Перекресток потерянных душ

Перекресток потерянных душ

С утра у Айи всё буквально валилось из рук — будто сама Вселенная решила напомнить ей, она не героиня красивого романа, а обычная девчонка, которой отчаянно не хватает пары часов сна. А виной всему был тот самый сентиментальный роман: она читала его до глубокой ночи, пока не слиплись глаза. И теперь каждое движение давалось с трудом, а сердце всё ещё трепетало от чужих придуманных признаний, будто они были адресованы ей лично.

Когда она пролила кофе на рукав недавно постиранной блузки, слёзы сами навернулись на глаза. Не столько от испорченной вещи, сколько от ощущения, что день с самого начала идёт наперекосяк, а она никак не может его укротить. Айя чуть не разрыдалась от обиды и бессилия, прикусив губу, чтобы не расплакаться по-настоящему.

А тут ещё этот противный братец, который вечно доставал её подколами, гримасами и ужимками. С утра он первым заскочил в ванную и закрылся там на полчаса. Чем он там занимался, Айя не хотела думать, но пачка мужских журналов, спрятанная за тумбочкой, говорила сама за себя. Она снова опаздывала на работу, которую с таким трудом удалось найти, и от этого хотелось одновременно и плакать, и кричать.

Её постоянно недовольный управляющий «Кофейни у Моста» — лысоватый, тучный мужчина, который вечно шмыгал носом и разглядывал свои пальцы, — опять будет недовольно морщиться и грозить штрафом. В первый же день работы он нагло попытался прижать её к стойке и пощупать. Он стоял вплотную, и, хоть был на целую голову ниже, смотрел, задрав голову, с наглой усмешкой на мерзкой физиономии. Оттолкнув его, Айя вбежала в общую уборную, где её обильно вырвало домашним завтраком. Девушка хотела всё бросить и уйти, но было во первых было неудобно перед хозяйкой — необычайно милой и добродушной женщиной, взявшей её без опыта и медкнижки, а во вторых очень хотелось купить коммуникатор. Старый глючил и мерцал треснувшим экраном, разбрасывая черные пиксели в хаотическом порядке.

Айе хоть и исполнилось двадцать лет, а она была на удивление неопытна в общении с мужчинами. Живя с мамой без отца, она не привыкла к постоянному общению с парнями: в их балетной спецшколе мальчиков почти не было, а те, что были, девушками особо не интересовались. Даже сейчас, учась на третьем курсе колледжа, она так и не смогла влиться в кипучую студенческую жизнь и окунуться в отношения. Парни в колледже, конечно, были, и некоторые даже нравились, но как подойти и познакомиться, она не представляла.

Мама считала, что её маленькая девочка достойна большого чувства — настоящей, глубокой, беззаветной любви. Сама Айя мечтала о чём‑то необычном, ярком и невероятно светлом. Ей хотелось ощутить всю ту мощь чувств, о которой писали в женских слезливых романах. Но, будучи вольной и лёгкой натурой, она часто просто не замечала знаков внимания.

При этом Айя не считала себя красавицей. В зеркале она видела худощавую, высокую девчонку со смешными остренькими ушками и вздёрнутым носиком. Вьющиеся рыжие волосы вечно выбивались прядями из причёски, сколько бы она их ни укладывала. Оглядев себя, Айя вздохнула и скривилась, снова по‑доброму позавидовав фигуристым красоткам, мелькнувшим в рекламных роликах, бесконечно крутящихся на экранах. Но в глубине души ей хотелось верить, что настоящая красота — это не идеальные пропорции, а что‑то неуловимое: то, как ты смеёшься, как морщишь нос, когда думаешь, как прячешь глаза, когда тебе делают комплимент.

На работу она устроилась, чтобы купить персональный коммуникатор с большим цветным дисплеем: он позволил бы переписываться с друзьями, читать книги где угодно и помогал бы учиться. Карьера балерины не сложилась из‑за травмы ноги, полученной когда‑то при падении с качелей. После этого Айя почти незаметно прихрамывала, и эта лёгкая неуверенность в походке стала частью её самой — будто напоминание о том, что даже самые изящные мечты могут споткнуться о случайность.

Сегодня старшего менеджера в кафе не было. Стоявший за барной стойкой бариста Влад сказал, что тот, похоже, заболел. У девушки отлегло от сердца, и она вдруг почувствовала, как внутри будто разжимается тугая пружина. Айя быстро переоделась в униформу и принялась протирать десяток столов, раскладывать меню и менять полевые цветы в небольших вазах.

Цветы, конечно, были из оранжереи, но посетителям уверенно говорили, что их собирали в настоящем лесу, высоко в горах, ласковыми нежными девичьими руками. До леса было как до Африки пешком. Айя никогда не видела леса вблизи — только в «голло» и на картинках старых книг. Их техногенный мир поглотил почти всю землю сложными производственными комплексами, многоярусными дорогами, развязками и огромными оранжереями. На земле давно искусственно производили всё, что считалось необходимым для человека, — от цветов до сложного белка, а то, что лесов и полей осталось мало, никого особо не волновало. Конечно, на множественных террасах росли декоративные растения — кустарники, цветы и даже деревья, — но это всё было совсем не похоже на настоящий дикий лес.

Когда Айя была маленькой, она с придыханием и трепетом слушала сказки о народе, живущем в лесу. Они умели управлять растениями, были по‑настоящему свободны и счастливы. Мама, рассказывая их, постоянно трогала её за ушки и утверждала, что это — результат работы генов того древнего, свободолюбивого лесного народа. Девочка звонко смеялась и говорила, что уши станут ещё острее, если мама не перестанет их дёргать. Вообще, ушки с острыми кончиками не были диковинкой и встречались повсеместно среди многих рас и народностей Земли. Айе сказки очень нравились, но в свою принадлежность к лесным феям или эльфам она верила с трудом. Да и когда это было — тысячи и тысячи лет назад, похоже, ещё до динозавров, вымерших то ли от холода, то ли от голода.

Сегодня обрадованная тем, что не придётся общаться с отвратительным начальником, Айя словно расцвела и буквально порхала весь рабочий день по заведению. В свободные минуты она упиралась лбом в стекло окна и смотрела вдаль, мысленно переносясь туда, где за дымкой облаков и массивами небоскрёбов, высоко в горах, когда‑то рос великий, стройный и самый великолепный дикий лес.

Там она гуляла по полянкам, заросшим полевыми цветами, которые покрывали землю так плотно, что из‑за цветков не было видно даже стеблей. Она раскидывала руки и падала на спину: эти разноцветные смеющиеся маленькие головки не давали телу достигнуть земли, ловя лепестками невесомое девичье тело и окутывая его мягкими объятьями. Айя представляла, как часами лежит на этом чудном великолепии, глубоко вдыхая терпкий, сладковатый дух цветочного ковра. В этих грёзах она чувствовала себя по-настоящему свободной — такой, какой, наверное, и должны быть люди: лёгкими, счастливыми, соединёнными с чем‑то большим, чем просто бетонные стены и экраны.

Но, открыв глаза, Айя с тоской возвращалась на землю. Скоро конец смены, и за ней приедет её единственный друг и сосед по дому — весёлый паренёк, любящий, как и она, свободу, независимость и ветер в ушах. Они любили, смеясь, носиться по бесконечным эстакадам и развязкам на самом, как им казалось, быстром в мире электросамокате.

Пареньку Айя нравилась с самого детства, но, будучи врождённо стеснительным и абсолютно неуверенным в себе, он до спазмов в груди боялся не то что признаться в своих чувствах — его пугала сама мысль об этом. Он был уверен, что лучше быть верным другом, чем потерять всё, услышав отказ. Вот так и катал её ежедневно — то с учёбы, то с работы — домой. А потом подолгу смотрел на дверь, давно закрывшуюся за объектом его чувств, горько вздыхал и не торопясь поднимался к себе в квартиру этажом выше.

Девушка, совсем не подозревавшая о его истинных чувствах, относила такое внимание к проявлениям простой привязанности и дружбы между людьми, которые росли рядом с самого детства. Иногда ей казалось, что в его взгляде мелькает что‑то большее, но она тут же отгоняла эти мысли, боясь нарушить хрупкое равновесие их дружбы.

Дома, расцеловав маму и отвесив братцу лёгкий подзатыльник, Айя со смехом убежала в свою маленькую тесную комнату с узенькой кроваткой, шкафчиком и небольшим столиком. Эта комната получилась когда‑то из кладовой путём переноса стены — ценой уменьшения спальни родителей. Хорошо хоть окно в ней было изначально: узенькое, не открывающееся, но зато с маленькой форточкой. Погибший на производстве отец гордился этой комнатой и часто повторял, что не у всех девочек в стране есть возможность жить в отдельном помещении.

