Перекрёсток. Том второй: Змеиный язык

Пролог. Подарок для школы

Эвану Розье было тринадцать лет, и он умел ждать.

Это умение досталось ему не от отца — отец ждать не умел совсем, он барабанил пальцами по подлокотникам, вскакивал, подходил к окну, возвращался, наливал себе вина и не пил его. Умение досталось Эвану от бабушки, старой мадам Розье, которая сорок лет просидела в кресле у камина в западной гостиной и за сорок лет, как говорили в семье, ни разу не повысила голос. Бабушка ждала, как ждёт кошка у мышиной норы: неподвижно, без нетерпения, с ленивым удовольствием. «Тот, кто ждёт, всегда успевает, — говорила она внуку. — Тот, кто торопится, всегда приходит вторым».

Поэтому теперь, в половине одиннадцатого вечера четвёртого августа, Эван сидел в коридоре у дверей отцовского кабинета на низкой бархатной банкетке и ждал. Ему велели ждать. Ему сказали, что его, может быть, позовут.

Может быть.

Из-за дверей не доносилось ни звука. Двери кабинета были дубовыми, толстыми, и на них, Эван знал, лежало заглушающее заклинание — отец всегда накладывал его, когда в доме были гости. Но Эван всё равно прислушивался. Не ушами. Кожей. Тем местом под рёбрами, где у волшебника живёт магия, — оно сейчас тихо, тревожно ныло, как ноет зуб к перемене погоды.

В доме был кто-то очень сильный.

Эван знал это с того самого дня, как приехал на каникулы. Западное крыло — то, где раньше, до самой своей смерти, жила бабушкина младшая сестра и где с тех пор только пылились чехлы на креслах, — заперли ещё зимой. Ему написали об этом в школу, коротко: «В западном крыле гостит друг семьи. Не беспокоить». Домовые эльфы носили туда подносы — и возвращались с теми же подносами, нетронутыми. Двери туда не открывались ни на «Алохомору», ни на ключ, ни на бабушкино «будь любезна, милая», на которое в этом доме открывалось всё. А по ночам, если стоять в коридоре второго этажа у поворота, оттуда тянуло холодом. Не таким, как от окна. Другим.

Он ни разу не видел гостя. Ни разу за пять недель.

А сегодня за ужином все свечи в канделябрах вдруг одновременно чуть-чуть наклонили пламя в одну сторону — к двери. Отец положил вилку. Встал. Сказал: «Эван, будь добр, подожди у кабинета». И вышел. Домовые эльфы попрятались по кладовым. Бабушкин книззл залез под шкаф и не вылез до сих пор.

Гость вышел из западного крыла. Впервые. И теперь сидел в отцовском кабинете. Уже второй час.

Эван провёл пальцем по бархату банкетки — против ворса, потом по ворсу. Подумал о школе. До начала учебного года оставалось меньше месяца, и он, честно говоря, ждал его с нетерпением, которое старательно прятал. Четвёртый курс. Старше станет — больше будет значить. Люциус Малфой окончил школу в июне, и теперь в гостиной Слизерина образовалась пустота, которую кто-то должен был заполнить. Эван собирался её заполнить. Он знал, как это делается. Улыбаться старшим. Быть полезным. Запоминать, кто кому что сказал. Никогда не повышать голос.

И ещё он собирался кое с кем поквитаться.

Он подумал о маленьком, круглом, курносом гриффиндорском мальчишке, который в феврале стоял посреди коридора на третьем этаже, у статуи одноглазой ведьмы, трясся, как желе, и говорил ему, Эвану Розье, «нет». За спиной у мальчишки стояли четверо. Поттер. Блэк — кузен, позор семьи. Люпин. И Певерелл.

Певерелл.

Эван не любил думать о Певерелле. От этих мыслей у него портилось настроение. Он помнил, как Певерелл смотрел на него — спокойно, без злости, с лёгким, почти скучающим интересом, как смотрят на жука, прикидывая, стоит ли его давить. Эвану было тринадцать лет, он был из старой семьи, у него было двести галлеонов на личном счету в Гринготтсе и бабушкино умение ждать, — и под этим взглядом он почему-то почувствовал себя маленьким.

Он этого не простил.

Двери кабинета открылись.

Не скрипнули, не распахнулись — просто открылись, бесшумно, сами, будто кто-то изнутри очень вежливо попросил их об этом. В проёме стоял отец. Высокий, худой, рано поседевший, с узким красивым лицом, которое Эван унаследовал вместе с холодными голубыми глазами. Лицо у отца было бледным, и на висках блестел пот.

— Эван, — сказал отец. Голос у него был странный — слишком ровный. — Зайди.

Эван встал. Одёрнул мантию. Вошёл.

* * *

Кабинет был освещён только камином. Огонь горел низко, синевато, и в его свете знакомая комната — книжные шкафы, портреты прадедов, тяжёлый письменный стол, глобус звёздного неба в углу — казалась чужой. Тени лежали не там, где должны были лежать. Портреты прадедов отвернулись к стенам и не шевелились: Эван впервые в жизни видел, чтобы портреты так делали.

В кресле у камина сидел человек.

Эван не сразу его разглядел. Сначала он увидел только руки — длинные, бледные, тонкопалые, спокойно лежащие на подлокотниках. Потом мантию — тёмную, простую, дорогую. Потом лицо.

Лицо было красивым. Это первое, что подумал Эван, и эта мысль его испугала, потому что он не мог понять, почему испугался. Лицо было правильным, бледным, с тёмными волосами, гладко зачёсанными назад, с высокими скулами. Лет сорока пяти. Может быть, больше. Может быть, меньше. Оно было похоже на лицо статуи, которую слишком долго держали под дождём: черты ещё правильные, но уже чуть-чуть оплывшие, будто воск, тронутый теплом. И глаза.

Эван смотрел в эти глаза, и они были тёмными. Обычными тёмными глазами. Только в самой глубине, когда огонь в камине вспыхивал, в них что-то отсвечивало красным.

— Эван Розье, — сказал человек.

Голос был мягким. Негромким. Глубоким. Таким голосом можно было читать стихи, и Эван подумал, что женщины, наверное, слушают этот голос, затаив дыхание.

— Сэр, — сказал Эван и поклонился. Правильно, как учила бабушка: на четверть дюйма ниже, чем кланяются равному.

Человек улыбнулся. Улыбка тоже была красивой.

— Ваш отец рассказывал мне о вас, — сказал он. — Он говорит, вы умеете ждать. Это редкое умение. В вашем возрасте я им не владел. — Он помолчал. — Я научился позже. Мне пришлось долго учиться.

Эван не знал, что на это ответить, и поэтому промолчал. Человек, кажется, оценил это молчание: улыбка стала чуть теплее.

— Садитесь, — сказал он. — Феликс, вы тоже.

Отец сел. Эван сел на краешек жёсткого стула у стола. Он заметил, что отец сел не в своё кресло за столом, а на стул у стены, — как будто это был не его кабинет. Как будто он здесь был гостем.

— Расскажите мне о мальчике, — сказал человек.

Эван понял сразу, о каком мальчике. Он почувствовал, как у него холодеют пальцы.

— О Певерелле, сэр?

— О Певерелле.

Эван рассказал. Он рассказывал долго — человек слушал, не перебивая, и это молчание тянуло из Эвана слова, как вода тянет из сухой земли корни. Он рассказал всё, что знал, и то, о чём только догадывался. Сирота без памяти, найденный прошлым летом. Опекун — сначала Дамблдор, теперь Поттеры. Дружит с Поттером и с Блэком. Дружит, что удивительнее, со Снейпом, полукровкой со Слизерина. Учится странно: то спит на уроках, то делает такое, чего не умеют пятикурсники. Вейн, учитель защиты, весь год занимался с ним отдельно. В марте Певерелл и Вейн попали в больничное крыло — оба, одновременно, и Вейн потом уволился. В ту же ночь над замком бегал белый олень.

— Олень, — повторил человек.

— Так говорят, сэр. Я сам не видел. Я спал.

— Жаль, — сказал человек. — Жаль, что вы спали.

Он помолчал. Огонь в камине потрескивал. Портреты прадедов на стенах не шевелились.

— Ваш отец говорит, что вы пытались узнать о Певерелле через одного его друга, — сказал человек. — Через мальчика по фамилии Петтигрю. И что Петтигрю вам отказал.

Эван почувствовал, как у него горят уши.

— Он трус, сэр. Он испугался. Если бы не Певерелл…

— Если бы не Певерелл, — сказал человек мягко, — Петтигрю рассказал бы вам всё в первый же вечер. Да. Я понимаю. — Он чуть наклонил голову. — Видите ли, Эван, в чём ваша ошибка. Вы пришли к нему как враг. Вы держали его за воротник. Вы предложили ему защиту, но предложили так, что он понял: его покупают. — Пауза. — Людей нельзя покупать, Эван. Их можно только приручать. Им надо давать то, чего им не хватает. Тогда они приходят сами. И отдают больше, чем вы попросили бы.

— Да, сэр, — сказал Эван. Он не очень понимал, но запоминал. Бабушка учила его запоминать.

— Чего не хватает мальчику по фамилии Петтигрю? — спросил человек.

Эван подумал.

— Не знаю, сэр. Он… он всегда бегает за Поттером. Как собачка. Смеётся над его шутками, даже когда не понимает. Сладости всем раздаёт.

— Значит, ему не хватает, чтобы его замечали, — сказал человек. — Чтобы кто-нибудь слушал его, а не Поттера. Чтобы кто-нибудь считал его особенным. — Он улыбнулся. — Это очень простая вещь, Эван. Её не хватает почти всем. Мне её тоже когда-то не хватало.

Он поднял руку и сделал едва заметное движение пальцами — и в воздухе над подлокотником, из ниоткуда, появилась книжка.

Маленькая. Тонкая. В чёрной кожаной обложке, потёртой на углах. Обычная тетрадь, какие продают в магловских писчебумажных лавках, — Эван видел такие у грязнокровок в школе. На обложке не было ничего. Только на корешке, мелко, полустёртым золотом, — какие-то буквы.

Книжка повисела в воздухе, медленно поворачиваясь, а потом опустилась на стол перед Эваном. Тихо. Мягко. Как птица садится на ветку.

Эван смотрел на неё и не мог отвести глаз.

От книжки тянуло холодом. Не таким, как от окна зимой, — другим. Тем же холодом, которым весь вечер тянуло от гостя. Тем, от которого книззл бабушки залез под шкаф.

— Возьмите её в школу, — сказал человек.

Эван поднял глаза.

— Сэр?

— Возьмите её в школу. Это… — человек на мгновение задумался, подбирая слово, — это подарок. Для школы. Я сам когда-то учился в Хогвартсе, Эван. Я был старостой Слизерина. Я любил этот замок. Я хочу сделать ему подарок. — Пауза. — Но подарок нужно вручить правильно. Не вам. Вам она не нужна — вас и так замечают. Она должна попасть к тому, кому её не хватает.

— К Петтигрю, — сказал Эван медленно.

Человек улыбнулся. Улыбка была одобрительной.

— Вы сообразительны. Ваш отец не преувеличивал.

— Но он… он гриффиндорец, сэр. Он дружит с Певереллом. Если он найдёт у себя книжку…

— Он найдёт у себя пустую тетрадь, — сказал человек. — Обычную тетрадь. Мальчики его возраста ведут дневники. Он начнёт писать. — Пауза. — А книжка начнёт ему отвечать. Она будет его слушать, Эван. Она будет его замечать. Она будет считать его особенным. И очень скоро у него не останется ни одного секрета, которого не знала бы она. Ни своего, ни чужого.

Эван посмотрел на чёрную тетрадь. На полустёртые золотые буквы на корешке. Он прищурился, разбирая: «Т. М. Р…» Дальше было стёрто.

— А что будет потом, сэр? — спросил он. — Когда она узнает секреты?

Человек долго смотрел на него. Огонь в камине вспыхнул, и в тёмных глазах на мгновение отразилось красное.

— Потом, — сказал он тихо, — в замке станет немного чище. Только и всего. В Хогвартсе слишком много тех, кому там не место. Кто-то должен об этом напомнить. — Он помолчал. — Пятьдесят лет назад об этом уже напоминали. Одна девочка умерла. Все испугались. Все стали вести себя тише. — Ещё пауза. — Страх — очень полезная вещь, Эван. Особенно когда он приходит без предупреждения и уходит, не оставив следов.

Эван молчал.

Он понял не всё. Но понял достаточно. Он сидел на жёстком стуле в отцовском кабинете, перед красивым человеком с оплывшим восковым лицом, и понимал, что сейчас ему доверили что-то очень важное и очень страшное, — и что если он откажется, то никогда больше не будет сидеть в этом кабинете. И вообще, может быть, нигде не будет сидеть.

Он не собирался отказываться.

Ему было тринадцать лет. Ему впервые в жизни доверили настоящее дело. Не отец — Тот, перед кем отец сидел на стуле у стены.

— Я сделаю, сэр, — сказал он.

— Я знаю, — сказал человек. — Ещё одно. Вам не нужно ничего делать самому. Не нужно подкладывать её ему в сумку в первый же день. Подождите. Пусть он сам её найдёт. Пусть она окажется там, где он её будет искать. — Пауза. — Вы ведь умеете ждать.

— Умею, сэр.

— И ещё. — Голос стал чуть тише, чуть мягче. — Если книжка спросит вас о чём-нибудь — отвечайте ей правду. Всегда. Она поймёт, если вы солжёте. И она очень не любит, когда ей лгут.

Эван протянул руку и взял тетрадь.

Она была тяжелее, чем казалась. Не намного. Как будто в ней, между пустыми страницами, лежало что-то ещё. Обложка под пальцами была холодной и чуть-чуть влажной, как кожа змеи.

И на одно мгновение — короткое, почти незаметное, — Эвану показалось, что тетрадь в его руке шевельнулась. Как шевелится во сне спящий зверь, почуяв рядом тёплое.

* * *

Когда сын ушёл, Феликс Розье ещё долго сидел на стуле у стены.

Гость не уходил. Он сидел в кресле у камина, смотрел в огонь и молчал. Портреты на стенах не шевелились. Где-то в глубине дома, далеко, в западной гостиной, старая мадам Розье, наверное, сидела у своего камина и ждала, когда гость уйдёт. Она всегда умела ждать.

— Милорд, — сказал наконец Феликс. Голос у него сел. — Позвольте спросить.

— Спрашивайте.

— Эта вещь. Она… она ценная?

Человек у камина не повернул головы.

— Очень, — сказал он.

— Тогда почему… — Феликс запнулся. — Почему мальчик? Почему школа? Если она так ценна, разве не лучше…

— Хранить её в сейфе? — Человек чуть улыбнулся, не отрывая глаз от огня. — Вещи, Феликс, созданы, чтобы ими пользоваться. Нож, который лежит в ножнах, — просто кусок железа. — Пауза. — Кроме того, я хочу кое-что узнать. О замке. О мальчике со странной фамилией. О том, что происходит в стенах, где я когда-то… оставил кое-что. — Он помолчал. — Этой весной в моём доме был сквозняк.

— Сквозняк, милорд?

— Сквозняк. — Человек наконец повернул голову. Его лицо в отсвете синего огня было неподвижным, как маска. — Как будто где-то далеко закрылась дверь, которая всегда была открыта. Я не люблю, когда в моём доме закрываются двери без моего ведома, Феликс. Я хочу знать, кто их закрывает.

Феликс не понял. Он не стал переспрашивать. Он давно научился не переспрашивать этого человека.

Гость поднялся. Легко, бесшумно, одним плавным движением — так поднимается змея, которая долго лежала на тёплом камне. Подошёл к окну. Посмотрел на тёмный сад, на подстриженные тисы, на пруд, в котором отражалась убывающая луна.

— Абраксас рассказал мне, что мальчик сказал ему в Министерстве, — сказал он, не оборачиваясь. — После слушания.

Феликс молчал. Он не знал, что сказал мальчик. Никто не знал. Абраксас Малфой приезжал в конце июня, провёл в западном крыле ровно час и уехал, не попрощавшись с хозяевами, — с лицом серым, как пепел в остывшем камине. С тех пор он не писал. Ни Феликсу. Никому из круга. Говорили, что у него разыгралась подагра. Говорили, что он ездил в Мунго. Говорили разное.

— Абраксас считает, что мальчик просто дерзок, — сказал человек у окна. — Что он повторяет сплетни. Что какой-нибудь старый дурак из Министерства болтал при нём лишнее. — Пауза. — Абраксас стареет. Он стал видеть только то, что ему удобно видеть. И бояться только того, чего удобно бояться.

— А вы, милорд? — спросил Феликс осторожно.

Человек у окна долго молчал.

— Я видел его, — сказал он наконец. — Неделю назад. Издалека. В Косом переулке, у кафе Фортескью. Он сидел за столиком с мальчишкой Поттеров и ел мороженое. — Пауза. — Он поднял голову и посмотрел в мою сторону. Я стоял под чарами хамелеона, в тени, за сорок шагов. Меня не видел никто. Ни прохожие, ни авроры, ни продавцы. — Ещё пауза. — А он поднял голову и посмотрел прямо на меня. Секунду. Две. И снова опустил глаза в своё мороженое.

Феликс почувствовал, как по спине у него ползёт холод.

— Совпадение, милорд?

Человек у окна не ответил. Он смотрел на свою руку — на длинные бледные пальцы, лежащие на подоконнике. На безымянном пальце не было кольца. Кольца он не носил давно, много лет — с тех пор как спрятал единственное кольцо, которое имело для него значение, туда, где его никто не найдёт.

— Я перестал верить в совпадения, когда мне было одиннадцать лет, Феликс, — сказал он. — В тот день, когда ко мне в приют пришёл человек с рыжей бородой и сжёг мой шкаф.

Он повернулся от окна.

— Через месяц мальчик сядет в поезд, — сказал он. — Ваш сын сядет в тот же поезд. Книжка поедет с ними. — Он улыбнулся. — Я терпелив, Феликс. Я подожду. Посмотрим, что расскажет мне замок.

Он прошёл мимо Феликса к двери. Не глядя. Без слов. Без прощания. Двери открылись перед ним сами — бесшумно, вежливо, — и закрылись за его спиной.

Феликс слушал, как затихают шаги. По коридору. Мимо лестницы. Мимо портрета бабушкиной сестры, которая, наверное, сейчас тоже стояла в своей раме лицом к стене. Дальше. Туда, где начиналось западное крыло.

Где-то далеко, за много комнат отсюда, тихо закрылась дверь.

Огонь в камине снова стал обычным — жёлтым, тёплым, живым.

Портреты прадедов на стенах медленно, один за другим, повернулись обратно к комнате.

Феликс Розье сидел на стуле у стены своего собственного кабинета и смотрел на пустое кресло у камина. Потом встал, подошёл к столу, налил себе вина. Выпил залпом. Налил ещё.

Наверху, в своей спальне, его тринадцатилетний сын сидел на кровати, держа в руках маленькую чёрную тетрадь, и смотрел на неё. Ему очень хотелось её открыть. Ему очень хотелось написать в ней что-нибудь. Просто чтобы проверить.

Он не открыл.

Он умел ждать.

Он положил тетрадь на дно сундука, под стопку новых мантий, под учебники за четвёртый курс, под коробку с бабушкиными засахаренными фиалками. Закрыл сундук. Повернул ключ.

Сундук был холодным на ощупь. Всю ночь. До самого утра.

Часть первая. Лето. Глава 1. Двадцать семь

Вереск в июле был лиловым до самого горизонта.

Гарри бежал по нему в пять утра, и под ногами хлюпало — роса легла такая обильная, что старые кеды Джеймса, которые Флорри после долгой внутренней борьбы разрешила ему «донашивать на пустошах, только на пустошах, молодой хозяин Гарри, только там», промокли насквозь на первой же сотне ярдов. Тропинка вилась между кочками, ныряла в низинки, где ещё лежал туман, белый и плотный, как вата, и снова выбиралась наверх, на гребень холма, откуда было видно всё: долину, деревню Хэмблдон с её серыми каменными крышами, дорогу на Тирск, дальние фермы, овец — белые точки на зелёном — и солнце, которое только-только поднималось из-за края пустоши, огромное, медное, сонное.

Он остановился на гребне. Упёрся руками в колени. Отдышался.

[Пробежка: 2,3 мили. Время: 21 мин 40 с.]

[Тело: прогресс к следующему пункту — 64%.]

[Комментарий: в августе ты пробегал полмили и падал лицом в коврик. Я помню. Я записала.]

«Спасибо, что напомнила», — подумал Гарри.

[Всегда пожалуйста.]

Он выпрямился. Посмотрел на солнце. Оно поднималось медленно, неохотно, как поднимаются старики с низкого кресла, — и вереск под ним загорался, полоса за полосой, от лилового к розовому, от розового к золотому.

Он стоял и смотрел, и ему было хорошо.

Это было странное чувство. Он не сразу научился его узнавать. Сто двадцать один год — и, кажется, последние лет сорок из них он просыпался с тяжестью. Не с горем, нет — горе приходило и уходило, как погода. С тяжестью. С ощущением, что мир вокруг становится чуть-чуть тоньше каждый день, как старая простыня, которую слишком часто стирали. Что магия, к которой он прикасался, уже не та, что была. Что заклинание, которое в двадцать лет вылетало из палочки само, как птица из клетки, теперь приходится выталкивать. Он тогда думал — это старость. Возраст. Все старики так думают.

Гермиона дала этому другое имя.

А здесь, в семьдесят втором, на холме над Хэмблдоном, магии было столько, что её можно было пить. Она стояла в воздухе, как туман в низинах. Она звенела в вереске. Она лежала на камнях, тёплая и густая, как мёд на солнце. Гарри чувствовал её кожей — тем самым местом под рёбрами, где живёт у волшебника Ядро, — и каждое утро, выходя на пустошь, он делал одно и то же. Останавливался на гребне. Закрывал глаза. И просто дышал.

[Фоновая магическая насыщенность (Хэмблдон, пустошь): 104% от эталона.]

[Эталон — Хогвартс, октябрь 1971 г.]

[Для сравнения: Годрикова Впадина, июль 2101 г. — 31%.]

Тридцать один.

Он открыл глаза.

«Ты нарочно мне это показываешь?» — подумал он.

[Да.]

[Чтобы ты помнил, зачем бегаешь по утрам.]

Он постоял ещё секунду. Потом развернулся и побежал обратно — вниз, по мокрой тропинке, через туман, к дому на холме. Дом стоял на соседнем гребне, приземистый, серый, длинный, с тремя трубами, с черепичной крышей, поросшей мхом, с окнами, в которых сейчас горел только один огонёк — на кухне. Флорри вставала раньше всех. Флорри, кажется, вообще не ложилась.

* * *

— Ботинки, — сказала Флорри.

Она стояла на пороге кухни. Крошечная — ему по пояс, если не меньше. В твидовом жилете, застёгнутом на все пуговицы. С полотенцем через плечо, как у официанта. С огромными зелёными глазами, в которых было бесконечное, многовековое, эльфийское терпение — и под ним, совсем на дне, тонкой ниточкой, что-то похожее на удовольствие.

— Это кеды, Флорри, — сказал Гарри.

— Мокрые, — сказала Флорри.

— Это роса.

— Флорри знает, что это роса. Флорри сто двадцать лет служит в этом доме. Флорри знает про росу всё. — Она протянула руку — маленькую, морщинистую, с длинными пальцами. — Снимите, молодой хозяин Гарри. Флорри высушит. Флорри положит у печки.

Гарри снял. Флорри взяла кеды двумя пальцами — так, как берут дохлую мышь за хвост, — и унесла куда-то за печь. Гарри прошлёпал босиком к столу.

На столе уже стояла овсянка. В большой керамической миске с синим ободком. С мёдом — вересковым, тёмным, тягучим. С орехами. С изюмом. И рядом — кружка какао, от которого шёл пар.

Он сел. Взял ложку. Попробовал.

Каша была идеальной. Как каждое утро уже две недели.

— Флорри, — сказал он. — Это лучшая овсянка в Англии.

Флорри, возившаяся у печки, замерла на мгновение. Потом сказала, не оборачиваясь, очень ровным голосом:

— В Йоркшире, молодой хозяин Гарри.

— Что?

— В Йоркшире, — повторила Флорри. — Не в Англии. Йоркшир — это не Англия. Это Йоркшир. — Пауза. — Старый хозяин Генри всегда так говорил. Отец хозяина Флимонта. Он говорил: «Флорри, если тебя спросят, откуда ты, — никогда не говори "из Англии". Говори "из Йоркшира". Пусть знают».

Гарри засмеялся.

— Хорошо, — сказал он. — Лучшая овсянка в Йоркшире.

— Флорри знает, — сказала Флорри. И Гарри видел, как у неё порозовели кончики длинных ушей.

* * *

Он доел кашу, допил какао, поднялся к себе — мимо таблички «ДЕД», мимо таблички «Пожалуйста, снимайте ботинки», — переоделся в сухое, сел на подоконник и открыл Статус.

Он делал это каждое утро. Как другие люди смотрят на градусник за окном.

[СТАТУС]

[Имя: Гарри Певерелл (∗)]

[Возраст: 11 лет (∗121)]

[Уровень: 13]

[Опыт: 11 840 / 14 000]

[Тело: 12 (прогресс 64%)]

[Разум: 41]

[Воля: 40]

[Ядро: 27 (восстановление: ██████████ 100%)]

[Поток: 9]

[Контроль: 30]

[Карантинная ячейка: занята. Поддержание изоляции: −2.]

[Доступно Ядра: 25.]

[Свободные очки: 6]

Он смотрел на строку «Ядро».

Сто процентов.

Вчера было девяносто шесть. Позавчера — девяносто три. Он видел, как ползёт полоска, — каждое утро на сантиметр, каждую ночь на сантиметр. Шесть недель с того дня, как он проснулся в больничном крыле с Ядром шесть. Шесть недель, в течение которых он не мог зажечь Люмос дольше чем на полминуты, не задыхаясь. В течение которых Северус каждый день приносил ему укрепляющее — с яблоками, которые появлялись сами, — а Помфри каждый день проверяла его палочкой, хмурилась и говорила: «Ещё неделя, мистер Певерелл. Ещё одна неделя».

Сто процентов.

[Восстановление Ядра завершено.]

[Остаточные явления: ███ (определятся при первом проявлении).]

[Травма: закрыта. Риск рецидива: низкий, при условии, что ты не полезешь опять туда, куда не надо.]

[Комментарий: последнее — не медицинское заключение. Последнее — моё личное мнение.]

— Я и не собирался, — сказал Гарри вслух.

[Конечно.]

[Свободных очков: 6. Распределить?]

Он думал об этом все шесть недель.

Шесть очков — это много. Это почти четверть того, что было у него в Ядре в августе, когда он проснулся на скамейке. Можно было вложить все в Ядро — и стать на шесть единиц сильнее. Можно было в Поток — и колдовать быстрее. Можно было в Контроль, который и так был высоким, — для точности. Можно было в Тело — и перестать задыхаться на второй миле.

Он помнил, как распределял очки в первый раз. В августе. Ночью. В «Дырявом котле». Тогда всё было просто: Ядро. Только Ядро. Без Ядра нет ничего. А сейчас — он знал — Ядро без Потока похоже на огромный бак с водой, у которого тоненький кран. Воды много. Течёт медленно. В дуэли это значит одно: ты успеешь сказать одно заклинание, пока противник скажет три.

А в настоящем бою — не в дуэли — это значит, что ты умрёшь с полным баком.

[Рекомендация Системы: Ядро +3, Поток +2, Тело +1.]

[Обоснование: Ядро — ёмкость. Поток — скорость отдачи. Тело — то, без чего первые два не имеют значения. Если ты упадёшь в обморок на второй миле, тебе будет всё равно, какой у тебя Поток.]

Он прочитал это и засмеялся.

— Ты читаешь мои мысли.

[Нет. Я читаю твои привычки. Это проще.]

[Ты сто лет распределял силы одинаково. Половину — на главное. Треть — на скорость. Остальное — на то, о чём забываешь.]

[Я просто посчитала.]

«Хорошо, — подумал Гарри. — Делай».

[Ядро: 27 → 30.]

[Поток: 9 → 11.]

[Тело: 12 → 13.]

[Свободных очков: 0.]

Это было не больно. Совсем. Это было как… как глоток холодной воды в жару. Сначала — ничего. Потом — где-то под рёбрами, глубоко, там, где Ядро, — тепло. Медленное, расходящееся, густое. Как будто внутри него, в тёмном колодце, поднялась вода. На три кольца выше. И потом — по рукам, по плечам, по кончикам пальцев — лёгкое, щекочущее покалывание, как от газировки. Поток. Кран чуть-чуть открылся.

Он сжал и разжал пальцы. Посмотрел на ладонь.

[Доступно Ядра: 28.]

[Внимание. Ядро достигло порога 25 (с учётом карантина).]

[Разблокирована новая функция.]

[…]

[ГРИМУАР]

Перед глазами развернулось окно.

Оно было не похоже на остальные. Остальные окна Системы были строгими — голубые строки на прозрачном стекле, ровные, как в бухгалтерской книге. Это было другим. Оно было похоже на страницу. На настоящую страницу настоящей книги — старой, пожелтевшей, с потрёпанными краями, с тонкой виньеткой по углам. И почерк на ней был другим. Не ровным системным. Живым. Мелким, бисерным, с наклоном вправо, с длинными хвостиками у «у» и «д».

Почерк человека, который привык писать много и быстро.

Гарри перестал дышать.

[ГРИМУАР пользователя.]

[Всего заклинаний в памяти: 1 412.]

[Доступно сейчас: 63.]

[Доступно частично: 211.]

[Недоступно: 1 138.]

[Сортировка: по частоте использования (1971–2101).]

И ниже — список.

Он шёл вниз, строка за строкой, и не кончался. Гарри смотрел на него — и узнавал. Каждое слово. Каждое заклинание. Каждую строку.

1. Экспеллиармус. Память — 99. Доступно — 34. Цена — 1.

2. Протего. Память — 97. Доступно — 28. Цена — 1–4 (в зависимости от нагрузки).

3. Люмос. Память — 99. Доступно — 99. Цена — 0.

4. Ступефай. Память — 95. Доступно — 26. Цена — 2.

5. Экспекто Патронум. Память — 90. Доступно — полная форма (риск). Цена — 8–∞.

6. Акцио. Память — 94. Доступно — 31. Цена — 1–3 (масса).

7. Агуаменти. Память — 82. Доступно — 40. Цена — 1.

8. Репаро. Память — 88. Доступно — 37. Цена — 1–5.

9. Фините Инкантатем. Память — 91. Доступно — 22. Цена — 2 (+ сила снимаемого).

10. Гоменум Ревелио. Память — 86. Доступно — 9. Цена — 3.

…

Он прокрутил ниже. Мысленно — как перелистывают страницу.

…

141. Глиссео. Память — 61. Доступно — 14. Цена — 2.

142. Депульсо. Память — 70. Доступно — 19. Цена — 2.

…

388. Сальвио Гексиа. Память — 77. Недоступно (Ядро < 40).

389. Протего Тоталум. Память — 74. Недоступно (Ядро < 45).

…

1 096. Велум Люцис (авт.). Память — 68. Недоступно (Ядро < 35; Патронус — полная форма).

Он остановился на этой строке.

«Велум Люцис». Он придумал это заклинание в две тысячи тридцать четвёртом году. На третий год преподавания. Когда половина его третьекурсников не могла вызвать Патронуса даже облачком, а дементоры — сытые, осевшие, ленивые — всё ещё бродили по побережью Северного моря, и Министерство всё ещё не знало, что с ними делать. Он придумал щит. Тонкий. Простой. Не Патронус — его тень, полупрозрачная завеса света, которую можно было держать, даже если ты не умеешь быть счастливым по команде. Половине детей она давалась. Это было больше, чем ничего.

«Авт.». Авторское.

[Примечание: заклинания, созданные пользователем, отмечены как «авт.». Их 14.]

[Заклинания, созданные другими людьми, но выученные у них лично, отмечены именем автора. Их 37.]

[Пример: «Сусурро (Г. Грейнджер-Уизли)».]

Он нашёл. Строка шестьсот с чем-то. «Сусурро. Память — 58. Доступно — 11». Гермиона придумала его в две тысячи девятом, когда устала слать Рону совиные записки через весь отдел: шёпот, который летит по воздуху к тому, кому ты его адресуешь, и звучит только у него в ухе. Рон потом говорил, что это худшее изобретение в истории магии, потому что от жены теперь нигде не спрятаться.

Гарри смотрел на эту строку очень долго.

«Ты сделала мне книгу заклинаний», — подумал он.

Пауза.

[Это не я.]

[Это ты.]

[Здесь всё, что ты знаешь. Я только записала.]

[…]

[Почерк — да. Почерк — её. Она хотела, чтобы ты читал это её почерком.]

[Она сказала: «Он всё равно не будет читать инструкции. Пусть хотя бы почерк узнает».]

Гарри закрыл Гримуар.

Посидел на подоконнике. Посмотрел в окно — на вересковые холмы, залитые утренним солнцем, на дорогу, на овец.

Потом открыл снова.

* * *

— Это нечестно, — сказал Джеймс.

Он сидел на перевёрнутом ведре посреди огорода. За теплицей, где их не было видно из окон кухни. С палочкой в руке. С выражением глубочайшей обиды на лице.

— Что нечестно? — спросил Гарри.

— Ты. — Джеймс ткнул в него палочкой. — Ты всё время колдуешь. Каждый день. С утра до вечера. А я — нет. А у нас каникулы. А на каникулах колдовать нельзя. Нам в июне Макгонагалл сказала. Под роспись. «Использование магии несовершеннолетними вне стен учебного заведения запрещено Декретом о разумном ограничении волшебства несовершеннолетних тысяча восемьсот семьдесят пятого года, параграф…» — Он скривился, очень похоже передразнив Макгонагалл. — Я подписался. И ты подписался. Я видел.

— Подписался, — согласился Гарри.

— Тогда как ты это делаешь?

Гарри помолчал. Он думал, как бы это объяснить. Он знал ответ — он знал его семьдесят лет, с того самого лета, когда Дамблдор, сидя у камина в доме Дурслей, — нет, в Норе, — нет, где-то, он уже не помнил где, — сказал ему: «Министерство видит магию вокруг несовершеннолетних, Гарри. Но не видит, кто именно колдует. В доме, где живут взрослые волшебники, оно полагается на родителей». Он знал ответ. Он не знал, как объяснить, откуда он его знает.

— Спроси папу, — сказал он.

Джеймс прищурился.

— Ты думаешь, я не спрашивал?

