Перекресток одиночества-4
Глава 1
Дем Михайлов
ПереКРЕСТок одиночества
Книга четвертая
Часть первая
Исправленная версия
Глава первая
Разговор о грядущем и былом
Доносящаяся старая песня не потеряла своей чистоты и прелести даже за пролетевшие десятилетия. Да и вряд ли когда-нибудь потеряет – разве что умрут все те, для кого она значила нечто большее, чем просто песня.
Слышу голос из прекрасного далека,
Голос утренний в серебряной росе,
Слышу голос, и манящая дорога
Кружит голову, как в детстве карусель.
Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко,
Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь.
От чистого истока в прекрасное далёко,
В прекрасное далёко я начинаю путь…
Слегка дребезжащий динамик был установлен на высоком самодельном столике у нижних ступеней восходящей к Центру лестницы. Еще пара таких же радиоточек расположились дальше в Холле, что наполнило огромное помещение перекатами музыкального эха и отзвуками далеких голосов.
Стоявшая у столика закутанная в меха высокая старуха, что вроде как бесстрастно слушала песню, вдруг затряслась в беззвучном плаче. Закрыв лицо ладонями, она плакала, а сползший с седой головы старый платок полетел на пол. Успевший его подхватить старик в меховой ушанке торопливо обнял плачущую за плечи, забубнил ей в ухо что-то успокаивающее и ласковое, одновременно тяня ее к ближайшей лавке.
– Вся жизнь… – проплакала влекомая мимо меня старушка, комкая узловатыми пальцами облезлый меховой воротник. – Вся жизнь прошла в клетке каменной. К чему?! За что?! За что ж меня сурово-то так?! За что?!
– Ты, Верушка, не плачь, – пыхтел старичок, явно не в первый раз выступающий в роли понимающего утешителя. – Что уж поделать теперь?
– У меня сын пятилетний… там остался. Семьдесят пятого года рождения. Володенька мой… счастье кареглазое. Весь в отца своего непутевого… Как он там? Жив ли?
– Верушка… ты это… ну брось ты плакать… Хочешь, я тебе чаю стакан сыщу? Сладкого! А может, сигаретку?! Эх скурил я запасец свой особый…
Шагнув к беспомощно озирающемуся старику, я вложил ему в пальцы почти пустую пачку сигарет «Русский стиль» и указал глазами на несколько торчащих из пачки замковых талонов. Разом оживившись, дед куда бодрее потащил рыдающую бабульку к лавке, назидательно ей вещая:
– А чего ты приуныла? Вот в тепле сидим! Сигаретки курим! А сынок твой уж точно не хуже нашего живет! Вот, держи сигаретку. Держи, Верушка. Ты глянь, какой чудной табак… мы у себя в колхозе табак сами растили, сушили да рубали. А тут вон оно как…
– Деревня ты, Степан… – старушка шмыгнула носом и приняла сигарету еще дрожащей рукой. – Деревня…
– Деревня! – счастливо улыбаясь, согласился тот. – А чего? Колхоз имени Ильича! Знатный колхозище! Мы всю Москву кормили!
– Прямо вот всю?
– Ну, половину – так точно! Чего только не растили на заливных лугах! Как Ока-матушка в берега свои летние вернется, а землица чуть подсохнет – так мы разом на трактора прыгаем, напутствие бодрое от председателя получаем и давай пахать!
Прикурив от галантно поднесенной самодельной зажигалки, старушка сделала удивительно глубокую затяжку, выпустила длинную струю дыма и тяжело вздохнула:
– Дурак ты, Степан, неотесанный.
– Ну, до вас, московских, таким, как я, пусть и далече… но кое в чем мы все же получше вашего понимаем.
– Это в чем же?
– Да почти во всем!
– Да почему?
– Как «почему»? Ты сама рассуди! Вот куда вы там в городах ваших смотрите? На стены серые и парки выхолощенные? То ли дело в деревне – вышел на берег крутой да как глянул далече… и от просторов родных аж в груди спирает! Вот и выходит, что вы в городах люди стесненные да бегучие… а на бегу как задумаешься? Некогда! И как бы вы не бегали – все одно куда-то опаздываете. Вот и выходит, что вся жизнь у городских в бегучке бездумной проходит! А вот у нас…
– Эх, не бывал ты в театре, Степанушка… эх, не бывал… – она, вдруг помолодев, сбросив разом лет двадцать, царственно выпрямилась, вздернула подбородок и стала почти красивой. – Не видал ты ничего, кроме репы своей грязной… А я… о каких только ролях я не мечтала…
Дальнейшего разговора я уже не услышал – увидел спускающегося по лестнице посланца из Замка и зашагал к нему, зная, что затем все одно ему придется подниматься, ведь пересекаемся мы за одним из столов в общей зоне Центра. Тем временем из динамиков послышалась следующая песня.
Краем глаза заметив деловитого и шустрого старичка в серой телогрейке с приметной зеленой нарукавной повязкой, шапке-ушанке и высоких валенках, чуть сменил направление и направился к нему. Он как раз присел за один из столиков и, бережно выложив на столешницу электронный планшет в самодельном кожаном чехле, достаточно умело вносил в него какие-то данные, в то время как трое сидящих напротив него старушек торопливо что-то излагали.
– Из новенького что-нибудь!
– Но и классику родную не забудьте!
– Вот-вот! И пусть музыку рано не выключают! В наши годы рано не ложатся, и никто против не будет, коли музыка хоть до утра играть будет!
– Это верно ты, Нюрка, говоришь! Стосковались по музыке-то! Ой стосковались!
– И будет ли сегодня продолжение аудиоспектакля про убийство?
– «Убийство в восточном экспрессе», – закивал старичок в серой телогрейке. – Агата Кристи. Многоголосый, профессиональный. Будет обязательно! Минут через двадцать и начнется. Третья глава!
– От и славно! Уж больно история интересная.
– Опять же, у тех, кто читает, голоса хорошо поставленные. Приятно слушать!
– А есть ли еще такие вот истории озвученные?
– Есть. Завтра будут готовы несколько копий нашего каталога, – старичок закивал чаще и поднялся. – Все будет. Не волнуйтесь.
Едва он отошел от удовлетворенных переговорами бабушек, я поймал его легонько за край рукава и поздоровался:
– Доброго вам, Николай Дмитриевич.
– Охотник! Рад видеть. Чем могу?
– Да просьбочка есть одна. Выбора музыки касательно.
– Пожелания личные есть? Их всегда уважим. Называй мелодии.
– Да нет… – улыбнулся я, шагая рядом с суетливым дедом из Центра, что взял на себя действительно тяжкую обязанность по сбору музыкальных и литературных пожеланий со всего Бункера. – Личных пока нет. А просьба такая: вы при выборе музыки уж учитывайте чуток разные нюансы.
– Например?
– Ну, вот песня сейчас играла красивейшая… Прекрасное далеко…
– Душевная! Аж душу сворачивает!
– Согласен, – кивнул я, помогая ему подниматься по ступенькам. – Вот только воспринимается она слишком лично. Ведь слова там какие… Про то, как из прекрасного далеко слышится чей-то голос и на его зов хочется спешить… а затем туда же уже лежит и твой путь – в прекрасное далеко… Не будем забывать про шепот Столпа, что вечно зовет за собой. И уж точно не надо забывать про то, что для многих здешних… к-хм…
– Да ты говори, говори, – на меня взглянули умные цепкие глаза. – Чего захмыкал?
– Не будем забывать и про то, что тут многим под девяносто и для них ближайший путь в прекрасное далеко означает лишь…
– Смерть?
– Ну… не хотелось бы вызывать у людей ненужные мысли… Пусть думают о веселом, а не светлом и печальном…
– Да понял я тебя, Охотник. Понял. Передам куда следует. Интересно ты мыслишь… а вот сам фильм хороший! Вышел в далеком уже восьмидесятом. Господи! Эпоха пролетела! Ты сам видел фильм-то?
– Видел, – подтвердил я. – Хороший фильм. Кончается, правда, торжественным замуровыванием живой школьницы под эту самую песню, но фильм душевный.
– А? Чем кончается?
– Вы уж музыку хотя бы так чередуйте, чтобы беззаботная с душевной, – попросил я, выпуская рукав старика и ускоряя шаг.
– Чем-чем, говоришь, там фильм заканчивался? Я другое помню! Пересняли, что ли?! У вас теперь там, говорят, многое коверкают…
Рассмеявшись, я развел руками и ничего не ответил. Поднявшись еще на пару ступенек, я поравнялся со ждущим меня посланцем из Замка и крепко пожал ему руку, тут же ощутив ответную железную хватку. Чуть не ослепив меня серебряно-золотой улыбкой, Тон Тоныч вежливо приподнял меховую кепку, что ладно лежала на расчесанных длинных волосах, и, завершив на этом приветствия, мы начали подниматься. Шагал Тон Тоныч с той же легкостью, что и я – много ходящий и занимающий спортом здоровый мужик средних лет. И это легкость его шагов говорила о многом. Уверен, что если снять с него подбитую медвежьим мехом почти армейскую куртку и виднеющуюся из-под нее старую клетчатую рубашку, то я увижу не дрожащий тощий стариковский торс, а более чем достойную жилистую мускулатуру. И это в его более чем преклонные годы. Еще день назад я его знать не знал. Он сам нашел меня и спокойно представился.
Представитель Замка по особым внешним делам. Послан Михаилом Даниловичем – лидером Замка – в целях профильной коммуникации и грамотной организации всего необходимого для предстоящей экспедиции. Главная цель – сделать так, чтобы экспедиция ни в чем не нуждалась на всем своем протяжении и благополучно вернулась. Представившись, он тут же показал себя, как действительно знающего специалисты, не став корчить главнокомандующего и первым делом спросив, какие мои мысли касательно подготовки, в чем я нуждаюсь и чем надо заняться прямо сейчас. Благодаря этому он сразу вырос в моих глазах. Заодно повысилось и мое уважение к самому Михаилу Даниловичу: ведь он послал ко мне человека-практика, нацеленного на решение проблем, а не теоретика, способного оперировать лишь заумными словечками и посылать помощника за очередным латте без кофеина.
Внимательно выслушав меня, а кое-что и записав, Тон Тоныч назначил встречу на завтра, пообещав к этому моменту решить многое. И судя по его едва заметной улыбке, он преуспел. Впрочем, неудивительно – по моей просьбе он коротко перечислил несколько вех своей биографии, как тамошней, так и здешней.
Антон Антонович Антонов. Такое вот тройное «А».
Восемьдесят шесть лет. В прошлом судовой механик, крепко увлекался боксом, в юношеские годы подвизался носильщиком и проводником у геологических экспедиций. Благодаря экспедициям, научился выносить тяготы долгих путешествий и походного быта, что крепко пригодилось позднее уже здесь. Никогда не был женат, детей не имел, в мир Креста «улетел» прямо с родного корабля. Его столкнул с палубы один из пассажиров, с кем он намедни долго беседовал о жизни и своем отношении к ней. До воды он не долетел, рухнув на покрытый льдом пол «своего» тюремного креста. Сорокалетний срок отбыл от звонка до звонка. О происходящем на земле узнал быстро, за третий рычаг дергал постоянно и решительно, связи с Бункером наладил загодя.
Такая вот кратко изложенная автобиография, что за десяток скупых предложений охватила чуть ли не век человеческой жизни. А меня заставила задуматься о том, насколько же у «этих» гадов все отменно и продумано схвачено там, в нашем мире. В те времена камер наблюдения не было. Подгадал момент, подпихнул избранного человека в спину, отправляя в чертов телепорт – и все. Концы в буквальном смысле слова в воду. Когда хватятся пропажи и без толку обыщут весь корабль, экипажу останется принять единственный логичный вариант: матрос или там судовой механик выпал за борт. Море забрало. Быть может, они даже развернутся и какое-то время будут искать… Дальше пара записей в судовой журнал, по прибытию в порт короткое и почти бессмысленное расследование со стороны тогда еще милиции… и резюме: «Смерть по собственной неосторожности в следствии нарушения правил безопасности». А кто-то почти обязательно намекнет, что это могло быть и самоубийство, как это всегда бывает.
Подобная собираемая мной информация была важна в первую очередь для понимания объема и частоты проводящихся на нашей планете «ловли и отправки». Вчера я задал пару уточняющих вопросов и выяснил, что тот пассажир, с кем беседовал Тон Тоныч, занимался делами все тех же уходящих в тайгу геологических экспедиций, обеспечивая их всем необходимым, комплектуя состав, выискивая транспорт, пробивая билеты, снабжая снаряжением, заставляя шевелиться ленивых управленцев и вообще выполняя кучу важных дел «на местах». Вся жизнь в дороге. Был хорошо известен на весь немалый край. Пользовался уважением. Любил поговорить на серьезные жизненные темы. Его не раз пытались повысить, но он всегда отказывался, говоря, что не видит себя за письменным столом. На тот момент он трудился не покладая рук уже больше двадцати лет.
Больше двадцати лет!
И скольких людей этот уважаемый человек отправил сюда за эти годы?
Но тут дело даже не в количестве…
Судя по всему, наша новая встреча всколыхнула во мне эти мысли, и Тон Тоныч это заметил. Едва мы уселись за уже накрытый стол в дальнем углу, он предложил, не скрывая интерес:
– Пять талонов за мысли, что у тебя в голове.
Хмыкнув, я сделал ответное предложение:
– Полный лист талонов.
– Ого! Неужто мысли настолько ценные?
Я покачал головой:
– Отнюдь. Отвлеченные, но довольно злые и чуток запоздалые размышления. А еще мысли о родине. Ну а еще я впервые очень сильно разозлился.
– На кого?
– На тех, кто нагло заявился к нам и принялся похищать людей. Раньше я не был настолько зол, но осознал кое-что и вот теперь… теперь разозлился…
– Ну… как по мне, вполне звучит на целый лист талонов. Договорились. Так о чем ты таком думаешь, Охотник?
– Вчера вы рассказали свою историю. Я уже немало слышал таких. Да и сам пережил нечто подобное – причем совсем недавно.
– Ну да. Здесь это рядовой случай, – кивнул старик, аккуратно раскрывая искусно выточенный костяной портсигар и выуживая из него сигаретку без фильтра. – Закуришь?
– Нет. Борюсь с этой привычкой.
– И как?
– С переменным успехом, – улыбнулся я. – А насчет мыслей… Минувшей ночью я долго не мог заснуть.
– Так надо было овец считать. Тех, что прыгают через забор.
– В моем случае бесполезно. Я бывший бизнесмен. Поэтому любые цифры мой мысленный процесс скорее будоражат, чем усыпляют.
– О как…
– А вчера я как раз и делал приблизительные подсчеты, добавляя к этому масштабы в границах нашей тогда куда большей по размерам родины.
– Советский Союз нерушимый?
– Он самый. Потом сузил масштабы до России.
– А она тоже немаленькая.
– От края до края, – согласился я. – Я пытался вывести некое среднее число, но у меня никак не выходило – маловато данных. А потом я вдруг понял, что эти цифры вообще неважны.
– Как это? – Тон Тоныч как раз делала первую затяжку и едва не поперхнулся дымом. – Ты что такое говоришь, Охотник? Там ведь каждая единица – живой человек!
– Сострадание надо выбросить из уравнения, – возразил я и выставил ладонь, останавливая приподнявшегося со стула старика. – Тут важно рациональное мышление. И я могу пояснить, почему количество не так важно, как качество.
– Ну, поясни… поясни… – сквозь сизый дым на меня взглянули умные глаза. – Я вот без сострадания не могу.
– Даже если я удвою получившиеся у меня цифры… то итоговая сумма окажется не столь уж и большой – если поделить ее на количество минувших с начала чертовой охоты лет. Но вот качество…
– Качество? Ты уже второй раз повторяешь это слово, а я все никак не могу смекнуть, к чему ты это.
– Я здесь не так давно, но каждый день стараюсь общаться с новыми людьми и трачу на это не меньше часа. Чаще больше. Расспрашиваю, помогаю чем могу.
– Об этом все знают. И все тебе благодарны. Даже большинство из Замка.
– Большинство? – хмыкнул я и пожал плечами. – Так не бывает, чтобы все были довольны.
– Тут ты прав.
– А по количеству и качеству… Меня с самого-самого начала обескуражил чересчур личный подход к потенциальным жертвам. Такой подход никогда не был рациональным, и он слишком затратный, если судить с позиции бизнеса. И слишком медленный.
– Так там не один загонщик орудует!
– Верно. Но это только подтверждает мой вывод: это слишком затратно, слишком хлопотно и очень долго. Вот окажись я на месте такого вот «загонщика», и поставь мне кто задачу обеспечить такое-то количество будущих сидельцев – я бы первым делом уселся в автобус, везущий с отдыха вахтовиков. Автобус, полный тех привыкших к общагам, холоду, снегу, простой пище и тяжелому труду крепких работяг. Сколько там в одном автобусе? Пятьдесят крепких небритых мужиков? И сколько таких автобусов? А целых поездов?
– Погоди. Так бы дело у тебя не пошло.
– Почему?
– Исчезновение полного людей автобуса вмиг привлечет внимание.
– И что? – я рассмеялся. – Да пусть на расследование бросят хоть сотню грамотных полицейских. Что они смогут отыскать? Пустой автобус и брошенные личные вещи? Ну проследят по редким камерам движение автобуса до определенной точки – а в поле зрения следующей камеры он просто не появится. Нет требований выкупа, нет следов… Расследование быстро зайдет в тупик и превратится в висяк. Даже если я вдруг припрусь в полицейский участок и заявлю, что людей телепортировали в летающие тюремные камеры… Вы ведь понимаете, как со мной поступят?
– Ну… либо выпнут за дверь…
– Либо отправят на принудительное обследование, – хмыкнул я. – Ну хорошо… даже если с целым автобусом перебор, и переполох нежелателен – все равно можно действовать чаще и меньшими масштабами. Выхватить людишек тройками, пятерками – мало ли этих современных любителей пешей ходьбы по тропам здоровья… Но…
– Но?
– Но суть не в количестве. Ведь как я уже давно понял и кое-кому даже рассказал, все дело в качестве. Все попавшие сюда люди обладают определенным набором схожих черт характера.
– Тут ты ничего нового не открыл. Мы сами часто беседовали об этом. Чтобы выжить в одиночке и не сойти с ума во время ответных ударов Столпа, чтобы выдержать клятый шепот… Да… Тут нужно иметь характер особый.
– Мы все мыслим в той или иной степени рационально, – начал я перечислять, загибая пальцы, – умеем планировать и выполнять поставленные задачи, наделены определенной ментальной стойкостью, обладаем здоровым эгоизмом. И при этом мы вполне коммуникабельны, умеем торговаться и договариваться. Мы предприимчивы – в той или иной степени.
– Все это мы отметили в наших записях. Да там этих качеств целый список. Но мы подытожили тот список парой слов. И все сошлось.
– И эти слова?
– Дельные люди, – коротко произнес Тон Тоныч и с силой затушил окурок о дно стеклянной помутневшей пепельницы. – Люди дельные.
– Именно, – подтвердил я, пристукнув кулаком по столешнице. – Хорошо вы подытожили. Дельные люди! Они выхватывают из человеческой массы дельных людей. Взгляд у них так наметан, что наверняка видят сразу по какой-нибудь совокупности внешних признаков. Затем долгий или короткий разговор, внутренний вердикт и – либо загонщик уходит, сочтя тебя непригодным, либо…
– Толчок в спину, и ты внутри креста.
– Именно.
– Так к чему ты мне это пережевывал? Для меня жвачка и так знакомая – я ее уже полста лет жую вместе с остальными стариками. Мы люди дельные. Что с того? Тут нет причины злиться-то…
– Есть! – возразил я. – Только я изначально ее не осознавал. Но причина у меня своеобразная. Не для каждого это станет поводом для злости.
– А для тебя?
– Для меня тут есть повод злиться, – кивнул я.
– Поясни.
– Ну… тут не так просто… надо понимать последствия, понимать масштаб…
– Так ты разжуй.
Чуть помолчав, я не выдержал и протянул руку. Тон Тоныч щелкнул портсигаром, а затем и зажигалкой. Подкурив, я сделал затяжку, отхлебнул чуток еще горячего чая и заговорил:
– Я всегда в этой жизни уважал людей дельных.
– И умных…
– Нет! – отрезал я. – Да, к ним есть уважение, но оно совсем иного рода и не настолько глубокое. Для меня человек дельный – это та самая соль родной земли. Почему? Да потому что можно быть умником и бездельником одновременно. А вот сочетание человека дельного и бездельника попросту невозможно. Вся человеческая цивилизация сумела выжить и преуспеть в первую очередь только благодаря людям дельным, а не гениальным. И ведь в это понятие дельных людей входит очень многое. Они деятельны и последовательны в своей деятельности. Они тоже боятся трудностей, но не пасуют перед ними и, образно говоря, каждый день выходят на каменистое поле с мотыгой в руке.
– Ну захвалил ты нас… и что?
– А то, что именно таких вот людей эти загонщики и забирают. Скольких они забрали из нашей страны за годы? Десятки тысяч? Больше?
– Ну… у нас людишек миллионы.
– Миллионы, – согласился я.
– И дельных среди них немало.
– Немало, – снова подтвердил я. – Но это ведь не повод махнуть рукой и простить. Я вырос в умирающей деревне. В те годы, когда из деревень повально бежали все подряд – у кого были силы или у кого было куда. Преимущественно оставались только старики. Они помогали друг дружке выживать.
– Слышал о таком. Грустное дело.
– В нашей деревне был один мужик, Гришка. Я тогда еще пацаном был. Но знал его хорошо – да его все знали. Он был единственным, кто занимался делами деревни. Разбирался с оборванными проводами электропитания, заставлял чистить зимой дороги от снега, помогал чинить заборы, не забывая при этом о собственном немаленьком хозяйстве. Он был человеком дельным. Мастеровитым. Всего один такой человек даже не на одну, а на две расположенные рядышком умирающие деревни – и он в одиночку тащил все это на себе. Всего один человек из тех, кто не просто сидит на заднице и ругает власти, погоду и бога, а что-то делает самостоятельно. А потом Гришка пропал. Исчез бесследно в один из ранних осенних дней. Машину его нашли позднее на дороге – старый уазик был в полной исправности. А Гришка пропал. Его так и не отыскали – даже мертвого тела. Легенд о его исчезновении ходило немало, но главное – следующей же зимой вымерла половина дальней деревушки и треть нашей.
– Потому что Гришки больше не было?
– Да, – согласился я, туша сигарету. – Потому что Гришки больше не было. Пропал всего один дельный человек… и случилась локальная катастрофа с десятками смертей. До кого-то просто не доехала скорая, кто-то не смог заготовить дров, кто-то еще по какой-то причине… И я вот вчера задумался: а не сюда ли Гришка угодил тем ранним осенним деньком? Может, подобрал по дороге какого-нибудь серенького улыбчивого грибника…
– Все может быть… Я понял твою мысль, Охотник. И я понял твою злость. Нельзя выбирать изюм из булки, да? Ешь целиком. А лучше вообще не трогай: булка-то ведь не твоя, а чужая.
– Деловитые, стойкие и предприимчивые люди, как мы теперь обобщили все эти качества характера и души… они важны для любой страны, – медленно произнес я. – Они те самые, кто реализует на практике грандиозные замыслы кабинетных умников. Они те самые, кто воспитывает таких же, как они сами, детей, уча их крепко стоять на ногах и быть независимыми. Это целая прослойка нашего общества, и из-за иноземных ублюдков она стала тоньше. А ведь эти исчезнувшие люди занимали какие-то места в обществе – возможно, важные. И кто занял освободившееся место? Умеющий красиво врать, но ничего не смыслящий в реальности и не любящий впахивать улыбчивый паренек, начитавшийся книг о мотивации и продуктивности? Ну да… так мы далеко пойдем…
– Они далеко пойдут, – поправил меня внимательно слушающий Тон Тоныч. – Мы-то теперь тут. Слушай, Охотник… а как вообще там люди живут? В целом…
– В целом? Да как в тетрисе, в то же время играя в фальшивые фермы и домострой.
– Чего-чего? Вот что ты этим хотел сказать? Про тетрис знаю – у нас даже есть такая портативная штука с экраном и игрой. Тетрис – это где разные фигурки падают сверху и надо успевать их раскладывать, как положено, чтобы тебя не завалило.
– Вот-вот, – кивнул я. – Так люди и живут в тетрисе под названием «жизнь», пытаясь в последний миг хоть как-то разгрести валящиеся на их головы проблемы. А чтобы успокоиться, в редкую свободную минутку строят не принадлежащие им цифровые замки, ходят на свидания с ненастоящими женщинами, поливают эфемерные цветы и собирают несуществующие урожаи на виртуальных фермах.
– М-да… что-то все равно постичь не могу. Ну да ладно. Позже помозгую над словами твоими кучерявыми. А пока вот тебе сегодняшняя мудрость от Веры Юрьевны, в прошлом матери многодетной. Сегодня вот с утра столкнулся с ней на завтраке, а она мне и говорит – Тоныч, знаешь, в чем разница между нами и мертвецами? А я ей – и в чем же? А в том, отвечает она мне, что в отличие от покойников мы знаем, что про нас там плохо говорят, и оттого мучаемся.
Я молча развел руками. А что тут сказать? Зато мне вдруг полегчало. Ушла бессмысленная и в чем-то зряшная злость. Я снова мог мыслить рационально и был готов вернуться к обсуждению экспедиции. Но, как оказалось, на текущий момент готов был только я один – собеседник неспешно перебирал листы в принесенной с собой старой кожаной папке на молнии, в пальцах другой руки крутя старомодную чернильную ручку с золотым колпачком. Поймав мой взгляд, Тон Тоныч пояснил:
– Настоящая вещь! Ручка «Олимпиада 80». Нравится?
– Я больше думал над тем, откуда вы берете чернила.
– Пусть кустарно, но изготовляем свои. И с каждым годом совершенствуем процесс, – гордо ответил старик. – А ты, я вижу, наконец подстроился под наши беседы и совсем несовременный темп?
– Подстроился, – согласился я. – Вернее научился подстраиваться на ходу. Сначала было крайне непривычно добираться до главной темы так долго… но потом я понял, что в Бункере спешить некуда.
– Именно. Нет тут срочных дел. Распорядок железный, постоянный, медленный. Опять же – за разговорами время незаметней летит. Почесал языком всласть, другого послушал и глядь – а уже ужин… Там-то у вас, поди, все иначе теперь.
Я неопределенно пожал плечами:
– Где как. Некоторые ведут дела по старому неспешному стилю, другие стараются уложиться в тридцатисекундную подачу самой сути…
– О как… Тараторят, поди, как оглашенные.
– Возможно… – усмехнулся я. – А ведь при этом еще и улыбаться надо, и стараться не прикусить язык. Я выступаю за нечто среднее между жеванием соплей и стремительной болтовней.
– Мир изменился, – подытожил Тон Тоныч. – Ну так вон сколько лет пролетело. А у нас все по-прежнему.
– Да нет, – не согласился я. – У вас все даже не по-прежнему, а прямо вот по-старому…
– Опять критикуешь?
– Нет. Скорее констатирую факт. Сегодня утром меня осенило.
– Еще раз? Частенько же тебе светлые мысли в голову приходят, Охотник.
– К сожалению, не так часто, как хотелось бы, – рассмеялся я.
– И в чем же осенило?
– Это скорее догадка, – поправился я.
– Так расскажи. И не торопись: мы все одно Михаила Даниловича ждем, а он задержится еще чуток.
– Серьезное что-то?
– Похороны, – кратко пояснил Тон Тоныч. – Елену Никитичну проводили в последний путь спозаранку. Сто шесть годков прожила. Так вот и поверишь в мистику: она еще неделю назад мне за ужином сказала, что пора, мол, ей уж в дорогу дальнюю собираться. Я ей в шутку – неужто позвал кто? А она – привиделась, мол, мне дочка младшая. Померла она в восемьдесят один год, и страшно ей там в темноте одной на тропке узкой. Вот и зовет маму. Надо идти и помогать. Вести за собой к свету небесному. Но сначала попрощаюсь со всеми неспешно, чайку напоследок попью сладкого, да завещание составлю. На все про все, мол, как раз неделя и уйдет. М-да… и ведь на самом деле померла Еленушка. Ушла…
– М-да, – крякнул я. – Мистика как есть…
– А ты веришь во все это? Потустороннее?
– Не особо, – улыбнулся я.
– Молод потому что еще, – припечатал старик и напомнил: – Так что там про догадку твою?
– Не было ли в истории Бункера, причем где-то ближе к временам его основания, так сказать, кого-то из пенитенциарной службы?
– Откуда-откуда?
– Тюремщика, – пояснил я. – Кого-то, связанного напрямую с содержанием заключенных. И речь не о рядовом сидельце, отмотавшем свой срок. Речь о ком-то, кто сыграл большую роль в становлении Бункера.
Тон Тоныч удивленно откинулся на спинку стула:
– Ого…
– Я угадал?
– Прямо в точку ты угодил, – кивнул собеседник. – Причем ударил в самую сомнительную и при этом важную для нашей истории персону. Считай, прямо по лбу покойного Максима Сергеевича щелкнул звонко.
– А он как раз из…
– Потомственный тюремщик, – усмехнулся Тон Тоныч и задумчиво повел головой. – Бушуев Максим Сергеевич. Фигура! Но сомнительная…
– Я уже слышал про одну сомнительную важную фигуру из прошлого Бункера.
– Сергей Панкратов?
– Да.
– Неугомонный экспансионист, исследователь, бунтарь и просто рисковый человек, – кивнул старик. – Уважаю его безмерно. Своей неугомонностью Сергей Панкратов подарил всем жителям Бункера годы и годы дополнительной жизни. Он погиб ради нас всех. Смешно, но то же самое я могу сказать и про Бушуева Максима, хотя многие из знающих о том периоде относятся к нему крайне неоднозначно. А с чего ты решил, что в правлении Бункера был такой человек?
– Взглянул на структуру Бункера сверху, как на схему, – пояснил я. – Вспомнил тех крепких стариков в черных телогрейках у входа в Замок. Разносящих баланду безобидных здешних молодых. Про всегда закрытые двери и четкую иерархию. И как-то во всем этом я разглядел контуры тюремных бараков. Хотя территория Холла больше похожа на поселение для изработанных вольноотпущенных.
– Все верно, – вздохнул Тон Тоныч. – Это все заслуга Бушуева Максима Сергеевича.
– Можно подробней? Раз уж ждем Михаил Даниловича…
– Да почему бы и нет. Тут секретов никаких. То, что про него и вообще про многих холловцы и центровые ничего не знают, только их вина и ничья больше. Им не особо интересно. Понимаешь?
– Еще как, – кивнул я, усаживаясь поудобней.
– Сигаретку?
– Не, – отказался я. – Лучше чаю погорячее.
Тон Тоныч жестом отдал распоряжение, неспешно добыл сигарету из портсигара, подкурил и наконец заговорил:
– Тут все верно подметил, Охотник. Не все, но очень многое в нашем Бункере определила власть Бушуева. А он мир видел очень по-своему. Хотя тебе этого точно не понять.
– Это почему?
– А потому что молод ты. И потому, что при тебе попросту не было тех организаций, что в свое время леденили душу каждого. Лично я с детства наслышан был – нашу семью напрямую зацепило. Пятеро угодили в лагеря и лишь двое вернулись живыми в пятьдесят третьем. От них и наслушался всякого. А Бушуев тоже оттуда свои корни ведет – только его семья с другой стороны колючей проволоки всегда была.
– Охранники?
– Вся семья Бушуева напрямую была связана с УСВИТЛ. Слышал о таком?
– Нет.
– Севвостлаг.
– Тоже нет. Но это явно какой-то северный тюремный лагерь. Тридцатые годы двадцатого века?
– Они самые. Темные тридцатые. Меня тогда еще не было, а вот родители мои хлебнули горя. Семья у Бушуевых была большая. И каждому нашлась работа. Кто охранником, кто бухгалтером или в администрации лагерной, а кто и получше карьеру сделал. Когда лагерь закрыли, Бушуевы без работы не остались: их просто перевели в УИТК, где они продолжили трудиться. Спросишь, откуда я это знаю?
– Как раз собирался.
– А Бушуев оставил после себя обширные дневники. Писал мелко, четко, почти без ошибок. Там все. Начиная с истории его семьи, потом как он угодил в тюремный крест… та еще историйка…
– И как он сюда попал?
– По дикому, можно сказать. Руководил конвойной командой одним зимним вечером шестьдесят четвертого. Принимали два вагона с заключенными. Овчарки хрипят и рвутся с поводков, вьюжно, морозно… Он отошел к штабелю бревен, только достал фляжку и хлебнул самогона, как его толкнул в спину его же подчиненный по фамилии Матросов. И Бушуев оказался здесь. Учитывая, что поездная платформа находилась на территории колонии, можно сказать, что он угодил из тюрьмы в тюрьму, по пути резко сменив роли. Но при этом угодил он козырно – сам понимаешь.
Я не сразу догадался. Понадобилось секунд десять, чтобы осознать:
– Полная зимняя форма. Фляга. Может, даже оружие…
– Планшет с документами. Кожаный такой, офицерский. И да – табельное оружие с двумя магазинами. Сверток с задубелыми бутербродами в боковом кармане. Пачка махорки, зажигалка. Да там в его дневниках полный и достаточно длинный перечень – он мужик был педантичный и скучноватый.
– Повезло ему с вещами, – подытожил я, а подумав, предположил: – Толкнувший его в телепорт мог специально подгадать момент, когда Бушуев будет в полном обмундировании.
– Да зима была, – отмахнулся Тон Тоныч. – В записях самого Бушуева такое же предположение. И даже отметка о том, как ему повезло. А еще, к слову, он там страниц пять посвятил размышлениям о том, что за последние годы его службы было прямо немало схожих бесследных исчезновений. Пропадали заключенные и охранники, исчезали поварихи и вольноотпущенные. Все это скрывалось: никто не желал получить по шапке от правления Дальстроя. Где-то в третьей тетради Бушуева, если не ошибаюсь за давностью лет, он упоминает, что встретил на чалке одного из тех самых исчезнувших осужденных. И этот осужденный ему запомнился тем, что у него в свое время не было причин бежать: трудолюбивый, посаженный на семь лет, умело избегающий особо тяжелых работ, умеющий наладить контакт как с уголовниками, так и с администрацией, а незадолго до исчезновения стал смотрящим в бараке. Это я в дополнение к твоим предположениям о похищении и переброске сюда не абы кого, а людей дельных…
– Я хочу почитать эти дневники, – сказал я.
– Обещать не могу. Но ты знаешь кого спросить.
– И спрошу, – кивнул я. – Так этот Бушуев отбыл весь срок?
– От звонка до звонка. Добрался сюда в Бункер. Явился в сохраненной форме – суровый, несгибаемый и много чего повидавший в жизни, помимо долгой отсидки. Так что он очень быстро сделал карьеру, превратившись в крайне жесткого замкового управленца. Не могу не признать: в то время Бункер балансировал на грани. Едва выживали. Вечно всего и вся не хватало. Люди часто не слушались, проявляли характер, доходило почти до бунтов, никто ни за что не нес ответственности. Случались драки и даже смертоубийства.
– Бушуев это дело исправил?
– Еще как исправил. И первым делом он уже имеющиеся границы между социальными слоями превратил в неприступные стены. Разделил стадо на три неравные части, четко прописал условия для тех, кто хотел попасть в Центр или в Замок, выявил и назначил тех, кто надел те самые черные ватники, обустроил и запер арсенал. В общем, он спас ситуацию. И вернул баланс. Но сделал это столь спорными и жесткими методами, что и не поймешь, что теперь делать с этим убежденным сталинистом: памятник ему возводить или расстрелять посмертно.
– Расстрелять кого? – с интересом спросил подошедший Михаил Данилович, сопровождаемый высокой старушкой с подносом в руках. – Не меня ли в расход пустить собрались, друзья душевные?
– О Бушуеве речь, – пояснил Тон Тоныч, и лидер Замка тут же сморщился, как от кислого лимона:
– К-хм… вот уж не ожидал. Еще один седой покойник шевельнулся в могиле… Ну что? Поговорим об экспедиции? Как там с подготовкой, Антон?
– Ну… с подготовкой все хорошо, а вот по составу мы так и не определились после ультиматума Охотника.
– Вот да, – выглядящий чуть устало Михаил Данилович перевел вопросительный взгляд на меня. – С чего вдруг такой радикализм в требованиях?
– Чистые логика и прагматизм, – ответил я абсолютную правду. – Всем значимым персонам Замка нечего делать в моем вездеходе. Если с нами что-то случится, Бункер потеряет опытных управленцев. И кто знает, как это скажется на дальнейшей жизни нашего убежища. Так рисковать нельзя. Опять же, не станем молчать об иерархии: кто кому будет беспрекословно подчиняться в пути?
– Ну…
– И что будет, если в наше отсутствие в Бункер явится не слишком дружелюбная делегация от луковианцев? Кто будет с ними вести переговоры?
– Да это все понятно, Охотник. Но и ты пойми: не так-то легко взять и послать тебя пусть не на смерть, но все же в крайне опасное путешествие.
– А придется, – спокойно ответил я, доставая из кармана куртки сложенный вчетверо лист старой бумаги. – Кто-то всегда отдает неудобные тяжелые приказы, сам оставаясь в теплом безопасном кабинете. Так было, так есть и так будет. Поэтому состав экспедиции утвержу я. Но согласен взять из Замка одного человека – желательно крепкого, умного, стойкого психически и не играющего какой-нибудь действительной весомой роли в жизни Бункера.
– А остальных?
– Только из Холла, – произнес я. – Хватит пары человек.
– Итого, вместе с тобой четверо?
– Верно, – кивнул я. – Хотя в сегодняшних беседах окончательно определюсь и, может, выберу пятого.
– Что ж… Жители Холла куда лучше умеют обходиться меньшим, – вздохнул Михаил Данилович, массируя лоб. – Надо признать, что за прошедшие сытые годы остальные зоны Бункера превратились в лавандовые богадельни.
– По нашей вине, – хмыкнул Тон Тоныч.
Сделав пару отметок на верхнем листе, он поднял на меня спокойный внимательный взгляд:
– Главное требование к человеку из Замка все то же?
– Да. Он должен умело обращаться со всеми средствами связи, – подтвердил я. – И суметь в свободное время обучить остальных работать с рацией.
– Там не совсем рация, – поправил меня Михаил Данилович. – Хотя подходящего слова и не подобрать. Что-то с чем-то, впихнутое в пару больших металлических ящиков… Даже экран имеется. Все очень просто даже для непосвященных.
– А дублирующая система? На случай, если основная выйдет из строя.
– Еще один небольшой ящик с тангетой на проводе. Мы стараемся предоставить тебе все по списку, Охотник. И большую часть уже собрали, хотя кое-что придется заменить аналогами. Обсудим?
– Для этого и собрались, – улыбнулся я, подсаживаясь ближе к столу. – Обсудим… А это что за рисунок чего-то длинного и странного, торчащего рядом с вездеходом?
– Антенная вышка в разложенном состоянии, – пояснил Тон Тоныч и золотым пером старой ручки начал указывать на части этой конструкции: – В сложенном состоянии чуть выше метра, и в целом этого должно хватить на близких дистанциях. Опять же, на вездеходе можно подняться на почти любой холм, и тогда отпадет необходимость поднимать вышку.
– Она будет крепиться на крышу?
– Все верно. Вот тут шарниры в основании, чтобы сложенную вышку можно было уложить на крышу. Вот тут подъемное устройство со съемной ручкой. Здесь на схеме рычаг переключения шестерней. Дернул – и то же устройство одну за другой поднимет секции вышки. Полная высота антенны почти шесть метров. Конструкцию постарались сделать максимально легкой, но при этом достаточно прочной, чтобы выдержать здешние ветра.
– Разумно.
– Когда все заработает, вышка должна стать хорошим усилителем сигнала и для Бункера – что-то вроде выездной антенны.
– Ретранслятор?
– Он самый, – кивнул Михаил Данилович. – С недавних пор мы с невероятной силой хотим восстановить общение с отдаленными земными бункерами. В эфире слышится что-то, но едва-едва. Возможно, у них проблемы с силой сигнала. А может и новые сигналы какие уловить удастся.
– Дружеские контакты – дело важные, – согласился я. – Что ж… хорошо. Сколько времени уйдет на установку?
– Несколько часов. Все уже готово. Но тебе придется сделать полукруг и заехать в гараж Замка.
– Хорошо. Что по частичному переоборудованию салона вездехода? Тема важная…
– Займемся одновременно с установкой вышки, – ответил Михаил Данилович. – Сделаем все по твоему заказу.
Мой заказ был прост: минимум три откидные койки с ремнями, несколько вместительных контейнеров, приваренных к стенам салона там, где о них нельзя будет удариться головой, один откидной столик и прочие важные мелочи. Сам по себе вездеход был более чем надежной и комфортной машиной с просторным салоном. Но никто из нас не знал, как долго продлится экспедиция. И лучше уж заранее позаботиться о минимальном комфорте.
Мы просидели за столом больше часа. Все это время я ощущал на себе взгляды десятков куда более оживленных, чем прежде, глаз. Старики Бункера воспряли, ожили, зашептались и зашебуршились. Вон какой заинтересованностью блестят глаза. Что меня только радовало – пусть себе обсуждают, предполагают, напрягают мозги и выдумывают невесть что. Это все только на пользу.
Обсудив основные моменты, подбив цифры, утвердив перечни, мы наконец разошлись каждый по своим делам. Мой путь лежал обратно в Холл – там меня ждали другие не менее важные заботы. Перед отбытием я хотел убедиться, что заложенные мной изменения пустили надежные корни и не исчахнут, даже если я не вернусь из экспедиции.
Глава 2
Глава вторая
Ларек, скамейки и чаёк
Михаил Данилович сдержал слово.
Ларек возник почти мгновенно, и появился он не рядом с входом в Замок и даже не на территории Центра. Место было выбрано с умом – «ничейный» пятачок на верхней площадке широкой лестницы. Самое, считай, проходное место. И достаточно широкое, чтобы тут не образовалось затора. Да, холловцам все еще приходилось подниматься по всем ступенькам, но, учитывая их малоподвижный образ жизни, это шло самым любознательным на пользу.
Внешне ларек выглядел, как большой и вполне ладный ящик на четырех высоких колесах. Первый раз его выкатили из Замка еще вчера, и он вызвал настоящий ажиотаж не только в Холле, но и в куда лучше обеспеченном Центре. Сегодня к появлению ларька все отнеслись гораздо спокойней, но около него по-прежнему толпился народ, что, как всегда, больше любовался да торговался, чем покупал.
Проходя мимо, я ненадолго задержался, чтобы оценить происходящее. У стены пара человек в одинаковых серых свитерах – снятые черные ватники лежали неподалеку – сколачивала из грубо отесанных досок то, что в ближайшие дни превратится в остов настоящего торгового ларька. Замковые пообещали сделать его не просто практичным, но еще и красивым, и даже с витринами. Несколько молодых вялых парней, беззлобно подгоняемых тощим старичком в меховой куртке, тащили к стройке тонкие бревнышки. Вся древесина явно добыта из-под снега, а судя по ее отличному внешнему виду, она давно уже хранилась на каком-нибудь из складов Замка.
Как раз сейчас, то и дело повышая голос, взобравшаяся на табуретку бабушка в красном вязанном платье и сером свитере с высоким воротом, с нервинкой поправляя большеватые для нее очки, поясняла внимающим людям про ближайшее будущее:
– Магазинчик достроят за три дня! Все товары продаются и будут продаваться только за талоны! Считайте их нашими деньгами!
– А где их взять-то?!
– С этого дня Замок начинает выдавать различные работы для желающих. Оплачиваемые нетрудные работы! Так же у входа в Замок откроется что-то вроде ломбарда и скупочного пункта, где вы сможете по хорошей цене заложить или продать ненужные вам вещи.
– Сюда не каждый сможет подняться! Колени наши совсем не жалеете!
Старушка в красном платье пренебрежительно отмахнулась:
– Не переживайте за свои колени и поясницы! Как только магазинчик заработает, вот эта торговая тележка раз в день будет спускаться в Холл и находиться там с десяти утра до двух часов дня. Воспользоваться выездным ларьком смогут даже лежачие больные!
– А лекарства? Лекарства продаваться будут?
– С этим пока никак. Но в продаже появятся вполне действенные настойки и мази нашего собственного изготовления. Помогают облегчить ревматические и артритные боли. Унимают зубную боль. Позднее сможете посмотреть все в каталоге.
– А где он?
– Скоро будет.
Закончив с пояснениями, она уже начала было сползать с высокой табуретки, держась за галантно протянутую руку одного из слушателей, но спохватилась и выпрямилась снова:
– Сегодня же здесь появится несколько пристенных лавочек и стол с самоваром и чайником. Чай здешний – на травках. Вкус приятный даже без сахара.
– И почем чаек замковый?!
– Замковый чаек бесплатен для всех, кто совершил покупку! Каждому покупателю выдается полный граненый стакан в меру крепкого чая.
Закончив, она спустилась с импровизированной трибуны, а народ тут же сомкнул полукругом ряды у тележки, обороняемой парой вполне бодрых и крикливых продавцов, что сразу же принялись наводить порядок. А я двинулся вниз по лестнице, то и дело здороваясь со встречными и справляясь об их делах.
Бункер ожил. Совсем ожил.
Понятно, что резкий прилив оживленности и шумихи вызван появлением торгового лотка – да просто появлением чего-то нового, но все же Бункер ожил. Когда я попал сюда в первый раз, то здешних обитателей можно было принять за редко и бесцельно бродячих лунатиков. Все бестолково слонялись от стены до стены, изнемогая от безделья и скуки. Теперь же почти у каждого появилась какая-то ежедневная важная забота, а оставшиеся пока без таковой уже не слонялись, а либо помогали в чем-то по мелочи, либо кучковались и радостно обсуждали всех и каждого, не забывая наблюдать за бурлящими в Холле новыми процессами.
Эти вот начинания, кстати говоря, я и хотел сейчас проверить.
Как частенько говаривала моя бабушка: «Начать дело любому дураку по силам, а вот хорошо продолжить и правильно завершить дано не каждому».
Удивительно, но очередной раз я вынужденно притормозил в самом центре Холла даже с удовольствием. Тут, где раньше была грязная пустота с редкими лужами, подернутыми ледком, теперь было тепло, чисто, сухо и совсем не пусто. Главное место заняла удивительная композиция, что состояла из двух сдвинутых торцами столов. Лавки отодвинули, разместив их квадратом вокруг столов. Столешницы застелили старыми простынями, добавили всякой мелочи вроде искусственных хвойных веточек, елочных новогодних игрушек и каких-то фигурок. Но это все по краям. А в центре гордо встали доставленные мной в Бункер «икебаны», самовар и патефон. Они и раньше были выставлены на всеобщее обозрение, но теперь их объединили и добавили к ним еще несколько не менее раритетнейших предметов. Я увидел блестящий велосипедный руль со звонком, большую пластиковую красную неваляшку, высокую хрустальную вазу, две потемневшие иконы…
Удивительно… да ведь тут образовался яркий музей. И ведь еще вчера его не было, а с утра я так торопился, что не обратил внимания на неспешную деятельность в центре Холла. А тут вон оно как…
Все лавки вокруг заняты преимущественно женщинами. Некоторые из них что-то оживленно обсуждали и даже спорили, другие созерцали «выставку», третьи просто мирно дремали. Уловив царящую здесь атмосферу, я с трудом сдержал удовлетворенную улыбку и просто пошел дальше. Тут все отлично, и поэтому не стоит вмешиваться.
