Перекрёсток. Том первый: Певерелл

Пролог. Сто двадцать один

Последний гость ушёл в начале десятого, и Гарри Поттер наконец позволил себе застонать.

Стонал он не от горя и не от одиночества, а от колена. Левое колено, когда-то разбитое о каменные ступени Министерства, а ещё раньше вывихнутое на квиддичном поле, в последние лет двадцать считало себя отдельной и весьма капризной личностью. Сегодня оно вело себя прилично целых шесть часов, пока вокруг носились праправнуки, пока его старший сын произносил тост, а младшая дочь плакала, делая вид, что ей попало в глаз конфетти. Теперь колено требовало компенсации.

— Да-да, — сказал ему Гарри, опускаясь в кресло у окна. — Я знаю. Ты тоже устал.

Кресло скрипнуло. Оно было почти таким же старым, как он сам. Джинни купила его в каком-то магловском магазине в Оттери-Сент-Кэчпоул в год, когда родился Альбус, и с тех пор каждый, кто пытался его выбросить, наталкивался на тихое, но непреклонное сопротивление хозяина дома. Гарри было сто двадцать один год. В таком возрасте человек имеет право на кресло.

За окном догорал июльский вечер. Небо над Годриковой Впадиной стало цвета разбавленного чая, на крыше церкви сидели галки, а за низкой каменной оградой, в двух сотнях шагов, темнела старая разрушенная половина дома — той самой половины, где он когда-то родился и где однажды умерли его родители. Её так и не восстановили. Министерство дважды предлагало, Гарри дважды отказывался. Пусть стоит. Пусть люди оставляют на табличке свои надписи. Надписи за восемьдесят лет стали другими: сначала «Удачи, Гарри!» и «Мы с тобой», потом «Спасибо», а в последние годы всё чаще детским почерком: «А правда, что он ещё живой?»

Правда. Пока ещё.

Он снял очки, протёр их краем мантии, водрузил обратно. Мир стал чуть яснее. Очки у него теперь были хорошие, с заклятием подстройки, которое придумал внук Гермионы, но Гарри всё равно носил их по-старому, круглые, в тонкой металлической оправе. Привычка. Джинни говорила, что если однажды он наденет квадратные, она подаст на развод.

Джинни.

Он посмотрел на каминную полку, где стоял её портрет. Портрет написали за год до её смерти, и он получился удачным: художник поймал ту самую чуть насмешливую складку у губ и то, как она наклоняла голову, когда собиралась сказать что-нибудь беспощадное. Нарисованная Джинни сейчас спала, положив подбородок на руку. В последние годы все портреты много спали. Гарри старался не думать о том, почему.

— Хорошо посидели, — сказал он ей тихо, на случай, если она всё-таки слушает. — Джеймс опять ворчал, что я его переживу. Представляешь? Девяносто семь лет человеку, а всё ворчит, как в четыре. Альбус привёз пирог. Лили не плакала. То есть плакала, но очень достойно.

Портрет не проснулся.

Гарри вздохнул и откинулся на спинку кресла.

Праздник действительно получился хороший. Шумный, бестолковый, с горой подарков, половину которых он не знал куда девать, с тортом, на котором какой-то остряк из праправнуков вывел глазурью «121 — и ни одного седого волоса!» (волосы у Гарри были совершенно белые и стояли дыбом точно так же, как сто лет назад, когда были чёрными). Пришли почти все. Не пришли только те, кто уже не мог прийти, а таких с каждым годом становилось больше, и Гарри давно научился не считать.

Но под шумом, под смехом и тостами всё время звучала одна нота, которую слышал только он. Может быть, ещё Альбус. У Альбуса всегда был слух на такие вещи.

Маленький Сириус, правнук Джеймса, в этом году не получил письма из Хогвартса.

Ему исполнилось одиннадцать в марте. Всю весну он ходил гордый и важный, выучил наизусть названия всех факультетов и всех привидений, потребовал у прадеда «настоящую историю» про василиска и трижды её прослушал. Июль прошёл. Письма не было. Взрослые говорили бодрыми голосами, что сова, наверное, задержалась, что такое бывает, что всё ещё может прийти. Сегодня мальчик сидел за праздничным столом очень тихо, ел торт очень медленно и ни разу не спросил про василиска.

Сквиб в семье Поттеров. Сквиб в семье Уизли — точнее, в той её ветви, что шла через Джинни. Ещё двадцать лет назад такое показалось бы невероятным. Сейчас это никого не удивляло, и от этого было хуже всего.

В этом году по всей Британии разослали девятнадцать писем.

Девятнадцать. Гарри знал цифру точно, потому что нынешний директор Хогвартса, когда-то его студент, а теперь сам старик с палкой, прислал ему письмо: «Профессор, я не знаю, кому ещё об этом сказать». В год, когда Гарри поступал, первокурсников было сорок с лишним. Когда он сам преподавал защиту от Тёмных искусств, в начале двадцатых, — около шестидесяти: послевоенное поколение, дети тех, кто выжил и очень хотел жить. А потом цифры поползли вниз. Медленно, год за годом, так медленно, что первые лет десять никто не замечал. А когда заметили, Гермиона дала этому имя.

Истончение.

Магия уходила из мира. Не вся сразу, не так, чтобы кто-то мог указать пальцем и сказать «вот здесь». Она уходила, как уходит вода из старой бочки: по капле, через невидимые щели. Рождалось меньше магических детей. Палочки старых мастеров начинали капризничать. Привидения в Хогвартсе бледнели: Почти Безголовый Ник в последний раз, когда Гарри его видел, был похож на след от дыхания на стекле и жаловался, что перестал чувствовать холод. Портреты спали. Заклинания, которые Гарри в молодости творил мимоходом, теперь требовали усилия, как будто воздух стал гуще. Юные авроры — те немногие, что ещё были, — вызывали Патронусов, и у половины выходило только серебристое облачко.

Гермиона занималась этим последние двадцать лет своей жизни. Она поднимала архивы, ездила в Китай и в Россию, в Африку и в Японию, ругалась с Отделом тайн и переписывалась с последними живыми мастерами палочек. Она пришла к выводам, от которых у неё побелели губы, и она рассказала их Гарри. Рон к тому времени уже ушёл, а больше она никому рассказывать не стала.

А потом и её не стало, и Гарри остался с её выводами один.

Он посмотрел на свои руки. Сухие, пятнистые, с выпуклыми венами. Руки, которые когда-то держали снитч, меч Гриффиндора, палочку Волдеморта. Руки, которые держали каждого из его детей в первые минуты жизни. Руки, которые держали руку Джинни в последнюю.

Хорошие руки. Отработали своё.

Сегодня, подумал он, и мысль не испугала его, а просто встала на своё место, как последняя книга на полке.

Он знал это с утра. Может быть, со вчерашнего вечера. Старики иногда знают такие вещи, а он был очень старым стариком и, кроме того, кое-что понимал в смерти. Не страшно. Немного жаль праздничного торта, который так и остался недоеденным. Жаль, что Джеймс завтра утром будет ругаться на весь дом, что отец даже умереть не мог предупредив. Жаль маленького Сириуса.

Всё остальное было готово. Он об этом позаботился.

Гарри встал, опираясь на трость. Колено выразило протест, но уже вяло, по обязанности. Он подошёл к письменному столу, выдвинул нижний ящик, достал оттуда небольшую жестяную коробку из-под чая. В коробке лежали очки: круглые, дешёвые, в погнутой оправе, с треснувшей когда-то и наспех склеенной перемычкой. Очки мальчика, которому одиннадцать лет купили самое дешёвое, что нашлось в магазине. Когда-то давно, разбирая вещи Гермионы, он нашёл их у неё в шкатулке, завёрнутыми в кусок старой гриффиндорской мантии, и долго сидел на полу её кабинета, не в силах встать. Она хранила их с девяносто первого года. Подобрала, когда он сменил оправу, и никогда ему не говорила.

Под очками лежала сложенная вчетверо записка. Гарри не стал её перечитывать. Он знал её наизусть.

Он положил очки и записку во внутренний карман мантии, туда, где когда-то носил карту Мародёров. Похлопал по карману ладонью.

— Ну вот, — сказал он. — Как договаривались.

Потом надел шляпу, взял трость и вышел из дома.

* * *

Вечер был тёплый и пах сеном. Где-то за церковью кто-то из соседей-маглов жёг в саду ветки, и дымок тянулся над крышами тонкой синей нитью. Гарри шёл медленно, как ходил теперь всегда: трость — шаг, трость — шаг. Деревня давно привыкла к нему. Маглы считали его чудаковатым отставным учителем, который пережил всех своих учеников. Отчасти так и было.

Калитка кладбища скрипнула. Он всегда собирался её смазать и всегда забывал. Хорошо, что забывал: этот скрип он слышал сто раз, и в нём была своя честность.

Могилы его родителей стояли там же, где он впервые увидел их семнадцатилетним, в снегу, с Гермионой под руку. Белый мрамор. Имена. Даты, по которым выходило, что отцу и матери на двоих было едва за сорок. Последний враг истребится — смерть.

Рядом с ними — Джинни. Он настоял на этом, и Уизли поняли. Её камень был проще, серый, с вырезанной на нём маленькой метлой, — она сама так захотела. «Только без пафоса, Поттер, — сказала она за месяц до конца. — Если увижу на своей могиле какого-нибудь мраморного ангела, вернусь и буду тебя преследовать». Он пообещал. Ангела не было.

Рядом с Джинни оставалось место. Тоже давно оговорённое.

Гарри постоял, опираясь на трость, глядя на три камня. Потом медленно прошёл вдоль ограды к западной стене, где стояла старая деревянная скамейка. Скамейке было лет двести, её несколько раз чинили, доски потемнели и отполировались до блеска спинами посетителей. Над ней раскинулся тис. Отсюда были видны все три могилы и закатное небо над холмами. Гарри сидел здесь, наверное, тысячу раз.

Он сел. Поставил трость между колен. Снял шляпу и положил рядом.

Чуть дальше, у самой стены, наполовину ушедший в землю, стоял очень старый, почти стёртый камень. Буквы на нём давно никто не мог прочесть, но Гарри знал, что там написано, и знал, какой знак выбит под именем: треугольник, круг, черта. Игнотус Певерелл. Его пра-пра-сколько-то-раз-прадед. Тот, кто первым надел мантию, которая прятала от Смерти.

— Добрый вечер, — сказал Гарри, обращаясь сразу ко всем. — Вот и я.

Ему никто не ответил, но тишина была дружелюбной.

Он сидел и смотрел, как гаснет небо. Сначала оно было золотым, потом розовым, потом сиреневым, а потом на нём проступила первая звезда — низко, над самыми холмами. Гарри смотрел на неё и думал ни о чём, а потом обо всём сразу.

О том, как Хагрид сорвал с петель дверь хижины на скале, и в проёме стояла буря.

О том, как рыжий мальчишка с пятном сажи на носу спросил, правда ли у него есть этот… ну, шрам.

О том, как девочка с пышными волосами сказала, что они могли погибнуть, или хуже того — их могли исключить.

О том, как пахла Нора по утрам: овсянкой, мокрыми сапогами, свежими газетами.

О том, как Джинни впервые поцеловала его в гостиной Гриффиндора, и вся гостиная замолчала, и он подумал, что, кажется, умер и попал куда-то совсем в другое место.

О тридцати годах в учительской Хогвартса. О тысячах детей, которых он учил говорить «Экспеллиармус» и не бояться. О том, как однажды на уроке первокурсник спросил: «Профессор Поттер, а вам было страшно?» — и он ответил: «Всё время. Это нормально. Смелость — это не когда не страшно».

О Роне в последний год, лысом, огромном, хохочущем над какой-то магловской видеоигрой, которую ему подарил правнук. «Знаешь, Гарри, — сказал тогда Рон, не отрываясь от экрана, — если бы жизнь была как игра — с полосками там, с подсказками, — ты бы вообще ни разу не ошибся. Ты же никогда инструкций не читаешь. Тебе подсказки нужны, огромными буквами, прямо перед носом». И захохотал, и Гермиона из кухни крикнула, чтобы они не шумели.

Гарри улыбнулся в темноте.

Звёзд стало больше. Стало прохладнее. Колено перестало болеть. Это было странно, и Гарри даже успел этому удивиться.

Потом перестало болеть всё остальное, и удивляться стало некому.

* * *

Он стоял на платформе.

Платформа была белой. Не белой, как снег, и не белой, как мрамор, а белой так, как бывает бел туман, если смотреть на него изнутри. Над головой поднимались ажурные своды, похожие на своды вокзала Кингс-Кросс и в то же время непохожие, слишком высокие, теряющиеся в сиянии. Рельсы уходили в обе стороны, в никуда.

Он уже был здесь однажды. Почти сто лет назад, в лесу, когда лёг на землю перед Волдемортом и позволил себя убить. Тогда вокзал был чистым, тихим и тёплым, и Дамблдор сидел на скамейке и говорил с ним, и всё было… правильно.

Сейчас всё было не так.

По белым колоннам бежали трещины. Тонкие, как волос, разветвлённые, как молнии. Из трещин сыпалось что-то серое и мягкое, медленно кружилось в воздухе и оседало на платформу. Гарри поймал одну хлопью на ладонь. Это был не снег. Это был пепел. Тёплый, невесомый, пахнущий чем-то бесконечно давно сгоревшим.

Огромные часы над платформой не имели стрелок. Половина фонарей не горела, а те, что горели, мигали, словно у них садилась батарейка.

Гарри посмотрел на свои руки. Руки были его — старые, сухие, — но ничего не болело, и стоял он прямо, и трость куда-то делась, и колено вело себя как образцовое колено двадцатилетнего юноши. Он был в той же мантии, в которой вышел из дома. Он машинально похлопал по внутреннему карману. Очки были там. Записка тоже.

— Здравствуй, Гарри.

Он обернулся.

В дальнем конце платформы, там, где свет становился гуще и почти осязаемым, стояла скамейка. Самая обычная вокзальная скамейка, деревянная, с чугунными подлокотниками. На ней сидел кто-то в сером.

Гарри пошёл к нему. Шаги звучали глухо, как в вате. Пепел ложился на плечи.

Сидящий не был ни высоким, ни низким. На нём был серый плащ с капюшоном, и лица под капюшоном Гарри разглядеть не мог: не потому, что там была тьма, а потому, что взгляд соскальзывал, как соскальзывает с очень знакомого слова, если повторить его сто раз. Руки, сложенные на коленях, были самыми обыкновенными: не костлявыми, не страшными, просто руками немолодого человека, который много работал.

— Здравствуйте, — сказал Гарри. — Мы, кажется, знакомы.

— Мы встречаемся в третий раз, — ответил сидящий. Голос у него был тихий, вежливый и очень усталый, как у старого библиотекаря, который в десятитысячный раз объясняет, что книги нужно возвращать вовремя. — Первый раз ты пришёл ко мне сам, в лесу, и я тебя отпустил. Второй раз ты пришёл ко мне сам, по другому делу. Ты помнишь второй раз?

— Помню, — сказал Гарри.

— Садись.

Гарри сел рядом. Скамейка была тёплой. С этого места было видно всю платформу, трещины на колоннах, медленный серый снег. Где-то очень далеко, на пределе слуха, гудело что-то огромное, как ветер в печной трубе размером с мир.

— Здесь хуже, чем в прошлый раз, — сказал Гарри.

— Здесь хуже каждый раз, — согласился сидящий. — Я говорил тебе. Это место — порог. Когда в доме сквозняк, первым это замечает порог.

Помолчали. Пепел падал.

— Я обязан спросить тебя ещё раз, — сказал сидящий. — Таков порядок. Условия прежние?

— Прежние.

— Ты понимаешь цену?

Гарри помолчал. Посмотрел на свои руки. Подумал о трёх камнях на кладбище в Годриковой Впадине, о свободном месте рядом с серым камнем с вырезанной метлой. Подумал о Роне, который хохотал над видеоигрой. О Гермионе, которая спала над своими бумагами, уткнувшись лбом в руку, а он накрывал её пледом. О Джинни.

— Понимаю, — сказал он.

— Ты можешь отказаться. Сейчас ещё можешь. Вон там, — сидящий кивнул в сторону, туда, где свет был особенно ярким и тёплым и откуда, как показалось Гарри, тянуло запахом овсянки, мокрых сапог и свежих газет, — тебя ждут. Они давно ждут. Ты пойдёшь туда, и всё, что будет с твоим миром после, тебя больше не коснётся. Никто не упрекнёт тебя. Ты прожил очень хорошую жизнь, Гарри Поттер. Ты имеешь право отдохнуть.

Гарри смотрел на тёплый свет. Он смотрел на него очень долго. Где-то в этом свете, понимал он, был смех, который он не слышал семь лет. Где-то в этом свете ему кто-то сказал бы: «Ну наконец-то, Поттер. Ты всегда опаздывал».

— Мой правнук не получил в этом году письма, — сказал он наконец. — Ему одиннадцать. Он всю весну учил названия факультетов.

Сидящий в сером ничего не ответил.

— Я согласен, — сказал Гарри.

— Хорошо. — Сидящий кивнул, и в этом кивке Гарри почудилось что-то похожее на уважение, а может быть, на жалость. — Тогда я дам тебе совет, которого никогда никому не давал. Забудь цену.

— Что?

— Забудь её. Я могу её забрать. Ты будешь знать, что она есть, но не будешь знать, какая. Так будет легче нести.

Гарри повернулся к нему.

— Это нечестно, — сказал он медленно. — По отношению к ним.

— Это милосердно по отношению к тебе, — ответил сидящий. — Они поймут. Разве они когда-нибудь тебя не понимали?

Гарри открыл рот, закрыл. Подумал о Гермионе, которая всё про это знала, всё рассчитала, всё взвесила и всё равно тридцать раз спросила его, уверен ли он. О Роне, который сказал бы: «Дружище, на твоём месте я бы вообще ничего не запоминал, у тебя и так голова дырявая». О Джинни, которая не сказала бы ничего, а просто посмотрела бы.

Они поймут.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Забирайте.

Сидящий поднял руку и коснулся его лба. Пальцы были тёплыми и сухими. Прикосновение пришлось точно на то место, где когда-то был шрам в форме молнии, теперь давно побелевший и едва заметный.

Гарри почувствовал, как где-то далеко, в самой глубине его памяти, тихо закрылась дверь. Не захлопнулась, нет. Закрылась, как закрывают дверь в комнату, где спит ребёнок, — бережно, придерживая ручку. Он знал, что за этой дверью что-то есть. Что-то большое и важное, почти всё последнее десятилетие его жизни, и ещё что-то, отдельное, тяжёлое, как камень. Но что именно — он больше не знал.

Он моргнул.

И перед его глазами, прямо в воздухе, в полуметре от лица, зажглись буквы.

[ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ…]

[Связь с Перекрёстком: установлена.]

[Пользователь: Гарри Джеймс Поттер.]

[Возраст: 121 год.]

[Статус: Хозяин Смерти (∗∗∗).]

[Условия договора: подтверждены.]

[Часть данных заблокирована по запросу пользователя.]

[Точка назначения: 31.07.1971.]

[Добро пожаловать в Систему «Перекрёсток».]

Буквы были ровными, голубовато-белыми, слегка светящимися, будто их вывели на невидимом стекле. Они висели в воздухе и не двигались, когда Гарри поворачивал голову, а терпеливо следовали за взглядом.

Гарри смотрел на них. Потом снял очки, протёр их, снова надел. Буквы никуда не делись.

— Это что ещё такое? — спросил он.

— Это не моё, — сказал сидящий в сером, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на улыбку. — Это твоё. Твоё и твоих друзей. Вы потратили на это много лет.

— Каких друзей? Каких лет? — Гарри повернулся к нему. — Я не… Подождите. Тысяча девятьсот семьдесят первый? Что значит — точка назначения?

Где-то очень далеко загудел поезд.

Сидящий в сером поднялся со скамейки. Гарри поднялся тоже — машинально, как поднимаются, когда встаёт старший.

— Что я забыл? — спросил он. — Скажите хотя бы, что я забыл?

— То, что ты попросил забыть, — ответил сидящий. — И кое-что ещё, что пришлось забрать вместе с этим, потому что оно лежало рядом. Ты получишь это обратно. Не сразу. Понемногу.

Гудок прозвучал ближе. По рельсам побежала дрожь, и пепел на платформе взметнулся маленькими вихрями.

Из белого тумана выкатился паровоз.

Он был алым — ярко, невозможно алым на фоне всей этой белизны и серости, — и он был тем самым: блестящие латунные детали, клубы пара, табличка «Хогвартс-экспресс». За паровозом тянулись вагоны, и все окна в них были освещены тёплым жёлтым светом, и все купе были пусты.

Поезд остановился напротив скамейки. С шипением выдохнул пар. Дверь ближайшего вагона открылась сама собой.

— Это моё? — спросил Гарри и сам удивился, каким тонким и неуверенным стал его голос.

— Твоё, — сказал сидящий в сером. — Он пойдёт в обратную сторону. Не бойся. Когда приедешь, будет немного странно. Потом привыкнешь. Ты всегда привыкал.

Гарри посмотрел на открытую дверь. Потом на тёплый свет вдали, откуда пахло овсянкой. Потом снова на дверь.

— Я вас ещё увижу?

— Обязательно, — сказал Привратник. — Все меня обязательно увидят. Но ты — раньше многих, я думаю. Иди, Гарри. Поезд не будет ждать.

Гарри шагнул в вагон.

Дверь за ним закрылась. Поезд дёрнулся, и платформа за окном поплыла — не вперёд, а назад. Серый человек на скамейке поднял руку, и это был, наверное, прощальный жест. Потом его скрыл туман.

Гарри сел на мягкое сиденье в пустом купе. Перед глазами всё ещё висели голубые буквы. Он махнул на них рукой, и они послушно погасли.

Поезд набирал ход.

За окном пошли картины — не пейзажи, а именно картины, словно кто-то прокручивал перед ним бесконечную ленту. И Гарри понял, что смотрит на собственную жизнь, отматываемую назад. Похороны Джинни, мелкий дождь, Джеймс держит над ним зонтик. Свадьба внучки. Учительская, заваленная непроверенными работами. Рон, молодой, рыжий, держит на руках новорождённую Розу и плачет, не стесняясь. Детская в доме на площади Гриммо, Альбус в колыбели. Свадьба, белый шатёр в саду Норы. Битва: рушащиеся стены, вспышки. Палатка в лесу. Кладбище в Литтл-Хэнглтоне. Озеро, полное русалок. Тайная комната. Хагрид в дверях хижины на скале.

С каждой картиной ему становилось легче. Потом он понял, что это не ему легче, а его телу. Он посмотрел на свои руки, лежащие на коленях. Пятна на коже бледнели и исчезали. Вены опадали. Пальцы становились тоньше, короче…

Мантия становилась ему велика.

Он хотел что-то сказать, но не успел. Поезд нырнул в тоннель, и стало темно, и в темноте пахло дождём, травой и почему-то тисовыми иглами.

И стук колёс превратился в стук его собственного сердца — частый, быстрый, лёгкий, как у человека, у которого впереди ещё очень, очень много времени.

Глава 1. Скамейка у западной стены

Первым, что почувствовал Гарри, была роса.

Холодная, обильная, она пропитала мантию насквозь и лежала на щеке крупными каплями. Пахло мокрой травой, тисом и камнем, нагретым вчерашним солнцем и остывшим за ночь. Где-то совсем рядом, прямо над головой, неистово заливалась какая-то птица, которой, по всей видимости, очень нравилось утро.

Вторым, что он почувствовал, было отсутствие боли.

Это было настолько странно, что он долго лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к себе, как прислушиваются к тишине в доме, где только что выключили холодильник. Колено не болело. Поясница не болела. Плечо, которое ныло на погоду последние полвека, молчало. Пальцы не сводило. В груди не было той привычной тяжести, с которой он просыпался каждое утро последние лет двадцать, — будто на рёбрах всю ночь сидела небольшая, но упитанная кошка.

Ему было хорошо. Подозрительно, оскорбительно, абсурдно хорошо.

«Значит, всё-таки умер», — подумал Гарри без особого волнения и открыл глаза.

Мир был размытым.

Над ним колыхалось что-то тёмно-зелёное и пушистое — должно быть, ветки. Сквозь них пробивалось бледное, жемчужное небо раннего утра. Всё было мягким, расплывчатым, как акварель, на которую плеснули водой. Гарри поморгал. Не помогло. Тогда он поднял руку, чтобы поправить очки, и обнаружил, что очков нет.

И что рука, которую он поднёс к лицу, — не его.

То есть его, конечно. Он ею управлял. Но это была маленькая рука, тонкая, с острыми костяшками и обгрызенными ногтями, с длинной царапиной на запястье. Кожа на ней была гладкой и смуглой от загара. Ни единого старческого пятна. Ни единой выпуклой вены.

Гарри смотрел на эту руку очень долго. Потом поднёс к лицу вторую. Вторая была такой же.

— Так, — сказал он вслух и вздрогнул от собственного голоса.

Голос был высоким. Ломким. Мальчишеским.

Он сел — рывком, легко, без малейшего усилия, так что сам испугался этой лёгкости, — и огромная, совершенно неподъёмная мантия поползла с плеч, как сброшенная змеиная кожа. Это была его мантия. Тёмно-бордовая, шерстяная, та самая, в которой он вчера вечером вышел из дома. Только теперь в ней можно было разместить ещё двоих таких, как он, и рукава свисали на полметра ниже кончиков пальцев.

Он сидел на скамейке. На той самой скамейке у западной стены. Он узнал её сразу, даже без очков: по форме спинки, по чугунным завитушкам подлокотников. Только доски были светлее и новее, и на одной из них чьим-то ножом было вырезано «Т. + М. 1969», а этой надписи вчера здесь не было, Гарри знал каждую трещину на этой скамейке.

Над скамейкой нависал тис. Но вчера ствол тиса был в два обхвата, а сейчас — в один.

— Так, — повторил Гарри тонким голосом. — Так-так-так.

И тут перед его глазами зажглись буквы.

Они были чёткими. В размытом, акварельном мире они были единственным, что Гарри видел ясно: ровные голубовато-белые строки, висящие в воздухе, как надпись на невидимом стекле.

[Перенос завершён.]

[Дата: 31 июля 1971 года, 05:47.]

[Место: Годрикова Впадина, кладбище церкви Святого Иеронима.]

[Состояние пользователя: стабильное.]

[Тело воссоздано по образцу от 31.07.1991 с поправками.]

[Поправки: удалены посторонние включения (1); удалён рубец (1).]

[Добро пожаловать домой, Гарри.]

Гарри прочёл это три раза. Потом медленно, очень медленно поднял руку ко лбу.

Лоб был гладким.

Он провёл пальцами ещё раз, нажимая сильнее, как будто шрам мог спрятаться под кожей. Ничего. Ни выпуклости, ни ниточки. Ровная мальчишеская кожа и спутанная, вечно стоящая дыбом чёлка, которую он нащупал раньше, чем успел о ней подумать.

Сто двадцать лет он прожил со шрамом. Восемьдесят из них шрам не болел, и Гарри почти перестал его замечать, как не замечают родинку или форму собственных ушей. И всё же сейчас, не найдя его, он почувствовал себя так, будто у него отняли что-то очень личное. А ещё — так, будто с плеч сняли рюкзак, о котором он давно забыл, что несёт.

«Посторонние включения (1)».

Он знал, что это значит. Даже не прочитав дважды.

— Ладно, — сказал Гарри. Голос дрогнул, и он прочистил горло. — Ладно. Допустим. Тысяча девятьсот семьдесят первый. Допустим, мне одиннадцать. А ты, собственно, кто такая?

Буквы мигнули и сменились другими.

[Система «Перекрёсток», версия 0.9.]

[Я — твой интерфейс. Я показываю то, что ты не видишь, и подсказываю то, о чём ты не догадаешься спросить.]

[Вызывается мыслью. Попробуй: «Статус».]

«Как в игре, — подумал Гарри, и от этой мысли ему почему-то стало одновременно смешно и горько. — Как в этих правнуковых видеоиграх, где у человечков над головами полоски».

«Статус», — подумал он.

[СТАТУС]

[Имя: Гарри Джеймс Поттер (∗)]

[Возраст: 11 лет (∗121)]

[Уровень: 1]

[Опыт: 0 / 100]

[Характеристики]

[Тело: 5]

[Разум: 41]

[Воля: 38]

[Ядро: 8]

[Поток: 6]

[Контроль: 29]

[Удача: данные засекречены по запросу пользователя]

[Свободные очки: 0]

Гарри уставился на цифры. Цифры ему ничего не говорили, но ему не понравилось, как скромно выглядело слово «Тело» рядом с цифрой «5».

[Пояснение. Средний здоровый одиннадцатилетний волшебник: Тело 10, Разум 10, Воля 10, Ядро 10, Поток 10, Контроль 8.]

[Твоё тело — тело ребёнка, которого десять лет кормили остатками и держали в чулане. Твой разум — разум человека, пережившего две войны, сорок лет министерских совещаний и тридцать лет преподавания первокурсникам.]

[Постарайся, чтобы они договорились.]

— Ты что, издеваешься? — спросил Гарри вслух.

[Да.]

Он хмыкнул. Помимо воли, против всякой логики, ему понравилось это короткое «да». В нём было что-то знакомое. Что-то, от чего захотелось одновременно огрызнуться и рассмеяться.

«Удача: данные засекречены по запросу пользователя».

Он нахмурился. По чьему запросу? По его? Он ничего такого не запрашивал. Или запрашивал, но не помнит. Гарри потрогал память, как языком трогают дырку от выпавшего зуба, — осторожно, ожидая боли. Вот Джинни. Вот дети. Вот Рон, Гермиона, Хогвартс, Министерство, тридцать лет учительской. Вот похороны Рона. Вот похороны Гермионы. А потом…

А потом было как-то тускло. Последние годы вспоминались урывками, обрывками, как сон, который пытаешься пересказать за завтраком. Вот он сидит в кабинете Гермионы, разбирает её вещи. Вот… вот что-то ещё. Что-то, во что он вложил очень много сил. И дальше — дверь. Плотно закрытая, бережно, придерживая ручку.

«Ты будешь знать, что она есть, но не будешь знать, какая».

Белый вокзал. Пепел. Человек в сером.

Гарри передёрнуло. Он обхватил себя руками, утонув в рукавах мантии.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Предположим, я сам этого хотел. Что ещё ты умеешь?

[Инвентарь. Навыки. Квесты. Карта — позже. Многое — позже.]

[Рекомендация: начни с инвентаря. Ты ничего не видишь.]

«Инвентарь», — подумал Гарри.

[ИЗНАНКА (личное хранилище, 6 ячеек)]

[1. Очки круглые (1991 г., оригинал). Памятный предмет. Склеены.]

[2. Записка (сложена вчетверо).]

[3. Осколок памяти. Заблокировано. Требуется: ???]

[4. Пергамент, запечатанный. «Не открывать до Перекрёстка».]

[5. —]

[6. —]

Он мысленно потянулся к первой строке. Что-то лёгкое и прохладное легло ему в ладонь.

Очки. Те самые. Круглые, дешёвые, из тонкой проволоки, со склеенной перемычкой. Он столько раз видел их в жестяной коробке из-под чая, что узнал бы на ощупь в темноте. Он надел их, и они сели идеально, будто их сделали не для него сто десять лет назад, а прямо сейчас.

Мир прыгнул навстречу.

Тис над головой, каждая игла с каплей росы. Серо-голубое небо с розовой каймой на востоке. Церковь — та самая церковь, приземистая, каменная, с квадратной колокольней. Могильные камни, ряд за рядом, мокрые, с пятнами лишайника. Каменная ограда. Холмы за оградой, подёрнутые утренним туманом.

Гарри выдохнул, и только тогда понял, что не дышал.

Он потянулся ко второй строке. В пальцах оказалась записка — обычный листок, сложенный вчетверо. Он развернул.

Почерк был торопливым, с наклоном вправо, с длинными хвостиками у «у» и «д». Почерк человека, который привык писать много и быстро.

«Ты же без них ничего не видишь. — Г.»

Гарри перечитал. Перевернул листок. На обороте ничего не было.

Г.

Гермиона? Это мог быть почерк Гермионы — последних лет, когда руки уже плохо её слушались. А мог быть и его собственный. Он сам писал «Г.», подписывая записки детям: «Буду поздно. Г.» Он не мог вспомнить, писал ли он это. Он не мог вспомнить, писала ли она.

За дверью, которую бережно прикрыли, ответа не было.

Гарри аккуратно сложил записку и мысленно положил обратно. Она исчезла из пальцев так же легко, как появилась.

Потом он встал со скамейки, путаясь в мантии, и повернулся к церкви.

Он знал, где они должны быть. Восточная сторона, третий ряд от дорожки, под старой липой. Он ходил туда так много раз, что ноги шли сами, не спрашивая. Мантия волочилась по мокрой траве, туфли — огромные, разношенные стариковские туфли — сваливались с ног на каждом шаге, и он в конце концов просто вылез из них и пошёл босиком. Трава была ледяной. Он не обратил внимания.

Третий ряд от дорожки. Под старой липой.

Только липа была молодой. Тонкой, с гладкой корой. А там, где должен был стоять белый мраморный камень, росла трава.

Просто трава. Ровная, некошеная, с одуванчиком и парой ромашек. Никакого камня. Никаких имён. Никаких дат, по которым выходило, что на двоих им было едва за сорок.

Гарри стоял и смотрел на траву.

Где-то в голове очень медленно, как тяжёлый камень, переворачивалась мысль. Он видел, как она переворачивается, и не мог её ускорить.

Тысяча девятьсот семьдесят первый.

Им сейчас одиннадцать.

Им сейчас столько же, сколько ему.

Они живы. Где-то в Англии прямо сейчас, этим самым утром, спит в своей кровати рыжая девочка с зелёными глазами. Где-то спит взлохмаченный мальчишка в очках. Может быть, им снится Хогвартс. Может быть, они ждут своих писем. Они не знают друг друга. Они не знают, что через десять лет у них родится сын, а через десять лет и три месяца в их дом войдёт человек с бледным лицом…

Колени подогнулись сами. Гарри сел прямо в мокрую траву, на то место, где должен был лежать камень и где камня не было.

Он не плакал. Потом понял, что плачет. Потом понял, что смеётся тоже, одновременно, и что со стороны это, наверное, выглядит жутковато: босой тощий мальчишка в огромной бордовой мантии сидит на пустом месте кладбища и всхлипывает от смеха. Но со стороны никто не смотрел. Было без десяти шесть утра, и только неистовая птица на тисе продолжала петь.

[Открыт главный квест: «Второй круг».]

[Цель: ██████████ (данные заблокированы)]

[Подсказка: начни с того, что тебе ближе всего.]

Он вытер лицо рукавом. Рукав был огромным, и вытираться им было удобно.

— Ближе всего, — пробормотал он. — Очень смешно.

[Я не шутила.]

Гарри моргнул.

«Шутила». Не «шутил». Не «шутило». Система выбрала женский род. Он не знал, что это значит, и знает ли сама Система, что это значит. Он посмотрел на голубые буквы почти с подозрением. Буквы, как и положено буквам, никак не отреагировали.

Он поднялся на ноги.

* * *

Остальное кладбище оказалось почти тем же, что и в две тысячи сто первом, только моложе. Это было странное ощущение: идти между камнями, которые он знал старыми и стёртыми, и видеть их почти свежими. Надписи, которые в его время уже никто не мог прочесть, здесь ещё читались. Пятна мха были меньше. Деревья ниже.

Кендра и Ариана Дамблдор лежали там, где им и полагалось. Он постоял у их камня, вспомнив, как стоял здесь с Гермионой рождественской ночью, и как она прочла надпись вслух, и как он был зол на Дамблдора, бесконечно, по-детски зол. Сейчас Дамблдору было… Гарри прикинул в уме… девяносто. Живому, деятельному, директору Хогвартса. Сидящему, наверное, в эту самую минуту в своей круглой башне и пьющему утренний чай.

Гарри не знал, что он чувствует по этому поводу. Решил подумать позже.

Камень Игнотуса Певерелла у западной стены тоже был моложе. Надпись почти читалась: «…ОТУС ПЕВЕ…» — дальше лишайник. И знак под ней — треугольник, круг, вертикальная черта — был виден отчётливо, глубоко врезанный в серый камень.

Гарри присел перед ним на корточки.

Он ещё помнил, как удивился в семнадцать, обнаружив, что Игнотус похоронен здесь, в двух шагах от его родителей. Как будто кто-то, давным-давно, решил, что вся история должна вертеться вокруг одной деревни, одного кладбища, одной скамейки. Тогда это показалось ему совпадением. В сто двадцать один год он уже не очень верил в совпадения.

— Ну здравствуй, прадед, — сказал он тихо. — Это ты меня так встретил?

Камень промолчал. Но Гарри показалось — только показалось, конечно, — что под его ладонью камень на мгновение стал чуть теплее, чем должен был быть ранним утром.

[Объект: надгробие. Игнотус Певерелл (ок. 1214–1291).]

[Примечание: ███████████]

— Да ладно, — сказал Гарри вслух. — Даже тут засекречено?

Буквы не ответили. Он вздохнул и выпрямился.

Хорошо. Хорошо. Он был босым одиннадцатилетним мальчишкой без денег, без палочки, без документов, без родителей, без шрама и, судя по всему, без понятия, зачем он здесь. Он был в тысяча девятьсот семьдесят первом году. До Хэллоуина восемьдесят первого оставалось десять лет и три месяца.

И войны ещё не было.

Эта мысль пришла не сразу, а когда он уже собирался уходить, и пригвоздила его к месту, как заклятие оцепенения. Он знал историю Первой войны лучше, чем хотел бы: по учебникам, которые сам потом переписывал для своих студентов, по рассказам Сириуса и Люпина, по архивам аврората, по пыльным протоколам Визенгамота. Война не началась в один день. Она подкрадывалась. В начале семидесятых человек, называвший себя лордом Волдемортом, ещё только собирал сторонников: говорил речи в гостиных старых семей, пил вино с их сыновьями, обещал вернуть волшебникам то, чего у них никто не отнимал. Его люди называли себя не Пожирателями смерти, а Вальпургиевыми рыцарями, и это звучало почти романтично — клуб, кружок, тайное общество для мальчиков из хороших семей. Министерство считало их безобидными. «Ежедневный пророк» печатал их фотографии в светской хронике. Тёмную метку над домами начнут видеть года через четыре-пять. Открыто убивать — ещё позже.

Его родители поступали в Хогвартс в мирное время. Они закончат его в военное. Между этими двумя точками — шесть лет, за которые мир медленно, по капле, сползал в пропасть, и никто вовремя не крикнул.

А значит, войну не обязательно останавливать.

Её можно не начать.

Гарри стоял у могилы Игнотуса Певерелла, и у него стучало в висках. Не спасать по одному — Лили и Джеймса, Сириуса, Люпина, Фреда, Седрика, Тонкс, — выдёргивая их из-под падающих стен в последний момент. А сделать так, чтобы стены вообще не падали. Чтобы Сириусу было не от чего бежать, Петтигрю — некого предавать, а Северусу Снейпу — незачем вставать на колени перед человеком с бледным лицом.

Он не знал, возможно ли это. Он знал, что попробует.

С другой стороны, он знал, кто такой Волдеморт. Он знал, как его зовут на самом деле, где он родился и кто его родители. Он знал, сколько у него крестражей, где они лежат и как их уничтожить. Он знал, кто предаст. Он знал, кто умрёт. Он знал всё.

«Почти всё», — поправил он себя, вспомнив закрытую дверь.

[Новый квест: «Первый день»]

[— Найти еду (0/1)]

[— Найти подходящую одежду (0/1)]

[— Найти крышу над головой (0/1)]

[Награда: 50 опыта.]

[Комментарий: Да, это квест о том, чтобы поесть. Добро пожаловать в детство.]

— Спасибо, — сказал Гарри. — Очень мотивирует.

Желудок, будто только того и ждал, громко заурчал. Гарри с удивлением понял, что голоден. Не как старик, который ест по расписанию, потому что так надо, а по-настоящему, по-волчьи, как может быть голоден только мальчишка, которому одиннадцать лет и который не ужинал. Он вспомнил недоеденный праздничный торт. Сто двадцать один год — и ни одного седого волоса. Очень смешно.

Нужно было что-то делать с мантией. Гарри попробовал подвернуть рукава, но они раскатывались. Попробовал подобрать подол, но тогда мантия съезжала с плеч. Тогда он сделал то, что сделал бы на его месте любой здравомыслящий человек ста двадцати одного года: снял мантию, свернул её в тугой рулон и сунул под мышку. Под мантией на нём оказалась его же рубашка — белая, стариковская, с перламутровыми пуговицами, — которая доходила ему до колен и вполне могла сойти за ночную. Брюки свалились бы сразу, поэтому их, видимо, не было вовсе: то ли остались на вокзале, то ли Система рассудила, что так практичнее.

«Ну и вид», — подумал Гарри, оглядывая себя. Босой, в длинной белой рубахе, с рулоном бордовой шерсти под мышкой, в круглых очках. Не то беглец из сумасшедшего дома, не то маленькое привидение-самоучка.

Мысленно положить мантию в инвентарь получилось. Она занимала целую ячейку, но так было лучше, чем таскать её с собой. Туфли он оставил на скамейке. Кто-нибудь найдёт. Кто-нибудь, наверное, очень удивится.

У церковных ворот стояла деревянная доска объявлений под маленьким козырьком, а на скамье рядом лежала газета, придавленная камнем, — должно быть, кто-то из прихожан оставил вчера. Магловская газета, слегка отсыревшая. Гарри поднял её.

Тридцать первое июля тысяча девятьсот семьдесят первого года.

Первая полоса была целиком отдана Луне. На фотографии — серая равнина, горы на горизонте, белая фигура в скафандре рядом с какой-то угловатой машиной на колёсах. Американцы снова сели на Луну. На этот раз с тележкой, писала газета, и сегодня собираются впервые на ней прокатиться.

Гарри смотрел на фотографию и чувствовал, как у него медленно кружится голова. Не от голода. От времени. Он помнил, как его правнуки смотрели запись этого, древнюю, рябую, на уроке магловедения. Как над ней смеялись, потому что машина была такая неуклюжая. Здесь эта машина была новостью. Самой передовой вещью в мире.

Он аккуратно сложил газету и положил обратно под камень.

* * *

Годрикова Впадина просыпалась.

Гарри шёл по главной улице, стараясь держаться ближе к живым изгородям. На улице никого не было, но в окнах кое-где уже горел свет, где-то хлопнула дверь, вдалеке залаяла собака. Пахло свежим хлебом: пекарня у площади уже работала. На площади не было памятника. В его время здесь стоял обелиск с именами павших в войнах, и для маглов он оставался обелиском, а для волшебников превращался в статую — мужчина, женщина и младенец. Сейчас обелиск был, а статуи не было. Её ещё не за что было ставить.

Он не собирался туда идти. Ноги пошли сами.

Дом стоял в конце переулка, за низкой изгородью. Целый. С крышей. С обеими половинами. На верёвке во дворе сушилось бельё — простыни, детские рубашки, полосатое полотенце. На крыльце стоял трёхколёсный велосипед. В окне второго этажа, того самого окна, — горел ночник в форме утёнка.

Здесь жили другие люди. Маглы, судя по велосипеду и утёнку. Обычная семья, которая ни о чём не знает. Через восемь или девять лет они переедут, дом выставят на продажу, и молодой волшебник с лохматыми волосами и его рыжая жена купят его, потому что им понадобится тихое место, где можно спрятаться.

Если Гарри позволит.

Он стоял у изгороди и смотрел на ночник-утёнка, и думал, что очень легко сейчас представить, как всё можно поправить. Просто сделать так, чтобы они никогда не купили этот дом. Просто найти Петтигрю, пока тот ещё ребёнок, и… И что? Утопить его в пруду? Мальчишку одиннадцати лет, который ещё ничего не сделал?

Гарри поёжился.

Нет. Не так. Он не знал пока, как, но точно знал — не так.

— Молодой человек!

Он вздрогнул так, что чуть не подпрыгнул.

Голос донёсся из сада через дорогу. Гарри обернулся. За невысоким забором, увитым плющом, стояла очень старая женщина в соломенной шляпе и садовых перчатках. В одной руке у неё был секатор, в другой — пучок срезанных роз. Она была маленькой и сутулой, с лицом, похожим на печёное яблоко, и с удивительно ясными, светлыми, пронзительными глазами.

Гарри узнал её сразу. И сразу же почувствовал, как по спине прошёл холод.

В последний раз он видел Батильду Бэгшот в декабре девяносто седьмого. Точнее, видел то, что от неё осталось. Тёмный, затхлый дом, запах гнили, тусклые глаза, а потом — шея, которая лопается, и из неё выползает огромная змея…

— Молодой человек, — повторила Батильда, глядя на него поверх роз. — Ты зачем стоишь босиком на мокрой дороге в половине седьмого утра? И почему на тебе рубашка, в которой мог бы уместиться мой покойный зять?

Гарри открыл рот. Закрыл. Он полжизни прослужил в аврорате и много лет руководил Отделом магического правопорядка. Он вёл допросы, на которых взрослые волшебники бледнели и путались. Он тридцать лет преподавал подросткам и выслушал, по самым скромным подсчётам, сорок тысяч объяснений, почему не сделано домашнее задание. Он должен был уметь соврать.

[Навык «Ложь»: 34 (Ученик).]

[Примечание: ты всегда врал плохо. Время это не исправило.]

— Я… — сказал Гарри. — Я спал на кладбище.

Батильда приподняла брови. Брови у неё были белые и пушистые.

— Это я уже поняла, — сказала она. — У тебя хвоя в волосах. Я спрашивала — зачем.

— Я… не очень помню, — честно сказал Гарри. Это была почти правда. — Проснулся там. На скамейке у западной стены.

Батильда смотрела на него довольно долго. Глаза у неё были такие, что Гарри захотелось поправить на себе рубашку, пригладить волосы и, может быть, признаться в чём-нибудь. Потом она сунула секатор в карман фартука.

— Ты голодный, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да, мэм.

— Тогда заходи. Калитка не заперта. Ноги вытри о траву, у меня ковры. Эльфов я не держу, а убирать сама уже не люблю.

* * *

Дом Батильды внутри был совершенно не похож на тот дом, который Гарри помнил. Не было ни затхлости, ни темноты, ни пыли. Было много солнца. Было много книг — они стояли на полках, лежали стопками на полу, на подоконниках, на стульях, на крышке старого пианино. Пахло розами, воском и крепким чаем. На диване спала толстая рыжая кошка, которая при виде Гарри приоткрыла один глаз, оценила его, нашла недостойным внимания и закрыла глаз обратно.

На каминной полке среди фотографий стояла одна, на которой улыбался светловолосый юноша с шальными глазами. Гарри старательно на неё не смотрел.

Батильда усадила его за кухонный стол, накрытый клетчатой клеёнкой, взмахнула палочкой — коротко, небрежно, не глядя, как человек, который творил это заклинание тридцать тысяч раз, — и на плите сам собой зашипел чайник, а на сковородке зашкворчали яйца. Хлеб нарезался в воздухе ровными ломтями. Масленка подползла по столу и остановилась у локтя Гарри.

Он смотрел на это и вдруг понял, что отвык.

В его времени, в последние годы, бытовая магия давалась уже не так. Хозяйки чаще брались за нож. Кастрюли переставали слушаться. А здесь всё было легко, как дыхание. Воздух будто звенел от магии — плотный, насыщенный, как воздух в лесу после грозы. Гарри втянул его носом, глубоко, полной грудью, и у него закружилась голова.

— Ешь, — сказала Батильда, ставя перед ним тарелку.

Он ел. Он ел, как не ел, наверное, лет пятьдесят: жадно, торопливо, обжигаясь яичницей и не замечая. Хлеб был свежий, с хрустящей корочкой. Масло — жёлтое, деревенское. Чай — крепкий, без сахара, с молоком. Батильда сидела напротив, подперев щёку кулаком, и смотрела на него с тем выражением, с каким историки смотрят на только что найденную рукопись.

[Квест «Первый день»: Найти еду (1/1).]

— Как тебя зовут? — спросила она, когда тарелка опустела.

— Гарри.

— Просто Гарри?

Он замялся. «Поттер» сказать было нельзя. В Англии сейчас был ровно один мальчик по фамилии Поттер, одиннадцати лет, — и Гарри им не был. А любую другую фамилию Батильда проверила бы, просто открыв какой-нибудь из своих справочников.

— Не помню, — сказал он. Сам почувствовал, как жалко это прозвучало.

— Угу, — сказала Батильда. — Сколько тебе лет, тоже не помнишь?

— Одиннадцать.

— Это ты помнишь. Хорошо. А родителей?

— Их нет, — сказал Гарри, и это была правда, и, видимо, что-то такое прозвучало в его голосе, потому что Батильда перестала задавать вопросы. Она только кивнула, налила ему ещё чаю и подвинула банку с вареньем.

Некоторое время они молчали. Кошка на диване во сне дёргала ухом. За окном жужжали пчёлы над розами.

— Ты волшебник, — сказала Батильда наконец. Тоже не вопрос.

— Почему вы так думаете?

— Потому что ты смотрел на сковородку не так, как смотрят маглы. Маглы пугаются. А ты смотрел так, будто увидел старого друга, которого давно не встречал. — Она отпила чаю. — И потому что маглы не ночуют на нашем кладбище у западной стены. Они там как-то… не задерживаются. Там есть одна старая могила, рядом с которой маглам неуютно. А волшебникам — очень даже.

Гарри молчал.

— Ты знаешь, чья это могила? — спросила Батильда.

— Певерелла, — сказал Гарри, прежде чем успел подумать. — Игнотуса Певерелла.

Батильда очень медленно поставила чашку на блюдце.

— Надо же, — сказала она. — А ведь эту надпись не каждый историк прочтёт.

«Идиот», — сказал себе Гарри с чувством.

[Навык «Ложь»: без изменений.]

[Навык «Держать язык за зубами»: не обнаружен.]

Он открыл рот, чтобы сказать что-нибудь, хоть что-нибудь, и в этот момент в окно постучали.

Стук был резким и требовательным. Гарри обернулся. На подоконнике снаружи, распушив перья, сидела большая неясыть, коричнево-серая, с круглыми жёлтыми глазами. К её ноге было привязано письмо. Неясыть смотрела прямо на Гарри с видом существа, которое летело за ним через полстраны и намерено высказать ему всё, что думает о его манере менять адреса.

Батильда поднялась, открыла окно. Неясыть перелетела на стол, протопала мимо масленки, остановилась перед Гарри и выставила ногу.

Письмо было в конверте из плотного желтоватого пергамента. Зелёные чернила. Печать из красного воска — лев, орёл, барсук и змея вокруг большой буквы «Х».

Гарри смотрел на письмо, и у него дрожали пальцы. Он получал это письмо однажды — точнее, не получал: сначала одно, потом десять, потом сотню, они сыпались из камина, как снег, и дядя Вернон бегал по дому с молотком. Потом он сам подписывал такие письма — пятнадцать лет, будучи заместителем директора, — тысячами, не глядя, ставя росчерк поверх зелёной строки. Потом их становилось всё меньше и меньше, и последнее, которое он видел, было письмом нынешнего директора к нему: «Профессор, я не знаю, кому ещё об этом сказать».

Он отвязал письмо от лапы неясыти. Неясыть, не дожидаясь благодарности, развернулась, выпорхнула в окно и полетела прочь, явно считая свою миссию исполненной, а мир — несовершенным.

Гарри перевернул конверт.

На лицевой стороне изумрудными чернилами, аккуратным, остроугольным почерком было написано:

Мистеру Г. Певереллу

Скамейка у западной стены

Кладбище церкви Св. Иеронима

Годрикова Впадина

Западная Англия

Тишина в кухне стала такой плотной, что было слышно, как тикают часы в соседней комнате.

Батильда стояла за его плечом. Гарри не видел её лица, но чувствовал её взгляд — на конверте, на имени, на нём самом.

— Певерелл, — сказала она очень тихо. — Ну надо же.

Гарри сглотнул.

Перо. Самопишущее перо в Хогвартсе, которое вносит в книгу имена всех детей, в которых проснулась магия. Оно не ошибается. Оно не спрашивает. Оно просто знает. И сегодня утром, когда в мире появился мальчик, которого не должно было быть, перо задумалось на мгновение — Гарри почти видел, как оно дрогнуло над страницей, — и написало то, что посчитало правдой.

Не Поттер. Поттер в этом году уже был. Его записали в шестидесятом.

Певерелл.

— Гарри Певерелл, — сказал он вслух, пробуя имя на вкус. Оно было непривычным и тяжёлым, как чужая мантия. А потом вдруг — подошло. Легло на плечи, будто по нему было скроено.

[Имя подтверждено: Гарри Певерелл.]

[Истинное имя скрыто.]

[Опыт +20.]

— Последний Певерелл, — сказала Батильда за его спиной, и голос у неё был странный, — умер больше шестисот лет назад, молодой человек. Род пресёкся. Я написала об этом в своей «Истории магии», шестая глава, примечание сорок два. Я это знаю совершенно точно.

— Значит, — сказал Гарри, не оборачиваясь, — вы ошиблись в примечании сорок два.

Батильда помолчала. Потом — Гарри не поверил своим ушам — она засмеялась. Тихо, хрипловато, по-старушечьи, но с таким явным удовольствием, будто он только что рассказал ей отличный анекдот.

— Знаешь, — сказала она, — за девяносто лет мне никто ещё такого не говорил. Открывай. Я хочу знать, что там.

Он сломал печать.

Внутри было то, что он и ожидал: плотный лист с гербом и коротким, сдержанным текстом, извещавшим мистера Певерелла, что в школе чародейства и волшебства для него зарезервировано место, и что ему надлежит ознакомиться с прилагаемым списком, и что учебный год начинается первого сентября. Подпись заместителя директора — острый, решительный росчерк. Второй лист — список: учебники, мантии, котёл, телескоп, палочка. Всё как было. Всё как будет.

Он читал и не мог удержаться от улыбки. Подпись. Он знал эту подпись. Он видел её на тысяче документов, на сотне рождественских открыток, на своём заявлении о приёме на работу, где наискось, тем же острым почерком было приписано: «Наконец-то. — М. М.»

Батильда смотрела через его плечо.

— Мистер Певерелл, — сказала она, — ваш адрес, насколько я понимаю, изменился с тех пор, как это было написано.

— Похоже на то.

— В таких случаях, — сказала Батильда, отходя к плите, чтобы поставить чайник заново, — в Хогвартсе обычно очень волнуются. Особенно если в адресе стоит слово «кладбище». Я бы на твоём месте, Гарри Певерелл, не допивала бы этот чай слишком быстро. Скоро будут гости.

— Какие гости?

Ответ пришёл сам: в дверь постучали.

Стук был коротким, чётким, вежливым и в то же время таким, что сразу становилось ясно — стучащий не собирается ждать долго. Три удара. Пауза. Ни одного лишнего.

Гарри знал этот стук. Он слышал его в дверь своего кабинета, в дверь гостиной Гриффиндора, в дверь больничного крыла. Он слышал его последний раз шестьдесят пять лет назад.

Батильда неторопливо вытерла руки о фартук, прошла через гостиную и открыла.

На пороге стояла высокая женщина в мантии тёмно-изумрудного цвета и остроконечной шляпе. Тёмные волосы были стянуты в тугой узел на затылке — ни одного седого волоса, ни единого. Прямая спина, твёрдый подбородок, тонкие губы, сжатые в линию, которая обещала неприятности тому, кто их заслужил. Квадратные очки. Острые, внимательные, всё замечающие глаза.

Ей было тридцать пять лет.

Гарри уронил чашку.

Чашка упала на клетчатую клеёнку, подпрыгнула, опрокинулась, и чай растёкся тёплой лужицей, капая на пол. Кошка на диване возмущённо мяукнула.

Женщина на пороге посмотрела мимо Батильды — прямо на него. На босые ноги. На длинную белую рубашку. На растрёпанные волосы и круглые очки. На письмо в его руке.

— Доброе утро, Батильда, — сказала Минерва Макгонагалл. Голос был тем самым, только моложе, звонче, без хрипотцы. — Прошу прощения за ранний визит. — Она перевела взгляд на Гарри, и одна бровь медленно поползла вверх. — Мистер Певерелл, полагаю?

Глава 2. Профессор Макгонагалл, тридцати пяти лет от роду

Минерва Макгонагалл взмахнула палочкой, не глядя, и лужица чая на клеёнке исчезла, а чашка подпрыгнула и встала на блюдце целая и сухая. Кошка на диване, лишённая повода для возмущения, демонстративно отвернулась к спинке.

— Входи, Минерва, — сказала Батильда, отступая в сторону. — Ты как раз к чаю. Мы тут с мистером Певереллом обсуждали примечание сорок два.

— Какое примечание? — Макгонагалл переступила порог, сняла шляпу и огляделась. Гарри заметил, как её взгляд за полсекунды обежал комнату: книги, окна, кошку, кухонный стол, его самого — и сделал выводы. Аврорская привычка. Он и забыл, что у неё она тоже была.

— Неважно, — сказала Батильда. — Садись. Мальчик только что позавтракал. Он голодный был, как волчонок.

Макгонагалл села на стул напротив Гарри, выпрямив спину так, будто вместо позвоночника у неё был стальной стержень. Сняла перчатки. Положила их на колени. Посмотрела на Гарри.

А Гарри смотрел на неё и не мог перестать.

Он помнил её разной. Строгой женщиной в изумрудной мантии, которая в первый вечер стояла на ступенях перед дверьми Большого зала и смотрела на первокурсников так, что хотелось немедленно стать лучше. Седой, усталой, с перевязанной рукой после Битвы, когда она обходила раненых и каждого называла по имени. Директором, который вызвал его в кабинет в две тысячи двадцать первом году и сказал: «Поттер, мне нужен учитель защиты, и если вы скажете, что заняты в Министерстве, я превращу вас в табуретку». Сухонькой старушкой в кресле-качалке, которая на его пятидесятилетие подарила ему шотландский плед и сказала, что он наконец достаточно взрослый, чтобы его ценить.

Он помнил, как держал её за руку в больнице Святого Мунго, весной тридцать шестого, и как она открыла глаза в последний раз и сказала очень отчётливо: «Поттер, перестаньте сутулиться». И закрыла.

Ей было сто лет. Она прожила ровно сто лет и ушла, как ушла бы с урока: собранно, вовремя, не оставив ни одного незаконченного дела.

А сейчас ей было тридцать пять. На её лице не было ни одной морщины. И она смотрела на него так, будто он был проблемой, которую предстояло решить до обеда.

— Мистер Певерелл, — сказала Макгонагалл, — я заместитель директора школы чародейства и волшебства Хогвартс. Моя фамилия Макгонагалл. Я преподаю трансфигурацию.

— Я знаю, — сказал Гарри. И тут же добавил: — Тут написано. В письме.

— Да. Действительно. — Она чуть наклонила голову. — Сегодня в пять сорок семь утра Книга приёма внесла в списки ваше имя. Мне доложили об этом в шесть. В шесть пятнадцать было отправлено письмо, как полагается. А в шесть двадцать я прочитала адрес, мистер Певерелл. — Пауза. — Вы понимаете, почему я здесь?

— Из-за слова «кладбище»?

— Из-за слова «кладбище». И из-за слова «скамейка». — Губы Макгонагалл сжались ещё плотнее. — За пятнадцать лет на должности заместителя директора я видела в этих конвертах самые разные адреса. Приюты. Больницы. Чуланы. — Гарри вздрогнул, и она заметила, как он вздрогнул. — Но скамейку на кладбище я вижу впервые. Я хочу знать, как одиннадцатилетний волшебник оказался на этой скамейке в пять сорок семь утра. И я хочу знать, где его родители.

Гарри опустил глаза.

У него было около полуминуты, чтобы придумать историю, и он придумал её, сидя здесь, на кухне Батильды, пока Макгонагалл снимала перчатки. История была простой. Простые истории лучше всего: в них меньше мест, где можно запутаться. Он сорок лет объяснял это молодым аврорам.

— Я не помню, — сказал он.

Макгонагалл молчала.

— Я проснулся на скамейке, — продолжил Гарри. — Сегодня утром. Я помню своё имя — Гарри. Помню, что мне одиннадцать. Помню… какие-то вещи. Как устроен мир. Что я волшебник. Что есть Хогвартс. — Он сделал паузу. — А больше ничего. Ни где я жил. Ни кто мои родители. Ничего. Как будто… дверь закрыли.

Последние слова вышли сами, и они были правдой, и, наверное, поэтому прозвучали правдиво. Макгонагалл смотрела на него, и в её лице что-то едва заметно дрогнуло.

[Проверка навыка «Ложь»… частичный успех.]

[Примечание: лучшая ложь — это правда, рассказанная не полностью. Ты это знал. Хорошо, что вспомнил.]

— Мальчик был босиком, Минерва, — тихо сказала Батильда от плиты. — В рубахе до колен. Ни палочки, ни денег, ни обуви. Я его увидела у дома Харрисонов в половине седьмого. Он стоял и смотрел на их окна.

— Почему вы смотрели на окна Харрисонов? — спросила Макгонагалл.

«Потому что через девять лет в этом доме будет жить мой отец», — подумал Гарри.

— Там горел ночник, — сказал он. — В виде утёнка. Мне понравилось.

Это было глупо, по-детски и совершенно не убедительно. Но, к его удивлению, Макгонагалл не стала спорить. Она смотрела на него ещё несколько секунд, а потом медленно выдохнула через нос, как выдыхают, когда что-то решили.

— Хорошо, — сказала она. — Мистер Певерелл. Я обязана отвезти вас в больницу Святого Мунго. Целители осмотрят вас и проверят, не было ли на вас наложено заклятие забвения или другое. Если было — мы будем знать, что вас кто-то… — она запнулась, — кто-то пытался от чего-то скрыть. Это важно. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Затем мы зайдём в Министерство и зарегистрируем вас. Затем — в Гринготтс, чтобы проверить, нет ли у вашей семьи счетов. После этого, если всё будет благополучно, я найду вам комнату на месяц, до начала учебного года. — Она поджала губы. — Это много дел для одного дня. Вы справитесь?

— Конечно, Минерва, — сказал Гарри.

Он понял, что сказал, только когда слово уже вылетело. «Минерва». Не «профессор», не «мэм» и уж точно не «миссис Макгонагалл». Так он называл её последние тридцать лет её жизни, с тех пор как стал её коллегой, — сначала с опаской, потом привычно, потом с нежностью.

В кухне стало очень тихо. Даже кошка на диване перестала дышать. Батильда у плиты замерла, держа чайник на весу.

Макгонагалл медленно приподняла бровь. Одну. Гарри знал эту бровь. Эта бровь в своё время заставляла плакать министров.

— Простите? — сказала Макгонагалл.

— Я… — Гарри почувствовал, как у него горят уши. Сто двадцать один год. Глава Отдела магического правопорядка. Заместитель директора Хогвартса. Кавалер ордена Мерлина первой степени. — Я… Минерва — это же… богиня мудрости, да? Римская. Я читал. Где-то. Вы на неё похожи. На статую. То есть, на портрет. То есть…

[Навык «Ложь»: провал.]

[Навык «Держать язык за зубами»: по-прежнему не обнаружен.]

[Рекомендация: замолчи.]

Гарри замолчал.

Пауза длилась, наверное, вечность. Потом уголок рта Минервы Макгонагалл дрогнул. Совсем чуть-чуть. Если бы Гарри не знал её сто лет, он бы этого не заметил.

— Лесть, мистер Певерелл, — сказала она сухо, — далеко не лучший способ начать знакомство с заместителем директора. — Пауза. — Но, признаю, и не худший. Впредь называйте меня «профессор Макгонагалл». Это короче, чем объяснять римскую мифологию.

— Да, профессор.

Батильда издала у плиты звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок, и поспешно загремела чайником.

* * *

Прежде чем отправляться куда-либо, нужно было решить вопрос с одеждой, и Макгонагалл решила его в своём духе — быстро, точно и без обсуждений. Она попросила у Батильды какую-нибудь ненужную тряпку, и Батильда, порывшись в комоде, вытащила старую скатерть в синюю клетку. Три взмаха палочки — и скатерть превратилась в простые серые брюки, рубашку и детскую мантию из плотной тёмно-синей ткани. Ещё взмах — и стариковская белая рубашка Гарри, которую он поспешно стянул за дверью, стала лёгкой курткой.

— Обувь, — сказала Макгонагалл, оглядывая его босые ноги.

Батильда, не говоря ни слова, сняла с полки у двери пару своих садовых галош.

Через десять секунд у Гарри были ботинки — крепкие, коричневые, чуть великоватые, но вполне сносные. Он смотрел на них с восхищением, которого не мог скрыть. Он сам был неплохим трансфигуратором в своё время — не таким, как она, конечно, но неплохим, — и он знал, сколько усилий стоит такое превращение, чтобы оно держалось не час, а месяц, и чтобы шов не расползся, и чтобы подошва не напоминала резину. А она сделала это мимоходом, между двумя фразами, как будто завязала шнурок.

«Здесь всё легко, — снова подумал он. — Здесь воздух звенит».

[Квест «Первый день»: Найти подходящую одежду (1/1).]

[Трансфигурация, наблюдение уровня Мастер. Навык «Трансфигурация» (память): 52 → 53.]

— Спасибо, — сказал он искренне. — Профессор. Это… очень красиво.

Макгонагалл посмотрела на него чуть внимательнее, чем прежде.

— Вы разбираетесь в трансфигурации, мистер Певерелл?

— Нет, — сказал Гарри. — Просто… красиво.

Он вовремя прикусил язык, прежде чем добавить что-нибудь о том, что швы у неё всегда были самыми ровными в Британии. Кажется, Система была права. Навык держать язык за зубами ему действительно стоило развить.

На прощание Батильда сунула ему в руки толстую потрёпанную книгу в зелёном переплёте. Гарри посмотрел на обложку. «История магии. Батильда Бэгшот». Шестое издание.

— Это мой экземпляр, — сказала она. — С моими пометками на полях. Шестая глава, примечание сорок два. Прочтёшь — приходи ещё. Расскажешь, где я ошиблась.

— Обязательно, — сказал Гарри. Голос у него немного сел.

Он подумал, что в декабре девяносто седьмого этот дом будет тёмным и затхлым, и Батильды в нём уже давно не будет. Что Нагайна свернётся кольцами в её мёртвом теле и будет ждать его. Что эта маленькая, сутулая, насмешливая женщина с пронзительными глазами умрёт одна, в темноте, и никто не узнает когда.

Если Гарри позволит.

— Батильда, — сказала Макгонагалл, натягивая перчатки. — Альбус просил передать, что зайдёт к вам на будущей неделе. Он знает о письме.

— Ну ещё бы он не знал, — пробормотала Батильда. — Этот мальчишка всегда всё знает раньше всех.

«Мальчишка», — подумал Гарри. Девяностолетний Дамблдор. Он вспомнил, что Батильда знала Дамблдора с юности, с тех самых пор, когда тот был светловолосым гением, только что закончившим школу, а её внучатый племянник гостил у неё летом. Для неё он навсегда остался мальчишкой.

Он покосился на фотографию на каминной полке и тут же отвёл глаза.

* * *

Аппарация с сопровождением в теле одиннадцатилетнего ребёнка оказалась даже хуже, чем Гарри помнил.

В свои сто двадцать он аппарировал сотни тысяч раз. Он давно перестал замечать эту сдавливающую трубу, это ощущение, будто тебя протаскивают через садовый шланг. Но маленькое, лёгкое, непривычное тело восприняло аппарацию как личное оскорбление. Гарри вывалился на пыльный лондонский тротуар, качнулся, схватился за стену и долго стоял, глотая воздух и пытаясь удержать в себе яичницу Батильды.

[Внимание: стресс тела.]

[Тело: 5. Рекомендация: не аппарировать до уровня Тело 10 без крайней необходимости.]

[Навык «Аппарация» (память): 80 (недоступно: возраст тела, Ядро).]

«Спасибо, — подумал Гарри. — Очень вовремя».

— Глубоко дышите, мистер Певерелл, — сказала Макгонагалл, и её рука легла ему на плечо — крепко, уверенно. — Через нос. Вот так. Первый раз всегда тяжело.

«Это не первый раз», — подумал Гарри, но послушно дышал через нос, и рука на плече помогала, как ни странно, больше, чем дыхание.

Больница Святого Мунго в семьдесят первом году всё ещё пряталась за витриной старого универмага «Чист и Лозоход Лтд.», и манекен в витрине был тот же самый — облезлый, в нейлоновом фартуке, с выражением тихой скорби на лице. Гарри почему-то обрадовался ему, как старому знакомому. Макгонагалл наклонилась к стеклу, произнесла несколько слов, манекен едва заметно кивнул, и они шагнули внутрь.

Внутри было людно, шумно, пахло зельями и антисептиком. По коридорам ходили целители в лаймово-зелёных мантиях. В приёмном отделении на стульях сидели пострадавшие: волшебник с чайником, приросшим к руке; девочка лет шести, у которой изо рта то и дело вылетали мыльные пузыри; пожилая ведьма, у которой вместо волос росли маленькие розовые грибы и которая, судя по лицу, была этим очень довольна.

Гарри поймал себя на том, что ищет глазами других — тех, кто не смешон. Профессиональная привычка: в его время, в первые месяцы после Битвы, приёмное отделение Мунго было набито людьми с пустыми глазами, со следами проклятий, которые не заживали годами. Он ждал увидеть то же самое.

Не увидел.

Обычная больница обычного летнего утра. Ожоги от котлов, укусы садовых гномов, неудачная трансфигурация. Мальчишка, который проглотил драже «Берти Боттс» со вкусом перца и теперь дышал паром, как маленький дракон. Никого с пустыми глазами. Никого, кто раскачивался бы взад-вперёд.

Войны ещё не было. Он знал это головой ещё на кладбище, но только сейчас, в этом шумном, нелепом, мирном приёмном покое, понял по-настоящему.

Почти не было.

У окна, в стороне от остальных, сидел молодой человек лет двадцати пяти с перевязанной головой и заплывшим глазом. На коленях у него лежала разорванная мантия Министерства — синяя, с нашивкой Отдела магического транспорта. Рядом стояли двое авроров и тихо разговаривали. Гарри не собирался подслушивать. Просто сто лет работы в аврорате научили его слышать разговоры авроров в любом шуме.

— …третий за месяц, — говорил один, пожилой, с седыми бакенбардами. — Опять маски. Опять маглорождённый.

— Крауч говорит, хулиганьё, — ответил второй. — Школьники, перебравшие на каникулах. Велел не раздувать.

— Хулиганьё не носит одинаковых масок, — сказал пожилой и сплюнул бы, наверное, если бы не стоял посреди больницы.

Гарри остановился. Он знал этот разговор. Не этот, конечно, — но такие. Он читал их в старых отчётах, в пожелтевших протоколах семидесятых, когда разбирал архивы для учебника истории. Первые нападения. «Хулиганьё». «Не раздувать». Он помнил, как сидел над этими протоколами и думал: «Почему никто ничего не сделал? Почему все видели — и ничего?»

Теперь он стоял в шаге от них.

Макгонагалл перехватила его взгляд и чуть сжала ему плечо.

— Не слушайте, мистер Певерелл. Это взрослые дела.

— Это не хулиганы, — сказал Гарри тихо.

Она посмотрела на него сверху вниз очень странным взглядом.

— Вы ничего не помните о себе, но помните, как отличить хулигана от… от кого?

«Чёрт», — подумал Гарри.

— Хулиганы не носят одинаковых масок, — повторил он слова аврора, тщательно глядя в пол. — Вот и всё. Я просто… услышал.

Пауза была долгой.

— Нет, — сказала наконец Макгонагалл очень тихо, глядя не на него, а на молодого человека у окна. — Не носят.

И больше ничего не добавила. Но Гарри видел, как сжались её губы. Она тоже знала. Может быть, ещё не всё, может быть, ещё не хотела верить — но знала.

* * *

Целителя звали Бартоломью Стоунбридж, и он был таким же широким, как его фамилия, с огромными мягкими руками, мясистым носом и маленькими добрыми глазками. Он принял их в тесном кабинете на первом этаже, заставленном склянками и стопками карт, усадил Гарри на кушетку и долго водил над ним палочкой, бормоча себе под нос и время от времени хмыкая.

Палочка в его руке испускала то голубоватое свечение, то жёлтое, то какое-то неуверенное фиолетовое. Гарри узнавал некоторые заклинания: диагностика переломов, проверка внутренних органов, тест на распространённые проклятия. Другие были ему незнакомы. Медицинские чары семидесятых были грубее, чем в его время, и одновременно — богаче: в них было что-то, что потом, в двадцать первом веке, утратили, потому что стало трудно и неэффективно. Магии хватало только на самое необходимое.

Наконец целитель опустил палочку и посмотрел на Макгонагалл.

— Ну что ж, — сказал он. — Заклятия забвения на мальчике нет. Никаких следов. Ни свежих, ни старых. Я проверил трижды.

— Тогда почему он не помнит? — спросила Макгонагалл.

Стоунбридж почесал нос.

— Видите ли, профессор, это любопытно. Память у него не стёрта. Она… как бы сказать… закрыта. Изнутри. Будто мальчик сам её запер. — Он развёл огромными руками. — Такое бывает после очень сильного потрясения. Разум защищает себя. Закрывает дверь в комнату, куда не может смотреть. — Он помолчал. — Обычно это проходит. Постепенно. Если не давить.

Гарри сидел на кушетке, болтая ногами, которые не доставали до пола, и смотрел в стену. «Будто сам её запер». Целитель Стоунбридж, не зная этого, сказал чистую правду.

— Что-нибудь ещё? — спросила Макгонагалл. Её голос стал чуть напряжённее, будто она заметила что-то в лице целителя.

Стоунбридж помолчал. Потом жестом попросил Гарри поднять рубашку и снова провёл палочкой над его рёбрами, медленно, задерживаясь.

— Ещё, — сказал он, и голос у него изменился, стал тише и жёстче, — у мальчика сильное истощение. Недостаток веса — я бы сказал, хронический. Вот здесь, — палочка коснулась левого бока, — два ребра были сломаны и срослись неправильно. Года три-четыре назад. Вот здесь, — запястье, — трещина, тоже старая, не лечённая. Плечо было вывихнуто, и его вправили, но, судя по всему, не целитель. — Он опустил палочку. — Кто-то очень плохо обращался с этим ребёнком, профессор. Очень долго.

В кабинете стало тихо.

Гарри смотрел на свои колени. Он помнил эти рёбра. Ему было семь, и Дадли с приятелями играли в «охоту на Гарри» в школьном дворе, и он упал с забора. Тётя Петуния сказала, что он сам виноват, нечего было лазить, и дала ему аспирин. Он помнил запястье: дядя Вернон схватил его, когда он пытался выбежать из чулана во время приезда тётушки Мардж. Он помнил плечо.

Он не думал о них сто лет. Мадам Помфри всё исправила ещё на первом курсе, и он забыл. А тело — это новое, воссозданное тело, слепленное по образцу одиннадцатилетнего Гарри Поттера тридцать первого июля тысяча девятьсот девяносто первого года, — всё помнило. Каждый перелом. Каждый синяк. Система удалила шрам и осколок чужой души, но эти шрамы, от Дурслей, оставила.

Может быть, потому что они тоже были его.

Он поднял глаза. Макгонагалл смотрела на него, и лицо у неё было белым. Не от гнева — хотя гнев там тоже был, Гарри видел его в том, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих перчатки. Белым, как будто её ударили.

— Вы это помните, мистер Певерелл? — спросила она очень тихо. — Кто это сделал?

Гарри медленно покачал головой.

Он мог бы сказать. Он мог бы сказать: Тисовая улица, дом четыре, Литтл-Уингинг, графство Суррей. Но на Тисовой улице, дом четыре, сейчас жила молодая пара — Вернон и Петуния, может быть, ещё даже не Дурсль, может быть, ещё Эванс, — которая понятия не имела ни о каком Гарри. Дадли ещё не родился. Дядя Вернон ещё ни разу не поднимал на него руку. Ничего ещё не случилось. И, может быть, никогда не случится.

— Нет, — сказал он. — Не помню.

Макгонагалл долго молчала. Потом повернулась к целителю.

— Что вы можете для него сделать?

— Рёбра и запястье я поправлю прямо сейчас, это быстро. Будет немного неприятно. — Стоунбридж уже рылся в шкафу, позвякивая склянками. — Укрепляющее зелье на месяц. Питание — хорошее, много, мясо, молоко. Свежий воздух. — Он обернулся с флаконом в руке. — И, профессор… покой. Не нужно на него давить с памятью. Если ему что-то пришлось пережить, о чём он не может вспомнить… возможно, ему пока и не нужно этого вспоминать.

* * *

Вправление костей было действительно «немного неприятным» в том смысле, в каком дементор — «немного холодный». Гарри стиснул зубы и вытерпел. Потом выпил Костерост — вкус у него за сто лет не изменился, всё та же жгучая смесь мела и прокисшего молока, — и минут двадцать лежал на кушетке, чувствуя, как внутри него что-то шевелится и встаёт на место.

[Тело: травмы прошлого — устранены частично.]

[Тело: 5 → 6.]

[Примечание: тело помнит то, что разум хотел бы забыть. Мне жаль, Гарри.]

Он смотрел на это сообщение очень долго.

«Мне жаль». Система — интерфейс, набор голубых букв в воздухе, — говорила ему, что ей жаль. И самое странное было в том, что он ей почему-то поверил.

* * *

В Министерство они так и не попали в тот день. Пока Гарри лежал под присмотром целителя, Макгонагалл отлучилась, а вернувшись, сообщила, что с Министерством можно разобраться и завтра, а сейчас мистеру Певереллу нужно поесть и отдохнуть, и что комната для него в «Дырявом котле» уже оплачена из фонда школы для нуждающихся учеников. Сказала она это таким тоном, что спорить было бессмысленно. Гарри и не спорил.

«Дырявый котёл» не изменился. Вернее, изменился совсем чуть-чуть: на стенах висели другие объявления, в углу стоял граммофон с огромной трубой, а за стойкой стоял Том — с волосами, чёрными, как вакса, гладко зачёсанными назад, и почти со всеми зубами. Гарри помнил его морщинистым, лысым, похожим на беззубый грецкий орех. Он помнил его похороны, где-то в середине двадцатых годов: бар закрыли на день, и весь Косой переулок пришёл проводить. Сейчас Том полировал стакан и подмигнул Гарри так, будто они были старыми приятелями.

— Новенький, профессор?

— Новенький, Том. Ему нужна тихая комната. И ужин. Много ужина.

— Сделаем.

В баре было людно. За угловым столом трое волшебников в остроконечных шляпах спорили о чём-то, склонившись над газетой. Гарри увидел заголовок «Ежедневного пророка», когда проходил мимо: «ВАЛЬПУРГИЕВЫ РЫЦАРИ: КЛУБ ДЖЕНТЛЬМЕНОВ ИЛИ ПОВОД ДЛЯ БЕСПОКОЙСТВА?» Ниже — фотография: молодые люди в дорогих мантиях поднимают бокалы в каком-то роскошном зале, смеются и машут в камеру. Гарри узнал одно лицо. Длинные светлые волосы, острый подбородок, надменная улыбка. Люциусу Малфою было лет семнадцать.

А в самом низу полосы, в крошечной заметке, втиснутой между рекламой мётел и объявлением о продаже пикси, было написано: «В Бристоле неизвестные нарисовали на стене дома волшебника маглорождённого происхождения странный знак — череп со змеёй вместо языка. Аврорат считает это неудачной шуткой».

Гарри остановился как вкопанный.

— Что-то интересное, юноша? — спросил один из спорщиков, поднимая голову.

— Нет, сэр, — сказал Гарри. — Извините.

Он поднимался по лестнице вслед за Макгонагалл и думал, что впервые в жизни видит Тёмную метку, нарисованную краской. Не в небе. На стене. Как надпись подростков в подворотне. «Неудачная шутка».

Комната, в которую его отвёл Том, была маленькой, чистой, с низким потолком, кроватью под лоскутным одеялом и окном, выходящим прямо на Косой переулок. Макгонагалл проводила его до двери. Она стояла на пороге, не входя, и выглядела так, будто хотела что-то сказать и не знала, как.

— Завтра в девять утра, — сказала она наконец. — Я зайду за вами. Министерство, Гринготтс, покупки. Ничего не бойтесь. Том за вами присмотрит. Если что-то понадобится — что угодно, — скажите ему, он пришлёт мне сову.

— Спасибо, профессор.

— Мистер Певерелл. — Пауза. Её пальцы снова сжали перчатки. — То, что сказал целитель Стоунбридж… Где бы вы ни жили раньше, туда вы больше не вернётесь. Я об этом позабочусь. Вы поняли?

Гарри посмотрел на неё снизу вверх.

Он хотел сказать ей очень многое. Что она лучший учитель из всех, кого он знал. Что она научила его, как стоять перед классом и не бояться. Что в сорок девятом году, когда его старший сын попал в беду, она приехала в Министерство в шлёпанцах и халате, потому что не стала тратить время на переодевание. Что последними её словами было «перестаньте сутулиться». Что он скучал по ней шестьдесят пять лет.

— Понял, — сказал он. — Спасибо, Минер… профессор Макгонагалл.

На этот раз она не стала поднимать бровь. Только кивнула коротко, резко, будто отдавая честь, развернулась и ушла. Гарри слушал, как её шаги стучат по лестнице — быстро, чётко, не оставляя ни одной лишней паузы.

Он закрыл дверь и сел на кровать.

[Квест «Первый день»: Найти крышу над головой (1/1).]

[Квест выполнен!]

[Награда: +50 опыта.]

[Скрытое достижение: «Минерва» — назвать своего будущего учителя по имени в первые пять минут знакомства и выжить.]

[Награда: +30 опыта.]

[Уровень повышен: 2.]

[Получено свободных очков характеристик: 3.]

Гарри хмыкнул. Достижение «Минерва». Кто бы ни придумал эту штуку, у него было специфическое чувство юмора.

— И что мне с ними делать? — спросил он вслух. — С очками?

[Распределить. Любая характеристика.]

[Совет: тело ребёнка можно вырастить едой, сном и упражнениями. Разум уже вырос. Ядро — растёт само до семнадцати лет, но очки ускоряют.]

[Решать тебе.]

Гарри посмотрел на цифры. Тело 6. Ядро 8. Поток 6. Всё это выглядело жалко. Он думал о Волдеморте, о смеющихся мальчиках с бокалами, о черепе, нарисованном краской на стене в Бристоле. О том, что в его прошлой жизни, в этом возрасте, его магии хватило, чтобы остановить Квиррелла — но только потому, что за него сражалась материнская защита.

Здесь защиты не было. Здесь мать ещё сама не знала, что она волшебница.

— Два в Ядро, — сказал он медленно. — Один в Тело.

[Ядро: 8 → 10.]

[Тело: 6 → 7.]

[Принято.]

[Комментарий: разумно. Почти. Ты всё равно будешь падать в обморок после аппарации.]

Ничего не произошло. То есть, ничего такого, что можно было бы увидеть. Но где-то глубоко внутри — не в груди, не в голове, а где-то посередине, там, где, как говорили учебники, сидит то, что делает волшебника волшебником, — что-то чуть сдвинулось. Расправилось. Стало немного просторнее, как будто в тесной комнате открыли окно.

Он вытянул руку ладонью вверх.

В своё время он кое-что умел без палочки. Не так, как умели в Уагаду, конечно, и не так, как Дамблдор, который зажигал свечи взглядом, но кое-что. Он сосредоточился, вспоминая. Намерение. Образ. Сила. Не слово — слово было только ключом к образу, мнемоническим костылём, который придумали средневековые латинисты. А сама вещь — вот она. Свет. Маленький тёплый огонёк. Вот здесь. В ладони.

— Люмос, — прошептал он.

Над его ладонью дрогнула искра.

Крошечная. Бледная. Не больше светлячка. Она продержалась секунды три, мигнула и погасла. Но за эти три секунды Гарри успел почувствовать то, чего не чувствовал уже очень давно, может быть, лет тридцать.

Магия была лёгкой.

Не той густой, вязкой, неохотной магией его последних лет, которую нужно было выдавливать из себя, как последнюю пасту из тюбика. Она была лёгкой, звонкой и радостной, как щенок, которого впервые выпустили на траву. Она сама рвалась наружу. Её было мало — до смешного мало, на одну искру, — но она была чистой, как вода из горного ручья. Новенькой. Нерастраченной. Его.

[Навык «Беспалочковая магия» (память): 22 (доступно: 2).]

[Первая магия в новом теле. Опыт +10.]

Гарри смотрел на свою ладонь и улыбался так, что заболели щёки.

* * *

Ужин Том принёс ему прямо в комнату: огромный пирог с говядиной и почками, картофельное пюре, гору тушёной моркови, кувшин тыквенного сока и кусок пудинга с патокой, который был размером, наверное, с половину самого Гарри. Гарри съел всё. Абсолютно всё. Последний кусок пудинга он доедал уже через силу, но доел, потому что сто двадцать один год жизни научили его не оставлять пудинг с патокой на тарелке.

Потом он лёг на кровать, не раздеваясь, и долго смотрел в окно.

Косой переулок за окном засыпал. Гасли витрины. Из «Флориш и Блоттс» вышел продавец и запер дверь. Где-то кричала сова. На противоположной стороне улицы в окне второго этажа горел свет, и за занавеской двигалась тень.

Он думал.

Ему одиннадцать лет. Ему сто двадцать один. У него нет палочки, нет денег, нет родителей, но у него есть имя, которое ему дала школа, и учитель, который пообещал, что его больше никто не обидит. У него есть Система, которая шутит и говорит, что ей жаль. У него есть закрытая дверь в памяти и цена, которую он заплатил и не помнит.

Где-то в Англии сейчас спит рыжая девочка, у которой под подушкой, наверное, лежит такое же письмо, зачитанное до дыр. Где-то спит мальчишка в очках, которому только что прислали письмо, и он, наверное, всё ещё прыгает от восторга по огромному старому дому своих пожилых родителей. Где-то спит мальчик с крючковатым носом в доме на улице, где пахнет фабричным дымом. Где-то спит мальчик с серыми глазами в мрачном доме на площади Гриммо, мечтая сбежать. Где-то — бледный болезненный мальчик со шрамами на руках, который скоро впервые увидит Хогвартс и будет бояться каждого полнолуния. Где-то — круглолицый, неуверенный в себе мальчишка, который ещё никого не предал.

Где-то сидит в своей башне старик с длинной седой бородой и думает о письме со странным адресом.

И где-то, далеко, в чужой роскошной гостиной, человек с ещё красивым, но уже странно неподвижным лицом пьёт вино с чужими сыновьями и улыбается им. Войны ещё нет. Он только начинает.

«Начни с того, что тебе ближе всего».

Гарри закрыл глаза.

Он заснул почти сразу, по-детски, как будто провалился. И впервые за много лет ему ничего не снилось.

Глава 3. Каргат

Гарри проснулся в пять утра — сам, без будильника, с ясной головой и острым чувством, что проспал что-то важное.

Сто лет он вставал в пять. Сначала потому, что в аврорате смена начиналась в шесть. Потом потому, что дети. Потом потому, что внуки. Потом потому, что в его возрасте больше не спится. Тело, в котором он теперь жил, о привычке ничего не знало, но разум, видимо, сумел её передать: глаза открылись, едва за окном посерело небо, и закрываться обратно отказались наотрез.

Он полежал, глядя в потолок с трещиной в форме Шотландии. Потом сел. Потом встал и попробовал отжаться от пола.

Получилось три раза. На четвёртом руки задрожали, и он плюхнулся носом в лоскутный коврик.

[Упражнение: отжимания. 3 повторения.]

[Тело: прогресс к следующему пункту — 2%.]

[Комментарий: впечатляет. Для котёнка.]

— Заткнись, — сказал Гарри в коврик.

[У меня нет рта.]

Он перевернулся на спину и засмеялся, глядя в потолок. Потом поднялся и упрямо сделал ещё три подхода по три раза, и ещё несколько приседаний, и постоял на одной ноге, пока не потерял равновесие. К концу он вспотел, запыхался и чувствовал себя так, будто пробежал марафон. Он вспомнил, как в шестьдесят лет каждое утро пробегал пять миль вокруг Годриковой Впадины, и ему стало смешно и немного обидно.

Ничего. Всё это наживное.

Потом он умылся над тазом, натянул вчерашнюю одежду из скатерти и сел на подоконник с книгой Батильды.

«История магии» в шестом издании была толще той, по которой учился он сам, — должно быть, потом её сокращали. На полях почти каждой страницы теснились пометки: мелкий, бисерный, уверенный почерк Батильды, карандашом и чернилами, в разные годы. Где-то она исправляла даты. Где-то писала «чушь!» напротив цитаты какого-то коллеги. Где-то просто рисовала на полях маленьких сов.

Шестая глава называлась «Великие роды средневековой Британии и их угасание». Примечание сорок два было мелким шрифтом внизу страницы:

Род Певереллов, известный по преданиям о «трёх братьях», пресёкся по мужской линии со смертью Игнотуса Певерелла (ум. 1291, погребён в Годриковой Впадине). Сведения о потомках по женской линии утрачены. Имущество рода, по-видимому, рассеяно. Существуют легенды о «трёх дарах», якобы оставленных братьями, но они не подтверждаются документами и относятся скорее к области фольклора.

Рядом на полях, карандашом, почти стёршимся от времени, было приписано тем же бисерным почерком: «Гринготтс — № 3? Спросить у Горнука. Не отвечает».

И ниже, другими, более свежими чернилами: «Альбус говорит, не стоит. Почему???»

Гарри долго смотрел на эти три вопросительных знака.

* * *

Макгонагалл появилась в девять ноль-ноль — ровно в тот момент, когда часы над барной стойкой «Дырявого котла» начали отбивать время. Гарри был готов с половины девятого и сидел за угловым столиком, доедая третий тост с джемом. Том подсовывал ему еду каждые пять минут с таким видом, будто это было делом чести всего заведения.

— Доброе утро, мистер Певерелл. Вы хорошо спали?

— Очень, профессор. Спасибо.

Она осмотрела его — быстро, профессионально, тем самым взглядом, каким осматривала первокурсников, спустившихся к завтраку с подозрительно невинными лицами. Гарри не знал, что именно она увидела, но, похоже, увиденное её удовлетворило.

— Министерство, — сказала она. — Потом банк. Потом покупки. Идёмте.

* * *

Министерство магии в семьдесят первом году было тем же самым Министерством, и одновременно совершенно другим.

Они спустились туда через телефонную будку — красную, облупленную, с выбитым стеклом в одной из ячеек. Макгонагалл набрала номер, не глядя на диск, и бодрый женский голос предложил им назвать имена и цель визита. На металлическом жетоне, который выкатился из щели для монет, значилось: «Гарри Певерелл. Регистрация». Гарри сунул его в карман и подумал, что сохранит. Просто так.

Атриум был тем же: длинный зал с полированным полом из тёмного дерева, с павлиньей синевой потолка, по которому скользили золотые символы, с рядами каминов вдоль стен, из которых то и дело с шипением выходили волшебники. И в центре — фонтан. Тот самый фонтан Магического братства: благородный волшебник, прекрасная волшебница, кентавр, гоблин и домовой эльф, глядящие на волшебников с подобострастным обожанием.

Гарри остановился на секунду и посмотрел на эльфа.

В девяносто шестом году этот фонтан разнесут на куски в дуэли Дамблдора и Волдеморта. Восстановят. В девяносто седьмом заменят на чудовищную статую «Магия — сила», под которой будут лежать раздавленные маглы. Потом, в две тысячи пятом, когда Кингсли попросит его возглавить комиссию по реконструкции Атриума, Гарри настоит, чтобы на этом месте не ставили вообще никаких статуй. Только воду. Просто воду, которая течёт и ни на кого не смотрит сверху вниз. Гермиона тогда сказала, что это лучшее, что он сделал для Министерства за всю свою карьеру.

— Мистер Певерелл?

— Иду, профессор.

Он шёл за ней через Атриум и чувствовал, как ноги сами собой сворачивают в нужные коридоры. Лифты — налево, за поворотом. Второй уровень — Отдел магического правопорядка. Его отдел. Он пришёл сюда стажёром-аврором в девятнадцать, а ушёл главой всего Отдела почти через четверть века. Он знал здесь каждую дверь, каждую скрипучую половицу, каждый кабинет, в котором протекал потолок. Он знал, где в столовой подают нормальный кофе, а где — бурду. Он знал, какой из лифтов застревает между четвёртым и пятым этажом. Он вошёл в лифт раньше Макгонагалл и нажал кнопку второго уровня раньше, чем она успела сказать номер.

Потом поймал её взгляд и понял, что опять сделал глупость.

— Вы бывали здесь раньше, мистер Певерелл?

— Не помню, — сказал Гарри. — Но кнопка была самая потёртая. Я подумал, раз все нажимают, значит, туда и надо.

Макгонагалл посмотрела на кнопку. Кнопка второго уровня действительно была потёртой сильнее остальных. Гарри мысленно поблагодарил весь Отдел магического правопорядка за то, что они так часто ездили на работу.

[Навык «Ложь»: 34 → 35.]

[Комментарий: импровизация засчитана. Но она тебе не поверила.]

«Знаю», — подумал Гарри.

* * *

Отдел регистрации несовершеннолетних волшебников занимал три тесные комнаты в самом конце коридора, за кабинетом Сектора борьбы с неправомерным использованием магии. В первой комнате стояли шкафы с картотекой, громоздившиеся до потолка. Во второй сидели две ведьмы, яростно стучавшие на заколдованных пишущих машинках. В третьей, за огромным письменным столом, заваленным бумагами, сидел мистер Хамфри Пиддл.

Мистер Пиддл был человеком средних лет, с редкими волосами, зачёсанными поперёк лысины, с моржовыми усами и с выражением бесконечного, космического, всепоглощающего равнодушия на лице. Когда Макгонагалл объяснила ему ситуацию, он даже не поднял головы от бумаг. Он просто вытащил из ящика бланк, обмакнул перо в чернильницу и сказал:

— Имя.

— Гарри Певерелл, — сказала Макгонагалл.

— Как пишется?

Макгонагалл продиктовала по буквам.

— Певерелл, — пробормотал мистер Пиддл, выводя буквы. — Никогда не слышал. Маглорождённый?

— Неизвестно.

— Родители?

— Неизвестны.

— Адрес?

— Нет адреса.

Мистер Пиддл наконец поднял глаза. Посмотрел на Гарри поверх бланка — медленно, оценивающе, как смотрят на посылку, пришедшую без обратного адреса.

— Значит, сирота, — сказал он. — Предположительно маглорождённый. Без опекунов. — Он снова уткнулся в бланк. — В таком случае, согласно Уставу о несовершеннолетних волшебниках тысяча восемьсот второго года, ребёнок до начала учебного года размещается в магловском учреждении по месту обнаружения. Ближайший приют в Годриковой Впадине… — он полистал толстую книгу, — …нет, в Годриковой Впадине нет. Тогда в Бристоле. Приют Святой…

— Нет, — сказала Макгонагалл.

Мистер Пиддл поднял глаза.

— Простите?

— Ни в коем случае, — сказала Макгонагалл. Голос у неё был тихим, но от этой тишины, как показалось Гарри, слегка запотели стёкла. — Мальчик не поедет ни в какой магловский приют.

— Профессор, таков порядок.

— Мне известен порядок, мистер Пиддл. Мне также известно, что этот порядок был написан сто семьдесят лет назад людьми, которые считали, что маглорождённым детям полезно «не отрываться от своей среды». Мне известно, сколько детей прошло через этот порядок и что с ними потом стало. — Она сделала паузу. — Одного из них я учила. Он был очень одарённым мальчиком. Он вырос в магловском приюте в Лондоне.

Гарри застыл.

Он посмотрел на Макгонагалл. Она смотрела на мистера Пиддла, и лицо у неё было непроницаемым, и Гарри не мог понять, знает ли она, понимает ли, о ком говорит. Может быть, она имела в виду кого-то другого. Наверняка был кто-то другой. Многих детей отправляли в приюты.

Но Том Риддл тоже был одарённым мальчиком. И тоже вырос в магловском приюте в Лондоне. И Минерва Макгонагалл поступила в Хогвартс в сорок седьмом, через два года после того, как Риддл… нет. Она не могла его учить. Она была младше. Но она могла его знать. Могла слышать о нём от учителей, от Дамблдора. Могла видеть его, когда он приходил наниматься на работу.

Гарри вспомнил, как сам впервые прочитал дело Тома Риддла. Две тысячи девятый год. Архив Отдела, нижний уровень, сырость, запах плесени. Тонкая папка: «Риддл, Т. М. Сирота. Маглорождённый (предп.). Размещён: приют Вула, Лондон. Повторных проверок: нет». Он тогда сидел над этой папкой до утра. А через полгода, преодолев сопротивление всего Визенгамота, пробил закон о создании магического приюта — «Дома Ариадны» — и магической службы опеки, с обязательными проверками, с целителями, с людьми, которые приходят к детям каждый месяц и спрашивают, не обижает ли их кто-нибудь.

Это было одно из трёх дел, которыми он гордился по-настоящему.

А здесь, в семьдесят первом году, этого закона не было. Был мистер Пиддл и Устав тысяча восемьсот второго года.

— Я понимаю ваши чувства, профессор, — сказал мистер Пиддл с видом человека, который ничего не понимает и не собирается. — Но без опекуна…

— У мальчика есть опекун.

Макгонагалл открыла сумочку и вытащила свиток, перевязанный лиловой лентой. Положила на стол.

Мистер Пиддл развернул свиток, пробежал глазами — и его усы заметно дрогнули.

— Это… — сказал он, — подпись директора Хогвартса.

— Совершенно верно. Согласно тому же Уставу тысяча восемьсот второго года, пункт девятый, при отсутствии родственников директор школы, в которую зачислен несовершеннолетний волшебник, может принять на себя временную опеку до назначения постоянного опекуна. Профессор Дамблдор принимает. — Макгонагалл посмотрела на мистера Пиддла поверх очков. — Вы, разумеется, знаете пункт девятый.

Мистер Пиддл, судя по лицу, впервые в жизни слышал о пункте девятом. Но спорить с подписью Альбуса Дамблдора в семьдесят первом году не стал бы никто во всём Министерстве, и уж точно не скромный регистратор с моржовыми усами.

— Разумеется, — сказал он. — Разумеется, профессор.

Он что-то быстро вписал в бланк. Поставил печать. Ещё одну. Поставил подпись. Протянул Гарри маленькую картонную карточку.

Певерелл, Гарри. 11 лет. Опекун (врем.): Дамблдор, А. П. В. Б.

Гарри смотрел на карточку.

Опекун — Дамблдор.

Он не знал, что чувствует. Слишком много всего сразу. Благодарность — да. Конечно. Без Дамблдора он сейчас ехал бы в бристольский приют. Облегчение. Но и что-то ещё, что-то холодное и настороженное, что поднималось из той части его души, которая сто лет назад, в семнадцать, сидела в палатке посреди зимнего леса и читала книгу Риты Скитер о жизни и лжи Альбуса Дамблдора. Которая потом, на белом вокзале, слушала, как Дамблдор признаётся, что растил его, как свинью на убой.

Дамблдор простил себя тогда. Гарри простил Дамблдора тоже, давно, очень давно. Он назвал в его честь сына. Он искренне любил этого старика — со всеми его тайнами, со всеми его расчётами, со всем его «ради общего блага».

Но он слишком хорошо знал, на что этот старик способен ради общего блага.

[Новый статус: Опекун (временный) — Альбус Дамблдор.]

[Отношение Альбуса Дамблдора к тебе: ??? (данных недостаточно)]

[Твоё отношение к Альбусу Дамблдору: сложное.]

«Сложное, — подумал Гарри. — Это ещё мягко сказано».

* * *

Банк Гринготтс стоял на том же месте и был тем же самым: белое мраморное здание, возвышающееся над соседними магазинами, бронзовые двери, гоблин-привратник в алой с золотом униформе. Вторые двери — серебряные, с выгравированным стихом о ворах и тех, кто берёт не своё. Гарри прочёл его машинально, как читают надпись на знакомой остановке, и подумал, что в девяносто восьмом году он сам ворвался сюда, ограбил хранилище Лестрейнджей и улетел на слепом драконе через крышу. Гоблины потом двадцать лет не пускали его на порог.

Потом пустили, конечно. Гермиона договорилась. Гермиона со всеми договаривалась.

Внутри был огромный мраморный зал, длинные стойки, сотни гоблинов, склонившихся над гроссбухами и весами. Звон монет, шорох пергамента, тихий скрежещущий говор. Макгонагалл направилась к свободной стойке, за которой сидел пожилой гоблин с очками на кончике длинного носа.

— Доброе утро. Нам нужна проверка наследования для несовершеннолетнего сироты.

Гоблин поднял глаза, оглядел Гарри с ног до головы и, не говоря ни слова, вытащил из-под стойки чашу.

Чаша была каменной, серой, неглубокой, с плоским дном. На дне лежал гладкий белый камень размером с куриное яйцо. По краю чаши бежала надпись — угловатые гоблинские руны.

— Кровь, — сказал гоблин, протягивая Гарри короткую серебряную иглу. — Одна капля. На камень.

Гарри посмотрел на иглу. Потом на Макгонагалл. Она кивнула.

— Это стандартная процедура, мистер Певерелл. Камень покажет, есть ли у вас права на какое-либо хранилище в Гринготтсе. Если ваши родители или более дальние родственники были волшебниками и держали здесь деньги, камень это узнает.

Гарри уколол палец. Выдавил каплю. Подержал руку над чашей и дал капле упасть.

Она упала точно на белый камень и растеклась по нему тонкой красной плёнкой.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом камень потемнел. Не покраснел, как ожидал Гарри, а именно потемнел — стал серым, потом свинцовым, потом почти чёрным, будто внутри него сгустилась ночь. И на этой черноте медленно проступил знак.

Цифра. Одна-единственная. Тонкая, серебряная, светящаяся изнутри.

«3».

Гоблин за стойкой перестал дышать.

Гарри видел это совершенно отчётливо: гоблин замер, длинные пальцы застыли над гроссбухом, очки сползли ещё ниже по носу и повисли на самом кончике. Он смотрел на камень так, будто камень только что заговорил с ним человеческим голосом.

Потом он поднял глаза на Гарри. И Гарри понял, что гоблин смотрит на него совсем иначе, чем минуту назад. Не как на сироту, пришедшего за сиротским пособием. А как… Гарри не знал, как. Он никогда не видел у гоблинов такого выражения.

Гоблин медленно поднялся со своего табурета.

— Ждите, — сказал он хрипло. — Здесь.

И быстро, почти бегом, скрылся за дверью в глубине зала.

— Что происходит? — спросила Макгонагалл. Её голос был спокойным, но рука легла на палочку.

— Не знаю, профессор, — честно сказал Гарри.

Он действительно не знал. Он знал о Певереллах больше, чем почти любой живой человек в этом времени. Он знал о трёх братьях, о Дарах, о том, что Поттеры произошли от Игнотуса. Но он никогда, ни в одной жизни, не слышал о хранилище номер три. Никто никогда ему не говорил. Даже Дамблдор.

«Альбус говорит, не стоит. Почему???»

[Объект: Камень родства (гоблинская работа, ок. 900 г.).]

[Результат: право доступа подтверждено. Хранилище № 3.]

[Примечание: ███████]

Гоблины в зале начали оборачиваться. Сначала те, что сидели рядом. Потом те, что дальше. По залу, как рябь по воде, пробежал тихий скрежещущий шёпот на гоббледегуке. Гарри не понимал ни слова, кроме одного, которое повторялось снова и снова, переходя от стойки к стойке, от гоблина к гоблину.

«Каргат». «Каргат». «Каргат».

[Язык не распознан: гоббледегук.]

[Навык «Языки»: отсутствует.]

— Мистер Певерелл, — тихо сказала Макгонагалл, придвигаясь ближе, — держитесь рядом со мной.

Дверь в глубине зала открылась.

Из неё вышел гоблин, которого Гарри никогда раньше не видел. Он был невероятно стар — старше всех гоблинов, которых Гарри встречал за две жизни. Он был маленьким даже для гоблина, сгорбленным почти пополам, с кожей, похожей на смятый пергамент, и с длинными, совершенно белыми волосами, заплетёнными в тонкую косу, которая волочилась по мраморному полу. На нём был не алый банковский мундир, а простая тёмная хламида, перехваченная поясом из чеканных серебряных пластин. Он опирался на посох из какого-то чёрного дерева. Глаза у него были молочно-белыми, слепыми.

Но он шёл прямо к Гарри. Не сворачивая. Не ощупывая дорогу посохом. Словно видел его — не глазами, а как-то иначе.

Шёпот в зале смолк.

Старый гоблин остановился в двух шагах от Гарри. Повернул к нему слепое лицо. Втянул воздух носом — долго, медленно, будто принюхиваясь.

— Горнук, — сказал он. Голос был тихим и скрипучим, как несмазанная петля. — Моё имя Горнук. Я храню старые двери. Самые старые. Некоторые из них я храню шестьсот лет.

— Гарри, — сказал Гарри. — Гарри Певерелл.

— Нет, — сказал Горнук. — Не только.

У Гарри по спине побежали мурашки.

Старый гоблин медленно протянул руку — сухую, узловатую, с длинными жёлтыми ногтями — и коснулся воздуха в дюйме от его лица. Не дотронулся. Просто провёл рукой вдоль контура, как будто ощупывал что-то, чего не видели остальные.

— Ты пахнешь пеплом, — сказал Горнук. — И дорогой. Издалека. Очень издалека.

— Почтенный Горнук, — сказала Макгонагалл. Голос у неё был твёрдым, но Гарри слышал в нём напряжение. — Я заместитель директора Хогвартса, и я сопровождаю этого ребёнка. Я хотела бы понять, что здесь происходит.

Горнук повернул к ней слепое лицо.

— Ведьма спрашивает, — сказал он. — Ведьма имеет право. — Он помолчал. — Хранилище номер три было открыто в год тысяча двести восемьдесят девятый по вашему счёту. Его открыл человек, которого вы зовёте Игнотус Певерелл. Он заплатил за шестьсот лет вперёд — золотом, которого больше нет в мире, — и поставил условие. Хранилище откроется только наследнику. Не любому наследнику. Особому.

— Какому? — спросил Гарри.

Горнук повернулся к нему.

— На вашем языке нет такого слова, — сказал он. — На нашем есть. Мы говорим — каргат. — Он помолчал, будто подбирая слова. — Гоблины верят: вещь принадлежит тому, кто её сделал. Тот, кто купил, — только берёт на время. Это закон. Но есть вещи, которых никто не делал. Их нельзя сделать. Их нельзя купить. Их нельзя иметь. Их можно только держать. — Слепые глаза смотрели прямо на Гарри. — Тот, кто держит то, что нельзя удержать, — каргат.

Тишина в зале была абсолютной. Даже звон монет прекратился.

— Камень говорит, ты — каргат, — сказал Горнук. — Камень не ошибается. Камень сделан гоблинами.

Гарри стоял и не знал, что сказать.

Мантия-невидимка. Воскрешающий камень. Бузинная палочка. Он держал их всех, однажды, в одной жизни. Кто-то когда-то назвал его Хозяином Смерти, и он долго смеялся над этим титулом, а потом перестал смеяться. Он не держал их сейчас. Сейчас Мантия лежала в доме Поттеров, Камень — в кольце в развалинах дома Мраксов, а Палочка — в руке Дамблдора. Но камень родства, сделанный гоблинами тысячу лет назад, смотрел не на руки. Он смотрел глубже.

[Статус «Хозяин Смерти» распознан внешним артефактом.]

[Внимание: это будут замечать. Не все. Но те, кто умеет смотреть, — заметят.]

— Идём, — сказал Горнук и повернулся. — Ведьма может пойти тоже. Она не войдёт внутрь. Но может стоять у двери.

* * *

Тележка была старой. Гарри никогда не видел таких тележек: не металлической, а деревянной, тёмной, отполированной, с медными оковками и с маленьким фонарём на носу, в котором горел не огонь, а какой-то голубоватый свет. Горнук не сел за рычаги. Он просто положил на борт руку, и тележка сорвалась с места.

Они летели вниз.

Гарри помнил гринготтские тоннели — бешеные повороты, крутые спуски, ветер в лицо, подземные озёра, сталактиты, и где-то в самой глубине — драконий рёв. Сейчас они пронеслись мимо всего этого. Мимо хранилищ знатных родов, мимо уровня, где когда-то держали дракона (сейчас, кажется, тоже держали — Гарри почувствовал волну жара и услышал вдалеке тяжёлое лязганье цепей). Мимо водопада, смывающего чары, — тележка не замедлилась, но обогнула его по отдельной рельсе, которую Гарри никогда раньше не видел.

А потом они ушли глубже.

Здесь рельсы были не железными, а каменными — выточенными прямо в скале, гладкими, будто их отполировали тысячи лет. Тоннель сузился. Стены стали чёрными, блестящими, как обсидиан. Воздух сделался холодным и сухим, и пахло здесь не сыростью, а чем-то очень древним — камнем, пылью и временем.

Макгонагалл сидела рядом с Гарри, выпрямив спину, и держала палочку в руке. Её губы были сжаты в тонкую линию. Гарри видел, что ей страшно — не очень, но страшно, — и она не показывает виду. Он вспомнил, что Минерва Макгонагалл всегда терпеть не могла Гринготтс. «Гоблины хороши в том, что делают, — говорила она, — но я предпочитаю держать деньги там, где меня не пытаются уронить в пропасть».

Тележка остановилась.

Перед ними была стена. Просто стена из чёрного камня, гладкая, без единой трещины. И в центре стены — знак.

Треугольник. Круг. Вертикальная черта.

Знак Даров Смерти.

Гарри услышал, как рядом с ним резко втянула воздух Макгонагалл.

— Этот символ, — тихо сказала она. — Я его видела.

— Где? — спросил Гарри, не оборачиваясь.

Она не ответила.

Горнук выбрался из тележки, опираясь на посох, и встал у стены. Повернулся к Гарри.

— Прикоснись, — сказал он. — Ладонью. К знаку.

Гарри вылез из тележки. Ноги немного дрожали — то ли от быстрой езды, то ли от чего-то другого. Он подошёл к стене. Знак был вырезан глубоко, и его линии были заполнены чем-то серебристым — не металлом, а светом, тусклым, едва заметным, как свет звезды сквозь облака.

Он положил ладонь на центр круга.

Камень был холодным. Потом — тёплым. Потом под его рукой что-то вздохнуло, как вздыхает спящий человек, переворачиваясь на другой бок, и стена бесшумно ушла внутрь, раскрывая проём.

Из проёма пахнуло пылью, сухими травами и — очень слабо, на самой грани — пеплом.

[Открыто: Хранилище № 3 (Певерелл).]

[Последнее открытие: 1291 год.]

[Новый квест: «Наследие Игнотуса».]

[Опыт +50.]

— Ведьма остаётся здесь, — сказал Горнук.

Макгонагалл открыла рот, явно собираясь возразить, но Гарри обернулся к ней.

— Всё в порядке, профессор, — сказал он. — Я быстро.

Она смотрела на него, и он видел, как в ней борются долг, тревога и что-то ещё, может быть, любопытство. Потом она кивнула — один раз, коротко.

— Пять минут, мистер Певерелл. Если вы не выйдете через пять минут, я войду сама, и мне всё равно, что по этому поводу скажут гоблины.

Горнук издал звук, похожий на хриплый смешок.

* * *

Хранилище было маленьким. Гораздо меньше, чем Гарри ожидал. Не пещера с горами золота, как у Лестрейнджей, и не уютная комнатка, какой было его собственное хранилище в первой жизни. Это была келья. Каменная, сухая, с низким сводчатым потолком. В стенах были вырезаны ниши, и в нишах горели маленькие голубоватые огоньки — такие же, как в фонаре тележки, — и в их свете всё казалось чуть призрачным.

У дальней стены стояли три сундука. Небольших, окованных железом, с тяжёлыми замками. Гарри откинул крышку ближайшего. Внутри лежали монеты — золотые, но не галлеоны. Монеты были толще, неровные, с грубо отчеканенными профилями каких-то королей и надписями на латыни. Их было немного. Две-три сотни, наверное.

[Золотые монеты (XIII в.), 287 шт.]

[Ценность для коллекционеров: высокая.]

[Ценность для гоблинов: очень высокая (золото «старой ковки»).]

У левой стены стоял пюпитр — деревянный, тёмный, с резьбой в виде переплетённых ветвей. На пюпитре лежала книга. Толстая, в переплёте из серой кожи, с медными уголками. Книга была закрыта на застёжку в форме сомкнутого глаза.

Гарри протянул руку и коснулся застёжки. Ничего не произошло. Он попробовал открыть. Застёжка не поддалась. Не была заперта — просто не поддалась, как не поддаётся дверь, которую держат с другой стороны.

[Объект: Дневник Игнотуса Певерелла.]

[Заблокировано. Условие открытия: посещение Перекрёстка.]

«Перекрёсток», — подумал Гарри. Опять это слово. Система называла себя «Перекрёсток». Белый вокзал — тоже, наверное, перекрёсток. Место, где сходятся рельсы. Место, откуда поезд пошёл назад.

Он отступил от пюпитра.

На правой стене, между двумя нишами, был вбит железный крюк. Обычный, грубый, кованый, будто для того, чтобы вешать плащ. Крюк был пустым. Но когда Гарри подошёл ближе, он увидел, что на нём что-то осталось — несколько тонких нитей, едва заметных, серебристо-серых, будто от очень старой ткани. Он смотрел прямо на них, и нити пропадали — просто растворялись в воздухе, как растворяется в глазу далёкая звезда, если смотреть прямо на неё. А стоило отвести взгляд — и они снова мерцали на краю зрения.

У Гарри перехватило дыхание.

Он знал эту ткань. Он носил её семь лет в школе и потом ещё сто лет. Он прятался под ней от Филча, от Снейпа, от Пожирателей смерти. Он укрывал ею своих детей, когда им снились кошмары. Он отдал её Джеймсу, когда тот поступал в Хогвартс, и Джеймс потом отдал её своему сыну.

Мантия-невидимка висела здесь когда-то. На этом крюке. Шестьсот восемьдесят лет назад.

Он не стал трогать нити. Он почему-то побоялся.

В углу стояла каменная чаша — широкая, неглубокая, серая, с рунами по краю. Омут памяти. Только очень старый и сломанный: через всё дно шла глубокая трещина, и чаша была пуста и суха.

А на задней стене, прямо напротив входа, висела картина.

Гарри повернулся к ней и замер.

Картина была небольшой, в простой деревянной раме, потемневшей от времени. На ней был лес. Берёзовый лес — белые стволы с чёрными пятнами, светлая, почти прозрачная листва, сквозь которую пробивалось солнце. Не английский лес. Гарри видел много английских лесов, и ни один не был похож на этот: в этом было что-то бескрайнее, северное, звенящее, будто лес не кончался никогда.

Посреди леса сходились три дороги. Три тропинки, вытоптанные в траве, расходились от центра в разные стороны и терялись среди берёз.

А в центре, там, где они сходились, лежал камень.

Огромный, серый, замшелый, наполовину вросший в землю. На его плоской стороне были вырезаны буквы — затейливые, переплетённые, с длинными хвостами и завитками, похожие одновременно на кружево и на узор на старинной шкатулке. Гарри не мог их прочесть. Он даже не мог понять, буквы ли это.

На камне сидел ворон.

Большой, чёрный, с иссиня-фиолетовым отливом на перьях. Картина была волшебной — листва на берёзах чуть шевелилась от несуществующего ветра, солнечные пятна дрожали на траве, — и ворон тоже был живым. Он повернул голову и посмотрел на Гарри одним блестящим чёрным глазом.

Посмотрел так, будто узнал.

[Объект: Картина (неизвестный мастер, неизвестная дата).]

[Надпись на камне: язык не распознан.]

[Предположительно: старославянская вязь.]

[Навык «Языки»: отсутствует.]

«Старославянская», — подумал Гарри. Он знал, что это такое, смутно, из лекций Гермионы о её поездках в Россию. Какая-то древняя письменность. Церковная. Он никогда её не видел.

Что делала русская картина в хранилище английского волшебника тринадцатого века?

Ворон на камне открыл клюв, будто хотел что-то сказать. Но не сказал. Только переступил с лапы на лапу и снова уставился на Гарри.

На стене над картиной, прямо в камне, были вырезаны три слова. Латынь. Гарри знал латынь не очень хорошо — для заклинаний хватало, — но эти слова он понял.

Ignotus eram. Ignotus ero.

«Неизвестным я был. Неизвестным буду».

* * *

— Четыре минуты пятьдесят секунд, — сказала Макгонагалл, когда он вышел. Она стояла у самого проёма, держа палочку наготове, и смотрела на часы. — Вы вовремя.

— Я же сказал — быстро, — ответил Гарри.

В руке у него был небольшой кожаный мешочек, который он нашёл в одном из сундуков. В мешочек он положил двадцать старинных монет. Ровно двадцать. Больше брать не захотелось. Казалось почему-то неправильным — брать больше, чем нужно.

Стена за его спиной бесшумно закрылась. Знак на ней на мгновение вспыхнул серебром и снова потускнел.

Горнук стоял у тележки, опираясь на посох. Он повернул к Гарри слепое лицо.

— Ты видел ворона, — сказал он. Не вопрос.

— Видел.

— Он посмотрел на тебя?

— Посмотрел.

Старый гоблин помолчал. Потом медленно кивнул.

— Шестьсот лет я храню эту дверь, каргат, — сказал он. — За шестьсот лет ворон ни на кого не смотрел. Я спрашивал. Я заходил туда сам, когда хранилище было закрыто. Я трогал раму. Ворон не поворачивал головы. — Он помолчал. — Игнотус сказал мне… сказал моему прадеду, а прадед — мне… что ворон посмотрит только на того, кто вернётся с той стороны.

— С какой стороны? — спросил Гарри.

Но Горнук уже повернулся к тележке.

— Обменяем твоё старое золото, — сказал он, не оборачиваясь. — Курс будет хорошим. Мы честны с каргатами. Мы честны со всеми, но с каргатами — особенно.