* * *

Он спрашивал. Вчера. За ужином.

Флимонт Поттер сидел во главе длинного дубового стола на кухне — огромный, широкоплечий, с серебряными волосами, стоящими вокруг головы облаком, с серебряными же бровями, с румяными щеками и с бородой, в которой, как утверждал Джеймс, однажды заблудилась сова, — и резал жаркое. Он резал его так же, как делал всё: с удовольствием, с размахом, обстоятельно, гудя себе под нос какую-то песенку.

— Надзор, — сказал Флимонт, когда Джеймс задал свой вопрос. Он отложил нож. Положил Джеймсу на тарелку огромный кусок мяса. Потом Гарри. Потом — после короткой паузы — ещё один Гарри. — Надзор, Джеймс, — это очень умная штука. Её придумали в тысяча восемьсот семьдесят пятом. Тогда в Министерстве ещё сидели умные люди. — Пауза. — Надзор — это такое заклинание. Оно сидит на каждом волшебнике до семнадцати лет. И если рядом с ним кто-то колдует — Надзор посылает сигнал. В Министерство. В Отдел неправомерного использования магии. Там сидит ведьма с самопишущим пером, и перо пишет: «В доме таком-то в такое-то время совершено колдовство».

— Вот! — сказал Джеймс.

— Колдовство, — повторил Флимонт. Поднял палец. — Не «Джеймс Поттер совершил колдовство». Не «Гарри Певерелл совершил колдовство». Просто — «совершено». — Он отрезал себе кусок мяса. Положил на тарелку. — Надзор видит, что в доме колдуют. Но не видит, кто. — Пауза. — А в доме, где живут взрослые волшебники, колдуют всё время. Мама колдует, когда моет посуду. Флорри колдует, когда моет посуду лучше мамы. — Из-за печки донеслось негромкое, но очень довольное фырканье. — А я… — Флимонт вздохнул. Тяжело. С бесконечной, вселенской печалью. — А я старый человек, Джеймс. У меня бессонница. Я очень много колдую по ночам.

Юфимия, сидевшая напротив него, положила вилку.

— Флимонт, — сказала она.

— Что, дорогая?

— Ты говоришь это двенадцатилетнему мальчику.

— Одиннадцатилетнему, — поправил Флимонт. — И двенадцатилетнему. Обоим. — Он посмотрел на Джеймса. Потом на Гарри. Его глаза — карие, тёплые, с морщинками в углах — были очень серьёзными под весёлыми серебряными бровями. — Слушайте меня, мальчики. Внимательно. Я не говорю, что можно. Я говорю, что Надзор не отличит. Это разные вещи. — Пауза. — Если вы взорвёте теплицу — я скажу, что это я. Мне поверят: я в тысяча девятьсот сорок шестом году уже взрывал эту теплицу. Дважды. — Ещё пауза. — Если вы взорвёте себя — я ничего не скажу. Потому что мама меня убьёт раньше, чем я успею открыть рот.

— Убью, — подтвердила Юфимия спокойно. И взяла вилку обратно.

— Так что, — сказал Флимонт, — колдуйте. Но с умом. За теплицей. Не на дороге. Не при маглах. Не в доме после десяти — у мамы чуткий сон. — Он помолчал. — И, Джеймс.

— Да, пап?

— Если твой друг тебя чему-то учит, — Флимонт кивнул на Гарри, — учись. Я видел его табакерку. Ту, с экзамена. Минерва показывала мне в июне. — Он покачал головой. — В сорок шестом году я бы за такую табакерку продал душу. И «Бентли» в придачу.

— Флимонт! — сказала Юфимия.

— Ну не «Бентли», — согласился Флимонт. — Не «Бентли». Душу — да.

* * *

— Ладно, — сказал Гарри. — Давай. Протего.

Джеймс встал с ведра. Сразу. Как будто его подбросило. Поправил очки. Поднял палочку.

— Протего! — крикнул он.

Ничего не случилось. Точнее — случилось, но немного. Перед палочкой на мгновение мелькнуло что-то бледное, мутное, похожее на мыльный пузырь, — и лопнуло.

— Вот, — сказал Джеймс мрачно. — Вот так всегда.

— Ты кричишь, — сказал Гарри.

— Ну да. Это же заклинание.

— Заклинание — не крик. — Гарри подошёл ближе. Встал рядом с ним. — Смотри. Протего — это щит. Ты его не бросаешь. Ты его ставишь. Как… как ставят ногу, когда стоишь на скользком. Не рывком. Упором. — Он поднял свою палочку. Тёмную, терновую, узловатую. — Ты не думаешь «защити меня». Ты думаешь «здесь». Вот здесь. Между мной и тем, что летит. Здесь — стена.

— Протего, — сказал он. Негромко. Спокойно.

Щит встал.

Он был небольшим — с крышку от котла, — прозрачным, чуть голубоватым, с тонкой сеткой серебристых линий, бегущих по краю, как трещины по льду. Он висел в воздухе в футе от палочки. Не дрожал. Не мерцал. Просто был.

[Протего. Доступно — 28. Расход: 1 ед. Ядра в 10 секунд.]

[Устойчивость: 4 (выдержит Ступефай второкурсника; не выдержит Ступефай аврора).]

Джеймс смотрел на щит открыв рот.

— Как ты… — Он сглотнул. — Он же не дрожит. У Вейна дрожал. На демонстрации. А у тебя — не дрожит.

— У Вейна дрожал, потому что Вейн ставил его на полную. Чтобы выдержать Бомбарду. — Гарри опустил палочку. Щит растаял. — А этот выдержит только твой Ступефай. Если ты его когда-нибудь научишься делать. — Он ухмыльнулся. — Давай. Ещё раз. Не кричи. Упор. «Здесь».

Джеймс поднял палочку. Закрыл глаза. Открыл. Нахмурился.

— Протего, — сказал он. Тихо. Почти шёпотом.

Перед палочкой мелькнуло бледное. Мутное. Но — дольше. Секунду. Две. Три.

Лопнуло.

— Три секунды! — заорал Джеймс. — Три! Ты видел? Ты видел, Дед? Три секунды!

— Видел, — сказал Гарри. — Тише. Мама услышит.

— Пусть слышит! — Джеймс подпрыгнул. — Три секунды!

[Джеймс Поттер. Навык «Протего»: 4 → 7.]

[Комментарий: он будет хорошим. Очень. Он упрямый. Упрямые всегда становятся хорошими в щитах.]

[Ты сам знаешь.]

Гарри знал.

* * *

Они тренировались всё утро. До обеда.

Протего. Потом — Экспеллиармус: Джеймс стоял у теплицы, Гарри — у колодца, и они по очереди выбивали друг у друга палочки. Точнее — Гарри выбивал у Джеймса, раз за разом, легко, почти не глядя, одним коротким движением кисти. А Джеймс пытался выбить у Гарри — и ни разу не попал.

— Ты уклоняешься! — возмущался он. — Это нечестно!

— В дуэли это называется «не стой на месте», — сказал Гарри. — Ещё раз.

Потом — Гарри показал ему фокус. Не для тренировки. Просто так. Потому что ему самому хотелось.

У колодца стояло старое оцинкованное корыто. Пустое. Гарри направил на него палочку.

— Агуаменти.

Из кончика палочки хлынула вода. Не струйкой — потоком. Чистая, холодная, сверкающая на солнце. Она била в корыто с глухим звоном, взбивая пену, и корыто наполнилось за десять секунд до краёв.

Гарри опустил палочку. Посмотрел на воду. Она ещё колыхалась, отражая небо и облака.

— Глациус, — сказал он.

Это заклинание он не учил в школе. Его не учили в школе — ни в его время, ни сейчас. Он нашёл его в две тысячи двадцать каком-то году, в старой книге, в библиотеке Отдела тайн, — забытое, вышедшее из употребления, — и долго потом смеялся, потому что оказалось, что дети в двадцатых годах знали его лучше авроров: оно было в какой-то магловской компьютерной игре про Хогвартс, в которую играли правнуки. «Глациус, дедушка! Ты что, не знаешь Глациус? Им же замораживают воду, чтобы пройти по ней!» Он тогда пошёл и проверил. Заклинание работало. Старое, средневековое, простое, как топор.

Из палочки ударил белый, морозный, искрящийся луч.

Вода в корыте застыла. Мгновенно. С хрустом. С тонким, высоким, поющим звуком — как будто кто-то провёл мокрым пальцем по краю бокала. Пена превратилась в белые кружевные гребешки. Брызги на краях — в крошечные сосульки. А по поверхности, от центра к краям, разбежались белые морозные узоры — папоротники, перья, звёзды.

Над корытом поднялся пар. Холодный. Белый.

В июльский полдень.

[Глациус. Память — 66. Доступно — 21 → 22. Цена — 2.]

[Комбинация «Агуаменти → Глациус»: засчитана.]

[Комментарий: красиво. Бесполезно. Но красиво.]

«Не бесполезно», — подумал Гарри.

[Хорошо. Пока бесполезно.]

Джеймс стоял у корыта. Смотрел на лёд. Протянул руку. Потрогал. Отдёрнул.

— Холодный, — сказал он благоговейно.

— Лёд обычно холодный.

— Где ты этому научился? — Джеймс повернулся к нему. Глаза за очками были огромными. — Этого нет в учебниках. Я читал. Я весь «Сборник стандартных заклинаний» прочитал, все семь томов, папины, на чердаке. Там нет такого.

— Там нет, — согласился Гарри.

— А где есть?

Гарри посмотрел на него.

На двенадцатилетнего Джеймса Поттера. Взлохмаченного. В очках, сползших на кончик носа. С пятном от травы на коленке. Который через девять лет встанет в прихожей дома в Годриковой Впадине без палочки — палочка останется на диване — и крикнет: «Лили, бери Гарри и беги!»

— В одной старой книге, — сказал Гарри. — Очень старой. Я её… я её когда-то читал. Давно.

— Давно, — повторил Джеймс. — Тебе одиннадцать, Дед.

— Двенадцать через три недели.

— Тебе одиннадцать, и ты говоришь «давно», как мой дедушка Генри на портрете. — Джеймс смотрел на него ещё секунду. Потом пожал плечами. Так, как пожимал плечами весь прошлый год — на каждое «не помню», на каждое «давно», на каждое «просто знаю». — Ладно. Научишь?

— Научу, — сказал Гарри. — Когда научишься Протего.

— Это шантаж.

— Это педагогика.

[Навык «Ложь»: без изменений (ты не солгал).]

[Навык «Держать язык за зубами»: уровень 1. Проверка пройдена… частично.]

[Комментарий: «давно» — это было лишнее, Гарри.]

* * *

После обеда он сделал то, чего не делал шесть недель.

Он ушёл за теплицу один. Встал посреди огорода, между грядками с бобами и кустами смородины. Поднял палочку.

И попробовал по-настоящему.

Не Протего для Джеймса. Не фокус с корытом. По-настоящему: так, как пробуют силы после долгой болезни, — осторожно, медленно, по одной ступеньке.

Люмос.

Свет загорелся на кончике палочки — ровный, белый, яркий даже в солнечный день. Ничего не стоил. Как дышать.

Люмос Максима.

Свет расширился. Вспыхнул. Стал шаром — величиной с голову, потом с тыкву, — и поплыл вверх, над грядками, над теплицей, белый, слепящий, как маленькое солнце. Гарри держал его, чувствуя, как он тянет из Ядра тонкую, ровную нить. Одна единица. Две. Три. Он отпустил. Шар погас.

[Люмос Максима. Доступно — 40. Цена — 1 в 5 с.]

Вингардиум Левиоса.

Рядом с теплицей лежал камень. Большой — валун, наполовину вросший в землю, поросший жёлтым лишайником, — Флимонт однажды сказал, что его притащил сюда ледник десять тысяч лет назад и с тех пор камень никуда не собирался. Гарри направил на него палочку. Провёл в воздухе — взмах и рывок, как учил когда-то Флитвик, и как он сам учил потом три десятка выпусков.

Камень дрогнул.

Земля вокруг него пошла трещинами. Затрещали корни травы. Камень — медленно, тяжело, неохотно, как поднимается из воды огромная рыба, — оторвался от земли. На дюйм. На два. На фут. Повис.

И Гарри почувствовал, как Ядро проседает.

Не капля — поток. Как будто кто-то открыл в его баке широкий кран и вода хлынула. Пять единиц. Семь. Девять. Руки задрожали. В висках застучало.

[Внимание: масса объекта — ок. 1,2 тонны.]

[Расход Ядра: 2 ед/с. Доступно: 28 → 19 → 15…]

[Рекомендация: опусти. Сейчас.]

Он опустил. Медленно — не уронил, опустил, — чувствуя, как камень тянет вниз, как тянет его самого, как напрягается Контроль, удерживая заклинание до последнего дюйма. Камень лёг обратно. В свою ямку. Ровно. Как лежал десять тысяч лет.

Гарри сел на землю. Прямо на грядку с бобами.

Дышал.

[Доступно Ядра: 13.]

[Комментарий: ты поднял валун, который не поднимет ни один второкурсник Хогвартса.]

[Комментарий: и чуть не потерял сознание.]

[Комментарий: и примял бобы. Флорри будет недовольна.]

— Флорри не узнает, — сказал Гарри вслух.

[Флорри всегда узнаёт.]

Он сидел на грядке и смотрел на камень. И думал.

Тринадцать. Из двадцати восьми — меньше половины. За один камень. Сто лет назад — нет, сто лет вперёд, в две тысячи тридцатом, — он поднимал такие камни, не задумываясь, одной рукой, разговаривая при этом со студентами. И не замечал расхода. А здесь, в теле одиннадцатилетнего мальчика, с Ядром тридцать, каждое серьёзное заклинание было как глоток из фляги в пустыне. Надо было думать. Надо было считать. Надо было выбирать.

Это было… неплохо, решил он. Это было даже хорошо. Сто лет он колдовал, не думая. Сто лет — привычка, рефлекс, мышечная память. А здесь надо было думать о каждом движении. О каждой единице. Как в первый раз.

Как в одиннадцать.

[Мысль засчитана.]

[Комментарий: ты всегда был лучше, когда было трудно.]

[Это не комплимент. Это наблюдение.]

* * *

Лаборатория Флимонта была в старой конюшне.

Это было длинное каменное здание за домом, под той же мшистой черепицей, с теми же низкими окнами. Когда-то, давно, ещё при деде Флимонта, там стояли лошади — не простые, крылатые, абраксанской породы, огромные, золотистые, пьющие только чистый односолодовый виски. Теперь лошадей не было. Только кольца в стенах, к которым их когда-то привязывали, — тяжёлые, бронзовые, позеленевшие, — и запах. Запах, который не выветрился за сорок лет: сено, кожа, конский пот. И поверх него — другие запахи. Розмарин. Лаванда. Палёный волос. Серебро.

Это пахло «Простоблеском».

Флимонт изобрёл его в тысяча девятьсот сорок третьем году. Гарри знал эту историю — знал её уже в первой жизни, по обрывкам, по рассказам Сириуса, по банковским выпискам, которые однажды, в восемнадцать, получил от Гринготтса и долго потом сидел над ними, не понимая, откуда у него столько денег. Флимонт Поттер. Волосы, которые не слушались. Зелье, которое заставило их слушаться. Аптекарская империя. Состояние, которое через тридцать лет перейдёт к Джеймсу — и через ещё двадцать к самому Гарри.

Он никогда не видел деда. Ни разу. Ни в одной жизни.

А теперь дед стоял над огромным медным котлом посреди бывшей конюшни, в кожаном фартуке поверх рубашки, с закатанными рукавами, с очками-полумесяцами на кончике носа, — и смотрел на Гарри с выражением глубокого, искреннего, почти научного интереса.

— Ещё раз, — сказал Флимонт. — Что вы сделали?

— Я… — Гарри посмотрел в свой котёл. Маленький, оловянный, второй размер. Над котлом поднимался дым. Фиолетовый. Густой. Пахнущий почему-то жжёным сахаром и мокрой собакой. — Я добавил толчёный корень асфоделя.

— Сколько?

— Три унции.

— Рецепт говорит?

— Рецепт говорит — три унции, — сказал Гарри упрямо. — Я отмерил три унции.

Флимонт наклонился над котлом. Понюхал. Помахал рукой, разгоняя фиолетовый дым. Понюхал ещё раз.

— Вы отмерили три унции, — сказал он медленно. — Я видел. Ровно три. На весах. — Пауза. — А потом вы помешали против часовой стрелки.

— Рецепт говорит…

— Рецепт говорит «помешать семь раз». — Флимонт выпрямился. — Рецепт не говорит, в какую сторону. Потому что любой человек, который хоть раз в жизни варил Успокаивающий бальзам, знает, что асфодель мешают по часовой. Всегда. Это… это как… — Он поискал слово. — Это как дышать, мистер Певерелл. Вы ведь не думаете, в какую сторону дышать.

— Я — думаю, — сказал Гарри мрачно.

Флимонт посмотрел на него. Потом — на фиолетовый дым. Потом снова на него.

И расхохотался.

Это был удивительный смех. Гарри слышал его уже три недели, и каждый раз — удивлялся. Флимонт смеялся так, как смеются очень большие люди: всем телом, запрокинув голову, держась за живот, — и смех у него был гулким, раскатистым, как в пустом соборе, и от него звенели склянки на полках.

— Мерлинова борода, — выговорил он наконец, вытирая глаза краем фартука. — Мерлинова борода. Минерва говорит — гений трансфигурации. Филиус говорит — гений чар. Биннс говорит — гений истории, а Биннс, между прочим, за сорок лет ни про кого не сказал «гений», он даже про Альбуса говорил «старательный юноша». — Он снова посмотрел в котёл. — А вы не знаете, в какую сторону мешать асфодель.

— Не знаю, — согласился Гарри.

— Это прекрасно, — сказал Флимонт.

— Что прекрасного?

— Что хоть чего-то вы не знаете. — Флимонт снял очки. Протёр. Надел. Посмотрел на Гарри поверх них. Внимательно. Неожиданно серьёзно. — Мистер Певерелл. Я старый человек. Я сорок лет варю зелья. Я учил трёх подмастерьев. Все трое сейчас — уважаемые аптекари, у всех лавки, у всех внуки. — Пауза. — И ни один из них за все эти годы ни разу не сказал мне «не знаю». Ни разу. Они всегда знали. Или делали вид. — Он помолчал. — А вы говорите. Спокойно. Как будто это ничего не стоит.

— Это ничего не стоит, сэр.

— Это стоит очень дорого, — сказал Флимонт. — Вы даже не представляете, как дорого. — Он махнул палочкой над котлом Гарри — коротко, небрежно, — и фиолетовый дым втянулся обратно, как втягивается в раковину улитка, и котёл стал пустым и чистым. — Эванеско. — Пауза. — Ещё раз. С самого начала. И, мистер Певерелл…

— Да, сэр?

— По часовой.

* * *

Они варили до вечера. Гарри испортил ещё два котла. Флимонт смеялся ещё дважды. А в перерывах, пока остывало, рассказывал.

Он рассказывал о зельях так, как другие люди рассказывают о дальних странах. О том, что у каждого зелья есть характер — у одних мягкий, у других вредный, у третьих совсем невыносимый, «как у моей тётки Мелании, упокой Мерлин её душу и, желательно, не рядом с моей». О том, что ингредиенты нужно не отмерять, а слушать: «Вот этот корень — он скажет вам, когда хватит. Он станет тише. Вы услышите». О том, что лучшие зельевары, которых он знал, были не самыми умными и не самыми аккуратными, а самыми любопытными. «Им было интересно. Каждый раз. Даже в тысячный. Что будет, если чуть-чуть по-другому? А если вот так? А если добавить яблоко?»

— Яблоко? — переспросил Гарри.

Флимонт пожал плечами.

— Это я так. К примеру.

Гарри вспомнил флакон укрепляющего на тумбочке в больничном крыле. «Я убрал яблоки». — «Ты их туда добавлял?» — «Нет. Они появлялись сами».

— Сэр, — сказал он. — А вы когда-нибудь… вам бы хотелось ещё одного подмастерья?

Флимонт, протиравший медный черпак, остановился.

— Вам? — спросил он. С искренним, почти детским изумлением. — Мистер Певерелл, при всём моём уважении…

— Не мне, сэр. — Гарри покачал головой. — Мне — нет. Я… это безнадёжно, вы сами видите. — Пауза. — Я знаю одного мальчика. Он мешает по часовой. Всегда. Он знает, когда корень станет тише. Он… — Гарри поискал слово. — Ему интересно. Каждый раз.

Флимонт смотрел на него долго.

— Тот мальчик, — сказал он медленно. — Со Слизерина. Которого Джеймс называет «Нюниус», когда думает, что мама не слышит.

— Да, сэр.

— Которому вы в поезде дали наш адрес.

— Да, сэр. — Гарри помолчал. — Джеймс вам рассказал?

— Джеймс рассказывает мне всё, мистер Певерелл. Всегда. Он думает, что не рассказывает. — Флимонт положил черпак на стол. — Он рассказал, что вы дали тому мальчику адрес и одно слово. Какое — не сказал. Сказал, что это секрет. — Пауза. — Он очень гордится, что не сказал. Он думает, что это делает его взрослым.

Гарри молчал.

Флимонт снял фартук. Повесил его на бронзовое кольцо в стене, на котором когда-то висела уздечка крылатой лошади.

— Если тот мальчик напишет, — сказал он, не оборачиваясь, — скажите мне. Сразу. В любое время. Днём, ночью. — Пауза. — Я не спрашиваю, что за слово. Я только прошу: скажите.

— Скажу, сэр.

— Хорошо. — Флимонт обернулся. На его лице снова была широкая, тёплая, гулкая улыбка. — А теперь — ужинать. Мама сегодня обещала пирог с почками, и если мы опоздаем, она скажет, что это всё из-за меня. И будет права.

* * *

Письма пришли после ужина. Три.

Первое было от Вейна.

Короткое, как всё, что писал Вейн. Неровный, резкий, торопливый почерк человека, который привык писать отчёты, стоя на одной ноге, в коридоре Министерства, прислонив пергамент к стене. Гарри помнил этот почерк по запискам, которые Вейн весь прошлый год оставлял ему на парте: «Вторник. 7. Не опаздывай».

«Певерелл.

Грюм хочет видеть тебя двадцать седьмого. В Хогсмиде. В "Кабаньей голове". В три часа дня. Я тебя заберу — камином до "Трёх мётел", дальше пешком. Скажи Поттерам. Если они против — пусть пишут мне, я объясню.

Он тебе не понравится. Я предупреждал.

Ешь. Ты весь год был как жердь.

С. В.

P.S. Пса пока нет. Не спрашивай».

Гарри перечитал письмо дважды. Особенно последнюю строку.

«Не спрашивай».

Он и не собирался. Он знал, что Вейн будет пробовать — каждое утро, каждый вечер, как другие люди пробуют больной зуб языком. Вызывать. Брать то же воспоминание — озеро, отец, щука, — и ждать. И ничего. Ни облачка.

[Сайлас Вейн. Патронус: связь разорвана. Восстановление: ███.]

[Комментарий: я не знаю, Гарри. Честно. Тень души можно порвать. Можно ли сшить — не знаю.]

[Но он пишет «пока». Это слово стоит записать.]

Он положил письмо на стол.

Второе было от Лили.

Длинное — три страницы, исписанные с обеих сторон её круглым, аккуратным, чуть наклонным почерком. Лили писала так же, как говорила: быстро, много, перескакивая с одного на другое, возвращаясь, споря сама с собой. Она писала, что Коукворт в июле — «самое скучное место в мире, честное слово, Гарри, даже река скучает». Что Туни ответила ей ещё два раза — «два, представляешь, два! Не про это, про другое. Про то, что у неё теперь подруга, Ивонна, и они ходят в кино. Но она ответила!» Что она сделала всё домашнее задание, включая то, которое не задавали. Что она прочитала «Историю Хогвартса» второй раз и нашла там три ошибки, и написала об этом профессору Биннсу, и Биннс ответил — «он ответил, Гарри! Сова пришла через неделю, такая старая, что я испугалась, что она умрёт у меня на подоконнике, — и в письме было одно слово: "Спасибо". И подпись. Я положила его в рамку».

А на третьей странице, ближе к концу, почерк стал другим. Медленнее. Аккуратнее.

«Она ответила мне, Гарри. Ксения Фёдоровна. Я написала ей в мае — по-английски, как ты сказал. Я не знала, что писать. Я написала про бабушку Доню. Про папу и про колыбельную. Про то, что я, наверное, глупо себя веду и она, наверное, даже не помнит.

Она ответила в июне. На бересте. Как тебе. Береста была такая тонкая, что светилась, если поднести к окну.

Она написала по-английски. Немного странно, с ошибками, — но красиво. Она написала, что помнит. Что бабушка Доня была самой смелой женщиной, которую она знала. Что когда в Чёрном море был шторм и все на пароходе плакали и молились, бабушка Доня сидела в каюте и пела сыну. Ту самую песню. И шторм — так она написала — шторм "прислушался".

А в конце она написала одну строчку по-русски. Сказала — это для меня. Что я пойму, когда придёт время.

Я переписала её, как могла. Вот.

"Не бойся, лебёдушка. Своих не выдают".

Я не знаю, что это значит, Гарри. Папа не знает. Я спросила в библиотеке в Коукворте, там нет русского словаря. Есть французский и немецкий.

Ты не знаешь?

Я, наверное, глупая. Но я перечитываю это каждый вечер. Мне от этого спокойно. Как будто кто-то держит меня за руку».

Гарри смотрел на строчку, переписанную Лилиной рукой.

Буквы были чужими. Странными. Какие-то — похожими на английские, какие-то — совсем нет. Перевёрнутая «R». Буква, похожая на паука. Буква, похожая на окно с решёткой.

[Язык: русский.]

[Перевод недоступен (навык «Языки»: отсутствует).]

[Комментарий: прости, Гарри. Я не умею. Она не успела меня научить.]

«Она», — подумал Гарри.

[…]

[Да. Она.]

[Гермиона знала русский. Плохо, но знала. Она ездила туда в шестидесятых. В две тысячи шестидесятых. Шесть раз.]

[Но в меня она этого не вложила. Не успела. Или — не захотела.]

[Я не знаю, что из двух.]

Гарри долго сидел над письмом.

Потом взял перо и на чистом листе, внизу, под тем, что собирался написать Лили в ответ, переписал строчку — сам, своей рукой, буква за буквой, медленно, стараясь не ошибиться. Перевёрнутая «R». Паук. Окно с решёткой.

Он не понимал ни слова.

Но ему почему-то тоже стало спокойно.

* * *

Третье письмо было от Дамблдора.

Оно было коротким. На тонком, почти прозрачном пергаменте цвета сливок. Почерк — длинный, узкий, с изящными, тщательно выписанными завитками, — почерк человека, который сто лет писал письма королевам, министрам и первокурсникам одинаково вежливо.

«Дорогой мистер Певерелл.

Надеюсь, вы здоровы, хорошо едите и плохо варите зелья: Флимонт пишет, что последнее ему доставляет огромное удовольствие.

Я думаю о нашем разговоре в больничном крыле. О том, что мы с вами собирались сделать «следующей осенью». Я нашёл кое-что, что может нам помочь. И кое-что, что может помешать.

Я хотел бы поговорить с вами до начала учебного года. Если вы не возражаете — в конце августа. Я напишу.

И, мистер Певерелл. Я не пойду туда один. Я помню.

Ваш А. Д.

P.S. Если вам попадётся хорошая книга о шахматах — пришлите. Здесь летом очень тихо, а портреты играют нечестно».

Гарри перечитал письмо три раза.

«Кое-что, что может помешать».

Он смотрел на эти слова, и ему было холодно. В июле. У тёплого камина.

[Квест «Палочка Хагрида»: обновлён.]

[Узел «Тайная комната»: ███.]

[Комментарий: он не написал, что именно. Он никогда не пишет, что именно.]

[Это у него с тобой общее.]

* * *

Ночью он не спал.

Он сидел на подоконнике, в пижаме, поджав ноги, — и смотрел на пустошь. На лиловое в лунном свете. На далёкие огоньки деревни. На звёзды — их здесь было столько, сколько он не видел нигде, ни в Годриковой Впадине, ни в Хогвартсе: россыпи, полосы, целые реки звёзд, и Млечный Путь, поднимающийся над холмами, как белый дым.

Юфимия пришла около полуночи.

Она постучала — тихо, два раза, — и вошла, не дожидаясь ответа. В длинном шерстяном халате. С распущенными седыми волосами, которые днём она всегда собирала в тугой узел. С двумя кружками в руках.

— Какао, — сказала она. — Флорри сказала, ты не спишь.

— Флорри всё знает, — сказал Гарри.

— Флорри всё знает, — согласилась Юфимия. Протянула ему кружку. Села на край кровати. Посмотрела на него. — Ты сегодня поднял камень за теплицей.

Гарри поперхнулся какао.

— Откуда…

— Бобы, — сказала Юфимия спокойно. — Флорри сказала, что бобы примяты. Ровно в форме мальчика. — Пауза. — А камень лежит на дюйм левее, чем лежал.

— Он лежит ровно там, где лежал!

— На дюйм левее, — повторила Юфимия. — Флорри сказала. — Она отпила какао. — Флорри сто двадцать лет смотрит на этот камень, дорогой. Если Флорри говорит «на дюйм левее» — значит, на дюйм левее.

Гарри открыл рот. Закрыл. Посмотрел в кружку.

— Простите, — сказал он.

— За что?

— За бобы.

Юфимия засмеялась. Тихо. Тепло. Совсем не так, как Флимонт, — не раскатисто, а как-то внутрь, будто смех у неё был маленьким и жил где-то в груди, и она его оттуда иногда выпускала погреться.

— Бобы вырастут, — сказала она. — Бобы всегда вырастают. — Пауза. — А вот ты, дорогой, мне скажи. Тебе было больно?

Гарри поднял глаза.

— Нет. Не больно. Просто… много ушло. Сразу.

— Ядро?

— Ядро.

Юфимия кивнула. Помолчала.

— Я была целительницей, — сказала она. — Ты знал? До того как вышла за Флимонта. Пять лет в Мунго. Отделение магических травм. — Пауза. — Я видела много мальчиков, у которых много ушло. Сразу. — Ещё пауза. — Большинство из них не умели остановиться. Они поднимали камень и держали, держали, держали. Потому что могли. Потому что хотели доказать. Себе. Кому-то. — Она смотрела на него. — Ты остановился.

— Мне подсказали, — сказал Гарри. И тут же прикусил язык.

[Навык «Держать язык за зубами»: провал.]

Юфимия не спросила, кто подсказал. Она смотрела на него ещё секунду — своими маленькими, тёмными, острыми, всё замечающими глазами — и потом просто кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо, что подсказали. — Пауза. — И хорошо, что ты послушал. Мальчики редко слушают.

Она поставила кружку на тумбочку. Рядом со щучьим зубом и берестяной закладкой.

— Гарри, — сказала она.

— Да, миссис Поттер?

Она поморщилась. Едва заметно.

— Вот об этом я и хотела поговорить, — сказала она. — «Миссис Поттер». — Пауза. — Ты живёшь в этом доме три недели. Ты будешь жить в нём, если Мерлин даст, ещё много лет. До совершеннолетия — так сказала Гризельда, а Гризельда никогда не ошибается в сроках. — Она помолчала. — Я не прошу называть меня мамой. Не надо. У тебя была мама. Где-то. Ты её не помнишь — но она была. Я не хочу занимать её место. — Её голос был очень ровным. — Но «миссис Поттер» — это для почтальона, дорогой. Для Альбуса. Для Абраксаса Малфоя на слушании. Не для мальчика, которому я ношу какао в полночь.

Гарри смотрел на неё.

На маленькую, седую, шестидесятилетнюю женщину в шерстяном халате. Свою бабушку. Мать своего отца. Которую он не видел ни разу в жизни — ни в одной из жизней, — потому что в той жизни она умерла за четыре года до его рождения. От драконьей оспы. В семьдесят шестом. Вместе с Флимонтом. С разницей в три дня. И Джеймс, восемнадцатилетний, стоял над двумя могилами и не знал, что делать дальше, а Сириус держал его за плечо.

Он никогда её не видел. Он знал о ней одну фразу. Одну. От Сириуса. Сириус однажды сказал, когда они сидели на кухне на площади Гриммо, — в девяносто пятом, — что «миссис Поттер была единственным человеком на свете, который мог заставить меня снять ботинки у порога. Единственным. Даже твоя мама не могла».

— Как мне вас называть? — спросил он тихо.

— Как хочешь, — сказала Юфимия. — Флимонт зовёт меня Фими. Джеймс — мама. Флорри — хозяйка. Альбус — Юфимия, когда вежлив, и «моя дорогая», когда хочет чего-то попросить. — Она улыбнулась. Самыми краешками губ. — Выбирай.

Гарри помолчал. Посмотрел в окно. На звёзды над пустошью.

— Можно — бабушка? — спросил он.

Тишина.

Он не повернулся. Он не мог повернуться. Он сидел и смотрел в окно, на Млечный Путь, и чувствовал, как горят уши, и думал, что это, наверное, глупо, что он сейчас всё испортил, что одиннадцатилетние мальчики так не говорят, что…

Юфимия молчала долго.

Потом встала. Подошла к подоконнику. Остановилась рядом.

— Мне шестьдесят один год, — сказала она. Очень тихо. — У меня один сын. Я родила его в сорок девять. После двадцати лет, когда целители говорили «нет». Мы с Флимонтом перестали ждать. Мы… мы думали, что внуков у нас не будет никогда. Даже если Мерлин подарит сына — мы не доживём. — Пауза. — Флимонту в тот год, когда родился Джеймс, был пятьдесят один. Он плакал три дня. Он потом говорил, что это от дыма в лаборатории.

Гарри молчал.

— Бабушка, — повторила Юфимия. Медленно. Как пробуют на вкус незнакомое слово. — Бабушка. — Пауза. — Да. Можно.

Она положила руку ему на голову. На взлохмаченные, вечно стоящие дыбом волосы. Подержала. Убрала.

— Допивай какао, — сказала она. Голос был хриплым. — И спать. В пять утра опять побежишь по пустоши, Флорри опять будет ругаться, а я опять буду делать вид, что не слышу. — Пауза. — И, Гарри.

— Да… бабушка?

— Камень. — Она уже стояла в дверях. — В следующий раз — на дюйм правее. Флорри будет довольна.

Она вышла.

Гарри сидел на подоконнике с кружкой остывающего какао в руках. За окном горели звёзды. Внизу, на кухне, что-то тихо звякнуло — Флорри, наверное, мыла кружки, которые ещё никто не принёс.