Братец частенько надувал щёки и, строя из себя взрослого, заявлял, что все нормальные девчонки давно живут с молодыми людьми, а некоторые уже вышли замуж и нарожали детей. Его можно было понять: он отчаянно хотел перебраться в её хоть и маленькую, но собственную комнату. На что Айя только улыбалась, показывала язык, а иногда говорила:

— А вот фигушки тебе! Вечно здесь жить буду, с вами. И ещё мужа сюда приведу, и будем тебя вдвоём доставать! А когда пойдут детишки — а играть они будут обязательно в зале, — ты вообще сбежишь из дома!

Братец обычно на эти слова обижался и потом сидел полвечера, надувшись, ни с кем не разговаривая. Хоть младший и раздражал её, бывало, даже бесил до «синего колена», Айя любила братишку. Рано потерявшие отца, они всю жизнь помогали друг другу и жалели, если кому‑то было плохо.

Вот и сейчас, войдя на кухню, Айя обняла братишку, сидевшего за столом, и прошептала:

— Потерпи, я чувствую, скоро всё изменится… Совсем, совсем скоро.

Потом поцеловала его в щёку, отчего лицо младшенького стало пунцовым, и пошла к плите. Готовить ужин было, конечно, её прерогативой, но после того как она стала работать в кафе, заниматься этим удавалось лишь изредка.

Сегодня в приподнятом настроении Айя решила попробовать сделать что‑то особенно вкусное. Открыв старенький, но ещё добротный холодильник, она поняла, что мечты о необычном ужине улетучиваются прямо на глазах. С сожалением хлопнув дверцей, Айя посмотрела на братика и решила, что сегодня обязательно возьмёт всё в свои руки.

— Я в «автомаг», если чего нужно — говори. Но учти, денег мало, мне зарплату обещали только через неделю.

Услышав, что он хочет чипсы, Айя сморщила свой курносый носик и, вздохнув, пошла собираться. Чипсы стоили столько же, сколько она отдавала за все продукты на ужин, но иногда ведь можно…

Нацепив босоножки и подхватив с ручки двери холщовую сумку, прослужившую им много лет, Айя, напевая себе под нос последний шлягер, просто полетела вниз, перепрыгивая сразу через две ступеньки. В этот момент ей казалось, что даже воздух стал чуть слаще, а серые стены коридора — не такими унылыми.

Автоматизированный магазин, или, в народе, «автомаг», располагался прямо на углу их жилого комплекса. Очередей здесь особо не было. Десяток терминалов, за которыми в толще стены уходили вглубь бесшумные конвейеры автоматического склада, и столько же окон выдачи под ними с лихвой хватало на несколько жилых комплексов, расположенных на 17‑м ярусе мегаполиса.

Вызвав меню на экран и увидев сохранённый список продуктов от последней покупки, девушка подумала: «Хорошо, что система всё помнит. Не нужно никуда ходить: любой вопрос решается простым прикосновением к экрану».

Когда она была совсем маленькой и тыкала пальчиками в домашний монитор, а он отвечал умным, поставленным голосом на разные несерьёзные, детские вопросы, Айя думала, что внутри сидит маленький гномик — очень умный, много чего знающий. Только было обидно, что детские наивные желания он выполнять не хотел, как его ни проси. И даже повзрослев, она иногда мечтала, что, может, где‑то далеко в горах живёт горный гном, который, сидя перед таким же экраном, увидит девчонку со смешными остренькими ушками и вдруг выполнит всё, что она хочет.

Детские воспоминания нахлынули, как морской прибой, и также откатились обратно, вернув её к задаче выбора продуктов. Она, недолго думая, заменила искусственное мясо на такую же искусственную утку, отличающуюся только по жирности и небольшой кислинке. Да и кто помнил, какая она, утка, на вкус? Ткнула пальчиком на хлеб, овощи, немного фруктов, задержалась и всё же выбрала чипсы со вкусом зелени и грибов. Затем подтвердила заказ, коснувшись большого красного квадрата на экране с надписью «ОПЛАТИТЬ».

Понаблюдав, как с её счёта списались последние кредиты, Айя вздохнула с тоской: мечта о собственном коммуникаторе снова откатилась к самому началу. Ожидая заказ, она смотрела на людей, спешащих в разных направлениях: влево, вправо, вниз, вверх, — скользящих в прозрачных пластиковых капсулах по пневмотрубе. Глядя на это броуновское мельтешение, девушка подумала: по правде говоря, она нигде ещё и не была. Весь её мир умещался в этом районе: дом, садик, спецшкола, даже высшее заведение — и то находилось в том же здании, на двадцать этажей ниже. И только старая кофейня стояла на краю жилого массива, возле складского комплекса, завода и реки — с грязной, мутной, маслянистой и отвратительно вонючей водой, берега которой были полностью покрыты пластобетоном.

Терминал выдачи звякнул, извещая о поступлении заказа. Оставалось лишь потянуть за ручку и вытащить наружу контейнер с продуктами. Но что‑то пошло не так: ручка оставалась заблокированной и не поддавалась ни на какие усилия. С досадой взглянув на мигающее окно с извещением, что товар прибыл, Айя с надеждой вдавила кнопку техподдержки.

Роботизированный голос ИИ поинтересовался, в чём проблема, и, выслушав, сообщил, что терминал заблокирован во избежание возврата, а к ней уже направлен технический работник — он будет через двадцать минут.

Момент появления специалиста она упустила: то ли задумалась о превратностях судьбы, то ли просто не заметила. Симпатичный стройный юноша в светло‑серой униформе с надписью «АВТОМАГ ТЕХНО» с первой же искренней улыбкой внушал доверие. К тому же он был выше неё — а ведь Айя зачастую смотрела на парней сверху вниз.

Парень весело бросил:

— Привет, красавица!

И тут же начал быстро проводить какие‑то манипуляции: открутил лючок и воткнул внутрь провода, соединяющие терминал с небольшим дипломатом, набитым инструментами, деталями и вмонтированной в верхнюю крышку панелью коммуникатора. Он что‑то нажимал, бормоча себе под нос разные технические термины, среди которых проскакивали добрые ругательства вроде: «Ох, старая ты железяка» или «Когда тебя уже спишут, рухлядь древняя?» — и дальше в том же духе.

Когда дверца терминала, наконец, открылась, и сетчатый металлический контейнер выдвинулся до нужного уровня, Айя с обидой и даже болью поняла: время почти вышло, и она, наверное, больше никогда не увидит этого голубоглазого, очень милого молодого человека. Девушка так и стояла с приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами, пока парень не ткнул кончиком указательного пальца ей по носу и мягко прошептал:

— Птичка залетит.

«Какая птичка? Откуда здесь может взяться птичка?» — подумала Айя, но рот всё же закрыла. Смутившись, она начала невообразимо быстро складывать продукты в сумку. А когда спешишь, обязательно что‑нибудь да упадёт. Вот и у неё какая‑то коробка вылетела мимо и шлёпнулась под ноги. Стук лбов парня и девушки известил всех окружающих, что тактильный контакт, наконец, произошёл, а шишки от него будут напоминать об этом ещё несколько дней.

От боли и обиды на собственную неуклюжесть Айя заплакала, опустив голову к коленям. Парень не растерялся: просто прижал к себе плачущую девушку, успокаивая, что скоро, всё пройдёт, а если приложить лёд — то ещё быстрее. В его объятиях было так спокойно и надёжно, что на секунду ей показалось, будто весь суетливый город затих, и остался только этот тихий голос и тепло чужой ладони.

Позже, когда она немного успокоилась, он предложил проводить её и донести сумку с продуктами. По дороге Айя в основном молчала, лишь иногда отвечая на вопросы молодого человека, который рассказывал разные истории всю дорогу до квартиры.

У дверей она замялась и уже хотела пригласить его в гости, но, подумав, что дома, наверное, не убрано, да и неизвестно, чем заняты родные, передумала. Молодой человек, словно почувствовав её стеснение, пообещал, что в следующее воскресенье придёт в гости в полдень. Он что‑то сунул ей в руку, легонько чмокнул в щёку — и просто растворился, будто его и не было.

Айя ещё несколько минут не решалась разжать ладонь и посмотреть на карточку с логотипом, номером контакта и фамилией мастера, выбитыми под ним. Сердце билось всё сильнее, разгоняясь, и вот‑вот готово было выпрыгнуть из груди. Такого необычайного восторга и щенячьей радости она не испытывала никогда. Взяв себя в руки, с улыбкой до ушей и мыслями о предстоящем свидании в следующее воскресенье, она толкнула дверь и вошла в квартиру, которая в этот миг показалась самым замечательным местом на земле.