Следующий час с небольшим я в составе чуть ли не комиссии – но не во главе, решительно открестившись от этой ненужной роли, – прошелся практически везде. Мы побывали в расширяющемся монастыре, где прибыло монашков и трудников, а заодно добавилось освещения и десяток самодельных узких коек. Следом сходили на кладбище, где посетили из уважения несколько могил – я не забыл про старого охотника, – а потом обсудили перспективы вполне себе неплохо растущей съедобной травы. Сошлись на том, что производство надо расширять, но действовать следует неторопливо. Под конец наведались на кухню, оценили запас дров, прошлись по всему Холлу, привлекая к себе всеобщее внимание. Это и было моей главной целью: я и без того знал, что все работает, как надо, всего на текущий момент хватает и более чем умные и деятельные люди бдительно приглядывают за каждым процессом. Скинувшие с себя многолетнюю дремоту жители Холла больше не хотели погружаться в спячку и, пожалуй, проявляли даже излишнее рвение в своих новых обязанностях. Никакого контроля и подпинывания не требовалось. Но тут главный фокус заключался в ином – чему я научился в уже прошлой своей деловой жизни.
Люди должны постоянно видеть рвение начальства. Они должны видеть, как ответственные люди падают на карачки и, пачкая колени и ладони, заглядывают в каждую щель. Подчиненные должны видеть, что начальство досконально разбирается в своем деле и вникает в каждый вопрос. Должны видеть, как назначенные на ответственное дело люди находятся в постоянном круговороте дел, попутно выявляя недостатки, наказывая бездельников, поощряя отличившихся и не имея никаких любимчиков. И, что самое-самое главное, обычный работящий и иждивенческий люд должен видеть, что начальство в курсе.
В курсе чего именно? В курсе вообще всего. И никак иначе.
Только и только таким руководителям мы доверяем на подсознательном уровне. Только при таком руководстве мы тоже начинаем работать изо всех сил, впрягаясь в общую бурлацкую упряжку. Только так возможно свершить настоящие крупные дела.
Этим вот мы и занимались, давая круги по Холлу и кладбищу, выявляя мелкие недочеты, подправляя план работ, назначая ответственных. Одного из ранее назначенных даже пришлось убрать – он руководил группой, направленной на создание неглубоких стенных ниш под будущие грядки травы. Но вместо руководства занимался запугиванием работяг историям о недоброй силе кладбища, причем и сам боялся до дрожи. На его место встал флегматичный семидесятилетний Паша в лохматом меховом плаще. Он сразу объявил, что мертвецов боятся только дебилы – бояться надо живых. Кайла разом затюкали с удвоенной скоростью…
Успешно завершив обход, еще полчаса мы просто общались со всеми, кто подходил к занятому нами столику рядом с «музеем», одновременно обедая наваристым супом.
Почувствовав, что я уже перенасыщен и перегружен общением, поднялся в охотничью хижину, неспешно и достаточно легко оделся и покинул бункер, предварительно зайдя в вездеход и дернув за рычаг – пора машине прогреться.
Перед входом в убежище то и дело скапливалась нанесенная ветром снежная масса. Ею я и занялся. Размеренно орудуя взятой у входа лопатой, я принялся отбрасывать снег от ворот, стараясь держаться рядом со стенами. На мне был рюкзак с защитным «козырьком», но полагаться на него не хотелось – я уже совершал полет в когтях летучей твари, и повторять этот опыт не хотелось.
Любая долгая и не слишком выматывающая физическая работа – прекрасный повод для погружения в столь же долгие конструктивные размышления. А еще мне она с раннего детства успокаивает разум и помогает упорядочить мысли. Поработав почти час, слегка вспотев, я вернул лопату на место и довольно долго стоял у закрытой двери, вглядываясь в вечную ночь.
Ветер усилился. С ревом ударяя в стену Бункера, швыряя снег, он несся над вершинами холмов по направлению к Столпу. Замороженный колосс решил сделать вдох полной грудью? Тогда вдох затянулся, и стоит бояться мощнейшего выдоха. В темном небе то и дело мелькали вспышки разрядов из орудий летящих по вечному кругу крестов. Черные облака с такой скоростью выплевывали из себя снег, будто им вспороли брюха. Обычная здешняя погодка… хотя ветер удивительно силен даже для здешних реалий.
Непроницаемый мрак повис на холмах тяжелым покрывалом, и на этом черном полотне не виднелось ни единого дергающегося огонька фонарика, зажатого в дрожащей руке бредущего сквозь снег старика. Странно о таком даже думать, но верь я в бога, уже молился бы о чудовищном: дабы сегодня никому из старых сидельцев не даровали свободу. Вряд ли они сумеют пробиться через столь сильную пургу и попросту сгинут в снежных могилах еще до того, как до них доберутся медведи и черви. Пусть уж лучше просидят еще несколько суток в теплых привычных крестах.
Вернувшись в Бункер, я забрался в вездеход, уселся поудобней в водительском кресле, дернул за рычаг и кивнул ожидающим моего сигнала холловцам. Как только вездеход залязгал траками и неуклюже развернулся – на это зрелище смотрели все без исключения, – ворота начали открываться. Дожидаться полного открытия я не стал – ворвавшийся внутрь ледяной ветер принес с собой не только мороз, но и здоровенный такой кусок завывающей вьюги. Прибавив хода, я вывел тяжелую машину наружу и чуток подкорректировал маршрут так, чтобы гусеницы прошлись по снежным навалам, разрушая и вдавливая их в лед. Ворота немедленно закрылись, отрезав гибельной зимней стихии путь в островок жизни. Дернув рычаг, чтобы подбавить тепла и энергии в иноземный двигатель, и ощутив легкое электрическое покалывание в пальцах, я направил вездеход в обход приютившей бункер скалы. Видимость почти нулевая – мощные фары пробивали метель не больше чем на пару метров. Сидя в кокпите медленно прогревающейся мощной машины, которой не грозило заглохнуть без топлива до тех пор, пока жив водитель, я невольно подумал о том, как в конце девятнадцатого и начале двадцатого века бесстрашные люди пытались пробиться к Северному и Южному полюсам. Пешком, с собачьими упряжками и нартами, даже с лошадьми, хороня по пути верных товарищей, погибая десятками от лютейших морозов, голода, цинги, обморожения, снежной слепоты, банального обессиливания и морального выгорания до такой степени, когда собственная жизнь казалась обузой, они рвались к некой почти эфемерной точке, чтобы водрузить на ней свой флаг и превратить эту ничтожную точку земного шара в нечто особенное… И ведь добрались.
И задумался я о давно погибших или умерших своей смертью полярниках прошлого из-за невольно проскользнувшей мысли-вопроса. Если сравнить сейчас нас и людей прошлого, то кто из нас окажется более решительным и деятельным? Мы? Или они? Как ни крути, а все мы выжили здесь благодаря пусть иным, но более чем современным технологиям. Дернул за рычаг – и вот тебе тепло и освещение. И не только они… Каждый тюремный крест снабжался регулярным питанием и постоянным притоком питьевой воды. И здесь внизу все очаги жизни существуют только благодаря продвинутым технологиям.
Но если бы пришлось выживать только за счет охоты и собираемых под снегом дров… как долго сумели бы мы выживать? И как быстро бы сдалось большинство, предпочтя быструю смерть адской жизни?
Углубиться в это более чем философское размышление не получилось. Пусть тема и показалась мне, покачивающемуся в водительском кресле и смотрящему в мутный свет за стеклом, вполне интересной, но тут я на автомате дернул за рычаг, предпочитая перестраховаться и… мои размышления были прерваны новой странноватой мыслью.
А почему не обезьяны?
Чем люди лучше? Хотя нет. Тут имеет особый вес даже не вопрос, а вполне резонное утверждение: люди ведь хуже обезьян. Так какого черта людей предпочли обезьянам?
Единственное, что требуется от любого узника – дергать за рычаги и получать за это вознаграждение. Тут много мозгов не требуется. А если судить о пригодности обезьян под требуемую цель, то для регулярного дерганья рычагов я считаю их даже слишком умными.
Взять, скажем, для начала сотню молодых шимпанзе, рассадить по клеткам с рычагами, и они быстро разберутся что и как. Затем можно расселять по крестам и брать следующих на обучение.
Так почему мы, а не обезьяны? Да и на других планетах почти наверняка в наличии найдется немало видов приматов – раз уж они есть на Земле, а все встреченные мной человеческие виды столь похожи внешне.
Обезьяны куда выгоднее для тюремщиков. Они не станут плести заговоры, не будут бояться дергать за третий орудийный рычаг, и их вполне можно посадить в каждый крест небольшой группой. Если там будет несколько фертильных особей, то вскоре в кресте родится новое поколение – и уже собственные родители обучат их великому священнодействию с рычагами. Тогда крест превратится в условно автономный мирок с собственным населением и наградной системой обеспечения питанием. Не надо никого освобождать за сорок лет. Сплошные достоинства и никаких недостатков.
Хотя стоп…
Едва подумал о достоинствах, как прорва мелких, но досадных негативных мелочей обрушилась на мой разум инопланетного изобретателя велосипеда.
Я мыслил слишком высоко и глубоко. А порой надо «поскрести» мозгом по самой поверхности и сразу получишь кучу правильных ответов.
Вряд ли те же обезьяны станут разрубать и выбрасывать мертвые тела сквозь решетку туалета.
А будут ли они по назначению пользоваться самим туалетом, не гадя при этом внутри жилой зоны?
Смогут ли шимпанзе самостоятельно оказать себе первую медицинскую помощь в случае травмы или болезни?
Что насчет ментальной стойкости в условиях замкнутого каменного мешка?
Ну и один из самых, возможно, главных резонов я озвучил вместо приветствия сразу же, как только въехавший в подсвеченные зеленым ворота вездеход остановился на площадке рядом с парой других машин. Я озвучил его, пожимая руку высокому старику в длинном меховом пальто и высокой шапке:
– Обезьян мало, а вот людей как грязи. И их пропажи никто не заметит.
Старик удивленно на меня уставился:
– Чего?
– День добрый, – улыбнулся я и радушно показал на открытую дверь салона. – Прошу. Можно начинать модернизацию.
– Я Викентий.
– Иннокентий?
– Викентий! – сердито поправил меня старик – Викентий Маралов. Старший над автомастерской и гаражом.
– Охотник, – представил и я.
– Да наслышан уже, – на этот раз в его голосе звучало одобрение. – Чайку выпьешь крепкого? Только учти: он здешний до последней травинки. Я своей теории не изменю, и точка!
– И что за теория? – с искренним интересом спросил я.
– А теория проста: раз мы теперь здешние, то и потреблять должны только и только здешнее! – отрезал старик, сердито сверкнув глазами. – Организмы наши постоянство любят!
– Чай буду, – кивнул я, косясь на пугающе знакомую стеклянную клетушку у одной из стен рядом с внутренней дверью. – Офис ваш?
– Кабинет! – чеканной категоричности в голосе Викентия резко прибавилось. – Рабочий кабинет, и никак иначе. Проходи, Охотник, проходи. Нам так и так познакомиться поближе надо – раз уж вместе отправляемся.
– Хм… – я невольно остановился и покачал головой, глядя на крепкого старика. – Мы с Михаилом Даниловичем не так догова…
– А мне плевать, о чем вы, теоретики, там теоретизируете! – буркнул Викентий, даже и не подумав придержать шаг. – Вездеходы здешние тоже ломаются. Шестерни встанут посреди снежной пустыни – что делать станешь, Охотник?
– Эм…
– Починишь здешний движок? Трубу стальную наспех залатать сможешь? С проводкой жильной разберешься?
– Эм…
– Заходи. Да дверь за собой прикрой, – подытожил старик, первым входя в свой «рабочий кабинет, и точка» – Обговорим детали…
– Обговорим, – произнес я куда более мирным и тихим голосом.
За секунду до этого сказавшаяся усталость и банальный голод заставили меня вспылить. Я называл это ощущение «голодной сварливостью», когда любая, даже самая мелкая причина становится поводом для вспыльчивой грубости. Я вовремя спохватился и сделал себе мысленный выговор. Давненько со мной такого не случалось: последний раз дней за пять до того, как я получил толчок в спину и угодил в летающую тюремную камеру. Но тогда причиной было больше похмелье, чем голод.
Стянув куртку, я поймал взглядом указующий кивок владельца помещения, повернулся к углу и… удивленно замер, пораженно хлопая глазами. Там высилась напольная металлическая вешалка. Стойка, идущие кругом в два этажа металлические крюки, способные выдержать даже самую тяжелую одежду. Но меня впечатлило другое – вешалка была очень изящной и даже вычурной. А еще она блестела золотом.
– Позолоченная бронза, – усмехнулся понявший мое удивление Викентий. – Стиль Людовика какого-то. Выкована безымянным русским умельцем где-то в середине девятнадцатого века. Там внизу табличка приварена – уже позднее. Написано про девятнадцатый век и стиль.
– А здесь-то как она оказалась? – задумчиво спросил я, силясь представить себе ситуацию, в которой кто-то мог держать в руках явно тяжелую конструкцию, и его в этот момент толкают, скажем, в спину…
Стоп…
Это я вполне легко себе смог представить. Воображение тут же нарисовало какой-то музейный склад, заставленный ящиками и такими вот вешалками; человека в сером или зеленом рабочем халате, собирающегося вынести вешалку в зал или просто перенести в угол… Тут его толкают в спину, он делает единственный роковой шаг и… Дальше понятно. Да по-другому и быть не могло – разве что вместо музея вешалка стояла в квартире какого-нибудь ответственного партийного работника.
Но вот чего не мог нарисовать мой усталый разум просто никак, так это столь невероятную картину, как, скажем, восьмидесятилетний старец, отсидевший свой срок, натягивает лямки рюкзака и… хватает дорогую его сердцу тяжеленную и крайне неудобную в переноске напольную вешалку, чтобы тащить ее на себе через сугробы и торосы. Это уже бред.
– Найдена давным-давно в руинах разбившегося креста, – пояснил Викентий, и все разом встало на свои места. – Я был в той экспедиции. Нашли немало полезного для Бункера. Ну и вешалку я прихватил – в волокуше места всегда хватает. Сам видишь.
– Вижу, – кивнул я, отводя взгляд от угла с раритетом и переводя его на более чем просторный гараж.
С каждым днем это скрытое под толщей камня и льда теплое людское пристанище удивляло меня все сильнее. В гараже стояли три гусеничные и две многоколесные тяжелые машины – не считая моего вездехода. При этом моя машина была куда больше по габаритам, чем остальная техника. Выигрывал вездеход и в высоту. Заметив оценивающий взгляд, старый механик кивком подтвердил мой вывод:
– Твой помассивней будет. Эти вот, – он указал на многоколесную технику, удивившую меня тем, что колеса были пустотелыми, стальными и шипастыми, с частыми спицами внутри, –переделки явные. Я их за годы минувшие, считай, полностью перебрал вот этими самыми руками. Поэтому с уверенностью могу утверждать, что они создавались для нужд военных, но никак не исследовательских. А вот эти, – его покрытая черными пятнами рука указала на гусеничные вездеходы, что чем-то напоминали жуков-рогачей, – эти вот для снегов и морозов однозначно создавались. Системы отопления в них такие мощные, что одна такая же, демонтированная с разбитой машины, обогревает весь этот гараж.
Глянув на боковую стену, где под потолком виднелись знакомые светящиеся щели, я посмотрел на расположенный ниже рычаг. Что ж… все как везде. Дерни за рычаг – получи результат.
– Но, опять же, по сравнению с твоим – они как легковые авто супротив КрАЗа, – хмыкнул старик, и его взор переместился в дальний угол, где стояло несколько здоровенных металлический саней. – А вот и наши волокуши. Хотя последняя экспедиция была так давно, что уж и не вспомню, сколько лет с той поры минуло. Теперь отсюда только на охоту и мотаемся. Да и какая это охота? Наехал катком на медведя ползучего, переломал ему хребет и лапы, а потом уже добиваешь и лебедкой в волокушу тушу затягиваешь. Грех, а не охота. Да ты садись, Охотник. Садись.
– Спасибо, – поблагодарил я, опускаясь на самодельное кресло с мягкой меховой подушкой.
Откинувшись на спинку, я удивленно моргнул – очень удобно. Спинка спроектирована так, что ты не проваливаешься в нее, как в дешевое кресло, а сидишь ровно и с полной поддержкой поясницы.
Пока старый механик хлопотал с посудой, я хорошенько осмотрелся вокруг. То, как выглядит рабочее место, где долгое время трудится и, можно сказать, обитает один и тот же человек, может очень многое рассказать о нем. Конечно, при том условии, что этот человек именно трудяга, а не дерганый карьерист, начитавшийся глупых книг по самопрезентации. Карьерист работает в искусственно созданном красивом мирке с красными карандашиками в черном бокале с надписью «Ворк энд Ворк», над которым налеплена стена дипломов. Все это создано только для того, чтобы впечатлить любого посетителя или крутую шишку, что ненароком заглянула в офис. Но стоит заглянуть в закуток, где годы и годы трудится один и тот же человек, что даже не помышляет о смены работы, и сразу поймешь о нем многое.
Вот и здесь обстановка рассказала о Викентии все важное, потратив на это всего пару минут моего времени. Стеклянная каморка заставлена так плотно, что тут едва могут развернуться два человека. Но при этом все предметы размещены очень грамотно, можно сказать, подогнаны друг к другу, как детали хорошего механизма. Самодельный рабочий верстак зажат между двумя стальными шкафами, там же наполовину прикрытые масляной тряпкой тиски, хотя я не сразу догадался о предназначении этой штуковины: они явно не с Земли. В углу за задернутой серой шторой – узкая аккуратно застеленная койка. На полу у койки – цельная огромная медвежья шкура в идеальном состоянии. Морды нет: у шкуры чисто практическое, а не декоративное предназначение. Дальше пустой пока «хозяйский» стул с прямой спинкой и жестким даже на вид сиденьем. Потом обеденный стол с немалым количеством закрытых ящиков, кресло, что приютило меня, а за моей спиной – длинный широкий ящик, сколоченный из идеально подогнанных темных досок. На ящике расстелена еще одна медвежья шкура поменьше, а на ней в определенном порядке лежат винтовка, кожаная закрытая сумка на широком длинном ремне, два длинных ножа в кожаных же ножнах и выглядящая вполне настоящей сабля. Ну или иная какая-то похожая разновидность оружия с изогнутым и достаточно тонким клинком. На каждой из прозрачных стеклянных стен имеются сейчас открытые шерстяные вроде как шторы. У ведущий в гараж узкой двери стояла совсем небольшая железная печурка. Труба поднималась до потолка и там, изогнувшись, уходила в стену. От печурки тянуло уютным теплом. Посвистывающий чайник только что был унесен к столу, на котором появились крайне примечательные стаканы. Я такие здесь уже видел – граненые и в железных подстаканниках.
В целом гараж и рабоче-жилая каморка выглядели одинаково: порядок, чистота, продуманное удобство.
– Насмотрелся? – в улыбке старика сквозило понимание. – Оценил?
– Оценил, – признал я.
– И высока оценка твоя? Тут теперь только про тебя и говорят. Человек, мол, сильный, молодой и даже не тупой.
Я рассмеялся:
– Надо же… Разошлась по Бункеру моя присказка.
– А такое не каждый день услышишь, – в ответной усмешке было куда меньше веселья. – Молодые у нас есть. Сильных среди них хватает. А вот ума нет совсем… Глянешь на них… и аж горечь к сердцу подкатывает. Жалко молодых. И на кой нарожали детишек безмозглых, прости меня Господь за слова такие…
Поморщившись, я промолчал.
– Так насколько высоко оценил гараж и каморку мою?
– Оценил высоко, – я неспешно кивнул и, помедлив, покачал головой. – Так высоко оценил, что сразу сделал пару выводов.
– И что за выводы такие?
– Первое – вы, скорей всего, человек в Бункере почти незаменимый и поэтому пользующийся в Замке определенным влиянием. При этом вы в эшелоны власти не рветесь, предпочитая оставаться на земле и выполнять важную работу.
– Ого… это все два твоих вывода?
– Нет. Второй мой вывод прост: в экспедицию вы рветесь сами, но вряд ли на это было получено одобрение из Замка. Скорей всего, вы пошли наперекор их воле. Но сделать они ничего не могут: тут ведь не тюрьма, и уйти вправе каждый.
– Хм… это откуда же такой вывод? Печка тебе моя шепнула? Или чайник просвистел?
– Нет, – рассмеялся я. – Все стало ясно, как только мы заговорили в первый раз. Не успели познакомиться, а вы тут же в категоричной форме заявили, что отправляетесь в составе экспедиции. Видимо, недавно был какой-то неприятный разговор? – я глянул в стоящее под столом мусорное ведерко, где виднелся одинокий окурок и кучка еще влажной вроде как заварки.
– Был разговорчик неприятный, – подтвердил Викентий. – Даже два, если считать короткую перепалку с Миленой.
– Работаете с ней?
– Ученица моя. И учитель. Во всем здешнем ей я помогаю разобраться. А во всем новомодном и электронном – она мне. Вот только я с трудом науку новую схватываю. Видать, мозги от возраста совсем уж закостенели, раз в компьютерах ваших разобраться не получается.
– А зачем? – удивился я и широким жестом обвел все вокруг. – Тут нужна прикладная механика. Без нее Бункер умрет. А без компьютеров – нет. Вполне себе будет жить. Но мы говорили о другом.
– Я отправляюсь с вами! – отрезал старик.
Я с сожалением развел руками:
– Нет. Не отправляетесь.
– И этот туда же! Да в Бункере и без меня хватает тех, кто способен трубу залатать и шестерню подтолкнуть!
– А есть умельцы, что в движках вездеходных лучше вашего разбираются?
– К-хм… – кашлянув, старик разлил желтоватый здешний «чай» по стаканам и придвинулся чуть ближе. – Ты пойми, Охотник… засиделся я тут. Тридцать с лишним лет безропотно тяну лямку. Сколько лет жизни мне еще осталось?
Я пожал плечами:
– Может, год. Может, еще лет двадцать. Кто знает? Но если отправитесь со мной, то назад, скорей всего, не вернетесь.
Заглянув мне в глаза, Викентий недоуменно моргнул:
– А ведь ты на самом деле так считаешь, Охотник.
– Считаю, – кивнул я. – Шансы на возвращение невелики. Я еще не видел карту с расположением других убежищ, но…
– Карту принесут, – обнадежил меня старый механик и пододвинул стакан. – Ты отведай чайку-то. Есть в нем сладость, но она не от сахара. Его тут нет ни крупицы. А вот снежный мох, если его правильно собрать и подсушить, собственную сладость дает. Годы на это ушли, но своего я добился и чай теперь пью здешний.
Подув на напиток, я сделал небольшой глоток и удивленно хмыкнул:
– Сладковатый… не сладкий, а едва сладковатый. Но пить приятно.
– Вот видишь!
– А почему в Холле такой чаек не пьют? – поинтересовался я, и Викентий досадливо поморщился:
– А то ты сам не знаешь? Политика Замка только-только меняться начала – и лишь благодаря тебе. Расшевелил ты это сонное царство. Так касательно меня и экспедиции…
– Викентий… если вам не безразлична судьба живущих здесь людей, – медленно произнес я, – то вы останетесь в гаражном рабочем кабинете и еще годы и годы будете и дальше чинить важнейшую для выживания всего поселения технику. Я понимаю, почему вы рветесь туда, в снежные просторы… поверьте – понимаю. Я сам такой. Вот только есть те, кому можно совершать такую глупость, – и это я, и есть те, кому нельзя, – и это вы. Отправить в, возможно, безнадежный опаснейший поход опытнейшего механика-практика, способного содержать все это хозяйство в идеальном порядке… Такой расклад событий бывает только в глуповатых фантастических боевиках. Но мы в реальной жизни. И поэтому в экспедицию отправятся пешки, но никак не крупные штучные фигуры.
– А ты, стало быть, тоже пешка?
– Я? Я скорее заноза, – рассмеялся я и протянул опустевший стакан обратно. – Можно еще чайку?
– А чего не налить хорошему человеку? – хмыкнул Викентий.
Налив мне свежую порцию, он задумчиво поглядел на мою машину сквозь стекло своей обжитой клетушки, несколько раз хмыкнул, пару раз кашлянул и… его лицо начало меняться на глазах. Подбородок чуть опустился, складки у переносицы разгладились, глаза перестали быть столь колючими, а брови разошлись. Старый механик уже не на внешнем, а на внутреннем душевном уровне прямо сейчас отказывался от своей решимости добиться от меня включения его в состав экспедиции. Другие бы продолжили хриплый спор, но этот старик все понял правильно, причем понял не то, что эту стену не прошибить, а осознал всю верность моих доводов. При этом его лицо не стало опечаленным, а вернуло, скорей всего, постоянное выражение умной деловитости и практичности. Старый механик отбросил переживания и занялся своей прямой работой. И доказал это последовавшим предложением:
– Ну, раз не я тебя, а ты меня убедил, то чего тут задницы греть в тепле? Пойдем изучать машину твою…
– А пойдем, – согласился я и приподнял стакан. – С посудой можно?
– С этой – нельзя! Тут стекло – а там сталь ледяная и перепад температур! – отрезал старик и выудил из-под стола алюминиевую кружу с обмотанной веревкой ручкой. – Переливай вот сюда и пошли. А я тебе еще кипяточка сверху плесну.
Через несколько минут мы уже стояли в освещенном и едва слышно гудящем салоне вездехода. Поток теплого воздуха стремительно вытеснял холод из машины – даже несмотря на открытую дверь. Надвинув поглубже шапку, Викентий, встав посередине, медленно поворачивался вокруг себя и задумчиво кивал, то и дело загибая очередной палец. Закончив, он поглядел на сжатый кулак, посмотрел на потолок и повернулся ко мне:
– Помимо тобой заказанного, тут еще немало чего сделать надо, Охотник.
– Например?
– Вот тут, – он отошел к стене и руками очертил небольшое совсем пространство, – вот тут встанет буржуйка. Небольшая совсем.
– Дровяная печь?
– Она самая, – кивнул Викентий. – Спорить будешь?
Подумав над его словами, я покачал головой:
– Совсем не буду.
– Значит, на самом деле умный, – старик удовлетворено кивнул. – Идем дальше. Тут ты хочешь видеть койку на таком вот уровне. Хорошо, но я ее чуть приподниму, а под ней сделаем дровник. Запас колотых полешек вместится небольшой, но при некотором везении сможете накопать валежника из-под снега. При определенном везении вообще многое сможете сделать – при условии, что есть теплое место, куда можно вернуться и отогреться.
– Да, – кивнул я. – Да…
– А ты, видимо, из тех, кто любит почитать все продвинутое да чужое, – старый механик не скрывал легкой насмешливости, ударив ладонью о стену, он добавил: – Ломается и эта техника инопланетная. Еще как ломается! Кое-какие неполадки можно устранить на месте, а кое-какие только в гараже. Все как у нас, в общем.
– Да, – повторил я. – Да…
Если мы застрянем где-нибудь у ледяной горы километрах так в двадцати от ближайшего известного нам теплого укрытия, то… ну, я дойду. Наверняка дойду даже при минус сорока. Тут в мою пользу играет и возраст, и уже неплохое знание здешних реалий. Но вот остальные участники экспедиции сгинут по дороге.
– Не молись и не почитай все здешнее как нашенское, – наставлял меня Викентий, достав из кармана старенькую советскую рулетку и споро делая замеры. – И мой тебе совет, Охотник: учись обходиться меньшим.
– Вот тут мы полностью совпали, – улыбнулся я. – Так и стараюсь жить.
– И молодец. Так… а вот сюда нам как-то надо поместить все необходимое для радиоточки, – механик замер в задней части салона, глядя то на угол, то на потолок. – Тут, пожалуй, крышу трогать не будем. Выведем провода через стену. Главное – Милену дождаться, в этом деле она куда понятливее меня будет.
– Умна, – признал я.
– Хитра как лиса, – добавил Викентий. – Своего не упустит. И стойкая духом настолько, что любой мужик позавидует.
– Согласен, – кивнул я.
Старик прищурился с хитрецой:
– Вижу, и ты стараешься поглубже в души людские заглянуть?
– Не во все, – улыбнулся я.
– Другие-то боятся в чужое нутро нырять. Не знаешь ведь, чего там, бывает, углядишь – даже у близких людей. Вот и предпочитают скользить по поверхности… Так… а вот тут мы закрепим два стальных топора. Мы такими лед рубим, когда выходим на поиски дров. Хотя с нашими силенками колуном шибко не помашешь. Но стараемся.
– И преуспеваете полностью, – чистосердечно признал я. – Во мне необходимость есть?
– Нет. Ты иди отдыхай. Ну или совещайся там с теми, кого все же возьмешь с собой. С избранными.
– С отобранными и не ключевыми из тех, кого потерять жалко, но при этом не критично для всего Бункера, – ответил я ему в тон и потопал к выходу. – Вы к таким не относитесь, Викентий. Хотели пробиваться сквозь снега и смело гибнуть во льдах? Тогда не надо было становиться незаменимым!
– С этого дня набираю троих учеников! – рыкнул мне в спину старик.
– Правильно! – отозвался я уже от двери. – И мой непрошенный совет: ищите ученичков не только в Замке. Не хочу никого рекламировать, но в Холле немало умных и дельных людей от безделья гниет.
– А в Центре, стало быть, таких нет?
– Может, даже больше, чем в Холле, – ответил я, стоя на пороге. – Но к Центру у меня другое отношение.
– Это почему же?
– Из-за их выбора. В Бункере три зоны, и каждая с очень разными населением. Холловцы – обычные люди, жившие и продолжающие жить только сегодняшним днем. В нашем мире такие, как они, в старости оказываются на пенсии и, быть может, в собственных квартирках – где и доживают свой век, продолжая жить только днем сегодняшним. Замок же… тут у вас собрались люди, что смотрят и планируют на десятилетия вперед. Они из тех, кто будет работать до последнего вздоха – их можно сравнить с теми все не желающими уходить на заслуженную пенсию менеджерами, что и в восемьдесят лет бодры, полны силы и желания продолжать.
– Хм… А Центр?
– Они сделали свой выбор заранее, – ответил я. – Они предпочли свой путь и в конце этой дороги – дорогущий, но теплый и солнечный дом престарелых. Они отсидели сорок лет от звонка до звонка, бережно собирая денежки и лекарства, оружие и кое-какие бытовые мелочи. Преодолели последнее испытание – поход по снегу – и достигли финиша.
– А там оплатили свой дом престарелых и стали просто жить?
– Да, – кивнул я. – И работать, куда-то стремиться и выбиваться из сил они больше не хотят. У них четкий жизненный распорядок, включающие в себя регулярные приемы вкусной пищи, настольные игры и неспешные беседы в уютных комнатушках. Их эпоха планирования и достижения целей закончилась.
– Ну так и чем Холл лучше Центра? Как ни крути, а там людишки поумнее собрались. И воля у них посильнее будет!
– Тем, что их внутренние механизмы перешли на холостой ход, – хмыкнул я. – Что толку в цепких мозгах и в крепкой воле, если их не используют? Да и не верю я, что у них сохранилась крепкая воля. Такие как раз в Замке собрались – в том числе перебравшись туда и из Центра. Может, даже – очень редко, но все же может, – и из Холла. Внутренняя односторонняя миграция неизбежна.
– Верно говоришь. Есть такие мигранты. А ты откуда знаешь?
– Просто логика, – отозвался я, вернувшись в салон и дернув за рычаг.
– Хм… и выходит, центровые ошибку сделали, когда решили остановиться и просто жить?
– Нет, – возразил я.
– Да тебя не понять, Охотник!
– Правление Бункера, – пояснил я. – Вот кем сделана ошибка. Они придумали определенные тепличные условия, назначили немалую цену за пожизненный к ним доступ, дали об этом весточку туда, наверх, в еще крутящиеся кельи и стали просто ждать урожая. Золотые тыковки сами начали падать в их руки. Так образовалось население Центра: люди, которым с самого начала четко и ясно пообещали, что, как только они переступят порог Бункера, делать им больше ничего и никогда не придется. Они будут на полном обеспечении. Люди поверили, пришли, проверили, дали знать еще крутящимся и ждущим своего часа друзьям и… расслабились. Так появились заслуженные пенсионеры Бункера… которые считают, что за все заплатили полностью и никто от них ничего потребовать или даже попросить не может.
Крякнув, Викентий покрутил головой и стащил с нее шапку:
– Вот зачем ты мне все это рассказал?
Я пожал плечами:
– Это просто мое мнение. И мой совет: искать себе помощников не только в Замке, но и в Холле. Конечно, если разрешат верха.
– Мне поперек пути мало кто встать решится, – отрезал старик. – Ты сейчас в Холл?
– Туда, – кивнул я.
– К вечеру и я там буду. Чай принесу.
– Несите больше, – улыбнулся я. – Там немало чаевников. А как отсюда выйти-то?
– Пойдем, провожу… Ох и заставил ты меня задуматься…
– Я случайно.
– Вот что-то не верится мне, что ты хоть что-то делаешь случайно, Охотник. Не похож ты на таких вот случайных людей.
– Я просто был откровенным и прямым, – ответил я, шагая за стариком. – Это мало кому нравится. Особенно там, на нашей родной планете. Зато пронимает до печенок и иногда даже заставляет задуматься о своем будущем и не такой уж и далекой старости… если рука не соскользнет до того, как успел задуматься.
– Соскользнет куда?
– На горлышко успокоительной пивной соски, – рассмеялся я. – А чего по пути из интересного покажете, Викентий? Могучую там техническую базу, например…
– Тут уж не обессудь, но поведу тебя боковым коридором. Хотя несколько помещений увидишь. И людишек наших тоже увидишь. Не завязывать же тебе глаза, как в фильмах…
– Не завязывайте, пожалуйста, – попросил я. – Не надо. Я любопытный.
Глава 3
Глава третья Списки, сборы и прощальная речь. Начало долгого пути. Первые сложности и мрачные находки. Безумие за кокпитом. Темнота у входа в чужой дом
– В запасах еды главное – это сахар, хлеб, чайная заварка, соль, цитрамон, спички и патроны.
Эту тираду выдал седой как лунь радист абсолютно неопределяемого возраста, после чего проверил радиоточку, пересчитал для чего-то выходящие из главного корпуса провода и завалился на койку, мгновенно провалившись в сон.
Дело происходило за шесть часов до нашего отбытия, и его слова заставили меня все перепроверить заново. Надо сказать, что и без озвучивания необычного списка продовольствия, я озаботился всем, как я считал, необходимым для обеспечения нужд экспедиции. При этом нельзя было забывать о нуждах самого Бункера, поэтому я старался не наглеть, понимая, что стариковским организмам все это нужнее. Даже при обширных запасах Замка – предполагаемых, ведь на тамошних складах я не бывал, – «грабить» Бункер я не мог сразу по нескольким причинам. И одна из главных причин: если мы сгинем в дороге, то вместе с нами сгинут и все взятые с собой запасы, так никому и не пригодившись.
При этом я почти не брал в расчет вариант, где нам придется возвращаться с пустыми рюкзаками, умирая от голода и холода.
Почему?
Да потому что я не из числа сумасбродных героев, готовых идти до последнего без крайне веской причины. Грубо говоря, если у меня развалится обувь, то я не побегу по горящим углям к финишу. Я предпочту вернуться за новыми ботинками, после чего продумаю новую тактику, учту ошибки предыдущей попытки и только затем попробую еще раз. Именно поэтому в моих новеньких и еще пахнущих сваркой железных шкафах хватало свободного места, хотя они, конечно, не пустовали. По моим, уже не раз перепроверенным расчетам, мы были обеспечены всем необходимым. Но вот представившийся Касьяном Кондратовичем радист произнес свою тираду во время нашего рукопожатия, и… я вдруг решил все перепроверить и кое-что подправить. Как говорят нынче – переконфигурировать. И ведь именно слова Касьяна Кондратовича разбередили мое уже успокоившееся сердце. Сначала я не понял причину такого воздействия его слов, но пока раскручивал болты у первого НЗ-шкафчика, содержащего в себе всего понемногу, вдруг все осознал и громко рассмеялся, наполняя салон уже прогретого вездехода громким эхом.
Дело в его имени и внешности. Седые усы, длинные изогнутые бакенбарды, само лицо, голос… и даже его имя. Радист Касьян Кондратович внешне поразительно походил на изрядно постаревшего отставного капитана Кассия Колхауна из старого советского фильма «Всадник без головы» по знаменитому роману Томаса Майн Рида. Разом вспомнились слова Кассия из фильма «На нем кровь, Генри!» и последовавшие крики «Повесить его!». Я человек рациональный, действовать стараюсь взвешенно, в уже сделанном обычно полностью уверен, но… перепроверить и переосмыслить не помешает. Тем более время позволяет.
Я лично проконтролировал каждый этап модернизации вездехода и заполнения его салона всем необходимым. И я же лично проделал все расчеты. А после того как я ознакомился с представленным мне трехстраничным планом экспедиции – напечатанном на машинке и поданном в красивой серой кожаной папке с аккуратно наклеенным ярлычком «Конфиденциально», что меня, надо сказать, довольно сильно удивило, – я выразил решительное согласие с его целями, но не со всеми из способов достижения этих целей.
Все же силен наш «русский замах», который одним махом семерых побивахом. Я же привык все делить на куда более мелкие и, чаще всего, независимые этапы, каждый из которых сам по себе уже представлял законченную цель.
Выданный мне план, составленный кем-то достаточно мозговитым из числа обитателей Замка, предписывал нам двигаться от одного убежища к другому по прилагаемому довольно грамотному и экономному маршруту, проложенному по уже не раз проверенным в далеком прошлом торговым мрачным тропкам. В те времена, когда Бункер еще не оборвал все дипломатические и торговые нити, а принимал чужие и отправлял собственные торговые отряды, именно по этим маршрутам передвигались группки смельчаков, хотя иногда задействовались и машины. При этом в приложении к предложенному плану – да, имелось и приложение, куда я перешел по напечатанной мелким шрифтом номерной сноске, – пояснялось, что еще в недавнем прошлом нападения летающих червей были крайне редки, а сами твари были куда менее крупными. Это же касалось и медведей: хищники начали резко набирать массу в последние годы, что было сразу замечено и не только в связи с увеличившимся количеством мяса с одной туши, но и в связи с участившимися смертями холловских охотников.
Перечитав план и приложение дважды, я принялся его разбивать на части и дополнять. Даже вкусный торт лучше есть нарезанными кусками, а уж столь сомнительное промерзлое угощение, как опасная экспедиция в снегах, и вовсе лучше поглощать тоненькими ломтиками.
Старый план предусматривал два больших этапа, каждый из которых заканчивался возвращением в родной Бункер. Двигаясь по ломанной дуге, посетить пять бункеров – и домой. Отдохнуть пару дней – и к началу следующей совсем не радужной дуге, в чьем конце находится не закопанный горшочек с золотом, а луковианский бункер Восьми Звезд.
В общем и целом, весь план походил на некий фэнтезийный роман, где горстка храбрецов мечется от одного потенциального союзника к другому, пытаясь восстановить былые крепкие связи и заручиться поддержкой против главного злодея, чье логово находится в бункере Восьми Звезд. Звучит поэтично, повествование скучноватое, хотя и многообещающее, но главное – это бег на истощение и по слишком уж предсказуемому маршруту, учитывая последовательность всех точек, которые нам предстояло соединить пробитыми в снегах и льдах линиями маршрута.
Вооружившись толстым огрызком химического карандаша, я внес новые пункты, начертил с десяток жирных и не очень стрелок, кое-что зачеркнул, добавил пару пояснений, после чего вложил листы обратно в папку, зачеркнул надпись «Конфиденциально», написал «Секретно!» и вернул хромающему гонцу, что все это время с интересом наблюдал за моими действиями, потягивая несладкий чай из смеси здешних трав и уже использованной пару раз земной заварки.
Вскоре из Замка пришел ответ, что мой переделанный план принят. Но другого ответа я и не ждал – учитывая, что я самоназначенный лидер экспедиции и в путь мы отправляемся на моем вездеходе.
Главные изменения в плане заключались в дроблении задач и коренном изменении теперь абсолютно непредсказуемого маршрута. Прежние составители делали упор на экономию ресурсов и времени, поэтому мы должны были двигаться к ближайшему от нас убежищу, а от него – к следующему наиболее близко расположенному. Это делало нас уязвимыми для всех потенциальных недоброжелателей, обладающих радиосвязью, техникой и возможностью сделать засаду.
Я боялся не зверей. Я боялся людей. И луковианцев.
По моему плану мы посетим бункер Старого Капитана, следом заглянем в убежище Вольных Птиц и сразу же вернемся домой. Это весь первый этап, на который, по моим расчетам, не должно уйти больше двух суток, если двигаться между точками назначения постоянно и не задерживаться в гостях надолго. Второй этап – еще два бункера строго по прямой и… резкий поворот и столь же резкое движение прямиком к бункеру Восьми Звезд. Никаких дуг и эллипсов мы чертить не станем – равно как и других предсказуемых фигур. И тянуть с посещением главного «подозреваемого» тоже не будем.
Исходя из этой тактики я и составлял перечень необходимого для каждого этапа. Само собой, я учитывал возможные форсмажорные ситуации и укладывал все с запасом. Но набивать вездеход битком оружием, медикаментами и продовольствием, чтобы внезапно погибнуть и лишить Бункер всего этого, я не собирался.
Но теперь, после слов Касьяна Кондратовича, я все перепроверил и решил добавить всего по чуть-чуть. Еще два пакета снежного «салата», еще по десять патронов к каждой единице нашего оружия, еще полблистера аспирина, три таблетки драгоценного фуразалидола, две ибупрофена, пара тканевых бинтов, замотанный в полиэтилен коробок с пятнадцатью спичками, два дополнительных ножа…
Все затребованное мне приносили из новой возведенной у стены примечательной пристройки, разделенной на четыре отдельные комнаты. Я назвал это вытянутое здание без крыши «Лабазом Антипия» – в память об умершем опытном охотнике-медвежатнике и потому, что оно было построено в том числе из всего, что было получено от разборки «небесной» хижины. Да… Хижины под потолком больше не было. Все было стариками и мной разобрано, бережно опущено на веревках вниз и сразу пущено в дело.
Пока модернизировали мой вездеход в гараже Замка, в Холле тоже без дела не сидели. Пристройка еще не закончена, хотя крыша ей и не нужна. Осталось доделать еще пару комнат, а затем можно подумать о внутренней отделке – если захочется. Одна из четырех комнат, ближайшая к воротам и монастырю, теперь мое новое жилище. Комната всего три на четыре, стены скорее жердяные и занавешены уже облезлыми медвежьими шкурами, но для уединения этого достаточно, а внутрь перекочевала вся обстановка Антипия. Следующие три комнаты – склады. Два из них холловские, куда уже ответственные начали стаскивать из темных углов и не менее темных закромов всякое. Третий склад – экспедиционный.
Дело в том, что Замок сразу выделил мне все необходимое для экспедиции, и его оказалось с избытком, но я и не подумал возвращать излишки обратно. Пусть хранятся здесь – всегда под рукой. Перед пристройкой встало несколько столов и лавок, где теперь и проводятся все наши заседания – подальше от центральной зоны.
Закончив с перепроверкой и пополнением запасов, я дернул за рычаг на приборной доске и покинул вездеход, оставив радиста спать на скамье.
Нас четверо.
Я.
Радист Касьян Кондратович. Он единственный из Замка. Я о нем пока ничего не знаю.
Получивший азы знаний по местной технике и имеющий собственную земную базу знаний автомеханик и умелый повар Сергей Блат. Мрачноват, молчалив, но при этом спокоен и, как он сам сказал, «не слишком трясется за свою жизнь».
И бывший экспедитор, улыбчивый Филимон с длинной седой бородой, чем-то похожий на каноничного Сусанина, готовый трудиться разнорабочим и еще сохранивший немало физической силы и выносливости. Он и сейчас высок и широкоплеч – а в прошлом, по его словам, зело сильно увлекался гиревым спортом и походами. Хорошее сочетание, что становится только лучше от его веселого нрава.
Машина полностью готова и стоит кокпитом к пока закрытым вратам Холла. Я загнал ее сюда несколько часов назад – и сделал это специально, собираясь отбыть в экспедицию именно отсюда. Не из привилегированного Замка, а из почти трущобного безысходного Холла. Впрочем, сейчас ситуация кардинально изменилась. Постоянно работает радио – не только музыка, но и радиопереговоры с другими убежищами. Теперь здесь всегда тепло и чисто, пахнет вкусной едой, много яркого света, работает ларек, а люди за столами больше не горбятся мрачными изгоями, а заняты чтением старых книг, газет и журналов, а многие поглощены вязанием теплых вещей из медвежьей шерсти – с помощью новеньких спиц, крючков и прочих нехитрых устройств. У людей появился не только смысл существования, к ним еще вернулась и толика собственной значимости. И почти торжественное отбытие тяжелого вездехода именно из Холла позволит им приподнять свою самооценку еще чуть выше.
До отбытия всего ничего. Но я еще успею съесть тарелку жирного мясного супа и пообщаться со «своими» холловскими стариками. А затем можно и в путь…
Прощальная речь.
Те самые слова, которых я всю жизнь избегал. Куда бы ты не шел, уходить надо спокойно, по возможности быстро и быть немногословным. Этому правилу я следовал всегда – даже в тот день, когда оказались резко разорваны мои самые долгие и, как я считал, самые важные личные отношения.
Но в этом случае так поступить нельзя: есть шанс никогда не вернуться. А я понимал, что, по крайней мере сейчас, являюсь тем плутониевым стержнем, который за прошедшие дни разогрел это стылое болото. Но пришедшие со мной изменения и потрясения вместе со мной и уйдут – люди еще не привыкли действовать без внешнего раздражителя. И поэтому все вернется на тоскливые круги своя. Поэтому надо сказать хотя бы несколько греющих старые души фраз, но при этом не врать и даже в самой малости не кривить душой…
Никакого пиршества не планировалось – хлопотно и затратно это, – но даже без всяких угощений рядом с нами собралось не меньше пары сотен стариков. Их лица говорили о многом. Кто-то старательно улыбался, кто-то не мог скрыть душащего слезливого волнения, другие уже открыто плакали, а кто-то просто, но очень выразительно молчал. Слишком много волнений для стариковских тел и душ, и они продолжали нагнетать это давление. Коротко переговорив с лидером Замка – а он на редкость умело затерялся в общей толпе и никак себя специально не выделял, – я поднялся по откинутому трапу вездехода, развернулся и с этой импровизированной трибуны заговорил, скользя взглядом по обращенным ко мне лицам.