[Отношение Юфимии Поттер к тебе: ███ → ███.]

[Комментарий: я не буду это показывать.]

[Это твоё. Не моё.]

* * *

Сова прилетела на десятый день. Тринадцатого июля. В половине двенадцатого ночи.

Он уже засыпал. Он слышал её сквозь сон — стук. Тихий, настойчивый, неровный. Как будто кто-то маленький и очень усталый стучал клювом в стекло, сбиваясь с ритма.

Он открыл глаза. Сел.

За окном, на карнизе, сидела сова. Маленькая серая сипуха с белым сердцевидным личиком. Перья у неё были мокрыми — над Пеннинами шёл дождь, — и она нахохлилась, сжалась в комок, и смотрела на него круглыми чёрными глазами с бесконечной совиной обидой.

Он узнал её. Сова Лили. Мистер Эванс купил её в Косом переулке в мае, «чтобы ты писала почаще, раз уж эти твои волшебники не признают почтовых марок».

Он открыл окно. Сова ввалилась внутрь, отряхнулась, обдав его брызгами, и протянула лапу.

На лапе был конверт. Маленький. Мятый. Мокрый по краям.

Он отвязал его. Развернул.

Внутри было два листка.

Первый — Лилин. Торопливый, неровный, совсем не похожий на её обычный аккуратный почерк. Буквы прыгали. Одна строка была зачёркнута.

«Гарри. Он пришёл ко мне сегодня вечером. В десять. Постучал в окно — я думала, это ветка. Он не стал заходить. Он попросил отправить тебе это. Сразу. С моей совой. Он сказал — ты поймёшь.

У него разбита губа. И рукав порван. Он сказал, что упал.

Гарри, что это значит? Он не сказал. Он просто ушёл. Обратно. Туда.

Пожалуйста, ответь сразу.

Л.»

Второй листок был сложен вчетверо. Маленький. Клочок, вырванный из какой-то тетради, — магловской, в клетку. Гарри развернул его.

На нём было одно слово. Написанное узким, острым, мелким почерком, наклонённым влево. Почерком, который он видел тысячу раз — на полях учебника Принца-полукровки, на доске в подземелье, на пергаментах с оценкой «Тролль».

Чернила были размыты. Не дождём — дождь до листка не дошёл, листок был внутри конверта. Размыты как-то иначе. В одном месте. Посередине слова. Как будто на него что-то капнуло.

«Котёл».

Гарри встал.

Он не помнил, как надел брюки. Как натянул свитер. Как сунул палочку в карман. Он помнил только, что стоял на лестнице, на середине пролёта, и кричал — не громко, но так, что голос эхом ушёл вниз, в тёмный холл, и дальше, в коридор, где была спальня Флимонта и Юфимии:

— Сэр! Сэр! Он написал!

Внизу, в темноте, открылась дверь.

[Квест (Узловой) «Паучий тупик»: АКТИВИРОВАН.]

[Кодовое слово получено.]

[Время: 23:41.]

[Комментарий: он написал, Гарри. Сам.]

[Иди.]

Глава 2. Котёл

Флимонт Поттер не задал ни одного вопроса.

Он вышел в коридор в полосатой пижаме и в халате, накинутом на одно плечо, — огромный, взлохмаченный, с серебряными волосами, стоящими дыбом, как у Гарри, — посмотрел на мальчика на лестнице, на мятый листок в его руке, на маленькую мокрую сову, сидевшую у него на плече, — и сказал:

— Где?

— Коукворт, сэр. Паучий тупик. Последний дом.

— Сколько миль?

— Сто. Может, сто двадцать.

Флимонт кивнул. Повернулся к двери спальни.

— Фими, — сказал он. — «Бентли».

— Я слышала, — ответила темнота за дверью. Голос Юфимии был спокойным и совершенно не сонным, как будто она лежала и ждала этого всю ночь. — Пять минут. Мне нужна сумка.

— Тебе не обязательно…

— Флимонт. — Пауза. — Ты собираешься ехать ночью в магловский город, к магловскому мужчине, который разбил ребёнку губу. Ты собираешься говорить с ним вежливо, потому что ты всегда говоришь вежливо. А он будет пьян, потому что они всегда пьяны в такие ночи. — Ещё пауза. — Мне нужна сумка.

Флимонт посмотрел на Гарри. Пожал плечами. Так пожимают плечами мужчины, тридцать лет женатые на женщинах, которые всегда правы.

— Пять минут, — сказал он. — Одевайтесь, мистер Певерелл. Теплее. Над Пеннинами дождь.

* * *

Они вышли во двор через четыре минуты.

Дождя здесь ещё не было. Небо над пустошью было чистым, звёздным, тихим. Но с запада, из-за дальних холмов, наползало что-то тёмное и сплошное, и в нём время от времени беззвучно вспыхивало — далеко, так далеко, что гром не долетал.

«Бентли» стоял в каретном сарае. Тёмно-зелёный, длинный, сверкающий даже в темноте, с серебряной фигуркой на капоте — не крылатой богиней, как у магловских машин, а маленьким серебряным гиппогрифом, расправившим крылья. Флимонт распахнул дверцу. Сел за руль. «Бентли» под ним заметно осел.

Юфимия села рядом. С сумкой на коленях. Сумка была той самой — огромной, бесформенной, тёмно-коричневой, из которой на слушании в Визенгамоте она не выпускала рук. Гарри впервые подумал, что, может быть, там лежат не только носовые платки.

Он сел сзади.

И сразу понял, что сзади он не один.

Это было не звуком. Не запахом. Это было… как будто воздух на соседнем сиденье был чуть гуще. Чуть тише. Как будто кусок пространства рядом с ним задерживал дыхание. И ещё — едва заметно, на самом краю зрения, там, куда не смотришь, — что-то мерцало. Серебристо-серое. Живое. Как дышат угли в погасшем камине.

Мантия.

Она всегда так делала рядом с ним. Весь прошлый год. Под подушкой у Джеймса в спальне, в сундуке, в кармане — она начинала светиться, едва Гарри оказывался ближе чем в десяти шагах. Дамблдор говорил, что хочет понять почему. Гарри не знал. Он только чувствовал: она его помнит. Сто десять лет она была его. Она помнит.

И сейчас она лежала на соседнем сиденье. На ком-то.

Гарри посмотрел прямо перед собой. На затылок Флимонта. На седой узел Юфимии.

Ничего не сказал.

[Обнаружено: Мантия-невидимка (Дар). Пользователь под ней: Джеймс Поттер.]

[Состояние пользователя: затаил дыхание. Очень плохо затаил.]

[Комментарий: ты ничего не скажешь?]

«Нет», — подумал Гарри.

[Почему?]

«Потому что ему надо это увидеть».

Пауза.

[Хорошо.]

[Записала.]

Флимонт нажал серебряную кнопку на приборной панели.

«Бентли» вздрогнул всем своим длинным зелёным телом — и стал прозрачным. Не невидимым, как Мантия, — прозрачным, как стекло, как вода в ручье: Гарри видел сквозь пол собственные ноги, а под ними — мокрую траву двора, гравий, корни старого вяза. Потом он нажал вторую кнопку. И двор поплыл вниз.

* * *

Над Пеннинами был дождь.

Он ударил в лобовое стекло, едва они поднялись над первой грядой холмов, — сплошной, косой, холодный, — и мир за окнами исчез. Ни звёзд. Ни огней. Только серая, ревущая, хлещущая темнота, в которой время от времени вспыхивали молнии — и тогда на секунду становились видны облака, огромные, рваные, клубящиеся, и где-то далеко внизу — чёрные спины холмов, блестящие от воды.

«Бентли» трясло. Флимонт держал руль обеими руками, чуть наклонившись вперёд, и гудел себе под нос что-то бодрое и немелодичное. Юфимия сидела прямо, как на слушании. Её губы шевелились — Гарри не сразу понял, что она считает. Минуты? Мили?

— Сорок минут, — сказал Флимонт, не оборачиваясь. — Может, тридцать пять. Если ветер будет попутным. — Пауза. — Мистер Певерелл. Расскажите мне о нём. О том человеке. Всё, что знаете.

Гарри рассказал.

Он рассказал не всё. Он не рассказал про воспоминание в омуте памяти — про мужчину с крючковатым носом, орущего на съёжившуюся женщину, и мальчика, плачущего в углу. Он не рассказал, откуда знает. Он рассказал то, что мог знать мальчик, который год учился с Северусом в одной школе и иногда видел, как тот закатывает рукава. Тобиас Снейп. Магл. Работал на ткацкой фабрике — на той самой, с высокой трубой у реки. Фабрику закрыли в декабре. Он пьёт. Северус никогда не говорит о нём. Никогда. Только однажды, в больничном крыле, в бреду, после Голода, сказал: «Не надо, папа. Не надо, я уберу».

Флимонт слушал. Молча. Ровно. Не перебивая.

Когда Гарри замолчал, он долго ничего не говорил. Только руки на руле — огромные, с пятнами от реактивов — сжались чуть сильнее.

— А мать? — спросила Юфимия.

— Эйлин. Эйлин Принц. — Гарри помолчал. — Ведьма. Чистокровная. Из старой семьи. Она… она за него вышла. Против воли родителей. Её выгнали из дома. Ей… ей запрещено колдовать. Он не разрешает. — Пауза. — Мне кажется, она давно не брала в руки палочку.

— Принц, — повторила Юфимия задумчиво. — Принц. Я знала её мать. Валентину Принц. Мы вместе стажировались в Мунго, в тридцать третьем. — Пауза. — Валентина была очень гордой. Очень. Когда её дочь вышла за магла, она сказала на приёме у Блэков, что у неё больше нет дочери. Громко. Чтобы слышали.

— И слышали? — спросил Флимонт.

— Все слышали, — сказала Юфимия. — Вальбурга потом месяц пересказывала. — Её голос был совершенно ровным. — Валентина умерла в шестьдесят восьмом. Одна. В том огромном пустом доме в Гемпшире. Говорят, домовые эльфы нашли её только через три дня.

Дождь хлестал по стеклу.

На заднем сиденье, рядом с Гарри, кто-то очень тихо, очень сдавленно шмыгнул носом.

Флимонт не обернулся. Юфимия не обернулась.

Но Гарри видел — в зеркале заднего вида, на мгновение, когда вспыхнула молния, — как Флимонт поднял глаза. Посмотрел в зеркало. На пустое заднее сиденье рядом с Гарри. Задержал взгляд.

И снова стал смотреть на дорогу.

* * *

Коукворт появился внезапно.

Дождь кончился — так же резко, как начался, будто кто-то наверху закрыл кран, — и облака разошлись, и под ними, в долине, в мокрой оранжевой дымке уличных фонарей, лежал город. Маленький. Серый. Плоский. Ряды одинаковых кирпичных домов, тянущихся вдоль реки, как зубы в старом рту. Река — тёмная, медленная, с маслянистыми разводами, отражающими фонари. Мост. И над всем этим — труба. Высокая, кирпичная, закопчённая труба ткацкой фабрики, мёртвая, без дыма, торчащая в небо, как палец, которым кому-то грозят.

— Мост, — сказал Гарри. — Сэр, там мост. За ним — налево.

«Бентли» пошёл вниз.

Они сели на пустыре у реки. В тени разрушенной кирпичной стены, за которой когда-то, наверное, был склад. Под колёсами чавкнула грязь. Флимонт нажал кнопку — «Бентли» перестал быть прозрачным, — потом другую — и машина снова стала прозрачной, но по-другому: теперь Гарри видел её, а маглы, если бы шли мимо, не увидели бы. Маглов не было. Была половина первого ночи.

У моста стояли двое.

Высокий мужчина в мокром плаще, с зонтом. И девочка рядом с ним — в жёлтом дождевике с капюшоном, из-под которого выбивались рыжие волосы.

Лили увидела его, едва он вылез из машины. Она не побежала — она рванулась, как рвётся собака с поводка, и только отец удержал её за плечо. Тогда она просто стояла и смотрела. И Гарри, подходя ближе, видел её лицо в свете фонаря — белое, с красными глазами, с закушенной губой.

— Гарри, — сказала она. — Гарри. Он не отвечает. Я ходила туда. Два раза. Я стучала. Он не отвечает.

— Она не спала, — сказал мистер Эванс. Тихо. Виновато. Как будто это было его упущение. — Я не мог отпустить её одну. Ночью. — Он посмотрел на Флимонта. На огромного седого человека в старомодном пальто поверх пижамы — Флимонт так и не переоделся, только накинул пальто. На Юфимию с её сумкой. — Вы… вы родители Гарри? Опекуны?

— Флимонт Поттер, — сказал Флимонт. И протянул руку. — Очень рад, мистер Эванс. Ваша дочь пишет нашему сыну раз в неделю и каждый раз ставит ему двойку за орфографию. Красными чернилами. Он потом показывает нам и жалуется. — Пауза. — Мы её за это очень любим.

Мистер Эванс моргнул. Пожал протянутую руку. И вдруг — в первый раз — чуть-чуть улыбнулся.

— Пойдёмте, — сказал Флимонт. — Мистер Певерелл, ведите.

— Я пойду с вами, — сказала Лили.

— Нет, — сказали одновременно Гарри, Флимонт, Юфимия и мистер Эванс.

Лили открыла рот. Закрыла. Посмотрела на них всех по очереди — на четырёх взрослых, из которых один был одиннадцатилетним, — и Гарри увидел, как у неё дрожит подбородок.

— Лили, — сказал он. Тихо. — Он не хотел бы, чтобы ты видела. Ты знаешь.

Она смотрела на него долго.

Потом кивнула. Коротко. Резко. И отвернулась к реке.

* * *

Паучий тупик был последней улицей перед рекой.

Он был таким же, каким Гарри его помнил — по воспоминаниям, по рассказам, по одной ночи в шестнадцать лет, когда он стоял у этих самых дверей в мыслях Снейпа, — и в то же время другим. Моложе. Не так разрушен. Фонари ещё горели, через один. На подоконниках ещё стояли горшки с геранью. Где-то за стеной играло радио, тихо, что-то медленное, саксофон.

Последний дом был тёмным.

Нет, не совсем. На втором этаже, в окне, — слабый свет. Не лампа. Свеча.

Гарри остановился у двери. Посмотрел на неё. Старая, облупленная, с медной ручкой, позеленевшей от сырости. Номер — когда-то белая цифра на чёрном, — наполовину стёрся.

Он поднял руку. Чтобы постучать.

И остановился.

За дверью — внизу, на первом этаже, — кто-то говорил. Громко. Невнятно. Мужской голос. Хриплый. Пьяный. Он говорил и говорил, монотонно, без пауз, как говорят люди, которые уже давно говорят сами с собой, — и время от времени срывался на крик. А потом снова — бормотание.

«…думаешь, я не знаю… думаешь, я дурак… эти ваши… эти ваши палки… я тебе покажу палку… я двадцать лет на этой фабрике… двадцать лет… а они… а ты…»

И что-то разбилось. Стекло. Бутылка, наверное.

Гарри постучал.

Бормотание стихло.

Тишина. Долгая. Потом — шаги. Тяжёлые, неровные, шаркающие. Скрип половиц. Дверь распахнулась — так резко, что ударилась о стену.

Тобиас Снейп был не таким, каким Гарри его запомнил.

В воспоминаниях — в омуте, в чужой памяти — он был огромным. Громадой. Тенью, нависающей над маленьким мальчиком в углу. А на самом деле он был невысоким. Худым. Сутулым. В растянутой майке, в подтяжках, спущенных с плеч. С длинным, крючковатым носом — тем самым носом, который через двадцать лет будет у его сына, — и с маленькими, мутными, налитыми кровью глазами. Небритый. С седой щетиной. Ему было, наверное, лет сорок. Выглядел он на шестьдесят.

Он смотрел на Гарри. Вниз. С недоумением.

— Ты кто? — сказал он. Язык заплетался. — Ты… ты что тут… ночью…

Потом он поднял глаза. Увидел Флимонта за спиной Гарри. Огромного. В старомодном пальто поверх полосатой пижамы. С серебряными волосами, стоящими вокруг головы облаком.

И его лицо изменилось.

Гарри видел это сотни раз. На допросах. В переулках. В дверях квартир, куда он приходил аврором. Лицо мелкого, злого, испуганного человека, который вдруг видит перед собой кого-то, кто больше него. Не страх. Ещё не страх. Что-то до страха. Ненависть, которая ещё не решила, броситься ей или спрятаться.

— А, — сказал Тобиас Снейп. Медленно. — А. Понятно. — Его губы растянулись в кривой, неприятной ухмылке. — Это из этих. Из её. Из этих ваших. — Он шагнул назад, в тёмную прихожую, не отпуская двери. — Эйлин! Эйлин, твои пришли! Из твоего этого… из твоего цирка! — Пауза. — Пришли за своим уродцем, да? Ну так забирайте! Забирайте! Мне не жалко!

— Добрый вечер, мистер Снейп, — сказал Флимонт.

Он сказал это спокойно. Вежливо. Негромко. Тем же голосом, каким полчаса назад сказал мистеру Эвансу «очень рад». И Гарри вдруг понял, что Флимонт — огромный, гулкий, раскатисто хохочущий Флимонт, — умеет говорить очень тихо. Так тихо, что эта тишина заполняла собой весь дверной проём.

— Меня зовут Флимонт Поттер, — продолжал он. — Я торгую средством для волос. — Пауза. — Мой сын учится в одной школе с вашим. Мы хотели бы пригласить Северуса погостить у нас. Недели две. Может быть, до конца лета. — Ещё пауза. — Если вы не возражаете.

Тобиас смотрел на него.

— Средство для волос, — повторил он. И вдруг захохотал. Хрипло. Лающе. Неприятно. — Средство для волос! В час ночи! В пижаме! — Он перестал смеяться. Так же резко. — Пошёл вон.

— Мистер Снейп…

— Пошёл вон, я сказал! — Тобиас качнулся вперёд. Его лицо налилось кровью. — Думаете, я не знаю, кто вы? Думаете, я не вижу? Вы — её. Её порода. Вы все одинаковые. Приходите. В мой дом. Смотрите на меня — вот так, вот так, как ты сейчас смотришь, — как на грязь. — Его голос сорвался на визг. — Двадцать лет! Двадцать лет она так на меня смотрит! А потом этот… этот… — Он ткнул пальцем куда-то назад, в темноту, вверх по лестнице. — Он теперь тоже так смотрит! Мой сын! Мой! Двенадцать лет — и смотрит, как на грязь! Это вы его научили! Вы! Вашей вашей… школой!

Наверху, на лестнице, скрипнула ступенька.

Гарри поднял глаза.

На площадке второго этажа, в тусклом свете свечи, стояла женщина. Худая. Бледная. С длинным лицом. С чёрными волосами, гладко зачёсанными назад. В старом сером платье. Она стояла очень прямо — так стоят люди, которые когда-то давно учились стоять прямо, и это осталось в них, когда всё остальное ушло.

Эйлин Принц.

А за её спиной, на ступеньку выше, — мальчик. Тощий. Бледный. С чёрными волосами, падающими на лицо. В пижаме, которая была ему мала. С разбитой губой — нижней, слева, распухшей и тёмной от запёкшейся крови. И с синяком на скуле. Свежим. Ещё не почерневшим — багровым.

Северус смотрел вниз. На Гарри. На Флимонта.

И на его лице было выражение, которое Гарри не забудет никогда. Ни в этой жизни, ни в какой другой. Не облегчение. Не благодарность. Не страх.

Стыд.

Огромный, всепоглощающий, сжигающий стыд. Как будто его раздели догола и выставили на площади. Как будто всё, что он прятал, — рукава, которые он никогда не закатывал выше локтя, слово «упал», которое он говорил Лили, тетрадки, которые он носил в школу перевязанными бечёвкой, потому что сумку отец пропил, — всё это вдруг вывалилось наружу, прямо на порог, прямо под ноги огромному седому человеку из чистокровной семьи.

Северус развернулся. Чтобы уйти. Наверх. Обратно.

— Северус, — сказала Эйлин.

Он остановился.

* * *

Тобиас шагнул к лестнице.

Он шагнул быстро — быстрее, чем Гарри ожидал от пьяного, — и его рука поднялась. Не на Эйлин. На Северуса. Мимо Эйлин, через перила, к мальчику на ступеньке. Пальцы скрючились, как когти. Схватить. За руку. За ворот. Потащить вниз. Показать этим, из цирка, что это — его. Его дом. Его сын. Его.

Гарри двинулся раньше, чем подумал.

Он не достал палочку. Он даже не подумал о палочке. Сто лет в аврорате — и тело помнило другое. Он шагнул в прихожую, между Тобиасом и лестницей, — маленький, на голову ниже перил, — и встал. Просто встал. Лицом к Тобиасу. Спиной к Северусу.

Рука Тобиаса остановилась в дюйме от его лица.

Нет. Не остановилась.

Её остановили.

Флимонт стоял рядом. Гарри не слышал, как он вошёл. Не видел, как он пересёк прихожую. Он просто был — рядом, огромный, заполняющий собой весь узкий коридор, — и его рука, широкая, тяжёлая, с пятнами от реактивов, лежала на запястье Тобиаса Снейпа.

Просто лежала. Не сжимала. Не выкручивала. Лежала.

— Не надо, — сказал Флимонт. Тихо.

Тобиас дёрнулся. Раз. Другой. Рука Флимонта не шевельнулась. Как будто запястье Тобиаса попало в камень.

— Пусти, — прохрипел Тобиас.

— Не надо, мистер Снейп, — повторил Флимонт. Ещё тише. — Пожалуйста.

Они стояли так — секунду, две, пять. Пьяный, злой, худой человек в растянутой майке и огромный седой человек в пальто поверх пижамы. И Гарри, стоявший между ними и лестницей, видел лицо Тобиаса совсем близко. Видел, как ненависть в нём борется с чем-то другим. Как она сначала растёт, раздувается, наливается кровью, — а потом вдруг, без перехода, начинает оседать. Как оседает пена в кружке. Как оседает тесто, если хлопнуть дверью.

Тобиас Снейп вдруг стал очень маленьким.

Он перестал дёргаться. Его рука обмякла в руке Флимонта. Плечи опустились. Он посмотрел на свою руку — на огромную ладонь, лежащую на его запястье, — потом на Флимонта. Снизу вверх.

— Я на фабрике двадцать лет, — сказал он. Тихо. Хрипло. Совсем другим голосом. — Двадцать лет. С четырнадцати. Мой отец там. Его отец. — Пауза. — А в декабре пришли люди в костюмах. И сказали — всё. Нерентабельно. Индия дешевле. — Он смотрел на Флимонта, и в мутных налитых кровью глазах стояли слёзы. — Индия. Я Индию на карте не найду. А она дешевле. — Ещё пауза. — Мне сорок один год. Кто меня возьмёт? Куда? — Он засмеялся. Жалко. Беззвучно. — А она смотрит. И он смотрит. Они могут — вот так. — Он щёлкнул пальцами свободной руки. — Могут. Я видел. Она раньше… она раньше могла посуду вымыть, не вставая. Цветы на подоконнике… зимой… А я не могу. Ничего не могу. Даже работу. — Его голос сорвался. — Даже работу.

Флимонт молчал.

Потом медленно отпустил его запястье.

Тобиас не ударил. Не замахнулся. Он стоял, опустив руки, в узкой тёмной прихожей своего дома, — и плакал. Некрасиво. По-мужски. Морщась, сжимая губы, отворачиваясь, как будто плакать было стыднее, чем бить.

Гарри смотрел на него.

Он знал этот тип. Знал сотни раз. Он видел их на допросах — маглов и волшебников, всё равно, — маленьких злых людей, которые били тех, кто меньше, потому что не могли ударить тех, кто больше. Он знал, что слёзы ничего не значат. Что завтра утром Тобиас Снейп проснётся с больной головой, и стыд превратится в злость, и злость найдёт, на кого вылиться. Он знал это. Он был аврором тридцать лет.

И ещё он знал — тоже по тридцати годам, — что это не всё. Что в каждом из них, даже в самых худших, было что-то ещё. Что-то, что было до. До фабрики. До бутылки. До того, как мир стал слишком большим, а они — слишком маленькими.

«Он учил меня кататься на велосипеде», — вдруг вспомнил он. Чужим голосом. Голосом Снейпа. Взрослого. Сорокалетнего. Сказанным однажды — один раз, — в каком-то разговоре, которого Гарри никогда не слышал, но который почему-то помнил. Портрет? Омут? Нет. Не помнил.

[…]

[Это не твоя память, Гарри.]

[Это — из-за двери. Обрывок.]

[Я не знаю, откуда он.]

* * *

Эйлин спустилась по лестнице.

Медленно. Держась за перила. С прямой спиной. Она прошла мимо Северуса — коснулась его плеча, мимоходом, на одну секунду, — мимо Гарри. Мимо Тобиаса, который стоял, отвернувшись к стене, и плакал. Остановилась перед Флимонтом.

Посмотрела на него. Снизу вверх. Тёмными, глубоко запавшими, очень усталыми глазами.

— Мистер Поттер, — сказала она. Голос был низким. Ровным. С тем выговором, который Гарри слышал у Блэков и у Малфоев: старым, медленным, аристократическим. Выговором, которого двадцать лет в Паучьем тупике так и не смогли из неё вытравить. — Флимонт Поттер. «Простоблеск».

— Совершенно верно, миссис Снейп.

— Моя мать пользовалась вашим средством, — сказала Эйлин. — До самой смерти. Она говорила, что это единственное, что изобрели за последние сто лет, что не стыдно поставить на туалетный столик. — Пауза. — Она не знала, что я знаю. Мне написал её эльф. После. — Ещё пауза. — Он написал, что на её туалетном столике нашли флакон вашего средства и мою детскую фотографию.

Флимонт молчал.

Эйлин повернулась к Юфимии, стоявшей в дверях.

— Юфимия Поттер, — сказала она. — Урождённая Флинт. Вы стажировались с моей матерью.

— Стажировалась, — сказала Юфимия. Тихо. — Она была лучшей на курсе. Она могла срастить перелом за восемь секунд. Я до сих пор не могу быстрее двенадцати.

Эйлин кивнула. Медленно. Как будто это было очень важное подтверждение.

Потом повернулась к сыну.

— Северус, — сказала она. — Спустись.

Северус не двинулся.

— Северус.

Он спустился. По одной ступеньке. Медленно. Глядя в пол. Остановился рядом с матерью. Не глядя ни на кого. Ни на Гарри. Ни на Флимонта. Ни на отца у стены.

Эйлин прошла на кухню.

Гарри видел её через открытую дверь. Маленькую, тесную, грязную магловскую кухню с облупленной плитой, с треснувшей раковиной, с осколками бутылки на линолеуме. Эйлин подошла к буфету. Открыла верхнюю дверцу. Достала жестяную банку — старую, помятую, с выцветшей надписью «Мука». Сняла крышку.

И вытащила из муки палочку.

Длинную. Тёмную. Тонкую. Покрытую белой мучной пылью, как инеем.

Тобиас у стены повернул голову. Увидел. Его лицо дёрнулось — но он ничего не сказал. Ничего не сделал. Просто смотрел.

Эйлин стряхнула муку. Медленно провела пальцами по палочке — от рукояти к кончику, — как гладят кошку, которую не видели много лет. Подержала. Её пальцы дрожали.

Потом она подняла палочку.

— Эпискеи, — сказала она.

Северус вздрогнул. Его разбитая губа — распухшая, тёмная — дёрнулась, будто от холода. И стала обычной. Розовой. Целой. Только капля засохшей крови осталась в уголке рта.

— Тергео, — сказала Эйлин. Капля исчезла.

Она провела палочкой ещё раз — над скулой, над багровым синяком. Синяк побледнел. Стал жёлтым. Зелёноватым. Почти исчез.

[Эйлин Снейп (Принц). Ядро: истощение (хроническое, от неиспользования). Контроль: высокий (сохранён).]

[Комментарий: она не колдовала очень давно. Годы. Ядро ослабло, как мышца, которой не пользуются.]

[Но руки помнят.]

[Руки всегда помнят.]

Она опустила палочку. Посмотрела на сына. Долго. Потом подняла палочку снова — и коротким, резким, совершенно уверенным движением, без единого слова, указала куда-то наверх. На лестницу. На второй этаж.

Наверху что-то стукнуло. Зашуршало. Захлопали дверцы. Что-то тяжёлое проехало по полу.

По лестнице, сам собой, подпрыгивая на ступеньках, спустился чемодан. Старый, потёртый, перевязанный верёвкой. Остановился у ног Северуса.

[Заклинание: «Пак» (Pack). Невербальное.]

[Комментарий: невербальное, Гарри. После стольких лет. Она очень сильная.]

[Была.]

— Две недели, — сказала Эйлин. Не Флимонту — Северусу. — Две недели, Северус. Может быть, больше. Если миссис Поттер позволит. — Пауза. — Ты будешь вести себя прилично. Ты будешь говорить «спасибо» и «пожалуйста». Ты будешь мыть руки перед едой. — Ещё пауза. — И ты не будешь ничего взрывать в лаборатории мистера Поттера.

— Мама…

— Не будешь.

Северус смотрел на неё. Его губы — уже целые — дрожали.

— А ты? — спросил он. Шёпотом. Так тихо, что Гарри едва расслышал. — Мама. А ты?

Эйлин долго молчала.

— Я здесь, — сказала она наконец. — Я дома. — Она посмотрела на Тобиаса, который всё стоял у стены, опустив голову. Посмотрела без ненависти. Без жалости. Просто — посмотрела. — Я замужем, Северус. Это мой дом. — Пауза. — Иди.

Северус не двинулся.

Тогда Юфимия Поттер прошла через прихожую. Мимо Флимонта. Мимо Гарри. Остановилась перед Эйлин. Открыла свою огромную бесформенную сумку — и Гарри увидел, мельком, что внутри действительно не только носовые платки: склянки, свёртки, бинты, серебряные инструменты в кожаном чехле, — и достала оттуда пуговицу.

Обычную. Костяную. С четырьмя дырочками. Такую, какие пришивают к пальто.

— Миссис Снейп, — сказала Юфимия. — Эйлин. — Пауза. — Если понадобится — днём, ночью, когда угодно, — сожмите её в кулаке. И скажите «Хэмблдон».

Эйлин посмотрела на пуговицу.

— Портал, — сказала она. — Незарегистрированный.

— Совершенно незарегистрированный, — согласилась Юфимия. — Флимонт, конечно, страшно возмущён. Он законопослушный человек.

— Страшно, — подтвердил Флимонт из прихожей. — Я потом напишу на себя жалобу.

Эйлин смотрела на пуговицу долго.

Потом протянула руку. Взяла. Сжала в кулаке — не так, чтобы сработало, а так, как держат что-то, что боятся уронить.

Сунула в карман старого серого платья.

— Благодарю, — сказала она.

Одно слово. Ровное. Холодное. Аристократическое.

А потом — Гарри видел — её подбородок дрогнул. Едва-едва. На долю секунды.

И снова стал неподвижным.

* * *

Лили ждала у моста.

Она увидела их издалека — четыре фигуры под фонарём, огромную, маленькую, ещё одну маленькую и совсем тощую, с чемоданом, перевязанным верёвкой, — и не двинулась с места. Только сжала руку отца.

Северус остановился в десяти шагах от неё.

Он не поднимал головы. Стоял, вцепившись в ручку чемодана, и смотрел на мокрый асфальт.

Лили подошла сама. Медленно. Остановилась рядом. Посмотрела на его губу — целую. На скулу — с жёлто-зелёной тенью от синяка. На его руки на ручке чемодана.

— Ты упал, — сказала она.

— Упал, — сказал Северус.

— С лестницы.

— С лестницы.

Лили молчала. Потом протянула руку — и поправила ему воротник. Сбившийся, перекрученный воротник старой куртки, надетой поверх пижамы. Аккуратно. Как поправляют воротник маленькому брату перед школой.

— Пиши, — сказала она. — Каждый день. Слышишь? Моя сова прилетит к Поттерам, и если от тебя не будет письма — я приеду сама. На автобусе. Я узнала. Три пересадки. — Пауза. — Я приеду, Сев.

Северус поднял голову.

Посмотрел на неё. Долго. И Гарри, стоявший чуть позади, видел его лицо в свете фонаря. И видел, как стыд на этом лице медленно, очень медленно — не исчезает, нет, — отступает. На шаг. На полшага. Освобождая место для чего-то другого.

— Буду, — сказал он.

* * *

В «Бентли» Северус сел сзади. Рядом с Гарри. Как можно дальше от него — прижавшись к дверце. Чемодан — на коленях. Обеими руками.

Флимонт нажал кнопку. «Бентли» поднялся. Коукворт поплыл вниз — фонари, река, мёртвая труба фабрики, — и исчез в облаках.

Минут десять все молчали.

Потом Флимонт сказал — не оборачиваясь, ровно, будничным голосом, каким говорят о погоде:

— Джеймс.

Тишина.

— Джеймс, — повторил Флимонт. — Я знаю, что ты здесь. Я слышал, как ты сопишь, с самого Тирска. — Пауза. — Сними Мантию, пожалуйста. Мистер Снейп имеет право знать, кто едет с ним в одной машине.

Тишина.

Потом — между Гарри и Северусом, на пустом месте посередине заднего сиденья, — воздух дрогнул. Серебристо-серая ткань соскользнула, как вода, — и под ней оказался Джеймс Поттер. В пижаме. В свитере поверх пижамы. В очках, съехавших набок. С красными глазами и мокрыми щеками.

Северус дёрнулся. Так, что ударился головой о стекло.

Он смотрел на Джеймса. И Гарри видел, как его лицо — только-только начавшее оттаивать — снова каменеет. Быстро. Страшно. Как замерзает вода в корыте под Глациусом. Белеет. Покрывается инеем.

— Ты, — сказал Северус. Голос был тихим. Совсем тихим. — Ты. Был. Там.

Джеймс открыл рот.

— Ты был там, — повторил Северус. — Ты видел. Ты всё видел. — Его пальцы на ручке чемодана побелели. — Поттер. Если ты кому-нибудь… если ты хоть одному человеку… хоть Блэку… хоть…

— Не скажу, — сказал Джеймс.

— Если ты…

— Не скажу, — повторил Джеймс. Громче. — Никому. Никогда. Ни Сириусу. Ни Римусу. Ни Питеру. Никому. — Он вытер нос рукавом свитера. — Клянусь.

Северус смотрел на него.

— Почему? — спросил он. Это прозвучало не как вопрос. Как обвинение. — Почему, Поттер? Ты же… ты же весь год… «Нюниус»… ты же только и ждал… ты же…

— Потому что, — сказал Джеймс.

