Перекрёсток. Том третий: Профессор Риддл

Пролог. Согласие

Ответ пришёл двенадцатого августа, в четверг, с обычной школьной совой.

Человек в западном крыле дома Розье не стал открывать его сразу. Он положил конверт на стол — плотный, кремовый, с гербом Хогвартса на сургуче, — и долго смотрел на него, как смотрят на шахматную доску, где противник сделал ход, которого не должно было быть.

Он ждал отказа.

Он писал прошение ради отказа. Двадцать восемь лет назад ему отказал Диппет — вежливо, с похлопыванием по плечу: «Вы слишком молоды, мой мальчик, приходите лет через десять». Семнадцать лет назад отказал Дамблдор — без похлопываний, глядя поверх очков, как смотрят на грязь на ботинке. Тогда он уходил из кабинета, и в коридоре на секунду остановился, и коснулся палочкой каменной стены, и сказал несколько слов — тихо, без гнева, просто чтобы было. С тех пор ни один преподаватель защиты не продержался в Хогвартсе больше года.

Третий отказ должен был стать красивым жестом. Подписью под прошлым. «Т. М. Риддл» — имя, которое Абраксас Малфой выплюнул при министре, как кость. Пусть знают. Пусть Дамблдор прочтёт это имя, напишет «нет» — и поймёт, что «нет» больше ничего не значит.

Он сломал печать.

Лист был один. Почерк — узкий, наклонный, с завитками на заглавных, тот самый, которым когда-то, в тридцать восьмом году, было написано письмо одиннадцатилетнему мальчику в приют Вула.

«Дорогой Том.

Благодарю за письмо. Мой ответ — да.

Занятия начинаются первого сентября. Ваши комнаты — на третьем этаже, за кабинетом; профессор Ольшанская оставила там самовар, я распорядился его не трогать. Жалованье прежнее, то есть небольшое. В учительской по-прежнему подают лимонные дольки. Надеюсь, вы не утратили к ним вкуса.

Вы упомянули в письме студента, которому ваши знания могли бы быть особенно полезны. Я передал ему ваши слова. Он, полагаю, ответит вам сам.

С уважением,

А. Дамблдор».

Он прочитал письмо дважды. Потом ещё раз — медленно, как читают договор, в котором ищут ловушку.

Ловушки не было. Или она была такой, что её не видно в словах.

Свечи в канделябрах горели ровно. Ни сквозняка, ни шёпота. Только за окном, в саду, кричала какая-то ночная птица.

— Феликс, — сказал он.

Розье вошёл через минуту. Седой, прямой, со свечой. Остановился у порога.

— Милорд.

— Дамблдор согласился.

Феликс Розье не изменился в лице — он давно разучился меняться в лице, — но свеча в его руке качнулась.

— Это… ловушка, милорд.

— Разумеется, — сказал человек за столом. — Вопрос только — для кого.

Он встал. Подошёл к зеркалу.

Зеркало в западном крыле было старым, венецианским, в раме из почерневшего серебра. Феликс Розье держал его закрытым тканью. Хозяин крыла снимал ткань редко.

Сейчас снял.

Из зеркала на него посмотрело лицо, которое он не любил видеть без нужды. Не уродливое — нет. Размытое. Как восковая маска, которую поднесли слишком близко к огню, и черты начали течь, но не успели стечь. Нос — тоньше, чем должен быть. Губы — бледнее. Кожа — белая, гладкая, без пор, как у статуи. И глаза.

Глаза были красными. Не целиком — радужка. Тёмно-красной, как вино на просвет.

Двадцать пять лет назад они были тёмными. Он помнил. Он видел их в этом же зеркале, когда впервые пришёл в этот дом, и Абраксас Малфой пожимал ему руку первым из всех.

Он поднял палочку. Тис. Тринадцать с половиной дюймов. Перо феникса.

И медленно, как художник, который знает, что рисует в последний раз, провёл ею перед лицом.

Без слов. Чары, которым его не учили ни в одной школе. Он придумал их сам — в сорок девятом, в Албании, когда понял, что лицо начинает меняться и что людям, которых он собирался очаровывать, не нужно видеть, как оно меняется.

Воск дрогнул.

Потёк — обратно. Черты собрались. Нос стал прямым и тонким, как у отца на надгробии в Литтл-Хэнглтоне. Губы — тёплыми, чуть насмешливыми. На висках проступила седина — немного, ровно столько, сколько нужно человеку сорока шести лет, чтобы выглядеть умным, а не старым. Глаза потемнели.

Из зеркала смотрел Том Риддл.

Не мальчик из тетради — тот был моложе, глаже, жаднее. Взрослый. Спокойный. Красивый той красотой, от которой студентки краснеют, а студенты хотят носить такие же мантии. Профессор.

Он улыбнулся зеркалу.

Зеркало улыбнулось в ответ — с опозданием на долю секунды. Он заметил. Он всегда замечал. Чары держались, но где-то под ними, на самом дне, отражение помнило, каким должно быть, и не спешило.

— Милорд, — сказал Феликс от двери. Тихо. — Эван писал. Про мальчика. Про то, что Певерелл сказал ему: «Я ждал сто двадцать лет».

— Я помню, что писал Эван.

— И ещё говорят… — Феликс запнулся. — В школе говорят, что Певерелл коснулся тетради. Чем-то острым. И тот, кто был в тетради, исчез.

Человек у зеркала не обернулся.

— Не исчез, — сказал он. — Ушёл. — Пауза. — Его унесли.

Он снова посмотрел в зеркало — на красивое, спокойное, взрослое лицо.

Дважды за два года он просыпался от холода. Дважды что-то, что было его, уходило туда, куда он не мог дотянуться. Не разбивалось — он бы почувствовал. Уходило. Как будто кто-то открыл в его доме дверь, о которой он не знал, и вынес через неё две вещи.

В первый раз — из Хогвартса. Из стен, где он когда-то кое-что оставил и не мог вспомнить что.

Во второй — тоже из Хогвартса.

И оба раза рядом был мальчик, которого никто не знал. Певерелл. Младшая ветвь. Тринадцать лет. Без очков. С лицом, которое показалось ему знакомым у Фортескью, за стеклом, и которое он так и не смог вспомнить.

— Мои вещи у него, — сказал он зеркалу. — Обе. — Пауза. — Он носит их с собой.

Феликс Розье молчал.

— Дамблдор знает, — продолжал человек у зеркала. Ровно. Почти весело. — Поэтому — «да». Дамблдор хочет, чтобы я пришёл к мальчику сам. Под его крышу. Под его взгляд. — Пауза. — Он думает, что там я буду слабее.

— А вы будете, милорд?

Человек у зеркала повернулся.

Красивый. Сорокалетний. С сединой на висках и тёплой, чуть насмешливой улыбкой. В тёмной мантии без единого украшения.

— Я сам проклял эту должность, Феликс, — сказал он. — Никто не держится в ней больше года. — Пауза. — Я тоже не продержусь. — Ещё пауза. — Мне и не нужно больше года.

Он сел за стол. Взял чистый лист. Обмакнул перо.

«Уважаемый профессор Дамблдор.

Благодарю за доверие. Буду первого сентября.

Лимонные дольки, к сожалению, мне по-прежнему не нравятся.

Т. М. Р.»

Он посыпал письмо песком. Сложил. Запечатал простым чёрным воском — без герба.

Потом снова посмотрел в зеркало.

Отражение улыбнулось ему — с опозданием на долю секунды.

* * *

В тот же вечер, за двести миль к западу, в доме под Хэмблдоном, тринадцатилетний мальчик проснулся посреди ночи от того, что у него под рёбрами кто-то засмеялся.

Тихо. Довольно. Молодым мужским голосом.

[Карантинная ячейка №1: активность 1 → 4.]

[Источник — внешний. Дистанция — ███ (более 150 миль).]

[Комментарий: Гарри. Он не здесь. Но он о тебе подумал.]

[Очень сильно подумал.]

Гарри лежал в темноте и смотрел в потолок.

Потом встал, подошёл к окну, открыл его настежь — в комнату хлынул запах сена и роз — и долго стоял, держась за левое запястье, на котором под пальцами теплели три красные нитки.

— Посмотрим, — сказал он в темноту.

По-русски. Так, как говорила Ольшанская.

Часть первая. Осень. Глава 1. Почему да

Сириус Блэк держал под языком лист мандрагоры двадцать третий день и говорил так, будто у него во рту жила лягушка.

— Шохатый, — сказал он. — Шохатый, ты швинья.

— Я тебя не понимаю, — сказал Джеймс. Он висел вверх ногами над грядкой с кабачками, подвешенный собственным неудачным Левикорпусом, и был очень доволен жизнью. — Повтори. Медленно.

— Шохатый!

— Не слышу.

— Ш-ш… — Сириус покраснел, дёрнулся, чуть не открыл рот шире, чем можно, — лист нельзя было вынимать месяц, иначе начинать сначала, — и в отчаянии ткнул палочкой в сторону Джеймса. — Либеракорпуш!

Джеймс рухнул в кабачки.

Северус, сидевший на ступеньках террасы с книгой, перевернул страницу и сказал, не поднимая глаз:

— Либеракорпус. С «с». Я его придумал, я знаю, как он произносится.

— Шамый умный, — сказал Сириус.

— Да, — согласился Северус.

Гарри смотрел на них с крыши сарая и улыбался.

Утро было жарким, августовским, пахло сеном с соседнего луга и розами Юфимии, и над садом, как всегда, висела мелкая морось чар — Флимонт держал купол против маглов и против министерского Надзора, который не умел отличить, кто колдует в волшебном доме: тринадцатилетние или взрослые. Флимонт по документам колдовал по ночам. Очень много. Иногда — сам с собой в дуэли.

— Певерелл! — крикнул Джеймс из кабачков. — Слезай! Твоя очередь!

— Какая очередь?

— Мы решили, что ты должен нас победить троих сразу. С закрытыми глазами. Как у Ольшанской.

— Я не решал, — сказал Северус.

— Ты решал, ты кивнул.

— Я перевернул страницу.

— Это был кивок страницей!

Гарри спрыгнул с крыши. Не по лестнице — так, как учила Ольшанская: колени мягко, вес вниз, перекат через плечо. Трава была тёплой. Он встал, достал из кармана шерстяную повязку — чёрную, пахнущую полынью, — и завязал глаза.

[Видение: активно. Радиус восприятия неживого — 18 футов.]

Сад проступил нитями. Тёплый, рыжий, гудящий — Флимонтов купол над ним. Розы — тонкие зелёные паутинки. Джеймс — красно-золотой, в кабачках. Сириус — тёмно-синий, нетерпеливый, с маленьким горьким пятнышком под языком, где лежал лист мандрагоры. Северус — чёрный с серебром, на ступеньках. Он закрыл книгу. Встал.

— Начали, — сказал Джеймс.

Три нити натянулись одновременно.

Сириус — справа, быстро, ударом в ноги. Гарри почувствовал, как напряглась его кисть раньше, чем он открыл рот.

— Протего. — Угловой. Ступефай Сириуса ушёл в розы. Розы возмущённо осыпались.

Джеймс — сзади. Он думал, что сзади хитро. Гарри не оборачивался — он видел, как у Джеймса, как у всех, кто впервые бьёт со спины, сжимается нить у плеча: страх промахнуться.

— Глиссео. — Под ноги себе. Трава стала льдом, он уехал на ярд влево, и Импедимента Джеймса прошла пустым воздухом и врезалась в Сириуса.

Сириус замер, как в желе, с открытым ртом.

— Лишт! — заорал он медленно-медленно. — Лишт! Ешли я его проглочу…

Северус не бил.

Северус стоял на ступеньках и смотрел. Гарри чувствовал его взгляд — нить от глаз, тонкую, внимательную, — и ждал.

— Ну? — сказал он.

— Я жду, когда ты расслабишься, — сказал Северус.

— Я не расслаблюсь.

— Знаю. — Северус поднял палочку. — Поэтому — Депримо.

Не в Гарри. Над ним. В воздух над его головой — и воздух стал тяжёлым, как мокрое одеяло, и опустился, и прижал.

Гарри не стал держать. Ольшанская: «Не держите — ставьте». Он подождал — полвдоха, пока одеяло не легло на плечи, — и хлопнул.

— Протего Тоталум.

Купол встал на секунду. Ровно на ту, когда Депримо давило сильнее всего. Давление ударилось о купол, купол лопнул — а Депримо вместе с ним, как два мыльных пузыря, столкнувшихся лбами.

[Протего Тоталум («хлопком»). Цена — 6.]

[Ядро: 31 → 25 (с учётом Протего и Глиссео).]

— Ещё, — сказал Северус.

— Хватит, — сказал Гарри и снял повязку. — Сириус сейчас проглотит лист.

Сириус, вытекающий из Импедименты, как из киселя, посмотрел на них с бесконечной обидой.

— Я ш вами больше не дружу, — сказал он. — Нишкем. Двадцать три дня. Ещё шемь. Я шойду ш ума.

— А потом что? — спросил Северус. Сухо.

Повисла пауза.

Джеймс и Сириус переглянулись. Они не говорили Северусу про анимагию. Они вообще никому не говорили, кроме Гарри и Римуса, — потому что это было для Римуса, и потому что это было незаконно, и потому что это было самое лучшее, что они придумали за всю жизнь.

— Потом — ничего, — сказал Джеймс быстро. — Это… это для зубов. Мама говорит, мандрагора полезна для зубов.

Северус посмотрел на него. Долго.

— Мандрагоровый лист под языком месяц, — сказал он. — Потом капля росы, которую не видело солнце, и кокон бабочки «мёртвая голова», и молния. — Пауза. — Для зубов.

Джеймс открыл рот. Закрыл.

— Откуда ты…

— Я сын зельевара, — сказал Северус. — Внук. — Пауза. — В книгах матери это на одной странице с Волчьим корнем. — Ещё пауза. — Для зубов.

Он сел обратно на ступеньки и открыл книгу.

— Не бойтесь, — сказал он, не поднимая глаз. — Я никому не скажу. — Пауза. — Мне интересно, кем будет Блэк. Я ставлю на что-нибудь с хвостом, которым можно вилять.

* * *

Дамблдор пришёл в тот же день, в три часа, пешком.

По дороге от деревни. В лиловой мантии и соломенной шляпе с широкими полями, с тростью, которой не пользовался, — Флимонт потом сказал, что они с Альбусом, видимо, покупают трости у одного мастера и ни один из них не знает зачем. Он вошёл в калитку, остановился у роз, понюхал одну — белую, — сказал Юфимии, что такого сорта не видел с тридцатых, и Юфимия, которая не любила гостей без предупреждения, растаяла.

Гарри видел это с крыши сарая. Он снова туда забрался — с книгой, с яблоком, — и, когда увидел лиловую мантию у калитки, понял, что яблоко можно не доедать.

[Альбус Дамблдор: визит. Цель — ███.]

[Комментарий: у него в рукаве письмо. Я вижу конверт. Чёрная печать без герба.]

[Гарри. Ты знаешь, чьё.]

Его позвали через десять минут.

* * *

Кабинет Флимонта был тем, чем бывают кабинеты изобретателей, которые никогда ничего не выбрасывают. Книги — на полках, на полу, на подоконнике, на стуле. Чертежи — приколотые к стенам булавками. Котёл в углу, накрытый крышкой. Модель «Бентли» двадцать девятого года размером с кошку, которая иногда сама заводилась и ездила по столу. Окно на сад. В окне — розы.

Флимонт сидел за столом. Огромный, серебряноволосый, в жилете поверх рубашки. Юфимия — в кресле у окна, маленькая, седая, с вязаньем, которого не вязала. Дамблдор — напротив стола, на единственном стуле, с которого он сам снял книги и аккуратно сложил их на пол.

На столе лежал лист.

Гарри узнал почерк от двери. Ровный, красивый, с наклоном вправо. С изящными завитками. Он видел этот почерк в тетради. Год назад. На страницах, которые сами переворачивались.

— Садитесь, Гарри, — сказал Дамблдор.

Гарри не сел. Он подошёл к столу и прочитал.

«Вы, возможно, помните, что я уже обращался с подобной просьбой. Дважды…» «…в Вашей школе есть студент, которому мои знания могли бы быть особенно полезны…» «…весьма интересуется историей древних родов — в том числе тех, к которым, как выяснилось, принадлежим мы оба…»

«Т. М. Риддл».

Он дочитал. Поднял глаза.

— Когда? — спросил он.

— Двадцать восьмого июня, — сказал Дамблдор. — Я не ответил. — Пауза. — Я хотел сначала поговорить с вами. И с вашими опекунами.

— Я уже сказал, что думаю, — сказал Флимонт. Голос у него был такой, каким он, наверное, говорил с министерскими инспекторами в сороковых: низкий, вежливый и совершенно непробиваемый. — Нет. Нет, Альбус. Ты не впустишь этого человека в школу, где учится мой сын. И Гарри. И мальчик Снейп. И…

— Флимонт, — сказала Юфимия.

— Что?

— Дай Альбусу сказать, почему он вообще об этом думает. — Она отложила вязанье. — Альбус не дурак. Если он здесь, значит, у него есть причина. — Она посмотрела на Дамблдора. — Или две.

Дамблдор улыбнулся. Слабо.

— Три, — сказал он.

Он сложил руки на коленях. Длинные пальцы. Старые. С синими венами.

— Первая, — сказал он. — Если я откажу — он уйдёт. Туда, где я его не вижу. Он уже был там двадцать лет. Я знаю, что он там делал. Я знаю не всё. — Пауза. — Если я соглашусь — он будет в Хогвартсе. В моей школе. Под моими чарами. С девяти утра до девяти вечера — на уроках, в учительской, в Большом зале. Каждый день. Десять месяцев.

— Под твоими чарами — и рядом с детьми, — сказал Флимонт.

— Да.

— Это не причина, Альбус. Это приглашение.

— Вторая, — сказал Дамблдор, как будто не слышал. — Люди, которые ходят к нему в западное крыло, будут ходить в пустое крыло. Десять месяцев. Им придётся писать письма. Письма можно читать. — Он помолчал. — Аластор очень хорошо читает чужие письма.

Флимонт открыл рот. Закрыл. Посмотрел на жену.

— А третья? — спросила Юфимия.

Дамблдор не ответил сразу.

Он смотрел в окно. На белую розу.

— В тридцать восьмом году я пришёл в приют Вула, — сказал он. — К мальчику, которому было одиннадцать. Он сказал мне, что умеет заставлять животных делать то, что он хочет. Что умеет делать людям больно, если они плохо с ним обходятся. — Пауза. — Я поджёг его шкаф. Чтобы показать, что я сильнее. — Ещё пауза. — Я думал тогда, что это урок.

Он повернулся к Гарри.

— Я много лет думал, был ли в нём ещё мальчик, — сказал он. — После. Когда я сжёг шкаф. Когда он ушёл из школы. Когда пришёл ко мне просить работу и смотрел на меня глазами, которые уже начинали краснеть. — Пауза. — Я хочу знать. — Ещё пауза. — Это нехорошая причина. Я знаю. Это любопытство старика, который совершил ошибку и хочет увидеть, насколько она велика.

Тишина.

Модель «Бентли» на столе тихо завелась и проехала полдюйма. Флимонт, не глядя, положил на неё ладонь, и она затихла.

— Остался, — сказал Гарри.

Дамблдор не шевельнулся.

— Мальчик, — сказал Гарри. — Остался. — Он положил ладонь себе на грудь, под рёбра, справа. — Здесь. Шестнадцать лет. Он сидит в клетке с мая. Он со мной не разговаривает. Но он там.

Юфимия смотрела на него. Её вязанье лежало на коленях. Флимонт — тоже смотрел. Он знал. Гарри рассказал им в мае — не всё, но про клетки рассказал, потому что Юфимия была целительницей и сразу заметила, как он бледнеет, когда держится за бок.

— Но этот мальчик — не он, — сказал Гарри. — Не тот, кто пишет письма. Тот — взрослый. Тот — сделал из мальчика тетрадь. — Пауза. — Вы его не найдёте в профессоре Риддле, сэр. Он ушёл из него в сорок третьем.

Дамблдор смотрел на него поверх очков.

— Тогда — где его найти? — спросил он тихо.

Гарри не ответил.

* * *

— А вы что думаете, Гарри? — спросила Юфимия.

Она спросила так, как спрашивала всегда: просто, без нажима, будто интересуется, будет ли он ещё чаю. Флимонт обернулся к ней с таким видом, будто она предложила пустить в дом дракона.

— Юфи…

— Его спрашивают, Флим. Это его касается больше всех. — Она смотрела на Гарри. — Ну?

Гарри посмотрел на письмо.

«Мне было бы чрезвычайно интересно с ним познакомиться».

— Он проклял эту должность, — сказал он.

Дамблдор поднял брови.

— Защиту, — сказал Гарри. — Когда вы отказали ему в пятьдесят шестом. Он вышел из вашего кабинета и проклял её. С тех пор никто не держится больше года. — Пауза. — Вейн. Ольшанская. Все до них. — Ещё пауза. — Вы замечали, сэр?

— Замечал, — сказал Дамблдор медленно. — Я думал, это совпадение. Потом — что это я плохо выбираю. — Пауза. — Потом начал подозревать. — Он смотрел на Гарри. — Вы знаете это наверняка.

— Наверняка.

— Откуда?

Гарри не ответил. Дамблдор кивнул, будто так и должно было быть.

— Значит, — сказал Гарри, — если он придёт — он тоже не продержится больше года. Его собственное проклятие. Оно не разбирает, кто его наложил. — Пауза. — Год. Ровно год. Потом он уйдёт. Что бы ни случилось.

— Это довод за? — спросил Флимонт. — Или против?

— За, — сказал Гарри. — Сэр. — Он повернулся к Флимонту. — Там, откуда я… Если ему отказать, он начнёт войну. Не сразу. Через год, через два. Но начнёт. Он уже начал — в Косом переулке, прошлым летом, это был он, я видел. А когда начнёт по-настоящему — будут маски на улицах, и Метки над домами, и списки, и… — Он остановился. — Если его взять — год он будет учителем. Год он будет сидеть в Хогвартсе и улыбаться в Большом зале. — Ещё пауза. — Год без войны, сэр. Это много. Это людей — много.

Флимонт смотрел на него.

— И ещё, — сказал Гарри. Тише. — Он всё равно придёт за мной. Он знает, что его вещи у меня. Он почувствовал. Дважды. — Пауза. — Если не в школе — то летом. В Хэмблдоне. В ваш дом. — Он посмотрел на Юфимию. — Я не хочу, чтобы он пришёл в ваш дом.

Юфимия не отвела глаз.

— А в школу — хочешь? — спросила она.

— В школе Дамблдор, — сказал Гарри. — Макгонагалл. Флитвик. Хагрид с палочкой. Петух. — Пауза. — И я там знаю каждый коридор. А он — помнит их сорокалетней давности. — Ещё пауза. — Там я дома, мэм. А он — в гостях.

Тишина.

Флимонт встал. Подошёл к окну. Встал рядом с женой. Огромный, широкий, заслонивший половину света.

— Ты понимаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — что я буду просыпаться каждую ночь. Десять месяцев. И думать, жив ли мой сын. И мой… — Он запнулся. — И ты.

— Понимаю, сэр.

— Ничего ты не понимаешь, — сказал Флимонт. Без злости. — У тебя нет детей.

Гарри промолчал. У него были дети. Трое. И внуки. И правнуки — один из них, маленький Сириус, весной две тысячи сто первого не получил письма из Хогвартса и плакал так, что у Гарри потом неделю болело сердце. Он стоял тогда рядом — стодвадцатилетний, бесполезный, — и думал, что отдал бы всё, лишь бы этот ребёнок не плакал.

Он понимал.

Он ничего не сказал.

— Альбус, — сказал Флимонт. — Если с ними что-нибудь случится…

— Я знаю, Флимонт.

— Ничего ты не знаешь. — Флимонт обернулся. — Ты никогда не держал своего ребёнка на руках.

Дамблдор не ответил. Его лицо не изменилось. Только пальцы на коленях чуть сжались.

Юфимия встала. Подошла к мужу. Взяла его за руку — маленькая рука в огромной.

— Условия, — сказала она Дамблдору. Деловито. Тоном целительницы, которая пять лет проработала в Мунго и знает, что такое отделение недугов от заклятий. — Первое. Гарри пишет нам каждую неделю. Каждую. Если письма нет к воскресенью — Флимонт едет в Хогвартс. На «Бентли». Мне всё равно, что скажет Министерство про летающие машины.

— Согласен.

— Второе. — Она посмотрела на Гарри. — Ты учишься закрывать голову. Всерьёз. Я была в Мунго в сорок седьмом, когда к нам привезли двоих из Отдела тайн после легилименции. Я знаю, что бывает, когда сильный волшебник лезет в голову тому, кто не умеет закрываться. — Пауза. — Я не хочу видеть тебя таким.

— Я умею немного, — сказал Гарри.

— Немного — мало.

— Я могу помочь, — сказал Дамблдор. — Окклюменции учат немногие. Я — из них.

Гарри посмотрел на него.

На голубые глаза поверх очков-полумесяцев. Добрые. Внимательные. Глаза человека, который хочет знать, остался ли в Томе Риддле мальчик — и который захочет знать, откуда Гарри Певерелл знает, что Том Риддл проклял должность в пятьдесят шестом.

Учить окклюменции — значит быть внутри. Смотреть. Пробовать. Видеть, что поддаётся, а что нет.

— Спасибо, сэр, — сказал он. — Нет.

Дамблдор не обиделся. Он, кажется, ждал этого.

— Тогда — кто?

— Есть кто, — сказал Гарри.

Юфимия посмотрела на него. Потом — на Дамблдора. Потом — снова на Гарри.

— Русские? — спросила она.

Гарри кивнул.

— Хорошо, — сказала Юфимия. — Русских я не знаю. — Пауза. — Но та, что в прошлом году прислала тебе на Рождество сказки, — она варит рябиновое варенье с яблоком, я пробовала. — Ещё пауза. — Человек, который так варит варенье, плохому не научит.

* * *

Дамблдор уходил в пять.

Гарри провожал его до калитки. Они шли по дорожке между розами — красными, жёлтыми и одной белой у калитки, — и Дамблдор шёл медленно, опираясь на ненужную трость, и молчал.

У калитки он остановился.

— Вы ему ответите сами, — сказал он. — Он написал, что хочет с вами познакомиться. Я напишу, что передал. — Пауза. — Остальное — вы.

— Я не буду ему писать, сэр.

— Я не про письмо.

Гарри понял.

— Вы ведь знали, что я скажу «да», — сказал он.

Дамблдор посмотрел на него. Долго. С тем выражением, которое Гарри в прошлой жизни видел у него сотню раз и так и не научился читать до конца.

— Я надеялся, что вы скажете «нет», — сказал Дамблдор. — Это сняло бы с меня решение. — Пауза. — Вы сказали «да» — и дали мне причину, которой у меня не было. Год без войны. — Ещё пауза. — Я её не придумал бы. Я думал о мальчике. Вы — думаете о людях. — Он вздохнул. — Это, вероятно, правильнее.

Он открыл калитку.

— Гарри, — сказал он. Не оборачиваясь. — Мне девяносто два года. Я давно живу. Я много ошибался. — Пауза. — И я до сих пор не знаю, ошибаюсь ли сейчас.

— Я тоже не знаю, сэр, — сказал Гарри.

— Это утешает, — сказал Дамблдор. И вышел.

[Решение: ███ → «да».]

[Узел «Начало войны»: ███. Отложен (≈1 год).]

[Комментарий: Гарри.]

[Ты знаешь, что сделал.]

[Ты пригласил его домой.]

[…]

[Не в твой дом. Но — домой.]

* * *

Ворон прилетел через три дня.

Огромный, чёрный, с серым пером на груди — тот самый, что прилетал на день рождения в прошлом году и смотрел на Лили сорок семь секунд. Он сел на подоконник в шесть утра, постучал клювом, вошёл в комнату, не дожидаясь приглашения, и положил на подушку свёрнутую бересту.

Потом сел на спинку кровати и стал ждать. С видом существа, которое летело из Парижа и не уйдёт без ответа и без печенья.

Гарри развернул бересту.

Буквы — процарапанные, старые, с «ятями» и твёрдыми знаками, — он теперь читал без словаря. Почти.

«Мальчику, который вернулся. Здравствуй.

Ярослава у меня была. Неделю. Мы пили чай, и она мне рассказала про тебя всё, что знает, — то есть ничего, потому что ты ей ничего не говорил. Но и того хватило.

Она уехала в Москву. Писать тебе будет. Только прямо писать ей нельзя — там, где она теперь, письма читают раньше, чем их получают. Она будет писать сказки. Читай их так, как ваш маленький Блэк читает шахматные задачи, — между строк.

Ты понесёшь двоих. Ярослава сказала. Ты спросишь — как донести. Отвечу, что знаю.

Туда ходят не ногами. Туда ходят снами. Через подпол.

А чтобы спуститься в подпол — нужна изба. Своя. У вас, у англичан, в голове стены — я видела. Стену можно пробить, перелезть, подкопать. Избу — нельзя. В избу входят только через порог. А на пороге стоишь ты.

Начни с печи. Без печи изба — сарай. Печь — это то, что тебя греет. Не то, что ты помнишь, — то, что греет. Найди её — и от неё ставь стены.

Когда поставишь — спускайся. Не раньше.

Живому там можно быть до третьих петухов. Не дольше. Заведи петуха.

И не ходи один. Лебеди держат порог — им для того и дана кровь. Твоя рыжая — Лебедь. Её сестра — тоже. Они ещё не знают, как держать. Научатся. Я им напишу.

Кланяйся Батильде. Скажи, что я всё помню.

Ксения Орлова, дочь Фёдорова, ведунья. Париж, улица Бюшри».

Гарри опустил бересту.

Ворон на спинке кровати смотрел на него одним глазом.

[Получено: «Берестяное письмо К. Ф. Орловой (3)».]

[Навык «Окклюменция»: доступна новая школа — «Изба» (русская традиция). Требуется: ███.]

[Комментарий: «Начни с печи».]

[Гарри, у меня нет этого в базе. Гермиона не знала. Это — их.]

[Я буду учиться вместе с тобой.]

Он дал ворону печенье. Два. Ворон взял оба, одно съел, второе спрятал под крыло — видимо, для обратной дороги, — и ждал.

Гарри написал ответ на обороте старой открытки — по-русски, медленно, печатными буквами, с ошибками:

«Спасибо. Я постараюсь. Петух есть. Г.»

Ворон посмотрел на открытку. Потом на Гарри. С выражением, которое Гарри потом долго вспоминал, — с выражением учителя, который получил от ученика очень короткое сочинение.

И улетел.

* * *

Ночью он попробовал.

Он лёг на кровать поверх одеяла. Закрыл глаза. Окклюменции его учили когда-то — в той жизни, в девяносто шестом, Снейп, — и учили плохо, и он учился плохо, и сколько-нибудь научился только потом, сам, после войны, в Аврорате, где без этого было нельзя. Его окклюменция была — стеной. Как у всех. Ровной, высокой, серой. Он её строил тридцать лет. Она держала.

Ксения сказала: стену можно пробить.

Он отпустил стену.

Не разрушил — отпустил. Как отпускают руки, когда долго держали тяжёлое. Стена качнулась, поплыла, стала прозрачной, как туман. И за ней — темнота. Мягкая. Тёплая. Пахнущая…

Пылью.

Он открыл глаза — там, внутри, — и увидел потолок.

Низкий. Скошенный. С пауками в углу. Ступеньки — над самой головой, изнанкой, с налипшей паутиной. Полоска света под дверью — жёлтая, электрическая. За дверью — голос. Женский. Тонкий. Резкий.

«Вставай! Вставай, кому сказано! Бекон подгорит!»

Чулан.

Чулан под лестницей. Тисовая улица, дом четыре. Литтл-Уингинг. Суррей.

Он лежал на узкой раскладушке под старым одеялом и смотрел на ступеньки над головой. Ему было сто двадцать лет, и за плечами был Аврорат, и война, и три войны после неё, и дети, и внуки, и Истончение, — а его голова, когда он отпустил стену, нашла себе дом.

И дом был — чулан.

[Окклюменция («Изба»): попытка 1. Найдено: ███ (место памяти, базовое).]

[Тип: «чулан».]

[Комментарий: Гарри.]

[…]

[Ой.]

Он сел на раскладушке. Посмотрел на дверь.

На двери не было ручки. Изнутри. Он забыл. Он забыл, что на двери чулана не было ручки изнутри, — дядя Вернон отвинтил её в девяносто первом, когда пришли письма из Хогвартса, чтобы Гарри не мог выйти сам. Её не было — и он сидел, и ждал, когда откроют снаружи.

Сто двадцать лет.

Он ждал, когда откроют снаружи.

Он протянул руку к двери. Толкнул. Дверь не поддалась.

Где-то за ней, наверху, в доме, которого не было уже девяносто лет, загремела сковородка.

[Внимание. Длительность погружения — 4 мин. Рекомендуется выход.]

[Гарри. Выходи.]

[Гарри!]

Он открыл глаза.

Своя комната. Хэмблдон. Ночь. Окно, открытое в сад. Запах роз. Луна.

Он лежал на кровати, мокрый от пота, и сердце колотилось так, будто он бежал от Дадли через весь Литтл-Уингинг.

[Выход: выполнен.]

[Комментарий: ты был там четыре минуты.]

[Ты не мог открыть дверь.]

«Знаю».

[Ксения сказала — начни с печи.]

«В чулане нет печи».

[…]

[Значит, тебе придётся выйти из чулана, чтобы её найти.]

[А дверь — без ручки.]

Он лежал и смотрел в потолок — нормальный, высокий, ровный, без ступенек и пауков.

И думал, что в прошлой жизни ни разу не спросил себя, где он живёт, когда закрывает глаза.

* * *

Северус заметил на третий день.

Они сидели в лаборатории Флимонта — Северус варил, Гарри резал корень асфоделя, потому что Флимонт сказал, что руки должны быть заняты, когда голова думает, — и Северус, не поднимая глаз от котла, спросил:

— Ты не спишь.

— Сплю.

— Ты ложишься в одиннадцать. Встаёшь в половине двенадцатого. Ходишь по комнате. Ложишься. Встаёшь в час. — Северус помешал против часовой стрелки, дважды. — У меня комната через стену. Ты топаешь.

— Извини.

— Я не жалуюсь. — Северус посмотрел на него поверх котла. — Я спрашиваю — почему.

Гарри помолчал.

— Учусь закрывать голову, — сказал он.

Северус перестал мешать.

— Окклюменция?

— Да.

— У кого?

— У себя. По письмам.

Северус смотрел на него. Потом снова начал мешать — медленно, ровно, как учил Флимонт.

— В «Пророке» сегодня было, — сказал он. — Ты видел?

Гарри видел. Газета лежала на кухонном столе с утра. Юфимия смотрела на фотографию долго, держа чашку, и чай в чашке остывал. Флимонт газету не открывал вовсе.

«ХОГВАРТС ПРИВЕТСТВУЕТ ВЫДАЮЩЕГОСЯ ВЫПУСКНИКА. Т. М. Риддл, староста школы 1944–45 гг., обладатель награды "За особые заслуги перед школой", займёт должность преподавателя защиты от тёмных искусств. "Я много лет мечтал вернуться в стены, которые сделали меня тем, кто я есть", — заявил новый профессор нашему корреспонденту».

И фотография. Мужчина лет сорока. Высокий, стройный, с лёгкой сединой на висках, с тёмными волосами, с правильным, красивым, спокойным лицом. Он смотрел в объектив и улыбался — тепло, чуть насмешливо, — и иногда, когда фотография двигалась, слегка наклонял голову, как будто слушал кого-то за кадром.

Юфимия сказала, глядя на снимок:

— Посмотри на его руки.

Гарри посмотрел. Руки были красивые. Длинные пальцы. Спокойно лежащие на набалдашнике трости.

— Я пять лет работала в Мунго, — сказала Юфимия. — Так держат руки люди, у которых давно нет температуры. — Пауза. — Ни жара. Ни холода. Ничего.

Она положила газету лицом вниз. И больше её не трогала.

— Видел, — сказал Гарри Северусу.

— Риддл, — сказал Северус. — Тот, про которого Малфой говорил в хижине? Джеймс рассказывал. «Полукровка. Мальчик был прав». — Пауза. — Тот, кто сделал тетрадь?

— Тот.

Северус молча мешал.

— Отец — магл, — сказал он наконец. Не вопрос. — Мать — ведьма из старого рода. — Пауза. — Приют. — Ещё пауза. — Староста. Особые заслуги. Лучший ученик за пятьдесят лет — так Слагхорн говорит каждый раз, когда кто-то на его вечеринке хвастается оценками.

— Северус…

— Я просто говорю, — сказал Северус. Ровно. — Полукровка. Как я.

Гарри отложил нож.

Он смотрел на Северуса — на тринадцатилетнего мальчика с острым бледным лицом, в чистой рубашке, которую ему купила Юфимия, в лаборатории, где он учился уже второй год и где на стене висела вырезка из тетради Флимонта: «22.07.1972. С. Снейп. Мюффлиато». На мальчика, которому через три недели предстояло сидеть в классе и слушать, как человек с теми же двумя половинками крови говорит, что кровь не важна, а важна сила.

В той жизни Северус пошёл за ним. Сам. В шестнадцать. Потому что его никто не позвал раньше.

— Он будет тебя звать, — сказал Гарри.

Северус не поднял головы.

— Знаю, — сказал он.

— Откуда?

— Потому что я бы позвал, — сказал Северус. — На его месте. — Пауза. — Полукровка. Изобретатель. Без денег. Отец пьёт. — Ещё пауза. — Слизерин. Друзья — гриффиндорцы. Значит, слизеринцы его не любят. Значит, он один. — Он помешал зелье. — Таких зовут первыми.

— И что ты сделаешь?

Северус выключил огонь под котлом. Посмотрел на зелье — оно было правильного цвета, тёмно-янтарного, с золотистым паром. Посмотрел на Гарри.

— Посмотрю, — сказал он. — Что он предложит.

Гарри открыл рот.

— Не надо, — сказал Северус. — Не говори «не ходи». — Пауза. — Я не пойду за ним. — Ещё пауза. — Но я хочу видеть, что он предлагает. Чтобы знать, от чего отказываюсь.

Он снял котёл с огня. Аккуратно. Двумя руками, через тряпку.

— Ты бы сделал так же, — сказал он, не глядя.

Гарри не ответил.

Это была правда.

[С. Снейп: решение — ███.]

[Комментарий: Гарри. Ты не можешь его не пустить.]

[Он не Питер. Он не держится за чужое. Он смотрит.]

[Ты сам его так научил.]

* * *

Письмо от Грюма пришло двадцатого августа.

Не совой. Ястребом. Огромным, злым, с жёлтыми глазами, который выдрал у Гарри из пальцев кусок колбасы вместе с кожей и улетел, не дожидаясь ответа.

Пергамент был мятым, почерк — как будто писали ножом.

«Альбус спятил. Ты знал? Ты знал. Ладно.

Первые выходные в Хогсмиде — «Кабанья голова», полдень. Скажешь, что идёшь за сладостями.

Не пиши мне. Не говори с ним наедине. Не смотри ему в глаза дольше трёх секунд. Если он предложит тебе чаю — не пей.

Я серьёзно про чай.

А. Г.»

Гарри перечитал. Положил письмо в карман.

Он думал про три секунды. Про то, что в прошлой жизни Грюм — настоящий, не Крауч в его шкуре — говорил ему то же самое про Пожирателей на допросах. «Три секунды, Поттер. Потом он у тебя в голове, а ты и не заметишь».

Три секунды.

А у Тома Риддла будет — каждый вторник и каждый четверг. Полтора часа. Глаза в глаза. Весь год.

В ту ночь он снова лёг поверх одеяла. Снова отпустил стену.

Снова — чулан. Пыль. Пауки. Полоска света под дверью. Голос тёти Петунии. Сковородка.

Дверь без ручки.

Он сидел на раскладушке и смотрел на дверь. Не толкал. Просто смотрел.

И вспомнил вдруг — не головой, а как будто руками, — что в тот год, в девяносто первом, когда ручку отвинтили, он однажды всё-таки вышел. Сам. Ночью. Не через дверь — через решётку вентиляции в стене, за раскладушкой, которую можно было отогнуть, если знать как, и проползти в кухню, к холодильнику. Он делал так три раза за лето. Его ни разу не поймали.

Он обернулся.

Решётка была на месте. В стене. За изголовьем. Маленькая. Ржавая. С отогнутым углом.

Он засмеялся. Там, внутри. Тихо. Как смеются в чулане, чтобы не услышали наверху.

[Окклюменция («Изба»): попытка 3.]

[Найден выход из базового места: «решётка».]

[Комментарий: Гарри.]

[Ты выполз из своей головы через вентиляцию.]

[Я не знаю, как это записать.]

[Я запишу — «как всегда».]

Глава 2. Профессор

Барти Крауч-младший стоял у колонны между девятой и десятой платформой и держал отца за рукав.

Не за руку — за рукав. Двумя пальцами. Как держатся за то, что вот-вот уйдёт.

Ему было одиннадцать. Худой, светловолосый, веснушчатый, с острым подбородком и глазами, которые всё время двигались — на поезд, на отца, на сов в клетках, на отца, на старшекурсников, на отца. Новая мантия была ему чуть велика — на вырост. Сундук — новый, кожаный, с инициалами. Рядом с сундуком — клетка с рыжей совой.

Крауч-старший смотрел на часы.

Гарри узнал его сразу — безупречный пробор, усики щёточкой, мантия без единой складки. Тот же человек, что год назад уводил Хагрида из хижины. Тот же, что в мае отбирал палочку у Ольшанской. Тот же, что через девять лет будет стоять в зале суда, и смотреть на своего сына в цепях, и говорить «ты мне не сын».

Мальчик у колонны ещё не знал этого. Он держался за рукав.

— Певерелл.

Крауч-старший заметил его. Кивнул — коротко, официально, как кивают свидетелю по делу. Гарри кивнул в ответ.

— Мистер Крауч.

— Это мой сын. — Крауч положил руку мальчику на плечо. Ровно на секунду. — Бартемиус. Первый курс.

— Барти, — сказал мальчик. Быстро. Глядя на Гарри снизу вверх. — Все говорят «Барти». Вы — Певерелл. Тот самый. — Его глаза перестали бегать. Остановились. — Папа говорит, вы спустились в Тайную комнату. В тринадцать. И убили василиска. Мечом.

— Бартемиус, — сказал Крауч-старший.

— Папа говорит, это было глупо и безответственно, — продолжал Барти, не слыша. — И что вас надо было исключить. И что он бы так не смог. — Пауза. — Папа никогда не говорит, что он бы не смог.

Крауч-старший побелел. Чуть-чуть. Над усиками.

— Поезд через три минуты, — сказал он. — Иди. Пиши матери.

Барти отпустил рукав.

Посмотрел на отца. Ждал — Гарри видел, — чего-то. Руки на плече ещё раз. Слова. Чего угодно.

Крауч-старший посмотрел на часы.

— Иди, — повторил он.

Барти взял клетку с совой и пошёл к поезду. Не оборачиваясь. С прямой спиной. Как ходят мальчики, которые очень хотят обернуться.

Крауч-старший смотрел ему вслед. Секунду. Потом развернулся и ушёл — быстро, через барьер, к Министерству, к делам.

Гарри стоял у колонны.

[Б. Крауч-мл.: отношение к тебе — восхищение.]

[Комментарий: Гарри. Ты знаешь, кем он станет.]

[Ты знаешь, кто ещё в этом году будет в Хогвартсе. И кому он будет смотреть в рот.]

— Он смотрит на отца, как на дверь, которая не открывается, — сказал кто-то рядом.

Питер.

Он стоял за колонной — Гарри не заметил, когда он подошёл, — в синем свитере, хотя было тепло, с сундуком и с тетрадью под мышкой. Тонкой, чёрной, магловской. С Воксхолл-роуд.

Он открыл её. Достал из-за уха огрызок карандаша. Записал. Быстро, кривым почерком.

«1 сентября. Барти Крауч. Он смотрит на отца, как на дверь, которая не открывается».

— Это сегодняшний, — сказал Питер. — Я думал — кого. Думал — тебя. Но ты и так всё время есть. — Он закрыл тетрадь. — А он — нет.

Он подхватил сундук и пошёл к поезду. Круглее, чем в июне. Ещё не совсем. Но уже — не острый.

* * *

В купе было тесно, шумно и пахло ирисками.

Мэри Макдональд принесла. Две коробки. От мамы. «Чтобы Петтигрю наконец признал». Питер попробовал, долго жевал с видом эксперта и сказал: «Хорошие. Но у моей лучше». Мэри швырнула в него фантиком. Сириус поймал фантик зубами — лист мандрагоры он выплюнул неделю назад, когда месяц кончился, и теперь говорил всё, чего не мог сказать тридцать дней, — и заявил, что это лучшая ириска в его жизни, потому что первая за месяц, которую не надо держать под языком рядом с травой.

Регулус пришёл через полчаса. С Ушастым на плече. Книззл вырос за лето — уши стали ещё больше, — и сидел на Регулусе, как на дереве, обхватив его шею хвостом. Регулус сел на пол, у двери. Как в прошлом июне. Будто так было всегда.

Лили сидела у окна. Молчала. Держала на коленях бересту.

Гарри сел рядом.

— Тебе тоже, — сказал он.

— Мне и Туни, — сказала Лили. — В один день. Один ворон. — Она развернула бересту. Буквы — процарапанные, старые. — Я не всё понимаю. Мой русский… — Она покраснела. — Я учила по твоей тетрадке. Сорок слов. — Пауза. — Здесь про порог. «Порог держат вдвоём. Одна — голосом, другая — рукой». — Ещё пауза. — Я не понимаю, что это значит.

— Я тоже, — сказал Гарри. — Пока.

— А Туни свою сожгла, — сказала Лили.

— Что?

— В камине. В тот же вечер. — Лили смотрела в окно. — Она прочитала — ей мама перевела, я перевела маме, — и бросила в огонь. Сказала: «Не надо мне этого. Хватит. Я не такая». — Пауза. — А утром полезла в золу. Голыми руками. Мама видела. — Ещё пауза. — Береста не сгорела. Совсем. Только почернела по краям.

Лили помолчала.

— Туни положила её под подушку, — сказала она. — Она думает, я не знаю.

[Береста К. Ф. Орловой (П. Эванс): не горит.]

[Комментарий: Гарри, это не береста не горит.]

[Это Петуния не дала ей сгореть. Сама. Не зная как.]

Дверь купе открылась.

На пороге стоял Эван Розье. Пятый курс. Высокий, светловолосый, с узким лицом и голубыми глазами. На груди — серебряный значок старосты.

Сириус присвистнул.

— Староста, — сказал он. — Они сделали тебя старостой. Слизерин окончательно сошёл с ума.

— Профессор Слагхорн счёл, что я достоин, — сказал Розье. Спокойно. Без обиды. Он даже не посмотрел на Сириуса. Он смотрел на Гарри. — Певерелл.

— Розье.

— Вам привет, — сказал Розье. — От профессора Риддла. — Пауза. — Он просил передать, что с нетерпением ждёт вторника.

В купе стало тихо.

Даже Ушастый на плече у Регулуса перестал вылизываться.

Гарри смотрел на Розье. На значок. На голубые глаза — спокойные, внимательные, ждущие. Розье умел ждать. Он хотел посмотреть, что Гарри сделает.

— Передай ему, — сказал Гарри, — что я получил.

— Это всё?

— Это всё.

Розье чуть наклонил голову. Как профессор на фотографии.

Потом посмотрел на Регулуса — у двери, на полу, с книззлом.

— Регулус, — сказал он. Мягко. — Тебя ждут в нашем вагоне.

— Я знаю, — сказал Регулус. Не вставая.

— Профессор Риддл интересовался тобой, — сказал Розье. — Отдельно. Он помнит твоего деда. Он сказал, что Блэки всегда были… — Он подумал. — Ценными.

Регулус почесал Ушастого за ухом.

— Передай профессору, — сказал он, — что я сижу на полу. — Пауза. — Мне тут удобно.

Розье улыбнулся. Тем же — спокойным, вежливым — способом. И закрыл дверь.

Сириус выдохнул.

— «Мне тут удобно», — сказал он. — Мерлин, Рег. Я тебя обожаю. — Пауза. — Мама бы тебя убила.

— Мама, — сказал Регулус, — сейчас дома. — Он перевернул страницу «Шахматных этюдов». — А я — на полу.

* * *

Хогвартс встретил их дождём.

Мелким, сентябрьским, шотландским. Кареты без лошадей — Гарри видел фестралов, и Питер видел, и Римус, — катились по мокрой дороге к воротам, и в окне кареты замок вырастал над озером, огромный, тёмный, с тысячей горящих окон, как всегда. Как каждый раз. Как в девяносто первом.

Большой зал пах свечами, жареным мясом и мокрыми мантиями.

Гарри сел за гриффиндорский стол. Лицом к преподавательскому. Он выбрал место заранее — ещё в поезде. Джеймс спросил почему. Гарри не ответил.

Преподавательский стол был полон.

Дамблдор — в центре, в золотом кресле с подлокотниками в виде совиных крыльев. Справа — Макгонагалл, с новой брошью в виде чертополоха. Слева — пустое кресло. Флитвик — на своей стопке подушек. Спраут — с листиком в волосах. Хагрид — в самом конце, огромный, в лучшем своём кротовом пальто, с палочкой, торчащей из нагрудного кармана, как авторучка; он то и дело трогал её пальцами, будто проверял, не исчезла ли. Слагхорн — между Флитвиком и пустым креслом. С кубком. Бледный. Он уже выпил два — Гарри видел, как домовик за его спиной наливал третий.

Пустое кресло было для нового профессора.

Он вошёл последним. Когда студенты уже расселись, но первокурсников ещё не ввели. Через боковую дверь — ту, что вела из учительской.

Не быстро. Не медленно. Так, как входят люди, которые знают, что на них смотрят, и считают это естественным.

Высокий. Стройный. В тёмной мантии без украшений — только серебряная застёжка у горла, простая, круглая. С тёмными волосами, чуть тронутыми сединой на висках. С правильным, спокойным, красивым лицом. С тростью — чёрной, с серебряным набалдашником, — которой он не пользовался.

Зал зашептался.

Девочки за когтевранским столом — Гарри видел — повернулись все сразу. Как подсолнухи.

Гарри опустил голову.

Подбородок к груди. Глаза — вниз, в тарелку. Дышать. Как учила Ольшанская.

[Видение: активно.]

Зал проступил нитями. Тысяча огоньков — студенты, разноцветные, мерцающие. Учителя — ярче, ровнее. Дамблдор — ослепительный, белый, как магний. Хагрид — тёплый, медный, огромный. Флитвик — острый, серебристый, как рыболовный крючок.

И — у пустого кресла.

Не огонёк.

Зеркало.

Как Том в Комнате — только больше. Тёмное, холодное, гладкое пятно в паутине, которое ничего не излучало, а только отражало — свечи, огоньки студентов, Дамблдора рядом. Как будто кто-то вырезал в мире кусок в форме человека и вставил туда тёмное стекло.

А поверх стекла — плёнка.

Тонкая. Тёплая. Человеческая. Как кожа на молоке. Она облегала зеркальную дыру и складывалась в лицо — красивое, сорокалетнее, с сединой на висках. Под плёнкой, если смотреть не глазами, — проступало другое. Размытое. Восковое. Будто лицо поднесли к огню, и оно начало течь, но не успело стечь.

И — два пятна. Там, где глаза. Тёмно-красных. Как вино на просвет.

[Обнаружен: Т. М. Риддл.]

[Состояние: ███. Маскирующие чары — высокого уровня (авторские; в базе отсутствуют).]

[Под чарами: ███.]

[Комментарий: Гарри.]

[Это он. Тот, которого ты убил в девяносто восьмом. Только моложе.]

[И уже — не совсем человек.]

И в этот момент под рёбрами, справа, что-то шевельнулось.

Не сильно. Как шевелится во сне собака, услышав знакомые шаги на крыльце.

[Карантинная ячейка №1: активность 2 → 6.]

[Источник — 40 ярдов. Т. М. Риддл.]

[Целостность изоляции: 87,9% → 87,7%.]

И голос. Тихий. За левым ухом. Молодой. Удивлённый.

«…это… это — я?..»

Гарри сжал под столом левое запястье. Три красные нитки потеплели под пальцами.

Голос замолчал.

Не исчез — замолчал. Как замолкает человек, которого попросили не говорить, но который продолжает смотреть.

* * *

Пустое кресло рядом с Дамблдором заняли.

Новый профессор сел, положил трость поперёк колен и повернулся к Слагхорну.

— Гораций, — сказал он. Голос был тёплым, глубоким, чуть насмешливым. Его было слышно до середины зала, хотя он не повышал тона. — Вы не изменились. Ни на день.

Слагхорн вздрогнул так, что расплескал вино. На Флитвика.

— Том, — сказал он. Голос у него был тонкий. — Том, мальчик мой. Какая… какая радость.

— Взаимная, — сказал профессор Риддл. И улыбнулся.

Флитвик молча высушил мантию палочкой. Посмотрел на Слагхорна. Потом — на Риддла. Флитвик был когда-то чемпионом Европы по дуэлям. Он знал, как выглядят люди, которые умеют убивать. Его лицо ничего не выражало.

Над преподавательским столом раздался крик.

Резкий. Высокий. Птичий.

Весь зал задрал головы.

Фоукс сидел на балке под потолком. Прямо над креслом Дамблдора. Красно-золотой, огромный, с развёрнутыми крыльями. Перья у него на шее стояли дыбом. Он смотрел вниз. На Риддла. И кричал — снова, снова, — как кричат птицы, когда видят змею у гнезда.

— Фоукс, — сказал Дамблдор. Негромко.

Феникс замолчал. Не сложил крылья. Не перестал смотреть.

Риддл поднял голову. Посмотрел на феникса. С интересом.

— Он помнит меня, — сказал он Дамблдору. Приятно. — Мы с ним родственники, Альбус. Вы не знали? Моя палочка — с его пером. — Пауза. — Он, кажется, недоволен роднёй.

— Он редко бывает доволен роднёй, — сказал Дамблдор. — Как и все мы.

Риддл засмеялся. Тихо. Красиво. Дамблдор — нет.

* * *

Первокурсников ввела Макгонагалл.

Шляпа спела. Новую песню — короче, чем в прошлом году, про четыре дома, которые стоят на одной земле, и про то, что земля помнит, кто по ней ходил. Последняя строка была странной: «И тот, кто учит, тоже ученик». Шляпа, допев, повернулась полями к преподавательскому столу. К новому профессору. И замерла. Надолго. Так надолго, что Макгонагалл кашлянула.

Риддл смотрел на Шляпу.

Он не улыбался.

— Аббот, Хлоя, — сказала Макгонагалл.

Пошло распределение.

Гарри не слушал. Он слушал — другое. Как в ячейке под рёбрами тот, кого он носил с прошлой весны, — двадцатитрёхлетний, злой, нетерпеливый, — прижимается к прутьям и смотрит. Через Гарри. Его глазами. На взрослого себя за преподавательским столом.

«…это я… это я стал… почему у меня такое лицо?.. почему они не видят?.. почему он прячет?..»

[Целостность: 87,6%.]

— Крауч, Бартемиус!

Гарри поднял голову.

Барти шёл к табурету быстро, почти бегом, с прямой спиной. Сел. Шляпа упала ему на глаза — он был маленький. Зал ждал.

Шляпа думала. Минуту. Две.

— КОГТЕВРАН!

Когтевранский стол захлопал. Барти слез с табурета, пошёл к своему столу — и, проходя мимо преподавательского, вдруг споткнулся. Не по-настоящему — замедлил шаг. Посмотрел наверх.

На нового профессора.

Риддл смотрел на него. Сверху. С лёгкой, тёплой, одобрительной улыбкой. И чуть-чуть кивнул. Как кивают знакомому. Как кивают тому, о ком всё знают.

Барти покраснел. До ушей. И пошёл к столу. Быстро. Не оборачиваясь. С таким лицом, будто ему только что вручили орден.

Питер рядом с Гарри достал тетрадь. Ничего не написал. Просто держал её на коленях. Смотрел на Барти.

— Он ему кивнул, — сказал Питер шёпотом. — Ты видел? Отец — не кивнул. А этот — кивнул.

— Видел.

— Так нечестно, — сказал Питер. Совсем тихо. — Это так нечестно, Дед.

* * *

Дамблдор встал после распределения.

Он сказал то, что говорил каждый год, — про Запретный лес, про списки запрещённых предметов у мистера Прингла, про отбор в квиддичные команды. Сказал, что мадам Помфри просит не варить в спальнях ничего, что взрывается, «в особенности, мистер Блэк и мистер Поттер, то, что взрывается фиолетовым». Сказал, что профессор Ольшанская передаёт всем привет из Москвы и надеется, что никто не разучился падать.

Потом сказал:

— Позвольте представить вам нового преподавателя защиты от тёмных искусств. — Пауза. — Профессор Риддл учился в этих стенах тридцать лет назад. Он был старостой школы и обладателем награды за особые заслуги. Многие из учителей его помнят. — Ещё пауза. — Некоторые — очень хорошо.

Риддл встал.

Он не поклонился — чуть наклонил голову. Обвёл зал взглядом. Медленно. Слева направо. Стол Слизерина. Стол Когтеврана. Пуффендуя.

Гриффиндора.

Гарри почувствовал взгляд раньше, чем увидел. Как ветер. Как сквозняк из открытой двери.

Он поднял голову.

Их глаза встретились — через весь зал, через сорок ярдов, через свечи и мокрые мантии.

Одна.

Риддл смотрел на него. Тёмными — тёплыми — глазами под плёнкой. Красными — под ней.

Две.

И Гарри почувствовал, как что-то коснулось его головы. Изнутри. Мягко. Как пальцы проводят по стеклу, ища, где оно тоньше. Не толкнули — потрогали. Вежливо. Как трогают дверную ручку, проверяя, заперто ли.

[Легилименция: попытка проникновения (пассивная, зондирующая).]

[Окклюменция (стена): держит.]

[Комментарий: Гарри, он трогает. Не ломает — трогает.]

Три.

Гарри отвёл глаза.