– Мы все одинаковые. Раз мы оказались здесь, раз именно нас выбрали те охотники за будущими сидельцами, а они отбирали людей по особым признакам, значит, мы все тут одинаковые и особенные. Мы стойкие, деловитые и практичные люди. Да, нас по-разному трепала жизнь, но как ни крути – мы выстояли под ударами судьбы. И продолжаем стоять. Продолжаем жить. На самом деле, если говорить от всей души – вы куда круче меня. Я во всем уступаю вам. Хотя бы потому, что вы испытали на себе сорок лет одиночной отсидки, отбыв весь срок от звонка до звонка. А мне повезло, и я выбрался гораздо раньше.
– Да где ж повезло то? – возразил кто-то из толпы. – Ты выцарапал себе свободу, Охотник!
– Во многом мне просто повезло, – не согласился я. – Мой успех в побеге сложился не только из-за личного упорства, но и благодаря найденному богатому тайнику, что достался мне в наследство. Мне повезло встретиться с очень умными и дружелюбно настроенными неунывающими стариками там, наверху. Я многому от них научился – от таких, как вы все. А то, что я выбрался раньше вас – мне, опять же, повезло оказаться в кресте особой «горбатой» модели с уцелевшим управлением. Проломить кирпичную стену может каждый – уверен, что вы тоже пытались и, может, даже пробили дыры различных размеров. Но за вашими стенами не было шанса на свободу, и вы временно отступили – и продолжили жить, готовясь к приземлению и началу новой уже свободной жизни. Каждый из вас, несмотря на минувшие годы и подступившую старость, сумел преодолеть километры по заснеженной морозной пустоши и добраться сюда – в убежище. В наш новый дом. Именно поэтому я так смело говорю: мы все одинаковые. Стойкие, крепкие и даже упертые люди. Знаю, что по всему Холлу уже широко расползлась эта присказка про меня: «потому что молодой, сильный и даже не тупой».
Дождавшись кивков и улыбок, я продолжил:
– Эта поговорка про каждого из нас. Про каждого, кто угодил сюда против своей воли. Мы никогда не сдавались. Мы сумели приспособиться, прижиться и преодолеть все возникшие трудности. И мы продолжаем преодолевать, приспосабливаться и выживать. Доказательством этого служит даже ваш возраст. Скольким из вас уже далеко за семьдесят? Большинству? А кому уже хорошо за восемьдесят или даже за девяносто? И вы продолжаете жить. Продолжаете ждать следующий день. Мы все здесь молодые, сильные и даже не тупые. Никакая внешняя угроза не задавит нас. Но нас может поглотить серая липкая масса рутинности и безысходности. Неважно, вернемся мы из этой экспедиции или нет – жизнь продолжится и без нас. Вы всегда справлялись самостоятельно – справитесь и сейчас. Не забывайте об этом, друзья. И не создавайте себе кумиров. Не надейтесь ни на кого, кроме себя. Даже на бога – уж простите за эти слова, Тихон, – я взглянул на внимательно слушающего настоятеля. – Не полагайтесь во всем на молодого Охотника. Не надейтесь на правление Бункера. Почему? Да потому, что вы всегда справлялись со всем сами. Потому, что вы свободные независимые люди. Потому, что каждый из вас уже победил сорокалетнюю тоску одиночного заключения, каждый из вас пробился сюда через злую пургу и каждый из вас был встречен приветственными криками «Свободен! Свободен! Свободен!». Помните об этом всегда.
Помолчав, я широко улыбнулся замершим людям:
– И нечего нас как на смерть провожать. Вот как бы и все, что я хотел вам сегодня сказать.
Подняв руку, я жестом попрощался с продолжающим молчать населением Бункера и вошел в салон, где меня уже ждали остальные. Понятливый Сергей дернул за рычаг, и трап начал подниматься, отсекая нас от большого зала. Опустившись в водительское кресло, я с шумом выдохнул, глянул на успокаивающе светящиеся экраны, опустил ноги на педали, а руки на рычаги управления. Легкий нажим, и гусеничная махина с лязгом тяжко тронулась с места, двинувшись к огромным и уже начавшим раздвигаться воротам. Еще через минуту вездеход миновал порог и оказался в резко густеющем снежном сумраке, в то время как проем света за нашими спинами быстро сужался.
Оглянувшись на молча сидящих на своих местах членов экипажа, я задумчиво хмыкнул и опять повернулся к обзорным стеклам кокпита. Навстречу медленно плыли высокие сугробы, а за ними вырисовывались очертания высоких холмов.
Экспедиция началась…
Как бы ее назвать? «Первая Арктическая»? Так тут не Арктика. И не полюс. Да и вряд ли она первая: ведь и до меня уже, как оказалось, подобные машины путешествовали по снежной пустоши, стремясь установить зыбкие связи между очагами жизни. Да и для меня самого это уже не первое путешествие.
Так что просто Экспедиция.
**
– Ты вот, Охотник, красивые там слова говорил перед отбытием.
Я почему-то и не сомневался, что повисшую в салоне пробирающегося сквозь снежную целину вездехода нарушит именно Сергей Блат. До этого балагурил Филимон, но и он выдохся к концу четвертого часа и о чем-то крепко задумался, неспешно грызя полоску копченого мяса. А радист Касьян как забрался во внутренности прихваченного им с собой стального корпуса какого-то устройства, так и потерялся там, осторожно вынимая деталь за деталью. Ему было хорошо: холловский человек наконец-то дорвался до любимого дела. Как я понял, все им выуженное будет рассортировано и изучено на предмет подходящих запчастей для нашей радиорубки, как он ее начал называть. Сам корпус ему посоветовала не скрывающая легкой зависти Милена, которая попросилась с нами лишь раз и тут же получила отказ – вполне ею ожидаемый, судя по лицу.
– Говорил, – признал я очевидный факт и немного сбавил ход, ведя накренившийся вездеход по склону холма мимо колышущейся на снегу огромной стаи снежных червей.
– Как я понимаю, ради поднятия духа оставшихся такие красивые слова ты говорил. Ну, чтобы не поникли они, коли мы больше не вернемся назад.
– Конечно.
– Но сам ты в эти слова не веришь. Так?
– Я бы не стал врать, – возразил я. – Зачем? Среди стариков встречается немало наивных и верящих чему угодно, но в достатке и куда более проницательных да мудрых. И они быстро растолкуют всю кривду остальным. Поэтому врать просто глупо.
– Однако не сходится.
– Что именно не сходится?
– Ну вот ты сказал, что мы все одинаковые. Верно?
– Верно, – подтвердил я.
– Но мы даже разговариваем иначе! И ведешь ты себя совсем по-другому. Как и та девица обезножевшая. Она тоже как не от мира сего. Мы другие! И вы другие! Как это объяснишь?
– Да легко, – ответил я. – Вы из другого поколения. Ты когда был рожден, Сергей?
– В сорок шестом.
– А сюда когда попал?
– В семьдесят втором.
– Вот тебе и ответ. Ты жил совсем в других реалиях. Ты такой же, как и я, Сергей. Человек деятельный. И цепляющийся за жизнь. Мы одинаковы… но не похожи.
– Сам против себя говоришь! Как его… противо… что?
– Противоречие, – этот голос подал очнувшийся от раздумий Филимон. – Нет тут никаких противоречий, Сережа. Все просто. Ты – человек времен великих строек и дружного похода к светлому общему будущему. А Охотник… он человек времен бурных потопов и гремучих водопадов. Его юность пришлась на времена после распада великой страны… Я вот многое об этом слышал, но даже представить себе не могу… Как ни крути, Сережа, а новые поколения совсем другими будут. Я вот так прикидываю, что еще лет десять-пятнадцать – и в Бункер повалят те, кто угодил в тюремный крест в девяностых годах. Если доживем – то будет на что подивиться. Охотника и в планах не было, когда мы сюда угодили, но ведь он в Бункер еще молодым добрался. А теперь представь, какое изумление-то испытаем, когда в бункер войдет первый седой старик, рожденный, скажем, в восьмидесятом… Мы уходили – они еще даже не родились. И вот они, уже седые и прожившие свои лучшие годы, стоят на пороге и подслеповато щурятся в свете ламп… И выглядеть будем почти одинаково – хотя между нами пропасть лет…
– Да куды тебя понесло, Филя? – досадливо бросил Сергей. – Сам себя хоть слышишь? О чем вообще бормочешь? Какая разница, в каком году или веке ты был рожден, если вся жизнь в одиночной отсидке прошла? Какая разница, как ты выглядишь, если тебе за восемьдесят?
– Я про то, что они вот тоже стариками будут – но совсем другими там, внутри. Не такими, как мы.
– Чушь городишь! Пусть хоть в другом веке, в другой стране или даже на другой планете рожденный – а все одно тюремный крест и сорок лет отсидки всех одинаковыми сделают! Этот пресс всех отштампует единой формой!
– Да я…
– И сколько же это лет ты еще жить и воздух портить собираешься? – проворчал уже успокаивающийся Сергей. – Нам всем давно пора на кладбище! Я вот там был недавно – прикидывал, где бы хотел лежать, чтобы настоятеля попросить заранее. Хотя он постарше меня будет, и еще неясно, кому кого хоронить придется.
– Торопиться с выбором могилы не будем, – рассмеялся я. – От смерти не уйти никому, но бежать ей навстречу не стоит.
– А ты вот как думаешь, Охотник? – спросил Сергей. – Разве сорокалетний срок всех нас под одну гребенку не причесывает? Хотя тебе, молодому, откуда знать… А я вот знаю! Знаю! Мы все становимся ничего не хотящими престарелыми овощами… Всех нас подравняло и причесало без всякой жалости… жизнь отдали ни за что! М-мать их!
С трудом удержавшись от явно матерного продолжения монолога, Сергей тяжело вздохнул и медленно разжал сжавшиеся кулаки.
– Не причесывает, – уверенно ответил я, глядя в вечную ночь за стеклом кокпита. – Пусть я еще не так стар, но пообщаться успел со многими. Несправедливые десятилетия взаперти надламывают многих. Да, эти годы порой делают узников безразличными и ничего не хотящими… но это что-то вроде закаменевшего слоя из спрессованной за сорок лет корки страха, злости, обиды, невозможности выместить праведную ярость хоть на ком-нибудь. Человек переживает год за годом в одиночестве невероятный по силе стресс – включая ежедневый страх смерти от удара Столпа, не говоря уже о его шепоте… На протяжении сорока лет каждый из заключенных находится между молотом и наковальней: Столп или поломка креста грозят смертью, а внутри головы не утихает бешеная грызня эмоций… Тут тяжело не спятить…
– И таких умалишенных хватает! – заверил меня радист. – К нам давно не забредали такие вот горячечные: скорей всего, они просто блуждают там, в снежных потемках, не в силах понять куда идти. А чтобы все три рычага дергать много мозгов не надо…
– Но большинство остается в здравом уме, – возразил я. – На протяжении всего невероятно долгого тюремного заключения. И это главное доказательство того, что я не соврал ни в едином слове в той своей короткой речи. Хотя нет… я все же соврал. Мы, конечно, не одинаковы.
Сергей торжествующе вскинул голову:
– А я говорил! Ты…
– Вы лучше! – перебил я его. – Хотя бы потому, что прошли через такое, о чем я без страха и подумать не могу. Знаете, чего я боялся больше всего, когда оказался там, на снегу, после аварийной посадки?
– Смерти от холода? – предположил Филя.
– Заблудиться?
– Хищных тварей?
Выслушав все предположения, я покачал головой и ответил:
– Я до жути боялся, что сейчас рядом возникнет тот самый тихий улыбчивый мужичок и снова толкнет меня в спину или плечо. А потом – раз… – и я опять внутри уже другого и пока еще промороженного тюремного креста, где меня снова ждут три рычага и тридцать девять с чем-то лет тюремного срока… Вот чего я боялся до жути! А вы через этот мой самый главный страх уже прошли. Победно завершили то, о чем я без ужаса подумать не могу. Так что мы не одинаковы. Нет. Вы во всем круче и лучше меня. А то, что я вот так внешне легко и часто выхожу наружу, притаскиваю мясо, дрова и всякие там иноземные диковинки… это не потому, что я особенный. Просто я пока молодой, сильный и даже не тупой. Вот и вся моя особенность. Будь вы в моем возрасте – также ходили бы с рогатиной на медведей… и вы сами это знаете. А весь этот ваш разговор о том, врал я или нет… как по мне, это просто тоска по ушедшей молодости.
– Ушедшей впустую! В никуда! – глухо ответил Сергей.
Помолчав, он добавил уже другим тоном:
– Спасибо тебе, Охотник.
– Убедил? – улыбнулся я ему, повернувшись в кресле назад.
– Гладко ты стелешь, этого не отнять. Умеешь правильные слова подобрать…
Я покачал головой:
– Не всегда. Правда – штука такая, что иногда порадует, иногда разозлит, а порой заставит рыдать навзрыд. Так что словами своими людей я далеко не всегда радую. И еще… я бы никогда не стал кривить душей перед обычными стариками. Хотя бы потому, что такими вот тихими житейскими мудрецами я сам выращен и воспитан. Еще я не терплю, когда кто-то проявляет к пожилым людям непонятную мне снисходительность или пытается с ними сюсюкать, как с детьми или недоразвитыми. Не терплю, если какая-нибудь тварь пытается насмешками поторопить размеренно отсчитывающую драгоценные монетки пенсионерку на кассе магазина, не понимая, что старушка не подтормаживает, а просто живет в своем куда более неспешном мире, судорожно пытаясь остаться самостоятельной. Независимо от возраста, я отношусь к вам, как к равным. А порой как к наставникам.
– А еще кормишь и поишь нас, рискуя своей жизнью.
– Ну кому, как не молодым, бегать за пивом со стеклянной трехлитровой банкой, верно? – рассмеялся я и, посерьезнев, добавил: – Все куда проще. Как я и сказал – чтобы с нами ни случилось в этом пути, тем, кто остался в Бункере, придется решать все проблемы самостоятельно. И я уверен, что эти дела им по плечу. Я ответил на твой вопрос, Сергей?
– Ответил, – произнес он и отвернулся. – Спасибо тебе, Охотник.
– Да было бы за что.
– А имя-то твое как настоящее?
– Охотник, – улыбнулся я. – Раньше звали Гниловозом.
– А до этого? Там – дома?
– Уже и не помню. Но вроде как тихим алкашом называли… вроде как… давно это уж было. Филя… а чего ты морщишься? Я же вижу.
– Да шум этот клятый…
Я понимающе кивнул:
– Шепот?
– Он самый. Там, дома, его и не слышно почти. А тут прямо вгрызается в уши…
– А включите музыку, – предложил я. – Получится ведь, Касьян?
– Я уж думал – никто и не спросит, – оживился тот, откладывая отвертку и тянясь к тумблерам. – Сейчас все будет. И да, напоминаю: через полчаса у нас первый сеанс связи. Надо будет взобраться куда-нибудь повыше.
– Взберемся, – кивнул я. – Чего-чего, а холмов тут хватает…
Из динамиков послышались торжественные и довольно уверенные слова:
Сквозь расстоянья и года размеренно и строго,
Идут по БАМу поезда, работает дорога.
И до серебряных седин
Мы беззаботно жить не сможем…
Одной из наших задач была роль мобильного ретранслятора. И я считал эту задачу одной из самых важных. Бункер слишком долго был немым и глухим. И пусть наш вернувшийся голос пока еще был слишком уж слаб – что-то там не все у них ладилось, – то вот уши нам требовалось навострить прямо сейчас.
Подняв уверенно идущую машину, что все больше влюбляла меня в себя своей ходкостью, четкостью и управляемостью, по пологому склону, я покрутился на вершине, выравнивая площадку и заодно осматриваясь в свете фар. При этом мы выдавали себя, но тут поделать было нечего: я не буду тем дураком, что проглядел затаившегося рядом с дверью матерого медведя. А первым выходить именно мне – правда, через новый потолочный люк, расположенный аккурат рядом с основанием раскладной антенны.
Потушив фары, я закрыл стекла светящегося кокпита специально прилаженными глухими шторами – совет механика Викентия, – и еще минут десять мы просто сидели, допивая настоявшийся чай из старого термоса. Допив, я снарядился, не забыв о защитном козырьке, и по наваренным скобам поднялся к потолку, где разблокировал люк. Не без труда подняв тяжеленную крышку, я выставил фонарик и коротко огляделся. Крыша оказался чиста, и вскоре я уже отбивал с механизма лед, а затем с хрустом крутил рукоять, сначала поднимая, а затем раскладывая секции антенны. При этом я не забывал постоянно вертеть головой по сторонам. Вряд ли сюда сможет забраться здешний медведь – учитывая особенности его телосложения, – но не стоит забывать про летающих тварей и родичей светящегося Ахава Гарпунера. Закончив дело, я поспешно захлопнул люк и облегченно выдохнул, ощутив на заболевшей от мороза коже теплый поток вентиляции. По возвращении надо будет поговорить со старым автомехаником Замка: пусть установит над потолочным люком высокую клетку с распашной дверью. Кажется, такие клетки называют акульими…
Пока я стряхивал с одежды снег, радист уже приступил к сеансу связи, буквально прильнув к аппаратуре. Остальные старики присели неподалеку, стараясь не показывать охватившего их волнения. Я понимал их чувства – возможно, впервые за последние сорок с лишним лет они были причастны к действительно важному делу. Важному не только для них лично, но и для всего нашего сообщества. Удивительно, но сквозь, казалось бы, навсегда налипшие на их черты обвисшие маски из старой морщинистой плоти проступили лица совсем другие: молодые, волевые, собранные, решительные и с горящими глазами. Именно так в старые советские времена изображали на стенах зданий и метро горящих своим трудом рабочих.
Посидев немного на боковой лавке, я поглядел на холодную и пока только раз разожженную для теста бортовую печку, и поднялся, потянувшись к рюкзаку и винтовке. Поймав вопросительные взгляды, с успокаивающей усмешкой пояснил:
– Короткая разведка. От вездехода отойду не дальше чем шагов на десять.
Так и вышло. Я провел на морозе почти час, хорошо обследовав склоны холма и избегая пользоваться имеющимся фонарем: потустороннего света колоссального Столпа мне уже вполне хватало. Мне удалось отыскать пару охапок промороженного валежника, а еще одну целую лыжу и пластиковую бутылку из-под газированного напитка. Поразительно… земной мусор добрался даже сюда – на иную планету. Впрочем, никакого стыда или сожаления я не испытывал: мы сюда не просились. Но бутылку я прихватил с собой. Вернувшись внутрь машины, сбросил валежник у печи, и все правильно понявший бородатый Филимон тут же поднялся со своей койки.
– Что бывает лучше крепко заваренного чайка на живом-то огне? – пробормотал он, присаживаясь у буржуйки. – Опять же, огня потрескивание ничто заменить не может. Хотя про крепко заваренный чаек я загнул, конечно…
– Пусть будет прямо вот крепко заваренный, – улыбнулся я, перчаткой стирая с пластиковой бутылки остатки снега.
Внимательно рассмотрев находку, я задумчиво хмыкнул.
Год две тысячи семнадцатый. Самой этикетки нет, равно как и пробки. Осталась только отпечатанная краской дата. Небольшая загадка, подброшенная снежной пустошью. Наиболее вероятный вариант: совсем недавно попавший сюда узник выбросил бутылку в туалетную дыру летающей камеры, а штормовой не утихающий ветер принес ее сюда и уронил в снег, где она и застряла в торосах. Ага… хотя поступок глуповатый…
И вроде как поглощенный разжиганием огня Филимон уже успел встать, посмотреть на место, где был прижат мой палец и, почесав седой затылок, пробормотал:
– Кто ж такую справную тару выбросил? Ценность великая… Мне помнится, в наследство стеклянная баночка из-под майонеза «Провансаль» досталась, так я ее берег как мог. Вместо стакана мне была.
Я пожал плечами и отдал бутылку ему:
– Да, может, и выбросил сдуру. Обычная пластиковая бутылка, какими завалены мусорки современного мира. И не только они. Так что на выброс подобная тара у всех давно идет автоматически. Времена другие сейчас, Филимон.
– Не экономные вы, – посетовал старик, отставляя бутылку на столик. – В наше время каждый гнутый гвоздь берегли. Помню, меня отец заставлял их выпрямлять. Он тогда летнюю кухню в одиночку поднимал, хоть и однорукий после войны, а я у него на побегушках был. То принеси, это подай. А в свободное время гвозди прямил. Я все себе молотком по пальцам попадал и жаловался: зачем, мол, ты меня заставляешь ржавые гвозди прямить? А отец мне и говорит: выбросить вещь каждый дурак может, а вот в хозяйстве ее приспособить и копейку лишнюю сберечь дано не каждому.
– Мудрые слова, – кивнул я. – Но в те времена и гвозди иными были, наверное. В наше время все иное.
– Это какое же?
– Одноразовое, – ответил я, шагая к рычагу. – Одноразовая посуда и другая тара, личные отношения… Все одноразовое и после использования выбрасывается без сожаления. Ну что там, Касьян Кондратович?
Я и сам слышал пробивающиеся сквозь помехи голоса, но хотел узнать мнение нашего специалиста. Радист повернулся и с улыбкой показал большой палец:
– Дотянулись мы до них! Бункер имени Ильича вышел на связь! Радуются встрече в эфире, вопросами сыплют с обеих сторон. И еще третий кто-то пытается докричаться, но до него мы не дотягиваемся.
– Обалдеть, – хмыкнул я. – Красиво назвали… красиво…
– А как же! О! А ты ведь, может, даже и не слышал о них? – вопрос задал оживший Сергей Блат, протягивая Филимону тряпичный мешок с чайной смесью.
– О ком?
– О продолжателях светлой идеи социализма, коммунизма и марксизма, – кривовато усмехнулся Сергей, и я заподозрил, что у него самого с этой канувшей в лету идеологией в свое время были не самые хорошие отношения.
Я не сразу задумался над его словами или вернее просто даже не понял их смыла, но затем удивленно повернулся к нашему штатному механику:
– Серьезно?
– Еще как! – ответил за него Кондрат. – А ты как думал?
На меня глянули три пары недоуменных глаз, и я невольно развел руками:
– Да как-то… я ведь был совсем маленьким, когда рухнул СССР. Лишь помню, что читал какие-то рассказы про Октябрьскую революцию… Но для меня это было просто занимательное чтиво и то от скуки: кончились на самом деле интересные книги в бабушкином книжном шкафу, и читать пришлось все подряд. Ленин, помню, в одном из рассказов лепил из хлебного мякиша чернильницу, наливал в нее молоко… Хотя вряд ли это правда.
– Правда! – заявил Филимон и тут же стушевался под презрительным взглядом Сергея Блата, «додавившего» его эти взглядом и затем добившего окончательно уверенным:
– Вранье!
– А ты там был, что ли?!
– Да какая разница? – спросил я, прерывая начинающуюся ссору в зародыше. – Та эпоха в уже реально далеком прошлом и вряд ли когда-нибудь вернется.
– Там у вас – может, и в далеком прошлом, – скрипуче произнес Филимон, сидящий у разгорающейся печи и не сводящий глаз с танцующих язычков огня. – А у нас нет… Ты пойми, Охотник – сюда попало немало настоящих коммунистов. Тех самых – несгибаемых. Слыхал я краем уха сплетни о тайном бункере СССР и о том, что путь в него лежит через убежище Братства Народов. И что, мол, чтобы туда попасть, надо быть коммунистом не менее десяти лет, и чтоб все членские взносы были уплачены!
– Бред! – вырвалось у меня.
Я был в полном изумлении.
Серьезно?
– Партийный билет? – спросил я. – Да откуда он… стоп… неужели…
– Уже здесь и выдавали уполномоченные лица, – Филимон указал пальцем в потолок. – Там. Во время чалок. Сначала надо было получить хотя бы две письменные рекомендации от членов КПСС…
– КПСС, – повторил я. – Обалдеть…
– Ну так! Коммунистическая Партия Союза у Столпа! И вот как получишь рекомендации, тогда уже допустят до экзаменов. Если пройдешь – получишь билет кандидата и начнешь платить взносы…
– Бред! – повторил я и задумался. – Хотя… подобная затея может здорово отвлечь от самых темных мыслей о будущем. Надо же чем-то занять голову на протяжении сорока лет тюремной отсидки…
– А ее по их уставу – отсидку-то! – подавали как великое испытание духа и закалку характера! – добавил Сергей. – Придурки!
– Но-но! – Филимон с негодованием уставился на Сергея. – Ты это, того!
– «Того» что?!
– Не замай! Не по нраву – так не трогай, а хаять не смей!
– А почему я тогда об этом не слышал? – спросил я, снова прерывая ссору.
И снова ответил Касьян Кондратович:
– А потому, что и сюда весть пришла горькая в начале ваших девяностых. Сначала тут никто не поверил, конечно. Но новеньких становилось все больше, и все они твердили одно и то же: рухнула, мол, великая страна. Говорят, многие из узников себя порешили, когда в новость эту уверовали. Пришедшие в их крест находили их повешенными там или с венами вскрытыми. А на столе кирпичном записка, придавленная рукописным партийным билетом: так, мол, и так, в связи с гибелью величайшей страны не считаю для себя возможным продолжать жить… Ты пойми, Охотник… для многих это прямо серьезно было. Я вот не из идейных и никогда таким не был. Но понять могу…
– Ну да, – вздохнул я и поднялся. – Вернусь через полчаса. Сделаю круг, огляжусь, соберу еще чуть валежника: нашел там стволик неплохой и попробую целиком дотащить.
– А я порублю! – с готовностью вызвался Филимон, и я кивнул:
– Конечно.
– А я попробую пару ложек вырезать, – предложил Сергей Блат, и я снова кивнул, берясь за скобу двери.
Ложки нам не требовались. Но если создание ложек подразумевало задумчивую занятость, то я только за. Это куда лучше, чем сидеть без дела в стальной коробке идущего в снегах вездехода и вслушиваться в завывание снежной бури, смешанное с безостановочным шепотом Столпа…
Через час с небольшим я опустил колонну с антенной, задраил люк и, не включая на этот раз фары, пустил машину вниз по склону, уходя в смутно виднеющееся впереди ущелье. В один из моментов вездеход едва заметно качнуло, и я, не оборачиваясь, успокаивающе махнул рукой сидящим позади. Ничего, мол, страшного. На самом деле левый трак прошелся по голове привставшего из снега действительно огромного снежного медведя. А судя по оставленной им борозде, чудовищный переросток двигался к только что покинутой нами вершине холма. И глядя в бросающуюся в стекло черноту окружающего ледяного мира, я вновь и вновь напоминал себе, что он, несмотря на кажущуюся мертвой снежную безмолвность, полон до краев чуждой нам хищной жизнь. И об этом нельзя забывать ни на секунду….
**
Бункер Старого Капитана не вышел на связь. С помощью поднятой антенны и занятой позиции на вершине высокого холма, мы установили связь с еще двумя человеческими убежищами, находящимися примерно в тридцати и сорока километрах от нашего текущего положения. До них дотянулись. А вот до Старого Капитана, спрятавшегося под льдом и снегом всего в десятке километров с помощью радиоволн достучаться не удалось. Придется постучать напрямую – прямо кулаком и прямо по двери.
Пока я осторожно вел тяжелую машину сквозь усилившуюся метель, изредка делая глотки горьковатого травяного отвара, усевшийся рядом Филимон уже в четвертый раз по моей просьбе читал вслух убористое содержимое достаточно большого листа бумаги, полученного от Замка. Сначала мне хотели дать лишь выдержку самого важного, но я с максимально доступной мне убедительностью попросил не решать за меня что там важно, а что нет, и буквально потребовал предоставить мне полную копию. Требование было удовлетворено – наверное. Кто знает, что они не включили в мою копию. Но сейчас мои мысли были заняты другим…
Это же надо…
Копия из старых обширных архивов! Каково, а?!
Чтоб вас! В душе невольно поднялась волна горячей злости. Ведь все было! Имелись все возможности! А они ушли в самоизоляцию… То же самое, что самим себе подрезать подколенные сухожилия. Немыслимо! Но правление Замка пошло именно этим путем…
Когда я сажал свой тюремный крест на снежный склон, я считал, что здесь меня будет ждать что-то вроде вырубленных в снегу тесных помещений с ледяными стенами. Возможно, несколько соединенных узкими коридорами снежных пещер, где температура лишь на несколько градусов выше ноля. Я осознавал, что тут внизу за прошедшие десятилетия налажен кое-какой быт, есть источник пропитания, но… Но я и подумать не мог, что окажусь в самом настоящем бункере с надежным освещением и отоплением, с туалетами, душевыми комнатами…
Реальность оказалась в разы круче всего, что я себе осторожно представлял, стараясь не перегнуть палку в мечтаниях. А оказалось, что палку я сильно «недогнул». Тут все было сначала продумано, затем построено и продублировано. Люди строили на века, четко действуя по намертво вбитым в них еще тем – старым – правилам начала двадцатого века. Они все делали по отпечатавшимся в их головах канонам строгой системы. У них все получилось… и если бы не начавшаяся стагнация, приведшая к потере почти всех наработанных контактов и разрыву почти всех установленных связей, Бункер мог бы оказаться настоящим центром раскинувшейся в снежной пустоши паутины из мерцающих искорок жизни.
Мог бы! Но не стал… Вся созданная мощь и весь набранный потенциал годами бродили внутри запаянной банки Бункера… Архивы, производственные мощности, продуманная иерархия власти, основанные на взаимопомощи доверительные отношения с другими убежищами и… И вот он – горький результат непродуманной и крайне глупой смены курса…
Теперь в лидерах луковианский бункер Восьми Звезд, а люди с Земли где-то в самом хвосте по всем параметрам. И всей информации – лишь крайне устаревшие и наверняка во многом уже неактуальные данные с бумажного клочка…
И почему я не удивлен такому раскладу? Почему мне кажется, что такое уже не раз случалось – там, на Земле, и порой с целыми странами…
Что ж – надо быть благодарным даже за имеющуюся информацию. Кое-что из сведений наверняка все еще сохраняло свою актуальность. Например, данные о точном местоположении бункера, об указывающих на него незыблемых ориентирах и о том, где находится главный вход и куда он направлен.
Бункер Старого Капитана начался с того, что бредущий сквозь пургу одинокий старик провалился в глубокую яму и серьезно повредил себе обе ноги. На этом его история могла бы полностью закончится, как и истории тех, кто также провалился, покалечился и погиб. Но этот старик выжил. Он не мог ходить, не мог подняться по отвесным скользким стенам, но он мог ползать. А еще он не позволил себе свихнуться и не позволил навалившейся безнадежности вцепиться льдистыми когтями себе в душу. У него имелась теплая одежда, запас сбереженных продуктов, немного медикаментов и кое-какой мелкий инструмент. Это решило судьбу престарелого Робинзона – еще одного из многих. А ведь и я там, в летающей тюрьме, готовился к подобной участи, но все пошло по иному сценарию. Вообще о том первом и оставшемся безымянным старике, основателе бункера Старого Капитана, было мало что сказано в записях. Упоминалось все вкратце и без подробностей, но даже сухого перечисления фактов мне оказалось достаточно, чтобы в голове разом ожила сочная яркая картинка.
В стене глубокой западни старик выбил для себя небольшую нишу, куда сумел затащить рюкзак и вместиться сам. Оказав себе первую медицинскую помощь, он немного отдохнул, а затем продолжил выбивать снег, копая себе наклонный крысиный лаз к поверхности. Он резонно решил, что лучше уже потратить силы на прокопку пятнадцатиметрового прохода, чем пытаться преодолеть четыре метра вверх по вертикали. Именно тогда и было сделано открытие – он находится не в снежной яме, а внутри утонувшей в снегах каменной постройки с провалившейся прямо под ним крышей. Следующей находкой – весьма ценной – стала более чем целая кладовка на втором этаже. Узкая дверь, небольшое помещение, тянущиеся вдоль стен полки с различными вещами, знакомыми и чужими одновременно.
Да. Бункер Старого Капитана начался с кладовки и с разведенного прямо перед ней костерка из древней мебели, дым от которого уходил через пробитую в снежном покрове дыру.
А продолжилось все проходящей мимо заблудившейся старухой, что вдруг увидела выползающего из снежной дыры усталого человека. Дальше они все делали вместе: лечились, копали снег, латали дыру и укрепляли крышу, налаживали отопление хотя бы одного помещения. Через год к ним присоединился еще один человек. Через три года – еще один. Так вот по человечку за человечком рождалось новое убежище, одновременно расширяясь и уходя все глубже под землю.
И, как всегда, вскоре появился лидер, чье имя и звание дошли и до нас: старший помощник командира корабля Коновалов Сергей, которого примерно тогда же за заслуги повысили в звании до капитана. Первый капитан. В честь него и было названо убежище – Бункер Старого Капитана. С тех пор традицию сохраняли, а во внутренней иерархии бункера использовались флотские должности и звания.
По размерам это убежище было куда меньше нашего, но являлось вполне себе надежным теплым место для медленно доживающих свой долгий век стариков. А большего им и не требовалось. Достаточно долгое время между убежищами поддерживалась регулярная радиосвязь, были и поездки, хотя про них знали только обитатели Замка, решившие сохранить все в тайне от жителей Центра и уж тем более Холла. Имелась даже пояснительная приписка: «дабы лишний раз никому не бередить души».
После того как наш Бункер принял решение уйти на самоизоляцию, соединяющие два убежища ниточки начали беззвучно рваться, пока не лопнула последняя – редкий радиообмен новостями.
Филимон в четвертый раз закончил чтение, и я тихо выругался – тоже в четвертый раз. И сейчас выбрал куда более мягкое выражение своих чуть угасших эмоций. Ненадолго включив наружное освещение, я нащупал фарами гряду из уже начавших сливаться воедино шести идущих в один ряд совсем невысоких холмов. Вот и главный ориентир. Мне нужно двигаться к середине этой тонущей в снегу гряды, и я чуть подправил маршрут.
– Бункер Старого Капитана, – прошептал Филимон. – Господи… сердце-то как колотится в груди…
– Оно и понятно, – кивнул я.
– А вот ты спокойным выглядишь, – заметил старик. – Уже привык небось?
– Есть такое, – признался я, вспоминая свои первые вылазки и то, как попал на покинутую чужую базу, как заходил в луковианский бункер…
Тогда эмоций было больше. Да их и сейчас хватает, ведь в каждом из нас живет переполненное яркими пограничными эмоциями дитя – просто мы похоронили его под броней взрослой сдержанности и прикрыли мозолистым пластом усталой безразличности. Вот и я научился сдерживаться так хорошо, что при нужде давлю эмоции в самом их зародыше. И сейчас как раз такой случай, когда эмоциям поддаваться ну никак нельзя. Цепко держась за рычаги управления, я вел гусеничную машину к цели, больше глядя по сторонам, чем вперед. Я был готов к самому худшему – ведь не зря же уже устоявшееся надежное убежище перестало выходить на связь. Там наверняка что-то случилось. Но что?
Это нам и предстояло выяснить…
**
– Плохо… – тихо сказал я, поднимаясь с колена. – Прямо плохо…
У моих ног лежали два человеческих черепа. Один был раздавлен, другой просто очищен от всей плоти. Там же нашлось несколько костей помельче. Особо и копать не пришлось: останки обнаружились невооруженным взглядом.
В пяти шагах от меня на снегу сидел Сергей Блат, глядя на то, что когда-то было небольшой палаткой, а теперь превратилось в рваный саван. Внутри еще кости – я уже осмотрел их, перед тем как перейти сюда. Фары замершего в нескольких метрах вездехода высветили каждый сантиметр площадки у отвесной снежной стены, являющейся срезанной частью холма. У самой стены, там, где намело трехметровые сугробы, я нашел еще немало старых костей, один издырявленный червями рюкзак и самодельную сумку в таком же состоянии. Вещи я отнес в вездеход, и ими уже занимается оставшаяся в машине половина личного состава.
– Не нагибайся! – напомнил я, и Сергей поспешно выпрямился, опять подставляя черному небу не свою согбенную спину, а защитный козырек рюкзака.
Старик вооружен обрезом, и перед выходом из вездехода я заставил его раз двадцать отработать необходимые действия на тот случай, если его подхватит упавший сверху летающий змей и потащит в воздух. Сергей ворчал, показывал характер, напоминал, что я уже заставлял его это делать еще в Бункере перед выездом, и вообще… но я настоял.
– Их убили у самых ворот! – крикнул он мне, перебарывая шум ветра. – Зверье поработало! Не повезло так не повезло!
– Или их просто не пустили, – возразил я, поворачиваясь к снежной стене.
Там ворота. Причем достаточно узкие и невысокие. Рассчитанные скорее на проход широких саней, а не на прохождения вездехода. Впрочем, протиснуться мы должны – если есть куда, и если верить данным Замка.
Наверняка все погибшие пришли сюда очень давно. Я сужу не по голым костям – тут постарались черви, а при вечном серьезном минусе и не понять, когда случилась смерть. Тела могут десятилетиями пролежать почти нетронутыми, пока несущий колкий лед ветер медленно сдирает с мертвых лиц промерзшую плоть слой за слоем, пока не обнажается череп. И с телами случилось бы то же самое, если б не защищающая их одежда. Видел я как-то документалку про кладбище Эвереста… Но тут хватает хищников, и тот сплющенный череп наверняка раздавлен ползучим медведем.
И все это случилось давно. Я сужу исходя из логики.
– В машину! – скомандовал я, и Сергей с готовностью подчинился.
Неся с собой негнущиеся от мороза куски вроде как верхней одежды, он поднялся на гусеницу и вошел в машину первым, а я следом за ним, держа оружие наготове. Не снимая меховую куртку, я стащил только рюкзак с плеч и заторопился в кабину, на ходу отвечая на вопросы стариков.
– Сколько там бедолаг-то поеденных?
– Я видел три черепа, – сказал я, опускаясь в кресло и дергая за рычаг под консолью управления.
Вдавив педаль, заставил вездеход сдвинуться с места.
– Медведи? Черви?
– Не знаю, – отозвался я, останавливая машину у границы подступивших к стене высоченных сугробов – Могли просто замерзнуть.
– Эх… А бункер?
– Да не знаем мы пока! – рявкнул не выдержавший Сергей, уже сидящий рядом с печкой. – Филя! Дров подбрось, едрить твою! Я обрывков с карманами натащил – может, документы в них какие или еще что. А в рюкзаках что?
– Да мусор, считай, один померзлый…
– Тащи сюда! Отогреем все это добро и осмотрим. Охотник… ты ведь копать собрался?
– Да, – кивнул я, в то время как вездеход тяжело разворачивался на месте, вспарывая снег и дробя торосы.
– А может, протараним сугроб?
Поднимаясь с кресла, я покачал головой и тихо пояснил:
– Окажись я здесь – первым делом постарался бы зарыться поглубже в снег. Затем начал бы копать проход к занесенным воротам. Думаю, кто-то из этих несчастных наверняка поступил точно так же.
– Эх… – слушающий меня Филимон жалостливо вздохнул. – Беда-то какая…
– А если их убили? – спросил молчавший до этого радист, сидящий у своей аппаратуры. – Кости мало о чем скажут, если на них следов нет от ножа там или от пули.
– Расклад может быть любым, – я пожал плечами и кивнул на разложенные на полу обрывки и какие-то уцелевшие вещи. – Но раз их рюкзаки и сумки остались здесь же, я ставлю на мороз и хищников, а не на других людей.
– Согласен, – буркнул Сергей, показывая всем лежащий на ладони нож. – Финка! С наборной рукоятью. Вещь! Такую в снегу бросать не станут. Людишки тут либо померзли, либо хищники их подрали. Охотник прав: они просто не сумели попасть в убежище. Или их не пустили…
– Нет смысла гадать на снежной пыли, – проворчал я, поднимая свой рюкзак и вешая на специальный крюк. – Тут копать надо. Как докопаемся – так и узнаем.
Сняв с держателей лопату с короткой ручкой, я отнес ее к двери, после чего полез к потолочному люку, намереваясь поднять и раздвинуть антенну, попутно поясняя наши следующие действия:
– Копать будем мы с Сергеем по очереди и без всякой спешки. Касьян Кондратович – нам нужна связь с Бункером. Расскажем о не слишком хорошем открытии, заодно еще раз поработаем ретранслятором. Через часа два хотелось бы похлебки с медвежьим мясом.
Убедившись, что все роли распределены и поняты, я кивнул и разблокировал люк. Не обращая внимания на ударивший в лицо ледяной ветер, я принялся сбивать лед с лебедочного механизма, одновременно прикидывая масштаб предстоящих работ. В принципе, расстояние до ворот невелико – вернее до имеющейся в них узкой двери. И если она не заперта, то все разом становится куда проще. А если заперта… что ж… тогда я постучу. Не ответят – постучу еще раз или даже десять. Выжду часик. А затем без малейших колебаний выдерну эту дверь ко всем чертям с помощью вездехода…
Я человек вежливый. Если пошлете меня куда подальше – я уйду. Но глухое молчание – знак смерти. И значит, можно не церемониться…
Глава 4
Глава четвертая
Мрачные находки. Ледяная нора, тоска и плач безмолвный. Стальная дверь и рык звериный
В своих предположениях я не ошибся.
Приходившие сюда люди, поняв, что их никто не встречает, не торопились сдаваться. Они продолжали бороться, неся в сердцах еще не угасшую надежду. Чуть передохнув, потоптавшись в снежной целине, они приходили к одной и той же мысли, после чего подыскивали из своих пожитков наиболее подходящий инструмент и начинали вгрызаться в снег. Сначала им, как и нам сейчас, встречался снег сыпучий, еще не слежавшийся, легко отбрасываемый назад, на миг повисающий белым облачком и тотчас уносимый злым ветром. Они продолжали и продолжали копать, уходя так глубоко, насколько хватало сил и упорности – а этот запас у каждого был свой. Тут все как в жизни или в воде: каждый барахтается так долго, как может. Хотя там в нормальной жизни, может быть, кто-то бы и помог утопающему… но здесь помочь было некому. Сюда приходили поодиночке. И в одиночестве сталкивались со всем спектром чувств: обреченность, тоска, бессильная злоба… Но при этом они продолжали копать снег – таков уж склад ума привыкших не сдаваться сидельцев.
Кому-то сил хватило всего на три метра, другие ушли глубже.
Человеческие кости начали попадаться почти сразу, заодно наглядно показывая почти археологический срез человеческого упорства. А заодно показался и срез того, кто и насколько глубоко способен учуять желанную добычу и проникнуть за ней в снежную толщу. Хотя тут ничего нового я для себя не открыл. Сначала под лезвие лопаты попадались такие же кости, как и там снаружи: лишь малая их часть не несла на себе повреждений, тогда как остальные были расплющены и разгрызены. Тут поработали снежные медведи, сумевшие унюхать, возможно, еще не заледенелое мясо или пришедшие за оживившейся стаей червей.
Но как только я продвинулся еще на три метра глубже и наткнулся на каменную стену ведущего внутрь достаточно узкого прохода, снег стал куда плотнее, а полностью целых костей и разбросанных вещей прибавилось в разы. Я продолжил копать, и находок прибавилось: достаточно длинная серия уцелевших пещерок, где нашел четыре полностью целых человеческих костяка, лежащих практически на одной линии. Черви аккуратно сожрали плоть, сдвинув только мелкие кости. Поэтому я, проползая мимо и возвращаясь, чтобы вытащить снег, мог хорошо разглядеть тела и даже понять, как они провели последние мгновения своей жизни.
Лежащий навзничь костяк при жизни наверняка был очень высоким мужчиной. Под завалившимся набок черепом лежит пока нетронутая мной черная издырявленная сумка. Кисти рук покоятся на реберной клетке, ноги вытянуты и сомкнуты. Человек копал пока мог. А когда выдохся или надломился морально, что неудивительно, учитывая более чем преклонный возраст и окружающее пространство, предпочел улечься, как положено, и погрузиться в вечный сон.
Женский скелет в позе эмбриона. Она в шаге от того высокого. На теле – клочки длинной синей юбки, на ступнях – вполне целые резиновые сапожки совсем невеликого размера. Из голенищ торчат нити какого-то утеплителя. Руки прижаты к груди, лицо уткнуто в снег, а сверху на костяк набросано тряпье: она укрылась чем могла в попытке согреться.
Два сидящих бок о бок скелета. Один уже развалился, а другой, сжатый снежными объятиями, буквально набитый снежной массой, продолжал сидеть рядом с упавшим товарищем. Наполовину вросший в снег череп направлен глазницами в ту сторону, где находится молчащий бункер Старого Капитана. Рядом бесформенная куча рюкзака, а между ног стоит пустая стеклянная бутылка. Около нее лежит алюминиевая кружка с обмотанной зеленой изолентой ручкой.
Благодаря найденным пустотам, я сэкономил немало сил и времени. Я лишь немного расширил их вверх, чтобы можно было спокойно стоять на коленях и иметь пространство для замаха, после чего продолжил работать в ровном щадящем темпе. Я не знал, что ждет впереди, и предпочел экономию сил. Почувствовав легкую усталость, подавил желание вернуться в теплое пространство вездехода и остался здесь, усевшись напротив вросших в стену обглоданных скелетов. Свинтив крышку термоса, налил себе горячего питья, привычно вытащил из кармана куртки сверток с тонко нарезанным соленым салом и принялся трапезничать в свете ровно горящего светильника. Лампу выделил Замок. И я не удержался от горького смешка, когда осмотрел выданную с таким пиететом ценную вещь и понял ее назначение. Светильник представлял собой прозрачный стеклянный куб с синеватым отливом размером с два кулака. Одним углом куб закреплен на стальной ножке с острым концом. Активируется крохотным рычажком на одной из граней – кто бы сомневался. Горит ровным мягким светом, регулировки яркости освещения нет. Садовый светильник – вот что это такое. Таких полно и на нашей планете, где они, чаще всего, снабжены солнечными панелями и воткнуты острыми ножками в грунт рядом с дорожками на даче. У нас их принцип работы иной, но предназначение то же самое – дарить успокаивающий свет и отгонять пугающую тьму.
Частично стянув капюшон, я расстегнул верхнюю пуговицу, позволяя скопившемуся под одеждой горячему влажному воздуху выйти наружу. Прислонившись затылком к старому слежавшемуся снегу, я затих, с нескрываемой радостью ощущая, как быстро в тренированное тело приходят новые силы.
