Перекресток одиночества-3

Глава 1

Дем Михайлов

ПереКРЕСТок одиночества

Книга третья.

Исправленная версия

Глава первая

– Так ты не охотник теперь! – заметил сидящий в отапливаемом салоне вездехода Зурло Канич.

Я сидел к нему спиной и не видел его лица, но знал, что почти восьмидесятилетний крепкий старик нервничает. Настолько сильно переживает, что его даже потряхивает – как и его верного товарища Анло Дивича. Как и еще троих их соотечественников, закутанных в тряпки так плотно, что казались приткнутыми к стене коконами. Я знаю имена каждого из них, но они все время молчат, стараясь даже не шевелиться, и поэтому остаются для меня безликой живой массовкой.

Я сосредоточен на дороге. И на разговоре с Зурло и Анло.

Оба они граждане Луковии. Оба они сидельцы, что отбыли здешний тюремный срок от звонка до звонка – полные сорок лет отлетали внутри одиночных тюремных келий. Оба они были высажены на ледяных просторах, получив долгожданную свободу. И они же оба, оказавшись в Бункере, основанном и управляемом бывшими жителями моей родной планеты Земля, стремились оказаться среди своих – таких же, как они, выходцев из Луковии. Да… за моей спиной сидели два инопланетянина, что выглядели абсолютно обычными людьми. Разница во внешнем облике настолько невелика, что не сразу и обратишь внимание – первое, что сразу бросится в глаза, так это как бы расплющенные переносицы. Затем, уже заметив чуть необычный разрез глаз, удивишься тому, что щетина на верхних губах невероятно густая, прямо как сапожная щетка, а вот на щеках и подбородке она уже куда пожиже, хотя той же длины. И только беззастенчивое разглядывание позволит заметить еще пару отличий – форма ушных раковин, чуть иные будто приплюснутые затылки, удивительно крупные зубы. Но все это такие мелочи, что в них никогда не опознаешь «чужих». А если и заметишь все эти несообразности, то скорее поинтересуешься с какой такой далекой страны они родом. И если они, к примеру, коротко скажут, что мы, мол, с Исландии, Гренландии или там еще откуда – то ты и поверишь. Даже проверять не станешь, как там на самом деле выглядят коренные жители. Возможно, заглянув им под одежду, можно увидеть что-то более… иное… но я такой потребности в игре «найди сто отличий» не ощущал. Люди как люди.

Вот такие вот инопланетяне.

Одна из рас, что также, как и мы – земляне – обладает стойкостью к здешнему… шепоту… что вечно доносится от страшного Столпа, представляющего собой исполинскую ледяную колонну с плененным внутри невероятным существом колоссальных размеров…

Все мы рабы, что оказались непонятно где. Все мы застряли в крохотном промерзшем мирке, наполненном хищными тварями, что всегда рады полакомиться человечинкой. Все мы не больше чем крохотные муравьи, что населяют снежный мир-пончик, где в центре высится Столп, а внешние границы вроде как обозначены огромным валом из сбитых и упавших тюремных крестов. Что там за этими внешними границами – не знаю. Но очень хочу узнать. И уверен, что если жив буду – то обязательно узнаю.

– Ты не Охотник теперь, – повторил Зурло Канич, а сидящий рядом с ним Анло Дивич подтвердил это сдержанным странноватым возгласом, свойственным этой расе.

Возглас звучал как «вор-воур» и использовали они его часто и по любому поводу, когда требовалось выразить свое согласие с услышанным.

Прислушивался и приглядывался я с интересом, стараясь узнать и запомнить как можно больше мелочей. Гора из песчинок, океан из капель, дом из бревен, а человек из мелочей складываются – так говаривала моя бабушка.

– Я продолжаю охотиться, – не согласился я.

– Я об имени твоем. А не о роде занятий…

– Ух как прозвучало, – тихо рассмеялся я и тут же поморщился от пронзившей лицо тупой боли.

Прошло три дня с той памятной встречи с Гарпунером Ахавом, а лицо заживать не торопится. Электротравмы и обморожение – наверное, одно из самых мерзких возможных сочетаний. Такое впечатление, что организм никак не может сообразить с чего начать регенерацию.

Потянувшись вперед, я опустил ладонь на торчащий из-под консоли управления синий рычаг и до щелчка опустил его, позволив затем вернуться обратно.

– Мы… у нас, – продолжил Зурло Канич, но вдруг запнулся и замолк ненадолго, чтобы продолжить через несколько секунд уже куда более смущенно: – Не знаю, интересны ли тебе слова усталого иноземного старика…

– Все мы люди, – покачал я головой. – Неважно, откуда ты. Неважно, как ты выглядишь и на каком языке говоришь. Даже твои слова… не так важны, чтобы придавать им слишком много значения.

– А что тогда важно?

– Действия. И самое главное – итог этих действий, – ответил я, сквозь толстые стекла кокпита глядя на медленно ползущую навстречу снежную целину. – Говорить можно что угодно. Как и обещать. А вот пообещать и выполнить – это вызывает уважение.

– Ты свое слово держишь.

– Мы пока не добрались.

– Уверен, что…

– Не загадывай, – чуть грубовато прервал я старика, но тот не обиделся и понимающе хмыкнул:

– Как говорят у вас – чтобы не сглазить. Не накликать.

– Не поэтому. Просто… такая слепая уверенность расслабляет. Заставляет отнестись с небрежением к делу.

– Ты удивительный человек, Охотник. Мое мнение и мои слова действительно не так важны, как мне бы порой хотелось. Я лишь старик, бредущий в потемках. А свеча моего разума уже изрядно ослабела.

– Учитывая, насколько хорошо изучен русский язык… не соглашусь, что свеча твоего разума начинает затухать…

– На изучение чего угодно у меня было сорок лет, – рассмеялся Зурло Канич. – Сорок неспешных размеренных лет, когда каждый час может тянуться целую вечность. На что еще тратить годы, как не на смиренное познание доступного? Мы – совокупность известного нам.

Я невольно вздрогнул, передернул под теплым свитером плечами, глухо пробормотал:

– И снова Фариа…

– Я… прошу прощения?

– Не читали? Роман «Граф Монте-Кристо». Авантюрный приключенческий роман французского автора.

Произнеся эти слова, я взглянул на изрядно распухшую сумку с личными вещами, лежащую рядом у моей ноги. Привычкам своим я не изменил, по-прежнему не расставаясь с самым важным. В сумке прибавилось вещей. Ведь два дня назад на обратном пути от Красного Круга я обдуманно позволил себе чуть отклониться от маршрута и навестить место крушения моего тюремного креста. Хотя обдуманно ли? Нет. Тут я кривлю душой – два с половиной дня от моей холодной продуманности действий мало что оставалось. Меня трясло и корежило, мне казалось, что я умираю, но я заставлял себя делать хоть что-то, двигаться куда-то, убираясь прочь от места схватки с Ахавом Гарпунером.

Я до сих пор окончательно не оправился. Но отлеживаться времени не было – хотя я позволил себе отлежаться целые сутки, когда…

– Соединяющий души, – внезапно произнес Зурло Канич. – Только эти слова подходят из вашего языка? Они самые простые… Еще есть слово «почтальон»…

– Почтальон вместо Охотника? – рассмеялся я и, вытащив из держателя высокий и только на треть полный стакан, сделал небольшой глоток сладкого крепкого чая.

– Нет-нет… м-м-м… ты особый человек… Это всего лишь совпадение, конечно. Да и мы не такие уж грешники, чтобы заслужить столь великую кара… но к тебе это подходит удивительно точно, мой друг, если позволишь так тебя называть.

– Вы очень хорошо изучили наш язык, – повторил я. – Так что за совпадение?

– Это из нашей истории. Возможно, не слишком интересно…

– Все лучше, чем заснуть на ходу, – заметил я.

– Что ж… мы расскажем. Хотя «Соединяющий души»… не совсем подходит.

– Спаситель! – предложил Анло и тут же смущенно закашлялся. – Или Спасатель… Проводник? Ведущий?

– Просто расскажите, что он делал, этот ваш проводник – и я пойму, как его назвать на нашем языке. – сказал я.

– Что ж, – повторил Зурло. – Что ж… Там…. Далеко-далеко отсюда, на нашей родине… тоже есть холодные снежные места. Есть места куда холоднее этого.

– Логично, – кивнул я и сделал еще один глоток чая.

– И эти места обширны. Я слышал, что на вашей планете есть два полюса – северный и южный.

– Верно. Гиблые места, где нет постоянных поселений – не считая научных станций.

– У нас все примерно так же. Но наша родина холодней. Снега и льда у нас больше. Конечно, все стремятся жить в самых теплых местах. Наш экватор… там нет таких тропиков, какие, как я слышал, имеются на вашей планете.

– У нас есть тропики, – согласился я, не став ему говорить, насколько сильно царапает мой слух словосочетание «ваша планета».

– Наша цивилизация… все наши страны… они заняли свои территории на экваторе подобно бусинам различного размера. Но речь не о нашем мироустройстве. Нет. Я хочу рассказать о нашей древней системе наказаний для особо тяжко согрешивших. Наказаний для преступников. Если тебе неинтересно, Охотник…

– Мне интересно.

Откашлявшись, Зурло что-то уточнил на своем языке у Анло, они вместе перебрали несколько слов и наконец-то история началась:

– Сейчас у нас… у них там… современная судебная система. Есть тюрьмы. Все как положено. Но до сих пор каждый из приговоренных к смерти может попытаться… может выбрать себе «ледяной забег».

– Звучит мрачно.

– Это действительно мрачно, Охотник. Но мы чтим эту традицию. Хотя на самом деле все очень просто – избравшего эту участь преступника увозят прочь от теплых мест. Его везут в льды и снега – в место, подобное этому. В место, подобное миру вокруг Столпа, где мы сейчас живем.

– Зачем?

– Его везут за многие километры. И чем серьезней его преступление, чем тяжелее его грех, тем дальше его увозят от обитаемых теплых мест. Также в зависимости от тяжести преступления рассчитывается количество еды, снаряжения и одежды, что будет позволено ему иметь.

– Кажется, я начинаю понимать…

– Как я и сказал – традиция мрачна, но проста. Приговоренный к смерти вправе попытаться искупить свою вину «ледяным забегом».

– Его увозят в гиблые места… и бросают там.

– Да.

– И он…

– Или она…

– Справедливо. И преступник должен…

– Ты правильно понял, Охотник. Оставленный в снегах преступник знает, в какой стороне находится спасение – ему указывают направление. Один раз.

– Вот сейчас я не совсем понял…

– Направление к спасению указывают лишь один раз, – терпеливо повторил Зурло Канич. – Компаса преступнику не оставляют. И если он потеряет направление… то будет блуждать среди снегов до тех пор, пока не умрет от голода или холода. В старые времена преступников оставляли в розе следов…

– Как-как?

– Я взял аналогию розой ветров. Видимо, ошибочно… в старые времена преступник оказывался в месте, откуда следы лыж ведут в разные стороны. Это делалось специально.

– Чтобы он не мог выйти по следам к спасению. Чтобы у него не было путеводной нити.

– Да. В наши времена преступников доставляют по воздуху. Следов не остается. Но им указывают направление один раз. Поэтому в старые времена следы специально путались, скрещивались и разбегались. Им нельзя было верить, этим обманчивым линиям на снегу и льду.

– И каковы расстояния?

– Они разные. Зависит от…

– Я понял. Зависит от тяжести преступления. И какова дистанция за убийство?

– Нет-нет… не все так просто, Охотник. Нет фиксированной дистанции за то или иное преступление. Когда преступник выбирает «ледяной забег», по его делу назначается… сход? Совет?

– Комиссия? Новый суд?

– Да… да… собираются важные люди, что снова изучают его судебное дело. Кого он убил, по какой причине, какого возраста и пола была жертва, случилось ли, к примеру, изнасилование, и была ли смерть жертвы быстрой или долгой и мучительной…

– Хм… То есть убивший ребенка гад…

– У него почти не будет шанса спастись.

– Почти?

– Нельзя оставить даже такого за тысячу километров от жилых мест, одетого только в тонкую куртку и рваную шапку… понимаешь? Шанс должен быть всегда. Но иногда шанс этот призрачен… он столь же призрачен, как у нас здесь – каковы были наши шансы отсидеть все сорок лет в тюремном кресте и не умереть от болезни, не быть сбитыми Столпом…

– Понимаю, – кивнул я и допил чай. – Хорошо. Снабженный тем или иным снаряжением и пропитанием преступник оказывается брошенным в снегах. И дальше все зависит только от его стойкости и силы воли. Он должен пройти весь путь и если не сумеет – умрет, и никто не придет его спасать.

– Все так, Охотник. Ты понял правильно. Это всегда очень долгая и тяжелая дорога. И пока он идет по ней – он может подумать о своих грехах, он может вспомнить лицо убитого им и раскаяться…

– И как часто это удается? Выйти живыми в теплые места.

– Редко. Очень редко. И на это мало кто решается.

– Даже приговоренные к смерти?

– У нас убивают мгновенно и безболезненно. Секунда – и ты мертв. И у нас не предупреждают о времени смерти. Тебя казнят прямо в твоей же одиночной камере.

– Вот ты ел кашу… и вот ты уже лежишь головой на столе, так ничего и не успев понять?

– Да. Мучительное ожидание… и все же милосердная молниеносная смерть.

– Я понял, – медленно кивнул я. – Понял… но причем тут я?

– А ты бы попытался? Решился бы?

С помощью закрепленного передо мной зеркала заглянув в глаза сидящего позади старика, я ответил:

– Да. Даже если бы меня выгнали в снега голым и босым – я бы предпочел это, а не внезапную смерть за тюремным завтраком.

– Ты силен душой, Охотник.

– Но я так и не понял… Проводник? Соединяющий души?

– Сейчас ты все поймешь. Мы… не все… но многие из нас считают, что это как… «ледяной забег». Понимаешь? Нас сюда сослали искупать грехи. Это лишь символично… акт веры… а может просто попытка придать смысла этому злобному безумию, что исковеркало наши жизни…

– Ты очень хорошо знаешь наш язык.

– Мой «ледяной забег» длился сорок лет и продолжается. Было время изучить многое, – горько рассмеялся Зурло. – Видишь ли, Охотник, преступник, что бредет в снегах… он не один. С ним всегда идет кто-то рядом. Мы его называем по-разному, много у него имен. Но он не проводник… и не указывающий путь… он просто идет неподалеку от тебя, иногда сближаясь и разговаривая.

– Это человек? Настоящий? Из плоти и крови? Или что-то вроде святого духа или ангела-хранителя?

– Вот! Ангел-хранитель! – воскликнул старик – Правильное название! Да! Но он не святой дух, нет. Он такой же, как ты – человек. Его задача – разговаривать с тобой. Понимаешь? Он всегда тот, кто опытен в снегах, кто может жить во льдах и не погибнет даже в лютую пургу.

– Профессиональный охотник?

– Кто-то такой, как ты…

– Я не профессионал, – покачал я головой, борясь с желанием впиться ногтями в зудящую щеку.

– Но однажды ты им станешь. И вот тогда ты был бы тем, к кому первым обратится… комиссия… что попросит тебя сопровождать преступника, избравшего «ледяной забег».

– Он может указывать ему путь?

– Нет. Это запрещено. Во всяком случае, не напрямую. Но он делает нечто куда более важное… он разговаривает. Он идет рядом с бредущим по снежным полям и разговаривает с ним. Они беседуют о разном – вот как мы сейчас с тобой. Он прислушивается к словам преступника, вглядывается в его лицо, оценивает каждый его жест. И заодно подбадривает, не дает…

– Угаснуть его духу, – вставил Анло. – Подбадривает!

– Да. Он подбадривает его. И иногда, когда сопровождающий видит, что преступник действительно раскаивается, проявляя при этом истинную стойкость духа… он может дать ему пару мелких подсказок. У вас, как и у нас, есть игра «горячо-холодно».

– Не говорит напрямую, но если раскаявшийся преступник идет в неправильную сторону, то ему могут подсказать…

– Да. Иными словами… иносказательно… Очень редко он может даже дать тебе немного еды.

– И он будет с преступником до самого конца?

– Да. И он же погребет его на месте смерти, если таковая случится. Заберет только голову.

– Мелочь какая…

– Это традиция. Чтобы ни у кого не возникло сомнения. Ведь они там одни – в снежной пустыне. Никто не должен сомневаться, что сопровождающий исполнил свой долг. И никто не вправе наблюдать за ними и слышать их слова. Они разговаривают днями и часами. Беседуют. О совершенном преступлении. О жизни. О всяких вроде бы неважных мелочах…

– И снова – причем тут я?

– Так ведь… ты точно такой! У меня мороз по коже побежал, когда ты начал задавать свои вопросы. О том, как мы себя чувствуем, что думаем, какое у нас настроение, что думаем о том и о сем… ты умеешь спрашивать и умеешь слушать. Ты очень внимателен, Охотник. Не пропускаешь даже мелочей. Будь ты там у нас… тебе бы поручили это святое тяжкое дело сопровождения в «ледяном забеге». Вот поэтому я и сказал, что имя Охотник тебе больше не подходит. Ты… ты Равэйрэс… Но перевести невозможно. Но ближе всего – Последний друг. Последний спутник. А еще их называют Оценивающими и Решающими. Не знаю… но… мне прямо почудилось, что ты выносишь нам свой личный безмолвный приговор – помогать или нет, стоим мы твоей помощи или нет…

– М-да, – хмыкнул я, невольно завороженный этой мрачной традицией. – Преступника на мороз – и пусть бредет босиком по снегу, разговаривая за жизнь с… как там его?

– Равэйрэс… Их всегда очень мало. Они всегда живут в снегах, возвращаясь в тепло очень редко. Они улыбчивы и говорливы, но ничего не рассказывают о себе. Они любят одиночество. Они готовы помочь, но не бесплатно – считая, что любая помощь должна быть оплачена или заслужена. Они умелые слушатели и всего парой слов могут разговорить любого молчуна. Тебе никого не напоминает это описание, Охотник?

– Равэйрэс, – с мрачным смешком пробормотал я. – Нет. Я Охотник. А заодно водитель вездехода… Спасибо за красивую историю, Зурло. И тебе Анло. Поспите немного. И дорога станет короче.

Меня поняли правильно, и в машине стало тихо. Еще раз дернув за синий рычаг, я одной рукой открутил крышку термоса, налил себя еще горячего чая, сделал бодрящий глоток и опять вперил взгляд в медленно наплывающие снежные холмы. Глаза смотрят в ближайшее будущее, а вот мысли в недалеком прошлом – вернулись на три дня назад, когда меня, уже вроде бы отогревшегося, вдруг прихватило прямо в Красном Круге. Тогда я думал, что там и останусь навсегда…

***

Тогда, несколько дней назад, когда я впервые оказался в начавшем оживать промороженном вездеходе «чужих», меня внезапно отключило. Это случилось так же внезапно, как казнь смертника в Луковии. Бац – и ты уткнулся лицом в недоеденный тюремный завтрак. Я не упал, а просто обмяк в удобном водительском кресле и отрубился. Сколько прошло времени до моего прихода в себя – не знаю. Не было времени поглядеть на часы. Чувствуя холод, видя перед собой сотни пульсирующих звезд, что застилали мне взор, единственное, что я успел – дважды дернуть за синий рычаг под консолью управления. Я почувствовал ударивший по ногам поток теплого воздуха и опять отключился. Очнувшись в следующий раз, повторив манипуляцию с рычагом, я неловко сполз с кресла и растянулся на боку, исторгнув стон боли и облегчения одновременно – тело жутко затекло, меня пронзали мурашки, ныли суставы и шея, а перед глазами все так же пульсировали крохотные искорки звезд. И шепот… призрачный настойчивый шепот, что звучал в моей голове столь же усыпляюще и бодряще, как ночной северный ветер за стеной снежного убежища. Такой ветер гонит стылую снежную пыль поземки над мерцающим льдом с вмороженными телами глядящих в холодное звездное небо сидельцев…

Не знаю, что именно пытался донести Столп до моего измученного и израненного электричеством разума. Я не слушал. Мне было слишком плохо. Я провалился так глубоко, что кто бы не звал меня оттуда, я бы не услышал. Или не захотел бы услышать.

Мне повезло. Я не умер. Именно повезло – хотя я ненавижу это слово, ведь произнося его вслух, приходится признавать, что это была слепая удача, а не результат продуманных четких действий. Хотя будь на моем месте кто-то «похлипше», как называла всех худосочных и болезненных моя бабушка, он вряд ли бы выжил. Но крепкое закаленное тело выдержало. И это снова убедило меня, что удача приходит к подготовленным.

Придя в себя в очередной раз, я чуть полежал неподвижно и вскоре убедился, что сейчас я проснулся, а не очнулся. Это открытие добавило мне сил, и я поднялся, всполз обратно на кресло и дернул за чертов рычаг. С губ само собой сорвалось:

– Пока больно – ты живой, пока тяжко – ты живой, пока горько – ты живой. Ох… – замолкнув, я зажал щеки и подбородок между ладоней и протяжно застонал.

Удар электротоком не прошел даром. Электротравма и была причиной моего долгого беспамятства. Но даже отлежавшись – без питья и еды, на металлическом полу – я все равно чувствовал последствия удара Ахава Гарпунера.

Самое противное – ноющая боль в челюстных и вообще в лицевых мышцах. Я не мог нормально владеть челюстью и – уверен – вряд ли могу сейчас нормально владеть мимикой, я чувствовал мелкую дрожь лица. Вскинув глаза, неожиданно увидел подтверждение своей теории – лицо отразилось в изогнутом длинном зеркале, закрепленном над стеклами кокпита. В нем отражался весь салон. И в нем отражался я – страшный, почерневший, с впавшими глазами на опухшем багрово-черном лице с двумя вздутыми ранами. Ладони горят огнем, пересохшее горло уже даже не саднит, но чувствуется, что с ним полный кошмар. Колено чуть затихло, а вот ребра пронзает резкая частая боль. Я сижу неподвижно, стараясь уподобиться роботу или там киборгу, что бесстрастно оценивает собственные повреждения и текущие возможности.

Заодно я пытался понять, почему меня вырубило с таким запозданием. Так и не придя ни к чему определенному, но поняв, что организму очень плохо – и в первую очередь от нехватки воды, я еще разок дернул за рычаг под консолью – пусть машина не остывает – и, хромая на обе ноги, поплелся к выходу из салона, едва сдерживая позывы организма…

Еще раз побывав в душе, через силу запихнув в себя пару кусков пеммикана и влив побольше воды, я принял имеющиеся лекарства, переоделся, затем неспешно и без всякой на то особой причины постирался… после чего разом почувствовал себя гораздо лучше. Вряд ли мои вялые действия и пара старых таблеток могли так улучшить мое состояние. Просто благодаря всему этому я вышел из состояния сонливости, вернувшись в стылую реальность.

Одевшись, подавил желание завалиться на ближайшую мягкую поверхность и подремать – хватит. Вместо этого я вернулся к гусеничной машине и занялся ее тщательным осмотром, баюкая в руках горячий и сладкий черный кофе. С каждым глотком мне становилось все лучше, и вскоре я убедился – не умру. Можно продолжать, Охотник, можно продолжать.

Внешне вездеход выглядел как наша земная техника времен конца девятнадцатого и начала двадцатого веков. Те же грубые жесткие очертания без малейших попыток сгладить углы. Зато прочность и тяжесть зашкаливают. Я не инженер, но с почти полной уверенностью могу предположить, что вездеход конструировали те же, кто занимался созданием невероятно надежных тюремных крестов. По сути это пустотелый стальной слиток. Крылья ему обрубили почти под корень, для чего-то оставив их зачатки. Мощное тупое рыло украшено сегментной полосой выпирающего стеклянного кокпита. Чтобы харя не зарывалась в сугробы и торосы, машина поставлена на высокие широкие гусеницы. Само строение траков какое-то странное… я не могу понять, в чем разница – я не техник-спец. Ясно лишь, что принцип тот же, что и у нас, а вот сами траки и катки выглядят чуть иначе. Гусеницы ничем не прикрыты, так что если на вездеход и можно вскочить во время его движения, то только сзади. А там имелся широкий откидывающийся люк – почти во всю заднюю стену. Тоже удобно. И тоже не ново. К заднице вездехода никаких вопросов не возникло, а вот к рылу были – и еще какие. Впрочем, стоило мне вспомнить ничуть не обтекаемую морду своего тюремного креста, и я отбросил все вопросы. Тут над обтекаемостью и аэродинамичностью, похоже, не особо заморачивались. Но летающим утюгам они и не требовались – они особо не маневрировали и не ускорялись. Вот и вездеход выглядит обычным куском металла на гусеницах. И в целом это логично – не такие уж здесь большие расстояния. А в те времена, когда здесь все только начиналось, уверен, что снега и льда было куда меньше, а местность была ровнее.

Допив кофе, я прекратил наматывать круги вокруг машины и забрался внутрь – через боковую широкую дверь, что вела в салон. Третий и последний выход я заметил не сразу – он был расположен в полу. Зато открывался он просто – требовалось лишь отжать на себя по скобе с двух сторон, и стальная плита легко поднималась на шарнирах, открывая доступ к пространству между гусеницами.

В самом салоне не было ничего кроме пары приваренных к стенам широких стальных лавок. В кабине управления имелось три кресла. Причем центральное предназначалось для водителя, а два боковых явно отводились для пассажиров или наблюдателей, что в принципе равнозначно. Я так решил по причине отсутствия перед боковыми креслами каких-либо приборов или органов управления. Зато там имелось по небольшому квадратному столику, что идеально подходил для произведения записей. Ну или кофе поставить можно – были соответствующие отверстия. Перед центральным креслом – с подлокотниками – два рычага и две педали. Это не считая еще нескольких кнопок и рычагов на консоли управления. Еще имеются два явно не сенсорных мерцающих экрана, на которых не было изображено ровным счетом ничего – просто желтое ровное свечение. С этим придется разобраться позже – если машина вообще на ходу. Ведь гараж пуст – не считая этого вездехода, все прочие машины исчезли.

За время изучения машины я отыскал несколько отсеков, что явно были предназначены для хранения различных предметов. Всего таких нычек обнаружилось пять – все внутри салона. Самые большие расположены в полу, те, что поменьше – под столиками по сторонам консоли и в подлокотниках водительского кресла. Четыре отсека пустовали – там даже пыли не было. А в том, что под моим левым подлокотником, отыскалась прямоугольная деревянная – деревянная! – коробка, украшенная инкрустацией из цельного красного круга. Коробка деревянная, круг из како-то минерала – но это навскидку. Но точно не пластик. Простенький откидной запор, а внутри различные коробочки и прозрачные колбочки. Были и почти знакомые на вид блистеры из блестящей фольги. Много поясняющего и явно сложного текста на непонятном мне языке. Аптечка. Тут и думать нечего – штатная аптечка вездехода.

Чуть позднее отыскались еще три отсека – они были снаружи. Два из них скрывались в тех самых обрубках крыльев и были самыми большими. Еще один находился на крыше вездехода и представлял собой неглубокий, но широкий отсек, что прикрывался крышкой с тремя запорами. Верхний хранил в себе непонятные запчасти – это я понял сразу. «Крылатые» отсеки несли в себе груз штатного инструментария и запчастей. Все было так аккуратно размещено, что еще оставалось достаточно пространства для дополнительного груза. Опять же машина выглядела такой мощной и крепкой, что вполне могла взять негабаритный груз прямо на крышу – там имелись проушины для крепления троса.

Почувствовав приближение очередного приступа, я забрался в машину и расположился на водительском кресле. Торопливо дернул за синий рычаг и приготовился к худшему – опять провалюсь в бессознанку. Взгляд невольно упал на «чужую» аптечку – там наверняка есть средства помощнее моего парацетамола и аспирина. Но я не в настолько отчаянном положении, чтобы прибегать к столь… крайнему средству.

Обошлось. Накатила ватная слабость, попер пот, но вскоре приступ прошел, и я почувствовал облегчение. И радость – ведь я остался в сознании, а симптомы были выражены гораздо слабее. Хотя все равно страшновато – нельзя забывать, где я нахожусь и что полагаться могу только на себя.

Окончательно придя в себя, вернулся к делам, и первая же посетившая меня мысль была крайне корыстной – отсюда надо вынести как можно больше всего. Не факт, что однажды я сумею сюда вернуться. Поэтому надо тащить то, что поддается, а что не поддается – отвинчивать, отрывать и опять же тащить. Оборудование в приоритете. И ведь я даже дернулся к выходу из салона, но… остановился и тихо рассмеялся.

Наивный, наивный жадный Охотник.

Оборудование? Тащить и тащить?

А на чем? Пока что из гарантированного у меня есть только нарты и собственные ноги.

Вездеход?

Пока что это просто гусеничный памятник наподобие тех отработавших свое старичков, которых подкрашивают как дешевых кукол и ставят у дорог – красивые, внешне могучие, но уже никогда не двинутся с места самостоятельно. Я помню себя мальчишкой – однажды забрался в такой вот памятник, пролез в кабину и с робостью нажал на какой-то пыльный холодный рычаг. Нажал и сжался – сейчас машина загудит и поедет! Ух как меня будут ругать…

– Рычаги, – пробормотал я, садясь ровнее в кресле водителя. – Они с детства со мной, да? Ну что, железный инопланетный друг… скучаешь? Твои тебя бросили – а я вот подобрал. Хочешь еще побегать по снежной пустыне, дружище?

Пока говорил, глаза и руки рыскали по консоли, быстро отметая явно не те варианты. Тут не должно быть ключей зажигания. Это военная исследовательская машина. Тут все должно быть очень просто – сел, ткнул кнопку, вжал педаль – и поехал. Это логика. Ну или рычаг от себя – и поехал. В бортовых системах вездехода уже есть энергия – я много раз дернул рычаг. Так что осталось найти и… Чуть подсвеченная овальная кнопка прямо над синим рычагом – логично же! – притянула мое внимание. Именно ее я и нажал без малейших колебаний.

На мгновение поток ласкающего ноги горячего воздуха прервался… а затем машина успокаивающе едва слышно зарокотала, где-то подо мной зашумели шестерни, запуская таинственный механизм. Это ведь не двигатель внешнего сгорания. Хотя смазка ведь нужна? Наверное, нужна… но пока главное – это понять, удастся ли мне сдвинуть машину с места…

Первая педаль никак не отреагировала. А вот вторая педаль… подавшись вниз, она щелкнула и встала на позицию. И тут же машина рывком дернулась вперед и пошла со скоростью медленного пешехода – хотя тогда мне показалось, что мы полетели! Я торопливо ткнул педаль, и она ушла глубже, щелкнув еще раз. Машина ускорилась. Чисто инстинктивно я нажал вторую педаль, и тут же произошло следующее – вездеход замедлился. Я нажал еще раз… еще один щелчок. И мы остановились. Утирая пот, я качал головой и смеялся, глядя на запертые створки, что находились в десяти сантиметрах от кокпита вездехода. Чуть не произвел бравый таран…

Ладно. С педалями я разобрался. Судя по всему, это переключатели скоростей. Считай, коробка передач. Рычаги – стопорят ту или иную гусеницу. Так вездеход разворачивается. А задняя скорость? Не вижу тут отдельного рычага, педали или кнопки для заднего хода. Надо разбираться… пожалев, что кофе закончился, я чуть запоздало поместил на колени увесистую книгу с толстыми листами – найдена в левом большом багажнике, причем лежала в особом тряпичном чехле с ремнем для носки. Поищем картинки…

Картинок нашлось больше чем текста. Не став тратить время на попытку разгадать таинственные буквы треугольного формата – так я классифицировал для себя этот странный язык, где каждая отдельная буква вписывалась в треугольник, что состоял в свою очередь из черточек, квадратиков и прочей вписанной в него мелочи. И не факт, что это буква – тут я торопиться не стану. На нашей планете тоже есть языки, где каждый символ — это отдельное слово. Смущало еще кое-что – я уже видел немало слов на стенах, дверях и полах исследованных мной уже двух «иных» сооружений. И там буквы были не такие. Уж точно не треугольной формы.

Зато картинки порадовали – их тьма. Все четко пропечатанные, все строго последовательные и явно рассчитанные на то, что однажды за рычагами управления вездеходом может оказаться кто-то вроде молодой неопытной лаборантки, что так же далека от техники, как я сейчас от дома.

За изучением первых несколько листов полчаса пролетели незаметно. Пробежавшись по отмеченным как особо важные картинкам еще разок, я поддал тепла доказавшей свою работоспособность машине и выбрался в гараж. Я уже знал, что вот так просто сесть, дать по газам и уехать не получится.

Вскрыв боковой технический отсек, я нашел в полу и отщелкнул пару запоров, после чего внутренняя стенка вместе с двумя полками просто поднялась как багажник машины. Подперев их специальными стойками – обнаружившимися в нужных стенных пазах, где они были закреплены чем-то вроде задвижек, я присел и задумчиво уставился на открывшуюся моему взору здоровенную прозрачную емкость. Знакомое бронестекло, что к тому же усилено частой стальной решеткой. За стеклом бурлит – реально кипит – горячая прозрачная красная жидкость, что до жути напоминает вскипяченную кровь. Хотя почему «напоминает»? Это и есть кровь – машинная. Это смазка. Но в этом мире, судя по стрелкам на картинках, что вели к мониторам, энергетическим цепям и прочей внутренней требухе, смазка выполняет немало дополнительных функций и служит еще и чем-то вроде энергопроводящего густого геля. Я толком не разобрался и решил называть ее так, как она выглядела – кровь.

На прозрачной емкости был четко указан зеленой жирной отсечкой нормальный уровень. Убедившись, что смазки маловато, я выбрался наружу и поднял с пола заранее вытащенную штуковину, что больше всего походила на сложенную раскладушку. Следуя запомненным инструкциям, я открыл пару запоров, надавил в одному месте, а в другом потянул. В моих руках оказалась двухколесная тележка с высокими ручками. С ней я и направился к углу гаража, отмеченному поделенным вертикально пополам красно-зеленым квадратом. Там, как и было обещано священной книгой инструкций, я отыскал скрытую изморозью сдвижную дверь. Сумев отпереть, не скрывая радости, воззрился на небольшой складик с тремя стеллажами, большая часть которых была занята примерно пятидесятилитровыми консервными банками… другого сравнения я не нашел для этих емкостей с зелено-красными квадратами на каждой стороне. Нагрузив тележку двумя банками, я без проблем откатил их к вездеходу. Взяв из багажного отсека еще три широкие стойки, соединил их как положено, закрепил одним концом на гусенице, а другой упал на пол. По получившемуся трапу я легко поднялся сам и завез тележку, что с четкими щелчками поднималась по пазам. Для проверки я отпустил ручки… и тележка осталась на трапе. Реально справится и малосильная лаборантка.

Заправка… залив смазки… был прост и скучен. Скатив одну банку, я поместил ее в зелено-желтый круг с отверстием посередине, после чего выдвинул и разложил из стены рычаг, на который с силой надавил. На банку опустился тяжелый рычажный пресс, одновременно внутри что-то лязгнуло, банка дрогнула, и на этом все кончилось. Продолжая удерживать рычаг, я терпеливо ждал и смотрел на прозрачный бак, где медленно повышался уровень алой кипящей жидкости. Чтобы не терять время попусту, я перекатывал в голове все узнанное из инструкций.

Смазка – твердая.

В банках она представляет собой что-то вроде отформованного куска красного камня. Можешь с ней делать что угодно, хоть сиди на ней или в духовку горячую закинь – она жидкой не станет. В жидкую форму смазка переходит только при подаче на нее энергии – и насколько я понял, речь не только об электричестве, а еще и о той энергии, что я передаю во внутренние системы, когда нажимаю на рычаг.

В моем новом вездеходном быту это означает следующее – «холодный» вездеход с места не двинется. Смазка находится в большинстве его узлов и сочленений. И без энергии она просто облепляет все его подвижные части как закаменевшая смола. Поэтому, прежде чем трогаться с места, надо выждать не менее пяти минут, трижды за этот период дернув за синий рычаг или два других рычага, что дублировали его функцию и были расположены в основном салоне машины.

Эти знания приводят к следующему грустному выводу – вот так просто выбежать, впрыгнуть в «непрогретую» машину и поскорее убраться от опасности просто не получится. Чтобы избежать подобного и не оказаться в опасной зоне без возможности ее покинуть, в инструкции настоятельно рекомендовалось в любых вылазках оставлять в машине дежурного водителя или хотя бы «живую батарейку». На картинке был нарисован скучающий парень с книгой на коленях и рукой на рычаге – сидит в салоне, пьет кофеек, ждет возращения основной бригады исследователей и не забывает поддерживать машину в «горячем» состоянии. Хотя это не так уж и трудно – спустя какое-то количество первых нажатий – еще не разобрался какое конкретно – рычаги перейдут в состоянии «запертости» как на крестах и доступными будут становиться только при необходимости. Тоже разумно – если передуть резиновый шарик, то он просто лопнет.

Подняв рычаг, я убрал опустевшую банку и поместил на ее место полную. Вдавил рычаг и опять замер, дожидаясь, когда «каменная» смазка перейдет в жидкую форму и всосется в прозрачный бак. На меня снова накатил приступ, и опять я сравнил себя с аббатом Фариа, пока висел на рычаге, радуясь, что все случилось именно в этот момент.

Чуть придя в себя, вернулся к инструкциям.

Поломки.

Вот одна из самых страшных угроз. Вездеход сложнее тюремного креста – у него больше подвижных частей, многие из которых к тому же находятся снаружи и взаимодействуют с внешней средой. Все это повышает скорость и степень износа. А особо крупные снежные медведи обладают такой силой, что вполне могут что-то сотворить даже с выглядящими несокрушимыми стальными гусеницами.

Ну…

Инструкция относилась к поломкам… оптимистично-фаталистично, я бы сказал.

Первый раздел был веселым – там описывались рядовые нештатные ситуации, которые можно было решить силами экипажа. Открыть один лючок, проверить второй, прочистить тот канал, открутить вентиль, перейти на резервный энергорычаг в случае поломки основного. Как заменить лампу фонаря, как правильно выдрать из траков застрявшую там серьезную помеху – и с помощью какого штатного инструментария.

