Перекресток одиночества-4: Часть вторая

Глава 1

Дем Михайлов

ПереКРЕСТок одиночества

Книга четвертая

Часть вторая

Исправленная версия

Глава первая

Когда человека хотят обмануть или скрыть от него что-то важное, то либо отмалчиваются, отделываясь короткими односложными фразами, либо же говорят безостановочно, перегружая его мозг обилием ненужной информации. Луковианец по прозвищу Чифф не умолкал уже третий час.

Я спокойно слушал и пока никак не оценивал эту говорливость, понимая, что его возраст и радость от встречи нового собеседника, плюс само наше местоположение и слегка напряженная от этого атмосфера на борту дают о себе знать.

Чифф выглядел полубезумным знаменитым профессором. Особенно с его носом картошкой, стоящими дыбом пегими волосами, самодельными очками и чуть нездорово блестящими за их стеклами глазами, окруженными паутиной глубоких морщин. Облик дополняла клетчатая теплая рубаха с заплатами на локтях, меховая жилетка, обшитые мехом старые джинсы и красно-белые новогодние носки с оленями, выглядящие чуть ли не новыми. Чифф снял сапоги, как и все мы, а дорожные тапочки лежали на полу под его широким и явно личным коечным местом, требующим особого и более чем подробного описания.

Величать себя по прозвищу, а не по неназванному имени он потребовал сразу же после нашего знакомства, попутно пояснив, что так его прозвал один уже умерший русский, как-то заявив, что луковианец – говорливый и дерганый, как от чифиря. С тем землянином они общались три десятка лет, пока он не покончил жизнь самоубийством, предпочтя этот исход мучительной агонии из-за раздирающих левый бок многомесячных болей. А прозвище прижилось и луковианцу понравилось – он носил его в память об умершем друге.

Чифф был из тех, кто готов разговаривать сутками, но ни слова не сказать лично о себе и своих нуждах или проблемах. Эта та порода людей, кто, сидя на твоей кухне, слушает твое же нытье о всяких житейских мелочах вроде наоравшего начальника или вечно недовольной жены, утешает тебя, говоря, что все будет хорошо, а потом, скажем, через пару месяцев, выясняется, что твой добрый слушатель скончался в ближайшей больничке от терзавшего его годами рака мочевого пузыря…

Я люблю послушать умных людей, а Чифф был не только умен, но еще и обладал пытливым характером, неуемной энергией и способностью обходиться аскетичным бытом. Такими раньше были первые исследователи и путешественники, оставившие после себя обширные путевые заметки, что до сих пор читаются не только взахлеб и с восторгом, но и с легким таким пугливым вопросом – а я бы так смог? Жить в лошадином седле, пить из луж, месяцами спать в клоповниках, не знать одиночества, сталкиваться с опасностями каждый день… Я немало прочел таких сейчас порой полузабытых книг. Взять хотя бы записи Гарина Николая Георгиевича, Пржевальского Николая Михайловича, Арсеньева Владимира Клавдиевича, Федосеева Григория Анисимовича и многих других талантливейших людей. Я немало прочел таких книг. А сидящий напротив меня Чифф… он, пожалуй, и сам мог бы свободно написать пару подобных произведений, где все до последней буквы правдиво и при этом порой пугает до коленной дрожи…

Впрочем, здешние бытовые и житейские условия были повыше аскетичных, но местность, кою мы сейчас неспешно преодолевали, следуя в кильватере за гусеничным вездеходом-бульдозером, была как раз из разряда «пугающих до коленной дрожи». Но внутри влекущей нас машины тепло и достаточно уютно, пара имеющихся окон задернута плотными шерстяными шторами, в руке зажат стакан чая в медном подстаканнике, а спокойная и интересная речь Чиффа заставляет забыть обо всем неприятном вроде того ледяного ущелья снаружи.

Машина была не моя – ее я оставил в родном убежище, велев использовать ежедневно. За нее был в ответе Сергей Блат. Помимо меня здесь находились еще двое землян из моей экспедиционной команды: радист Касьян Кондратович и бородатый Филимон. Первый отвечал за регулярные сеансы связи с базой, а Филимон, как всегда, с удовольствием трудился по хозяйству, в свободное время сидя с кружкой рядом с печуркой и внимательно слушая наши разговоры. В нашей машине было еще трое луковианцев, а еще пятеро сейчас находились в головном бульдозере. Небольшая экспедиция упорно двигалась вперед со скоростью медленно идущего человека. Иногда мы начинали двигаться назад – когда передней машине требовалось больше пространства, чтобы разгрести разбитые ею ледяные и снежные валы. Там, впереди, помимо луковианцев, тряслась сейчас и Милена. Я сам не слышал, но Касьян Кондратович по большому секрету шепнул, что уходила девка с боем, буквально не дав лидеру Замка никакого выбора. В головной машине она сейчас тряслась из желания понаблюдать за механизмами, считай, самодельного бульдозера, построенного луковианцами почти с нуля.

Оба транспорта видали виды, но поддерживались в отличном состоянии, что было заметно буквально по каждой мелочи внутри салона и открытой моему взгляду кабине, где находились двое водителей. Третий луковианец большую часть времени проводил рядом с Филей. Мы путешествовали уже третьи сутки, так что у них было время сдружиться. Касьян Кондратович спал на спальной полке над моей головой. С нашей стороны нары двухэтажные, а напротив – что-то вроде буквы «Н», где горизонтальная черта была кроватью Чиффа, а под ней приткнулся заваленный старыми книгами, бумагами, моделями вездеходов, кусками шестеренок и прочими вещами металлический стол с парой ящиков и вдвинутой под столешницу постукивающей при движении табуреткой. Каждый сантиметр пространства внутри этого перечеркнутого кроватью пенала был занят каким-нибудь приткнутым предметом, схемой, чертежом или рисунком. Там же покачивалась на гвозде винтовка, а в одном из углов плотно закрепили икебану – влитую в прозрачный материал веточку с тремя почти распустившимися розовыми бутонами.

Остальная часть салона вместила в себя еще спальные места, дровяную печь-плиту, несколько закрытых шкафов и вешалок с зимней одеждой. Здесь все продумано до малейшей детали. Нет неиспользованного пространства. Даже под потолком закрепили большие сети из шерстяных веревок, прекрасно удерживающие на себе медвежьи шкуры, запасную одежду, какие-то свертки и все прочее легкое, но объемное. А я вот не додумался – но исправлю эти недочеты сразу по возвращению.

А сейчас мы направлялись к месту, красиво названному станция «Пытливость». До него оставалась еще пара часов хода, деталей об этой промежуточной маршрутной точке я пока не знал, но выведать и не стремился, понимая, что все увижу сам, а пока лучше послушаю Чиффа…

– Там у нас я тоже был профессором. И здесь им остался, – уже не в первый раз повторил старик, разминая левое колено. – Здесь, понятно, никаких академий и учебников нет и в помине. Все приходится познавать самостоятельно. Но я к каждому дню и даже часу стараюсь относиться так, чтобы он проходил либо в познании, либо же в учительстве. С вами вот сейчас разговариваю – и сам учусь, и вам, быть может, чем-нибудь полезным оказаться сумею. Порой слушаю я людей, слушаю, а они все жалуются на те сорок лет одиночной отсидки в тюремном креста. Я удивляюсь! Как они нашли время скучать?! Для меня те сорок лет пролетели в мгновение ока! И ведь столько всего не успел… а как жалею, что со столькими умными людьми общение потерял! Эх! Я бы не отказался вернуться туда на десяток годков – при условии, что не растеряю умственных сил и жажды познания. Да и не все языки еще доучил – вот эстонский, киргизский и чукотский языки хромают!

– На русском вы говорите лучше моего. И при этом говорите естественно – как говорят обычные люди, – заметил я. – И я не слышу ни малейшего акцента. Браво. Все сорок лет прошли в познании и учительстве?

– Я делился чем мог – и люди со мной делились с радостью. Знаешь… за пару дней до того, как сюда угодить, я очень крупно поспорил со своим старшим коллегой. Мы чуть по-разному смотрели на жизнь. Он больше гнался за материальными благами и титулами. И меня корил, что я хожу в одних и тех же штанах годами и что не вылезаю из пыльных библиотек. Деньги у меня всегда водились, но я их тратил только на книги – которые прочитывал, запоминал важное и тут же раздаривал соседям. Он меня все уговаривал скататься с ним и его семьей на море и заодно побывать в разных для нас знаковых и памятных местах. Еще он предлагал свою помощь в постройке уютного жилища для моей будущей семьи… Я с ним был в корне не согласен! Я всегда был уверен, что упор в первой половине жизни надо делать исключительно на совсем иное! Жизнь надо постигать! Вот куда силы тратить надо! Знаний набираться – и причем знаний различного спектра, включая практические навыки… В общем, с коллегой мы во мнениях так и не сошлись. Он ушел обиженным и еще, помню, крикнул, что однажды я пойму, что зря потратил жизнь на познание бесполезного – да будет уже поздно, ведь лучшие годы позади. М-да… мы с ним так больше и не свиделись. Я угодил сюда и… только накопленные знания мне и помогли в тюремном кресте! – откинув голову, Чифф весело и молодо рассмеялся, хлопая себя по размятому колену. – Вот ведь как бывает! А ты как считаешь, Охотник? На что надо делать упор в жизни? Семья? Наука? Что-то иное?

– Сочетать все это в разумных пропорциях? – предположил я. – Так ответит любой обычный человек.

– Но ты ведь необычный, верно? Иначе не сидел бы сейчас здесь…

– Ну…

– Но ты и не влюбленные в материальные блага дурачок. Нет… я наслышан о тебе и твоих делах. Ты человек практичный, деятельный, трезво оценивающий свои силы и возможности. Ты не боишься рисковать и не страшишься навлечь на себя гнев… Ловко ты свистнул ту батарею, я тебе скажу… Как выражаются в твоей родной стране – после этого у многих наших знатно подгорело в одном месте…

– Не слишком красиво вышло, конечно, – хмыкнул я.

– Как по мне – так вполне красиво и даже дерзко, – Чифф снова рассмеялся. – Я как только узнал обо всем, а в те дни я был как раз на станции «Пытливость», так сразу и заявил: он нам и нужен! Ведь, как говорится во многих и наших и ваших историях, умелый и проворный вор всегда в цене. Особенно если вор очутился в королевстве стариков, а сам он еще молодой, сильный и даже не тупой.

– Королевство стариков, – медленно повторил я. – Звучит мрачновато.

– Мрачности тут никакой нет, Охотник. Тут радость. Ведь хороша или плоха была наша жизнь, что подошла к своему стариковскому рубежу… но она была длинной и все еще продолжается. А сколько молодых не сумели перешагнуть за рубеж тридцатилетия? Лично мне – старому, но еще не уставшему от жизни луковианцу – есть чему радоваться. Как и многим другим! Поэтому нет никакой тут мрачности звучания. Мы старики – и это факт, который необходимо признать. Возможно, я мудрее и умнее тебя, Охотник.

– Это почти несомненно.

– Рад, что ты всегда оставляешь хотя бы толику сомнения, – улыбнулся Чифф. – Но при этом я уже стар и немощен. Я все еще твердо держусь на ногах, я могу нести не слишком тяжелый рюкзак, могу даже вырубать дрова из-под снега, когда нужно. Но это, пожалуй, мой максимум – как и для большинства жителей нашего стариковского королевства. Мы находимся в той ситуации, когда глаз видит – да зуб неймет. Так говорите вы. Так теперь говорим и мы – ведь луковианцы переняли очень много от вашей и от других культур. Вернись я сейчас на родную планету – и мне покажутся дикостью тамошние взгляды на жизнь. Но не будем отвлекаться… нам, старикам, не хватает той обычно столь часто не замечаемой физической быстроты – сейчас я говорю как о движении, так и о скорости рефлексов. Но самое-самое главное – нам не хватает дерзости и смелости принять самостоятельное независимое решение. Вечно мы, старики, в чем-то не уверены и все медлим да медлим, норовя больше советоваться, чем предпринимать конкретные шаги. Возможно, мы настолько стары, что просто устали и боимся ошибаться. Ты читал книгу о Маугли? Там старый волк совершает прыжок…

– Акела промахнулся!

– Верно… старый волк промахнулся. А ведь не прыгни – так и промаха бы не было! Вот и мы, старики, медлим во всем, ну а если выбора не осталось и приходится прыгать, то дряхлый прыгун прыгнет слишком поздно или слишком слабо… Скорость, сила, дерзость, готовность принять нешуточные риски, готовность рубить с плеча и сносить головы врагов с плеч – вот чем отличаются молодые вроде тебя от таких стариков, как мы. И вот почему без этой свежей крови наше стариковское королевство обречено на погибель, – сделав небольшую паузу, Чифф, задумчиво рассматривая набросок лошади на стене у изголовья своего «гнезда», спросил: – Будешь спорить с этим утверждением?

– Нет. Так было и так будет – в любой сфере жизни. Старикам нужна сила и дерзость молодых, тогда как тем не хватает стариковской осторожности и мудрости.

– Верно. Молодежи нужна осторожная мудрость, а старикам необходима молодая дерзость. Именно так людские поколения на протяжении развития всех наших цивилизаций дополняли друг друга в совместном бесконечном выживании. При этом старики не только сдерживали своим авторитетом, но и обучали тех, кто позднее сам состарится и станет их преемником, впитав перед этим чужую мудрость, к которой добавит собственную нажитую прозорливость и не забудет поделиться всем этим с новыми молодыми поколениями.

– Портные обучают портняжек…

– Все так. Вот только в нашем стариковском королевстве нет и не будет портняжек, – Чифф помрачнел. – Пусть к нам и приходят новые поколения, но они столь же седые, как и мы сами. Не бывать молодому пытливому блеску в стариковских усталых глазах, а в их душах не бывать смелой безудержной дерзости, что не только толкает порой на почти верную смерть, но и помогает выжить в безнадежных ситуациях. Ты знаешь, что ждет тебя там, за станицей «Пытливость», Охотник. И ты все же вызвался…

– Ну… во-первых, я уже не настолько молод, и блеск в моих глазах поугас. Дерзость сменилась расчетливостью – чему я только рад. А насчет «вызвался», – я медленно покачал головой. – Я никуда не вызывался. Пока я хочу лишь побывать в месте со столь пугающим названием как «Ледяная Душегубка», осмотреться и оценить свои силы и возможности. Если пойму, что еще не готов – продолжения не будет.

– Разумно, – кивнул старый луковианец. – Разумно… Вот только ты забыл спросить, сколько уже раз по пути туда я слышал ровно такие же слова, Охотник.

– И сколько?

– Никак не меньше семи раз, если мне не изменяет память, – вздохнул Чифф и потянулся к висящей на стене тряпичной лоскутной сумке. Достав из нее толстую тетрадь в клеенчатом переплете, он открыл ее примерно посередине, пробежался взглядом по странице и кивнул. – Да. Я не ошибся. И все те, кого я сопровождал к «Душегубке» … все они спокойно глядели мне в глаза и уверяли, что не собираются бездумно рисковать и намереваются трезво оценить свои силы. Они были людьми разными. Людьми трех различных планет и трех различных цивилизаций. Они были разных возрастов и разных полов. Не было у них практически ничего общего. Но теперь появилось. Догадываешься, в чем они теперь одинаковы?

– Все они не вернулись?

– Правильно, Охотник. Все эти трезвые рассудительные люди так и не вернулись. Всех их сожрала непроходимая «Душегубка». А знаешь, почему они погибли?

– Переоценили свои силы?

Чифф грустно улыбнулся:

– Нет. Свои силы они оценили верно. А вот «Душегубку» недооценили сильно. И их трудно за это винить: проклятая ледяная мясорубка хорошо умеет скрывать свои зазубренные клыки и выглядеть как невинный весенний цветок. Ты можешь глядеть на нее часами – но она затаится и не шелохнется. Однако стоит сделать пару шагов внутрь… и ее челюсти сомкнутся, забирая еще одну жертву. Поэтому не надо оценивать свои силы, Охотник. Ты мужик молодой, сильный и ловкий. Что тут оценивать? Ты оценивай саму «Душегубку». И думай о ней не как о гиблом месте, а как о живом, коварном и очень подлом существе, желающем твоей смерти…

– Благодарю за совет, – тихо произнес я, задумчиво откидываясь на вибрирующую стенку вездехода. – Благодарю за совет…

**

Станция «Пытливость» была примерно тем, что может представить себе немного знающий об Арктике человек – скоплением частично занесенных снегом построек, вытянувшихся на самом верху достаточного крутого склона. Сначала мы поднялись на гребень вставшего у нас на пути длинного холма, откуда я через стекла кокпита и увидел станцию, отсюда выглядящую как зажегшееся на несколько мгновений и потухшее скопление белых и желтых тусклых огней. Как только вызванный коротким разговором по рации свет угас, мы снова двинулись за головным вездеходом, быстро преодолевшим очередной спуск. Оторвавшись от нас, бульдозер тяжело покрутился на дне ложбины, пробивая проход, после чего неожиданно отошел в сторону и потушил бортовые огни. Мы прошли в паре метров от тускло освещенного кокпита, ответив кивками на кивки.

– Тут заносов нет, – пояснил стоящий рядом со мной Чифф, как и я, держащийся за спинку водительского кресла. – Можем подняться и сами.

– Разумно, – произнесла сидящая в правом кресле Милена, вернувшаяся к нам несколько часов назад и все еще продолжающая делать заметки, несмотря на тряску и раскачивания машины. – Чтобы не рисковать обеими транспортами и на случай эвакуации со станции?

– Вы очень прозорливы, юная леди, – благожелательно улыбнулся Чифф, нашедший в лице Милены еще одного благодарного слушателя. – Не кладите яйца в одну корзину и не загоняйте вездеходы в одну лузу… Удачно я выразился?

– Не совсем, – хмыкнул я. – Но суть мы уловили. Ого…

Гусеничная машина ходко пошла вверх, вгрызаясь стальными траками в снег. Вскоре стало ясно, что старый луковианец не ошибся – мы вполне справлялись сами, оставляя за собой ровный след. Огни не горели, и мы поднимались почти в полной темноте, а когда оказались выше гребня оставшегося позади холма, то пересекли зыбкую границу между тьмой и светом от Столпа.

Не удержавшись, я покинул кабину и, придерживаясь за специальные скобы и веревочные петли, осторожно шагая по наклонившемуся салону, добрался до задней части машины, где имелось небольшое квадратное окно. Там я чуть потеснил что-то бормочущего Филимона и тоже приник к стеклу.

Столп…

Он был далеко. Впервые так далеко. В такой удаленности от Столпа я не был еще ни разу – даже когда находился внутри летающего тюремного креста. Его бормотливый тоскливый шепот привычно пульсировал в ушах, а сам ледяной колосс продолжал оставаться более чем внушительным, но все же панорама изрядно изменилась и стала фантастичней и угрюмей одновременно. Отсюда очертания невероятного создания просматривались куда отчетливей – порой расстояние решает многое. Длинные застывшие щупальца, нижняя часть мешкообразного тела…

– Жутковато, да? – прошептал Филимон, толкая меня кулаком в плечо. – Вот прямо аж кишки подрагивают пугливо в брюхе… Подрагивают?

– Подрагивают, – подтвердил я, говоря чистую правду.

А что еще можно испытать, глядя на подобное существо? Там вморожена в лед не щука и не палтус. Там застыл в ледяном плену монстр, способный за раз сожрать даже не укладывающееся в голове количество людей. И в подобных случаях внешний вид уже не особо и важен, ведь страшат не щупальца, а кошмарной жуткости деяния…

Разумна ли эта тварь в привычном для нас понимании?

А если да – то осознает ли, что приманивает и пожирает таких же разумных, как и она сама?

А может ли медуза быть разумной, но при этом находиться не просто на несколько ступеней выше нас по развитию, но подниматься вообще по другой, параллельной лестнице разумности?

И тогда не являемся ли мы для этой твари кем-то вроде лошадей или дельфинов по уровню развития?

А ведь мы едим лошадей и дельфинов без особого сожаления – как и поедаем множество других живых созданий.

Я сам – убежденный мясоед и менять пищевые привычки не собираюсь. Но сейчас, глядя на невероятную картину через квадратное окно в стальной корме вездехода, я искренне рад, что наши земные овцы и куры не научились строить заговоры…

Насмотревшийся Филимон с удовлетворенным вздохом отвалился от окна и, пользуясь почти выровнявшимся положением машины, неспешно пошел к своему месту. Мне тоже уже не хотелось вглядываться в светящийся лед, и я опустил взгляд чуть ниже, смотря при этом поверх вершин не столь высоких, как штурмуемый нами, холмов.

По пути сюда мы прошли длинным широким ущельем. Мы двигались между угрюмых ледяных стен с редкими земляными и каменными вкраплениями. Останавливались дважды, выгружая какие-то свертки, передавая их встречающим закутанным в меха фигурам. Перебрасывались с ними несколькими фразами, после чего двигались дальше. Оба раза я покидал машину и без малейшего стеснения осматривался. В первый раз мы оказались рядом с вмороженным в лед одноэтажным зданьицем с наглухо закрытыми металлическими ставнями окнами. Через открывшуюся ненадолго дверь и открытый тамбур я успел разглядеть на первом этаже небольшую комнату с обложенной кирпичами и камнями буржуйкой, пару покрытых шкурами коек и какую-то аппаратуру на длинном столе у стены. После того как мы снова пришли в движение, ущелье превратилось в ледяной тоннель, уходящий все глубже под землю. Помню, как я невольно поежился, представив нависшую над медленно ползущими стальными коробочками массу снега и льда…

По неправильной формы тоннелю мы двигались около часа. Не знаю, сколько километров мы прошли, но кольцевую зону падения сбитых Столпом тюремных крестов пересекли именно тогда. Об этом нам рассказал Чифф, не без гордости сообщивший, что именно он открыл этот подземный естественный проход и он же состоял в первой десятидневной экспедиции, когда они пешими пробивались в темноте сквозь снежные заносы. В той экспедиции погибли четверо упрямых стариков, а еще двое серьезно обморозились и после этого долго не прожили. Но потери были не зря – им удалось пройти через тоннель насквозь, провести разведку, через силу подняться по ветренному снежному склону и обнаружить место, за которое они сумели зацепиться и позднее обжить. Так появилась станция «Пытливость».

Вторая остановка была сразу после завершения тоннеля. Встречающие вышли из узкой невысокой щели в ледяной стене. В ней же они и исчезли, утащив за собой большие свертки.

Все это наглядно показывало, насколько сильно луковианцы оторвались от нас, землян. Пока мы там социальными классами мерились и похлебку с особыми добавками жадно хлебали, луковианские седоголовые разведчики упрямо тыкались во все стороны, щедро отдавая жизни, но при этом делая открытие за открытием. Они платили кровью за каждое мелкое открытие – порой даже слишком мелкое и по отдельности не стоящее человеческой жизни. Но вот сумму этих открытий мелочью уже не назвать…

Что ж… не в укор нам, но в похвалу им…

Вездеход выровнялся, проехал еще несколько метров и остановился. От кабины послышался голос Чиффа:

– Прибыли! Станция «Пытливость»! – не выдержав, он сбился со звучного серьезного тона и, по-мальчишески смешливо всхлипнув, добавил: – Добро пожаловать на экскурсию, друзья мои. И я с немалым удовольствием выступлю гидом по этому гиблому месту…

Глава 2

Глава вторая

Притаившаяся у гребня высокого изогнутого холма станция красиво и удивительно органично вписалась в этот мрачный снежный пейзаж. Почему-то мне сразу вспомнились многие старые фильмы об альпинизме и о покорении полюсов. Ведь именно в тех книгах я неоднократно видел такие вот невысокие каменные строения с низкими крышами, но удивительно толстыми стенами, подслеповатыми щелочками окошек, выдающимися вперед тамбурами и дверьми, в которые не войти, не согнувшись в три погибели. На крышах – снежная шапка, белая вата укутала и стены везде, где ее не отбросили прочь старательные лопаты. Вездеход подошел к самой большой постройке вплотную, почти коснувшись примыкающего к дверям тамбура защитного навеса.

Покинув машину, я не стал торопиться внутрь, предпочтя встать под навес и оглядеться, благо несколько достаточно мощных ламп давали много света. Первое, куда смотрит в наших снежных краях бывалый человек, так это себе под ноги, а потом оглядывает округу. Снег здесь был убран до каменистого основания вершины. Не везде, конечно, вокруг нас громоздились целые валы, позволяющие частично защититься от пронзительно холодного ветра.

Я не заметил ни единого снежного червя, не говоря уже о медведях. В небе тоже хватало опасностей, но туда смотреть было бесполезно – что разглядишь в забитой снежной порошей черноте?

Вокруг вообще ничего живого – не считая нас, конечно. Заметив узкую тропинку, я вопросительно глянул на закутанного в меха Чиффа и тот кивнул, разрешая. Пройдя прикрытой узким навесом утоптанной дорожкой, через десяток шагов я оказался у края частично заметенного снегом углубления с выложенными снежными блоками краями. Припорошенное белым, тут в обилии лежало то, что в научных кабинетах принято нарекать неизбежными органическими отходами, а в быту называют просто – помойка. Я разглядел медвежьи кости и даже обрывки шкур. А вот это странно… Над ответом голову ломать не хотелось, так что я просто вернулся к навесу и, шагая рядом с Чиффом (мы последние, кто остался снаружи), вопросительно на него уставился. Он ответил не сразу. Сначала мы зашли в тамбур, гулко хлопнули дверью, и там, стряхивая с себя снег, пока я опускал на скобы тяжелый засов, луковианец пояснил:

– Тут живности нет. Вообще. Холм крутой, снега здесь задерживается мало, еды для нее никакой. Только летающие твари иногда добираются, но редко. Очень редко. Обычно весь скудный мусор мы сжигаем, но тут с дровами плоховато, и посему без небольшого могильника не обойтись. Впрочем, земле никакого вреда от этого нет.

– Никакого, – кивнул я, стягивая шапку и проходя за ним в следующую дверь.

И я не покривил душой.

Там, на Земле, люди наносят планете колоссальный вред своими отходами. Но это там. А здесь?

Здешние наши отходы по своему составу сравнимы, наверное, с отходами в раннем Средневековье. Что мы здесь выбрасываем? Да только то, что не можем как-то использовать или сжечь. В основном в мусор уходят до этого хорошо вываренные крупные медвежьи кости, хотя сейчас в Холле их начали потихоньку дробить до состояния муки. Сжигаемые нами отходы не токсичны. При производстве чего-либо не используются химикаты – попросту из-за их отсутствия. Единственной известной мне потенциально ядовитой субстанцией является драгоценная красная смазка, использующаяся во всех здешних механизмах. Она уходит в землю при крушении упавших тюремных крестов. Но еще не факт, что наносит вред экологии.

Хотя, честно говоря, я о здешней экологии и ее сохранности вообще не думал и впредь не собираюсь. Я не настолько свят, чтобы думать об экологической сохранности собственной тюрьмы. А о помойке я хотел чуть больше пояснений лишь по причине моего удивления отсутствию вездесущих снежных червей. А вот Чифф об экологии упомянул сразу – причем с той характерной интонацией, с какой люди искренне говорят о вещах достаточно важных.

За тамбуром оказался узкий и короткий коридор, полный запахов просыхающей зимней обуви, меха и портянок. Места было так мало, что мы вдвоем с Чиффом едва развернулись. С трудом найдя свободные места на вешалках, мы развесили свою одежду и, ступая по медвежьим шкурам, вошли в следующее помещение, причем я старательно пригибал голову, чтобы не ударится о низкий косяк. Дверные проемы здесь ровно такие же, как в древних постройках, когда люди не были столь высокими, как мои современники. Но луковианцы не особо отличаются от землян по росту, а характерная узость дверей скорее говорит об экономии собирающегося под потолком душного тепла. Впрочем, я бы назвал это скорее мерой предосторожности на черный день, а не вынужденным решением – в просторной общей комнате было светло и тепло. А знакомый рычаг я обнаружил мгновенно, причем он торчал не из стены, а из кирпичной колонны, стоящей посреди помещения и доходящей почти до потолка. Размеры не столь уж и большие, верхняя часть колонны испускает ровный свет, а внизу – по периметру – подающие нагретый воздух стальные решетки. Здесь не жарко, хотя воздух довольно тяжелый. У дальней стены стояли два незнакомых старика. Они держались за что-то вроде уходящего в дыру в стене багра и ожесточенно дергали его вперед-назад. Пока я наблюдал, багор резко ушел вперед, отчего старики едва не упали, но заученным движением выставили ноги и уперлись в стену.

– Ледяные пробки в вентиляции, – пояснил Чифф. – Наш главный бич. Чем влажнее воздух – тем быстрее зарастают льдом все отверстия. Перекусишь? Или…

– Я бы лучше глянул в обещанный бинокль, – произнес я, заканчивая осматриваться и всем телом поворачиваясь к двери в противоположной от Столпа стене.

Тут имелось еще несколько куда более узких и неприглядных дверей, но одна из них наверняка вела в туалет, а вторая – в какую-нибудь кладовку со съестными припасами. Все остальное нормально поместилось в общей комнате, хотя особо и размещать было нечего – обстановка спартанская. Стоящие достаточно хаотично двухэтажные нары могли дать приют десяти людям. Столько же едоков мог вместить длинный узкий стол с двумя лавками. В углу притулилась печь с плитой, примерно такая же, как в доставившем нас сюда вездеходе. На полу –потасканные посеревшие медвежьи шкуры, на стенах висит сменная одежда, оружие, тряпичные сумки с неизвестным содержимым. В общем, станция «Пытливость» – ее жилая часть – выглядела именно так, как и должна. Здесь все же не санаторий и даже не обычное место работы, а именно что небольшая полярная станция, стоящая на вершине обдуваемого свирепыми ветрами холма.

Я не ошибся – кивнувший луковианец подвел меня именно к той одинокой двери. Ступив за порог, я удивленно заморгал от острого чувства дежавю. Мы оказались в ровно таком же пункте наблюдения, как и в Пальмире. Впрочем, сходство было только в самом помещении и в наличии закрытого стальными ставнями длинного обзорного окна. Консоль управления имелась всего одна, и над ней явно хорошенько поработали, убрав большую часть приборов и тумблеров. Под потолком горела одинокая лампа, освещающая угловой столик и лежащий на нем такой же одинокий бинокль. В рубке никого не было.

– В ту первую экспедицию, в чьем составе я имел честь и счастье оказаться, мы добрались как раз до этого лежащего на вершине отсека, – заговорил Чифф, подходя к консоли. – К нему были прикреплены длинные тросы, ведущие через вершину и уходящие вниз по склону. Позднее, уже в следующих экспедициях, что стали чуть менее напоминать игры со смертью, мы спустились ниже и там откопали останки большого летающего судна.

– Крест?

– Крест, – согласился Чифф. – Но раза в четыре больше обычного, если судить по обломкам. Мы пытались восстановить картину произошедшего, и у нас получился следующий вывод: мощный летающий транспорт доставлял ближе к Столпу отдельные модули будущей базы. Но что-то пошло не так. Модуль упал на вершину холма с небольшой высоты и почти не пострадал, а вот транспорт врезался в склон и был уничтожен. На его борту мы нашли двадцать семь пассажиров.

– Ого.

– Все они погибли. Одеяния походные, больше всего похожие на армейскую форму, но с разными шевронами и прочими знаками отличия. Скорей всего, там были не только солдаты, но и представители инженерных и исследовательских отрядов. Тела мы оставили там. С креста сняли все полезное, позднее дополнив это собственными припасами и создав систему жизнеобеспечения для станции «Пытливость». Остальное так и осталось лежать ниже по склону – и если ты решишься спуститься по нему, то твой путь будет лежать мимо братской могилы.

Я молча пожал плечами. Чем здесь впечатляться? Тут повсюду мертвые тела. Мне уже не вспомнить, сколько раз я находил замерзших до каменной твердости покойников в своих вылазках. Сначала были какие-то эмоции. А сейчас осталась разве что смутная жалость – и то только к тем, кто освободился после долгого срока, но так и не добрел до спасительного убежища.

– А вот там за окном то, ради чего мы старались зацепиться за вершину обледенелого холма, – Чифф ладонью переключил сразу два тумблера, и лязгнувшие за стеклом стальные ставни начали расползаться.

За спиной стукнула дверь, но оборачиваться я не стал. И так ясно, что мои спутники из родного убежища не могли пропустить главный гвоздь обещанной программы – и я вполне разделял их любопытство. Поэтому попусту крутить головой я не собирался, вместо это шагнув к столику и вовремя сграбастав бинокль – жадную руку Милены опередил буквально на секунду. Не обращая внимания на ее разочарованное цыканье, я задумчиво глянул на темень за стеклом и вопросительно уставился на Чиффа. Тот, понимающе усмехнувшись, щелкнул еще одним тумблером, и далеко внизу зажегся яркий оазис света. На него я бинокль и навел, одновременно вспоминая все рассказанное луковианцами во время той памятной беседы в Центре. В результате глазами я уставился на хаотичное нагромождение бело-серых высоких объектов, тесно сгрудившихся под холмом, а в моих ушах зазвучал ровный и немного опечаленный голос старого луковианского дипломата и дельца. Впрочем, плох тот дипломат, что не является дельцом.

– Сераки, – произнес тогда окутанный сигаретным дымом старик. – Проклятые сераки убили всех…

Их я сейчас и видел – впервые в жизни вживую. До этого эти красивые и жутко опасные природные объекты встречались мне только на видео о покорении гор. Еще я много читал о них, но печатное слово хоть и будоражит фантазию, все же не в состоянии передать всю ту исходящую от этих внешне безобидных ледяных образований угрозу. За эти дни я узнал о них еще больше и сейчас старался увязать всю информацию в голове, медленно обозревая лежащий там, внизу, кошмар.

Ледяные клыки, ледяные колонны, столпы смерти, погибель альпинистов – у сераков много названий. Чаще всего они встречаются у передней кромки горного ледника. Представляют собой нагромождение ледяных шатких колонн и огромных порой глыб. Между этими образованиями имеются узкие сумрачные проходы. Некоторые из этих ходов более чем широки и выглядят прогулочными дорожками, в другие едва протиснешься, в некоторые не просунешь и руку. Величественные поля сераков выглядят красиво и монументально. Человек неопытный даже и не осознает опасности, глядя на них. Но на самом деле это воплощение непредсказуемости и ужаса. Сераки вполне можно и нужно сравнивать с русской рулеткой. В рулетке тебе необходимо вставить единственный патрон в револьверный барабан, потом крутнуть, поднести ствол к виску и нажать спуск – так ты глупо испытаешь свою удачу. В случае с сераками достаточно просто войти в этот лабиринт и попытаться пройти его насквозь. Может быть, тебе повезет. А может быть, нет, и от тебя останется лишь растертое красное длинное пятно и размозжённые кости…

Сераки неустойчивы. И они склонны обрушиваться. Причем случается это мгновенно и зачастую беззвучно.

Раз! И многотонная ледяная колонна с основанием метров в пять вдруг буднично заваливается на идущую мимо нее группу альпинистов. Они могут даже не успеть заметить опасность, а затем свет просто навсегда погаснет в их глазах.

Каждый год сераки там, на Земле, убивают кучу народа. Да, не так уж много, если смотреть на общее число погибших, но ведь и в ледники лезет не так много народа. Так что это настоящие убийцы всего живого. Они реальное предостережение всем тем наглым упрямцам, что вздумали покорить снежную вершину: «Эй, ты! Видишь? Мы стоим у тебя на пути – и хотим убить тебя! Не лезь!». Но люди отчаянны. Люди лезут. Кто-то проходит, а кто-то погибает…

И как раз сейчас я и видел одно из таких безмолвных, но при этом очень громких предостережений – там, внизу под холмом. Я видел длинный и будто изломанный ледяной язык, выходящий прямо из крутого белого склона. Склон этот принадлежал не холму, о нет. Поведя биноклем, я осмотрел склон сначала в одном направлении, а затем в другом – насколько хватило освещения. Высоченная, примерно тридцатиметровая стена поднималась и будто бы нависала над нами, выглядя как моментально заледеневшая стена цунами. Хотя истинной высоты этой невероятной преграды я различить не мог – мешала сплошная снежная круговерть, несущаяся вдоль склона с бешенной скоростью. Ветер настолько сильный, что на высоте в сорок с чем-то метров легко отрывает человека от скалы и швыряет в пустоту – это я узнал от луковианцев, что уже пытались дважды покорить стену, оба раза потеряв по человеку. По их словам, чем выше лезешь, тем сначала отвесней становится стена, а затем и вовсе появляется негативный уклон, что делает дальнейший подъем невозможным – даже без учета бешеной стужи. Холод там, наверху, адский – поэтому даже подготовленный молодой альпинист долго не продержится. Стену не перевалить. Но можно пройти ее насквозь: ведь то изломанное остроконечное поле из множества ледяных пиков в буквальном смысле слова вылазит из окутанной стылым туманом едва заметной дыры в основании склона.

Можно… теоретически.

На практике этого доказать не удалось – все попытавшиеся пройти через «Ледяную Душегубку» смельчаки погибли или пропали. Чаще всего моменты их гибели фиксировались свидетелями – наблюдавшими в том числе и прямо отсюда, стоя с биноклем у стекла.

Передав бинокль Филимону – Милена уже успела выпросить у кого-то экземпляр для себя – я задумчиво приложил ладонь к холодному стеклу и повернулся к Чиффу. Он правильно прочитал эмоцию в моих глазах – я смотрел на него с состраданием – и медленно кивнул:

– Да… я знал каждого из них. Мы беседовали. Вместе кушали. Смеялись. Храбрились. А затем я отправлял их вниз, а сам брался дрожащей рукой за этот бинокль и наблюдал, боясь сделать излишне глубокий вдох, словно это могло бы спровоцировать обрушение проклятых сераков.

– Невыносимая тяжесть ответственности, – вздохнул я. – Проклятье выжившего.

– Я будто палач, – прошелестел Чифф. – Порой я безумно жалею об открытии этого места. Не перевали я тогда на остатках чистого упрямства через гребень… сколько людей все еще жило бы? Я ощущаю острую вину…

– Не стоит, – улыбнулся я и в ответ на удивленный и даже обиженный взгляд пояснил: – Туда толкаете людей не вы. Их толкают лидеры вашего убежища. В то время как ваша личная задача состоит лишь в том, чтобы честно предупредить обо всех опасностях и как можно лучше подготовить следующих кандидатов к тяжелому пути. Так что я вас не виню. А за меня так точно можете не переживать – даже если я решусь и погибну в попытке, то это будет мое собственное решение и ничье больше.

Прежде чем он успел обдумать мои слова и как-то возразить, я уже перешел к более важному делу:

– А спуститься туда когда можно? Отсюда я ничего решать не буду. Сначала хочу побывать, внизу, и ощутить все вживую.

– Выпьем чаю – и можно отправляться, – вздохнул Чифф, указывая рукой на дверь. – Прошу.

– Мы пока здесь побудем, – ответила Милена, стоя рядом с Филимоном и вглядываясь вниз. – Как же жутко красиво… и прямо сейчас я готова отдать десять лет жизни за возвращение моих ног… да я и двадцать отдам!

– Как же легко вы, молодые, раскидываетесь десятками лет, – старый луковианец укоризненно покачал головой. – Я уже почти добрел до своего рубежа смерти. Еще шажок к бездне – и я с готовностью отдам левую руку и обе ноги по колено за пять-десять лет жизни… Столько еще не сделано… столько всего не увидено… столько всего не обдумано… Пойдем, Охотник. Я угощу тебя крепким сладким чаем. Он придает силу телу, ясность уму и отгоняет седую тоску…

– Красиво сказано…

– А потом я покажу тебе памятную надпись о том, кто был во всем похож на тебя, Охотник. Такой же молодой, сильный…

– И даже не тупой?

– Упрямый и смелый. Он тоже был с Земли, как и ты. А в знании гор и таящихся в них опасностей он был куда опытнее тебя.

– Кто он?

– Выпьем чаю. И я покажу, а затем и расскажу те крохи, что знаю о нем…

**

– «Анатолий Б.», – прочитал я, глядя на очищенную от снега полосу на серой каменной глыбе метрах в пятнадцати от вала ледяных осколков, окаймляющего первые ряды каплевидного поля сераков, зажатого между скальными исполосованными стенами каменного кармана. Через вал переползала волна мутного белого тумана, истончающаяся и исчезающая шагов за десять до нас. – Кто он?

– Один из тех, кто ушел в туман сераков. Ушел и не вернулся, – просто ответил закутанный в меха Чифф.

– Действительно, немного о нем известно, – хмыкнул я, продолжая смотреть на земное мало что говорящее имя. – Еще что-нибудь?

– Землянин. Это точно. Вроде бы альпинист. Молчалив. Очень молчалив. Вытянутое, чуть грустное лицо, синие глаза, светлые волосы. После крушения креста он вышел на нас. Стремился к вам, землянам, часто смотрел в небо, где крутились искры летающих крестов. Все, что нам удалось от него добиться – его никто не похищал в обычном для нас понимании. Его с другом захлестнула снежная горная лавина. Тьма. А затем он очнулся уже в тюремном кресте…

– Давно это было?

– Что именно?

Я пожал плечами:

– Да все даты сгодятся.

– Ну… в тюрьме он пробыл, по его словам, не меньше пятнадцати лет. После крушения, потери руки и других серьезных травм восстанавливался еще два года. Старательно приводил себя в форму, участвовал в охотах. Собирался к ближайшему бункеру землян. Но потом узнал от меня об этом месте и тут же попросился сюда. Осмотревшись – а ходил он тут кругами два дня – принял решение, снарядился и… ушел, улыбнувшись напоследок и сказав, что должен отыскать друга. Вот и все, что я знаю о нем.

– Анатолий Б., – повторил я задумчиво, глядя на языки клубящегося над ледяным валом тумана. – Он ходил тут вокруг два дня?

– Излазил все вокруг. И ночевал здесь же в палатке. Один. Минусовую температуру он переносил играючи. Снега не боялся.

– Вот и я побуду здесь, – кивнул я, поворачиваясь к Чифу. – Один.

– И сколько?

– Дня два минимум, – улыбнулся я, сбрасывая с плеч рюкзак.