Мама, ждавшая на кухне, вопросительно поглядела на её сияющее лицо, потом вздохнула, беря в руки сумку. И, уже отвернувшись к столу, смахнула одинокую слезинку.

«Похоже, любовь… Лишь бы моя красотка была счастлива».

Всю следующую неделю после той встречи у магазина Айя будто жила на двух скоростях сразу. Днём она порхала: лёгкая, звонкая, даже неловкие движения становились в её исполнении почти танцем. А по вечерам, когда город за окном начинал мерцать холодным неоном, внутри всё сжималось в тугой узел. И хуже всего было не ожидание, а то, что она не могла удержать в памяти его лицо. Оно ускользало, как вода сквозь пальцы. Оставались только обрывки: тень улыбки, поворот головы, тепло, которого уже не было.

Окружающие замечали эту перемену. Кто-то улыбался ей вслед, будто радовался за неё. А старший менеджер в кафе только хмурился, и чем светлее становилось у Айи на душе, тем чернее делался он. Его взгляды тяжелели, слова становились колючими, а руки будто сами искали, за что бы зацепиться. Айя выскальзывала из этих прикосновений с отработанной ловкостью, но каждый раз, когда его ладонь касалась её плеча, по спине пробегал липкий холодок. Спасением был шум зала: крики гостей, звон посуды, чьи-то споры. В этой суете она пряталась, как в броне.

А потом приезжал друг на электросамокате, и они срывались с места, уносясь в темноту многоярусного города. Ветер хлестал по щекам, выдувая из головы всё лишнее. Они тормозили у старого автомата, хватали дешёвые пирожки, швыряли пустую тару с эстакады вниз и молча следили, как она кувыркается в воздухе, падая в чёрную пропасть между уровнями. В эти секунды казалось, что весь мир — это только ветер, высота и этот короткий полёт.

Но дома всё возвращалось. Вечера тянулись, как резина. Рядом мама, головизор, бесконечный сериал, который Айя не слышала и не видела. Она кивала в нужных местах, улыбалась, когда требовалось, но мысли уносились далеко, туда, где был он. Братец, заметив её рассеянность, начал язвить. «Ты вообще тут? Или в облаках витаешь?» — бросал он, и в его насмешке было столько будничной жестокости, что хотелось просто исчезнуть.

А ночью становилось совсем невыносимо. Айя лежала, вглядываясь в тёмный потолок, и пыталась собрать его лицо из осколков памяти. И каждый раз терпела поражение. От этого бессилия слёзы сами катились по вискам, впитываясь в подушку.

…А во сне всё было иначе.

Там не было небоскрёбов, не было смога и неоновых вывесок. Там был лес — настоящий, живой, древний. Солнце поднималось над горизонтом медленно, будто с усилием, и первые лучи, тёплые и робкие, касались крон исполинских деревьев. Роса на огромных листьях дрожала, как жидкое серебро, и таяла, превращаясь в лёгкий туман, который стелился между стволами, пряча корни и старые пни.

Всё вокруг просыпалось разом, по какому-то невидимому сигналу. Из-под листьев вырывались вихри крошечных птиц, они щебетали, будто делились секретами. Бабочки вспыхивали алым и лазурным, как осколки цветного стекла. Пчёлы гудели деловито и настойчиво, будто на их жужжании и держался весь этот мир. По морщинистым стволам бежали тени: пауки проверяли свои прозрачные сети, многоножки скользили по коре, а крылатые белки прыгали с ветки на ветку, словно танцевали на натянутых струнах воздуха.

И вдруг мир замирал. Даже жужжание пчёл становилось тише, будто природа задерживала дыхание. На мгновение казалось, что вот-вот всё исчезнет, растворится в сумраке, из которого только что вынырнуло. И в этой тишине, на самой грани сна и яви, врывался запах — резкий, настоящий, живой. Запах свежесваренного кофе.

Он перебивал ароматы леса, возвращая её обратно. Айя на секунду зависала между двумя мирами: там, где всё было просто и красиво, и здесь, где её ждали будильник, брат, мамины хлопоты и бесконечная неопределённость. Потом пальцы сжимали край одеяла, и сон рассыпался, как серебристая паутинка на ветру.

— Какие деревья? Какие кроны? Да я в жизни ничего, кроме бетона и серого неба, не видела! — пробормотала Айя, щурясь на будильник и злясь на себя за то, что вообще поставила его так рано.

А потом её пронзила мысль, яркая и острая, как вспышка: «Сегодня воскресенье!» И она вскочила, и понеслась в душевую, твёрдо решив вылить на себя весь лимит горячей воды — назло брату, назло этой неделе, которая тянулась так долго.

Но радость быстро разбилась о монотонный зуммер, возвестивший, что вода кончается. Айя вздохнула, закрыла кран и встала на пластиковый коврик, с каким-то ожесточением вытираясь грубым полотенцем. Она смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале и думала: «Ладно, все хороша. Я просто иду гулять. Просто обычное свидание».

В коридоре пахло дрожжевой выпечкой — мама уже хозяйничала на кухне. На яркой упаковке теста производитель клялся в «натуральности и качестве», и Айя на секунду задумалась: где сейчас те поля, где растёт настоящая пшеница? Наверное, где-то очень далеко. Или их вообще больше нет.

— Привет, милая! Садись завтракать, а то этот проглот примчится — и ни одного оладушка не останется! — позвала мама, наливая в чашки густой «Каву».

— Мам, не надо ничего планировать, — попыталась остановить её Айя. — Мы просто погуляем. Может, в экопарк сходим, на аттракционы…

Но мама уже загорелась. Она суетилась, прикидывала, что надеть, вспоминала старое зелёное платье в горошек, жёлтый шарфик, шляпку… И в этой её суетливой заботе было столько тепла, что Айя не смогла сказать «нет». Только фыркнула, представив себя в виде перевёрнутого светофора, и улыбнулась.

— Доченька, да ты что! Я вас голодными не отпущу! А ты иди наряд подбери… — не унималась мама.

Пока Айя гладила платье, из кухни доносился голос головизора. Мама слушала новости, и голос андроида с неестественно большими глазами буднично перечислял ужасы дня:

— Крупная катастрофа на Седьмой развязке. С монорельса упал вагон. Погибло более двадцати человек, десятки ранены. Предположительная причина — сбой автоматики либо диверсия экоактивистов…

Айя старалась не слушать. Ей не хотелось думать о погибших, о страхе, о чьей-то оборванной жизни. Но слово «Седьмая развязка» царапнуло где-то внутри. Слишком близко. Слишком реально.

— Мам, я не хочу про это, — тихо сказала она, застёгивая пуговицу на платье. — Сегодня я хочу просто дышать и общаться.

Мама хотела что-то сказать, но увидела лицо дочери и промолчала. Только кивнула и тихо добавила:

— Конечно, милая. Прости.

Часы шли. Полдень миновал, потом час дня, два… А звонка всё не было. Айя подходила к окну, к двери, снова к зеркалу. В отражении на неё смотрела девушка с бирюзовыми глазами, в которых всё сильнее читалась тревога.

— Может, ты сама ему позвонишь? — наконец не выдержала мама. — Ты так себя изводишь…

— Я пробовала. Коммуникатор недоступен, — прошептала Айя и почувствовала, как по щеке катится слеза. — Мам, скажи честно… Я что, какая-то не такая? Почему у всех всё просто, а у меня…

Мама села рядом, обняла её, прижала к себе, как в детстве, когда все беды казались маленькими и легко решаемыми.

— Ты самая лучшая, слышишь? Просто иногда жизнь подкидывает такие загадки, что и не разгадаешь с первого раза. Подожди. Всё наладится.

Айя кивала, верила и не верила одновременно.

А где-то там, на Седьмой развязке, всё уже закончилось. Скорые уехали, улицы расчистили, а в холодном отсеке морга лежал парень с застывшей улыбкой на лице.

Айя этого не знала. Но боль пришла сама, без предупреждения. Она накатила волной, сбивая дыхание, и девушка зарыдала, уткнувшись в мамино плечо. Ей хотелось, чтобы время остановилось. Или чтобы оно, наоборот, рванулось вперёд и унесло эту боль куда-нибудь далеко.