* * *

Курс действительно оказался хорошим. За двадцать монет старой ковки Гарри выдали сумму, от которой у Макгонагалл приподнялись брови: на всё необходимое для школы хватило бы с лихвой, и ещё осталось бы на несколько лет вперёд. Гарри не стал считать. Он просто сунул тяжёлый мешочек с галлеонами в карман и подумал, что теперь, по крайней мере, может сам платить за свою комнату в «Дырявом котле» и не сидеть на шее у школьного фонда.

Они вышли из Гринготтса на залитый солнцем Косой переулок, и Гарри зажмурился от света.

Макгонагалл остановилась на ступенях. Долго смотрела на улицу — на пёструю толпу, на витрины, на сов, сидящих на вывеске «Торговый центр «Совы»». Потом повернулась к Гарри.

— Мистер Певерелл, — сказала она. — Кто вы?

Вопрос прозвучал тихо. Без угрозы. Без нажима. Просто — вопрос.

Гарри посмотрел на неё.

— Я не знаю, профессор, — сказал он.

И это тоже была правда. Отчасти. Он знал, кем он был. Он не знал, кем он стал. Гарри Певерелл. Каргат. Тот, кто вернулся с той стороны. Мальчик, на которого посмотрел нарисованный ворон.

Макгонагалл поджала губы.

— Это ответ, — сказала она, — который мне очень не нравится.

— Мне тоже, — честно сказал Гарри.

Она смотрела на него ещё несколько секунд. Потом вздохнула — едва слышно — и поправила шляпу.

— Ладно, — сказала она. — Над этим будет думать профессор Дамблдор. Он ваш опекун, в конце концов. А сейчас, мистер Певерелл, вам нужна палочка.

Гарри почувствовал, как сердце у него подпрыгнуло.

— Олливандер? — спросил он, и в голосе, против воли, прорвалось что-то совершенно мальчишеское.

Макгонагалл посмотрела на него. И снова — едва-едва — дрогнул уголок её рта.

— Олливандер, — сказала она. — Только, умоляю вас, мистер Певерелл, не называйте его по имени. Он этого не переживёт.

Глава 4. Палочка, которая ждёт не тебя

Косой переулок семьдесят первого года был громче.

Это было первое, что Гарри заметил, когда они с Макгонагалл спустились по ступеням Гринготтса и нырнули в толпу. Громче, теснее, пестрее. В его последние годы улица казалась ему просторной — может быть, потому что людей стало меньше, может быть, потому что лавки закрывались одна за другой, и на месте половины витрин висели выцветшие таблички «Сдаётся». Здесь каждый дюйм был занят. Витрины лезли друг на друга. Над головами качались вывески, кто-то кричал, кто-то торговался, из открытой двери аптеки тянуло тухлыми яйцами и сушёной полынью, а из кондитерской напротив — жжёным сахаром.

Магазина «Всевозможные волшебные вредилки» не было. На его месте стояла лавка «Гэмбол и Джейпс», и в её витрине сам собой взрывался маленький фейерверк, складываясь в слова «ХОЧЕШЬ СМЕШНОГО?». Гарри посмотрел на эту витрину долгим взглядом и подумал о Фреде. Фред ещё не родился. Фред родится через семь лет, в апреле, в один день с Джорджем, и у Гарри будет время. Будет время сделать так, чтобы стена в Хогвартсе в мае девяносто восьмого не обрушилась.

Если стена вообще будет. Если вообще будет май девяносто восьмого.

Он поймал себя на том, что сжимает кулаки, и заставил пальцы разжаться.

У магазина «Всё для квиддича» толпились мальчишки, прилипнув носами к стеклу. В витрине на бархатной подставке парила метла — тёмная, гладкая, с золотой надписью на рукояти: «Нимбус-1000». Табличка под ней гласила: «Самая быстрая метла в мире!» Гарри фыркнул так громко, что Макгонагалл обернулась.

— Вы что-то сказали, мистер Певерелл?

— Нет, профессор. Просто… красивая метла.

«Нимбус-1000». Он вспомнил, как полвека спустя, в лондонском музее квиддича, стоял перед стеклянной витриной, где эта модель висела рядом с «Чистомётом» и «Серебряной стрелой», в разделе «Ранние гоночные мётлы», и как его правнук спросил: «Дедушка, а на этом вообще можно было летать?»

Можно было. На этом летали, наверное, лучшие ловцы своего времени. Здесь, сейчас, это было чудо техники.

Он с усилием отвёл взгляд от витрины. Мётлы потом. Сначала — палочка.

* * *

Лавка Олливандера стояла на том же месте, узкая и обшарпанная, с облупившимися золотыми буквами над дверью: «Олливандеры — производители волшебных палочек с 382 года до н. э.». В пыльной витрине на выцветшей фиолетовой подушке лежала одна-единственная палочка.

Гарри остановился у двери и вдруг понял, что не может войти.

Его руки дрожали. Он сунул их в карманы. Не помогло.

Сто десять лет назад он впервые вошёл в эту дверь, держась за Хагрида, как за скалу, — тощий, растерянный, только что узнавший, что он волшебник. Он помнил колокольчик над дверью. Помнил запах пыли. Помнил бесконечные ряды узких коробок до самого потолка. Помнил бледные, как луна, глаза Олливандера, возникшего из сумрака. И помнил тот момент, когда пальцы сомкнулись на остролистовой палочке, и по всему телу прошла волна тепла, и из конца палочки вылетел сноп красных и золотых искр.

Он владел этой палочкой больше ста лет. Не считая нескольких месяцев в девяносто седьмом, когда она была сломана и он думал, что потерял её навсегда, и те месяцы были одними из худших в его жизни. Он починил её Бузинной палочкой — это было первое и последнее, для чего он использовал Бузинную палочку по своей воле. И с тех пор не расставался с остролистом ни на день. Палочка старела вместе с ним. В последние годы она стала капризной, как старая собака, которая ворчит на погоду, но всё равно ползёт к двери, когда хозяин собирается гулять.

Он не знал, где она сейчас. Осталась ли там, в две тысячи сто первом, в кармане мантии мёртвого старика на скамейке у западной стены. Или её вообще никогда не было, потому что время повернулось вспять, и теперь она лежит здесь, на одной из этих полок, в узкой коробке, нетронутая, ожидающая…

Ожидающая его.

— Мистер Певерелл? — Макгонагалл смотрела на него с тревогой. — Вам плохо?

— Нет, — сказал Гарри. — Нет. Всё хорошо. Я просто… волнуюсь.

Это было правдой.

Он толкнул дверь, и где-то в глубине лавки звякнул колокольчик.

* * *

Внутри было так же, как он помнил. Крошечное помещение. Одинокий стул с длинными тонкими ножками у стены. Тысячи узких коробок, сложенных до потолка штабелями. Пыль, танцующая в косом луче света из окна. Тишина, такая плотная, что казалось — её можно потрогать, и в этой тишине тихо звенело что-то неуловимое, будто все эти палочки в своих коробках одновременно затаили дыхание.

— Доброе утро, — раздался тихий голос.

Гарри вздрогнул, хотя знал, что этот голос прозвучит.

Олливандер стоял перед ними. Гарри не заметил, как он появился. Он никогда не замечал — ни в первый раз, ни в последующие. Олливандер умел возникать так, будто был частью сумрака лавки, и просто решал в какой-то момент стать видимым.

Ему было, наверное, лет пятьдесят. Гарри знал его глубоким стариком — сначала в подвале Малфоев, измождённым, сломленным, потом в «Ракушке», где он долго приходил в себя, а потом, после войны, снова в лавке, где он проработал до ста с лишним лет и умер прямо за прилавком, держа в руках недоделанную палочку из вишни. Здесь его волосы были ещё тёмными, с лёгкой проседью на висках. Лицо — без морщин. Но глаза были те же самые. Огромные, бледные, серебристые, как два полнолуния, — и они смотрели на Гарри не мигая.

— Профессор Макгонагалл, — сказал Олливандер, не отводя взгляда от Гарри. — Ель и сердечная жила дракона, девять с половиной дюймов, жёсткая. Как поживает ваша палочка? Всё ещё не капризничает?

— Ни разу за двадцать четыре года, мистер Олливандер.

— Прекрасно. Прекрасно. — Он наклонил голову, рассматривая Гарри так, как рассматривают редкую бабочку под стеклом. — А это у нас…

— Гарри Певерелл, — сказала Макгонагалл. — Первокурсник.

Олливандер не шевельнулся. Но Гарри увидел, как в бледных глазах что-то мигнуло.

— Певерелл, — повторил он медленно, будто пробуя имя на вкус. — Певерелл. Надо же. Не думал, что услышу это имя в своей лавке. — Он помолчал. — Мой прадед говорил, что Олливандеры когда-то делали палочки для Певереллов. Давно. Очень давно. Ещё до того, как… — Он оборвал себя и улыбнулся, коротко и как-то неуверенно. — Впрочем, неважно. Какой рукой вы держите палочку, мистер Певерелл?

— Правой.

— Вытяните руку.

Серебристая измерительная лента выскользнула у Олливандера из кармана сама собой и принялась порхать вокруг Гарри, обмеряя его: от плеча до кончиков пальцев, от запястья до локтя, вокруг головы, между ноздрями — Гарри едва не чихнул. Олливандер тем временем снимал с полок коробки, одну за другой, и складывал на прилавок.

Он говорил рассеянно, не глядя на покупателя, — о сердцевинах, о единорогах, драконах и фениксах, о том, что двух одинаковых палочек не бывает и что чужая палочка никогда не будет служить так же хорошо, как своя.

Гарри слушал и беззвучно шевелил губами. Он знал эту речь. Не дословно, конечно, но знал. В его прошлой жизни, на тридцатилетии выпуска, они с Роном и Гермионой в шутку пытались воспроизвести её по памяти, и каждый помнил по-своему, и они хохотали так, что на них оборачивались в «Трёх мётлах».

— Достаточно, — сказал Олливандер, и лента упала на пол бесформенной кучкой. — Попробуйте эту. Бук и сердечная жила дракона. Девять дюймов. Гибкая.

Гарри взял палочку. Помахал.

Из окна вылетело стекло. Целиком. Аккуратно, без единой трещины, будто его вынул стекольщик, — и мягко легло на тротуар снаружи. Прохожий на улице посмотрел на стекло, потом на лавку, пожал плечами и пошёл дальше.

— Нет, — сказал Олливандер и выхватил палочку из рук Гарри. Махнул своей — стекло влетело обратно в раму. — Клён и перо феникса. Семь дюймов. Весьма упругая.

Гарри взял. Палочка дёрнулась у него в руке, как живая, и все коробки на ближайшей полке хором подпрыгнули.

— Нет. Ясень и волос единорога…

Следующая заставила шляпу Макгонагалл на мгновение превратиться в ворону. Ворона каркнула, Макгонагалл стряхнула её с головы одним движением, и на пол упала снова шляпа. Макгонагалл подняла её и надела, не сказав ни слова, но взгляд, которым она посмотрела на Гарри, был очень выразительным.

— Простите, профессор.

— Ничего, мистер Певерелл. Со мной это случается по крайней мере раз в год.

Следующая не сделала ничего. Вообще ничего. Лежала в руке Гарри холодной деревяшкой, как обычная ветка. Олливандер нахмурился. Следующая тоже. И следующая.

Куча на прилавке росла. Олливандер становился всё оживлённее, как всегда, когда сталкивался с трудным покупателем. Он бегал вдоль полок, бормотал, доставал коробки, отвергал их, не открывая, хватал другие.

— Сложный, — бормотал он. — Очень сложный покупатель. Обычно они делятся на типы, понимаете, профессор? Вот этот — храбрый, этот — умный, этот — верный. А этот… — Он остановился и посмотрел на Гарри своими лунными глазами. — Этот как будто… старше. Вы понимаете, о чём я? Будто палочки чувствуют в нём что-то, чего не должно быть в мальчике одиннадцати лет. И не знают, что с этим делать.

Гарри молчал.

Олливандер постоял, глядя на него. Потом вдруг нахмурился, будто вспомнил что-то, о чём забыл, и медленно, очень медленно пошёл к одной из дальних полок. Снял с неё коробку. Вернулся. Открыл.

Гарри перестал дышать.

— Странно, — сказал Олливандер тихо. — Я не знаю, почему я её взял. Я бы никогда не предложил её вам. Она… не подходит под ваш тип. Совсем. Но рука сама потянулась. — Он протянул коробку. — Остролист и перо феникса. Одиннадцать дюймов. Хорошая, податливая.

Палочка лежала на выцветшем бархате.

Гарри смотрел на неё и не мог пошевелиться. Тот же тёмный, тёплый оттенок дерева. Та же форма рукояти, чуть утолщённая у основания, со слабыми волнистыми прожилками. Он узнал бы её в любой куче палочек в мире. Он узнал бы её с закрытыми глазами, на ощупь, по весу, по запаху. Он держал её в руках каждый день сто десять лет.

— Мистер Певерелл? — тихо сказала Макгонагалл.

Гарри протянул руку. Пальцы дрожали так, что он боялся уронить. Он коснулся палочки.

И почувствовал тепло.

Знакомое, родное тепло, которое побежало вверх по пальцам, по запястью, к локтю. Как рукопожатие старого друга. Как запах дома после долгого отсутствия. На мгновение — короткое, ослепительное мгновение — Гарри почувствовал, что палочка узнала его. Что она сейчас вспыхнет, как тогда, красными и золотыми искрами, и всё будет правильно, и всё будет как было.

А потом тепло отступило.

Не сразу. Мягко. Бережно. Как отступает собака, которая подбежала к человеку, обнюхала его — и поняла, что это не хозяин. Похож. Очень похож. Пахнет почти так же. Но не тот.

Палочка в его руке стала прохладной. Не холодной, не враждебной. Просто — чужой. Вежливой. Ждущей.

Гарри стоял с палочкой в руке и не мог её отпустить.

— Любопытно, — прошептал Олливандер. Он смотрел на палочку, и его бледные глаза расширились. — Очень любопытно. Она вас узнала, мистер Певерелл. Я видел. Она вас узнала, я в этом уверен. Но она… — Он замолчал, подбирая слова. — Она ждёт не вас. Она ждёт кого-то другого. Кого-то очень похожего на вас. Кого-то… кто ещё не пришёл.

Гарри опустил глаза на палочку.

Он понял. Конечно, он понял. Он понял раньше, чем Олливандер договорил.

Она ждала мальчика, который родится через девять лет. Тридцать первого июля тысяча девятьсот восьмидесятого года. Мальчика, который придёт в эту лавку в девяносто первом, тощий и растерянный, держась за руку великана. Или — если Гарри всё сделает правильно — держась за руку отца. Или матери. Или их обоих.

Эта палочка ждала его самого. Только не этого его.

Он не знал, что чувствует. Горе — да. Как будто его не узнал старый друг. Но и что-то ещё, что поднималось из самой глубины, тёплое и щемящее, как надежда. Потому что если палочка ждёт — значит, тот мальчик придёт. Значит, он будет. Значит, где-то впереди, через девять лет, будет кто-то, для кого эта палочка всё сделает правильно.

Он поднёс палочку к лицу и прошептал — так тихо, что не услышал даже Олливандер:

— Дождись его. Ладно? Дождись. И береги его. Он будет попадать в неприятности. Он всегда попадает.

Палочка в его руке едва заметно потеплела. На одно мгновение. Как будто кивнула.

Гарри осторожно положил её обратно в коробку и закрыл крышку.

— Её нельзя продавать, — сказал он, не поднимая глаз. — Никому. Пока не придёт тот, кого она ждёт.

Олливандер долго молчал.

— Я никогда не продаю палочку тому, кого она не выбрала, мистер Певерелл, — сказал он наконец. Голос у него был странным — мягким и чуть растерянным. — Но вы правы. Эта — подождёт.

Он взял коробку и унёс её обратно на дальнюю полку. Гарри смотрел, как он ставит её на место, и запоминал. Седьмой ряд, третья полка снизу, у самой стены.

Макгонагалл молчала. Гарри чувствовал её взгляд у себя на затылке, тяжёлый и задумчивый.

* * *

Олливандер вернулся не сразу. Он долго стоял у дальних полок, спиной к ним, будто о чём-то размышлял. Потом обернулся. Лицо у него было очень серьёзным.

— Есть одна палочка, — сказал он медленно. — Я никогда её не предлагаю. Я, честно говоря, никогда не думал, что предложу. — Он помолчал. — Подождите здесь.

Он исчез за занавеской в глубине лавки. Гарри и Макгонагалл переглянулись. Из-за занавески доносился шорох, скрип, звяканье ключей. Потом тишина. Потом снова шорох.

Олливандер вышел, держа в руках длинную чёрную коробку. Не картонную, как все остальные, а деревянную, лакированную, с потускневшей серебряной застёжкой. Коробка была покрыта пылью так густо, что на крышке не было видно узора.

Он положил её на прилавок. Сдул пыль. Узор проступил: ворон с распахнутыми крыльями.

У Гарри пробежал холодок по спине.

— Эту палочку сделал мой дед, — сказал Олливандер. — Больше восьмидесяти лет назад. Он сделал её… как бы сказать… на спор. С самим собой. Терновник. Одиннадцать дюймов. Жёсткая. А сердцевина… — Он помолчал. — Волос из хвоста фестрала.

Макгонагалл резко вдохнула.

— Мистер Олливандер, — сказала она. — Вы не используете…

— Нет, профессор. Мы не используем. Олливандеры никогда не делали палочек с фестраловым волосом. Кроме этой одной. — Он коснулся крышки длинными пальцами. — Дед говорил, что фестрал — это существо, которое видят только те, кто видел смерть. И что палочка с таким волосом будет выбирать так же. Только тех, кто видел смерть. И принял её. — Он поднял глаза на Гарри. — Дед говорил ещё, что такая палочка опасна. Не для врагов. Для владельца. Потому что тот, кто принял смерть, уже наполовину принадлежит ей.

Тишина в лавке стала такой плотной, что Гарри слышал, как бьётся его сердце.

— Восемьдесят лет, — продолжил Олливандер, — я… мы… предлагали её разным людям. Немногим. Тем, в ком что-то чувствовали. Никто не мог взять её в руки. Она их обжигала. Не сильно. Но обжигала. Будто говорила: «Нет. Ты не готов». — Он открыл застёжку. — Дед велел мне её не выбрасывать. Он сказал: «Однажды придёт тот, кого она ждёт. И ты поймёшь, кто это, потому что тебе станет страшно».

Он поднял крышку.

Палочка лежала на чёрном бархате. Тёмная, почти чёрная, с матовым блеском, будто её вырезали из ночного неба. Рукоять была грубоватой, с узловатыми наростами там, где на ветке терновника когда-то были шипы, — их срезали, но не сгладили до конца. Она была красивой. Строгой, суровой, почти аскетичной — и красивой.

— Возьмите её, мистер Певерелл, — сказал Олливандер тихо. — Если она вас обожжёт, просто бросьте. Ничего страшного не случится.

Гарри протянул руку.

Он не был готов. Он думал, что знает, что будет, — он ведь уже держал в руках палочки, которые его выбирали: остролист в одиннадцать, боярышник Малфоя в семнадцать, Бузинную палочку в Хогвартсе в ту ночь, когда всё закончилось. Он знал, как это бывает. Тепло. Узнавание. Искры.

Он не был готов к холоду.

Пальцы сомкнулись на рукояти, и по руке хлынул холод — не болезненный, но глубокий, пронзительный, как ледяная вода из горного ручья. Он поднялся по руке до плеча, потом до груди, и Гарри на мгновение увидел — не глазами, а как-то иначе — белую платформу. Падающий пепел. Человека в сером на скамейке. Тёплый свет вдалеке, откуда пахло овсянкой.

А потом холод сменился теплом.

Не так, как с остролистом, — не мгновенным, не ослепительным. Медленным. Глубоким. Как тепло печи, которая долго разгоралась и теперь будет греть всю ночь. Оно поднималось откуда-то изнутри самой палочки, из её чёрной сердцевины, и разливалось по руке, и Гарри почувствовал, как его собственная магия — та маленькая, звонкая, радостная магия, похожая на щенка, — потянулась навстречу. Узнала. Вцепилась.

Он поднял палочку.

Он не собирался ничего делать. Это вышло само.

По лавке прошёл ветер.

Откуда он взялся — Гарри так и не понял. Окна были закрыты. Дверь была закрыта. Но ветер прошёл — холодный, свежий, пахнущий снегом и тисовыми иглами, — и вся пыль в лавке разом поднялась в воздух. Вся. Пыль с коробок, с полок, с пола, со стульев. Она взвилась серыми вихрями и закружилась по помещению огромной медленной спиралью, и в этой спирали вспыхнули искры. Не красные и не золотые. Чёрные. И серебряные. Чёрные искры и серебряные, переплетённые, как нити в ткани, кружились в пыльном вихре, и это было одновременно жутко и невыносимо красиво.

Ставни на окне громко хлопнули.

Потом ветер стих. Пыль медленно, плавно, как снег, опустилась обратно на коробки. Искры погасли.

В лавке стало тихо.

Гарри стоял с чёрной палочкой в руке. Палочка была тёплой. Она лежала в ладони так, будто была её продолжением, будто он держал её всегда, а не тридцать секунд.

[Получен предмет: Волшебная палочка.]

[Терновник, волос из хвоста фестрала, 11 дюймов, жёсткая.]

[Мастер: Олливандер (дед).]

[Привязка: установлена.]

[Особенность: усиливает магию души (Патронус, окклюменция, работа с духами). Хуже подходит для бытовых чар.]

[Примечание: эта палочка не боится смерти. Постарайся, чтобы её владелец тоже не боялся.]

Он поднял глаза.

Олливандер стоял у прилавка, и лицо у него было белым, как бумага. Его бледные глаза были широко раскрыты, и в них было что-то такое, чего Гарри никогда не видел у этого человека, ни в одной из жизней.

Страх.

— Мистер Певерелл, — сказал Олливандер очень тихо. — Вам одиннадцать лет. — Пауза. — Чью смерть вы видели?

Гарри открыл рот.

«Свою», — подумал он.

— Не помню, — сказал он вслух.

Олливандер долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Макгонагалл. Она стояла у двери, держась за спинку стула с длинными ножками, и её лицо было непроницаемым, но Гарри видел, как побелели её пальцы на спинке стула.

— Семь галлеонов, — сказал Олливандер наконец, и голос у него был почти обычным. — Дед назначил цену. Семь галлеонов. Он сказал — не больше и не меньше. Я не знаю почему.

Гарри отсчитал семь монет на прилавок.

Когда они выходили, Олливандер окликнул его.

— Мистер Певерелл.

Гарри обернулся.

Олливандер стоял в сумраке лавки, и его лунные глаза поблёскивали.

— Дед сказал ещё одну вещь, — сказал он. — Когда отдавал мне эту коробку. Я тогда был мальчиком и не понял. Он сказал: «Если её кто-нибудь возьмёт — передай ему: смерть — это не конец дороги. Это перекрёсток». — Пауза. — Я не знаю, что это значит. Но я подумал, что вы должны знать.

Колокольчик над дверью звякнул.

* * *

Они шли по Косому переулку молча.

Макгонагалл не сказала ни слова за всё время от лавки Олливандера до ателье мадам Малкин. Гарри шёл рядом и чувствовал её молчание, как чувствуют приближение грозы: напряжённое, тяжёлое, полное мыслей, которые она пока не высказывала. Он сжимал в кармане новую палочку и думал о словах Олливандера.

Перекрёсток.

Слово, которое преследовало его со вчерашнего утра. Система называла себя так. Дневник Игнотуса открывался только после «посещения Перекрёстка». Картина в хранилище изображала перекрёсток в берёзовом лесу. А дед Олливандера, восемьдесят лет назад, знал, что смерть — это перекрёсток.

Слишком много совпадений. А он, как уже было сказано, больше не верил в совпадения.

У дверей ателье Макгонагалл наконец остановилась.

— Мне нужно зайти во «Флориш и Блоттс» и заказать для вас учебники, — сказала она. — Это займёт полчаса. Мадам Малкин снимет с вас мерки. Не выходите из ателье до моего возвращения.

— Хорошо, профессор.

Она посмотрела на него сверху вниз. Открыла рот, будто хотела что-то сказать. Закрыла. Потом всё-таки сказала:

— Мистер Певерелл. Что бы ни случилось с вами раньше… — Пауза. — Вы не одни. Вы понимаете?

— Понимаю, профессор.

Она кивнула и ушла.

* * *

Мадам Малкин была моложе, полнее и смешливее, чем Гарри её помнил, и носила мантию цвета фуксии. Она усадила Гарри на табурет, накинула на него длинную чёрную мантию и принялась подкалывать подол, болтая без умолку о погоде, о ценах на шерсть акромантула и о том, что в этом году все первокурсники какие-то тощие, будто их дома не кормят.

На соседнем табурете кто-то стоял.

Гарри не обратил на это внимания сразу. Он смотрел в зеркало на себя — на тощего мальчишку в длинной чёрной мантии, с лохматыми волосами и в круглых очках, — и думал о том, как странно видеть своё лицо без шрама. Он сто лет смотрел в зеркало и видел старика. А теперь видел ребёнка. Это было ещё страннее, чем смотреть на Макгонагалл.

— Тоже в Хогвартс?

Гарри повернул голову.

На соседнем табурете стоял мальчик его возраста. Худой, но не тощий — крепкий, жилистый, загорелый, с острыми коленками. В длинной чёрной мантии, которую подкалывала вторая помощница мадам Малкин, молоденькая ведьма с косой. У мальчика были чёрные волосы, которые стояли дыбом во все стороны так, будто он только что слез с метлы после бури. Круглые очки в тонкой оправе. Карие глаза за стёклами — живые, весёлые, нахальные, с золотистыми искорками. Нос с горбинкой. На подбородке — свежая ссадина.

Гарри смотрел на него и не мог сказать ни слова.

Он видел это лицо тысячи раз. На фотографиях в альбоме, который подарил ему Хагрид. В зеркале Еиналеж, за своим плечом. В Омуте памяти Снейпа — злое, самодовольное, пятнадцатилетнее. В лесу, в последнюю ночь войны, когда он повернул Воскрешающий камень и они вышли к нему из темноты: отец, мать, Сириус, Люпин. Отец улыбнулся ему и сказал, что он молодец.

Он видел это лицо каждое утро в зеркале — сначала молодым, потом всё старше, потом совсем старым. Он видел его в лице своего старшего сына. Внука. Правнука.

Но он никогда не видел его вот таким. Одиннадцатилетним. Живым. Смеющимся. На расстоянии вытянутой руки.

— Эй, — сказал мальчик. — Ты чего? Язык проглотил?

— Нет, — сказал Гарри. Голос прозвучал хрипло. Он откашлялся. — Нет. Прости. Да. В Хогвартс.

— Я тоже! — Мальчик расплылся в улыбке. Улыбка у него была широкой, наглой и абсолютно неотразимой. — Буду в Гриффиндоре. Как папа. Как дедушка. Как все Поттеры с тех пор, как… ну, с тех пор, как вообще. А ты куда хочешь?

— Не знаю, — сказал Гарри. — Ещё не решил.

— Как это — не решил? — Мальчик посмотрел на него с искренним изумлением. — Это же самое главное! Ну, то есть, понятно, что Шляпа решает. Но ты же должен хотеть чего-то. Если ты хочешь в Слизерин — тогда, извини, нам с тобой не о чем разговаривать. — Он скорчил гримасу. — Все тёмные волшебники были из Слизерина. Ну, почти все.

— Не все, — сказал Гарри, прежде чем успел подумать.

— А?

— Не все тёмные волшебники были из Слизерина, — сказал Гарри. — И не все из Слизерина — тёмные.

Мальчик моргнул. Потом прищурился.

— Ты что, из этих? Из чистокровных?

— Нет, — сказал Гарри. — Я вообще не знаю, кто я. Я сирота.

На лице мальчика что-то мгновенно изменилось. Нахальство исчезло — не полностью, но отступило, будто его сдуло ветром. Карие глаза за стёклами стали внимательными и чуть растерянными.

— А, — сказал он. — Прости. Я не знал.

— Ничего.

Помолчали. Ведьма с косой закончила подкалывать подол и отошла за булавками.

— Меня Джеймс зовут, — сказал мальчик. — Джеймс Поттер.

— Гарри, — сказал Гарри. — Гарри Певерелл.

— Певерелл? — Джеймс фыркнул. — Смешная фамилия.

— Поттер не лучше, — сказал Гарри.

Он сказал это машинально, тем самым тоном, каким в детстве огрызался на Малфоя, и только потом понял, что сказал. Джеймс уставился на него, и Гарри на мгновение испугался, что обидел его. Но Джеймс вдруг расхохотался — громко, заливисто, запрокинув голову, так, что молоденькая ведьма с косой выронила коробку булавок.

— Справедливо! — выдавил он сквозь смех. — Ладно! Справедливо! Мама говорит, что Поттеры — это вообще не фамилия, а диагноз. Особенно волосы. — Он ткнул пальцем в свою голову. — Видишь? Это проклятие Поттеров. Их невозможно причесать. Папа изобрёл зелье, специально, чтобы волосы лежали гладко, на нём разбогател, и оно действует на всех, кроме Поттеров. Представляешь?

— Представляю, — сказал Гарри очень серьёзно и потрогал собственную голову.

Джеймс посмотрел на его волосы. На его очки. Снова на волосы.

— Ого, — сказал он. — Слушай. А ты точно не Поттер?

У Гарри ёкнуло сердце.

— Точно, — сказал он. — Я Певерелл.

— Жаль, — сказал Джеймс с искренним сожалением. — Я всегда хотел брата. С такими же волосами. Чтобы было с кем страдать.

Гарри отвернулся к зеркалу, потому что больше не мог на него смотреть. В зеркале был мальчишка с покрасневшими глазами. Он моргнул несколько раз, очень быстро.

[Встреча: Джеймс Поттер (11 лет).]

[Отношение: интерес, симпатия.]

[Опыт +30.]

«Брата», — подумал Гарри. Он сжал зубы, пока не перестало щипать в глазах.

* * *

Родители Джеймса пришли за ним минут через десять.

Сначала в дверях ателье появилась маленькая круглолицая женщина с седыми волосами, собранными в пучок, и с такими живыми карими глазами, что сразу становилось ясно, от кого их унаследовал сын. Она была в лиловой мантии, с огромной сумкой через плечо, из которой торчали свёртки и уголки книг. За ней, пригибаясь, чтобы не задеть притолоку, вошёл очень высокий пожилой мужчина — сухощавый, прямой, с длинным лицом и с совершенно невероятной шевелюрой: густой, седой, серебряной, уложенной волосок к волоску в безупречную, блестящую, почти скульптурную причёску.

Гарри знал их только по фотографиям. По двум-трём старым снимкам, которые Сириус хранил в своей комнате на площади Гриммо. Флимонт и Юфимия Поттер. Его дедушка и бабушка. Люди, которые приняли Сириуса, когда тот сбежал из дома. Люди, которые умерли от драконьей оспы за несколько лет до рождения Гарри и о которых он почти ничего не знал.

— Джеймс, — сказала женщина. — Мы закончили. Ты здесь закончил?

— Почти, мам. Мам, это Гарри. Гарри Певерелл. У него волосы, как у нас.

Женщина посмотрела на Гарри. Взгляд её задержался на его волосах, потом на его лице, потом на его руках, сжимающих края табурета, — и Гарри увидел, как что-то в этом взгляде смягчилось. Он не знал, что она увидела. Может быть, что он тощий. Может быть, что он один.

— Здравствуй, Гарри, — сказала она. — Юфимия Поттер. А это мой муж, Флимонт.

— Юноша, — сказал Флимонт Поттер, наклоняясь, чтобы получше рассмотреть Гарри с высоты своего роста. Голос у него был глубокий, бархатный, с лёгкой хрипотцой. — Позвольте выразить вам глубочайшее сочувствие. — Он ткнул пальцем в волосы Гарри. — Я тридцать лет пытаюсь решить эту проблему. Всё бесполезно. Вот, возьмите.

Он сунул руку в карман мантии и вытащил маленький флакон из тёмного стекла с золотой этикеткой: «Простоблеск. Гладкость на весь день!»

— Не поможет, — сказал Гарри. — Поверьте. Не поможет.

— Мне ли не знать, юноша, — сказал Флимонт Поттер с глубоким вздохом. — Я его изобрёл. На моего сына оно тоже не действует. Но вдруг на вас подействует? Наука требует экспериментов.

Гарри взял флакон. Он не знал, что сказать. Он смотрел на высокого старика с блестящими серебряными волосами и вспоминал: драконья оспа. Тысяча девятьсот семьдесят шестой или семьдесят седьмой год. Сириус рассказывал, что они умерли один за другим, за несколько недель, и что Джеймс после этого целый месяц ни с кем не разговаривал.

Пять лет. Шесть, если повезёт.

[Флимонт Поттер. Возраст: 62. Статус: жив.]

[Юфимия Поттер. Возраст: 60. Статус: жива.]

[Обнаружен Узел. Подробности: недоступны (требуется Карта узлов).]

«Узел», — подумал Гарри. Он не знал, что это значит. Но красный цвет, которым светилось это слово, ему не понравился.

— Спасибо, сэр, — сказал он. — Я попробую.

— Прекрасно! — Флимонт выпрямился и подмигнул ему. — Отчитаетесь о результатах. Письменно. С графиками.

— Флимонт, — сказала Юфимия, и в её голосе была смесь укоризны и нежности. Потом она снова посмотрела на Гарри. — Ты здесь один, дорогой?

— Нет, мэм. Я с профессором Макгонагалл. Она пошла за учебниками.

— С Минервой? — Юфимия приподняла брови. — Вот как.

И тут, будто услышав своё имя, в ателье вошла Макгонагалл. Она увидела Поттеров, остановилась, и Гарри с изумлением увидел, как её строгое лицо смягчилось.

— Юфимия. Флимонт. Доброе утро.

— Минерва! — Юфимия шагнула к ней и, к величайшему изумлению Гарри, крепко её обняла. — Сто лет тебя не видела! Почему ты не пришла на Рождество? Мы тебя ждали.

— Работа, Юфимия.

— Работа у неё. — Юфимия отстранилась и посмотрела на Макгонагалл с упрёком. — У тебя всегда работа.

Гарри смотрел на них, открыв рот. Он не знал, что они знакомы. Он никогда не знал. Макгонагалл ни разу, ни единым словом, не упомянула при нём его дедушку и бабушку. Может быть, ей было слишком больно. Может быть, она не хотела бередить его рану. Может быть, он просто никогда не спрашивал.

Он очень многого никогда не спрашивал.

Макгонагалл, перехватив его взгляд, едва заметно наклонила голову к Юфимии и сказала тихо — так, что Гарри едва расслышал:

— Сирота. Нашли вчера. Ничего не помнит.

Юфимия перестала улыбаться. Она обернулась и посмотрела на Гарри — долгим, внимательным, очень тёплым взглядом.

— Знаете что, — сказала она громко. — Мы идём к Фортескью есть мороженое. Все вместе. Минерва, не спорь. Ты тоже идёшь. Гарри, ты любишь мороженое?

— Да, мэм, — сказал Гарри. — Очень.

* * *

Мороженое у Флориана Фортескью было таким же, как через двадцать лет, и таким же, как через восемьдесят. Некоторые вещи не меняются. Сам Флориан был молодым, лысеющим, с пышными усами, и лично принёс им пять огромных вазочек: шоколадное с малиной для Джеймса, фисташковое для Юфимии, лимонный сорбет для Макгонагалл, что-то сложное с карамелью для Флимонта и — после долгих колебаний Гарри — ванильное с орехами.

Гарри ел и слушал.

Джеймс говорил не умолкая. О квиддиче. О том, что первокурсникам не разрешают иметь мётлы, и это несправедливо, и он напишет об этом письмо директору. О том, что у него есть метла дома, старая, папина, и он летает на ней с шести лет. О том, что «Пушки Педдл» — худшая команда в лиге, а «Уимбурнские осы» — лучшая.

— Лучшая — «Холихедские гарпии», — сказал Гарри.

Джеймс поперхнулся мороженым.

— «Гарпии»? Это же женская команда!

— Ну и что? Они лучшая команда в лиге. У них лучшие охотницы. И ловец у них… — Гарри осёкся. Он хотел сказать «будет лучший», но вовремя остановился. — Хороший.

— Ерунда! — Джеймс фыркнул. — «Осы» их разнесут в пух.

— В прошлом сезоне не разнесли.

— Это была случайность!

— Сто сорок — двадцать — это не случайность, — сказал Гарри, не моргнув глазом.

Он понятия не имел, какой был счёт в прошлом сезоне. Он придумал цифру. Но Джеймс, кажется, тоже не знал, потому что открыл рот, закрыл и обиженно засопел, а Флимонт Поттер на другом конце стола засмеялся низким бархатным смехом.

— Он тебя поймал, Джеймс.

— Он всё выдумал!

— Возможно. Но он выдумал это очень убедительно.

Гарри улыбнулся в своё мороженое.

Он не думал о Джинни, когда говорил о «Гарпиях». То есть, думал, но не так, как боялся. Не с болью. С гордостью. Она была лучшей охотницей «Холихедских гарпий» за всю их историю. Он сидел на трибуне на каждом её матче, с детьми на коленях, и орал так, что срывал голос. Он помнил, как она прилетала после победы, растрёпанная, мокрая от пота, сияющая, и целовала его на глазах у всего стадиона.

Здесь её ещё не было. Она родится через десять лет. В семье, которой он не знал, у людей, которые ещё только поженились. Она вырастет, не зная его. И, может быть, это правильно.

Он отогнал эту мысль. Не сейчас.

Юфимия сидела рядом и почти ничего не говорила. Она смотрела, как Гарри ест, и подкладывала ему в вазочку орехи из своей. Он заметил это не сразу. А когда заметил — не смог ничего сказать. Только кивнул ей, и она кивнула в ответ, будто они о чём-то договорились.

Когда мороженое кончилось, она достала из своей огромной сумки клочок пергамента и перо, что-то быстро написала и протянула Гарри.

— Если тебе что-нибудь понадобится, дорогой, — сказала она тихо. — Что угодно. Пиши. Сова найдёт. Просто напиши «Поттерам».

На пергаменте был адрес. Гарри посмотрел на него — и понял, что не знал его никогда. Он не знал даже, где жили его дедушка и бабушка. Сириус говорил — «у Поттеров», и всё. Он никогда не спрашивал. Он очень многого никогда не спрашивал.

— Спасибо, мэм, — сказал он.

* * *

Они расстались на углу у «Флориш и Блоттс». Джеймс ушёл первым — убежал вперёд, крикнув через плечо: «До встречи в поезде, Певерелл! Займи мне место!» Флимонт пожал Гарри руку — по-взрослому, серьёзно, крепко — и снова подмигнул. Юфимия ничего не сказала. Она просто положила ладонь ему на щёку и подержала секунду, и её ладонь была тёплой и мягкой и пахла фисташковым мороженым.

Гарри стоял и смотрел им вслед.

Высокий седой старик с блестящими волосами. Маленькая круглая женщина с огромной сумкой. Мальчишка в очках, который нёсся впереди, перепрыгивая через лужи, и дважды обернулся, чтобы помахать.

Его дед. Его бабушка. Его отец.

Пять лет. Шесть, если повезёт.

Он почувствовал руку Макгонагалл у себя на плече.

— Хорошие люди, — сказала она тихо. — Очень хорошие.

— Да, — сказал Гарри. — Я знаю.

Он не стал объяснять, откуда.

[Новый квест (Узловой): «Драконья оспа»]

[Цель: ███████]

[Срок: ███████]

[Подсказка: начни с того, что тебе ближе всего.]

Гарри смотрел на красные буквы и думал, что, кажется, начинает понимать эту подсказку.

Глава 5. Опекун

Следующие три дня Гарри прожил так, как не жил, наверное, лет семьдесят: без расписания, без обязательств, без единой бумаги на подпись.

Он просыпался в пять. Отжимался, приседал, стоял на одной ноге, пока не начинал качаться. Потом спускался вниз, где Том уже ставил перед ним тарелку с яичницей, беконом, жареными помидорами и тостами — порцию, которой хватило бы на взрослого аврора после ночного дежурства. Сначала Гарри не мог доесть и половину. На второй день доел две трети. На третий — всё и попросил добавки, и Том посмотрел на него с таким одобрением, будто Гарри выиграл кубок по квиддичу.

[Тело: 7.]

[Прогресс к следующему пункту: 31%.]

[Комментарий: еда работает. Кто бы мог подумать.]

После завтрака он отправлялся по магазинам с длинным списком в руке. Котёл — оловянный, стандартный, второй размер. Весы. Набор стеклянных флаконов. Телескоп. Перья и пергамент. Учебники Макгонагалл заказала заранее, и во «Флориш и Блоттс» ему выдали аккуратную стопку, перевязанную бечёвкой. Гарри принёс её в комнату, развязал и долго сидел над книгами, перебирая их одну за другой.

Он знал эти книги. «Стандартная книга заклинаний (1-й курс)» Миранды Гуссокл. «Тысяча магических растений и грибов» Филлиды Спор. «Теория магии» Адальберта Уоффлинга. «Магические отвары и зелья» Арсениуса Джиггера. Многие из них он сам потом рекомендовал своим студентам. Некоторые — проклинал на каждом педсовете, требуя заменить. Но эти издания были старше тех, что он помнил. Обложки другие. Иллюстрации другие. В «Теории магии» на сорок третьей странице стояла сноска, которую в восьмидесятых убрали, потому что она оказалась ошибкой, и Гарри, прочитав её, долго смеялся.

Учебник по защите от Тёмных искусств назывался «Тёмные силы: пособие по самозащите» и был таким тонким, что его можно было свернуть в трубочку. Гарри пролистал его за двадцать минут и отложил с выражением лица, которое его студенты в двадцатых годах называли «профессор Поттер сейчас скажет что-то неприятное».

«Тридцать лет, — подумал он. — Тридцать лет я преподавал этот предмет. И первое, что я сделал, когда пришёл, — выбросил эту книгу в окно».

Не в буквальном смысле. Почти.

По вечерам он практиковался с палочкой.

Это было рискованно. Он знал о Надзоре — о заклятии, которое Министерство накладывает на всех несовершеннолетних волшебников и которое регистрирует магию вокруг них. Но он знал и другое. Надзор фиксирует магию в окрестностях ребёнка, а не то, кто именно её сотворил. В «Дырявом котле», где за стенкой постоянно кто-то колдовал, где Том мыл посуду заклинанием, а постояльцы зажигали свечи взмахом палочки, Надзор был слеп, как крот на солнце. Министерство полагалось на то, что за детьми в магических домах присматривают родители. Гарри узнал об этом в сорок лет, когда расследовал одно неприятное дело, связанное с семьёй, где родители смотрели в другую сторону. Тогда это его возмутило. Сейчас — пригодилось.

Он сидел на кровати, скрестив ноги, и держал в руке чёрную терновую палочку.

— Люмос, — сказал он.

Конец палочки вспыхнул ровным, ясным белым светом. Не дрожащей искрой, как в первую ночь, а настоящим светом, который залил всю комнату и отбросил на стену резкую тень Гарри. Палочка была тёплой в ладони. Она отзывалась мгновенно, будто ждала команды, будто они работали вместе много лет.

— Нокс.

Свет погас.

Он попробовал «Вингардиум Левиоса» на подушке. Подушка поднялась на два фута, покачалась в воздухе и мягко опустилась обратно. Попробовал «Акцио» на расчёске, которая лежала на подоконнике. Расчёска сорвалась с места и прилетела ему в руку — правда, по дороге зацепила стакан с водой, и стакан полетел на пол. «Репаро» — и стакан собрался обратно, только вода так и осталась лужей на полу.

[Навык «Чары» (память): 58 (доступно: 11 → 13).]

[Навык «Чары»: прогресс.]

[Примечание: ты привык к другому телу и к другой палочке. Твоя рука помнит движения, которые были рассчитаны на руку длиннее. Привыкай.]

Он попробовал «Экспеллиармус».

Это было его заклинание. Его коронное, фирменное, то, над которым смеялись Пожиратели смерти и которое в итоге убило Волдеморта. Он использовал его десятки тысяч раз. Он учил ему тысячи детей. Он мог бы произнести его во сне, и, если верить Джинни, иногда произносил.

Он направил палочку на расчёску, которую положил на противоположный край кровати.

— Экспеллиармус!

Из палочки вырвался луч — не алый, как он привык, а тёмно-красный, почти бордовый, с чёрными искрами по краям. Он ударил в расчёску, и расчёску не просто выбило — её отбросило через всю комнату с такой силой, что она врезалась в стену и разлетелась на три части.

Гарри смотрел на обломки, раскрыв рот.

[Навык «Дуэль» (память): 84 (доступно: 12).]

[Внимание: палочка усилила заклинание сверх ожидаемого. Терн и фестрал — жёсткое сочетание. Она не умеет быть мягкой. Учи её.]

— Ладно, — сказал Гарри палочке. — Ладно. Ты у нас, значит, с характером.

Палочка в его руке была тёплой и, как ему показалось, немного самодовольной.

Он собрал обломки расчёски, починил их «Репаро» и решил, что на сегодня хватит. А потом, уже лёжа в кровати, ещё долго лежал с открытыми глазами, держа палочку на груди, и думал, что за сто десять лет он ни разу не спал с палочкой в руке, кроме как на войне.

И что войны ещё нет. И что, если он всё сделает правильно, её не будет вовсе.

* * *

Дамблдор пришёл вечером четвёртого августа.

Гарри не ждал его. То есть ждал — Макгонагалл сказала, что директор зайдёт «на днях», и Гарри каждое утро просыпался с мыслью: «Сегодня?» — но к вечеру четвёртого дня он почти перестал ждать. Он сидел у себя в комнате на подоконнике, читал книгу Батильды, и тут в дверь постучали.

— Мистер Певерелл? — Голос Тома. — К вам гость.

Гарри закрыл книгу.

Он знал, кто это. Он почувствовал это раньше, чем Том договорил. Не магией и не Системой — просто так, кожей, как чувствуют, что в комнату вошёл человек, которого давно знаешь.

— Иду.

Он спустился по скрипучей лестнице. В баре было почти пусто: вечер был тёплым, и большинство посетителей сидело на заднем дворе, у кирпичной стены. За угловым столиком у камина, в глубоком кресле, которое Том, видимо, специально для него притащил из задней комнаты, сидел очень высокий, очень худой старик в мантии цвета ночного неба, расшитой крошечными серебряными звёздами.

Волосы и борода у него были серебряными и такими длинными, что борода, если бы он встал, доставала бы до пояса. На кривом, явно когда-то сломанном носу сидели очки-полумесяцы. А над очками — ярко-голубые глаза, такие живые и такие пронзительные, что Гарри на мгновение показалось, будто кто-то включил в баре свет.

Альбус Дамблдор. Девяносто лет. Живой.

Гарри остановился у подножия лестницы.

Он не видел этого лица — живым — больше ста лет. Он видел его на портрете в кабинете директора, где Дамблдор дремал в раме, похрапывая, и изредка открывал один глаз, чтобы сказать что-нибудь загадочное. Гарри часто заходил к портрету — сначала по делу, потом просто так, потом, когда сам стал заместителем директора, почти каждый вечер. Они много разговаривали. Портрет был мудрым и добрым, и с ним было легко. Но портрет был портретом. Слепком. Отражением. В последние годы, когда портреты начали засыпать, он спал почти всё время, и Гарри перестал заходить.

Живой Дамблдор был другим. Живой Дамблдор отбрасывал тень. Его пальцы, длинные и тонкие, постукивали по подлокотнику кресла. Он дышал. В нём была сила — Гарри чувствовал её даже отсюда, от лестницы, как чувствуют жар от огромного костра, — тихая, сдержанная, огромная сила, свёрнутая внутри, как пружина.

И в нём было что-то ещё, чего не было в портрете. Что-то настороженное.

— Мистер Певерелл, — сказал Дамблдор, поднимая глаза. Голос у него был мягким, тёплым и чуть насмешливым, совершенно таким, каким Гарри его помнил. — Я надеялся, что вы спуститесь. Садитесь, прошу вас. Том был так любезен, что принёс нам чай.

Гарри сел напротив.

На столике между ними стоял поднос с чайником, двумя чашками и маленькой вазочкой, полной жёлтых леденцов.

— Лимонную дольку? — спросил Дамблдор, подвигая к нему вазочку.

Гарри посмотрел на леденцы. Сто лет назад — больше — он сидел в кабинете директора, и Дамблдор предлагал ему лимонные дольки, и он всегда отказывался, потому что был слишком напуган, или слишком зол, или слишком занят своими мыслями. Он ни разу не взял ни одной. Ни разу за семь лет.

Потом, когда Дамблдор умер, он нашёл в его столе целую коробку и съел их все за одну ночь, сидя на полу в пустом кабинете. Это было в июне девяносто седьмого. Леденцы были очень кислыми. Он плакал.

— Спасибо, — сказал Гарри и взял одну.

Леденец был кислым. Сладким. Точно таким же.

Дамблдор наблюдал за ним поверх очков-полумесяцев.

— Должен признаться, — сказал он, — я испытываю к вам, мистер Певерелл, живейшее любопытство. Надеюсь, вы простите старику эту слабость. В моём возрасте любопытство — одна из немногих страстей, которые ещё остаются.

— Ничего, сэр.

— Видите ли, — продолжил Дамблдор, наливая чай, — за последние четыре дня на моём столе оказалось сразу несколько очень необычных писем. — Он поставил перед Гарри чашку. — Первое — от моей старой подруги Батильды Бэгшот, которая сообщала, что к ней на завтрак пришёл босой мальчик с кладбища и с ходу прочитал надпись, над которой бьются историки. Второе — от уважаемого Горнука из Гринготтса, который за шестьдесят лет нашего знакомства не написал мне ни строчки, а тут вдруг прислал короткую записку, состоящую из одного слова. Это слово было «каргат». — Он помолчал. — Третье — от мистера Олливандера, который сообщил, что продал палочку, которую никто не мог продать восемьдесят лет, и что ему, цитирую, «впервые в жизни стало страшно в собственной лавке». И, наконец, четвёртое — отчёт моей заместительницы, профессора Макгонагалл, которая обычно не склонна к эмоциональным выражениям. Её отчёт заканчивался словами: «Альбус, я не знаю, кто этот ребёнок. Но мне за него страшно. И мне страшно его».

Гарри молчал. Он держал чашку обеими руками и смотрел на чай.

— Четыре письма за четыре дня, — мягко сказал Дамблдор. — Об одном и том же мальчике, которого неделю назад не существовало ни в одних документах Британии. Я старый человек, мистер Певерелл. Я очень давно перестал верить в совпадения.

«Я тоже», — подумал Гарри.

Он поднял глаза.

И тут же почувствовал это.

Лёгкое касание. Едва ощутимое, почти нежное. Как будто кто-то провёл пёрышком по поверхности его мыслей. Как будто кто-то очень осторожно, очень вежливо взялся за дверную ручку и чуть-чуть, на волосок, повернул её — просто чтобы проверить, заперта ли дверь.

Легилименция.

Конечно. Конечно, Дамблдор попробует. Он всегда пробовал. Он смотрел в глаза Гарри на втором курсе, когда тот говорил, что не открывал Тайную комнату. Он смотрел в глаза Гарри на пятом, когда отказывался смотреть вообще. Он смотрел в глаза Тому Риддлу, одиннадцатилетнему, в лондонском приюте, и видел там то, что видел.

Гарри не отвёл взгляда.

[Обнаружено ментальное воздействие: легилименция (очень высокий уровень).]

[Источник: Альбус Дамблдор.]

[Навык «Окклюменция» (память): 71 (доступно: 33).]

[Воля: 38.]

[Внимание: прямое сопротивление выдаст уровень навыка.]

Он знал. Он понял это сам, в ту же секунду, что и Система. Если он сейчас захлопнет дверь — резко, со стуком, как захлопывал её перед Снейпом на пятом курсе, — Дамблдор поймёт, что у одиннадцатилетнего сироты окклюменция уровня, которому учат только взрослых. Это вызовет вопросов больше, чем он сможет ответить.

Но и открыть дверь он не мог. За дверью были Волдеморт, крестражи, Дары, белый вокзал, человек в сером, правнук, который не получил письма, и девятнадцать первокурсников на всю Британию.

Окклюменция, как учил его Снейп — плохо, — и как он потом учился сам, годами, с куда лучшими учителями, — это не стена. Стена — это для новичков. Окклюменция — это искусство показывать то, что хочешь показать. Мастер не прячет комнату. Мастер показывает другую.

За сто лет Гарри стал неплохим мастером.

Он расслабился. Сознательно, медленно. Позволил пёрышку скользнуть глубже. Позволил ему увидеть — вот: утро, роса на щеке, размытый мир, кладбище. Скамейка. Голод. Яичница Батильды, банка варенья, рыжая кошка на диване. Неясыть, письмо, имя. Макгонагалл в дверях. Хранилище — тёмная келья, голубые огоньки, книга на пюпитре, картина с вороном. Чёрная палочка, ветер, пыль. Мороженое у Фортескью. Всё, что было с ним последние четыре дня. Всё — правда.

А за этим — дальше, глубже — туман.

Не стена. Туман. Мягкий, серый, ровный. И в тумане — дверь. Старая, деревянная, плотно закрытая. Её закрыли бережно, придерживая ручку. Это тоже была правда. Самая настоящая правда, какую только мог предложить Гарри. Дверь, которую закрыли не им. Дверь, за которой лежало то, чего он сам не знал.

Пусть смотрит. Пусть видит дверь.

Пёрышко коснулось двери. Помедлило. Попробовало ручку — очень осторожно.

Дверь не открылась.

Пёрышко отступило.

Дамблдор моргнул. Это был самый обычный, ничем не примечательный жест. Но Гарри знал этого человека сто двадцать лет — в разных обличьях, — и он видел, как за очками-полумесяцами на мгновение мелькнуло что-то острое. Удивление. Интерес. И что-то ещё, глубже, чего Гарри не смог распознать.

[Окклюменция: успех.]

[Навык «Окклюменция»: 33 → 35 (доступно).]

[Опыт +40.]

[Примечание: он видел дверь. Он запомнил дверь. Он вернётся к двери.]

— Удивительно, — сказал Дамблдор задумчиво. — Целитель Стоунбридж писал мне, что ваша память закрыта изнутри. Я думал, что это фигура речи.

Гарри поставил чашку на стол.

— Профессор, — сказал он, — вам не нужно так долго смотреть мне в глаза. Я ничего не прячу. Там правда закрыто. Я сам не могу открыть.

Тишина за столиком стала очень плотной.

Дамблдор медленно опустил чашку на блюдце. Он смотрел на Гарри поверх очков, и в его голубых глазах впервые за весь разговор не было ни теплоты, ни насмешки. Только внимание. Очень пристальное, очень холодное внимание.

— Вы почувствовали, — сказал он.

Не вопрос.

— Будто кто-то трогал дверную ручку, — сказал Гарри. — Очень вежливо. Но всё-таки трогал.

[Навык «Держать язык за зубами»: не обнаружен.]

[Комментарий: ты это сделал намеренно. Я заметила. Объясни потом себе, зачем.]

Гарри знал зачем. Он сто лет назад, сидя на белом вокзале, слушал, как Дамблдор признаётся ему в том, что слишком долго держал его в неведении. Что принимал за него решения, не спрашивая. Что любил его — и использовал. И сейчас, впервые встретив этого человека живым, Гарри хотел, чтобы Дамблдор с самого начала знал одну вещь: он не позволит снова сделать из себя пешку. Даже из лучших побуждений. Особенно из лучших побуждений.

Пусть Дамблдор знает, что Гарри замечает, когда трогают его дверь.

Долгая пауза. Потом — неожиданно — Дамблдор рассмеялся.

Тихо, коротко, с каким-то удивлённым удовольствием, будто ему только что поставили мат в партии, которую он считал выигранной.

— Прошу прощения, мистер Певерелл, — сказал он, и голос снова стал тёплым, хотя глаза всё ещё оставались внимательными. — Старая привычка. Скверная привычка. Я не имел права. — Он чуть наклонил голову. — Впредь — не буду. Без вашего разрешения.

«Будешь», — подумал Гарри. Но вслух сказал:

— Спасибо, сэр.

* * *

Они пили чай. Дамблдор рассказывал о Хогвартсе — легко, непринуждённо, как рассказывают ребёнку, которого хотят успокоить: о движущихся лестницах, о привидениях, о том, что на кухне живут эльфы, которые пекут лучший пирог с патокой в Британии. Гарри слушал и кивал, и делал вид, что всё это ему внове, и смеялся там, где полагалось смеяться. Где-то в середине рассказа он вдруг понял, что ему по-настоящему хорошо. Что он сидит в «Дырявом котле» с Альбусом Дамблдором и пьёт чай, и Дамблдор жив, и рассказывает о пироге с патокой.

А потом Дамблдор, не меняя интонации, спросил:

— Что вы видели в хранилище, мистер Певерелл?

Гарри не вздрогнул. Он сто лет учился не вздрагивать.

— Немного золота, — сказал он. — Старого. Книгу, которая не открывается. Каменную чашу, треснувшую. И картину. Лес, дорога, камень с надписью. И ворон.

— Ворон, — повторил Дамблдор.

— Он на меня посмотрел, — сказал Гарри. — Горнук говорит, что ворон шестьсот лет ни на кого не смотрел.

Дамблдор помолчал.

— А знак на двери? — спросил он мягко. — Профессор Макгонагалл описала мне знак. Треугольник, круг, черта. Вы знаете, что он означает?

[Проверка навыка «Ложь»…]

— Нет, сэр, — сказал Гарри.

[…провал.]

[Комментарий: он знает, что ты знаешь.]

Дамблдор смотрел на него, и выражение его лица не изменилось ни на йоту. Только пальцы, лежащие на подлокотнике, на секунду перестали постукивать.

— Вы помните сказку о трёх братьях? — спросил он.

Гарри медленно кивнул.

— Помню, — сказал он. — Как помню, что есть Хогвартс. Не знаю откуда.

— Это детская сказка, — сказал Дамблдор. — Её рассказывают всем детям волшебников. Три брата перешли реку по мосту, сотворённому магией, и встретили Смерть. И Смерть, разгневанная тем, что они её обманули, притворилась, будто восхищена их мастерством, и предложила каждому по награде. — Он помолчал. — Есть люди, мистер Певерелл, которые верят, что это не совсем сказка. Что братьев звали Певереллами. И что награды существовали на самом деле.

— А вы верите? — спросил Гарри.

Дамблдор посмотрел в камин. В его очках отражались языки пламени, и Гарри не мог разглядеть его глаз.

— Когда-то верил, — сказал он после паузы. — Очень давно. Когда был молод и глуп, и мне казалось, что я могу всё. — Он чуть улыбнулся. — Сейчас я стар, и мне кажется, что я не могу почти ничего. Это гораздо ближе к истине.

Гарри смотрел на него.

Он знал эту историю. Он знал её лучше, чем хотел бы. Восемнадцатилетний Альбус Дамблдор и шестнадцатилетний Геллерт Грин-де-Вальд, летом, в Годриковой Впадине, в доме Батильды Бэгшот, склонившиеся над старыми книгами. Знак Даров, нарисованный на стене. Планы. Мечты о власти «ради общего блага». И потом — ссора, дуэль, три палочки, одно заклинание, которое убило четырнадцатилетнюю девочку, и никто так никогда и не узнал, чьё.

Ариана. Её камень стоял на кладбище, в нескольких шагах от скамейки, на которой Гарри проснулся.

— Сэр, — сказал Гарри тихо, — мне жаль.

Он не знал, почему сказал это. Это вырвалось само.

Дамблдор медленно повернулся от камина.

— О чём вы жалеете, мистер Певерелл?

«О твоей сестре, — подумал Гарри. — О твоём брате, который до сих пор тебя не простил. О Геллерте. О том, что ты будешь умирать с почерневшей рукой, потому что не удержишься и наденешь кольцо. О том, что ты будешь падать с Астрономической башни, и тебе будет сто пятнадцать лет, и ты будешь умолять. О том, что ты всю жизнь будешь нести всё это один и никому не скажешь».

— Не знаю, — сказал он вслух. — Мне просто показалось… что вам грустно.

Дамблдор долго молчал.

— Вы удивительный ребёнок, мистер Певерелл, — сказал он наконец. Голос был тихим. — Я пока не знаю — к добру или к худу.

— Я тоже, сэр, — честно сказал Гарри.

И Дамблдор снова рассмеялся.

* * *

Это случилось, когда Дамблдор собирался уходить.

Он поднялся из кресла — легко, будто ему было не девяносто, а сорок, — и потянулся во внутренний карман мантии. Гарри подумал, что он ищет кошелёк, чтобы заплатить Тому за чай. Но Дамблдор достал палочку — небрежно, мимоходом, чтобы погасить свечу на столике.

Гарри увидел палочку — и мир вокруг на мгновение замер.

Длинная, пятнадцать дюймов. Светло-серая, почти белая. Узловатая, с наростами по всей длине, как бусины, нанизанные на нитку. Рукоять с резьбой, которую он помнил до последнего завитка.

Бузинная палочка.

Он держал её в руках однажды. Один раз, в ту майскую ночь, когда всё закончилось. Он починил ею свою остролистовую палочку, а потом отнёс её в гробницу Дамблдора и положил обратно, ему на грудь, и закрыл крышку. А потом…

А потом что-то было. За дверью. Он не помнил что, но знал — что-то было. Что-то, связанное с этой палочкой, с Камнем, с Мантией. Что-то, ради чего он…

И палочка в руке Дамблдора — шевельнулась.

Едва заметно. Почти невидимо. Будто стрелка компаса, которая дрогнула и повернулась к северу. Будто собака, которая подняла голову, услышав знакомый голос в соседней комнате. Кончик палочки чуть сместился — на волосок, на полволоса — в сторону Гарри.

И Гарри почувствовал гул.

Низкий, глубокий, на самой грани слуха, как басовая струна, которую задели в соседнем зале. Гул шёл от палочки. Он шёл к нему. Он звал. Он узнавал.

[Объект: Бузинная палочка.]

[Владелец: Альбус Дамблдор.]

[Примечание: она тебя помнит.]

[Внимание: не прикасайся.]

Пальцы Гарри дёрнулись. Сами. Как дёргаются пальцы, когда тянешься поймать падающую чашку.

Он сжал кулак. Под столом. Так, что ногти впились в ладонь.

Дамблдор посмотрел на свою палочку. Секунду. Две. Его брови едва заметно сошлись к переносице, будто он почувствовал что-то, чего не мог объяснить, — какую-то неправильность, какое-то крошечное сопротивление в собственной руке. Потом он взмахнул палочкой, и свеча погасла, и он убрал палочку в карман. Медленно. Задумчиво.

Гул стих.

Гарри разжал кулак. На ладони остались четыре красных полумесяца.

— Последнее, мистер Певерелл, — сказал Дамблдор, надевая шляпу. Тон был лёгким, будто речь шла о погоде. — Фамилия Певерелл — старая фамилия. Её мало кто помнит. Но те, кто помнит, помнят очень хорошо. Есть люди, которые интересуются старыми семьями. И старыми сказками. — Он помолчал. — Есть один человек — вы, возможно, слышали о нём, хотя не помните откуда, — который очень гордится тем, что в его жилах течёт кровь Певереллов. По материнской линии.

Гарри похолодел.

Мраксы. Марволо Мракс, который тыкал кольцом с камнем в лицо министерскому чиновнику и кричал, что его род происходит от Певереллов. Кадм Певерелл, средний брат, владелец Воскрешающего камня. От него — Мраксы. От Мраксов — Меропа. От Меропы — Том Марволо Риддл.

Лорд Волдеморт был его родственником. Дальним, очень дальним, через семь веков, — но родственником. Гарри знал это с семнадцати лет. Он никогда не думал, что это может иметь значение.

Но здесь, в семьдесят первом году, он больше не был Гарри Поттером. Он был Гарри Певереллом. Мальчиком, который носил фамилию, которой гордился Волдеморт.

— Я буду осторожен, сэр, — сказал он.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказал Дамблдор. И посмотрел на него очень странно — долгим, оценивающим взглядом, в котором Гарри снова не смог ничего прочитать. — Спокойной ночи, мистер Певерелл. Увидимся первого сентября.

Он вышел. Колокольчик над дверью «Дырявого котла» звякнул ему вслед.

Гарри сидел за столиком и смотрел на погасшую свечу.

Он не предложил сменить фамилию.

Эта мысль пришла не сразу, а через несколько минут, когда Гарри уже поднимался по лестнице в свою комнату. Пришла — и остановила его на полпути, с рукой на перилах.

Дамблдор знал, что фамилия Певерелл привлечёт внимание Волдеморта. Он сам об этом сказал. Он был опекуном Гарри. Он мог бы, одним росчерком пера, вписать в документы любую другую фамилию. Смит. Джонс. Эванс. Это было бы разумно. Это было бы безопасно. Это было бы то, что сделал бы любой взрослый, который хочет защитить ребёнка.

Он не предложил.

Может быть, он просто забыл. Может быть, решил, что мальчик не захочет расставаться с единственным, что у него есть. Может быть.

А может быть, Дамблдор хотел посмотреть, кто придёт на это имя.

Гарри стоял на лестнице, сжимая перила, и вспоминал белый вокзал, и голос, который говорил ему: «Ты должен был умереть, Гарри. Так было нужно». Вспоминал, как Снейп кричал в Омуте памяти: «Вы растили его, как свинью на убой». Вспоминал, как простил. Как назвал сына. Как любил.

«Сложное», — сказала Система.

— Сложное, — повторил Гарри вслух, в пустом коридоре.

Он поднялся к себе и закрыл дверь.

* * *

Той ночью он долго не мог уснуть.

Он сидел на кровати, скрестив ноги, и смотрел в темноту. Потом спросил:

— Ты можешь хранить записи? Чтобы никто, кроме меня, не мог прочесть?

[Могу.]

[Журнал создан. Доступ: только пользователь.]

[Совет: не пиши на пергаменте того, что пишешь сюда. Здесь не найдут. Там — найдут.]

Перед глазами развернулось новое окно — пустое, похожее на чистую страницу. Гарри посмотрел на него. Потом начал думать — и слова появлялись на странице сами, его собственным почерком, только голубым и светящимся.

Цели.

0. Войны не будет. Ни первой, ни второй. Тогда не придётся вытаскивать каждого по одному.

— Рыцари пока клуб. Пока. Им нужны мальчики из хороших семей. Слизерин. Отобрать у него мальчиков.

— Министерство спит. Крауч говорит «хулиганьё». Разбудить — как?

— Он сам. Пока крестражи целы, его не убить. Значит, сначала крестражи. Потом — он.

1. Мама и папа. Хэллоуин 1981. Они должны жить.

2. Сириус. Не Азкабан. Не Завеса.

3. Римус. Найти способ. Аконитовое зелье? Изобрели в девяностых. Белби. Не помню рецепт. Кто может изобрести раньше?

4. Флимонт и Юфимия. Драконья оспа. 1976 или 1977. Узел.

5. Батильда. Не дать Нагайне.

6. Регулус. Пещера. 1979.

7. Северус.

Он остановился на этом имени надолго. Потом дописал:

Не дать ему стать тем, кем он стал. Или — дать ему стать тем, кем он стал, но не платить за это так.

8. Питер.

Он смотрел на это имя очень долго. Курсор — или что там было у Системы вместо курсора — мигал после точки. Гарри так ничего и не дописал. Просто оставил имя одно.

9. Крестражи.

— Дневник. Где сейчас? У Риддла? У Малфоя? Не знаю.

— Кольцо Мраксов. Литтл-Хэнглтон, развалины. Камень. Проклятие (рука Дамблдора). Не трогать без подготовки.

— Медальон Слизерина. Пещера. Инферналы. Зелье.

— Чаша Пуффендуй. Где сейчас? У Беллатрисы — позже.

— Диадема Когтевран. Хогвартс. Выручай-комната. Уже там.

— Нагайна — ещё нет.

— Я — нет. Больше нет.

10. Пророчество. Трелони. 1980. Снейп подслушал. Не дать?

11. Почему я здесь? Истончение. Перекрёсток. Цена — какая?

Он перечитал список. Он выглядел аккуратно, по-деловому, как список дел на неделю. Как план операции, которые он сам когда-то составлял для аврората. Пункт за пунктом. Цель за целью.

А потом Гарри, сам не понимая зачем, начал писать дальше.

Фред. Седрик. Колин. Тонкс. Ремус. Добби. Хедвиг. Грозный Глаз. Дамблдор. Снейп. Сириус. Седрик…

Он уже написал Седрика. Он заметил это и не стал исправлять.

Миссис Лонгботтом — не умерла, но. Фрэнк и Алиса. Бенджи Фенвик. Марлин Маккиннон — вся семья. Доркас Медоуз. Гидеон и Фабиан Пруэтты. Карадок Дирборн. Эдгар Боунс с семьёй. Лили. Джеймс. Берта Джоркинс. Фрэнк Брайс. Чарити Бербидж. Тед Тонкс. Дирк Крессвелл. Гоблин Горнук… нет, это другой Горнук. Ли… Лаванда — не умерла, Сивый. Вэнс. Эммелина Вэнс. Руфус Скримджер. Амелия Боунс. Игорь Каркаров — тоже… Батильда. Ариана…

Список рос. Гарри писал и не мог остановиться. Он писал имена тех, кого знал, и тех, о ком только слышал. Тех, кто погиб на его глазах, и тех, о чьей смерти он узнал из газет. Тех, кто погиб в первой войне, ещё до его рождения, и тех, кто погиб во второй. Он писал, пока страница не заполнилась целиком, и Система не открыла ему вторую, и он не заполнил наполовину и её.

Потом он остановился. Посмотрел на список. На все эти голубые светящиеся имена в темноте.

Здесь, в этом времени, почти все они были живы.

Многие ещё не родились.

Он сидел очень долго, глядя на страницу. Потом закрыл журнал, лёг на спину и положил палочку на грудь.

[Главный квест «Второй круг»: обновлено.]

[Цель: ███████ (данные заблокированы)]

[Записано целей пользователя: 12.]

[Записано имён: 63.]

[Комментарий: это много. Ты не обязан спасти всех.]

— Обязан, — сказал Гарри в темноту.

[Нет. Но ты всё равно попробуешь. Я знаю.]

Гарри повернул голову к голубым буквам. Они висели в воздухе, ровные и спокойные, и светились мягко, почти нежно.

«Я знаю», — сказала Система. Таким тоном, каким говорят только очень старые друзья.

— Кто ты? — спросил Гарри тихо.

Буквы погасли. Ответа не было.

Он лежал в темноте и слушал, как за окном засыпает Косой переулок.

Глава 6. Паучий тупик

Решение пришло к нему не сразу. Оно созревало две недели, медленно и упрямо, как созревает зуб мудрости: сначала едва заметно, потом настойчивее, потом так, что ни о чём другом думать уже невозможно.

Он говорил себе, что не нужно. Что это опасно. Что одиннадцатилетнему мальчику, находящемуся под временной опекой директора Хогвартса, не следует в одиночку разъезжать по стране. Что Макгонагалл, если узнает, превратит его в табуретку, и будет права. Что через две недели он всё равно их увидит — на платформе девять и три четверти, в поезде, в Большом зале.

Он говорил себе всё это каждое утро, отжимаясь от пола. И каждый вечер, лёжа в кровати с палочкой на груди, думал: «Коукворт».

Восемнадцатого августа он сдался.

* * *

— Уезжаешь? — Том поднял брови, увидев его в дверях бара с утра пораньше, в магловской куртке, которую Гарри купил накануне в магазине подержанной одежды на Чаринг-Кросс-роуд. — Куда это?

— К другу, — сказал Гарри. — Вернусь к вечеру.

— К другу, — повторил Том. — У тебя есть друзья?

— Будут, — сказал Гарри.

Том посмотрел на него долгим взглядом трактирщика, который за свою жизнь повидал столько врунов, что научился различать их по походке. Потом вздохнул и снова принялся протирать стакан.

— Профессор Макгонагалл с меня голову снимет.

— Не снимет. Я вернусь до темноты. Честное слово.

— Честное слово, — пробормотал Том. — Честное слово одиннадцатилетнего мальчишки. Чем дальше, тем веселее. — Он поставил стакан. — На «Ночном рыцаре» поедешь?

— Да.

— Деньги есть?

— Есть.

— Держись за поручни. И не садись на втором этаже у окна. Там укачивает.

Гарри улыбнулся. Он сто лет назад сидел на втором этаже у окна, и его укачало так, что он пожалел, что вообще родился.

— Спасибо, Том.

* * *

«Ночной рыцарь» за двадцать лет до того, как Гарри впервые на нём прокатился, был, кажется, ещё безумнее. Трёхэтажный, ярко-фиолетовый, он вылетел из ниоткуда на пустынную улицу за «Дырявым котлом», едва Гарри поднял палочку, и затормозил в дюйме от его носа с визгом, от которого заложило уши. Водитель — коренастый мужчина лет сорока с густыми бакенбардами и в толстых очках, — высунулся в окно и крикнул: «Куда?»

— Коукворт, — сказал Гарри.

— Коукворт? — Кондуктор, долговязый рыжеватый парень в мятой фиолетовой форме, свесился с подножки. — А чего там делать, в Коукворте? Там же одни трубы.

— Мне нравятся трубы, — сказал Гарри.

Кондуктор посмотрел на него с подозрением, но взял одиннадцать сиклей и пустил внутрь.

Это была одна из самых долгих поездок в его жизни. Автобус нёсся через Англию, подпрыгивая и петляя, втискиваясь между грузовиками, перемахивая через изгороди, и каждый раз, когда он останавливался, чтобы высадить очередного пассажира, Гарри цеплялся за поручни так, что белели костяшки. Тело протестовало. Желудок, наученный горьким опытом аппарации, сразу же решил, что ему всё это не нравится.

[Внимание: укачивание.]

[Тело: 8.]

[Рекомендация: смотри на горизонт.]

«На какой горизонт, — подумал Гарри мрачно, — если в окне каждые десять секунд меняется вид?»

Но смотрел. И через полтора часа — и три остановки, на одной из которых в автобус вошла старая ведьма с клеткой, полной гневно шипящих котят, — «Ночной рыцарь» с грохотом затормозил на окраине маленького промышленного города, у моста через грязную реку.

Гарри вывалился на тротуар и долго стоял, держась за фонарный столб.

Потом поднял голову.

* * *

Коукворт был серым.

Не тем серым, каким бывает Лондон в дождь, — элегантным, холодным, жемчужным. А тяжёлым, мутным, усталым серым. Серыми были кирпичные дома, выстроенные в ряд вдоль узких улиц, — одинаковые, с одинаковыми закопчёнными окнами и одинаковыми крошечными двориками. Серым было небо, низкое, с жёлтыми подпалинами от фабричного дыма. Серой была река, медленная, маслянистая, с клочьями пены у берегов. Над всем этим возвышалась огромная фабричная труба — чёрная, как палец, указывающий в небо, — и из неё ползла тяжёлая струя дыма.

Гарри был здесь однажды. Не на самом деле — в чужой памяти. В Омуте памяти Снейпа, в ту майскую ночь, когда он сидел в кабинете директора, окружённый портретами, и смотрел, как Снейп умирает у него на глазах во второй раз. Он видел эту реку. Этот мост. Эту трубу. Он видел маленького мальчика в нелепой, слишком большой одежде, который прятался в кустах и смотрел, как на детской площадке качаются две девочки.

Он шёл вдоль реки, засунув руки в карманы, и узнавал места, в которых никогда не был.

Детская площадка была на месте. Ржавые качели, горка с облупившейся краской, песочница, в которой, кажется, давно не было песка. На качелях никого не было.

Гарри постоял у ограды. Потом пошёл дальше.

Было утро вторника, и вокруг было пусто. Где-то вдалеке лаяла собака. Где-то хлопала на ветру незакрытая калитка. Мимо, гремя пустыми бутылками в тележке, прошёл молочник. На Гарри никто не обращал внимания. Ещё один мальчишка в поношенной куртке. В Коукворте таких было много.

Он дошёл до того места, где река делала поворот и где на берегу, на небольшом пригорке, росло одинокое дерево — старая ива, склонившая ветви к самой воде. Под ивой была трава, высокая, некошеная, и в траве кто-то сидел.

Гарри остановился.

Их было двое. Они сидели спиной к нему, близко, почти касаясь плечами, и смотрели на реку. Одна — девочка. Гарри видел её затылок: тёмно-рыжие волосы, длинные, густые, заплетённые в небрежную косу, из которой выбились пряди. Огонь. Цвет огня. Другой — мальчик. Худой, нескладный, в какой-то странной одежде — слишком широкой, слишком длинной, похожей не то на старый плащ, не то на женскую блузу. Волосы у него были чёрные, сальные, свисавшие на плечи. Он что-то говорил, наклонившись к девочке, быстро и горячо, размахивая руками.

Гарри не слышал слов. Он стоял шагах в двадцати, у куста бузины, и не мог сдвинуться с места.

Девочка засмеялась.

Это был звонкий, лёгкий, совершенно мальчишеский смех, который вдруг сорвался на какой-то смешной писк в конце, и она прижала ладонь ко рту, будто сама удивилась этому звуку. Мальчик рядом с ней тоже засмеялся — неловко, коротко, будто не привык смеяться и не очень знал, как это делается.

Гарри никогда не слышал, как смеётся его мать.

Он видел её на фотографиях. Он видел её в зеркале. Он видел её в лесу, когда повернул Камень, — бледную, полупрозрачную, с глазами, полными любви и печали. Он слышал её голос — дважды. Один раз — крик. «Не Гарри, только не Гарри, пожалуйста». Этот крик преследовал его, когда приближались дементоры. Второй раз — в лесу: «Ты был таким храбрым». Шёпот.

Он никогда не слышал, как она смеётся.

Оказалось — вот так. Звонко. С писком в конце. Прижимая ладонь ко рту.

Гарри стоял у куста бузины, и по его лицу текли слёзы, а он даже не пытался их вытирать.

[…]

Система ничего не написала. Просто зажгла многоточие и погасила его. Будто тоже не нашла слов.

* * *

Он не знал, сколько простоял так. Минуту? Пять? Потом мальчик в странной одежде вдруг замолчал, резко обернулся — и увидел его.

Лицо у мальчика было бледным, узким, с крючковатым носом, который казался слишком большим для такого худого лица. Глаза — чёрные, как два туннеля. И в этих глазах мгновенно, будто кто-то щёлкнул выключателем, вспыхнули подозрение, враждебность и страх.

— Ты кто? — резко спросил мальчик. — Чего уставился?

Девочка обернулась тоже.

Гарри увидел её лицо. Узкое, веснушчатое, с острым подбородком, с упрямыми бровями. Рыжие пряди на лбу. И глаза.

Зелёные. Ярко, невозможно зелёные — цвета молодой листвы, цвета бутылочного стекла, просвеченного солнцем, цвета заклятия, которое… нет. Не того цвета. Совсем не того. Цвета жизни.

Его глаза.

Он сто двадцать лет смотрел в зеркало и видел эти глаза. Все, кто знал его мать, говорили ему: «У тебя её глаза». Люпин. Сириус. Слизнорт. Снейп — в последнюю минуту, на полу Визжащей хижины: «Посмотри… на меня…» Тысячу раз. Он привык. Он перестал слышать.

А сейчас эти глаза смотрели на него с лица одиннадцатилетней девочки. С любопытством. С лёгким удивлением. Без малейшего узнавания.

— Ты плачешь? — спросила девочка.

Гарри поспешно вытер лицо рукавом.

— Нет, — сказал он. — Ветер. Глаза слезятся.

— Ветра нет, — сказал мальчик в странной одежде, и в его голосе была откровенная насмешка.

— Северус! — Девочка толкнула его локтем, не глядя. Потом встала, отряхнула юбку от травы и подошла к Гарри. Остановилась в двух шагах, наклонив голову набок — совсем как птица, — и рассматривала его. — Я тебя раньше не видела. Ты не из Коукворта?

— Нет, — сказал Гарри. — Я из Лондона. Приехал… посмотреть.

— На что тут смотреть? — Она искренне удивилась. — Тут же одни трубы.

— Мне нравятся трубы, — сказал Гарри и сам себе поразился: это была уже вторая шутка за день, и уже второй раз её никто не оценил.

Но девочка вдруг улыбнулась.

— Ты странный, — сказала она без всякой обиды, просто констатируя факт. — Меня зовут Лили. Лили Эванс. А это Северус. Он не всегда такой противный. Только с незнакомыми.

— Я не противный, — буркнул Северус, поднимаясь. — Я осторожный.

— Ты противный, — сказала Лили. И снова повернулась к Гарри. — А тебя как зовут?

— Гарри, — сказал Гарри.

Он произносил это имя сто двадцать один год. Он никогда не думал, что ему будет так трудно произнести его один-единственный раз.

— Гарри, — повторила Лили. — Хорошее имя. Простое. — Она прищурилась. — Слушай, а у тебя глаза — как у меня.

Гарри не мог говорить. Просто кивнул.

— Северус, смотри! — Лили обернулась к другу. — У него глаза зелёные! Как у меня! Я думала, ни у кого больше таких нет!

Северус подошёл ближе. Неохотно, ссутулившись, сунув руки в карманы своего нелепого плаща. Посмотрел на Гарри. Посмотрел на Лили. Снова на Гарри. Его лицо скривилось.

— Ничего не как у тебя, — сказал он. — У тебя ярче.

Лили закатила глаза.

— Он всегда так, — сказала она Гарри доверительно. — Ему никто не нравится.

— Мне ты нравишься, — сказал Северус и тут же покраснел — густо, до корней волос, — и отвернулся к реке, будто сказал что-то ужасно глупое.

Лили не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Она смотрела на Гарри, и Гарри видел, как в её зелёных глазах загорается какая-то новая мысль.

— Подожди, — сказала она медленно. — Ты сказал — приехал из Лондона. В Коукворт. Посмотреть на трубы. — Она сделала паузу. — Ты один?

— Один.

— Тебе сколько лет?

— Одиннадцать.

— Мне тоже! — Её глаза сверкнули. — И Северусу тоже! А ты… — Она понизила голос и быстро оглянулась, будто на пустынном берегу реки их кто-то мог подслушать. — Ты случайно не… ну… не получал недавно письма? Такого, необычного? С совой?

Гарри посмотрел на неё. На это лицо, полное надежды, любопытства и какого-то затаённого восторга. Она спрашивала каждого встречного одиннадцатилетнего ребёнка, понял он. Каждого. Потому что ей очень хотелось, чтобы их было больше. Чтобы она была не одна. Чтобы рядом с ней, кроме Северуса, оказался ещё кто-то, с кем можно поговорить о чуде.

— Получал, — сказал Гарри. — Из Хогвартса.

Лили издала звук, который можно было бы описать только как восторженный визг. Северус дёрнулся, будто его ударили.

* * *

Они просидели под ивой до полудня.

Лили говорила больше всех. Она хотела знать всё: где Гарри живёт, были ли его родители волшебниками, ездил ли он уже в Косой переулок, какая у него палочка, какой факультет он хочет. Гарри отвечал осторожно, коротко, придерживаясь той же истории, что и для Макгонагалл. Сирота. Ничего не помнит. Живёт в «Дырявом котле». Палочка — терновник. Факультет — пока не решил.

Когда он сказал, что сирота, Лили замолчала. Ненадолго. Потом осторожно, будто боясь сделать больно, коснулась его руки. Пальцы у неё были тонкими, холодными, с обгрызенными ногтями.

— Мне жаль, — сказала она тихо.

— Ничего, — сказал Гарри. — Я привык.

И подумал, что это, пожалуй, единственная настоящая ложь, которую он сказал ей за весь день. Он не привык. Он никогда к этому не привыкнет. Даже сейчас, в сто двадцать один год, сидя рядом с ней на траве, — не привык.

Северус почти не говорил. Он сидел чуть в стороне, обхватив колени руками, и наблюдал за Гарри из-под сальных волос. Взгляд у него был настороженным, цепким, неотрывным. Гарри чувствовал этот взгляд кожей. Он помнил его — по урокам зельеварения, по коридорам Хогвартса, по Омуту памяти. Взгляд, который искал слабое место.

Но он помнил и другое. Последний взгляд этих чёрных глаз. Последнюю просьбу.

Когда Лили отлучилась к реке — она хотела показать им, как умеет делать «одну штуку», — Северус вдруг сказал, не поворачивая головы:

— Ты чистокровный?

Гарри посмотрел на него.

— Не знаю, — сказал он. — Может быть. А что?

— Ничего. — Северус пожал плечами. — Просто интересно. Мама говорит, в Хогвартсе это важно. Кто ты. Из какой семьи.

— Твоя мама — волшебница?

— Да. — Короткий, быстрый ответ. Почти гордый. И сразу же, тише: — Папа — нет.

Гарри молчал. Он знал. Эйлин Принц. Тобиас Снейп. Полукровка. Принц-полукровка.

— Это неважно, — сказал он.

— Что неважно?

— Кто из какой семьи. В Хогвартсе тебе будут говорить, что это важно. Многие. Очень убедительно. Но это неважно.

Северус наконец повернул голову. Чёрные глаза смотрели прямо на Гарри, и в них было что-то сложное — недоверие, насмешка, а под ними, глубоко-глубоко, что-то очень похожее на надежду.

— Откуда ты знаешь? — спросил он. — Ты же ничего не помнишь.

— Это я помню, — сказал Гарри.

Северус хмыкнул. Отвернулся. Натянул рукав плаща пониже. Слишком поздно: Гарри успел увидеть. На тонком бледном запястье, чуть выше косточки, темнел синяк. Свежий. Пять продолговатых пятен, расположенных так, как могут расположиться только пальцы взрослого мужчины, если сжать ими руку ребёнка очень сильно.

Гарри посмотрел на этот синяк — и почувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное и горячее, что-то, чего он не чувствовал лет пятьдесят.

Он вспомнил рёбра, которые срослись неправильно. Запястье с трещиной. Плечо.

Он вспомнил Омут памяти. Мужчину, который кричал на съёжившуюся женщину. Маленького мальчика, плачущего в углу.

[Северус Снейп (11 лет).]

[Состояние: недоедание (умеренное); множественные ушибы (разной давности).]

[Отношение к тебе: подозрение, интерес.]

[Внимание: твой пульс — 132. Дыши.]

Гарри дышал. Медленно, через нос. Как учила его Макгонагалл — молодая, на тротуаре у больницы Святого Мунго.

— Смотрите! — крикнула Лили от реки. — Смотрите, смотрите!

Они обернулись.

Лили стояла у самой воды, вытянув руки ладонями вниз над медленной серой рекой. Её губы шевелились — она что-то шептала, не заклинание, Гарри был уверен, а просто что-то своё, какую-то просьбу. И вода под её ладонями дрогнула.

Сначала появилась рябь. Потом рябь собралась в круг. Потом из круга, медленно, словно нехотя, поднялась струйка воды — и в воздухе, прямо над рекой, сложилась в рыбу. Маленькую, прозрачную, сверкающую на солнце водяную рыбку. Она вильнула хвостом. Проплыла по воздуху полкруга вокруг рук Лили. Потом за ней из воды поднялась вторая. Третья. Четвёртая. Целая стайка водяных рыбок кружила над серой рекой Коукворта, и солнце, впервые за утро пробившееся сквозь фабричный дым, просвечивало их насквозь, и они переливались всеми цветами радуги.

Лили смеялась. Тем самым звонким смехом с писком в конце.

Северус смотрел на неё, раскрыв рот. На его бледном узком лице было такое выражение — такое открытое, беззащитное, сияющее восхищение, — что Гарри пришлось отвести взгляд. Это было слишком интимно. Это было то, чего никто не должен был видеть.

Он посмотрел на рыбок.

Без палочки. Без заклинания. Одиннадцатилетняя девочка, которая ещё ни дня не проучилась в Хогвартсе, поднимала воду из реки и складывала из неё живых рыб — легко, играючи, как будто это было самым естественным делом на свете. Гарри в свои одиннадцать мог разве что случайно отрастить себе волосы за ночь или заставить исчезнуть стекло в террариуме. А это…

Это было мастерство. Природное, интуитивное, необученное — но мастерство.

[Лили Эванс (11 лет).]

[Ядро: пробуждено. Сила: выше средней. Контроль: исключительный для возраста.]

[Обнаружено: следы печати на ядре. Печать: разрушена (давно).]

[Тип печати: родовая. Происхождение: не британское.]

Гарри уставился на эти строки.

Печать? На ядре его матери?

[Пояснение: кто-то из предков запечатал магию рода. Возможно, чтобы спрятать. Печать слабеет с каждым поколением. На ней — разрушилась.]

[Подробности: недостаточно данных. Нужен навык «Видение» или специалист.]

«Не британское», — подумал Гарри.

Он вспомнил картину в хранилище Певереллов. Берёзовый лес. Камень со старославянской вязью.

Нет. Это ничего не значило. Совпадение.

Он больше не верил в совпадения.

* * *

Потом пришла Петуния.

Гарри увидел её издалека: тонкую, долговязую фигуру в светлом платье, которая шла по тропинке вдоль реки и остановилась на почтительном расстоянии от ивы, как будто между ними была невидимая граница, которую она не собиралась пересекать. Ей было лет тринадцать. Длинная шея. Светлые волосы, стянутые на затылке в тугой хвост. Острое лицо, ещё не лошадиное, как он помнил, — просто узкое и бледное, с поджатыми губами.

— Лили! — крикнула она. — Мама зовёт обедать!

Лили обернулась. Рыбки над рекой рассыпались брызгами и упали обратно в воду.

— Иду, Туни!

— Сейчас же!

— Иду, я сказала!

Петуния не ушла. Она стояла на тропинке и смотрела — на Лили, на Северуса, на Гарри. Особенно на Гарри. Взгляд у неё был колючим, настороженным. И ещё в нём было что-то, что Гарри узнал сразу, хотя никогда раньше не видел этого в её глазах. Он видел это в зеркале, в чулане под лестницей, когда ему было восемь лет и он смотрел, как Дадли открывает очередной подарок.

Тоска. Зависть. Отчаянное, безнадёжное желание быть там, за этой невидимой границей, где другие видят чудеса.

— Это ещё кто? — спросила Петуния, кивая на Гарри.

— Это Гарри, — сказала Лили, подходя к ней. — Он тоже едет в Хогвартс.

— Ещё один, — сказала Петуния. Губы у неё сжались в тонкую линию. — Ещё один урод.

— Туни!

— Что? — Петуния вздёрнула подбородок. — Я правду говорю. Вы все уроды. Вы и ваш дурацкий Хогвартс. — Её голос дрогнул на последнем слове, совсем чуть-чуть, но Гарри услышал. — Пошли. Мама ждёт.

Она развернулась и быстро пошла прочь по тропинке. Лили посмотрела ей вслед, потом виновато — на Гарри и Северуса.

— Извините, — сказала она. — Она… она не всегда такая. Просто… — Лили замялась. — Ей обидно. Она тоже хотела…

— Она писала Дамблдору, — сказал Северус с какой-то мрачной удовлетворённостью. — Просила, чтобы её тоже взяли. А он ей отказал. Я видел письмо.

— Северус! — Лили покраснела. — Мы не должны были его читать!

— Но прочитали же.

Гарри поднялся с травы.

— Я сейчас, — сказал он. И, не дожидаясь ответа, пошёл по тропинке за Петунией.

* * *

Он догнал её у моста. Она стояла у перил, спиной к нему, и смотрела на воду. Плечи у неё были напряжены, и она часто дышала. Не плакала. Петуния Эванс никогда не плакала при других. Гарри знал это лучше, чем кто-либо.

— Чего тебе? — спросила она, не оборачиваясь. Услышала его шаги.

Гарри остановился в двух шагах от неё.

Он не знал, что сказать. Он не знал, зачем пошёл за ней. Эта девочка через двадцать лет будет запирать его в чулане. Будет кормить его объедками. Будет смотреть, как её сын избивает его, и делать вид, что ничего не происходит. Будет называть его родителей пьяницами, погибшими в автокатастрофе. Будет ненавидеть его за то, что он существует, за то, что он похож на её сестру, за то, что он — живое напоминание о мире, в который её не пустили.

А сейчас ей было тринадцать. И она стояла у перил моста в Коукворте, и её плечи тряслись.

Он вспомнил, как в девяносто седьмом, перед тем как Дурсли уехали в убежище, Петуния остановилась в дверях и посмотрела на него. Как будто хотела что-то сказать. Что-то важное. И не сказала. Ушла. Он потом сто лет думал, что она хотела сказать. Так и не узнал.

Он видел её ещё раз — много позже. В две тысячи двадцатом. Она умирала в магловском хосписе, маленькая, высохшая, и Дадли — седой, грузный, добрый Дадли, ставший учителем физкультуры, — позвонил ему и сказал: «Она спрашивает тебя». Гарри приехал. Она лежала, отвернувшись к стене, и долго молчала. Потом сказала, не поворачиваясь: «Я хотела, чтобы меня тоже взяли». Только это. И больше ничего. Он сидел рядом с ней до вечера. Она так и не повернулась.

— Вы ведь тоже хотели поехать, — сказал Гарри.

Петуния резко обернулась.

Её лицо было красным, глаза — сухими и злыми.

— Что? — сказала она. — Что ты сказал?

— Вы тоже хотели поехать в Хогвартс, — сказал Гарри тихо. — Вместе с ней.

— Откуда ты… — Она запнулась. — Это этот… Снейп тебе сказал? Мерзкий маленький…

— Нет, — сказал Гарри. — Я просто увидел. Как вы смотрели на рыб.

Петуния открыла рот. Закрыла. Её губы задрожали, и она сжала их так сильно, что они побелели.

— Это ничего не значит, — сказала она хрипло. — Ничего. Я просто… это глупость. Я не хочу. Я ничего не хочу. Пусть едут. Пусть едут в свою дурацкую школу для уродов. Мне всё равно.

— Хорошо, — сказал Гарри.

Он не стал спорить. Он стоял рядом и смотрел на реку, и молчал. И через минуту Петуния, к его удивлению, тоже повернулась к реке, оперлась на перила и тоже замолчала.

Они стояли так долго. Мимо прогрохотал грузовик. Над трубой фабрики медленно ползла струя дыма.

— Он мне ответил, — сказала Петуния вдруг. Очень тихо, почти шёпотом. — Дамблдор. Он мне ответил. Очень вежливо. Написал, что ему очень жаль, но в Хогвартс могут поступить только те, в ком есть магия. А во мне её нет. — Пауза. — Я перечитывала это письмо, наверное, сто раз. «Во мне её нет». Как будто… как будто во мне чего-то не хватает. Как будто я — недоделанная.

Гарри молчал.

[Петуния Эванс (13 лет).]

[Ядро: обнаружено.]

[Состояние: запечатано.]

[Печать: родовая, та же, что у Лили. Не разрушена — почти. Трещины: есть.]

[Примечание: в ней есть магия. Её просто закрыли.]

Гарри прочитал эти строки один раз. Потом второй. Потом третий.

В ней есть магия.

Петуния Дурсль, которая всю жизнь ненавидела магию. Которая называла его уродом. Которая сожгла его письма из Хогвартса. Которая всю жизнь, всю свою долгую несчастную жизнь, считала себя «недоделанной».

В ней была магия. Её просто закрыли. Кто-то — давно, очень давно, — запечатал магию целого рода. И у Лили печать сломалась. А у Петунии — нет. Почти.

Трещины: есть.

Он не знал, что с этим делать. Он не знал, можно ли с этим что-то сделать. Он не знал, нужно ли. Но он стоял на мосту в Коукворте рядом с тринадцатилетней девочкой, которая через двадцать лет запрёт его в чулане, — и ему хотелось одного: чтобы она не плакала.

— Вы не недоделанная, — сказал он.

Петуния повернула голову.

— Что?

— Вы не недоделанная, — повторил Гарри. — Дамблдор… он иногда ошибается. Он очень умный, но иногда ошибается. Особенно в людях. — Он помолчал. — Может быть, он ошибся и в вас.

Петуния смотрела на него долго. Очень долго. Её глаза — светло-серые, водянистые, совсем не похожие на глаза Лили — вдруг заблестели. Она быстро отвернулась.

— Глупости, — сказала она. — Ты ничего не знаешь. Тебе одиннадцать лет.

— Да, — согласился Гарри. — Мне одиннадцать лет.

Петуния шмыгнула носом. Потом, не глядя на него, сказала:

— Лили говорит, ты сирота.

— Да.

— Это плохо?

Гарри удивился вопросу. Он подумал.

— Иногда, — сказал он. — Иногда очень. Но у меня были люди, которые… которые меня любили. Не родители. Другие. И это было хорошо.

Петуния кивнула. Медленно. Будто запоминала.

— Мне нужно идти, — сказала она. — Мама ждёт.

— Идите.

Она отошла от перил. Сделала несколько шагов. Потом остановилась, не оборачиваясь.

— Как тебя зовут? — спросила она. — Ещё раз.

— Гарри.

— Гарри, — повторила Петуния. И пошла дальше, не оглядываясь.

Гарри смотрел ей вслед.

«Гарри». Она произнесла его имя без ненависти. Без отвращения. Просто — произнесла. Впервые за две жизни.

[Отношение Петунии Эванс к тебе: настороженность, любопытство.]

[Новый квест (скрытый): «Трещины».]

[Опыт +50.]

* * *

Северус проводил его до остановки.

Это вышло само собой. Лили ушла обедать, взяв с Гарри обещание, что он займёт им место в поезде, «обязательно, слышишь, обязательно!». А Северус остался. Стоял, сунув руки в карманы, и смотрел, как Гарри собирается. И когда Гарри пошёл к мосту, к месту, где его высадил «Ночной рыцарь», Северус молча пошёл рядом.

Они шли через город. Мимо одинаковых кирпичных домов. Мимо фабричной стены, исписанной ругательствами. Мимо узкой улочки, уходящей в сторону от реки, — грязной, тёмной, с покосившимися фонарями и мусором у стен.

Северус замедлил шаг у этой улочки.

Гарри посмотрел на табличку. «Паучий тупик».

— Ты здесь живёшь? — спросил он.

— Да, — коротко сказал Северус. И голос у него стал каким-то плоским, мёртвым.

Из глубины улочки донёсся звук. Мужской голос — громкий, хриплый, злой, — кричал что-то, слов было не разобрать. Потом женский — тихий, умоляющий. Потом звон разбитой посуды.

Северус застыл.

Он стоял на углу Паучьего тупика, и его худое лицо было белым, как бумага, и он смотрел не на улочку, а куда-то себе под ноги. Его руки в карманах плаща сжались в кулаки. Гарри видел, как напряглись его плечи. Как он втянул голову. Как он весь сжался, будто стараясь стать меньше, незаметнее, исчезнуть.

Гарри знал эту позу. Он сам так стоял — в чулане, прислушиваясь к шагам дяди Вернона на лестнице.

Он не знал, что делать. Он знал, что хочет сделать: пойти туда, по этой грязной улочке, открыть дверь и… И что? Одиннадцатилетний мальчишка против взрослого пьяного мужчины? С палочкой, за которую его исключат из Хогвартса, не успев принять? Он мог бы. С его навыками, даже ограниченными, — мог бы. Но завтра Тобиас Снейп проснётся с больной головой и выместит всё на жене и сыне. А Гарри будет в Лондоне.

Нет. Не так. Он не знал пока, как, но — не так.

Он полез в карман куртки. Там лежал свёрток в вощёной бумаге — сэндвичи, которые Том сунул ему утром «на дорогу». Он не съел ни одного: в автобусе было не до того, а потом — тем более. Два толстых сэндвича с ветчиной и сыром, с горчицей, и ещё яблоко, и кусок кекса.

— Держи, — сказал он, протягивая свёрток Северусу.

Северус посмотрел на свёрток. Потом на Гарри. Его лицо мгновенно исказилось — гордостью, злостью, стыдом.

— Мне не нужно, — сказал он резко. — Я не голодный. Мне не нужна твоя…

— Это не тебе, — сказал Гарри. — То есть тебе. Но не потому что. — Он вздохнул. — Слушай. Том — хозяин гостиницы, где я живу, — кормит меня так, будто я дракон. Каждый день. Я уже не могу. Если я привезу это обратно, он обидится. А если выброшу — меня совесть замучает. Возьми. Пожалуйста. Ты мне поможешь.

Северус смотрел на него, прищурившись. Он не верил ни одному слову. Гарри видел, что он не верит. И видел, как в чёрных глазах борется гордость с чем-то другим, более древним и более сильным — с голодом.

— Ты врёшь, — сказал Северус.

— Вру, — согласился Гарри. — Немножко. Но Том правда кормит меня как дракона.

Пауза. Из глубины Паучьего тупика снова донёсся крик, и снова звон посуды.

Северус взял свёрток.

Быстро, резко, почти выхватил — и сунул под плащ. И отвернулся. И сказал, глядя в сторону:

— Это ничего не значит. Я тебе ничего не должен.

— Не должен, — согласился Гарри.

Они дошли до моста. Гарри поднял палочку, и через десять секунд из ниоткуда с грохотом вылетел фиолетовый «Ночной рыцарь». Долговязый кондуктор высунулся с подножки.

— Опять ты? Ну что, нагляделся на трубы?

— Нагляделся, — сказал Гарри.

Он обернулся к Северусу. Тот стоял у перил моста — там же, где час назад стояла Петуния, — и смотрел на него. Тощий, нескладный, в своём нелепом плаще, со свёртком сэндвичей, спрятанным на груди.

— Северус, — сказал Гарри.

— Чего?

Гарри помолчал. Он хотел сказать очень многое. Он хотел сказать: «Я назвал в твою честь сына». Он хотел сказать: «Ты самый храбрый человек, которого я знал». Он хотел сказать: «Прости, что я так долго тебя ненавидел». Он хотел сказать: «Не говори ей того слова. Никогда. Что бы ни случилось. Как бы ни было больно».

— Увидимся первого сентября, — сказал он.

Северус дёрнул плечом.

— Ага, — сказал он. И потом, когда Гарри уже поднимался на подножку, вдруг добавил — тихо, быстро, почти неразборчиво: — Спасибо.

Двери «Ночного рыцаря» захлопнулись. Автобус рванул с места с таким грохотом, что Гарри чуть не упал. Он вцепился в поручень и прижался лбом к стеклу. За окном мелькнул мост, фигура в тёмном плаще у перил — и всё пропало, растворилось в сером мареве Коукворта.

[Отношение Северуса Снейпа к тебе: подозрение, интерес → подозрение, интерес, (неохотная) благодарность.]

[Новый квест (Узловой): «Паучий тупик».]

[Цель: ███████]

[Подсказка: ты не можешь спасти его от отца. Пока. Но ты можешь спасти его от одиночества.]

[Опыт +50.]

[Уровень повышен: 3.]

[Получено свободных очков характеристик: 3.]

Гарри смотрел на голубые буквы и не видел их.

Он видел девочку с зелёными глазами, которая смеялась над рекой, прижав ладонь ко рту. Водяных рыбок в солнечном свете. Мальчика с синяком на запястье. Девочку на мосту, которая спросила его имя.

«Ты не можешь спасти его от отца. Пока».

— Пока, — повторил Гарри вслух.

Кондуктор обернулся и посмотрел на него с подозрением.

* * *

Он вернулся в «Дырявый котёл» в половине девятого вечера, когда уже начало темнеть. Ноги гудели. Желудок, лишённый обеда и трижды перевёрнутый «Ночным рыцарем», жалобно урчал. Он мечтал только об одном: о тарелке чего-нибудь горячего и о кровати.

Том встретил его у двери. С таким лицом, что Гарри сразу понял: что-то случилось.

— Тебе письмо, — сказал Том мрачно, протягивая конверт. — Пришло в шесть. Я, знаешь ли, сказал ей, куда ты поехал. Честное слово одиннадцатилетнего мальчишки — это, конечно, хорошо, но голова у меня одна.

Гарри взял конверт. Зелёные чернила. Острый, решительный почерк.

Он развернул.

Мистер Певерелл.

Мне сообщили, что сегодня утром вы в одиночку уехали на «Ночном рыцаре» в неизвестном направлении.

Мы обсудим это первого сентября.

Подробно.

М. Макгонагалл.

Гарри смотрел на письмо. Особенно на слово «подробно». Оно стояло отдельной строкой. С точкой.

— Плохо дело? — сочувственно спросил Том.

— Очень, — сказал Гарри.

А потом, неожиданно для себя, расхохотался — так, что пришлось прислониться к стене.

Он смеялся и не мог остановиться, и Том смотрел на него как на сумасшедшего, и посетители бара оборачивались, а он всё смеялся — потому что Минерва Макгонагалл, живая, тридцатипятилетняя, сердилась на него. Потому что ему одиннадцать лет, и у него неприятности, и это самые лучшие неприятности в мире. Потому что сегодня он слышал, как смеётся его мать.

[Свободных очков: 3.]

[Распределить?]

— Потом, — сказал Гарри, вытирая глаза. — Сначала ужин.

[Разумно. Впервые за день.]

Глава 7. Платформа девять и три четверти

Первого сентября Гарри проснулся в четыре.

Не в пять, как обычно, а в четыре, в полной темноте, с колотящимся сердцем и с ощущением, что опаздывает. Он лежал и смотрел в потолок с трещиной в форме Шотландии и слушал, как за окном проезжает молочник, как где-то далеко гудит первый поезд метро, как в соседней комнате храпит постоялец — какой-то колдун из Уэльса, который третий день торговался с Томом из-за цены на комнату.

Сто десять лет назад он проснулся в этот день в хижине на скале. Нет, это было на месяц раньше. В этот день он проснулся в маленькой спальне на втором этаже дома номер четыре по Тисовой улице, и дядя Вернон отвёз его на вокзал и бросил там, посреди платформ девять и десять, с совой и чемоданом, и уехал, хохоча.

Потом он сам провожал. Своих детей — троих. Внуков. Правнуков. Стоял на платформе девять и три четверти, держал за руку очередного маленького Поттера или Уизли и говорил, что всё будет хорошо. Каждый раз — одно и то же: «Не бойся. Тебе понравится. Это лучшее место на свете».

Сегодня никто не держал его за руку. И, кажется, ему было страшно.

[Свободных очков характеристик: 3.]

[Напоминаю: ты обещал распределить «потом». Потом — это три недели назад.]

— Помню, — проворчал Гарри и сел в кровати.

Он долго думал над этим. Тело росло само: еда Тома, отжимания по утрам, долгие прогулки по Лондону — цифра медленно ползла вверх, и Система каждые несколько дней с ехидным удовлетворением сообщала о прогрессе. Разум был на месте. Воля — тоже. А вот магии было мало. До смешного мало: каждый вечер, тренируясь с палочкой, он упирался в потолок, как упирается головой в дверной косяк человек, который вырос, но забыл об этом.

— Два в Ядро, — сказал он. — Один в Поток.

[Ядро: 10 → 12.]

[Поток: 6 → 7.]

[Принято.]

[Средний первокурсник: Ядро 10. Ты теперь чуть лучше среднего первокурсника. Поздравляю. Это почти никогда не будет иметь значения.]

— Ты сегодня в ударе, — сказал Гарри.

[Первое сентября. Я тоже волнуюсь.]

Он фыркнул, встал и пошёл умываться. Внутри, где-то посередине, между грудью и солнечным сплетением, снова что-то сдвинулось и расправилось, и ему стало чуть легче дышать.

* * *

Макгонагалл пришла в половине десятого.

Гарри ждал её внизу, у стойки, с чемоданом, купленным в Косом переулке, — потёртым, кожаным, с медными уголками, — и с клеткой. Клетка была пустой. Он долго стоял у витрины «Торгового центра «Совы»», смотрел на белую полярную сову, которая сидела на жёрдочке и презрительно разглядывала прохожих, и в конце концов купил клетку, а сову — нет. Это была не Хедвиг. Хедвиг ещё не вылупилась, и, может быть, никогда не вылупится, и покупать какую-то другую белую сову, чтобы она была похожа, — это было бы нечестно по отношению к ним обеим.

А пустую клетку он купил, потому что не смог иначе. Глупо. Он знал, что глупо.

Макгонагалл посмотрела на клетку. Потом на Гарри. Подняла бровь.

— Вы купили клетку без совы, мистер Певерелл?

— Я ещё не выбрал сову, профессор.

— Понятно, — сказала Макгонагалл тоном, из которого следовало, что ей ничего не понятно и что она запишет этот факт в длинный список странностей, который, очевидно, вела. Потом она повернулась к Тому. — Мы возьмём такси.

— Такси, профессор? — Том вытаращил глаза.

— Мистер Певерелл уже показал нам, что аппарация с сопровождением ему не подходит, — сухо сказала Макгонагалл. — А «Ночной рыцарь» он, судя по всему, предпочитает в одиночестве.

Гарри поморщился. Начиналось.

* * *

Магловское такси было чёрным, громоздким, пахло табаком и кожей, и водитель, пожилой лондонец в кепке, всю дорогу поглядывал в зеркало на свою пассажирку — высокую женщину в шотландском клетчатом пальто и в шляпе, которая, если присмотреться, была всё-таки немного слишком остроконечной. Макгонагалл сидела с идеально прямой спиной, сложив руки на сумочке, и смотрела вперёд.

Гарри сидел рядом и ждал.

Они проехали Чаринг-Кросс-роуд. Потом Шафтсбери-авеню. Потом свернули к Юстону.

— Коукворт, — сказала наконец Макгонагалл, не поворачивая головы.

Гарри вздрогнул.

— Том мне сказал, — продолжила она ровно. — Кондуктор «Ночного рыцаря» подтвердил. Мальчик в очках, один, туда в восемь утра, обратно в шесть вечера. Говорил, что ему нравятся трубы. — Пауза. — Мистер Певерелл. Вы ничего не помните о своей жизни, но в первый же самостоятельный выход из дома едете в маленький фабричный городок в Мидлендсе, о котором большинство волшебников Британии никогда не слышали. Объясните мне.

Гарри молчал.

Он думал об этом три недели. Он перебрал десяток объяснений, и все были плохими. Он мог соврать — у него была Система, которая честно предупреждала его каждый раз, что врёт он отвратительно. Он мог отказаться отвечать — и это было бы хуже вранья.

— Мне снилось это место, — сказал он.

Макгонагалл повернула голову.

— Снилось?

— Река. Мост. Большая труба. Детская площадка с качелями. — Он смотрел на свои колени. — Я не знал, что это за место. А потом спросил у кондуктора, есть ли такой город, где у реки стоит большая труба, а рядом мост. Он сказал — таких сто. Но потом вспомнил Коукворт.

Это была почти правда. Он действительно видел это место — в чужой памяти, в Омуте, в кабинете директора, в последнюю ночь войны. Это было больше похоже на сон, чем на что-либо другое.

[Проверка навыка «Ложь»… частичный успех.]

[Комментарий: ты не сказал, чей это был сон. Технически не соврал.]

— И что вы там нашли? — тихо спросила Макгонагалл.

— Детей, — сказал Гарри. — Девочку и мальчика. Они тоже едут в Хогвартс. Лили Эванс и Северус Снейп. — Он помолчал. — У мальчика отец… плохой. Я видел синяки.

Макгонагалл молчала долго. Такси стояло на светофоре, и мимо окна текла толпа — клерки в серых костюмах, девушки в мини-юбках и сапогах до колен, хиппи с длинными волосами и гитарой.

— Вы думаете, — сказала Макгонагалл наконец очень медленно, — что вы могли жить где-то там? В Коукворте? И что этот сон — воспоминание?

Гарри не ответил. Он не хотел лгать ей ещё больше. Она восприняла его молчание по-своему.

— Я проверю, — сказала она. — Записи о рождении. Магловские приюты. Если там когда-то жил мальчик с вашими приметами… — Она поджала губы. — Что касается Снейпа. Я знаю эту семью. Эйлин Принц училась в Хогвартсе, когда я была старостой. — Пауза. — Я поговорю с директором.

— Спасибо, профессор.

— Не благодарите. — Она снова смотрела вперёд. — Вы уехали один, никого не предупредив, на «Ночном рыцаре», в незнакомый город, имея при себе палочку и сумму денег, которой хватило бы на покупку небольшого дома. Вам одиннадцать лет. Вы находитесь под опекой школы. Если бы с вами что-то случилось… — Её голос на мгновение дрогнул, и она сжала губы. — Отработка, мистер Певерелл. Первая в вашей жизни. В первую же субботу.

Гарри чуть не рассмеялся. Первая в жизни. Сто десять лет назад первую отработку он получил на первом же курсе, и она закончилась в Запретном лесу, в обществе единорога с перерезанным горлом и существа в капюшоне, пьющего серебряную кровь.

— Да, профессор, — сказал он покорно.

— Профессор Спраут, — добавила Макгонагалл, — как раз ищет помощников. Ей нужно посадить одно дерево.

* * *

Вокзал Кингс-Кросс пах так же, как всегда: угольной пылью, горячим металлом, кофе из киоска, мокрыми плащами. Он был таким же шумным, гулким, бестолковым, полным людей, которые куда-то спешили, — и таким же огромным, с высокими сводами, в которых гуляли голуби.

Гарри остановился посреди зала, подняв голову.

Своды. Ажурные, железные, уходящие в серое сентябрьское небо, видное сквозь грязное стекло. Он видел эти своды три месяца назад — нет, сто двадцать лет спустя, — белыми, сияющими, в трещинах, из которых сыпался пепел. Он сидел под ними на скамейке рядом с человеком в сером. Он садился в поезд, который пошёл назад.

Здесь трещин не было. Здесь сыпались только голубиные перья.

— Мистер Певерелл?

— Иду, профессор.

Барьер между девятой и десятой платформами был тем же самым — облупленная кирпичная колонна с чугунной табличкой. Макгонагалл, не останавливаясь, прошла сквозь неё, как сквозь туман, и исчезла. Гарри покатил тележку следом, и на мгновение — короткое, ледяное мгновение — перед самым барьером его охватило иррациональное, совершенно детское желание остановиться. Что если не пустит? Что если барьер узнает, что он не тот? Что палочка ждала другого, Олливандер — другого, и барьер тоже ждёт другого мальчика, который придёт через двадцать лет?

Он закрыл глаза и шагнул.

Барьер пропустил.

* * *

Алый паровоз.

Он стоял у платформы, огромный, сверкающий, выдыхающий облака белого пара, и над ним висела табличка: «Хогвартс-экспресс. Отправление в одиннадцать часов». Платформа под ним кишела людьми: родители, дети, кошки, совы в клетках, чемоданы, тележки, ученики постарше, уже в мантиях, перекрикивающиеся через головы. Над толпой плыл густой, весёлый гул голосов. Где-то ухала сова. Где-то плакал малыш. Где-то смеялась компания старшекурсников.

Гарри стоял у выхода с платформы и смотрел.

В последний раз он был здесь в две тысячи девяносто восьмом году. Провожал праправнучку. На платформе было пусто: несколько семей, жмущихся друг к другу, и поезд, в котором ехали двадцать три первокурсника на всю Британию. Паровоз был тот же — его чинили, красили, меняли детали, но он был тот же. А людей не было. Гарри помнил эту пустоту. Эхо шагов по бетону. Голос дежурного, который, казалось, кричит в пустом зале.

Здесь было тесно. Здесь было так тесно, что его толкнули трижды за полминуты.

Он улыбался. Он не мог перестать.

— Мистер Певерелл, — сказала Макгонагалл. — Мне нужно идти — я еду в Хогвартс раньше поезда. Вы справитесь?

— Справлюсь, профессор.

— Не садитесь на крышу вагона. Не высовывайтесь из окна на поворотах. Не ешьте больше трёх шоколадных лягушек за раз. — Пауза. — Не уезжайте никуда в одиночку.

— Я постараюсь.

Она посмотрела на него долгим взглядом, и он увидел, как уголок её рта дрогнул — снова, в который уже раз за этот месяц.

— Увидимся на распределении, мистер Певерелл.

Она развернулась и ушла сквозь толпу, высокая, прямая, в своём клетчатом пальто, и толпа расступалась перед ней, как вода перед носом корабля.

* * *

Поттеров он увидел почти сразу. Их трудно было не увидеть: Флимонт возвышался над толпой, как маяк, и его серебряная причёска сияла под тусклым сентябрьским светом. Рядом с ним Юфимия, с той же огромной сумкой, что-то запихивала в карманы сына — Гарри разглядел свёртки, кажется, с едой, — а Джеймс вертелся, как уж, пытаясь одновременно вырваться, увернуться от поцелуя и не уронить клетку с какой-то коричневой совой.

Рядом с Джеймсом стоял ещё один мальчик.

Высокий для своих лет, тонкий, с удивительно правильным, почти красивым лицом и прямыми чёрными волосами, падавшими на лоб небрежно и в то же время так, как падают волосы у человека, которого с рождения учили, как они должны падать. Серые глаза. Дорогая мантия. Осанка, которую невозможно подделать. И при этом — что-то дикое в улыбке, что-то, что сразу говорило: «Мне на всё это наплевать».

Сириус Блэк. Одиннадцать лет.

Гарри почувствовал, как у него сдавило горло.

Он помнил Сириуса разным. Тощим, грязным, сумасшедшим, с жёлтыми зубами и запавшими глазами, в Визжащей хижине. Огромным чёрным псом в Хогсмиде. Взрослым мужчиной, который хохотал в Министерстве, отражая заклятие Беллатрисы, и в следующую секунду падал в Завесу — медленно, удивлённо, с застывшей на лице улыбкой. Призраком из Воскрешающего камня, который сказал ему в лесу: «Ты не будешь чувствовать боли».

Он никогда не видел Сириуса ребёнком.

А Сириус — ребёнок — сейчас стоял на платформе рядом с Джеймсом и ухмылялся, и, кажется, они только что познакомились, потому что Джеймс что-то с жаром ему доказывал, а Сириус слушал, наклонив голову, с тем выражением, с каким слушают человека, который говорит глупости, но говорит их так весело, что хочется слушать дальше.

Где же его родители? Гарри поискал глазами. Вальбургу Блэк он бы узнал сразу — по портрету на площади Гриммо, по этому лицу, перекошенному от ненависти. Её не было. Никого из Блэков не было. Сириус стоял один, рядом с чужой семьёй, с чемоданом и клеткой, в которой сидела огромная чёрная сова.

Его не проводили.

— Певерелл!

Джеймс увидел его. Замахал рукой так энергично, что едва не уронил свою сову. Гарри помахал в ответ.