А вот второй раздел был куда печальней – там просто описывалось поведение вездехода при таких-то и таких-то ситуациях, а затем следовал один и тот же совет – одеться, снарядиться, накинуть на плечи рюкзаки, связаться воедино, взять оружие наизготовку и покинуть машину. Домой пешком. Потому что в полевых условиях такую поломку не исправить. И в каждом из таких случаев экраны в кабине загорались тревожно-красным. Так что как только кабину зальет багровым светом – пора бежать.

Но оптимизм составителей инструкции радовал. Все сводилось к двум советам.

Поломка такая-то? Не беда! Берем и чиним!

Поломка такая-то? Не беда! Руки в ноги – и валим!

Третий раздел я пока особо не изучал, но там было немало информации об оказании первой помощи тем бедолагам, кто попадут под струю кипящей красной смазки. И судя по гримасам закапываемых в снег страдальцев, это будет невероятная боль. Хотя неудивительно – кипящее масло это жуть.

В четвертый раздел я едва заглянул – и первое, что увидел, так это явно какую-то энергопушку, что установлена на крыше вездехода. У меня такой не было. Найдется ли она где-нибудь в гараже? Судя по размерам – вряд ли. Но я поищу. Я обязательно поищу…

Закончив с загрузкой смазки во внутренние системы, я закинул пустые банки в салон и… бодро похромал с тележкой обратно к складу. В голове уже крутились схемы загрузки салона, и я уже знал, что пока не опустошу весь найденный склад и не перегружу его в вездеход, я другими делами заниматься не стану. Спохватившись – голова еще чуток тупит после электроудара – вернулся обратно и дернул за синий рычаг. Машина должна оставаться «горячей».

Таская банку за банкой, я размышлял о разном, но только не о постороннем – не позволял себе сбиться с мысленного курса. Все мои мысли были посвящены машине.

Как много смазки жрет?

Каковая максимальная скорость?

Как быстро странная смазка снова кристаллизуется, если закончится запас энергии?

Вопросов в голове крутилась уйма, и большую их часть я записал на отдельном листе, выуженном из собственной сумки.

Пока голова думала – тело работало. Приступы болезненности никуда не делись, но становились все реже и слабее. Организм работал как часы – сказывались часы тренировок. Ну и сама ситуация заставляла быть максимально собранным.

Закончив со смазкой – двадцать три банки – я занялся контейнерами, осторожно загружая и перевозя их к вездеходу, где и оставлял рядом с пока закрытым основным задним люком. Я увезу отсюда все, что можно увезти. Закончу со складом, загружу все в салон, затем наспех перекушу и продолжу мародерствовать уже в основных помещениях. Надо спешить – я пока здесь, а голова уже там, в ледяных стылых пустошах, на пути обратно к Бункеру и к Апостолу.

Трудись, Охотник. Трудись…

Мне удалось сорвать джекпот и выжить. Осталось суметь воспользоваться плодами победы…

Глава 2

Глава вторая

Джекпот…

Выигрыш.

Преимущество.

Да. Именно оно – его величество преимущество, что порой оказывается решающим фактором. Всю его невероятную силу я не раз ощущал на собственной шкуре – особенно в начале своего тогда еще интересного мне самому и увлекательного пути к богатству и статусу. Не счесть, сколько раз мне предпочитали другого компаньона в том или ином бизнес-начинании. Почему выбирали другого? Потому что у него уже были давние связи с важными лицами отрасли, к примеру. Или он мог инвестировать больше. Или он просто от рождения обладал такой харизматичной внешностью, что сразу к себе располагал.

Преимущество… маленькое или большое, но преимущество.

Настоящий дар божий.

Но ровно до тех пор, пока ты не расслабляешься, считая, что благодаря своему козырю недосягаем для соперников. Это я тоже видел не раз. Харизматичный и улыбчивый спустя пару месяцев вылетал из проекта, и я занимал его место. Тот, кто имел связи, вдруг разом утрачивал их, когда покровитель умирал от сердечного удара или просто терял элитную должность. У богатого заканчивались активы, а новых он не создал. И их место опять же занимал я – молчаливый, сосредоточенный, бодрый и постоянно развивающийся. В те дни я не давал себе поблажек, и с каждым прошедшим месяцем становилось все меньше тех, кто мог конкурировать со мной на равных. В те дни я четко знал, в чем мое невеликое тогда еще преимущество, и каждый день буквально выворачивал себя наизнанку в попытке укрепить сильные стороны и ликвидировать слабые.

А ведь тот, кто со связями, мог за эти месяцы наладить еще немало полезных отношений, ведь все мы знаем, что рука руку моет, свой своему брат, кум и сват. Харизматичный улыбака мог бы набраться реального делового опыта, тоже наладить контакты… но нет. Все они расслабились, пустили дела на самотек и поплатились за это. Я же себе такого не позволял и потому преуспел.

Преимущество – это козырь. Но как я убедился на примере других, преимущество может превратиться в твою ахиллесову пяту, если начнешь на него полагаться слишком уж сильно, ослабляя другие направления.

Вот и мой новый стальной конь… или скорее бык… это огромное преимущество.

Сидя за рычагами простейшего управления – с базой справится и ребенок после нескольких минут изучения – наслаждаясь ровным теплом, не переживая о возможном пикирующем ударе крылатого червя, откинувшись в удобном водительском кресле, я… злился на себя и на вездеход.

Мне сейчас так хорошо, что это очень нехорошо.

По-другому и не сказать.

Мой настроенный на самое плохое мозг прямо сейчас старательно показывал перед мысленным взором все то страшное, что вскоре со мной обязательно произойдет. Обязательно случится! И я верил этим картинкам. Я считал их своим четко очерченным будущим.

И насмотревшись уже на свое мрачное будущее, я не покинул чертов вездеход и не ушел в пургу, оставив технику за спиной, только по одной причине – будущее, в отличие от прошлого, можно изменить.

Поэтому я, двигаясь с максимально медленной пока скоростью, чтобы привыкнуть к машине, сидел за рычагами и спокойно наблюдал за собственными максимально плохими пророчествами, сулящими мне страшную кончину.

Вот я, отвыкнув от суровых погодных реалий, зато привыкнув к ровному полу вездехода, выхожу, наступаю на трещину и проваливаюсь на глубину метров в десять. Я погибаю от открытых ран и переломов. Или выживаю… может, я без единой царапинки – посчастливилось упасть на пышный сугроб. Вездеход прямо надо мной, но я не в силах выбраться – все снаряжение внутри салона – и, абсолютный целый, но медленно замерзающий, мечусь по дну дышащей морозом трещины, пытаясь выбраться. Вскоре я теряя последние остатки сил и умираю, неотрывно глядя в столь близкое серое небо. Густой снег медленно падает на мое остывающее лицо и уже не тает…

Вот я, привыкнув к ложной безопасности, делаю буквально пару шагов из вездехода, и на меня беззвучной смертоносной тенью падает крылатый червь. Удар… и меня, обмякшего, со сломанной шеей и пробитым черепом, но еще живого, уносят в небо. Последнее, что я вижу – свои болтающиеся отнявшиеся ноги, мотающиеся кисти рук и летящие вниз темные капли моей замерзающей крови.

Вот я открываю задний люк, чтобы не мучиться спрыгиванием и забиранием обратно на высокие траки. И на меня тут же прыгает скрывавшийся в сугробе огромный медведь. Удар страшных когтистых лап… и с развороченной грудью и выпотрошенным животом я заваливаюсь на спину. Медведь нависает надо мной, но я даже не тянусь за рукоятью копья – я уже успел увидеть свои раны и понять, что мне не выжить. Лучше уж пусть побыстрее сожрет… Медвежьи челюсти смыкаются на моем лице и резко дергают голову вверх. Треск плоти… зрение и сознание милосердно тухнут…

Вот я со всеми предосторожностями покидаю сломавшийся вездеход с горящими в кокпите багровыми экранами. Я прекрасно снаряжен, я вооружен и знаю кратчайший путь к Бункеру. Я отправляюсь в путь, тяня за собой нарты с продуктами и самым ценным. Я полон решимости дойти. Но я отвык, я разучился выживать в снежных пустошах… и где-то на третьем, пятом, десятом или пятнадцатом километре пути я погибаю – от того же крылатого червя, падения в трещину или медвежьих клыков.

Раз за разом мой разум проигрывал передо мной невероятно яркие реалистичные короткометражки с плохим для меня финалом.

Раз за разом передо мной всплывали издевательские буквы «Ты расслабился и погиб, Охотник. Тебя съели, ты разбился, ты замерз»…

И раз за разом я уверенно отвечал сам себе – но я не расслабился. И расслабляться не собираюсь.

Да… не собираюсь.

Пусть это выглядит чистой воды безумием, но сегодняшнюю достаточно морозную ночь я проведу не в теплой машине, а в снежной норе неподалеку от нее. А затем я отправлюсь на охоту и добуду молодого медведя. Поев, втащив куски мяса на крышу машины, я продолжу свой путь. И следующую ночь я опять проведу снаружи, но выйду еще раньше – чтобы для начала заняться долгим внимательным наблюдением за одним очень для меня интересным объектом…

Но это будет потом. Пока же сосредоточусь на делах текущих.

Глядя сквозь бронестекло на едва различимую местность – свет фар я благоразумно выключил – я старательно перебирал в голове все узнанное за последние дни.

За моей спиной битком набитый салон. Я так плотно все уложил от пола до потолка, что палец между предметами добычи может и всунешь, а вот теннисный мяч пропихнуть уже не удастся. Понимая, что мощность машины позволяет многое, я не стеснялся в грабеже. И на крышу немалого всякого закинул – включая мебель. Да, я много чего набрал. Но все мои мысли сейчас касались содержимого одного крайне наглядной плоской коробки со стеклянной прозрачной крышкой.

Я бы назвал ее энтомологической коллекцией, не присутствуй в ней скелет знакомой мне звериной формы. Да и прочие аккуратно закрепленные или пришпиленные останки были мне прекрасно знакомы по большей части – за исключением двух экземпляров. Честно говоря, я оторопел, когда впервые увидел это…

Под толстым стеклом, что крепилось на изящных медных шарнирах и было снабжено небольшой задвижкой, находилось несколько существ. Они были расположены тремя горизонтальными рядами различной длины.

Ряд первый. Снежный червь в прекрасной сохранности. Он же в крылатой форме с раскинутыми и пришпиленными крыльями.

Ряд второй. Странный… я бы сказал, кожаный бурдюк с длинным мясистым «горлом» на одном конце, откуда торчали серые щупальцам с багровыми концами. Следом в том же ряду – прекрасное алое насекомое с тремя парами больших плоских крыльев. Я бы назвал ее бабочкой – чем-то похоже, несмотря на более мелкие крылья и при этом более массивное тело.

Ряд третий. Скелет снежного медведя с предельно раздвинутыми его домкратными лапами, непривычными любому землянину.

Имелся и четвертый ряд, но расположенные там гвоздики пустовали, и – судя по отсутствию мусора и аккуратности – то, что там некогда располагалось, было убрано сознательно.

И все бы хорошо… и все бы логично…

Вот только каждый из пришпиленных под стеклом видов был… крохотных размеров. Червь – обычный по размерам крупный дождевой червь, разве что непривычного цвета и вида. Чуть больше его крылатая взрослая форма. Про кожаный бурдюк и «бабочку» ничего не могу сказать, потому как не сталкивался. А вот медведь… медведь был размером с нашего земного суслика. И, судя по всему, им он прежде здесь и являлся – занимал его биологическую нишу.

Я окончательно в этом убедился, когда просмотрел на том диковинном проекторе обнаруженную рядом с коробкой стеклянную «шайбу» – здешний носитель видеоинформации. На короткой и полной чудесных природных звуков записи поочередно демонстрировались эти же виды в живом состоянии. Летняя теплая пора, зеленая трава, высокие деревья, по рыхлой земле довольно быстро – раз в пять быстрее земных аналогов – ползет стайка червей. Вот они добираются до останков поистине здоровенного жука с множеством лап и начинают вгрызаться в него. Вот над травой ловко парит «стрекоза» – крылатый червь, кидающийся стремительно вниз, ударяющий и подхватывающий вялые комки какой-то тугой слизи, которые я бы назвал моллюсками без раковины – чем-то похожи. А вот из темноты кустарника «выстреливают» две лапы, цепко хватая сразу горсть лакомящихся падалью червей. Рывок… и вместе со схваченными червями перемещается и камера. Становится виден мирный жирный сурок, что, лежа на пузе, наслаждается трапезой. Следующий кадр – на мокром от росы или недавнего дождя полосатом желто-зеленом листе покачивается кожаный бурдюк. Перед ним вяло шевелятся концы частично спрятанных в «горле» щупалец, что похожи на розово-красную массу тех самых подобий моллюсков… На лист беззвучной тенью падает крылатый червь и… оказывается в плену щупалец, что медленно, но неотвратимо втягивают его внутрь ходящего ходуном бурдюка.

Вот так…

Чуть повернув голову, я уставился на вздымающуюся к небесам громаду Столпа, чей приглушенный шепот едва слышно шумел в моем мозгу.

– Два варианта, – хрипло произнес я, с трудом выдавливая слова через саднящее от морозного ожога горло. – Либо мы уменьшились до размера насекомых… а ведь я когда-то мечтал пойти по стопам Карика и Вали… либо же ты постарался… Признавайся, здоровяк… это ведь твоих рук дело?

Гигантизм.

Островной гигантизм. Но тут скорее болезненный гигантизм.

– Да, – кивнул я своему отражению в небольшом зеркале. – Да… Вряд ли мы стали меньше. А вот те виды, что почему-то выжили после того, как здесь все промерзло к чертям… эти виды увеличились в размере в сотни раз. Или в тысячи? Была стрекоза – а стала крылатой тварью, что способна утащить взрослого человека в верхотуру…

Решив, что достаточно поупражнял пострадавшее горло, я продолжил дальше уже мысленно.

До появления Столпа… какая местность здесь была?

Такая же снежная? Или что-то вроде средней широты с достаточно теплым летом и в меру холодной зимой?

Висящие над головой искусственные звезды-спутники, что по моим догадкам постоянно поддерживают здесь отрицательную температуру, фокусируя всю свою мощь на Столпе… они вполне могли кардинально изменить эту часть планеты, превратив ее в аномальную область. А Столп добавил этой аномальности с лихвой. Ведь именно он вроде как породил здесь когда-то жизнь. Это медузоподобное невероятное существо влияет здесь на все подобно магниту… подобно запущенному на полную мощь реактору, порождая мутации. Попавшие в эту область биологические виды в основном вымерли – по большей части из-за мороза. Но влияющий на все здесь Столп мог добавить живучести некоторым особо восприимчивым видам. Они выжили, чуток изменились внешне и резко выросли. Так ранее безобидные для людей насекомые и обычнейший плотоядный «суслик» стали главной угрозой для обитающих здесь людей.

Гигантизм…

Но на нас он так не влияет – я опять же про людей.

Потерев лихорадочно лоб, подавив желание нырнуть за записями в сумку, я продолжил размышлять, не забывая глядеть на плывущую навстречу полускрытую туманом и снегопадом местность.

Гигантизм…

Нас он не коснулся. Тут хватает высоких стариков, но их рост во вполне обычных рамках. Никаких гигантов не встречал. Даже среди здесь рожденных людей – тех добрых, улыбчивых и чуток отсталых бедолаг, что помогают разносить похлебку по Центру и Холлу. Они – главный показатель. Вся их жизнь – с зарождения в материнской утробе – протекала здесь. И у них вполне обычный рост, вполне обычное телосложение.

Это что-то говорит?

Да. Это говорит о многом. Факт. Я не ученый, но все же прочел немало «легконаучного» чтива для расширения кругозора и повышения эрудированности. Каюсь, что делал это в первую очередь для того, чтобы среди интеллектуальной части моего круга общения не прослыть туповатым кретином, что думает лишь о деньгах. В наше время немодно быть Шерлоком Холмсом, что предпочитал держать в своей памяти только профессионально полезную информацию. В наше время надо знать обо всем понемногу.

Гигантизм рождается в голове. Верно? Ведь именно расположенный в мозгу гипофиз шлет гормоны роста телу, которое реагирует на эти гормональные приказы, начиная либо чрезмерно расти, либо наоборот – недобирая в размерах и становясь карликом. Так? Не уверен… я могу полагаться лишь на сведения в собственной голове, в интернет за информацией уже не нырнуть. Но при случае расспрошу население Холла и Центра. Но предположим, что все именно так и хотя бы какая-то часть процессов, порождающих подобные изменения, зарождается в мозгу. Хотя вряд ли у насекомых есть гипофиз… или есть? Не знаю… Но… я сейчас думаю не о насекомых и даже не о зверях. Я думаю о людях – о здешних людях.

Они-то ведь оказались крайне подвержены порождаемым Столпом странным, если не сказать потусторонним возмущениям.

Столп сводил их с ума. Столп воздействовал на их мозг. Воздействовал так сильно, что либо убивал, либо сводил с ума, а порой и брал под свой полный контроль. Это привело к тому, что пленители Столпа предпочти убраться отсюда куда подальше, начав забрасывать в здешние края работяг-сидельцев с других планет.

Но я это уже знал. Мы менее подвержены – но все же подвержены. И тут все индивидуально, хотя без надежного прикрытия из камня и металла Столп все равно доберется до твоего разума.

Какова полученная мной полезная информация? Что из реально важного я узнал?

Чуть подумав, я усмехнулся и осторожно покачал побаливающей головой. Я не узнал ничего важного.

Да, эта информация чуток ошеломляет – мы погибаем от лап и клыков обычных мутировавших насекомых, что раньше ползали под травкой и порхали над цветочками. А самый страшный монстр – огромный снежный медведь – был обычным… странным мелким зверьком. Хотя за первенство в рейтинге самых крутых убийц с ним успешно конкурирует здешний дракон – летающий червь, он же бывшая стрекоза. Но эта информация не дает мне ничего особо полезного. Надо копать дальше. Надеюсь, что собранные мною трофеи помогут открыть хотя бы часть тайн.

А еще меня очень интересовал кожаный горластый бурдюк с мерзкими щупальцами. И бабочка… и пустующий четвертый ряд, где остались красоваться только гвоздики…

Проклятье… объект «Красный Круг», похоже, породил во мне парочку пока крохотных, но активно развивающихся фобий…

***

Лежа в снежном укрытии, я ждал третий час. Драгоценное время утекало, обо мне уже наверняка сильно беспокоились в Бункере – пропал Охотник! – а кто-то из самых мрачных уже озвучил версию, что, мол, наверняка добытчика нашего медведь загрыз. Апостол Андрей тоже наверняка места себе не находит, мотается нервно по своему комфортному и считай, что робинзоновскому жилищу. Все эти мысли лениво крутились в моей голове подобно кружащемуся снегу и не оказывали никакого влияния на мои поступки. Я продолжал лежать. Продолжал всматриваться в снежное вздутие в нижней части склона одного из многочисленных холмов, заодно вспоминая, как это было…

Отказавшийся приближаться к стылой земле угнанный нами тюремный крест дрожал всей своей каменной тушей, то и дело задирая самостоятельно тупорылый нос, будто ожил и в страхе пытался вернуться в родные облака. Решение пришло моментально, когда я увидел проплывающую в стороне вершину высокого холма. Предупреждающий крик Шерифу и Красному Арни, доворот тяжелой машины и… удар… В темное небо взметнулись снежные гейзеры, снеся белоснежную вершину, крест загрохотал, металлически застонал животом и, завалившись наконец-то, подобно обреченному киту подпрыгнул последний раз и рухнул, понесшись вниз по склону и собирая перед собой снежную массу….

Да… так мы оказались на этой мрачной земле, покинув не менее мрачные слои воздушной тюрьмы…

Убедившись, что не происходит вообще ничего, я всмотрелся в облака над головой, не вставая, натянул на плечи достаточно легкий рюкзак с защитным козырьком. Выполз из тесной норы и для начала спустился к стоящему между ледяными глыбами вездеходу – чтобы дернуть резервный энергорычаг. Машине остывать нельзя. Пусть кипит красная смазка. Взяв лопату, я буднично, уже не скрываясь, потопал на снегоступах к снежному вздутию. Действуя размеренно и спокойно, вырезал широкие ступени, отбрасывая комки в сторону, чтобы не создавать внизу снежную кашу. Добравшись до верха, осмотрелся, нашел нужное место и принялся копать тоннель, пробиваясь к своей тюремной келье. Буквально ввинтившись внутрь, добравшись до внешнего кирпичного слоя, я невольно замер в легком иррациональном страхе, наблюдая за вырывающимися изо рта облачками пара.

Страшно возвращаться в тюремную камеру…

Снова это безумное и глупое якобы предчувствие – как только окажусь внутри, крест оживет. Тяжелая машина вздрогнет, шевельнется в своей могиле и, пробив ее снежный свод, поднимется в небо, унося меня с собой. С трудом удержавшись от троекратного «тьфу» в левое плечо, я продолжил пробивать себе путь, и вскоре снег передо мной провалился, открывая такую знакомую стылую темноту, что своим злым дыханием обжигала неприкрытые участки лица…

Нанеся еще один удар лопатой и чуть расширив путь, я заклинил ее снаружи, привязал к черенку веревку, закинув второй конец внутрь. Тут можно и без этого, но лучше иметь под рукой путеводную веревку. Поняв, что почему-то опять медлю, зло рыкнул на себя и ногами вперед скользнул внутрь, одновременно зажигая фонарик…

Разбившийся тюремный крест я покинул через полчаса, успев за это время забрать все, что там оставалось, а заодно осмотреть каждый почти родной уголок. Опять иррациональность – я сожалел, что все здесь разбито и приведено в негодность, я жалел, что моя тюремная нора лишилась света и тепла…

Выбравшись, вытянув за собой на веревке добычу, я по ступеням торопливо потащил ее к вездеходу, не забывая поглядывать в небо и по сторонам. Огромного медведя, что втаскивал себя по склону соседнего холма, я увидел сразу – трудно не разглядеть этого гиганта, что был больше похож на выползшего на лед морского обитателя, чем на сухопутное создание. Страшная голова раскачивалась из стороны в сторону, в вечную ночь рвался долгий постанывающий рык – медведь был голоден и выражал свое недовольство. Охотиться на такого гиганта с рогатиной и копьями… я не рискну. Хотя в голове тут же родилась глупая детская фантазия – улыбающийся я вездеходом подтаскиваю к Бункеру огромную медвежью тушу и с непринужденной улыбкой извечного победителя принимаю заслуженные аплодисменты и стакан крепкого сладкого чая.

Захода в вездеход, я смеялся и качал головой – похоже, живущий в каждом из мужиков хвастливый и охочий до похвал мальчишка не исчезнет до самой смерти. Затащив все внутрь и разместив уже не в загроможденном салоне, а в кабине за креслами, я покосился на лежащий поверх зеленоватого резинового костюма медный шлем с залитыми изнутри черной кровью оконцами. В кресте остался лежать нагой труп Чертура – того, что навестил меня так невовремя и попытался убить за то, что я не проявлял смирения и продолжал дергать третий рычаг – оружейную гашетку.

У меня было желание вытащить и замороженный труп, но не рубя его на куски такое не проделать – не успев даже подгнить, вволю накатавшись по полу во время аварийной посадки, он замерз в нелепой позе с раскинутыми конечностями. Костюм пришлось срезать, шлем я содрал целиком.

Я уже закрывал дверь в салоне – к стене рядом прислонено короткое копье с перекладиной, а в моей левой руке нож, наружу голову не высовываю – когда заметил еще одно знакомое движение в снежном сумраке. Вглядевшись, убедился, что не ошибся, и, с глубоким вздохом напялив поглубже шапку, сгребя оружие и глянув наверху, шагнул на высокую гусеницу, а затем тяжело спрыгнул в снег. Ни о чем не подозревающий небольшой медведь пугливо обнюхивал глубокий желоб, оставленный его куда более крупным собратом. Моего приближения он не ощутил до самого конца, и лезвие копья глубоко вошло точно в область как раз открывшейся левой подмышки. Вскинувшийся зверь с ревом изрыгнул фонтан едкой белой слизи, я поспешно сделал шаг назад, налегая на короткое древко и расширяя рану. И тут же снова налег на рогатину, вбивая ее поглубже… Зверь рухнул на снег, рефлекторно вбивая до предела удлинившиеся лапы в матерый сугроб, со звоном ломая прикрывающий его ледяной панцирь…

Еще через полчаса вездеход уже катил прочь от места охоты, обогнув кишащую шипастыми снежными червями зону – я и так уже задумывался над тем, что наверняка стальные гусеницы подавили немало этих прячущихся под снежком тварей, напитавшись аммиачным запахом их крови. Кровь червей – лучшая приманка для медведей. Так что лучше не мазать себя этим… мерзким пахучим шоколадом.

Следующий пункт назначения наполнял меня предвкушением… нормальная еда, горячий чай, отдых…

А пока что я медленно жевал длинную и широкую полоску сырого медвежьего мяса, постепенно втягивая волокнистую ленту в себя. Нельзя отвыкать от реалий здешних мест. Нельзя… нельзя…

***

– Живой! – уже, наверное, раз в десятый повторил хлопочущий вокруг меня Апостол Андрей. – Живой, мать твою! Живой!

– Живой, – какой уж раз ответил и я, стащив наконец свитер и прислонившись плечом к теплой стене. – Ох…

– Лицо твое…

– Страшное?

– Да уж прелестями телесными душу не греет… в тебя будто снежками ледяными кидали. Давай мыться и греться! А я пока к столу все приготовлю… Живой, чертяка! Живой!

– Живой… – кивнул я, потягиваясь всем своим усталым до последней клеточки телом. – Живой…

– Сначала чай и еда, а потом уже мои жадные расспросы. Каждую мелочь выведаю! Как же я испереживался – ровно баба пугливая. А как не переживать при таком разе?

– Все хорошо, – вздохнул я. – Все хорошо. Ох… надо же тяжести потаскать… на турнике повисеть…

– Спятил?! – в радостном голосе Апостола появились удивленные и злые нотки. – А надорваться не боишься?

– Я чуток совсем, – улыбнулся я, уже топая в «спортивный уголок» и на ходу разминая плечи. – Дело даже не в тренировке, Андрей. Дело в… что-то в голову ничего не идет умного…

– Дело в упертости твоей! Хотя, может, потому ты и Охотник…

– Дело во мне, – согласился я и с вырвавшимся наружу скулящим позевыванием начал приседать. – Дело в моей упертости…. Я мяса свежего притащил кусман!

– Да видел уже… сковороду уже разогреваю. Сейчас ты живо прибежишь на запах жарящегося жирка…

Сглотнув невольно набежавшую голодную слюну, я улыбнулся и продолжил приседать. Сорок семь, сорок восемь, сорок девять…

– А чего так инея на тебе маловато было? – удивился вслух Апостол – Я сразу не приметил, а теперь вот удивляюсь – чего ты такой не заиндевелый?

– А чего там индеветь, если я, считай, вплотную к тебе на машине подъехал? Салон теплый, в свитерке одном ехал. А как наружу вышел, так там всего-то делов – холм обогнуть и подняться.

– Ну да… Это понятно… СТОП! – на кухонке звякнула сковорода, еще через пару секунд Апостол уже стоял рядом и тряс меня за плечи: – На чем, говоришь, подъехал вплотную?! Салон теплый?!

– Гусеничный вездеход. Рычажный. В общем, все как у тебя, только ездить можно.

– Вот черт! И где он?! Глянуть бы!

– Покажу, – кивнул я и, помрачнев, положил руку на стариковское плечо: – Андрей…

– Ась? – машинально отозвался тот, продолжая изумленно крутить головой.

– Я Ахава Гарпунера убил… – просто сказал я. – Ты уж извини… пришлось…

– Ох… – вырвалось у Андрея, и он начал медленно оседать.

Ухватив его поперек туловища, крякнул – тяжел старик! – потащил к табурету, но он уже ожил, твердо встал на ноги, успокаивающе улыбнулся, выворачиваясь из моей хватки:

– Все хорошо, Охотник. Все хорошо. Да и не Ахав это был уже. Кто-то другой…

– Никто, – качнул я головой, облегченно выдыхая. – Никто другой, Андрей. Там… просто оболочка с дистанционным управлением, как по мне.

– Мудреные слова говоришь… – хмыкнул Апостол и все же уселся, явно не доверяя вдруг ослабшим ногам. – Но я понял. Столп?

– Он самый, – кивнул я и вернулся к приседаниям, с огромным удовольствием напрягая идеально слушающиеся ноги, что полностью восстановились за время отлеживания и возвращения назад в теплом салоне вездехода. – Он управляет ими. И не только Ахавом. Я наткнулся на что-то вроде капитального, но в целом полевого исследовательского центра. Ученые и вооруженная охрана, пункт защищен слоем стали и бетона. Казалось бы, что может пойти не так?

– Но?

– Столп захватил одного из… – ответил я, поднимаясь. – Ох… сто десять… – выждав несколько секунд, я продолжил приседать и говорить: – Захватил вооруженного охранника. И тот, войдя внутрь, устроил настоящую бойню. Кому-то удалось эвакуироваться, кто-то погиб на месте, еще парочка умирала долго – они заперлись в бронированном боксе и попросту умерли от жажды или холода.

– Ну и страсти ты рассказываешь… и так спокойно, – подивился Апостол, явно разрывающийся как от желания задать больше вопросов, так и от желания сидеть и просто слушать удивительные новости. Вспомнив о сковороде, он вскочил и заторопился к плите: – Тебе жирка побольше поджаристого?

– Побольше, – улыбнулся я.

– А с лицом твоим что?

– О… – я осторожно коснулся продолжающих болеть ран на лице, что уже не были столь воспалены, но выглядели не слишком приятно. – Давай-ка я по порядку с самого начала.

– А давай. И про машину! Про машину расскажи. А потом и покажи…

Рассказывать и показывать я завершил только через два часа. И эти часы были самым теплым, добрым и спокойным временем за все прошлые дни. Уютное логово Апостола казалось чем-то несокрушимым и самым защищенным местом. Чувство ложное, я это понимал, но позволил перенапряженному мозгу ненадолго поверить в эту ложь. И это позволило мне окончательно расслабить каждую мышцу израненного тела. А если посчитать все это вместе с тренировкой, горячем чаем, солидным куском жареного мяса и последовавшим сном на три спокойных долгих часа… можно смело сказать, что я побывал в раю – пусть ненадолго, но побывал.

Когда я проснулся, глубоко задумавшийся Андрей продолжал сидеть за убранным столом, подпирая голову одной рукой, а второй аккуратно вписывая мелкие слова в небольшой листок драгоценной бумаги. Старик уже знал, куда я направлюсь дальше, и неторопливо писал письма. Он ничего не говорил, а я не спрашивал, но все равно было ясно, насколько великой радостью для Апостола служит эта его завязавшаяся переписка с обитателями Бункера.

Еще час я потратил на столь же неспешные вдумчивые сборы, тщательно собирая рюкзак и заполняя нарты. Нагрузившись избранной добычей, остальное я оставил в вездеходе, после чего попрощался ненадолго со стариком и ходко побежал к Бункеру, волоча за собой нарты. Подкатывать на гусеничной машине я не собирался. За такое ценное имущество убивают без малейших раздумий и сожалений. Центр не упустит своего шанса заполучить средство передвижение – и я их даже не осуждал. В подобном месте… выживают, а не живут. Когда будущее столь же серо и туманно, как и настоящее, поневоле отбросишь этические кодексы и вооружишься древним правилом наших далеких предков – ешь или будешь съеденным.

Глава 3

Глава третья

Первое, что я услышал, войдя в Холл, так это дружное и почти что ревущее:

– ЖИВО-О-О-ОЙ!

Я невольно вздрогнул, закрутил в недоумении головой и только через пару секунд понял, что обращались именно ко мне. Затем пришлось мысленно шикнуть на себя, чтобы инстинктивно не попятиться от торопящихся ко мне десятков стариков. Женщины, мужчины, седые, согбенные, семенящие и хромающие, закутанные в обноски, все как один радостные, тянущие ко мне руки. А вон знакомая старушка торопливо черпает кипяток из котла, во второй руке дрожит фарфоровый чайничек с цветами – великая здесь редкость и ценность. Она торопится заварить для меня чай – в особой отдельной посудине. А вон и у котлов с бульоном растерянно замер старик-повар – явно нечем ему меня угостить, или просто еще не сварился мясной суп.

– Здравствуйте вам, люди добрые, – широко улыбнулся я, вдыхая воздух Бункера полной грудью. – Здравствуйте.

В следующий миг меня накрыла людская волна. Меня затрясли, затеребили за одежду, вцепились в руки и плечи.

– Живой!

– Живой!

– Охотник наш вернулся!

– Слава Богу!

– Как же мы молились! Дни и ночи напролет!

– Сподобил Господь! Вернул нам кормильца!

Я попытался выдохнуть… и не смог… замер, вглядываясь в эти невероятные лица, на которых глубоко отпечатались все тяготы их долгих и – чего уж греха таить – безрадостных жизней. Они не замечали, но они плакали – как старики, так и старухи, эти закаленные морозом и вечным страхом внезапной смерти суровые люди, что жили в вонючем предбаннике Бункера. Они, черствые, привыкшие ко всему, не ждущие от жизни никаких подарков, никого не привечающие… они плакали. У меня в груди будто лопнуло что-то, и лишь огромным усилием воли я не начал вдруг бормотать что-то глупое и ненужно. От меня сейчас не ждали слов. Вообще ничего от меня не ждали – они просто были рады моему возвращению. Пусть кормилец и с пустыми руками – но вернулся.

Хотя почему с пустыми?

Выждав пару минут, я прокашлялся погромче и, деликатно раздвинув образовавшееся вокруг меня плотное живое кольцо, нагнулся над нартами, дернул за пару веревок и сбросил на пол тушку медвежонка – килограмм шестьдесят, не больше. Хотя этот дополнительный вес мне удалось допереть на нартах уже с трудом – сказывались боль и усталость в перегруженных тренировкой ногах. Но я не мясо хотел показать. Нет. Наклоняясь и выпрямляясь, я коротко и без всякого пафоса демонстрировал доставаемые предметы, тут же передавая их окружившим меня «буграм». Говорить я старался строго по делу, чтобы поскорее убрать обуявшее меня теплое радостное смущение.

– Скамья металлическая, но не сталь, что-то полегче. Прочная. Складные ножки. Вот три штуки такие. Большие, а почти ничего не весят!

Скамейки тут же проплыли над головами и исчезли за спинами, послышались щелчки раскрываемых и встающих на место ножек. Скамейки эти я отыскал в гараже – они явно предназначались для удобства полевых исследователей, судя по еще нескольким находкам.

– Два стола раскладных. По весу чуть больше скамеек.

Столы со странными вмятинами в крышках – вроде как под ноут, если мерить нашими мерками – уплыли туда же.

– Икебаны, – широко улыбнулся, зная, как это порадует стариков. – Три штуки. Любуйтесь на здоровье. Пусть замороженный, но вроде как садик.

– Радость то какая!

– Цветов радужных в жизни нашей серой прибыло!

– Михайловна! Михайловна! Погоди ты умирать, сползай с кровати – глянь на цветы морозные! Такие красивые! Глянь иди! Хватит кашлять! Хоть одним глазком да глянь перед смертью, сердешная моя…

– Может и отступит смертушка-то! – подхватил кто-то из стариков тоненьким надтреснутым голоском.

– Посуда разная, – продолжал я. – Удобная и практичная.

Передав кружки, тарелки и ложки, не забыл и про то, что сам я нарек бы огромными хрустальными пепельницами ну или конфетницами. Хотя странные овальные посудины со слишком низкими бортами могли служить чем угодно для неизвестных нам хозяев этого мира – может, даже плевательницами. Мы найдем им свое применение.

– Звезды, круги, кометы, ромбы и прочее непонятное, – развел я руками после того, как вручил протолкавшемуся монастырскому настоятелю Тихону еще одну «конфетницу», доверху засыпанную будто из листа тонкой стали вырезанными различными фигурками.

– И что же это такое удивительное ниспослали нам? – удивленно моргнул он.

– А вот, – засмеялся я, касаясь указательным пальцем лежащей сверху звездочки.

Та тут же зажглась ровным зеленым светом – причем довольно ярким.

– Да откуда же все это? – запоздало охнул кто-то позади, но на него тут же шикнули:

– Тебе какое дело, дурак старый? Иди да поищи в пургу! Может и ты найдешь!

– Да я так… к слову… от удивления обуявшего…

– Обуявшего… излишне любопытный ты, Толик!

– Это украшения, – повторил я, не став пояснять, что обнаружил эти штуковины, заткнутыми там и сям в жилых и спальных помещениях.

Какими бы злобными или прагматичными не были хозяева планеты, им все же хотелось иллюзии света и тепла внутри их исследовательского бункера, что был больше похож на казарму. Я насобирал таких штукенций больше пятидесяти штук. Из них пяток оставил себе – на всякий. Еще пять досталось обрадовавшемуся как ребенок Апостолу. Остальные вот ушли – и уже по одной штучке поплыли по дрожащим рукам.

– Мне! Мне не досталось! – в голос заплакала закутанная старушка, опускаясь на пол.

И столько горя было в ее лице, что я торопливо расстегнул меховую куртку, порылся в кармане и вложил в ее ладонь пару засветившихся фигурок. Вслух же, раздавая наугад последние три, погромче произнес:

– Принесу и еще! А те, кому досталось – не жадничайте, показывайте и другим!

Но сразу было ясно – будут жадничать. Вон как прячут поспешно по карманам. И я не могу их винить – такова уж здешняя жизнь, что только-только начала меняться к лучшему.

Чтобы разрядить обстановку – очень уж сильным было огорчение на лицах тех, кому не досталось – я поспешно принялся вытаскивать и отдавать остальное. Еще одна «икебана», причем большая, занявшая немало драгоценного места в нартах. Ворох безразмерных запашных… халатов… ну или кимоно… не знаю… слишком уж странный у них был крой. Но халаты теплые, длинные, разноцветные – найдены мной целым ворохом в одном из контейнеров, что были в гараже. Похоже, привезли на радость исследователям разноцветную одежку, но распаковать не успели – случилась бойня и эвакуация. Дальше пошли тапочки, носки, шарфы, варежки и даже мужское нижнее белье. Мне было жалко пихать в нарты этот ширпотреб, но… вот сейчас я ничуть не жалел о своем решение – радость жителей Холла того стоила. Хотя пока они ничего не получили – уже оценившие ситуацию после того, как кому-то не досталось «звездочек», и успевшие даже разнять пару неумелых драк, «бугры» поспешно забрали всю одежду, выложили на стол и начали орать, чтобы никто даже близко не подходил – будет вам розыгрыш!