Весь вечер она пыталась спрятаться от этого чувства. Листала старые журналы, смотрела бессмысленные ролики, даже нашла адрес сервисного центра, где он работал. Но сил поехать туда не было. Казалось, если она увидит это место, всё станет окончательно реальным.

Иногда она шептала себе: «Не судьба. Значит, не твой человек». А потом снова проваливалась в эту пустоту, где не было ни ответов, ни утешения.

* * *

В учёбе и заботах прошло полгода. Сегодня Айя просыпалась не от будильника. Её разбудил сон — она увидела его так близко и так реально. Он стоял перед ней с мягкой, тёплой улыбкой и светлыми‑светлыми глазами. Просил прощения, говорил, что очень хотел увидеться, но не смог. Просил не держать на него зла. Хотел подойти ближе, поцеловать… Но здесь Айя проснулась — и впервые за всё время чётко вспомнила его лицо.

От этой ясности ей вдруг стало дурно, будто она выпила что‑то горькое и ядовитое. Покачиваясь на одеревеневших ногах, она добрела до кухни и стала плескать в лицо воду, будто хотела смыть сам сон, стереть его из памяти. В такой позе — рыдающей над раковиной — её и застала мама. Тёплые руки, капли успокоительного и родной шёпот: «Я люблю тебя, дочуня… Никто и никогда не обидит тебя, пока я жива…» — помогли. Айя снова провалилась в сон, на этот раз спокойный, в объятиях самого близкого человека на земле.

Воскресенье принесло не только странный сон, но и вечернюю смену в кафешке на окраине, возле грязной реки и одинокого моста. По дороге Айя снова вернулась к мысли, которая не давала покоя после встречи с другом детства: почему они так далеки друг от друга, хотя знают друг друга всю жизнь? Ответа не было, и она мысленно отложила вопрос «на потом», как откладывают надоевшую вещь в дальний ящик.

В маршрутном монокате Айя вдруг твёрдо решила: это её последняя смена. Заберёт расчёт и сосредоточится на учёбе, семье, на том, чтобы, наконец, найти общий язык с братом. Ей хотелось вернуть себе ту девочку, которая ещё верила, что всё можно исправить.

Выйдя из транспорта, она замерла: навалился густой белый туман, а вместе с ним — незнакомый кисло‑ядовитый запах, от которого сразу заболела голова и подступила тошнота, как от отравленного воздуха. Кафе встретило пьяным спором компании в углу на фоне мерного гула электрогенератора. Управляющий услышав бренчание дверного колокольчика выскочил, как чёрт из табакерки, с перекошенной от злости рожей, воняя на метр дешёвым перегаром:

— Ты снова опоздала, ты курица непутёвая, а не работник! - выдал он сходу, пытаясь схватить девушку за руку.

Айя хотела ответить, но не смогла: не было ни сил, ни смелости. Она молча прошла к вешалке и сбросив плащик, пошла к столикам. Управляющий сжал кулаки, будто хотел догнать, но, услышав крики собутыльников, зовущих его «Хеком», развернулся и ушёл, натянув налицо фальшивую улыбку.

Пустота в зале объяснялась просто: эта пьяная компания распугала всех клиентов. Айя вдруг остро почувствовала, что пора уходить. Работа не принесла ничего, кроме проблем и мерзкого чувства внутри; денег всё равно не оставалось — их съедали дорога и постоянные штрафы.

Она уже направилась к выходу, но замерла, случайно бросив взгляд на экран. Там застыло фото того парня: он стоял на фоне монорельса с маленьким букетиком и улыбался прямо глядя на неё.

Айя подскочила к стойке, чуть не вскарабкавшись на неё:

— Это кто? Что за парень?

Бармен недоумённо оглянулся на экран:

— Да я без понятия. Шёл репортаж о старой трагедии с монорельсом, вот фото погибших повторяли… А потом свет погас, картинка зависла. Так и стоит. А что?

Ответить она не смогла. Боль и жалость душили, сдавливали грудь, мешали дышать. Почти ничего не понимая, Айя двинулась к выходу, думая, на чём поедет домой… И вдруг остановилась, вцепившись взглядом в окно.

За стеклом не было привычного серого мегаполиса в смоге. Вместо него, на фоне вечернего неба стоял мост, а за ним во все стороны простирался ярко‑зелёный хвойный лес, величаво задрав кроны к редким облачкам.

«Это снова сон», — подумала она, опускаясь на корточки и не в силах, оторвать взгляд от этого абсурдного пейзажа.

Айя смотрела на мир снаружи кафе сквозь грязное, давно немытое стекло и просто не могла в это поверить. Её маленький, хоть и неблагополучный мирок разваливался на глазах, исчезая вместе с кусками странного тумана, рвущего пространство на части. Боль от утраты всего, что она любила, и даже того, чего ещё не было, но о чём мечтало её юное сердце, захлёстывала, накатывая волнами. Она видела, как по дороге пронеслась странная машина без крыши с высоким мужчиной за рулем в маске и костюме дикого вида. Маска полностью закрывала лицо и не было видно ни рта, ни носа, ни глаз. «Как он видит и дышит?» — подумала Айя, наблюдая, как машина несётся в сторону моста. Даже когда мост на её глазах подбросило и разорвало на куски, она не испугалась, воспринимая всё как голографический фильм о былых катастрофах.

От созерцания картины за стеклом её отвлёк противный, пьяный голос менеджера бара, которого дружки за столиком называли похабной кличкой «Хек» — как мерзкое животное из канализации. Он хватал её за одежду и тащил на себя. Поняв, что сейчас может произойти всё что угодно, девушка начала молча отбиваться от мерзких, липких лап.

Хек, поддерживаемый улюлюканьем дружков, усилил натиск, но поняв что не справляется размахнулся и ударил её ладонью по щеке, крича на весь зал:

— Ты, сука, хватит строить из себя недотрогу! Таскаешься с малолеткой, а от настоящего мужика нос воротишь! Сейчас я покажу, кто тут старший и как его нужно уважать! А после и ребята повеселятся!

Он снова размахнулся и ударил её уже по голове. От удара сознание поплыло, и Айя стала падать. Но управляющий не дал ей упасть, подхватил полубесчувственное тело и поволок по залу к служебному помещению.

Выскочившего из‑за стойки на помощь худощавого бармена перехватил прыщавый мордатый бугай из компании Хека. Он с разворота ударил парня ногой в голову. Тот упал, ударившись об угол стойки, и затих. Бугай, посмотрев на кровь, плюнул и крикнул Хеку, тащившему девушку:

— Жду десять минут! Не справишься — пройдусь по обоим, усёк, сучёнок!

Уже подходя к столу и потянувшись за стаканом бугай, увидел в панорамное окно, как на улице остановилось две неизвестных военных машины с пушками торчащими из башен, а из странной будто изуродованной машины с пулемётом на высокой трубе легко, словно акробаты, выпрыгнули двое людей абсолютно неординарной внешности и в странной пятнистой одежде, увешанные оружием.

«Э‑э, это что за клоуны…» — подумал бугай, наливая полстакана пойла и заглатывая его одним глотком. «Сейчас знатно развлечёмся, а потом пойдём веселиться с ушастой красоткой». От этих мыслей даже заболевшая голова успокоилась, а в груди стал нарастать вал предвкушения.

Шедшего впереди клоуна в серо‑коричневом, пятнистом костюме он решил встретить по‑мужски: перехватить за шею и ударить лбом в переносицу. Но передумал. Прежде чем гасить залётных, стоило высказать всё, что он думает об их виде.

Его речь, впрочем, впечатления на вошедших не произвела. Создалось ощущение, что они его вовсе не слышат. Когда он потянулся к горлу странного чувака, тот ловко увернулся и жестко пихнул бугая в кресло.

И тут ему стало совсем не до Хека, не до его «зазнобы», про которую тот всем уши им прожужжал, и вообще не до чего.

На его глазах высокая худая тётка двумя точными боковыми ударами проломила дружкам детства головы странным топориком с клювом на длинной ручке — и у него не осталось дел. Кроме одного: сидеть в мокрых штанах, втянув голову в плечи, смотря на два трупа на полу и чувствовать, как снизу поднимается вонь. Ещё ему вдруг захотелось стать маленьким и спрятаться за мамку.

Потом и ему прилетело ногой в странном чёрном ботинке. От удара сознание поплыло, и в маленьком мозгу бугая тлела лишь одна надежда: «А может, не убьёт…»

* * *

Максим задолбался добираться до этого всеми забытого уголка. Старый мост, убогие бетонные хранилища, забитые окна, свисающие лохмотья утеплителя — всё это раздражало. Командировка свалилась внезапно, и он отбивался от неё всю неделю: притворялся больным, придумывал срочную работу, ссылался на больную маму, и даже предлагал взятку начальнику — ничего не помогло. Пришлось в дорожную сумку сложить сканер‑коммуникатор, мультиметр, инструменты и ехать.