– Нам надо многое обговорить и…

Я мягко прервал старика:

– Я пока не принял никакого решения, Чифф. Для начала я хочу побыть здесь. Осмотреться. Подумать. Если есть какие-нибудь записи об этом месте на моем языке – я с радостью их прочту.

Помедлив, луковианец кивнул:

– Что ж… твое право, Охотник. Ты получишь все необходимое: палатку, записи, термос с горячим чаем и одиночество…

**

Рядом с насмешливо высунутым изо рта горы шипастым ледяным языком, по которому или через который мне предстояло пройти, я провел целые сутки.

Немалую часть дня я потратил на неспешное блуждание и отстраненное любование языком со всех сторон. Я ни о чем не думал. Я просто рассматривал грозные ледяные пики, прислушивался к неумолчному хрусту, скрежету и звону, доносящимся из ледяного лабиринта. Первое время эти звуки нервировали, напоминая о возможной атаке медведей или летающих червей. Но вскоре я убедился, что здесь действительно нет никакой жизни. Вообще никакой. На снегу ни единого отпечатка, ни единого змеящегося следа. Да и сам воздух был достаточно чист – тут, внизу. С небес падала снежная пыль, но она почти не мешала. И что удивительно – тут было куда светлее, чем по ту сторону длинного высокого холма. Как я понял, хотя не уверен в правоте своей догадки, источаемый далеким Столпом свет неким образом отражался от ледяных склонов над ледником, рассеянным пологом падая вниз. В результате тут все выглядело зимним рассветным утром.

Вторую половину дня я провел в одиноком безмолвном лежании и сидении на мною созданном пятачке, расположенном метрах в десяти на склоне, продолжая изучать ледник, но уже с другого ракурса. От ветра меня защищали две выложенные из вырезанных плотных снежных блоков параллельные стены, между которыми я обустроил мягкое ложе, а в качестве крыши накинул медвежью шкуру. Пока сооружал простенькое укрытие, меня то и дело прерывал злой пугающий треск, вынуждающий резко поворачиваться к леднику, чтобы увидеть очередное его грозное предупреждение: неожиданное быстрое падение многотонных глыб или же их резкое смещение с места. И то и то смертельно – если окажешься на пути. Либо расплющит, либо разотрет в порошок…

Страшно. И это хорошо.

«Бойся, Охотник. Бойся», – эти слова я уже не раз повторил себе, пока до рези в глазах вглядывался в то, как обрушивалась и менялась часть смертоносного лабиринта. Я все еще не уловил какой-либо закономерности, но вряд ли она вообще имелась. Ледник просто временами приходил в движение, когда из дыры в склоне выдавливалась очередная гигантская порция замороженной воды. Выдавливалась оттуда, куда так сильно хотели попасть луковианцы, а теперь и я.

Кстати, закономерность кое-какая все же была, но для меня она не имела ни малейшей ценности. И вся целиком она вмещалась в простые и страшные слова Филимона, оброненные им почти машинально, после того как Чифф, грустно улыбаясь, рассказал нам о ней.

Старик Филя сказал просто: «Сколько мяса вошло – столько и вышло. Мясорубка».

Ну да…

Вместе с новыми выдавливаемыми из горы глыбами льда, трескающимися, расходящимися на отдельные клыки и шпили, выходили раздавленные и чаще всего не опознаваемые мертвые тела. Гора возвращала тех, кто осмелился войти в ее окутанное стылым туманом темное чрево. Насмешливо выбрасывала расплющенные трупы, как сор из избы…

Ночь я провел там же, на склоне, и выспался отлично, хотя изредка меня будил резкий, как выстрел, треск, а затем тяжелый приглушенный грохот падения очередного иззубренного клыка. Ледник жил своей жизнью, миллиметр за миллиметром уползая прочь от дыры.

С рассветом ко мне поднялся Чифф, принесший с собой рюкзак со спальным мешком и пару термосов с горячим питьем. Загодя увидев его приближение, я заставил себя выбраться из нагретого теплого логова и успел подготовить лежанку и для него. Дело уже привычное и достаточно быстрое.

Перед тем как устроиться рядом со мной, старик несколько секунд вглядывался в мои глаза, после чего покачал головой и глухо обронил сквозь обматывающий нижнюю часть лица шарф:

– Ты почти решился, Охотник.

– Почти, – кивнул я, произнеся первое слово больше чем за сутки.

– Я рад. Но я и опечален. Ты не забыл? Сераки обманчивы, Охотник. Эти прирожденные убийцы предпочитают сначала заманить свою жертву…

Махнув рукой, он, бормоча что-то совсем уж неразборчивое, опустился на колени, привычно развязал сверток со шкурой, вытащил из нее спальный мешок, умело все разложил и в два счета забрался внутрь, тем самым выдавая свою немалую опытность. Хотя то, насколько этот старик опытен на открытой местности, видно по его легкому привычному передвижению. Он действительно побывал в немалом количестве разведывательных вылазок. Я опустился рядом и вновь обратил взгляд на поле сераков под нами, успев заметить, как беззвучно отломилась и рухнула вершина красивого пика, канув в темный проход между глыбами. Отсюда все выглядело безобидно, но на самом деле с многометровой высоты рухнули несколько центнеров льда.

– Прежде чем мы начнем обещанную тебе откровенную беседу… – заговорил Чифф, заскрипев крышкой термоса, – не расскажешь, для чего ты решил целые сутки пробыть здесь в одиночестве? Одиночное созерцание может успокоить или взбудоражить душу, но никак не заменит годы коллективного наблюдения за этим местом. Мы знаем больше тебя. А наши журналы знают еще больше – Милена как раз уселась за их изучение.

– Записи на нашем языке?

– Ей переводят.

– Каждую запись? – ровно спросил я. – Каждое слово?

– Вы, земляне, недоверчивы…

– А вы?

– И мы тоже, – вздохнул Чифф. – Раньше мы не были такими. Быть может, чем старше цивилизация, тем больше в ней мерзкого и липкого? Быть может, есть некий сакральный смысл в явлении гигантского монстра, что нещадно пропалывает наши ряды и тем самым очищает их?

Я невольно рассмеялся:

– Вряд ли эта попахивающая геноцидом теория получит широкую популярность среди народных масс.

– Это всего лишь горькая шутка. Но вот что я тебе расскажу, Охотник, – протянув мне кружку и убедившись, что внимательно слушаю, Чифф продолжил: – Если верны те обрывочные сведения, что получены нами о здешней истории из переведенных найденных книг, то эта планета видела куда меньше мировых войн, чем наши с тобой. Да, здесь тоже были междоусобицы, но куда более локальные и далеко не столь кровопролитные.

– И неудивительно, – хмыкнул я. – У них был общий враг. А у нас его нет. Во всяком случае, у планеты Земля.

– Нет его и у Луковии.

– А зачем Милена изучает те записи? – чуть запоздало задумался я вслух. – Что в них такого?

– Там собранные за годы таблицы активности ледника. Записи достаточно систематичны и подробны.

– Но зачем ей это?

– О… ты удивишься…

– Почти уверен в этом.

– Милена заносит данные в свой переносной компьютер, параллельно дорабатывая программный код какого-то приложения. Она просила передать, что для завершения ей потребуется еще несколько дней.

– И что должно сделать это приложение?

Чифф удивленно поморгал, кашлянул и тихо ответил:

– Программа покажет динамику роста всего ледника и поведение наиболее активных и опасных зон за все время наблюдения. К ней же Милена планирует прикрепить, как она выразилась, координаты входов в ледник всех, кто уходил туда до тебя, с обязательно отметкой мест их гибели, если таковые зафиксированы. Так же она добавит какие-то графики и… честно говоря, я понял далеко не все из сказанного ею. Но она собралась учесть буквально все, что-то упомянув даже о возрасте тех, кто пытался и погиб. Она сообщила, что внесет в программу вообще все имеющиеся данные, что позволит развернуть информацию наглядно и вычленить особо опасные места, ошибки предыдущих попыток и… дальше я, несмотря на свой, смею надеяться, достаточно высокий интеллект, начал терять нить диалога… Новое поколение… оно порой пугает своей удивительной и при этом несколько потусторонней решимостью перевести в цифру, систематизировать и превратить в наглядные графики вообще все вокруг… Знаешь, Охотник… – Чифф снова несколько раз часто моргнул покрасневшими веками и вдруг признался: – Я устарел… морально и физически. Меня пора списывать со счетов.

– Это не так.

– Боюсь, что именно так. Сегодня я плакал там, в тамбуре. Недолго и не особо горько, но плакал. И поверь, Охотник – мои слезы были вызваны не собственной отсталостью в некоторых вопросах, а пониманием, что я все же виноват…

– Не совсем понял.

– Ну… все эти годы, отправляя людей, считай, на верную смерть, а затем в буквальном смысле слова наблюдая за их гибелью, я все время утешал себя с помощью холодной высокомерной уверенности в том, что лично я, как ученый, предусмотрел каждую мелочь, каждый аспект, и что с моей лично стороны не допущено ни малейших недочетов. Я сделал все что мог. Понимаешь?

– Теперь понимаю.

– И вот после череды трагичных смертей появляется молодая деловитая девчонка, что с некоторым даже презрением осматривает забитую исписанными тетрадями и журналами полку, затем бегло изучает их и принимается за кардинальную переделку всей нашей устоявшейся и, как оказалось, не учитывающей множество тонкостей системы… При виде этой сосредоточенно глядящей в мерцающий экран девчонки я ощутил себя бесполезным слезливым стариком…

– Это вы зря.

– Зря? Когда я уходил, она крутила в руках собранную буквально из мусора камеру, задумчиво прикидывая, удастся ли ей установить за ледником круглосуточное видеонаблюдение, и чтобы еще одна программа автоматически заносила в базу данных все зафиксированные камерой изменения внутри ледника…

– Потусторонняя решимость новых поколений дополняет их любовь к глобальной цифровизации, – рассмеялся я. – Это неизбежно. И, как оказалось, неизбежно даже здесь – в сердце чужой нам ледяной пустыни на другой планете. Но вы все же зря списываете себя со счетов.

– О… – Чифф неожиданно улыбнулся. – Зря или нет, мы выясним очень скоро.

– Это как?

– Если ты решишься попытаться и перед выходом внимательно изучишь систематизированные Миленой данные…

– И если у меня получится…

– То это вполне докажет, что таким, как я, давно пора на свалку истории – кстати, удивительно меткое земное выражение.

– Или же докажет существование такой штуки, как везение, – хмыкнул я, снова обращая взгляд на мерцающий ледник.

– Ты, главное, не торопись, Охотник. С новыми данными или нет, с новым подходом или без него, но только не торопись. Не позволяй леднику обмануть себя и оставайся в стороне от него до тех пор, пока не ощутишь уверенность в своих силах.

– Торопиться и не собираюсь, – уверил я старика. – Но в ледник отправлюсь где-то через час.

– Что?!

– Я не собираюсь углубляться в него, – успокаивающе улыбнулся я. – Войду на несколько шагов. Мне надо понять, насколько там темно, как сильно скользко и тесно…

– Многие данные есть в наших тетрадях.

– Теория никогда не заменит практику, Чифф.

– Я понимаю. Но ты торопишься – хотя я и предупреждал. Мы прибыли сюда не ради твоей гибели.

– Практика незаменима, – убежденно повторил я. – А еще мне нужно привыкнуть к новым условиям. Поэтому я буду делать по-своему. Вы уже не обессудьте.

– Даже и пытаться не буду, – проворчал Чифф. – Закуришь?

– Закурю, – кивнул я, протягивая руку за сигаретой. – Спасибо.

– Анатолий, тот что исчез там, в тумане и темноте… его тело так и не показалось. Хотя оно где-то там, конечно. Но он, как мне кажется, ушел дальше всех прочих. Если и погиб – то уже внутри склона.

– И что?

– Он тоже делал немало пробных вылазок внутрь лабиринта сераков.

– Как много? – деловито спросил я.

Чифф честно постарался припомнить:

– Шесть… может, восемь… но в журналах перечислены все его пробные вылазки.

– Значит, мне понадобится не меньше десяти, а то и пятнадцати, – подытожил я, радуясь полезной информации. – Я все же не альпинист, и опыта у меня маловато, – затянувшись горьким дымом, я поинтересовался: – Перейдем к главному? Поговорим о цели всей этой авантюры?

– Ради этого я сюда и пришел, – кивнул Чифф. – Ради это мы все сюда пришли…

**

В тот день я зашел в ледяной лабиринт и вышел из него больше двадцати раза. Количество «туда» и «обратно» сошлось, означая, что я сумел выжить и вернуться. К делу я подошел серьезно и вдумчиво, стараясь применить на практике весь имевшийся у меня максимум навыков.

В первый раз я зашел в сумрачный лабиринт всего на пару шагов и остановился. Мне нестерпимо сильно захотелось поскорее убраться отсюда, но я пересилил это чувство и заставил себя остаться внутри на следующие десять минут. Я просто стоял, глядя куда угодно, но только не назад. Я смотрел на припорошенные инеем ледяные стены по сторонам, глядел на скользкий ледяной пол и на светлую далекую полосу «неба» над головой. Когда назначенное самому себе время вышло, я сначала сделал пару шагов вглубь, аккуратно опуская шипованные подошвы на лед – накладки на обувь я получил от луковианцев – а затем уже медленно повернулся и неспешно вышел. Помахал приглядывающим за мной наблюдателям – я настоял, чтобы рядом со мной вообще никого не было – и уселся на принесенный с собой обрывок шкуры. Посидел с четверть часа, оценивая пережитые сильные ощущения.

Это действительно было сильно. До ощущения нервной дрожи где-то даже не в теле, а внутри головы, будто в центре мозга безумствовал от ужаса перепуганный крохотный зверек инстинкта самосохранения, бьющийся в истерике и не понимающий, почему глупое тело не подчиняется его приказу бежать отсюда без оглядки.

Не это ли чувство испытывают порой спортсмены-экстремалы, когда переступают всякую грань разумности в своих попытках дотянуться до недостижимого? Чувство страха, смешанное с ощущением победы над самим собой, а следом – чистейшей воды восторг, взрывающийся в голове подобно крохотной атомной бомбе, заглушающий истошный визг инстинктов…

Быстрее, выше, сильнее, опасней, безумней… Вперед!

В наше время люди больше впечатляются другими странами, хвастаются утомительными путешествиями в самолетах, фоткаются на раскаленных пляжах, захлебываются показным восторгом во время нудных экскурсий по руинам, где до них уже побывали миллионы туристов. Вот только, как по мне, там нет действительно сильных настоящих эмоций. Да и откуда им взяться, если все по скучному и заранее известному графику? С зевотой бубнит экскурсовод: «Через полчаса вы увидите остатки пиршественного зала, расположенного вон в тех забитых потными туристами руинах, затем десять минут свободного времени, и все отправляемся смотреть ассортимент винного магазина моего кузена…». Это все фуфло, а не эмоции. Настоящий драйв такими поездками не поймаешь. Может, все дело в непредсказуемости и опасности? Именно они заставляют быть настороже, нервная система все время под напряжением, любая мелочь кажется важной и яркой, требуя немедленной быстрой оценки…

Вот только вряд ли такое времяпрепровождение каждому по нраву…

А мне по нраву. Снова по нраву. Как нравилось в юности, пока меня не захлестнул вал топкой безразличности, схлынувший прочь после попадания в летающую тюремную келью.

Насидевшись, я поднялся, чуть размялся и снова вошел в сумрак между ледяными колоннами. Теперь я собирался зайти дальше, обойти крайнюю глыбу и выйти из другого прохода…

Так вот раз за разом я изучал эту местность, в первую очередь выясняя, как здесь лучше передвигаться: как ставить ногу, если ли трещины, можно ли безопасно ступать по вмерзшему в пол ледяному крошеву или лучше свернуть и пойти другим путем. Мелочь за мелочью складывались в мозгу, делая меня опытнее. Вскоре я окончательно уловил суть старого луковианца Чиффа, раз за разом напоминавшего не поддаваться чарам этого ледника. Чифф был полностью прав: спустя двадцать вылазок вход в сераки стал казаться плевым делом, а где-то в подсознании появилось то самое тщеславное глупое удивление такому количеству смертей.

Поэтому я даже обрадовался, когда в последнюю, двадцать четвертую, вылазку в тумане вдруг раздался оглушительной силы треск, сменившийся адской силы грохотом. Под ногами дрогнуло, и, не устояв, я рухнул на спину. Извернувшись, вскочил, скрежетнул шипами по льду и рванул прочь. Все выглядело, как в дешевых фильмах ужасов: несущийся навстречу коридор, плывущий над землей туман, нарастающий шум сзади… В этот момент мне было не до радости, но когда благополучно выскочил, отбежал на пару шагов и… позорно так поскользнулся, упав и пропахав лбом пару метров снега… вот тогда радость пришла вместе с никак не вяжущимся с ситуацией смехом. Встав и отряхнувшись, махнув уже бегущим ко мне фигуркам, я повернулся к лабиринту сераков и понял – я пойду туда. Точно пойду. Не знаю, заманил меня все же ледник или нет, но я решение принял. А вместе со снегом я с большим облегчением наконец-то стряхнул с плеч все эти странные ощущения некоего своего геройства или даже избранности. Я никой не избранный, а передо мной не мистический лабиринт, а просто растрескавшаяся ледяная пробка, через которую мне необходимо пройти, чтобы добраться до пустоты в склоне холма.

И это не какое-то там великое испытание – на это намекал Филимон, то и дело крестя меня. Нет. Это не испытание, а конкретная задача, которую необходимо успешно решить.

Я не восходитель и не покоритель вершин, стоящий не высочайшем пике с развернутым флагом над головой. И пусть я из тех, кому приходится на эти вершины взбираться довольно часто, я скорее нагруженный тяжеленым рюкзаком шерп, сопровождающий геройского восходителя. Для него – эпичная победа. А для меня – опасная, но рутинная работа, необходимая, чтобы прокормить семью. И правильное для меня отношение к этому чересчур уж воспетому леднику должно быть не иначе как житейским.

Забросив за спину рюкзак, я неспешно зашагал вверх по склону – сегодня ночую в тепле.

Глава 3

Глава третья

– Разразись между нашими планетами война на равных – вы бы победили, – уверенно заявил Чифф, после чего сделал крохотный глоток из почти полной стопки и назидательно добавил: – Алкоголь убивает разум, и посему прибегайте к нему реже!

– Эти две мысли между собой никак не вяжутся, – заметил я, согревая руки о горячую кружку с чаем.

Я сидел на гостевых угловых нарах поодаль от всех собравшихся за столом текущих обитателей станции «Пытливость» и был занят сортировкой содержимого рюкзака, пытаясь сделать невозможное: убрать лишний вес и при этом набрать побольше полезных вещей. На Земле это вполне реализуемо при наличии денег. Кинь в экран компьютера пачку денег – и будет тебе почти невесомый спальный мешок, современный сытный пеммикан, шоколадные плитки, титановый мультитул и все прочее столь же современное, легкое и надежное. А я вот сидел и думал, стоит ли брать с собой две пары запасных портянок или хватит одной.

– Мысли не связаны, – согласился Чифф, косясь на сидящую рядом с ним Милену, продолжающую вводить в ноутбук данные по леднику. – Первая мысль выдана холодным разумом повидавшего жизнь чудаковатого, но трезво мыслящего ученого. А мысль об алкоголе исходит из сердца не имеющего внуков старика.

– И почему земляне победят? – Милена спросила это, не отрывая усталых глаз от мерцающего экрана.

– Объяснить не смогу. Но знаю, что так думаю не только я.

– И часто луковианцы думаю о войне с Землей? – спросил я.

– Не слышу в твоем голосе удивления, Охотник, – вопросом на вопрос ответил Чифф. – Ты ведь тоже думал об этом?

– Думал, – признал я. – Как не думать? Тут, в ледяных пустошах, столкнулись несколько прежде не знавших друг от друге планетарных цивилизаций.

– Но почему ты думал о войне, а не о мире, Охотник? Ведь мы так похожи друг на друга.

– В этом и беда, – ответил я. – Мы слишком похожи. Мы дышим одним и тем же воздухом, нам подходят одна и та же пища и вода. Нам легко воевать, нам есть за что воевать, и мы можем сражаться как на наших, так и на ваших территориях. А попробуй повоевать с какими-нибудь иными формами жизни, которые, предположим, дышат парами серной кислоты и купаются в океанах из нее же.

– С ними сражаться будет тяжело?

– Бессмысленно, – поправил я. – Что нам с ними делить, верно? А вот нам с вами подраться есть за что…

– Грустные ты вещи говоришь, Охотник, – вздохнул Чифф, и сидящий с другой стороны от него Филимон часто закивал, глядя на меня с немой укоризной.

Пожав плечами, я поднял руку с вязаным носком и ткнул им в узкий стол у стены. Там лежала многослойная кожаная сумка с единственным отделением внутри. В ней хранился очередной замысловатый представитель здешних технологий. Механизм, имеющий прямое отношение к главной цели предстоящей вылазки.

– Телепортация, – произнес я единственное слово, и в комнате повисла тяжелая тишина.

Даже Милена прекратила стучать клавиатурой и уставилась на кожаную сумку. Чифф медленно кивнул:

– Во вселенной многие пойдут на все ради этой технологии. Будут готовы и убить.

– Убить? – я невольно рассмеялся. – Не знаю насчет вселенной, а на моей родной планете воевали и куда за меньшее. Если же на кону телепортация… Думаю, дальше можно не продолжать. Уверен, что луковианцы тоже будут готовы сражаться за эту технологию.

– Любая цивилизация будет сражаться за такое, – сказала Милена и, пожав плечами, вернулась к работе. – Хотя… лично мне телепортация особо не важна. А вот когда человек просто дергает несколько раз в день за какой-то там рычаг и взамен получает бесплатную энергию, питающую его дом и удовлетворяющую все его нужды… вот за такое я бы на Земле убила. Как вспомню счета за коммуналку и бензин…

– Так почему земляне победят в войне? – повторил я свой вопрос.

– Не объяснить, – отозвался Чифф и сделал еще один глоточек из стопки. – Но это крепкое многолетнее убеждение, подпитываемое новыми мелкими подтверждениями практически каждый год.

– Какими подтверждениями?

– Мелкими да колкими, – улыбнулся Чифф и махнул рукой, будто отгоняя муху или надоедливую мысль. – Это лишь гипотетические рассуждения. Мы слишком разные, и уж точно чего не будет, так это битвы на равных – просто потому, что так никогда не бывает. Кто-то всегда сильнее, кто-то хитрее, а кто-то готов идти до конца и не постоит за ценой… Спросите, почему я вдруг задумался об этом? Так ответ прост – Охотник принял решение и скоро пойдет через нагромождения сераков. Если ему удастся пройти и добраться до точки с имеющимися у нас координатами… то, возможно, это откроет нам всем путь домой. И тогда мы все, – Чифф обвел взглядом лица внимательно слушающих и продолжил: – И тогда мы все наконец-то уйдем на покой. Мирная старость и щедрая пенсия. Звучит неплохо! Ну а здесь всем начнут заниматься куда более молодые представители наших миров. Хотя вот ты, Охотник, как раз в том возрасте, когда…

– Нет уж, – усмехнулся я, неспешно убирая сложенные носки в рюкзак. – Не знаю насчет пенсии, но вот политикой я заниматься точно не собираюсь. Мое дело охота. Иногда такие вот вылазки тоже по нраву.

– Может, оно и правильно! – вдруг ожил радист Касьян, поднимая стаканчик. – Каждый должен делать свое дело! И делать должен хорошо! Выпьем же за это!

Над столом прозвенела разномастная посуда, а следом застучали ложки, выхватывая из тарелок мясной студень и еще горячий суп. Я к культурному распитию спиртного не присоединился, а поужинать успел еще до этого. Сейчас все мои мысли были заняты перевариванием новой информации, выданной нам луковианцами явно от безвыходности. Они понимали, что втемную меня не послать, и поэтому поступили мудро, хотя бы частично раскрыв карты. И заодно показав, насколько мало я понимал во всей этой ситуации, когда умыкнул ту важную штуковину из развалин. С другой стороны, мои решительные действия поспособствовали образованию определенного рода репутации и вкупе с положительной оценкой луковианцами моих навыков привели меня на станцию «Пытливость», где я узнал, в чем крылась самая большая закавыка нашего морозного мирка.

Защита от дурака.

Луковианцы не смогли преодолеть именно ее – защиту от дураков.

За прошедшие десятилетия эти упорные седые муравьи луковианцы, тихие, старательные, умные и терпеливые, сумели сделать очень многое. Помимо достаточно комфортного обустройства в пустошах и налаживания связи с еще летающими узниками – а на этом остановилось здешнее развитие землян – луковианцы раскопали несколько телепортационных устройств различной степени сохранности. Оценив повреждения, они не только сумели починить одно из таких устройств, но и решить почти все остальные проблемы. Им не хватало некоторых элементов, но спустя годы они добыли и их: пульсирующий сердечник, в момент перехода порождающий точечный импульс энергии, и достаточно небольшой, но увесистый плоский металлический ящичек, напичканный всем тем, что можно было ожидать увидеть в древних ламповых телевизорах и часовых механизмах, но никак не в устройстве, связанном с телепортацией. Ящичек – а их, по словам Чиффа, добыли аж три – являлся хранилищем координат. Если стеклянные колбы с запертой внутри энергией вставлялись в консоль сверху, то хранилище координат входило внутрь главной консоли заподлицо и надежно там запиралось. Надо было знать, как именно разблокировать запорный механизм и достать хранилище.

Итак, телепортационная установка в наличии, сердечник имелся, координаты – тоже.

Можно отправляться домой!

Именно так и решили луковианцы, активируя собранную систему.

И тут и сработала защита от дурака, выведя на экран короткую и для луковианцев уже легко переводимую строчку предупреждения, потребовав обновить хранящиеся внутри данные координат до актуальной версии. Слова там были иными, но суть именно эта – требовалось обновление. И пока координаты не будут обновлены, никакой телепортации не случится.

Да уж…

Когда Чифф, сконфуженно покашливая, описал этот момент, не забыв рассказать о выражении лиц луковианских лидеров, понявших, что никакая поездка домой им в ближайшее время не светит, я еще сумел кое-как сдержаться, разве что тоже пару раз кашлянул, а вот Милена… ее скрутил приступ дикого хохота, перемежаемый сдавленными словами об айтишниках, багах и о чем-то или ком-то совсем уж специфическом.

Но да… ситуация сама по себе была крайне специфической. Нам сейчас смешно, а вот луковианцам в тот день явно было не до смеха…

Оправились они быстро и приступили к тому, что умели делать лучше всего на свете: к терпеливому разбору случившегося на крохотные составляющие и рассматриванию их со всех сторон под микроскопом. Как отметил Чифф, на их планете так же кропотливо работали органы правосудия, разбирая любое преступление на мельчайшие составляющие, порой разбивая его на поминутные отрезки. Остальные луковианцы поддержали это сравнение и добавили немало ярких деталей об их системе правосудия. Все это вполне убедило меня, что ими были использованы все возможности для снятия так называемой защиты от дурака.

Чифф, улыбаясь уже не смущенно, а грустно, признался, что они, несомненно, были готовы телепортироваться на свой страх и риск, получись у них вывести устройство в рабочий режим. Но не получилось, а последующие исследования, поиски здешних книг и инструкций на любых носителях, скоро дали четкий и ясный ответ – сковырнуть защиту не удастся.

Действовать придется строго по инструкции, и причина проста: не существует вечных незыблемых координат.

Во вселенной вообще нет ничего незыблемого. Звезды гаснут и взрываются, планеты образуются и уничтожаются, о меньших по размеру небесных телах и говорить не приходится. В довершение всех бед все вышеперечисленное не стоит на месте и постоянно передвигается в пространстве – включая и планеты, само собой. Да, орбиту той же Земли просчитать достаточно легко и мимо планеты промахнуться можно только в том случае, если в результате какой-нибудь мощнейшей катастрофы вроде астероидного удара планета сошла со своего привычного пути. Но даже если все в порядке, если все небесные тела благополучно движутся по одним и тем нарезанным гравитацией дорожкам или не связаны с ней вовсе – при телепортации, скажем, в соседнее здание – существует еще такое понятие, как благополучие локальных координат. Хотя этот термин не наш и не луковианский – он принадлежит цивилизации наших похитителей. Как, чуть подумав, переиначила на наш родной язык Милена – доступность и безопасность локальных координат. Филимон тоже внес свою лепту, более чем мудро заметив, что самолету мало пролететь весь маршрут – надо еще благополучно сесть. И перед тем как сесть, пилот обязательно получает от диспетчера воздушной гавани все необходимые ему данные, в том числе подтверждающие, что посадочная полоса свободна.

Вот и тут точно также.

Телепортация крайне опасна как раз в точке «приземления».

Что произойдет, если некий человек, предположим, привычным для себя способом решил телепортироваться в известную ему и специально для этого подготовленную точку в глубоком бетонном бункере, не зная, что произошел прорыв трубы или там подвижки в грунте и в результате подвал полностью затопило? Ответ прост – этот человек захлебнется и умрет. А если произошел обвал? Тоже смерть.

Что если точка на открытом пространстве?

Тогда опасностей еще больше, ведь на открытом пространстве куда больше непрогнозируемых факторов.

Фантазировать можно до бесконечности – этим и занялись все без исключения, с удовольствием потратив не меньше часа на безумные и довольно жутковатые предположения о самых страшных смертях и ситуациях для телепортирующихся наугад.

В мой личный безумный топ этих их фантазий вошли три совсем уж невероятные истории.

Первая – о сильном сбое координат, в результате коего наш условный пассажир оказывается не на планете, а внутри орбитальной станции – ко вполне понятному шоку всех космонавтов. Эту версию озвучил Касьян, а затем вдруг признался, что всегда мечтал стать космонавтом.

Вторая история прозвучала от него же и заканчивалась куда трагичней: престарелый путешественник по причине сбоя координат оказывается внутри промышленной мясорубки на фабрике и, само собой, погибает, но при этом хотя бы «отдает» всего себя на благое дело. В конце подвыпивший Касьян закончил красивой фразой: «Так вот дедушка всех докторской колбаской угостил на собственных поминках!». Коротко хмыкнувшая Милена моргнула бородатому луковианцу напротив, и тот, понятливо кивнув, отодвинул подальше бутылку. Затем еще пришлось некоторое время успокаивать радиста, рвавшегося рассказать другую версию той же колбасной истории, но с иным финалом, где на завод прибывает внезапная проверка ОБХСС, там начинают подсчитывать вес пошедших по бумагам на производство колбасы составляющих и приходят к неожиданному выводу, что не хватает всего пятьсот граммов, после чего сердечно благодарят руководство фабрики за честность и обещают им переходящий красный флаг передовиков производства. И все они не видят, как над ними улыбается призрачный старый сиделец…

Третью историю – или четвертую, если считать колбасные версии за две? – придумал Чифф, предположивший, что по чистой случайности телепортирующийся девяностолетний старик оказывается живым и стоящим на парковой дорожке. Поднимает голову, улыбается солнцу… и снова телепортируется, оказываясь опять где-то в небе над снежными пустошами – потому что «приземлился» в точке, где один из похитителей только-только толкнул очередную жертву в спину и открыл проход. Так старый сиделец невольно не дал испоганить чужую молодую жизнь…

На самом деле я запомнил куда больше этих смешных и грустных историй с преимущественно кровавым и порой нелепым финалом, но меня больше удивила разность этих придумок. Коренное различие между историями земными и луковианскими. У нас было куда больше юмора, пафоса и глупых смертей. А луковианцы придумывали истории, где каждая смерть что-то да значила.

После того как фантазия у всех иссякла, начался ожесточенный и псевдонаучный, можно сказать, спор, где в яростном поединке столкнулись сразу несколько сторон. Прекрасное доказательство того, что все не раз и не два задумывались об этой удивительной технологии, принесшей нас сюда. Спорили о мелком и крупном. Спорили даже о воздухе в месте прибытия – по мнению одного луковианца и Касьяна, телепортация всегда была двухсторонней, потому как прикатившаяся колесная машина вытесняет воздух заранее, буквально отталкивая его и заставляя раздаться, обтечь ее со всех сторон. Но при телепортации движения нет. Ты просто – раз! – он сильным движением показал, как это происходит, едва не расплескав чай – и появляешься. Воздух просто не успеет никуда уйти – и что тогда? Другие задумывались о том, что на самом деле оригинал уничтожается – а стало быть, мы умерли – и заново создается уже на другой планете. Чифф говорил о сворачивании пространства, но затем начал применять термины своего языка, и я потерял нить, вернувшись к мыслям куда более приземленным и привычным.

Чтобы телепортационная установка заработала, ей требуется картридж с актуальной базой данных координат. Как установка проверяет эту самую актуальность, луковианцы уже знали: внутри каждого металлического картриджа имеется очень своеобразный и совсем маленький механизм, напичканный крохотными шестеренками и находящийся внутри невероятно крепкого слитка из прозрачного материала, чью толщу пронизывают десятки тончайших искрящихся на свету проволочных волосков. Такое без повреждений не вскрыть. А вот законным способом перезапустить проще простого – если верить инструкции. Но для этого понадобится механизм благополучия координат, он же механизм актуализации.

Координаты координат…

Сама инструкция проста и состоит всего из нескольких пунктов.

Извлеки картридж с координатами. Доставь его к ближайшему механизму актуализации. Вставь в специальный паз. Если надо добавить новые координаты – выбери нужные и нажми кнопки. Затем дерни за рычаг. Дождись звонкого щелчка и короткого звукового сигнала. Извлеки картридж, после чего вернись с ним к телепортационной установке, вставь в паз, и готово – можно отправляться.

Где находится ближайший механизм актуализации координат?

Луковианцы знали ответ на этот вопрос, в буквальном смысле слова ткнув пальцем в разложенную на столе карту. На карте имелась и точка станции «Пытливость». И расстояние между этими двумя точками было чуть больше пятнадцати километров, если брать по прямой линии. Вот только тут проблема не в дистанции, а в том окровавленном ледяном кляпе сераков, что лезут и лезут из дышащей ледяным туманом дыры в горе.

Вот для чего я нужен луковианцам. Я должен пробиться через пробку, нащупать верный путь через эти клятые ледники, после чего провести с собой малую экспедицию. И уже вместе с ними отправиться к механизму актуализации и обновить координаты. По возвращению на станции «Пытливость» нас будут ждать не только луковианцы, но и представители родного Бункера – для обеспечения безопасности нас, землян, ну и спокойствия ради. Хотя луковианцы еще там, в Бункере, многократно повторили, что играют исключительно честно и главная их цель, как, должно быть, и наша – предупредить родную планету о происходящем. Но о важных деталях они расскажут только в случае нашего предварительного согласия – по пути на станцию. Так и случилось. А когда я решил сделать следующий шаг – получил и следующую порцию информации, хотя до этого Чифф так долго и пристально вглядывался в мое лицо, что я заподозрил его в умении читать мысли и помыслы. Проверку я, видимо, прошел и вот раскладываю пасьянс из носков, готовясь отправиться на первую серьезную вылазку в сераки. Само собой, пойду я без кожаной сумки с драгоценным механизмом – он будет и дальше лежать на столике, ожидая своего часа. Погибни я – и ему суждено лежать тут еще долго.

В этой затее смущало очень многое. Но отказаться я не смог еще в самом начале – ведь это означало отказаться от драгоценных знаний и возможности выбраться из этой снежной западни всем нам.

Шел ли я на смертельный риск? Да, шел.

Доверял ли я безоглядно луковианцам?

Чифф спросил и об этом. И получил мой предельно честный ответ: я вообще не особо кому-либо доверяю. И дело даже не в двойных стандартах и тайных кознях. Нет. Просто людям свойственно меняться. Сегодня он полностью чистосердечен – а завтра уже совсем другой, и то, что было для него важным, вдруг теряет свою ценность и превращается в труху.

Поэтому в экспедицию я пойду, но пойду с оглядкой.

Чифф внимательно выслушал, покивал и, грустно улыбнувшись, признал, что во многом я прав, после чего добавил – есть то, о чем он не говорил никому, потому как нет у него пока доказательств, а попусту говорить не хочет. И это связано не с луковианцами или землянами. Все куда проще и куда хуже. Поэтому он расскажет только мне, а уже моей задачей будет это проверить. И если его догадки подтвердятся…

Еще раз вздохнув, он наклонился ко мне ближе и торопливо забормотал, одновременно протягивая наполненную отваром крышку термоса…

**

Любые правильные, важные или просто злые мысли притихают и упорядочиваются во время долгой ходьбы. Многие знают этот секрет и успокаиваются именно таким правильным способом, вместо того чтобы срывать глотку в семейных ссорах или наливаться желчью в углу дивана после несправедливого нагоняя от начальства. Походят так часик или два – да и перемелют зерно обиды в муку, не дав ему прорасти в древо ненависти.

Впрочем, сейчас обид у меня не наблюдалось, но в прежние времена этот простой бабушкин совет действовал исправно еще с детства – меня всегда бесили закоснелые и порой просто хотящие тебя обидеть взрослые. Способ работает и против тревоги или испуга, не давая им перерасти в терзающие внезапными приступами колючие хрусткие заросли панических атак, пускающих многолетние корни в мозгу.

И вот сейчас, осторожно шагая по хрусткому снегу и скрежещущему под стальными шипами льду, с каждым новым шагом я ощущал, как обуревавшие меня тревога и страх растворяются в шипящей пустоте внутри черепной коробке. Кажется, я вообще больше ни о чем не думал, полностью уйдя в интуитивный ломанный ритм неспешной ходьбы через сумрачный лабиринт гиблых сераков.

Сто метров позади. Осталось в два раза больше.

Из головы исчезли и мысли о том, какую игру ведут луковианцы и ведут ли вообще. Но я уже не думал о том, насколько честны они в своей искренности, хотя склонялся к мысли, что проводить здесь какую-либо оценку просто глупо – Чифф и его младшие коллеги на станции пусть ценные, но всего лишь полевые работники. Их никто и не посвятит в истинные планы луковианских лидеров – ведь всем ушлым известно, что без использования вслепую в крупной игре не обойтись. Чифф вполне искренен со мной – я ощущал это, видел это и верил ему. Но я понимал, что решает не он, равно как и понимал, что вранье в таких многоходовках используется как смазка – чтобы нигде ничего не стопорилось и не скрипело. Обо всем этом я напряженно размышлял за несколько минут до входа в сераки и примерно еще минут так десять после. Но опасность и размеренные движения быстро вытеснили из головы ненужный сейчас хлам.

О чем думает тигр во время охоты? Да ни о чем…

Шаг за шагом я уходил все глубже, обходя высоченные ледяные глыбы с подсказанной программой стороны, на практике используя все советы из зеленого списка и всеми силами избегая любых пунктов из красного. Оба списки были совсем небольшими, и я легко затвердил их наизусть, а сейчас повторял отрывки как мантру сразу же, как только видел что-то из них вживую перед собой.

Высокие тонкие валы из спрессованного снега между двумя ледяными пиками. Вал у меня на пути и выглядит так, будто я легко пробью в этой тонкой преграде проход. Отставить. Этот вариант в красном списке – именно так погибли первые две экспедиции в сераки. Они решили пройти напрямую и пробивали себе путь через эти пробки. Оказалось, что хрупкие на вид снежные шторки часто служат дополнительной опорой для сераков, поддерживая временный ненадежный баланс. Стоит его нарушить и… из-под разом падающей ледяной глыбы уже не уйти живым.

Сквозная дыра в невысокой ледяной перемычке, по размерам вполне способная пропустить меня через себя. Лезть можно, но расширять отверстие нельзя – может привести к обвалу всей перемычки, а затем сверху рухнет ледяная могильная плита или сразу несколько.

Двухметровая заснеженная широкая площадка, зажатая между несколькими ледяными глыбами. Так и манит к себе. Отставить. Под ней глубокая трещина. Инфа проверенная – трещина уже проглотила одного из старых исследователей, поверивших в безопасность коварной снежной площадки. В записях луковианцев ее обозначили достаточно поэтично, а для Милены перевели название как «Яма Муравьиного Льва». Она даже пыталась ввести эти данные в карту сераков, но я решительно воспротивился, попросив вводить только конкретные обозначения вроде «трещина», «каменная плита» и прочие четкие названия. Я не могу позволить себе ломать голову над поэтичными именами, пытаясь сообразить, что они означают и какую опасность несут.

Еще одна дыра в тонкой полупрозрачной ледяной стене. Но отверстие внизу, а над ним – большая, покрытая забитыми снегом трещинами глыба. Отставить. Чуть что – и мне на хребет упадет пару центнеров льда. Если ничего не сломает – то просто похоронит.

Аккуратно обойдя еще один выглядящий столь нерушимым сухопутный айсберг, я оказался на своеобразном перекрестке, где, бросив взгляд на нашитый на левый рукав белый лоскут с жирной черной схемой, выбрал крайний левый проход и пошел дальше. У меня на рукаве была не карта, а просто черновая схема всей области с четким указанием, куда мне следует направить стопы в первую ходку.

Милена…

Она сделала не просто все возможное за кратчайшие сроки. Она вышла вообще за все границы возможного и не только решила поставленную самой себе задачу, а и расширила ее в разы, проделав такой объем работы, что будь мы там, на Земле, а она нанятым фрилансером, я бы без раздумий предложил ей стать моим младшим партнером. Закончив, Милена, продолжая на ходу вносить мелкие правки, показала нам итог своей работы на пестрящем разноцветными пометками и цифрами экране ноутбука. Используя огрызок карандаша, она поочередно указывала на определенную область вытянутого ледника и поясняла, о чем говорили эти цифры. Седые старики в меховых жилетах и свитерах грубой вязки, пусть не чесали в затылках, но эта сцена выглядела в точности как на картинах советской эпохи, где деревенские жители впервые слушают просвещенного агронома или в городе встречаются со снизошедшими до них политическими фигурами. Но впечатление это было обманчиво – седые старики глядели внимательно, вопросы задавали дельные, вспоминали нужное мгновенное. В результате данных прибавилось. Были внесены изменения, и наконец Милена презентовала итоговый результат – как раз тогда я подсел поближе и начал вникать.