— Это не ответ.

— Это ответ. — Джеймс вдруг разозлился. Его лицо покраснело. Очки съехали ещё сильнее. — Это ответ, Снейп! Потому что! Потому что я не знал! Ясно? Я не знал, что у тебя… что у вас… что так бывает! — Он задыхался. — Я думал, ты просто… просто противный! Просто так! Сам по себе! Я думал, ты… а у тебя… а он…

Он замолчал. Отвернулся к окну. Плечи у него тряслись.

Северус смотрел на его затылок.

В машине было тихо. Только мотор гудел. Ровно. Низко. Как гудит большой зверь, когда спит.

— Он не всегда такой, — сказал Северус вдруг.

Джеймс не обернулся.

— Он раньше… — Северус помолчал. Смотрел на свои руки на чемодане. — Когда я был маленький. Он учил меня кататься на велосипеде. На пустыре у реки. Он держал сзади, за седло, и бежал, и говорил: «Я держу, Сев, я держу». — Пауза. — А потом я оглянулся, а он не держал. Он стоял далеко. Он отпустил. Давно. А я ехал сам. — Ещё пауза. — Он смеялся. Он тогда смеялся. Громко. Как твой отец.

Юфимия на переднем сиденье опустила голову.

Флимонт смотрел прямо перед собой. На облака. На звёзды над облаками. Его руки на руле были неподвижны.

— Я знаю, что он не всегда такой, — сказал Джеймс в стекло. Хрипло. — Я видел. Как он плакал.

Северус ничего не ответил.

Минут через двадцать Джеймс полез в карман пижамы. Достал что-то. Протянул — не глядя, через плечо, в сторону Северуса.

Шоколадная лягушка. Помятая. В смятой обёртке.

Северус смотрел на неё.

— Возьми, — сказал Джеймс. Всё так же глядя в окно. — Последняя. Я её с Рождества берёг. Там, наверное, карточка с Дамблдором. У меня их уже шесть.

Северус смотрел на лягушку ещё секунду.

Потом взял.

Не съел. Не открыл. Просто взял — и сжал в кулаке. Как его мать сжала пуговицу.

[Узел (средний): «Под деревом у озера» (1976).]

[Вес: значительно снижен.]

[Сопротивление: ███ → ███.]

[Комментарий: он взял лягушку, Гарри.]

[У Джеймса.]

[Я не знаю, что сказать. Я просто записываю.]

Гарри смотрел в окно. На облака. На звёзды.

Он ничего не делал. Он не сказал ни одного слова за всю обратную дорогу. Он только думал — что двадцать лет назад, нет, двадцать лет вперёд, в омуте памяти, он смотрел, как его отец висит над травой у озера с перевёрнутым Снейпом, и ненавидел отца. Впервые в жизни. И что ему потом, много лет спустя, сказал Сириус — на кухне, на площади Гриммо: «Он был идиотом, Гарри. Ему было пятнадцать. Он не знал».

«Он не знал».

Теперь — знал.

* * *

Они приземлились на рассвете.

Флорри стояла на крыльце. Конечно. С подносом. На подносе — четыре кружки какао, тарелка с тостами и — отдельно, на маленьком блюдце, с краю — горка овсяного печенья. Тёплого. Ещё пахнущего печкой.

Она посмотрела, как они выходят из машины. Флимонт. Юфимия. Джеймс — в пижаме, с Мантией через плечо, мокрой от росы. Гарри.

И Северус. Последним. С чемоданом, перевязанным верёвкой. В пижаме, которая была ему мала. С жёлто-зелёной тенью синяка на скуле.

Флорри посмотрела на него.

Её огромные зелёные глаза медленно прошлись по нему — сверху вниз. По волосам. По лицу. По пижаме. По чемодану. По голым лодыжкам, торчащим из коротких штанин. По тощим, острым, как у птенца, плечам.

— Молодой гость, — сказала она.

Северус застыл на ступеньке. Он смотрел на маленького домового эльфа в твидовом жилете так, как смотрят на что-то, чего никогда в жизни не видели. Гарри вдруг понял: может быть, и не видел. Эльфы были у Принцев. У Принцев, которых больше не было. Северус знал о них только из книг. И из рассказов матери.

— Молодой гость Северус, — повторила Флорри. Медленно. Как будто пробуя имя на вкус. — Флорри приготовила комнату. Синюю. Окно на восток. Солнце будет будить молодого гостя по утрам. Флорри повесила шторы потолще — если молодой гость не любит солнца. — Пауза. — Флорри нагрела воду. Ванна готова. Флорри положила полотенца. Три. Большие. — Ещё пауза. — Флорри испекла печенье.

Она протянула поднос. Не всем. Ему. Северусу. Отдельно. Блюдце с овсяным печеньем — на самом краю, ближе всего к нему.

Северус смотрел на печенье.

— Я… — сказал он. Голос сел. — Я не… Спасибо. Я не голоден.

Флорри посмотрела на его лодыжки. На плечи.

— Молодой гость голоден, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. Тем же тоном, каким сообщала Гарри, что его кеды мокрые. — Молодой гость не ел два дня. Флорри видит. — Пауза. — Молодой гость возьмёт печенье. Сейчас. А потом пойдёт в ванну. А потом Флорри принесёт суп. В комнату. Чтобы никто не смотрел, как молодой гость ест. — Ещё пауза. — Молодые гости не любят, когда смотрят, как они едят. Флорри знает. Флорри сто двадцать лет в этом доме.

Северус стоял на ступеньке. С чемоданом в руках.

Потом медленно — очень медленно, будто боясь, что блюдце исчезнет, — протянул руку. Взял печенье. Одно.

Флорри не шевельнулась.

Он взял второе.

— Хорошо, — сказала Флорри. И повернулась к двери. — Ванна — на втором этаже, молодой гость. Направо. Флорри покажет. — Она уже уходила, когда добавила, не оборачиваясь: — И молодой гость снимет ботинки. Хозяйка не любит мокрых ботинок.

Северус посмотрел на свои ноги. На старые, разбитые, промокшие насквозь ботинки, надетые на босу ногу.

И Гарри увидел, как уголок его рта — того самого, который несколько часов назад был разбит, — дрогнул. Едва-едва.

Почти улыбка.

* * *

Северус пробыл в Хэмблдоне две недели. Потом ещё одну. Потом Юфимия написала Эйлин письмо, и Эйлин ответила одним словом — «Благодарю», — и он остался до конца июля.

Это были странные недели.

Он почти не разговаривал. Первые три дня — вообще не выходил из синей комнаты, только ел то, что приносила Флорри, и спал. Много. По двенадцать часов. По четырнадцать. Юфимия заходила к нему дважды в день, с сумкой, и выходила с поджатыми губами, и однажды Гарри слышал, как она сказала Флимонту на кухне, тихо, яростно: «Двенадцать лет, Флимонт. Двенадцать. И три старых перелома. Три. Ребро, запястье, ключица. Срослись сами. Криво».

Флимонт ничего не ответил. Только долго потом стоял у окна, глядя на пустошь.

На четвёртый день Северус вышел к завтраку. Сел на край скамьи. Как можно дальше от Джеймса. Ел быстро, не поднимая головы, как едят люди, которые привыкли, что еду могут отнять.

Джеймс смотрел на него через стол. Молча. Не шутил. Не дразнил. Даже не корчил рож. Просто смотрел. Иногда — подвигал к нему поближе тарелку с тостами.

Это было так непохоже на Джеймса, что Юфимия однажды пощупала ему лоб.

На пятый день Флимонт сказал:

— Мистер Снейп. Мне нужна помощь в лаборатории.

Северус поднял голову.

— Мне? — спросил он. С подозрением.

— Вам. — Флимонт намазал на тост масло. Толстым слоем. — Я варю новую партию. Для «Простоблеска». Там сорок ингредиентов, и двенадцать из них нужно добавлять, слушая. Не по часам. По звуку. — Пауза. — Мистер Певерелл, при всём моём уважении, слышит только, как взрывается его собственный котёл. Джеймс не слышит ничего, потому что всё время разговаривает. А мне шестьдесят три года, и у меня, как выяснилось, начинает садиться слух. — Он откусил тост. — Мне нужны молодые уши. Хорошие. Которые слышат, когда корень становится тише.

Северус смотрел на него. Долго.

— Вы шутите, — сказал он.

— Я никогда не шучу о зельях, мистер Снейп, — сказал Флимонт. — О жене — шучу. О Министерстве — шучу. О квиддиче — постоянно. — Пауза. — О зельях — никогда.

* * *

Через неделю Флимонт пришёл на кухню поздно вечером, когда все уже ушли спать, и сел за стол напротив Юфимии, и долго молчал.

Гарри был там. Он спускался за водой и застыл в дверях, увидев их, — и Флимонт кивнул ему: «Садитесь, мистер Певерелл. Вы, кажется, в этом виноваты».

Гарри сел.

— Он мешает по часовой, — сказал Флимонт. — Всегда. Не думая. — Пауза. — Я сегодня нарочно переставил асфодель на полке. Подписал не той этикеткой. Поставил рядом с корнем мандрагоры — они на вид одинаковые, если толчёные. — Ещё пауза. — Он взял банку. Понюхал. Поставил обратно. Сказал: «Мистер Поттер, у вас асфодель в банке из-под мандрагоры. Это опасно. Кто-нибудь перепутает». — Флимонт покачал головой. — Он не посмотрел на цвет. Он понюхал. Через стекло. Через крышку. — Пауза. — Я сорок лет варю зелья, Фими. Я так не умею.

Юфимия налила ему чаю.

— А сегодня днём, — продолжал Флимонт, — он сидел в углу, у бронзового кольца, пока остывало, и что-то писал. На полях. В моей рабочей тетради. — Он полез в карман халата. Достал тетрадь — толстую, растрёпанную, в кожаной обложке, исписанную, перечёрканную, в пятнах. Раскрыл на заложенной странице. Положил на стол. Подвинул к Гарри. — Смотрите.

Гарри посмотрел.

На полях — между записью о температуре настоя и пометкой Флимонта «НЕ ЗАБЫТЬ: Фими — день рожд. — 14-го!!!» — мелким, острым, наклонённым влево почерком было написано:

«Если слышат — не думать. Если не слышат — думать вслух. Нужен шум. Не громкий. Внутри уха. Чтобы рядом стоящий слышал жужжание, а не слова. Как пчела в банке. Корень — muffle (англ.: глушить, обматывать). Окончание — для формы. Muffl— + —iato? Ударение на "а". Взмах — короткий, по кругу, против часовой (против — потому что отталкивает). Проверено: на Поттере. Работает. Он не понял, почему у него звенит в ушах».

И ниже, обведённое дважды:

«Muffliato».

Гарри смотрел на это слово.

На мелкий, острый, наклонённый влево почерк. На пятно от реактива рядом. На стрелочку, указывающую направление взмаха.

Он видел это слово однажды. Пятьдесят лет назад — нет, двадцать лет вперёд, — в старом, растрёпанном учебнике по зельеварению для шестого курса, на полях, тем же самым почерком. Учебник принадлежал Принцу-полукровке. Гарри тогда пользовался этим заклинанием весь год. Не зная, кто его придумал. Не зная, когда. Не зная, что придумал его двенадцатилетний мальчик, сидевший в углу бывшей конюшни у бронзового кольца для крылатых лошадей, — потому что за стеной слишком громко разговаривал Джеймс Поттер.

[Гримуар: обновлён.]

[«Мюффлиато (С. Снейп)». Память — 80. Доступно — 24.]

[Примечание: дата создания уточнена. 22 июля 1972 г. Хэмблдон.]

[Примечание: в исходной линии дата неизвестна.]

[Комментарий: ты присутствуешь при рождении заклинания, Гарри. Это редко. Это очень редко.]

— Мистер Певерелл, — сказал Флимонт. — Вы понимаете, что это?

— Да, сэр, — сказал Гарри. Голос был хриплым. — Это заклинание.

— Это новое заклинание, — сказал Флимонт. — Новое. Которого не было. — Он смотрел на Гарри поверх очков. — Мерлин мой. Он изобрёл заклинание. От скуки. Потому что Джеймс мешал ему думать. — Пауза. — Ему двенадцать лет, Фими.

— Двенадцать с половиной, — сказала Юфимия.

— Двенадцать с половиной! — Флимонт хлопнул ладонью по столу. Чашки подпрыгнули. — Я в двенадцать с половиной изобретал только способы не делать домашнее задание!

— И ни одного не изобрёл, — сказала Юфимия.

— И ни одного не изобрёл, — согласился Флимонт. — Мерлинова борода.

Он закрыл тетрадь. Посидел. Посмотрел в окно — на тёмную пустошь, на звёзды.

— Я хочу его учить, — сказал он вдруг. Очень тихо. Совсем другим голосом. — Фими. Я хочу его учить. Не так, как тех троих. По-настоящему. Всему, что знаю. — Пауза. — Мне шестьдесят три. Я не знаю, сколько у меня осталось. Пять лет. Десять. — Он не смотрел ни на кого. — Джеймсу это не нужно. Джеймс будет аврором, или игроком в квиддич, или ещё кем-нибудь шумным. Джеймс не слышит, когда корень становится тише. — Ещё пауза. — А этот — слышит.

Юфимия смотрела на мужа.

— Ты спросишь его? — сказала она.

— Спрошу. — Флимонт вздохнул. — Он откажется. Он гордый. Он подумает, что это жалость. — Пауза. — Он будет прав. Немного. Это немного жалость. — Ещё пауза. — Но это не только жалость.

Гарри сидел за столом и смотрел на деда.

«Пять лет. Десять».

Четыре. Драконья оспа. Семьдесят шестой. Три дня разницы.

[Квест (Узловой) «Драконья оспа»: обновлён.]

[Флимонт Поттер. Отношение к Северусу Снейпу: ███ → (новое) «ученик».]

[Комментарий: если Флимонт доживёт — у Северуса будет учитель. Настоящий. На много лет.]

[Если.]

[Ты знаешь, что делать с этим «если», Гарри?]

«Нет, — подумал Гарри. — Пока нет».

[Пока — это хорошее слово.]

[Его сегодня уже писали.]

* * *

Ночью он вышел на крыльцо. Просто так. Подышать.

Северус сидел на ступеньках.

В свитере, который был ему велик, — старом свитере Джеймса, тёмно-красном, с жёлтой буквой «Д» на груди, который Юфимия молча положила ему на кровать на третий день. Обхватив колени руками. Глядя на пустошь.

Гарри сел рядом. Не близко. В футе.

Они молчали долго.

— Он спросил меня, — сказал Северус наконец. Не поворачивая головы. — Мистер Поттер. Сегодня. Хочу ли я… учиться. У него. Летом. И на Рождество. И потом.

— И что ты ответил?

— Ничего. — Северус смотрел на пустошь. — Я сказал, что подумаю.

— И?

Северус помолчал.

— Почему ты это делаешь? — спросил он. Вместо ответа. — Певерелл. Почему? — Он наконец повернул голову. Посмотрел на Гарри. В темноте его глаза были совсем чёрными. — Адрес. Слово. Вот это всё. — Он кивнул в сторону дома, тёмного, тихого, с одним окном, горящим на кухне. — Ты же… ты же меня не знаешь. Ты знаешь меня год. Год, Певерелл. Люди за год не… — Он запнулся. — Люди за год ничего друг для друга не делают. Я знаю. Я смотрел.

Гарри смотрел на пустошь.

Он думал, что ответить. Правду он сказать не мог — не всю. «Потому что я знаю тебя тридцать восемь лет. Потому что ты спасал мне жизнь шесть раз, и я ни разу не сказал тебе спасибо. Потому что ты умер на полу Визжащей хижины, глядя мне в глаза, — потому что у меня были её глаза. Потому что я назвал твоим именем своего сына».

— Потому что однажды мне никто не помог, — сказал он.

Северус молчал.

— Давно, — продолжал Гарри. — Когда я был маленький. — Пауза. — Я жил в одном доме. С людьми, которые… которые меня не хотели. Я спал в чулане. Под лестницей. Десять лет. — Это была правда. В той жизни. — И все вокруг знали. Соседи. Учителя в школе. Все видели — что я тощий, что я в чужой одежде, что у меня очки склеены скотчем. — Ещё пауза. — И никто ничего не сделал. Ни разу. Никто не постучал в дверь.

Северус смотрел на него. Очень пристально.

— Ты же не помнишь, — сказал он медленно. — Ты говорил. Ты ничего не помнишь. До кладбища.

[Навык «Ложь»: проверка…]

— Кое-что помню, — сказал Гарри. — Обрывки. — Пауза. — Чулан помню.

[Навык «Ложь»: 38 → 38. (Ты сказал правду о чулане. Солгал о том, когда.)]

[Комментарий: он тебе поверил. Он знает про чуланы. Ему не нужно доказательств.]

Северус отвернулся. Снова стал смотреть на пустошь.

— Я тоже думал, — сказал Гарри, — что так и надо. Что никто не постучит. Что люди за год ничего друг для друга не делают. — Пауза. — Я долго так думал. Очень долго. — Он помолчал. — А потом один человек сорвал дверь с петель. Огромный. Бородатый. В шторм. Посреди моря. — Ещё пауза. — И я понял, что можно. Можно постучать. Можно сорвать дверь. — Он пожал плечами. — Вот и всё.

Северус долго молчал.

Ветер шёл по вереску. Тихо. Низко. Где-то далеко, в долине, лаяла собака.

— Скажи ему «да», — сказал Гарри. — Флимонту.

— Почему?

— Потому что он тоже слышит, когда корень становится тише. Он просто стал хуже слышать. И ему страшно, что скоро совсем перестанет. — Пауза. — Ему нужен кто-то, кто будет слышать за него. — Ещё пауза. — Это не жалость, Северус. Это… это наоборот.

Северус смотрел на пустошь.

Потом медленно полез в карман свитера. Достал что-то. Гарри не сразу разглядел в темноте.

Шоколадная лягушка. Помятая. В смятой обёртке. Не открытая.

Северус держал её на ладони. Смотрел на неё.

— Я её не съем, — сказал он. — Никогда.

— Знаю.

— Это глупо.

— Знаю.

Северус сжал лягушку в кулаке. Сунул обратно в карман.

— Хорошо, — сказал он. Очень тихо. Глядя в темноту. — Я скажу ему «да».

[Квест (Узловой) «Паучий тупик»: этап 1 — завершён.]

[Северус Снейп: летний дом — получен (временно).]

[Северус Снейп: учитель — получен.]

[Опыт +400.]

[Комментарий: ты ничего не сделал сегодня ночью в Коукворте, Гарри. Совсем. Ты просто встал в коридоре.]

[И дал Джеймсу поехать.]

[Иногда это и есть всё, что нужно.]

Гарри сидел на ступеньках рядом с Северусом Снейпом, в футе от него, и смотрел на звёзды над пустошью.

Они ничего больше не говорили. До самого утра.

Глава 3. «Кабанья голова»

Вейн вышел из камина в гостиной ровно в два часа дня, и первое, что он сделал, — посмотрел на Гарри сверху вниз и сказал:

— Ешь.

— Я ем, сэр.

— Мало. — Вейн отряхнул с плеч зелёный пепел. — Я в июне писал «ешь». Ты весишь столько же, сколько в июне. Я вижу. Я двадцать два года смотрел на людей и прикидывал, сколько они весят, — это помогает понять, сколько они пробегут. — Пауза. — Ты пробежишь мало.

— Две и три десятых мили по вереску, сэр, — сказал Гарри. — За двадцать одну минуту.

Вейн замолчал. Посмотрел на него ещё раз. Внимательнее.

— По вереску, — повторил он.

— По вереску.

— Хм, — сказал Вейн.

Это было почти одобрение.

Он почти не изменился за месяц. Всё та же старая аврорская куртка из драконьей кожи — тёмно-бурая, потёртая на локтях, с прожжёнными дырами на правом рукаве. Всё тот же шрам — через всё лицо, от брови до подбородка, белый и глубокий, как трещина в камне. Всё та же чёрная повязка на левом глазу. И единственный серый глаз — внимательный, спокойный, видящий всё. Только он стал ещё худее. Скулы торчали. И хромал он теперь заметнее — на левую ногу, едва заметно, но Гарри видел, — и когда он шёл по гостиной к креслу, он один раз, на полшаге, придержался рукой за спинку дивана.

Юфимия видела тоже. Она стояла у окна, сложив руки на груди, и смотрела на Вейна с тем же выражением, с каким две недели назад смотрела на Северуса на крыльце.

— Мистер Вейн, — сказала она. — Вы обедали?

— Обедал, мэм.

— Что?

Вейн открыл рот. Закрыл.

— Флорри, — сказала Юфимия, не оборачиваясь.

— Флорри уже несёт, хозяйка, — пропищало откуда-то из-за двери. И через полминуты Флорри вплыла в гостиную с подносом, на котором стояли тарелка горохового супа, тарелка пирога с почками, тарелка хлеба с маслом и — отдельно, на маленьком блюдце, с краю, — горка овсяного печенья.

Вейн посмотрел на поднос. Потом на Юфимию. Потом — с некоторым отчаянием — на Гарри.

— Ешьте, сэр, — сказал Гарри. — Вы весите столько же, сколько в июне. Я вижу.

Вейн смотрел на него очень долго. Потом — медленно, с достоинством, как садятся старые солдаты на трибуну, — опустился в кресло и взял ложку.

* * *

Северус стоял в дверях лаборатории, когда они выходили через двор. С закатанными рукавами. В кожаном фартуке Флимонта, подвёрнутом трижды и всё равно волочившемся по полу. С пятном чего-то зелёного на щеке.

Вейн остановился. Посмотрел на него.

Они не виделись с марта. С больничного крыла. С той ночи, когда одиннадцатилетний слизеринец придумал, как сделать невидимые следы Голода видимыми, — порошок из толчёного серебра и пепла, который светился там, где тварь прошла. Вейн тогда сказал ему: «Снейп. Это лучшая работа, которую я видел от первокурсника. За двадцать два года». И Северус покраснел до ушей и ничего не ответил.

— Снейп, — сказал Вейн.

— Профессор.

— Я больше не профессор. — Вейн посмотрел на фартук. На пятно на щеке. На бывшую конюшню за спиной Северуса, откуда тянуло розмарином и палёным волосом. — Ты здесь живёшь?

— Гощу, — сказал Северус. Подбородок у него чуть приподнялся. — До конца июля. Мистер Поттер… — Он запнулся. — Мистер Поттер берёт меня в ученики.

Вейн молчал секунду.

— Хорошо, — сказал он. — Хороший учитель. Я пользовался его средством от ожогов двенадцать лет. Единственное, что не пахнет как дохлая жаба. — Пауза. — Учись, Снейп.

Северус кивнул. Коротко. И быстро ушёл обратно в лабораторию.

Но Гарри видел — в дверях, на полсекунды, прежде чем исчезнуть за бронзовым кольцом для крылатых лошадей, — он улыбнулся.

* * *

Джеймс, конечно, хотел пойти.

Он хотел пойти так сильно, что за обедом не съел ничего, кроме трёх тостов, и всё время смотрел на Вейна — с тем выражением, с каким смотрят на волшебника, который может сделать так, чтобы мечта сбылась, а может и не сделать. Он хотел увидеть Грюма. Грюм был легендой. Грюм, говорили, поймал больше тёмных волшебников, чем весь остальной аврорат вместе взятый. Грюм, говорили, однажды в одиночку остановил оборотня голыми руками. Грюм, говорили…

— Нет, — сказала Юфимия.

— Мам!

— Нет.

— Но Дед идёт!

— Гарри идёт, потому что мистер Грюм хочет его видеть. А тебя мистер Грюм не хочет видеть. Мистер Грюм, насколько я знаю, вообще никого не хочет видеть. — Юфимия посмотрела на Вейна. — Я права?

— Правы, мэм, — сказал Вейн, доедая пирог.

Джеймс уронил голову на стол. Прямо в тарелку с горохом.

Вейн посмотрел на него. Долго. Одним серым глазом. Потом сказал — ровно, не меняя тона:

— Поттер. В пять. У Фортескью. В Косом переулке. — Пауза. — Если мама разрешит камином. Я угощаю.

Джеймс поднял голову. Горох медленно сползал по его очкам.

— Правда? — спросил он.

— Я не шучу о мороженом, — сказал Вейн.

* * *

Они вышли из камина в «Трёх мётлах» в половине третьего.

Паб был почти пустым — середина недели, середина лета, школьники на каникулах. Только двое стариков-гоблинов в углу играли в плюй-камни, да какая-то ведьма в огромной соломенной шляпе с вишнями пила у окна чай. За стойкой стояла девушка. Молодая — лет двадцати, не больше, — хорошенькая, с пышными светлыми волосами, собранными в высокий хвост, с ямочками на щеках. Она протирала бокалы и напевала что-то, и когда Вейн с Гарри вышли из камина, она подняла голову и улыбнулась.

— Мистер Вейн! — сказала она. — Опять в «Голову»?

— Опять, Рози.

— Папа говорит, вы туда ходите, потому что у Аберфорта пиво дешевле.

— Твой папа знает меня двадцать лет, — сказал Вейн. — Он знает, что я туда хожу, потому что у Аберфорта никто не подслушивает. Даже козы. — Пауза. — Как он?

— Лучше. — Девушка перестала улыбаться. — Целители говорят, к осени встанет. А пока я за него. — Она пожала плечами. Снова улыбнулась — быстро, упрямо. — Ничего. Справляюсь. Только мётлы на вывеске опять кто-то заколдовал, они ночью поют. Неприличное.

— Посмотрю на обратном пути, — сказал Вейн.

— Вы — золото, мистер Вейн.

Гарри смотрел на девушку за стойкой.

Мадам Розмерта. Двадцать лет. С ямочками на щеках. Которая через двадцать четыре года будет стоять за этой же стойкой, под Империусом, и улыбаться Драко Малфою, передавая ему отравленную медовуху. Которая потом, когда с неё снимут проклятие, будет плакать в кабинете Макгонагалл и повторять: «Я не помню. Я ничего не помню. Как я могла?»

Которая сейчас справлялась одна. Пока папа болел.

[Розмерта. 20 лет. «Три метлы» (временно — управляющая).]

[Комментарий: ты не обязан, Гарри.]

[Я знаю. Я просто напоминаю.]

* * *

«Кабанья голова» была точно такой, какой Гарри её помнил.

Это было почти невыносимо. Он помнил её по пятому курсу — по первому собранию того, что потом назовут Армией Дамблдора, по пыльным окнам, по тёмному залу, по запаху. Помнил по седьмому — по той ночи, когда они вывалились из потайного хода за портретом, мокрые, перепуганные, и Аберфорт смотрел на них сверху вниз, с бутылкой в руке, и ругался. И потом — по многим годам после. Он заходил сюда иногда. Один. Садился в углу. Заказывал сливочное пиво, которое не пил. Смотрел на портрет над камином. Аберфорт к тому времени уже давно умер — в две тысячи седьмом, в возрасте ста двадцати четырёх лет, в этой самой комнате, в кресле у камина, — и паб держал его правнучатый племянник, очень похожий на него, такой же угрюмый, с такими же голубыми глазами. И портрет над камином к тому времени уже никуда не уходил. Просто висел. Девочка с длинными светлыми волосами. Смотрела в зал. Улыбалась.

Сейчас всё было на месте.

Грязные окна, сквозь которые почти не проходил свет. Тёмный, низкий, закопчённый зал. Каменный пол, такой грязный, что казался земляным. Запах — тот самый, густой, тяжёлый, ни с чем не сравнимый: козы, пиво, сырость, дым. Над дверью — облезлая кабанья голова, с которой на пол капала кровь. Ненастоящая, конечно. Гарри однажды спросил, и Аберфорт сказал: «Чары. Чтобы маглорождённые туристы не задерживались». А в углу, у камина, привязанная к ножке стола, жевала что-то коза. Серая. Бородатая. С жёлтыми глазами.

И над камином — портрет.

Девочка. Лет четырнадцати. С длинными светлыми волосами. С бледным, нежным, странно отсутствующим лицом. В голубом платье.

Она не улыбалась. Ещё нет. Она сидела в своей раме, сложив руки на коленях, и смотрела в никуда. Пустыми глазами. Как смотрят спящие с открытыми глазами.

Гарри остановился.

[Портрет: Ариана Дамблдор (1885–1899).]

[Состояние: дремлет. Насыщенность: 74%.]

[Комментарий: в две тысячи девяностом ты видел её последний раз. Насыщенность — 12%. Она уже не просыпалась.]

[Здесь она ещё может проснуться.]

— Певерелл, — сказал Вейн.

Гарри вздрогнул.

— Иду, сэр.

* * *

За стойкой стоял старик.

Высокий. Худой. С длинной седой бородой, в которой застряли крошки. С длинными седыми волосами, кое-как собранными в хвост. В грязной коричневой мантии, поверх которой был надет ещё более грязный фартук. Он протирал стакан тряпкой, которая, судя по виду, видела лучшие дни ещё при прошлом министре, — и стакан от этого не становился чище.

Он поднял голову.

Голубые глаза. Яркие, пронзительные, ледяные. Те же самые глаза. Гарри видел их сто лет — над очками-полумесяцами, в кабинете директора, на шоколадных лягушках, на портрете в кабинете директора, — и сейчас, здесь, в грязной «Кабаньей голове», без очков, на угрюмом, морщинистом, сердитом лице, — это были те же самые глаза. И совершенно другие.

Аберфорт Дамблдор посмотрел на Вейна. Потом на Гарри.

Долго.

— Ещё один из Альбусовых? — спросил он. Голос был хриплым, низким, неприятным, как скрежет ржавой двери.

— Мой, — сказал Вейн.

— Тем хуже для тебя, мальчик. — Аберфорт поставил стакан на стойку. Грязный. — Наверх. Они уже там. Грюм пришёл час назад. Проверил всё. Даже козу. — Он кивнул на козу в углу. — Она теперь со мной не разговаривает.

Гарри шёл мимо стойки к лестнице. Мимо Аберфорта. И когда он проходил — в шаге, — старик вдруг сказал:

— Стой.

Гарри остановился.

Аберфорт смотрел на него. Не на лицо. Куда-то выше. Чуть левее. Туда, где — Гарри знал — у него когда-то был шрам.

— Ты пахнешь, — сказал Аберфорт медленно. — Как он. Как Альбус. — Пауза. — Как Альбус пах в восемнадцать лет. Летом. Когда к нам в деревню приехал тот белобрысый, из Германии. — Ещё пауза. — Пеплом. И книгами. И чем-то, что лучше бы оставить в покое.

Гарри молчал.

Аберфорт смотрел на него ещё секунду. Потом отвернулся. Взял грязный стакан. Начал снова протирать его грязной тряпкой.

— Наверх, — сказал он. — И не трогай козу. Она кусается.

[Аберфорт Дамблдор. Отношение: подозрение (базовое — он ко всем так).]

[Комментарий: не базовое. Он сказал «пеплом».]

[Он почувствовал то же, что Горнук.]

* * *

Комната наверху была маленькой. Низкий потолок с тёмными балками. Одно окно, такое грязное, что за ним ничего не было видно. Деревянный стол, исцарапанный ножами. Пять стульев, все разные. Камин — не горевший. И на каминной полке — ещё одна коза. Деревянная, вырезанная из чёрного дуба, очень тонкой работы. Гарри узнал её. Аберфорт вырезал этих коз всю жизнь. Их было, говорили, больше тысячи.

За столом сидели пятеро.

Гарри увидел их сразу всех — и сразу каждого по отдельности. Привычка. Тридцать лет в аврорате. Входишь в комнату — и за одну секунду видишь всех: кто где сидит, у кого где палочка, кто смотрит на дверь, кто на окно, кто на тебя.

У окна, спиной к стене, — двое. Рыжие. Совершенно, невозможно, ослепительно рыжие, как два костра. Молодые — лет двадцати, может, чуть больше. Веснушчатые. Длинноносые. В новеньких, ещё не обмятых мантиях стажёров аврората — тёмно-синих, с серебряной нашивкой на плече. Один сидел верхом на стуле, положив подбородок на спинку. Второй — откинувшись назад, на двух ножках, закинув ноги на подоконник. Оба держали палочки — не в руках, на коленях, небрежно, будто случайно. Оба смотрели на дверь.

Оба улыбались. Одинаково. Широко. Нагло. Весело.

Гарри перестал дышать.

[Гидеон Пруэтт. 21 год. Стажёр аврората (2-й год).]

[Фабиан Пруэтт. 20 лет. Стажёр аврората (1-й год).]

[Узел «Пруэтты» (1981): вес — критический.]

Фред и Джордж.

Нет. Не Фред и Джордж. Конечно, не они. Фред и Джордж ещё не родились. Фред и Джордж родятся через шесть лет, первого апреля, и Молли потом будет говорить, что назвала их в честь братьев: Фабиана и Гидеона, — нет, не так, она назовёт их Фред и Джордж, а в честь братьев… нет, в честь братьев она назовёт… Гарри не помнил. Он не помнил, в честь кого. Он помнил только, что однажды, в Норе, на кухне, Молли достала из комода старую колдографию — двое рыжих парней в мантиях стажёров, смеются, обняв друг друга за плечи, — и долго на неё смотрела, и сказала: «Мои братья. Гидеон и Фабиан. Им понадобилось пятеро Пожирателей, чтобы их убить. Пятеро. Дрались как герои».

И Фред, заглядывая ей через плечо, сказал тогда: «Мам, а мы на них похожи?»

И Молли сказала: «Как две капли».

— Это он? — сказал рыжий на стуле верхом. Тот, что постарше. Гидеон. Он смотрел на Гарри с весёлым, откровенным, ничуть не смущённым интересом. — Это и есть твой знаменитый источник, Сайлас? Вот это?

— Мелкий, — сказал Фабиан с подоконника.

— Очень мелкий.

— Я думал, он будет хотя бы с меня ростом.

— Ты сам не очень высокий, Фаб.

— Я высокий для своего роста!

— Заткнитесь, — сказал человек во главе стола.

Пруэтты заткнулись. Одновременно. Мгновенно. Как выключенное радио.

* * *

Аластор Грюм был не таким, каким Гарри его помнил.

Он был моложе. Конечно. Лет сорока пяти. Седеющие, коротко стриженные тёмные волосы. Широкое, грубое, словно вырубленное топором из дубового пня лицо. Шрамы — да, уже были, но не все: длинный, глубокий, через левую щёку, от виска до челюсти; несколько мелких, белых, на лбу; рваная зарубка на правом ухе. Нос — целый. Оба глаза — свои, маленькие, тёмные, глубоко посаженные, очень цепкие. Обе ноги. Под столом — тяжёлые ботинки из драконьей кожи, все в заплатах.