Если точнее, Федорович сказал следующее: «Будет вещевая лотерея, так вас перетак, чертово вы жадное старичье!». А потом добавил, что если кому не то что хотелось выпадет – его проблемы. Пусть выменивает желаемое, и вообще – даренному коню под хвост не смотрят.

Пяток толстых теплых жилетов с множеством карманов я тоже отдал Федоровичу, успев один отделить и передать его Тихону. Тут уже я действовал, конечно, чуток эгоистично, желая выделить из общей массы тех, кто помогает мне и волочет на себе дела Холла.

– И мясо, – добавил я, указав на тушку медвежонка. – Метка живая…

– Метка? – удивился Федорович, успевший облачиться в жилет и проверяющий карманы.

– Ковырял кости чьи-то жеванные, – вздохнул я. – Старые уже. Так добыл не только мясо, но еще и пару пачек сигарет. Родопи и Ту-134. Не знаю, какие из них хорошие…

– И те, и те хорошие! – заявил старик, забирая пачки. – Буду выдавать отличившимся поштучно. Ну и сам закурю от переизбытка нервного…

– И я, пожалуй, – хмыкнул я, вспоминая залитые слезами стариковские глаза. – И я…

– Сигаретка, горячий чай и стол в дальнем уголку, – старушка с подносом подошла незаметно, неся на нем полный стакан, и показала налепленную на запястье светящуюся звезду: – Хороша обнова моя? Красная!

– Она ведь от нашей силы горит, – напомнил я, постучав себя пальцем по груди.

– Коли рычаг крестовый старуху не убил, – отмахнулась она и пошла обратно к котлу, – пусть горит звездочка красная. Пусть скуку и тоску разгоняет стариковскую. С возвращением, Охотник. Спасибо, что живой.

– К-хм… вам спасибо, – отозвался я, накидывая край шкуры на оставшееся в нартах добро и берясь за ремни. – Посидим в уголке?

– Посидим, – с готовностью согласились старики.

Тихон не удержался, глянул искоса на нарты.

– Там куски оборудования, – не стал я скрывать. – Для торговли с центровыми нашими. Как они придут – вы уже не обижайтесь…

– Отойдем, – понятливо кивнул Тихон, тоже красующийся в жилете. – Отойдем и мешать не будем. И мне бы сигаретку. Родопи…

– Он еще и выбирает, – проворчал Федорович. – Грешно разборчивым быть, отче!

– Грешник я, – вздохнул настоятель, с благодарностью принимая сигаретку. – Грешен…

– А потом потолковать бы мне с путешественниками нашими. Теми, кто перебраться хочет…

– Луковые? Позовем.

– Вы их так зовете?

– Ну да. Луковые или луковцы.

– Луковианцы же вроде.

– Вот еще мы язык не ломали. Луковые! Позовем их, как скажешь. Ты нам-то хоть расскажешь, откуда богатство такое? Аль секрет великий?

– Кое-что расскажу, – кивнул я, доставая из другого кармана пачку писем. – Почта прибыла.

– Вот это дело! – обрадовался Тихон, забирая пачку и торопливо перебирая сложенные листки. – Где тут мое письмишко? Обсуждали мы одну занятную шахматную партейку…

***

Рассказал я мало. Знал, что рано или поздно все сказанное мной разойдется по всему Бункеру, поэтому заранее продумал каждое слово, а затем обдумал его еще раз – прежде чем поделиться со здешней скучающей общественностью.

Мне не жаль было рассказать об окружающих нас скрытых и заброшенных «чужих» объектах. Да я даже был уверен, что о многих из них знают здешние весовые старожилы. Не может быть, чтобы я первым наткнулся на подобные места. Поэтому речь не о скрытии информации о «Красном Круге» и ему подобных сооружениях, разбросанных меж снежных холмов. Речь о том, чтобы не выдать свои собственные замыслы.

Я по-прежнему хотел оставаться Охотником – крепким мужиком среднего возраста, что старательно добывает мясо, неспешно изучает здешнюю жизнь, пьет мало, говорит мало, в политику и общественные дела особо не лезет. И уж точно я не хотел выдать свои намерения разобраться во всех хитросплетениях сложившейся здесь в буквальном смысле слова патовой ситуации со Столпом.

Короче говоря – я хотел всем дать понять, что случайно наткнулся на заброшенный исследовательский центр. Как это было с Андреем Апостолом. Эту легенду я и озвучил, нагло присвоив себе историю о преследовании раненого медведя, что и вывел меня к холму, в чьей вершине вдруг блеснуло темное стекло…

История получилась занятная, я добавил немало ярких подробностей, чтобы получилась настоящая эпопея с преследованием, где жертва хочет уйти любой ценой, а впавший в азарт преследователь забыл о расстоянии и опасности. И история старикам-слушателям зашла настолько, что потом они, прихватив с собой еще один поразительный «сувенир», разбрелись по огромному залу Холла, где их тут же окружили группки жадных до новостей холловцев.

Переданным им «сувениром» был тот самый плоский ящичек с прозрачной крышкой и пришпиленными мелкими созданиями, что мутировали в здешних кровожадных чудовищ. Я не видел причины скрывать эту информацию. Тем более что среди здешних стариков могут оказаться люди с соответствующим академическим образованием, которые смогут выдвинуть несколько интересных теорий.

Моя находка заставляла серьезно задуматься.

Ясно, что это что-то вроде мутации. Звери изменились не только в размерах – преобразились пасти, глаза, кожный и волосяной покров, они приспособились к здешним суровым погодным условиям, научились жить в глубоком снегу и находить в нем добычу.

И отсюда вопрос – мутация пассивно-естественная? Или это осознанно направленное извне воздействие?

Я не спец, но размышлял так – в зонах наших техногенных катастроф, где происходила утечка жесткой радиации, впоследствии рождалось много мутантов – рыбы, амфибии, млекопитающие. Но там больше нежизнеспособного уродства, чем реальных и тем более полезных мутаций. И там все эти мутационные изменения происходили сами собой, так сказать.

А вот здесь как? Это просто пассивное влияние Столпа? Или же сам Столп все же попытался создать себе что-то вроде… армии? Марионеток?

Я склонялся ко второй версии – Столп сотворил все со здешней фауной специально. Медузоподобный исполин пытался что-то создать намеренно. Эту свою версию я озвучил только Андрею Апостолу, но тот беззлобно рассмеялся и парировал:

– Глупости это! Само собой случилось все. А если и специально страшила наш ледяной что и мудрил… где толк от его начинаний, Охотник? Вот скажи мне – где толк?

– Толк? – переспросил я.

– Он самый. С каждого дела польза должна быть. Ну увеличил он вот здешних червей дождевых и сусликов пугливых. Обратил их в тварей страшенных. И каков результат сей инициативы похвальной? – как любил говаривать мой старый начальник. Черви ползают, медведи тоже ползают, стрекозы кровожадные летают. Все? Вот и весь толк?

– Мы живы, – ответил я и улыбнулся, когда на меня уставился крайне озадаченный Апостол.

Пожевав губами, старательно наморщив лоб, он несколько минут сверлил взглядом содержимое лежащего перед ним плоского ящика с «исходным материалом» для мутаций и, разведя руками, наконец признался:

– Вот не понял я. Мы живы? Это сидельцы которые?

– Верно.

– Да эти твари нас жрут! Знаешь же эти истории мерзкие, Охотник! Отбыл ты чудом весь сорокалетний срок и очутился вдруг в снежной пустоши со всем нажитым добром – если умен был и копить умеешь – и тут раз! И ты в пасти вылезшего из сугроба медведя! Вот и кончилась пенсия! И неудивительно – Столп отплачивает нам за то, что мы жалим его выстрелами из тюремных крестов!

– Нет, – качнул я головой. – Я не согласен. Это не месть.

– Может, он нас так благодарит? – язвительно поинтересовался Апостол и плеснул себе еще немного драгоценной водки.

– Столп нам не благодарен, – опять возразил я.

– Да не томи ты уже старика! Что надумал, пока сюда неспешно добирался?

– Не будь здесь медведей – мы бы все сдохли с голода, – ответил я. – Это наша пищевая база. Медвежье мясо – основа основ. Причем здесь реально замкнутая пищевая цепочка, Андрей. Черви жрут все подряд, включая снежную траву – в самые хреновые, наверное, времена. Медведи жрут червей и неплохо набирают вес на этой биомассе. Мы охотимся на медведей. И получаем жирное калорийное мясо в избытке. Добавь к этому медвежьи теплые шкуры, кости для изготовления рогатин и копий. Еще добавь к мясу побольше травы как салата – и кое-как можно жить.

Полюбовавшись отвисшей челюстью Апостола, я хмыкнул и пожал плечами:

– Это логично.

– Да зачем бы ему нас кормить?!

– Ахав, – коротко ответил я, и Апостол поперхнулся выпитой водкой, закашлявшись и накрыв стол брызгами.

Вскочив, я пару раз хлопнул его по спине – несильно – и снова уселся. Пока Андрей сипло откашливался, я продолжил говорить – больше с самим собой, чем с ним:

– Уже ясно, что Столп не может поработить наше сознание вот так разом по щелчку пальцев. На это требуется время.

– Шепот, – тихо произнес старик.

– Шепот Столпа, – кивнул я. – Да. Он шепчет и шепчет. Каждый из нас годами слышит этот шепот. Но в тюремных крестах мы неплохо защищены от его воздействия. Стальные решетки и двойной слой кирпичей блокируют этот ментальный шум. Те, чья психика похлипше, порой сходят с ума. Другие – вроде тебя – привыкают и не реагируют уже.

– Да и ты держишься.

– Держусь, – согласился я. – Потихоньку привыкаю, хотя порой вздрагиваю при пробуждении.

– Ахав, – старик тоскливо вздохнул.

– Ахав Гарпунер. Он поддался влиянию Столпа и ушел. Поддался не сразу – вот ключевой момент, Андрей. Сколько он пробыл здесь?

– Долго.

– Именно. Но под конец его разум все же дал сбой и позволил себя «утянуть». Ахав куда-то ушел и там… превратился в голый кошмар с энергетическим пульсаром в груди… Кошмар, что способен убивать на расстоянии разрядами электричества и им же способен напитывать снежных червей, что взмывают в небо и сбивают тюремные кресты.

– Так Столп заботится о нас или убивает?

– Столп ненавидит нас. Но я думаю, что мы нужны ему, – улыбнулся я. – Нужны, чтобы превращаться в монстров, подобных Ахаву Гарпунеру. Вот только не с каждым из отбывших срок сидельцев ему так везет. А если и повезет – все равно надо немалое время на «мариновку» мозгов, чтобы очередной старик наконец-то пошел на его зов. То есть мы прямо сейчас подвергаемся массированному психическому воздействию. Мы с тобой тут сидим, водочку пьем, сигаретки курим, беседуем, а наши мозги прямо сейчас держат оборону против шепота Столпа. Гораздо легче тем, кто забился в места, похожие на Бункер – надежное защищенное экранированное убежище. Там они могут спокойно жить до самой тихой смерти, чтобы потом упокоиться на кладбище. Думаю, этот вариант Столп не учел – что изворотливые людишки построят себе защищенные убежища. В любом случае его упор на таких, как ты и я – тех, кто часто выходит наружу, тех, кто бродит по здешним землям.

– И пока он промывает нам мозги колючим снежком…

– Нас надо чем-то кормить. И не обязательно кормить с ложечки – достаточно выпустить в снега медлительных снежных медведей. И мы сами найдем способ завалить зверя. Так было всегда. Испокон веков. Наши предки охотились на мамонтов и носорогов, вооруженные примитивным по нашим сегодняшним меркам оружием. Но мы полностью истребили этих огромных животных. Так что охота на крупных медлительных зверей заложена в нашем коде ДНК.

– Голова сейчас лопнет… что ж за ересь ты такую несешь, Охотник?

– Такая вот гипотеза родилась… пока непроверенная, но я поищу доказательства. Или опровержения.

– Погоди! – Апостол вскинулся, победно взглянул на меня. – Ахав убивал людей!

– Да, – спокойно согласился я.

– Стало быть, он просто обезумевший монстр!

– Нет, – столь же спокойно возразил я. – Его действия вписываются в мою гипотезу.

– Ты вот с умными словами завязывай! Ты мне ответь – Ахав людей убивал?

– Постоянно.

– И тех, кто только срок свой отбыл и по снежку в убежище торопился – тех тоже убивал?

– Да.

– Вот ты и неправ выходишь!

– Нет, – улыбнулся я.

– Тьфу! – разозлился Андрей, поспешно нащупывая мятую пачку сигарет. – Тьфу на тебя! Как нет-то?! Убивал ведь!

– Убивал, – опять кивнул я и поспешно продолжил, чтобы окончательно не вывести старика из себя: – Столп знает нас всех как облупленных, Андрей. Я не о привычках наших сейчас говорю. Он… пойми… мы недооцениваем это… создание. Он начинает исследовать наши разумы сразу же, как только мы оказываемся внутри еще не активированного стылого тюремного креста. Понимаешь? Вот ты сюда попал – и сразу услышал его тихий шепот, что отныне никуда не денется из твоей головы. Ментальный щуп, ментальное воздействие. Столп… он пробует наши мозги на вкус. Оценивает их. И быстро понимает, какой разум поддастся его влиянию, какой может быть поддастся, а какой обладает особо сильной врожденной устойчивостью. Столп каждому из нас ставит свою метку. Вешает видимый только ему ярлык. Он есть у тебя. Есть у меня. Есть у каждого. И этот ярлык видят такие, как Ахав…

– Господи… хочешь сказать, что…

– Да. Когда очередной сиделец попадает сюда, если он встретится с Ахавом, то все может пойти по нескольким сценариям.

– Убьет или пощадит и пройдет мимо? – Андрей жадно подался вперед, его глаза блестели совсем по-молодому, в крепкой руке зажата опустевшая стопка.

– Убьет или заберет с собой, – качнул я головой. – Думаю, основное… рабочее занятие Ахава Гарпунера было в том, чтобы патрулировать свой сектор территории вокруг Столпа. Как только он натыкался на очередного сидельца, то сразу определял его ценность для Столпа. Если ценность нулевая – сиделец погибал. Если ценность имелась – он парализовал его ударом того же тока и уносил с собой.

– Да что ж ты такое говоришь…

– Всегда должен быть смысл, – пожал я плечами. – Иногда он скрыт и его приходится искать. Про Ахава известно очень мало – и про подобных ему. Если бы они проходили мимо, не трогая бесполезных сидельцев – о них бы знал каждый. Так что есть лишь два варианта – смерть или же похищение.

– Твою мать…. Погоди! Погоди! Но зачем убивать? Месть? Он мстит за то, что мы жалили его?

– Может быть, – вздохнул я. – Но тут должна быть и прагматичность, Андрей. На кой черт ему увеличивать в разбросанных здесь убежищах поголовье бесполезных для его целей людей? Ведь каждый из них требует пропитания – а это может однажды привести к истощению пищевой базы. Выбьют всех медведей… и что тогда жрать? А так Ахав убил бесполезного старика и превратил его в корм для медведей и червей…

– Тьфу… мерзость какая…

– Жизнь. Это просто жизнь как есть.

– Ты все равно погоди! Нас же тысячи здесь! И Столп знает каждого?

– Наверняка, – кивнул я. – Наверняка знает. Ярлык повешен на каждого, Андрей. Такова моя версия.

– Так… так… но вот я… я же живу один, Ахав это место знает, может, порой и видел меня, когда я на охоту выходил. Верно?

– Верно.

– И он не тронул меня. Так что получается? Мой ярлык… Столп еще может мои мозги однажды… домариновать до мягкости послушной? И побреду я туда же, куда и Ахав в свое время?

– Возможно, – кивнул я. – Или же в ледяном разуме Ахава Гарпунера еще оставались воспоминания о друге Андрее. И он не тронул тебя.

Шумно выдохнув, Андрей неверной рукой плеснул себе еще немного водки, молча поднял стопку и, чуть подержав ее, так же молча выпил.

Вот и помянули – уже в третий раз, но в этот раз с особым чувством.

– А раз он пытался убить тебя…

– Я, выходит, Столпу бесполезен, – улыбнулся я и упреждающе добавил: – Это пока просто моя версия, Андрей.

– Но может же быть, что ты… это…

– Надумываю и выдумываю? Да. Вполне может быть. Я опираюсь только на предположения без доказательств. Но я знаю, что своим силами Столп освободиться не может – вернее я принял это как основу. Ведь он пленен уже столетия. И пока никуда не делся. И раз так – ему нужна помощь, ему нужны те, кто обладает мобильностью и силой. Те, кто полностью ему послушен. Ему нужны солдаты. Армия. И раз так – их надо откуда-то набирать. Есть лишь один вариант, Андрей.

– Мы…

– Мы, – кивнул я. – Человеческое мясо, заброшенное сюда хозяевами этой планеты. И луковианское мясо… а может и еще кто есть. Так что плененный исполин может рассчитывать только на других пленников этого стылого места.

– Так их много? Таких, как Ахав?

– Понятия не имею. Но я боюсь, Андрей. Я очень боюсь того, что однажды – пусть даже небольшая группа подобных Ахаву чудовищ с энергетическими пульсарами в груди – явится ко входу в Бункер и устроит там ад. Те, кто забился в различные глубокие убежища и недосягаем для воздействия Столпа, должно быть, сильно его раздражают. Будь я на его месте – я бы выжег эти убежища. Для чего? Чтобы не было подобных защищенных мест. Чтобы освободившиеся сидельцы жили в чумах, ярангах или иглу – где ничто не блокирует его зовущий страшный шепот. В местах, которые легко отыскать. Откуда легко забрать. На месте Столпа я бы, может, даже позволил нескольким таким вот поселениям существовать, чтобы по здешнему мирку разошлась информация о их координатах – тогда проще спрогнозировать, куда направится освобожденный сиделец, чтобы вовремя перехватить его. Ведь Ахав бродил не просто так, Андрей. Он бродил здесь не из чувства ностальгии. Просто здесь неподалеку Бункер. И Столп знает это. Он знает, что сюда ведут дорожки многих стариков. И потому послал за ними своего страшного вестника. Кто-то проскочил через эту гребенку, кто-то попал в лапы Ахава Гарпунера или того, кто здесь был до него. Как-то так…

– Знаешь… если все на самом деле так… то вот же подлая он тварь, а!

– Ну… – я задумчиво провел ладонью по волосам. – Не знаю, Андрей. Я его осуждать не могу.

– Как это?! Убивает нас!

– Он пленник, – напомнил я. – И пытается сделать все, чтобы вырваться из этого плена. Ему сгодится любой способ. Прямо сейчас он воздействует на разумы множества сидельцев, одновременно напряженно оценивая свои шансы вырваться с текущим количеством накопленных… солдат…

– Хочешь сказать, что где-то вон там… ближе к Столпу… есть что-то вроде стылой расщелины, где прячутся такие, как Ахав, и ждут своего часа?

– Да, – кивнул я. – Думаю. А еще я думаю, что пока Столп… боится показать свою армию, потому что она не слишком велика. Он предпочитает скрывать своих солдат и терпеливо увеличивает их число, – увидев мрачное лицо Андрея я тихо рассмеялся: – Да ладно тебе. Это просто теория, Андрей. Просто теория. Она ничем не подтверждена. Поэтому я и собираюсь в очередное путешествие.

– В соседнее убежище?

– Да, – кивнул я. – Информация. Где-то она накапливается, где-то распространяется. Но в этом мире плоховато с коммуникациями. Так что придется мне самому скататься в гости и там задать несколько вопросов. Заодно почту отвезу, налажу, так сказать, деловые и торговые отношения… Соберу как можно больше сведений – и будет что обдумывать. Не найду ответов – отправлюсь дальше. Составлю заодно карту здешнего мирка. Продолжу расспрашивать… такие вот у меня пока планы.

– Так может, мне с тобой податься?

– Ну нет, – покачал я головой. – Не ломай мои планы великие.

– Насчет меня?

– Ага. Мне нужен начальник тайного склада, – улыбнулся я. – Не могу же я возить с собой весь запас запчастей, смазки и той добычи, что пока хочу придержать. Когда вернусь из Бункера, планировал создать у тебя под боком глубокий склад…

– Понял тебя, – перебил меня старик. – Сделаем! А я уж прослежу, чтобы склад оставался тайным…

– Вот и договорились, – обрадовался я. – Вот и сладили…

– Так получается, Столп просто ждет своего часа, чтобы нанести удар? Такова твоя… теория?

– А вот это не теория, Андрей, а факт. Не знаю насчет ледяных солдат и их количества, не знаю насчет планов Столпа, но какой сиделец не хочет вырваться на свободу?

– Да уж… с этим точно не поспорить…

***

Едва я закончил перебирать в голове события недавного прошлого и вспоминать планируемое, едва я закурил очередную хорошо размятую сигарету и выпустил струю пахучего дыма в сторону своей «небесной хижины», как послышалось знакомое и веселое:

– Привет, Охотник! С возвращением!

Опустив лицо, я сквозь дым улыбнулся красивой безногой девушке, что шустро катила ко мне на своем кресле.

– Привет, Милена.

– Рада, что ты цел. Да все рады – весь Центр и Замок. Хотя ты нас даже не почтил визитом, так сказать…

– Я еще даже не разделся толком, – легко парировал я хитрый упрек и кивнул в сторону нагруженных нарт: – И даже добычу не разгрузил.

– Мясо и дрова? Это нужное…

– Оборудование иноземное, – перебил я ее, и глаза Милены тут же зажглись нескрываемым интересом.

Следующий ее вопрос был ожидаем:

– А… можно ли…

– Глянуть? Глянуть можно, – улыбнулся я. – Даже потрогать можно. А вот насчет что-то забрать… где там, говоришь, мой дробовик?

– Черт… – развернув кресло, Милена толкнулась к нартам. Меня она, похоже, даже не услышала. – Черт…

Скажи я ей сейчас что-то вроде «Эй, не трогай пока не разрешил», она бы меня даже не услышала. Но я и не собирался ничего говорить. На мой взгляд в нартах не было ничего особо ценного – выбирая то, что привезу в этот раз в Бункер, я действовал интуитивно. Металлические блоки шестеренок, несколько кусков консолей вместе с рычажками и кнопками, два небольших экрана, длинные пуки проводов в диковинной – вроде как бумажной – изоляции с похожей на лаковую пропиткой. Еще там были странные длинные лампы, что чем-то напоминали те, что раньше стояли в старых советских телевизорах. Я боялся их не довезти, поэтому не пожалел тряпок и шкур для укутывания. Все это безногая девчонка, слезшая с кресла и почти упавшая на мои нарты, стащила, развязала и раскутала с удивительной быстротой.

Прихлебывая чай, делая неспешные затяжки табачной сладкой гадостью, я наблюдал, не скрывая своего интереса. Я мысленно отмечал каждый предмет, что побывал в ее руках. Если по моей гипотезе Столп вешал свои «оценочные ярлыки» каждому из попавших в его зону влияния разумных существ – можно ли луковианцев назвать людьми? – то я вешал свои собственные ярлыки на каждый из доставленных и рассматриваемых сейчас Миленой трофеев. Я имел сейчас лишь крайне смутное размытое понятие о предназначении этого оборудования, но это и не играло роли. Мне была интересна ценность трофеев для жителей Замка. Вот что важно. Вот что сыграет свою роль в будущих торговых переговорах. Поэтому наблюдал я внимательно.

Как долго держала в руках?

Вертела? Сразу отложила? Отложила почему? Потому что штука малоценная или же не хочет заострять на особо ценном предмете мое внимание?

Заодно я узнал, что некоторые шестереночные блоки после небольших манипуляций раскладываются как книги, показывая все свои внутренности. И опять я увидел ожидаемое, хотя и странное – на шестеренках, в пазах и за винтами, имелись следы только начавшей оттаивать красной смазки. А вот чего я не ожидал, так этого того, что Милена нацепит на указательный палец левой руки что-то вроде наперстка и им с большим умением будет остатки красной смазки собирать и тут же тем же «вытирающим» движением о край помещать их в крохотную стеклянную баночку.

Красная смазка ценна.

Очень ценна.

Это абсолютная информация.

Красная смазка настолько ценная, что Милена собирает каждый ее оставшиеся меж шестеренок грамм.

Этого я не забуду. Я и сам уже понял, что в здешних технологических реалиях правило «не смажешь – не поедешь» работает даже не на сто, а на все двести процентов. Уверен, что эта красная жидкость присутствует и внутри разбившихся тюремных крестов. Просто она либо остается между кирпичных стенок обшивки, либо же еще горячей утекает на… куда? Да… на стылую землю, где быстро превращается в красный лед. Впитаться в промерзшую землю смазка точно не сможет.

Так… вот и новая внезапная догадка.

Если из таинственного Замка, бункера в бункере, имеется еще один выход наружу, и они устраивают пусть даже изредка экспедиции, то я знаю одну из их приоритетных целей в добыче.

Вслух я не сказал ничего. Зачем?

Я продолжил наблюдать и за следующие полчаса без всяких вопросов узнал куда больше, чем если бы спрашивал что-то и выпытывал. Человеческое лицо всегда что-то говорит тому, кто умеет замечать мелкие детали. Даже непроницаемое бесстрастное лицо скажет многое – на кой черт лепить каменную маску при виде дешевого металлолома? Значит, есть что-то ценное. А когда Милена повернулась ко мне, небрежно накинув на нарты край шкуры, лицо у нее было именно такое – усталое, чуть разочарованное, но в целом без особых эмоций.

– Похлебки? – предложил я.

– Да, – вдруг кивнула она, с легкостью возвращая себя в кресло-каталку. – Немного похлебки, чаю и… сигареткой угости.

– Угощу, – улыбнулся я, отодвигая от стола лишний сейчас стул.

Подъехав к столу, облокотившись о него, она принялась тщательно оттирать пальцы тряпкой, вытащенной из подвешенной к подлокотнику кресла сумки. Затем протерла сами обода и призналась:

– Всюду тащу за собой металлические опилки, пыль и прочую грязь. Ног нету, но повсюду оставляю грязные следы… Смешно, да?

– Ты очень целеустремленная и организованная, – произнес я, протягивая ей сигарету.

– Что-то не уловила…

– Не ищи подоплеки, – ответил я, открывая зажигалку. – Просто наблюдение, что подтвердило то, что я и так знал. Ты очень организованный человек. Ты из тех, кто любое горе уничтожает до предела продуманными и даже идеализированными делами – как важными, так и рутинными.

– Вот как… а бывают идеализированные действия по влажной уборке, например?

– Бывают.

– Тогда я гений уборки…

– И заодно неплохой технарь, что продолжает совершенствовать свои навыки.

– Ты даже не засыпал, а залил меня сладкими комплиментами, Охотник. Ты чего такого хочешь? – глубоко затянувшись, она, как и я совсем недавно, выпустила струю дыма вверх.

– Просто наблюдения, – улыбнулся я. – Ты шлифуешь навыки технические, а я наблюдательные. Ну как прошел осмотр?

– Можно спросить…

– Где я все это взял и есть ли еще?

– Вот видишь, какой ты умный…

– Ответ очевиден. Я наткнулся на нечто… – задумчиво покачав головой, будто в попытке подобрать правильное слово, я продолжил: – Нечто странное… что-то вроде наблюдательного пункта. Пара комнатушек, немного оборудования, чуток мебели. Все покинуто, оттуда забрали все, что можно было унести. И судя по следам, покидали то место в дикой спешке. Признаюсь честно – мне там было жутковато. Первые пару часов казалось, что из выпотрошенных стен кто-то бросится.

– Выпотрошенных? – Милена не сдержала разочарования.

– Там все разнесено, – кивнул я, произнося ложь без малейших колебаний. – Явно забирали самое важное и менее громоздкое. Но пара комнат осталась почти нетронутой. И когда я это увидел… знаешь, что я подумал?

– Предполагаю…

– Верно. Я подумал, что жители славного доброго и богатого Замка сделают мне неплохое торговое предложение…

– Мы все жители одного Бункера, – возразила Милена, через плечо бросив быстрый взгляд на нарты с моей добычей. – Все мы живем в одном месте, дышим одним и тем же воздухом.

– Ну да. Пьем одну и ту же воду и еда у нас такая же.

– Нет, – признала девушка. – Центр и Замок живут богаче. Но… Охотник, а чему тут удивляться? Ты словно не в курсе, как в старом нашем мире дела с этим обстоят. Были и есть муниципальные дома престарелых для неимущих стариков. Были и есть привилегированные дома престарелых для тех, кто в состоянии оплатить себе отдельную комнату с телевизором. А есть дома престарелых, что больше напоминают дорогущие курорты – расположены прямо на берегу океана, где на белых пляжах доживающие свой долгий век люди покачиваются в гамаках между пальм и пьют коктейли из кокосовых орехов. Верно?

– Верно.

– Ты вот живешь… вернее жил в Центре. Попасть сходу в Замок? А ты заслужил? Ты сделал что-то реально полезное для всего Бункера, чтобы претендовать на место среди элиты? Ты ведь не дурак, Охотник. И я далеко не дура. Мы оба понимаем, как обстоят дела.

– Верно.

– Когда ты прибыл сюда – увидел, как вот типа совсем уж плохо живут старики в Холле. Но ведь это они ленились или боялись дергать за рычаги отопления и освещения. Они за всю свою сидельческую жизнь не заработали почти ничего, чтобы суметь оплатить жизнь в Центре. Верно?

– Верно.

– И несмотря на то, что они Бункеру ничего не дали кроме вечного недовольного ворчания… Бункер продолжает их кормить!

– Вот поэтому я и разговариваю сейчас с тобой, – кивнул я и улыбнулся подошедшей старушке в чистом синем платке, мужском ватнике и длинной черной юбке, явно сшитой из нескольких штанов.

Попросив нам еще чаю и две тарелки похлебки, я вернулся к теме:

– Не спорю, что каждый разумный человек должен заранее позаботиться о своей старости. Понятно, что когда тебе двадцать или тридцать, то кажется, что до старости еще целая вечность. А потом бац… и ты вдруг седой немощный старый пердун, что едва может передвигаться… Не спорю.

– Тогда о чем наша душещипательная беседа?

– Пусть вы и кормили их, пусть предоставили бесполезным нищебродам убежище от холода и зверья… Но это все же не дает вам права относиться к здешнему старичью как к ненужной обузе, – медленно произнес я. – Осознание своей бесполезности убивает стариков быстрее чем пневмония. Напоминание, что их кормят лишь из милости и они всего лишь никчемный балласт… точит их изнутри, выжигает души. Ты вот лишилась ног, но при этом ты при деле, ты востребована, и поэтому твой дух высок. Ты с оптимизмом смотришь в будущее. Тебя хвалят, называют твои навыки очень важными для всех жителей Бункера… А представь – тебе бы просто пару раз в день подавали бы тарелку жидкой бурды, в качестве приправы добавляя свое едва скрываемое презрение… сколько бы ты прожила, Милена?

Убедившись, что она не торопится или не может возразить, я продолжил:

– Даже в том большом мире, когда стариков забывают, когда родные дети не звонят и не пишут месяцам, не говоря уж о том, чтобы навестить ставших ненужными отца или мать… старики умирают как растения без света. Поверь, я знаю. Мое детство прошло в умирающей деревеньке, бывшем крупном селе, откуда сбежала вся молодежь, оставив там подыхать престарелых родителей. Не в город же тащить деревенщину, да? Я видел, каково приходится тем, кто больше никому не нужен… Пустота. Тоска. Безнадежность. И наглые голоса сытых детей, что соизволили позвонить раз в месяц и уже торопятся поскорее завершить скучный разговор, перебивая обрадованно тараторящую бабку… А знаешь, зачем они матери или бабушке позвонили? Чтобы рассказать, как они неплохо съездили отдохнуть на курорт… ну как не похвалиться своей шикарной жизнью, да? К черту такую фальшивую заботу! Это все… мусор и ложь. Тут не деньги важны. Тут достаточно подать кусок обычного хлеба, главное – подать с улыбкой и словами благодарности, а затем потратить еще полчаса, чтобы выслушать стариковскую трепотню оживившейся ненадолго бабушки, которая торопится излить свою душу кому-то, кто наконец-то захотел ее выслушать. Вот что такое забота, Милена. А ваша похлебка два или три раза в день… не надо про нее вспоминать. Не надо мне говорить, что все мы жители одного Бункера. И не надо давить на мою сознательность. Скидок не будет. Покушай холловской похлебки, выпей со мной чаю, выкури еще сигаретку и отправляйся в Замок. А там скажи, что Охотник хочет справедливую цену за свою добычу. Скажи, что если меня эта цена порадует, то я обязательно снова отправлюсь в морозную вьюгу, чтобы притащить еще много мяса и другой хорошей добычи. Хорошо?

Сумев выдержать мой взгляд, она медленно кивнула:

– Хорошо.

– Я не против, чтобы ты была посредником. Я на важные переговоры в Замок не рвусь. Просто помни то, о чем я просил раньше, и постарайся подумать еще и о Холле. Давай двадцать на восемьдесят. Что-то мне в обмен за все содержимое нарт, а что-то побольше сюда в Холл. Что-то красивое. Необычное. Что-то радующее душу. Ну или полезное. Вот это будет справедливо, Милен. Да?

– Да… – тихо произнесла девушка, опуская лицо к тарелке. – Да…

На этом мы закончили. Из нарочито явно демонстрируемой вежливости, я дождался, пока она не закончит трапезу, развлекая ее в это время пустяшными мелкими историями из охотничьей жизни. Я знал, что меня слушают внимательно, и поэтому озвучивал лишь то, что действительно имело практическую цену. Я щедро делился своим новоприобретённым опытом, рассказав, как лучше, на мой взгляд, подойти к атакующему медведю с шеи и куда вбить гарпун, я описал, как выглядят наиболее подходящие для обустройства снежной берлоги сугробы. А как я выяснил опытным путем, там имелось немало своих хитростей – сугроб надо выбирать старый, покрытый под снежным пухом толстой ледяной броней наста, но при этом сугроб не должен быть слишком большим, чтобы не привлечь ищущего укрытие медведя. Я несколько раз напомнил о том, насколько важно обустроить правильный вход в снежную берлогу – чтобы скапливающийся углекислый газ уходил сквозь него. Затем я заговорил о летающих тварях, подробно описав как их самих, так и их метод сокрушительной атаки. Рассказывал я об этом не только Милене, само собой – успел жестами подозвать стариков «управителей» Холла, и все они, рассевшись рядком как седые старые грачи на деревенском заборе, слушали с великой внимательностью. А Тихон еще и записывал мелким-мелким почерком.

Я отдавал себе отчет, что каждая моя вылазка может стать последней. Едва не убивший меня Ахав Гарпунер доказал это. И если однажды я не вернусь, то вся скопленная и проверенная мной на деле информация просто исчезнет, растворившись в луже моей крови. Поэтому, преодолевая сонливость и желание подняться в ставшую почти родной хижину Антипия, я продолжал говорить.

Закончив с описанием крылатых червей – к этому моменту начала записывать и Милена, а нам принесли еще чая и похлебки – я показал свой модернизированный рюкзак с козырьком, что уже разок выдержал удар летающей твари. Я рассказал, как меня ударили, схватили, начали поднимать, как я отбился и упал в снег. Старики крутили на столе каркас рюкзака, но наибольший интерес проявила Милена. Однако ее интерес был очень… специфическим. Она не удивлялась новому. Нет. Она искала в моей конструкции огрехи или же неизвестное ей ноу-хау. А вот сам рюкзак с козырьком ей явно был знаком – знаком Замку. И меня снова уколола в подреберье ледяная иголка – есть у них свои замковые «ходоки». Есть. Есть у них и свой выход из Бункера. Может, найдется и какой-нибудь транспорт наподобие моего. Теперь я окончательно убедился в этом. Вот почему хоть и бывали с мясом жесткие перебои, но медвежатина все же никогда не заканчивалась бесповоротно – в безвыходных ситуациях жители Замка отправляли кого-то из своих на охоту, и тот добывал мясо. Поэтому Милене неинтересен мой рюкзак – она уже много раз видела примерно такой же. И не раз до этого она слышала про летающих червей.

Но мои слова не были бесполезными – их жадно впитывали жители Холла.

Покончив с описанием рюкзака, я вопросительно взглянул на подошедших к столу двоих полузнакомых разнополых стариков. Она высокая, явно в прошлом очень статная, с гордо поднятой головой. Он чуть пониже, но стоящий столь же прямо. Одеты очень опрятно, и на них меховые полушубки с одинаковой вышивкой. Я вспомнил их – жители Центра. Причем одни из самых активных, тех, кто постоянно организовывает что-то массовое, будь то игра в шаффлборд или карты, общее чаепитие или совместные чтения. Я приглашающе указал им на свободное место за столом, не став задавать глупых вопросов. Им интересно. Еще бы не интересоваться – возможно, впервые за всю историю этого убежища Холл стал настолько активным, Замок всегда был таким, а вот сонливый Центр начал «провисать».

Убедившись, что меня продолжают внимательно слушать, я заговорил о еще одной мучающей меня проблеме – гребаная недосказанность. Я так и сказал, припечатав этими словами сразу все живое на приютившей нас ледяной пустоши. Высказавшись так, я начал задавать вопросы, на которые ни у кого не было внятных ответов.

Да, крутящиеся в тюремных крестах сидельцы постепенно узнают, что внизу есть организованная разумная жизнь. Они получают пугающую информацию, что по истечению сорокалетнего срока их просто высадят в снег и бросят на произвол судьбы. Дальше все будет зависеть только от них самих. Каждый в разное время, но они узнают эту информацию – у них полно времени на это.