В тарелку. Вниз. В картофельное пюре, которое домовики наложили ему горой.

Пальцы на стекле — исчезли.

Когда он поднял голову снова — через минуту, осторожно, не на лицо, а на руки, — Риддл уже сидел. Говорил что-то Слагхорну. Слагхорн смеялся — слишком громко.

А перед Риддлом стоял кубок. Полный. И тарелка. Полная.

Он поднял кубок. Посмотрел через зал — не на Гарри, мимо, куда-то в сторону гриффиндорского стола, — и чуть приподнял его. Как будто пил за чьё-то здоровье.

И поставил обратно. Не отпив.

[Комментарий: три секунды.]

[Грюм был прав.]

[Ещё секунда — и он нашёл бы, где стекло тоньше.]

— Он не ест, — сказал Питер.

Гарри повернулся.

Питер смотрел на преподавательский стол. Внимательно. Не мигая. С тетрадью на коленях.

— У него полная тарелка, — сказал Питер. — Он двигает вилкой. Он отрезал кусок мяса и положил его на другую сторону тарелки. Потом обратно. — Пауза. — Он ничего не положил в рот. За двадцать минут.

— Может, не голоден, — сказал Сириус. С набитым ртом.

— Может, — сказал Питер.

И записал. Мелко. На полях.

* * *

Он встретил Риддла на лестнице.

Не случайно. Гарри знал, что не случайно, — он почувствовал за два пролёта, как в ячейке зашевелилось, и мог бы свернуть, мог бы пойти другим путём, через гобелен на пятом этаже. Он не свернул.

Гриффиндорцы поднимались в башню шумной толпой, старосты кричали «первокурсники, за мной», лестницы двигались, портреты здоровались. Гарри шёл последним. На площадке между четвёртым и пятым этажом, у окна, стоял профессор Риддл.

Один. С тростью. Смотрел в окно на тёмное озеро.

Толпа обтекла его — уважительно, шёпотом, — и ушла вверх.

Гарри остановился на ступеньку ниже.

— Мистер Певерелл, — сказал Риддл. Не оборачиваясь. — Наконец-то.

— Профессор.

Риддл повернулся.

Вблизи лицо было ещё красивее. И ещё — неправильнее. Гарри не смотрел Видением — нельзя, не здесь, не сейчас, не с опущенной головой перед ним, — но и глазами было видно. Кожа — слишком гладкая. Ни одной поры. Ни одной морщинки у глаз, хотя по седине ему было за сорок. Как у куклы. Как у фотографии, которую отретушировали так тщательно, что она перестала быть похожей на человека.

И руки. Юфимия была права. Руки лежали на набалдашнике трости — спокойные, белые, неподвижные. Как будто в них не было крови.

— Вы выросли, — сказал Риддл. — Я видел вас у Фортескью. Год назад. Вы были ниже.

— Я помню. Вы были под хамелеоном.

Риддл поднял бровь. Чуть-чуть.

— Вы меня видели?

— Я видел, что кто-то смотрит, — сказал Гарри. — Голуби на карнизе Гринготтса взлетели. — Пауза. — Голуби не любят, когда на них смотрят пустые места.

Риддл засмеялся. Тихо. Искренне — или очень похоже.

— Мне говорили, что вы наблюдательны, — сказал он. — Мне говорили много чего. — Он чуть наклонил голову. Как на фотографии. — Что вы говорите со змеями. Что вы убили василиска. Что вы видите сквозь стены. Что вы ждали сто двадцать лет.

Он смотрел на Гарри. Не в глаза — Гарри смотрел на его подбородок, на застёжку у горла, на что угодно, только не в глаза, и Риддл, кажется, это понимал и не настаивал.

— У вас есть кое-что моё, мистер Певерелл, — сказал он. Мягко.

— У меня много чего есть, сэр, — сказал Гарри. — Уточните.

Пауза.

Риддл смотрел на него. С тем самым выражением — Гарри видел его у шестнадцатилетнего Тома в Комнате, — с интересом. С уважением, почти. С голодом.

— Вторник, — сказал Риддл. — Девять утра. Третий этаж. — Пауза. — Не опаздывайте.

— Я никогда не опаздываю, сэр. Профессор Вейн писал в отчёте.

— Я читал отчёт, — сказал Риддл. — «Не опаздывает. Ест мало. Падает хорошо». — Улыбка. — Посмотрим, как вы падаете.

— Профессор Риддл.

Голос сверху. Резкий. Шотландский.

Макгонагалл стояла на площадке выше. В тёмно-зелёной мантии. С брошью-чертополохом. С лицом, на котором было написано, что она шла сюда не случайно.

— Мистер Певерелл должен быть в башне, — сказала она. — Отбой через десять минут.

— Конечно, Минерва, — сказал Риддл.

— Профессор Макгонагалл, — сказала Макгонагалл.

Пауза.

Риддл посмотрел на неё. Снизу вверх — она стояла на две ступеньки выше. С интересом.

— Мы встречались, — сказал он. — Семнадцать лет назад. Вы были новенькой. Вы налили мне чаю в учительской, пока я ждал Альбуса. — Пауза. — Вы были очень любезны.

— Я была молода, — сказала Макгонагалл. — С тех пор я научилась отличать гостей от посетителей. — Пауза. — Мистер Певерелл. В башню.

Гарри пошёл.

Мимо Риддла. В шаге. Ячейка под рёбрами шевельнулась — сильно, как будто кто-то внутри бросился к прутьям, — и нитки на запястье обожгли, и голос за ухом сказал отчётливо, жадно:

«…брат…»

[Целостность: 87,6% → 87,2%.]

[Комментарий: Гарри. Не останавливайся.]

Он не остановился.

Он поднялся на площадку, где стояла Макгонагалл, и прошёл мимо неё, и она пошла за ним — на шаг позади, как конвой, как стена, — и они шли так до самого портрета Полной Дамы. Молча.

У портрета Макгонагалл остановилась.

— Мистер Певерелл, — сказала она. Тихо.

— Профессор?

— Профессор Дамблдор попросил меня… — Она запнулась. Поджала губы. — Нет. Профессор Дамблдор меня ни о чём не просил. — Пауза. — Я сама. — Ещё пауза. — Если он будет задерживать вас после уроков — любым предлогом — вы скажете, что у вас отработка у меня. — Пауза. — У вас всегда будет отработка у меня. Каждый вечер. Весь год. — Она посмотрела на него поверх очков. — Это понятно?

— Понятно, профессор.

— Хорошо. — Она развернулась. Пошла. Остановилась. — И, мистер Певерелл.

— Да?

— Семнадцать лет назад я налила ему чаю, — сказала Макгонагалл, не оборачиваясь. — Он сказал «спасибо». Очень вежливо. — Пауза. — Чашка, из которой он пил, через неделю треснула. Сама. На полке. — Ещё пауза. — Я тогда решила, что это совпадение.

Она ушла.

* * *

Ночью он не спал.

Лежал за пологом. Слушал. Дождь по стеклу. Сириус сопит. Джеймс что-то бормочет во сне про квоффл. Римус — тихо. Питер — тоже тихо; под подушкой у Питера тетрадь, Гарри знал, Питер теперь спал с ней, как раньше с сумкой, только по-другому.

Под рёбрами — тоже не спали.

[Ячейка №1: активность — 5. Не снижается.]

[Ячейка №2: активность — 0. Целостность — 100%.]

[Комментарий: Гарри.]

[Тот, что в первой, — смотрел весь вечер. Через тебя. На него.]

[Тот, что во второй, — не смотрел.]

[Совсем. Ни разу. Даже когда ты стоял в шаге.]

[Мне кажется, он закрыл глаза.]

Гарри лежал и думал про шестнадцатилетнего мальчика в клетке, который закрыл глаза, чтобы не видеть, каким станет.

Потом закрыл свои.

И отпустил стену.

Чулан. Пыль. Пауки. Раскладушка. Решётка вентиляции за изголовьем — отогнутая.

Он прополз.

По узкой трубе, пахнущей пылью и подгоревшим беконом, — в темноту. Не в кухню Дурслей. Дальше. Куда-то, где пахло иначе: сеном, розами, рябиновым вареньем и — чуть-чуть, на самом краю — дымом. Тёплым. Печным.

Он не дошёл.

[Длительность — 7 мин. Выход.]

Но он почувствовал — где-то впереди, в темноте, за трубой, — тепло.

Как будто там, далеко, кто-то затопил печь.

[Окклюменция («Изба»): попытка 9. Обнаружено: ███ (источник тепла).]

[Направление — ███.]

[Комментарий: Ксения сказала — не то, что помнишь. То, что греет.]

[Гарри, ты знаешь, что там?]

«Нет».

[Я тоже.]

[Но оно горит.]

Глава 3. Первый урок

Самовар стоял в углу.

Гарри увидел его первым — раньше, чем учительский стол, раньше, чем доску, раньше, чем профессора. Медный, пузатый, с краном в виде птичьей головы. Тот самый. Ольшанская оставила его, Дамблдор распорядился не трогать — и его не тронули. Только перенесли из-под окна в самый дальний угол, за шкаф, на табурет.

Он был холодным. Гарри чувствовал это через весь класс — Видением, не глазами: обычно самовар Ольшанской светился в паутине кабинета рыжим, тёплым, как печка, а сейчас был тусклым, медным, мёртвым.

Кабинет изменился.

Парты вернулись — все, ровными рядами, тёмные, отполированные до блеска. Обереги со стен исчезли. Скатерть с петухами — исчезла. Меловой круг на полу был стёрт так тщательно, что не осталось даже следа у плинтусов. Окна — чистые. На учительском столе — ничего, кроме чернильницы и одного пера. Чёрного. Длинного.

На доске — ни слова.

Профессор Риддл стоял у окна спиной к классу. Руки за спиной. Трость прислонена к подоконнику.

Третий курс входил тихо. Гриффиндорцы и слизеринцы вперемешку — их снова поставили вместе, Дамблдор, видимо, решил, что после прошлого года это уже не опасно. Сириус, войдя, присвистнул — и замолчал на середине, потому что Риддл не обернулся, а свист в тишине прозвучал как-то глупо.

Все сели.

Риддл повернулся.

— Доброе утро, — сказал он.

Класс ответил вразнобой.

— Я задам вам один вопрос, — сказал Риддл. — И буду задавать его весь год. Каждый урок. — Пауза. — Что такое защита?

Тишина.

Лили подняла руку.

— Мисс Эванс, — сказал Риддл. Не заглядывая в список. Списка у него не было.

— Защита — это умение отразить нападение, сэр, — сказала Лили. — Щит. Контрзаклятие. Уклонение.

— Хорошо. — Риддл кивнул. — Это то, чему вас учили два года. Профессор Вейн — щиты. Профессор Ольшанская — падать и вставать. — Пауза. — Мне говорили, вы научили половину школы Спекулуму, мисс Эванс. В очень трудный год. Это было блестяще.

Лили покраснела.

— Это не я придумала, сэр.

— Я знаю, кто придумал. — Риддл повернулся. Через весь класс. К третьей парте у окна. — Мистер Снейп.

Северус не шевельнулся.

— Мюффлиато, — сказал Риддл. Спокойно, как читают список. — Левикорпус. Либеракорпус. Спекулум. — Пауза. — В тринадцать лет. — Ещё пауза. — Я в тринадцать изобрёл одно заклинание. Довольно скверное. Оно заставляло чужую сову забывать дорогу. — Улыбка. — Вы меня обогнали, мистер Снейп.

Северус молчал. Его лицо было каменным. Но уши — Гарри видел — медленно краснели.

— Я помню вашу мать, — сказал Риддл. Тише. — Эйлин Принц. Она была на три курса младше меня. Капитан клуба плюй-камней. Она обыграла Феликса Розье на межфакультетском турнире в сорок втором — я видел. Он не разговаривал с ней год. — Пауза. — У неё были ваши руки. Пальцы зельевара. Она резала корень валерианы так тонко, что его было видно насквозь.

Северус смотрел на него.

Гарри видел — Видением, с опущенной головой, — как вокруг Северуса что-то дрогнуло. Не сломалось. Дрогнуло. Как дрожит натянутая струна, когда кто-то, проходя мимо, коснулся её пальцем.

Никто никогда не говорил Северусу, что помнит его мать. Никто.

— Спасибо, сэр, — сказал Северус. Глухо.

Риддл кивнул. И отвернулся. Сразу. Не дожидаясь, не глядя, какое впечатление произвёл. Как будто сказал это просто так. Как будто это ничего не стоило.

[С. Снейп: ███.]

[Комментарий: Гарри.]

[Он не предложил ему ничего. Не похвалил даже — сказал правду.]

[Это хуже, чем предложить.]

* * *

Он шёл по рядам.

Медленно. Без трости. Останавливаясь у каждой парты. И у каждой — говорил одну фразу. Не больше.

— Мистер Блэк. Вы держите палочку так, как держит её ваш прапрадед Финеас на портрете в кабинете директора — как дирижёрскую. Красиво. Неустойчиво.

Сириус открыл рот — и закрыл.

— Мистер Поттер. Щит сорок секунд против взрослого Ступефая. Мне писали. Отец, вероятно, гордится.

Джеймс выпрямился. Не мог не выпрямиться.

— Мистер Люпин. — Риддл остановился у парты Римуса. Чуть дольше, чем у других. Посмотрел на шрамы на его руках. Ничего не сказал про шрамы. — Вы очень хорошо слушаете. Это редкость.

Римус не поднял глаз.

— Мистер Мальсибер. Мистер Эйвери. — Два кивка. Коротких. Как своим. Мальсибер расплылся. Эйвери — нет. Эйвери смотрел на Риддла странно — Гарри заметил — как будто пытался что-то вспомнить.

— Мисс Макдональд. Вы были в камне. — Пауза. — Мне жаль. Это не должно было случиться.

Мэри побелела.

— Мистер Петтигрю.

Риддл остановился у последней парты.

Питер сидел прямо. В синем свитере. С тетрадью на краю парты — закрытой, но рядом. С палочкой с синей изолентой.

Риддл смотрел на него. Сверху. Долго — дольше, чем на кого-либо.

— Вы сказали «нет», — сказал он. Тихо. Так, что услышали только ближние парты. — Мне рассказывали.

Питер побледнел. Но не отвёл глаз.

Гарри напрягся. Он видел — Видением — как огонёк Питера, бледно-жёлтый, ещё слабый после весны, сжался. Как сжимается огонь свечи, когда открывают дверь.

И — не погас.

— Да, сэр, — сказал Питер. — Сказал.

Риддл смотрел на него.

— Это было впечатляюще, — сказал он. Без улыбки. — Немногие могут.

И пошёл дальше.

К Гарри.

Питер выдохнул. Открыл тетрадь. Дрожащими пальцами написал что-то — одну строчку, — и закрыл.

* * *

Риддл остановился у парты Гарри.

Гарри сидел у окна. Рядом с Лили. Смотрел на парту. На свои руки. На что угодно.

— Мистер Певерелл, — сказал Риддл.

— Сэр.

— Вы не смотрите мне в глаза.

— Нет, сэр.

— Почему?

— Мне говорили, что это невежливо, — сказал Гарри. — Смотреть преподавателю в глаза.

Где-то сзади хрюкнул Сириус.

Риддл улыбнулся.

— Кто вам это говорил?

— Тётя, сэр. В детстве.

Пауза.

— У вас нет тёти, мистер Певерелл, — сказал Риддл мягко. — У вас вообще никого нет. Вы появились из ниоткуда в июле семьдесят первого года на скамейке в Годриковой Впадине. — Пауза. — В документах Министерства — пусто. В родовых книгах — пусто. В больнице Святого Мунго — пусто. — Ещё пауза. — Я проверял.

Класс замер.

Гарри поднял голову. Не на лицо. На серебряную застёжку у горла.

— Значит, тётя была ненастоящая, сэр, — сказал он.

Риддл рассмеялся. Тихо. Почти весело.

— Выйдите к доске, мистер Певерелл, — сказал он. — Покажите мне, как вы падаете.

* * *

Он вышел.

Встал в центре класса, перед учительским столом. Риддл — в шести шагах, у окна. Парты кто-то — Гарри не видел кто, может, сам Риддл, без палочки, — отодвинул к стенам. Бесшумно. Освободив круг.

Не меловой. Просто — пустое место.

— Правило одно, — сказал Риддл. Классу. — Я не причиню мистеру Певереллу вреда. Он, полагаю, тоже постарается не причинить его мне. — Пауза. — Остальное — по усмотрению.

Он не поклонился. Гарри — тоже.

— Начали, — сказал Риддл.

И ничего не сделал.

Он стоял. С палочкой в опущенной руке. Смотрел на Гарри. Спокойно. Ждал.

Гарри опустил голову.

[Видение: активно.]

Зеркальная дыра. В шести шагах. И поверх — плёнка лица. И внутри — ничего. Ни одной натянутой нити. Ни одного движения воли. Как будто Риддл вообще не собирался колдовать.

«Смотрите туда, откуда тянут».

Не тянуло. Ниоткуда.

Гарри ждал.

Риддл ждал.

Класс не дышал.

Прошло десять секунд. Двадцать.

— Вы не нападаете, — сказал Риддл. — Почему?

— Вы сказали — показать, как я падаю, сэр. — Пауза. — Пока меня не толкнут, мне нечего показывать.

— Хорошо, — сказал Риддл.

И — толкнул.

Гарри не увидел. Не почувствовал заранее. Не было натяжения, не было сжатия в кисти, не было ничего. Риддл просто стоял — а в следующую долю секунды воздух перед Гарри стал твёрдым и ударил его в грудь, как дверь.

Невербально. Без движения палочкой. Без подготовки.

Гарри не успел щит. Успел — другое. То, чему учила Ольшанская весь прошлый год: колени мягко, вес вниз, подбородок к груди. Он упал на спину — и перекатился через плечо, и встал на одно колено, и палочка уже была поднята, — за секунду.

— Глиссео!

Не под себя — под Риддла. Пол у окна стал льдом.

Риддл не поскользнулся. Он стоял на льду так, будто это был ковёр. Гарри увидел — теперь увидел, — как под подошвами его ботинок тонкой плёнкой лёг воздух. Он не касался пола. Он стоял на дюйм выше.

— Агуаменти! — В лицо. — Глациус!

Вода ударила — и не долетела. Остановилась в футе от Риддла. Зависла. Он смотрел на неё — на кружащийся комок воды, медленно превращающийся в лёд, — с интересом. Потом чуть повёл пальцем.

Ледяной шар развернулся. И полетел обратно. К Гарри. Вдвое быстрее.

— Протего Тоталум!

Хлопком. На секунду. Шар разбился о купол — брызги льда по всему классу, кто-то взвизгнул, — и купол лопнул вместе с ним.

[Ядро: 31 → 22.]

— Хорошо, — сказал Риддл. — Купол на одну секунду. Это школа Ольшанской? Она всегда была экономной.

— Вы её знаете, сэр?

— Я читал её отчёты. — Пауза. — И я знаю, где она сейчас. — Ещё пауза. — В Москве. В очень неудобном кабинете. Отвечает на очень неудобные вопросы. — Улыбка. — Я, кажется, отвлёк вас.

Гарри почувствовал это поздно.

Не удар — петлю. Тонкую. Невидимую. Она легла ему на запястье — на левое, на три красные нитки, — мягко, как шёлк, и потянула. Вперёд. К Риддлу.

Он упёрся ногами.

Петля тянула. Не сильно — ровно. Терпеливо. Его тащило по полу — по льду, который он сам сделал, — дюйм за дюймом. К окну. К Риддлу. К его лицу.

К его глазам.

[ВНИМАНИЕ. Легилименция: подготовка к прямому контакту.]

[Требуется: зрительный контакт. Дистанция — менее 3 футов.]

[Гарри, он тебя тянет к глазам!]

Три фута. Два с половиной.

Красные пятна под плёнкой. Он видел их, даже не поднимая головы.

Можно было резать. «Отсекаю» — у руки. Петля была его, Риддла, — тонкая у запястья Гарри, толстая у палочки. Отсечь у палочки — и петля упадёт мёртвой.

Но тогда Риддл увидит «отсекаю». Увидит, чему учила Ольшанская. Увидит то, что Гарри не хотел показывать.

Два фута.

Гарри сделал то, о чём его просили.

Он упал.

Не назад — вперёд. Под петлю. Нырком. Лицом в пол, как падают в воду с обрыва — головой вниз, руки вперёд. Петля, тянувшая к глазам, вдруг потянула к полу, к ногам Риддла, к его ботинкам, — и Гарри прокатился мимо него, под окно, через плечо, и встал. За спиной Риддла.

Глаза — в спину. В тёмную мантию. В серебряную застёжку на затылке.

Петля соскользнула с запястья. Её больше нечем было тянуть — она тянула к глазам, а глаз больше не было.

Тишина.

Риддл стоял у окна. Не оборачиваясь.

Потом — медленно — повернулся.

— Хорошо падаете, — сказал он.

Голос был ровным. Приятным. Но Гарри увидел — Видением, — как в зеркальной дыре на секунду что-то колыхнулось. Как в стоячей воде, когда со дна поднимается пузырь.

— Профессор Вейн был прав, — сказал Риддл. Классу. — «Падает хорошо». — Пауза. — Десять очков Гриффиндору.

Гриффиндорцы не поверили. Секунду. Потом Джеймс захлопал. Потом — Сириус. Потом — все.

Даже слизеринцы. Даже Мальсибер.

Риддл стоял у окна. Улыбался. Принимал аплодисменты так, как будто они были ему.

[Комментарий: Гарри.]

[Он проиграл тебе — и получил аплодисменты.]

[Он дал очки твоему факультету — и теперь Гриффиндор хлопает ему.]

[Он не проигрывал. Ни секунды.]

* * *

Он учил.

Гарри не ожидал этого — и этого он боялся больше всего. Он ждал чего угодно: тёмной магии, запугивания, ловушек, вкрадчивых слов. А Риддл учил.

Хорошо учил.

Он объяснил, что щит — это не стена, а наклон. Что Протего, поставленный прямо, принимает удар на себя, а поставленный под углом — отдаёт его в сторону. Что угол должен быть не сорок пять градусов, как пишут в учебниках, а тридцать восемь — «потому что учебники писали люди, которые никогда не стояли под Бомбардой». Он показал. Медленно. Двумя руками — палочкой и ладонью, — как фокусник показывает, где карта.

Он поставил щит — и в щите появилось лицо. Его собственное. Отражённое. Щит стал зеркалом.

— Протего Рефлекто, — сказал Риддл. — Зеркальный щит. Не принимает удар — возвращает. В ваших учебниках его нет. Его придумал один шведский волшебник в семнадцатом веке. Его сожгли за это на костре — собственное заклинание, отражённое щитом соседа. — Пауза. — Мораль, полагаю, очевидна.

Класс засмеялся.

Он разбил их на пары. Ходил между ними. Поправлял. Не руками — словами, по одному. «Кисть ниже». «Не смотрите на палочку — смотрите на плечо противника». «Вы ставите щит, как будто извиняетесь. Не извиняйтесь». Мэри Макдональд, которая весь прошлый год не могла поставить Протего дольше трёх секунд, после его трёх фраз держала щит восемь. Она смотрела на свою палочку так, будто та превратилась в золото.

Сириус, стоя в паре с Гарри, вдруг сказал шёпотом:

— Дед. — Пауза. — Он хороший.

— Что?

— Учитель, — сказал Сириус. Мрачно. — Он хороший учитель. Лучше Вейна. — Пауза. — Мне это не нравится.

— Мне тоже, — сказал Гарри.

— Он мне сказал про палочку. Как у прапрадеда Финеаса. — Сириус посмотрел на свою руку. — Я переставил пальцы. Как он сказал. — Пауза. — Стало лучше.

— Знаю.

— Я его ненавижу, — сказал Сириус. — За это.

Гарри посмотрел на него.

— Это правильно, — сказал он.

* * *

Под конец урока Риддл вернулся к доске.

Взял мел. Белый. Простой. Написал одно слово — ровным, красивым, наклонным почерком:

«ЗАЩИТА?»

— Мой вопрос, — сказал он. — Вы на него не ответили. Мисс Эванс ответила то, чему её учили. Это — не ответ. Это — пересказ. — Пауза. — Подумайте до четверга.

Он положил мел.

— И ещё, — сказал он. — По четвергам, в восемь вечера, в этом кабинете я буду вести кружок. Углублённая защита. Для тех, кому мало уроков. — Пауза. — Приглашения получат не все. Не обижайтесь. Я выбираю не по оценкам и не по крови. — Он посмотрел на слизеринские парты. Потом — на гриффиндорские. — Я выбираю тех, кто мне интересен.

Колокол.

Класс встал. Зашумел. Начал собирать сумки.

Гарри открыл свою — и увидел.

Поверх учебников. Карточка. Плотная, кремовая. Он не видел, как она туда попала. Он стоял в центре класса весь урок. Сумка лежала на парте у окна. Никто к ней не подходил.

Зелёные чернила. Тот же почерк.

«Мистер Певерелл. Четверг, восемь вечера. Приходите, если не боитесь. — Т. М. Р.»

Он оглянулся.

Лили держала такую же карточку. Северус — тоже. Через проход — Эйвери. И у двери — Мэри. Мэри смотрела на свою карточку так, будто та может укусить.

А у Сириуса — не было. И у Джеймса. И у Питера.

Сириус заметил. Посмотрел на карточку в руке Гарри. На свою пустую сумку.

— «Тех, кто ему интересен», — сказал он. — Ага. — Пауза. — Я неинтересный. Отлично. Прекрасно. Я всегда мечтал быть неинтересным Тёмному Лорду. — Он закинул сумку на плечо. — Это лучшее, что со мной случилось за неделю.

— Сириус, — сказал Джеймс.

— Что? — Сириус обернулся у двери. — Ты хочешь, чтобы тебя выбрал он? Серьёзно?

Джеймс помолчал.

— Нет, — сказал он. — Но он выбрал Лили.

* * *

Вечером спорили.

В спальне, за задёрнутыми пологами, с Муффлиато на двери — Северус научил всех, и даже Сириус теперь говорил «Муффлиато» с правильным ударением. Северус сидел на подоконнике. Его здесь быть не могло — слизеринцу в гриффиндорской спальне после отбоя, — но он был, потому что Полная Дама так и не сменила пароль, а Макгонагалл, кажется, решила не замечать.

Лили — тоже не могла быть. Она сидела на кровати Римуса, завернувшись в его одеяло. Римус сидел на полу.

— Я пойду, — сказала Лили.

— Нет, — сказал Гарри.

— Гарри…

— Нет.

— Ты опять, — сказала Лили. Тихо. Без злости. — Ты опять решаешь за меня. — Пауза. — Как в прошлом году. «Не могу». А потом я лежу в камне.

Гарри замолчал.

Это была правда. Это было — абсолютно правда.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я скажу. — Он посмотрел на неё. Прямо. Без «не могу». — Он может почувствовать, кто ты.

Лили моргнула.

— А кто я?

— Лебедь, — сказал Гарри.

Тишина. Даже Сириус замолчал.

— Ксения тебе писала, — сказал Гарри. — Про порог. «Порог держат вдвоём». — Пауза. — Твоя прабабка — Евдокия Лебедь. Она бежала из Крыма в девятнадцатом. С Ксенией. На одном пароходе. Она запечатала кровь — твою, Петунии, вашей мамы, — чтобы никто не нашёл. — Ещё пауза. — Лебеди восемьсот лет сторожили двери. Закрывали то, что не должно быть открыто. — Он помолчал. — Печать у тебя треснула. Три раза. Ты чувствуешь — ты думаешь, это просто магия сильная. Это не просто.

Лили смотрела на него. Её лицо было белым.

— А он, — сказал Гарри, — тот, кто ломает двери. Всю жизнь. Он делал из своей души вещи и прятал их — чтобы не уйти туда, куда уходят все. — Пауза. — Если он почувствует, что ты такое, — ты станешь для него… — Он поискал слово. — Ключом. Или замком, который надо сломать.

Тишина.

Лили смотрела на него долго.

— Это правда? — спросила она. — Вся?

— Вся, что я знаю.

— Почему ты не сказал раньше?

— Потому что боялся, — сказал Гарри. — Что ты испугаешься. — Пауза. — А потом понял, что испугаться — лучше, чем лежать в камне.

Лили молчала.

Потом медленно сняла с плеч одеяло Римуса. Аккуратно сложила. Положила на кровать.

Достала из кармана кремовую карточку. С зелёными чернилами.

И порвала. Пополам. Потом ещё раз.

— Я не пойду, — сказала она. — Не потому, что ты сказал «нет». — Пауза. — Потому что ты сказал «почему».

Она высыпала обрывки в камин.

Римус на полу тихо выдохнул. Джеймс — тоже. Северус на подоконнике не шевельнулся.

— А я пойду, — сказал Северус.

Все повернулись к нему.

— Он будет учить, — сказал Северус. Ровно. — Не тому, чему учит на уроках. Другому. — Пауза. — Я хочу знать чему. — Ещё пауза. — И я попрошу его научить меня легилименции.

— Ты с ума сошёл, — сказал Сириус.

— Возможно, — сказал Северус. — Блэк, ты когда-нибудь пробовал учиться окклюменции по книге? — Пауза. — Певерелл пробует. Две недели. Он топает по ночам. — Ещё пауза. — По книге не научишься. Нужен кто-то, кто будет ломиться. По-настоящему. — Он посмотрел на Гарри. — Я буду учиться у него. Ты — у меня.

Гарри смотрел на него.

— Он будет у тебя в голове, — сказал он. — Каждый урок. Он будет видеть всё. Хэмблдон. Лабораторию. Мать. Отца. — Пауза. — Меня.

— Да, — сказал Северус. — Значит, мне тоже придётся учиться закрываться. — Пауза. — Быстро.

— Северус…

— Ты сказал Эванс «почему», — сказал Северус. — Скажу и я. — Он смотрел в окно. На тёмное озеро. — Он сегодня сказал мне про мою мать. Он помнит, как она резала валериану. — Пауза. — Никто не помнит. Отец не помнит. Она сама, кажется, уже не помнит. — Ещё пауза. — А он помнит.

Он помолчал.

— Я хочу знать, зачем он это сказал, — сказал Северус. — Если я не пойду — я буду думать об этом всю жизнь. Если пойду — узнаю. — Пауза. — Лучше знать.

Тишина.

Гарри смотрел на него. На тринадцатилетнего мальчика на подоконнике, у которого человек с красными глазами за одну фразу нашёл самое больное место — и погладил его. Бережно.

В той жизни Северус пошёл к нему сам. В шестнадцать. И ни с кем не говорил перед этим. И никто не сидел с ним на подоконнике.

— Тогда и я пойду, — сказал Гарри.

— Зачем? — Северус обернулся.

— Чтобы ты был не один, — сказал Гарри. — Там.

Северус смотрел на него. Долго.

Потом отвернулся к окну.

— Делай что хочешь, — сказал он. Сухо. — Ты всё равно сделаешь.

Но уши у него опять покраснели.

[Решение: кружок Т. М. Р. — Г. Певерелл, С. Снейп (идут); Л. Эванс (отказ).]

[Комментарий: Гарри.]

[Ты сказал ей «почему».]

[Год назад ты бы сказал «не могу».]

[…]

[Принимать помощь — 1 → 2. Нет, это не тот навык.]

[Подожди. Я не знаю, как это назвать.]

[Я назову — «говорить правду». Уровень 1.]

* * *

Перед сном Питер открыл тетрадь.

Гарри видел — сквозь щель в пологе, при свете Люмоса, — как он сидит на кровати, по-турецки, в синем свитере, с огрызком карандаша. Под сегодняшней датой уже было написано — днём, на уроке, дрожащими буквами:

«4 сентября. Профессор Риддл. Он сказал мне "впечатляюще". У него не было никакого лица, когда он это говорил. Совсем. Как будто лицо выключили».

Питер посмотрел на запись. Подумал.

Зачеркнул «выключили». Написал сверху: «сняли».

Подумал ещё.

И приписал ниже — мелко, торопливо, как пишут то, что боятся забыть:

«Его тень на полу опаздывает. Когда он поворачивается — тень поворачивается позже. На полсекунды. Я смотрел три раза. Три раза — опаздывает».

Он закрыл тетрадь. Сунул под подушку. Погасил палочку.

В темноте сказал — тихо, никому:

— Я тебя вижу.

И уснул.

Глава 4. Изба

Письмо из Москвы пришло в четверг утром и было вскрыто дважды.

Гарри понял это сразу. Конверт — серый, плотный, с тремя советскими марками (на одной — космонавт в круглом шлеме, на другой — Кремль, на третьей — синица) и с международным штемпелем совиной почты — был заклеен аккуратно, почти безупречно. Почти. Видением, с опущенной головой, над тарелкой овсянки, он видел на клапане два тонких серых следа. Как отпечатки пальцев на стекле. Один — чужой, холодный, казённый: кто-то в Москве открыл, прочитал, запечатал. Второй — свежий, английский, торопливый: кто-то в Лондоне, на международном пункте совиной почты, сделал то же самое.

[Конверт: следы чар вскрытия (2). Источники — ███ (Москва), ███ (Лондон, Министерство магии, Отдел международного магического сотрудничества).]

[Комментарий: Гарри. Тебя читают. С двух сторон.]

[Ксения предупреждала.]

Внутри был один лист, исписанный по-английски, и тонкая детская книжка.

«Уважаемый мистер Певерелл.

Посылаю вам, как обещала, книгу для практики в русском языке. Это детская сказка, очень простая. Прочитайте её вслух — лучше вечером, перед сном, — и выпишите незнакомые слова. Потом ответьте мне на три вопроса по тексту. Я проверю.

Надеюсь, вы не разучились падать.

С уважением,

Я. И. Ольшанская».

Книжка была тонкая, в мягкой обложке, с картинкой: тёмный лес, поляна, и посреди поляны — избушка. Маленькая, бревенчатая, кривая, с одним окном. Стоящая на двух огромных куриных ногах.

«Баба-Яга. Русская народная сказка. Для детей младшего школьного возраста. Детская литература. Москва. 1971».

Гарри открыл.

Сказку он знал — Ольшанская читала ей отрывки в прошлом году, на уроках, когда учила буквы. Девочку посылают в лес к Бабе-Яге за огнём. Девочка находит избушку. Говорит заветные слова. Избушка поворачивается. Девочка входит.

Он читал медленно. Шевеля губами. Палец под строчкой.

И на четвёртой странице остановился.

Потому что в сказке, которую он знал, этого не было.

«…А избушка та стояла к лесу передом, к девочке задом, и двери в ней не было. Кто слова не знает — тот обходит её кругом, и раз, и другой, и третий, и всё не находит двери, и уходит ни с чем.

А девочка знала слово. Ей мать перед смертью сказала. Она встала и молвила: "Избушка, избушка! Повернись к лесу задом, ко мне передом!"

Избушка повернулась. А на крыльце — порог. А за порогом — сени. А в сенях — горница. А в горнице посерёд — печь.

И печь та была тёплая, хоть никто её не топил. Потому что топили её не дровами, а тем, что хозяйке дорого.

А под печью — подпол. А в подполе — дорога. Узкая, тёмная, вниз. Ходить по ней можно только во сне и только до третьих петухов.

А кто в избу без спросу войдёт — тот в ней и останется. Изба своих помнит, чужих держит. Так-то».

Гарри перечитал.

Потом — ещё раз.

Потом поднял голову от книжки и посмотрел через Большой зал — на преподавательский стол. Профессор Риддл сидел на своём месте, рядом с пустым креслом Дамблдора, и читал «Пророк». С полной тарелкой. С полным кубком. Не прикасаясь ни к тому, ни к другому.

«Кто в избу без спросу войдёт — тот в ней и останется».

[Комментарий: Гарри.]

[Это не сказка.]

[Это — инструкция. Для того, кто читает. И — предупреждение. Для того, кто вскрывает.]

[Тот, кто вскрывал, прочитает детскую книжку про Бабу-Ягу. И ничего не поймёт.]

[А ты — понял.]

На обороте последней страницы — карандашом, тонко, будто кто-то в типографии проверял, пишет ли грифель, — три вопроса:

«1. Что было в печи?

2. Что было под печью?

3. Что стало с тем, кто вошёл без спроса?»

* * *

Кружок профессора Риддла собрался в восемь вечера, в четверг, шестого сентября.

Их было одиннадцать.

Гарри пересчитал, пока шёл к своему месту, — машинально, как Римус. Северус. Эйвери. Розье — со значком старосты, у окна, будто хозяин. Двое когтевранцев с шестого курса — серьёзные, в очках, с конспектами. Одна пуффендуйка с седьмого — высокая, хмурая, Гарри её не знал. Девочка с четвёртого курса, Когтевран, с толстой косой. Тобиас Уилкинс — второй курс, Пуффендуй, брат Эллис, маленький, бледный, с решительно сжатым ртом. Барти Крауч — первокурсник, Когтевран, в первом ряду, с новым пером наготове.

И Мэри Макдональд.

Она сидела в самом конце. Одна. С кремовой карточкой в руке — не порвала, — и с таким лицом, будто пришла на экзамен, который точно провалит.

Гарри сел рядом с ней.

— Ты пришла, — сказал он.

— Я хотела понять, — сказала Мэри. Тихо. Не глядя. — Как в прошлом году. — Пауза. — Он меня пригласил. Меня. Маглорождённую. — Ещё пауза. — В прошлом году меня из-за этого чуть не убили. А в этом — приглашают в кружок. — Она сжала карточку. — Я хочу знать почему.

— Многие хотят, — сказал Гарри.

— Ты тоже?

— Я знаю почему, — сказал Гарри.

Мэри посмотрела на него.

— Скажешь?

— Потом.

Мэри помолчала. Потом — кивнула.

— Потом, — сказала она. — Ладно. — Пауза. — Только скажи. Не как в прошлом году.

* * *

Риддл вошёл ровно в восемь.

Без трости. В той же тёмной мантии. С закатанными до локтей рукавами — как будто пришёл не учить, а работать.

— Добрый вечер, — сказал он.

Он не встал за стол. Он сел на край стола — как сидят молодые преподаватели, которые хотят, чтобы студенты чувствовали себя свободно, — и обвёл взглядом комнату.

— Одиннадцать, — сказал он. — Я пригласил двенадцать. — Пауза. — Мисс Эванс не пришла.

Никто не ответил.

— Мисс Эванс порвала приглашение, — сказал Риддл. — В гриффиндорской спальне. В камин. — Он улыбнулся. — Камин в гриффиндорской башне выходит трубой на крышу, а крыша — на совятню. Совы видят всё. — Пауза. — Я не обижаюсь. Я уважаю людей, которые умеют отказываться.

Он посмотрел на Гарри.

Гарри смотрел на его руки.

— Я начну с чая, — сказал Риддл.

Он встал. Пошёл в угол. К шкафу. За шкафом, на табурете, стоял самовар Ольшанской.

Риддл положил ладонь ему на бок. Так, как клала Ольшанская.

Самовар не загудел.

Риддл подержал ладонь. Секунду. Две. Пять.

Самовар молчал. Холодный. Медный. Мёртвый.

Риддл убрал руку. Посмотрел на неё. Потом — на самовар.

— Профессор Ольшанская оставила мне подарок, — сказал он. Легко. — С характером. — Пауза. — Мистер Розье?

— Инсендио, — сказал Розье. Направив палочку под самовар, туда, где у самоваров бывает топка.

Огонь вспыхнул. Самовар чуть дрогнул. Где-то внутри булькнуло.

Кран в виде птичьей головы повернулся. Сам. И плюнул. Струёй. Кипятком. Прямо на мантию Розье.

Розье отскочил. Кто-то из когтевранцев фыркнул в конспект.

Риддл смотрел на самовар. Без улыбки. Долго.

Потом сказал — так тихо, что услышал, наверное, только Гарри, потому что Гарри ждал:

— Хорошо.

И отошёл.

Чая не было.

[Самовар (К. Ф. О./Я. И. О.): ███. Отказ.]

[Комментарий: Гарри. Ольшанская сказала однажды — его топят тем, что дорого.]

[Ему — нечего.]

* * *

— Магия — это воля, — сказал Риддл. — Всё остальное — грамматика.

Он стоял в центре класса. Без палочки. Палочка лежала на столе — тисовая, тринадцать с половиной дюймов, тёмная, — и он к ней не прикасался.

— Вас два года учили грамматике. Как держать палочку. Как произносить. Под каким углом ставить щит. Это нужно. Без грамматики нет языка. — Пауза. — Но грамматика — не язык. Можно знать все правила и не сказать ни одной живой фразы.

Он поднял руку. Пустую. Ладонью вверх.

Свечи в классе погасли.

Все разом. Без звука. Как будто кто-то вдохнул воздух из комнаты.

Темнота. Тишина. Кто-то из когтевранцев охнул.

А потом — над головами, под потолком, — зажглись звёзды.

Не огоньки — звёзды. Маленькие, холодные, белые, голубые, жёлтые. Сотни. Тысячи. Они рассыпались по потолку, как сахар по чёрной скатерти, — и потолок исчез, и стены исчезли, и класс стоял под открытым небом. Настоящим. С Млечным Путём, перетекающим из угла в угол. С Большой Медведицей. С красной точкой Марса над окном.

Барти Крауч в первом ряду открыл рот.

Мэри рядом с Гарри перестала дышать.

— Это не иллюзия, — сказал голос Риддла из темноты. — Это небо над Хогвартсом. Сейчас. В эту минуту. — Пауза. — Я не создал его. Я убрал то, что мешало вам его видеть.

Он сжал ладонь.

Звёзды погасли. Свечи зажглись. Потолок вернулся.

Риддл стоял в центре класса. Без палочки. С пустой рукой.

— Без слов, — сказал он. — Без палочки. Без движения. — Пауза. — Воля. — Ещё пауза. — К концу года некоторые из вас смогут погасить свечу. Один или двое — зажечь. — Он улыбнулся. — Звёзды — это лет через двадцать. Если очень захотеть.

Барти Крауч поднял руку. Высоко. Дрожащей рукой.

— Сэр, — сказал он. Голос сорвался. — Сэр, а вы… а сколько вам было, когда вы впервые…

— Одиннадцать, — сказал Риддл. — Я жил в приюте. Мне было очень нужно, чтобы одна девочка перестала смеяться надо мной. — Пауза. — Она перестала.

Он не сказал, как. Барти — не спросил.

Гарри знал. Эми Бенсон и Деннис Бишоп. Пещера у моря. Он видел это в думосборе Дамблдора в девяносто шестом.

Барти смотрел на Риддла так, как смотрят на солнце.

[Б. Крауч-мл.: отношение к Т. М. Р. — ███ (восхищение, высокое).]

[Комментарий: Гарри. Посмотри на него.]

[Отец не кивнул ему на платформе.]

[А этот — показал ему звёзды.]

* * *

Он учил их час.

Не тёмному. Гарри ждал тёмного — и не дождался. Риддл учил беспалочковой магии: как гасить свечу не дыханием, не словом, а желанием, чтобы стало темно. Как удерживать в голове образ того, что хочешь сделать, — не слово, не движение, а сам результат. Как отличать, когда магия идёт из тебя, а когда — сквозь тебя.

— Сквозь — опасно, — сказал он. — Когда вы очень злы или очень испуганы, магия идёт сквозь вас. Как вода сквозь сломанную плотину. Вы её не контролируете. Она — вас. — Пауза. — Дети, которые взрывают стёкла в приступе гнева, — это «сквозь». Обскуры — это «сквозь», до конца.

— А из? — спросил один из когтевранцев.

— Из — это когда вы решаете, — сказал Риддл. — Когда у вас есть цель. Ясная, как звезда. — Пауза. — Тогда магия идёт из вас — и делает ровно то, что вы хотите. Не больше. Не меньше.

Северус погасил свечу на сороковой минуте.

Сам. Без палочки. Без слова. Сидел над ней, сжав зубы, с белыми костяшками пальцев, — и свеча вдруг дрогнула и легла, как трава под ветром, и погасла.

Риддл подошёл. Посмотрел на свечу. На Северуса.

— Первый, — сказал он. Тихо. — За сорок минут. — Пауза. — У меня ушло три дня. — Ещё пауза. — В одиннадцать.

Северус ничего не ответил. Смотрел на погасший фитиль.

Гарри не гасил свечу.

Он мог. Он делал это — в той жизни — на дежурствах в Аврорате, от скуки, когда надо было сидеть в засаде в темноте и нельзя было пользоваться палочкой. Он сидел над свечой и смотрел на неё. И не гасил.

Риддл заметил. Остановился у его парты.

— Не получается, мистер Певерелл?

— Нет, сэр.

— Вы не стараетесь.

— Стараюсь, сэр.

— Нет. — Риддл смотрел на свечу. Не на Гарри. — Вы стараетесь, чтобы у вас не получилось. — Пауза. — Это тоже воля. Очень сильная. — Ещё пауза. — Интересно, что вы прячете, если прячете даже это.

Он пошёл дальше.

Гарри смотрел на свечу.

Свеча горела ровно. Высоко. Не дрожа.

* * *

В конце Северус поднял руку.

Риддл кивнул ему.

— Сэр, — сказал Северус. Ровно. — Вы будете учить легилименции?

В классе стало тихо. Когтевранцы перестали писать. Розье у окна повернул голову.

Риддл смотрел на Северуса. С интересом.

— Почему вы спрашиваете, мистер Снейп?

— Потому что я хочу ей научиться.

— Зачем?

Северус не отвёл глаз.

— Чтобы знать, когда мне лгут, — сказал он.

Пауза.

Риддл улыбнулся. Медленно. Тепло.

— Легилименции не учат в кружке, — сказал он. — Ей учат один на один. И для этого учителю приходится заглядывать в голову ученика. Много раз. Глубоко. — Пауза. — Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю, сэр.

— Я увижу всё, мистер Снейп. Вашего отца. Вашу мать. Ваш дом. — Пауза. — Ваших друзей.

Северус не шевельнулся.

— Да, сэр, — сказал он. — Я понимаю.

Риддл смотрел на него. Потом — коротко, на долю секунды, — на Гарри. Потом снова на Северуса.

— Суббота, — сказал он. — Четыре часа. Мой кабинет. — Пауза. — Если передумаете — просто не приходите. Я не обижусь.

— Я не передумаю, — сказал Северус.

— Я знаю, — сказал Риддл. — Поэтому и предлагаю.

* * *

— Мистер Певерелл, — сказал Риддл, когда все вставали. — Задержитесь.

Гарри застегнул сумку.

— Не могу, сэр. У меня отработка. У профессора Макгонагалл. В девять тридцать.

Риддл посмотрел на часы. Девять двадцать две.

— Какая удача, — сказал он. — Отработка — в первую же неделю. — Пауза. — Что вы натворили?

— Превратил ежа в подушечку иголками внутрь, сэр. В прошлом году. Профессор Макгонагалл сказала, что я буду отрабатывать, пока не научусь.

— Это было в прошлом году.

— Я до сих пор не научился, сэр.

Риддл смотрел на него.

— Минерва очень заботлива, — сказал он наконец. Мягко. — Передайте ей привет.

— Обязательно, сэр.

Гарри вышел. Мэри — за ним. В коридоре она догнала его, схватила за рукав.

— Певерелл.

— Да?

— Ты не гасил свечу, — сказала она. — Специально.

— Да.

— Почему?

Гарри посмотрел на неё. На круглое, курносое, веснушчатое лицо. На кремовую карточку, которую она так и не выпустила из пальцев.

— Потому что он смотрит, что каждый умеет, — сказал он. — И запоминает. — Пауза. — А потом приходит к тем, кто умеет больше всех.

Мэри побледнела.

— Северус погасил первым, — сказала она.

— Да.

— Он придёт к нему?

— Он уже пришёл, — сказал Гарри. — Суббота. Четыре часа.

Мэри молчала. Потом посмотрела на карточку. На зелёные чернила.

— А ко мне? — спросила она. Тихо. — Почему меня?

Гарри подумал. Он обещал — «потом». Не как в прошлом году.

— Потому что тебя в прошлом году чуть не убили, — сказал он. — Его тетрадь. Его змей. — Пауза. — А теперь он тебя приглашает. И хвалит. И учит. — Ещё пауза. — Если ты пойдёшь за ним — значит, он сильнее, чем тот, кто чуть тебя не убил. Значит, кровь не важна. Значит, все остальные маглорождённые тоже могут.

Мэри смотрела на него.

— Это… — Она сглотнула. — Это же он и был. Тот, кто чуть не убил.

— Да, — сказал Гарри. — Но ты ведь не знала.

Мэри молчала. Долго.

Потом медленно разорвала карточку. Пополам. Ещё раз. Ещё.

— Теперь знаю, — сказала она.

* * *

Ночью он спустился в чулан. И сразу — в решётку.

Труба. Узкая, пыльная, длинная. Он полз по ней уже две недели — каждую ночь чуть дальше. Сегодня он полз быстро. Он знал, куда.

Тепло было впереди. Ближе, чем вчера. Гораздо ближе.

«Печь та была тёплая, хоть никто её не топил. Потому что топили её не дровами, а тем, что хозяйке дорого».

Труба кончилась.

Он вывалился — не в кухню Дурслей, не в коридор, никуда из того, что знал, — в темноту. Мягкую. Тёплую. Пахнущую дымом.

И увидел печь.

Огромную. Белёную. Русскую — такую, какую он видел только на картинке в книжке Ольшанской. С широким устьем, с заслонкой, с лежанкой наверху, с запечьем. Она стояла посреди темноты одна — без стен, без пола, без потолка, — и горела. Внутри, за заслонкой, рыже и ровно плясал огонь.

Он подошёл ближе.

И увидел, чем её топят.

Не дровами. В устье, в огне, — не горя, а светясь, как угли, — лежали вещи. Маленькие. Знакомые.

Ириска. В шотландской клетчатой обёртке. Мамы Питера.

Гранёный стакан в тёмном подстаканнике — со звёздами, с полумесяцем.

Кривой синий свитер, свёрнутый комом. На вырост.

Обрывок пергамента — круглым, аккуратным почерком: «Спасибо. Я всё ещё боюсь. Но я хочу».

Шарф с пропущенной петлёй. Лилин.

Флакон тёмного стекла с процарапанным воском: «Не будь дураком».

Кусок колбасы, который выдрал ястреб Грюма. Гарри засмеялся — не смог удержаться.

Рыжая травинка из волос Лили, которую унёс ворон.

Ступенька. Деревянная. Тёплая от солнца. Со ступеньки — запах ирисок.

И над устьем, на белёной стене печи, — часы. Старые. Деревянные. С девятью стрелками. Они висели на гвозде, вбитом прямо в печь, и Гарри знал их. Он видел их в той жизни тысячу раз. На кухне Норы. Молли Уизли. Часы, где у каждого члена семьи была своя стрелка, а на циферблате вместо цифр — «Дом», «Работа», «Школа», «В пути», «Смертельная опасность».

В девяносто восьмом, после войны, Молли добавила десятую стрелку. Ни у кого не спрашивая. Просто однажды он пришёл на ужин и увидел — маленькую золотую стрелку с надписью «Гарри». Она показывала на «Дом».

Здесь, на печи, стрелка была одна.

Его.

Она показывала на «Дом».

[Окклюменция («Изба»): обнаружено — ПЕЧЬ.]

[Топливо: ███ (подарки, слова, вещи, отданные тебе другими).]

[Комментарий: Гарри.]

[Она сложена не из того, что ты сделал.]

[Из того, что тебе дали.]

[…]

[Я не знала, что у тебя столько.]

Он стоял перед печью долго.

Потом положил на неё ладонь. Как Ольшанская на самовар.

Печь была тёплой.

* * *

Стены поставились сами.

Он не строил — он только смотрел. От печи — в темноту. И там, куда он смотрел, темнота густела, твердела, становилась брёвнами. Тёмными, смолистыми, с паклей в пазах. Пол — широкими досками. Потолок — низкий, с матицей посередине. Окна — маленькие, в резных наличниках, — и за окнами не было ничего, только ночь.

Горница. Лавки вдоль стен. Стол. Красный угол — пустой; он не знал, что туда поставить, и оставил пустым.

Сени. Тёмные, прохладные, с вёдрами.

Чулан.

Он остался. Гарри открыл дверь в сенях — и там был чулан. Тот самый. Пыль, пауки, раскладушка, полоска света. Под лестницей, которой в избе не было, — но чулан был, как кладовка, как маленькая комната, которую в каждом доме держат для ненужного.

Гарри посмотрел на дверь чулана. С этой стороны — снаружи — у неё была ручка.

Он вошёл. Закрыл за собой.

С той стороны — изнутри — ручки не было.

Он достал палочку. Ту, что во сне. Терновник.

— Репаро.

Ручка появилась. Маленькая, медная, круглая. Изнутри.

Он открыл дверь. Сам. Изнутри.

Вышел.

[Чулан: ручка изнутри — восстановлена.]

[Комментарий: Гарри.]

[…]

[Девяносто лет.]

Крыльцо.

Он вышел через сени — и там было крыльцо. Три ступеньки. Нижняя — тёплая, деревянная, нагретая солнцем, которого не было. Он узнал её. Ступенька Питера. Из сна. Из сада. Где он сидел и не ушёл в семь.

Дверь.

Он закрыл её за собой — и встал на крыльце, лицом к двери, и положил на неё ладонь.

— Ансерра.

Дверь, которую не хочется открывать.

И — на пороге, носком ботинка, — черту. Не мелом. Тем, что за спиной.

«Чур».

[Окклюменция («Изба»): построено.]

[Печь — 1. Горница — 1. Сени — 1. Чулан (ручка изнутри) — 1. Крыльцо — 1. Дверь (Ансерра) — 1. Порог (чур) — 1.]

[Окклюменция: 35 → 46.]

[Комментарий: одиннадцать пунктов. За ночь.]

[Стена не росла тридцать лет так, как изба — за одну ночь.]

Он вернулся внутрь. Прошёл через сени, горницу, к печи.

И увидел — под печью, в полу, — люк.

Квадратный. Деревянный. С железным кольцом.

«А под печью — подпол».

Он не открыл его.

Он нашёл другое. Сбоку. У стены. Лестницу вниз — короткую, в пять ступеней, — в подклет. Нижний ярус избы. Там, где в настоящих избах держат скотину, кадушки, сено.

Он спустился.

* * *

Подклет был низким. Тёмным. Земляным. Пахло сыростью и холодом — не печным холодом, а погребным, мёртвым.

Две клети. Две загородки из толстых брёвен, от пола до потолка, с узкими щелями между брёвнами. Как стойла. Как камеры.

В первой кто-то ходил.

Гарри слышал шаги раньше, чем увидел. Быстрые. Нервные. Туда — пять шагов, к стене. Обратно — пять. Туда. Обратно.

Молодой человек. Лет двадцати трёх. Высокий, худой, красивый. В дорогой, но поношенной мантии, — такой, какую носили в сороковых в Лютном переулке приказчики хороших лавок. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем надо. Бледное лицо. Тёмные глаза — ещё тёмные, ещё не красные, но уже какие-то не такие, как будто на дне у них тлел уголь.

Он остановился. Посмотрел на Гарри сквозь щель.

— Ну наконец-то, — сказал он. — Хозяин пожаловал.

Голос — тот самый. За левым ухом. Год и пять месяцев.

— Ты построил дом, — сказал молодой Том. Насмешливо. — Как мило. Печка. Крылечко. Чулан с ручкой. — Он прижался лицом к щели. — А нас — в погреб. Как картошку.

Гарри не ответил.

Во второй клети было тихо.

Он подошёл. Посмотрел сквозь щель.

На земляном полу, в углу, обхватив колени руками, сидел мальчик. Шестнадцать лет. В школьной мантии. Со значком старосты. С тёмными, аккуратно причёсанными волосами. С закрытыми глазами.

Он не двигался.

— Он так сидит с мая, — сказал из соседней клети молодой Том. — Не говорит. Не смотрит. Не ест — нам тут, впрочем, есть нечего. — Пауза. — Я с ним пытался. Он молчит. — Ещё пауза. — Сегодня ты пошёл в класс, и там был — он. Большой. Настоящий. Я смотрел твоими глазами. А этот — зажмурился. Сильнее. — Насмешка. — Как будто от этого что-то изменится.

Мальчик во второй клети открыл глаза.

Тёмные. Спокойные. Шестнадцатилетние.

Он посмотрел на Гарри сквозь щель.

— Ты построил мне подвал, — сказал Том. Тихо. Ровно. — Как в приюте. — Пауза. — Там был подвал. Под кухней. Туда сажали за плохое поведение. На ночь. Без света. — Ещё пауза. — Я сидел там одиннадцать раз.

Гарри смотрел на него.

— Я не знал, — сказал он.

— Ты многого не знаешь, Певерелл, — сказал Том. — Ты думаешь, что знаешь всё. Ты был там, после. Ты видел, кем я стал. — Пауза. — Но ты не был в подвале под кухней приюта Вула.

Он снова закрыл глаза.

— Уходи, — сказал он. — Я не хочу на тебя смотреть.

— Почему?

— Потому что через тебя видно его, — сказал Том. Не открывая глаз. — А я не хочу на него смотреть.

Тишина.

Молодой Том в соседней клети засмеялся. Тихо. Зло.

— Видишь? — сказал он. — Он стыдится. Шестнадцатилетний сопляк. Стыдится того, кем станет. — Пауза. — А я — нет. — Он прижался к щели. Глаза — с тлеющим углём на дне — смотрели на Гарри жадно. — Я видел его сегодня. Через тебя. Звёзды на потолке. Без палочки. — Пауза. — Он стал великим, Певерелл. Он стал тем, кем я хотел стать.

— Он стал тем, у кого нет лица, — сказал Гарри.

Молодой Том перестал улыбаться.

— Это — цена, — сказал он. — Любое величие стоит.

— Ты не знаешь, сколько, — сказал Гарри. — Ты — кусок. Ты не знаешь, сколько ещё он отдал. — Пауза. — Я знаю.

Он повернулся. Пошёл к лестнице.

— Певерелл! — крикнул молодой Том. — Эй! Певерелл!

Гарри поднялся на пять ступенек. В горницу. К печи.

Внизу — шаги. Туда. Обратно. Туда. Обратно.

И тишина во второй клети.

[Подклет: клеть №1 — фрагмент (диадема), ~23 года, активен. Клеть №2 — фрагмент (дневник), 16 лет, ███.]

[Комментарий: Гарри.]