Для начала – с боков к этому насмешливому ледяному языку не подступиться. Штурмовать придется в лоб, поднимаясь по склону. Движение навстречу неустойчивым ледяным каткам… Такая урезанная стратегия объяснялась просто: вылезающая из горы масса перла не только вперед, но и в стороны. Именно по сторонам внезапные падения и сходы огромных глыб случались чаще всего. Плюс именно там обрамляющие это место крутые валы были выше, представляя собой то и дело проседающие и со звоном разлетающиеся груды битого льда. К тому же мало перейти валы – затем еще надо спуститься по четырехметровой ледяной стене, чья высота только увеличивалась по мере приближения к основанию ледника.

Сам ледник выглядел как разрезанная пополам воронка, широким горлышком направленная вниз. Чем ближе к ее истоку, тем уже горлышко ледника, тем чаще движение глыб и тем меньше пространства между ними. Это самое гиблое место, и обойти его не удастся. Проскочить нахрапом – тоже. У оснований сераков полно ледяного крошева и снежных навалов, поэтому придется в оба глаза смотреть, куда ставишь ногу.

Предсказать очередное смещение ледника невозможно, но это случается как минимум пару раз в день. Любой здравомыслящий человек тут же посоветует ни в коем случае туда не соваться.

Все это выглядит делом гиблым.

Но есть нюансы. И как раз о них Милена и заговорила, «оживляя» определенные секторы. Мы слушали жадно, запоминая каждое слово. Сначала девушка указала на «зоны смерти», пояснив, что те, кто входил в ледник с правой стороны, погибали раньше всех, причем из-за внезапного и явно ими самими вызванного сдвига ледника, приводящего к эффекту домино. Чаще всего рушилась вся нижняя правая четверть ледника, в то время как остальные оставались неподвижны. Это свидетельствовало о какой-то определенной аномалии в этой области, но причина не так важна, как вывод – туда соваться не надо.

Для входа оставалась левая нижняя часть ледника, причем пара точек выглядела особо привлекательными. Милена повела карандашом по схеме ледника и остановилась на верхней правой четверти, после чего резко подняла кончик, уперев его в место, где начинался дырявый склон горы и «туманная» для нас внутренняя зона. Убедившись, что я все понял, девушка продолжила рассказывать нам о всех случившихся здесь смертях с такой интонацией, будто мы были прибывшими сюда новичками, а она – проработавшим здесь полжизни ветераном. Из нее изливались запомненные мелкие факты, особенности гибелей, упоминая о точках, откуда люди в последний раз выходили на связь, и о том, через сколько их изуродованные останки были выброшены на нижний отвал. Не забывала она озвучить и причину гибели – и это было важно, ведь немалая часть ушедших туда стариков погибла не из-за сдвига ледника.

О некоторых многое было неизвестно, но как минимум двое переломали себе ноги, выползти не смогли и предпочли свести счеты с жизнью, отказавшись от спасательной операции. Одного зажало ледяной глыбой, и он остался цел, но придавило так, что он не сумел снять с пояса топорик и разбить глыбу. Еще один был обвязан за пояс веревкой, и его смерть стала особенно трагичной: он ушел вглубь, веревка свободно травилась за ним следом и… крайний нижний клык ледника вдруг сдвинулся, зацепил веревку, пропахал всего-то метра три, прежде чем рухнуть и разбиться, но этого хватило, чтобы привязанного к другому концу старика протащило через острое ледяное крошево и убило. Следующая двойка запаниковала, не справилась с эмоциями там, внизу, в сумрачном ледяном тумане, и начала лезть вверх. Дальше связь прервалась, и еще через два дня их мертвые и почти целые тела показались из тумана, привязанные к туше медленно ползущей ледяной глыбы. Получается, они забрались, привязались… да так больше и не сдвинулись с места.

К этому моменту доклада Милены – а другое определение сюда и не подобрать – экран ноутбука был по вертикали поделен на три сектора. Обычный белый, потом желтый фон и наконец красный. Наибольшее количество текста о погибших было в первом столбце, потом по убыванию шел желтый и всего несколько строчек в красном. Закончив перечислять смерти из первой части, она заговорила о следующих и начала перечислять такое, что у меня невольно волосы зашевелились на голове, а Чифф встал, уперся руками в стол да так и застыл на следующие минут десять.

И дело не в самих смертях. Дело даже не в том, как они случились.

Дело в частом упоминании тех двух слов, что абсолютно обыденны в речи обитателей снежных пустошей и встречаются очень часто.

Лед. Снег.

Вот эти слова: лед и снег.

Они здесь повсюду. Они встречают узника в самый первый день появления в промороженном летающем кресте. Они неохотно отступают на сорок лет, пока ты усердно жмешь хотя бы первые два рычага, но вполне ощутимо остаются в поле зрения – там, за кокпитом, они повсюду. Свинцовые тучи изрыгают снег и ледяной дождь каждый день, внизу тянутся снежные пустоши, а злой ветер гонит над ними колкие снежные бури вперемешку с ледяными иглами. Все сорок лет заключения в голове узника пульсируют все те же самые слова – снег и лед. Ведь это то, где он окажется сразу после освобождения и будет вынужден пробираться через ледяные торосы и снежные холмы до ближайшего убежища. Если сможет дойти, то скроется внутри теплой норы на остаток жизни и, быть может, уже никогда не покинет убежища. Разве что захочет стать охотником – и тогда снова столкнется с этими пугалами вживую. Но даже оставшись внутри убежища навсегда, ты не избавишься от снега и льда – из них топят воду для мытья и питья, в ледниках хранят мясо, по стенам у входа тянется снежная изморозь, стараясь забраться поглубже и вновь уколоть твою душу легким испугом…

И наконец ты настолько привыкаешь к снегу и льду, что просто начинаешь воспринимать их на слух как нечто абсолютно обыденное. Возможно, так к снегу относятся жители крайнего севера, где даже коротеньким летом можно наткнуться на снежное пятно на траве, а стоит копнуть, и лопата ударит о лед вечной мерзлоты.

Возможно, именно поэтому луковианцы не обратили внимания на столь частую мелочь.

Снег и лед.

Все, кто забрался особенно глубоко в лабиринт сераков и кто имел средства связи с базой, постоянно упоминали в своих докладах снег и лед. И, честно говоря, только после того, как Милена привлекла к этим упоминанием наше внимание, я заметил, что это действительно как-то необычно.

Почему необычно? Да потому, что когда человек идет по привычной ему местности, скажем, по асфальтовой дорожке в парке, комментируя при этом свое путешествие и описывая окружение, скорей всего, он не станет упоминать саму дорожку. Он с упоением расскажет о красивом старом дереве, о большом замшелом камне, о приглашающей куда-то табличке… но он не станет описывать асфальтовую дорожку под ногами или же упомянет ее максимум один раз.

И уж точно ты не ожидаешь от исследователей постоянного упоминания льда и снега. Не ожидаешь, но при этом пропускаешь мимо ушей, считая ненужной подробностью. Все это сохранилось лишь благодаря придирчивой старательность луковианцев, записавших все переговоры вплоть до последнего слова.

У тех, кто добрался до желтого сектора, начинающегося примерно через сто – сто двадцать метров, звучало это примерно так: «Потихоньку иду дальше. Снег похрустывает. Ледяные бока блестят. Тут проход завален – снег и лед легли вперемешку. Очень красиво! Завораживающая снежная красота. Так… обошел большой пик справа. Он стоит крепко. На ходу веду рукой по льду. Дальше проход пуст – пройду свободно еще на три метра вперед. Снежная пыль падает сверху – хочется смотреть и смотреть…».

Запись от следующего погибшего, незадолго до последнего выхода на связь: «Думаю, я где-то на середине. Устал, но больше от перенапряжения. Поел снежка и стало легче. Это детское ощущение, когда снег тает на языке и превращается в воду. Отломил кусок ледяного шипа и тоже отправил в рот похрустеть. Вкусно! Хотя перед этим покрутил его в руке – красивая штука! Сейчас еще немного отдохну и пойду дальше. Не теряйте меня…».

Как верно заметила Милена, все эти записи куда больше подходят для описания обычной прогулки по снежному лесу, когда у человека нет никакой задачи и цели, а есть лишь желание наслаждаться природными видами вкупе с попыткой окунуться в далекое детство.

Но стал бы вести такой доклад передвигающийся в опаснейшем месте человек?

Очень сомнительно.

Луковианцы отметили и род занятий тех, кто рискнул уйти в сераки и погиб там. Некоторые из них раньше были военными, другие – пожарниками, спасателями или врачами. Понятно, что представители таких профессий не обделены фантазией и красноречием, но характерно и то, что, когда надо, они умеют фокусироваться на главной цели куда лучше обычных людей. Они обучены фокусироваться. И во время прохода через сераки не стали бы тратить время на детское любование снегом.

Не стали бы… но все же сделали это.

На это и обратила наше внимание Милена, равно как и на куда более важную и мрачную деталь: после того как упоминания снега и льда в словах разведчиков звучали все чаще, их доклады становились все сбивчивей, по отметкам слушателей дыхание становилось все учащеннее и тяжелее, а затем… тишина.

На этом Милена сделала паузу, выждала минуту, давая нам поразмыслить, и продолжила с третьим столбцом, пару раз тихо стукнув по экрану и буднично заявив, что информации о «красных» исследователях нет почти никакой. Помолчав еще немного, она выдала итог своего впечатляющего доклада, выведя данные и на экран.

Зеленый сектор, начало длинного ледника, кончик языка – все смерти вызваны травмами различной степени тяжести. Много обрушений ледника. Немалая часть происшествий визуально зафиксирована наблюдателями с помощью биноклей и затем описана в тетрадях.

Желтый сектор, средняя часть длинного ледника – были визуальные обрушения глыб, после чего связь прерывалась. Почти все мертвые тела выброшены спустя некоторый промежуток времени в изломанном жутком виде. Почти всегда смерти случались после того, как в докладах появлялись регулярные упоминания о снеге и льде. Те запаниковавшие двое, что привязали себя к глыбе и вместе с ней приехали к краю ледника уже мертвыми, последний раз выходили на связь с места, где условно начинается желтый сектор.

Красный сектор, область перед самым холмом, рядом с дырой, откуда выползает вся эта масса. Дотуда дошли единицы и на связь уже не выходили – не давали помехи. Как они погибли –неизвестно. Обрушений примерно в это время не было, но они были позднее и примерно в той же области. Всего два тела – наверное – вернулись к краю ледника в виде разрозненных сплющенных фрагментов.

Когда Милена полностью закончила доклад, в помещении повисла настолько мертвая тишина, что девушка просто не выдержала и излишне громко заявила:

– Так что ваш вывод о том, что исследователей убивают только сход и падение сераков является абсолютно неверным. Вы ошиблись, уважаемые ученые!

Ох, как красиво это было сказано…

И снова непрошенные ассоциации со старыми картинами, где на всеобщих заседаниях, юные талантливые дарования в пух и прах громят не прошедшие испытанием временем и логикой теории уже седых ученых мужей, смирно сидящих в зале и молча смотрящих, как с грохотом рушится все придуманное и вроде как даже железно доказанное. Меня всегда интересовал вопрос – о чем они сейчас думают, зная, что потратили годы и годы впустую…

Здесь все было не так масштабно, но впечатляюще.

Убедившись, что эффект достигнут, Милена кивнула, сделала пару глотков остывшего чая, вытащила из чужого портсигара сигарету, щелкнула спиртовой зажигалкой, выдохнула струю дыма над нашими головами и продолжила:

– Это был систематизированный наглядный негатив. Теперь перейдем к сдержанному позитиву. Переходим?

Кашлянув, Чифф медленно опустился на свое место и медленно кивнул:

– С большим удовольствием, госпожа Милена. Знаете…

– Да?

– Если однажды вам вдруг надоест родной бункер, то можете быть уверены – мы с радостью примем вас на очень хороших условиях.

Милена смешливо сверкнула глазами:

– Вот спасибо. Но нас и там неплохо кормят, как сказано в одной потрясающей старой истории. Итак! Позитив! Его мало, но он все же есть. Начинаю перечислять, – она начала загибать пальцы: – Первое – дальше всех продвинулись самые молчаливые. Звучит достаточно бредово, но это зафиксированный факт. Глубже в ледник зашли те, кто почти не выходил в эфир, а выходя на связь, отделывался несколькими словами. Второе – почти все наиболее успешные разведчики были землянами. Если конкретней, то счет пять к одному. Пять землян на одного луковианца. При этом, как я уже выяснила, тот луковианец в прошлом был знаменитым восходителем на различные вершины и просто экстремальным путешественником. Есть еще двое луковианских разведчиков, показавших себя в леднике очень хорошо, но они не сумели покинуть желтый сектор, хотя почти прошли его. Для нас это хорошо – ведь Охотник с Земли. Ну или, во всяком случае, я так надеюсь, ведь он у нас мужик чересчур таинственный, и мы даже имени его настоящего не знаем.

Я улыбнулся в ответ и потянулся к тому же многострадальному портсигару, выцепив себе самокрутку, а на обратном движении стянув со столешницы и зажигалку.

– Третье – из некоторых докладов я вычленила кое-какие повторяющиеся описания, разделила их на разные группы, чтобы с уверенностью идентифицировать по некоторым внешним признакам и соотнести с достаточно четкими и неизменными координатами, которые… – поймав наши помутневшие взгляды, Милена тяжело вздохнула и сказала проще: – Не все в леднике меняется! Есть и кое-что неизменное – и оно послужит нашими зацепками. Системный тщательный подход, господа! Вот что поможет сохранить жизнь нашего отважного разведчика. А если к этому добавить одну мою идею, то… Слушай, Охотник… а может, ты не станешь тащить с собой запасные портянки и возьмешь кое-что куда более полезнее? – выдержав ее откровенно взбудораженный взор, я спокойно кивнул:

– Легко.

– Отлично… тогда пусть кто-нибудь принесет из вездехода мою вторую сумку. Кто-нибудь еще молодой, сильный и даже не…

Вздохнув, я передал тлеющую сигарету Филе и поднялся со скамейки…

На этом ничего не кончилось. Немало следующих часов мы все провели в этой комнате, до хрипоты споря, чертя и стирая маршруты прямо на столе, затачивая и снова исписывая драгоценные карандаши, ставя чернильные кляксы на обрывках бумаги, скуривая сигарету за сигаретой, что-то жуя, чем-то запивая, порой ненадолго отключаясь на ближайшей койке, чтобы внезапно подскочить и сходу влиться в не утихавший спор с таким жаром, будто и не спал еще пару минут назад. Несколько раз пришлось все хорошенько проветривать, запуская в помещение не только ледяной свежий воздух, но и радостно рвущийся к нам шепот далекого Столпа. Но всем было плевать на шепот. Мы продолжали спорить и орудовать уже не только карандашами, но и ножами, кромсая шкуры и прикидывая, сколько и чего могущего пойти в дело находится в вездеходах и кладовках. Луковианец-радист вышел на связь и на своем языке толковал с ближайшим бункером…

У меня была с собой рация. Но я к ней даже не прикоснулся, и все это время она была не просто выключена – из нее был извлечен аккумулятор, сейчас хранящийся у меня в тепле под одеждой. Имелось и выбранное нами время для выхода на связь, но еще до первого сеанса я должен был добраться до нужной нам первой точки.

На это у меня ушло больше часа – при плевом расстоянии, если мерить по прямой. Но если взять мой запутанный обходной маршрут, добавить к этому все попадания в забитые снегом тупики и осторожный отход назад, то получится довольно внушительная дистанция. Внушительная и утомительная – здесь почти не имелось ровных мест. Все время приходилось либо взбираться по сцепленным между собой обломкам, либо спускаться. Зажатый в руке шест то и дело опускался на очередной снежный пятачок и нередко пробивал верхнюю корку, чтобы с хрустом уйти гораздо глубже. Некоторые снежные валы оказывались внутри пустыми, легко поддаваясь под нажимом сапога. Каждый раз я отдергивал ногу и с помощью зажатого в руке фонарика спешно проверял очередную каверну. Чаще всего находил очередную трещину и отмечал, что она пуста. Да и под снежными пятачками на глубине больше полуметра начиналась пустота. Такое впечатление, что испещрившие дно ходячего ледника трещины всасывали в себя снег и лед подобно природным пылесосам, хотя по всем законам природы их давно уже должно было забить спрессованной массой до отказа.

Дважды я оказывался на грани смерти – и оба раза произошли с интервалом буквально в несколько минут. Сначала прямо передо мной от ледяной стены сверху с треском оторвался солидный кусок, острым краев вонзившийся в снег в шаге от меня. Я инстинктивно шагнул назад и в сторону, уходя с проверенной дорожки и… уведенная назад нога резко провалилась, а я сам начал заваливаться. Спасла только ловкость и сила мышц, позволившие сохранить равновесие, стоя на одной ноге. Удержавшись от упирания шестом в ледяную стену рядом с подлой трещиной, я вытянул ногу и задумчиво глянул на вспоротую штанину. Это поработали ледяные изломы трещины, ничуть не зализанные временем и проходом над ней ледяных глыб.

Выжидая, когда пульс успокоится, я сдержал порыв зажечь фонарик – до этого я пользовался им лишь для создания коротких световых импульсов. Мы резонно решили, что раз уж будем пореже выходить на связь, то это должно касаться и световой демаскировки. Да, звучит глуповато. И Чифф клялся и божился, что здесь нет ничего живого – ведь они регулярно проверяют курящиеся туманом отвалы, просеивая лед и доставая куски мерзлых тел. Ни разу им не встретился даже крохотный снежный червь, не говоря уж о медведях. Здесь, на краю нашей вселенной, жизни нет – в этом он уверен.

Ну… мы все же решили не рисковать. Опять же, экономия драгоценной батареи.

Сделав очередной шаг – в рваную штанину начал заползать холод, и следовало поторопиться – я, даже не дыша, миновал удивительное и опаснейшее место, где высилась ледяная дырявая колонна, больше всего похожая на еще стоящий столб из деревянных блоков игры дженга. Только тут блоки были ледяными и вроде как спаянными друг с другом, хотя все равно конструкция выглядела настолько ненадежной, что я боялся задеть ее даже краем рукава. Проскочив, тут же свернул за коренастого толстячка, обогнул его, перешагнул открытую трещину, не заглядывая, аккуратно поднялся на хрустящий ледяной язык отвала, обошел накренившийся столб, краем глаза заметил какое-то смазанное движение и, резко ускорившись, парой прыжков преодолел оставшееся расстояние, буквально влетев в более густой сумрак. За спиной послышался резкий треск, потом еще один, и наконец все сменилось долгим прерывистым грохотом. Прижавшись к подрагивающей стене спиной, я зажег фонарик, поднял его к небу и яростно замахал им, пытаясь пробиться лучом через поднявшееся густое снежной марево. Наверняка затея бесполезная, но я хотел успокоить наблюдающих за мной стариков и Милену.

К спрятанной батарее я потянулся только после того, как утих последний треск и ледник снова погрузился в сонное состояние. А ведь это я его оживил – когда обходил столб, мой сапог пробил жалобно звякнувшую ледяную «струну» у земли. Я просто не успел подправить траекторию ноги. Но и подумать не мог, что такая мелочь сыграет свою губительную роль – там, где я только что был, в свете фонаря был виден лишь наваленный кучами битый лед.

Когда загорелся зеленый огонек, я вжал тангету и сообщил:

– Я в порядке. И вроде как на месте.

– Ох, – выдохнул пробивающийся сквозь помехи голос Милены, – Слава богу! Мы уж думали…

– Не думайте, – хмыкнул я. – Ждите.

– Ждем. Осторожней там! Пожалуйста.

– Я постараюсь, – пообещал я и щелкнул выключателем.

Убрав рацию в глубокий внутренний карман и прикрыв клапаном, я вытащил из поясной петли небольшую кирку и начал простукивать в приютившем меня углубление то, что приткнулось у самой левой стены воронки ледника и выглядело высоким обломанным сераком, но им не являлось, если верить накопившимся за годы наблюдений небрежным зарисовкам и очень редким фотографиям. Удивительно, но это снова Милена постаралась, сфотографировав вообще все снимки и зарисовки, включая любительские, загрузив их в программу, подогнав по размерам, подправив чуть ракурс и наложив все это друг на друга. Ледник был в постоянном движении. Он ломал и ломал себя, все время сдвигаясь вниз по склону, обрушивая и таща тонны льда. Каждый день его карта менялась на новую и уникальную. У него не должно было быть ни одной неизменной точки. Но Милена нашла аж три такие, и все они находились у стен воронки ледника на разных ее сторонах. При этом точки не были самыми высокими и большими из сераков, хотя походили на них во всем. Они были прикрыты ниспадающими снежными потоками и тенью склонов, что даровало им невидимость. Но от взора пытливой женщины им скрыться не удалось. Мы не были уверены, но проверить стоило однозначно – особенно после того, как Милена изложила свой план и похвасталась недавно доведенным до ума изобретением. Так вот и поверишь в мелочи судьбы…

Кирка пробила лед и с лязгом отскочила от скрывающегося под ним темного камня. Я не сдержал радостно вскрика – Милена была права! Недалеко от стены, примерно в трех метрах от зловеще похрустывающих, непроходимых, высоченных снежных валов, куда постоянно стекался и стекался мелкий снежный мусор, чтобы добавить массы, затем критически превысить ее и сорваться вниз небольшой лавиной, высился лишь прикидывающийся сераком каменный толстый палец. И теперь мне надо найти способ взобраться на его вершину – причем с этой, «подветренной», стороны, чтобы не угодить под следующий удар прибывающих глыб. Парой ударов отбив ледяную корку, я обнажил камень и почти сразу обнаружил заполненную снегом трещину. Стоило его выскрести – и у меня появилась первая ступенька…

– План откровенно авантюрный, – пробормотал я, начиная откалывать лед выше. – И ведь окажись я на Земле и расскажи кому – не поверят…

Подъем занял еще час. Можно было бы и побыстрее, но рисковать я не хотел и все делал с неторопливостью сытой улитки. Стоило подняться на вершину, и в лицо ударил злой свистящий ветер. А ведь эти резкие обжигающие потоки тоже помогают леднику двигаться, используя сераки как паруса лодок самоубийц. Выбив глубокую выемку в снежной шапке, я уселся, вбил рядом кирку, вытащил рацию и, глядя на мигающие огни, что оказались так до смешного близко, спросил:

– Видите меня?

– Видим! – ответила радостным криком Милена, а на ее фоне прозвучали крики остальных.

Свет замигал чаще.

– Что там, Охотник?

– Каменный толстый шип, – ответил я. – Как я понял, у него треугольное неправильное сечение. Острым краем направлен в сторону идущих к нему глыб – он их отталкивает и раскалывает, не давая ударить по себе всей массой.

– Так вот и устоял! – возбужденно прохрипел перехвативший рацию Чифф. – Настоящий ледокол! Вещь не потерял, Охотник?

– Не потерял, – хмыкнул я. – Как предупрежу – прячьтесь в укрытии!

– Ждем!

Чуть повозившись, я снял со спины сверток из кожи медведя и уложил на колени. Неспешно развернул и невольно покачал головой, глядя на… арбалет. Милена пообещала… и сделала… Не слишком большой, но сильный. Я уже произвел из него тридцать тренировочных выстрелов, а также прошел быстрый курс начинающего бойца, научившись чинить мелкие поломки. Умел взводить и заряжать, что и проделал сразу после того, как потратил кучу сил и времени на то, чтобы вбить в камень два длинных стальных штыря с кольцами на конце. И только после этого я вытащил из еще одного свертка, чуть встряхнул и опустил на снег огромный моток тройной шерстяной нити, прикрывая его телом от ветра.

Поднеся к губам рацию, предупредил:

– Прячьтесь!

– Давай!

Подняв арбалет, я навел его на самый яркий огонь лампы и нажал спуск. Щелкнуло, свистнуло и пронзительно завизжало, когда унесшаяся во тьму стрела утащила с собой метры и метры шерстяной нити.

– Сделано, – поведал я о своем достижении и принялся заворачивать арбалет в сверток.

У меня были еще болты, но стрелять смысла не было – шерстяная нить только одна. Если недолет, обрыв или еще что – надо будет возвращаться и повторять весь утомительный и опасный процесс с самого начала.

Ждал я недолго. Не прошло и минуты, как затрещавшая рация ликующе взорвалась:

– Есть! Вроде целая нить.

– Отлично.

– Мы удлинили и поднимаем ее! Жди!

– Принято.

Я не видел, но знал, что сейчас вверх по склону удлиненную нить поднимают несколько стариков. Делают это так, чтобы нить полностью поднялась над сераками и больше не касалась их.

– Готово!

– Веревку привязали?

– Все сделали. Начинай тянуть.

Чуть дрожащей рукой в перчатке я взялся за трепещущую в злых порывах ветра нить и ме-е-едленно начал тянуть, ощущая неслабое напряжение. При любом рывке я тут же ослаблял нить, а затем снова натягивал. Прямо как рыбалка, только на кону куда большее… Вытягивал я долго. Потерял счет времени, что-то шепча в шарф на лице. Я даже не сразу понял, что сжимаю уже не нить, а веревку, что чуть толще.

– Есть! – сообщил я.

– Тяни дальше!

На этот раз дело пошло куда веселее, и вскоре в моих руках оказался конец толстой плетеной веревки, на которую ушло вообще все, что могло на нее пойти. Убедившись, что этот этап успешно завершен, я закрепил веревку на вбитых в скалу стальных кольях, все проверил и, не скрывая радости, крикнул в рацию:

– Сделано! У нас есть воздушная переправа!

– У-р-р-р-а-а-а! – завопила Милена, и к ней присоединились остальные.

Что ж… только что одна из глубинных точек длинного ледника оказалась связана со станцией «Пытливость» воздушной канатной переправой. И я буду первым пассажиром, кто сейчас привяжется к ней и отправится в тестовый путь, чтобы часов через двенадцать вернуться обратно и проверить нашу следующую теорию.

Глава 4

Глава четвертая

Левая и потенциально каменная стена ледника – вот куда были устремлены наши помыслы и брошены все силы. Она находилась в шести метрах от заарканенного нами каменного треугольного клыка. Стена практически отвесная, но изъявленная еще не затянувшимися порезами и глубокими выбоинами, показавшими, что накопившийся тут за годы ледяной панцирь достаточно толст и подходит для наших целей. Там, у устья ледника, стена была слишком низкой и постоянно подвергалась страшным ударам дробящихся и трущихся о нее ледяных глыб, ломающих ее и тут же заполняющих проломы собственной массой. Выше к истоку опасных ударов тоже хватало, но здесь стена была куда выше, и крошащиеся сераки бились о нее ниже «ватерлинии». Она подходила для наших целей.

А цели несколько изменились.

Все началось с моего простого вопроса, поставленного перед луковианцами.

Спросил я следующее: «Чего именно мы хотим от ледника? Просто побывать там раз и при удаче воровато вернуться? Или же мы хотим протоптать туда хотя бы отчасти безопасную дорожку?».

И я не случайно использовал «мы», прямым текстом сообщая, что раз уж земляне принимают участие в этой авантюре, то имеют право на некую долю. Пока неизвестно, от чего именно, но свою честную долю мы определенно получить желаем.

Первоначальный ответ луковианцев был ожидаемым – просто побывать, обновить координаты и вернуться. Таков идеальный план с последующей телепортацией на родную планету.

Я рассмеялся.

Да, не спорю, когда я первый раз услышал об этой затее и наспех вник в ее суть, меня тоже захватила эта мысль.

Путь домой!

Но поостыв, поразмышляв, я начал понимать, что все это выглядит большой детской фантазией, наивной до такой степени, что на вкус воспринимается как чашка чая с десятью ложками сахара – приторно до тошноты. Еще с детства у меня такое вкусовое восприятие любой наивной идеи. Как только слышу хоть что-то излишне упрощенное, где все подается как дело плевое и яйца выеденного не стоящего – так сразу лицо кривит от разливающейся во рту дикой приторности.

Порой у меня сознание еще не нашло недочетов, а подсознание уже все пережевало и вовсю посылает сигналы. Это не раз и не два выручало меня в предпринимательском прошлом. Сколько раз я слышал чье-то вроде как разумное инвестиционное предложение с подробно расписанными этапами, четко обозначенными затратами и последующими прибылями. И вроде все из услышанного нравилось. Но тут рот переполняло больной сладостью, и я мгновенно закруглял переговоры категоричным отказом, а потом уже разбирался, что именно меня насторожило.

Даже если сразу не находил проблемных мест, то потом до меня доходили слухи, что тот или иной бизнесмен крупно прогорел на этой идее. И не всегда затея плохая – просто ее намеренно или по собственной глупости подают как необычайно легкую и стопроцентно успешную. А это ошибка. В этом мире лишь смерть дело простое – и то только для усопшего, а не для его родственников, которым его придется хоронить. А уж в бизнесе найдется немало тех, кто любую идею постарается зарубить на корню или поставить максимум подножек и барьеров – иногда это конкуренты, иногда завистники, иногда желающие непомерных откатов или просто тупые чиновники, не хотящие ровным счетом ничего делать. И ты ведь это знаешь из собственного опыта, заранее просчитывая возможные сложности и… мозг через вкусовые рецепторы посылает сигнал.

Этому я научился от бабушки. Но не от моей мудрой и родной, а от соседской – той, с чьим приезжающим на лето внуком я играл почти каждый день. В то время мой мирок был совсем крохотным, но ярким и поэтому запоминающимся. Тот ранний вечер я помню с фотографической четкостью. Мы сидели в летней кухне после игры в футбол. Лето уже заканчивалось. Моя бабуля отправилась на ту сторону деревни, прилегающей к достаточно оживленной трассе – торговать огурцами свежими и малосольными. Лето выдалось урожайным, и наши теплицы ломились от зеленых крепышей. Я отвез бабушке тачку с товаром, проследил за тем, нет ли рядом алкаша Демьяна, что обычно был безобиден и лишь клянчил рублей двадцать, но по пьяни бывал агрессивным. Потом уже вернулся к футболу, и мы здорово там набегались, прежде чем усесться на кухне за застеленным старой липкой клеенкой столом и начать уплетать печенье. В это время бабуля моего друга хлопотала там же, успевая приглядывать за свекольником, за шипящим на сковороде луком, за закипающим чайником и ни на секунду не умолкая. Говорила она, само собой, только про любимого внучка, уже полностью выстроив его будущую жизнь в своих мыслях. Говорила она примерно следующее: вот он уже подрос, сейчас самое время освоить игру на пианино, затем он за год освоит на хорошем уровне английский, а параллельно будет ходить на самбо, где быстро станет лучшим борцом и его, конечно же, будут возить на все соревнования без исключения, и он завесит всю детскую своими золотыми блестящими медалями. Еще через год, после того как станет лучшим учеником в школе, внучку пора обратить свое внимание на футбол – ведь у него настоящий талант и очень сильные ноги. Каждая бабуля мечтает о хорошем будущем для своего внука, и все это я уже слышал не раз. Моя бабушка говорила немало такого же, но была и разница – она не просто сотрясала воздух, а разговаривала именно со мной, вдалбливая в голову и при этом через каждые десять слов напоминая, что достигнуть можно почти любой цели, но дастся это лишь тяжелым и упорным трудом.

«Помни, внучек – ради успеха в жизни трудиться надо! И трудиться на совесть, а не абы как!»

Вот ее навсегда запомнившиеся слова.

Тогда как хлопотавшая на кухне старушка, радостно улыбаясь, утирая морщинистое лицо висящим на шее полотенцем, стряхивая капли пота на сковороду с шипящим луком, говорила совсем иначе. Все-то ее внучку дастся с первого раза. Все-то у него получится мгновенно и легко. Все-то будут ему завидовать. И пусть, мол, он не сомневается – он у нее такой умненький и спортивный, что на все занятия будет тратить не больше двух часов в день, а потом играй хоть заиграйся, веселись до упада…

Вот как раз в этот миг она и поставила перед нами граненые стаканы с крепким деревенским чаем – почти черным, с толстыми ломтями лимона, плавающими у ложки и толкающимися в стенки. Мне, конечно, достался край лимона – тот, где раньше был черенок. Одна толстая корка –и почти никакой кислой мякоти. Другу, само собой, положили лучший ломтик лимона, но он этого не заметил, потряхивая пухлыми щечками и внимательно слушая светлейший прогноз бабушки о его будущем. Он уже верил. А я сделал глоток и… меня перекривило от невероятного передоза сахара. Его было столько – сахара – что я не сумел ощутить ни вяжущей крепости чая, ни кислинки лимона. Приторно! Жутко приторно! И на это ощущения продолжал литься направленный на чужую голову медоточивый поток сладких обещаний… А я тихонько отодвинул стакан и потихоньку сполз со скамейки, решив отправиться за бабушкой, а по пути хлебнуть водички из ведра на срубе колодца…

С тех самых пор у меня и появилась такая вот особенность восприятия.

В один из вечеров на станции «Пытливость», еще задолго до первой вылазки в сераки, когда все укладывались спать после очень долгой и нудной подготовки всего необходимого снаряжения, а я предельно выспался, мы с Чиффом и Миленой сидели за дальним столиком, подкрепляясь мясом и подквашенным местным травяным салатом – еще одно прекрасное и нам неизвестное блюдо. Хотя уже известное – я не только вытребовал довольно бесцеремонно рецепт, но и заставил Касьяна продиктовать его в Бункер, а затем получил оттуда подтверждение, что кулинарная инструкция дошла и до Холла.

Вот тогда-то Чифф и ответил на мой вопрос о главной сути всей затеи.

Разовая вылазка или все же протоптанная разведывательная тропа?

Ответ был следующий: разовая вылазка.

Эти слова я еще воспринял нормально. Но тут Чифф продолжил живописать все наши радужные перспективы. Как мы быстро узнаем точное местоположение механизма актуализации, вставим без проблем блок, обновим данные и благополучно вернем их сюда, на станцию, а затем отправимся к станции телепортации…

Я дослушал до финала и… сморщился от фантомной приторности на языке. Даже не стал пытаться скрыть перекривившей мое лицо гримасы. И в ответ на закономерно последовавший вопрос, начал излагать то, как это дело вижу я.

Не получится у нас ничего из этого. Вот так нахрапом – не получится.

Почему?

Да потому, что мы не в сарай к пьянчуге-фермеру лезем за курицей тощей. Мы собираемся пробраться как минимум на режимный объект. Хотя на самом деле это военный объект. Да, мы не знаем, что там – у истока ледника, но ведь механизм актуализации точно не там находится. До него еще километры. И наверняка там будет хотя бы закрытая на замок комната и, возможно, несколько охранников. Могут быть и другие системы безопасности. На таком объекте даже трансформаторные будки должны быть под охраной. А тут система обновления координат – среди которых найдутся и особенно секретные.

В общем… бред это все, Чифф, ты уж не обижайся. И действовать надо иначе – ведь продолжать сидеть здесь, в ледяной банке, подобно седым паукам, тоже не дело. Но действовать надо иначе – я еще толком сам не знаю как, но иначе. Хотя кое-какие соображения у меня есть – постепенно, медленно, вдумчиво, с возможностью мгновенного отступления на безопасные позиции, с долгой и тщательной разведкой.

Тогда-то в дело и вступила вдруг оживившаяся Милена, с ходу меня поддержавшая и пообещавшая в своем скором докладе рассказать кое-что очень важное и вполне вписывающееся в мои критерии.

Так вот и родился наш совсем иной план, несколько спутавший карты луковианцев…

Первым этапом плана было достижение стабильной точки ледника, ее оценка, карабканье наверх и попытка организовать воздушную переправу.

Мы справились. Именно мы. Пусть я был на острие, но без верной дельной команды такое дело не провернуть.

Настала очередь второго этапа…

**

Как перебраться через пятиметровый вал шевелящегося и то и дело сползающего вниз битого стекла?

Я не случайно мысленно сравнивал лед со стеклом – внешне так и было. Ни один осколок не слипся с другим и свободно скользит в любом направлении, плюс все это пересыпано снежной мельчайшей пылью. Толкни ногой небольшую горку у подножия склона – и она мгновенно расползается во все стороны. Пытаешься взбираться, стараясь шагать только по крупным глыбам упавших сераков, но и они начинают сначала подрагивать под ногами, а затем резко рушатся вниз – разумеется, увлекая меня за собой. Краткий миг невесомости, сквозь туман и пыль я лечу вниз на ледяные шипы и… с резким визгом тонкого троса останавливаюсь, после чего несусь по дуге к каменному зубу и с силой ударяюсь о него выставленными ногами.

Делаю пару шумных вдохов-выдохов, оцениваю свое состояние и в зависимости от него бросаю в рацию то или иное слово. Если у меня еще есть силы и запал – меня опускают, и я бреду обратно к валу, обходя ледяные валуны, прислушиваясь к скрипу и рокоту кочующих сераков и выглядывая другую тропу на вершину вала. Если чувствую, что мне необходима передышка, то с помощью троса взмываю на вершину, где меня подхватывают две пары крепких рук и усаживают в снег.

Мы едва помещаемся здесь втроем – я, Филимон и Чифф. Хотя последние два участника постоянно меняются вот уже вторые сутки. И тут дело не в старости, а в усталости чисто психологической – на них ответственность за мою жизнь. Рядом с ними закреплена на стальных кольях небольшая ручная лебедка, снятая с вездехода. Ничего особенного – металлический барабан, большое поворотное колесо, примитивный стопор с шестерней и тонкий крепкий трос. Его держат в постоянном натяжении, и это спасает, когда я в очередной раз теряю опору под ногами и лечу внизу. Как только это случается – они наваливаются на лебедку и начинают крутить барабан, вытягивая меня и спасая как минимум от ушибов. Но уже пару раз спасали и от смерти: один раз я летел грудью точно на непонятно откуда взявшийся вертикальный ледяной шип высотой в метр, а во второй я даже до вала не дошел, как меня с силой потащило за шкирку обратно. И едва я дотащился до каменного клыка, там, где я только что был, удивительно бесшумно скользнула в тумане плоская ледяная плита.

Смерть тут повсюду. И я больше не верю в обманчивую простоту и честность этого подлого ледника. Слишком много тут внезапных сдвигов и обрушений. Слишком много тут всего безмолвно скользит и норовит если не убить, то покалечить. Видел я эти страшные ледяные лезвия, несущиеся вниз по склону со скоростью бегущего человека… Теперь я отчетливо понимаю, как невероятно сложно было предыдущим разведчикам пробираться по окутанному морозным туманом лабиринту, преодолевая скользкий склон и обходя угрюмые ледяные скалы. Еще хорошо, что по наклону земли получается понять, в какую сторону лежит твой путь – иначе можно и заблудиться. Благодаря нескольким пролетевшим в этом месте дням, я окончательно растерял иллюзии и приготовился к максимально тяжелой изнурительной работе.

Думаю, это и помогло…

В следующую ходку, пойдя уже, наверное, на двадцатую за сегодня попытку, чувствуя ноющую боль в коленях и ступнях, ощущая, как подрагивают мышцы бедер и как сильно ломит спину, я в сотый раз порадовался своей тренированности, сделал еще несколько мелких шажков вверх по скрежещущей ледяной поверхности и вдруг оказался на вершине угрюмого вала, поднявшись заодно и над туманом. Машинально оглянувшись, я увидел лес сераков, различил на вершине отдалившегося зуба темные, радостно машущие руками фигурки, на автомате кивнул и… пошел вниз, тяня за собой шипящий по льду трос.

Спуск – самое страшное. Совсем иная нагрузка на уже усталые мышцы, совсем по-другому надо держать равновесие, а небольшой рюкзак вдруг набрался тяжести и начал толкать меня в спину. Взвыли икры, заболели упершиеся изнутри в носки сапог пальцы, захотелось замахать руками и, резко ускорившись, сбежать с горы вниз – как в детстве. Но я удержался от дурного позыва и сделал самое умное – продолжил ровный спокойный спуск, держа у рта включенную рацию и спокойно твердя:

– Иду… иду… иду…

Все это было частью договоренности. Меня за гребнем не видно, они не знают, когда тащить в случае чего. Вот я и сообщаю постоянно свой статус – причем мой голос уходит и на станцию, где у обзорного стекла напряженно замерли все остальные.

Между валом и стеной есть небольшой треугольный промежуток. Спуститься надо всего-то метра два. Основание этой груды обломков прилегает к стене плотно, но все это постоянно ползет вниз по склону, с другого бока добавляет мусора, и поэтому образовалась пустота – которую мне надо преодолеть.

– Иду… иду… добрался до стены… лезу, – о своих успехах я сообщил коротко и, боюсь, слова были заглушены яростным звоном и стуком кирки о стену.

Если сейчас с той стороны прибудет очередной многотонный айсберг, то я в буквальном смысле слова окажусь между молотом и наковальней. Поэтому я старательно выбивал снег из ледяных каверн, поднимая череду отверстий все выше. Когда уже не мог дотянуться киркой, вставил сапог в первое отверстие и поднялся на занывшей ноге. Уцепившись повыше, полез дальше, не обращая внимания на летящую сверху колкую ледяную пыль. Еще выше… еще… выбить снег из длинного глубокого шрама. Зацепиться киркой, как ледорубом, подтянуться на чистой силе и без всякой спешки вставить носки шипованных сапог в подготовленные углубления.

В вал ударила темная масса. Под звон крошащегося льда, продавленный вал врезался в стену, где я только что пробивал отверстия, и как океанская волна сначала пополз выше, почти коснувшись моих подошв, а затем опал и откатился назад, засыпая вошедший в его тело многометровый обломок ледяного тарана.

– Лезу… – выдохнул я в рацию и, высвободив кирку, заработал дальше, нанося удар за ударом и стараясь терпеть рвущую плечо огненную боль переутомления.

Поднявшись еще примерно на три метра, я остановился и некоторое время просто молча висел полумертвым мешком плоти. Прикрытый шапкой лоб уперт в злую ледяную стену, я смотрю в свое искаженное отражение и задаюсь вопросом – тебе это точно надо, а? Висишь тут полудохлой мухой на морозе и уже не чувствуешь пальцев рук и ног. Шарф содрался, лицо саднит, губы онемели… Так тебе это надо?

Да… надо…

– Ну раз надо, значит надо, – выдохнул я, осторожно вытягивая из нашитого на куртку специального кармана длинный стальной кол.