Глупцы говорят что-то вроде «мое тело – мой храм». Но в храмах не живут. В храмах ничего не меняют. Там вообще ничего не делают физически – и именно поэтому там всегда пахнет не застарелым потом, а ладаном и свечным воском. В храм пришел, помолился и ушел. Был бы я верующим, сказал бы, что в храме может жить душа, но никак не бренное тело. Так что я снова живу по некогда позорно оставленным мной ценным принципам. И один из них гласит, что мое тело – мой личный инструмент. Мой механизм активного бытия. И вот сейчас, сидя в полутемной снежной норе, после достаточно долгого отрезка нелегкой работы в неудобной тяжелой одежде, я чувствую, что мой механизм бытия в полном порядке. Шестерни ходят спокойно и четко, они не буксуют в нажитом сале, не трясутся на дряблых остатках нетренированных мышц, не останавливаются из-за перехваченного непривычной нагрузкой дыхания – потому что мое дыхание ровное и размеренное. Я в полном порядке. И осознание этого грело душу получше всякого чая.
Я съел сало и допивал вторую порцию травяного настоя, когда сквозь узкий проход в пещерку втиснулся Сергей Блат, таща за собой кусок ткани, в которой я опознал разодранную палатку. Замерев у входа, он оглядел полускрытые снегом скелеты, оценил мою позу, а я сидел ровно так, как и вмерзшие в стену останки напротив, после чего гулко кашлянул и спросил:
– Тебя, Охотник, вообще ничего не берет, что ли?
– Бояться надо не мертвых, Сергей, – тихо ответил я, глядя, как в забитых снегом глазницах смотрящего на меня черепа поблескивают искорки льда. – Бояться надо живых.
– А то я не знаю! Я не об этом сейчас. Че я – мертвых не видал? Может, побольше твоего повидал.
– Скорей всего, – кивнул я, вспоминая кладбище Бункера и то, сколько там относительно свежих могил.
Пусть старики и подпитаны «особыми» добавками в похлебке, но они все же не бессмертны. Так что да – еще живые обитатели Бункера успели вволю насмотреться на мертвых друзей. Кажется, я даже что-то читал на эту тему, когда начинаешь с особого рода безразличностью и странным пониманием относиться к регулярным смертям вокруг себя. Такое бывает у докторов, работников хосписов, в концлагерях и у жителей домов для престарелых.
– Тогда чего спрашиваешь-то? – спросил я, наливая себе еще немного чая и бросая еще один взгляд на скелеты в снежной стене.
– Так одно дело мертвецов хоронить… но ты то просто сидишь тут напротив скелета, попиваешь чаек и солнечно так улыбаешься.
– А… да это я о своем задумался. О личном.
– О личном в компании мертвецов?
– А почему нет? – я удивленно взглянул на Сергея и приглашающе указал на место рядом с собой. – Присаживайся. Чая налью.
– Не, – отказался он. – Моя очередь снег копать. Я там все тобой накопанное разгреб, стенки поднял, чтобы с боков не задувало порошей. Филимон перекрестился и рычаг в вездеходе дернул – ну чтобы не глохло ничего. Вот ведь шут гороховый… почти сто лет прожил, а смерти все боится… Радист тоже при делах.
– Спасибо, – кивнул я, оценив проделанный им объем работы. – Черви не появились?
– Ни одного не нашел.
– Хорошо, – я успокоено кивнул.
Черви – первый признак опасности. Медведи приходят вслед за червями, зная, что там их может ждать вкусное угощение. И есть у меня пока ничем не доказанная и, может, совсем глупая теория о том, что все крупные хищники наводятся на цель именно стайными червями, при этом хищникам не обязательно видеть самих червей. Между ними, возможно, существует какая-то иная связь.
Застегнув пуговицы, затянув потуже шарф и вернув на место капюшон, я подтянул к себе рогатину, проверил остальное оружие и снова замер у стены, погрузившись в спокойные полусонные мысли. При этом я знал, что надолго старика не хватит – дело даже не в возрасте, а как раз в тренированности. И я не ошибся. Вытолкнув кучу накопанного снега в пещеру, отдуваясь, он вылез следом и привалился к стене плечом, хватая ртом воздух.
– Так не пойдет, – произнес я. – Не хапай так воздух. Хочешь свалиться с простудой?
– В моем возрасте, считай, верная смерть… – просипел старик, утыкаясь ртом в воротник и силясь унять дыхание. – Годы уже у меня не те, Охотник. Ой, не те…
– Возраст тут не так важен, – возразил я, протискиваясь мимо него. – Когда последний раз за лопату или копье брался?
– Да, наверное, лет пятьдесят тому назад, – рассмеялся он. – А тут разве что на похоронах снегом покойника заваливал, так там и остальные помогали. Я этому всегда удивлялся…
– Чужой помощи? – недоуменно спросил я уже из темного отнорка.
– Ей самой. В Холле раньше ни в одном деле, ни от кого помощи не допроситься было. А вот как кого снежком навеки прикопать – так все рады по горсти кинуть! Что за люди…
– А я считаю, что так и должно быть, – отозвался я, вонзая лопату в плотный снег. – Это инвестиция.
– Чего-чего? – пыхтящий Сергей сгреб снег на остатки палатки и с недоумением глянул на меня. – Что за слово такое?
– Инвестиция, – повторил я. – Денежное вложение.
– Только здесь не деньги, а снег в могилку вкладывают.
– Именно, – улыбнулся я. – Это как гарантия того, что вложенные инвестиции однажды вернутся к тебе хотя бы в том же объеме. А лучше в двойном размере.
– В смысле – горстью снега похоронного?
– Ага. Ты закапываешь мертвеца, чтобы однажды закопали тебя.
– Ха! Тогда я немало вложил в это дело! Скольких я здесь похоронил? Сколько горстей снега уронил на брошенные в трещину тела друзей? Наши братские могилы полны…
Я рассмеялся и бросил к нему выбитую из стены снежную глыбку.
– Вот видишь, Сергей, жизнь прожита не зря. Теперь тебя точно закопают, а не бросят в углу.
– Ну… уже неплохо, верно?
– Согласен.
– Хотя я от личной могилки не отказался бы.
– Хочешь лежать под крестом?
– Хочу лежать узнаваемо. Ну, чтобы подошли люди к холмику и на кресте прочли, что здесь лежит Сергей Блат, желающий всем благ. А лежать в общей могиле…
– Так для тебя лично никакой разницы уже не будет, – заметил я.
– А вдруг будет? Похороны ведь не зря существуют – с отпеванием, с лежанием в крепком гробу, и чтобы крышку как следует заколотили.
– Похороны придуманы людьми, – ответил я. – Остальные живые существа просто возвращаются в экосистему.
– Куда?
– В природу.
– Кормом для зверья и червей?
– Ага, – улыбнулся я. – Кормом для зверья и червей. И удобрением в почву.
– Да ну… к черту всех этих голодных тварей! Я хочу спокойно сгнить в своем гробу! Чинно! И даже достойно!
– В автолизе очень мало чинного и достойного, – вздохнул я и пожал плечами. – Да и ладно.
– Любишь ты словечки странные использовать. Начитанный, что ли?
– Начитанный, – подтвердил я. – Когда-то читал очень много. Стремился достичь порога. Хотел напитать мозг как можно большим количеством максимально разнообразной информации.
– Зачем?
– Вот и я думаю – зачем? – хмыкнул я. – Но тогда считал, что этот метод приведет мне к качественному прорыву на рубеж выше.
– А что там выше?
Я пожал плечами:
– Ну… лучшее будущее. Больше денег и путешествий, больше осмысленной и осознанной жизни, меньше глупых поступков и меньше всякой порождаемой тупыми делами грязи…
– Ну да… слыхал я о таком. Не будешь умные книги читать – в тюрьму попадешь или всю жизнь чужие канализационные стояки чинить будешь.
– Ну… как-то так, – согласился я. – Не настолько буквально, но…
Я не договорил. После очередного удара лопата подалась вперед и ушла в дыру почти полностью. Сопротивления там внутри не ощущалось – пустота.
– Куда-то пробились, – тихо произнес я, вытягивая лопату и нанося удар рядом, чтобы расширить отверстие. – Дай-ка ту садовую лампу, Сергей…
Дождавшись, когда в руку втиснут ровно горящую лампу, я просунул ее в отверстие. Заглянули мы туда вместе с Сергеем. И надолго замерли у дыры, глядя на открывшееся за стеной относительно небольшое рукотворное пространство.
Стены сложены из ледяных блоков, пол устлан одеялами. Все белым-бело – здесь осел иней, укутавший все белоснежным покрывалом, которое закрыло и пять вытянувшихся в дальнем углу мертвых тел.
– Это ведь не бункер Старого Капитана, так? – кашлянув, уточнил согнувшийся рядом старик.
– Не думаю, – ответил я, вытягивая лампу и снова беря лопату. – Это скорее тот самый прорыв на следующий рубеж. Сюда добрались самые упорные.
– И к чему это их привело? К могиле чуть дальше по коридору?
– Их не съели черви, – я взглянул на ежившегося старика. – Ты ведь об этом мечтал?
– Ну… тогда у них все получилось, – пробормотал Сергей и схватился за край нагруженного снегом драного брезента. – Я оттащу и вернусь.
– Проверь там все, – попросил я. – И будь осторожным! Ты запомнил положение сугробов у выхода?
– А?
– Медведь в засаде выглядит обычным сугробом, – пояснил я. – Просто небольшой бугор среди прочих. Ты запомнил положение сугробов?
– Конечно, нет!
– Схожу-ка я с тобой, – вздохнул я, вонзая лопату в снег.
– А… а эти? – старик глянул на пробитую стену.
– А этим уже торопиться некуда, – ответил я, поднимая с пола охотничью рогатину.
Мы вернулись через полчаса. Перед этим убрали мешающий снег, проверили сугробы, заглянули в вездеход, успокоив остальных членов команды и рассказав о ходе дел. А дела были не особо радостные. Столько мертвых тел, столько погибших у самого входа в убежище… Это все говорило о вымирании самого бункера и о том, что нас ждет еще немало крайне печальных находок. К этому я и постарался всех подготовить, рассказав все как есть и главный упор сделав на нашу с ними роль в происходящем. Мы не могильщики, мы исследователи или даже археологи. Мы не должны погружаться в чужие беды слишком глубоко – в них нет нашей вины. А вот разобраться в произошедшем – наша прямая обязанность как посланцев Бункера. Я уложился минут в пять и, судя по всему, справился с донесением главной мысли на отлично. Лица стариков посветлели, радист склонился над своим столиком, начав деловитый доклад, остальные принялись собираться со мной: дел предстояло немало, и лишние руки не помешают.
На этот раз Филимон и Сергей начали с вытаскивания из снежных нор всего полезного. Сдавленные рваные рюкзаки, сумки, обрывки одежды с карманами, вбитая в снег всякая мелочь – они тащили в вездеход все подряд.
В ледяную гробницу я вошел первым, предварительно хорошенько расширив отверстие в стене. Войдя, помедлил лишь пару секунд, сделав глубокий вдох какого-то по-особому стылого воздуха, после чего, не приближаясь к мертвым телам, на коленях двинулся к противоположной стене. Ледяной потолок не позволял выпрямиться во весь рост, что вполне разумно, если есть задача защитить небольшое пространство и, возможно, хоть немного прогреть его имеющимися средствами. Пока медленно двигался, глаза отмечали различные важные мелочи. Вон там заросшая снегом вентиляционная отдушина – выходившая в оставшуюся позади цепочку пещерок. Я вошел через стену совсем рядом с заложенной блоками дверью. Рядом с мертвыми телами вроде как припорошенная снегом каменная площадочка. Очаг? Не удержавшись, дотянулся и проверил. Да. Под снегом смерзшиеся угли. Обычный обложенный камнями очаг без дымохода. Дров нет. Я двинулся дальше.
Одним размашистым движением я стряхнул со стены укрывающую ее пелену сверкающего в свете карманного фонаря инея. Лучом света пробежался по ледяным блокам и сразу увидел квадратный контур, окаймляющий заложенный проход. Понадобился с десяток сильных ударов, чтобы выбить блоки внутрь и направить луч фонаря в затянутую снежной пылью дыру. Вглядевшись, я медленно кивнул и пробормотал:
– Вот как-то так…
За проломленной стеной из блоков начиналась большая и высокая пещера. Настоящая пещера с каменными стенами и потолком. Тут хватало снега и льда, но эта маскировка меня не обманула, равно как и не смогла скрыть главного: там впереди в высокой стене имелась железная дверь. Не ворота, а дверь – высокий прямоугольный проем, забранный цельной железной плитой, поседевшей от осевшего на нее снега.
Переступив выпавшие блоки, я вошел внутрь и, подсвечивая фонарем, медленно пошел по пещере, обходя лежащие на полу тела, машинально их считая. Дойдя до двери, я подвел погребальный бухгалтерский итог: еще восемь трупов. Тела нетронуты медведями или червями. Не тронуты они и тленом. Выражение мертвых лиц скрыл вездесущий снег, но от этого на душе не становится легче. Пришлось самому себе напомнить, что я здесь не в качестве плакальщика. Я должен оставаться бесстрастным. Хотя бы из практических соображений: отвлекаясь на скорбные лики, можно пропустить важную мелочь.
Стальная дверь была неприступна – во всяком случае для тех бедолаг, кто прибыл сюда без подходящих инструментов. И без вездехода…
Но умершие здесь старики снова доказали свою живучесть и упрямство: стоило убрать снежное покрывало с двери, и я увидел многочисленные свидетельства силы человеческого духа. Глубокие зазубрины, достаточно длинный пропил у одного края, бессчетные царапины и неглубокие вмятины. Убрав остатки снега, я отступил на пару шагов, упер в дверь луч фонаря и на пару минут застыл, позволил себе на это время отбросить бесстрастность и погрузиться в эмоции.
Чтоб вас…
– Эту дверь да в музей бы, – прошептал я, глядя на покореженный избитый металл. – На самое видное место. И чтобы школьников вокруг водить – дабы видели, на что способны сражающиеся до конца люди.
– Да… – глухо пробормотал вставший слева Сергей.
– Святые угодники, – тихо произнес вставший справа Филимон. – Там буквы… слова…
– Слова, – подтвердил я, чуть подаваясь вперед и начиная читать то, что сумел разобрать: – Нам не открыли – не откроют и вам. Уходите!
Бункер МЕРТВ! Уходите!
Не тратьте время! Идите дальше, люди!
Заберите мою одежду – и идите дальше!
Передайте тем наверху – пусть не идут сюда! Передайте!
Тут гибель! Уходите!
Бегите! И помяните нас!
Эта ставка прогорела…
Дверь не открыть! Бегите!
– Герои, – пробормотал я, оборачиваясь к лежащим неподалеку телам. – Они все герои. Поняв, что им уже не уйти и не спастись, постарались спасти тех, кто только пришел.
– Вон там, – дрожащая рука Сергея указала на какой-то предмет между двумя телами. – Я глянул осторожно. Это банка литровая. Внутри сложенная бумага. И пара карандашей.
– Надо сберечь, – вздохнул я, ведя лучом света по ледяной гробнице, где умерло столько освобожденных людей. – Вот вам наглядный пример, мужики… Вот в чем виноват наш Бункер… оставайся он на связи с этим убежищем… сумел бы в случае чего предупредить еще летящих сидельцев не соваться после освобождения в умерший бункер Старого Капитана… Нельзя рвать связи. Нельзя…
– Так радио не только у нас! – сорванным голосом заметил Филимон.
– Не только у нас, – согласился я и, заглянув в его заполненные потусторонним страхом глаза, попросил: – Будь добр – вернись в вездеход к Касьяну Кондратовичу. Никому из вас нельзя оставаться поодиночке слишком долго.
– А тебе? – спросил Сергей Блат.
– А я уже привык, – ответил я – Давай, Филимон… давай…
– Прихвачу хоть рюкзак с собой…
– Прихвати, – согласился я и взглянул на Сергея. – Помог бы ему собрать тут все.
– Да сделаем… вот же ж… бедное, зря сгинувшее старичье… выходит, нам еще ого-го как повезло в этой жизни, верно?
– Верно, – подтвердил я. – Нам всем ой как повезло…
Они уже высвободили из ледяного плена чужие вещи и начали выбираться из ледяной каморки, когда я тяжело ударил по двери найденным тут же внизу сломанным зубилом.
Ба-а-а-м…
И еще раз…
Ба-а-а-м-м-м…
Я нанес не меньше двадцати сильных размеренных ударов по стальной двери. Выждал несколько минут – за моей спиной стояли замершие в ожидании чуда старики – и повторил серию звонких ударов.
Чуда не случилось. Дверь осталась мертва. Бункер Старого Капитана мертв.
Уронив зубило под ноги, я развернулся и пошел к выходу из снежных катакомб.
**
Касьян, завершив сеанс связи с родным Бункером, подошел ко мне где-то через час с небольшим после нашего мрачного возвращения. А я, закончив копаться в найденных вещах, налил себе драгоценнейшего кофе с сахаром, закурил сигарету и, забросив ноги на панель управления, смотрел в затянутое светящимися тучами черное небо. То и дело вездеход озаряла на миг очередная молния, высвечивающая мертвую снежную пустошь на километры вокруг. Усевшись в соседнее кресло, Касьян сделал глоток кофе из крохотного серебряного стаканчика – чуть больше наперстка, – помолчал с минуту и только затем задал главный вопрос:
– Что дальше делаем, начальник? Домой? Или попробуй дверь рвануть тросом? Один конец к вездеходу и… Там, конечно, одни лишь трупы, но, может, чего полезного сыщем. Нам любая мелочь на пользу, а им там… им уже ничего не надо. Кто нас осудит за это?
– Никто, – согласился я, продолжая смотреть на вспыхивающие изнутри светом черные тучи и появляющиеся в этот момент темные горошины низколетящих тюремных крестов. – Никто на осудит, Касьян.
– Да никто и не заметит, – хохотнул радист, растирая свободной ладонью лицо. – Ох… вот ведь мысль нелепая, да? Но ведь и впрямь – кто сюда в эту могилу общую явится? От убежища сигналов в эфир нет, молчание мертвое. Тропка сюда больше не ведет. Так как поступим? Решать тебе.
– Как ты сказал? – я медленно приподнялся в кресле и бросил окурок в баночку.
– Тропка людская сюда больше не ведет.
Я мотнул головой и едва не расплескал остатки кофе:
– Нет. В самом начале.
– Никто и не заметит?
– Именно, – буркнул я, допивая кофе и вставая. – Мать их! Я же видел… и не придал значения…
– Видел что, Охотник?
– Подожди, – попросил я, уже спеша к центру салона, превратившемуся в более чем странное подобие вещевой барахолки.
Лавки и пол завалены развернутыми рубашками, футболками, нижним бельем, штанами, юбками, обувью, полушубками и прочим тряпьем. По полу тянутся лужи – большую часть вещей выдрали из льда и снега.
– Холл будет рад! – уверенно заявил Сергей, вытирая драной тряпкой самую большую темную лужу. – Постирать, подлатать – и в дело! Часть вещичек в монастырь скинем. Монашки ведь у нас дети божьи смиренные – им модное носить не обязательно. Да, Филя?
– Не начинай, а? – устало попросил тот, оторвавшись от раздувания печурки. – Не до тебя сейчас, ирод…
Почти пропустив их разговор мимо ушей, я шагнул к шести лежащим отдельно вроде бы абсолютно разномастным, но при этом одинаковым по своей сути предметам. На лавке в длинную линию выстроились три литровые банки с крышками, один стальной ящичек, деревянная красивая шкатулка с резьбой и большая жестяная коробка из-под конфет. Это все были вытащенные из найденных рюкзаков и сумок аптечки. Все они несли на себе следы повреждений, а большая их часть была брошена открытой и забилась снегом. Это неудивительно: обреченные и уже умирающие люди, принимая остатки лекарств, могут уже не найти в себе сил закрыть как надо аптечку. Да там и нечего было особо сберегать: емкости практически пусты. Хотя кое-какие лекарства все же сохранились, и я этому даже порадовался, пока бегло все тут просматривал. Но тогда не щелкнуло в голове, хотя и появилось там какое-то туманное облачко. Щелчок произошел после слова Касьяна.
– Никто и не заметит, – пробормотал я, запуская пальцы в первую банку и вытаскивая из нее пустой блистер.
Блистер аспирина. Еще бумажный, но так как влаги нет, сохранился неплохо. Девять из десяти ячеек пусты. В одной крайней зажат драгоценный кругляш таблетки – такой дешевой и обычной там и такой важной здесь. Я положил блистер у первой аптечки и под недоумевающими взглядами вставших за спиной стариков, полез во вторую банку.
Блистер кальция глюконата. Бумажный. Девять из десяти ячеек пусты.
Третья аптечка. Блистер. Внутри только одна таблетка.
Действуя быстро и все более зло, я выпотрошил все аптечки, отдельно высыпав перед каждой из них горку из пустых пузырьков, коробочек и блистеров, вытащенных из них же.
– Тварь! – выдохнул я, и Филимон невольно шарахнулся в сторону. – Сволочь! Тварь!
– Да ты чего, Охотник?! – просипел Сергей. – Что не так?
– Аптечки почти пусты, – ответил я, стараясь успокоиться. – Но в них полно пустых упаковок. И ведь я сразу на автомате подумал: а зачем обратно в аптечку пихать пустой блистер или пузырек? Ну выпил я последнюю таблетку, при этом я уже слабый и помираю. Куда дену ненужную фигню?
– Да рядом уроню, – тут же ответил Сергей и уже совсем другим взглядом уставился на горку пустых лекарственных контейнеров рядом с каждой аптечкой. – Если и пихну машинально один внутрь, но не все же подряд… Мать их! То есть тут куклы подставные?! Фальшивок настряпали?!
– Ага, – кивнул я. – Можно еще предположить, что кто-то из погибших был аккуратистом. Но я сомневаюсь, что это же качество было у всех. Окажись я в ловушке, не знай я куда идти, я бы там все разнес – и плевать на аккуратность. Но самое главное – аптечки оказались внутри рюкзаков. Вот главная странность. Аптечки и продовольствие – это первое, что я заберу из рюкзака мертвого человека и уберу в свою поклажу. Эти люди ведь приходили сюда по одному. И умирали чаще всего поодиночке. Но при этом их рюкзаки выглядят почти нетронутыми…
Наклонившийся ко мне Касьян почему-то шепотом задал вопрос, состоящий всего из двух слов, одновременно кивнув в сторону мертвого бункера за пещерой:
– Погоди… получается?
– Да, – зло ответил я, глядя на распотрошенные аптечки, каждая из которых содержала немало пустых блистеров и пузырьков, а еще по одному или по два блистера лишь с одной таблеткой. – Получается… Готовьтесь мужики. Мы тут ненадолго задержимся…
**
Конец вторых суток. Вот уже больше тридцати часов я провел вне вездехода. Но я не жаловался – все более чем приемлемо по уровню комфорта. Я два часа потратил на обустройство логова у ледяной стены гробницы, а затем частично обрушил на него снежную стену. Так получилась бесформенная снежная куча с крохотным лазом. Внутри меховой кокон из медвежьих шкур, большой термос, сверток с максимально жирной едой, частично завернутый в шкуру иноземный светильник и книга «Аэлита», взятая на время у Касьяна. Сам по себе роман был весьма интересен, а к нему еще прилагались частые заметки на полях и даже на вклеенных тетрадных листах, исписанных различными почерками многочисленных читателей. Тут велся настоящий диспут о произведении – и его было читать не менее интересно.
В общем, я даже отвлекся от обуревавших меня злых мыслей.
Часы шли, я большей частью дремал, но еще и читал, думал о разном, вспоминал многие моменты из своего прошлого и просто бездумно лежал в своей меховой норе, медленно разжевывая очередной кусок мяса. За прошедшие часы я не менее восьми раз устроил громкое представление, колотя по двери всем тяжелым и на полном серьезе пытаясь ее пробить. Первые несколько раз я колотил очень долго и сильно. В следующие разы мой стук уже не был столь громким и частым. И наконец в финале я колотил уже совсем слабо и редко. Я что-то кричал в шарф, стараясь, чтобы мой голос был максимально приглушенным, больным и старческим. А за последние семь часов я не ударил ни единого раза. И ничем не нарушил мертвой тишины снежных пещер.
Я пролежал под сугробом еще три часа, настраивая себя на еще больший срок ожидания. Когда надо, я могу быть очень упрямым. И…
В дверь ударили. Громко, с лязгом. А затем еще раз. Ударили изнутри – в темноте я не видел железное полотно, но был вполне уверен, что перед ним никого не было. Стучали оттуда – со стороны Бункера Старого Капитана.
Через несколько секунд стук повторился еще раз, причем частый и требовательный. Потом еще раз. Я не двинулся с места. Не бросился к двери и ничем не выдал своего присутствия. Сжавшись в пружину, приготовив оружие, я затаился в укрытии и ждал… я ждал…
Ба-а-ам…
Ба-а-а-а…
Тишина. Она продлилась еще один невероятно долгий час.
И снова удары в металл. Опять тишина, растянувшаяся на полчаса.
Удары в металл.
Десять минут тишины – я засекал по часам.
А затем скрежет металла о металл, какой-то стук, лязганье… и снова ничего на следующие десять минут.
И наконец дверь с протяжным скрипом приоткрылась. Вокруг кромешная темнота. И опять надолго повисшая тишина. Еще один скрип, чей-то приглушенный голос и… в пещеру проник ровный свет какой-то лампы, пробившийся через широкую щель между приоткрывшейся дверью и стеной. Я сжался в комок и понял, что не дышу от напряжения. Заставив себя сделать пару долгих вдохов, я закрыл глаза и частично отвернулся.
Не знаю, почему я вспомнил это сейчас, но во многих книгах писали и пишут, что живое существо способно буквально ощутить чужой взгляд. Не знаю, насколько это правда, но рисковать я не собирался. Для меня стало настоящим испытанием не смотреть, а лежать и просто слушать, оценивая каждый новый услышанный звук: шорохи, бормотание, лязганье, скрип.
Но я выдержал еще двадцать долгих минут. Дождался, когда голоса осмелеют и зазвучат на всю пещеру:
– Никак, все же помер несчастный, кумушка Лизавета? – с боязливой странной тревогой вопрошал дрожащий мужской голос.
– Ох, не иначе скончалась бедняжка, кум Евгенюшка, – ответил ему женский хрипловатый голосок – Не дождалась помощи нашей… не дотерпела…
В ее голосе звучала не горечь, а резко контрастирующая с печальными словами хищная и жадная радость. Они не знали, кто пожаловал к их запертым дверям, и он говорил обо мне, как о мужчине, а она – как о женщине. Но оба говорили обо мне, как об очередном мертвеце.
– В энтот разок я уж первая вещички осмотрю, кум Евгений.
– Ну, так и быть, кумушка… так уж и быть. Разве ж я не человек и не понимаю?
Они очень неспешно прошли мимо, замирая на каждом шагу. Остановились в шаге от меня, и она недовольно забрюзжала:
– Стеночку уронил! Ну что за люди, а? Вот чем ему стеночка мешала, кум Евгенюшка?
– Потому смертушка его и прибрала, кума. За такими она сразу поспешает. И правильно! Разве ж можно чужое ломать аль брать? Мы вот себе не позволяем такого! Только у почивших малую долю берем. Так им уж и не надо ничего!
– Ой, верно говоришь, кум Евгенюшка. Ой, верно… Ой! Гляди-ка! А вон и лежит! И сумка рядом… – в ее словах полыхнула жаркая жадность.
Они говорили о лежащем в ледяной гробнице снежном болване, накрытом одним из наших старых одеял. Рядом виднелась набитая снегом красная спортивная сумка Сергея Блата, на время пожертвовавшего ее для общего дела. Я намеренно выбрал ее за яркий притягательный цвет и постарался набить поплотнее, равно как и не забыл вытащить из-под одеяла подошвы сапог.
Фокус сработал. Открыв глаза, я увидел, как они в мечущемся свете фонаря кинулись сквозь пролом внутрь гробницы, опять споря о том, кто первый должен «жикнуть молнией». Выбравшись, я бросился к двери и за пару секунд оказался рядом, тут же распахнув ее и наставив ствол дробовика внутрь. Я увидел только пустой и темный коридор со снежными языками на стенах и сосульками под потолком. Там не было никого и ничего живого. Лишь уходящий в темноту пустой коридор. На внутренней стороне двери имелись два засова и несколько мощных задвижек.
За моей спиной раздался дружный перепуганный крик: они откинули одеяло и увидели лишь снег. Или «жикнули молнией» и узрели то же самое содержимое. Они поняли, что их заманили в ловушку, и значит, вот прямо сейчас… Я шагнул за дверь, прикрылся ею, наставил оружие на пещеру и как только там показались две раскачивающиеся несуразные фигуры, рявкнул:
– А ну замерли, твари! Замерли, я сказал!
Ответом был крик и выстрел. С потолка полетела снежная пыль, по качнувшейся двери чем-то хлестнуло. Завыл на всю пещеру истошный бабий вопль:
– Покинь обитель нашу-у-у-у!
– Не дождетесь! – крикнул я и повторил: – Твари!
Последовал еще выстрел, затем щелканье, лязг и еще два грохочущих в замкнутом пространстве выстрела. Я вовремя ушел глубже за дверь и на инстинктах прикрыл ее плотнее. В результате в щель влетело что-то, ударив по стене, но не задев меня.
– Твари, – снова тихо повторил я и, вжимаясь в угол, стиснул пальцы на мощной дверной скобе изнутри. – Какие же твари…
– Уйди-и-и-и! – заходилась с той стороны женщина. – Уйди-и-и-и-и-и-и-и!
Ее крик перешел в невероятно эмоциональный визг, чуть ли не в вой циркулярной пилы. Сколько всего звучало в этом визге: страх, ненависть, ярость. Но страха все же было больше. Когда она замолкла, чтобы набрать воздуха в грудь, я снова услышал металлический щелчок. Два выстрела – лязг металла – и снова два выстрела. Похоже, у него там что-то двуствольное, знаменитое. Я особо не боялся, хотя подставляться под выстрелы не собирался: я все же человек сугубо гражданский и пока нужного опыта не набрался. Поэтому я предпочту переждать и воспользоваться бесчеловечным оружием этих тварей – морозом. Я утеплен, сыт, куда моложе них – если я правильно угадал примерный возраст по их дребезжащим голосам – и мне не занимать выносливости и стойкости. Я пережду. За стариков в вездеходе я не переживал: они получили от меня максимально четкие указания и не сунутся сюда ни при каком раскладе. Так что…
– Слышали?! Давайте все сюда! Поймаем! – далекий крик оказался сюрпризом для нас всех.
Голос я узнал – кричал Сергей Блат и кричал какую-то околесицу:
– Сержант! Заходи справа! Стрелять на поражение!
– Евгенюшка! Давай! – ответно заголосила перепуганная кума Лизавета. – Их много! Окаянных много!
Тот промолчал. И еще через мгновение она снова подала голос – уже куда более злой, жесткий и даже властный:
– А ну дай сюда! Дай!
Старик охнул, послышался шум падения. Заскрипел под торопливыми шагами снег, воздух опять пронзил истошный визг, нарастающий по мере приближения. Я ничего не видел, но тут можно было и не гадать: перепуганная крыса пытается вернуться в захваченную врагом нору и ради этого готова на что угодно.
– Не лезь! – крикнул я. – Брось оружие!
Куда там… меня даже не услышали. Шум шагов участился, визг перешел в хриплый стон, а затем в щель между косяком и дверью впихнули ствол ружья. Я успел отскочить, прежде чем она выстрелила. Основной удар пришелся в стену, но и меня что-то ударило в капюшон и шапку, ужалило в левое ухо. Дверь распахнулась под торжествующий крик, ружье рыскающе пошло из стороны в сторону и вверх, прежде чем уперлось в меня. Я выстрелил… и невысокая фигура отлетела назад, выронив оружие и упав.
– Лизаветушка-а-а-а-а! – стоящий на коленях посреди пещеры старик с лежащей под ногами лампой завыл, стаскивая с головы ушанку. – Лизаветушка-а-а-а!
Я сделал шаг вперед, оглянулся, вдруг испугавшись, что из глубины чужого убежища кто-то выскочит. Там по-прежнему было темно и пусто. Поравнявшись с упавшей, я глянул ей в лицо и хотя даже толком не разглядел ничего, мне сразу стало ясно: она мертва.
Я убил ее. Убил человека. Опять… Первым был Чертур, вторым Ахав Гарпунщик… и пусть технически они не совсем люди – я про обычных наших земных и неизмененных, – но душе от этого как-то не легче.
Очнувшийся старик попытался вскочить, но колени подвели, и ему лишь удалось чуть привстать и наклониться вперед. В этой странной позе на подлете его и настиг удар Сергея Блата, пришедший между лопаток и сбивший противника с ног.
– Лежи смирно, с-сука! – проорал Блат, наступая лежащему на шею сзади. – Лежи тихо! А то порешу!
И я почему-то ни на миг не усомнился в его словах. Порешит. Без колебаний. Об этом же говорил и нож в его правой руке. Хотя за плечом висела однозарядная берданка, Сергей выбрал холодное оружие и держал его более чем уверенно. Это понял и упавший незнакомец, замерший на полу и в голос заплакавший. Это был именно плач – почти детский, надрывный. Присев, я вытащил из пальцев мертвой старухи ружье и, отойдя чуть в сторону, прислонился спиной к стене. Надо перевести дух…
– Охотник… Охотник!
Очнувшись, я вопросительно взглянул на окликнувшего меня Сергея
– Первый раз убил? – спросил он меня.
В свете лежащей на полу лампы его лицо казалось слепленной из белых и черных лоскутов злой маской. Чуть подумав, я качнул головой:
– Знаешь же, что нет.
– Ну… про Чертура слухи ходят, да… Но он ведь не человек?
– А луковианцы – люди? – спросил я с проснувшимся интересом, ощутив, как колючий неприятный ком наконец исчезает из груди. – Или нелюди?
– Вот хороший на самом деле вопрос! – поддержал меня Блат. – Обсудим! Но сначала спеленать бы этого… ублюдка… И расспросить бы эту гниду, прежде чем лоб ей зеленкой намазать… Вы скольких тут убили, гнида?! – пинок Сергея пришелся по ребрам застонавшего старика. – Скольких заморозили?! Суки!
– Хватит! – велел я и, умерив голос, попросил: – Проверь его карманы. Патроны там точно найдутся. Может, и нож. Осторожно. А я на прицеле гада подержу.
– Я безоби-и-и-дный… – прохныкал старик.
– Зовут Евгением?
– Женей…
– Полное имя, – потребовал я, в то время как Сергей достаточно профессионально осматривал карманы ватной куртки, выкладывая их содержимое на снег.
Я увидел горсть патронов, портмоне – поразившее меня своей неуместностью здесь в этой снежной пещере, – носовой платок, небольшую бутылочку, какие-то огрызки, сложенный перочинный нож.
– Евгений Николаевич.
– Больше ничего! Ту старую обыскивать?
– Давай, – кивнул я.
– Этому руки связать? Или сломать сразу…
– Да зачем? – буркнул я, глядя на ворочающегося на ледяном каменном полу невысокого субтильного негодяя в слишком большой для него одежде. – Вставайте, Евгений Николаевич. Лежать на ледяном камне нельзя.
– А тебе не плевать на его здоровье? – осведомился присевший у мертвого тела Блат.
Я промолчал. А вот он изумленно присвистнул, держа в руках здоровенное такое кольцо с парой десятков разномастных ключей на нем. Да там даже больше двух десятков… я такую связку больших чуть ли не амбарных ключей разве что в фильмах видел.
Я повернулся к застывшему Евгению Николаевичу:
– Это что за ключи?
– От всего, – вздохнул он, пряча низ лица в намотанный на шее серый шарф. – Кума Лизавета тут за всем приглядывала. Ключница она. Была…
– Ключница, – повторил я. – Обалдеть… Ключница-убийца Лизавета… как там ее по батюшке?
– Павловна.
– Елизавета Павловна, – кивнул я. – Ключница Бункера Старого Капитана. Да что ж тут у вас такое происходит, люди?
– Да какие они люди, – бросил выпрямившийся Сергей, недобро глянув на Евгения. – Это твари как есть. Я сам, бывало, чужое брал. И не раз. Но это там. А здесь… здесь так нельзя. Мы же все сидельцы. У всех судьбы одинаково поломаны. А вы… вы нелюди… О чем его расспрашивать, Охотник? Его надо связать по рукам и ногам да здесь бросить рядом с закрытой дверью! Пусть медленно подыхает!
При этих словах Евгения Николаевича перекосило так сильно, что я невольно отпрянул, запоздало поняв, что это была гримаса не ярости, но безумной силы страх. Еще чуток – и старик отойдет в мир иной от переполнявших его переживаний. Поэтому я принял единственное верное решение и четко скомандовал:
– Пленника в машину. Куму Лизавету проверить на признаки жизни и оставить здесь.
Сергей Блат уставился на меня с искренним удивлением:
– Так а зачем ее проверять? Мертва… в груди дыра.
– Проверь, – попросил я, помогая подняться безвольному плачущему старику. – Кто еще есть в вашем убежище?
– Никого – всхлипнул старик – Только мы вдвоем с Лизаветой и были… Тихий теплый уголок только для двоих… так она всегда говорила…
– Что за первой дверью?
Но старик не ответил, повиснув у меня на плече и покорно переставляя ноги. Входя в промежуточную ледяную гробницу, где мы выставили прекрасно сработавшую ловушку, я оглянулся и убедился, что Блат добросовестно выполняет мое поручение, согнувшись над мертвым телом и проверяя дыхание. Да, глупость… да… но было в той старухе нечто настолько страшное и мерзкое, что и не поверишь, что она могла умереть так легко. Лучше уж лишний раз убедиться…
Как только мы закрыли и заблокировали дверь, я скинул куртку и шапку, оставшись в теплом шерстяном свитере, после чего уселся на одну из лавок и, приняв от Фили стакан чая, кивнул на сидящего рядом со мной пленника с опущенной головой:
– Налей и ему чаю. Погорячее. С сахаром.
– Ему-то? – тут же окрысился раздевающийся у двери Сергей Блат. – Мы эту крысу чайком поить будем сладким?! Такие твари, как он, хуже всех! Охотник… разреши мне вывести эту гниду туда, на мороз, и побеседовать с ним пару минут. Он расскажет все – обещаю!
Я качнул головой:
– Успокойся, Сергей.
– Как тут успокоишься?! Он ведь такой же, как мы! Тоже сиделец! – крик Блата наполнил салон и ударил по ушам. – Мы прошли через одно и то же! Как он мог поступить вот так?! Как?!
– Успокойся, – повторил я и перевел взгляд на Евгения Николаевича. – Вот он сам нам и расскажет, верно?
Сжавшийся в комок старик не ответил. Даже не глянул на меня, не сводя застывшего взора с мокрого от растаявшего снега пола. Руки зажаты между ног, сидит на самом краешке скамьи, крупная дрожь заставляет его раскачиваться из стороны в сторону. Не глянул он и на вставший рядом с ним граненый советский стакан чая.
Выждав с минуту, я понял, что так дело не пойдет, и наклонился к нему ближе:
– Успокойтесь, Евгений Николаевич. Успокойтесь. Бить вас никто не будет. Пальцем не тронут – я обещаю. Конечно, если вы не станете пытаться бежать или хвататься за оружие. Орать и запугивать тоже не станем. Я ведь вижу, как вы накручиваете себя прямо сейчас. Хватит затягивать пружину. А то так можно и до инфаркта дотянуть – и тогда смерть.
На этот раз он отреагировал хоть как-то – испустил долгий свистящий выдох, передернул плечами и немного выпрямился, хотя по-прежнему напоминал смертельно раненую взъерошенную птицу со свисающей головой.
Как-то раз в наш дом в деревне со всего лету ударился молодой голубь. Ударился в стекло окна, напугав нас резким звуком. Я нашел его на завалинке, успев в последний миг спасти от когтей вечно полуголодной кошки: бабушка говорила, что сытым кошкам место в городе, но не на селе. Голубь был внешне цел. Ни одной ранки. Только голову не мог поднять, уронив ее на пеструю грудку. Бабушка глянула и сказала равнодушно: «Не жилец, отдай кошке». Я не послушался и отнес в безопасное место. Но голубь не выжил – он хоть и сидел, но голову так и не поднял, а следующим утром я нашел его мертвым и отдал кошке. Вот и Евгений Николаевич сейчас выглядел, как тот голубь… Его уже будто ничего и не волновало.
– Вам надо успокоиться, – повторил я, мягко касаясь его дрожащего плеча. – Все что сделано – уже сделано, и вряд ли это можно как-то исправить. Постарайтесь отстраниться от происходящего, хорошо? Авария уже случилась, машины столкнулись. Самое время слезть с капота, куда вас выбросило ударом. Слезьте. Осторожно стряхните с себя битое стекло. Затем мысленно отойдите на пару шагов назад и сядьте. Закройте глаза, дышите спокойно. Что сделано – то сделано. Поэтому глупо переживать это снова и снова. Как только чуть придете в себя, выпейте сладкого чая. А я вернусь минут через десять, и мы просто поговорим как человек с человеком.
На этот раз он едва заметно кивнул. Я качнулся, чтобы встать, но сделал вид, что кое-что вспомнил и тихо спросил:
– В убежище точно больше нет никого живого?
– Никого… – прошептал старик, дрожащей рукой нащупывая стакан. – Никого…
Кивнув, я прихватил свой чай, бросил упреждающий взгляд на чуть успокоившегося Сергея Блата и шагнул к нашей радиоточке. За пару минут обрисовал радисту то, что ему следует незамедлительно передать в Бункер. Мы, конечно, все проверим, но в целом картина ясна: Бункер Старого Капитана мертв. Возможно, его внутренние механизмы еще работают, но без населения это всего лишь закопанная в снег консервная банка. Словам пленника я поверил – он не лгал, когда утверждал, что, кроме них, в убежище больше никого нет. Я не мню себя экспертом, но в этом случае был уверен, что старик говорил правду. Об этом же говорил и увиденный мной там во входном темном тамбуре абсолютно неожиданный здесь предмет: на следующей двери висел навесной квадратный замок. Безумие… это какое-то безумие…
Закончив передачу, Касьян Кондратович повернулся ко мне, кашлянул и задал довольно неожиданный вопрос:
– С какого капота-то?
– А?
– Ну, ты тому вон посоветовал слезть с капота. Говорил ты тихо, но я расслышал вроде правильно.
Я кивнул.
– Так с какого капота-то ты ему слезть советовал? Капот ведь у машин бывает?
– Платье есть такое женское! – вставил Филя – Шибко красивое!
– Машина, – улыбнулся я, краем глаза заметив, что к нашему разговору начали прислушиваться все без исключения. – Но я ведь образно говорил. И подстроился под современный лад, хотя мудрость старинная. Бабушка моя всегда подругам почти тоже самое говаривала: хватит выть на пожарище. А я от нее перенял и чуть переиначил. Думаю, смысл выражений понятен?
– Нет уж, ты поясни, – возразил Касьян Кондратович. – Про машину и капот.
– Ну… представьте, что вы ехали по дороге и попали в аварию с серьезным столкновением.
– Кто был за рулем?
– Это неважно, – хмыкнул я. – Суть в шоке от самого происшествия и от его внезапности. Бам! Удар был такой силы, что тебя выбросило из салона на капот машины, где ты и остался лежать, голося во все горло или захлебываясь беззвучным перепуганным криком. И это более чем нормальная реакция на подобное событие. А вот дальше начинаются варианты. Есть правильный: полежал на капоте пару секунд, поорал с перепугу, выматерился, а затем слез, отбежал в сторону и вернулся к куда более важным делам – проверить, как там остальные люди в твоей и чужой машинах, не задело ли кого, не начинается ли пожар и не следует ли заглушить двигатель. Понятно я объясняю?
– Ага. В нашем случае, считай, то же самое, – кивнул Филимон. – Я как угодил в крест тюремный, так пару дней завывал. А затем втянулся… начал рычаги дергать, о жизни будущей думать…
– Именно, – кивнул я, отмечая, что пленник сделал первый глоток чая, внимательно прислушиваясь к нашему разговору. – Ты слез с капота, Филя. Ты занялся неотложными делами.
– А есть и другие варианты?
– Есть, – ответил я. – Это когда ты продолжаешь лежать на капоте и орать. Пусть уже не физически, но мысленно ты все еще там – в уже закончившейся аварии. Закончившейся для всех, но не для тебя. И в этом случае человеку необходимо сделать над собой усилие, слезть с чертова капота и отойти на пару шагов назад. Человеку необходимо отстраниться.
Что-то пробурчав, успевший снять верхнюю одежду Сергей возразил:
– Это если в обычной аварии! Там все просто. И если выжил – иди в кабак и празднуй. Водка – лучший растворитель печалей и страхов душевных. Но если угодил в крест тюремный – то это не конец, а только начало сорокалетней отсидки ни за что ни про что! Попробуй тут слезть даже не с капота, а с кокпита тюремного креста, в то время как рядом с тобой то и дело уходят в штопор и от выстрелов Столпа разлетаются на куски другие летучие камеры! В нашем случае отходить было некуда, Охотник!
– Не было, – согласился я. – Но с капота мы слезли и вернулись на верное место.
Сергей прищурился:
– Это куда же?
– Вернулись за руль, – улыбнулся я. – Мы все слезли с капота и вернулись в салон, где снова опустили ногу на педаль газа, а руками крепко взялись за руль нашей жизни. Ты можешь не верить, Сергей, но ты – как раз тот, кто сумел это сделать, и продолжаешь целенаправленно управлять своей жизнью. Иначе ты бы просто не сумел выжить в сорокалетней одиночной отсидке. А ведь бывают и те, кто всю жизнь, с рождения и до смерти, едет на собственной машине не за рулем, а в виде вбитой в решетку бампера полудохлой птицы, в то время как его жизнью управляют другие. Но это уже другая тема. Хотя, если посмотрите вон туда, – я повернул голову к все еще подрагивающему пленнику, – то, как мне кажется, такую вот птицу на решетке бампера и увидите… Или я ошибаюсь, Евгений Николаевич? Без обид, но вы доминирующей или хоть чем-то управляющей в своей жизни личностью не кажетесь. Слышал я, как кума Лизавета с вами разговаривала под конец. Да и ключи были у нее… Может, пора бы и вам слезть с капота?
Задрожавшей рукой отставив полупустой стакан чая, старик с трудом поднял голову, первый раз взглянул на меня прямо и тихо, но достаточно уверенно произнес:
– Я расскажу все. Расскажу все как было…
У Евгения было все как у всех. Работа. Семья. В жене и детях души не чаял. Да, у жены был кто-то еще, и Евгений об этом знал, но давно уже смирился: несмотря на еще молодые годы его мужское начало почти иссякло уже к тридцати. Да, честно говоря, его никогда особо и не прельщали эти кувыркания, и будь его полная воля, он бы отказался от них еще раньше. Но жена требовала своего, и приходилось стараться. Поэтому, когда он прознал, что у женушки появился любовник, то испытал не гнев и злость, но удивительно сильное радостное облегчение. Жене он этого, конечно, не показал. Изобразил глубокую обиду, стал жить с неким показным душевным надрывом, прилежно работая, подрабатывая, вечера проводя в углу дивана перед телевизором с бокалом разливного пива и строго следя за тем, чтобы случайно не явиться домой раньше или без предупреждения. Встречаться лицом к лицу с любовником жены он не собирался. Честно говоря, его это не то чтобы страшило, но он даже и не знал, что может сказать и что вообще делать в такой глупой ситуации. Так за следующее десятилетие он этого другого ни разу и не встретил – ну и жена делала все, чтобы избежать их встречи.