Сначала два часа на монорельсе до жилого комплекса, утонувшего в смоге, потом ещё два часа ожиданий и час езды на монотакси до складского комплекса. Уже вечером абсолютно измученный дорогой он зашёл на проходную, где его встретили неожиданно радушно: впереди стоял директор — дородный мужчина в дорогом костюме, а за ним — невысокий паренёк в заляпанном комбинезоне.

Директор обрисовал ситуацию (оказавшейся катастрофой) и тут же сбежал, оставив Максима на попечение паренька по имени Алексей. Тот сразу повёл его в комнату похожей на дешёвый гостиничный номер с кроватью, шкафом, маленьким холодильником и санузлом. Зайдя внутрь, Максим рухнул на кровать прямо в одежде, а Алексей, усевшись на стул тут же, начал подробно расписывать проблемы.

— Подожди, не тренди! Все рабочие вопросы — завтра. Я устал, сил нет, и жрать хочется. Тут столовка есть? — произнёс Максим, прикрыв глаза ладонью.

Со слов Алексея столовка кормила только обедом, зато рядом, у развилки у моста, было кафе. Сил идти в кафе не осталось, и Максим выпроводив Алексея сел доедать купленные на остановке сухие булки, запивая их тёплым лимонадом, жуя он вспоминая брата‑близнеца Артёма.

С ним в командировки ездить было легко: Артём везде хотел всё посмотреть, со всеми познакомиться, потусить. Он был душой компании, а Макс в противовес брату — надёжным, уравновешенным, тем, кто не даёт брату вляпаться в неприятности. От воспоминаний стало тепло и немного грустно. Сейчас братик, наверное, гуляет со своей девушкой он как раз сегодня собирался к ней, провожая Максима грустными глазами и хлопая ободряюще по плечу. Доев булку, Максим бухнулся на кровать и мгновенно отключился.

Утро, как обычно было серым и скучным. За окном висел непроглядный серый смог, скрывающий облезлые, блёклые фасады убогих бетонных строений. В тумбочке нашлись пакетики кофе‑заменителя, сахар, сухие галеты, а в холодильнике — кусочек масла. Максим вскипятив воды в облезшем от времени старом электрическом чайнике, и заварив кофе, пошёл в душ, с хорошим напором горячей воды и приятным мылом, но расслабиться не успел. Услышав, как хлопнула входная дверь Максим выключил воду и быстро обтеревшись полотенцем пошёл в комнату. Там уже сидел Алексей, мешавший кофе в его стакане.

— Тебе сколько ложек сахара, одну или две? Я положил одну. Давай перекусывай, и пойдём! Директор уже спрашивает, где специалист и почему не на рабочем месте. В темпе, ладно? Обед с меня — выдал гость, даже не поздоровавшись и не смотря в сторону Максима.

Быстро проглотив пару галет намазанных маслом и запив это суррогатом, они пошли на склад. До обеда работали почти без остановок, и когда линия загудела и тронулась все с облегчением вздохнули, и радостный директор лично отправил ребят на обед.

Обед приятно удивил: огромные порции, вкусно, бесплатно. Максим с удовольствием съел салат, солянку с грибами и колбаской, стейк с картофелем фри на гарнир.

Парень даже не стал долго думать, «из чего это сделано», вкусно да и ладно. Алексей, сидя за одним столом уминал еду так, будто был здесь впервые — было видно, что парень явно живёт один и вниманием обделён.

До вечера они работали в поте лица: подняли ещё одну мёртвую линию складирования, протестировали систему маркировки, устранили половину проблем с автоматом расфасовки. После душа в цехе решили перекусить в кафе у моста.

По дороге их внезапно накрыл плотный белый туман. В сумерках он казался живым, его клочья будто проникали под кожу, вызывая жжение и зуд. Во рту появилась кислая, химическая горечь.

Алексей схватил Макса за руку:

— Бежим! Похоже, попали под химический выброс!

Они рванули к кафе. Но и там легче не стало несмотря на фильтры и кондиционеры. Алексей хотел сделать заказ, но не успел: где‑то у моста грохнул мощный взрыв, от которого задрожали стёкла и мебель.

А через пять минут в зал неторопливо вошла группа военных в противогазах, увешанных оружием. Впереди шла высокая женщина без маски. Встав посреди зала, она выплюнула жвачку прямо на пол и чётко объявила:

— Всем внимание! Произошёл ядовитый химический выброс. Сейчас раздадут противогазы — быстро надеваете и проходите в автобус. Вас доставят во временный изолятор, защищённый от яда. Всё понятно? Вперёд и без паники! Всех спасём… наверное.

Макс был в шоке: военные, да ещё и в таком странном виде, обычно никого не спасали этим занималось МЧС и врачи. Кособоко напялив противогаз, он пошёл к выходу. Туман стал ещё плотнее.

У входа ждал армейский автомобиль на огромных колёсах. Внутри большой будки уже сидели трое: охранник с моста и двое рабочих. Когда втиснулись Максим, Алексей, официантка, двое посетителей, повар и, видимо, менеджер, машина резко рванула с места. Почти сразу за отъездом Максим услышал громкую очередь из крупнокалиберного оружия и несколько взрывов.

Сквозь запотевшие стёкла противогаза и грязные окна он не видел ничего, кроме серой мути. Минут через двадцать машина притормозила у огромных ворот. Над ними в свете прожекторов белела надпись: «Цитадель». Потом сознание поплыло и очнулся он уже утором в маленькой комнате с одной кроватью и одиноким матрасом. Когда дверь открылась и его попросили выйти, Максим вышел — и замер, недоуменно оглядываясь вокруг — в большом закопчённом помещении суетилось с десяток вооружённых людей. Двое копались в двигатель вчерашней машины на огромных колёсах. Чуть дальше стоял странный автомобиль без крыши, за сиденьями — стойка с мощным пулемётом неизвестной конструкции; ствол которого протирал масленой тряпкой крупный мужик в пятнистой форме. Из помещения сбоку, наверное, столовой, тянулся аромат свежего хлеба и чего‑то очень вкусного. Если бы не раскалывающаяся голова и тошнота, Макс бы захлебнулся слюной. Из всех, кто ехал в автобусе, в живых остались только Максим и охранник с моста. Об этом им поведал выскочивший внезапно суетливый, весёлый дедок с моложавым лицом, которого все вокруг называли Непоседушкой.

Дедок привёл их к какой‑то двери и, кивнув, умчался. Мужчина, назвавшийся Егором, распахнул дверь без стука и вошёл, Макс вошёл следом, пригнувшись: его рост не позволял заходить прямо.

За старым деревянным столом яростно спорили крепкий бородач и вчерашняя строгая женщина. Заметив вошедших, они оборвали спор и уставились на Максима.

— Ого, вот это дрын! Ядвига, вот тебе и напарник как раз под твой рост, будет твои косточки оберегать! — рявкнул бородач.

— Воевода, ты с дуба, случайно, не рухнул? У меня есть Фагот. Мне сейчас не до воспитания молодёжи, дел по горло. Скоро Высотки пойдут на перезагрузку, надо всё продумать, а то облажаемся, как в прошлый раз, — отрезала женщина.

— Да ладно, не бурчи. Всё ты успеешь. Не зря же тебя Безымянный натаскивал, везде с собой брал, — проговорил Воевода. Потом спохватился, вышел из‑за стола, пожал руки и представился:

— Ещё раз привет. Меня зовут Воевода — я глава этой коммуны, или как у нас говорят, стаба. А эту валькирию зовите Ядвигой, ну, или неофициально — Королева Ядвига. Вот такие, блин, дела.

Он хохотнул и тут же получил удар кулаком в плечо.

— Ладно, хватит зубоскалить. Садитесь. В ногах правды нет. Для начала выпейте по стаканчику «живца». Когда подействует, поговорим предметно.

Воевода ловко разлил по полстакана белёсой жидкости, похожей на самогон, и подвинул прибывшим стаканы, не сводя с мужчин пристального взгляда.

— Давайте, пейте, не бойтесь. Это лекарство. А то так и загнётесь, не узнав всей правды про Улей.

Максим, плюнув на всё, взял стакан с множеством граней и одним махом влил в себя вонючую жидкость. Егор последовал примеру, а потом начал сплёвывать и ругаться.

— Ты бы, болезный, язык придержал, а то ненароком откусишь и будешь зваться Шепелявый, — резко осадила того Ядвига.