[Он открыл глаза, когда ты подошёл.]

[В первый раз с мая.]

[…]

[И первое, что он сказал, — про подвал под кухней.]

* * *

Профессор Риддл не спал.

Он сидел в своём кабинете — за кабинетом защиты, в комнатах на третьем этаже, где до него жила Ольшанская, а до неё Вейн, а до Вейна ещё двадцать человек, и ни один не продержался больше года, — и писал.

Письма. Одно за другим. Ровным, красивым, наклонным почерком. Мальсиберу-старшему. Эйвери-старшему. Лестрейнджу — двоим. Яксли. Розье. Кэрроу. Долохову — через Софию, кружным путём. Людям, которых он до этого лета видел у себя в западном крыле, — и которые теперь, когда западное крыло опустело, не знали, к кому идти.

Сорок писем за неделю. Каждое — короткое. Каждое — о погоде, о книгах, о здоровье. Каждое — с одной строчкой, которая значила совсем не то, что в ней было написано.

Он положил перо.

Посмотрел в угол. За шкаф. Где на табурете стоял медный самовар.

Встал. Подошёл. Положил ладонь на холодный медный бок.

Самовар молчал.

Он держал ладонь долго. Минуту. Две.

Потом убрал. Посмотрел на свою руку. Белую. Гладкую. Без единой поры. Без тепла.

«Так держат руки люди, у которых давно нет температуры».

Он не слышал, как это сказала Юфимия Поттер. Но если бы услышал — согласился бы.

Он вернулся к столу. Взял перо.

И написал сорок первое письмо. Не по-английски. Не латынью. Не змеиным языком.

По-русски. Медленно. Печатными буквами. С ошибками.

В Москву.

Глава 5. Боггарт

Северус вернулся от Риддла в субботу в шесть вечера белым, как пергамент, и сказал только одно:

— Завтра. В восемь утра. Пустой класс на четвёртом.

И ушёл в подземелья.

Гарри пришёл в семь пятьдесят. Северус уже был там. Сидел на парте — на той самой, где Питер в позапрошлом году нацарапал ножом «П. П. + Д.», — и смотрел в окно на озеро. Под глазами — синие тени. Руки — в карманах.

— Как? — спросил Гарри.

Северус долго не отвечал.

— Он вошёл, — сказал он наконец. — Сразу. Без предупреждения. Я сел на стул, он сказал «смотрите на меня», я посмотрел — и он уже был внутри. — Пауза. — Как будто дверь не была заперта. Как будто её вообще не было.

— Что он видел?

— Всё, что хотел. — Северус не повернулся. — Коукворт. Отца. Как отец… — Он не договорил. — Мать на кухне. Банку с мукой, где она прятала палочку. — Пауза. — Хэмблдон. Лабораторию. Флимонта. — Ещё пауза. — Тебя.

Гарри молчал.

— Ты на крыше сарая, — сказал Северус. — С яблоком. Ты ешь яблоко и смотришь, как Блэк висит вверх ногами. — Пауза. — Он смотрел на это долго. Секунд тридцать. Потом спросил: «Он всегда так смотрит? Как будто видит то, чего нет?» — Ещё пауза. — Я сказал «да». Вслух. Он не спрашивал вслух — я сам ответил. Он был у меня в голове, а я ответил ему ртом. Как дурак.

— Это нормально, — сказал Гарри. — В первый раз все отвечают.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Северус наконец повернулся.

— Потом он вышел, — сказал он. — И сказал: «Хорошо. Теперь закройтесь». — Пауза. — Я попробовал. Он вошёл ещё раз. Ещё. Двенадцать раз за два часа. — Ещё пауза. — На двенадцатый я его задержал. На секунду. Может, на полсекунды. Он остановился — на пороге — и сказал: «Вот. Вот так». — Пауза. — Он был доволен.

Северус смотрел на Гарри.

— Он хорошо учит, — сказал он. Глухо. — Ты понимаешь? Он очень хорошо учит. Он показал мне, что я делал не так, — по-настоящему показал, изнутри. За два часа я научился больше, чем за всё лето по книге. — Пауза. — И каждый раз, когда он входил, он смотрел на одно и то же. На тебя. — Ещё пауза. — Он ищет тебя у меня в голове. Он учит меня — и ищет тебя.

— Я знаю.

— Тогда почему ты разрешил мне пойти?

— Я не разрешал, — сказал Гарри. — Ты сам пошёл. — Пауза. — Я сказал, что пойду с тобой. В кружок. Но в субботу он позвал только тебя.

Северус смотрел на него долго. Потом слез с парты.

— Садись, — сказал он. — Смотри на меня.

Гарри сел. На стул напротив. Посмотрел.

Чёрные глаза. Острые. Внимательные.

— Легилименс, — сказал Северус.

* * *

Он почувствовал это как стук.

Не удар — стук. Негромкий, неуверенный, как стучат в дверь чужого дома, когда не знают, есть ли кто.

Где-то далеко — на крыльце избы.

Гарри не стал открывать.

Он стоял — там, внутри, — у печи. Смотрел на часы с одной стрелкой. Стрелка показывала «Дом». Печь грела. На лавке у стены — Лилин шарф. В подклете — шаги. Туда. Обратно.

Стук повторился.

Потом — тишина.

Долгая.

[Легилименция (С. Снейп): ███. Объект — на крыльце.]

[Ансерра: действует.]

[Комментарий: Гарри.]

[Он стоит перед дверью. И не хочет её открывать.]

[Он не понимает почему.]

Гарри открыл глаза.

Северус сидел напротив. С палочкой в руке. С лицом — Гарри никогда не видел у него такого лица — растерянным.

— Там дом, — сказал Северус.

— Да.

— Деревянный. С крыльцом. Тёплый. — Пауза. — И дверь. — Ещё пауза. — Я стоял перед дверью и не хотел её открывать. Не мог — нет. Мог. Просто — не хотел. Как будто за ней ничего нет. Как будто это… бессмысленно. — Он смотрел на Гарри. — Я сел на ступеньку.

— Нижнюю?

— Да. — Северус нахмурился. — Она была тёплая. — Пауза. — Откуда у тебя в голове тёплая ступенька, Певерелл?

— Из чужого сада, — сказал Гарри.

Северус смотрел на него.

— Это не стена, — сказал он. — Он мне говорил про стены. Окклюменция — стена. Чем выше, тем лучше. Её пробивают, её обходят, через неё перелезают. — Пауза. — У тебя — не стена.

— Нет.

— А что?

— Изба, — сказал Гарри. По-русски. Потом по-английски: — Дом. — Пауза. — В стену можно войти где угодно. В дом — только через дверь. А на двери — заклинание, от которого не хочется входить. — Ещё пауза. — А если всё-таки войти — на пороге «чур».

Северус молчал.

— Он увидит это у меня, — сказал он. — В следующую субботу. Он увидит, что я сидел на ступеньке.

— Да.

— И что тогда?

Гарри подумал.

— Тогда ему захочется посмотреть самому, — сказал он. — Ещё больше, чем сейчас.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю, — сказал Гарри. — Ещё раз.

Северус поднял палочку.

— Легилименс.

Стук. Тишина. Ступенька.

На шестой раз Северус постучал громче.

На девятый — попробовал окно.

На двенадцатый — Гарри почувствовал, как он сел на ступеньку и просто сидел. Не стучал. Не пробовал. Сидел, как сидят на крыльце чужого дома, когда устали идти.

Тогда Гарри сделал то, чего не делал ни с кем.

Он открыл дверь. Изнутри.

И Северус вошёл.

* * *

— Это печь, — сказал Северус.

Он стоял в горнице. Посреди избы, которой не было, внутри головы человека, который сидел напротив него в пустом классе на четвёртом этаже. Он смотрел на печь. На огонь за заслонкой. На то, что лежало в огне и не горело.

— Это… — Он подошёл ближе. Наклонился. — Это мой флакон.

— Да.

— «Не будь дураком». — Северус смотрел на воск. На процарапанные буквы. — Ты его… ты его топишь?

— Не я, — сказал Гарри. — Она сама. Так написано в сказке. «Топили её не дровами, а тем, что хозяйке дорого».

Северус стоял над печью.

Долго.

Потом — не оборачиваясь — сказал:

— Здесь шарф Эванс. Ириски Петтигрю. Стакан русской. — Пауза. — И мой флакон.

— Да.

— Рядом.

— Да.

Северус молчал.

Потом повернулся. Посмотрел на часы над печью. На одну стрелку. «Дом».

— А где Поттер? — спросил он.

— Что?

— Поттер. Джеймс. — Северус обвёл взглядом печь. — Здесь нет ничего от него.

Гарри смотрел на печь.

Северус был прав. Здесь не было ничего от Джеймса. Ни от Сириуса. Ни от Римуса. Ни от Флимонта и Юфимии, которые подарили ему дом, и метлу, и фамилию в документах опеки, и каждое утро — чай.

Он смотрел — и понимал почему.

— Это не то, что я помню, — сказал он медленно. — Это то, что греет. — Пауза. — Джеймс — не греет. Джеймс — это… — Он запнулся. — Джеймс — это не печь. Джеймс — это сам дом.

Северус посмотрел на него.

— Брёвна? — спросил он.

— Брёвна, — сказал Гарри.

Северус постоял ещё. Потом пошёл к выходу. Через сени. На крыльцо.

На крыльце обернулся.

— Ты меня впустил, — сказал он.

— Да.

— Зачем?

— Чтобы ты знал, как выглядит дом, — сказал Гарри. — Когда будешь строить свой.

Северус ушёл.

Гарри открыл глаза.

Северус сидел напротив. Палочка — на коленях. Лицо — отвёрнуто к окну.

Он сидел так минуту. Две.

— Я подумаю, — сказал он наконец. Хрипло. — Про дом.

[С. Снейп: Легилименция — 1 → 9. Окклюменция — 0 → 4. Структура — ███ (выбирает).]

[Комментарий: Гарри.]

[Он увидел свой флакон в твоей печи.]

[Мне кажется, это — самое сильное заклинание, которое ты сделал за год.]

* * *

Боггарт появился у профессора Риддла в третью неделю октября.

В старом платяном шкафу. Тёмном, дубовом, с резными дверцами, который стоял у доски и подрагивал. Иногда изнутри доносился стук.

— Боггарт, — сказал Риддл. — Кто знает, что это?

Руки подняли Лили, Северус и два слизеринца.

— Мисс Эванс.

— Существо, которое принимает облик того, чего больше всего боится смотрящий, — сказала Лили. — Неизвестно, как выглядит само. Боится смеха.

— Хорошо. — Риддл повернулся к шкафу. — Боится смеха. — Пауза. — Это самое важное, что вы сегодня услышите. — Ещё пауза. — Страх убивается смехом. Не храбростью. Храбрые тоже боятся — просто идут вперёд. Смех — это когда страх становится маленьким.

Он поднял палочку.

— Ридикулус. — Чётко. — Повторите.

Класс повторил.

— Вы увидите свой страх, — сказал Риддл. — Здесь. При всех. — Пауза. — Это неприятно. Это — нужно. Тот, кто знает свой страх в лицо, — тот его уже наполовину победил. — Он посмотрел на класс. — Кто не хочет — может не выходить. Я не поставлю за это плохую оценку.

Никто не сел.

Риддл улыбнулся.

— В очередь, — сказал он.

* * *

Мэри Макдональд была первой.

Она вышла сама — быстро, как будто хотела успеть, пока не передумала. Встала перед шкафом. Сжала палочку.

Риддл открыл дверцу.

Из темноты шкафа — медленно — выползло что-то длинное, тёмно-зелёное, тяжёлое. Кольцами. По полу. Класс отшатнулся. Голова — огромная, плоская — поднялась над партами. И на голове — два жёлтых глаза. Огромных. Круглых. Светящихся.

Половина класса зажмурилась.

Мэри — нет.

Она смотрела. Прямо. В жёлтые глаза боггарта. Её губы побелели. Её палочка дрожала.

— Ри… — Её голос сорвался. — Ридикулус!

Змей дёрнулся. Сжался. Стал меньше, меньше, меньше — и превратился в огромную резиновую утку. Жёлтую. Пищащую. С глазами-пуговицами.

Утка пискнула и поскакала по полу, переваливаясь.

Класс захохотал.

Мэри стояла и смотрела на утку. И вдруг засмеялась тоже. Громко. Сквозь слёзы. Утка пискнула ещё раз и — хлоп — исчезла в шкафу.

— Отлично, — сказал Риддл. Тихо. — Мисс Макдональд. Отлично.

Мэри вернулась на место. Села рядом с Гарри. Её трясло. Она улыбалась.

— Утка, — сказала она. — Я в ванне в детстве с такой играла.

* * *

Сириус вытащил мать.

Вальбургу Блэк — в чёрном шёлке, с жемчугом, с лицом, перекошенным от ярости, — которая выскочила из шкафа и заорала так, что задрожали стёкла: «ПРЕДАТЕЛЬ КРОВИ! ПОЗОР МОЕЙ ПЛОТИ! ГРИФФИНДОРСКАЯ МРАЗЬ!» Сириус побелел. Секунду стоял. Потом сказал «Ридикулус» — устало, почти скучно, — и мать вдруг запела. Тем же голосом. Тем же криком. «Мой Сириус — ангел, мой Сириус — свет!» — с тем же перекошенным лицом. Класс лёг на парты. Сириус смотрел на поющую мать с выражением человека, который давно мечтал это увидеть.

Римус вытащил луну. Огромную. Белую. Полную. Повисшую над доской. Он смотрел на неё секунду — с лицом, на котором не было ничего, — и луна сдулась, как воздушный шарик, и со свистом полетела по классу. Риддл посмотрел на Римуса. Долго. Ничего не сказал.

Джеймс вышел. Риддл открыл дверцу.

Тишина.

Из шкафа ничего не выползло. Ничего не выскочило. Просто — в шкафу, в тёмной глубине, — стало светло. Белым, больничным светом. И там стояли две кровати. Узкие, железные. С белыми простынями.

На кроватях лежали двое.

Старик. Огромный, широкий, с серебряными волосами — только волосы были тусклыми, и лицо было серым, и рука, лежавшая поверх простыни, была покрыта мелкими зеленоватыми пятнами. И маленькая седая женщина. С закрытыми глазами. С тем же пятнами на щеках.

Они не двигались. Не говорили. Просто лежали.

Джеймс стоял перед шкафом.

Гарри видел его лицо. Растерянное. Не понимающее. Джеймс не знал, что это. Он никогда не видел больницу Святого Мунго, отделение недугов от заклятий, палату на четвёртом этаже. Он не знал, что такое драконья оспа и как она выглядит на семнадцатый день.

Он знал только, что это — мама и папа. И что они не двигаются.

— Ри… — сказал Джеймс. И не договорил.

Гарри был рядом раньше, чем понял, что встал.

Он шагнул между Джеймсом и шкафом. Плечом. Как в Комнате.

Боггарт дрогнул. Кровати поплыли, расплылись, — и изменились.

Свет погас.

Не — погас. Выцвел.

Как выцветает фотография на солнце. Цвета ушли из класса. Сначала из шкафа — тёмное дерево стало серым. Потом из стен. Потом — из парт, из мантий, из волос, из лиц. Рыжие волосы Лили — серые. Красный галстук Джеймса — серый. Синий свитер Питера — серый. Свечи горели серым светом. Окно — серым. Небо за окном — серое.

И тишина.

Не та тишина, когда все молчат. Другая. Тишина, когда нечему звучать. Звуки уходили, как цвета. Шорох мантий — тише. Дыхание — тише. Где-то далеко, за окном, крикнула птица — и звук не долетел, растаял в воздухе на полпути.

Класс замёрз.

Мэри схватила Лили за руку. Сириус — Джеймса. Слизеринцы — друг друга.

По партам, по стенам, по лицам — медленно — ползла прозрачность. Как у привидений. Как у Толстого Проповедника в его последние годы, когда он стал таким бледным, что сквозь него читали. Рука Северуса на парте — Гарри видел — стала полупрозрачной. Сквозь неё проступило дерево.

[Боггарт: форма — ███ (Истончение).]

[Комментарий: Гарри.]

[Это — то, что было. Там. В твоём времени. В конце.]

[Это то, от чего она пыталась спасти мир.]

Гарри смотрел на это.

Он видел это. Не здесь — там. Две тысячи девяностые. Мир, из которого уходила магия. Дети, которые не получали писем. Привидения, которые бледнели и исчезали. Камины, которые не горели. Палочки, которые засыпали в руках. Цвета. Звуки. Всё.

Он стоял посреди серого класса. Палочка — в руке. Серая.

И думал — не о страхе. О свитере.

Огромном. Колючем. Связанном вручную. Изумрудно-зелёном, с большой буквой «Г» на груди. Который Молли Уизли прислала ему на первое Рождество в Хогвартсе, когда ему было одиннадцать и он думал, что ему никто никогда ничего не подарит.

— Ридикулус.

Серость дёрнулась.

И — вспыхнула. Сразу. Вся. Изумрудным. Красным. Рыжим. Жёлтым. Как будто кто-то опрокинул на класс ведро краски. Цвета вернулись — не постепенно, а взрывом, слишком яркими, слишком громкими, — а боггарт посреди класса сжался, скомкался и стал свитером. Огромным, колючим, изумрудно-зелёным, с кривой буквой «Г». Свитер висел в воздухе, растопырив рукава, как будто хотел кого-нибудь обнять.

Сириус засмеялся первым. Потом — все.

Гарри стоял и смотрел на свитер.

И не смеялся.

Свитер упал на пол и пополз в шкаф, путаясь в рукавах.

— Что это было, мистер Певерелл?

Голос Риддла. Рядом. Тихий.

Гарри не поднял головы.

— Пустота, сэр.

— Пустота не бывает такой, — сказал Риддл. — Я видел пустоту. — Пауза. — Это было не пусто. Это было… — Он подумал. — Это было — после.

Гарри молчал.

— После чего, мистер Певерелл?

— После всего, сэр, — сказал Гарри.

Он вернулся на место.

* * *

Питер вытащил калитку.

Деревянную. Облупленную. Крашенную когда-то зелёным. Она стояла посреди класса — просто калитка, без забора, без сада, — и сквозь доски была просунута рука. Бледная. Тонкая. Мальчишеская. В сером казённом рукаве.

Рука тянулась к Питеру. Медленно. Пальцами вперёд.

Класс не понял. Кто-то хихикнул — калитка, подумаешь.

Питер стоял перед калиткой белый как мел.

Гарри понял. Северус — тоже: Гарри видел, как он подался вперёд на парте.

Рука тянулась. Пальцы — в футе от лица Питера. В полуфуте.

— Ридикулус, — сказал Питер. Тихо.

Рука дёрнулась — и превратилась в лейку.

Зелёную. С вмятиной на боку. Она высунулась сквозь доски калитки носиком вперёд, накренилась — и полила Питера водой. С головы до ног. Тёплой. Как летний дождь.

Питер стоял мокрый. И смеялся. Громко. Захлёбываясь. Вода текла по его лицу, по синему свитеру, на пол, — а он смеялся и не мог остановиться.

Лейка полила ещё. Калитка скрипнула. И всё это — хлоп — уехало в шкаф.

Риддл смотрел на Питера.

Долго. С выражением, которого Гарри не мог прочитать. Не злость. Не интерес. Что-то третье.

— Мистер Петтигрю, — сказал он наконец. — Чей это был рукав?

Питер вытер лицо.

— Мальчика, сэр, — сказал он. — Из приюта.

Тишина.

Риддл не пошевелился. Совсем. Ни один мускул на красивом, гладком, сорокалетнем лице.

Но тень у него под ногами — Гарри видел, Питер видел, — дрогнула. И поползла. Отдельно от него. На полсекунды. Как будто хотела отойти. И вернулась.

— Садитесь, мистер Петтигрю, — сказал Риддл. — Двадцать очков Гриффиндору. — Пауза. — За воду.

* * *

Северус вышел последним из своих.

Риддл открыл дверцу — и из шкафа выпала тень. Просто тень. На пол. Длинная, мужская. И голос — откуда-то сверху, из ниоткуда — низкий, пьяный, злой: «Где ты был? Где ты был, я тебя спрашиваю? Опять у этих? У этих уродов?..»

Северус застыл.

Тень на полу подняла руку. С ремнём.

— Достаточно, — сказал Риддл.

Он шагнул вперёд. Между Северусом и тенью. Быстро. Не глядя на Северуса.

Боггарт повернулся к нему.

И стал — другим.

Гарри видел это полсекунды. Меньше. Риддл двигался быстро — палочка уже поднималась, губы уже складывали «Ридикулус», — но боггарт был быстрее. Он всегда быстрее. Он находит страх раньше, чем человек успевает его спрятать.

На полу Большого зала — не этого класса, Большого зала, Гарри узнал каменные плиты, — лежал человек.

Маленький. Худой. Тощий, как ребёнок. В чёрной мантии, которая была ему велика. На спине. С раскинутыми руками. С белым, гладким, безносым лицом — змеиным, плоским, с двумя щелями ноздрей. С открытыми красными глазами, которые ничего не видели.

Мёртвый.

Обычный мёртвый человек. Упавший. Маленький.

И никто вокруг не плакал.

— Ридикулус.

Боггарт взорвался дымом. Без превращения. Без смеха. Риддл не стал превращать — он просто ударил, и боггарт разлетелся серыми клочьями и втянулся в шкаф, и дверца захлопнулась.

Класс не понял. Большинство — не увидели. Полсекунды — меньше, чем моргнуть. Кто-то спросил: «А что там было?» Кто-то сказал: «Ничего, он сразу».

Гарри — увидел.

Питер — увидел.

Риддл стоял у шкафа. Спиной к классу. Палочка — опущена.

Медленно — очень медленно — он повернулся.

И посмотрел. Не на класс. На Гарри.

Прямо.

Гарри не успел опустить глаза.

Одна.

Красное. Под плёнкой. Не тёплое, не тёмное — красное, как угли.

Две.

[ЛЕГИЛИМЕНЦИЯ. Прямая. Сила — ███.]

Это был не стук. Это был удар. В дверь. С крыльца. Всем весом.

Изба вздрогнула. Где-то в сенях упало ведро. Печь — нет, печь горела, печь не дрогнула. Дверь — выдержала. Ансерра — держала: «не хочется, не хочется, незачем». Порог — «чур».

Но удар был такой, что брёвна застонали.

И в подклете — в первой клети — молодой Том закричал. Радостно. Жадно. «Он здесь! Он пришёл! Он здесь!»

Три.

Гарри отвёл глаза.

В пол. В серые плиты класса. В свои ботинки.

Удар — прекратился.

[Целостность изоляции (ячейка №1): 87,2% → 85,9%.]

[Окклюменция («Изба»): удар выдержан. Повреждения — ███ (незначительные). Сени — упало ведро.]

[Комментарий: Гарри.]

[Он увидел, что ты видел.]

[И он ударил. Не проверял. Не трогал. Ударил.]

[Ведро в сенях. Это — ничего. Поставим.]

Колокол.

Класс зашумел, встал, начал собирать сумки. Риддл стоял у шкафа. Ровно. Спокойно. С вежливой улыбкой. Прощался с каждым, кто проходил мимо. «Хорошая работа, мисс Эванс». «Мистер Блэк, ваша мать в виде певицы была восхитительна». «Мистер Люпин, задержитесь на минуту — нет, ничего страшного, просто вопрос про эссе».

Римус задержался. Гарри — нет.

Он шёл к двери. Мимо Риддла. В шаге.

— Мистер Певерелл, — сказал Риддл. Тихо. Не поворачивая головы.

Гарри остановился.

— Вы видели, — сказал Риддл. Не вопрос.

— Видел, сэр.

— Что?

Гарри подумал.

— Человека, сэр. Мёртвого. — Пауза. — Маленького.

Риддл молчал.

— Почему — Большой зал? — спросил он. Ещё тише. Так, что Гарри едва расслышал. — Почему — там?

Гарри не ответил.

Он пошёл к двери. И в дверях обернулся.

Риддл стоял у шкафа. Красивый. Спокойный. С тростью у ноги.

И смотрел на свои руки.

* * *

Вечером Питер открыл тетрадь.

Гарри сидел рядом, на его кровати, — Питер позвал. Показал.

«18 октября. Профессор Риддл. Его боггарт — он сам. Мёртвый. В Большом зале. Маленький. С лицом как у змеи. Я видел. Дед видел. Больше никто.

Когда я сказал "мальчик из приюта", его тень хотела уйти от него. Я видел. Она хотела — и не смогла.

Я думаю, тени тоже бывают в клетке».

Питер посмотрел на Гарри.

— Это правда? — спросил он. Тихо. — Про приют? Мальчик за калиткой — это он? В детстве?

— Это он, — сказал Гарри. — В шестнадцать. — Пауза. — Но в саду он был младше. Как тогда, в приюте.

Питер смотрел на запись.

— Мне его жалко, — сказал он. Очень тихо. — Того. В сером рукаве. — Пауза. — Это неправильно, Дед? Жалеть?

Гарри помолчал.

— Нет, — сказал он. — Это правильно. — Пауза. — Только руку ему не давай.

Питер кивнул. Серьёзно. Закрыл тетрадь.

— Не дам, — сказал он. — Я уже один раз дал.

* * *

Ответ Ольшанской Гарри написал той же ночью.

По-русски. Печатными буквами. С ошибками. На обороте детской книжки про Бабу-Ягу — там, где карандашом были три вопроса.

«1. Что было в печи?

Подарки.

2. Что было под печью?

Подпол. Я не открывал. Ещё рано.

3. Что стало с тем, кто вошёл без спроса?

Он остался.

P. S. Сегодня в дверь стучали. Сильно. Дверь не открылась. Упало ведро.

Спасибо за сказку».

Он отправил её школьной совой. Через Международный пункт. В Москву.

Зная, что её прочитают дважды.

Пусть читают. Детская книжка. Три вопроса. Три ответа. Ученик учит русский язык.

[Комментарий: Гарри.]

[Тот, кто читает в Лондоне, увидит упражнение по грамматике.]

[Тот, кто читает в Москве, — может быть, тоже.]

[А тот, кто читает в Москве после всех, — поймёт.]

[«Он остался».]

[Она поймёт, что ты понял.]

Глава 6. Третьи петухи

В Хогсмиде пахло дымом, мокрыми листьями и жжёным сахаром из «Сладкого королевства».

Был последний выходной октября. Третьекурсников пустили в деревню впервые — с подписанными разрешениями, под присмотром Прингла, который стоял у ворот с метлой и списком и смотрел на каждого так, будто тот собирался украсть деревню целиком. Сириус и Джеймс исчезли в «Зонко» через минуту. Питер — в «Сладком королевстве», с тетрадью. Римус пошёл за Питером — присмотреть, сказал он, — но Гарри видел, как он смотрел на витрину с шоколадом.

Гарри пошёл в «Кабанью голову».

Один. По узкой улочке, мимо почты, мимо лавки «Дервиш и Бэнгс», где в окне кружились какие-то серебряные приборы. Улочка сужалась, мостовая становилась грязнее, дома — темнее. В конце, над низкой дверью, висела облезлая вывеска с отрубленной кабаньей головой, с которой капала нарисованная кровь.

Он вошёл.

Темно. Грязно. Пахнет козами. За стойкой — Аберфорт. Высокий, седой, с бородой, в которой застряла соломинка. Он протирал стакан тряпкой, которая была грязнее стакана.

— Певерелл, — сказал он. Не поднимая головы.

— Сэр.

— Брат сошёл с ума.

— Мне говорили.

— Наверху. — Аберфорт кивнул на лестницу. — Ждёт. Злой.

* * *

Грюм сидел в маленькой комнате над баром. Той же, что в позапрошлом году, — с портретом Арианы на стене, со столом, с двумя стульями. Нос у Грюма был ещё цел. Оба глаза — свои. Но под левым — свежий шрам, тонкий, белый, через всю скулу. Его не было в июле.

— Садись, — сказал Грюм. — Не пей.

На столе стоял стакан. С тыквенным соком. Гарри посмотрел на него. Не тронул.

— Правильно, — сказал Грюм. — Это я тебя проверял.

— Я знаю, сэр.

— Ничего ты не знаешь. — Грюм отхлебнул из своей фляжки. — Слушай.

Он говорил быстро. Коротко. Как говорят люди, которые привыкли докладывать.

— Сорок писем в неделю, — сказал он. — Сорок, Певерелл. Мальсибер-старший. Эйвери. Лестрейнджи — оба, отец и старший сын. Яксли. Кэрроу. Трэверс. Розье — каждый день. — Пауза. — Каждое письмо — про погоду. Про книги. Про здоровье тётушек. — Он сплюнул. — Ни одной зацепки. Ни одного слова, за которое можно взять.

— Но вы их читаете.

— Мы их читаем. — Грюм прищурился. — Он знает, что мы их читаем. Он пишет так, чтобы мы читали. Он с нами разговаривает, Певерелл. Каждым письмом. «Смотрите, какой я скучный. Погода. Тётушки». — Пауза. — Знаешь, что это значит?

— Что настоящие письма идут другим путём.

Грюм посмотрел на него.

— Да, — сказал он. — Мерлин, ты злишь меня. — Пауза. — Каким?

Гарри подумал.

— Через учеников, — сказал он. — Розье пишет отцу. Каждый день. Отец — остальным. — Пауза. — Розье — староста. Его письма не проверяют.

Грюм молчал. Долго. Потом сказал слово, которое Аберфорт внизу, наверное, услышал.

— Я идиот, — сказал он. — Конечно. Конечно. — Он вытащил из кармана мятый пергамент, нацарапал что-то огрызком карандаша. — Розье-младший. Ладно. — Пауза. — Что ещё?

— Он пишет в Москву, — сказал Гарри.

Грюм замер.

— Откуда знаешь?

— Не знаю. — Гарри смотрел на стакан с соком. — Чувствую. — Пауза. — Моя учительница в прошлом году — русская. Её отозвали в июне. Она пишет мне. Её письма вскрывают в Москве — до того, как вскрывают у нас. — Ещё пауза. — В Москве есть люди, которые кое-что ищут. Он — тоже ищет. Похожее.

Грюм смотрел на него.

— Что ищут?

— Не могу, — сказал Гарри.

Грюм выругался ещё раз. Потом — неожиданно — засмеялся. Хрипло, коротко, как лает старый пёс.

— Вейн тебя любил, — сказал он. — Говорил — «он что-то знает, Аластор, он что-то такое знает, но если спросишь — соврёт, а если не спросишь — сам скажет, когда надо». — Пауза. — Вейн был прав. — Он поднялся. — Москва. Ладно. Посмотрю, что можно. У меня есть человек в Международном. — Ещё пауза. — Береги себя, Певерелл. Он смотрит на тебя. Мне это не нравится.

— Мне тоже, сэр.

— Не «сэр». — Грюм остановился у двери. — Я не твой учитель. — Пауза. — Аластор.

И вышел.

* * *

Внизу, в баре, у окна, сидел человек.

Гарри не заметил его, когда входил. Его трудно было заметить — он сидел в самом тёмном углу, в дорожном плаще, с капюшоном, и не двигался. Перед ним стоял стакан — нетронутый.

Когда Гарри спустился, человек поднял голову.

Длинные белые волосы, собранные в хвост. Узкое, бледное, аристократическое лицо. Серые глаза. Девятнадцать лет — но выглядел старше. Под глазами — тени. Скулы — острые. Как будто не спал неделю.

Люциус Малфой.

— Певерелл, — сказал он. Тихо. Голос был похож на отцовский — бархатный, с растяжкой, — только без уверенности. Как будто бархат истёрся.

Гарри остановился.

— Отец говорил, — сказал Люциус, — что вы дадите мне сказать. — Пауза. — Если я приду. — Ещё пауза. — Я пришёл.

Аберфорт за стойкой перестал протирать стакан. Посмотрел на Люциуса. Потом на Гарри. Потом снова начал протирать — медленнее.

Гарри сел. Напротив.

— Говорите, — сказал он.

Люциус смотрел на свой стакан.

— Отец умирает, — сказал он. — Целители дают ему до весны. — Пауза. — Он почти не встаёт. Пятна — на руках, на шее. Он не пускает меня в комнату. Говорит — заразно. — Ещё пауза. — Это неправда. Драконья оспа не заразна после третьей недели. Он не пускает меня, потому что не хочет, чтобы я его видел.

Гарри молчал.

— В августе к нему приходил… — Люциус запнулся. — Профессор Риддл. До школы. Отец его принял. Я не знаю почему. — Пауза. — Я стоял за дверью. Я слышал.

— Что?

— Он спрашивал про Певереллов, — сказал Люциус. — Про три ветви. Про то, где кончилась старшая. Где — младшая. — Пауза. — Отец знает родословные лучше всех в Англии. Он сорок лет собирал. — Ещё пауза. — Риддл спросил: «Мантия Игнотуса — она у Поттеров?» — Люциус поднял на Гарри глаза. — Отец сказал — не знаю. Он соврал. Он знает. Все старые семьи знают, что у Поттеров есть мантия, которая не выветривается.

— Что ещё?

— Он спросил про камень, — сказал Люциус. — Про камень Кадма. С трещиной. — Пауза. — Он сказал отцу: «У меня есть кольцо. Мраксов. На нём — знак. Треугольник, круг, черта. Это — их знак, Певереллов?» — Ещё пауза. — Отец сказал «да». Это он не мог соврать. Это все знают.

Гарри не шевельнулся.

Под рёбрами, в ячейке, что-то шевельнулось.

[Кольцо Марволо Мракса. Камень — ███ (Воскрешающий камень).]

[Комментарий: Гарри.]

[Тот самый камень.]

[Из которого через сто двадцать лет Гермиона сделала меня.]

[Он у него. На пальце. Или под половицей в Литтл-Хэнглтоне.]

[И он начал спрашивать, что это такое.]

— Что ответил отец? — спросил Гарри. Ровно.

— Что это сказка, — сказал Люциус. — «Три брата». Детская сказка Барда Бидля. — Пауза. — Риддл засмеялся. Сказал: «Мы с вами, Абраксас, прожили достаточно, чтобы знать, что сказки не врут. Они просто не договаривают». — Ещё пауза. — И ушёл.

Люциус замолчал.

Аберфорт за стойкой больше не протирал стакан. Просто держал.

— Почему вы мне это говорите? — спросил Гарри.

Люциус долго не отвечал.

— Потому что отец сказал, — сказал он наконец. — «Если что-нибудь узнаешь — скажи Певереллу. Не Дамблдору. Не Министерству. Певереллу». — Пауза. — Я спросил почему. Он сказал: «Потому что он единственный сказал мне правду, когда никто не говорил». — Ещё пауза. — «Полукровка».

Люциус смотрел на Гарри.

— Что мне делать? — спросил он.

Тихо. Без растяжки. Без бархата. Как спрашивает девятнадцатилетний мальчик, у которого умирает отец и которого, кроме отца, никто никогда ничему не учил.

Гарри смотрел на него.

Он помнил Люциуса Малфоя. Министерство, девяносто шестой. Маска. Палочка в трости. «Отдай мне пророчество, Поттер». Азкабан. Малфой-мэнор, девяносто восьмой — серый, сломанный человек, у которого Волдеморт отобрал палочку и дом. Последняя битва — Люциус, бегущий по Хогвартсу без палочки, ищущий сына.

Девятнадцатилетний мальчик за столом ещё не был никем из них.

— Ничего, — сказал Гарри.

— Ничего?

— Не ходите к нему, — сказал Гарри. — Когда он позовёт — а он позовёт, когда ваш отец… — Он остановился. — Когда позовёт, — болейте. Уезжайте. Женитесь. Что угодно. — Пауза. — Только не ходите.

— Он позовёт не меня, — сказал Люциус. — Он позовёт Малфоя. — Пауза. — Наследника. Того, кто будет сидеть в совете попечителей и в Визенгамоте. — Ещё пауза. — Отцу он нужен был для этого. Мне — тоже понадобится.

— Тогда болейте долго, — сказал Гарри.

Люциус смотрел на него.

Потом — неожиданно — улыбнулся. Слабо. Криво. Не по-малфоевски.

— Отец говорил, что вы странный, — сказал он. — Он не сказал, что вы смешной.

Он встал. Надел капюшон.

— Я буду болеть, — сказал он. — Отец болеет. Это, видимо, наследственное.

И ушёл.

Аберфорт поставил стакан.

— Малфой, — сказал он. В пустоту. — У меня в баре. Просит совета у сопляка. — Пауза. — Мир кончается.

— Или начинается, — сказал Гарри.

Аберфорт посмотрел на него. Долго. Голубыми, как у брата, глазами.

— Ты пахнешь пеплом, — сказал он. — Меньше, чем в позапрошлом году. — Пауза. — Но пахнешь.

* * *

Решение он принял по дороге в замок.

Хэллоуин. Тридцать первое октября. Через три дня.

В прошлые годы на Хэллоуин в Хогвартсе случалось плохое. Голод — в семьдесят первом. Надпись петушиной кровью — в семьдесят втором. Он не знал, что будет в этом году. Может быть — ничего. Может быть, Риддл сядет за преподавательский стол, будет улыбаться, не есть, и пир пройдёт, как пир.

Но он знал, что в эту ночь граница тоньше. Ксения писала — в другом письме, ещё прошлым летом: «В навью ночь двери стоят приоткрытыми. Кто умеет — ходит. Кто не умеет — пусть сидит дома с огнём».

Навья ночь. Канун Дня всех святых. Хэллоуин.

Он умел. Почти.

* * *

— Нет, — сказал Римус.

— Римус…

— Нет, Гарри. — Римус сидел на своей кровати. Луна была через неделю, и он был спокойнее, чем обычно, и от этого — твёрже. — Ты хочешь лечь, закрыть глаза и спуститься в погреб у себя в голове. А оттуда — куда-то ещё. Куда — ты не знаешь. — Пауза. — Во время пира. Когда он будет в замке. Когда он, — Римус кивнул на потолок, в сторону третьего этажа, — каждый раз, как ты на него смотришь, бьёт тебе в голову, как в дверь.

— Поэтому — во время пира, — сказал Гарри. — Он будет в Большом зале. Будет сидеть за столом. Будет на виду у Дамблдора. — Пауза. — Он не станет делать ничего при Дамблдоре.

— А если станет?

— Тогда Дамблдор увидит.

Римус смотрел на него.

— Ты хочешь, чтобы Дамблдор увидел, — сказал он медленно.

— Нет. — Гарри помолчал. — Да. Не знаю.

Джеймс, сидевший на подоконнике, сказал:

— А зачем вообще туда? В погреб?

Гарри посмотрел на него.

Он не рассказывал им про Перекрёсток. Про белый вокзал, про Привратника, про камень. Он рассказывал про клетки — про двух Томов, которых носит в себе. Он говорил «надо их вернуть» и «не ядом». Они кивали. Они верили — потому что верили ему.

— Чтобы найти дорогу, — сказал он. — Туда, куда их надо отнести.

— А где это?

— Внизу, — сказал Гарри. — Под всем.

Джеймс помолчал. Потом слез с подоконника.

— Ладно, — сказал он. — Что делать?

* * *

План был такой.

Питер — у Хагрида. С Петром Петровичем. Петух жил теперь у Хагрида на огороде, в собственном курятнике, который Хагрид сколотил ему в июне и выкрасил в красный цвет «чтоб нарядно». Петухи кричат на свет — на рассвет. Значит, нужен свет. Питер возьмёт фонарь. В девять ноль-ноль — Питер заходит в курятник, снимает с фонаря шторку — первый крик. В девять пятнадцать — второй. В девять тридцать — третий.

Третьи петухи.

— А если он не закричит? — спросил Питер. Бледный, с тетрадью, прижатой к груди.

— Закричит, — сказал Гарри. — Он вологодский. Они кричат на всё.

— А если Хагрид спросит, зачем я свечу на петуха в девять вечера в Хэллоуин?

— Скажи — эксперимент, — сказал Сириус. — По травологии. Влияние света на… на петухов.

— Петухи — не трава.

— Хагрид не заметит.

Хагрид — заметил. Хагрид, когда Питер пришёл к нему в восемь сорок пять с фонарём и с объяснением про травологию, посмотрел на него долго, поскрёб бороду и сказал: «Это для Гарри, да?» Питер кивнул. Хагрид сказал: «Ну и ладно. Я с тобой посижу». И посидел. В курятнике. Огромный, в кротовом пальто, на перевёрнутом ведре. С палочкой в нагрудном кармане.

Римус — в спальне. С часами. Магловскими. Северуса — на цепочке; Северус дал их сам, молча, отстегнув от жилета. Римус будет считать. Если в девять тридцать пять Гарри не откроет глаза — Римус бежит в Большой зал за Дамблдором.

Джеймс и Сириус — у двери спальни. С палочками. На всякий случай.

Северус — в Большом зале. За слизеринским столом. Смотрит на Риддла. Если Риддл встанет из-за стола — Северус встаёт тоже.

А Лили…

— Порог держат вдвоём, — сказала Лили. — Одна — голосом. Другая — рукой.

Она сидела на краю кровати Гарри. С берестой Ксении на коленях. Перечитывала. Шевелила губами.

— Туни будет петь, — сказала она. — В девять. Я ей написала. — Пауза. — Она ответила одним словом. «Ладно». — Ещё пауза. — Это значит — будет. Туни всегда отвечает «ладно», когда хочет сказать «конечно, дура».

— А ты?

— А я, — сказала Лили, — буду держать тебя за руку.

Гарри посмотрел на неё.

— Ты не знаешь, что это значит, — сказал он. — Держать порог. Никто не знает. Ксения не объяснила.

— Ксения сказала — «научатся», — сказала Лили. — Значит, будем учиться. — Пауза. — На тебе.

* * *

Тридцать первое октября. Восемь пятьдесят восемь.

Спальня третьего курса. Пологи задёрнуты. Свеча на тумбочке. Муффлиато на двери. За дверью — шаги, смех, голоса: весь замок спускался в Большой зал, на пир. Тыквы. Летучие мыши. Привидения.

Гарри лежал на кровати поверх одеяла. В мантии. С палочкой в правой руке.

Левую держала Лили.

Её пальцы были тёплыми. Немного влажными. Она сжимала его руку — не сильно, просто держала, как держат руку больного, — и смотрела не на него, а в окно. Туда, на юг. Где за тремястами милями, в Коукворте, в маленьком доме на окраине, её сестра через две минуты начнёт петь.

— Готов? — спросила Лили.

— Нет, — сказал Гарри.

— Хорошо, — сказала Лили. — Значит, честно.

Восемь пятьдесят девять.

Римус у окна держал часы Северуса. Смотрел на стрелку. Шевелил губами.

Девять.

Гарри закрыл глаза.

* * *

Чулан. Решётка. Труба.

Он прошёл быстро — как по коридору, который знаешь. Вывалился в горницу. Печь горела. Часы над ней — «Дом». На лавке — шарф. Ведро в сенях — стояло. Он его поднял ещё неделю назад.

В подклете — шаги. Туда. Обратно. Туда.

Он подошёл к печи.

Наклонился. Под печью, в полу, — люк. Квадратный. Деревянный. С железным кольцом.

Он взялся за кольцо.

Кольцо было холодным. Таким холодным, что обожгло пальцы.

[ВНИМАНИЕ.]

[Подпол: вход. Предупреждение: ███.]

[Длительность — до третьих петухов. Время сейчас — 21:00:14.]

[Гарри.]

[…]

[Я иду с тобой. Я не знаю, смогу ли я там говорить. Но я иду.]

Он потянул.

Люк открылся.

Снизу — темнота. И холод. И запах. Не погреба — земли. Сырой, чёрной, глубокой земли, какая бывает на глубине в три человеческих роста, где уже нет корней, а только глина, и камень, и вода.

И — звук.

Далеко. Очень далеко. Как будто сквозь землю, сквозь камень, сквозь сотни миль. Тонкий. Женский. Чуть хриплый. Неумелый — так поют люди, которые не поют при других.

«Гамаюн, птица вещая…»

Петуния.

Он узнал голос. Он никогда не слышал, как поёт тётя Петуния. Ни разу. Ни в той жизни, ни в этой. Гермиона сказала — она пела Дадли за стенкой чулана. Каждый вечер. Он спал и не слышал.

Сейчас — слышал.

И почувствовал — левой рукой, той, которую держала Лили, — как пальцы сжались. Сильнее. Тёплые. Держащие.

«Одна — голосом. Другая — рукой».

Он спустился.

* * *

Лестница была короткой — пять ступенек, как в подклет. А потом — земля.

Он стоял на земле. На утоптанной, твёрдой, чёрной земле. В темноте. Узкий проход — как штольня, как нора, — уходил вперёд и вниз. Стены — глина, корни, камни. Потолок — так низко, что приходилось пригибаться.

Он пошёл.

Он не видел ничего. Видение здесь не работало — не было паутины, не было нитей, не было ничего, что можно увидеть. Только темнота. И голос — сверху, сзади, сквозь всё, — «…ты не плачь, моё дитятко…». И рука. Левая. Тёплая. Он не видел её — но чувствовал. Как будто кто-то шёл за ним, держась за его ладонь, на полшага позади.

Проход шёл вниз.

Долго.

Потом — посветлело.

Не светом. Белизной. Как будто темнота впереди начала выцветать, как выцвел класс, когда пришёл боггарт. Только не в серое — в белое.

Он вышел.

* * *

Вокзал.

Белый. Пустой. Светлый. Как всегда.

Он стоял на платформе. Под стеклянным сводом, которого не было — был белый туман. Скамейки. Часы без стрелок. Туман вместо рельсов.

Пепел.

Меньше, чем в позапрошлом году. Меньше, чем в июне. Тонким слоем — в углах, под скамейками, по краю платформы. Как будто кто-то подметал — и бросил.

Скамейка в конце платформы — та, где всегда сидел Привратник, — была пуста.

Он пошёл к ней. По платформе. Мимо часов без стрелок. Его шаги звучали странно — гулко и в то же время глухо, как в соборе, набитом ватой.

Скамейка была пустой. Тёплой. Как будто кто-то только что встал.

А за скамейкой, в конце платформы, — туман. Белый, плотный. И в тумане — что-то.

Он прищурился.

Поле. Далеко. Очень далеко. За туманом. Высокая трава — иван-чай в человеческий рост, розовый, качающийся. Небо — не белое, тёмное, звёздное. И посреди поля — камень.

Серый. Старый. Вросший в землю.

Он сделал шаг. С платформы. В туман.

И — далеко-далеко, сквозь землю, сквозь камень, сквозь триста миль и через всю глубину под избой, — закричал петух.

Хрипло. Яростно. Вологодски.

[21:00:00 + 15:00. ПЕРВЫЕ ПЕТУХИ.]

[Гарри. Половина.]

Он остановился.

Камень был далеко. Он видел — до него идти и идти. Через туман. Через поле. Через иван-чай. Минуты. Может, десять. Может, больше. Время здесь шло иначе — он не мог сказать, сколько он шёл по проходу.

Пятнадцать минут до вторых петухов. Ещё пятнадцать — до третьих.

Ему нужно было обратно. Весь проход. Вся лестница. Вся изба.

Он не успеет и туда, и обратно.

Он стоял на краю платформы и смотрел на камень.

И камень — смотрел на него.

Не глазами. У камня не было глаз. Но Гарри чувствовал — как чувствуют взгляд в спину, — что там, в поле, у камня, кто-то есть. Кто-то, кто стоит по ту сторону, у четвёртой стороны камня, той, что к земле. И ждёт.

«Приходи, когда будешь готов. Не раньше. И не один».

Он не был готов.

Он был — не один. Рука. Голос. Петух.

Но — не готов.

Он повернулся. И пошёл назад.

* * *

По проходу — бегом. Пригибаясь. Спотыкаясь о корни. Голос сверху — «…ты не бойся темна-леса…» — вёл, как нить. Рука — тянула.

Вторые петухи настигли его на середине.

[ВТОРЫЕ ПЕТУХИ.]

[Гарри, быстрее.]

И тогда он услышал.

Шаги.

За спиной.

Не его. Чужие. Мягкие. Неторопливые. Как будто кто-то шёл по проходу следом за ним — не догоняя, не отставая. Ровно в десяти шагах.

Он не обернулся. Ольшанская: «Не оглядывайтесь. В сказках, кто оглянулся, — тот остался».

Он бежал.

Шаги — шли. Не быстрее. Не медленнее. В десяти шагах.

Лестница. Пять ступенек. Он взлетел по ним.

Люк. Он выскочил в горницу, захлопнул люк, навалился на него всем телом.

Снизу — тишина.

Шаги остановились.

Под самым люком.

И — стук. Негромкий. Один. Снизу. Как будто кто-то, стоя на лестнице, постучал костяшкой пальца в доски. Вежливо.

Не злобно. Не страшно.

Как стучит гость, который проводил хозяина до дома и хочет сказать «спокойной ночи».

[ТРЕТЬИ ПЕТУХИ.]

Он открыл глаза.

* * *

Спальня. Свеча на тумбочке. Полог.

Лили — над ним. Бледная. С мокрыми глазами. Её пальцы на его руке были холодными. Совсем холодными. Как лёд.

Римус — у окна. С часами.

— Двадцать один тридцать, — сказал Римус. Хрипло. — Ровно.

Джеймс и Сириус — у двери. С палочками.

— Ты живой? — спросил Сириус.

— Живой, — сказал Гарри.

Он сел. Голова кружилась. Во рту — вкус земли.

— Лили, — сказал он.

Лили не отпускала его руку. Смотрела на него. Потом — на свою руку. На свои пальцы. Белые. Холодные.

— Я была там, — сказала она. Тихо. — Не вся. Рука. — Пауза. — Там было темно. Земля. Ты шёл. А я держала. — Ещё пауза. — И пела Туни. Я слышала. Через тебя.

Она медленно разжала пальцы.

На её ладони — там, где его рука лежала полчаса, — была полоска. Тонкая. Серебристо-белая. Как от ожога холодом. Поперёк ладони.

[Л. Эванс: печать — ███. Разрыв: 3 → 4.]

[Комментарий: Гарри.]

[Она держала порог.]

[Это стоило ей одного узла печати.]

[…]

[Я думаю, Ксения знала, что так будет. И всё равно написала.]

— Больно? — спросил Гарри.

— Нет, — сказала Лили. Смотрела на полоску. — Холодно. — Пауза. — Как будто держала руку в реке.

Гарри смотрел на её ладонь.

— Кто-то шёл за мной, — сказал он. — Назад. По проходу. В десяти шагах. — Пауза. — Он постучал в люк.

Лили подняла глаза.

— Я знаю, — сказала она. — Я тоже слышала. — Пауза. — Он не злой.

— Откуда ты знаешь?

Лили подумала.

— Злые не стучат, — сказала она.

* * *

Северус пришёл через десять минут. Без стука. Запыхавшийся.

— Он встал, — сказал он с порога. — Риддл. В девять двадцать восемь. Посреди пира. — Пауза. — Встал, извинился перед Дамблдором и вышел. Через боковую дверь.

— Куда?

— Не знаю. Я пошёл за ним. Он шёл быстро. Третий этаж. В свой кабинет. — Пауза. — Захлопнул дверь.

Гарри смотрел на него.

— Девять двадцать восемь, — сказал он.

— Да.

Вторые петухи — девять пятнадцать. Третьи — девять тридцать. В девять двадцать восемь он бежал по проходу. С шагами за спиной.

С изящными, неторопливыми шагами. В десяти шагах.

[Комментарий: Гарри.]

[Нет.]

[Нет, это был не он. Я бы почувствовала. Ячейки молчали. Оба. Когда ты был внизу — они молчали.]

[Шаги — это не он.]

[Но он почувствовал, что ты спустился.]

Ночью Гарри лежал без сна.

Изба держала. Печь грела. Ведро стояло в сенях.

В подклете — шаги. Туда. Обратно. Молодой Том не спал. Он ходил — быстрее, чем обычно. Возбуждённо. Как ходят звери в клетке, когда чувствуют, что рядом кто-то из своих.

Во второй клети — тишина.

А потом, в третьем часу, — в голове, тихо, отчётливо, не за левым ухом, а прямо в середине, где никто не должен был быть, — голос.

Не молодой Том. Старше. Глубже. Тёплый, глубокий, чуть насмешливый голос — с трибуны Большого зала, с края учительского стола, с площадки между четвёртым и пятым этажом.

Одно слово.

«Нашёл».

[ВНИМАНИЕ.]

[Внешний контакт. Канал — ███ (ячейка №1 — резонанс).]

[Длительность — 0,8 секунды.]

[Источник — 3 этаж, восточное крыло.]

[Комментарий: Гарри.]

[Он не нашёл дорогу.]

[Он нашёл — тебя. Через того, кто в первой клети.]

[Пока ты был внизу, двери наверху стояли без хозяина. Совсем недолго. Он успел подойти к крыльцу.]

[…]

[Он знает, где ты живёшь.]

Гарри лежал в темноте.

Потом встал. Подошёл к окну. Открыл.

Внизу, у кромки Запретного леса, в огороде у хижины Хагрида, в красном курятнике — Пётр Петрович. Не спал. Гарри видел — Видением, сквозь ночь, — маленький, яростный, оранжевый огонёк. Как уголь.

Петух смотрел на замок.

На третий этаж. На восточное крыло.

И молчал.

Часть вторая. Зима. Глава 7. Кощеева смерть

Вторая сказка пришла в первую неделю ноября.

Тот же серый конверт. Те же марки — космонавт, Кремль, синица. Те же два серых следа на клапане. Только книжка была толще, в твёрдой обложке, с картинкой: всадник на коне, в красном плаще, и над ним, в небе, — тёмная тень с длинными пальцами.

«Марья Моревна. Русская народная сказка».

И записка на английском, коротко:

«Мистер Певерелл. Ваши ответы — "отлично". Следующее задание — сложнее. Обратите внимание на глаголы совершенного вида. Я. И. О.»

Гарри читал её три вечера. По странице, по полстраницы. С тетрадкой Ольшанской, где были выписаны слова. Это была длинная сказка — про царевича, который женился на воительнице, и про то, как он открыл запретную дверь, а за дверью висел на цепях старик, тощий и злой, и попросил воды, и царевич дал, — и старик порвал цепи и унёс жену царевича.

Кощей Бессмертный.

Гарри знал его. Ольшанская рассказывала в прошлом году — между делом, у самовара, — что в России у каждого ребёнка есть свой Кощей. Тощий, костлявый, бессмертный. Злой не потому, что злой, а потому, что не может умереть.

«Его смерть спрятана, — говорила она. — В игле. Игла — в яйце. Яйцо — в утке. Утка — в зайце. Заяц — в сундуке. Сундук — на дубу. Дуб — на острове». Она тогда посмотрела на Гарри поверх стакана. «Очень много вещей, мистер Певерелл. Чтобы спрятать одну маленькую смерть».

В книжке это было. На двадцать третьей странице.

А на двадцать четвёртой было то, чего в сказке не было никогда.

«…И достал Иван-царевич из утки яйцо, а из яйца — иглу. И хотел было иглу переломить, как все до него ломали.

А серый волк ему говорит: "Не ломай, Иван. Переломишь — Кощей умрёт, да не весь. Смерть его, что в игле сидела, никуда не пойдёт — ей идти некуда, дорогу ты ей переломил. Будет по свету маяться. А где упадёт — там земля треснет, и в ту трещину уйдёт всё живое, по капле, по зёрнышку. Так деды наши ломали. Оттого и трещины".

"А что же делать?" — спрашивает Иван.

"Неси её к камню, — говорит волк. — К бел-горючему. Что на распутье стоит. Положи под него — с той стороны, что к земле. Скажи: иди, откуда пришла. Она и уйдёт".

"А если не уйдёт?"

"Сама захочет — уйдёт, — говорит волк. — Силой не вытолкнешь. Смерть — она как кошка: куда толкнёшь, туда не пойдёт. Жди, пока ей самой захочется"».

Гарри сидел над книжкой долго.

Был поздний вечер. Гостиная Гриффиндора опустела. Камин догорал. Где-то наверху Сириус храпел так, что было слышно через два этажа.

[Комментарий: Гарри.]

[«Где упадёт — там земля треснет».]

[Это — прорехи. То, что говорила Гермиона. Семь прорех. Истончение.]

[Она это знает. Ольшанская. Или — её бабушка. Или — их бабушки.]

[Они знали это восемьсот лет. И писали в сказках.]

[И никто не читал.]

На обороте последней страницы — карандашом, тонко:

«1. Почему Иван не сломал иглу?

2. Куда он её понёс?

3. Что сказал волк про кошку?»

Гарри взял перо.

«1. Потому что тогда она будет маяться и земля треснет.

2. К камню. Под ту сторону, что к земле.

3. Что силой не вытолкнешь. Надо ждать, пока ей самой захочется.

P. S. А если она никогда не захочет?»

Он подумал. Потом зачеркнул P. S. Так, чтобы было видно, что зачеркнул.

Ольшанская поймёт. Тот, кто вскрывает, — увидит зачёркнутую строчку в упражнении по грамматике. Ученик сомневался. Обычное дело.

* * *

— Империус, — сказал профессор Риддл.

Он написал на доске. Ровно. Красиво. С наклоном вправо.

«IMPERIO».

Класс замолчал. Даже Сириус.

Был четверг, восьмое ноября. За окном шёл мокрый снег — первый в этом году. В классе горели все свечи, и всё равно было как-то сумрачно, как будто свет поглощался чем-то, чего не было видно.

— Одно из трёх Непростительных, — сказал Риддл. — Вы о них слышали. Вам о них говорили — шёпотом, — что их нельзя, что за них Азкабан, что они — зло. — Пауза. — Всё это правда. — Ещё пауза. — Но вам никогда не говорили, как они работают. — Он повернулся к классу. — А тот, кто не знает, как работает яд, не сможет найти противоядие.

Он открыл ящик стола. Достал банку. Стеклянную. С крышкой.

В банке сидел паук.

Большой. Чёрный. Мохнатый. С ладонь.

Мэри Макдональд издала звук.

— Энгоргио, — сказал Риддл. Паук в банке вырос — вдвое. Лапы упёрлись в стекло. — Не бойтесь, мисс Макдональд. Он сейчас будет очень послушным.

Он открыл банку. Паук выбрался на стол. Медленно. Перебирая лапами.

Риддл поднял палочку.

— Империо.

Паук замер.