Еще они знают, что там внизу ценится все механическое, как функциональное, так и нет – наручные часы, к примеру, и прочие подобные механизмы. Еще ценится любой инструмент, некоторые элементы роскоши и… что самое главное – золото и денежные знаки вроде знаменитых здесь «ленинских» рублей. Сидельцы знают, что с помощью накопленного золота – будь то даже неясным путем заполученные зубы – они смогут купить себе место в некоем достаточно уютном и сытном месте наподобие дома престарелых, где они и скоротают оставшиеся им годы. Поэтому каждый сиделец истово копит монетки и золотые зубы, цепочки и браслеты. Заодно они подбирают себе теплую одежду, стараются достать или смастерить лыжи, снегоступы, палки, защитные очки, судорожно выискивают любые лекарства и стараются поддерживаться себя в приемлемой физической форме. И это хорошо.

Но!

Имеющаяся у них информация слишком однобока!

Перед высадкой они понятия не имеют о летающих червях, о страшных медведях, о стаях снежных червей. Они не знают, как можно защититься или избежать этой опасности. Уже не счесть сколько раз я находил в снегу разорванные человеческие останки – причем с рюкзаками, полными ценных вещей, а сами кости в обрывках теплой одежды, на ногах же обломки снегоступов. Видно, что этот вот старик высаживался в полной готовности! Он был снаряжен, вооружен, знал направление, был в своем уме и держал эмоции в кулаке. Он действовал. Он пытался выжить, упорно преодолевая не столь уж великую дистанцию.

Но он погиб.

Почему?

Потому что он понятия не имел, что опасности надо ждать сверху, и поэтому прозевал удар крылатого червя.

Это как один из примеров.

Вот в чем огромная проблема. Надо задуматься над тем, что прямо сейчас над нами крутятся сотни сидельцев, что обладают крайне мутными сведениями о том, что будет их ждать на земле внизу.

Как это исправить?

Самое время составить что-то вроде написанного простыми словами буклета. Создать в бумаге. Потом всем вместе его изучить, убрать лишнее, добавить нужное, снова проверить и… найти способ передать эту информацию наверх. Способ я вижу один – для начала эти сведения должен получить тот, кто имеет связь с Бункером. Кто-то из сидельцев либо обладает рацией, либо у него открыт кокпит, и он может читать световые сигналы или даже передавать собственные.

Спасительная информация должна быть передана наверх любым путем! А затем тот, кто получил ее, должен будет самостоятельно воссоздать сразу пяток буклетов – хоть на туалетной бумаге! – и при каждой чалке с новым узником отдавать ему одну копию. Тот в свою очередь тоже должен будет распространять эти сведения – и за пару недель каждый тюремный крест «обновит» свою ментальную прошивку.

Более чем желательно каждому из сидельцев создать по копии такого буклета и перед отбытием оставить его на самом видном месте!

Не наша вина, что мы оказываемся здесь на положении бесправных рабов, дергающих за рычаги.

Но наша вина в том, что мы ничего не делаем ради просвещения наших соотечественников!

Что я увидел, когда очнулся в промерзлом и залитом водой парящем тюремном кресте?

Ничего хорошего!

Обледенелые стены, пронзающий холод, раздутый труп во льду, багровый свет… странный рычаг.

Это неприемлемо! Да, нас всех отбирают по какому-то общему признаку. Но при этом психика у каждого своя, и я уверен, что многие или полностью съезжают с катушек, или чуток трогаются умом.

Как на это можно повлиять?

Да просто – перед отбытием каждый узник оставит на столе банку с короткой запиской и тем самым спасительным буклетом, где на первой же странице будет четко сказано главное – ты попал! Тебе здесь чалиться сорок лет. Нет, это не шутка! Со второй же страницы четкие практические указания по налаживанию быта, описание ценности предметов, рассказ о скорых «причаливаниях». Заодно важная теория – ты летишь, третий рычаг – это спусковой крючок и так далее.

Подобные известия не обрадуют, но помогут разобраться хоть в чем-то, и что самое главное – они мобилизуют тебя. Ты начнешь действовать. Ты будешь знать о рычагах, найдешь туалет, поймешь, для чего болтается на цепи тяжелый тесак. Из буклета они поймут, как важно заботиться о здоровье, регулярно заниматься спортом, поддерживать все в чистоте, не спиваться, копить золото, не отдавать за бесценок важные вещи…

Мы, те кто уже освободился или спасся чуть раньше, должны позаботиться о тех, кто сейчас там наверху. Это наша прямая человеческая обязанность. Мы должны предоставить сидельцам четкую инструкцию по выживанию!

Я не стал говорить, что этим должен заниматься Замок.

Нет.

Мой взгляд скользил по всем сразу, и упор я делал на составление буклета. Закончи я тему тем, что попросил всех без исключения жителей Бункера щедро поделиться своими знаниями о любой сфере жизни во время невыносимо долгого пребывания в тюремном кресте. Сгодится любая мелочь! Пусть каждый день в Холле и в Центре проводятся собрания, на которых каждый получит минимум три минуты на то, чтобы поделиться своими знаниями. Если знания ценные – пусть говорит дольше. Все сказанное надо записать. Когда мы скопим достаточно информации – мы придирчиво изучим ее. Выберем для начала самое главное, перепишем набело, заменяя сложные слова простыми. Передать бы еще наверх иллюстрации, но пока это невозможно – однако качественную схему тюремного креста передать надо! Ее вполне реально начертить самому, следуя указаниям с земли.

Как только передадим самое главное – начнем передавать второстепенное, а затем и третьестепенное. И если у нас получится пусть только наполовину, сидельцы уже станут обладателями даже не буклета, а настоящей книги по выживанию в этих неприветливых условиях.

Люди! Вот наша главная обязанность на следующие недели, а может и месяцы.

И тут главное не зацикливаться лишь на выживании физическом – психическое выживание не менее важно. Молитвы, назидательные истории без слащавости, коллективное дружеское письмо с заверением, что каждого узника ждут здесь с распростертыми объятиями. Мы должны с помощью начертанных слов вселить бодрость духа в каждого сидельца. Мы должны заставить их быть деятельными и целеустремленными. При этом ничего нельзя скрывать – мы передадим им абсолютно все, включая страшные известия о том, что в любой момент их тюремный крест может быть сбит. Они вправе знать.

Мы сами уже спаслись. Давайте же поможем спастись и другим тоже!

Как передать собранные сведения наверх? На это есть Замок. Если они не смогут помочь – я намеренно использовал словосочетание «не смогут», а не «не захотят» – то я сам отыщу такую возможность. К примеру, постараюсь освоить световую морзянку. А может откопаю в снегах действующий радиопередатчик.

Передача данных – на мне.

А на вас, люди добрые, я возлагаю нечто куда тяжелее – сбор и отбор самой нужной информации для всех наших собратьев.

Выговорившись, я позволил себе еще одну сигарету, выкурив ее нарочито неспешно. Убедившись, что мои слова проняли многих, я встал и принялся выкладывать рядом с Миленой все притащенное оборудование. Закончив, попросил стариков помочь с доставкой всего этого в Замок. И, прихватив стакан чая, пересел за соседний стол – не забыв извиниться перед собеседниками.

Едва я уселся, ко мне присоединились луковианцы. Потребовалось несколько минут, чтобы я сумел переключиться с одной темы на другую. Со второй попытки у меня получилось, и я опять заговорил – деловито и сухо, как и подобает надежному перевозчику.

На сборы полтора часа. Затем выступаем. Ничего не забываем, со всеми просьба попрощаться по-людски, можно оставить небольшие чисто формальные подарки – мол, мы вас не забудем, и вы нас не забывайте, люди добрые. Потратив еще чуток времени на обговаривание технических деталей вроде суммы за мои услуги, я проводил луковианцев и вернулся к первому столу, где меня дожидались управленцы Холла. Оповестив о своем грядущем маршруте, я попросил их написать приветственное письмо другим поселенцам – в том числе нашим землякам. Я и сам им передам, что в любой момент они могут перебраться в наш Бункер, но они должны знать о здешнем укладе жизни – Холл, Центр, Замок, кастовость, но при этом достаточно сытный и спокойный образ жизни у каждого. Заодно я сообщил, что скоро луковианцы притащат пару книг, несколько сломанных часов, а заодно пару патронов – это, не считая двадцати разнокалиберных золотых монет. Всю эту сумму надо будет обменять в Замке на что-нибудь реальное полезное для Холла. И упор надо делать на щиты и оружие – не стоит забывать, что именно Холл находится у самого выхода. Пусть дверь крепка, а запоры надежны… лучше все же иметь под рукой достаточно оружия для отражения возможной атаки.

Когда окончательно вымотавший меня разговор закончился, я поднялся в хижину, где разделся, повесил все на просушку, а затем мгновенно отключился на лежанке, зная, что самостоятельно и без будильника проснусь ровно через час…

Глава 4

Глава четвертая

Начавшаяся метель была ленива. Она старательно подвывала, швыряла комья снега в стекла неосвещенного кокпита, порой накрывала нас снежным облаком, но все это делалось с этакой ленцой. Как говаривала мудрая бабушка, что повидала на своем веку «прохиндеев всяких», метель не работала, а лишь создавала видимость таковой.

Последний час я молчал, вежливо, но твердо попросив пассажиров не спрашивать меня ни о чем. Разговаривать им между собой я запрещать не стал – чужой разговор вместе со стонущими звуками метели создавали неплохой фон. Мне надо было подумать. Этим я и занялся, потратив на медленное мысленное раскусывание уже известных мне фактов больше часа. И ведь спроси меня сейчас кто – о чем думал, Охотник? Я ведь ответить и не смогу. Думал сразу обо всем и одновременно ни о чем.

У меня такое часто бывало. А порой в моменты, когда срочно требовалось продумать какую-то спешную, но рабочую стратегию, вместо этого я погружался в грезы, смешанные с воспоминаниями – как хорошими, так и плохими. И я не противился этому – знал, что так и надо. Либо в процессе ленивых мысленных заплывов в никуда решение всплывет само собой, либо же уже позднее, например, во время приготовления кофе, я вдруг обнаружу идеальный вариант выхода из ситуации. Я могу вспоминать детские солнечные деньки, когда я с редкими друзьями прыгал с крыши сарая в душистое сено, но при этом заодно придумать, как поступить с просадками логистики в одном из дальних регионов необъятной родины, где буксуют и опаздывают грузовики с моим грузом.

Спустя час я остановился. Остановился сам, остановил и гусеничного тяжеловеса, что шел с потушенными огнями по крутой дуге вот уже шестой час подряд. Я устал. Тело требовало хотя бы небольшой разминки. Когда машина замерла между двумя снежными холмами, что прикрыли нас от возможных чужих взглядов, я дернул еще раз торчащий из-под панели рычаг, выбрался из кресла и успокоительно улыбнулся старикам:

– Пару часов сушим весла.

– Сушим весла? – с недоумением пробормотал Зурло Канич.

Его вечный компаньон понял первым:

– Перерыв на отдых?

– Верно, – кивнул я, выливая из помятого термоса остатки чая в кружку. – Сейчас гляну, как там обстановка снаружи, а затем можете выбираться по своим личным делам.

– Вовремя, – улыбнулся Анло. – Весьма вовремя. В наши стариковские годы уже не получается терпеть слишком долго…

– Дорога требует жертв, – ответил я.

Отставив опустевшую кружку, я несколько раз присел, пару раз наклонился, разминая ноги и поясницу, после чего быстро оделся, не забыл прихватить оружие и открыл боковую дверь. Выскользнув на замерший трак, я присел и на несколько минут погрузился в молчание, вглядываясь и вслушиваясь в завывание усилившейся метели. Почти невозможно разглядеть что-то в черно-бело-серой пляшущей круговерти, но я честно пытался, выглядывая уже знакомые мне движения ползущих медведей. Не увидев ничего опасного, я позволил пассажирам покинуть нагретый салон и спрыгнул в снег сам.

Увидев, как разошедшиеся в стороны старики все как один присели в снег, я недоуменно хмыкнул, а затем пожал плечами и завозился с завязками штанов. Каждый оправляется так, как считает нужным. Если луковианцам-мужчинам так комфортней – так тому и быть. А ведь я предлагал им справить нужду на ходу – есть же люк в полу, опять же можно оградиться от взглядов натянутыми шкурами. Но старики предпочли ждать, и я не стал настаивать – хотя уже был готов предложить им другие варианты вроде пустых бутылок.

Пока занимался своими делами, прокручивал в голове уже пройденный маршрут, заодно прикидывая, сколько нам еще тащиться по чужим снегам.

Два убежища не были расположены так уж далеко друг от друга. Я думал добраться куда быстрее. Но обнаружилась проблема – путь преградили защищенные ледяной коркой, но неплотные внутри наметенные снежные холмы, что неузнаваемо изменили часть здешнего ледового ландшафта. Сверившись с известными мне ориентирами, сверившись с собственной картой, а затем и с луковианской, я убедился, что у нас всего два варианта.

Первый – грузить рюкзаки на спины и идти между этими холмами, пробираясь узкими тропками.

Второй – двигаться в объезд.

Я выбрал второй вариант, не собираясь устраивать изнурительный поход со стариками за спиной и при минус двадцать с лишним по цельсию. И это все, не считая довольно сильного порывистого ветра и ползающих страшных медведей.

Решение я принял самостоятельно и лишь затем озвучил его пассажирам. Возражений не последовало – чего и следовало ожидать. Дело даже не в их преклонном возрасте. Дело в той миролюбивости и рассудительности, на которые я раз за разом натыкаюсь при общении с представителями этой расы. Не зря среди них больше всех «смиренных», если судить по известной мне статистике нашего Бункера. Многие, очень многие луковианцы стараются не причинять никому вреда – даже Столпу – предпочитая сидеть на голодной диете все сорок лет и покорно отбывая долгий срок. Что показательно, как шепотом сообщил мне Тихон, они порой навещают храм в Холле, где общаются с монахами, которые по умолчанию являются носителями абсолютно чуждой для луковианцев веры. Не просто чужой – веры с другой планеты! Из другого мира… Удивительно. В этих беседах Тихон узнал, что они осуждают насилие, но при этом стараются не осуждать тех, кто к насилию прибегают, ведь осуждение и порицание – тоже своего рода насилие.

В общем, все очень запутано.

Понимая, насколько сильно напряжены этим опасным путешествием старики, я занялся готовкой – горячее питье и еда всегда успокаивают, как и вид борющегося с вечной темнотой слабого, но отважного пламени разведенного мной костерка. Защитив пламя от ветра и чужих глаз валом из снега, я добавил в огонь накопанных мерзлых веток, вытащил еще вязанку из своего бортового запаса, набил котелок снегом, бросил одну шкуру на землю, а вторую накинул на плечи и уселся. Голову шкурой закрывать не стал – и даже капюшон скинул. Ветра тут нет, шапка защищает неплохо, а мне нужна хоть какая-то слышимость – снег покрыт ледяным настом, что со звоном и хрустом ломается под тяжелым медвежьим телом.

Пассажиры предпочли вернуться в салон вездехода. С лязгом закрылась дверь – перед этим я успел попросить дернуть рычаг, чтобы внутренняя механика продолжала работать. Переживать, что остался снаружи, а в моей машине заперлись другие, я не стал. И не из веры в их непогрешимость. Нет. Просто я заранее продумал такой вариант развития событий – мало ли кого я повезу в следующий раз? – и поэтому все самое важное всегда носил с собой в рюкзаке и карманах, а еще я изучил и отрепетировал способ быстрого обездвиживания гусеничной машины – слив кипящей красной смазки прямо на ходу. Достаточно вскрыть боковой багажный отсек и поочередно дернуть за два небольших рычага. После этого вездеход далеко не уйдет.

Дожидаясь, когда закипит вода, я улегся на бок, давая закостеневшему в водительском кресле телу отдых. Так меня и застал решивший выбраться из вездехода Зурло Канич. Следом за ним выбрался и его верный друг Анло. Старые заединщики…

– Не стоит мерзнуть ради меня, – сразу предупредил я, опять вспомнив про вежливость и участие луковианцев. – Мы здесь ненадолго.

– Хочется посидеть у живого огня, – пояснил Анло, опуская на снег принесенное одеяло.

Усевшись, прижавшись плечами, они укрылись еще одним одеялом и затихли, неотрывно глядя в пламя костра. Задумчиво глянув на их худые старческие лица, я пожал плечами и продолжать эту тему не стал. Мы молчали. Чуть утихшая метель тоскливо стонала за сугробами и холмами, будто подглядывая и тоже желая подойти к костерку, но не решаясь. Подбросив в огонь несколько сучьев покрупнее, я достал из рюкзака крохотную коробочку с драгоценной заваркой. Сыпанул достаточно щедро – надо взбодриться. Поэтому пусть постоит еще у костерка, пусть старая заварка чуть потанцует в медленно кипящей воде.

– Охотник… ты очень смелый человек, – выдал еще одно свое не слишком понятное заключение Зурло и несколько раз часто кивнул, будто подтверждая сказанное кем-то другим.

– Потому что смело пью чай в снежной пустыне? – улыбнулся я. – Тогда мы все тут смельчаки.

– Нет… нет… Ты смел, потому что можешь заглянуть под цветущие бутоны.

Я взглянул на Зурло с искренним недоумением. Правильно поняв мой взгляд, Анло с досадой ткнул локтем в защищенный толстой одеждой бок друга и подался вперед:

– Я расскажу! Расскажу понятно. Если захочешь выслушать…

– Захочу, – кивнул я. – Вам чай куда наливать? Те, кто в машине – чай горячий будут? У меня еще есть десяток конфет.

Старики засуетились, закопошились, доставая кружки и пытаясь докричаться до засевших в машине соотечественников. Я поспешно остановил их излишне резким жестом. Не надо… не надо кричать, деды. В этих местах человеческий крик будто призыв к сытному обеду. Меня поняли правильно и не обиделись. Минут через двадцать я уже сидел в водительском кресле, жевал кусок вареного мяса из тормозка и слушал подсевшего поближе Анло Дивича, баюкающего в руках медленно остывающую кружку чая. Нам навстречу неспешно плыли пологие снежные холмы.

– Мы… мы ценим деликатность. Не скрою, что в нынешние времена молодежь уже другая. Совсем другая. Участились преступления. Появились такие прегрешения, о которых мы прежде и слыхом не слыхали. Но… но кое-что нам присуще по сию пору. У нас есть древнее слово, что поясняет эту ценность. А на вашем языке…

– Нет такого слова?

– Почему же. Может и существует у вас такое слово, но просто мы его еще не выучили. Мы не хотели обидеть даже мельком, Охотник. Ни тебя, ни твой народ.

– Кажется, я начинаю понимать, о чем пойдет речь.

– Я попробую объяснить несколькими словами. Отстраненность. Деликатность. Незамечание… если такое слово в вашем языке? Незамечание…

– Речь о том, чтобы не замечать что-то или кого-то?

– И да и нет. Поэтому так трудно объяснить. Мы не остаемся безучастными, если рядом с нами свершается преступление. Мы замечаем, если кого-то обижают и приходим на помощь. Если мы слышим ложь – мы возражаем и выводим лжеца на чистую воду.

– Тогда я не понимаю.

– Это очень тонкая материя… очень зыбкая грань. Трудно объяснить. Я расскажу тебе простую притчу, Охотник. Мы считаем ее одной из самых первых, что была записана в священные для нас древние книги. Дело было так… Раз в году у нас есть сезон, когда природа цветет. Буквально утопает в цветах. Буйство красок, буйство жизни. В это же время танцуют жулкары. Они очень похожи на змей, но обладают ногами в последней трети туловища и зачатками крыльев, чем-то похожих на радужные прозрачные плавники.

– То есть обычные змеи у вас тоже есть?

– Да. Но очень немного. Редчайшие создания. А вот жулкаров много – и это радует наши сердца. Мы называем их самыми деликатными созданиями, Охотник. И это правда – они деликатны во всем. Жулкары питаются насекомыми, но делают это лишь в ночную пору, поедая их, когда жертвы спят внутри закрывшихся на ночь цветочных бутонов. Жулкары глотают разом весь бутон. Никакой крови, никакого шума, никакой ненужной борьбы между охотником и жертвой. Вот ты убиваешь медведя гарпуном, и он в мучениях погибает у тебя на глазах, истекая кровью, издавая рыки боли и страха… верно?

– Я убиваю его в честной схватке, – покачал я головой, не отрывая взгляда от сумрака за кокпитом. – Так что не соглашусь с тобой, Анло.

– Я не сказал ничего плохого.

– Ты не сказал это прямо. Но намекнул, что, в отличие от меня, жулкары убивают своих жертв куда деликатней. Но не стоит забывать, что их жертвы все же умирают в жуткой агонии – их сдавливают желудочные мышцы, их накрывает волна разъедающего желудочного сока. Это как минимум. Хотя не уверен насчет физиологии существ с другой планеты. Если все дело в фальшивой деликатности… то я за честную схватку, где проигравший умрет куда быстрее.

– Нет-нет… Речь не об этом… но ты начинаешь понимать. В этом вся беда – наша вера, наши убеждения и ценности… они имеют крайне расплывчатые границы. Я вернусь к притче. Жулкары… жулкары танцуют. Они устраивают свои брачные танцы на цветочных полянах, и их серебристая чешуя сверкает среди разноцветья. Они поднимаются стоймя, их тела сплетаются и расплетаются, они нежно трутся головами о тело партнера. Великолепное зрелище… Луковианцы собираются на краях этих полян, пьют разбавленное водой вино и наслаждаются чарующими танцами прекрасных созданий. И вот однажды, когда длящиеся весь световой день танцы жулкаров подошли к концу, один из мальчиков осмелился нарушить одно из наших табу – в дни, когда жулкары танцуют, заходить на цветочные луга нельзя. Он несмело, останавливаясь на каждом шагу, подошел ближе к пышному цветочному кусту, заглянул внутрь и… со звенящим криком отшатнувшись, побежал обратно к старому наставнику, который все видел, но не стал останавливать глупый порыв юнца. Подбежав, белый от ужаса мальчик, едва сдерживающий порывы рвоты… рвоты? Ведь так? Едва сдерживая рвоту, он прохрипел, что только что узрел ужасное. Самка жулкара поедала самца… она откусывала небольшие куски от его дрожащего туловища и глотала их. Откусывала их также, как они перекусывают стебель цветка… Мудрец внимательно выслушал юного ученика и спросил его: А зачем же ты пошел туда, млад? Запомни же на всю жизнь одну истину: любуйся издали, благодари за подаренное и не заглядывай за цветы… Просто любуйся танцем и цветами, млад. Просто любуйся!

В кабине вездехода повисло задумчивое молчание. Причем было такое ощущение, что вся молчаливая задумчивость исходила от меня. А остальные – я увидел это в зеркале заднего вида – сдержанно и тепло улыбались, явно ожидая моей реакции. Поискав рукой и не нащупав, я на миг включил освещение в кокпите, уже на полном автомате заодно дернув рычаг под консолью. Увидев чуть сместившуюся пару смятых сигарет, вырубил свет, вставил в губы фильтр, щелкнул зажигалкой. И вздрогнул, когда в стекло кокпита со всего маха ударило крылатое тело, что брызнуло белой едкой кровью и начало сползать. Замерзающая кровь оставляла причудливый белый узор на стекле. Узор, что чем-то напоминал сотни ломанных дорожек-тропинок, ведущих незнамо куда и украшенных жирными кровавыми кляксами. Затянувшись, я успокаивающе взмахнул рукой с тлеющим огоньком сигареты, чтобы завороженно глядящие на сползающую крылатую тварь луковианцы не переживали слишком сильно. Выкурив половину сигареты, я хлебнул уже остывший чай из кружки и спросил:

– Юный ученик последовал совету мудрого старца?

– О да, – проскрипел Зурло. – Он последовал совету. Позднее он вырос, возмужал и добился многого в жизни, оставив о себе память как о мудром и крайне деликатном человеке. Это ваше слово – человек. Но мы…

– Все мы люди, – пыхнул я дымом. – Все мы человеки. И не зря мы, обитая на разных планетах, так похожи друг на друга, – произнеся это, я покосился на боковое стекло, за которым высилась светящаяся льдистая громада Столпа, что, казалось, неотрывно следил за ползущей по снегам стальной букашкой.

– Все мы человеки, – повторил я и, аккуратно стряхнув пепел в пустую баночку, признался: – Эта история… про цветы и танцы жулкаров… не стала бы особо популярной в моих краях. В других странах – возможно. Там, где исповедуют тотальную мирность бытия, умение прощать и не замечать чужие грехи. У нас есть и похожая поговорка. Она гласит, что в чужом глазу каждый увидит соринку…

– В чужом глазу соринку видишь, а в своем бревно не замечаешь! – подхватил Анло. – Мы знаем! Хорошая поговорка! Она говорит, что между нами все же немало общего.

– Не спорю, – кивнул я. – Но мне эта история не кажется слишком мудрой. И уж точно я никогда не последую ее посылу. Я всегда стараюсь докопаться до истины, дойти до источника.

– Мы так и сказали – ты достаточно смел, чтобы заглянуть под цветущие бутоны. А мы… мы предпочитаем принимать все как есть, не особо стараясь узнать истину. Мы просто живем и стараемся наслаждаться каждым мгновением, Охотник.

Хмыкнув, я докурил, смял сигарету в банке, допил чай и, глянув на часы, сказал:

– Удивительно, но вы мне напомнили одну историю из моей жизни. Из недалекого прошлого. Хотя там не танцевали жулкары, там все же хватало цветущих бутонов…

– Расскажи, пожалуйста! – попросил Зурло, и все луковианцы оживились, придвинулись чуть ближе, смутно различимые в сумраке салона. – Мы любим истории. А от такого человека, как ты – особенно.

– Я уже говорил, что я обычный человек…

– Мы не поверим этому.

– Ваше дело, – сдался я и, выдержав небольшую паузу, чтобы оживить уже потускневшие воспоминания, снова заговорил: – Несколько лет назад я почувствовал, что мне больше некуда стремиться. Я достиг всех поставленных перед собой, казалось бы, реально долгосрочных целей, умудрившись сделать это в кратчайшие сроки. И я… начал проваливаться. Как машина, что въехала в глубокую липкую грязь, а неопытный водитель чересчур сильно давит на газ. Колеса вертятся слишком быстро, не ловят сцепления, шлифуют грязь, и машина начинает проваливаться. Вот и я также – мне бы замедлиться уже тогда и за это время придумать новые цели поглобальней. Но я по привычке быстро добивал оставшиеся метры до победы, одновременно лихорадочно пытаясь придумать что-то новое. Получалось плохо… И как раз в те дни я услышал историю одного знакомого, что решил все бросить и податься на другой край нашей огромной страны. Ну не на самый край, конечно, но туда, где уже высится хмурая тайга.

– Тайга?

– Леса. Густые бескрайние и чаще всего хвойные старые леса и такие же бескрайние болота. Особый край. Особые люди. По крайней мере, так говорил тот знакомый, что собрался круто изменить жизнь. Он решил приобрести десять гектар плодородной земли в тех краях и заняться… честно говоря, мне кажется, что он и сам не знал, чем он там собирается заниматься. А позднее выяснилось, что он передумал, остыв также быстро, как и зажегся. А вот я, воспользовавшись появившимся свободным временем, решил изучить эту тему подробней. Уже через день, после долгого перелета, я сидел в арендованном внедорожнике и, поглядывая на прекрасную допотопную бумажную карту, направлялся к месту, где, по слухам, располагалось очень успешное хозяйство, созданное и управляемое в прошлом обычным исконно городским жителем. Никто не верил в его успех – а он преуспел. Более того – он добился полной автономности. Вода, электричество, продукты питания – все свое. Я хотел убедиться в этом, хотел оценить эту фермерскую привольную жизнь, где все зависит от тебя самого, но где каждый день приходится рвать жилы.

Без проблем добравшись до места, я вежливо остановился у перегораживающих дорогу ворот. Выйдя из машины, вжал кнопку беспроводного звонка с солнечной панелью и антенной. И где-то через двадцать минут увидел приближающую скромную машину – Нива, рабочая лошадка, заляпанная от колес до крыши. Из нее выбрался невысокий улыбчивый крепкий мужичок. Я уже знал, что его имя Федор. Фамилия неважна. Еще я знал, что до возраста в тридцать с небольшим он был городским предпринимателем, причем покупал и продавал что-то исключительно цифровое – в мире реальном не существующее. Не потрогать, не ощутить. А потом он решил переключиться на выращивание чего-то куда более вещественного – зерновые и овощные культуры, даже фрукты, причем в том числе и тропические. И это не считая животных.

Мы поздоровались, и я сразу выложил все начистоту – что прилетел сюда чисто из здорового любопытства, поэтому никакого прибытка от моего визита хозяину не будет. Хотя экскурсию я оплатить готов – если потребуется. Оказалось, что ничего платить не надо. Более того – создалось впечатление, что Федор даже рад незнакомому гостю. Он сам открыл ворота, пригласил ехать за ним по отсыпанной щебнем дороге, и вскоре мы оказались у здоровущего крепкого бревенчатого дома, хотя впору называть его помещичьим особняком. Меня провели внутрь, познакомили с двумя его младшими дочерями, что занимались приготовлением ужина. Старшая дочь и сын пока жили в городе – получали образование. Еще двое сыновей сейчас были на хозяйстве, занимаясь перегоном скота на другое место выпаса. Всего же в семье было семеро детей. Я не видел других, но две хлопочущие на просторной теплой кухне девчушки выглядели счастливыми. И удивительно умными и умелыми для своих-то лет – им было чуть за десять где-то. Явные погодки.

Дом осматривать я отказался – меня интересовала земля. Время поджимало, хозяин фермы меня понял правильно, и мы отправились на осмотр хозяйства, разговаривая обо всем, что попадало мне на глаза, и заодно наслаждаясь вкусом достаточно неплохого домашнего пива.

Там было на что взглянуть. Две огромные теплицы, оборудованные по последнему слову техники. Возделанные поля, цветущие луга для выпаса, окруженные аккуратными изгородями. Сараи, хлева, курятник, рядом огражденный искусственный прудик для гусей и уток. Далеко на отшибе три улья. И природа… невероятная летняя природа с ее ароматами и яркими красками. Мы налили себе еще по пиву, неспешно выпили у врытого в землю крепкого стола, здесь же нацедили еще по одной кружке, и встрепенувшийся Федор повел меня по узкой натоптанной тропке к кромке леса. Я удивился, но последовал за ним. Все стало ясно через пару минут, когда он обронил, что покажет мне то место, куда они с женой попали при первом их появлении в этих краях. Именно там они и влюбились в это место, именно там и решили осесть здесь навсегда. Как решили – так и сделали…

Мерно шагая, истинный фермер с широкими плечами, крепкими руками и упрямой наклоненной вперед головой, он вел меня за собой и рассказывал о тех временах, когда они только начинали и здесь было далеко не так все безоблачно и ладно, как сейчас. Им пришлось хлебнуть немало лиха. Ему и жене. У них тогда уже было двое детей, но они были слишком малы, чтобы помогать. В общем… бед хватало, но кое-как они справились. Заморозки, нашествие волков, затем сунулись беглые уголовники, медведь-шатун, падеж скота, снова уже совсем убийственные заморозки, выламывающая кости тяжкая работа… но они справились.

Пока он рассказывал, мы прошли насквозь узкий ельник и оказались у подножия невысокой сопки, по чьему склону тянулась все та же одинокая узкая тропинка. Не просто тропинка – она была обрамлена выложенными камнями, по ее бокам росли кусты лесного шиповника, покачивали бутонами красивые цветы. Не тропинка, а прямо восхождение в райские небеса. Указав на сопку, хозяин пояснил, отводя меня чуть в сторону, где слышалось журчание воды – много лет назад они с женой поднялись к вершине, глянули оттуда по сторонам… и их проняло до самых костей. Так они влюбились в это место. И немудрено – тут есть во что влюбиться.

Федор, ведя меня за собой, небрежно зачерпнул берестяным ведерком воды из крохотного бочажка меж елей и пошел вверх, легко ступая крепкими ногами по склону. Удивительной крепости и выносливости человек. Я, чуть сбив дыхание, старался не отстать и внимательно слушал.

Когда уже все устоялось и окончательно наладилось, случилось самая страшная беда – ушла жена.

Сказав это, Федор извиняющее улыбнулся и пояснил, что рассказывает такое, чтобы я понял – беды надо ждать и изнутри, если я решу последовать его примеру. Без крепкой семьи здесь делать нечего. И ключевое слово – крепкой.

Анфиса, его ненаглядная женушка, все начала именно здесь – на этой самой сопке, где когда-то все начиналось. Не став в тысячный раз любоваться красотами ставшей родной земли, она…

Здесь помрачневший Федор махом допил пиво, достал из внутреннего кармана небольшую плоскую бутылочку коньяка и, налив себе алкоголя покрепче, продолжил, одновременно делая первый обжигающий глоток.

Анфиса высказала ему все в тот день. Да… оказалось, что все эти годы не были столь радостными для нее, как он считал. Безрадостная жизнь на отшибе, где реально не с кем поговорить, некуда сходить, где до ближайшего магазина ехать и ехать на машине, а зимой и вовсе не пробьешься сквозь снега. Жизнь, где нет речи даже о роддоме, где дети бывают в больницах лишь наскоками при экстренных случаях, а заодно получая прививки. Что она не хотела посвящать всю жизнь этой долбаной глуши, которая сожрала ее молодость и красоту. Да… она высказала в тот день и час очень многое, глубоко ранив Федора в самое сердце.

Федор рассказывал и пил коньяк. Я допивал пиво, слушал и, окончательно опешивший, поднимался следом. Оказалось, что сегодня пятая годовщина. Ровно пять лет назад Анфиса их бросила. Высказав все мужу, оставив его здесь на сопке вроде как подумать и попросив пока не ходить за ней, она вернулась домой, собрала кое-какие вещи, забрала больше половины наличности, оседлала старый квадроцикл и укатила. Он же, вернувшись домой и узнав об этом, понял, что Анфиса все это уже мысленно репетировала и не раз. Поэтому и проделала все так быстро и решительно…

Остановившись в паре шагов от вершины сопки, где росло несколько припадающих к земле лиственниц, а чуть ниже расположились молодые и явно посаженные здесь человеческими руками кедры, Федор заговорил тише, одновременно выливая воду из ведерка в небольшую старую дощатую бочку, врытую в землю. Бочка была врыта рядом с росшими кругом кедрами и пышными кустами колючего шиповника между ними. На бочке ковшик – видно, для полива. А за шиповником и кедрами – крохотная округлая полянка, сплошь поросшая цветами. Обычные полевые цветы, но такие высокие, пышные и разнообразные, что сразу ясно – семена принес и разбросал Федор, опять же явно не обошлось без удобрений. Там же небольшая низенькая скамеечка на двоих. Сидя на скамье как раз и увидишь все потрясающиеся виды этой прекрасной земли…

Обойдя полянку, Федор выдрал несколько сорняков, бережно уложил пару камешков на место и, кивнув, пошел вниз, продолжая говорить.

Анфиса так и не вернулась больше.

В первый день он ее, если честно, и не ждал. Да он и сам нырнул в алкоголь, начав с пива и закончив самогоном. Вынырнул же он только через двое суток, обнаружив себя в ближайшем к их ферме поселке. Оттуда же позвонил домой – спутниковая связь. Узнал, что Анфиса не появлялась. Вернувшись домой, он подождал с детьми еще один день. Они все надеялись, что мама их простит и вернется.

Анфиса знать о себе не давала. И тогда он связался с полицией, лесниками и всеми без исключения, задействовав даже лесную пожарную охрану. Федора в округе знали и понимали, что попусту он тревогу бить не станет. Поиски начались и… закончились, когда на парковке крохотного ЖД вокзала обнаружился брошенный квадроцикл. Каждый день отсюда дважды отходит электричка в райцентр. А дальше… да как отыщешь неглупого человека в необъятной стране? Анфиса бесследно исчезла. В их прежнем городе она тоже не появилась – а они ведь оба сироты, оба выросли в одном детском доме и поэтому всю совместную жизнь были так близки. Анфису подали в розыск как пропавшую, а Федор с детьми теперь вот пытался как-то жить дальше. Другую жену он подыскивать себе не собирался, надеясь, что однажды Анфиса все же вернется и они вновь рука об руку будут сидеть на той скамеечке, что утопает в цветах, и любоваться просторами внизу… Пока же он приходит сюда сам – каждый божий день без исключений. Может, он надеется, что в один из дней поднимется и увидит ее – Анфису, сидящую на скамейке и ждущую его…

Проводив меня до внедорожника, завалив все заднее сиденье сыром, медом, копченым мясом, пивом и даже только что испеченным хлебом, Федор на прощание неловко всунул мне в руку отпечатанный на принтере бумажный лист. Фотография красивой женщины в простом цветастом платьице. Перечисление примет и указание возраста. В глазах Федора плескалась детская надежда. Мы обменялись рукопожатием, и я уехал. И пока машина не свернула на большак, я смотрел только на одно место – на вершину поднимающейся над деревьями лесной сопки...

Я замолчал. В вездеходе повисла тишина и длилась довольно долго, прежде чем ее не нарушил явно недоумевающий Анло:

– Так где же зерно этой истории, Охотник? Ты рассказал про чудесное хозяйство и про брошенную нерадивой матерью семью. Не нам судить ее…

– Нет, – качнул я головой и взглянул на стариков. – Я рассказал не о хозяйстве. И не о семье. Я рассказал про полевые цветы, за которые не стоит заглядывать… Как там сказал тот мудрец? Любуйтесь, просто любуйтесь и не заглядывайте под цветущие бутоны…

– Я не понимаю…

– Тихо, – прервал его Зурло и глубоко задумался, опустив подбородок на грудь. – Тихо, Анло. Охотник прав. Эта история про цветущие бутоны… Скажи, Охотник…

– Что?

– Так ты заглянул под те цветы?

Усмехнувшись, я подкурил последнюю сигарету и, выдохнув дым, произнес:

– Готовьтесь. Судя по карте, мы уже совсем недалеко от места назначения…

– А он сам? Тот Федор? Он понимал?

– Не знаю.

– Но все же… ты потом вернулся? Чтобы заглянуть под цветы…

– Готовьтесь, – повторил я и дернул за рычаг. – Может, придется побродить в снегах, пока не наткнемся на следы или световые ориентиры….