Рация что-то пробурчала тревожно, но я отвечать не стал, до тех пор пока глубоко не вбил конец стального кола именно туда, куда и хотел – пробившись сквозь прозрачную ледяную кору и вонзив в едва виднеющуюся расщелину в каменной сердцевине. Повиснув на стальном стержне, я убедился, что он выдерживает мой вес. Но мера это временная, конечно, тут надо что-то понадежней – но это уже позже. А сейчас я отцепил от себя трос, держа его мертвой хваткой и больше всего боясь упустить. Пропустив конец троса через ушко кола, я закрепил его там, после чего снова пристегнулся к нему с помощью завинчивающегося большого самодельного карабина с той самой лебедки.

Все?

Нет…

Через боль и усталость я поднялся выше, взмахнул киркой и начал долбить лед.

Сто ударов.

Так я ободрял себя. Всего сто ударов – и можно отправляться назад. Если не успею вырубить достаточно большое углубление вроде высокой ниши, чтобы можно было в него усесться, то, значит, не успею. Стиснув зубы, я наносил удар за ударом, старательно считая их про себя, но сбившись где-то на пятидесятом. Окончательно выдохнувшись, я позволил себе сползти вниз и повиснуть на тросе. Сквозь заледеневшие очки глянув на дело рук своих, я отвернулся и, вяло перебирая руками, потащился по воздуху до вершины каменного клыка.

Начало положено. Теперь надо хорошо отдохнуть, отоспаться, наесться… и можно возвращаться для продолжения второго этапа. А этап проще некуда – найти подходящее место в левой стене ледника и вырубить там что-то вроде защищенного логова, откуда можно будет хорошо разглядеть весь центральный желтый сектор и даже начало красного. Да оттуда и зев изрыгающей лед пещеры можно будет разглядеть – во всяком случае, ее поднимающийся над туманом свод.

**

Вернувшись на станцию, я чуть оттаял, через силу впихнул в себя небольшое количество горячей похлебки, соревнуясь в медлительности с уставшим побольше меня Филимоном, слушая рассказывающего о делах в Бункере Касьяна и вяло отвечая. Едва доев, улегся на ближайшую койку, накинул на себя медвежью шкуру и еще некоторое время лежал, пытаясь согреться. Тело ощущалось заледеневшим и каким-то чужим, мышцы на любое движение отзывались тупой ноющей болью, а пальцы горели неугасимым огнем. Холод никак не хотел уходить из задубевших мышц, так что мозг милосердно отключился первым, оставив решение проблем на остальной организм. Проснулся я сам, но еще долго лежал неподвижно, пытаясь сообразить, что это за полутемное помещение и почему я слышу непонятный язык. Не сразу, но понимание все же пришло – я на станции «Пытливость», а за столом сидят что-то хрипло обсуждающие луковианские полярники, как я начал их мысленно называть. Чуть размявшись прямо под одеялом, убедился, что все конечности вроде работают, пальцы отогрелись, а вот лоб, нос и щеки наоборот «зажглись» и горят так, будто кто-то нахлестал меня по лицу, пока я спал. Еще болели глаза, но это не от холода, а от перенапряжения глазных мышц, когда я, словно страдающий сильной близорукостью, сквозь мутные стекла защитных очков, немилосердно щурясь, вглядывался в туманный сумрак двигающегося ледника. Ощутимо побаливали вообще все мышцы, но болью знакомой и приятной – такая боль приходит на следующий день после посещения тренажерного зала.

Что ж – если это та цена, которую я заплатил за продвижение по леднику и закрепление уже на второй точке, то я готов и дальше платить такой валютой. Лишь бы ледник не потребовал крови…

Откинув шкуру и усевшись, я бросил взгляд на соседнюю койку и увидел безмятежно спящую Милену, обнявшую лежащий рядом ноутбук. Не доверяет луковианцам? Просто привычка? Работала до упора, пока не отключилась? Думаю, есть немного истины от каждого из вариантов.

Чуть дальше на узкой койке вытянулся что-то бормочущий Филимон, хотя я не сразу узнал его из-за лежащей на лбу тряпки. Рядом стоял озабоченный Чифф – его тревогу я прочитал даже по напряженной спине, и у меня разом пропали остатки вялой сонливости. Поднявшись, я шагнул к ним и открыл было рот, чтобы спросить, но повернувшийся луковианец меня опередил:

– Температура, – вздохнул Чифф, бережно убирая в кожаный футляр ртутный градусник. – Тридцать восемь и семь.

Судя по до боли знакомому измерительному прибору, градусник родом из СССР. А судя по идеально подогнанному кожаному чехлу, градусник берегли пуще зеницы ока. Оно и понятно…

– Слишком уж он сопереживающий. И везде помочь норовит – тут подхватит, там подбросит, здесь подтолкнет. И все суетится вокруг, покоя себе не дает, – вздох старика стал еще горше. – Есть у нас одна поговорка характерная. В переводе на ваш язык звучит примерно так: безразличные да безучастные живут дольше да слаще. Не знаю, смог ли передать смысл, но…

– Вполне, – кивнул я, вставая в ногах постели заболевшего Фили. – Он у нас не такой. Давно заболел?

– Третий час, как слег и как мы заметили. А до этого все там были – на зубе каменном. Там попробуй пойми, как себя человек чувствует. Да и он виду не показывал. А как вернулись, его разом и зашатало.

– Лекарства, – произнес я, поворачиваясь к своему рюкзаку. – Аспирин, парацетамол.

Чифф успокаивающе замахал руками:

– Ничего не надо, Охотник. Все что требуется, мы уже дали. Сейчас закипит вода, и я сделаю еще чаю послаще. И ты иди чаю выпей.

– Касьян?

– Здоров. Спит уже четвертый час. Я проверял.

– Милена?

– Она тоже просто устала, – окончательно успокоил меня луковианец. – Легла полчаса назад. Но температуру измерить я ее заставил, пока она последние данные вводила в свою программу. Упорная девушка…

– Упорная, – согласился я, осторожно шагая по узкому коридорчику между коек к столу. – А в этом месте иные не выживают. Что случилось, Чифф?

– С Филимоном? Он…

– Нет, не с Филимоном, – сказал я, прерывая его на полуслове. – Просто что-то случилось. Сначала я решил, что это связано с болезнью Фили, потом подумал о Милене или одном из вас, но теперь понял, что дело в чем-то другом. Ты напряжен. Твои коллеги напряжены. Вы что-то обсуждаете и делаете это с удивительным накалом эмоций – что странно втройне, ведь я привык к вашему непрошибаемому философскому спокойствию. А раз это так сильно задело каждого из вас – значит, случилось что-то действительно важное и вряд ли позитивное.

Усевшись на свободное место, я уложил ноющие руки на освещенную столешницу и принялся внимательно разглядывать распухшие пальцы. Мороз старался изо всех своих злых сил, но мне повезло отделаться малой ценой. Хотя кожа, может, и слезет кое-где. На стоящего Чиффа и сидящих рядом со мной луковианцев я не смотрел, давая им время переглянуться. И снова удивление – первым заговорил старик со шкиперской бородкой. Тот, кто за все время нам ни одного слова не сказал, хотя всегда вежливо кивал и улыбался. А тут вдруг заговорил с достаточно сильным акцентом и путая окончания слов с той нарочитой комичностью, какую часто показывают в старых фильмах:

– Сюда большие идти! Нас прогнать! Тэчно прогнать!

– Точно, – поправил его Чифф, отошедший к печке и опустивший половник в закипевшую кастрюлю.

– Тычно или точно – все равно прогнать! – желчно возразил старик, зло наморщив лоб. – Плохо!

С шумом выдохнув, он добавил уже тише:

– И обидно…

– Обидно, – согласился сидящий рядом с ним высокий тощий старик в растянутом свитере, умело скручивая самокрутку. – Нечестно. Не по-нашему.

– А можно больше сюжетной стройности? – попросил я. – Что случилось?

Поставив передо мной стакан с чаем, Чифф протянул сигарету без фильтра, щелкнул зажигалкой, дождался, когда я сделаю затяжку и только затем уселся, сложил руки на коленях и спокойно заговорил:

– Произошло то, что всегда происходит в каждом из миров и, наверное, в каждой из вселенных, когда случается большой прорыв в, казалось бы, безнадежном деле – из центра сразу же спешит высокая комиссия, чтобы разогнать всех причастных, взять все под мудрый жесткий контроль и взвалить ношу успеха на свои крепкие плечи.

– Так… – медленно выдохнул я, с предельной аккуратностью стряхивая пепел в пепельницу из гнутого куска металла. – Вот это звучит совсем нехорошо. Если я сейчас правильно понял, то вы доложили в главный бункер о небольшом прорыве в застойном проекте и…

– И после первого радостного доклада, когда мы добрались до каменной треугольной колонны и закрепились на ней, нас ободрили и попросили беречь себя, но продолжать. Обязательно продолжать…

– Потом мы продвинулись дальше и…

– Закрепились уже на стене. Пока ты спал, мы сбили немало льда и снега на вершине скалы, вбили еще один стальной стержень, выложили в два блока угловую стенку так, чтобы защититься от ветра. Я и Алмо по очереди сделали по ходке на стену и немного расширили в стороны сделанное тобой углубление, а затем вбили еще один дублирующий стержень и закрепили на нем веревку. Убедившись, что все выглядит надежно и хорошо противостоит ветру, я вернулся сюда и сделал следующий подробный доклад, заодно описав наши дальнейшие действия по планомерному спокойному продвижению…

– И?

– Ответ последовал мгновенный и четкий: продолжать подготовку к вылазке, сделать все, чтобы новые достигнутые точки таковыми и оставались. Еще от нас потребовали составить список всего того, что может понадобится для форсирования ледника по новому методу и… и не торопиться с дальнейшими этапами до момента прибытия вездехода с группой из головного бункера, – закончил Чифф.

– То есть вы должны мешать моему продвижению дальше в ледник? – уточнил я.

– Не официально. Этого не сказано. Просто ради безопасности просили дождаться их, чтобы все обдумать сообща прямо на месте. Они же доставят необходимые инструменты. Внешне все звучит даже красиво и заботливо, – вздохнул старик. – Да ты пей чай, Охотник. Сладкий и крепкий. Прояснит голову. Поможет проснуться.

– Да я уже прямо воспрял от таких новостей, – хмыкнул я, делая глоток обжигающей сладости. – И как вы заставите нас не торопиться? Мелкое вредительство?

– Верно. При желании с исполнением любого дела затянуть можно так, что и не подкопаешься.

– И зачем вы мне это рассказываете? – спросил я, уже по традиции передавая на треть скуренную сигарету сидящему рядом. – Это ведь идет вразрез с приказом.

– Вразрез, – подтвердил луковианец со шкиперской бородкой – Да! Вразрез! Но надо честно! А сюда этот… тот! Эрло!

– Эрло? – повторил я, переводя вопрошающий взгляд на Чиффа.

– Эрло Радич, – почти выплюнул он. – Тот, кто вот уже десять лет упорно кидает камни в наши идущие спины… говоря по-вашему…

– Ставит палки в колеса?

– Да. Ставит палки в колеса. Любому начинанию, если оно направлено вовне…

– Почему? – усевшись удобней, я повернул голову и без малейшего удивления увидел прислушивающегося к нашему разговору радисту. – Касьян Кондратович, утро доброе. Идемте чай пить.

– Можно, – кивнул тот без малейшего смущения. – Не хотел прерывать интересный разговор. Никак нас прогонять отсюда собрались? Если так, то надо доложить в Замок.

– Вот пока не надо, – Чифф просяще улыбнулся. – Сначала поговорим. Ты садись, Касьян. А я тебе чаю налью.

– Кто такой Эрло Радич и почему он ставит палки в колеса? – повторил я, почему-то зная, что мне обязательно ответят.

– Каждое общество расколото как минимум на две части, Охотник, – заговорил Чифф, снова шаркая к печке. – И где бы это ни было, их даже называют примерно одинаково. Консерватизм и радикализм. Эта участь не миновала и луковианцев. Есть смелые дерзкие умы, стремящиеся познать что-то новое, выбраться за навязанные границы, побывать там, где еще никто никогда не бывал. Именно эти люди устраивают опаснейшие экспедиции сначала в пустыни и джунгли, а затем в глубины океанов и космос. Так было у нас. Так было и у вас.

Я молча кивнул.

– И в этом обычно нет ничего плохого, – продолжил Чифф. – Я, как ученый, вполне доволен подобной системой. Чайник нельзя кипятить бесконечно – иногда его надо убирать с огня.

– И остужать излишне горячие головы, – поддакнул Касьян, с благодарностью принимая чай. – Остужать ледяным компрессом… или сырыми застенками.

– Какой у вас действительно интересный разговор, – хрипло заметила привставшая на кровати Милена. – А можно безногой девушке чай в кровать? И говорите погромче про сырые застенки.

– Конечно! – откликнулся заулыбавшийся Чифф. – Сейчас принесу.

– Что-то мне уже неудобно, что вы все бегаете, – я начал подниматься, но старик чуть ли не насильно усадил меня обратно:

– Что ты! На ногах думается и говорится лучше.

– Раз уж мы именно те самые дерзкие умы, – я не смог удержаться от улыбки. – То ваш Эрло…

– Говоря вашим языком – он либеральный консерватор с крепкой верой в высшую силу, под коей он подразумевает наших похитителей, – произнес Чифф, и в его обычно мягком голосе зазвучали жесткие звонкие нотки. – Он не совсем закоснелый и с радостью принимает любое мелкое новшество, позволяющее улучшить наш быт и здоровье здесь, рядом со Столпом. Но в штыки воспринимает все, способное сломать нашу клетку.

– Почему?

– Он яро верит, что не следует раскачивать лодку. Он изоляционист. Один из тех, кто всегда ставил в пример ваш земной Бункер. Он всегда говорил, что мы здесь как букашки на божьей ладони – нас насквозь видят. Тут он прав. О нас, бывших узниках, там, наверху, не могут не знать, верно? Ведь это они отпускают нас на волю после сорока лет тюрьмы. Но мы, дерзкие и рвущиеся на свободу, считаем, что нас здесь бросили как отработанный материал. А Эрло уверен, что это одно большое испытание и тот, кто победит в нем с помощью терпения и неустанного труда, получит наибольшую награду – прямой дружеский контакт с расой похитителей.

– Стоп! – это подала голос Милена, уже успевшая усесться поудобней и открыть на коленях тетрадь. – Испытание – это кто дольше протянет в снегах и не помрет? Победителей будет выявить тяжеловато…

– Нет, – Чифф мягко и грустно улыбнулся. – Все хуже. Эрло и ему подобные верят, что испытание будет длиться несколько столетий. Возможно, больше, однако это уже вполне определенное, но пока нам неизвестно число лет. И само испытание в основном проходит не здесь – на стылой земле, а там – наверху, где крутятся и крутятся тюремные кресты. При этом участвуют не индивидуумы, а целые расы.

– То есть луковианцы и земляне…

– Тут представлено несколько планет, – улыбнулся Чифф, поднимая руку к потолку и в сторону Столпа. – Нас забрасывают сюда десятками и отправляют в одиночное долгое плавание, но с возможностью общаться друг с другом при соблюдении некоторых условия.

– Исправно дергать рычаги, – произнесла Милена. – Каждый день. С регулярностью машины. Дерг… дерг… дерг…

– Да, – подтвердил Чифф. – Мы дергаем, мы летаем, мы стреляем, общаемся, учимся чему-то друг от друга. Я… если признаться… я отчасти верю в эту теорию об испытании. Но верю строго как ученый! Я подсчитываю затраты на размещение тайных агентов на разных планетах, на все эти сложности с поиском и перемещением, потом вспоминаю, что немалое число узников не переживает и года, кончая с собой или погибая от банальных болезней. Все это очень… нерентабельно. Не знаю, как объяснить точнее… но разве не экономней, не проще и не практичней было бы иметь дело лишь с одной планетой, но при этом открыто, ничего не скрывая, чтобы люди знали, куда они идут, зачем и что им там грозит? Как бы выразиться яснее…

– Будь вы владельцем большой фермы, то предпочли бы нанимать работников с одной биржи труда на трудную работу, но с щедрой честной оплатой, – помог я. – Это куда проще, чем организовывать похищения с трех разных мест, да еще толком не зная, насколько качественного работника похищаете.

– В точку! – воодушевился ученый и, снова вскочив, заходил туда-сюда по небольшому пространству между столами и кроватями. – Консерваторы верят, что все надо оставить как есть. Почему? Потому что луковианцы выигрывают эту битву. Или уже выиграли, и надо лишь добить оставшийся и пока неизвестный нам отрезок времени до конца.

– Как это «выиграли»? – не выдержал Касьян. – Чем земляне хуже?!

– Да многим, – буркнул третий луковианец. – Без обид. Чифф скажет лучше…

– Они куда старательней и спокойней нас, – предположил я. – Они куда сильнее помогают друг другу. Ценят общность. Ставят общее благо выше личного. Это факт. Если бы я искал послушных старательных работяг – я бы предпочел нанять луковианцев. Это однозначно.

– Вот спасибо тебе, Охотник, – пробурчал Касьян. – Всю родную планету под задницу подопнул, можно сказать…

– Ни в коем случае, – рассмеялся я. – У землян хватает других сильных сторон. В общем, мысль я уловил… испытание идет в тюремных кельях, откуда собирается некая общая статистика, и по ее итогам все и решится…

– Верно. После этого обязательно состоится контакт наших цивилизаций. Бывших узников отправят по домам – всех без исключения и, сам собой, включая и землян. Телепорты и похищения на Земле и других планетах исчезнут. Мы, луковианцы, примем эту ношу на себя. А взамен получим некие технологии, к примеру. Так все жизни похищенных и умерших здесь луковианцев обретут смысл и принесут великую пользу. И посему не стоит пытаться раздвигать прутья клетки. Надо просто ждать и верить.

– И вы верите в эту теорию?

– Отчасти! – Чифф выставил перед собой ладонь. – Если брать в процентах, то моей веры хватит процентов на десять самое большее.

– Почему?

– Потому что слишком много хаоса вокруг, – просто ответил ученый. – Слишком много случайностей. И слишком уж много времени прошло для простого-то испытания на старательность и неприхотливость. Хватило бы и сорока лет, чтобы набрать всю необходимую статистику по любым параметрам.

– Согласна! – встряла Милена. – То, что здесь творится… я бы назвала это устоявшимся самотеком каким-то… вяло работающая и пробуксовывающая мясорубка. Мне не нравятся такие глупые эксперименты – слишком маленький КПД! И ни одному нормальному технарю или кодеру такое бы тоже не понравилось. Так что это все бред, и никакого испытания не существует. Где-то выдумывают себе богов, а где-то – испытания дурацкие, лишь бы жизнь не казалась пустой и бессмысленной. Уф! Угостите меня сигаретой… и еще чаю хочу.

На ее зов устремился кивающий и заулыбавшийся «шкипер». А я задал главный вопрос:

– Этот Эрло такой важный?

– Недавно стал, – проворчал Чифф, тяня в рот полоску медвежьего мяса с прожилками жира. – Он всегда имел вес в нашем небольшом мире. А с тех пор, как его избрали на один из высоких постов, он стал быстро обрастать правильным окружением и наращивать власть…

– И теперь уже отдает вам приказы и во главе экспедиции движется сюда, чтобы…

– Нет-нет. Он не во главе. Так… третий помощник второго секретаря, – удивительно по земному пошутил Чифф. – Но раз поступило распоряжение пока что затянуть все и не двигаться дальше, то… ожидать от проверяющих можно всякого. К тому же я знаю еще пару человек из их числа, и все они отличаются мягким неприятием любого союза с другими расами… – выдержав паузу, он повторил: – Мягким неприятием… вежливым таким. И после того, как некий предприимчивый молодой человек сбежал с важным образцом здешних технологий, они получили дополнительный козырь в руки…

– Все в этой жизни имеет свои последствия, – тяжко вздохнул я, ероша отросшие сальные волосы. – Получается, к нам едет тот еще коктейль из ревизоров, и у каждого имеется на нас зуб…

– Да.

– А на вас? Вы в чем-нибудь перед ними провинились?

– Мы все сюда в какой-то мере сосланы, – ответил все еще безымянный для меня луковианец. – Чифф у них на хорошем счету. А мы… нас…

– Я понял. С глаз долой – из сердца вон, – хмыкнул я. – Затерянная во льдах тупиковая станция с неудобными упрямыми стариками. Я верно все понял?

– Вернее уж некуда, – проворчал тот.

– И какие предложения? – спросил я. – Ждем высоких гостей? Или…

– Или! – отрезал «шкипер», а остальные закивали.

– А есть уверенность, что они едут именно запрещать? – спросила Милена.

– Нет, – ответил Чифф. – У нас нет такой уверенности. И это одна из главных причин нашего спора. Вездеход может ехать не только с проверкой, но и с помощью. Но я уже нашел способ выяснить истинную причину скорого визита.

– И как, если не секрет? – мы все как один выжидательно уставились на Чиффа, а тот широко улыбнулся и развел руками:

– По числу и составу пассажиров. После того как они доберутся до небольшой станции перед ледяным ущельем, останутся там на ночлег. Даже если решат идти без остановок, все равно передадут почту и продукты. На станции везде наши. Те, с кем мы бок о бок годами трудились ради этой мечты. Они по рации сумеют сообщить мне нужное и не выдать себя. А я хочу знать количество и имена идущих по наши души. Если там только мудрые чинуши… то можно поверить, что они просто хотят демонстративно возглавить этот проект. И в этом случае в наблюдательном пункте всего лишь добавится глаз с биноклями. А вот если там те, кого мы знаем как опытных разведчиков и обученных оружию людей…

– Ясно, – кивнул я с уважением. – Хитро. А если не дадут заглянуть в вездеходы?

– Это тоже скажет о многом.

– Тогда два последних вопроса. Первый вопрос будет сложным для ответа, – подняв глаза на Чиффа, я спросил напрямую: – Почему вы все рассказали нам? Мы не луковианцы.

– Но вы люди, – просто ответил Чифф. – И мы все здесь в одной клетке. Я уже очень стар, и мне очень не нравится здесь многое. Мы все устали откладывать. Устали ждать. Дело даже не в том, что мы хотим перед смертью увидеть небо родины – а мы хотим! – но и в моей вере в то, что некоторые дела возможно совершить лишь действуя сообща, не примешивая сюда разногласия и национальные признаки. Быть может, за такие вот взгляды большую часть моих коллег и разослали по стылым тупикам этих пустошей… Я ответил на твой первый вопрос?

– Вполне.

– Тогда задавай последний вопрос.

– Чем займемся в ожидании гостей? – спросил я.

– Как «чем»? Продолжим движение вперед! – твердо ответил Чифф. – Метр за метром! Шаг за шагом! Такой ответ тебя устраивает?

– Устраивает, – кивнул я, поднимая стакан с остатками чая. – Тогда я начинаю собираться…

Глава 5

Глава пятая

Как найти слабину в ледяном движущемся хаосе?

Как отыскать пусть узкую, но надежную лазейку между беспощадными ледяными жерновами?

Как понять, когда можно двигаться вперед, а когда надо затихнуть в неподвижности и переждать опасность?

Ответ прост – надо наблюдать и изучать. Причем делать это долго и неотрывно, подмечая закономерности и постоянности.

Откуда наблюдать?

А вот это самый правильный вопрос, если речь идет о зубастом ледяном капкане, страдающим цингой в последней стадии – проклятые «зубы» то и дело падают, нанося страшные удары соседним колоннам, заиндевелым стенам самого «рта» и разлетаясь десятками острейших осколков.

Для наблюдения место нужно особенное: располагаться оно должно как можно ближе, но при этом быть безопасным, удобным для самих наблюдателей, с возможность добраться до него быстро и спокойно, а еще с максимально хорошим обзором. Дополнительное пожелание, уже мое личное, свойственное моему складу характера – место должно быть стационарным.

И такое место на вертикальном и даже чуть наклоненном в сторону сераков склоне ледника я все же отыскал, хотя ради этого открытия мне пришлось проработать в адском холоде на несколько часов дольше.

Когда после того памятного и максимально откровенного разговора я понял, что времени в обрез, то решил чуть ускорить события, для чего пришлось сократить отдых и по возможности проводить эти часы на склоне, свернувшись клубком в спальном мешке. Вот только спать там было просто негде, и после двух первых изматывающих рабочих вылазок в ледник, где я сменял столь же упорно работающих стариков, я всегда возвращался в прогретую базу и позволял себе несколько часов сна. Пока я спал, остальные продолжали прорубать узкий лаз в покрывшей каменный бок толстенной ледяной корке, образовавшейся здесь за десятилетия. И корка продолжала нарастать на обоих склонах, что непреклонно сужало зев нисходящего ледника. Ширины пробитого муравьиного лаза – подобные можно увидеть за прозрачными стенками муравьиных ферм – вполне хватало, чтобы отчасти защититься от злого ветра и, разумеется, от самого ледника, рокочущего внизу. С правой стороны – зубастая пропасть, а с левой – крепчайшая промерзлая скала. Вдоль нее мы и ползли, удлиняя наш лаз, но не имея возможности его расширить – до тех пор пока я не наткнулся на забитый снегом скол. Прочистив его, обнаружил, что он расширяется кверху; пробив лаз чуть дальше, перевернулся на спину и принялся долбить лед прямо над собой, прикрыв глаза защитными очками, а лицо и так было спрятано за высоким воротником куртки и намотанным шарфом. Вскоре мне удалось продолбить достаточно, чтобы я смог усесться. Еще через час, когда плечи горели адским огнем, а в локтях втройне ощущалась отдача каждого удара, я поднялся в полный рост, от середины бедра и дальше вверх прикрытый верхней частью сохраненной корки ледяного покрова. Повернувшись, я уронил дрожащие от перенапряжения ноющие руки, прижался шапкой к матовому полупрозрачному льду, посмотрел сквозь эту толстую линзу и ожидаемо не увидел ничего, кроме серого мрака. Зато теперь я точно как выставленный на всеобщее обозрение рядовой муравей-рабочий за стеклом.

Глядя сквозь лед, ощущая его холод, я в четвертый раз в жизни на полном серьезе задался вопросом: а существует ли некий незримый всеведущий наблюдатель или даже судья, что смотрит на меня прямо сейчас, оценивая мои деяния, мое упорство, мое умение держать удары и огрызаться на уколы судьбы.

И в четвертый раз я ответил на этот вопрос утвердительно: конечно же, такой наблюдатель есть. Это я сам. Я тот самый всеведущий строгий судья – и такой есть у каждого. Только не все его слышат. Вернее, как часто повторяла бабушка, мы просто научились заглушать и игнорировать его строгий требовательный голос, что вечно не дает покоя и заставляет сделать еще что-то: пройти еще один шаг, заработать еще один рубль, прочитать еще одну полезную книгу или освоить еще один нужный навык…

А я? Слышу ли я сам этот внутренний голос? Не утратил ли это умение вслушиваться в самого себя?

Да вроде слышу, раз стою здесь в ледяной гробнице, зная, что как только отпустит боль в руках, я развернулись и, действуя в дрожащем свете умирающего фонарика, постараюсь нанести еще пару сотен ударов по не хотящему легко поддаваться льду.

Чтобы мысли не разнились с делами, я так и поступил: повернулся и, преодолевая боль мышц, ударил сталью по льду. А затем еще один удар… и еще…

А будет ли награда за мое упорство?

Если верить всеобщему мнению – да, награда обязательно найдет своего героя.

Ведь не зря же придуманы все эти многочисленные басни о веселых стрекозах с трудолюбивыми муравьями и все эти поговорки о ранних пташках и трудолюбии. В детстве над моей кроватью бабушка повесила вышитую ею на белом полотенце поговорку – так, чтобы я видел и читал эти слова после каждого пробуждения.

«Воля и труд дивные всходы дают».

Я всегда верил этим словам.

Но если спросить меня сейчас, то я отвечу – а вот ни черта подобного. Никакая награда тебе не гарантирована. И плевать, насколько упорный ты трудяга. Можно быть самым упорным и деятельным человеком в мире, двигаясь в нужную сторону, совершая правильные поступки, заставляя и преодолевая себя, но при этом в финале ты не получишь ровным счетом ничего, а что еще обидней – тебя настигнет разорение, от тебя уйдет семья, друзья отвернутся, а тот, кто начал тот же бизнес гораздо позднее тебя и вкладывал куда меньше усилий вдруг преуспеет в нем.

Почему так? Да потому, что такая вот она – жизнь.

И сейчас, долбя этот лед, следуя за трещинами и сколами, я упорно пробиваю сантиметр за сантиметром, но знаю, что награды за мое упорство может и не быть. Сейчас трещины вдруг исчезнут, и дальше опять пойдет монолитный камень, который не пробить даже отбойным молотком. Все мои труды пропадут зря, и мне придется вновь распластаться в узком лазе и двинуться дальше – в надежде заметить следующий многообещающий скол или иной след на камне. И мирозданию будет плевать, насколько сильно терзает меня обида и насколько больно моему зря так старавшемуся измученному телу.

Такая вот она – жизнь…

При следующем ударе сталь пробила ледяной нарост, и молоток провалился в снежную массу за ним. Вытащив инструмент, я, не позволяя себе никаких эмоций, неспешно расширил отверстие, выгреб из него столько снега, сколько смог со своей позиции, сделал фонарик ярче, оглядел образовавшуюся нишу и только тогда улыбнулся.

Ладно…

Иногда награда за упорство все же случается…

**

Чем меня удивляли луковианцы и чем они, возможно, походили на нас, так это желанием давать звучные названия везде, где это было возможно. Была у них станция «Пытливость». Теперь появился наблюдательный пункт «Решимость». И сообщивший мне это ученый луковианец гордо добавил, что название именно на русском языке – в честь первооткрывателя. Можно назвать «Решимость Охотника», если вдруг возникнет такое желание и…

Я вежливо отказался от этой чести, и за пунктом осталось название «Решимость».

А мое открытие представляло собой большую изогнутую выбоину в скале. И судя по многочисленным трещинам, по вмерзшему каменному крошеву и по глубоким бороздам, это была именно выбоина – след от прилетевшего в скалу солидного такого снаряда. Изначально мы подумали, что снарядом был какой-нибудь камень, прилетевший сюда во время приземления Столпа. Но затем Филя, одним из первых добравшийся сюда и начавший разгребать снег и сбивать лед, отыскал несколько железных скрученных осколков. Следом еще пара таких была обнаружена им же торчащими из камня. И стало ясно, что сюда угодил орудийный снаряд, или просто была закреплена позднее взорвавшаяся бомба солидной мощности. Еще возникло предположение о врезавшемся в скалу летающем кресте, но мы не нашли остатков кокпита, кирпичей или шестерней. Да и какая разница? Все это произошло очень давно. А после того, как последствия взрыва утихли, в дыру набился снег вперемешку со льдом, а сверху образовалась корка. Так здешняя исковерканная природа надолго замуровала каверну – пока сюда не явились дрожащие от холода людишки-муравьишки и не откопали нужное им углубление от снега.

«Мы прямо как первобытные! – гордо заявил Филимон. – Нашли пещеру – и обжили!»

Эта, по сути, воронка представляла собой углубление без единого ровного участка пола, а в диаметре достигала трех метров, примерно на столько же уходя в глубину. Чтобы можно было стоять, мы не стали снимать лед подчистую, вырубив в нем площадку и пару уходящих к лазу ступеней. Совместными усилиями очистили пространство от остатков льда, а затем Чифф самолично выбрал наиболее подходящее для наблюдения место, для чего ему пришлось взобраться по дополнительно вырубленным в стене ступенькам, и прорубил дыру в ледяной корке. Внутрь тут же ворвался поток ледяного воздуха, но его мгновенно отсекли прозрачной пластиной бронестекла от кокпита упавшего креста. Образовавшаяся форточка тридцать на тридцать быстро обмерзала снаружи, и ее приходилось открывать и чистить, после чего можно было снова наблюдать. И я, взобравшись туда после ученого, убедился, что место выбрано идеально – отсюда открывался наилучший обзор на ту часть ледника, через которую мы решили пройти. Очистив стекло, я сделал несколько десятков фотографий, записал видео продолжительностью в десять минут, после чего спрятал до смешного ненужный здесь смартфон под одежду и отправился обратно на базу. Чифф с Филей остались на наблюдательном пункте, сообщив мне, что собираются душевно побалакать, попить чайку и заодно обжить здесь все хоть немного. Начать они планировали с неспешного обустройства площадки под будущую палатку – надо выровнять наспех вырубленный пласт льда, потом расстелить уже притащенную старую медвежью шкуру…

Кивнув, я пообещал вернуться через несколько часов и принести с собой не только свои пожитки, но и что-нибудь полезное для обустройства наблюдательного пункта. Настрой стариков я вполне понимал – они тоже не хотели покидать этот пока что передовой форпост и возвращаться назад на станцию. Это подспудно воспринималось как отступление, а отступать нам жутко не хотелось. Особенно сейчас, когда по наши души двигались вездеходы из луковианского головного бункера.

И как никогда стала актуальна еще одна старая и много раз переиначенная на разные лады поговорка: пока ты спишь – враг не дремлет.

**

– А в боевиках все так быстро, – задумчиво произнесла Милена, глядя на экран ноутбука с застывшими на паузе финальными титрами. – Пришли, увидели, победили. И ни шагу назад. А мы тут топчемся…

– Реальность, – улыбнулся я, завязывая под подбородком тесемки меховой шапки. – Готова? Не передумала? Там довольно ветрено и страшно…

– Вместе с ногами я потеряла возможность стоять, но не стойкость, – ответила она, натягивая куртку.

– Откуда цитата?

– От меня, – фыркнула Милена. – Тебе придется тащить меня, Охотник. Страдаю ли я от этого? Нет, не страдаю. Ты, главное, меня не урони…

– Не уроню, – пообещал я, протягивая ей руку.

Обещание я сдержал. Но, надо признаться, на себе я упрямую инженершу тащил мало – по натянутым веревкам она предпочитала передвигаться сама. Я помогал лишь на голых скользких скалах и там, где порывы ветра были слишком сильны. Ну а в наших крысиных лазах ей было проще, чем мне, и еще вопрос, кто из нас на финише был самым уставшим.

Усталость…

Вот это ощущение мы считали главным недостатком. Очень плохо, когда ты устал еще до того, как добрался до точки реального старта – а в нашем случае это было именно так. Сначала ты облачался в тяжелую и не слишком удобную, но теплую одежду. Затем натягивал рюкзак, закреплял дополнительный пояс с веревками, чтобы цепляться к канатам, добавлял к этому всему хотя бы половину медвежьей шкуры в качестве полезной нагрузки, крепил к обуви шипы и только затем выходил на мороз. Бодрым шагом сквозь вечную вьюгу доходил до обледенелого каната, закреплялся и, подтормаживая, осторожно добирался до первой узловой точки – вершины каменного акульего зуба, стоящего среди ледяных глыб. Там ты цеплялся к новой веревке, выполняя все действия осторожно и неторопливо, зная, что если ошибешься, то можешь слететь вниз, и тогда смерть. По второй воздушной дорожке добирался до стены, пролазил в пробитую в ледяной толще дыру, отцеплялся снова и ползком отправлялся по муравьиному лазу к наблюдательному пункту, то и дело замирая, когда тебя накрывало приносимым с ледника ледяным крошевом и воющим ветром. И вот наконец ты на текущем финише. Тебя ждет работа, но куда там – сначала надо хотя бы полчаса полежать под шкурами, чтобы унять сердцебиение и дать отдых мышцам.

И ведь это мои ощущения. А каково приходится седым старцам?

Как там сказала Милена после просмотра фильма на ноутбуке: «Пришли, увидели, победили. И ни шагу назад»?

Смешно…

Впрочем, нас неплохо так подгоняло знание о грядущей проверке луковианцев. И нас, землян – особенно. Это, кстати, начало напрягать нас всех. Даже мою старательно пестуемую невозмутимость нет-нет да пронзали импульсы возмущения. Почему мы вынуждены чувствовать себя изгоями, если делаем основную работу?

Этот прямой вопрос поставил Касьян, а Милена, как и следовало ожидать, горячо его поддержала. Мы прокаженные, что ли? Я возмущенных успокоил, попросил не нагнетать и просто продолжать работать, не забывая делать максимально подробные доклады в Бункер. Филимон выступил на моей стороне, сжав кулаки от переизбытка чувств и повторяя: «Общее дело делаем, ребятки! Общее!».

А доклады были подробнейшими и включали в себя столько обычно редко используемых слов, что я не без основания заподозрил некий код, с помощью которого Касьян докладывал о том, что нельзя было сказать открыто.

И ладно бы мы были героями того самого шпионского боевика о враждующих государствах, но ведь мы совсем в иной ситуации, а продолжаем играть по тем правилам…

Может, отсюда и мое рвущееся наружу возмущение, которое я пока что успешно контролировал, предпочитая тратить дурную энергию на созидательную, а вернее – копательную работу. Этим я и занялся, после того как глотнул горячего чая из термоса.

Я продолжал упорно продвигаться уже даже не муравьем, а червяком под корой ледяной стены. И это было не слепое движение ради самого движения, а проложенный заранее маршрут к уже известной точке, обнаруженной как раз из наблюдательного пункта. И обнаруженной не с помощью программ – ее углядел своими стариковскими глазами Чифф, не желавший отрываться от постоянно обмерзающего оконца несколько часов кряду. Позднее он признался, что увидел это место сразу, но предпочел понаблюдать, чтобы увериться в его стабильности и защищенности.

Выступ стены. Вот что он увидел, хотя изначально ему показалось, что это временно прикипевшая к стене ледяная глыба. Но в выступ с силой врезался проходящий мимо высоченный серак, содрав целы пласт льда и обнажив уже знакомый нам несокрушимый серый камень. Чиффа заинтересовал обращенный к нам угол, образованный основной скальной стеной и каменным выступом. Он находился в двадцати с чем-то метрах от нас, к нему можно было пробиться сквозь лед, но снижаться надо было очень постепенно – ведь возвращаться тем же путем. После еще дня наблюдений – и параллельной работы по пробиванию пути – мы убедились, что выступ действительно несокрушим, спокойно выдерживает удары льда, отводя их в сторону от нужного нам угла.

Задачей и желанием Милены было общее наблюдение за ледником и анализ увиденного, для чего она принесла с собой ноутбук, собираясь включить его в спальном мешке, когда он нагреется. Сам наблюдательный пункт теперь хорошо освещался и даже чуть-чуть обогревался с помощью постоянно горящих сальных свечей, имевшихся у луковианцев в избытке. Часть свечей стояла в консервных банках, другие, постоянно поправляемые и заменяемые, «упирались» язычками огня в кружки с плавящимся льдом и просто железные пластины, служащие чем-то вроде батарей. Углекислый газ уходил вниз, в кишку частично перекрываемого входа, а дополнительная вентиляция осуществлялась через оконце, когда чистили стекло. Рядом с палаткой имелось устланное шкурами место для спальника, оттуда же начинались вырубленные во льду ступеньки, ведущие к крохотной площадке-сидушке. С каждым новым приходом мы доставляли что-нибудь полезное, и эта прикрытая ледяной броней каморка становилась все уютней и теплее, даже несмотря на полное отсутствие иноземных технологий.

Пробив около трех метров льда, стараясь не ломать внешнюю корку, из-за чего то и дело приходилось пятиться и вытаскивать битое крошево, я вернулся в наше убежище, втянул себя наверх, и меня сразу позвала высунувшаяся из палатки Милена.

– Иди сюда! Скорее!

Ее голос переполняли такие эмоции, что я сразу двинулся на зов, по пути стряхивая ледяную пыль. Заметив на ее левой щеке длинную алую полосу, встревоженно спросил:

– Как поранилась?

– Так быстро спускалась, что сорвалась – но уже в самом низу, – беспечно отмахнулась она. – А спускалась за забытым смартфоном с камерой. Залазь живее!

Стянув с себя куртку, я нырнул в меховой шатер, прикрыл полог, и мне на плечо тут же надавила сильная женская рука, заставляя усесться перед открытым ноутбуком.

– Смотри! – почти прошептала она. – Просто смотри… я как увидела, так и обмерла…

Щелкнул пробел, и на экране ожил ледник. Это было понятно не сразу, большей частью изображение осталось статичным, но в нескольких местах мелкие глыбы все же двинулись вниз по склону. Картинка была темной, многие участки выглядели просто сплетением не сразу различаемого серого и черного, и я напряг глаза, готовясь высматривать нечто необычное, увиденное Миленой.

Что это может быть?

Внезапное движение льда? Движение не в ту сторону? Может, там где-то застывшее в толще льда мертвое тело? Да нет, вряд ли – его просто не разглядеть в этой тьме и…

– Ах ты ж! – выдохнул я, приникая к ярко зажегшемуся экрану.

А он даже не зажегся, а вспыхнул! Всего на мгновение, но вспыхнул!

Зелено-синяя электрическая вспышка была очень знакомой и пугающей. Я уже не раз видел такое сочетание цветов, иногда переходящее в насыщенный фиолетовый.

– Жди, – прошептала Милена, и ее пальцы на моем плече сжались сильнее. – Вот сейчас…

Еще вспышка… и на этот раз свет не ушел, а стал сильнее, засветил ровнее, вырвав из темноты мрачные белесые колонны из спрессованного льда, подсвеченные отблесками фиолетового. Из бугристого ледяного склона вырвалась длинная молния, что ударила по одной из колонн и исчезла. Следом оттуда же показалась еще одна, склон едва заметно вздрогнул; там, подо льдом, проявилось тусклое далеко свечение, вверх вырвались три длинных трепещущих разряда, пробежавших по ледяным колоннам и исчезнувших. Вновь потемнело, но лишь частично – из склона вырвался еще один светящийся объект, но уже не электрический, а скорее жидкий или же парообразный. Что-то вроде невысокого фонтана, ударившего пару раз и пропавшего. Выброшенные им светящиеся капли осели на ледяных поверхностях и почти сразу исчезли, словно впитавшись. Часть свечения повисла в воздухе и не исчезало куда дольше, превратившись в нечто очень похожее на локальное северное сияние.

– Ты узнал эти оттенки смерти? – тихо спросила Милена.

– Узнал, – кивнул я. – Так полыхают пульсары в торсах ледяных ходоков.

– И так же сверкают удары Столпа, когда он бьет по жалящим его крестам, – добавила девушка. – Включить еще раз?