— Певерелл, иди сюда! Это Сириус! Он Блэк, представляешь, Блэк! Из этих самых Блэков! А сам нормальный!

— Спасибо, Поттер, — сказал Сириус. — Очень лестно.

Гарри подошёл. Флимонт кивнул ему, как старому знакомому. Юфимия бросила своё занятие и обняла его — быстро, крепко, без всякого предупреждения, — и он застыл, как застывает птица, которую неожиданно взяли в руки.

— Гарри, дорогой. Как ты? Ты ел? Ты выглядишь лучше. Ты точно ел?

— Ел, мэм. Том кормит меня как дракона.

— Хороший человек этот Том, — одобрительно сказал Флимонт. — Так ты испытал «Простоблеск»?

— Испытал, сэр.

— И?

Гарри молча показал на свою голову. Волосы стояли дыбом во все стороны, как обычно. Флимонт печально вздохнул.

— Наука, — сказал он, — иногда бывает жестока.

Сириус смотрел на Гарри. Взгляд у него был внимательный, оценивающий — и при этом чуть насмешливый.

— Певерелл, — сказал он медленно. — Мать говорила, что Певереллов не осталось.

— Твоя мать ошиблась, — сказал Гарри.

Сириус приподнял бровь. Потом вдруг широко, по-настоящему ухмыльнулся.

— Знаешь, — сказал он, — мне нравится, как это звучит. «Твоя мать ошиблась». Можно, я буду говорить это почаще?

— Сколько угодно.

— Он мне нравится, Поттер, — сказал Сириус, не отводя от Гарри глаз.

— Я же говорил, — сказал Джеймс с гордостью собственника. — Певерелл, мы будем все вместе в одном купе. Ты занял место?

Гарри открыл рот.

Он занял место. Точнее — обещал занять. Двум разным компаниям. Лили взяла с него обещание у реки в Коукворте — «обязательно, слышишь, обязательно!» — и Джеймс в Косом переулке — «займи мне место!». И он, сто двадцать один год жизни, опыт двух войн, сорок лет министерских интриг, — он обещал обоим, не подумав ни секунды о том, что будет, если они окажутся в одном купе.

Он знал, что будет. Он видел это в Омуте памяти Снейпа. Купе. Лили и Северус. Двое мальчишек — Джеймс и Сириус — и их насмешки. «Ты кем хочешь быть? Слизеринцем?» — и презрение, и хохот, и Лили, которая встаёт и уходит, уводя Северуса, и это — первая трещина, которая через пять лет станет пропастью.

[Внимание: обнаружен Узел (малый).]

[«Первое купе».]

[Вес: низкий. Сопротивление изменению: низкое.]

[Комментарий: это ты можешь. Попробуй.]

Гарри посмотрел на красную надпись.

«Узел (малый)».

— Займу, — сказал он. — Сейчас.

* * *

Лили он увидел у дальнего конца платформы, у последних вагонов, где было потише.

Она стояла рядом с родителями — Гарри узнал их по старой фотографии из альбома Хагрида, хотя там они были на двадцать лет старше, — и рядом с сестрой. Мистер Эванс был высоким, сутуловатым мужчиной с добрым близоруким лицом и густыми рыжеватыми бровями, в твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях. Миссис Эванс — маленькой, стройной, светловолосой, с большими серыми глазами, очень похожими на глаза Петунии. Они стояли посреди платформы девять и три четверти, держась за руки, и смотрели вокруг с тем выражением, с каким маглы смотрят на волшебный мир впервые: изумление, восхищение, лёгкий страх, и снова восхищение.

Гарри остановился.

Это были его бабушка и дедушка.

Он никогда ничего о них не знал. Даже имён. Тётя Петуния никогда не говорила о родителях. Хагрид не знал. Сириус, кажется, видел их один раз, на свадьбе Лили и Джеймса. Они умерли — Гарри даже не знал как, не знал когда, знал только, что до его рождения или вскоре после. Он когда-то, лет в сорок, попытался найти их могилы, и нашёл — маленькое кладбище в Коукворте, два одинаковых серых камня. И стоял там и думал, что не знает о них ничего, кроме дат.

А сейчас они стояли перед ним. Живые. Держась за руки.

Он стоял слишком долго. Лили его заметила.

— Гарри! — Она бросилась к нему, сияя, и тут же остановилась, будто вспомнила, что так не делают. — Ты пришёл! Ты занял место? Мам, пап, это Гарри! Я вам рассказывала! Тот, который из Лондона!

— Который любит трубы, — сказал мистер Эванс серьёзно и протянул Гарри руку. — Наслышан, молодой человек. Говорят, вы единственный человек в Британии, которому понравился Коукворт.

Гарри пожал ему руку. Рука была тёплой, сухой и неожиданно сильной.

— Мне правда понравился, сэр.

— Это говорит о вас много хорошего, — сказал мистер Эванс и подмигнул. Подмигнул точно так же, как подмигивала Лили, — одним глазом, с лёгким прищуром.

Миссис Эванс тоже улыбнулась Гарри — мягко, рассеянно. Она смотрела на поезд. На сов. На мальчика, который пробежал мимо, а за ним пронёсся в воздухе его собственный ботинок, норовя дать ему пинка.

— Это всё… — сказала она тихо, ни к кому особенно не обращаясь. — Это всё на самом деле.

— На самом деле, мам, — сказала Лили. — Я же тебе говорила.

— Моя бабушка, — вдруг сказал мистер Эванс, — всегда говорила, что в мире есть волшебство. Она была русская, понимаете? — Это он сказал Гарри, будто продолжая какой-то давний разговор. — Бежала из России после революции, совсем девчонкой. Вышла здесь за моего деда. И всю жизнь твердила, что её семья была «из чародеев». Мы смеялись. Думали — старушка придумывает, сказки рассказывает. — Он покачал головой и посмотрел на алый паровоз. — Надо было слушать.

Гарри застыл.

[Связь обнаружена: родовая печать Эвансов → предок по отцовской линии.]

[Происхождение: Россия (вероятно).]

[Новые данные добавлены в квест «Трещины».]

Русская бабушка. «Из чародеев». Печать на ядре, «не британская».

И картина в хранилище Певереллов. Берёзовый лес. Камень со старославянской вязью.

— Как её звали, сэр? — спросил Гарри, прежде чем успел себя остановить. — Вашу бабушку?

Мистер Эванс удивлённо посмотрел на него.

— Евдокия, — сказал он. — Мы звали её бабушка Доня. А что?

— Просто… красивое имя.

— Красивое, — согласился мистер Эванс. — Она была удивительная. Пела по-русски. Я не понимал ни слова, но помню мелодии до сих пор.

* * *

Петуния стояла в стороне.

Гарри видел её краем глаза всё это время. Она держалась в двух шагах от семьи, у стены, отделявшей платформу от входа, будто не хотела, чтобы её кто-нибудь посчитал частью этой толпы волшебников, сов и летающих ботинок. Руки у неё были скрещены на груди. Губы сжаты.

Лили тоже это видела. Она несколько раз оглядывалась на сестру. Потом, когда до отправления оставалось минут десять, решилась и подошла.

Гарри не слышал, о чём они говорили. Он не хотел слышать. Он видел только: Лили что-то говорит, быстро, горячо, протягивая к сестре руки. Петуния отступает. Лили говорит что-то ещё — тише, — и Петуния вдруг вспыхивает, лицо у неё идёт красными пятнами, и она отвечает так резко, что Лили отшатывается, как от пощёчины. Потом Петуния разворачивается, проходит мимо родителей, не глядя на них, и идёт к выходу с платформы.

Гарри знал этот разговор. Он видел его в Омуте памяти — тот же самый или почти тот же. Лили говорит, что видела письмо Дамблдора. Петуния говорит, что Лили — урод, что они все уроды, что она рада, что не поедет в эту школу для ненормальных. И с этого всё начинается. С этого мгновения — тридцать лет молчания, до самой смерти Лили. И ещё сорок — после.

Петуния прошла мимо него в шаге.

Он ничего не сказал. Он просто посмотрел на неё.

Она остановилась. Будто споткнулась о его взгляд.

Секунду они смотрели друг на друга. Её глаза были сухими и злыми, а под этой злостью — Гарри видел — стоял такой океан обиды, что в нём можно было утонуть.

— Чего тебе? — прошипела она.

— Ничего, — сказал Гарри тихо. — Помните, что я сказал на мосту.

Петуния открыла рот. Закрыла.

— Глупости, — сказала она. Но голос дрогнул.

Она ушла сквозь барьер, не оборачиваясь. Мистер и миссис Эванс переглянулись — растерянно, беспомощно. Лили стояла посреди платформы, и по её щекам катились слёзы, и она сердито вытирала их кулаками.

Гарри подошёл к ней.

— Она сказала, что я урод, — сказала Лили, не глядя на него. — Что мы все уроды. Что она рада… что она… — Голос сорвался. — Я просто хотела её обнять. Просто обнять.

— Я знаю, — сказал Гарри.

— Ты не знаешь. — Лили яростно шмыгнула носом. — Ты не знаешь, каково это, когда твоя собственная сестра…

«Знаю», — подумал Гарри. Десять лет в чулане под лестницей. Тридцать лет — потом, когда она звонила раз в год на Рождество, говорила три фразы и вешала трубку. Хоспис. «Я хотела, чтобы меня тоже взяли».

— Она не ненавидит тебя, — сказал он. — Она ненавидит то, что её не взяли. Это разные вещи. Очень разные. Просто ей пока больно, и она бьёт туда, где ближе.

Лили наконец подняла на него глаза. Зелёные. Мокрые. Удивлённые.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Я… видел такое, — сказал Гарри. — Раньше. Наверное.

Лили смотрела на него долго. Потом шмыгнула носом ещё раз и, кажется, приняла какое-то решение.

— Ты странный, Гарри, — сказала она. — Ты говоришь как мой дедушка.

[Новое достижение: «Ты говоришь как мой дедушка».]

[Комментарий: и это ещё она не знает, что ты её сын.]

Гарри поперхнулся воздухом и закашлялся.

* * *

Он занял купе в последнем вагоне. Самое последнее, у самого тамбура, где было тесновато и пахло горелой смазкой от колёс. Зато здесь было тише.

Лили пришла первой — с мокрыми глазами и с Северусом, который возник рядом с ней словно из ниоткуда, в слишком большой мантии, явно с чужого плеча, со стоптанными ботинками и старым облезлым чемоданом, перевязанным верёвкой. Северус посмотрел на Гарри, сидящего у окна, и в его чёрных глазах мелькнуло что-то вроде облегчения — и тут же спряталось за привычной хмурой маской.

— Певерелл, — сказал он вместо приветствия.

— Северус, — сказал Гарри. — Ты ел?

Северус покраснел.

— Не твоё дело.

— Значит, нет, — спокойно сказал Гарри и выудил из кармана мантии бумажный свёрток. Том снова, как и каждый день, снабдил его «на дорогу», и на этот раз Гарри предусмотрительно попросил двойную порцию. — Том. Дракон. Помнишь?

Лили, всё ещё всхлипывая, засмеялась. Северус посмотрел на свёрток, на Гарри, на Лили — и сел напротив, и взял сэндвич, не глядя, будто делал всем большое одолжение.

Поезд дёрнулся. За окном поплыла платформа, родители, машущие руками, клубы пара. Мистер Эванс стоял на самом краю платформы и махал обеими руками, как мельница, а миссис Эванс прижимала платочек к губам. Лили прилипла к стеклу и махала, пока платформа не скрылась.

Потом села и сказала очень твёрдо:

— Всё. Больше не плачу.

— Правильно, — сказал Северус. — Она того не стоит.

— Северус, — сказал Гарри.

— Что?

— Она стоит. Она — сестра. — Гарри помолчал. — Просто сейчас не время.

Северус посмотрел на него с откровенной неприязнью. Но промолчал. А Лили, которая уже открыла рот, чтобы что-то сказать Северусу, — закрыла его и посмотрела на Гарри с благодарностью.

Дверь купе с грохотом распахнулась.

— Певерелл! Вот ты где! Мы весь поезд прошли!

Джеймс Поттер стоял в дверях, растрёпанный, сияющий, с совиной клеткой в одной руке и чемоданом в другой. За ним маячил Сириус Блэк, небрежно засунув руки в карманы.

Джеймс увидел Лили. Остановился. Моргнул.

Гарри видел это — видел, как это произошло. Как Джеймс Поттер, одиннадцати лет, впервые в жизни посмотрел на рыжую девочку с заплаканными зелёными глазами. Ничего особенного не случилось. Ни молнии, ни музыки. Просто Джеймс на секунду замолчал, а Джеймс Поттер никогда не замолкал, и это было, наверное, самое громкое из всего, что он когда-либо делал.

Потом он увидел Северуса. И его лицо изменилось — едва заметно, но изменилось. Нос сморщился, как от неприятного запаха. Гарри знал это выражение. Он видел его на лице Дадли. На лице Малфоя. И, к своему стыду, иногда — в зеркале.

[Узел «Первое купе»: активен.]

— Ой, — сказал Джеймс. — Тут занято?

— Тут есть места, — сказал Гарри. — Садитесь. Это Лили Эванс. Это Северус Снейп. Это Джеймс Поттер и Сириус Блэк.

Джеймс сел — рядом с Гарри, через проход от Северуса. Сириус сел рядом с Джеймсом, закинув ногу на ногу. Купе было рассчитано на шестерых, но мальчишки сидели так, будто им принадлежит весь вагон.

Пару минут было тихо. Северус ел сэндвич, демонстративно глядя в окно. Лили смотрела на Джеймса с вежливым любопытством. Джеймс смотрел на Лили — и делал вид, что не смотрит. Сириус смотрел на всех сразу, и на его лице было выражение человека, который ждёт, когда начнётся представление.

Представление началось.

— Так, — сказал Джеймс, разваливаясь на сиденье. — Кто куда? Я — в Гриффиндор. Это без вариантов. Папа был в Гриффиндоре, дедушка был в Гриффиндоре, прадедушка…

— Мы поняли, — сказал Сириус.

— …прадедушка тоже. А ты, Блэк?

Сириус пожал плечами. Лицо у него стало непроницаемым.

— Вся моя семья была в Слизерине, — сказал он. — Все. До десятого колена.

— Ох, — сказал Джеймс с искренним сочувствием. — Не повезло.

— Я ещё не знаю, куда попаду, — сказал Сириус, и в его голосе была какая-то стальная нотка. — Может, нарушу традицию.

— Вот это правильно! — Джеймс хлопнул его по плечу. — Нарушай! А ты, Эванс?

— Не знаю, — сказала Лили. — Я… мне всё равно. Лишь бы с Северусом. — Она улыбнулась другу.

Джеймс повернулся к Северусу. Окинул взглядом его мантию, ботинки, сальные волосы, недоеденный сэндвич.

— А ты, Снейп? Дай угадаю. Слизерин?

— Да, — сказал Северус, вскидывая подбородок. — Слизерин. А что?

— Ничего, — сказал Джеймс и ухмыльнулся Сириусу. — Просто я бы лучше вообще ушёл из школы, чем попал в Слизерин.

Сириус не засмеялся. Он смотрел в пол.

Северус медленно положил сэндвич на колени.

— По крайней мере, — сказал он тихо и ядовито, — в Слизерин берут тех, у кого есть мозги. А не тех, кто только мышцы и…

— Эй! — Джеймс выпрямился.

— Молодые люди, — сказал Гарри.

Он сказал это не громко. Но сказал тем тоном, каким тридцать лет говорил на уроках, когда в классе начинало пахнуть дракой. Тоном, после которого шестнадцатилетние лбы, уже доставшие палочки, почему-то опускали их, краснели и садились на место. Тон не зависел от голоса. Он зависел от чего-то другого — от того, что за ним стояло.

В купе стало тихо.

Четыре пары глаз уставились на Гарри. Джеймс — с изумлением. Сириус — с интересом. Северус — с подозрением. Лили — с восторгом.

— «Молодые люди»? — повторил Сириус. — Певерелл, тебе сколько лет?

— Одиннадцать, — сказал Гарри.

— А звучит как сто.

«Сто двадцать один», — подумал Гарри и продолжил, не обращая внимания:

— Джеймс. Почему ты хочешь в Гриффиндор?

Джеймс моргнул.

— Как почему? Там храбрые. Там… ну, все нормальные. Отважные. Как Годрик Гриффиндор.

— Хорошо. Храбрые. — Гарри кивнул. — А что такое храбрость, по-твоему?

— Ну… не бояться. Драться. Защищать.

— Защищать кого?

— Слабых. — Джеймс нахмурился. — Тех, кому нужна помощь.

— Хорошо, — сказал Гарри. — Тогда скажи мне — в этом купе сейчас кто-нибудь нуждается в защите?

Джеймс открыл рот. Посмотрел на Северуса. На его чужую мантию. На верёвку на чемодане. На руки, которые сжимали недоеденный сэндвич так, что побелели пальцы. И закрыл рот.

Сириус тихо хмыкнул.

— Я не говорю, что ты должен с ним дружить, — продолжал Гарри спокойно. — Никто не должен дружить со всеми. Но смеяться над человеком только потому, что он хочет на другой факультет, — это не храбрость. Это то, что делают Слизеринцы, когда им скучно, — он повернулся к Северусу, — и Гриффиндорцы, когда им скучно. Скука — она на всех факультетах одинаковая.

— А ты сам-то куда хочешь, умник? — спросил Джеймс, и в голосе у него была обида, но уже не злость.

— Туда, где больше друзей, — сказал Гарри. — Пока не знаю, где это.

Северус смотрел на него неотрывно. На его бледном лице было выражение, которое Гарри не мог расшифровать. Не благодарность — нет, Северус Снейп никогда в жизни не позволил бы себе выглядеть благодарным перед Джеймсом Поттером. Что-то более сложное. Как будто он не мог понять, что происходит, и это злило его больше, чем любая насмешка.

— Мне не нужна защита, — сказал он наконец. — Я сам за себя постою.

— Я знаю, — сказал Гарри. — Ты будешь отлично за себя стоять. Но иногда приятно, когда не приходится.

Северус отвернулся к окну.

— Знаешь что, Певерелл, — сказал Сириус после долгой паузы, растягивая слова, — ты самый странный человек, которого я встречал. А я, между прочим, вырос с моей кузиной Беллатрисой.

— Это комплимент?

— Пока не решил.

И тут Лили засмеялась. Тем самым звонким смехом с писком в конце. Она прижала ладонь ко рту — и не смогла остановиться, и через секунду засмеялся Сириус, а потом, неохотно, сопротивляясь, засмеялся и Джеймс. Северус не засмеялся. Но уголок его губ едва заметно дёрнулся, и он быстро уткнулся в свой сэндвич.

[Узел «Первое купе»: изменён.]

[Последствия: неизвестны. Малые узлы расходятся кругами.]

[Опыт +100.]

[Уровень повышен: 4.]

[Получено свободных очков характеристик: 3.]

Гарри откинулся на спинку сиденья и выдохнул. Он сделал это. Мелочь. Пустяк. Купе в поезде. Но где-то в будущем, через пять лет, у озера, будет другой день, и, может быть, другой разговор, и, может быть, другие слова.

Может быть.

* * *

Дверь купе снова открылась — на этот раз тихо, робко, на ширину ладони.

В щель заглянул мальчик. Худой, бледный, с волосами песочного цвета и с усталым, слишком взрослым лицом. На щеке у него был тонкий светлый шрам, ещё один — на подбородке. Мантия была чистой, но старой, много раз перешитой. Он держал в руках потрёпанную книгу.

— Простите, — сказал он тихо. — Тут… можно? Всё остальное занято. Я весь поезд прошёл.

Гарри смотрел на него и не мог вымолвить ни слова.

Римус Люпин. Одиннадцать лет. С этими шрамами, которые уже есть. С этой усталостью в глазах, которую не должно быть у ребёнка. С этой книгой, которую он прижимает к груди, как щит.

Гарри помнил его профессором, в поношенной мантии, засыпающим в купе Хогвартс-экспресса — в этом же поезде, двадцать два года спустя. Помнил, как Люпин учил его вызывать Патронуса. Помнил, как Люпин стоял в лесу рядом с родителями и Сириусом и говорил, что умер, надеясь, что его сын будет жить в лучшем мире. Помнил Тедди. Тедди, который прожил сто три года и до последнего дня хранил на тумбочке фотографию отца, которого никогда не видел.

— Конечно, — сказал Гарри. Голос прозвучал хрипло. — Конечно. Садись.

— Тут нет места, — сказал Джеймс.

— Подвинься, — сказал Гарри.

Джеймс посмотрел на него, хотел было возразить — и почему-то подвинулся.

Римус сел на самый краешек сиденья, сжавшись, будто боялся занять слишком много места. Пробормотал «спасибо». Открыл книгу. Это была «История магии» Батильды Бэгшот, такая же, как у Гарри, только без пометок на полях.

— Римус Люпин, — сказал он, не поднимая глаз от страницы, когда Лили спросила его имя.

А потом в дверь просунулась ещё одна голова — круглая, с жидкими светлыми волосами, маленькими водянистыми глазками и острым носиком. Мальчик был полноватый, низенький, раскрасневшийся. В руках у него был огромный бумажный пакет со сладостями.

— Ой, — сказал он. — Ой. Тут… А тут Поттер, да? Джеймс Поттер? Мне на платформе сказали, что ты… что ты знаешь всё про квиддич. Можно я… можно я тоже?

Гарри почувствовал, как у него похолодели руки.

Питер Петтигрю.

Маленький, круглолицый, взволнованный. Пахнущий ирисками. Смотрящий на Джеймса с тем выражением, с каким смотрят на героя, — сразу, с первой секунды, ещё ничего о нём не зная, только потому, что Джеймс громкий, уверенный и, кажется, сильный.

Гарри смотрел на него и видел другое. Серебряную руку, сжимающую горло. Котёл на кладбище в Литтл-Хэнглтоне. Нож, рассекающий его руку. Тело Седрика на траве. Писклявый голос: «Убей лишнего». Дом в Годриковой Впадине. Хэллоуин. Предательство, за которое заплатили все — Джеймс, Лили, Сириус двенадцатью годами Азкабана.

Внутри у Гарри поднялось что-то тёмное. Холодное. Древнее. Он почувствовал, как пальцы сами собой сжимаются на палочке в кармане.

[Внимание: пульс 140.]

[Питер Петтигрю (11 лет).]

[Статус: ребёнок. Он ещё ничего не сделал.]

[Он ещё ничего не сделал, Гарри.]

Гарри смотрел на голубые буквы.

«Он ещё ничего не сделал».

Он медленно разжал пальцы.

— Да, — услышал он свой голос, словно издалека. — Да. Садись. Мы как-нибудь поместимся.

— Певерелл! — возмутился Джеймс. — Тут уже семеро!

— Значит, будет семеро, — сказал Гарри. — Джеймс, ты же сам говорил: в Гриффиндоре все нормальные. Нормальные люди умеют сидеть тесно.

Джеймс посмотрел на него с выражением человека, которого поймали на собственных словах дважды за полчаса. Потом вздохнул, закатил глаза и подвинулся ещё.

— Ты, Певерелл, — сказал он, — очень утомительный.

— Мне говорили, — согласился Гарри.

Питер протиснулся в купе, плюхнулся рядом с Сириусом, вывалил на колени пакет со сладостями — и тут же, ни секунды не задумываясь, протянул его по кругу.

— Угощайтесь, — сказал он. — Мама дала много. Я один столько не съем. То есть съем, но мама говорит, что не надо.

Сириус взял ириску. Джеймс взял две. Лили взяла лакричную палочку. Римус посмотрел на пакет поверх книги, поколебался и взял одну шоколадную лягушку, тихо сказав «спасибо». Северус не взял ничего. Пакет дошёл до Гарри.

Гарри смотрел в этот пакет. Ириски, мармелад, лакрица, сахарные перья.

«Мама дала много. Я один столько не съем».

Он взял одну ириску. Развернул. Положил в рот.

— Спасибо, Питер, — сказал он.

Питер просиял — будто ему подарили что-то очень важное.

* * *

Тележка со сладостями появилась около часа дня. Её толкала невысокая старушка с ямочками на щеках, и Гарри, увидев её, чуть не выронил очки.

Она не изменилась. Совсем. Ни на день. Та же самая улыбчивая старушка, которую он видел в девяносто первом, и в девяносто седьмом, и потом — в каждый из тех редких раз, когда в старости садился в Хогвартс-экспресс, чтобы проводить кого-нибудь. Он однажды, в шестидесятых, спросил у неё, сколько ей лет, — она улыбнулась ямочками и ответила: «Много, дорогой». Он тогда решил, что она шутит. Теперь он в этом сомневался.

— Что-нибудь с тележки, мои хорошие?

Гарри встал.

— Всё, — сказал он. — По чуть-чуть всего. На всех.

Шесть пар глаз уставились на него. Старушка не удивилась. Видимо, за сто с чем-то лет она видела и не такое.

Через пять минут купе было завалено сладостями. Шоколадные лягушки, тыквенные пирожки, котелковые кексы, лакричные палочки, драже Берти Боттс, жвачка «Друбблс». Питер смотрел на всё это, раскрыв рот. Джеймс уже разворачивал третью лягушку. Сириус задумчиво жевал тыквенный пирожок, глядя на Гарри с выражением человека, который пытается решить сложную задачу.

— Откуда у сироты столько денег? — спросил он прямо, без всякой деликатности, как спрашивают только аристократы и дети.

— Сириус! — возмутилась Лили.

— Наследство, — сказал Гарри. — Нашлось недавно.

— Певереллово наследство, — протянул Сириус. — Вот оно что.

— Сириус, это невежливо, — сказал Римус из-за книги неожиданно твёрдым голосом. Все обернулись к нему. Римус покраснел и снова уткнулся в страницу. — Ну, то есть… это его дело.

Сириус уставился на Римуса. Потом расхохотался.

— Ты прав, Люпин. Прости, Певерелл. Меня воспитывали волки. — Он вдруг осёкся, увидев, как побелело лицо Римуса. — Э… то есть, в переносном смысле. Моя мать. Она немного волчица. Слушайте, а кто мне даст ещё одну лягушку?

Гарри видел, как Римус медленно, очень медленно выдохнул и перевернул страницу, которую явно не читал.

«Они ещё ничего не знают», — подумал он. Ни один из них. Не знают, что этот бледный мальчик раз в месяц превращается в чудовище. Не знают, что через несколько лет трое из них станут для него семьёй и будут бегать с ним по лесу в полнолуние. Не знают, что один из них предаст остальных.

Он развернул шоколадную лягушку. Лягушка выпрыгнула, он поймал её машинально — ловец остаётся ловцом в любом возрасте, — откусил ей голову и посмотрел на карточку.

С карточки на него смотрел Альбус Дамблдор. Моложе, чем сейчас, с каштановыми проблесками в бороде. Он подмигнул Гарри — и вышел из рамки.

Гарри почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Дамблдор? — Джеймс заглянул через плечо. — У меня их уже шесть. Хочешь, поменяю на Моргану?

— Нет, — сказал Гарри. — Оставлю.

* * *

К вечеру за окном пошли горы.

Небо стало тёмно-лиловым, потом синим, потом почти чёрным. В купе зажгли лампы. Все переоделись в мантии — мальчики выставили девочку в коридор, потом девочка выставила мальчиков, — и Гарри, натягивая свою новую чёрную мантию, вдруг поймал своё отражение в тёмном стекле. Маленький мальчик в школьной мантии. Лохматый. В очках.

Он смотрел на это отражение и вспоминал другое. Профессор Поттер. Седой, сутулый, в тёмно-бордовой мантии преподавателя. Сто тысяч раз проходивший по этим коридорам с журналом под мышкой.

Отражение смотрело на него и молчало.

— Певерелл, ты чего? — Джеймс пихнул его локтем. — Опять завис?

— Задумался.

— Ты всё время задумываешься. Как мой дед. Он тоже всё время задумывается, а потом говорит: «В моё время…»

— В моё время, — серьёзно сказал Гарри, — мётлы летали выше.

Джеймс уставился на него. Потом захохотал. Через секунду захохотал Сириус. Питер засмеялся тоже — громко, подобострастно, не понимая шутки, просто потому, что смеялись Джеймс и Сириус. Римус улыбнулся в книгу. Лили фыркнула. Северус закатил глаза.

Поезд замедлил ход.

— Подъезжаем, — сказала Лили и прилипла к окну.

* * *

Станция Хогсмид была крошечной, тёмной, продуваемой холодным ветром с гор. Пахло соснами, озёрной водой и паровозным дымом. Студенты выплёскивались из вагонов на узкую платформу, толкаясь и перекрикиваясь, и где-то над этим гулом, перекрывая его, раздался голос — могучий, раскатистый, такой знакомый, что у Гарри подогнулись колени:

— Первокурсники! Первокурсники, сюда! Ко мне давайте!

Над толпой качался фонарь. А под фонарём, возвышаясь над всеми, как гора, стоял человек — огромный, широченный, в кротовой шубе, с густой чёрной бородой, в которой не было ни единой седой нити. Маленькие чёрные глаза блестели над бородой, как два жука.

Хагрид. Сорок три года. Чёрная борода.

Гарри стоял и смотрел на него сквозь толпу, и у него текли слёзы, и он даже не пытался их вытирать. Это было уже не в первый раз за день и, наверное, не в последний.

Хагрид умер в две тысячи сорок втором, в своей хижине, во сне. Ему было сто четырнадцать лет. Борода у него к тому времени стала белой, как снег, а он сам — тихим, медленным, почти совсем глухим. Гарри приходил к нему каждое воскресенье пить чай. Последний раз Хагрид, уже почти не узнавая его, сказал: «Ты, это… береги себя, Гарри. Ты всегда был… того… хороший парень». И уснул.

А сейчас он стоял на платформе Хогсмида, огромный, чернобородый, с фонарём в руке, и орал: «Первокурсники!» — так, что дрожали стёкла в вагонах.

— Вот это да, — восхищённо прошептал Питер. — Он что, великан?

— Он лучший человек в этом замке, — сказал Гарри, вытирая щёки рукавом. — Запомни это, Питер.

Питер удивлённо посмотрел на него. Но кивнул.

* * *

Лодки ждали у берега, покачиваясь на чёрной воде. Маленькие, деревянные, с фонариками на носу. «По четыре в лодку!» — гремел Хагрид, и первокурсники, толкаясь и спотыкаясь, рассаживались.

Гарри оказался в лодке с Лили, Северусом и Римусом. Джеймс, Сириус и Питер сели в соседнюю. Лодки тронулись сами собой, бесшумно, скользя по гладкой, как стекло, поверхности озера.

Было темно. Было холодно. Над озером висел туман, и где-то в глубине, под водой, что-то большое медленно повернулось и ушло вглубь — гигантский кальмар, наверное. Лили схватила Северуса за руку. Римус сидел неподвижно, обхватив себя руками.

— Пригнуть головы! — крикнул Хагрид откуда-то спереди.

Лодки проплыли под низкой скалистой аркой, увитой плющом.

А потом туман расступился.

Он стоял на высокой скале над озером — огромный, тёмный, весь в огнях. Сотни окон светились жёлтым и золотым. Башни поднимались к звёздному небу, острые, тонкие, как копья. Отражение замка дрожало в чёрной воде, и казалось, что под озером стоит второй такой же замок, перевёрнутый, и в нём тоже горят окна.

Хогвартс.

Вокруг Гарри раздались вздохи. Кто-то в соседней лодке сказал «ох». Лили сжала руку Северуса так, что тот поморщился. Римус медленно опустил руки и смотрел вверх, приоткрыв рот, и впервые за весь день на его усталом лице не было ни страха, ни настороженности. Только изумление. Детское, чистое, беззащитное.

Гарри смотрел на замок.

Он прожил в нём, если сложить все годы, почти сорок лет. Семь — учеником. Тридцать — учителем. Ещё сколько-то — гостем, наездами, по праздникам, на выпускных его детей и внуков. Он знал здесь каждый коридор. Каждую потайную дверь. Каждую лестницу, которая любит менять направление по пятницам. Он видел этот замок в огне, в руинах, в трауре. Он видел его восстановленным. Он видел его в последние годы — полупустым, гулким, с погасшими окнами в целых крыльях, где больше не было студентов.

А сейчас все окна горели.

Все.

Гарри смотрел на эти окна, и ему казалось, что сердце у него сейчас разорвётся, — не от горя, а от чего-то такого огромного, чему он не знал названия.

— Дом, — прошептал он.

Римус, сидевший рядом, повернул голову.

— Что?

— Ничего, — сказал Гарри. — Просто… красиво.

[…]

[Добро пожаловать домой, Гарри.]

Лодки неслышно скользили к пристани под скалой, и замок становился всё больше, всё ближе, и окна его горели в темноте, как тысячи маленьких свечей, зажжённых для того, чтобы кто-то нашёл дорогу.

Глава 8. Шляпа, которой почти тысяча лет

Двери замка открылись раньше, чем Хагрид успел постучать.

За ними стояла Минерва Макгонагалл — в изумрудной мантии, в остроконечной шляпе, с лицом, на котором было написано, что первокурсники опаздывают на четыре минуты и что виноват в этом кто угодно, кроме неё. Гарри видел, как Питер рядом с ним втянул голову в плечи. Видел, как Джеймс выпрямился и пригладил волосы — совершенно бесполезно. Видел, как Лили схватила за руку Северуса, а потом, подумав, и Римуса.

Макгонагалл обвела их взглядом. Взгляд задержался на Гарри — на долю секунды, не больше, — и в нём мелькнуло что-то, похожее на облегчение. Он доехал. Никуда не делся по дороге. Ни на какой «Ночной рыцарь» не пересел.

— Первокурсники, профессор Макгонагалл, — прогудел Хагрид.

— Спасибо, Хагрид. Дальше я сама.

Холл был таким огромным, что в нём уместился бы целиком дом Поттеров в Годриковой Впадине. Каменные стены, озарённые пылающими факелами. Потолок, теряющийся где-то в темноте. Мраморная лестница, уходящая наверх. Из-за двери справа доносился гул сотен голосов — там, в Большом зале, уже сидела вся школа.

Гарри шёл по каменным плитам и считал шаги. Не специально. Само получалось. Тридцать два шага от входа до лестницы. Он считал их каждое первое сентября тридцать лет подряд, когда спускался встречать первокурсников. Первые пятнадцать лет — как профессор защиты. Следующие пятнадцать — как заместитель директора, вместо Макгонагалл, которая к тому времени уже не могла стоять долго.

Он стоял на этом самом месте. На нижней ступени мраморной лестницы. Он говорил первокурсникам слова — свои собственные, придуманные за долгие годы: «Сейчас вас распределят. Это не приговор и не предсказание. Это просто начало. Факультет — это не то, кем вы будете. Это люди, с которыми вы будете становиться собой». Последний раз он говорил это в две тысячи пятьдесят первом году. Перед ним стояли тридцать восемь детей. Он тогда подумал: «Как же их мало».

Тридцать восемь. Он отдал бы сейчас всё, чтобы их было тридцать восемь в две тысячи сто первом.

— Мистер Певерелл, — сказала Макгонагалл. — Вы стоите на лестнице.

Гарри очнулся. Он действительно стоял на нижней ступени — на своём старом месте, — и вся толпа первокурсников смотрела на него.

— Простите, профессор.

Он спустился. Кто-то хихикнул.

* * *

Их привели в маленький пустой зал рядом с холлом. Здесь было тесно и холодно. Первокурсники сбились в кучу, переговариваясь шёпотом. Макгонагалл сказала короткую речь о факультетах, о баллах, о том, что факультет станет для них семьёй, — и вышла, велев ждать.

Гарри слушал её речь, беззвучно шевеля губами. Он знал её наизусть — не ту, что произносили сейчас, а ту, что Макгонагалл произносила в девяносто первом. Почти ничего не изменилось. Пара слов. Интонация. Минерва Макгонагалл была человеком, который однажды нашёл правильные слова и больше не видел причин их менять.

— А как нас будут распределять? — шёпотом спросил Питер. Он стоял рядом с Гарри, переминаясь с ноги на ногу, бледный, вспотевший. — Говорят, надо драться с троллем.

— Брат говорил, это больно, — так же шёпотом сказала какая-то девочка с длинной каштановой косой.

— Мой брат говорил, что надо сразиться со старостами, — сказал мальчик с другой стороны.

Гарри вспомнил Рона. «Фред сказал, что это ужасно больно». Сто десять лет назад. Тот же зал. Тот же страх. Видимо, это была школьная традиция, старше любой из ныне живущих семей: запугивать младших братьев перед распределением.

— Никого бить не будут, — сказал он. — Надо надеть шляпу.

— Шляпу? — Питер вытаращил глаза. — Какую шляпу?

— Старую. Очень старую. Она залезет к тебе в голову и посмотрит, что там. И скажет, куда тебе лучше.

— Залезет в голову? — Питер побелел ещё сильнее.

— Не больно, — сказал Гарри. — Как будто кто-то тихо разговаривает у тебя за ухом. Можно с ней поспорить. Она слушает.

— Откуда ты знаешь? — спросил Сириус, прищурившись. Он стоял, прислонившись к стене, и делал вид, что ему совершенно не страшно. Это у него получалось почти идеально. Почти.

— Слышал, — сказал Гарри.

— От кого? Ты же сирота без памяти.

— Слышал в «Дырявом котле», — сказал Гарри. — Там все только об этом и говорят в августе.

[Навык «Ложь»: 35 → 36.]

[Комментарий: ты учишься. Медленно. Как всегда.]

И тут сквозь стену проплыло привидение.

За ним второе. Третье. Целая процессия — двадцать, а может, больше, — жемчужно-белых, полупрозрачных фигур, которые проходили сквозь камень, переговариваясь между собой. Кто-то из девочек вскрикнул. Питер вцепился Гарри в рукав.

Гарри не испугался. Гарри смотрел.

Почти Безголовый Ник плыл впереди, в своём камзоле и с гофрированным воротником, и спорил с Толстым Монахом о чём-то, — кажется, о Пивзе. Он был ярким. Ярким! Жемчужно-белым, плотным, почти осязаемым. Сквозь него было видно стену, но смутно, как сквозь матовое стекло. Каждая складка на его камзоле, каждая пуговица, каждый волосок в его остроконечной бородке — всё было чётким.

В две тысячи девяносто девятом году Гарри приезжал в Хогвартс в последний раз. Почти Безголовый Ник встретил его в холле — бледное пятнышко, едва заметное, похожее на след дыхания на холодном стекле. Он говорил так тихо, что Гарри приходилось наклоняться к нему. «Я перестал чувствовать холод, Гарри, — сказал он тогда. — Представляешь? Пятьсот лет мёрз, а теперь — не чувствую. Я, кажется, ухожу. Не туда, куда уходят люди. Просто… растворяюсь».

А здесь он был ярким. И спорил с Толстым Монахом о Пивзе.

Ник заметил, что на него смотрят. Остановился. Повернулся. Голова на тонкой полоске кожи опасно качнулась.

— Первокурсники! — радостно воскликнул он. — Новенькие! Ну, кто из вас будет в Гриффиндоре? — Его взгляд упал на Гарри и задержался. Ник нахмурился. — Юноша, вы так на меня смотрите. Мы знакомы?

— Нет, сэр, — сказал Гарри. — Просто… вы очень хорошо выглядите.

Почти Безголовый Ник просиял. Привидения не краснеют, но если бы могли — Ник покраснел бы до кончиков ушей.

— Благодарю, благодарю! Редко услышишь такое от живых. — Он наклонился к Гарри и понизил голос. — Надеюсь увидеть вас за нашим столом, юноша. У вас определённо гриффиндорские манеры.

Привидения уплыли сквозь противоположную стену. Питер медленно отпустил рукав Гарри.

— Ты сказал привидению, что оно хорошо выглядит, — сказал Сириус с выражением глубокого научного интереса.

— Оно действительно хорошо выглядит.

— Певерелл, ты ненормальный.

— Мне говорили.

Вернулась Макгонагалл.

— Стройтесь в одну шеренгу, — сказала она. — Пора.

* * *

Большой зал.

Гарри вошёл в него, и на мгновение ему показалось, что сердце остановилось.

Тысячи свечей висели в воздухе над четырьмя длинными столами. Столы ломились от золотых тарелок и кубков — пока пустых. За столами сидели студенты, сотни студентов, — и все они повернулись к дверям, когда вошли первокурсники. Сотни лиц. Сотни глаз. Шум и гул, который на мгновение стих, а потом зашумел снова, — любопытный, выжидающий, весёлый. А над всем этим — потолок. Бархатно-чёрный, усыпанный звёздами. Таким же было небо за окнами. Где-то в дальнем углу медленно плыло облачко, подсвеченное луной.

Сотни студентов.

Гарри шёл в шеренге первокурсников по проходу между столами, и смотрел, и не мог насмотреться. Он помнил этот зал в последние годы — когда четыре стола сдвинули в два, потому что студентов не хватало, чтобы заполнить четыре. Когда половина свечей не загоралась. Когда звёздный потолок стал тусклым, как ночное небо над большим городом, и созвездия на нём плыли вкривь, потому что заклятие истончалось и никто уже не мог его обновить.

Здесь звёзды были яркими. Здесь все четыре стола были полны до отказа. Здесь было шумно.

За преподавательским столом сидели учителя. Гарри обвёл их взглядом, одного за другим, и с каждым ему становилось всё труднее дышать.

Профессор Флитвик — крошечный, на стопке подушек, с пышными чёрными усами, ещё без седины. Профессор Слагхорн — огромный, круглый, с моржовыми усами и в мантии цвета шампанского, с золотыми пуговицами, которые героически боролись за жизнь на его необъятном животе. Профессор Спраут — молодая, румяная, с пушистыми каштановыми кудрями, торчащими из-под заштопанной шляпы. Высокий худой волшебник с повязкой на одном глазу и шрамом через всю щёку — Гарри его не знал, и это, наверное, был новый преподаватель защиты. Хагрид, втиснутый в самый край стола на огромном кресле. Ещё несколько лиц, смутно знакомых по старым колдографиям. Мадам Помфри — молодая! — в белом переднике медиковедьмы.

А в центре, на высоком кресле с золотой спинкой, сидел Альбус Дамблдор.

Он смотрел на первокурсников поверх очков-полумесяцев. Его глаза скользили по шеренге, от одного лица к другому, — и остановились на Гарри. Задержались. Гарри встретил этот взгляд. Дамблдор едва заметно наклонил голову. Как будто здоровался. Как будто говорил: «Ну вот мы и снова встретились, мистер Певерелл. Посмотрим, что вы мне сегодня покажете».

Гарри наклонил голову в ответ.

А потом его взгляд скользнул вдоль стола — и упал на пустое место. Между Флитвиком и одноглазым волшебником. Обычный стул с высокой спинкой. Ничего особенного.

На этом стуле он сидел тридцать лет.

* * *

Макгонагалл поставила перед преподавательским столом трёхногий табурет. Положила на него шляпу.

Шляпа была старой. Залатанной, потёртой, грязной, бесформенной — такой, что ни одна уважающая себя тётушка не позволила бы держать её в доме. Гарри смотрел на неё и вспоминал, как эта шляпа горела на голове Невилла. Как Невилл вытащил из неё меч и снёс голову Нагайне. Как потом, после Битвы, Шляпа лежала на столе в кабинете директора, обугленная по краям, и Макгонагалл осторожно, двумя пальцами, сняла с неё пепел.

Её починили, конечно. Она пела ещё восемьдесят лет. Последние двадцать — всё тише и тише.

Шляпа шевельнулась. Прореха у полей раскрылась, как рот.

И Шляпа запела.

Я стара, как камни этих стен,

я помню руки тех, кто их сложил:

четыре друга, верящих всерьёз,

что их союз переживёт века.

Отважных брал к себе Гриффиндор —

тех, кто шагает первым в темноту;

а Когтевран — пытливых, чей узор

мыслей ткёт из звёзд и пустоты.

Пуффендуй брала любого, кто готов

трудиться честно, не боясь труда;

а Слизерин — тех, кто среди врагов

умеет выжить, не ломаясь никогда.

Но слушайте, пока я здесь пою:

я чую ветер с дальнего холма.

Он пахнет пеплом. Он несёт войну.

Он говорит, что скоро будет тьма.

И если стены разделят вас на части,

и если брат на брата встанет вдруг, —

то никакая древняя напасть

не страшна тем, кто не разжал рук.

Так надевайте меня! Я не ошибусь.

Я загляну в вас глубже, чем вы сами.

А что вы станете — тем я не горжусь.

Вы это выберете. Сами.

Зал взорвался аплодисментами. Шляпа поклонилась каждому из четырёх столов и замерла.

Гарри не аплодировал. Он стоял и смотрел на неё.

«Он пахнет пеплом».

Пеплом. Шляпа не сказала «кровью» или «огнём», как сказала бы любая песня о войне. Она сказала — пеплом. Как Горнук: «Ты пахнешь пеплом». Как белый вокзал в трещинах, из которых сыпалось серое.

Совпадение?

[Распределяющая шляпа: артефакт основателей. Чувствительна к «ветрам».]

[Примечание: она уже знает, что что-то изменилось. Она пока не знает что.]

* * *

Макгонагалл развернула длинный свиток пергамента.

— Когда я назову ваше имя, вы наденете шляпу и сядете на табурет, — сказала она. — Эйвери, Освальд.

Бледный мальчик с острым лицом и слишком самоуверенной походкой вышел вперёд. Шляпа едва коснулась его головы.

— СЛИЗЕРИН!

Стол справа взорвался аплодисментами. Гарри проводил мальчика взглядом. Эйвери. Он знал эту фамилию. Будущий Пожиратель смерти. Одиннадцать лет, острое лицо, самоуверенная походка, — и через десять лет он будет стоять в маске над маглорождённой семьёй.

Если Гарри позволит.

— Бенсон, Эмили!

— ПУФФЕНДУЙ!

— Блэк, Сириус!

Зал затих.

Гарри почувствовал это сразу — как меняется воздух, когда в нём проносится имя. «Блэк». Шёпот за слизеринским столом. Кто-то вытянул шею. Светловолосая девушка лет шестнадцати, сидевшая рядом с Люциусом Малфоем, — Нарцисса, понял Гарри, юная, высокомерная, прекрасная Нарцисса Блэк, — улыбнулась уверенно и чуть снисходительно, как улыбаются, когда знают, чем кончится представление.

Сириус вышел вперёд. Он шёл небрежно, засунув руки в карманы, с выражением полнейшего равнодушия на красивом лице. Только Гарри видел, как напряжена у него спина. Как сжаты челюсти.

Он надел шляпу.

Шляпа молчала.

Секунда. Пять. Десять. Слизеринский стол перестал улыбаться. Нарцисса медленно опустила руку, которую уже поднимала для аплодисментов.

Двадцать секунд.

— ГРИФФИНДОР!

Тишина в зале была абсолютной. Ни звука. Ни одного хлопка. Сотни студентов смотрели на Сириуса Блэка, наследника древнейшего и благороднейшего дома Блэков, который сидел на табурете в шляпе, сползшей ему на глаза, и не двигался.

Нарцисса за слизеринским столом стала белой, как скатерть.

И тогда Гарри захлопал.

Один. Громко. Изо всех сил, так, что заболели ладони. Он стоял в шеренге первокурсников, тощий мальчишка в очках, и хлопал, и смотрел прямо на Сириуса, и улыбался ему.

Через секунду к нему присоединился Джеймс. Потом Лили. Потом Питер. Потом — кто-то за гриффиндорским столом, неуверенно, потом громче, и вдруг весь гриффиндорский стол взорвался аплодисментами и свистом, и кто-то закричал «Блэк — наш!», и это было уже не важно, что кричат, — важно было, что кричат.

Сириус снял шляпу. Посмотрел на Гарри. На его лице на мгновение мелькнуло что-то совершенно беззащитное — что-то, что он тут же спрятал под широкой, наглой, ослепительной ухмылкой. Он встал, поклонился залу — театрально, глубоко, до земли, — и пошёл к гриффиндорскому столу.

Слизеринский стол молчал.

— Кэрроу, Алекто… — продолжала Макгонагалл, и в её голосе не дрогнуло ничего, но Гарри показалось, что она посмотрела на него поверх пергамента на полсекунды дольше, чем следовало.

— СЛИЗЕРИН!

Алекто Кэрроу. Гарри смотрел, как коренастая девочка с тусклыми волосами идёт к слизеринскому столу, и вспоминал, как через двадцать шесть лет она будет пытать учеников в этом замке. Её брат Амикус поступил годом раньше и сейчас хлопал ей за слизеринским столом.

Одиннадцать лет. Ещё ничего не сделала.

— Эванс, Лили!

Лили вышла вперёд, дрожа. Оглянулась — на Северуса, на Гарри. Надела шляпу.

— ГРИФФИНДОР!

Гарри видел, как лицо Северуса Снейпа, стоявшего в двух шагах от него, — будто опрокинулось. Как будто кто-то выдернул из-под него пол. Северус смотрел, как Лили снимает шляпу, как идёт к гриффиндорскому столу, как её встречают аплодисментами, как Сириус Блэк отодвигается, чтобы дать ей место. Лили оглянулась на Северуса и улыбнулась ему — грустно, виновато.

Гарри шагнул ближе к Северусу. Ничего не сказал. Просто встал рядом, плечом к плечу.

Северус не посмотрел на него. Но и не отодвинулся.

— Люпин, Римус!

Римус вышел медленно, будто шёл на казнь. Надел шляпу. Шляпа думала долго — почти минуту, — и Гарри видел, как под полями шляпы шевелятся губы Римуса, будто он что-то шепчет ей, о чём-то просит.

— ГРИФФИНДОР!

Римус снял шляпу, и лицо у него было такое, будто ему только что сказали, что он будет жить.

— Макдональд, Мэри!

— ГРИФФИНДОР!

— Маккиннон, Марлин!

Девочка с короткими светлыми волосами и веснушками выскочила вперёд так быстро, что чуть не споткнулась, и шляпа крикнула «ГРИФФИНДОР!», едва коснувшись её макушки.

Гарри смотрел, как Марлин бежит к гриффиндорскому столу, смеясь, и ему было трудно дышать. Марлин Маккиннон. Убита вместе со всей семьёй в восемьдесят первом, за несколько месяцев до Хэллоуина. Он видел её один раз — на фотографии Ордена, которую показал ему Грюм. Смеющуюся. Точно так же.

— Медоуз, Доркас!

— ГРИФФИНДОР!

Ещё одна. Убита лично Волдемортом.

— Мальсибер, Кассиан!

— СЛИЗЕРИН!

Ещё один. С другой стороны.

Гарри стоял и смотрел, как первокурсников распределяют по факультетам, и видел не детей, а список. Список, который он писал ночью в «Дырявом котле». Шестьдесят три имени. Тех, кто погибнет, и тех, кто будет убивать. И все они стояли здесь, в одной шеренге, — одиннадцатилетние, перепуганные, с мокрыми ладонями, — и шляпа раскидывала их по столам, и никто из них ещё ничего не знал.

«Он пахнет пеплом. Он несёт войну».

— Певерелл, Гарри!

* * *

Шёпот прошёл по залу, как ветер по траве.

«Певерелл?» «Какой Певерелл?» «Нет же никаких Певереллов». «Это же из сказки…» «Это же…»

Гарри вышел вперёд.

Он чувствовал на себе взгляды. Сотни взглядов. Любопытные, удивлённые, недоумевающие. Слизеринский стол — внимательный, холодный: там знали эту фамилию, там знали все старые фамилии. Люциус Малфой наклонился к Нарциссе и что-то прошептал. Преподавательский стол: Флитвик подался вперёд, Слагхорн приподнял брови и пошевелил усами, как морж, учуявший рыбу. Одноглазый незнакомец смотрел на него единственным глазом с выражением профессионального интереса.

А Дамблдор не шевелился. Он сидел, сложив пальцы домиком, и смотрел на Гарри поверх очков. Голубые глаза были непроницаемыми.

Гарри сел на табурет. Макгонагалл опустила ему на голову шляпу.

Шляпа упала ему на глаза — она всегда была ему велика, во все времена, — и мир исчез в пахнущей пылью темноте.

Тишина.

Долгая тишина.

А потом тихий, сухой, скрипучий голос у самого уха сказал:

«Ну-ну».

Пауза.

«Ну-ну-ну».

Ещё пауза. Гарри почувствовал, как что-то — не пальцы, не мысли, что-то другое, тонкое и осторожное, — медленно перебирает его память. Как перебирают старые бумаги в сундуке.

«Сколько тебе лет, мальчик? Нет, не говори. Я сама. Одиннадцать… нет. Двадцать… нет. Сто… Сто двадцать один?»

Голос стал очень тихим.

«Сто двадцать один год».

«Да», — подумал Гарри.

«Мне — девятьсот восемьдесят. Или около того: после первых пятисот я перестала считать. — Шляпа помолчала. — Знаешь, мальчик… наконец-то. Наконец-то есть с кем поговорить на равных. Ты не представляешь, как скучно разговаривать только с детьми».

Гарри почувствовал, что улыбается — там, под шляпой, в темноте.

«Представляю, — подумал он. — Я тридцать лет преподавал первокурсникам».

«Да. Вижу. — Шляпа шевелилась в его памяти, и Гарри не мешал ей. Он знал, что она увидит. Он знал, что прятать что-то от неё бессмысленно: окклюменция работала против людей, а Шляпа была не человеком. — Вижу. Вижу себя. В твоей памяти. Это очень странно — видеть себя в чужой памяти. Вижу себя… — Голос дрогнул. — Горящей. На голове у мальчика. Он вытаскивает из меня меч. Я горю, а он вытаскивает меч и… Ох. Ох, мальчик. Что же там у вас было?»

«Война, — подумал Гарри. — Её больше нет. Её не будет. Если я успею».

Шляпа долго молчала.

«Певерелл, — сказала она наконец, и в её голосе было что-то новое — почти нежность. — Перо написало — Певерелл. Перо никогда не ошибается. — Пауза. — Знаешь, последний Певерелл, на чьей голове я сидела, тоже был старше, чем выглядел».

Гарри застыл.

«Игнотус?»

«Игнотус. Тысяча двести двадцать девятый год. Его привели в замок осенью, посреди учебного года, — мальчишку лет пятнадцати, тощего, молчаливого, найденного на каком-то кладбище. Он не говорил по-английски. Он не говорил ни на одном языке, который я знала. А я знала их все. — Пауза. — Он думал на языке, которого не существует. А под этим языком был пепел. Столько пепла, мальчик. Целый мир пепла».

У Гарри по спине побежали мурашки.

«Куда ты его отправила?» — подумал он.

«Никуда, — сказала Шляпа. — Он попросил меня не выбирать. И я — впервые за всю мою жизнь — не выбрала. Он просидел у меня на голове полчаса. Потом снял меня, положил на табурет и ушёл. Учителя решили, что я сломалась. Он учился у всех четырёх деканов по очереди. А через год ушёл из замка совсем. С двумя братьями, которые не были ему братьями».

«Почему ты мне это рассказываешь?»

«Потому что ты тоже пахнешь пеплом, — сказала Шляпа просто. — Не так сильно. Но пахнешь. И потому что я хочу знать, чем это кончится. Мне девятьсот семьдесят девять лет, мальчик. Мне редко бывает интересно».

Гарри сидел на табурете в темноте и не знал, что подумать.

Игнотус Певерелл. Найденный на кладбище. Не говорящий ни на одном языке. Пепел. Мир пепла.

«Ignotus eram. Ignotus ero». Неизвестным я был.

«Ну, ладно, — сказала Шляпа другим голосом, деловитым. — Довольно истории. Тебя ждут. Куда же тебя?»

«В Гриффиндор», — подумал Гарри сразу.

«Конечно, в Гриффиндор. Ты прожил в Гриффиндоре всю жизнь. Ты был им. Ты был лучшим, что в нём было. — Пауза. — Но давай подумаем. Ты сто двадцать один год жил, мальчик. Ты научился думать, прежде чем действовать. Иногда. Давай подумаем».

«Давай», — согласился Гарри.

«Ты хочешь остановить войну. Не победить её — остановить, до того, как она начнётся. Я вижу. Это очень смелое желание и очень глупое. Мне нравится. — Голос стал серьёзным. — А теперь скажи мне: где начинается эта война? С кого?»

Гарри молчал.

«Со Слизерина, — сказала Шляпа тихо. — Ты это знаешь. Мальчики, которых я только что туда отправила. Эйвери. Мальсибер. Кэрроу. Они будут сидеть в гостиной у озера, и туда будут приходить старшие и рассказывать им о чистоте крови, о славном прошлом, о великом человеке, который всё исправит. Они будут слушать. Они будут верить. И через пять лет пойдут за ним. — Пауза. — Если ты хочешь потушить пожар, ты идёшь туда, где горит. Не туда, где стоят зрители».

Гарри сидел неподвижно. Сердце у него стучало.

Это было правдой. Это было очень, очень убедительной правдой.

«И ещё, — продолжала Шляпа, — там будет мальчик. Его сейчас распределят. Тощий мальчик в чужой мантии. Ты его знаешь. Ты его любишь — я вижу, как ты его любишь, хотя он ещё не сделал ничего, чтобы ты его любил. Он пойдёт в Слизерин. Он будет там совсем один среди тех, кто его сожрёт. Кто будет смеяться над его мантией и над его отцом-маглом. А потом — когда он озлобится достаточно — позовёт его к себе. — Шляпа помолчала. — Ты можешь быть рядом с ним. В одной спальне. Каждый день».

Гарри закрыл глаза под шляпой.

Северус.

Это был самый сильный аргумент из всех. Он чувствовал, как он ложится на чашу весов, тяжёлый, как свинец.

Он думал. Долго. Шляпа не торопила. Где-то снаружи, в зале, сотни людей ждали, и время, наверное, тянулось, и Дамблдор, наверное, смотрел. Пусть смотрит.

«Нет», — подумал он наконец.

«Нет?»

«Нет. — Он думал медленно, подбирая слова. — Ты права, война начинается в Слизерине. Но заканчивается она не там. Она заканчивается, когда Слизерин и Гриффиндор перестают быть двумя армиями. Если я пойду в Слизерин, я стану одним из них. Мне будут доверять змеи — и не будут доверять львы. А мне нужны все. — Пауза. — Я буду рядом с Северусом. Из Гриффиндора. Пусть все видят, что гриффиндорец дружит со слизеринцем. Пусть привыкают».

«А если змеи не станут слушать гриффиндорца?»

«Значит, будут слушать Певерелла, — подумал Гарри. — Ты же видела, как они на меня смотрели. Они знают эту фамилию».

Шляпа издала звук, который Гарри никогда раньше не слышал. Кажется, это был смех. Сухой, скрипучий, похожий на шорох старой бумаги.

«Ох, мальчик. Ох. Ты стал хитрым за свои сто двадцать лет. Почти как змея. — Пауза. — Это всё?»

Гарри помолчал.

«Нет, — подумал он. — Не всё».

«Говори».

«Мой отец, — подумал Гарри, и мысль вышла тихой, почти неслышной даже для него самого, — сидит за гриффиндорским столом. Ему одиннадцать лет. Я никогда его не знал. Мне никто никогда не давал выбирать, жить ли рядом с ним. А теперь ты даёшь мне выбор. — Пауза. — Я выбираю его».

Шляпа замолчала. Надолго. Так надолго, что Гарри подумал, что она уснула.

«Ах, — сказала она наконец очень тихо. — Ах вот оно что. — И ещё тише: — Мальчик в очках. С волосами, как у тебя. Он сейчас стоит в шеренге и ждёт буквы «П». — Пауза. — Ох, мальчик. Ох. Как же ты всё это несёшь?»

«Как-то несу».

«Я сохраню это, — сказала Шляпа. — Шляпы умеют хранить. Тысячу лет храню всё, что вижу. Ни одна тайна не вышла из меня наружу. Ни одна. — Пауза. — И вот что ещё. Если когда-нибудь я тебе понадоблюсь — по-настоящему понадоблюсь — позови. Я приду. Мы с тобой ещё встретимся, я думаю. У одного очень большого змея».

Гарри открыл глаза в темноте под шляпой.

«Откуда ты знаешь?»

«Я много чего знаю, мальчик. Я сижу в кабинете директора. Я слышу сквозь стены. — Голос стал громче, повеселел. — Ну что ж. Раз ты так хочешь, — тогда…

ГРИФФИНДОР!»

* * *

Последнее слово Шляпа выкрикнула вслух, на весь зал.

Гарри снял её. Свет ударил в глаза — тысячи свечей, звёздный потолок, сотни лиц. Он моргнул. В зале стояла странная тишина: кажется, он просидел на табурете очень долго.

[Распределение: Гриффиндор.]

[Время под Шляпой: 4 минуты 12 секунд.]

[Комментарий: почти рекорд. Рекорд принадлежит Игнотусу Певереллу. Полчаса.]

[Опыт +60.]

А потом гриффиндорский стол взорвался.

Громче всех орал Сириус. Он стоял на скамье, размахивал руками и вопил «Певерелла взяли! Певерелла взяли!» так, будто это была его личная победа. Лили хлопала, сияя. Римус хлопал тихо, но улыбался. Марлин Маккиннон свистела в два пальца. Почти Безголовый Ник парил над столом и делал Гарри изящные поклоны, отчего его голова болталась туда-сюда.

Гарри положил шляпу на табурет. Шляпа чуть шевельнула полями — будто подмигнула.

Он пошёл к столу. По дороге его взгляд упал на преподавательский стол. Дамблдор смотрел на него. Он не хлопал. Он сидел неподвижно, сложив пальцы домиком, и на его лице было выражение, которое Гарри видел у него лишь однажды — на белом вокзале, сто лет назад, когда Дамблдор признавался ему в своей самой страшной ошибке.

Задумчивость. Глубокая, тревожная, почти печальная задумчивость.

Четыре минуты. Что можно обсуждать со Шляпой четыре минуты?

Гарри отвернулся и сел рядом с Сириусом. Сириус хлопнул его по спине так, что у него лязгнули зубы.

— Ты там что, жил? — спросил Сириус. — Четыре минуты! Мы думали, ты уснул!

— Мы спорили, — сказал Гарри.

— О чём?

— Она хотела меня в Слизерин.

Сириус уставился на него.

— И ты её переспорил?

— Я её убедил.

— Певерелл, — сказал Сириус с глубоким уважением, — ты точно ненормальный. Я своей шляпе двадцать секунд объяснял, что не хочу к змеям, и она меня чуть не послала туда назло.

* * *

— Петтигрю, Питер!

Питер вышел вперёд, спотыкаясь. Он был красный, как варёный рак, и мокрый от пота. Он надел шляпу, и она сползла ему на нос.

Тишина.

Долгая тишина.

Гарри почувствовал, как у него холодеют руки. Он знал — то есть он слышал, что-то, когда-то, давно, — что Питер просидел под шляпой долго. Что шляпа сомневалась. Что Гриффиндор был для Питера не очевидным выбором, а…

Минута. Полторы. Джеймс за столом подался вперёд, вглядываясь. Сириус перестал жевать.

Гарри смотрел на маленькую круглую фигурку на табурете. На пухлые пальцы, вцепившиеся в края сиденья. На вспотевший лоб под полями шляпы.

«О чём ты с ней споришь, Питер? — думал он. — Что она в тебе видит? Слизерин? Пуффендуй? Что ты ей говоришь?»

Две минуты.

— ГРИФФИНДОР!

Питер снял шляпу. Лицо у него было мокрым — от пота или от слёз, Гарри не мог понять. Он шёл к гриффиндорскому столу, спотыкаясь, и Джеймс вскочил ему навстречу, и хлопнул его по спине, и закричал «Петтигрю наш!», — и Питер просиял, как будто ему вручили Орден Мерлина.

Он сел напротив Гарри. Его глаза встретились с глазами Гарри.

Гарри смотрел на него. На его покрасневшее, счастливое, мокрое лицо. На его маленькие водянистые глаза, полные такого облегчения, что от него хотелось плакать.

«Он ещё ничего не сделал».

Гарри медленно подвинул к нему кубок с тыквенным соком.

— Поздравляю, Питер, — сказал он.

Питер схватил кубок обеими руками и выпил его залпом.

— Она хотела меня в Пуффендуй, — прошептал он, отдуваясь. — Говорила, там будут ко мне добрее. А я сказал, что хочу туда, где Джеймс. Где сильные. Она долго не соглашалась.

Гарри ничего не ответил.

«Туда, где сильные».

* * *

— Поттер, Джеймс!

Джеймс вскочил с места — Гарри только сейчас понял, что Джеймс, конечно, тоже ещё стоял в шеренге, а вскакивал из-за стола Сириуса совершенно незаконно, — и под смех всего зала помчался к табурету. Нахлобучил шляпу.

Шляпа не коснулась его головы до конца.

— ГРИФФИНДОР!

Джеймс сорвал шляпу, подбросил её в воздух — Макгонагалл поймала её на лету с выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего, — и бросился к гриффиндорскому столу, раскинув руки, как ловец, только что поймавший снитч. Плюхнулся на скамью рядом с Гарри.

— Я же говорил! — заорал он. — Я же говорил! Все Поттеры!

— Все Поттеры, — согласился Гарри.

Джеймс обнял его за плечи — порывисто, мимолётно, как обнимают друзей, не задумываясь, — и тут же отпустил, потому что уже тянулся через стол к Сириусу.

Гарри сидел неподвижно.

Его отец только что обнял его.

Мимоходом. Не задумываясь. Как обнимают друга. Через минуту Джеймс об этом забудет.

Гарри не забудет никогда.

* * *

— Снейп, Северус!

Северус вышел вперёд, сутулясь. Мантия висела на нём, как на вешалке. Кто-то за слизеринским столом хихикнул — Гарри увидел: Мальсибер, показывающий на его ботинки.

Северус надел шляпу. Шляпа думала недолго — секунд десять.

— СЛИЗЕРИН!

Он снял шляпу и пошёл к слизеринскому столу. Стол встретил его вежливыми хлопками — не такими, как Эйвери или Кэрроу, но вежливыми. Люциус Малфой, с серебряным значком старосты на груди, поднялся и пожал Северусу руку — изящно, снисходительно, будто оказывал честь, — и Северус покраснел до ушей.

Гарри смотрел, как Люциус хлопает Северуса по плечу, как что-то говорит ему, улыбаясь. Он знал эту улыбку. Он видел её в Министерстве в девяносто пятом, в маске, над Невиллом. Он знал, что значит «пожал руку». Это был первый крючок.

«Это начинается сейчас, — подумал Гарри. — Прямо сейчас. Вот здесь».

Северус сел за слизеринский стол. Повернул голову. Его глаза нашли Лили за гриффиндорским — и в них было столько тоски, что Гарри отвёл взгляд.

А потом его глаза нашли Гарри.

Гарри не отвёл взгляда. Он кивнул Северусу. Медленно, отчётливо, через весь зал, так, чтобы видели все. Гриффиндорец кивнул слизеринцу.

Северус уставился на него. Потом — очень, очень коротко, почти незаметно — кивнул в ответ.

Люциус Малфой, сидевший рядом, проследил за его взглядом. Посмотрел на Гарри. Его серые глаза сузились.

[Внимание: ты замечен.]

[Люциус Малфой (17 лет). Отношение к тебе: интерес, настороженность.]

[Примечание: он напишет об этом отцу. Сегодня же.]

«Пусть пишет», — подумал Гарри.

* * *

Последнего первокурсника — какую-то Уинтерс, Агату, — распределили в Когтевран. Макгонагалл свернула свиток и унесла шляпу.

Дамблдор поднялся.

Он стоял, раскинув руки, и улыбался залу, и в свете свечей его серебряная борода сияла, как река.

— Добро пожаловать! — сказал он. — Добро пожаловать в Хогвартс — новичкам, и добро пожаловать обратно — всем остальным! Прежде чем мы приступим к ужину, я хотел бы сказать несколько слов.

Он сделал паузу. Гарри затаил дыхание — по привычке. Он помнил «Олух! Пузырь! Остаток! Уловка!» — ту знаменитую нелепую речь из девяносто первого. Он гадал, что Дамблдор скажет здесь.

— Вот эти слова, — сказал Дамблдор. — Морковь. Мандолина. Меланхолия. Пудинг.

Зал засмеялся. Гарри засмеялся тоже — неожиданно для себя, громко, до слёз.

— И ещё два объявления, — продолжал Дамблдор, когда смех стих. — Первое: Запретный лес по-прежнему запрещён. Название, как вы понимаете, не случайное. Второе: на этой неделе на школьной территории появится новое дерево. Очень молодое и очень нервное. Прошу всех, независимо от возраста и факультета, не приближаться к нему ближе чем на двадцать шагов. Дерево этого не оценит. — Он улыбнулся. — Приятного аппетита!

Он хлопнул в ладоши — и золотые тарелки на столах наполнились.

* * *

Гарри ел.

Ростбиф. Жареная курица. Свиные отбивные. Бараньи котлеты. Сосиски. Бекон. Картофель — жареный, варёный, печёный, пюре. Йоркширский пудинг. Горох, морковь, подлива. И, под конец, пирог с патокой — тот самый, с кухни эльфов.

Он ел и слушал.

Слушал, как Джеймс спорит с Сириусом о квиддиче. Как Марлин Маккиннон рассказывает Лили что-то смешное и обе хохочут, прижимаясь друг к другу. Как Питер, набив рот, пытается вставить слово в разговор Джеймса и Сириуса и никак не может. Как Римус, сидящий рядом с Гарри, тихо, почти неслышно говорит «спасибо» каждый раз, когда кто-то передаёт ему блюдо.

Он слушал, как гудит Большой зал. Сотни голосов. Сотни.

Почти Безголовый Ник подплыл к нему во время десерта и уселся — точнее, повис — рядом.

— Я же говорил, юноша, — сказал он с удовольствием. — Гриффиндорские манеры. Я сразу понял.

— Вы были правы, сэр.

— Сэр Николас, — поправил Ник, — если позволите. «Сэр» мне нравится больше. — Он помолчал и как-то странно посмотрел на Гарри. — Знаете, юноша, вы… не обижайтесь… вы немного холодный.

Гарри замер с вилкой в руке.

— Холодный?

— Мы, привидения, чувствуем холод. Живые для нас тёплые. Это одна из немногих радостей посмертия, если хотите знать: сидеть рядом с живыми и греться. — Ник задумчиво покачал головой, и голова опасно накренилась. — А от вас тянет холодом. Немножко. Как из открытой двери. — Он вдруг смутился. — Простите. Это, должно быть, мне кажется. Пятьсот лет, знаете ли, — ощущения путаются.

Он уплыл к другому концу стола. Гарри сидел и смотрел ему вслед.

«Как из открытой двери».

[Примечание: ты прошёл через Перекрёсток. Ты несёшь его с собой. Немного. Привидения это чувствуют — они сами застряли на пороге.]

[Это пройдёт. Не скоро.]

Гарри посмотрел на когтевранский стол. Там, у самого края, неподвижно висела в воздухе высокая, бледная, очень красивая женщина в длинном платье — Серая Дама. Она не смотрела на студентов. Она смотрела на Гарри. Прямо на него. И на её прекрасном лице было выражение, которое он не мог прочесть.

Потом она отвернулась и растаяла в стене.

* * *

Гостиная Гриффиндора была такой же. Круглая, уютная, с потёртыми алыми креслами, с пылающим камином, с гобеленами на стенах. Портрет Полной Дамы у входа потребовал пароль — «Львиный зев», сказала староста, рыжая высокая девушка с тугими косичками, — и пропустил их, качнувшись на петлях.

Спальня мальчиков-первокурсников была на самом верху башни. Пять кроватей с пологами из тёмно-красного бархата. Пять чемоданов, уже доставленных эльфами. Высокие узкие окна, за которыми было звёздное небо.

Гарри стоял на пороге и смотрел на кровати.

Пять кроватей. В девяносто первом их тоже было пять. Его кровать, кровать Рона, Невилла, Дина, Симуса.

Здесь — его кровать. Кровать Джеймса. Сириуса. Римуса. Питера.

— Я у окна! — заорал Джеймс и прыгнул на кровать у окна прямо в ботинках.

— Я рядом с Поттером, — сказал Сириус и бросил мантию на соседнюю.

Римус молча взял кровать у двери — ту, что ближе к выходу, — и Гарри понял почему. Чтобы уходить ночью незамеченным.

Питер растерянно постоял посреди комнаты, глядя на две оставшиеся кровати, потом посмотрел на Гарри, будто спрашивая разрешения.

— Бери любую, Питер, — сказал Гарри.

Питер взял ту, что была ближе к Джеймсу.

Гарри досталась последняя — между Римусом и Питером. Он сел на неё, и мягкий матрас прогнулся под ним, и запах — пыль, бархат, старое дерево, — ударил ему в нос, и он чуть не задохнулся. Этот запах. Сто десять лет. Ничего не изменилось.

[Свободных очков характеристик: 3.]

[Сегодня, пожалуй, можно. День был длинный.]

«Тело, — подумал Гарри. — Ядро. Контроль. По одному».

[Тело: 8 → 9. Ядро: 12 → 13. Контроль: 29 → 30.]

[Принято.]

[Спокойной ночи, Гарри.]

* * *

Мальчишки долго не могли уснуть.

Джеймс рассказывал о квиддиче, о своей метле, о том, как в шесть лет врезался в яблоню и сломал руку, и как мама полчаса кричала на папу за то, что тот подарил ему метлу, а потом папа полчаса кричал на маму за то, что она кричала на него, а потом они оба полчаса кричали на Джеймса, а потом все вместе ели мороженое. Сириус слушал и смеялся — громко, искренне, — и в какой-то момент Гарри услышал в этом смехе зависть.

Потом Сириус замолчал. Надолго.

— Мать пришлёт громовещатель, — сказал он в темноте. Голос был ровным. Слишком ровным. — Завтра. За завтраком. При всех.

— Пусть присылает, — сказал Джеймс. — Ты же в Гриффиндоре. Чего тебе бояться?

— Ты не знаешь мою мать.

Тишина.

— Сириус, — сказал Гарри.

— Чего?

— Когда придёт громовещатель — не открывай его сразу. Возьми его и выйди из зала. Открой в коридоре. Пусть кричит на пустые стены.

Пауза.

— А если я не успею?

— Успеешь. Мы тебя прикроем. — Гарри повернул голову к соседним кроватям. — Правда?

— Правда! — сказал Джеймс немедленно, с энтузиазмом человека, которого позвали на приключение.

— Правда, — тихо сказал Римус от двери.

— П-правда, — пискнул Питер.

Снова тишина.

— Вы все ненормальные, — сказал Сириус наконец. Голос у него дрогнул. — Вы знаете меня один день.

— Ну и что? — сказал Джеймс. — Ты же наш.

Сириус ничего не ответил. Но через минуту Гарри услышал, как он отвернулся к стене, и как скрипнула кровать, и как он очень тихо, едва слышно, шмыгнул носом.

* * *

Потом они уснули. Один за другим. Питер — первым, с тихим посвистыванием. Джеймс — вторым, на середине фразы о «Уимбурнских осах». Сириус — третьим. Римус лежал долго, глядя в потолок, — Гарри слышал по его дыханию, что он не спит, — а потом и он уснул.

Гарри не спал.

Он лежал в темноте, под бархатным пологом, и слушал, как они дышат. Четверо мальчишек. Одиннадцать лет. Мародёры, которые ещё не стали Мародёрами. Друзья, которые ещё не стали друзьями. Один из которых — предатель, который ещё ничего не предал.

За окном, над Запретным лесом, висела луна — почти полная, огромная, жёлтая. Через три дня полнолуние. Гарри знал это так же точно, как знал, что Римус Люпин лежит у двери не спя и тоже смотрит на эту луну.

Он тихо приподнялся на локте.

— Спокойной ночи, — прошептал он в темноту. Никому. Всем.

Тишина. А потом с кровати у окна — сонный, невнятный, почти неразборчивый голос:

— Спокнчи, Пврелл…

Джеймс. Сквозь сон.

Гарри лёг обратно. Закрыл глаза.

«Спокойной ночи, папа», — подумал он.

И уснул — почти сразу, по-детски, как будто провалился. Впервые за сто двадцать один год — в гриффиндорской башне, под звуки чужого дыхания, в двух шагах от человека, которого никогда не знал.

Глава 9. Сто десять лет одной лекции

Громовещатель прилетел в восемь часов четырнадцать минут утра, на огромной чёрной сове, и Гарри узнал его раньше, чем сова приземлилась.

Письмо было алым. Ярко-алым, цвета свежей крови, и даже на лету было видно, как оно подрагивает и дымится по краям, будто внутри у него что-то кипело и рвалось наружу. Сова Блэков — та самая огромная чёрная птица, которую Гарри видел на платформе в клетке у Сириуса, только эта была ещё больше, — описала над гриффиндорским столом круг и спикировала прямо в тарелку с овсянкой.

Сириус побелел.

Гарри видел, как это случилось: как красивое лицо стало неподвижным, как кровь отхлынула от щёк, как пальцы, державшие ложку, сжались до хруста. Он видел, как десятки голов за соседними столами начали поворачиваться. Слизеринский стол затих в предвкушении. Кто-то уже хихикал.

— Сейчас, — сказал Гарри тихо.

И Джеймс Поттер, сидевший напротив, вскочил на скамью.

Он вскочил с таким грохотом, что опрокинул кувшин с тыквенным соком, и сок хлынул по столу, и две пуффендуйки за соседним столом взвизгнули. А Джеймс, стоя на скамье в полный рост, раскинул руки и заорал на весь Большой зал:

— ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! Я ПОТЕРЯЛ ЖАБУ! КТО-НИБУДЬ ВИДЕЛ ЖАБУ? БОЛЬШУЮ, ЗЕЛЁНУЮ, ОТЗЫВАЕТСЯ НА ИМЯ МОРДРЕД!

У Джеймса не было никакой жабы. У Джеймса была сова. Но в Большом зале этого никто не знал, и все головы, как по команде, повернулись к нему.

Сириус схватил громовещатель и бросился к выходу.

Гарри — за ним. Он успел увидеть, краем глаза, как Римус, не говоря ни слова, поднялся со скамьи и встал в проходе, загораживая собой дверь от слизеринского стола. Как Питер, растерянно моргая, тоже встал рядом с ним — просто потому, что встал Римус.

Они вылетели в холл. Сириус бежал, не разбирая дороги, сжимая в руке дымящееся алое письмо, и Гарри догнал его только у какой-то ниши за статуей одноглазой ведьмы. Сириус остановился, тяжело дыша. Посмотрел на письмо. Письмо уже не дымилось — оно горело, по краям бегали маленькие язычки пламени.

— Брось его, — сказал Гарри.

Сириус бросил.

Письмо упало на каменный пол, развернулось само собой, — и закричало.

Голос был женским, резким, пронзительным, и он заполнил собой весь коридор, отразился от потолка, загремел о стены, как камнепад. Гарри знал этот голос. Он слышал его тысячу раз — в доме на площади Гриммо, из-за бархатных занавесок, которыми был завешен портрет у входной двери. Голос, который визжал «ГРЯЗНОКРОВКИ! ОСКВЕРНИТЕЛИ! ПРЕДАТЕЛИ КРОВИ!», едва кто-то хлопал входной дверью.

Сейчас голос был моложе. И от этого — ещё страшнее.

«ПОЗОР! ПОЗОР РОДА! ДРЕВНЕЙШИЙ И БЛАГОРОДНЕЙШИЙ ДОМ БЛЭКОВ — И МОЙ СЫН! МОЙ СЫН — СРЕДИ ЭТИХ ГРЯЗНЫХ…»

Сириус стоял, прижавшись спиной к стене. Лицо у него было каменным.

«…ТЫ ДУМАЕШЬ, ЭТО ШУТКА? ТЫ ДУМАЕШЬ, ТВОЙ ОТЕЦ ПРОСТИТ ЭТО? ВСЕ БЛЭКИ — СЛИЗЕРИН! ВСЕ, ДО ДЕСЯТОГО КОЛЕНА! А ТЫ…»

Голос сделал паузу. И следующие слова прозвучали тише — не криком, а почти шёпотом, и от этого шёпота у Гарри по спине прошёл мороз.

«…Иногда я думаю, что лучше бы у меня был только Регулус».

Письмо вспыхнуло и рассыпалось пеплом.

Тишина.

Сириус стоял у стены. Он не двигался. Он смотрел на кучку серого пепла на каменном полу, и лицо у него было абсолютно пустым — таким пустым, что Гарри стало страшно.

Гарри знал это лицо. Он видел его на взрослом Сириусе. В доме на площади Гриммо, перед гобеленом с выжженным пятном на месте его имени. «Мне было шестнадцать, когда я ушёл, — сказал тогда Сириус. — Мне было наплевать». И лицо у него было точно такое же.

Ему было не наплевать. Ему никогда не было наплевать.

Гарри не стал ничего говорить. Слова сейчас были бессмысленны. Он просто подошёл и встал рядом. Плечом к плечу, у стены, глядя на тот же самый пепел.

Они стояли так, наверное, минуту. Потом в конце коридора послышался топот, и из-за угла выбежал Джеймс, весь в тыквенном соке, с совой на плече — сова, видимо, прилетела к нему на крик, — и за ним Римус и Питер.

— Ну что? — выпалил Джеймс, задыхаясь. — Что она сказала?

Сириус медленно повернул голову.

— Что я позор рода, — сказал он ровно.

— А, — сказал Джеймс. — Ну, это не новость. Ты вчера сам говорил.

Сириус моргнул.

— Слушай, — продолжал Джеймс, не замечая ничего или делая вид, что не замечает, — я тут подумал. На Рождество поедешь к нам. Мама уже написала, что не против. То есть я ей ещё не написал, но она не против, я её знаю. Она вообще всегда не против. Она даже Певерелла накормила мороженым, а он вообще непонятно кто.

— Спасибо, Джеймс, — сказал Гарри.

— Не за что.

Сириус смотрел на Джеймса. Потом на Гарри. Потом на Римуса и Питера, которые стояли чуть позади, тяжело дыша. Потом снова на Джеймса — мокрого, липкого, пахнущего тыквой, с совой на плече.

И вдруг засмеялся.

Это был не тот смех, который Гарри слышал вчера, — не наглый, не театральный. Это был смех человека, который очень долго держал что-то внутри и вдруг понял, что можно отпустить. Сириус смеялся, привалившись к стене, и по его щекам текли слёзы, и он вытирал их рукавом, и смеялся снова.

— Мордред, — выдавил он. — Ты назвал свою несуществующую жабу Мордредом.

— Первое, что пришло в голову, — с достоинством сказал Джеймс.

[Отношение Сириуса Блэка к тебе: интерес → доверие.]

[Отношение Сириуса Блэка к Джеймсу Поттеру: интерес → дружба.]

[Комментарий: в оригинальной линии на это ушло несколько месяцев. У вас — одно утро.]

[Опыт +40.]

* * *

В четверг у первокурсников Гриффиндора было три урока: сдвоенная трансфигурация с Пуффендуем, история магии и заклинания. Гарри шёл на первый урок с твёрдым и ясным планом.

План был такой: не выделяться.

Ему было одиннадцать лет. Он был сиротой без памяти. Он не должен был уметь ничего, кроме того, что умеют обычные одиннадцатилетние сироты. Он будет делать всё чуть-чуть лучше среднего — достаточно, чтобы не вызывать жалости, и недостаточно, чтобы вызывать подозрения. Будет ошибаться. Будет переспрашивать. Будет иногда забывать домашние задания. Он сто раз видел, как это делают обычные студенты, — тридцать лет видел, — и сумеет сыграть.

Этот план продержался двадцать минут.

* * *

Кабинет трансфигурации был тем же: высокие окна, длинные парты, учительский стол на возвышении. Макгонагалл стояла у доски и ждала, пока все рассядутся, и в классе было так тихо, что было слышно, как скрипит перо у кого-то на задней парте.

— Трансфигурация, — сказала Макгонагалл, — одно из самых сложных и опасных разделов магии, которые вы будете изучать в Хогвартсе. Всякий, кто будет валять дурака на моих уроках, покинет этот класс и больше сюда не вернётся. Я вас предупредила.

Она взмахнула палочкой, и её собственное перо на столе превратилось в соловья. Маленького, серо-коричневого, живого, с блестящими глазками-бусинками. Соловей вспорхнул на край чернильницы и запел — чисто, звонко, на весь класс, так, что у Гарри защемило сердце. Потом Макгонагалл взмахнула палочкой ещё раз, и соловей снова стал пером и упал на стол.

Класс ахнул.

— Это, — сказала Макгонагалл, — вы научитесь делать к шестому курсу. Если будете очень стараться. А пока — спички.

Она раздала каждому по спичке. Задание: превратить спичку в иголку.

Гарри взял свою спичку. Обычная деревянная спичка с серной головкой. Он вертел её в пальцах и думал о плане.

Сначала — неудача. Несколько попыток. Потом — частичный успех: спичка становится серебристой, но не острой. К концу урока — что-нибудь неуклюжее, кривое, но всё-таки похожее на иглу. Так делали лучшие из обычных первокурсников. Он помнил: в девяносто первом Гермиона единственная за весь урок смогла сделать спичку серебряной и заострённой. Макгонагалл тогда улыбнулась ей — редкость.

Он поднял палочку. Нацелился на спичку. И подумал — совсем чуть-чуть, — какой должна быть иголка.

Его мысль скользнула привычной дорожкой. Сталь. Тонкая, гибкая, чуть пружинящая. Острое, как укол, острие. Ушко — аккуратное, ровное, с лёгкой фаской по краю, чтобы не перетирать нить. Он тысячу раз демонстрировал это превращение своим первокурсникам — нет, не он, Макгонагалл демонстрировала, а он смотрел, сидя на задней парте в преподавательской мантии, когда в тридцатых годах приходил к ней на урок, чтобы понять, как она это делает. Он помнил каждое её движение. Каждый изгиб запястья.

Запястье изогнулось само.

Спичка на парте блеснула, сжалась, вытянулась — и легла на дерево тонкой стальной иглой. Идеальной. Сверкающей. С ровным ушком. С лёгкой фаской по краю ушка.

Гарри смотрел на неё и понимал, что опять сделал глупость.

[Навык «Трансфигурация» (память): 53 (доступно: 10 → 12).]

[Внимание: «план не выделяться» — провален. Время: 1 минута 40 секунд от начала практики.]

[Комментарий: ты забыл притворяться. Ты всегда забываешь, когда тебе интересно.]

— Мистер Певерелл.

Гарри поднял глаза. Макгонагалл стояла у его парты. Он не слышал, как она подошла. Она смотрела на иглу.

Она взяла её двумя пальцами, поднесла к глазам. Повертела. Посмотрела на ушко. Гарри видел, как её взгляд задерживается на фаске — той самой лёгкой фаске по краю ушка, которой не было в учебнике, которую не показывали ни в одном пособии. Которую она сама добавляла, когда демонстрировала превращение, — потому что её отец был шотландским пресвитерианским пастором, а мать — ведьмой, которая шила ему рубашки и учила дочь, что хорошая иголка не должна перетирать нить.

Макгонагалл медленно положила иглу на парту.

— Где вы этому научились? — спросила она тихо.

— Я… не знаю, профессор. Само получилось.

— Само получилось, — повторила Макгонагалл. Губы у неё сжались. — Фаска на ушке тоже получилась сама?

Гарри молчал.

Макгонагалл смотрела на него долго. Потом выпрямилась.

— Пять баллов Гриффиндору, — сказала она ровным голосом. — За безупречное превращение. Мистер Певерелл, останьтесь после урока.

За соседней партой Лили, которая уже двадцать минут билась над своей спичкой и добилась только того, что та стала серой и чуть заострилась с одного конца, посмотрела на него с выражением, в котором восхищение боролось с острейшей завистью.

— Как ты это сделал? — прошептала она.

— Представь иголку, — шёпотом ответил Гарри. — Не спичку, которая становится иголкой. А иголку. Как будто она уже там. Как будто она всегда там была, а спичка — просто чехол.

Лили нахмурилась. Подумала. Подняла палочку.

Через три попытки её спичка стала иглой. Чуть кривоватой, без фаски, но настоящей — серебристой, острой, с ушком.

— Пять баллов Гриффиндору, мисс Эванс, — сказала Макгонагалл, проходя мимо. И посмотрела на Гарри ещё раз — очень странно.

* * *

После урока, когда все вышли, Макгонагалл села за свой стол, сложила руки и посмотрела на Гарри поверх квадратных очков.

— Мистер Певерелл, — сказала она. — Сядьте.

Гарри сел за первую парту.

— Вчера, — сказала Макгонагалл, — когда мистера Блэка распределили в Гриффиндор, весь зал молчал. Весь. Включая — признаю — преподавательский стол. — Пауза. — А вы захлопали первым.

Гарри не ожидал этого. Он ждал вопросов про иголку.

— Он стоял там совсем один, профессор, — сказал он.

— Да. — Макгонагалл сняла очки и потёрла переносицу. Это был такой человеческий, такой усталый жест, что Гарри на мгновение увидел её не тридцатипятилетней, а той, какой она станет. — Я знаю семью Блэков. Я учила Вальбургу. Я учила Андромеду, Беллатрису, Нарциссу. Я знаю, каково ребёнку из этой семьи попасть не туда. — Она снова надела очки. — Спасибо, мистер Певерелл. Это было правильно.

— Это было нетрудно.

— Нет. Это было трудно. Именно поэтому никто, кроме вас, этого не сделал. — Пауза. — Я также слышала, что сегодня утром мистер Поттер потерял жабу по имени Мордред, которой у него никогда не было. И что мистер Люпин стоял в дверях Большого зала с таким видом, будто готов был драться со всем слизеринским столом. И что громовещатель Вальбурги Блэк взорвался в пустом коридоре на четвёртом этаже, и единственным, кто слышал его, кроме мистера Блэка, были вы.

Гарри молчал.

— Я не буду снимать баллы, — сказала Макгонагалл. — За то, что вы устроили в Большом зале. Хотя должна бы. — Она помолчала. — Мистер Певерелл. Я не знаю, кто вы. Я не знаю, откуда вы знаете то, что знаете. Иногда мне кажется, что вы знаете больше, чем я. — Она сказала это совершенно серьёзно, без тени иронии. — Но я вижу, что вы делаете с этим знанием. И пока вы делаете вот это, — она кивнула в сторону двери, в сторону коридора, где взорвался громовещатель, — я не буду задавать вопросов. По крайней мере, слишком часто.

Гарри смотрел на неё и не мог ничего сказать.

— Отработка в субботу, — добавила Макгонагалл другим, деловым голосом. — В девять утра. Профессор Спраут будет ждать вас у теплиц. Не опаздывайте.

— Да, профессор.

— И, мистер Певерелл. — Она поднялась. — Фаска на ушке. Её делала моя мать. Я никогда никому не показывала, откуда она взялась. Я добавляю её машинально, когда демонстрирую превращение на старших курсах. — Пауза. — Первокурсникам я её не показываю никогда.

Гарри почувствовал, как у него холодеет внутри.

— Идите, — сказала Макгонагалл. — Вы опоздаете на историю.

* * *

История магии была такой же, как сто десять лет назад.

Абсолютно такой же. Тот же класс — пыльный, с высокими окнами, с длинными скамьями, на которых невозможно было сидеть дольше получаса, не начиная ёрзать. Та же доска, на которой никто никогда ничего не писал. Тот же профессор Биннс — маленький, сухонький, полупрозрачный призрак, который вплыл в класс сквозь доску, остановился за кафедрой и начал говорить ровно с того места, на котором, по-видимому, остановился в прошлом году. Или в прошлом веке.

— …И таким образом, — сказал профессор Биннс голосом, похожим на гудение старого холодильника, — в тысяча двести… э… девяносто втором году… э… восстание гоблинов под предводительством Грагнока Кривозубого…

Гарри закрыл глаза.

Он знал эту лекцию. Он слышал её в девяносто первом, на первом своём уроке истории. Он слышал её в двадцатых годах, когда — уже профессором — зашёл в этот класс поискать кого-то из своих студентов и застрял в дверях, потому что Биннс читал её снова, и это было как машина времени. Он слышал её в последний раз в две тысячи девяносто девятом. Биннс к тому времени поблёк так же, как все привидения, — почти совсем исчез, остался только голос, тонкий, как паутина, — но читал. Ту же самую лекцию. Тем же самым тоном. С теми же самыми «э».

Сто десять лет. Одна лекция.

— …Грагнок Кривозубый, который… э… как вы, разумеется, помните из прошлого урока…

— Никто ничего не помнит из прошлого урока, — пробормотал Гарри себе под нос, — потому что прошлого урока не было.

Сириус, сидевший рядом, фыркнул.

— …объединил три гоблинских клана, — продолжал Биннс, — и… э…

— …и потребовал права на ношение палочек, — сказал Гарри очень тихо.

— …и потребовал права на ношение палочек, — сказал Биннс.

Сириус медленно повернул голову.

— …что, разумеется, было отвергнуто Советом волшебников, который…

— …который заседал тогда в… э… Шропшире, — прошептал Гарри.

— …который заседал тогда в… э… Шропшире, — сказал Биннс.

Сириус смотрел на Гарри так, будто у того выросла вторая голова.

— Ты что, знаешь, что он скажет? — прошептал он.

— Он всегда говорит одно и то же, — сказал Гарри. — Слово в слово. Можно проверить.

— …В тысяча двести девяносто третьем году… э…

— Битва при… — начал Гарри.

— …битва при…

— …Холмах Фладд, — закончили они хором, Гарри и Биннс.

Сириус уронил перо.

Джеймс, сидевший с другой стороны от Сириуса, наклонился вперёд.

— Что? — прошипел он. — Что там?

— Певерелл знает лекцию наизусть, — прошептал Сириус. — Наизусть! Каждое «э»!

— Не может быть.

— Проверь.

Джеймс посмотрел на Гарри с подозрением. Гарри пожал плечами. Закрыл глаза. И начал шептать — монотонно, в ритме Биннса, с теми же паузами:

— …Гоблины, разумеется… э… не признали поражения… и… э… отступили в… э… Пеннинские горы…

— …Гоблины, разумеется… э… не признали поражения… — сказал Биннс.

Джеймс открыл рот. Потом закрыл. Потом посмотрел на Сириуса, и они одновременно, не сговариваясь, зажали рты ладонями, чтобы не захохотать в голос. Питер, сидевший позади, захихикал, тоже не понимая, над чем. Римус на другом конце скамьи поднял голову от своих конспектов — он единственный в классе пытался что-то записывать — и посмотрел на Гарри с выражением тихого изумления.

Гарри больше не шептал. Он сидел с закрытыми глазами, и монотонный голос Биннса убаюкивал его, как убаюкивал сто десять лет назад. Тело было детским, и детское тело хотело спать — особенно после бессонной ночи в башне, полной чужого дыхания. Голова клонилась. Плечи опускались.

Через пять минут Гарри Певерелл спал. Сидя. Сложив руки на груди. Чуть похрапывая.

[Статус: сон.]

[Примечание: тебе 121 год. Тебе можно.]

Сириус потом говорил, что никогда в жизни не видел, чтобы кто-то спал на уроке так. «Как дед, — рассказывал он вечером в гостиной всем желающим, размахивая руками. — Как мой двоюродный прадед Финеас, клянусь Мерлином! Сидит прямо, руки на груди, голова на плече, и храпит! Тихонько так! С присвистом! А Биннс ничего не заметил, потому что Биннс вообще ничего не замечает!»

Гарри проснулся от звонка. Сириус и Джеймс смотрели на него с благоговейным ужасом.

— Что? — спросил Гарри, протирая глаза под очками.

— Ничего, — сказал Джеймс. — Совсем ничего… дедушка.

* * *

Заклинания вёл профессор Флитвик, и это был, пожалуй, единственный урок за весь день, на котором Гарри по-настоящему расслабился.

Флитвик был таким же: крошечным, бойким, писклявым, взбирающимся на стопку книг, чтобы видеть класс из-за кафедры. Только усы у него были чёрными, а не седыми, и двигался он ещё быстрее. Когда он, делая перекличку, дошёл до «Певерелл, Гарри», — он ахнул, подскочил, взмахнул руками, потерял равновесие и с пронзительным писком свалился со своей стопки книг.

— Певерелл! — донеслось из-за кафедры. — Как интересно! Как необыкновенно интересно!

Класс захохотал. Флитвик, ничуть не смутившись, взобрался обратно, поправил мантию и продолжил перекличку как ни в чём не бывало, только поглядывал на Гарри время от времени с живейшим любопытством.

Гарри смеялся вместе со всеми. Сто десять лет назад Флитвик точно так же свалился, услышав «Поттер». Некоторые вещи, похоже, не менялись вне зависимости от фамилии.

Урок был о палочках — о том, как правильно их держать, как направлять, как делать движение запястьем. Флитвик ходил между партами, поправлял пальцы, показывал. Остановился у Гарри.

Гарри держал палочку так, как держал её сто десять лет. Не так, как учат первокурсников: не за середину, не всей ладонью. А чуть ближе к основанию, тремя пальцами, с расслабленным запястьем, остриём чуть вниз и вбок, — так, чтобы из этого положения можно было за долю секунды выбросить руку в любую сторону. Аврорская хватка. Дуэльная.

Флитвик остановился. Посмотрел на его руку. Потом на него.

— Мистер Певерелл, — сказал он тихо, без всякого писка. — Кто показал вам этот хват?

— Никто, сэр. Так удобнее.

— Удобнее. — Флитвик наклонил голову набок. Его маленькие чёрные глазки блестели. — Мистер Певерелл, в молодости я был чемпионом по дуэлям. Пять лет подряд. Знаете, кто держит палочку вот так?

Гарри молчал.

— Те, кому часто приходилось защищаться, — тихо сказал Флитвик. — Очень часто. — Он помолчал, глядя Гарри в глаза. Потом снова улыбнулся — широко, по-доброму — и сказал своим обычным писклявым голосом: — Великолепный хват! Но для первого курса, пожалуй, держите её чуть выше, мистер Певерелл, иначе ваши перья будут улетать в окно!

И пошёл дальше.

[Внимание: ты замечен (3).]

[Филиус Флитвик. Отношение: любопытство, сочувствие.]

[Комментарий: он подумал, что тебя били. Он почти прав. Только не так, как он думает.]

Гарри смотрел ему вслед и думал, что за один день его разоблачили уже трое преподавателей. И это был только четверг.

* * *

В пятницу была сдвоенная пара зельеварения со слизеринцами, и Гарри шёл в подземелье с чувством человека, идущего на казнь.

У него было много талантов. Он умел летать на метле, драться, преподавать, руководить людьми, принимать решения в последнюю секунду. Он научился готовить — Джинни настояла. Он научился вязать — после войны, у Молли, по совету целителя, которому показалось, что вязание успокаивает нервы. Он даже научился, к своему собственному изумлению, разбираться в политике.

Он не научился варить зелья.

За сто двадцать один год — не научился. Ни у Снейпа, ни у Слагхорна, ни по книге Принца-полукровки. Книга Принца, конечно, помогла ему на шестом курсе, но это было чужое умение, чужие подсказки, а когда книги не стало — его зелья снова стали тем, чем были всегда: мутной жижей с подозрительным запахом. Гермиона в своё время сказала ему, что это, вероятно, единственная в мире вещь, в которой его упрямство бессильно.

[Навык «Зельеварение» (память): 24 (доступно: 7).]

[Примечание: это не ограничение тела. Это просто ты.]

— Спасибо, — сказал Гарри вслух.

— Чего? — спросил Питер.

— Ничего.

* * *

Подземелье было холодным и сырым, вдоль стен стояли банки с заспиртованными существами, и всё было почти таким же, как при Снейпе, — только светлее. Слагхорн развесил по стенам гирлянды из сушёных трав, поставил в углу кресло с вышитыми подушками и вазочку с засахаренными ананасами на учительском столе.

Сам Слагхорн вплыл в класс, как корабль под всеми парусами. Огромный, круглый, сияющий, в мантии цвета шампанского. Моржовые усы. Лысина, блестящая, как бильярдный шар. Голос — густой, раскатистый, полный радостного предвкушения.

— Добро пожаловать, добро пожаловать! — прогрохотал он. — Зельеварение! Тонкое искусство и точная наука! Садитесь, садитесь, мои дорогие! По двое! Выбирайте пару сами — я сторонник свободы!

Лили, конечно, сразу села с Северусом. Джеймс — с Сириусом. Римус оглянулся растерянно, и его взяла к себе Марлин Маккиннон. Гарри остался с Питером.

— Ты умеешь варить зелья? — шёпотом спросил Питер с надеждой.

— Нет, — честно сказал Гарри.

— Я тоже. — Питер вздохнул с облегчением. — Хорошо, что мы вместе.

Слагхорн проводил перекличку, и на каждой фамилии делал паузу, будто пробовал её на вкус.

— Блэк! Сириус Блэк! — Он сиял. — Мальчик мой, твой дядя Альфард был одним из моих любимых учеников! И твоя кузина Беллатриса! Блестящая, блестящая ведьма! Гриффиндор, конечно, — неожиданно, ха-ха, — представляю, как была рада твоя матушка!

Сириус окаменел. Слагхорн, не заметив ничего, двинулся дальше.

— Эванс! Лили Эванс! Маглорождённая? Ну-ну. Говорят, вы сделали иголку на трансфигурации со второй попытки! — Он подмигнул. — О, я всё слышу, моя дорогая. Всё.

Лили покраснела от удовольствия.

— Певерелл! — Слагхорн остановился. Его усы зашевелились. — Певерелл. Ну-ну-ну. — Он отложил список и посмотрел на Гарри поверх живота. — Мальчик мой. Какая фамилия! Какая древняя, какая удивительная фамилия! Я, признаться, думал, что её больше не носит никто. Вы знаете, что ваша фамилия упоминается в… впрочем, неважно. Мы с вами обязательно поговорим. Обязательно. У меня бывают небольшие собрания, знаете ли, — для избранных студентов, — я думаю, вам понравится.

Гарри знал. Клуб Слизней. Он провёл в нём весь шестой курс, уворачиваясь от приглашений, и в итоге стал любимцем Слагхорна — почти исключительно благодаря книге Принца. Чем это закончилось, он тоже помнил.

— Спасибо, сэр, — сказал он.

— Снейп! — Слагхорн расплылся в улыбке. — Северус Снейп. Ваша матушка — Эйлин Принц? Ну конечно. Прекрасно помню. Прекраснейшая ученица. Капитан команды по плюй-камням! Надеюсь, вы унаследовали её руку на котле.

Северус выпрямился. Впервые за все эти дни Гарри увидел на его лице гордость — неподдельную, почти детскую.

— Унаследовал, сэр.

— Посмотрим, посмотрим!

Зелье, которое им задали, было простым — зелье от фурункулов, классика первого курса. Гарри прочитал рецепт на доске три раза. Нарезал змеиные клыки. Отмерил крапиву. Зажёг огонь под котлом. Всё было ясно, просто и логично.

Через двадцать минут из их с Питером котла повалил ярко-фиолетовый дым, а само зелье загустело, вздулось пузырём и начало медленно, с отвратительным чмоканьем, вылезать через край.

— Это нормально? — испуганно спросил Питер.

— Нет, — сказал Гарри.

Он смотрел на свой котёл с выражением глубокого, философского смирения. Сто двадцать один год. Глава аврората. Победитель Волдеморта. Профессор защиты от Тёмных искусств. И вот — снова. Фиолетовый дым. Зелье ползёт через край. Всё как всегда.

— Ты помешал по часовой стрелке, — раздался рядом резкий, ядовитый голос. — Идиот.

Северус. Он стоял у их стола — видимо, перегнулся через проход от своего, где у них с Лили в котле тихо, правильно булькало ровное зелёное зелье. Лицо у него было брезгливым.

— Против часовой, — сказал он. — На доске написано: против. Семь раз. А ты мешал по часовой. Сколько раз?

— Девять, — признался Гарри.

Северус закатил глаза так, что, казалось, они сейчас провалятся ему в череп. Потом, не говоря ни слова, выхватил из кармана мантии маленький мешочек, вытряхнул из него щепотку чего-то серого и бросил в котёл. Взял половник. Размешал — против часовой, быстро, точно, четыре раза. Дунул на пар.

Фиолетовый дым поредел. Зелье с недовольным чмоканьем осело обратно в котёл и стало мутно-зелёным. Не идеальным. Но и не смертельным.

— Сушёные мандрагоровые корни, — бросил Северус. — Нейтрализуют. Я всегда ношу с собой. — Он посмотрел на Гарри сверху вниз. — Ты держишь нож для нарезки так, будто собираешься кого-то им зарезать.

— Привычка, — сказал Гарри.

— Странная привычка для сироты.

— Я странный сирота.

Северус хмыкнул и вернулся к своему котлу. Лили, наблюдавшая за всем этим, улыбалась.

Гарри смотрел на Северуса — на его прямую узкую спину, на сальные волосы, на тонкие ловкие пальцы, которые сейчас крошили что-то над котлом с точностью ювелира, — и вдруг сказал, неожиданно для себя, вслух:

— Спасибо, профессор Снейп.

Северус замер. Медленно обернулся.

— Что?

— Ничего, — сказал Гарри. — Просто… ты будешь отличным учителем.

Северус уставился на него так, будто Гарри сказал что-то непристойное.

— Я, — сказал он с ледяным отвращением, — никогда в жизни не буду учителем. Никогда. Учить таких, как ты? Лучше сдохнуть.

— Как скажешь, — сказал Гарри.

Питер рядом с ним захихикал. Лили закрыла лицо руками, и её плечи тряслись.

[Навык «Зельеварение»: 24 (без изменений).]

[Комментарий: зато ты помог Северусу Снейпу почувствовать себя нужным. Это, пожалуй, важнее.]

[Отношение Северуса Снейпа к тебе: …, (неохотная) благодарность → …, (неохотное) снисхождение.]

* * *

После урока, когда все выходили из подземелья, Гарри задержался у двери.

Он видел, как Мальсибер и Эйвери, проходя мимо Северуса, толкнули его плечами — с обеих сторон, будто случайно. Как Северус пошатнулся и уронил сумку. Как Мальсибер наступил на рассыпавшиеся пергаменты и сказал что-то, от чего Эйвери заржал.

— Эй, Снейп, — протянул Мальсибер. — Это мантия твоей мамочки? Или папочка-магл купил тебе на распродаже?

Северус побелел и потянулся к палочке.

Гарри шагнул вперёд.

Он не стал доставать палочку. Не стал кричать. Он просто подошёл, наклонился, поднял с пола ближайший пергамент — тот, на котором стоял ботинок Мальсибера, — и потянул. Мальсибер, не ожидавший этого, потерял равновесие и качнулся. Гарри выдернул пергамент из-под его ноги, аккуратно стряхнул с него грязь и протянул Северусу.

— Твоё, — сказал он.

Мальсибер выпрямился. Он был крупнее Гарри на голову и тяжелее килограммов на десять.

— Ты чего лезешь, гриффиндорец?

Гарри посмотрел на него.

Он смотрел так, как смотрел на Пожирателей смерти на допросах в девяносто девятом. Как смотрел на Малфоя-старшего в Визенгамоте. Спокойно. Без злости. Без страха. С лёгким, почти скучающим интересом — так смотрят на насекомое, прикидывая, стоит ли тратить на него время.

Мальсибер, одиннадцатилетний, крупный, уверенный в себе мальчишка из старой чистокровной семьи, встретил этот взгляд.

И отступил на шаг.

Он сам не понял, почему отступил. Гарри видел это по его лицу — растерянность, мгновенная злость на себя за эту растерянность.

— Ты, Певерелл, — сказал Мальсибер, — следи за собой.

— Слежу, — сказал Гарри. — Каждый день.

Мальсибер ещё секунду смотрел на него. Потом сплюнул на пол — неудачно, себе на ботинок, — развернулся и ушёл. Эйвери поплёлся за ним, оглядываясь.

Северус стоял у стены, прижимая к груди сумку, и смотрел на Гарри. Лицо у него было странным.

— Мне не нужна твоя помощь, — сказал он наконец.

— Я знаю, — сказал Гарри. — Ты сам за себя постоишь. Ты говорил.

— Тогда зачем ты…

— Я подобрал пергамент, — сказал Гарри. — Он упал. Я поднял. Ничего больше.

Северус смотрел на него ещё несколько секунд. Потом резко развернулся и пошёл прочь по коридору, в сторону слизеринских подземелий.

Но, дойдя до поворота, остановился. Не оборачиваясь, сказал:

— Мандрагоровые корни. Всегда носи с собой. Раз уж ты не можешь мешать в нужную сторону.

И исчез за углом.

[Отношение Северуса Снейпа к тебе: …, (неохотное) снисхождение → …, (очень неохотное) уважение.]

[Опыт +60.]

* * *

Защиту от Тёмных искусств вёл человек с повязкой на глазу.

Его звали Сайлас Вейн. Он вошёл в класс без единого звука — Гарри отметил это сразу, — прошёл к учительскому столу, сел на его край, свесив ноги, и долго, молча, по одному, рассматривал первокурсников своим единственным серым глазом. Шрам у него шёл от виска через всю щёку до подбородка — неровный, бугристый, будто от какого-то проклятия, которое не долечили. Мантия у него была потрёпанной, тёмно-серой. На поясе висела не только палочка, но и короткий нож в кожаных ножнах.

Наконец он заговорил. Голос у него был хриплым, негромким.

— Меня зовут Вейн, — сказал он. — Двадцать два года я был аврором. Два года назад ушёл. — Пауза. — Почему — вас не касается.

Тишина.

— Ваш учебник, — продолжал Вейн, — «Тёмные силы: пособие по самозащите». Тонкая книжка. Хорошая бумага. Красивые картинки. — Он взял учебник со стола, повертел в руке — и бросил в мусорную корзину у двери. Не глядя. Попал. — Можете читать на ночь. Если не спится.

Класс ахнул. Джеймс восхищённо присвистнул. Гарри почувствовал, как губы сами растягиваются в улыбке.

«Тридцать лет, — подумал он, — я первым делом выбрасывал эту книгу в окно».

— Вопрос, — сказал Вейн. — Кто из вас видел, как умирает человек?

Тишина стала мёртвой.

— Я не спрашиваю, чтобы напугать, — сказал Вейн. — Я спрашиваю, потому что это важно. Тот, кто видел смерть, учится защите по-другому. Быстрее. Злее. Тот, кто не видел, — думает, что это игра. — Его единственный глаз медленно обвёл класс. — Ну?

Никто не поднял руку.

Глаз остановился на Гарри.

Гарри не поднял руку. Он не шевелился. Но он смотрел Вейну в глаз — прямо, спокойно, — и, видимо, что-то было в этом взгляде, потому что Вейн смотрел на него на несколько секунд дольше, чем на остальных.

— Хорошо, — сказал наконец Вейн, отводя глаз. — Значит, вы будете думать, что это игра. Пока. — Он соскочил со стола. — Встаньте. Все. Палочки в руки. Покажите мне, как вы стоите.

Они встали. Вейн пошёл между рядами, поправляя: ноги шире, плечи ниже, локоть не задирать, — и Гарри стоял и ждал, и знал, что сейчас будет. Он попытался поменять стойку. Честно попытался — поставил ноги неправильно, локоть задрал, плечи поднял. Он держался так секунд десять. Потом Вейн прошёл мимо, совсем близко, — и тело само, без участия Гарри, развернулось вполоборота к движению, ноги сами встали в позицию, палочка сама ушла вниз и вбок. Сто лет рефлексов. Мимо Гарри прошёл человек с ножом на поясе, и тело отреагировало раньше разума.

Вейн остановился.

Он стоял в шаге от Гарри и смотрел на его ноги. На его плечи. На палочку.

Гарри медленно выдохнул и выпрямился, стараясь выглядеть как обычный первокурсник. Поздно.

— Как тебя зовут? — тихо спросил Вейн.

— Певерелл, сэр.

— Певерелл. — Вейн не удивился. Видимо, слышал. — После урока останься.

[Внимание: ты замечен (4).]

[Сайлас Вейн (бывший аврор). Отношение: подозрение, профессиональный интерес.]

[Комментарий: четыре учителя за два дня. Новый рекорд. Предыдущий тоже твой — первый курс, 1991 год, но тогда на тебя смотрели из-за шрама. Сейчас — из-за тебя самого.]

* * *

Урок шёл дальше. Вейн не стал учить их никаким заклинаниям — сказал, что для заклинаний ещё рано, — а вместо этого целый час учил их… падать. Как падать, чтобы не сломать руку. Как перекатываться. Как уходить с линии атаки. Класс сначала смеялся, потом пыхтел, потом стонал, потом снова смеялся, когда Питер, неудачно перекатившись, врезался в ногу Сириуса, и они оба рухнули на пол. К концу урока все были в синяках, растрёпанные и почему-то очень довольные.

— Первое правило защиты, — сказал Вейн, когда прозвенел звонок. — Не будь там, куда летит заклятие. Второе правило защиты: смотри первое правило. — Пауза. — Свободны. Певерелл — останься.

Класс вытекал из кабинета. Джеймс оглянулся на Гарри с сочувствием. Сириус показал жестом «держись». Римус задержался в дверях, явно колеблясь, — потом всё-таки вышел.

Вейн подождал, пока дверь закроется. Потом сел на край стола, скрестив руки на груди.

— Двадцать два года, — сказал он без предисловий. — Я двадцать два года был аврором. Я видел, как стоят новички. Я видел, как стоят дуэлянты. Я видел, как стоят люди, которых учили в хороших семьях — у частных учителей, у бывших чемпионов. — Пауза. — А ещё я видел, как стоят люди, в которых стреляли. Много раз. — Его глаз смотрел на Гарри не мигая. — Ты стоишь, как человек, в которого стреляли много раз, Певерелл. Тебе одиннадцать лет.

Гарри молчал.

— Профессор Макгонагалл говорит, ты ничего не помнишь, — продолжал Вейн. — Ни семьи. Ни дома. Ни того, кто тебя учил. — Пауза. — Знаешь, сколько раз я слышал «не помню» за двадцать два года? Тысячи. От воров. От убийц. От свидетелей, которые боялись. И знаешь что? «Не помню» — это почти всегда «не хочу говорить».

— Почти всегда, — сказал Гарри.

Вейн поднял бровь — единственную, над здоровым глазом.

— Почти, — повторил он.

— Иногда, — сказал Гарри медленно, — человек действительно не помнит. А иногда — помнит, но не может сказать. А иногда — помнит и может, но тот, кто спрашивает, не поверит.

Вейн долго молчал.

— Ты разговариваешь как следователь, — сказал он наконец.

— Мне говорили, что я разговариваю как дедушка, — сказал Гарри.

Неожиданно Вейн хрипло, коротко рассмеялся. Смех был похож на кашель.

— Ладно, Певерелл, — сказал он. — Не буду давить. Я больше не аврор, у меня нет права. — Он помолчал. — Но я тебе скажу одну вещь. В моём деле есть такое правило: если человек стоит, как будто в него стреляли, — значит, где-то есть тот, кто стрелял. И этот кто-то, скорее всего, ещё жив. — Его глаз сузился. — Если тебе когда-нибудь понадобится помощь — с этим кем-то — приходи ко мне. Не к директору. Не к Макгонагалл. Ко мне. Я знаю, как это бывает.

Гарри смотрел на него. На шрам. На нож на поясе. На единственный серый глаз, усталый и жёсткий.

— Сэр, — сказал он. — Можно вопрос?

— Валяй.

— Почему вы ушли из аврората?

Вейн помолчал. Потом посмотрел в окно — на озеро, на Запретный лес, на серое сентябрьское небо.

— Потому что три года подряд, — сказал он тихо, — я приносил Краучу отчёты. О людях в масках. О нападениях на маглорождённых. О знаке, который они рисуют на стенах. — Пауза. — Крауч говорил «хулиганьё». Говорил «не раздувай». Говорил «у нас нет доказательств, что это организовано». — Он повернулся к Гарри. — А потом один из этих «хулиганов» сделал мне вот это. — Он коснулся шрама на щеке. — И глаз. Заклятием, которого в наших справочниках нет. Я лежал в Мунго полгода. Когда вышел, Крауч сказал, что я «слишком эмоционально вовлечён» и что мне лучше «отдохнуть». — Он пожал плечами. — Я отдыхаю. Здесь. Учу детей падать.

Гарри смотрел на него.

Он знал, что это за заклятие. Он видел такие шрамы. Тёмная магия старых семей — проклятие, оставляющее раны, которые не заживают полностью. Он видел такой шрам на лице Билла Уизли. Он видел, кто такие заклятия знает.

— Это не хулиганы, сэр, — сказал он.

Вейн медленно повернул голову.

— Нет, — сказал он. — Не хулиганы.

— Они организованы. У них есть знак. У них есть вожак. И они вербуют. — Гарри говорил тихо и ровно. — Здесь. В этой школе. Прямо сейчас.

Тишина в классе стала очень плотной. Вейн смотрел на Гарри, и в его единственном глазу медленно, очень медленно разгоралось что-то, похожее на холодный огонь.

— Откуда ты знаешь? — спросил он очень тихо.

— Я видел, как вчера на распределении староста Слизерина пожимал руку первокурснику, — сказал Гарри. — Сыну магла и ведьмы из старой семьи. Мальчику, у которого плохая мантия и злой отец. — Пауза. — Я видел это лицо. Лицо человека, который ставит капкан.

Вейн молчал долго. Очень долго.

— Ты не первокурсник, — сказал он наконец. Это не был вопрос. Это не было обвинение. Это была констатация факта.

— Я первокурсник, сэр, — сказал Гарри. — Просто… очень старый.

Вейн смотрел на него ещё несколько секунд. Потом встал со стола.

— Иди, Певерелл, — сказал он. — Ты опоздаешь на обед. — И, когда Гарри был уже у двери: — Певерелл.

— Да, сэр?

— Защитные чары. Щитовые. Ты их знаешь?

Гарри помедлил.

— Знаю, сэр.

— Я так и думал. — Вейн кивнул. — По вторникам в семь вечера я свободен. Если хочешь — приходи. Будем считать, что я даю тебе дополнительные занятия, потому что ты отстаёшь.

— Я не отстаю.

— Я знаю. — Вейн снова коротко, хрипло рассмеялся. — Но так будет проще объяснить Макгонагалл.

[Новый союзник: Сайлас Вейн.]

[Отношение: подозрение, профессиональный интерес → подозрение, доверие (частичное), интерес.]

[Цель «0» обновлена: найден первый взрослый, который видит то же, что и ты.]

[Опыт +80.]