– Охотник… пожалуйста, ответь смиренным луковианцам. Поверь, спрашивая в третий раз, я испытываю жгучий стыд – ведь давить на собеседника это позор, даже если способ давления всего лишь старческая просьба, подкрепленная взглядом слезливых глаз. Ты потом вернулся к той цветочной полянке на вершине горы?

– Да, – после короткой паузы ответил я. – Вернулся. Тем же вечером. Нашел подходящую просеку, дал круг. Оставив внедорожник, прихватил лопату и поднялся на сопку с другой стороны. Там я принялся аккуратно срезать куски цветущего дерна, откладывая их в сторону. А потом принялся копать.

– И… – Зурло подался вперед, с шелестом загнал в грудь побольше воздуха. – Ты нашел что-нибудь?

– Нашел, – мрачно кивнул я. – То, что и ожидал найти. Понимаешь… при нашем разговоре улыбчивый и несчастный Федор сказал, что у них семеро детей. Двое в городе, получают образование, младших дочерей я видел, да и сынов его заметил издали – они перегоняли овец и коз. Про седьмого ребенка Федор не сказал ничего, а я и не спрашивал. Но… эта его оговорка про семерых детей засела в сердце как заноза. Не мог же он ошибиться в счете. И раз он перечислил шестерых детей, то почему промолчал про седьмого? Да и где он или она? В общем, я поднялся на сопку и раскопал чертову цветочную поляну.

– И там…

– Кости. Два скелета. Женский скелет. И крохотные останки младенца. Хотя там мало что осталось… но череп я увидел – и он был сплющен. На костях черепа сохранились редкие черные пряди. В общем, все стало ясно и, аккуратно вернув все на место, я вернулся к машине и вышел на связь с полицией. Те сначала не особо шевелились – да оно и понятно, ведь я говорил о глухом месте невесть где. Но с помощью знакомых мне удалось чуток их расшевелить, и к утру полиция прибыла. Вскрыли могилу, вынули кости. Приведенный на сопку Федор увидел их, достал из внутреннего кармана новую бутылочку коньяка, не отрываясь, выпил все без остатка и глухо заговорил, признаваясь в страшном.

– Я все еще не понимаю…

– Он и все его дети были русые. И жена на фотографии была совсем светлая, ее даже русой-то не назвать. И лица у них у всех почти одинаковые. А вот у младенца сохранившиеся пряди волосы черные.

– Ох…

– Федор рассказал, что на ту сопку они поднялись мирно и радостно. Он и его снова беременная любимая жена. Особо не волновались – до родов был еще месяц и в этот раз он собирался отвезти ее не в последний момент, а прямо сегодня – денег хватает, пусть лучше поживет в цивилизации на съемной квартире впритык к роддому. Но случилось так, что при спуске Анфиса упала, а он не успел подхватить – опять выпил коньячка, и рефлексы замедлились. Начались роды, вызванные ударом. И прямо на прикрытые собственной рубашкой дрожащие руки жена уронила ему, как он выразился, «это». Он сразу вспомнил заглянувших на их хозяйство двух молодых черноволосых улыбчивых парней-автостопщиков, что увидели в инете рабочий запрос, добрались сюда и задержались на пару недель, чтобы подработать. Это было меньше года назад. Он вспомнил, как подолгу его жена задерживалась рядом с одним из работников и как звонко и совсем по-молодому она смеялась, запрокинув лицо к светлому небушку. Да… Да… А еще он помнил, как оторвал взгляд от младенца, взглянул на жену и задал вопрос… он помнил страх в ее глазах и дрожащий ответ… мольбу простить… а дальше он на самом деле не помнит ничего. Сознание и разум вернулись только через два дня… И он на самом деле не помнил, почему его так тянуло каждый день на вершину сопки, хотя, конечно, что-то внутри него догадывалось… Накатив коньяка, каждый раз он порывался заглянуть под цветущие бутоны… и каждый раз не решался. Больше он ничего не рассказал.

– Ушел в себя?

– Ушел из жизни, – вздохнул я. – Его второй по старшинству сын снял с плеча винтовку и прострелил отцу сердце. Все сделал на наших глазах, при этом сделал спокойно, можно даже сказать – неспешно, но мы почему-то не сумели помешать. Федор сунулся вперед, упал лицом в землю и затих на краю разоренной могилы. Так кончилась эта история… три трупа, прижатый полицейскими к земле дико орущий сын, бегущие по склону сопки остальные дети Федора, спешащие узнать, что же там случилось. Так я разорил чужой рай, когда не стал наслаждаться подаренным видом, а решил заглянуть под цветущие бутоны. Заодно многие люди потеряли свои должности – так как и не подумали удивиться тому, что женщина на почти последнем месяце беременности вдруг подалась в бега и нигде больше не проявилась. И поверьте – позднее я не раз вспоминал эту историю, размышляя, стоило ли мне поступать так, как я поступил. Ответа я не нашел. Но знаю, чего я боюсь сейчас…

– И чего же ты боишься, Охотник?

– Того, что своими действиями я расшевелю здешнее осиное промерзлое гнездо и нарушу это долгое и странное тройное хрупкое перемирие, – ответил я, опять взглянув на неустанно шепчущий Столп за стеклом кокпита. – Столп, хозяева здешней планеты и мы, сидельцы… мы как-то научились жить почти в мире. Всех все устраивает. Но что если я разорю очередную «цветущую полянку» и обнаружу нечто, что стронет с места замерзлые шестеренки мертвого механизма?

– Красиво говоришь, Охотник… я так ответить не сумею. Поэтому скажу просто – себя тебе не изменить. Плохо оно или хорошо – ты все равно пойдешь своим путем.

– Может и так, – улыбнулся я и вздрогнул, вскинул руку: – Свет!

Вскочившие луковианцы ликующе закричали, увидев три тусклых синих огня, что зажглись у подножия едва угадываемой темной горы. Огни были расположены не по горизонтали, скорее почти вертикально, отчего казалось, что на темную вершину ведет едва освещенная тропа.

– Цветущие бутоны на вершине горы, – тихо произнес я, ведя вездеход к цели. – Черт… как же хочется курить…

Взглянув вниз, я бросил взгляд на лежащее в ногах оружие. Я готов к любому развитию событий. Правильно поняв, на что именно прикрытое одеялом я смотрю, Зурло торопливо проговорил:

– Не волнуйся, Охотник! Тут живет мирный народ! Мы верим, что добрым смирением можно победить любую злую невзгоду. Война и сражение – великое зло. Мы всячески стараемся избегать этого. Тебя встретят не оружейные дула, а мирные улыбки. Не готовься к битве, готовься к спокойному долгому отдыху.

– Как сказал один древнейший полководец с моей планеты: «Обма­ны­ва­ешь ты сво­и­ми реча­ми сограж­дан, настра­и­вая их про­тив вой­ны, под име­нем покоя ты гото­вишь им раб­ство. Мир рож­да­ет­ся от вой­ны, и пото­му желаю­щие поль­зо­вать­ся дол­гим миром долж­ны зака­лять­ся в боях».

– Ох…

– У меня была хорошая учительница, – широко улыбнулся я, незаметно проверяя, насколько ладно сидит за поясным ремнем полностью заряженный пистолет – молчаливый ответ Замка на предложенное им оборудование.

Холл получил в дар четыре кресла с высокими спинками и подлокотниками, что тут же стали дико популярны среди его жителей. Плюс три десятка стальных и алюминиевых шампуров, большую решетку для гриля и солидную пачку черного перца горошком.

– Она учила тебя выживать?

– Она учила меня ко всему относиться критично и всегда иметь собственное мнение, – ответил я, глядя на медленно приближающиеся синие огни. – Мы не вы. Но я верю, что в чужой монастырь не следует соваться со своим уставом. Так что не забудьте сразу же сказать своим самое главное.

– И что же это?

– Скажите им – я пришел с миром.

Глава 5

Глава пятая

Нехорошее предчувствие шевельнулось во мне примерно на двадцатом шаге, после того как мы миновали небольшие стальные ворота. Нехорошее предчувствие не было испугом или ожиданием чего-то плохого конкретно для меня. Нет. Да и жди меня впереди засада – вряд ли бы я ее ощутил. Так что это даже не предчувствие, а скорее понимание, возникшее после увиденного.

У престарелых луковианцев все было иначе.

За стальными воротами ждал не уже населенный Холл, а вырубленный в ледяной толще длинный прямой проход, освещенный вмороженными в потолок багровыми панелями, что едва разгоняли сумрак. Проход был достаточной высоты, чтобы не скрести шапкой по потолку, а ширины такой, что едва хватит протащить, к примеру, тушу небольшого молодого медведя. Пол и нижняя часть стен – примерно до высоты колена – во многих местах исполосованы длинными змеиными следами, что так хорошо были мне знакомы. Вот только здешние черви оставляют такие следы в снегу, а не во льду. Я знал, что они могут пробить ледяной наст, прикрывающий покойника, но только если он не был слишком толстым и старым. Иначе черви спасуют. Здесь же стены прохода представляли собой зеленоватый прозрачный лед, что одним своим видом заявлял о предельной прочности. Что это за следы? Причем большая их часть толщиной с мое запястье. Те следы, что в полу, забиты снегом и залиты водой – образовались мгновенно застывшие заплатки, что ничуть не скрывали страшных следов, выглядя мутной пористой массой в зеленом хрустале.

На сороковом шаге стены ледяного прохода внезапно расширились, и мы оказались в достаточно просторной прямоугольной комнате со стенами метров по пятнадцать в длину. Солидный зал, чьим главным украшением были высокие ледяные блоки, что явно служили разделочными столами. На одном из них все еще лежали почти очищенные от мяса медвежьи кости, череп скалился в проход. Отступив в сторону, я остановился, заставив замереть и своих шагавших впереди спутников. На деликатное покашливание Зурло я внимания не обратил – не до этого было. Слишком уж в интересном месте я очутился…

Проклятье. Ощущаю себя дикарем, что вдруг прямиком из родной пещеры попал в жилище цивилизованного человека. Будь это в нашем мире где-нибудь под Москвой, глядя на это куда ярче освещенное просторное помещение с полупрозрачными стенами, я бы сказал, что мы зашли в большую прекрасно организованную теплицу. Все на высшем уровне.

В каждой стене длинные неглубокие ниши – скорее прорези – каждая сантиметров по сорок в высоту. В нишах разное. Примерно в четверти лежат аккуратнейшим образом нарезанные куски мяса – настолько одинаковые, настолько хорошо рассортированные, что на ум тут же пришла виденная мной однажды в Провансе мясная деревенская лавка – гордость розовощекого чуть сонного хозяина-здоровяка, что знакомил меня со вкусом истинного прошутто. В других же нишах – подсвеченных красными вмороженными светильниками – растет снежная трава, мирно застыв на припорошенной инеем питательной смеси. У самого низа в нишах, идущих вровень с полом, произрастают совсем другие растения – черные крупные корнеплоды с частыми окружиями из длинных белых листьев.

– Что это? – немедленно поинтересовался я, не собираясь скрывать жгучего интереса. – Еда? Лекарство? Наркотик?

И не получил ответа – старики пожимали плечами и качали головами. Оно и понятно – в нашем Бункере такого точно нет, а здесь они пока такие же гости, как и я. Еще раз пробежавшись глазами по теплице-холодильнику, я двинулся дальше к явной радости луковианцев.

Я думал, что теперь-то мы уж точно добрались до входа в убежище. Но нас ждал очередной проход, что оказался вдвое короче, но при этом и вдвое уже. Тут уже приходилось идти гуськом друг за другом, а потолок стал еще ниже. При этом мы двигались вверх по едва-едва заметному склону. Когда я последним вышел в еще один зал – примерно таких же размеров – то снова замер в удивлении. На этот раз мы оказались на кладбище. Стены от пола до потолка заполняют забранные ледяными стеклами ниши, причем к залу обращены головы лежащих в них покойников, а ногами они уходят вглубь ледяного массива, ставшего последним пристанищем для их бренных останков. Пол пуст. Из зала ведет два пути: один – короткий и пошире – в следующий точно такой же зал. Там, похоже, второе кладбище. А прямо перед нами узкая щель, ведущая в темноту. Не успел я об этом подумать, как впереди прорезалась вертикальная световая щель, что начала быстро расширяться. Обозрев потолок кладбища, я с крайней задумчивостью уставился на никак не ожидаемую здесь вещь – камеру наблюдения, что скромно приткнулась в одном из углов. Камера явно «наша» – эта вещь прямо кричала о том, что она с Земли. Не может же быть, что наши цивилизации настолько похожи, что даже вещи мы делаем одинаково.

Из коридора послышалась короткая речь на мягком певучем языке, из сумрака вышел высокий долговязый старик с распростертыми объятиями. По очереди обняв каждого – не обделив и меня – он отступил на шаг, провел ладонями по глазам, будто стирая слезы и трижды глубоко поклонился. Луковианцы тут же ответили тем же, за ними следом отреагировал и я, выполнив церемонию куда более неумело, но старательно и без тупых смущенных улыбок.

– Добро пожаловать, хороший человек, – уже на русском повторил встречающий старик. – Я Панасий Фунрич. Проходите, проходите! Обогрейтесь! Утолите жажду и голод.

Спросить хотелось очень о многом, но я сдержал нетерпение и, улыбнувшись, неторопливо зашагал за стариками. Когда мы поднялись еще чуть выше по склону и оказались на пороге, я наспех изучил открывшиеся подробности и, изумленно хмыкнув, коротко кивнул, после чего развернулся и почти побежал прочь.

– Куда же ты?

– Охотник его имя, – прошелестел Зурло. – Славный человек! И непростой!

– Охотник!

– Вернусь через час! – крикнул я через плечо и ускорился еще чуток, спеша пролететь узким коридором.

Я торопился к оставленному неподалеку вездеходу. Ведь луковианцы знали его местоположение. Я не ждал подлости, но рисковать не мог и поэтому собирался переставить машину подальше – в заранее примеченное место, что подходило по всем статьям.

Поднявшись на вершину холма, я оглядел примеченный снизу зев ледяного грота и, не зажигая фонарей, завел вездеход внутрь. Под гусеницами захрустело, тяжелую машину мягко качнуло, и я почти уперся в стену. Только теперь я зажег внешнее освещение, дернул за рычаг подпитки и, откинувшись в водительском кресле, внимательно огляделся. Не увидев опасности, но зато заметив кое-что интересное – день продолжает удивлять – я потушил свет, дал задний ход, выбрался наружу, развернулся и вполз обратно уже задом. Покинув машину, задраил входной люк, припер его парой крохотных ледяных обломков – замечу, если кто-то заходил внутрь, пока меня не было – и аккуратно спустился на дно грота. Луч моего фонаря уперся в толстый ледяной нарост у одной из стен. Сквозь мутноватый лед различалось опущенное потемнелое лицо сжавшейся у стены старухи, прижимающей к груди вместительную сумку на длинном ремне. К стене прислонена пара палок, одна из ног женщины неестественно вывернута. Приблизив свет к покрытому льдом лицу, я невольно вздрогнул и поежился – столько горькой обиды на несправедливость судьбы было запечатлено на этом лике. Обернувшись, я глянул туда, куда смотрел ее мертвый взор, и все понял – я увидел один из синих прожекторов луковианского убежища, оповещавших отпущенных сидельцев о своем местоположении. Сломавшая ногу старуха ошиблась горой… когда ползешь, а не идешь, ориентироваться куда трудней и ошибиться немудрено. Она ошиблась, взобравшись по склону другой возвышенности, а когда поняла свою ошибку, то сил на еще одну попытку уже не оставалось. Поэтому она просто заползла в ледяную неглубокую пещеру, прижалась спиной к стене и уставилась не недосягаемый манящий свет столь близкого убежища, куда ей не суждено попасть.

Проклятье… Я уже столько раз видел смерть, но такие вот случаи всегда пробирают до самых костей.

Выдержав паузу, я еще раз взглянул на старушечье лицо – чтобы понять, какому миру она принадлежит. Это наверняка «наше» лицо. С нашей планеты. И раз так – я потревожу ее покой, перед тем как тронуться в обратный путь домой. Пусть ее останки упокоятся на нашем кладбище, а все ее пожитки станут достоянием жителей Холла.

Впрягаясь в сгруженные с вездеходы нарты, накидывая на плечи рюкзак с козырьком, пряча за сугробами ранец со смертоносным оружием хозяев здешнего мира, я постоянно размышлял о том крупном корнеплоде, что выглядел как здоровенная почерневшая картофелина с частыми белыми проростками. Если это на самом деле сытный здешний овощ, что умудрился выжить в этих условиях – он нужен нам любой ценой.

Оружие однажды сломается, патроны кончатся, лекарства будут использованы, а продукты съедены. Но если мы сумеем грамотно распорядиться посевным материалом, то разве не сможем организовать подобные теплицы? Это точно повысит шансы на выживание…

Еще я думал о странных будто выплавленных змеиных следах на стенах и полу того коридора, пока спускался вниз по склону. Спускаться было тяжеловато – дул сильный боковой ветер, что накрывал меня до колен снежной сыпкой пылью, гоняя ее поперек склона по направлению к возвышающемуся над всем и вся величественному мрачному Столпу. В этом и был мой расчет, когда я увидел склон накрытого снежной порошей холма – тут любые следы будут засыпаны почти мгновенно. Главное самому потом не заплутать, когда начну искать путь к вездеходу. Придется полагаться на свою цепкую память – оставлять ориентиры я не собирался.

***

– Мир телу, мир душе и доброту помыслам твоим, дорогой гость, – опять поклонился мне Панасий Фунрич. – Мы думали, что ненароком обидели тебя чем-то.

– Слишком хорошо, – улыбнулся я.

– Слишком хорошо?

– Вы слишком хорошо знаете наш язык, – пояснил я, стягивая шапку и вдыхая теплый приятно пахнущий воздух этого… вагона…

– Как говорит одна из народностей вашего мира: один язык – один человек, два языка – два человека, – улыбнулся старик и вежливо повел рукой: – Прошу, Охотник. Стол ждет едока.

Не вагон, конечно. Но очень похоже. Когда я заглянул сюда первый раз, то подумал, что вошел через тамбур плацкартного вагона, за которым виднеется уже вагон купейный. Льда здесь уже не было. Сплошной камень с закругленными формами – казалось, что мы в трубе. Да так, скорей всего, и есть – очень уж похоже на застывшую лаву. И в этом подаренном природой узком и, возможно, бесконечном пространстве луковианцы основали свое поселение. Тропа – язык не поворачивается назвать ее дорожкой – вела то по центру, то боязливо отскакивала в сторону и бежала вдоль одной из стен. Аккуратные клетушки, что по размерам едва ли превышали обычное купе, служили изолированными квартирками для тех, кто предпочитал приватность. Другие же расположились на просторных двухэтажных кроватях, снабженных уже знакомыми мне лоскутными занавесками. Между кроватями столы из различных материалов, по ногам бьет теплый ласковый воздушный поток, отогревая задубелые мышцы даже сквозь оттаивающие меховые штаны. Да… схожесть с вагоном только нарастает. Если бы не материал стен, я бы подумал, что во время давней заварухи весь поезд целиком оказался погребен под снегами, а затем был откопан первыми луковианцами и обжит.

Оглядываться я не стеснялся, стараясь заметить каждую мелочь. При этом я не забывал улыбаться и здороваться со всеми здешними жителями, что тоже не скрывали своего любопытства. Жильцов хватало, так что здороваться приходилось постоянно. Спальные места находились на разной высоте, и я не смущался нагибаться или привставать на цыпочки, чтобы встретиться взглядом с очередным луковианцем и поздороваться как следует, а не наспех. Это важно – честное прямое искреннее приветствие, а не просто никому не нужное небрежное «здрасте» на бегу.

Остановился я неожиданно для провожатого, отчего тот ушел на несколько шагов вперед, прежде чем остановился и с недоумением обернулся.

– Вот тут.

Стоя в небольшом расширении, выглядящим как грушевидное вздутие кишки-коридора, я указал ладонью на пустующее открытое «купе», что лишь символически было отгорожено с двух сторон метровыми по длине каменными стеночками, аккуратно сложенными из пригнанных плиток.

– Вот тут? – удивленно повторил Панасий, не выказывая никаких других эмоций. – Позвольте… но там накрытый стол… немного алкоголя… ожидающие благодарные жители, желающие поприветствовать нашего гостя…

– А те, кого мы миновали, – я указал взглядом на уже пройденные десятки метров коридора, – они не жители?

– Не подумайте! Нет и намека на неравенство, – взмахнул руками луковианец. – Они пировали в прошлый раз и в них нет ни капли зависти к тем…

– Я не лезу в ваши правила, – настала моя очередь с улыбкой поднимать ладони. – Но… честно говоря, я прибыл сюда не пировать. И, если уж совсем честно, не ради той платы, что передали мне за доставку ваших соотечественников. Я преследую собственные цели. И не хочу кривить душой, скрывая их.

– И что же за цели привели сюда такого необычного человека?

– Информация, – устало улыбнулся я. – Новая информация.

– О чем?

– Обо всем, – пожал я плечами. – Находясь в таком месте… в таком мире, как этот, было бы глупо отмахиваться от любых сведений, даже если они касаются странного и невзрачного черного корнеплода с белыми ростками.

– Картошка, – открыто улыбнулся Панасий. – Зимняя картошка.

– Так и называется?

– Если перевести на ваш язык – да, – кивнул старец.

– Так можно здесь присесть? – я еще раз взглянул на квадратный столик, что втиснулся между двух широких кроватей, аккуратно застеленных лоскутными одеялами. – Или это чьи-то постели?

– Были чьи-то, – вздохнул Панасий и трижды провел себя по щекам сверху вниз, всегда касаясь пальцами кожи под веками, будто вытирая слезы скорби. – Семейная пара. Утром умер он. Вечером ушла и она. Их личные вещи розданы самым бедным, а кровати оставлены для новых жителей. Удивительно, но ты указал на кровати, что будут заняты теми, кого ты доставил на своей необычной машине.

– Вездеход, – развел я руками, не выказывая удивления. – Обычный гусеничный вездеход.

Ясно, что прибывшие со мной луковианцы уже успели поведать хотя бы о некоторых деталях своего путешествия.

– Обычный гусеничный вездеход, – согласился со мной Панасий и с легкой усмешкой добавил: – Ты мог не трудиться переставлять машину, Охотник. Мы не покусимся.

– Доверяй…

– …но проверяй, – за меня закончил старик. – Хорошая поговорка. Одна из ваших. И из тех, что безоговорочно принята нами вместе со всеми тремя слоями ее глубинного смысла.

– Мы поговорим? Только вдвоем для начала.

– Садись, Охотник. Мы поговорим. Как я только что узнал, ты любишь горячий крепкий сладкий чай и соленый горячий бульон. Еще вареное или жареное мясо с жирком.

Это был не вопрос, а утверждение. Я молча кивнул.

– Отведаешь вареного зимнего картофеля? Он родом из нашего мира.

– С удовольствием.

– И стопку крепкого алкоголя? Немного – грамм сто.

– Конечно. И… хотя не знаю, можно ли здесь…

– Кури свободно, – ответил Панасий. – Пепельницу принесу. Обычно не принято. Но даже среди нас появились курильщики. Закуривай, Охотник. Закуривай.

Так я и поступил, опустив почти пустую пачку сигарет на край стола. Подкурив, зажигалку положил туда же – как молчаливый символ моего согласия на долгий интересный разговор. Я уже понял, что Панасий настроен именно на такую беседу. Равно как и то, что он действительно обрадовался, когда я отказался от приветственного пиршества.

Я бы, конечно, не отказался отдохнуть за пиршественным столом хотя бы часик, но рисковать не стоит – в подобных случаях на праздничный стол отправляются продукты даже из неприкосновенного запаса. Я не собираюсь быть тем придурком, кто приходит к бедным хозяева и, даже не задумываясь, сжирает их последние припасы. Меня устроит мой обычный рацион, что уже известен здешними обитателям. Плюс к этому отличным десертом или даже основным блюдом послужит долгий обстоятельный разговор…

Панасий вернулся через пять минут, принеся с собой главное – поднос с чайником и всем необходимым для заваривания, а к этому вместительную хрустальную пепельницу, что всем своим видом заявляла – я земная и сделана в СССР. Стряхнув пепел, я, глядя на то, как старик ловко заваривает чай, не жалея остродефицитной заварки, спросил:

– Почему моя машина не удивила? Не было даже желания взглянуть.

– Если судить по описанию… примерно таких у нас два, – просто ответил Панасий. – Но только один на ходу. И еще одна машина самодельная, но еще не собрана до конца и вряд ли будет – подходящие запчасти достать очень сложно.

Взглянув на мое изумленное лицо, он рассмеялся, едва не расплескав чай:

– Неужто ты думал, что только…

– Примерно так, – кивнул я.

– Что только у тебя такая машина? Удивление на твоем лице бесценно.

– Хм…до этого момента я считал себя чуть ли не главным счастливчиков из всех, кто живет в здешних снежных пустошах. Я добыл вездеход чудом и едва не сложил голову. Но считал, что оно того стоило – подобная машина бесценна…

– Еще твои слова говорят о том, что ты сам добыл вездеход.

– Я так и сказал.

– А я думал, машину тебе доверил ваш Бункер, – задумчиво произнес Панасий и, пододвинув мне граненый стакан с черным чаем, кивнул, упреждая мой вопрос.

– В Бункере есть вездеход, – произнес я и сделал глубокую затяжку. – Та-а-ак…

– Есть. Я не видел, но слышал от того, кто видел своими глазами – еще в те времена, когда между нашими убежищами было налажено относительно регулярное сообщение.

– Та-а-ак…

Перед глазами один за другим промелькнули лица тех, кто учил меня на охоте и умер сразу после нее. Затем я вспомнил рассказы о погибших еще до меня охотниках, что отправились за мясом и сами стали добычей. Следующие несколько секунд я старательно подавлял крайне непродуктивный и вообще ненужный сейчас гнев.

Еще вопрос, разрешил бы я сам, будь я лидером Бункера, использовать драгоценную машину для такого рутинного дела как охота на снежных медведей. Как бы прагматично и гнусно это ни звучало, но сохранивших силы для охоты стариков Холла вполне достаточно и рано или поздно они выйдут в пургу с тяжелыми рогатинами наперевес. А вот если встанет вездеход и позднее понадобится срочно отыскать в обломках упавших вдалеке крестов необходимую запчасть для починки системы Бункера…

М-да…

Поэтому Замок и помалкивает о наличии подобной техники. Чтобы не провоцировать ожидаемых вопросов вроде: «Почему рискуем людьми и не охотимся на вездеходе?».

Главное же, что я выяснил на все сто процентов – второй выход из Бункера существует. Есть гараж, что наверняка примыкает к складам и ремонтной мастерской. Есть целая структура… куда входит безногая энергичная девушка-механик…

А работает ли вездеход?

Вот та мысль, что по-настоящему обожгла мой пропитанный порцией никотина мозг.

Если Бункер лишился вездехода, то вполне понятно, почему все жители Замка так старательно обрабатывают меня, обещая всякие блага в обмен за запчасти и иные интересные штуки – особенно технического характера.

Я должен любой ценой утаить от родного убежища информацию о наличии у меня вездехода.

– Вижу, ты о многом успел подумать…

– О многом, – подтвердил я и, подкуривая следующую сигарету, взглянул на старика сквозь струи дыма. – Ответишь честно на следующий мой вопрос, Панасий?

– Я не любитель лжи.

– Хорошо.

– Но я не знаю какой у них вездеход.

– Не о нем, – качнул я головой. – Скажи мне… в те времена, когда между нашими убежищами была налажена связь… вы отвозили к нам те черные корнеплоды? Зимнюю картошку…

– Хм… – старик помрачнел, складки и морщины на его лице, казалось, стали глубже. – Отношение к жителям Холла не изменилось за годы? Я наслышан… Да и жители так называемого Центра были лишены многих мелких, но важных благ…

– Ты не ответил.

– Конечно, мы отвозили зимний картофель в ваше убежище, Охотник. И это был дружеский дар, как отмечено в наших внутренних хрониках. И одновременно мудрый поступок. Если ответить вашей поговоркой, то – не клади все яйца в одну корзину.

Подумав, я кивнул:

– Действительно мудро. Если у вас по какой-то причине зимний картофель погибнет…

– То мы всегда сможем обратиться за посевными клубнями к нашим друзьям-соседям, – кивнул Панасий. – И наоборот. Взаимная поддержка – один из залогов выживания в этих условиях.

– Значит, картошка у них появилась много лет назад… – пробормотал я, непроизвольно кривясь. – М-да… Хотя…

Вспомнив ту жидкую похлебку, что приносили жителям Холла каждый день, я почувствовал, как новая вспышка гнева опять рассеивается. Уверен, что какие-то крохи картофеля попадали в тот котел. Что-то доставалось и холловцам. Наверняка…

– Мы с радостью подарим тебе несколько десятков клубней на посев и расскажем тонкости, – мирно улыбнулся Панасий.

– Спасибо.

– Замок заботится обо всех жителях Бункера, Охотник. То, что они выживают долгие годы – даже без твоей несомненно великой помощи – говорит о многом.

– Согласен, – кивнул я. – Моя злость глупа. И я слишком недолго здесь, чтобы выносить приговор и рубить с плеча.

– А вот и угощение.

Улыбчивый дедуля в меховой одежде, щурясь и часто кивая головой будто фарфоровый божок, поставил передо мной железный формованный поднос. Посуда тюремная, а вот блюда царские – кусок жареного мяса, горка сероватого пюре, травяной салат и… пяток печений «Орео». Обалдеть…

Убрав три печенья в карман, я запоздало стянул куртку – здесь не жарко, но и не холодно. Остальные два печенья молча протянул старичку в мехах и тот, с благодарной улыбкой приняв дар, ушаркал по бесконечному коридору.

– Хотя одну сам съешь? – поинтересовался Панасий и шумно отхлебнул горячего чая.

– Не, – улыбнулся я. – Обойдусь.

– Ты хороший человек…

– Могу и эти отдать. Дети обрадуются.

– Дети? – старик удивленно приподнял седые брови. – У нас нет детей, Охотник.

– К-хм… я не намекаю на возраст, но…

– Среди нас есть женщины и мужчины, что чудом выжили при крушении их крестов. Многие из них попали в Убежище относительно молодыми.

– И? А… понимаю… вы знаете, что рождающиеся здесь дети несколько… вялы… и даже вырастая, мало чем отличаются по разуму от…

– Не в разуме дело, Охотник, – перебил меня Панасий и сердито сдвинул брови. – Что ты! Любой ребенок – радость великая! Каким бы он ни был!

– Хм… проблема биологическая? У луковианцев не получается завести здесь…

– Мы и не пробовали! Никто из нас! По крайней мере в нашем Убежище. Не могу говорить за всех луковианцев. И никого не осуждаю.

– Не понимаю, – признался я.

– Охотник… подумай сам – какое право мы имеем привести детей в подобный мир? – рука старика вытянулась, указав на выход, за которым бушевала снежная пурга. – В мир, где каждый миг грозит лютой смертью. Ты бы зачал здесь сына или дочь? Чтобы твое дитя жило вот в этой хрупкой каменной скорлупке, куда в любой момент может ворваться какая-нибудь тварь и на твоих же глазах сожрать его? Ты бы породил здесь жизнь?

– Хм… – потушив вторую сигарету, я допил чай, откинулся назад и задумчиво замолчал, глядя на исходящее паром сероватое пюре.

– Ты сам отец? В том мире…

– Нет. Не сподобился как-то.

– Поэтому и не задумался, – понимающе кивнул Панасий и придвинул ко мне поднос: – Ты ешь, ешь, Охотник. Надо быть сытым и сильным.

– Детям здесь на самом деле не место.

– Не место. И не забывай, Охотник – все рожденное здесь несет на себе отпечаток ЕГО! – сухой длинный палец указал вверх. – И я говорю не о мифическом божестве…

– Да я понял. Что ж… есть над чем подумать… – прокряхтел я, возвращаясь в вертикальное положение.

– Думать лучше на голодный желудок, – согласился луковианец. – Сытость притупляет разум. Но тут ведь и думать нечего – детей в подобном мире не надо. Тут ты никого из нас не переспоришь.

– И не собирался, – проворчал я. – Дети… штука ответственная.

– Штука, – повторил старик и покачал головой. – Хм…

Зачерпнув ложкой пюре, я осторожно попробовал и тоже хмыкнул – от радостного удивления. Вкусно. Солоновато. И совсем не похоже на вкус нашей земной картошки. Здесь вкус побогаче.

– Зимняя картошка… мы сами не знаем, почему она переродилась и начала расти прямо в снегу и льду, – заметил Панасий, удовлетворенно глядя, как я зачерпываю уже вторую ложку с горкой. – Это удивительно и необъяснимо.

– Столп, – прожевав, ответил я и взглянул на изогнутый каменный потолок. – Столп…

– Столп, – согласился старик и звякнул чайником, наливая мне второй стакан. – Зурло… это один из тех, кого ты…

– Я знаю их имена, – мягко улыбнулся я.

– Прости. Не хотел обидеть. Мы луковианцы простые… люди… да?

– Нет, – с усмешкой качнул я головой. – О нет. Вы хитры и многослойны.

– Да что ты?

– Русский язык, – произнес я.

– Я говорю на нем.

– Да, кажется, все из встреченных мной луковианцев говорят на русском языке, причем говорят почти без акцента и обладают невероятным словарным запасом.

– Мы любознательны.

– Нет. Любознательность может быть у одного или у двух. Ну еще может быть кружок по интересам. Но когда выясняется, что львиная доля луковианцев прекрасно изъясняется на русском языке… речь может идти только о системном массовом обучении. И о неоспоримом приказе от того, с чьим мнением считаются.

Прожевав кусок отлично пожаренного мяса, я поднял глаза на сидящего напротив старика:

– Я неправ?

– Ты полностью прав. И ты умен.

– В этом случае не требуется ума, чтобы понять. Можно с уверенностью утверждать, что все сорок лет заключения луковианцы налаживали связи с соотечественниками, обменивались информацией и учебниками, поддерживали постоянное теплое общение… Вы… вы квартал…

– Мы кто?

– В каждом из наших земных крупных мегаполисов отыщется этакий небольшой замкнутый квартал или даже целый район. По сути, это небольшой мирок со своими традициями, верованиями, убеждениями.

– Китайский квартал? – улыбнулся Панасий. – Я многое знаю о вашей культуре, Охотник.

– Системное долгое обучение, – кивнул я. – Все сорок лет заключения превратились в один школьный урок. Завидую.

– Своей ранней свободе?

– Глупо, да? Но зная себя, я порой жалею, что освободился так рано.

– Сколько бы ты узнал, задержись в небесном круговороте еще бы на пару годков, – согласился Панасий. – Порой знания и мудрость куда ценнее свободы. Но какой узник откажется от досрочного?

На некоторое время беседа прервалась и не возобновлялась до тех пор, пока я не съел все без остатка. В животе разлилось приятное тело. Остатки чая и еще одна сигарета увеличили градус блаженства. Мне стало так хорошо, что на принесенную стопку водки я не обратил внимания, а вот от правильно посоленного и поперченного бульона не отказался, медленно выпив весь стакан. Прислушавшись к ощущениям организма, удовлетворенно кивнул – телесные нужды удовлетворены почти полностью. Еще бы перехватить несколько часов сна… Но я нахожусь в настолько сильном нервном возбуждении, что просто не засну. Разве только с помощью сильного снотворного или ударной дозы алкоголя. А это не по мне.

– Добавки?

– Я почти сыт. Так что достаточно.

– Почти сыт и потому достаточно, – повторил старик, и по его морщинистому лицу расползлась тихая улыбка. – На миг мне почудилось, что ты луковианец…

– А мы все родня, – спокойно произнес я, снова щелкая зажигалкой.

Подкурив, сделал затяжку и задумчиво продолжил:

– Если сделать генетические сравнения наших рас – насколько велики окажутся различия? Как по мне – минимальны.

– Да, – кивнул Панасий. – Проверить невозможно, но я склонен верить в эту гипотезу. Слишком много схожего. Телосложение, внутренняя анатомия – да, мы проверяли. На мертвых, разумеется. Мы очень схожи, Охотник. Хотя рождены на планетах, что разделены огромными расстояниями…

– Владельцы этой планеты, – я указал тлеющей сигаретой в каменный исполосованный змеиными следами пол. – Тоже.

– Да.

– У них еще более… выразительные лица… но телосложение абсолютно земное.

– Различия все же есть, – возразил Панасий. – Между всеми нашими расами очень много различий, Охотник. В лицах, внутренних органах, гениталиях… Различия велики. Но при этом мы и схожи во многом.

– Я не доктор и не ученый, но с уверенностью могу сказать главное – у всех у нас по две руки, по две ноги и по одной голове на плечах.

– Ну… если каждая раса назовет себя людьми, то другие по умолчанию станут гуманоидами…

– Звучит как расизм, – усмехнулся я.

– Ни в коем разе. Но… каждый из нас считает свою расу единственно правильной, не так ли?

– Не сказал бы, – возразил я. – Странно… не ожидал таких слов от… луковианцев. Что значит «единственно правильная»? То есть, если принять луковианскую расу за эталон… то другие окажутся лишь приближенными к нему образцами, что в чем-то да отстают?

– Примерно так. Но так может думать каждая из оказавшихся здесь рас…

– Звучит как расизм, – повторил я и встрепенулся, уловив знакомый аромат горячего кофе. – Ух ты…

– Кофе – это вкусно и бодряще. Возвращаясь к теме нашей схожести… задумывался ли ты над вероятностью того...

– …что все мы созданы Столпом? – продолжил я, глядя, как Панасий неспешно разливает кофе из настоящего высокого серебряного кофейника.

– Да…

– А какая есть другая вероятность? – поинтересовался я, принимая чашку с кофе. – Мы слишком похожи, чтобы это было просто совпадением. Все наши текущие различия в анатомии и внешнем виде могли появиться позднее – как естественный процесс самостоятельной эволюции.