– Включи. Погоди… – я опустил взгляд вниз, на шкуру, под которой скрывалась каменная массивная скала, в то время как моя рука безошибочно протянулась в правильном направлении и указала в сторону самого главного и страшного объекта в нашем мирке. – Но Столп вон там. За километры и километры отсюда. Он же не может быть и здесь.

– Может, – ответила она еще тише. – То, что я увидела в первый раз, когда рванула вниз за забытым чертовым смартфоном… там был не разряд, а нечто вроде очень длинного, тонкого… даже не знаю… не щупальца… может быть, волоса? Да! Что-то вроде очень длинного и живого светящегося волоса, стегнувшего по глыбам и утянувшегося вниз так, будто его дернул кто-то. Тогда я заторопилась вниз, но перед этим заметила, что склон дрогнул и часть сераков сошла с места так, будто их с низу толкнул кто-то. Как мини-землетрясение.

– Я ощутил что-то вроде толчка, когда долбил лед, – медленно кивнул я. – Потом услышал тяжелый рокот справа.

Милена закивала:

– Да! Это два здоровенных айсберга поползли вниз, раскалываясь на ходу по вертикали как нарубленные поленья.

– Их этот волос рубанул?

– Сомневаюсь. Скорее, просто воздействие тряски. Но теперь понятно хаотичное поведение ледника! Вот в чем причина его непредсказуемости! – ее глаза полыхали в свете экрана и снова ожившей картинки. – Ну? Кто из нас пойдет на наблюдательный пункт? И надо все рассказать Чиффу, как только он придет следом за нами!

– Чифф уже здесь, – проскрипел от входа усталый, но очень заинтересованный голос. – И рад, что услышал о желании рассказать, а не утаить. Что случилось?

– Да самим бы понять, – ответил я, высовываясь из шатра и протягивая луковианскому ученому руку.

Через четверть часа я в какой уж раз убедился, что несмотря на свой возраст и не слишком лестное прозвище, ставшее вторым именем, Чифф по остроте и живости ума мог дать трехкратную фору всем молодым. Он мгновенно ухватил суть, внимательно изучил видео на замедленной промотке и в стоп-кадрах, после чего решительно присоединился к версии Милены.

– Это Столп! – возбужденно заявил он, хватаясь за кружку с остатками давно остывшего чая.

Здесь, в убежище, сейчас было около нуля. Не бог весть что, но в сравнении с температурой и погодными условиями там, снаружи, здесь был настоящий рай, хотя любое горячее питье употреблять рекомендовалось незамедлительно.

Следующим шагом стала повторная установка камеры у наблюдательного окошка. После этого мы сняли верхнюю одежду, залезли под медвежьи шкуры и, усевшись вокруг ноутбука меховыми коконами, погрузились в обсуждение. При любом предмете спора можно уйти как угодно глубоко и как угодно далеко, но иногда лежащее на поверхности утверждение является единственно верным.

Это Столп.

Да, гигантская ледяная колонна находится за много километров отсюда, и даже для Столпа кажется невозможным преодолеть весь этот путь в промороженной земле. Но как только я вспомнил многочисленные ледяные тоннели, которыми мы добирались до тех страшных канониров, последние сомнения исчезли. К тому же на все новые впечатления наложилось все то, что мне довелось увидеть в этом снежном мире.

Может ли то гигантское замороженное создание буравить землю? Этого я не знаю, но это ему и не обязательно. Подтащив рюкзак, я достал из него свою тетрадь для заметок, открыл на чистой странице и начал перечислять факты вслух, одновременно делая записи.

Раньше здесь хватало населенных пунктов. Тут были целые города. Многие здания выдержали все невзгоды и устояли. Ныне они погребены под снегом и частично забиты им, но все равно они уцелели, и внутри них есть пустоты. Еще тут наверняка найдется хотя бы парочка автомобильных тоннелей, добавляющих подземных пустот. У этой цивилизации есть настоящая мания строить всевозможные убежища – их можно смело добавить к подземным пустотам.

– Это мелочи! – отрезал внимательно слушающий меня Чифф и ткнул пальцем в пустое место на странице. – Водосборники! Коллекторы! Сеть труб! Прямо больших городов я тут не находил, но вот мелких поселений предостаточно. И в каждое из них надо откуда-то подавать воду и куда-то забирать сточные отходы. По моим скромным прикидкам, мы находимся на достаточно пологом, но все же склоне. А исходя из известных мне данных, хозяева этой планеты предпочитали использовать систему самотека. Чистая вода по возможности подавалась сверху, а грязная уходила вниз – к распложенным где-то очистным сооружениям. Еще до того, как с небес упал первый ненормальный снег и все начало обращаться в лед, здесь имелась протяженная сеть подземных коммуникаций. Понятно, что по большей части все это забито мусором, передавлено и обрушено, но при желании и наличии большого количества времени отыскать проход вполне реально.

– А у Столпа и того и другого в избытке, – вставила Милена, открывая крышку ноута и оживляя экран, куда выводилась запись с работающей у окошка камеры.

Промотав уже записанное, она огорченно покачала головой, пощелкала клавишами и снова закрыла крышку устройства, экономя заряд батареи.

– Зачем? – задал я, пожалуй, главный вопрос. – Зачем ему туда? Куда он рвется?

Вопрос был преждевременным, и ответ на него последовал соответствующий: все просто пожали плечами.

– Доберемся туда сами и поймем – куда и для чего! – заявила Милена. – Но раз здесь столько заинтересованных, раз здесь точка пересечения интересов, то там, за ледником, явно не просто пустышка!

– Сколько заинтересованных? – хмыкнул я и показал ей два пальца. – Пока только мы и Столп.

– Интерес Столпа – весомая причина! – возразила она, снова проверяя экран ноутбука и опять разочарованно кривясь.

– Согласен, – кивнул я. – Раз это интересно ему – значит, интересно и нам. Как ты сама сказала – здесь точка пересечения интересов.

– Водопой, – вставил Чифф. – У луковианцев есть общепринятый термин, использующийся с момента появления у нас зачаточных научных дисциплин. Пожалуй, мы им даже злоупотребляем. Водопой… самая примитивная в мире точка пересечения интересов любых живых существ. На берегу реки встретятся те, кто в обычной жизни может даже не подозревать о существовании друг друга, ведь вода нужна всем не меньше воздуха. Вода – синоним самой жизни. Да… а еще у нас есть поговорка «вдоволь испить свободной воды». Поговорка берет свое начало с тех времен, когда луковианцы жили вдоль берегов и на островах очень длинного, большого пресного озера, богатого рыбой и прочими дарами природы. В поздние периоды берега давно были под властью различных средневековых мелких государств, все было сковано законами и обычаями, но около островов и на открытой воде в середине озера еще оставалась столь желанная свобода. Там находили приют наши вольнодумцы. Оттуда берет начало и мой род – с одного скалистого крохотного островка, способного прокормить лишь пару не слишком больших семей… Мой род в те времена жил впроголодь, но жил свободным на большой воде… Быть может, я сейчас излишне метафоричен, но, надеюсь, мой посыл вы уловили, друзья…

– Свобода, – ответил я. – Жизнь, а не рабское существование…

– Столп рвется к свободе, – добавила Милена. – Он ищет способы освободиться.

Старый ученый кивнул:

– Да. Нам неведомо многое, но в этом мы можем быть уверены абсолютно: чтобы ни делал Столп, его мотивы лежат на поверхности – он ищет пути к своему освобождению.

– И это наш с ним водопой, – хмыкнул я. Поймав удивленный взгляд Милены, чуть смущенно пояснил: – Мы ведь ищем того же самого. Мы жаждем свободы. Здесь наши интересы пересекаются… вот только нам это ничего не дает – сомневаюсь, что Столп захотел бы меня выслушать, не говоря уже о том, чтобы действовать сообща. Мышь змее не советчик…

– Доктрина неприкосновенного освободителя, – на этот раз голос Чиффа звучал куда тише. – Да уж, Охотник. Снова ты невольно напомнил мне кое о чем более чем постыдном и никак не красящим представителей луковианской цивилизации. И я очень рад, что эта точка зрения не нашла большой поддержки и исчезла вскоре после смерти породивших эту идею. Название идеи говорит само за себя, верно?

– Погодите, – наклонившаяся вперед Милена оперлась на правую руку, а левой потянулась за лежащими на тарелки полосками сырого медвежьего мяса. – Доктрина неприкосновенного освободителя? Кто он и кого освободил?

– Никто и пока никого, – ответил я за Чиффа. – Если я правильно понял, то речь о простой и ничуть не гениальной идее, звучащей примерно так: «луковианцы освобождают Столп, и в обмен на это гигантская космическая тварь никогда не навещает их родную планету». Полный кулинарный иммунитет… так ведь?

– Как-как ты сказал? – Чифф поперхнулся смехом. – Ох… полный кулинарный иммунитет? Что ж… звучит просто отлично, и я не премину записать это выражение в свой дневник. Да… суть именно такова. Мы входим со Столпом в контакт, затем освобождаем его, возвращаемся на родную планету и живем себе дальше спокойно, зная, что он никогда не возникнет вдруг над нашими головами, стремительно опускаясь в атмосферу. Что при этом станет с другими причастными к его пленению и мукам цивилизациями? Ну… это уже не наше дело. Мы ведь тоже жертвы и просили лишь о своей неприкосновенности, а не о каре для других.

– А за других почему бы сразу не попросить? – с интересом спросил я.

– Ну… если просить слишком многого – могут и не дать, – улыбнулся Чифф. – Думаю, авторы доктрины руководствовались именно этими мыслями. Открывающая клетку с голодным котом мышка не может просить за весь мышиный род – уберечь бы родное гнездо от когтистых лап.

– И к тому же коту ведь все равно надо будет кем-то питаться, и веганом после отсидки он точно не станет, – вставила Милена и радостно подпрыгнула. – Есть! Смотрим!

Прервав заполнявшую проходящее впустую время беседу, мы снова сгорбились над экраном ноутбука. Шла прямая трансляция. Современная электроника продолжала удивлять, и картинка была еще ярче и четче – Милена поколдовала с настройками.

Снова там, в сумрачном ледяном лабиринте, появились знакомые всполохи. Снова по воздух поплыли быстро тающие клочки некоего светящегося тумана, оседая на колоннах и на снегу. Дрогнули стоящие на склоне глыбы и безмолвно пошли вниз. Мы успели заметить приведший их в движение толчок, а следом и появившийся из земли яркий светящийся «волос», изогнувшийся и снова ушедший в глубину. Через несколько минут все затихло, и только по воздуху еще плыли исчезающие светящиеся облачка некой таинственной материи – вряд ли это был туман в его обычном понимании.

– Энергетическая взвесь, – пробормотал нервно подрагивающий Чифф и продолжил на родном непонятном нам языке.

К моменту, когда истаял последний светящийся клок, я успел натянуть верхнюю одежду, подхватил рюкзак и забросил в него тетрадь с заметками. Вспомнив о воде, вытащил термос, налил в него горячей воды из котелка, бросил туда же пару драгоценных кубиков сероватого сахара и шагнул к выходу. Опомнившаяся Милена торопливо крикнула в спину:

– Обалдел?!

– Самое время! – не согласился я, прекрасно поняв весь многослойный глубинный смысл ее лаконичного высказывания.

– Надо сидеть тут минимум пару суток и мониторить периодичность! А лучше неделю!

– Надо, – согласился я, уже сидя рядом с низким входом, закрытым медвежьей шкурой. – Я бы так и сделал. Вот только раньше не было едущих сюда луковианских вездеходов.

Осекшаяся Милена замолчала, а Чифф грустно поник и развел руками, признавая важность этой угрозы.

– Нас не посадят и не убьют, – улыбнулся старик. – Нас просто заставят убраться отсюда восвояси. И не потому, что мы плохие. Нет. Просто мы птицы не того полета, как говорят у вас на Земле. Мы – пташки мелкие, и не нам руководить такого рода операциями…

– А я руководить и не собираюсь, – хмыкнул я, откидывая шкуру. – Следите за мной. И если что – следом не суйтесь!

– Ты ведь ненадолго? – голос Милены тревожно дрогнул.

– Если и пропаду на несколько часов или даже дольше – хоронить не торопитесь.

Кивнув, я пролез в ледяной лаз, и шкура опустилась, отсекая меня от убежища.

Глава 6

Глава шестая

Подхвативший меня порыв был просто неудержим.

У меня не возникло ни тени сомнения в своих поступках ни в момент принятия решения, ни во время быстрого аккуратного спуска до конца ледяного муравьиного хода. Возможно, именно такую звенящую пустоту в своих головах ощущали те лидеры-первопроходцы, что в начале двадцатого века устремлялись на покорение Северного и Южных полюсов. Причем эти пустота и решительность того рода, что появляются не в тепле и безопасности родного края перед началом экспедиции, а где-то через неделю выматывающего путешествия, когда случились первые обморожения и переломы, когда вскрылись неожиданные трудности, когда, возможно, уже кто-то погиб – и ты все равно знаешь, что, несмотря на все угрозы и опасности, продолжишь пробиваться сквозь пургу и мороз к некоей географической точке на макушке мира.

Несомненно, те, кто в свое время исследовал знойные джунгли, убийственную Сахару или следовал руслом Амазонки, тоже отличались недюжинной решительностью, и у них тоже хватало своих опасностей и сложностей. Но все же изматывающие путешествия и работа при плюсовых и минусовых температурах кардинально различаются буквально во всем. Я проверил это на собственной шкуре и продолжал убеждаться в этом с каждым новым прожитым в Пристолпье днем.

Возможно, именно благодаря этой звенящей пустоте в голове, что вытеснила вообще все мысли и эмоции, я так легко спустился на дно ледника, встав подошвами на голый обледенелый камень. Местами ледяная корка была разбита и содрана, камень испещрила забитая снегом сетка глубоких трещин и борозд, но на это природное покрытие я полагаться не собирался – на обуви закреплены железные шипы, а в руке короткая охотничья рогатина. Она прошла со мной уже немало битв против медведей, а сейчас прекрасно помогала удерживать равновесие на проклятом склоне.

Отойдя от стены, не отрывая взгляда от пока стоящих на месте многометровых ледяных колонн, я ощутил себя пигмеем в некоем древнем храме. Тут уже вход в склон, это начало чего-то вроде огромного пещерного зева, и из темноты сверху ветер швыряет искрящиеся в свете налобного фонаря снежные ленты. Оглянувшись, я увидел те же высоченные глыбы, уходящие во тьму, невольно поежился и… та звонкая пустота прогнала эти чувства и заставила действовать. Щелкнув тумблером передатчика, я бросил в эфир короткое:

– Все нормально. Иду дальше.

– Осторожно! – попросила заглушаемая помехами Милена. – И сигналь фонарем, если уйдешь дальше!

– Хорошо, – ответил я и убрал передатчик под куртку.

Уперевшись рогатиной, наклонившись вперед, я сделал несколько первых, не слишком уверенных шагов. Убедился, что достаточно хорошо держусь на ногах и не скольжу, после чего ускорил шаг. Преодолев с десяток метров, я вошел в самое широкое ущелье, состоящее не из длинных глыб, а из отдельных клыков. Об этом я подумал загодя, решив, что если эти стены вдруг решат схлопнуться, то лучше оказаться не между ледяных ладоней, где спасения нет, а между пальцами, где есть шанс проскочить и уцелеть. Вот только на обледенелом камне не так-то и легко будет маневрировать. Но шанс выжить есть – главное, чтобы тело не подвело. Прислушавшись к ощущениям подуставшего организма, я убедился – не подведет.

Я почти миновал примерно десятиметровое ущелье, когда стена слева издала резкий щелкающий звук, больше похожий на выстрел. По ледяному глянцу пробежала вертикальная трещина. Снова все затихло. А я продолжил движение, сохранив спокойствие, но при этом ощущая, как взмокла шея, а затылок покалывают сотни игл. Впрыск адреналина… Дыши, Охотник, дыши… и просто шагай дальше…

Луч фонаря осветил следующие «предложенные» проходы, и, поколебавшись, я выбрал тот, что поуже и в центре, проигнорировав более широкие – там на одной из сторон были сузившиеся скалы, через которые мне не проскочить и где меня размажет как вишневое варенье по куску хлеба. Странная ассоциация… и сразу с безумной силой захотелось домашнего вишневого варенья с его сладостью и особой кислинкой…

И пока я алкал бутерброда из детства, сам не заметил, как преодолел еще несколько десятков шагов, перебрался через несколько невысоких разбитых осколков, покорил вершину еще одного повыше, а едва спустившись, круто свернул влево, огибая здоровенную ледяную шайбу для великанского хоккея и уперся в выступившее из земли примерно метровое каменное ребро длиной не больше полуметра. Что-то вроде вылезшей из стены еще целой каменной лопатки, но с уже обломанными краями. Еще пара тысяч серьезных ударов, и не столь уж толстая каменная плита разлетится на куски. Но пока она держится, и под ее прикрытием можно передохнуть…

Стоп.

Какой еще отдых?

Усилием воли прогнав демона праздности и трусости куда подальше, я задержался лишь на пару минут, сделав несколько мелких глотков из термоса. Горло пересохло так, будто я по солнцепеку бегал с разинутым ртом. Но на самом деле меня высушил выплеск адреналина. Внутри тела сухо, а вот рубашка и нижние штаны стали явственно влажноватыми. Убирая термос, заметил отличающуюся цветом ледяную латку на каменной стене за выступающим ребром и, присев, проверил ее лопаткой. Пробив ледяную корку, ударил сильнее, и отточенная лопатка глубоко ушла в рыхлый снег там, за льдом. Яма в стене… а глубокая ли? Я нажал сильнее, и лопатка, не встречая значительного сопротивления, ушла глубже. Я давил до тех пор, пока инструмент полностью не ушел в снег. Вытащив, воткнул уже под углом вверх и тоже додавил до тех пор, пока по рукоятку не утопил в снегу. Ну… как минимум я смогу поместиться в этой норе, даже если она не слишком большая. Тут можно сжаться в комок и переждать опасность или просто отдохнуть. Надо бы расчистить – но это уже позже. А пока двинусь дальше и…

Стоп…

Это мягкое и спокойное слово произнес я сам – тот трезвомыслящий и умный «я», что живет в голове каждого человека, но чей глас порой игнорируется. Азарт гнал меня вперед. Ведь хорошо так иду – жалко ломать темп. Но как только прозвучало в голое спокойное «Стоп!», я замер… посидел несколько секунд и… сделав пару глубоких вдохов, принял правильное решение. Первым делом я послал в сторону пройденного пути десяток световых вспышек более мощным ручным фонарем. Убрав его, достал передатчик и продублировал голосом:

– Прием.

– Слышим тебя, Охотник! – в голосе Чиффа звучало искреннее облегчение. – Что там? Идешь назад?

Связь все еще вполне устойчива, и я без проблем различал каждое слово.

– Пока нет, – спокойно ответил я. – Я неплохо продвинулся вверх. Шел по центру. Здесь ледяные глыбы уже длинные, чем-то напоминают макароны или даже обломки спагетти. Идти пришлось между ними, я выбирал те, где в свете фонаря замечал разломы в глыбах – чтобы выскочить, если стены схлопнутся. Слышите?

– Слышим. Продолжай, Охотник. Милена записывает.

Так подробно я говорил с одной простой целью: если я сейчас допрыгаюсь и меня раздавит, то вся накопленная мной оперативная информация, проверенная на собственном опыте, не пропадет зря. Информация уже там – в убежище – прямо сейчас оседает на бумажных и электронных страницах, чтобы следующее возможное поколение исследователей ею воспользовалось. Раньше это было невозможно – стоило углубиться в сераки, и связь обрывалась. Но сейчас, с появлением срединного постоянного пункта наблюдения, условия изменились – и в нашу пользу. Поэтому я продолжил говорить, выплескивая все, что успел накопить за эту вылазку, одновременно расширяя лопаткой дыру в ледяной корке.

– Вообще не похоже, что эти стены часто сходятся. Движение скорее направлено вдоль русла сползающего ледника, а не в стороны. Что-то может измениться только во время тех толчков. Слышите?

– Слышим.

– Кое-где невысокие завалы, и их приходится преодолевать напрямую. Без ледорубов тут делать нечего, но это и так понятно. Света налобного фонаря хватает. Да! Иногда свет падает на ровный лед, и тогда вдруг видишь собственное искаженное темное отражение – порой кажется, что на тебя кто-то прямо прыгает. Тут главное – не дергаться никуда. Пол скользкий, уклон склона возрастает, и подниматься все тяжелее. Приняли?

– Приняли.

– До связи.

– Береги себя!

Теперь я мог работать обеими руками, и дело пошло куда быстрее. Расширив отверстие в ледяной корке, я умелыми движениями начал вырубать и выгребать лед, внутренне удивляясь – вот уж не мог подумать, что однажды стану чуть ли не профи в снежной копке и обустройстве убежищ в сугробах.

Нора разочаровала…

Длиной она оказалась чуть больше метра, в ширину примерно столько же, при этом находиться в ней можно было только на карачках или на боку, скрючившись. Это скорее не нора, а выемка, где раньше явно находилось некое природное вкрапление вроде отдельного валуна, который выпал сам или был вырван сходящими ледниками.

Сделав еще глоток, я послал назад световые вспышки, перелез через каменное ребро и, пользуясь тем, что здесь ледяная масса отступила от каменной стены, усыпав все битым месивом, пошел этим путем, глядя в снежную темноту и вслушиваясь. Щелчки, звон, хлесткие удары невидимых кнутов, скрежет и хруст – здесь, уже внутри тела горного склона, все эти звуки стали гораздо громче, чаще и страшнее. Зато полностью исчезли даже слабые порывы ветра, сверху больше не падал снег, а темнота перед глазами с каждым шагом все больше очищалась от снежной взвеси. Свет фонаря уходил все дальше и…

В лицо ударил порыв ветра, и я удивленно хмыкнул – надо же… я ведь обращен лицом к истоку ледника, и оттуда-то что может дуть? К тому же ощущение такое, будто это не ветер, а что-то очень большое сдвинулось там, вдалеке, толкнув этим всю воздушную массу – чьи колебания и я уловил. И снова яркое, очень яркое воспоминание из деревенского детства – еще совсем маленьким я часто забирался в большую дворовую собачью конуру. И стоило засунуть туда голову, как я сначала слышал вздох, а затем мне в лицо била воздушная волна дыхания добродушного к своим огромного пса…

Машинально я успел сделать еще шага два, прежде чем меня будто-то кто-то ухватил за загривок, резко развернул и придал ускорения.

Я побежал!

Прямо по ледяному крошеву, перескакивая крупные обломки, скрежеща шипами, отталкиваясь перчаткой от бугристой и скользкой каменной стены, а рогатину вбивая в лед и дергая на себя, чтобы ускорить бег. За спиной послышался новый вздох. Следом раздался грохочущий, долгий и быстро нагоняющий меня звук. Чем-то напомнило уже не конуру, а тоннель метро…

Перемахнув каменное ребро, ударившись коленом, но почти не ощутив боли, я упал на бок, дернулся к стене и… каменная плита за моей спиной вздрогнула от страшного удара. Скрежет, хруст, частые щелчки… на меня посыпался мелкий и крупный лед. Прикрываясь руками, я еще раз толкнулся ногами, впихивая себя в тесную каменную нору. Я залез уже по пояс, но вовремя опомнился и, преодолевая жуткой силы невероятный страх, почти неконтролируемый дрожащий ужас, заставил себя выбраться, получил пару раз по шапке кусками льда, едва не потерял фонарь, сунул ноги в щель и как рак влез в нору, неотрывно глядя вверх – а там, переломившись через каменную преграду, на меня медленно заваливалась ледяная глыба размером никак не меньше легковой машины. Я успел не только залезть, но и стряхнуть рюкзак, вытащить из креплений лопатку с ледорубом, уронить все перед собой, достать передатчик и, пересиливая рокот только очнувшегося и готовящегося ожить ледника, торопливо крикнуть:

– Прием! Я в норе! Я в норе! Все в порядке! Ледник сходит!

– Охотник! Господи! – голос Милены звенел перепуганным набатом. – Глыбы пошли вниз! Уходи!

– Я в норе! Ждите! – крикнул я. – Веры не терять!

Падение глыбы я не увидел. Но ощутил. Она так тяжко ударилась о камень в считанных сантиметрах от меня, что мне посекло неприкрытые участки лица. Даже не свет, а сам налобный фонарь уперся в новую стену. Выход отрезало. Я оказался в тесном каменном мешке, и первая вспыхнувшая в еще темной от страха голове мысль была такой простой и беспощадной, что я мгновенно ожил и схватился за ледоруб: «Несколько вдохов – и я здесь задохнусь».

Эта мысль породила бурю эмоций, а они перетекли во всплеск такой физической силы, что даже из крайне неудобного лежачего положения я нанес более чем мощный удар по отделяющему меня от жизни льду, а затем повторил его еще раз, и еще раз и еще раз…

Я не пытался пробить себе проход. Не успею. Я бил по месту, где край потолока моей норы сомкнулся с новой ледяной стеной – она встала вплотную, как крышка накрывает банку. Но я знал, что стена бугристая, и понимал главное – если пробью хотя бы несколько десятков сантиметров вверх, то там, возможно, не будет столь плотного прилегания, и тогда сюда придет воздух, а вместе с ним и спасение от удушья.

Удар… еще удар…

Я не считал. Я просто бил коротко и сильно, затем отгребал крошево и снова бил, стараясь дышать редко и экономно. Работающее тело требовало совсем иного режима дыхания, но пока я еще мог контролировать горящие огнем легкие.

Удар… еще удар…

Еще удар…

И… внутрь запечатанной дыры ворвался внешний шум. Сначала я услышал именно шум, снова грозный и ясный, а затем уже ощутил едва уловимый приход морозного воздуха, льющегося из пробитой мной вертикальной борозды в ледяной стене. Сделав несколько глубоких вдохов полной грудью, я едва не закашлялся и затих на некоторое время, потушив фонарь и глядя в темноту.

Вот это да…

– О-хре-неть, – по слогам тихо произнес я и неожиданно засмеялся, наполнив свою ледяную тюрьму отголосками странного эха.

**

Выбрался я достаточно быстро. Вызволил себя примерно за два часа. Но мне просто повезло – упавшая глыба оказалась не слишком толстой, плюс ей – в отличие от меня – похоже, совсем не посчастливилось во время спуска и, видимо, так часто ударяло о всевозможные препятствия, что она растрескалась и утратила монолитную прочность. Рубить и копать было несложно. Но сначала я этого не знал, и первый час был действительно напряженным как для тела, так и для разума.

Человек не любит, когда его загоняют в тесную нору и запирают там. Всякое просыпается внутри – включая панику, что требует либо просто орать, либо ныть в эфир и требовать спасения. Первые минуты я вообще просто удивлялся самому себя – не мог даже и представить, что способен на такое количество откровенно панических мыслей.

Я все равно задохнусь…

Я умру от голода и жажды.

Я замерзну…

Нельзя рубить глыбу изнутри – меня завалит ледяными обломками, и я не смогу пошевельнуться. Поэтому надо ждать спасения снаружи… Кто-нибудь да спасет…

Поудивлявшись, я попытался стряхнуть с себя эти мысли привычным усилием, но… у меня не получилось. Зародившаяся внутри паника была такой сильной, что я невольно обрадовался отсутствию у меня клаустрофобии или тафофобии. Будь у меня какая-нибудь идеально подходящая под случай фобия – и, быть может, я не выбрался бы.

А так, обуздав рвущиеся из души потемки, я просто начал задавать себе холодные трезвые вопросы в ответ на каждую глупую мысль.

Ждать спасения? И кто меня спасет? Безногая девушка? Или дряхлый луковианский старец?

Не рубить лед? А где гарантия, что в то время, пока я жду прибытия мифической спасательной группы, меня не завалит еще сильнее? Я понятия не имею, как много там навалило льда. Но с каждым новым движением коварного ледника его может прибавиться в разы.

Что? Надо просто подождать, и лежащая на склоне ледяная глыба все равно сама уйдет дальше и освободит меня? Может, и так. Да почти наверняка так. Уйдет. Здесь ничто не задерживается на одном месте навечно. Вот только я лежу в насквозь промерзшем ледяном мешке и уже ощущаю, как холод пробивается через двойные штанины, а бедро и плечо начинают неметь. Еще час в таком вот карцере – и, может, даже пошевелиться не смогу, а следом потеряю волю к жизни.

Действовать надо сейчас! Да, действовать умно, продуманно, осторожно – но прямо сейчас! Я тут не сдохну!

И это помогло. Отголоски испуганных мыслей медленно затихли, им на смену пришло куда более трезвое мышление, а с ним и действие. Время полетело быстро, и, посмотрев механические часы, я обнаружил, что копаю уже час. Прервавшись, проверил передатчик, убедился, что сигнала нет, и занялся ублажением дрожащего тела. Сначала напился, а затем заставил себя хорошенько разжевать две плитки луковианского пеммикана. Спохватившись, добыл из рюкзак пластиковый пузырек с солью и сыпанул немного прямо на язык, запив водой. Немного полежал, давая себе передышку и снова взялся за ледоруб…

**

– Слава богу! – Милена пыталась говорить спокойно, но ее голос ощутимо подрагивал. – Живой! А я уж собиралась следом за тобой…

– Все хорошо, – успокоил ее я, прислонившись плечом к стене и медленно оглядывая не слишком изменившееся пространство вокруг. – План сработал.

– Ты удивителен, Охотник! – дребезжаще вставил Чифф. – Ох… как же я рад… Милену едва успокоил – пришлось в проходе оборону держать! За тобой рвалась.

– А как еще! – уже смущенно буркнула инженерша. – От лап искристых ледяных ходоков скрылся, чтобы вот так сгинуть в проклятой ледяной мясорубке?

– И не говори, – тихо рассмеялся я и заторопился: – Ладно! Я тут еще не закончил, так что слушайте и запоминайте.

Следующие минуты я потратил на сжатое и четкое описание того, как я умудрился выжить во время обвала. Описал размеры норы, то, что в нее вползать нужно задом и голова должна быть обращена к выходу, а иначе как в народном поверье и случится – вынесут ногами вперед. Упомянул о нехватке воздуха, о том, как пробил глубокую вертикальную бороду в теле запечатавшей меня глыбы и дал доступ кислороду. Ну а дальше дело техники, главное –продолжать упорно рубить лед до победного. Но при этом не стоит забывать о запасе пеммикана и воды. К слову, мой термос был почти пуст, поэтому я достал из верного рюкзака смятую пластиковую бутылку, надул ее, выправляя, и набил снегом и ледяными крошками, после чего убрал под меховую куртку. Когда растает – перелью в термос.

Во время доклада я стоял на ребре спасшей меня каменной лопатки и смотрел только вперед. На последовавший ожидаемый вопрос я спокойно ответил, что вернусь сразу, как только исследую еще сто метров восходящего тоннеля. А чтобы прервать возражения и заставить их задуматься над кое-чем поинтересней, я в конце добавил:

– Толком рассмотреть не успел, но там дальше проход вроде как перестает сужаться, а вот склон становится гораздо круче. Пройду столько, сколько смогу – и быстро обратно.

– Не забудь связаться с нами, Охотник! Мы оповестим об активности Столпа в проходе.

– Конечно. У меня нет ни малейшего желания угодить под эти энергетические выплески, чем бы они не являлись… Скоро буду! Конец связи…

**

В убежище я вернулся уже изрядно задубевшим. Руки слушались плохо, но я все же сумел добраться до тяжелой шкуры, откинуть ее и вползти внутрь. А дальше мне уже оставалось только вяло отбиваться, пока четыре проворные руки вытряхивали меня из меховой одежды, избавляли от свитеров со штанами, а следом содрали и остальное. Буквально рухнув на меховую постель, я ничуть не возражал, когда меня накрывали двумя нагретыми медвежьими шкурами, равно как не стал отказываться и от стопки самогона. Понятно, что согреваться алкоголем глупо, но мне он был нужен скорее для нервного успокоения, а может, и как снотворное – я очень торопился поскорее заснуть, чтобы быстрее восстановить силы. Вот только одной стопки может и не хватить – надо добавить сытной тяжелой еды, чтобы срубило моментально. И заглянувший в глаза Чифф мое состояние прекрасно понял:

– У тебя глаза как огонь подо льдом… как бурлящий кипяток в ледяной бочке усталости…

Сравнения прекрасно отразили мои текущие ощущения – ровно так я себя и чувствовал. Тело до краев налито свинцом, каждое движение отдается болью, а от даже самого слабого усилия мышцы спины и плеч мгновенно сводит противной судорогой. Перед глазами плавает серый туман усталости, звуки доносятся, как сквозь вату или водяную пробку. Я поэтому и вернулся – понял, что физически уже просто не могу продолжать, хотя пробыл в леднике не больше пяти часов. Но устало только тело. А вот разум у меня просто пылает и рвется продолжать начатый поход. Я все же сделал открытие. И сразу же повернул обратно…

– Дверь, – выдохнул я с улыбкой, не в силах остановить трясучку промерзшего тела. – Там ж-железная дверь в с-стене… я с-сфотографировал. Там р-разного хватает по м-мелочи… спасшую меня яму тоже с-сфотал…

– Где смартфон? – в глазах Милены плавала жалость, но эта эмоция быстро исчезала, сменяясь суровым интересом истинного исследователя. – Дайте мне его смартфон. Срочно!

– Он раз-рядился и ум-мер, – выдохнул я, тяня дрожащие руки к кружке с горячим чаем.

– Он воскреснет! – твердо заявила Милена, вытаскивая устройство из кармана моей куртки. – Он воскреснет даже против своей воли…

Бесцеремонно протиснувшись надо мной глубже в шатер, она свернулась клубком в удивительно быстро обжитом небольшом пространстве, положила смартфон на шкуру, достала из сумки обмотанный изолентой пауэрбанк и замерла в ожидании, пояснив удивленным этой задержкой старикам:

– Сразу с холода заряжать нельзя!

Кружку мне Филимон не дал, начав поить с ложки. Он старательно дул, смешно надувая щеки, в то время как остальные терпеливо ждали моего оттаивания. Людей прибавилось. Помимо Филимона, тут появился еще один луковианец, занятый сейчас неспешным колупанием дальней стены – насколько я понял при беглом взгляде, он сооружал что-то вроде полок. Вещей, кстати, тоже прибавилось: желтая советская кастрюля с красными цветами, стопка обрезанных медвежьих шкур, связка хвороста, несколько секций печной трубы, пара свертков с неизвестным содержимым… Обживалась здесь не только Милена, но и остальные.

Ну а я все никак не мог унять бьющую меня дрожь, а мышцы продолжала рвать жестокая боль.

– Там холодно, – выдавил я, ощущая, как после нескольких ложек сладчайшего крепкого чая по горлу катится огненный водопад, падающий в то заледенелое сжавшееся нечто, что недавно было моим желудком. – Там в разы х-холоднее по ощущениям. И там дверь… в стене с-справа… я едва мимо не прошел… но она там… дверь… Щас я оттаю, как тот смартфон, и оп-пишу подробней… Но как же там холодно… ненормально холодно…

Допив чай, я обмяк под шкурами и на следующие минут двадцать затих в блаженном бездумье. Это было что-то вроде мирной, но временами чуть пугающей дремы, когда перед полуприкрытыми глазами опять начинали ползти картины темного ледника, жуткого не своим видом, а таящейся в нем угрозой смерти… Я знал, что силой прогнать эти мысли, воспоминания и переживания невозможно. Тут надо немного поспать, и разум очистится от избытка воспоминаний сам, заодно притупив зашкаливающие эмоции. Главное, что я жив и сумел не покалечится – был там случай, когда я едва успел выдернуть руку из ледяного капкана за секунду до того, как он захлопнулся.

– Зарядка пошла! – оповестила Милена, и ее слова с трудом проникли сквозь пелену навалившегося сна.

Я попытался кивнуть, но не смог и просто пробормотал, стараясь говорить погромче:

– Посмотрите все фото и видео… а я посплю…

– В следующий раз пойду с тобой! – твердо заявил Филимон. – Я решил!

– Хорошо, – вяло ответил я. – Там последнее видео… посмотри его, Филя. Сможешь так же – пойдешь со мной. Не сможешь? Тогда не обессудь…

Не знаю, сумел ли я договорить последнюю фразу – уже не мог сопротивляться усталости и провалился в черную холодную бездну сна и недавних воспоминаний…

Проснулся я через три с половиной часа – первым делом проверил мирно тикающие часы, заодно обновив им завод. Пошевельнувшись, с трудом сдержал стон – тело отреагировало всплеском тупой боли в ножных и спинных мышцах. А ведь организм у меня тренированный, приученный к подобным нагрузкам и погодным условиям. И если мне сейчас настолько хреново, то как же себя ощущают альпинисты, кто, к примеру, в первый раз в жизни поднялся на вершину шеститысячника и спустился – и все это по снежным и обледенелым склонам, преодолевая трещины по перекинутым шатким трапам, таща на себя рюкзаки с кислородом и стараясь помочь более слабым…

Стоило об этом подумать, и ростки зарождающейся жалости к себе мгновенно зачахли.

К черту утопание в жалости – лучше потратить это время на разминку. Этим я и занялся, продолжая лежать под шкурами и не останавливался, пока мое пробуждение не заметили остальные. Передо мной появилась тарелка с густым мясным супом, рядом встала уже знакомая кружка с чаем, а пока все чуть остывало, Чифф чуть ли не торжественно преподнес мне уже зажженную сигарету. Все что мне оставалось, так это перевалиться на бок, да поудобней устроить отмякшие и заработавшие конечности. Досуха выпив протянутый стакан воды, я сделал первую затяжку, задумчиво глядя в улыбающееся лицо Чиффа.

– Ты прямо рад, – заметил я.

Глянув через плечо, увидел спящую позади меня Милену, заснувшую за составлением заметок.

– Обвал, – шепнул продолжающий улыбаться луковианский ученый.

Напрягшись, я начал привставать, но он успокаивающе замахал руками:

– Не здесь. Обвал случился в том глубоком ущелье. Обрушилась часть свода и заблокировала идущие к нам вездеходы. Они рассказали об этом пару часов назад.

– А вдруг обманка? – я не торопился принимать хорошие новости.

Чифф улыбнулся шире:

– Мимо поста они не проезжали. Пока задержка у них уже часа три, а с места они еще не сдвинулись и путь не освободили. А в ближайшее время и не освободят, если верить информации о количестве перегородивших путь ледяных обломков.

– Такие обвалы случаются?

– К сожалению, более чем регулярно. Столп будто притягивает к себе снег и лед. Все это оседает вокруг него. Холмы растут, склоны становятся круче, своды тяжелеют. Добавь сюда небольшую частую тряску от шевеления Столпа…

– Что ж… я испытываю двойственные чувства, – признался я, возвращая Чиффу наполовину скуренную сигарету с длинным столбиком покачивающего пепла. – Хочется помочь им выбраться как можно скорее, но при этом есть темное злое пожелание задержать их там как можно дольше.

– Наши желания и помыслы тут не важны. Они не в ловушке, есть где развернуться, чтобы отойти к предыдущему приютному месту, где их согреют и накормят. Да и в вездеходах у них всего предостаточно. Как они решат – так и будет. А мы об этом узнаем скоро – наверняка пришлют пару новых приказов оставаться на местах и ничего не делать.

– Ну и отлично, – улыбнулся я, поднимая кружку с чаем и делая большой глоток. – Посмотрели видео и фото?

За Чиффа ответил грустно пробубнивший Филимон:

– Да посмотрели уж…

– Качество, конечно, не очень… и прыгает все…

– Качества хватило, – с еще большей грустью успокоил меня Филя и пожал плечами. – Не пойду я с тобой в ледник, Охотник. Последнее видео мне это твердо доказало…

Я кивнул:

– Да… Там непросто.

– Мягко сказано, – с легким акцентом проворчал тот луковианец, что несколько часов назад занимался постройкой полок. Сейчас он находился там же и размещал на трех готовых полках свертки и кое-какую утварь. – Никто из нас, стариков, там не пройдет. Мы бы и до этой точки не добрались без твоей помощи. И всем нам – старым дуракам ученым с научной станции «Пытливость» – надо бы покаяться слезно перед теми, кого мы отправили на верную смерть. Мы недооценили угрозу…

– Многие погибли, – обронил Чифф, медленно туша окурок. – Наша вина.

– И многие еще погибнут, – возразил я. – Может, и я сам умру в следующем забеге по заваленным снегом темным коридорам. Нет на вас никакой вины – никто и предположить не мог подобного. Мы здесь находимся в условиях чуть ли не середины девятнадцатого века – нашего, земного. И как в те времена вслепую посылали корабли и людей в разные части света порой на верную смерть – так и нам то же самое делать придется. Если хотим выбраться отсюда, то выбора у нас нет – рисковать необходимо. Как по мне – свобода стоит того.

– Вот только там, в темноте с ледяными клыками, пока что только ты один, – заметил Чифф. – А мы сидим в тепле у печки.

– Но печку принесли сюда вы, – рассмеялся я. – А заодно за прошедшие годы проложили сюда тяжелейший маршрут, восстановив для этого вездеходы, построили обитаемые пункты по всей дороге, а здесь воздвигли жилую станцию. За вами так много достойных дел, что можете прямо сейчас уходить на покой, и не найдется того, кто сможет этим попрекнуть. Ну а темнота с ледяными клыками – кому ж туда соваться если не тому, кто еще молодой, сильный и даже не тупой.

– И не поспоришь, – буркнул Филимон и глубоко задумался, забормотал, загибая пальцы: – А я чего достиг за годы минувшие?

– Подсчитаешь, когда домой вернемся, – хмыкнул я, привставая на локте. – Ну что? Обсудим увиденное? Через час я выдвигаюсь обратно.

На меня уставились все, за исключением спящей Милены. Выдержав их взгляды, я кивнул и добавил:

– Ну, может, через пару часов. Хочу хорошенько размяться и пару раз плотно перекусить, – взявшись за ложку, я зачерпнул мясного супа и приглашающе кивнул: – Вы спрашивайте, спрашивайте, уважаемые…

Кашлянувший Чифф помедлил, покосился на внутренности шатра за моей спиной и смущенно заметил:

– Милена строго велела без нее никаких диспутов не вести. Участвовать хочет.

Чуть подумав, я кивнул:

– Справедливо. Давно спит?