Дети были его – родными, не от любовника. Это было видно сразу и каждому: настолько сын с дочкой, зачатые в самом начале брака и благополучно рожденные, на Евгения походили и во внешности, и в повадках. Ради них он и жил, себя в том числе не забывая. На самом деле после появления у жены любовника его положение, как мужа, в семье резко улучшилось: исчезли ссоры, жена, чувствуя глубокую вину, всячески избегала скандалов, не возражала против кружечки-другой ежедневного пива, не забывала готовить его любимые блюда, а при людях вела себя с ним просто идеально. Как не радоваться такой жизни?
Тишина… лепота… умиротворение… Он наслаждался каждым днем этой жизни.
В то же время он делал ту самую многократно где воспетую в насмешливых куплетах карьеру улитки: за двадцать лет службы в небольшом НИИ получил два крохотных повышения со столь же крохотными прибавками к зарплате. Зато с места его работы они постоянно получали почти бесплатные путевки в детские лагеря и даже на море. Хотя на море он не ездил – отправлял туда жену, а сам оставался на неделю с детьми. Жена возвращалась с моря загорелая, помолодевшая и еще более виноватая, пряча от мужа глаза и ведя себя тихо как домовая мышь. Он блаженствовал…
НИИ же выдал им и участок под дачу: шесть желанных соток неподалеку от богатого рыбой большого пруда. Рядом березовые и сосновые леса, ягод и грибов столько, что и не собрать. Так с пятницы и до ночи воскресенья Евгений стал пропадать на даче, здесь же проводя все отпуска. Сам поднял сарайчик с навесом, обжил его, начал подготовку к постройке небольшого совсем домика. При этом он понимал – не знал, а именно понимал каким-то внутренним чутьем, – что жена вряд ли согласится сюда перебраться даже в старости. Так что в будущей пенсии жить ему здесь одному, лишь изредка возвращаясь в город. Ну так и почему нет? Он всегда сторонился шумных компаний, избегал чрезмерных возлияний – ежедневная кружечка пива не в счет. Машины у них не было, но он на электричке привез забитый старыми книгами чемодан, расставил их на самодельных длинных полках в сарайчике. Следующей ходкой перевез еще бабкин дровяной самовар и кое-какие другие вещи. Пока все это не особо требовалось, но ему мечталось о вполне желанной долгой и спокойной старости, где каждый день будет похож на предыдущий. Дожить на дачке годков до семидесяти, а там можно и в гроб со спокойной душой. Мечты, может, и простенькие, но какие уж есть…
Все это Евгений тогда и поведал своему соседу по даче – они уселись за дощатым столом под шелестящей березой, укрывшись от полуденного июньского солнца. Компанию им составили трехлитровые банки пива и сверток с воблой. Говорил Евгений откровенно. Про жениного любовника он ни словом, конечно, не обмолвился, что было еще одним негласным соглашением между ним и женой. К чему им пересуды чужие?
Сосед дешевенькими мечтами Евгения не проникся и даже беззлобно над ними посмеялся. Сам он был человеком с амбициями. Хваткий, деловой, имеющий связи. Звали его Аракел, и работал он в торговой сфере. Имел жигули, а на его участке уже высился хороший кирпичный дом. Допивая третью кружку пива, умело дербаня рыбу, он успевал жестикулировать облепленными чешуей пальцами, доказывая Евгению, что так, как он живет, жить просто нельзя. Скучно! Что это за мечты такие? Если и мечтать о солнечной старости с книгой на коленях, то пусть рядом стоит бутылка домашнего вина, а дом пусть будет на побережье Черного моря. А чтобы этого добиться, надо старательно двигаться в нужном направлении. Движение – жизнь.
Евгений кивал и по привычке понимающе улыбался. Как раз в этот момент мимо распахнутой калитки шел невзрачный совсем мужичок в выцветшей рабочей куртке, с вислыми усами и в слишком большой для него кепке. Они пригласили его к их нехитрому столу, и мужичок не отказал. Уселся, отпил пива, умело скрутил самокрутку и, глубоко затянувшись, стал вслушиваться в их разговор. На удочки они внимания уже не обращали. А еще через пару часов дружно перебрались на дачу Аракела, чтобы пополнить запасы спиртного. Надо сказать, пили они в меру, а тот представившийся Кешей мужичок вскоре откланялся. Где-то к десяти вечера засобирался и Евгений, но Аракел так просто его отпускать не собирался: от все тщился доказать свою правоту. Евгению бы, как всегда, согласиться, но тут его будто попутал кто, и он упрямо стоял на своем: ему ничего этакого от жизни не надо, он вполне доволен тем, что есть. Надо довольствоваться имеющимся. И стоило ему сказать эти роковые слова, соседа прямо аж осенило, и он радостно завопил: «Нищим не понять! Точно ведь отец мой говаривал! Иди сюда!». Евгений замотал головой, но Аракел уже тащил его из-за стола к дому. Там в сенях он торопливо накинул ему на плечи свой легкий светлый плащ, на голову опустилась какая-то вся из себя солидная и модная то ли кепка, то ли еще какой головной убор. На запястье защелкнулся браслет удивительно тяжелых часов, в лицо и в грудь ударило ароматом тяжелого одеколона, в ладонь втиснули связку ключей, после чего Аракел распахнул дверь во двор, указал на свою машину и хрипло велел:
– Иди! Езжай!
– Куда? – изумленно пробормотал Евгений.
– Прокатись! Почувствуй себя большим человеком! Ты ничего от жизни не хочешь, потому что и не распробовал ее радости! Не видел, как другие смотрят на важных богатых людей! Вот иди и попробуй!
– Да я не…
– Иди, говорю! Иди! Сядь и езжай! Почувствуй сладость жизни! Я тебя потом еще в город свожу! В хороший ресторан – там для меня всегда найдется столик. С красивыми женщинами познакомлю!
Как нелепо… Но Евгений позволил себя вытолкать и, пожав плечами, пошел к блестящим после недавнего дождя жигулям. Красивая машина. Яркая. В руке дрогнули ключи, на запястье звякнули блестящие и тоже красивые часы. Чужой головной убор сползал на глаза, и Евгений потянулся к нему, остановившись в шаге от машины. Тут-то он и ощутил толчок в спину. Испуганно шагнул вперед, оборачиваясь и… очутился в ледяной тьме, еще успев услышать чей-то знакомый и почему-то раздосадованный возглас. Вроде как кто-то воскликнул «Ах ты ж!», ну или ему так послышалось – хотя потом прогонял в голове это чертыхание сотню раз, силясь понять его смысл.
Да…
Так Евгеша оказался в мире Креста. В промороженной летающей тюремной келье. И говоря начистоту – он тут едва не свихнулся по первой. Очень… очень он был близок к настоящему сумасшествию. Может, даже и шагнул чуток за зыбкую грань ненормальности, но что-то помогло, и он медленно и неуверенно вернулся обратно. Это если сказать вкратце… а если уж рассказывать как есть, то большую часть пролетевших в келье сорока лет он толком и не помнит. Хотя что тут вспоминать, если последние тридцать лет отсидки были как один похожи друг на друга?
Вот в начале ему лихо пришлось…
Все то мужское, о чем он, честно говоря, знал только понаслышке, в нем отсутствовало изначально. Ну не был он тем упрямым, упорным и даже упертым мужиком, способным выдержать любые испытания и не сломаться. Он никогда таким не был. И поэтому сломался уже на третий или пятый день, поняв, что никто в келью не войдет и его оттуда под дрожащие ручки не выведет. А на полу рядом со входом в туалет исходил вонью гниющий труп его предшественника – к которому он приближаться избегал. Вскоре Евгений вконец изошел икотой да блевотой, потерял счет дням и мог лишь вспомнить холодные, голодные и почти черные дни, заполненные беспросветным ужасом. Похоже, он дергал рычаги далеко не каждый день, предпочитая дрожать на кирпичных нарах под ворохом влажного чужого тряпья… Он жил, как мусорная крыса…
Но постепенно его отпустило…
Он начал приходить в себя. Именно что начал. Он пришел в себя не разом, не по щелчку пальцев, а… он словно бы поднимался с темной глубины, двигаясь медленно и с долгими остановками.
Осознавать себя разумным человеком по имени Евгений он начал далеко не сразу. Он даже не мог вспомнить, сколько времени провел во тьме помешательства. Единственным временным указанием мог послужить наконец-то вынесенный им по частям в туалет труп, хотя выносить там уже особо было нечего, а к смраду он так привык, что еще долго испытывал дискомфорт от чистого воздуха. Еще позже, когда разум окончательно вернулся к нему, пришлось избавиться почти от всех пожитков – из-за пропитавшей их неистребимой вони. Ну да ничего: за следующие годы Евгений нажил все обратно и многократно преумножил.
Он стал другим. Понял это не сразу, а где-то лет так через двадцать, после того как дрожащая от бьющей ее жестокой простуды старуха умоляла его поделиться несколькими таблетками имеющегося у него парацетамола – обменянного ранее ей же на бутылочку самогона, дабы отметить восьмидесятилетие. Он не поделился. Потребовал соразмерную плату – лекарства тут наверху весьма дороги. И тогда дрожащая старуха назвала его бессердечным и жестоким сукиным сыном, что его изрядно удивило, огорчило и оскорбило. Он? Да он в жизни никого не обидел. Жил себе тихим смирным человечком, а тут такое обвинение…
А потом Евгений наконец прозрел – а ведь верно. После того, как разум вернулся к нему и сумерки расступились, он стал каким-то другим. Не жестоким, нет. Он словно частично выгорел изнутри, потеряв такие эмоции, как сострадание и жалость к другим. Его волновало лишь собственное выживание – и ничего более. При этом он всячески избегал дергать за третий «залповый» рычаг, после того как узнал о его предназначении и чем это может грозить ему лично – гнева Столпа он боялся панически и пронес этот страх через все свое долгое заключение.
Последние годы отсидки были омрачены вернувшимся страхом. Он не помнил, сколько времени провел в умопомешательстве, поэтому его личный календарь был неточен. День освобождения мог наступить в любой момент. А он… он так хорошо прижился в келье, так сжился и даже сроднился с этими каменными стенами, что уже не хотел покидать свою крохотную теплую норку. Предложи ему кто пойти на второй сорокалетний срок – и он бы с радостью поставил подпись в нужном месте. Но никто не предлагал, страх терзал совсем уже старые нервы, снова начала шалить успокоившаяся и устоявшаяся психика… В общем, это был тот еще ад. Спать приходилось в обнимку с собранными вещами, а за пазухой он всегда хранил самое главное: выторгованный давным-давно пистолет ТТ и тонкую тетрадку с самыми важными сведениями о том, что его ждало там, внизу. Семь страниц в этой тетради были отведены семи убежищам, о которых он узнал все, что только сумел. За минувшие годы он все тщательно обдумал, и спроси кто о его личных пожеланиях, предпочел бы оказаться неподалеку от убежища с названием «Золотой Смех», где, судя по собранным сведениям, все соответствовало его пониманиям о спокойной закатной старости.
Но судьба распорядилась иначе.
Оказавшись там, внизу, блея от страха, трясясь, он с трудом определил свое местоположение с помощью давным-давно намертво запомненных крупных ориентиров на местности и понял, что у него получится добраться лишь до одного единственного убежища – Бункера Старого Капитана, что в его списке был на последнем месте, ибо среди сидельцев считался, скорей всего, вымершим…
Он добрел. Дополз. Дотащился. С воющим облегчением вкрутился в странновато узкий снежный коридор, прополз по нему с десяток метров и… уперся в мертвое застывшее тело… Он повлек себя дальше, что-то причитая, бормоча и даже крича, и двигался так, пока не уперся в снежную стену. Незнамо откуда взялись силы, и он пробил себе путь дальше, оказавшись в настоящей ледяной гробнице. Противоположная стена была проломлена, а там… там его ждала запертая стальная дверь.
Как же долго и сильно он тарабанил в нее застывающими руками, что уже не чувствовали боли. Стащив рукавицы, он в припадке безумия вырвал несколько ногтей с мясом, всадив их в узкую щель и дернув дверь на себя.
Тщетно…
Все тщетно…
И тогда Евгений уселся рядом с не пожелавшей открываться дверью, намотал на себя все, что добыл из вещмешка, выпил из горлышка бутылку самогона, скрючился, уронил голову и провалился в последний, как он считал сон.
Его пробудил холод и чужие жадные касания, что лезли ему за пазуху. Встрепенувшись, он выпростал из кармана пистолет, с криком упер ствол в чью-то тонко и жутко закричавшую голову… и замер, глядя на искаженное лицо какой-то старухи. Та взвыла громче, зажмурилась… а Евгений, вдруг задрожав, подался вперед и неумело ткнулся губами в ее дрожащие губы. Рука сама собой вложила пистолет в ее пальцы, а он, целуя уже не лицо, а одежду, скрючившись, оказался у ее ног и принялся лобызать сапоги, причитывая сквозь душащие его слезы. Он молил пожалеть его сиротинушку. Клялся в вечной верности. Клялся быть слугой и рабом. Старуха, замолчав, сжав пистолет и направив его в голову пресмыкающегося у ее ног Евгения, медлила в раздумьях… Пистолет так и не выстрелил.
И вскоре для Евгения началась новая сытая и спокойная жизнь – прямо как он и любил.
Конечно, все получилось не сразу – сначала кума Лизавета пару годиков продержала его на цепи в небольшой и не слишком теплой каморке. Но что такое два года? К тому же она приходила каждый день, и они долго общались. Хотя о себе она не рассказывала почти ничего, а о бункере высказалась коротко и ясно: всех покосила простудная болезнь, пришедшая с новоприбывшим, оставшихся добило жестокое пищевое отравление, выжила она одна и то чудом. До этого лет семь трудилась тут поварихой.
Готовила кума и правда отменно…
Когда она поняла, что Евгений не обманывает и чист душой, то разомкнула замок на цепи и даровала ему свободу. Он ее доверие оправдал полностью. Поддерживал чем мог – в том числе и душевно. Именно он всегда утешал ее, когда кума Лизавета была вынуждена вновь не пустить внутрь стучащихся в дверь умирающих от холода стариков. Кума была ведуньей и разом чуяла души тех, кто приходил под их двери. Кто-то из них болел. Кто-то был черен душой. Третий вроде ничего, но бесноват и буянист. Четвертая подла и жадна. Пятая больна, хотя сама того не ведает.
Лизавета с легкостью чувствовала все по главному и единственному признаку: по тому, как стучали во внешнюю дверь. Вот до чего мудра была! Как только услышит – так сразу и хмурит брови, а голову наклоняет к плечу и чутко прислушивается, оценивая стучащего. Чаще всего кума заявляла сразу: этот мерзость в себе несет, и потому не отворим! Пару раз она колебалась: чую, говорит, светлое в душе этой, что все же несет опасность в стены наши. Услышав про опасность, Евгений тут же бросался отговаривать ее от опрометчивых шагов – нельзя пускать! Все помрем по доброте твоей душевной, кума Лизавета. А она все вздыхала и порывалась отпереть дверь… а он все отговаривал… И наконец стуки затихали, а еще часов через пятнадцать, а может и поболее, они вдвоем выходили туда, в ледяные казематы, и находили очередного бедолагу. И там, освещая лик умершего светом мерцающей лампы, кума вглядывалась в застывшие навек черты, всматривалась в мертвые глаза и наконец утешено вздыхала: да, мол, не обозналась я в человеке этом. Беду бы он принес в дом наш. Взяв с тела ненужные ему более вещи, а им необходимые для выживания, они возвращались в бункер, запирали двери и продолжали мирно жить. Евгений дергал два рычага, готовил пищу, убирался, начищал до блеска богатую коллекцию кумы Лизаветы, а в свободное время читал.
Так он вновь вернулся почти к той же самой жизни, как и на даче у тихого пруда. Евгений снова был счастлив. И счастье длилось ровно до тех пор, пока внешняя дверь не задрожала от уверенного и громкого частого стука. Лишь услышав этот стук, кума Лизавета тут же заявила, что это настоящая погибель к ним стучится и посему отворять ну никак нельзя, если только сгинуть не хотим. Погибать Евгений не хотел и, уважительно поцеловав ручку кумы, уверил ее, что жалость и сострадание тут никак непозволительны.
Когда миновало немало времени после последнего шума снаружи, они собрались, перекрестились истово и вышли наружу, дабы собрать уже ненужное нашедшему у их стен последнее упокоение несчастному. Но все пошло совсем не так, как обычно, и вот он здесь – дрожит и рассказывает чистую правду.
Он человечек маленький. Зла никому не желал. Добра? Добра тоже особо никому не желал. Но так ведь человек и не создан для того, чтобы кому-то что-то желать. Человек создан чтобы жить, вот он и жил – как мог и как умел. Сам никого не убил, ничего не украл. Он человечек маленький…
Этими словами – «Я человечек маленький» – Евгений закончил свой долгий рассказ и затих на лавке, приникнув к краю кружки и допивая уже шестой стакан горячего чая.
Поняв, что его исповедь закончилась, я задумчиво хмыкнул и щелкнул зажигалкой, подкуривая первую за долгое время сигарету. Бросишь тут курить с такими рассказами… в душе словно мерзлый ком застыл. Глубоко затянувшись, я выпустил длинную струю дыма и кивнул, когда Евгеша робко потянулся к лежащим на столике сигаретам и зажигалке.
– Ты эту гниду еще и сигаретами угощаешь? – судя по осипшему дрожащему голосу, Сергей Блат пребывал в полном душевном раздрае и явно боролся с желанием дать исповедавшемуся Евгению в морду. – Да эту тварь на мороз надо! Пинком! Поступить с ним так же, как он с другими!
Посмотрев на лица остальных, я убедился, что они испытывают примерно те же эмоции, что и Сергей. Затянувшись еще глубже, я глянул на скрючившегося рядом со мной кума Евгения, заметил его застывшие в спазме непослушания пальцы и помог ему подкурить. Когда он сделал первую крохотную затяжку, я перевел взгляд на Сергея и сказал:
– Собирайся. Наведаемся в померший бункер Старого Капитана…
– А этот?! – палец старика уперся в почти безучастного пленника.
– А он пусть курит и пьет чай, – ровно ответил я, поднимаясь. – Мы тут не судьи, Сергей. И не палачи.
– Ты нет… а я – легко! Выпну сволочь за дверь вмиг – ты только намек на кивок дай, и все сделаю.
– Собирайся, – повторил я. – Филимон…
– Да?
– Когда Евгений докурит – покорми его супом, дай несколько глотков самогона и отправь спать. Пусть он, в общем, будет под твоим присмотром. Хорошо?
Старик с готовностью кивнул, избегая смотреть как на пленника, так и на кипящего злостью Сергея:
– Сделаю все в лучшем виде…
Глава 5
Глава пятая
Люди дельные, талантливые, умные и мертвые. Лизочкина добыча
Я вошел в теперь уж точно окончательно вымерший бункер легко и буднично: все же сказывался уже приобретенный опыт, а после некоторых перенесенных испытаний разум несколько очерствел. Я перестал настолько живо реагировать на все необычное и даже страшное. А вот Сергей нервничал – внешне это выражалось в непрекращающемся потоке брани в адрес Евгения, что, по его не раз уже повторившемуся мнению, достоин лишь удара ножом в живот.
Отперев внутреннюю дверь, я открыл ее, и в лицо сразу ударил поток теплого и «живого» воздуха. Пахло недавно приготовленным и явно вкусным ужином. Что-то мясное и очень умело поджаренное – это я, в свое время избалованный хорошими стейк-хаусами, понял мгновенно. Заодно и мясо легко определил – жарили медвежатину. Сразу возник резонный вопрос: откуда? Евгений ни слова не обмолвился про охоту. Да и чтобы он… вот эта дрожащая человеческая размазня, взял оружие и пошел охотиться на огромного хищного зверя? Я себя храбрецом не считаю, но тут все же необходимо обладать определенным мужеством, а Евгений этого качества был лишен начисто.
– Нажарили, – проворчал идущий за мной Сергей, напряженно крутя головой. – Мясо жрали и причмокивали сладко, с-суки, пока ты там насмерть замерзал!
– Я не замерзал, – хмыкнул я.
– Но они-то думали, что замерзал! – парировал старик и, кашлянув, ткнул меня легко в плечо сзади. – Послушай, Охотник…
– М?
– Я понимаю, что ты рук марать не хочешь. В убийстве трусливого беспомощного старика доблести не сыскать. Но ты только намекни… и я с великой радостью раздавлю этого таракана. Выведу из вездехода, велю шагать к бункеру – отпускаем, мол, – а сам…
Я отрицательно качнул головой:
– Нет. Мы привезем его домой.
– Домой? А зачем?
Во время этого внезапно возникшего разговора я не двигался с места, старательно осматриваясь и не глядя на стоявшего позади сердитого старика.
– Зачем нам такое, не побоюсь этого слова, дерьмо? Опять же – он же преступник по всем законам!
– По каким законам? – поинтересовался я. – В нашем инопланетном заполярье ввели уголовный кодекс?
– По человеческим законам! Он же убийца!
– Он просто не отпирал дверь, – возразил я.
– Он отговаривал ту чертову старуху! Даже когда она сомневалась, открывать или нет!
Я удивленно повернулся:
– Веришь, что она бы отперла дверь, скажи он, что впустить очередного бедолагу надо? Действительно веришь, что всесильная правительница кума Лизавета хоть во что-то ставила мнение приблудного слезливого Евгения? О чем ты, Сергей? Ведь ясно, что он для нее стал тем самым подобием престарелого мужа, нужного лишь для того, чтобы было с кем поговорить. Чтобы не в одиночку век коротать. Опять же, возраст – кто знает, когда болезнь свалит с ног и до стакана с водой не дотянешься. А Евгеша стаканчик принесет, полы вымоет, одеяльце подоткнет. И даже истово подыграет в очередном спектакле про стучащуюся во внешнюю дверь умирающую душу: «Не отпирай, кума Лизавета! Нельзя тут доброту проявлять!».
Сергей скривился:
– Тьфу! Помогал ей с себя вину снимать! Я и говорю: преступник он.
– Он… – я пожал плечами. – Он набитый гнилой соломой тюфяк. Никогда и ничего в своей жизни не решал. Так уж воспитали. Таким уж вырос.
Я уже шагнул было дальше, но Сергей цепко ухватил меня за плечо и заставил развернуться к себе.
– Погоди! Ты вот честно ответь: ты его оправдываешь, что ли? Гниду эту?
– Нет, – ответил я. – Он как минимум из тех преступников, чья уголовная статья начинается со слов «своим бездействием поспособствовал» и так далее…
– Ну! И я о чем! Зачем его в Бункер к нам везти? Да еще чаем поить и сигаретками угощать по дороге! Даже в морду твари старой не дали!
– А пусть на него люди посмотрят, – улыбнулся я.
– На кого? На эту сволочь? Чего на него смотреть?
Я пояснил:
– Мне его не жалко, Сергей. Пойми, наконец, – я, таких как он, никогда не жалел и жалеть не стану. Но я хочу получить с него максимум пользы. Для начала – он мог многое от нас утаить. Мы ведь с ним и не разговаривали толком. Уткнемся сейчас в дверь без замка – а спросить, как ее отпереть, будет уже не у кого.
– К-хм… тут ты прав, конечно. Но шлепнуть гада можно и позднее…
– А еще мне нужно громкое и не обязательное доброе событие, – добавил я. – Некая новость. Даже желательно, чтобы эта новость была плохой и как можно более мерзкой и душещипательной. Такой, чтобы слезы сами на глаза просились, а кулаки сжимались от ярости – вот как у тебя сейчас. Больше часа прошло, а ты все успокоиться не можешь.
– Нет у меня слез! А вот ярость – да! И она не утихает.
– Идеально, – кивнул я.
– Для чего идеально-то?!
– Для уставших от монотонной серой жизни людей, – пояснил я, продолжая смотреть в глаза кипящего от злости и непонимания старика. – Мысли чуть масштабней, Сергей. Нам надо, чтобы жизнь в Бункере была яркой, но без стресса. Интересной и порой даже пугающей – но чтобы страх исходил не изнутри, а сочился снаружи. Протекал внутрь стылой такой новостной ниточкой… А еще лучше, если вместе с новостями придет и что-то куда более материальное, чем слова – скажем, один из виновников поганой истории. Как только мы привезем Евгения в Бункер, проведем через Холл к лестнице, затем через Центр, давая людям посмотреть на него, а затем поясним про случившуюся здесь трагедию…
– Да Бункер полыхнет! Холл так точно!
– Ну… – я покачал головой. – Не полыхнет. Ведь часть новостей мы постараемся передать в каждую часть Бункера заранее, чтобы люди успели переварить, обсудить и чуть успокоиться. Я сам позабочусь об этом при участии нашего радиста и Замка. Так что Евгеша станет подгнившей вишенкой на новостном торте… Люди увидят его воочию, вглядятся в его лицо. Следом начнут обсуждать, ругать, желать ему смерти или справедливого суда, а заодно будут вспоминать свои тоже порой далеко неидеальные и порой с какой-то гнилинкой жизни, и им станет легче: мол, из-за мелких ошибок прошлого корили себя, как дураки, а тут вон какая гнида… И им станет легче.
– Провести эту сволочь мимо десятков осуждающих взглядов, – медленно произнес Сергей и отпустил мое плечо. – И чтобы все желали ему смерти… Чтобы плевали ему вслед… Я был неправ, Охотник. Ты куда жестче и злее меня. И наказывать умеешь куда хлеще…
– Мне плевать на переживания Евгения, и я не собираюсь его наказывать, – возразил я. – Мне надо зажечь бодрящую искру негодования в замедлившихся от старости сердцах жителей Бункера.
Но Блат меня не слышал, продолжая мечтать:
– А там в Замке эту гниду, скорей всего, расспросят, а потом осудят…
– Осудят публично и где-нибудь в Центре, – добавил я. – И чтобы было жюри присяжных, набранных со всех частей Бункера, и чтобы в конце кто-нибудь толкнул громкую обличающую речь…
– Вынесут смертный приговор…
– Одиночное заключение, – поправил я. – Нам невыгодно пускать такую карту в расход. Пусть судачат о том, сколько еще лет он проживет, раскается ли, обратится ли к Богу и придет ли к нему настоятель…
– М-да, – пробормотал Сергей. – Впредь буду умнее и торопиться с выводами не стану.
Я улыбнулся.
– И во врагах тебя иметь уж точно не пожелаю, Охотник. Опасный ты.
– Я? Да ну, брось. Я человек мирный.
– Ну да… ну да…
– Начнем осмотр?
– Самое время, – кивнул окончательно успокоившийся старик, протягивая мне связку ключей. – С какой двери начнем?
Вопрос был вполне уместен. Миновав тут вторую тамбурную дверь, мы оказались в крайне интересном и необычном коридоре: он тянулся метров на семь вперед, там резко расширяясь в некое вроде как просторное помещение. В коридор выходило шесть дверей – по три с каждой стороны. И все двери были заперты навесными замками. Большая их часть была явно самодельной и представляла собой что-то вроде амбарных замков. Конструкции массивные, дужки тоже солидные – такую штуковину и ломом не своротить. Двери были замкам под стать, но удивляли материалом – дерево с железом. Плотно пригнанные вертикальные доски, по три железные полосы. Одного взгляда на эти двери было достаточно, чтобы понять: все они вышли из рук одного крайне умелого мастера, что не пожалел сил и времени. Имей я где-нибудь в личном владении средневековый замок или хотя бы старое шато, не пожалел бы денег, чтобы выкупить эти сокровища и перенести их к себе. Можно даже вместе с замками, хотя те изрядно портили строгость и красоту дверей.
Понятно, откуда древесина и металл: добыты из-под льда и снега. Здесь бревна расшиты на доски. Значит, когда-то бункер жил полной жизнью, отправлял наружу бригады охотников и сборщиков, строил планы на будущее… А затем случилось упомянутое простудное заболевание, унесшее многих, оставшихся же добило внезапное пищевое отравление.
Для начала я расстегнул верхнюю одежду, стащил шапку с взопревшей головы: тут было тепло. Двинувшись вперед, дернул первый такой знакомый железный рычаг, торчащий сразу за первой дверью слева. Миновав коридор, я первым вошел в большое помещение, что, как и предполагал, оказалось достаточно просторным общим пространством, заставленным столами с лавками и стульями, с украшенными различными предметами стенами и красивыми резными деревянными панелями, тянущимися по периметру, хотя замкнут он не был: на дальней от меня стене не хватало всего одной панели, а последняя выглядела незаконченной. Это гостиная, совмещенная со столовой и кухней. Низкий каменный потолок давил достаточно сильно, но теплая продуманная обстановка разбавляла и умаляла это давление, позволяя чувствовать себя более чем комфортно. Имелась еще одна дверь в правой стене – с навесным замком.
Постояв у входа, покивав, я взял у Сергея половину ключей из тяжелой связки и вернулся в коридор. Если один из ключей подходил, я размыкал замок и шел дальше. Если же подходящего ключа у меня не было – тоже шел дальше. Действуя на пару, мы вскоре отперли каждую дверь и приступили к осмотру скрывающихся за ними помещений.
Первая от входа комната слева – достаточно просторная, обжитая, с единственной узкой кроватью, аккуратно накрытой медвежьей шкурой. Еще две шкуры на полу, на небольшой полочке ровно горит шар какой-то лампы, от которой медная на вид трубка уходит в стену – но вряд ли в трубке светильный газ. На единственной картине изображена старая барыня в кресле, а рядом сидит ее служанка. Картину я узнал сразу, хотя это была ее не слишком умелая копия: «Все в прошлом», художник Василий Максимов. Мотив картины удивительно сильно перекликался с рассказом Евгения… Из немногочисленных личных мужских вещей стало ясно, что это его комната. Скудно, но спокойно и сытно.
Мы пошли дальше.
Следующие четыре комнаты некогда были жилыми. Но их превратили в узкоспециализированные склады. Постельное белье, медвежьи шкуры, различная верхняя теплая одежда – напротив комнаты Евгения. Идущие дальше два помещения плотно заставлены перенесенной сюда мебелью – кроватями, скамьями и всем прочим подобным. Четвертая комната была заперта на самый хитрый и крепкий с виду замок, а хранилось здесь различное оружие, пара небольших книжных стопок, ящики, полные медвежьих клыков и позвонков, различный самодельный инструмент. На одной из стен – несколько картин, а под ними висят частично чем-то заполненные рюкзаки, котомки и вещмешки. В углу несколько лыж, снегоступы, детские санки. Тут было еще много чего, но мы пошли дальше.
И наконец шестая комната оказалась чем-то невообразимым. Это были личные покои покинувшей нас кумы Лизаветы. И, переступив порог, я, честно говоря, немного обалдел и прикрыл глаза рукой от хрустального и золотого блеска. Комната забита на максимум и похожа на музейный запасник. В центре – широкая двуспальная кровать, покрытая здоровенным одеялом, сшитым из нескольких и украшенным кружевами по краю. Вокруг этого ложа разложены коврики и медвежьи шкуры так плотно, что не видно и кусочка пола. На стенах – бесконечные полки, заставленные самыми невообразимыми предметами. Вон хрустальный кубок с футбольным мячом. А рядом хрустальная же высокая ваза. Дальше с полки свисает гирлянда из вроде как серебряных столовых ложек, а соседствует с ней ожерелье из резных медвежьих клыков, под которым прилеплен плакат с замершем в шпагате на двух стульях некогда знаменитым героем старых боевиков. Выше и правее – опять слепящий хрустальный блеск какой-то посудины и сразу две ярко светящие лампы. И так на каждой стене и в несколько этажей. Абсолютно разнотипные, но яркие или блестящие предметы с претензией на роскошь. Медленно оглядев все это, я повернулся к Сергею. Тот развел руками:
– Во императрица…
Пока я медленно осматривал эти роскошные по здешним меркам покои, Сергей пробормотал новый эпитет:
– Во королевишна…– помолчав, он добавил: – Владычица поганая…
– Нет, – не согласился я, глядя сначала на кровать, а затем на небольшой самодельный столик рядом с ней, соседствующий с куда более роскошным длинным невысоким столом у стены. – Она так и не смогла примерить на себя это платье. Но она попыталась…
– Ты о чем? Погляди вокруг – в злате, считай, купалась. И зачем? Глупо ведь…
– Пыталась, – сказал я и, поймав все еще недоумевающий взгляд спутника, пояснил, поочередно указывая рукой: – Эта комната… она, скорей всего, и была такой. А ключница Лизавета заняла ее, после чего попыталась приукрасить, добавить побольше своего, но лишь привнесла глупую золоченную мишуру и те вещи, которые считала красивыми и дорогими. Она была глуповата и необразованна, а заняла комнату того, кто владел хорошим вкусом. Не удивлюсь, если раньше эта комната принадлежала руководителю Бункера Старого Капитана, и им была женщина. А Елизавета работала на кухне и была сюда вхожа…
– Повариха к начальнику? Ну да… кто ж еще еды притаранит…
Я кивнул и взглянул на стоящий в дальнем углу прикроватный столик:
– Такое рано предполагать, но, скорей всего, старая владелица комнаты часто болела и долгое время проводила в постели. А повариха регулярно приносила ей еду – ведь она тоже была женщиной. Вряд ли они долго разговаривали, их уровни слишком различны, хотя случается всякое… но, каждый раз входя сюда, повариха Лизавета видела эту красоту и роскошь… и в ней, возможно, начала зреть глубокая зависть, замешанная на очень сильном душевном отклонении, если она сделала то, что сделала, и на что тихонько намекнул ее слуга Евгений…
– Думаешь, она поехавшая была? Погоди… ты на то отравление намекаешь? Поварихе отраву подмешать плевое дело.
– Конечно, поехавшая, – подтвердил я. – Задумайся, Сергей – даже завидуя всем и вся и совсем не любя людей, отравил бы ты всех подряд, чтобы остаться в снежной пустыне абсолютно одному?
– Да ну… если заболею – кто еды притащит? Кто рычаги дернет? В этих местах ноль три не наберешь… Такого даже полный псих себе не пожелает.
– Ага, – хмыкнул я. – Даже глубоким интровертам требуется общение, не говоря уже об опасности серьезно заболеть. Но очень уж странное совпадение. Сначала все заболели – это, скорей всего, случайность. Выжили не все, а затем по ослабленным и еще не оправившимся организмам ударило пищевое отравление, выкосившее оставшихся. И только прекрасная повариха Лизавета осталась жива… И тут же заняла личные покои бывшего руководителя…
– Ну, это еще не факт, что бывшая начальница здесь обитала, – заметил старик.
– Почти факт, – не согласился я, поворачиваясь и через дверной проем указывая на противоположную стену коридора. – Видишь?
– Рычаг. Он тут вроде как основной. И дверь арсенальная.
– Это, скорей всего, бывший главный склад для самого важного, – произнес я. – Оружие, инструменты, редкие запчасти – в общем, все самое ценное. Все то, без чего убежищу не выжить. И основной рычаг энергопитания.
– И все это находится прямо перед дверью этой комнаты…
– Ага. Ее кровать стоит не в углу, а прямо напротив двери, которая раньше наверняка была почти всегда открыта настежь. Руководительница бункера постоянно видела рычаг и знала, что дергают его регулярно. Видела и запертую дверь склада. Дай ей под руку колокольчик или трубку внутреннего телефона вон того, – я глянул на прикроватный столик, под которым пылилась вроде как модель советского дискового телефона, – и даже в постели она будет находиться на рабочем месте и контролировать пару важнейших систем бункера. То, что она была женщиной, я понял по идеально подобранным и чисто женским мелочам. Ни один мужчина, тем более руководитель, не стал бы так украшать свою комнату и одновременно рабочий кабинет.
– А то, что ключница так и не сумела стать такой же, как та, что была до нее, ты как понял?
Грустно улыбнувшись, я опять кивнул на кровать:
– Видишь промятость с краю? Только там ключница и спала – причем реально на самом краю, наверняка порой падая. Потому и лежат подушки у кровати. Потому и столик свой личный она сюда притащила, чужой большой отодвинув. Все здесь оказалось ей как бы не по размеру: слишком большое. Велика корона и пугающа. Убить королеву легко, а вот стать королевой… это дано не каждому. Ну и еще, быть может, оставалось чувство какой-то вины… Да и какая теперь разница, Сергей? Даже если и узнаем правду – это ничего не изменит.
– Зато нашим будет что рассказать там, в Бункере! Воскрешающие новости – вот что нам нужно! – бухнул старик и с хитрой улыбкой развел руками. – Твоя наука, Охотник. Я хоть и замшелый уже пень, но учиться новому не отказываюсь. Вот только как бы нам правду о случившемся здесь отыскать?
– Дневники, – тут же ответил я. – Записи на чем угодно. А еще очень стоит поискать любые тайники. Уверен, что случись здесь то, о чем мы думаем, кто-то из тогда живущих не мог не заподозрить неладного.
– Но было уже поздно…
– Верно. Однако он или она могли оставить какую-то записку. Хотя бы с парой-тройкой слов.
– «Тварь Лизавета – убийца»?
– Ага, – кивнул я. – Но это потом. А пока что, Сергей… начинай с главного склада. Но никаких рекордов по поднятию непомерных тяжестей. Выбери что-нибудь и неси в вездеход. Там забери Филимона – и давай его сюда. Касьян пусть приглядывает за чертовым кумом Евгешей.
– Понял тебя, Охотник. А ты сам?
– А я проверю ту дальнюю дверь и вообще огляжусь, – ответил я, выходя из комнаты. – Да! Забыл! Продовольствие и одежду вообще не трогаем – пусть здесь остаются.
– Это зачем? – удивился Сергей и тут же понял: – О! Можешь не объяснять. Для тех бедолаг-сидельцев, кого закинет сюда злая судьба? Тогда и дверь запирать не стоит внешнюю.
– Мы и не будем, – ответил я из коридора. – Пусть у тех, кого выбросит из креста неподалеку, появится шанс выжить. И где здешняя радиорубка?..
Мне никто не ответил: Сергей успел нырнуть в склад и уже гремел там чем-то железным. Пожав плечами, я пошел к центральному помещению бункера: придется мне поискать ответы на свои вопросы самостоятельно…
Вообще тут много чего не хватало, но все нужное я обнаружил быстро – или остатки нужного. Первое, на что наткнулся и снова чуть обалдел от настоящего безумия: сваленное абы как под дальним столом радиооборудование. Оно включало в себя несколько массивных железных дырчатых корпусов, немного вполне по земному выглядящих частей, выточенные из дерева кольца наушников и воронку микрофона, а еще к этому прилагался целый ворох изрезанных на мелки куски проводов. Изрезанных! И снова все валяется под столом – такое впечатление, что кума Лизавета с детства привыкла прятать свидетельства своих нехороших поступков именно под столами и с тех пор не отступала от этой вполне оправдавшей себя привычки. Раньше туда не заглядывали взрослые, а позднее туда перестала смотреть и сама выросшая, а затем состарившаяся, но так и не повзрослевшая злобная девочка Лизавета…
Что меня действительно удивило, так это открывшийся взгляду длинный, прямо действительно длинный и идущий на повышение относительно узкий коридор с двуцветными, если так можно сказать, стенами, начинающийся за неприметной дверью в общем зале. Сначала я обнаружил за дверью вместительный и холодный тамбур – температура плюсовая, но вряд ли здесь больше пяти-семи градусов тепла. В тамбуре нашелся длинный широкий стол с большими кухонными досками для нарезки, несколькими длинными ножами и двумя выточенными умельцами мясницкими топориками. Тут было чисто, сами столы выскоблены, и только в ведре у стены я обнаружил потемневшие мелкие мясные обрезки. На миг меня обожгла пугающая мысль: а не людоедами ли были Лиза и Евгеша? Затащить сюда мерзлый труп, дать неспешно оттаять, затем взяться за топорик и… Встряхнув головой, чтобы отогнать эти мысли, я заторопился ко второй укрепленной двери со смотровой щелью, и за ней оказался тот самый восходящий коридор.
Подъем был едва заметным, поэтому ступеньки не требовались и не было опасности оскользнуться, упасть и ехать до самой двери внизу. Неспешно двигаясь, я во все глаза осматривался и прислушивался. Тут не было тихо. Я слышал проклятый шепот Столпа, звучащий в голове заунывным сипящим эхом. А еще в коридоре гулял едва заметный сквозняк, и отчетливо слышался завывающий звук гуляющего по снежным пустошам ветра – но едва-едва. Так слышен ветер за неплотно прикрытой форточкой.
Стены казались двуцветными, но на самом деле они состояли из двух различных материалов: снега и камня. Верхняя самая широкая полоса являлась спрессованным до бетонной твердости обледенелым снегом, а ниже шла тонкая полоса выдолбленного камня. Прикинув высоту стен, я понял, что этот коридор идет под самой поверхностью. Тут имелись и боковые помещения, оказавшиеся небольшими кладовками для всего, что не боялось мороза или даже нуждалось в нем. В первом встреченном отнорке обнаружились вязанки дрова – их было не так и много, но все же дрова в убежище наличествовали. Во второй комнатушке я нашел то, что вызвало у меня прилив облегчение: разделанные на крупные и мелкие куски медвежьи туши и еще невыделанные шкуры. Следующая каморка оказалась не помещением, а охотничьим инструментом – вход в нее был перегорожен запираемой на засов выглядящей очень знакомо железной решеткой. Глянув сквозь нее на потолок клетушки, я увидел железные решетчатые створки, снаружи прикрытые закрепленными досками и заиндевелыми шкурами. Изнутри на створках люка имелись скобы, в которых надежно зафиксировались два железных штыря-засова. Еще там торчало несколько железных колец, а в коридоре стояли багры с крюками. Оценив увиденное, я понял, что смотрю на весьма продуманную ловчую яму. Тут охотились на медведей, не покидая убежища…
Господи… да это же гениально.
Пассивная охота сравни пассивному денежному доходу – зело приветствуется любым разумным человеком.
И вариативность в наличии: можно просто разблокировать створки и ждать, когда в них провалится мирно ползущий по снежной целине медведь. Можно выложить сюда вкусную приманку и ждать ползущую на запах добычу. Даже если сначала сползутся черви, их ничего не стоит убить, а на запах их крови явятся медведи.
Возможно, этот метод не столь результативен и не так быстр, как активная охота, но зато он лишен всех страшных опасностей, что постоянно сопровождают меня в каждой вылазке. Так, к примеру, можно вообще не переживать о размерах зверя: даже особо крупный матерый зверь ничего не сможет сделать и погибнет вон от тех коротких копий, что стоят за баграми и при надобности превращаются в идеальное оружие. Второй немаловажный плюс: можно не бояться летающих тварей с их неожиданными неслышными атаками из снежной круговерти. И плюс третий: на такую охоту требовалось куда меньше сил как физических, так и душевных, что весьма на руку людям преклонного возраста. Дальше можно добавить еще с пяток более чем полезных бонусов от такого способа охоты: безопасная разделка туши, хранение мяса прямо на месте убийства, отсутствие тяжкой транспортировки…
Голова тут же заработала в этом направлении, и я уже представил, откуда и как начать протягивать правильный коридор из Холла нашего убежища, с какой мотивацией согласовывать это с Замком, как распределить смены и чем воодушевить людей. Стащив перчатку, я достал из кармана свернутый лист драгоценной бумаги и с помощью карандашного огрызка сделал подробные заметки и даже набросок этого хитрого охотничьего сооружения, включающий в себя схему коридора и тамбура. Ведь дело не в примитивной ловчей яме, а в окружающей ее реально продуманной и удобной инфраструктуре.
– Охотник!
Очнувшись, я оглянулся на уже раз в третий окликнувшего меня Сергея:
– Да… извини…
– О чем так глубоко задумался-то?
– О старых добрых способах промысловой охоты, – улыбнулся я, убирая чертеж в карман. – Что случилось?
– Да просто хотел сказать, что начали таскать, и оружие уже в вездеходе. Но мы физически не сможем вместить все полезное в машину.
– И не надо, – ответил я. – Многое оставим здесь. Не боящийся мороза и ветра груз тоже перетащим – я потом закреплю его на крыше вездехода.
– Понял. Тогда мы продолжаем?
– Конечно.
– И мне помогать?
– Само собой. Ты к чему это вообще, Сергей?
– Да просто ты застыл столбом ледяным посреди коридора и молчишь. Голова наклонена, шепот тут этот клятый звучит набатом… вот я и начал переживать о тебе.
– Не стоило, – рассмеялся и ткнул пальцем в решетку ловчей ямы. – Я размышлял о немалой полезности их способа охоты.
Заинтересовавшись, старик подошел, быстро все осмотрел, глянул на копья и все понял без моих подсказок, восхитившись:
– Ловко! И арбалет вон имеется со спущенной тетивой.
Глянув вниз, я на ранее незамеченном ящике увидел достаточно большой арбалет, а рядом с ним палку, что не могла быть болтом. Колчан висел на стене, выглядя обычным кожаным тубусом. Спустя пару секунд до меня дошло, что та палка – это что-то вроде одинокой арбалетной сошки. Поставил на нее арбалет, а сам держись за приклад и верти оружие как хочешь, не страдая от его веса.
– Проклятье, – пробормотал я и, не удержавшись, зло ударил кулаком об уже немеющую от холода ладонь.
– Ты чего?
– Здесь, – я ткнул пальцем поочередно в коридор, затем в дверь тамбура, – здесь жили талантливые, работящие и упертые люди. Умные люди! Они реально в первую очередь обдумывали все задачи. Они осматривали каждую вставшую перед ними проблему со всех сторон и находили грамотный способ ее решения. Элегантный способ ее решения! У нас ведь как дело в убежище обстоит? – нужна медвежатина, так бери гарпун и иди охоться. Может, вернешься. Может, нет. Такова жизнь. А тут все иначе: они, может, потеряли пару охотников и решили, что обменивать человеческие жизни на медвежьи слишком уж расточительно. Обдумали все и… соорудили целую ловчую систему, виртуозно объединив ее с холодильниками, хранилищами дров и запасным выходом!
– Это ты красивую им эпитафию сейчас произнес, Охотник. Красивую… Ну а злился-то отчего?
– Как подумаю, что кума Лизавета действительно, может быть, потравила их, а до этого, вполне вероятно, не оказала должной помощи при простудной болезни… так хочется еще раз выстрелить в нее, – признался я. – Мысли эти опасные и жестокие, но из моей головы не уходят. Ненавижу… я просто ненавижу, когда хитрозадая жадная пустышка ради собственной выгоды и глупой гордыни сбрасывает со своего пути или вовсе уничтожает талантливых способных людей…
– Ты ведь не вчера родился, – хмыкнув, Сергей широко развел руками и дурашливо поклонился. – Добро пожаловать в обычный мир! Что тут, что там – все едино. Корысть и гордость правят бал!