Нравы в стабе были жёсткие, без церемоний.

Но «лекарство» сработало быстро: тиски в голове разом отпустили, тошнота исчезла.

Заметив перемену, Воевода достал из стола две потрёпанные тетрадки и протянул им:

— Читайте до обеда. Обед в два, в столовой. Вопросы — к Непоседе. Он у нас вроде политрука: всё разжуёт. А если кто окажется непутёвым — может и по хребту дрыном приложить. У него не заржавеет. Так что взяли книжки — и вперёд грызть гранит науки. Да из крепости ни ногой. Хотя вас никто и не выпустит.

К обеду у Максима не осталось ни слов, ни мыслей без мата. Из тетрадки он узнал, что они вместе с куском привычного мира были скопированы и перенесены куда‑то под названием Стикс, или, по местному, Улей — из‑за сходства с домиком пчёл, сложенным из сот (кластеров). Место где они находились, был стабом (стабильный, не перегружающийся долгое время участок местности). На этом месте располагалось древняя монструозная котельная с отдельной узкоколейкой. Сбоку к высокому зданию прислонилась кирпичная труба, обрамленная поребриком. Люди обложили здание блоками в несколько рядов, подняв их до самой крыши. Все жители стаба с уважением называли старое закопчённое задание Нашей Крепостью, а место Цитаделью.

Никто толком не мог объяснить, что такое Стикс: то ли бесконечная плоскость, то ли бескрайняя планета. Но самое страшное было в устройстве самого мира. Люди, попав сюда, мгновенно заражались и через несколько часов превращались в безмозглых тварей, одержимых жаждой плоти. Они жрали всё подряд — от кошек и людей до таких же переродившихся тварей, как они сами.

Со временем переродившиеся заражённые становились сильнее, проворнее и выносливее. На их искажённых телах нарастала крепкая броня, не уступавшая танковой, а мышцы и кости делались неимоверно мощными. Все заражённые делились на группы — и Максим впитывал эти знания не только из учебника, а также из обрывков разговоров, из чужих страхов, из того, как люди замирали при звуке далёкого топота.

Первыми шли «свежаки» — недавно переродившиеся. Даже женщина среди них могла убить безоружного мужчину. Максим старался не думать об этом, но мысль всё равно царапала: а если бы он не оказался иммунным? Если бы Улей выбрал не его?

Потом были «бегуны» — отъевшиеся твари, быстрые и сильные, как звери. Они охотились стаями, загоняя добычу, словно волки. На затылке у бегунов вырастал нарост, похожий на половинку головки чеснока: в этой паутине созревали спораны. Из них делали «живец» — чудодейственное пойло на крепком алкоголе. Споран растворяли в водке, процеживали, разбавляли и принимали этот напиток по два, три раза в день. Максим слышал, как местные шептали про него с уважением и страхом: «живец» поддержал в них необходимое для жизни количество спор грибка, он давал жизнь, но мог и убить пир передозе.

Дальше шли топтуны — их легко было узнать по стуку костяных наростов на пятках и локтях. В их споровых мешках находили не только спораны, но и «горошины» — жёлтые шарики размером с горошину. Из них готовили сильный стимулятор: растворяли в уксусе, гасили содой, процеживали. Говорили, он помогал развивать дар. Макс невольно коснулся груди, будто пытаясь нащупать то самое пробуждение дара Улья, о котором все твердили.

А потом шли жрачи, или руберы, — чудовища совсем другого уровня. Огромные, страшные твари под три метра роста, с костяной бронёй на груди, с огромной пастью, набитой акульими зубами. В их споровых мешках часто кроме споранов и гороха встречался чёрный жемчуг, оплетённый гроздьями янтаря. Из янтаря алхимики творили наркотики и лекарство, а вот жемчуг шёл для прокачки или раскрытия дара и был самой ценной денежной единицей. И, наконец, элита — огромные, бронированные монстры, размером со слона. В их мешках было всё, горсти споранов и гороха, янтарь и несколько чёрный, и красных жемчужин. Жемчуг самому без присмотра знахаря принимать не советовали, был шанс, превратится в кваза — человека внешне похожего на рубера но с не измененными мозгами. Страшное зрелище, человек просто становился похожим на какого-то тролля.

И отдельной строкой шли «не называемые». Про них вслух не говорили, боясь привлечь гнев Стикса. По слухам, из них можно было добыть белый жемчуг — редкость, которая отменяла все негативные изменения, давала шанс стать иммунным и открывала небывалые возможности для развития дара Улья. На таких чудищ охотились специальные команды, и часто никто с охоты не возвращался. Но один два процента счастливчиков не превращались и считались иммунными, которым приходилось всю их жизнь пить вонючий до рвоты напиток под названием живец.

До вечера время пролетело мгновенно. Сразу после обеда они с Егором насели на Непоседу с расспросами. Но уже через два часа Макс понял: дедок ничего не знает, только делает вид, что сведущ во всех вопросах. Бросив пустую болтовню, Макс спросил разрешение у проходящей мимо Ядвиги и полез по старой ржавой лестнице на самый верх сооружения, которое местные называли то кочегаркой, то крепостью.

Вид с крыши ударил по глазам насыщенностью красок и тягучим ароматом настоявшейся жизни. Впервые увидев настоящее голубое небо и буйство зелени, Макс замер, очарованно ошарашенный. То, что он видел, не могло существовать в принципе. Куда ни посмотри — зелёное море, в котором серыми кляксами проглядывали цеха, здания, ангары, высотки. Вдали голубой нитью тянулась река с перекинутым через неё мостом. Никаких небоскрёбов уходящих в недостижимую высоту. Никакого смога.

А вечернее небо… Оно было таким же ярким и живым, как бирюзовые глаза той рыжей конопатой девчонки, что встретила его возле неисправного терминала.

Сама крыша казалась каким‑то невероятным произведением дизайнера. Вокруг крепкого деревянного низкого стола стояли кожаные диваны и кресла. Стол был заставлен странными прозрачными бокалами и тарелками на ярких салфетках. Рядом со столом высилась металлическая конструкция — будто разрезанный бочонок на ножках, с ручкой и крышей. Чуть дальше — огромный бассейн, переливающийся прозрачной, как слеза, водой. Кадушки с кустами, цветами и маленькими деревьями окружали всё это; между ними вились тропинки из переливающейся разноцветной плитки. Дальше виднелся теннисный стол со сброшенными на него ракетками, а за ним — комплекс из станин, штанг, гирь и лежанок. Везде царили порядок и чистота — будто этот уголок специально выстроили как вызов всему остальному миру.

Пройдя на край крыши, Максим увидел поворотную платформу с четырёх ствольным орудием. На металлическом ложе позади него сидел человек в простой светлой рубашке, держа в руке кружку с каким‑то напитком. Не поворачивая головы, незнакомец бросил:

— Дар у тебя Улей дал интересный. Будешь молниями метать, словно Зевс, и живых чувствовать за пару километров. Может, тебя так и окрестить… Подумаем до ужина, а там и решим. Подойди к Петровичу, предложи помощь. Мы просто зашиваемся с электрикой — куча проблем, надо быстро решать.

Он помолчал минуту, глядя на разваливающееся черными кляксами солнце. Потом добавил без скрытого намёка или затаённой угрозы:

— Нравится вид? Привыкай. Это теперь навсегда. С этим жить и с этим же и умереть, видно, придётся.

Закат будто выжал из Максима все силы. Посмотрев эту фантасмагорию до конца, он на негнущихся ногах побрёл к лестнице, перебирая про себя скабрёзные эпитеты.

Даже на ужине, когда глава официально объявил их с Егором членами стаба и, по традиции, дал им новые имена, Максим всё ещё не до конца верил в происходящее. Всё оказалось настолько нереальным, настолько невозможным — словно бредовый сон наяву. Егора окрестили Хрипатым, наверно на решение так назвать повлиял его низкий дребезжащий голос похожий на какого-то певца из жизни Воеводы. Максима Воевода окрестил просто Максом, на что тот обрадовался, ведь имя практически не изменилось и привыкать к новому не нужно, а то правда назвали бы как предлагал Безымянны Зевсом и что? Непонятное имя и непонятно, как к нему привыкать.