– Да, – повторил Панасий и сделал небольшой глоток, аккуратно держа чашку обеими руками. – Мы слишком похожи… Мы дышим одним воздухом, тот яд, что убьет человека, прикончит и луковианца. Некоторые человеческие болезни стали смертоносным ударом по нашей расе и выкашивали луковианцев-пленников, пока организмы выживших не выработали иммунитет. Мы создали несколько примитивных вакцин, чтобы спасти новых сидельцев из расы луковианцев. И продолжаем создать и передавать при каждой чалке напрямую или через посредников. Это спасало множество жизней…

– Стоп… прямо в тюремных крестах вы создали вакцины? – поразился я.

– Не стоит воображать себе лаборатории со сверкающим оборудованием, – грустно усмехнулся Панасий. – Нет. Это примитивнейшие вакцины, достойные звания доисторических. Когда-то тем же способом наши скотоводы спасали от заражения своих животных. Так же поступали и люди в давние времена – если я верно запомнил. Конечно, все зависит от типа болезни. Нам всем повезло, что мы попали сюда из развитых цивилизаций, где давно уже распространены обязательные прививки.

– В самом начале своего недолго тюремного срока я свалился с каким-то простудным заболеванием, что едва не прикончило меня. От этой болезни умер мой предшественник…

– Вполне возможно, что это одна из луковианских болячек, – кивнул старик. – Тех, что безвредны для нас, но убийственны для вас. Скажи, Охотник… что ты думаешь обо всем этом?

– О чем?

– Мы пленники чужого мира… и, похоже, это навсегда. Бежать отсюда не удастся.

– Телепортация… поразительная технология. Да и вся техника вокруг… у нас на Земле все иначе. Мы пользуемся схожей энергией – электричеством – но оно вырабатывается совершенно по-другому.

– Луковианцы пошли своим путем, что больше схож с земным, если не брать в расчет небольшие неизбежные отличия.

– Что я думаю обо всем этом? Ну… если честно… – ненадолго отставив чашку, я растер небритые щеки ладонями, подкурил еще одну сигарету – уже с досадой на самого себя – и, сделав первую затяжку, дымно выдохнул: – Я боюсь.

– Чего?

– Его, – произнес я, не став уточнять. Тут и так все понятно.

– Великий Столп… с плененным внутри возможным создателем наших миров и наших видов.

– Да.

– Он на самом деле может убить любого из нас, но…

– Я боюсь не за себя, – качнул я головой и вернулся к смакованию неплохого кофе – что-то растворимое, но хорошо сделанное. – Я боюсь за свою планету. Такой вот бред, что прочно поселился в моей голове.

– Поясни, – попросил старик. – У нас схожая теория. Возможно, мы мыслим одинаково…

– Столп – разумен. Это однозначно.

– Факт.

– Умен и, скорей всего, бессмертен.

– Факт.

– Злопамятен и мстителен.

– О да… факт…

– А еще он знает наши домашние адреса, – выдохнул я очередную дымную струю в каменный изогнутый потолок. – Ведь, скорей всего, он побывал на каждой из наших планет, где и оставил свои… семена?

– Да… да…

– Вот я и задумался как-то во время ночевки в очередной снежной берлоге – а что произойдет, если однажды бессмертное создание вырвется из ледяного мучительного плена, где каждый божий день, каждый час, а порой и каждую минуту, его больно жалят энергетическими выстрелами им же однажды порожденные букашки…

– Трудно предугадать… и одновременно легко… Как бы поступил ты, Охотник?

– Самый простой вариант? – рассмеялся я. – Первым делом я бы разнес эту планету, стерев с ее лица все живое. Затем у меня бы возник выбор – кого навестить первым? Луковианцев? Землян? Кого-то еще? Но каким бы ни было решение, итог останется тем же – на ту или иную планету явится разъяренный исполин, что принесет с собой смерть. И лично я не могу представить себе из земного оружия ничего такого, что сумело бы прикончить ЭТО… разве что атомные взрывы… но что останется от планеты после чудовищного по силе атомного взрыва? Где потом жить нам самим?

– А потом? О чем ты задумался потом?

Помедлив, я заглянул старику в глаза и тяжело вздохнул:

– О том, что, может, не стоит пытаться что-то здесь изменить? Здесь сложился определенный баланс. Столп остается плененным. Кресты крутятся. Еду доставляют. Медвежьего мяса хватает, картошка и трава растут, дрова найти реально, старики доживают свой век в тепле и сытости. Ведь если даже каким-то чудом удастся добраться до хозяев этого мира и вразумить их или же просто дотянуться до кнопки «Освободить Создателя Миров»…

– Ты спустишь огненную чуму на наши миры… – тихо сказал старик. – Никто не решится взять на себя такую страшную ответственность.

– Глупцов хватает, – возразил я.

– Не лучше ли оставить все как есть?

– Навсегда? Пусть и дальше похищают ни в чем неповинных людей, бросая их в одиночное заключение?

– Гражданские права…

– Я не о гражданских правах говорю! – повысил я голос, вбивая окурок в пепельницу. – К черту все эти гражданские свободы! Я про банальную и давно забытую всеми справедливость сейчас говорю! Это справедливо, Панасий? У тебя украли жизнь!

– К-хм…

– Ты очнулся в крестообразной клетке мужчиной, а вышел из нее дряхлым стариком! Вся твоя жизнь свелась к дерганью рычагов и вечному страху! Спустя сорок лет ты очутился в убежище, сделал себе солидную карьеру – ведь точно не рядовой луковианец сидит сейчас рядом со мной и рассуждает о мироздании. Есть чем гордиться, да?

– Ты не выглядишь обреченным, Охотник, – парировал старик. – В твоих глазах горит огонь. Ты полон энергии. Ты с радостью действуешь. И смело берешь на себе ответственность за чужие жизни. Не кажется ли тебе, что ты очутился на своем месте? Что тебя сюда забросила сама судьба?

– Судьба? Меня толкнул в спину неприметный мужичонка!

– Судьбы посланник должен выглядеть ревущим от злобы исполином?

– Да нет, – вздохнул я, подавляя желание закурить еще одну сигарету.

Никотин в этом мире действовал слабее. Ну или мне так чудилось. Одной сигареты никогда не хватало, чтобы накуриться. Так мелкое потакание вылилось в плохую привычку, от которой мне придется избавиться в ближайшие дни. Сделав вместо затяжки большой глоток уже остывающего кофе, я поежился от легкого ледяного ветерка, снова глянул на странные следы на полу и уже куда спокойней произнес:

– Я беспричинно чувствую себя виноватым. Вот в чем беда.

– И тебя можно понять, – прокряхтел Панасий, накидывая на плечи одеяло. – Ведь я верно понял? Чуешь за собой вину, потому что молодой?

– Ага, – кивнул я. – Мне постоянно чудится легкий молчаливый укор в стариковских глазах. Они отмотали сорок лет, а я и года не отбыл…

– При падении не убился, не потерял руки или ноги, не сломал спины, – часто закивал луковианец. – От такой фортуны каждый почувствует себя счастливчиком и самым виноватым из виноватых одновременно.

– Ну… я не совсем падал, – улыбнулся я. – Скорее неумелое приземление пилота, что первый раз держит в руках рычаги управления…

– Это… очень интересно…

– Я расскажу, – кивнул я, не пытаясь набить себе цену. Но я и не собирался дешевить, поэтому взглянул поочередно на сигареты, а затем на кофейник: – Но для смазки истории…

– Сигареты, кофе, одеяло и немного бульона, – улыбнулся Панасий. – Что-то еще?

– Пару таблеток аспирина, – попросил я. – И столько же парацетамола.

– Нездоровится?

– Скорее прощупываю возможности потенциального покупателя, – признался я.

– Вот как… – на этот раз взгляд старика задержался на прикрытых шкурой нартах. – Что ж… мы постараемся не разочаровать столь редкого здесь гостя как торговец, охотник и необычный человек…

Не став отнекиваться от внезапной чести, чтобы не выглядеть пунцовеющим юнцом, я просто начал свой рассказ. О том как очутился в кресте, как и почему начал действовать, что позволило сохранить мотивацию. Слушали меня предельно внимательно – к нам присоединились еще семь неслышно подошедших стариков, что уселись на свободных местах, заодно принеся с собой запрошенную мной невеликую награду.

Прихлебывая кофе, неторопливо выкурив пару сигарет, я продолжал говорить, рассказав не только о своем заключении, но и о встрече с Ахавом Гарпунером, о летающих змеях, о том, как обнаженный монстр с электрическим пульсаром в груди напитал змея своей энергией и затем сбил живой ракетой крест какого-то бедолаги.

Рассказывал я далеко не все, большую часть своих приключений утаив. Ни к чему вываливать самое интересное вот так даром. Но рассказал я все же немало, полагая, что раз тут все так хорошо организовано, раз луковианцы располагают вездеходной техникой, значит и они многое повидали, многое знают, многим могут поделиться. Тут главное – первым проявить щедрость, умные люди оценят этот жест и ответят адекватно.

– Такая вот история, – закончил я и поднялся. – Не укажете на туалет? Уж простите за прямоту, но…

– Тебя проводят, Охотник. И спасибо тебе за рассказ… ты обогатил нас.

– Вам спасибо, – улыбнулся я, шагая за бойкой старушкой в интересном шерстяном балахоне.

Это ведь окрашенная медвежья шерсть… не шкура, а именно шерсть… Одеяние удивительно ладное, несомненно теплое, снабженное крупными пуговицами спереди у ворота и очень смешным большим карманом на животе. Я бы выменял таких пару десятков… причем одеяние подойдет и мужчинам – столь модный в наши времена унисекс…

В туалет я отправился не только ради удовлетворения телесной нужды. Оставшись в чистом прохладном помещении, уселся на массивный каменный отполированный изнутри несколько необычной формы унитаз, задержался там на лишний десяток минут, давая хозяевам время спокойно переговорить, зная, что гость не услышит ни слова.

Вернувшись, я не удивился, увидев в облюбованном мной «купе» одного лишь Панасия. Кинув взгляд на койку, где появилась дополнительная подушка, и на полную воды пластиковую бутылку на столе, я вопросительно глянул на луковианца.

– Не буду говорить, что ты устал с дороги, но отдых все же предложу. Те несколько часов, что ты проспишь, понадобятся нам для подготовки…

– Подготовки в чему? – легко и добровольно попался я в раскрытую словесную ловушку.

– К небольшому путешествию на том, что в вашем мире назвали бы дрезиной, – улыбнулся Панасий. – Ты не против?

– Хорошо, – с готовностью кивнул я, понимая, что мне предлагают нечто интересное. – Я привез с собой некоторые товары…

– Когда ты проснешься, я осмотрю их, отберу нужное и предложу то, что мы можем дать взамен.

– Договорились. А насчет разговора…

– Лучше всего беседовать на дрезине, наслаждаясь горячим чаем из термоса, роняя сигаретные искры на заиндевелый пол и думая о бренности сущего…

Хмыкнув, я стащил часть одежды, вывернул ее и развесил на многочисленных стенных колышках. Когда я закончил, луковианец уже ушел. Выпив полбутылки воды, я улегся, накрылся одеялом и мгновенно заснул, несмотря на весь выпитый кофе.

Глава 6

Глава шестая

Достаточно небольшая тележка не была похожей на старинные земные дрезины – такие, какими их показывали в старых фильмах. Про современные не скажу. Луковианская же выглядела как нечто забавное и солидное одновременно. Да и рычаг был один, и дергали за него далеко не постоянно. Под увенчанным рычагом невысоким металлическим кожухом в центре платформы скрывался прозрачный блок со знакомой кипящей красной смазкой, с мерным рокотом под нами крутились шестерни. Четыре стальных зазубренных колеса с хрустом катились по заснеженному камню почти прямого тоннеля. Его редкие спуски и подъемы дрезина преодолевала с легкостью, несмотря на отсутствие рельсов. По краям платформы были установлены части кокпитов с разбившихся крестов – происхождение этих деталей я определил мгновенно. Там, где прозрачности не требовалось, вставили и закрепили с помощью мелких и частых капель сварки стенки из иного металла. Сверху уложили подобную же крышу, установили небольшую дверь в задней боковой части, и получился устойчивый аквариум на колесах. Хороший обзор, защищенность от гуляющего здесь обжигающего холодом порывистого ветра, автономность хода, главное – дергай за рычаг. Внутри пять кресел, и каждое из них крутится. Для того чтобы поехать в обратную сторону, даже не надо разворачиваться.

Машинка ладная… но предельно узкоспециализированная. Она была создана не для снежных пустошей, а для передвижения по этой вот каменной кишке, что тянулась от разместившегося в ее конце убежища луковианцев в сторону Столпа.

Старики-исследователи…

Старики-добытчики…

Старики-пираты…

Последнее сравнение пришло в голову, когда наплывы застывшей лавы напомнили мне бушующие волны северного океана. Сразу представил, что тележка – это крепкий, но невеликий баркас, что пляшет на сердитых пенных волнах, неохотно подчиняясь воле и стальной руке седобородого рулевого, который не отрывает взора от низкого горизонта…

А рулевой имелся. И был он из наших – из земных. Это я понял не сразу – слишком уж много растительности было на его лице и голове. Потребовалось немало времени, прежде чем я разобрал черты его лица, заодно послушав, как он говорит. Не выдержав, задал прямой вопрос и получил короткий ответ, сказанный таким тоном, что сразу стало ясно – дальнейших расспросов не надо.

Гордиян Трофимович. Бывший сиделец, как и все тут. Срок свой отбыл, теперь дале живет неспешно, в чужие души не лезет и всем того же желает.

Старик сказал как отрезал… и судя по железной недовольной складке у переносицы, он на самом деле не позволит лезть к себе в душу. Да я и не стал. Еще сонный, баюкая в руках стремительно холодеющую кружку с жидким подслащенным кофе, я уселся на одно из задних кресел, рядом уселись остальные. Гордиян Трофимович дважды качнул рычагом, отжал от пола платформы педаль, и мы с легким толчком покатились по направлению к странной решетке, что перегораживала тоннель от стены до стены, глубоко уходя в потолок, но при этом оставляя солидную щель у пола. Необходимость такой конструкционной детали понять легко – достаточно взглянуть на змеящиеся по полу следы.

Вопросов я пока не задавал. Многое можно было понять самостоятельно, главное – чуток обдумать уже увиденное и сделать выводы. А увидел я немало, пока мы двигались к этому месту через все луковианское Убежище. Оно все оказалось вытянутым вдоль «оси». Образованный вулканической лавой тоннель где-то сужался, где-то расширялся. Так же вело себя и Убежище, жадно используя каждый метр дарованной площади. Впечатление вмороженного в камень поезда никуда не делось – тут имелись даже тамбуры меж «вагонами», представляющие собой резкие сужения с не доходящими до пола перегородками.

Двигаясь за провожатыми, я буквально шагал сквозь бытовую жизнь людей, что были родом с другой планеты, и понимал – все как у нас. Да, у них другой образ мышления, ими движут порой другие мотивы. Но вот в быту мы все одинаковы. Всем нам независимо от происхождения надо где-то спать, мыться, принимать пищу, общаться… Срез чужой жизни – вот чем оказалась экскурсия. Этот краткий поход, этот «неглубокий срез чужой жизни» убедили меня, что между нами очень много общего.

И это не очень хорошо. Ведь если мы выглядим настолько одинаковыми – значит, все ровным счетом наоборот. В этом я не раз убеждался за свою пусть и не слишком долгую, но более чем насыщенную жизнь мужчины, предпринимателя, путешественника и начинающего завсегдатая баров, где часто все изливают свое истинное нутро – любому, лишь бы слушал.

Мы разные с луковианцами… мы кардинально разные…

Впрочем, так ведь и на нашей родной планете. Сунься в чужую далекую страну, но только сам, дикарем, на байке или машине… и ты быстро поймешь, как кардинально отличаются наши земные нации.

Первый вопрос прозвучал, когда дрезина уже миновала решетку и, слегка покачиваясь, покатила по каменному тоннелю.

– Как тебе дом наш, Охотник?

Певуче прозвучало… и вопрос был задан с искренним интересом.

– Пока не понять, – ответил я чистую правду.

– Не углядел ничего примечательного?

– Мало углядеть, – качнул я головой. – Чтобы понять и оценить – надо пожить, даже вжиться в чужую шкуру.

– Что ж… сказано честно и прямо.

– Куда мы едем?

Мой вопрос прозвучал ровно и спокойно, я абсолютно не нервничал. Хотели бы чего плохого – это бы уже случилось. Возможностей у них был миллион.

– Куда едем? Я могу ответить прямо сейчас, – медленно произнес Панасий. – Нет секретов. Сюрпризом назвать можно… неожиданностью… удивлением… а вот секретом или тайной – нет, нельзя. Нам вот так неспешно двигаться никак не меньше часа, если не придется медлить за хвостом последнего паломника… потерпишь час? Или…

– Потерплю, – кивнул я. – Ради неожиданности и удивления – потерплю.

– Такие захватывающие моменты лучше пережить самому…

– Согласен. Я подожду. О каком паломнике ты говорил?

– А вот, – старик кивнул на боковое стекло, за которым виднелся длинный змеиный след.

– Кто это? – не стал я медлить со следующим вопросом, проявляя все то же спокойное терпение.

Стариков нет особого смысла торопить – они уже давно в своем собственном ритме, который порой не может нарушить даже семибалльный удар землетрясения.

– Эти следы оставили снежные черви, Охотник. Третья форма, – улыбнулся Панасий. – Первые две ты описал в истории о своих путешествиях и наблюдениях.

– Стоп… серьезно? – я повернулся к старику всем корпусом, едва не расплескав недопитый кофе. – Это как-то не вяжется…

– Странно, да? Первая форма – стайное мелкое ползающее существо. Червь как есть. Падальщик. И одновременно основной медвежий корм. Вторая форма – летающий одиночка, несомненно, взрослая особь, что в красивом танце спаривается над землей в снежных завихрениях. Червь легко убивает молодых медведей и охотится на людей.

– Про танец спаривания не знал…

– И третья форма – опять червь. Только большой! Длинный! Это скорее снежная змея, чье туловище налито невероятной силой, а плотная чешуя утыкана частыми недлинными шипами. Эти невероятно твердые частые шипы и оставляют такие вот змеиные следы в мягком камне. Все происходит небыстро – крошка за крошкой, пылинка за пылинкой, но следы становятся все глубже.

– Но зачем они ползут туда?

– Чтобы родить, – отозвался сидящий с другой стороны от меня пассажир, чья длинная седая борода доставала до пояса, равно как и аккуратно расчесанные густые волосы, ниспадающие из-под меховой белой шляпы.

Колоритная фигура в белом, некогда кряжистый мужик, а теперь просто крупный старик с пылающими зелеными глазами. В руках он сжимал посох с острым концом – такого размера и массы предмет скорее подошел бы какому библейскому грозному персонажу, а не мирному луковианцу.

– Родить, – повторил я, отрывая взгляд от старца. – Хм… в целом, все логично… все подчинено логике выживания. Короткая цепочка трансформаций – и все ради порождения потомства, ради продолжения рода

– Многие из людей и луковианцев с гордостью заявляют, что только ради продолжения рода живут и работают. Все ради него – потомства.

– Мне этого не понять, – качнул я головой. – Хм… третья форма… Но зачем отбрасывать крылья? Зачем куда-то ползти под землей и льдами? Разве не проще долететь до нужного места? Это куда безопасней…

– Мы в ином, искаженном куске заиндевелого мира, Охотник. Есть ли здесь вообще правильные безопасные пути?

– Хм… Что-то напоминает мне это все…

– Задай правильный вопрос – и нужный ответ всплывет сам собой.

– Их много ползет по тоннелю одновременно?

– Самое малое – десяток особей. Чаще – гораздо больше. Есть и другие подобные червоточины во льдах – и каждая используется червями для своего путешествия.

– Они реагируют на людей? На вас нападают?

– Они слепы ко всему кроме своей дороги, – прогрохотал старец в белом.

– Как часто происходят вот эти вот… раунды…

– От одного до двух раз в год. Чаще – лишь один раз в году.

– Миграция, – произнес я и тут же тряхнул головой: – Нет… нерест!

– Правильный ответ, – удовлетворенно кивнул Панасий. – Да. Нерест. Как рыба идет вверх по течениям и вверх по водопадам, нещадно ударяя свое тело о камни и попадая на клыки жирующим хищникам… так и полные новой жизни черви стремятся на нерест…

– Интересно, – признал я, по-новому глядя на следы в камне. – Этих следов не так уж много…

– Они все ползут по этим уже существующим в полу и стенах каналам, предпочитая двигаться уже проторенными дорожками. Возможно, ориентируются по запаху.

Задумавшись, допивая уже остывший кофе, глядя на бьющие в стекло кокпита снежинки и на сгорбившуюся впереди фигуру водителя-механика с Земли, ведущего нашу дрезину по подземному тоннелю, я пытался понять, насколько важна и практична только что узнанная информация о червях.

Интересна – да.

Практична? Сомнительно…

Просто еще один красочный штришок к этому заснеженному чуждому миру.

Хотя… есть еще один яркий штришок о луковианцах.

– Вы их не трогаете, – я не спрашивал, я просто произносил вслух то, что для меня только что стало очевидным.

Все эти щели под решетками или просто дыры, дающие доступ к высверленными в стенах каналам – все это могло говорить только об одном.

– Мы не заграждаем паломникам путь и не причиняем им вреда, – прогрохотал белый старец, и меж его бровей возник настоящий бугор огромной сердитой складки. – Как можно! Это их последний путь! Все ради будущего!

– А паломниками вы их называете…

– Это лишь… грубо переведенное с нашего языка понятие. – мирно улыбнулся Панасий, приподнимая в успокаивающем жесте спрятанные в варежках ладони. – У червей, конечно, не святой путь, но…

– Очень многие из этих сбросивших крылья и мутировавших гадин убили освободившихся стариков, – заметил я, осознанно подбрасывая охапку дров в зажегшийся огонь спора.

Тут и без вопросов видно, что далеко не все разделяют мнение белого старца о дальнейшей судьбе заползших в каменную кишку червей. Вот я, например, такого мирного отношения к нажравшимся медвежатины и человечины червям не понимал. Да даже с позиции чистой практичности это просто глупо – позволять проползать мимо таким тварям. Они ползут через весь бункер… мимо кроватей со спящими стариками.

– Баланс! – припечатал едва не поднявшийся на дыбы старик в белом. – Баланс жизни! Если мы уничтожим родителей, что рождают тысячи особей этой юркой снежной мелочи – чем будут питаться медведи? Не станет медведей – на кого станем охотиться мы? Мирно пропуская набитых юной жизнью червей, мы поддерживаем баланс жизни! И тем самым продляем собственную жизнь! Это мудро!

– А ты как думаешь, Охотник? – максимально нейтральным тоном поинтересовался Панасий, избегая глядеть на старика в белом.

– Если подобных червоточин много… я не вижу причин, почему вы не можете убивать хотя бы часть ползущих на нерест червей, – честно ответил я. – Взять из десятка пяток особей… тут нет большого ущерба. А насчет корма для медведей – я охотник. И уж поверьте мне на слово – там в снегах более чем достаточно медведей. Их даже слишком много. А самые матерые из них настолько большие, что их даже нет смысла убивать – все равно не дотащить всю тушу до убежища. Разве что вездеходом доволочь…

– Это изобилие жизни – следствие баланса!

На этот раз старец в белом все же поднялся, качнулся огромной белой тенью в освещенном аквариуме нашего транспорта, чем-то став похож на одного беловолосого старого полубезумного волшебника, что жил на вершине белой величественной башни – я видел это в фильме про магию, пожары и темную древнюю угрозу…

– Мы постоянно грызем этот баланс, – возразил я, сохраняя спокойствие. – Мы убиваем медведей, давим червей и ведь нас с каждым годом все больше – выживших сидельцев. Значит, и нужды наши возрастают – шкуры, мясо… нам требуется все больше…

– В каждом балансе есть тонкие особо уязвимые места! Только тронь – и все рухнет! Ползущие рожать черви – именно такое уязвимое место, Охотник! – яростно возразил старец, нагнувшись ко мне так резко, что я было подумал – он хочет меня боднуть.

– Есть такое место, – согласился я. – Кое-что всегда может внезапно кончиться. Но лично для нас, для запертых здесь людей, это не черви и не медведи. И это даже не постоянно увеличивающееся количество людей, что пережили одиночную отсидку чуть ли не в полстолетия. Меня беспокоят дрова…

– Дрова? – удивленно вскинул бровь белый старец и уселся обратно на свое кресло. – Глупости!

– В момент, когда все случилось, здесь явно были богатые природные места, – не обратил я внимания на его насмешливый вердикт. – Под снегом и льдом деревья. Много деревьев. Здесь был лес.

– Согласен, – кивнул Панасий. – Мы находили скелеты удивительных созданий, что были застигнуты катаклизмом. Это был полный жизни величественный густой лес.

– Жизнь мутировала. Те, что смогли приспособиться – остались и продолжили плодиться, – продолжил я. – По сути, это нескончаемый ресурс – при условии, что все основные глобальные условия останутся прежними.

– И что это за условия, по твоему разумению?

– Столп остается замороженным, кресты продолжают пополняться невольными одиночными сидельцами, отсидевших свое стариков продолжают отпускать, – перечислил я. – Этого хватит для поддержания того самого баланса…

– Что ж…

– А вот запас дров конечен, – довел я свою мысль до конца. – Я заметил, что земля рядом с нашим Бункером уже почти очищена от веток и бревнышек. Если так продолжится и дальше, мы вскоре останемся без дров…

– Это никого не убьет, Охотник. Даже без дров мы сможем и дальше готовить пищу более… цивилизованным способом, – на лице Панасия было искреннее недоумение. – Не нужны нам дрова и для обогрева помещений.

– Так и думал, что у вас есть работающие кухонные плиты, – удовлетворенно кивнул я, получив свое. – В Замке тоже, верно?

– Насколько я знаю – Замок был первым, кто изобрел способ создать идеально функционирующую кухонную плиту с помощью здешних необычных технологий. Они поделились секретом с остальными. В том числе и с нами. В ответ мы тоже передали пару собственных… разработок…

– А ведь они самые продвинутые, верно? – резко сменил я тему. – Хозяева этой планеты. Они обладают невероятными технологиями.

– Тут не поспоришь…

– Так может, они самые древние? Их цивилизация была первой… а затем уже были порождены мы – по их образу и подобию, так сказать.

Судя по лицам луковианцев, эта теория им не понравилась. Они даже не старались скрыть недовольства. Удивительно странное высокомерие для тех, кто старательно подчеркивает свою тихость и мирность…

– Невероятные технологии еще не свидетельство преклонного возраста…

– Тоже верно, – хмыкнул я и, подставив кружку под горлышко наклоненного термоса с кофе, опять сменил тему, старательно нанося мелкие «уколы» с разных сторон.

Вряд ли удастся растормошить и вывести из душевного равновесия старых луковианцев, но уже ясно, что не все едино в их царстве. Тут есть разброд. А там, где есть разброд и разлад, всегда найдется что-то для пришлого чужака…

– Каков самый преклонный возраст в вашем Убежище? – вот что спросил я, сделав первый глоток горячего кофе и достав из кармана пачку сигарет.

Сегодня это будет первая. Крепкая, вкусная, вредная сигарета. Докурю пачку – и брошу курить.

– Кто считает года? – развел руками Панасий. – Порой кажется, что здесь все остановилось – даже возраст.

Мне почудилось, или же старик в белом чуть отвел в сторону взгляд? Да и голос Панасия вроде как едва заметно дрогнул…

Целью моего неожиданного вопроса была попытка выяснить, знают ли они о гипотетическом бессмертии… но внятного ответа я не получил и заодно понял, что пока нет смысла продолжать это направление. Что ж… помолчим, покурим, подумаем…

Где-то минуты через две неспешного нашего курения – закурил и наш водитель, продолжая сидеть к нам спиной, но явно вслушиваясь в разговор – я заговорил о другом:

– Не увидел у вас… классовых зон.

– Замок, Центр, Холл? – правильно понял меня Панасий. – За что заплатил – там и поселился?

– Ага.

– Ну… мы стараемся дать каждому одинаково, Охотник. По потребностям.

– И берете от каждого по способности и возможности?

– Примерно так…

– Не самый надежный государственный строй, – улыбнулся я.

– Нет-нет… правильнее сказать, что мы просто даем каждому ровно столько, сколько можем дать и предупреждаем – вот это и есть ныне все его потребности. Вот кровать, вот место для омовения, вот такая у нас еда и питье. Другого не будет. Если не нравится – уходи и поищи место получше. Если произнести это достаточно внятно – обычно предлагаемые условия принимаются с благодарностью.

– Желтковая проблема решена, – кивнул я. – Согласен.

– Желтковая проблема? – удивился старик.

– Я ее так называю, – улыбнулся я. – По старой памяти.

– Расскажи…

– Вряд ли будет интересно.

– Все же расскажи, Охотник. Позволь нам судить. Да и ехать еще долго…

– Долгого рассказа из этой истории не выйдет, – фыркнул я, туша окурок о подошву сапога. – Случилось это довольно давно. В то время у меня еще была… спутница жизни. И мы пытались жить той жизнью, что подразумевала свободу от лишних якорей вроде постоянного места жительства, машины, гаража, дачи и всего прочего похожего. Идеал – солидный денежный счет в банке и небольшой рюкзак на плече, что вмещает в себя ноутбук и немного личных вещей.

– Интересно…

– Но это звучит так громко. На самом деле мы тогда просто взяли паузу и, перебравшись на несколько месяцев в тропическую страну, арендовали большой дом на океанском побережье. Утром работа, в обед сиеста, вечером дайвинг, а потом долгие разговоры о смысле жизни.

– Звучит райски…

– Чтобы не надоесть друг другу, мы пригласили еще две пары – комнат в доме хватало. И не прогадали – было весело. В общем, время мы провели неплохо, хотя особой жизненной мудрости не постигли.

– Желтковая проблема?

– Каждое утро я готовил яичницу на огромной сковороде – увидел ее на одном из рынков и просто влюбился в этого монстра. На ней влегкую можно было приготовить до десяти яиц.

– Пожарить?

– Да. Просто пожарить, – кивнул я. – Ну… так было с самого начала. Я ставил сковороду на огонь, наливал чуток масла, затем разбивал туда пять яиц. Солил, перчил – и готово! – вприкуску с местной лепешкой обалденно вкусно.

– Вкусно…

– Все изменилось с момента появления тех четверых гостей. Сковорода ведь большая. А вставали мы примерно в одинаковое время. И как только наши друзья просекли, что каждое утро я жарю яйца, они начали просить пожарить и для них тоже. Да не проблема – сковорода огроменная, поэтому я просто разбивал больше яиц.

– Проблемы не вижу…

– Но она возникла, – улыбнулся я. – Оказалось, что в отличие от меня и моей подруги, у других были свои сложные отношения с яичными желтками. Кто-то предпочитал желтки полностью прожаренными, почти сухими. Другой желал, чтобы желтки оставались почти сырыми и обязательно целыми, не растёкшимися. Третий умолял наспех взбить его порцию вилкой, чтобы смешать желток с белком. Четвертый просил прокалывать его желтки, когда они почти готовы – уж не знаю зачем.

– Не ожидал такой сложности…

– Как и я. И уж чего я точно не мог ожидать, так это того, что я каждое утро стану проводить на кухне полчаса вместо пяти-десяти минут. Я не мог ожидать, что мне придется нервничать из-за простой яичницы. Я не мог ожидать, что мне придется угождать чужим вкусовым пристрастиям, а затем выслушивать от гостей дружелюбное, но все же чуток недовольное ворчание, когда у меня не получалось им угодить. В общем, в одно прекрасное утро мне это все надоело. Я разогрел сковороду, плеснул масла, разбил как придется пятнадцать яиц, посолил, поперчил, подождал несколько минут и оттащил все это великолепие на стол. А в ответ на удивленные взгляды гостей-гурманов я улыбнулся и сказал – с этого дня я готовлю яичницу только так и никак иначе. И заморачиваться с желтками не стану. Что получится – то получится. Не нравится – не ешьте. Готовьте себе сами.

– И каков был результат?

Я широко улыбнулся:

– Каждое утро я продолжал наспех готовить большую яичницу и подавать на стол. Все ели без возражений, с удовольствием макая еще теплую привозную лепешку в подсоленные и поперченные желтки.

– Ты решил свою проблему. Дал лишь то, что готов был дать, и предоставил лишь один выбор – брать или не брать.

– Верно. Вы поступили также, создав для всех одинаковые условия.

– И возражений ни у кого не было и нет. Смотри, Охотник. Мы почти на месте…

Вскинув голову, я вгляделся в указанном направлении. Не сразу рассмотрел, чуть наклонил голову в сторону, пытаясь понять и… беззвучно ахнув, медленно поднялся, опершись ладонью о холодное боковое стекло.

Каменный тоннель кончился. Двигаясь вниз по склону, мы приближались к подножию преградившей нам путь каменной отвесной скалы, что была покрыта льдом и снегом. Но удивила меня не эта стена. Я смотрел выше – туда, где на немалой высоте разглядел в исходящем сверху скудном освещении венчающие скалу причудливые тесно стоящие здания.

– Город, – выдохнул я.

– Город, – подтвердил тоже поднявшийся Панасий. – Их город… Город под полупрозрачной крышкой ледяного гроба…

Поэтично…

И полностью правдиво.

Но я не ответил. Я вообще никак не отреагировал на слова старика – слишком уж я был поглощен завороженным разглядыванием той части города, которой повезло сохраниться почти нетронутой. У меня это заняло почти полчаса – уже потом я глянул на время и сообразил, что терпеливые луковианцы ждали все эти минуты. Впрочем, когда я наконец опустил ненадолго взгляд, то понял, что и они занимались разглядыванием мертвого города. А судя по лицам троих пассажиров, что не скрывали своих эмоций – они здесь впервые, как и я. Похоже, правление Бункера воспользовалось оказией и вместе с чужаком отправило на экскурсию еще и тех из своих, кто давно уже просился.

– Здесь холоднее, – выдохнул я и зябко поежился.

– Гораздо холоднее, – подтвердил Панасий и глянул на прикрепленный за окном старый термометр. – Минус сорок три.

– А там?

Мой взор опять устремился выше. Меня магнитом тянули мертвые здания.

– Вплотную к стене средняя температура минус сорок пять. Хотя наши замеры давно уже не так регулярны.

– А выше?

– Видишь тряпку?

– Темный треугольный лоскут? И торчащая из расщелины нога?

– Ты разглядел, – кивнул Панасий. – Хорошие молодые глаза. Зоркие. Цепкие.

– Какая температура на той высоте?

– Это максимум, на который поднимались наши экспедиции. – вздохнул старик. – Сорок девять метров. Температура на такой высоте замерялась лишь раз и составила все те же минус сорок пять.

– Ясно… – ответил я. – Ясно…

Чужой город был… знаком и незнаком, понятен и странен… Но одно сразу становилось ясно – этот город строили те, кто позднее производил летающие кресты и гусеничные вездеходы. Эти грубые или даже примитивные формы, никакого стремления в высоту, четкие углы, толстые надежные стены… Все это собрание квадратных и прямоугольных блоков, что именовалось городом, было создано для спокойной и надежно защищенной от всех превратностей судьбы жизни. Заставь меня наречь это место за три секунды, и первое, что пришло бы в мой мозг – Бункер. Да… Бункер. Даже само основание под городом – мощная скалистая плита – говорило о том, что крепкий город построен на крепчайшем фундаменте.

– Эта цивилизация веками жила под гнетом ожидания… – тихо промолвил Панасий, правильно поняв задумчивое удивление на моем лице. – Они знали, что однажды ОНО грядет…

– Столп, – плотнее закутываясь в шкуру, кивнул я. – Они знали, что однажды чудовищное создание опять явится из космоса и принесет с собой новые планетарные катаклизмы. Принесет с собой смерть. Получается, они подчинили всю свою жизни подготовке к грядущей угрозе… и ведь справились…

– Ты знаешь очень многое. Думаешь, они справились? Что с их планетой? Оглянись…

– Не верю, что такое, – я обвел глазами лед и снег вокруг, – на всей планете… не верю… Мы все обитаем, существуем на лишь небольшом куске промороженной земли, что украшен Столпом по центру. А раз здесь город… то можно предположить, что удар по будущему Столпу нанесли в тот момент, когда это стало возможно, либо же остановили его там, где причиненный ущерб будет минимальным…

– Небольшой город – это минимальный ущерб?

– Если его успели эвакуировать – то более чем минимальный. Что тут из потерянного? Железобетонные коробки? Это ерунда для процветающей технократии…

– Вот это предположение…

– Про эвакуацию? Это логичный вывод. Любой правитель уведет из-под удара мирное население. При их возможностях этой займет считанные часы.

– Технократия – вот слово, удивившее меня.

– Технократия с военным уклоном, – кивнул я. – Но это лишь моя догадка. Никаких фактов для подтверждения не имею. В любом случае подобная погодная ледяная аномалия не может простираться на всю планету. Хотя, несомненно, подобное образование хоть как-то, но повлияло на климат ближайших областей.

– Хочешь сказать, что где-то там, за валом из разрушенных упавших за многие годы крестов, за снежными вьюгами и буранами, находится… обычная мирная теплая местность? Светит солнце, бегают дети, взрослые лениво растянулись на зеленой травке и, наслаждаясь приятной погодой, изредка поглядывают на видимую отовсюду махину Столпа, что тянет к себе облака?

– Да, – убежденно кивнул я. – Не спорю, что область обледенения должна медленно распространяться. Эта аномалия должна тянуть влагу со всей округи, а таяния почти нет… хотя я далеко не ученый. Но льды и снега расширяются. Вместе с этим расширяется ареал снежных червей и медведей… Но это лишь догадки, граничащие с фантастикой, мечтаниями и бредом.

– Фантастика, мечты и бред – разве не это главный двигатель прогресса и способ познания мира через предсказание?

– Я не писатель. Я практик, – качнул я головой. – И с детства стараюсь задавить в себе ту самую пресловутую творческую жилку, что побуждает думать о слишком далеком будущем или о давно ушедшем прошлом, но никак не о вот-вот грядущем.

– Жестко сказано… Но зачем думать об ушедшем прошлом?