– Часа полтора.

– Пусть поспит еще немного, – решил я и вернулся к горячей пище.

Нет, мы не джентльмены. И вряд ли кому-то из нас свойственно потакать женским капризам – хотя тут нет на них и намека. Сейчас мы приняли во внимание не пустое желание, а прислушались к требованию действительно уникального в наших условиях специалиста, умеющего работать с уймой программ, подгоняя их возможности под наши нужды, и к тому же обладающего собственным недюжинным интеллектом.

**

– А дверь та без замка и без ключа, – Чифф широко улыбался, аккуратно тыча пальцем в экран ноутбука, куда была выведена одна из последних сделанных мной фотографий.

Я вообще постарался сфотографировать все, что только возможно, прекрасно понимая, что каждый следующий шаг может оказаться для меня последним, а если и доберусь до убежища в этот раз, то снова так может и не повезти. В результате со мной прибыло действительно много информации – помимо той, что я отправил словесно с помощью передатчика. На последней фотографии была спасшая меня каменная яма – к тому моменту уже полностью освобожденная из ледяного плена.

– Я вот ничего веселого не вижу, – признался я, тоже глядя на экран.

Вообще фотография выглядела более чем удивительно: ледяной искристый фон вокруг, безжалостно разбитый мною центре – там, где я при свете фонарика обнаружил едва просматривающийся тонкий дверной шов. В результате обнажилась стальная дверь без ручек или замочных скважин, выглядящая на ледяном фоне довольно чужеродно. Ни цифр, ни царапин, ровным счетом ничего, кроме темно-серого знакомого металла, а вокруг изломанные зубья пилы ледяного покрова. Хотя нет… кое-что было, хотя, к своему стыду, заметил я это только сейчас на фотографии, когда Милена увеличила масштаб. По краю двери тянулась не слишком заметная белая надпись на незнакомом языке – и там, в темноте, будучи усталым, я принял ее за не сбитые остатки льда. Но это была надпись – ни о чем мне не говорящая. А Чифф сейчас указывал как раз на нее.

– Это указующая в нужную сторону стрелка и призыв открыть панель и дернуть на себя разблокиратор, чтобы дверь прогрелась и открылась, – пояснил Чифф. – Там не все это написано, но так оно и произойдет.

– Панель?

– Небольшая квадратная панель в стене в метре справа от этой надписи. Если заклинило – надо пару раз ударить чем-то тяжелым, и она распахнется. Там небольшой рычаг. Резко дергаешь на себя, ждешь секунд тридцать – и дверь откроется.

– Да ладно, – вырвалось у меня. – Никогда таких не встречал…

– А мы встречали. Только не внутри горы и не в железобетонной стене, а в корме весьма необычной и явно боевой гусеничной машины с очень внушительной лучеметной башней, – ответил Чифф. – Серьезная машина… жаль, что почти полностью была расплющена упавшей на нее скалой. Только корма и уцелела с кормовой побитой башней…

– Лучеметный боевой танк, – задумчиво произнес я. – Весело же тут люди живут… Что ж! С дверью разобрались, и это просто отлично! Скоро выступаю обратно и нет – с собой я никого не возьму. Сами видели и знаете почему.

– Этих горок старой кляче не осилить, – грустно произнес Филимон, сокрушенно разводя руками. – На первой же споткнусь и помру. А ты следом погибнешь, пытаясь меня спасти…

– Никто из нас этот фокус не повторит, – вздохнул Чифф.

– Я так точно, – развернув к себе ноутбук, Милена торопливо вводила какой-то программный код, пытаясь подправить или дополнить нечто понятное и известное лишь ей.

Речь шла об упомянутой мной видеозаписи. Там мне пришлось снова штурмовать упавшие ледяные колонны. На скачущем видео я перескочил одну, проскользнул животом по следующей более низкой, но широкой, соскочив, пробежал пару метров и начал взбираться по отвесному боку третьего препятствия, при этом за моей спиной нарастал уже знакомый и страшный гул сходящей по склону очередной крупной глыбы. Взобравшись, я разбежался и на свой собственный страх и риск в свете умирающего фонаря прыгнул на вершину следующей глыбы, откуда съехал на заднице и опять побежал, перепрыгивая куски поменьше. Перед завершением видео послышался тяжелый удар столкнувшихся колонн, а я все бежал дальше, боясь, что этот коллапс породит лавину побольше, и тогда снова здесь все придет в гибельное для меня движение. Вот уж точно – лучше всего, когда в этом проклятом ущелье двигаюсь только я…

– Бюджетный паркур возрастного атлета, – фыркнула Милена, оторвавшись от ноута и снова включив видео. – Хотя впечатляет немного!

– Будто бы я собирался, – без всяких обид хмыкнул я.

– Я почти закончила составлять карту, и надо, чтобы ты на нее взглянул и подтвердил правильность.

– Конечно, – кивнул я и поднялся. – Пока разомнусь. Но беседу продолжаем, коллеги.

Я широко улыбался, ме-е-едленно приседая рядом со стеной и стараясь не выдать лицом, насколько сейчас больно моим бедренным и икроножным мышцам. И колено ушибленное чуть побаливает. Но нет ничего непоправимого: где надо – разомнем, где разминка не помогает – там перетянем бинтом потуже. И снова в путь…

Глава 7

Глава седьмая

Квадратная панель нашлась, но оказалась она не совсем там, где предсказывал Чифф – что доставило мне несколько крайне неприятных минут. Добрался я сюда достаточно легко: не было ни обвалов, ни сходов, можно сказать, обычная прогулка в горку, но я уже был настолько вымотан, что мне требовалось как минимум сутки отоспаться. А лучше часов так на сорок восемь ограничить себя во всех лишних движениях и в попадании на холод – вот уж где чуть ли не с тоской вспомнишь свой налаженный быт в прогретой тюремной келье, где я расхаживал в тапочках по чистейшему кирпичному полу… Накопленная усталость сказывалась, и я уже с некоторым трудом сохранил спокойствие и продолжил поиски.

Чифф указывал место на высоте примерно моей груди в правой стороне. Направление подтвердилось, а вот высота оказалась гораздо меньше – панель скрывалась у самого пола и, как оказалось, была обведена широкой красной полосой. Сначала я озадачился, а затем понял – логично ведь так подстраховаться.

Что если сюда приползет не способный подняться на ноги человек? Что ему тогда делать?

Подыхать под спасительной панелью, с тоской глядя вверх?

Возможно, однажды так и произошло где-то с другими подобными механизмами, и здесь учли опыт ошибок горьких.

После сильного тычка панель легко открылась, а внутри нашелся едва теплый на ощупь и совсем земной на вид короткий рычаг. С шумом выдохнув, я дернул его на себя. Щелчок… и я застыл в ожидании, не сводя взгляда с неподвижной и снова покрывшейся изморозью двери.

Еще несколько громких щелчков… и я глазам своим не поверил, когда от краев двери пошел сначала зыбкий дымок, а затем послышалось шипение и повалил густой пар. Все продолжалось секунд десять, после чего раздался лязг, и дверь мягко ушла внутрь. В темноту упало яркое прямоугольное световое пятно из проема, высветив мои глубокие следы. Там, за высоким порогом – решетчатый пол, яркий белый свет и полная тишина.

Выждав некоторое время, но не услышав и не увидев ничего подозрительного, я рискнул заглянуть внутрь и обнаружил уже в целом знакомый на вид просторный тамбур – тут могло бы поместиться никак не меньше десяти плотно стоящих человек. На противоположной стороне тамбура – еще одна закрытая дверь, но она уже снабжена скобой дверной ручки, а выше имеется овальное стеклянное оконце, за которым тоже горит свет. Мне в лицо била ровная волна хорошо прогретого и ничем не пахнущего воздуха. В тамбуре сухо, не считая уже залетевшего и начавшего таять на решетчатом полу снега. На одной из стен – большая цветная схема с человеческими фигурками, видимо, какая-то инструкция. Рядом с проемом открытой внешней двери – еще один рычаг.

Все бы хорошо… Но на самом деле все выглядит очень плохо.

Почему здесь тепло и сухо?

Я сам бывал на заброшенных здешних базах. Чифф бывал и многое успел мне рассказать. Все наши впечатления сходились на том, что здешние технологии очень живучи, легко оживают после многих лет простоя и достаточно быстро освещают и прогревают доверенное им пространство. Достаточно быстро… но ведь не мгновенно же. Сейчас в тамбуре уже поползла вода по стенам, но, когда дверь открылась первый раз, стены были сухие – в этом я полностью уверен. Внутренняя система жизнеобеспечения уже функционировала в тот момент, когда я дернул за рычаг разблокировки.

И что делать?

Сделав пару больших шагов, я вошел в тамбур, пересек его и резко заглянул в оконце на внутренней двери. Увидел я узкий коридор с до боли знакомыми кирпичными стенами, с приятным взгляду освещением, с чистым кирпичным же полом. На вид тут абсолютно сухо. Коридор шел по прямой метров пять, а затем сворачивал налево. Главное же – коридор был пуст, и я незамедлительно толкнул дверь. Она легко поддалась, а как только отошла сантиметров на тридцать, внешняя дверь с легким скрежетом начала закрываться. Я дернулся было, но тут же успокоился – это вполне нормально. Не выстуживать же все помещения, если какой-нибудь раззява забыл закрыть за собой дверь.

– Здравствуйте, люди добрые, – прошептал я, стаскивая теплые, но не слишком удобные меховые перчатки и запихивая их в карманы.

Следующим движением я расстегнул куртку, вытащил пистолет Люгера, щелкнул предохранителем и нацелил ствол на центр пустого коридора. В другом внутреннем кармане лежал пистолет ТТ. Я, можно сказать, вооружен до зубов. Особенно, если добавить к пистолетам короткую рогатину за спиной, ледоруб, лопатку и нож.

– Не торопись, но и не медли, – я произнес эти слова, подобном мистическому заклинанию, и обращался я к себе самому.

Я очень боялся кого-нибудь пристрелить.

Первое, что пришло мне на ум, как только я понял, что здесь тепло и сухо, а значит, кто-то должен регулярно дергать за рычаги – мы нашли очередную «Пальмиру».

Еще одно крохотное и никому почти неизвестное тайное местечко каких-нибудь отшельников, не желающих поддерживать связи с сетью убежищ Пристолпья. Как они сюда попадают? Да как угодно – найденный мной вход больше похож на заднюю дверь, чем на главный вход. Поэтому очень бы не хотелось пристрелить мирно шаркающего на шум старичка-боровичка…

Второй и самый вероятный вариант: мы наконец-то нашли еще живую чужую базу, и где-то в нескольких метрах от меня сейчас встают со своих мест озадаченные услышанным с непривычной стороны лязгом солдаты… И это, пожалуй, худший вариант из возможных. Меня просто пристрелят… и когда я не вернусь, спустя, скажем, двенадцать, максимум пятнадцать часов, сюда попытаются добраться ждущие меня старики… и их будет ждать та же самая незавидная участь. И посему при плохом раскладе мне нужно думать не о победе, а о побеге – всех убить все равно не смогу, вряд ли здесь всего пара дежурных, а вот своих предупредить я обязан.

Что-то привлекло мое внимание – подсознание уже уцепило, обработало и вынесло какое-то решение, но сознательно я продолжал фокусироваться на повороте коридора. Ничего не слышно, никого не видно. Немного расслабившись, я позволил себе прислушаться к собственным мыслям и… присел и коснулся свободной рукой пола. Проведя по кирпичам, поднес пальцы к глазам и… не сдержался, испустив крайне долгий облегченный выдох. Тут, может, и есть кто живой, но вот этим коридором они вряд ли пользуются – после того как я провел пальцами, на кирпичах остался темный след, где я стер достаточно толстый слой пыли. Пригнувшись, почти уткнувшись лицом в пол, я взглянул под углом и убедился, что тут все покрыто нетронутым слоем пылью. Здесь давно никто не ходил. Возможно, очень давно. А вон там – стенная неглубокая ниша с очередным знакомым предметом…

Подойдя, я уже смелее провел ладонью и стер пыль с прозрачного материала. Высвобожденный свет тут же ударил в лицо разноцветными сполохами. Причудливо же я, наверное, смотрюсь тут – весь закутанный в меха абориген, уткнувшийся носом в запаянную в стекло икебану с шестью алыми цветами. Стеклянный куб стоял в освещенной нише, радуя своим видом каждого проходящего мимо. Ну или радовал раньше…

Вот ведь дилемма.

Это место обитаемо или нет?

Вытащив подзаряженный смартфон, я уподобился туристам, принявшись делать фото за фото. При этом я медленно продвигался к повороту, а достигнув его, сначала присел, выставил за угол смартфон и сделал фото, чтобы утянуть девайс обратно и рассмотреть экран. Разглядев, я поднялся и шагнул за угол уже без всякой боязни, вживую рассматривая только что увиденное на смартфоне.

Раздевалка. Большая раздевалка. Я такую уже видел на той, заброшенной базе.

Просторное прямоугольное помещение, стальные шкафы по одной стене – всего их около пятнадцати. Вдоль другой стены тянутся лавки, в нескольких нишах стоят подсвеченные икебаны, с потолка льется ровный теплый свет. В дальнем конце комнаты видна широкая стальная дверь, а еще одна – с оконцем и расположена ближе ко мне в стене между лавками. Мягко шагнув, я заглянул и обнаружил душевую.

Пыль… Везде пыль. Нетронутым ковром она тянется по всему полу, покрывает лавки и шкафы, ватными валиками скопилась вдоль стен, валами поднялась по углам. Тихий, едва слышный шелест говорит об исправной работе невидимой вентиляции – она-то вместе с горячим воздухом и нагнетает сюда миллионы складирующихся пылинок. И этот простой факт только добавляет странности. Без постоянно работающей приточки не было бы и пыли. Но здешние технологии подразумевают прямое и постоянное участие человека в старте и функционировании любого механизма. Кто-то должен был все это время дергать за рычаги, чтобы здесь ничего не промерзло. Но при этом этот кто-то не ходит по полам, не касается стен и не стирает уродливой пыли со светящихся прекрасных икебан…

Пока я думал, то на месте не стоял. Пройдясь по всей раздевалке, я побывал в душевой и убедился, что туда исправно подается горячая вода. Стер пыль с зеркала, и в нем отразилось мое обмороженное щетинистое лицо в чешуйках отмирающей кожи, с морщинистыми набрякшими веками, с покрасневшими глазами, сине-белыми губами – и все это на фоне начавших приходить в себя багровых щек.

Из зеркала на меня смотрел незнакомый диковатый старик в меховой одежде…

А ведь достаточно недавно я был активным успешным бизнесменом, носил элегантные костюмы, а мое лицо впечатляло ровным загаром, идеальным бритьем и точно рассчитанной полуулыбкой.

Беззвучно рассмеявшись, я картинно развел руками, и зажатый в руке пистолет – полученный от луковианцев – звякнул о каменную раковину. Этот звук привел меня в себя и заставил вернуться в тамбур, где я скинул уже душащую меня меховую куртку с шапкой, стащил верхние штаны и сапоги. Портянки размотались сами, и я встал на решетку мокрыми носками. Подумав, стащил и оба свитера. В результате на мне остались только насквозь мокрые от пота растянутая футболка, легкие штаны, носки и оба пистолета. Снятое я разложил в тамбуре и в коридоре таким образом, чтобы их начала подсушивать вентиляция, и при этом, в случае чего, я мог бы хватать предмет за предметом и быстро надевать в нужном порядке – я бы не хотел в результате бегства оказаться на морозе в одной футболке и босиком. Там, в тупике рядом с малозаметной дверью, температура гораздо ниже сорока по цельсию. А может, и ниже пятидесяти – и я ничем не могу объяснить столь резкий перепад температур.

Вернувшись к шкафам, я поочередно распахнул каждый, отошел чуть назад и… изумленно замер, неверующее таращась на их содержимое. В каждом из них свободно висело по красному или оранжевому комбинезону с большим капюшоном. Серо-белый клетчатый внутренний плотный подклад, толстые рукава с болтающими на них перчатками… В верхнем отделении находились шапки, причем в каждом шкафу их было несколько. Там же лежали защитные очки, полумаски, еще перчатки, какие-то пояса, карабины… Внизу, в дополнительном отделении, стояли сапоги и высокие ботинки с липучками. На подошвах – мощные стальные шипы. Там же по бухте красных и оранжевых веревок с карабинами и крюками. И наконец на дверцах висели пустые сдутые рюкзаки – тех же ярких расцветок. Пройдясь вдоль ряда шкафов, я остановился у большого металлического контейнера, доходящего мне примерно до середины бедра и, немного повозившись, откинул верхнюю крышку, по которой прокатилась нисходящая волна пыли.

– Али Баба сюда еще не заглядывал, – пробормотал я, сверху вниз глядя на сокровища этой «пещеры разбойников».

Первое, что бросилось в глаза – две знакомые пушки с заплечными ранцами. Они лежали в отдельных открытых боксах, созданных явно под это оружие. По соседству заняли место четыре винтовки, уложенные бок о бок. Они имели привычный и непривычный вид одновременно – что-то из старых фантастических фильмов с их лаконичным дешевым дизайном с парой странноватых добавлений там и сям, но в целом с привычным прикладом, стволом и прочим. Дальше шли какие-то закрытые стальные коробки, аккуратно уложенные друг на друга. Здесь же обнаружились дополнительные веревки, карабины, крючья, свернутая веревочная лестница со стальными перекладинами и с десяток плотно перетянутых штук, что были либо маленькими палатками, либо же спальными мешками.

Я сделал много фотографий шкафов и содержимого контейнера. Потом открыл часть коробок и сделал еще столько же фото. Убрав смартфон, погладил рукой винтовки, но вытаскивать их не стал – пока что мне хватало собственного вооружения. Постояв над сокровищами, я принял решение и пошел дальше, не став пока возвращаться в пункт наблюдения. Как-то маловато я достиг. И честно говоря, здесь, в тепле, в сухости, ощущая, как быстро оживает измученное тело, я пока совсем не хотел возвращаться в мороз.

Ведущие дальше двери были не заперты и открылись почти бесшумно. Первое, на что я обратил внимание – дугообразный след на полу, появившийся там, где открытая мной створка стерла слой пыли. Тут он еще толще, что объясняется, скорей всего, размером нового помещения – я оказался в торце хорошо освещенного широкого короткого коридора, куда со всех сторон выходило по двери. Всего четыре двери – и я стоял за одной из них. Осталось проверить три, и сначала я занялся боковыми, благо они были открыты нараспашку.

За левой дверью обнаружилась небольшая комната с парой стоящих бок о бок стальных столов на колесах. Шкафчики, много характерных инструментов и приспособлений, в которых угадывалось не слишком продвинутое медицинское оборудование. Судя по размерам и скудности обстановки, тут что-то вроде небольшого медпункта, где окажут срочную первичную помощь, а затем покатят пострадавшего дальше. В углу даже не письменный стол, а что-то вроде небольшой конторки. Столешница пуста, пара отделений под ней – тоже. Вообще, есть ощущение, что здесь неспешно и вдумчиво собрали все, что уже больше не требовалось, и унесли это с собой.

За правой дверью я отыскал комнату побольше, и ее предназначение тоже определялось влет – комната отдыха и столовая. Пара столов, лавки, отдельные металлические стулья необычной формы, стенные ниши с икебанами, открытая коробка с какой-то настольной игрой – если не ошибаюсь. Несколько стеклянных стаканов на отдельном столике, там же кувшин. И пыль. Везде пыль. Всеми этими комнатами не пользовались очень давно.

За последней, четвертой торцевой дверью, куда я заглянул с большей осторожностью, обнаружилось куда более темное и все столь же теплое и пыльное пространство. До следующей необычной стены – всего пара метров, а сама стена представляет собой стальную решетку от пола до потолка. С той стороны на решетке висят какие-то железные и вроде бы… матерчатые? – щиты. Так как там, по ту сторону решетки, достаточно много яркого света, он пробивается сквозь матерчатую завесу, и благодаря этому я различил на части щитов какие-то вроде как слова, узоры и даже рисунки. Такое впечатление, что я, как в детской сказке, вдруг оказался на театральной сцене и стою с обратной стороны главных декораций, оставаясь невидимым для зрителей. Здесь также полутемно, пахнет пылью и почему-то еще тут пахнет вкусной едой – едва ощутимо, но пахнет. Запах очень знакомый… и пугающий одновременно.

Что за чертовщина?

Оставаясь за приоткрытой дверью, я присел и, глядя на пыльный пол, задумчиво затих, пытаясь переварить все увиденное. В этом положении меня и застал раздавшийся вдруг скрипучий бодрый голос, говорящий громко и на чистейшем русском языке:

– Давай быстрее, Коля! И так провошкались с мытьем! Через полчаса уже еду раскладывать, а мы еще сами не трапезничали!

– Иду как могу! – ворчливо огрызнулся второй, отвечая на всем том же родном мне русском языке. – Хотя должен лежать – я вчера вон как ногу супом обварил в спешке этой проклятой!

– А что поделать? – уже примирительно отозвался первый, оставаясь столь же бодрым. – На кухнях всегда суматоха. Сидельцев вон сколько кружит – и каждого надо накормить! А их сотни да тысячи! И все голодные! Ну давай же, Коля! Нам потом еще рыбу потрошить.

– Опять все руки изрежем себе… вечно перчаток не додают! Сколько я уже крови пролил на этих проклятых кухнях…

Они прошли мимо меня – и мимо решетки со щитами – и начали удаляться, продолжая привычную беседу.

– Ну… тебе если что не нравится, Коль, то ты просто попросись обратно в келью тюремную рычаги дергать – думаю, тебе в просьбе твоей не откажут.

– Тьфу на тебя!

– Да уж больно ты сегодня всем недовольный.

– Всем я довольный! – огрызнулся второй. – Счастьем лучусь! И еду разложим, и рыбу выпотрошим. Лишь бы начальство наше иноземное не сердилось и глаза не пучило укоризненно…

– Вот-вот! Сам знаешь – с котловыми лучше не ссориться. Мы тут – как у Христа за пазухой, и обратно в ту клятую карусель крестовую я совсем не хочу. Давай быстрее, Коля! А к ночи смажу тебе ногу гусиным салом… и чайку попьем с сигаретками.

– Ох! Надо бы не забыть и по пачке сигарет отправить вместе с едой…

Дальнейших слов я разобрать не смог. Но мне хватило и услышанного. Оглушенный, я аккуратно прикрыл дверь, вернулся в коридор, дошел до раздевалки и начал собираться в обратный путь.

Я понял, куда попал.

Кухни.

Там, за решеткой, находилось место, откуда я в прежние тюремные времена несколько раз в день получал вкуснейшее пропитание…

**

– Не крыса ли я грабительская? – со смешком поинтересовался я, оседлав недавно появившийся в убежище еще не порубленный чурбачок.

Сидел я у остывающей печурки, стоящей на выровненных камнях недалеко от входа. Внутри стало ощутимо теплее, но появилась и влажность – с каменных стен сходили остатка растаявшего снега.

– А тебе не все равно? – даже не глядя на меня, спросила Милена, не собирающаяся выпускать из рук то, что можно было бы назвать электронным планшетом, не будь эта штука толщиной в десять сантиметром.

Настоящая плита в стальном корпусе и с экраном на одной из сторон. Весила эта штуковина больше пяти килограммов. Устройство отыскалось в сундуке и хранилось в специальной походной коробке с ремнями. Внутри имелись какие-то провода, странноватые то ли кристаллы, то ли лампы, нечто вроде длинных стальных гвоздей – с кристаллами на шляпках. Стоило Милене увидеть все это, как она мгновенно заграбастала коробку и больше от себя далеко не убирала. По моей оценке, это что-то вроде портативного здешнего компьютера, но, скорей всего, он крайне специализирован – учитывая наличие всяких странных зондов и кристаллов с медными проводами.

– Ну как сказать… Не то чтобы все равно, – ответил я, переводя взгляд на остальных, разглядывающих разложенную на шкурах добычу. – Даже далеко не все равно. Если меня будут ругать за расхищение казенного имущества – это одно. А вот если расстреляют у ближайшей стенки…

– Тебя так и так расстреляют. Ты беглый узник и вредитель по их меркам, – парировала Милена, опуская планшет на колени.

– Вот теперь я спокоен и готов погореть с добычей в руках, – улыбнулся я и сделал большую затяжку трескучей самокруткой, сразу вспомнив о словах тех – застенных – ворчливых старичков, говоривших, что надо бы не забыть подкинуть по пачке сигарет кому надо.

По пачке.

Не по паре штук, а по пачке. И я был почти уверен, что речь шла именно о фабричных сигаретных пачках, каждая из которых содержит по двадцать сигарет. Никаких изысков и дороговизны. Я медленно вспоминал все виденные мной в этом мире «наши» сигареты – «Золотую Яву», «Беломор», «Донской табак», «Астру», «Приму», «Тройку». Я никогда не был спецом по сортам табака и не особо задумывался над ценовым диапазоном, но эти марки известны многим, и они дешевы. И соответственно доступны для закупки в большом количестве – особенно если закупает не частное лицо, а некая организация.

Я уже не раз и не два задумывался о том, откуда в этом крохотном ледяном мирке постоянно появляются кое-какие лекарства, сигареты, конфеты и прочие такие мелкие и такие желанные достижения человеческой цивилизации. А чайная заварка? Очень редкий кофе? Сахарок?

Сидельцем я старался узнать как можно больше информации о тюремном быте, зная, что каждая мелочь сильно пригодится, если придется отсидеть все сорок лет. Но как только я попал вниз, то разом забросил ставшую неинтересной мне тюремную тему. И, быть может, упустил из виду целый пласт важнейшей информации, которая напрямую влияет и на снежный мир внизу, под тушами тяжело летящих тюремных крестов…

Да, я много чего забросил – те зашифрованные записи, поход к разбитым крестам, сбор информации о Замке…

И этому есть оправдание – я один и постоянно в движении. Это только в фантастических книгах единственный герой способен отыгрывать роли как минимум десяти человек, являясь гениальным механиком, неплохим портным, прекрасным дешифровщиком, уникальным бойцом и душевным исполнителем на дуде.

– А говорили на русском, да? – уже второй раз спросил до недавних времен безымянный луковианец, впервые представившийся, когда я подарил ему принесенный с собой нож с ножнами, и все это на широком ремне.

Его звали Дэдо Лидич. Прозвище Склока, если перевести с луковианского. Как он сам с кривоватой усмешкой признался, его практически изгнали аж из двух бункеров, а по пути в третий на отшибе познакомился с Чиффом, в чью старую машину попал в качестве попутчика. Разговорились, поняли, что разделяют взгляды на многое из происходящего здесь, и на этом сдружились. Вскоре Дэдо уже работал на Чиффа, став одним из самых верных его соратников.

– На русском, – подтвердил я и фыркнул: – Да какая разница? Пусть хоть на марсианском говорят – там не хозяева говорили, а… даже не знаю, как обозначить тех, чьи подрагивающие от беспокойства голоса я слышал.

– Кухонная прислуга? – предположил Чифф.

– В точку, – кивнул я. – Кухонная прислуга. В прошлом они были сидельцами и дергали рычаги, как мы. Вживую я их увидеть не сподобился пока, но на слух голоса у них помоложе ваших и постарше моего. Нечто среднее, полагаю.

– Сорок? Пятьдесят?

– Примерно так, – согласился я. – Но это чисто мое ощущение.

– То есть четыре десятка лет они в застенках не провели?

Прикрыв глаза, я заново вспомнил весь тот разговор, снова услышал специфическую бодрость, не слишком злое бурчание и те особые нотки, с какими обычные честные работяги упоминают не каторгу, а скорее подшипниковый забор, где они начали свой трудовой путь молодыми практикантами и вот уже подходят к пенсии, продержавшись там всю рабочую жизнь…

– Вряд ли, – хмыкнул я. – Нет у них той особой сдержанной печали, как в ваших голосах. Но глупо ведь гадать. Все, что я слышал – так это два голоса, раздающиеся из-за прикрытой тряпками решетки. Там может быть что и кто угодно. Слишком много предположений, основанных на услышанных и увиденных мной обрывках сведений. Шаткая получается конструкция… Ведь все может быть совсем иначе, чем представляется. Чувствую себя сейчас персонажем из пещерной аллегории Платона.

– Пещерная аллегория Платона? – Чифф искренне заинтересовался. – Я знаю, что Платон – это один из земных философов далекого прошлого.

– Он самый. И он же придумал аллегорию, названную платоновской пещерой, – ответил я и поднялся. – Не волнуйтесь – в этот раз я соберу куда больше информации. Микрофон готов, Милен?

– А что его готовить? – она искренне удивилась, протягивая мне аккуратно свернутый провод. – Главное – не потерять. И главное – не умереть в леднике. Вы ведь не забыли о заполненной смертью ледяной трубе?

Я пожал плечами:

– Это того стоит.

– А ты ведь улыбался задумчиво последние минут так десять, – вспомнил Дэдо. – О чем думал, Охотник? Если не секрет, конечно.

– Улыбался? – удивился я и, увидев кивок, напряг память. – О чем я думал? А! Смешно, но я думал о том, что база врага оказалась большой кухней, кормящей всех сидельцев. И что там даже плохого учинить ничего нельзя – иначе сотни узников не получат пропитания. А это уже может привести к массовой гибели. Это первое, о чем я подумал. Потом было второе и третье.

– Прямо интересно… – Чифф задумчиво кашлянул. – Мысль действительно пугает. О чем еще думал?

– Столько ледяных глыб лезет и лезет… Я ведь реально ожидал увидеть в конце тоннеля первопричины образования такой массы льда. Но почувствовал лишь жуткий холод, а увидел только лезущую из дыры будто нарезанную ломтями ледовую пробку. Туда дальше не протиснуться… там и кошке не проскочить. Чересчур уж большой объем льда, и все больше похоже на очень неспешную конвейерную ленту…

– Верно. И что?

– Может ли это быть как-то связано с постоянно поступающей в кресты питьевой водой? С той водой, что мы все использовали для питья, уборки и помывки, – я оглядел задумавшихся стариков. – Я телепортацию и затраты энергии на нее не трогаю, но ведь саму воду тоже надо откуда-то брать. Есть у нас задачки по математике, звучащие так: «сколько литров воды вытечет из неисправного крана…». А там, наверху, сотни и сотни всегда приоткрытых водных кранов. Это второе, о чем я подумал. И третье: если мы вдруг чего натворим, и сидельцы реально перестанут получать еду, немалое их количество перестанет и стрелять по Столпу – так не позволит ли это твари чуть прийти в себя и вырваться?

– Эк ты завернул, – крякнул Чифф. – Убив поварят, прикончим и тирана, образно выражаясь?

– Скорее освободим, – поправил его Филимон. – Ух! Аж мороз по коже! Не знаю про поварят и тиранов, а вот армия без горячего питания долго не повоюет. Полевая кухня важна! Сытое пузо дух бодрит! Я вот как вспомню те шикарные тюремные ужины… так порой вернуться туда ненадолго хочу. А что? Скажете, сбрендил? Может, и так. Зато у меня там всегда было чисто, тепло, даже уютно и очень сытно… Эх… Один только любимый красно-черный коврик прикроватный чего стоил… до сих пор кляну себя, что забыл его там в спешке… – помолчав, он махнул рукой: – Да ты продолжай, Охотник. О чем ты там еще думал? Или закончил перечислять? Вроде там у тебя три пункта было… Хотя один вопрос есть и у меня! Чего эти негодяи вдруг забросили раздевалку, да еще вместе с такой шикарной одежкой и оружием?

Я рассмеялся:

– Да этих ворочающихся в голове пунктов можно еще немало создать. Вот четвертая мысль… Почему не растет ледник там, снаружи? Вниз по склону слетает немало глыб, но дальше определенного радиуса вся эта ледяная масса не уходит. Это, кстати, не мой вопрос, а Милены – она на основе взятых у вас фотографий создала что-то вроде видео, охватывающего немало лет и… ледник вырос лишь чуть-чуть за эти годы. Так куда девается вся прущая из горы масса льда? Как оказалось, мы находимся на заднем, так сказать, дворе большой кухни… а что, если это она обеспечивают кресты водой? Излишки воды уходят в сброс, замерзают, вываливаются наружу – считай, в девственно стерильные условия… откуда при нужде всегда можно телепортнуть нужное количество воды обратно внутрь для плавления, фильтрации… и прямиком туда – в кресты… Почему это остается незаметным? Да потому, что проще забирать лед из-под ледника, там, где спрессованного льда действительно много. В результате случаются те самые громкие и внезапные обрушения сераков…

Оглядев ошарашенные лица, я дождался первого комментария, и его произнес Чифф:

– О таком мы даже не думали… а ведь мы ученые. Обычно ледники растут медленно, к тому же это только сейчас я вживую наблюдаю весь проходящий подземным путем объем льда, а снаружи видно лишь злобный частокол белых клыков, пожравший немало моих друзей…

– Да, – вздохнул я. – Снаружи ты видишь лишь ледяную стену, за которой изредка что-то грохочет и рушится. Изначально я тоже думал лишь о неустойчивых глыбах, а дыру в горе считал просто чем-то вроде ледникового аппендикса. А проход оказался источником. Насчет «мы даже не думали» – это тоже нормально. Лично я постоянно заставляю себя пытаться думать не в привычных мне земных рамках, а в рамках здешних реалий – где, например, телепортация чего угодно и куда угодно является бытовым явлением.

Помолчав, я продолжил:

– Насчет вопроса Фили о забрасывании раздевалки – тут как раз все логично. Ответ прост: слишком опасное это дело. Я там был – я знаю. На собственной шкуре испытал, каково это –перепуганным козлом прыгать по ледяным глыбам, буквально лопатками ощущая, как тебе вслед летит айсберг размером с железнодорожный вагон. Любая вылазка через такой проход может в любой момент обернуться массовой гибелью. Поэтому они если и выходят, то через другую дверь.

– А почему комбинезоны и оружие не убрали из старой раздевалки?

– А зачем? У них всего навалом. Вряд ли есть недостаток в оборудовании или вооружении – они как-никак Столп от взлета и уничтожения всего живого на планете сдерживают. Опять же, вдруг там что-то забьется в ледяном тоннеле, и понадобится отправить команду для расчистки? Внешнюю дверь не заблокировали просто потому, что нет нужды – зверья тут нет, а появится, так все равно внутрь не попадет. Человеку пройти сквозь ледник тоже невозможно – они вряд ли предполагали, что снежные робинзоны выроют муравьиные ходы в ледяных стенах и обустроят себе стационарный пункт наблюдения на расстоянии рывка. Так что тут я странностей не вижу.

– Но там решетка поперек прохода!

– И это логично, – за меня ответил Чифф. – Решетку при нужде можно снять. Да, думаю, там и дверь найдется. И, скорей всего, решетка не от внешних гостей защищает, а бережет внутренних обитателей от соблазна выйти погулять. Поставили решетку, закрыли щитами… и проход превратился в элемент декора.

– Согласен, – кивнул я, вспоминая решетку. – Там были какие-то петли сбоку. А матерчатые щиты с деревянными рамами сильно походят на плакаты времен СССР. Просто я смотрел на них с изнанки.

– С изнанки их теплого мирка, – достаточно зло буркнула Милена. – Гады!

– Да плевать, – улыбнулся я и напомнил: – Мы ведь к этой, как оказалось, кухне подбираемся не ради подглядывания за поварами и не ради диверсий. Наша общая цель все столь же проста и незыблема – мы должны обновить блок координат, после чего отсюда можно уходить.

Посветлевшая лицом Милена тряхнула головой и фыркнула:

– На кухне! Мы собираемся обновить блок координат для телепортации… на кухне… Заодно можем и салатика зожного нарубить… смешно?

– Смешно, – признал я. – Хотя обойдемся без салатиков. И раз мы четко знаем, чего хотим… я предлагаю отказаться от, возможно, пришедшей кому-нибудь в голову идеи пообщаться с тамошними кухонными прислужниками. Мы должны остаться незамеченными.

– Ты должен остаться незамеченным, – заметил Чифф, протягивая мне сигарету.

– Я должен, – согласился я. – Нам нельзя выдать себя. По крайней мере, мы должны стремиться к этому всеми силами. Для начала я вижу процесс примерно так – прокрасться туда, нащупать безопасный проход за решетку, подслушать как можно больше разговоров, по-прежнему оставаясь незамеченными.

– Ночь! – бухнул Дэдо. – Ночью почти все спят.

– Кухня, могущая обеспечить горячим своевременным питанием сотни и сотни крестов, должна работать круглосуточно, – не согласился с ним Чифф. – Там даже ночью должна потихоньку работать пусть небольшая дежурная смена – скажем, несколько десятков тех, кто притащит мешки с мукой, подготовит корнеплоды, выпотрошит рыбу…

Филимон задумчиво выдал:

– Где они рыбу берут? Жирную, свежую, много…

Ему никто не ответил, а я продолжил размышлять вслух:

– Дэдо мыслит верно – действовать надо ночью. Чем больше людей спит – тем меньше бродит, где не надо. И тем легче нам действовать. Мы останемся тихими и незаметными кухонными мышками. Сделаем свое дело – и столь же тихо уйдем. И максимумом причиненного нами вреда будет наглое, но секретное разграбление всего полезного из зоны раздевалки и медпункта.

– Какое впечатление о нас это создаст? – задумчиво спросил Чифф.

Я усмехнулся:

– Честное! И без прикрас!

– А как же твоя боязнь расстрела?

Я отмахнулся:

– Это больше шутка, чем реальное переживание. Чего переживать? Как только меня поймают, назад пути уже не будет. Снисхождения тоже можно не ждать. Меня вернут в ближайший свободный тюремный крест на следующие сорок лет. Или отдадут хозяевам планеты – а те со мной поступят точно так же, либо расстреляют у ближайшей стенки. Так что я не собираюсь прикидываться пай-мальчиком и игнорировать могущие нам сильно помочь вещи и снаряжение только для того, чтобы никто не назвал меня вороватым. Я вон и добрых друзей луковианцев обнес – и ничего, вроде как работаем вместе. Ведь так, Чифф?

– У меня к тебе претензий ноль, – улыбнулся старый луковианец. – И постарайся не попасться, Охотник. Хотя тебя уже впору называть Лазутчиком или Разведчиком.

– О! Разведанная карта! – напомнила Милена, отложив наконец трофейный планшет и подтащив к себе ноутбук. – Смотрим, оцениваем, поправляем, если есть ошибки.

Довольно странно смотреть на карту с уже пройденной местностью. А я тут прошагал никак не меньше половины, а остальную часть пути прополз в муравьиных ходах.

Созданное компьютером изображение не было набором совмещенных фотографий. Милена пошла другим путем, создав полную реалистичной графики красочную карту с нарочито вывернутыми на максимум цветами. Примерно по центру изредка вспыхивала и гасла россыпь синих и зеленых точек. Я легко коснулся экрана, и карта тут же увеличилась, показав в подробностях начало ледника – ту зону, откуда мы начали наш путь. Удивленно присвистнув, я взглянул на не скрывающую гордости за собственную работу девушку и вернулся к изучению ледника.

Тут было наглядно показано вообще все.

Место входа, каменный клык, на чьей вершине мы закрепили первую веревочную переправу, точка, где мы вгрызлись в ледяные наросты на стене и внутри них двинулись вдоль нее к истоку. Я медленно вел пальцем, укрупняя, где надо. Вот пункт наблюдения – где мы сейчас и находимся. Еще с десяток метров дальше – и под моим пальцем так неожиданно вспыхнула яркая синяя искра, что я невольно отдернул руку. Это место, где проявляет свою активность Столп – если наши догадки верны. И это место, где до меня побывали все те так и не вернувшиеся живыми исследователи, тогда как я сам ни разу не входил в отмеченную синим зону и не собирался. Мы прошли мимо, опять прогрызя себе путь во льду. Тем самым мы избежали воздействия Столпа – той предполагаемой угрозы, что многих там свела с ума. Дальше карта чуть темнела и уходила в склон горы. Проход тоже чуть сужался, приобретая правильную форму железнодорожного тоннеля. Здесь не было ничего важного, кроме точки, обозначенной как «каменная ладонь и яма спасения». Снова удивленно моргнув, я коснулся мерцающего ярлычка, и на экране всплыли две сделанные мной фотографии этого места. Я снова взглянул на Милену:

– Работа проделана просто потрясающая. Точность максимальная.

– Ты дальше иди, геймер, – напутствовала меня она тем тоном, что можно было обозначить как «зловещий». – Мой игровой лабиринт еще не закончен, и только тебе удастся завершить эту гиблую миссию…

– Смешно, – признал я, протаскивая карту дальше по экрану.

Она закончилась у решетки – той самой, где я подслушал разговор двух опаздывающих кухонных прислужников.

– Все правильно? – поинтересовалась госпожа картограф.

Постучав пальцем по паре мест, я пояснил, что тут неправильно, и вскоре раздевалка чуть увеличилась в размере, а медпункт существенно уменьшился. Укоротился коридор, а его угол поворота стал круче. Вот теперь это на самом деле то место, где я недавно был и куда собираюсь снова.

– Хорошо, – улыбнулся я. – Даже прекрасно. Теперь, случись что со мной, идущим по моим следам будет легче.

– В том числе ради этого и делалось, – спокойно ответила Милена. – Тебе карта вряд ли пригодится – после того как ты исползал там каждый сантиметр. Но если там дальше путаница коридоров или лестниц, и нам удастся все это зафиксировать в электронной карте, то она пригодится и тебе.

– Согласен. Вещь полезная. Хотя немного пугает, честно говоря, видеть все это воплощенным на экране – чувствую себя персонажем довольно мрачной игры.

– Саспенс с кровавым хоррором, – Милена звонко рассмеялась. – К сожалению, ты не персонаж игры, Охотник. У тебя только одна жизнь и ни малейших шансов начать все с начала. Поэтому не лезь на рожон, ладно?

– Конечно, – улыбнулся я и, задержав взгляд на экране, где снова вспыхнула и погасла россыпь ярко-синих точек, спросил: – Ты продолжаешь мониторить эту активность?

– Проверяю записи раз в два часа и вношу отметки, – кивнула Милена. – Я вообще не люблю ничего выпускать из поля зрения. Особенно если это вылезающие из ледовых трещин энергетические щупальца злобного космического монстра, способного убить меня и превратить в ледяного ходока с пульсаром вместо сердца…

Глава 8

Глава восьмая

Я пилил неподатливый нагревший металл и тихо матерился.