Действительность начала ощущаться как настоящая только на третьи сутки, когда его передали военным и он попал в караул вместе с Ядвигой. Она буквально завалила его поручениями: Макс метался как угорелый между крышей и залом, поднимался по ржавой лестнице на трубу, осматривая окрестности (оттуда, кстати, было видно очень далеко), бегал на завод в пятистах метрах от кочегарки, проверяя, как идут дела у Тоши, который с товарищами разбирал какую‑то конструкцию. Потом зачем‑то пересчитывал всех людей в кочегарке. А когда не учёл Безымянного, дремавшего на крыше, и получив от Королевы подзатыльник, вдруг понял: прошлая жизнь действительно умерла.

* * *

Первые шесть месяцев для Макса — которого все между собой называли Эльф за его острые уши, был воистину тяжёлыми. Постоянные тренировки выматывали изо дня в день, одновременно принося постоянные боли в мышцах, удовлетворение и глубокую насыщенность от самого процесса. Тело как будто хотело эти нагрузки и безвольно стремилось к ним. Первую неделю после появления группа, к которой его приписал Воевода, почему-то названная "Прайдом", строила непонятное сооружение под названием полоса препятствий. Потом неделю они эту полосу героически преодолевали, просто убивая организм из раза в раз. Преодолев снова строили, ухудшая сами себе условия.

На третью неделю Ядвига, пробежав полосу за шестнадцать минут, сказала, что этого достаточно, даже чтобы уморить слона и работы завершаем.

Полоса препятствий стала для бойцов Прайда утренним и вечерним бичом. А днем, когда все остальные занимались своими делами, от возведения стены до приготовления пищи, бойцы Прайда; Макс, Фагот, Кочегар, Ерема, Дизель, Хрипатый, командир Ядвига и ещё пара человек под руководством главы Цитадели, а иногда Безымянного занимались боевой подготовкой.

После этой подготовки Макса иногда посещала странная мысль — может, он сдох и попал в Ад, уж больно все признаки налицо: маньяки руководители, товарищи прыгающие на сто метров с места или исчезающие в воздухе, монстры бродящие вокруг со странными невозможными дарами, и убогое солнце, раскидывающее чёрными кляксами, куски по горизонту на закате.

В промежутках между стрельбой, рукопашным боем и физическими нагрузками Макс помогал Петровичу. Они кидали проводку в комнаты старой котельной, называемой Крепостью, готовя их к приёму новых иммунных. Подключали вентиляцию и насосы, а также выполнял кучу мелких поручений главы.

Интересно стало через два месяца подготовки, когда Прайд начали отправлять на поиски заражённых для отработки навыков ведения боя с ними и взаимодействия между собой. Первый контакт с тварями Макса обескуражил, странные качающиеся из стороны в сторону зомби, урчащие как старый трактор, страха не вызывали. На них бойцы отрабатывали удары клевцом, пробивая голову в районе виска одним ударом. Награды в них не было, что и следовало ожидать от пустышей, да и ничего кроме жалости они не вызывали.

Сильные противники встречались лишь на другой стороне реки, там начинались кластеры с посёлками, крупными кусками перенесённых микрорайонов и производственных цехов. Первый наш выход в полном составе был с целью охраны колонны грузовиков добытчиков стаба.

Отряд выдвинулись на трёх бронемашинах, двух джипах с крупнокалиберными пулемётами и одном переоборудованном Урале. Всего в Прайде на тот момент уже насчитывалось тридцать два бойца.

Когда Макс, сидя на броне второго, БТР увидел чудище размером с бегемота несущееся к ним, пробивая бетонный забор как бумажный, он просто застыл и если бы не огонь пушки БТРа ни чего бы их не спасло. Огромная, страшная тварь с пастью как у бронтозавра, силой сравнимой с древним паровозом просто ужасала своей мощью.

Покрытая сплошной костяной бронёй, она неслась на колонну как танк, и только огонь уже бывших в боях бойцов смог её остановить почти возле колонны. Элиту сопровождала стая ещё из десятка особей меньше главаря, но не менее страшных. Пара руберов прорвалась к машинам, загруженных продуктами и товаром, в результате чего, погиб один водитель и грузчик.

Ядвига от злости лишила бойцов из состава прикрытия левой стороны колонны, премии и дала по десять нарядов, а вначале хотела выгнать из отряда навсегда.

Постоянные выезды как в сопровождение, так и в свободный поиск выживших приносил свои результаты, люди сплачивались, превращаясь в единый кулак, отрабатывая боевые навыки и взаимодействие.

Дар у Макса проснулся неожиданно, и это были не молнии, летящие из руки, его внезапно охватило ощущение нереальности обстановки вокруг него, весь мир подёрнулся дрожащей волной, и он ощутил всех живых на сотни метров вокруг, как будто они все стоят рядом. Вот люди в БМП что-то ремонтируют, а вот на крыше «Крепости» сидят Безымянный и Воевода и о чём-то разговаривают. Всё произошло настолько неожиданно, что Макс даже присел на корточки обхватив руками голову. Наваждение ушло так же резко, как и появилось, а, потом приняв выданную доктором красную жемчужину, он уже в полной мере ощутил все возможности дара Улья.

Теперь он всегда был рядом с Ядвигой, постоянно сканируя местность на наличие как людей, так и заражённых. Пока его возможности, как сенса простирались не более километра, но и это уже было хорошо для отряда, а при тренировке, и приёме гороха он со временем разовьётся и в отряде и стабе будет действительно сильный сенс. А вот с молниями пока был напряг. Осмотревший его Безымянный хмыкнул и сказав, что всё ещё впереди, и ушёл что-то бормоча про себя.

Почти каждый вечер Макс с грустью-тоской вспоминал худенькую высокую девчонку с милым вздёрнутым носиком, бирюзовыми светящимися каким-то внутренним ясным светом глазами и такими милыми острыми ушками, торчащими из непослушных рыжих локонов. Это неожиданное знакомство внезапно породило незнакомое ранее чувство нежности, наверное, это и была любовь с первого взгляда.

Он жалел, что не смог найти время и приехать на следующий день или даже позже, а не ждать обещанного воскресенья, до которых он просто не смог «дожить» в своём мире. Оставалась надежда, что его копия встретилась с ней и они сейчас счастливы.

Это воскресное утро в Цитадели выдалось не просто тревожным, а напряженным как струна. Тревога висело в воздухе, как перед грозой, когда каждый звук кажется громче, каждый взгляд — острее. Кластер у моста готовился к перезагрузке в полной тишине, и эта тишина, натянутая, как струна, была куда страшнее любого крика.

Ядвига, как всегда, распределила задачи с холодной точностью: экипажи разошлись по боевым машинам в ожидании команды на запуск двигателей и начале марша. Максу, Фаготу, Дизелю и Ядвиге — досталась зачистка и эвакуация кафе. Напоследок инструктажа она бросила, уже уходя на совещание: «Перекусите возле техники. Силы ещё пригодятся». И в этих словах не было ни заботы, ни мягкости — только голая, выверенная практичность.

Макс привычно занял место рядом с Ядвигой — будто иначе и быть не могло. К ним позднее должен был присоединиться и Безымянный, на своём транспорте. О нём ходили легенды, и Макс, хоть и старался не верить в байки, невольно прислушивался к разговорам. Говорили, что он чувствует иммунных, словно у него внутри какой‑то странный компас. А ещё шептались, что его броня — живая, сделанная из пластин монстра, чей скелет теперь болтался на цепях на стене Крепости, и сабля у него тоже из кости.

Макс отмахивался от этих россказней, списывая их на скуку и тягу людей к чудесам.

Перезагрузку боевые группы поужинав сухим пайком, ждали на краю кластера, всматриваясь в темнеющее пространство. Она прошла обыденно, без пафоса и спецэффектов: сплошной непроглядный туман, скрежет молний, будто небо рвали на куски, как лист жести, и ничего больше кроме темноты враз опустившейся ночи.

Дежурку взяли, молниеносно выбив дверь, без сопротивления. Внутри сидели двое мужиков и женщина лет тридцати — то ли чья‑то «гостья», то ли общая знакомая всей смены. Стол был заставлен простыми закусками, бутылками и простыми одноразовыми стаканами.

Охранники остолбенели, едва увидев людей в пятнистой одежде с оружием в руках. Один так и завалился на спину вместе со стулом, начав причитать: «Я не виноват, она сама пришла!» — прямо как в «Джентльменах удачи», фильме увиденном в записи в Цитадели. В другой раз Макс бы усмехнулся, но сегодня в это было не смешно, а отчаянно больно.

Связали их быстро, без лишней жестокости, но и без сантиментов: «Сидите. Вернёмся через час — поговорим». Из короткого допроса выяснили: сегодня воскресный вечер, завод и базы пусты, а несколько оставшихся инженеров укатили в бар на берегу и вернутся нескоро. Безымянный, скользнув взглядом по троице, коротко кивнул на одного: иммунным был только он, остальные висели на волоске, балансируя между жизнью и перерождением.