– Вот и я не знаю. Но немало из моих прошлых друзей признавались мне, что порой часами мечтают о том, как однажды вернутся в давно законченную школу, снова попадут в свою обиженную шкуру главного слабака класса и вот тогда, вооруженные знаниями и смелостью из будущего, жестоко накажут всех своих обидчиков… Если это творческая пульсирующая жилка – мне такого не надо. Я гляжу на несколько шагов вперед. Редко – на десять вперед. Может в том, чтобы жизнь всей цивилизации была подчинена одному общему страху, одной общей угрозе… и есть что-то хорошее. Они добились многого. Чего стоят только их невероятные технологии, что черпают свою энергию прямо из наших тел!

– Так мечтать – это плохо?

– Нет. Главное – уметь мечтать правильно. Взять вот их, – я опять указал глазами на мертвый город. – У них была мечта. Большая мечта. И они добились ее исполнения. Никто во всей вселенной не скажет, что они не умеют мечтать по-крупному и добиваться исполнения своих желаний. Но для этого им пришлось многое поменять в своих жизнях…

– Века под гнетом ожидания неизбежного, – медленно повторил Панасий свою недавнюю и явно любимую им фразу.

– И поэтому сменилось их мировоззрение? Их предпочтения? Мы, земляне, практичны и мечтательны одновременно. Дикая смесь того и другого в неравной и постоянно меняющейся пропорции. Мы строим дешевое муниципальной жилье, похожее на картонные коробки, а рядом возводим уходящие в небеса иглы ультрасовременных небоскребов. А вот они – совсем другие.

– Мировоззрение ли, Охотник? Больше денег – выше дома? Или хотя бы больше комнат и богатого убранства? Может так?

– Хм, – усмехнулся я и с благодарностью кивнул, когда мне молчаливым жестом указали на термос с жидким, но таким горячим кофе. – Мы любим деньги. И любим материальные блага. Но мы умеем и мечтать – мечтать правильно.

– А ты практик?

– Ага.

– Но пусть небольшая мечта у тебя все же есть?

– Одна только что появилась, – ответил я, глядя на застывший замерзшим флажком бурый лоскуток над торчащей обледенелой ногой. – Хочу подробностей.

– О чем?

– Ваши экспедиции. Для чего? Как часто? Что удалось узнать?

– Что ж… – Панасий вздохнул, пытаясь подобрать правильные слова, но не нашел нужных и закрыл рот.

– Ничего! – с нескрываемой язвительностью буркнул наш водитель, повернув свое кресло.

Неспешно достав из наружного кармана исцарапанный портсигар, он бережно выудил оттуда длинный окурок, чиркнул спичкой и, пыхнув пару раз, повторил с еще большей насмешливостью:

– Ничего! Убили троих, устроили клоунаду с криками «режь-не режь»… В результате все же обрезали. Двое рухнули с высоты и разбились. Третий остался там, – тлеющий огонек сигареты указал наверх. – После этого верховное правление Убежища вынесло чертово настоятельное пожелание мудрых. И на этом все экспедиции закончились. А всего их было три. Первая поднялась на десять метров. Вторая на двадцать. Третья… ну ты сам видишь… я был в каждой. И только в третьей не лез первым.

– Вот как… Гордиян Трофимович… а что такое «настоятельное пожелание мудрых»?

Кашлянув, Панасий торопливо заговорил:

– То и есть – настоятельное пожелание мудрых и опытных луковианцев. Всего их четверо.

– И ты один из них, – буркнул Гордиян.

– Луковианцев? – уточнил я.

– Э-э… нет-нет. К примеру, и уважаемый Гордиян однажды может быть избран в ежегодных выборах. Мы не особо любим власть и великую ответственность, Охотник. Там, во власти… неуютно и неспокойно. Пропадают сон и аппетит, исчезает свободное личное время, зато обостряются все старые болячки, а за ними появляются новые…

– Пожелание, – хрипло рассмеялся Гордиян. – Говори прямо – приказ! Это приказ четверки главных! И ты был первым, кто высказался за запрет! А так… все сказанное – чистая правда, Охотник. Любой может претендовать на выбор в правление. Но кому это надо? Ради чего? Слушать стариковское ворчание? Да этим я и перед зеркалом у себя в комнатенке могу заняться…

– Ясно…

– И ты тоже много из себя не строй! Пусть молодой, пусть деловитый, пусть свое урвать умеешь и других стараешься не обидеть… но…

– Но?

– Но бессмертным тебя это не сделает! Не вздумай вообразить себя главным доброхотом или там спасителем с семью жизнями в запасе!

– И не собирался, – ответил я, не скрывая удивления от этого внезапного словесного взрыва.

– Тем лучше! И не серчай на мое стариковское бухтение. Просто повидал я и там, дома, и в крестах, и здесь уже, в снегах, похожих на тебя людей. Все кончили одинаково – гибель! А почему? Потому что слишком далеко отползли от теплой серой массы. Учти!

– Не отрываться от коллектива?

– Не становиться слишком заметным. На большую шишку – большие планы! И большие невзгоды! – возразил Гордиян. – А теперь к делу… они тебя сюда не просто так привезли. Просто они… расскажут, конечно, в чем суть да дело, но случится это еще нескоро. Дай им волю – три дня вокруг да около ходить будут.

– Гордиян! – ахнул Панасий.

– Оставь его, – рыкнул старец в белом. – Он правильно говорит. Порой наши традиции становятся главной помехой… а не благом… Мы могли все обговорить куда быстрее… а ты все птичкой певчей разливаешься!

– Надо с уважением и осторожно…

– Уважение – обсказать прямо как дело обстоит! Перечислить все причины. Упомянуть награду. А дальше ему уже самому решать!

– Меня этот вариант полностью устраивает, – успел я вставить свои пять копеек мнения.

– Вот! – двумя раскрытыми ладонями указал на меня старец и тут же провел себе пальцами по прикрытым глазам. – Он понимает! Не забывай, Панасий – мы уже старики. Жуем больше, чем глотаем! Болтовни от нас больше, чем дела! Потому и сидим тут у основания скалы и с тоской вверх поглядываем, да запреты дурные накладываем!

– Мы делаем много! Убежище живо!

– И только! Ага… а сейчас ты скажешь – мы твердо шагаем по верному пути.

– Мы твердо шагаем по верн… ох… – вздрогнув как от пощечины, Панасий закашлялся и с трудом выдавил: – Я настолько предсказуем?

– Мы настолько долго шагаем по до нас проложенной колее, – тяжко вздохнул старец. – Мы просто живем…

Подкурив себе сигарету, еще одну я протянул Гордияну. Тот отказываться не стал и чиркнул спичкой. Попыхтев, сделав несколько глубоких хриплых затяжек, он удивительно ловко крутнул сигарету в пальцах и продолжил:

– Мы все хотим попасть в тот город наверху. А если сказать точнее, то нам надо вон в то зданьице заглянуть, – он указал на внушительную постройку, что опасно замерла на самом краю скалистого обрыва, частично повиснув над пропастью.

Он сделал паузу, и это позволило мне разглядеть искомое здание. Такое впечатление, что на краю обрыва балансировал здоровенный кубик с еще одним кубиком сверху по центру. Монолитная постройка, основанная на детском воображении… От верхнего кубика поднималась длинная обледенелая штуковина, что кончалась шарообразным утолщением. Какая-то антенна? На здании я не увидел ни единого окна, но, возможно, они были по какой-то причине обращены в другую сторону. Если с нашей стороны склады для особо ценных вещей – то вполне вероятно.

– Чем оно так интересно? – спрашивая, я не отрывал взгляда от здания.

– Луковианцы… это горе луковое, – фыркнул Гордиян. – Десятилетиями собирают любые сведения о расе тех, кто нас сюда притащил. И насобирали ведь с миру по нитке… Это здание… что-то вроде военного информационного центра. Так?

– В общих чертах так, – кивнул Панасий, что явно был рад передать центральную роль в диалоге кому-то более бесцеремонному, а его самого вполне устраивала роль второй скрипки.

Вопрос в том, не было ли и это спланировано – зная характер водителя-землянина, луковианец Панасий вполне мог предсказать его реакцию. Но вряд ли это что-то меняет.

– И этот военный центр? Что он даст? – удивился я, глядя на мертвое здание без единого окна. – Я сейчас не про подачу энергии. Если здание действительно военное – там найдется аварийный рычаг, и все его уцелевшие системы запитать удастся. Что дальше?

– Данные.

– Данные, – повторил я и медленно кивнул. – Да… там может сохраниться различная информация. Если ее не эвакуировали. Подобные сооружения действуют по строгим протоколам. Среди них есть и аварийные протоколы. Что из данных забирать первым делом в случае эвакуации, что забирать во вторую очередь и когда надо все взрывать…

– Когда наши предшественники впервые оказались здесь, Охотник… все вот это пространство, что ты видишь перед собой, было устлано мертвыми частично разложившимися телами. Многие из тел были в одинаковой одежде. Армейская форма… Наши предшественники убрали и захоронили останки. Но еще долгие годы то и дело сверху падало очередное тело… я… – Панасий прервался, глубоко вздохнул и закончил фразу: – Я не думаю, что тут была эвакуация. Этот город был застигнут страшным ударом и… умер целиком и полностью. Поднимись мы наверх… узрели бы смерть и ничего кроме смерти.

– Ладно, – чуть подумав, кивнул я. – Довод веский. Но полностью я не убежден. Гражданские и часть военных могли погибнуть сразу. Но кто-то же выжил? И этот кто-то из персонала здания вполне мог запустить протокол ликвидации всей секретной информации. Но это ничего не меняет – мне все еще хочется туда забраться, – признался я, взглядом оценивая все опасности отвесной скалы. – О каких данных идет речь? Что под руку попадется?

– Любые сведения ценны, – припечатал старец в белом.

– Но кое-чем мы интересуемся особо сильно… – тихо признался Панасий. – К-хм…

– Какие данные? – чуть надавил я, уже начиная сердиться.

– Наша цивилизация верит, что наши убеждения и решения ткут ткань нашей реальности, – ответил Панасий, заставив меня удивленно моргнуть.

– Я не совсем…

Снова вмешался Гордиян:

– Такие вот они! Не говорят и даже не думают о ком-то плохо, пока окончательно в этом не убедятся! Смекаешь, в чем подвох?

– Не-а, – покачал я головой. – Вообще не смекаю.

– Они хотят понять эти… как их… о! Глубинные мотивы хозяев этой планеты, что за шкирку выдернули нас сюда и бросили гнить сначала в летающих тюремных кельях на сорок лет, а затем выпнули доживать свой век сюда – во льды, к медведям в пасть.

– Обалдели? – повернулся я к луковианцам. – Шутить изволите? Какие еще мотивы? Ответ прост – корыстные! Корыстные мотивы! Не смогли сами – справились нашими силами! Не спросив разрешения…

– Да постой ты! – поморщился Гордиян и требовательно протянул руку.

Я дал ему сигарету, взял и себе. Закурили мы одновременно от одного огонька. Выпустив струю дыма, Гордиян прохрипел:

– Не все так просто. Ты просто еще не был в бункере Восьми Звезд.

– Никогда не слышал, – внешне равнодушно произнес я. – Далеко?

– Километров пятьдесят по дуге вроде как, – столь же равнодушно пожал плечами старик. – Луковианский бункер. Самый старый. Самый богатый. И над нами власть кое-какую имеет… авторитетом давят…

– Скорее опытом и знаниями, – поправил Панасий, и своей поправкой вынудил старца в белом поморщиться.

– Восемь Звезд, – повторил я. – Хм…

– Знакомое название?

– Да вроде нет… скорее странноватое…

– Да уж… но не это самое удивительное. У нас есть с ними постоянная связь. Местами проводная, местами радиосигнал и усилители. Я сам не разбираюсь, просто наших умников не раз возил к местам обрывов и поломок. Так что Восемь Звезд постоянно давят на нас, требуя добраться наконец до города под ледяной крышкой и прояснить все раз и навсегда. От этого будут зависеть их общие дальнейшие убеждения касательно хозяев планеты…

– Давай к самому главному. Что за данные нужны?

Подавшись вперед, Панасий тихо заговорил:

– Жители бункера Восьми Звезд верят и нас всех почти убедили, что на самом деле хозяева этого мира не сделали нам ничего плохого. Все наоборот – они помогают нам.

– Кому «нам»? Земле? Вашему миру? Что за чушь?!

– Нет-нет! Не думай о мирах. Думай о себе. О других сидельцах, что оказались здесь.

– О чем конкретно думать?

– Прежде чем кого-то осуждать, мы, луковианцы, должны быть твердо уверены в его вине. Как говорится у вас на Земле – не руби сплеча.

– Ближе к теме, если можно…

– Есть версия, что в сидельцы попадают те, кто обладает определенным складом характера. Например, у них нет склонности к самоубийству, они устойчивы к одиночеству, они конструктивны, предпочитают действовать и со странным оптимизмом смотрят в самое темное будущее.

– С этим не спорю – сам пришел примерно к тому же выводу.

– Но это еще не все. Главная версия Бункера Восьми Звезд состоит в том, что каждый из нас, кто угодил сюда… уже умирал.

– Что?

– Умирал там – в своем родном мире.

– То есть я перед тем, как меня сюда забрали – умирал?

– Да.

– Бред! Учитывая мой возраст…

– Рак, – столь же тихо произнес Панасий, и я осекся на полуслове. – Раковые заболевания – это ведь до сих пор бич в вашем мире? Онкология… что может жить в любом, даже самом здоровом на вид молодом теле, не давая о себе знать еще годы, продолжая при этом распространяться метастазами по остальным тканям и органам…

– Да…

– И другие болезни, что до сих пор не поддаются силам даже самой современной вашей медицины. Ведь существуют и такие? Болезни, что могут терзать тебя годами и все же убьют…

– Да. Погодите…

– Бункер Восьми Звезд самый старый по их и нашим сведениям. Там сменились поколения и поколения сидельцев. И они не были фантазерами, Охотник. Они систематизировали информацию, вели подробное досье на каждого из попавшего к ним бывших сидельцев. В том числе спрашивали и о здоровье, об аллергиях, о прошлых болезнях.

– И что дали эти досье?

– Информацию. Подтвержденную информацию о том, что у слишком большого процента сидельцев до попадания сюда были те или иные потенциально смертоносные заболевания. До того как угодить сюда, они уже были смертниками и их ждала агония на больничной кровати. Пусть не сразу – но через несколько лет.

– Я… я не знаю, что сказать. А что их могло излечить здесь? Стоп… рычаг?

– Рычаг креста, – кивнул старец в белом. – Тот, что забирает крупицу твоей все равно восстанавливающейся жизненной силы, заодно, возможно, посылая через твою руку во все тело некий импульс… мы не знаем, Охотник. Но ты видел здешние технологии и понимаешь – это возможно.

– Возможно… но не доказано.

– Поэтому нам и требуется добраться до той постройки на краю бездны…

– И если подтвердится, что хозяева этого мира действуют не как злобные ублюдки, а как… санитары леса, что охотятся только на больных особей… что вы о них станете думать?

– А ты как считаешь? – в меня воткнулся прямой взгляд Гордияна. – Костерить я их точно перестану. Я так скажу – курение моя беда. Смолить начал в одиннадцать лет втихаря. В то время все курили. Так что и я скоро скрываться перестал. И докурился… перед тем, как попасть в свой тюремный крест, я уже знал, что во мне что-то очень сильно не так. Подозревал самое страшное. И засобирался в больницу областную. Но от страха решил накануне чуть выпить, вот и разговорился у пивного ларька с бесцветным понимающим мужичком. Я ему ни слова о болезни не говорил, но потом вспомнил – он все время поглядывал мне на грудь. Мельком так, вскользь, но поглядывал… Когда я сюда угодил – все симптомы начали отступать, а затем полностью исчезли, и я опять задышал полной грудью. Я отсидел сорок лет. Отдергал за рычаг. И здесь, в Бункере я уже больше десятка лет. И пока помирать не собираюсь.

– Но точный диагноз поставлен не был?

– Мне? Не был. Но были и те, кому врачи сказали, что им жить осталось от силы пару месяцев. Они угодили сюда – и прожили долгую жизнь.

– В тюремной камере.

– Охотник… хватит! – рявкнул Гордиян. – Ты, видно, считал себя все это время самым здоровым из здоровых! Но что если тот, кто тебя сюда тайком сосватал, увидел в твоей груди или там животе опухоль или еще что? Что если он спас твою жизнь? И если ты в этом убедишься – ты продолжишь ненавидеть хозяев этой планеты?

На мне скрестились ждущие ответа взгляды. Помолчав, я глянул наверх и буднично заявил:

– Надо готовиться к восхождению. Давайте в тепло, а? Там все и обговорим…

***

– Мир сошел с ума. И хорошо, что это случилось до моего рождения – я могу не винить себя в случившемся.

Выдыхая вместе с облаком пара эти слова, я висел на быстро покрывающейся инеем веревке с крюком, зацепленным за острый скалистый выступ.

– Что? – с недоумением и усталостью прохрипел снизу Гордиян Трофимович, болтающийся парой метров ниже, стоя ногами в веревочной петле.

– Просто выражение, – ответил я, чуть отдышавшись.

– Мудрец из наших?

– Нет, – улыбнулся я под шерстяным шарфом, закрывающим низ лица. – Это слова одного столичного интеллигента. Он повторял их каждый раз, когда видел нечто странное и глупое на столичных дорогах. Непонятную аварию… переход дороги в неположенном месте…

– И к чему ты это?

– Ты не тянешь, старик, – жестко произнес я, наклоняя голову и встречаясь взглядом с Гордияном Трофимович.

Я намеренно использовал слово «старик» и столь грубые слова. Не для того, чтобы обидеть. А для того, чтобы пронять упертого старика до самых печенок и заставить его наконец принять то, что он понял уже на первых метрах подъема, но сопротивлялся этому открытию до тех пор, пока окончательно не выдохся.

От подножия скалы нас отделяло всего пятнадцать метров, но что это были за метры… они дались слишком тяжело.

– Этот подъем не по твои силы, Гордиян Трофимович. Уж не обессудь, но…

– Да понял я, – прокашлял бывший сиделец и обреченно махнул рукой. – Спускай меня, Охотник. И прости уж, что я себя по глупости мужиком посчитал…

Рассмеявшись, я покачал головой, и с моей шапки полетел мелкий снежок.

– Мужиком не сила делает, а решительность, Гордиян Трофимович. Я знавал многих молодых, кто побоялся бы и подойти к этой скале под мертвым городом чужих… Так что ты мужик из мужиков.

Осторожно стравливая веревку, в то время как старик медленно спускался, цепляясь за каждый уже пройденный нами уступ или щель, я внимательно наблюдал, но он вполне справлялся, действуя пусть на пределе истощившихся сил, но при этом не впадая в панику и не поддаваясь обессиленной безразличности.

Спустившись следом, я стряхнул с себя снег, помог подняться сидящему прямо на промороженном камне окончательно понурившемуся старику и почти потащил его к стеклянной «дрезине».

– Спасибо, – прохрипел старик.

– Да было бы за что, – хмыкнул я, открывая ему дверь.

Ввалившись внутрь, мы кивнули двоим страхующим нас луковианцам, выглядящим как престарелые братья-близнецы с их одинаковыми прическами, аккуратными шкиперскими бородками, свитерами с высоким горлом и сочувственными улыбками. Вунсо и Локло Торичи. Не родственники. Одни из самых молодых в луковианском Убежище. Их задача была простой – наблюдать, в случае падения подобрать, дотащить до вагонетки и гнать обратно, оказывая по пути медицинскую помощь – оба были этому обучены на «крепком фельдшерском уровне», как пояснил мне Панасий.

В этот раз такая помощь не понадобилась. Зато уже через минуту мы были укутаны одеялами, а сверху прикрыты шкурами, следом с нас содрали утепленные перчатки и принялись растирать руки. После быстрой процедуры нам дали по кружке чая, а на маленькой тарелке подали несколько кубиков кускового сахара и завернутых в фантики конфет. Рассасывая стремительно тающий кусочек рафинада, я мелкими глотками пил горячий чай и не отрывал взгляда от покачивающейся на стене веревки. Хорошо… этот участок пути мне уже знаком. Немного восстановлю силы и повторю попытку. Если не сумею и придется вернуться – то следующий заход будет уже завтра. Рисковать и пытаться пробиться вверх на одном упорстве, не подкрепленном ни умением, ни запасом сил, я не собирался.

Если же и завтра не получится… то штурм скалы я отложу – пора возвращаться в родной Бункер.

Даже сейчас я поступаю глупо. Нерационально. Куда мудрее было бы сначала нагрузить вездеход тем, чего так не хватает в Бункере, и доставить припасы – тот же корнеплод в долгосрочной перспективе выглядит очень многообещающей прибавкой к продовольственной корзине бывших сидельцев. Еще мне обещали теплую удобную одежду, а за успешное покорение стены и закрепление на ее гребне пары веревок я выторговал удвоение количества даров. И вполне мог бы получить часть будущей оплаты авансом. Риск сорваться и разбиться велик…

Глянув на продолжающего задыхаться Гордияна, я покачал головой, удивляясь упертости этого жилистого старика – он не перестал жадно глядеть на непокоренную стену, лишь краем уха вслушиваясь в сочувственные слова луковианцев.

– Я подниму тебя, – уверенно сказал я, отставляя опустевшую кружку и осторожно цепляя с тарелки конфету. – Подниму на веревках до самого верха, раз уж ты так сильно хочешь туда попасть.

– Хочу… я хочу…

– А зачем? Просто увидеть?

– Это цель… цель… понимаешь?

– Понимаю, – вздохнул я, поднимаясь и сбрасывая с себя шкуры. – Понимаю…

Как я быстро убедился, в медленном осторожном подъеме самое главное – это сохранение сил и трезвый расчет.

Тянуться к той многообещающей широкой щели? Или лучше сделать мелкий шажок в сторону и устроить небольшую передышку на достаточно широком карнизе, после чего закрепить веревку с помощью узлов или самодельного крюка с петлей?

Во всех случаях мне удалось сдержать дурацкий авантюрный порыв и проявить разумную осторожность. А если в душе начинало шевелиться что-то мальчишеское и нетерпеливое, мне хватало двух взглядов, чтобы прийти в себя. Первый взгляд вверх – на торчащую из щели замерзлую ногу покойника. Второй взгляд вниз – на отдаляющуюся с каждым метром стеклянную повозку. Сбивая сосульки и ледяные глыбы, в снежном облаке я медленно поднимался наверх, оставляя за собой ломанную линию причудливого вертикального графика. Примерно через каждые десять метров я останавливался и глядел на допотопный термометр явно не нашего производства, похожий на часы-луковицу с красивой медной крышкой и циферблатом под ней. Только вместо времени устройство показывало температуру.

Почти минус сорок. Вот уже тридцать метров вверх, а температура не меняется. Все те же примерные минус тридцать девять. Хорошо это или плохо? Не знаю. Но я старательно фиксировал данные, первое время выкрикивая показатели, чтобы оставшиеся внизу записывали их. Когда поднялся слишком высоко, кричать перестал – шарф на рту глушил слова, а снимать его и надсадно орать, запуская стылый воздух в легкие, я не собирался.

Первая действительно долгая остановка, причем в крайне неудобном месте, случилась, когда я увидел тревожные частые вспышки света, бликующие над грозно нависшими надо мной старыми мутными сосульками, каждая из которых служила немым вопросом без ответа – откуда сосульки в месте, где не бывает плюсовой температуры? Тут нет таяния… Я как раз размышлял об этом, когда снизу пришел ответ.

Один взгляд вниз… и я замер, вцепившись в так вовремя закрепленную чуть выше веревку. Левая рука сама проверила два имеющихся карабина, защелкнутых на том конце веревке, что свободно свисал вниз. Любая угроза… и я начну неумелый, но быстрый спуск. У меня не будет другого выбора, если две эти твари вздумают меня атаковать…

Вжавшись в неглубокую впадину, держась за веревку, чувствуя, как подрагивают от выплеска адреналина ноги, я следил за происходящим внизу. Там появились две светящиеся голубоватым линии, что стремительно «вытекли» из тоннеля, обогнули дрезину, испускающую тревожное мигание, а затем, по проделанным в полу колеям, грациозно двинулись к скальной стене.

Тихо… тихо…

Заставляя себя дышать, я проверил оружие, убедившись, что ничего не потерял. Ранец со смертоносным оружием оставался в сугробе за пределами убежища, и я не собирался за ним возвращаться – тяжел. Слишком тяжел для такого вот восхождения. На мне рюкзак с термосом и едой, нож у пояса, за спиной короткая легкая острога, на запястье болтается ледоруб… Еще у меня есть пистолет с полным магазином – выдан луковианцами. Пистолет наш – Макаров. Спрятан под одеждой. За поясом – вернее у пояса под курткой – я его держал из-за боязни, что пистолет на морозе заклинит.

До этого момента я думал, что хорошо вооружен. Но едва увидел этих грациозных хищников, понял, что я безоружен перед подобным.

Быстрые… целеустремленные… двигаясь со скоростью бегущего человека, два светящихся огромных снежных червя добрались до стены и без малейшей паузы рванулись вверх, даже не потеряв в скорости, будто законы гравитации не про них писаны. Их окутывали легкие белесые облачка. Я вжался в стену сильнее, одновременно готовясь оттолкнуться и скользнуть вниз. Краем глаза увидел, как из дрезины высыпали и замерли в тревожном ожидании фигурки стариков.

Чтобы добраться до меня, червям понадобилось меньше минуты времени. Еще секунда… и они прошли мимо подобно миниатюрным причудливым лифтовым кабинкам. Я автоматически отметил, что свечение у них лишь по центру, но в передней части туловища виднеется еще одно световое пятно – красное и неяркое. И из этой точки доносилось отчетливое шипение, оттуда же исходило облако почти сразу исчезающего пара. Часть оседала на льду вокруг, на мгновение превращаясь в крохотные капли воды, что не успевали продвинуться и на сантиметр вниз, тут же замерзая.

Вот откуда здесь сосульки… это сколько же лет понадобилось на выращивание таких вот монстров, что нависают надо мной?

Глупые мысли в глупой голове висящей над пропастью букашки…

Еще несколько секунд, и я опять остался в одиночестве. Светящиеся снежные черви прошли в нескольких метрах от меня и даже не обратили внимания. Зато я был весь внимание, за эти считанные секунды умудрившись увидеть и буквально впитать в себя все мельчайшие детали.

Белые безглазые змеиные тела. На них видны места, где раньше крепились отгрызенные крылья, что стали… ненужными? Снизу тела вроде как чуток сплющены и легко скользят по глубоким колеям. В центре сгусток голубоватого искристого свечения. Спереди, у самой морды, аномально горячая зона, если не сказать раскаленная. Очень странные и опасные существа с немаленькой пастью… Хищники, что спешат на нерест, неся в себе сотни икринок? В задней части тела у каждого из червей было отчетливо заметно продолговатое вздутие…

Что ж…

Очнувшись через несколько минут от задумчивого ступора, я успокаивающе помахал старикам и продолжил подъем, уже зная, что в самом скором времени окажусь внизу – силы подводили. Вроде бы такая небольшая высота, но я уже на пределе. А еще… щелкнув крышкой висящего на короткой цепочке термометра, я убедился, что «за бортом» минус сорок шесть. По абсолютно непонятной причине температура понизилась на пять градусов. И меня начало «прихватывать»…

Последние метры…

Неторопливо пройти последние метры…

Мысленно подбадривая себя, я продолжил осторожно подниматься, двигаясь из стороны в сторону в поисках наиболее безопасного маршрута.

Мне показали тот путь, которым в свое время двигалась луковианская экспедиция, и часть моего маршрута пролегла по их старым следам, но во многих местах я далеко уходил в сторону, отвергая их опыт. Пройти можно – но слишком затратно по силам. К чему? Лучше подняться чуть в стороне, а затем опять сместиться и закрепить веревку на той же вертикали. А они старательно перли почти по прямой, пасуя только перед совсем уж неприступными зонами и с неохотой идя в обход.

А к чему тогда такое глупое упорство, если все равно приходится сворачивать? Лучше уж я вовремя сверну сам и выберу иной подходящий маршрут, не дожидаясь, когда меня заставят это сделать в неподходящем месте и по чужим условиям.

В очередной раз подняв голову, смаргивая с ресниц иней, я увидел то, к чему стремился – свой ужасный ориентир. Бурый покачивающийся на стылом нисходящем ветру лоскут материи, что превратилась в заледенелую пластину. А рядом торчащая из глубокой щели нога мертвеца.

Вот и добрался…

Одна из вех моего пути наверх. Луковианцы обещали не обидеть подарками, если я сумею доставить тело их павшего в бою с усталостью, старостью и стужей товарища вниз.

Поднявшись еще чуть выше, закрепив веревку, я убедился, что это место восходившие до меня выбрали не случайно – в стене глубокая выбоина, разрезанная двумя щелями. Причем одна выглядит чуть ли не пещеркой, но сейчас полностью залита почти прозрачным зеленоватым льдом. Вторая тоже замерзла, но уже обычным белесым мутным месивом, что скрыло тело покойника. Ко всему этому щедрому великолепию в довесок шла широкая каменная полка шириной чуть больше полуметра. С нее я и начал, первым делом сбив весь покрывающий ее лед, чтобы уменьшить скользкость и избавиться от предательской горки, ведущей в бездну – прокатись с ветерком.

Покончив с этим, занялся делом посерьезней. Стащив рюкзак, отвязал от него шкив, сотворенный из переточенной тонкой шестерни, насаженной на тонкую ось. Примерившись, принялся рубить лед, вырубая длинную глубокую горизонтальную щель, уходящую под углом в ледяную толщу. В центре вертикальная прорезь… закончив, вставил шкив, после чего заблокировал ось внутри единственным доступным цементом – смесью из ледяного крошева, политой чаем из крышки термоса. Схватилось намертво. Вот только ненадолго вся эта система – рано или поздно колесо шкива замерзнет на оси и перестанет двигаться. Да и веревка примерзнет. Тут нужен постоянный присмотр за примитивным оборудованием, но я сомневаюсь, что даже столь трудолюбивые и фанатичные луковианцы станут регулярно отправлять сюда бригаду очистки. Хотя это в их интересах… Раз уж на них давит тот «самый старый бункер» Восемь Звезд.

Глянув на термометр – минус сорок восемь – я заторопился, чувствуя, что исходящий сверху стылый «выдох» становится сильнее и морозней.

Вырубить тело старика, обмотать веревкой понадежней и отправить за край скальной полки. Дождаться, когда травящие веревку старики спустят скорбный груз вниз, стараясь при этом сдерживать бьющую меня крупную дрожь. Следом принять поднявшийся по веревке тяжелый мешок и, не открывая его, разместить в дыре, которую недавно занимало мертвое тело. Напоследок нанести пару ударов ледорубом, выбивая крупные ледяные осколки. Смести все вниз, закрепиться на веревке самому и довериться еще крепким стариковским рукам.

Минус сорок девять… крышка термометра щелкнула, закрываясь, а я провалился вниз.

Когда меня подхватили под руки и потащили к дрезине, я уже едва переставлял ноги. Слишком много потрачено сил и уж точно слишком много нервного напряжения. Выдавив из себя одну короткую фразу, выпив полную кружку обжигающе горячего чая, не слушая сбивчивых удивленных и благодарных слов, я откинул голову и провалился в сон, еще до того как «аквариум» пустился в обратный путь. Я продолжал спать, сквозь тяжелую дрему ощущая, как меня переносили в приятное тепло, раздевали и укладывали на знакомую постель. Дальше лишь успокоительная теплая темнота…

***

Первое, что я увидел проснувшись – лежащий на столике пистолет и термометр, что так походил на часы-луковицу. Странноватое и почему-то красивое сочетание, что тут же вызвало закономерную ассоциацию – дуэль. Хотя приклеенные на циферблате крохотные арабские цифры поверх чужих луковианских чуть смазывали впечатление.

Второе, что я увидел – мирно улыбающегося Панасия, сидящего на противоположной койке и делающего вид, что погружен в чтение. Я видел обложку: «Путешествие Чарли в поисках Америки». Старое издание. Книга из тех, что входит в список обязательного прочтения теми, кто собирается посвятить немалую часть жизни путешествиям или бродяжничеству.

– Ваша литература удивительна, – буднично произнес луковианец, поймав мой сонный взгляд. – Кофе?

Я медленно кивнул и еще медленнее сел на кровати, с удивлением ощущая уже ставшую такой непривычной боль перенапряженных мышц. А я-то наивно полагал, что давно привык к беспощадным физическим нагрузками и лишениям. Так старательно закалял себя, изнурял тренировками… и не столь уж высокий подъем по отвесной стене обнаружил в моем теле те мышцы, о которых я раньше даже и не подозревал. А пальцы… сжав кулаки, я поморщился от тупой ноющей боли в пальцах. Не зря говорят, что для скалолазания требуется тренировать совсем иные мышцы… Что ж – теперь я в этом убедился.

Спустив ноги, сомкнул ладонь на одном из двух столбиков у кровати – что лишний раз напоминали о том, что эти ложа предназначены для медленно теряющих силы стариков – и охнул, когда в пальцы впилась тупая ноющая боль. Вот это да… Первая и ошибочная мысль – обморозил, несмотря на двойные перчатки. Вторая и верная после тщательного осмотра – все то же самое перенапряжение мышц. Пальцы, предплечья, бицепсы, мышцы плеча, что-то в ребрах, пресс, часть спинных мышц и почему-то голени – все ныло от тупой сильной боли.

– Проклятье, – пробормотал я, возвращаясь в постель. – Не сочти за грубость, но…

– Лежи, – успокаивающе улыбнулся луковианец. – Телу приказать можно при острой нужде, но оно не раб, а друг… поэтому лучше проявить ласку и заботу. Пюре с котлетами?

– Двойную порцию. Но сначала побольше жирного подсоленного бульона, – улыбнулся я в ответ и, превозмогая боль, потянулся за лежащим у кровати рюкзаком. – Найдется пара листов чистой бумаги?

– Сыщем. Еще могу предложить пластиковую папку и чернильную ручку. Но их подарить не сможем…

– Конечно, – кивнул я. – Верну.

– Понимаю, что твое время ценно и тебя ждут дома…

– Дома, – повторил я задумчиво и кивнул, соглашаясь. – Да. Меня ждут дома.

– Значит, не повторишь попытку? Что ж… – Панасий опустил голову, чуть крепче сжал переплет книги сухими длинными пальцами. – Мы попробуем сами. Ты закрепил веревку и…

– Не-не, – качнул я головой. – Пока не доберусь до края утеса – отсюда не уеду.

Лицо Панасия посветлело, насупленные брови начали расходиться:

– Добрая весть для нас! Пару дней тебе надо отлежаться на хорошем питании…

– Отлежаться на хорошем питании, – тихо рассмеялся я.

– Что не так?

– У нас говорят чуть иначе, но так тоже звучит неплохо.

– А через день или два…

– Нет, – возразил я. – Обратно к скале мы отправимся часов через семь. Я поем, сделаю кое-какие заметки, почитаю, заставлю себя поспать несколько часов… и можно отправляться.

– Ты еле шевелишь пальцами. А путь наверх тяжел…

– Да, – согласился я. – Тяжел, опасен и длинен. Поэтому эту задачу мы разобьем на несколько мелких этапов, Панасий. Мы должны подойти к делу основательно.

– Основательно, – повторил старик. – Звучит многообещающе. Что тебе понадобится?

– Я напишу список.

– У нас есть немного шоколада и орехов. Я слышал и читал, что те, кто карабкается по заледенелым скалам, любят рассасывать под языком шоколадные пластинки…

– Ага. Но я предпочту пару термосов. Один с горячим бульоном. Другой с крепким и чуток подслащенным чаем. Я напишу… Панасий… не одолжишь книгу на несколько часов?

– Хорошая книга…

– Умная, – согласился я. – И задумчивая. Освежу в памяти некоторые главы.

– Хорошо.

– Если кто-то из жителей вашего Убежища захочет написать письма или передать посылки в Бункер – буду рад доставить их. Бесплатно. Ну, может, попрошу еще один термос с чаем.

– Мы напишем… добрососедские узы очень важны в этом ледяном мире, Охотник. Мы не были рады, когда связь между нашими приютами оборвалась. И поверь – не мы были причиной этого горестного обрыва.

– Замок, – задумчиво произнес я. – Замок оборвал с вами связь.

– Не только с нами. Насколько мы знаем, Бункер живет в полной изоляции от остальных приютов.

– Ясно, – сказал я. – Ясно… Ладно. Об этом буду думать в свое время.

– Не мешаю, – понимающе кивнул Панасий и встал. – Не мешаю…

Погрузившись в раздумья, я лишь машинально кивал и с благодарностью улыбался, когда мне приносили кофе, папку с бумагой, чернильную ручку с серебряным пером и обед. Написав небольшой список, оставил сложенный лист на углу столика, откуда он будто сам собой исчез. Где-то через час у кровати появилось все, что мне требовалось для продолжения восхождения.

Закончив с заметками, я допил бульон, механически работая ложкой, съел пюре с очень вкусными котлетами, влил в себя остатки жиденького кофе и взялся за одолженную Панасием книгу. Несмотря на кофеин и недавний сон, меня сморило на второй главе. Проваливаясь в сон, я ощущал, как пульсируют мои приходящие в себя мышцы, как ноют локтевые суставы. Ощущая это, я улыбался – раз больно, значит живы еще. Так говорила моя мудрая бабушка, что никогда не ошибалась.

***

После очередного удара кусок льда сдался и откололся, открывая моему удивленному взгляду не скальную поверхность, как я ожидал, а серый спрессованный лед. Вот это уже интересно…

Сгребя короткой лопатой ледяное крошево и крупные куски на старую шкуру, я дотащил ее до края и вытряхнул, отправляя содержимое в недолгий полет к подножию скалы.

Как я и сказал Панасию – к этому делу надо отнестись основательно. И последовательно.

Поэтому, проснувшись во второй раз, я неспешно собрался, проверил, все ли из затребованного мы погрузили в «стекляшку», придвинул поближе к себе термосы, не собираясь ни с кем делиться. Следом убедился, что за рулем опять сидит пришедший в себя Гордиян, и уточнил, согласится ли он на еще один подъем. Получив утвердительный ответ, дал отмашку, и мы отправились к скале, двигаясь вдоль проделанных снежными змеями проплавленных следов.