На столе перед ним стояла фляжка. Плоская, серебряная, помятая.

Он ничего не пил. Просто держал на ней руку.

И смотрел на Гарри.

Гарри видел этот взгляд много раз. В девяносто четвёртом — с другого лица, с лица Барти Крауча-младшего, который носил Грюма, как пальто, и даже он не смог подделать этот взгляд до конца: волшебный глаз крутился, а настоящий — смотрел вот так. В девяносто пятом — на кухне на площади Гриммо. В девяносто седьмом — в последний раз, в ночь семи Поттеров, за минуту до того, как Грюм аппарировал и не вернулся. Взгляд человека, который тридцать лет смотрит на всё и всех, как на возможную угрозу. И всё равно — каждый раз, каждый день — продолжает смотреть.

— Садись, — сказал Грюм.

Гарри сел. На свободный стул. Напротив.

— Не туда, — сказал Грюм.

Гарри встал. Посмотрел на стул. Обычный стул. Деревянный. Расшатанный.

Посмотрел на остальные. Пять стульев. Пятеро сидят. Шестой — тот, на котором он только что сидел, — спиной к двери. Единственный в комнате спиной к двери.

Гарри взял стул. Перенёс его. Поставил у стены, между окном и камином. Так, чтобы видеть и дверь, и окно, и всех за столом. Сел.

Грюм смотрел на него.

— Кто тебя этому научил? — спросил он.

— Вы, сэр, — сказал Гарри.

Тишина.

Он сказал это раньше, чем подумал. Сказал — потому что это была правда, самая простая и самая очевидная правда в мире, и потому что он сидел в комнате с Аластором Грюмом, живым, сорокапятилетним, с целым носом и обоими глазами, и не мог не сказать.

[Навык «Держать язык за зубами»: провал. Серьёзный.]

[Комментарий: Гарри.]

[Комментарий: ГАРРИ.]

Грюм не шевельнулся.

— Я, — повторил он.

— В каком-то смысле, сэр, — сказал Гарри. Голос был очень ровным. — Мистер Вейн рассказывал о вас. Весь год. Как вы входите в комнату. Как садитесь. Он говорил: «Грюм никогда не садится спиной к двери. Даже в собственной спальне». — Пауза. — Я запомнил.

Он посмотрел на Вейна.

Вейн сидел с другой стороны стола. Спокойно. Неподвижно. И смотрел на Гарри одним серым глазом. И Гарри знал — знал абсолютно точно, — что Вейн никогда ничего такого не говорил. Ни разу. Ни одного слова о том, как Грюм садится.

Вейн смотрел на него долго.

Потом повернулся к Грюму.

— Говорил, — сказал он. Ровно. — Каждый вторник. Ему надоело.

[Сайлас Вейн солгал ради тебя.]

[Комментарий: он двадцать два года не лгал на допросах. Ни разу. Он этим гордился.]

[Комментарий: запомни это.]

Гарри запомнил.

* * *

Грюм допрашивал его сорок минут.

Это был не разговор. Это был допрос. Настоящий, аврорский, — Гарри узнавал каждый приём, потому что сам потом, в девяностых, учился им у Грюма, а в двухтысячных учил им других. Вопрос — ответ — пауза — тот же вопрос, но другими словами — ответ — пауза — вопрос сбоку, о чём-то совсем другом — и снова тот же, первый. Грюм искал несовпадения. Трещины. Места, где история не сходится сама с собой.

Гарри не давал ему трещин.

Он рассказал о Ноттингеме. О Хэллоуине. О том, что за аптекой Бенсонов следили неделю до нападения — из окна паба через дорогу. О Мальсибере-старшем и шраме на левой ладони. О Розье-старшем. Об Эвери. О том, что собираются они не в Лютном и не в Косом, а в загородных домах, по очереди, и что на встречи приходят в обычных мантиях, а маски надевают уже на месте.

Он назвал имена. Не все. Те, которые мог.

— Роули, — сказал он. — Торфинн Роули. Большой, светловолосый. Работает в Отделе магических игр и спорта. Мелкая должность. Любит говорить о чистоте крови в пабах. Громко. Ему кажется, что это смешно.

Грюм ничего не записывал. Он смотрел на Гарри.

— Долохов, — сказал Гарри. — Антонин Долохов. Его нет в Британии. Пока. Он в Восточной Европе. Где-то в Болгарии или Румынии. Он приедет. Через год или два. — Пауза. — Когда приедет — следите за ним. Он хуже всех. Хуже Розье. Хуже Мальсибера. Он не верит в чистоту крови. Ему просто нравится.

— Что нравится? — спросил Грюм.

— Убивать, — сказал Гарри.

Тишина.

Пруэтты у окна больше не улыбались.

Человек, сидевший слева от Грюма, — худой, бледный, с жиденькими рыжеватыми волосами и с невыразительным, совершенно незапоминающимся лицом, в простой серой мантии без нашивок, — медленно повернул голову. Посмотрел на Гарри. В первый раз за всё время.

Гарри знал его. Узнал не сразу — он видел его однажды, давно, мельком, в палате Мунго, в девяносто шестом: человек с невыразительным лицом, сидящий на кровати и играющий сам с собой в ладушки. Бродерик Боуд. Невыразимец. Которому однажды — через двадцать четыре года — пришлют в больницу горшок с «безобидным» растением.

[Бродерик Боуд. Невыразимец (Отдел тайн).]

[Отношение: ███ (не определяется — окклюменция).]

— Откуда, — сказал Боуд. Не вопрос. Тихо. Голос у него был такой же невыразительный, как лицо. — Откуда ты знаешь про Долохова, мальчик? Мы ведём его три года. Через болгарских коллег. Его досье хранится в таком месте, куда даже Аластора не пускают.

— Меня пускают, — сказал Грюм.

— Тебя пускают в коридор, Аластор. Не в комнату.

Гарри смотрел на Боуда.

— Я не могу сказать, сэр, — сказал он. — Простите. — Пауза. — Но проверьте. Всё, что я сказал. Каждое имя. Каждое место. — Ещё пауза. — Если хоть что-то не сойдётся — можете больше меня не слушать.

Боуд смотрел на него. Долго. Невыразительно.

Потом снова отвернулся. К окну.

— Сойдётся, — сказал он тихо. Самому себе. — Вот что меня и беспокоит.

* * *

— Ладно, — сказал Грюм.

Он встал. Резко. Стул под ним скрипнул.

— Ладно, — повторил он. — Ты говоришь хорошо. Складно. Слишком складно. Как по бумажке. — Он смотрел на Гарри сверху вниз. — Я двадцать пять лет слушаю людей, которые говорят складно. Половина из них врёт. Вторая половина — врёт лучше. — Пауза. — Я не верю словам, мальчик. Я верю тому, что вижу.

Он махнул палочкой.

Это было быстро. Очень быстро. Без слова. Без замаха. Короткое движение кисти — снизу вверх, от бедра, — и из палочки ударил красный луч. Прямо Гарри в грудь.

Гарри уже падал.

Он не подумал. Он не решил. Тело сделало само — то, чему его учил Вейн весь прошлый год, каждый вторник, по сто раз за вечер, пока он не начинал делать это во сне. То, чему его учил Грюм — настоящий, этот самый, — в девяносто восьмом, на тренировках Ордена в подвале на площади Гриммо. Падать. Правильно.

Он ушёл со стула вбок. Влево. Перекат через плечо — по грязному полу, между ножкой стола и камином. Красный луч прошёл над ним — в дюйме, — ударил в стену, туда, где секунду назад была его голова, и рассыпался искрами. Гарри встал на колено. Палочка — в руке. Направлена на Грюма.

Всё это — за одну секунду.

Тишина.

Пруэтты у окна сидели неподвижно. Фабиан так и замер со стулом на двух ножках — и только через секунду, будто опомнившись, с грохотом опустил его на пол.

Грюм смотрел на Гарри. На его палочку. Терновую. Направленную ему в грудь. Не дрожащую.

— Ступефай, — сказал Гарри. — Невербальный. Половинной силы. — Пауза. — Вы хотели проверить, упаду ли я. Не хотели попасть.

— С чего ты взял?

— Если бы хотели — попали бы, сэр.

Грюм смотрел на него ещё секунду.

Потом — медленно, очень медленно — опустил палочку.

— Вниз, — сказал он. — В погреб. Все.

* * *

Погреб под «Кабаньей головой» был огромным.

Гарри никогда здесь не был. Ни в одной из жизней. Он не знал, что под пабом есть такое: длинный, низкий, сводчатый каменный зал, уходящий куда-то далеко, под улицу, под соседние дома. Пол — каменные плиты, неровные, скользкие от сырости. Вдоль стен — бочки. Огромные, дубовые, почерневшие от времени, с медными обручами. Некоторые — пустые, гулкие. Некоторые — полные: из них пахло пивом, элем и чем-то ещё, кисловатым, тёмным, очень старым. В углу — сложенные штабелем ящики. И козы. Две. Привязанные к железному кольцу в стене. Они посмотрели на вошедших жёлтыми глазами и продолжили жевать.

Света не было.

— Люмос Солем, — сказал кто-то за спиной Гарри.

И погреб залило светом.

Не белым, как от обычного Люмоса. Тёплым. Жёлтым. Ярким, как полуденное солнце в поле. Свет шёл от палочки высокого темноволосого человека, который до этого сидел в комнате наверху в самом дальнем углу и не сказал ни слова. Человек был молодым — лет тридцати, — с короткой бородкой, с усталым, добрым, внимательным лицом. Он держал палочку над головой, и свет от неё растекался под сводами, затекал в щели между бочками, высвечивал паутину в углах, и козы зажмурились.

[Люмос Солем. Память — 54. Доступно — 30.]

[Комментарий: ты видел это заклинание однажды. Давно. В кино, которое смотрели твои правнуки. Там его делала девочка, очень похожая на Гермиону.]

[Ты тогда смеялся. Ты сказал: «Так не бывает».]

[Бывает.]

[Карадок Дирборн. 29 лет. Аврор.]

[Узел «Дирборн» (1981): вес — критический. Исход в исходной линии: исчез. Тело не найдено.]

Гарри смотрел на человека с бородкой. На его усталое, доброе лицо.

«Исчез. Тело не найдено».

Он отвёл глаза.

— Пруэтты, — сказал Грюм. — Вперёд.

Гидеон и Фабиан вышли на середину погреба. Встали рядом. Плечом к плечу. Одинаково. Палочки — в правых руках. Одинаково. Улыбки — одинаковые. Широкие, весёлые, совершенно не страшные.

— Двое против одного, — сказал Грюм. — Мальчик. Палочка. Всё. Никаких правил. Никаких поклонов. Никаких «готов?». — Пауза. — Кто первый обезоружит — тот выиграл. — Он посмотрел на Пруэттов. — Не калечить.

— Обижаешь, Аластор, — сказал Гидеон.

— Мы детей не калечим, — сказал Фабиан.

— Мы их только немножко роняем, — сказал Гидеон.

— На мягкое, — сказал Фабиан.

— Если найдём мягкое.

— В этом погребе нет мягкого.

— Значит, на твёрдое. Аккуратно.

— Начали, — сказал Грюм.

* * *

Пруэтты начали одновременно.

Это был их стиль — Гарри понял сразу, с первой секунды. Они не дрались как двое. Они дрались как один — с четырьмя руками и двумя палочками. Гидеон бил — Фабиан прикрывал. Фабиан бил — Гидеон прикрывал. Без слов. Без сигналов. Как Фред и Джордж на квиддичном поле, когда передавали друг другу биту, не глядя.

— Ступефай Триа! — крикнул Гидеон.

Из его палочки вылетели три красных луча. Не один — три. Веером. Один — в грудь. Один — в левое плечо. Один — в правое. Чтобы некуда было увернуться.

[Ступефай Триа (фанон.: «тройной»). Три луча, разлёт 15°. Цена — 6.]

[Комментарий: ты знаешь это заклинание. Ты сам учил ему выпускников в сороковых. Ты называл его «нечестным». Его все называли «нечестным». Его все использовали.]

Гарри не стал уворачиваться.

— Протего, — сказал он. Коротко. Не на полную. Маленьким щитом — с крышку от котла. Не перед собой. Перед левым плечом. Наискось.

Средний луч прошёл мимо — в дюйме от груди, потому что Гарри, ставя щит, уже шагнул вправо. Левый луч ударился в щит — и не рассыпался. Отскочил. Под углом. Наискось. Как мяч от стены. Прямо в правый луч. Красное ударилось в красное — и оба погасли, с хлопком, с запахом палёной шерсти.

[Протего (угловое): отражение. Цена — 1.]

[Комментарий: ты потратил одну единицу. Он — шесть.]

— Ого, — сказал Гидеон. Без улыбки.

— Таранталлегра! — крикнул Фабиан сбоку.

Гарри не стал отбивать. Он упал. Снова. Перекат — назад, к бочкам. Заклинание прошло над ним. Он встал за бочкой. Огромной, дубовой, пустой.

— Он прячется!

— Он за бочкой, Фаб!

— Я вижу, что за бочкой!

— Ну так достань его!

— Депримо! — Гидеон.

Бочка, за которой стоял Гарри, вдруг — со скрежетом, с треском — вдавилась в пол. Как будто на неё сверху наступил великан. Каменная плита под ней пошла трещинами. Обручи лопнули. Доски разлетелись.

Гарри там уже не было.

Он был на три бочки левее. Он ушёл, пока Гидеон произносил первый слог.

[Депримо (канон). Цена — 4.]

[Комментарий: они тратят много. Ты — мало. Через минуту им станет скучно. Через две — устанут. Это хорошо.]

[Но у тебя всего 28.]

«Знаю», — подумал Гарри.

Он посмотрел на пол.

Каменные плиты. Скользкие от сырости. Неровные. Между Пруэттами и ним — пять ярдов. Ровной, мокрой, скользкой каменной поверхности.

— Глиссео, — сказал он. Тихо. Палочкой — вниз, к полу, коротким горизонтальным движением, как будто разглаживал скатерть.

Камень под ногами Пруэттов изменился.

Это было почти незаметно. Он не стал другого цвета. Не заблестел. Он просто… перестал держать. Как будто кто-то стёр с него всё — каждую неровность, каждую шероховатость, каждую песчинку, — и оставил абсолютно, совершенно, безупречно гладким. Гладким, как стекло. Как лёд. Как полированная сталь.

Гидеон сделал шаг. Чтобы обойти бочку.

Его ноги уехали в разные стороны.

— Фаб!..

Фабиан протянул руку. Чтобы поймать брата. И его ноги тоже уехали.

Они упали. Вместе. Одновременно. Как делали всё. С грохотом. С воплем. И поехали — по гладкому камню, вниз, по едва заметному уклону пола, к стене, к козам, — кувыркаясь, цепляясь друг за друга, выронив палочки.

Нет. Не выронив. Пруэтты были стажёрами аврората. Палочки они держали.

— Карпе Ретрактум, — сказал Гарри.

Из его палочки вылетела тонкая, светящаяся, золотистая нить. Как леска. Как паутинка на солнце. Она обвилась вокруг палочки Гидеона — и рванула.

Палочка вылетела из руки Гидеона. Пролетела по воздуху. Легла Гарри в ладонь.

[Карпе Ретрактум (из игр; в «Сборнике стандартных заклинаний» отсутствует). Цена — 2.]

[Комментарий: правнуки научили. Ты тогда сказал: «Это же просто Акцио на верёвочке». А они сказали: «Дедушка, ты ничего не понимаешь».]

[Они были правы. Акцио на верёвочке — лучше.]

Фабиан, всё ещё скользящий к стене, извернулся, как кошка. Поднял палочку.

— Экспелли…

— Флиппендо, — сказал Гарри.

Короткий синеватый толчок. Не в Фабиана — в его руку. Как щелчок по пальцам. Рука Фабиана дёрнулась вверх. Заклинание ушло в потолок, ударилось в свод, посыпалась каменная крошка.

— Экспеллиармус, — сказал Гарри.

Палочка Фабиана вылетела из его пальцев. Описала дугу. Легла Гарри во вторую ладонь.

Пруэтты доехали до стены. Мягко ткнулись в неё. Рядом с козами.

Козы посмотрели на них жёлтыми глазами. Одна — та, что поменьше, — наклонилась и задумчиво пожевала рукав Гидеоновой мантии.

Тишина.

Гарри стоял посреди погреба. С тремя палочками в руках. Своей — в правой, двумя чужими — в левой. Дышал. Ровно. Медленно.

— Темпус, — сказал он.

Над кончиком его палочки зажглись цифры. Призрачные. Серебристые. Висящие в воздухе.

«15:42:17».

Он посмотрел на них. Потом — на Грюма.

— Сорок одна секунда, сэр, — сказал он.

[Темпус (фанон: чары времени; в каноне упоминаются без формулы). Цена — 0.]

[Комментарий: это было лишнее.]

[Это было очень лишнее, Гарри.]

[Это было красиво.]

* * *

Гидеон Пруэтт лежал у стены. На спине. Раскинув руки. Коза жевала его рукав.

Он смотрел в потолок. Потом начал смеяться.

Сначала тихо. Потом громче. Потом — во весь голос, запрокинув голову, держась за живот, — так, как смеются рыжие люди, у которых смех не помещается внутри. Фабиан, лежавший рядом, посмотрел на брата. Потом тоже засмеялся. Так же. Одинаково.

— Сорок одна секунда, — выговорил Гидеон сквозь смех. — Сорок одна, Фаб!

— Я слышал!

— Нас уронил двенадцатилетний!

— Одиннадцатилетний, — сказал Гарри.

— Одиннадцатилетний! — Гидеон зарыдал от смеха. — Ещё хуже! Молли узнает — она нас со свету сживёт!

— Она скажет: «Я же говорила, что вы оболтусы», — простонал Фабиан.

— Она всегда это говорит!

— На этот раз она будет права!

Гарри стоял над ними. С их палочками в руке. И смотрел на них.

На двух рыжих смеющихся парней, лежащих на полу погреба рядом с козой.

«Пятеро. Им понадобилось пятеро Пожирателей, чтобы их убить».

Он подошёл. Протянул палочки. Рукоятями вперёд.

Гидеон перестал смеяться. Посмотрел на протянутые палочки. Потом — на Гарри. Снизу вверх. Внимательно. Уже без улыбки.

— Слушай, — сказал он. Тихо. — Мелкий. Кто тебя учил?

Гарри смотрел на него.

— Один человек, — сказал он. — Он говорил: «Никогда не трать шесть там, где можно потратить одну».

— Умный человек.

— Очень. — Пауза. — Он ещё говорил: «Если вас двое против пятерых — уходите. Не геройствуйте. Аппарируйте. Мёртвые герои никого не спасают».

Гидеон смотрел на него.

— Двое против пятерых, — повторил он медленно. — Это мы, что ли? — Он кивнул на брата. — Двое?

— Это все, — сказал Гарри. — Кто угодно. — Пауза. — Но вы тоже.

Гидеон молчал секунду.

Потом взял свою палочку. И засмеялся снова — коротко, весело.

— Уходить, — сказал он. — Мы? Уходить? Да Молли нас убьёт, если узнает, что мы ушли!

— Молли вас убьёт, если вы не уйдёте, — сказал Гарри.

Гидеон перестал смеяться.

Фабиан, лежавший рядом, медленно сел. Посмотрел на Гарри.

— Ты знаешь Молли? — спросил он.

Гарри молчал.

[Навык «Держать язык за зубами»: провал. Третий за день.]

[Комментарий: это рекорд.]

[Комментарий: я начинаю волноваться.]

— Мистер Уизли, — сказал Гарри. — Артур. Я видел его в Министерстве. В июне. В лифте. — Пауза. — Он сказал, что Молли опять ждёт. И что у неё два брата. Аврора. Рыжие. — Он пожал плечами. — Я догадался.

Фабиан смотрел на него. Потом расплылся в улыбке.

— Артур, — сказал он. — Конечно. Артур всем рассказывает. Артур рассказывает про нас даже маглам в метро. — Он встал. Отряхнулся. Посмотрел на брата. — Гид. Он догадался.

— Он умный, — сказал Гидеон.

— Он очень умный.

— Он слишком умный.

— Он пугающе умный.

Они посмотрели друг на друга. Потом на Гарри. Одинаково.

— Нам нравится, — сказали они хором.

[Узел «Пруэтты» (1981): вес — критический → критический (без изменений).]

[Комментарий: они тебе не поверили. Они посмеялись.]

[Но Гидеон запомнил. Я видела, как он посмотрел. Он запомнил «двое против пятерых».]

[Иногда этого достаточно. Иногда — нет.]

* * *

— Теперь я, — сказал Грюм.

Он стоял у лестницы. Всё это время. Не двигаясь. С палочкой в руке. И смотрел.

Гарри повернулся к нему.

[Доступно Ядра: 28 → 19.]

[Комментарий: ты потратил девять. За сорок одну секунду. Это хорошо. Но у тебя осталось девятнадцать.]

[У него — ███. Не определяется. Много. Очень много.]

[Рекомендация: не надо.]

— Сэр, — сказал Гарри. — У меня девятнадцать.

— Чего девятнадцать?

Гарри запнулся.

— Сил, — сказал он. — Я… я чувствую. Примерно. — Пауза. — Мне хватит на пять-шесть заклинаний. Может, на семь. Против вас — на две секунды.

Грюм смотрел на него.

— Ты чувствуешь, сколько у тебя осталось, — сказал он медленно. — Точно. В цифрах.

— Примерно, сэр.

— В цифрах, — повторил Грюм. Не вопрос. — Я двадцать пять лет в аврорате, мальчик. Я знаю, сколько у меня осталось, примерно так же, как знаю, сколько у меня в кармане сиклей: когда кончаются — замечаю. — Пауза. — Никто не чувствует в цифрах. Никто.

Гарри молчал.

Грюм медленно поднял палочку.

— Две секунды, — сказал он. — Ладно. Покажи мне две секунды.

И ударил.

Не красным. Белым. Широким, как бревно, ослепительным, гудящим лучом, от которого затрещал воздух и задребезжали медные обручи на бочках.

— Ступефай Максима.

Гарри не стал ставить щит. Девятнадцать единиц — щит, который выдержит такое, стоил бы двадцать пять. Он упал. В третий раз за день. Перекат — вправо, к ящикам. Белый луч прошёл над ним, — не в дюйме, в футе, но всё равно Гарри почувствовал, как от жара на затылке шевельнулись волосы, — и ударил в бочку за его спиной.

Бочка разлетелась.

Не на доски — в щепки. В пыль. Обручи со звоном улетели в темноту. Пиво — тёмное, пенное, кислое — хлынуло на пол. Затопило каменные плиты. Залило Гарри ботинки.

Гарри встал на колено. За ящиками. Палочка — в руке.

Он не ударил в ответ. Он смотрел на Грюма.

Грюм стоял у лестницы. С поднятой палочкой. Ждал.

Секунда.

— Агуаменти, — сказал Гарри.

Не в Грюма. В пол. Между собой и Грюмом. Струя воды ударила в камень — смешалась с разлитым пивом, — растеклась широкой, блестящей, тёмной лужей. До самых ботинок Грюма.

— Глациус.

Лужа застыла. С хрустом. С тонким поющим звуком. Мгновенно. Вместе с пивом. Вместе с пеной. Вместе с ботинками Аластора Грюма, стоявшего в ней по щиколотку.

[Агуаменти → Глациус. Цена — 3.]

[Комментарий: я беру свои слова назад.]

[Это не бесполезно.]

Грюм посмотрел вниз. На свои ноги. На лёд, сковавший их до щиколоток. На белые, кружевные, морозные узоры, бегущие от его ботинок во все стороны.

Потом поднял глаза. На Гарри.

— Ну? — сказал он.

— Всё, сэр, — сказал Гарри. — Две секунды. — Пауза. — Вы сейчас скажете «Фините» или «Инсендио» и выйдете. За полсекунды. — Ещё пауза. — Но эти полсекунды у меня есть. И я бы ими воспользовался.

— Как?

— Убежал бы, сэр. — Гарри встал. — Вверх по лестнице. Через паб. К камину. — Он пожал плечами. — Вы сами учили. Мистер Вейн говорил: «Грюм всегда говорит: лучший бой — тот, из которого ты ушёл живым».

Вейн, стоявший у бочек, не сказал ни слова. Не возразил.

Грюм молчал. Долго. Стоял во льду по щиколотку и смотрел на мальчика за ящиками.

Потом сказал, не поднимая палочки:

— Инсендио.

Лёд вокруг его ботинок вспыхнул. Коротко. Синим, бездымным пламенем. И растаял — весь, мгновенно, вместе с пивом, вместе с пеной, — и превратился в пар, и пар ушёл под своды.

Грюм вышел из лужи. Подошёл к Гарри. Остановился в шаге.

Посмотрел на него сверху вниз.

— Я не знаю, кто ты, — сказал он. Негромко. — Мне это не нравится. Мне это очень не нравится, мальчик. — Пауза. — Ты дерёшься, как аврор с двадцатилетним стажем, который забыл, что у него детские руки. Ты считаешь силы в цифрах. Ты знаешь про Долохова то, что знают три человека в Министерстве. Ты сел к стене раньше, чем я сказал «не туда». — Ещё пауза. — Я таких не видел. Никогда. — Он помолчал. — И я не знаю, бояться тебя или нет.

Гарри смотрел на него. Снизу вверх.

— Я тоже не знаю, сэр, — сказал он.

Грюм хмыкнул.

— Честно, — сказал он. — По крайней мере, честно. — Он повернулся к остальным. К Вейну, к Пруэттам, к Дирборну с его солнечной палочкой, к Боуду, который всё это время стоял в тени у лестницы и не сказал ни слова. — Ладно. Проверим. Каждое имя. Каждое место. — Пауза. — Если хоть одно не сойдётся — он для нас больше не существует. Если сойдутся все…

Он не договорил.

Повернулся. Пошёл к лестнице. Остановился на первой ступеньке.

— Мальчик.

— Сэр?

— Как нас называть? — спросил Грюм. Не оборачиваясь. — Сайлас говорит, ты умный. Скажи. Нас семеро. Нам нужно имя. Чтобы писать в отчётах. Чтобы знать, кто свой. — Пауза. — Боуд хочет «Комитет». Пруэтты хотят «Рыжие мстители».

— Мы пошутили, — сказал Гидеон.

— Наполовину, — сказал Фабиан.

Гарри смотрел на спину Грюма.

Он знал ответ. Конечно. Он знал его сто лет. Он сам был членом. Он сам — после — двадцать лет возглавлял то, что от него осталось. Орден Феникса. Название придумает Дамблдор, через пару лет, когда Грюм придёт к нему и скажет: «Нас слишком мало, Альбус. Нам нужен ты». И Дамблдор посмотрит на Фоукса на золотом насесте и скажет: «Феникс. Птица, которая сгорает и возрождается из пепла. Нам это понадобится, Аластор. Много раз».

Много раз.

— Никак, сэр, — сказал Гарри.

Грюм обернулся.

— Не называйте себя никак, — сказал Гарри. — Имя — это список. Список можно украсть. Можно подслушать. Можно вытащить из головы у того, кто его знает. — Пауза. — Если у вас нет имени — вас нельзя найти. Вас нельзя посчитать. Нельзя сказать: «Вот они. Семеро. Убейте их по одному». — Ещё пауза. — Пусть у вас не будет имени. Пока. Пока вас мало.

Грюм смотрел на него с лестницы. Сверху вниз.

— А когда станет много? — спросил он.

— Тогда придёт кто-нибудь, — сказал Гарри, — кто даст вам имя. — Пауза. — Хорошее. Вы поймёте.

Грюм молчал.

Потом развернулся и пошёл вверх по лестнице. Тяжёлыми шагами. Ступенька скрипела под каждым.

На середине лестницы он сказал — не оборачиваясь, громко, чтобы слышали все:

— Сайлас. В следующий раз приводи его без предупреждения. Хочу посмотреть, как он входит в комнату, когда не готов.

— Он всегда готов, Аластор, — сказал Вейн.

— Вот это меня и пугает, — сказал Грюм.

И исчез наверху.

[Аластор Грюм. Отношение: подозрение → подозрение, (новое) интерес.]

[Союз: не заключён. Статус: «на проверке».]

[Квест «Без имени»: открыт.]

[Цель 0 «Войны не будет»: обновлена.]

[Опыт +600.]

[Уровень повышен: 14.]

[Свободных очков: 3.]

[Комментарий: он сказал «пугает». Это хорошо. Грюма пугает только то, что ему интересно.]

* * *

У Фортескью было солнечно.

Джеймс вышел из камина в «Дырявом котле» в пять ноль две — с лицом, сияющим так, как будто он выиграл Кубок мира по квиддичу, — и первым делом спросил:

— Ну? Ну? Ну?! Какой он? Грюм! Какой?

— Злой, — сказал Гарри.

— Злой! — Джеймс подпрыгнул от восторга. — Я знал! Я знал, что злой! А он что-нибудь сделал? Он заколдовал тебя? Он показал, как ловит тёмных волшебников голыми руками?

— Он стоял в пиве, — сказал Гарри.

Джеймс открыл рот. Закрыл.

— В пиве?

— Во льду. Из пива.

Джеймс посмотрел на Вейна. Вейн, шедший рядом, смотрел прямо перед собой. Его лицо было совершенно неподвижным. Но в уголке рта — Гарри видел — что-то подрагивало.

— Я не понимаю, — сказал Джеймс.

— Я тоже, Поттер, — сказал Вейн. — Ешь мороженое.

* * *

Флориан Фортескью был молодым.

Это почему-то поразило Гарри больше всего за весь день. Больше Грюма с целым носом. Больше Пруэттов у стены с козой. Больше Арианы на портрете. Флориан Фортескью — круглолицый, румяный, тридцатилетний, с пышными каштановыми усами и с белым поварским колпаком на макушке, — стоял за прилавком своего кафе и раскладывал по стеклянным вазочкам шарики мороженого, и смеялся над чем-то, что сказала ему покупательница, и мороженое у него в руках было разноцветным, как радуга. А в девяносто шестом его похитят. Прямо отсюда. И кафе закроют. И окна заколотят досками. И больше никто никогда не увидит Флориана Фортескью.

Гарри помнил, как однажды, летом перед третьим курсом, Флориан каждые полчаса приносил ему бесплатное мороженое — пока он сидел за столиком и делал домашнее задание по истории. И помогал с датами. Он знал про средневековые охоты на ведьм больше, чем Биннс.

— Шоколадное с малиной, — сказал Вейн. — Два. И одно ванильное.

— Ванильное? — Флориан поднял брови. — Мистер Вейн. Двадцать лет вы заказываете у меня ванильное. Двадцать лет! Вы хоть раз попробуйте что-нибудь другое! У меня есть новое. С орехами пекан и карамелью. Я сам придумал!

— Ванильное, — сказал Вейн.

Флориан вздохнул. С бесконечной, профессиональной, кондитерской скорбью.

Они сели за столик на улице. Под полосатым зонтиком. У самого края тротуара. Джеймс — лицом к улице, чтобы всё видеть. Вейн — спиной к стене, конечно. Гарри — сбоку.

Мороженое было таким же, каким Гарри его помнил. Совершенно таким же. Холодным, сладким, с кусочками настоящей малины, с шоколадной крошкой, тающим на языке.

Он ел и смотрел на Косой переулок.

На пёструю толпу. На витрины. На сов, сидящих на вывеске «Совиного торгового центра». На ведьму, которая тащила за собой упирающегося мальчишку лет шести. На двух гоблинов у дверей Гринготтса. На старика с огромной клеткой, в которой сидело что-то пушистое и фиолетовое. На солнце, отражающееся в медных котлах в витрине лавки Потажа.

И вдруг ему стало холодно.

Не на коже. Под рёбрами. Там, где Ядро. Там, где — где-то глубже, ещё глубже — лежала в своей карантинной ячейке маленькая серебряная диадема с сапфиром. Как будто что-то в этой глубине… шевельнулось. Как шевелится собака во сне, когда слышит шаги хозяина.

[Внимание.]

[Зафиксирована аномалия.]

[Расстояние: ок. 40 шагов. Направление: северо-запад (вход в Лютный переулок).]

[Тип: ███.]

[Ощущение: «сквозняк».]

Гарри поднял голову.

Он посмотрел туда. Мимо Джеймса, болтавшего что-то о квиддиче. Мимо толпы. Мимо витрины «Флориш и Блоттс». Туда, где в тени между двумя домами начинался узкий, кривой, тёмный проход в Лютный переулок.

Там никого не было.

Он видел это совершенно отчётливо. Тень. Мусор у стены. Бродячий книззл, вылизывающий лапу. Больше ничего.

— «Видение», — подумал он.

[Видение: 2. Активация…]

Мир мигнул.

Это было похоже на то, как если бы кто-то на мгновение снял с мира одну плёнку. Самую верхнюю. Ту, на которой были цвета, формы, свет и тень. И под ней проступило другое. Нити. Тусклые, мерцающие нити магии, тянущиеся от каждого прохожего, от каждой палочки, от каждой совы, — разноцветные, переплетённые, живые. Как паутина. Как кровеносные сосуды.

И там, в тени у входа в Лютный, — в этой паутине была дыра.

Не тень. Не тёмное пятно. Дыра. Место, где нитей не было. Где они огибали что-то — что-то высокое, в рост человека, — как вода огибает камень. Как будто там, в сорока шагах, стоял кто-то, кто был не здесь. Кого не было. Кто был… отсутствием.

Как Голод.

Нет. Не как Голод. Голод был пустотой, которая хотела быть полной. А это было другое. Это было… как прореха. Как разрыв в ткани. Как место, откуда что-то вырвали. Давно. Много раз.

И эта дыра смотрела на него.

Гарри не знал, как он это понял. У неё не было глаз. У неё не было лица. Но он почувствовал. Тот же холод. Тот же «сквозняк». Тот же взгляд — внимательный, тяжёлый, спокойный, изучающий, — который он чувствовал на себе сто лет назад. Нет. Сто лет вперёд. В лесу. На кладбище. В Министерстве. В Большом зале, на рассвете, когда они ходили по кругу друг против друга, и весь замок молчал.

Секунда.

Две.

[Видение: перегрузка. Отключено.]

Мир мигнул обратно. Цвета. Свет. Солнце. Тень у входа в Лютный. Мусор. Книззл.

Никого.

Гарри опустил глаза. В своё мороженое. В шоколад с малиной, медленно тающий в стеклянной вазочке.