* * *

Вечером в пятницу Гарри сидел в гостиной Гриффиндора у камина, в глубоком потёртом кресле, которое, как он помнил, через двадцать лет будет таким же потёртым, — и подводил итоги.

Четыре учителя за два дня. Макгонагалл — фаска на ушке. Флитвик — хват палочки. Вейн — стойка. Слагхорн — фамилия, хотя Слагхорн, к счастью, видел только фамилию и пока ничего, кроме неё. Биннс не считался. Биннс не заметил бы, если бы Гарри превратился в гиппогрифа и съел кафедру.

Плюс Мальсибер. Плюс Люциус Малфой, который вчера смотрел на него поверх слизеринского стола, а сегодня за обедом — снова. Плюс Дамблдор, который всё видел и ничего не говорил.

План «не выделяться» был провален полностью и окончательно.

[Итоги недели:]

[Попытки скрыть знания: 6. Успешных: 0.]

[Союзники: 2 (Сайлас Вейн, Минерва Макгонагалл — частично).]

[Друзья: 4 (Джеймс Поттер, Сириус Блэк, Римус Люпин, Питер Петтигрю) — в процессе.]

[Сложные случаи: 2 (Северус Снейп, Лили Эванс — подружится с тобой, если ты подружишься с Северусом).]

[Комментарий: ты не умеешь прятаться. Никогда не умел. Может быть, хватит пытаться?]

Гарри смотрел на эти строки.

«Может быть, хватит пытаться?»

Он думал. Долго. Огонь потрескивал в камине. За его спиной Джеймс и Сириус играли во взрывающиеся карты, и каждые несколько минут гостиную сотрясал небольшой взрыв, сопровождаемый воплем «Нечестно!». Римус сидел в углу с книгой. Питер смотрел на игру Джеймса и Сириуса с выражением человека, который очень хочет, чтобы его позвали, и боится попросить. Лили и Марлин в другом конце гостиной о чём-то шептались, поглядывая на мальчишек.

Он не мог прятаться. Он был слишком старым, слишком уставшим от притворства, слишком привыкшим быть тем, кем был. Его выдавали руки. Глаза. Стойка. Голос. Каждая клетка этого нового, детского тела, в котором жил старик.

Значит, надо не прятаться. Значит, надо быть странным. Открыто. Пусть все знают, что Гарри Певерелл — странный сирота, который ничего не помнит, но знает лекции Биннса наизусть, делает идеальные иголки и стоит, как аврор. Пусть шепчутся. Пусть гадают. Слухи — лучшая маскировка. Когда о тебе ходит десяток слухов, правду среди них никто не узнает.

— Певерелл! — крикнул Джеймс. — Иди играть! Питер не умеет!

— Я умею! — пискнул Питер.

— Не умеешь, ты в прошлый раз взорвал себе брови.

Гарри поднялся с кресла. Подошёл к столу. Сел между Питером и Сириусом.

— Сдавайте, — сказал он. — На всех. Питер играет со мной в паре.

Питер просиял. Джеймс пожал плечами. Сириус раздал карты.

Через пятнадцать минут Гарри и Питер выиграли три партии подряд, а у Джеймса были опалены брови.

— Дед, — простонал Джеймс, разглядывая себя в начищенном боку чайника. — Ты нечестно играешь. Ты как дед! Мой дед тоже всегда выигрывает и тоже ничего не объясняет!

— Дед, — повторил Сириус задумчиво. — А что? Ему подходит.

— Не надо, — сказал Гарри.

— Дед! — радостно повторил Питер.

— Дед, — тихо сказал из своего угла Римус, не поднимая головы от книги, и улыбнулся.

Гарри посмотрел на них — на всех четверых, — и понял, что сопротивляться бесполезно.

Сто двадцать один год. Дед.

Это было, наверное, самое честное прозвище, которое ему когда-либо давали.

Глава 10. Саженец

В субботу, четвёртого сентября, без пяти девять, Гарри стоял у теплиц и смотрел на небо.

Небо было ясным, высоким, синим, с редкими перистыми облаками, — одно из тех редких шотландских утр, когда кажется, что лето решило задержаться ещё на неделю просто из вежливости. Над озером висела лёгкая дымка. Над Запретным лесом кружили птицы. Трава на лужайке была мокрой от росы и пахла так, как пахнет только трава в Хогвартсе: свежестью, мёдом и чем-то неуловимо волшебным, чего нет больше нигде.

А на западе, низко над холмами, бледнела в дневном небе луна. Почти круглая. Без малого полная.

Сегодня ночью.

Гарри смотрел на эту луну и думал о бледном мальчике с песочными волосами, который сегодня утром за завтраком почти ничего не ел. Который сидел, ссутулившись, и вертел в пальцах ложку, и вздрагивал, когда кто-то рядом громко смеялся. Который, когда Джеймс спросил, что с ним, ответил тихо: «Мама болеет. Мне нужно будет сегодня вечером её навестить».

Джеймс сочувственно кивнул. Сириус сказал: «Отстой». Питер предложил Римусу свой кекс.

Гарри ничего не сказал. Он знал, что мама Римуса Люпина здорова. Он знал, что Римус будет навещать её каждый месяц — каждое полнолуние, двенадцать раз в год, семь лет подряд, — и что примерно на третьем курсе Джеймс и Сириус начнут что-то подозревать, а на втором — да, на втором — разгадают.

— Вы — Певерелл?

Гарри обернулся.

Из ближайшей теплицы выходила молодая женщина — невысокая, крепкая, румяная, с копной каштановых кудрей, выбивающихся из-под старой залатанной шляпы, и с весёлыми карими глазами. На ней был зелёный рабочий фартук, весь в пятнах земли. На руках — толстые перчатки из драконьей кожи. На щеке — полоска грязи.

Помона Спраут. Тридцать с небольшим.

Гарри знал её старушкой — круглой, медлительной, с белоснежными кудрями, всё так же торчащими из-под всё той же шляпы. Она преподавала травологию до две тысячи шестнадцатого года и ушла на пенсию в восемьдесят лет, заявив, что «мандрагоры начинают надоедать». А потом ещё двадцать лет выращивала в своём домике в Хогсмиде какие-то совершенно невероятные гибриды, на которые приезжали смотреть ботаники со всего мира. Она умерла в своём саду, среди роз-хищниц, которых сама вывела. Её нашли с секатором в руке и с улыбкой на лице.

— Я, профессор, — сказал Гарри.

— Отлично! — Спраут стянула перчатку и протянула ему руку. Рука у неё была тёплой, шершавой и пахла землёй. — Минерва говорит, что вы в наказании. — Она весело подмигнула. — Я не спрашиваю за что. Для меня это просто значит, что у меня есть лишние руки на целое утро. А сегодня они мне очень, очень нужны.

— Мы будем сажать дерево?

— Мы будем сажать, — сказала Спраут с выражением человека, который собирается рассказать отличную новость, — самое невоспитанное, самое нервное и самое опасное дерево, которое я когда-либо держала в руках. А я держала в руках ядовитую тентакулу в цвету. — Она оглянулась через плечо. — Хагрид! Мальчик здесь!

Из-за теплицы раздался грохот, потом — сдавленное ругательство, потом — треск ломающихся веток. А потом из-за угла вышел Хагрид.

Он нёс горшок.

Горшок был размером с садовую бочку, глиняный, обмотанный толстыми цепями, и Хагрид нёс его на руках, как младенца, — прижимая к груди, обхватив обеими огромными ручищами. А из горшка торчало дерево. Молодое, тонкое, ростом с самого Хагрида, с узловатым стволом и длинными, гибкими, как хлысты, ветвями. Ветви не висели неподвижно. Ветви шевелились. Хлестали воздух. Извивались. Одна из них как раз в этот момент со свистом стегнула Хагрида по уху, и Хагрид дёрнул головой, но горшка не выпустил.

— Ну-ну, — ласково проворчал он, обращаясь к дереву. — Ну-ну, малыш. Тихо. Не балуй. Чего ты, а? Чего ты такой нервный?

Ветвь стегнула его по другому уху.

— Хагрид, — сказала Спраут, — поставь его, пока он тебе глаз не выбил.

Хагрид осторожно опустил горшок на траву. Дерево, почувствовав землю, немного успокоилось. Ветви перестали хлестать и только нервно подрагивали, как усы у встревоженного кота.

Хагрид выпрямился, потёр уши и посмотрел на Гарри сверху вниз.

— А, — сказал он. — Это ты, значит. Певерелл. — Он улыбнулся в чёрную бороду, и маленькие глаза-жуки заблестели. — Я тебя помню. На станции. Ты сказал там тому маленькому, круглому, что я, это… лучший человек в замке. Я слышал. — Хагрид смутился и покраснел — Гарри видел, как запылали его щёки над бородой. — Это, конечно, неправда. Но всё равно. Того… спасибо.

Гарри смотрел на него снизу вверх.

Хагрид был огромным. Он и в девяносто первом был огромным, но тогда Гарри был маленьким, а Хагрид — первым взрослым, который был к нему добр. А потом Гарри вырос, и Хагрид стал казаться немного меньше. А потом Хагрид постарел, и сгорбился, и стал маленьким, тихим, медленным стариком, которого Гарри по воскресеньям поил чаем и укрывал пледом.

Сейчас Хагрид снова был огромным. Чернобородым. Сорокатрёхлетним. С ручищами, которыми можно было поднять садовую бочку с бешеным деревом. И с теми же самыми глазами — маленькими, блестящими, добрыми до беззащитности.

— Это правда, — сказал Гарри. Голос у него сел. — Это чистая правда.

Хагрид смутился ещё больше и полез в карман за огромным, в горошек, носовым платком.

— Ну, это, — пробормотал он, сморкаясь. — Ну, ладно. Ладно. Давайте сажать, профессор?

* * *

Место, где нужно было сажать дерево, оказалось на краю лужайки, в стороне от тропинки, ведущей к Хогсмиду. Здесь было пусто: трава, пара камней, низкий кустарник. Посреди этого пустого места в земле была квадратная каменная плита — старая, замшелая, с массивным железным кольцом посередине. Будто люк. Будто вход куда-то вниз.

Гарри смотрел на эту плиту и знал, куда она ведёт.

Подземный ход. Узкий, тёмный, сырой, бесконечно длинный. Он прошёл его однажды — в тринадцать лет, в погоне за чёрным псом, который тащил Рона за ногу. Ход вёл в Хогсмид, под Визжащую хижину, — в дом, который местные жители считали самым страшным домом с привидениями во всей Британии. Дом, в котором никогда не было привидений. Где был только мальчик, который каждый месяц превращался в зверя и выл, и бился о стены, и кусал сам себя, потому что больше кусать было некого.

— Директор настаивал, чтобы мы посадили его именно здесь, — сказала Спраут, разглядывая плиту. — Прямо над этой штукой. Не знаю, что под ней. Директор не говорит. — Она пожала плечами. — Но раз директор сказал — значит, надо.

— Это для того, чтобы туда не лазили? — спросил Гарри невинно.

Спраут посмотрела на него с лёгким удивлением.

— Наверное, — сказала она. — Хотя туда, по-моему, и так никто не лазит. Это же просто старый люк. — Она отвернулась к дереву. — Хагрид, давай. Сначала снимем плиту, потом — корни в яму, потом — плиту обратно, между корнями.

Хагрид взялся за кольцо, крякнул и поднял плиту — одной рукой, как крышку от кастрюли. Под ней действительно была дыра — тёмная, пахнущая сыростью, с каменными ступенями, уходящими вниз. Гарри заглянул туда. Ступени вели в темноту. Где-то далеко капала вода.

Хагрид отставил плиту в сторону. Спраут взмахнула палочкой, и вокруг дыры земля сама собой разошлась, образовав широкую круглую яму.

— Теперь — самое интересное, — сказала Спраут, натягивая перчатки поплотнее. — Нужно вынуть его из горшка. Он этого очень, очень не любит. Певерелл, вы будете держать вот эту ветку. Вот эту, у основания, — она самая спокойная. Держите крепко. Если он попробует вас ударить — уворачивайтесь.

— Как? — спросил Гарри.

— Как сумеете, — сказала Спраут жизнерадостно.

* * *

Это было похоже на борьбу с осьминогом. Очень злым, очень сильным, деревянным осьминогом, у которого было тридцать щупалец и ни капли терпения.

Хагрид держал ствол. Спраут работала палочкой — ослабляла землю в горшке, разрезала цепи, шептала что-то успокоительное, что не успокаивало никого. Гарри держал ветку. Ветка извивалась в его руках, как змея, пыталась вырваться, тянула, дёргала. Остальные ветки, свободные, хлестали во все стороны.

Одна свистнула прямо над головой Гарри.

Он пригнулся — машинально, не думая.

Вторая свистнула слева — он ушёл вправо, перекатившись через плечо, как вчера учил Вейн, и вскочил на ноги, всё ещё держа свою ветку.

Третья — сверху, наискосок, прямо в лицо. Гарри откинулся назад, почти лёг на спину, и ветка просвистела в дюйме от его носа, сбив очки на лоб.

— Ха! — восхищённо гаркнул Хагрид. — Видали, профессор? Видали, как он? Как кот!

— Держите ветку, Певерелл! — крикнула Спраут. — Ещё минуту!

Гарри держал. Ещё одна ветка хлестнула его по плечу — больно, обжигающе, через мантию, — и он зашипел, но не отпустил.

И тут дерево вдруг затихло.

Все ветки разом замерли в воздухе, как будто кто-то нажал на кнопку. Секунду они висели неподвижно, а потом медленно, плавно опустились, обвисли, как ветви обычной плакучей ивы.

Гарри поднял голову.

Рядом с ним, в трёх шагах, стоял Дамблдор. В мантии цвета тёмного аметиста, с палочкой в руке. Кончик палочки был направлен на узловатый нарост у самого основания ствола. Гарри не слышал, как он подошёл. Никто не слышал.

— Доброе утро, Помона, — сказал Дамблдор безмятежно. — Доброе утро, Хагрид. Доброе утро, мистер Певерелл. — Он посмотрел на Гарри поверх очков, и в его глазах плясали весёлые искорки. — Вы, я вижу, уже познакомились с нашим новым жильцом.

— Так точно, сэр, — сказал Гарри, потирая плечо.

— Он неплохо уворачивался, профессор, — с гордостью сообщил Хагрид. — Как кот. Честное слово. Я такого не видал у первокурсников.

— Да, — сказал Дамблдор задумчиво. — Я тоже. — Он опустил палочку. Дерево продолжало стоять неподвижно. — Видите этот узел, мистер Певерелл? — Он показал на нарост у основания ствола — круглый, тёмный, похожий на кулак. — Это его… как бы сказать… слабое место. Если коснуться его — палочкой, веткой, чем угодно, — дерево засыпает на несколько минут. Об этом знают очень немногие. Я, профессор Спраут, Хагрид. Мадам Помфри. — Пауза. — И теперь — вы.

Гарри посмотрел на узел. Потом на Дамблдора.

— Зачем вы мне это говорите, сэр?

— Потому что вы стоите прямо перед ним, — сказал Дамблдор просто. — И рано или поздно всё равно бы заметили. Вы, мне кажется, очень многое замечаете, мистер Певерелл. — Пауза. — Я предпочитаю, чтобы вы узнавали вещи от меня, а не сами. Так у меня, по крайней мере, есть возможность попросить вас кое о чём.

— О чём, сэр?

— Никому не говорить, — сказал Дамблдор. — Никому. Ни друзьям, ни однокурсникам. Это дерево — не игрушка. Оно охраняет кое-что очень важное. Кое-кого.

Гарри посмотрел на тёмную дыру под корнями. На каменные ступени, уходящие вниз.

— Кое-кого, — повторил он.

Дамблдор не отвёл взгляда.

— Да, — сказал он тихо. — Кое-кого, кому нужна защита. От всех нас. И от себя самого.

Секунду они смотрели друг на друга. Спраут и Хагрид, занятые корнями, не обращали на них внимания. Ветер шевелил траву на лужайке.

Гарри понял: Дамблдор знает, что он знает. Или подозревает. Или проверяет. Дамблдор всегда проверял. Он только что сказал ему ровно столько, чтобы посмотреть, что Гарри сделает с этим знанием.

— Я никому не скажу, сэр, — сказал Гарри. — Никогда.

— Я вам верю, — сказал Дамблдор. И Гарри показалось, что на этот раз это правда.

[Новая информация: узел Гремучей ивы.]

[Квест «Лунатик» открыт.]

[Цель: ███████]

[Подсказка: ты не можешь вылечить его. Никто не может. Но есть разница между «не можешь вылечить» и «не можешь помочь».]

* * *

Сажали они ещё час.

Когда Дамблдор ушёл, дерево снова проснулось и снова принялось хлестать всех подряд, но уже не так яростно: кажется, корни, коснувшись земли, немного его успокоили. Хагрид опустил ствол в яму. Спраут уложила корни — осторожно, ласково, распрямляя каждый, как будто расчёсывала волосы ребёнку. Гарри подавал ей инструменты и землю, а Хагрид держал дерево, чтобы не упало.

Плиту положили обратно, между корнями. Корни тут же обвились вокруг неё, будто ощупывая. Через несколько недель, сказала Спраут, корни прорастут сквозь камень, и плиту будет не поднять — только пройти под ней, если знаешь, как.

— Ну вот, — сказала она наконец, выпрямляясь и вытирая лоб тыльной стороной перчатки. На лбу осталась ещё одна полоса грязи. — Посажено. Теперь будет расти. Лет через двадцать вымахает так, что его будет видно из Хогсмида.

— Двадцать один, — сказал Гарри.

Спраут удивлённо обернулась.

— Что?

— Двадцать один год, — сказал Гарри, глядя на дерево. — Мне кажется… через двадцать один год в него врежется летающая машина.

Спраут уставилась на него. Хагрид тоже.

— Летающая… что? — переспросила Спраут.

— Машина, — сказал Гарри. — Магловская. Голубая.

Пауза.

Спраут вдруг расхохоталась — громко, весело, по-девчоночьи, запрокинув голову так, что шляпа съехала на затылок.

— Ох, Певерелл! — выдохнула она. — Ох, вы шутник! Летающая машина! В мою иву! — Она хлопнула его по плечу — по тому самому, по которому стегнула ветка, — и Гарри скривился. — Если такое случится, я уйду на пенсию. Честное слово. В тот же день.

«Не ушла», — подумал Гарри. Она пришла на поле на следующий день после того, как Рон и Гарри врезались в иву, посмотрела на поломанные ветки, вздохнула и наложила на дерево шину. А потом три недели ходила к нему каждый вечер и что-то шептала.

Но вслух он ничего не сказал.

[Навык «Держать язык за зубами»: не обнаружен.]

[Комментарий: летающая машина. Серьёзно?]

«Не удержался», — подумал Гарри с некоторым удовольствием.

* * *

После отработки Хагрид позвал его к себе пить чай.

Хижина у края Запретного леса была такой же — бревенчатой, с покосившейся трубой, с огородом, в котором зрели тыквы, пока ещё маленькие и зелёные. Внутри пахло дымом, сеном, мокрой шерстью и чем-то, что Хагрид, по всей видимости, пытался приготовить на завтрак. На крюках под потолком висели окорока, связки лука, фазаны и что-то, о чём Гарри предпочёл не думать. В углу стояла огромная кровать, накрытая лоскутным одеялом. Собаки не было — Клыка Хагрид заведёт много позже, — но в корзинке у очага спал какой-то пушистый рыжий клубок, который при ближайшем рассмотрении оказался книззлом с непропорционально большими ушами.

— Это Пончик, — с нежностью сказал Хагрид, ставя на огонь медный чайник размером с ведро. — Нашёл его в лесу весной. Совсем маленький был, мать бросила. Выходил. Он, правда, кусается. Но он хороший.

Пончик открыл один жёлтый глаз, посмотрел на Гарри, зевнул, продемонстрировав внушительный набор зубов, и снова уснул.

Хагрид поставил перед Гарри кружку размером с ведёрко и блюдо с кексами. Кексы были твёрдыми, как камень. Гарри это знал. Он взял один и, не моргнув глазом, макнул его в чай.

Хагрид посмотрел на это с большим одобрением.

— А ты, это, понимаешь, — сказал он. — Их только размачивать. Многие, знаешь, зуб ломали.

— Я догадался, — сказал Гарри.

Они пили чай. Хагрид рассказывал. О замке — о том, что на седьмом этаже есть комната, где всё время пахнет жжёным сахаром, и никто не знает почему. О Запретном лесе — о кентаврах, о единорогах, о том, что где-то в глубине леса, говорят, живёт что-то очень большое и очень древнее, и что лучше туда не ходить. О драконах. В основном о драконах.

— Я всегда, это, хотел дракона, — признался Хагрид, мечтательно глядя в огонь. — С детства. Норвежского горбатого. Или венгерскую хвосторогу. Или хоть какого, хоть самого маленького. — Он вздохнул. — Только нельзя. Запрещено. Да и где его тут держать — в хижине-то деревянной?

— Однажды у вас будет дракон, — сказал Гарри.

Хагрид посмотрел на него с надеждой.

— Думаешь?

— Уверен. — Гарри улыбнулся в кружку. — Только… когда он у вас будет — сразу напишите в Румынию. Там есть заповедник. Не держите его в хижине. Пожалуйста.

Хагрид моргнул.

— В Румынию?

— В Румынию, — подтвердил Гарри. — Обещаете?

— Ну… это… — Хагрид почесал бороду. — Ладно. Обещаю. Если будет. Хотя где мне его взять…

[Навык «Держать язык за зубами»: не обнаружен.]

[Комментарий: ты понимаешь, что Норберт вылупится только через двадцать лет и что к тому времени он забудет это обещание?]

«Не забудет, — подумал Гарри. — Хагрид никогда ничего не забывает. Особенно про драконов».

Потом Хагрид замолчал. Он долго смотрел в огонь, вертя в огромных пальцах свою кружку. А потом сказал — тихо, не поднимая глаз:

— Ты, это, наверное, слышал уже. Про меня.

— Что слышал?

— Ну. Что меня это… исключили. Из Хогвартса. Давно. На третьем курсе. — Хагрид шмыгнул носом. — Палочку сломали. Говорят, я… одну девочку… ну, что из-за меня одна девочка… — Он не договорил. Его огромные плечи опустились. — Все говорят. Студенты шепчутся. Я привык.

Гарри поставил кружку на стол.

Он знал эту историю лучше, чем кто-либо из живых. Миртл. Тайная комната. Шестнадцатилетний Том Риддл, красивый, обаятельный, лучший ученик школы, — который открыл Комнату, выпустил василиска, убил девочку в туалете, а потом свалил всё на нескладного тринадцатилетнего великана, прятавшего в шкафу акромантула. Он видел это своими глазами — в дневнике, в сорок третьем году, в чужой памяти. Видел, как Хагрид плачет, как Риддл стоит над ним с палочкой. Видел, как Армандо Диппет подписывает приказ.

Он знал, что Хагрид невиновен. Он знал, кто виновен. Он знал, где лежит дневник, который это доказывает.

Он не мог сказать ничего из этого.

— Хагрид, — сказал он тихо.

Хагрид поднял голову.

— Это был не ты, — сказал Гарри. — Я знаю.

Хагрид смотрел на него. Маленькие чёрные глаза над бородой медленно, очень медленно наполнялись слезами.

— Откуда… — прошептал он. — Откуда ты можешь знать? Тебя тогда… тебя тогда ещё и не было…

— Не знаю, откуда, — сказал Гарри. — Но знаю. Это был не ты. И профессор Дамблдор это знает. Поэтому он тебя здесь оставил. Правда?

Хагрид долго молчал. Потом кивнул — медленно, тяжело, будто голова у него весила тонну.

— Правда, — прошептал он. — Он единственный… Единственный, кто тогда поверил. Все говорили — это он, это великан, это зверь. А профессор Дамблдор — он тогда ещё не был директором, он был… трансфигурацию вёл, — он сказал: «Рубеус, я знаю, что это не ты». И уговорил Диппета, чтобы меня оставили. Лесником. — Хагрид шумно высморкался в свой огромный платок. — Почти тридцать лет прошло. Почти тридцать. И никто больше ни разу… ни разу…

Он не договорил. Он закрыл лицо огромными ручищами, и его плечи затряслись, и Пончик в корзинке проснулся и встревоженно мяукнул.

Гарри сидел рядом и молчал. Он не знал, что сказать. Он знал только, что однажды — скоро, может быть, через год, может быть, через два, — он найдёт этот дневник. И уничтожит его. И, может быть, прежде чем уничтожить, покажет кому-нибудь то, что в нём записано. Кому-нибудь, кто сможет вернуть Рубеусу Хагриду его палочку.

[Новый квест (побочный): «Палочка Хагрида».]

[Цель: восстановить честное имя Рубеуса Хагрида.]

[Связано с: крестраж (дневник).]

[Опыт +40.]

Хагрид наконец отнял руки от лица. Глаза у него были красными. Он посмотрел на Гарри — долго, внимательно, будто видел его впервые.

— Знаешь что, Певерелл, — сказал он хрипло. — Ты странный парень. Очень странный. — Пауза. — Но хороший. Это я сразу понял. Ещё на станции.

— Спасибо, Хагрид.

— Приходи ещё. Когда захочешь. Пончик тебя не тронет, обещаю. — Хагрид покосился на корзинку. — Ну, может, тронет. Чуть-чуть. Но не сильно.

* * *

Вечером, после ужина, Римус Люпин ушёл.

Гарри видел, как это было. Римус встал из-за стола одним из первых, бледный, с тёмными кругами под глазами. Сказал Джеймсу и Сириусу: «Я к маме. Вернусь завтра». Джеймс хлопнул его по плечу и сказал: «Передавай привет». Сириус сказал: «Пусть выздоравливает». Питер помахал рукой. Римус кивнул, не глядя никому в глаза, и вышел.

Гарри смотрел ему вслед. В дверях Большого зала Римуса ждала мадам Помфри — молодая, строгая, в белом переднике, с плащом в руках. Она накинула плащ Римусу на плечи, что-то тихо сказала — и они ушли вместе.

— Странно, — сказал Сириус задумчиво. — Мама болеет, а его ведёт медиковедьма.

— Может, она его до камина проводит, — предположил Джеймс. — Чтобы отправить домой через сеть.

— Через сеть из больничного крыла не отправляют, — сказал Сириус. — У нас дома говорили, что камины в Хогвартсе закрыты для студентов.

Джеймс пожал плечами и вернулся к пудингу. Сириус ещё несколько секунд смотрел на дверь, нахмурившись, — потом тоже отвлёкся.

Гарри не отвлёкся.

«Сириус заметил», — подумал он. Сириус Блэк был умнее, чем казался. Всегда. Гарри это знал. Он заметил с первого вечера. Ещё месяц, два — и он начнёт сопоставлять. Луна. Отлучки. Медиковедьма. Шрамы.

И тогда — или Сириус догадается сам, и это будет хорошо, и через несколько лет у Римуса будут три друга, которые станут ради него анимагами. Или Сириус догадается сам — и испугается, как испугался бы любой мальчик из чистокровной семьи, выросший на сказках об оборотнях, пожирающих детей. И тогда Римус останется один.

Гарри не знал, как было в первый раз. Сириус никогда не рассказывал, как именно они догадались. Только смеялся и говорил: «Мы были гениями, Гарри. Чистыми гениями». Это могло значить что угодно.

* * *

Ночью Гарри не спал.

Он сидел на подоконнике в спальне, завернувшись в одеяло, и смотрел в окно. Окно выходило на юг — на лужайку, на озеро, на тёмную стену Запретного леса. А на краю лужайки, в стороне от тропинки, стояло маленькое тёмное дерево. Его дерево. Которое он сегодня утром сажал, держа за ветку.

Луна поднялась над лесом в начале одиннадцатого. Огромная, полная, жёлтая, как старое золото. Её свет залил лужайку, и озеро, и крыши теплиц, и маленькое тёмное дерево на краю лужайки.

Гарри смотрел на дерево и ждал.

Он не знал, чего ждёт. Ничего не происходило. Дерево стояло неподвижно, ветки его висели. Никого не было видно. Помфри и Римус ушли больше двух часов назад — они давно уже прошли под деревом, спустились по каменным ступеням, прошли по длинному сырому тоннелю, поднялись в пыльный, пустой, заколоченный дом на окраине Хогсмида. Помфри, наверное, давно вернулась. А Римус…

Римус сейчас был там. Один. В пустом доме. Ждал, когда взойдёт луна.

Луна взошла.

Гарри сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу. За его спиной спали четверо мальчишек — нет, трое, одна кровать у двери была пуста. Посвистывал во сне Питер. Джеймс что-то бормотал про квиддич. Сириус спал беззвучно, свернувшись клубком, как пёс.

Около полуночи, когда ветер стих, Гарри услышал.

Далеко. Очень далеко. На самой грани слуха — так тихо, что можно было принять за что угодно: за крик ночной птицы, за скрип ветки, за ветер в печной трубе. Протяжный, высокий, срывающийся звук, долетевший с той стороны, где за лесом, за холмами, за тёмной полосой деревьев стояла деревня Хогсмид.

Вой.

Гарри закрыл глаза.

Он слышал этот вой однажды — в тринадцать лет, в ночь, когда Люпин забыл выпить зелье. Тогда он был испуган. Тогда он видел в этом звуке чудовище — огромное, с горящими глазами и с длинной оскаленной мордой, бросающееся на Снейпа, на Гермиону, на Рона.

Сейчас он слышал другое.

Он слышал одиннадцатилетнего мальчика, который сидит в пустом заколоченном доме, и ему больно. Так больно, что он кричит. А крик выходит воем, потому что горло у него уже не человеческое. И никого нет рядом. Никого. Только стены, которые он будет царапать до утра, и его собственные руки, которые он будет кусать, потому что больше кусать некого.

Одиннадцать лет. И так будет каждый месяц. Двенадцать раз в год. Семь лет подряд. А потом — всю жизнь.

Вой повторился. Тише. Потом стих.

Гарри сидел на подоконнике и плакал — беззвучно, не вытирая слёз. Он столько плакал за последний месяц. Он думал, что разучился плакать за сто лет. Оказалось — нет. Оказалось, это тело, детское, нерастраченное, плакало легко и много, и разум ничего не мог с этим поделать. А может быть, и не хотел.

[Квест «Лунатик»: обновлено.]

[Аконитовое зелье (Wolfsbane): будет изобретено Дамоклом Белби, ~1990 г.]

[Твоё знание рецепта: фрагментарно (аконит, лунный камень, ещё несколько компонентов, порядок неизвестен).]

[Навык «Зельеварение»: 24.]

[Комментарий: ты не сварил бы его, даже если бы знал рецепт наизусть.]

[Но ты знаешь того, кто сварил бы.]

Гарри посмотрел на эти строки.

«Ты знаешь того, кто сварил бы».

Он знал. Тощий мальчик в чужой мантии, который носил в кармане сушёные мандрагоровые корни. Который через двадцать лет будет каждый месяц варить это зелье для человека, которого ненавидит больше всех на свете. Варить — и приносить ему в кабинет в дымящемся кубке. Каждый месяц. Ни разу не ошибившись.

Северус Снейп и Римус Люпин.

Гарри медленно вытер лицо одеялом.

Это было безумием. Это было абсолютным, совершенным безумием. Одиннадцатилетний мальчик, который только что получил первую в жизни похвалу от Слагхорна, — и зелье, которое лучшие зельевары мира не могли создать ещё двадцать лет.

Но через двадцать лет Северус Снейп был одним из лучших зельеваров мира. А в одиннадцать — уже знал, как нейтрализовать испорченное зелье щепоткой мандрагоры.

Безумие.

Гарри посмотрел на луну.

— Ладно, — прошептал он. — Ладно. Попробуем.

* * *

Под утро он всё-таки задремал — прямо на подоконнике, прислонившись к холодному стеклу. Проснулся от того, что затекла шея. Небо на востоке серело. Луна побледнела и почти скрылась за лесом.

Гарри соскользнул с подоконника, оделся — тихо, чтобы не разбудить остальных, — и спустился в гостиную. Оттуда — в коридор. Полная Дама, разбуженная скрипом портрета, сонно пробормотала что-то о мальчишках, которые не спят по ночам.

Он шёл по пустым коридорам — тёмным, холодным, гулким, — и знал каждый поворот. Направо, по лестнице вниз, мимо доспехов, налево. Больничное крыло. Большие двустворчатые двери.

Он вошёл тихо.

В больничном крыле было полутемно и пахло лекарствами. Ряды пустых кроватей с белыми простынями. В дальнем конце, у окна, — одна занятая, отгороженная ширмой. За ширмой горела маленькая лампа.

Мадам Помфри дремала в кресле у своего кабинета, уронив голову на грудь. Перед ней на столике стоял поднос с пустыми флаконами из-под зелий и миска с какой-то зелёной мазью.

Гарри прошёл мимо неё на цыпочках. Подошёл к ширме. Заглянул.

Римус лежал на кровати, укрытый одеялом до подбородка. Лицо у него было серым, почти белым, губы искусаны. На лбу — свежая царапина, длинная, глубокая, смазанная той самой зелёной мазью. Ещё одна — на шее. Руки, лежащие поверх одеяла, были в бинтах — от запястий до локтей. Он спал — тяжело, неподвижно, как спят после очень долгой и очень тяжёлой работы.

Гарри стоял и смотрел.

Он видел Люпина взрослым, со шрамами на лице, — и думал, что привык к ним. Он видел Люпина мёртвым, на полу Большого зала, рядом с Тонкс, — и думал, что больнее уже не будет. Он ошибался. Больнее было сейчас. Видеть эти бинты на тонких детских руках. Эту свежую царапину на лбу одиннадцатилетнего мальчика, которая через несколько лет станет ещё одним бледным шрамом, одним из многих.

Он сунул руку в карман мантии. Там лежала плитка шоколада — большая, толстая, «Сладкое королевство», купленная в поезде и сбережённая. Он тогда не знал, зачем бережёт. Теперь знал.

Он осторожно положил шоколад на тумбочку у кровати. Рядом со стаканом воды и пустым флаконом.

Римус открыл глаза.

Он смотрел на Гарри — сначала мутно, не узнавая, потом всё яснее, — и Гарри видел, как в его серых усталых глазах медленно поднимается ужас. Чистый, ледяной, беспомощный ужас человека, которого застали за самым страшным его секретом.

— Певерелл, — прошептал он. Голос был сорванным, хриплым — от воя. — Что ты… что ты здесь…

— Шоколад, — сказал Гарри тихо. — Помогает. После тяжёлой ночи.

Римус смотрел на него. Его забинтованные руки сжались под одеялом.

— Я… — начал он. — Я упал. С лестницы. Мама… я ездил к маме, и там лестница, и я…

— Я ничего не спрашиваю, — сказал Гарри.

Римус замолчал.

— Я ничего не спрашиваю, — повторил Гарри очень мягко. — Я просто принёс шоколад. Потому что ты вчера ничего не ел за ужином. А шоколад — это хорошо. Когда плохо.

Римус смотрел на него. Ужас в его глазах медленно, очень медленно сменялся чем-то другим. Растерянностью. Непониманием. И, глубоко-глубоко под ними, — чем-то, похожим на надежду, которой он боялся.

— Ты… — прошептал он. — Ты никому не…

— Никому, — сказал Гарри. — Никогда.

Он повернулся, чтобы уйти. Римус вдруг сказал — тихо, срывающимся голосом:

— Певерелл.

Гарри обернулся.

Римус смотрел на шоколад на тумбочке. Потом на Гарри. Его губы дрожали.

— Почему? — спросил он.

Гарри долго думал, что ответить. Он мог сказать очень многое. Что знал его взрослым, и что тот был лучшим учителем, которого он встречал. Что Римус научил его вызывать Патронуса, а Патронус спас ему жизнь много раз. Что Римус дал ему однажды плитку шоколада в Хогвартс-экспрессе — на третьем курсе, после дементора, — и что это было, может быть, самое доброе, что кто-либо для него делал в тот год. Что у Римуса будет сын, и что этот сын проживёт сто три года, и до последнего дня будет хранить на тумбочке фотографию отца.

— Потому что ты мой друг, — сказал он.

— Ты знаешь меня четыре дня.

— Мне хватило, — сказал Гарри.

И ушёл, тихо, на цыпочках, мимо спящей в кресле мадам Помфри.

* * *

Он не видел, как Римус Люпин долго лежал, глядя на плитку шоколада на тумбочке. Как потом медленно протянул к ней забинтованную руку. Как развернул обёртку — неуклюже, превозмогая боль. Как отломил кусочек и положил в рот.

И как по его серому, усталому, искусанному лицу медленно, одна за другой, покатились слёзы.

Гарри этого не видел.

Но Система — видела.

[Квест «Лунатик»: этап 1 завершён.]

[Отношение Римуса Люпина к тебе: настороженность → страх → (робкое) доверие.]

[Комментарий: в оригинальной линии он три года прятал это от всех. Даже от тех, кто стал его семьёй. Он боялся, что они уйдут.]

[Ты пришёл первым. Ты пришёл сам. И ты не ушёл.]

[Опыт +100.]

[Уровень повышен: 5.]

[Получено свободных очков характеристик: 3.]

Гарри шёл обратно по пустому коридору, в сером предрассветном свете, и голубые буквы плыли перед ним в воздухе, и он не читал их. Он думал о том, что сегодня воскресенье. Что Римус вернётся в спальню к обеду, бледный, в длинных рукавах, и скажет, что у мамы всё хорошо. Что Джеймс хлопнет его по плечу. Что Сириус посмотрит на его руки чуть дольше, чем нужно.

И что Римус посмотрит на Гарри. Через всю комнату. И ничего не скажет.

И этого будет достаточно.

Глава 11. Пятеро на одной карте

[Свободных очков характеристик: 3.]

[Напоминаю. Опять.]

— Тело, Ядро, Воля, — сказал Гарри сонно, не открывая глаз. — По одному.

[Тело: 9 → 10. Ядро: 13 → 14. Воля: 38 → 39.]

[Принято.]

[Ты теперь среднестатистический одиннадцатилетний волшебник. По телу. Поздравляю: ты достиг нормы.]

— Спасибо, — пробормотал Гарри в подушку. — Я всю жизнь об этом мечтал.

С соседней кровати раздался сонный голос Питера:

— Ты с кем разговариваешь, Дед?

— С подушкой.

— А-а, — сказал Питер, удовлетворённый этим объяснением, и снова захрапел.

* * *

Сентябрь катился к концу, и Хогвартс постепенно переставал быть чудом и становился домом.

Гарри наблюдал за этим превращением со странным, двойным чувством. Он видел, как первокурсники перестают теряться на лестницах. Как они запоминают, какие ступеньки нужно перепрыгивать, а за какими гобеленами прячутся короткие пути. Как они начинают ворчать на домашние задания и жаловаться на овсянку. Как удивление в их глазах постепенно уступает место привычке, а привычка — любви.

Он видел это тридцать раз. Каждый сентябрь, тридцать лет подряд. Он любил этот месяц больше всех остальных.

А теперь он видел это изнутри. Снова.

Гриффиндорские первокурсники быстро разбились на кучки. Мальчишки — пятеро — держались вместе, хотя «вместе» у них означало скорее «вокруг Джеймса и Сириуса», которые за три недели стали неразлучны настолько, что преподаватели начали путать их фамилии. Джеймс был громким, Сириус — острым. Джеймс брал напором, Сириус — обаянием. Джеймс придумывал шалость, Сириус придумывал, как её улучшить, а потом они вместе попадались, потому что ни один из них не придумывал, как не попасться.

Это придумывал Гарри.

Он не собирался. Он честно не собирался участвовать ни в каких шалостях. Ему сто двадцать один год. Он был заместителем директора. Он лично, своей рукой, назначил сотни отработок за ровно такие же шалости. Но каждый раз, когда Джеймс и Сириус с горящими глазами склонялись над очередным планом, — Гарри, сидевший рядом с книжкой, — не выдерживал.

— Он вас поймает, — говорил он, не отрываясь от книги.

— Кто? — спрашивал Джеймс.

— Прингл. Он ходит по третьему этажу с одиннадцати до половины двенадцатого. Потом спускается на кухню за чаем. Если пойдёте в одиннадцать — он вас поймает. Если в одиннадцать сорок — нет.

— Откуда ты знаешь?

— Наблюдал.

Джеймс и Сириус переглядывались. Потом шли в одиннадцать сорок. Их не ловили.

Через две недели они перестали спрашивать «откуда ты знаешь». Просто приходили, садились рядом и говорили: «Дед, нам надо попасть в кухню». Или: «Дед, где можно спрятать двести навозных бомб так, чтобы их не нашёл Прингл?» И Дед — вздыхая, ворча о том, что в его время молодёжь была серьёзнее, — откладывал книгу и объяснял.

«В его время». Это стало у них шуткой. «В моё время, — говорил Сириус, сгорбившись и прикрыв ладонью несуществующую бороду, — навозные бомбы были вонючее». «В моё время, — подхватывал Джеймс скрипучим голосом, — мы ходили в Хогвартс пешком. Десять миль. По снегу. В гору. В обе стороны». И Питер хохотал так, что падал со стула, и даже Римус улыбался в свою книгу.

Гарри не обижался. Ему было смешно. Он вспоминал, как его собственные внуки так же передразнивали его, — и как он делал вид, что сердится, а сам потом пересказывал их шутки Джинни.

[Отношения с Мародёрами (неофициальное название): крепнут.]

[Комментарий: в оригинальной линии они начали называть себя так на втором курсе. Ты ускоряешь процесс.]

[Вопрос: ты уверен, что хочешь этого? Ты знаешь, чем это кончилось в прошлый раз.]

Гарри долго смотрел на этот вопрос.

«В прошлый раз они были четверо, — подумал он. — Теперь — пятеро».

Он не знал, что это изменит. Но что-то — изменит.

* * *

Библиотека в семьдесят первом году принадлежала мадам Пинс. Тогда ещё — просто Ирме Пинс, худой, остроносой ведьме лет сорока, которая смотрела на каждого студента так, будто он лично собирался изорвать все книги в Хогвартсе. Гарри знал её старушкой — точно такой же, только ещё более худой и ещё более остроносой. Она проработала в библиотеке до две тысячи тридцатого года и, по слухам, умерла прямо за своим столом, сжимая в руке штамп «Вернуть до». Её привидение, как говорили, до сих пор бродило по Запретной секции.

Гарри пришёл в библиотеку в среду после обеда. И, как и рассчитывал, нашёл там Северуса.

Северус сидел в самом дальнем углу, за столом у окна, окружённый стопками книг, в которых Гарри с первого взгляда узнал вещи совершенно не первокурсные. «Расширенный курс зельеварения». «Тайны наитемнейшего искусства» — нет, показалось, это была «Теория противоядий». «Яды и антидоты: практическое руководство». Северус что-то выписывал из них на пергамент мелким убористым почерком, и рядом с ним, на углу стола, лежала половинка сэндвича, к которой он не притронулся.

Напротив него сидела Лили и делала домашнее задание по трансфигурации.

Гарри подошёл к столу.

— Можно?

Северус поднял голову. Его лицо мгновенно приобрело привычное выражение неприязни.

— Нет, — сказал он.

— Да, конечно! — одновременно сказала Лили и отодвинула свои книги, освобождая место.

Северус посмотрел на неё с упрёком. Лили посмотрела на него с вызовом. Северус сдался первым — он всегда сдавался первым, когда дело касалось Лили, — и уткнулся в свой пергамент.

Гарри сел. Достал учебник по зельеварению. Открыл. Уставился на страницу.

— Ты читаешь вверх ногами, — сказал Северус, не поднимая головы.

Гарри перевернул книгу.

— Спасибо.

— Мне не трудно.

Лили фыркнула.

Через десять минут к столу подошёл ещё один человек. Римус, с охапкой книг, бледный, всё ещё немного осунувшийся после полнолуния. Он увидел Гарри, Лили — и Северуса. Остановился. Замешкался.

— Садись, Римус, — сказала Лили.

Римус сел — на самый краешек стула, рядом с Гарри, как можно дальше от Северуса. Северус окинул его быстрым, оценивающим взглядом — тем самым, которым он всегда окидывал людей, ища слабое место. Взгляд задержался на длинных рукавах, натянутых на запястья. На свежем шраме на лбу.

— Упал? — спросил Северус небрежно.

— С лестницы, — сказал Римус.

— С лестницы, — повторил Северус. И больше ничего не сказал. Но Гарри видел, как в его чёрных глазах что-то отложилось. Аккуратно, в нужную полочку.

Северус Снейп был умным. Всегда. В одиннадцать — тоже.

* * *

Они сидели так почти два часа. Лили делала трансфигурацию и иногда спрашивала у Гарри совета — Гарри отвечал, стараясь не выдавать слишком много, и всё равно выдавал. Римус писал эссе по истории магии, аккуратно, старательно, переписывая каждую фразу по два раза. Северус выписывал что-то из своих толстых книг. Гарри делал вид, что читает учебник по зельеварению.

На самом деле он думал.

Он думал о том, что сейчас за этим столом сидят двое мальчиков, которые через двадцать лет будут ненавидеть друг друга так, что один будет каждый месяц варить другому зелье, ненавидя каждую минуту этой работы. А другой — каждый месяц будет его пить, зная, что тот, кто его сварил, с радостью подсыпал бы туда яда.

И что это зелье — единственное, что сделает жизнь второго выносимой.

— Северус, — сказал он, не поднимая глаз от книги.

— Что?

— Как думаешь, можно ли сварить зелье, которое… изменяет превращение?

Северус оторвался от пергамента.

— Какое превращение?

— Ну, например… анимага. Или… — Гарри сделал вид, что задумался. — Или оборотня.

Римус, сидевший рядом, перестал дышать. Гарри это почувствовал — как застыло его плечо, как остановилось перо над пергаментом, как всё его тело превратилось в натянутую струну.

Северус смотрел на Гарри с выражением лёгкого презрения.

— Оборотня, — повторил он. — Это невозможно.

— Почему?

— Потому что ликантропия — не болезнь, это проклятие, сцепленное с телом и с луной. Никакое зелье не может повлиять на луну. — Северус говорил отчётливо, назидательно, будто читал лекцию. Видимо, он давно об этом думал. Или читал. — Лучшие зельевары мира пытались. Сотни лет. Ничего не вышло. Есть зелья, которые немного снимают боль после превращения. Есть — которые ускоряют заживление ран. Но само превращение — нет. Невозможно.

— Пока никто не смог, — сказал Гарри.

Северус прищурился.

— Это не одно и то же?

— Нет, — сказал Гарри. — «Невозможно» — это когда никто никогда не сможет. «Никто не смог» — это когда ещё не пришёл тот, кто сможет.

Тишина за столом стала очень плотной. Лили перестала писать и смотрела то на Гарри, то на Северуса. Римус сидел неподвижно, белый как мел.

Северус молчал долго. Он смотрел на Гарри — пристально, изучающе, с тем выражением, с которым смотрят на противника за шахматной доской.

— И ты думаешь, — сказал он наконец медленно, — что этот «тот, кто сможет» — это я?

Гарри пожал плечами.

— Я думаю, что ты лучший зельевар на нашем курсе, — сказал он. — И, может быть, во всей школе. Слагхорн это тоже видит. И я думаю, что тебе будет скучно варить зелья от фурункулов ещё семь лет.

Северус смотрел на него. И Гарри увидел — он увидел, как это случилось, — как в чёрных глазах, где-то глубоко, за подозрением и неприязнью, зажглась искра. Маленькая. Острая. Жадная. Искра человека, которому бросили вызов, о котором он сам давно мечтал, но боялся себе признаться.

— Это глупость, — сказал Северус. — Полная глупость.

— Конечно, — согласился Гарри.

Северус вернулся к своему пергаменту. Но Гарри видел, что он больше не пишет. Он смотрит в окно, на Запретный лес, на бледное небо, где днём, едва заметная, висела растущая луна. И думает.

[Квест «Лунатик»: семя посажено.]

[Комментарий: ты понимаешь, что только что дал Северусу Снейпу цель на ближайшие годы? Ты понимаешь, что он будет работать над этим, не зная, для кого?]

[И что однажды он узнает.]

«Понимаю», — подумал Гарри.

* * *

Римус поймал его в пустом коридоре на третьем этаже через час. Он подождал, пока Гарри отстанет от Джеймса и Сириуса, выскользнул из-за гобелена и схватил его за рукав. Его лицо было белым, губы дрожали.

— Зачем? — прошипел он. — Зачем ты его об этом спросил?

Гарри посмотрел на руку, сжимающую его рукав. На длинный рукав, натянутый на запястье. На бинт, видневшийся из-под рукава.

— Римус, — сказал он тихо.

— Он слизеринец! — Голос Римуса сорвался. — Он… он умный! Он заметил мои руки! Он заметил шрам! Ещё немного — и он догадается! И тогда… и тогда вся школа… — Он задохнулся. — Ты обещал! Ты обещал, что никому!

— Я никому не сказал, — сказал Гарри спокойно. — И не скажу. Римус, послушай.

Римус замолчал, тяжело дыша.

— Если в мире есть человек, который может сварить это зелье, — сказал Гарри, — то это он. Не потому, что он слизеринец. Не потому, что он умный. А потому, что ему этого очень хочется. Ему нужно что-то, чем он может гордиться. Что-то только своё. Что-то, что никто никогда у него не отнимет.

— Он меня ненавидит, — прошептал Римус.

— Он тебя не знает. — Гарри помолчал. — Он ненавидит всех, кого не знает. Это не одно и то же.

Римус медленно отпустил его рукав.

— А если он узнает? — спросил он очень тихо. — Если он однажды узнает, для кого… для кого это зелье?

Гарри посмотрел ему в глаза.

— Тогда, — сказал он, — ему придётся решить, кто он такой. И я надеюсь, что к тому времени у него будет достаточно друзей, чтобы решить правильно.

Римус смотрел на него долго.

— Ты очень странный, Певерелл, — сказал он наконец. — Ты говоришь как… как будто ты знаешь, чем всё кончится.

— Я не знаю, — честно сказал Гарри. — Я только надеюсь.

* * *

Первое ночное путешествие по замку случилось в субботу, двадцать пятого сентября, и Гарри в нём участвовать не собирался.

Он лежал в кровати, задёрнув полог, и делал вид, что спит. За пологом шуршали, шептались и хихикали.

— …через портрет, потом налево, потом по лестнице вниз…

— …а если Прингл?..

— …Дед говорил, Прингл до половины двенадцатого на третьем этаже…

— …а если он не на третьем?..

— …ну, тогда побежим…

Гарри вздохнул.

Он лежал и слушал, и вспоминал. Своё первое ночное путешествие. Дуэль с Малфоем, которой не было, — Малфой подставил их, а сам остался в постели. Бегство от Филча по ночным коридорам. Дверь, за которой оказался трёхголовый пёс. Он тогда чуть не умер от страха. Гермиона потом сказала, что им повезло.

Им всегда везло. До поры.

Полог отдёрнулся.

— Дед, — прошептал Джеймс. Его лицо, освещённое кончиком палочки, светилось от восторга. — Ты спишь?

— Сплю.

— Не спишь. Пошли с нами.

— Куда?

— Исследовать замок! — Глаза Джеймса горели. — Сириус говорит, тут есть тайные ходы. Его прадед рассказывал. Мы хотим их найти.

— Ночью?

— Конечно, ночью! Днём неинтересно!

Гарри посмотрел на Джеймса. На Сириуса, маячившего за его плечом. На Питера, который уже стоял в пижаме и тапочках, переминаясь с ноги на ногу, явно испуганный и явно решивший идти, куда бы ни пошёл Джеймс. На Римуса, сидевшего на своей кровати у двери и смотревшего на всех с выражением человека, который хотел бы пойти, но не решается попросить.

Он мог отказаться. Он должен был отказаться. Сто двадцать один год. Заместитель директора.

— Римус, — сказал он. — Ты идёшь?

Римус вздрогнул.

— Я? Я… если можно…

— Можно, — сказал Джеймс великодушно. — Чем больше, тем лучше. Ну, Дед? Или ты слишком старый?

Гарри вздохнул. Откинул одеяло. Сел.

— Надевайте тёмное, — сказал он. — Мантии, не пижамы. Обувь — мягкую, без каблуков. Палочки — в рукав, не в карман. Говорить — шёпотом, или лучше вообще не говорить. Если кто-то отстанет — не ждём, встречаемся в гостиной. Если поймают — молчите, как рыбы, никого не выдавайте. И никакого света, пока я не скажу.

Четыре пары глаз уставились на него в темноте.

— Ты что, — медленно сказал Сириус, — уже такое делал?

— В моё время, — сказал Гарри с каменным лицом, — мы бегали по ночному замку десять миль. По снегу. В гору.

Питер хихикнул, зажав рот ладонью.

* * *

Они вышли через портрет в одиннадцать сорок. Полная Дама проснулась, увидела пятерых первокурсников в тёмных мантиях, крадущихся к выходу, и открыла рот, чтобы что-то сказать, — но Гарри приложил палец к губам и посмотрел на неё так, как смотрел на портреты в кабинете директора, когда они начинали болтать лишнее. Полная Дама закрыла рот. Обиженно, но закрыла.

Замок ночью был другим. Гарри знал это — лучше всех, — и всё равно каждый раз удивлялся. Днём Хогвартс был шумным, тёплым, полным голосов и топота. Ночью — тихим, гулким, огромным. Факелы на стенах горели вполсилы. Портреты спали, похрапывая в рамах. Доспехи стояли в нишах неподвижно — но Гарри знал, что некоторые из них не совсем спят. Лунный свет, падавший сквозь высокие окна, лежал на каменных плитах длинными серебряными полосами.

Они шли гуськом: Гарри впереди, за ним Джеймс и Сириус, потом Питер, потом Римус. Гарри вёл их, не задумываясь, — ноги сами знали дорогу. Налево. Лестница вниз — третья ступенька исчезает, перешагнуть. Коридор. Гобелен с троллями в балетных пачках.

— Это Варнава Вздрюченный, — прошептал Гарри, кивнув на гобелен. — Пытается научить троллей балету.

— Откуда ты… — начал Сириус и сам себя оборвал. — Ладно. Не важно. Дальше.

Дальше. Четвёртый этаж. Длинный коридор с большим зеркалом в конце.

Гарри остановился перед зеркалом. Обычное зеркало в старинной раме, пыльное, тусклое. В нём отражались пятеро мальчишек в тёмных мантиях.

— За ним ход, — сказал он. — В Хогсмид.

— Что? — Джеймс уставился на зеркало.

— Был ход, — поправился Гарри. — Говорят, его завалило. Давно. Не пройти.

Он помнил, что Фред и Джордж говорили: «Ход за зеркалом на четвёртом этаже завалило прошлой зимой». Это было в девяносто третьем. Он не знал, завален ли ход сейчас.

Сириус уже подошёл к зеркалу, ощупывал раму, пытался заглянуть за неё.

— Как открыть?

— Не знаю, — честно сказал Гарри.

Сириус ковырял раму ещё минуту. Потом сдался. Но в его глазах горел огонь первооткрывателя.

— Мы его найдём, — сказал он. — Мы его обязательно найдём. Дед, а ещё ходы есть?

— Говорят, есть, — сказал Гарри. — Говорят, их семь. Или больше.

— Семь! — Джеймс схватил Сириуса за плечо. — Семь тайных ходов! Мы найдём все семь!

— Тише, — прошипел Гарри.

Поздно.

Где-то в конце коридора, за поворотом, раздались шаги. Тяжёлые, шаркающие. И голос — скрипучий, старческий, злорадный:

— Кто тут? Кто тут шумит? А? Я слышу! Я всё слышу!

Прингл.

Аполлион Прингл. Завхоз Хогвартса с тысяча девятьсот… каких-то… года. Предшественник Филча. Гарри никогда его не видел, но слышал о нём — от Артура Уизли, от Молли. «Прингл был ужасен, — смеялся Артур. — Он однажды поймал нас с Молли ночью и до сих пор, наверное, вспоминает, как подвесил меня за лодыжки». Молли тогда покраснела и шлёпнула мужа полотенцем.

Шаги приближались. Из-за поворота показался свет фонаря.

— Бегом, — прошептал Гарри. — Налево. За гобелен. Там лестница вниз.

Они побежали.

Это было безумие. Пятеро мальчишек, топоча, неслись по ночному коридору, а за ними, тяжело дыша и ругаясь, ковылял старый завхоз с фонарём. Гарри бежал впереди и вёл. Налево. Гобелен — он отдёрнул его, и за ним действительно оказалась узкая каменная лестница. Вниз. Ещё раз налево. Пустой класс — Гарри распахнул дверь, втолкнул всех внутрь, закрыл дверь за собой.

Они стояли в темноте, прижавшись к стене, и тяжело дышали. Питер всхлипывал от страха. Джеймс давился смехом. Сириус зажимал Джеймсу рот ладонью.

Шаги прошаркали мимо. Остановились. Прингл что-то пробормотал. Шаги удалились.

Тишина.

— Мерлин, — выдохнул Джеймс, отрывая от лица ладонь Сириуса. — Мерлин и Моргана. Это было… это было…

— Великолепно, — закончил Сириус. Глаза у него горели в темноте, как у кошки.

— Я чуть не умер, — прошептал Питер.

— Но не умер же! — Джеймс хлопнул его по плечу. — Ты бежал, как гиппогриф! Я не знал, что ты так умеешь!

Питер просиял.

Римус стоял у стены и молчал. Но Гарри видел в темноте, что он улыбается — по-настоящему, широко, по-мальчишески. Может быть, впервые за много месяцев.

* * *

Они просидели в пустом классе почти час, пережидая, пока Прингл уйдёт подальше. Сидели на полу, прислонившись к стене, в лунном свете, и шептались.

— Нам нужна карта, — сказал Джеймс. — Тогда мы бы знали, где Прингл. И не надо было бы бегать.

— Карта замка есть в библиотеке, — сказал Римус. — В «Истории Хогвартса». Только там нет тайных ходов.

— Карта с тайными ходами, — сказал Сириус. — Мы сами её нарисуем. Все ходы, все коридоры, все лестницы.

— И где Прингл, — добавил Джеймс.

— Нельзя нарисовать, где Прингл, — сказал Римус терпеливо. — Он же ходит. Карта не может показывать, где он сейчас.

— Почему не может? — спросил Гарри.

Все повернулись к нему.

Гарри сидел, прислонившись к стене, и смотрел в окно, на луну. Он знал, что сейчас делает. Он знал, что это — Узел. Маленький, но Узел. Карта Мародёров. Самый важный предмет его школьных лет. Карта, которая спасала его жизнь десятки раз. Карта, на которой он однажды увидел имя «Питер Петтигрю» — и понял правду.

Её сделают эти четверо. Через два-три года. Без него.

Или с ним.

— Почему не может? — повторил он. — Есть заклинания, которые находят людей. «Гоменум Ревелио». Есть заклинания, которые связывают предмет с местом. Есть заклинания, которые заставляют рисунок двигаться — как на колдографиях. Если соединить…

Он замолчал. Он сказал слишком много — и в то же время, знал он, ровно столько, сколько нужно. Ничего конкретного. Ничего, что одиннадцатилетний мальчик не мог бы вычитать в книгах. Только идея. Направление.

Римус смотрел на него широко открытыми глазами.

— Соединить, — прошептал он. — Обнаружение. Привязка. Анимация. — Он помолчал. — Это… это огромная работа. Это… это годы. Это заклинания уровня седьмого курса. А может, и выше.

— Ну и что? — сказал Джеймс. — У нас семь лет.

— Это невозможно, — сказал Римус.

— Пока никто не смог, — сказал Гарри.

Римус медленно повернулся к нему. И Гарри увидел в его глазах ту же самую искру, которую сегодня днём видел в глазах Северуса Снейпа. Острую. Жадную. Голодную.

— Ты сегодня всем это говоришь, — тихо сказал Римус.

— Это правда, — сказал Гарри. — Для всех.

— Карта, — сказал Сириус мечтательно. — Карта, на которой видно всех. Каждого. Где кто ходит. Где Прингл. Где Дамблдор. Где мой кузен-слизеринец Регулус, когда он сюда поступит. — Он ухмыльнулся. — Мы будем знать всё.

— А на ней будут наши имена? — вдруг спросил Питер. — Ну, что это мы её сделали? Как на книгах пишут — автор?

Все повернулись к нему. Питер смутился.

— Ну… просто… я подумал… чтобы все знали, что это мы.

— Будут, — сказал Джеймс торжественно. — Обязательно. Золотыми буквами.

— Не золотыми, — поправил Сириус. — Чернилами. Зелёными. Как в письмах из Хогвартса.

— Пятеро авторов, — сказал Джеймс. — Поттер, Блэк, Люпин, Петтигрю, Певерелл.

— Нет, — сказал Сириус. — Не фамилии. Это скучно. Прозвища. Тайные. Чтобы никто не знал, кто это.

— Дед, — сказал Питер немедленно.

— Ну, Дед у нас уже есть, — согласился Джеймс. — А остальные?

— Придумаем, — сказал Сириус. — Потом. Когда будет карта.

Гарри сидел у стены и молчал.

Сохатый. Бродяга. Лунатик. Хвост. Он знал эти имена. Он знал, откуда они возьмутся: олень, пёс, оборотень, крыса. Он знал, что пройдёт три года, прежде чем трое из них станут анимагами, а четвёртый — перестанет бояться, что они уйдут.

И Дед. Пятое имя. Которого никогда не было.

[Обнаружен Узел (средний): «Карта».]

[Вес: средний. Сопротивление изменению: низкое.]

[Статус: изменён.]

[Комментарий: на ней будет пять имён. В первый раз было четыре.]

[Опыт +120.]

Луна за окном медленно плыла над Запретным лесом. Пятеро мальчишек сидели на полу пустого класса и шептались о карте, которой ещё не существовало.

* * *

В понедельник после обеда к Гарри подошёл Люциус Малфой.

Это случилось в коридоре у кабинета чар. Гарри шёл один — Джеймс и Сириус убежали вперёд, Питер увязался за ними, Римус задержался в библиотеке, — и вдруг коридор впереди перегородили трое. Высокие, в зелёно-серебряных шарфах, старшекурсники. В середине — Люциус. Справа и слева — двое громил, которых Гарри не знал: один квадратный, с бычьей шеей, другой длинный и тощий, с бледным угреватым лицом.

— Певерелл, — сказал Люциус. Голос у него был мягким, протяжным, медовым. Голос человека, которого с рождения учили, что каждое его слово — подарок. — Какая удача. Я как раз хотел с тобой поговорить.

Гарри остановился.

Люциусу Малфою было семнадцать. Он был высоким — почти таким же высоким, каким станет, — худым, с длинными, гладкими, почти белыми волосами, собранными в хвост чёрной бархатной лентой. Острое бледное лицо. Серые глаза. Серебряный значок старосты на груди. Мантия из такой дорогой ткани, что она переливалась даже в тусклом свете коридорных факелов. В руке — трость. Не палочка — трость, чёрная, с серебряной змеиной головой на рукояти. В семнадцать лет. В школе.

Гарри помнил эту трость. Он помнил, как из неё вылетала палочка. Он помнил эту руку — на плече Северуса, в первый вечер. Он помнил этого человека в маске, на кладбище в Литтл-Хэнглтоне, преклоняющего колени перед Волдемортом. Он помнил его в Министерстве в девяносто шестом, над Невиллом. Он помнил его в Малфой-мэноре в девяносто восьмом — серого, сломленного, с трясущимися руками, когда Волдеморт отнял у него палочку. Он помнил его на суде — постаревшего, тихого, с белой как бумага кожей.

И он помнил его в две тысячи сорок четвёртом, на похоронах Драко. Сгорбленного девяностолетнего старика, которому не хватило сил даже стоять у могилы сына. Он сидел в кресле, и Нарцисса держала его за руку, и он не плакал. Он просто смотрел. Гарри тогда подошёл к нему — сам не зная зачем, — и Люциус Малфой поднял на него выцветшие серые глаза и сказал: «Он был лучше меня, Поттер. Во всём. Я надеюсь, ты это знаешь».

Сейчас Люциусу было семнадцать, и он улыбался.

— Я слушаю, — сказал Гарри.

— Певерелл, — повторил Люциус, смакуя слово. — Удивительная фамилия. Мой отец, когда я написал ему, был… заинтригован. Очень. Он считал, что ваш род давно угас. — Он чуть наклонил голову. — Видишь ли, в нашем мире осталось не так много древних семей. Настоящих. С настоящей кровью. Мы все друг друга знаем. Мы все… держимся вместе. — Пауза. — А потом вдруг появляешься ты. Ниоткуда. Без семьи, без дома, без прошлого. С фамилией, которой шестьсот лет.

— Семьсот, — поправил Гарри.

Люциус моргнул. Потом улыбнулся шире.

— Семьсот, — согласился он. — Тем более. — Он сделал шаг ближе. — У нас есть… небольшое общество. Здесь, в Хогвартсе. Студенты из старых семей. Мы собираемся по вечерам, говорим об истории, о традициях, о… будущем. — Пауза. — Тебе там будут рады. Очень рады. Мой отец особенно просил тебя пригласить.

«Вальпургиевы рыцари, — подумал Гарри. — Младшая ветка. Школьный кружок. Здесь, в Хогвартсе, прямо сейчас».

[Внимание: вербовка.]

[Люциус Малфой действует по поручению Абраксаса Малфоя.]

[Абраксас Малфой — один из первых сторонников Тома Риддла.]

[Вывод: о тебе уже знают. Не только Малфои.]

— Спасибо, — сказал Гарри вежливо. — Но я, пожалуй, откажусь.

Улыбка Люциуса не дрогнула. Но глаза чуть сузились.

— Откажешься? — переспросил он мягко. — Могу я спросить почему?

— Я предпочитаю общество людей, которые ценят друг друга больше, чем кровь, — сказал Гарри.

Квадратный громила справа хмыкнул. Длинный слева ухмыльнулся.

Люциус помолчал. Потом вздохнул — изящно, сокрушённо, как вздыхают над нерадивым учеником.

— Жаль, — сказал он. — Очень жаль, Певерелл. Видишь ли, я пытаюсь тебе помочь. Мир меняется. Очень быстро. Скоро — очень скоро — будет важно, на чьей ты стороне. Те, кто сейчас дружит с грязнокровками и предателями крови, — он едва заметно кивнул в ту сторону, куда убежали Джеймс и Сириус, — потом очень пожалеют. — Пауза. — А ты — Певерелл. Ты должен быть с нами. Это в твоей крови.

Гарри посмотрел на него.

Он смотрел долго. Спокойно. Без злости. Как смотрел на него сто лет назад, через стол в комнате для допросов. Как смотрел на девяностолетнего старика у могилы его сына.

— Мир всегда меняется, Малфой, — сказал он тихо. — И всегда кто-то говорит, что скоро будет важно, на чьей ты стороне. — Пауза. — Важно не это.

— А что же?

— Важно, сможешь ли ты потом смотреть в глаза своему сыну.

Люциус замер.

Это длилось долю секунды. Но Гарри увидел. Увидел, как что-то промелькнуло в серых глазах — не понимание, нет, откуда бы, — а что-то похожее на растерянность. Как будто он услышал слова, которые были обращены не к нему, а к кому-то, кем он когда-нибудь станет.

— У меня нет сына, — сказал Люциус.

— Будет, — сказал Гарри.

Он обошёл квадратного громилу — тот почему-то посторонился — и пошёл дальше по коридору, к кабинету чар. Он чувствовал на спине взгляд Люциуса Малфоя. Долгий. Холодный. Озадаченный.

[Отношение Люциуса Малфоя к тебе: интерес, настороженность → интерес, настороженность, раздражение, (непонятное ему самому) беспокойство.]

[Он напишет отцу снова. Сегодня же.]

[Абраксас Малфой передаст это… дальше.]

[Комментарий: ты понимаешь, что только что сделал? Ты отказал им в лицо. Им не отказывают.]

«Понимаю», — подумал Гарри.

Он понимал. Он знал, что этот отказ будет передан по цепочке — от Люциуса к Абраксасу, от Абраксаса к тому, кто сидел над ним. Он знал, что где-то, в чьей-то роскошной гостиной, человек с ещё красивым лицом услышит сегодня или завтра: «Певерелл. Мальчишка. Отказался».

И что этот человек, гордившийся кровью Певереллов по матери, захочет узнать о мальчишке больше.

«Пусть, — подумал Гарри. — Пусть смотрит на меня. Пока он смотрит на меня — он не смотрит на них».

* * *

Во вторник в семь вечера он постучал в дверь кабинета защиты от Тёмных искусств.

— Открыто, — сказал хриплый голос.

Кабинет Вейна был небольшим, полутёмным, почти пустым. Стол, два стула, шкаф с книгами. На стенах — ни картинок, ни гобеленов, ни трофеев. Только одна вещь: старая, выцветшая колдография в простой деревянной рамке. На ней — шесть человек в аврорских мантиях, молодых, смеющихся, обнимающих друг друга за плечи. Один из них — Вейн, лет на двадцать моложе, с двумя глазами и без шрама.

Вейн сидел за столом, закинув ноги на столешницу, и читал «Ежедневный пророк». Увидев Гарри, он отложил газету.

— Пришёл, — сказал он. Не вопрос.

— Пришёл, сэр.

— Хорошо. — Вейн спустил ноги со стола. — Встань вон туда. К стене. Палочку — в руку. Сейчас я буду тебя атаковать. Простым заклинанием, обезоруживающим. Твоя задача — защититься. Как умеешь. Понял?

— Понял.

Вейн поднял палочку — небрежно, лениво, — и без предупреждения, без паузы, без единого звука выбросил её вперёд.

Красный луч.

Гарри не думал. Тело не думало. Рука взлетела сама.

— Протего!

Щит развернулся перед ним — неровный, тусклый, мерцающий, как плёнка мыльного пузыря. Слабый. До смешного слабый. В своё время Гарри ставил щиты, которые отражали проклятия Пожирателей смерти, — а сейчас щит был тонким, как бумага, и дрожал от каждого вздоха.

Но держал.

Красный луч ударил в щит, щит прогнулся, затрещал — и отбросил луч обратно. Луч просвистел мимо уха Вейна и ударил в стену, оставив на камне чёрную подпалину.

Гарри опустил палочку. Он тяжело дышал. Руки дрожали. Внутри, где-то посередине, там, где было Ядро, — саднило, как саднит мышца после долгой тренировки.

[Навык «ЗОТИ» (память): 88 (доступно: 14 → 16).]

[Протего: успех (слабый).]

[Ядро: расход 40%.]

[Комментарий: ты поставил щит, которому учат на четвёртом курсе. В одиннадцать. Первым же движением. Он это видел.]

Вейн сидел неподвижно. Он смотрел на подпалину на стене. Потом — на Гарри.

— Щитовые чары, — сказал он медленно. — Четвёртый курс. Пятый, если честно. У меня половина шестикурсников не может поставить нормальный щит. — Пауза. — А ты поставил. С первого раза. Невербально бы не смог, конечно?

— Не смог бы, — сказал Гарри. — Пока.

— Пока, — повторил Вейн.

Он встал из-за стола. Подошёл к стене. Потрогал подпалину пальцем. Повернулся к Гарри.

— Певерелл, — сказал он. — Я не буду спрашивать, где ты этому научился. Ты всё равно не скажешь. — Пауза. — Но я тебе скажу, что вижу. Я вижу мальчика, который знает защитную магию на уровне хорошего аврора. Которому не хватает только силы. Которого кто-то учил — долго, жёстко, всерьёз. — Его единственный глаз сузился. — И которому зачем-то очень нужно уметь защищаться. Прямо сейчас. В одиннадцать лет.

Гарри молчал.

— В пятницу ты сказал мне про Малфоя, — продолжал Вейн. — Про капкан. А вчера Малфой подошёл к тебе в коридоре у кабинета чар. С Крэббом и Гойлом с седьмого курса. — Он заметил, как Гарри дёрнулся, и усмехнулся. — Да. Я видел. Я всё вижу, Певерелл. Привычка. — Пауза. — И я видел, как ты ушёл. А Малфой стоял в коридоре ещё минуту. С лицом человека, которого только что ударили. Чем ты его ударил?

— Словом, — сказал Гарри.

— Каким?

Гарри помолчал.

— Я спросил, сможет ли он потом смотреть в глаза своему сыну.

Вейн долго молчал. Потом медленно вернулся к столу. Сел. Посмотрел на колдографию на стене — на шестерых смеющихся молодых авроров.

— Видишь их? — спросил он тихо.

— Вижу.

— Это мой выпуск. Шестеро. Двадцать четыре года назад. — Пауза. — Двое ещё в аврорате. Один ушёл в Отдел тайн. Один умер от драконьей оспы. Я — здесь. — Он помолчал. — А вот этот, — он показал на светловолосого парня, стоявшего в центре, с самой широкой улыбкой, — Маркус Фенвик. Его сын сейчас на шестом курсе. Когтевран. Хороший мальчик. — Пауза. — Маркус был маглорождённым. В прошлом месяце на него напали в Лютном переулке. Люди в масках. Он выжил. Он в Мунго. Он не помнит, кто это был. Крауч сказал — хулиганьё.

Гарри смотрел на улыбающегося светловолосого парня на колдографии.

— Мне жаль, сэр.

— Мне тоже. — Вейн повернулся к нему. — Певерелл. Я не знаю, кто ты. Я не знаю, что ты знаешь. Но мне кажется, ты видишь то же, что и я. Мне кажется, ты видишь, что это не хулиганы. Что это — начало чего-то. Чего-то большого. — Пауза. — Я прав?

Гарри смотрел на него. На этого усталого, израненного, одинокого человека, который три года носил Краучу отчёты, которые никто не читал.

— Вы правы, сэр, — сказал он.

— Что это?

— Война, — сказал Гарри тихо. — Это начало войны. Если её не остановить сейчас — через пять лет она будет везде.

Тишина в кабинете стала очень плотной.

— Война, — повторил Вейн. — Ты говоришь это так, будто видел её.

— Я видел, — сказал Гарри.

Вейн смотрел на него долго, очень долго, не мигая. Потом кивнул — медленно, тяжело, будто принимая решение.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда давай её остановим. — Пауза. — Каждый вторник. В семь вечера. Я научу тебя всему, что знаю. А ты будешь смотреть. Слушать. Замечать. Всё, что видишь в этой школе. Кто с кем говорит. Кто куда ходит. Кто кого вербует. — Его единственный глаз блеснул. — Мне нужны доказательства, Певерелл. Не «хулиганьё». Доказательства. Имена. Факты. Что-то, что я смогу положить Краучу на стол так, чтобы он не смог отмахнуться.

— Я понял, сэр.

— И ещё. — Вейн поднял палец. — Ни слова директору. Пока. Дамблдор хороший человек. Но у Дамблдора свои игры. Я не знаю, какие. И пока не знаю — не хочу в них участвовать.

Гарри почувствовал, как у него внутри что-то сжалось.

— Я тоже не знаю, какие у него игры, сэр, — сказал он тихо. — Но догадываюсь.

Вейн хмыкнул.

— Догадываешься. Конечно. — Он встал. — Ладно. Снова к стене, Певерелл. Ещё раз. И на этот раз — щит держи дольше.

[Союз заключён: Сайлас Вейн.]

[Цель «0»: обновлена. Задача: доказательства организованности Вальпургиевых рыцарей.]

[Тренировки: каждый вторник. Ожидаемый рост навыков ЗОТИ и Дуэли: значительный.]

[Комментарий: впервые за этот месяц тебя не просто заметили. Тебя поняли.]

* * *

Он вернулся в гриффиндорскую башню в начале десятого. Измотанный, с ноющим Ядром и с подпалиной на рукаве мантии — Вейн не жалел его, — и с ощущением, которого не испытывал очень давно.

Ощущением, что он не один.

В гостиной у камина сидели четверо. Джеймс и Сириус склонились над огромным листом пергамента, расстеленным прямо на полу, и что-то на нём рисовали. Питер держал свечу и подавал перья. Римус сидел рядом, с раскрытой книгой на коленях, и время от времени что-то говорил, тыкая пальцем в пергамент.

Гарри подошёл ближе.

На пергаменте был нарисован замок. Криво, неуклюже, с ошибками, — но это был Хогвартс. Башни. Коридоры. Лестницы. Большой зал. В углу — маленький кривой прямоугольник с подписью «Гостиная Гриффиндора». А в коридоре на четвёртом этаже, у неровного прямоугольника с надписью «Зеркало», стоял жирный вопросительный знак.

— Дед! — Джеймс поднял голову. — Смотри! Мы начали! Это первая версия!

— Нулевая, — поправил Римус, не поднимая глаз от книги. — Первая будет, когда она хоть что-то будет показывать.

— Нулевая, — согласился Джеймс. — Иди сюда. Ты знаешь, где ещё ходы. Покажи.

Гарри сел на пол рядом с ними. Взял перо, которое протягивал ему Питер. Посмотрел на кривой рисунок.

Он вспомнил, как сидел над настоящей Картой в третьем классе. Как смотрел на крошечные точки с именами, движущиеся по коридорам. Как первый раз прочитал: «Господа Лунатик, Хвост, Бродяга и Сохатый…»

— Вот здесь, — сказал он и нарисовал на третьем этаже маленький кружок. — Статуя горбатой одноглазой ведьмы. Говорят, за ней ход. Куда-то в Хогсмид.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил Сириус. Не подозрительно. Просто — с восхищением.

— В моё время, — сказал Гарри, — мы знали все ходы.

— Десять миль, — сказал Джеймс.

— По снегу, — добавил Сириус.

— В гору, — пискнул Питер.

— В обе стороны, — закончил Римус и, не выдержав, засмеялся.

Гарри смеялся вместе с ними. Сидя на полу гриффиндорской гостиной, при свете одной свечи, над кривым рисунком замка, с пером в руке. С четырьмя мальчишками, один из которых его отец, другой — крёстный, третий — учитель, а четвёртый — предатель, который ещё ничего не предал.

Пятеро на одной карте.

Он не знал, чем это кончится. Но впервые за всю эту новую жизнь ему было не страшно не знать.

Глава 12. Комната, которая знает, что тебе нужно

Он ждал почти месяц.

Не потому, что боялся. То есть боялся, конечно, — он был бы идиотом, если бы не боялся, — но не поэтому. Он ждал, потому что сначала нужно было стать хоть немного сильнее. Ядро 14. Тело 10. Щит, который выдерживает одно заклинание Вейна и рассыпается от второго. Палочка, которая слушается, но ещё не до конца. Это было лучше, чем в июле. Но это было всё ещё смешно мало для того, что лежало на седьмом этаже.

И ещё он ждал, потому что не знал, что будет делать, когда найдёт.

Он думал об этом каждую ночь. Лёжа под бархатным пологом, слушая дыхание четверых мальчишек, он перебирал варианты, как перебирают ключи на связке, пытаясь найти тот, что подойдёт к замку.

Яд василиска. Самый надёжный способ. Василиск был внизу, под замком, в Тайной комнате — живой, огромный, спящий уже почти тридцать лет. Вход в Тайную комнату был в туалете Плаксы Миртл, на втором этаже. Чтобы открыть его, нужно говорить на змеином языке. Гарри больше не говорил на змеином языке. Осколок, который давал ему этот дар, остался там, в старом теле, на старой скамейке, — или его вообще никогда не было в этом теле. Он проверял: шипел на ужа у теплиц, шипел на змею, нарисованную на кране в туалете Миртл. Ничего. Просто шипение. Как у любого человека, который пытается изобразить змею.

Был ещё способ Рона — Рон в девяносто восьмом открыл Комнату, подражая звукам, которые слышал от Гарри. Неуклюже, наугад, с десятой попытки. Гарри помнил, как Рон рассказывал об этом, смущённо почёсывая затылок. Но Рон слышал настоящий парселтанг — много раз, — а Гарри… Гарри помнил, как это звучит. Помнил изнутри. Это могло сработать. А могло не сработать. А если сработает — внизу будет василиск. Живой. Голодный. Взгляд которого убивает.

Меч Гриффиндора. Он был в кабинете Дамблдора, в стеклянной витрине. Его можно было вытащить из Шляпы — если ты истинный гриффиндорец и очень нуждаешься. Шляпа сказала: «Позови — приду». Но меч убивал крестражи только потому, что когда-то впитал яд василиска. Здесь, в семьдесят первом году, меч ещё никогда не касался василиска. Это был просто меч. Очень хороший, гоблинской работы — но просто меч.

Адское пламя. Оно уничтожает крестражи. Оно уничтожает всё. Гарри видел, как Крэбб вызвал его в Выручай-комнате в девяносто восьмом — и сгорел в нём сам. Взрослый волшебник, сильный, тренированный, не мог удержать адское пламя. Одиннадцатилетний мальчик с Ядром 14 — не мог и подавно.

Вывод был простым и неприятным: он не может уничтожить диадему. Пока.

Тогда зачем идти?

Затем, что он должен её увидеть. Убедиться, что она там. Посмотреть, как она лежит, где, что вокруг. Запомнить дорогу. Он был аврором — он знал: прежде чем брать преступника, нужно увидеть его логово.

И ещё затем, что ему снилась эта комната. Уже неделю. Каждую ночь. Огромный зал, полный вещей, — и холод. Холод, идущий из глубины, как сквозняк из открытой двери.

«Как из открытой двери», — сказал Почти Безголовый Ник.

* * *

Он пошёл в пятницу, восьмого октября, в половине двенадцатого ночи.

Один. Он не сказал никому. Ни Джеймсу, ни Сириусу, которые с прошлых выходных каждую ночь рвались исследовать замок. Ни Римусу, который смотрел на него с тех пор как-то особенно — внимательно, почти тревожно, будто ждал, что Гарри вот-вот сделает что-то безумное. Ни Питеру.

Он подождал, пока все уснут. Оделся в темноте. Взял палочку. Мандрагоровые корни, которые теперь всегда носил в кармане, как велел Северус. Плитку шоколада — на всякий случай.

[Внимание: одиночная вылазка.]

[Цель: Выручай-комната (седьмой этаж).]

[Рекомендация: не надо.]

«Надо», — подумал Гарри.

[Тогда хотя бы оставь записку.]

Он подумал. Потом достал из сумки клочок пергамента и написал на нём: «Ушёл на седьмой этаж. Если не вернусь к трём — скажите Вейну. Не Дамблдору. Вейну. — Д.» Сложил вчетверо и сунул под подушку Римусу. Римус спал чутко. Если Гарри не вернётся — Римус проснётся раньше всех и найдёт.

[Разумно. Почти.]

* * *

Коридор на седьмом этаже был пустым, тёмным и холодным. На стене висел гобелен — огромный, выцветший, изображающий тощего волшебника с безумными глазами, который пытался научить группу троллей танцевать балет. Тролли в розовых пачках неуклюже переминались с ноги на ногу. Один из них как раз в этот момент лупил дубинкой по голове волшебника, который, судя по выражению лица, привык.

Напротив гобелена — голая каменная стена.

Гарри встал у стены. Закрыл глаза.

«Мне нужно место, где всё спрятано, — подумал он. — Мне нужно место, где всё спрятано. Мне нужно место, где всё спрятано».

Он прошёл мимо стены три раза. Туда, обратно, туда. На третий раз открыл глаза.

На голой стене была дверь.

Высокая, тёмная, деревянная, с массивной железной ручкой. Она появилась, будто всегда тут стояла. Гарри смотрел на неё и чувствовал, как у него колотится сердце.

Он положил руку на ручку. Ручка была ледяной. Холоднее, чем должна быть железная ручка в октябре в закрытом замке. Холоднее, чем всё вокруг.

Он открыл дверь.

* * *

Комната спрятанных вещей.

Он видел её дважды в прошлой жизни. Первый раз — на шестом курсе, когда прятал книгу Принца-полукровки. Второй — в мае девяносто восьмого, в последнюю ночь, когда искал диадему, а за ним гнались Малфой, Крэбб и Гойл, а потом всё горело, и они летели на мётлах сквозь огонь, и Крэбб кричал где-то внизу, в пламени.

В девяносто восьмом комната была огромной. Целый город — улицы и переулки из сваленных друг на друга вещей, горы мебели до самого потолка, тысячи и тысячи предметов, спрятанных поколениями студентов за тысячу лет. Целый город из чужих секретов.

Здесь, в семьдесят первом, город был… меньше. Ненамного. Может быть, на треть. Не хватало вещей, которые спрячут в следующие двадцать семь лет. Но всё равно — огромный, высокий, теряющийся во мраке зал, похожий на собор. Свет падал откуда-то сверху, из узких окон под самым потолком, — бледный, серый, неживой. В этом свете горы хлама отбрасывали длинные искажённые тени.

Гарри стоял на пороге и смотрел.

Было холодно.

Не так, как бывает холодно в старом каменном замке осенней ночью. По-другому. Холод шёл не от стен и не от пола. Он шёл изнутри. Из глубины комнаты, из-за гор мебели, из темноты. Он тянулся к Гарри, как сквозняк из открытой двери, — медленный, ровный, бесконечный. И в нём был запах.

Пепел.

Гарри почувствовал, как волосы у него на затылке встают дыбом.

[Обнаружено: аномалия температуры.]

[Источник: глубина комнаты, ~200 футов, северо-запад.]

[Обнаружено: ███████ (недостаточно данных для классификации).]

[Рекомендация: уйти.]

«Ещё нет», — подумал он и шагнул внутрь.

Дверь за ним бесшумно закрылась.

* * *

Он шёл по узким проходам между горами хлама, держа палочку перед собой. Не зажигая света. Глаза постепенно привыкали к серому полумраку.

Он помнил дорогу. Нет — не дорогу: дорога здесь менялась, потому что вещей было меньше, и знакомых ориентиров не было. Но он помнил направление. Помнил, что диадема лежала где-то в глубине, слева, на голове старого каменного бюста — уродливого старого колдуна в пыльном парике. Помнил, что он сам на шестом курсе, пряча книгу Принца, надел на этот бюст старую диадему, чтобы потом найти шкаф. И что только через год понял, что эта старая диадема и была тем, что он искал.

А потом вспомнил — и чуть не засмеялся. Здесь, в семьдесят первом, никакой диадемы на бюсте ещё не было. На бюст её надел он сам. В девяносто седьмом. Значит, где-то здесь она лежала иначе. Где-то, куда положил её Том Риддл почти двадцать лет назад, когда пришёл в Хогвартс просить место преподавателя.

Где?

Он остановился посреди прохода. Закрыл глаза. Прислушался.

Не ушами. Чем-то другим. Тем местом внутри, где было Ядро. Где жила его магия — маленькая, звонкая, похожая на щенка.

Щенок дрожал. Щенок прижимал уши и скулил. Щенок чувствовал что-то — там, впереди, слева, — что-то холодное, мёртвое, неправильное, и рвался прочь.

Гарри пошёл туда, куда щенок не хотел идти.

* * *

Чем дальше он шёл, тем холоднее становилось.

Сначала — просто прохлада. Потом — холод, от которого немели пальцы. Потом он увидел иней. На старой мебели, на корешках книг, на ржавых доспехах — тонкий белый налёт, как на окнах в январе. Его дыхание вырывалось изо рта облачками пара.

А потом он увидел мышь.

Она лежала посреди прохода. Маленькая, обычная серая мышь — их в замке было полно. Только эта мышь была мёртвой. И не просто мёртвой. Она была… серой. Совершенно серой, от кончика носа до кончика хвоста, — не цвета мышиной шерсти, а цвета пепла. Цвета старой золы в остывшем камине. Будто кто-то вынул из неё всю краску, весь цвет, всю жизнь — и оставил пустую оболочку.

Гарри присел на корточки. Осторожно коснулся мыши кончиком палочки.

Мышь рассыпалась.

Просто рассыпалась — беззвучно, мгновенно, как рассыпается сгоревшая бумага, если к ней прикоснуться. Кучка серого пепла на каменном полу. Больше ничего.

Гарри смотрел на эту кучку и чувствовал, как у него холодеют руки — не от мороза.

Он видел такое однажды. Нет, не видел. Читал. В докладе Гермионы, в две тысячи восемьдесят первом году. Она ездила в Китай — в какую-то горную деревню, где магия уже почти совсем ушла, — и привезла оттуда фотографии. Мёртвые птицы. Мёртвые лисы. Мёртвые кошки. Все — серые. Все — рассыпающиеся в пыль от прикосновения. Местные старики называли это «пожирателем ци». Гермиона назвала это иначе.

Он не помнил — как. За дверью.

[Объект: биологические останки (мышь).]

[Состояние: магический и жизненный потенциал — полностью исчерпан.]

[Причина: ███████.]

[Внимание: обнаружено совпадение с данными в заблокированном разделе памяти.]

[Осколок памяти (№1): реагирует. Требуется: прямой контакт с источником.]

«Прямой контакт с источником», — подумал Гарри. Ему не понравилось, как это звучит.

Он встал. Пошёл дальше.

* * *

Он нашёл её через пять минут.

Проход упирался в старый, рассохшийся шкаф — огромный, тёмный, с перекошенными дверцами. Одна дверца была приоткрыта. Из щели шёл холод — такой сильный, что воздух перед шкафом дрожал, как над раскалённой дорогой в жаркий день. Только наоборот. Только от холода.

Гарри подошёл. Медленно открыл дверцу.

Внутри, на верхней полке, на подушке из выцветшего синего бархата, лежала диадема.

Она была красивой. Он забыл, какая она красивая. Тонкий серебряный обруч, изящный, как паутина. Синие камни — сапфиры, наверное, или что-то ещё более редкое. И надпись по ободу, мелкими, тонкими буквами: «Ума палата дороже злата». Девиз Ровены Когтевран. Девиз, который она вложила в эту вещь, — чтобы тот, кто её носит, становился мудрее.

А внутри, под этой красотой, под серебром и сапфирами, — сидело что-то.

Гарри почувствовал его сразу. Как чувствуют чужой взгляд в спину. Как чувствуют змею в траве, ещё не видя её. Что-то маленькое, тёмное, злое, свернувшееся внутри диадемы, как червь внутри яблока. Что-то, что было когда-то частью человека. Шестнадцатилетнего юноши, красивого, обаятельного, лучшего ученика школы. Частью его души, вырванной из живого тела убийством и запертой здесь, в серебре и сапфирах.

Крестраж.

Он знал это чувство. Он носил его в себе семнадцать лет, сам того не зная. Он слышал его шёпот, когда держал медальон на груди. Он видел, как оно кричит, выходя из диадемы в адском пламени.

Сейчас оно молчало. Спало.

Но рядом с ним — не спало ничто другое.

Гарри смотрел не на диадему. Он смотрел на то, что было рядом с ней. За ней. Вокруг неё.

Воздух за диадемой был неправильным.

Это трудно было описать. Как будто в воздухе была дыра. Не дыра — тонкое место. Как протёртая ткань на локте старого свитера: она ещё держится, ещё не порвалась, но если посмотреть на свет — видно, что нитки разошлись, и сквозь них просвечивает то, что под ними.

Сквозь эту протёртую ткань воздуха просвечивало серое.

Не темнота. Не пустота. Серое. Бесконечное, ровное, мёртвое серое — цвета пепла. И из этого серого, медленно, лениво, одна за другой, выплывали и кружились в воздухе маленькие серые хлопья. Как пепел. Как снег, который не тает. Как то, что падало с потолка белого вокзала, когда он сидел на скамейке рядом с человеком в сером.

Гарри перестал дышать.

[Обнаружено: истончение границы.]

[Источник: крестраж (Диадема Когтевран).]

[Механизм: разрыв души ослабляет границу между миром и ███████.]

[Обнаружена сущность.]

[Класс: ███████.]

[Размер: малый. Стадия: ранняя.]

[Состояние: питается.]

[ВНИМАНИЕ: оно тебя заметило.]

И тогда серое — шевельнулось.

* * *

Это не было движением. У него не было тела, чтобы двигаться. Это было как… как если бы тень в углу комнаты вдруг повернулась к тебе лицом, которого у неё нет. Как если бы пустота вдруг стала внимательной.

Серое за протёртой тканью воздуха сгустилось. Потемнело. Хлопья пепла, кружившиеся в воздухе, замерли — и медленно, все разом, потянулись к Гарри. Как железные опилки к магниту.

И Гарри почувствовал — голод.

Не свой. Чужой. Огромный, древний, бездонный голод, который не был ни злым, ни добрым, ни разумным. Голод, у которого не было лица, не было голоса, не было мыслей. Только одна потребность — есть. Пить. Поглощать. То, что светится. То, что тёплое. То, что живое.

Магию.

Голод потянулся к нему. Гарри почувствовал это — как будто кто-то коснулся того места внутри, где было Ядро. Холодными пальцами. Нет, не пальцами — ртом. Беззубым, бездонным, ледяным ртом, который прижался к его Ядру и начал пить.

Щенок внутри него завизжал.

[ВНИМАНИЕ: утечка магии.]

[Ядро: 100% → 92% → 85% → 79%…]

[Уходи. Сейчас.]

Гарри не мог пошевелиться.

Холод разливался по телу. Не холод зимы — холод пустоты, холод отсутствия, холод того места, где нет ничего и никогда ничего не было. Он поднимался от Ядра, по рёбрам, к горлу, к голове, и мысли становились медленными, тяжёлыми, серыми, как пепел…

Ядро: 71%.

Он видел белый вокзал. Трещины в колоннах. Пепел, падающий с потолка.

Ядро: 64%.

Он видел человека в сером на скамейке. Человек поднял голову и посмотрел на Гарри из-под капюшона, и его лицо — его лицо было…

Ядро: 58%.

«Беги, Гарри».

Голос. Не Системы — голубые буквы молчали. Голос — в голове. Женский. Знакомый. Усталый. Строгий. Тот самый, который сто лет говорил ему «Гарри, ты вообще читал описание?» и «Гарри, не будь идиотом» и «Гарри, я тебя люблю, ты мой лучший друг, но иногда я хочу тебя убить».

«Беги, Гарри. Сейчас же».

Гарри рванулся.

Он не знал, как. Не знал, что именно сделал. Просто — рванулся всем телом, всей волей, всем, что в нём было, — прочь от ледяного рта, прочь от пустоты, прочь от серого. Как выдираются из кошмара. Как выныривают из ледяной воды.

И почувствовал, как что-то лопнуло.

Не в нём. В голоде. Как будто ледяной рот, прижавшийся к его Ядру, вдруг наткнулся на что-то — что-то внутри Гарри, глубже Ядра, глубже магии, глубже души, — что-то, от чего его обожгло. Холодом. Другим холодом. Холодом Перекрёстка.

Голод отпрянул.

Резко, как отдёргивают руку от раскалённой плиты. Серое за протёртой тканью воздуха отшатнулось, съёжилось, побледнело. Хлопья пепла, тянувшиеся к Гарри, разлетелись в стороны. На мгновение — короткое, бесконечное мгновение — Гарри почувствовал от голода что-то, кроме голода.

Страх.

А потом серое снова стало просто серым. Безразличным. Ровным. И протёртое место в воздухе за диадемой снова было просто протёртым местом. И хлопья пепла снова медленно кружились, опускаясь на синий бархат.

Гарри стоял перед шкафом, тяжело дыша. Его колотило. Руки тряслись так, что палочка ходила ходуном. По лицу тёк пот — ледяной, как вода из проруби.

[Утечка остановлена.]

[Ядро: 52%.]

[Сущность: отступила.]

[Причина: ███████ (вероятно, контакт с меткой Перекрёстка).]

[Комментарий: оно тебя испугалось. Не знаю почему. Знаю только, что второй раз так может не повезти.]

[УХОДИ.]

Он ушёл.

Он закрыл дверцу шкафа — дрожащими руками, не глядя на диадему, — и пошёл прочь. Не побежал. Он знал, что бежать нельзя. От таких вещей нельзя бежать, потому что тогда они понимают, что ты боишься. Он шёл — медленно, ровно, держа палочку перед собой, — по узким проходам между горами хлама, мимо мёртвой мыши, рассыпавшейся пеплом, мимо мебели в инее. Холод тянулся за ним, как шлейф, — но не догонял. Просто тянулся. Смотрел.

Дверь появилась перед ним — та же самая, высокая, тёмная. Гарри толкнул её и вывалился в коридор седьмого этажа.

Тёплый. Обычный. Пахнущий камнем, пылью и свечным воском. С гобеленом на стене, где тролли в розовых пачках продолжали лупить своего учителя.

Дверь за его спиной исчезла.

Гарри сполз по стене на пол. Обхватил колени руками. Сидел, и трясся, и не мог остановиться.

* * *

Он не знал, сколько просидел так. Минуту? Десять? Холод медленно уходил из тела. Ядро ныло, как ноет мышца после слишком долгой нагрузки, — тупо, глубоко, тошнотворно. Перед глазами всё ещё стояло серое за протёртой тканью воздуха. И мышь, рассыпающаяся пеплом.

«Беги, Гарри».

Голос. Он слышал голос. В голове. Женский.

Гермиона.

Это был голос Гермионы. Он узнал бы его из миллиона. Не того голоса, который был у неё в последние годы, — тихого, надтреснутого, старческого. А того, что был в середине жизни. Когда ей было пятьдесят, шестьдесят. Твёрдого. Властного. Министерского. Того, которым она разговаривала с Визенгамотом. И с ним, когда он делал глупости.

Он слышал её голос.

— Это была ты? — прошептал он в пустой коридор. — Это… это ты сказала?

[…]

Многоточие. Только многоточие.

Гарри смотрел на голубые точки, висящие в воздухе.

— Это была ты, — сказал он. Не вопрос.

[Пользователь находится в состоянии магического истощения.]

[Возможны слуховые галлюцинации.]

[Рекомендация: шоколад. Сон.]

— Ты врёшь, — сказал Гарри.

Буквы помолчали.

[У меня нет рта.]

Гарри смотрел на эти слова. «У меня нет рта». Это она сказала ему в первую неделю, когда он сказал ей «заткнись». Сухо. Насмешливо. Так, как сказала бы…

Он не стал додумывать. Не сейчас. Он полез в карман, вытащил плитку шоколада — ту самую, что взял «на всякий случай», — разорвал обёртку дрожащими пальцами и откусил большой кусок.

Шоколад был сладким. Тёплым. Живым. Тепло медленно растеклось по телу, от желудка к груди, от груди к рукам. Ядро перестало ныть так сильно.

Люпин был прав. Шоколад помогает.

* * *

— Ты был там.

Гарри вздрогнул так, что выронил шоколад.

Перед ним, посреди коридора, висела в воздухе женщина.

Высокая, бледная, полупрозрачная. Длинные волосы до пояса. Длинное платье, старинное, с высоким воротом. Красивое, печальное, гордое лицо. Глаза — большие, тёмные, бездонные.

Серая Дама. Привидение Когтеврана.

Хелена Когтевран.

Гарри знал её. Он говорил с ней в девяносто восьмом, в пустом коридоре, — умолял её, уговаривал, и она рассказала ему, где искать диадему. Её мать. Её предательство. Её смерть от руки Кровавого Барона в лесах Албании. Она рассказала ему всё — и он тогда понял, что она никогда не рассказывала этого никому. Кроме одного человека. Красивого, обаятельного юноши, который полвека назад пришёл к ней с теми же вопросами и с тем же сочувствием в глазах. И которому она поверила.

Сейчас она смотрела на Гарри сверху вниз, и её прекрасное лицо было искажено. Не гневом. Страхом.

— Ты был там, — повторила она. Голос у неё был тихим, мелодичным, древним, как звук ветра в пустом зале. — У неё. Я видела, как ты вошёл. Я видела, как ты вышел.

Гарри медленно поднялся на ноги, держась за стену.

— Был, — сказал он.

Серая Дама смотрела на него. Её взгляд скользнул по его лицу, по рукам, по палочке.

— Ты видел, — прошептала она. — То, что рядом с ней.

— Видел.

Серая Дама вздрогнула. По всему её полупрозрачному телу прошла рябь — как по воде, в которую бросили камень.

— Оно пьёт, — сказала она. — Оно пьёт нас. Мы — привидения — мы чувствуем это. Мы на пороге, мы сделаны из того, что остаётся, когда… — Она замолчала. — Оно пришло прошлой весной. Совсем маленькое. Я почувствовала — как сквозняк. Холодно. Потом холоднее. Потом я пошла туда — к ней — и увидела. — Её голос дрогнул. — И с тех пор я… с тех пор я…

Она подняла руку и посмотрела на неё. Гарри посмотрел тоже. Кончики её пальцев были бледнее, чем остальная рука. Почти прозрачными. Как будто их стёрли ластиком.

— Я становлюсь тоньше, — прошептала Серая Дама. — Каждую неделю. Немного. Николас тоже. Он пока не замечает. Он думает, это от возраста. — Она горько усмехнулась. — У привидений нет возраста.

Гарри смотрел на её прозрачные пальцы.

Он видел это. В две тысячи девяносто девятом. Почти Безголовый Ник — бледное пятнышко на стекле. «Я, кажется, ухожу. Не туда, куда уходят люди. Просто растворяюсь».

Это начиналось здесь. Сейчас. Тридцать лет назад — нет, сто тридцать лет назад от его смерти. С маленькой серой твари за протёртым местом в воздухе, рядом с диадемой, которую спрятал здесь Том Риддл.

— Почему вы мне это говорите? — спросил он тихо.

Серая Дама долго смотрела на него.

— Потому что ты тоже холодный, — сказала она наконец. — Как оно. Но — по-другому. Николас сказал мне. Он сказал: «Хелена, в Гриффиндоре новый мальчик, от него тянет холодом, как от двери». Я не поверила. А потом увидела тебя на распределении. — Пауза. — От тебя тянет той стороной. Но не так, как от него. От него тянет голодом. А от тебя — дорогой. — Она чуть наклонила голову. — Ты был там. На пороге. Ты прошёл через него. И вернулся.

Гарри молчал.

— Оно тебя испугалось, — сказала Серая Дама. — Я видела. Сквозь стену. Оно отпрянуло. — Её тёмные глаза смотрели прямо на него. — Я никогда не видела, чтобы оно чего-то боялось.

— Я тоже не знаю, почему, — честно сказал Гарри.

Серая Дама помолчала. Потом подплыла ближе — так близко, что он почувствовал её холод, обычный, привиденческий, совсем не похожий на холод голода.

— Там лежит вещь, — сказала она очень тихо, почти беззвучно. — Которую я однажды… предала. Дважды. Первый раз — когда украла её у матери. Второй раз — когда рассказала о ней тому, кто… — Она осеклась. Её лицо дрогнуло. — Тому, кто не должен был знать.

Гарри смотрел на неё.

«Я знаю, — подумал он. — Я знаю, Хелена. Я знаю всё. Ты рассказала Тому Риддлу, и он поехал в Албанию, и нашёл её в дупле дерева, и превратил в это. Ты рассказала, потому что он был добр к тебе. Потому что слушал. Потому что ты тысячу лет ни с кем не говорила по-настоящему».

— Он был очень убедителен, — сказал Гарри тихо. — Тот, кому вы рассказали. Он умел быть убедительным. Это не ваша вина.

Серая Дама застыла. Её глаза расширились.

— Откуда ты… — прошептала она.

— Я его знаю, — сказал Гарри. — Немного. Его… знают многие. Он со всеми умеет быть убедительным.

Серая Дама смотрела на него — долго, очень долго, не моргая. А потом медленно, очень медленно опустилась ниже, так что её лицо оказалось на одном уровне с его.

— Помоги ей, — прошептала она. — Помоги моей матери. Её вещи. Я не знаю, что он с ней сделал. Я только знаю, что после него она стала… другой. Тёмной. Холодной. И теперь — рядом с ней — это. — Пауза. — Ты сможешь?

— Не сейчас, — сказал Гарри честно. — У меня нет… нет того, чем можно её освободить. Пока нет. — Он посмотрел на её прозрачные пальцы. — Но я найду. Обещаю.

Серая Дама смотрела на него.

— Обещания живых, — сказала она тихо, — ничего не стоят. Они умирают раньше, чем их выполняют.

— Я уже умирал один раз, — сказал Гарри. — И всё равно вернулся. Значит, у меня есть шанс.

Секунду Серая Дама смотрела на него так, будто он сказал что-то невероятное. Потом — неожиданно, впервые за весь разговор, — улыбнулась. Слабо. Печально. Но улыбнулась.

— Ты странный, живой мальчик, — сказала она. — Николас прав. — Она поднялась выше, к потолку. Начала таять. — Я буду ждать.

И исчезла в стене.

[Новый союзник: Серая Дама (Хелена Когтевран).]

[Новый квест (главный): «Голод».]

[Цель: ███████.]

[Известно: сущность питается магией (живых, привидений). Источник прорехи — крестраж. Сущность растёт.]

[Подсказка: Патронус. (Почему — объяснено в заблокированных данных.)]

[Навык «Патронус»: 90 (недоступно: Ядро < 15).]

[Текущее Ядро: 14 (52% заряда).]

[Опыт +150.]

[Уровень повышен: 6.]

[Получено свободных очков характеристик: 3.]

Гарри смотрел на эти строки.

«Патронус».

Конечно. Конечно, Патронус. Патронус гонит дементоров. Дементоры питаются радостью, надеждой, теплом — тем, что делает человека живым. А эта тварь питается магией. Тем, что делает волшебника волшебником.

Похоже. Очень похоже.

«Объяснено в заблокированных данных». Значит, он знал. В той, закрытой части жизни — знал. Они с Гермионой знали.

— Ядро, — сказал он вслух хрипло. — Все три. В Ядро.

[Ядро: 14 → 17.]

[Навык «Патронус»: 90 (доступно: ограниченно).]

[Комментарий: теперь ты можешь его вызвать. Теоретически. Практически — твоё Ядро истощено, тело слабое, и после одного полноценного Патронуса ты потеряешь сознание. Не делай этого, пока не придётся.]

[И, Гарри.]

[Не ходи туда больше один.]

Гарри стоял в пустом коридоре седьмого этажа и смотрел на голубые буквы.

«Не ходи туда больше один».

— Хорошо, — сказал он тихо. — Хорошо. Обещаю.

Буквы мигнули — и погасли.

* * *

Он вернулся в гриффиндорскую башню в половине третьего ночи. Полная Дама уже не спрашивала, где он был, — только вздохнула и отъехала в сторону.

В спальне было темно. Четверо мальчишек спали. Гарри тихо разделся, тихо лёг. Потом вспомнил — и тихо протянул руку к кровати Римуса, чтобы вытащить записку из-под подушки.

Записки не было.

Гарри замер.

— Я её прочитал, — прошептал Римус в темноте.

Он не спал. Он лежал на боку, лицом к Гарри, и Гарри видел в темноте, как блестят его глаза.

— В час ночи, — продолжал Римус шёпотом. — Я проснулся. Почувствовал — что-то не так. Нашёл записку. — Пауза. — Я сидел и смотрел на часы. Ждал трёх. Собирался идти к Вейну. — Ещё пауза. — Что там было, Гарри? На седьмом этаже?

Гарри молчал. Он впервые слышал, как Римус называет его по имени. Не «Певерелл». Не «Дед». Гарри.

— Холод, — сказал он наконец. — Там холодно, Римус. Очень холодно.

Римус долго молчал.

— Ты весь белый, — сказал он. — Я вижу. Даже в темноте. — Пауза. — Ты пах, когда вошёл… — Он запнулся. — Не знаю, чем. Чем-то мёртвым. Как зола.

Гарри вздрогнул. Он забыл. У Римуса обоняние — не человеческое. Не до конца.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал он тихо. — Потом. Не сейчас. Когда я пойму, что это.

— Хорошо, — сказал Римус сразу. Без колебаний. Без вопросов.

— И, Римус…

— Да?

— Спасибо. Что ждал.

Тишина.

— Ты принёс мне шоколад, — прошептал Римус. — Когда мне было плохо. — Пауза. — Я тоже умею ждать.

Гарри лежал в темноте и смотрел на бархатный полог над головой. Ядро ныло. Тело было тяжёлым, как свинец. Перед глазами всё ещё кружились серые хлопья пепла.

Но где-то рядом, в двух шагах, лежал мальчик, который ждал его до трёх часов ночи с запиской в руках. И это было почему-то важнее всего остального.

Он закрыл глаза.

Ему снился белый вокзал. Трещины в колоннах. Серые хлопья, медленно падающие с потолка. И голос — женский, усталый, строгий, — который говорил ему из ниоткуда:

«Ну наконец-то, Гарри. Ты его нашёл. Теперь слушай внимательно…»

Но он проснулся раньше, чем она договорила.

Глава 13. Северус

— Сегодня, — объявил профессор Слагхорн, сияя, как начищенный самовар, — мы попробуем кое-что новенькое! Нечто прогрессивное! Нечто, если позволите, педагогически дерзкое!

Гриффиндорцы и слизеринцы, рассевшиеся по обе стороны подземелья, как две армии перед битвой, настороженно переглянулись.

Был вторник, девятнадцатое октября. За окнами подземелья — точнее, за узкими зарешёченными отдушинами под потолком — моросил холодный осенний дождь. В классе пахло сыростью, травами и чем-то кислым из котла, который Питер на прошлой неделе прожёг насквозь и который до сих пор не удалось отмыть.

— Межфакультетские пары! — провозгласил Слагхорн, раскинув руки, будто ожидал аплодисментов. Аплодисментов не последовало. — Да-да! Каждый гриффиндорец сегодня будет работать в паре со слизеринцем! Это укрепляет дух школы, расширяет кругозор и, как мне любезно напомнил директор на последнем педсовете, способствует… э… взаимопониманию в наше… непростое время. — Он на мгновение помрачнел, но тут же снова расцвёл. — Итак! Я распределю вас сам. Мистер Поттер — с мистером Мальсибером.

Джеймс посмотрел на Мальсибера так, будто ему предложили сварить зелье в паре с флоббер-червём. Мальсибер ответил ему точно таким же взглядом.

— Мистер Блэк — с мисс Кэрроу.

Сириус закатил глаза. Алекто Кэрроу, коренастая и тусклая, посмотрела на него с откровенной ненавистью предателя крови.

— Мисс Эванс — с мистером Эйвери.

Лили вздохнула. Эйвери скривился.

— Мистер Петтигрю — с мисс Уилкис. Мистер Люпин — с мистером Розье. — Слагхорн сверялся со списком, бормоча. — И… мистер Певерелл — с мистером Снейпом.

Гарри поднял голову. Через проход Северус Снейп смотрел на него с выражением человека, который только что узнал, что ему предстоит провести два часа в обществе флоббер-червя. Особо неприятного.

Гарри улыбнулся ему.

Северус отвернулся.

* * *

Они работали молча первые двадцать минут.

Зелье сегодня было сложнее, чем обычно, — Гарри помнил его по своему первому курсу, хотя тогда его варили на второй неделе ноября. Раствор для сращивания трещин. Им смазывали треснувшие котлы, разбитые пузырьки, расколотые чашки. Простая бытовая вещь, но капризная: нужно было точно рассчитать момент, когда добавить толчёный рог двурога, иначе раствор сворачивался в отвратительную липкую резину.

Северус взял всё в свои руки с первой минуты. Он не спросил. Он просто подвинул котёл к себе, разложил перед собой ингредиенты и начал работать — быстро, точно, сосредоточенно. Гарри он оставил нарезать корни аконита.

Гарри нарезал. Он резал медленно, старательно, как его учила Гермиона на втором курсе, — тонкими ровными кружочками, одинаковой толщины. Это было единственное, что он в зельеварении умел делать хорошо. Гермиона говорила, что у него «руки хирурга и голова тролля».

Северус покосился на его доску.

— Ты снова держишь нож, как будто собираешься кого-то зарезать, — сказал он.

— Я режу корень, — сказал Гарри. — Корень меня не беспокоит.

— А кто беспокоит?

Гарри посмотрел через проход. Джеймс и Мальсибер сидели над своим котлом в позах, напоминающих двух котов перед дракой. Каждый тянул доску с ингредиентами к себе. Котёл между ними дымился чем-то оранжевым.

— Никто, — сказал Гарри. — Пока.

Северус проследил за его взглядом. Его губы скривились.

— Поттер, — сказал он с отвращением. — И Мальсибер. Идеальная пара. Два тупых громилы, которые думают, что мир им должен.

— Джеймс не тупой.

— Да неужели.

— Он избалованный, — сказал Гарри. — Это не одно и то же. Он единственный ребёнок у очень старых родителей, которые очень долго его ждали. Ему никогда в жизни никто не говорил «нет». — Он положил нож. — Это не делает его плохим. Это делает его… неотёсанным.

Северус смотрел на него с подозрением.

— Ты его защищаешь?

— Я защищаю всех, — сказал Гарри. — Это у меня, наверное, болезнь такая.

Северус хмыкнул. Взял у Гарри доску с нарезанным аконитом. Посмотрел на кружочки. Брови у него чуть приподнялись.

— Ровно, — сказал он неохотно.

— Меня учили.

— Кто?

— Одна очень умная девочка, — сказал Гарри. — Которая знала всё на свете. И очень злилась, когда я делал глупости.

Северус бросил аконит в котёл. Помешал — против часовой, семь раз, — и вдруг, не поднимая глаз, сказал совсем другим голосом:

— Аконит.

— Что?

— Аконит, — повторил Северус тихо, так, чтобы не услышал никто, кроме Гарри. — Ты спрашивал про оборотней. В библиотеке. Я… — Он замолчал, явно злясь на себя за то, что начал этот разговор. — Я посмотрел кое-что.

Гарри замер. Он не ожидал, что Северус вернётся к этому. По крайней мере — так скоро.

— И?

— В «Расширенном курсе зельеварения» Либациуса Бораго есть сноска. Мелким шрифтом. — Северус не смотрел на него. Помешивал зелье, глядя в котёл. — О том, что аконит — волчья отрава, — в малых дозах как-то связан с лунными циклами. Его использовали древние друиды. Для… успокоения. Перед полнолунием. — Пауза. — Никаких подробностей. Только сноска. И ссылка на какую-то книгу, которой нет в нашей библиотеке. «Лунные травы Каледонии». Тринадцатый век.

Гарри смотрел на него. На его бледный профиль, склонённый над котлом. На тонкие пальцы, сжимающие черпак.

Аконит. Волчья отрава. Аконитовое зелье. Белби изобрёл его через двадцать лет — и назвал по главному ингредиенту.

А одиннадцатилетний Северус Снейп нашёл этот ингредиент за три недели. Сам. Без рецепта. Без подсказки. Просто потому, что ему стало интересно.

— Северус, — сказал Гарри очень тихо. — Ты гений.

Северус дёрнулся, как от удара. Его щёки медленно, неравномерно порозовели.

— Не говори глупостей, — сказал он резко. — Это просто сноска. Любой мог найти.

— Любой мог. Никто не нашёл. Ты — нашёл.

— Это ничего не значит. — Северус яростно помешивал зелье — слишком яростно, против часовой, восемь, девять, десять раз. — Это просто сноска. Её никто не проверял. Может, это вообще чушь. Друиды много во что верили.

— Можно проверить, — сказал Гарри.

Северус остановился. Медленно поднял голову.

— Проверить, — повторил он. — На ком? Ты знаешь какого-нибудь оборотня, Певерелл?

Гарри не дрогнул. Ни один мускул на лице не шевельнулся. Сто лет — он учился этому сто лет.

— Нет, — сказал он. — Но в Запретной секции, наверное, есть книги. А у Слагхорна — пропуска в Запретную секцию для любимых учеников. — Он помолчал. — А ты, кажется, его любимый ученик. Он на тебя смотрит, как на рождественский подарок.

Северус смотрел на него долго. Потом медленно повернулся к котлу.

— Мешай, — сказал он. — Против часовой. Три раза. И если ты повернёшь не в ту сторону, я тебя утоплю в этом котле.

Гарри взял черпак. Помешал. Против часовой. Три раза.

Зелье в котле стало ровным, прозрачно-голубым, как утреннее небо.

[Навык «Зельеварение»: 24 → 25.]

[Комментарий: первый прогресс за сто лет. Под присмотром Северуса Снейпа. Иронично.]

[Квест «Лунатик»: этап 2. Северус Снейп начал исследование. Без подсказок. Сам.]

* * *

Это случилось в конце урока.

Слагхорн ходил между столами, заглядывал в котлы, восклицал, хвалил, морщился. У котла Гарри и Северуса он остановился, заглянул внутрь, понюхал — и расплылся в улыбке.

— Великолепно! — прогремел он. — Безупречно! Прозрачно, как слеза единорога! Мистер Снейп, ваша рука — это рука вашей матушки, клянусь бородой Мерлина! Двадцать баллов Слизерину! — Он подмигнул Гарри. — И пять Гриффиндору, мистер Певерелл. За аккуратную нарезку. Я видел, видел. Ровненько!

Северус стоял, выпрямившись, и на его бледном лице было выражение такой гордости, что Гарри отвернулся, чтобы не смущать его.

И увидел Джеймса.

Джеймс стоял у своего котла, из которого валил густой оранжевый дым. Мальсибер рядом с ним ухмылялся. Котёл Джеймса и Мальсибера был, очевидно, безнадёжен — Слагхорн, проходя мимо, только скорбно покачал головой и ничего не сказал. И Джеймс смотрел через проход на котёл Северуса, на Слагхорна, расточающего похвалы, на гордое, порозовевшее лицо Снейпа.

И в его глазах было что-то нехорошее.

Гарри знал это выражение. Он видел его у Дадли, когда кто-то другой получал подарок больше. Он видел его у Малфоя, когда Гарри взяли в команду по квиддичу. Он видел его — в Омуте памяти — у пятнадцатилетнего Джеймса Поттера, который сидел под деревом у озера, скучал и искал, на ком сорвать скуку.

Зависть. Обычная, детская, глупая зависть. Которая в одиннадцать лет — мелочь. А в пятнадцать — повод подвесить человека вверх ногами при всей школе.

Прозвенел звонок.

Студенты потянулись к выходу. Северус собирал свои ингредиенты в потрёпанную сумку — аккуратно, бережно, раскладывая каждый флакончик в отдельный кармашек. Гарри ждал его у двери — сам не знал зачем.

А Джеймс, проходя мимо Северуса, не останавливаясь, не глядя, лениво взмахнул палочкой.

Шнурки на ботинках Северуса сами собой развязались, переплелись и затянулись узлом — правый с левым.

Северус шагнул к двери — и рухнул. Плашмя. Лицом в каменный пол. Сумка вылетела у него из рук, ударилась о стену, раскрылась — и десятки маленьких флакончиков, бережно разложенных по кармашкам, разлетелись по полу. Звон стекла. Резкий запах. Лужи. Осколки.