Вот же черт!

Я бы лучше сходил на самую опасную медвежью охоту или готов еще раз прогуляться в темном тоннеле ледника там, позади – при условии, что кто-то другой закончит за меня распиливание проклятого металла!

В фильмах и сериалах взломщики все, как один, хитроумны, бесстрашны и неутомимы в своих бесшумных приключениях. Они ловко крадутся, легко взбираются по веревкам, лихими кувырками исчезают в тени, без проблем взламывают самый сложный дверной замок и шутя открывают любой сейф. Еще они не знают усталости, от них не разит потом и мокрой псиной, у них не сводит от боли переутомленные мышцы, а любая из имеющихся у них пилок за тридцать секунд перережет самый толстый железный прут.

А я…

– Пр-р-роклятье! – выдохнул я, выпуская пилку из уставших пальцев и плюхаясь на кирпичный пол.

Подвиги славного графа Монте-Кристо и его старого наставника снова ожили в моей памяти. Равно как и мои упорные старания по пробиванию стены в тюремном кресте.

Усевшись у стены, весь облепленный превратившейся во влажную кашицу пылью, собранной мной с каждой поверхности, я сидел в футболке, старых спортивных штанах и почти новеньких необычных кроссовках с амортизирующими подошвами. Обувью поделился Дэдо, обронив, что наменял всякого во время последнего визита в ближайший луковианский бункер. Модные кроссовки ему были не особо нужны, но они были луковианской, знакомой ему с детства марки, и он просто не удержался. Спортивная обувь «Гулубар» – для нас смысла в этом слове ноль, а он вырос у подножия заснеженной горы с таким названием.

Я попробовал сжать пальцы, но предплечье тут же скрутило очередной судорогой, и я, шипя ругательства сквозь стиснутые зубы, принялся разминать сведенную руку. Больно… и ведь это никак не связано с недостатком воды или минералов. Просто именно для этой долгой нудной работы, где постоянно приходилось прикладывать силу, мои тренированные мышцы оказались не готовы. Много подтягиваться и отжиматься – это пожалуйста, это они могут. А пилить металл пилкой с обмотанной тряпкой концом, скрючившись в неудобной позе в углу – нет, с этим я справлялся куда тяжелее. Но кое-как все же справлялся. И с каждым новым скрипучим вжиком по медленно углубляющемуся прорезу, я со все большим уважением вспоминал или, вернее, поминал добрым словом всех тех безымянных работяг прошлых веков – до того, как появилась массовая механизация, электрификация, а затем и роботизация на производстве. Мы живем среди поднятых ими к небу домов и громадных заводов, но не задумываемся, какой ценой все это было достигнуто – сколько пота и крови было пролито. Распилить стальную трубу на станке одним нажатием кнопки или же распилить ее вручную – это две абсолютно разные вещи.

Боль в руке отпустила, и я облегченно расслабился, медленно сжимая и разжимая пальцы, чтобы улучшить кровообращение. С болью или без, но основная часть работы над решеткой почти закончена. И я потратил на это почти сутки, работая урывками и только при пустом коридоре, чьи изображения у нас уже имелись – я нашел щель между плакатами с стой стороны, после чего опять поступил, как один из многочисленного племени туристов – высунул наружу смартфон с почти полностью раздвинутой палкой селфи и наделал кучу фотографий. Сначала рассмотрел их сам, а когда убрался и вернулся назад к своим, то и они приобщились к первым кухонным видам. Тогда же они прослушали все записанные мной разговоры здешних трудяг – и среди этих торопливых и, в целом, пустых бесед на ходу присутствовала и луковианская речь. Там вообще вербально отметились все известные планетарные расы, доказав, что каждый из нас достоин не только дергать за рычаги, но и на кухне трудиться.

Покосившись на испачканные, но от этого не менее удобные иноземные кроссовки – называл я так их по привычке – я тихо рассмеялся, вспомнив беззлобные сетования всех собравшихся вокруг новенькой пары обуви стариков. Обувь им нравилась. А вот все остальное, что прилагалось к биографии их прежнего носителя, сейчас только начавшего свой сорокалетний круговой путь вокруг Столпа, их не устраивало категорически. Раньше во вместительных карманах каждого уроженца Луковии, подло похищенного и доставленного сюда, всегда имелось немало приличных полезных предметов. Складные ножи, расчески из крепкой древесины или металла, металлические зажигалки, кольца для замочных ключей с немалым количеством дополнительных полезных обвесов вроде завинчивающихся трубочек с запасом швейных игл. Всегда имелся широкий и очень крепкий поясной ремень с достойной железной пряжкой. Продолжать список можно дольше, но все это в далеком прошлом – нынешнее пополнение рядов сидельцев щеголяет пустыми карманами, одето абы как, и что самое плохое – они почти не приспособлены к самостоятельной жизни. Не успели луковианцы закончить сетовать, к ним присоединился Филимон на пару с добравшимся сюда радистом Касьяном Кондратовичем, вылив немало желчной кислоты на молодые земные головы, думающие лишь о всякой ерунде и не имеющие в карманах ничего, кроме бесполезных здесь смартфонов и пластиковых банковских карт. Я лишь посмеивался, потихоньку собирая рюкзак и ожидая, когда в дело вступит Милена. И она не заставила себя ждать, заявив, что пусть молодежь ножи в карманах не таскает, но зато обладает такими профессиями, какие прежним поколениям и не снились. А то, что мало кто из молодых сидельцев готов к подобной жизни – так ведь никто и предположить не мог, что однажды его похитят и забросят в летающую тюрьму на другой планете.

Ну а смеялся я из-за последнего шипящего заявления Милены – она, уперев руки в бока, задрала лицо к неровному каменному потолку и потребовала у провидения, чтобы там, на Земле, во время очередного похищения попался кто-нибудь с исправным летающим дроном в руках. Ей нужен дрон! Но пока что им попадаются только уже надоевшие портативные игровые приставки. Приятно, конечно, иметь новинки игровой индустрии – она игры любит – но дрон нужен куда сильнее…

Убрав остывшую пилку в карман, я отлип от стены, поднялся, огляделся в тусклом свете и, преодолев мысленный вздох усталости, взялся за точное выполнение всех крайне неожиданных указания Филимона, открывшегося для меня совсем с другой стороны. Отозвав меня в сторонку, он дотошно расспросил о всяких, казалось бы, ненужных мелочах, покивал задумчиво, а затем начал выдавать ценные советы.

Первое и самое важное – я должен провести на территории раздевалки и всех доступных мне коридоров полную влажную уборку. Как минимум я должен хорошенько вымыть полы. А затем и собственную обувь, чтобы не оставлять грязных следов.

Причина?

Да тут все просто – раз территория подотчетная, то заброшенная она или нет, но нелюбящее бездельничающих работяг начальство может заслать сюда бригаду для осмотра законсервированного имущества. Работяги явятся, и какими бы ленивыми и сонными они ни были, первое, что они обязательно заметят – протоптанные в пыли цепочки следов. Пройдя по ним, они с немалым удивлением обнаружат, что следы упираются во внешнюю дверь и ведут дальше наружу. А это уже ЧП. Об этом доложат незамедлительно куда следует, и в раздевалку нагрянет вооруженная охрана. Если меня там не будет – дождутся и повяжут на входе.

Подумав, я задал резонный вопрос:

– А чисто вымытые полы на никем не используемой территории их внимания не привлекут?

Филя улыбнулся и ответил просто:

– Нет, скорей всего, не привлекут.

Человек не обращает внимание на чистый пол – ведь картинка для мозга абсолютно рядовая, такие полы мозг видел тысячи раз. Поэтому тревожный сигнал просто не сработает. Но если вдруг среди выполняющих рутинное распоряжение работяг или охранников и найдется кто-то с цепким взглядом, то первая его мысль будет не о вторжении чужака, а о том, что кто-то из вышестоящих напутал и недавно проверка уже была, причем совмещенная с уборкой. Такое вполне часто случается. Обычная служебная накладка, когда одну и ту же задачу поручают нескольким исполнителям. В таком случае они ругнутся и уйдут, доложив, что все в порядке. В дальнейшем же, если повезет и проверок долгое время не будет, надо постараться разузнать, какую обувь используют тамошние работяги и раздобыть себе такую же. Это важно и для вылазок за решетку – ибо нет ничего хуже, чем незнакомый для обывателя след ноги. Тут все будет как у Робинзона, заметившего след босой ноги на песке.

Второй совет Фили касался распилки металла – старик несколько раз повторил, что разогретый и попиленный металл дает сильный непривычный запах. Поэтому пилить надо осторожно и только в ночное время. Пилить неспешно и без особого нажима на инструмент. Запах – штука поганая и долго будет плыть по коридорам, заставляя всех принюхиваться и искать его источник. А нам этого не надо. Посему не стоит забывать о регулярном смачивании места распила.

Третий совет гласил – поставь сигналки для шухера. Так Филя и сказал, а затем пояснил, что надо найти дверь в решетке и затем подпереть ее чем-то железным и падающим с максимально громким звуком. Этот на тот случай, если я вдруг буду рядом с тамбуром, а в это время кто-то нагрянет со стороны кухни. Грохот упавшей сигналки сообщит об угрозе и даст мне время убраться как можно скорее. Еще нужно создать несколько сигналок бесшумных и заметных только мне – ставить их надо на каждую дверь по пути от решетки к тамбуру и таким образом, чтобы видеть их при входе снаружи. Для этого сойдет любой кусочек налепленной бумаги или любого другого материала – в советские годы такие подписанные бумажные ленточки клеили на дверные косяки в режимных объектах. Так что способ проверенный. Нетронута бумажка? Значит, дверь не открывали, входи смело. Порвана или упала? Уходи!

Следующий совет касался начатого мной разграбления. Я уже успел неплохо так порыться в металлическом сундуке и шкафах, оставив зияющие пустоты. Филимон посоветовал поступить вот как: вытащить все из шкафов прямо подчистую, аккуратно сложить и плотно-плотно упаковать в сундук, из которого перед этим надо вытащить все пустые мелкие коробки, если таковые имеются. Никакой пустой тары! Это настораживает, и поэтому все пустое – на мороз! А вот если в сундуке будет плотным рядами размещено аккуратно сложенное тряпье, плюс желательно сверху поместить малое оружие, чтобы сразу дать понять – все важное на месте! – то никто до дна рыть не станет. Крышку откинут, посмотрят… и закроют обратно. А что шкафы пустые – так это странно только если один шкаф пуст. А когда везде пусто, то это опять же наведет на мысль не о воровстве, а о давнем рутинном перемещении в тот же сундук. Раз по ощущениям в той раздевалке никого не было несколько десятилетий, то, может, уже и в живых не осталось тех, кто там все закрывал и консервировал. Никто и не знает, как там все было раньше. Поэтому главная задача – придать всему вид скучной обыденности.

Пятый совет – изучить решетку, отыскать в ней дверь и больше эту самую дверь не трогать. Даже близко к ней не подходить. Проход в решетке надо делать в другой стороне – выпиливать один или два прута целиком. При этом ни в коем случае ничего не сгибать, а вынимать полностью, и при этом надо постараться все сделать так умно, чтобы тайный проход всегда можно было снова закрыть. Заранее следует позаботиться о клинышках, чтобы надежно зафиксировать выпиленный прут. Было бы лучше посадить прут на резьбу, но для этого инструментария нет.

Шестое изречение Фили заставило глубоко задуматься вообще каждого, кто его услышал. А старик, отпив чуток уже заканчивающейся у нас самогонки, сказал просто и спокойно:

– Без боя не давайся! Делай все, чтобы вырваться и уйти. Надо – убивай без малейших сомнений! Пистолеты тебе для этого и даны, а не чтобы стволом в затылке чесать.

Я невольно задумался… серьезно задумался, глядя на лежащий рядом на шкуре парабеллум.

Там ведь не ледяные ходоки. Там люди. Обычные люди. А если на меня навалятся перепуганные старики? Стрелять в них? Убивать?

Отвечать я ничего не стал, просто дал понять, что услышал и запомнил. А на Филю глянул по-новому.

Что ж… в каждом из нас закопана какая-нибудь порой темноватая тайна. И каждый может вдруг оказаться кладезем полезной специфической информации.

Поблагодарив, я начал собираться и вскоре уже был на пути в тоннель, собираясь пробыть там подольше. Проползая по узком лазу в стене, я ненадолго замер, глядя, как впереди и сбоку засияли внезапные зелено-синие всполохи. На этот раз ледяное пламя вырывалось обильно, облизывая и словно пытаясь опалить ледяные колонны в этом мрачном проходе. Когда оно угасло, а воздух снова потемнел, я продолжил путь, радуясь, что обхожу все это стороной. Странно… мы ведь продолжаем отслеживать эту активность, и сейчас как раз должна была быть пауза… Столп еще раз доказал свою непредсказуемость…

Последний миллиметр прочного металла я перепилил уже на чистом упорстве. Сил не было, обмотанные тряпками ладони горели огнем, вода в термосе закончилась, и приходилось плевать на шипящую пилку, но дело я сделал. И, не давая себе отдохнуть, быстро собрал грязной тряпкой опилки, в то время как выпиленный прут лежал рядом, а в решетке зияла небольшая дыра, приглашая пролезть и отправиться изучать внешний коридор. Место для работы я выбрал у самой стены, с той стороны висело большое старое полотно, а проделанное мной отверстие было совсем небольшим. Еще до того, как мне удалось собрать последние опилки, я уже знал, что отправлюсь на разведку прямо сейчас. По моим расчетам, у них середина ночи и самый разгар работы ночной смены. В коридоре было тихо последние два часа, и насколько я знал, так тихо будет еще как минимум столько же…

Отнеся все лишнее назад к тамбуру, я прошелся по каждому помещению, убеждаясь, что нигде не оставлено ничего лишнего, после чего направился в горячий душ и хорошенько вымылся. Переодевшись в свежую одежду, задумчиво постоял перед зеркалом, опять глядя на свое отражение. За эти дни я потерял несколько килограммов – я просто физически не мог съесть столько калорий, чтобы компенсировать затраты. В зеркале отражалось чисто выбритое багрово-белое лицо с синими прожилками выступивших на лбу и вокруг глаз сосудов, одно ухо белее другого, а довершают картину несколько ссадин и уже пожелтевших синяков. За своего мне не удастся сойти при всем желании – разве что за только что прибывшего тюремного сидельца. И поэтому мне лучше оставаться все той же зыбкой несуществующей тенью.

– Будь осторожен, – прошептал я своему отражению.

Отражение успокаивающе кивнуло…

**

Отодвинув тяжелое полотно, я без всякой спешки выбрался в хорошо освещенный коридор. Глянул влево. Глянул вправо. Никого. Пока не цепляясь к деталям, обернулся, посмотрел на прикрытую щитами решетку и не удержался от изумленного смешка. Полное впечатление, что я угодил прямиком в СССР. Саму решетку почти и не видно – от пола до потолка ее аж внахлест закрывают десятки различных ярких транспарантов и плакатов. Я только взглянул и сразу понял – проверки можно не ждать. Чтобы добраться до запертой на замок двери, проверяющим придется снять как минимум один длинный бежевый транспарант, пару больших плакатов и одно покрашенное металлическое панно. Подняв смартфон, я начал делать фотографии, в то же время читая то, что мог прочесть. Тут вроде бы не меньше четырех языков. Но кое-где просто вполне понятные рисунки. Все эти послания, буквенные и рисованные, напрямую говорят об одной и той же теме – приготовлении пищи. Причем приготовлении в больших масштабах. Некоторые лозунги звучат очень знакомо и явно скопированы с земных оригиналов и как раз из эпохи СССР. Никакой полиграфии в ее привычном понимании – тут все выполнено вручную с помощью красок и кисточки.

«Чистой кухней и чистой столовой сделаем пищу вкусной и здоровой!» На том же постере улыбающийся мужчина в поварском колпаке, а в его руках – зажаренная рыба на большой лепешке.

«Вкуснее крестнику еда – крепче на рычаге его рука!» На плакате исходящая паром вареная курица, а сбоку жилистая рука на знакомом железном рычаге.

– Крестнику, – пробормотал я, отмечая новую «красивую» замену слова «узник». Ведь речь наверняка о сидельцах.

«Работник кухни! Мой руки как следует!» На рисунке две ладони старательно вышибают пену из куска мыла.

«Каждый рабочий день – праздник для нас!» Рисунка нет.

«Будь бдителен! Микробы не дремлют!»

«Мы сытно и вкусно кормим каждого крестника все сорок лет его усердной службы! Нам есть чем гордиться!»

«Овладевайте поварским искусством!»

Прочесть я сумел немногое, заметив и явно луковианские плакаты. Запечатлев всю эту красоту, я огляделся и ненадолго замер в замешательстве.

Куда идти?

Кирпичный коридор был безлик, и единственным ярким пятном в нем являлась завешанная плакатами решетка.

Впрочем, размышлял я недолго. Я уже успел подслушать несколько диалогов и окончательно убедился, что вон в той стороне, если стоять к решетке спиной и смотреть вправо, находятся сами кухни. Именно туда спешили опаздывающие работяги. А в обратную сторону они шагали уже куда тяжелее и неспешней. Я понятия не имел, где тут может находиться нужное нам помещение с устройством для обновления телепортационных координат, но не собирался начинать его поиск со всегда оживленных кухонь. Поэтому я неспешно пошел в противоположную сторону, при этом понимая, что меня могут спалить в любой момент и посему испытывая очень необычные эмоции.

Одно дело по заброшкам бродить заледенелым, и совсем другое дело пытаться исследовать вполне обитаемое сооружение. Меня спасает здешнее ночное время и пустота коридоров. Но в любом случае не стоит и пытаться достигнуть в первый раз каких-либо больших целей. Немного пройдусь, изучу расположение и направление коридоров, постараюсь понять, что может скрываться за запертыми дверьми, сфотографирую обозначения на стенах и вообще все то, что может относиться к…

Вот оно!

Я едва не подпрыгнул, когда буквально в двадцати небольших шагах от покинутой мной решетки на стене обнаружилось большое и очень знакомое панно, на котором была отображена схема коридоров и помещений. Рядом с первым панно разместилось еще одно, где в многострочной простыне текста чередовались строки нескольких языков, включая и русский. Поспешно сделав несколько снимков, я убрал смартфон в карман и погрузился в изучение информации.

Мне хватило пары минут, чтобы окончательно убедиться – это кухня. Большая и рассчитанная на создание пропитания для немалого количества узников. Внешне, если брать в расчет только крупные коридоры и помещения, схема напоминала букву «Н», но с двумя параллельными горизонтальными перекладинами. Я находился в центре нижней перекладины. За моей спиной решетка, но она никак не обозначена на карте. Не было и намека на отображение уходящего вниз к раздевалке, а затем и к тамбуру коридора. Там словно мертвая никому неизвестная зона.

В условной левой и чуть более короткой вертикальной перекладине расположены бытовые помещения – я увидел поделенные частой сеткой прямоугольники и квадраты спален, кладовок, душевых, спортивную и игровую зону, библиотеку… библиотеку! Еще там было привлекшее мое внимание помещение, обозначенное как «Зона прибытия».

В правой перекладине располагались сами кухни, занимающие большую часть этого пространства. В самом верху – большой квадрат, отмеченный как «Кладовые и Морозильные». А в самом низу правой «ножки» еще один квадрат, окрашенный красным и никак не обозначенный. К этому квадрату я надолго прикипел взглядом – а больше просто некуда и смотреть было, ведь все остальное относится сугубо к кухонным и бытовым делам. Если здесь где-то и скрывается технологическое помещение, связанное с телепортацией и координатами – то оно именно там.

Покачав головой, я тихо произнес:

– Проникнуть на кухню, чтобы обновить данные блока координат… это ли не безумие? – помолчав с минуту, я добавил со смешком: – Может, еще по пути и бутерброд себе сложить из вкусных составляющих? Хлебушек – это вкусно…

– Хлеб всему голова, – назидательно сказал кто-то за спиной, и меня словно пронзило раскаленный иглой от затылка до копчика.

Нет, не по-настоящему. Просто сильное потрясение, едва не ввергнувшее меня в шок. В ушах с гулом запульсировала разогнанная адреналином кровь, руки и плечи ненадолго свело судорогой, а в голове запрыгало подсвеченное красным слово «попался».

Медленно оборачиваясь, поднимая руку к спрятанному за поясом штанов пистолету, я повернул голову и глянул назад.

За мной стоял улыбчивый низенький старичок. Его рост вряд ли превышал полтора метра. Густые седые волосы зачесаны назад и топорщатся за ушами завитками. Щеки и подбородок чисто выбриты, карие глаза лучатся доброжелательностью и вроде как беспокойством, на переносице – короткий давний шрам. На дедушке старенькая клетчатая рубашка, вокруг шеи щегольски повязан красный платок, а штанины серых брюк спадают на что-то вроде тряпичных черных мокасин.

– Здравствуй, милок, – улыбнулся старичок и протянул мне ладонь для рукопожатия. – Добро пожаловать домой!

– Э-м… – я осторожно вытянул руку и сжал его ладонь.

– Удивлен тем, что тебя не встретили? – понимающе вздохнул старичок. – Да уж… накладка печальная вышла. Но ты-то хотя бы здесь, а вот еще один так и не прибыл – и вряд ли уж появится после случившегося. Ну а первые двое были вместе с Тошичем… и случилось с ними то, что случилось. Земля им пухом. А меня Василием Азаматычем кличут.

– Эм…

Еще раз крепко сжав мою руку, старичок озабоченно вгляделся в мое лицо и поцокал языком:

– А тебя никак поморозило в кресте?

– К-хм… – я медленно кивнул, в то же время силясь не вертеть головой по сторонам в поисках бегущих сюда охранников.

Я вляпался, как школьник. И что теперь делать? Зажать старичку рот и утащить за решетку? Дедок тщедушный, вряд ли весит больше сорока килограммов. Опять же, у меня с собой оружие – и этого аргумента вполне может хватить для убеждения старика пойти со мной мирно. Но почему он улыбается мне и продолжает странный разговор? Я никак не могу уловить суть, но вижу, что лично я никакого удивления у старика не вызываю.

А это странно…

Это очень странно…

Я нерешительно улыбнулся и кивнул чуть увереннее:

– Поморозило немного… – моя рука коснулась побитых холодом участков кожи на лице.

– Как же так случилось-то?

– Т-туалет, – ответил я, вспомнив единственное место в обжитом кресте, где мог быть мороз. – Упал там… ударился головой… долго лежал…

– Ох-ох-ох! – Василий Азаматович сокрушенно покачал головой. – Беда! Видать, крепко ты головой приложился. Погоди… а тебя как зовут-то? Алексея и Максима обварило вместе с Тошичем – вместе и преставились. Такая вот беда… Еще двое должны были прибыть следом… Саша и Тихон… первого описали как невысокого и рыжего… – старик скользнул взглядом по моей голове. – А в тебе ни рыжинки. Стало быть, ты Тихон?

– Э-м… – я сделал головой нечто среднее между кивком и отрицанием, что вполне удовлетворило моего заулыбавшегося собеседника.

– Ну здравствуй, Тихон! Рад знакомству! – он еще раз крепко сжал мою руку, привстав на цыпочки, хлопнул другой рукой по плечу и бодро велел: – Ну, пошли! Сначала наспех покажу тебе, как у нас все тут обжито, да размещу тебя по-божески, благо свободных комнат у нас в избытке. А потом бегом в кухни – призвание зовет! Голова не болит?

– Нет, – односложно ответил я, послушно шагая за семенящим стариком и все еще судорожно пытаясь понять, что тут, собственно, происходит.

Меня поймали. Чужака в пустом ночном коридоре. Но при этом назвали Тихоном и ведут куда-то заселяться. Может, я на самом деле сейчас лежу где-нибудь в тамбуре и замерзаю, перед этим поскользнувшись и ударившись головой о кирпичную стену?

Тем временем Василий продолжал вываливать на меня море информации, что не всегда казалась полезной, но я жадно хватал каждое брошенное мне слово, пытаясь собрать из этого хоть какой-то связный рисунок.

– Вечно нам, земным, не везет, – вздыхал ведущий меня старик. – Только недавно Степана схоронили – сердечный удар его свалил. Прямо при мне! Раз! И смел он шашки со стола… бухнулся на пол, за грудь схватился… ох беда… А до этого Михаил недолго совсем у нас пожил… Так вот нас, земных, тут совсем мало стало, и дозволили нам сразу четверых из крестов сюда перевести. А подходящих кандидатов ведь сыскать тоже дело нелегкое! Нам сюда абы кто не нужен! Считай, цельный год искали нужных людей, говорили с ними, перебирали, белтура посылали проверить, как там у них дела обстоят в кельях – лентяев и нерях нам не надобно. Вот нашли подходящих… назначили день для первых двоих, ведь они оба с поварским образованием. Тошич их чин чином встретил в зоне прибытия, повел сразу на кухню… ведь ничто не предвещало! Слышишь, Тихон?

– С-слышу, – не сразу отозвался я, шагая за провожатым. – Хорошо слышу, Василий Азаматович!

– Ну и славно. Так вот – повел он их на кухню и первым делом к скороварке за номером два. В ней как раз мясо уваривалось под давлением. Только он их подвел, а скороварка и лопни. Их кипящим бульоном с ног до головы обдало…

– Ох! – я невольно скривился и сбился с шага, – Кошмар…

– Еще какой! – радостно поддержал меня старик. – Всех троих сразу под холодную воду, затем на лед и в больничку нашу… да только с такими ожогами даже в лучших центрах и никаким светилам медицины не спасти. Вчера последний из них и помер. Тошич первым преставился – ну так ему девяносто три года недавно исполнилось, какая уж тут выносливость… Земля им всем пухом.

– Земля пухом, – эхом отозвался я, останавливаясь у первой же широкой двери, находящейся в конце коридора.

Приоткрыв ее, Василий Азаматович сначала пытливо глянул на меня:

– Ничего не забыл? Или ты вот так и прибыл?

– Да я…

– Футболка, штаны и обувка? Ведь мог с собой чего личного прихватить. Мы ведь разрешаем, да так и говорим – в условленную ночь на лежак ложись рано, лежи смирно, на грудь можешь положить личные вещи. А ты чего?

– Да я… – снова замялся я.

Условленная ночь? Лежак?

Машинально я провел ладонью себя по груди, дернул щекой, и старик «понял»:

– Никак ты клал, а здесь уже без вещей появился?

Я молча кивнул.

– Эх! – Василий Азаматович сокрушенно махнул рукой. – Видать, на бок ты во сне повернулся, рюкзак и упал с лежака на пол…

– Сумка, – вставил я. – Небольшая совсем…

– Важное, поди, что было внутри?

– Да не особо…

– И с собой даже и в карманы не пихнул ничего? – вздохнув, он покачал головой, опуская взгляд на мои карманы. – Что ж ты так? Умнее надо быть!

– Вот… – вывернув карманы штанов, молясь, чтобы пистолет не провалился за пояс и не упал с грохотом в штанину, я показал старику ладони.

На одной лежал смартфон, на другой – старый носовой платок и пара таблеток парацетамола. Скрывать все это смысла было ровно ноль – очертания смартфона прекрасно читались под тканью штанов, а платок с лекарством вообще скрывать глупо. Василий Азаматович, взглянув на платок с таблетками одобрительно кивнул, а на смартфон брезгливо скривился:

– Этот-то мусор зачем приволок? Ох, молодежь…

– Привычка, – я снова улыбнулся, уже чуть шире и спокойней. – Но вы правы, Василий Азаматович. Здесь смартфон бесполезен.

– Мусор! – отрубил старик, открывая дверь и входя внутрь.

Я зашел за ним, и мы оказались в квадратной комнате с мелкоячеистой решеткой на полу. Больше тут ничего не было. Пахло железом, немного окалиной и вроде как озоном. Покрутившись на решетке, заглянув под нее и ничего не найдя, дед повернулся ко мне и подмигнул:

– Не страшно было тут вдруг проснуться, Тихон?

– Ну…

– А потом выйти и увидеть коридор чужой…

– Довольно страшно, – признался я, вспоминая свою нерешительность. – Не сразу вышел в коридор…

– Оно и понятно! – Василий заулыбался и снова хлопнул меня по плечу. – Тебя ведь еще и не встретили! А кто тебя встретит, если никто и не думал, что прибудешь? Имена ведь и номера крестов у Тошича были, он и общался с кандидатами. А теперь этим я занимаюсь – пока временно, но верю, что достоин большего! – старик выпрямился во весь свой невысокий рост, выпятил грудь и заложил руки за спину. – Опыт у меня большой! Тошичу кто помогал? Я! Кто от него науку годами перенимал? Я! Кто у Тошича был любимым учеником? Я! Вот и тебя встретил кто? Я! А ведь не было ни намека – но почему-то не спалось, и решил выйти на прогулку. Как чувствовал! Иду себе неспешно… смотрю – дверь в зону прибытия приоткрыта. Ну я головой покачал да прикрыл ее поплотнее – бывает, что и сама открывается, конечно, я так и подумал сначала. А тут смотрю – стоит кто-то и на стену смотрит… вот оно как, думаю – есть все же у нас хотя бы один земной новоприбывший. Скажу честно – рады мы тебе, Тихон! Рады! А ты рад?

– И я рад! – кивнул я. – Очень!

– Молодец. Если кто спросит – скажи, что Василий Азаматович тебя встретил как положено.

– Так ведь так и было! – улыбнулся я. – Спасибо вам, Василий Азаматович. Большое спасибо, что встретили и успокоили. А то ведь я уже в панику впадал…

– А вот в панику не надо! – на миг он сурово насупился, но тут же снова заулыбался и поманил меня за собой. – Пошли для начала тебе комнату личную выберем, а потом уж и экскурсию ночную устрою. Покажу тебе, как тут все устроено и где что находится. Или ты совсем притомился и спать хочешь?

– Я в полном порядке, – заверил я старичка. – И буду очень благодарен за экскурсию и ваши пояснения, Василий Азаматович. Вы человек мудрый – это видно сразу. А я ошибок наделать не хочу – надо ведь и себя показать.

Старик расцвел:

– Хороший ты парень, Тихон! Ну, идем. Комнату выберешь любую из свободных. А потом и пойдем к кухням – там самое главное у нас происходит. Там все варится, парится, тушится и жарится! Погоди-ка… те двое почивших были с поварским образованием, а вот ты и рыжий Саша вроде как в кулинарии не особо понимаете…

– Не особо, – подтвердил я, разводя руками. – Но я старательный и послушный!

– Иначе тебя бы тут и не было, – хмыкнул снова засеменивший вперед старик. – Стало быть, ты кухонный чернорабочий. Ох и жаркая да тяжкая у тебя работенка будет, Тихон. Но ты уж старайся изо всех сил! А через пять лет разрешат тебе обучаться поварскому делу. Там и зашагаешь вверх по кухонным ступенькам. А однажды, быть может, опустишь на голову высокий белоснежный поварской колпак… лет через сорок…

– Звучит красиво!

– Ну или пойдешь моим путем – я больше организацией всякого занимаюсь.

– Я бы лучше с вами работал, – признался я. – Вас уже знаю. Да и человек вы хороший.

– Забрал бы тебя себе в помощники! Парнем ты кажешься дельным и уважительным. Мне бы такой не помешал. Да не могу пока – правила ведь не просто так придуманы. Потрудись как следует и попотей в кухонном жару хотя бы пару годиков, Тихон – а там и посмотрим. Главное – не филонь! Работай за троих!

– Буду! – заверил я старика. – Лениться не стану! Вы мне уж подскажите, что тут да как, Василий Азаматович, а я уж вас не подведу! Всегда за вас встану!

– Ну, пойдем… пойдем уже… как до кухни дойдем – накормлю тебя плотно. А затем спать – сегодня ты выходной, и тревожить тебя никто не станет.

Продолжая шагать за разговорчивым стариком уже по другому, более узкому коридору, я боялся дышать, изумленно моргая и пытаясь осознать, как такое вообще произошло-то…

Меня что – на работу взяли?

Глава 9

Глава девятая

Да…

Меня взяли на работу… а попутно вербовали себе в сторонники – что удивило особо.

Если сначала я был убежден, что улыбчивый Василий Азаматович все понял, прекрасно знает, что я подлый лазутчик, и ведет меня в ловушку, где мне в грудь упрутся стволы винтовок, то минут так через пять мои подозрения чуть утихли, сменившись еще большей растерянностью.

Он привел меня в небольшой тупичок, куда выходили шесть узких дверей, и приглашающе махнул рукой – выбирай, мол, тут все пустуют. Я открыл ближайшую, и за ней оказалась узкая, как пенал, комнатушка с застеленной койкой, широкой полкой над ней, небольшим столиком в углу и табуреткой. Полное сходство с вагонным купе – разве что нет окна. На этом обстановка комнаты заканчивалась, если не считать картину с каким-то природным и вряд ли земным видом – только если у нас тоже бывают багровые закаты с изумрудным небом и странноватые вытянутые вертикально тучи, льющие подкрашенный фиолетовым дождь на серебристый лесной массив.

– Пойдет? – спросил провожатый.

– Пойдет, – улыбнулся я. – В быту я неприхотлив.

Кивнув, Василий Азаматович деловито вытащил из крепления рядом с дверью зеленую дощечку, перевернул ее и вставил обратно – теперь она смотрела в коридор красной стороной. Ну, тут все понятно…

– Теперича тобой занято, милок, – важно пояснил старичок. – Позже имя твое напишу. Фамилии тут не нужны. А отчество…

– Да и отчество не нужно, – отмахнулся я. – Мне пока не возрасту и не по чину. Это вы тут человек заслуженный и важный. А я так…

– И для тебя время придет, – беззлобно проворчал старик, стараясь не показать, насколько ему приятен мой комплимент. – Пошли тогда к кухням, Тихон, а здешние общие места попозже оглядим. Обзор надо все же начинать с рабочего места, а потом уже переходить ко всему прочему.

– Полностью согласен, – заверил я, направляясь за ним следом обратно в коридор.

Голова старательно работала, соотнося все с запечатлевшейся не только в смартфоне, но и в мозгу схемой сооружения.

– А до креста ты чем занимался? – спросил Василий Азаматович, опять закладывая руки за спину, чуть наклоняясь и переходя на тот темп ходьбы, что был ему явно особо привычен.

И глядя на его суетливую и деловитую невысокую фигуру, бодро семенящую впереди, я вдруг подумал, что он человек достаточно одинокий, мало спящий, мало кого к себе подпускающий и частенько выходящий на такие вот, возможно, очень долгие прогулки по ночным коридорам.

– Да ничем особенным не занимался, – честно ответил я. – Бумажки старательно перекладывал, изредка на охоту ходил. Но у начальства на хорошем счету числился. Нареканий не было.

По понятной причине я беззастенчиво врал. В том числе и о последних месяцах моей жизни на Земле. Не думаю, что Василию Азаматовичу понравится мое упоминание о ежедневных алкогольных возлияниях и тотальном безделье.

– Это хорошо. Нам тут бездельники не требуются, – часто закивал старичок. – И строптивые тут не нужны. Начальство у нас строгое, но справедливое. Ты ведь о нем вряд ли слыхал, о начальстве нашем – правила есть правила, и тем, кто сюда пока еще не попал, о внутренних делах кухонь наших говорить нельзя. Секретность!

– Мне никто и не говорил ничего, – чистосердечно признался я.

– Ну да теперь ты один из нас, – улыбнулся старичок, глядя на меня через плечо. – Скоро все узнаешь. Про работу твою понял – клерком ты был и охотником. На работе болезни наживал, а в охоте от них избавлялся и кровопускание через комаров и пиявок себе устраивал.

– Все верно.

– А увлечения какие-нибудь имел?

– Ну… шахматы уважаю, – сказал я и спохватился, вспомнив, как выгляжу при своем росте и в футболке, что хоть и висела свободно, но не особо скрывала мою мускулистость.

За последние дни я сильно похудел, щеки впали, а перевитые тугими мышцами руки стали гораздо рельефней. Поэтому я добавил еще пару штрихов:

– Раньше спортом увлекался. Тяжести тягал, подтягивался. Потом о физкультуре подзабыл, а в кресте времени прибавилось, и вернулся к отжиманиям да приседаниям.

– Оно и видно, – покосился на меня старичок. – Шахматы, говоришь? А нарды? Шашки?

– Нарды не совсем мое. Шашки с удовольствием.

– Карты?

Вопрос был задан тоном будничным, но я что-то в нем уловил и ответил максимально развернуто и правдиво:

– Если без азарта в дурака перекинуться – это можно. Но никаких ставок. Да и в шахматах ставки не приемлю. Играю веселья ради, а не для наживы.

– Молодец! – в голосе собеседника появилось нескрываемое одобрение. – Вот молодец! Так держать! А то многие из наших дуралеев здешних повадились в карточных играх ставки делать. Играют не на деньги, конечно, а на смены рабочие. Но один так доигрался до того, что на следующий год без выходных остался. Не дурак ли?

– Не одобряю, – расплывчато ответил я.

– Ты молодец, – повторил Василий Азаматович и ненадолго остановился у почти пройденной им решетки с плакатами. – А лозунги наши прочесть успел?

– Прочел, – кивнул я, торопливо проверяя взглядом чистый кирпичный пол на предмет оставленных мною следов.

Ничего не найдя, я заскользил глазами по транспаранту с надписью на неизвестном языке и изображением, призывающим мыть руки – за ними скрывался мой лаз. И снова я к своему безмерному облегчению не обнаружил ничего подозрительного.

– Каждый день эти послания с душевным восторгом читаю! – с чувством произнес старик, мерно покачивая головой. – Каждый раз здесь замираю ненадолго и читаю в упоении. И ты читай! Здесь ерунды нет – все верно сказано!

– Понял. Буду читать, Василий Азаматович. Позвольте спросить…

– Спрашивай, конечно. Ну и не отставай.

Он снова зашагал по безмолвному коридору, а я последовал за ним, стараясь убавить шаг и идти в ногу. Люди не любят, когда над ними нависают или подгоняют, а люди невысокие к этому относятся порой весьма болезненно. Я не собирался испортить налаживающиеся странноватые отношения с этим стариком, случайно наступив ему на пятку или создав гнетущее давление своим ростом.

Тут надо держать верную дистанцию – такую, чтобы ему не приходилось напрягать слух или голос при нашей беседе, а я при этом казался верной тенью, послушно следующей за ним по пятам. Послушно следующей, но не угрожающе преследующей – это важная тонкость, особенно если учесть, что я все еще не доверял этому человеку, подозревая его в двуличности. То, что он мне якобы теперь мою комнату в общежитии показал, дело третье. А вот куда он меня ведет? Может, на кухни… а может, и на эшафот, выражаясь образно и витиевато…

Мое напряжение не могло не сказаться на внешнем виде, и, учтя это, я постарался придать себе максимально миролюбивый и расслабленный вид этакого не слишком далекого, возможно, даже простоватого, но старательного человека.

Мы миновали решетку, и я снова оказался на новой для себя территории. Убедившись, что нахожусь в слепой зоне старого провожатого, я ненадолго вытащил смартфон, включил запись и снова убрал устройство в карман.

– Так ты спрашивай уже, спрашивай, – подбодрил меня Василий Азаматович.

– Как здесь вообще все устроено, Василий Азаматович? – спросил я. – Кроме вас, кого тут слушаться надо?

Кашлянув, старичок провел ладонью по зачесанным седым волосам, глянул на меня мельком, замедлил шаг и, чуть помолчав, заговорил:

– Вопрос хороший ты задал, Тихон. Правильный вопрос задал. Видать, не зря тебя Тошич покойный заприметил – чувствую в тебе не только уважение к старшим, но и осторожность житейскую. А ведь без этой осторожности человек, бывает, столько дел глупых наделает, что до конца жизни потом не разгрести завалы эти… А бывает и так, что одной ошибки достаточно, чтоб жизнь себе осложнить. А кому это надобно?

– Мне точно такого не надо. Я человек мирный и жить стараюсь мирно.

– И правильно делаешь! Я вот как считаю, Тихон – есть стайные рыбы, есть носороги и есть обезьяны. Это я людей так мысленно сортирую. И исключений тут нет. Обезьяна ведь кто? Я отвечу! Она существо божье, как и мы, вот только существо громкое, грязное, крикливое, подловатое и довольно глупое. О завтрашнем дне обезьяна думать не думает и посему творит, что заблагорассудится. Еще есть носороги – эти тоже глуповаты, по сути своей одиночки, полагаются на силу и злобу, прут напролом и наивно верят, что любую преграду проломить смогут. Наивные! Ну и есть рыбы. А какие главные свойства рыбы, Тихон?

– Ну…

– Рыбы лавируют! – произнес Василий и ударил кулаком по ладони. – Рыбы лавируют, Тихон. Смекаешь? Как носороги напролом ни прут, обезьянья подлость им чужда. Спросишь, к чему я об этом заговорил? А я отвечу просто – у нас тут свой мирный глубокий омут, Тихон. И носорогам да обезьянам здесь не место – не приживутся. Посему мой тебе совет – избегай глупого носорожьего напора и обезьяной подлости да крикливости. И тогда дела у тебя пойдут на лад. Понял?

– Понял, – коротко ответил я, отставая еще на полшажка и убирая руки за спину, копируя его позу. – Все понял, Василий Азаматович.

– И молодец. А теперь расскажу, как у нас здесь все устроено. Слушай внимательно… К-хм… может, еще кружок по коридору сделаем, раз уж тему интересную подняли? – старичок явно оживился и даже притопнул пару раз. – Ногам движение только на пользу.

– Следую за вами, – ровно ответил я.

– Ну тогда сворачиваем! – решил он и повернул.

Мы пошли обратно по пустому коридору, а я невольно подумал, что снова попал в тюремный крест, где также приходилось наворачивать бесконечные круги. И ведь даже у меня появилась эта привычка ходить из стороны в сторону при размышлениях, а какой же силы она должна быть у тех, кто отсидел в замкнутых кельях по сорок лет?