Взял ложку. Зачерпнул. Положил в рот.

Вкуса не было.

— Дед? — Джеймс смотрел на него. — Ты чего? Ты весь белый.

— Ничего, — сказал Гарри. — Мороженое холодное. Голова заболела.

— А, — сказал Джеймс. — У меня тоже так бывает. Это называется «мозг замёрз». Папа говорит, это потому что мозг очень близко к языку. — Пауза. — У тебя, наверное, очень близко. Ты же умный.

— Наверное, — сказал Гарри.

Вейн не сказал ничего.

Он сидел у стены, с ванильным мороженым, к которому так и не прикоснулся. И смотрел туда же, куда минуту назад смотрел Гарри. На вход в Лютный переулок. Долгим, внимательным, профессиональным взглядом единственного серого глаза.

Потом перевёл глаза на Гарри.

Ничего не спросил.

Только рука его — Гарри видел — медленно сползла со стола на колено. Туда, где под курткой из драконьей кожи была палочка.

И оставалась там до самого конца. Пока они не доели мороженое. Пока не расплатились. Пока не вернулись в «Дырявый котёл» и не шагнули в камин.

[Аномалия: исчезла.]

[Тип: ███.]

[Комментарий: я не знаю, что это было, Гарри.]

[Нет.]

[Знаю. Ты тоже знаешь.]

[Он видел тебя. Ты видел его.]

[Две секунды.]

Глава 4. Тридцать первое

Сириус Блэк вывалился из камина в гостиной тридцатого июля в шесть часов вечера — вместе с облаком зелёного пепла, маленьким чемоданом, который ударил его по коленке, и голосом.

Голос шёл из камина. Из самой глубины изумрудного пламени, которое ещё не успело опасть. Высокий. Резкий. Ледяной. С тем выговором, от которого у Гарри — даже сейчас, сто лет спустя — сжимались кулаки.

— …две недели! Две, Сириус! Ни днём больше! И если я узнаю, что ты хоть раз сел за один стол с грязнокровкой…

В пламени, на мгновение, проступило лицо. Женское. Бледное. Красивое — когда-то, наверное, очень красивое, — но с тем выражением, которое делает любую красоту некрасивой. Тяжёлые веки. Поджатые губы. Чёрные волосы, уложенные в высокую причёску. Вальбурга Блэк смотрела из камина в гостиную Поттеров так, как смотрят на скотный двор.

Юфимия стояла у камина. Маленькая. Седая. В своём обычном тёмно-зелёном платье. С вязанием в руках.

— Добрый вечер, Вальбурга, — сказала она приветливо. — Как мило, что ты заглянула.

Лицо в огне застыло.

— Юфимия, — сказало оно. С таким выражением, с каким произносят название болезни.

— Не беспокойся, дорогая. Мы покормим твоего мальчика. Ты, наверное, давно не видела его сытым.

— Я…

— И, Вальбурга. — Юфимия наклонилась к камину. Совсем чуть-чуть. Её голос остался таким же приветливым, тихим, домашним. — Флорри очень хотела бы с тобой поговорить. О правильном обращении с домовыми эльфами. У неё есть несколько вопросов. Она с весны их записывает. — Пауза. — В тетрадку.

Из-за спины Юфимии, из-за кресла, высунулась Флорри. Крошечная. В твидовом жилете. С тетрадкой в руках. Толстой. Исписанной до последней страницы.

Она посмотрела на лицо в огне. Огромными зелёными глазами. Не мигая.

Лицо Вальбурги Блэк исчезло из камина так быстро, что пламя хлопнуло.

Тишина.

Сириус сидел на ковре у камина. В облаке оседающего зелёного пепла. С чемоданом на коленях. И смотрел на Юфимию.

Потом на Флорри.

Потом снова на Юфимию.

Его лицо медленно, очень медленно расплывалось в улыбке. Широкой. Ослепительной. Совершенно сумасшедшей.

— Я вас люблю, — сказал он. Обеим. С абсолютной серьёзностью. — Я вас обеих люблю. Вы самые лучшие женщины на свете. — Пауза. — Можно я у вас останусь навсегда?

— На две недели, дорогой, — сказала Юфимия. И снова взялась за вязание. — Пока. Флорри, покажи молодому мистеру Блэку его комнату. И, Сириус…

— Да, миссис Поттер?

— Ботинки.

Сириус посмотрел на свои ноги. Он был в лакированных туфлях — чёрных, блестящих, остроносых, с серебряными пряжками. Таких, какие носят на приёмах в Министерстве.

Он снял их. Сразу. Без единого слова. Поставил у камина. Аккуратно. Носками к стене.

Гарри смотрел на него из дверей гостиной.

«Миссис Поттер была единственным человеком на свете, который мог заставить меня снять ботинки у порога. Единственным. Даже твоя мама не могла».

Он отвернулся. Быстро. Чтобы никто не увидел его лица.

* * *

Сириус увидел Северуса через десять минут.

Это было неизбежно. Гарри знал, что это будет, и готовился, и всё равно оказался не готов. Северус вышел из лаборатории — в фартуке Флимонта, с закатанными рукавами, с пятном чего-то синего на подбородке, — и пошёл через двор к дому. К ужину. Как ходил каждый вечер уже две недели. А Сириус стоял на крыльце — без туфель, в носках, с огромным куском пирога, который ему уже успела выдать Флорри, — и смотрел на пустошь.

Они увидели друг друга одновременно.

Северус остановился посреди двора. Сириус застыл на крыльце с пирогом у рта.

— Что, — сказал Сириус. Очень медленно. — Он. Тут. Делает.

Северус не ответил. Его лицо стало каменным. Мгновенно. Привычно. Как закрывается дверь, которую закрывали тысячу раз.

— Поттер! — Сириус обернулся к дому. — Поттер! Джеймс! Иди сюда! Тут Нюниус! У вас во дворе! В фартуке! В фартуке твоего отца, Джеймс!

Джеймс вышел на крыльцо. Медленно. С книгой в руке. Посмотрел на Сириуса. На Северуса во дворе. Снова на Сириуса.

— Знаю, — сказал он.

— Что значит «знаю»?

— Он гостит. — Джеймс пожал плечами. — Мамин гость. Папин ученик. С тринадцатого числа.

Сириус смотрел на него так, будто Джеймс только что объявил, что вступает в Общество защиты магических традиций.

— Ученик, — повторил он. — Папин. Ученик. — Пауза. — Джеймс. Ты заболел? Тебя прокляли? Мигни два раза, если тебя прокляли.

— Меня не прокляли.

— Тебя прокляли, — уверенно сказал Сириус. — Это Нюниус. Он что-то подлил тебе в тыквенный сок. Я всегда знал, что он отравитель. Я всегда говорил…

— Сириус, — сказал Джеймс.

— …что у него глаза отравителя, и нос отравителя, и…

— Сириус. Заткнись.

Тишина.

Северус посреди двора смотрел на Джеймса. Его каменное лицо не изменилось. Но Гарри, стоявший в дверях, видел, как дрогнули его пальцы. На фартуке. Там, где у фартука был карман, а в кармане — Гарри знал — лежала помятая шоколадная лягушка в смятой обёртке.

Сириус смотрел на Джеймса.

Его рот открылся. Закрылся. Снова открылся. Он, кажется, впервые в жизни не знал, что сказать.

— Он гость, — сказал Джеймс. Тихо. Глядя на Сириуса. — В моём доме. Ты тоже гость. В моём доме. — Пауза. — Мама будет недовольна, если гости будут ссориться. А когда мама недовольна — Флорри недовольна. А когда Флорри недовольна…

Из-за двери, из глубины дома, донеслось негромкое, но очень выразительное покашливание.

Сириус посмотрел на дверь. Потом на Джеймса. Потом на Северуса.

Потом медленно откусил пирог.

— Ладно, — сказал он с набитым ртом. — Ладно. Две недели. — Он прожевал. Проглотил. Посмотрел на Северуса тяжёлым, долгим, подозрительным взглядом. — Но я буду за тобой следить, Нюниус. Каждую минуту. Если ты хоть что-нибудь подсыплешь Джеймсу…

— Я не подсыпаю, Блэк, — сказал Северус. Ровно. Холодно. — Я добавляю. Подсыпают дилетанты.

Он прошёл мимо них в дом. Не оглядываясь.

Сириус смотрел ему вслед.

— Он сейчас пошутил? — спросил он у Джеймса. Шёпотом. С ужасом. — Нюниус. Пошутил. Мне.

— Он с прошлой недели шутит, — сказал Джеймс. — Папа говорит, это от паров асфоделя. — Пауза. — Привыкай.

* * *

Ночью Гарри не спал.

Он лежал на кровати — широкой, с тёмно-зелёным покрывалом — и смотрел в потолок. За окном было тихо. Только ветер шёл по вереску, и где-то далеко, на соседней ферме, лаяла собака.

Через час будет тридцать первое.

Он не знал, что чувствует по этому поводу.

Тридцать первое июля. Его день рождения. Настоящий — тот, который был в первой жизни, в свидетельстве о рождении, выписанном в Годриковой Впадине в восьмидесятом году. И этот же день стоял теперь в его новых документах — тех, которые оформил мистер Пиддл в Отделе регистрации несовершеннолетних волшебников год назад. «Дата рождения: 31.07.1960». Дату выбрала Макгонагалл. Она спросила: «Вы не помните, когда родились, мистер Певерелл?» И он сказал: «Нет». А она посмотрела на календарь на стене и сказала: «Тогда пусть будет сегодня. Вы ведь сегодня родились — в каком-то смысле».

Тридцать первое июля.

День, когда он родился. День, когда Хагрид сорвал дверь с петель. День, когда он умер — на скамейке у западной стены, сто двадцать один год спустя, под первой звездой. День, когда он проснулся на той же скамейке, с росой на щеке и голубыми буквами перед глазами.

Слишком много всего для одного дня.

[23:59.]

[…]

[00:00.]

[31 июля 1972 года.]

[С днём рождения, Гарри.]

[Двенадцать — по документам. Сто двадцать два — всего.]

[Ровно год, как ты здесь.]

Он смотрел на голубые буквы.

«Спасибо», — подумал он.

[Подарок от Системы.]

[…]

[Удача: данные засекречены по запросу пользователя.]

[Всё ещё.]

[Прости. Я хотела. Не могу.]

Он засмеялся. В темноте. Тихо.

[Это была шутка, Гарри.]

[Я учусь.]

— Я знаю, — сказал он вслух. — У тебя хорошо получается.

[Она бы сказала, что плохо.]

[Она всегда говорила, что не умеет шутить. Рон говорил, что она шутит лучше всех, просто никто не понимает, что это шутки.]

Гарри лежал и смотрел на голубые буквы в темноте. Долго. Пока они не погасли сами.

* * *

Утром был торт.

Флорри испекла его ночью — Гарри слышал сквозь сон, как внизу, на кухне, звякают миски и гудит печь. Торт с патокой. Огромный. Трёхъярусный. Золотистый, блестящий, пахнущий так, что Сириус, спустившийся к завтраку первым, — небывалое дело, — остановился в дверях кухни и сказал «о» таким голосом, каким люди говорят «о» в соборах.

— Это на вечер, — сказала Флорри. Не оборачиваясь от плиты.

— Но…

— На вечер, молодой мистер Блэк.

— А можно хоть кусочек…

— На вечер.

Сириус посмотрел на торт. Потом на Флорри. Потом — с отчаянием — на Гарри, который спускался по лестнице.

— Дед, — сказал он. — Скажи ей. Это твой торт. Твой день рождения. Скажи ей, что можно.

— Флорри, — сказал Гарри. — Можно кусочек?

Флорри обернулась. Посмотрела на него. Огромными зелёными глазами.

— Молодому хозяину Гарри — можно, — сказала она. — Сегодня молодому хозяину Гарри можно всё. — Пауза. — Молодому мистеру Блэку — на вечер.

Сириус уронил голову на стол.

* * *

Гости начали прибывать к полудню.

Первым был Римус. Он вышел из камина в гостиной — бледный, тонкий, в поношенной коричневой мантии, с маленьким свёртком в руках, — и за ним, через секунду, вышел его отец.

Лайелл Люпин был высоким. Худым. Сутулым. С усталым, добрым, рано постаревшим лицом и с такими же серыми глазами, как у сына. Он был в старом твидовом пиджаке поверх мантии — странная, неловкая смесь магловского и волшебного, как будто он так и не решил до конца, к какому миру принадлежит. Он пожал руку Флимонту. Поклонился Юфимии. Посмотрел на Гарри.

Долго.

— Мистер Певерелл, — сказал он. Тихо. — Римус много о вас пишет.

— Он преувеличивает, сэр.

— Нет, — сказал Лайелл Люпин. — Римус никогда не преувеличивает. Он преуменьшает. Всегда. — Пауза. — В апреле он написал: «Папа, мне в этот раз было не страшно». Одну строчку. На целом листе. — Он помолчал. — Я двенадцать лет ждал эту строчку, мистер Певерелл. С тех пор, как… — Он не договорил. Его губы сжались.

С тех пор, как Фенрир Сивый пришёл ночью к окну детской. Гарри знал. Потому что Лайелл Люпин однажды, в Министерстве, при свидетелях, сказал, что оборотни — «бездушные, злые, не заслуживающие ничего, кроме смерти». И Сивый услышал. И пришёл. Не к Лайеллу. К его пятилетнему сыну.

Лайелл Люпин всю жизнь потом жил с этой фразой. Как с камнем на шее.

— Спасибо, — сказал Лайелл. Очень тихо. И, не дожидаясь ответа, повернулся к Флимонту и заговорил о чём-то другом — о боггартах, кажется, он был специалистом по боггартам, — громко, слишком громко, слишком весело.

Римус стоял рядом с Гарри. Смотрел на отца.

— Он опять, — сказал он. Шёпотом.

— Что опять?

— Благодарит. — Римус вздохнул. — Он всех благодарит. За всё. Продавца в магазине — за сдачу. Почтальона — за письма. Меня — за то, что я ем. — Пауза. — Мама говорит, это потому что он думает, что не заслужил. Ничего. Никого. — Он посмотрел на Гарри. — Он думает, что это его вина. Что я — такой.

— Это не его вина, — сказал Гарри.

— Знаю. — Римус улыбнулся. Той самой — тихой, усталой, очень взрослой улыбкой. — Я ему говорю. Каждый месяц. Он не верит. — Пауза. Он протянул Гарри свёрток. — С днём рождения, Гарри.

* * *

Вторым был Питер.

Он вышел из камина, споткнулся о решётку, чуть не упал, — его подхватила мать, вышедшая следом. Маленькая. Круглая. В розовой мантии с рюшами. С тем же курносым носом, что у сына, с теми же светлыми, чуть водянистыми глазами. С огромной сумкой, из которой торчали какие-то коробки.

— Питер! Осторожно! Осторожно, милый! Ты не ушибся? Дай посмотрю! Где болит?

— Мам, — сказал Питер. Красный, как свёкла. — Мам, я не ушибся. Мам. Перестань.

— Покажи коленку!

— Мам!

Миссис Петтигрю наконец заметила, что в гостиной кто-то есть. Выпрямилась. Поправила рюши. Посмотрела на Юфимию, на Флимонта, на Сириуса и Джеймса, стоявших у окна с одинаковыми ухмылками, на Римуса, на Гарри.

— Ох, — сказала она. — Ох. Простите. Добрый день. Я… Я Мэйбл Петтигрю. Мама Питера. — Она протянула Юфимии руку. Потом передумала. Сделала что-то вроде реверанса. Потом снова протянула руку. — Простите. Я так волнуюсь. Мы никогда не… Питера никогда не приглашали… то есть приглашали, конечно, но не на… не в такой… — Она замолчала. Покраснела. Так же, как сын. Пятнами.

— Мэйбл, — сказала Юфимия. Взяла её протянутую руку обеими своими. — Как я рада. Проходите. Флорри как раз заварила чай. Вы любите имбирное печенье?

— Я… я очень люблю, — сказала миссис Петтигрю. С таким облегчением, что у неё задрожал голос.

Они ушли на кухню. Юфимия — держа миссис Петтигрю под руку, как старую подругу.

Питер стоял посреди гостиной. Красный. Взъерошенный. С маленькой жестяной коробочкой в руках. Обычной коробочкой, круглой, плоской, с нарисованными на крышке клетчатыми шотландскими терьерами.

Сириус фыркнул.

— «Где болит, милый?» — пропищал он. Очень похоже. — «Покажи коленку!»

Джеймс заржал.

Питер покраснел ещё сильнее. Если это было возможно. И засмеялся вместе с ними. Громко. Слишком громко. Так, как смеются, когда хочется провалиться сквозь пол.

Гарри видел его лицо.

Он видел это лицо тысячу раз. В спальне. В гостиной. На квиддичном поле. Питер всегда смеялся вместе с ними — над чем угодно, над собой тоже, — и всегда чуть громче, чем нужно, и всегда чуть позже, чем остальные. Как будто сначала проверял: можно? Смешно? Правильно я смеюсь?

«Если его будут замечать».

— С днём рождения, Дед, — сказал Питер. И протянул коробочку.

Гарри взял её.

— Спасибо, Питер.

— Это… это ириски. — Питер не поднимал глаз. — Мама делает. Сама. Она всегда делает на Рождество. И на дни рождения. — Пауза. — Они не очень… они не как в «Сладком королевстве». Они просто… обычные.

Гарри открыл коробочку.

Ириски лежали ровными рядами. Золотисто-коричневые. Блестящие. Каждая — в маленькой бумажной обёртке, перекрученной с двух сторон. Пахли маслом, сахаром и чем-то ещё. Ванилью.

Он взял одну. Развернул. Положил в рот.

Она была мягкой. Тянучей. Сладкой — но не приторной. С солью. Совсем чуть-чуть соли. Как делали раньше. Как делала когда-то миссис Фигг, когда он, маленький, сидел у неё в гостиной, среди кошек, и смотрел старые фотографии, и ему было скучно — но ириски были вкусными.

— Питер, — сказал он. — Это лучшие ириски, которые я ел в жизни.

Питер поднял глаза.

— Правда?

— Правда.

— Ты… ты врёшь. — Но Питер уже улыбался. Широко. Неуверенно. Как будто боялся, что улыбку сейчас отнимут. — Ты всегда так говоришь. Ты Флорри сказал, что у неё лучшая овсянка. Джеймс говорил.

— Флорри — лучшая овсянка в Йоркшире, — сказал Гарри. — А у твоей мамы — лучшие ириски. — Он взял ещё одну. — Это разные категории.

Питер засмеялся. Тихо. По-настоящему. Не громче, чем нужно. Не позже, чем остальные.

— Дед! — заорал Джеймс от окна. — Дед, иди сюда! Смотри, кто прилетел! Это сова от Хагрида! Она тащит что-то огромное! Она сейчас упадёт!

Гарри обернулся.

За окном, над лужайкой, тяжело хлопая крыльями, летела огромная бурая сова. Она тащила в когтях свёрток — бесформенный, перевязанный бечёвкой, размером почти с неё саму. Её мотало из стороны в сторону, как пьяную.

— Иду, — сказал Гарри.

Он сунул коробочку с ирисками в карман. И пошёл к окну.

Он не обернулся.

Питер остался стоять посреди гостиной. Один. Смотрел ему вслед. С улыбкой, которая медленно — очень медленно — сползала с лица.

[Питер Петтигрю. Эмоциональное состояние: радость → ███.]

[Комментарий: ты ушёл, Гарри.]

[На четыре секунды раньше, чем надо было.]

[Я не говорю, что ты должен был остаться. Я просто записываю.]

Гарри не видел этой строки.

Он стоял у окна, смеялся и смотрел, как сова Хагрида врезается в стекло.

* * *

Лили прилетела на чайнике.

Точнее — она появилась на лужайке перед домом ровно в час дня, держась за старый эмалированный чайник с отбитым носиком, — и, едва появившись, упала. Кувыркнулась. Покатилась по траве. Остановилась в двух шагах от клумбы с розами, лицом в землю, с чайником в обнимку.

— Ой, — сказала она в траву.

Флимонт, стоявший на крыльце, засмеялся так, что Юфимия на кухне уронила ложку.

— Порталы! — прогудел он, спускаясь по ступенькам. — Порталы, мисс Эванс! Никто, никто в мире не умеет нормально приземляться с портала! Даже Альбус! Я видел, как Альбус приземлился с портала в тридцать девятом году в Будапеште! Прямо в фонтан! В парадной мантии!

— Правда? — Лили подняла голову. Лицо было в земле. Волосы — в траве. Глаза — сияли.

— Правда! — Флимонт протянул ей руку. Поднял. Отряхнул — огромной ладонью, осторожно, как отряхивают котёнка. — С тех пор он ненавидит фонтаны. Обходит. Говорит, что у них злой характер. — Пауза. — Вы не ушиблись?

— Нет, сэр. Спасибо, сэр. — Лили всё ещё держала чайник. Посмотрела на него. — А это… его надо вернуть?

— Оставьте. На обратную дорогу. Он вас отнесёт обратно к мосту. В шесть часов. Ровно. — Флимонт подмигнул. — Только держитесь крепче. И, мисс Эванс…

— Да, сэр?

— Не приземляйтесь в розы. Фими их очень любит.

Лили засмеялась.

Потом увидела Гарри. На крыльце. Побежала к нему. Через лужайку. С чайником в руке. С травой в волосах.

И остановилась. На полпути.

Потому что из дверей дома, за спиной Гарри, вышел Северус.

В своей собственной рубашке — чистой, выглаженной Флорри до хруста. В своих собственных брюках — заштопанных, но тоже выглаженных. Без фартука. Без пятен. С лицом, на котором от синяка осталась только едва заметная желтизна у скулы. Он стоял в дверях — и смотрел на неё.

Лили смотрела на него.

Две недели. Две недели писем — каждый день, как она требовала. Короткие письма. Сухие. В три-четыре строчки. «Здесь хорошо. Мистер Поттер учит меня. Поттер не мешает. Почти». Гарри видел, как Северус их писал — каждый вечер, в синей комнате, медленно, мучительно, перечёркивая и переписывая. По часу на три строчки.

— Сев, — сказала Лили.

Северус ничего не ответил. Только чуть-чуть кивнул.

Лили подошла ближе. Медленно. Посмотрела на его лицо. На скулу. На губу.

Потом протянула руку и вытащила у себя из волос травинку. И — серьёзно, без улыбки — положила её ему на ладонь.

— На, — сказала она. — Подарок. Из Хэмблдона. С лужайки.

Северус смотрел на травинку на своей ладони.

— Это глупо, — сказал он.

— Знаю, — сказала Лили.

Северус сжал травинку в кулаке. Сунул в карман. Туда, где лежала лягушка.

И Гарри, стоявший на крыльце, видел, как Лили смотрит на него. Как её глаза — огромные, зелёные, его глаза — блестят.

[Северус Снейп. Эмоциональное состояние: ███.]

[Комментарий: я не буду показывать.]

[Это тоже не моё.]

* * *

Подарки разворачивали в саду. За длинным столом под старым вязом. На столе — скатерть, вышитая Юфимией тридцать лет назад, с золотыми снитчами по краю. Торт с патокой — в центре, под стеклянным колпаком, чтобы не добрался Сириус. Чай. Тыквенный сок. Сливочное пиво для мальчиков — «одна бутылка на человека, Флимонт, одна, я слежу». Флорри сновала между гостями с подносами, и каждый раз, проходя мимо Северуса, подкладывала ему на тарелку что-нибудь — пирожок, печенье, кусок пирога, — и каждый раз Северус смотрел на тарелку с выражением мучительной растерянности.

Подарок Римуса был оленем.

Маленьким. Деревянным. Вырезанным из светлой, почти белой берёзы. С ветвистыми рогами — тонкими, как кружево. С поднятой головой. С одной передней ногой, чуть согнутой, будто олень собирался шагнуть.

— Это всё, что я умею, — сказал Римус. Не глядя на Гарри. — Вырезать. Папа научил. Когда я… когда мне нельзя было выходить из дома. Неделями. — Пауза. — Берёза. Как закладка. Я подумал… чтобы был комплект.

Гарри держал оленя на ладони.

Он был лёгким. Тёплым. Пах деревом и ещё чем-то — смолой, лесом, летом.

[Объект: фигурка оленя (берёза). Работа: Р. Люпин.]

[Остаточная магия: ███. Слабая. Непроизвольная.]

[Комментарий: он вложил что-то, Гарри. Сам того не зная. Как Северус — яблоки.]

[Дети иногда так делают. Особенно те, кто долго сидел один.]

— Спасибо, Римус, — сказал Гарри.

— Он стоит, — сказал Римус. — Если поставить. Я проверял. Он не падает.

Гарри поставил оленя на стол. Рядом с тортом.

Олень стоял. С поднятой головой. С согнутой ногой. Смотрел на пустошь.

* * *

Подарок Сириуса был ножом.

Он вытащил его из кармана — небрежно, будто случайно, будто это была какая-то ерунда, — и бросил через стол. Гарри поймал.

Маленький. Складной. С рукоятью из потемневшего серебра, покрытой тонкой гравировкой — какие-то завитки, переплетённые буквы, змеи. Тяжёлый для своего размера.

— Нашёл в библиотеке, — сказал Сириус. Небрежно. — У отца. В ящике стола. Он им открывал ящики, которые мама запирала. — Пауза. — Он открывает любой замок. Ну, почти любой. Мама однажды заперла свой туалетный столик заклинанием, которое ей дала тётя Друэлла, а отец взял этот нож — и открыл. И мама потом неделю с ним не разговаривала. Это была лучшая неделя в моей жизни.

Гарри держал нож.

Он узнал его. Узнал сразу — по весу, по холоду серебра, по гравировке. Он держал его однажды. Давно. Нет — через двадцать три года. Сириус прислал ему этот нож на Рождество девяносто пятого — в посылке, вместе с письмом, которое начиналось «Привет, Гарри, держи, пригодится», — и нож действительно пригодился. Он открыл им дверь в Отделе тайн. Одну из многих дверей. И нож расплавился. Лезвие. От какого-то заклинания на двери.

Он тогда очень жалел.

— Сириус, — сказал он. Голос был хриплым. — Это… это же из вашей семьи. Это фамильное. Тебе попадёт.

— Не попадёт. — Сириус ухмыльнулся. — Отец не заметит. У него таких ящиков — сорок. А мама не знает, что он вообще существует. — Пауза. — А если заметит — скажу, что потерял. В Хэмблдоне. У Поттеров. Она поверит. Она думает, что у Поттеров всё теряется. Она говорит, что вы «безалаберная семья».

— Мы безалаберная семья, — согласился Флимонт с другого конца стола. Гордо.

— Вот видишь, — сказал Сириус.

Гарри сжал нож в кулаке.

— Спасибо, — сказал он.

Сириус посмотрел на него. Внимательно. Потом пожал плечами.

— Ты же всё время ходишь туда, куда не пускают, — сказал он. — На седьмой этаж. В Запретную секцию. В тоннель под ивой. — Пауза. — Пусть у тебя будет чем открывать.

[Предмет получен: «Нож Ориона Блэка». Открывает большинство замков (магических и немагических).]

[Комментарий: в исходной линии ты получил его в девяносто пятом. Здесь — на двадцать три года раньше.]

[Комментарий: и от двенадцатилетнего. Не от тридцатишестилетнего, сидящего в доме, из которого нельзя выйти.]

[Это лучше. Мне кажется, это лучше.]

* * *

Подарок Джеймса был сломанным.

— Это вредноскоп, — объявил Джеймс. Гордо. Поставил на стол маленький стеклянный волчок. — Карманный. Свистит, когда рядом кто-то врёт. Или что-то замышляет. Папа говорит, у авроров такие. Только большие. — Пауза. — Я купил в июне. В Хогсмиде. На все карманные.

Вредноскоп стоял на столе. Тихо. Неподвижно.

Потом медленно повернулся. В сторону Северуса.

И засвистел.

Тихо. Тоненько. Противно. Как закипающий чайник.

Тишина.

Сириус посмотрел на вредноскоп. Потом на Северуса. Потом снова на вредноскоп. И его лицо расплылось в широкой, торжествующей, абсолютно счастливой ухмылке.

— Ага, — сказал он. — Ага! Я же говорил! Я же говорил, что он отравитель! Видишь, Джеймс? Видишь? Даже твоя штуковина…

— Он сломанный, — сказал Джеймс.

— Он не сломанный! Он свистит! На Нюниуса!

— Он сломанный, — повторил Джеймс. Упрямо. — Он всё время свистит. С июня. На всё. На маму. На Флорри. На папу. — Пауза. — На меня, когда я говорю, что сделал уроки.

— А ты сделал? — спросила Юфимия.

— Почти, — сказал Джеймс.

Вредноскоп повернулся в сторону Джеймса. И засвистел громче.

Все засмеялись. Даже Северус. Тихо. Коротко. Отвернувшись. Но — засмеялся.

Сириус не засмеялся. Он смотрел на вредноскоп. Потом — на Северуса. Долго. С подозрением. Как будто знал, что что-то упускает, и не мог понять что.

[Вредноскоп (карманный). Состояние: исправен.]

[Комментарий: он свистит не на Северуса, Гарри.]

[Он свистит на тебя. Ты сидишь рядом. Ты — самое большое враньё за этим столом.]

[Джеймс этого не знает. Пусть думает, что сломанный.]

* * *

Подарки шли один за другим.

Лили — шарф. Связанный ею самой. Красно-золотой, длинный, чуть кривоватый, с одной петлёй, пропущенной где-то в середине, — «я не заметила, Гарри, честное слово, я заметила потом, когда было уже поздно распускать». Гарри намотал его на шею. В июле. В жару. И не снимал до вечера.

И — маленькая открытка. Магловская. С нарисованным котёнком в корзинке. Внутри — одна строчка. Аккуратным, мелким, очень прямым почерком, совсем не похожим на Лилин.

«С днём рождения. П. Эванс».

— Она сама, — сказала Лили тихо. — Я её не просила. Я сказала только, что еду на день рождения. Она ушла в свою комнату. А утром эта открытка лежала у меня на подушке. — Пауза. — Она не сказала ни слова. За завтраком. Как будто ничего не было.

Гарри смотрел на открытку. На котёнка в корзинке. На прямой, мелкий, аккуратный почерк.

Он поставил её на стол. Рядом с берёзовым оленем.

Северус — два флакона. Маленьких. Тёмного стекла. На первом — этикетка: «Укрепляющее. Без яблок». На втором — «Если когда-нибудь опять». И ниже, мельче: «Восстановление Ядра. Опытное. Пить по капле. Не больше трёх в день. Если будет тошнить — значит, работает».

— Я проверял на себе, — сказал Северус. Сухо. Глядя в сторону. — Тошнит. Значит, работает.

— Северус…

— Мистер Поттер помогал. С пропорциями. — Пауза. — Это не значит, что оно поможет. Ядро — не тело. Я читал. Почти ничего нет. — Ещё пауза. — Но если опять. Если ты опять… — Он не договорил. Отвернулся.

Гарри держал флакон. Тёмный. Тёплый.

«Если когда-нибудь опять».

[Предмет: «Восстанавливающий отвар Ядра» (опытный образец). Автор: С. Снейп, при участии Ф. Поттера.]

[Эффективность: ███. Не установлена.]

[Комментарий: в исходной линии такого зелья нет. Никогда не было. Его изобрели в две тысячи пятидесятых, в Японии. Слабее.]

[Комментарий: он сделал это в двенадцать. За две недели.]

[Для тебя.]

Флимонт и Юфимия — метлу.

Её вынесла Флорри. Из дома. Через лужайку. Держа над головой обеими руками, — метла была втрое длиннее неё самой, и Флорри шла, покачиваясь, как муравей с соломинкой, но с таким выражением лица, что никто не посмел предложить помощь.

Положила на стол. Перед Гарри.

Тишина.

«Нимбус-1001». Новенький. Сверкающий. С рукоятью из полированного красного дерева, с серебряной надписью у основания, с прутьями — ровными, гладкими, золотистыми, связанными так туго, что ни один не торчал.

Джеймс смотрел на метлу открыв рот. Сириус — тоже. Даже Северус — Гарри видел — приподнял бровь.

— Это… — Гарри сглотнул. — Это слишком. Это очень дорого. Я не могу…

— Можете, — сказал Флимонт. — Это не подарок. Это вложение. — Он подмигнул. — Минерва писала мне в июне. Она сказала: «Флимонт, если этот мальчик в сентябре не придёт на отбор в команду, я лично приеду в Хэмблдон и посажу его на метлу сама». — Пауза. — А я не хочу, чтобы Минерва приезжала. Она всегда критикует мой газон.

— Мистер Поттер…

— Дедушка, — сказала Юфимия. Тихо. С другого конца стола. — Он для тебя — дедушка, Гарри. Если хочешь.

Флимонт застыл. С чашкой в руке. На полпути ко рту.

Посмотрел на жену. Потом — на Гарри.

Его лицо — румяное, широкое, с серебряными бровями — медленно, очень медленно меняло выражение. Удивление. Недоверие. Что-то ещё. Что-то, от чего у огромного, гулкого, раскатисто хохочущего Флимонта Поттера вдруг задрожал подбородок.

— Фими, — сказал он. Хрипло. — Фими. Ты…

— Он спросил меня, — сказала Юфимия. — Две недели назад. Ночью. Можно ли называть меня бабушкой. — Пауза. — Я сказала — можно.

Флимонт поставил чашку на стол. Очень аккуратно. Как ставят что-то хрупкое.

Посмотрел на Гарри.

— Дым, — сказал он. — Это дым. В лаборатории. Глаза слезятся.

— Мы в саду, пап, — сказал Джеймс.

— Дым из лаборатории, — повторил Флимонт упрямо. — Ветер в эту сторону.

Ветра не было.

* * *

Совы прилетели к вечеру. Одна за другой.

Хагридова — та, огромная, бурая, врезавшаяся в окно, — принесла кекс. Твёрдый, как кирпич, с изюмом, который, судя по виду, когда-то давно был живым. И записку. Крупными, кривыми, разъезжающимися буквами, с кляксами.

«С днём рожденья, Гарри! Ешь на здоровье. Зубы береги. Твой друг Хагрид.

П. С. Петухи у меня в этом году знатные. Восемь штук. Орут — аж в замке слышно. Профессор Дамблдор говорит — пусть орут. Как ты и сказал. Не знаю, зачем тебе это, но раз сказал — значит надо».

Гарри перечитал постскриптум дважды.