Едва бойцы выскользнули из проходной, как мир будто треснул. Грохнул взрыв на мосту — резкий, тяжёлый, отдавшийся в груди. Одновременно в гарнитуре затрещало сообщение: в нашу сторону двигалась стая заражённых, десять-пятнадцать особей, во главе с рубером. Они успели проскочить по мосту до взрыва. Часть стаи бойцы у моста уничтожили, но эти прорвались — и теперь неслись к отряду, как лавина. Ядвига, услышав доклад, крикнула Дизелю:

— Дави, боец, надо успеть к кафе быстрее стаи!

Макс смотрел на её профиль — на эту сдержанность, в которой таилась опасная, отточенная сила. В ней не было ни суеты, ни лишних движений, только абсолютная собранность, от которой становилось спокойнее даже в этом аду. Стаю Макс видел размыто, будто сквозь дрожащее стекло: они шли на скорости, опережая БТР взрывной команды, застрявшей в бою метрах в трёхстах у моста. До кофейни стае оставалось пробежать полкилометра. Буквально подлетев к кафе, бойцы стали выскакивать из машин. — Мы успеваем, — бросил Макс в микрофон, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо.

Ядвига, не оборачиваясь, кивнула и приказала ему и Знахарю, выпрыгнувшему из БТРа идти с ней, а остальным — встретить стаю и подготовиться к приёму спасённых. Первый БТР ушёл влево, уступая место следующей машине, и дорога оказалась полностью перекрытой броней, а дорога под прицелом пушек. Сзади встал «Урал» с кунгом; у открытых дверей уже стояли Петрович и Ерёма, готовые принимать «свежаков» — тех, кого ещё можно было спасти. Безымянный, указав, где находятся иммунные, махнул Ядвиге рукой:

— Поторопитесь. Время не ждёт.

Кофейня встретила Макса странной, звенящей тишиной — такой, какая бывает, когда воздух уже знает, что сейчас случится беда. В помещении двое сидели у окна за столом, с пьяными, застывшими лицами, тупо пялясь в пространство, будто мир перестал для них существовать. Третий, ожиревший бугай с тяжёлым взглядом, стоял в проходе между столиками и скалился, глядя перед собой, как хищник, который уже почуял добычу.

Он явно ждал гостей и хотел сразу пустить кулаки в дело, но в последний момент передумал — и решил сначала вылить на них поток слов, явно не прописанных ни в одном словаре. Выдав плохо понятный набор звуков, он зачем‑то потянулся к шее. Макса, идущего первым, который жёстко оттолкнул его одним плавным движением, отправив к собутыльникам, шагая без остановки дальше — к человеку, лежавшему на полу за барной стойкой.

Парень был без сознания. Кто‑то ударил его по голове чем‑то тяжёлым, и из раны медленно текла кровь. Вот кому нужна была помощь подумал парень. Вот кто мог оказаться иммунным. А с этими ушлёпками за столиком разберётся Ядвига — не зря она была не просто бойцом, а клокстопером. Её дар позволял ей ускоряться в десятки раз на несколько секунд — и в эти мгновения она становилась почти невидимой. На тренировках никто не мог её победить, а в реальном бою она просто исчезала из поля зрения, чтобы появиться уже за спиной врага или сбоку, с занесённым для удара оружием.

Знахарь, шедший за Максом, сразу склонился над парнем, проверяя пульс и дыхание. А Макс двинулся к подсобке — туда, где, по словам Безымянного, должны были находиться двое: мужчина, который уже перерождался в тварь, и иммунная девушка.

А в зале Ядвига действовала без колебаний. Получив по гарнитуре от Безымянного информацию о том, что двое за столом близки к перерождению, она молча, без лишних слов, проломила им головы клевцом, который не выпускала из рук с той самой секунды, как спрыгнула с машины. Третьего, того, что встал у них на пути, она вырубила ударом ноги и пристегнула стяжкой за руки к батарее. Если бы кто‑то наблюдал за этим со стороны, он, наверное, впал бы в ступор, видя, с каким хладнокровием обычная, с виду невзрачная женщина лишила двух мужчин жизни, даже не моргнув. В этом не было ни злобы, ни удовольствия — только холодный расчёт и понимание: если не сделать это сейчас, они станут смертельной угрозой для всех.

То, что творилось в подсобке, заваленной хламом, Максу не понравилось категорически. Какой‑то мужик в разорванной майке со спущенными до колен штанами пытался овладеть хрупкой девчонкой, яростно отбивавшейся уже, видно, из последних сил.

Мужика Макс взял за шею и, ударив головой о стену, отправить в нокаут.

А вот девчонкой неожиданно оказалась та самая незнакомка, о которой он с горечью и сожалением вспоминал как о потерянной навсегда мечте. Она смотрела на Макса своими огромными глазами цвета морской волны — в них было столько нежности и теплоты, что невольно захватывало дух, а в самой глубине таилась печаль об утрате.

Даже сейчас, опухшие от слёз, это были самые красивые глаза на свете. Её вздёрнутый носик и торчавшие из спутанной гривы волос необыкновенно острые ушки делали её похожей на маленькую фею из сказки. И парень точно знал: когда она улыбнётся, он пропадёт, утонув в этой бирюзовой пучине.

Говорить что‑то сейчас не имело смысла. Обернув зарёванную, заикающуюся девушку пледом, валявшимся рядом, Макс просто взял её на руки и понёс к выходу, инстинктивно гладя по голове и повторяя одну фразу:

— Всё уже позади. Теперь всё плохое позади. Не плачь.

Ему просто хотелось идти. И нести её, невзирая ни на что. Лишь бы оградить это необыкновенное чудо от того ужаса и боли, что ей достались.

На улице в кунге Урала сидели трое незнакомых Максу людей, и бармен с перевязанной головой. Парень в кунг не полез, а сел в джип с незнакомкой на руках под одобрительный взгляд командира Прайда.

Ехали домой молча. Дизель за рулём, Фагот у пулемёта и Ядвига — с напряжённым и задумчивым видом смотрящая вперёд. А счастливый до слёз парень сзади — с незнакомкой, мирно спавшей у него на руках. И в этой тишине было что‑то хрупкое, то что хотелось беречь до последнего вздоха.

* * *

Они стояли на вершине старой закопчённой трубы, держась за руки, и смотрели вдаль. Туда, где в белом тумане, вихревых вспышках и клубках молний происходило самое загадочное и фантастическое чудо Стикса. Загружался строительный городок — второй раз за всё время, что они были здесь. Там рождалась копия кусочка иного мира, идеально ложившаяся и сшивавшаяся с тканью бытия Улья, повторяя каждый атом, но привнося свою энергию, что распространялась быстрее света.

Этот мир стал для двух одиноких молодых людей, таких несчастных в своем старом мире, домом. Домом, где ужас бытия перемешался с яркой стороной невозможных открытий.

Пара держалась за руки и улыбалась. Высокий голубоглазый мужчина с короткими светлыми волосами в серо‑коричневой броне, и элегантная, высокая рыжеволосая девушка с торчащими из копны волос острыми ушками, огромными бирюзовыми глазами и большим ртом, с которого не сходила улыбка, оставлявшая ямочки на щеках.

Они смотрели на мир внизу. Там кипела работа, шла стройка, начатая почти пять лет назад. На этой земле воля Стикса свела Макса с людьми, позволив выжить, и влюбится в этот мир беззаветно. Он просто жил Стиксом, дышал его сутью, любил его всем своим сердцем, этот мир свел его снова, с той кого он считал потерянной навечно.

Та, что стояла с ним рядом, появилась позже и с первого мгновенья разделила всё, что он предлагал. Она безмерно доверяла ему и любила до беспамятства.

А там, внизу, среди таких же, как и она, ребятишек, носилось маленькое остроухое чудо, заливаясь смехом, когда лишь видимый ей Дух этого места находил её в тёмных углах Цитадели. Остальные дети, спасённые после перезагрузки, по‑доброму завидовали её способности видеть незримое. Эта зависть была светлой и по‑дружески наивной.

Чудо могло бы носиться по лабиринтам днями и ночами, если бы дать ей волю. И только непонятная власть повара тёти Наташи и её необыкновенные булочки с корицей усмиряли бесенят в лице Эли.

Пара смотрела на мир и улыбались ему, неся радость вниз, всем окружающим. Это был их общий дар от Стикса — один большой и добрый дар: дарить радость и теплоту людям, которые их окружали.

Новосибирск, июль 2026