Очнувшись от собственных мыслей и поняв, что мой новый знакомец, упрямо вышагивающий по кирпичам и чем-то похожий выражением лица на портрет Наполеона, уже некоторое время что-то говорит, я мысленно выругал себя и обратился в слух, не забывая кивать и поддакивать в паузах. Когда мы дошли до начала коридора и повернули обратно, я узнал уже кое-что и продолжал узнавать все больше с каждой минутой…

Первое и, пожалуй, главное для меня открытие Василий Азаматович озвучил буднично и явно не особо придавая этому значения. Он даже не заметил моего прорвавшегося немалого изумления. Я чуть не споткнулся, пытаясь осознать услышанное.

Что?

Кухней управляли, а вернее сказать, правили крепкой рукой, те, кого он обозначил как фурриары. И это было то самое «иноземное начальство», которое в подслушанном мной первом разговоре назвали «котловыми». И прозвище это было связано не с их высокой позицией, а с внешним видом. По словам Василия Азаматовича, они были обычными людьми почти во всем, отличаясь неимоверной волосатостью тел. На руках и ногах по шесть очень длинных, по нашим меркам, пальцев. А их головы, а точнее черепные коробки, по словам старика, напоминали казанки или котлы, расширяясь снизу вверх. Оттого и прозвища «котловые», «котлы», «казанки» и прочие, само собой, произносимые только шепотом и за спиной. Вслух их именовали не иначе как начальством, управляющими, боссами и главными. И главное – фурриары в крестах не бывали, пленниками никогда не являлись, не похищались и вообще, являлись приглашенными на отменных условиях. Как есть управляющие – кто-то же должен за чужой планетой приглядывать в отсутствие хозяев.

Что?!

Все это мне рассказали так просто и неожиданно, что я выпал из разыгрываемой роли, но продолжающий шагать старичок этого не заметил, с каждой минутой приходя во все большее воодушевление. У меня не получалось вставить ни слова, а он, достав из кармана штанов плоскую фляжку, сделал пару больших глотков и, благосклонно взглянув, протянул мне:

– Глотни-ка. С дороги самое то. Да осторожней – напиток крепкий.

Мне после полученных сведений хотелось опустошить флягу, и я лишь немалым усилием ограничился одним большим обжигающим горло глотком. Продышавшись, я утер губы и сипло поинтересовался главным:

– Как это «в отсутствие хозяев»?!

Прекрасно поняв мое удивление, Василий Азаматович часто покивал, махнул решительно рукой и поманил за собой, круто сменив направление:

– А пойдем, Тихон! Обычно мы такое не сразу показываем, а спустя недельку-другую. Но ты мужик еще молодой и вроде как крепкий не только телом, но и духом. Покажу я тебе ее! Ой покажу!

– С-спасибо, – выдохнул я, с сожалением глядя на исчезающую в кармане Василия флягу.

Поймав мой взгляд, старичок понимающе кивнул и улыбнулся:

– Как раз пройдем мимо моей комнаты, где я уже цельную жизнь, считай, обретаюсь. Захвачу оттуда бутылочку припасенную…

На месте, где мне обещали что-то показать, мы оказались спустя четверть часа. По моим расчетам, оно находилось в левой вертикальной части за верхней перекладиной буквы «Н». Туда мы прошли через череду пустых и явно особо никем не посещаемых помещений, навевающих мысль, что раньше тут должно было находиться куда больше народу. К стенам придвинуты столы со стоящими на них лавками и стульями, кое-где стоят свернутые в рулоны ковровые дорожки, стопками лежат снятые со стен картины. При этом тут было тепло и светло – чему я совсем не удивился, зная возможности здешних технологий. Первый стенной рычаг я увидел в конце нашего путешествия, и находился он рядом с железной длинной плитой, хорошо знакомой мне по кокпиту креста и всем найденным базам. Старичок дернул за рычаг, и жалюзи с тихим лязгом начали подниматься. Меня хлопнули по плечу и подтолкнули к открывающемуся окну.

– Смотри! – шепнул старик. – Смотри во все глаза и изумляйся, Тихон! Вот она – планета!

В окно я выглянул жадно. Буквально прилип к нему, прижался лбом к холодному толстому стеклу. И увидел… знакомую снежную темень. Там, за окном, расстилался вдаль ровный снежный пейзаж. Я разочарованно и непонимающе скривился – что за шутки? Тут не на что смотреть. Хотя… отличия все же здесь есть. Поняв это, я отбросил чувства и начал всматриваться.

Тут не так темно, как в находящемся позади замкнутом мирке Пристолпья. Тут скорее сумрачно, но нет и в помине непроглядной тьмы. Когда глаза чуть привыкли к темноте, я разглядел там, внизу, гораздо больше деталей – как, собственно, и осознал тот факт, что смотрю с высоты примерно шестого или седьмого этажа. Подо мной вниз уходил заснеженный обрыв, сверху падал ленивый снежок. Там, внизу – нисходящая долина, что вдалеке упиралась в неровную зубастую гряду, не сразу опознанную мной как заснеженный лес – скорей всего, спящий, учитывая отсутствие листвы, но я бы поставил на то, что деревья давно умерли. Нигде ни огонька. Насколько хватало взгляда, везде сумрачная тень, а единственный искусственный свет падает из этого самого окна.

Но вот снег вдали посветлел, заискрился, превратился из темно-серого в блистающий белый, ровной дорожкой устремившись будто прямо ко мне. Поняв, что снег засиял под упавшим на него светом, я поднял глаза и… увидел там, далеко вверху, яркую луну. Хотя она далеко не земная, куда больше в размерах и темнее, но это все же луна – спутник этой планеты.

– Увидел? – благодушно спросил старичок и вложил мне в руку бутылку. – Луна!

– Увидел, – подтвердил я.

– Там они, – подавшись ко мне, шепнул он словно по большому секрету. – Мы здесь, в кухнях, давно это знаем. Да все об этом знают. Планету оставили они, Тихон, ибо жить им здесь стало невозможно. Детки урождались уродами отсталыми, взрослые сходили с ума пачками, начинали кидаться на всех с оружием… да тут много чего страшного творилось, после того как им удалось пленить и заморозить общего нашего врага. Он стал их пленником, но отравил их планету. Как это называется? Пиррова победа?

– Пиррова победа, – медленно повторил я, глядя на здешнюю луну.

– Сначала они пытались… экспедиции к Столпу посылали, погибали сотнями, держались за родную планету зубами и когтями, но все сильнее хирели и наконец поняли, что оставаться им здесь никак нельзя. И они ушли. Перебрались частично на эту луну, а остальные вроде как отправились еще дальше – не поверив, что Столп удастся сдерживать вечно.

– А фурриары, – вырвалось у меня. – Они откуда взялись?

– Так почти отсюда же, – хмыкнул старичок и сделал большой булькающий глоток. – Ох, хорошо… Они из этой же планетарной системы. Живут по соседству, можно сказать.

– Две обитаемые планеты в одной системе? – я почти не удивился даже.

– А чему тут удивляться? Ты нас всех видел? Да, различия есть, но ведь у каждого из нас по две ноги и по две руки, по два глаза и по одной голове на плечах. И сердце в груди бьется у каждого. Все мы произошли из одного семени, Тихон. А кто семя-то в землю бросил, знаешь?

Я чуть было не кивнул, но вовремя сдержался и просто повернулся к собеседнику. А тот, выдержав паузу, ткнул пальцем в сторону Столпа:

– Вот тот самый огромный монстр нас и породил всех, Тихон! Как бог! Вот только не как в библии и не по своему подобию, а скорее, как пастух, что плодит овечье стадо для собственного пропитания.

– Что?! – вряд ли мне удалось притвориться действительно потрясенным, но подвыпивший старик уже ничего не замечал.

Дав мне еще раз взглянуть на снежную пустошь, он дернул за рычаг и потащил меня прочь, продолжая с ликованием вываливать на меня факт за фактом:

– Вот так и вышло! Фурриары нам все давненько уж рассказали, как есть. Здешние хозяева медузу, веками их пожиравшую, пленили, а вынести ее соседства не смогли и потому бежали прочь, только и успев чудовище получше заморозить и кресты летающие развесить вокруг него! Вместо себя они оставили приглядывать своих давнишних знакомых фурриаров, а те уж развернули тут хозяйство справное да надежное. Вот только они тоже прямого удара не держат, и потому приходится им по другим мирам в поисках живой крепкой силы шариться – так вот и до Земли нашей тропку протоптали. А кто им адреса подсказал, знаешь?

Я отрицательно покачал головой, и торжествующе улыбнувшийся Василий опять указал на Столп:

– А как-то из него и вытащили адреса! Представляешь?! Нет, ну оно понятно, что пастух должон знать, где пасутся его нагуливающие жирок овцы. Но ведь не разговаривали же они с ним? А все одно дознались, а потом уж экспедиции снарядили – для нашего найма на службу верную.

– Найма?! – вырвалось у меня, и старичок вздрогнул от моего тона. – Меня не нанимали!

Поперхнувшись, я вовремя замолк и виновато улыбнулся, тянясь за бутылкой.

– Не служи мы здесь вместе с другими плечом к плечу – давно бы уж эта тварь освободилась из плена и по наши души явилась бы. И на Землю бы заглянула! – убежденно проговорил Василий, отдавая бутылку и крепко стискивая мое запястье. – Мы тут не зря жизни кладем на алтарь, Тихон!

Сделав несколько шагов, он остановился, повернулся ко мне и, проникновенно заглянув в глаза, продолжил явно волнительную для него тему:

– Мы избранные! Ты, я, другие кухонники. Мы народ кормим! Мы на первых рубежах! Это ведь как на войне – без исправно работающей полевой кухни никуда! Голодный солдат воевать не может. А мы те, кто должен его накормить от пуза! И про десерт сладкий не забыть время от времени – чтобы не только тело, но и душу его порадовать. А тем, кто особо отличился – можно и нужно сигареток подбросить, лекарств немного, записку ободряющую или еще чего по мелочи нужного и полезного! На наши плечи столько важного возложено! Подумай сам, Тихон – там, в келье, много ума не надо. Дергай себе за рычаги и больше ни о чем не думай. А вот мы… мы тут стараемся, мы людей кормим вкусно и сытно! Вот я сам, может, и не повар – но на мне множество дел подсобных! За день столько шагов намотаю – ноги отваливаются, поясница немеет и дыхание в груди спирает. Заснуть вот ночами не могу. А все одно мне себя не жаль! Раз уж меня в свое время избрали сюда – я людей не подведу и позабочусь о том, чтобы у них в кельях горячая еда вовремя появлялась. А теперь и ты сюда избран! Вижу, что бурлит в тебе недовольство остаточное – но ведь когда с тобой Тошич беседы вел тайные, пусть и не напрямую, он ведь спрашивал, готов ли делу полезному всю жизнь служить… или не спрашивал?

– Спрашивал, – пробурчал я, чуток потрясенный его неистовостью и искренностью.

– Ты ведь ту, главную, записку в еде получил? Где спрашивалось о готовности служить?

– Ну получил…

– Ну вот и не криви теперь рожу, Тихон! Мог бы и в келье остаться – сколько тебе там еще годков оставалось до свободы стариковской?

– Прилично…

– Но ты выбрал другой путь – правильный! Пошли уже! – подвыпивший старик убрал опустевшую бутылку и заторопил меня. – Кухни ждут. Покажу тебе все хозяйство, покажу и место, где ты завтра свой первый рабочий день начнешь. У каждого есть свое место и свои обязанности. Фурриары за миром временно оставленным приглядывают и за общим порядком вокруг Столпа. Мы, кухонники, людей кормим. А люди рычаги дергают, чтобы людоед лютый никогда от сна морозного не пробудился, сил не набрался и всех людишек не пожрал. Пошли, Тихон… покажу тебе фронт твой боевой…

– Как скажете, Василий Азаматович.

– Ты, главное, меня слушайся во всем. И поддерживай меня! Я ведь ради всех стараюсь – а за земляков наших особенно переживаю! А то больно сильно нас порой на задний план задвигают, – старик обидчиво поджал губы. – Мы ничем других не хуже! И наша задача – доказать это остальным! Так что ты мне помогай во всем, слушай, как наставника, а я уж за тобой пригляжу как следует. Что скажешь?

– Я с вами, Василий Азаматович! – уверенно произнес я, глядя ему в глаза. – Я с вами!

**

Кухни…

Они впечатляли. И одновременно вдруг оживили в голове достаточно приятные детские воспоминания.

Более того – я испытывал шокирующей силы чувство дежавю.

Достаточно близко от деревни, где прошло мое детство, находилось крупное предприятие. Убей не могу вспомнить, что именно оно добывало, но там почти рядом с друг другом находились три больших карьера. Из двух что-то регулярно вывозили огромные машины, а еще один карьер был брошен, и в нем собралось целое озеро, чей уровень продолжал повышаться из года в год. Внутри котлованов рычали могучие экскаваторы, изредка там гремели взрывы. К карьерам вела широченная дорога, по которой вечно громыхали и пылили самосвалы. И на этой же дороге находилось одноэтажное просторное здание столовой для рабочих. Построено оно было из кирпича, широкие окна заливали обеденный зал солнечным светом, вокруг росли пыльные зеленые насаждения, а на заднем дворе работники разбили свой собственный огородик, где произрастали огурцы, перец, всякая зелень и сочные, лопающиеся во рту теплые сладкие помидоры.

Обо всем этом я знал не понаслышке – я излазил там каждый уголок, побывав в каждом помещении, на каждом складе и в каждом холодильнике, на каждой огородной грядке. Дело в том, что бабушка иногда замещала свою часто болеющую подругу, которой повезло попасть на такую хлебную должность – и терять она ее не собиралась. В те безоблачные для меня времена сквозь пальцы смотрели на наличие детей на производстве, и в результате, когда бабушке приходилось спешить на помощь захворавшей подруге, я, само собой, отправлялся с ней и проводил весь день в новом и удивительном для себя месте.

Детская память не сохранила всего, а позднее еще больше воспоминаний ушло в небытие, но самое яркое я живо помню по сию пору – и прямо сейчас все больше и больше картинок прошлого возвращалось и загоралось перед глазами до боли яркими флешбэками.

Бабушка никогда не ходила по столовой – все ее время уходило на влажную уборку помещений, загрузку посуды в посудомоечную машину, помощь в чистке картошки, когда созданное для этого устройство ломалось, что происходило довольно часто. Ну и на прочие важные взрослые дела ее едва хватало – в общем, на меня времени у нее не было, и я этому был рад, равно как и тому, как тут обстояли дела с всемогущей местной властью.

Столовой правили женщины.

Мужчин здесь имелось всего несколько, были они уже в возрасте, занимались делами сугубо техническими и ко мне особого благоволения не выказывали, называя надоедливым шкетом и шугая из своих владений. Поначалу один из них, старый и ворчливый, потребовал вообще меня отсюда убрать, но тут к нему выплыла из сумрачной темноты столовой огромная, как косатка, и рыжая, как огонь, начальница столовой, обронила пару слов и… больше ко мне претензий ни с чьей стороны не возникало никогда.

Бабушка трудилась не покладая рук и не разгибая спины. В результате все дневное время я был сам по себе, проводя его так, как мне заблагорассудится. Изредка меня отлавливали и заставляли кушать в компании пышных и всегда чуть усталых работниц столовой, пичкающих меня так усердно, что потом еще долго чувствовалась тяжесть в животе. Тогда же я узнал один из важных секретов жизни: за кулисами столовой свекольник всегда гуще, и в нем больше мяса; сметана в граненых стаканах такая густая, что в ней ложка стоит; котлеты сочнее и поджаристее, говяжьего рагу на тарелке столько, что приходится буквально копать ложкой, чтобы добраться до пюре; нарезанный ломтями хлеб лежит высокими горами на стальных столах, и можно брать столько корочек, сколько захочется; а компот из сухофруктов я черпал самостоятельно тяжелым половником из кастрюли такого размера, что в ней можно было сварить меня самого целиком.

Именно в той и, возможно, уже несуществующей столовой, где каждый день обедали сотни пропыленных мужиков, а на площадке перед зданием потрескивали и позванивали остывающие грузовики, воняющие соляркой и нагретым металлом, я провел одни из счастливейших дней детства. Да, в деревне было ничуть не хуже и столь же привольно, но огромная столовая была чем-то иным и не менее увлекательным.

Я буквально путешествовал среди высоченных кастрюль и баков из светлого металла с черными надписями вроде «Гарнир» или «Первое» и с красными тревожными вроде «Пищевые отходы!». Я ползал по огороду, добывая себе пропитание, пятная майку брызгами помидорного сока и хрустя огурцами. Я замирал в засаде на наклонных крышах небольших хозяйственных пристроек, а подо мной сипло кашляли и хрипло ругались уже пожилые мужики в промасленных робах, обсуждая важные для них темы. Я откапывал в кучах сметенного к стене мусора и земли болты, подбирал там же к ним гайки и обматывал все это кусками мягкой проволоки. А когда мужики наконец сменили гнев на милость, я получил от них воняющие горелым странные блоки с корпусами из черного пластика и мог часами разбирать их с помощью отвертки и плоскогубцев, сдирая кожу на костяшках, тут же облизывая ранки, наспех откусывая лоскутки еще живой кожи и снова погружаясь в пахнущее сгоревшей изоляцией чародейство…

Но особенно сильно меня впечатляли холодильники. Первый раз я был шокирован тем, что холодильник – это не обычный бурчливый морозящий шкаф в углу на кухне, а немалых размеров помещение, куда надо входить. Там с потолка свисало замороженное мясо, в деревянных ящиках была навалена рыба, по стенам тянулся лед, а изо рта вырывались клубы пара.

Это была почти волшебная дорога из солнечного жаркого лета в дышащую морозом темную зиму… Я всегда переступал порог промышленного холодильника с некоторой внутренней дрожью и странноватым предвкушением некоего чуда…

Смешно…

Ведь получается, что ровно то же самое случилось со мной и во взрослой жизни – когда я попал в ледяной мир у Столпа. Шагнул из теплого вечера в стылую зиму…

Стоило мне дойти до конца «верхнего» горизонтального коридора и пройти через двустворчатые распашные двери, в лицо ударила та уникальнейшая смесь запахов, после чего меня будто взяло за шкирку и окунуло в детство. Не замечающий моего состояния уже чуть пошатывающийся, поблескивающий глазами старичок продолжал говорить, а я не пропускал ни одного слова, странным образом пребывая сейчас сразу в двух мирах – здесь наяву и в детских грезах одновременно.

Кухонный блок представлял собой разделенное кирпичными стенами огромное пространство. В условном верхе – я продолжал ориентироваться по запомненной схеме – разместились холодильники и морозилки. Их мне показали в первую очередь, попутно пояснив, что тут есть секции охлажденки, легкой заморозки и камеры глубокой заморозки, где хранится аварийный запас на тот случай, если временно прервутся поставки продуктов извне. За тяжелыми стальными дверями на полках и прямо на полу размещались сотни килограмм мяса и рыбы, мешки с корнеплодами, ящики с зеленью, горы удивительных фруктов и овощей. Здесь тяжело пахло продуктами, землей и тем уникальным ароматом давно не чищенной морозилки старого советского холодильника.

Тут же у двери стояла загруженная мешками и ящиками стальная тележка с длинной ручкой, и Василий Азаматович тут же благословил меня взяться за дело и докатить тяжелый груз до кухни – куда мы и направлялись. Как он пояснил, отныне это будет постоянным моим занятием. Механизации здесь, на кухнях, почти никакой, поэтому изматывающего физического труда очень много, что и заставляет постоянно заботиться о притоке свежей крови. Хватает и травматизма – много кто из кухонного персонала щеголяет уродливыми ожогами и отсутствующими пальцами, отхваченными острыми ножами и топориками для мяса. Но к подобному относятся спокойно, зная, что впереди теплая спокойная старость, а твоя внешность здесь никому не важна. И это безразличие очень неплохо сохраняется по простой житейской причине – здесь нет женщин.

В этом подсвеченная ореолом детского восторга столовая из моего прошлого разительно отличалась от столовой настоящей. Там всем занимались крепкие деревенские женщины, твердо удерживая власть и поддерживая свой особый вроде мягкий, но незыблемый порядок. А здесь всем заправляли мужчины.

Легко тяня за собой погромыхивающую тележку, я поймал хитроватый взгляд подвыпившего старичка и, спохватившись, тут же задал этот должный быть важным для меня вопрос – а почему женщин-то здесь нет? Задав вопрос, облегченно выдохнул – избежал пусть небольшой, но глупой промашки. По стариковским меркам, я мужчина еще молодой и в том самом расцвете сил. Стало быть, я по умолчанию должен живо интересоваться прекрасным женским полом и огорчаться его отсутствию.

Насладившись паузой, покивав и покачав головой, улыбающийся Василий Азаматович пояснил – раньше были тут женщины. Не при нем, а задолго до, но были. Вот только однажды из-за прекрасного пола и алкоголя случилась тут массовая поножовщина и смертоубийство. Погибли человек семь, еще пятеро долго оправлялись от травм. Причиной ужасного события стала неразделенная любовь, а подпитал все это дело алкоголь. Позднее правящие кухней фурриары вынесли свой приговор, и женщины на кухни прибывать перестали. Те, кто уже здесь был, никуда не делись и продолжили работать, медленно состарившись, отжив свой век и умерев. А вот от алкоголя никто избавляться не стал: фурриары огненное зелье обожали, пили с удовольствием, развивая настоящую культуру правильного потребления с обильной закусью и последующими надежными способами избавления от похмелья. Поэтому выбор «женщины или алкоголь» даже не стоял. И, между нами говоря, только благодаря алкогольным возлияниям фурриары становились словоохотливее, и только благодаря этому рядовым обитателем подземной кухни удалось узнать так много об окружающим их мире.

Когда мы миновали узковатый коридор, то уперлись в большую промежуточную, как ее назвал Василий кладовку, где я в одиночку быстро разгрузил тележку, выложив продукты на высокие узкие стальные столы. Тут же на кирпичном полу лежало несколько аккуратно свернутых шлангов, в нем самом имелось несколько сточных решеток, а в стене зияла большая щель, и через нее я увидел примыкающее куда больше помещение, в котором сразу опознал разделочную. Не то чтобы она именно так называлась, это скорее «помещение для подготовки продуктов», но суть была именно такая – разделочная. И помещение не пустовало. На двух из десятка высоких табуретов сидели два старика в сетках на седых головах, в больших клеенчатых фартуках и высоких резиновых сапогах. В их руках быстро-быстро мелькали совсем короткие, но явно очень острые ножи, споро снимая кожуру с каких-то овощей – опознать их я затруднился. Но чем-то похожи на некий подвид кабачков. Под табуретами стояло несколько низких баков, собирающих в себя очистки и обработанные овощи.

– Прибыл все же! – радостно и пьяно возвестил Василий Азаматович, навалившись на край разделяющей помещения невысокой стены. – Вот и пополнение! Земное! Зовут Тихоном. Парень старательный, первую тележку уже прикатил. Так что просим любить и жаловать!

Произнеся эти слова, он вдруг без малейшего усилия перешел на луковианский язык – его я на слух уже узнавал – и произнес на нем примерно столько же предложений. Я взглянул на Василия Азаматовича с большим уважением, и он мой взгляд заметил и с некоторым даже смущением отмахнулся:

– За столько-то лет и на тараканьем наречье заговоришь!

– Добро пожаловать, – скупо и без особых эмоций обронил старик, сидящий на левом табурете. – В шахматы играешь?

– В свободное время – с удовольствием, – ответил я.

– Сыграем, – вздохнул дедушка.

В его говоре звучал луковианский акцент.

– С прибытием, – буркнул «правый» старик, поправляя сползающую с лысину сетку. – И что тележку прикатил – спасибо. Но таких сюда еще бы не меньше трех докатить – а перед этим загрузить. А то спина моя уже не та…

– Ты не наседай, Митя! – ревниво заворчал Василий Азаматович. – Ишь, работой нагружать начал парня! Может, он с дороги устал!

– Так вроде не пешком шел, – резонно возразил Митя.

– И все же! Имей уважение!

– Так мы нальем чуток…

– Вот это уже другой разговор! – мой провожатый резко убавил суровость тона. – А закусить есть чем?

– Рыбка копченая. Хлебушек свежий. Окрошки на злом квасу цельная кастрюля.

Услышав перечисление яств, я чуть слюной не поперхнулся.

Повернувшись ко мне, Василий Азаматович потер ладони, дыхнул на меня спиртовым духом и поинтересовался:

– Сдюжим?

– Конечно, – улыбнулся я, и мы пустились в обратный путь по тому же коридору. Я тащил за собой пустую тележку, а старик продолжал говорить, оживленно жестикулируя и то и дело поворачиваясь и проверяя, слушаю ли я.

Тут он мог даже и не проверять – слушал я внимательно.

Фурриары. Раз за разом он возвращался именно к ним. Фурриары были добры, любили выпить, избегали конфликтов, но при этом вели себя именно так, как и должны себя вести наместники бога на земле. Они никому не позволяли забыть, что они тут являются не только боссами, но и, в случае чего, жестоко карающим верховным судом. И когда доходило до дела – без малейшего сомнения доказывали свои слова. До смертных приговоров не доходило, конечно.

Но чуть что – и тебя отправляли обратно в крест.

И это не шутка и не пустая угроза. Убавив голос до шепота, Василий рассказал, как однажды сорвался в недельный запой, натворил и наговорил глупостей, а затем оскорбил фурриара Вангура, одного из главных. Наказание не заставило себя ждать, и следующим утром Василий, к своему ужасу, проснулся в застывшем тюремном кресте, где на полу лежал уже заледеневший труп предшественника. Руки свое дело знали, и он, перепуганный, опять начал дергать за рычаги, оживляя зависшую над снежной пустошью махину. Снова ему пришлось все убирать, затем расчленять труп висящим на цепи тесаком и выбрасывать сквозь решетку… Он справился. И каждую ночь в голос молился, выпрашивая прощение и обещая впредь подобных ошибок не допускать.

Его услышали. И вернули. Через полгода…

Вроде бы и не слишком великий срок, но есть небольшой нюанс – никаких чалок за эти полгода не было.

Никакого общения. Глухое и тоскливое одиночное заключение, заполненное жаркими истовыми молениями, ночными коленопреклоненными бдениями и горячей верой в искупление вины…

Уже хорошо пьяненький, качающийся рядом старичок, вдруг растеряв большую часть своего оптимизма и бодрости, откровенно признался, что если бы не получал изредка вместе с едой записки с кухни, то быстро бы сошел с ума или наложил на себя руки. А так продержался, часами кладя земные поклоны и веря, что однажды его вернут.

Вернули… С тех пор он себе возлияния спиртные хоть и позволял, но за рамки дозволенного не выходил никогда, а с фурриарами общался предельно вежливо – что и мне советует.

– И вообще, пока не пообвыкнешься здесь – работай ночью, Тихон, – посоветовал мне Василий Азаматович, сидящий на высоком столе, куда я его посадил, а он этого даже и не заметил. – Будь тих, как муравей работящий. Грызи работу, бойся стать трутнем, не будь выскочкой со своим мнением, не подбивай народ на всякую ерунду и каждый день показывай свое усердие и благочиние. И тогда все у тебя в кухнях наших славно сложится. Может, и жизнь долгую проживешь, благо лекарств хватает от болячек всяких…

Я молча кивал, загружая тележку. Отвернувшись, я проверил смартфон и, прервав аудиозапись, сохранил ее, а следом тут же начал новую – на тот случай если случится какой-нибудь досадный сбой. В этот момент почти одновременно в голову пришли две несвязанные мысли: первая о том, что я и есть усердный муравей, пробивающий свои ходы – да только муравей из другого, куда более стылого и менее благополучного муравейника.

А вторая мысль – смартфон-то у меня заряжен на треть… И это плохо и даже страшно. Василий Азаматович мой смартфон не проверил – просто потому, что его явно не интересуют эти малопонятные ему новомодные устройства. Но попади поцарапанный прибор в чужие умные руки… А я как дурак не удалил оттуда немало выдающих нас, чужаков, фотографий, видео- и аудиозаписей.

С чего кто-то может всерьез заинтересоваться моим смартфоном? Да хотя бы потому, что по некой удивительной причине он все еще заряжен. И много кто может задаться простым мысленным вопросом – а где это молодой узник сумел подзарядить смартфон в тюремном кресте? Он ведь там не пару дней пробыл…

Да и других косяков хватает. Плохой из меня тайный агент. И единственное оправдание – я и не пытался стать тайным агентом. Я был разведчиком, но попался. Каким-то чудом вывернулся благодаря удачному стечению обстоятельств и только поэтому еще не пойман, не уведен в застенки, а продолжаю грузить на тележку колючие рыбьи туши, превышающие в длину метр.

– Буду работать ночью, – выпрямляясь, сказал я сонно кивающему старичку. – Как вы и говорите, Василий Азаматович.

– Вот и молодец, – зевнул он и вяло указал рукой в сторону коридора. – Откати тележку и возвращайся. Еще пару ходок сделаешь – и спать.

– Я быстро, – пообещал я, поднимая с пола длинную ручку и тяня тяжелую тележку за собой.

Пока шел по пустому коридору, успел удалить со смартфона все, что касалось пройденного ледника. В комнате первичной подготовки продуктов никого не было, и поэтому никто не помешал мне погрузиться в свои мысли во время разгрузки мороженой рыбы.

Главный вопрос был прост и важен – что делать дальше?

Эта мысль преследовала меня с тех самых пор, как я увидел лицо улыбающегося Василия Азаматовича, поймавшего меня на горячем, но так и не понявшего этого.

Что делать дальше?

Если оценить так, навскидку, текущую ситуацию, то у меня практически стопроцентные шансы убежать отсюда. До решетки я доберусь минут за десять, если бежать. Проскользнуть в щель, пробежать коридором до раздевалки, одеться, выскочить в тамбур – на это все уйдет еще не больше пяти минут. А в ледник за мной уже никто не сунется – в этом я уверен. Но соваться и некому будет – я ведь не от преследования убегаю, а, считай, мирно ухожу, и никто ничего не подозревает.

Когда они спохватятся?

Самое позднее – завтра к обеду. Меня здесь пока никто не знает, кроме Василия. А он вряд ли нагрянет ко мне прямо с утра – если вообще сумет рано встать после столь солидной порции выпитого алкоголя. Но даже если и нагрянет с визитом, у меня все равно более чем достаточная фора – ведь он не заподозрит побега или иного подвоха. Он решит, что молодой новичок встал пораньше и отправился на кухню. Так что я успею всех предупредить, после чего мы вернемся на станцию, погрузимся в вездеходы и двинемся в глубину нашего промороженного снежного мирка – куда за нами точно никто не сунется. Хоть убей, но почему-то не верю я в озлобленный вооруженный десант врага, наседающий нам на пятки. Я ведь тут никого не убил, а то, что украл немного явно никому ненужного оборудования, снаряжения и вооружения… да им плевать, учитывая сколько всего я отыскал на заброшенных базах. Да даже если вдруг и кинутся в погоню – попробуй еще отыщи исчезнувших в вечной снежной пурге беглецов. Непогода быстро скроет следы гусеничных траков, и мы просто растворимся в сумраке…

А дальше что?

А дальше все плохо. Назад нам уже не вернуться и на кухни не попасть. А следовательно, не добраться и до устройства, позволяющего обновить данные телепортационных координат.

И это плохо… Очень плохо.

Что делать?

А тут и думать нечего – я буду продолжать играть чужую роль до тех пор, пока это возможно. Да, этот риск. Огромный риск для меня лично, но я готов пойти на него. Главное – перед тем как вляпаюсь окончательно, успеть предупредить своих. Это задача-минимум на ближайшее время.

Приняв решение, я почувствовал моментальное облегчение и резкое успокоение. Даже сердце замедлилось, а разгоряченный алкоголем мозг прекратил генерировать океан ненужных сейчас эмоций.

Возвращаясь к холодильникам, тяня за собой тележку, я уже думал о другом – о суровых здешних судах и репрессиях. Полгода одиночного заключения за пьяную ссору? Как ни прикидывай, но это перебор. Недели бы хватило за глаза – причем заранее предупредив, что через семь дней за тобой явятся. Что-то вроде армейской гауптвахты или тюремного карцера. Посадить на воду и хлеб – вполне приемлемая мера. При этом запирать следовало бы не в тюремном ледяном кресте с трупом на полу, а где-нибудь прямо на кухнях – в любой из жилых комнат с санузлом. Но фурриар Вангур рассудил иначе…

Над тем, почему Василию не позволили эти полгода чалиться с другими узниками, я не думал – тут и так все понятно. Было бы крайне странно, начни окончательно отчаявшийся Василий вдруг с пылом доказывать удивленному собеседнику, что еще недавно он работал на тайных кухнях, снабжающих всю эту огромную карусель свежей обильной пищей. Фурриары просто не могли этого допустить из соображений секретности, что вполне объяснимо – в отличие от их чрезмерной жестокости.

Василий назвал фурриаров справедливыми, но сам не заметил, как опроверг это утверждение рассказом об их бездушной жестокости.

Когда я вернулся на склад, Василий Азаматович уже спал, вытянувшись на одном из столов, свесив ноги с края и громко всхрапывая. Тревожить его я не стал, опять проявив самостоятельность, загрузив тележку и отвезя ее к кухням. Когда я разгрузил продукты, в раздаточном окне появился один из кухонный рабочих. Оглядев помещение, он одобрительно кивнул и перевел взгляд на меня:

– Работящий и не ленивый, что ли?

– Стараюсь по мере сил, – мирно улыбнулся я. – А что, тут бывают другие?

– Бездельники случаются. Сначала обещают одно, а как сюда попадают, так враз меняются и из шмелей превращаются в трутней, – кивнул старик, выпутывая из густых бакенбард серебристые рыбные чешуйки.

Я успел заметить отсутствие двух крайних фаланг на указательном и среднем пальцах. Выбросив колкий мусор, он продолжил:

– Ты смотри старайся, парень. Особенно первые лет так двадцать – тридцать. А дальше, если не помрешь, уже можешь начинать сачковать по мелочи. А до этого – ни-ни. Котловые люди простые – отправят обратно в тюремный крест одним махом. Смекаешь?

– Сачковать не буду, – я повторил улыбку. – А пустую тележку обратно катить?

– Ее здесь оставь. Под утро мы ее баками с отходами загрузим и откатим к мусоропорту. Так тебя, стало быть, Тихоном зовут?

– Так вот назвали вдруг, – рассмеялся я, ответив чистую правду. – Для меня самого, считай, неожиданность.

– А ты шутник, как я погляжу, – он едва заметно улыбнулся и кивнул. – Что ж… так держать, Тихон. Духом не унывай, руки не опускай, трудись как пчелка и каждый день вспоминай, что здесь в сто раз лучше чем там – в одиночной тюремной камере.

– Спасибо за совет.

– Василий, поди, отключился уже? Похрапывает?

– Он слегка устал и решил передохнуть немного. Ждет, когда вернусь, – ответил я, не собираясь сдавать своего мудрого наставника. – А так помогает во всем.

Старик широко улыбнулся:

– А ты молодец, Тихон. Но мне про Василия можешь не врать – он у нас человек добрый, но чуток надломленный. Он уже рассказывал тебе, как его обратно в крест на исправление отправляли?

– Упомянул.

– Вот после того случая он сильно изменился. И к спиртному у него большой интерес появился. А так мужик он дельный, всю жизнь, считай, здесь проработал и много чего знает. Слушайся его советов, Тихон. Он пустому не научит.

– Обязательно.

– Но на спиртное не налегай. Что ему по выслуге лет простительно, тебе боком может выйти.

– Понял. Не буду. И вам за советы еще раз спасибо.

– Привезенных припасов пока хватит. Помоги Василию добраться до комнаты и сам спать отправляйся. Как проснешься – приходи сюда же. Я скажу о тебе старшему утренней смены, а дальше он уж сам решит, куда тебя назначить.

– Хорошо.

– И приведи себя в порядок, – старик покосился на мою щетину и пятна обморожения. – Напомню – ты тут новенький и спрос с тебя по внешнему виду будет вдвойне. А если назначат в дневную смену, то придерутся к любой мелочи. А зачем тебе придирки от начальства? В общей душевой найдешь все необходимое – только бери новое, а чужое на раковинах не тронь. Там же сундуки с чистой одеждой – подбери себе два комплекта.

– Понял, спасибо большое. А по сменам – я бы хотел в ночную.

– А что так? Начальство не любишь?

– Как говорят умные люди – держись от начальства, повышений по службе и женитьбы подальше, если хочешь жить долго и счастливо.

– Ха! Запомню… А насчет ночной смены – попроси Василия, и он замолвит за тебя пару слов кому надо. Еще лучше, если вместе с ним придешь завтра, а сам будешь больше помалкивать.

– Помалкивать я люблю.

– Тогда здесь, среди болтливого старичья, вполне себе сможешь прижиться, – на этот раз улыбнулся уже он и улыбнулся искренне, следом звонко шлепнув по подоконнику. – Иди спать, Тихон. Утро вечера мудренее. И добро пожаловать в свой новый дом.

– Спасибо.

– Так… погоди-ка. Мы ведь тебя и Василия накормить обещались окрошкой на квасе. Хотя если Васька спит, то его бы до комнаты суметь дотащить.

– Я дотащу, – заверил я старика. – Митя… простите, не знаю отчества.

– Митей и зови по-простому. Я чиниться не люблю. Спрашивай, чего хотел.

– Мне бы не окрошку, а хлеба свежего, – попросил я и, выдержав паузу, смущенно добавил: – Побольше.

Ничего объяснять мне не пришлось – Митя понимающе кивнул и демонстративно втянул ноздрями воздух:

– Пахнет? Только что закончили выпекать и вывезли из печей.

– Аромат просто одуряющий…

– Еще бы… Тюремный хлеб особенно вкусен. Я им в свое время тоже никак наесться не мог. Тебе лепешки три хватит?

– Конечно! Спасибо!

– Ты, главное, Василия до комнаты дотащи и в кровать уложи, – попросил Митяй, исчезая в соседней комнате. – Если бросишь на пороге – он там и вытянется. А возраст у него уже не тот, чтобы на кирпичном полу спать…

– Обязательно!

– Сейчас притараню тебе хлебушка…

– А что такое «мусоропорт»? Название необычное…

– Ты с этим местом плотно познакомишься, чернорабочий Тихон, – со смешком пообещал мне Митя. – Много тележек туда оттащишь. Это место для отходов. Яма. Мы туда баки с отходами вываливаем, а потом – вжух! – и яма снова пуста.

– Телепортация?

– Она самая, Тихон. Она самая…

Дальше все было быстро, быть может, даже слишком быстро, но для меня все казалось таким замедленным, будто я продирался сквозь патоку. Внутри все дрожало от нетерпения и переживаний. Я понимал, что задержался здесь слишком долго, и боялся, что мои там решат пуститься в спасательную экспедицию, в которой и погибнут. Поэтому я торопился как мог, выполняя по быстро составленному мысленному списку одно дело за другим, не забывая делать фотографии на опустевший смартфон.

Довести или, вернее, почти донести спящего на ходу Василия Азаматовича до его комнаты, снять с него обувь, уложить в постель и накрыть одеялом. Выходя, не забыть прикрыть дверь. Сделано.

В быстром темпе отыскать общую душевую, пройтись между шкафчиков, осмотреться, найти полки со всем необходимым для приведения себя в порядок, отобрать два пакета с одеждой и вернуться по пустым коридорам к своей комнате. Одежду на столик, а кровать разворошить так, будто в ней спали – на тот случай, если кто-то заглянет, пока меня не будет. Сделано.

Почти бегом добраться до прикрытой плакатами и лозунгами решетки, оглядеться, влезть в узкую щель, прикрыть лаз и рвануть к раздевалке. Тоже сделано.

Оделся я с рекордной быстротой. Не забыл прихватить еще несколько предметов из изрядно опустевшего сундука, оглянулся на пустое помещение и шагнул в тамбур…

Проходя ледник, я почти бежал, изрядно при этом рискуя. Скользя, скрежеща шипами, переползая и перекатываясь через ледяные глыбы, стараясь дышать размеренно и неглубоко, я миновал удивительно тихий тоннель, влез в узкий муравьиный лаз и торопливо пополз на локтях, толкая перед собой пузатый рюкзак. Еще пару метров вверх по крутому склону, откинуть край заиндевелой медвежьей шкуры… И на меня уставились расширенные глаза стоящих у самого входа стариков в полном походном облачении и с мотками веревки в руках.

– Вы это куда собрались? – выдохнул я, буднично прикрывая за собой полог.

– Где ты был?!

– Жив!

– Господи!

– Живой!

– Живой, – улыбнулся я, торопливо дергая завязки рюкзачного клапана. – Живой я…

В меня вцепились несколько рук и затормошили, будто проверяя, не призрак ли я.

– Сволочь ты! – эмоционально выразилась сидящая у шатра Милена, радостно улыбаясь и сердито утирая при этом щеку ладонью. – Сволочь! Мы тут уже…

– Так получилось, – виновато вздохнул я.

– Что ж ты так задержался? – хрипло спросил явно давно не спавший Чифф.

– Ну а как иначе? – удивился я. – Не мог же я уйти с рабочей смены до ее завершения. Как отпустили – сразу сюда и рванул.

В пещере повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленцев в печурке.

– Какая еще рабочая смена? – не выдержала Милена.

– Обычная, – ответил я и широко улыбнулся. – Меня на работу взяли. Кухонным чернорабочим. Зарплаты нет, но кормить обещают от пуза. Опять же, комнату в общежитии отдельную выделили, униформу рабочую дали.

Принюхавшись, Чифф удивленно моргнул и повернулся к остальным, продолжая дергать меня за плечо:

– От него водкой пахнет! Прямо хорошо так пахнет… и чем-то еще… вкусным таким…

– Хлебом, – тихо сказал я, доставая наконец из рюкзак многослойный сверток и торопливо его разворачивая. – Может, он еще теплый даже. Кушайте давайте. Хлебушек – он ведь такой, вкусный…

И снова тишина. А замершие старики и безногая девушка неотрывно смотрят на лежащие на моих руках еще едва теплые толстые хлебные лепешки, наполняющие пещерку тем самым уникальным ароматом, от которого в детстве в животе начинало требовательно урчать…

– Кушайте, – повторил я. – Быстрее, пока совсем не остыл…

– Господи, – выдохнул Филя, несмело тяня дрожащую руку к верхней лепешке. – Господи…