Мальсибер заржал. Эйвери заржал. Кто-то из гриффиндорцев хихикнул. Сириус, стоявший у двери, сначала ухмыльнулся — по привычке, — потом посмотрел на лицо Северуса и перестал.

Джеймс стоял над Северусом и смеялся.

— Ой, — сказал он. — Снейп. Ты что, упал? Тебе надо смотреть под ноги. Неудобно, наверное, с таким носом.

Северус поднял голову. Из разбитой губы у него текла кровь. Он смотрел на свои флаконы — разбитые, раздавленные, вытекшие, — и Гарри видел, как в чёрных глазах что-то ломается. Не от боли. От другого.

Гарри знал, что было в этих флаконах. Всё, что у Северуса было. Ингредиенты, которые он покупал на свои — какие? откуда? — карманные деньги. Которые копил. Которые, наверное, были для него дороже всего на свете, потому что больше у него ничего не было. Ни новых мантий, ни хороших ботинок, ни сладостей с тележки. Только эти флакончики, аккуратно разложенные по кармашкам старой сумки.

Мандрагоровые корни. Сушёные, в маленьком мешочке. Мешочек лопнул, и серая пыль рассыпалась по мокрому полу.

Северус протянул руку к лопнувшему мешочку. Пальцы у него дрожали.

Гарри шагнул вперёд.

— Джеймс, — сказал он.

Джеймс обернулся, всё ещё смеясь.

— А, Дед! Ты видел? Он…

— Я видел, — сказал Гарри.

Он сказал это тихо. Очень тихо. И Джеймс — перестал смеяться.

Он перестал смеяться сразу, на полуслове, как будто ему кто-то зажал рот. Он смотрел на Гарри, и на его лице медленно проступало что-то похожее на растерянность. Он никогда не видел у Гарри такого лица.

Гарри сам не знал, какое у него было лицо. Он знал только, что внутри у него поднималось что-то горячее, тёмное, тяжёлое. Не злость на Джеймса — нет. Злость на всё сразу. На Омут памяти. На пятнадцатилетнего Джеймса под деревом у озера. На Северуса, висящего вверх ногами, с задравшейся мантией, под смех всей школы. На слово, которое Северус крикнул тогда Лили. На всё, что последовало за этим словом. На тридцать лет ненависти, на Пожирателей смерти, на пророчество, подслушанное в «Кабаньей голове», на Хэллоуин в Годриковой Впадине.

Всё это начиналось здесь. Сейчас. С развязанных шнурков и разбитых флаконов.

— Подними, — сказал Гарри.

— Что? — Джеймс моргнул.

— Его вещи. Подними. И извинись.

Джеймс уставился на него. Потом на Северуса, который всё ещё сидел на полу, сжимая в пальцах лопнувший мешочек. Потом снова на Гарри. На его лице растерянность медленно сменялась обидой — горячей, детской, оскорблённой обидой человека, которого друг предал прилюдно.

— Ты серьёзно? — сказал он. — Ты — за него? Опять? Ты всегда за него! В поезде, в библиотеке, на уроке! Ты гриффиндорец, Дед, или кто?

— Подними, — повторил Гарри.

— Не буду!

— Тогда я тебя заставлю.

В подземелье стало тихо. Все, кто ещё не ушёл, застыли. Мальсибер и Эйвери перестали смеяться и смотрели с интересом. Сириус у двери медленно выпрямился. Лили стояла, прижав ладонь ко рту. Римус — побледневший, напряжённый — сделал шаг вперёд и остановился.

Джеймс смотрел на Гарри. В его карих глазах за стёклами очков вспыхнуло что-то яростное.

— Заставишь? — повторил он. — Ты? Меня?

Он поднял палочку.

Он поднял её быстро. Джеймс Поттер был быстрым — Гарри знал это. Он будет лучшим охотником Гриффиндора за двадцать лет. У него были реакции прирождённого игрока в квиддич. Его палочка взлетела вверх, и губы уже начали складываться в какое-то заклинание…

— Экспеллиармус, — сказал Гарри.

Он сказал это почти беззвучно. Без размаха. Без замаха. Его рука, державшая палочку у бедра — остриём вниз и вбок, как учили в аврорате, — просто дёрнулась вверх на три дюйма.

Тёмно-красный луч с чёрными искрами ударил Джеймса в запястье.

Палочка Джеймса вылетела у него из руки, описала в воздухе дугу — и упала прямо в подставленную ладонь Гарри. Мягко. Аккуратно. Будто Гарри её поймал на тренировке.

Джеймс стоял с пустой рукой, глядя на свои пальцы. Его даже не отбросило. Гарри следил за этим — специально, очень тщательно, сдерживая палочку, которая рвалась ударить сильнее. Только обезоружил. Ничего больше.

[Навык «Дуэль» (память): 84 (доступно: 12 → 15).]

[Экспеллиармус: идеальное исполнение. Сила: минимальная (контролируемая).]

[Комментарий: ты сдержал палочку. Терн и фестрал хотели ударить сильнее. Ты не дал. Хорошо.]

Тишина в подземелье была абсолютной.

Гарри стоял, держа в одной руке свою палочку, в другой — палочку Джеймса. Он посмотрел на неё. Красное дерево, одиннадцать дюймов, гибкая. Очень хорошая палочка для трансфигурации. Он держал её в руках однажды — в Омуте памяти, нет, не держал, только видел. Она была сломана в ту ночь, в Годриковой Впадине, — Джеймс выбежал навстречу Волдеморту без неё. Она лежала на диване в гостиной. Он не успел.

Гарри протянул палочку Джеймсу. Рукоятью вперёд.

— Держи, — сказал он.

Джеймс смотрел на протянутую палочку. Потом на Гарри. Его лицо медленно краснело — от шеи к ушам, от ушей ко лбу.

Он взял палочку. Неловко, неуклюже, будто не знал, что с ней делать.

— Как ты… — прошептал он. — Как ты это сделал? Я даже не видел…

— Потом, — сказал Гарри. Он повернулся к Северусу. Присел рядом с ним на мокрый пол. Взял его за руку — ту, в которой был лопнувший мешочек. — Дай посмотрю.

Северус дёрнулся, пытаясь вырвать руку. Гарри не отпустил.

— Порез, — сказал он. — Осколком. Ничего страшного. — Он вытащил палочку, коснулся ладони Северуса. — Эпискеи.

Порез затянулся. Боевая медицина. Навык, который он учил в аврорате, — на всякий случай. Сто раз пригодился.

Северус смотрел на свою зажившую ладонь. Потом на Гарри. Его лицо было бледным, губа всё ещё кровоточила.

— Губа, — сказал Гарри. — Подними голову.

— Отстань от меня, — прошипел Северус.

— Подними голову.

Северус поднял. Гарри коснулся палочкой его губы. Кровь перестала течь.

— Репаро, — сказал он, направив палочку на ближайший разбитый флакон. Осколки слетелись, собрались, склеились. Флакон снова стал целым — но пустым. Содержимое, вытекшее на пол, вернуть было нельзя.

— Это не поможет, — сказал Северус глухо. — Ингредиенты пропали. Все. Мандрагора. Лунный камень. Корень валерианы. Всё. — Его голос дрогнул. — Я копил на это с лета.

Гарри молча собирал флаконы. Чинил один за другим. Ставил в ряд у стены.

И тут рядом с ним кто-то опустился на корточки.

Джеймс.

Он не смотрел ни на Гарри, ни на Северуса. Он смотрел на пол. На серую пыль мандрагоровых корней, размазанную по мокрым камням. Его лицо было красным, как его гриффиндорский шарф. Он молча взял с пола один разбитый флакон, неуклюже направил на него палочку.

— Репаро, — пробормотал он.

Флакон треснул ещё в двух местах.

— Не так, — сказал Гарри, не поднимая головы. — Запястьем. Мягче. Представь, что он уже целый.

Джеймс попробовал ещё раз. Флакон собрался — криво, с трещиной, но собрался.

Северус смотрел на них обоих. На Гарри, который чинил его флаконы. На Джеймса Поттера, который стоял на коленях на мокром полу подземелья и неуклюже пытался сделать то же самое. Его лицо было совершенно непроницаемым.

— Мне не нужна твоя помощь, Поттер, — сказал он наконец. Холодно. Ровно.

— Я знаю, — буркнул Джеймс, не поднимая глаз. — Я и не помогаю. Я… просто. — Он помолчал. Потом очень тихо, сквозь зубы, едва слышно: — Извини.

Северус застыл.

Сириус у двери медленно отлепился от стены. Подошёл. Присел рядом с Джеймсом. Взял один флакон. Починил его — легко, небрежно, идеально. Поставил к остальным.

— Ну что, — сказал он, ни на кого не глядя, — будем так сидеть, или пойдём на обед? Я голодный, как гиппогриф.

Римус подошёл тоже. Потом Лили. Потом — неуверенно, оглядываясь, — Питер.

Через пять минут все флаконы стояли в ряд у стены. Целые. Пустые.

Мальсибер и Эйвери ушли давно, недовольно бормоча что-то о гриффиндорцах, которые «нянчатся со слизеринскими полукровками».

* * *

Аполлион Прингл поймал их всех на выходе из подземелья.

Он стоял прямо у двери, будто специально ждал, — длинный, тощий, сгорбленный старик в засаленном сюртуке, с крючковатым носом и маленькими злыми глазками, похожими на две изюминки, утопленные в тесте. В руке у него был фонарь. За поясом — связка ключей, а рядом, на ремне, свёрнутая в кольцо тонкая цепь.

— Ага, — сказал Прингл с глубоким удовлетворением. — Ага! Магия в коридоре! Я слышал! Я всё слышал! Заклинания! Палочки! Драка!

— Это было в классе, — сказал Сириус.

— В коридоре! — отрезал Прингл. — Дверь была открыта, значит, в коридоре! Я всё слышал! — Его глазки забегали по лицам, выбирая жертву. Остановились на Джеймсе, всё ещё красном. На Гарри. — Ты и ты. Палочки доставали. Я видел, у вас в руках. Отработка! Сегодня! В восемь вечера! Зал наград! — Он облизнулся. — В моё время за драку в коридоре подвешивали за большие пальцы. В подземелье. На целую ночь. — Он с сожалением вздохнул. — Нынче не разрешают. Испортили школу. Совсем испортили.

* * *

Зал наград был длинным, пыльным, полутёмным. Вдоль стен тянулись стеклянные витрины, в которых тускло поблёскивали кубки, щиты, медали, статуэтки, значки. Сотни наград. Тысячи. Сто лет квиддичных побед, дуэльных турниров, особых заслуг, отличной учёбы.

Прингл выдал им по тряпке и банке какой-то вонючей серой пасты.

— Без магии, — сказал он. — Чтобы блестело. Каждый. Проверю. — И ушёл, шаркая, звеня ключами.

Гарри и Джеймс остались вдвоём.

Они работали молча. Минуту. Пять. Десять. Гарри тёр щит за победу в межшкольном дуэльном турнире 1803 года. Джеймс тёр огромный серебряный кубок по квиддичу, на котором было выгравировано «Гриффиндор, 1952». Паста воняла. Тряпки были грубыми. Пыль лезла в нос.

— Как ты это сделал? — спросил наконец Джеймс, не поворачиваясь.

— Что?

— Ну… это. Экспеллиармус. Я даже не видел, как ты поднял палочку. А у меня её уже не было.

— Тренировался, — сказал Гарри.

— Где? Когда? Ты всё время с нами.

— С Вейном. По вторникам.

Джеймс фыркнул.

— Ну конечно. Вейн. — Пауза. — Он тебя любит. Я видел, как он на тебя смотрит на уроках. Как будто ты… не знаю. Как будто ты взрослый.

Гарри ничего не ответил.

Снова тишина. Только шорох тряпок о металл.

— Ты на меня злишься? — спросил Джеймс.

— Нет.

— Злишься. Я видел, какое у тебя было лицо. — Джеймс помолчал. — Я никогда не видел у тебя такого лица. Даже когда Мальсибер… даже тогда. Ты на меня смотрел так, будто… — Он не договорил.

— Будто что?

— Будто я сделал что-то очень плохое, — сказал Джеймс тихо. — Не просто глупое. Плохое.

Гарри перестал тереть щит. Положил тряпку на край витрины.

— Джеймс, — сказал он. — Почему ты его не любишь?

Джеймс тоже остановился. Нахмурился.

— Снейпа? — Он пожал плечами. — Не знаю. Он… он противный. Он на всех смотрит, как будто мы грязь. Он вечно сидит с этими слизеринцами — с Мальсибером, с Эйвери. Он знает кучу тёмных заклинаний, Сириус говорит. И он… — Джеймс запнулся. — Он всё время рядом с Эванс. А она такая… а он…

Он не договорил. Покраснел.

Гарри ждал.

— Он мне просто не нравится, — закончил Джеймс сердито. — Так бывает. Тебе кто-нибудь не нравился просто так?

— Нравился, — сказал Гарри. — То есть не нравился. Очень долго. Один человек.

— И что?

— А потом я узнал о нём кое-что. И понял, что был неправ. — Гарри помолчал. — Очень неправ. Но было уже поздно.

Джеймс смотрел на него.

— Что ты узнал?

Гарри долго молчал. Потом сказал:

— Джеймс, ты видел его запястья?

— Чьи? Снейпа?

— Когда он упал сегодня. Мантия задралась. Ты видел?

Джеймс нахмурился. Покачал головой.

— А я видел, — сказал Гарри. — И в августе видел. В Коукворте. Я ездил туда, ты знаешь? Перед школой. Видел его. — Он помолчал. — У него на запястье были синяки, Джеймс. Вот здесь. — Он обхватил своё запястье пальцами другой руки. — Пять пятен. Как от пальцев. Взрослых пальцев. Если сжать очень сильно.

Джеймс застыл.

— Его отец — магл, — продолжал Гарри ровно. — Пьёт. Кричит. Бьёт посуду. И, наверное, не только посуду. Я стоял на углу их улицы и слышал. Мать тоже. — Пауза. — Его мантия — с чужого плеча. Ботинки — стоптанные, на два размера больше. Сумка перевязана верёвкой. Он ничего не ест в поезде, потому что ему не дали с собой денег. А в этих флаконах, которые разбились сегодня, — было всё, что у него есть. Всё. Он копил на них с лета. — Гарри помолчал. — Он смотрит на всех, как будто мы грязь, Джеймс, потому что если он посмотрит иначе — он заплачет. А плакать ему нельзя. Его за это бьют.

В зале наград стало очень тихо.

Джеймс стоял у витрины с кубком в руках и не двигался. Его лицо медленно, очень медленно белело.

— Я не знал, — сказал он наконец. Голос у него был странный — тонкий, детский. — Я не знал. Правда. Я думал… я думал, он просто…

— Я знаю, что ты не знал, — сказал Гарри мягко. — Поэтому я тебе и говорю.

Джеймс поставил кубок обратно в витрину. Медленно. Аккуратно. Будто кубок был стеклянным.

— Мой папа, — сказал он, глядя на кубок, — ни разу в жизни меня не ударил. Ни разу. Даже когда я разбил его лабораторию. Даже когда я врезался на метле в оранжерею и разбил тридцать стёкол. Даже когда… — Он замолчал. — Он кричит, конечно. Иногда. Но он… он никогда… — Его голос сорвался. — Я не знал, что так бывает. Что папы… что они могут…

Он не договорил.

Гарри смотрел на него. На одиннадцатилетнего мальчика, который всю жизнь прожил в тёплом доме с пожилыми, добрыми, любящими родителями. Который никогда не знал, что бывает по-другому. Который был избалован, заносчив, шумен — но не жесток. Не по-настоящему. Просто… не знал.

«Ты никогда не узнал этого в первый раз, — подумал Гарри. — Никто тебе не сказал. Ты так и ненавидел его до конца, не зная. И он тебя — не зная, что ты не знал».

— Что мне делать? — спросил Джеймс тихо.

— Ничего особенного, — сказал Гарри. — Ты не должен с ним дружить. Ты не должен его любить. Ты даже не должен с ним разговаривать, если не хочешь. — Пауза. — Просто… не добавляй. У него и так достаточно людей, которые делают ему больно. Не будь одним из них.

Джеймс долго молчал. Потом кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Не буду.

Он поднял тряпку. Снова начал тереть кубок — медленно, сосредоточенно, глядя в одну точку.

— Дед, — сказал он через минуту.

— Что?

— Ты правда видел синяки? В Коукворте?

— Правда.

— И ты ничего не сделал?

Гарри помолчал.

— Я дал ему сэндвичи, — сказал он.

Джеймс посмотрел на него. Потом вдруг фыркнул — не насмешливо, а как-то растерянно, почти беспомощно.

— Сэндвичи, — повторил он.

— С ветчиной и сыром. И с горчицей.

— И он взял?

— Взял. Сказал, что ничего мне не должен.

Джеймс покачал головой. Потом — медленно, неуверенно — улыбнулся.

— Ты странный, Дед, — сказал он. — Ты очень, очень странный.

— Мне говорили, — сказал Гарри.

[Узел (средний): «Под деревом у озера» — повреждён.]

[Изначальный вес: высокий. Текущий: средний.]

[Комментарий: в оригинальной линии Джеймс Поттер так никогда и не узнал. Теперь — знает. Это не значит, что он станет добрее. Но это значит, что в тот день у озера, через пять лет, он будет знать, кого подвешивает вверх ногами.]

[Этого может оказаться достаточно. А может — нет.]

[Опыт +200.]

[Уровень повышен: 7.]

[Получено свободных очков характеристик: 3.]

* * *

Они почистили почти всю витрину к половине десятого. Оставалась последняя полка — маленькая, у самого края, где стояли награды «за особые заслуги перед школой». Значки, медали, небольшие щиты. Их было немного — эти награды давали редко.

Гарри протянул руку к последнему щиту — небольшому, серебряному, потемневшему от времени. Протёр его тряпкой. Буквы проступили сквозь грязь.

«Т. М. Риддл. За особые заслуги перед школой. 1943».

Гарри застыл.

Он видел этот щит. В двенадцать лет, на отработке с Роном, — он тогда натирал его так долго, что Рона стошнило от пасты на этот самый щит. Он видел его потом, много раз, — когда сам стал преподавателем и водил на экскурсии первокурсников. Он рассказывал им, кем был Т. М. Риддл. Он хотел, чтобы они знали.

А сейчас щит висел здесь, на последней полке, в пыли. За особые заслуги. Тысяча девятьсот сорок третий год. Год, когда шестнадцатилетний Том Риддл открыл Тайную комнату, убил девочку в туалете и свалил вину на тринадцатилетнего Хагрида.

За особые заслуги.

— Кто это? — спросил Джеймс, заглядывая через плечо. — Риддл какой-то. Никогда не слышал.

Гарри смотрел на щит.

— Говорят, — сказал он медленно, — это был лучший ученик своего времени. Староста. Отличник. Все учителя его обожали.

— И что с ним стало?

Гарри долго молчал.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Говорят, он ушёл из школы и исчез. Никто не знает куда.

«Ты знаешь, — подумал он. — Ты знаешь, где он, Джеймс. Он сидит в чужой гостиной, пьёт вино с чужими сыновьями, улыбается им. Он придёт к тебе через десять лет, в Хэллоуин, в дом с ночником-утёнком в окне. И ты выбежишь ему навстречу без палочки. Палочка останется на диване в гостиной».

— Жалко, — сказал Джеймс. — Лучший ученик, а никто не помнит.

— Кто-то помнит, — сказал Гарри.

Он долго тёр этот щит. Тёр, пока тот не заблестел, как зеркало. Пока в его тёмной серебряной поверхности не отразилось лицо одиннадцатилетнего мальчика в круглых очках, без шрама, с глазами, которые были слишком старыми для этого лица.

Потом поставил щит обратно на полку. Повернул его так, чтобы надпись было видно лучше.

«Однажды, — подумал он, — все узнают, кто ты, Том. Все. Каждый в этой стране. Я это обещаю».

* * *

Когда они вернулись в гостиную, было без пяти десять.

Сириус, Римус и Питер ждали их у камина. На низком столике перед ними стояла большая коробка из-под шоколадных лягушек — пустая. Нет, не пустая. Гарри подошёл ближе.

В коробке лежали маленькие мешочки. Пять штук. Аккуратно завязанные. Он заглянул в один. Сушёные мандрагоровые корни. В другой — лунный камень, толчёный, серебристый. В третий — корень валерианы. В четвёртый — сушёные листья крапивы. В пятый — несколько тонких серебристых нитей. Волос единорога.

— Мы ходили к Слагхорну, — сказал Сириус, глядя в огонь, а не на Гарри. — Попросили. Сказали, что разбили свои ингредиенты на уроке, и нам надо восполнить. Он дал. Он, похоже, всё время даёт, если ему улыбнуться. Особенно если ты Блэк. — Он скривился. — Хоть какая-то польза от фамилии.

— Волос единорога — это я, — сказал Питер, покраснев. — У меня было. Мама дала, на всякий случай. Сказала, что очень дорогой. Я подумал… ну… ему, наверное, нужнее.

Гарри смотрел на коробку. Потом на Питера. На его круглое, покрасневшее, неуверенное лицо.

«Он ещё ничего не сделал».

«Мама дала. Я подумал — ему нужнее».

— Это для Снейпа, — сказал Римус тихо. — Мы подумали — ты захочешь отдать. Сам. От нас всех. — Он помолчал. — Или не от нас. Как хочешь. Он, наверное, не возьмёт, если узнает, что от Поттера и Блэка.

Джеймс стоял рядом с Гарри и смотрел на коробку. Его лицо было очень странным.

— Вы… — сказал он. — Вы это… пока я…

— Пока ты драил кубки, — сказал Сириус. — Ага. Не благодари. — Он наконец повернулся и посмотрел на Джеймса. Серьёзно, без ухмылки. — Ты сегодня был идиотом, Поттер. Большим. Ты в курсе?

— В курсе, — сказал Джеймс.

— Хорошо. — Сириус снова отвернулся к огню. — Я тоже бываю идиотом. Часто. Так что я тебя понимаю. Но Дед прав. Нечего добавлять.

Джеймс посмотрел на Сириуса. Потом на коробку. Потом, неожиданно, засмеялся — тихо, хрипло, будто облегчённо.

— Мерлин, — сказал он. — Вы все с ума сошли. Мы с ума сошли. Мы собираем подарки для Снейпа.

— Не подарки, — поправил Римус. — Компенсацию. За ущерб. Это не одно и то же.

— Компенсацию, — согласился Джеймс. — Ладно. — Он помолчал. — Можно я тоже что-нибудь положу?

Он полез в карман. Достал оттуда — Гарри сначала не понял что — маленький стеклянный флакон с золотистой жидкостью. На этикетке было написано почерком Флимонта Поттера: «Простоблеск. Опытный образец № 47. Для сальных волос».

— Папа сделал, — сказал Джеймс, смущаясь. — Экспериментальный. Для… ну. Для людей, у которых волосы… ну, вы понимаете. Я хотел подложить его Снейпу в сумку. В шутку. Чтобы он… ну. Посмеяться.

Он помолчал. Посмотрел на флакон.

— А можно положить его… не в шутку? — спросил он тихо.

Гарри смотрел на него. На своего отца. На одиннадцатилетнего мальчика с флаконом «Простоблеска» в руке и с красными от стыда ушами.

— Можно, — сказал Гарри. Голос у него сел. — Конечно, можно.

Джеймс положил флакон в коробку. Рядом с волосом единорога.

* * *

Гарри отдал коробку Северусу на следующее утро. В библиотеке, в дальнем углу, где Северус сидел один над своими толстыми книгами.

Он просто поставил коробку на стол перед ним. Ничего не сказав.

Северус посмотрел на коробку. Открыл. Заглянул в мешочки — один за другим. Мандрагора. Лунный камень. Валериана. Крапива. Волос единорога. Его брови медленно поползли вверх.

Потом он увидел флакон. Взял его. Прочитал этикетку.

«Простоблеск. Опытный образец № 47. Для сальных волос». Почерк Флимонта Поттера. Все знали этот почерк — он был на каждом флаконе «Простоблеска» в Британии.

Лицо Северуса медленно, очень медленно побелело. Потом покраснело. Потом снова побелело.

— Это… — сказал он. — Это от Поттера?

— От всех, — сказал Гарри. — От пятерых. Компенсация за ущерб.

Северус смотрел на флакон в своей руке.

— Это издевательство, — сказал он глухо.

— Нет, — сказал Гарри. — Он сначала хотел подложить его тебе в шутку. Потом передумал. И спросил, можно ли отдать его не в шутку.

Северус поднял на него глаза. В них было что-то, чего Гарри никогда раньше не видел у Северуса Снейпа. Ни в одной жизни. Растерянность. Полная, абсолютная, беспомощная растерянность человека, у которого рухнула картина мира.

— Зачем? — спросил он. Тихо. Почти шёпотом. — Зачем ему это?

— Не знаю, — честно сказал Гарри. — Спроси у него как-нибудь.

Северус долго смотрел на флакон. Потом медленно, очень осторожно поставил его обратно в коробку. Закрыл крышку.

— Я ничего не должен Поттеру, — сказал он наконец. Голос у него был ровным. — Ничего.

— Не должен, — согласился Гарри.

— И я не буду этим пользоваться. — Он кивнул на коробку. — Шампунем.

— Как хочешь.

— Ингредиенты — возьму. Это компенсация. Это справедливо. — Северус говорил быстро, отрывисто, будто убеждая сам себя. — Но шампунь — нет. Никогда.

— Как хочешь, — повторил Гарри.

Он ушёл. А Северус Снейп ещё долго сидел над закрытой коробкой из-под шоколадных лягушек, глядя в одну точку.

* * *

Гарри не узнал этого сразу. Он узнал это только через неделю.

Через неделю за завтраком Сириус вдруг поперхнулся тыквенным соком, вытаращил глаза и дёрнул Джеймса за рукав.

— Смотри, — прошипел он. — Смотри на слизеринский стол. На Снейпа.

Джеймс посмотрел. Гарри посмотрел тоже.

Северус Снейп сидел за слизеринским столом, уткнувшись в книгу, как обычно. В своей обычной поношенной мантии. С обычным хмурым лицом.

Только волосы у него были… другими. Не идеальными. Не блестящими. Но — чистыми. Не сальными. Обычными чёрными волосами, которые просто падали ему на лицо.

Джеймс смотрел на это, открыв рот.

— Номер сорок семь, — прошептал он. — Сработал. Папа сказал, что сорок семь — самый удачный. — Пауза. Потом, потрясённо: — Он им воспользовался. Снейп. Он воспользовался папиным шампунем.

— Тише, — сказал Гарри. — Не смотри на него так. Он заметит — и больше никогда не воспользуется.

Джеймс поспешно отвернулся. Но Гарри видел, что он улыбается. Тихо, про себя, глядя в свою тарелку.

[Навык «Держать язык за зубами»: обнаружен. Уровень 1.]

[Комментарий: ты промолчал. Ты не подошёл к Северусу и не сказал «я же говорил». Ты просто сделал вид, что ничего не заметил.]

[Это и есть навык.]

[Отношение Северуса Снейпа к Джеймсу Поттеру: ненависть → недоумение.]

[Отношение Джеймса Поттера к Северусу Снейпу: неприязнь → неловкость.]

[Комментарий: это ещё не мир. Это перемирие. Но перемирие — тоже начало.]

Гарри ел свою овсянку и смотрел, как за слизеринским столом Северус Снейп, не поднимая глаз от книги, машинально откидывает со лба прядь чистых, чёрных, совершенно обычных волос.

Глава 14. Хэллоуин

[Свободных очков: 3.]

[Ядро 17 — пока достаточно. Рекомендация: Тело или Поток.]

— Тело один, Поток два, — сказал Гарри, натягивая носки. За окном спальни было ещё темно; часы на тумбочке Джеймса показывали без четверти шесть.

[Тело: 10 → 11. Поток: 7 → 9.]

[Принято.]

[С праздником, Гарри.]

Гарри застыл с носком в руке.

«С праздником».

Тридцать первое октября. Хэллоуин.

Он знал, какой сегодня день. Конечно, знал. Он думал об этом всю неделю — отодвигал мысль, задвигал её подальше, засыпал её делами, уроками, вторниками у Вейна, библиотекой с Северусом. А мысль возвращалась. Каждый вечер. Каждое утро.

Тридцать первое октября. Через десять лет — ровно через десять — в этот день в Годриковой Впадине, в доме с ночником-утёнком в окне, человек с бледным змеиным лицом поднимется по лестнице на второй этаж.

Сто двадцать лет Гарри проводил этот день одинаково. Утром — на кладбище в Годриковой Впадине. Цветы. Белые лилии — мамины. Скамейка у западной стены. Час, два, иногда до вечера. Джинни сначала ходила с ним, потом поняла, что ему нужно побыть одному, — и ждала дома с горячим чаем. Потом дети ходили с ним. Потом внуки. Потом он снова ходил один, с тростью, медленно, — и сидел на скамейке до темноты.

А здесь, в семьдесят первом, могил не было. Была трава. Одуванчик и пара ромашек.

И они были живы. Где-то в этом замке, в соседних кроватях, в спальне девочек, — живы.

Он сидел на кровати с носком в руке и не мог пошевелиться.

[…]

[Если хочешь, я могу помолчать сегодня.]

— Не надо, — прошептал Гарри. — Говори. Пожалуйста.

[Хорошо. Тогда я скажу вот что: они живы. И это — главное. Всё остальное мы поправим.]

[Мы.]

Гарри долго смотрел на это «мы». Потом натянул носок. Встал. Пошёл умываться.

* * *

«Ежедневный пророк» пришёл с утренней почтой, как обычно, и как обычно его никто не читал — кроме старшекурсников, нескольких зануд с Когтеврана и Римуса, который выписывал газету на собственные скудные деньги и читал её от первой до последней страницы, включая объявления о продаже подержанных котлов.

Римус развернул газету — и замер.

Гарри видел, как это случилось. Как побелело лицо Римуса. Как его пальцы сжали края газеты так, что бумага смялась.

— Что там? — спросил Сириус с набитым ртом.

Римус молча развернул газету к ним.

Первая полоса. Огромная фотография — улица, полная людей. Гарри узнал её сразу: Косой переулок, площадь у Гринготтса. Только площадь была не такой, как обычно. Её заполняла толпа. Сотни волшебников в нарядных мантиях стояли плотной массой, и над их головами реяли флаги — тёмно-зелёные, с серебряным гербом, который Гарри не узнал: что-то вроде скрещённых палочек над башней. На ступенях Гринготтса, на возвышении, стоял человек. Высокий, седовласый, с узким бледным лицом и длинными светлыми волосами, собранными в хвост. Он говорил что-то в толпу, раскинув руки, — и толпа рукоплескала. Беззвучно, как все колдографии, но рукоплескала.

Абраксас Малфой.

Гарри никогда не видел его вживую. Только однажды — на старом семейном портрете в Малфой-мэноре, куда его затащили в девяносто восьмом. Абраксас Малфой умер от драконьей оспы в начале восьмидесятых, так и не дожив до суда, которого заслуживал. А здесь он стоял на ступенях Гринготтса и рукоплескал вместе с толпой — сам себе.

Заголовок над фотографией гласил:

«ВОЛШЕБНАЯ БРИТАНИЯ — ВОЛШЕБНИКАМ!»

Тысячи на мирном собрании в Косом переулке

Ниже, мелким шрифтом:

«Вчера в Косом переулке состоялось многолюдное собрание Общества защиты магических традиций, организованное при поддержке ряда старейших семей Британии. Выступивший перед собравшимися мистер Абраксас Малфой призвал к «восстановлению исторической справедливости» и «защите волшебной культуры от размывания». Министр магии Юджиния Дженкинс, комментируя событие, отметила, что «в демократическом обществе каждый имеет право на мирное выражение своих взглядов» и что «Министерство не видит в собрании никакой угрозы общественному порядку»».

Гарри читал. Медленно. Каждое слово.

«Общество защиты магических традиций». Он не знал этого названия. Его не было в учебниках истории. Его не было в архивах аврората. Значит, оно продержалось недолго — год, два, — а потом его переименовали. Или оно просто растворилось, когда людям в нарядных мантиях стало не нужно прятаться за красивыми названиями.

«Мирное собрание». «Восстановление исторической справедливости». «Никакой угрозы общественному порядку».

Он знал эти слова. Он слышал их в две тысячи шестидесятых, когда в Министерстве снова начали шептаться о «чистоте крови», — тише, осторожнее, но всё теми же словами. Он слышал их от людей, которые не помнили войну. Которые думали, что слова — это просто слова.

Слова никогда не были просто словами.

— Отец там, — сказал Сириус.

Он смотрел на фотографию. Гарри проследил за его взглядом. В толпе, у самых ступеней, среди людей в нарядных мантиях, стоял высокий худой человек с тёмными волосами и надменным лицом. Он не хлопал. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Абраксаса Малфоя с выражением лёгкого, снисходительного одобрения.

Орион Блэк.

— И мама, — сказал Сириус. Его голос был ровным. Слишком ровным. — Вон. Слева. В шляпе с вуалью.

Гарри увидел. Женщина в чёрном, с прямой, как палка, спиной и тонкими поджатыми губами. Она хлопала. Восторженно. Вальбурга Блэк.

— А это кто? — спросил Питер, тыча пальцем в маленькую фигурку рядом с Вальбургой. Мальчик лет десяти, тонкий, темноволосый, в нарядной мантии, держащий мать за руку.

Сириус долго молчал.

— Регулус, — сказал он наконец. — Мой брат.

Мальчик на колдографии не хлопал. Он смотрел не на Абраксаса Малфоя, а куда-то в сторону — на флаги, на толпу, на голубей над площадью. С выражением ребёнка, которого привели на взрослое скучное мероприятие и который ждёт, когда можно будет пойти домой.

Гарри смотрел на этого мальчика.

Регулус Арктурус Блэк. Десять лет. Через шесть лет он примет Тёмную метку. Через восемь — поймёт, кому служит. Через восемь с половиной — спустится в пещеру у моря, выпьет зелье, которое сводит с ума, заменит медальон фальшивкой и умрёт — в чёрной воде, среди мертвецов, которые утащат его на дно. Ему будет восемнадцать.

А сейчас он держал маму за руку и смотрел на голубей.

* * *

За столом Пуффендуя кто-то заплакал.

Гарри обернулся. Плакала девочка. Маленькая, первокурсница, с тёмными кудряшками и веснушками. Эмили Бенсон — он помнил её по распределению: она была второй, сразу после Эйвери, и шляпа отправила её в Пуффендуй. Она сидела над раскрытым письмом, и слёзы капали на пергамент, и подружки рядом с ней растерянно гладили её по спине.

Гарри встал.

— Ты куда? — спросил Джеймс.

— Сейчас.

Он подошёл к столу Пуффендуя. Девочки подняли головы, удивлённо глядя на гриффиндорца. Эмили всхлипывала, не замечая его.

— Что случилось? — спросил Гарри тихо.

Эмили подняла заплаканное лицо. Посмотрела на него. Не узнала.

— Папина аптека, — прошептала она. — В Ноттингеме. Её… разгромили. Позавчера ночью. Всё разбили. Все склянки. Все травы. — Её голос сорвался. — Папа двадцать лет её держал. Он маглорождённый, понимаешь? Он первый в семье. Он так гордился. А они… они пришли ночью в масках, и всё разбили, и написали на стене… — Она заплакала сильнее.

— Что написали? — спросил Гарри. Он уже знал.

— Не написали, — прошептала подружка Эмили, рыжеватая девочка с длинной косой. — Нарисовали. Череп. Со змеёй вместо языка. Мама Эмили пишет — авроры сказали, это хулиганы. Что им жаль. Что они поищут. — Она помолчала. — Но они не будут искать. Мама так пишет.

Гарри стоял у стола Пуффендуя и смотрел на плачущую девочку.

Позавчера ночью. Двадцать девятое октября. За день до «мирного собрания» в Косом переулке. За день до речи Абраксаса Малфоя о «восстановлении исторической справедливости».

Он обернулся.

За слизеринским столом сидели первокурсники. Эйвери, Мальсибер, Алекто Кэрроу, ещё несколько. Они смотрели на Эмили Бенсон. И они улыбались.

Не все. Мальсибер — да, широко, откровенно. Алекто — криво, исподтишка. Эйвери — с ленивым, сытым удовлетворением, как кот, который смотрит на мышь. А дальше, в середине стола, сидел Люциус Малфой и читал газету. Он не смотрел на Эмили. Он даже не поднял головы. Он просто читал «Ежедневный пророк» с фотографией собственного отца на первой полосе, и на его бледном лице было выражение полнейшего, безмятежного спокойствия.

А в самом конце стола, отдельно от всех, сидел Северус Снейп. Он тоже смотрел на Эмили Бенсон. Он не улыбался. Он смотрел на неё долгим, тяжёлым, непроницаемым взглядом. Потом опустил глаза в свою тарелку.

Гарри запомнил. Каждое лицо. Каждую улыбку.

[Зафиксировано: реакция студентов Слизерина на новость о нападении.]

[Мальсибер, Эйвери, Кэрроу — одобрение.]

[Л. Малфой — демонстративное безразличие.]

[С. Снейп — (не определено).]

[Комментарий: Вейн хотел доказательств. Улыбки — не доказательства. Но это — направление.]

Он присел на корточки рядом с Эмили.

— Эмили, — сказал он. — Твой папа жив?

Она кивнула, всхлипывая.

— Мама жива?

Кивок.

— Ты сама — здесь. В Хогвартсе. В безопасности.

Ещё кивок.

— Значит, аптеку можно отстроить, — сказал Гарри. — Склянки — купить новые. Травы — вырастить. А люди — живы. Это главное. — Он помолчал. — Это всегда главное.

Эмили смотрела на него сквозь слёзы.

— Ты кто? — спросила она.

— Певерелл, — сказал Гарри. — Гарри.

— Тот, который с привидением разговаривал?

— Тот самый.

Эмили шмыгнула носом. Вытерла лицо рукавом. Посмотрела на него ещё раз — долго, внимательно.

— Спасибо, — прошептала она.

Гарри встал. Вернулся к гриффиндорскому столу. Сел.

— Что там? — спросил Джеймс.

Гарри рассказал. Коротко, сухо, без подробностей. Аптека. Маски. Череп со змеёй.

Лили, сидевшая напротив, побледнела.

— Это… — сказала она. — Это из-за того, что её папа маглорождённый? Только из-за этого?

— Только из-за этого, — сказал Гарри.

Лили медленно положила вилку. Посмотрела на слизеринский стол. На Мальсибера, который всё ещё ухмылялся. На Эйвери. Потом — на Северуса.

Северус встретил её взгляд. На секунду. Потом отвёл глаза.

— Он не такой, — сказала Лили тихо, ни к кому особенно не обращаясь. — Северус не такой. Он не улыбался. Я видела. Он не улыбался.

— Нет, — сказал Гарри. — Не улыбался.

«Пока», — подумал он.

* * *

После завтрака он пошёл к Вейну.

Было воскресенье, и уроков не было, но Гарри знал, что Вейн будет у себя: Вейн всегда был у себя. Он жил в этом кабинете, кажется, — Гарри ни разу не видел его в учительской, в Большом зале он появлялся только на ужин, а в Хогсмид не ходил вовсе.

Дверь была открыта. Вейн сидел за столом, и перед ним лежал тот же «Ежедневный пророк». Только фотография на первой полосе была исчиркана красными чернилами. Каждое лицо в толпе, которое Вейн узнал, было обведено кружком. Рядом с кружками — пометки мелким, острым почерком. Имена. Даты. Вопросительные знаки.

Кружков было много. Очень много.

— Видел? — спросил Вейн, не поднимая головы.

— Видел, сэр.

— Тридцать семь, — сказал Вейн. — Тридцать семь человек, которых я знаю по именам. Восемь из них проходили по моим делам. О людях в масках. — Он постучал пальцем по одному из кружков. — Вот этот. Нотт. Три года назад я его допрашивал. Нападение на маглорождённого в Лютном переулке. У него было алиби. Железное. Его отец — член Визенгамота. — Ещё один кружок. — Розье. Тоже допрашивал. Тоже алиби. — Ещё один. — Мальсибер-старший. Эйвери-старший. Лестрейндж. Яксли. — Он отложил перо. — Тридцать семь, Певерелл. В одной толпе. На «мирном собрании». С флагами.

— Позавчера ночью разгромили аптеку в Ноттингеме, — сказал Гарри. — Отец девочки с Пуффендуя. Маглорождённый. На стене — череп со змеёй.

Вейн медленно поднял голову.

— Бенсон, — сказал он. — Я знаю. Мне написали утром. — Пауза. — Знаешь, кто ведёт это дело в аврорате?

— Нет.

— Никто, — сказал Вейн. — Его закрыли вчера вечером. Как «хулиганство несовершеннолетних». Крауч подписал лично. — Он невесело усмехнулся. — В день «мирного собрания». Совпадение, наверное.

Гарри молчал.

— А утром, — продолжал Вейн, — в Большом зале. Я видел, как ты подошёл к девочке. Я видел, куда ты потом смотрел. — Его глаз сузился. — Кто улыбался?

— Мальсибер. Эйвери. Кэрроу, — сказал Гарри. — Первокурсники.

Вейн записал. На отдельном листке.

— А Малфой?

— Читал газету. Не поднимал головы.

— Умный мальчик, — сказал Вейн. — Он знает, что на него смотрят. — Он записал и это. — А Снейп?

Гарри замер.

— Почему вы спрашиваете о Снейпе?

— Потому что ты о нём не сказал, — ответил Вейн просто. — Ты назвал троих. Потом Малфоя. А Снейп сидел на том же конце стола. Ты его видел. Ты не мог его не видеть, ты всё время на него смотришь. — Пауза. — Он улыбался?

— Нет, — сказал Гарри.

— Что он делал?

— Смотрел на девочку. Долго. Потом — в тарелку.

Вейн смотрел на него, не мигая.

— Ты его защищаешь, — сказал он.

— Я говорю правду. Он не улыбался.

— Хорошо, — сказал Вейн после паузы. И не стал записывать. Отложил перо. — Хорошо, Певерелл. Я верю.

Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и посмотрел на старую колдографию на стене. Шестеро смеющихся молодых авроров.

— Я сегодня написал одному человеку, — сказал он. — Старому другу. Он ещё в аврорате. Единственный, кто мне верит. Единственный, кто тоже ходит к Краучу с отчётами и тоже получает в ответ «не раздувай». — Он помолчал. — Его зовут Аластор Грюм. Ты, наверное, не слышал.

Гарри почувствовал, как у него перехватило дыхание.

Грозный Глаз. Аластор Грюм. Нос с дырой, деревянная нога, волшебный глаз, вечное «Постоянная бдительность!». Человек, которого сначала изображал Барти Крауч-младший, а потом — настоящий — учил Гарри в Ордене Феникса, а потом погиб в небе над Литтл-Уингингом, прикрывая семерых Поттеров. Его тело так и не нашли. Гарри когда-то прибил его волшебный глаз к дереву на краю леса, где-то в Уэльсе.

Здесь, в семьдесят первом, Грюму было, наверное, лет тридцать пять. Ещё с обоими глазами. Ещё с обеими ногами. Ещё — с целым носом.

— Слышал, — сказал Гарри. Голос у него сел. — Немного.

Вейн посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Слышал? Откуда? Он не любит, чтобы о нём слышали.

— Говорят, он лучший аврор в Британии, — сказал Гарри.

— Говорят правильно, — сказал Вейн. — Он параноик. Он подозревает всех, включая собственную тень. Он проверяет чай на яды, даже если сам его заварил. — Пауза. — И он единственный, кто видит то, что вижу я. — Вейн посмотрел на Гарри. — Я написал ему про тебя.

Гарри застыл.

— Не имя, — быстро добавил Вейн. — Нет. Я не дурак. Я написал, что у меня есть… источник. В школе. Студент, который видит то, что не видят учителя. Он ответил через час. — Вейн вытащил из ящика стола клочок пергамента, исписанный корявым, угловатым почерком. — Вот. Читай.

Гарри взял пергамент.

«Сайлас. Твой источник — ребёнок? Ты рехнулся. Детей не втягивают. Никогда. Если узнаю, что ты рискуешь ребёнком — сам тебе второй глаз выбью. — Пауза — Но если ребёнок видит то, что не видит Крауч, — значит, Крауч слепее ребёнка. Это я и так знал. Пусть смотрит. Только смотрит. И пусть держит палочку наготове. ПОСТОЯННАЯ БДИТЕЛЬНОСТЬ. — А. Г.»

Гарри смотрел на эти два слова, выведенные заглавными буквами с таким нажимом, что перо прорвало пергамент.

«Постоянная бдительность».

Он засмеялся. Не смог удержаться. Тихо, почти беззвучно, — и в этом смехе было что-то, что заставило Вейна посмотреть на него очень странно.

— Что смешного? — спросил Вейн.

— Ничего, сэр, — сказал Гарри, вытирая глаза. — Просто… он мне уже нравится.

* * *

Сириус показал ему письмо после обеда.

Они сидели на подоконнике в пустом коридоре на пятом этаже — Сириус любил это место, потому что отсюда было видно озеро, и потому что сюда никто никогда не приходил. Сириус сидел, подтянув колени к груди, и держал в руках маленький, неровно сложенный листок бумаги. Не пергамента — бумаги. Магловской, тетрадной, в клеточку.

— Пришло с утренней почтой, — сказал Сириус, не глядя на Гарри. — Не с совой Блэков. С какой-то школьной, общественной. Он, наверное, прокрался в совятню в Хогсмиде, пока мама была на собрании. — Пауза. — Он никогда раньше не нарушал правил. Ни разу. Он хороший мальчик. Мамин любимчик.

Он протянул листок Гарри.

Почерк был детским. Крупным, старательным, с наклоном влево и с кляксами. Буквы прыгали, как будто тот, кто писал, очень торопился или очень боялся.

«Сириус.

Мама сказала, что тебя больше нет. Что ты умер для семьи. Что нельзя говорить твоё имя. Папа ничего не говорит. Кричер плачет на кухне, когда думает, что никто не видит.

Я видел тебя на колдографии в «Пророке». Тебя там не было, но я всё равно искал.

Мне тебя не хватает. В доме очень тихо. Никто не взрывает петарды в гостиной и не кричит на портреты.

Не говори маме, что я написал.

Ты правда в Гриффиндоре? Там правда красные шарфы?

Регулус.

P.S. Я теперь сплю в твоей комнате иногда. Когда страшно. Там пахнет тобой».

Гарри читал. Медленно. Дважды. Потом сложил листок и вернул его Сириусу.

Сириус взял письмо. Сжал в пальцах. Смотрел на озеро.

— Он маленький, — сказал он наконец. — Ему десять. Он не понимает. Он всё время делает, что мама говорит. Он будет как они. Вот увидишь. Через год он поступит, его возьмут в Слизерин, и он станет… как Мальсибер. Как Нарцисса. Как мама. — Голос у него стал жёстким. — Он уже почти такой. Он хлопал на этом собрании. Ты видел колдографию.

— Он не хлопал, — сказал Гарри.

Сириус повернул голову.

— Что?

— Он не хлопал, — повторил Гарри. — Я видел. Твоя мама хлопала. Твой отец — нет, но смотрел. А Регулус — смотрел на голубей. Он держал маму за руку и смотрел на голубей над площадью.

Сириус уставился на него.

— Ты… ты смотрел на Регулуса? На колдографии?

— Смотрел.

— Зачем?

Гарри помолчал. Потом сказал:

— Потому что он твой брат. И потому что он написал тебе это письмо. Тайком. Пробрался в совятню. Нарушил правила — первый раз в жизни. Ради тебя. — Пауза. — Сириус, он спит в твоей комнате, когда ему страшно. Потому что там пахнет тобой.

Сириус молчал. Его лицо дёрнулось.

— Он будет как они, — повторил он, но уже не так уверенно.

— Не будет, — сказал Гарри. — Если у него будет брат.

— У него есть брат. Я.

— Тогда будь им, — сказал Гарри тихо. — Напиши ему. Сегодня. Расскажи про красные шарфы. Расскажи про Джеймса, про жабу Мордреда, про ночные прогулки. Расскажи, что в Гриффиндоре не страшно. Что здесь тоже можно жить. Что слизеринцы — не единственные люди на свете. — Пауза. — Пиши ему каждую неделю. Тайком, через общественную сову. Пусть у него будет что-то, кроме мамы.

Сириус долго смотрел на него. Потом — на письмо в своих руках.

— Мама узнает, — сказал он. — Мама всегда всё узнаёт.

— Тогда напиши так, чтобы не узнала, — сказал Гарри. — Ты же умный. Придумай шифр. Он у тебя тоже, наверное, умный, если в десять лет сумел пробраться в совятню, пока мама слушала речи.

Сириус вдруг фыркнул — коротко, неожиданно.

— Шифр, — повторил он. — Шифр. Мы… когда он был маленький, мы играли в шпионов. В доме. У нас был шифр. Детский, дурацкий. Через книгу. Он, наверное, помнит. Он всё помнит.

— Ну вот, — сказал Гарри.

Сириус посмотрел на него. Долго. Серыми глазами, в которых было столько всего — злость, тоска, надежда, страх.

— Почему тебе это важно? — спросил он. — Регулус? Ты его даже не знаешь.

Гарри смотрел на озеро. На серую воду, на туман над ней, на далёкий берег.

Пещера. Чёрная вода. Мёртвые руки, тянущиеся из глубины. Мальчик восемнадцати лет, который выпил всё зелье до дна, — выпил, корчась, крича, умоляя, — а потом наклонился к воде, чтобы попить, потому что его жгло изнутри. И руки утащили его вниз.

«Тёмному Лорду, который давно будет мёртв к тому времени, как вы прочтёте эти строки. Я знаю, что я умру…»

— Потому что у каждого должен быть брат, — сказал Гарри. — Который не даст ему утонуть.

Сириус молчал. Потом медленно сложил письмо и спрятал его во внутренний карман мантии. Туда, где у сердца.

— Напишу, — сказал он. — Сегодня.

[Новый квест (Узловой): «Брат».]

[Цель: Регулус Блэк.]

[Срок: 1979.]

[Этап 1: связь между братьями восстановлена. Шифр — детский. Книга — «Сказки барда Бидля», издание 1953 г., которая стоит в библиотеке на Гриммо.]

[Комментарий: в оригинальной линии они не разговаривали восемь лет. Регулус умер, так и не помирившись с братом. Сириус так и не узнал, ради чего умер его брат. Узнал ты — через год после смерти Сириуса.]

[Опыт +150.]

* * *

Вечером, перед праздничным ужином, Гарри поднялся на Астрономическую башню.

Один. Он никому не сказал. Просто вышел из гостиной, когда все спорили о том, будут ли на ужине карамельные яблоки, — и пошёл. Наверх, по винтовой лестнице, по холодным каменным ступеням, всё выше и выше, пока не вышел на открытую площадку на самой вершине.

Здесь было холодно. Дул ветер — сильный, сырой, пахнущий озером и прелыми листьями. Небо было тёмно-синим, почти чёрным, с багровой полосой заката на западе, над холмами. Первые звёзды. Тонкий серп растущей луны — совсем молодой, хрупкий, как обрезок ногтя.

Гарри подошёл к парапету. Положил на него руки. Смотрел на запад.

Где-то там, за холмами, за лесами, за сотнями миль — Годрикова Впадина. Кладбище. Скамейка у западной стены. Трава на месте могил.

Он стоял здесь однажды. Не здесь — нет, здесь, на этой самой площадке. В июне девяносто седьмого. Под мантией-невидимкой, парализованный, беспомощный. И смотрел, как Дамблдор просит. «Северус… пожалуйста…» Зелёная вспышка. Тело, перевалившееся через парапет. Медленно, как тряпичная кукла.

Он стоял здесь потом, много раз. Профессором. В Хэллоуин — всегда. Это было его место. Отсюда было видно запад.

— Мама, — сказал он тихо. Ветер унёс слово. — Папа.

Никто не ответил.

Он стоял и смотрел на закат, и не плакал. Слёз не было. Было что-то другое — тяжёлое, глубокое, неподвижное, как камень на дне озера. Сто двадцать лет он приходил к ним в этот день. А сегодня — впервые — они были не там. Они были здесь. В этом замке. Под этим небом. Живые.

И он не мог им ничего сказать.

— Дед?

Гарри вздрогнул и обернулся.

На верхней ступени лестницы стоял Джеймс. Растрёпанный, запыхавшийся, с красными от ветра щеками.

— Я тебя искал, — сказал Джеймс. — Ты ушёл, и никто не знал куда. Римус сказал, ты, наверное, где-то высоко. Он сказал, ты любишь высоко. — Джеймс подошёл ближе. Посмотрел на Гарри. Нахмурился. — Ты чего? Что-то случилось?

— Нет, — сказал Гарри. — Ничего.

— Врёшь, — сказал Джеймс. Без обиды. Просто констатируя факт. — У тебя лицо такое. Как у мамы, когда она смотрит на старые колдографии.

Гарри отвернулся к закату.

Джеймс постоял рядом. Потом тоже положил руки на парапет. Тоже стал смотреть на запад.

Они молчали. Долго. Ветер трепал им волосы — одинаково чёрные, одинаково непослушные. Где-то внизу, во дворе, перекликались голоса. Из окон Большого зала лился тёплый жёлтый свет.

— Сегодня Хэллоуин, — сказал Гарри наконец.

— Ага. — Джеймс покосился на него. — Ты не любишь Хэллоуин?

Гарри помолчал.

— В этот день умерли мои родители, — сказал он.

Он не знал, почему сказал это. Это было правдой — самой настоящей, самой страшной правдой из всех, что он мог сказать. И это было единственное, что он мог сказать Джеймсу, не соврав.

Джеймс застыл.

— Ты… — Он запнулся. — Ты помнишь? Ты же говорил — ничего не помнишь.

— Не помню, — сказал Гарри. — Просто знаю. Как знаю, что есть Хогвартс.

Джеймс долго молчал. Потом сказал — очень тихо, совсем не похоже на себя:

— Как они… как они умерли?

Гарри смотрел на закат. Багровая полоса над холмами медленно бледнела, становилась сиреневой, серой.

— Их убили, — сказал он. — Один человек. Плохой человек. Он пришёл к ним домой. Папа пытался его задержать. У него не было палочки. Он забыл её на диване. — Голос Гарри был ровным, совершенно ровным. — Мама стояла у кроватки. Она не отошла. Ей предлагали отойти — а она не отошла.

Джеймс слушал, не шевелясь.

— У кроватки, — повторил он. — Значит… значит, ты тогда был…

— Маленьким, — сказал Гарри. — Совсем маленьким.

Джеймс молчал долго. Потом вдруг сказал — сдавленно, с трудом, будто каждое слово выталкивал из себя:

— Мои родители старые. Очень. Папе шестьдесят два. Маме — шестьдесят. Я… у меня в классе в начальной… ну, у знакомых — у всех родители молодые. А у меня — как бабушка с дедушкой. — Он помолчал. — Я иногда ночью просыпаюсь и думаю: а что, если они… а что, если я проснусь, а их… — Он не договорил. Сжал пальцы на парапете так, что побелели костяшки. — Это глупо. Они здоровые. Папа говорит, что проживёт двести лет, назло мне. Но я всё равно иногда думаю.

Гарри повернул голову. Посмотрел на Джеймса.

На его отца. Одиннадцатилетнего, растрёпанного, с красными от ветра щеками. Который боялся по ночам, что его старые родители умрут.

Через пять лет они умрут. Один за другим. Драконья оспа. И Джеймс целый месяц не будет ни с кем разговаривать.

«Узел, — подумал Гарри. — Драконья оспа. Узловой квест. Срок — заблокирован».

— Это не глупо, — сказал он. — Это нормально. Когда любишь — боишься потерять.

Джеймс шмыгнул носом. Потёр лицо рукавом мантии.

— Ты говоришь как папа, — пробормотал он.

— Знаю, — сказал Гарри.

Ещё минуту они молчали. Небо над холмами погасло совсем. Над Запретным лесом зажглась первая яркая звезда.

А потом Джеймс сказал — неожиданно, быстро, не глядя на Гарри, будто боялся, что если остановится, то не скажет:

— Слушай, Дед. Если хочешь… ну… мои родители. Они могут быть… ну… немножко и твоими. Ты им нравишься. Мама всё время про тебя спрашивает в письмах. «Как там Гарри? Он ест? Он не мёрзнет?» Папа хочет, чтобы ты испытал новую формулу «Простоблеска». — Джеймс смущённо фыркнул. — Ну, то есть… я не говорю, что вот прямо… Но на Рождество поедешь к нам? Сириуса мама не отпускает, она прислала второй громовещатель, хуже первого. А ты поедешь? Пожалуйста?

Гарри смотрел на него.

Он не мог говорить. Совсем. Горло сжалось так, что ему казалось — он сейчас задохнётся. Он стоял на вершине Астрономической башни, на ветру, в Хэллоуин, и его отец, одиннадцатилетний, предлагал ему своих родителей. «Немножко и твоими».

Он кивнул.

Джеймс просиял.

— Отлично! — Он хлопнул Гарри по плечу. — Я маме сегодня же напишу. Она будет рада до потолка. Пошли вниз, а то там все карамельные яблоки съедят. Питер их любит, он одним может целую тарелку…

Он пошёл к лестнице. Обернулся.

— Дед. Ты идёшь?

— Иду, — сказал Гарри хрипло.

Он ещё раз посмотрел на запад. На тёмные холмы. На первую звезду.

«Я здесь, — подумал он. — Я рядом с ним. Видите?»

И пошёл вниз.

* * *

Большой зал в Хэллоуин был таким, каким Гарри его помнил. Тысячи живых летучих мышей хлопали крыльями на потолке и стенах. Огромные тыквы, вырезанные Хагридом, — с хищными улыбками и пылающими глазами — стояли вдоль столов. Над столами низко висели тучи летучих мышей поменьше, отбрасывая на скатерти дрожащие тени. Свечи в тыквах горели оранжевым, красным, фиолетовым. Пахло жареной тыквой, корицей, карамелью и дымом.

Карамельные яблоки были. Питер съел четыре.

Гарри ел медленно. Он смотрел на зал. На сотни лиц. На учителей за преподавательским столом — Дамблдор в мантии с вышитыми тыквами, Макгонагалл в остроконечной шляпе, украшенной маленькой летучей мышью (подарок от Флитвика, сказал кто-то), Слагхорн, наливающий себе уже третий бокал медовухи, Вейн, сидящий с краю и не притронувшийся к еде. На привидений, плывущих над столами, — Почти Безголовый Ник в праздничном воротнике, Толстый Монах, весело распевающий что-то о пиршествах прошлых веков.

Серой Дамы не было.

Гарри заметил это не сразу. А когда заметил — что-то внутри у него сжалось. Серая Дама всегда была на праздниках. Всегда — у когтевранского стола, гордая, печальная, одинокая. Сегодня её место пустовало.

Он посмотрел на когтевранский стол.

И увидел, что свечи над ним гаснут.

Не все. Не сразу. Одна гроздь — пять или шесть свечей в огромной тыкве, висевшей прямо над серединой стола, — вдруг замигала. Пламя стало голубым. Потом бледным. Потом съёжилось до крошечной искорки — и погасло. Совсем. Без дыма. Как будто кто-то просто выпил его.

Никто не заметил. Свечей было тысячи.

Гарри замер с вилкой в руке.

[ВНИМАНИЕ.]

[Обнаружено: падение магического фона.]

[Место: когтевранский стол, центр.]

[Температура: −12° за 4 секунды.]

[Совпадение с сигнатурой: «Голод».]

[Оно здесь.]

Гарри вскочил.

Он не думал. Тело само подняло его на ноги, само развернуло к когтевранскому столу. Палочка сама скользнула в руку.

За когтевранским столом, прямо под погасшей тыквой, сидела девочка. Маленькая, светловолосая, с острым личиком — Агата Уинтерс, последняя на распределении. Она держала в руке кубок с тыквенным соком. И кубок у неё в руке покрывался инеем.

Медленно. Снизу вверх. Белая ледяная плёнка ползла по золоту, как плесень.

Агата смотрела на кубок с удивлением. Потом — с растерянностью. Потом её лицо начало бледнеть. Не так, как бледнеют от испуга. По-другому. Цвет уходил из её щёк, из губ, из волос — медленно, ровно, как вода уходит в песок. Розовые щёки стали белыми. Белые — серыми. Губы посинели.

— Агата? — сказала её соседка. — Агата, ты чего?

Агата открыла рот. Хотела что-то сказать. Не смогла.

И упала лицом на стол.

Кубок выпал из её руки, покатился по скатерти. Иней на нём хрустел.

Кто-то закричал.

* * *

Дальше всё было быстро. Слишком быстро — и при этом Гарри видел каждую секунду, отчётливо, ярко, как в замедленной съёмке.

Преподавательский стол вскочил. Дамблдор поднялся — быстрее, чем Гарри когда-либо видел, чтобы поднимался девяностолетний старик. Макгонагалл уже бежала по проходу, придерживая шляпу. Мадам Помфри — за ней. Вейн не бежал. Вейн стоял у преподавательского стола с палочкой в руке и медленно, очень медленно поворачивал голову, обшаривая единственным глазом зал. Ища.

Гарри тоже искал.

Он не видел. Глазами — не видел. Но он чувствовал. Тем местом внутри, где было Ядро, где жил щенок. Щенок скулил, прижимая уши, и тянул прочь, прочь — от середины когтевранского стола. От погасшей тыквы. От того места, где воздух был неправильным.

Там. Над самым столом, на высоте человеческого роста. Холодное пятно. Серое на сером. Почти невидимое — как дрожание воздуха над раскалённой дорогой, только наоборот. Оно висело неподвижно. Оно было сытым.

А потом оно медленно, лениво поплыло прочь. К стене. К высокому окну. Сквозь стекло. Наружу. В темноту.

И исчезло.

Свечи в тыкве над когтевранским столом снова вспыхнули — сами, без всякой причины, — жёлтым, тёплым, обычным светом.

[Сущность: покинула помещение.]

[Направление: север, вверх. Вероятно — седьмой этаж.]

[Статус: насыщена.]

[Размер: увеличился.]

[Комментарий: оно вышло из комнаты, Гарри. Оно охотится.]

Гарри стоял у гриффиндорского стола, сжимая палочку, и смотрел на окно, сквозь которое ушло серое.

— Дед, — прошептал Джеймс рядом. — Дед, ты чего? Что это было? Ты видел что-то?

Гарри не ответил.

У когтевранского стола мадам Помфри склонилась над Агатой Уинтерс. Водила палочкой. Бормотала. Лицо у неё было белым.

— Магическое истощение, — сказала она наконец громко, чтобы слышали учителя. — Острое. Как будто… — Она запнулась. — Как будто из неё выкачали магию. Почти всю. — Пауза. — Я никогда такого не видела. В одиннадцать лет. Без всякой причины.

Агату унесли на носилках. Её лицо было серым — не белым, серым, как старая зола. Волосы, которые утром были светлыми, золотистыми, — стали тусклыми, бесцветными, как пакля.

Дамблдор стоял у когтевранского стола и смотрел на погасшую — нет, уже снова горящую — тыкву. Потом — на окно. Потом медленно обвёл взглядом зал.

Его взгляд встретился со взглядом Гарри.

Секунду они смотрели друг на друга через весь Большой зал. Сотни студентов, сотни перепуганных лиц, летучие мыши на потолке, оранжевые тыквы, — а между ними была тонкая, натянутая, как струна, линия.

Дамблдор не видел. Гарри был в этом уверен. Дамблдор не видел серого пятна над столом. Он видел только последствия — погасшие свечи, иней на кубке, серое лицо девочки.

А Гарри — видел.

И Дамблдор понял, что Гарри видел.

Он не сказал ничего. Он просто смотрел. Долго. А потом едва заметно кивнул — и повернулся к Макгонагалл, и заговорил с ней о чём-то тихо и быстро.

Гарри сел обратно на скамью. Медленно. Руки у него дрожали.

— Дед, — снова прошептал Джеймс. — Что это было?

Гарри посмотрел на него. На Сириуса, бледного, с расширенными глазами. На Питера, который вцепился в край стола и трясся. На Лили, прижавшую ладони ко рту. На Римуса, который сидел неподвижно и — Гарри видел это — принюхивался. Ноздри у него раздувались. Он чувствовал. Тот же запах, что Гарри принёс с седьмого этажа три недели назад. Запах золы.

— Не знаю, — сказал Гарри. — Пока не знаю.

Римус медленно повернул к нему голову. Их глаза встретились.

«Знаешь», — сказали глаза Римуса.

«Знаю», — ответили глаза Гарри.

[Квест «Голод»: обновлено.]

[Жертв: 1 (Агата Уинтерс, 11 лет, Когтевран). Жива.]

[Сущность растёт. Сущность покидает логово. Сущность охотится там, где много магии.]

[Где больше всего магии в Хогвартсе?]

[Подумай.]

Гарри смотрел на голубые буквы.

«Где больше всего магии в Хогвартсе?»

Он знал ответ.

Везде. Хогвартс был сделан из магии. Каждый камень, каждая лестница, каждый портрет, каждое привидение. Тысяча лет волшебства, впитанного в стены. Шестьсот студентов, полных юной, свежей, нерастраченной магии.

Хогвартс был для этой твари не замком.

Хогвартс был для неё пиршественным залом.

Глава 15. Истощённые

Второго ноября упала Белинда Хорн.

Третьекурсница с Пуффендуя, рослая, румяная, весёлая девочка, которая играла загонщицей в факультетской команде и, как говорили, могла отбить бладжер с другого конца поля. Её нашли в коридоре у теплиц, в половине восьмого утра. Она лежала на каменных плитах, свернувшись калачиком, и её губы были синими, а волосы — серыми. Рядом с ней стоял горшок с прыгающими луковицами, которые она несла профессору Спраут. Луковицы были мертвы. Все до одной. Серые, сморщенные, рассыпающиеся в пыль от прикосновения.

Девятого ноября упал Эдвард Тейлор, пятикурсник, староста Слизерина. В библиотеке, в Запретной секции, куда он пришёл с пропуском от Слагхорна. Мадам Пинс нашла его через полчаса, когда пошла закрывать секцию. Он сидел за столом, уронив голову на раскрытую книгу. Книга — старинный трактат по рунической магии, которому было лет четыреста, — была пустой. Совсем. Чистые, белые, мёртвые страницы. Все руны, все чернила, все заклинания, вплетённые в пергамент четыре века назад, — исчезли. Выпиты.

Двенадцатого ноября Почти Безголовый Ник не пришёл на обед.

Его нашли — точнее, нашла Серая Дама — в пустом классе на шестом этаже. Он висел в углу, под самым потолком, и был почти невидим. Бледное пятнышко в воздухе. След дыхания на стекле. Он не мог говорить громче шёпота. Он сказал Серой Даме, что «что-то прошло сквозь него», что ему было «так холодно, как не было пятьсот лет», и что он «перестал чувствовать собственную голову». Через три дня он немного восстановился — стал снова видимым, снова мог говорить. Но он больше не был ярким. Он был бледным. Как в две тысячи девяносто девятом.

Пятнадцатого ноября на портрете Полной Дамы выцвели краски.

Только на один день. Утром гриффиндорцы вышли из гостиной и увидели вместо пышной розовой дамы в пышном розовом платье — серый набросок. Бледный, бесцветный, будто нарисованный карандашом. Полная Дама плакала. Беззвучно, потому что голос у неё тоже выцвел. К вечеру краски вернулись. Но Полная Дама с тех пор пела гораздо тише, и Гарри ни разу больше не слышал, как она пытается взять высокую ноту.

* * *

Замок испугался.

Гарри видел, как это происходит. Сначала шёпот — в коридорах, в гостиных, в спальнях. Потом слухи. Потом паника.

Говорили, что это проклятие. Что кто-то из студентов практикует тёмную магию. Что в замке завёлся вампир — нет, энергетический вампир, это другое. Что это Наследник Слизерина вернулся — тот самый, из сорок третьего года, когда погибла девочка и закрыли Тайную комнату. Что это призрак той девочки мстит живым. Что это кара за то, что Хогвартс принимает грязнокровок, — это говорили за слизеринским столом, громко, с удовольствием, и Гарри видел, как Мальсибер и Эйвери ухмыляются, глядя на маглорождённых.

Потом стало не до ухмылок. Потому что пятикурсник Эдвард Тейлор, староста Слизерина, был чистокровным. Из старой семьи. И после этого слизеринцы тоже начали ходить по коридорам парами.

Дамблдор ввёл комендантский час. С восьми вечера — никто не выходит из гостиных. Старосты провожают младших на уроки и обратно. Учителя дежурят по ночам. Мадам Помфри завалила больничное крыло укрепляющими зельями и раздавала их всем подряд, как леденцы.

Из Министерства прислали двух авроров. Они ходили по замку два дня, задавали вопросы, махали палочками, ничего не нашли и уехали, оставив Дамблдору отчёт о «вероятной вспышке неизвестного магического заболевания». Вейн, прочитав копию отчёта, порвал её на мелкие кусочки и сжёг в камине.

Родители писали. Каждый день — десятки сов. Некоторые забрали детей домой. Четверых пуффендуйцев, двоих когтевранцев, одного гриффиндорца — второкурсника, которого Гарри не знал. Мать приехала за ним сама, в слезах, и увезла, не дожидаясь разрешения директора.

А тварь продолжала есть.

* * *

[Квест «Голод»: статус.]

[Жертвы (люди): 3. Все живы. Восстановление: медленное.]

[Жертвы (привидения): 2 (Почти Безголовый Ник, Серая Дама — частично).]

[Жертвы (артефакты): 1 книга (опустошена), 1 портрет (временно).]

[Жертвы (растения, животные): многочисленны.]

[Сущность: растёт. Оценочный размер — втрое больше, чем 8 октября.]

[Скорость роста: увеличивается.]

[Комментарий: у тебя мало времени.]

Гарри сидел на подоконнике в спальне и смотрел на эти строки. Была полночь. Четверо мальчишек спали. За окном шёл дождь — холодный, ноябрьский, со снежной крупой.

Он знал, что у него мало времени. Он думал об этом каждую минуту.

Он думал о том, что если тварь продолжит расти — однажды она выпьет не магию из девочки, а девочку целиком. Как мышь в Выручай-комнате. Серую. Рассыпающуюся пеплом от прикосновения.

Он думал о том, что если это случится — школу закроют. Как в девяносто третьем хотели закрыть из-за василиска. Шестьсот студентов разъедутся по домам. И тварь останется здесь одна, в пустом замке, и будет есть его стены, его портреты, его привидения, его тысячелетнюю магию — пока не выест всё дотла. А потом — пойдёт дальше.

Он думал о том, что знает, откуда она взялась. Из протёртого места в воздухе, рядом с диадемой. Из прорехи, которую сделал Том Риддл, разорвав свою душу и спрятав кусок в серебро и сапфиры.

И что если уничтожить диадему — прореха закроется. Может быть.

И что он не может уничтожить диадему. Пока.

Он думал о Патронусе. Ядро 17. «Теоретически можешь». Он пробовал — один раз, в пустом классе, ночью. Серебристое облачко. Не олень. Даже не тень оленя. Облачко, которое продержалось три секунды и растаяло, а Гарри потом полчаса лежал на полу, не в силах подняться, и Ядро ныло так, будто его выжали, как мокрую тряпку.

Облачко не прогонит тварь, которая выпивает старост Слизерина и выцвечивает портреты.

Нужен олень. Настоящий. Телесный. Яркий. Как в девяносто четвёртом, над озером, когда он спас самого себя.

Для этого нужно Ядро. Больше. Гораздо больше. Или…

[Перегрузка ядра.]

[Возможность: применить навык выше доступного предела.]

[Цена: травма ядра (обморок; дни или недели слабости; риск необратимых повреждений — 12%).]

[Не рекомендуется.]

Двенадцать процентов.

Гарри смотрел на эту цифру. Двенадцать процентов — что он больше никогда не сможет колдовать так, как раньше. Или вообще.

Он закрыл окно Системы. Прижался лбом к холодному стеклу.

«Не сейчас, — подумал он. — Сначала — найти её. Понять, как она ходит. Где спит. Когда ест. Сначала — разведка».

[Ты обещал не ходить один.]

«Помню».

* * *

— Римус.

Римус не спал. Гарри знал, что он не спит. Римус почти не спал с Хэллоуина — Гарри слышал, как он ворочается по ночам, как тихо встаёт и подходит к окну, как стоит там, принюхиваясь.

— Да, — прошептал Римус из темноты.

— Ты чувствуешь её, — сказал Гарри. Не вопрос.

Пауза. Долгая.

— Да, — сказал Римус наконец. Очень тихо. — Каждую ночь. Она ходит. По стенам. Внутри стен. Я чувствую, как она… — Он запнулся. — Пахнет золой. Холодом. Пустотой. Как будто открыли дверь в… в никуда. — Пауза. — После полнолуния я чувствую сильнее. Всё сильнее. Запахи, звуки. Я её слышу, Гарри. Иногда. Она шуршит. Как сухие листья.

Гарри сел на кровати.

— Ты можешь её выследить?

Тишина.

— Что? — прошептал Римус.

— Выследить, — повторил Гарри. — По запаху. Найти, где она ходит. Где отдыхает. Куда возвращается.

Римус сел тоже. В темноте Гарри видел его силуэт — тонкий, напряжённый, как натянутая струна.

— Ты хочешь её найти? — В голосе Римуса был ужас. — Гарри, она… она выпила старосту Слизерина. Пятикурсника. Она выцветила Полную Даму. Она чуть не убила Почти Безголового Ника, а он уже мёртвый! И ты хочешь её найти?

— Я уже находил, — сказал Гарри. — В октябре. Помнишь записку?

Римус молчал.

— Она меня не тронула, — сказал Гарри. — То есть тронула — и отступила. Она меня испугалась. Я не знаю почему. Но это правда. — Пауза. — Мне нужно знать, как она двигается. Куда ходит. Иначе я её не поймаю. Мне нужен кто-то, кто чувствует. Мне нужен твой нос, Римус.

Долгое, долгое молчание.

— Я… — сказал Римус наконец. — Я не знаю, смогу ли.

— Ты сможешь.

— Ты не понимаешь. — Голос Римуса сорвался. — Если я пойду по запаху — по-настоящему пойду, как… как зверь, — я… я не знаю, что со мной будет. Я никогда не пробовал. Нарочно. Я всегда старался не… не чувствовать. Не быть им. Не между полнолуниями. Если я позволю себе… — Он замолчал.

Гарри смотрел на него в темноте.

Он понимал. Он понимал это лучше, чем Римус мог себе представить. Он знал взрослого Люпина — который всю жизнь боялся самого себя. Который отказался от собственного сына, потому что боялся, что сын будет таким же. Который сказал Гарри однажды, в тёмном доме на площади Гриммо: «Я всю жизнь пытался быть человеком. Это было трудно. Каждый день».

— Римус, — сказал Гарри тихо. — Ты не зверь.

— Ты не знаешь.

— Знаю. — Гарри встал с кровати. Подошёл. Сел на край кровати Римуса. — Зверь — это то, что с тобой происходит раз в месяц. Против твоей воли. А сейчас ты выбираешь. Сам. Использовать то, что у тебя есть, чтобы помочь другим. — Пауза. — Звери так не делают. Так делают люди.

Римус молчал. Гарри слышал, как он дышит — часто, неровно.

— Я пойду с тобой, — сказал Гарри. — Рядом. Всё время. Если что-то пойдёт не так — я тебя остановлю. Обещаю.

— Ты не сможешь меня остановить, — прошептал Римус. — Если я…

— Смогу, — сказал Гарри. — Поверь мне. Я смогу.

Тишина.

А потом Римус сказал — так тихо, что Гарри едва расслышал:

— Когда?

* * *

Они пошли в ночь на девятнадцатое ноября.

Не через портрет — Полная Дама теперь не спала по ночам, боялась, и подняла бы тревогу. Гарри знал другой путь. Из гриффиндорской башни вёл старый потайной ход — узкая винтовая лестница внутри стены, начинавшаяся за гобеленом в коридоре у спальни мальчиков. Её знали Фред и Джордж. Её знал Гарри. Её не знали учителя. Её не знал даже Прингл.

Они спускались в полной темноте, держась за стену. Римус шёл впереди. Гарри — сразу за ним, держа палочку наготове.

На четвёртом этаже лестница выходила в пустой класс. Оттуда — в коридор.

Римус остановился в дверях класса. Закрыл глаза. Глубоко вдохнул.

Гарри ждал.

Он видел, как меняется лицо Римуса. Медленно. Неуловимо. Как будто что-то внутри него — что-то, что он всегда держал на цепи, — чуть-чуть ослабило ошейник. Ноздри раздувались. Голова наклонилась — набок, вперёд, как у собаки, взявшей след. Плечи напряглись. Пальцы, сжимавшие дверной косяк, побелели.

Глаза Римуса открылись.

Они были жёлтыми.

Не совсем. Не полностью. Только по краю радужки — тонкий золотистый ободок вокруг серого. Как отблеск свечи. Но Гарри видел.

— Туда, — прошептал Римус. Голос у него был ниже обычного. Хриплый. — Наверх. Шестой этаж. Свежий след. Час назад, может, два.

— Пошли, — сказал Гарри.

Они пошли.

* * *

Это было похоже на охоту. Гарри видел много охот — аврорских, на тёмных волшебников, с картами, планами, группами захвата. Это было не похоже ни на одну из них. Это было древнее. Проще. Страшнее.

Римус шёл по замку, не разбирая дороги, — по запаху. Иногда останавливался. Принюхивался. Поворачивал голову. Иногда опускался на корточки и нюхал пол, — и Гарри видел, как он сам себя ненавидит в эти секунды, как дёргается его лицо. Но шёл дальше.

Гарри шёл рядом и смотрел.

Не глазами. Вернее — не только глазами. Он пытался сделать то, что сделал тогда, в Выручай-комнате, когда почувствовал холод. Почувствовать. Тем местом внутри, где жило Ядро. Он сосредоточивался, отпускал мысли, слушал щенка, который скулил и прижимал уши.

И на шестом этаже — увидел.

Сначала — ничего. Обычный каменный коридор, тёмный, пустой, с потухшими факелами. А потом — как будто глаза привыкли к темноте, только не глаза, — он увидел следы. На стенах. На полу. Тонкие, едва заметные серые полосы. Как иней. Как налёт на стекле. Они тянулись вдоль стены, поднимались к потолку, спускались к полу, извивались, петляли. Как след улитки. Как дорога.

[Новый навык: «Видение» (1).]

[Описание: способность воспринимать истончения границы и следы сущностей за ней.]

[Источник: метка Перекрёстка + контакт с сущностью.]

[Ограничение: требует концентрации. Вызывает головную боль.]

[Комментарий: ты всегда это мог. Где-то глубоко. Ты просто не знал, куда смотреть.]

Головная боль пришла сразу. Тупая, давящая, за глазами. Гарри поморщился, но не отпустил.

— Ты видишь? — прошептал Римус, не оборачиваясь.

— Вижу, — сказал Гарри. — Следы. На стенах.

— Я их нюхаю. Они пахнут… — Римус сглотнул. — Они пахнут смертью. Не как мёртвое тело. По-другому. Как будто тут было что-то живое, а потом его не стало. Совсем. Даже следа не осталось. Только пустое место.

Они шли по следам. Вдоль коридора. За поворот. Вверх по лестнице — седьмой этаж.

Следы становились ярче. Гуще. Свежее. Иней на стенах — уже не иллюзия, не видение, а настоящий иней, который Гарри мог потрогать пальцем, и палец становился холодным и немел.

А потом Римус остановился.

Посреди коридора, на полу, лежала сова. Большая, бурая, с белыми пятнами на крыльях. Школьная. Одна из тех, что жили в совятне и разносили письма студентам, у которых не было своих сов.

Серая. От клюва до кончиков перьев. Как мышь в Выручай-комнате.

Римус опустился на корточки рядом с ней. Не прикасаясь. Принюхался.

— Совсем свежая, — прошептал он. — Минут десять. Может, меньше. — Он поднял голову. Его глаза — с золотистым ободком — смотрели вдоль коридора. — Она там. Впереди. Я её слышу.

Гарри прислушался.

Сначала — тишина. Потом — да. Шорох. Тихий, сухой, едва различимый. Как сухие листья, которые ветер гонит по мостовой. Как песок, пересыпающийся в часах. Он шёл откуда-то из темноты впереди, из-за поворота, где коридор упирался в стену напротив гобелена с танцующими троллями.

Стена напротив гобелена. Выручай-комната.

[ВНИМАНИЕ. Сущность обнаружена.]

[Расстояние: ~60 футов.]

[Состояние: возвращается в логово. Сытая.]

[Размер: значительно больше, чем 8 октября.]

[Рекомендация: уходить.]

— Она идёт домой, — прошептал Гарри. — Назад. В комнату.

Римус поднялся. Медленно. Его плечи были напряжены, как у животного перед прыжком.

— Мы её видим? — спросил он. — Ты её видишь?

Гарри сосредоточился. Голова раскалывалась. Перед глазами плыли серые круги.

И он увидел.

В конце коридора, у голой стены напротив гобелена, — висело серое. Не пятно. Уже не пятно. Облако. Размером с человека — нет, больше. Бесформенное, медленное, клубящееся, как туман над болотом. Оно было почти прозрачным — Гарри видел сквозь него стену, — но в нём была плотность, которой не было в октябре. В нём была тяжесть. Оно висело в воздухе, как налитая дождём туча, и от него вниз, на пол, медленно падали серые хлопья. Пепел.

И оно остановилось.

Медленно, лениво, как поворачивает голову сытый зверь, услышавший шорох, — облако развернулось. К ним.

Гарри почувствовал взгляд. Взгляд без глаз. Внимание без разума. Голод без дна.

— Римус, — сказал он очень тихо. — Не двигайся.

Облако поплыло к ним.

Медленно. Не торопясь. Как ползёт туман по низине. Серые хлопья кружились вокруг него, как мошкара вокруг фонаря. Воздух в коридоре становился холоднее с каждой секундой. Иней полз по стенам — быстро, хрустя, как трещины по льду. Гарри видел своё дыхание. Видел дыхание Римуса — частое, рваное.

Облако приближалось. Двадцать футов. Пятнадцать.

И Гарри почувствовал, как оно тянется — не к нему. Мимо него. К Римусу.

Конечно. Конечно. Римус. Магия Римуса была не такой, как у других. Дикой. Древней. Звериной. Перемешанной с проклятием, с луной, с чем-то, что старше людей и старше волшебства. Для твари, которая пьёт магию, это было как… как запах жареного мяса для голодной собаки.

Облако потянулось к Римусу. Длинный серый язык тумана — как щупальце — отделился от него и пополз по воздуху.

Римус стоял неподвижно. Его лицо было белым. Его глаза — с золотистым ободком — расширились. Он смотрел на серое щупальце, ползущее к нему, и Гарри видел в его глазах не страх. Хуже. Узнавание. Как будто что-то внутри Римуса — что-то звериное, лунное, древнее — смотрело на эту тварь и понимало её. Голод. Чистый голод. Без разума. Без жалости. Такой же, как у зверя, который раз в месяц разрывал изнутри одиннадцатилетнего мальчика.

— Римус! — крикнул Гарри.

Римус не шевелился.

Щупальце коснулось его руки.

Римус вскрикнул — коротко, страшно, не человеческим голосом, — и Гарри увидел, как цвет уходит из его пальцев. Как они сереют. Как иней ползёт по запястью вверх, под рукав.

Гарри бросился вперёд.

Он не думал. Он сделал то, что сделал бы любой аврор, — встал между. Между Римусом и облаком. Всем телом. Схватил Римуса за плечи и рванул назад, себе за спину, и сам шагнул навстречу серому туману.

Щупальце коснулось его.

Холод. Пустота. Ледяной беззубый рот, прижимающийся к Ядру. Как в октябре. Магия рванулась из него, как вода из пробитой бочки…

И снова — как в октябре — что-то лопнуло.

Глубже Ядра. Глубже магии. Там, где в нём было что-то, что не принадлежало этому миру. Холод Перекрёстка. Белая платформа. Пепел, падающий с потолка. Человек в сером на скамейке.

Облако отдёрнулось.

Резко, судорожно, как отдёргивается рука от раскалённого железа. Щупальце втянулось обратно. Облако сжалось, съёжилось — и Гарри снова почувствовал от него это. То, что почувствовал в октябре. Не голод.

Страх.

Оно боялось его. Не так, как зверь боится огня. Иначе. Как боятся того, кто сильнее. Того, кто стоит выше. Как собака боится хозяина, которого никогда не видела, но узнаёт по запаху.

Облако попятилось. Медленно, не сводя с Гарри своего безглазого внимания. К стене напротив гобелена. Сквозь стену.

И исчезло.

В коридоре стало тихо.

Иней на стенах медленно таял, стекая каплями на пол.

* * *

Гарри обернулся.

Римус сидел на полу, привалившись к стене. Он держал перед собой свою руку — левую, ту, которой коснулось щупальце, — и смотрел на неё. Пальцы были серыми. Не совсем — бледно-серыми, как у человека, который долго держал руку в ледяной воде. Иней на запястье таял.

— Покажи, — сказал Гарри, опускаясь рядом.

Римус молча протянул руку. Гарри взял её. Пальцы были ледяными.

— Чувствуешь? — спросил Гарри, сжимая их.

— Немного, — прошептал Римус. — Как будто отлежал.

Гарри полез в карман. Шоколад. Он теперь всегда носил с собой шоколад. Отломил большой кусок, сунул Римусу в здоровую руку.

— Ешь.

Римус съел. Механически, не чувствуя вкуса. Потом ещё кусок. Гарри растирал его серые пальцы своими — быстро, сильно, как растирают обмороженных. Постепенно цвет начал возвращаться. Сначала — бледно-розовый. Потом — обычный.

[Римус Люпин: утечка магии — 18%. Восстановится за несколько дней.]

[Повреждения: поверхностные.]

[Комментарий: если бы ты опоздал на две секунды — было бы 60%. На пять — он бы не встал.]

[Ты не опоздал.]

Римус смотрел на Гарри. Его глаза — снова серые, без золотистого ободка — были огромными.

— Она тебя испугалась, — прошептал он. — Опять. Я видел. Она тебя коснулась — и отпрянула. Как от огня.

— Я знаю.

— Почему?

Гарри не ответил. Он не знал, что ответить. Он сам не знал.

Римус смотрел на него долго. Потом медленно, глубоко вдохнул носом. Ещё раз. Принюхивался — к Гарри.

— Ты пахнешь… — сказал он медленно, будто подбирая слова. — Я всё время чувствовал. С первого дня. Не мог понять, чем. — Пауза. — Ты пахнешь как она. Немного. Холодом. Пеплом. Но… по-другому. Она пахнет как дверь, которая открыта в никуда. А ты… — Он замолчал.

— А я?

Римус смотрел на него, и в его глазах было что-то странное. Почти благоговейное.

— А ты пахнешь как зима, — сказал он тихо. — Которая уже кончилась. Как первый день весны. Когда снег ещё лежит, а под ним уже пахнет землёй.

Гарри не знал, что сказать. Он сидел на холодном полу коридора седьмого этажа, держа в руках ледяные пальцы оборотня, и не мог произнести ни слова.

— Мне кажется, — продолжал Римус шёпотом, — она тебя не просто боится. Мне кажется… она тебя узнаёт.

* * *

— Певерелл. Люпин.

Голос раздался из темноты конца коридора. Хриплый, негромкий. Оба мальчика вздрогнули и обернулись.

У поворота стоял Вейн. С палочкой в руке, кончик которой светился тусклым голубым светом. Единственный глаз смотрел на них — на двух первокурсников, сидящих на полу, на тающий иней на стенах, на мёртвую серую сову посреди коридора.

Вейн медленно подошёл. Присел на корточки рядом с совой. Посмотрел на неё долго. Не трогая.

Потом поднял глаз на Гарри.

— Что вы здесь делаете? — спросил он. Не зло. Устало.

Гарри посмотрел на него. На шрам через всю щёку. На повязку на глазу. На палочку в руке. На этого человека, который двадцать два года был аврором, и три года носил Краучу отчёты, которые никто не читал, и ушёл, когда понял, что никто не прочтёт.

— Ищем то, что пьёт студентов, сэр, — сказал Гарри.

Вейн молчал.

— И мы нашли, — продолжал Гарри. — Оно живёт за этой стеной. — Он кивнул на голую стену напротив гобелена. — В комнате, которая появляется, если пройти мимо три раза. Оно приходит оттуда по ночам и уходит обратно. Оно растёт. Оно было размером с мышь в октябре. Сейчас — больше человека.

Вейн смотрел на него, не мигая.

— Ты его видел, — сказал он. Не вопрос.

— Видел.

— Как?

Гарри помолчал.

— Не знаю, сэр, — сказал он. — Просто вижу.

Вейн долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Римуса. На его руку, которую тот прижимал к груди. На бледное лицо.

— Оно тебя коснулось, Люпин?

Римус кивнул.

— А тебя? — Вейн снова посмотрел на Гарри.

— Тоже.

— И?

— И отступило, — сказал Гарри. — Оно меня боится. Я не знаю почему.

Вейн молчал очень долго. Потом медленно поднялся. Посмотрел на голую стену напротив гобелена. Подошёл к ней. Потрогал камень пальцами.

Камень был ледяным.

— Пятнадцать лет, — сказал Вейн тихо, не оборачиваясь. — Пятнадцать лет я работал в аврорате, прежде чем первый раз увидел дементора. Близко. В Азкабане. Меня послали туда сопровождать заключённого. — Пауза. — Я помню, каково это. Холод. Пустота. Будто из тебя высасывают всё хорошее, что в тебе было. Всё, ради чего стоит жить. — Он повернулся. — Я поговорил сегодня с мадам Помфри. Насчёт этой девочки, Уинтерс. И Хорн. И Тейлора. Она сказала, что их симптомы… похожи. На поцелуй дементора. Только не совсем. Дементор выпивает душу. Это — выпивает магию.

Гарри смотрел на него.

— И ещё, — продолжал Вейн. — Сегодня утром здесь был человек из Отдела тайн. Невыразимец. Дамблдор его вызвал — тайно, через камин в своём кабинете. Он осмотрел Тейлора. Пустую книгу. Ник. — Пауза. — Знаешь, что он сказал Дамблдору, когда уходил? Я стоял у двери. Случайно.

— Что?

— «Похоже на то, что мы держим за аркой, Альбус. Только оно не должно быть по эту сторону».

Тишина в коридоре стала очень плотной.

«За аркой». Завеса. Отдел тайн. Камера смерти. Каменная арка, а в ней — чёрная рваная занавесь, которая колышется от ветра, которого нет. Голоса за ней. Шёпот. Сириус, падающий в неё медленно, удивлённо.

Рваная. У неё были рваные края.

[Связь установлена: Голод ↔ Завеса.]

[Данные: ███████ (заблокировано).]

[Осколок памяти №1: реагирует сильнее.]

[Комментарий: ты близко, Гарри. Ближе, чем думаешь.]

— Что это значит, сэр? — спросил Гарри тихо. — «Что мы держим за аркой»?

— Не знаю, — сказал Вейн. — Я никогда не был в Отделе тайн. Никто не был, кроме них самих. — Он помолчал. — Но я знаю, что после этих слов Дамблдор очень долго молчал. А потом сказал: «Я знаю, Бродерик. Я знаю». — Вейн посмотрел на Гарри. — Он знает, Певерелл. Директор знает, что это. Или догадывается. И молчит.

Гарри почувствовал, как внутри у него что-то холодеет.

Дамблдор знает. Дамблдор всегда всё знал. Знал — и молчал. Ждал. Наблюдал. Взвешивал. Ради высшего блага.

— Почему? — спросил он.

— Не знаю, — сказал Вейн. — Но собираюсь выяснить. — Он вздохнул. Посмотрел на мёртвую сову. Потом на мальчиков. — А сейчас — оба в больничное крыло. Люпин — к Помфри, пусть посмотрит руку. Скажете, что упали на лестнице. Я подтвержу.

— Сэр…

— Певерелл. — Вейн посмотрел на него в упор. — Ты сказал, оно тебя боится. Хорошо. Это первая хорошая новость за месяц. Но ты сам — ты ещё ребёнок. Одиннадцать лет. Что бы ты ни знал, что бы ни умел, — твоё тело слабое. Твоя магия слабая. Я это вижу каждый вторник. — Пауза. — Если оно перестанет тебя бояться — ты умрёшь. Ты это понимаешь?

— Понимаю, сэр.

— Тогда больше никаких ночных прогулок. Без меня. — Вейн поднял палец. — В следующий раз — придёшь ко мне. Пойдём вместе. Понял?

Гарри смотрел на него. На этого усталого, изувеченного человека, который стоял посреди ледяного коридора, рядом с мёртвой совой, и предлагал пойти на охоту вместе с одиннадцатилетним мальчиком.

Не потому что верил в мальчика. А потому что больше никто не шёл.

— Понял, сэр, — сказал Гарри.

[Союз расширен.]

[Сайлас Вейн: знает о сущности. Знает о Выручай-комнате. Подозревает Дамблдора.]

[Римус Люпин: знает о сущности. Пострадал. Не ушёл.]

[Отношение Римуса Люпина к тебе: (робкое) доверие → доверие.]

[Опыт +250.]

[Уровень повышен: 8.]

[Получено свободных очков характеристик: 3.]

* * *

Они шли в больничное крыло по ночным коридорам. Вейн впереди, с палочкой. Гарри и Римус — следом. Римус всё ещё прижимал к груди руку, но цвет к пальцам уже вернулся почти полностью.

На полпути, на лестнице между пятым и четвёртым этажом, Римус тихо сказал, не поворачивая головы:

— Гарри.

— Да?

— Ты встал между. Между мной и ней. — Пауза. — Ты не думал. Ты просто встал.

— Встал, — сказал Гарри.

— Почему?

Гарри посмотрел на него. На бледного, измученного мальчика с песочными волосами и серыми глазами, в которых до сих пор плавал страх.

— Потому что ты мой друг, — сказал он. — Я же говорил.

Римус смотрел на него долго. Потом — неожиданно — улыбнулся. Слабо. Криво. Но по-настоящему.

— Ты это всем говоришь, — сказал он.

— Только тем, кто правда друг.

— А сколько у тебя таких?

Гарри подумал.

— Пока — пятеро, — сказал он. — Нет, шестеро. Нет. — Он помолчал. — Я ещё считаю.

Римус тихо засмеялся. В пустом ночном замке, на холодной лестнице, с серой рукой, прижатой к груди. Засмеялся.

И Вейн, шедший впереди, обернулся на этот смех. Посмотрел на двух первокурсников. И на его изуродованном лице на мгновение появилось что-то, чего Гарри раньше никогда у него не видел.

Тень улыбки.

Глава 16. Рождество у Поттеров

В декабре тварь уснула.

Гарри не знал, почему. Может быть, она наелась. Может быть, ей нужно было время, чтобы переварить то, что она выпила в ноябре, — как удаву, проглотившему кролика. Может быть, она просто ждала.

Он ходил к стене напротив гобелена каждый вторник — вместе с Вейном, после тренировки, поздно вечером. Вейн стоял рядом с палочкой наготове, а Гарри закрывал глаза и смотрел тем, другим зрением, от которого раскалывалась голова. И видел: за стеной, в глубине комнаты спрятанных вещей, рядом с диадемой, висело серое облако. Огромное. Неподвижное. Медленно, едва заметно пульсирующее, как сердце спящего зверя.

— Спит, — говорил Гарри.

— Хорошо, — говорил Вейн. — Пусть спит.

И они уходили.

Нападений не было. Ни одного за весь декабрь. Агата Уинтерс вернулась на уроки — бледная, тихая, с бесцветными волосами, которые больше не стали золотыми. Белинда Хорн вернулась в команду Пуффендуя, но била по бладжерам вполсилы, и капитан тайком плакал в раздевалке. Эдвард Тейлор, староста Слизерина, уехал домой — родители забрали его на всё время до Рождества. Почти Безголовый Ник плавал по коридорам бледный, тихий, и больше никому не рассказывал о своей неудачной казни.

Школа медленно выдыхала. Комендантский час отменили в середине декабря. Шёпот в коридорах стал тише. Кто-то уже шутил, что «эпидемия» кончилась, как кончаются все эпидемии, — сама собой.

Гарри не шутил.

[Свободных очков: 3.]

[Рекомендация: Ядро.]

— Ядро два, Тело один, — сказал он.

[Ядро: 17 → 19. Тело: 11 → 12.]

[Принято.]

[Для справки: полноценный телесный Патронус требует Ядро 25 и выше. При 19 — возможен с перегрузкой. Риск — 8%.]

Восемь процентов. Было двенадцать. Он смотрел на эту цифру и думал о сером облаке, медленно пульсирующем за стеной.

К весне оно проснётся. Он был уверен. Проснётся голодным.

* * *

Восемнадцатого декабря Хогвартс-экспресс увёз домой почти всю школу.

Гарри ехал в одном купе с Джеймсом, Сириусом, Римусом и Питером. Лили тоже заглянула, ненадолго, — сказала, что поедет с Марлин и Мэри, потому что «вас тут слишком много, и вы все пахнете навозными бомбами». Северуса в поезде не было.

— Остаётся на каникулы, — сказал Гарри, когда Джеймс спросил. — В замке.

— Почему? — удивился Питер. — На Рождество все едут домой.

— Не все, — сказал Гарри.

Он не стал объяснять. Он видел, как Северус писал письмо домой в библиотеке, неделю назад. Видел, как долго он сидел над пергаментом, как начинал и зачёркивал. Видел, как потом смял его и бросил в камин. А на следующий день пошёл к Слагхорну и записался в список остающихся.

Гарри подошёл к нему потом, в коридоре. «Ты остаёшься?» — «Да». — «Из-за отца?» Северус посмотрел на него таким взглядом, что любой другой отступил бы. Гарри не отступил. Тогда Северус сказал очень тихо, глядя в сторону: «Мама написала, что отец без работы. Что дома… трудно. Что мне лучше остаться. Если я приеду — будет хуже. Ей будет хуже». Пауза. «Не говори Лили».

Гарри не сказал Лили.

Но он сказал Вейну. И Вейн, выслушав, кивнул: «Я присмотрю». А потом, подумав, добавил: «Оно спит, Певерелл. Но если проснётся — я буду рядом с ним».

Гарри уезжал с тяжёлым сердцем.

* * *

На платформе девять и три четверти было людно, шумно, морозно. Пахло снегом и паровозным дымом. Над головами плыли облака пара, а сквозь них падали редкие, крупные, медленные снежинки.

Гарри вышел из вагона и сразу увидел их.

Блэков.

Они стояли у самого края платформы, отдельно от всех, — словно вокруг них был невидимый круг, в который никто не решался ступить. Вальбурга — высокая, прямая, в чёрной мантии с меховым воротником, с лицом, на котором было написано такое холодное, ледяное недовольство, что даже паровозный пар, казалось, огибал её стороной. Рядом с ней — мальчик. Маленький, тонкий, в тёмно-зелёной мантии, с аккуратно причёсанными чёрными волосами. Он держал мать за руку и смотрел на поезд.

Регулус.

Гарри видел, как Сириус — шедший рядом с ним — застыл. Как его лицо стало каменным. Как он медленно, очень медленно, выпрямился и пошёл к матери — с прямой спиной, с вздёрнутым подбородком, с таким выражением, будто шёл на эшафот и собирался там спеть.

Гарри пошёл за ним. Он не знал зачем. Просто пошёл.

— Сириус, — сказала Вальбурга. Не «здравствуй». Не «сын». Просто имя. Холодное, как сосулька.

— Мама, — сказал Сириус. Так же.

Вальбурга окинула взглядом его мантию — гриффиндорский шарф на шее, красно-золотой, — и её губы сжались в тонкую бескровную линию. Потом её взгляд скользнул дальше. На Гарри.

Тёмные глаза. Глубокие, умные, злые. Гарри знал эти глаза. Он видел их на портрете за бархатной занавеской. Он слышал их крик — «ГРЯЗНОКРОВКИ! ПРЕДАТЕЛИ!» — каждый раз, когда входил в дом на площади Гриммо. Он помнил, как Сириус однажды, напившись, сказал: «Знаешь, Гарри, она ведь не всегда была такой. Когда я был маленький — она пела мне колыбельные. Я помню. Одну. Про звёзды. Она пела про звёзды, потому что все мы — звёзды. Сириус. Регулус. Беллатриса. Андромеда». И замолчал, и долго смотрел в огонь.

— Так, — сказала Вальбурга Блэк, глядя на Гарри сверху вниз. — Это и есть Певерелл.

— Добрый день, миссис Блэк, — сказал Гарри вежливо.

Вальбурга не ответила на приветствие. Она смотрела на него — долго, изучающе, как смотрят на породистую лошадь, которая почему-то оказалась в чужой конюшне.

— Абраксас Малфой говорит, что ты отказал его сыну, — сказала она наконец. — В лицо.

— Отказал, — подтвердил Гарри.

— Кровь древняя, — сказала Вальбурга медленно, с отвращением, будто пробуя на вкус что-то испорченное. — Кровь — древняя. А общество — дурное. — Её взгляд скользнул на Сириуса. Обратно на Гарри. — Как жаль. Как это всё жаль.

— Кровь — это просто кровь, миссис Блэк, — сказал Гарри. — Она у всех красная. Я проверял.

Сириус рядом с ним издал звук, похожий на сдавленный кашель.

Вальбурга смотрела на Гарри. Её лицо не дрогнуло. Но в тёмных глазах что-то вспыхнуло — что-то, похожее не на злость, а на изумление. Как будто никто никогда в жизни не смел говорить ей ничего подобного.

Она ничего не ответила. Просто отвернулась. Взяла Сириуса за плечо — жёстко, как берут непослушного щенка за загривок.

— Идём, — сказала она. — Кричер ждёт.

Сириус пошёл. Обернулся на ходу — на Гарри, на Джеймса, на остальных, — и на его лице была такая тоска, что Гарри захотелось догнать его, схватить за руку и не отпускать.

Но не догнал.

А Регулус — Регулус, которого мать вела за руку, — тоже обернулся.

Он смотрел на Гарри. Серыми глазами — такими же, как у брата, только серьёзнее, глубже, тише. С любопытством. С осторожным, робким, почти испуганным любопытством ребёнка, которому строго-настрого запретили на что-то смотреть, и который всё равно смотрит.

Гарри посмотрел на него в ответ. И, не думая, — подмигнул.

Регулус моргнул. Его глаза расширились. Потом он быстро-быстро, пока мать не видит, — поднял свободную руку и помахал. Не Гарри. Через плечо Гарри — назад, туда, где у вагона стоял Джеймс.

Нет. Не Джеймсу. Сириусу. Который шёл впереди, с матерью, и не видел.

Мальчик махал спине своего брата.

А потом Вальбурга дёрнула его за руку, и они исчезли за барьером.

[Регулус Блэк (10 лет).]

[Отношение к тебе: любопытство.]

[Квест «Брат»: этап 1 — подтверждено. Связь между братьями — жива.]

[Комментарий: он махал брату, который не видел. Это очень много говорит о Регулусе Блэке.]

* * *

Остальных встречали тоже.

Питера — маленькая, полная, суетливая женщина в лиловой шляпке, которая, едва увидев сына, бросилась к нему через всю платформу, расталкивая людей, и стиснула в объятиях так, что у Питера хрустнули рёбра. «Питти! Питти, мальчик мой! Ты похудел! Ты бледный! Тебя там кормят? Я читала в «Пророке» про эту ужасную болезнь, я так волновалась, я не спала ночами!..» Питер краснел, отбивался, бормотал «мам, ну мам, все смотрят», — но не вырывался. И когда она наконец отпустила его, он прижался к ней боком, как маленький, и держал её за руку, пока они шли к барьеру.

Гарри смотрел им вслед.

Он не знал ничего о матери Питера Петтигрю. Только одно: что в восемьдесят первом году она получила Орден Мерлина первой степени — посмертно, за сына, — и единственный оставшийся от него палец в коробочке. И что она умерла через год, так и не узнав правды.

Здесь она стискивала сына в объятиях и называла его Питти. А он держал её за руку.

«Он ещё ничего не сделал».

Римуса встречал отец. Высокий, худой, сутулый мужчина в поношенном пальто, с усталым лицом и с такими же серыми глазами, как у сына. Лайелл Люпин. Гарри знал, что именно он, когда Римусу было четыре, оскорбил оборотня по имени Фенрир Сивый. И что Сивый отомстил — пробравшись ночью в детскую. Гарри знал, что Лайелл Люпин всю жизнь винил себя. И что Римус его ни разу не упрекнул.

Лайелл увидел сына и улыбнулся — тихо, бережно, как улыбаются человеку, который может разбиться. Обнял его. Осторожно, будто Римус был стеклянным. Потом увидел Гарри — стоявшего рядом — и его лицо изменилось.

— Ты Певерелл, — сказал он. Не вопрос.

— Да, сэр.

Лайелл Люпин смотрел на него долго. Потом протянул руку. Гарри пожал её. Рука у Лайелла была худой, сухой, и она дрожала. Совсем чуть-чуть.

— Римус пишет о тебе, — сказал Лайелл тихо. — В каждом письме. — Пауза. — Спасибо.

Он не сказал за что. Гарри не спросил. Они оба знали.

Лили уехала с отцом. Мистер Эванс, увидев Гарри, помахал ему издалека обеими руками — как мельница — и крикнул через всю платформу: «С Рождеством, любитель труб!» Лили закатила глаза и потащила отца к выходу. Петунии с ними не было.

А потом Джеймс дёрнул Гарри за рукав.

— Смотри! — сказал он, сияя. — Папа!

* * *

Флимонт Поттер возвышался над толпой у барьера, как маяк. Его серебряная шевелюра была припорошена снегом, и от этого казалась ещё более сияющей. На нём было длинное серое пальто — магловское, с поднятым воротником, — и шарф в красно-золотую полоску. Рядом с ним стояла Юфимия, укутанная в лиловую шубку, с той же огромной сумкой.

Юфимия увидела их — и пошла навстречу. Не побежала — Юфимия Поттер никогда не бегала, — но пошла так быстро, что толпа расступалась.

Она обняла Джеймса. Крепко, долго, прижимая его голову к груди. Джеймс бормотал «ну мам, ну все смотрят», точно так же, как Питер. Потом она отпустила его.

И обняла Гарри.

Так же. Крепко. Долго. Прижимая его голову к своей лиловой шубке, которая пахла снегом, ванилью и корицей.

Гарри стоял, не шевелясь. Не дыша.

Его бабушка обнимала его на платформе девять и три четверти.

— С приездом, дорогой, — сказала Юфимия ему в макушку. — С приездом домой.

«Домой».

Гарри закрыл глаза.

* * *

— Ну что, юноша, — сказал Флимонт, потирая руки, когда они вышли из здания вокзала в морозный лондонский вечер, — вы когда-нибудь летали на автомобиле?

Гарри уставился на него.

— На… автомобиле, сэр?

— На автомобиле! — Флимонт сиял. — Магловском! Я, знаете ли, коллекционирую. Маглы — удивительные изобретатели, удивительные! Без единой капли магии — а такие машины! — Он махнул рукой куда-то в сторону стоянки. — Вон он. Мой красавец.

Гарри посмотрел.

У тротуара стоял автомобиль. Огромный, длинный, тёмно-зелёный, с хромированной решёткой радиатора и с круглыми фарами, похожими на глаза удивлённой совы. Старинный «Бентли» — двадцатых, а может, тридцатых годов. На капоте поблёскивала серебряная крылатая буква «B».

— Тысяча девятьсот двадцать девятый, — сказал Флимонт с любовью. — Купил его у одного лорда в Глостершире, который разорился. Он был совсем развалина. Я его восстановил. Сам. Своими руками. — Он понизил голос. — И немножко… улучшил.

— Флимонт, — сказала Юфимия с той интонацией, которой жёны говорят мужьям «мы это обсуждали».

— Немножко, дорогая! Совсем немножко!

— Ты его заколдовал летать. Это не «немножко». Это нарушение Закона о неправомерном использовании магии против маглов, статья седьмая.

— Это не против маглов, дорогая. Это для меня. — Флимонт подмигнул Гарри. — Знаете, в Министерстве есть такой молодой человек — Уизли, Артур Уизли, — он работает в отделе магловских артефактов. Совсем недавно пришёл. Так вот, он приезжал ко мне весной, чтобы составить протокол. Посмотрел на машину — и забыл про протокол. Мы два часа говорили о карбюраторе. — Флимонт мечтательно вздохнул. — Прекрасный молодой человек. Прекрасный. Обещал заглянуть ещё.

Гарри стоял на тротуаре, в снегу, и смотрел на старинный зелёный «Бентли» и на высокого седого человека, который восстановил его своими руками. И думал о голубом «Форде Англии». О Гремучей иве. О двадцати годах, которые Артур Уизли проведёт, мечтая о летающей машине. И о том, что, кажется, это было его, Флимонта Поттера, — вина. Или заслуга.

Он засмеялся.

Он не мог удержаться. Стоял на лондонском тротуаре, в снегу, и хохотал, и Джеймс смотрел на него с недоумением, а Юфимия — с тревогой, а Флимонт — с искренним восторгом человека, который понял, что нашёл родственную душу.

— Видишь, Юфи? — сказал он жене торжествующе. — Видишь? Он понимает! Мальчик понимает! Садитесь, садитесь, юноша! Впереди, рядом со мной! Я покажу вам, как работает сцепление!

* * *

Они летели над Англией в сумерках.

«Бентли» поднялся над Лондоном с тихим урчанием мотора — Флимонт нажал какую-то серебряную кнопку на приборной доске, и машина стала невидимой, а потом мягко оторвалась от земли, — и поплыл над крышами, над огнями, над дымом из труб. Внизу проплывал город — тысячи окон, тысячи фонарей, красные огоньки машин на улицах. Потом город кончился, и внизу потянулись поля — белые, заснеженные, с чёрными полосами живых изгородей. Потом — холмы. Потом — снова поля.

Гарри сидел на переднем сиденье, рядом с Флимонтом, и смотрел в окно.

Он летал много раз. На мётлах, на гиппогрифе, на фестрале, на драконе. Он летал на «Форде Англии» вместе с Роном над этими же полями, в августе девяносто второго. Тогда он был счастлив. Он помнил это ощущение — абсолютное, оглушительное, детское счастье, когда машина вынырнула из облаков, и под ними было солнце.

Сейчас было то же самое. Только тише.

— Нравится? — спросил Флимонт, не отрывая глаз от неба.

— Очень, сэр.

— Флимонт, — сказал Флимонт. — Зовите меня Флимонт. Или — мистер Поттер, если вам так удобнее. Но «сэр» — это для Министерства. А вы, юноша, не Министерство.

— Флимонт, — повторил Гарри.

Это было странно. Невыносимо странно — называть по имени собственного деда. Но Флимонт улыбнулся — тепло, удовлетворённо, — и Гарри почувствовал, как что-то внутри у него оттаивает.

На заднем сиденье Джеймс спал, привалившись к матери. Юфимия гладила его по голове и смотрела в окно. Иногда она переводила взгляд на Гарри — и в её глазах было что-то задумчивое.

* * *

Дом Поттеров стоял на холме над маленькой йоркширской деревушкой.

Гарри не знал этого места. Он никогда здесь не был. Он никогда даже не слышал о нём. После смерти Флимонта и Юфимии дом, кажется, продали, — Сириус что-то говорил об этом однажды, мимоходом, — и он перешёл к чужим людям, и Гарри так и не собрался узнать, к кому.

А здесь он был. Большой, старый, каменный, с высокими трубами и с плющом, оплетавшим стены до самой крыши. Окна светились тёплым жёлтым светом. Над входной дверью висел венок из остролиста. Вокруг дома лежал сад — заснеженный, с тёмными силуэтами старых яблонь, с замёрзшим прудом, с беседкой, увитой засохшими розами. Из одной трубы поднимался дым и пах берёзовыми поленьями.

«Бентли» мягко опустился на подъездную аллею. Флимонт заглушил мотор.

— Ну вот, — сказал он. — Приехали.

Гарри вышел из машины. Снег скрипел под ногами. Воздух был морозным, чистым, пахнущим соснами и дымом.

Входная дверь распахнулась, и на пороге появилось маленькое существо. Ростом Гарри по пояс, тощее, с огромными ушами, похожими на крылья летучей мыши, с длинным носом и с большими зелёными глазами. Эльф. Домовой эльф. Старый — Гарри видел морщины на сморщенном личике, седой пушок на ушах. Но одет он был не в наволочку, не в кухонное полотенце, а в маленький аккуратный жилет из коричневого твида, с медными пуговицами, и в штаны. И на ногах у него были башмаки.

— Хозяин! — пропищал эльф. — Хозяйка! Молодой хозяин Джеймс! С приездом, с приездом! Ужин готов! Пирог готов! Ванна для молодого хозяина Джеймса готова! — Его зелёные глаза остановились на Гарри. — А это… это гость?

— Это Гарри, Флорри, — сказала Юфимия, подходя. — Он будет жить у нас на каникулах. Гарри, это Флорри. Она служит нашей семье уже сто двадцать лет. Она нянчила моего мужа, а потом — Джеймса.

— Служит, — фыркнул Флимонт, выгружая из багажника чемоданы. — Слышишь, Флорри? «Служит». Скажи мальчику, сколько я тебе плачу.

Флорри покраснела — Гарри не знал, что эльфы умеют краснеть, но Флорри покраснела, от кончиков ушей до кончика носа.

— Хозяин платит Флорри три галлеона в месяц, — пропищала она смущённо. — Флорри говорила хозяину, что не надо. Что эльфам не платят. Что это неприлично. Но хозяйка настояла. Тридцать лет назад. — Она шмыгнула длинным носом. — Флорри откладывает. В банку из-под варенья. У Флорри уже много.

Гарри стоял на заснеженном пороге и смотрел на маленькую эльфийку в твидовом жилете.

«Гермиона», — подумал он.

Гермиона в четырнадцать лет, с её значками «Г.А.В.Н.Э.» и с бесконечными спорами о правах эльфов. Гермиона в тридцать — в Министерстве, пробивающая закон за законом. Гермиона в семьдесят — уставшая, седая, говорящая ему за чаем: «Знаешь, Гарри, за сорок лет я так и не убедила ни одного эльфа взять жалованье добровольно. Ни одного. Они берут — потому что закон. Но не потому, что хотят».

А здесь, в семьдесят первом году, в доме его деда и бабушки, маленькая старая эльфийка в твидовом жилете копила галлеоны в банке из-под варенья. Потому что тридцать лет назад Юфимия Поттер «настояла».

— Вы платите эльфу, — сказал Гарри тихо. Это был не вопрос.

Юфимия посмотрела на него — внимательно, с лёгким удивлением.

— Платим, — сказала она. — Флорри — член семьи. Членам семьи не платят, конечно. Но членов семьи и не заставляют работать бесплатно сто двадцать лет. — Пауза. — Тебя это удивляет?

— Нет, — сказал Гарри. Голос у него сел. — Нет. Я просто… одна моя знакомая. Она была бы очень рада это услышать.

Юфимия чуть приподняла брови. Но ничего не сказала. Только положила руку ему на плечо.

— Пойдём в дом, дорогой, — сказала она. — Ты весь замёрз.

* * *

Внутри дом был тёплым, огромным, запутанным и полным вещей.

Здесь были комнаты, в которых никто не жил, и комнаты, в которых жили все сразу. Здесь была библиотека с книжными шкафами до потолка и с лестницей на колёсиках. Здесь была гостиная с огромным камином, перед которым лежал старый вытертый ковёр, а на ковре — огромный рыжий кот, который при виде Гарри приоткрыл один глаз, оценил его и снова закрыл. Здесь была кухня — тёплая, пахнущая выпечкой и яблоками, с медными кастрюлями на стенах и с длинным деревянным столом, за которым мог бы поместиться весь гриффиндорский курс. Здесь была лестница — широкая, деревянная, скрипучая, с перилами, отполированными до блеска поколениями рук. Здесь были портреты на стенах — десятки Поттеров, все с одинаково растрёпанными волосами, все в очках, все с одинаково весёлыми глазами, — которые при виде Гарри оживлённо зашептались между собой: «Новенький!», «Кто это?», «Чей это мальчик?», «Похож на Флимонта в детстве», «Вылитый Чарлус!», «Нет, вылитый Генри!»

И ещё здесь была лаборатория.

Флимонт показал её Гарри в первый же вечер, после ужина, пока Юфимия укладывала Джеймса — тот уснул прямо за столом, уткнувшись носом в пирог. Лаборатория занимала весь чердак. Под низкими наклонными потолками тянулись длинные столы, заставленные котлами, ретортами, колбами, перегонными кубами, банками с травами, флаконами с разноцветными жидкостями. Пахло лавандой, мятой, жжёным сахаром и почему-то бананами.

— «Простоблеск», — сказал Флимонт с гордостью, обводя рукой своё царство. — Сорок лет экспериментов. Сорок лет! Начал, когда мне было двадцать два, — у меня были кошмарные волосы, совершенно кошмарные, как у Джеймса. — Он вздохнул. — Как у вас.

— Как у всех Поттеров, — сказал Гарри.

Флимонт остро посмотрел на него.

— Откуда вы знаете, что у всех Поттеров такие волосы?

Гарри застыл.

— Портреты, — сказал он быстро. — В коридоре. Все растрёпанные.

Флимонт помолчал. Потом медленно кивнул.

— Да, — сказал он. — Портреты. Конечно. — Он снова повернулся к своим котлам. — Знаете, юноша, вот что я вам скажу. Я сорок лет бьюсь над «проклятием Поттеров». Сорок лет! Я создал зелье, которое разгладит волосы кому угодно — гоблину, троллю, гиппогрифу, Мерлину на портрете. Кому угодно. Кроме Поттеров. — Он повернулся к Гарри. — И знаете, почему?

— Почему?

— Не знаю! — радостно сказал Флимонт. — Совершенно не знаю! Сорок лет — и не знаю! Это лучшая загадка в моей жизни. — Он помолчал. — Иногда мне кажется, что это не проклятие вовсе. Что это… как бы сказать… подпись. Что кто-то когда-то, очень давно, расписался на нашей семье. И подпись эту не стереть.

Гарри смотрел на него.

«Подпись».