– Да и ты умело глупым прикидываешься, – фыркнул я, меняя тему. – Пройдусь еще тут. Огляжусь. Потом приду помогать. И пусть с кумом Евгением ничего не случится, Сергей!
– Хотел я ему хотя бы по рылу дать, но…
– Не надо!
– Но передумал. Он ведь не человек. Он слизь подколодная. Он даже не слизняк, а его место туалетное и ночлежное… склизкое и пустое…
Махнув рукой, я неспешно пошел дальше по коридору, а продолжающий что-то бормотать Сергей вернулся в тамбур.
Коридор тянулся еще долго. Медленно шагая по этому подземному проспекту, я нашел еще две ловчие ямы с тем же механизмом действия. Сначала меня удивило отсутствие кольев на дне ям, а потом я понял – сюда ведь и человек бредущий угодить может. Люди стекались к убежищу со всех сторон. Плутали, кружили, а увидев подсветку, ускоряли шаг и… проваливались в настороженную ловушку. Тут глубина не так и велика, так что можно отделаться переломом ног. Система не идеальная, но вполне рабочая, и опять же – за ней обязательно кто-то должен был приглядывать в день охоты.
Большую медвежью тушу я нашел в четвертой яме, и от нее оставалось не больше половины. К туше был прислонен большой топор. Тут же у входа лежал молоток и что-то вроде зубила. Интересные приспособления…
Оканчивался коридор безобразной здоровенной кучей, состоящей из мерзлого снега и мелких камней. Постояв, хотел уже возвращаться, но мозг сначала отметил странную правильность уложенных, а не упавших камней, а затем я увидел отдельный длинный холмик с хрустальной вазочкой и припорошенным снегом цветком. Нагнувшись, я аккуратно стряхнул с цветка снег. Пластмассовая красная розочка, стоящая в набитой снегом вазе. В одном из краев холмика были уложены широкие плитки. Осторожно убрав одну, я заглянул внутрь, некоторое время смотрел, после чего очень медленно достал оттуда единственный предмет и бережно прикрыл отверстие плиткой. Это была могила. И внутри вечным сном спала старая женщина с заострившимся лицом. Подбородок подвязан платком, на глазах советские рубли, на лбу начерчен серый крест. Не слишком ли странно этакое окошко в чужую могилу? Поднял плитку – поглядел на покойницу – и снова закрыл. Жутковато, честно говоря.
Поднявшись, я посмотрел на осыпь, что теперь виделась не обвалом, а местом захоронения. Боюсь, что если убрать с пару десятков снежных комьев и камней, то я наткнусь на уложенные мертвые тела бывших обитателей скорбного Бункера Старого Капитана. Но я не стану раскапывать чужие могилы – мне хватило и одной.
Усевшись у стены, я занялся вытащенным предметом – не снимая перчаток и не убирая с нижней части лица шарфа. В моих руках была не слишком толстая книга в кожаном переплете с вытисненным на нем изображением особого вида креста: летающей кельи с ее аппендиксом туалета. Все пространство креста было заполнено красными шестеренками, с левого нижнего края торца свисала цепь с «лежащим» у низа обложки большим якорем, а справа от цепи столбиком шла надпись: «Бункер Старого Капитана».
– Символично, – пробормотал я, медленно и неуклюже листая книгу.
Это оказался дневник. Ее дневник – похороненной женщины. И, судя по всему, именно она была последней главой бункера. Мне хватило пяти минут, чтобы прочитать последние страницы, исписанные ставшей куда менее уверенной рукой. Это не был дневник обычной женщины. Это был рабочий журнал, и сюда вписывался не каждый день, а только наиболее значимые для всего убежища события. Смерти, прибытие новеньких, пробитие еще трех метров Промыслового Пути, изобретение нового блюда.
Вернув дневник в могилу, я вслух извинился за свою наглость, коротко поклонился и пошел к тамбуру.
Сомнений нет. Их всех отравили. И выжившие после простудной болезни поняли это слишком поздно – но она, глава, все же поняла и вписала это. Однако сделала это очень хитро. Последний абзац на последней странице гласил:
«Ужасная слабость. В живых осталось четверо. Лизочка ухаживает за ними что есть сил – но им становится только хуже. До этого Лизочка старалась помочь еще троим – они тоже умерли. Она поила их вкуснейшим питательным бульоном, но это не помогло. Лизочка уносит тела в темноту. Она последняя из нас, кто еще стоит на ногах. Лизочка сделает все как надо – я в это верю. Лизочка все время рядом со мной, а я все слабею и слабею… Все трудности достались на долю Лизочки. Вообще все досталось Лизочке.
Лизочка заботится о нас с щедрой, нежной и верною любовью Лукреции Борджиа…
Спасибо Лизочке… и прощайте».
Глава 6
Глава шестая
Короткая передышка. К старому другу в гости. Снова в долгий путь. Разговоры
Замок пытался меня отговорить. Сначала мягко и многословно, затем тверже и еще многословней, но я не поддался ни на уговоры, ни на замаскированное давление. Раз изначально Замком наша экспедиция позиционировалась как поисковая, исследовательская и дипломатическая – таковой пусть и остается. А все почти случайные трофеи сначала отправятся в Холл, где будут рассортированы по категориям. Позднее часть этого – дублирующая или ненужная часть – несомненно отправится в Замок, но именно что часть, и это нам решать, какая именно.
Как сказал – так и сделал.
Вместе с вьюжным снежным вихрем мы тяжко вошли в приоткрытые врата Холла и остановились. Ворота еще закрывались, а мы уже оказались снаружи вездехода, радостно улыбаясь приветственным крикам населения.
– Во старичье дурное развопилось, – недовольно проворчал стоящий рядом Сергей Блат, но в его голосе отчетливо чувствовались нотки растроганности. – Мы ж не с Северного Полюса прибыли и на льдину, как Челюскин, не сажали самолеты… А этим лишь бы поорать…
Рассмеявшись, я хлопнул его по плечу и слегка толкнул:
– Будет тебе черствость души практиковать. Обрадовался? Так не скрывай.
– Я обрадовался? Пф! Нужны мне больно их улыбки беззубые!
– Вот за стоматолога тут действительно можно душу продать, – вздохнул я. – Разгружаемся, мужики! О… а вот и конвоиры…
Ими были три вполне себе мирных, улыбчивых охранника из Замка. Вроде и лица знакомые, а впечатление от них совсем другое – благодаря улыбкам. Опять же, ватники все такие же черные, но распахнутые, а под ними светлые рубашки. На поясах никакого оружия, идут расслабленно, и самое-самое в таких случаях главное: идя через столпившихся, они не толкаются, им просто дают дорогу, а по пути они еще и ручкаются со знакомыми, перебрасываются шутками и заодно договариваются вечерком встретиться за партией в домино. Это очень грамотный поступок Замка – сохранить авторитет своих силовиков, но при этом дать им возможность быть куда более человечными. Что ж, надо отдать должное: Михаил Данилович еще раз доказал, что соперник он умный и предусмотрительный. В убежище началась настоящая оттепель, а некогда столь жесткие «ледяные стены» границ между социальными слоями общества начали разрушаться. Не то чтобы я соперничал с владыкой Замка, но мысленно я всегда оценивал все его поступки и прикидывал, как бы я сам поступил на его месте.
Когда на пороге вездехода показался закутанный в меха съежившийся комок кума Евгения, толпа жадно вздохнула, вперед покатился сначала едва слышный, но становящийся все громче вал даже не оскорблений, а преимущественно искренне непонимающих вопросов.
– Да как ты мог себе кусок в глотку пропихнуть, когда за стеной люди заживо замерзали?!
– По што не убил ту паскуду старую?!
– Ты вообще человек?!
– Где твоя совесть? Совесть где?!
– Сам жив – а на других плевать?!
– Казнить его!
– Вот же сволочь!
– На мороз его! Чего сюда эту пакость притащили-то? Такого и судить нечего – приговор один!
– Нам отдайте его! Мы потолкуем!
– Салтычихе такие, как ты, служат! Салтычихе!
– Да на мороз его! На мороз!
– Позор тебе! На мороз тебя!
– НА МОРОЗ! НА МОРОЗ!
– НА МОРОЗ ЕГО!
– Сымай шубу! Гад!
Толпа заволновалась, начала смыкаться вокруг торопливо семенящего между двумя посерьезневшими охранниками старика. Я еще успел удивиться, насколько контрастно выглядела эта троица: две черные крупные фигуры и одна маленькая в белых медвежьих мехах между ними. Этакая уже проигранная белыми фигурами шахматная партия. Королева мертва. А ее никчемный послушный королек покорился неизбежному и торопливо семенит куда-то прочь с шахматной доски…
Выждав пару минут, я, все еще стоя на высоком траке вездехода, принял из рук Филимона первый из специально отложенных свертков и громко крикнул:
– Нужна помощь! Люди! Кто свободен? Мы тут много чего в дом наш привезли! И украшений немало! Картины, статуэтки, несколько вполне себе больших зеркал, всякие ожерелья и прочие искусные поделки из Бункера Старого Капитана! Можно считать, что нам все это от них в наследство досталось, и мы уж постараемся, чтобы ничего не пропало и радость нам еще долгие годы доставляло! Давайте все разложим, расставим и раздадим!
Многие еще продолжали кричать, некоторые проталкивались к уводимому Евгеше с явным намерением дать ему в морду, еще троих охранники уже успели мягко и умело оттолкнуть. Но остальные поворачивались ко мне, стоящему на высоте гусеницы и протягивающему им дары. Сразу десяток рук протянулся ко мне, и я, присев, передал первый сверток, принял от Касьяна следующий и тоже передал, забрал от вернувшегося Фили сразу три мелких тючка и подал вниз. Так вот, по цепочке, десятки помеченных символами Х-1 свертков быстро разошлись по пространству Холла. Этим цифробуквенным обозначением я отметил все содержащие украшения коробки, ящики и свертки. Под меткой Х-2 шла кухонная утварь, и ее мы передали следующей. Потом настала очередь охотничьего снаряжения…
Все это я передавал с большой опаской и никуда не девшимся опасением…
Простудное заболевание было первым тяжелым ударом, нанесенным Бункеру Старого Капитана. Да, добила их учуявшая свой шанс подла Лизавета. Но сначала их накрыло простудой – всех сразу, что могло говорить только о вирусе. О вирусе, который способен спать годами, выжидая своего часа. Листая дневник усопшей главы бункера, я отыскал нужные страницы и выяснил, что болезнь пришла к ним с новоприбывшим сидельцем. Он прибыл вполне здоровым, а за день до этого у него была последняя чалка с больным, но вполне бодрым узником. Спустя всего сутки после его прибытия, свалились практически все жители бункера. К вечеру заболели остальные, а на следующее утро начались первые смерти.
Мы перенесли всю добычу в салон вездехода, где, благодаря обогревателям, быстро создалась идеальная для вирусов и бактерий среда обитания: тепло и влажно. После этого, двигаясь домой нарочито медленно, я немалую часть пути провел за разбором и предварительной сортировкой вещей, беря в руки и встряхивая каждую вещь. Своему экипажу я спокойно объяснил следующее: если среди нас заболеет хотя бы один человек, то домой мы не вернемся в ближайшее время. Нас будет ждать карантин здесь, внутри вездехода, после чего нам придется избавиться вообще от всей добычи и, возможно, даже от собственной одежды, устроить внутри машины генеральную уборку с дезинфекцией самогоном, а затем мы отправимся во второй поход без захода в родной порт. И это мое решение не обсуждается – мы не можем принести домой черную чуму.
Когда до Бункера оставалось всего ничего, я сверился с картой и подправил наш курс. Еще через несколько часов я остановился у внешне ничем не примечательного снежного холма и вышел наружу. Там, поднявшись до неприметного входа, я дозвался до Апостола Андрея, а когда он вышел, радостный и удивленный, не разрешая ему приблизиться ко мне ближе чем на шесть шагов, прокричал о причинах такой предосторожности и о том, что я не один, но они пока не в курсе, куда и зачем я привез их. Старик выслушал, подумал секунд десять, а затем пожал плечами и приглашающим жестом указал на свою приоткрытую дверь. Я переспросил и напомнил о возможных последствиях заболевания. Апостол рассмеялся и повторил свой уверенный жест. Пожав плечами, я передал ему пару прихваченных с собой свертков с разными более чем полезными мелочами и лекарствами, после чего вернулся к вездеходу и позвал остальных.
Еще почти сутки мы провели у Андрея в гостях. Мы никуда не торопились. Мужики знакомились с Апостолом, а он с ними. Приглядывались друг к другу, узнавали лучше. Мы ели жареную медвежатину, пили самогон, немного курили, потом слушали, как подвыпивший Апостол пытался втолковать тоже пьяненькому Евгению, насколько тот был не прав, а тот, осмелев от выпитого, пытался доказать свою точку зрения на мир. Заодно мы отоспались, а затем повторили все по новой, но перед этим помогли Апостолу чуть удлинить тамбур, уложив двойные ряды снежных блоков и облив их водой. Сверху легли припасенные Андреем листы железа и снова снег. Последней поставили сдвижную дверь из тонкого листа мятого металла, и появилось больше безопасного места для дров и нарт. Улучив немного свободного времени перед очередным ужином, я потратил его на тренировку, доведя себя до полного изнеможения.
Когда мы проснулись в очередной раз, еще раз все обсудили, прежде чем принять важное решение. И оно было положительным – никто из нас за эти дни не заболел. Можно возвращаться домой, не боясь стать разносчиками смерти. Само собой, Замок был предупрежден – как и Центр с Холлом. Удивительно, но все эти новости, льющиеся мутноватым потоком на уже не столь сонный Бункер, пошли только на пользу, взбодрив стариков и добавив им немало нетерпения. И вот мы здесь…
Разгрузку заканчивали без меня, причем моим спутникам пришлось ворочать одни из самых габаритных и тяжелых свертков и ящиков. Я поступил так намеренно, не желая выглядеть в их глазах единственным сильным мужиком Бункера. Они действуют сообща и справятся. К тому же им на помощь пришла ласковая и глупая рожденная здесь молодежь, вполне способная таскать любые тяжести и выполнять внятные распоряжения чуток сварливых дедов и старух. Дело шло бодро, мимо нас то и дело проносился груз, еще одна цепочка пожиже уходила к лестнице, а оттуда в Замок. Огромный зал Холла был полон радостными веселыми голосами. Про Евгения почти все уже забыли, занявшись расстановкой новых красивостей и полезностей. Особенно старики были рады появлению еще одного самовара – самодельного, что удивительно, но очень красивого и вместительного. Его уже затопили, поставив у кухни и изогнутым отрезком трубы присоединив к общему дымоходу.
Наслаждаясь горячим чаем, я ждал тарелку не менее горячего супа, обмякнув на удобном стуле и подробно рассказывая о всех деталях закончившейся экспедиции собравшейся вокруг меня бравой старой гвардии. До этого Холл получал новости от нас напрямую: часть наших трансляций по моей просьбе вывели сюда, и пользовались они огромной популярностью. Ведь это тот самый прямой эфир, что дает столь редкое и столь желанное чувство непосредственной причастности к происходящему. Благодаря нашим разговорам, Холл и так был в курсе случившегося с убежищем Старого Капитана, но многие сочные детали я приберег на потом и вот сейчас выкладывал их с максимальной щедростью, не скупясь на красочные описания и на максимуме передавая свои ощущения от того момента, как я вошел в мертвый бункер.
Закончив с рассказом, я прервался на несколько часов сна, после чего мы вновь собрались за тем же столом. Никто из Замка к нам не присоединился, и я знал почему: они вполне резонно опасались простудного вируса. Решили выждать еще день или два – на всякий случай. Я только приветствовал такой подход к делу, хотя и был уверен, что полной изоляции достичь невозможно. Проведя за беседой чуть больше часа, я попрощался и потопал к лестнице, увидев на ее верхних ступенях знакомого посланца Замка. Меня провели в уже привычное помещение, где я обнаружил удобное кресло, а рядом небольшой столик с пепельницей и стаканом горячего чая. Устало улыбающийся Михаил Данилович сидел метрах в трех, с удобством расположившись на таком же кресле.
– Как дела, Охотник?
– Нормально, – улыбнулся я в ответ, поняв, что вопрос о моих эмоциях после посещения Бункера Старого Капитана и открытия его мрачной жестокой тайны. – Кума Лизавета, чтоб ее…
– Кума Лизавета, – повторил глава Замка. – Кто мог такого ожидать? Тайный подлый заговор одной единственной злой овцы из доброго стада… И ведь у нее все получилось… Как такое могло произойти?
– А чему тут удивляться? В маленьком изолированном мирке случиться может всякое. Их бункер куда меньше в размерах и действительно чем-то похож на небольшой корабль.
– Да уж… И что теперь делать с доставленным вами Евгением? – поморщившись, он помассировал виски указательным и безымянным пальцами. – Та еще головная боль.
– Общались?
– Пытался. Но там и слова не вставить – его как прорвало. Во всем обвиняет поработившую его Лизавету, кричит, что большую часть времени провел на цепи, как собака, что единственное, в чем он виновен, так это в принятии куска хлеба от подлой кумы Лизаветы, но и то лишь из вполне честного желания пожить еще хоть немного. Каждый, мол, хочет жить. На наши вопросы отвечает неполно, юлит как может и почти на все находит обеляющий его ответ.
– Ожидаемо, – кивнул я. – У него было время подготовиться за эти дни.
– И что с ним делать?
– Судите его. Прямо в Холле.
– Фарс и клоунада. Мы ведь все знаем, что его ждет: запертая снаружи комнатушка, трехразовое питание, помывка раз в неделю и доступ к библиотеке.
– А и пусть себе. Главное – дать ему эту безнадежную попытку себя оправдать. Пусть выступит с пламенной речью перед жителями Бункера. Пусть попытается что-то доказать. А затем в комнатушку его на веки вечные. Ну почти – раз в месяц можно дозволять ему свидания или выводить на общие приемы пищи, чтобы совсем уж не одичал, а люди иногда вспоминали о нем.
– В комнатушку на веки вечные, – задумчиво повторил Михаил Данилович. – Напомни, Охотник, как ты деньги раньше зарабатывал?
– По-разному, – хмыкнул я. – Но вы ведь не о куме Евгении хотите со мной поговорить, Михаил Данилович?
– Нет, конечно. Что о нем разговаривать? Пустой жалкий человечишка. Да ты пей чай-то.
– Спасибо.
– Слышал, что большую часть почти боевых трофеев с умершего убежища ты отправил на склад Холла, а не в Замок.
– Все верно.
– Можно спросить, почему? Не пойми неправильно – мной не жадность сейчас руководит. Просто ощущаю небольшое непонимание, если правдивы слухи о том, что в том грузе есть кое-какое оборудование и инструменты.
– Есть, – подтвердил я.
– Но ведь Холлу они не нужны. Всем ремонтом занимается Замок.
– Согласен.
– Так для чего же…
– Ну вам же все это надо?
– Конечно, надо! – старик даже привстал со своего кресла. – Даже необходимо!
– Так купите, – рассмеялся я. – Выменяйте на талоны или на другое что, хотя кое-какие инструменты купить не сможете. Они должны остаться на хранении в Холле. Вы тоже поймите меня правильно, Михаил Данилович. Я ведь не пытаюсь добиться независимости Холла или еще чего столь же глупого. Холл никогда не будет независим от Замка, а Бункер всегда должен оставаться единым целым.
– Но?
– Но мне инстинктивно не нравится ситуация, когда все блага находятся на недоступных нам складах за семью замками и непонятно где. Я всегда прокручиваю в голове возможные чрезвычайные ситуации. К примеру, мы вот сейчас пообщаемся, вы подцепите от меня тот вирус, и через пару дней все население Замка сначала заболеет, а потом и вымрет благополучно.
– Вот спасибо тебе за мысли такие добрые…
– При этом эти вот буферные двери между Замком и Центром окажутся запертыми. Двойные стальные двери. И стальные решетки внутри кирпичных стен.
– Ты к чему ведешь?
– Как мы сможем попасть в мертвый Замок? – спросил я. – Как мы сможем открыть запертые изнутри двери? Как сможем пробить стены, не имея столь банальных инструментов, как кувалды и пилы по металлу?
– Вряд ли вымирание будет столь внезапным, что хоть кто-то из жителей Замка не успеет отпереть внешнюю дверь, – возразил Михаил Данилович. – Мы ведь тоже хотим жить. Если свалимся с вирусом и начнем терять контроль – я первым отдам приказ о разблокировке.
– Хорошо, – кивнул я. – А если вас атакуют со стороны замкового гаража и всех убьют?
– Кто?
– Да кто угодно. Начиная от наших же спятивших землян с оружием, продолжая луковианцами и заканчивая здешним безумным зверьем. Скажете, что никто не станет нападать?
– А ты себе это как представляешь? Девяностолетние ревматоидные штурмовики с берданками и шаркающей походкой? Смешно… грустно, но смешно…
– Оставим пока штурм в стороне. Но всякое ведь может случиться. Замок может умереть, а мы об этом даже и не узнаем из-за толстых стен и дверей. А как поймем, что никто не несет еду в Центр и Холл, то… опять же, надо будет как-то пробивать стены или отжимать двери. А я почему-то уверен, что сделать это будет очень непросто.
– Замок надежно защищен со всех сторон, – вздохнул Михаил Данилович. – М-да… Понял я тебя, Охотник. Оборудование и часть инструмента мы выменяем, а остальное пусть лежит до поры до времени. Позже разберемся. Так?
– Так.
– А насчет независимости Холла – частично ты ее уже добился. Полный медвежатины ледник, выращивание съедобной травы, пополняемый пусть небольшой, но все же склад с дефицитнейшими продуктами и медициной. Умри Замок – и Холл будет жить.
– Будет жить хотя бы какое-то достаточно продолжительное время, – кивнул я. – Но это не независимость, Михаил Данилович. Это автономия. И к ней должна стремиться любая разумная ячейка общества – будь то обычная семья или затерянное в диких снегах чужой планеты крохотное убежище. Хотя на самом деле нет у Холла никакой автономии. Просто он получил возможность добавить калорий в ежедневную пайку…
– Ладно. Так мы можем долго спорить без всякого толку. Меня ты не убедишь. Я всегда был и остаюсь привержен идее центрального управления и пропорционального распределения благ. До твоего появления Холл был грязной неблагодарной богадельней. Но мы кормили всех как могли и привечали новоприбывших – не требуя с них в ответ ничего.
– Не требовали, – согласился я и предложил: – Сменим тему?
– С радостью, – проворчал глава Замка. – Но тема приятней не станет. Пальмира нуждается в срочной помощи. Счет у них пошел на дни.
– А Пальмира – это…
– Одно из старинных и крайне необычных убежищ. Возможно, самое старое убежище из существующих. И уж точно именно Пальмире хоть немного, но обязаны своим существованием все остальные убежища и все ныне живущие здесь во льдах старики.
– Ого… – откровенно заинтересовавшись, я отхлебнул чая и закурил последнюю сигарету из прибереженных лично для себя. – А можно подробней?
– Интересно стало?
– Еще как. Я всегда задумывался над прежними временами Пристолпья. Что ждало здесь внизу отсидевшего свой срок самого первого сидельца? Хотя ответ очевиден…
– Смерть, – глухо подтвердил Михаил Данилович. – А что еще могло ждать раздетого сонного испуганного старика, что вдруг оказался в ледяной пустоши при минус тридцати? Первый сиделец умер бесславно, и никто никогда не узнает его имени. Как и многих других имен.
– Да уж, – медленно произнес я. – Никто ведь раньше не знал…
– Верно, – старик тяжело вздохнул и сокрушенно покачал головой. – Мало ли отчего предупреждающе загудел ставший твоим домом крест…
Я даже представил себе эту более чем мрачную картину.
Вот раздался долгий гудок. В тряпье на кирпичных нарах завозился сонный старик, медленно поднялся, свесил ноги, непонимающе огляделся… Еще гудок или звонок и… охнув, старик падает в снег: голый, босой, на пронизывающем ветру. Совсем рядом полыхает жутким огнем насмешливый колосс Столпа, над седой головой сверкают молнии, освещая мчащие сквозь черные тучи летающие кресты – тюремные камеры, в одной из которых еще недавно был он сам.
Предположим, там минус тридцать. Ветер умеренный. Медведей рядом не оказалось. Тебе семьдесят-восемьдесят лет, и ты, скорей всего, без верхней одежды и без обуви. Сколько продержишься? Вопрос риторический, так как это абсолютно неважно. Рано или поздно ты все равно упадешь и умрешь…
Повторив тяжелый вздох главы Замка, я уточнил:
– И Пальмира это как-то изменила?
– Так говорят. А раз говорят, то зерна истины в этом есть. А архивы наши об этом поют прямо как в священных книгах: сначала, мол, была тьма и гибельное незнание, но сквозь тьму пробился светлый глас и поведал всем о неизбежном грядущем и как к нему готовиться, дабы не помереть… Слушай, Охотник… эта история как раз из тех, что доказывает: предупрежден – значит вооружен. И защищен…
Никто не знает, сколько сидельцев из первой волны сгинуло в снежной пустоши. Сотни. Хотя в те времена, скорей всего, мало кто предполагал, что однажды их вышвырнут на ту видимую в кокпите страшную землю. Все считали, что умрут в своем одиночном заключении.
Но люди понимали, что их старые знакомые таинственно исчезают из своих летающих тюремных камер. Трудно этого не заметить, если во время очередной чалки-свидания ты видишь за окном не знакомого старика, а еще совсем по твоим меркам молодого и ни черта не понимающего человека.
Ты, предположим, спрашиваешь что-то вроде «А где Никитич?» и боишься ответа… Ты ждешь плохих вестей: лежит, мол, Никитич мертвее мертвого на полу, и не знаю, что делать с его холодным телом. Ты даешь новичку несколько советов, ободряешь его, объясняешь, как поступить с мертвецом, а затем идешь к своим запасам и пьешь стопку за упокой души светлой. Это вариант мрачный, но понятный
Другой вариант куда хуже: новичок отвечает, что, кроме него, в камере никого нет. Да, вещей разных много аккуратно разложено или в хаосе разбросано, и вообще ощущение, что вот буквально еще пару дней назад тут кто-то жил, но потом куда-то исчез.
– То есть тела мертвого нет?
– Никаких мертвецов тут нет. А что, должны быть?
Ты успокаиваешь новичка, ободряешь, даешь пару советов, после чего идешь и пьешь несколько стопок, одновременно пытаясь понять, что произошло с твоим старым другом, притом что ты точно уверен лишь в том, что злобные тюремщики не убирают трупы из камер. Умри твой друг – его труп лежал бы на полу, ожидая нового сидельца. Может, старого друга забрал Чертур? Всего лишь легенда, но страшная…
Вторая теория: отсидел свой срок, и вернули домой. Версия светлая и радостная.
Позже, в разговорах и подсчетах старые сидельцы обязательно выяснят, что тут действительно есть прямая связь с количеством лет. Многие ведут календари, не пропуская ни дня. Делятся этой информацией с менее организованными. Многие помнят услышанные от исчезнувших друзей даты их попадания сюда. Так что магическое число «сорок лет» зазвучит очень скоро и уже навеки прилипнет к губам сидельцев.
Проживи сорок лет в кресте – и ты исчезнешь.
Исчезнешь куда?
Домой?
Прервав свой рассказ, многое из которого я и сам обдумывал долгими вечерами в кокпите своего тюремного креста, Михаил Данилович, кривовато улыбнувшись, чуть ли не смущенно признался:
– Было время, когда те уже давно умершие сидельцы верили в страшноватые байки самого разного толка. Так, к примеру, многих пугали выдумками о том, что через сорок лет у тюремного креста вдруг откидывается дно ровно на сорок секунд. И ты падаешь, разбиваясь о землю. Другие не верили, резонно замечая, что почти все имущество остается в камере – почему не выпало вместе с хозяином? Тогда появилась байка еще страшнее, если вдуматься: стали верить в «проваливающуюся» сквозь пол кирпичную кровать. Проваливающуюся на те же самые сорок секунд. Доказывали эту теорию простым фактом – очень часто постельное тряпье полностью или частично отсутствовало.
– Проклятье… – я невольно рассмеялся. – Ох… Тут смешного ничего нет, конечно. Но ведь кривая логика тут есть. Раз нет постельного тряпья – значит, кровать опрокинулась и вывалила спящего сидельца вместе с одеялом. А остальное нетронуто…
– Вот-вот! – Михаил Данилович тоже рассмеялся и неожиданно спросил: – Стопочку-другую на душу примешь?
– Можно.
– Вот и хорошо. А то я в одиночку пить не хотел…
Он без всякой суеты достал с нижней полки своего столика пузатую темную бутылку и пару стаканчиков. Налил по чуть-чуть, отнес одну ко мне, а в ответ на мой вопросительный взгляд, махнул рукой:
– Да не больны вы. Иначе бы уже многие полегли.
– Тоже так думаю, – согласился я, и мы легонько стукнулись красивыми посеребренными стаканчиками.
Мелодичный перезвон наполнил комнату, сделав ее на миг даже торжественной. Алкоголь чем-то походил на неплохой коньяк. Причмокнув, я вернул пустую стопку. Михаил Данилович вернулся к своему креслу и оттуда подал приглашающий знак. Поняв его правильно, я подтащил кресло к старику – само собой я, потому что я еще молодой, сильный и даже не тупой.
– Так вот… верили в эту придурь долго и многие. Даже в мои времена еще пугали всякими глупыми страшилками, хотя благодаря гласу Пальмиры истина была уже известна. Но ты ведь сам понимаешь, насколько падки люди на все эти страшилки и пугалки. Им будто хочется верить во всякую чушь…
– В черном-черном лесу, в черной-черной избе…
– Вот прямо в точку! И про черноту тоже байки были: в одной из них говорится, что ровно через сорок лет приходит ночью Чертур, нажимает на особый кирпич в твоих нарах, и они вываливаются наружу вместе со спящим. А если Чертур пришел, а ты спишь не на нарах, а на полу – то тут уж ему полный облом, и он уходит, ничего не нажав…
– Ох…
– Ты погоди! Есть и еще кое-что вдобавок: если налить Чертуру стопку спиртного и накрыть хлебным сухарем, то он выпьет, закусит и уйдет, опять же, тебя не тронув… М-да… Ну да та бредовая эпоха позади. И страшноватый туман был рассеян именно гласом Пальмиры. И знаешь как?
– Ну это понятно – рация.
– Верно, – кивнул старик, опять наклоняя бутылку над стаканчиками. – Но глас пришел далеко не в каждый крест.
– Ну так и радиоприемник был не в каждой камере… Хотя стоп… а откуда они… не совсем понимаю, как они сумели связаться с сидельцами наверху… И что вообще такое Пальмира? Понятно, что убежище, но почему оно необычное? Как по мне, тут вообще ничего обычного не сыскать…
– По порядку, – остановил меня Михаил Данилович, передавая стаканчик. – Выпьем.
Выпили. Шумно выдохнули. Закурили. Глава Замка продолжил:
– Они действительно вышли на связь. Их было двое – два первых гласа Пальмиры, по очереди вещавших и вещавших почти сутки напролет.
– Вещавших куда? Кому?
– В знакомые лично тебе места. Они смогли передать сигнал только в те места, что были способны их принять. А таким был, возможно, лишь один горбатый тюремный крест.
– Стоп… то есть крест с дублирующей рубкой наверху? Как в моем случае?
– Да. И в одном из них каким-то чудом уцелела аппаратура связи. Уцелела и была активна.
– У сидельца был доступ к рубке?
– Вряд ли. Ты погоди, Охотник. Все, что я тебе сейчас говорю про горбатый крест – только мои догадки, что во многом основаны на твоей эпопее и рассказах. Но есть и факты, что гласят следующее: одним прекрасным утром, во время обычной чалки, где обыкновенно каждая сторона жаждет узнать новости и совершить взаимовыгодный обмен, один из удивительно бледных сидельцев вдруг заявил, что слышит потусторонние матершинные голоса… И что, мол, мат там через каждое слово. Голоса, мол, даже и не ругаются, а разговаривают на нем, и все талдычат и талдычат что-то про сорок лет отсидки и про необходимость быть готовым к внезапной высадке в снежную пустошь.
– Погодите… потусторонние голоса?
– Да. Он слышал их только лежа на своих нарах рядом с узкой щелью в стене. Оттуда и доносились эти призрачные голоса… Это и был первый сеанс связи с Пальмирой. Имя принявшего сигнал сидельца не сохранилось за давностью минувших лет, но он так упорно и часто рассказывал всем свои небылицы, что многие из почти отсидевших свой срок хотя бы частично, но поверили. И начали готовиться к неизбежному…
– Если это правда хотя бы наполовину – Пальмира действительно спасла множество жизней, – медленно проговорил я, мысленно представляя себе весь масштаб содеянного.
Не знаю, кто те двое, но по памятнику и по сорок портретов каждому они уж точно заслужили. Жаль, если их имена тоже канули в лету.
– Еще бы! – Михаил Данилович пристукнул кулаком по широкому подлокотнику. – Они не только открыли всем глаза. Они давали дельные советы: искать тряпье и мастерить теплую зимнюю одежду и обувь, шить сумки или рюкзаки, заготавливать продукты и медикаменты, заниматься спортом и побольше ходить по кресту, чтобы ноги были привычны к долгому передвижению. Постараться изготовить снегоступы.
– И получается, по сути, что своими наставлениями они вдохнули чуть ли не сакральный смысл в само существование сидельцев, – задумчиво произнес я.
– Это как? Любишь ты, вот, все же что-то этакое сказать вдруг…
– Но ведь так и есть, – улыбнулся я. – До этого сидельцы не знали, что их ждет, и это мучило, заставляло придумывать и верить во всякие небылицы и страшилки. Глас Пальмиры развеял этот туман неведения. И выдал четкие инструкции вместе со списками всего необходимого. Благодаря чалкам и сплетням, а возможно, и сделанным рукописным заметкам некоторых сидельцев, наставления гласа разошлись, считай, по каждому кресту…
– Были такие записи и есть. Бережно копируются уже новыми поколениями узников, – кивнул старик. – Все верно.
– Благодаря этим знаниям, сидельцы обрели не только смысл своего существования, но и нынче столь модные и обязательно требующие осуществления важнейшие цели, – продолжил я и начал загибать пальцы. – С первых лет надо сберечь все с собой принесенное и тогда же самое время начать собирать медикаменты, вести здоровый образ жизни, копить что-то ценное, чтобы при оказии обменять с выгодой… Это ведь потрясающее сорокалетнее испытание…
– Как-как? – рука наливающего нам еще по порции коньяка Михаила Даниловича едва заметно дрогнула. – Я не ослышался, Охотник? Ты действительно произнес вместе эти безумные и не могущие сочетаться друг с другом слова? Ты сказал: «Потрясающее сорокалетнее испытание»?
– Ну да, – кивнул я и, поняв его недоумение, добавил: – Но ведь только так и следует к этому относиться! Подобный настрой поднимет дух. Так что от своих слов не отказываюсь и смело повторяю: это потрясающее сорокалетнее испытание всех твоих возможностей, умений, природной хитрости и нажитой мудрости, а заодно тест того, насколько низко ты можешь пасть или же, наоборот, – сохранить свои жизненные принципы и даже сберечь некоторое благородство незапятнанной низостью души.
– Хм…
– Скажу больше… будь у меня, как у кошки, семь жизней в запасе – я бы, может, и согласился на такое испытание. Даже наверняка согласился бы.
– Ты говоришь безумные вещи…
– Честно говоря, порой я жалею, что мой небесный вояж в кресте закончился так быстро, – признался я и выпил еще одну порцию. – Ух! Хор-р-рошо… сюда бы лимончика…
– А почему нет? – лидер Бункера ненадолго отошел к ведущий в недра Замка двери, приоткрыл ее, кого-то окликнул, переговорил коротко и вернулся.
– Скоро все будет.
– Спасибо.
– Да это тебе спасибо… за чуток ненормальные откровенности. Ты ведь не серьезно, Охотник? Неужто предложи кто – ты бы вернулся в крест?
– Сейчас – нет, – ответил я. – Тут хватает работы, и я больше не смогу прохлаждаться в тюремной камере, наслаждаясь одиночеством и ставя новые цели… нет. Но будь у меня в запасе еще одна жизнь…
– Да ведь это глупости!
– Почему? – искренне удивился я.
– Зря потраченные годы!
– Ха! Есть у меня немало знакомых, что жили и наверняка еще живут в том же самом городе, что и я. Их жизни проходят настолько бессмысленно и бесцельно будто они и не живут вовсе…
– Бездельники и тунеядцы?
– Да нет. Большинство работает. Хотя работают так, словно срок тюремный отбывают обязательный с восьми утра и до четырех дня. И к семейной жизни точно также относятся. Они ни к чему не стремятся, у них нет целей, они не думают дальше вечера сегодняшнего дня… Если же взять вместо них любого из сейчас летающих там, высоко в небе, узников, то мы увидим куда более активных и целеустремлённых людей.
– Ну ты сравнил! У нас там наверху выбора не было! Не сыщешь за сорок лет теплой одежды и обувки – помрешь!
– Вот про это я и говорю. Тут в Пристолпье люди думают без малого на полвека вперед. А там –в спокойном сытом мире… они порой и не думают вовсе. Так что Пальмира, огонь в сердцах зажегшая своими предупреждениями и наставлениями… им бы на самом деле памятник поставить да повыше.
Хрипло рассмеявшись, старик отпил небольшой глоток, покатал во рту, неспешно проглотил и некоторое время молчал, пока пришедшая элегантная старушка в красивом цветастом платке в сопровождении по-простому одетой молодой девушки с фирменным «пустым» взглядом расставляла нехитрую закуску. Мы хором поблагодарили за заботу, и только затем Михаил Данилович высказался:
– Вот насчет памятника ты не торопись, Охотник. Пальмира пламя, конечно, зажгла, тут не поспоришь… Но…
– «Но»?
– Понимаешь… они в своих бесконечных сеансах рассказывали многое и предупреждали о многом. Не гнушались вживую повторять все это сутки за сутками. Да… рассказывали разное, но о самом главном не упомянули ни единого раза.
– Это о чем же?
– О собственных координатах. Вот о чем они молчали долгие годы своих страстных монологов. Призывали не сдаваться, бороться до конца, помогать друг другу, объединяться в союзы, делиться опытом выживания… Они в деталях рассказывали, как строить соединенные узкими коридорами иглу, как закапываться глубже и что может принести подснежный слой: дрова и не только. Но о своем адресе молчали как убитые. Не назвали ни единого ориентира. Позднее, спустя годы и годы, когда заработала первая радиоточка в одном из еще строящихся убежищ, с Пальмирой установили прямую связь и задали вопрос в лоб. А вы, мол, где, мужики? Адресок подскажите – может, в гости наведаемся, низкими поклонами поблагодарим вас лично за помощь великую. Знаешь, как им ответили?
– Как?
– А никак. Запрос был проигнорирован. Будто не услышали. Тот радист продолжал спрашивать, удивлялся игнорированию, но ответа, пусть и отказного, так и не услышал. Он им про адрес, а они про погоду… Говорят, что после этого неловкого разговора сеансы Пальмиры начали убывать, а затем и вовсе почти исчезли. Замолкла Пальмира, просыпаясь лишь изредка: напомнить о себе и снова умолкнуть.
Переварив услышанное, я недоверчиво покачал головой:
– Что-то тут сильно не вяжется. Нельзя выживать без пополнения свежей крови. Вдвоем-втроем точно не выжить. Нужна группа как минимум человек в двадцать – причем людей крепких, сведущих во многих сферах, включая инженерию, медицину, охоту… и способных друг друга подменить при нужде. Два неистовых радиста – так себе группа.
– Значит, как-то они свои ряды все же пополняли.
– Как?
Убрав бутылку под стол, чуть пьяный Михаил Данилович лишь развел руками:
– Пальмира есть загадка великая. Загадка гордая. Никогда не просили помощи. Никогда не выдавали своего местоположения. Не встречались ни с кем даже на полпути или на нейтральной территории – хотя запросы были. Ведь любопытство людишек гложет хуже волка голодного. Но пальмирцы отмалчивались. Я особо ни на что и не рассчитывал, когда отдал распоряжение связаться с ними. И ведь сначала в ответ тишина была. А позавчера они сами вышли на связь и потребовали контакта со мной.
– Именно с вами или просто с главой убежища?
– С главой Бункера. Именно нашего убежища.
– Вот как…
– Я к микрофону не прямо вот летел, но шаркал торопливо, – рассмеялся Михаил Данилович. – И первое, о чем они спросили…
– Не могу представить…
– Правда ли, что мы слегка поссорились с луковианцами и головным бункером Восьми Звезд.
– Вот черт.
– Я так и подумал слово в слово, – улыбнулся старик, пододвигая ко мне блюдо с тонко нарезанным вяленым мясом. – Мы пообщались. Они сообщили, что находятся в предаварийном бедственном положении, и напрямую попросили помощи. За помощь обещали отблагодарить продовольствием. У нас есть требуемые им элементы аварийного оборудования. Но как выяснилось, заменить их самостоятельно они не могут. Поэтому придется отправить с вами специалиста.
– Случайно не…
– Милену, – кивнул Михаил Данилович. – Или ты из числа тех, кто боится женщин на корабле?
Я пожал плечами:
– Да нет. Скорее я в чем-то из тех несовременных наивных романтиков, которые считают, что женщин надо оберегать и не тащить их в суровые арктические экспедиции…
– Но придется. Так что поздравляю тебя, Охотник, с новым членом команды и новым пунктом назначения. Вы отправляетесь в легендарную Пальмиру – и знал бы ты, как я тебе завидую.
– М-да… А можно больше подробностей про это таинственное убежище? Слишком много неясностей, если честно. Почему они выбрали именно наше убежище, хотя мы годами жили в изоляции? У них наверняка выбор был больше…
– Подробности есть. Не то чтобы прямо много, но они есть и напрямую связаны с луковианцами…
**
Задерживаться в убежище я не стал. После разговора с главой Замка еще несколько часов я занимался рутинной работой, обслуживая вездеход и узнавая машину лучше. В этом деле мне помогал экипаж вездехода, пополнившийся еще одним членом. Милена была знающей, въедливой и ничего не скрывающей. Она открыла уйму мелких секретов, подсказав, где самые слабые места этой поистине безумной инопланетной техники, чей основный принцип действия по сию пору окончательно не раскрыт. Предположений много, а доказательств нет.
После того как в полностью опустошенные и вычищенные шкафы и контейнеры машины мы заново загрузили и аккуратно разложили все необходимое для не слишком длительного путешествия, остаток отведенных на отдых суток я посвятил двум самым важным занятиям. Первое из этих занятий видели все, и мало кто его одобрил: я ушел на трехчасовую охоту, волоча за собой нарты и полагаясь только на собственные силы. Вернулся я с небольшой медвежьей тушей, обложенной толстыми сучьями, и был встречен общим ликованием и облегчением. Постаравшись скрыть лезущие наружу эмоции, я поулыбался, пожал руки старикам, раскланялся со старушками и, получив от них миску с жидким горячим супом и почти прозрачным чаем, направился в свою личную комнату в новой пристройке. По пути меня перехватил высокий старик с очень серьезным строгим лицом и в очках с треснувшими толстенными линзами. Ухватив за рукав мокрой от остатков растаявшего снега куртки, он буквально потребовал от меня ответа, по какой-такой глупой причине я отправился на охоту, хотя в леднике еще хватает мяса, да и с дровами пока все хорошо? Уж не глупое ли лихачество во мне играет?
Заглянув ему в прикрытые прозрачными щитами линз глаза, я улыбнулся и ответил, как есть:
– Почему я пошел на охоту? Да потому, что мне очень не хотелось туда идти. Вот поэтому и пошел.
Старик вроде бы ничего не понял и отпустил рукав, замерев в замешательстве. Ободряюще ему улыбнувшись, я указал на сидящего за «нашим» столом погруженного в записи Федоровича и сказал, что, возможно, он сможет помочь с подбором и заменой хотя бы одной линзы для очков. Забывший про охоту строгий старик поблагодарил с той самой холодной вежливостью потомственного интеллигента и торопливо пошаркал к указанному столику.
А я, вернувшись в комнату, торопливо и жадно перекусил в полном одиночестве, после чего уселся за небольшой стол и занялся вторым важным занятием: просмотром и перечитыванием всех имеющихся у меня чужих и своих когда-то сделанных записей. Где надо, я дополнял их новой проверенной информацией, ставил огрызком карандаша жирные вопросительные или восклицательные знаки. Освежив знания, все записи я оставил на столике, придавив их куском медвежьей челюсти с парой клыков. Такое заметное место для этих бумаг я выбрал намеренно – если мы не вернемся, они будут увидены первым вошедшим, и, возможно, содержащиеся в них знания сослужат добрую службу здешним старикам. Верхний лист этих заметок был, пожалуй, самым важным: я собрал на нем все то, что знал о здешней медвежьей охоте, когда малой группой идешь на зверя с рогатинами. Отныне в каждое свое возвращение я буду пополнять эти заметки новой информацией.
Закончив, я вытянулся на койке и провалился в спокойный глубокий сон.
Свежих сил и бодрости мне понадобится немало.
А возможно, и быстрота рефлексов, если подтвердятся данные, полученные от затухающего голоса легендарной Пальмиры…
**
Погода разыгралась.
Все началось с резко усилившегося ветра, затем повалил снег, и наконец ударил град. Величина бьющих в верхнюю часть кокпита градин, достигала грецкого ореха. Снег при этом никуда не делся, а ветер стал еще сильнее. Когда видимость стала нулевой, я вынужденно остановил машину под прикрытием ближайшего холма. Двигаться дальше было попросту невозможно. Я остался в кресле водителя и каждые пятнадцать минут приводил вездеход в движение, продвигаясь на пару метров вперед, затем назад, делая с десяток таких вот «дерганий». Слишком много льда и снега падает с черных небес. И совсем не хочется оказаться внутри ледяной ловушки. По сторонам от машины начало образовываться пока невысокое, но быстро растущее вверх снежное ущелье.
Как всегда, дежурный Филимон принес в кокпит горячего чая: один стакан мне, другой – сидящему рядом Сергею Блату, а третий – устроившейся на брошенной на пол шкуре Милене. Сергей с неумелой и даже чуток агрессивной галантностью предложил девушке занять второе кресло, но она категорически отказалась от любых поблажек, заявив, что каждый из нас должен относиться к ней, как к равноправному члену команды, и что она наравне со всеми будет выполнять свою часть обязанностей по вездеходу – включая уборку, готовку и прочее. Отчего-то робеющему Филимону пришлось пояснить ей, что рутинных дел в машине не так уж и много, а те, что есть, выполняются им самолично и с большим удовольствием.