Он сказал это Хагриду в мае. Мимоходом. Сидя у него в хижине за чаем и каменными кексами. «Хагрид, а заведи петухов. Побольше. Пусть живут у самого замка». Хагрид удивился. Спросил — зачем. Гарри пожал плечами. «Просто так. Мне нравится, когда петухи кричат по утрам». Хагрид засмеялся. И завёл.

Восемь штук.

«Петушиный крик смертелен для василиска».

[Квест «Палочка Хагрида»: обновлён.]

[Петухи: 8. Расположение: огород у хижины лесничего, 200 ярдов от замка.]

[Комментарий: ты думаешь наперёд, Гарри.]

[Это хорошо. Но ты помнишь, что было с петухами в исходной линии?]

Он помнил.

Дамблдорова сова — серебристо-серая, величественная, с презрительным выражением на клюве — принесла носки.

Толстые. Шерстяные. Ярко-фиолетовые. С вышитыми на щиколотках золотыми звёздочками.

И записку. Длинным, узким, изящным почерком.

«Дорогой мистер Певерелл.

Мне никогда не дарят носков. За девяносто лет — ни разу. Все дарят книги. Я считаю это вопиющей несправедливостью и решил исправить её хотя бы в отношении других.

С днём рождения.

Ваш А. Д.

P.S. Если вам когда-нибудь придёт в голову подарить мне что-нибудь — вы теперь знаете, что».

Гарри держал носки. Фиолетовые. Со звёздочками.

«Носки, — сказал Дамблдор однажды, перед зеркалом Еиналеж. — Толстые шерстяные носки. Мне никогда не дарят носков. Все настаивают на книгах».

Он соврал тогда. Гарри понял это много лет спустя. Он видел в зеркале не носки. Он видел свою семью. Мать. Сестру. Брата. Живых.

Но носки — тоже. Наверное.

Он положил носки рядом с берёзовым оленем. Решил, что на Рождество пошлёт Дамблдору две пары. Нет — три.

Совы шли одна за другой.

Короткая записка от Вейна: «С днём рождения. Ешь. С. В.».

Открытка от Макгонагалл — строгая, белая, с тонкой золотой каймой. Внутри — три слова. Сухим, ровным, острым почерком.

«Наденьте шарф. М. Макгонагалл».

Гарри посмотрел на шарф у себя на шее. Красно-золотой, кривоватый, с пропущенной петлёй. Который он надел два часа назад и не снимал. В жару.

Посмотрел на открытку.

И засмеялся — так, что все за столом обернулись.

* * *

Последней прилетела не сова.

Солнце уже садилось — огромное, медное, сонное, — когда над пустошью, низко, над самым вереском, появилась чёрная точка. Она летела с востока. Медленно. Неровно. Не так, как летают совы — плавно, бесшумно, — а тяжело, мощно, рывками, взмах за взмахом.

Ворон.

Огромный. Иссиня-чёрный. С перьями на горле, взъерошенными, как борода.

Он опустился на спинку пустого стула во главе стола. Рядом с Гарри. Сложил крылья. Встряхнулся.

И посмотрел на Гарри.

Один глаз — чёрный. Второй — серый. Светлый, как пепел.

За столом стало очень тихо.

Сириус медленно потянулся за палочкой. Флимонт — тоже. Юфимия положила руку на свою огромную сумку. Лайелл Люпин, сидевший рядом с Флимонтом, побелел.

— Не надо, — сказал Гарри. — Он свой.

Ворон наклонил голову. Медленно. С достоинством. Как кланяются старые придворные.

Потом поднял одну лапу.

К лапе был привязан свиток. Тонкий. Светлый. Не пергамент. Береста.

Гарри отвязал его.

Ворон не улетел. Он сидел на спинке стула и смотрел. Сначала — на Гарри. Потом — медленно поворачивая голову — на всех остальных. На Флимонта. На Юфимию. На Сириуса. На Джеймса. На Римуса — дольше, чем на других, и Римус, Гарри видел, вжался в стул. На Питера. На Северуса.

На Лили.

На Лили он смотрел очень долго.

Потом снова повернулся к Гарри. И каркнул. Один раз. Негромко. Почти вежливо.

Гарри развернул бересту.

Она была тонкой — такой тонкой, что светилась в лучах заката, как витраж. Буквы были выжжены на ней — не написаны, выжжены, тонкой тёмной линией, как будто кто-то водил по бересте раскалённой иглой. Две строчки. Первая — по-английски. Странным, угловатым, старомодным почерком, с ошибками.

«Мальчику, который вернулся. С днём, в который ты пришёл. Береги рыжую. Береги себя. Камень ждёт — не спеши. К. Ф. О.»

Вторая строчка была по-русски.

Он не понял её. Ни одного слова. Только одно — короткое, в самом конце, — показалось ему смутно знакомым. Как будто он видел его где-то. Недавно.

Он посмотрел на него ещё раз.

Перевёрнутая «R». Паук. Окно с решёткой.

Нет. Не то. Другое. Но похожее.

[Язык: русский.]

[Перевод недоступен.]

[Комментарий: я узнаю одно слово. Одно. Его было в письме Лили.]

[«Своих».]

Ворон каркнул снова. Раскрыл крылья.

И — Гарри не понял сначала, что он делает, — наклонился вперёд. Через стол. Через тарелки, чашки, через торт с патокой под стеклянным колпаком. К Лили.

Лили не шевельнулась.

Ворон коснулся клювом её волос. Там, где ещё оставалась травинка с лужайки. Осторожно. Едва-едва. Как касаются чего-то очень хрупкого.

Вытащил травинку.

И взлетел. С травинкой в клюве. Над столом. Над лужайкой. Над домом. И — низко, над вереском, тяжёлыми мощными взмахами — на восток. Туда, откуда прилетел. Туда, где за пустошью, за морем, за равнинами начинались берёзы.

Никто за столом не сказал ни слова.

Только через минуту Флимонт откашлялся. Громко. Неловко.

— Ну, — сказал он. — Это… это было интересно. — Пауза. — Мистер Певерелл. У вас интересные друзья.

— Да, сэр, — сказал Гарри. — Дедушка.

Флимонт посмотрел на него. И снова заморгал.

— Дым, — сказал он.

[Предмет получен: «Берестяное письмо К. Ф. Орловой (2)».]

[Квест «Трещины»: обновлён.]

[Ворон К. Ф. Орловой: «посмотрел на рыжую». Время: 47 секунд.]

[Комментарий: он смотрел на неё дольше, чем на кого-либо. Дольше, чем на тебя.]

[Я не знаю, что это значит. Но это что-то значит.]

* * *

Лили ушла в шесть. Ровно. С чайником — держась за него обеими руками, с шарфом Гарри, который он ей насильно намотал на шею «на обратную дорогу, чтобы мягче падать». Чайник дёрнулся у неё в руках — и она исчезла с лужайки с коротким хлопком, и только примятая трава осталась.

Римус с отцом ушли в семь. Камином. Лайелл Люпин долго жал руку Флимонту. Потом — Гарри. Потом снова Флимонту.

Миссис Петтигрю хотела уйти в восемь, но Юфимия уговорила её остаться до утра — «ну куда вы на ночь глядя, Мэйбл, у нас столько комнат», — и миссис Петтигрю осталась, и до полуночи сидела с Юфимией на кухне, и Гарри слышал сквозь пол, как они смеются. Обе. Тихо.

А Питер ушёл спать в девять. Один. Раньше всех.

Гарри не заметил.

* * *

В одиннадцать Сириус постучал к нему в окно.

Снаружи. С крыши.

Гарри открыл окно. Сириус сидел на черепице, над самым подоконником, свесив ноги, в пижаме, без туфель — босиком, — и смотрел на звёзды.

— Вылезай, — сказал он. — Тут видно.

Гарри вылез.

Черепица была тёплой — она весь день лежала на солнце и ещё не остыла. Мох под ладонями был мягким. Внизу, под ними, — тёмный двор, тёмная лаборатория, тёмный сад, тёмный вяз над столом, с которого Флорри уже убрала всё до последней крошки. А над ними — звёзды.

Сириус показывал.

— Вон, — сказал он. Ткнул пальцем в небо. Низко. Над самыми холмами на юге. — Видишь? Самая яркая. Голубая.

— Вижу.

— Это я. — Сириус ухмыльнулся. — Сириус. Альфа Большого Пса. Самая яркая звезда на небе. После Солнца. — Пауза. — Мама говорит, это традиция. У Блэков. Называть детей в честь звёзд. Чтобы мы всегда знали, кто мы.

— А кто вы?

— Блэки. — Сириус перестал ухмыляться. — Навсегда. Toujours pur. Так написано на гербе. «Навеки чисты». — Он помолчал. — Мама говорит — звёзды не меняются. Звёзды горят одинаково миллион лет. Как Блэки. — Ещё пауза. — Она это говорит так, будто это хорошо.

Гарри молчал.

— А вон там, — Сириус повёл рукой в другую сторону. На запад. Туда, где над холмами ещё оставалась полоска закатного света. — Там, где лев. Видишь? Созвездие Льва. Вон голова, вон грива, вон хвост. — Пауза. — Самая яркая в нём — у самого сердца. Регул. Маленький царь. — Он помолчал. — Регулус.

— Твой брат, — сказал Гарри.

— Мой брат. — Сириус смотрел на запад. На полоску света. На звезду, которую в этом свете почти не было видно. — Его сейчас не видно. Летом он рано заходит. Почти сразу за солнцем. — Ещё пауза. — В сентябре его совсем не будет. Он уйдёт за солнце. До октября.

Ветер шёл по вереску.

— Он пойдёт в Слизерин, — сказал Сириус. Тихо. Глядя на запад. — Он сам решил. Он мне сказал. «Чтобы мама не плакала». — Его голос дрогнул. — Ему одиннадцать, Гарри. Одиннадцать. И он решил это сам. Чтобы мама не плакала. — Пауза. — Я пошёл в Гриффиндор — и мама плакала. Всё Рождество. Она плакала, и кричала, и разбила вазу, которая стояла в доме двести лет. А Регулус сидел рядом с ней на диване. И гладил её по руке. Весь вечер. — Ещё пауза. — Ему тогда было десять.

Гарри молчал.

— Я его оставил, — сказал Сириус. Шёпотом. — С ней. Одного. Я ушёл в Гриффиндор — и оставил его. — Он не смотрел на Гарри. — И теперь он пойдёт в Слизерин. К Розье. К Мальсиберу. К… к ним ко всем. И они его… они…

Он не договорил.

Гарри смотрел на запад. На полоску света над холмами. На звезду, которую было почти не видно.

«Регулус. Пещера. Тысяча девятьсот семьдесят девятый. Восемнадцать лет».

— Сириус, — сказал он.

— Что?

— Ты его не оставил.

— Оставил.

— Нет. — Гарри повернулся к нему. — Ты его не оставил. Ты ушёл. Это разные вещи. — Пауза. — Если бы ты остался — ты бы стал как они. Ты бы сидел на диване и гладил маму по руке. Вдвоём с ним. Всю жизнь. — Ещё пауза. — А ты ушёл. И теперь он знает, что можно уйти.

Сириус смотрел на него.

— Он всё равно пойдёт в Слизерин, — сказал он.

— Пусть идёт. — Гарри пожал плечами. — Слизерин — это не приговор. Я тебе говорил. В поезде. — Он помолчал. — Слизерин — это место, где тебя спрашивают, чего ты хочешь. По-настоящему. Больше всего. — Ещё пауза. — Регулус хочет, чтобы мама не плакала. Это доброе желание. — Он посмотрел на запад. — Но однажды он захочет чего-то другого. Своего. И тогда ему понадобится кто-то, кто уже ушёл. Кто знает дорогу.

Сириус молчал долго.

Потом полез в карман пижамы. Достал что-то. Сложенный вчетверо листок.

— Он просил передать, — сказал он. Не глядя. — Регулус. Вчера. Перед камином. Сунул мне в карман, пока мама не видела. Сказал — «Певереллу. На день рождения. Он поймёт». — Пауза. — Я не читал. Честно. — Ещё пауза. — Ну, почти не читал. Я посмотрел. Там ерунда какая-то. Шахматы.

Гарри взял листок. Развернул.

Шахматная доска. Нарисованная от руки — аккуратно, тонким пером, по линейке. Восемь на восемь. Фигуры — маленькие значки, чёрные и белые. Расставлены так, будто партия длилась уже долго: у белых — король, ферзь, ладья, конь, три пешки. У чёрных — король, две ладьи, слон, пять пешек. Чёрный король прятался в углу, за пешками.

Внизу — одна строчка. Мелким, аккуратным, очень прямым почерком.

«Белые начинают и ставят мат в три хода. Если найдёшь — напиши ответ. Только ход. Без подписи».

Гарри смотрел на доску.

[Анализ позиции…]

[Решение существует. Единственное.]

[Комментарий: хорошая задача. Не детская. Ему одиннадцать?]

«Одиннадцать», — подумал Гарри.

[Хм.]

— Ерунда, — повторил Сириус. — Говорю же. Он вечно решает эти задачи. Часами. С отцом. Отец — единственный, кто с ним играет. — Пауза. — Со мной он не играет. Говорит, я играю «как гиппогриф в лавке посуды».

— Ты так и играешь, — сказал Гарри.

— Я так и играю, — согласился Сириус. И вдруг засмеялся. Тихо. — Он ведь тебе подмигнул. На платформе. Я видел. — Пауза. — Он никому не подмигивает. Никогда. Он даже мне не подмигивает.

Гарри сложил листок. Спрятал в карман пижамы.

— Я найду, — сказал он. — Ответ.

— Как ты ему отправишь? — Сириус посмотрел на него. — Сову нельзя. Мама перехватывает все совы. Все. Даже от тёти Друэллы. Она их читает над паром.

— Найду как, — сказал Гарри.

Сириус смотрел на него ещё секунду. Потом отвернулся. Снова стал смотреть на звёзды.

— Найдёшь, — сказал он. — Ты всегда находишь. — Пауза. — Это бесит, Дед. Ты знаешь, что это бесит?

— Мне говорили.

Они сидели на крыше ещё долго. До полуночи. Сириус называл звёзды — он знал их все, все до одной, по-латыни и по-гречески, с номерами и с историями, — а Гарри слушал. И думал о маленькой звезде на западе, которую в сентябре совсем не будет видно.

[Квест «Брат»: обновлён.]

[Регулус Блэк: первое послание (шифр — шахматная задача).]

[Канал связи: требуется.]

[Комментарий: он тебе написал, Гарри. Сам. Без просьбы.]

[Как Северус.]

[Это начинает становиться привычкой. Мальчики, которые пишут тебе одно слово.]

* * *

Он спускался с крыши в половине первого. Через своё окно. Тихо, чтобы никого не разбудить. Прошёл по коридору — в ванную, за водой.

Мимо комнаты Питера.

Дверь была приоткрыта. На ладонь. Внутри — темно. Только полоска лунного света на полу, от окна.

Гарри почти прошёл мимо.

— Дед?

Шёпот. Из темноты. Из-за двери.

Гарри остановился.

— Питер? Ты не спишь?

— Не сплю. — Пауза. — Вы на крыше были. С Сириусом. Я слышал. Вы смеялись.

— Сириус называл звёзды.

— А. — Пауза. — Он всё время называет. Он и мне называл. В октябре. Я не запомнил ни одной. — Ещё пауза. Тихий смешок в темноте. Неуверенный. — Я плохо запоминаю. Всё. Звёзды. Заклинания. Даты. Мама говорит — у меня голова как решето.

Гарри стоял у двери.

Он хотел войти. Он почти вошёл. Он думал — сесть на край кровати. Поговорить. Спросить, понравился ли ему день. Сказать ещё раз про ириски.

Но было полпервого ночи. И он устал. И завтра в пять — пустошь. И Питер, наверное, сейчас уснёт.

— Спи, Питер, — сказал он. — Завтра поговорим.

— Ага. — Пауза. — Дед?

— Что?

— С днём рождения.

— Спасибо, Питер. — Гарри улыбнулся в темноту. — Ириски — лучшие. Правда.

— Мама делает, — сказал Питер. Тихо. Почти неслышно. — Она всегда делает.

Гарри пошёл дальше. В ванную. За водой.

Дверь в комнату Питера осталась приоткрытой. На ладонь.

Питер лежал в темноте. На спине. Смотрел в потолок. Не спал.

Он не спал до трёх.

Завтра они не поговорили. И послезавтра тоже. Гарри не забыл — он просто был занят. Пустошь. Метла. Северус в лаборатории. Сириус, который хотел опробовать «Нимбус». Джеймс, который хотел Глациус.

Миссис Петтигрю забрала Питера второго августа. После завтрака. Камином.

Он помахал всем с порога. Широко. Улыбаясь.

Никто не заметил, что улыбка была точно такой же, как в гостиной, когда Сириус передразнивал его маму.

[Питер Петтигрю. Узел «Хвост»: ███.]

[Вес: ███.]

[Комментарий: я не могу показать, Гарри. Я не вижу. Данные — размыты.]

[Как будто кто-то стоит между мной и узлом. Как будто кто-то заслоняет.]

[Я не знаю кто.]

[Пока.]

Глава 5. Кикимер

«Нимбус» поднялся в воздух так, будто ждал этого всю жизнь.

Гарри не успел даже толком оттолкнуться. Он перекинул ногу через рукоять, сжал пальцы на гладком красном дереве, чуть наклонился вперёд — и земля ушла вниз. Мягко. Плавно. Без рывка. Как уходит вниз берег, когда лодку подхватывает течение.

Лужайка. Крыша дома. Вяз над столом. Лаборатория. Двор. Вересковая пустошь — лиловая, бесконечная, до горизонта. И ветер. Ветер в лицо, холодный, утренний, пахнущий мёдом и мокрой землёй.

Он засмеялся. Вслух. Громко.

[Полёт. Память — 79. Доступно — 44 → 46.]

[Комментарий: ты смеёшься.]

[Ты не смеялся на метле с две тысячи шестьдесят третьего года. С тех пор, как колено.]

Он не ответил. Он наклонил метлу вниз — резко, круто, почти вертикально, — и «Нимбус» сорвался в пике. Ветер ударил в лицо. Засвистел в ушах. Очки прижало к переносице. Земля неслась навстречу — лужайка, розовые кусты Юфимии, белый столбик солнечных часов. Двадцать футов. Пятнадцать. Десять.

Он выровнял метлу в пяти. Над самыми розами. Так низко, что прутья задели верхушки кустов, и в воздух взлетели лепестки — розовые, белые, алые.

И пошёл вверх. Снова. По дуге. Над крышей.

Внизу, на лужайке, кто-то заорал.

— ДЕД!

Джеймс. В пижаме. С кружкой какао. Он выбежал из дома, услышав смех, — и теперь стоял посреди лужайки, задрав голову, с открытым ртом, и какао медленно выливалось из наклонённой кружки ему на босые ноги.

— Дед! Это что было? Что это было?! Это… это… я видел такое только у «Сороконожек»! На матче! В прошлом году! Это Финт Вронского! Ты сделал Финт Вронского! На «Нимбусе»! До завтрака!

Гарри развернул метлу. Опустился. Мягко. На траву. Рядом с Джеймсом.

— Это не Финт Вронского, — сказал он. — Финт Вронского — это когда ты делаешь вид, что увидел снитч, и противник летит за тобой. А тут противника не было.

— Это был Финт Вронского без противника!

— Это было пике.

— Это был Финт Вронского! — Джеймс был красным, как помидор. — Я видел! Я видел, как ты вышел над самыми розами! Мама тебя убьёт! — Пауза. — Научи!

— Мама меня убьёт, — согласился Гарри. Посмотрел на розовые кусты. Несколько веток были сломаны. Лепестки лежали на траве ковром. — Репаро.

Ветки выпрямились. Срослись. Лепестки — нет: лепестки репаро не возвращает, лепестки — это не поломка, это просто осень, только раньше времени.

— Научу, — сказал Гарри. — Когда научишься Протего.

— Я научился! — Джеймс поставил кружку на траву. Схватил палочку из кармана пижамы. — Смотри! Протего!

Перед палочкой встал щит. Мутный. Бледный. Дрожащий, как желе. Размером с тарелку.

И продержался — Гарри считал — восемь секунд.

— Восемь, — сказал Гарри.

— Восемь! — Джеймс сиял. — Восемь секунд, Дед! Вчера было шесть! Позавчера — пять! Я каждый вечер тренируюсь! В комнате! Сириус в меня подушками кидает!

— Подушками?

— Подушка — это почти Ступефай, — сказал Джеймс серьёзно. — Если быстро кидать.

Гарри посмотрел на него. На двенадцатилетнего Джеймса Поттера. В мокрой от какао пижаме. С палочкой в руке. С щитом размером с тарелку, который дрожал, как желе, но — держался.

«Он будет хорошим. Очень. Он упрямый».

— Ладно, — сказал он. — После завтрака. Метлу бери.

Джеймс заорал. Так, что из окна кухни высунулась Флорри с полотенцем.

* * *

Они летали всю первую неделю августа.

Каждое утро — после пустоши, после овсянки, — и каждый вечер, до темноты. Над лужайкой. Над пустошью. Над долиной — пока Юфимия не узнала и не сказала, что если хоть один магл в Хэмблдоне увидит трёх мальчиков на мётлах над церковью, она лично отправит всех троих в Мунго, «и не в палату, а в морг».

После этого летали только над пустошью. Там маглов не было. Только овцы. Овцы не возражали.

У Флимонта на чердаке нашлись два старых «Чистомёта» — пятой и седьмой модели, тридцатых годов, с потемневшими прутьями и с рукоятями, отполированными до блеска руками давно выросших Поттеров. Джеймсу достался седьмой. Сириусу — пятый. Пятый тянуло влево, и он чихал на поворотах — буквально: прутья вздрагивали, и метла издавала звук, похожий на чих старой собаки.

— Она простужена, — сказал Сириус. С отвращением.

— Она старая, — сказал Флимонт. С нежностью. — Ей сорок лет. Я на ней в сорок шестом году впервые поцеловал Фими. Над озером в Хогвартсе. Она тогда тоже чихнула. В самый неподходящий момент.

— Флимонт, — сказала Юфимия.

— Что, дорогая? Это же правда.

— Это правда, — согласилась Юфимия. — Но мальчикам не обязательно это знать.

— Мальчикам обязательно это знать, — сказал Флимонт. — Мальчики должны знать, что мётлы чихают в самый неподходящий момент. Это жизненно важная информация. — Пауза. — Сириус. Если когда-нибудь будешь кого-нибудь целовать — бери другую метлу.

Сириус посмотрел на «Чистомёт». Потом на Флимонта. Потом снова на «Чистомёт».

— Я никого не буду целовать, — сказал он. С глубочайшим отвращением. — Никогда. Это гадость.

— Это ты сейчас так говоришь, — сказал Флимонт.

— Я всегда буду так говорить.

— Посмотрим, — сказал Флимонт. И подмигнул Юфимии.

Юфимия покачала головой. Но улыбалась.

* * *

Они играли в квиддич. Втроём. С Флимонтовым старым квоффлом — кожаным, потрёпанным, со швом, который расходился, и Флорри каждый вечер его зашивала, ворча, что «этот мяч помнит хозяина Генри и заслуживает уважения». Без бладжеров — «бладжеры только через мой труп», сказала Юфимия, — и без снитча.

Снитча не было. Но был Гарри.

— Ловец, — сказал Сириус на третий день. Он висел в воздухе на своём чихающем «Чистомёте», в пятнадцати футах над пустошью, и смотрел, как Гарри — в который раз — ловит квоффл у самой земли. После того как Джеймс швырнул его со всей силы «в никуда, просто чтобы проверить». — Ты должен быть ловцом. В команде. В этом году.

— Не буду, — сказал Гарри.

— Будешь.

— Не буду. — Гарри подбросил квоффл. Поймал. — Второкурсников редко берут. И я… мне не надо. Лишнее внимание.

— Лишнее внимание! — Сириус чуть не свалился с метлы. — Лишнее внимание! Дед, ты в прошлом году лежал в больничном крыле два раза, тебя судили в Визенгамоте, по замку бегал белый олень, и Биннс назвал твою фамилию правильно! Какое ещё «лишнее внимание»?! Ты — ходячее лишнее внимание!

Джеймс засмеялся так, что чуть не упал с метлы.

— Он прав, Дед, — выговорил он. — Он прав.

— Он не прав.

— Он прав, — сказал Джеймс. — Макгонагалл всё равно тебя заставит. Папа говорил. Она папе написала. Она пригрозила приехать и критиковать газон. — Пауза. — Ты же не хочешь, чтобы Макгонагалл критиковала папин газон?

Гарри посмотрел на них. На двух мальчишек на старых мётлах, висящих в воздухе над пустошью, в лучах вечернего солнца, — растрёпанных, загорелых, хохочущих.

Через девять лет один из них будет мёртв. Через десять второй будет в Азкабане.

— Посмотрим, — сказал он.

[Навык «Ложь»: проверка… без изменений (ты действительно не решил).]

[Комментарий: ты решил. Ты просто ещё не знаешь.]

* * *

Северус уехал второго августа.

Вместе с Питером, в один день — только Питера забрали утром, камином, а Северуса Флимонт повёз на «Бентли» после обеда. Северус не хотел, чтобы его везли. Он сказал, что поедет на автобусе. Что знает дорогу. Что ему не нужно.

Флимонт выслушал его. Молча. Кивнул.

И положил его чемодан в багажник «Бентли».

Перед тем как сесть в машину, Северус постоял на крыльце. Посмотрел на дом. На лабораторию. На пустошь. На Флорри, которая стояла в дверях с маленьким свёртком в руках.

— Молодой гость, — сказала Флорри. И протянула свёрток.

Северус взял. Не открывая. По запаху — Гарри чувствовал даже с лестницы — там было овсяное печенье. Много.

— Флорри положила ещё, — сказала Флорри. — На дно. Тёплые носки. Шерстяные. Флорри связала. — Пауза. — Молодому гостю холодно. Флорри видит. Всегда холодно. Даже в июле.

Северус смотрел на свёрток.

— Спасибо, — сказал он. Очень тихо. — Флорри.

Флорри не ответила. Только её длинные уши чуть-чуть порозовели. И она ушла в дом — быстро, не оглядываясь, — и Гарри потом слышал, как на кухне что-то очень громко и очень долго гремит. Кастрюли. Сковородки. Как будто кто-то очень сердито их переставлял.

Северус подошёл к машине. Остановился. Посмотрел на Джеймса, стоявшего у крыльца.

Они смотрели друг на друга долго.

— Поттер, — сказал Северус.

— Снейп.

Пауза.

— Протего держи упором, — сказал Северус. — Не рывком. Ты всё время дёргаешь. Я видел. Из окна лаборатории. — Ещё пауза. — Поэтому он у тебя дрожит.

Джеймс открыл рот. Закрыл.

— Откуда ты…

— Я смотрел, — сказал Северус. Ровно. — Мне было скучно.

Он сел в машину. Захлопнул дверцу.

Джеймс стоял у крыльца. Смотрел, как «Бентли» выруливает со двора, как становится прозрачным, как поднимается над пустошью и исчезает в облаках.

— Упором, — повторил он. Тихо. Самому себе. — Не рывком.

Он поднял палочку.

— Протего.

Щит встал. Мутный. Бледный. Размером с тарелку.

Не дрожал.

Джеймс смотрел на него.

— Двенадцать секунд, — сказал Гарри с лестницы. Он считал.

Джеймс ничего не ответил. Он смотрел на щит. Потом — на пустое небо, где исчез «Бентли».

— Нюниус, — сказал он. Без злости. Задумчиво. Как говорят слово, которое вдруг перестало значить то, что значило раньше.

И опустил палочку.

* * *

Кикимер появился в ночь на шестое.

Гарри не спал. Он сидел за столом у окна, с шахматной задачей Регулуса перед собой, — он решил её в первую же ночь, на крыше, за полчаса, пока Сириус называл звёзды; решение было красивым, неочевидным, с жертвой ладьи на втором ходу, — и думал не о ней. Он думал о том, как отправить ответ.

Сову нельзя. Вальбурга перехватывает все совы. Сириус говорил: «Она читает их над паром». Камином — нельзя: камин на площади Гриммо подключён к сети, и каждое сообщение через него Вальбурга услышит. Магловской почтой — Гарри представил себе лицо Вальбурги Блэк, обнаружившей на коврике у двери конверт с магловской маркой, — нельзя.

Он думал об этом три дня.

И на четвёртую ночь, в половине второго, в саду под окном что-то хлопнуло.

Негромко. Коротко. Как хлопает пробка от бутылки сливочного пива.

Гарри замер.

[Обнаружено: аппарация (домовой эльф). Расстояние — 30 футов. Сад.]

[Защитные чары дома: сработали. Сигнал — Флорри.]

[Комментарий: у тебя гость.]

[У Флорри — тоже.]

Он подошёл к окну. Посмотрел вниз.

Сад был серебристым от луны. Вяз. Стол — пустой, без скатерти. Розовые кусты. И посреди лужайки, у солнечных часов, — маленькая фигура.

Ростом с Флорри. Может, чуть выше. Сгорбленная. В чём-то сером, похожем на наволочку, подвязанную на поясе верёвкой. С огромными ушами, торчащими в стороны, как крылья летучей мыши. С длинным, крючковатым, похожим на клюв носом. И с глазами — огромными, бледными, водянистыми, — которые смотрели на дом.

Прямо на окно Гарри.

Кикимер.

Гарри узнал его сразу. Даже сверху. Даже ночью. Даже на тридцать лет моложе.

Он был не таким, каким Гарри его запомнил. Не согнутым почти пополам. Не трясущимся. Не с белыми пучками волос из ушей, не со сморщенной, как печёное яблоко, кожей. Не бормочущим себе под нос проклятия на пороге дома, где все, кого он любил, умерли. Этот Кикимер был… ещё не сломанным. Сгорбленным — да. Старым — да, по-эльфийски старым, лет девяносто. Но стоял он прямо. С достоинством. С тем мрачным, тяжёлым, почти аристократическим достоинством, с каким стоят старые дворецкие в старых домах.

С гордостью.

Гарри никогда не видел Кикимера гордым.

Он открыл окно.

И в ту же секунду, раньше, чем он успел что-то сказать, на лужайке — в трёх шагах от Кикимера — с таким же негромким хлопком появилась Флорри.

В ночной рубашке. В ночном колпаке. С полотенцем через плечо — она, кажется, спала с полотенцем. И с выражением лица, которого Гарри у неё ещё не видел.

Ярость.

Тихая. Ледяная. Абсолютная. Ярость маленького существа, которое сто двадцать лет охраняет свой дом и только что обнаружило на своей лужайке чужого.

— Ты, — сказала Флорри.

Кикимер повернул голову. Медленно. Посмотрел на неё сверху вниз — он был чуть выше. Его водянистые глаза сузились.

— Йоркширская, — сказал он. Голос был хриплым, низким, как скрежет старой двери. — Поттеровская.

— Блэковский, — сказала Флорри. С таким выражением, с каким Юфимия говорила «Вальбурга».

Они стояли друг напротив друга посреди серебряной от луны лужайки. Два домовых эльфа. Маленькие. Старые. Одна — в ночной рубашке и колпаке, другой — в наволочке, подвязанной верёвкой.

Гарри видел в своей жизни много дуэлей. Эта была самой напряжённой.

— Ты на моей траве, — сказала Флорри.

— Кикимер пришёл по приказу, — сказал Кикимер. — Кикимер не на твоей траве. Кикимер на траве Поттеров. Поттеры — не Блэки. Поттеры — никто. Кикимер может стоять на траве никого.

— Это моя трава, — повторила Флорри. Её уши медленно поднялись. Как поднимается шерсть у кошки. — Я её стригу. Сто двадцать лет. Каждую неделю. — Пауза. — Сойди.

Кикимер не шевельнулся.

— Кикимер пришёл по приказу молодого хозяина Регулуса, — сказал он. С достоинством. — Кикимер не будет говорить с йоркширской. Кикимер будет говорить с мальчиком. С Певереллом. — Он снова посмотрел на окно. — Молодой хозяин Регулус сказал — к Певереллу. Только к нему. И только ночью. И чтобы хозяйка не знала. — Пауза. Его голос дрогнул. Едва заметно. — Кикимер никогда не делал ничего, чтобы хозяйка не знала. Никогда. Девяносто лет. Но молодой хозяин Регулус приказал. — Ещё пауза. — Молодой хозяин Регулус сказал «пожалуйста».

Флорри застыла.

Она смотрела на Кикимера. Долго. И Гарри видел — сверху, из окна, в лунном свете, — как её ярость медленно, очень медленно меняется. Не уходит. Меняется. Становится чем-то другим.

— Он сказал тебе «пожалуйста»? — спросила Флорри. Тихо.

— Сказал, — сказал Кикимер.

— Хозяин? Тебе?

— Молодой хозяин, — поправил Кикимер. — Регулус. Не хозяйка. Не хозяин Орион. — Пауза. — Молодой хозяин Регулус всегда говорит Кикимеру «пожалуйста». И «спасибо». С пяти лет. Кикимер его учил не говорить. Это неправильно. Хозяева не говорят эльфам «спасибо». — Ещё пауза. Очень долгая. — Молодой хозяин Регулус не слушается. Говорит.

Флорри молчала.

Потом медленно опустила уши.

— Мои тоже говорят, — сказала она. Очень тихо. — Хозяин Флимонт. Хозяйка. Молодой хозяин Джеймс. — Пауза. — Молодой хозяин Гарри — он говорит, что у Флорри лучшая овсянка в Йоркшире.

Кикимер посмотрел на неё. С недоверием.

— В Йоркшире, — повторил он.

— В Йоркшире, — сказала Флорри. Гордо. — Не в Англии. Йоркшир — не Англия.

Кикимер долго молчал. Потом издал звук — короткий, хриплый, похожий на кашель. Гарри не сразу понял, что это. Смешок. Эльфийский смешок.

— Йоркширская, — сказал Кикимер. Но уже иначе.

— Блэковский, — сказала Флорри. Тоже иначе.

— Флорри, — сказал Гарри из окна. — Всё в порядке. Он ко мне.

Оба эльфа подняли головы.

— Молодой хозяин Гарри не спит, — сказала Флорри. Укоризненно. — Половина второго.

— Не сплю, — согласился Гарри. — Флорри. Можно ему войти? В дом? Ненадолго?

Флорри посмотрела на Кикимера. Потом — на Гарри. Потом снова на Кикимера.

— Можно, — сказала она наконец. Сквозь зубы. — Через кухню. Не через парадную. — Пауза. — И вытрет ноги.

Кикимер посмотрел на свои ноги. Босые. Серые. Узловатые. Мокрые от росы.

Потом — на Флорри.