Потом — встал на задние лапы. Все шесть передних поднял вверх. Как будто сдавался. Постоял. Опустился. Пошёл по краю стола — ровно, как по линейке, — дошёл до угла, повернулся, пошёл обратно. Остановился в центре. И начал танцевать. Перебирая лапами. Кружась. Как балерина.

Кто-то засмеялся. Неуверенно.

Паук прыгнул со стола на подоконник. Пробежал по раме. Прыгнул на штору. Повис на одной лапе. Раскачался.

Класс смеялся. Почти все.

Гарри не смеялся. Он помнил этот урок. Четвёртый курс. Крауч в шкуре Грюма. Тот же паук — или такой же. Тот же танец. И потом — Круциатус. И Невилл, белый, с застывшим лицом.

Риддл не стал делать Круциатус.

Он опустил палочку. Паук упал со шторы на пол — и замер. Потом очнулся. Шевельнул лапами. Огляделся. И побежал — быстро, суматошно, как бегут пауки, когда понимают, что их кто-то трогал, — под шкаф.

— Полный контроль, — сказал Риддл. — Тело. Воля. Желание. — Пауза. — Вы видели, как он танцевал. Он не хотел танцевать. Пауки не танцуют. Но он танцевал — и, если бы мог думать, думал бы, что хочет. — Ещё пауза. — Это — самое страшное в Империусе. Не то, что вас заставляют. То, что вам нравится.

Он помолчал.

— Ему можно сопротивляться, — сказал он. — Немногие умеют. Это требует воли. Очень сильной. — Пауза. — Я покажу вам, как это ощущается. Тем, кто захочет. — Ещё пауза. — С разрешения директора.

Тишина.

— Вы хотите наложить на нас Империус? — спросила Лили. Голос был ровный. Слишком ровный.

— Я хочу, чтобы вы знали, что это, мисс Эванс, — сказал Риддл. — До того, как это сделает кто-нибудь другой. — Пауза. — Тот, кто не спросит разрешения у директора.

— Директор разрешил?

— Директор разрешил мне показать вам Империус, — сказал Риддл. — На уроке. В образовательных целях. — Улыбка. — Я показываю.

Лили смотрела на него.

Гарри видел — она не верила. Ни на секунду.

— Добровольцы? — спросил Риддл.

Никто не поднял руки.

Потом — одна. Медленно. У окна.

Мальсибер.

Потом — Эйвери. Потом ещё двое слизеринцев.

Потом — неожиданно — Сириус.

— Сириус! — прошипел Джеймс.

— Что? — Сириус не опустил руки. — Мама на меня это делала. В детстве. Каждое Рождество. Чтобы я улыбался гостям. — Он смотрел на Риддла. — Мне интересно, кто лучше.

Риддл посмотрел на него. С интересом. Долго.

— Мистер Блэк, — сказал он. — Подойдите.

* * *

Мальсибер полаял по-собачьи и попытался залезть на подоконник. Эйвери пропел гимн Хогвартса задом наперёд. Двое других слизеринцев станцевали что-то вроде вальса — друг с другом. Класс смеялся. Даже гриффиндорцы.

Сириус встал перед Риддлом.

— Империо.

Гарри видел — Видением, с опущенной головой, — как от палочки Риддла к Сириусу протянулась нить. Тонкая. Тёмная. Мягкая. Как шёлк. Она легла Сириусу на голову — не на лоб, на макушку, — и обвила. И потянула.

Сириус замер. Его лицо — стало пустым. Спокойным. Счастливым.

— Мистер Блэк, — сказал Риддл. — Сделайте реверанс.

Сириус начал приседать. Медленно.

И — остановился. На половине.

Его лицо дрогнуло. Нить на макушке — натянулась. Сириус стоял, наполовину присев, и дрожал. Как струна.

— Мама, — сказал он. Тихо. Сквозь зубы. — Мама так говорила. «Сделай реверанс, Сириус. Поклонись тётушке, Сириус». — Пауза. — Мама делала лучше.

Нить на его макушке лопнула.

Сириус выпрямился. Тряхнул головой. Посмотрел на Риддла — злыми, весёлыми, абсолютно своими глазами.

— Вы хуже мамы, — сказал он. — Сэр.

Тишина.

Риддл смотрел на него. Не улыбаясь.

Потом улыбнулся.

— Десять очков Гриффиндору, — сказал он. — Мистер Блэк сопротивлялся Империусу. Шесть секунд. Это — очень много для тринадцати лет. — Пауза. — Ваша мать, вероятно, вами гордилась бы.

— Вряд ли, — сказал Сириус. И пошёл на место.

По дороге он посмотрел на Гарри. Губы у него были белые. Руки — дрожали.

* * *

Потом поднялась ещё одна рука. Маленькая. Из угла.

Риддл повернулся.

Барти Крауч стоял у двери класса. Гарри не видел, как он вошёл. Первокурсник — на уроке третьего курса. В когтевранской мантии. С пером за ухом. С лицом — горящим.

— Мистер Крауч, — сказал Риддл. — У вас сейчас трансфигурация.

— Профессор Макгонагалл отпустила, — сказал Барти. Быстро. — Я сказал, что мне плохо. — Пауза. — Мне не плохо. Я хотел… — Он запнулся. — Сэр, можно мне? Пожалуйста?

Класс замер.

Риддл смотрел на Барти.

Гарри видел — Видением — как вокруг Барти паутина дрожала. Маленький, яркий, серебристо-синий огонёк. Дрожащий от нетерпения. Как свеча на сквозняке. Как будто он хотел — больше всего на свете — чтобы его коснулись. Чем угодно. Кем угодно.

— Вы первокурсник, мистер Крауч, — сказал Риддл. Мягко.

— Я знаю, сэр. — Барти шагнул вперёд. — Но я хочу. Я хочу знать, как это. — Пауза. — Папа говорит, что Непростительные — это хуже всего. Он их ловит. Он говорит — нельзя даже думать. — Ещё пауза. — А я хочу знать, о чём нельзя думать.

Тишина.

Риддл смотрел на него. Долго.

— Подойдите, — сказал он.

Гарри встал.

Он не думал. Он встал — со стула, у окна, — и сделал шаг. Между Барти и Риддлом.

— Сэр, — сказал он. — Он первокурсник.

Риддл посмотрел на него.

Гарри смотрел на серебряную застёжку у горла.

— Мистер Певерелл, — сказал Риддл. — Вы хотите вместо него?

— Нет, сэр. Я хочу, чтобы он вернулся на трансфигурацию.

— Это не вам решать.

— Нет, сэр. — Гарри не отступил. — Профессору Макгонагалл.

Пауза.

Риддл смотрел на него. Гарри чувствовал взгляд — на макушке, на лбу, на щеке. Как будто ищут, куда положить пальцы.

— Хорошо, — сказал Риддл. — Тогда вы. — Пауза. — Вы ведь всё равно встали.

* * *

— Империо.

Это было как тёплая вода.

Гарри помнил это ощущение — из той жизни, из девяносто четвёртого, из урока поддельного Грюма. Тёплая вода, мягкая, ласковая, которая заливает голову изнутри и вымывает всё — мысли, страхи, волю. Остаётся только голос. Тихий, приятный. «Прыгай на стол». И хочется прыгнуть. Очень хочется. Это ведь так легко.

Тогда он сопротивлялся. Сам. Голосом в голове: «А зачем?»

Сейчас — вода пришла. Тёплая. Мягкая. Она полилась на крыльцо избы, через порог…

И остановилась.

Порог. «Чур».

Вода стояла у порога. Плескалась. Тёплая, ласковая, — и не могла войти. Как не может войти в избу паводок, если порог высокий.

«Сделайте реверанс, мистер Певерелл».

Голос. Снаружи. С крыльца. Тихий, приятный.

Гарри стоял в горнице. У печи. Слушал.

«Сделайте реверанс».

Он не сделал.

Ему даже не хотелось. Совсем. Голос был снаружи — за дверью, за порогом, за Ансеррой, — и ему не хотелось открывать дверь, чтобы его послушать. Как не хочется выходить на крыльцо, когда там дождь.

[Империус: воздействие — ███. Проникновение — 0%.]

[Окклюменция («Изба»): порог (чур) — держит.]

[Комментарий: Гарри.]

[Ты даже не сопротивляешься.]

[Ты просто не открываешь дверь.]

Он стоял посреди класса. Прямо. Не шевелясь. С пустыми руками.

— Мистер Певерелл, — сказал Риддл. Вслух. — Реверанс.

Гарри не ответил.

Секунда. Пять. Десять.

Класс замер. Кто-то начал считать шёпотом.

Пятнадцать.

Вода у порога — стала горячей. Потом — холодной. Потом — превратилась в лёд. Риддл менял её. Пробовал. Как пробуют ключи к замку — один, второй, третий.

Двадцать.

Порог держал.

Тридцать.

Риддл опустил палочку.

Вода — ушла.

Гарри стоял посреди класса. Посмотрел на Риддла — не в глаза, на подбородок.

— Можно сесть, сэр? — спросил он.

Тишина.

Риддл смотрел на него. Его лицо было спокойным. Красивым. Сорокалетним.

Но Гарри видел — Видением, — как в зеркальной дыре под плёнкой что-то шевельнулось. Не пузырь. Сильнее. Как будто со дна стоячего пруда поднялась большая рыба и ударила хвостом.

— Как? — спросил Риддл. Тихо.

— Я думал о том, что у меня за спиной, сэр, — сказал Гарри.

— Что у вас за спиной?

— Дом, — сказал Гарри.

Риддл молчал.

— Садитесь, — сказал он наконец. — Тридцать секунд. Без единого движения. — Пауза. — Я не знаю никого, кто мог бы так в тринадцать лет. — Ещё пауза. — Даже себя.

Он не дал очков.

Гарри сел.

У двери Барти Крауч смотрел на него с открытым ртом. Потом — на Риддла. Потом — снова на Гарри.

— Мистер Крауч, — сказал Риддл. Не глядя на Барти. — Трансфигурация. Сейчас.

Барти ушёл.

* * *

Макгонагалл пришла в кабинет защиты через двадцать минут после звонка.

Гарри не видел этого. Ему рассказала Лили — она задержалась, чтобы забрать забытую перчатку, и стояла за дверью, и слышала.

— Минерва говорила тихо, — рассказывала Лили вечером, сидя на кровати Римуса. — Очень тихо. Как будто очень злая. — Пауза. — Она сказала: «Директор разрешил вам продемонстрировать заклятие. На животном. Не на студентах». — Ещё пауза. — А он сказал: «Студенты вызвались добровольно, Минерва». А она сказала: «Студентам тринадцать лет, Том. Тринадцатилетние вызываются добровольно прыгать с Астрономической башни, если им сказать, что это смело». — Лили помолчала. — А он сказал: «Профессор Макгонагалл, я полагаю, вы хотели сказать "профессор Риддл"».

— А она?

— А она сказала: «Я хотела сказать то, что сказала», — Лили улыбнулась слабо. — И вышла. И дверь за ней — сама — закрылась. Громко. Я думала, стекло вылетит.

— А потом?

— Потом пришёл Дамблдор, — сказала Лили. — Я уже убежала. — Пауза. — Но я видела, как он шёл по коридору. — Ещё пауза. — У него было такое лицо… Я никогда не видела у него такого лица.

[Т. М. Риддл: демонстрация Непростительных на студентах — запрещена (А. Дамблдор, 08.11).]

[Комментарий: Гарри.]

[Он выполнит. Без спора. Он извинится. Он скажет «я увлёкся». Он будет очень вежлив.]

[Он уже получил, что хотел.]

[Он знает, что Сириус сопротивляется шесть секунд. А ты — бесконечно.]

[И он знает, что ты встал за Барти.]

* * *

Питер записал Барти.

«8 ноября. Барти Крауч. Он пришёл на урок третьего курса, чтобы на него наложили Непростительное. Он хотел. Очень хотел. Он смотрел на профессора Риддла, как я смотрел на Тома. В тетрадь. Когда писал. В октябре. Я помню, как это. Это — когда тебе кажется, что тебя наконец заметили.

Дед встал между ними. Барти смотрел на Деда, как будто Дед у него что-то отобрал.

Мне его жалко. Опять. Я, кажется, всех жалею. Это плохо?»

И ниже, мелко:

«Надо с ним поговорить. Как? Я не умею. Я никогда не говорил с первокурсниками. Я сам ещё недавно был как первокурсник».

* * *

Северус пришёл в субботу вечером. После урока у Риддла. В пустой класс на четвёртом. Гарри ждал его там — каждую субботу, с восьми.

Северус был серым. Тихим. Сел на парту. Долго молчал.

— Он спрашивал про тебя, — сказал он наконец.

— Он всегда спрашивает.

— Нет. — Северус покачал головой. — Не так. Раньше он смотрел. У меня в голове. Искал. — Пауза. — Сегодня — спросил. Вслух. После урока. Когда я уже уходил.

— Что?

— «Мистер Снейп, что Певереллу снится?»

Тишина.

— Я сказал — не знаю, — сказал Северус. — Он сказал — «Вы с ним дружите. Вы живёте у Поттеров. Вы через стенку. Вы слышите, как он ходит по ночам». — Пауза. — Я сказал — он ходит, потому что не спит. А что ему снится — он не говорит.

— Это правда.

— Половина, — сказал Северус. — Ты рассказывал мне про вокзал. Белый. С пеплом. — Пауза. — Он смотрел на меня, когда я отвечал. Прямо. Я чувствовал — он входит.

Гарри замер.

— И?

Северус поднял на него глаза. Чёрные. Острые. Усталые.

— Я построил, — сказал он. — Не избу. Свою. — Пауза. — Лабораторию. Флимонтову. С котлами, с полками, с запахом асфоделя. — Ещё пауза. — Он вошёл в неё. Он видел котлы. Полки. Флаконы. Книги Флимонта. — Пауза. — А шкаф в углу — дубовый, запертый, с Мюффлиато на дверце — он не открыл.

— Почему?

— Потому что я поставил на шкаф табличку, — сказал Северус. — «Яды. Не открывать без перчаток». — Пауза. — Флимонт так подписывает. Он посмотрел на табличку — и пошёл дальше. — Ещё пауза. — Он не открывает шкафы с ядами. Он слишком ценит себя.

Гарри смотрел на него.

— А в шкафу?

— Ты, — сказал Северус. — Вокзал. Пепел. Изба. — Пауза. — Всё, что ты мне показал.

Тишина.

— Он что-нибудь понял? — спросил Гарри.

— Он сказал: «Вы научились закрываться, мистер Снейп. Быстро. Кто вас учит?» — Северус смотрел в окно. — Я сказал: «Вы, сэр». — Пауза. — Он засмеялся. — Ещё пауза. — Сказал — «Это лучший ответ, который я слышал за двадцать лет». — Пауза. — И отпустил.

Гарри молчал.

— Он мне нравится, Певерелл, — сказал Северус. Тихо. Глядя в окно. — Это хуже всего. — Пауза. — Он со мной разговаривает. Не как с ребёнком. Не как с полукровкой. Как… — Он запнулся. — Как Флимонт. Как с тем, кто может.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. — Северус обернулся. — Ты не знаешь, каково это, когда тебя всю жизнь… — Он остановился. — А потом приходит человек — и видит. Что ты можешь.

Гарри знал.

Он знал — лучше, чем Северус мог представить. Дамблдор. Девяносто шестой. Уроки в кабинете. «Ты избранный, Гарри». Человек, который видел, что ты можешь, — и который вёл тебя туда, куда нужно было ему.

— Я знаю, — повторил он.

Северус смотрел на него. Долго.

— Он предложил мне лето, — сказал он. — У него. «Я научу вас тому, чему не учат в школах. Легилименция — это только начало».

— Что ты сказал?

— Что подумаю.

— Северус…

— Я подумаю, — сказал Северус. Твёрдо. — Пусть он думает, что я думаю. — Пауза. — Если я скажу «нет» сейчас — он перестанет учить. — Ещё пауза. — А мне нужно, чтобы он учил. Ещё полгода. — Он посмотрел на Гарри. — Тебе нужно.

Гарри смотрел на него.

Тринадцатилетний мальчик на парте. С домом в голове — лабораторией, где на шкафу с ядами висит табличка.

В той жизни Северус двадцать лет держал такой шкаф. Сам. Один. Перед Волдемортом и перед Дамблдором. И никто не знал, что внутри.

Здесь — знал Гарри.

— Хорошо, — сказал он. — Думай.

— Я и думаю, — сказал Северус. И слез с парты. — Садись. Он сегодня показал мне новый приём. Через окно. Посмотрим, выдержат ли твои наличники.

* * *

Ночью Гарри спустился в подклет.

Не в подпол — в подклет. К клетям.

Молодой Том ходил. Туда — обратно. Туда — обратно. Увидев Гарри — остановился. Прижался к щели.

— Он тебя трогал сегодня, — сказал он. С удовольствием. — Я чувствовал. Вода. Тёплая. — Пауза. — Тебе понравилось?

Гарри не ответил.

Он подошёл ко второй клети.

Мальчик сидел в углу. Так же — обхватив колени. Глаза — закрыты.

— Том, — сказал Гарри.

Тишина.

— Я сегодня читал сказку, — сказал Гарри. — Русскую. Про Кощея. — Пауза. — Его смерть была в игле. Игла в яйце. Яйцо в утке. Утка в зайце. — Ещё пауза. — Как у тебя. Только ты — в тетради.

Тишина.

— И там был волк, — сказал Гарри. — Который сказал: не ломай иглу. Неси к камню. Положи. Она сама уйдёт. — Пауза. — Если захочет.

Мальчик в клети открыл глаза.

Посмотрел на Гарри. Сквозь щель.

— А если не захочет? — спросил он.

Тот же вопрос. Тот, что Гарри зачеркнул.

— Не знаю, — сказал Гарри. — Волк не сказал.

Мальчик смотрел на него.

— Твой волк врёт, — сказал он. Ровно. — Все врут, когда говорят «если захочешь». — Пауза. — В приюте миссис Коул говорила: «Том, ты можешь уйти, если захочешь». — Ещё пауза. — Куда? Кто меня ждал? — Пауза. — Никто не уходит, если некуда.

— Есть куда, — сказал Гарри.

— Куда?

— Туда, где ждут, чтобы отпустить.

Мальчик смотрел на него.

Долго.

Потом сказал — тихо, без насмешки:

— Ты там был?

— Почти. На Хэллоуин. Я не дошёл.

— Почему?

— Петухи, — сказал Гарри.

Пауза.

Мальчик в клети — Том Риддл, шестнадцать лет, староста Слизерина, создатель первого крестража, — вдруг засмеялся. Коротко. Удивлённо. Как будто сам не ожидал.

— Петухи, — сказал он. — Конечно. Петухи. — Пауза. — Меня всю жизнь останавливают петухи.

Он снова закрыл глаза.

Но не отвернулся.

[Клеть №2: ███. Изменение — зафиксировано.]

[Комментарий: Гарри.]

[Он засмеялся.]

[Я не знала, что он умеет.]

В соседней клети молодой Том перестал ходить. Стоял. Прижавшись к щели. Смотрел на младшего себя — с выражением, которого Гарри у него ещё не видел.

Злость. И — что-то ещё. Под злостью.

Страх.

Глава 8. Двое в подклете

Стук начался в последнюю неделю ноября.

В три часа ночи. Каждую ночь. Ровно.

Гарри просыпался от него — не от звука, звука не было, — от того, что изба вздрагивала. Где-то на крыльце, за дверью с Ансеррой, за порогом с «чуром», кто-то стоял и стучал. Негромко. Вежливо. Три раза. Как стучит сосед, который зашёл попросить соли.

Потом голос. Тёплый. Глубокий.

«Мистер Певерелл. Поговорим?»

Гарри не отвечал.

Стук повторялся. Через минуту. Через пять. Через полчаса. Иногда — до рассвета. Иногда — всего раз, и тишина.

[Внешний контакт (Т. М. Р.): 27.11 — 03:00–03:12. 28.11 — 03:00–04:41. 29.11 — 03:00–03:03. 30.11 — 03:00–05:17.]

[Ячейка №1: при каждом контакте — активность 6–11.]

[Целостность изоляции: 85,9% → 85,4% → 85,1% → 84,6%.]

[Комментарий: Гарри.]

[Он не ломает. Он стучит.]

[И каждый раз, когда он стучит, — тот, что в первой клети, бросается к двери. Изнутри. И бьётся.]

[Полпроцента за ночь.]

[Если так будет каждую ночь — к Рождеству будет восемьдесят.]

Он перестал спать.

Не совсем — он спал с одиннадцати до трёх. Потом — стук. Потом лежал. Слушал. Держал. Иногда — спускался в избу и стоял у двери изнутри, положив ладонь на брёвна, и чувствовал, как с той стороны, через два дюйма дерева, стоит человек и ждёт.

Иногда Риддл говорил. Не стучал — говорил. Через дверь.

«Вы не спите, мистер Певерелл. Я знаю. Я тоже не сплю. Я давно не сплю. Это очень удобно, вы знаете? Ночь — длинная. Можно многое успеть».

«У вас красивый дом. Я видел через щель. Печь — это очень по-русски. Вас учит Ольшанская? Или её бабушка?»

«Тот, кто у вас в погребе, — он меня слышит. Вы чувствуете, как он рвётся? Это — моё. Это — я. Вы держите меня в погребе, мистер Певерелл. Как картошку».

Гарри молчал.

[Комментарий: «Как картошку».]

[Это слова того, что в первой клети. Он говорил тебе это в сентябре. Слово в слово.]

[Гарри, они разговаривают. Через дверь. Через тебя.]

* * *

— Ты выглядишь как Римус перед луной, — сказал Джеймс за завтраком первого декабря.

— Спасибо.

— Это не комплимент. — Джеймс смотрел на него поверх тарелки. — Ты зелёный. У тебя круги до подбородка. Ты съел полтоста за неделю.

— Я ем.

— Ты держишь вилку, — сказал Питер. Тихо. Не поднимая глаз от своей тетради. — Как он. Ты держишь вилку и двигаешь еду по тарелке.

Гарри посмотрел на свою тарелку. Яичница. Бекон. Тост. Он резал бекон на кусочки последние десять минут. И раскладывал их по краю. Ровным полукругом.

Он отложил вилку.

— Он приходит, — сказал он. Тихо. — Каждую ночь. В три. Стучит.

Джеймс перестал жевать. Сириус — тоже. Римус медленно опустил чашку.

— Куда? — спросил Римус.

— В голову, — сказал Гарри. — В дом. Стучит в дверь.

— И что ты?

— Не открываю.

Тишина.

— Каждую ночь? — спросил Сириус.

— Пять ночей.

Сириус посмотрел на преподавательский стол. Риддл сидел на своём месте. Читал «Пророк». Свежий, спокойный, красивый. С полной тарелкой.

— Он не спит, — сказал Сириус. — Он не ест. Он не спит. — Пауза. — А выглядит лучше всех в этом зале.

— Ему не нужно, — сказал Гарри.

— А тебе?

Гарри не ответил.

Джеймс смотрел на него. Потом встал. Обошёл стол. Сел рядом. Плотно, плечом к плечу.

— Мы будем спать по очереди, — сказал он. — Рядом с тобой. Как с Питером весной. — Пауза. — Когда он стучит — буди того, кто дежурит. Мы будем говорить с тобой. Чтобы ты не был один.

— Это не поможет, — сказал Гарри. — Он не в комнате.

— Ты не знаешь, — сказал Джеймс. — Ты не пробовал.

Гарри посмотрел на него.

«Джеймс — не печь. Джеймс — это брёвна».

— Ладно, — сказал он.

* * *

Это помогло.

Не так, как он думал. Риддл не перестал стучать. Изба не стала крепче. Ячейка №1 не успокоилась.

Но когда в три часа ночи изба вздрагивала и Гарри просыпался — рядом кто-то был. Джеймс. Или Сириус. Или Римус — Римус дежурил чаще всех, Римус умел не спать. Он сидел на краю кровати Гарри, в темноте, и, когда Гарри открывал глаза, — говорил. Что угодно. Про квиддич. Про эссе по истории магии. Про то, что Флитвик сегодня опять ошибся на двоих.

И Гарри слушал. Одним ухом — Римуса. Другим — стук в дверь избы.

И стук становился — тише.

Не потому, что Риддл стучал тише. Потому что в избе было — шумнее. Как будто в горнице, у печи, сидели люди и разговаривали, и стук в дверь из-за их разговоров был плохо слышен.

[Целостность изоляции: 84,6% → 84,5%. Стабилизировано.]

[Комментарий: Гарри.]

[Это не магия. Я проверила.]

[Римус рассказывает про квиддич. Ты слушаешь. И тот, что в первой клети, — тоже слушает. И забывает биться.]

[Я не знаю, что это. Я назову — «гости в доме».]

* * *

— Посмотри, — сказал Гарри.

Подклет. Ночь. Второе декабря. После стука — сегодня всего четыре минуты, потом тишина.

Он стоял перед второй клетью. Мальчик сидел в углу. Глаза — открыты. Он теперь часто держал их открытыми, когда Гарри приходил.

— На что?

— На него, — сказал Гарри. — Завтра. За завтраком. — Пауза. — Моими глазами. Я сяду лицом к учительскому столу. Ты посмотришь.

Мальчик молчал.

— Ты не хотел смотреть, — сказал Гарри. — С сентября. Я понимаю. — Пауза. — Но он стучит каждую ночь. И он говорит — «это я, это моё». — Ещё пауза. — Ты должен знать, что он такое. Не от меня. Сам.

В соседней клети молодой Том засмеялся.

— Не смотри, малыш, — сказал он. — Испугаешься.

Мальчик во второй клети поднял голову. Посмотрел на соседа. Сквозь щели двух клетей. Долго.

— Ладно, — сказал он. Гарри. — Один раз.

* * *

Третье декабря. Понедельник. Завтрак.

Гарри сел лицом к преподавательскому столу. Опустил голову.

[Видение: активно.]

И почувствовал — не в голове, ниже, в подклете, — как во второй клети мальчик встал. Подошёл к щели. И посмотрел. Сквозь брёвна, сквозь избу, сквозь Гарри. На Большой зал.

На преподавательский стол.

Риддл сидел. Как всегда. Красивый, сорокалетний, с газетой. Перед ним — тарелка. Овсянка, тосты, джем. Кубок с тыквенным соком. Нетронутое.

Видением — зеркальная дыра. Плёнка лица. Под плёнкой — воск. Красные пятна.

Мальчик в клети молчал.

Долго.

Риддл перевернул страницу газеты. Взял нож. Намазал тост джемом — аккуратно, ровно, до краёв. Положил тост на тарелку. Не откусил. Взял другой тост. Намазал. Положил рядом.

Два тоста с джемом. Ровно. Рядом. Нетронутые.

«…он не ест», — сказал мальчик в клети. Тихо. Изнутри. Гарри слышал его так, как слышал Систему, — не ушами.

«Нет».

«…почему?»

«Ему не нужно. Он давно не голоден».

Тишина в клети.

«…я всегда хотел есть», — сказал мальчик. — «В приюте. Семь лет. Давали кашу. Утром — кашу. Вечером — хлеб с маргарином. По воскресеньям — кусок мяса, если был. Я был голодный семь лет. Я думал, когда вырасту, — буду есть каждый день. Всё, что захочу». — Пауза. — «Когда я пришёл в Хогвартс — в первый день, на пиру, — я ел так, что меня стошнило. Ночью. В спальне. Я никому не сказал».

Риддл за преподавательским столом взял третий тост.

«…а он намазывает джем», — сказал мальчик. — «И не ест».

Тишина.

«…зачем намазывает?»

Гарри не знал.

«Чтобы выглядеть, как человек», — сказал он.

Мальчик в клети молчал.

Потом — Гарри почувствовал — отошёл от щели. Сел в угол. Обхватил колени.

«…хватит», — сказал он. — «Я посмотрел».

[Клеть №2: ███.]

[Комментарий: Гарри.]

[Он смотрел четыре минуты.]

[Он не закрывал глаза.]

* * *

— Покажи мне, — сказал мальчик той же ночью.

Стук был в три. Короткий. Потом — тишина. Риддл, кажется, устал — или ему было скучно.

Гарри спустился в подклет. Мальчик ждал его. Стоял у щели. Не сидел.

— Что?

— Как он умер, — сказал Том. — Ты сказал мне в Комнате. «Упал на пол. В Большом зале. Маленький. Никто не плакал». — Пауза. — Покажи.

Гарри смотрел на него.

— Зачем?

— Потому что я не верю, — сказал Том. — Я посмотрел на него утром. Он сильный. Он звёзды делает без палочки. Он сидит рядом с Дамблдором, и Дамблдор его боится. — Пауза. — Он не может упасть. — Ещё пауза. — Ты врёшь. Или — ты не врёшь. — Он смотрел на Гарри. — Я хочу знать.

В соседней клети молодой Том перестал ходить.

— Не смей, — сказал он. Резко. — Не смей ему показывать. Это ложь. Это его ложь, Певерелл, ты её придумал…

— Тихо, — сказал Гарри. Не оборачиваясь.

Молодой Том замолчал. Не потому, что послушался. Потому что в голосе Гарри было что-то, от чего в подклете стало холодно.

Гарри смотрел на мальчика во второй клети.

Шестнадцать лет. Значок старосты. Тёмные, аккуратно причёсанные волосы.

Он пожал руку Питеру — нет, Питер пожал ему, в тетради, полгода. Он выпил Питера почти до дна. Он заставил его убить петухов, окаменить Мэри, написать кровью на стене. Он смеялся, когда Гарри стоял на коленях в Комнате с дымящимся плечом.

И он сидел одиннадцать раз в подвале под кухней приюта Вула.

— Хорошо, — сказал Гарри.

Он закрыл глаза. Там, в подклете.

И вспомнил.

* * *

Большой зал. Рассвет. Второе мая девяносто восьмого года.

Разбитые окна. Дым. Запах гари и крови. Столы сдвинуты к стенам, на столах — раненые, на полу — мёртвые. Фред. Римус. Тонкс. Колин Криви. Много.

Посреди зала — двое. Он и Волдеморт. Кругом — по кругу — все. Студенты, учителя, Пожиратели, родители. Тишина такая, что слышно, как падают капли с разбитого потолка.

Они ходят по кругу. Говорят. Он говорит Волдеморту про Снейпа, про Дамблдора, про Бузинную палочку. Про раскаяние. «Попробуй почувствовать хоть немного раскаяния, Риддл». Волдеморт не слушает.

Солнце. Первый луч. Через окно. На золотой край стола.

«Авада Кедавра!»

«Экспеллиармус!»

Две вспышки. Зелёная. Красная. Посередине — удар. Как пушечный выстрел.

И зелёная — поворачивает. Назад. К тому, кто её пустил.

Волдеморт падает.

Не красиво. Не медленно. Просто — падает. Как падают все. Назад, на спину, раскинув руки. Палочка вылетает из его пальцев — кружится в воздухе — и Гарри ловит её. Левой рукой.

А Волдеморт лежит на полу.

Маленький. Худой. Тощий, как ребёнок. В чёрной мантии, которая ему велика. С белым, гладким, безносым лицом. С открытыми красными глазами. Которые ничего не видят.

Обычный мёртвый человек.

И — тишина. Секунда. Две.

А потом — крик. Радостный. Все. Сразу. Весь зал. Кто-то бежит к Гарри, кто-то обнимает, кто-то плачет — от радости, от горя, от всего сразу. Рон. Гермиона. Джинни. Невилл. Луна. Миссис Уизли. Хагрид.

А посреди зала, на каменном полу, лежит маленький человек в чёрной мантии.

Никто к нему не подходит.

Никто не плачет.

Его переносят потом, через час, в соседнюю комнату. Отдельно. Не рядом с Фредом, с Римусом, с Тонкс. Отдельно. Как переносят вещь.

* * *

Гарри открыл глаза.

Подклет. Сырость. Две клети.

Мальчик во второй стоял у щели. Не двигаясь. Его лицо — бледное, правильное, шестнадцатилетнее — было совершенно неподвижным.

В соседней клети молодой Том стоял тоже. Прижавшись к брёвнам. С открытым ртом.

Тишина.

— Почему, — сказал мальчик во второй клети. Не вопрос. Почти без голоса. — Почему никто не плакал.

Гарри смотрел на него.

— Потому что ты никого не оставил, — сказал он. — Кто бы мог.

Тишина.

Мальчик стоял у щели.

Потом — медленно — отвернулся. Пошёл в угол. Сел. Обхватил колени.

Не закрыл глаза.

Смотрел в стену. В брёвна. В темноту.

Молодой Том в соседней клети отлип от щели. Отступил. Шаг. Два. Сел — тоже, первый раз, Гарри никогда не видел, чтобы он сидел, — на земляной пол. Прислонился спиной к стене.

— Это ложь, — сказал он. Тихо. Без силы. — Это не может… Мы — не можем…

Он не договорил.

Гарри поднялся по лестнице. Пять ступенек. В горницу. К печи.

Внизу было тихо. Совсем. Ни шагов. Ни голосов.

[Подклет: клеть №1 — активность 11 → 2. Клеть №2 — ███.]

[Целостность изоляции: 84,5% → 86,2%.]

[Комментарий: Гарри.]

[Тот, что в первой, — замолчал. Впервые с прошлой весны.]

[Не потому, что поверил. Потому что испугался, что это правда.]

[…]

[Тот, что во второй, — я не знаю.]

[Я не могу прочитать, что с ним.]

* * *

Питер нашёл Барти в библиотеке.

Не случайно. Он искал его три дня. Барти теперь всё время был в библиотеке — в дальнем углу, в секции «Защита и противодействие», с огромными старыми книгами, которые были ему не по возрасту и не по силам. Мадам Пинс трижды пыталась его выгнать. Трижды он показывал ей записку с зелёными чернилами: «Мистеру Краучу разрешено пользоваться секцией "З". Т. М. Р.»

Питер сел напротив. С тетрадью. С шоколадной лягушкой.

Барти поднял голову. Посмотрел на Питера — как смотрят на предмет мебели, который вдруг заговорил.

— Ты Петтигрю, — сказал он.

— Да.

— Ты третьекурсник. С Певереллом.

— Да.

— Что тебе нужно?

Питер положил лягушку на стол. Между ними.

— Это тебе, — сказал он.

Барти посмотрел на лягушку. Потом на Питера.

— Мне не нужно.

— Мне тоже раньше было не нужно, — сказал Питер.

Барти нахмурился.

— Что?

Питер помолчал. Он долго репетировал — Гарри знал, Питер рассказал ему вечером, — что скажет. Три дня репетировал. Записал в тетрадь. Вычеркнул. Записал снова.

Сейчас — забыл всё.

— У меня был друг, — сказал Питер. — В прошлом году. — Пауза. — Он мне писал. Каждую ночь. Он говорил, что я особенный. Что ему со мной интересно. Что меня никто не замечает, а он — замечает. — Ещё пауза. — Мне было так хорошо, что я перестал есть. Спать. Я ходил по ночам. Я делал всё, что он говорил.

Барти смотрел на него.

— И что? — спросил он.

— Он меня чуть не убил, — сказал Питер. Просто. — Он меня ел. Понимаешь? Не… Не так. По-другому. Я становился меньше. А он — больше. — Пауза. — Мне потом сказали, что осталось четыре процента. От меня.

Тишина.

Барти смотрел на него. На синий свитер. На тетрадь. На чёрный след на запястье — почти совсем бледный теперь.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил он.

Питер открыл рот. Закрыл.

Он не знал, что сказать. Он не мог сказать «твой профессор Риддл — это тот самый друг, только взрослый». Гарри просил — не говорить. Никому. Пока.

— Он говорит тебе, что ты особенный? — спросил Питер вместо этого. Тихо. — Профессор Риддл?

Барти покраснел.

— Это не твоё дело.

— Говорит, — сказал Питер. Не вопрос. — Он и мне сказал. «Впечатляюще». — Пауза. — Это одно и то же.

— Это не одно и то же! — Барти встал. Резко. Книга перед ним захлопнулась. — Он — профессор! Он — лучший волшебник в этой школе, после Дамблдора! Может, лучше Дамблдора! Он делает звёзды без палочки! — Его голос дрожал. — А ты — ты Петтигрю. Тебя все знают. Ты — тот, кого чуть не убили, потому что ты дурак и поверил тетрадке.

Мадам Пинс за своим столом подняла голову.

Питер сидел. Не двигаясь.

— Да, — сказал он. — Я дурак. — Пауза. — Я поверил тетрадке. — Ещё пауза. — Ты — не дурак. Ты — умный. Ты в Когтевране. — Он встал. Медленно. Взял тетрадь. — Значит, ты поверишь не тетрадке. Ты поверишь профессору.

Он пошёл к выходу.

Лягушку оставил на столе.

У двери обернулся.

— Внутри Мерлин, — сказал он. — Я знаю. Я их по весу различаю. — Пауза. — Он самый частый. Но мне он нравится больше всех.

И ушёл.

Барти стоял у стола. Смотрел на лягушку.

Потом — сел. Медленно. Взял лягушку. Не открыл. Сунул в карман.

* * *

Питер рассказывал это вечером. Сидя на своей кровати. В синем свитере. Красный.

— Я всё испортил, — сказал он. — Я не то сказал. Я хотел по-другому. Я записал по-другому. — Он открыл тетрадь. Показал. На странице — зачёркнутое, переписанное, снова зачёркнутое. — А сказал — как дурак.

— Ты сказал правду, — сказал Римус.

— Он на меня наорал.

— Он наорал, потому что ты попал, — сказал Римус. — В точку. — Пауза. — Люди не орут, когда промахиваешься. Они смеются.

Питер посмотрел на него.

— Правда?

— Правда.

Питер подумал. Потом открыл тетрадь. Записал — медленно, старательно:

«3 декабря. Барти Крауч. Он наорал на меня. Римус говорит — значит, я попал. Он взял лягушку. Не открыл. Положил в карман.

Я думаю, он откроет. Когда никто не будет смотреть».

* * *

Кружок в декабре был последним перед каникулами. Тринадцатого.

Риддл учил их дуэли. Не школьной — флитвиковской, с поклонами, дистанцией и салютом, — другой. «Той, что бывает, когда на вас нападают в переулке, а не вызывают на помост». Это было почти то же, чему учила Ольшанская. Почти. Только Ольшанская учила падать и вставать. Риддл — не давать упасть другому.

— Противник падает, — говорил он, — в одном случае из трёх потому, что вы его сбили. В двух — потому что сам поскользнулся, оступился, испугался. — Пауза. — Помогите ему поскользнуться. — Ещё пауза. — Это экономнее.

Он показывал. Невербально. Без палочки. Розье падал — раз, другой, третий, — и каждый раз было непонятно, что Риддл сделал. Просто Розье стоял — а потом лежал.

Барти Крауч смотрел, как смотрят на солнце.

В конце, когда все уже собирали сумки, Барти поднял руку.

— Сэр, — сказал он. — Можно вопрос? Не про дуэль.

— Можно.

— Патронус, — сказал Барти. — Мы будем его учить?

Пауза.

Риддл посмотрел на Барти. С тем же — тёплым, вежливым — выражением.

— Патронус — это сложное заклинание, мистер Крауч, — сказал он. — Его не учат на первом курсе. Его не учат и на третьем. — Пауза. — Его учат на шестом. Иногда — на седьмом. — Ещё пауза. — Большинство взрослых волшебников не могут вызвать телесного Патронуса никогда.

— А вы можете, сэр?

Тишина.

Розье у окна повернул голову. Эйвери — тоже.

Риддл улыбнулся.

— Патронус, мистер Крауч, — сказал он, — это защита для тех, кому есть что вспомнить. Для тех, у кого было счастье. — Пауза. — Я научу вас тому, что защищает тех, у кого его не было. — Ещё пауза. — Это — полезнее.

Барти смотрел на него. Не понимая. Или — понимая слишком хорошо.

— Говорят, Певерелл умеет, — сказал он вдруг.

Все повернулись к Гарри.

Гарри застёгивал сумку.

— Это правда? — спросил Риддл. Мягко. — Мистер Певерелл? Вы умеете?

Гарри застегнул сумку. Выпрямился.

Он мог сказать «нет». Он мог сказать «слухи». Он не показывал Патронуса ни разу в этой жизни. Ни разу. Система держала его в Гримуаре — «Память — 90. Доступно — полная форма (риск). Цена — 8–∞». Он не знал, что будет с «риском». Он не знал, что будет с двумя в подклете.

Он посмотрел на Барти.

На одиннадцатилетнего мальчика с горящими глазами. Который только что услышал от самого главного человека в своей жизни, что счастье — это для слабых.

— Умею, — сказал Гарри.

Он достал палочку.

Он не стал думать о счастливом. Ему не нужно было думать. Оно было — здесь. В избе. В печи. Ириски. Стакан в подстаканнике. Шарф с пропущенной петлёй. Флакон с «Не будь дураком». Часы с одной стрелкой. «Дом».

— Экспекто Патронум.

Свет.

Не серебристый туман — сразу. Сразу — форма. Как будто он ждал два года — и выскочил. Огромный. Серебряный. Сияющий так, что свечи в классе стали тусклыми, как огарки.

Олень.

Он встал посреди класса. Ветвистые рога — до потолка. Копыта — на полу, и пол под ними засветился. Он повернул голову — медленно, как живой, — и посмотрел на всех. На Барти. На Розье. На Северуса. На Эйвери.

На Риддла.

И Риддл — отступил.

На шаг. Назад. К окну.

Всего на шаг. Плавно. Почти незаметно. Как отступают, когда кто-то проходит мимо, — из вежливости.

Но все видели.

Барти видел. Розье видел. Северус — видел.

Олень смотрел на Риддла. Не двигаясь. Не нападая. Просто — смотрел. Серебряными, светящимися глазами.

И в подклете, в первой клети, молодой Том закричал.

Не радостно. Не жадно. От боли. Как кричат, когда открывают дверь в тёмную комнату и в глаза бьёт солнце. Гарри почувствовал это — под рёбрами, справа — как ожог.

[ВНИМАНИЕ.]

[Экспекто Патронум: телесная форма. Ядро: 31 → 19.]

[Ячейка №1: реакция — болевая. Активность 3 → 0.]

[Целостность изоляции (ячейка №1): 86,2% → 89,4%.]

[Ячейка №2: ███.]

А во второй клети — тишина.

Не та тишина, когда сидят в углу и смотрят в стену. Другая. Гарри почувствовал — не увидел, почувствовал — как мальчик во второй клети встал. Подошёл к щели. И смотрел — через избу, через окно горницы, через Гарри — на свет.

Не жмурясь.

Олень постоял ещё секунду. Две. Потом — медленно, как туман на рассвете, — растаял.

Свечи снова стали свечами.

Тишина.

— Олень, — сказал Риддл. От окна. Голос был ровным. Приятным. — Как мило. — Пауза. — Благородное животное. — Ещё пауза. — Немного сентиментальное.

Он улыбнулся. Тепло.

— Двадцать очков Гриффиндору, мистер Певерелл. — Пауза. — Телесный Патронус в тринадцать лет. — Ещё пауза. — Вам, вероятно, есть что вспомнить.

— Есть, сэр, — сказал Гарри.

— Это — хорошо, — сказал Риддл. — Это — очень удобно. — Пауза. — Это значит, у вас есть что терять.

Он отвернулся к окну.

— Все свободны, — сказал он. — Хорошего Рождества.

Барти Крауч уходил последним.

У двери он обернулся. Посмотрел на Риддла — на его спину у окна. Потом — на Гарри.

И Гарри увидел — Видением, — как в серебристо-синем огоньке Барти что-то дрогнуло. Тонкая трещина. Как на льду. Первая.

Он отступил, — говорили его глаза. Он отступил от оленя.

Барти ушёл.

* * *

Ночью Гарри спустился в подклет.

Молодой Том лежал на полу клети. На спине. С закрытыми глазами. Как после болезни. Не говорил.

Мальчик во второй стоял у щели. Ждал.

— Что это было? — спросил он. Сразу. Без вступлений. — Свет. В окно. Серебряный.

— Патронус.

— Я знаю, что такое Патронус. — Голос был нетерпеливым. Жадным. Как у мальчика, которому показали фокус. — Я читал. Я пробовал. В пятом классе. Двенадцать раз. — Пауза. — Ни разу. Даже тумана. — Ещё пауза. — У Олливандера сказали — палочка сильная. Слагхорн сказал — у меня талант. А Патронус — ни разу.

— Нужно вспомнить счастье, — сказал Гарри.

— Я знаю, что нужно, — сказал Том. — Я вспоминал. Письмо из Хогвартса. Первый день. Как я поднял книгу в библиотеке, не прикасаясь. Как Слагхорн сказал «мальчик мой». — Пауза. — Ничего.

Он смотрел на Гарри сквозь щель.

— А ты — что вспомнил?

Гарри подумал.

— Ничего, — сказал он. — Я не вспоминал. Оно просто было. — Пауза. — Там. Наверху. В печи.

Том молчал.

— У меня нет печи, — сказал он.

Гарри посмотрел на него.

— Нет, — согласился он.

Тишина.

— Олень на него смотрел, — сказал Том. Тихо. — На большого. — Пауза. — И он отступил. Я видел. Через тебя. — Ещё пауза. — Он никогда не отступал. Я никогда не отступал. Я… я пообещал себе в приюте. Никогда.

— Он отступил, — сказал Гарри.

— От света.

— От света.

Том смотрел на него. Долго.

Потом отошёл от щели. Не в угол — к стене. Сел у стены. Лицом к щели. Лицом к Гарри.

— Ты придёшь завтра? — спросил он.

Гарри не ожидал.

— Приду.

— Расскажи про приют, — сказал Том. — Как он… в твоё время. Он ещё стоит?

— Не знаю, — сказал Гарри. — В моё время его уже не было. Там стояли магловские дома. Стеклянные. Высокие. Офисы.

— Офисы, — повторил Том.

Он подумал.

— Хорошо, — сказал он. — Это хорошо.

И закрыл глаза.

[Клеть №2: ███ → ███.]

[Комментарий: Гарри.]

[Он спросил, придёшь ли ты завтра.]

[…]

[Год и семь месяцев он ни разу не спросил, придёшь ли ты.]

Глава 9. Сочельник

Петуха у Поттеров звали мистер Пиквик, и он кричал, когда хотел.

Обычно — в полдень. Иногда — в четыре часа дня. Однажды — в половине двенадцатого ночи, посреди Рождества семьдесят второго, когда мистер Эванс пел колыбельную, и это было, по словам Юфимии, «единственный раз, когда мистер Пиквик проявил хоть какое-то чувство такта: он подождал, пока песня кончится».

Он был огромный, белый, толстый, доркингской породы, с пятью пальцами на каждой лапе и с выражением глубокого равнодушия ко всему, кроме зерна. На рассвет ему было наплевать. На свет — тоже.

— Он не закричит в девять пятнадцать, — сказал Флимонт. — Он не закричит в девять тридцать. Он, вероятно, вообще не закричит до Нового года. — Пауза. — Я его знаю шесть лет. Это не петух. Это философ.

— А Пётр Петрович у Хагрида, — сказал Джеймс.

— А Хагрид в Хогвартсе, — сказал Северус.

Они стояли втроём в курятнике — Флимонт, Джеймс, Северус — и смотрели на мистера Пиквика. Мистер Пиквик смотрел на них. Поверх кормушки. С выражением английского лорда, которого побеспокоили в клубе.

Гарри стоял в дверях.

— Можно без петуха, — сказал он. — Римус будет считать. Двадцать один тридцать — вы меня будите.

— А если не разбудим? — спросил Джеймс.

— Разбудите.

— Ксения написала — «петухи», — сказал Северус. — Не «будильник». Не «Римус». — Пауза. — Петухи.

Флимонт смотрел на мистера Пиквика долго.

Потом сказал «хм». Потом — «хм-хм». Потом ушёл в лабораторию и не выходил до вечера.

* * *

Эвансы приехали двадцать четвёртого в три часа дня.

Как в прошлом году — на «Бентли», который Флимонт послал за ними в Коукворт. Мистер Эванс вылез первым, с пирогом в фольге и с лицом человека, который всю дорогу держался за дверную ручку, потому что машина в какой-то момент поехала не по дороге, а над ней. Миссис Эванс — с подарками. Лили — с сундуком, потому что её отпустили из школы сразу к Поттерам.

Петуния вылезла последней.

Пятнадцать лет. Высокая, худая, с длинной шеей, с волосами, собранными в аккуратный хвост. В тёмно-синем пальто, застёгнутом на все пуговицы. С сумочкой, которую держала обеими руками, как щит.

Она посмотрела на дом. На розы, укрытые на зиму мешковиной. На сарай. На курятник.

На Гарри, стоявшего на крыльце.

— Певерелл, — сказала она. Сухо.

— Петуния.

— Мама сказала — я должна была приехать. — Пауза. — Я не хотела.

— Знаю.

— Ты ничего не знаешь. — Она поднялась по ступенькам. Остановилась рядом с ним. Не глядя. — Эта… женщина. Из Парижа. Опять написала. — Пауза. — Опять береста. Опять ворон. Он сел на подоконник в моей комнате в шесть утра и смотрел на меня, пока я не проснулась. — Ещё пауза. — Я сказала ему «кыш». Он не ушёл.

— Они не уходят без ответа.

— Я заметила, — сказала Петуния. — Я дала ему хлеба. Он съел хлеб и всё равно не ушёл.

— Что ты ответила?

Петуния помолчала. Её пальцы на сумочке сжались.

— «Ладно», — сказала она.

И вошла в дом.

* * *

Береста лежала у неё в сумочке. Гарри узнал это вечером, когда Лили позвала его в маленькую гостиную наверху — ту, где Юфимия держала пяльцы и старый граммофон, — и там на диване сидела Петуния, прямая, как палка, и Лили рядом, и на столике между ними — два куска бересты.

Один — Лилин. Второй — Петунии. Тот, что не сгорел. Чёрный по краям.

И третий. Новый. Сегодняшний.

— Читай, — сказала Петуния. Не глядя на Гарри. — Ты лучше всех понимаешь эту… эту кириллицу.

Гарри сел на пол. Взял третью бересту.

«Лебёдушкам. Обеим. Здравствуйте.

Этой ночью — навья, сочельник. Двери стоят приоткрытыми. Мальчик пойдёт вниз. Вам — держать.

Как держать, скажу.

Петь надо не в воздух. В землю. Как будто поёшь тому, кто лежит под полом. Тихо. Не для красоты. Для дороги. Голос — это нитка. Он по ней назад пойдёт.

Держать надо не руку. Тепло. Руку держат все. Тепло — только свои. Держи его так, как держала бы ребёнка у проруби, когда он лёд пробует. Не крепко — тогда он вырвется. Не слабо — тогда упадёт. Как воду в ладонях.

Будет холодно. Это ничего. Это порог холодит. Каждый раз — узелок с печати долой. Каждый раз вы — больше Лебеди, меньше тех, кем вас мама родила. Подумайте, хотите ли. Никто не неволит.

Доня, ваша прабабка, держала порог сорок лет. Последний раз — в восемнадцатом. В Севастополе. Для меня.

Ксения».

Гарри опустил бересту.

Лили смотрела на свою ладонь. На серебристую полоску поперёк. Она не прошла за два месяца — не потускнела даже.

Петуния смотрела в стену.

— «Подумайте, хотите ли», — сказала Петуния. Медленно. — «Каждый раз — больше Лебеди. Меньше тех, кем мама родила». — Пауза. — Это значит — меньше нормальной.

— Это значит — меньше запечатанной, — сказал Гарри.

— Какая разница?

Гарри не ответил.

Петуния повернулась к нему. Резко.

— Ты сказал мне, — сказала она. — В Косом переулке. Позапрошлым летом. Когда эти в масках… Когда я закричала, и луч отлетел от мамы. — Пауза. — Ты сказал — «это твоё». «Это не плохо. Это твоё». — Её голос дрожал. — Я поверила. Я думала — ну хорошо, моё. Я буду иногда… кипятить какао взглядом. Ронять вазы. Это можно спрятать. — Ещё пауза. — А теперь она пишет — «держать порог». «Узелок с печати долой». — Петуния смотрела на него. — Я не хочу держать порог, Певерелл. Я хочу закончить школу. Нормальную. И работать в конторе. И выйти замуж. И чтобы у меня был дом, где всё на своих местах. — Пауза. — Где ничего не кипит само.

Лили взяла её за руку.

Петуния не отняла.

— Тогда не держи, — сказал Гарри.

Петуния моргнула.

— Что?

— Не держи, — повторил Гарри. — Ксения сказала — «никто не неволит». — Пауза. — Лили будет держать рукой. Одна. Как на Хэллоуин — только без голоса. — Ещё пауза. — Может, хватит. Может, нет.

— А если нет?

— Тогда я не вернусь до третьих петухов, — сказал Гарри. Просто. — И останусь там.

Тишина.

Граммофон на столике тихо щёлкнул. Сам. Как щёлкают старые вещи в тёплых комнатах.

Петуния смотрела на него.

Долго.

Потом встала. Взяла с дивана свою сумочку. Положила в неё обе бересты — свою, чёрную по краям, и новую. Застегнула.

— Ты шантажист, — сказала она.

— Нет.

— Ты шантажист, — повторила Петуния. — Как все они. — Пауза. — Ты знаешь, что я не дам тебе там остаться. — Ещё пауза. — Потому что тогда Лили будет плакать. А когда Лили плачет, у мамы болит сердце.

Она пошла к двери.

— Девять часов? — спросила она. Не оборачиваясь.

— Девять.

— Ладно, — сказала Петуния.

Ушла.

Лили смотрела ей вслед.

— «Ладно», — сказала она. Тихо. — Это значит «конечно, дура».

— Я знаю, — сказал Гарри.

* * *

Флимонт вышел из лаборатории в восемь вечера.

С банкой.

Обычной стеклянной банкой из-под варенья. С завинчивающейся крышкой. Обмотанной чёрной тканью.

— Я понял, в чём дело, — сказал он. Торжественно. В гостиной. Где сидели все — Юфимия, Эвансы, Лили, Джеймс, Северус. — Мистер Пиквик не реагирует на свет, потому что свет — неправильный. Люмос — это не солнце. Это холодный свет. Без тепла. Без… без утра. — Пауза. — Петух — существо древнее. Его не обманешь фонарём. Ему нужно настоящее.

Он поставил банку на стол. Торжественно размотал ткань.

Внутри банки было солнце.

Маленькое. С горошину. Золотое. Горячее — от банки шло тепло, как от печки. Оно висело в центре стекла, не касаясь стенок, и светилось ровным, тёплым, утренним светом. Тем, каким светит солнце в пять утра летом, когда только встаёт над лугом и всё в росе.

— Люмос Солем, — сказал Флимонт. — Наложенный на кусочек янтаря. Запечатанный в банку. С добавлением чар тепла и… — Он кашлянул. — И запаха. Мокрой травы. Это было самое сложное.

Все молчали.

— Флимонт, — сказала Юфимия. — Ты сделал солнце в банке. Для петуха.

— Для петуха, — согласился Флимонт.

— За четыре часа.

— За три с половиной. Полчаса я пил чай.

Мистер Эванс смотрел на банку с выражением инженера, который только что увидел вечный двигатель. Миссис Эванс — с выражением женщины, которая давно перестала удивляться в этом доме.

— Можно запатентовать, — сказал мистер Эванс. Тихо. — У нас. У… у нормальных. Это же… это же лампа для теплиц. Для цыплят. Это же…

— Это для Гарри, — сказал Флимонт. Просто.

Он взял банку. Пошёл к двери. Во двор. К курятнику.

— Джеймс, — сказал он через плечо. — Пойдёшь со мной. Будешь открывать в девять пятнадцать. Девять тридцать. И — на всякий случай — в девять сорок пять. — Пауза. — Мистер Пиквик — философ. Ему может понадобиться третья попытка.

[Предмет: «Утро в банке» (Ф. Поттер, 24.12.1973). Люмос Солем + чары тепла + ███ (запах мокрой травы).]

[Комментарий: Гарри.]

[Он сделал рассвет. За три с половиной часа. Чтобы разбудить философского петуха.]

[Это — тоже в печь. Я положу.]

* * *

Двадцать один ноль-ноль.

Маленькая гостиная наверху. Граммофон. Пяльцы. Огонь в камине — низкий, красный.

Гарри лежал на диване. В мантии. С палочкой в правой руке.

Лили сидела на краю дивана. Держала его левую руку. Не крепко. Не слабо. Как воду в ладонях.

Петуния сидела на полу. У камина. Спиной к ним. Лицом к огню. Прямая, как палка. С закрытыми глазами.

Северус — у окна. С часами на цепочке. Он вызвался считать вместо Римуса. Никто не спорил.

Внизу, во дворе, у курятника, — Флимонт и Джеймс. С банкой.

— Готов? — спросила Лили.

— Нет, — сказал Гарри.

— Хорошо, — сказала Лили.

Петуния не обернулась.

Она открыла рот. Подождала. Закрыла.

Открыла снова.

И запела.

Тихо. Не в воздух — вниз. Как будто пела тому, кто лежит под полом. Её голос — чуть хриплый, неумелый, голос человека, который не поёт при других, — пошёл не вверх, к потолку, а вниз. В доски пола. В камень фундамента. В землю.

«Гамаюн, птица вещая…»

Гарри закрыл глаза.

* * *

Чулан. Решётка. Труба. Горница.

Печь горела ярче, чем обычно. На лавке у стены появилось новое — банка. С маленьким солнцем внутри. Он не клал её туда. Она появилась сама.

Он улыбнулся. Наклонился. Взялся за кольцо люка.

Холодное. Обжигающее.

Потянул.

Земля. Сырость. Темнота. И голос — не сверху, как на Хэллоуин, издалека, — а близко. Совсем рядом. Как будто Петуния сидела на краю люка и пела ему в спину.

«…ты не плачь, моё дитятко…»

Он спустился.

Проход. Земля. Корни. Он шёл быстро. Он знал дорогу.

И через двадцать шагов — услышал.

Шаги. За спиной. В десяти шагах. Мягкие. Неторопливые.

Он не обернулся.

Он шёл. Шаги — шли.

Белизна. Вокзал.

Пепел по углам. Часы без стрелок. Скамейка в конце платформы — пустая, тёплая.

Он прошёл мимо неё. Не останавливаясь. В туман.