Высказавшая свою позицию Милена философски пожала плечами, оценила положение предложенной ей койки и занялась обустройством странноватого гнезда в передней части просторной машины. В этом гнезде она сейчас и пребывала, отстегнув протезы, полулежа на плотно свернутой медвежьей шкуре, оставшись в старой синей рубашке и серых коротких шортах. Стакан чая она разместила на принесенном с собой советском бакелитовом подносе, успев рассказать историю об одном из нынешних жителей Замка, что лет так сорок пять назад был официантом в одном из летних кафе курортного города Сочи. И нес он на подносе в одну из стоящих среди зеленых насаждений беседок около десяти кружек пива и бутылочку водки. Почти донес, но тут в спину толкнули. Он споткнулся, почти упал, но профессиональные навыки помогли удержать равновесие, так что поднос даже не накренился и пиво не пролилось. Все десять кружек пива и водку он выпил в тот же день, и, по его словам, это очень сильно помогло не спятить при виде висящего у стеночки мертвого бородатого старика…
Этот же поднос она использовала как твердую подложку под некое подобие крепко сшитой рабочей тетради с обложкой от книги «Старик и море», сейчас откинутой. На первом чистом листе Милена делала какие-то подробные записи очень мелким почерком. Я предположил, что она намерена вести что-то вроде дневника нашего путешествия, но вопросов задавать не стал, мельком отметив, что девушка, вероятно, не взяла с собой той удивившей меня старой советской тетради, утыканной закладками. Ведение записей не мешало Милене вслушиваться в наши разговоры. Скорей всего, поэтому она и выбрала себе место рядом с кабиной, резонно предположив, что большую часть пути я проведу за рычагами управления. Но если так, то она немного прогадала: разговоры у нас были самые обыденные.
Первый час вынужденного простоя мы обсуждали самое очевидное: погоду за кокпитом.
Там страшно и гибло – именно на этих словах мы все сошлись в оценке происходящего. И заодно дружно порадовались возможностям и защищенности спасающей нас машины. Не надо беспокоиться о топливе, не надо переживать за крепость корпуса и стекол, легко выдерживающих самые серьезные удары. Дернул за рычаг – и порядок. Следом мы обсудили еще более очевидную тему: ведь наверняка сегодня еще хотя бы один узник получил долгожданную свободу, и его выбросило сюда вниз. Прямиком в ледяную пасть убийственной непогоды. Выживет или нет? Каковы шансы? Да почти никаких. По всей видимости, его ждет смерть.
А выжил бы я сам?
Это не тема для беседы. Нет. Это тот вопрос, которым я мысленно задавался во время разговора, при этом я не прикидывал зависящие слишком от многих факторов шансы, а прорабатывал порядок своих действий от начала до конца. Обсуждая пургу и крепость вездехода, в это же время в голове я уже накидывал на себя все, что есть подходящего в воображаемом рюкзаке, набрасывал это на голову и плечи, чтобы защититься от града, после чего искал ближайший сугроб, чтобы начать с остервенением вкапываться в его покрытый твердой коркой наста бок. Выкопать крохотную каморку, забраться внутрь и одним этим уже существенно повысить те самые зависящие от множества факторов шансы. Закрыть проделанную дыру, оставив щель для свежего воздуха, заставить себя съесть чего-нибудь жирное из своих наверняка имеющихся запасов и перейти в режим терпеливого ожидания. Рано или поздно убийственная пурга закончится…
Завершив первый мысленный прогон, продолжая оставаться в беседе, я начинал разыгрывать следующую ситуацию: в которой, например, я находился на ледяном скользком поле, а рядом не было ни одного сугроба, хотя так и так я ничего не видел дальше собственного носа… Как бы я поступил в этой ситуации?
Где-то еще спустя час непогода начала выдыхаться, и в ушах снова зазвучал шепот Столпа, утихший ненадолго во время пика снежного шторма. Когда видимость частично восстановилась, я привел вездеход в движение, и мы снова покатили к цели, с трудом пробивая себе путь в образовавших причудливые узоры высоких и длинных снежных наносах.
Небольшая неожиданность случилась через пару километров медленного продвижения. Я увидел свет. Даже не свет, а упавшее на склон одного из холмов впереди световое медленно движущееся пятно. Подобное видели все жители нашей планеты, если мимо них проезжало ночью любое средство передвижения. Отброшенный фарами свет – вот что я увидел и тут же погасил все наши огни, прибавил скорости и резко сменил направление. Войдя в широкую и полную рыхлого снега расщелину между двумя возвышенностями, пробивая себе путь, в то время как верховой ветер сбивал с вершин снежные массы, засыпая проделанную нами колею, мы обошли холм, поднялись чуть выше по его склону и остановились, нацелившись кокпитом на местность ниже.
Там шла машина. Настолько маленькая, что в первую секунду я подумал, что под нами проезжает легковушка. Какой-нибудь кроссовер или скорее полноразмерный внедорожник. Но освещенная парой бортовых огней машина чуть свернула, уходя от слишком большого для нее препятствия, и я разглядел совсем небольшой гусеничный вездеход. Вряд ли машина сильно больше рамного внедорожника. На крыше что-то закреплено, окна салоны темны, лишь спереди светится что-то зеленоватое, сзади пара тусклых огней, а жидкий свет трех не самый мощных фар упорно пробивает себе путь сквозь снежную круговерть. Маленькая одинокая машина, лавируя, накреняясь, взбираясь по снежным волнам, казалась утлой лодкой, вышедшей в море во время шторма. Вскоре крошечный вездеход окончательно исчез из виду, и лишь еще некоторое время вдалеке мелькали оставляемые им световые всполохи.
Кто это был?
Куда направлялся?
Быть может, однажды мы получим ответ на этот вопрос. Но они двигались перпендикулярно нашему курсу, возможно, проявляя куда большую разумность в выборе пути. Дело в том, что наша заснеженная дорога вела не по дуге, что уже стало для меня почти привычным, а по прямой линии, идущей от Бункера «наружу» – то есть прочь от центра, коим являлся колоссальный Столп. Если смотреть на мою медленно пополняющуюся карту, где Бункер был по центру и ближе к верхней кромке, то затерянная Пальмира располагалась гораздо ниже и чуть западнее. Ее отмеченная красным точка находилась меньше чем в километре от того совсем не природного и совсем не естественного образования, что в фольклорных байках Бункера именовалось по-разному: Обод Смерти, Могильник, Кладбище Летчиков, Стена Сокровищ, Гибельный круг, Братское Надгробие и даже Мемориал Безымянных. Я никогда не был сторонником излишне пафосных и громких названий, но в этом случае вполне разделял мнение обитателей убежища. Как еще назвать круговую зону, опоясывающую всю гигантскую и во многом аномальную территорию Пристолпья? Но самое главное – как вообще можно оставить подобное страшное место никак не названным?
Это просто невозможно.
Территория, где часто падают сбитые или вышедшие из строя летающие тюремные кресты, увлекающие с собой обреченных людей… такое место обязано иметь хлесткое звучное название.
Мемориал. Как по мне – пусть и горькое, но вполне себе правдивое название. Вот к нему мы сейчас и приближались, а в центре салона расположился подрагивающий при рывках машины прикрытый шкурами ценнейший груз, чьим предназначением было спасение Пальмиры.
Сидя за рычагами, вспоминая все рассказанное Михаилом Даниловичем, я понимал, что наше очнувшееся от спячки убежище не просто так протягивает щедрую дружескую руку. Нет. Это очень запоздалый дипломатический ход. Аутсайдер вдруг очнулся, вышел в эфир, снова стал частью сообщества и, спотыкаясь, торопливо бросился на первый же призыв о помощи. Немного смешно, а еще немного грустно.
Я рад принять участие в оказании помощи терпящим бедствие. Но вот в бескорыстности Михаила Даниловича я глубоко сомневался. Он не альтруист. Это абсолютно точно: иначе глава Убежища не закрылся бы от всего здешнего стылого мирка.
Сколько мелких убежищ не смогли достучаться до нашего Бункера и вымерли, не получив тот или иной простенький узел оборудования и не имея транспорта, чтобы самостоятельно добраться до нас и постучаться в безразличные стальные двери?
Хотя бы парочка жертв нашей безразличности да случилась за протянувшиеся годы. Бункер Старого Капитана – возможный тому пример. Михаил Данилович не мог не понимать, что в смерти всех его обитателей, а позднее и в гибели всех, кто приполз к запертой двери и замерз рядом с ней, во многом виновата именно его изоляционистская политика.
Почему?
Да просто потому, что при оживленных прямых контактах и регулярных сеансах связи с другим ближайшим убежищем подлая кума Лизавета попросту не посмела была совершить свое злодеяние. Она бы навсегда осталась обычной поварихой не без подлой хитринки и завистливости и не решилась бы на страшное преступление, зная, что в любой момент может прибыть чужой вездеход. Такие, как она, не имеют совести, но они очень боятся сурового наказания. Поэтому в лицо тебе они улыбаются, а едва отвернешься – сыплют тебе яд в стакан с чаем или хотя бы плюют в него, собрав побольше носовой слизи…
Но что-то я отвлекся…
Дипломатия. Это игра сложная. Непредсказуемая. Но вся эта игра сводится к выбору: с кем дружить, а с кем враждовать. И очень часто выбор делается, исходя не из принципов справедливости, а из соображений выгоды.
И как я ни крутил в голове всю известную информацию, но все же не мог понять, в чем выгода нашего Бункера в дружбе с Пальмирой. Выгодно ли дружить с другим большим густонаселенным убежищем? Да, выгодно. Ты мне сегодня – я тебе завтра. Выгодно ли дружить с полулегендарной таинственной Пальмирой, что скрывается от всех чуть ли не с начала времен? Не знаю… Я возможной выгоды не вижу. Особенно учитывая такой интересный факт, как полная секретность нашей миссии. Михаил Данилович отдельно и дважды подчеркнул, что ни одно другое убежище из могущих выйти с нами на связь ни в коем случае не должно знать цели нашей экспедиции. На этом настояла Пальмира.
И вот это обидно. Да, я не против помочь. По этой причине и сижу сейчас в кокпите вездехода, ведя тяжелую машину сквозь вечную ночь к терпящим бедствие. И лично я предпочту не афишировать свое прямое участие. Но вот Бункеру не помешала бы толика доброй известности в этих выстуженных землях. Так что немного обидно… и нет ни малейшего намека на выгоду сей дипломатии. Разве что Михаил Данилович что-то сильно недоговаривает, но в этом я сомневаюсь: он был искренним в разговоре со мной и выглядел столь же обескураженным, сообщая все условия и все известные ему сведения. Сведений, к слову, было совсем ничего, и состояли они из координат, деликатной просьбы о секретности и небольшой слегка пугающей истории.
За несколько дней до выхода на связь Пальмиру покинул луковианец.
Луковианец, что играл огромнейшую роль в жизни Пальмиры – хотя конкретных подробностей не дали. Но кое-что все же сообщили. А именно: луковианец по имени Вунро и с явно распространенной среди них фамилией Дивич, получил по рации некое послание из бункера Восьми Звезд, после чего вдруг расплакался, крепко обнял остальных, наспех собрался и, ничего не поясняя, покинул убежище, растворившись в морозной ночи. Назад он не вернулся ни через день, ни через два. Его продолжали ждать, надеясь на чудо, но очень скоро стало не до этого: внутренние основные системы убежища дали сбой. Причину искали еще сутки и наконец обнаружили источник проблем. Нашли два серьезно и явно намеренно поврежденных блока, являющихся частью системы отопления и освещения. Это не могло быть случайностью. И никто, кроме Вунро Дивича, не мог совершить такого: он был одним из технически подкованных специалистов, помогающих все поддерживать в полном порядке уже несколько десятилетий…
На этом вся полученная информация от Пальмиры заканчивалась. Но было обещано рассказать больше – после того как прибудет машина с помощью.
Первое, о чем я подумал – это ловушка. И попасться в нее должен именно я.
Тут ведь все очевидно. Луковианцы уже знают обо мне, знают и о вездеходе. А еще я умыкнул у них ценную штуковину. И да, быть может, и не нужна вовсе инопланетная батарейка, но наверняка мы этого знать не можем. Плюс всегда может иметь место банальная месть по луковиански или же они полагают, что мне известно нечто большее.
Все, что им требуется для моей поимки, так это написать основанный на реальных событиях простенький сценарий. Срочная помощь терпящим бедствие – идеальный вариант. Сразу на ум приходят челюскинцы и отправленные им на помощь отважнейшие летчики, хотя мне до любого из них ой как далеко. Вот и здесь вполне могла быть основанная на нашем стремлении помочь хитрая ловушка. Ведь кого в первую очередь выберут для подобной миссии? Правильно. Выберут еще молодого, сильного и даже не тупого. И какую машину на задание пошлют, тоже вполне понятно. Поэтому мысли о ловушке вполне закономерны.
Но затем я оценил масштабы возможной хитроумной схемы и собственную невеликую ценность… после чего решил не страдать ерундистикой. Нет тут никакой ловушки. Захоти кто меня поймать или убить – было бы достаточно проследить за регулярно выходящим на охоту вездеходом, дождаться, когда я выйду из машины, чтобы заняться медвежьей тушей и… дальше уже все от целей зависит. Могут пристрелить сразу. А могут наставить на меня ружье и велеть лечь на снег – и ведь я лягу и буду надеяться на конструктивный разговор…
Вот почему я был уверен, что какая-то мутная история тут обязательно имеется, но вряд ли она связана напрямую с моими действиями.
– Так почему ты вышел на охоту, Охотник?
Я удивленно оглянулся. Вопрос задала до этого погруженная в записи Милена, успевшая достать из рюкзака еще несколько мелочей, включая плюшевого белого кролика с огромными красными глазами-пуговицами, которого подложила под локоть опорной руки. Передавленная игрушка молча таращилась на меня глазами-пуговицами. Помимо кролика, имелся оранжевый пластиковый пенал с разноцветными карандашными огрызками.
В общем, Милена обживаться умела и занималась этим с большим удовольствием. А еще она умела без слов заставить мужчин определенного склада характера приглядывать за ней. Вон как Филимон старается, уже неся второй стакан чая, и, судя по цвету, заварки в нем куда больше обычного, а на второй его смешно выставленной вперед руке торжественно лежит одно из самых драгоценнейших сокровищ Пристолпья: большая и вроде как шоколадная конфета в красно-золотистом фантике. Благосклонно приняв дары, Милена подарила Филимону настолько широкую теплую улыбку, что старика аж качнуло, и он, что-то бормоча и почему-то отмахиваясь, торопливо похромал к печурке. Сергей Блат ехидно хмыкнул и получил от Фили негодующий взгляд, что, впрочем, его никак не расстроило. Милена же, развернув неспешно конфету, откусила от нее совсем небольшой кусочек, тем самым показав мне еще одну грань своего характера, выждала несколько секунд и повторила:
– Так почему ты пошел на охоту, Охотник?
– Охотник должен охотиться, – ответил я. – Иначе это не охотник.
– Какой красивый ответ… и одновременно неплохая отговорка. Я спрашиваю про последнюю охоту. Ты вышел за медведем незадолго до отправки экспедиции.
– Я так и понял.
– После нее к тебе подошел тот высокий и очень торжественный старик в очках. Ты еще посоветовал ему сходить на склад и раздобыть себе новых линз для очков.
– У него получилось?
– Линзы он получил, – кивнула Милена и откусила еще один кусочек от конфеты. – А я помогла ему с оправой. Когда я уходила от его столика, он плакал и пытался читать какой-то старый журнал, но слезы мешали. Так что ему лучше перестать быть таким слезливым…
– Перестать быть слезливым, – повторил я. – Это не так просто.
– Еще как просто! – возразила она, осторожно поднимая горячий стакан с чаем. – Я ведь сумела себя заставить. И перестала рыдать довольно быстро.
– А тебе тоже восемьдесят лет с гаком, организм изношен, органы чувств отказывают, спина не гнется, а пальцы ломит от беспощадного артрита? – удивился я и перевел взгляд на снежную лощину, по которой шла машина. – Выглядишь ты моложе.
– Погоди… у него все эти проблемы сразу?
Я пожал плечами.
– Нет. Или да. Не спрашивал. Но он стар. Очень стар и почти слеп. Он больше не может полагаться на свои силы и возможности как раньше, у него не всегда есть силы встретить тяготы завтрашнего дня. Хотя для нас, еще молодых, это не тяготы, а обычная мелкая рутина. Для нас, но не для него. И от этого у него зашкаливают определенные эмоции…
– Ого, как ты равнодушно отзываешься о стариковских проблемах… И ведь тебя все слышат прямо сейчас…
– Не равнодушно, а говорю, как есть, – поправил я. – Нет смысла отрицать очевидное.
– А ведь мог сказать, что от слез становится легче. Поплакал – и хорошо.
– Тогда почему ты перестала плакать, Милена?
– Потому что мне перестало быть тяжело и одиноко, – улыбнулась она и, критично осмотрев оставшуюся половину конфеты, закинула ее целиком в рот и энергично зажевала, тем самым без слов рассказав мне о еще одной черте своего характера.
Покончив с конфетой, она выжидательно уставилась на меня, давая понять, что твердо намерена получить ответ на свой вопрос.
Вздохнув, я немного помолчал, собираясь с мыслями и выделяя одно главное слово, после чего ответил:
– Соответствие. Я обязан соответствовать.
– Соответствовать чему? Тобой же выбранному имени? Раз ты Охотник – то ты должен охотиться?
– Нет. Я должен соответствовать не имени, а профессии, – поправил ее я. – И не только я. Каждый из нас должен соответствовать своему делу. Без исключений. Но соответствовать тяжело. Куда проще получить какой-нибудь титул и больше ничего не делать до самой пенсии. Или до какой-нибудь чрезвычайной ситуации, где мгновенно станет явным твое полное несоответствие профессии и должности.
– Погоди-ка… как ты сказал? Титул? – она не сдержала улыбки. – Ты считаешь профессию охотника титулом? А профессию уборщицы? Эта профессия тоже равноценна дворянскому титулу? Графиня поломойка?
– Не передергивай, – попросил я. – Хотя умелая и ответственная уборщица тоже на вес золота. Еще попробуй найди человека, что действительно придет делать качественную уборку, а не просто возюкать грязной тряпкой по полу. Да ты сама воплощение этого важного слова.
– Какого? Соответствие? Этого слова?
– Да. Чем ты занималась последние три часа?
– Черкала в новой тетрадке.
– Нет, – не согласился я. – Ты делала подробные записи. Я оборачивался нечасто, но каждый раз, когда я смотрел назад, ты была занята делом. Насколько я понял, ты решила вести подробные путевые заметки и даже с рисунками.
– Небольшая забава.
– А на других страницах ты старательно вычерчивала какие-то схемы. Некоторые места снова стирала и чертила чуть по-другому. Пучки труб, какие-то блоки…
– Я вычерчивала крупный и вертикально ориентированный транзитный узел отопительной системы. Если я правильно поняла слова директора…
– «Директора»?
– Михаила Даниловича.
Я кивнул и улыбнулся:
– А ведь верно. Он директор. И он тоже полностью соответствует своей профессии. Но ты что-то говорила про отопительный узел…
– Если там все плохо, то мне придется многое демонтировать, затем установить наше чуть модернизированное оборудование и заняться перемещением десятка труб и вентиляционных коробов. Вот я и прикидываю.
– Прикидываешь что?
– Ну… надо как минимум восстановить систему до прежнего уровня с минимальными затратами дефицитного оборудования. А еще лучше постараться чуть повысить ее КПД. У нас в убежище мне это удалось. Пока только на несколько процентов, но удалось. Погоди… кажется, я поняла, о каком соответствии ты говоришь. Я стараюсь соответствовать своей профессии инженера.
Я снова кивнул:
– Верно. Ты настоящий инженер, а не тот, что просто получил этот титул и… перестал чем-либо заниматься. Ты прилагаешь немалые и, что самое главное, постоянные и добровольные усилия. Никто не заставляет тебя чертить и перечерчивать эти схемы. Но ты делаешь это. Ты изо всех сил напрягаешь голову. Ты добровольно прикладываешь к задаче всю остроту своего разума и все свои навыки. Но ведь ты могла просто пить чай с конфетами и болтать о всякой ерунде. Могла почитать вон тот детектив в мягкой обложке. Или просто завалилась бы поспать…
– Сначала добьюсь нужного мне результата, а потом уже почитаю и даже посплю. Я поняла тебя. Охотник должен охотиться регулярно и при этом он обязан совершенствовать свои навыки. Причем делать он это должен добровольно, регулярно и в первую очередь. А все остальное – потом.
Я подтверждающе улыбнулся:
– Все как в старой и очень верной песне. Где самое главное – первым делом, а все остальное лакомое – потом.
Милена задумчиво наморщила лоб:
– Какая еще песня? Не слышала такой…
Первым догадался все это время молчавший Сергей Блат, вдруг привставший и удивительно красиво и с чувством пропевший:
– Потому, потому, что мы пилоты,
Небо наш, небо наш родимый дом.
Первым делом, первым делом самолёты,
Ну а девушки, а девушки – потом.
Первым делом, первым делом – самолёты,
– Ну а девушки?
– А девушки потом…
Заметив наши откровенно изумленные взгляды, Сергей смущенно закашлялся, подхватился с кресла и, тяжело бухая сапогами, заторопился к задней части салона, что-то бормоча про пересохшее горло.
– Эта песня? – спросила Милена, поднося кончик карандаша к еще чистой странице.
– Она самая, – сказал я. – Потому что мы пилоты. А раз пилоты – то первым делом самолеты. Потому что я охотник. А раз охотник – то охота первым делом.
– Не все охотники охотятся постоянно. Но от этого они не перестают быть охотниками.
– Не перестают, – согласился я. – Но и охота для них не профессия, а хобби. Я же охотник промысловый. Это моя работа.
– А вездеход водить?
– Тоже.
– А экспедиции возглавлять и опасные вылазки устраивать?
– Тоже работа. Профессия.
– И сколько их у тебя?
– Ровно столько, сколько я могу не просто выдержать, а продолжать совершенствовать свои навыки в каждой из профессий. Как только я понимаю, что никак не расту в навыках в той или иной взваленной на себя сфере – я сваливаю ее с плеч на кого-нибудь другого. Или отказываюсь от чего-то еще. Но я никогда не буду заниматься тем, чему не соответствую в полной мере.
– И поэтому ты пошел и убил медведя в пургу?
– Поэтому я пошел и убил медведя. Да. А еще почитал следы на снегу, чтобы освежить их рисунки в памяти. Понаблюдал, как хитрый матерый медведь делает крюк, прежде чем напасть на стаю сползшихся на запах крови червей. Еще я засек то время, что понадобилось мне на погрузку небольшой туши на нарты и ее привязывание. В этот раз я справился на пару минут быстрее. А пока тащил добычу домой, раз десять прогнал в голове недавнюю охоту, нашел несколько ошибок и постарался их запомнить, чтобы больше не повторять. Я, как и ты, Милена. Я черчу свои мысленные схемы и все время стараюсь улучшить свой КПД. И сейчас, ведя машину сквозь снег, я тоже стараюсь научиться чему-то новому.
– И чему ты сейчас учишься?
– Я веду вездеход по пологому склону.
– Так вот почему нас кренит – ты растишь свои навыки.
– Да.
– И как давно ты рассуждаешь подобным образом?
– С раннего детства. Благодаря одной найденной на чердаке старой пыльной книге отца. Вернее одному рисунку в этой книге.
– Подожди… а кем был твой отец?
– Никем, – спокойно ответил я. – Он пытался быть много кем. Но остался никем.
– Потому что не сумел соответствовать?
– Да. Потому что не сумел соответствовать.
– Почему-то мне кажется, что про него ты не очень хочешь рассказывать…
– Не хочу.
– А про рисунок расскажешь? Который из старой книги…
– Хм…
Медленно спустив машину со склона на ледяное плато, я глянул наверх, ненадолго включил мощные фары, высветил пространство впереди и, убедившись, что дальше дорога еще некоторое время будет идти по ровной местности, окликнул сидящего на койке сзади старика:
– Сергей. Давай за рычаги.
– Я? – Блат чуть чаем не подавился. – А можно?
– Нужно, – поправил я его, пересаживаясь в соседнее кресло. – Нам не нужны незаменимые, Сергей. Так что садись и учись. А я посижу рядом и попью чай.
– Рисунок! – напомнила Милена, успевшая исписать еще одну страницу и теперь нетерпеливо постукивающая по ней кончиком карандаша. – Я не отстану, титулованный сэр Охотник!
– А может, не надо? – спросил я, принимая от торопливо подошедшего Филимона чай с кусочком не менее драгоценного сахара.
Все же есть в экспедиции свои мелкие радости – например, в щедром снабжении со стороны Бункера.
Медленно тронувшийся с места вездеход пошел вперед. Сидящий в кресле водителя сгорбленный Сергей застыл, напряженно вглядываясь в стекло кокпита. Дернув за рычаг под приборной доской, я демонстративно отвернулся, давая Сергею понять, что все зависит только и только от него самого. Глядя в глубину притихшего салона, я устало молчал, и понявшая мое состояние Милена молча кивнула и снова погрузилась в работу с тетрадью. Уверен, что мы еще вернемся к этому разговору в ближайшее время. Ну а пока у меня есть возможность немного отдохнуть…
Глава 7
Глава седьмая
Он все же существует – и не в земле обетованной
Таинственная Пальмира расположилась у всех на виду, одновременно оставаясь незримой любому взгляду. Точнее говоря, легендарное убежище было скрыто внутри большого холма, который, в свою очередь, был частью высокой и очень приметной «гребенки» с шестью почти одинаковыми по высоте зубцами. Зубец Пальмиры был третьим, если стоять спиной к нашему оставшемуся далеко позади родному Бункеру. Но вход был с другой стороны, и нам пришлось сделать немалый круг, пробиваясь сквозь свежие снежные наносы. Обогнув массивный и выглядящий крайне приметно холмистый гребень, мы оказались на нетронутой ни единым следом еще рыхлой и глубокой снежной целине. Радист Касьян Кондратович вышел в эфир, несколько раз произнес кодовую фразу, получил короткий четкий ответ, и у подножия нужного нам зубца несколько раз сверкнул тусклый фиолетовый огонек. Слишком тусклый: находясь почти вплотную мы едва его разглядели. Я снова сидел за рычагами управления и неспешно повел вездеход вперед, поднявшись по крутому склону, пробив оказавшуюся совсем тонкую ледяную стену и лежащую за ней снежную пробку, после чего мы оказались в, несомненно, рукотворном тоннеле, а перед нами медленно расходились в стороны створки квадратных врат. Проехав еще несколько метров, мы остановились у кирпичного возвышения, и, обнаружив идеальное совпадение наших широких гусениц с его высотой, я совсем не удивился, уже успев понять, куда нас привела экспедиция по спасению терпящих бедствия.
Это место не может быть ничем иным…
Очередная исследовательская база, построенная внутри периметра.
Уже успевший засиять в моей голове золотистый ореол привлекательной и таинственной легендарности начал стремительно угасать. Смешно признаться, но я испытал легкое и даже в чем-то детское разочарование. Обещали цирковое представление, но на арену вышел пьяный дворовый фокусник…
Лязгнула боковая дверь. Филимон суетливо проверил задвижку печной дверцы и поспешил на выход за остальными. Я покинул вездеход последним, успев заметить, как тяжело шагающая на костылях Милена сердито зыркнула на хотевшего ей помочь Сергея. Подавив смешок, я перевел взгляд на неслышно даже не вышедшего, а словно бы выплывшего из темного проема весьма колоритного персонажа, если не сказать больше. Чем-то он очень сильно напоминал киношных седобородых величавых магов: длинные седые волосы и борода аккуратно расчесаны, карие глаза смотрят доброжелательно, но строго. На нем светлая легкая хламида, сшитая, похоже, из пододеяльника, а в руке длинный посох. При ходьбе он опирался на него довольно сильно, но при этом шаг достаточно бодр и быстр. Огладив бороду свободной рукой, незнакомец приветственно улыбнулся, склонил голову и мягким звучным голосом произнес вполне ожидаемые мной слова:
– Добро пожаловать в Пальмиру, дорогие гости. Добро пожаловать. Я Мутимир.
Выдержав паузу – чтобы мы, ошеломленные его видом и звучностью голоса, немного пришли в себя, – он указал ладонью на ведущий внутрь проем:
– Прошу!
Дважды повторять не пришлось: нас толкало любопытство. Даже я им заразился. А Филимона так и вовсе Сергею пришлось сердито дернуть за воротник старенькой куртки, отчего та затрещала всеми своими швами. Филя сконфуженно кашлянул и умерил пыл. Мы вошли в скупо освещенный коридор, прошли до следующей вполне человеческой на вид деревянной двери. Идущий впереди и представившийся удивительным именем старик открыл ее, шагнул за порог и развернулся, впившись чего-то ожидающим взглядом в наши лица. Первым ахнул Филимон и схватился за косяк. Подавился воздухом Сергей, а Касьян молча привалился плечом к стене и протяжно присвистнул.
– Мамочки… – пискнула Милена.
Последним открывшуюся их взорам картину увидел я и… тоже застыл в шаге от порога. Нет, я не был поражен до глубины души как, скажем, Сергей и Филя. Но я сохранил хотя бы часть невозмутимости не по причине безразличия к открывшемуся зрелищу. Нет. Просто нечто подобное я видел совсем недавно, и из моей памяти еще не ушли яркие краски и некая привычность ко всему подобному. Но все же… все же это было просто поразительно…
Там, за порогом, начинался шумящий на легком ветерке лес. Буквально в пяти шагах от нас вверх поднималась толстая, но невысокая береза, а за ней росли еще два дерева поменьше с ветвями, усыпанными крупными алыми ягодами вишни. Бугрящаяся из-за змеящихся под ней корней земля скрыта под высокой травой – я узнал клевер, ромашки и одуванчики. Нам в лица дохнуло теплым и даже чуть жарковатым воздухом, напоенным запахом трав, плодов и полной перегноя жирной почвы. Падающий с очень высокого потолка яркий свет вполне справлялся с ролью солнца.
И все это было нашим – все растущее. Это ведь все земное, тут невозможно ошибиться. Мы будто оказались на пороге родного мира. Перешагни – и ты наконец-то дома.
– Господи… – прошептал Филимон, зажимая лицо в дрожащих ладонях. – Пресвятая Богородица… что же это…
Произнес несколько слов и Сергей Блат. Сказанное им могло бы уверенно войти в первые строки чарта матерных выражений. Высказавшись, он первым шагнул через высокий порог, но чуть помедлил, прежде чем опустить сапог на узкую тропинку, начинающуюся прямо от двери. На ходу стаскивая шапку и куртку, он сделал несколько шагов, раскинув руки, медленно прокрутился вокруг себя и мягко упал лицом вперед, да так и затих в высокой траве. Дернув вдруг рукой, он ухватился за высокий стебель прекрасно знакомого мне растения – я даже поморщился, вспомнив непередаваемые ощущения детства, когда случайно залетал в заросли этой злой травы. Крапива. Крепко сжимая ее стебель в кулаке, Сергей приподнялся, глянул через плечо и, не замечая катящихся по лицу слез, радостно простонал:
– Жжется-то как… жжется… – после чего снова уткнулся лицом в траву, а его плечи крупно затряслись в больше несдерживаемом плаче.
Вскоре к нему присоединился Филимон – он предпочел добрести до березы, прижаться к ней, крепко обнять и, обдирая щеку о березовую кору, прошептал:
– Рай небесный…
– Удивительно, – произнес я, осторожно идя за ожившей Миленой. – Даже невероятно…
– Мы оберегаем, возможно, величайшее сокровище этого сурового места, – прогудел старик в белой хламиде, все это время внимательно и как-то благостно наблюдавший за нашей реакцией. – Мы и те, кто был здесь до нас, бережно сохранили, взрастили, пронесли сквозь все невзгоды у самого сердца, чтобы посадить все это в неприветливую почву и приумножить. Вы уж простите меня грешного за гордыню и за то, что не предупредил – но не удержался я от соблазна устроить небольшой сюрприз…
– Не могу вас за это винить, – ответил я, глядя на присевшего у клеверного кустика Касьяна, с блаженным выражением лица жующего клеверное соцветие. – Тут есть чему поразиться. И все это создано с нуля?
– Почти из ничего, – подтвердил Мутимир и указал рукой на тропинку. – Прошу за мной.
На его слова отреагировал я, а еще Милена и начавший вставать Касьян. А Сергей с Филей остались глухи и безразличны. И это вполне понятно: Касьян и Милена из Замка, где стопроцентно есть какие-то вполне себе зеленые и, быть может, даже почти обширные посадки. Поэтому хоть живой лес посреди промерзших снежных пустошей и показался им удивительном, но шока они не испытали.
Хотя отрицать нельзя – это ведь настоящий рай. Земной райский сад посреди инопланетной тюремной зоны.
– Расскажите, – попросил я, шагая за Мутимиром. – Как вам удалось? С чего все началось? Что это за место?
– Ух, сколько же вопросов в твоей голове… Ты, верно, тот самый Охотник…
– Он самый.
– А юная молчаливая особа рядом с тобой не иначе как столь сильно ожидаемый нами инженер…
– Здравствуйте, – улыбнулась Милена, вполне поспевая за нами на костылях. – Ого… это ведь вишня? А там за ней слива?
– Вишня и слива, – с улыбкой подтвердил Мутимир.
– А разве они всегда дарили такие большие плоды? – поинтересовался я, протягивая руку и осторожно касаясь сливы размером с мой кулак.
Вишня была чуть меньше хорошего такого грецкого ореха.
– Вы еще не видели наших тыкв и арбузов, – лукаво прищурился старик. – Пойдемте. А ваши друзья нагонят нас: от двери ведет лишь одна тропа, и она, к сожалению, совсем не так длинна, как хотелось бы. Наш сберегаемый уголок не столь уж и велик… Ну да вы уже и сами видите…
Тут он немного прибеднялся. Мы прошли шагов пятнадцать, прежде чем увидеть конец извилистой тропы, тянущейся между старыми деревьями со срезанными вершинами и немалой частью веток. Тропа привела нас к небольшому овальному пространству. Этакая поляна посреди рощи. По краям тянулись широкие полосы огорода с грядками. А в центре стояла самая настоящая хижина, собранная из толстых ветвей и редких досок. Имелась даже двускатная крыша, сплошь засаженная ромашками и одуванчиками. Крыша насквозь декоративная, изобилует щелями и явно служит скорее неким символом дома, чем является им на самом деле. Сдуваемые ветром с крыши белые лепестки и одуванчиковые ворсинки кружились в воздухе в причудливом танце, медленно и неохотно опускаясь на землю и длинный стол с двумя скамьями. Над грядками согнулся еще один старик в синеватой хламиде. Опустившись на колени, он бережно рыхлил землю деревянной лопаткой. Увидев нас, он улыбнулся и приветственно кивнул, но от работы отрываться не стал.
– Вот теперь я в шоке, – призналась мне Милена, глядя на главную достопримечательность огорода: огромную желтую тыкву таких размеров, что ее можно смело называть рекордсменом.
– И ко мне подступает, – кивнул я, неотрывно смотря на лежащие в траве зеленые арбузы. – Погодите… там у деревьев вода блестит, или мне чудится?
– Наш небольшой пруд.
– И в нем?
– Золотые карпы, – безмятежно произнес Мутимир. – И вы удивитесь их размерам.
– Куда уж сильнее, – пробормотал я, задирая голову и глядя на далекий бетонный потолок. – Куда уж сильнее… Мне бы выпить пару рюмок чего-нибудь крепкого. А затем я с огромной радостью выслушаю всю историю Пальмиры… Хотя нет… сначала я буду рад наладить торговые отношения.
Мутимир разом посерьезнел, если не сказать помрачнел.
– Пальмира не торгует… мы закрыты от внешнего мира. Это небольшое закрытое место с уникальной историей…
– Уникальная история и место, – кивнул я, чувствуя, как очарование начинает покидать мою голову. – Это вы красиво сказали. А еще вы были правы, когда заметили, что, увидев тыкву, я буду удивлен. Я на самом деле удивлен и одновременно озадачен подсчетом…
– Подсчетом чего, Охотник?
– Количества порций тыквенной каши… сколько килограмм в этой уже спелой тыкве? У вас большое население?
– Сейчас нас осталось всего восемь. И никогда не бывало больше двенадцати. Хороня одного, мы тут же начинаем поиски следующего подходящего кандидата, отбирая с великой придирчивостью, ведя долгие разговоры…
– Разговоры с кем? С другими убежищами?
– Нет, что ты. Мы разговариваем с теми, кто способен услышать нас там, наверху. Но погоди с расспросами, Охотник. И погоди с осуждением нас. Мы понимали, что как только откроем вам наше местоположение и впустим внутрь, нашему старому укладу жизни придет конец… Мы обсуждали это долго.
– Но сохранить тайну оказалось невозможно, – понял я. – Так как вышедшие из строя системы находятся где-то здесь же, в саду.
– Верно… Поэтому мы еще обсудим эти твои… торговые отношения. А пока я прошу не судить нас и прежде выслушать нашу историю и основы нашей веры…
– С радостью, – уверил я его, медленно кружась и всматриваясь в пространство между деревьями.
Я быстро понял, что это действительно удивительное место не столь уж и велико. Рай невелик. И деревьев в нем не так уж и много – если не считать растущую на отшибе молодь. Между стволами проглядывали довольно близкие бетонные позеленелые стены. Просторное, но не огромное вроде бы помещение. Что-то типа крупного склада, целиком превращенного в оранжерею. И вряд ли плодов невеликой Пальмиры хватит, чтобы прокормить слишком большое население. Даже учитывая гигантские размеры этих самых плодов. Человек кушать хочет почти постоянно и много. Одним арбузом сыт не будешь. Хотя вон та сторона огорода сплошь занята одинаковыми и тоже знакомыми мне растениями. Картофель. И его вроде как немало. Так что, может, Пальмира и способна прокормить вчетверо, а то и впятеро больше населения, чем сейчас, если Мутимир не солгал об их числе, но… сами размеры этого… склада… просто не позволят поселиться здесь большому количеству людей. По моим ощущениям, только Холл Бункера был раза так в три-четыре крупнее всей Пальмиры – в том случае, если нет других не показанных нам крупных помещений. Все это выяснилось после того, как схлынули первые чувства.
Рай оказался куда меньше, чем представлялось…
Мутимир будто услышал мои мысли и долгим жестом обвел деревья и грядки:
– Это и есть вся Пальмира. Крохотный уголок тепла и жизни… Присаживайтесь на лавки, друзья. И пока мы дожидаемся ваших друзей, я принесу вам травяного отвара и расскажу о нашей истории. А все началось с десятка крепко-накрепко зажатых в кулаке одной давно уже умершей женщины тыквенных семечек…
Сначала я слушал торжественного старика внимательно, но, когда в своей истории он миновал начало и дошел до главного момента – открытия этого места, – я слушал уже с куда меньшим старанием, хотя внешне вида не подал. А внутри себя я был занят усмирением вспыхнувшей легкой бесполезной злости. Злости на само это место и на всех его трудолюбивых обитателей, похожих друг на друга одеяниями, прическами, улыбками и манерой разговора. Но по мере того, как седобородый старик продолжал свой рассказ, моя злость утихала, превращаясь в тихое сожаление и понимание, что все нынешние жители Пальмиры просто идут по глубокой и еще до них протоптанной узкой колее бытия…
Пальмира…
Как и ожидалось, все началось там, наверху – среди пронизанных молниями черных туч чужой планеты. И на самом деле история началась не с умершей женщины с тыквенными семечками, а с Паши Аквариумиста, как он называл себя сам. Он подробно описал всю свою жизнь в этом ледяном мире – причем письменно, с многочисленными более поздними комментариями, дополнениями, объединенными в некий обширный архивный и чуть ли не священный том, к коему здешние жители относились с глубоким благоговением и нам показать никак не могли. Хотя мы и не просили.
Паше Аквариумисту было чуть за тридцать, когда он сюда угодил. Он имел только одну руку – левую потерял в результате несчастного случая десять лет назад, а до этого работал в одном из столичных трамвайных депо. Став калекой, не отчаялся и завел хлопотливое хобби, которое позже превратилось во вполне себе прибыльное дело, что в наши времена называлось бы модным словечком «бизнес». Он выращивал и продавал рыбок и вообще все живое и связанное с аквариумистикой. Каждую субботу и воскресенье он собирал большую и специально сшитую сумку с ремнем, загружая в нее банки с отобранными рыбками, после чего направлялся пешком на ближайший рынок, где вместе с другими любителями этого дела проводил немало часов больше за разговорами, чем за торговлей. Хотя среди них и не было принято стараться всучить именно свой товар покупателю. Зазорным считалось и продавать откровенному любителю сложных для ухода рыбок и прочих созданий. Таким предлагали ярких веселых гуппи, порой зачерпывая их в прозрачный пакет и отдавая бесплатно – для пробы. Не помрут – приходи за шикарными алыми меченосцами и донными сомиками… а на важных телескопов пока можешь и не смотреть: твоя посудинка не для их высокоблагородий…
В тот день Паша распродался особенно хорошо и домой возвращался в приподнятом настроение. Вечер был жарким, и он решил срезать через проходной двор: на той стороне всегда стояла бочка разливного кваса. Он миновал большую часть двора, вошел в узкий проход между забором и тыльными стенами гаражей, когда услышал торопливые шаги за спиной. Паша обернулся и удивленно взглянул на шатающегося крепкого парня с невероятно толстой переносицей и выпирающими надбровными дугами. От парня несло перегаром, он едва стоял на ногах, но это не помешало ему каким-то быстрым и словно бы даже машинальным привычным жестом толкнуть Пашу ладонью в грудь, одновременно вытягивая у него кошелек из внутреннего кармана старой рабочей куртки.
«Банки!» – панически пронеслось в голове у Паши, и много позднее он записал это в своих дневниках. Равно как и сказанную незнакомцем пугающую даже тогда фразу:
– Тебе уже не надо! – вот что ему сказал тот пьяный мужик, когда забрал кошелек.
Дальше темнота. Тошнота. Холод. Звон битого стекла….
Из трех банок уцелела только одна – и Паша так переживал за жизнь глупых рыб, что сначала собрал и пересадил в посудину всех, кого еще можно было спасти и только потом начал оглядываться, пытаясь понять, куда его занесло и куда подевался залитый летним вечерним солнцем мирный заросший двор…
Так вот Паша Аквариумист и оказался внутри своей одиночной летающей камеры: мокрый, замерзший, прижимающий к груди банку с рыбками, и с пакетом корма в кармане…
Рыбок он спас – далеко не всех, конечно. Прижился. И стал очень набожным.
По словам рассказчика, центральную часть его дневников составляют уже не практические заметки бывалого сидельца и просто опытного человека, а собранные от других узников пересказы из Библии, записанные и много раз правленные молитвы, отрывки из других церковных книг и многое-многое другое, что превратилось даже не в веру, а в некую хорошо продуманную философию, идеально вписывающуюся в мир, где ты можешь выживать только внутри каменных скорлупок с рычагами. Сначала Паша жил этой философией сам, затем начал ее проповедовать на чалках – всем, кто хотел его слушать. Как раз где-то в эти времена и на десятом году его заключения, он и получил в подарок от умирающей от горлового кровотечения женщины тыквенные семечки. Ну и другие вещи, не настолько важные, чтобы отобразить их перечень в дневниках.
Он посадил сначала одно тыквенное семечко в собранной и выторгованной почве. Затем второе. Удивительное дело, но свет креста оказался животворящим, и вскоре появились первые ростки. Поползли лозы, распустились удивительно крупные цветы… Паша часами сидел на обрывке одеяла перед своим крохотным садиком, любуясь этой красотой и радостно читая известные ему стихи, псалмы, а потом и молясь, порой входя в раж и начиная отбивать поклон за поклоном, доходя в этом деле до многих сотен…
В этом месте улыбающийся седой рассказчик сделал паузу, чтобы мы смогли проникнуться торжественностью момента. Я понимающе улыбнулся в ответ и слегка кивнул. Этого хватило, чтобы история продолжилась. А мне не пришлось лгать – ведь спроси меня кто, понял ли я, что случилось с Пашей Аквариумистом, то я бы ответил, что он либо сошел с ума, либо делал все, чтобы этого не случилось. Когда разум не выдерживает сокрушительной мрачности и безысходности бытия, ему требуется хоть какая-то отдушина…
Следующие годы Паша собирал почву, растения и даже насекомых. Не все приживалось. Не все выживало. Но его невероятный сад рос, а стоящие среди растений банки тоже были полны различной жизни. Паша усердно молился и трудился непрестанно. По его описаниям, к концу своего сорокалетнего бдения, он превратил весь крест в огромный благоуханный цветущий сад…
– Ну а затем по отбытию своего срока он был отпущен на волю и чудесным образом оказался… прямо у дверей заброшенной Пальмиры, – радостно заявил рассказчик и что-то пробормотал про неисповедимость путей, силу непоколебимой веры и самой жизни, после чего широко развел руками и добавил: – Так родилась Пальмира цветущая! Малый райский уголок! Так вот… а потом…
Потом Паша Аквариумист еще больше трех десятков лет неустанно трудился в сем заброшенном уголке, упорно работая над его превращением в большой плодоносящий сад с полными рыбой прудами. В этом деле ему помогал еще один бывший сиделец, быстро проникаясь философией Паши. Рука об руку они работали не только над выращиванием сада, но и над созданием полезных нравоучений для тех, кто все еще летал в крестах и нуждался в подобных наставлениях для собственного выживания. Не сразу им удалось разобраться в чужеземном радио, но им все же удалось, и это принесло огромную пользу для всех сидельцев. Пальмира принесла великую пользу! А когда нужда в наставлениях исчезла, малое убежище замолкло, давая право голоса уже другим появившимся и растущим на этой ледяной земле убежищам…
– Стоп! – не выдержал я, усаживаясь прямо и стряхивая дрему. – Я недопонял…
– Чего именно… – старик сделал паузу, но так и не произнес почти ожидаемого «сын мой».
– Жил Паша жил… сорок лет в кресте прожил… – медленно проговорил я.
– Все верно. Так и было. И что тут непонятного?
– И потом вдруг очутился у дверей будущей Пальмиры?
– Так и есть.
– Вместе со своим разросшимся садом? С кучей стеклянных банок, полных тропических рыбок, не переносящих холодную воду…
– Конечно, нет, – солнечно улыбнулся старик. – Как бы он все унес в своих руках?
– Вот и я про это спрашиваю, – кивнул я. – И как он вообще отыскал вход в будущее убежище? Стальные двери были открыты?
– У тебя много вопросов…
– Только касательно непонятных мест в ярком повествовании, – я заставил себя улыбнуться и… махнул рукой. – Но это неважно. Продолжайте. А я пройдусь по огороду – не возражаете?
– Ходи где хочешь и смотри куда хочешь, – ответил улыбкой старче и повернулся к моим продолжающим сидеть на лавке спутникам – Так вот…
– Стоп! – это не выдержала Милена. – Я технарь. И мыслю по-технарски. Можно меньше сказочного и побольше приземленного и точного? Охотник прав в своих вопросах. Каким таким образом Паша не только оказался прямо у ворот будущей Пальмиры, но и сумел сохранить все вот это? – она указала на старый сад и огород.