Он вспомнил Игнотуса. Мальчика, найденного на кладбище, — тощего, молчаливого, не говорившего ни на одном человеческом языке. Мальчика из мира пепла. Что, если у него тоже были такие волосы? Что, если это — всё, что осталось от него в его потомках? Не магия. Не Дары. Просто — волосы, которые невозможно причесать.

[Гипотеза: ███████.]

[Данные недоступны.]

[Комментарий: интересная мысль, Гарри. Запомни её.]

— Может быть, вы правы, Флимонт, — сказал Гарри тихо. — Может быть, это подпись.

* * *

Рождественское утро началось с того, что Джеймс прыгнул на кровать Гарри в шесть утра и заорал: «ПОДАРКИ!»

Гарри спал в гостевой комнате на втором этаже — маленькой, уютной, с окном на заснеженный сад и с кроватью под балдахином, которая была настолько мягкой, что в первую ночь он не мог уснуть: ему казалось, что он тонет. Он проснулся от вопля Джеймса, от прыжка, от того, что кровать под ним подскочила, как батут. Его очки слетели с тумбочки.

— Подарки! — орал Джеймс, прыгая. — Подарки, подарки, подарки! Вставай, Дед! Вставай!

— Мне сто… — Гарри осёкся. — Мне одиннадцать лет, Джеймс. Дай мне поспать.

— Не дам! Вставай! Там гора!

* * *

Гора действительно была.

Под огромной ёлкой в гостиной — живой, пушистой, пахнущей хвоей, украшенной стеклянными шарами, золотыми звёздами и крошечными заколдованными феями, которые сонно перелетали с ветки на ветку, — лежали свёртки. Много свёртков. Очень много.

И часть из них была подписана: «Гарри».

Гарри стоял у ёлки и смотрел на эти свёртки. Он вспомнил своё первое Рождество в Хогвартсе. Девяносто первый год. Как он проснулся и увидел у кровати кучку подарков — и не поверил. Как он думал, что это ошибка. Что это Рону. Что ему, Гарри, никто никогда ничего не дарил. Он тогда держал в руках свитер миссис Уизли, изумрудно-зелёный, с большой буквой «Г» на груди, и боялся, что сейчас кто-нибудь придёт и заберёт его.

Сейчас он был старше. Гораздо старше. Он прожил жизнь, в которой у него было сто двадцать Рождеств и тысячи подарков.

Но ему всё равно хотелось плакать.

— Открывай! — Джеймс сунул ему в руки первый свёрток. — Это от меня! Открывай!

От Джеймса была огромная коробка шоколадных лягушек. Сорок штук. «Чтобы ты наконец собрал всю коллекцию», — сказал Джеймс гордо, и Гарри, открыв первую, обнаружил внутри карточку Дамблдора. Опять.

От Римуса — по сове, вчера вечером, — пришла закладка. Самодельная, вырезанная из тонкой берёзовой коры, с выжженным на ней узором: маленький олень на фоне луны. Записка: «Для твоих книг. Ты всегда загибаешь углы. Это варварство. — Р.»

Гарри смотрел на маленького оленя на закладке долго. Очень долго.

От Питера — мешок сладостей. Огромный. «Мама дала много», — было написано на открытке кривым почерком.

От Лили — открытка. Нарисованная от руки, акварелью. На ней — серая река, ржавый мост, огромная фабричная труба. А над рекой — стайка прозрачных рыбок, сверкающих на солнце. Подпись: «Чтобы ты не забывал, как выглядит лучший город в мире. С Рождеством, любитель труб! — Л.»

От Хагрида — кексы. Каменные. Шесть штук. И записка: «Размачивай! — Хагрид». И ещё приписка, корявыми буквами: «Пончик тоже передаёт привет. Он поцарапал профессора Спраут».

От Сириуса — письмо. Без подарка. Короткое, на тетрадной бумаге, торопливым почерком. «Дед! С Рождеством. Тут скучно до смерти. Мама орёт. Отец молчит. Кричер ворчит. Тётя Друэлла приехала с Нарциссой, все говорят о свадьбе Беллы с Лестрейнджем. Хочу сдохнуть. НО. Регулус спит в моей комнате. Каждую ночь. Мы играем в шифр. Он помнит! Он всё помнит. Он передаёт тебе привет. Он сказал: "Это тот, который подмигнул?" Я сказал: "Тот". Он сказал: "Он смешной". Так что ты смешной, Дед. Поздравляю. — Б.»

«Б.» Не «С.». «Б.» — от «Блэк». Или от «Бродяга»? Нет — до «Бродяги» ещё далеко. Гарри перечитал письмо дважды и спрятал его в карман пижамы.

А потом был свёрток от Северуса.

Гарри не ждал от него ничего. Совсем. Северус Снейп не дарил подарков. Никому. Кроме, может быть, Лили. Гарри был уверен, что не получит от него даже открытки.

Свёрток был маленьким. Завёрнутым в обычную коричневую бумагу, перевязанным обычной бечёвкой. Без открытки. Без подписи.

Внутри был маленький стеклянный флакон. Один из тех, что разбились в подземелье в октябре — Гарри узнал его по трещине, которую оставил Джеймс, неуклюже применив «Репаро». Во флаконе был серый порошок. Сушёные мандрагоровые корни. Толчёные. Мелко, ровно, идеально.

И больше ничего.

Гарри держал флакон в руке и смотрел на него.

«Всегда носи с собой. Раз уж ты не можешь мешать в нужную сторону».

— Это от кого? — спросил Джеймс, заглядывая через плечо.

— От друга, — сказал Гарри.

* * *

Последний свёрток был от Юфимии.

Мягкий. Тёплый. Завёрнутый в зелёную бумагу с серебряными звёздами.

Гарри развернул его.

Свитер.

Тёмно-зелёный, как ель за окном. Толстый, мягкий, тёплый, связанный вручную — Гарри видел неровные петли там и тут, видел, где вязальщица ошиблась и переделывала. А на груди, серебряной нитью, была вышита большая буква «Г».

Гарри держал свитер в руках и не мог пошевелиться.

Девяносто первый год. Гриффиндорская башня. Изумрудно-зелёный свитер с буквой «Г». Миссис Уизли. «Мама каждый год вяжет нам свитеры, — сказал тогда Рон, морщась. — А мой всегда бордовый». Гарри получал такой свитер каждый год. Каждое Рождество. До самой смерти Молли Уизли в две тысячи сорок девятом. А потом — Джинни продолжила. Вязала ему свитер с буквой «Г» каждое Рождество. До своей смерти. Последний — недовязанный — Гарри нашёл в её корзинке для рукоделия. Один рукав. И половина буквы «Г».

Он не надевал свитеров с буквой «Г» семь лет.

— Тебе не нравится? — спросила Юфимия тихо. Она сидела в кресле у камина, с чашкой чая в руках, и смотрела на него. — Я давно не вязала. Руки уже не те. Там, на левом рукаве, — петли сбились. Я хотела перевязать, но не успела.

Гарри поднял на неё глаза.

Он плакал. Он понял это, только когда увидел, как изменилось её лицо. Он плакал — беззвучно, не всхлипывая, просто по щекам текли слёзы, и он не мог их остановить.

— Нравится, — прошептал он. — Очень. Очень нравится.

Юфимия поставила чашку. Встала. Подошла. Села рядом с ним на ковёр — прямо на пол, в своём домашнем бархатном халате, шестидесятилетняя женщина, — и обняла его. Молча. Просто обняла. Прижала его голову к плечу.

Он уткнулся ей в плечо и плакал. По-настоящему. Как плачут дети. Как он не плакал с тех пор, как ему было… он не помнил, сколько. Может быть, никогда.

Джеймс стоял у ёлки с открытым ртом. Флимонт, появившийся в дверях с подносом горячего какао, остановился на пороге. Посмотрел на жену, на мальчика у неё на плече. На свитер с буквой «Г», упавший на ковёр.

Тихо поставил поднос на столик. Подошёл. Взял Джеймса за плечо и бесшумно, без единого слова, увёл его на кухню.

Юфимия гладила Гарри по голове — по его непослушным, торчащим во все стороны, совершенно невозможным поттеровским волосам.

— Тише, дорогой, — шептала она. — Тише. Всё хорошо. Ты дома.

[…]

Система ничего не написала. Только многоточие. И оно висело в воздухе очень долго — дольше, чем когда-либо.

* * *

Потом был рождественский завтрак — огромный, шумный, с омлетом, с сосисками, с тостами, с мармеладом, с пудингом. Потом — снежки в саду, и Джеймс засунул снег Гарри за шиворот, и Гарри гонялся за ним по всему саду, пока они оба не упали в сугроб, хохоча. Потом — какао у камина. Потом Флимонт сказал:

— Джеймс. Иди-ка сюда. У меня для тебя ещё один подарок.

Джеймс подошёл. Флимонт сидел в своём кресле у камина и держал на коленях что-то. Свёрток. Серебристо-серый, мягкий, переливающийся в свете огня, как вода.

Гарри, сидевший на ковре с кружкой какао, перестал дышать.

— Мой отец, — сказал Флимонт, — дал мне это, когда мне было одиннадцать. А ему — его отец. А тому — его. И так далее. Очень, очень далеко назад. — Он развернул свёрток. Ткань потекла по его коленям — серебристая, лёгкая, невесомая, как туман над озером на рассвете. — Это семейная реликвия, Джеймс. Самая ценная вещь в этом доме. Ценнее, чем всё моё золото, все мои рецепты, все мои машины. — Пауза. — Мантия-невидимка.

Джеймс открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Настоящая? — прошептал он.

— Настоящая. — Флимонт протянул ему мантию. — Надень.

Джеймс взял её — осторожно, будто она могла рассыпаться, — и накинул на плечи.

И исчез.

Не весь. Голова осталась — висела в воздухе, растрёпанная, с очками, с открытым ртом. Голова посмотрела вниз, туда, где должно было быть тело, — и издала такой восторженный вопль, что рыжий кот на ковре подскочил и умчался под диван.

— Я НЕВИДИМЫЙ! — орала голова Джеймса. — ПАПА! МАМА! Я НЕВИДИМЫЙ! ДЕД! СМОТРИ!

— Вижу, — сказал Гарри хрипло. — То есть — не вижу.

Голова Джеймса летала по гостиной, хохоча. Потом накрылась мантией совсем — и исчезла полностью. Только смех был слышен — то у ёлки, то у окна, то над самым ухом Гарри.

Гарри сидел на ковре и смотрел в пустоту, откуда доносился смех.

Он носил эту мантию сто десять лет. Он получил её на первое Рождество в Хогвартсе — без записки, без подписи, только «Твой отец оставил это у меня перед смертью». Он прятался под ней от Филча, от Снейпа, от дементоров, от Пожирателей смерти. Он ходил под ней в Хогсмид, в Запретную секцию, в подземелья, к Хагриду в ночь, когда казнили Клювокрыла. Он укрывал под ней Джинни, когда они были молодыми и хотели побыть одни. Он укрывал под ней своих детей, когда им снились кошмары, — и говорил: «Под ней тебя никто не найдёт. Даже кошмар». Он отдал её Джеймсу — своему Джеймсу, сыну, — когда тот поступал в Хогвартс. И сказал то же самое, что сейчас сказал Флимонт: «Самая ценная вещь в нашей семье».

Голова Джеймса снова вынырнула из воздуха — прямо перед Гарри, в двух дюймах от его носа.

— Дед! — сказала она, сияя. — Хочешь попробовать?

Гарри не успел ответить. Джеймс стянул с себя мантию и набросил её на Гарри.

* * *

Это было как встреча.

Он не мог описать это иначе. Мантия легла ему на плечи — и он почувствовал, как она… вздохнула. Как живое существо. Как старая собака, которая годами ждала хозяина у двери, — и вот он вошёл, и она узнала его по шагам.

Ткань потекла по его плечам, по рукам, по спине. Сама. Обвилась вокруг него — плотно, бережно, как обнимают после долгой разлуки. Серебристые нити засветились. Не в его воображении — по-настоящему. Мягким, тусклым, лунным светом, который пробивался сквозь ткань, как свет звёзд сквозь облака.

И Гарри услышал — не ушами, а чем-то глубже, — тихий звук. Как будто кто-то очень далеко, на другом конце огромного тёмного зала, сказал шёпотом одно слово.

Не слово. Имя.

Его имя. Настоящее.

[Объект: Мантия-невидимка (Дар Смерти).]

[Владелец: Джеймс Поттер (по праву дара).]

[Статус: распознаёт тебя.]

[Примечание: она тебя помнит. Она тебя ждала. Не тебя-этого — тебя-того. Но для неё это одно и то же.]

[Внимание: она сшита из ███████. Она чувствует ███████. Поэтому Голод тебя боится: ты носил её сто десять лет. Ты пахнешь ею.]

Гарри стоял посреди гостиной, невидимый, обёрнутый в светящуюся серебром ткань, и смотрел на эти голубые строки.

«Поэтому Голод тебя боится».

«Ты пахнешь ею».

Он вспомнил нити на крюке в хранилище Певереллов. Серебристо-серые, растворяющиеся, если смотреть на них прямо. Вспомнил слова Горнука: «Ты пахнешь пеплом. И дорогой». Вспомнил Римуса: «Ты пахнешь как зима, которая уже кончилась».

Мантия, которая прячет даже от Смерти. Из чего она сшита? Что такое — то, что прячет от Смерти?

— Юноша.

Голос Флимонта. Странный. Напряжённый.

Гарри стянул мантию. Медленно. С трудом — она не хотела отпускать. Цеплялась за пальцы, за плечи, обвивалась вокруг запястий, как кошка, которая не хочет слезать с колен. Он аккуратно, бережно отцепил её. Сложил. Протянул Джеймсу.

Мантия перестала светиться. Снова стала просто серебристой тканью.

Флимонт сидел в кресле и смотрел на Гарри. Его лицо было серьёзным — Гарри впервые видел его таким.

— Она светилась, — сказал Флимонт тихо.

— Сэр?

— Мантия. Она светилась. — Флимонт медленно поднялся. Подошёл ближе. Посмотрел на ткань в руках Джеймса, потом на Гарри. — Шестьдесят лет назад, когда отец дал её мне, — она не светилась. Она вообще меня не слушалась. Три года. Сползала с плеч, путалась в ногах, оставляла голову снаружи, когда я хотел спрятаться. Отец говорил — она капризная. Она должна привыкнуть. — Он помолчал. — Она никогда не светилась. Ни на мне. Ни на отце. Ни на ком.

Гарри молчал.

Джеймс смотрел то на отца, то на Гарри.

— Пап? — сказал он неуверенно. — Что это значит?

Флимонт долго молчал. Потом медленно, тяжело вздохнул. Положил руку Джеймсу на плечо.

— Это значит, — сказал он, — что у нас в доме очень необычный гость. — И, не меняя тона, посмотрел прямо на Гарри: — Юноша. Вы знаете, что ваша фамилия означает для нашей семьи?

Гарри медленно покачал головой. Он знал. Конечно, знал. Но хотел услышать.

Флимонт вернулся к своему креслу. Сел. Сложил длинные пальцы на коленях.

— Мы, Поттеры, — сказал он, — происходим от Певереллов. По женской линии. Давным-давно, на исходе тринадцатого века, Хардвин Поттер, мой предок, женился на девушке по имени Иоланта Певерелл. Внучке Игнотуса — младшего из трёх братьев в старой сказке. — Он кивнул на мантию в руках Джеймса. — Она принесла в приданое вот это. И с тех пор Мантия передаётся в нашей семье от отца к старшему сыну. Почти семьсот лет.

Он помолчал.

— Так что, юноша, — сказал он, и в его глазах вдруг снова мелькнула привычная весёлая искорка, — если вы и правда Певерелл — то мы с вами, возможно, родственники. Очень, очень дальние. Через семь веков. — Он подмигнул. — Это объясняет волосы.

Гарри засмеялся.

Он не мог не засмеяться. Он стоял посреди гостиной в доме своего деда, рядом со своим отцом, который держал в руках мантию, которую Гарри носил сто десять лет, — и его дед только что сказал ему, что они «возможно, дальние родственники».

Он смеялся, и по щекам у него снова текли слёзы, и он не знал, от смеха или от чего-то другого.

— Это объясняет волосы, — повторил он сквозь смех.

— Это объясняет волосы! — радостно подхватил Джеймс. — Пап! Значит, Дед — Поттер! Ну, почти Поттер! Я же говорил! Я же сразу говорил, что он похож!

— Почти, — сказал Флимонт с улыбкой. — Почти, сынок.

Он смотрел на Гарри — долгим, тёплым, задумчивым взглядом. И Гарри показалось, что в этом взгляде, где-то очень глубоко, было что-то ещё. Что-то, чего Флимонт не сказал вслух. Не подозрение. Не страх.

Что-то похожее на узнавание.

* * *

После обеда они летали.

Флимонт достал из сарая старые мётлы — «Чистомёт-3» тридцатых годов, тяжёлый и неповоротливый, и ещё одну, совсем древнюю, без названия, с кривым черенком и с прутьями, перевязанными бечёвкой. «Это моя первая метла, — сказал он любовно. — Мне её подарили на шестой день рождения. Она летает медленно, но никогда не падает».

— Только над садом, — строго сказала Юфимия из окна кухни. — Не выше яблонь. И не над прудом. Флимонт, проследи.

— Слежу, дорогая! Слежу!

Джеймс взлетел первым — на «Чистомёте», с гиканьем, прямо с места, на полной скорости, распугав ворон с яблонь. Он летал хорошо. Очень хорошо для одиннадцати лет — быстро, смело, нахально, закладывая такие виражи, что у Гарри замирало сердце. Охотник. Прирождённый охотник.

Гарри взял древнюю метлу с кривым черенком.

Он не летал на метле… он не помнил сколько. Лет двадцать? Последние годы колено не позволяло. А до этого — он летал редко, по праздникам, с правнуками. Медленно, осторожно, низко.

Он сел на метлу. Оттолкнулся от земли.

И тело — вспомнило.

[Навык «Полёт» (память): 79 (доступно: 31 → 44).]

[Тело: 12.]

[Комментарий: тело помнит. Даже это тело. Особенно это тело — оно было создано по образцу того, что летало лучше всех на курсе.]

Метла была медленной, неповоротливой, древней. Но это была метла. А Гарри был ловцом. Самым молодым ловцом за сто лет. Он летал на «Нимбусе», на «Молнии», на «Молнии-2» и на «Молнии-3». Он поймал снитч в одиннадцать лет — ртом. Он поймал снитч, падая с метлы на высоте пятидесяти футов. Он поймал снитч под дождём, в темноте, в тумане, на глазах у дементоров.

Он полетел.

Над заснеженным садом, над тёмными яблонями, над беседкой с засохшими розами. Низко — как велела Юфимия. Но так, как он летал всегда: не сидя на метле — а будто метла была частью его, продолжением его рук, его ног, его воли. Вираж. Ещё вираж. Пике к самому снегу — и вверх, в последний момент, так что прутья метлы взметнули снежную пыль. Бочка. Ещё бочка.

Джеймс завис в воздухе на своём «Чистомёте» и смотрел на него с открытым ртом.

— Мерлин, — сказал он. — Мерлин и Моргана. Дед. Ты… ты где так научился?

— Не помню, — сказал Гарри, проносясь мимо.

Флимонт стоял внизу, в снегу, задрав голову. Потом сунул руку в карман пальто и что-то оттуда вытащил. Маленькое, золотое, блестящее.

— Юноша! — крикнул он. — Ловите!

И подбросил.

Снитч. Старый, потёртый, с чуть погнутым крылышком. Он вылетел из руки Флимонта, на мгновение завис в воздухе — и сорвался, метнулся в сторону, ввысь, в серое зимнее небо, мелькнул золотой искрой над яблонями и пропал.

Гарри рванулся за ним.

Он не думал. Он не искал глазами. Он почувствовал. Как чувствует ловец — кожей, спиной, тем шестым чувством, которое нельзя выучить, с которым можно только родиться. Слева. Выше. За трубой.

Двадцать секунд.

Он завис над садом, держа в кулаке трепещущий золотой шарик. Крылышки снитча щекотали ему пальцы.

Внизу было тихо.

Джеймс висел в воздухе на «Чистомёте», уронив челюсть. Флимонт стоял в снегу, задрав голову, и на его лице было выражение человека, который увидел привидение. Юфимия в окне кухни застыла с полотенцем в руках.

— Двадцать секунд, — сказал Флимонт наконец. Голос у него был странный. — Двадцать секунд. Я выпускал этот снитч для своего отца. Для своих друзей. Для Джеймса. Рекорд был — четыре минуты. — Он помолчал. — Мой отец, юноша, играл ловцом за сборную Англии. В девятьсот восьмом году.

— ДЕД! — заорал Джеймс, отмерев. — ТЫ БУДЕШЬ ЛОВЦОМ! НА ВТОРОМ КУРСЕ! В КОМАНДЕ ГРИФФИНДОРА! А Я — ОХОТНИКОМ! МЫ ВЫИГРАЕМ КУБОК! МЫ ВЫИГРАЕМ ВСЁ!

Гарри опустился на землю. Протянул Флимонту снитч.

Флимонт взял его. Посмотрел на трепещущий золотой шарик в своей ладони. Потом на Гарри.

— Тело помнит то, что голова забыла, — сказал он тихо. — У меня так с танцами. Я не помню ни одного шага — а ноги помнят. — Пауза. — Вы где-то очень много летали, юноша. Очень много. И очень давно.

— Наверное, — сказал Гарри.

Флимонт смотрел на него ещё секунду. Потом улыбнулся — тепло, просто, — и положил ему руку на плечо.

— Пойдёмте в дом, — сказал он. — Юфи сварила глинтвейн. Безалкогольный, для вас. Ну, почти безалкогольный.

* * *

Вечером, когда Джеймс уснул, когда в доме стало тихо, когда только часы в гостиной тикали, а в камине потрескивали дрова, — Гарри сидел в кухне за длинным деревянным столом. Один. С кружкой какао. В новом зелёном свитере с серебряной буквой «Г».

Юфимия вошла неслышно. Села напротив. Налила себе чаю.

Они молчали. Долго. Это было уютное молчание — такое, какое бывает только между людьми, которым не нужно ничего говорить.

— Гарри, — сказала наконец Юфимия.

— Да, мэм?

— Юфимия, — поправила она. — Или — как тебе удобнее. — Она помолчала. Посмотрела в свою чашку. — Минерва писала мне. О тебе. Осенью. — Пауза. — Она рассказала про больницу. Про рёбра. Про запястье.

Гарри застыл.

— Она не должна была, наверное, — продолжала Юфимия тихо. — Но она знает, что я никому не скажу. И она… она волновалась. Она написала: «Юфи, этому мальчику некуда ехать летом. Совсем некуда. Дамблдор говорит — в «Дырявый котёл». Или в приют. Мне это не нравится».

Гарри молчал.

Юфимия подняла на него глаза. Карие. Тёплые. Такие же, как у Джеймса.

— У нас много комнат, — сказала она. — Очень много. Больше, чем нужно. Флорри скучает, когда некого кормить. Флимонт — когда некому показывать свои машины. Джеймс… — Она чуть улыбнулась. — Джеймс всю жизнь хотел брата.

Гарри смотрел на неё.

— Я не спрашиваю сейчас, — сказала Юфимия. — Не нужно отвечать. Просто… подумай. До лета. — Пауза. — Если захочешь — летом мы поговорим с Альбусом. Оформим… как это называется… опеку. Это не так сложно. Мы с Флимонтом — почтенные люди, уважаемые. Флимонт заседал в Визенгамоте, когда был моложе. Альбус нас знает. — Она помолчала. — А если не захочешь — тоже ничего. Ты всё равно всегда будешь здесь желанным гостем. Всегда.

Гарри не мог говорить.

Он сидел за длинным деревянным столом в кухне своих деда и бабушки, в свитере с буквой «Г», и его бабушка, которую он никогда не знал, предлагала ему дом.

Он кивнул. Один раз. Это было всё, на что он был способен.

Юфимия улыбнулась. Протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей.

— Вот и хорошо, — сказала она. — Вот и хорошо, дорогой.

Они сидели так ещё долго. Часы в гостиной пробили полночь. Где-то наверху, в спальне, громко всхрапнул Флимонт.

— Завтра, — сказала Юфимия, допивая чай, — я хочу съездить в Годрикову Впадину. Там живёт одна моя очень старая знакомая. Батильда Бэгшот. Ты, кажется, её знаешь. — Она чуть прищурилась. — Она писала мне в ноябре. Спрашивала, нельзя ли привезти тебя на Рождество. Говорит, ей нужно тебе кое-что показать. — Пауза. — Какую-то старую книгу. Сказала, что это касается примечания сорок два. Ты понимаешь, о чём она?

Гарри медленно поднял голову.

— Понимаю, — сказал он.

[Квест «Наследие Игнотуса»: обновлено.]

[Батильда Бэгшот нашла что-то.]

[Завтра.]

Глава 17. Примечание сорок два

Годрикова Впадина под снегом была похожа на рождественскую открытку.

Гарри знал её такой. Он видел её такой однажды — в декабре девяносто седьмого, под мантией-невидимкой, рядом с Гермионой. Тогда он смотрел на маленькие домики с горящими окнами, на церковь, из которой доносилось пение, на площадь с обелиском, — и ему хотелось одновременно плакать и бежать отсюда без оглядки. Тогда это была деревня, где убили его родителей. Деревня, где его ждала ловушка.

А потом — потом он прожил здесь шестьдесят лет. Видел её под снегом шестьдесят раз. И каждый раз она была похожа на открытку, и каждый раз ему было и тепло, и больно одновременно.

Сейчас было по-другому.

Сейчас было двадцать шестое декабря тысяча девятьсот семьдесят первого года. Снег лежал на крышах толстыми белыми шапками. Из труб поднимался дым. Над церковью кружили галки. На площади, вокруг обелиска, местные дети лепили снеговика — магловские дети, в вязаных шапках и варежках, с красными от мороза носами. Кто-то кидался снежками. Кто-то смеялся. Где-то пели рождественский гимн.

И в переулке, в конце, за низкой изгородью, стоял дом. Целый. С обеими половинами. С гирляндой из разноцветных лампочек над крыльцом. С ёлкой в окне гостиной. С трёхколёсным велосипедом, засыпанным снегом у крыльца.

А в окне второго этажа, того самого окна, — горел ночник в форме утёнка.

Гарри стоял у изгороди и смотрел.

— Дед? — Джеймс дёрнул его за рукав. — Ты чего? Пошли, мама ждёт.

— Иду, — сказал Гарри.

Он не мог отвести глаз от утёнка.

— Красивый дом, — сказал Джеймс, проследив за его взглядом. — Уютный. С гирляндами. — Пауза. — Знаешь, я бы хотел жить в таком доме. Когда вырасту. В маленькой деревне, в таком доме, с гирляндами на крыльце. И чтобы жена была… — Он покраснел. — Ну. Неважно.

Гарри медленно повернул голову.

— Будешь, — сказал он.

— Что?

— Будешь жить в таком доме, — сказал Гарри. Голос у него был хриплым. — Когда вырастешь. С гирляндами на крыльце. — Пауза. — И будешь жить в нём долго. Очень долго.

Джеймс смотрел на него с недоумением.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю, — сказал Гарри.

И пошёл к дому Батильды, не оглядываясь, — потому что если бы оглянулся, Джеймс увидел бы его лицо.

* * *

Батильда встретила их на пороге. Маленькая, сутулая, в толстой вязаной шали поверх лилового платья, с пушистыми белыми бровями и с ясными, пронзительными глазами. Рыжая кошка тёрлась у её ног.

— Юфимия! — сказала она. — Наконец-то! Я думала, ты меня совсем забыла. — Она обняла Юфимию, похлопала по спине сухой маленькой рукой. Потом посмотрела на Джеймса. — А это, значит, Джеймс. Вырос. Последний раз я тебя видела, когда ты был вот такой. — Она показала рукой где-то на уровне своего колена. — Ты разбил мою сахарницу. Мейсенский фарфор. Восемнадцатый век.

Джеймс покраснел.

— Простите, — пробормотал он.

— Ничего. Она была уродливая. — Батильда отмахнулась. А потом посмотрела на Гарри.

Долго. Молча. Тем самым взглядом, каким смотрела на него летом, на кухне, над тарелкой яичницы. Взглядом историка, нашедшего рукопись.

— Мистер Певерелл, — сказала она наконец. — Вы хорошо выглядите. Гораздо лучше, чем в июле. Вас, наконец, кормят.

— Кормят, мэм.

— Хорошо. — Батильда кивнула. — А примечание сорок два прочитали?

— Прочитал.

— И?

— Вы ошиблись, — сказал Гарри.

Батильда засмеялась — тем самым хрипловатым, по-старушечьи весёлым смехом. Потом посторонилась.

— Входите, — сказала она. — Все. Чай готов. Кексы готовы. Юфи, мне нужно украсть у тебя мальчика на час. Ты не против?

Юфимия посмотрела на Батильду, потом на Гарри. В её глазах мелькнуло любопытство — и что-то ещё, похожее на тревогу. Но она только кивнула.

— Если он сам не против.

— Не против, — сказал Гарри.

* * *

Кабинет Батильды был на втором этаже — маленькая комната под самой крышей, с наклонным потолком, с круглым окном, выходящим на кладбище. Здесь было тесно от книг. Они стояли на полках, лежали стопками на полу, на подоконнике, на стуле, на кровати в углу, — тысячи книг, древних и новых, толстых и тонких, в кожаных переплётах и в бумажных обложках. Пахло пылью, воском и старой бумагой. На письменном столе, посреди беспорядка из пергаментов, перьев и чернильниц, горела лампа.

А под лампой лежала тетрадь.

Не книга — тетрадь. Тонкая, в картонной обложке, магловская, с надписью «Бодлианская библиотека, Оксфорд. Фотокопия. Только для научных целей». Батильда подошла к столу, села в кресло — тяжело, с кряхтением, — и положила руку на тетрадь.

— Садись, — сказала она, кивнув на табурет рядом с собой.

Гарри сел.

Батильда долго молчала. Смотрела в окно, на заснеженное кладбище. На церковь. На западную стену, вдоль которой под снегом угадывалась старая деревянная скамейка.

— Знаешь, мальчик, — сказала она наконец, — я написала «Историю магии» шестьдесят лет назад. Шесть изданий. Тысяча двести страниц. И всё это время, всю жизнь, — у меня было одно примечание, которое не давало мне спать. Номер сорок два. — Она повернулась к Гарри. — Певереллы. Три брата. Младший из которых похоронен вон там, у западной стены, в двухстах шагах от моего дома. — Пауза. — Я знала, что там что-то не так. Всегда знала. Слишком мало документов. Слишком много сказок. Слишком много людей, которые искали. — Она помолчала. — Один из них жил в этом доме. Летом. Очень давно.

Гарри не отвечал. Он знал, о ком она.

— А в июле, — продолжала Батильда, — на скамейке у западной стены, рядом с могилой Игнотуса Певерелла, проснулся мальчик. Без памяти. Без семьи. Без прошлого. И Хогвартская книга записала его Певереллом. — Она посмотрела на Гарри в упор. — Ты понимаешь, что я, как историк, не могла этого так оставить?

— Понимаю.

— Хорошо. — Батильда открыла тетрадь. — Тогда смотри.

* * *

Внутри были фотокопии. Серые, нечёткие, на плотной глянцевой бумаге. Страницы какой-то очень старой рукописи — мелкий, плотный, угловатый почерк, латынь, буквицы, кляксы, пометки на полях. Пергамент на фотографиях был тёмным, в пятнах, с обгрызенными краями.

— Хроника монастыря Святого Иеронима, — сказала Батильда. — Годрикова Впадина. Тринадцатый век. Монастыря давно нет — его разрушили при Генрихе Восьмом, — а церковь осталась. — Она кивнула в окно. — Вот эта. Хронику монахи вели двести лет. Записывали всё: урожаи, смерти, чудеса, налоги, кометы. Обычная монастырская хроника. Магловская. — Она помолчала. — Она лежит в Бодлианской библиотеке в Оксфорде, в отделе средневековых рукописей. Сто лет её никто не открывал. Я сама о ней знала — но никогда не читала целиком. Зачем? Магловские монахи, урожаи, налоги. — Батильда невесело усмехнулась. — После нашей встречи в июле я поехала в Оксфорд. Три месяца я сидела в читальном зале среди маглов, в магловской одежде, с магловской лупой. Три месяца, мальчик. В моём возрасте.

Она перевернула страницу. Ткнула узловатым пальцем в строчку.

— Читай. Латынь знаешь?

— Немного, — сказал Гарри.

— Тогда я переведу. — Батильда надела очки — маленькие, круглые, в тонкой оправе, похожие на очки Гарри, — и наклонилась над страницей. Её палец медленно двигался по строчкам.

— «Anno Domini millesimo ducentesimo vicesimo nono…» — В год от Рождества Господа нашего тысяча двести двадцать девятый. В праздник святого Иакова — это двадцать пятое июля, — Батильда подняла палец, — «на кладбище нашем, у западной стены, обретён был отрок неведомый, лет около пятнадцати, наг, весь осыпан пеплом, словно из огня вышедший, но огня никакого не было. Ни на каком языке не говорил он, ни на латинском, ни на франкском, ни на англском, ни на валлийском. Брат Освальд, ведающий многими наречиями, слушал его речь и сказал, что такого наречия нет под небом».

Гарри перестал дышать.

— Дальше, — сказала Батильда, переворачивая страницу. — «Отрока взяла в дом свой госпожа Певерелл, вдова, мать двух сыновей, Антиоха и Кадма. И нарекли его монахи Игнотом, сиречь Неведомым, ибо имени своего он не знал или не хотел сказать». — Она подняла глаза на Гарри. — Неведомый, мальчик. Ignotus. Это не имя. Это прозвище. Его дали ему монахи, потому что не знали, кто он.

Гарри сидел неподвижно.

«Ignotus eram. Ignotus ero». Неизвестным я был. Неизвестным буду.

— Это ещё не всё, — сказала Батильда. Она перевернула ещё несколько страниц. — Вот. Год тысяча двести тридцатый. «Отрок Игнот говорит уже по-англски, но мало. Птицы его сторонятся. Собаки воют, когда он проходит мимо. Брат Освальд говорит, что в глазах его — пепел». — Ещё страница. — Тысяча двести тридцать первый. «Игнот, Антиох и Кадм ушли на север, в Шотландию, в некую школу для детей, ведающих чарами, что стоит у озера». — Батильда посмотрела на Гарри. — Хогвартс, мальчик. Они ушли в Хогвартс.

— Он учился у всех четырёх деканов, — сказал Гарри тихо. — По очереди. Его не распределили.

Батильда застыла. Медленно сняла очки.

— Откуда ты это знаешь?

Гарри помолчал.

— Мне сказала Шляпа, — сказал он.

Батильда смотрела на него долго. Очень долго. Потом медленно надела очки обратно.

— Шляпа, — повторила она. — Конечно. Конечно, Шляпа. Она помнит всех. — Она покачала головой. — Я об этом не подумала. Шестьдесят лет — а я ни разу не подумала спросить Шляпу. — Она помолчала. — Что ещё она тебе сказала?

— Что он думал на языке, которого не существует. А под языком был пепел. Целый мир пепла.

Батильда долго молчала.

— Целый мир пепла, — повторила она шёпотом.

Потом перевернула ещё несколько страниц. Остановилась. Её палец замер над одной строчкой.

— А вот это, — сказала она, — самое интересное. Тысяча двести тридцать восьмой год. Через девять лет после того, как его нашли. — Она медленно, с расстановкой прочитала латынь, потом перевела: — «В сей год воротились три брата Певерелла из долгого странствия. Где были они — не сказали. Брат Освальд спросил их, и Антиох ответил: "Там, где дорога расходится на три". А Кадм засмеялся и сказал: "Там, где стоит камень, и на камне писано". А Игнот промолчал». — Батильда подняла палец. — И дальше: «И воротились они переменившимися. У Антиоха был в руке посох из бузины, коего прежде не было. У Кадма на пальце — перстень с чёрным камнем. А у Игнота — плащ серый, коего никто не мог разглядеть, ибо взгляд соскальзывал с него, как вода с камня».

Гарри сидел, вцепившись пальцами в края табурета.

«Там, где дорога расходится на три».

«Там, где стоит камень, и на камне писано».

Картина в хранилище. Берёзовый лес. Три тропинки, расходящиеся от центра. Огромный серый камень со старославянской вязью. И ворон на камне, который посмотрел на него.

[Квест «Наследие Игнотуса»: обновлено.]

[Новые данные: Игнотус — не Певерелл по крови. Найден на кладбище в 1229 г. «Наречия нет под небом». Пепел.]

[1238 г.: три брата возвращаются «оттуда, где дорога расходится на три» — с Дарами.]

[Связь: картина в хранилище № 3.]

[Осколок памяти №1: реагирует. Почти открыт.]

— Они ходили туда, — прошептал Гарри. — Туда, где дорога расходится на три. И принесли оттуда… принесли…

— Три дара, — сказала Батильда тихо. — Да. Я тоже так прочитала. Не от Смерти, мальчик. Не на мосту через реку, как в сказке. Они пришли куда-то — к какому-то камню на перекрёстке трёх дорог — и принесли оттуда три вещи. — Она помолчала. — Сказку потом сочинили. Через сто лет. Чтобы объяснить то, что объяснить нельзя.

Она откинулась на спинку кресла. Сложила руки на коленях. Посмотрела на Гарри поверх очков.

— А теперь скажи мне, Гарри Певерелл, — сказала она очень тихо, — что ты видел в хранилище номер три. Не то, что ты рассказал Альбусу. А то, что ты видел на самом деле.

Гарри молчал.

— Я не спрашиваю, кто ты, — продолжала Батильда. — Я старая, мальчик. Мне девяносто лет. В моём возрасте понимаешь, что некоторые ответы опаснее вопросов. Я не хочу знать, кто ты. Я хочу знать, что там.

Гарри долго смотрел на неё. На эту маленькую, сутулую, пронзительноглазую старуху, которая в девяносто лет три месяца сидела в магловской библиотеке в Оксфорде с лупой — ради примечания сорок два. Которая через двадцать шесть лет умрёт в этом доме, одна, в темноте, и её тело станет оболочкой для змеи.

Если он позволит.

— Картина, — сказал он. — Берёзовый лес. Три тропинки, расходятся от середины. В середине — камень. Большой, серый. На нём надпись. Буквы — переплетённые, с хвостами, с завитками. Я не смог прочитать. — Пауза. — А на камне сидит ворон. Живой. Он на меня посмотрел.

Батильда застыла.

— Ворон, — повторила она.

— Горнук говорит, он шестьсот лет ни на кого не смотрел.

— Буквы, — сказала Батильда медленно. — Переплетённые. С хвостами. С завитками. — Она взяла с края стола перо и клочок пергамента. — Нарисуй. Хоть одну. Хоть как-нибудь.

Гарри взял перо. Закрыл глаза. Вспомнил.

Он видел эту картину только раз — пять месяцев назад. Но он помнил каждую деталь. Он был аврором — он умел запоминать. Он нарисовал, медленно, неуклюже, одну букву — ту, что была в начале надписи, самую крупную. Что-то похожее на «Н», но с завитком наверху и с длинным хвостом, уходящим вниз и закручивающимся в спираль.

Батильда смотрела на рисунок. Долго. Потом сняла очки. Протёрла их краем шали. Надела обратно. Посмотрела снова.

— Это вязь, — сказала она тихо. — Славянская вязь. Кириллица. Древняя, очень древняя. Такой писали в русских монастырях пятьсот, шестьсот лет назад. Это «Н». — Она подняла глаза на Гарри. — Русское «Н».

— Русская? — переспросил Гарри, хотя знал ответ.

— Русская. — Батильда положила пергамент на стол. — Картина с русской надписью. В английском хранилище. Тринадцатого века. — Она покачала головой. — Это невозможно. Это совершенно невозможно. В тринадцатом веке Англию и Русь разделяли тысячи миль, и никто из английских волшебников не… — Она замолчала. Потом медленно, очень медленно, будто вспоминая что-то давно забытое, сказала: — Хотя.

— Хотя?

— Есть одна старая легенда, — сказала Батильда. — Русская. Я читала о ней в молодости, в одной книге, которую привёз из Санкт-Петербурга мой знакомый, ещё до их революции. — Она прикрыла глаза, вспоминая. — Про камень на распутье. Большой камень, который стоит там, где дорога расходится на три стороны. На нём написано: «Направо пойдёшь — коня потеряешь. Налево пойдёшь — себя потеряешь. Прямо пойдёшь — смерть найдёшь». — Она открыла глаза. — Русские маглы считают это сказкой. Русские волшебники… — Она помолчала. — Русские волшебники, говорят, считают, что это не сказка. Что такой камень есть. Где-то. Не в этом мире. На пороге.

Гарри сидел неподвижно.

«На пороге».

Белый вокзал. Порог. Человек в сером на скамейке: «Это место — порог. Когда в доме сквозняк, первым это замечает порог».

— «Прямо пойдёшь — смерть найдёшь», — прошептал он.

— Да, — сказала Батильда. — Прямо — смерть.

Тишина в маленьком кабинете под крышей стала очень плотной. За круглым окном медленно падал снег — на кладбище, на церковь, на скамейку у западной стены.

— Мне нужно прочитать ту надпись, — сказал Гарри. — На картине. Целиком.

Батильда смотрела на него.

— Тебе нужен человек, который знает старую вязь, — сказала она. — И не просто знает — понимает. Русский волшебник. Или ведун, как они себя называют. — Она помолчала. — Таких в Англии почти нет. После их революции, после двадцатых годов, русские волшебники закрыли свои границы. Совсем. Никто не входит, никто не выходит. Говорят, они спрятались — целой страной. — Пауза. — Но некоторые успели уехать. До того, как ворота закрылись. Эмигранты. Их немного. Они живут в Париже, в Берлине, в Праге. — Она взяла перо, обмакнула в чернильницу. — Я знаю одну. Старую ведунью. Ксению Орлову. Она живёт в Париже, на левом берегу, над книжной лавкой. Ей уже за сто. Она моя старая подруга по переписке — мы спорили сорок лет о происхождении домовых эльфов. — Батильда что-то быстро писала на пергаменте. — Я напишу ей. Пошлю ей твой рисунок. Если кто-то в Европе может прочитать эту вязь — это она.

— Спасибо, — сказал Гарри.

Батильда дописала письмо. Сложила. Отложила в сторону.

Потом посмотрела на Гарри — долго, внимательно, поверх очков.

— Это ещё не всё, мальчик, — сказала она. — Я сказала тебе, что хотела сказать о хронике. А теперь скажу то, что не хотела.

Гарри ждал.

— Альбус был здесь, — сказала Батильда. — В августе. Через неделю после того, как ты проснулся на скамейке. — Пауза. — Он сидел вот на этом табурете. Где сейчас сидишь ты. И спрашивал о тебе. Долго. Час, может, больше. Что ты сказал. Как ты выглядел. Что ты знал. Как ты прочитал надпись на камне Игнотуса. — Она помолчала. — А потом, в ноябре, когда я написала ему, что еду в Оксфорд искать хронику, — он ответил. Очень вежливо. Очень мягко. Как он умеет. — Батильда невесело усмехнулась. — Он попросил меня ничего не публиковать о Певереллах. Вообще. Ни статей, ни нового издания, ни даже писем коллегам. «Для безопасности мальчика», — написал он.

Гарри почувствовал, как внутри у него что-то холодеет.

— Для моей безопасности?

— Так он написал. — Батильда смотрела на него. — И знаешь, мальчик, он, может быть, прав. Есть люди, которые очень интересуются Певереллами. Опасные люди. — Пауза. — Но я знаю Альбуса восемьдесят лет. С тех пор, как он был худым, голодным, гениальным мальчишкой, который приехал в эту деревню хоронить свою мать. И я знаю: когда Альбус просит о чём-то «для безопасности» другого человека — он всегда, всегда думает ещё о чём-то. О чём-то своём. — Она помолчала. — О том, что ему нужно.

— О чём? — спросил Гарри тихо.

Батильда долго не отвечала. Смотрела в окно, на кладбище. На маленький, засыпанный снегом камень у самой стены. Не Игнотуса. Другой. Чуть дальше.

Кендра Дамблдор. Ариана Дамблдор.

— Однажды, — сказала Батильда очень тихо, — давным-давно, летом, в этом доме гостил мой внучатый племянник. Красивый мальчик. Блестящий. Злой. — Она не назвала его имени. Она смотрела на фотографию на каминной полке внизу — Гарри знал это, хотя камина отсюда не было видно, — на светловолосого юношу с шальными глазами. — Он и Альбус подружились. Очень сильно. Они были неразлучны два месяца. Они сидели вот здесь, в этой комнате, ночами напролёт, над моими книгами. И рисовали знак. Треугольник. Круг. Черта. На полях. На стенах. На столе. — Она провела пальцем по столешнице, и Гарри увидел — едва заметно, полустёртое, вырезанное ножом в дереве, — треугольник, круг, вертикальную черту. — Они искали три вещи. Они хотели стать… — Батильда запнулась. — Они говорили: «Хозяевами Смерти». Они смеялись, когда говорили это. Им было восемнадцать и шестнадцать. — Пауза. — А потом погибла девочка. И мальчики разошлись. Навсегда. Один — в Европу, творить то, что он потом творил. Другой — в Хогвартс, учить детей и сражаться с тем, что сотворил первый.

Она помолчала.

— Альбус всю жизнь бежал от этих трёх вещей, мальчик. И всю жизнь к ним возвращался. Как к ране, которую нельзя не трогать. — Батильда повернулась к Гарри. — И вот появляешься ты. Певерелл. С кладбища, у могилы Игнотуса. Мальчик, на которого посмотрел ворон.

Тишина.

— Я не знаю, что Альбус думает о тебе, — сказала Батильда. — Правда — не знаю. Может быть, он хочет тебя защитить. Может быть, он хочет тебя понять. Может быть, он видит в тебе… — Она не договорила.

— Что? — спросил Гарри.

Батильда посмотрела ему в глаза.

— Может быть, он видит в тебе путь к тому, что так и не нашёл, — сказала она тихо. — Я не знаю. Я просто старая женщина, которая слишком долго живёт и слишком много помнит. — Пауза. — Но я тебе скажу одно, мальчик. Будь с ним осторожен. Он хороший человек. Самый лучший, кого я знала. — Ещё пауза. — Но хорошие люди иногда делают очень страшные вещи. Ради очень хороших целей.

[Отношение Батильды Бэгшот к тебе: любопытство → доверие, тревога.]

[Данные: Альбус Дамблдор — интерес к тебе связан с Дарами (вероятность высокая).]

[Твоё отношение к Альбусу Дамблдору: сложное → очень сложное.]

Гарри сидел на табурете, на том самом месте, где сто с лишним лет назад сидел восемнадцатилетний Альбус Дамблдор и рисовал на полях знак Даров. Где через двадцать шесть лет змея, свернувшаяся в мёртвом теле Батильды, будет ждать его в темноте.

— Я буду осторожен, мэм, — сказал он.

— Батильда, — сказала Батильда. — Просто Батильда. Мне надоело быть «мэм». — Она протянула руку и — неожиданно — погладила его по щеке. Сухими, лёгкими, как бумага, пальцами. — Иди, мальчик. Погуляй. Тебе, кажется, нужно подышать воздухом. А мне — поговорить с Юфи о том, как правильно квасить капусту. Она делает это неправильно уже сорок лет, и я всё никак не могу её переубедить.

* * *

Он пошёл на кладбище.

Он не собирался. Ноги пошли сами — как тогда, в июле. Через площадь, мимо обелиска, мимо снеговика, которого лепили магловские дети. В калитку — она скрипнула точно так же, как скрипела в две тысячи сто первом. Мимо рядов могильных камней, засыпанных снегом. Мимо молодой липы, под которой через десять лет…

Он не стал смотреть на это место. Он пошёл дальше. К западной стене.

Скамейка стояла под тисом, засыпанная снегом. Гарри смахнул снег рукавом. Сел.

Отсюда было видно всё. Церковь. Ряды камней. Липу. Холмы за оградой — белые, мягкие, сливающиеся с белёсым зимним небом. И камень Игнотуса — у самой стены, в двух шагах, наполовину ушедший в землю, с треугольником, кругом и чертой под стёртой надписью.

«Обретён был отрок неведомый, лет около пятнадцати, наг, весь осыпан пеплом».

Гарри смотрел на камень.

— Ты тоже здесь проснулся, — сказал он тихо. — Да? На этом самом месте. Только скамейки тогда ещё не было. И тебя никто не накормил яичницей. — Пауза. — Тебя нашли монахи. И госпожа Певерелл взяла тебя в дом. И у тебя появились два брата.

Камень молчал. Но Гарри показалось — снова, как тогда, в июле, — что снег на нём чуть подтаял. Как будто камень был тёплым.

— Откуда ты пришёл? — спросил Гарри. — Из мира пепла? Что там случилось? Почему ты ушёл? — Он помолчал. — И зачем ты потом ходил к камню на перекрёстке? Что ты там взял? И что за это заплатил?

Тишина. Снег падал медленно, крупными хлопьями, на скамейку, на его плечи, на его волосы.

А потом раздался звук.

Хлопанье крыльев. Тяжёлое, мощное, близкое.

Гарри поднял голову.

На верхушке камня Игнотуса Певерелла сидел ворон.

Большой, чёрный, с иссиня-фиолетовым отливом на перьях. Он сидел, сложив крылья, и смотрел на Гарри одним блестящим чёрным глазом. Наклонив голову набок. Совсем как ворон на картине в хранилище номер три.

Гарри перестал дышать.

Ворон смотрел на него. Долго. Не мигая. Снег падал на его чёрные перья и не таял.

Потом ворон открыл клюв.

— Кр-р-ра, — сказал он. Тихо, хрипло, почти вопросительно.

— Ты… — прошептал Гарри. — Ты тот самый?

[Объект: ворон (Corvus corax).]

[Обычная птица? ███████.]

[Данные недоступны.]

Ворон переступил с лапы на лапу. Потом — неожиданно — расправил огромные крылья, перелетел с камня на скамейку и сел рядом с Гарри. В шаге от него. На заснеженную доску.

И снова посмотрел ему в глаза.

Гарри сидел неподвижно. Он не знал, что делать. Он видел воронов много раз — на кладбищах, в лесах, над полями. Ни один из них никогда не садился рядом с ним. Ни один не смотрел так.

Ворон наклонил голову в другую сторону. Его чёрный глаз блестел, как полированный обсидиан. В нём отражалось небо, снег, лицо Гарри — маленькое, искажённое, в круглых очках.

А ещё в нём отражалось что-то, чего здесь не было.

Гарри видел это. Мгновение — меньше, чем мгновение. В чёрном блестящем глазу ворона, как в крошечном зеркале, отразился берёзовый лес. Белые стволы. Три тропинки. Серый камень с вязью.

И пепел. Падающий с неба. Медленно, крупными хлопьями. Как снег.

Потом ворон моргнул — и всё пропало. Глаз снова был просто чёрным.

— Кр-р-ра, — сказал ворон ещё раз. Громче.

И взлетел. Тяжело, мощно, взметнув крыльями снег со скамейки. Поднялся над тисом, над стеной, над кладбищем. Сделал круг над церковью. И полетел на восток — прямо, не сворачивая, в белёсое зимнее небо, — пока не стал крошечной чёрной точкой и не исчез.

На восток.

Гарри смотрел ему вслед.

[Осколок памяти №1: разблокирован на 40%.]

[Для полной разблокировки требуется: прямой контакт с источником (Голод) ИЛИ ███████.]

[Фрагмент доступен. Просмотреть?]

Гарри смотрел на голубые буквы.

«Фрагмент доступен».

Он сидел на скамейке у западной стены, в снегу, и сердце у него колотилось так, что он слышал его в ушах. Пять месяцев. Пять месяцев он носил в себе эту закрытую дверь. И вот — сорок процентов.

— Да, — прошептал он. — Покажи.

* * *

Это было не как Омут памяти. В Омуте ты падаешь в воспоминание, стоишь в нём, ходишь, смотришь. Это было по-другому. Как будто кто-то на секунду открыл окно в тёмной комнате — и в окне, далеко-далеко, мелькнул кусочек света.

Кабинет. Тесный, заставленный книгами, с окном на море — серое, холодное, с белыми барашками на волнах. Гарри знал этот кабинет. Он узнал его сразу. Дом Гермионы в Корнуолле. Последний дом — тот, куда она переехала после смерти Рона, потому что не могла больше жить там, где всё напоминало о нём.

За столом сидела женщина.

Старая. Очень старая. Совершенно седая — белые волосы, когда-то пышные, а теперь тонкие, собранные в небрежный пучок. Лицо — в глубоких морщинах. Руки — тонкие, в пигментных пятнах, с выпуклыми суставами, — лежали на столе поверх бумаг. На носу — очки в тонкой оправе.

Гермиона.

Ей было, наверное, лет сто шесть. Сто семь. За год, может быть, или за два до смерти.

Она смотрела прямо на Гарри — нет, не на Гарри. На что-то перед собой. На камень, который лежал на столе, на куске чёрного бархата. Маленький, чёрный, неровный, с треснувшей гранью. Воскрешающий камень.

Гарри смотрел на этот камень, и внутри у него всё обрывалось.

Камень. На столе у Гермионы. В её доме в Корнуолле.

Он бросил его в Запретном лесу в девяносто восьмом. Он никогда не возвращался за ним. Никогда. Он был уверен.

За дверью памяти — значит, возвращался.

Старая Гермиона смотрела на камень. Потом подняла глаза — прямо туда, где был Гарри. Будто видела его. Будто знала, что он смотрит.

— Гарри, — сказала она.

Голос был тихим. Надтреснутым. Старым. Но — её. Узнаваемым до боли. До слёз. До того, что Гарри, сидящий на скамейке у западной стены в семьдесят первом году, перестал дышать.

— Если ты это видишь, — сказала старая Гермиона, — значит, ты уже там. Значит, всё получилось. Значит, ты сидишь где-то — я не знаю где, — и у тебя, наверное, опять мокрые глаза, потому что ты всегда плачешь, когда видишь меня в воспоминаниях. Не спорь. Плачешь. Я знаю. — Она чуть улыбнулась. Морщины вокруг её глаз собрались лучиками. — Это первый осколок. Я положила его первым, потому что он самый важный. Потом будут другие. Не все сразу. Ты попросил забыть — и я не стала спорить. Но я подумала: тебе понадобятся подсказки. Ты же никогда не читаешь инструкций.

Она помолчала. Посмотрела на камень на столе.

— Если ты видишь это — значит, ты уже встретил его. Голод. Значит, он уже там, в твоём времени. Значит, мы были правы. — Пауза. — Слушай меня внимательно, Гарри. Это важно. Патронус его гонит. Не убивает — гонит. Он боится света души, как дементоры. Но это ещё не всё. — Она наклонилась вперёд. — Он боится тебя. Ты, наверное, уже заметил. Он боится тебя, потому что ты…

Голос оборвался.

Окно в тёмной комнате закрылось.

* * *

Гарри сидел на скамейке у западной стены и смотрел в пустоту.

[Фрагмент завершён.]

[Осколок памяти №1: 40%.]

[Для полной разблокировки требуется: прямой контакт с источником.]

— Нет, — прошептал Гарри. — Нет. Нет, нет, нет. Покажи ещё. Покажи дальше.

[Недоступно.]

— Пожалуйста.

[Недоступно, Гарри. Мне жаль.]

[Прямой контакт с источником. Тогда — откроется.]

Он сидел и смотрел на голубые буквы. Снег падал ему на плечи, на волосы, на очки. Он не стряхивал.

«Гарри».

Её голос. Старый, надтреснутый — но её. Она сидела в своём кабинете в Корнуолле, перед Воскрешающим камнем, и говорила с ним. Через тридцать лет. Нет — через сто тридцать. Нет — через… он не знал, через сколько. Через смерть. Через Перекрёсток. Через время, повёрнутое вспять.

«Ты, наверное, опять плачешь».

Он плакал.

«Ты же никогда не читаешь инструкций».

Он засмеялся сквозь слёзы. Сидел на заснеженной скамейке, на кладбище, в одиннадцатилетнем теле, — и смеялся, и плакал, и вытирал лицо рукавом нового зелёного свитера с буквой «Г», который связала ему бабушка.

— Ты положила осколки, — прошептал он. — Ты положила для меня подсказки. Ты всё придумала. Ты всё это придумала, да? Всю эту… — Он махнул рукой на голубые буквы в воздухе. — Всё это.

Буквы молчали.

— Это была ты, — сказал Гарри. — Тогда, в октябре. «Беги, Гарри». Это была ты.

Долгая пауза.

[Я — Система «Перекрёсток». Версия 0.9.]

[Я — твой интерфейс.]

[Больше я ничего не могу сказать. Пока.]

«Пока».

Гарри смотрел на это слово очень долго.

— Ладно, — прошептал он. — Ладно. Пока.

И ему показалось — только показалось, конечно, — что голубые буквы на мгновение стали чуть теплее. Чуть мягче. Как улыбка, которую пытаются сдержать.

* * *

— Дед!

Джеймс бежал к нему по кладбищу, проваливаясь в сугробы, раскрасневшийся, с шапкой набекрень.

— Дед, вот ты где! Мама тебя ищет! Мы уезжаем! — Он остановился у скамейки, тяжело дыша. Посмотрел на Гарри. Нахмурился. — Ты опять плакал?

— Снег, — сказал Гарри. — В глаза попал.

— Ага, — сказал Джеймс. Не поверил. Но ничего не сказал. Сел рядом на скамейку. Посмотрел на кладбище, на церковь, на холмы.

— Красиво тут, — сказал он через минуту. — Тихо.

— Да.

— Ты здесь проснулся? В июле? Мама говорила.

— Здесь, — сказал Гарри. — На этой скамейке.

Джеймс помолчал. Потом медленно, задумчиво провёл ладонью по заснеженной доске.

— Хорошая скамейка, — сказал он. — Если я когда-нибудь буду жить в этой деревне — ну, в том доме с гирляндами, — я буду приходить сюда. Сидеть. Думать. — Он вдруг смутился. — Глупо, да?

Гарри смотрел на него.

Через десять лет Джеймс Поттер будет жить в этой деревне. В доме с гирляндами. С рыжей женой и с маленьким сыном. И он будет приходить сюда, на эту скамейку? Гарри не знал. Он никогда не знал. Никто не рассказывал ему, что делал его отец в последний год своей жизни. Сидел ли он на скамейке у западной стены. Думал ли.

А через двадцать лет — нет, через сто тридцать, — его сын будет сидеть на этой скамейке тысячу раз. И однажды — умрёт на ней.

— Не глупо, — сказал Гарри. — Совсем не глупо.

Они сидели рядом. Отец и сын. Одиннадцатилетние. На скамейке у западной стены, под тисом, в снегу.

Потом Джеймс встал и протянул ему руку.

— Пошли, Дед. Мама ждёт. И Батильда дала нам с собой кексы. Они, кажется, ещё твёрже, чем у Хагрида.

Гарри взял его руку. Поднялся.

И, уходя с кладбища, обернулся. Один раз.

На верхушке камня Игнотуса Певерелла снег был растоплен. Аккуратный круглый след. Как будто кто-то очень тёплый долго сидел там.

[Арка «Голод»: часть первая завершена.]

[Известно:]

[— Голод питается магией. Источник прорехи — крестраж.]

[— Голод боится Мантии (и тебя, потому что ты её носил).]

[— Патронус гонит Голод.]

[— Игнотус Певерелл — пришёл из мира пепла. Дары взяты «там, где дорога расходится на три».]

[— Камень на распутье — русская легенда. Вязь — русская.]

[— Гермиона оставила тебе осколки.]

[Неизвестно: всё остальное.]

[Опыт +300.]

[Уровень повышен: 9.]

[Получено свободных очков характеристик: 3.]

Глава 18. Риддл

[Свободных очков: 3.]

— Ядро два, — сказал Гарри, глядя в окно Хогвартс-экспресса на проплывающие мимо заснеженные холмы. — Воля один.

[Ядро: 19 → 21. Воля: 39 → 40.]

[Принято.]

[Риск при перегрузке (Патронус, полная сила): 6%.]

Шесть процентов. Цифра ползла вниз медленно, как сосулька тает в январе. Слишком медленно. Гарри смотрел на неё и думал о сером облаке, пульсирующем за стеной.

— С кем ты опять разговариваешь? — спросил Сириус, не открывая глаз. Он лежал поперёк сиденья напротив, закинув ноги на стенку купе, и выглядел так, будто не спал две недели. Возможно, так оно и было.

— С холмами, — сказал Гарри.

— А-а. — Сириус зевнул. — Холмы — хорошие собеседники. Молчат. Не орут. Не говорят тебе, что ты позор рода. — Он приоткрыл один глаз. — Знаешь, Дед, это было худшее Рождество в моей жизни. А у меня их было одиннадцать, и все были ужасные.

— Регулус? — спросил Гарри.

Сириус открыл второй глаз. И впервые за всю поездку — улыбнулся. По-настоящему.

— Регулус, — сказал он, — это единственная причина, по которой я не сбежал из дома через камин в Косой переулок. — Пауза. — Он приходил ко мне каждую ночь. В комнату. Мы сидели под одеялом с фонариком — с магловским фонариком, представляешь, я его купил в Лондоне летом, мама бы убила, если бы узнала, — и играли в шифр. По «Сказкам барда Бидля». Он помнил всё. Каждую страницу. — Сириус помолчал. — Он спросил меня, страшно ли в Гриффиндоре. Я сказал — нет. Он сказал: «А если меня тоже возьмут в Гриффиндор, мама меня тоже выгонит?» — Голос Сириуса дрогнул. — Я сказал — да. Скорее всего. Он долго молчал. Потом сказал: «Тогда я буду проситься в Слизерин. Чтобы мама не плакала».

Гарри молчал.

— Ему десять, — сказал Сириус. — Ему десять лет, а он думает о том, чтобы мама не плакала. — Он снова закрыл глаза. — Я его ненавижу. Её. Маму. Я её так ненавижу, Дед.

— Я знаю, — сказал Гарри тихо.

— Ты не знаешь.

«Знаю, — подумал Гарри. — Я видел её портрет. Я слышал, как она кричит. Я видел, что стало с тобой — после двенадцати лет Азкабана, — и я видел, что ты всё равно вернулся в этот дом. Потому что больше было некуда. И как ты там умирал — медленно, день за днём, среди её портретов и её проклятий, — пока не умер по-настоящему».

— Пиши ему, — сказал он вслух. — Каждую неделю. Не бросай.

— Не брошу, — сказал Сириус. И отвернулся к стене.

* * *

Северус встретил их в Большом зале за ужином. Точнее — не встретил. Он сидел за слизеринским столом, уткнувшись в книгу, как обычно, и даже не поднял головы, когда гриффиндорцы шумной толпой ввалились в зал. Но когда Гарри проходил мимо — Северус, не поднимая глаз от книги, сказал очень тихо:

— Библиотека. Завтра. После обеда.

И перевернул страницу.

Гарри не ответил. Просто кивнул на ходу.

На следующий день, в библиотеке, в дальнем углу, Северус выложил перед ним на стол тонкую тетрадку, исписанную мелким убористым почерком. Страниц двадцать. С формулами, схемами, таблицами, перечёркнутыми строчками и пометками на полях.

— Лунные травы Каледонии, — сказал Северус, не глядя на Гарри. — Книги нет в нашей библиотеке. Но есть в библиотеке Когтеврана — в их собственной, в башне. Мне сказал один их пятикурсник, за пачку моих конспектов по зельеварению. — Он поморщился. — Я провёл там три дня на каникулах. Когтевранцев почти не было, никто не мешал. — Пауза. — Выписал всё, что относится к аконитовым.

Гарри открыл тетрадку. Пролистал.

Он не понимал и половины. Формулы, пропорции, лунные фазы, какие-то таблицы с температурами. Но кое-что он узнал. Слово «аконит» — на каждой странице. Слово «лунный камень». Слово «полынь». Слово «серебро».

Он помнил, что в Аконитовом зелье Белби было серебро. Помнил, что Снейп однажды, ещё на третьем курсе, когда Люпин не пришёл за кубком, сказал раздражённо: «Серебро нужно добавлять в последнюю четверть фазы, иначе всё насмарку, а он, видите ли, не может прийти вовремя».

— Ты это всё за каникулы? — спросил Гарри.

— За две недели, — сказал Северус. Небрежно, будто речь шла о пустяке. Но уши у него слегка порозовели. — Делать было нечего. Замок пустой.

— Северус.

— Что?

— Это потрясающе.

Северус дёрнул плечом.

— Это ерунда. Это теория. Друиды писали в тринадцатом веке, что аконит «успокаивает волчий дух», если принимать его в нужную фазу луны. Но они не писали, как. Только намёки. — Он ткнул пальцем в одну из таблиц. — Я пытаюсь вычислить пропорции. По косвенным данным. Это как… как собирать разбитый котёл, не зная, как он выглядел.

— Ты соберёшь, — сказал Гарри.

Северус наконец посмотрел на него. Прямо. Долго. В чёрных глазах было что-то очень сложное.

— Зачем тебе это? — спросил он тихо. — Ты сказал — теоретически. Для интереса. — Пауза. — Но ты не похож на человека, который интересуется теорией. Ты похож на человека, которому нужно. Прямо сейчас.

Гарри не ответил.

Северус смотрел на него ещё секунду. Потом его взгляд скользнул в сторону — через весь читальный зал, к другому столу, у окна. Где сидел Римус Люпин, склонившись над эссе по трансфигурации. Бледный, с синяками под глазами, в мантии с длинными рукавами. Через две с половиной недели — полнолуние.

Северус смотрел на Римуса. Долго. Задумчиво.

Потом медленно повернулся обратно к Гарри.

— Ладно, — сказал он ровным голосом. — Мне всё равно, зачем. Это интересная задача. Мне нравятся интересные задачи. — Он забрал тетрадку, захлопнул её и сунул в сумку. — Мне понадобится серебро. Настоящее. Порошок. Это дорого. У Слагхорна нет, он говорит, что это для шестого курса.

— Сколько?

— Унция. Может, две.

— Будет, — сказал Гарри.

Северус хотел что-то сказать. Передумал. Кивнул. И снова уткнулся в свою книгу.

Гарри шёл из библиотеки и думал о том, что Северус посмотрел на Римуса. Именно на Римуса. Долго.

Северус Снейп был очень, очень умным.

[Квест «Лунатик»: этап 3. Северус Снейп — исследования продвигаются.]

[Внимание: Северус Снейп подозревает. Вероятность, что он догадается о Римусе Люпине к концу учебного года: 64%.]

[Комментарий: ты понимаешь, что это может кончиться очень хорошо или очень плохо?]

«Понимаю», — подумал Гарри.

* * *

В пятницу, седьмого января, Слагхорн устроил первый ужин в новом году.

Приглашения пришли утром — маленькие карточки на плотном кремовом картоне, с золотым тиснением, разложенные по тарелкам за завтраком самим Слагхорном, который ходил вдоль столов, раздавал их и подмигивал. Гарри получил одну. Лили — одну. Северус — одну. Сириус — одну, и посмотрел на неё с таким отвращением, будто ему прислали дохлую крысу. «Я не пойду, — сказал он. — Он позвал меня только потому, что я Блэк. Он хочет похвастаться перед своими гостями, что у него за столом сидит наследник Блэков, хоть и гриффиндорец». Джеймсу приглашение не пришло — и он, к удивлению Гарри, ничуть не огорчился. «Скука, — сказал он. — Мама говорит, у Слагхорна на ужинах говорят только о том, кто на ком женат и у кого какой дядя в Министерстве».

Мама была права.

* * *

Кабинет Слагхорна был втрое больше, чем полагалось профессору. Видимо, Слагхорн его расширил — заклинанием незримого расширения или каким-нибудь хитрым чарами. Стены были обиты изумрудным бархатом. С потолка свисала хрустальная люстра. В камине горел огонь, а над камином висели колдографии — десятки колдографий, в золочёных рамках, — на которых Слагхорн обнимался, жал руки и смеялся с разными людьми. Министрами. Игроками в квиддич. Знаменитыми зельеварами. Целителями. Певцами. Гарри узнал кое-кого — Эльдреда Уорпла, писателя; знаменитого когда-то ловца «Уимбурнских ос», чьё имя он забыл; какого-то министра, кажется, Леонарда Спенсер-Муна, который правил в сороковых.

Посреди кабинета стоял круглый стол, накрытый белой скатертью. Гостей было человек двенадцать. Студенты разных курсов и разных факультетов — все, кого Слагхорн счёл «перспективными». Когтевранский шестикурсник, чей дядя был главой Отдела магических игр и спорта. Пуффендуйская пятикурсница, чья мать была знаменитой певицей. Слизеринский четверокурсник, чей отец владел самой большой аптекой в Косом переулке. Лили — «удивительно одарённая маглорождённая девочка, вы бы видели её иголки!». Северус — «сын Эйлин Принц, у него её руки!». Гарри — «последний Певерелл!».

И Люциус Малфой.

Он сидел справа от Слагхорна, на почётном месте, в безупречной чёрной мантии с серебряной застёжкой, и улыбался. Гарри увидел его, едва вошёл, — и Люциус увидел Гарри. Его серые глаза чуть сузились. Улыбка не дрогнула.

— Певерелл, — сказал он мягко, когда Гарри садился. — Какая неожиданная радость.

— Малфой, — сказал Гарри.

Слагхорн, не заметивший ничего, сиял, как начищенный котёл.

* * *

Ужин был долгим.

Жареный фазан. Суп из каштанов. Пудинг с вином, которого первокурсникам не наливали, но Слагхорн, подмигнув, плеснул по капле в их тыквенный сок «для аромата». Слагхорн говорил. Много. Обо всём сразу. О своих бывших учениках, о том, кто кем стал, о том, кто ему пишет на Рождество, о том, какой коньяк ему подарил в прошлом году один его ученик, ныне глава Отдела магических катастроф.

Гарри слушал вполуха. Он смотрел.

Он смотрел на Люциуса, который поддерживал разговор безупречно — кивал, улыбался, вставлял вежливые реплики, — и при этом ни разу не посмотрел в сторону Лили. Ни разу. Как будто её стула не существовало.

Он смотрел на Северуса, который сидел слева от Люциуса и ел медленно, аккуратно, стараясь держать вилку так, как держит её Люциус. Копируя. Каждое движение.

Он смотрел на Лили, которая сидела рядом с Гарри и болтала с пуффендуйской пятикурсницей о магловской музыке — о какой-то группе, которая называлась «Битлз» и которая, по словам Лили, «уже распалась, и это трагедия века». Пятикурсница, дочь знаменитой певицы, никогда не слышала о «Битлз» и слушала Лили с вежливым недоумением.

А потом Слагхорн, разомлевший от вина и фазана, откинулся на спинку кресла, сложил руки на огромном животе и сказал:

— А знаете, мои дорогие, кого мне больше всего не хватает? Из всех моих учеников за сорок лет? — Он мечтательно вздохнул. — Тома.

Гарри замер с вилкой в руке.

— Тома Риддла, — продолжал Слагхорн, не замечая ничего. — Вы, конечно, не слышали о нём. Это было давно — в сороковых. Но какой это был мальчик! Какой мальчик! Блестящий. Обаятельный. Скромный. Вежливый. Лучший ученик школы — лучший за целое поколение, я вам говорю. Староста. Староста школы. Особая награда за заслуги перед Хогвартсом. — Слагхорн покачал головой. — Я был уверен, что он станет министром магии. Я ему так и сказал однажды. А он улыбнулся — так скромно, знаете ли, — и сказал: «Министром, сэр? Нет. У меня другие планы».

Он помолчал. На его круглом лице, раскрасневшемся от вина, промелькнуло что-то — быстрое, почти незаметное, как тень облака на солнечной поляне.

— Он ушёл из школы и исчез, — сказал Слагхорн тише. — Работал, говорят, где-то в Лютном переулке. Потом — уехал. Путешествовал. Я пытался найти его, писал… — Он махнул рукой. — Он не ответил. Ни разу. Такие таланты, знаете, — они иногда просто… растворяются.

— Может быть, он ещё объявится, профессор, — сказал Люциус Малфой мягко. — Великие люди иногда возвращаются. Когда приходит их время.

Он сказал это легко, светски, будто просто поддерживал разговор. Но Гарри видел, как блеснули его серые глаза. Он знал. Люциус Малфой знал, кем стал Том Риддл. Может быть, не всё. Может быть, только имя, которое шептали в гостиной его отца. Но знал.

— Может быть, может быть, — вздохнул Слагхорн. Потом его взгляд упал на Гарри. — А вы, мистер Певерелл, что думаете? Вы, говорят, очень много знаете для своих лет.

Гарри положил вилку.

Двенадцать пар глаз повернулись к нему. Лили — с любопытством. Северус — с непроницаемым лицом. Люциус — с лёгкой, почти незаметной насмешкой.

А Слагхорн — с тем же выражением, что и секунду назад. С той тенью облака, которая промелькнула на его лице, когда он говорил «он исчез».

Гарри знал эту тень. Он видел её на шестом курсе. Он видел, как Слагхорн отдал ему подделанное воспоминание. Как плакал над ним потом, когда отдал настоящее. Как признался — тихо, сломленно, — что тогда, в сорок третьем, шестнадцатилетний Том Риддл спросил его о крестражах. И он ответил. Он рассказал. Он, Гораций Слагхорн, рассказал своему любимому ученику, как разорвать душу на семь частей.

И всю жизнь знал, что сделал.

— Я думаю, сэр, — сказал Гарри медленно, — что иногда самые блестящие ученики задают учителям самые страшные вопросы. — Пауза. — А учителя отвечают, потому что не могут поверить, что такой блестящий ученик спрашивает с плохой целью.

В кабинете стало тихо.

Слагхорн застыл. Его лицо медленно, очень медленно побелело — от шеи вверх, к щекам, ко лбу. Бокал в его руке дрогнул. Капля вина упала на белую скатерть, расплываясь алым пятном.

— Что… что вы имеете в виду, мистер Певерелл? — спросил он. Голос у него был странный — тонкий, почти детский.

— Ничего, сэр, — сказал Гарри. — Просто… я так думаю. В общем. О блестящих учениках.

Слагхорн смотрел на него. Долго. На его лице было что-то, чего Гарри никогда раньше не видел на лице Горация Слагхорна, — ни в одной из жизней. Не страх. Хуже. Стыд. Глубокий, старый, застарелый стыд, похороненный под тридцатью годами фазанов, вина и колдографий в золочёных рамках.

— Да, — сказал Слагхорн наконец очень тихо. — Да. Такое бывает. — Он поставил бокал. Посмотрел на алое пятно на скатерти. — Такое бывает, мистер Певерелл.

Потом встряхнулся, как мокрая собака, — и снова улыбнулся. Широко, лучезарно, как обычно.

— Ну! — воскликнул он. — Что-то мы загрустили! Кто хочет ещё пудинга?

Но до конца ужина он больше ни разу не посмотрел на Гарри.

А Люциус Малфой — смотрел. Не отрываясь. С выражением человека, который только что увидел, как кто-то вытащил из шкафа скелет, о котором никто не должен был знать.

[Отношение Горация Слагхорна к тебе: интерес, восхищение → интерес, тревога, (непонятное ему самому) чувство вины.]

[Отношение Люциуса Малфоя к тебе: раздражение, беспокойство → настороженность, подозрение.]

[Внимание: Люциус Малфой расскажет об этом отцу.]

[Комментарий: ты понимаешь, что Слагхорн хранит воспоминание, которое однажды понадобится? И что ты только что сделал так, что он будет хранить его ещё тщательнее?]

[Или — что он однажды сам придёт к тебе с ним.]

* * *

В коридоре после ужина Северус догнал его.

Лили ушла вперёд, с пуффендуйской пятикурсницей, всё ещё объясняя ей, почему распад «Битлз» — это трагедия века. Северус задержался. Подождал, пока они отойдут. Потом пошёл рядом с Гарри, сунув руки в карманы мантии.

— Что это было? — спросил он тихо.

— Что?

— Со Слагхорном. Про учеников и вопросы. — Северус не смотрел на него. — Он побелел. Я видел. Я никогда не видел, чтобы Слагхорн бледнел. Даже когда Петтигрю взорвал котёл и обжёг ему брови.

Гарри помолчал.

— Ты когда-нибудь думал, — спросил он, — что можно задать вопрос, после которого человек, который тебе ответил, будет жалеть об этом всю жизнь?

Северус остановился. Посмотрел на него.

— О чём ты?

— Ни о чём, — сказал Гарри. — Просто. Ты задаёшь много вопросов, Северус. Ты умный. Ты хочешь знать всё. Это хорошо. — Пауза. — Но иногда лучше спросить себя сначала — зачем мне это знать? И что я сделаю, когда узнаю?

Северус смотрел на него долго. В полутёмном коридоре, при свете факелов, его бледное лицо казалось очень юным. Очень уязвимым.

— Ты говоришь загадками, — сказал он наконец.

— Наверное.

— Мне это не нравится.

— Я знаю.

Северус постоял ещё секунду. Потом развернулся и пошёл к слизеринским подземельям. На полпути обернулся.

— Малфой, — сказал он. — Он тебя спрашивал. Обо мне. Перед ужином. Что ты мне говоришь в библиотеке. — Пауза. — Я сказал, что ты не умеешь мешать зелье в нужную сторону и я тебя учу.

— Спасибо, — сказал Гарри.

— Это правда, — сказал Северус. — Ты правда не умеешь.

И исчез за поворотом.

* * *

Во вторник, одиннадцатого января, в семь вечера, Гарри постучал в дверь кабинета Вейна.

Вейн ждал. Он сидел не за столом, как обычно, а на краю стола, скрестив руки на груди. Парты в кабинете были сдвинуты к стенам. Посреди комнаты — пустое пространство.

— Сегодня не будем драться, — сказал Вейн. — Сегодня будем учиться.

— Чему, сэр?

— Патронусу.

Гарри застыл в дверях.

— Помфри сказала: похоже на дементора, — продолжал Вейн. — Невыразимец сказал: похоже на то, что за аркой. Ты сказал: оно боится света. — Он пожал плечами. — От дементоров есть одно средство. Патронус. Значит, будем учиться Патронусу. — Его единственный глаз смотрел на Гарри. — Ты знаешь, что это такое?

— Знаю, сэр.

— Можешь вызвать?

Гарри помолчал.

— Могу. Не до конца.

— Покажи.

Гарри вышел на середину комнаты. Поднял палочку.

Он делал это тысячи раз. В тринадцать — в первый раз, над озером, когда спас самого себя. В пятнадцать — в Отряде Дамблдора, когда учил других. В семнадцать — каждую ночь в палатке, когда рядом висел медальон, и только серебряный олень мог прогнать шёпот. Потом — всю жизнь. На заданиях. На уроках. Для детей, которые просили «покажи оленя, папа!».

Последние годы олень приходил всё бледнее. Всё прозрачнее. Как и всё остальное.

Он закрыл глаза. Нужно воспоминание. Самое счастливое.

Раньше он брал свадьбу. Или рождение Джеймса. Или день, когда Джинни поцеловала его в гостиной Гриффиндора. Это были сильные воспоминания, яркие, проверенные. Они работали всегда.

Сейчас он их не взял.

Он взял другое. Двухнедельной давности. Ковёр перед камином в гостиной Поттеров. Зелёный свитер с серебряной буквой «Г». Руки Юфимии, обнимающие его. Её голос: «Тише, дорогой. Тише. Всё хорошо. Ты дома».

«Ты дома».

— Экспекто Патронум, — прошептал он.

Из палочки вырвалось серебро.

Не облачко. Больше. Плотнее. Серебристый туман хлынул из палочки, как вода из прорвавшейся плотины, — и закрутился в воздухе, и сгустился, и начал принимать форму. Гарри видел её сквозь закрытые веки — серебряный свет, бьющий в лицо. Что-то длинное. Что-то на четырёх ногах. Что-то с высоко поднятой головой. И над головой — ветви. Серебряные ветви, раскинутые в стороны, как корона.

Олень.

Почти. Почти олень.

И Ядро — рвануло.

Как будто кто-то дёрнул за нитку, которая шла из самой глубины его груди, и вытянул всё, что было. Всё сразу. Мир качнулся. Пол ушёл из-под ног. Серебряный свет перед глазами рассыпался искрами.

[ВНИМАНИЕ: Ядро истощено.]

[Ядро: 100% → 4%.]

[Патронус: форма — 70% (незавершённая).]

[Перегрузки не было. Ты просто вложил всё, что было.]

Он падал.

Его поймали. Сильные руки подхватили его под мышки, не дали удариться головой о каменный пол. Он висел в этих руках, как тряпичная кукла, и не мог пошевелиться. Перед глазами плыли серые круги.

— Тихо, — сказал хриплый голос где-то над ним. — Тихо, Певерелл. Дыши.

Он дышал.

Его опустили на пол. Что-то тёплое прижалось к губам — фляжка. Горячий чай. Очень сладкий. С чем-то ещё — с привкусом мяты и чего-то горького. Укрепляющее зелье.

Он пил. Медленно. Глоток за глотком.

Серые круги перед глазами постепенно расплылись. Потолок кабинета — каменный, со старыми закопчёнными балками — стал чётким. И над ним — лицо Вейна. Шрам. Повязка. Единственный серый глаз, смотрящий на Гарри с таким выражением, какого Гарри никогда раньше у него не видел.

— Это был олень, — сказал Вейн тихо.

— Почти, — прошептал Гарри.

— Это был олень. С рогами. Я видел. — Вейн сидел на корточках рядом, держа фляжку. — Он держался две секунды. Может, три. Потом рассыпался. — Пауза. — Певерелл, тебе одиннадцать лет. Я встречал взрослых авроров, у которых Патронус был облачком. Я встречал выпускников, которые вообще не могли его вызвать. А у тебя — олень. С рогами. — Он помолчал. — Почти.

Гарри лежал на холодном полу и смотрел в потолок.

«Почти».

Сто десять лет назад, в тринадцать, его олень был полным. Ярким. Огромным. Он прогнал сотню дементоров над озером.

Но тогда у него было Ядро тринадцатилетнего волшебника — сильного, развитого, тренированного двумя годами в Хогвартсе и сотней приключений. И кровь матери, текущая в жилах. И осколок души Волдеморта, который — он только потом понял это — давал ему силу, которой у обычного мальчика быть не могло.

Здесь у него не было ничего из этого. Только Ядро 21. Только тело, которое ещё полгода назад было телом заморенного ребёнка из чулана.

— Что за воспоминание? — спросил Вейн.

Гарри помолчал.

— Рождество, — сказал он. — Одна женщина обняла меня и сказала, что я дома.

Вейн долго молчал. Потом кивнул.

— Хорошее воспоминание, — сказал он тихо. — Сильное. — Он помолчал. — Моё — отец. Он учил меня ловить рыбу. На озере в Ирландии. Мне было шесть. Я поймал щуку — огромную, больше моей руки. Он смеялся. Он подбросил меня в воздух вместе со щукой. — Вейн поднял палочку. — Экспекто Патронум.

Из его палочки вырвалось серебро — легко, без усилия, — и сгустилось в собаку. Огромную, лохматую, длинноногую, с узкой мордой и с высоко поднятым хвостом. Ирландский волкодав. Пёс встал посреди кабинета, огляделся, — и посмотрел на Гарри, лежащего на полу. Наклонил голову. Потом подошёл и ткнулся серебряным носом ему в щёку.

От прикосновения было тепло. Не физически — по-другому. Как от доброго слова.

Потом волкодав растаял.

— Мой отец умер через год после того, как я поймал щуку, — сказал Вейн. — Драконья оспа. — Он убрал палочку. — Но воспоминание осталось. Это главное.

Гарри медленно сел. Голова кружилась. Ядро ныло, тупо и глубоко, как больной зуб.

— Сэр, — сказал он.

— Что?

— Мне нужно больше. Ядра. Чтобы вызвать полного оленя. И я не знаю, успею ли.

Вейн смотрел на него.

— Успеешь к чему?

Гарри долго молчал. Потом поднял глаза.

— К тому, когда оно проснётся, — сказал он. — Оно проснётся, сэр. Скоро. Весной. Голодным. Оно уже выпило старосту Слизерина. В следующий раз — выпьет кого-нибудь до конца. Как ту мышь. Как ту сову. — Пауза. — И я единственный, кого оно боится.

* * *

Они сидели на полу кабинета — Гарри, привалившись спиной к стене, Вейн напротив, скрестив ноги. Фляжка с чаем стояла между ними. Догорала свеча на столе. За окном кружил снег.

— Расскажи мне, — сказал Вейн.

— Что, сэр?

— Всё. — Его единственный глаз смотрел не мигая. — Я тебе верю, Певерелл. С того дня, как ты сказал про капкан. Я тебе поверил про тварь, хотя никогда такого не видел. Я поверил, что ты её видишь. Я хожу с тобой к этой стене каждый вторник. — Пауза. — Но мне нужно знать больше. Откуда она взялась? Почему здесь? Почему сейчас? Что там, за этой стеной?

Гарри смотрел на него.

Он думал об этом давно. С тех пор, как Вейн сказал ему «я тебе верю». С тех пор, как Вейн поймал его падающим в обморок в коридоре и не стал спрашивать. С тех пор, как Вейн показал ему колдографию с шестью смеющимися аврорами и рассказал о Маркусе Фенвике.

Он не мог рассказать всё. Белый вокзал. Сто двадцать один год. Гермиона. Это было невозможно. Вейн решил бы, что он сошёл с ума. Или хуже — поверил бы, и тогда…

Но кое-что он мог рассказать. Кое-что — должен был.

— Там лежит вещь, — сказал он медленно. — Тёмная. Очень тёмная. Такой тёмной магии вы, наверное, никогда не видели, сэр. — Он помолчал. — Её сделали, чтобы… чтобы человек, который её сделал, не мог умереть. Он вложил в неё часть себя. Часть своей души. Вырвал её из себя убийством и вложил в вещь.

Вейн застыл.

— Это… — сказал он медленно. — Это возможно?

— Возможно, — сказал Гарри. — Это называется крестраж.

Вейн молчал. Его лицо было неподвижным, как камень. Только единственный глаз чуть расширился.

— Я слышал это слово, — сказал он наконец очень тихо. — Однажды. Давно. В аврорате. Старый аврор — он уже умер — рассказывал. Что есть магия, о которой не пишут даже в Запретной секции. Что-то из Средних веков. Что-то из… — Он запнулся. — Из Восточной Европы. Говорят, это… говорят, это хуже смерти.

— Хуже, — согласился Гарри. — Разорванная душа — это рана. В душе человека. И в мире вокруг. Эта рана — как дыра. Через неё… через неё приходит то, что не должно приходить. Тварь. Голод. — Он помолчал. — Тварь пришла через дыру, которую сделала эта вещь. Она живёт рядом с ней. Питается через неё. Растёт.

Вейн молчал долго. Очень долго.

— Что это за вещь? — спросил он.

Гарри посмотрел на него.

— Диадема Ровены Когтевран, — сказал он.

Вейн не шевельнулся. Но Гарри увидел, как дёрнулся его шрам. Как сжались пальцы на колене.

— Диадема Когтевран, — повторил Вейн. — Её потеряли тысячу лет назад.

— Её нашли, — сказал Гарри. — В Албании. В дупле дерева. Её нашёл человек, которому про неё рассказала Серая Дама. — Пауза. — Он принёс её сюда. Почти двадцать лет назад. Когда приходил наниматься на работу. Он спрятал её в комнате, которая появляется, если пройти мимо три раза. Он думал, что только он знает об этой комнате.

— Кто? — спросил Вейн. Очень тихо. — Кто он, Певерелл?

Гарри молчал.

Он знал, что сейчас скажет. Он знал, что после этого ничего не будет как прежде. Что Вейн станет либо его самым верным союзником, либо — его самой большой проблемой. Что это имя, сказанное вслух, — как камень, брошенный в пруд: круги пойдут до самых берегов.

— Тот, кто стоит за рыцарями, — сказал он. — Тот, кого люди в масках называют Тёмным Лордом. — Пауза. — Он называет себя лорд Волдеморт.

Вейн медленно кивнул.

— Я слышал это имя, — сказал он. — В отчётах. Шёпотом. Двое из тех, кого я допрашивал, — до того, как отец их вытащил, — произносили его. Испуганно. Как будто это не имя, а… — Он запнулся. — Как будто это проклятие. Я думал — это главарь банды. Какой-то тёмный волшебник из Европы, назвавший себя пышно. — Пауза. — Кто он?

Гарри посмотрел ему в глаз.

— Его настоящее имя, — сказал он, — Том Марволо Риддл.

* * *

Тишина в кабинете стала абсолютной.

Вейн сидел на полу, скрестив ноги, и не двигался. Совсем. Даже не дышал, кажется. Его лицо было белым — не бледным, а белым, как мел, как бумага, как снег за окном. Шрам на щеке выделялся на этой белизне тёмной, почти чёрной полосой.

Свеча на столе догорала. Пламя дрожало, отбрасывая на стены длинные тени.

— Риддл, — сказал Вейн наконец. Шёпотом. Будто боялся, что стены услышат.

— Риддл, — подтвердил Гарри.

Вейн закрыл глаз. Медленно провёл ладонью по лицу — от лба к подбородку, по шраму.

— Я учился с ним, — сказал он.

Гарри застыл.

Он не знал. Он никогда не думал об этом. Вейну было лет сорок пять — значит, он родился в двадцать шестом, двадцать седьмом. Значит, поступил в Хогвартс в тридцать седьмом, тридцать восьмом.

Значит — учился в одни годы с Томом Риддлом.

— Он был на курс младше, — сказал Вейн, не открывая глаза. — Слизерин. Я — Пуффендуй. Мы почти не пересекались. Он… он был звездой. Все его знали. Красивый. Вежливый. Отличник. Все учителя его обожали. Слагхорн его обожал. Староста на пятом курсе. Староста школы на седьмом. — Пауза. — Все его обожали. Почти все.

— Почти, — повторил Гарри.

Вейн открыл глаз.

— Я его боялся, — сказал он тихо. — Я никогда никому не говорил. Я был тихим пуффендуйцем, меня никто не слушал. Но я его боялся. — Он помолчал. — Однажды, на пятом курсе, я видел его в коридоре. Он не знал, что я смотрю. Какой-то первокурсник — гриффиндорец, маглорождённый, кажется, — случайно толкнул его плечом. Ничего особенного. Просто толкнул. Извинился и побежал дальше. — Вейн сглотнул. — И Риддл посмотрел ему вслед. И его глаза… Певерелл, его глаза на секунду стали красными. Не карими. Красными. Как угли. На одну секунду. Потом он улыбнулся и пошёл дальше. — Пауза. — Тот первокурсник через неделю упал с лестницы. Сломал обе ноги. Сказали — несчастный случай.

Гарри молчал.

— А на шестом, — продолжал Вейн, — погибла девочка. Миртл. Миртл Уоррен. Когтевран, на три курса младше меня. Её нашли в туалете на втором этаже. Мёртвой. Без единой царапины. Сказали — сердце. — Его голос стал хриплым. — Потом выгнали Хагрида. Тринадцатилетнего мальчишку. Сказали, что он держал в школе монстра, и монстр убил Миртл. Палочку сломали. — Пауза. — Знаешь, кто поймал Хагрида? Кто нашёл монстра?

— Риддл, — сказал Гарри.

Вейн кивнул.

— Риддл. Он получил за это награду. Особую. За заслуги перед школой. — Он невесело усмехнулся. — Я тогда подумал — странно. Но я был шестнадцатилетним пуффендуйцем. Кто бы меня стал слушать?

Он помолчал. Потом медленно повернул голову к Гарри.

— А знаешь, кто ещё не обожал Тома Риддла?

Гарри знал. Но ждал.

— Дамблдор, — сказал Вейн. — Он тогда преподавал трансфигурацию. И он смотрел на Риддла… — Вейн нахмурился, вспоминая. — Не как другие учителя. Без обожания. Внимательно. Всегда. Каждый раз, когда Риддл был рядом, — Дамблдор смотрел. Как будто ждал. Как будто знал что-то. — Пауза. — Я тогда не понимал. Думал — просто строгий учитель. А теперь…

Он не договорил. Смотрел на Гарри долго, тяжело.

— Дамблдор знает, — сказал он. — Да? Он знает, кем стал Риддл.

— Знает, — сказал Гарри. — Что Риддл — это Волдеморт. Знает давно. Наверное, с самого начала.

— И молчит.

— И молчит.

— Почему?

Гарри помолчал.

— Не знаю, сэр, — сказал он честно. — Может быть, потому что ему никто не поверит. Может быть, потому что у него нет доказательств. Может быть… — Он запнулся. — Может быть, потому что у него свой план.

— Про диадему он знает?

— Нет, — сказал Гарри. — Про диадему — нет. Я уверен.

— Почему ты ему не скажешь?

Гарри смотрел на догорающую свечу.

— Потому что не знаю, что он сделает, — сказал он тихо. — Дамблдор очень умный. Самый умный человек, которого я знаю. Но иногда он… он думает о большом. О победе. О высшем благе. И забывает о маленьком. О людях, которые стоят на пути. — Пауза. — Если он узнает о диадеме — он захочет понять, что это такое. Изучить. Использовать. Он захочет знать, сколько их. Где остальные. Как они работают. — Гарри поднял глаза на Вейна. — А пока он будет изучать — тварь будет пить студентов.

Вейн смотрел на него. Очень долго.

— Сколько их? — спросил он.

— Что?

— Ты сказал — «сколько их». «Где остальные». — Вейн не мигал. — Сколько их, Певерелл? Этих… крестражей?

Гарри понял, что проговорился. Снова. Как всегда.

Он смотрел на Вейна. На этого изуродованного, усталого человека, который сидел на холодном полу и ждал ответа. Который учился в одной школе с Томом Риддлом и боялся его. Который двадцать два года ловил тёмных волшебников и три года носил Краучу отчёты, которые никто не читал. Который поймал Гарри, когда тот падал.

— Пять, — сказал Гарри. — Сейчас — пять. Будет больше, если его не остановить.

Вейн закрыл глаз.

— Пять, — повторил он. — Пять кусков души. В пяти вещах. — Он медленно, глубоко вдохнул. — Значит, его нельзя убить.

— Пока они целы — нельзя.

— А если их уничтожить?

— Тогда — можно.

Вейн открыл глаз.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил он. Тихо. Без нажима. Без угрозы. Просто — спросил. Как спрашивают в последний раз, зная, что ответа не будет.

Гарри смотрел на него.

— Я не могу сказать, сэр, — сказал он. — Пока. Я… я правда не могу. Не потому, что не доверяю вам. Потому что… — Он запнулся. — Потому что если скажу — вы мне не поверите. А если поверите — это будет ещё хуже.

Вейн смотрел на него долго. Потом медленно кивнул.

— Пока, — повторил он. — Ладно. Пока.

Он поднялся с пола. Подошёл к столу. Задул догоревшую свечу. Зажёг новую — палочкой, без слова. Постоял, глядя на пламя.

— Пять вещей, — сказал он, не оборачиваясь. — Одна — здесь, в школе. Под носом у Дамблдора. Остальные — где?

— Одна — в Литтл-Хэнглтоне, — сказал Гарри. — В развалинах дома, где жила его мать. Кольцо. Проклятое так, что убьёт любого, кто его наденет. Одна — в пещере у моря, на севере. Медальон. Охраняется мёртвыми. Одна — у него самого, наверное. Дневник. Или у кого-то из его людей. Одна… — Он помолчал. — Одна — тоже у кого-то из его людей. Чаша. Я не знаю, где сейчас.

Вейн медленно обернулся.

— Ты знаешь, где они, — сказал он. — Большинство. Одиннадцатилетний мальчик, который ничего не помнит о себе, знает, где тёмный волшебник спрятал куски своей души.

— Знаю, — сказал Гарри.

Вейн смотрел на него. И в его единственном глазу медленно, очень медленно что-то менялось. Подозрение уходило. Приходило что-то другое. Что-то похожее на благоговейный ужас.

— Кто ты? — прошептал он.

— Не знаю, сэр, — сказал Гарри. — Иногда сам не знаю.

* * *

Они говорили до полуночи.

О том, что делать. О том, как уничтожить диадему. Вейн знал о яде василиска — слышал, как и о крестражах, от старого аврора. Знал о том, что есть древние мечи, которые впитывают то, что их делает сильнее. Знал об адском пламени — и сразу сказал «нет, это безумие, в школе это нельзя».

— Василиск, — сказал он задумчиво. — Где взять яд василиска? Их нет в Британии уже триста лет.

Гарри помолчал.

— Есть один, — сказал он. — Здесь. В школе. Под нами.

Вейн уставился на него.

— Это то, что убило Миртл, сэр, — сказал Гарри тихо. — Не монстр Хагрида. Василиск. Риддл выпустил его из Тайной комнаты. Комната — под туалетом на втором этаже. Он до сих пор там. Спит.

Вейн молчал очень долго.

Потом медленно сел на стул. Положил руки на стол. Посмотрел на свои руки.

— Тридцать лет, — сказал он глухо. — Тридцать лет под этой школой живёт василиск. Который убил девочку. И все думают, что это сделал тринадцатилетний мальчишка, которому сломали палочку. — Он поднял голову. — Хагрид невиновен.

— Невиновен.

— И Дамблдор знает?

— Дамблдор знает, что Хагрид невиновен. Поэтому оставил его в школе. — Гарри помолчал. — Про василиска — не знаю. Может быть, догадывается.

Вейн медленно покачал головой.

— Этот замок, — сказал он, — полон секретов. Я двадцать лет был аврором и думал, что знаю, где прячется зло. В Лютном переулке. В масках. В тёмных гостиных старых семей. — Пауза. — А оно прячется здесь. В школе. Под ногами у детей.

— Всегда пряталось здесь, сэр, — сказал Гарри. — Хогвартс — самое безопасное место на свете. И самое опасное. Одновременно.

Вейн долго смотрел на него.

— Ты говоришь так, будто прожил здесь всю жизнь, — сказал он.

— Почти всю, — сказал Гарри.

[Союз: Сайлас Вейн — полное доверие.]

[Знает: крестражи (5), диадема, Риддл = Волдеморт, василиск, невиновность Хагрида.]

[Не знает: кто ты.]

[Комментарий: ты рассказал ему больше, чем Дамблдору. Больше, чем кому-либо в этом времени. Ты уверен, что это было правильно?]

«Нет, — подумал Гарри. — Не уверен. Но он поймал меня, когда я падал».

[…Это хорошая причина.]

* * *

Когда Гарри уходил — без четверти двенадцать, держась за стену, потому что Ядро всё ещё ныло и ноги подгибались, — Вейн окликнул его.

— Певерелл.

— Да, сэр?

Вейн стоял у окна, спиной к нему, и смотрел на снег.

— Грюм прислал ещё одно письмо, — сказал он. — Хочет встретиться с моим источником. Лично. Говорит, что проверит его сам. — Пауза. — Я ответил: «Нет. Пока».

— Спасибо, сэр.

— Не благодари. — Вейн не оборачивался. — Но однажды, Певерелл, тебе придётся встретиться с ним. И с другими. Ты один не справишься. Даже ты.

— Я знаю, сэр.

— Хорошо. — Вейн помолчал. Потом сказал тише, другим голосом: — И ещё. Этот олень. Сегодня. — Пауза. — Мне кажется, я уже видел такого оленя. Давно. В сороковых. В Министерстве, на каком-то приёме. У одного аврора. Молодого. Весёлого. — Он нахмурился, вспоминая. — Поттер. Кажется, Чарлус Поттер. Или его брат.

Гарри замер на пороге.

— Это… семейный Патронус, сэр? — спросил он осторожно. — У Поттеров?

— Не знаю, — сказал Вейн. — Говорят, у некоторых старых семей Патронусы похожи. Кровь, может быть. Или что-то ещё. — Он наконец обернулся. — Ты дружишь с Поттером-младшим. Ты ездил к ним на Рождество.

— Да.

— И твой Патронус — олень.

— Почти.

Вейн смотрел на него долго, очень долго. Потом медленно, едва заметно, кивнул — будто сложил в голове ещё одну деталь головоломки и отложил её на потом.

— Иди спать, Певерелл, — сказал он. — И съешь шоколада. Много.

* * *

Гарри шёл по ночному коридору к гриффиндорской башне.

«Поттер. Кажется, Чарлус Поттер. Или его брат».

Он не знал этого. Никогда не знал. Он думал всю жизнь, что его Патронус — олень, потому что отец был оленем-анимагом. Что это — память об отце. Что это — его, Гарри, личная связь с человеком, которого он никогда не знал.

А что, если нет? Что, если это было что-то старше? Что-то, что передавалось в семье — от отца к сыну, от деда к внуку, через века? Что, если это тоже — «подпись»? Как волосы?

Что, если Джеймс стал оленем потому, что это было в его крови? А Гарри — потому, что это было в его?

[Гипотеза: ███████.]

[Комментарий: ты задаёшь хорошие вопросы, Гарри. Продолжай.]

Он поднялся по лестнице. Назвал пароль Полной Даме — она теперь пела тихо, но ещё пела, — и вошёл в гостиную.

У камина, в кресле, сидел Римус. С книгой на коленях. Не читая. Ждал.

Он поднял голову, когда Гарри вошёл. Посмотрел на него. Принюхался — едва заметно, почти незаметно.

— Ты пахнешь серебром, — сказал он тихо. — И усталостью.

— Я вызывал Патронуса, — сказал Гарри.

— Получилось?

— Почти.

Римус смотрел на него. Потом молча встал, подошёл к столику у камина, где стояла коробка с шоколадными лягушками — остатки рождественских запасов Джеймса, — взял три и протянул Гарри.

— Ешь, — сказал он. — Всё.

Гарри взял. Сел в соседнее кресло. Развернул первую лягушку. Откусил ей голову. Посмотрел на карточку.

Дамблдор. Опять.

Он засмеялся — тихо, устало, почти беззвучно.

— Что? — спросил Римус.

— Ничего, — сказал Гарри. — Просто… он меня преследует.

Римус посмотрел на карточку, потом на Гарри. И не спросил ничего.

Они сидели у догорающего камина — двое мальчиков, одиннадцатилетних, в пустой гриффиндорской гостиной, — и ели шоколад. Молча. За окном шёл снег.

До полнолуния оставалось девятнадцать дней.

Глава 19. Лунатик

Сириус Блэк знал звёзды.

Гарри не знал этого раньше. В той, первой жизни, Сириус никогда не говорил о звёздах — Сириус говорил о мотоциклах, о квиддиче, о Джеймсе, о Мародёрах, о том, как ненавидит свою семью, и о том, как хочет, чтобы Гарри жил у него. Он никогда не смотрел в небо. Может быть, потому что в Азкабане небо было закрыто. Может быть, потому что слишком хорошо помнил, откуда у него это имя.

А в одиннадцать лет Сириус знал звёзды.

Он знал их все. Он мог часами лежать на подоконнике в спальне, глядя в ночное небо, и называть созвездия — тихо, почти шёпотом, как молитву. Орион. Большой Пёс. Лев. Кассиопея. Персей. «Это Регулус, — говорил он, показывая на яркую голубую звезду в созвездии Льва. — Сердце Льва. Это мой брат. А вот это, — палец смещался вниз и вправо, к самой яркой звезде на всём ночном небе, — это я. Пёсья звезда. Самая яркая. Мама говорила — потому что я родился самым громким».

На уроках астрономии он был лучшим — лучше даже Римуса, который был лучшим почти во всём. Профессор астрономии, сухонькая старая ведьма по фамилии Кэмпбелл, однажды поставила ему «Превосходно» за карту звёздного неба, которую он нарисовал по памяти, и сказала, что за тридцать лет преподавания такое видит впервые.

И у Сириуса был календарь.

Маленький, самодельный, нарисованный на последней странице тетради по астрономии. Луна. Фазы луны. На каждый месяц учебного года.

Гарри увидел этот календарь в конце января, совершенно случайно. Сириус оставил тетрадь открытой на кровати и убежал в душ. И Гарри, проходя мимо, бросил взгляд — и застыл.

На календаре были отмечены четыре даты. Обведены красными чернилами. Четвёртое сентября. Четвёртое октября. Третье ноября. Второе декабря. Все — полнолуния. А рядом с каждой — маленькая буква «Р» и знак вопроса.

И одна дата была обведена дважды, жирно, с тремя восклицательными знаками. Тридцатое января.

Гарри смотрел на эту страницу долго.

Потом тихо закрыл тетрадь и положил её туда, где она лежала.

[Внимание: Сириус Блэк подозревает.]

[Данные: сопоставление отлучек Римуса Люпина с лунными фазами.]

[Вероятность, что Сириус Блэк попытается проверить свою теорию 30 января: 89%.]

[Вероятность, что Джеймс Поттер присоединится: 97%.]

[Вероятность, что у Джеймса Поттера с собой будет Мантия-невидимка: 100%.]

* * *

Он услышал, как они договариваются, двадцать восьмого, в пятницу вечером.

Они думали, что он спит. Он лежал, задёрнув полог, с закрытыми глазами, и слушал, как за пологом шепчутся двое.

— …четыре раза, — шептал Сириус. — Четыре из четырёх. Каждое полнолуние. «Мама болеет». Ты веришь, что у человека может болеть мама строго по лунному календарю?

— Может, у неё лунная болезнь какая-нибудь, — шептал Джеймс неуверенно.

— Лунная болезнь, — передразнил Сириус. — Поттер, у моей кузины Андромеды есть книжка «Тёмные создания и как от них защититься». Я её читал летом. Там есть глава. Про ликантропию.

Пауза.

— Ты думаешь, Люпин… — Голос Джеймса был очень тихим.

— Я ничего не думаю. Я хочу проверить. — Пауза. — Помфри каждый раз уводит его из Большого зала. Вечером. Перед восходом луны. Куда? Не к камину — камины для студентов закрыты. Не к воротам — я проверял, ворота она не открывает. Тогда куда?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. Поэтому в воскресенье мы за ними пойдём.

— Как? Она нас увидит.

— Не увидит. — В голосе Сириуса прозвучала ухмылка. — У тебя есть кое-что, Поттер. Серебристое. Невидимое. Помнишь?

Долгая пауза.

— Папа меня убьёт, если узнает, что я её взял для этого, — сказал Джеймс.

— Твой папа, — сказал Сириус, — подарил тебе мантию-невидимку на Рождество. Как ты думаешь, для чего он её подарил? Чтобы ты в ней невидимо делал домашние задания?

Джеймс хихикнул.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. В воскресенье. Только вдвоём. Не надо Питера — он испугается и заорёт. И Деда не надо.

— Почему Деда не надо?

— Потому что Дед, — сказал Джеймс убеждённо, — скажет, что это плохая идея. Он всегда говорит, что это плохая идея. А потом идёт с нами и говорит, куда идти.

— Тогда тем более надо.

— Нет. Это Люпин. Это… — Джеймс запнулся. — Если это правда — это его тайна. Дед бы сказал — не лезьте. Дед вечно всех защищает.

Гарри лежал за пологом и смотрел в темноту.

«Это его тайна. Дед бы сказал — не лезьте».

Джеймс Поттер, одиннадцать лет. Который ещё полгода назад смеялся над разбитыми флаконами Северуса. Который сейчас — сам, без подсказок — подумал о том, что чужая тайна может быть чужой болью.

Гарри тихо улыбнулся в темноте.

А потом перестал улыбаться. Потому что вспомнил.

Визжащая хижина. Подземный ход. Взрослый оборотень, полностью превратившийся, — без Аконитового зелья, без разума, без памяти о том, кто ему друг. Сириус в пятнадцать лет, который пошутил над Снейпом — рассказал ему, как пройти под Гремучей ивой. Снейп, который пошёл. Джеймс, который побежал за ним и вытащил его в последнюю секунду. Снейп, который всю жизнь думал, что Джеймс спас его только для того, чтобы спасти друзей от исключения.

Там, в конце тоннеля, ждала смерть. Для любого, кто туда войдёт. Для одиннадцатилетних мальчишек под мантией-невидимкой — тем более.

[Обнаружен Узел (средний): «Тоннель под ивой».]

[Вес: высокий. Сопротивление изменению: среднее.]

[Внимание: если Джеймс Поттер и Сириус Блэк войдут в тоннель 30.01.1972 — вероятность гибели одного из них: 41%. Обоих: 23%.]

[Комментарий: ты не можешь их остановить — они пойдут. Значит, ты должен пойти с ними.]

Гарри смотрел на красные буквы.

«Ты не можешь их остановить — они пойдут».

Он знал. Он знал Джеймса и Сириуса. Если они что-то решили — их не остановит ни Дамблдор, ни Макгонагалл, ни запертые двери, ни здравый смысл. Он мог бы рассказать им правду прямо сейчас — встать, отдёрнуть полог, сказать: «Да, Римус оборотень. Не лезьте». Но тогда это было бы его словом, не их открытием. И они пошли бы всё равно — чтобы увидеть своими глазами.

Значит — идти с ними.

* * *

Тридцатое января тысяча девятьсот семьдесят второго года было воскресеньем.

День тянулся бесконечно. Небо было ясным, холодным, ярко-голубым, — одно из тех редких январских дней, когда солнце светит так, будто зима забыла, что она зима. Снег на лужайках сверкал. Озеро замёрзло у берегов, и младшекурсники катались по льду, пока Хагрид не прогнал их, крича, что лёд тонкий и что гигантский кальмар не любит, когда ему стучат по крыше.

Римус весь день был бледным. Он почти ничего не ел за обедом. Он сидел в гостиной у камина с книгой, но страницы не переворачивал. Он вздрагивал от громких звуков. Когда Питер уронил чашку, он подскочил так, будто в него выстрелили.

Джеймс и Сириус весь день переглядывались. Шептались. Замолкали, когда Гарри подходил.

Гарри делал вид, что ничего не замечает.

За ужином Римус встал из-за стола одним из первых.

— Мама, — сказал он, глядя в тарелку. — Опять. Вернусь завтра.

— Передавай привет, — сказал Джеймс. Голос у него был странный — слишком громкий, слишком бодрый.

— Пусть выздоравливает, — сказал Сириус. И посмотрел на Римуса — долго, пристально, — так, что Римус покраснел и быстро отвернулся.

Римус ушёл. В дверях Большого зала его ждала мадам Помфри с плащом в руках.

Джеймс и Сириус переглянулись.

— Я… это… — сказал Джеймс, вставая. — Я пойду в туалет.

— Я тоже, — сказал Сириус, вставая.

— Вместе? — спросил Питер с недоумением.

— Вместе, — сказал Сириус. — Мы так дружим. Ешь пудинг, Питер.

Они ушли.

Гарри подождал полминуты. Потом встал.

— Дед? — сказал Питер. — Ты тоже?

— Тоже, — сказал Гарри. — Ешь пудинг, Питер.

* * *

Он нашёл их в холле, у дверей, ведущих на лужайку. Точнее — не нашёл. Холл был пуст. Только у самых дверей, в тени, у стены, — на каменном полу виднелись две пары следов от мокрых ботинок. Свежие. Ведущие в никуда.

— Джеймс, — сказал Гарри тихо, глядя в пустоту. — Сириус.

Тишина.

— Я знаю, что вы здесь, — сказал Гарри. — Под мантией. У тебя торчит ботинок, Сириус. Левый.

Пауза. Потом из пустоты раздалось сдавленное ругательство, и прямо перед Гарри из воздуха вынырнули две головы. Растрёпанные. Возмущённые.

— Как ты узнал? — прошипел Джеймс.

— Ботинок, — повторил Гарри. — Левый. И следы на полу.

— Мерлин, — сказал Сириус. — Ты что, следопыт?

— Почти, — сказал Гарри. — Вы идёте за Римусом.

Головы переглянулись.

— Мы… — начал Джеймс.

— Я знаю, — сказал Гарри. — Сириус, ты оставил тетрадь открытой. Календарь. Четыре полнолуния и знак вопроса.

Сириус побледнел.

— Ты видел?

— Видел.

Секунду они молчали. Головы висели в воздухе, без тел, и смотрели на Гарри — Джеймс растерянно, Сириус настороженно.

— Ты нас остановишь? — спросил Джеймс тихо.

Гарри смотрел на него. На своего отца. На растрёпанные волосы, на очки, на карие глаза, в которых горело упрямство — то самое упрямство, которое однажды заставит его выбежать навстречу Волдеморту без палочки.

— Нет, — сказал Гарри. — Я пойду с вами.

Головы переглянулись снова.

— Ты… с нами? — переспросил Сириус. — Ты не скажешь, что это плохая идея?

— Это очень плохая идея, — сказал Гарри. — Это самая плохая идея, которая у вас была за весь год. Включая навозные бомбы в кабинете Прингла. — Пауза. — Поэтому я иду с вами. Чтобы вы не умерли.

— Не умерли? — Джеймс нахмурился. — Почему мы должны умереть? Мы просто посмотрим, куда она его ведёт.

— Вы посмотрите, — сказал Гарри. — И если увидите то, что я думаю, — вы захотите пойти за ним. Туда, куда он идёт. — Пауза. — А туда нельзя. Ни за что. Ни при каких условиях. Поняли?

Джеймс и Сириус смотрели на него. Долго.

— Ты знаешь, — сказал Сириус медленно. — Ты знаешь, куда она его ведёт.

— Знаю, — сказал Гарри.

— И знаешь, почему.

— Знаю.

— С каких пор?

— С сентября, — сказал Гарри. — С первого полнолуния.

Сириус смотрел на него. И Гарри видел, как в серых глазах медленно, очень медленно проступает что-то похожее на уважение.

— И ты молчал, — сказал Сириус. — Пять месяцев.

— Это не моя тайна, — сказал Гарри. — Это его.

— Тогда зачем ты идёшь с нами?

— Затем, — сказал Гарри, — что если вы её узнаете — пусть лучше узнаете правильно.

Он шагнул вперёд. Джеймс, помедлив, приподнял край мантии. Гарри нырнул под неё.

Втроём под мантией было тесно. Очень тесно. Ноги торчали из-под края, плечи упирались друг в друга, кто-то наступал кому-то на пятки. Мантия была рассчитана на одного взрослого — или на двух детей, если они очень постараются.

На троих — не была.

А потом мантия шевельнулась.

Гарри почувствовал это — как она вздрогнула, едва коснувшись его плеч. Как будто узнала. Как будто обрадовалась. Ткань потекла вниз, растянулась, расширилась — сама, без всякого заклинания, — и укрыла всех троих. С головы до пят. Даже ботинки.

Джеймс ахнул.

— Она… она стала больше, — прошептал он. — Сама. Ты видел?

— Видел, — сказал Сириус, глядя на Гарри странным взглядом. — Она так делает только с тобой, Дед. Я видел на Рождество. Ты мне не рассказывал, но Джеймс рассказал. Она светилась.

— Потом, — сказал Гарри. — Пойдёмте. Они уже выходят.

* * *

Мадам Помфри вела Римуса через лужайку.

Было уже темно. Солнце село полчаса назад, и небо на западе ещё светилось бледно-лиловым, а на востоке, над Запретным лесом, уже наливалось чернильной синевой. Снег на лужайке казался голубым. Мороз щипал щёки даже под мантией.

Три невидимые фигуры, сбившиеся в кучу, шли за ними шагах в двадцати. Медленно, стараясь не скрипеть снегом. У Гарри получалось — он ходил под этой мантией сто лет. У Джеймса и Сириуса — хуже. Каждый их шаг звучал в морозной тишине, как выстрел. Гарри молился, чтобы Помфри не обернулась.

Помфри не обернулась. Она шла быстро, держа Римуса за руку. Римус шёл, ссутулившись, опустив голову. Он не оглядывался. Он не смотрел по сторонам. Он смотрел себе под ноги — и Гарри видел, как дрожат его плечи под плащом.

Они дошли до края лужайки. До того места, где стояло маленькое тёмное дерево — уже не саженец, уже подросшее за пять месяцев, раскинувшее ветки.

Гремучая ива.

Помфри остановилась в десяти шагах от дерева. Достала палочку. Подняла с земли длинную ветку — заранее, видимо, приготовленную, — и, направив её кончиком вперёд, толкнула заклинанием. Ветка полетела к дереву, ударила в нарост у основания ствола.

Ива замерла. Все её ветки, только что шевелившиеся на ветру, — застыли. Обвисли.

Под корнями, там, где Гарри в сентябре помогал укладывать каменную плиту, открылся тёмный провал.

Помфри подвела Римуса к провалу. Наклонилась к нему. Что-то сказала — тихо, ласково. Гарри не слышал слов. Он видел только, как Римус кивнул, не поднимая головы. Как Помфри поправила на нём плащ — бережно, как мать. Как она взяла его за руку и помогла спуститься в провал.

Римус исчез под землёй.

Помфри постояла у провала ещё минуту. Потом выпрямилась — и Гарри увидел её лицо в лунном свете. Мадам Помфри, которая видела всё, — переломы, ожоги, проклятия, — плакала. Беззвучно. Утирая слёзы рукавом белого передника.

Потом она повернулась и пошла обратно к замку. Быстро. Не оглядываясь.

Ива за её спиной медленно ожила. Ветки шевельнулись. Поднялись. Провал под корнями закрылся.

* * *

— Тоннель, — прошептал Сириус под мантией. — Там тоннель. Под деревом.

— Куда он ведёт? — прошептал Джеймс.

— В Хогсмид, — сказал Гарри тихо. — В заброшенный дом на окраине. Его все считают домом с привидениями. Говорят, оттуда по ночам доносятся страшные звуки.

Джеймс повернул голову. В темноте под мантией его глаза за стёклами очков были огромными.

— Звуки, — повторил он. — По ночам. В полнолуние.

— В полнолуние, — сказал Гарри.

Они молчали.

А над Запретным лесом медленно поднималась луна.

Огромная. Жёлтая. Полная. Она выплывала из-за чёрных зубцов елей — неторопливо, величественно, как поднимается занавес в театре, — и её свет заливал лужайку, и снег под этим светом становился серебряным, и тени от деревьев ложились на него длинными чёрными полосами.

Гарри смотрел на луну. Джеймс и Сириус — тоже.

Минуту было тихо.

А потом из-под земли — не из Хогсмида, ещё нет, Римус, наверное, не успел дойти до конца тоннеля — донёсся звук.

Крик.