Туман был плотным. Холодным. Мокрым. Как облако, в которое попадаешь на метле. Он шёл через него — вслепую, руками вперёд, — и левая рука была тёплой. Её держали. Сверху. Сквозь всё. Не крепко, не слабо.

Туман кончился.

* * *

Поле.

Ночь. Звёзды — огромные, низкие, близкие, как в тот вечер в классе, когда Риддл убрал потолок. Иван-чай — в человеческий рост, розовый, качающийся без ветра. Пахло мёдом и пеплом.

Посреди поля — камень.

Он был больше, чем Гарри думал. Выше человека. Серый, старый, в лишайнике, вросший в землю на треть. С трёх сторон — надписи. Гарри обошёл его. Медленно.

На первой стороне — по-русски, старыми буквами, с ятями: «Направо пойдёшь — коня потеряешь».

На второй — по-английски. Его почерком. Детским. Неровным. Как он писал в одиннадцать лет. «Налево пойдёшь — себя потеряешь».

На третьей — ни на каком языке. Знаками. Треугольник. Круг. Вертикальная черта.

Знак Даров.

Он стоял перед третьей стороной. Смотрел на знак.

Четвёртая сторона уходила в землю. Её не было видно. Только — у самого основания, где камень встречался с чернозёмом, — щель. Узкая. Тёмная. Как вход в погреб. Как дверь, которую сделали для очень маленьких или очень согнувшихся.

Из щели тянуло теплом.

Как из печи. Как из кухни, где пекут ириски.

— Ты пришёл.

Голос. За спиной.

Шаги остановились. В десяти шагах.

Гарри обернулся.

* * *

Привратник.

Серый. Сутулый. В длинном сером плаще, который почти касался земли. Без лица — нет, с лицом, но Гарри не мог его удержать в памяти: стоило отвести взгляд на долю секунды — и лицо стиралось, как мел с доски. Старое. Усталое. Доброе — это он помнил с прошлого раза.

— Это вы шли за мной, — сказал Гарри. — На Хэллоуин.

— Я провожал, — сказал Привратник. — Живые по этой дороге ходят редко. Её надо провожать. — Пауза. — Ты не обернулся. Хорошо. Тот, кто оборачивается, — остаётся.

— Ольшанская говорила.

— Ольшанская — умная девочка, — сказал Привратник. — В её роду все умные. Бабка её особенно. — Пауза. — Ксения тут была. Однажды. В восемнадцатом. Её привела Доня. Доня держала порог для неё, а Ксения стояла на твоём месте и спрашивала то же, что и ты спросишь.

— Что я спрошу?

— Как, — сказал Привратник.

Гарри молчал.

Привратник подошёл. Медленно. Встал рядом. Посмотрел на камень. На щель у основания.

— Я не беру, — сказал он. — Ты должен понять это первым. Я не беру. Я открываю. — Пауза. — Двери — моё дело. Что через них проходит — не моё.

— Тогда как…

— Душу не выталкивают, — сказал Привратник. — Ни в дверь, ни из двери. Её нельзя внести, как мешок, и бросить за порог. — Пауза. — Она уходит сама. Если захочет.

Гарри смотрел на щель.

— А если не захочет?

— Тогда — не уйдёт.

— Никогда?

— Никогда — это долго, — сказал Привратник. — Я видел души, которые не хотели пятьсот лет. Потом — захотели. — Пауза. — Я видел души, которые не захотели никогда. Они стали — тем, что ты видел в позапрошлом году в Хогвартсе. Голодом. Тем, что жрёт. — Ещё пауза. — Им было некуда. Они так думали. Им никто не показал дверь.

— А мои двое?

Привратник посмотрел на него. Ниже лица. Под рёбра. Справа.

— Твоих двоих держат, — сказал он. — Тот, кто наверху. Он не отпускает. Он зовёт их каждую ночь. «Это моё. Это я». — Пауза. — Пока он зовёт — им трудно захотеть. Как трудно уйти из дома, когда мать стоит на крыльце и кричит «вернись».

— Он им не мать.

— Нет, — согласился Привратник. — Он им — хуже. Он им — они сами. Через двадцать лет. Он стоит на крыльце и кричит «вернись» голосом, который они узнают, потому что это их голос.

Тишина.

Иван-чай качался. Звёзды горели.

— Что мне делать? — спросил Гарри.

— Принеси их сюда, — сказал Привратник. — К двери. Пусть посмотрят. — Пауза. — Посмотреть можно. Это не страшно. Я покажу им дверь. Я открою. Я ничего не скажу — я никогда ничего не говорю тем, кто приходит. — Ещё пауза. — Решить — им.

— А если не захотят?

— Тогда неси дальше, — сказал Привратник. — Пока не захотят. Или пока не устанешь. — Пауза. — Ты не железный. Тебе говорили.

— Говорили.

— Значит — правильно говорили.

Он помолчал.

— Один из твоих — смотрит, — сказал он. — Младший. — Пауза. — Он смотрит через тебя. Он посмотрел на того, большого. Он посмотрел на то, как большой упал. Он посмотрел на твой свет. — Ещё пауза. — Он смотрит на дверь. Даже сейчас. Через тебя.

Гарри почувствовал.

Под рёбрами. Справа. Во второй клети. Мальчик стоял у щели. И смотрел. Через Гарри. На камень. На щель у основания. На тёплый свет.

Не жмурясь.

— А старший? — спросил Гарри.

— Старший — не смотрит, — сказал Привратник. — Старший — спит. Ему больно от твоего света. Он свернулся. — Пауза. — Он злее. Он дольше жил там, наверху. Он больше помнит, как это — быть им. — Ещё пауза. — С ним будет трудно.

* * *

— Кто вы? — спросил Гарри.

Привратник не ответил.

Он смотрел на камень. На третью сторону. На знак — треугольник, круг, черта.

— Ты спрашивал в прошлый раз, — сказал он наконец. — И в позапрошлый.

— Вы не ответили.

— Я — тот, кто открывает.

— Это не ответ.

— Это — всё, что ты можешь унести, — сказал Привратник. — Пока.

Он повернулся — и край его плаща, длинного, серого, почти до земли, — качнулся в свете звёзд. И на мгновение — на долю секунды — край стал прозрачным. Не серым. Не тканью. Как воздух. Как вода. Как то, что Гарри держал в руках сотни раз — в другой жизни, в этой жизни, в сундуке в Хогвартсе, под подушкой в Хэмблдоне.

Мантия.

Его мантия. Невидимости. Которая не выветривается. Которая прячет даже от Смерти.

Край плаща качнулся обратно. Стал серым. Тканью.

Гарри смотрел на него.

Привратник не обернулся.

[ВНИМАНИЕ.]

[Наблюдение: ███.]

[Комментарий: Гарри.]

[Я… мне нельзя.]

[Мне нельзя это подтверждать.]

[Но ты можешь думать.]

— Тебе пора, — сказал Привратник. — Твой петух сейчас закричит. — Пауза. — Хороший петух. Ленивый. Но хороший. Ему просто никогда не показывали настоящего утра.

— Ему показали, — сказал Гарри. — Сегодня. В банке.

Привратник повернул к нему лицо — то, которое нельзя запомнить.

И, кажется, улыбнулся.

* * *

Где-то далеко, через землю, через камень, через туман, — закричал петух.

Не хрипло. Не яростно, как Пётр Петрович. Басом. Протяжно. Удивлённо. Как кричит петух, который шесть лет не видел ничего интересного, а потом ему показали солнце в банке.

[ПЕРВЫЕ ПЕТУХИ. 21:15.]

Гарри побежал.

Через поле. Через иван-чай. Через туман. По платформе — мимо скамейки, мимо часов без стрелок. В проход. По земле. Вверх.

Шаги — за спиной. В десяти шагах. Провожали.

[ВТОРЫЕ ПЕТУХИ. 21:30.]

Лестница. Пять ступенек. Люк.

Он выскочил в горницу. Закрыл люк.

Снизу — стук. Один. Вежливый.

«Спокойной ночи», — сказал стук.

[ТРЕТЬИ ПЕТУХИ. 21:45.]

Он открыл глаза.

* * *

Маленькая гостиная.

Темно.

Нет — светло. Слишком светло. Всё горело.

Свечи. Все свечи в комнате — на каминной полке, на столике, в канделябре на стене, — горели. Высоко. Ровно. Белым, не жёлтым пламенем. Он помнил, что их не зажигали. Горел только камин.

Камин горел — синим.

Окна были в инее. Изнутри. Не обычными узорами — не папоротниками, не звёздами, — птицами. Белыми. Длинношеими. Целые стаи ледяных лебедей летели по стёклам, крыло к крылу, от рамы к раме.

Лили держала его руку. Её пальцы были ледяными. На ладони — две полоски теперь. Серебристые. Крест-накрест.

Петуния сидела у камина.

Она не пела больше. Она сидела, обхватив себя руками, и смотрела на синий огонь. Её лицо было белым. Губы — синими. На шее, у самого горла, — там, где позапрошлым летом в Косом переулке вспыхнул золотой свет, — светилось. Сейчас. Тускло. Сквозь кожу. Как свеча сквозь бумагу.

Северус стоял у окна. С часами. Не двигаясь. Смотрел на ледяных лебедей на стекле.

— Двадцать один сорок пять, — сказал он. Хрипло. — Ты вернулся. — Пауза. — Свечи зажглись в девять тридцать. Сами. — Ещё пауза. — Когда она перестала петь.

Гарри сел.

— Петуния, — сказал он.

Петуния не обернулась.

— Не надо, — сказала она. Глухо. — Не говори ничего.

Она встала. Резко. Пошатнулась. Схватилась за каминную полку. Отдёрнула руку — полка была горячей. Посмотрела на свою ладонь.

На ладони было — то же. Полоска. Серебристая. Как у Лили.

Петуния смотрела на неё.

Потом — быстро, не глядя ни на кого, — пошла к двери. Распахнула. Вышла. Вниз по лестнице. Через гостиную, где замолчали мистер и миссис Эванс, и Юфимия поднялась с кресла. Через кухню. В сад.

Хлопнула дверь.

[П. Эванс: печать — ███. Разрывы: 14 → 21.]

[Л. Эванс: печать — ███. Разрывы: 4 → 5.]

[Комментарий: Гарри.]

[Семь. За одну ночь. У Петунии.]

[Она пела в землю. Всё, что у неё было, — в землю. Для тебя.]

[…]

[У Лили — один. Лили держала тепло. Это легче.]

* * *

Он нашёл её у курятника.

Снег. Темнота. Звёзды — обычные, далёкие, английские. Из курятника доносилось бормотание мистера Пиквика, которого до сих пор не отпускало потрясение от собственного подвига.

Петуния стояла у ограды. Без пальто. В тонком свитере. Не дрожала. Ей, кажется, было жарко — снег вокруг её ботинок таял.

Гарри остановился в трёх шагах.

— Я сказала — не надо, — сказала Петуния. Не оборачиваясь.

— Я молчу.

— Ты пришёл.

— Пришёл.

Она смотрела на курятник.

— Я пела, — сказала она. Тихо. — И было… — Она запнулась. — Как будто я держу дверь. Не руками. Собой. Как будто я — дверь. И через меня кто-то идёт. Вниз. А я держу, чтобы не захлопнулась. — Пауза. — Мне было не страшно. — Ещё пауза. — Мне было — правильно. Как будто я всю жизнь это должна была делать. И не знала.

Она повернулась.

Её лицо было мокрым. Она не вытирала.

— Я не хочу, — сказала она. — Ты понимаешь? Я не хочу, чтобы это было правильно. Я хочу закончить школу. Работать в конторе. Выйти замуж. — Пауза. — Я хочу, чтобы у меня был дом, где ничего не горит само.

— Знаю.

— А теперь я — дверь.

— Ты — не дверь, — сказал Гарри. — Ты — та, кто держит.

— Какая разница?

— Дверь не выбирает, — сказал Гарри. — А ты — выбрала. Сегодня. Сама.

Петуния смотрела на него.

— Я выбрала, потому что ты меня шантажировал.

— Нет, — сказал Гарри. — Ты выбрала, потому что Лили бы плакала.

Петуния открыла рот. Закрыла.

Снег вокруг её ботинок таял. Медленно. Кругом. Чёрная мокрая земля проступала из-под белого.

— Ты в той жизни… — сказала она вдруг. Тихо. — Лили говорит — ты что-то знаешь. Про потом. — Пауза. — Я — какая я была? Потом?

Гарри молчал.

Он мог сказать. «Ты прожила всю жизнь в доме, где ничего не горело само. В Литтл-Уингинге. С мужем, который отвинтил ручку на двери чулана. Ты тридцать лет не произносила имени сестры. Ты пела колыбельную за стеной — сыну, и только ему».

— Ты была… — сказал он. И остановился. — Ты пела, — сказал он. — Каждый вечер. Своему сыну. Эту песню. — Пауза. — Ты её помнила всю жизнь. До последнего слова.

Петуния смотрела на него.

— А Лили? — спросила она. Совсем тихо. — Я ей пела?

Гарри не ответил.

И Петуния — поняла.

Она стояла у курятника. В снегу. В тонком свитере. С мокрым лицом.

Долго.

Потом сказала:

— Не говори ей, что я плакала.

— Не скажу.

— Никогда.

— Никогда.

Петуния вытерла лицо. Рукавом. Резко. Как вытирают, когда злятся.

— Если ей опять понадобится, — сказала она. Твёрдо. Глядя на курятник. — Если тебе опять понадобится, — поправилась она. — Если вам обоим. — Пауза. — Я буду петь. — Ещё пауза. — Всегда.

Она прошла мимо него. К дому. Не оглядываясь.

На крыльце остановилась.

— И скажи этому вашему Флимонту, — сказала она. — Что солнце в банке — это очень глупо. — Пауза. — Папа хочет такое в теплицу.

Дверь закрылась.

Гарри стоял у курятника. В снегу.

Из курятника, тихо, басом, сонно, — сказал «ко» мистер Пиквик.

Как будто подтверждал.

* * *

Ночью Гарри спустился в подклет.

Молодой Том спал. Свернувшись на полу клети. Как больной зверь.

Мальчик во второй клети не спал. Стоял у щели. Ждал.

— Я видел, — сказал он. Сразу. — Камень. Поле. Дверь. — Пауза. — Через тебя.

— Я знаю.

— Там тепло, — сказал Том. Тихо. — Из двери. — Пауза. — Как будто там кухня.

Гарри молчал.

— Он сказал — посмотреть можно, — сказал Том. — Старик. В сером. — Пауза. — Он сказал — он ничего не скажет. Только откроет.

— Да.

— А что там? — спросил Том. — За дверью?

— Не знаю, — сказал Гарри. — Я не ходил. Я — живой. Мне туда нельзя.

— А мне — можно?

Гарри посмотрел на него.

— Тебе — можно, — сказал он. — Если захочешь.

Том смотрел на него. Сквозь щель. Шестнадцатилетними, тёмными, правильными глазами.

— Я не знаю, хочу ли, — сказал он. Честно. Без насмешки. Без злости. — Я не знаю, что там.

— Никто не знает.

— Он знает, — сказал Том. — Старик.

— Он сказал — его дело двери. Не что за ними.

Том помолчал.

— Я в одиннадцать лет, — сказал он медленно, — когда Дамблдор пришёл в приют. Он сказал — есть школа. Для таких, как я. — Пауза. — Я не знал, что там. Я не знал, правда ли это. Я думал — он врёт. Он поджёг мой шкаф. — Ещё пауза. — Но я поехал.

Он посмотрел на Гарри.

— Потому что хуже, чем в приюте, быть не могло, — сказал он.

Тишина.

— А здесь? — спросил Гарри. Тихо. — В подклете? Хуже?

Том подумал. Долго.

— Здесь ты приходишь, — сказал он. — Каждую ночь. — Пауза. — В приют никто не приходил.

Он отошёл от щели. Сел у стены. Лицом к Гарри.

— Расскажи про Рождество, — сказал он. — Какое у тебя было. Сегодня. — Пауза. — В приюте на Рождество давали апельсин. Один. Я его не ел. Я его держал. До Нового года. Пока не сгнил.

Гарри сел. На земляной пол подклета. Спиной к брёвнам клети.

И рассказал.

Про солнце в банке. Про мистера Пиквика. Про пирог мистера Эванса. Про ледяных лебедей на стекле.

Том слушал.

Молча. С открытыми глазами.

[Клеть №2: ███ → ███.]

[Комментарий: Гарри.]

[Я не знаю, что с ним.]

[Но я знаю, что он слушает.]

[Как Римус слушает квиддич. Как ты слушаешь Римуса.]

[Гости в доме.]

Глава 10. Клуб

Сириус Блэк проснулся одиннадцатого января с хвостом.

Не настоящим — не совсем. Он вылез из-под одеяла, сел на кровати, зевнул, потянулся — и за его спиной, из-под пижамной куртки, что-то шевельнулось. Длинное. Чёрное. Лохматое. С кисточкой на конце.

Джеймс увидел первым. И заорал.

Сириус обернулся. Посмотрел на хвост. Хвост посмотрел на него — то есть вильнул.

Секунду было тихо.

Потом Сириус сказал:

— Ну, наконец-то.

* * *

Это случилось ночью. В грозу.

Январская гроза в Шотландии — вещь редкая, почти невозможная, и Римус потом говорил, что это, наверное, знак. Молния ударила в Астрономическую башню в два часа ночи, и в ту же секунду Джеймс и Сириус — которые ждали этой молнии с августа, с флаконами в карманах, где под чарами хранились лист мандрагоры, капля росы, не видевшей солнца, и кокон бабочки «мёртвая голова», — выпили. Стоя на подоконнике. Под дождём. Над обрывом.

Джеймс не почувствовал ничего. Совсем. Только тошноту и привкус мокрой земли.

Сириус почувствовал, как у него чешется копчик.

— Так не бывает, — сказал Северус за завтраком. Он сидел за гриффиндорским столом — уже не скрываясь, ещё с декабря, Макгонагалл махнула рукой, — и смотрел на Сириуса с выражением зельевара, которому принесли образец, противоречащий всей науке. — Превращение — всё или ничего. Не бывает частично.

— Бывает, — сказал Сириус. С набитым ртом. Хвост под скамейкой стучал по полу. — Я — частично.

— Ты — ошибка, — сказал Северус. — Ты, вероятно, выпил не в момент удара, а на полсекунды позже. — Пауза. — Покажи флакон.

Сириус показал. Северус понюхал. Посмотрел на свет.

— Ты не дождался, — сказал он. — Тут осадок. Ты должен был ждать, пока осядет. Две недели. — Пауза. — Ты ждал сколько?

— Десять дней.

Северус закрыл глаза.

— Это пройдёт, — сказал он. — Через день. Может, два. — Пауза. — А потом придётся начинать сначала. С листа.

Сириус застонал.

Хвост под скамейкой — опустился. Печально.

— Месяц, — сказал Сириус. — Опять месяц. С листом. Под языком. — Он посмотрел на Джеймса. — Ты-то хоть…

— У меня ничего, — сказал Джеймс. Мрачно. — Совсем ничего.

— Ты дождался, — сказал Северус. — Ты выпил правильно. — Пауза. — Значит, у тебя не вышло по другой причине.

— По какой?

Северус посмотрел на него.

— Не знаю, — сказал он. — Может, ты ещё не знаешь, кто ты.

Джеймс открыл рот. Закрыл.

Гарри сидел рядом и молчал.

Он знал, кто Джеймс. Олень. Сохатый. Он видел его — в той жизни, в чужих воспоминаниях, в собственном Патронусе. Он знал, что Джеймс станет оленем через два года, в пятом классе, и будет бегать по лесу с огромным псом и с маленькой крысой, и с волком, и что это будет лучшее время в жизни Римуса Люпина.

Он не знал, будет ли крыса в этот раз.

Он посмотрел на Питера.

Питер сидел над тетрадью. Записывал. Хвост Сириуса.

«11 января. Сириус. У него вырос хвост. Он рад. Я думаю, ему всегда хотелось, чтобы было видно, когда он рад».

* * *

Хвост продержался до вечера четверга.

Сириус пошёл с ним на трансфигурацию. Макгонагалл посмотрела на хвост, долго, поверх очков, и сказала: «Мистер Блэк, если это то, о чём я думаю, — я ничего не видела. Если это не то — пять баллов за неряшливый вид». Сириус сказал: «Это не то, профессор». Макгонагалл сняла пять баллов. И — Гарри видел — когда Сириус отвернулся, улыбнулась. Одним уголком рта.

Сириус пошёл с ним на защиту.

Риддл увидел хвост на третьей минуте урока. Остановился посреди фразы. Посмотрел на Сириуса. На хвост, висевший из-под мантии.

— Мистер Блэк, — сказал он. — У вас хвост.

— Да, сэр.

— Почему?

— Генетика, сэр, — сказал Сириус. — У Блэков бывает. Через поколение. Мой прапрадед Финеас — тот, про которого вы говорили, — у него тоже был. Он его прятал под мантией директора.

Класс лёг на парты.

Риддл смотрел на хвост. Потом на Сириуса. Потом — коротко — на Северуса.

Северус смотрел в учебник.

— Анимагия, — сказал Риддл. Тихо. Почти себе. — Незарегистрированная. В тринадцать лет. — Пауза. — Неудачная.

Он улыбнулся. Тепло.

— Десять очков Гриффиндору, мистер Блэк, — сказал он. — За смелость. — Пауза. — И ещё десять — за то, что не умерли. Обычно в вашем возрасте от этого умирают.

Сириус перестал улыбаться.

Риддл вернулся к доске.

Хвост Сириуса медленно, очень медленно, — как будто сам по себе, — поджался.

[Комментарий: Гарри.]

[Он знает.]

[Он не скажет Министерству. Он не скажет Дамблдору.]

[Он просто — знает. И будет знать. Как знал про Римуса, про Питера, про всех.]

[Он собирает. Как Питер собирает Мерлинов.]

* * *

Кружок в январе стал меньше.

Двое когтевранцев с шестого курса не пришли после каникул. Пуффендуйка с седьмого — тоже. Девочка с косой с четвёртого — пришла один раз, посидела, ушла посреди занятия и больше не возвращалась. Тобиас Уилкинс пришёл в первый четверг января, остановился у двери, посмотрел на Риддла — и ушёл, не войдя. Эллис, говорили, написала ему письмо. Длинное.

Осталось шестеро.

Розье. Эйвери. Барти. Северус. Гарри.

И — неожиданно — Мальсибер. Он не был в кружке осенью. Риддл пригласил его в январе. Мальсибер пришёл, сел в первый ряд и смотрел на Риддла, как пёс на хозяина.

— Меньше, — сказал Риддл в первый январский четверг. Оглядев класс. — Хорошо. — Пауза. — Осень была для всех. Зима — для тех, кто остался.

Он сел на край стола.

— В декабре мистер Крауч спросил меня про Патронус, — сказал он. — Мистер Певерелл показал нам оленя. — Пауза. — Очень красиво. — Ещё пауза. — Я обещал, что научу вас тому, что защищает тех, у кого не было счастья.

Барти в первом ряду выпрямился.

— Патронус, — сказал Риддл, — это свет. Он работает от того, что вас грело. Мать. Дом. Первое письмо. Первая победа. — Пауза. — У кого это есть — пусть зовут оленей. — Ещё пауза. — А у кого нет?

Он посмотрел на них. На каждого. По очереди.

Мальсибер — отец в Министерстве, мать умерла, когда ему было пять. Эйвери — отец с ремнём, Гарри знал, Эйвери однажды пришёл на зелья с синяком на шее. Розье — бабушка, которая «умеет ждать», и отец, который поседел к сорока, и котёнок, утопленный в девять лет. Барти — отец, который не кивнул на платформе.

Северус — Коукворт. Паучий тупик. Ремень.

Гарри.

— У кого нет — тем тоже нужна защита, — сказал Риддл. — Не свет. Другое. — Пауза. — То, что у них есть вместо света.

Он поднял руку. Без палочки.

И перед ним встал щит.

Не серебряный. Не прозрачный. Тёмный. Как дым. Как вода в колодце ночью. Он висел в воздухе — щит величиной с дверь, — и по нему, как по чёрной воде, пробегала рябь. И от него шло — Гарри почувствовал сразу, ещё до Видения, — холодом. Не морозом. Другим. Как идёт холодом от человека, который тебя ненавидит, когда ты входишь в комнату.

— Одиум, — сказал Риддл. — Щит ненависти. — Пауза. — Его нет в книгах. Я придумал его сам. В приюте. В двенадцать лет. — Ещё пауза. — Когда старшие мальчики решили, что меня надо проучить.

Он опустил руку. Щит — не исчез. Висел.

— Ступефай, мистер Розье.

Розье, не колеблясь, ударил. Красный луч — в чёрный щит.

Луч вошёл в щит — и пропал. Не отразился. Не рассыпался. Просто — исчез. Как камень в болото. Рябь пробежала по чёрной поверхности. И затихла.

— Бомбарда, мистер Мальсибер.

Мальсибер ударил. Взрыв — внутри щита. Глухой. Как будто под водой. Рябь — сильнее. И — тишина.

— Он не отражает, — сказал Риддл. — Он не разбивается. Он — съедает. Всё, что в него бросают. — Пауза. — Чем сильнее вы ненавидите — тем больше он съест. — Ещё пауза. — У меня было много.

Он сжал ладонь. Щит — втянулся. В воздух. В ничто.

Барти Крауч смотрел на место, где только что был щит. С открытым ртом. С горящими глазами.

— Сэр, — сказал он. Голос дрожал. — Сэр, а мы… а можно нам?

— Можно, — сказал Риддл. — Тем, у кого есть.

* * *

Они учились три четверга.

Мальсибер получил свой щит на втором — маленький, с тарелку, мутный, — и чуть не заплакал от счастья. Эйвери — на третьем. Розье — сразу, в первый же вечер, и его щит был ровным, гладким, тёмно-зелёным, как вода в пруду, где тонут котята.

Барти — на третий четверг. В конце. Когда все уже устали.

Он стоял посреди класса с поднятой рукой — без палочки, как показывал Риддл, — и дрожал. Губы сжаты. Глаза — закрыты. Лицо — красное, мокрое.

И Гарри видел — Видением, с опущенной головой, — как в серебристо-синем огоньке Барти что-то происходит. Не трещина. Хуже. Как будто кто-то взял чернила и капнул в воду. Тёмное пятно — маленькое, в самом центре, — расползалось. Медленно. Тонкими нитями. Как плесень по хлебу.

Перед Барти встал щит.

Маленький. С ладонь. Чёрный.

Барти открыл глаза. Посмотрел на щит. На свою руку.

— Получилось, — сказал он. Шёпотом. — Сэр. Сэр, получилось.

— Получилось, — сказал Риддл. Тихо. Тепло. — Хорошо, Бартемиус. — Пауза. — О ком вы думали?

Барти покраснел ещё сильнее.

— Не скажу, сэр.

— Не надо, — сказал Риддл. — Я знаю.

Барти смотрел на него. Как на солнце.

Тёмное пятно в его огоньке — Гарри видел — стало чуть больше.

* * *

— Сэр, — сказал Гарри.

Он стоял у своей парты. Не поднимая руки. Не делая щита. Он не делал щита все три четверга. Риддл не настаивал.

Риддл повернулся.

— Мистер Певерелл?

— Сколько он стоит, сэр? — спросил Гарри. — Этот щит.

Тишина.

— Простите?

— Всё стоит, — сказал Гарри. — Вы сами говорили. На первом уроке. Сквозь — опасно. Из — дорого. — Пауза. — Патронус стоит Ядра. Двенадцать единиц, если телесный. Это много. Но это — Ядро. Оно восстанавливается. — Ещё пауза. — А Одиум — сколько?

Барти обернулся. Посмотрел на Гарри. С ненавистью — свежей, яркой, только что научившейся делать щиты.

Риддл смотрел на Гарри. Долго.

— Это хороший вопрос, мистер Певерелл, — сказал он. — Очень хороший. — Пауза. — Одиум стоит того, чем он питается. — Ещё пауза. — Ненависть — не Ядро. Она не кончается. Чем больше её тратишь — тем больше её становится. — Улыбка. — Это — самое экономное заклинание, которое я знаю.

— Тогда что он ест, сэр? — спросил Гарри. — Если не ненависть?

Пауза.

Риддл смотрел на него. Улыбка — осталась. Но глаза под плёнкой — Гарри не смотрел в них, он смотрел на застёжку — стали неподвижными.

— Того, кто держит, — сказал Гарри. Тихо. — По кусочку. — Пауза. — Как тетрадь.

Тишина.

Барти смотрел то на Гарри, то на Риддла.

Северус у окна не шевелился.

Риддл засмеялся. Мягко. Красиво.

— Мистер Певерелл читал страшные сказки, — сказал он. Классу. — Русские, полагаю. — Пауза. — В русских сказках всё что-нибудь ест. Печка ест дрова. Баба-Яга ест детей. Кощей ест время. — Ещё пауза. — Это очень поэтично. — Он повернулся к доске. — На сегодня всё. Хорошей недели.

Барти уходил последним. Опять.

У двери он остановился. Обернулся. Посмотрел на Гарри.

— Ты завидуешь, — сказал он. Громко. Ломающимся голосом. — Ты завидуешь, потому что у тебя есть олень, а у меня — щит. — Пауза. — Тебе не нравится, что у меня теперь тоже что-то есть.

Гарри смотрел на него.

— Нет, — сказал он. — Мне не нравится, что у тебя — это.

Барти вылетел за дверь.

* * *

Северус остался.

Риддл попросил. «Мистер Снейп, на минуту». Гарри вышел. Ждал за углом коридора. Двадцать минут. Тридцать.

Северус вышел через сорок.

Белый. С сухими губами. С руками, засунутыми в карманы так глубоко, что мантия натянулась.

Он прошёл мимо Гарри. Не останавливаясь. Гарри пошёл рядом.

Они дошли до пустого класса на четвёртом. Северус сел на парту с «П. П. + Д.». Долго молчал.

— Он показал мне, — сказал он наконец.

— Что?

— Себя. — Северус смотрел в окно. — Свою голову. — Пауза. — Он сказал — легилименция работает в обе стороны. Чтобы научиться, надо не только входить. Надо смотреть, как входят к тебе. И — смотреть, как выглядит голова, в которую входишь. — Ещё пауза. — Он сказал: «Посмотрите на мою, мистер Снейп. Для сравнения».

Гарри замер.

— Ты вошёл?

— Он пустил, — сказал Северус. — Не всё. Комнату. Одну.

— Какую?

Северус долго не отвечал.

— Приют, — сказал он. — Маленькая комната. Железная кровать. Шкаф — обгорелый. Окно. — Пауза. — За окном — сад. Чужой. Через улицу. С яблоней. С качелями. — Ещё пауза. — И мальчик у окна. Лет восьми. Смотрит на сад. — Пауза. — В саду — дети. Играют. Мальчик смотрит. Долго. — Ещё пауза. — Его не пускают.

Гарри молчал.

— Это было… — Северус запнулся. — Это было как Паучий тупик. Как моё окно. Я тоже смотрел. На детей на площадке. Они играли. Меня не звали. — Пауза. — Он показал мне это — и сказал: «Мы похожи, Северус». — Ещё пауза. — По имени. Первый раз. — Пауза. — «Мы оба смотрели в окно. Мы оба знаем, каково это. А те, кто играл в саду, — не знают и никогда не узнают».

Тишина.

— Сад, — сказал Гарри. Тихо.

Северус обернулся.

— Что?

— Сад. С яблоней. С качелями. — Гарри смотрел на него. — Питер видел такой же. В мае. Во сне. Когда тетрадь его ела. — Пауза. — Питер стоял у окна и смотрел на сад, и там был его отец с лейкой. А за калиткой стоял мальчик в сером рукаве и тянул его. — Ещё пауза. — Тетрадь сказала Питеру: «Мы похожи. Нас обоих не пускали в сад».

Северус смотрел на него. Его лицо медленно белело.

— Он делает это со всеми, — сказал Гарри. — Он находит у каждого окно. И показывает своё. — Пауза. — Тот же сад. Та же яблоня. — Ещё пауза. — Он говорил это Питеру. Он говорит это тебе. Он, наверное, говорил это Барти. «Мы похожи».

Северус молчал. Долго.

— Это была правда, — сказал он наконец. Глухо. — Комната. Окно. Мальчик. — Пауза. — Я видел. Это не было иллюзией. Это — его. Настоящее.

— Я знаю, — сказал Гарри. — Это и страшно. — Пауза. — Он не врёт тебе. Он правда смотрел в окно. — Ещё пауза. — Он просто показывает тебе это, чтобы ты пошёл за ним. Не потому что вы похожи. А потому что ему так удобно.

Северус смотрел на него.

— Откуда ты знаешь, что он не… — Он остановился. — Что он не правда так думает? Что мы похожи?

Гарри подумал.

— Потому что он не спросил, — сказал он.

— Что не спросил?

— Что за окном у тебя, — сказал Гарри. — Он показал своё. А про твоё — не спросил. — Пауза. — Он знает. Он видел у тебя в голове двенадцать раз. — Ещё пауза. — Но не спросил.

Северус молчал.

Потом медленно вытащил руки из карманов. Посмотрел на них. Пальцы зельевара. Как у матери.

— Флимонт спросил, — сказал он. Тихо. — В июле. Первый вечер. — Пауза. — Он сказал — «Что у вас за окном, мистер Снейп? В Коукворте?» — Ещё пауза. — Я сказал — «фабрика». Он сказал — «А до фабрики?» — Пауза. — Я сказал — «площадка. Дети». — Ещё пауза. — Он сказал — «Ну, теперь у вас за окном розы. Юфимия их очень любит. Если что-то не так — скажите ей. Она пересадит».

Северус смотрел на свои руки.

— Он пересадил розы, — сказал он. — Под моим окном. Белые. Я сказал как-то за ужином, что белые — красивее. — Пауза. — Через неделю под окном были белые.

Тишина.

— Значит, у тебя за окном розы, — сказал Гарри.

Северус не ответил.

Он сидел на парте. Смотрел в окно. На озеро. На январский лёд у берега.

— Он предложил мне лето, — сказал он. — Опять. Сегодня. — Пауза. — Сказал — «подумайте до мая».

— И?

— Я подумаю, — сказал Северус. И впервые — Гарри видел — уголок его рта дёрнулся. Не в улыбку. Почти. — До мая. — Пауза. — Пусть думает, что я думаю.

* * *

Ночью Гарри спустился в подклет.

Молодой Том лежал на полу клети. Он лежал так с декабря, с оленя. Иногда вставал, ходил — медленно, держась за стену. Иногда говорил — тихо, зло, бессвязно. Чаще — молчал.

Мальчик во второй клети ждал у щели.

— Он показал им приют, — сказал Том. Сразу. — Снейпу. — Пауза. — Я видел. Через тебя. Ты слушал — я слушал.

— Да.

— Комнату. Окно. Сад. — Том смотрел на Гарри. — Мой сад.

— Да.

Том молчал.

— Это мой сад, — сказал он наконец. Тихо. — Через дорогу. У Мэлоунов. У них было пятеро детей. Младшему — восемь. Как мне. — Пауза. — Он качался на качелях. Каждый вечер. Мать звала его ужинать, а он не шёл. Она выходила и снимала его с качелей. Он смеялся.

Он помолчал.

— Я его ненавидел, — сказал Том. — Мальчика Мэлоунов. Я придумал, как сделать, чтобы верёвка у качелей порвалась. В девять лет. Без палочки. Просто — очень захотел.

— Порвалась?

— Нет, — сказал Том. — Мэлоуны переехали. Раньше. — Пауза. — Я долго думал, это я сделал или нет. Что они переехали. — Ещё пауза. — Я решил — я. Мне было приятнее думать, что я.

Тишина.

— А он, — сказал Том, — показывает это Снейпу. Как… как будто это — красивое. Мальчик у окна. Бедный. Одинокий. — Его голос стал резче. — Он не показывает, что я хотел порвать верёвку. — Пауза. — Он врёт. Он показывает правду — и врёт.

Гарри смотрел на него.

— Ты это понял сам, — сказал он.

— Я — он, — сказал Том. — Мне не надо понимать. Я знаю, как он думает. — Пауза. — Я так думал. — Ещё пауза. Тише. — Я так думаю.

Он отвернулся от щели. Не в угол — просто отвернулся.

— Скажи Снейпу, — сказал он, не глядя. — Про верёвку. — Пауза. — Пусть знает, какой у Мэлоунов был сад. На самом деле.

[Клеть №2: ███.]

[Комментарий: Гарри.]

[Он — помогает.]

[Не тебе. Северусу. Против себя.]

[…]

[Я не знаю, как это записать.]

* * *

Гарри рассказал Северусу в субботу.

Про Мэлоунов. Про качели. Про верёвку, которую девятилетний мальчик хотел порвать, и про то, что ему было приятнее думать, что он заставил соседей переехать.

Северус слушал молча. Не перебивая.

Потом спросил:

— Откуда ты это знаешь?

Гарри помолчал.

— Мне рассказал тот, кто там был, — сказал он.

Северус смотрел на него. Долго.

— Тот, что у тебя в погребе, — сказал он. Не вопрос.

— Младший.

— Он тебе рассказал. — Пауза. — Про себя. — Ещё пауза. — Чтобы ты рассказал мне.

— Да.

Северус молчал.

— Зачем? — спросил он наконец.

— Он сказал — «пусть знает, какой у Мэлоунов был сад на самом деле».

Северус встал. Подошёл к окну. Постоял.

— В следующую субботу, — сказал он, не оборачиваясь, — он опять покажет мне приют. Он сказал — будем смотреть «комнату за комнатой». — Пауза. — Я буду смотреть. — Ещё пауза. — И буду искать верёвку.

— Он не покажет.

— Нет, — сказал Северус. — Но я буду знать, что она есть. — Пауза. — Это — разница.

Он повернулся.

— И, Певерелл.

— Да?

— Скажи ему, — сказал Северус. Медленно. — Тому, в погребе. — Пауза. — Скажи — «спасибо».

Гарри смотрел на него.

— Скажу.

— Не от тебя, — сказал Северус. — От меня. — Пауза. — Именно от меня.

* * *

Ночью Гарри сказал.

Мальчик во второй клети выслушал. Молча. Не поворачиваясь.

Потом — очень тихо, так, что Гарри едва расслышал, — сказал:

— Мне никто никогда не говорил «спасибо». — Пауза. — Слагхорн говорил «молодец». Дамблдор — ничего. Учителя — «хорошо, Риддл». — Ещё пауза. — «Спасибо» — никто.

Он помолчал.

— Это был не я, — сказал он. — Это было — против меня. — Пауза. — За это говорят «спасибо»?

— Говорят, — сказал Гарри.

Мальчик в клети молчал. Долго.

— Странно, — сказал он наконец. — Это — странно.

И закрыл глаза.

Не отворачиваясь.

Глава 11. Ночной гость

Шестого февраля было полнолуние, и Римус ушёл в шесть вечера.

Как всегда. С мадам Помфри. Через двор, к Гремучей иве, в тоннель, в Визжащую хижину. Он был серым и тихим весь день, и за обедом не ел, и на защите сидел с закрытыми глазами, и Риддл, проходя мимо его парты, остановился и сказал — тихо, сочувственно, так, что услышали только ближние: «Плохо спали, мистер Люпин? Луна сегодня большая».

Римус не ответил. Но его пальцы на парте побелели.

Перед уходом он подошёл к Гарри. В гостиной. У портрета.

— Сегодня дежурит Питер, — сказал он. — Первый раз.

— Я знаю.

— Он боится, — сказал Римус. — Что не справится. — Пауза. — Он справится. — Ещё пауза. — Но он боится.

— Я тоже, — сказал Гарри.

Римус посмотрел на него.

— Он придёт сегодня, — сказал Римус. Не вопрос. — Он знает, что меня нет. Он сказал про луну при всех. — Пауза. — Он хотел, чтобы я знал, что он знает.

— Да.

Римус постоял. Потом — неожиданно — положил руку Гарри на плечо. Тяжёлую. Горячую, как всегда перед луной.

— Держись, — сказал он. — Я вернусь утром. Посчитаю.

И ушёл.

* * *

Питер сидел на краю кровати Гарри с одиннадцати.

В синем свитере. С тетрадью на коленях. С палочкой в руке — светлой, с синей изолентой. С чашкой какао на тумбочке, которое ему принесли домовики, потому что Сириус спустился на кухню и сказал, что Питеру нужно какао, «много, горячее, с зефиром».

— Ты спи, — сказал Питер. — Я тут.

— Я сплю.

— Ты не спишь. Ты лежишь с закрытыми глазами и считаешь.

Гарри открыл глаза.

— Откуда ты знаешь?

— У тебя губы шевелятся, — сказал Питер. — Ты считаешь до трёх часов. — Пауза. — Я тоже так делал. В прошлом году. Когда ждал, что он ответит.

Тишина.

— Спи, Дед, — сказал Питер. — Я разбужу.

Гарри закрыл глаза.

* * *

Три часа.

Стука не было.

Гарри проснулся — от тишины. От того, что изба вокруг него — там, внутри, — замерла. Как замирает дом в грозу, когда молния ударила где-то близко, а гром ещё не пришёл.

[Внешний контакт: ███.]

[Источник — 3 этаж, восточное крыло.]

[Комментарий: Гарри.]

[Он не стучит.]

[Он стоит.]

Гарри спустился в избу.

Горница. Печь. Огонь — ровный. Часы над печью — «Дом». На лавке — банка с солнцем, шарф Лили, синий свитер.

Тишина.

Он подошёл к двери. Изнутри. Положил ладонь на брёвна.

С той стороны — кто-то стоял. Он чувствовал. Через два дюйма дерева. Высокий. Холодный. Неподвижный.

И — тишина.

Минута.

Две.

Потом голос. Не через дверь. Сквозь. Тихий, тёплый, глубокий.

«Мистер Певерелл. Вы ведь знаете, что я не уйду».

Гарри молчал.

«Я стучал два месяца. Вежливо. Каждую ночь. — Пауза. — Вы не открыли ни разу. Это очень невежливо, мистер Певерелл. В приличных домах открывают».

«Это не приличный дом», — подумал Гарри.

«Нет, — согласился голос. С удовольствием. — Это изба. Русская. С печью. С заговорами. С ведьминым словом на двери, от которого не хочется входить. — Пауза. — Очень хорошая работа. Я бы похвалил. На уроке. — Ещё пауза. — Но это — не стена, мистер Певерелл. Стену пришлось бы ломать. А в избу — достаточно, чтобы кто-нибудь открыл. — Пауза. — Изнутри».

И внизу, в подклете, — закричал молодой Том.

* * *

Не от боли. Не от страха.

Это был крик, каким кричат, когда просыпаются. Резко. Сразу. Как будто кто-то спал два месяца — с оленя, с декабря, — а теперь его разбудили. Позвали по имени. Его собственным голосом.

[Клеть №1: активность 0 → 14 → 21.]

[ВНИМАНИЕ.]

[Целостность изоляции: 89,4% → 88,1% → 86,7%…]

Гарри бросился к лестнице. Пять ступеней. Вниз.

Подклет.

Молодой Том стоял в своей клети. Не у щели — посередине. Выпрямившись. С поднятыми руками. Ладонями — к брёвнам. К потолку. К горнице над ним. К двери. К тому, кто стоял за дверью.

Его лицо — бледное, красивое, двадцатитрёхлетнее — светилось. Изнутри. Тёмно-красным. Как угли.

— Он пришёл, — сказал молодой Том. Не Гарри. Никому. Себе. — Он пришёл за мной. — Пауза. — Он не забыл.

— Том…

— Он не забыл! — Молодой Том повернулся к Гарри. Его глаза были красными. Не на дне — целиком. — Ты говорил — я кусок. Ты говорил — он не знает, сколько отдал. — Пауза. — А он пришёл. Через всё. Через твою печку, через твои ведьмины слова. — Ещё пауза. — За мной.

Он ударил ладонями в брёвна клети.

Брёвна затрещали.

Не сломались — затрещали. Как трещит лёд на реке весной.

[Клеть №1: структура — ███. Повреждение — 4%.]

[Целостность изоляции: 85,9%.]

— Он открывает изнутри, — сказал Гарри. Вслух. Себе.

[Да.]

[Тот, что за дверью, — не может войти. Ансерра. Ему не хочется.]

[Но тот, что в клети, — хочет. Очень. Он хочет, чтобы дверь открылась.]

[Если он выйдет из клети — он поднимется в горницу. И откроет дверь. Изнутри.]

[А изнутри Ансерра не действует. Она — для тех, кто снаружи.]

Гарри поднял руки. К клети. Ладонями — к брёвнам.

— Чур.

Брёвна под ладонями — дрогнули. Затихли. Трещина — остановилась.

Молодой Том ударил снова.

Трещина — пошла дальше.

* * *

Питер видел.

Он сидел на краю кровати. С какао, которое давно остыло. С тетрадью. И видел, как Гарри — спящий, с закрытыми глазами — вдруг выгнулся. Как от удара. Как будто его ударили в грудь. Его руки поднялись — сами — и упёрлись ладонями в воздух. Пальцы дрожали.

На левом запястье — три красные нитки. Первая — та, декабрьская, — тлела. Как фитиль. Дымилась.

— Дед, — сказал Питер.

Гарри не ответил.

— Дед!

Ничего.

Питер встал. Посмотрел на кровати. Джеймс — спит. Сириус — спит. Храпит.

Северус — Северуса не было. Северус был в подземельях. В Слизерине. Северус не мог ночевать в гриффиндорской спальне каждую ночь, как бы Макгонагалл ни закрывала глаза.

Римус — в хижине. С луной.

Питер стоял посреди спальни. Один. С тетрадью.

Он открыл рот, чтобы закричать — разбудить Джеймса, Сириуса, всех, — и закрыл.

Он подумал.

«Гости в доме». Гарри рассказывал. Про Римуса. Про квиддич. Про то, что когда кто-то рядом говорит — стук тише.

Питер сел обратно. На край кровати. Близко. Положил руку Гарри на плечо — как Римус.

Открыл тетрадь.

И начал читать. Вслух. Не громко. Ровно. Как читают вслух детям.

— «Первое сентября. Барти Крауч. Он смотрит на отца, как на дверь, которая не открывается».

* * *

В избе — что-то изменилось.

Гарри почувствовал это спиной. Он стоял в подклете, у клети, с руками на брёвнах, — и вдруг за его спиной, наверху, в горнице, — заговорили.

Не голос — голоса. Негромко. Как говорят в соседней комнате.

«…смотрит на отца, как на дверь…»

Питер. Его голос. Из горницы. Из-за печи. Как будто Питер сидел на лавке у стены и читал вслух.

— «Четвёртое сентября. Профессор Риддл. Он сказал мне "впечатляюще". У него не было никакого лица…»

И стены избы — Гарри почувствовал — стали плотнее. Не крепче — плотнее. Как будто между брёвнами, в пазах, где была пакля, появилось ещё что-то. Тёплое. Мягкое. Слова.

[Изба: ███. Изменение — зафиксировано.]

[Комментарий: Гарри.]

[Он читает. Петтигрю. Вслух. Свою тетрадь.]

[И каждая запись — ложится в стену. Как пакля. Между брёвнами.]

[Он конопатит твой дом.]

— «Одиннадцатое сентября. Хагрид. Он говорит своей палочке „доброе утро“. Каждый день. Я слышал из курятника».

Молодой Том в клети ударил снова. Брёвна — затрещали. Трещина — дошла до половины.

— «Восемнадцатое октября. Профессор Риддл. Его боггарт — он сам. Мёртвый. Маленький…»

Молодой Том — замер.

Его руки на брёвнах — остановились. Он повернул голову. К лестнице. К горнице. Откуда шёл голос.

— Кто это? — спросил он. Резко. — Кто это читает?

— Мой друг, — сказал Гарри.

— Это — ложь, — сказал молодой Том. — Маленький. Мёртвый. — Пауза. — Это — ложь.

— Он записал, что видел, — сказал Гарри. — Он не умеет врать в тетради. Он пробовал. Не получается.

Молодой Том смотрел на лестницу.

— «Третье декабря. Барти Крауч. Он наорал на меня. Римус говорит — значит, я попал».

Трещина в брёвнах клети — остановилась.

На секунду.

А потом — сверху — грохот.

* * *

Не в дверь. В окно.

Гарри почувствовал это раньше, чем услышал. Справа. В сенях. Маленькое окошко — то, которое он сделал последним, в ту ночь, когда строил избу, и не успел вырезать наличник. Голое окно. Без резьбы. Без Ансерры.

Он забыл.

[ВНИМАНИЕ. Сени. Окно — ███.]

[Ансерра — не наложена.]

[Гарри!]

И — голос. Из второй клети. Тихий. Быстрый. Как шёпот подсказки на экзамене.

— Сени, — сказал мальчик. — Он пошёл через сени. Окно без наличника. — Пауза. — Беги.

Гарри побежал.

Пять ступенек — вверх. Горница. Печь — за спиной. Голос Питера — откуда-то из-за печи — «…Сириус. У него вырос хвост…». Сени. Тёмные. Прохладные. С вёдрами.

Окно.

Маленькое. Квадратное. В нём — не ночь. В нём — рука.

Белая. Длинная. С длинными пальцами. Без единой поры. Без тепла. Она лезла в окно — медленно, как лезут в щель, — пальцами вперёд. Уже по запястье. Уже по локоть. Нащупывая — что? Засов? Ручку? Что-нибудь, за что можно взяться и открыть изнутри.

Гарри схватил ставень.

Деревянный. Тяжёлый. Он висел на одной петле у окна — Гарри не помнил, чтобы делал ставни; они, наверное, появились сами, как банка с солнцем, — и он рванул его. На себя. К окну.

Ставень ударил по руке.

Рука не отдёрнулась. Пальцы — сомкнулись. На краю ставня. Держа.

Гарри навалился. Всем весом.

Рука держала.

И голос — не через окно, сквозь, — тёплый, глубокий, совсем рядом:

«Вы забыли окно, мистер Певерелл. В сенях. — Пауза. — Все забывают окно в сенях. — Ещё пауза. — В приюте Вула было окно в кладовой. Без решётки. Я выбирался через него одиннадцать раз».

— Ансерра, — сказал Гарри. Сквозь зубы. В ставень. В окно. В руку.

Ставень — потеплел. Окно — затянулось. Как затягивается рана.

И рука — разжала пальцы.

Не потому, что не могла держать. Потому что не захотела. Вдруг. Сразу. Как не хочется держаться за то, что кажется бесполезным.

Рука убралась. В ночь. За окно.

Ставень захлопнулся.

Гарри стоял в сенях. Спиной к ставню. Дышал.

[Окно (сени): Ансерра — наложена. Наличник — ███ (не вырезан).]

[Комментарий: Гарри.]

[Он подсказал тебе.]

[Младший. Он сказал — «сени, беги».]

[…]

[Он подсказал тебе против него.]

* * *

Внизу — снова грохот.

Молодой Том. Он перестал слушать Питера. Он бил в брёвна — снова, снова, снова, — и брёвна трещали, и трещина шла выше, выше, к потолку.

[Клеть №1: структура — 31%. Повреждение растёт.]

[Целостность изоляции: 84,2% → 83,0% → 82,1%…]

[Красная нить (1): ███. Горит.]

Гарри бросился вниз.

Подклет. Клеть. Трещина — через три бревна. Молодой Том — у самой трещины, ладонями в щель, раздвигая. Брёвна — подавались. Медленно. Как дверь, в которую давят с той стороны.

Гарри упёрся в брёвна со своей стороны.

— Чур.

Держало. Едва.

— Чур!

Нитка на запястье — первая, декабрьская, — догорела. Он почувствовал, как она лопнула. Как оборвалась струна.

[Красная нить (1): уничтожена.]

[Целостность изоляции: 81,4%.]

[Гарри, он почти…]

Молодой Том смеялся. Прижимаясь лицом к трещине. С красными глазами.

— Он ждёт меня, — говорил он. — Он ждёт меня у двери. Ещё немного. Ещё одно бревно. — Пауза. — Ты не удержишь, Певерелл. Ты один. Ты ребёнок. Твоя ведьма — в Москве. Твой оборотень — на луне. Твой дурацкий Петтигрю читает вслух свою дурацкую тетрадку…

Голос Питера наверху запнулся. Зашелестели страницы — назад, к самому началу. Он дочитал этот год — и начал с прошлого.

— «Двадцатое мая», — сказал голос Питера сверху. Громче. — «Дед. Сидел на ступеньке».

И брёвна под руками Гарри — потеплели.

Не все. Одно. То, на котором лежала его ладонь. Оно стало тёплым — как ступенька в саду, нагретая солнцем, — и трещина у этого бревна — остановилась.

— «Двадцать первое мая. Мадам Помфри», — читал Питер. — «Двадцать второе. Регулус. Он гладит книззла одним пальцем, потому что боится сделать больно».

Ещё бревно — тёплое.

— «Двадцать третье. Снейп. Он ставит на тумбочку стакан, когда уходит, — для того, кто придёт после».

Ещё.

Молодой Том перестал смеяться.

Он смотрел на брёвна. На то, как трещина — затягивается. Медленно. Снизу вверх. Тёплым. Как будто кто-то конопатил её изнутри, бревно за бревном, словами.

— Нет, — сказал он. — Нет. Нет, нет, нет…

— «Двадцать четвёртое. Римус. Он считает. Всё время. Всех».

— «Двадцать пятое. Сириус. Он смеётся громче всех, когда ему страшнее всех».

Голос Питера дрожал. Но не останавливался.

* * *

Джеймс проснулся в четыре.

Не от шума — от света. Свеча на тумбочке Гарри горела так ярко, что резало глаза. Джеймс сел, щурясь, — и увидел. Питера на краю кровати Гарри. С тетрадью. Читающего вслух. Гарри — выгнутого, с поднятыми руками, с дымящимся запястьем. И — на подушке — что-то тёмное. Капли. Кровь. Из носа.

— Питер?

— Не мешай, — сказал Питер. Не поднимая глаз. — Он держит. Я читаю. Он говорил — гости в доме. — Пауза. — Я — гость.

Джеймс смотрел на него. Секунду. Две.

Потом сел с другой стороны кровати. Взял Гарри за плечо. Тоже.

— Что читать? — спросил он.

— Не надо читать, — сказал Питер. — Говори. Что хочешь. — Пауза. — Он говорил — ты брёвна.

Джеймс не понял. Но спорить не стал.

— Дед, — сказал он. Громко. Как говорят в квиддичной раздевалке, когда команда проигрывает двести очков. — Дед, слушай. Я сегодня видел, как Фергюсон в душе поёт. Шотландские песни. Про овец. Ужасно. — Пауза. — Если ты сейчас не очнёшься — я тебе спою. Про овец. Я запомнил.

Сириус проснулся от этого.

Он не спрашивал. Он посмотрел — на Гарри, на Питера, на Джеймса, — вылез из-под одеяла, сел в ногах кровати, положил руку Гарри на щиколотку и сказал:

— Про овец не надо. Я спою про маму. «Мой Сириус — ангел». — Пауза. — Это страшнее.

И запел. Фальшиво. Громко. Голосом Вальбурги Блэк в исполнении боггарта.

* * *

В избе стало шумно.

Как бывает шумно в доме, где сидят гости. Голоса — из горницы, из сеней, с крыльца. Питер читает. Джеймс — про Фергюсон и овец. Сириус — поёт, ужасно, громко. Брёвна избы — гудели. От голосов. От тепла. От того, что дом был полон.

И за дверью — Гарри почувствовал — тот, кто стоял на крыльце, — отступил.

На шаг.

Не от силы. От шума. Как отступает человек, который хотел войти в тихий дом, а дом вдруг оказался полон людей, и все говорят, и никто не заметил, что он стоит на пороге.

[Внешний контакт: интенсивность — ███ → снижается.]

[Комментарий: Гарри.]

[Он не может говорить с тем, кто в клети, когда так шумно.]

[Тот, что в клети, — не слышит его.]

[Гости в доме.]

Молодой Том в клети стоял у трещины. Прижавшись к брёвнам. Слушая. Не дверь — голоса.

«Мой Сириус — ангел, мой Сириус — свет…»

— Что это? — спросил он. Почти растерянно. — Что они делают?

— Сидят со мной, — сказал Гарри.

Молодой Том смотрел на лестницу.

— Зачем?

Гарри подумал.

— Чтобы я был не один, — сказал он.

Молодой Том молчал. Долго.

Потом медленно отступил от трещины. На шаг. На два. Сел. На земляной пол. Спиной к брёвнам.

— Он ушёл, — сказал он. Глухо. — От двери. — Пауза. — Я его больше не слышу.

— Да.

— Из-за них.

— Да.

Молодой Том закрыл лицо руками.

[Клеть №1: активность 21 → 9 → 4.]

[Структура клети: 31% повреждения. Стабилизировано.]

[Целостность изоляции: 81,4% → 82,0%.]

* * *

Пять часов сорок восемь минут.

Далеко-далеко, на краю Запретного леса, в красном курятнике, — закричал петух.

Хрипло. Яростно. Вологодски.

Пётр Петрович всегда кричал в пять сорок восемь. Зимой и летом. В Вологде и в Хогвартсе. Ольшанская говорила — он кричит не на свет, он кричит на время. «Он помнит, когда в деревне вставали доить коров. Он — патриот, мистер Певерелл».

Первые петухи.

И за дверью избы — тот, кто отступил на шаг, — вздрогнул.

Гарри почувствовал. Как будто холодная тень на крыльце — дёрнулась. Как дёргается человек, когда за спиной неожиданно хлопнула дверь.

Вторые петухи — через четверть часа.

Тень — отступила. С крыльца. На ступеньку ниже. На ту, тёплую.

И — отдёрнулась от неё. Как от горячего.

Третьи петухи.

Тень — ушла.

Совсем. С крыльца. Со двора. Из ночи.

[Внешний контакт: прерван. 06:19.]

[Комментарий: Гарри.]

[«До третьих петухов».]

[Это правило — не только для тебя. Это правило — для всех, кто ходит ночью туда, где ему не место.]

[Он ушёл с третьими петухами. Как в сказке.]

[…]

[Он, вероятно, очень зол.]

* * *

Гарри открыл глаза.

Спальня. Серый рассвет в окне. Свеча на тумбочке — догоревшая до огарка.

Питер — на краю кровати. С тетрадью. Голос — сиплый, сорванный. Он читал до последней страницы — и начал сначала.