– Прекрати, – тихо сказал я и, посмотрев на покашливающего в задумчивости рассказчика, пояснил: – Он не расскажет. Видно же. Не расскажет – и все тут.
– Но…
– Прекрати, – попросил я. – У каждого из нас есть шкаф с пыльными скелетами и закопанными тайнами. Правды все равно не узнаем. Да и не затем мы здесь. Так что меня больше интересует другое: вы нам плодов дадите? – я уставился на старика, в то же время указывая рукой на грядки. – Вот всего этого. Хотя бы понемногу каждого вида.
Прижав руки к груди, Мутимир поклонился:
– Дадим с радостью. Добром за добро всегда готовы отплатить мы.
Молча кивнув, я отвернулся и пошел к огороду.
Пальмира, может, и не лгала. Но Пальмира многого недоговаривала. Очень многого…
Появилось сильное желание выполнить здесь все взятые на себя обязательства, после чего нагрузить вездеход и как можно быстрее укатить отсюда. Сзади послышался уже знакомый частый стук, и я обернулся. Меня догоняла явно не пожелавшая дослушать историю Милена. Доковыляв до меня, она повисла на костылях и, не сводя глаз с огромной и действительно сказочно выглядящей царственной тыквы, пробормотала:
– Ты ведь понимаешь, что если все так и было, как описал Паша в своих дневниках, то, скорей всего, его телепортировали прямиком к вратам.
– Я бы поставил на то, что его вместе со всем содержимым креста доставили прямиком вот сюда, – я притопнул ногой, ударив подошвой по свободному от почвы чистому кирпичному полу. – И, возможно, уже в прогретое заброшенное помещение. Но это исходя из логики: раз уж помогаешь полусумасшедшему старику, то помогай до конца. К чему эти полумеры с высадкой в снег и на мороз? Реши я помочь – закинул бы прямо сюда. Отсюда и появились в их рассказе такие слова, как «чудесным образом» …
– Но ты ведь понимаешь, что его помощником мог быть только…
– Кто-то из тюремщиков, – кивнул я. – Это первое, что приходит на ум.
– Чертур? – прошептала Милена.
– Запросто, – хмыкнул я, – Но в любом случае кто-то из хозяев этой планеты и с доступом к специальной технике. Одно дело, скажем, колбаску по случаю занести и на краю стола оставить, и совсем другое – телепортировать отбывшего свое старика вместе со всем скарбом по точным координатам там внизу. Тут налицо большой замысел и четкое исполнение.
– Но почему Паше помогли?
– Прекрати, – попросил я. – Все это может быть большой выдумкой. Настоящими сказками. На самом деле история могла быть совсем иной, но как ты ее запишешь – так ее и будут знать потомки. Потом они тоже внесут правки – и вот тебе чудесная история о великой Пальмире.
– Дотянуться бы коготками до тех дневников Пашиных…
– Так тебе и дали, – рассмеялся я. – Уверен, что на нашем пути встретится как минимум несколько надежно запертых стальных дверей, и туда нам ходу не дадут. Мы здесь только по одной причине: у них безвыходная ситуация технического толка. И, возможно, проблемы с луковианцами…
– Так почему ты про них не расспросил?
– Расспрошу, – кивнул я и перевел взгляд на вещающего седобородого и завороженно слушающих его стариков из моей команды. – Сначала ему надо выговориться. Ведь не каждый день у них тут новые лица…
– Тут ты прав. Его прямо переполняет. Может, он годами репетировал свою речь?
– Наверняка. И пока он не опустошит свои словесные запасы, разговаривать с ним бесполезно. Так что? Пройдемся по чужим грядкам?
– Да погоди ты с грядками, Охотник! А тебя не пугает это…
– Что «это»?
– Не притворяйся! – она придвинулась ко мне ближе и шипяще-сердито зашептала: – Я про чертовых тюремщиков! А что если они сейчас сюда явятся – а мы тут как тут! Стариков, может, и не тронут наших. А вот нас с тобой живо обратно на галеры рычажные определят! Мы ведь с тобой эти…
– Еще молодые, сильные и даже не тупые? – фыркнул я.
– Вот сейчас вообще не смешно! Я туда обратно не хочу… – помедлив, она крепко сжала мой локоть и призналась: – Страшно…
– Никто не придет, – проворчал я. – Может, они и помогали в самом начале. Может быть. Но сейчас уже не помогают. Иначе Пальмира не стала бы просить у нас запчасти и специалиста для ремонта. Ты их единственный шанс на спасение, Милена. Ты незаменима…
– Зябко мне здесь… надо все сделать и уезжать.
– Надо, – кивнул я. – Но без овощей я отсюда не уеду.
– У них столько еды. Я видела твое лицо, Охотник – ты был жутко сердит.
– Был, – признал я.
– Но сейчас почему-то успокоился.
– Успокоился, – согласился я.
– Почему больше не сердишься?
– Потому что те, с кем мы здесь встретились, все эти сытые белоснежные старички… они всего лишь последователи. Они слепо движутся по проложенной до них глубокой колее и вряд ли принимают хоть какие-то решения. Все решено задолго до них и подробно описано в Пашиных мемуарах.
– И им этого хватает?
– Еще как. Дел тут много. Знай себе копай, сажай, окучивай… и сам себя оглушай хвалебными речами… Мы в жалком месте, Милена. И я никогда не променяю родной мне Холл на Пальмиру. Жить хочется среди людей… а не среди растений…
– Но блин… они ведь на самом деле как веселые добрые лешие. Нет, не лешие, а эти, как их… во! Как пасечники из старых фильмов! Солнечные такие…
– Солнечные добрые пасечники, – я невольно рассмеялся и почувствовал, как остатки напряжения уходят. – А ведь ты права. Их там запрограммировали – и они стали добрыми солнечными пасечниками.
– И все одинаковые. Даже улыбаются одинаково.
– Верно. Такой унисон в действиях и поведении так просто не дается. Сюда не каждый подойдет. Уверен, что отбор в Пальмиру очень редок и весьма строг.
– Отбор?
– Ну они же смертны, – машинально ответил я, идя вдоль засаженных какой-то красноватой зеленью грядок.
– Это что?
– Базилик?
– Он зеленый, а не красный. Но запах шикарный… А ведь ты прав насчет отбора, Охотник. У них есть связь с внешним миром. В общий эфир они выходить перестали, но что им мешало связываться точечно? Скажем, с тем, кто раздобыл рацию и плачет в эфир на всех частотах. Если плач набожен и добр – с ним связываются. Как-то так?
– Запросто, – кивнул я. – Хотя проще через определенные доверенные лица такие рации передавать нужным людям.
– Ну ты загнул! Там все же тюрьма!
– А в обычных тюрьмах прямо ничего и никому не передают, – рассмеялся я. – Серьезно?
– У нас тюрьмы на земле стоят, а не летают! А еще у нас магазины есть, и можно телефон через колючку зоновскую перекинуть!
– Ого, какие познания…
– Да все это знают! Но это там… А тут? Ну… обманщики точно есть. Летают сейчас над нашими головами чертовы лгуны и хапуги. Как вспомню одну хитрую бабку, что пыталась у меня, дуры наивной, выменять хорошую сумку на сухие бутерброды с колбасой. Седая уже – а подлая! Но это так – мелочи.
– С возрастом благость и честность не всегда прирастают. Поверь, Милена, – мы просто с тобой мало полетали, – вздохнул я. – Пусть я зацепил только самым краешком всю эту крестовую тюремную жизнь, но ты мне поверь: там множество явных и неявных прекрасно отлаженных систем по добыче и доставке всего нужного и куда нужно. Насчет связи – я уверен, что каким-то образом используются обычные сотовые телефоны. В наше время большего люди в карманах из электроники не носят. Смартфоны… думаю, и ноутбуки не такая уж великая редкость. Сыщутся и солнечные панели – пусть совсем у малого числа сидельцев, но найдутся. Есть ведь такие раскладные в виде сумки, а освещение креста необычное… В наши времена мобильные солнечные панели совсем не редкость. Многие такие на дачи возят, на пикники, в походы… Я об этом уже гораздо позднее задумался – когда получил в руки вполне обычный радиопередатчик. Инструменты тоже редкость, но…
– Там наверху есть многое, – согласилась Милена и начала загибать пальцы. – Я слышала про динамо-машины из фонариков с рычагами и даже про велосипед у какого-то очень предприимчивого умельца, с помощью которого сначала он сам заряжал устройства, а затем передал его по наследству своему преемнику.
– Педальная зарядка – это классика.
– О да… Погоди. Это морковка?
– Морковь, – подтвердил я, сразу опознав столь привычный для деревенских огородов овощ. – Здоровенная такая морковка… если судить по верхней части. Это какого же она размера?
– Большая, – со светлой улыбкой ответил нам склонившийся над грядкой старичок в белой рубахе и коротких белых шортах. – Вы еще репу нашу не видывали. Она там дальше.
– А рассада откуда? – спросила Милена. – Семена? Хотя о чем это я… вспомнить даже все те электрически, идущие из города, и сумки с торчащими зелеными хвостами…
– От дачников, до дач не доехавших, – произнес я. – Вышел за сигаретами – и не вернулся. Поехал на дачу огородничать – и пропал. Каждый попадает сюда с тем, что было в карманах и в руках.
– А ты что принес в этот мир, Охотник?
– Звенящий бутылками мешок мусора и головную боль, – фыркнул я. – Знай я тогда… и окажись попадание сюда неизбежным… я бы иным добром нагрузился.
– О да-а-а-а! Мне бы сюда мои инструменты и технические книги. А еще лучше – родной ноут с битком набитым всякой всячиной хардом…. Эх! Дедуля! А ты с чем сюда попал?
– С веслом, – ответил дедушка и даже привстал, чтобы увидеть нашу реакцию.
Мы не подвели, уставившись на него с искренним изумлением. Насладившись моментом, светлый дедушка сделал темное признание:
– Шел я в дюпель бухой соседа убивать. И убил бы. Да не дошел.
– В спину толкнули?
– Толкнули, – подтвердил дедушка. – Еще как толкнули меня грешника. От великой беды уберегли! От греха смертного уберегли! Ведь дойди я до соседа – насмерть бы зашиб! Уж я себя тогдашнего хорошо помню…
– А за что убить-то хотели? – тихонько так спросила Милена.
– А за жену свою.
– Он ее… увел? – предположил я.
– Увел, – кивнул старичок. – Но не к себе сманил. Нет. Сосед мой хорошим человеком был. А я – зверь зверем. Жену мордовал, почитай, каждый день. В кровь. Синяя у меня ходила, людей стеснялась и голову так в платок кутала, что только нос и торчал… Ведро воды до дома донести не могла: я всю нутрянку отбил ей за годы. Сядет, скособочится, ждет, когда боль отпустит. И снова тащит. А я от сельмага наблюдаю и водку хлебаю… И сосед наблюдал. И в один прекрасный день он, видать, не выдержал. Поговорил с ней, после того как я ее во дворе пинал и за волосы таскал… Может, не один раз они разговаривали – теперь уж не узнать. Но я как протрезвел и проснулся, ее в доме уже не было. Вышел, крикнул… на крик мой хриплый сосед пришел и спокойно так записку от нее передает. И сообщает мне, что жену мне теперь не сыскать и пути назад не будет. И что, мол, я тварь последняя. Высказал мне и ушел в дом. А я… я у сарая сел на колоду, водку с горла выхлестал, в стену тупо посмотрел с часик или дольше… а затем спокойно так взял весло и ровненько, ни разу не шатнувшись, пошел соседа убивать… Но не дошел. В кресте оказался. Убивцем я не стал. Пить перестал. О многом думал… много молился… может, за молитвы мои сюда взяли. Так вот и живу… за морковкой приглядываю, березы берегу и рыбок кормлю…
– Важные заботы, – кивнул я и мягко подтолкнул порывавшуюся что-то сказать Милену. – Хорошо потрудились. Огород ухожен.
– Благодарствую на добром слове, – прошелестел светлый старичок нам вслед и вернулся к грядкам.
– Обалдеть! – прошептала Милена, когда мы отошли на несколько шагов и остановились у следующего ряда грядок. – А такой милый с виду…
– Да таких полно и там, в обычном мире, – вздохнул я. – А здешние… Знаешь… я ведь такое не первый раз слышу: про бывшую жестокость и звериную сущность многих. Может, это один из критериев?
– Бытовая жестокость? Семейная тирания? Ха! Тоже мне санитары планеты Земля… не верю, что они о нас заботились! – отрезала Милена. – Я вот никого не била! Но здесь все же очутилась…
– Да я не об этом. Я о том, что такая вот внутренняя жестокость может быть одним из критериев отбора для них.
– Ублюдки более живучи? И меньше думают о самоубийстве?
– Глуповатая теория, – признал я, присаживаясь у выпирающего корнеплода. – Вот это репа… впору звать бабку с внучкой… Сколько же у здесь полезной здоровой пищи…
– А они все это время жались! Служат они, понимаешь, какой-то там высшей цели сбережения…
– Этот момент я пропустил, – вздохнул я. – И сделал это нарочно. Как только Мутимир завел разговор о высшей цели… я перестал слушать.
– Да видела я, как тебя перекривило. Не подскажешь причину такого отвращения?
– Религия, – буркнул я.
– Относишься к ней с негативом?
– Скорее нейтрально. Но я терпеть не могу, когда в той или иной мере используют уже затасканную карту самопровозглашенного пророка…
– Какого еще пророка?
– А ты не заметила? Как Мутимир в своем отрепетированном повествовании описывает Пашу Аквариумиста? Как он подчеркивает, что Паша был абсолютно обычным серым человечком, инвалидом, но при этом человеком работящим и старательным, не опустившим руки или вернее руку даже после нечастного случая. Как Паша денно и нощно заботился о тварях живых, как следил за тем, чтобы не отдавать рыбок в не подходящие руки…
– А еще говоришь, что не слушал…
– Так я не сразу перестал внимать, – засмеялся я. – Но ведь так и есть. Попал обычный рядовой человек в тюремный крест и, тут… явилось ему некое откровение. Стал он молиться незнамо кому и сад растить небесный. Буквально небесный – летающий. И что все сорок лет не разгибал он спины натруженной. Либо за садом ухаживал, либо молился. И потому люди почувствовали это и начали на чалках приносить ему всякое мелкое, но зело живое: семена различные, тварей многоногих божьих… А он с почтением принимал и отдаривался щедро… И так смиренно отбыл он сорок лет и… чудесным образом – не описываемым и замалчиваемым – вдруг очутился у самых врат прекрасно подходящей для перенесенного с небес сада Пальмиры…
– Черт… я даже и не поняла… это ведь прямо эпос какой-то… замаскированный под бытовуху. Вот почему тебя так перекривило…
– А еще рыбы, – добавил я.
– А что с рыбами? Логично же – Паша Аквариумист.
– Ага, – хмыкнул я. – Аквариумист. С банкой живых рыб, прижатых бережно к животу… и он их спас. Откормил. Вон в пруду плещутся золотые уже не рыбки, а, скорей всего, жирные вкусные карпы. Накормил народ рыбой…
– Я все еще не схватываю. Я же технарь.
– Все это слишком уж сильно напоминает притянутую за уши и чуть подправленную историю – возможно, самую знаменитую из когда-либо рассказанных и записанных…
– Растолкуешь?
– Лучше посмотрим на карпов. Ну а потом пора заняться делами, – решил я. – Нам не стоит здесь задерживаться. Поможем им, возьмем, что дают, выпросим еще вдвое – и поскорее назад домой.
– А про луковианцев спрашивать не будем?
– Будем, – кивнул я. – Да только боюсь, всей правды нам не расскажут. Но я все же спрошу…
– Так, может, мне пока не тропиться с ремонтом? – более чем прозрачно намекнула Милена. – Ты ведь знаешь, как в этом мире важны рычаги… в том числе и рычаги давления…
Я удивленно покрутил головой:
– А ты, вижу, особа ушлая, да, Милена? Это ведь шантаж…
– Не знаю насчет шантажа… но когда вижу огромные тыквы, гигантскую морковку и жирную рыбу… то меня почему-то разбирает злость. Почему они не могли выйти туда, наружу, и накормить голодный народ? У них тут еды завались! О! Я, кажется, поняла твой намек про рыбу и Пашу Аквариумиста! Черт!
– Они не вышли и не накормили, – кивнул я, шагая к пруду. – Финал своей истории они, откровенно говоря, запороли…
**
Мы с Миленой были единственными из всего населения и гостей Пальмиры, кто действительно трудился в поте лица следующие семь часов. И трудились мы практически без передыха, перекусив на ходу рыбными бутербродами. Угощение было диковинным, вкусным, но лично у меня вызывало легкое омерзение. Поэтому я сжевал шесть достаточно больших бутербродов с ощущением, будто проглатываю горькие пилюли, после чего мы вернулись к работе, которая сводилась к ползанью в ужасающе тесных подпольных коммуникациях и стоянии в столь же непросторных боковых комнатушках. Ощущение было несколько сказочным – учитывая обилие крутящихся шестерней, кирпичные внутренние стены, багровое свечение прозрачных труб и прочие атрибуты этой все еще непонятной для меня инопланетной механики. А вот Милена тут была как рыба в воде. Стоило ей увидеть первый технический узел в узком боковом помещении, как она сразу определила местонахождение так называемого сердца убежища и уверенно пошла в том направлении, изрядно этим впечатлив сопровождающего нас Мутимира.
Проблема заключалась в выходе из строя двух ничем внешне непримечательных металлических цилиндров, каждый из которых был размером с корпус взрослого человека, а весил еще больше. Они крепились на мощных крюках, к ним подходили булькающие раскаленные трубы и вроде как медные красные жилы. Тут и пригодилась моя помощь – черная, физическая и мужская, когда требовалось сначала отвинчивать здоровенные многогранные гайки, перекусывать толстенные жилы, снимать слитые Миленой цилиндры со стен и выволакивать их наружу. А весили они изрядно – по ощущениям никак не меньше шестидесяти – семидесяти кило каждый. Мурлыкающая какую-то песенку инженерша уверенно закрепила на опустевших крюках привезенное нами куда меньшее по размерам оборудование и с нескрываемой гордой улыбкой сообщила в ответ на мой вопросительный взгляд: модернизировано ею лично. После чего посыпались различные технические пояснения вроде «двойные стенки», «три маленькие спирали вместо двух больших», «увеличенный диаметр входа и двух выходов» … Как по мне, так все выглядело, примерно как выполненный в стали водный нагреватель с подведенными к нему трубами и почему-то оголенными проводами. Не особо и футуристично, честно говоря. Но только до тех пор, пока система не работает: все волшебство появляется с включением «штепселя в розетку» – когда кто-то дергает рычаг.
Подводя жилы к новым узлам, чертя на стенах мелом измененную схему труб, Милена торопилась, пару раз поранилась, после чего разразилась долгим ругательным монологом, относящимся ко всем проектировщикам этого заглубленного помещения. По ее словам, сработали они отвратительно, дублирующие схемы были, но при этом только частичные, а основной контур оставался в единственном числе, из-за чего пришлось вырубить все энергосистемы Пальмиры – возможно, впервые за многие десятилетия ее сердце остановилось, и она начала остывать. Отсюда торопливость. И отсюда мелкие ранения.
Когда Милена с помощью вынутого частями из здоровенной кожаной сумки и собранного заново здесь странного аппарата с рычагом и длинным металлическим жалом приварила все жилы на место, мы занялись трубами. Подсоединив последнюю, мы двинулись вдоль идущих внутри стен труб, шагая им параллельно и что-то ища. Точнее это Милена что-то упорно искала, слегка враскачку шагая на протезах и поддерживая себя только одним костылем. Туда, где требовалось залезать под потолок и вынимать защитные решетки, она посылала меня, и я отвечал на ее вопросы, вглядываясь в глубину горизонтальных шахт. Мы описали почти полный круг вокруг главного помещения, и тут я наконец обнаружил большую проблему и сообщил об этом инженеру. Одна из совсем тонких труб дала течь в месте соединения, и на кирпич капала дымящаяся алая смазка. В трубе имелись прозрачные вставки из бронестекла, и было видно, что уровень жидкости в трубе упал до минимума. Оглядев место соединения, я обратил внимания на пару деталей, после чего неспешно слез, глянул сначала на стоящего у противоположной стеночки Мутимира, затем на Милену и уверенно сообщил:
– Саботаж.
Она резко помрачнела.
– Уверен?
– Там что-то вроде перекрестка, – ответил я. – Течь в месте соединения в самом низу, раскаленная смазка…
– Это не просто смазка.
– Ну да, – кивнул я. – Что-то вроде энергогеля, как я его называю. Или крови.
– Сама жизнь, – тихо вставил Мутимир, но я не обратил на него внимания и продолжил пояснять:
– Под трубным соединением еще одна уходящая вниз техническая каменная шахта. Один из кирпичей по краю обколот – там следы множества ударов. Получилось что-то вроде небольшого ската – на него и льет из протечки.
– И все уходит в шахту…
– Ага. А так бы вытекало через решетку наружу.
– Перед тем как все случилось, он тут работал, – проскрипел Мутимир и закрыл руками лицо. – Да что же это? За что?
– Луковианец? Тот, что покинул Пальмиру и ушел?
– Ушел во вьюжную ночь! В самую непогоду! И… и он ведь плакал, уходя. Мы пытались остановить, но он ушел…
– Нам бы поговорить, – медленно проговорил я, глядя на уже не столь торжественно выглядящего усталого старика. – И поговорить откровенно.
Помедлив, старик тяжело вздохнул и кивнул:
– Мы поговорим. Обещаю. Вы поможете нам?
Милена уже была наверху, достаточно уверенно поднявшись по приставленной к стене лестнице и оттуда ответила, подсвечивая себе фонариком:
– Починим. Но потом надо будет проверить оставшиеся узлы, прежде чем включать систему.
– Мы очень благодарны вам…
– Да пока не за что! – буркнула Милена. – Мне нужен желтый рюкзак с инструментами.
– Уже несу, – ответил я и поспешил обратно к главному узлу, где она разложила все свои инструменты и запчасти. – Что-нибудь еще?
– Холодной воды!
– Все будет! – крикнул я, оставив в пустом коридоре прислонившегося к стене одинокого усталого старика в обвисшем белом балахоне.
Я реалист. Прагматик. Ну или считаю себя таковым, ко всему стараясь относиться с максимальной практичностью и всячески избегая выспренных заезженных сравнений. Но в этом случае так и напрашивалось какая-нибудь отдающая мистическим злым душком фраза.
Что-то вроде такой: «В раю хорошо до тех пор, пока глаз на него не положит демон» …
Мы нашли еще одну протечку – в дублирующей системе, что запустилась автоматически с помощью специального механизма, чем-то похожего на весы Немезиды с двумя чашами. Как только одна из чаш опасно опустела, лишившись живительной смазки, другая чаша опустила закрепленную на ней шестерню и запустила вторую систему. Но течь имелась и там – хотя меньших размеров, и только поэтому в Пальмире еще было тепло. Место второго саботажа было глубоко внизу и в столь тесном закутке, что я туда подлезть не смог, и пришлось Милене вползать самой. А я подавал этой бравой моложавой женщине инструменты и слушал ее приглушенные толстыми стенами рассуждения, хотя выбранная тема была мне не особо интересна. Милена рассуждала о невероятной лени пальмирцев, которые за минувшее время не удосужились создать нормальную систему отвода жидких отходов и продолжали в буквальном смысле таскать все в ведрах… Здесь вообще не должны были обитать живые существа: все помещение очень походит на углубленный и защищенный ангар для мощной техники.
Выслушав ее, я резонно заметил, что им такая система попросту не нужна: жителей так мало, что все производимые ими отходы проще переработать на удобрения, а химикатов они вроде как и не используют. У них наверняка есть какой-нибудь отстойник, и им его вполне хватает. Остальное можно сжигать.
Вообще к этому делу все исследованные мной убежища подходили на свой лад. В Бункере Старого Капитана была какая-то странноватая система заморозки и выброски наружу. Здесь в Пальмире вообще ничего не выбрасывалось и не вытекало. Наш родной Бункер, как я только что выяснил, был «грязным»: сточная система имелась и едва справлялась с нагрузкой, выбрасывая отходы прямиком в подземные каналы с водой. В заброшенной исследовательской станции вода уходила в сточную решетку, а душ подавал горячую воду с отличным напором – там, как я думаю, до сих пор работает их удивительная телепортационная система. Как с отходами справлялись луковианцы – не знаю, но учитывая количество жителей и размеры бункера, сточная система там быть обязана.
Вопросы этики и экологии?
Да плевать нам на них. Не стоит ожидать от отработавших свое и выброшенных на мороз рабов заботы о чистоте хозяйского имущества.
**
– Урод!
Это емкое слово Милена произнесла крайне эмоционально сразу после того, как пнула протезом необычно выглядящую пузатую канистру.
Все узлы были заменены. Все течи устранены. Все было проверено трижды, и только затем мы принялись заливать красную смазку в энергосистему бункера. Я все еще не привык к зрелищу того, как густая алая жидкость заполняет прозрачные стенные баки, заливая шестерни. Было в этом нечто сюрреалистическое…
– Урод! – повторила инженерша.
– Я что-то сделал не так? – устало спросил я, хотя и понимал, что сей нелестный эпитет обращен не ко мне.
Милена, будто только и дожидаясь моего вопроса, тут же яростно полыхнула:
– Этот чертов луковианец – урод из уродов! Вредитель! Хуже вредителя! Охотник… тут ведь очень все осознанно и грамотно проделано. Сначала он отключил уровневые предохранители и только затем устроил течи в двух параллельных системах. В результате система не отключилась, и три шестереночных блока попросту пережевали сами себя в сухую.
– Словно слить масло в двигателе машины и продолжать ехать на полном ходу?
– Да. Пока движок не вклинит. Тут примерно то же самое случилось. Блоки мы заменили привезенным оборудованием – и хватило впритык! Одну линию труб мне пришлось перебрать полностью, – устало усевшись на металлический контейнер, Милена опустила натруженные руки на колени и тяжело вздохнула. – Получилось.
– Ты проделала огромную работу, – с уважением признал я.
– С твоей помощью.
– Я был на подхвате, – улыбнулся я, глядя, как в тянущихся вдоль стены прозрачных трубах разгорается алое свечение.
После долгих часов простоя все системы Пальмиры заработали и неспешно выходили на рабочую мощностью после тройного дерганья украшенного цветными ленточками рычага.
– Смазка, – произнесла Милена, сжимая кулаки. – Это, считай, самое драгоценное. Невосполнимое. Ее добывают из обломков упавших крестов чуть ли не по капле. Раньше Бункер посылал специальные бригады на вездеходе. Они рисковали всем, но после каждой ходки доставляли хотя бы центнер смазки, сцеживая ее из перебитых труб и соскребая чуть ли не с пола. И посмотри, что наделал этот урод… Он слил в унитаз почти все содержимое системы. Здешних запасов не хватило на пополнение, и пришлось влить часть смазки с твоей машины. Мы прошли по самому краю. И не хвати у нас чего-нибудь – Пальмира бы уже выстывала.
– Мы глубоко благодарны вам за спасение, – шагнувший в нашу сторону Мутимир держал в руках деревянный поднос. – Я принес горячего чаю. С травками полезными. Испейте.
– Чаю выпьем, – кивнул я, своим нарочито спокойным будничным тоном сбивая весь ненужный сейчас торжественный настрой старца.
Было заметно, насколько удручен случившимся этот живущий по чужим правилам старик. Осторожно опустив поднос на край заваленного старыми шестернями рабочего стола, он принялся самолично разливать дымящийся напиток по разномастным кружкам. При этом он, не умолкая, говорил – будто прорвало так долго державшуюся плотину.
– Как же так? Он ведь брат нам! Сколько лет вместе бок о бок прожили. Никто его ни разу не обидел, ничем не обделил. У нас быт простой, аскетичный. В разговорах меру знаем, никогда не ссоримся, ничьи верования не ущемляем и никого не забываем ободрить в трудный час. Он однажды застудился сильно и слег… так мы от его постели не отходили. Выходили, отпоили… За что же он с нами так? – на меня взглянули искренне удивленные слезливые глаза.
Утерев их рукавом, Мутимир развел руками и сокрушенно покачал головой:
– Не понимаю…
– Это и есть главный вопрос, – произнес я, беря одну из кружек. – Самый главный. Ответим на него – и поймем причину такого… не побоюсь этого слова, страшного поступка. Он обрек вас на вымирание. Вас в буквальном смысле спасло чудо. Не выйди наш Бункер из режима молчания, не находись мы так близко, не обладай мы необходимыми запчастями и, что самое главное, не окажись с нами умелый и предусмотрительный специалист… – я взглянул на устало сидящую у стены Милены. – Вас бы ничто не спасло. Даже доберись сюда кто из других убежищ, они бы прибыли гораздо позднее, и к этому моменту Пальмира бы дожевала сама себя. Ремонтировать было бы нечего.
На этот раз я взглянул на лежащий у моих ног диковинный узел, чем-то похожий на гигантское человеческое сердце из стали. Оно было вскрыто мной с помощью более чем странного инструмента, и теперь можно было увидеть изломанные почернелые шестеренки и что-то вроде прозрачного поршня с множеством торчащих из него тонких и обмотанных золотистой проволокой игл.
Глядя на почернелое «сердце» Пальмиры у моих ног, Мутимир снов утер предательски слезящиеся глаза и пробормотал:
– Ничего на ум не приходит. Не было с нашей стороны зла. Никогда не было. Нам без разницы, откуда ты, когда и где рожден. Главное, чтобы ты трудился наравне со всеми, был мирным и…
– Да-да, – я прервал его довольно бесцеремонно, но говорить старался как можно мягче. – Но должна быть причина.
– Быть может… – снова глянув на стальной узел, он пожал плечами. – Быть может, пережил он умопомешательство? Не от бессловесного гласа, нет, его звуки сюда почти не проникают.
– Шепота здесь не слышно, – согласился я и задумчиво почесал щетинистый подбородок. – То есть ваша версия – банальное сумасшествие.
– Возраст… усталость…
– Нет, – уверенно произнесла Милена, берясь за свою кружку и включаясь в разговор. – Чушь! Сумасшедшие все крушат. Беснуются. Ну ладно… может и бывают сумасшедшие с подлой хитринкой, но тут… тут была совершена настоящая диверсия. Причем диверсия очень хорошо продуманная… Как ты и сказал, Охотник, тут мы имеем дело с саботажем. Луковианец действовал быстро и четко, после чего просто ушел… А вы его отпустили!
– Отпустили, – признался старик. – А как не отпустить? Он ведь человек свободный… Нешто силой удерживать? – он перевел вопрошающий взгляд на меня. – В цепи заковывать?
– Вам следовало хотя бы насторожиться, – вздохнул я. – И сразу же провести полный осмотр. Как я понял, он был вашим инженером? По технической части он всем занимался?
– Он. В свое время его обучил Михаил, что ныне почивает вечным сном под дальней березой. Вунро перенял все тонкости, и мы нарадоваться не могли.
– Инженер луковианец Вунро Дивич, – поощряюще кивнул я. – Прожил здесь много лет, а затем вдруг учинил саботаж и ушел в снега…
– Так и было. Мы ведь уже рассказали…
– Больше подробностей, пожалуйста, – попросил я, усаживаясь удобней. – И на этот раз выкладывайте все как есть. И без ссылок на ваш священный фолиант и Пашу Аквариумиста: и так вся эта история шита белыми нитками и, честно говоря, не особо впечатляет.
– Вообще не впечатляет, – фыркнула Милена.
Разом пришедший в движение высоченный блок из множества шестерней лязгнул и ровно загудел, заставив нас вздрогнуть. Красноватый свет стал ярче и белее. От главного рычага неспешно отошел один из жителей Пальмиры, по пути коротко поклонившись нам и благодарно улыбнувшись. Из потолочных щелей пошел нагретый воздух, в его ровном потоке зашелестели растущие в десятке шагов молодые деревца. Да… Пальмира очень мала в размерах. Крохотный и больше похожий на галлюцинацию умирающего оазис среди суровых льдов…
– С самого начала обсказывать? – задумчиво поинтересовался Мутимир, внешне нисколько не обидевшийся на мои слова.
– Давайте с времен более поздних, – попросил я. – Хм… А как часто ваш инженер Вунро пользовался радиосвязью? Я так и не увидел, кстати, вашу радиорубку.
– А я покажу! – старик с готовностью указал на плотно прикрытую металлическую дверь, за которую нам пока не предлагали заглянуть. – Хотите?
Мы с Миленой ответили одновременно:
– Хотим, – и одновременно же поднялись.
– Рассказывайте, – попросил я уже на ходу. – С этим делом надо разобраться…
Прорванная плотина молчания – не всегда благо. Мутимира понесло. Видимо, он так долго сдерживался и так был стеснен в заданных предшественниками рамках, что это буквально давило на него, и сейчас он был рад хотя бы на время сбросить с себя тяжкий образ молчаливого и косноязычно выражающегося торжественного старца слегка не от мира сего. В результате мы начали получать так много не относящейся к делу информации, что мне пришлось направлять рассказчика в нужное нам русло.
Луковианец Вунро был не без мелких странностей. Он быстро проявил себя среди немногочисленных жителей Пальмиры в качестве неплохого техника, а следом выказал незаурядные медицинские познания. Он умело зашивал раны, врачевал суставные хвори, составил вполне себе действенный травяной микс от головной боли. Он был очень подвижен, ко всему проявлял интерес, всегда стараясь вникнуть в самую суть, порой изобретая новый подход к, казалось бы, привычному делу. В общем, пальмирцам повезло с их новым другом. Они нарадоваться не могли и вскоре перестали обращать внимание на его странности.
Какие?
Ну… Вунро питался так скудно, что был больше похож на обтянутый кожей скелет, чем на живого человека. И никто не мог заставить его зачерпнуть лишнюю ложку тыквенной похлебки. Временами он уединялся в каком-нибудь уголке и час-другой мог простоять на коленях перед стеной, но на молитву это похоже не было, а когда его спрашивали, он с улыбкой отвечал, что освежает в разуме лица своей оставленной там семьи. Он постоянно ходил. Даже во время обычной вечерней беседы, когда все собирались рядом с хижиной и после ужина мирно общались на заурядные темы, Вунро был единственным, кто оставался на ногах и постоянно ходил. Еще он считал свои шаги. Не от одного до десяти, скажем, и даже не до сотни. Нет. Он порой озвучивал действительно огромные, как пальмирцам казалось, числа, хотя истинную их величину они понять не могли: из-за того, что здесь все говорили на русском, Вунро порой машинально называл на нем некоторые цифры, но остальные произносил на родном.
Иногда на него что-то находило. Тогда он раздевался почти донага, брал пару горстей сухой почвы с мелкими камешками и растирался всем этим до крови – он буквально скреб себя почвой, крепко прижимая ее к коже. Это случалось редко, и стоило его испуганно окликнуть, как он вздрагивал, приходил в себя и торопился в душ: смыть грязь и выступившие капли крови.
Когда мы выслушали эту краткую и более чем ошеломительную характеристику, я задал только один крайне интересующий меня вопрос: а ничего в душе не ёкало, когда такого вот специалиста допускали к важнейшим система убежища?
На этот вопрос Мутимир ответить затруднился, зато вспомнил кое-что другое и с некоторой даже радостью заметил, что я не совсем прав: Вунро проявлял интерес далеко не ко всем системам. Так он никогда не приближался к радиорубке – в которой мы сейчас и находились.
Чтобы попасть сюда, нам пришлось пройти плохо отапливаемым узким коридором до спиральной лестницы и подняться на несколько витков. Следующая дверь привела нас в узкое и изогнутое бумерангом длинное помещение с бетонной задней стеной, несколькими уже знакомыми мне консолями управления и стальной створкой на противоположной стене. Если я правильно сориентировался в пространстве, то поднимись или опустись эта стальная створка, и мы узрим колоссальный светящийся Столп.
– Ангар, – подытожила Милена. – С чем-то вроде наблюдательного пункта связи…
– В точку, – согласился я, смотря на шесть закрепленных на полу кресел.
Четыре кресла были как есть: безликие и созданные для некомфортного сидения. А еще два были «обжиты»: обернуты парой старых рваных одеял, сверху положены обрывки медвежьей шкуры и на каждом по небольшой подушке под поясницу.
– А ведь мы находимся в легендарном месте, – тихо произнес я, продолжая осматриваться. – Значит, отсюда в давние времена Пальмира начала вещать в кружащие кресты и говорить правду? Глас Пальмиры… Глас Истины…
Доставшая из кармана диковато выглядящий здесь смартфон, Милена принялась делать фотографию за фотографией, не спросив разрешения у усевшегося в одно из мягких кресел и продолжающего рассказывать Мутимира.
Вунро был кроток. Ссоры случаются даже в таком раю, как Пальмира. Трудно порой совладать с собой, когда возраст за девяносто и сорок лет из них были проведены в одиночном заключении. Поэтому бывшие сидельцы, бывало, и разругивались вдрызг. Позволяли себе не самые хорошие слова. Но только не Вунро. С ним за все минувшие годы совместного жития так и не удалось никому поссориться. Если ситуация накалялась – он уходил, но перед этим всегда извинялся, хотя мог с полным правом этого не делать, ведь сам не начал ни одной ссоры.
Возможно, именно эта черта луковианца Вунро Дивича как-то «закрывала» собой все остальные его причуды. К тому же свое дело он знал крепко. И тем страшнее оказалось его предательство… Размякший Мутимир снова пустил слезу и на время прервался. Пока Милена с удивительным умением утешала его, я нащупал взглядом приметный рычаг рядом со створкой: дерни я его, и металлическая шторка уйдет, открывая бронестекло. Я бы, может, и попросил разрешения для такого поступка, но смысла ноль: весь ангар давно уже скрыт толщей льда и снега. Так что на самом деле никакого шикарного вида на Столп мы не получим. Тут потребуются десятки часов упорной работы снаружи, чтобы очистить обзорное окно наблюдательного пункта. Но кому и ради чего это надо? Чтобы из безопасности и тепла созерцать ледяной Столп с заключенной в нем невероятной тварью? Опасное это дело… Опасно даже слишком много думать о Столпе и о его шепоте: я еще живо помнил свою встречу с Ахавом Гарпунером, что некогда был обычным человеком из плоти и крови, пока не превратился в страшное и бездумное орудие Столпа…
В этом мире упорные мысли об одном и том же действительно могут превратиться в реальность…
Мутимир потихоньку успокоился и задышал ровнее. Утерев щеки, он трубно высморкался в застиранный носовой платок, убрал его в карман балахона и наконец-то перешел к самой важной части истории про Вунро Дивича.
Все изменилось относительно недавно. Где-то чуть больше месяца назад Вунро вдруг сам попросился в радиорубку и начал захаживать туда каждый вечер. Баюкая в руках стакан с травяным чаем, он часами просиживал в дальнем кресле, с закрытыми глазами вслушиваясь в звучащие в эфире призрачные голоса. Иногда он оживлялся, порывался подойти к консоли связи, где все иноземные символы давно были продублированы понятными надписями, но его всегда что-то останавливало, и он снова обмякал. Уходил далеко за полночь, а следующим вечером снова приходил. Про доверенные ему обязанности Вунро не забывал и продолжал оставаться для всех примером миролюбивости, трудолюбия и постоянства в поведении.
И наконец луковианец решился. Тихо и почти неслышно попросил разрешения… не выйти в эфир, нет. Он попросил разрешения обучиться и этому делу. Отказывать причин не было, и вскоре он освоил это дело в совершенстве – как и любое их тех, за которые брался, будь то прополка, готовка или починка важнейших систем. Обычно радиорубка была заперта – по старым их правилам, – но утром и вечером велись двухчасовые вахты. Пальмира ныне говорила мало, но слушала постоянно, стараясь оставаться в курсе событий. Ну и выискивая тех, кого однажды, после сотен бесед, пригласит в тайный рай Пальмиры… Первую доверенную ему вахту Вунро провел так хорошо, что наблюдать за ним больше смысла не было. Да никто и не сомневался в его компетентности в любом деле.
Еще через неделю Вунро пришел к Мутимиру и повинился: он не выдержал и связался с другими луковианцами. Да, нарушил запрет, но сам признался, к тому же он не назвал местонахождения убежища и вообще ничего не разгласил. Просто обменялся с собеседником приветами и именами. Ничего больше. Мутимир выслушал и наказал луковианца, запретив ему посещать радиорубку. Тем же вечером к нему пришел другой пальмирец и поведал о том же: он поднялся к Вунро в радиорубку и случайно услышал, как тот с предельной хриплой робостью что-то говорит в микрофон. Связь была недолгой, а потом Вунро обмяк в кресле и долго плакал. Этот рассказ привел к снятию запрета уже через несколько дней.
Вообще, надо признаться, что давнишние устои Пальмиры начали шататься. Ведь все пальмирцы были обычными людьми. Отобранными заранее, но все же обычными людьми. Им хотелось общаться. Им хотелось помогать остальным. Им хотелось делиться и что-то получать взамен. Ведь из всего этого и состоит нормальная человеческая жизнь. Что толку от жития в крохотном лесу с огромными тыквами? В чем смысл? В чем радость? Люди устали от навязанных обычаев, но все же следовали им – хотя и без прежнего фанатизма. Поэтому и на проступок Вунро посмотрели не так строго, как это бывало раньше.
Ну а затем… затем Вунро вдруг явился во время общей обеденной трапезы. Он рыдал, говорил удивительно громко, размахивал обмотанными тряпками руками и пошатывался. Он объявил, что получил особое послание от бункера Восьми Звезд и что прямо сейчас он уходит наружу, чтобы больше никогда не вернуться. Высказавшись, он развернулся и тяжело побежал. Остальные поспешили за ним, но опоздали – им только и оставалось проводить взглядом его неуклюжую фигуру в зимних одеждах, спешащую к выходу.
Все произошло так внезапно…
Все было так странно и непривычно, что пальмирцы сначала не поняли, как реагировать, а затем уже было слишком поздно. Так что они просто заперли двери и вернулись в тепло. Несколько дней шло горячее обсуждение, и все уже почти пришли к убеждению, что вряд ли Вунро настигло давно охотящееся за ним безумие. Нет. Во всем виноват упомянутый им бункер Восьми Звезд и нарушенный луковианцем запрет на общение. И тут системы Пальмиры дали первый сбой. Тревожно загремели механизмы, некоторое время что-то тяжело ухало, мерцал свет… вскоре все вернулось на круги своя, и жители ненадолго успокоились. Но что-то грызло Мутимира, и он все же решил нарушить обычаи вновь и выйти на связь с вдруг зазвучавшим в эфире и самым близким к Пальмире убежищем. Почему он не стал выходить на связь с луковианцами?
Тут все просто: запрет на общение с ними много раз прописан в чуть ли не священных текстах убежища. Там недвусмысленно указано, что луковианцам доверять нельзя, что они волки в овечьих шкурах. Пояснений дано не было, но текстам пальмирцы верили полностью – приведенные там сведения всегда подтверждались.
Оказался оправданным даже запрет на связь с другими бункерами: ведь именно общение с бункером Восьми Звезд привело к внезапному уходу их специалиста. Да и неожиданную поломку оборудования Мутимир тоже связывал с луковианцами: совпадения бывают, но не такие.
Лучше уж он попросит помощи у своих – предварительно проверив архивы и прочитав все упоминания о большом людском убежище. Плохого он не отыскал. А как только сбой повторился, он поспешил в радиорубку, чтобы подать сигнал о помощи.
– Во второй раз сбоила уже более стойкая дублирующая система, – пояснила Милена, уютно устроившаяся во втором мягком кресле. – Повторяла и еще раз повторю: вам очень сильно повезло.
– Благодарность наша велика, – слабо улыбнулся наговорившийся Мутимир. – Уф… думаю, все же таилось в нем что-то безумное… в Вунро нашем. А все из-за луковианцев… может, наговорили ему что-то нехорошее… вот он и того…
– Нет, – и снова мы с Миленой возразили одновременно.
А я повторил:
– Нет. Тут все выглядит длинной продуманной цепочкой событий. И первое звено этой истории находится где-то незадолго до первого визита Вунро в радиорубку. До этого десятилетиями избегал общения и вдруг захотелось? Не верю. Его что-то побудило.
– Но что? – задумчиво поинтересовалась Милена, медленно крутясь в кресле с помощью упираемого в пол костыля. – Чего он вдруг ожил?
– Хороший вопрос, – признал я. – А чем он занимался в те дни?
Мутимир развел руками:
– Да как всегда – в заботах был.
– А конкретней? – чуть надавил я.
– Как упомнить?
– А журнал рабочих записей ведете? – опять ожила Милена. – Кто, когда и что сделал отмечаете где-нибудь?
– Вести – не ведем, – вздохнул старик, но тут же воспрял: – А вот сверяться с таким журналом – сверяемся, чтобы работу себе дополнительную сыскать. А как же! До нас тут люди умные были, все от и до расписали. Где и когда убираться, как часто рычаги дергать, когда осмотр делать. Постойте… ну да… примерно тогда Вунро и читал тот журнал, дело себе выискивая. А потом, помню, оделся он в рабочее, взял малую сумку инструментов и пошел себе трудиться… Мы потом его дня два почти не видели. А возвращался грязнее некуда… и где столько грязи отыскал?
– Куда именно он пошел? – спросил я.
– Где журнал? – Милена подалась в кресле вперед и едва не упала на дернувшегося старика. – Дайте посмотреть!
– Не положено…
– Прекратите уже, – попросил я. – Может, настало время жить своим умом, уважаемый Мутимир? Вы здешний глава. На вас ответственность за Пальмиру. Да и не просим мы ваши священные записи. Нам нужен журнал старых инструкций. Есть такой? Дадите?
– Да дам… дам уж, – завздыхал встающий старик, все еще пребывающие в неуверенности. – Ох, тяжки грехи наши. За что мне эта напасть на склоне лет? Я мечтал тихо и мирно дожить свой век в тепле и счастье… Следуйте за мной…
– Ты подумала о том же, о чем и я? – поинтересовался я, галантно пропустив Милену вперед.
– Мне почему-то кажется, что он что-то нашел, – тихо ответила она. – Что-то такое, что побудило его резко измениться самому… и выйти на связь с луковианцами. Я только предполагаю, но… что если он им рассказал о найденном?
– И они тут же среагировали, – кивнул я. – И первым делом велели устроить губительный саботаж, по сути приказав ему убить…
– А затем совершить суицид, уйдя в снег?
– Ну или там его ждал вездеход. Время подготовиться у них было.
– Тогда он мог что-то унести с собой?
– Тут можно только гадать. Но все же он что-то нашел, – медленно произнес я.
– Что-то настолько важное, что это стоило для луковианцев гибели целого убежища, – добавила Милена. – А ты говоришь, что экспедиции скучны…
– Я этого не говорил, – усмехнулся я, шагая следом за ней по лестнице. – Но такого я даже предположить не мог.
– Арктический детектив в краю воющей вьюги… да что вообще можно такого отыскать в обычном заброшенном ангаре? Стоящего человеческих жизней...
Спасибо за чтение
Вернуться к книге