Не вой. Ещё нет. Крик. Человеческий. Высокий, срывающийся, мальчишеский. Крик боли. Такой, какой бывает, когда тебе ломают кость. Только не одну. Все сразу.

Джеймс дёрнулся. Гарри схватил его за руку.

Крик оборвался. Потом раздался снова — ниже, глуше, хриплее. И с каждой секундой — всё меньше похожий на человеческий. Он ломался, корёжился, менялся — как будто горло, из которого он вырывался, менялось тоже. Вытягивалось. Становилось другим.

А потом — это был уже не крик.

Это был вой.

Протяжный, долгий, тоскливый, полный такой боли и такого одиночества, что у Гарри по спине побежали мурашки. Он доносился из-под земли — глухо, как из колодца, — а потом стал удаляться. Тише. Дальше. Туда, в Хогсмид, к заброшенному дому на окраине.

Под мантией-невидимкой стояла тишина. Только частое, рваное дыхание троих мальчишек.

— Оборотень, — прошептал Сириус. Голос у него был белым. — Он оборотень.

Джеймс не сказал ничего.

Гарри чувствовал, как дрожит его рука — та, за которую он держал. Как дрожит всё его тело. Он повернул голову. В лунном свете, пробивавшемся сквозь серебристую ткань, лицо Джеймса было белым, как снег.

— Джеймс, — сказал Гарри тихо.

Джеймс молчал. Он смотрел на иву. На то место под корнями, где исчез Римус.

А потом сказал — так тихо, что Гарри едва расслышал:

— Он там один?

Гарри закрыл глаза.

Не «он опасен». Не «он монстр». Не «нас могли укусить». Не «надо рассказать директору». Не «я больше не буду с ним спать в одной комнате».

«Он там один?»

Это был его отец. Это был Джеймс Поттер. Это было — всё, что Гарри когда-либо слышал о нём, все рассказы Сириуса и Люпина, все колдографии, все воспоминания. И всё это — в трёх словах, сказанных шёпотом, на морозе, под мантией-невидимкой.

— Один, — сказал Гарри.

— Каждый раз? Каждое полнолуние?

— Каждый раз.

Джеймс молчал. Его рука дрожала в руке Гарри.

— Пусти, — сказал он вдруг. — Пусти меня. Я пойду к нему.

— Нет.

— Пусти! — Джеймс рванулся. — Он там один! Ему больно! Ты слышал, как он кричал? Ты слышал? Я пойду! Я не знаю, что я сделаю, но я…

— Джеймс. — Гарри не отпускал. Держал крепко. — Посмотри на меня.

Джеймс не смотрел. Он смотрел на иву, и в его глазах блестели слёзы, и он вырывался.

— Посмотри на меня!

Джеймс посмотрел.

— Если ты сейчас пойдёшь туда, — сказал Гарри очень тихо и очень отчётливо, — он тебя убьёт. Не потому что хочет. Потому что сейчас он — не он. Сейчас там не Римус. Сейчас там зверь, который не помнит своего имени. Который не помнит тебя. Который почует тебя за милю — и разорвёт. — Пауза. — А утром, когда он станет собой, — он увидит, что сделал. Что он убил тебя. Своего друга. — Голос Гарри дрогнул. — И он не переживёт этого, Джеймс. Он и так ненавидит себя. Каждый день. Если ты пойдёшь туда — ты не спасёшь его. Ты убьёшь его. Вместе с собой.

Джеймс застыл.

Слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их. Он смотрел на Гарри, и в его глазах медленно, мучительно, что-то менялось. Отчаяние — на понимание. Порыв — на беспомощность.

— Тогда что? — прошептал он. — Тогда что мне делать? Просто… стоять здесь? И слушать?

— Сегодня — да, — сказал Гарри. — Сегодня — просто стоять. И слушать. И запомнить. — Он помолчал. — А завтра утром — пойти к нему. В больничное крыло. С шоколадом.

— С шоколадом, — повторил Джеймс.

— Шоколад помогает, — сказал Гарри. — После тяжёлой ночи.

Сириус, стоявший рядом молча всё это время, вдруг тихо сказал:

— Ты носишь ему шоколад. Каждое полнолуние. — Пауза. — Я видел. В октябре. Утром. Ты ушёл рано. А когда вернулся — у тебя в кармане была пустая обёртка от «Сладкого королевства».

— Ношу, — сказал Гарри.

Сириус смотрел на него. Потом медленно, тяжело кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда завтра мы все понесём.

* * *

Они не ушли. Они стояли у ивы, под мантией, ещё долго. Час. Может, больше. Мёрзли. Молчали. Слушали.

Вой доносился из Хогсмида — далёкий, приглушённый расстоянием, но различимый в морозной тишине. Иногда он стихал. Потом начинался снова. Иногда к нему примешивались другие звуки — глухие удары, как будто что-то тяжёлое билось о стены. Треск дерева. Скрежет.

Джеймс стоял, вцепившись в руку Гарри, и не шевелился. Только вздрагивал каждый раз, когда вой начинался снова.

Сириус стоял по другую сторону. Тоже молча. Его лицо в лунном свете было неподвижным, как маска. Но Гарри видел, как он сжимает кулаки. Как ходят желваки на его скулах.

Около одиннадцати Гарри сказал:

— Хватит. Пойдёмте. Вы замёрзнете.

Они пошли.

Медленно, через заснеженную лужайку, к замку. Под мантией-невидимкой, которая растянулась, чтобы укрыть всех троих.

У дверей замка Джеймс остановился. Обернулся. Посмотрел на иву — маленькую, тёмную, неподвижную в лунном свете.

— Он там один, — сказал он снова. Тихо. Как клятву. — Больше не будет.

[Узел «Тоннель под ивой»: обойдён.]

[Джеймс Поттер и Сириус Блэк: живы, невредимы, знают.]

[Комментарий: в оригинальной линии они узнали на втором курсе. Сами. Без тебя. И пошли в тоннель только через три года — уже анимагами.]

[Сейчас — первый курс. И они знают, что такое «нельзя».]

[Опыт +200.]

* * *

Они не спали всю ночь. Все трое. Сидели в спальне — Джеймс на своей кровати, Сириус на подоконнике, Гарри на полу, прислонившись спиной к кровати Римуса, — и молчали. Иногда кто-то начинал говорить — и замолкал на полуслове. Питер спал, посвистывая. Он ничего не знал. Ему никто не сказал.

Около трёх ночи Сириус спросил, не оборачиваясь от окна:

— Как это случилось? С ним? Ты знаешь?

Гарри помолчал.

— Его укусили, когда ему было четыре, — сказал он. — Оборотень. Очень плохой. Он кусает детей нарочно. Ему нравится.

— Четыре, — повторил Сириус. — Четыре года.

— Его отец что-то сказал о нём. Публично. Что-то обидное. Оборотни такого не прощают. Он пришёл ночью. В детскую. Через окно.

Тишина.

— Как его зовут? — спросил Джеймс очень тихо. — Того. Который укусил.

Гарри посмотрел на него.

— Фенрир Сивый, — сказал он.

Джеймс повторил это имя одними губами. Медленно. Как будто запоминал. Навсегда.

«Ты запомнишь, — подумал Гарри. — Ты будешь ненавидеть его всю жизнь. И не узнаешь, что через двадцать пять лет он изуродует ещё одного парня — рыжего, весёлого. И что тот будет жить, и женится, и будет смеяться. И что Римус будет смотреть на него и думать о себе».

— Он ещё жив? — спросил Сириус. — Этот Сивый?

— Жив, — сказал Гарри.

— Хорошо, — сказал Сириус. И больше ничего не добавил. Но Гарри видел его лицо в лунном свете — и это лицо было не одиннадцатилетним. Это было лицо Сириуса Блэка из Министерства, в девяносто шестом, когда он хохотал, сражаясь с Беллатрисой.

* * *

Утром они пошли в больничное крыло.

Вчетвером. Питеру рассказали за завтраком — коротко, шёпотом, в углу Большого зала. Питер побелел так, что Гарри испугался, что он упадёт в обморок прямо в овсянку. Потом покраснел. Потом снова побелел. Потом сказал дрожащим голосом:

— Он… он кусается?

— Раз в месяц, — сказал Сириус. — Когда луна полная. В остальное время — нет.

— А… а если он меня укусит?

— Не укусит, — сказал Гарри. — Если ты не пойдёшь к нему в полнолуние. А ты не пойдёшь.

Питер смотрел на них. На Джеймса, на Сириуса, на Гарри. Его маленькие водянистые глаза бегали — туда, сюда, — как у загнанного зверька.

— А вы… вы к нему идёте? Сейчас?

— Идём, — сказал Джеймс. — С шоколадом.

Питер молчал. Гарри видел, как он борется с собой. Как страх тянет его в одну сторону — подальше, в спальню, под одеяло, — а что-то другое тянет в другую. Что-то, что Гарри не мог разглядеть.

— Я… — сказал Питер наконец. — Я тоже пойду. Можно?

Джеймс хлопнул его по плечу.

— Нужно, — сказал он.

* * *

Мадам Помфри встретила их в дверях больничного крыла.

Она стояла, уперев руки в бока, — молодая, строгая, в белом переднике, — и смотрела на четверых первокурсников, каждый из которых держал в руках плитку шоколада. Её взгляд был острым, как скальпель.

— Нет, — сказала она.

— Мадам Помфри… — начал Джеймс.

— Нет. Мистер Люпин болен. Мистер Люпин отдыхает. Мистер Люпин не принимает посетителей. Особенно — шумных первокурсников, которые, судя по их виду, не спали всю ночь. — Её глаза сузились. — Почему вы не спали всю ночь?

— Мы волновались, — сказал Гарри.

Помфри перевела взгляд на него.

— Мистер Певерелл, — сказала она. — Вы уже приходили. Четыре раза. Каждое первое утро после… — Она осеклась.

— После полнолуния, — сказал Гарри тихо.

Помфри застыла.

Четыре первокурсника стояли перед ней с шоколадом в руках. И молчали. И смотрели на неё. Все четверо. И в глазах у них было знание.

Помфри медленно опустила руки.

— Вы знаете, — сказала она. Не вопрос.

— Знаем, — сказал Джеймс. — Мы вчера видели. Иву. Тоннель. Мы слышали. — Его голос дрогнул. — Мы не подходили. Дед нас не пустил. Мы просто стояли и слушали. — Пауза. — Пожалуйста, мадам Помфри. Мы просто хотим отдать ему шоколад. Мы никому не скажем. Никогда. Клянёмся.

Помфри смотрела на них. На Джеймса — красного, взъерошенного, с мокрыми глазами. На Сириуса — бледного, с упрямо сжатыми губами. На Питера — дрожащего, но стоящего. На Гарри.

И Гарри увидел, как дрогнуло её лицо. Как оно на мгновение стало совсем другим — не строгим, не профессиональным. Человеческим. Таким же, каким было вчера у ивы, когда она утирала слёзы рукавом передника.

— Пять минут, — сказала она хрипло. — Пять минут. И если вы его расстроите — я лично превращу каждого из вас в подкладное судно.

Она посторонилась.

* * *

Римус лежал на той же кровати, что и в сентябре. У окна, за ширмой. Он не спал. Он лежал на боку, лицом к окну, и смотрел на серое январское небо. Его руки, лежащие поверх одеяла, были в бинтах. Свежих. До локтей. На щеке — новая царапина, глубокая, смазанная зелёной мазью. Ещё одна — на шее. Волосы слиплись от пота.

Он услышал шаги. Повернул голову.

И увидел их.

Четверых. С шоколадом в руках.

Гарри видел, как это случилось. Как побелело его лицо — до синевы, до прозрачности. Как расширились глаза. Как он вжался в подушку, будто хотел провалиться сквозь матрас, сквозь пол, сквозь землю. Как задрожали забинтованные руки.

— Нет, — прошептал Римус. — Нет. Нет, нет, нет.

— Римус… — начал Джеймс.

— Уходите. — Голос Римуса сорвался. — Пожалуйста. Уходите. Я… я знаю. Я вижу. У вас такие лица. Вы знаете. — Он задыхался. — Вы знаете, и вы… вы пришли сказать, чтобы я… чтобы я переехал в другую спальню. Или… или чтобы я ушёл. Из школы. Я понимаю. Я всё понимаю. Я знал, что так будет. Я всегда знал. Я соберу вещи. Сегодня. Я скажу директору. Только… только уходите, пожалуйста. Не надо… не надо говорить. Я сам. Я всё сам…

Он отвернулся к окну. Его плечи тряслись.

Четверо стояли у кровати. Молча.

А потом Джеймс Поттер положил на тумбочку плитку шоколада.

— Ты чего? — сказал он. — Мы принесли шоколад.

Римус застыл.

— Дед говорит, шоколад помогает, — продолжал Джеймс. Голос у него дрожал, но он говорил — упрямо, громко, как всегда. — После тяжёлой ночи. Мы подумали — у тебя была тяжёлая ночь. Мы слышали. — Пауза. — Очень тяжёлая.

Римус медленно повернул голову. Посмотрел на Джеймса. На шоколад на тумбочке.

Сириус шагнул вперёд. Положил свою плитку рядом.

— Люпин, — сказал он, глядя на Римуса сверху вниз, с тем выражением аристократического превосходства, которое он, видимо, унаследовал от матери вместе с серыми глазами. — Ты оборотень.

Римус вздрогнул, как от удара.

— Ты оборотень, — повторил Сириус. — Ты превращаешься в огромного страшного волка раз в месяц. Ты бегаешь по заброшенному дому в Хогсмиде, и вся деревня думает, что там привидения. — Пауза. — Люпин, это же совершенно потрясающе.

Римус открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Что? — прошептал он.

— Потрясающе! — повторил Сириус, и его лицо вдруг расплылось в широкой, ослепительной, совершенно сумасшедшей ухмылке. — Ты понимаешь, что у нас в спальне живёт оборотень? Настоящий! У Мальсибера в спальне живёт только Мальсибер, а у нас — оборотень! Ты понимаешь, как мы теперь круче всех?

Римус смотрел на него, как на сумасшедшего.

— Ты… ты не боишься?

— Боюсь, — честно сказал Сириус. — Вчера я чуть не умер от страха. Я слышал, как ты кричал. — Его ухмылка дрогнула. — Это было ужасно, Люпин. Это было самое ужасное, что я когда-либо слышал. А я рос в одном доме с моей мамой.

Римус смотрел на него. Его глаза медленно наполнялись слезами.

— Тогда почему… почему вы…

Питер шагнул вперёд. Маленький, круглый, красный. Положил свою плитку шоколада — помятую, с отломанным углом, видимо, он не удержался по дороге, — рядом с остальными.

— Ты… кусаешься? — спросил он тоненьким голосом.

Римус посмотрел на него. Растерянно.

— Только… только раз в месяц, — прошептал он.

Питер долго думал. Потом серьёзно кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Тогда я в эти дни буду ночевать в гостиной. На диване. На всякий случай.

Секунда тишины.

А потом Сириус захохотал. Громко, на всё больничное крыло, запрокинув голову. Джеймс — следом. Питер, не понимая, над чем смеются, — тоже, тонко, неуверенно.

А Римус Люпин, лежащий на больничной кровати с забинтованными руками и свежей царапиной на щеке, — заплакал.

Не тихо. Не беззвучно. По-настоящему. Как плачут дети. Закрыв лицо забинтованными руками, сотрясаясь всем телом, с рыданиями, которые прорывались сквозь пальцы. Он плакал так, будто держал это в себе семь лет — с той самой ночи, когда в его детскую через окно залез Фенрир Сивый. Все семь лет. Каждый день. Каждое полнолуние.

Джеймс перестал смеяться. Сел на край кровати. Неуклюже, неловко, совершенно не зная, что делать, — положил руку Римусу на плечо.

— Ну ты чего, — пробормотал он. — Ну ты чего, Люпин. Ну не надо. Мы же… мы же твои друзья. Ты наш. Ну и что, что ты волк? У Сириуса вон мама — вообще дракон. И ничего, живёт как-то.

Сириус фыркнул. Сел с другой стороны. Тоже положил руку Римусу на плечо.

Питер постоял. Потом тоже сел — на краешек, в ногах.

Гарри стоял у ширмы. Смотрел.

Четверо. Джеймс, Сириус, Римус, Питер. На одной больничной кровати. Мародёры. Ещё без прозвищ. Ещё без карты. Ещё без анимагии. Ещё без ничего.

Но — вместе.

Он видел их в Омуте. Он видел их на фотографиях. Он видел их в лесу, когда повернул Камень, — трое из четверых, призрачные, полупрозрачные, — и они сказали ему, что он молодец. Он никогда не видел их вот так. Живыми. Одиннадцатилетними. На одной кровати. С шоколадом.

Римус отнял руки от лица. Посмотрел — мимо Джеймса, мимо Сириуса, — на Гарри, стоящего у ширмы.

— Ты знал, — сказал он хрипло. — С самого начала.

— С первого полнолуния, — сказал Гарри.

— И не сказал им.

— Это было не моё, — сказал Гарри. — Это было твоё.

Римус смотрел на него. Долго.

— Спасибо, — прошептал он.

Джеймс повернулся к Гарри.

— Подожди, — сказал он. — Ты знал? С сентября? И ничего нам не сказал?

— Ничего.

— Целых пять месяцев?

— Пять месяцев.

Джеймс открыл рот — явно чтобы возмутиться. Потом посмотрел на Римуса. На его заплаканное лицо. На шоколад на тумбочке. На свою руку у него на плече.

И закрыл рот.

— Ладно, — сказал он медленно. — Ладно. Это… это правильно, наверное. — Пауза. — Но больше так не делай. Если у кого-то из нас тайна — пусть он сам говорит. А если он не может — ты ему помоги сказать. Ладно?

Гарри смотрел на своего отца. Одиннадцатилетнего. Который только что, сам, без подсказок, придумал правило, по которому Мародёры будут жить всю жизнь.

— Ладно, — сказал Гарри.

[Узел (крупный): «Лунатик» — изменён.]

[Мародёры знают о Римусе Люпине. Первый курс, январь (оригинал: второй курс, весна).]

[Последствия: ███████ (расходятся кругами).]

[Отношение Римуса Люпина к Джеймсу Поттеру, Сириусу Блэку, Питеру Петтигрю: страх → (робкое) доверие.]

[Отношение Римуса Люпина к тебе: доверие → (полное) доверие.]

[Опыт +300.]

[Уровень повышен: 10.]

[Получено свободных очков характеристик: 3.]

[Новая функция разблокирована: Карантинная ячейка Изнанки (1).]

[Описание: позволяет поместить в инвентарь проклятый предмет. Предмет изолирован от мира.]

[Внимание: изоляция стоит Ядра. Постоянно.]

Гарри смотрел на эти строки.

«Карантинная ячейка».

Позволяет поместить проклятый предмет. Предмет изолирован от мира.

Он медленно поднял голову. Посмотрел в окно больничного крыла — на серое январское небо, на заснеженные башни. Туда, где на седьмом этаже, за голой стеной напротив гобелена с танцующими троллями, в рассохшемся шкафу на синем бархате лежала диадема.

И рядом с ней — висело серое облако.

[Да. Ты правильно понял.]

[Если поместить диадему в карантинную ячейку — прореха закроется. Связь сущности с этим миром оборвётся.]

[Для этого нужно: подойти к диадеме. Коснуться её. И удержать сущность на расстоянии, пока ячейка закрывается.]

[Сущность проснётся, когда ты коснёшься диадемы.]

[Она будет голодной. Она будет напугана. Она будет защищать свою дверь.]

[Тебе понадобится Патронус.]

[Настоящий.]

Гарри смотрел на голубые буквы. Потом — на четверых мальчишек на больничной кровати.

Джеймс разворачивал шоколад и совал его Римусу в забинтованные руки. Сириус рассказывал Питеру, что в «Тёмных созданиях» его кузины написано, что оборотни в звериной форме не нападают на других зверей. Питер слушал, открыв рот.

— …то есть, если бы мы были зверями, — говорил Сириус задумчиво, — он бы нас не тронул. Мы могли бы быть с ним. В полнолуние. Там. — Он нахмурился. — Если бы мы были анимагами.

— Анимагами? — переспросил Джеймс, оборачиваясь. — Это же очень сложно. Это лет пять учиться. И это незаконно, если не зарегистрироваться.

— А у нас семь лет, — сказал Сириус. — И кто нас будет регистрировать?

Джеймс замер. Потом медленно, очень медленно, расплылся в улыбке. В той самой широкой, наглой, неотразимой улыбке, которую Гарри видел в ателье мадам Малкин в июле.

— Сириус, — сказал он. — Ты гений.

— Я знаю, — сказал Сириус скромно.

Римус смотрел на них — с шоколадом в забинтованных руках, с мокрыми от слёз щеками — и на его лице было выражение человека, который не может поверить в то, что слышит.

— Вы с ума сошли, — прошептал он. — Вы оба. Это… это опасно. Это безумие. Это…

— Пока никто не смог, — сказал Гарри от ширмы.

Все четверо обернулись к нему.

Гарри смотрел на них. На четверых мальчишек на больничной кровати. На будущего Сохатого, будущего Бродягу, будущего Хвоста. И на Лунатика, который уже был Лунатиком — и не знал этого.

— Но вы сможете, — сказал он. — Через пару лет. Когда подрастёте. Если будете стараться. — Пауза. — И если я помогу.

— Ты поможешь? — переспросил Джеймс.

— Помогу, — сказал Гарри.

«И, может быть, — подумал он, — в этот раз я тоже стану кем-нибудь. Пятым зверем. Чтобы в полнолуние нас было пятеро».

[Навык «Анимагия»: 0 (не изучен).]

[Предрасположенность: ███████ (определится позже).]

[Комментарий: ворон?]

Гарри моргнул.

«Ворон?»

Он вспомнил картину в хранилище. Ворона на камне. Ворона на могиле Игнотуса, улетающего на восток.

Буквы погасли.

* * *

В тот же день их вызвал Дамблдор.

Всех пятерых. В кабинет. В четыре часа.

Мадам Помфри, очевидно, рассказала ему. Гарри и не сомневался, что расскажет. Это был её долг.

Они поднимались по винтовой лестнице за каменной горгульей — пароль был «Лакричные палочки», — и Джеймс бормотал, что их исключат, Сириус бормотал, что его мама будет счастлива, если его исключат, Питер не бормотал ничего, только трясся, а Римус — бледный, всё ещё слабый, в мантии с длинными рукавами — шёл молча, опустив голову.

Гарри шёл последним. И с каждой ступенькой винтовой лестницы ему становилось всё труднее дышать.

Кабинет директора.

Он провёл в этом кабинете тысячи часов. Сначала — студентом, вызванным за очередную провинность или для очередного мрачного разговора. Потом — заместителем директора, на совещаниях, за чаем, за бумагами. Потом — ради портретов. Ради одного портрета. Который всё больше спал и всё меньше говорил.

Дверь открылась.

Круглая комната. Высокие окна. Столики на тонких ножках, заставленные серебряными приборами, которые тихо жужжали, тикали и выпускали маленькие клубы дыма. Портреты прежних директоров на стенах — спящие, похрапывающие в рамах. Распределяющая шляпа на полке. Меч Гриффиндора в стеклянной витрине.

И феникс.

Он сидел на золотом насесте у двери — огромный, алый, золотой, с длинным сверкающим хвостом, — и смотрел на вошедших чёрными блестящими глазами.

Фоукс.

Гарри остановился на пороге.

Феникс смотрел на него. Только на него. Остальные четверо прошли мимо — феникс не повернул головы. А на Гарри он смотрел, не мигая. Наклонив голову набок. Совсем как ворон на картине.

Потом феникс открыл клюв — и запел.

Тихо. Негромко. Одну ноту. Долгую, чистую, золотую. Она поднялась к потолку, отразилась от стен, наполнила кабинет — и Гарри почувствовал, как от этой ноты у него в груди что-то отпускает. Что-то, что было сжато с самого вчерашнего вечера, с того момента, как он услышал крик Римуса из-под земли.

Нота стихла.

Феникс закрыл клюв. Ещё раз посмотрел на Гарри. И отвернулся, спрятав голову под крыло.

В кабинете было тихо.

Дамблдор сидел за своим столом. Он смотрел на Фоукса. Потом — медленно — на Гарри. И Гарри увидел в его голубых глазах что-то, чего никогда раньше не видел. Не любопытство. Не подозрение. Что-то похожее на изумление.

— Фоукс никогда не поёт гостям, — сказал Дамблдор тихо. — Никогда. За все годы, что он со мной. — Пауза. — Он поёт только тем, кто… — Он не договорил.

— Кто что, сэр? — спросил Гарри.

Дамблдор помолчал. Потом улыбнулся — тепло, привычно, мягко, — и улыбка эта стёрла с его лица всё остальное.

— Садитесь, мальчики, — сказал он. — Нам нужно поговорить. Лимонную дольку?

* * *

Разговор был коротким.

Дамблдор не кричал. Не угрожал. Не говорил об исключении. Он просто сидел за столом, сложив пальцы домиком, и говорил — тихо, серьёзно, глядя на каждого по очереди. О том, что мистер Люпин — один из самых храбрых студентов, которых он знал. О том, что ему пришлось долго убеждать Совет попечителей позволить мистеру Люпину учиться в Хогвартсе. О том, что если хоть одна живая душа за пределами этой комнаты узнает — мистеру Люпину придётся покинуть школу. Навсегда. И что никакие слова директора уже не помогут.

— Я не прошу вас клясться, — сказал он. — Клятвы — это для тех, кому не доверяют. Я прошу вас просто помнить. — Пауза. — Помнить, что тайна мистера Люпина — это его жизнь.

— Мы помним, сэр, — сказал Джеймс. Твёрдо. Громко. — Мы никому. Никогда.

— Никогда, — сказал Сириус.

— Н-никогда, — сказал Питер.

Дамблдор посмотрел на них поверх очков-полумесяцев. Долго. Потом кивнул.

— Я вам верю, — сказал он просто. — Можете идти. Мистер Люпин — вам лучше вернуться в больничное крыло, мадам Помфри очень недовольна, что вы ушли. — Пауза. — Мистер Певерелл. Останьтесь, пожалуйста. На минуту.

Четверо переглянулись. Джеймс бросил на Гарри сочувственный взгляд. Римус — тревожный. Они вышли. Дверь за ними закрылась.

Гарри остался один.

С Дамблдором. В круглом кабинете с жужжащими серебряными приборами, со спящими портретами, с фениксом, спрятавшим голову под крыло.

Дамблдор смотрел на него. Не мигая.

— Мадам Помфри сказала мне, — начал он медленно, — что вы приходили к мистеру Люпину. Каждое утро после полнолуния. Начиная с сентября. С шоколадом. — Пауза. — С самого первого полнолуния, мистер Певерелл.

— Да, сэр.

— Вы знали. С самого начала.

— Я догадался, сэр, — сказал Гарри. — Когда сажали иву. Вы сказали — «кое-кого». А потом он ушёл с мадам Помфри в полнолуние. Не трудно было сложить.

— Не трудно, — повторил Дамблдор. — Для одиннадцатилетнего мальчика. За один день. — Он помолчал. — Профессор Флитвик говорит, что вы держите палочку как дуэлянт. Профессор Макгонагалл говорит, что вы трансфигурируете спичку в иголку с фаской, которую показывает только она и только шестикурсникам. Профессор Слагхорн — что вы сказали ему за ужином нечто, после чего он три дня не мог есть. А профессор Вейн, — Дамблдор чуть приподнял бровь, — профессор Вейн в последнее время проводит удивительно много вечеров на седьмом этаже. Почти всегда — во вторник. Почти всегда — в вашей компании.

Гарри молчал.

— Вы уже второй раз знаете то, чего не должны знать, мистер Певерелл, — сказал Дамблдор тихо. — Нет. Не второй. Я сбился со счёта. — Пауза. — Я начинаю подозревать, что это не случайность.

— Это не случайность, сэр, — сказал Гарри.

Дамблдор чуть приподнял брови.

— Нет?

— Нет. Я просто… смотрю. И вижу. — Гарри помолчал. — Многие смотрят. Не многие видят.

Дамблдор смотрел на него долго. Очень долго. Голубые глаза поверх очков-полумесяцев были непроницаемыми.

— Что вы видели в Большом зале на Хэллоуин, мистер Певерелл? — спросил он.

Гарри не дрогнул.

— Холод, сэр, — сказал он. — Свечи погасли. Стало холодно. Девочка упала.

— И больше ничего?

— Ничего, что я мог бы объяснить.

Дамблдор помолчал.

— Знаете, — сказал он задумчиво, — в моей жизни было очень мало людей, которых я не мог прочитать. Очень мало. Один из них — Геллерт Грин-де-Вальд. Другой… — Он запнулся. — Другой — один мой бывший ученик. Очень одарённый. Очень умный. Он тоже многое видел. И очень мало объяснял.

Гарри почувствовал, как у него холодеет внутри.

Том Риддл. Дамблдор говорил о Томе Риддле. Он сравнивал Гарри с Томом Риддлом.

— Я не он, сэр, — сказал Гарри тихо.

Дамблдор вздрогнул. Едва заметно. Его пальцы на столе на мгновение сжались.

— Кто — он? — спросил он очень мягко.

Гарри понял, что опять сказал лишнее. Опять. Как всегда.

Он смотрел на Дамблдора. На девяностолетнего человека с серебряной бородой, который сидел за своим столом, в своём кабинете, со своим фениксом, — и который всю жизнь боялся. Боялся, что однажды снова встретит ребёнка, который видит слишком много. И снова не поймёт, кем этот ребёнок станет.

— Тот ученик, — сказал Гарри медленно. — Про которого вы сейчас подумали. Я не он.

Дамблдор молчал.

— Я не знаю, кто он, — продолжал Гарри. — Но я видел ваше лицо, сэр. Когда вы сказали «один мой бывший ученик». Вы его боялись. И вы до сих пор его боитесь. — Пауза. — И вы думаете, что я могу стать таким же.

Тишина в кабинете стала такой плотной, что даже серебряные приборы на столиках, казалось, перестали жужжать.

Дамблдор смотрел на Гарри. В его голубых глазах что-то медленно менялось. Что-то, что Гарри не мог назвать.

— Да, — сказал Дамблдор наконец. Очень тихо. — Да, мистер Певерелл. Иногда я так думаю.

Это была правда. Голая, страшная, честная правда. Гарри не ожидал её. Он ожидал улыбки, лимонной дольки, мягкого «ну что вы, мальчик мой». А получил правду.

— Спасибо, сэр, — сказал он.

— За что? — Дамблдор чуть приподнял бровь.

— За то, что сказали честно.

Дамблдор смотрел на него ещё секунду. А потом — неожиданно — рассмеялся. Тихо, коротко, устало. Снял очки-полумесяцы. Потёр переносицу.

— Знаете, мистер Певерелл, — сказал он, — вы первый человек за много лет, который благодарит меня за то, что я его подозреваю. — Он надел очки обратно. — Это… обнадёживает. Почему-то.

— Тот ученик, — сказал Гарри, — никогда бы не поблагодарил.

— Нет, — согласился Дамблдор задумчиво. — Никогда.

Он помолчал. Потом встал из-за стола. Подошёл к окну. Встал спиной к Гарри, глядя на заснеженную лужайку, на маленькое тёмное дерево на её краю.

— Феникс пел вам, — сказал он, не оборачиваясь. — Фениксы поют тем, в ком… как бы сказать… есть что-то от их природы. Смерть и возрождение. Конец и начало. — Пауза. — Я не знаю, что это значит в вашем случае, мистер Певерелл. Но Фоукс не ошибается. Никогда.

Гарри молчал.

— Если вам понадобится помощь, — сказал Дамблдор, всё так же глядя в окно, — с тем, что вы видите, а другие нет… моя дверь открыта. Всегда. — Пауза. — Я знаю, что вы мне не до конца доверяете. Я понимаю почему. Я бы тоже себе не доверял. — Он повернулся. — Но я прошу вас запомнить: есть вещи, с которыми одиннадцатилетний мальчик не должен сражаться один. Даже вы. Даже профессор Вейн.

— Я знаю, сэр, — сказал Гарри.

Дамблдор смотрел на него долго. Потом кивнул.

— Идите, мистер Певерелл. Ваши друзья ждут вас у горгульи. Мистер Поттер, полагаю, уже придумал три версии того, что я с вами сделал.

Гарри встал. Пошёл к двери. На пороге обернулся.

Дамблдор стоял у окна. Высокий, худой, в мантии цвета ночного неба. С серебряной бородой. С руками, сцепленными за спиной.

В правой руке, в длинных пальцах, — палочка. Светло-серая. Узловатая.

Палочка смотрела на Гарри. Едва заметно. Кончиком. Как стрелка компаса.

— Сэр, — сказал Гарри.

— Да?

— Тот ученик. Он был очень одарённым, вы сказали. Очень умным. — Пауза. — Он был одинок?

Дамблдор застыл.

— Да, — сказал он после долгой паузы. — Очень.

— А я — нет, — сказал Гарри. — У меня есть друзья. Пятеро. Нет, шестеро. Я ещё считаю.

И вышел, не дожидаясь ответа.

[Отношение Альбуса Дамблдора к тебе: ??? → подозрение, интерес, (новое) надежда.]

[Комментарий: он сравнил тебя с Томом. Ты сказал ему, чем ты отличаешься. Одиночеством.]

[Это самое точное, что ты мог сказать.]

[Он это запомнит.]

* * *

У горгульи его ждали четверо.

— Ну? — выпалил Джеймс. — Что он сказал? Тебя исключили? Тебя наказали? Тебя превратили в табуретку?

— Нет, — сказал Гарри. — Мы просто поговорили.

— О чём?

Гарри посмотрел на них. На Джеймса — встревоженного, взъерошенного. На Сириуса — настороженного. На Питера — испуганного. На Римуса — бледного, слабого, в мантии с длинными рукавами, но — стоящего здесь, с ними, у горгульи.

— О друзьях, — сказал он.

И они пошли обратно в башню. Пятеро. По пустым коридорам, мимо спящих портретов, мимо доспехов. Джеймс что-то рассказывал. Сириус перебивал. Питер смеялся. Римус шёл рядом с Гарри и молчал.

На полпути, у лестницы, Римус тихо сказал:

— Гарри.

— Да?

— Анимагия. — Пауза. — Ты правда поможешь?

Гарри посмотрел на него.

— Правда.

Римус кивнул. Медленно. Потом сказал — совсем тихо, почти беззвучно:

— Спасибо. За всё.

— Не за что, Лунатик, — сказал Гарри.

Римус застыл.

— Как ты меня назвал?

Гарри понял, что сказал. Опять. Как всегда.

— Лунатик, — повторил он. — Ну, ты же… по ночам. В полнолуние. Ходишь. — Он пожал плечами. — Подходит.

Римус смотрел на него. Потом — медленно — улыбнулся.

— Лунатик, — повторил он тихо. — Мне нравится.

— Эй! — Сириус обернулся. — Что это вы там шепчетесь? Какой Лунатик?

— Римус, — сказал Гарри. — Он теперь Лунатик.

Сириус остановился. Посмотрел на Римуса. Потом на Гарри. Потом — расплылся в ухмылке.

— Лунатик, — сказал он с удовольствием. — Отлично! А нам что? Тоже прозвища? Как для карты?

— Когда станете зверями, — сказал Гарри. — Тогда и будут прозвища.

— Договорились, — сказал Сириус. — Лунатик и Дед. А потом — мы.

Они пошли дальше.

Гарри шёл последним и смотрел им в спины. Четверо. Лунатик. И трое, у которых ещё не было имён.

[Карта Мародёров: подписи — 2 из 5.]

[Лунатик. Дед.]

Глава 20. Хвост

[Свободных очков: 3.]

[Карантинная ячейка: доступна. Поддержание изоляции требует Ядра постоянно.]

[Рекомендация: всё в Ядро.]

— Всё в Ядро, — сказал Гарри.

[Ядро: 21 → 24.]

[Риск при перегрузке (Патронус, полная сила): 3%.]

[До полного Патронуса без перегрузки — 1 пункт.]

[Комментарий: почти. Ещё чуть-чуть.]

Он смотрел на цифру «3%» и думал, что это почти ничего. И одновременно — что три человека из ста. Три студента из ста, которые…

Он закрыл окно.

* * *

Февраль начался с того, что Джеймс Поттер решил объясниться в любви.

Это случилось четырнадцатого. В понедельник. В День святого Валентина, который в Хогвартсе в семьдесят втором году ещё не был официальным праздником — Локонс со своими гномами-купидонами появится только через двадцать лет, — но который все всё равно отмечали. Старшекурсники дарили друг другу открытки, конфеты, цветы, заколдованные так, чтобы они пели. Младшекурсники хихикали и краснели.

Джеймс не хихикал. Джеймс готовился.

Он готовился две недели. Гарри видел, как он сидит по вечерам в гостиной с пергаментом и пером, пишет что-то, зачёркивает, комкает, бросает в камин, пишет снова. Видел, как он однажды вечером подошёл к Сириусу и шёпотом спросил: «Слушай, а что рифмуется с "Эванс"?» — и Сириус, подумав, сказал: «Ничего. Это безнадёжно. Выбери другую девочку». Видел, как Джеймс ходил в совятню и о чём-то долго договаривался с самой большой школьной совой — бурой, свирепой, с жёлтыми глазами.

Утром четырнадцатого, за завтраком, сова влетела в Большой зал.

Она несла не письмо. Она несла розу. Огромную, алую, на длинном стебле, перевязанную золотой лентой. Роза была заколдована: её лепестки медленно меняли цвет — алый, золотой, алый, золотой, — как гриффиндорский шарф. Сова сделала круг над гриффиндорским столом — все головы поднялись — и спикировала прямо к Лили Эванс. Бросила розу ей в тарелку. В овсянку.

Розу сопровождала открытка.

Лили, вся залитая овсянкой, взяла открытку двумя пальцами. Развернула. Прочитала.

Гарри видел, как меняется её лицо. Сначала недоумение. Потом понимание. Потом краска — медленно, от шеи вверх, до самых корней огненно-рыжих волос. А потом — что-то совершенно другое. Что-то, от чего Джеймс, сидевший через три места от неё, вжал голову в плечи.

Лили медленно встала. Взяла розу — капающую овсянкой. Подошла к Джеймсу. Положила розу на его тарелку. В его овсянку.

— Поттер, — сказала она очень тихо и очень отчётливо. — «Твои глаза зелены, как жабы в пруду»?

Гриффиндорский стол замер.

— Это… — Джеймс покраснел так, что очки запотели. — Это комплимент. Жабы — красивые. Зелёные. Блестящие…

— Жабы, — повторила Лили.

— Ну… это была метафора…

— Поттер. — Лили наклонилась к нему. — Если ты ещё раз пришлёшь мне розу в овсянку — я превращу тебя в жабу. Настоящую. Зелёную. Блестящую. — Пауза. — Ты будешь очень красивым.

Она развернулась и пошла к выходу. С гордо поднятой головой. С овсянкой в волосах.

Тишина длилась ровно три секунды. Потом гриффиндорский стол взорвался хохотом. Сириус упал лицом в тарелку и трясся, не в силах дышать. Питер хихикал, зажимая рот. Марлин Маккиннон хлопала в ладоши и кричала: «Браво, Лили!» Даже Римус — бледный, всё ещё не до конца оправившийся после полнолуния, — смеялся, прикрыв лицо рукой.

Джеймс сидел, уставившись на розу в своей овсянке. Роза медленно меняла цвет: алый, золотой, алый, золотой.

— Жабы, — пробормотал он с отчаянием. — Ну что не так с жабами?

Гарри смеялся вместе со всеми. Он смеялся так, что заболел живот. Он вспомнил своё собственное второе четырнадцатое февраля — гнома в золотых крыльях, который пел на весь коридор про его глаза, «зелёные, как маринованная жаба». Джинни тогда сгорала от стыда. Он сгорал от стыда. Малфой хохотал.

«Зелёные, как жабы». Джинни. Через двадцать лет. Почти теми же словами.

Видимо, некоторые вещи в его семье передавались по наследству. Как волосы. Как Патронус. Как полное неумение писать любовные стихи.

А потом Гарри перестал смеяться. Потому что посмотрел на слизеринский стол.

Северус Снейп сидел за ним, уткнувшись в книгу. Он не смеялся. Он смотрел на дверь, за которой скрылась Лили. А потом — медленно — перевёл взгляд на Джеймса. На розу в его овсянке.

И в чёрных глазах было что-то, от чего у Гарри по спине побежал холод.

Не ненависть. Хуже. Боль. Такая острая, такая беззащитная, такая старая, что Гарри захотелось отвернуться.

Северус понял. Он понял, что Джеймс Поттер, громкий, наглый, богатый Джеймс Поттер, только что прислал Лили розу. Неудачно. Смешно. Глупо. Но — прислал.

А Северус Снейп не прислал бы никогда. Потому что не посмел бы. Потому что у него не было денег на розу. Потому что Лили — его единственный друг, и он слишком боится потерять даже это.

[Отношение Северуса Снейпа к Джеймсу Поттеру: недоумение → недоумение, ревность.]

[Комментарий: перемирие держится. Но трещина есть.]

[Узел «Под деревом у озера»: вес растёт.]

Гарри смотрел, как Северус медленно опускает глаза в книгу и больше не поднимает их до конца завтрака.

«Это не я могу исправить, — подумал он. — Это не исправить никому. Это надо просто пережить».

* * *

Питер исчез в среду.

Не совсем исчез. Он был на уроках. Он сидел в Большом зале за завтраком, обедом и ужином. Он спал в своей кровати. Но он был — не здесь.

Гарри заметил это не сразу. Сначала — мелочи. Питер перестал смеяться над шутками Джеймса. Не так, как раньше, — громко, подобострастно, не понимая. Вообще перестал. Сидел молча, уставившись в тарелку. Питер перестал есть. Питер, который съедал по четыре карамельных яблока за раз и съел половину рождественских сладостей Джеймса, — оставлял пудинг нетронутым. Питер перестал ходить с ними после уроков. Говорил, что у него болит голова. Что ему нужно в библиотеку. Что он устал.

Питер перестал смотреть Гарри в глаза.

Совсем. Каждый раз, когда Гарри смотрел на него, Питер отводил взгляд. Быстро, судорожно. Как будто глаза Гарри обжигали.

[Питер Петтигрю.]

[Состояние: страх (сильный), вина (сильная), стыд.]

[Причина: неизвестна.]

[Внимание: изменение поведения началось 16.02, после ужина.]

Гарри смотрел на эти строки.

«Страх. Вина. Стыд».

Он знал эти слова. Он знал их применительно к Питеру Петтигрю. Он видел их в Визжащей хижине в девяносто четвёртом. Маленький, лысеющий, трясущийся человечек на коленях, ползущий к Сириусу, к Люпину, к Рону — к Гарри: «Гарри… ты так похож на отца… он бы не позволил меня убить…» Страх. Вина. Стыд. И ни капли раскаяния.

Внутри у Гарри что-то медленно, холодно сжалось.

«Он ещё ничего не сделал».

Он повторял это себе каждый день. Каждое утро, когда просыпался в одной спальне с Питером. Каждый вечер, когда Питер желал ему спокойной ночи. Каждый раз, когда Питер делился сладостями, или смеялся, или смотрел на Джеймса с обожанием.

«Он ещё ничего не сделал».

А теперь Питер не смотрел ему в глаза.

* * *

Он поймал Питера в пятницу, восемнадцатого, вечером. В пустом классе на третьем этаже, куда Питер прокрался после ужина — Гарри видел, — чтобы побыть одному.

Гарри вошёл тихо. Закрыл за собой дверь.

Питер сидел за последней партой, сжавшись в комок, и плакал. Беззвучно. Уткнувшись лицом в ладони. Его плечи тряслись.

Он услышал, как закрылась дверь. Поднял голову.

Увидел Гарри — и побелел. Не испугался. Побелел так, как белеют от ужаса. Его маленькие водянистые глаза расширились, рот открылся, и он вжался в стену, будто хотел пройти сквозь неё.

— Н-нет, — прошептал он. — Нет. Дед. Не надо. Я… я не…

— Питер, — сказал Гарри тихо. — Что случилось?

— Ничего! — Голос Питера сорвался на визг. — Ничего не случилось! Я просто… я устал! Голова болит!

— Питер.

— Отстань от меня!

Гарри не двинулся. Он стоял у двери и смотрел.

— Питер, — сказал он очень спокойно. — Ты не смотришь мне в глаза уже три дня. Ты не ешь. Ты не смеёшься. Ты плачешь в пустых классах. — Пауза. — Что случилось в среду вечером, после ужина?

Питер застыл.

Секунду он смотрел на Гарри, как кролик смотрит на удава. А потом — что-то в нём сломалось. Гарри видел, как это случилось. Как рухнула стена, которую Питер три дня строил вокруг себя. Как его лицо сморщилось, губы задрожали, а глаза наполнились слезами.

— Они спрашивали, — прошептал он. — Про тебя.

Гарри не шевельнулся.

— Кто?

— Слизеринцы. — Питер всхлипнул. — Мальсибер. Эйвери. И ещё один — старший. Розье. Эван Розье. С третьего курса. — Он вытер нос рукавом. — Они поймали меня в среду. После ужина. Я шёл из туалета, один, и они… они затащили меня в нишу. За статую. Трое. — Его голос дрожал. — Мальсибер держал меня за воротник. Эйвери говорил, что если я не скажу, они… они…

— Что они хотели знать? — спросил Гарри. Голос у него был ровным. Слишком ровным.

— Про тебя! — Питер зарыдал. — Куда ты ходишь по вторникам. Что ты делаешь с Вейном. Почему ты ходишь на седьмой этаж ночью. Кто твои родители. Откуда у тебя деньги. — Он задыхался. — А Розье — он такой… он такой вежливый. Он не кричал. Он говорил тихо. Он дал мне шоколадку. Он сказал: «Мы не хотим тебе зла, Петтигрю. Нам просто интересно. Один очень уважаемый человек хочет знать о Певерелле больше. Ты ведь его друг. Ты ведь знаешь». — Питер всхлипнул. — Он сказал, что если я буду рассказывать — никто меня больше не тронет. Ни Мальсибер. Ни Эйвери. Никто. Что у меня будет защита. Что я буду… буду под защитой важных людей.

«Под защитой важных людей».

Гарри стоял неподвижно.

Он слышал эти слова. Не эти — но такие. Он слышал их в Визжащей хижине, когда Питер ползал на коленях и визжал: «Он бы убил меня, Сириус! Что бы ты сделал на моём месте?» Он слышал их в отчётах аврората, когда разбирал, как Питер Петтигрю стал шпионом. Не сразу. Не в один день. По капле. Шоколадка. Защита. «Нам просто интересно». «Один уважаемый человек».

Это начиналось здесь. Сейчас. В нише за статуей, на одиннадцатом году его жизни.

— Что ты им сказал? — спросил Гарри.

Питер вздрогнул.

— Я… — Его голос сломался. — Я сказал про вторники. Что ты ходишь к Вейну. На дополнительные занятия. — Он торопливо, захлёбываясь: — Но это все знают! Все знают, что ты ходишь к Вейну! Это не секрет! Я подумал — это не секрет, это можно сказать, они отстанут…

— А они не отстали.

— Нет. — Питер закрыл лицо руками. — Розье сказал: «Хорошо. Молодец. А теперь скажи мне вот что». И спросил… — Его голос упал до шёпота. — Он спросил про Римуса.

Гарри почувствовал, как внутри у него что-то останавливается.

— Он сказал, что Люпин странно болеет, — шептал Питер сквозь пальцы. — Каждый месяц. Что его мама «болеет» слишком часто. Что Помфри уводит его по вечерам. Он спросил — куда. Он спросил — знаю ли я, что с Люпином на самом деле. — Питер затрясся. — Он улыбался, Дед. Он улыбался и держал в руке шоколадку. И я… я…

— Что ты ему сказал? — Голос Гарри был очень тихим.

Питер поднял лицо. Мокрое, красное, перекошенное от ужаса.

— Ничего, — прошептал он. — Ничего! Я ничего не сказал! Я… я хотел. — Его голос сорвался. — Я почти сказал. Он так смотрел, и Мальсибер держал меня за воротник, и у меня в горле… я уже открыл рот. Я почти. — Пауза. — А потом я вспомнил. Римус. На кровати. С бинтами. Как он плакал. Как мы сидели с ним, и Джеймс сказал «ты наш». — Питер задыхался. — И я… я не смог. Я закрыл рот. Я сказал «не знаю». Я сказал, что ничего не знаю, что его мама правда болеет. И я… я вырвался. И убежал. И бросил шоколадку. — Он снова закрыл лицо руками. — И с тех пор я не могу смотреть на тебя. И на Римуса. Потому что я почти. Почти сказал. Я трус. Я такой трус. Шляпа была права. Мне не место в Гриффиндоре. Я…

Гарри не слышал, что он говорил дальше.

Потому что внутри у Гарри что-то поднималось. Тёмное. Холодное. Древнее. Как вода, поднимающаяся со дна колодца.

«Я почти сказал».

Он видел Годрикову Впадину. Хэллоуин. Дом с ночником-утёнком в окне. Человека с бледным лицом, поднимающегося по лестнице. Мать у кроватки. Отца в коридоре — без палочки.

Они были в безопасности. Их защищало заклятие Фиделиус. Хранитель тайны знал, где они. Только Хранитель тайны.

Питер Петтигрю.

Он тоже «почти сказал». Однажды. А потом — сказал до конца.

Гарри не заметил, как его рука поднялась.

Он не заметил, как палочка оказалась в пальцах. Он не заметил, как направил её на Питера. Он заметил только — потом, — что стоит посреди пустого класса, и терновая палочка с волосом фестрала смотрит Питеру в лицо, и кончик её светится тёмно-красным, почти чёрным, и рука у него не дрожит.

Питер смотрел на палочку. Его лицо было белым, как мел. Он не кричал. Он не двигался. Он просто сидел, вжавшись в стену, и смотрел на кончик палочки, и в его глазах был такой абсолютный, животный, беспомощный ужас, что…

[ОСТАНОВИСЬ.]

Голубые буквы вспыхнули перед глазами — огромные, яркие, заслоняя всё.

[ГАРРИ. ОСТАНОВИСЬ.]

[ЕМУ ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ.]

[ОН НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛ.]

[ОН НЕ СКАЗАЛ.]

[ОН ПРИШЁЛ И ПРИЗНАЛСЯ.]

[ОПУСТИ ПАЛОЧКУ.]

Гарри смотрел сквозь голубые буквы на Питера.

На маленького, круглого, трясущегося мальчика в слишком большой мантии. С мокрым от слёз лицом. С маленькими водянистыми глазами, полными ужаса. С пухлыми пальцами, вцепившимися в край парты.

Одиннадцать лет.

Он не сказал.

Он почти сказал — и не сказал. Он вспомнил Римуса на кровати с бинтами. И закрыл рот. И вырвался. И убежал. И бросил шоколадку.

А потом три дня не мог смотреть Гарри в глаза. Не потому, что предал. Потому, что почти предал. И ему было стыдно за это «почти» так, что он плакал в пустых классах.

Гарри медленно опустил палочку.

Свечение на кончике погасло.

Он стоял посреди класса и смотрел на свою руку. На пальцы, сжимающие палочку. Они начали дрожать. Сначала чуть-чуть. Потом сильнее. Потом так, что палочка выпала из них и со стуком покатилась по полу.

Он не поднял её.

Он сел на пол. Прямо там, где стоял. На холодный каменный пол пустого класса. Опустил голову. Обхватил колени руками.

— Прости, — сказал он. Голос был хриплым, чужим. — Прости, Питер. Это… это было не тебе. Это было… — Он не знал, как объяснить. — Это было не тебе.

Тишина.

Питер сидел у стены, не двигаясь. Смотрел на Гарри. Потом на палочку, лежащую на полу. Потом снова на Гарри.

— Ты… ты хотел меня… — прошептал он.

— Нет, — сказал Гарри. — Да. Не тебя. — Он закрыл глаза. — Я не знаю, Питер. Я… я очень устал. Мне иногда кажется, что я видел то, чего не было. Что я помню то, что ещё не случилось. И когда ты сказал «почти»… я увидел… — Он замолчал.

— Что? — прошептал Питер.

Гарри открыл глаза. Посмотрел на него.

— Человека, который сказал до конца, — сказал он тихо. — Однажды. И из-за этого погибли люди, которых он любил.

Питер побелел ещё сильнее.

— Кто… кто это был?

— Неважно, — сказал Гарри. — Это был не ты. — Пауза. — Ты не сказал. Ты закрыл рот. Ты вырвался. Ты убежал. — Он смотрел на Питера. — А потом ты пришёл сюда — нет, я пришёл сюда, но ты мне всё рассказал. Сам. Всё. Даже то, за что тебе стыдно. Даже «почти».

Питер смотрел на него. По его щекам текли слёзы.

— Я трус, — прошептал он. — Я испугался. Я чуть не…

— Питер, — сказал Гарри. — Послушай меня. Очень внимательно.

Питер замолчал.

— Смелость, — сказал Гарри медленно, — это не когда не страшно. Это я тебе говорю. Я знаю очень смелых людей. Очень. Самых смелых на свете. И им всем было страшно. Всё время. — Пауза. — Смелость — это когда страшно, а ты всё равно делаешь то, что правильно. — Он помолчал. — Тебе было страшно. Мальсибер держал тебя за воротник. Розье улыбался и предлагал шоколадку. Тебе было так страшно, что ты почти сказал. Почти. А потом ты вспомнил Римуса — и не сказал. — Гарри смотрел ему в глаза. — Это и есть смелость, Питер. Самая настоящая. Не та, когда ты не боишься. Та, когда ты боишься до смерти — и всё равно не предаёшь.

Питер смотрел на него. Его губы дрожали.

— Джеймс бы не испугался, — прошептал он. — И Сириус. Они бы… они бы послали их. Сразу. Без «почти».

— Может быть, — согласился Гарри. — Джеймс и Сириус смелые по-другому. Им легко быть смелыми. Они сильные. Они из старых семей. Их никто никогда не держал за воротник в нише. — Пауза. — А ты — маленький. Ты не очень сильный. Тебя все могут обидеть. И ты всё равно не сказал. — Гарри помолчал. — Знаешь, Питер, мне кажется, ты смелее, чем они. Потому что тебе это стоит дороже.

Тишина в пустом классе была долгой.

Питер смотрел на Гарри. Его лицо медленно менялось — ужас уходил, приходило что-то другое. Недоверие. Удивление. И, глубоко-глубоко под ними, — что-то маленькое, робкое, похожее на росток, пробивающийся сквозь асфальт.

— Ты… правда так думаешь? — прошептал он.

— Правда, — сказал Гарри.

Питер шмыгнул носом. Вытер лицо рукавом. Потом — медленно, неуверенно — отлепился от стены. Подполз к палочке, лежащей на полу. Поднял её. Посмотрел на неё — тёмную, терновую, с узловатыми наростами. И протянул Гарри. Рукоятью вперёд.

Как Гарри протягивал палочку Джеймсу в подземелье.

Гарри смотрел на протянутую палочку.

Питер Петтигрю. Одиннадцать лет. Сидящий на полу пустого класса и протягивающий ему палочку, которая минуту назад смотрела ему в лицо.

Гарри взял её.

— Спасибо, Питер, — сказал он.

[Узел (крупный): «Хвост».]

[Вес: критический. Сопротивление изменению: высокое.]

[Статус: первая развилка пройдена. Питер Петтигрю не предал. Почти.]

[Комментарий: это ничего не гарантирует. Это только первая развилка. Их будет много. Очень много. Узел сопротивляется.]

[Но — Гарри.]

[Ты остановился.]

[Это тоже была развилка. Твоя.]

Гарри смотрел на голубые буквы.

«Это тоже была развилка. Твоя».

Он понял. Он понял, о чём говорит Система. Если бы он не остановился — если бы проклял Питера, ударил его, сломал ему что-нибудь в этом пустом классе, — Питер бы запомнил. На всю жизнь. Что Гарри Певерелл — тот, кого он считал другом, — поднял на него палочку. Что друзья — это те, кто бьёт, когда ты слаб. Что сильные всегда бьют слабых.

И однажды он пошёл бы туда, где сильные хотя бы обещают защиту.

[Да. Именно так.]

[В оригинальной линии его никто не бил. Его просто не замечали. Это хуже.]

[Он пошёл туда, где его заметили.]

* * *

Они сидели на полу пустого класса ещё долго.

Питер рассказал всё. Подробно. Где именно его поймали. Что именно говорил Розье. Как он выглядел. Какой был шоколад — «Сладкое королевство», с ореховой начинкой, дорогой. Что Розье сказал в конце: «Подумай, Петтигрю. Мы подождём. Мы терпеливые».

«Мы терпеливые».

Гарри слушал и запоминал. Каждое слово. Он знал, что расскажет Вейну. Завтра. Утром.

— Они вернутся, — сказал Питер под конец тихо. — Розье сказал — подождут. Они вернутся, Дед. И снова спросят. И я… — Он сглотнул. — Я не знаю, смогу ли я второй раз.

— Сможешь, — сказал Гарри.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что в следующий раз ты будешь не один, — сказал Гарри.

Питер посмотрел на него.

— В следующий раз, — сказал Гарри, — если они тебя поймают — ты скажешь им «нет». Громко. А потом — сразу, в тот же вечер — придёшь к нам. Ко мне. К Джеймсу. К Сириусу. К Римусу. И расскажешь. — Пауза. — И мы пойдём с тобой. Все. И поговорим с ними.

— Поговорим? — Питер вытаращил глаза. — С Мальсибером? С Розье?

— Поговорим, — сказал Гарри. — Вежливо. Очень вежливо.

Питер смотрел на него. И вдруг — неожиданно — хихикнул. Тонко, нервно, сквозь слёзы.

— Ты скажешь им «молодые люди», — сказал он. — Как в поезде.

— Скажу, — согласился Гарри.

— И они испугаются.

— Обязательно.

Питер хихикнул снова. Громче. Потом засмеялся — неуверенно, но засмеялся. И Гарри засмеялся вместе с ним.

Двое мальчиков сидели на холодном полу пустого класса на третьем этаже и смеялись. Один из них минуту назад держал палочку у лица другого. Другой через десять лет мог стать предателем.

Мог.

* * *

Он рассказал остальным в тот же вечер. Не всё — не про палочку. Только про Розье. Про нишу за статуей. Про шоколадку. Про вопросы о Римусе.

Джеймс вскочил на ноги так резко, что опрокинул стул.

— Они спрашивали про Римуса? — Голос у него был страшным. — Про Римуса? Эти…

— Тише, — сказал Гарри.

— Не буду тише! — Джеймс сжимал кулаки. — Я их… я им всем… я сейчас пойду в подземелья и…

— Джеймс, — сказал Сириус. Спокойно. Холодно. Совсем не так, как обычно. — Сядь.

Джеймс посмотрел на него. Сириус сидел у камина, и его лицо было неподвижным, как мраморная маска. Только серые глаза горели. Так горели, что Гарри видел в них отблески огня.

— Розье, — сказал Сириус медленно. — Эван Розье. Мой кузен. Какой-то там — троюродный или четвероюродный, у нас все друг другу кузены, мама держит родословную на стене в гостиной. — Пауза. — Он бывает у нас на Рождество. Он всегда был… вежливым. — Сириус скривился. — Он однажды, когда мне было семь, а ему — девять, утопил котёнка в пруду. Вежливо. С улыбкой. А потом сказал маме, что это сделал я.

Тишина в гостиной стала мёртвой.

Римус сидел в кресле у окна. Белый. Совершенно белый. Он смотрел на Питера.

— Ты не сказал, — прошептал он. — Они спросили про меня. И ты не сказал.

— Не сказал, — пролепетал Питер, краснея. — Я… я почти… но я…

— Ты не сказал, — повторил Римус. И его голос дрогнул. — Питер. Они держали тебя. И ты… ради меня…

Он не договорил. Встал. Подошёл к Питеру. И — неуклюже, неловко, совсем не так, как обнимают мальчишки, — обнял его. Крепко. Молча.

Питер застыл в его руках. Потом — очень медленно — обнял в ответ.

Джеймс медленно поднял опрокинутый стул. Поставил его. Сел. Посмотрел на Питера — по-новому, Гарри видел, — с удивлением, с уважением, с чем-то похожим на стыд.

— Петтигрю, — сказал он. — Ты… ты молодец. Правда. Я бы, наверное, сразу полез в драку, и они бы меня избили, а потом всё равно что-нибудь выпытали. А ты… — Он покачал головой. — Ты молодец.

Питер покраснел до ушей. Но — Гарри видел — улыбнулся. Впервые за три дня.

* * *

На следующий день, в субботу, в два часа дня, Мальсибер, Эйвери и Эван Розье шли по коридору третьего этажа — к той самой нише за статуей одноглазой ведьмы. Видимо, у них там было назначено. Видимо, они ждали Питера.

Питер их ждал тоже.

Он стоял посреди коридора. Маленький, круглый, бледный. Руки у него дрожали — Гарри видел, — и колени, наверное, тоже. Но он стоял.

А за его спиной стояли четверо.

Джеймс — сунув руки в карманы, с той самой широкой, наглой, опасной улыбкой, которая через пять лет будет заставлять бледнеть слизеринцев на всех курсах. Сириус — прислонившись к стене, скрестив руки на груди, с выражением ледяного аристократического презрения, которое, видимо, тоже передалось ему от матери. Римус — бледный, тихий, но стоящий прямо, глядя на Розье серыми глазами, в которых — едва заметно, по краю радужки — поблёскивал золотистый ободок. Полнолуние было три недели назад. Но что-то от него оставалось.

И Гарри. Чуть впереди. Рядом с Питером.

Слизеринцы остановились.

Мальсибер нахмурился. Эйвери оглянулся, будто ища, куда отступить. Эван Розье — высокий для тринадцати лет, светловолосый, с узким красивым лицом и холодными голубыми глазами, — не остановился. Он подошёл ближе. Неторопливо. Улыбаясь.

— Петтигрю, — сказал он мягко. — Какая встреча. Ты привёл друзей?

Питер побелел. Его губы задрожали. Гарри видел, как он борется с собой. Как всё его тело кричит: «Беги! Беги!» Как страх сжимает его горло.

Гарри не стал ему помогать. Не сказал ни слова. Просто стоял рядом.

Плечом к плечу.

И Питер, почувствовав это плечо рядом со своим, — выпрямился.

— Нет, — сказал он. Голос у него был тонким, писклявым, дрожащим. Но громким. — Нет. Я ничего вам не скажу. Ни про Деда. Ни про Римуса. Ни про кого. Никогда. — Пауза. Он сглотнул. — Отстаньте от моих друзей.

В коридоре стало тихо.

Розье смотрел на Питера. Его улыбка не дрогнула. Но голубые глаза стали холодными, как лёд.

— Как интересно, — сказал он мягко. — Петтигрю нашёл в себе храбрость. — Он перевёл взгляд на Гарри. — Это твоя работа, Певерелл?

— Это его работа, — сказал Гарри. — Моя работа — стоять рядом.

Розье смотрел на него. Долго. Изучающе. Тем самым взглядом, которым Люциус Малфой смотрел на Гарри за ужином у Слагхорна.

— Знаешь, Певерелл, — сказал он задумчиво, — один очень уважаемый человек очень тобой интересуется. Очень. Он хотел бы познакомиться. — Пауза. — Он говорит, что в тебе течёт та же кровь, что и в нём. Что вы, можно сказать, родственники.

У Гарри похолодело внутри. Он не показал этого.

— Передай уважаемому человеку, — сказал он ровно, — что кровь — это просто кровь. Она у всех красная. Я проверял.

Розье долго смотрел на него. Потом — вдруг — засмеялся. Тихо, мелодично, почти по-девичьи.

— Красная, — повторил он. — Как интересно. Я передам.

— Розье. Мальсибер. Эйвери.

Голос раздался из-за спины Гарри. Хриплый. Негромкий. Все обернулись.

В конце коридора стоял Вейн. С палочкой в руке. Его единственный глаз смотрел на трёх слизеринцев — спокойно, внимательно, профессионально. Как смотрят на подозреваемых.

— Что здесь происходит? — спросил он.

— Ничего, профессор, — сказал Розье, мгновенно превращаясь в вежливого, воспитанного, безупречного ученика. — Мы просто разговаривали. С однокурсниками. О… о домашнем задании.

— О домашнем задании, — повторил Вейн. — В нише за статуей. В субботу.

— Совершенно верно, профессор.

Вейн подошёл ближе. Остановился в шаге от Розье. Посмотрел на него сверху вниз. Розье был высоким для своих лет — но Вейн был выше. И у Вейна был шрам через всё лицо, и повязка на глазу, и двадцать два года аврорской службы за плечами.

— Розье, — сказал Вейн тихо. — Я знаю твоего отца. Я допрашивал его. Три года назад. По делу о нападении на маглорождённого в Лютном переулке. — Пауза. — У него было алиби. Очень хорошее алиби. Член Визенгамота подтвердил. — Ещё пауза. — Передай ему от меня привет. Скажи, что Сайлас Вейн всё ещё помнит его голос. И что я теперь — учитель. В той школе, где учится его сын.

Розье побледнел. Едва заметно. Но побледнел.

— Передам, профессор, — сказал он.

— Хорошо. Идите. Все трое. Домашнее задание, полагаю, вы уже обсудили.

Слизеринцы ушли. Быстро, не оглядываясь. Мальсибер — первым. Эйвери — за ним. Розье — последним, медленно, с прямой спиной. На повороте он обернулся. Посмотрел на Гарри. Потом на Питера.

Гарри не знал, что было в этом взгляде. Обещание. Угроза. Что-то ещё.

«Мы терпеливые».

Розье скрылся за поворотом.

Вейн повернулся к пятерым гриффиндорцам.

— Певерелл, — сказал он. — Петтигрю. Ко мне в кабинет. Сейчас. Остальные — свободны.

* * *

В кабинете Вейн выслушал Питера. Внимательно, не перебивая. Записал всё — имена, слова, место, время. Шоколадку «Сладкое королевство». «Один очень уважаемый человек». «Мы терпеливые».

Потом отложил перо. Посмотрел на Питера.

— Ты сказал им «нет», — сказал он. — Сегодня. В лицо. Розье.

— Д-да, сэр.

— При всех.

— Да, сэр.

Вейн помолчал.

— Знаешь, Петтигрю, — сказал он, — за двадцать два года в аврорате я видел очень много взрослых волшебников, которые не могли сказать «нет» людям вроде Розье-старшего. Очень много. Сильных волшебников. Храбрых. Опытных. — Пауза. — А ты сказал. В одиннадцать лет. Дрожа, как осиновый лист. — Его единственный глаз смотрел на Питера не мигая. — Пять баллов Гриффиндору. За храбрость.

Питер покраснел до корней волос.

— С-спасибо, сэр.

— Не благодари. Заслужил. — Вейн повернулся к Гарри. — А теперь, Петтигрю, иди. Мне нужно поговорить с Певереллом.

Питер вышел. В дверях обернулся — и посмотрел на Гарри с таким выражением, что у Гарри сжалось сердце.

Благодарность. Восхищение. Преданность.

То же самое выражение, с которым Питер смотрел на Джеймса.

Дверь закрылась.

* * *

— Они собирают на тебя досье, — сказал Вейн без предисловий.

Гарри молчал.

— Не школьники, — продолжал Вейн. — Школьники — это руки. Глаза. Уши. За ними стоит кто-то другой. Малфой-старший. Розье-старший. И тот, кто стоит за ними. — Пауза. — «Один очень уважаемый человек». «В тебе течёт та же кровь».

— Риддл, — сказал Гарри тихо. — Его мать была из Мраксов. Мраксы — потомки Кадма Певерелла. Среднего брата.

Вейн долго молчал.

— Значит, он знает о тебе, — сказал он наконец.

— Знает.

— И хочет познакомиться.

— Хочет.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, сэр.

Вейн смотрел на него. Тяжело. Долго.

— Он не будет ждать, пока ты вырастешь, Певерелл, — сказал он. — Он попробует тебя заполучить. Сейчас. Пока ты маленький. Пока ты сирота. Пока у тебя нет семьи, которая встанет за тебя. — Пауза. — Он найдёт способ. Через студентов. Через родителей студентов. Через Министерство. Через опеку.

Гарри вздрогнул.

— Опеку?

— Ты под временной опекой Хогвартса. До лета. — Вейн наклонился вперёд. — А летом, если не найдётся постоянного опекуна, тебя передадут… кому-нибудь. Министерство решит. А в Министерстве у Малфоев — друзья. Очень много друзей. — Пауза. — Если какая-нибудь «уважаемая чистокровная семья» подаст прошение о твоей опеке — «из сочувствия к последнему Певереллу», — Министерство может согласиться. Особенно если Крауч занят другими делами.

Гарри сидел неподвижно.

Он не думал об этом. Он думал о Голоде, о диадеме, о Римусе, о Питере. Он не думал о лете. О том, что будет после первого курса. О том, что временная опека — временная.

Юфимия. Кухня. Длинный деревянный стол. «Если захочешь — летом мы поговорим с Альбусом».

— У меня есть… — Он запнулся. — Есть семья, которая хочет взять опеку. Поттеры. Они предложили. На Рождество.

Вейн поднял бровь.

— Поттеры, — повторил он. — Флимонт Поттер. Бывший член Визенгамота. Богатый, уважаемый, чистокровный. Не связан с Малфоями. Скорее — наоборот. — Пауза. — Это хорошо. Это очень хорошо. — Он помолчал. — Но решает Дамблдор. Он твой опекун. Он должен дать согласие.

— Знаю.

— Ты думаешь, он даст?

Гарри долго молчал.

Он вспоминал кабинет директора. Феникса, который пел ему. Бузинную палочку, которая смотрела на него кончиком. «Иногда я так думаю».

И Мантию-невидимку, которая лежала в доме Поттеров. Которая светилась, когда Гарри её касался.

Дамблдор знал о Мантии? Знал, что она — у Поттеров? Знал, что она такое?

Конечно, знал. Дамблдор всегда всё знал.

— Не знаю, сэр, — сказал Гарри. — Правда не знаю.

[Новый квест (главный): «Опека».]

[Цель: постоянный опекун до 30 июня 1972 г.]

[Варианты: Поттеры (предпочтительно), Хогвартс (продление), Министерство (риск).]

[Внимание: Абраксас Малфой может подать прошение. Вероятность: 34%.]

[Решение: Альбус Дамблдор.]

[Комментарий: Дамблдор будет решать не только за тебя. Он будет решать, где окажутся Мантия-невидимка и мальчик, который заставляет её светиться. В одном доме.]

[Подумай, что он выберет.]

Гарри смотрел на эти строки.

«Подумай, что он выберет».

Он думал. И не мог понять — хочет ли он, чтобы Дамблдор выбрал Поттеров. Или боится этого.

* * *

Вечером, перед сном, он открыл Журнал.

Список целей. Голубые светящиеся строки. Двенадцать пунктов.

«8. Питер».

Только имя. Пустая строка после него. Он оставил её пустой в августе, в «Дырявом котле», потому что не знал, что написать. Потому что ненависть и жалость, и страх, и надежда сплелись в такой клубок, что он не мог распутать ни одной нити.

Он смотрел на эту пустую строку долго.

Потом начал писать.

8. Питер.

Сказал «нет». Розье. В лицо. Дрожа.

Почти сказал — и не сказал. Пришёл и признался. Сам.

Протянул мне палочку. Рукоятью вперёд. После того как я…

Он остановился. Посмотрел на эти слова. Потом стёр последнюю фразу. Подумал. И написал:

Я поднял на него палочку. Он отдал мне её обратно.

Он ещё ничего не сделал.

И, может быть, не сделает.

Если его будут замечать.

Он закрыл Журнал.

[Записано.]

[Комментарий: ты впервые написал о нём не «если», а «может быть».]

[Это прогресс, Гарри.]

[Твой. Не его.]

Гарри лёг. Закрыл глаза.

С соседней кровати доносилось тихое посвистывание. Питер спал. Спокойно, глубоко. Впервые за три ночи.

А где-то в подземельях Слизерина Эван Розье, наверное, писал письмо отцу. «Петтигрю отказал. Певерелл стоял рядом. Вейн знает фамилию отца».

А где-то в чужой роскошной гостиной человек с ещё красивым, но уже странно неподвижным лицом читал эти письма. Одно за другим. И улыбался.

«Мы терпеливые».

[До полнолуния — 10 дней.]

[До пробуждения сущности: ███████. Скоро.]

[Ядро: 24/25.]

Глава 21. След

Двадцать девятое февраля тысяча девятьсот семьдесят второго года было вторником, полнолунием и днём, которого три года из четырёх не существует.

— Это знак, — сказал Сириус за завтраком, мрачно глядя в свою овсянку. — Луна полная в день, которого нет. Значит, и полнолуния как бы нет. Значит, Лунатик сегодня как бы не превращается.

— Это так не работает, — сказал Римус. Он был бледным, почти зелёным, и не ел ничего, только крутил в пальцах ложку.

— Откуда ты знаешь? Ты проверял? Раньше двадцать девятого у тебя было?

Римус задумался.

— Нет, — признал он. — В шестьдесят восьмом мне было семь. Я не помню.

— Вот! — Сириус торжествующе поднял ложку. — Науке неизвестно. Значит, мы сегодня ставим эксперимент.

— Мы ничего не ставим, — сказал Гарри, не поднимая глаз от «Пророка». — Мы сидим в гостиной. Вы — в гостиной. Я — в гостиной. Питер…

— На диване, — быстро сказал Питер. — Я на диване. На всякий случай.

— Питер, — сказал Римус устало, — я буду в Хогсмиде. В полутора милях отсюда. За каменными стенами. Под землёй. Тебе не нужно спать на диване.

— Всё равно, — сказал Питер упрямо и покраснел. — Мне так спокойнее. И… и если ты вдруг вернёшься пораньше, то будет кто-то, кто не спит.

Римус посмотрел на него. Потом отвернулся и долго смотрел на гриффиндорский стол, на солонку, на свою ложку, — так долго, что Гарри понял: он не может сейчас ни на кого смотреть, потому что тогда у него задрожат губы.

— Спасибо, Питер, — сказал он наконец очень тихо.

Питер расцвёл, как пион.

* * *

Это было второе полнолуние, о котором знали все пятеро. И первое, которое они ждали вместе.

Они просидели в гостиной до часу ночи. Джеймс делал вид, что пишет эссе по истории магии, и за три часа написал одну фразу: «Восстания гоблинов были очень плохими». Сириус лежал на ковре перед камином и читал толстую потрёпанную книгу без обложки — Гарри увидел название на титульном листе: «Анимагия: теория и тяжкая практика», 1904 год. Книгу Сириус, по его собственным словам, «одолжил на неопределённый срок» в Запретной секции, куда пробрался под Мантией.

— Дед, — сказал он около одиннадцати, не отрываясь от страницы. — Здесь написано, что первый шаг — держать во рту лист мандрагоры. Месяц. Не вынимая. Ни днём, ни ночью.

— Да, — сказал Гарри.

— А если проглотишь — начинай сначала.

— Да.

— А потом нужно дождаться грозы. — Сириус перевернул страницу. — А потом выплюнуть лист в хрустальный фиал, добавить свой волос, серебряную ложку росы, которой семь дней не касались ни солнце, ни человеческие ноги, и куколку бабочки «мёртвая голова». — Он поднял голову. — Где берут куколку бабочки «мёртвая голова»?

— Не сейчас, — сказал Гарри.

— Я просто спрашиваю.

— Сириус. — Гарри отложил газету. — Я обещал помочь. Я помогу. Но не сейчас. Не в одиннадцать лет. Когда у тебя ядро ещё растёт, а тело — ещё меняется. Если начать сейчас, ты можешь застрять. Наполовину. С собачьими ушами. Навсегда.

Сириус замер.

— С собачьими? — переспросил он медленно. — Почему с собачьими?

Гарри понял, что сказал. Опять.

— Ну… — Он пожал плечами. — Ты же похож. Лохматый. Громкий. Бегаешь кругами, когда радуешься. — Пауза. — Я бы на твоём месте рассчитывал на собаку.

Сириус смотрел на него. Потом медленно расплылся в улыбке.

— Собака, — сказал он с удовольствием. — Большая. Чёрная. Страшная. Чтобы мама упала в обморок, когда я войду в гостиную.

— Вот видишь, — сказал Гарри. — У тебя уже есть мотивация. Подожди с ней два года.

Сириус фыркнул. Но книгу не закрыл.

А через неделю Гарри всё-таки поймал его с листом мандрагоры во рту. Сириус продержался четыре дня, разговаривая так, будто у него во рту горячая картошка, и на пятый день проглотил лист за обедом, когда Джеймс рассказал анекдот про гиппогрифа и монахиню. Он кашлял минуты три, а потом сказал хрипло, что анекдот того стоил и что он начнёт снова летом, когда Джеймс будет далеко.

* * *

Утром первого марта они понесли Римусу шоколад. Вчетвером. Пятеро, если считать Гарри, который шёл последним.

Мадам Помфри посмотрела на них у дверей больничного крыла — четверо первокурсников с четырьмя плитками шоколада, — и ничего не сказала. Просто посторонилась. Только когда Гарри проходил мимо, она тихо сказала, не глядя на него:

— Он сегодня спокойнее. Чем обычно. — Пауза. — Гораздо спокойнее.

Римус лежал у окна. Царапин было меньше, чем в январе. Бинты — только на одной руке. И когда он повернул голову и увидел их — он не побелел.

Он улыбнулся.

[Римус Люпин. Состояние после трансформации: средней тяжести (январь: тяжёлое).]

[Причина улучшения: эмоциональная. Оборотень меньше калечит себя, когда ему есть куда возвращаться.]

[Комментарий: это не написано ни в одной книге. Можешь написать сам. Лет через сорок.]

* * *

Серебро пришло во вторую неделю марта.

Гарри заказал его совиной почтой в аптеке «Слаг и Джиггерс» — две унции серебряного порошка тонкого помола, «для исследовательских целей», с оплатой вперёд. Аптекарь прислал ответ на бланке с вензелями: «Уважаемый клиент! Серебряный порошок данного качества продаётся только совершеннолетним волшебникам либо по письменному поручению преподавателя». Гарри подумал. Потом пошёл к Вейну.

Вейн выслушал. Посмотрел на бланк одним глазом. Взял перо и, не говоря ни слова, написал внизу: «Поручаю. С. Вейн, преп. ЗОТИ, Хогвартс». Подумал — и дописал: «Для изготовления средства от оборотней. Срочно».

— Сэр, — сказал Гарри.

— Это ведь правда? — спросил Вейн, не поднимая головы.

— Правда.

— Значит, я не соврал. — Вейн посыпал подпись песком. — Только ничего не говори Слагхорну. Он обидится, что не он. И будет прав.

Серебро пришло через четыре дня — в маленькой свинцовой коробочке, обёрнутой в три слоя бумаги, запечатанной сургучом, с ценником, от которого у мистера Эванса, наверное, случился бы сердечный приступ. Гарри отдал за неё восемь галлеонов из монет Игнотуса — золото тринадцатого века, переплавленное гоблинами в современные кругляши, пахло, как ему казалось, не металлом, а дорогой.

Он отдал коробочку Северусу в библиотеке. Через стол. Молча.

Северус открыл её. Посмотрел на серебро — тонкое, как мука, как пепел, поблёскивающее в свете лампы. Потом на ценник, который Гарри забыл снять. Его лицо стало неподвижным.

— Это стоит, — сказал он очень ровно, — больше, чем мой отец зарабатывал на фабрике за два месяца. Когда он ещё работал.

— Я знаю, сколько это стоит, — сказал Гарри.

— Я не могу это взять.

— Ты не берёшь. Ты используешь. Для работы. — Гарри пожал плечами. — Это как котёл в классе. Он не твой. Ты в нём варишь.

Северус молчал. Его пальцы лежали на крышке коробочки. Тонкие, длинные, с пятнами от реактивов на подушечках.

— Я верну, — сказал он наконец.

— Вернёшь, — согласился Гарри. — Зельем.

Северус посмотрел на него. Потом закрыл коробочку и убрал её во внутренний карман мантии — бережно, как кладут что-то живое.

— Через год, — сказал он. — Может, через два. Это не быстро.

— Я не тороплюсь, — сказал Гарри.

Это была неправда. Но это была хорошая неправда.

* * *

Сущность проснулась в ночь на шестое марта.

Гарри узнал об этом утром. Не от Системы — Система промолчала, будто сама не была уверена. Он узнал от окна.

Окна в спальне первокурсников Гриффиндора всегда замерзали к утру — башня была высокой, ветер с озера бил прямо в стёкла, и к шести утра узоры инея покрывали их от рамы до рамы. Обычные узоры. Папоротники. Перья. Звёзды. Гарри привык.

В то утро на окне у кровати Римуса был другой узор.

Пальцы.

Пять тонких белых полос, сходящихся к одной точке. Как отпечаток ладони — слишком длинной, слишком узкой, — прижатой к стеклу снаружи. На высоте седьмого этажа. На стекле, за которым спал Римус Люпин.

Гарри смотрел на этот отпечаток долго. Потом подышал на стекло и стёр его рукавом пижамы, пока никто не проснулся.

[Подтверждаю. Сущность активна.]

[Оценка размера: в 1,7 раза больше, чем в ноябре.]

[Внимание: она не спала, Гарри. Она переваривала. Теперь она голодна.]

* * *

Признаки были везде — если знать, куда смотреть.

Портрет сэра Кэдогана — маленького сумасшедшего рыцаря на толстом сером пони, который висел в коридоре у Северной башни и вызывал на дуэль каждого проходящего, — замолчал. Гарри помнил его по третьему курсу: невыносимого, громогласного, вечно орущего «К оружию, презренные псы!». Теперь сэр Кэдоган сидел на земле под нарисованным деревом, обняв колени, и смотрел перед собой. Его доспехи из блестящих стали тускло-серыми. Пони щипал траву, которая тоже стала серой. Когда Гарри остановился перед рамой, рыцарь поднял голову и сказал тихо, почти шёпотом:

— Холодно, юноша. Отчего так холодно?

И снова опустил голову.

Толстый Проповедник — привидение Пуффендуя, круглое, добродушное, вечно извиняющееся, — больше не мог проходить сквозь стены. Он пытался — и застревал в них, как в густом киселе, и его вытягивали оттуда за руки другие привидения. За обедом он сидел за пуффендуйским столом, полупрозрачный, бледный, как туман над озером, и не рассказывал своих бесконечных историй про монастырь.

Профессор Биннс начал запинаться. Впервые за двести лет. На середине лекции о восстании гоблинов тысяча шестьсот двенадцатого года он вдруг замолчал, поднял голову от несуществующих записей и спросил растерянно, глядя в пустоту: «На чём я остановился?» Никто не ответил. Никто не слушал. Только Гарри, сидевший в первом ряду, ответил: «На Угрике Неуклюжем, сэр. Он только что поджёг таверну». Биннс посмотрел на него — долгим, мутным, далёким взглядом — и сказал: «Благодарю вас, мистер… мистер…» — и не вспомнил имени. И продолжил.

А в субботу, четвёртого марта, у Пятой теплицы нашли когтевранскую семикурсницу. Без сознания. С инеем на ресницах. Её звали Летиция Брэдфорд, она была капитаном когтевранской команды по квиддичу и лучшей ученицей своего курса по чарам. Через день она пришла в себя — и не могла вызвать Люмос. Ни с палочкой, ни без. Просто — не могла. Как будто внутри у неё выключили свет.

Помфри сказала, что это пройдёт. Через месяц. Может быть, через два.

Мадам Помфри не была уверена. Гарри видел это по её лицу.

[Летиция Брэдфорд. Ядро: 31% от нормы.]

[Прогноз восстановления: 70–80% за полгода. Полное — маловероятно.]

[Внимание: сущность больше не «пробует». Она ест.]

Гарри смотрел на эти строки и думал о том, что у него Ядро двадцать четыре. А чтобы вызвать полного оленя — нужно двадцать пять. Одна единица. Один-единственный пункт.

И что этот пункт ничего не решает. Потому что сущность выросла в полтора раза. А оленя, которого хватило бы на ноябрьскую тварь, не хватит на мартовскую.

Он не стал спрашивать Систему, сколько нужно теперь. Боялся услышать ответ.

* * *

Ворон прилетел в среду, восьмого марта, за ужином.

Не сова. Ворон. Огромный, иссиня-чёрный, с массивным клювом и с перьями на горле, взъерошенными, как борода. Он влетел в Большой зал не через верхние окна, куда влетали совы, а через главные двери — низко, бесшумно, почти касаясь крыльями пола, — и пролетел вдоль гриффиндорского стола, и все головы поворачивались ему вслед.

Совы под потолком — школьные, сидевшие на балках, — взлетели разом. Все. С шумом, с хлопаньем, с испуганным уханьем. Как будто в зал вошёл кто-то, кого они боялись.

Ворон не обратил на них внимания. Он сел на гриффиндорский стол прямо перед Гарри — между тарелкой с пастушьим пирогом и кувшином тыквенного сока. Сложил крылья. Посмотрел на Гарри.

Один глаз у него был чёрным, как у всех воронов. А второй — Гарри увидел это и перестал дышать — второй был серым. Светлым, как пепел. И в этом глазу, в самой его глубине, как отражение в колодце, — качались берёзы.

Ворон с кладбища. Ворон, который сел рядом с ним на камень Игнотуса в декабре и улетел на восток.

— Мерлинова борода, — прошептал Джеймс. — Дед. Это чей?

Гарри не ответил.

К лапе ворона был привязан свиток. Не пергамент — береста. Тонкие светлые полосы берёзовой коры, длинные, в несколько слоёв, сшитые между собой красной шерстяной ниткой и свёрнутые в трубку. Гарри видел бересту только однажды в этой жизни — закладку, которую Римус подарил ему на Рождество. С оленем и луной.

Он протянул руку. Ворон поднял лапу — спокойно, с достоинством, как протягивают руку для поцелуя. Гарри развязал нитку.

На внешней стороне свитка, тёмными чернилами, мелкими угловатыми буквами, был написан адрес:

Тому, кто вернулся.

Хогвартс, Шотландия.

Башня со львом.

Кровать между волком и крысой.

Гарри почувствовал, как кровь отливает от лица.

«Между волком и крысой».

Справа от его кровати спал Римус. Слева — Питер.

Он медленно поднял глаза. Римус сидел напротив и смотрел на ворона — не испуганно, а с каким-то странным, тихим, звериным интересом. Ноздри у него чуть-чуть раздувались. Питер сидел рядом с Гарри и смотрел на ворона, приоткрыв рот, с кусочком пирога на вилке. И не видел адреса. Никто, кроме Гарри, не видел адреса — Гарри понял это, когда Джеймс, заглянув ему через плечо, спросил: «А почему там пусто?»

— Там не пусто, — сказал Гарри. — Там просто не тебе.

Он развернул бересту.

Буквы на первой полосе были не английскими. Угловатые, старинные, с титлами и завитками — такие он видел на картине в хранилище номер три, на камне посреди берёзового леса. Он не знал этого языка. Он не мог прочитать ни слова.

А потом буквы шевельнулись.

Они потекли — медленно, как чернила в воде, — перестраиваясь, меняя очертания. Угловатое становилось круглым. Чужое — знакомым. Через три секунды на бересте была английская речь — старомодная, немного неуклюжая, как говорят те, кто выучил язык из книг сто лет назад. Но — английская.

Заговорённое письмо. Читает тот, кому писано.

Первая строка была короткой.

Береги рыжую. Сегодня. У неё сломана печать, а то, что живёт у вас в стенах, чует сломанное, как волк чует кровь.

Гарри поднял голову.

Лили не было за столом.

— Где Лили? — спросил он. Голос прозвучал странно. Высоко. Как у одиннадцатилетнего.

— Ушла, — сказала Марлин Маккиннон с другого конца стола, жуя. — Минут десять назад. Со Снейпом. В библиотеку — у них эссе по травологии на завтра, а Пинс закрывает в восемь, они хотели успеть…

Гарри уже бежал.

* * *

Он бежал через Большой зал, и все головы поворачивались ему вслед, как пять минут назад — ворону. Он слышал, как за спиной опрокинулась скамья. Как кто-то крикнул «Певерелл!» — кажется, Макгонагалл. Он не обернулся.

Мраморная лестница. Первый этаж. Второй. Движущиеся пролёты — один из них, как назло, начал поворачиваться, когда Гарри был на середине, и он прыгнул, не дожидаясь, и едва не сорвался, уцепившись за перила. Третий этаж. Коридор. Поворот.

Библиотека была на четвёртом.

Сзади — топот. Кто-то догонял. Лёгкие, быстрые шаги, почти бесшумные.

— Гарри! — Римус. Задыхаясь. — Гарри, зола! Я чую! Сильно! Как в ноябре, только… только больше! Впереди!

— Знаю!

— Налево! Не к библиотеке — налево! К окнам!

Гарри свернул налево.

Коридор четвёртого этажа, западное крыло, — длинный, с высокими стрельчатыми окнами по одной стороне и с доспехами вдоль другой. Днём здесь было светло и пусто. Вечером — горели факелы.

Сейчас факелы не горели.

Все. Ни один. Коридор уходил вперёд — в темноту. Не в обычную темноту — в серую. Как будто в воздухе висела пыль. Как будто в коридоре шёл снег, которого не видно.

И холод. Гарри почувствовал его кожей — сначала на щеках, потом на руках, потом внутри, где-то под рёбрами, где было Ядро. Холод тянул. Тянул на себя, как сквозняк тянет пламя свечи.

На каменных плитах пола лежал иней. Тонкий, белый, поблёскивающий. Он тянулся по полу, по стенам, по доспехам — длинными полосами, как следы когтей. Все полосы вели вперёд. Туда, где темнота была гуще всего.

И оттуда, из этой темноты, донёсся голос.

— Люмос! — Мальчишеский голос. Срывающийся. Отчаянный. — Люмос! Люмос максима!

Вспышка. Яркий белый свет — на мгновение. Гарри увидел в этом свете — всё. Сразу. Как на колдографии.

Стену. Окно, покрытое инеем изнутри. И у окна — две фигуры.

Лили. Прижатая спиной к стене. С сумкой, прижатой к груди. С рыжими волосами, на которых белел иней. С огромными зелёными глазами, в которых был ужас.

И перед ней — Северус. Стоящий между ней и темнотой. Раскинув руки. Одну — с палочкой, вытянутой вперёд. Другую — назад, к Лили, прижимая её к стене. Закрывая.

Свет на конце его палочки вспыхнул — и погас. Не погас. Его выпили. Гарри увидел, как белое сияние Люмос максима втянулось в темноту — как вода в песок, как дым в трубу. За полсекунды.

И темнота шевельнулась.

[«Видение»: активировано.]

Гарри увидел её.

Она была огромной. Не облако размером с человека, как в ноябре. Больше. Гораздо больше. Она заполняла коридор от пола до потолка, от стены до стены, — серая, клубящаяся, полупрозрачная, как грязный туман над болотом. И из неё тянулись щупальца. Не одно. Десяток. Два десятка. Тонкие, серые, бесконечно длинные, они шевелились в воздухе, ощупывая стены, пол, доспехи, — как пальцы слепого.

Три из них уже вошли в Северуса.

В грудь. В плечо. В руку, державшую палочку. Вошли — и тянули. Гарри видел, как по ним течёт что-то. Свет. Тусклый, мерцающий, золотисто-зелёный — цвета, которого он никогда раньше не видел. Магия Северуса Снейпа. Текла из него в серое облако, как кровь течёт из раны.

Северус стоял. Его лицо было белым, как иней на стенах. Губы — синими. Палочка в вытянутой руке дрожала. Но он стоял. Не отступал. Не отходил от Лили ни на дюйм.

— Беги, — сказал он хрипло, не оборачиваясь. — Лили. Беги.

— Нет! — Лили вцепилась ему в рукав. — Нет, Сев, я тебя не…

— Беги!

А четвёртое щупальце — Гарри увидел это — тянулось мимо Северуса. Мимо его плеча. К ней. К Лили. Медленно, осторожно, будто принюхиваясь. И вокруг Лили, вокруг её головы, её плеч, её рук, прижимающих к груди сумку, — Гарри видел это сквозь «Видение» — был свет. Не такой, как у Северуса. Другой. Тёплый, рыжевато-золотой, мерцающий, — не внутри, а снаружи. Как будто из неё что-то вытекало. Сочилось. Как вода из треснувшего кувшина.

Щупальце тянулось к этому свету. Жадно.

Гарри не думал.

Он не думал ни о Ядре, ни о риске, ни о процентах. Он шагнул вперёд — прямо в серое облако, прямо в холод, в темноту, — и встал между щупальцем и Лили. Плечом к плечу с Северусом.

Облако вздрогнуло.

Он почувствовал это — как вздрагивает всё огромное существо, от края до края. Как в ноябре. Как в октябре. Страх. Древний, животный, бессмысленный. Узнавание.

Щупальце, тянувшееся к Лили, отдёрнулось. Те, что вошли в Северуса, — дрогнули.

Но не вышли.

В ноябре сущность отпрянула сразу. Убежала. Спряталась в стену. Сейчас — нет. Сейчас она дрожала, но держалась. Не отпускала Северуса. Тянула из него — медленнее, но тянула. Голод был сильнее страха.

«Не жди, пока он проголодается настолько, что перестанет бояться».

Гарри не знал этих слов. Ещё не прочитал их. Но понял.

Он поднял палочку.

— Экспекто Патронум.

Из терновой палочки вырвалось серебро.

Он взял то же воспоминание, что в январе. Юфимия. Ковёр у камина. «Ты дома». Только теперь к нему добавилось другое. Больничное крыло. Четверо мальчишек на одной кровати. Шоколад на тумбочке. Римус, плачущий в забинтованные ладони. «Ты наш».

Серебро хлынуло — и сгустилось. Быстрее, чем в январе. Ярче. Длинные ноги. Высоко поднятая голова. Рога — ветвистые, широкие, как корона. Олень. Почти полный. Восемьдесят процентов, девяносто — Гарри не знал. Он знал только, что олень стоит перед ним в серой темноте коридора, и от его серебряного тела бьёт свет, и в этом свете серое облако…

Закричало.

Не голосом. У него не было голоса. Но Гарри услышал — внутри, в голове, в костях, — пронзительный, многоголосый, нечеловеческий визг. Как будто кричали сотни существ одновременно. Мышь. Сова. Что-то ещё, чего он не знал.

Олень опустил голову — и бросился.

Он ударил рогами прямо в центр серой клубящейся массы. И масса — разорвалась. Распалась на клочья. Щупальца, державшие Северуса, лопнули, как перетянутые струны. Серые клочья метнулись в стороны — к стенам, к окнам, к потолку — и втянулись в камень. Все. Разом. Как вода в сток.

Олень остановился посреди коридора. Повернул голову. Посмотрел на Гарри — серебряными, светящимися, бесконечно знакомыми глазами.

И растаял.

Факелы на стенах вспыхнули. Все сразу. Рыжее, тёплое, живое пламя.

Северус Снейп медленно, очень медленно повернулся. Посмотрел на Гарри. Его губы шевельнулись — он хотел что-то сказать.

И упал.

* * *

Гарри поймал его. Не успел — поймал. Колени подогнулись у обоих, и они осели на каменный пол вместе: Северус — без сознания, Гарри — почти. Ядро ныло, как вывихнутая рука. Перед глазами плыли серые круги.

[Ядро: 100% → 23%.]

[Патронус: форма 88%. Длительность: 6 секунд.]

[Перегрузки не было.]

[Северус Снейп: Ядро — 52% от нормы. Состояние: тяжёлое, не критическое. Жив.]

[Лили Эванс: не пострадала.]

«Жив».

Гарри прижал Северуса к себе — голову к плечу, — и почувствовал, как колотится его собственное сердце. Северус был лёгким. Слишком лёгким. Кожа да кости под чужой, слишком большой мантией. Холодный, как камень.

— Сев. — Лили упала на колени рядом. Её руки тряслись. Она схватила Северуса за плечи, за лицо, за руки. — Сев! Северус! Северус, пожалуйста!

— Он жив, — сказал Гарри. — Лили. Он жив. Он просто…

— Он холодный! Он совсем холодный! Гарри, он…

— Он жив.

Топот. Голоса. В коридор вылетели Джеймс и Сириус — растрёпанные, задыхающиеся, с палочками в руках. За ними — Питер, красный, хватающий ртом воздух. Римус, всё это время стоявший у поворота коридора, прижавшись к стене, — Гарри только сейчас его заметил, — шагнул вперёд.

Джеймс остановился.

Он смотрел. На тёмный коридор, покрытый инеем. На погасшие и снова вспыхнувшие факелы. На Гарри, сидящего на полу. На Северуса Снейпа — без сознания, белого, с синими губами, — в руках у Гарри.

И на Лили Эванс, которая стояла на коленях над Северусом, обнимала его, прижимала его голову к себе и плакала. Громко. Навзрыд. Повторяя одно и то же: «Сев, Сев, Сев, ну пожалуйста, Сев».

Гарри видел лицо Джеймса.

Он ждал ревности. Злости. Того же выражения, что было у Северуса за завтраком в День святого Валентина, только наоборот.

Её не было.

Джеймс смотрел на иней на полу. На полосы — длинные, белые, как следы когтей. Они шли от окна к стене — туда, где стоял Северус. Обрывались у его ног. И не шли дальше. Ни одна. Ни одна полоса не дошла до Лили.

Джеймс понял. Гарри видел, как он понял — медленно, мучительно, по складам. Что Северус стоял здесь. Между ней и этим. И не уходил.

— Он… — сказал Джеймс тихо. — Он закрыл её?

— Закрыл, — сказал Гарри.

Джеймс молчал. Потом развернулся к Сириусу.

— За Помфри, — сказал он. Коротко. Твёрдо. Голосом, которого Гарри никогда у него не слышал. — Бегом. Питер — за Вейном. Римус — за Макгонагалл. Живо!

Они побежали.

А Джеймс Поттер опустился на колени рядом с Лили — не касаясь её, не глядя на неё, — снял с себя мантию и накрыл ею Северуса Снейпа. До подбородка. Подоткнул края.

— Он холодный, — сказал он. Ни к кому. — Его надо греть.

[Отношение Джеймса Поттера к Северусу Снейпу: неприязнь, презрение → неприязнь, (новое) уважение.]

[Узел «Под деревом у озера»: вес снижен.]

[Комментарий: ты его не заставлял. Он сам увидел следы на полу.]

* * *

Больничное крыло. Белые ширмы. Запах лаванды и чего-то горького.

Северус лежал на кровати у окна — на той самой, где после полнолуний лежал Римус. Под тремя одеялами. С грелкой в ногах. С флаконом Укрепляющего зелья на тумбочке, наполовину выпитым — Помфри влила в него две ложки, не приводя в сознание, ловко, как кормят птенца. Он не просыпался. Дышал — медленно, ровно. Губы из синих стали просто бледными.

Лили сидела на стуле рядом. Помфри трижды велела ей уйти. Трижды Лили сказала «нет». На четвёртый раз Помфри посмотрела на неё долгим взглядом — и принесла второе одеяло. Для Лили.

Дамблдор пришёл через полчаса.

Он вошёл в больничное крыло бесшумно — высокий, в лиловой мантии, со звёздами, которые сейчас не блестели, — и остановился у кровати Северуса. Посмотрел на него. Долго. Потом протянул руку — и коснулся двумя пальцами лба Северуса. Легко. На секунду.

Его лицо не изменилось. Но Гарри, сидевший на соседней кровати, — Помфри велела ему лечь и выпить шоколад, и он лёг и выпил, — увидел, как напряглись пальцы Дамблдора.

— Как у Тейлора, — сказал Дамблдор тихо, не оборачиваясь. — И у Брэдфорд.

— Хуже, — сказала Помфри. — Больше половины, Альбус. Тейлор потерял треть. Брэдфорд… — Она поджала губы. — Мистер Снейп — первокурсник. У него ядро ещё растёт. Если бы мистер Певерелл пришёл на минуту позже…

Она не договорила.

Дамблдор медленно повернулся. Посмотрел на Гарри поверх очков-полумесяцев.

— Мистер Певерелл, — сказал он. — Вы снова там были.

— Да, сэр.

— Раньше всех.

— Да, сэр.

— Вы знали, куда бежать.

Гарри молчал. Береста лежала у него в кармане, свёрнутая, перевязанная красной ниткой. Он чувствовал её сквозь ткань — тёплую, будто живую.

— Мне прислали письмо, сэр, — сказал он наконец. — За ужином. Там было сказано — беречь её. Сегодня. — Он кивнул на Лили. — Я побежал.

Дамблдор смотрел на него.

— Письмо, — повторил он. — Принёс ворон. Через главные двери. — Пауза. — Совы под потолком Большого зала до сих пор не вернулись на балки. Хагрид собирает их по всему замку.

— Да, сэр.

— Кто прислал вам это письмо, мистер Певерелл?

Гарри помолчал. Потом сказал честно:

— Подруга мисс Бэгшот. Из Парижа. Я её никогда не видел.

Дамблдор не шевельнулся. Но что-то в его лице — на долю секунды — изменилось. Как будто он услышал имя, которое не хотел слышать.

— Батильда, — сказал он тихо. — Конечно. Батильда. — Он помолчал. — Могу я взглянуть на письмо?

Гарри медленно вытащил бересту из кармана. Протянул.

Дамблдор взял её. Развернул первую полосу. Посмотрел.

И Гарри увидел, что он видит — угловатые старинные буквы. Не английские. Чужие. Буквы, которые не потекли для него, не перестроились, не стали понятными. Потому что письмо было писано не ему.

Дамблдор смотрел на них долго. Потом свернул бересту. Аккуратно. Завязал красную нитку бантиком. И протянул обратно Гарри.

— Это не мне, — сказал он.

— Нет, сэр.

— Я так и думал. — Дамблдор чуть улыбнулся. Устало. — Когда вы прочтёте его до конца, мистер Певерелл, и если захотите рассказать мне, что там написано… моя дверь открыта.

Он повернулся к выходу. У двери остановился.

— Мистер Поттер, — сказал он, не оборачиваясь. — Профессор Макгонагалл сказала мне, что вы отдали мистеру Снейпу свою мантию. В коридоре. Чтобы его согреть.

Джеймс, сидевший на полу у стены, покраснел до ушей.

— Он был холодный, сэр, — пробормотал он.

— Да, — сказал Дамблдор. — Да, мистер Поттер. Пять баллов Гриффиндору.

Он вышел. Дверь за ним закрылась.

Джеймс уставился на дверь.

— За что? — спросил он растерянно. — За мантию?

— За мантию, — сказал Гарри.

* * *

Лили догнала его в коридоре, через час, когда Помфри всё-таки выгнала всех, кроме неё. Она вышла следом за ним, закрыла за собой дверь больничного крыла и сказала:

— Гарри.

Он остановился.

Она стояла перед ним — маленькая, с растрёпанными рыжими волосами, на которых ещё белели капли растаявшего инея, с красными от слёз глазами, с мокрыми ресницами. В мятой мантии. Со сжатыми кулаками.

— Ты знал, — сказала она.

— Лили…

— Ты знал. Ты знаешь, что это было. — Её голос дрожал, но она не плакала. Больше не плакала. — Ты прибежал раньше всех. Ты знал, куда бежать. Ты вошёл в это — прямо в это, — и оно тебя испугалось. Я видела. Оно отдёрнулось, когда ты подошёл. Как от огня. — Она шагнула ближе. — И ты вызвал… что-то. Серебряное. Оленя. И оно закричало. Я слышала, как оно закричало. У меня в голове.

Гарри молчал.

— Что это было? — спросила Лили. — Что это было, Гарри? Что это такое? Почему оно пришло ко мне? Почему оно… — Её голос сорвался. — Почему оно его ело? Сева? Оно его ело! Я видела! Оно пило из него, как из стакана, а он стоял и не уходил, а я… я ничего не могла сделать. Я ничего не могла. Я стояла у стены и держала эту дурацкую сумку…

Она замолчала. Закрыла лицо руками.

Гарри смотрел на неё. На свою мать. Одиннадцать лет. В коридоре Хогвартса, с мокрыми ресницами, спрашивающую его о том, о чём он не мог ей рассказать.

«Если у кого-то из нас тайна — пусть он сам говорит. А если он не может — ты ему помоги сказать».

Его тайна была его. Он не мог сказать её всю. Не здесь. Не сейчас. Может быть, никогда.

Но кусок — мог.

— Лили, — сказал он тихо. — Я расскажу. Не всё. Есть вещи, которые я не могу сказать. Не потому, что не доверяю тебе. Потому что они… потому что я сам ещё не знаю, как их сказать. — Пауза. — Но то, что могу, — расскажу. Тебе. И Северусу. Когда он проснётся. Вам обоим. — Он помолчал. — Потому что теперь это и ваше тоже.

Лили отняла руки от лица.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она смотрела на него долго. Потом кивнула. Медленно.

— Хорошо, — сказала она. — Но я хочу знать одно. Прямо сейчас. — Пауза. — Оно вернётся?

Гарри не стал лгать.

— Да, — сказал он.

* * *

Он прочитал письмо ночью.

В спальне. За задёрнутым пологом. При свете палочки, прикрытом ладонью. Справа посвистывал во сне Питер — он всё-таки ушёл с дивана в свою кровать, когда Гарри вернулся. Слева было пусто — Римус остался в больничном крыле, сидеть с Северусом и Лили, «на всякий случай, если оно вернётся, я его учую». Помфри, к удивлению Гарри, разрешила.

Береста была тёплой. Буквы на ней текли и перестраивались, пока он разворачивал полосу за полосой. Почерк был мелким, угловатым, очень старым — почерк человека, который учился писать гусиным пером.

Здравствуй, вернувшийся.

Батильда написала мне о тебе. Батильда умная и старая, но пишет длинно, как все англичане, и три страницы из четырёх у неё про то, как она варит чай. Я напишу тебе коротко, потому что я старше Батильды и времени у меня меньше.

Первое. Береги рыжую. Сегодня. Это ты уже прочёл, и, надеюсь, прочёл вовремя. Мой ворон видит не всё, но многое.

Гарри перевёл дыхание. Читал дальше.

Второе. То, что живёт у вас в стенах, у нас зовут Гладом.

Не тварью — тварей много, а он один, как голод один, хотя голодных много. У него нет тела. У него нет имени. У него есть только то, чего ему не хватает, — а не хватает ему всего. Он приходит из-за реки Смородины, через Калинов мост. Ты не знаешь этих слов. Это из наших сказок. В сказках говорится, что есть огненная река, которая течёт между миром живых и миром мёртвых, между Явью и Навью, и через неё перекинут мост. По мосту ходят души. А под мостом, в тёмной воде, живёт то, что хочет перейти на эту сторону и не может.

Это не сказка, вернувшийся. Наши держат свой мост тысячу лет. У нас для этого есть заставы — на Онеге, на Урале, на Байкале, на Белом море. На заставах стоят богатыри и яги. Ты знаешь сказку про Бабу-ягу? Это не старуха с костяной ногой. Это пограничная стража. Одной ногой здесь, другой — там. Её избушка поворачивается «к лесу задом, ко мне передом», потому что это не избушка, а дверь.

У вас в Лондоне, под землёй, глубоко, в доме, где ваше министерство прячет то, чего не понимает, стоит каменная арка со старой занавесью. Ваши мудрецы зовут её Завесой. Они думают, что за ней смерть. Они бросают туда то, от чего хотят избавиться. Они не знают, что держат.

За ней не смерть. За ней мост.

А ваша занавесь порвана. Давно. Восемьсот лет назад или около того. Кто-то вырезал из неё кусок — ровно, будто ножом. И через этот вырез, медленно, по капле, сочится то, что живёт под мостом. Ваши стражи в Азкабане — серые, в капюшонах, — это тоже оно. Только уже насытившееся. Привыкшее. Прирученное, как вы думаете. Его нельзя приручить. Его можно только накормить.

Я думаю, ты знаешь, кто вырезал кусок из вашей занавеси. Я думаю, ты знаешь, куда этот кусок делся. На тебе им пахнет — так сказал мой ворон. Пеплом, дорогой и старой тканью.

Гарри закрыл глаза.

Мантия. Мантия, которая светилась на нём в доме Поттеров. Которая обвивалась вокруг него, как живая. Которая растянулась на троих у ивы.

«Мантия сшита из куска Завесы».

Он не знал этого. Он не знал этого сто двадцать один год. Никто не знал. Ни Дамблдор, ни Гермиона, ни невыразимцы, изучавшие арку десятилетиями. Мантия-невидимка, которая прячет даже от Смерти, — потому что это кусок той самой ткани, за которой Смерть стоит.

И Голод боится его, потому что он сто десять лет носил её на плечах.

Не его. Её.

Он читал дальше.

Третье. Камень, который ты видел на картине, — Батильда описала мне его, — стоит на распутье. Про него у нас знает любой ребёнок: «Направо пойдёшь — коня потеряешь, налево пойдёшь — себя потеряешь, прямо пойдёшь — смерть найдёшь». Дети думают, что это загадка. Это не загадка. Это указатель.

Буква, которую ты нарисовал Батильде, — «наш», «Н». С неё начинается одно слово, которое высечено на том камне первым. Остальное я прочту тебе, когда ты приедешь сам. Такие слова не пишут на бересте, даже на заговорённой. Приезжай, когда вырастешь. Я дождусь. Я упрямая.

Четвёртое. Глад боится трёх вещей. Света души — вы его зовёте «патронус», у нас — «светлый двойник» или «ангел-хранитель», смотря кто зовёт. Огня Ирия — его у вас нет и не было никогда. И того, кто был на мосту и вернулся.

Ты был. Он тебя боится.

Но он боится тебя не вечно. Голод всегда сильнее страха — спроси любого, кто пережил голодный год. Каждый раз, когда он ест, он становится больше. Каждый раз, когда он становится больше, он боится меньше. Не жди, вернувшийся. Не жди, пока он проголодается настолько, что перестанет бояться. И не корми его. Даже собой. Особенно собой.

Гарри перечитал эту строку трижды.

«Не жди, пока он проголодается настолько, что перестанет бояться».

Сегодня он не испугался сразу. Сегодня он держал Северуса, даже когда Гарри встал рядом. Держал, пока не пришёл олень.

Сколько ещё? Сколько ещё он будет бояться?

Пятое. Кровать между волком и крысой.

Береги обоих.

Волка — от Глада. Глад любит дикую кровь, как медведь любит мёд. Дикая кровь — это кровь, в которой магия не держится в берегах. У волка она дикая от укуса. У рыжей — от сломанной печати.

Крысу — от себя.

Гарри перестал дышать.

Он лежал за пологом, с берестой в руках, со светящейся палочкой, — и смотрел на эти три слова. И вспоминал пустой класс на третьем этаже. Терновую палочку, светящуюся тёмно-красным, почти чёрным. Маленького, круглого, трясущегося мальчика, вжавшегося в стену.

«Крысу — от себя».

Ворон видел не всё. Но многое.

Он посмотрел налево. На полог кровати Питера, за которым тихо, мирно посвистывал во сне маленький круглый мальчик. Который через двадцать лет мог стать крысой. Настоящей. С серебряной лапой.

Мог.

Гарри долго лежал не двигаясь. Потом развернул последнюю полосу.

Шестое — о чём ты не спрашивал.

Нас, тех, кто ушёл из Китежа до затворения, осталось мало. Наши закрыли ворота в двадцать втором году, когда на земле пошла такая резня, что даже Глад, кажется, наелся. Кто успел — ушёл. Кто не успел — остался за воротами, и писем оттуда нет уже пятьдесят лет. Только вороны летают. Воронам ворота не указ.

Мы, ушедшие, стареем на чужой земле. Мы говорим на чужом языке. Мы прячем свои обереги в комодах и колдуем шёпотом. Наши внуки не знают наших песен.

Если рыжая — та, о ком я думаю, — то у неё в роду была Евдокия. Доня. Из Лебедей. Мы с ней шли вместе через Крым в девятнадцатом году, на одном пароходе до Константинополя, в одной каюте, и она всю дорогу пела своему сыну колыбельную про птицу Гамаюн. Потом она уехала в Англию и вышла замуж за англичанина с рыжими бровями, а я осталась в Париже.

Доня запечатала свою кровь. Свою и всех, кто будет после неё. Чтобы никто их не нашёл — ни наши, ни ваши, ни те, кто искал Лебедей в девятнадцатом. Это была хорошая печать. Доня была сильной. Но печати не вечны, вернувшийся. Особенно те, что ставят на детей, которых ещё нет.

Печать у рыжей сломана. Магия течёт из неё, как вода из треснувшего кувшина. Это красиво. Это опасно. Глад это чует.

Скажи рыжей: пусть спросит отца про колыбельную. Ту, про Гамаюн-птицу. Если отец её помнит — значит, я не ошиблась.

И ещё. У рыжей должна быть сестра. Или брат. Кто-то, у кого печать держится. Почти. Береги и его. С ним будет труднее. Целые печати болят сильнее сломанных.

Кланяйся Батильде. Скажи ей, что её чай всё равно хуже моего.

Ксения Орлова, дочь Фёдорова, ведунья.

Париж, улица Бюшри, над книжной лавкой.

Писано в год, когда луна дважды полна в одном месяце.

Гарри опустил бересту.

Он лежал за пологом долго. Палочка в его руке погасла сама — он не заметил когда. В темноте спальни посвистывал Питер. Где-то далеко, за окном, над озером, кричала ночная птица.

«Целые печати болят сильнее сломанных».

Петуния. На мосту в Коукворте. «Во мне её нет. Я недоделанная».

[Новая информация: «Калинов мост». «Глад». «Застава». «Китеж».]

[Квест «Трещины»: обновлён. Евдокия Лебедь — прабабка Лили и Петунии Эванс. Печать — родовая, работа русской ведуньи.]

[Квест «Наследие Игнотуса»: обновлён. Гипотеза: Мантия-невидимка = фрагмент Завесы. Вероятность: ███████.]

[Комментарий: я не могу подтвердить. Мне нельзя. Но ты можешь думать.]

«Тебе нельзя», — подумал Гарри.

[Мне нельзя.]

«Кто тебе запретил?»

Пауза. Долгая. Длиннее, чем когда-либо.

[Ты, Гарри.]

[Ты сам.]

[Ложись спать.]

* * *

Северус проснулся на следующий день, к обеду.

Гарри пришёл в больничное крыло после трансфигурации. Лили уже была там — она пропустила утренние уроки, и Макгонагалл, к общему изумлению, не сняла с неё ни одного балла. Римус сидел на соседней кровати и делал вид, что читает учебник.

Северус лежал, глядя в потолок. Бледный — бледнее обычного, а это было трудно. С тёмными кругами под глазами. Когда Гарри вошёл, он повернул голову и посмотрел на него.

— Певерелл, — сказал он. Голос был хриплым, слабым.

— Северус.

— Это было серебро, — сказал Северус. — Тот олень. Он был серебряный. — Пауза. — Как порошок.

— Да, — сказал Гарри.

— Это не случайно. — Северус смотрел на него, не мигая. — Ты дал мне серебро. А потом вызвал серебряного оленя. А эта тварь его боится.

— Олень — это Патронус, Северус. Он серебряный у всех.

— Я знаю, что такое Патронус, — сказал Северус с раздражением. Слабым, но узнаваемым. — Я читал. Это заклинание шестого курса. Его не может вызвать первокурсник. — Пауза. — А ты вызвал.

Гарри молчал.

— Лили сказала, ты расскажешь, — сказал Северус. — Когда я проснусь.

— Расскажу.

— Я проснулся.

— Вижу.

— Ну?

Гарри открыл рот.

И в этот момент дверь больничного крыла распахнулась, и вошёл Джеймс Поттер. С плиткой шоколада в руке.

Он остановился на пороге. Увидел Северуса — проснувшегося, смотрящего на него. Увидел Лили на стуле у кровати. Увидел Гарри.

Покраснел. Медленно, от шеи вверх.

Северус смотрел на него. Его лицо стало каменным. Неподвижным. Губы сжались в тонкую линию.

— Поттер, — сказал он. Очень тихо. Очень холодно. — Если ты пришёл посмеяться…

— Я принёс шоколад, — сказал Джеймс.

Тишина.

— Что? — сказал Северус.

— Шоколад. — Джеймс подошёл к кровати. Положил плитку на тумбочку. Рядом с флаконом Укрепляющего зелья. — Дед говорит, помогает. После тяжёлой ночи.

Северус смотрел на шоколад. Потом на Джеймса. Потом снова на шоколад. Его лицо медленно, мучительно меняло выражение — как будто он не мог понять, оскорбление это или нет, и это непонимание было для него хуже любого оскорбления.

— Убирайся, — сказал он наконец.

— Ладно, — сказал Джеймс.

Он повернулся к двери. Сделал два шага. Потом остановился. Не оборачиваясь.

— Снейп.

— Что?

— Ты стоял перед ней, — сказал Джеймс. Тихо. В спину. — Я видел следы на полу. Иней. Он весь был у твоих ног. До неё не дошёл ни один. — Пауза. — Я бы тоже так сделал.

Северус молчал секунду. Потом сказал — так же тихо, очень ровно:

— Ты бы не успел. Ты был в Большом зале. Доедал пудинг.

Джеймс застыл.

А потом — неожиданно — фыркнул. Коротко, сдавленно, как будто против воли.

— Да, — сказал он. — Доедал. Он был с изюмом.

И вышел.

Дверь закрылась.

В больничном крыле было тихо. Лили смотрела на дверь. Римус смотрел в учебник — и Гарри видел, что он улыбается, пряча улыбку за страницей. Северус смотрел в потолок.

Шоколад лежал на тумбочке.

Через час, когда Гарри уходил, плитка всё ещё лежала там — нетронутая. А вечером, когда он зашёл снова, на тумбочке лежала только обёртка. Аккуратно сложенная. Вчетверо.

Гарри не сказал ни слова. Лили — тоже. Но когда Северус отвернулся к окну, она посмотрела на Гарри, и в её зелёных глазах было что-то, чего Гарри не видел там с самого сентября. С того дня, когда в купе Хогвартс-экспресса Джеймс Поттер сказал, что лучше бы ушёл из школы, чем попал в Слизерин.

Надежда.

* * *

Совет собрался в воскресенье, двенадцатого марта, в кабинете Вейна.

Это была идея Вейна. Гарри хотел — в пустом классе на третьем этаже. Без взрослых. Вейн сказал: «Нет. Если ты собираешь детей, чтобы говорить с ними о твари, которая выпила половину ядра у одного из них, — взрослый будет в комнате. Это не обсуждается».