И — медленно, с бесконечным, многовековым, аристократическим достоинством — вытер ноги о траву. Сначала одну. Потом другую.

* * *

Кикимер стоял посреди комнаты Гарри и смотрел на всё.

На кровать с тёмно-зелёным покрывалом. На стол у окна. На полку, где теперь стояли берёзовый олень Римуса, открытка с котёнком, фиолетовые носки Дамблдора и два тёмных флакона Северуса. На табличку «ДЕД» на двери — с внутренней стороны её не было видно, но Кикимер, кажется, видел и так.

Он смотрел так, как смотрят оценщики в ломбарде. Внимательно. Холодно. Прикидывая, сколько это всё стоит. И — Гарри видел — приходя к выводу, что немного.

— Кикимер, — сказал Гарри.

Эльф повернулся к нему. Посмотрел снизу вверх. Водянистыми, бледными, огромными глазами.

— Певерелл, — сказал он. Не «молодой хозяин». Не «мистер». Просто — Певерелл. Как называют чужого. — Молодой хозяин Регулус сказал — ответ. Только ход. Без подписи. — Он протянул руку. Серую, узловатую, с длинными пальцами. — Кикимер отнесёт.

Гарри смотрел на него.

Он думал о том, что знал. О том, что этот эльф — этот самый, сгорбленный, в наволочке, гордый, — через семь лет будет стоять в пещере на берегу чёрного озера и смотреть, как его молодой хозяин пьёт зелье. Чашку за чашкой. Кричит. Корчится. Просит остановиться. И Кикимер не остановит — потому что молодой хозяин приказал не останавливать. А потом молодой хозяин скажет: «Уходи. Возьми медальон. Уничтожь его. И никому не говори». И мёртвые руки утащат его в воду. И Кикимер уйдёт. Один. С медальоном, который не сможет уничтожить, сколько бы ни пытался. Двадцать лет. Двадцать лет он будет пытаться. Жечь. Бить. Резать. Каждую ночь. И каждую ночь — не получится. И каждую ночь он будет наказывать себя за то, что не получилось.

Двадцать лет.

А потом придёт мальчик по фамилии Поттер. Злой. Шестнадцатилетний. И скажет ему «Кикимер, заткнись».

— Кикимер, — сказал Гарри. — Садись. Пожалуйста.

Эльф не шевельнулся.

— Кикимер не сидит в доме чужих волшебников, — сказал он.

— Хорошо. — Гарри не настаивал. Он сел сам — на пол, прямо на ковёр, тёмно-красный, мягкий, перед белым камином. Так, чтобы оказаться с эльфом на одном уровне. Глаза в глаза. — Тогда я сяду.

Кикимер смотрел на него. С подозрением.

— Волшебники не сидят на полу, — сказал он.

— Этот сидит.

Пауза.

— Певерелл странный, — сказал Кикимер. Не вопрос. Утверждение. Тем тоном, каким Флорри сообщала, что кеды мокрые. — Молодой хозяин Регулус говорил. Сказал — Певерелл странный. Певерелл смешной. — Ещё пауза. — Кикимер не видит, что смешного.

— Я тоже не вижу, — согласился Гарри.

Он протянул руку. На ладони лежал листок. Сложенный вчетверо. Внутри — одна строчка. Решение. Первый ход. Без подписи.

И ещё одна строчка — ниже. Новая задача. Его собственная. Мат в четыре хода. Он составлял её два дня. Старую, красивую, с двумя ложными путями, — он видел её однажды, давно, в шахматном клубе в Годриковой Впадине, где по четвергам собирались старики-маглы и один старик-волшебник, который им поддавался.

Кикимер взял листок. Развернул. Посмотрел.

Нахмурился.

— Две строчки, — сказал он. — Молодой хозяин Регулус сказал — только ход.

— Это и есть ход, — сказал Гарри. — Первая строчка. А вторая — вопрос. Ему. Он поймёт.

Кикимер смотрел на листок. Долго. Он не умел читать шахматную запись — Гарри видел, как его глаза скользят по буквам и цифрам, ничего в них не понимая. Но он смотрел. Внимательно. Как будто хотел понять, нет ли там чего-то, что повредит его молодому хозяину.

— Кикимер проверит, — сказал он наконец. — Кикимер покажет молодому хозяину. Если молодой хозяин скажет «плохо» — Кикимер больше не придёт.

— Справедливо, — сказал Гарри.

Кикимер сложил листок. Спрятал — куда-то в складки наволочки, у самого сердца.

И не исчез.

Он стоял посреди комнаты. Смотрел на Гарри, сидящего на полу. Его огромные уши медленно шевелились — как у собаки, которая прислушивается.

— Певерелл знает Кикимера, — сказал он вдруг. Тихо.

Гарри замер.

— Певерелл смотрит на Кикимера, — продолжал эльф медленно, — как будто знает. Как будто давно. — Пауза. — Волшебники так не смотрят. На эльфов. Волшебники смотрят сквозь. Как на мебель. — Ещё пауза. — Певерелл смотрит на Кикимера, как молодой хозяин Регулус смотрит на старого книззла хозяйки. Который умирает.

Тишина.

Гарри сидел на полу. Смотрел на маленького, сгорбленного, гордого эльфа в наволочке.

— Ты хороший эльф, Кикимер, — сказал он. — Регулусу очень повезло. С тобой.

Кикимер застыл.

Его лицо — морщинистое, серое, с крючковатым носом — не изменилось. Совсем. Но огромные уши медленно, очень медленно опустились. Легли. Прижались к голове.

— Волшебники не говорят эльфам «хороший», — сказал он. Хрипло.

— Этот говорит.

Кикимер молчал долго.

Потом сделал то, чего Гарри не ожидал. Совсем. Он поклонился. Не низко — эльфы Блэков кланялись хозяевам до земли, касаясь носом пола, — а чуть-чуть. На дюйм. Как кланяются равному. Или почти равному.

— Кикимер придёт, — сказал он. — Если молодой хозяин скажет. — Пауза. — Певерелл пусть не говорит йоркширской, что Кикимер кланялся.

— Не скажу.

Хлопок.

Кикимера не было.

[Кикимер (домовой эльф, род Блэков). Отношение: презрение (базовое) → ███.]

[Комментарий: не презрение. Уже нет.]

[Комментарий: в исходной линии ты помирился с ним через двадцать пять лет. Когда отдал ему медальон Регулуса. Подделку. Он плакал три часа.]

[Здесь — через двадцать минут. Без медальона.]

[Канал связи с Регулусом Блэком: установлен.]

За дверью, в коридоре, кто-то очень тихо, очень довольно фыркнул.

Флорри. Конечно. Флорри всё знает.

* * *

Кикимер вернулся через четыре дня. Девятого. Опять ночью.

Флорри встретила его на лужайке. Без ярости. Без колпака. С кружкой чего-то горячего в руках. Протянула. Молча.

Кикимер посмотрел на кружку. Долго. Потом — на Флорри.

— Кикимер не пьёт в доме чужих, — сказал он.

— Это не дом, — сказала Флорри. — Это лужайка. — Пауза. — Лужайка — ничья.

Кикимер подумал. Взял кружку. Выпил. Залпом. Вернул.

— Йоркширская варит плохо, — сказал он.

— Блэковский пьёт быстро, — сказала Флорри.

И оба — Гарри видел из окна — чуть-чуть, совсем чуть-чуть, одинаково, по-эльфийски шевельнули ушами.

* * *

На этот раз Кикимер принёс две задачи.

Первая — ответ на задачу Гарри. Одна строчка. Решение. Правильное. Регулус нашёл оба ложных пути и обошёл оба. За четыре дня — одиннадцатилетний мальчик, решающий задачи с отцом в библиотеке на площади Гриммо. Гарри смотрел на эту строчку и чувствовал, как у него внутри что-то сжимается.

Вторая — новая. Мат в три хода. Нарисованная тем же тонким пером, по линейке, на таком же аккуратном листке. Внизу — одна строчка. «Чёрные начинают».

И всё.

Гарри смотрел на доску.

Позиция была странной. Неправильной. Не потому, что задача не решалась — она решалась, Система показала решение за секунду, простое, почти детское, — а потому, что фигуры стояли не так. Слишком много пешек. Слишком мало фигур. И пешки стояли не в рядах, не цепочками, как стоят в настоящих партиях, а как-то… разбросанно. По одной. По полю. Как будто кто-то их просто рассыпал.

Как будто доска была не для игры.

[Анализ позиции: задача решается. Тривиально.]

[Комментарий: слишком тривиально. Для него. После той, первой.]

[Комментарий: Гарри. Посмотри на сам лист. Не на доску.]

Гарри поднёс листок к свече.

Пергамент был тонким. Гладким. Дорогим — такой продавали в лавке у Писарро в Косом переулке, по сиклю за лист. Чернила — чёрные, ровные. Обычные.

Он перевернул листок. Обратная сторона была чистой.

Совсем чистой. Слишком чистой. На хорошем пергаменте, если по нему писали пером, с обратной стороны всегда остаются следы — лёгкий, едва заметный рельеф, вдавленные линии, как от пальца на снегу. А здесь — ничего. Будто кто-то специально разгладил.

Или будто там было что-то ещё. Что-то, что нельзя было увидеть.

Гарри достал палочку.

— Апарециум, — сказал он.

Он произносил это заклинание однажды. Нет — видел, как его произносили. Гермиона. В девяносто втором. Над чёрной тетрадкой в потёртом переплёте, которую он нашёл в туалете Плаксы Миртл. Тетрадка тогда ничего не показала. Она была слишком хитрой для Апарециума.

Пергамент Регулуса — не был.

По чистой обратной стороне поползли буквы. Медленно. Проступая из глубины, как проступают водоросли со дна, когда вода становится прозрачнее. Мелкие. Аккуратные. Очень прямые. Бледно-коричневые — как от лимонного сока, нагретого над огнём. Или как от молока.

[Апарециум (канон). Цена — 1.]

[Обнаружено: невидимые чернила (молоко, по-видимому). Примитивно. Надёжно.]

[Комментарий: одиннадцать лет. Молоко. Шахматная задача как обложка.]

[Он умнее, чем выглядит, Гарри. Намного.]

Гарри читал.

«Кузен Эван гостил у нас в субботу. С отцом. Мистер Розье долго говорил с мамой в гостиной. Меня отправили наверх. Я не слышал всего.

Я слышал, как мама засмеялась. Мама никогда не смеётся.

Потом Эван пришёл ко мне в комнату. Мы играли в шахматы. Он плохо играет. Он спрашивал про тебя. Какой ты. О чём говоришь с Сириусом. Пишешь ли ты Сириусу письма. Я сказал, что не знаю.

Он сказал, что в этом году в школе будет интересно. Он сказал это два раза. "Интересно". Он улыбался. Он улыбается, как мама, когда смеётся.

Я не знаю, что это значит.

Не отвечай на это. Отвечай на задачу. Если ответишь на это — Кикимер больше не придёт. Мама проверяет всё. Даже то, что белое.

Р.»

Гарри перечитал дважды. Трижды.

«В этом году в школе будет интересно».

Он сидел за столом, у окна, со свечой, с пергаментом в руке. И ему было холодно. В августе. У тёплого камина.

[Квест «Брат»: обновлён.]

[Регулус Блэк: первые сведения (добровольно).]

[Эван Розье — «интересно» (×2).]

[Комментарий: он сказал «интересно» два раза. Регулус это заметил. Регулус записал. Регулус написал тебе. Молоком.]

[Ему одиннадцать.]

[Гарри. Ты понимаешь, чем он рискует?]

Гарри понимал.

Он взял чистый лист. Написал одну строчку — решение. Чёрные начинают. Мат в три. Простое, почти детское.

И больше ничего.

Ни слова о Розье. Ни слова об «интересно». Ни вопроса. Ни предупреждения. Ни «будь осторожен». Ничего, что Вальбурга Блэк, нагрев лист над паром, могла бы прочитать.

Он долго смотрел на эту строчку. На одинокий ход посреди чистого листа.

Потом — в самом углу, мелко, почти незаметно, там, где у шахматной доски обычно стоят буквы и цифры, обозначающие клетки, — нарисовал маленькую фигурку. Не шахматную. Просто — значок. Короткую линию с двумя точками над ней.

Подмигивающий глаз.

Кикимер забрал листок на рассвете. Посмотрел на значок в углу. Нахмурился. Не понял.

Но ничего не сказал.

* * *

Громовещатель пришёл одиннадцатого. За завтраком.

Он влетел в кухню через открытое окно — огромная чёрная сова с хищным изгибом клюва, с медным кольцом на лапе, с гербом Блэков на кольце, — и сбросил на стол перед Сириусом красный конверт. Прямо в овсянку.

Конверт задымился.

Сириус побелел.

— Нет, — сказал он. — Нет-нет-нет. Нет. Я ничего не делал. Я ничего не делал! Мама, я ничего…

Конверт начал раскрываться. Медленно. Края загибались, как лепестки ядовитого цветка. Изнутри шёл дым. И звук — тихий, нарастающий, похожий на далёкий гул, на вдох перед криком.

— Она узнала, — прошептал Сириус. — Про грязн… про Эванс. Про день рождения. Что я сидел за одним столом. Кикимер ей сказал. Он всё ей говорит. — Он смотрел на конверт с ужасом. — Сейчас будет…

Конверт раскрылся.

— СИРИУС ОРИОН БЛЭК!..

Голос ударил в потолок. В стены. В окна. Стёкла зазвенели. Чашки на полках задребезжали. Флимонт уронил ложку. Джеймс закрыл уши ладонями.

— …КАК ТЫ ПОСМЕЛ! КАК ТЫ ПОСМЕЛ ОПОЗОРИТЬ СВОЮ КРОВЬ! ЗА ОДНИМ СТОЛОМ! С ГРЯЗНОКРОВКОЙ! ТЫ, ПОТОМОК ДРЕВНЕЙШЕГО И БЛАГОРОДНЕЙШЕГО…

И тут Флорри взяла конверт.

Просто взяла. Двумя пальцами. Как брала мокрые кеды. Как берут дохлую мышь за хвост.

Конверт в её пальцах дёрнулся. Завизжал громче. Задымился сильнее.

Флорри не обратила внимания.

Она прошла с ним через кухню — спокойно, неторопливо, — к плите. Где стояла огромная медная кастрюля, в которой с утра варился бульон. Подняла крышку. Опустила конверт в бульон. Закрыла крышку.

Звук стал глухим. Булькающим. Как будто кто-то кричит из-под воды.

— …ПОЗОР… бульк… ДОМ ПРЕДКОВ… бульк-бульк… НИ ОДИН БЛЭК… бульк…

Флорри постояла у плиты. Послушала. Потом — так же спокойно — достала из кармана жилета маленький серебряный колокольчик. И позвонила в него. Один раз. Над кастрюлей.

Тишина.

Абсолютная. Мгновенная. Как будто кто-то выключил радио.

Флорри убрала колокольчик. Повернулась к столу. Посмотрела на Сириуса — белого, с открытым ртом, с ложкой, застывшей на полпути ко рту.

— Бульон будет к обеду, молодой мистер Блэк, — сказала она. — Флорри добавит лук.

Тишина.

Флимонт смотрел на Флорри. Юфимия смотрела на Флорри. Джеймс смотрел на Флорри.

Сириус смотрел на Флорри.

— Флорри, — сказал он. Хрипло. — Флорри. Ты… ты сварила Громовещатель. Моей мамы. В бульоне.

— Флорри не сварила, — сказала Флорри. С достоинством. — Флорри заглушила. Это разные вещи. — Пауза. — Громовещатели нельзя сварить. Они очень невкусные.

Сириус смотрел на неё ещё секунду.

Потом встал. Обошёл стол. Подошёл к Флорри. Наклонился — он был втрое выше неё — и очень серьёзно, очень торжественно пожал ей руку.

— Флорри, — сказал он. — Я тебя люблю. Я уже говорил. Я скажу ещё раз. Я тебя люблю. — Пауза. — Выходи за меня замуж.

— Флорри замужем за этим домом, молодой мистер Блэк, — сказала Флорри. — Сто двадцать лет.

— Тогда удочери меня.

Флорри посмотрела на него снизу вверх. Долго. Огромными зелёными глазами.

— Молодой мистер Блэк доест овсянку, — сказала она. — А потом Флорри подумает.

Сириус сел и доел овсянку. Всю. До последней ложки. Впервые за двенадцать дней.

[Заклинание: «эльфийская тишина» (беспалочковое, домовое). В Гримуаре — отсутствует (эльфийская магия недоступна людям).]

[Комментарий: она глушит Громовещатели колокольчиком, Гарри.]

[Сто двадцать лет. Я начинаю думать, что Флорри — самое опасное существо в этом доме.]

[Включая тебя.]

* * *

Сириус уехал тринадцатого.

Камином. Под молчаливым, тяжёлым, ледяным взглядом Вальбурги Блэк, появившейся в пламени ровно в шесть вечера, — без единого слова. Она не поздоровалась с Юфимией. Не посмотрела на Флорри. Просто ждала, пока сын шагнёт в огонь.

Сириус обнял Юфимию. Пожал руку Флимонту. Ткнул кулаком Джеймса в плечо. Посмотрел на Гарри.

— Ответ на задачу, — сказал он одними губами. Не вслух. — Дошёл?

Гарри кивнул.

Сириус чуть-чуть улыбнулся. И шагнул в камин.

Последнее, что Гарри видел, прежде чем пламя опало, — как Сириус, уже в зелёном огне, оборачивается. Не к ним. К кухне. К двери, в которой стояла Флорри с полотенцем через плечо.

И подмигивает.

* * *

Дамблдор пришёл двадцатого.

Не камином. Пешком. По дороге из Хэмблдона, через пустошь, — в длинной лиловой мантии, расшитой серебряными звёздами, в остроконечной шляпе, с посохом, который он, кажется, взял только для того, чтобы им опираться на подъёмах. Гарри увидел его с гребня холма, во время утренней пробежки, — высокую фигуру, медленно идущую по тропинке среди вереска, — и остановился.

Дамблдор шёл, глядя по сторонам. На вереск. На овец. На облака. Иногда останавливался — и смотрел на что-то у себя под ногами. Наклонялся. Подбирал. Рассматривал. Клал в карман.

Гарри спустился к нему.

— Сэр.

— Мистер Певерелл. — Дамблдор выпрямился. Улыбнулся. Глаза за очками-полумесяцами были ярко-голубыми, как небо над пустошью. — Доброе утро. Вы бегаете по вереску? В пять утра?

— В пять пятнадцать, сэр.

— В пять пятнадцать, — повторил Дамблдор. С уважением. — Я в вашем возрасте в пять пятнадцать только ложился. Читал до рассвета. Мама ругалась. — Пауза. — Аберфорт, напротив, вставал в пять. Кормил коз. Мы с ним за всё детство ни разу не встретились за завтраком.

Он раскрыл ладонь. На ладони лежал камень. Маленький, серый, гладкий, обточенный водой. С белой прожилкой посередине.

— Посмотрите, — сказал он. — Кварц. Прожилка кварца в известняке. Ей, наверное, миллионов двести лет. Когда здесь было море. — Он погладил камень пальцем. — Я собираю такие. С детства. У меня в кабинете их триста сорок два. Минерва говорит, это мусор.

— Это не мусор, сэр.

— Нет. — Дамблдор посмотрел на него поверх очков. — Нет, конечно. Это память. — Пауза. — Камни помнят дольше нас.

Он сунул камень в карман. И пошёл дальше. По тропинке. К дому.

Гарри пошёл рядом.

* * *

Они говорили на пустоши. Не в доме. Дамблдор сам предложил — после чая, после двух кусков пирога, которые Флорри выдала ему с таким видом, будто это была государственная награда, — «Давайте пройдёмся, мистер Певерелл. Мне сто лет не попадался вереск».

Они шли по тропинке. Медленно. Дамблдор опирался на посох.

— Я обещал вам написать, — сказал он. — Я пишу плохо. Мне проще говорить. — Пауза. — Две вещи. Одна — помогает. Другая — мешает.

— Сначала помогает, сэр.

Дамблдор улыбнулся.

— Вы всегда выбираете хорошее сначала, — сказал он. — Это редкость. Большинство выбирает плохое. Чтобы потом было легче. — Он помолчал. — Я был в туалете на втором этаже. В июле. Ночью. Один.

Гарри остановился.

— Вы обещали, сэр. Не одному.

— Я обещал не спускаться одному, — сказал Дамблдор. — Я не спускался. — Пауза. — Я только посмотрел.

Он пошёл дальше. Гарри догнал его.

— Раковина, — сказал Дамблдор. — Третья слева. Медный кран. На кране — маленькая змейка. Выгравированная. Почти стёртая. Я не замечал её тридцать лет. Я заходил в этот туалет… — он задумался, — раз шесть, наверное. После Миртл. Я обследовал каждую плитку. Я не замечал змейки на кране.

— Её трудно заметить, сэр.

— Её невозможно заметить, — сказал Дамблдор, — если не знать, что она там есть. — Пауза. — Слизерин был очень умным волшебником, мистер Певерелл. Он знал, что самое надёжное место для тайны — на виду. Там, куда все смотрят каждый день. — Ещё пауза. — Как вы.

Гарри не ответил.

— Я говорил с ней, — продолжал Дамблдор. — С раковиной. На змеином языке.

Гарри повернулся к нему.

— Вы говорите на змеином языке, сэр?

— Немного. — Дамблдор пожал плечами. — Я понимаю его. Почти всё. Говорю — плохо. Как иностранец, выучивший язык по книгам. С акцентом. С ошибками. — Он улыбнулся. — Змеи меня понимают. Но смеются. Если змеи вообще умеют смеяться.

— И раковина?

— Раковина не засмеялась, — сказал Дамблдор. — Раковина вообще никак не отреагировала. — Пауза. — Я пробовал много раз. Разными словами. «Откройся». «Пропусти». «Я пришёл с миром». Я даже пробовал вежливо. — Ещё пауза. — Ничего.

Они шли молча. Вереск шелестел под ногами.

— Это и есть то, что мешает? — спросил Гарри.

— Нет, — сказал Дамблдор. — Это то, что помогает. — Он остановился. Повернулся к Гарри. — Мистер Певерелл. Вы ведь слышали, как она открывается. Вы говорили мне в апреле: «Вход — в туалете». Вы знаете, где он. Вы знаете, как он выглядит. — Пауза. — Мне кажется, вы знаете, как звучит слово, которое его открывает.

Гарри молчал.

— Я не прошу вас говорить его, — сказал Дамблдор мягко. — Я знаю, что вы не можете. Что у вас нет… — он помедлил, подбирая слово, — нет дара. Я проверял. В апреле. Пока вы спали. Простите. — Пауза. — Но вы его слышали. Где-то. Когда-то. — Ещё пауза. — Слышанное можно запомнить. Запомненное — показать.

Он достал из кармана мантии маленький хрустальный флакон. Пустой.

— Я прошу вас о воспоминании, мистер Певерелл. Об одном. О звуке. Только о звуке.

Гарри смотрел на флакон.

Он думал. Быстро. Как думал на допросах, когда от одного неправильного слова зависело всё.

Он помнил тот вечер. Тридцатое мая девяносто третьего года. Туалет на втором этаже. Миртл в своей кабинке. Рон рядом — бледный, с палочкой наготове. Локхарт — у двери, трясущийся, с палочкой Рона, которая потом взорвётся у него в руке. И он сам — двенадцатилетний, перед раковиной, перед маленькой медной змейкой на кране. Он смотрел на неё и представлял, что она живая. И сказал.

И услышал собственный голос. Чужой. Шипящий. Свистящий. Как ветер в сухой траве.

Если он отдаст это воспоминание — Дамблдор увидит. Не только звук. Всё. Раковину. Миртл. Рыжего мальчика. Локхарта. Собственные руки — двенадцатилетние, но не эти, другие, с тонким шрамом на запястье. Отражение в зеркале над раковиной — мальчик в очках, с растрёпанными волосами, со шрамом на лбу.

Со шрамом.

— Сэр, — сказал он. — Можно… можно только звук? Без картинки?

Дамблдор смотрел на него долго.

— Можно, — сказал он наконец. — Если вы будете думать только о звуке. Очень сосредоточенно. Только о нём. — Пауза. — Это трудно. Воспоминания — как ковры. Тянешь за нитку — тянется всё. — Ещё пауза. — Но вы ведь умеете держать дверь закрытой, мистер Певерелл. Я видел. В апреле.

Окклюменция. Тридцать пять из семидесяти одного.

— Попробую, сэр.

* * *

Это было больно.

Не так, как бывает больно телу. Иначе. Как будто кто-то вытягивал из него длинную, тонкую, серебряную нить — изнутри, из самой глубины, из-за глаз, — и нить цеплялась за всё. За раковину. За Миртл. За Рона. За отражение в зеркале. За запах — сырость, хлорка, старые трубы. За страх. За шрам, который тогда — тогда, в девяносто третьем, — болел.

Гарри держал. Окклюменцией. Всем, что у него было.

Только звук. Только звук. Только звук.

Нить тянулась. Серебряная, светящаяся, тонкая, как паутина. Из его виска — к кончику палочки Дамблдора. Светло-серой. Узловатой. Палочки, которая весь прошлый год поворачивалась к нему, как стрелка компаса к северу.

Сейчас она тоже поворачивалась. Гарри чувствовал. Даже с закрытыми глазами. Как будто палочка тянулась к нему — не за воспоминанием, а за чем-то другим. За ним самим. За тем, что в нём было. За тем, что когда-то — однажды, в другой жизни — было её хозяином.

[Окклюменция: нагрузка 92%.]

[Удержание: только звуковой канал. 3 секунды. Изображение — заблокировано.]

[Внимание: Бузинная палочка — резонанс. Палочка ███ хозяина.]

[Комментарий: держи, Гарри. Ещё две секунды.]

[Одна.]

Нить оборвалась.

Гарри открыл глаза.

Он стоял на тропинке, посреди вереска. Его качнуло. Дамблдор поддержал его — за плечо, свободной рукой, — и держал, пока Гарри не перестал качаться.

В хрустальном флаконе в руке Дамблдора клубилось что-то. Серебристое. Не жидкость, не газ. Что-то среднее. Оно вращалось, медленно, лениво, — и в нём, если поднести флакон к уху, можно было услышать звук.

Тихий. Шипящий. Свистящий.

Как ветер в сухой траве.

— Спасибо, — сказал Дамблдор. Очень тихо.

Он смотрел на флакон. Потом — на Гарри.

И Гарри увидел в его глазах что-то, чего не видел раньше. Ни в этой жизни, ни в той. Что-то, похожее на… вопрос. Не тот вопрос, который Дамблдор задавал вслух. Другой. Глубже.

— Ваша палочка, сэр, — сказал Гарри. Хрипло. — Она… она опять.

Дамблдор посмотрел на свою палочку. Светло-серую. Узловатую. Её кончик был повёрнут к Гарри. Прямо к его груди.

— Да, — сказал Дамблдор. — Опять. — Пауза. — Она всегда так. С вами. — Он медленно убрал палочку в рукав. — Я держу её двадцать семь лет, мистер Певерелл. С сорок пятого. Я знаю её лучше, чем самого себя. — Ещё пауза. — И я не знаю, почему она так делает. — Он посмотрел на Гарри поверх очков. — А вы знаете.

Это был не вопрос.

Гарри не ответил.

Дамблдор смотрел на него ещё секунду. Потом убрал флакон в карман. Туда же, где лежал камень с кварцевой прожилкой.

— Теперь о том, что мешает, — сказал он. Совсем другим голосом. Будничным. Деловым. И пошёл дальше по тропинке.

* * *

— Новый преподаватель защиты, — сказал Дамблдор.

— Вы нашли кого-то, сэр?

— Меня нашли. — Дамблдор покачал головой. — В Британии никто не согласился. Никто. Я писал двадцати трём людям. Двадцать два отказались. Двадцать третий — согласился, но на следующий день упал с гиппогрифа и сломал обе ноги. — Пауза. — Должность проклята, мистер Певерелл. Вы знаете. Ни один преподаватель защиты не продержался больше года с… — Он не договорил.

С тысяча девятьсот пятьдесят шестого. С того дня, когда Том Риддл пришёл в этот кабинет и попросил должность. И получил отказ.

— Знаю, сэр.

— Я так и думал, что знаете. — Дамблдор вздохнул. — В июле пришло письмо. Через Международную конфедерацию. С печатью. С очень старой печатью. — Он помолчал. — Я видел эту печать один раз в жизни. В сорок пятом году. В Берлине. На документе, который мне показал один… очень вежливый человек из Москвы.

Гарри остановился.

— Из Москвы, сэр?

— Из Москвы. — Дамблдор тоже остановился. Посмотрел на него. — В письме было предложение. «В рамках программы международного обмена педагогическим опытом». На один год. Преподаватель защиты от Тёмных искусств. Из Колдовстворца. — Пауза. — Ярослава Игоревна Ольшанская.

[Ярослава Игоревна Ольшанская.]

[Данных нет.]

[В исходной линии: преподаватель ЗОТИ 1972–1973 — ███. Записи отсутствуют.]

[Комментарий: опять. Как с Вейном. Записей нет.]

— Вы её взяли? — спросил Гарри.

— Взял. — Дамблдор пожал плечами. — Никто другой не соглашался. И — я не стану лгать вам, мистер Певерелл, — мне любопытно. — Пауза. — Последний раз Москва что-то предлагала Хогвартсу в тысяча восемьсот девяносто первом. Тогда это был обмен библиотеками. Обмен не состоялся. Половина наших книг пропала в Петербурге. Половина их книг сгорела в Лондоне. — Ещё пауза. — Никто так и не узнал, кто начал.

— Вы думаете, она шпионка?

— Я думаю, что все, кого присылают из Москвы, немножко шпионы, — сказал Дамблдор спокойно. — Как все, кого присылаем мы. — Он улыбнулся. — Это ничего не значит. Шпион может быть очень хорошим учителем. Иногда — лучшим. Шпионы много знают. — Пауза. — Вопрос в другом. Что она ищет.

Гарри смотрел на пустошь. На лиловый вереск. На облака, бегущие над холмами.

«Чтобы никто их не нашёл. Ни наши, ни ваши, ни те, кто искал Лебедей в девятнадцатом».

— Сэр, — сказал он. — Вы читали её характеристику?

— Читал. — Дамблдор полез в карман мантии. Достал сложенный лист. Протянул Гарри. — Вот.

Это был не пергамент. Бумага. Плотная, сероватая, с водяными знаками. С печатью в углу — красной, восковой, с изображением, которое Гарри не узнал: что-то вроде птицы с женским лицом, сидящей на ветке. И текст. На двух языках. Слева — английский. Справа — те самые буквы. Перевёрнутые «R». Пауки. Окна с решётками.

Английский был сухим. Казённым.

«Ольшанская Ярослава Игоревна. 1927 г. р. Выпускница Колдовстворца (1945). Специализация: противодействие тёмным существам, боевая магия, народные обряды защиты (заговоры). Чемпион Северной дуэльной лиги (1951, 1953, 1954). Преподаёт в Колдовстворце с 1958 г. Владеет английским, французским, немецким. Не замужем. Детей нет. Характеристика положительная».

И внизу — от руки, другими чернилами, мелко:

«Рекомендована лично».

Подписи не было.

Гарри смотрел на печать. На птицу с женским лицом.

[Изображение на печати: птица с головой женщины.]

[Предположительно: Гамаюн (слав. миф.) — вещая птица.]

[Комментарий: Гарри.]

[Гамаюн.]

— Сэр, — сказал Гарри. Голос был очень ровным. — Вы знаете, что это за птица?

Дамблдор посмотрел на печать.

— Знаю, — сказал он. — Гамаюн. Вещая птица. Она поёт о том, что будет. — Пауза. — Мне это сказал тот самый вежливый человек в Берлине. В сорок пятом. Он сказал: «Гамаюн пела, что вы придёте, мистер Дамблдор. Мы вас ждали». — Ещё пауза. — Я не спросил, что ещё она пела. Я тогда был очень занят. Я как раз шёл к Геллерту.

Он забрал лист. Сложил. Убрал в карман.

— Вот что мешает, мистер Певерелл, — сказал он. — Я не знаю, кого я впускаю в замок. Впервые за двадцать лет — не знаю. — Пауза. — А в этом замке есть комната, которую я не могу открыть. И мальчик, который знает больше, чем говорит.

Он посмотрел на Гарри поверх очков.

— Будьте осторожны, — сказал он. — С ней. И с собой.

— А вы, сэр?

Дамблдор улыбнулся.

— Я всегда осторожен, — сказал он. — Это моя главная беда. — Пауза. — Аберфорт говорит, что я никогда в жизни не сделал ни одного неосторожного шага. Кроме одного. — Ещё пауза. — И что этого одного хватило на всю жизнь.

Он пошёл дальше. По тропинке. К дому. Опираясь на посох.

Гарри стоял посреди вереска и смотрел ему вслед.

[Ярослава Ольшанская: персонаж добавлен. Статус: неизвестен.]

[Квест «Трещины»: обновлён. Связь: печать «Гамаюн».]

[Квест «Палочка Хагрида»: обновлён. Звук «Откройся» — передан Дамблдору.]

[Комментарий: он попробует, Гарри. Ты знаешь. Он скажет, что не будет, — и попробует. С твоим звуком.]

[И у него не получится.]

«Откуда ты знаешь?» — подумал Гарри.

Пауза. Очень долгая.

[Не знаю.]

[Чувствую.]

[У меня тоже бывают предчувствия. Она их в меня вложила. Случайно. Вместе со всем остальным.]

* * *

Письмо от Дамблдора пришло двадцать четвёртого. Одна строчка. Длинным узким почерком.

«Пробовал. Не вышло. Не одному — я помню. А. Д.»

Гарри перечитал её трижды.

Потом сжёг. В камине. Как сжигал записки Вейна.

И долго потом сидел у огня, глядя, как чернеет и сворачивается пергамент. И думал о раковине на втором этаже. О маленькой медной змейке на кране. О собственном голосе — чужом, шипящем, свистящем, — который Дамблдор уносил в кармане вместе с камнем, помнящим море.

И о том, почему раковина не открылась.

[Гипотеза: звук без говорящего — не ключ.]

[Гипотеза: ключ — не звук. Ключ — тот, кто говорит.]

[Комментарий: Рон открыл в девяносто восьмом. Звуком. Ты помнишь.]

«Помню».

[Тогда в замке был ты. С осколком. Внутри.]

[Сейчас ты тоже в замке будешь. С осколком.]

[Внутри.]

Гарри смотрел в огонь.

Он не ответил.