Джеймс — с другой стороны. С рукой на плече Гарри. С красными от бессонницы глазами.

Сириус — в ногах. Спящий. Сидя. С рукой на щиколотке Гарри. Он уснул на середине шестого куплета «Мой Сириус — ангел».

Гарри сел.

Из носа — кровь. На подушке — пятна. На левом запястье — две нитки. Третьей, декабрьской, — не было. Только чёрный след. Как ожог.

— Живой? — спросил Джеймс. Хрипло.

— Живой.

Питер закрыл тетрадь. Посмотрел на Гарри. Его глаза были мокрыми.

— Я прочитал всё, — сказал он. — Два раза. — Пауза. — Мне больше нечего было читать. Я начал придумывать новое. Про Хагрида. Про Ушастого. — Ещё пауза. — Это считается?

— Считается, — сказал Гарри.

Питер кивнул. Потом — очень медленно — лёг. Поперёк кровати Гарри. Головой на его колени. И уснул. Сразу. С тетрадью в руках.

Гарри сидел. Не двигаясь.

* * *

Римус вернулся в семь.

Серый, исцарапанный, в чужой мантии — его собственная порвалась ночью, как всегда. Он вошёл в спальню, остановился в дверях. Посмотрел.

Гарри — сидит на кровати. С кровью на подушке. Питер — спит у него на коленях. Джеймс — спит, сидя, прислонившись к столбику кровати. Сириус — спит в ногах, свернувшись, как пёс.

Римус постоял.

Потом поднял руку. Посчитал. Вслух. Тихо. Как Флитвик.

— Один. Два. Три. Четыре.

Сел на свою кровать.

— Пять, — сказал он. Себе.

И тоже уснул.

* * *

На завтраке Риддла не было.

Его кресло у преподавательского стола пустовало. Флитвик сказал Макгонагалл — Гарри слышал, проходя мимо, — что профессор Риддл «слегка нездоров» и попросил заменить его на первом уроке.

Он появился на втором.

Защита. Третий курс. Гриффиндор и Слизерин.

Риддл вошёл в класс — как всегда, ровно в девять, — и класс, увидев его, замолчал.

Он был — бледнее. Не на много. Чуть-чуть. Как будто кто-то немного ослабил краски на портрете. Плёнка лица — держалась. Но Гарри видел — Видением, с опущенной головой, — как она местами истончилась. У висков. У глаз. Как истончается ткань на локтях старой мантии.

И под истончившимися местами — воск. Ближе к поверхности, чем вчера.

Риддл провёл урок. Ровно. Профессионально. Тема — контрзаклятия. Он не смотрел на Гарри. Ни разу. Ни одного взгляда за полтора часа.

Колокол.

Класс встал. Зашумел.

— Мистер Певерелл, — сказал Риддл. Не повышая голоса. — Задержитесь.

— У меня отработка, сэр. У профессора Макгонагалл.

— Сейчас десять тридцать утра, мистер Певерелл. — Пауза. — Даже Минерва не назначает отработок в десять тридцать утра.

Гарри остановился.

Лили — у двери — обернулась. Северус — тоже. Джеймс — уже в коридоре — шагнул обратно.

— Две минуты, — сказал Риддл. Классу. — Мистер Поттер, вы можете постоять у двери. Если боитесь, что я его съем.

Джеймс постоял. У двери. С палочкой в руке. Не убирая.

Класс опустел.

Риддл стоял у окна. Спиной к Гарри.

— Ваш друг Петтигрю, — сказал он. Не оборачиваясь. — Читал вслух. Всю ночь. — Пауза. — Я слышал. Через дверь. — Ещё пауза. — Он читал про меня.

Гарри молчал.

— «Его тень опаздывает на полсекунды», — сказал Риддл. — «Его боггарт — он сам. Мёртвый. Маленький». — Пауза. — Я слушал это два часа, мистер Певерелл. Под вашей дверью. — Ещё пауза. — Это было очень… поучительно.

Он повернулся.

Его лицо было спокойным. Красивым. Сорокалетним. Чуть бледнее, чем вчера.

— Я буду с вами откровенен, — сказал он. — Это редкость. Цените.

— Ценю, сэр.

— У вас — мои вещи, — сказал Риддл. — Две. Вы держите их в погребе. Под вашей русской печью. — Пауза. — Одна из них — хочет ко мне. Очень. Вы видели. — Ещё пауза. — Вторая — не знаю. Вторая молчит. — Пауза. — Мне это не нравится.

Гарри молчал.

— До конца года, — сказал Риддл. Тихо. — До конца учебного года. До того дня, когда я уйду из этой школы — а я уйду, мистер Певерелл, вы это знаете не хуже меня, вы знаете, что я сделал с этой должностью. — Пауза. — До того дня вы мне их вернёте. — Ещё пауза. — Сами. Добровольно.

— А если нет?

Риддл смотрел на него.

— Тогда я заберу их сам, — сказал он. — Со всем, что вокруг них. — Пауза. — С печью. С избой. С вашим другом Петтигрю, который читает вслух. С мисс Эванс, которая держит вас за руку и у которой на ладони — две серебряных полоски. Да, я видел. — Ещё пауза. — С её сестрой, которая поёт в девять вечера в Коукворте.

Тишина.

Джеймс у двери не шевельнулся. Но его палочка — Гарри видел — поднялась.

— Это не угроза, мистер Певерелл, — сказал Риддл. Мягко. — Это расписание. — Пауза. — Я умею ждать. Вы тоже — мне говорили. — Ещё пауза. — Посмотрим, кто дождётся.

Он отвернулся к окну.

— Вы свободны.

* * *

Гарри вышел.

Джеймс — рядом. Молча. До поворота коридора.

За поворотом Джеймс остановился. Прислонился к стене. Сполз по ней. Сел на пол.

— Он знает про Петунию, — сказал он. Тихо. — Про то, что она поёт.

— Да.

— Откуда?

Гарри не ответил.

Он знал откуда. Изба. Ночь. Голос Питера — читающий вслух тетрадь. «Лили. Она в камне. Но к ней в девять вечера кто-то приходит. Её рука теплеет».

Питер не писал, кто приходит. Питер не знал.

Риддл — догадался.

[Комментарий: Гарри.]

[Тетрадь Петтигрю держала стены.]

[И — он слушал её. Два часа. У двери.]

[Всё, что в стенах, — он теперь знает.]

[…]

[Это была цена.]

* * *

Ночью Гарри спустился в подклет.

Молодой Том сидел на полу клети. У трещины — затянутой, тёплой, но всё ещё видной. Смотрел в стену. Не говорил.

Мальчик во второй клети стоял у щели.

— Ты подсказал, — сказал Гарри. — Про сени.

Том не ответил.

— Почему?

Том смотрел на него. Долго.

— Он стучал в мой подвал, — сказал он наконец. — Не в дверь избы. Ниже. В мою клеть. — Пауза. — Он звал меня тоже. Ты не слышал. Ты был наверху. — Ещё пауза. — Он сказал — «Том. Малыш. Помоги брату. Открой».

Гарри молчал.

— «Малыш», — повторил Том. Без выражения. — Он меня так назвал. — Пауза. — В приюте так называли младших. Тех, кого можно было отправить украсть хлеб из кладовой. Через окно без решётки.

Он отвернулся от щели.

— Я не малыш, — сказал он. — И не брат. — Пауза. — Я не знаю, кто я. — Ещё пауза. — Но не это.

Тишина.

— Спасибо, — сказал Гарри.

Том не обернулся.

Но плечи его — Гарри видел — чуть дрогнули.

— Это уже второе, — сказал Том. Тихо. — Второе «спасибо». За месяц. — Пауза. — Это становится привычкой. — Ещё пауза. — Мне это не нравится.

— Мне тоже не нравилось, — сказал Гарри. — Сначала.

— А потом?

Гарри подумал.

— А потом начинаешь ждать, — сказал он.

Том молчал.

Гарри поднялся по лестнице. В горницу. К печи.

На лавке у стены лежало новое.

Тетрадь. Тонкая. Чёрная. Магловская. С Воксхолл-роуд.

Питерова. Не настоящая — та лежала у Питера под подушкой. Её — отражение. Её — тепло. Она появилась в избе этой ночью. Сама.

Гарри открыл её.

Первая страница. Круглым, детским, неровным почерком. С кляксами.

«Кого я заметил».

Он закрыл тетрадь. Положил на печь. К ирискам. К стакану. К свитеру.

Печь — вспыхнула. Ярче.

Глава 12. Мальчик в шкафу

Горгулья у кабинета директора отъехала в сторону раньше, чем Гарри назвал пароль.

Как будто его ждали.

Винтовая лестница. Дубовая дверь с молотком-грифоном. За дверью — круглый кабинет, серебряные приборы, которые жужжали и пускали дымки, портреты бывших директоров, дремлющие в рамах. Финеас Найджелус — прапрадед Сириуса — приоткрыл один глаз, посмотрел на Гарри, фыркнул и закрыл.

Дамблдор сидел за столом. Без очков. Тёр переносицу.

Фоукс — на жёрдочке. Перья на шее — приподняты. Он не опускал их с сентября.

— Мистер Певерелл, — сказал Дамблдор. — Садитесь. — Пауза. — Мистер Поттер был у меня час назад. Он рассказал. — Ещё пауза. — Про утро. Про две минуты у окна. Про расписание.

Гарри сел.

— Он сказал вам и про Петунию? — спросил он.

— Он сказал мне про всех, — сказал Дамблдор. Надел очки. Посмотрел на Гарри поверх. — Мистер Поттер очень злился. Он говорил так быстро, что я понял примерно половину. — Пауза. — Вторую половину я понял по тому, как он держал палочку.

Тишина.

— Я пришёл сам, — сказал Гарри. — Не потому что Джеймс… — Он остановился. — Я пришёл, потому что мне нужна помощь.

Дамблдор не шевельнулся.

Но Фоукс на жёрдочке — повернул голову. И посмотрел на Гарри. Одним блестящим чёрным глазом.

— Вы никогда не просили, — сказал Дамблдор. Тихо.

— Нет.

— Почему сейчас?

Гарри подумал.

— Потому что вчера ночью в моём доме сидели гости, — сказал он. — И я не удержал бы его один. — Пауза. — Я пробовал всё делать сам. Сто двадцать лет. — Ещё пауза. — Мне сказали, что так нельзя. Несколько раз. Разные люди. Я, кажется, начинаю верить.

Дамблдор смотрел на него. Долго.

— Что вам нужно? — спросил он.

* * *

Гарри рассказал.

Не всё. Но больше, чем когда-либо. Про избу — Дамблдор слушал внимательно и один раз сказал «как интересно», когда Гарри дошёл до печи. Про подклет. Про двух Томов — старшего, который бьётся, и младшего, который смотрит. Про подпол. Про дорогу. Про белый вокзал и поле с камнем.

Про Привратника.

— «Душу не выталкивают», — повторил Дамблдор. Медленно. — «Она уходит сама. Если захочет».

— Да.

— И вы ждёте, чтобы они захотели.

— Младший — смотрит, — сказал Гарри. — Он видел дверь. Через меня. На Рождество. — Пауза. — Он спросил, что за ней.

— Что вы ответили?

— Что не знаю.

Дамблдор кивнул. Будто это был единственный правильный ответ.

— А старший?

— Старший слушает его, — сказал Гарри. — Того, кто наверху. Каждую ночь. — Пауза. — Пока тот зовёт — старший не захочет. Никогда. — Ещё пауза. — И младшему трудно. Тот зовёт и его. «Малыш». «Брат».

Дамблдор молчал.

Потом встал. Подошёл к окну. Постоял.

— Летом тридцать восьмого года, — сказал он, не оборачиваясь, — я пришёл в приют Вула. Вы это знаете. Я рассказывал Флимонту при вас. — Пауза. — Я не рассказывал, что было потом.

Гарри молчал.

— Я поджёг его шкаф, — сказал Дамблдор. — Чтобы показать, что я сильнее. Он испугался. Впервые — я видел — испугался. — Пауза. — Внутри были вещи. Украденные. Йо-йо. Серебряный напёрсток. Губная гармошка. Мелочь. Детские сокровища, отнятые у других детей. — Ещё пауза. — Я заставил его вернуть их. Всем. И извиниться.

Он помолчал.

— Я думал — это урок, — сказал он. — Что мальчику, который берёт чужое, нужно показать, что так нельзя. — Пауза. — Я не подумал, что у мальчика, который берёт чужое, нет ничего своего. — Ещё пауза. — И что, когда я сжёг его шкаф — я сжёг единственное место, где у него было хоть что-то. — Пауза. — Пусть краденое.

Он повернулся.

— Я хочу поговорить с ним, — сказал он. — С младшим.

Гарри смотрел на него.

— Зачем?

— Затем, что я пятьдесят лет говорю с ним у себя в голове, — сказал Дамблдор. — И ни разу — по-настоящему. — Пауза. — Я не прошу вас о помощи взамен, мистер Певерелл. Я помогу в любом случае. — Ещё пауза. — Но я прошу.

Гарри молчал.

Он думал про избу. Про печь. Про то, что в печи — вещи, которые ему дали. Про то, что Дамблдор увидит их, если войдёт. Всё. Ириски, стакан, свитер, флакон, тетрадь Питера.

И — носки.

Фиолетовые. Со звёздами. Которые Дамблдор подарил ему на прошлый день рождения и на Рождество — ещё одни.

Они лежали в печи. Он видел их там с сентября. Не думал о них. Они просто лежали — рядом со стаканом Ольшанской.

— Хорошо, — сказал Гарри. — Но через дверь. Как гость. — Пауза. — Я вас впущу. Сам. — Ещё пауза. — В горницу и в подклет. Больше — никуда.

— Это справедливо, — сказал Дамблдор.

* * *

— Легилименс.

Стук.

Негромкий. Вежливый. Как стучит человек, который знает, что его ждут, но всё равно стучит.

Гарри открыл дверь.

Изнутри. Сам.

На крыльце стоял Дамблдор. Высокий, худой, в лиловой мантии. С очками на кривом носу. С бородой, заправленной за пояс. Он стоял на нижней ступеньке — на тёплой, Питеровой, — и смотрел на дверь. На резьбу. На порог.

— Можно? — спросил он.

— Можно.

Дамблдор перешагнул порог. Осторожно. Как перешагивают через спящую кошку.

Остановился в сенях. Посмотрел на вёдра. На окно со ставнем — новым, свежим, тёплым, с Ансеррой. На дверь в чулан — с медной ручкой.

— Чулан, — сказал он. — С ручкой изнутри.

— Да.

— Её раньше не было?

— Нет.

Дамблдор посмотрел на ручку. Долго. Ничего не сказал.

Прошёл в горницу.

И остановился.

Перед печью. Перед огнём за заслонкой. Перед тем, что лежало в огне и не горело.

Он смотрел долго. Не двигаясь. Не говоря ни слова. Гарри стоял за его спиной и ждал.

— Это мои носки, — сказал Дамблдор наконец.

— Да.

— Фиолетовые. — Пауза. — Со звёздами.

— Да, сэр.

— Я подарил их вам на день рождения. — Голос Дамблдора был странным. Тихим. Почти растерянным. — Я подумал — каждому мальчику нужны носки. Я всегда так думаю. Минерва надо мной смеётся.

Он смотрел на носки в огне. Рядом со стаканом в подстаканнике. Рядом с флаконом Северуса. Рядом с банкой, в которой горело маленькое солнце.

— Они здесь, — сказал он. — В вашей печи. — Пауза. — Рядом со всем этим.

— Это — то, что греет, сэр.

Дамблдор повернулся. Посмотрел на Гарри.

Его глаза — голубые, светлые, старые — были мокрыми.

— Мне девяносто два года, — сказал он. — Я получил Орден Мерлина первой степени. Меня называют величайшим волшебником столетия. Я победил Гриндевальда. — Пауза. — И я никогда — ни разу — не думал, что пара шерстяных носков может кого-то согреть.

Он снял очки. Протёр краем рукава. Надел.

— Ведите, — сказал он. — В подклет.

* * *

Пять ступенек. Сырость. Холод. Две клети.

Молодой Том поднялся с пола, увидев Дамблдора. Медленно. Держась за брёвна. Встал у трещины — затянутой, но видной. Смотрел.

— Старик, — сказал он. С удовольствием. — Сам пришёл. В погреб. — Пауза. — Каяться?

Дамблдор посмотрел на него. Долго.

— Здравствуй, Том, — сказал он.

— Не смей, — сказал молодой Том. — Не смей меня так называть. Я — не Том. Я — Лорд…

— Ты двадцатитрёхлетний приказчик из лавки «Горбин и Бэрк», — сказал Дамблдор спокойно. — В поношенной мантии. С тлеющими углями на дне глаз. — Пауза. — Ты пришёл к Диппету в сорок пятом. Просить работу. Я сидел в углу его кабинета. Ты был ещё ты. Красивый. Вежливый. Глаза ещё тёмные. — Ещё пауза. — Я помню.

Молодой Том смотрел на него.

— Вы сказали ему «нет», — сказал он. — Я слышал. За дверью.

— Да.

— Вы смотрели на меня, как на грязь.

— Да, — сказал Дамблдор. — И это тоже было ошибкой. — Пауза. — Одной из.

Молодой Том отступил от трещины. На шаг.

Он не ожидал этого. Гарри видел — не ожидал. Он ждал спора. Злости. Оправданий. Он не ждал «да».

Дамблдор повернулся ко второй клети.

* * *

Мальчик стоял у щели.

Он стоял там с того момента, как Дамблдор вошёл в подклет. Гарри не видел, когда он встал. Он стоял — шестнадцатилетний, бледный, правильный, в мантии старосты, — и смотрел на Дамблдора сквозь щель между брёвнами.

Дамблдор подошёл.

Остановился. В шаге от клети.

Они смотрели друг на друга.

Тишина.

— Вы постарели, — сказал мальчик.

— А ты — нет, — сказал Дамблдор.

Пауза.

— Мне шестнадцать, — сказал мальчик. — Мне всегда будет шестнадцать. — Пауза. — Тот, наверху, сделал так.

— Я знаю.

— Вы знали тогда? В сорок третьем? — Мальчик смотрел на него. — Вы смотрели на меня. Всё время. Каждый урок трансфигурации. Каждый раз в коридоре. — Пауза. — Вы знали, что я сделал?

Дамблдор помолчал.

— Я подозревал, — сказал он. — Девочку в туалете. Хагрида. — Пауза. — Я не мог доказать. Диппет мне не верил. Никто не верил. Ты был лучшим учеником школы. Старостой. — Ещё пауза. — А я был учителем трансфигурации, который сжёг шкаф одиннадцатилетнему сироте.

Мальчик молчал.

— Вы сожгли мой шкаф, — сказал он. Тихо. Ровно. Без злости. Как говорят о погоде. — Там были мои вещи. Йо-йо. Напёрсток. Губная гармошка Билли Стаббса. Кролик Билли повесился на стропилах — я сделал. Это вы знали?

— Знал.

— Вы заставили меня вернуть всё. — Пауза. — При всех. Миссис Коул стояла в дверях. Дети стояли в коридоре. Я ходил по комнатам и отдавал. И говорил «извините». — Ещё пауза. — Одиннадцать раз.

Тишина.

— А потом вы смотрели на меня семь лет, — сказал мальчик. — Как на пожар. — Пауза. — Как будто я — огонь, который может вырваться.

— Да, — сказал Дамблдор.

— Почему?

Дамблдор смотрел на него. Сквозь щель. Голубыми, мокрыми, старыми глазами.

— Потому что я видел пожар, — сказал он. — И не видел мальчика. — Пауза. — Я пришёл в приют — и увидел силу. Опасную. Злую. Похожую на… — Он запнулся. — Похожую на кое-кого, кого я когда-то любил. И кто сжёг полмира. — Ещё пауза. — Я испугался. И сделал то, что делают испуганные люди: показал, что я сильнее. — Пауза. — Я поджёг твой шкаф, Том, — не потому, что ты был плохим. Потому что я боялся.

Мальчик в клети не шевелился.

— Ты был одиннадцатилетним, которого никто никогда не любил, — сказал Дамблдор. — Я пришёл — первый взрослый из нового мира, первый, кто мог бы… — Он остановился. — И я сделал с тобой то же, что делали все. — Пауза. — Показал, что ты — один. Против всех. И что сила — это когда тебя боятся.

Тишина.

Молодой Том в соседней клети смотрел на Дамблдора. С открытым ртом.

— Ты выучил этот урок, — сказал Дамблдор. Тихо. — Лучше, чем все мои уроки трансфигурации.

* * *

— Почему вы мне это говорите? — спросил мальчик. — Сейчас?

Голос у него был ровным. Но пальцы — Гарри видел — вцепились в брёвна. Побелели.

— Я — кусок, — сказал мальчик. — Я — тетрадь. Того мальчика нет. Он умер. В сорок третьем. Когда я… когда он сделал меня. — Пауза. — Вы говорите с мёртвым. С тетрадью. — Ещё пауза. — Это — глупо.

— Ты стоишь передо мной, — сказал Дамблдор.

— Я — тень.

— Тени не держатся за брёвна, — сказал Дамблдор. — Так, что белеют пальцы.

Мальчик посмотрел на свои руки. На пальцы на брёвнах. Белые.

Не разжал.

— Если бы вы тогда, — сказал он. Медленно. Как будто каждое слово стоило ему чего-то. — Если бы вы тогда не сожгли шкаф. — Пауза. — Если бы вы… — Он запнулся. — Если бы вы спросили, что у меня там. Зачем мне йо-йо. — Ещё пауза. — Я бы стал другим?

Дамблдор молчал. Долго.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Я думаю об этом пятьдесят лет. — Пауза. — Может быть. Может быть — нет. Ты был… ты был очень сильным, Том. И очень злым. И очень одиноким. — Ещё пауза. — Может быть, никакой шкаф ничего бы не изменил. — Пауза. — А может быть — изменил бы всё.

Он смотрел на мальчика.

— Я не знаю, — повторил он. — Я — старый человек, который совершил ошибку. И не знает, насколько она велика. — Пауза. — Поэтому я пришёл. Посмотреть.

— И как? — спросил мальчик. — Велика?

Дамблдор смотрел на него.

На шестнадцатилетнего мальчика в клети. Под русской печью. В голове тринадцатилетнего мальчика, который пришёл из будущего и носил его с собой полтора года.

— Ты здесь, — сказал Дамблдор. — Ты стоишь у щели. Ты держишься за брёвна. Ты спрашиваешь, стал бы ты другим. — Пауза. — Тот, наверху, — не спрашивает. Никогда. — Ещё пауза. — Значит, ошибка — велика. Но не до конца.

Тишина.

Мальчик в клети смотрел на него.

Потом разжал пальцы. Медленно. Один за другим. Отпустил брёвна.

Отступил на шаг.

— Я вас не прощаю, — сказал он.

— Я не прошу, — сказал Дамблдор.

Пауза.

— Но я запомню, что вы пришли, — сказал мальчик.

Он отвернулся. Пошёл в угол. Сел. Не обхватил колени. Просто сел. Прислонившись к стене. Лицом к щели.

Дамблдор постоял ещё секунду.

Потом наклонил голову. Чуть-чуть. Как кланяются — не учителю, не директору, — человеку.

И пошёл к лестнице.

* * *

Молодой Том окликнул его у самой лестницы.

— Старик.

Дамблдор обернулся.

Молодой Том стоял у трещины. Его лицо — красивое, бледное, двадцатитрёхлетнее — было странным. Злым. И — растерянным.

— Мне вы ничего не скажете? — спросил он. — Только ему? Малышу?

Дамблдор смотрел на него.

— А ты хочешь, чтобы я сказал? — спросил он.

Молодой Том открыл рот. Закрыл.

— Нет, — сказал он. Резко. — Нет. Мне ничего не надо. Ни от вас, ни от кого. — Пауза. — Он придёт за мной. Тот, наверху. Он — придёт.

— Он придёт не за тобой, — сказал Дамблдор. Мягко. — Он придёт за вещью. — Пауза. — Ты для него — вещь, Том. Диадема. Ты сам себя туда положил. — Ещё пауза. — Он потом спрятал тебя. В Выручай-комнате. Среди хлама. — Пауза. — Положил себя среди хлама. Потому что думал, что хлам никто не трогает.

Молодой Том смотрел на него.

— Он придёт за тобой так же, как ты пришёл за диадемой, — сказал Дамблдор. — Чтобы взять. Не чтобы спросить, как ты.

Он поднялся по лестнице.

За его спиной молодой Том стоял у трещины.

И молчал.

* * *

Гарри открыл глаза.

Кабинет. Серебряные приборы. Портреты. Фоукс на жёрдочке.

Дамблдор сидел напротив. С палочкой в опущенной руке. С закрытыми глазами. Слёзы текли по его лицу — по морщинам, в бороду, — и он их не вытирал.

Портреты на стенах не спали. Все. Смотрели.

Финеас Найджелус — прапрадед Сириуса, самый противный директор в истории Хогвартса — сидел в своей раме, выпрямившись, и смотрел на Дамблдора. Без насмешки.

Гарри ждал.

Дамблдор открыл глаза.

— Спасибо, — сказал он. Хрипло.

— Сэр…

— Не надо. — Дамблдор поднял руку. — Не надо ничего говорить. — Пауза. — Дайте мне минуту.

Он сидел. Долго. Минуту. Две. Пять.

Фоукс слетел с жёрдочки. Сел на стол. Рядом с его рукой. Не плакал — Дамблдору не нужны были слёзы феникса. Просто сидел. Рядом.

— Он сказал «я запомню, что вы пришли», — сказал Дамблдор наконец.

— Да.

— Пятьдесят лет. — Дамблдор смотрел на Фоукса. — Пятьдесят лет я думал, что мне нечего ему сказать. Что поздно. Что тот мальчик умер. — Пауза. — А он сидел у вас в погребе и держался за брёвна.

Он помолчал.

— Гарри, — сказал он. — Я хочу вас попросить. Ещё об одном.

Гарри напрягся.

— Покажите мне, — сказал Дамблдор. — Как он умер. Тот. Большой. — Пауза. — Там. В вашем времени. — Ещё пауза. — Я хочу знать, что я… что мы…

— Нет, — сказал Гарри.

Дамблдор замолчал.

— Нет, сэр, — повторил Гарри. Тихо. — Не потому, что не доверяю. — Пауза. — Потому что там — не только он. Там — все. Кто умер в ту ночь. Там — вы. — Ещё пауза. — Вы не должны это видеть. Никто не должен видеть, как кончается его жизнь. Это… это неправильно.

Дамблдор смотрел на него.

Долго.

— Я умру раньше, — сказал он. Не вопрос.

Гарри не ответил.

— Да, — сказал Дамблдор. Тихо. Себе. — Конечно. — Пауза. — Мне девяносто два. — Ещё пауза. — Вы правы. Не надо.

Он кивнул. Медленно. Как будто соглашался с чем-то, о чём давно знал.

* * *

— Вам нужен день, — сказал Дамблдор.

Он снова стал — собой. Деловитым. Ясным. Очки — на носу. Слёзы — высохли. Фоукс — вернулся на жёрдочку.

— День, когда его не будет рядом, — сказал он. — Когда он не сможет звать. — Пауза. — Чтобы младший мог посмотреть на дверь без того, кто стоит на крыльце и кричит «малыш».

— Да.

— Расстояние имеет значение?

Гарри подумал.

— Когда он был в Норфолке — ячейка почти молчала, — сказал он. — Когда он в замке — слышит каждую ночь. — Пауза. — Если его не будет в замке… далеко… на день…

— Абраксас Малфой умирает, — сказал Дамблдор.

Гарри поднял голову.

— Я получил письмо от его сына, — сказал Дамблдор. — Вчера. Люциус пишет, что целители дают отцу две-три недели. — Пауза. — Похороны Малфоев — дело долгое. Уилтшир. Родовой склеп. Поминки. Все старые семьи. — Ещё пауза. — Том будет там. Он не может не быть. Абраксас — первый, кто пожал ему руку. — Пауза. — Если он не приедет на похороны — старые семьи это запомнят.

— Сколько?

— День, — сказал Дамблдор. — Может, полтора. — Пауза. — Двести миль. Защита Малфой-мэнора. И — склеп. — Ещё пауза. — В склепе Малфоев, мистер Певерелл, лежат восемнадцать поколений. Там очень… тихо. Для таких, как он. Там трудно звать.

Гарри смотрел на него.

— Вы ждёте, что Абраксас Малфой умрёт, — сказал он. Медленно. — Чтобы использовать его похороны.

— Да, — сказал Дамблдор. Просто.

Тишина.

— Это ужасно, — сказал Гарри.

— Да, — согласился Дамблдор. — Я старый человек, который совершает ужасные вещи по хорошим причинам. — Пауза. — Вы знаете это обо мне. Вы знали это всегда. — Ещё пауза. — В вашем времени я, вероятно, делал это и с вами.

Гарри не ответил.

— Абраксас умрёт в любом случае, — сказал Дамблдор. — Через две недели или через три. — Пауза. — Я не могу этого изменить. — Ещё пауза. — Но я могу сделать так, чтобы его смерть была… — Он подумал. — Полезной. Он бы, я думаю, оценил. Он всю жизнь хотел быть полезным. Только — не тем людям.

Гарри смотрел на него.

На старика в лиловой мантии. Который пять минут назад плакал над парой шерстяных носков. И который теперь, ясно и спокойно, планировал использовать похороны умирающего человека.

Это был — Дамблдор. Весь. Целиком. Тот, которого он знал в той жизни. И тот, которого не знал.

— Хорошо, — сказал Гарри.

* * *

Ночью он спустился в подклет.

Молодой Том сидел на полу клети. Смотрел в стену. Не говорил. Не ходил.

Мальчик во второй клети ждал у щели.

— Зачем ты его привёл? — спросил он. Сразу.

— Он хотел знать, остался ли мальчик, — сказал Гарри.

— И что он узнал?

— Что остался.

Мальчик молчал.

— Он плакал, — сказал Гарри. — Потом. В кабинете. Долго.

Мальчик смотрел на него.

— Дамблдор, — сказал он. — Плакал. — Пауза. — Из-за меня.

— Из-за тебя.

Мальчик отвернулся. Посмотрел в угол. Где он сидел полтора года. Где обхватывал колени и закрывал глаза.

— Я хочу посмотреть на дверь, — сказал он. Тихо. — Ещё раз. — Пауза. — Не через тебя. Не издалека. — Ещё пауза. — Близко.

Гарри стоял.

— Он будет звать, — сказал мальчик. — Тот, наверху. Если ты понесёшь меня — он будет звать. «Малыш». «Брат». — Пауза. — Я не знаю, смогу ли я не пойти на голос.

— Будет день, — сказал Гарри. — Когда он не сможет звать.

Мальчик повернулся.

— Когда?

— Скоро, — сказал Гарри. — Когда умрёт один старик. Который первым пожал ему руку.

Мальчик смотрел на него.

— Абраксас, — сказал он.

— Абраксас.

— Он был… — Мальчик запнулся. — Он приходил к Слагхорну на вечера. В сорок третьем. Взрослый уже, из Министерства. — Пауза. — Он смеялся надо мной. Сначала. Полукровка, сирота, без денег. — Ещё пауза. — Потом перестал. Когда я показал ему, что могу. — Пауза. — Потом пожал руку. Первым.

— Он узнал, кто ты, — сказал Гарри. — В прошлом году. Сам. Пошёл в приют Вула, нашёл книги. — Пауза. — И сказал при министре — «полукровка».

Мальчик молчал.

— Он умирает, — сказал мальчик наконец. — И его смерть даст мне день.

— Да.

— Это — ужасно.

— Дамблдор тоже так сказал.

Мальчик посмотрел на него. Долго. Потом — неожиданно — почти улыбнулся. Углом рта.

— Значит, мы с Дамблдором в чём-то согласны, — сказал он. — Это первый раз.

Он сел. У стены. Лицом к щели.

— Я подожду, — сказал он. — Этот день. — Пауза. — Я умею ждать. — Ещё пауза. — Это — единственное, что у нас с ним общего, что я не хочу отдавать.

[Клеть №2: ███ → решение: ███ (ожидание).]

[Комментарий: Гарри.]

[Он ждёт.]

[Не так, как ждёт тот, наверху, — чтобы забрать.]

[Он ждёт, чтобы посмотреть.]

[…]

[Привратник ждёт, чтобы отпустить. Этот — ждёт, чтобы посмотреть. Тот — ждёт, чтобы забрать.]

[Три ожидания. Один и тот же человек.]

Часть третья. Весна. Глава 13. До петухов

Абраксас Малфой умер двадцать четвёртого февраля, в воскресенье, на рассвете.

Гарри узнал об этом за завтраком. Не из «Пророка» — «Пророк» напечатал некролог только на следующий день, на третьей странице, с фотографией шестидесятилетней давности: молодой Абраксас в мантии выпускника, гордый, светловолосый, с тростью, которая ему тогда ещё была не нужна. Гарри узнал по-другому.

Профессор Риддл не пришёл на завтрак.

Его кресло у преподавательского стола было пустым. Тарелка — чистая. Кубок — пустой. Домовики даже не накрыли.

А в середине завтрака к гриффиндорскому столу спустилась сова. Не школьная. Белая, огромная, с чёрной лентой на шее. Малфоевская. Она села перед Гарри. Протянула лапу.

На лапе — записка. Плотная, кремовая. Чёрный сургуч. Без герба.

«Певерелл.

Отец умер в шесть утра. Тихо. Во сне. Я был рядом — он впустил меня в последний день.

Последнее, что он сказал, — "Передай мальчику: я проверил ещё раз. Всё правда". Я не знаю, что это значит. Вы, вероятно, знаете.

Похороны — в субботу, второго марта. В Уилтшире. Ночью, при факелах — так хоронят Малфоев с четырнадцатого века.

Он придёт. Он уже написал. Он будет стоять у склепа рядом со мной — как будто имеет право.

Я буду болеть. Как вы советовали. Но на похороны отца я приду.

Л. М.»

Гарри сложил записку.

Под рёбрами — справа — было тихо. Обе клети. Молодой Том не ходил. Мальчик — не стоял у щели.

Но Гарри чувствовал — мальчик знает. Он всегда знал теперь, что Гарри читает. Он смотрел — тихо, изнутри, — и молчал.

[А. Малфой: умер. 24.02.1974.]

[Комментарий: Гарри.]

[«Я проверил ещё раз. Всё правда».]

[Он проверял до конца.]

[…]

[Второе марта. Суббота. Ночью.]

[Это — твой день.]

* * *

Профессор Риддл появился на обеде.

Он был в чёрном. Не тёмном — чёрном. Траурном. С чёрной лентой на рукаве. С лицом — спокойным, строгим, красивым. С тростью — впервые с сентября он на неё опирался.

Слагхорн встал, когда он подошёл к столу. Неловко. Пролил вино. Сказал что-то — тихо, сочувственно. Риддл кивнул. Сел.

Он не смотрел на Гарри. Весь обед.

Только в самом конце, когда студенты начали вставать, — поднял голову. Посмотрел через зал. Не в глаза — на лоб, на волосы, на что-то над головой Гарри.

И Гарри почувствовал — не легилименцию. Другое. Как будто кто-то проверял, на месте ли вещь, которую оставил на полке.

[Ячейка №1: активность 1 → 5. Затем — 2.]

[Ячейка №2: активность — 0.]

[Комментарий: Гарри. Он проверил.]

[Обе на месте. Он успокоился.]

[Он думает, что у него есть время до июня.]

* * *

План был тот же, что на Рождество. Почти.

Только теперь — не на Рождество, а в обычную субботу в начале марта. Не в Хэмблдоне — в Хогвартсе. Не с мистером Пиквиком — с Петром Петровичем. Не одному.

С мальчиком.

— Ты понесёшь его, — сказала Лили. — Как?

Они сидели в пустом классе на четвёртом. Вшестером — все, кроме Регулуса, который не мог уйти из Слизерина в пятницу вечером без того, чтобы Розье не заметил. Северус — на парте с «П. П. + Д.». Лили — на соседней. Джеймс и Сириус — на полу. Питер — с тетрадью. Римус — у окна.

— Не знаю, — сказал Гарри. — Он в клети. Если я открою клеть…

— Он убежит? — спросил Сириус.

— Куда? — Гарри пожал плечами. — Из моей головы — некуда. — Пауза. — Он может… он может пойти наверх. К двери. Открыть изнутри.

— А он откроет?

Гарри молчал.

— Он подсказал тебе про сени, — сказал Северус. От окна. Не поворачиваясь. — Он сказал «спасибо» в ответ на «спасибо». Он сказал Дамблдору «я запомню». — Пауза. — Если он откроет дверь тому, наверху, — значит, всё это было враньём. — Ещё пауза. — А ты в это не веришь.

— Не верю, — сказал Гарри.

— Тогда открой клеть, — сказал Северус.

Тишина.

— Это — риск, — сказал Римус.

— Да, — сказал Северус. — Весь этот год — риск. — Пауза. — Он сам пошёл учиться к человеку, который хочет его убить. — Кивок на Гарри. — Я сам пошёл учиться к нему же. Петтигрю сам прочитал вслух свою тетрадь человеку, который стоял под дверью. — Ещё пауза. — Мы все — риск.

Питер покраснел. Но кивнул.

— Петух, — сказал Джеймс. — Хагрид?

— Хагрид согласен, — сказал Питер. — Я спросил. — Пауза. — Он сказал — «я с тобой посижу, как в Хэллоуин». И ещё сказал — «только в этот раз я Петьке ничего не скажу, пусть сам решает, когда кричать». — Ещё пауза. — Я не понял, что он имел в виду.

— Пётр Петрович кричит в пять сорок восемь, — сказал Римус. — Всегда. Ему нужен свет.

— Флимонт прислал банку, — сказал Джеймс. Достал из сумки. Стеклянную, с завинчивающейся крышкой, обмотанную чёрной тканью. — Вторую. Он сделал ещё одну. «Для Хогвартса». — Пауза. — Он написал на крышке. Посмотрите.

На крышке, мелким, круглым, флимонтовым почерком, было процарапано: «Утро № 2. Не трясти. Не открывать при Министерстве».

Сириус засмеялся.

— Петуния? — спросил Римус.

— Будет петь, — сказала Лили. — В девять. — Пауза. — Она написала. Не «ладно». Целое письмо. — Ещё пауза. — Она написала: «Скажи Певереллу, что я репетирую. Каждый вечер. В подвале. Чтобы мама не слышала. Мама думает, что я плачу».

Тишина.

Лили смотрела на свою ладонь. На две серебристые полоски. Крест-накрест.

— Будет больно, — сказала она. Не вопрос.

— Будет холодно, — сказал Гарри.

— Ксения писала — каждый раз узелок долой.

— Да.

Лили помолчала.

— Сколько их у меня? — спросила она. — Узелков?

Гарри не знал. Система — знала.

[Л. Эванс: печать — исходно ███ узлов. Разорвано — 5.]

[Комментарий: Гарри… мне нельзя говорить исходное. Мне — не положено. Это… это их, Лебедей.]

[Скажи ей — много. Это правда.]

— Много, — сказал Гарри.

— Хорошо, — сказала Лили. — Значит, хватит.

* * *

Суббота. Второе марта. Восемь сорок пять вечера.

Спальня третьего курса. Пологи задёрнуты. Свеча на тумбочке. Муффлиато.

Где-то в двухстах милях к югу, в Уилтшире, при факелах, под мартовским небом, открывали родовой склеп Малфоев. Восемнадцать поколений. Белый мрамор. Кованые ворота с буквой «М». Люциус в чёрном — у ворот. Рядом с ним — высокий человек в траурной мантии с тростью. Красивый. Сорокалетний.

Гарри не видел этого. Он знал.

[Ячейка №1: активность — 0. Источник — ███ (за пределами восприятия).]

[Ячейка №2: активность — 0.]

[Комментарий: Гарри.]

[Тихо.]

[Впервые с сентября — совсем тихо.]

[Его нет.]

Гарри лёг. Поверх одеяла. В мантии. С палочкой.

Лили села на край кровати. Взяла его левую руку. Не крепко. Не слабо.

Римус — у окна. С часами Северуса.

Джеймс и Сириус — у двери.

Северус — на полу у кровати. Спиной к ней. С палочкой на коленях. Он отказался сидеть у окна. «Я буду ближе», — сказал он. И сел.

Где-то внизу, у Запретного леса, в красном курятнике, Питер и Хагрид сидели на перевёрнутых вёдрах. С банкой «Утро № 2». С Петром Петровичем, который смотрел на них обоих одним глазом и, кажется, понимал больше, чем им хотелось.

— Готов? — спросила Лили.

— Нет, — сказал Гарри.

— Хорошо, — сказала Лили.

Девять.

Он закрыл глаза.

* * *

Изба.

Горница. Печь. Огонь — ровный, яркий. Часы — «Дом». На лавке — банка с солнцем, шарф, тетрадь Питера.

Тишина.

Он спустился в подклет.

Молодой Том лежал на полу клети. Спал. Или делал вид. Он не открыл глаз, когда Гарри прошёл мимо.

Мальчик стоял у щели. Ждал.

— Его нет, — сказал мальчик. — Я не слышу.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. Он в Уилтшире. В склепе.

Мальчик помолчал.

— Восемнадцать поколений Малфоев, — сказал он. — Мёртвых. — Пауза. — Там очень тихо. Для него.

— Да.

Гарри подошёл к клети.

Брёвна. Толстые. Смолистые. Без двери. Он строил их без двери. Он тогда не думал, что придётся открывать.

Он положил ладонь на бревно.

— Я тебя выпущу, — сказал он. — Ты пойдёшь со мной. Вниз. Через подпол. К камню. — Пауза. — Ты посмотришь на дверь. Близко. — Ещё пауза. — Потом решишь.

Мальчик смотрел на него.

— А если я пойду не вниз, — сказал он. Медленно. — А наверх? — Пауза. — К двери избы. И открою?

— Тогда откроешь, — сказал Гарри.

— И ты меня не остановишь?

— Его нет, — сказал Гарри. — Открывать некому. — Пауза. — Но — нет. Не остановлю. — Ещё пауза. — Я не буду держать тебя силой, Том. Это бессмысленно. Привратник сказал — душу не выталкивают. — Пауза. — И не держат.

Мальчик молчал.

— Ты мне доверяешь, — сказал он. Удивлённо. Почти с упрёком. — Мне. Риддлу. Который выпил твоего друга почти до дна.

— Нет, — сказал Гарри. — Я доверяю тому, кто подсказал мне про сени.

Тишина.

— Это был я, — сказал мальчик.

— Да. Поэтому.

Гарри нажал на бревно. Ладонью.

— Отсекаю.

Не нить — бревно. Не у тонкого конца — у толстого. У того, где держали.

Держал он. Гарри. Сам.

Бревно — дрогнуло. И разошлось. Как расходятся доски, когда вынимаешь гвоздь. Беззвучно. Открылась щель — широкая, в человеческий рост.

Мальчик стоял в клети. Смотрел на щель.

Потом — шагнул.

* * *

Он остановился в горнице. Перед печью.

Гарри не торопил. Он стоял у люка, ждал, — и смотрел, как мальчик стоит перед печью.

Шестнадцатилетний. Бледный. В мантии старосты. Он стоял и смотрел в огонь — на то, что лежало в огне и не горело. Ириски. Стакан. Свитер. Флакон. Шарф. Носки. Банка. Тетрадь.

— Это — твоё, — сказал он. Не вопрос.

— Мне дали.

— Всё?

— Всё.

Мальчик смотрел.

— У меня в шкафу, — сказал он, — было йо-йо. Напёрсток. Гармошка. — Пауза. — Я их украл. — Ещё пауза. — У тебя — то же самое. Чужие вещи. — Пауза. — Только тебе их — дали.

— Да.

Мальчик протянул руку. К печи. Медленно. Как Ольшанская к самовару. Как Риддл к самовару.

Положил ладонь на белёный бок.

Печь — не отказала.

Она была тёплой. Под его ладонью. Ровно, мягко тёплой, как печь, которую топили утром и которая будет держать тепло до вечера.

Мальчик стоял. С ладонью на печи. Не двигаясь.

— Она тёплая, — сказал он.

— Да.

— Для меня.

— Для всех, кто в доме, — сказал Гарри.

Мальчик убрал руку. Посмотрел на ладонь.

— Самовар в кабинете — не греется для него, — сказал он. — Для большого. — Пауза. — Я видел. Через тебя. — Ещё пауза. — А для меня печь — греется.

Он помолчал.

— Значит, я — не он, — сказал он. Тихо. Себе.

— Пошли, — сказал Гарри.

* * *

Подпол. Лестница. Земля.

Проход — тот же. Сырой, тёмный, узкий. Голос Петунии — сверху, сзади, — «Гамаюн, птица вещая…». Рука Лили — тёплая — на левой ладони.

Мальчик шёл за Гарри. В шаге. Молча.

Через двадцать шагов — шаги. За спиной. В десяти. Мягкие. Провожающие.

Мальчик остановился.

— Кто это?

— Не оборачивайся, — сказал Гарри. — Он провожает.

— Кто?

— Тот, кто открывает.

Мальчик не обернулся.

Они шли. Вниз. Долго.

Белизна. Вокзал.

Мальчик остановился на краю платформы. И смотрел.

На пустые скамейки. На часы без стрелок. На пепел по углам — меньше, чем в Хэллоуин. Ещё меньше.

— Это — вокзал, — сказал он. — Кингс-Кросс.

— Да.

— Почему Кингс-Кросс?

— Это — мой образ, — сказал Гарри. — Для меня здесь — вокзал. Для других — по-другому. — Пауза. — Для Лебедей — поле. С камнем.

— А для меня?

Гарри посмотрел на него.

— А ты что видишь?

Мальчик смотрел на платформу. Долго.

— Вокзал, — сказал он. — Твой. — Пауза. — И ещё… — Он прищурился. — Там, в конце. За туманом. — Ещё пауза. — Дверь. Подвальная. Как в приюте. Под кухней.

Он замолчал.

— Только из неё — свет, — сказал он. — А в приюте — не было света.

* * *

Они шли через туман вдвоём. Мальчик — первым. Гарри — за ним. Шаги — за обоими. В десяти шагах.

Поле. Иван-чай. Звёзды.

Камень.

Мальчик остановился перед ним. Обошёл. Медленно. Как Гарри на Рождество.

Первая сторона — по-русски. «Направо пойдёшь — коня потеряешь».

Вторая — детским почерком. «Налево пойдёшь — себя потеряешь». Только почерк был — другой. Не Гарри. Аккуратный. С наклоном вправо. С изящными завитками. Почерк одиннадцатилетнего мальчика из приюта, который только что получил письмо из Хогвартса и учился писать красиво.

Мальчик смотрел на надпись своим почерком.

— Это — я написал, — сказал он.

— Для тебя камень говорит твоим почерком, — сказал Привратник.

Мальчик обернулся.

Привратник стоял в десяти шагах. Серый. Сутулый. Без лица — с лицом, которое нельзя запомнить.

Мальчик смотрел на него. Долго.

— Вы — Смерть? — спросил он.

— Нет, — сказал Привратник.

— Тогда кто?

— Тот, кто открывает.

— Это не ответ.

— Это — всё, что ты можешь унести, — сказал Привратник.

Мальчик помолчал.

— Он мне так же отвечал, — сказал Гарри. — Три раза.

Мальчик посмотрел на Гарри. Потом — на Привратника.

— Вы его провожали, — сказал мальчик. — Вас было слышно. Шаги.

— Я провожаю всех, кто ходит этой дорогой.

— Даже меня?

— Особенно тебя, — сказал Привратник.

* * *

Третья сторона камня. Знак — треугольник, круг, черта.

Четвёртая — к земле. Щель. Низкая дверь у самого основания, как вход в погреб. Из неё — тепло. Свет. Мягкий, жёлтый. Как из кухни, где пекут.

Мальчик стоял перед ней.

Не подходил. Стоял в трёх шагах. Смотрел.

— Можно ближе? — спросил он. Не Гарри. Привратника.

— Можно, — сказал Привратник.

Мальчик подошёл. Шаг. Ещё. Опустился на колени — дверь была низкой, ему пришлось встать на колени, чтобы заглянуть.

И — заглянул.

Гарри не видел, что там. Он стоял за спиной мальчика, в трёх шагах, и видел только свет. Тёплый. Жёлтый. И — слышал.

Ничего.

Нет. Не ничего. Тихо-тихо, на самом краю слуха, — что-то. Как будто где-то за стеной, в соседней комнате, кто-то напевал. Женский голос. Без слов. Неумелый, хрипловатый — так поют люди, которые не поют при других.

Мальчик стоял на коленях перед дверью. Не двигаясь.

Минуту.

Две.

— Там кто-то есть, — сказал он. Шёпотом.

Привратник не ответил.

— Женщина, — сказал мальчик. — Поёт. — Пауза. — Я не знаю её голоса. — Ещё пауза. — Я никогда… — Он остановился.

Он не знал голоса своей матери. Меропа Мракс умерла через час после того, как он родился. В приюте Вула. В новогоднюю ночь. Она успела сказать миссис Коул его имя. И всё.

Он никогда не слышал, как она поёт.

— Это она? — спросил мальчик. Не оборачиваясь. — Привратник. Это — она?

— Я не знаю, кто за дверью, — сказал Привратник. — Я только открываю.

Мальчик стоял на коленях.

* * *

Где-то далеко-далеко, через землю, через камень, через двести миль, — закричал петух.

Хрипло. Яростно. Вологодски.

[ПЕРВЫЕ ПЕТУХИ. 21:15.]

Мальчик вздрогнул.

Он не встал. Он стоял на коленях перед дверью. Перед светом. Перед женским голосом, который пел без слов.

— Ещё нет, — сказал он.

Гарри не ответил.

— Ещё нет, — повторил мальчик. Громче. Не Гарри — себе. — Я… я не могу ещё.

— Почему? — спросил Гарри. Тихо.

Мальчик молчал. Долго.

Потом встал. Медленно. Отряхнул колени — по привычке, по-школьному, как отряхивают мантию после того, как встал с пола в классе.

Повернулся к Гарри.

Его лицо было мокрым. Он не вытирал.

— Потому что он там, — сказал мальчик. — Наверху. Большой. — Пауза. — Если я уйду сейчас — он останется. И будет говорить «это я». «Это моё». — Ещё пауза. — Всем. Тебе. Снейпу. Барти. — Пауза. — Он будет показывать мой сад. Мою комнату в приюте. И говорить — «мы похожи». — Ещё пауза. — От моего имени.

Он смотрел на Гарри.

— Я хочу сказать ему, — сказал он. — Сам. В лицо. — Пауза. — Что я — не он.

Гарри молчал.

— Как Петтигрю, — сказал мальчик. — Он сказал мне «нет». В саду. Сам. — Пауза. — Я тогда подумал — какой дурак. Он умирал. У него оставалось четыре процента. А он говорит «нет». — Ещё пауза. — А теперь я думаю — он не дурак.

Он помолчал.

— Он сказал «нет» — и ушёл к отцу с лейкой, — сказал мальчик. — Он ушёл — свободным. — Пауза. — Я хочу уйти так же.

[ВТОРЫЕ ПЕТУХИ. 21:30.]

Привратник шагнул к ним.

— Пора, — сказал он. Гарри. — Тебе. Живому.

— А мне? — спросил мальчик.

Привратник посмотрел на него.

— Тебе — когда захочешь, — сказал он. — Дверь не закроется. Она никогда не закрывается. — Пауза. — Её только не всегда видно.

Мальчик смотрел на него.

— Вы будете ждать?

— Я всегда жду, — сказал Привратник.

Мальчик вздрогнул. Слово в слово. «Я всегда жду». То, что он сам писал Гарри в нише за одноглазой ведьмой. То, что большой писал в письмах.

— Чтобы отпустить, — сказал Привратник. — Не чтобы забрать.

Мальчик стоял.

Потом — кивнул. Медленно.

— Я вернусь, — сказал он. — Когда скажу ему.

Он повернулся. Пошёл. Через поле. Через иван-чай. К туману. Первым.

Гарри — за ним.

Шаги — за ними. В десяти шагах.

* * *

Проход. Земля. Лестница.

Голос Петунии — сверху — «…ты не бойся темна-леса…» — тянул, как нить. Рука Лили — холодная теперь, совсем холодная, — держала.

Они поднялись в горницу за минуту до третьих петухов.

Мальчик остановился у печи. Снова. Положил ладонь на белёный бок. Подержал.

— Тёплая, — сказал он.

— Да.

— Я посижу здесь, — сказал мальчик. — Можно? — Пауза. — Не в клети. Здесь. У печи.

Гарри смотрел на него.

Там, внизу, в подклете, спал молодой Том. В разбитой клети — затянутой, но не до конца. Если мальчик останется наверху — он будет в горнице. У двери. Изнутри.

Если он захочет открыть — он сможет.

— Можно, — сказал Гарри.

Мальчик сел. На лавку у печи. Рядом с банкой. Рядом с тетрадью Питера. Прислонился спиной к тёплому белёному боку.

Закрыл глаза.

— Хорошо, — сказал он. Тихо.

[ТРЕТЬИ ПЕТУХИ. 21:45.]

* * *

Гарри открыл глаза.

Спальня. Свеча. Полог.

Лили — над ним. Её рука — ледяная. На ладони — три полоски теперь. Две крест-накрест. Третья — поперёк обеих.

— Ты вернулся, — сказала она.

— Вернулся.

— Он с тобой? — спросила Лили. Тихо. — Тот мальчик?

— Со мной.

— Он не ушёл?

— Нет. — Гарри сел. — Он хочет сначала кое-что сказать. — Пауза. — Большому. В лицо.

Лили смотрела на него.

— Как Питер, — сказала она.

— Как Питер.

Северус, сидевший на полу спиной к кровати, — не обернулся. Но Гарри видел, как его плечи — опустились. Медленно. Как опускаются плечи человека, который держал что-то тяжёлое — и наконец поставил.

— Значит, будет ещё раз, — сказал Северус. Не вопрос.

— Будет.

— Когда?

Гарри не ответил.

Он не знал. Мальчик хотел сказать большому в лицо. Большой — за двести миль. В склепе. Через день вернётся. И будет стучать. Каждую ночь. В дверь избы.

За которой — у печи, на лавке, — теперь сидел мальчик.

[Л. Эванс: печать — разрыв 5 → 6.]

[П. Эванс: печать — разрыв 21 → 24.]

[Клеть №2: пуста.]

[Т. М. Р. (фрагмент, 16 лет): местонахождение — горница. У печи.]

[Комментарий: Гарри.]

[Он вышел.]

[Он не открыл дверь.]

[Он сел у печи.]

[…]

[Я не знаю, сколько осталось. Но я знаю, где он сидит.]

* * *

Письмо от Люциуса пришло в понедельник.

Короткое. Без подписи. Почерк — торопливый, неровный, как будто писали в темноте.

«Он стоял у склепа рядом со мной. Всю церемонию. Спокойно. Как будто имел право.

В девять тридцать — я посмотрел на часы, потому что факелы начали гаснуть и я подумал, что надо зажечь новые, — он вдруг схватился за стену. За мрамор. Отцовского склепа. Рукой без перчатки.

Он побелел. Совсем. Как мел. На секунду — меньше — его лицо… я не знаю, как сказать. Его лицо поплыло. Как будто под ним было другое.

Потом он выпрямился. Сказал — "Простите, Люциус. Сырость. Старые склепы". И ушёл к карете. Не дождавшись конца.

Я не знаю, что это было. Вы, вероятно, знаете.

Отец бы знал».

Гарри перечитал. Дважды.

Девять тридцать. Вторые петухи. Мальчик стоял на коленях перед дверью — и сказал «ещё нет».

[Комментарий: Гарри.]

[Он почувствовал.]

[За двести миль. Через восемнадцать поколений мёртвых Малфоев. Через склеп.]

[Не сквозняк. Не прореху.]

[Он почувствовал, что кусок его самого стоит на коленях перед дверью — и думает.]

[…]

[Он, вероятно, очень испугался.]

Глава 14. Барти

Стук вернулся в ночь на четвёртое марта.

В три часа. Как всегда.

Но другой.

Не вежливый. Не соседский. Не «зашёл попросить соли». Короткий, резкий, трижды подряд — как стучит человек, который пришёл домой и обнаружил, что замок поменяли.

Гарри проснулся. Спустился в избу.

В горнице, у печи, на лавке, сидел мальчик. С закрытыми глазами. Спиной к тёплому белёному боку. Он не вздрогнул от стука. Не открыл глаз.

— Он пришёл, — сказал мальчик. Тихо.

— Да.

— Он злой.

— Да.

Голос — не через дверь. Сквозь. Тёплый, глубокий. Только тепло в нём было — как тепло в печи, которую залили водой: ещё есть, но уже шипит.

«Мистер Певерелл. — Пауза. — Где он?»

Гарри молчал.

«Я стучу в клеть, — сказал голос. — Во вторую. Там — никого. — Пауза. — Где мальчик, мистер Певерелл? Что вы с ним сделали?»

Мальчик у печи открыл глаза.

Посмотрел на дверь. Через сени. Через горницу. На брёвна, за которыми стоял тот, кем он должен был стать.

Не встал.

«Малыш, — сказал голос. Ласково. Тише. — Ты меня слышишь. Я знаю. — Пауза. — Где ты? Тебе холодно? Тебе одиноко? — Ещё пауза. — Отзовись. Я приду за тобой. Я — твой. Ты — мой».

Мальчик смотрел на дверь.

Его лицо было неподвижным. Бледным. Правильным.

Потом он медленно повернулся. Спиной к двери. Лицом к печи. Положил ладонь на белёный бок.

И снова закрыл глаза.

[Внешний контакт: 03:00–05:48.]

[Реакция фрагмента (дневник): ███ → отсутствие ответа.]

[Комментарий: Гарри.]

[Он не ответил.]

[Он отвернулся к печи и грел руку. Три часа.]

[…]

[До петухов.]

* * *

— У него на виске трещинка, — сказал Питер за завтраком.

— Что?

— У профессора Риддла. — Питер не поднимал глаз от тетради. Говорил тихо, как говорят о погоде. — Слева. Над бровью. Тонкая. Как на фарфоре. — Пауза. — Её не было в пятницу. Появилась сегодня.

Гарри посмотрел. Через зал. Не глазами — Видением, с опущенной головой.