Гарри не стал спорить. Вейн был прав.

Их было восемь. Вейн — за столом, спиной к окну, со скрещёнными на груди руками. Гарри — на краю стола. Джеймс и Сириус — на подоконнике, плечом к плечу. Питер — на стуле в углу, вцепившись в сиденье. Римус — у двери, прислонившись к стене. Лили — на стуле посреди комнаты, прямая, как струна.

И Северус. Бледный, ещё слабый — Помфри отпустила его только накануне, со строжайшим наказом «никаких нагрузок», — на стуле рядом с Лили. Как можно дальше от подоконника. Он ни разу не посмотрел туда, где сидели Джеймс и Сириус. Они — ни разу не посмотрели на него. Это было, подумал Гарри, почти дружелюбно. По их меркам.

— Говори, — сказал Вейн.

Гарри говорил.

Он рассказал не всё. Не Перекрёсток. Не сто двадцать один год. Не диадему — о ней знал только Вейн, и Вейн, услышав, как Гарри обходит это слово, едва заметно кивнул. Не крестражи. Не Риддла.

Но многое.

Что в замке живёт существо. Что оно пришло откуда-то — «оттуда, где кончается наш мир и начинается другой». Что у него нет тела. Что оно питается магией — не кровью, не мясом, не страхом, как дементоры, — магией. Чистой. Ядром. Что оно было маленьким в октябре и большим в ноябре, а сейчас — огромное. Что оно живёт на седьмом этаже, в комнате, в которую нельзя войти, если не знать как. Что оно ходит внутри стен. Что оно любит «дикую» магию — магию, которая плохо держится внутри. Что оно боится света. Патронуса. И его, Гарри.

— Почему тебя? — спросил Северус.

Это был первый вопрос. Конечно, Северус. Гарри ждал этого вопроса.

— Не знаю точно, — сказал он. Это была почти правда. — Думаю, на мне есть что-то, что пахнет для него… опасностью. Как огонь для зверя. — Пауза. — Подруга мисс Бэгшот, которая прислала письмо, говорит, что оно боится тех, кто был там, откуда оно пришло, и вернулся.

— Ты был там? — спросил Северус. — Откуда оно пришло?

В кабинете стало очень тихо.

Гарри посмотрел на него. Северус смотрел в ответ — прямо, не мигая, чёрными глазами, в которых был острый, холодный, беспощадный ум. Тот самый ум, который через двадцать лет будет сидеть напротив Волдеморта и лгать ему в лицо.

— Я не помню, — сказал Гарри. — Я ничего не помню до прошлого июля, Северус. Ты знаешь. Я проснулся на кладбище. — Пауза. — Может быть, был.

Северус смотрел на него ещё секунду. Потом медленно кивнул. Не поверил — Гарри видел, что не поверил. Но отложил. Как кладут на полку книгу, которую дочитают потом.

— Почему оно пришло ко мне? — спросила Лили.

Гарри повернулся к ней.

— Ты сказал, оно любит дикую магию, — продолжала Лили. — Которая плохо держится внутри. — Её голос был твёрдым, но пальцы на коленях сжимались и разжимались. — У меня дикая магия?

Гарри помолчал. Потом достал из кармана бересту. Развернул последнюю полосу. Посмотрел на неё.

— Лили, — сказал он. — Твоего отца бабушка. Ты говорила в поезде. Бабушка Доня.

Лили моргнула.

— Да. Евдокия. Папа её помнит, немножко. Он был маленький, когда она умерла. — Она нахмурилась. — А что?

— Она была русская.

— Ну да. Она бежала после революции. Папа говорит, она была… — Лили запнулась. — Папа говорит, она была «немножко странная». Разговаривала с кошками. Знала, когда будет дождь. — Пауза. — Папа говорит, она была ведьма. Шутит так.

— Он не шутит, — сказал Гарри.

Лили застыла.

— В письме, — сказал Гарри медленно, — написано, что у твоей прабабушки была сильная магия. Очень. И что она её… закрыла. Запечатала. В себе и во всех, кто будет после неё. Чтобы их никто не нашёл. — Он помолчал. — Печать держалась. Твой дедушка. Твой папа. Они не колдовали, правда? Ни разу?

— Нет, — прошептала Лили. — Никогда.

— А у тебя печать сломалась. Сама. Может быть, потому что ты слишком сильная. Может быть, потому что печати не вечны. — Гарри посмотрел на неё. — Поэтому ты — «маглорождённая». Хотя на самом деле — нет. И поэтому твоя магия… она течёт. Немножко наружу. Как вода через трещину. Это не плохо, Лили. Это даже красиво. Твои рыбки над рекой — это оттуда. — Пауза. — Но эта тварь чует трещины. Как волк кровь.

Тишина.

Лили сидела неподвижно. Её лицо было белым. Губы шевелились, будто она повторяла про себя что-то.

— Ведьма, — сказала она наконец. Шёпотом. — Бабушка Доня была ведьмой. Настоящей. — Пауза. — А Петуния…

Она осеклась.

Гарри ничего не сказал. Это был не его разговор. Не сейчас.

— В письме написано, — сказал он только, — что ты можешь спросить папу про колыбельную. Которую пела бабушка Доня. Про птицу Гамаюн. Если он помнит — значит, это правда.

Лили смотрела на него.

— Гамаюн, — повторила она. Медленно. Странно. — Я… — Она замолчала. — Папа пел мне. Когда я была маленькая. Странную песню. На каком-то языке, которого он не знал. Он сказал — это бабушкина. Он не понимал слов, просто помнил звуки. — Её голос дрогнул. — Там было слово… «гамаюн». Я думала, это просто такой звук. Как «баю-бай».

Северус, сидевший рядом, медленно повернул голову. Посмотрел на Лили. Долго. С таким выражением, какого Гарри никогда у него не видел. Не обожание. Не восхищение. Что-то другое. Что-то похожее на благоговение.

— Ты не маглорождённая, — сказал он тихо.

— Наверное, нет, — сказала Лили растерянно.

— Ты из старой крови. — Северус смотрел на неё. — Из очень старой. Старше, чем Малфои. Старше, чем Блэки.

— Сев, — сказала Лили, — мне всё равно.

Северус замолчал.

— Мне правда всё равно, — повторила Лили. Твёрдо. Глядя ему в глаза. — Я была маглорождённой вчера. Я была маглорождённой в сентябре. Мальсибер называл меня… называл меня тем словом. И ты слышал. И ты ничего не сказал. — Пауза. — А теперь я, оказывается, «из старой крови». И что? Я стала лучше? Я стала другой?

Северус смотрел на неё. Потом медленно опустил глаза.

— Нет, — сказал он. Очень тихо. — Не стала.

— Вот и всё, — сказала Лили.

Гарри смотрел на них — на двух одиннадцатилетних детей на стульях посреди кабинета ЗОТИ — и думал о слове, которое Северус скажет ей через четыре года. У озера. Под деревом. При всех.

Может быть — не скажет.

Может быть, он только что запомнил: кровь ничего не меняет. Она сама ему сказала.

[Узел «Под деревом у озера»: вес снижен.]

[Северус Снейп: убеждение «чистота крови = ценность» — первая трещина.]

[Комментарий: не от тебя. От неё. Так и должно быть.]

* * *

— Хорошо, — сказал Вейн. Он молчал всё это время, слушал, не перебивая. — Теперь — к делу. Что мы можем?

— Мы можем её убить? — спросил Сириус с подоконника.

— Нет, — сказал Гарри. — Её нельзя убить. Можно прогнать. Можно закрыть дверь, через которую она приходит. — Пауза. — Дверь — на седьмом этаже. Я туда пойду. Когда буду готов.

— Не один, — сказал Вейн.

— Не один, сэр.

— А пока ты готовишься, — сказал Северус, — она будет ходить по замку. И есть.

— Да.

— Значит, нужно знать, где она ходит. — Северус говорил медленно, ровно, будто читал вслух рецепт. — Когда. Каким путём. Где останавливается. Сколько ест. Как быстро растёт. — Пауза. — Без этого ты пойдёшь на неё вслепую.

— Ты что-то предлагаешь, — сказал Гарри. Не вопрос.

Северус посмотрел на него. Потом достал из кармана свинцовую коробочку. Открыл. Серебро внутри блеснуло тускло, как иней.

— В «Лунных травах Каледонии», — сказал он, — есть рецепт. Друидский. «Порошок, являющий следы бестелесных». Они им выслеживали… — он поморщился, — «фей и прочую незримую нечисть». Серебро, толчёный лунный камень, пепел рябины и одна капля крови того, кто ищет. — Пауза. — Я думал, это ерунда. Суеверие. Тринадцатый век. — Он закрыл коробочку. — Но тварь холодная. Она оставляет иней. Иней — это вода, которая отдала тепло. Если она забирает тепло, значит, она оставляет след в воздухе. Разницу. Серебро реагирует на разницу. Лунный камень — на то, чего не видно. Рябина — на то, что не отсюда.

Он замолчал.

В кабинете было тихо. Все смотрели на Северуса. Джеймс на подоконнике — с открытым ртом.

— Ты это придумал? — спросил Джеймс. — Сам? Лёжа в больнице?

— Мне было скучно, — сказал Северус, не глядя на него.

— Это сработает? — спросил Вейн.

— Не знаю, сэр. Попробую. — Северус помолчал. — Если сработает, порошок покажет её следы. Ненадолго. На час, может быть. Потом серебро потемнеет.

— А если заколдовать? — сказала Лили вдруг.

Все повернулись к ней.

— Чарами закрепления, — сказала Лили. Её щёки порозовели — она думала вслух, быстро, сбиваясь. — Профессор Флитвик рассказывал. Когда хочешь, чтобы краска не стиралась или рисунок не выцветал. Это чары третьего курса, но он показывал, как они работают. Если посыпать порошком — а потом закрепить — следы останутся. Надолго. И можно будет… можно будет их нарисовать.

— Нарисовать? — переспросил Сириус.

— На карте, — сказала Лили. — Вы же рисуете карту. Я видела. На полу в гостиной, на огромном пергаменте, вы его прячете под диваном. — Она чуть улыбнулась. — Все видели, Блэк. Вы не очень хорошо прячете.

Сириус и Джеймс переглянулись.

Медленно — на их лицах расцвела одна и та же улыбка. Широкая. Опасная. Мародёрская.

— Карта, — сказал Джеймс. — Карта следов твари. Каждый ход. Каждый поворот. Где она была, когда, сколько раз.

— Мы знаем замок лучше всех, — сказал Сириус. — Все потайные ходы. Все лестницы. Все трюки. Мы его облазили за полгода.

— У нас есть Мантия, — сказал Джеймс.

— У нас есть нос, — сказал Сириус, кивая на Римуса.

Римус у двери побледнел.

И Гарри увидел, как Северус повернул голову. Медленно. Посмотрел на Римуса.

— Нос? — переспросил Северус.

— Римус хорошо чует, — быстро сказал Гарри. — Очень хорошо. У него… у него аллергия. С детства. Обострённое обоняние. Это бывает.

— Аллергия, — повторил Северус ровно.

— Да.

Северус смотрел на Римуса ещё секунду. На его бледное лицо. На мантию с длинными рукавами. На тонкий белый шрам у виска, который почти не был виден в свете свечей.

Потом отвернулся.

— Понятно, — сказал он.

[Внимание: вероятность, что Северус Снейп догадается о Римусе Люпине: 64% → 91%.]

Гарри почувствовал, как внутри у него что-то сжимается.

— Хорошо, — сказал Вейн. Он поднялся. — Правила. Слушайте внимательно, потому что я повторять не буду. — Его единственный глаз обвёл всех. — Первое. Никто не ходит на седьмой этаж. Никто. Ни днём, ни ночью. Ни под мантией, ни без неё. Кто нарушит — я лично отведу к директору, и он лично отправит домой. Второе. Никто не ходит один. Только парами. Третье. Если видите иней — уходите. Не смотрите. Не изучаете. Не посыпаете порошком. Уходите и говорите мне. Четвёртое. После десяти вечера — в постели. Кроме меня и Певерелла. — Пауза. — Пятое. Если с кем-то что-то случится — я об этом узнаю первым. Не Певерелл. Не Поттер. Я. Вопросы?

— Почему Певерелл может после десяти? — спросил Сириус.

— Потому что тварь его боится, — сказал Вейн. — А тебя, Блэк, она с удовольствием съест на ужин. — Он помолчал. — Ещё вопросы?

Вопросов не было.

* * *

Порошок сработал на третий день.

Северус сварил его в пустом классе на третьем этаже, ставшем, как выразился Сириус, «штабом». На маленьком медном котелке, который Гарри одолжил у Слагхорна под предлогом «дополнительной практики», — Слагхорн одолжил с восторгом и предложил ещё серебряные весы. Лили стояла рядом и записывала пропорции. Джеймс и Сириус, к общему удивлению, не мешали. Они сидели на полу у стены и расклеивали пергамент.

Огромный пергамент. Двенадцать листов, склеенных в один. Нулевая версия Карты — та самая, что лежала под диваном в гостиной, — была слишком маленькой. Эту они начали заново. Лестницы. Коридоры. Залы. Башни. Потайные ходы, которые они нашли за полгода, — Гарри насчитал семнадцать, и шесть из них он не знал даже в той жизни. Всё — от руки, кривовато, с кляксами, с подписями почерком Джеймса («здесь Пивз бросается чернильницами», «эта ступенька проваливается, не наступать», «за этим гобеленом пахнет кошкой»).

Порошок был серым. Мелким, тусклым, с серебристым отливом. Северус пересыпал его в маленькую солонку — Питер стащил её из Большого зала — и протянул Гарри.

— Капля крови, — сказал он. — Того, кто ищет.

Гарри уколол палец. Капнул в солонку. Порошок зашипел — тихо, как остывающая сковорода.

Они пошли вдвоём — Гарри и Вейн — в западное крыло четвёртого этажа. В тот самый коридор. Иней давно растаял. Пол был сухим, камень — обычным.

Гарри встряхнул солонку.

Серый порошок полетел в воздух — облачком, как мука. Повис. Медленно, очень медленно начал оседать.

И засветился.

Не везде. Полосами. Длинными, извилистыми, бледно-серебряными полосами, — как следы улитки на камне, как дорожки лунного света на воде. Они шли от окна. По полу. По стене. И уходили — в стену. В камень. И там, где они уходили в камень, серебро светилось ярче. Как будто стена была дверью.

— Мерлин, — сказал Вейн тихо.

Гарри смотрел на серебряные полосы, светящиеся в полумраке коридора.

Он видел их и раньше — через «Видение». Серые следы, иней, холод. Но то видел только он. А это — видел Вейн. Видел бы кто угодно. Северус Снейп, одиннадцати лет, лёжа в больнице, придумал способ сделать невидимое — видимым.

— Лили, — сказал Гарри, не оборачиваясь. — Закрепление.

Лили, стоявшая за поворотом коридора с Северусом, — Вейн разрешил им «стоять за поворотом и не высовываться», — вышла. Подняла палочку. Сосредоточилась. Губы шевельнулись.

— Перманентус фиксум.

Серебряные полосы вспыхнули — и замерли. Перестали мерцать. Стали чёткими, неподвижными, как нарисованные.

Лили опустила палочку. Посмотрела на свою работу. И улыбнулась — широко, ослепительно, совершенно по-детски.

— Получилось, — прошептала она. — С первого раза. Флитвик говорил, у третьекурсников получается с десятого.

— Флитвик ещё не знал про бабушку Доню, — сказал Гарри.

Лили засмеялась.

* * *

Следующие две недели они выслеживали Глад.

Парами. Как велел Вейн. Каждую ночь — один маршрут. Римус и Питер — Римус чуял, Питер нёс солонку и записывал. Джеймс и Сириус — под Мантией, по самым дальним коридорам, по подземельям, по башням, куда не заходили даже старосты. Лили и Северус — днём, в библиотеке, в классах, в оранжереях, там, где утром находили иней. Гарри и Вейн — каждую ночь, по всем маршрутам сразу, проверяя, сверяя, закрепляя.

И каждое утро — в штабе на третьем этаже — Джеймс брал перо, макал его в серебряные чернила, которые Лили заколдовала так, чтобы они светились в темноте, и рисовал на огромном пергаменте новые линии.

Линии множились.

Сначала — несколько. Коридор на четвёртом. Теплицы. Запретная секция. Северная башня, где сэр Кэдоган сидел на земле, обняв колени.

Потом — больше. Десятки. Они шли по стенам, по потолкам, по полам. Через залы и классы. Через подземелья. Через пустые спальни. Через привидений — Гарри с ужасом понял, что одна линия проходит прямо сквозь то место, где обычно парил Толстый Проповедник.

И все они — все до одной — сходились в одной точке.

Седьмой этаж. Голая стена напротив гобелена с Варнавой Вздрюченным, который учил троллей балету.

— Как паутина, — сказал Питер однажды утром, глядя на карту. Тихо, испуганно. — Как паутина. А там — паук.

Все замолчали.

Питер был прав. Линии на карте расходились от седьмого этажа во все стороны — длинными, тонкими, извилистыми нитями. Как паутина. Как корни дерева. Как вены. И каждую ночь нити становились длиннее.

Были места, куда они не заходили.

Гриффиндорская башня — нитки обходили её стороной, огибали, как вода огибает камень. Гарри знал почему. Кабинет директора — тоже. Там, наверху, на золотом насесте, сидел феникс, и фениксы, как сказал Дамблдор, — это смерть и возрождение. Конец и начало. Голод не любит начал.

И ещё одно место.

— Хижина Хагрида, — сказал Сириус, тыча пальцем в край карты. — Смотри. Ни одной линии. Вокруг — везде, даже в теплицах. А у Хагрида — ни одной.

— Почему? — спросил Джеймс.

Гарри смотрел на карту.

— Не знаю, — сказал он.

Это была правда. Он правда не знал.

[Гипотеза: ███████ (Рубеус Хагрид, кровь великанов — магия иного типа; несъедобна?). Требуются данные.]

* * *

Северус поймал его в библиотеке. Двадцатого марта. Вечером, за полчаса до закрытия, в дальнем углу, где они всегда сидели. Лили ушла сдавать книги Пинс. Северус сел напротив Гарри, положил на стол тонкую тетрадь — ту самую, с аконитом, — открыл её на последней странице и развернул к Гарри.

Там был календарь.

Не такой, как у Сириуса. Аккуратный, разлинованный по линейке, мелким убористым почерком. Фазы луны. С сентября по март. И рядом — даты. Дни, когда Римус Люпин не приходил на уроки. Дни, когда мадам Помфри уводила его из Большого зала. Дни, когда у него появлялись новые царапины.

Все — полнолуния.

Под календарём — несколько строк.

Аконит — «успокаивает волчий дух».

Серебро — «в последнюю четверть фазы».

«Аллергия». Обострённое обоняние.

Шрамы. Рукава.

Певерелл: «пока никто не смог».

Гарри смотрел на эту страницу долго.

Потом поднял глаза.

Северус смотрел на него. Спокойно. Ровно. Без торжества, без злорадства. Просто — смотрел. Как смотрят, когда решили задачу и показывают ответ учителю.

— Я прав? — спросил он тихо.

Гарри молчал.

Он думал о Визжащей хижине. О пятнадцатилетнем Северусе, бегущем по тоннелю. О Сириусе, который «пошутил». О Джеймсе, который вытащил его в последнюю секунду. О двадцати годах ненависти, выросших из этой ночи, как ядовитое дерево из одного семечка.

Сейчас семечко лежало на столе. В тонкой тетради, разлинованной по линейке.

— Что ты будешь делать? — спросил Гарри. — Если прав?

Северус помолчал.

— Ничего, — сказал он.

Гарри моргнул.

— Ничего, — повторил Северус. — Я никому не скажу. Ни Лили. Ни Слагхорну. Ни Малфою. Никому.

— Почему?

Северус смотрел на него долго. Потом сказал — тихо, ровно, глядя куда-то мимо Гарри, в тёмное окно библиотеки:

— В августе, у реки, ты видел мои руки. Синяки. От пальцев. — Пауза. — Ты видел. Я знаю, что видел. Ты посмотрел на них, а потом — на меня. — Он помолчал. — И ты никому не сказал. Ни Лили. Ни Макгонагалл. Ни Дамблдору. Никому. Даже мне. Ты просто дал мне сэндвичи.

Гарри не мог говорить.

— Это его тайна, — сказал Северус. — Люпина. Не моя. — Он закрыл тетрадь. — Я буду варить своё зелье. Для «теоретического интереса». — Короткая, почти незаметная усмешка. — И однажды, может быть, оно получится. И тогда я отдам его тебе. А ты отдашь его… кому захочешь. Для теоретического интереса.

Он встал. Взял тетрадь. Сунул в сумку.

— Северус, — сказал Гарри.

— Что?

— Спасибо.

Северус посмотрел на него сверху вниз. И в его чёрных глазах на мгновение мелькнуло что-то — быстрое, тёплое, почти незаметное. Как свеча в окне далёкого дома.

— Не за что, — сказал он. — Ты всё равно не умеешь мешать зелье в нужную сторону.

И ушёл.

[Северус Снейп знает о Римусе Люпине.]

[Вероятность, что расскажет кому-либо: 4%.]

[Узел «Визжащая хижина» (1976): вес — значительно снижен. Сопротивление: ███.]

[Комментарий: ты понимаешь, что только что произошло?]

[В оригинальной линии он узнал бы это через четыре года — от Блэка, в виде «шутки». И чуть не умер. И возненавидел их на всю жизнь.]

[Сейчас он узнал сам. От себя. И решил молчать. Из-за сэндвичей.]

«Из-за синяков», — подумал Гарри.

[…Да. Из-за синяков. Прости.]

* * *

Двадцать второго марта, в среду, утром, Джеймс нарисовал на карте новую линию.

Он рисовал её долго. Медленно. Сириус стоял у него за плечом и молчал. Римус и Питер — у окна. Лили и Северус — у стола. Гарри — у двери.

Линия шла от седьмого этажа вниз. По лестницам. По коридорам. Через холл. Через главные двери — Гарри видел, как Джеймс провёл пером по нарисованным дверям, и перо дрогнуло. Наружу. На лужайку.

На лужайку. Впервые. Ни одна линия раньше не выходила из замка.

Джеймс вёл её дальше. Через лужайку. Мимо озера. К краю Запретного леса.

К маленькому тёмному дереву, нарисованному на краю пергамента его собственной рукой ещё в октябре.

Линия обрывалась у корней.

Джеймс положил перо.

В штабе было тихо.

— Это ива, — сказал Сириус наконец. Голос у него был странным. — Это Гремучая ива.

— Она его ищет, — сказал Питер. Шёпотом. — Римуса. Она его ищет.

Римус у окна не шевельнулся. Только побелел.

— Дикая кровь, — сказал Гарри тихо. — Она любит дикую кровь. Как медведь мёд. — Пауза. — А самая дикая кровь в этом замке — в полнолуние. Когда Римус… когда он не он.

— Когда полнолуние? — спросила Лили.

Никто не ответил. Все знали.

— Двадцать девятого, — сказал Римус. Тихо. Ровно. Глядя в окно, на лужайку, на маленькое тёмное дерево у края леса. — В среду. Через неделю.

[Квест «Голод»: обновлён.]

[Сущность прокладывает путь к Гремучей иве. Цель — Римус Люпин в момент трансформации (пик выброса дикой магии).]

[Внимание: если сущность доберётся до оборотня в полнолуние — вероятность гибели Римуса Люпина: 78%.]

[Вероятность, что после этого сущность станет достаточно сильной, чтобы выйти за пределы замка: 61%.]

[Срок: 29.03.1972.]

Гарри смотрел на красные буквы.

Потом — на Римуса у окна. На Джеймса, вцепившегося в край стола. На Сириуса. На Питера. На Лили. На Северуса, который стоял неподвижно и смотрел на линию, обрывающуюся у корней ивы, — и Гарри видел, как в его чёрных глазах складывается последняя деталь. Полнолуние. Ива. Римус.

Северус медленно повернул голову. Посмотрел на Римуса. Потом — на Гарри.

И едва заметно кивнул. Один раз.

«Я понял. Я молчу».

[Уровень повышен: 11.]

[Получено свободных очков: 3.]

— Все в Ядро, — сказал Гарри вслух.

Все повернулись к нему. Джеймс открыл рот — «С кем ты опять?..» — и закрыл. Даже Джеймс понял, что сейчас не время.

[Ядро: 24 → 27.]

[Патронус (полная форма): доступен без перегрузки.]

[Внимание. Оценка мощности, необходимой, чтобы удержать сущность текущего размера: Ядро 34.]

[При текущем значении — перегрузка. Риск необратимой травмы ядра: 17%.]

[Комментарий: я пересчитала трижды, Гарри. Цифра не меняется.]

Семнадцать процентов.

Почти каждый шестой.

Гарри закрыл окно.

— Неделя, — сказал он вслух. — У нас неделя.

Он посмотрел на карту. На серебряную паутину, расходящуюся от седьмого этажа. На тонкую новую нить, тянущуюся через лужайку к маленькому дереву у края леса.

— Значит, — сказал он, — мы пойдём к нему раньше. Чем он пойдёт к Римусу.

— Мы? — переспросил Джеймс.

— Я и профессор Вейн, — сказал Гарри. — Вы — нет.

— Дед…

— Нет, Джеймс.

Джеймс смотрел на него. Долго. Упрямо. С тем самым выражением, с которым он смотрел на иву тридцатого января.

Потом — медленно — кивнул.

Гарри знал этот кивок. Он сам кивал так. Сто лет назад. Когда Дамблдор говорил ему «оставайся в постели, Гарри».

Кивал. И не оставался.

Глава 22. Комната спрятанных вещей

— Ещё раз, — сказал Вейн.

Гарри поднял палочку.

Кабинет ЗОТИ, вторник, двадцать первое марта, без четверти девять вечера. Парты сдвинуты к стенам. На полу — мелом — нарисован круг. Внутри круга — Гарри. Снаружи — Вейн, с фляжкой укрепляющего чая в одной руке и с палочкой в другой.

— Не то же воспоминание, — сказал Вейн. — Другое. Ты каждый раз берёшь одно и то же. Рождество. Женщина, которая сказала «ты дома». Оно хорошее. Но ты его истёр. Как монету, которую слишком часто достают из кармана. — Пауза. — Возьми новое.

Гарри закрыл глаза.

Новое.

Он перебирал. Больничное крыло — четверо на одной кровати. Северус, складывающий обёртку от шоколада вчетверо. Лили, смеющаяся в коридоре: «С первого раза!». Сириус с листом мандрагоры во рту, говорящий так, будто у него горячая картошка. Питер, говорящий Розье «нет».

Всё это было хорошее. Всё — сильное.

Но он взял другое.

Он взял то, что не помнил. То, чего у него не было.

Двенадцатое марта. Кабинет Вейна. Восемь человек. Джеймс и Сириус на подоконнике. Римус у двери. Питер в углу. Лили и Северус на стульях посреди комнаты. Вейн за столом.

И он, Гарри, — на краю стола. Говорящий. А они — слушающие. Все. Вместе. В одной комнате. Его отец и его мать. Его крёстный. Его учитель. Человек, который предаст. Человек, который всю жизнь будет защищать его из тени. И ещё один — изуродованный, одноглазый, — которого в той жизни Гарри не знал совсем: только имя в старом списке преподавателей.

Восемь человек, которые в той жизни никогда не сидели в одной комнате.

— Экспекто Патронум.

Серебро хлынуло из палочки, как река из прорвавшейся плотины.

Оно не клубилось. Не собиралось медленно, как в январе. Оно вырвалось — сразу, целиком, единым движением, — и встало посреди кабинета.

Олень.

Огромный. Выше Гарри. Выше Вейна. С грудью, широкой, как у коня, с длинными, тонкими, сильными ногами, с шеей, выгнутой гордо, как у тех оленей, что смотрят с гобеленов на охотников. И рога. Ветвистые, широкие, раскинутые, — серебряная корона, почти касающаяся потолочных балок. Каждый отросток светился. Каждый.

Олень стоял неподвижно. Свет от него заливал кабинет — стены, сдвинутые парты, меловой круг на полу, — и тени в этом свете были не чёрными, а синими. Мягкими. Как в лунную ночь на снегу.

Потом олень повернул голову. Посмотрел на Гарри.

Гарри смотрел на него.

Он не видел его таким сто десять лет. Нет — дольше. Последние годы олень приходил бледным, прозрачным, как кружево, как туман, как воспоминание об олене. Он приходил с трудом, нехотя, как приходит старый пёс на зов хозяина, который уже не может его погладить.

А этот был — молодым.

[Патронус: форма 100%.]

[Полная форма впервые в этой жизни.]

[Длительность: стабильна.]

[Ядро: 100% → 61%.]

Олень шагнул к нему. Один шаг. Опустил голову — так низко, что серебряные рога оказались по обе стороны от лица Гарри, — и ткнулся мордой ему в грудь. Туда, где было Ядро.

Тепло.

Не физическое. Другое. Как будто кто-то, кого давно нет, положил тебе руку на плечо.

Олень растаял.

В кабинете было тихо. Свечи на столе казались тусклыми после серебряного света.

— Это олень, — сказал Вейн. Хрипло.

— Олень, — сказал Гарри.

— Не почти.

— Не почти.

Вейн молчал. Потом убрал палочку. Отвинтил крышку фляжки. Отпил сам — долго, много. Протянул Гарри.

— Певерелл, — сказал он. — Мне сорок шесть лет. Я двадцать два года служил в аврорате. Я видел Патронусы у Грюма, у Скримджера, у старого Мракуса Фоули. — Пауза. — Ни у одного из них не было такого.

Гарри пил чай. Сладкий, с мятой, с горечью. Руки у него дрожали — немного. Не от слабости. От чего-то другого.

— Этого хватит? — спросил Вейн.

Гарри опустил фляжку.

Он не хотел спрашивать. Он знал ответ. Но Вейн спросил — и Гарри открыл окно.

[Мощность Патронуса (полная форма, Ядро 27): достаточна, чтобы отогнать сущность размером на ноябрь 1971 г.]

[Текущий размер сущности: в 2,1 раза больше.]

[Для удержания необходимо: Ядро 34.]

[Комментарий: двух Патронусов недостаточно. Два Патронуса не складываются, Гарри. Это не сила, это свет. Два фонаря не светят как один большой — они светят как два фонаря. Но второй может её отвлечь.]

— Нет, — сказал Гарри. — Не хватит. Чтобы прогнать — хватит. Чтобы удержать, пока я… — Он запнулся. — Пока я делаю то, что нужно, — нет.

Вейн смотрел на него.

— А с моим? — спросил он.

— Два Патронуса не складываются, сэр. Это свет, не сила. — Гарри помолчал. — Но ваш может её отвлечь. Пока я подхожу.

Вейн медленно кивнул. Как будто именно этого и ждал.

— Тогда так и сделаем, — сказал он.

* * *

Они готовились неделю.

Каждый вечер — в кабинете ЗОТИ. Вейн учил его не Патронусу — Патронус Гарри знал лучше, чем Вейн, и оба это понимали. Вейн учил его другому. Тому, чему учат авроров перед штурмом.

— Ты входишь, — говорил он, чертя мелом на доске план. Неуклюжий, кривой план — Выручай-комнату не видел никто, кроме Гарри, и Гарри описывал её, а Вейн рисовал. — Здесь — дверь. Здесь — проход между завалами. Здесь — шкаф. Сколько шагов?

— Около двухсот, сэр. В октябре было двести. Сейчас — не знаю. Комната меняется.

— Двести шагов. По завалам. В темноте. С тварью, которая не хочет тебя пускать. — Вейн постучал мелом по доске. — Ты пройдёшь двести шагов, Певерелл?

— Пройду.

— Хорошо. Тогда смотри. — Он нарисовал на плане стрелку. — Я иду первым. Мой пёс — впереди. Он идёт прямо на неё. Она его не боится, но он ей мешает. Она отвлекается. — Ещё стрелка. — Ты идёшь вторым. Сбоку. Вдоль стены. Твой олень — рядом с тобой. Не впереди. Рядом. Как щит. — Ещё стрелка. — Ты доходишь до шкафа. Делаешь то, что нужно. Я держу её, сколько смогу. — Он посмотрел на Гарри. — Сколько тебе нужно? У шкафа?

Гарри посмотрел на Систему.

[Помещение предмета в карантинную ячейку: 4–7 секунд после касания.]

[Внимание: в момент касания связь сущности с прорехой станет очевидной для неё. Она поймёт, что ты делаешь. Она будет защищать дверь.]

— Семь секунд, сэр, — сказал Гарри. — Может, меньше.

— Семь секунд, — повторил Вейн. И кивнул. — Я продержу семь секунд.

Он сказал это спокойно. Буднично. Как говорят «я куплю молока по дороге».

Гарри смотрел на него — на изуродованное лицо, на повязку, на шрам, на единственный серый глаз — и думал о том, что Сайлас Вейн, в той, первой жизни, проработал в Хогвартсе один год. Один. С сентября по июнь. А потом ушёл — и его имя исчезло из всех списков, из всех хроник, из всех воспоминаний, которые Гарри когда-либо видел. Как будто его никогда не было.

Проклятие должности. Том Риддл попросил у Дамблдора место преподавателя ЗОТИ — и получил отказ. И с тех пор ни один преподаватель ЗОТИ не продержался дольше года.

Ни один.

«Что с вами случилось, сэр? — подумал Гарри. — Тогда. В той жизни. Куда вы делись в июне семьдесят второго?»

[Данных нет. Сайлас Вейн в оригинальной линии: преподаватель ЗОТИ 1971–1972. Далее — записи отсутствуют.]

[Комментарий: отсутствуют совсем. Как будто кто-то их вырезал.]

[Или как будто их никто никогда не писал.]

— Певерелл.

Гарри моргнул.

— Да, сэр?

— Ты опять смотришь в пустоту. — Вейн отложил мел. — Что там?

Гарри помолчал.

— Сэр, — сказал он. — Вы знаете, что место преподавателя ЗОТИ проклято?

Вейн поднял бровь. Ту, которая над живым глазом.

— Слышал, — сказал он. — В учительской говорят. Флитвик подсчитал, что за двадцать лет здесь сменилось двадцать преподавателей. Слагхорн шутит, что это «традиция». — Пауза. — Ты думаешь, это не шутка?

— Не шутка, сэр.

— И кто проклял?

Гарри посмотрел на него.

Вейн долго молчал. Потом медленно, очень медленно кивнул. Как будто ещё одна деталь легла на своё место в головоломке, которую он собирал с октября.

— Риддл, — сказал он. — Конечно. Он просил это место. Слагхорн рассказывал. Дамблдор ему отказал. — Пауза. Невесёлая усмешка. — Значит, у меня год.

— Сэр…

— Год, — повторил Вейн. — Ничего. Я и не собирался здесь стареть. — Он снова взял мел. — Хватит. Ещё раз. С самого начала. Ты входишь…

* * *

В четверг, двадцать третьего, Серая Дама нашла его сама.

Это было в коридоре на шестом этаже, поздно, после отбоя, когда Гарри возвращался от Вейна. Она выплыла из стены прямо перед ним — высокая, бледная, в длинном старинном платье, с волосами до пояса. Он почти не узнал её.

Она была почти прозрачной. Не как привидение — как отражение в стекле, за которым темно. Сквозь неё виднелись камни стены, факел, гобелен с какой-то битвой. Её лицо было размытым, как акварель, на которую капнули водой. Только глаза оставались чёткими. Тёмными. Усталыми.

— Ты пойдёшь туда, — сказала она. Не вопрос.

— Пойду, — сказал Гарри.

— Когда?

— Во вторник. Ночью.

Серая Дама долго смотрела на него.

— Я пойду с тобой, — сказала она.

— Вы не сможете, — сказал Гарри мягко. — Оно вас… Вы видели, что оно сделало с сэром Николасом. С Толстым Проповедником. С вами. — Он помолчал. — Если вы подойдёте ближе — оно вас выпьет. Совсем.

— Я знаю, — сказала Серая Дама.

— Тогда зачем?

Она молчала. Её размытое лицо было неподвижным. Только пальцы — полупрозрачные, длинные — сжимали складку платья. Как сжимают живые люди, когда им страшно.

— Я показала ему, — сказала она наконец. Тихо. Так тихо, что Гарри едва расслышал. — Ему. Тому. Ты знаешь. Я знаю, что ты знаешь. — Пауза. — Он был такой… внимательный. Он слушал меня. Тысячу лет меня никто не слушал. Все спрашивали про маму, про основателей, про то, где спрятаны сокровища. А он спрашивал про меня. Каково это — быть мёртвой. Каково это — жалеть. — Её голос дрогнул. — Он понимал. Он говорил, что понимает. Я рассказала ему про лес. Про дерево. Про дупло. — Пауза. — Он поблагодарил меня. Так вежливо. Так красиво. И ушёл. И я была счастлива целую неделю.

Гарри молчал.

— А потом он вернулся, — сказала Серая Дама. — Через много лет. Уже другой. Уже… не совсем человек. И принёс её. Сюда. В школу её матери. И спрятал. Как прячут украденное. — Её глаза потемнели ещё сильнее. — И я почувствовала, что с ней. Что он с ней сделал. Что внутри неё теперь… он.

Она замолчала.

— Я украла её у мамы, — сказала она. — Тысячу лет назад. Потому что хотела быть умнее. Мама умерла, не простив меня. — Пауза. — А он украл её у меня. Потому что хотел жить вечно. И испортил. — Её голос стал очень тихим. — Я хочу увидеть, как её забирают у него. Хотя бы издали. Хотя бы у двери. Ты понимаешь?

Гарри понимал.

— У двери, — сказал он. — Только у двери. Не дальше.

Серая Дама наклонила голову.

— У двери, — согласилась она.

Она начала растворяться в стене — медленно, как туман растворяется в утреннем воздухе. На полпути остановилась.

— Певерелл, — сказала она. — Что будет с ней? Когда ты её коснёшься?

— Она уйдёт, — сказал Гарри. — В место, где её никто не найдёт. Ни он, ни тварь, ни кто-либо ещё. А потом, однажды, — я найду способ вытащить его из неё. И тогда… — Он помолчал. — Тогда, может быть, я верну её. Туда, где ей место.

— Куда?

— В башню вашей матери, — сказал Гарри. — Над её статуей. Где все будут её видеть.

Серая Дама смотрела на него. И на её размытом, почти несуществующем лице — впервые за всё время, что Гарри её знал, в обеих жизнях, — появилось что-то похожее на улыбку.

— Мама была бы рада, — сказала она. — Наверное.

И растворилась.

* * *

В понедельник, двадцать седьмого, вечером, Джеймс предложил ему Мантию.

Они были вдвоём в спальне. Сириус ушёл с Римусом в библиотеку — Римус хотел «сделать всё домашнее задание заранее, до полнолуния», и Сириус пошёл «присмотреть, чтобы он не переучился». Питер был в душе. Джеймс сидел на своей кровати, у окна, скрестив ноги, и смотрел, как Гарри перебирает вещи в сундуке.

Потом встал. Подошёл к своему сундуку. Открыл. Достал свёрток — серебристо-серый, мягкий, переливающийся, как вода.

Протянул Гарри.

— Возьми, — сказал он.

Гарри застыл.

— Джеймс…

— Возьми. — Джеймс держал Мантию на вытянутых руках. — Ты идёшь туда. Я знаю. Ты не говоришь когда, но я знаю, что скоро. Ты с Вейном каждый вечер. Ты пахнешь серебром, Римус говорит. — Пауза. — А она… она тебя любит. Она на тебе светится. И Сириус читал в книжке, что мантии-невидимки — они от всего прячут. От всего. Может, и от этой твари. — Он помолчал. — Возьми. Пожалуйста.

Гарри смотрел на Мантию.

Он знал, что Джеймс прав. Знал лучше, чем Джеймс мог себе представить. Голод боялся этой ткани. Она была куском его двери. Его забором. Его стеной. В ней Гарри был бы почти неуязвим.

И именно поэтому — нет.

— Нет, — сказал он.

— Почему?

— Потому что она твоя, — сказал Гарри. — Твой папа подарил её тебе. Не мне. Тебе. Она переходит от отца к сыну уже семьсот лет, Джеймс. — Пауза. — А если со мной что-то случится — там, — она останется там. С этой тварью. И я не знаю, что тварь с ней сделает.

Это была правда. Не вся. Он боялся ещё другого — что Голод, почуяв кусок своей двери так близко, перестанет бояться и захочет её вернуть. «Отдай». Он не знал, откуда пришло это слово. Но оно пришло.

— Мне всё равно, — сказал Джеймс.

— Мне — нет.

Они смотрели друг на друга. Джеймс — с Мантией на вытянутых руках. Гарри — у сундука.

— Ты упрямый, — сказал Джеймс наконец. — Хуже Сириуса.

— Знаю.

— Хуже меня.

— Это вряд ли, — сказал Гарри.

Джеймс фыркнул. Медленно опустил руки. Мантия стекла по ним вниз, на пол, серебристой лужицей.

— Ладно, — сказал он. — Но я её не уберу. Она будет лежать здесь. — Он кивнул на свою кровать. — Под подушкой. Если передумаешь — она тут.

— Хорошо.

— И ещё. — Джеймс поднял Мантию. Свернул. Сунул под подушку. Не оборачиваясь, сказал: — Если ты не вернёшься, Дед, — я пойду за тобой. С ней. Так и знай.

Гарри смотрел ему в спину.

— Знаю, — сказал он тихо.

[Узел (крупный): «Мантия».]

[Вес: ███. Сопротивление: ███.]

[Комментарий: он сказал правду. Он пойдёт.]

[Ты это знаешь.]

[Ты всегда это знал.]

* * *

Он написал в Журнал в ту ночь.

Не план. Не цели. Просто — несколько строк. На случай.

Если я не вернусь.

Римусу — шоколад в нижнем ящике тумбочки. Двенадцать плиток. На полгода хватит.

Северусу — серебро не возвращать. Это не долг. Это котёл в классе.

Лили — спросить папу про Гамаюн. Обязательно. И написать Петунии. Первой. Даже если не ответит.

Питеру — ты смелее их. Я не врал.

Сириусу — пиши Регулусу. Каждую неделю. Не бросай.

Джеймсу —

Он остановился. Смотрел на пустую строку долго.

Потом написал:

Джеймсу — не ходи за мной.

Посмотрел на это. Стёр.

Написал:

Джеймсу — спасибо за то, что пойдёшь.

[Записано.]

[Комментарий: ты вернёшься, Гарри. Я посчитала.]

[Комментарий: нет. Я соврала. Я не могу это посчитать.]

[Но ты вернёшься.]

* * *

Вторник, двадцать восьмое марта тысяча девятьсот семьдесят второго года. Без пяти двенадцать ночи.

Седьмой этаж. Коридор напротив гобелена с Варнавой Вздрюченным.

Тролли на гобелене не танцевали. Впервые за всё время, что Гарри помнил этот гобелен, — в обеих жизнях. Они стояли неподвижно, сбившись в кучу у края рамы, как испуганные овцы. Варнава с поднятой дубинкой застыл на полушаге. Нити гобелена были тусклыми, серыми, — как будто их вымочили в золе.

Вдоль голой стены напротив тянулся иней. Толстый, белый, бугристый, как мех. Он покрывал камни от пола до потолка. Он дышал — Гарри видел это сквозь «Видение», — медленно, ритмично, как дышит спящий зверь.

Холод был таким, что изо рта шёл пар.

Вейн стоял рядом. В старой аврорской куртке из драконьей кожи — тёмно-коричневой, потёртой, с прожжёнными дырами на рукаве. Гарри никогда её на нём не видел. С палочкой в правой руке. С фляжкой на поясе. С маленьким кожаным мешочком на шее — Гарри не знал, что в нём, и не спросил.

— Письмо, — сказал Вейн тихо, — лежит у меня на столе. Запечатано. Адресовано директору. Домовик отнесёт его в шесть утра, если я не заберу. — Пауза. — Если не заберу — значит, не смог.

— Да, сэр.

— Ещё не поздно, Певерелл. Позвать его сейчас.

Гарри смотрел на иней.

— Если позовём сейчас, сэр, — сказал он, — он захочет пойти сам. А его она съест быстрее, чем нас обоих вместе. Он самый сильный волшебник в Британии. Для неё он — пир. — Пауза. — И ещё у него есть кое-что, что она захочет. Очень.

Вейн не спросил, что. Он вообще перестал спрашивать — где-то в январе. Просто кивнул.

У стены, у самого края инея, висела Серая Дама. Почти невидимая. Как дыхание на стекле.

— Я здесь, — сказала она. Еле слышно.

Гарри закрыл глаза.

Три раза. Мимо стены. Туда и обратно.

«Мне нужно место, где спрятано всё. Мне нужно место, где спрятано всё. Мне нужно место, где спрятано всё».

Камни под инеем шевельнулись.

* * *

Дверь появилась не сразу.

В октябре она возникла мгновенно — гладкая, тёмная, деревянная, с медной ручкой. Сейчас — медленно. Как будто Комната сопротивлялась. Как будто ей было трудно. Камни расходились неохотно, со скрипом, со скрежетом, иней на них трескался и осыпался. Дверь проступала сквозь стену — тёмная, облезлая, в трещинах. Медная ручка была покрыта зеленью.

— Она больна, — сказала Серая Дама тихо. — Комната. Она тоже больна.

Гарри взялся за ручку. Металл обжёг ладонь холодом.

Открыл.

* * *

Он помнил эту комнату. Помнил её по шестому курсу, когда прятал здесь учебник Принца-полукровки. Помнил по седьмому, когда Крэбб вызвал Адское пламя и всё здесь сгорело. Помнил по октябрю этого года — по первому визиту, по иней на шкафах, по серой мыши, рассыпавшейся пеплом.

Сейчас он её не узнал.

Комната была огромной — больше, чем в октябре, — и уходила вверх, в темноту, так высоко, что потолка не было видно. Завалы громоздились горами — сломанная мебель, сундуки, книги, клетки, мётлы, котлы, доспехи, чучела, бутылки, — и все эти горы были серыми.

Не от пыли. От пепла.

Пепел покрывал всё. Каждую вещь. Каждую поверхность. Ровным, мягким, бархатистым слоем, как снег, выпавший ночью. И он падал — сверху, из темноты, где должен был быть потолок, — медленно, бесшумно, крупными хлопьями. Как в белом вокзале на Перекрёстке. Как в последний день той жизни.

И на всём, под пеплом, — иней. Вещи блестели сквозь серое тусклым, мёртвым, белым светом.

Гарри шагнул внутрь. Пепел мягко хрустнул под ботинком.

Вейн шагнул следом. Остановился. Огляделся. Его единственный глаз медленно обвёл серые горы, падающие хлопья, белый иней.

— Мерлин всемогущий, — прошептал он.

Серая Дама осталась у порога. Её полупрозрачная фигура дрожала, расплывалась, как пламя свечи на сквозняке. Она не переступила порог. Не могла.

— Иди, — сказала она еле слышно. — Я подожду.

Гарри пошёл.

* * *

Тишина.

Вот что было страшнее всего — тишина. Ни звука. Ни шороха. Ни скрипа. Пепел падал беззвучно. Иней не трещал. Их собственные шаги — и те звучали глухо, как в вате.

Комната была мертва. Гарри чувствовал это — всем телом, всей кожей, всем Ядром. Выручай-комната, которая тысячу лет давала каждому, кто просил, то, что ему было нужно, — умирала. Её магию высосали. Почти всю. Остались только стены, завалы и пепел.

А впереди — в глубине, далеко, за серыми горами — что-то светилось.

Не светом. Отсутствием света. Серым, тусклым, мерцающим пятном, на которое было больно смотреть, — как больно смотреть на солнце, только наоборот. Как будто там, впереди, в воздухе, была дыра. И сквозь неё виднелось что-то другое.

Они шли туда.

Сто шагов. Сто пятьдесят. Гарри шёл вдоль стены — как учил Вейн. Вейн шёл чуть впереди и правее. Палочки — наготове. Патронусы — ещё нет. «Не тратить, пока не нужно», — сказал Вейн. «Каждая секунда света — это ядро».

Сто восемьдесят шагов.

Завалы расступились.

* * *

Шкаф стоял там же, где в октябре. Высокий, рассохшийся, с отвалившейся дверцей. На верхней полке — синий бархат. На бархате — диадема.

Серебряная. Тонкая. С большим синим камнем посередине — сапфиром, — в котором, даже сквозь пепел, даже сквозь иней, что-то мерцало. Изнутри. Как будто там, в глубине камня, кто-то держал свечу.

Но Гарри смотрел не на диадему.

Он смотрел на то, что было за ней.

В октябре там было «протёртое место». Пятно в воздухе размером с ладонь, сквозь которое виднелось серое. Сейчас — нет.

Сейчас там была дыра.

Огромная. Выше шкафа. Шире. Рваная — края у неё были неровными, лохматыми, как края разорванной ткани. Они колыхались. Медленно, плавно, как водоросли в воде, как занавеска на ветру. И за ними — сквозь дыру — был другой мир.

Серый.

Гарри видел равнину. Бесконечную, плоскую, серую равнину, уходящую к горизонту. Не песок. Пепел. Пепельные дюны, гладкие, волнистые, неподвижные. Над ними — небо. Тоже серое, тусклое, низкое, без облаков. И в этом небе — солнце. Маленькое, бледное, тусклое, как старая монета на дне колодца. На него можно было смотреть, не щурясь.

Далеко, у самого горизонта, — город. Башни. Чёрные, тонкие, высокие, как сломанные зубы. Ни огня. Ни дыма. Ни движения.

И снег. Серый снег, падающий на серые дюны. Медленно. Бесконечно. Тот же снег, что падал здесь, в Комнате, — Гарри понял это вдруг, с холодом в груди, — тот же самый. Пепел, падавший на завалы, приходил оттуда. Через дыру. Из того мира.

[Не смотри долго.]

[Объект за прорехой: идентификация невозможна. Доступ заблокирован.]

Гарри не мог не смотреть.

Потому что в пепле, на ближайшей дюне, — шагах в двадцати от дыры, по ту сторону, — были следы.

Человеческие. Босые. Небольшие — как у подростка. Цепочка следов, ведущая от горизонта, от чёрного города, через дюны — сюда. Прямо к дыре. К её краю.

И обрывающаяся там.

Пепел в том мире не двигался. Ветра там не было. Следы лежали чёткие, глубокие, неизменные — как в гипсе. Как будто их оставили вчера.

Или восемьсот лет назад.

«Двадцать пятого июля тысяча двести двадцать девятого года на кладбище у западной стены найден отрок лет пятнадцати, наг, весь в пепле…»

Гарри перестал дышать.

[Возраст следов: ███████.]

[Комментарий: не спрашивай. Я не могу ответить. Мне нельзя. Но ты прав, что спросил.]

— Певерелл. — Голос Вейна. Тихий, жёсткий. — Не туда. Смотри вниз.

Гарри опустил глаза.

Под шкафом, у его ножек, на полу, — лежала она.

* * *

Он думал, что она будет висеть в воздухе. Как облако. Как в октябре, в ноябре, в марте в коридоре.

Она не висела.

Она лежала. Свернувшись. Вокруг шкафа, вокруг диадемы, вокруг дыры — огромным серым кольцом, как змея обвивает своё гнездо. Её тело — если это было тело — было плотным. Почти твёрдым. Серым, как пепел, полупрозрачным, как дым, с тёмными, медленно пульсирующими прожилками внутри. Оно поднималось и опускалось. Медленно. Ритмично.

Спала.

И в её теле — Гарри видел это сквозь «Видение», — в её сером полупрозрачном теле, как мухи в янтаре, — плавали огоньки. Маленькие. Тусклые. Разноцветные. Золотисто-зелёный. Голубой. Бледно-жёлтый. Рыжевато-красный. Десятки. Может быть, сотни.

Гарри узнал один.

Золотисто-зелёный. Цвет, которого он никогда раньше не видел, — до того вечера в коридоре на четвёртом этаже. Когда этот свет тёк по щупальцам из груди Северуса Снейпа.

Магия. Всё, что она выпила. Не переварила. Хранила. Как белка хранит орехи в дупле.

[Внутри сущности: фрагменты магических ядер. Количество: 214.]

[Идентифицировано: Эдвард Тейлор, Белинда Хорн, Летиция Брэдфорд, Агата Уинтерс, Северус Снейп, Римус Люпин (18%), сэр Николас де Мимси-Дельфингтон, Толстый Проповедник, Полная Дама, сэр Кэдоган, ███, ███, ███…]

[Остальные: животные, растения, предметы, Комната.]

[Комментарий: если закрыть прореху — она не сможет унести это с собой. Фрагменты вернутся. Не все. Но многие.]

«Вернутся».

Гарри смотрел на золотисто-зелёный огонёк, плавающий в сером теле. На голубой рядом — кажется, Летиции Брэдфорд, которая не могла больше вызвать Люмос.

«Вернутся».

— Сколько шагов до шкафа? — спросил Вейн. Шёпотом.

— Двадцать, — сказал Гарри. — Через неё.

— Через неё, — повторил Вейн.

Он помолчал. Потом медленно, очень медленно поднял палочку.

— Тогда пошли, — сказал он.

* * *

Они не успели сделать и пяти шагов.

Диадема заговорила.

Не вслух. Голос пришёл изнутри, как приходили окна Системы, как приходил голос Гермионы в октябре. Только это был не голос Гермионы.

Это был мягкий, глубокий, бархатный голос молодого мужчины. Вежливый. Обаятельный. Тот самый голос, который Гарри слышал в Тайной комнате, когда ему было двенадцать, — только чуть ниже. Чуть старше. Голос того, кем шестнадцатилетний Том Риддл стал через десять лет.

«Ты кто?»

Гарри не остановился.

«Ты кто? Я тебя не вижу. Ты пахнешь… ничем. — Пауза, полная удивления. — Странно. Все пахнут. Страхом. Желанием. Голодом. А ты — ничем. Как будто тебя здесь нет».

Шестой шаг. Седьмой.

На верхней полке шкафа, рядом с диадемой, на синем бархате, сквозь пепел, проступила фигура. Полупрозрачная, как Серая Дама. Высокий красивый молодой человек лет двадцати пяти, в дорогой тёмной мантии с высоким воротником, с тёмными волосами, с бледным правильным лицом, которое ещё ничем не было тронуто. Он сидел на полке, свесив ноги, — как сидят на заборе, — и смотрел вниз. На Гарри.

Улыбался.

«Мальчик, — сказал он с интересом. — Маленький. Гриффиндорец. — Пауза. — Ты пришёл за мной?»

— Да, Том, — сказал Гарри вслух.

Улыбка молодого человека застыла.

«Откуда ты знаешь моё имя?»

— Я много чего знаю, — сказал Гарри. Восьмой шаг. — Ты родился в Лондоне, в приюте, в канун Нового года. Твоя мать умерла через час после того, как родила тебя. Ты ненавидишь своё имя, потому что это имя твоего отца-магла. Ты говоришь со змеями. Ты убил Миртл Уоррен. И своего отца. И деда, и бабушку. — Девятый шаг. — И ты боишься. Всю жизнь. Больше всего на свете. Ты боишься умереть.

Молодой человек на полке смотрел на него. Его красивое лицо медленно менялось. Улыбка исчезла. Вместо неё появилось что-то другое. Холодное. Острое. Внимательное.

Глаза — на одно мгновение — стали красными.

«Кто ты?» — спросил он. Уже не вежливо.

— Тот, кто тебя не боится, — сказал Гарри.

И сделал десятый шаг.

* * *

Сущность проснулась.

Гарри почувствовал это раньше, чем увидел. Холод — внезапный, абсолютный, как будто открыли дверь в зиму. Пепел перестал падать — завис в воздухе, хлопья застыли, как мухи в смоле. Иней на завалах затрещал, вспух, пополз во все стороны белыми иглами.

Серое кольцо вокруг шкафа шевельнулось.

Поднялось.

Оно поднималось медленно, как поднимается змея, разворачивая кольца. Выше. Выше. Выше шкафа. Выше дыры. Под самую темноту, где должен был быть потолок. Огромное, серое, плотное, с сотнями огоньков внутри — как звёзды в грозовой туче. Из него вытянулись щупальца. Не десятки — сотни. Тонкие, длинные, бесконечные, они шевелились в воздухе, как волосы утопленницы в воде.

И оно — смотрело.

У него не было глаз. Но Гарри знал: смотрит. На него.

А потом — заговорило.

Не голосом. Голосами.

«Люмос», — сказало оно голосом девушки. Высоким, растерянным, отчаянным. Летиция Брэдфорд. «Люмос. Люмос. Почему не получается? Люмос».

«Беги», — сказало оно голосом мальчика. Хриплым, срывающимся. Северус. «Лили, беги. Беги».

«Холодно, юноша», — голосом старика. Сэр Кэдоган. «Отчего так холодно?»

Писк. Мышиный. Уханье совы.

И ещё — голоса, которых Гарри не знал. Десятки. Сотни. Шёпот на языках, которых он никогда не слышал. Плач. Смех. Пение. Обрывки слов, обрывки фраз — как будто кто-то крутил ручку радиоприёмника, перескакивая с волны на волну, и на каждой волне был чей-то голос. Голоса тех, кого оно съело.

Здесь. И там. В том, сером мире. Сотни лет. Тысячи.

А потом все голоса стихли.

И остался один. Не голос — шёпот. Тихий, древний, сухой, как шелест пепла. Ни мужской, ни женский. Ни молодой, ни старый. Голос самого Голода. Он не говорил по-английски. Не говорил ни на каком языке. Но Гарри понял.

«Игнот».

Гарри замер.

«Игнот. Неведомый. Ты пахнешь им». Щупальца потянулись к нему — медленно, нерешительно, как тянутся к огню. «Ты пахнешь дорогой. Пахнешь пеплом. Пахнешь… дверью».

Пауза.

«Он ушёл. Через дверь. Давно. Он унёс кусок двери. Он закрыл за собой. Он думал — навсегда. — Шёпот стал громче. — Мы шли. По следу. Долго. Очень долго. Мы нашли. Щель. Здесь. Ты пахнешь им. Ты пахнешь куском двери. Ты…»

Щупальца замерли в дюйме от лица Гарри.

«Отдай».

* * *

— Сейчас! — крикнул Вейн.

— Экспекто Патронум!

Два голоса — одновременно.

Из палочки Вейна вырвался волкодав. Огромный, лохматый, серебряный, с узкой мордой и с оскаленными зубами. Он ударился лапами о пол, взметнув облако пепла, — и бросился. Прямо на серую тушу. Прямо в центр. Без страха. Без колебаний. Как бросаются ирландские волкодавы на волков, которые в три раза больше их.

Из палочки Гарри вырвался олень.

Полный. Яркий. Ослепительный. Он встал рядом с Гарри — плечом к плечу, — и опустил рога. Свет от него хлынул на серые завалы, на пепел, на иней, — и пепел, коснувшись этого света, вспыхнул и исчез. Как искры.

Сущность закричала.

Всеми голосами сразу. Тысячей голосов. Визг, вой, плач, крик, смех, — всё сразу, в один невыносимый, разрывающий голову звук. Щупальца, тянувшиеся к Гарри, отдёрнулись, свернулись, как обожжённые. Волкодав врезался в серую тушу — и туша прогнулась, отпрянула, отступила.

Отступила.

— Иди! — крикнул Вейн. — Иди, Певерелл!

Гарри побежал.

Вдоль стены, как учили. Олень — рядом, плечом к плечу, освещая дорогу. Двенадцать шагов. Пятнадцать. Щупальца хлестали по обе стороны — вслепую, отчаянно, — и там, где они касались света оленя, они шипели, дымились, отдёргивались. Семнадцать.

Шкаф.

Он был прямо перед ним. Высокий. Рассохшийся. Покрытый инеем. На верхней полке — синий бархат. Диадема.

И молодой человек. Сидящий рядом с ней. Смотрящий на Гарри сверху вниз. С красными глазами.

«Ты не посмеешь», — сказал молодой человек. Тихо. Очень тихо.

Гарри поднял руку.

Полка была высоко — выше его головы. Он встал на цыпочки. Потянулся. Пальцы коснулись края полки. Синего бархата. Ещё дюйм. Ещё полдюйма.

И Голод понял.

* * *

Гарри почувствовал это — как изменилось всё огромное существо в одно мгновение. Как будто щёлкнул выключатель. Страх — исчез. Не ослаб. Исчез. Совсем.

Вместо страха пришло другое. Отчаяние. Бешенство. Голод — абсолютный, бездонный, древний голод, у которого отнимают единственную дверь в мир, полный еды.

Голод сильнее страха.

Ксения Орлова была права.

Сотни щупалец — все сразу, все до одного — развернулись. Не к Гарри. Не к оленю.

К волкодаву.

К более слабому свету.

Гарри видел это — краем глаза, сквозь «Видение», с поднятой к полке рукой. Как серые щупальца облепили серебряного пса со всех сторон. Как вонзились в него — десятки, сотни. Как пёс взвизгнул — по-собачьи, жалобно, тонко. Как его серебряный свет начал гаснуть. Стекать. Течь по щупальцам — в серую тушу.

И как по этим же щупальцам — дальше, дальше, через пса, через свет, через тонкую серебряную нить, связывающую Патронус с тем, кто его вызвал, — серое потекло к Вейну.

Патронус — это тень души. Она пила через тень.

Вейн закричал.

Не громко. Хрипло. Коротко. Как кричат люди, которые привыкли не кричать. Его палочка дёрнулась в руке. Он упал на одно колено. Потом — на оба. Его лицо было белым, как иней. Губы — синими. Единственный серый глаз — широко открытым, неподвижным, смотрящим в никуда.

Он держал палочку. Он всё ещё держал палочку. Волкодав — почти прозрачный, почти погасший — всё ещё стоял посреди серой массы, всё ещё скалил зубы. Не отступал.

«Я продержу семь секунд».

[ВНИМАНИЕ.]

[Сайлас Вейн: Ядро — 40%… 31%… 24%…]

[Скорость потери: 4% в секунду.]

[Время до необратимого истощения: 5 секунд.]

[Время до помещения предмета в карантинную ячейку после касания: 4–7 секунд.]

Гарри стоял у шкафа. С поднятой рукой. С пальцами в полудюйме от диадемы.

Пять секунд.

Четыре — семь.

Если он коснётся диадемы сейчас — ячейка закроется через четыре секунды. Может быть. Или через семь. Прореха закроется. Голод потеряет дверь. Двести четырнадцать огоньков вернутся к тем, у кого их забрали.

А Сайлас Вейн умрёт на этом полу. В пепле. Через пять секунд. Или станет пустым. Как та мышь. Как та сова.

Молодой человек на полке смотрел на него. Красными глазами. И улыбался. Он понял. Он всё понял — Том Риддл всегда понимал, когда человек стоит перед выбором.

«Ну же, — прошептал он. — Возьми меня. Что тебе этот старик? Он и так ни на что не годен. Одноглазый неудачник, которого выгнали со службы. — Пауза. — Возьми меня. Ты же за этим пришёл».

Четыре секунды.

Гарри опустил руку.

* * *

— Ко мне! — крикнул он.

Олень развернулся на месте. Одним движением. Как разворачиваются олени в лесу, когда слышат охотника. И бросился — не на серую тушу. Мимо. Сквозь неё. Прямо к волкодаву. К Вейну.

Он ворвался в серые щупальца, облепившие пса, как нож входит в масло. Рога вспыхнули. Щупальца лопнули — десятки разом, — разлетелись серыми клочьями. Олень встал над Вейном. Над стоящим на коленях человеком. Широко расставив серебряные ноги. Опустив рога.

Волкодав исчез. Погас. Его больше не было.

Вейн упал лицом в пепел.

Гарри бежал к нему. Через завалы, через пепел, через иней. Щупальца хлестали его по плечам, по спине, по лицу, — и он чувствовал каждое касание, как удар льдом. Как выдранный кусок. Ядро — 50%. 45%. 40%. Он не останавливался.

Он упал на колени рядом с Вейном. Перевернул его. Лицо белое. Губы синие. Глаз — открыт. Неподвижен.

Дыхание. Есть. Еле-еле. Как у умирающей птицы.

[Сайлас Вейн: Ядро — 11%. Потеря остановлена.]

[Состояние: критическое. Жив.]

— Мобиликорпус, — прошептал Гарри.

Вейн поднялся в воздух. Тяжело. Медленно. Его руки и ноги безвольно свисали, голова запрокинулась. Палочка выпала из пальцев. Гарри поймал её, сунул за пазуху.

— Назад, — сказал он оленю. — Назад. К двери.

Они побежали.

* * *

Сто восемьдесят шагов. Обратно. Через серые горы. Сквозь падающий пепел. С висящим в воздухе Вейном впереди, с оленем позади — олень шёл задом, медленно, не поворачиваясь к сущности спиной, опустив рога, как опускают щит.

Сущность не преследовала.

Гарри понял это где-то на сотом шаге. Щупальца перестали хлестать. Холод перестал тянуть. Серая туша осталась там, у шкафа, — огромная, клубящаяся, вздымающаяся до самой темноты. Она не шла за ними.

Она сворачивалась.

Обратно. В кольцо. Вокруг шкафа, вокруг диадемы, вокруг дыры. Медленно, тяжело, сыто. Как змея, проглотившая кролика.

И в её сером теле, среди сотен разноцветных огоньков, горел ещё один. Новый. Серебристо-голубой, яркий, — ярче всех остальных. Холодный, как северное море. Как глаз ирландского волкодава.

Ядро Сайласа Вейна. Почти девять десятых.

Гарри смотрел на этот огонёк через плечо — и бежал.

А с верхней полки шкафа, сквозь пепел, сквозь темноту, ему вслед смотрел красивый молодой человек в тёмной мантии. И смеялся. Тихо. Мелодично. Совсем не по-детски.

«Я запомню тебя, — сказал он. — Мальчик, который пахнет ничем. Я тебя запомню».

* * *

Дверь.

Серая Дама у порога — почти невидимая, дрожащая. Она увидела их. Увидела висящего в воздухе Вейна. Её размытое лицо исказилось.

— Нет, — прошептала она. — Нет. Нет.

Гарри вывалился в коридор. Вейн — следом, плавно, как лодка в шлюз. Олень — последним. Он остановился на пороге. Обернулся. Посмотрел в серую глубину Комнаты.

И растаял.

Дверь за ним закрылась сама. Медленно, со скрипом. И исчезла. Камни сомкнулись. Иней на них затрещал.

Гарри опустил Вейна на пол. Сам — сел рядом. Потом лёг. Пол был холодным. Камень. Он не мог встать. Не мог пошевелить рукой.

[Ядро: 9%.]

[Сайлас Вейн: Ядро — 11%. Состояние: критическое. Необходима немедленная помощь.]

— Помогите, — прошептал Гарри. В пустой коридор. В никуда. — Помогите кто-нибудь.

Серая Дама наклонилась над ним. Её полупрозрачные пальцы коснулись его лба — холодно, как туман.

— Я позову, — сказала она. — Держись. Я позову.

Она исчезла в стене.

Гарри лежал на холодном полу и смотрел в потолок. Рядом лежал Вейн. Он дышал — Гарри слышал. Еле-еле. Хрипло. С присвистом.

«Я продержу семь секунд».

Он продержал. Восемь. Может, девять. Гарри не считал.

* * *

Первым пришёл не Дамблдор.

Первым пришёл феникс.

Гарри услышал его раньше, чем увидел. Песня. Высокая, чистая, золотая, как рассвет. Она заполнила коридор — от пола до потолка, от стены до стены, — и холод отступил. Иней на стене напротив затрещал и начал таять — медленно, по капле.

Фоукс опустился на грудь Вейна.

Огромный, алый, золотой. Его когти — осторожно, бережно — сжали потёртую драконью кожу аврорской куртки. Он наклонил голову. Посмотрел на Вейна — на белое лицо, на синие губы, на открытый неподвижный глаз.

И заплакал.

Крупные, тяжёлые, жемчужные слёзы скатились по его клюву и упали на лицо Вейна. Одна. Вторая. Третья. На щёку. На шрам. На губы.

Там, где падали слёзы, синева уходила. Медленно. Губы Вейна стали бледными. Потом — чуть розоватыми.

Неподвижный глаз моргнул.

[Слёзы феникса: остановлено распространение холода.]

[Ядро Сайласа Вейна: не восстанавливается (слёзы феникса лечат тело, не ядро). 11%. Стабильно.]

[Жив.]

Шаги. Быстрые, длинные, почти бег. Лиловая мантия. Серебряная борода. Палочка в руке — светло-серая, узловатая.

Дамблдор остановился над ними. Посмотрел на Вейна. На феникса на его груди. На Гарри, лежащего на полу. На голую стену напротив гобелена — на иней, медленно тающий под песней феникса.

Его лицо было таким, какого Гарри никогда не видел. Ни в одной из жизней.

Страшным.

— Мистер Певерелл, — сказал он очень тихо. — Что за этой стеной?

* * *

Они говорили в больничном крыле.

Вейн лежал на дальней кровати, за тремя ширмами, под четырьмя одеялами. Помфри не отходила от него — она влила в него столько зелий, что Гарри перестал считать. Фоукс сидел на спинке кровати и тихо, почти неслышно пел. Не переставая. Уже два часа.

Гарри лежал на соседней кровати. Ему тоже влили зелья. Укрепляющее. Восстанавливающее. Ещё какое-то, горькое, как полынь. Ядро ныло. Не болело — ныло, тупо, глубоко, как ноет зуб, который вот-вот начнёт болеть по-настоящему.

Дамблдор сидел на стуле у его кровати.

Он не задавал вопросов. Он ждал.

И Гарри рассказал.

Не всё. Не Перекрёсток. Не сто двадцать один год. Но — больше, чем когда-либо. Больше, чем Вейну.

Комната. Шкаф. Диадема. Синий камень, в котором кто-то держит свечу. Молодой человек на полке. Красные глаза. Дыра. Серый мир за ней. Следы в пепле. Голод — огромный, серый, с двумястами огоньками внутри. Голоса. «Игнот». «Отдай».

Дамблдор слушал. Не перебивая. Не шевелясь. Его лицо было неподвижным, как у статуи. Только пальцы — длинные, тонкие, сцепленные на коленях — побелели в костяшках.

Когда Гарри замолчал, Дамблдор долго сидел, не говоря ни слова.

— Диадема Ровены Когтевран, — сказал он наконец. Очень тихо. — Потерянная тысячу лет назад. — Пауза. — А в ней — он. Часть его.

— Да, сэр.

— Вы сказали — «часть его души».

— Да, сэр.

Дамблдор закрыл глаза.

— Крестраж, — сказал он.

Гарри молчал.

— Я знаю это слово, мистер Певерелл, — сказал Дамблдор, не открывая глаз. — Я знаю его очень давно. Когда я стал директором, я убрал из библиотеки все книги, где оно упоминалось. Все до единой. Я надеялся, что никто больше никогда… — Он не договорил. Открыл глаза. Посмотрел на Гарри. — А он нашёл. Конечно, нашёл. Он всегда находил то, что я прятал.

— Он узнал не из книг, сэр, — сказал Гарри тихо. — Не только из книг.

Дамблдор смотрел на него.

— Слагхорн, — сказал он. Не вопрос. — Тот ужин. Ваши слова про блестящих учеников, которые задают страшные вопросы. Гораций три дня не мог есть. — Пауза. — Он спросил Горация.

Гарри молчал. Этого было достаточно.

Дамблдор медленно выпрямился на стуле. Его лицо — старое, усталое, изрезанное морщинами — вдруг стало очень решительным.

— Я пойду туда, — сказал он. — Сам. Сегодня же. Сейчас.

— Нет, сэр.

— Мистер Певерелл…

— Нет. — Гарри приподнялся на локте. Голова закружилась, но он не лёг обратно. — Вы не сможете. Оно пьёт магию. Чем больше в человеке магии — тем вкуснее. Профессор Вейн — сильный волшебник. Оно выпило его за пять секунд. Через Патронус. — Пауза. — Вы — самый сильный волшебник в Британии, сэр. Для него вы — пир. Оно станет таким огромным, что…

— У меня есть способы, которых нет у профессора Вейна.

— Есть, — согласился Гарри. И посмотрел вниз. На руку Дамблдора. На палочку в ней. — Вот этот?

Палочка смотрела на него. Едва заметно. Кончиком. Как стрелка компаса на север.

Как всегда.

Дамблдор проследил его взгляд. Посмотрел на свою палочку. На её кончик, повёрнутый к Гарри.

И застыл.

— Если вы придёте туда с этой палочкой, сэр, — сказал Гарри очень тихо, — оно не испугается. Оно захочет её. Так же, как хочет то, что на мне.

Тишина в больничном крыле стала такой плотной, что даже песня Фоукса за ширмами, казалось, стала тише.

Дамблдор медленно поднял глаза. Посмотрел на Гарри. Голубые глаза поверх очков-полумесяцев были совершенно неподвижными. Как лёд на озере в январе.

— Почему вы думаете, — спросил он очень мягко, — что моя палочка — какая-то особенная, мистер Певерелл?

— Потому что она каждый раз поворачивается ко мне, сэр, — сказал Гарри. — С того дня в «Дырявом котле». Каждый раз, когда вы рядом. Как сейчас.

Дамблдор не ответил.

Он смотрел на свою палочку. Долго. Потом — медленно, очень медленно — убрал её в рукав. Его пальцы — Гарри видел — дрожали.

— Мальчик, — сказал он. Тихо. Почти шёпотом. Не «мистер Певерелл». Мальчик. — Мальчик, кто ты такой?

Гарри смотрел на него.

На старого человека в лиловой мантии, сидящего на больничном стуле. Который семьдесят с лишним лет назад похоронил сестру. Который двадцать семь лет назад победил того, кого любил. Который всю жизнь искал три вещи — и одна из них лежала у него в рукаве, и смотрела на мальчика, которого он не понимал.

— Не знаю, сэр, — сказал Гарри. — Правда. Иногда сам не знаю.

Это была не вся правда. Но это была правда.

Дамблдор смотрел на него ещё долго. Потом медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. — Пауза. — Тогда скажите мне, что делать.

Гарри моргнул.

Альбус Дамблдор. Величайший волшебник своего времени. Победитель Грин-де-Вальда. Директор Хогвартса. Спрашивал одиннадцатилетнего мальчика, лежащего на больничной кровати, — что делать.

[Отношение Альбуса Дамблдора к тебе: подозрение, интерес, надежда → подозрение, страх, (новое) доверие.]

[Комментарий: он впервые за много лет спросил кого-то, что делать. Я не знаю, когда это было в последний раз.]

[Может быть, с Геллертом.]

— Закройте седьмой этаж, сэр, — сказал Гарри. — Полностью. Чтобы никто не ходил мимо той стены. Поставьте учителей с Патронусами у лестниц. Не давайте ему выйти. — Он помолчал. — А когда я встану — я пойду снова.

— Вы пойдёте снова, — повторил Дамблдор.

— Больше некому, сэр.

Дамблдор смотрел на него. И Гарри видел, как в его голубых глазах что-то происходит. Что-то сложное, тяжёлое, древнее. Как будто весы. На одной чаше — одиннадцатилетний мальчик на больничной кровати. На другой — замок, полный детей, и тварь за стеной, и осколок души Тома Риддла.

Весы качнулись.

Гарри знал, в какую сторону. Он видел этот взгляд раньше. Сто лет назад. В Омуте памяти, в чужом воспоминании — когда Дамблдор мягко, спокойно, очень разумно объяснял Снейпу, что мальчик должен умереть в нужный момент.

Сейчас никто не говорил о смерти. Ещё нет. Но взгляд был тот же.

«Высшее благо».

— Хорошо, — сказал Дамблдор. Тихо. — Когда встанете.

Он поднялся. Пошёл к выходу. У дверей остановился.

— Мистер Певерелл.

— Да, сэр?

— Вы выбрали его. Профессора Вейна. — Дамблдор не оборачивался. — Вы стояли в полудюйме от диадемы. И выбрали его. — Пауза. — Почему?

Гарри смотрел в потолок.

— Потому что он поймал меня, когда я падал, сэр, — сказал он. — В январе. И потому что вещи можно забрать потом. А людей — нет.

Дамблдор долго молчал.

— Некоторые люди, — сказал он наконец очень тихо, — всю жизнь не могут этого понять. — Пауза. — Я — один из них.

Он вышел.

* * *

Гарри не спал.

Он лежал на больничной кровати, глядя в тёмный потолок, и слушал. Песню Фоукса за ширмами. Хриплое дыхание Вейна. Тиканье часов на стене. Шаги мадам Помфри.

Перед рассветом песня Фоукса оборвалась.

Резко. На полуноте. Как будто кто-то зажал фениксу клюв.

Гарри сел на кровати.

За ширмами — тишина. Потом — шорох крыльев. Феникс взлетел. Пролетел над кроватями — алый, золотой, — к окну. Сел на подоконник. Посмотрел наружу. На тёмную лужайку. На озеро. На маленькое тёмное дерево у края леса.

И закричал. Не запел. Закричал — пронзительно, тревожно, как кричат птицы, когда видят ястреба.

Гарри посмотрел в окно.

Ничего. Тёмная лужайка. Тающий снег. Предрассветное небо, серое, как пепел.

А потом он увидел иней.

Он полз по стеклу. Изнутри. Снизу вверх. Медленно, неотвратимо, — тонкими белыми иглами, как трещины по льду. Он полз по подоконнику. По стене. По полу. Мимо кровати Гарри. Мимо кровати Вейна. Мимо дверей.

И уходил — вниз. В пол. В камень.

Вниз. Туда, где были главные двери замка. И лужайка за ними.

[ВНИМАНИЕ.]

[Сущность покинула гнездо.]

[Причина: поглощение ядра Сайласа Вейна. Масса сущности превысила порог удержания в пределах прорехи.]

[Связь с прорехой: сохранена (растянута).]

[Направление движения: ███ — Гремучая ива.]

[Полнолуние: сегодня. Восход луны: 19:42.]

Гарри смотрел на красные буквы.

Потом — на окно. На серое предрассветное небо над Запретным лесом. Где-то там, через четырнадцать часов, взойдёт луна.

И Римус Люпин спустится в тоннель под ивой. Один.

Как всегда.

[Ядро: 9%.]

[Прогноз к 19:42 (при полном покое и зельях): 58%.]

[Перегрузка, необходимая для удержания сущности: Ядро 27 → 38.]

[Риск необратимой травмы ядра: ███.]

«Сколько?» — подумал Гарри.

Пауза.

[Я не скажу.]

Гарри закрыл глаза.

Он знал, что это значит. Если Система не говорит — значит, цифра такая, что лучше не знать.

«Скажи».

[31%.]

Он открыл глаза.

За окном светало. Серое небо медленно розовело на востоке, над Запретным лесом. Первые птицы — робко, неуверенно — начинали петь.

Тридцать один процент.

Почти каждый третий.

Гарри лежал и смотрел, как светает. Он думал о Римусе. О Джеймсе, который сказал «я пойду за тобой». О Мантии, которая лежит у Джеймса под подушкой.

О том, что он сказал «нет».

И о том, что, может быть, это было неправильно.

[Это было неправильно.]

[Возьми её.]

Глава 23. Перегрузка

Ива умирала.

Гарри увидел это из окна больничного крыла в семь утра, когда солнце поднялось над Запретным лесом и осветило лужайку.

Маленькое тёмное дерево на краю лужайки, которое он помогал сажать в сентябре, — которое за полгода выросло, раскинуло ветки, научилось бить ими всякого, кто подойдёт слишком близко, — стояло неподвижно. Все ветки висели вниз. Безвольно. Как руки у человека, потерявшего сознание. Кора была белой — не от снега, снег на лужайке почти стаял, — от инея. Толстого, бугристого, мохнатого, как мех.

Вокруг ивы, кольцом, шагов на двадцать, трава была серой. Мёртвой. Как пепел.

А на краю этого кольца, у самой границы серого и зелёного, стоял Хагрид. Огромный, в кротовой шубе, с чёрной бородой, ещё не тронутой сединой. Он стоял и смотрел на иву. И даже отсюда, из окна больничного крыла, Гарри видел, как трясутся его плечи.

— Он её поливал, — сказала мадам Помфри тихо, остановившись за спиной Гарри с подносом зелий. — Каждое утро. С сентября. Даже в мороз. — Пауза. — Говорил, она к нему привыкла. Не била его.

Гарри молчал.

[Гремучая ива. Магическое ядро растения: 14%.]

[Сущность — в корневой системе. Пьёт.]

[Комментарий: она не прячется, Гарри. Она ждёт. Она знает, что вечером под этим деревом пройдёт то, что ей нужно.]

* * *

Дамблдор пришёл в половине восьмого.

Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Наверное, так и было. Его мантия была тёмно-синей, без звёзд, — Гарри впервые видел его в мантии без единого украшения. Борода была заправлена за пояс. Как у человека, который собирается работать руками.

Он остановился у кровати Вейна. Посмотрел на него — неподвижного, белого, под четырьмя одеялами. Фоукс сидел на спинке кровати и молчал. Он молчал с рассвета.

Потом Дамблдор подошёл к Гарри.

— Вы видели иву, — сказал он. Не вопрос.

— Видел, сэр.

— Существо в её корнях. Профессор Спраут говорит, дерево не доживёт до завтрашнего утра. — Пауза. — А тоннель под ним — единственный путь в хижину.

— Да, сэр.

Дамблдор сел на стул. Сложил пальцы домиком. Посмотрел на Гарри поверх очков.

— Мистер Певерелл, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы выслушали меня. До конца. А потом сказали, что я ошибаюсь. Если я ошибаюсь.

Гарри кивнул.

— Мистер Люпин сегодня вечером пойдёт в хижину, — сказал Дамблдор. — Как всегда.

Гарри застыл.

— Я думал о том, чтобы увести его, — продолжал Дамблдор ровно. — Далеко. Туда, где существо его не достанет. Я могу это сделать. — Пауза. — Но вы сами сказали мне: оно привязано к своей двери. Оно не может уйти далеко от замка. Если мистера Люпина не будет — оно не пойдёт к иве. Оно останется здесь. В замке. Голодным. В замке, где спят двести восемьдесят детей. — Он помолчал. — А если мистер Люпин будет в хижине — оно пойдёт к нему. Наружу. Из замка. Под иву. И там его встречу я. И профессор Макгонагалл. И профессор Флитвик. И профессор Спраут. С Патронусами. Между ним и мистером Люпиным.

Тишина.

Гарри смотрел на него.

— Вы делаете из него приманку, — сказал он. Тихо.

Дамблдор не отвёл глаз.

— Да, — сказал он. — Я делаю из него приманку. — Пауза. — Я делаю то, что, как мне кажется, спасёт больше всего жизней, мистер Певерелл. И я сам буду стоять между мистером Люпиным и тем, что придёт за ним. Не кто-то другой. Я.

Гарри молчал долго.

Он хотел сказать: «Вы ошибаетесь». Он хотел сказать: «Вы всегда так делаете. Вы всегда ставите на доску живых людей и двигаете их, как фигуры, и называете это высшим благом». Он хотел сказать: «Я видел, чем это кончается».

Но он не мог.

Потому что Дамблдор был прав. Если Римуса увести — Голод пойдёт в спальни. К Летиции Брэдфорд, у которой осталась треть ядра. К Лили, у которой сломана печать. К первокурсникам, у которых ядро ещё растёт. Он будет есть до утра, а утром станет таким огромным, что не испугается уже ничего.

Дамблдор был прав. И от этого было только хуже.

— Римус знает? — спросил Гарри.

— Я поговорил с ним час назад, — сказал Дамблдор.

— И что он сказал?

Дамблдор помолчал. На его лице появилось странное выражение. Как будто он до сих пор не мог поверить в то, что услышал.

— Он сказал, — проговорил Дамблдор медленно, — «Пусть лучше за мной, сэр. Чем за Питером на диване».

Гарри закрыл глаза.

* * *

[Ядро: 9% → 23% (зелья, покой).]

[Прогноз к 19:42: 58%.]

Пятьдесят восемь процентов. Почти половина от того, с чем он пошёл в Комнату вчера.

А нужно — Ядро 38. На одиннадцать единиц больше, чем у него есть. При полном резервуаре. А резервуар будет полон едва наполовину.

Он не стал спрашивать Систему, какой будет риск теперь. Он видел, как она замолчала, когда он спросил в прошлый раз.

* * *

Северус пришёл в одиннадцать.

Один. Без Лили. Он вошёл в больничное крыло бочком, как входят туда, где тебе не рады, огляделся — Помфри была за ширмами у Вейна — и быстро подошёл к кровати Гарри. Сунул руку во внутренний карман мантии. Достал маленький флакон тёмного стекла. Без этикетки.

— Пей, — сказал он. Шёпотом.

Гарри посмотрел на флакон.

— Что это?

— Укрепляющее, — сказал Северус. — Как у Помфри. Только правильное. — Он поморщился. — Она добавляет слишком много полыни. Полынь горькая, это все знают, поэтому все думают, что чем горче — тем лучше. Это глупость. Полынь гасит асфодель. Я заменил половину на корень валерианы и добавил три капли настойки лунного камня. Сварил ночью. В штабе. — Пауза. — На твоём котелке.

— Ты не спал.

— Мне было не до сна. — Северус сунул флакон ему в руку. — Пей. Быстро. Пока она не вышла.

Гарри открыл флакон. Понюхал. Пахло болотом, мокрой собакой и почему-то яблоками.

— Северус, — сказал он, — это пахнет…

— Я знаю, как это пахнет. Пей.

Гарри выпил.

Это было отвратительно. Это было самое отвратительное, что он пробовал в обеих жизнях, — хуже Оборотного зелья, хуже Костероста, хуже хереса тётушки Мардж, который Дадли однажды подлил ему в чай. Оно было густым, как кисель, горьким, как полынь (несмотря на валериану), и почему-то оставляло на языке вкус мокрых яблок.

Гарри закашлялся.

[Ядро: 23% → 34%.]

[Комментарий: +11% за один флакон. Помфри даёт +4%.]

[Комментарий: ему одиннадцать лет, Гарри.]

— Ну? — спросил Северус. Напряжённо.

— Это ужасно, — сказал Гарри, отдышавшись.

Северус дёрнул углом рта.

— Я знаю.

— Это работает.

— Я знаю.

— Северус…

— Если бы ты умел мешать в нужную сторону, — перебил его Северус, — ты бы сварил его сам. И не пришлось бы мне. — Он забрал пустой флакон. Сунул в карман. — Сегодня вечером, — сказал он, не глядя на Гарри. — Ива. Полнолуние. — Пауза. — Ты пойдёшь.

— Пойду.

Северус молчал. Потом сказал очень тихо:

— Там Люпин.

— Да.

Северус смотрел в окно. На лужайку. На серое кольцо мёртвой травы вокруг ивы.

— Я сварю ещё, — сказал он. — К шести. Принесу.

И ушёл. Быстро, бочком, не оглядываясь, — как приходил.

* * *

Джеймс пришёл в два.

С Мантией.

Он вошёл в больничное крыло не бочком — напрямую, через центральный проход, — дошёл до кровати Гарри, сел на её край. Мантия была у него под мышкой. Свёрнутая. Серебристая.

— Ты передумал, — сказал Джеймс. Не вопрос.

Гарри смотрел на Мантию.

— Да, — сказал он.

— Я так и знал. — Джеймс не улыбнулся. — Римус сказал. Ты ночью разговаривал во сне. «Возьми её». Три раза.

«Это была не я, — сказало что-то в голове. Тихо. — Это ты говорил. Я только написала».

Гарри протянул руку.

Джеймс не отдал.

Он сидел на краю кровати, держал Мантию на коленях и смотрел на неё. Долго. Пальцы его гладили серебристую ткань — медленно, как гладят кошку.

— Ты сказал, она моя, — сказал Джеймс. — Ты сказал: «Твой папа подарил её тебе. Не мне. Тебе». — Пауза. — Ты сказал: она переходит от отца к сыну уже семьсот лет.

— Да.

— Я — сын, — сказал Джеймс. Тихо. Твёрдо. — Значит, я её и понесу.

Гарри не мог говорить.

«Я тоже сын, — подумал он. — Я твой сын, Джеймс. Она перешла бы ко мне. Она перешла ко мне. Дамблдор отдал её мне на первое Рождество в Хогвартсе, с запиской: «Твой отец оставил это мне перед смертью». Я носил её сто десять лет. Я отдал её своему сыну. Джеймсу. Названному в честь тебя».

Он не сказал ничего из этого.

— Джеймс, — сказал он. — Там будет очень страшно.

— Знаю.

— Там будет тварь, которая вчера выпила почти всё ядро профессора Вейна. За пять секунд.

— Знаю. Видел его. — Джеймс кивнул на дальнюю кровать за ширмами. — Сириус говорит, у него теперь магии, как у первокурсника. Меньше, чем у меня.

— Там будет оборотень.

— Это Римус, — сказал Джеймс. — Он не тронет. Ты сам сказал — если не подходить.

— Джеймс…

— Дед. — Джеймс поднял голову. Посмотрел на него — прямо, сквозь стёкла очков, карими глазами, в которых было что-то, чего Гарри никогда не видел у одиннадцатилетнего мальчика. — Я пойду. С тобой или без тебя. С тобой — лучше. Потому что ты знаешь, куда идти. А я — нет. — Пауза. — Но я пойду.

Гарри смотрел на него.

На своего отца. Одиннадцати лет. Сидящего на краю больничной кровати, с семейной реликвией на коленях. Который через десять лет выбежит в коридор без палочки, чтобы задержать Волдеморта на три секунды. На три секунды, которых хватит, чтобы Лили успела встать у кроватки.

Он всегда шёл. Всегда. Без палочки, без плана, без надежды. Просто — шёл.

— Хорошо, — сказал Гарри. — Пойдём вместе.

Джеймс выдохнул. Только сейчас Гарри понял, что он не дышал.

— Но слушай, — сказал Гарри. — Слушай очень внимательно. Ты будешь под Мантией. Всё время. Что бы ни случилось. Ты не снимаешь её. Ни на секунду. Если я крикну «беги» — ты бежишь. Если я упаду — ты не подходишь. Ты стоишь под Мантией и ждёшь. — Пауза. — Поклянись.

Джеймс помолчал.

— Нет, — сказал он.

— Джеймс!

— Не буду клясться, — сказал Джеймс упрямо. — Дамблдор сказал — клятвы для тех, кому не доверяют. — Пауза. Уголок его рта дрогнул. — Я просто постараюсь. Очень.

Гарри смотрел на него. Потом засмеялся. Тихо, устало, почти беззвучно.

— Ты невозможный, — сказал он.

— Мама так говорит, — согласился Джеймс. — Каждый день.

* * *

[Квест (главный): «Голод» — финальный этап.]

[Цель: закрыть прореху.]

[Условия: прямое касание предмета. Удержание сущности 4–7 секунд.]

[Союзники: Джеймс Поттер (Мантия-невидимка), Альбус Дамблдор (у ивы), Минерва Макгонагалл, Филиус Флитвик, Помона Спраут.]

[Ядро к 19:42: 58% + флакон Снейпа (прогноз): 69%.]

[Требуемая мощность Патронуса: Ядро 38.]

[Перегрузка неизбежна.]

* * *

Мадам Помфри заперла больничное крыло в шесть.

Она сделала это без предупреждения. Просто подошла к дверям, закрыла их, достала палочку и наложила запирающее заклинание — Гарри узнал его по звуку, по низкому, глухому щелчку, похожему на звук ключа в старом замке. Потом второе. Потом третье.

Потом повернулась к Гарри.

— Никуда, — сказала она.

— Мадам Помфри…

— Никуда, мистер Певерелл. — Её голос был ровным, но руки — Гарри видел — дрожали. — Директор может говорить что угодно. Директор может считать, что одиннадцатилетний мальчик с ядром на две трети — это подходящий солдат для его войны. Это его дело. — Она шагнула к кровати. — Но здесь — моё крыло. Мои пациенты. И я не выпущу ни одного из них туда, откуда вчера принесли профессора Вейна. — Пауза. — Ни одного.

Гарри смотрел на неё.

На молодую — ещё молодую, тридцатилетнюю, с тугим узлом каштановых волос под белой косынкой — Поппи Помфри. Которая через двадцать лет будет лечить ему руку без костей, и ожоги после дракона, и раны после Министерства, и ворчать, и поить его шоколадом, и ни разу — ни единого раза — не спросить, откуда они берутся.

Она стояла между ним и дверью. С палочкой. С дрожащими руками.

И он не мог на неё злиться.

— Хорошо, — сказал он.

Помфри моргнула. Явно не ожидала.

— Хорошо, — повторил Гарри. Лёг обратно на подушку. Закрыл глаза. — Я останусь.

Помфри постояла ещё секунду. Потом медленно опустила палочку. Ушла за ширмы, к Вейну.

Гарри лежал с закрытыми глазами и считал.

Без четверти семь. Без десяти. Без пяти.

[Флакон Снейпа: не доставлен (двери заперты).]

[Ядро: 58%.]

[Восход луны: через 47 минут.]

В семь часов вечера в двери больничного крыла кто-то забарабанил.

Громко. Отчаянно. Кулаками.

— Мадам Помфри! — Тонкий, срывающийся, панический голос. — Мадам Помфри! Пожалуйста! Откройте! Пожалуйста!

Питер.

Помфри выскочила из-за ширм. Подбежала к дверям.

— Кто там? Что случилось?

— Мадам Помфри! — За дверью рыдали. По-настоящему, навзрыд, захлёбываясь. — Сириус! Сириус упал! С лестницы! С движущейся! Она повернулась, а он… он… он не шевелится! Он не дышит! Пожалуйста! Он на третьем этаже, у статуи! Пожалуйста, мадам Помфри!

Помфри побелела.

Три щелчка. Двери распахнулись. На пороге стоял Питер — красный, мокрый от слёз, трясущийся, с перекошенным лицом. Он схватил Помфри за рукав.

— Скорее! Пожалуйста! Он не дышит!

Помфри не стала ни о чём спрашивать. Она схватила с полки сумку с зельями — и побежала. Мимо Питера. В коридор. Её шаги застучали по каменному полу — быстро, всё быстрее, — и стихли за поворотом.

Двери остались открытыми.

Питер стоял на пороге. Он перестал плакать. Мгновенно. Вытер лицо рукавом. Посмотрел на Гарри.

— Сириус в гостиной, — сказал он ровным голосом. — Сидит у камина. Ест пирог. — Пауза. — Я у него спросил. Он разрешил. Он сказал — «только скажи, что я упал красиво».

Гарри смотрел на него.

На маленького, круглого, курносого Питера Петтигрю, который минуту назад рыдал так, что поверила бы даже Макгонагалл. Который теперь стоял на пороге совершенно спокойно, без единой слезинки, — и только кончики пальцев у него чуть-чуть дрожали.

«Слишком хорошо, — подумал Гарри. — Слишком хорошо у тебя получается».

Он вспомнил ту, другую ночь. Улицу, полную маглов. Взрыв. Крик: «Лили и Джеймс, Сириус! Как ты мог!» Отрезанный палец. Крысу, ускользающую в канализацию. Двенадцать лет — никто не догадался.

Питер Петтигрю всегда очень хорошо умел притворяться.

[Питер Петтигрю. Навык «Притворство»: 38. (Выше среднего для возраста в 4 раза.)]

[Комментарий: да. Это тоже он. Это всегда был он.]

[Но сегодня он притворяется для тебя. Не против тебя.]

[Это разные вещи.]

— Спасибо, Питер, — сказал Гарри.

Он слез с кровати. Ноги подогнулись — он ухватился за спинку, постоял, подождал, пока пол перестанет качаться. Натянул мантию поверх пижамы. Ботинки — на босу ногу.

Питер протянул ему что-то. Маленький флакон тёмного стекла. Без этикетки.

— Снейп передал, — сказал он. — Он ждал у дверей. Час. Не мог войти. Он сказал, ты знаешь, что это.

Гарри взял флакон. Открыл. Выпил залпом. Болото, мокрая собака, яблоки.

[Ядро: 58% → 69%.]

— Где Джеймс? — спросил он.

— Внизу, — сказал Питер. — У главных дверей. Под Мантией. — Пауза. — Дед.

— Что?

Питер смотрел на него. Его маленькие водянистые глаза были серьёзными. Совсем не детскими.

— Вернись, — сказал он. — Пожалуйста. И Римуса… Римуса не дай.

— Не дам, — сказал Гарри.

* * *

Он нашёл Джеймса у главных дверей. Точнее — Джеймс нашёл его. Из воздуха высунулась рука, схватила Гарри за плечо и втянула под Мантию.

Мантия вздрогнула. Ожила. Растянулась — мягко, бережно, как одеяло, которое натягивает на тебя мама, — и укрыла обоих. С головы до пят.

— Она тебе рада, — прошептал Джеймс.

— Знаю.

— Она ко мне никогда так не… — Джеймс запнулся. — Ладно. Неважно. Пошли.

Они вышли через главные двери — тихо, бесшумно, в щель, которую Джеймс оставил приоткрытой. На крыльцо. На ступени. На лужайку.

Было холодно. Солнце село. Небо на западе догорало — бледно-розовым, лиловым, серым. На востоке, над чёрными зубцами Запретного леса, наливалась чернильная синева.

Луны ещё не было.

* * *

Ива стояла посреди серого круга.

Мёртвая трава хрустела под ногами — не как трава, как пепел, как сухие листья. Иней на коре стал толще, чем утром. Ветки висели до самой земли. Ни одна не шевелилась.

Вокруг серого круга — в двадцати шагах от ивы — стояли четверо.

Профессор Макгонагалл — прямая, как струна, в тёмно-зелёной мантии, с палочкой в поднятой руке. Профессор Флитвик — маленький, на каком-то пне или камне, чтобы быть повыше. Профессор Спраут — в рабочем фартуке, с землёй на руках, — и Гарри видел, что она плачет. Беззвучно. Глядя на иву.

И Дамблдор. Чуть впереди. У самой границы серой травы. В тёмно-синей мантии без звёзд. С палочкой — светло-серой, узловатой — в опущенной руке.

Чуть дальше, в тени деревьев на опушке, — огромная тёмная фигура. Хагрид. С арбалетом. Гарри видел, как блестят в сумерках его глаза.

Римуса не было. Римус уже был там. Под землёй. В хижине. Дамблдор отвёл его час назад — сам, лично, остановив иву, пройдя по тоннелю, — и вернулся один.

Они стояли — Гарри и Джеймс под Мантией — у края лужайки, шагах в сорока от ивы. За кустом шиповника, который каким-то чудом ещё не умер.

И ждали.

[Восход луны: через 4 минуты.]

[Сущность: в корневой системе ивы. Активность растёт.]

— Дед, — прошептал Джеймс. — Ты её видишь?

Гарри смотрел на иву сквозь «Видение».

Он видел.

Под деревом, в земле, в корнях — серое. Огромное. Свернувшееся кольцами, как змея, оплетающее каждый корень, каждый отросток, каждую жилку дерева. Пульсирующее. Медленно, ритмично. Как сердце. С сотнями разноцветных огоньков внутри — как звёзды в грозовой туче.

И от него — вверх, к замку, к седьмому этажу, — тянулась нить. Тонкая. Серая. Натянутая, как струна. Как поводок.

Связь с дверью.

— Вижу, — сказал Гарри.

— Какая она?

Гарри помолчал.

— Голодная, — сказал он.

* * *

Луна вышла из-за леса.

Огромная. Жёлтая. Полная. Она поднималась медленно, как поднимается занавес в театре, — и её свет лёг на лужайку, на серое кольцо мёртвой травы, на иву, на четверых профессоров, на Хагрида с арбалетом в тени деревьев.

Минуту было тихо.

А потом из-под земли — из глубины, из тоннеля, из далёкой хижины на окраине Хогсмида — донёсся крик.

Высокий. Мальчишеский. Срывающийся.

Джеймс вздрогнул так, что Мантия на них колыхнулась. Гарри схватил его за руку.

Крик ломался. Корёжился. Менялся. Становился ниже, глуше, хриплее. Переставал быть человеческим.

Вой.

И в ту же секунду ива — взорвалась.

Не ива. То, что было под ней. Земля у корней вздыбилась, лопнула, разошлась — и из неё поднялось серое. Столбом. Колонной. Огромной, клубящейся, выше ивы, выше деревьев на опушке, — до самого неба, до луны. Серая колонна, полная огоньков, как звёзд. И щупальца — сотни, тысячи — развернулись из неё во все стороны, как ветви дерева, как пальцы раскрытой ладони.

Её видели все. Не только Гарри. Все.

Она стала такой большой, что её больше не нужно было видеть особым зрением.

— Мерлинова… — прошептал Джеймс и не договорил.

— Сейчас! — крикнул Дамблдор.

— Экспекто Патронум!

Четыре голоса — одновременно.

Кошка. Серебряная, полосатая, с прямым хвостом — из палочки Макгонагалл. Маленький сокол, стремительный, с острыми крыльями — из палочки Флитвика. Барсук — коренастый, приземистый, упрямый — из палочки Спраут.

И феникс.

Огромный. Ослепительный. С крыльями, раскинутыми, как два серебряных паруса, с длинным, сверкающим, струящимся хвостом. Он взлетел из палочки Дамблдора — и закричал. Беззвучно. Но Гарри услышал этот крик — внутри, в костях, — высокий, чистый, торжествующий, как рассвет.

Четыре Патронуса бросились на серую колонну.

И серая колонна — дрогнула.

Отпрянула. Щупальца, тянувшиеся к профессорам, свернулись. Колонна качнулась назад — к иве, к земле, к корням.

Феникс ударил её в центр — и колонна закричала. Тысячей голосов. Визг, вой, плач, — всё сразу.

— Получилось, — прошептал Джеймс. — Дед! У них получилось!

Гарри не ответил.

Он видел то, чего не видел Джеймс.

Он видел, как серые щупальца — медленно, осторожно, по одному — тянутся к фениксу. Не убегают от него. Тянутся. Как тянутся к огню замёрзшие руки. Как тянулись вчера к волкодаву.

«Голод сильнее страха».

— Нет, — прошептал Гарри. — Нет. Сэр! Уберите его! Уберите Патронус!

Его никто не услышал. Он был под Мантией. В сорока шагах.

Щупальца облепили феникса.

Серебряный свет потёк по ним — в колонну. Яркий. Ослепительный. Серебряно-золотой. Магия Альбуса Дамблдора. Самого сильного волшебника Британии.

Дамблдор пошатнулся.

Гарри видел это — как дрогнули его колени, как палочка в руке дёрнулась, как его лицо, освещённое серебряным светом феникса, побелело. Он понял. Гарри видел, как он понял — мгновенно, за долю секунды, как понимают великие дуэлянты.

Дамблдор опустил палочку.

Феникс погас. Сразу. Мгновенно. Как свеча, на которую дунули.

Дамблдор не упал. Устоял. Но Гарри видел, как он тяжело, медленно, со свистом втянул воздух. Как будто его ударили в грудь.

[Альбус Дамблдор: потеря ядра — 7%. Связь разорвана вовремя.]

[Комментарий: он понял за полсекунды. Вейн — не понял. Разница — семьдесят лет опыта.]

— Уберите Патронусы! — крикнул Дамблдор. Голос у него был хриплым, страшным. — Минерва! Филиус! Помона! Немедленно! Она пьёт через них!

Сокол Флитвика погас. Барсук Спраут — погас.

Кошка Макгонагалл — не успела.

Щупальца уже облепили её. Серебряная полосатая кошка выгнулась, зашипела — беззвучно, отчаянно, — и начала гаснуть. И Макгонагалл, стоявшая прямо, как струна, — вдруг упала на колени. На мёртвую серую траву. С палочкой в руке. С побелевшим лицом.

— Минерва! — Дамблдор бросился к ней. Взмахнул палочкой — что-то быстрое, режущее, невидимое, — и серебряная нить, связывавшая Макгонагалл с её Патронусом, лопнула. Кошка исчезла. Макгонагалл завалилась набок. Дамблдор подхватил её.

А серая колонна — больше не отступала.

Она стала больше. Ярче. Огоньки внутри неё горели теперь сильнее — серебряно-золотой, новый, — как звезда первой величины среди тусклых.

И она двинулась.

Не к профессорам. Не к замку.

Вниз.

В землю. В корни. В провал под ивой, открывшийся, когда она вырвалась наружу. В тоннель.

Туда, откуда доносился вой.

* * *

— Это я, — сказал Гарри.

Он сбросил с себя Мантию. Не всю — свою половину. Джеймс остался под ней — Гарри видел, как Мантия, соскользнув с его плеч, тут же сжалась, натянулась, укрыла Джеймса полностью, будто испугалась за него.

— Дед! — Голос Джеймса из пустоты.

— Стой здесь, — сказал Гарри. — Под Мантией. Не выходи. Ты обещал постараться.

— Дед!

Гарри побежал.

Через лужайку. Через серую мёртвую траву, хрустящую, как пепел. Мимо Флитвика, который повернулся к нему с открытым ртом. Мимо Спраут, которая крикнула: «Мальчик! Нет!» Мимо Хагрида, который выступил из тени деревьев, огромный, с арбалетом, — и замер, увидев его.

Мимо Дамблдора. Стоящего на коленях на серой траве с Макгонагалл на руках.

Дамблдор поднял голову. Увидел его.

Их глаза встретились. На долю секунды. На одно мгновение.

Гарри видел, как Дамблдор понял. Что он делает. Куда бежит. Видел, как дёрнулась рука Дамблдора — с палочкой, — как будто он хотел остановить. Обездвижить. Задержать. Любым заклинанием.

И видел, как рука остановилась.

Как Дамблдор — медленно, очень медленно — опустил палочку. Не поднял. Не остановил. Отпустил.

«Высшее благо».

Гарри пробежал мимо него. И нырнул в провал под ивой. В темноту. В холод.

Сзади — голос Макгонагалл. Слабый, срывающийся, почти неслышный:

— Альбус… Альбус, это ребёнок… Альбус, что ты делаешь…

Гарри не услышал ответа.

* * *

Тоннель.

Он помнил этот тоннель. Помнил по третьему курсу — когда бежал за Сириусом, которого считал убийцей, а Сириус тащил Рона в хижину. Помнил низкий земляной потолок, корни, торчащие из стен, запах сырой земли и плесени.

Сейчас тоннель был другим.

Иней. Везде. На стенах, на корнях, на потолке. Толстый, белый, бугристый. Земляной пол — замёрзший, скользкий, как каток. Холод — такой, что воздух обжигал горло. И темнота — не обычная, серая. Как будто в тоннеле стоял туман.

И впереди — в глубине, в темноте, далеко, — серое. Огромное. Клубящееся. Заполняющее тоннель от стены до стены, от пола до потолка. Оно двигалось. Медленно. Вперёд. Протискиваясь сквозь узкий земляной коридор, как змея протискивается в нору.

К хижине.

А из хижины — вой. Всё ближе. Всё громче. Тоскливый, полный боли, полный одиночества. И в нём — Гарри услышал это, и у него похолодела спина — в нём было что-то новое.

Страх.

Оборотень боялся. Оборотень чуял то, что ползло к нему по тоннелю. И выл не от боли превращения — от ужаса.

— Римус, — прошептал Гарри. — Держись.

Он бежал. Скользил по замёрзшему полу, падал, вставал, бежал. Корни хлестали по лицу. Иней царапал руки. Ядро ныло — с каждым шагом сильнее, как будто холод вытягивал его уже отсюда, издалека.

Серое было всё ближе. Хвост — если у него был хвост — клубился в тридцати шагах впереди. В двадцати. Огоньки внутри него горели в темноте тоннеля, как глаза.

В десяти.

[Расстояние до сущности: 9 метров.]

[Расстояние от сущности до оборотня: 40 метров.]

[Скорость сущности: 2 метра в секунду.]

[Время до контакта сущности с оборотнем: 20 секунд.]

Гарри остановился.

Поднял палочку.

[ПЕРЕГРУЗКА ЯДРА.]

[Текущее значение: Ядро 27 (наполнение 69%).]

[Требуемое: Ядро 38.]

[Дефицит: 11 единиц + 31% наполнения.]

[Риск необратимой травмы ядра: 34%.]

[Последствия при неудаче: ███████.]

[Последствия при успехе: травма ядра, временная. Восстановление — недели. Возможны остаточные явления.]

[Подтвердить?]

Тридцать четыре процента.

Больше, чем каждый третий.

Гарри смотрел на красные буквы в серой темноте тоннеля.

Он думал о том, что «необратимая травма ядра» — это значит сквиб. Или хуже. Он видел таких. В Мунго. После войны. Волшебники, которые выжгли себя изнутри — в последнем бою, в последнем заклинании. Они сидели на койках и смотрели в окно, и иногда пытались зажечь свечу пальцем, и не могли, и плакали.

Он думал о том, что если это случится — он не сможет защитить никого. Ни Лили. Ни Джеймса. Ни Римуса. Ни Северуса. Ни Питера. Никого. Через десять лет, в Хэллоуин, в Годриковой Впадине, — его там не будет. Будет сквиб, сидящий у окна.

Тридцать четыре процента.

А впереди, в сорока метрах, за серой клубящейся тушей, — выл от ужаса одиннадцатилетний мальчик, запертый в теле зверя.

«Пусть лучше за мной. Чем за Питером на диване».

[Подтвердить?]

— Да, — сказал Гарри.

* * *

Он не выбирал воспоминание.

Оно пришло само.

Не Рождество. Не Юфимия у камина. Не кабинет Вейна, не больничное крыло, не четверо на одной кровати.

Другое.

Девяносто семь лет назад. Или через тридцать два года — смотря как считать. Он так и не научился считать такие вещи. Он помнил только свет.

Маленькая комната. Белые стены. Запах лекарств и чего-то сладкого — детской присыпки. Окно, за которым шёл дождь. И Джинни — бледная, измученная, с прилипшими ко лбу рыжими прядями, — на больничной кровати. Улыбающаяся. Смеющаяся. Протягивающая ему свёрток.

Маленький. Тёплый. Лёгкий. Красный, сморщенный, кричащий.

«Гарри, — сказала Джинни. — Познакомься. Это Джеймс».

Он взял его на руки. Сына. Первого. Маленького, тёплого, кричащего. И мальчик перестал кричать. Посмотрел на него — мутными, расфокусированными, новорождёнными глазами. И Гарри подумал — тогда, сто лет назад, в маленькой белой комнате, — что никогда, ни в одной жизни, не будет так счастлив, как сейчас.

Он был прав.

— Экспекто Патронум.

* * *

Ядро — разорвалось.

Не потекло. Не хлынуло. Разорвалось. Как рвётся ткань. Как ломается лёд под ногами. Как трескается стекло. Он почувствовал это — внутри, в груди, глубоко, там, где душа держится за мир, — резкий, оглушительный, беззвучный треск. И боль. Белая. Ослепительная. Как будто кто-то вскрыл ему грудную клетку и сунул внутрь раскалённое железо.

И из палочки вырвался свет.

Не серебро. Больше. Ярче. Белый, чистый, ослепительный, как солнце в полдень, как молния, как рассвет над морем. Он заполнил тоннель — от пола до потолка, от стены до стены, — и не было больше ни инея, ни темноты, ни серого. Был только свет.

И олень.

Он не поместился в тоннеле. Он был слишком большим. Его рога упёрлись в земляной потолок — и прошли сквозь него, как сквозь туман. Его спина почти касалась корней над головой. Его копыта — каждое размером с тарелку — ударили в замёрзший пол, и лёд под ними треснул, растаял, испарился.

Корни, торчащие из стен тоннеля, — мёртвые, обледенелые корни умирающей ивы, — коснувшись этого света, вдруг дрогнули. И на них — Гарри увидел это сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь белое сияние — на них появились листья. Маленькие. Зелёные. Живые.

Олень опустил голову.

И бросился вперёд.

* * *

Он ударил серую тушу сзади. В хвост. В самый конец.

И туша — закричала.

Не тысячей голосов. Одним. Тем самым — древним, сухим, как шелест пепла. Голосом самого Голода. Гарри услышал в нём то, чего не слышал раньше. Не страх. Не ярость.

Боль.

Олень вонзил рога в серое — и серое начало гореть. Не огнём. Светом. Там, где рога касались его, серое становилось белым, светящимся, — и рассыпалось. Как пепел на ветру. Как иней на солнце. Огоньки внутри туши — разноцветные, сотни — заметались, как рыбки в аквариуме, когда по стеклу стучат.

Туша развернулась.

Медленно, тяжело, неуклюже — в узком тоннеле не было места для разворота, и она протискивалась, сжималась, текла сама сквозь себя. Развернулась. Головой — если у неё была голова — к оленю. К Гарри.

И Гарри понял: она уходит. Не к хижине. Назад. К иве. К выходу. К нити, натянутой к седьмому этажу.

К своей двери.

Олень шёл на неё. Шаг за шагом. Опустив рога. И туша отступала. Шаг за шагом. Назад. По тоннелю. К выходу.

А за её спиной — в сорока метрах, в конце тоннеля, у люка, ведущего в хижину, — Гарри увидел.

Глаза.

Жёлтые. Большие. Светящиеся в темноте.

Оборотень стоял у люка. Огромный, тощий, серо-бурый, с длинной узкой мордой, с ушами, прижатыми к голове. Он смотрел в тоннель. На белый свет. На огромного серебряного оленя, заполнившего тоннель от стены до стены.

И — не рычал.

Он смотрел на оленя. Долго. Его жёлтые глаза отражали белый свет. Уши медленно, очень медленно поднялись. Он наклонил голову набок — совсем как собака, совсем как Римус, когда слушал объяснения Гарри в библиотеке.

А потом оборотень опустился на пол. Лёг. Положил морду на передние лапы.

И тихо, жалобно, совсем не страшно — заскулил.

Олень обернулся. На одну секунду. Посмотрел на волка — серебряными, светящимися глазами.

И волк — Гарри видел это, он никогда этого не забудет, ни в этой жизни, ни в следующей, — волк вильнул хвостом.

* * *

Он выгнал её из тоннеля.

Шаг за шагом. Метр за метром. Сквозь иней, который таял под копытами оленя. Сквозь темноту, которая расступалась перед белым светом. Сквозь холод, который отступал.

Гарри шёл за оленем. Нет — не шёл. Брёл. Шатаясь. Держась за стены. Из носа текла кровь — он чувствовал её на губах, тёплую, солёную. Перед глазами плыли белые круги. Ядро — он не смотрел на Ядро. Не хотел знать.

[Патронус: форма — 140% (перегрузка).]

[Ядро: ████ (данные недоступны — перегрузка).]

[Удержание: 41 секунда. Осталось: ███.]

[Внимание: поддержание Патронуса в режиме перегрузки разрушает ядро. Каждая секунда увеличивает риск.]

[Закрой дверь, Гарри. Быстрее.]

Выход. Провал под корнями ивы. Лунный свет.

Туша вырвалась из тоннеля — наверх, наружу, на лужайку, — и олень вырвался за ней.

Гарри видел это снизу. Из провала. Как серая клубящаяся масса взлетела в лунное небо — огромная, рваная, горящая белым по краям, — и как за ней, следом, огромными прыжками, выскочил олень. Белый. Сияющий. С рогами, как корона. Он ударил копытами в серую мёртвую траву — и трава под ними позеленела.

Кто-то закричал. Флитвик. Спраут. Хагрид — Гарри узнал его голос, — Хагрид закричал «Мерлин!» так, что эхо прокатилось над озером.

Туша неслась к замку. По нити. По поводку. Вверх — к седьмому этажу. К двери.

Олень — за ней.

Гарри выбрался из провала. Упал на колени на траву. Встал. Упал снова.

И чьи-то руки подхватили его.

* * *

— Дед! — Голос Джеймса. Совсем рядом. Задыхающийся. — Дед! Ты… ты… это был ты? Этот олень? Это был ты?

Серебристая ткань накрыла его — с головы до пят. Мантия. Тёплая. Мягкая. Обнимающая, как руки матери.

И мир — изменился.

Холод отступил. Не исчез — отступил. Как будто между Гарри и всем остальным миром встала стена. Тонкая. Невидимая. Из той самой ткани, за которой стоит смерть.

[Мантия-невидимка: контакт.]

[Внешнее воздействие на ядро: заблокировано.]

[Комментарий: вот почему, Гарри. Вот почему он её боится.]

— Джеймс, — прохрипел Гарри. — Ты… ты обещал…

— Я старался! — В голосе Джеймса были слёзы. — Я очень старался! Я стоял под Мантией! Я не выходил! Я смотрел! — Пауза. — А потом он выскочил. Олень. Из-под земли. Огромный. Белый. И он… — Джеймс задохнулся. — Он пробежал мимо меня. Прямо рядом. В двух шагах. И остановился. И посмотрел на меня. Дед, он посмотрел на меня! Он меня видел! Сквозь Мантию!

Гарри не мог говорить.

— У дедушки есть колдография, — шептал Джеймс, поддерживая его под руку, таща его через лужайку к замку. — В кабинете. Старая. С дядей Чарлусом. Они там молодые. И у дяди Чарлуса — олень. Серебряный. Только маленький. — Пауза. — А этот… Дед, этот был — как… как настоящий король. Как король всех оленей. — Его голос сорвался. — Я хочу такого. Когда вырасту. Я хочу быть таким же.

«Будешь, — подумал Гарри. — Ты будешь им. Через три года. Сохатый. Олень, который бегает с волком в полнолуние. Ты будешь им — потому что увидел его сегодня. Потому что он посмотрел на тебя».

[Причинная петля: замкнута.]

[Джеймс Поттер — предрасположенность к анимагической форме: олень (98%).]

[Комментарий: в оригинальной линии он выбрал оленя, потому что это был Патронус его семьи. Здесь — потому что увидел твоего.]

[Это одно и то же, Гарри. Это всегда было одно и то же.]

— Седьмой этаж, — прохрипел Гарри. — Джеймс. Седьмой этаж. Быстрее.

* * *

Он не помнил, как они добрались.

Он помнил обрывки. Главные двери — распахнутые настежь. Холл — пустой, тёмный, с белыми полосами инея, тянущимися по полу к мраморной лестнице. Лестница. Ступени. Джеймс — тащит его на себе, пыхтит, спотыкается, но тащит. Первый этаж. Второй. Движущийся пролёт — повернулся под ними, и они чуть не упали, и Джеймс выругался так, как, наверное, научился у Сириуса.