Плёнка лица — Риддл сидел за столом, читал газету, намазывал джем на тост — держалась. Но слева, над бровью, у виска, — да. Тонкая линия. Не на коже — на плёнке. Как трещина на старой глазури. И сквозь неё — чуть-чуть, на волосок — проглядывало другое. Восковое. Белое.

[Маскирующие чары (Т. М. Р.): целостность — ███. Повреждение — висок (левый).]

[Комментарий: Гарри. Это — не ты.]

[Это — он сам. Он не спал три ночи. Он стучал. Он злится.]

[Чары держатся на воле. А воля у него сейчас — занята.]

— Кто-нибудь ещё видит? — спросил Гарри.

— Нет, — сказал Питер. — Никто не смотрит так близко. — Пауза. — Они смотрят на лицо. А трещина — на краю.

Он записал. Мелко.

«4 марта. Профессор Риддл. Трещинка на виске. Как на маминой фарфоровой чашке, которую папа склеил в шестьдесят пятом. Мама её не выбросила. Ставит на полку. Трещинку видно, только если знаешь, где смотреть».

* * *

Объявление появилось на доске в холле пятнадцатого марта.

Большое. На плотном пергаменте. Ровным, красивым, наклонным почерком. С подписью двоих — «Ф. Флитвик» и «Т. М. Риддл» — и с маленькой, круглой, едва заметной печатью директора в углу.

«ТУРНИР ДУЭЛЯНТОВ ХОГВАРТСА.

Для студентов с третьего курса и старше. Отборочные — в апреле. Финал — в субботу, 25 мая.

Победитель турнира получает Кубок дуэлянтов (учреждён в 1882 г., не вручался с 1945 г.) и сто очков своему факультету.

По традиции — показательный бой победителя с преподавателем защиты от тёмных искусств.

Финал и показательный бой пройдут в Большом зале в 21:00. Под открытым небом.

Записываться — у профессора Флитвика».

Под объявлением к обеду было сорок подписей. К ужину — восемьдесят.

Гарри стоял перед доской. Долго.

«В 21:00».

«Под открытым небом».

«Показательный бой победителя с преподавателем».

[Комментарий: Гарри.]

[Он выбрал день. Он выбрал время. Он выбрал место.]

[Девять вечера. Когда поёт Петуния. Когда держит Лили.]

[Он знает. Он слышал тетрадь Питера. Он знает, когда у тебя порог.]

[Он хочет встретиться с тобой — там. Ровно тогда.]

— Он знает, что ты запишешься, — сказал Северус. За его спиной. Тихо.

— Да.

— Он знает, что ты дойдёшь до финала.

— Да.

— Он хочет посмотреть тебе в глаза. — Пауза. — При всех. При Дамблдоре. — Ещё пауза. — Чтобы никто не мог ничего сделать. Потому что это — урок. Показательный бой. Традиция. Сто лет. — Северус смотрел на подпись. — Если Дамблдор остановит бой — все спросят почему.

— Да.

Северус помолчал.

— Ты запишешься, — сказал он. Не вопрос.

— Да.

— Почему?

Гарри повернулся. Посмотрел на него.

— Потому что мальчик хочет сказать ему в лицо, — сказал он.

Северус смотрел на него. Долго.

Потом взял перо у доски. Обмакнул. И написал под объявлением — острым, мелким, неразборчивым почерком: «С. Снейп, Слизерин, 3 к.»

— Я тоже, — сказал он.

— Зачем?

— Чтобы ты не встретился в полуфинале с Розье, — сказал Северус. — Я встречусь с ним раньше. — Пауза. — А в финале — со мной. — Ещё пауза. — Ты меня победишь. Я тебе позволю. — Пауза. — Только не сразу. Пусть все видят.

Гарри смотрел на него.

— Северус…

— И ещё, — сказал Северус. Тише. — Он попросит меня быть его секундантом. — Пауза. — В показательном бою. По традиции у преподавателя — секундант из студентов. — Ещё пауза. — Он уже намекнул. В субботу. «Мистер Снейп, у меня в мае будет к вам просьба».

— И что ты скажешь?

— «Да», — сказал Северус. — Конечно, «да». — Пауза. — Ты же хочешь, чтобы рядом с ним был кто-то, кто будет смотреть?

* * *

Барти Крауч не записался на турнир.

Гарри заметил это на третий день. Подписей было уже сто двадцать — все когтевранцы с пятого по седьмой, половина Слизерина, десяток пуффендуйцев, весь Гриффиндор от третьего курса до Фергюсон, которая подписалась первой и огромными буквами. А Барти — нет.

Он был первокурсником. Ему было нельзя.

Но Гарри видел — Барти стоял перед объявлением. Долго. Каждый день. Смотрел на подпись «Т. М. Риддл». На слова «показательный бой с преподавателем».

И его серебристо-синий огонёк — с тёмным пятном в центре — дрожал.

Риддл в последний месяц перестал его замечать.

Не сразу. Постепенно. После оленя. После декабря. Сначала — меньше кивков в коридоре. Потом — меньше вопросов на кружке. Потом — в январе, на третьем Одиуме, когда Барти сделал щит с ладонь, — «хорошо, Бартемиус». И всё. Больше ни слова.

Теперь Риддл смотрел на Розье. Хвалил Розье. Оставлял после кружка Розье.

А Барти — сидел в первом ряду. С пером наготове. С горящими глазами.

И Риддл смотрел мимо.

— Он перестал, — сказал Питер. Вечером. В гостиной. — Профессор Риддл. Смотреть на Барти. — Пауза. — Как Том. В тетради. — Ещё пауза. — В январе, когда он почти всё у меня выпил, он стал отвечать короче. «Да, Питер». «Хорошо, Питер». — Пауза. — Мне было страшно. Я думал — я что-то не так делаю. Я старался больше.

— Что ты делал? — спросил Римус.

— Я убил петухов, — сказал Питер. Тихо. — Чтобы он снова был довольным.

Тишина.

— Барти будет стараться, — сказал Питер. — Больше. — Пауза. — Я не знаю как.

* * *

Пасха была четырнадцатого апреля.

Барти уехал домой на каникулы. Как все. С рыжей совой в клетке, с сундуком, с лицом, на котором ничего не было.

Вернулся двадцать восьмого. С тем же лицом.

И с папкой.

Гарри не видел папки. Её видел Регулус.

Регулус пришёл к Гарри в библиотеку в понедельник, двадцать девятого. Не через «Шахматные этюды» — сам. Сел напротив. Положил на стол книгу. Открыл. Между страниц — записка. Молоком. Он даже не стал её проявлять — сказал вслух, шёпотом, пока мадам Пинс была в другом конце зала:

— Розье спросил его в поезде. «Принёс?» — Пауза. — Барти сказал — «да». — Ещё пауза. — Розье сказал — «отдай мне, я передам». Барти сказал — «нет, сам».

— Что принёс?

— Не знаю. — Регулус перевернул страницу. Не глядя. — Что-то из дома. От отца. Барти держал сумку у груди всю дорогу. Как Петтигрю в прошлом году. — Пауза. — Я сидел в соседнем купе. Я видел через стекло.

Гарри смотрел на него.

— Где он сейчас?

— На совятне, — сказал Регулус. — С обеда. — Пауза. — Профессор Риддл уехал в Хогсмид. До вечера. Барти не может отдать сам. — Ещё пауза. — Он сидит на совятне и ждёт.

* * *

Совятня была на вершине западной башни. Круглая, холодная, продуваемая насквозь, с соломой и совиным помётом на полу, с сотнями сов на насестах — спящих, чистящих перья, ухающих. В окнах без стёкол — апрельский ветер и серое небо.

Барти сидел на полу. Под окном. Спиной к стене. С сумкой на коленях. Обеими руками.

Рядом с ним — рыжая сова. Его. Сидела на полу. Смотрела на хозяина.

Он не услышал, как они вошли. Гарри, Регулус. И — Питер. Питер пришёл сам. Гарри не звал. Он просто оказался на лестнице, когда Гарри поднимался, — с тетрадью, в синем свитере, — и пошёл рядом.

Барти поднял голову.

Увидел.

Вскочил. Прижал сумку к груди.

— Уходите, — сказал он.

— Барти…

— Уходите! — Голос сорвался. — Это не ваше дело! Это — моё!

Гарри остановился. В шести шагах.

— Что в сумке? — спросил он. Спокойно.

Барти молчал.

— Барти. — Гарри не двигался. — Что ты принёс от отца?

— Ничего.

— Розье спросил в поезде — «принёс?», — сказал Регулус. От двери. Тихо. — Ты сказал «да».

Барти посмотрел на Регулуса. С ненавистью.

— Ты — предатель, — сказал он. — Ты — Блэк. Ты должен быть с нами. С ним. А ты — сидишь на полу с гриффиндорцами. — Пауза. — Он говорил — «Регулус Блэк — разочарование».

— Да, — сказал Регулус. Спокойно. — Он мне тоже говорил. — Пауза. — Мне — понравилось.

Барти открыл рот. Закрыл.

— Барти, — сказал Гарри. — Покажи.

— Нет.

— Тогда скажи.

Барти стоял. С сумкой у груди. Дрожа.

— Это — для него, — сказал он. — Для профессора. — Пауза. — Он сказал — на кружке, в феврале, — что ему не хватает… информации. Что «люди в Министерстве собирают списки, и эти списки — несправедливые». — Ещё пауза. — Что там хорошие люди, а их — как преступников.

— И ты принёс список, — сказал Гарри.

— У папы в кабинете, — сказал Барти. Быстро. — В столе. В нижнем ящике. Под заклятием. — Его голос стал почти гордым. — Я снял заклятие. Сам. Папа учил меня, как он ставит, — когда мне было восемь, чтобы я знал, куда нельзя. — Пауза. — Я снял. И взял. — Ещё пауза. — Папа не заметит. Он не открывает этот ящик по выходным.

Тишина.

Совы на насестах ухали.

— Что в списке, Барти? — спросил Гарри. Очень тихо.

Барти молчал.

— Имена? — спросил Гарри. — Тех, за кем следят? — Пауза. — И — тех, кто следит? Кто рассказывает аврорам? Кто перешёл?

Барти побледнел.

— Откуда ты…

— Это — список Грюма, — сказал Гарри. — Да?

Барти не ответил.

Гарри смотрел на него.

Уилкс. Девятнадцать лет. Перевербованный Грюмом в позапрошлом году. Его имя — в этом списке. Наверняка. И ещё кто-то. Люди, которые рискуют каждый день. Которые сидят за одним столом с Мальсибером-старшим и Лестрейнджами — и рассказывают Грюму.

Если Риддл получит этот список — через неделю их не будет.

— Барти, — сказал Гарри. — Отдай.

— Нет!

Барти выхватил палочку.

И — без слова, без движения, — перед ним встал щит.

Маленький. С ладонь. Чёрный. Как вода в колодце.

Одиум.

* * *

Регулус шагнул вперёд.

— Акцио, сумка!

Луч ударил в щит. И пропал. Как камень в болото. Рябь пробежала по чёрной поверхности.

Щит — вырос. Чуть-чуть. С ладонь — до двух ладоней.

Барти стоял за ним. Белый. С горящими глазами. С трясущейся рукой.

— Не трогайте! — крикнул он. — Не трогайте меня! Он сказал — это для тех, кому нечего вспомнить! Мне — нечего! Мне нечего, понимаете?! — Его голос сорвался. — Папа никогда… Папа ни разу… — Он задыхался. — А он — он показал мне звёзды. Он сказал — «я знаю». Он знал! Он один знал!

Щит рос. Три ладони. Четыре.

Гарри видел — Видением, — как в серебристо-синем огоньке Барти тёмное пятно расползается. Быстро. Как чернила в воде. Как плесень. Щит питался — им. Его обидой. Его отцом, который не кивнул на платформе. Его ненавистью к себе.

— Барти, — сказал Гарри. — Опусти. Он тебя ест.

— Мне всё равно!

Гарри поднял палочку.

Он мог. «Отсекаю». У руки. Щит — нить, тянущаяся от Барти. Толстая — у Барти. Тонкая — у щита.

Нет. Наоборот. Щит держал Барти. Не Барти — щит. Нить шла от щита — к нему. Толстая — у щита. Держал — щит.

Отсечь у щита — и щит упадёт. И Барти освободится.

Но Барти — держался сам. Обеими руками. Как Питер за тетрадь.

— Не надо, — сказал Питер.

Гарри обернулся.

Питер стоял у двери. Рядом с Регулусом. С тетрадью под мышкой. С палочкой — светлой, с синей изолентой, — опущенной.

Он сделал шаг вперёд. Мимо Гарри. Мимо Регулуса. Встал в двух шагах от щита.

— Барти, — сказал он.

Барти смотрел на него. Сквозь чёрную воду щита.

— Уйди, Петтигрю.

— Он перестал на тебя смотреть, — сказал Питер. Тихо. — Да?

Барти замер.

— После оленя, — сказал Питер. — В декабре. — Пауза. — Он стал смотреть на Розье. А тебе — «хорошо, Бартемиус». И всё. — Ещё пауза. — И ты подумал — я что-то не так сделал. Надо постараться больше.

Барти молчал. Щит — дрожал.

— И ты постарался, — сказал Питер. — Ты пошёл в папин кабинет. Ты снял заклятие. Ты принёс. — Пауза. — Чтобы он снова посмотрел.

— Он посмотрит, — сказал Барти. Шёпотом. — Когда я отдам — он посмотрит.

— Посмотрит, — согласился Питер. — На папку.

Тишина.

Щит — замер. Перестал расти.

— Я убил петухов, — сказал Питер. Просто. — В прошлом году. Чтобы Том снова был довольным. — Пауза. — Он был доволен. Минуту. — Ещё пауза. — Потом опять стал отвечать коротко. И я старался больше. И больше. — Пауза. — Пока не осталось четыре процента.

Барти смотрел на него.

— Ты принесёшь папку, — сказал Питер. — Он скажет «спасибо, Бартемиус». Может, даже погладит по голове. — Пауза. — А через неделю ему понадобится что-нибудь ещё. — Ещё пауза. — И ты пойдёшь. Опять. В папин кабинет. Или куда-нибудь хуже.

Щит — дрогнул.

— Это не так, — сказал Барти. Голос не слушался. — Он — не Том. Он — профессор. Он…

— Он — Том, — сказал Питер.

Барти замер.

— Т. М. Риддл, — сказал Питер. — Том Марволо Риддл. — Пауза. — Тетрадь была его. Ему было шестнадцать, когда он её сделал. — Ещё пауза. — Это — он. Только большой.

Тишина.

Совы на насестах перестали ухать.

Гарри не двигался. Он не просил Питера говорить это. Он просил — никому, пока. Питер — сказал.

И Гарри понял, что Питер был прав.

Барти смотрел на Питера. Сквозь чёрную воду щита. Его лицо — белое, мокрое, одиннадцатилетнее — медленно менялось.

— Это — неправда, — сказал он. Шёпотом.

— Я не умею врать, — сказал Питер. — Я пробовал. В тетради. Не получается.

Он протянул руку. Левую. Пустую. Ладонью вверх. Не к Барти — к сумке. В руках у Барти. За щитом.

И сказал — тихо, без замаха, без палочки, как зовут собаку:

— Ко мне.

Сумка дрогнула.

Барти держал её. Обеими руками. Изо всех сил.

Сумка — не вырвалась. Она просто… поползла. Медленно. Из его рук. Сквозь его пальцы. Сквозь чёрную воду щита — щит не съел её; сумка была не заклинанием, а вещью, и звал её не враг, — к Питеру. Как щенок, который не умеет ещё бегать.

Легла ему в ладонь.

Щит — погас.

Не лопнул. Не рассыпался. Просто — погас. Как гаснет свеча, когда её не держат.

Барти стоял. С пустыми руками. Смотрел на Питера. На сумку в руке Питера.

И — заплакал.

Не так, как плачут злые. Как плачут маленькие. С открытым ртом. Громко. Всем лицом. Как Питер в саду, на ступеньке.

Сел на пол. Прямо в солому. Под окно. И плакал.

Рыжая сова подошла к нему. Перебирая лапами. Ткнулась клювом в рукав.

* * *

Питер сел рядом.

Не близко. На полфута. На соломе. Положил сумку себе на колени — не открывая.

Достал из кармана мантии шоколадную лягушку.

— Ты ту не открыл, — сказал он. — Декабрьскую.

Барти шмыгнул носом.

— Открыл, — сказал он. Хрипло. — Вчера. Дома. — Пауза. — Мерлин.

— Самый частый.

— Самый частый, — согласился Барти. — Я хотел… я хотел выбросить. А потом… — Он вытер лицо рукавом. — Положил в коробку. Где у меня от мамы открытки.

Питер кивнул. Серьёзно.

Протянул ему новую лягушку.

— Это — вторая, — сказал он. — Тут, может, тоже Мерлин.

Барти взял. Не открыл. Держал в руке.

— Он правда — Том? — спросил он. Тихо. Не глядя на Питера.

— Правда.

— Который тебя…

— Да.

Барти молчал. Долго.

— Папа говорит, — сказал он, — что все, кого он ловит, — сначала были хорошими. Что никто не рождается… — Он запнулся. — Что их кто-то ведёт.

— Да, — сказал Питер.

— Он меня вёл, — сказал Барти. Не вопрос.

— Он всех ведёт, — сказал Питер. — Меня. Тебя. Снейпа пробовал. — Пауза. — Деда пробует. Каждую ночь.

Барти посмотрел на Гарри.

Гарри стоял у окна. Не подходил.

— И что Певерелл? — спросил Барти.

— Не идёт, — сказал Питер.

Барти смотрел на Гарри. Долго. На тринадцатилетнего мальчика без очков. С двумя красными нитками на левом запястье.

— Почему? — спросил он.

Гарри подумал.

— Потому что у меня дома печь, — сказал он. — И мне её жалко бросать.

Барти не понял.

Но — кивнул.

* * *

Они отнесли папку Дамблдору.

Вчетвером. Гарри, Питер, Регулус. И — Барти. Барти шёл сам. Впереди. С сухими глазами. С прямой спиной. Как шёл к поезду первого сентября.

Дамблдор открыл папку. Посмотрел. Закрыл.

Его лицо не изменилось. Только очки — Гарри видел — он снял и долго протирал.

— Мистер Крауч, — сказал он. — Вы принесли это сами?

— Да, сэр, — сказал Барти.

— Назад?

— Да, сэр.

Дамблдор смотрел на него. Голубыми, старыми, внимательными глазами.

— Это смелее, чем украсть, — сказал он. — Вы знаете?

Барти не ответил. Его подбородок дрожал.

— Я должен написать вашему отцу, — сказал Дамблдор.

— Я знаю, сэр.

— Он приедет.

— Я знаю.

* * *

Крауч-старший приехал на следующий день.

Гарри не был в кабинете. Ему рассказал Барти. Вечером. В совятне. Куда они теперь иногда приходили вдвоём — Барти и Питер, — и куда в этот раз пришёл Гарри, потому что Питер позвал.

— Он вошёл, — сказал Барти. Сидя на соломе. С рыжей совой на коленях. — Посмотрел на папку. Посмотрел на меня. — Пауза. — Сказал: «Ты меня опозорил».

Питер молчал.

— Дамблдор сказал — «Бартемиус, ваш сын принёс это сам. Назад. Это смелее, чем украсть», — продолжал Барти. Ровно. Как пересказывают урок. — Папа сказал — «Он украл. Это — факт. Остальное — сентименты». — Пауза. — Дамблдор сказал — «Вы не спросили его, зачем». — Ещё пауза. — Папа сказал — «Мне не нужно знать зачем. Мне нужно, чтобы это не повторилось».

Тишина.

— И всё? — спросил Питер.

Барти помолчал.

— Потом он пошёл к двери, — сказал он. — И на пороге остановился. — Пауза. — И положил мне руку на плечо. — Ещё пауза. — На две секунды. Я считал.

Он смотрел на сову у себя на коленях.

— Две секунды, — сказал он. — На платформе — ноль. — Пауза. — А сегодня — две.

Питер не сказал ничего.

Он открыл тетрадь. Записал. Медленно. Старательно.

«30 апреля. Барти Крауч. Его папа положил ему руку на плечо. На две секунды. Барти считал. Это — больше, чем ноль».

Показал Барти.

Барти прочитал. Долго.

— Ты всех так записываешь? — спросил он.

— Каждый день — одного.

— А меня — уже второй раз.

— Ты интересный, — сказал Питер. Просто.

Барти посмотрел на него.

Потом — первый раз за весь год, Гарри видел, — улыбнулся. Неуверенно. Криво. Как улыбаются, когда давно не пробовали.

* * *

Профессор Риддл не сказал Барти ни слова.

На следующем кружке Барти не было. Он не пришёл. И Риддл — Гарри видел — посмотрел на пустое место в первом ряду. Секунду. Меньше.

И отвернулся. К Розье.

Как будто там никогда никого не было.

Розье после кружка подошёл к Гарри в коридоре. Спокойный. Гладкий. Со значком старосты.

— Мальчишка был полезным, — сказал он. Негромко. — Был.

— Он ребёнок, — сказал Гарри.

— Все были детьми, — сказал Розье. — Это проходит. — Пауза. — Профессор сказал — «пусть». — Ещё пауза. — Он сказал — «одиннадцатилетние часто ломаются. Это — нормально. Значит, был не тот материал».

Гарри смотрел на него.

— Он тебе так сказал?

— Он мне многое говорит, — сказал Розье. С лёгкой гордостью. — Я — тот материал.

— Пока, — сказал Гарри.

Розье чуть наклонил голову. Как профессор на фотографии.

— Что «пока»?

— Ты — тот материал, — сказал Гарри. — Пока не станешь ненужным. — Пауза. — Барти был тем материалом в октябре. Питер — тем материалом в прошлом январе. — Ещё пауза. — Абраксас Малфой — тем материалом двадцать лет.

Розье смотрел на него. Голубыми, спокойными глазами.

— Абраксас Малфой сам ушёл, — сказал он.

— Абраксас Малфой проверил, — сказал Гарри. — И умер, зная. — Пауза. — Последние его слова сыну были — «я проверил ещё раз. Всё правда». — Ещё пауза. — Проверь и ты, Розье. — Пауза. — У тебя ещё есть время.

Он пошёл.

За его спиной Эван Розье стоял в коридоре. Долго. Неподвижно.

Гарри не оборачивался.

[Э. Розье: ███.]

[Комментарий: Гарри.]

[Он не проверит. Не сейчас.]

[Но он запомнил. Как запомнил «сто двадцать лет».]

[Он собирает. Как Питер. Только Питер собирает людей, а Розье — сомнения.]

[Посмотрим, что у него наберётся.]

* * *

Ночью — стук. В три.

Гарри спустился в избу.

Мальчик сидел у печи. С ладонью на белёном боку.

— Он злой, — сказал мальчик. — Сильнее, чем в марте.

— Барти.

— Барти, — согласился мальчик. — И папка. И — что Петтигрю сказал Барти, кто он. — Пауза. — Он знает. Розье рассказал.

Голос за дверью — не стучал теперь. Говорил.

«Мистер Певерелл. Вы отбираете у меня людей. Одного за другим. Малфоя. Снейпа — да, я знаю, что Снейп смотрит на меня, как ваш Петтигрю смотрит на всех, и записывает. Крауча. — Пауза. — Мальчика из моей тетради. — Ещё пауза. — Это — некрасиво. Это — не ваше».

Мальчик у печи открыл глаза.

«Двадцать пятого мая, мистер Певерелл, — сказал голос. — В девять вечера. Вы будете в Большом зале. Я буду в Большом зале. Мы будем смотреть друг на друга. — Пауза. — При всех. — Ещё пауза. — Это — урок. Это — традиция. Даже Дамблдор не сможет его остановить».

Тишина.

«И тогда, — сказал голос мягко, — я войду. Не в дверь. Через глаза. Как в первый день. — Пауза. — Вы ведь не сможете не смотреть мне в глаза во время дуэли, мистер Певерелл. Никто не может. — Ещё пауза. — А когда я войду — я заберу своё. Обоих. Со всем, что вокруг».

Голос замолчал.

Мальчик у печи смотрел на дверь.

— Он войдёт, — сказал мальчик. Тихо.

— Да.

— Через глаза. В горницу.

— Да.

Мальчик помолчал.

— Хорошо, — сказал он.

Гарри посмотрел на него.

— Хорошо?

— Ты сказал — «если войдёт — останется», — сказал мальчик. — В сказке. Про Бабу-Ягу. — Пауза. — «Кто в избу без спросу войдёт — тот в ней и останется. Изба своих помнит, чужих держит». — Ещё пауза. — Я читал. Через тебя.

— Это сказка.

— Твоя изба — тоже сказка, — сказал мальчик. — Она — работает.

Он снова положил ладонь на печь.

— Пусть войдёт, — сказал он. — Я хочу, чтобы он вошёл. — Пауза. — Мне нужно, чтобы он стоял здесь. В горнице. Передо мной. — Ещё пауза. — Чтобы я мог сказать ему в лицо.

Он закрыл глаза.

— Двадцать пятое мая, — сказал он. — Девять вечера. — Пауза. — Я подожду.

[Дата: 25.05.1974, 21:00.]

[Комментарий: Гарри.]

[Он назначил. Тот, наверху.]

[И этот — согласился.]

[Три недели.]

Глава 15. Турнир

Ворон прилетел шестого мая с клубком.

Не с берестой — с клубком. Красной шерсти. Ярко-красной, как рябина. Он держал его в клюве, и нитка тянулась за ним через всё небо — от Запретного леса до окна спальни девочек третьего курса, — и Лили потом говорила, что видела, как она тянется. Тонкая, красная, через облака.

Ворон сел на подоконник. Положил клубок Лили на подушку.

Под клубком — береста. Маленькая. Три строчки.

«Порог держат вдвоём. Одна — голосом. Другая — рукой.

А если руки не достать — держи тем, что в руке.

Один конец — ему на левую. Другой — тебе в кулак. Не выпускай. К.»

* * *

— Это — Лебединая нитка, — сказала Лили.

Она сидела на полу в пустом классе на четвёртом. С клубком на коленях. Остальные — вокруг. Северус — на парте. Джеймс и Сириус — на соседней. Питер — с тетрадью. Римус — у окна. Регулус — у двери, с Ушастым.

— Ксения не написала, что это, — сказал Северус.

— Я знаю, что это, — сказала Лили. Тихо. Глядя на клубок. — Мне снилось. Вчера. — Пауза. — Женщина. Старая. Седая. В платке. Она сидела у окна и пряла. На прялке. Такой… деревянной. С колесом. — Ещё пауза. — И пела. Ту песню. Гамаюн. — Пауза. — Она пряла красную шерсть. И сказала мне — не поворачиваясь — «Это для порога, лебёдушка. Когда руки не достать».

Тишина.

— Доня, — сказал Гарри.

Лили подняла глаза.

— Евдокия, — сказал Гарри. — Твоя прабабка. — Пауза. — Она держала порог сорок лет.

Лили смотрела на клубок.

— Она мне приснилась, — сказала она. — Первый раз. — Пауза. — Мне четырнадцать, а она мне приснилась первый раз.

[Нить (Лебединая, ███): обнаружена. Происхождение — ███.]

[Комментарий: Гарри.]

[Шерсть — от Ксении. Прядение — старое. Очень старое.]

[Я не могу сказать больше.]

[Но эта нитка помнит руки, которые её пряли.]

* * *

План был такой.

Двадцать пятого мая. Суббота. Девять вечера. Большой зал. Финал турнира, потом — показательный бой.

Лили — в первом ряду. С клубком в кулаке. Один конец — у Гарри на левом запястье. Рядом с двумя нитками Ольшанской. Нитку никто не увидит — Ксения писала, что Лебединая нить видна только тем, кто держит.

Петуния — в Коукворте. В девять. В подвале. «Чтобы мама не слышала». Она будет петь, пока не охрипнет.

Питер — в первом ряду, рядом с Лили. С банкой «Утро № 2». Хагрид принесёт Петра Петровича в корзине — как талисман турнира. Флитвик уже разрешил. «Петух? В Большом зале? Ну, почему бы и нет, мистер Хагрид, в прошлом году у нас был василиск, петух — это шаг вперёд».

Римус — с часами. Будет считать.

Северус — секундант Риддла. Риддл попросил. Восьмого мая. После урока. «Мистер Снейп, окажите мне честь». Северус сказал «да».

Джеймс, Сириус, Регулус — в зале. Как все.

И Дамблдор.

— Он будет там, — сказал Римус. — Дамблдор.

— Будет, — сказал Гарри.

— Он может остановить бой.

— Не может, — сказал Северус. — Традиция. Показательный бой победителя с преподавателем. — Пауза. — Если он остановит — вся школа спросит почему. И ему придётся ответить. — Ещё пауза. — При Риддле.

— А он ответит?

Северус помолчал.

— Дамблдор, — сказал он, — сказал мне в апреле: «Мистер Снейп, если в мае будет бой, я буду сидеть в первом ряду. И буду смотреть. И ничего не сделаю, пока мистер Певерелл не попросит». — Пауза. — Он сказал — передайте.

Все посмотрели на Гарри.

— Я не попрошу, — сказал Гарри.

— Знаю, — сказал Северус. — Я ему так и сказал.

* * *

Отборочные начались седьмого мая.

Сто сорок участников. Помост в Большом зале — тот же, что в позапрошлом году на клубе, с золотой полосой посередине. Флитвик на своей стопке книг — судья. Изумрудная дуэльная мантия. Секундомер. Свисток.

Риддл — в кресле у преподавательского стола. Смотрел. Не судил. Только смотрел.

Гарри выиграл первый бой за четыре секунды. Против пятикурсника из Пуффендуя — большого, медлительного, честного. Глиссео под ноги. Экспеллиармус. Поклон.

Второй — за одиннадцать. Против шестикурсницы из Когтеврана. Угловой Протего. Ступефай. Поклон.

Третий — за двадцать. Против семикурсника из Слизерина — друга Розье, того, что когда-то, в позапрошлом году, держал Питера за воротник в коридоре. Слизеринец знал Одиум. Поставил щит. Гарри не стал бить в щит. Он ударил в пол под щитом — «Дефодио», — и камень под ногами слизеринца раскрошился, и тот провалился по колено, и щит упал вместе с ним.

«Помогите ему поскользнуться. Это экономнее».

Риддл в своём кресле чуть приподнял бровь.

* * *

Питер Петтигрю вышел на помост девятого мая.

Против Мальсибера.

Зал засмеялся. Не зло — просто засмеялся. Маленький, в синем свитере, с палочкой, замотанной изолентой. И Мальсибер — третьекурсник, но выше на голову, шире вдвое, с кулаками, как у Хагрида в детстве.

Питер не смотрел на зал. Он поклонился — по-флитвиковски, как учили. Встал в стойку — по-ольшанской, как учили.

— Начали! — Флитвик.

Мальсибер ударил. Сразу. Бомбарда — в грудь. Взрослая, тяжёлая, злая.

Питер не поставил щит.

Он сказал «чур».

Не палочкой. Не ртом. Тем, что за спиной. Гарри видел — Видением, — как за спиной Питера, на полсекунды, проступило что-то. Зелёное. С вмятиной.

Бомбарда — погасла. В футе от его груди. Как свеча, которую прикрыли ладонью.

Зал замолчал.

Мальсибер ударил снова. Ступефай. Импедимента. Конфринго. Три подряд, быстро, яростно.

Чур. Чур. Чур.

Питер стоял. Не двигаясь. Бледный. С палочкой в опущенной руке. Заклинания гасли перед ним — одно за другим, — как будто натыкались на что-то, чего никто не видел.

Мальсибер остановился. Тяжело дыша. Красный.

— Дерись! — заорал он. — Дерись, Петтигрю, трус!

Питер посмотрел на него.

Потом протянул руку. Левую. Пустую. Ладонью вверх. К палочке Мальсибера.

— Ко мне, — сказал он.

Палочка Мальсибера дёрнулась. Вырвалась из его пальцев. Покатилась по помосту — медленно, подпрыгивая, как щенок. К Питеру.

Легла ему в ладонь.

Тишина.

Флитвик поднял свисток. Не свистнул. Смотрел на Питера. С открытым ртом.

— Петтигрю, — сказал он наконец. Хрипло. — Победа. — Пауза. — Беспалочковое обезоруживание. — Ещё пауза. — На третьем курсе.

Зал взорвался.

Гриффиндорцы — стоя. Пуффендуйцы — стоя. Когтевранцы. Даже некоторые слизеринцы.

Питер стоял на помосте. С двумя палочками в руках. Красный. Растерянный.

Он посмотрел на преподавательский стол. На Риддла.

Риддл смотрел на него. Без улыбки. Долго.

Питер не отвёл глаз.

Потом — повернулся. Подошёл к Мальсиберу. Протянул ему палочку. Рукоятью вперёд.

— Извини, — сказал он. — Я не хотел, чтобы ты упал.

Мальсибер взял палочку. Ничего не сказал. Ушёл с помоста.

Питер спустился. Сел рядом с Гарри. Его трясло.

— Он на меня смотрел, — сказал он. Шёпотом. — Риддл.

— Видел.

— Я не отвёл глаза.

— Видел.

Питер открыл тетрадь. Руки дрожали. Записал — неровно, с кляксой:

«9 мая. Профессор Риддл. Он смотрел на меня, когда я победил. Без лица. Как в сентябре.

Я смотрел на него.

Он отвёл глаза первым».

[П. Петтигрю: беспалочковая магия — ███. Уровень — 4.]

[Комментарий: Гарри.]

[«Он отвёл глаза первым».]

[Я проверила. Это правда. На полсекунды.]

* * *

Северус встретился с Розье тринадцатого. В четвертьфинале.

Зал знал. Все знали. Розье — староста Слизерина, пятикурсник, лучший дуэлянт факультета, любимец профессора Риддла. Снейп — третьекурсник, полукровка, друг гриффиндорцев, тот, кто придумал Спекулум.

Слизеринский стол не хлопал Северусу, когда он вышел на помост.

Ни один человек.

Северус поклонился. Розье поклонился.

— Начали!

Розье не стал нападать. Он поставил Одиум. Сразу. Тёмно-зелёный, гладкий, ровный. Как вода в пруду, где тонут котята. Во весь рост.

И ждал.

Северус смотрел на щит.

— Ты будешь стоять за ним весь бой? — спросил он.

— Если понадобится, — сказал Розье. Из-за щита. Спокойно. — Он ест всё, что ты в него бросишь. — Пауза. — Ты устанешь раньше, чем он наестся.

Северус кивнул. Будто соглашался.

И ничего не бросил.

Он стоял. Минуту. Две. Смотрел на щит. На то, как по тёмно-зелёной поверхности бежит рябь — сама по себе, без ударов, — как бежит рябь по воде, когда в глубине что-то шевелится.

Зал зашумел. Кто-то засвистел. Флитвик посмотрел на секундомер.

Три минуты.

— Ты не бьёшь, — сказал Розье. Из-за щита. Голос — чуть менее спокойный.

— Нет, — сказал Северус.

— Почему?

— Потому что ему нечего есть, — сказал Северус. — Кроме тебя.

Розье замолчал.

Гарри видел — Видением, с опущенной головой, — как тёмно-зелёный огонёк Розье за щитом мигнул. Как будто кто-то дунул на свечу. Щит рос — он ничего не ел, Северус ничего не бросал, но щит рос, и чем больше рос, тем тусклее становился огонёк.

Одиум ел того, кто держит.

Без удара. Без пищи снаружи. Сам. По кусочку.

— Опусти, — сказал Северус. Тихо. — Розье. Опусти, пока он тебя не доел.

Розье стоял за щитом.

Четыре минуты.

Его лицо — гладкое, спокойное, голубоглазое — начало блестеть. Пот. На висках. На верхней губе.

Пять.

Риддл в кресле у преподавательского стола смотрел. Без выражения.

Шесть.

Щит — дрогнул.

И погас.

Не по воле Розье. Сам. Как гаснет свеча, у которой кончился воск.

Розье стоял на помосте. Бледный. Мокрый. С палочкой в опущенной руке. Смотрел на место, где только что был щит.

Северус поднял палочку.

— Глиссео.

Не в Розье — под него. Пол стал льдом. Розье поскользнулся. Упал. На спину. Как падают люди, которые очень устали и не ждали, что пол уйдёт из-под ног.

— Экспеллиармус.

Палочка Розье — в руку Северусу.

— Снейп, — сказал Флитвик. Медленно. — Победа.

Тишина.

Слизеринский стол молчал.

Потом — один человек встал. В дальнем конце. Маленький, темноволосый, с книззлом на плече.

Регулус Блэк захлопал.

Один. Медленно. Громко.

Потом — Эйвери. Неуверенно. Потом — ещё двое. Потом — Тейлор, бывший староста, семикурсник.

Потом — половина стола.

Северус стоял на помосте. С двумя палочками. Не улыбаясь. Он подошёл к Розье. Протянул руку — не палочку, руку.

Розье смотрел на руку. Долго.

Не взял. Встал сам.

Северус вложил ему палочку в ладонь. Молча.

— «Помогите ему поскользнуться», — сказал Северус. Тихо. Так, что услышал только Розье — и Гарри, который сидел у самого помоста. — Это его урок. Ты помнишь?

Розье смотрел на него. Голубыми, усталыми глазами.

— Помню, — сказал он.

И ушёл.

Риддл в своём кресле улыбнулся. Тепло. Одобрительно. Как улыбаются учителя, когда ученик сделал ровно то, чему его учили.

Только Гарри видел — Видением, — как трещинка у его левого виска стала на волосок длиннее.

* * *

Полуфинал. Гарри против Сириуса.

Восемнадцатого.

— Я не буду поддаваться, — сказал Сириус. На помосте. До поклона.

— Не поддавайся.

— Я серьёзно. Я тебя побью. — Пауза. — Я давно хотел тебя побить. С поезда.

— Знаю.

— Ты не знаешь. Ты всегда выигрываешь. — Сириус ухмылялся. — Сегодня — моя очередь.

Они поклонились.

— Начали!

Сириус дрался, как дерутся Блэки. Быстро. Громко. Красиво. Зло. Редукто — на звук. Конфринго. Бомбарда — в пол, чтобы осколки. Эбублио — пузырь, в котором не слышно. Он гонял Гарри по помосту, как гоняют мяч, и зал ревел.

Гарри уходил. Глиссео. Угловой Протего. Сальвио Гексиа — отвод, Бомбарда соскользнула в сторону и снесла кусок помоста. Ластум Петра — на плечо, когда осколок Редукто прошёл слишком близко.

Минута.

— Ты не бьёшь! — кричал Сириус. Весело. Бешено. — Дед, ты не бьёшь! Ты что, жалеешь меня?!

— Нет, — сказал Гарри.

И — остановился.

Посреди помоста. Опустил палочку.

Сириус замер. С поднятой палочкой. Не понимая.

— Встань передо мною, — сказал Гарри. По-русски. Нараспев. Как Ольшанская. — Как лист перед травой.

Ноги Сириуса — приросли.

Он рванулся вперёд — и не сдвинулся. Как будто его ботинки вросли в помост. Корнями. Он стоял. Качаясь. Махая руками. С открытым ртом.

— Это нечестно! — заорал он. — Это — русское! Так нельзя! Флитвик! Профессор Флитвик! Это — русское заклинание!

— Заклинания не имеют национальности, мистер Блэк, — сказал Флитвик. Весело. — Профессор Ольшанская выиграла у меня этим же в позапрошлом году. — Пауза. — Певерелл. Победа.

Сириус стоял. Вросший в помост. Красный. Злой. Счастливый.

— Я тебя ненавижу, — сказал он.

— Знаю.

— Отпусти.

— Не могу, — сказал Гарри. — Это русское. Само отпустит. Через минуту.

Зал лёг.

* * *

Второй полуфинал — Северус против Фергюсон.

Мойра Фергюсон. Седьмой курс. Шесть футов один дюйм. Медная коса. Сломанный нос. Капитан гриффиндорской команды по квиддичу. Она дралась, как играла в квиддич, — всем телом, напролом, без жалости к себе.

Северус выиграл за сорок секунд.

Левикорпус.

Фергюсон повисла вверх ногами над помостом — медная коса до пола, — и сказала слово по-шотландски, которое Флитвик, к счастью, не понял.

— Либеракорпус, — сказал Северус. Аккуратно опуская её на помост. — Извините.

Фергюсон встала. Посмотрела на него сверху вниз. С высоты шести футов одного дюйма.

— Ты, — сказала она. — Снейп. Слизеринец. — Пауза. — Если бы ты был в Гриффиндоре — я бы взяла тебя загонщиком.

— Я не умею летать, — сказал Северус.

— Научила бы, — сказала Фергюсон.

И пожала ему руку.

* * *

Финал — двадцать пятого мая. В девять вечера.

Певерелл против Снейпа.

Гриффиндор против Слизерина.

Друзья.

* * *

Двадцать пятое мая. Восемь сорок.

Большой зал.

Потолка не было.

Риддл убрал его — как в сентябре, на первом кружке. Над залом — небо. Настоящее. Майское. Тёмно-синее, с первыми звёздами, с тонким серпом луны над западной башней. Ветер — тёплый, пахнущий озером и сиренью.

Столы — сдвинуты к стенам. Скамьи — амфитеатром. Вся школа. Все учителя. Призраки — под небом, полупрозрачные, светящиеся.

Посреди зала — помост. С золотой полосой.

На преподавательском возвышении — Дамблдор. В лиловой мантии. В первом ряду, как обещал. Рядом — Макгонагалл. Прямая, как палка. Рядом — Флитвик, на своих книгах. Слагхорн. Спраут. Хагрид — с корзиной на коленях. В корзине — огромный рыжий петух.

Пётр Петрович смотрел на зал одним оранжевым глазом. С выражением вологодского патриота, которого принесли на светское мероприятие.

Первый ряд у помоста.

Лили. С клубком красной шерсти в кулаке. Нитка — тонкая, красная, — тянулась от её кулака через пол, по помосту, к левому запястью Гарри. Никто её не видел. Кроме них двоих.

Питер — рядом с Лили. С банкой «Утро № 2» на коленях. Обмотанной чёрной тканью.

Римус — рядом с Питером. С часами Северуса. На цепочке.

Джеймс, Сириус — за ними. Регулус — с ними. Не со Слизерином. С ними.

Барти Крауч — в третьем ряду. Один. С рыжей совой на плече. Смотрел на помост. Не на Риддла — на помост.

Мэри — рядом с ним. Она пересела к нему пять минут назад. Сама. Ничего не сказала. Просто села рядом.

Риддл — в кресле у помоста. Слева. Как преподаватель. В чёрной мантии — не траурной, просто чёрной. С тростью. С лицом — спокойным, красивым, сорокалетним.

С трещинкой у левого виска. Длиннее, чем в марте.

Северус — справа. Его секундант. Стоял за его креслом. Прямой. Без выражения.

[Время: 20:52.]

[Нить (Лебединая): натянута. Источник — Л. Эванс.]

[Ячейка №1: активность — 7. Клеть повреждена (31%).]

[Фрагмент (дневник): горница. У печи.]

[Красная нить (Ольшанская) — 2 из 3.]

[Ядро: 31 (полное).]

[Комментарий: Гарри.]

[Всё на месте.]

[…]

[Я боюсь.]

* * *

Двадцать один ноль-ноль.

Флитвик встал на своих книгах.

— Финал Турнира дуэлянтов Хогвартса! — Его голос, усиленный Сонорусом, раскатился под открытым небом. — Гарри Певерелл, Гриффиндор! Северус Снейп, Слизерин!

Зал взревел.

Гарри поднялся на помост. С одной стороны. Северус — с другой. Сошёл с места за креслом Риддла — Риддл кивнул ему, «идите», — и поднялся.

Они встали в шести шагах. По обе стороны золотой полосы.

Где-то в Коукворте, в подвале маленького дома на окраине, — Гарри почувствовал это, через нитку, через Лилин кулак, — пятнадцатилетняя девочка открыла рот. И запела. В землю.

«Гамаюн, птица вещая…»

Нитка на левом запястье — потеплела.

Северус смотрел на него.

— Не сразу, — сказал он. Тихо. Через полосу.

— Не сразу, — согласился Гарри.

Поклон. По-флитвиковски. Глубокий.

— Начали!

* * *

Они дрались три минуты.

Зал потом говорил, что это была самая красивая дуэль за сто лет. Флитвик — что за двести. Дамблдор ничего не говорил, но улыбался.

Они дрались, как дерутся люди, которые знают друг друга изнутри. Которые полгода сидели в пустом классе на четвёртом этаже и ломились друг другу в голову — один в избу, другой в лабораторию. Которые знали, кто куда ставит щит, кто как уходит от удара, кто на какую ногу переносит вес.

Северус ударил Левикорпусом — Гарри ушёл, не дав ему закончить слово. Гарри ударил Глиссео — Северус встал на воздух, на дюйм над полом, как Риддл в сентябре. Зал ахнул. Риддл в кресле — нет. Риддл смотрел. С интересом.

Сальвио Гексиа против Сальвио Гексиа — два отвода, и заклинания скользили между ними, как вода между двумя камнями, и улетали в небо, и взрывались там звёздами.

Протего Рефлекто — Северус. Зеркальный щит Риддла. Гарри увидел в нём себя — отражённым, маленьким, — и не стал бить в зеркало. Он ударил в отражение. Не в щит — в своё лицо в щите. И щит, не понимая, отразил отражение — и треснул.

Депримо. Дуро. Импедимента. Агуаменти — Глациус — лёд, разбитый Дефодио в пыль, и пыль, сверкая, повисла в воздухе, как снег.

Две минуты.

Северус дышал тяжело. Гарри — тоже.

Две с половиной.

Северус поднял палочку. Посмотрел на Гарри. Через ледяную пыль.

И — на долю секунды — чуть заметно — кивнул.

Сейчас.

Он ударил. Ступефай. Медленный. Широкий. Красивый. Такой, который виден за милю и от которого легко уйти.

Гарри не ушёл.

Он поставил Протего. Обычный. Прямой. Не угловой.

Ступефай ударил в щит. Отскочил. Обратно. К Северусу.

Северус мог уйти. Он стоял на воздухе — один шаг вбок, и луч прошёл бы мимо.

Он не ушёл.

Луч ударил ему в грудь. Он упал — не на помост, — назад, через край, в руки… в руки Джеймсу, который вскочил с первого ряда и поймал.

Тишина.

Флитвик смотрел на секундомер. Потом на Северуса. В руках у Джеймса. Без сознания — нет, с открытыми глазами, оглушённого, но смотрящего.

— Певерелл, — сказал Флитвик. — Победа.

Зал — взорвался.

Гриффиндорцы. Слизеринцы — половина. Пуффендуйцы. Когтевранцы.

Гарри стоял на помосте. Один. С палочкой в опущенной руке.

Джеймс поставил Северуса на ноги. Северус покачнулся. Джеймс — придержал. За плечо. Не отпуская.

— Фините, — сказал Джеймс. Северусу. Снимая Ступефай. — Ты нарочно, — сказал он. Шёпотом.

— Заткнись, Поттер, — сказал Северус.

— Ты нарочно. Ты мог уйти.

— Заткнись, — повторил Северус. И — первый раз в жизни, Гарри видел, — не стряхнул руку Джеймса со своего плеча.

[Финал: Г. Певерелл — победа (3:04).]

[Время: 21:07.]

[Комментарий: Гарри.]

[Он упал в руки Поттеру.]

[Я записала. Я не знаю, в какой раздел.]

* * *

Флитвик встал. Снова. На книгах.

— Победитель Турнира дуэлянтов Хогвартса — Гарри Певерелл! — Пауза. Шум. — Кубок дуэлянтов! Сто очков Гриффиндору!

Рёв.

Макгонагалл встала. Поднесла кубок — старый, серебряный, потемневший, с выгравированными именами. Последнее имя — «1945. Т. М. Риддл». Гарри посмотрел на него. Долго. Ровные, аккуратные буквы с наклоном вправо — гравёр, видимо, копировал подпись.

Он взял кубок. Поставил на край помоста. Не поднял над головой.

Флитвик поднял руку. Зал затих.

— И, по традиции, — сказал Флитвик. Медленнее. Тише. Без весёлости. — Показательный бой. Победитель турнира — против преподавателя защиты от тёмных искусств.

Тишина.

Абсолютная.

Под открытым небом. Под звёздами. Под серпом луны.

Профессор Риддл встал.

Медленно. Опираясь на трость. Потом — отставил трость. Прислонил к креслу. Она ему не была нужна.

Снял чёрную мантию. Остался в тёмном сюртуке старого покроя — такие носили в сороковых. С закатанными рукавами. Как на кружке.

Северус вернулся к его креслу. Встал за спиной. Секундант.

Риддл поднялся на помост.

Встал напротив Гарри. В шести шагах. По ту сторону золотой полосы.

Красивый. Спокойный. Сорокалетний.

С трещинкой у левого виска.

Он посмотрел на Гарри. Не в глаза — пока ещё нет. На лицо. На руки. На левое запястье — где были две красные нитки Ольшанской и третья, невидимая, Лебединая.

Улыбнулся.

— Мистер Певерелл, — сказал он. Негромко. Его было слышно в каждом углу зала. — Поздравляю. — Пауза. — Вы дрались прекрасно. Мистер Снейп — тоже. — Ещё пауза. — Особенно в конце.

Гарри молчал.

— Я обещал вам расписание, — сказал Риддл. Ещё тише. Почти ласково. Так, что, наверное, никто, кроме Гарри и Северуса, не услышал. — Вот оно.

Он поднял палочку. Тис. Тринадцать с половиной дюймов. Перо феникса.

На балке под открытым небом, над преподавательским столом, Фоукс расправил крылья. И закричал.

Риддл не поднял головы.

— Поклонимся? — спросил он.

Где-то в Коукворте, в подвале, Петуния Эванс пела. Хрипло. В землю.

Нитка на левом запястье — горела.

В корзине на коленях у Хагрида Пётр Петрович поднял голову. Посмотрел на помост. И — замер.

Питер в первом ряду положил руку на банку. На чёрную ткань.

Римус посмотрел на часы.

[Время: 21:11.]

Гарри поклонился.

Риддл — тоже.

Флитвик поднял свисток. Посмотрел на Дамблдора.

Дамблдор сидел в первом ряду. Сложив руки. Смотрел на помост. На Гарри.

И — чуть заметно — кивнул.

— Начали, — сказал Флитвик.

Глава 16. Подпол

Риддл не ударил.

Как в сентябре. Как на первом уроке. Он стоял по ту сторону золотой полосы — с палочкой в опущенной руке — и ждал.

Зал не дышал.

Под открытым небом — ни звука. Только ветер с озера. И где-то очень далеко, на краю слуха, — то, что слышали только двое: Гарри и девочка в первом ряду с клубком красной шерсти в кулаке. Голос. Хриплый. Неумелый. Из подвала в Коукворте. В землю.

«…ты не плачь, моё дитятко…»

— Вы не нападаете, — сказал Риддл. Мягко.

— Вы тоже, сэр.

— Я жду, — сказал Риддл. — Я всегда жду.

Гарри опустил голову.

[Видение: активно.]

Зеркальная дыра. Плёнка лица — с трещиной у виска. И в этот раз — не пустота за ней. Натяжение. Как будто что-то огромное, тёмное, холодное собралось в одну точку, сжалось, как пружина, — и ждало, когда можно будет распрямиться.

Не в палочке. Не в кисти.

В глазах.

— Глиссео, — сказал Гарри. Под ноги Риддлу.

Риддл встал на воздух. Не глядя.

— Импедимента.

Риддл повёл пальцем. Импедимента свернулась, как бумажная лента, и упала на помост.

— Агуаменти — Глациус.

Лёд полетел в Риддла. Остановился в футе. Завис. Риддл посмотрел на него — и лёд стал паром. Тёплым. Пахнущим сиренью.

— Мистер Певерелл, — сказал Риддл. — Вы же знаете, что это не поможет. — Пауза. — Вы знаете, чего я хочу.

— Знаю.

— Тогда — зачем?

Гарри поднял голову.

Не на застёжку. Не на подбородок. Не на трещину у виска.

В глаза.

Тёмные — под плёнкой. Тёплые — под плёнкой.

Красные — под ними.

Риддл замер.

На долю секунды. Меньше. Гарри видел — Видением, — как пружина в зеркальной дыре дрогнула. От неожиданности. Как дрогнет рука у человека, который полгода пытался открыть дверь, — а дверь вдруг открылась сама.

— Наконец-то, — сказал Риддл. Почти шёпотом.

Одна.

[ВНИМАНИЕ. ЛЕГИЛИМЕНЦИЯ. ПРЯМАЯ.]

Две.

[СИЛА — ███.]

Три.

Гарри не отвёл глаз.

* * *

В Большом зале — двое на помосте. Друг напротив друга. В шести шагах. По обе стороны золотой полосы.

Неподвижные.

Палочки — в опущенных руках. Глаза — в глаза.

Не моргают.

Секунда. Пять. Десять.

Зал зашумел. Неуверенно. Кто-то спросил: «Что они делают?» Кто-то сказал: «Это — легилименция, дурак, смотри». Кто-то — «Это нельзя, это же студент, это же…»

Флитвик на своих книгах поднял свисток.

Дамблдор поднял руку.

Не высоко. Чуть-чуть. Ладонью вниз.

— Ждите, Филиус, — сказал он. Негромко.

Флитвик опустил свисток.

В первом ряду Римус открыл крышку часов. Посмотрел на стрелку.

— Двадцать один двенадцать, — сказал он. Шёпотом. Питеру.

Питер положил руку на банку. Не открывая.

— Две минуты, — сказал он. Себе. — Он сказал — две минуты. Там — двадцать.

Лили держала клубок. Обеими руками теперь. У груди. Её костяшки побелели.

Нитка — красная, невидимая — тянулась от её кулака к левому запястью Гарри.

И — дрожала.

* * *

Он вошёл не в дверь.

Гарри ждал его на крыльце — по привычке, по полугоду ночей. Ждал стука. Голоса через брёвна.

Риддл вошёл через окно.

Не в сенях — в горнице. Большое окно, с резными наличниками, с Ансеррой на раме. То, через которое Гарри смотрел в мир. Глаза.

Он просто — шагнул. Как шагают через низкий подоконник. И стоял в горнице.

Посреди избы.

Без спросу.

И изба — поняла.

Гарри почувствовал это всем собой: как брёвна стен — вздрогнули. Как ставни на всех окнах — захлопнулись. Сами. Разом. С сухим деревянным стуком. Как дверь в сенях — грохнула. Как порог — под ногами Риддла, хотя Риддл стоял не на пороге, а посреди горницы, — вспыхнул тусклым красным светом. «Чур».

«Кто в избу без спросу войдёт — тот в ней и останется».

Риддл огляделся.

Медленно. С интересом. Как оглядывают гостиницу, в которую приехали поздно ночью.

И Гарри увидел его лицо.

Не красивое. Не сорокалетнее. Не профессорское.

Здесь, в горнице, при свете печи, плёнка не держалась. Свет был не тот. Тёплый. Печной. Он не обманывался. Он видел — как есть.

Восковое. Размытое. Белое. С носом — тонким, почти плоским, с двумя щелями ноздрей, как у змеи, которая только начала превращаться. С губами — бледными, тонкими, безгубыми почти. С глазами — красными. Целиком. Не радужка — всё. Как угли.

Сорок семь лет. Двадцать пять из них — без лица.

Риддл поднял руку. Посмотрел на неё. Белую. Длинную. С длинными пальцами.

Потом — на печь.

— Ах, — сказал он. Тихо. — Свет. — Пауза. — Конечно. — Ещё пауза. — У вас тут не соврёшь, мистер Певерелл.

* * *

У печи, на лавке, сидел мальчик.

Шестнадцатилетний. Бледный. Правильный. В мантии старосты. С ладонью на белёном боку.

Он не встал, когда Риддл вошёл.

Он смотрел.

На лицо. На красные глаза. На безгубый рот. На белые руки.

Риддл увидел его.

Замер.

Долго.

Они смотрели друг на друга — через горницу, через три шага, через тридцать один год.

— Малыш, — сказал Риддл. Мягко.

Мальчик не ответил.

— Ты вышел из клети, — сказал Риддл. — Он тебя выпустил. — Пауза. — Он думает, что ты — его. Что ты будешь сидеть у его печки и греть руки. — Ещё пауза. — Как пёс.

Мальчик смотрел на него.

— Иди сюда, — сказал Риддл. — Ко мне. — Пауза. — Мы — одно. Ты — это я. Я — это ты. — Он протянул руку. Белую. Длинную. — Нам не нужно его тепло. У нас никогда его не было. — Ещё пауза. — Мы справились. Без.

Мальчик смотрел на протянутую руку.

— Ты не ешь, — сказал он.

Риддл не шевельнулся.

— Ты намазываешь джем, — сказал мальчик. Ровно. Тихо. — На тосты. Каждое утро. Ровно. До краёв. — Пауза. — И не ешь. — Ещё пауза. — Я видел. Через него. Четыре минуты.

Риддл молчал.

— Я был голодный семь лет, — сказал мальчик. — В приюте. Я думал — когда вырасту, буду есть всё, что захочу. — Пауза. — А ты вырос. И не ешь.

— Мне не нужно, — сказал Риддл.

— Я знаю, — сказал мальчик. — Поэтому.

* * *

Внизу, в подклете, — грохот.

Молодой Том. В разбитой клети. Он бил в брёвна — снова, снова, — и кричал:

— Я здесь! Я здесь! Брат! Я здесь, внизу! Возьми меня! Возьми меня, а не его!

Риддл не обернулся.

Он смотрел на мальчика у печи.

— Он кричит, — сказал мальчик. — Тот, внизу. Тебе.

— Я слышу.

— Ты не идёшь.

— Он — никуда не денется, — сказал Риддл. — Он — мой. Всегда был. — Пауза. — Ты — нет. Ты — сомневаешься. — Ещё пауза. — Мне нужно сначала — тебя.

Мальчик смотрел на него.

— Дамблдор сказал ему, — сказал мальчик. Кивок вниз, в подклет. — «Он придёт взять. Не спросить, как ты». — Пауза. — Ты не спросил его, как он. — Ещё пауза. — Он год кричит тебе. А ты — «никуда не денется».

— Дамблдор, — сказал Риддл. С отвращением. — Ты слушаешь Дамблдора.

— Я слушаю всех, — сказал мальчик. — Я год сижу в подвале. Мне больше нечего делать.

* * *

Риддл шагнул к печи.

Один шаг. К мальчику. С протянутой рукой.

И — остановился.

Не сам. Его остановили.

Пол под ногами — Гарри видел — стал другим. Не досками. Корнями. Тёмными, узловатыми, тёплыми, как корни старого дуба. Они не росли — они просто были. Вокруг ботинок Риддла. Обвивали. Держали.

«Встань передо мною, как лист перед травой».

Изба держала.

Риддл посмотрел вниз. На корни. На свои ноги.

Потом — на Гарри. Гарри стоял у двери в сени. В трёх шагах. С пустыми руками.

— Вы меня держите, мистер Певерелл, — сказал Риддл. Почти весело. — В вашей избе.

— Не я, — сказал Гарри. — Изба.

— Изба — это вы.

— Изба — это печь, — сказал Гарри. — А печь — это то, что мне дали. — Пауза. — Вас держат люди, сэр. Не я. Все, кто что-нибудь мне дал. — Ещё пауза. — Их много. Вы не видите их. Но они здесь.

Риддл смотрел на него.

Красными глазами. Без плёнки.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я отсюда.

Он поднял руку. Без палочки — палочки здесь не было.

И перед ним встал щит.

Чёрный. Огромный. Во всю горницу. Как вода в колодце. Одиум.

Щит — двинулся. На печь. Медленно. Как волна.

* * *

Гарри не успел ничего сделать.

Мальчик — успел.

Он встал. С лавки. Встал между печью и щитом. Спиной к белёному боку. Ладонью — назад, на печь. Не отпуская.

Лицом — к щиту.

Щит шёл на него. Чёрный. Холодный. Съедающий.

— Отойди, — сказал Риддл. Резко. — Малыш. Отойди. Он съест тебя.

— Ты меня уже съел, — сказал мальчик. — В сорок третьем. Когда сделал.

Щит коснулся его.

Гарри видел — как чёрная вода прошла по мальчику. По мантии. По лицу. По рукам. Как волна проходит по камню. Мальчик стоял. Бледный. С закрытыми глазами. С ладонью на печи.

И — щит не съел.

Он прошёл по мальчику — и упёрся. В печь. В белёный бок. В огонь за заслонкой. В то, что лежало в огне и не горело.

Ириски. Стакан. Свитер. Флакон. Шарф. Носки. Банка с солнцем. Тетрадь.

Щит упёрся — и не смог.

Ему нечего было там есть.

Он ел ненависть. Обиду. Страх. Голод.

А в печи — не было голода.

Щит дрогнул. Затрещал. Как лёд на реке.

И — рассыпался. Чёрными брызгами. По горнице. По брёвнам стен. Брызги шипели, касаясь дерева, — и гасли. Как вода на горячей плите.

Тишина.

Мальчик стоял у печи. Мокрый — нет, не мокрый. Чистый. Как после дождя.

Он открыл глаза.

— Изба своих помнит, — сказал он. Тихо. — Чужих — держит.

Он посмотрел на Риддла.

— Я — свой, — сказал мальчик. — Здесь. — Пауза. — А ты — чужой.

[ИЗБА: Одиум (Т. М. Р.) — отражён. Печь — цела.]

[Фрагмент (дневник): статус — ███ → «свой».]

[Комментарий: Гарри.]

[Изба его признала.]

[Он грелся у печи три месяца. Печь его — запомнила.]

* * *

Риддл стоял в корнях. Посреди горницы. Без щита.

Его лицо — восковое, красноглазое — не изменилось. Но Гарри видел — что-то в нём сломалось. Не громко. Тихо. Как ломается тонкая ветка под снегом.

— Ты — я, — сказал он. Мальчику. Почти без голоса. — Ты не можешь быть свой. Здесь. — Пауза. — Ты — я.

— Был, — сказал мальчик.

— Ты сделал то же, что и я. Ты убил ту девочку в туалете. Ты отдал Хагрида. Ты выпил того толстого дурака почти до дна. — Риддл говорил быстрее. Резче. — Ты — не лучше меня. Ты — я. В шестнадцать.

— Да, — сказал мальчик.

Риддл замолчал.

— Да, — повторил мальчик. — Я убил Миртл. Я подставил Хагрида. Я выпил Питера. — Пауза. — Это — я. Я это помню. Каждый день. Я год сижу в подвале и помню. — Ещё пауза. — Я не говорю, что я лучше.

Он смотрел на Риддла.

— Я говорю, что я — не ты, — сказал он. — Ты — дальше. Ты пошёл дальше. Албания. Пещера. Кольцо. Чаша. — Пауза. — Ты пошёл туда, где нет лица. Где не едят. Где отступают от оленя. Где лежат на полу маленьким, и никто не плачет.

Пауза.

— Я — не пойду дальше, — сказал мальчик.

Тишина.

— Я остановлюсь здесь, — сказал мальчик. — В шестнадцать. — Пауза. — Где я ещё был голодным. И ещё помнил апельсин.

* * *

— Нет, — сказал Риддл.

Тихо. Не мальчику. Себе.

— Нет, — сказал он громче. — Нет. Ты — мой. Ты — часть. Ты не можешь уйти. Ты — моя смерть, которую я спрятал. Если ты уйдёшь — я…

Он не договорил.

— Ты боишься, — сказал мальчик.

Риддл замер.

— Ты всегда боялся, — сказал мальчик. Мягко. Почти с жалостью. — Я помню. Я — ты. — Пауза. — В приюте. Под кухней. В подвале. Одиннадцать раз. — Ещё пауза. — Ты боялся темноты. И — того, что тебя никто не вспомнит. Что ты умрёшь, как мама, — через час, и только имя останется.

Риддл смотрел на него.

— Поэтому ты разрезал себя на куски, — сказал мальчик. — И спрятал. Чтобы, когда ты умрёшь, — от тебя что-нибудь осталось. — Пауза. — Ты сделал меня — чтобы не умирать.

— Да, — сказал Риддл. Глухо.

— А я не хочу быть тем, что остаётся, — сказал мальчик. — Я хочу быть тем, что уходит.

Он повернулся. К Гарри.

— Открой подпол, — сказал он.

* * *

Гарри наклонился. К люку под печью. Взялся за кольцо.

Холодное. Обжигающее.

Потянул.

Люк открылся.

Снизу — земля. Темнота. И — голос. Не сверху, не из Коукворта. Снизу. Из самой глубины. Тот, другой. Женский. Без слов. Неумелый.

Мальчик замер.

— Она поёт, — сказал он. Шёпотом.

Гарри не ответил.

Мальчик подошёл к люку. Встал на край. Посмотрел вниз.

— Том.

Голос. Сзади. Из корней посреди горницы.

Не «малыш». Не «брат».

«Том».

Мальчик остановился. На краю. Не обернулся.

— Том, — сказал Риддл. Тихо. Другим голосом. Гарри никогда не слышал у него такого голоса. Не мягкого, не вкрадчивого, не ласкового. Просто — голос. Сорокасемилетнего человека, который вдруг понял, что сейчас что-то уйдёт и не вернётся. — Не надо.

Мальчик стоял на краю люка.

— Я — не Том, — сказал он. Не оборачиваясь. — Том — это ты. Ты забрал это имя. Ты его сменил. Ты сказал — «Лорд Волдеморт». Ты сказал — «Том Риддл — это магл, это отец, это грязь». — Пауза. — Ты его выбросил.

— Тогда кто ты?

Мальчик подумал.

— Тот, кто подсказал про сени, — сказал он.

И начал спускаться.

* * *

— Иди, — сказал Гарри. Риддлу. — Иди с нами. Если хочешь. — Пауза. — Посмотреть можно.

Риддл стоял в корнях.

— Вы предлагаете мне, — сказал он медленно, — пойти с вами. К двери. Туда, куда я тридцать лет не шёл. — Пауза. — Чтобы посмотреть, как уходит кусок меня.

— Да.

— Зачем?

Гарри смотрел на него.

— Потому что Привратник сказал — «посмотреть можно», — сказал он. — Всем. — Пауза. — Даже вам.

Риддл молчал.

Долго.

Потом посмотрел вниз. На корни вокруг своих ботинок.

— Изба меня не пустит, — сказал он.

— Если вы захотите пойти — пустит.

Риддл посмотрел на него.

И Гарри увидел — в красных, угольных, безресничных глазах — секунду. Одну. Меньше.

Сомнение.

Потом — исчезло.

— Нет, — сказал Риддл. — Я не пойду смотреть, как меня хоронят. — Пауза. — Я подожду здесь. — Ещё пауза. — Я всегда жду.

Гарри кивнул.

И спустился в подпол.

* * *

[ПЕРВЫЕ ПЕТУХИ.]

Где-то далеко-далеко — в Большом зале, под открытым небом, — Питер Петтигрю снял чёрную ткань с банки.

Пётр Петрович в корзине на коленях Хагрида увидел утро.

И закричал.

Хрипло. Яростно. Вологодски. На весь Большой зал. Под звёздами.

Зал вздрогнул. Кто-то засмеялся. Кто-то вскрикнул.

Двое на помосте не шевельнулись.

* * *

Проход. Земля. Корни.

Мальчик шёл первым. Быстро. Не оглядываясь.

Гарри — за ним.

Шаги — за обоими. В десяти шагах. Провожающие.

Голос сверху — Петуния — «…ты не бойся темна-леса…». Нитка на левом запястье — тёплая. Натянутая. Лили держала.

Голос снизу — та, другая, женская, без слов — ближе. Ближе.

Белизна.

Вокзал.

Мальчик не остановился на платформе. Прошёл мимо скамеек. Мимо часов без стрелок. В туман.

Поле. Иван-чай. Звёзды.

Камень.

Привратник стоял у камня. С той стороны, что к земле. У щели. У низкой двери.

Он ничего не сказал. Он никогда ничего не говорил тем, кто приходил.

Он просто — открыл.

Не руками. Не словом. Дверь была — и была закрытой. А потом — была открытой. Как будто всегда была открытой, а они просто не видели.

Свет. Тёплый. Жёлтый. Как из кухни, где пекут.

И голос. Женский. Без слов. Совсем близко. Как будто за стеной — нет, уже не за стеной. Здесь. За порогом.

Мальчик остановился.

В шаге от двери.

Повернулся. К Гарри.

Его лицо — бледное, шестнадцатилетнее — было спокойным. Совсем. Гарри никогда не видел его таким. Ни в Комнате, ни в клети, ни у печи.

— Скажи Петтигрю, — сказал мальчик. — Что он не дурак.

— Скажу.

— Скажи Снейпу — про верёвку правда. Всё правда. — Пауза. — Пусть знает, какой был сад.

— Скажу.

— Скажи Дамблдору… — Мальчик запнулся. — Скажи — я запомнил. — Пауза. — Что он пришёл.

— Скажу.

Мальчик помолчал.

— Ты приходил каждую ночь, — сказал он. — В подклет. — Пауза. — Полтора года.

— Да.

— Зачем?

Гарри подумал.

— Потому что в приют никто не приходил, — сказал он.

Мальчик смотрел на него.

Потом — первый раз, Гарри видел, — улыбнулся. Не углом рта. Целиком. Неумело. Как улыбаются люди, которые никогда не пробовали.

— Апельсин, — сказал он. — Я бы съел его. Если бы ещё раз. — Пауза. — Сразу. Не держал бы.

Он повернулся к двери.

И шагнул.

* * *

Свет — вспыхнул.

Не ярче. Теплее. Как будто кто-то открыл заслонку в печи.

И голос — женский, без слов, неумелый — на секунду стал громче. Ближе. Как будто тот, кто пел, обернулся. Увидел, кто вошёл.

И — остановился.

Перестал петь.

Тишина.

А потом — тихо, совсем тихо, так, что Гарри едва расслышал, — женский голос сказал одно слово. Не по-английски. Не по-русски. Ни на каком языке. Гарри не понял слова.

Но понял, что это было имя.

Свет — погас.

Нет. Не погас. Дверь — закрылась. Нет. Не закрылась. Её просто — снова не было видно. Щель у основания камня. Тёмная. Тихая.

Тёплая.

Привратник стоял у камня.

Он повернулся к Гарри. Лицом, которое нельзя запомнить.

— Один дошёл, — сказал он.

Гарри не мог говорить.

— Сам, — сказал Привратник. — Он захотел. — Пауза. — Ты не толкал. Ты нёс.

[ВОЗВРАТ: ВЫПОЛНЕН.]

[Фрагмент (Т. М. Р., 1943, дневник): прошёл.]

[Прореха — НЕ ОБРАЗОВАНА.]

[Карантинная ячейка №2: закрыта. Освобождена.]

[Ядро: штраф карантина −4 → −2.]

[Комментарий: Гарри.]

[…]

[Он ушёл.]

[Он ушёл — и ничего не треснуло.]

[Гермиона. Гермиона, ты видишь? Ничего не треснуло.]

[…]

[Прости. Мне нельзя так. Я — Система. Я считаю.]

[Я посчитала. Ничего не треснуло.]

* * *

— Второй — злее, — сказал Привратник. — Тот, что в клети. — Пауза. — Он видел, как ушёл первый. Через тебя. — Ещё пауза. — Ему сейчас очень страшно.

— Я знаю.

— Неси, — сказал Привратник. — Не торопись. — Пауза. — И не один.

[ВТОРЫЕ ПЕТУХИ.]

Гарри побежал.

* * *

Изба.

Горница. Печь. Огонь.

Лавка у печи — пустая. Только тёплое место на белёном боку. Там, где три месяца лежала ладонь.

Риддл стоял посреди горницы. В корнях.

Не двигался.

Его лицо — восковое, красноглазое — было пустым. Совсем. Как у куклы, которую бросили.

Он стоял — и смотрел на люк. На открытый люк под печью. Откуда пять минут назад ушёл мальчик.

— Я почувствовал, — сказал он. Не Гарри. Никому. — Как он ушёл. — Пауза. — Это было не как в прошлый раз. Не сквозняк. — Ещё пауза. — Это было…

Он не договорил.

Гарри стоял у люка.

— Тепло, — сказал Риддл. Почти шёпотом. — Это было — тепло.

Тишина.

Внизу, в подклете, молодой Том не кричал больше. Сидел. На полу разбитой клети. Обхватив колени руками.

Как мальчик — полтора года.

* * *

[ТРЕТЬИ ПЕТУХИ.]

Пётр Петрович закричал в третий раз.

И изба — отпустила.

Корни под ногами Риддла — разжались. Ставни — распахнулись. Дверь в сенях — открылась. Порог — погас.

«До третьих петухов».

Чужой должен уйти.

Риддл посмотрел на свои ноги. На то, что больше не держало.

Потом — на Гарри.

— Вы меня отпускаете, — сказал он.

— Изба отпускает, — сказал Гарри. — До третьих петухов. — Пауза. — Таков закон.

Риддл смотрел на него.

— Это ещё не конец, мистер Певерелл, — сказал он. Тихо. Без угрозы. Просто — сказал.

— Знаю.

— Второй — мой.

— Пока.

Риддл помолчал.

Потом повернулся. К окну. К большому окну горницы, с резными наличниками. К глазам.

И шагнул.

Через подоконник. Наружу. В ночь.

Изба — опустела.

Гарри стоял в горнице. Один.

Нет. Не один.

В углу. У двери в сени. Там, где только что стоял Риддл в корнях, — на полу лежало что-то.

Тёмное. Плоское. Неподвижное.

Тень.

Длинная. Человеческая. Тень высокого человека с тростью.

Она лежала на полу горницы — без человека. Отдельно. Как лежит тень, когда тот, кто её отбрасывал, ушёл, а она — не успела.

«Его тень опаздывает на полсекунды».

«Тени тоже бывают в клетке».

Изба держит чужих.

Риддл ушёл — с третьими петухами. Как положено.

А его тень — опоздала.

[ВНИМАНИЕ.]

[Обнаружено: ███ (тень, Т. М. Р.). Местонахождение — горница, у двери в сени.]

[Статус: удержана избой.]

[Комментарий: Гарри.]

[…]

[Я не знаю, что это.]

[Я не знаю, что с этим делать.]

[Но изба её держит.]

* * *

Большой зал. Под открытым небом.

Двое на помосте.

Риддл — отшатнулся.

Резко. Назад. Как от удара. Как будто кто-то толкнул его в грудь. Он отступил на шаг. На два. Палочка в его руке дрогнула.

Гарри — упал.

На колени. На помост. Палочка выпала из пальцев. Из носа — кровь. На левом запястье — две нитки Ольшанской. Одна — тлела. Третья — Лебединая, невидимая — горела так, что Лили в первом ряду вскрикнула и разжала кулак.

Клубок покатился по полу.

Тишина.

Риддл стоял на помосте. В двух шагах от золотой полосы.

И зал — увидел.

Гарри не видел — он стоял на коленях, смотрел в помост. Он услышал. Как зал — перестал дышать. Весь. Сразу. Пятьсот человек.

А потом — звук. Тонкий. Сухой. Как трескается фарфор.

Трещинка у левого виска — пошла.

Вверх. По лбу. Вниз. По щеке. Через нос. Как трещина по старой глазури, когда чашку наливают кипятком.

И плёнка — осыпалась.

Не вся. Половина. Левая. Как будто кто-то снял половину маски.

Под ней — воск. Белый. Гладкий. Без пор. Нос — тонкий, плоский, с щелями ноздрей. Губы — бледные, безгубые почти. И глаз.

Красный.

Целиком.

Вторая половина — правая — держалась. Красивая. Сорокалетняя. С тёмным глазом. С сединой на виске.

Полчеловека. Полмаски.

Под открытым небом. Под звёздами. Перед всей школой.

Кто-то закричал. Девочка. Пуффендуйка. Потом — ещё кто-то.

Риддл стоял.

Он не поднял руку к лицу. Не прикрылся. Не убежал.

Он стоял — и смотрел на зал. Половиной лица. Одним тёмным глазом. Одним красным.

И зал смотрел на него.

Барти Крауч в третьем ряду встал. Медленно. С рыжей совой на плече. Смотрел на Риддла. На красный глаз.

— Это он, — сказал Барти. Тихо. Но его услышали. — Это — правда он.

Мэри рядом с ним взяла его за руку.

Риддл повернул голову. На голос. Посмотрел на Барти — красным глазом.

Барти не сел.

Не отвёл глаз.

Риддл отвернулся первым.

* * *

Он поднял палочку.

Зал вздрогнул. Флитвик — вскочил. Макгонагалл — тоже. Дамблдор — поднялся медленно, как поднимаются очень старые и очень сильные люди, и в его руке была Бузинная палочка, и Гарри почувствовал, как воздух в зале — загустел.

Риддл не ударил.

Он провёл палочкой перед лицом. Как в зеркале в западном крыле. Медленно.

Плёнка — вернулась. Собралась. Половина лица — снова стала красивой, сорокалетней, профессорской.

Только трещина — осталась. Тонкая. Чёрная. От виска через лоб, нос, щёку. Как шрам. Как трещина на маминой фарфоровой чашке, склеенной в шестьдесят пятом.

Он опустил палочку.

Посмотрел на Гарри. На коленях. С кровью на губах.

— Урок окончен, — сказал профессор Риддл.

Ровно. Спокойно. Его было слышно в каждом углу.

Он спустился с помоста. Взял трость у кресла. Кивнул Северусу — тот стоял за креслом, белый, с палочкой в руке, — «спасибо, мистер Снейп». Прошёл мимо преподавательского стола. Мимо Дамблдора. Не глядя.

Под открытым небом. Через весь Большой зал. Через пятьсот человек, которые расступались перед ним, как вода.

К дверям.

Фоукс на балке — закричал.

Риддл не обернулся.

Двери Большого зала закрылись за ним.

* * *

И только Питер — в первом ряду, с пустой банкой в руках, с Петром Петровичем, который сидел у него на коленях и хрипло, устало, удовлетворённо квохтал, — только Питер увидел.

Когда Риддл шёл через зал — под звёздами, в свете тысячи свечей, сквозь пятьсот человек, — на полу за ним ничего не было.

Никакой тени.

Он шёл — и свет падал на него со всех сторон, — а на каменных плитах Большого зала, за его ногами, было пусто. Чисто. Светло.

Как будто там никто не шёл.

Питер смотрел, пока двери не закрылись.

Потом открыл тетрадь. Руки не дрожали. Совсем.

Записал. Ровно. Старательно. Без клякс.

«25 мая. Профессор Риддл. У него больше нет тени».

Глава 17. Лицо

Он проснулся в больничном крыле от того, что кто-то пел.

Тихо. Без слов. Мотив — знакомый. «Гамаюн».

Он открыл глаза.

Утро. Солнце — косое, золотое, майское — через высокие окна. Белые ширмы. Белые простыни. На соседней кровати — Лили. Сидит. С забинтованной ладонью. Смотрит в окно. Поёт. Себе под нос.

Она заметила, что он открыл глаза. Перестала.

— Не останавливайся, — сказал Гарри.

— Я плохо пою, — сказала Лили. — Туни лучше.

— Туни поёт в землю, — сказал Гарри. — Ты — в окно. Это разное.

Лили посмотрела на него. Потом — на свою ладонь. На бинт.

— Семь, — сказала она. — Мадам Помфри сказала — семь полосок. Я не понимаю, откуда она знает про полоски. — Пауза. — Она сказала — «как от ожога холодом, мисс Эванс, только я никогда не видела, чтобы холод обжигал крестом».

— Больно?

— Нет. — Лили помолчала. — Тепло. — Ещё пауза. — Странно, да? Вчера было холодно. А сегодня — тепло. Как будто… — Она подумала. — Как будто кто-то держит меня за руку с той стороны.

Гарри не ответил.

[Л. Эванс: печать — разрывы 6 → 7. Состояние — ███.]

[П. Эванс: печать — 24 → 28. Голос — ███ (сорван).]

[Комментарий: Гарри.]

[Лебединая нить — сгорела. Вся. От твоего запястья до её кулака.]

[Она держала до конца. Пока не обожгло.]

[…]

[Она говорит — тепло. Я не знаю почему. Я — не их.]

* * *

Питер пришёл в восемь.

С тетрадью. С ирисками. С Петром Петровичем — нет, без, Пётр Петрович остался у Хагрида, «он устал, ему нужен покой, он вчера спас мир», сказал Хагрид. Питер сел на край кровати Гарри. Как в феврале. Как в мае прошлого года.

— У него нет тени, — сказал он. Сразу. Без «доброе утро».

— Я знаю.

Питер посмотрел на него.

— Откуда?

— Она у меня, — сказал Гарри. — В избе. В горнице. У двери в сени.

Питер замер. С ириской на полпути ко рту.

— Тень, — сказал он. — Его. У тебя. — Пауза. — В голове.

— Да.

— Что она делает?

Гарри подумал. Там, внутри, он видел её — когда просыпался. Тёмную. Плоскую. Длинную. Лежащую на полу горницы у двери в сени. Не двигающуюся. Не говорящую. Просто — лежащую. Как лежит половик.

— Ничего, — сказал он. — Лежит.

Питер подумал. Положил ириску в рот. Пожевал.

— Тени не уходят сами, — сказал он. — Я читал. В «Странных существах». Тень, которая отстала от хозяина, — остаётся там, где отстала. — Пауза. — Пока хозяин не придёт за ней.

Гарри посмотрел на него.

— Он придёт, — сказал Питер. Не вопрос.

— Когда-нибудь.

Питер кивнул.

Потом открыл тетрадь. На вчерашней странице — «25 мая. Профессор Риддл. У него больше нет тени».

— Я не знаю, кого записать сегодня, — сказал он. — Двадцать шестое. — Пауза. — Я думал — тебя. — Ещё пауза. — Или Барти. Он вчера не сел. Когда Риддл на него посмотрел. Он смотрел — и не сел.

— Питер, — сказал Гарри.

— Что?

— Мне сказали тебе передать.

Питер поднял голову.

— Кто?

Гарри помолчал.

— Мальчик, — сказал он. — Из тетради. — Пауза. — Он ушёл вчера. Туда. В дверь. — Ещё пауза. — Перед тем, как уйти, он сказал — «скажи Петтигрю, что он не дурак».

Питер не шевельнулся.

Ириска у него во рту — замерла.

Долго.

Потом он медленно опустил голову. К тетради. И Гарри увидел, как на бумагу, на вчерашнюю запись, на «у него больше нет тени», — упала капля. Одна. Потом другая.

Питер не вытирал.

Он взял карандаш. Огрызок. Из-за уха.

И написал. Медленно. Под вчерашней строчкой. Мокрыми, расплывающимися буквами.

«26 мая. Том. Он сказал, что я не дурак».

Закрыл тетрадь. Прижал к груди. Обеими руками.

— Он ушёл? — спросил он. Шёпотом. — Совсем?

— Совсем.

— Туда, где… — Питер запнулся. — Где папа?

Гарри не знал.

— Туда, где пели, — сказал он.

Питер кивнул. Медленно.

— Хорошо, — сказал он. — Там хорошо, если поют.

* * *

Профессор Риддл покинул Хогвартс в шесть утра.

На столе у Дамблдора лежал лист. Один. Ровный, красивый, наклонный почерк.

«Профессор Дамблдор.

Вынужден оставить должность по состоянию здоровья.

Благодарю за гостеприимство. Лимонные дольки мне по-прежнему не нравятся.

Т. М. Р.»

И — больше ничего.

Его комнаты на третьем этаже были пусты. Чисто. Ни книг, ни писем, ни мантий. Как будто там никто не жил. Как будто там не жили десять месяцев.

Только в кабинете — в углу, за шкафом, на табурете — стоял самовар.

Гарри пришёл туда в обед. Мадам Помфри выпустила его в одиннадцать, отругав и напоив тремя разными зельями. Он пришёл один. Не знал зачем. Просто — пришёл.

Дверь была открыта.

Кабинет — пустой. Парты — ровными рядами. Доска — чистая. Окна — настежь, и в них — запах озера и сирени.

Самовар в углу — гудел.

Сам. Тихо. Как кот. Медные бока — тёплые. Из крана в виде птичьей головы — тонкая струйка пара.

Гарри подошёл. Положил ладонь на медный бок.

Тёплый.

На табурете рядом с самоваром стоял гранёный стакан. Пустой. В тёмном подстаканнике. Со звёздами. С полумесяцем.

Тот, что Ольшанская подарила ему в июне. Тот, что стоял у него в сундуке весь год.

Он не приносил его сюда.

Он посмотрел на стакан. Долго.

Потом подставил под кран. Повернул птичью голову.

Кипяток. Ровной струёй. С паром.

Он сел на парту. Первую. У окна. С горячим стаканом в руках.

И пил чай. Без варенья. Без сахара. Просто — горячую воду из самовара Ольшанской, который год не грелся для того, кто здесь жил, и загудел сам в то утро, когда тот ушёл.

[Самовар (Я. И. О.): активен. Источник тепла — ███.]

[Комментарий: Гарри.]

[Его топят тем, что дорого.]

[Ему, видимо, снова есть чем.]

* * *

Дамблдор вызвал его вечером.

Кабинет. Серебряные приборы. Портреты. Фоукс на жёрдочке — перья на шее лежали гладко. Впервые с сентября.

Дамблдор сидел за столом. С письмом Риддла. Смотрел на него поверх очков.

— «Лимонные дольки мне по-прежнему не нравятся», — сказал он. — Это, вероятно, самое честное, что он написал за двадцать лет.

Гарри сел.

— Мне надо вам передать, — сказал он. — От него. От младшего. — Пауза. — Он сказал — «скажи Дамблдору, я запомнил». — Ещё пауза. — «Что он пришёл».

Дамблдор не шевельнулся.

Долго.

Потом снял очки. Положил на стол. Закрыл глаза.

Посидел так.

— Он ушёл? — спросил он. Не открывая глаз.

— Ушёл.

— Сам?

— Сам. — Гарри помолчал. — Он сказал — «я не пойду дальше». — Пауза. — Тому. Большому. В лицо. — Ещё пауза. — И ушёл.

— Что там было? — спросил Дамблдор. — За дверью.

— Не знаю. Свет. Тепло. — Гарри подумал. — Кто-то пел. Женщина. Без слов. — Пауза. — Когда он вошёл — она перестала петь. И сказала одно слово. — Ещё пауза. — Я думаю — имя.

Дамблдор открыл глаза.

— Меропа, — сказал он. Тихо. — Его мать умерла через час после родов. В приюте. Она успела сказать только имя. — Пауза. — «Том — в честь отца. Марволо — в честь деда». — Ещё пауза. — Больше она ничего не успела.

Тишина.

— Она его ждала, — сказал Гарри.

— Может быть, — сказал Дамблдор. — Я не знаю. — Пауза. — Я очень многого не знаю, Гарри. Это — моя главная тайна. Не говорите Минерве.

Он надел очки.

* * *

— Тень, — сказал Дамблдор.

— У меня.

— Мистер Петтигрю мне рассказал. Утром. Он пришёл сам. — Пауза. — Он теперь приходит сам. Это — новое.

— Да.

— Что вы будете с ней делать?

Гарри подумал.

— Не знаю, — сказал он. — Пусть лежит. Изба держит. — Пауза. — Она — не душа. Не кусок. Просто… то, что от него отстало. — Ещё пауза. — Питер говорит — тени остаются там, где отстали. Пока хозяин не придёт.

— Он придёт, — сказал Дамблдор.

— Да.

— Он ушёл не побеждённым, Гарри, — сказал Дамблдор. Медленно. — Вы должны это понимать. — Пауза. — Он ушёл испуганным. — Ещё пауза. — Это — опаснее.

Гарри молчал.

— Вся школа видела его лицо, — сказал Дамблдор. — Половину. Красный глаз. — Пауза. — Пятьсот человек. Они напишут родителям. Родители расскажут друзьям. — Ещё пауза. — К июлю половина волшебной Британии будет знать, что у выдающегося выпускника Тома Риддла под лицом — что-то другое. — Пауза. — Это… это меняет дело.

— Он не сможет больше приходить в гостиные, — сказал Гарри. — Улыбаться. Показывать звёзды. — Пауза. — Его будут бояться.

— Его будут бояться, — согласился Дамблдор. — Это то, чего он всегда хотел. — Пауза. — И то, чего он не хотел никогда. — Ещё пауза. — Бояться — это не то же самое, что идти следом.

Он посмотрел в окно.

— Год без войны, — сказал он. — Вы сказали летом. — Пауза. — Вы были правы. Был год. — Ещё пауза. — Аластор пишет, что западное крыло у Розье пустовало все десять месяцев. Что Лестрейнджи ссорились с Мальсиберами. Что Яксли уехал во Францию «по делам». Что никто — никто, Гарри, — не знал, что делать без него. — Пауза. — А двое из тех, кто знал, — передумали.

— Кто?

— Абраксас Малфой, — сказал Дамблдор. — Перед смертью. — Пауза. — И его сын.

Гарри смотрел на него.

— Люциус написал мне, — сказал Дамблдор. — Вчера. После всего. — Пауза. — Ему кто-то рассказал — из Слизерина, видимо, — про лицо. — Ещё пауза. — Он написал одну строчку. «Я тоже проверил».

* * *

Северус ждал его у горгульи.

Стоял, прислонившись к стене. С руками в карманах. С письмом — Гарри видел уголок, торчащий из кармана.

— Он мне написал, — сказал Северус. Не здороваясь. — Утром. Сова в шесть. — Пауза. — «Мистер Снейп. Моё предложение остаётся в силе. Лето. Т. М. Р.»

— И?

Северус вытащил письмо. Посмотрел на него.

— Я ответил, — сказал он. — Одним словом. — Пауза. — Его сова ждала. Я написал на обороте и отдал.

— Каким?

Северус посмотрел на него.

— А ты как думаешь, Певерелл?

Гарри не ответил.

Северус сунул письмо обратно в карман.

— Я сказал ему «нет», — сказал он. Тихо. — Не «я подумаю». — Пауза. — Мне больше не надо, чтобы он думал, что я думаю. — Ещё пауза. — Он ушёл.

— Северус. Мне надо тебе передать.

Северус поднял бровь.

— От кого?

— От младшего, — сказал Гарри. — Перед тем, как он ушёл. — Пауза. — «Скажи Снейпу — про верёвку правда. Всё правда. Пусть знает, какой был сад».

Северус замер.

Долго.

— Он ушёл, — сказал Северус. Не вопрос.

— Да.

— И перед тем, как уйти, — подумал про меня. — Пауза. — Про верёвку.

— Да.

Северус отвернулся. К стене. К горгулье. Постоял.

— Значит, он был не только тем, кто показывал сад, — сказал он наконец. Глухо. — Он был ещё и тем, кто хотел порвать верёвку. — Пауза. — И сказал об этом. Сам. — Ещё пауза. — Два раза.

Он повернулся.

Его глаза были сухими. Но под ними — Гарри видел — что-то блестело.

— Спасибо, — сказал Северус. — Ему. — Пауза. — Ты не сможешь передать.

— Нет.

— Тогда тебе, — сказал Северус. — За то, что передал.

Он пошёл по коридору. Быстро. Не оглядываясь.

На повороте остановился.

— Певерелл.

— Да?

— Розы, — сказал Северус. — Под моим окном. В Хэмблдоне. Белые. — Пауза. — Скажи Юфимии — пусть посадит ещё одну. — Ещё пауза. — Рядом. Для него.

И ушёл.

* * *

Эван Розье сидел на ступеньках у входа в подземелья.

Один. Без значка старосты. Значок — Гарри видел — лежал рядом с ним на камне. Серебряный. Отцепленный.

Гарри не собирался останавливаться. Он шёл мимо — в библиотеку, вернуть «Шахматные этюды» за Регулуса, который попросил.

Розье поднял голову.

— Певерелл.

Гарри остановился.

Розье смотрел на него. Голубыми глазами. Усталыми. Совсем не спокойными.

— Я видел его лицо, — сказал Розье.

— Все видели.

— Нет. — Розье покачал головой. — Все видели — красный глаз. Половину. — Пауза. — Я видел раньше. — Ещё пауза. — В западном крыле. Когда мне было тринадцать. — Пауза. — Отец позвал меня — «милорд хочет на тебя посмотреть». — Ещё пауза. — Я вошёл. Он стоял у зеркала. Без чар. — Пауза. — Я видел его лицо. Целиком. — Ещё пауза. — И мне понравилось.

Гарри молчал.

— Мне понравилось, — повторил Розье. — Я подумал — вот. Вот как выглядит сила. Без лица. Без всего лишнего. — Пауза. — Я хотел быть таким.

Он смотрел на значок на камне.

— А вчера я видел его в зале, — сказал он. — Под звёздами. Пятьсот человек. — Пауза. — И он отвёл глаза. — Ещё пауза. — От Крауча. От первокурсника. — Пауза. — От одиннадцатилетнего мальчика, который его обожал, а потом перестал.

Тишина.

— Он отвёл глаза первым, — сказал Розье. — Как от Петтигрю. — Пауза. — Я тоже видел. Девятого. Я сидел в зале. — Ещё пауза. — Я подумал тогда — случайность. — Пауза. — А вчера — второй раз.

Он поднял значок. Повертел в пальцах.

— Ты сказал — проверь, — сказал Розье. — В апреле. — Пауза. — Я проверил.

— И?

Розье посмотрел на него.

— Это ничего не меняет, — сказал он. Ровно. — Мой отец — с ним. Моя бабушка — с ним. Мой дом — его. — Пауза. — Я — Розье. Я умею ждать.

Он сунул значок в карман. Не приколол. В карман.

— Но я больше не хочу быть таким, как он, — сказал он. Тихо. Почти себе. — Это — меняет.

Он встал. Пошёл вниз. В подземелья.

Гарри стоял на ступеньках.

[Э. Розье: ███ → ███.]

[Комментарий: Гарри.]

[Он проверил.]

[Как Абраксас. Как Люциус.]

[Это — ещё не значит, что он перейдёт. Это значит, что он — сомневается.]

[В той жизни он не сомневался никогда. До последнего дня. До Грюма.]

* * *

Ночью Гарри спустился в подклет.

Горница. Печь. Огонь — ровный. Лавка у печи — пустая. Только на белёном боку — тёплое пятно. Как от ладони.

У двери в сени — тень. Лежит. Длинная. Плоская. Неподвижная.

Он обошёл её. Не наступая.

Подклет.

Вторая клеть — пустая. Брёвна — разошлись, щель — в человеческий рост. В клети — ничего. Только земляной пол. И в углу — вмятина. Где полтора года сидел мальчик, обхватив колени.

Первая клеть.

Молодой Том сидел на полу. У трещины — затянутой, тёплой, всё ещё видной. Обхватив колени руками.

Он поднял голову, когда Гарри подошёл.

Его глаза — тёмные. Не красные. С тлеющими углями на дне — но тёмные.

— Он ушёл, — сказал молодой Том. — Младший.

— Да.

— Я видел. Через тебя. — Пауза. — Дверь. Свет. — Ещё пауза. — Он повернулся и улыбнулся тебе.

— Да.

Молодой Том молчал.

— Ему было больно? — спросил он вдруг.

Гарри не ожидал.

— Нет, — сказал он. — Там пели.

— Кто?

— Не знаю. Женщина.

Молодой Том смотрел на него.

— Мама не пела, — сказал он. Тихо. — Она умерла через час. Нам сказала миссис Коул. Мне. В пять лет. — Пауза. — «Твоя мать умерла через час после тебя, Том. Она не успела ничего». — Ещё пауза. — Ничего.

Он опустил голову.

— Он пришёл, — сказал молодой Том. Глухо. — Большой. Вчера. В горницу. Я кричал ему. «Я здесь. Возьми меня». — Пауза. — Он не пришёл в подклет. — Ещё пауза. — Он стоял над моей головой. Двадцать минут. И не спустился.

— Он пришёл за младшим, — сказал Гарри.

— Он пришёл за вещью, — сказал молодой Том. — Старик говорил. — Пауза. — Младший был вещью, которая уходила. — Ещё пауза. — А я — вещь, которая никуда не денется.

Тишина.

— Я не хочу, — сказал молодой Том. Резко. — Не думай. Я не хочу туда. К двери. — Пауза. — Я не он. Я не малыш. Мне двадцать три. Я — тот, кто пошёл дальше. В Албанию. В «Горбин и Бэрк». — Ещё пауза. — Я не хочу назад.

— Хорошо, — сказал Гарри.

Молодой Том поднял голову.

— «Хорошо»?

— Хорошо, — повторил Гарри. — Привратник сказал — не толкать. — Пауза. — Я не буду.

Молодой Том смотрел на него.

Долго.

— Ты будешь приходить? — спросил он. Не глядя. — Как к нему? Каждую ночь?

Гарри не ожидал и этого.

— Буду, — сказал он.

Молодой Том отвернулся. К стене.

— Не думай, — сказал он. — Это ничего не значит. — Пауза. — Просто тут скучно. Одному.

— Знаю.

Гарри поднялся по лестнице. Пять ступенек. В горницу.

У печи остановился. Положил ладонь на тёплое пятно на белёном боку.

Там, где три месяца сидел мальчик.

[Клеть №1: фрагмент (диадема), ~23 года. Активность — 1. Целостность изоляции — 88,4%.]

[Клеть №2: пуста.]

[Горница: ███ (тень, Т. М. Р.). Активность — 0.]

[Комментарий: Гарри.]

[«Ты будешь приходить?»]

[Он спросил.]

[Младший спросил это в декабре. Через полтора года.]

[Этот — через три дня.]

[…]

[Я не знаю, что это значит. Но я записала.]

* * *

Экзамены были в июне.

Защиту принимал Флитвик — других преподавателей защиты не было. Он принимал её по-флитвиковски: с поклонами, с дистанцией, с салютом. Гарри получил «Превосходно». Питер — «Превосходно» и отдельную записку для Макгонагалл: «Мистер Петтигрю призвал палочку без слов и без палочки. Я сорок лет на дуэльных помостах, Минерва, я такого на третьем курсе не видел». Сириус — «Выше ожидаемого», потому что попытался превратить Флитвика в бабочку «для красоты».

Кубок школы взял Гриффиндор.

С отрывом в девяносто очков — ровно столько, сколько не хватило бы без ста за турнир. Слизерин — второй. Слизеринцы не свистели. Даже Мальсибер.

На прощальном пиру Дамблдор сказал короткую речь.

— Это был трудный год, — сказал он. — Для кого-то — очень. — Пауза. — Вы видели вещи, которые не должны видеть дети. — Ещё пауза. — Я прошу у вас за это прощения. — Пауза. — Это — я пригласил его.

Зал замолчал.

— Я пригласил его, потому что хотел знать, — сказал Дамблдор. — Остался ли в нём кто-то. — Пауза. — Вы все видели ответ. Половину. — Ещё пауза. — Вторую половину видели немногие. — Пауза. — Им я хочу сказать: спасибо.

Он не назвал имён.

Но посмотрел на гриффиндорский стол. На Питера. На Гарри.

И — на слизеринский. На Северуса. На Регулуса.

И — на когтевранский. На маленького светловолосого первокурсника с рыжей совой на плече.

Барти Крауч покраснел. До ушей.

* * *

Ворон прилетел в последний вечер. С берестой.

«Мальчику, который вернулся.

Один дошёл. Я видела во сне. Доня сказала — хорошо держали. Обе.

Старшая лебёдушка охрипла. Пусть пьёт тёплое молоко с мёдом. Скажи ей. Она не послушает, но скажи.

Младшая — семь узелков за один вечер. Это много. Это — как у Дони, когда она меня из Севастополя выводила. Береги её.

Второго не торопи. Он злее. Ему нужно больше. Может, годы.

Ярослава пишет из Москвы. Мало. Там спрашивают. Про мальчика. Про рыжую. Она говорит — не найдено. Пока верят.

Тень — держи. Не выпускай. Не корми. Это — его, но не он. Он за ней придёт. Когда придёт — не открывай дверь. Пусть стучит.

Ксения».

Гарри перечитал.

Положил бересту в сундук. К остальным. К Гримуару. К щучьему зубу.

И к открытке — маленькой, с видом Кремля, с советской маркой, — которая пришла из Москвы утром. Без конверта. Без следов вскрытия — открытку не вскрывают, её читают все, кто хочет.

«Мистер Певерелл. Поздравляю с окончанием учебного года. Надеюсь, не разучились падать. Я. И. О.»

И ниже — карандашом, тонко, будто кто-то на почте проверял, пишет ли грифель:

«Здесь спрашивают. Я говорю — "не найдено". Будьте осторожны летом».

* * *

На Кингс-Кросс их ждали.

Флимонт и Юфимия — у колонны. Флимонт — с банкой под мышкой. Без ткани. С маленьким солнцем внутри. «Утро № 3. Для тепличных томатов мистера Эванса». Юфимия — с белой розой в руке. Срезанной. «Северусу. Он просил ещё одну. Я посадила. Это — первая, что распустилась».

Миссис Петтигрю — в розовой мантии. Обняла Питера. Питер не вырывался. Сказал ей что-то — тихо, — и она посмотрела на Гарри. И кивнула. И Гарри не знал, что Питер сказал. Он не спросил.

Крауч-старший — у барьера. Один. С часами. Барти подошёл к нему. Остановился. Ждал.

Крауч-старший посмотрел на часы.

Потом — убрал часы в карман.

И положил руку Барти на плечо. Секунду. Две. Три.

Барти считал. Гарри видел — губы шевелились.

Четыре.

Крауч-старший убрал руку. Взял сундук сына. Пошёл к барьеру.

Барти пошёл за ним. На полшага позади. С рыжей совой. Оглянулся — один раз — на Питера. Поднял руку. Питер поднял в ответ.

Мистер и миссис Эванс — у барьера. Магловская одежда. Растерянные лица.

И — Петуния.

С шарфом. Тёплым, шерстяным, в июне. Обмотанным вокруг горла в три слоя.

Лили подошла к ней. Остановилась. С забинтованной ладонью.

Петуния посмотрела на бинт. Долго.

Открыла рот. Ничего не сказала — голос не слушался. Только сипение.

Лили взяла её за руку. Забинтованной ладонью.

Петуния вздрогнула. Не отняла.

— Тепло, — сказала Лили. — Да? Тебе тоже тепло?

Петуния смотрела на неё.

И — кивнула.

Они стояли так. Посреди платформы. Две сестры. Одна — с бинтом на ладони. Другая — с шарфом на горле. Держась за руки.

Петуния подняла голову. Через плечо Лили. Увидела Гарри.

Не сказала ничего — не могла.

Просто — подняла свободную руку. И показала ему. Ладонь.

Поперёк ладони — четыре полоски. Серебристые. Как от ожога холодом. Крест-накрест.

Она пела в землю. Весь вечер. Пока не охрипла.

Гарри кивнул.

Петуния опустила руку. И отвернулась. К сестре.

[П. Эванс: печать — 28. Л. Эванс: печать — 7.]

[Комментарий: Гарри.]

[Они держали. Обе. До конца.]

[Ксения права. Береги их.]

* * *

Хэмблдон. Июнь. Ночь.

Белые розы под окном Северуса — две теперь. Рядом. Одна — старая, прошлогодняя, в полном цвету. Вторая — молодая. С первым бутоном.

Гарри сидел на подоконнике своей комнаты. С гранёным стаканом. В тёмном подстаканнике. Холодный чай.

[Журнал. Конец года 3.]

[Цель 1: «Начало войны» — ███. Отложено (год). Т. М. Р. — лицо видели ≈500 человек. Западное крыло пустовало 10 месяцев. А. Малфой — умер, зная. Л. Малфой — «я тоже проверил». Э. Розье — сомневается. Б. Крауч-мл. — ███ (сломан и собран).]

[Цель 2: «Крестражи».]

[Ячейка №1 — диадема Р. Когтевран (88,4%). Фрагмент: «Ты будешь приходить?»]

[Ячейка №2 — ПУСТА. Дневник Т. М. Риддла — ВОЗВРАЩЁН (25.05.1974). Прореха — не образовалась.]

[Осталось снаружи: кольцо (Литтл-Хэнглтон; камень Кадма — он спрашивал), медальон (пещера), чаша (западное крыло?), (змея — ещё нет), ███.]

[Способ — «вернуть через дверь». Работает. Проверено.]

[Цель 3: «Лебеди» — Л. Эванс (7), П. Эванс (28). Порог держат. Москва — спрашивают.]

[Цель 4: «Привратник» — ███. Край плаща — Мантия. Мне нельзя.]

[Новое: «Тень» — в избе. У двери в сени. Не кормить. Не выпускать.]

[Статус.]

[Уровень 20 → 22. (Возврат: +1. Изба удержала чужого: +1.)]

[Свободные очки: 6.]

[Тело 17 · Разум 41 · Воля 47 → 50 · Ядро 35 (доступно 33; карантин −2) · Поток 17 · Контроль 32.]

[Окклюменция («Изба») — 46 → 61. Видение — 17 → 19. «Отсекаю» — 6. «Чур» — 6. Русский — 12. Ложь — 41. «Говорить правду» — 4. «Принимать помощь» — 3.]

[Комментарий: Гарри.]

[Три года.]

[Один дошёл.]

[…]

[Я думаю — Гермиона была бы… Нет. Я не знаю, какой бы она была. Я — не она.]

[Я — рада. Я. Сама.]

Гарри распределил очки. Три — в Ядро. Три — в Тело. «Тебя уронили пальцем, балда». Он помнил.

[Ядро: 35 → 38 (доступно 36). Тело: 17 → 20.]

Он допил холодный чай.

И лёг спать.

* * *

Вокзал.

Белый. Светлый. Как всегда.

Пепла — почти не было. Тонкая полоска — в дальнем углу, под последней скамейкой. И всё.

Привратник сидел на скамейке. Сгорбленный. Серый. С лицом, которое нельзя запомнить.

Рядом с ним на скамейке лежало что-то.

Гарри подошёл ближе.

Кожура. Апельсиновая. Ярко-оранжевая. Аккуратно снятая — одной спиралью, как снимают дети, которые долго учились.

Привратник посмотрел на неё. Потом на Гарри.

— Он съел, — сказал Привратник. — Сразу. — Пауза. — Не держал.

Гарри сел рядом.

Они сидели. Долго. Молча. На тёплой скамейке. На белом вокзале.

— Второй будет дольше, — сказал Привратник наконец.

— Знаю.

— И ещё — тень. — Пауза. — Он придёт за ней.

— Знаю.

— Не открывай.

— Не открою.

Привратник кивнул.

— Тогда спи, — сказал он. — Тебе тринадцать. — Пауза. — Скоро четырнадцать. — Ещё пауза. — Четырнадцатилетние тоже спят.

Гарри закрыл глаза.

Апельсиновая кожура на скамейке рядом пахла — Рождеством. Приютом. Чем-то, что держали до Нового года, пока не сгнило.

И — тем, что наконец съели.

Эпилог. Пустая клеть

В западном крыле дома Розье было тепло.

Человек, который вернулся туда двадцать шестого мая в семь утра, не понял этого сразу. Он прошёл через сад — мимо мокрых от росы роз, мимо фонтана с каменной змеёй, — поднялся по лестнице, открыл дверь в свои комнаты и остановился на пороге.

Тепло.

Не от камина — камин был холодным, никто не топил его десять месяцев. Не от солнца — окна смотрели на запад, и утреннего солнца здесь не бывало никогда.

Тепло было — в нём.

Под рёбрами. Слева. Там, где у людей сердце, а у него последние тридцать лет было что-то другое — холодное, тяжёлое, как камень на дне колодца.

Теперь там было — тепло.

Не много. Чуть-чуть. Как от ладони, которую кто-то на секунду приложил к груди и убрал.

Он стоял на пороге и не двигался.

* * *

Феликс Розье нашёл его в полдень. В кресле у холодного камина. С закрытыми глазами. В той же одежде, в которой он приехал. С тростью на коленях.

— Милорд.

Он не открыл глаз.

— Милорд, Эван писал. Ночью. — Феликс держал письмо. Дрожащими пальцами. — Он пишет… он пишет, что в Большом зале…

— Я знаю, что было в Большом зале, Феликс.

Голос был ровным. Спокойным. Только — тише, чем обычно.

Феликс замолчал.

Человек в кресле открыл глаза.

Красные. Без плёнки. Без чар. Он не стал их надевать — ни в карете, ни у ворот, ни здесь. Зачем. Феликс видел. Феликс всегда видел.

— Подойди к окну, — сказал он.

Феликс подошёл.

— Встань так, чтобы свет падал на меня, — сказал человек в кресле.

Феликс встал. Отодвинул штору. Полуденный свет — бледный, английский, майский — упал в комнату. На ковёр. На камин. На кресло.

На человека в кресле.

— Что ты видишь на полу, Феликс? — спросил он.

Феликс посмотрел.

Ковёр. Тёмно-зелёный, с узором из змей. Свет на ковре. Тень от кресла — длинная, косая, до самого камина.

Тень от трости — тонкая линия поперёк.

Тень от человека в кресле —

Феликс смотрел. Долго.

— Ничего, милорд, — сказал он. Шёпотом.

— Ничего, — повторил человек в кресле.

Он встал. Медленно. Прошёл через комнату. Мимо окна. Сквозь полосу света.

На ковре за ним — пусто.

Он подошёл к зеркалу. Венецианскому. В раме из почерневшего серебра. Сорвал ткань.

Из зеркала смотрело лицо. Восковое. Белое. С носом, похожим на змеиный. С красными глазами. С безгубым ртом.

С трещиной.

От виска — через лоб, через нос, через щёку. Тонкой. Чёрной. Как на фарфоре. Он пытался свести её в карете. Час. Три. Она не сходилась. Чары держались — по краям. А трещина — оставалась.

Отражение посмотрело на него.

С опозданием. Не на долю секунды — на целую секунду. Он повернул голову — и отражение повернуло голову потом. Он поднял руку — отражение подняло руку потом.

Как будто то, что в зеркале, больше не было уверено, что должно за ним повторять.

* * *

— Он держит мою тень, — сказал человек у зеркала.

Феликс у окна не понял.

— Милорд?

— Мальчик. Певерелл. — Человек у зеркала смотрел на своё отражение. — Он держит её у себя. В своей избе. В своей русской, деревянной, вонючей избе, у двери в сени. — Пауза. — Я чувствую. Она лежит там. На полу. Как половик.

Феликс молчал.

— И он унёс кусок, — сказал человек у зеркала. — Второй. — Пауза. — Не разбил. Не сжёг. Унёс. — Ещё пауза. — Туда, куда я не хожу.

Он положил ладонь на грудь. Слева.

— А мне — стало тепло, — сказал он.

Феликс смотрел на него. Не понимая. Боясь понимать.

— Это — неправильно, — сказал человек у зеркала. Тихо. Себе. — Это — неправильно. Когда забирают — должно быть холодно. Должна быть дыра. Сквозняк. — Пауза. — В первый раз было — сквозняк. В тетрадь он его унёс — сквозняк. — Ещё пауза. — А сейчас — тепло.

Он помолчал.

— Как будто кто-то где-то, — сказал он медленно, — наконец съел апельсин.

Феликс не понял ни слова.

Человек у зеркала — тоже. Не до конца. Он не помнил апельсинов. Он не помнил Рождества в приюте. Он не помнил, что держал апельсин до Нового года, пока не сгнил. Это было — давно. Это было — в мальчике. А мальчик — ушёл.

Но тепло — осталось.

И он ненавидел его больше, чем любой холод.

* * *

— Феликс.

— Милорд.

— Сколько у меня людей?

Феликс помолчал.

— Было двадцать восемь, милорд. В сентябре. — Пауза. — Сейчас… — Он запнулся. — Яксли во Франции. Не отвечает. Малфой — мальчик — прислал письмо. Пустое. Только подпись. Лестрейнджи — ссорятся с Мальсиберами. Кэрроу — пишут, но… — Пауза. — Эван пишет, что в Хогвартсе после субботы… что студенты…

— Говори.

— Студенты боятся, милорд, — сказал Феликс. — Пятьсот человек видели. Они напишут домой. — Пауза. — Через месяц половина Англии будет знать, что у профессора Риддла под лицом…

Он не договорил.

— Бояться — хорошо, — сказал человек у зеркала.

— Да, милорд.

— Бояться — это не то же самое, что идти следом, — сказал человек у зеркала.

Феликс замер.

Это были не его слова. Это были слова Дамблдора. Человек у зеркала не знал, что повторяет Дамблдора. Он сказал их — сам. Потому что понял — сам.

Тишина.

— Мне нужно время, — сказал он. — Год. Может, два. — Пауза. — Чтобы они забыли лицо. — Ещё пауза. — Люди забывают. Они всегда забывают.

— Да, милорд.

— А мальчик…

Он помолчал.

— Мальчик держит мою тень, — сказал он. — И второй кусок. В подвале. — Пауза. — Он думает, что я приду к нему в дверь. Ночью. Стучать. — Ещё пауза. — Я не приду.

Он повернулся от зеркала.

— Если вещь не идёт к тебе, — сказал он, — иди к тому, кто держит её дверь. — Пауза. — У Певерелла есть порог. Его держат две девочки. Рыжая — и её сестра. — Ещё пауза. — Лебеди.

Феликс не знал этого слова.

Человек в западном крыле — знал. Он написал его в сентябре. По-русски. Печатными буквами. С ошибками. В Москву.

И в Москве ему ответили.

* * *

Москва. Июнь. Ночь.

Здание без вывески на тихой улице недалеко от Лубянки. Четвёртый этаж. Коридор, покрашенный зелёной масляной краской до половины стены. Дверь — обитая дерматином, без таблички.

За дверью — кабинет. Стол. Лампа с зелёным абажуром. Портрет на стене — не волшебный, обычный, неподвижный, — человека с бородкой клинышком. Сейф. Окно, закрытое плотной шторой.

За столом — человек.

Немолодой. Седой. В сером костюме. С лицом — никаким. Таким, которое забываешь через минуту после того, как отвернулся.

Перед ним — три бумаги.

Первая — отчёт. Машинописный. С подписью: «Я. И. Ольшанская». И одна строчка, подчёркнутая красным карандашом: «Лебедей не найдено».

Вторая — письмо. От руки. По-русски. Печатными буквами. С ошибками. Из Англии. С подписью: «Т. М. Р.»

«…Мне известно, что вы ищете кровь, которую называют "Лебединой". Мне известно, что ваш агент её не нашла. Я — нашёл. Девочка. Рыжая. Четырнадцать лет. Школа Хогвартс. Её сестра — пятнадцать. Коукворт. Рядом с ними — мальчик. Певерелл. Он ходит туда, куда не ходят живые. Я полагаю, нам есть о чём поговорить…»

Третья — открытка.

Маленькая. С видом Кремля. Обычная. Копия — сделанная на почте, прежде чем открытку отправили. «Мистер Певерелл. Поздравляю с окончанием учебного года. Надеюсь, не разучились падать. Я. И. О.»

И карандашом — тонко — «Здесь спрашивают. Я говорю — "не найдено". Будьте осторожны летом».

Человек в сером костюме смотрел на три бумаги. Долго.

Потом взял красный карандаш. И подчеркнул на открытке — одно слово.

«Певерелл».

Нажал кнопку на столе.

Дверь открылась. Вошёл молодой человек. В таком же сером костюме. С таким же никаким лицом.

— Ольшанскую — ко мне, — сказал человек за столом. Ровно. — Завтра. В девять.

— Есть.

— И ещё. — Человек за столом не поднимал глаз от открытки. — Найдите мне этого мальчика. — Пауза. — И рыжую.

— Есть.

Дверь закрылась.

Человек за столом выключил лампу.

В темноте кабинета — только полоска света из-под двери. И на столе — три бумаги. И на открытке — красная черта под словом.

* * *

А в Париже, на улице Бюшри, над книжной лавкой, — старая женщина проснулась среди ночи.

Не от звука. От того, что ворон, спавший на спинке кровати, вдруг открыл глаза и посмотрел на восток.

Ксения Фёдоровна Орлова, дочь Фёдорова, ведунья, — села на кровати.

Посмотрела в окно. На восток. Туда, где за тысячами миль, за Европой, за границами, за тремя дорогами, стоял в поле камень.

Долго.

Потом встала. Босиком. Подошла к столу. Зажгла свечу.

Достала бересту. Чистую.

И начала писать. Медленно. Процарапывая буквы. С ятями.

«Ярослава. Внучка.

Они знают».