Еще до финиша я принялся разминаться, особое внимание уделяя пальцам, что продолжали сохранять некоторую онемелость и слабость. Не только пальцы – все тело ломало, поэтому я еще до отъезда проглотил таблетку ибупрофена из неприкосновенных запасов луковианского убежища, не забыв включить несколько таблеток в список требуемого. Пусть мне тоже очень небезразличен мертвый город под ледяным небом, но путешествие должен оплачивать не я, а заинтересованные спонсоры. Так всегда было и будет – в опасные походы отправляются смелые бедняки, а не желающие рисков богатеи пошире открывают свои кошельки.

Добраться до места предыдущего финиша было самым легким этапом из задуманного на сегодня – с помощью шкива я оказался там за минуты. Закрепившись на месте, дал отмашку страхующим старикам и принялся за главное на сегодня дело – обустройство промежуточной базы.

К подобным делам надо относиться с максимальной серьезностью. Поэтому я предложил сам себе представить, что передо мной стоит цель покорить Эверест. Что я знаю о покорении Эвереста? Немного. Но кое-что мне все же известно – на пути к вершине лежит как минимум два промежуточных лагеря, не считая селения шерпов у подножия великой горы, что отняла так много жизней.

Мой лагерь шерпов – кровать в паре километров отсюда. И я уже отлежался.

Мой промежуточный лагерь – а мне должно хватить одного – находится на высоте сорока девяти метров. Округлим до пятидесяти. Вот на этом рубеже я и принялся обустраиваться, не дав себе времени на отдых. Выбивая из ледяных щелей снег, откалывая сам лед, я сбрасывал все вниз, углубляя и расширяя нишу. Через час я отдалился от скальной полки на метр и, убрав мусор, тихо засмеялся, отвинчивая крышку термоса с бульоном – я снова представил себя плененным узником островного замка Монте Кристо. Я будто Эдмон Дантес, что упорно копает путь к свободе, выгребая сухую глину и каменную крошку из узкого лаза… Только у меня лед вместо песка, и вообще дела мои обстоят сытнее и светлее.

Заставив себя выпить полную крышку жирного медвежьего бульона с мелкими волоконцами мяса, где я размочил одинокую печенюху, следом отпил чуток кофе и вернулся к работе. Наткнувшись на мутный лед вперемешку со снегом, я удвоил усилия и обрушил преграду, добравшись до скалы. Убрав крошево, оценил пространство, горестно вздохнул и опять взялся за инструмент.

Только через четыре часа работы я добился такого объема свободного пространства, чтобы перейти к следующему этапу. К этому моменту я был настолько вымотан, что едва преодолевал сонливую усталость, а тело ныло и саднило с такой силой, что еще одна таблетка ибупрофена почти не помогала. Но я все же заставил себя двигаться.

Час ушел на то, чтобы поднять наверх несколько свертков и Гордияна Трофимовича. Сегодня старик выглядел куда бодрее, а его дыхание говорило о принятой для успокоения нервов рюмашке. Действуя вместе, мы развернули медвежьи шкуры и принялись за обустройство «Высотной станции-1», как вдруг решил ее высокопарно назвать Гордиян. Я молчал, тихо посмеиваясь и стараясь не забывать об осторожности. Каменный пол накрыл слой тонких веток – пара охапок из запасов дров. Сверху легли две толстые шкуры матерых старых медведей. Поверху шкуры потоньше и наконец спальные мешки. Следом мы с помощью жердей, веревок и крюков закрыли образованную утепленную площадку шкурами со всех четырех сторон, не забыв подвесить тяжелый меховой полог сверху. У нас получилась теплая и более чем достаточная для двух или даже трех человек палатка, направленная выходом не в сторону скальной полки и обрыва, а в глухую стену.

Гордиян выпил еще рюмашку, после чего взялся за молоток и моток веревки, начав сооружать прочные перила по краю обрыва – ничего не стоит спросонья или со страху перепутать направление и рухнуть с пятидесятиметровой высоты. Особенно при выходе со света в темноту. Глядя на наше надежное убежище, я невольно вспомнил ту раздутую в СМИ историю с группой, погибшей на перевале Дятлова. Никто так и не узнал, что с ними случилось на самом деле – при сотне убедительных версий. Я помню версию, что к ним в палатку пожаловал нежданный страшный гость… искренне верю, что с нами такого не случится. Впрочем, маршруты светящихся змей далеко, и они никогда не менялись. А других опасных тварей тут не встречалось. Я так и сказал Гордияну. Старик помолчал, выпил уже третью рюмашку, закрыл старую флягу и кивнул:

– Внизу ничего такого не попадалось.

Помолчав, он добавил:

– И сверху не приходило… пока…

Я едва не поперхнулся очередной порцией еще теплого бульона. Сипло вдохнув, убедился, что бульон все же пошел вниз по сократившемуся в спазме пищеводу и прохрипел:

– Умеешь ты саспенса нагнать, дед…

– Чего нагнать?

– Да ладно, – махнул я рукой и принялся стряхивать с себя снег. – Печка уже работает?

– Элемент активирован, – торжественно кивнул Гордиян, приглашающе указывая на закрытый входной полог. – Надо бы позднее тамбур доделать. Станцию ведь надолго обустраиваем.

– Сделаем и тамбур, – кивнул я и, стащив верхнюю одежду, полез внутрь.

Вытянув руку, дернул рычаг и только затем начал стягивать свитер.

Тут было тепло по здешним меркам – медленно отходящий термометр минут через пятнадцать показал десять градусов тепла, а затем и двенадцать. Вскоре здесь будет жарко, но излишки тепла уйдут через оставленную вверху щель. Такая же щель в пологе – чтобы поступал свежий воздух и не скапливался опасный углекислый газ.

Забравшись в спальный мешок, я устроился поудобней и заснул, не обращая внимания на желтый свет фонаря, стоящего на ажурном металлическом ящике, полном тихо шумящими шестернями. Торчащий сбоку рычаг указывал на чуждый нам принцип работы обогревающего устройства, что к тому же давало ровный красно-желтый свет. Чем регулярней дергаешь – тем меньше красного и больше желтого света.

Главную свою цель я выполнил – действительно главную.

Покорить можно любую вершину – при условии, что у тебя есть надежное место, куда можно отступить, где можно спокойно перекусить или просто отдохнуть, не боясь при этом замерзнуть. Теперь такое место появилось у луковианского убежища. Причем благодаря надежно закрепленному шкиву с веревкой, сюда достаточно легко попасть. Позднее здесь появится постоянный персонал – даже звучит круто – и это место станет постоянно обитаемым.

Но это уже без меня.

Я просто первопроходец. Мое дело сделать первый шаг и вынуть первую лопату земли…

Спал я шесть часов, и снова меня никто не будил. Проснувшись, увидел спящего рядом Гордияна – старик тихо улыбался во сне и что-то бормотал. Рядом со мной стояло два укутанных в одеяло термоса.

Что ж… намек понятен.

Выпив бульона и запив сладким кофе, я дернул рычаг, тихо оделся и выбрался наружу, где тут же вздрогнул как от удара плетью – холодно. Очень холодно! Стрелка термометра стремительно шла в обратном от тепла направлении, остановившись на минус пятидесяти двух. Проклятье…

Замотав лицо шарфом, я оглядел появившиеся перила, оценивая их высоту, а затем взялся за лопату и пошел отгребать снег – Гордиян успел отколоть немного, пока я спал. Закончив с уборкой, я огляделся, прикинул желаемые размеры «Высотной станции-1» и начал с потолка, решив, что он низковат.

Основательность и последовательность. Вот слагаемые условия успеха. Авантюрная жилка? Она начинается после того, как трюм экспедиционного фрегата набьют бочками с солониной, бочонками с ромом и мешками с мукой. Вот тогда уже можно начинать авантюру – не забывая при этом о здравомыслии…

Работать старался с огоньком, но о том самом здравомыслии не забывал, делая паузу после каждого третьего удара и вглядываясь вверх – боялся отколоть слишком большой кусок, что рухнет и придавит меня как муху. За работой чуть согрелся и сбавил темп – мне ни к чему лишняя влажность. Когда ноги по колено скрывались в колотом льду, я брался за лопату и скидывал все с обрыва, заодно маша дежурящей внизу дрезине. Через три часа прервался на трехчасовой же отдых – заставил себя оторваться от работы, хотя еще сохранил запас энергии. Ни к чему истощаться полностью. Я продолжал держать в голове бесформенного темного монстра – помни, Охотник, помни… враг может появиться внезапно и ниоткуда. Хорош же ты будешь, если даже ноги передвигать не сможешь от изнеможения, до которого сам себя и довел.

По возвращению в палатку я сознательно погнал себя по тому же продуманному алгоритму.

Раздеться. Вытряхнуть остатки снега у порога. Расправить и развесить одежду просушиваться на уже нашитых на шкуры крючках – проснувшийся Гордиян постарался. Тщательно обтереться сначала влажным, а затем сухим полотенцем, заодно проверяясь на потертости, опрелости и ушибы.

Убедившись, что все хорошо, принял вместо ибупрофена таблетку аспирина, запив ее бульоном. И снова спать. Полноценного сна не вышло, но я неплохо подремал, попутно увидев несколько цветных и странно эмоциональных для меня сновидений, ни одно из которых запомнить не удалось. Разве что финал одного из них – странный пульсирующий синеватый свет в медленно приближающемся дверном проеме и бесформенные колышущиеся черные тени… Проснувшись, долго лежал на спине, глядя на меховой полог, наслаждаясь теплом и бездействием. В теле ныл каждый мускул, болели даже челюстные мышцы, а предплечья пульсировали в такт сердцебиению, но я был всем доволен.

Чуть придя в себя, не вставая, дотянулся до термоса с чаем и налил себе полную кружку. Медленно цедя бодрящий напиток, столь же медленно прокручивал в голове следующие шаги, прикидывая, где можно чуть ускориться, но так, чтобы без лишнего риска. При этом слишком сильно задерживаться мне нельзя – я не герой дешевого приключенческого романа, где протагонист пропадает на пару лет, а по возвращению ему даже вопросов никто из близких не задает. Если меня не будет в Бункере еще сутки, то там начнут тревожиться всерьез. Если не появлюсь еще сутки – там забьют тревогу. И ладно бы только тревогу – лишь бы не отправили за мной поисковую экспедицию из самых крепких стариков. Слишком уж сильно прониклись ко мне обитатели Холла. Тут уже не шкурный интерес, а просто человеческая забота. Поэтому надо продвигаться быстрее…

Но как?

Главное мы сделали. Но самое трудное – впереди. За меховой стенкой палатки слышались мерные тюканья, причем тюкали вразнобой и с разным темпом – следовательно, появился еще один седой работяга. Значит, в ближайшие часы мы закончим с обустройством ледяной каверны. Еще час уйдет на запланированное закрепление крепкой сети, сплетенной из шнуров, веревок и прочего подручного материала. Сеть и средства для ее крепления я заранее прописал в списке, и сегодня луковианцы должны закончить ее изготовление. Это еще одна мера предосторожности – нельзя забывать, что мы на высоте в пятьдесят метров. Во время прошлой смены я уже успел ощутить на себя один из здешних парадоксальных ветренных порывов, когда отразившийся от ледяного свода воздушный поток ударил в выбитую нами выемку, после чего отразился еще раз от внутренней стены и мягко так, чуть ли не по-дружески, потянул к обрыву… Опять же можно просто поскользнуться – обычно самое страшное происходит по самой банальной мелкой причине.

А еще этот шепот…

Сегодня я слышал его особенно отчетливо. Белый шум настойчиво шипел в моем мозгу, пытаясь что-то сказать. Порой хотелось ударить себя ладонью по голове сбоку, чтобы выбить из ушей это подспудно раздражающее шипение. В убежище луковианцев шепот едва-едва слышен, а порой пропадает вовсе. Вряд ли кто-то решит прыгнуть в пропасть, чтобы избавиться от шепота Столпа, но тут возможны драки… кто-то кого-то толкнет и…

Я перестраховывался, но… почему нет?

Веревочная сеть не столь уж большая трата ресурсов, так что можно и перестраховаться.

Допив чай, я закончил и с мысленной прокруткой оставшихся этапов, после чего пришел к выводу, что ни черта у меня ускорить не получится. Разве что ценой возросшего риска, либо ценой большей усталости – что приведет к отупелости и автоматизму, которые опять же приведут к чрезмерному риску…

Сдохнуть в попытке дотянуться до, скорей всего, абсолютно бесполезного вымершего города чужих?

Нет, спасибо. Это не мой вариант. Дайте цель позаманчивей – вроде в спешке оставленного объекта «Красный Круг». Грезить сокровищами, что, возможно, имелись в вымершем городе, я тоже не собирался. Да, они, несомненно, там есть. Не злато и серебро, конечно – хотя и оно, возможно, сыщется – но чуждые нам технологии, что принесут немалую пользу. Но для меня это не сокровища. Так… что-то полезное на моем пути поиска ответов и способа возврата в наш мир.

Есть шанс, что в том городе мы наткнемся на заиндевелое устройство телепортации обратно на Землю?

Не вижу ни малейших шансов на нахождение оного. Уж точно не в заброшенном городке под ледяной пятой Столпа. А даже если оно там вдруг и сыщется – риск снова не оправдан. Как говаривал один мой нелепо погибший знакомый – человек неглупый, рассудительный и последовательный: мало добраться до золотого города инков – с этим золотом еще надо вернуться обратно. Он утонул, запутавшись в донной рыболовной сети браконьера. Когда он внезапно пропал на целые сутки – чего себе никогда не позволял – его беременная жена позвонила мне. И я двинулся по зыбкому следу… грязная была история… история о страхе, жадности, неумелых попытках замести следы и поголовном покрывательстве в умирающей деревушке у берега Оки…

Поняв, что снова погружаясь в дрему, наполненную воспоминаниями, заставил себя выбраться из спального мешка. Надо следовать разработанному плану…

Дернуть рычаг, неспешно одеться в высохшую и пахнущую потом одежду, натянуть перчатки, прихватить с собой термосы и откинуть меховой полог…

Старики постарались. Не сказать, что выполненный ими объем работ был велик, но они прошлись с молотком и небольшой киркой повсюду, откалывая лишнее, выравнивая стены, сгребая мусор. В одном месте они выбили хорошую такую выемку, где я и обнаружил их, сидящих и пытающихся отдышаться. Глянув на термометр, я понял причину их внезапной усталости – температура минус пятьдесят три. Уже минус пятьдесят четыре…

Оценив состояние престарелых работяг, я отправил их в тепло палатки, не слушая слабых возражений. Сказав, чтобы в ближайшие десять часов даже не вздумали высовываться, напомнил им заполнить журнал наблюдений за температурой. Я надеялся, что удастся вычислить некую закономерность понижения температур. Обычно тут минус сорок или минус сорок два. Но иногда, порой лишь на полчаса или час, температура опускалась до минус пятидесяти и ниже. Рекорд был минус пятьдесят девять. Надо вычислить самые «теплые» промежутки, чтобы изменить график работ под них. Работать при минус сорока, отдыхать, когда температура упадет гораздо ниже…

Размышляя, я продолжал начатое стариками, расширяя выемку. Нам не нужно слишком большое пространство. Текущего объема свободного места в основном достаточно для моих целей. Но я по въевшейся привычке думал наперед и решил, что если в городе найдется что-то интересное или полезное, то «Высотной станции-1» не помешает еще одна теплая палатка.

Через три часа я прервался ненадолго, проведя это время снаружи, закутавшись в шкуры и терпеливо выдерживая мороз. Надо привыкать… надо привыкать и набираться опыта. Чуть отдохнув, сбил со шкива наросший ледок и замер у края обрыва, держа в руках почти негнущуюся веревку. По стене ползли сразу три светящихся снежных змея, стремительно двигаясь по вертикальной поверхности. Они прошли в шести метрах от меня, ползя по не так часто используемой ими боковой «тропке», исполосованной глубокими колеями. Гладкие скользящие животы, шипастые жесткие спины, шипящий пар, рвущийся из глубоких прорезов во льду… Хорошо, что эти твари с едкой кровью не обращают на нас внимания.

Дождавшись, когда монстры исчезнут, и убедившись, что новых нет, я махнул уже увидевшим меня луковианцам, и мы приступили к делу. Вскоре я поднял в пещеру пару легких свертков и, выпив немного чая, приступил к закреплению вдоль обрыва сплетенной стариками веревочной сети. Это оказалось не так просто, но я справился, потратив два часа. Верх закрепил на вбитые металлические штыри, а низ оставил висеть и обложил его снегом. Закончив, закрепил одну из боковых сторон таким же штырем. Сеть состояла из двух кусков – малый откидывался, открывая вход в пещеру. Дождавшись, когда вернется техника, я поднял наверх две укутанные в шкуры канистры с уже замерзающей водой и хорошенько пролил ею снежный бруствер в основании сети. Снежный «бетон» тут же схватился намертво, а со временем его прочность будет только возрастать. Ну вот… осталось малое… использовав имеющиеся обрывки шкур, я закрепил их на веревочной сети, расположив так, чтобы блокировать большую часть порывов пронзительного ветра, но при этом не закрывать нам полностью обзор. Едва закончил привязывать последний лоскут, в пещере тут же затихло свирепое гудение, став почти неслышным. Не могущий прорваться внутрь ветер злобно завыл снаружи, раскачивая задубелую преграду и швыряя в прорехи редкие горсти колких ледяных игл. Ничего… еще несколько заплаток, и внутри не останется губительных сквозняков. В центре пещеры встало еще одно устройство с рычагом – две красноватые лампы и никакого отопления. Без света работать невозможно, и я заранее предусмотрел это, потребовав любое освещение, что сможет работать при жестких минусовых температурах.

Сто я в пещере, стараясь дышать медленно и неглубоко, я неспешно огляделся и остался доволен.

Что ж… вот теперь промежуточный лагерь почти закончен…

Перекусив, я, стараясь не разбудить спящих стариков, опять покинул палатку, зная, что если сейчас прилягу, то вырублюсь часов на семь самое малое. Поработаю хотя бы еще час, чтобы закончить с последней стеной ледяной пещеры. Затем уже долгий отдых, после которого можно наконец продолжить подъем к вершине…

Тогда и случилось неожиданное – после очередного удара кусок льда сдался и откололся, открывая моему удивленному взгляду не скальную поверхность, как я ожидал, а серый спрессованный снег. Вот это уже интересно… Я ударил еще раз, и зуб кирки пробил снежную стену, уйдя внутрь. Следующие удары разбили толстую корку и… к моим ногам со звоном упало несколько темных предметов. Потребовалось несколько секунд, чтобы опознать – это кирпичи. Большие тяжелые красноватые кирпичи, что так знакомы мне. Убрав находки в сторону, я, сдерживая нетерпение, расширил для начала область работ, скалывая лед. Передо мной открывалось пятно спрессованного снега с вдавленными в него кирпичами. Некоторые были сломаны, но большинство остались целыми. Откуда здесь кирпичи?

Взявшись за лопату, я вырубил снег с «изюмом», идя по мягкому все глубже и избегая ледяных стен. Снег и не думал кончаться, а кирпичей становилось все больше – я собрал и аккуратно сложил поодаль уже двадцать шесть штук. Я увлекся настолько, что едва не забыл про усталость и осторожность. Сознательно замедлившись, начал работать аккуратней. И вскоре наткнулся на разочаровывающую скальную стену. Вот и конец? Но белое клиновидное снежное пятно посреди камня поддалось и повело дальше, оказавшись напичканным кирпичами разломом в скале. Я углубился на два метра в снег, а кирпичей стало так много, что приходилось поминутно выбираться, сжимая в руках до пяти-шести штук.

Еще удар… и раздался звон металла о металл. Часть снега осыпалась, и я замер, пораженно глядя на искореженную железную решетку, преградившую мне путь. На что я наткнулся? Металл буквально разорван, тут поработала природная стихия вроде землетрясения, что заставила разойтись не только металл и кирпичи, но и треснуть саму скалу.

Еще пара движений, и образовалось отверстие, достаточное, чтобы просунуть туда голову. Мне по какой-то дурацкой причине тут же захотелось так и поступить. Но я предпочел сходить за фонарем, затем еще чуток расширил дыру, выгреб из-под ног весь ледяной мусор, отправив его в пропасть. И только затем приблизился к дыре и осторожно сунул внутрь ледоруб с закрепленным на нем фонарем.

– Ах ты ж! – невольно вырвалось у меня, когда дрожащий свет на конце ледоруба вырвал из темноты промороженное мертвое лицо, залепленное снегом. Остались лишь грубые очертания, это ведь, считай, сугроб, но я все же разглядел контуры лица.

Может, почудилось?

Я повел ледорубом чуть в сторону, затем приподнял его и замер…

Фонарь высветил пространство сплошь… заставленное? Заваленное? Десятки снежных фигур лежали и сидели передо мной. Вот ребенок, судя по размерам… окутанные погребальным снегом руки сидящей у стены женской фигуры обнимают малыша…

Подавшись вперед, я продвинул фонарь глубже, еще глубже, ввинчиваясь плечами в снег…

– Господи… – пробормотал я, оглядываясь. – Это же убежище… бункер под городом….

Снежная стена с шорохом осыпалась, и я сполз внутрь по крутой горке, едва не врезавшись в лежащего на полу крупного человека.

Поднявшись, я вздел ледоруб над головой и замер в этом огромном гулком темном месте. Дрожащая свеча посреди мрака…

– Эвакуации не было, – прошептал я, оглядывая сотни промерзлых тел, замерших в подземном бункер. – Они спустились под город и… просто умерли…

Чуть повернувшись, я взглянул на ведущую вверх широкую лестницу. Если в бункер можно зайти, то из него можно и выйти, верно?

Глава 7

Глава седьмая

Поразительно, насколько логика и чувства несовместимы.

Моя аналитическая часть настаивала изучить найденный подземный бункер, дабы отыскать ведущий сквозь него путь наверх – в мертвый город. Этот маршрут будет куда более безопасным. Полная защита от ветра как минимум. А к этому всему еще и защита от резких падений температуры – в теории.

И в то же время что-то внутри меня решительно и даже отчаянно протестовало против такого варианта, настаивая, что лучше всего следовать старому продуманному плану – движение по заледенелой отвесной и неимоверно опасной скале. Коней на переправе не меняют, ведь так?

Стоп…

О чем это я?

Я не на переправе. Я на перепутье. И это две совершенно разные ситуации. У меня нет дикой отчаянной спешки, я не посреди бурной опасной реки. Я нахожусь внутри уютной теплой палатки, у меня в руках зажата кружка особенно крепкого и сладкого сегодня черного чая, ровно светит лампа, рядом сидят три старика, ожидающие моего решения.

То есть у меня есть время и возможность все обдумать. И если я приму решение разведать найденный нами бункер, значит, я пойду на это обдуманно, взвесив все риски и приняв их как обоснованные – как я всегда и поступал в своей сознательной жизни.

И раз так… тогда откуда в моей голове это упертое «надо идти уже продуманным старым маршрутом»? Более того – на задворках мыслей вертится скользкое словечко «проверенный», и в упор не могу вспомнить, когда и как я успел проверить еще нехоженый маршрут по обледенелой отвесной стене…

А потом я сделал еще один глоток горчащего, несмотря на сахар, чая и понял – да я же просто боюсь.

Вот в чем причина. Я боюсь не то что идти – я боюсь даже зайти в ставший братской могилой бункер. Еще пара минут и несколько глотков понадобились для определения причины моего страха – я боялся боли и смерти. И именно поэтому я был готов рискнуть всем снаружи, болтаясь на веревке в порывах ледяного ветра. А боюсь я по той простой причине, что последнее мое посещение подобного объекта закончилось догонялками с Ахавом Гарпунером. Я получил болезненные ранения, обморожение и едва не умер… И вот сейчас тот маленький трусливый «я», что живет в каждом из нас, подал свой тоненький едва слышный голосок, требуя впредь избегать подобных мест.

Стоило мне понять причину своего страха… и я резко успокоился. Губы сами собой изогнулись в легкой улыбке. Раз дело лишь в страхе, а не в более серьезной, но еще не понятой сознанием угрозе… это ерунда. Страх я преодолевать умею.

– Ты принял решение, – понял меня поднявшийся сюда Панасий Фунрич и облегченно выдохнул.

– Ага, – кивнул я, продолжая улыбаться. – Я принял решение. Мы заходим в бункер.

– Разумно…

– Экспедиция в вымороженный город продолжается, – улыбнулся я чуть шире. – Выдвигаемся через два часа.

– Тебе понадобится что-нибудь?

– Веревка, – машинально ответил я, погружаясь в столь же глубокие, как и недавно размышления, но на этот раз они были куда более конструктивными. – Мне нужна веревка и свет. Много света…

– Много света, – повторил Панасий и взглянул на остальных: – Вы слышали Охотника…

Старики зашебуршились, принявшись натягивать подсохшую одежду. А я продолжал потягивать остывший горчащий чай и прикидывать, какие именно сюрпризы может преподнести нам давным-давно вымерший бункер чужой цивилизации. Как ни смешно, но на ум приходили лишь различные удобства вроде горячего душа и не слишком удобных металлических скамеек – сказывался опыт прошлых вылазок…

***

– Господи, – выдохнул Гордиян и начал обмякать.

Я потянулся к нему, но подхватить успел уже у самого бетонного пола, где старик и застыл на коленях, вцепившись мне в руку и глядя перед собой. Зажатый в другой его руке дрожащий старый фонарик испускал упершийся в ледяную глыбу луч света.

– Тише, – пробормотал я, слегка встряхивая уставшего замороченного деда. – Тише, Гордиян. Им уже не помочь.

Странные дела творил этот лед, что порой казался пластичным. Вот и сейчас наплывший на мертвые тела в углу лед почему-то не помутнел, сохранив нереальную прозрачность. В результате луч фонаря легко проник в ледяную толщу и высветил четыре детских и одно женское тело. Мертвые сбились в кучу, сжавшиеся дети скрючились в одинаковых одеялах, приникнув к пытающейся обнять всех сразу женщине с распущенными длинными волосами. Так они и умерли. Трагичное ледяное полотно, что встретило нас в самый неподходящий момент – в момент истощения у Гордияна как физических, так и ментальных сил.

– Тише, – вопреки собственным словам, я встряхнул его чуть сильнее и, напрягая мышцы, начал поднимать. – Тише, Гордиян. Меньше эмоций. Ладно? – перекрыв собой вид на мертвых, я повторил: – Меньше эмоций. Пожалуйста…

Хапанув ртом воздух, Гордиян сипло выдохнул:

– Да… да… – и тут же закашлялся.

– Проклятье, – пробормотал я, решительно толкая старика назад и одновременно опуская его на нагруженные веревкой, продовольствием и инструментами костяные легкие нарты на широких полозьях.

Гордиян не противился, но как завороженный кривил и кривил шею, пытаясь снова увидеть вмороженные мертвые тела. Шепча ругательства, я укрыл его шкурами, развернул нарты и потащил их за собой по пустому широкому коридору, что шел в темноту. Стоящий на нартах фонарь с рычагом освещал небольшое пространство, отчего я, наклонившись вперед и налегая на ремни, шагал по самой границе света и тьмы, будто стремясь убежать во тьму от догоняющего света.

– Они… – слабо пробормотал Гордиян и снова хрипло кашлянул.

– Закутай лицо! – крикнул я, не оборачиваясь. – Дыши носом! Медленно и неглубоко!

– Зачем назад? Давай туда… дальше… я в порядке… в порядке я!

– Ага, – пробормотал я и снова чертыхнулся. – Ведь знал же! Знал! Дыши медленно! Дыхание ровное и спокойное!

Не холод губит здешних стариков, а чрезмерные физические нагрузки и яркие эмоции. Испуг, злость, азарт и даже внезапная большая радость… все это опасно. Им нужно вести размеренную и предсказуемую на многие дни вперед жизнь. Пусть скучновато, зато без пагубного для сердца и мозга перевозбуждения.

Мы вошли в бункер вчетвером. Через сорок метров уселся передохнуть самый крупный из сопровождающих нас луковианцев. Он продолжал улыбаться, но его неестественно расширенные глаза и странно громкий голос дали мне понять, что этого пора возвращать в промежуточный лагерь.

Второй сопровождающий прошел с нами пятьсот метров, если верить тоненькой ненадежной веревке, служащей нам нитью Ариадны в этом ледяном аду. Но затем он откровенно сдался, усевшись рядом с парочкой сплетенных трупов и… заплакав так, как это умеют делать только старики – беззвучно, деликатно, стараясь сдерживаться, но при этом от их плача рвалось на части сердце…

Заплутать я бы не смог при всем желании и через десять минут уже пропихивал вялого Гордияна в расширенную дыру в стене. Кричать не пришлось – нас уже ждали и старика тут же приняли, вытащив, подняв на ноги и тут же втолкнув под меховой полог теплой палатки.

– За мной не пускать! – рыкнул я, и незнакомый мне луковианец с лопатообразной заиндевевшей бородой торопливо закивал.

Взгляд зацепился за прикрытый шкурой продолговатый холмик у края обрыва. Уже приготовленная веревка лежала рядом.

Поняв, я спросил:

– Кто?

– Варно… – тяжко вздохнул старик и провел рукавицами по глазам.

– Тот, что…

– Он держался сколько мог.

– Тот, что вернулся вторым, да?

– Он все не мог успокоиться и продолжал плакать… а потом выпил чай, прикрыл глаза, улыбнулся… помолчал… извинился… и умер.

С шумом выпустив воздух, я сделал медленный осторожный вдох и выставил перед собой ладонь, останавливая шагнувшего вперед старика:

– Оставайся здесь. Наблюдай. Никого не пускай.

– Так я сменный. С тобой пойду!

– Нет! – отрезал я и ткнул пальцем в вылезшего из палатки Панасия: – Ты слышал меня?

– Идти одному неразумно, Охотник.

– Хватит, – качнул я головой. – За два часа два изнемогших и один умерший… Гордиян кашлем давится. Это не поход…

– Идти одному опасно.

– Я осторожно, – пообещал я и втянулся обратно. – Дежурьте. Если что – дам сигнал светом. Если не вернусь через три часа – желтая тревога. Если не приду еще через час – начинайте меня искать. До этого не дергайтесь и никого за мной не посылайте.

Помолчав, глянув на мертвое тело под медвежьей шкурой, Панасий тяжко вздохнул:

– Уверен?

– Уверен, – проворчал я, уже стоя по ту сторону толстенной стены. – Здесь и без того хватает трупов. Вы страхуете. Я исследую.

– Да будет так… но через четыре часа мы выдвигаемся на поиски.

Кивнув, я махнул на прощание и заторопился по уже не раз хоженой за последние часы дороге.

Мы продвинулись совсем неглубоко, если замерять расстояние по прямой. Но убили два часа на неторопливое исследование боковых помещений. Планировка простая до тошноты. Два прямых основных коридора, соединенных вместительными залами, что были снабжены всем необходимым для краткосрочного обитания чуть ли не всего населения городка. Жители были здесь же – безнадежно мертвые и сохраненные холодом в первозданном виде. Никаких следов разложения – а я осмотрел не меньше сотни трупов, если это позволяла сковывающая их ледяная броня. Более того – с каждым шагом, с каждым встреченным трупом и с каждой новой находкой я убеждался, что, скорей всего, холод их и убил.

А затем, примерно минут пятнадцать назад, мы с Гордияном окончательно убедились в этом, наткнувшись на еще одну трещину, что делила подземное убежище поперек, расколов как внешние, так и внутренние стены. Оба основных коридора оказались перебиты, но обвала не случилось – во всяком случае, серьезного. Небольшие обломки не в счет. К тому же они были убраны к стенам, что говорило о многом. Там же – по две в каждом коридоре – нашлись и убедившие нас в «теории холода» находки. Двойные рычаги. Пара в этом коридоре. Еще одна пара строго напротив – во втором дублирующем проходе. Здесь вообще все дублировалось в целях безопасности – коридоры, системы освещения и обогрева. Вот только, похоже, никто не мог ожидать, что разнесенные на четыреста метров друг от друга, размещенные на противоположных поперечных стенах убежища системы жизнеобеспечения окажутся уничтожены одной зияющей трещиной, что достигала ширины чуть больше метра. За кирпичными стенами обнаружилась частая стальная решетка, мертвые искореженные шестерни со следами алой смазки, а дальше луч фонаря уперся в еще одну решетку и еще одну кирпичную стену. Еще дальше шли обломки природного камня…

После этих находок, шагая среди мертвых тел – мы потеряли им счет примерно на четвертой сотне – мы решили проверить еще одну очень очевидную теорию. Но не успели – Гордиян сломался, увидев «ледяное полотно» с мертвыми детьми. Хотя он уже давно дышал слишком часто, плюс его потряхивало, но я надеялся, что он справится с обуревающими чувствами. Не справился…

Что ж…

Таща за собой нарты со всем необходимым – их я потребовал сразу, первым делом подумав о том, что после еще одной встряски я могу оказаться запертым здесь – я двигался по коридору, размышляя только об одном.

Раз системы жизнеобеспечения вышли из строя, значит, у прячущихся здесь был только один вариант развития событий – очередная эвакуация. Они должны были покинуть стремительно остывающее и могущее обвалиться убежище. И плевать, что им пришлось бы выйти туда – в уже мертвый город в непосредственной близости от Столпа. Пусть это риск, но какие другие варианты? В бункере уже не отсидеться.

Но судя по количеству мертвых тел и их равномерному расположению в залах и коридорах… никакой эвакуации объявлено не было.

И раз так… возможно, из этого бункера больше нет выхода?

Что-то во мне обрадованно шевельнулось и зашептало, перебивая едва-едва заметно звучащий в голове шепот Столпа – так ясно же, что вход завален! Надо убираться отсюда. Затем передохнуть пару часов и двинуться наконец вверх по скале!

Усмехнувшись, я мысленным усилием оттеснил трусливого шептальщика на задворки сознания и чуть замедлил шаг. Не будем торопиться… не будем…

***

Первое время я двигался по бункеру с трудом. Психика продолжала сопротивляться нахождению в подобном месте. Все же есть в нас некий могучий инстинкт, что старается увести от места смерти. Это ведь был уже даже не страх, а просто нечто… зябкое… неприятное… Но стоило мне остаться одному… и как отрезало. Я разом вошел в рабочую струю, ноги заработали на автомате, в голове не осталось ничего кроме легкого белого шума. Я не размышлял. Я двигался, держась середины коридора, направляя вперед луч фонаря и таща за собой еще один источник света. Шел я прежним маршрутом, до последнего оттягивая неизбежное – встречу с выходом из подземного убежища. Но долго оттягивать не получилось, и вскоре я уткнулся в неизбежное и настолько непреодолимое… что я даже не стал задумываться о способах справиться с этой преградой.

А что тут думать, когда передо мной перекошенная подземными толчками многотонная стальная дверь, намертво встрявшая в сдавленном проеме? Высотой четыре метра, шириной около трех. Понятия не имею, в какую сторону она открывается, но по законам бомбоубежищ открываться должна внутрь – если снаружи завалит, то, считай, ты в мышеловке. На тот случай, если нет…

– Стоп… – пробормотал я, оценивающе оглядывая эту дверь с расстояния в десять метров. – Стоп…

Ближе подойти я не мог физически. В этом месте два основных коридора сходились, образов квадратную унылую площадку размером в несколько теннисных кортов. Место реально унылое – серые бетонные стены, низкий потолок, такой же безликий пол, что сейчас покрыты инеем и льдом. Плюс отделенная ныне разбитыми стеклянными панелями клетушка со стальным столом и парой стульев. И дверь… и трупы… перед самой дверью небольшое пустое пространство – еще один намек, что она должна была открыться внутрь, а не уйти в стену или же отвориться наружу. А все остальное завалено трупами. Я впервые сумел понять, как в реальности выглядит это словесное описание «завалено трупами». Тут не пройти. И не переступить – ногу поставить некуда. Вся площадка занята лежащими и сидящими замерзшими мертвыми телами. В центре нечто вроде сугроба, но стоило мне опустить луч фонаря ниже, и я понял, что снег только сверху – лежит на сшитом из кусков шатре, где столбами служат головы сидящих взрослых мертвецов, в то время как все остальное забито детскими скорбными фигурками. Все верно… пусть системы умерли, зыбкая робкая надежда на спасение все же осталась, и большую часть детей перетащили к выходу, что превратился в тупик смерти. Укутывание в одеяла и одежду, прикрытие самодельным шатром… скорей всего, это оттянуло неизбежное на сутки, может, даже дольше…

Да нет… гораздо дольше… тут бились за выживание гораздо дольше… я это понял, когда увидел у дальней стены длинный ряд вплотную уложенных трупов. Они держались за жизнь до последнего. Первыми начали умирать больные, старые и малые. А затем пришла очередь всех остальных – уже от холода, что наконец-то проник сюда спасительным убийственным сном. Уж лучше так, чем смерть от жажды под нескончаемый жуткий детских хрип агонии…

Передернув плечами, я глянул на циферблат термометра. Минус тридцать. Здесь на самом деле куда теплее чем снаружи – где холод чуть ли не инфернальный.

– Стоп, – тихо повторил я, вспомнив о пришедший на ум мысли.

Оглядев найденный тупик последний раз, я развернулся, сдернул с места начавшие пристывать нарты, не забыв сначала дернуть за рычаг, и зашагал обратно, к примеченному раньше, но пропущенному месту.

Логика…

Вопрос первый – где резервный выход? Учитывая тотальное дублирование всего и вся, отсутствие второго выхода, расположенного как можно дальше от основного, объяснить невозможно – второй выход быть обязан.

Вопрос второй – где техника? Она должна быть – судя по размеру входного проема и избыточно широким коридорам.

Вопрос третий – а где, собственно, ЦУБ? Аббревиатуру я выдумал сам, обозначив так «Центр Управления Бомбоубежищем» по аналогии с центром управления полетами. Я нигде не увидел заветной комнатушки с массивными консолями, экранами и креслами, занятыми замерзшими трупами. Все, что мне встретилось в исследованной части убежища – жилые, санитарные, складские и хозяйственные помещения. Все двери были открыты, внутри полный хаос – явно искали средства выживания. Я видел банки и контейнеры с крупами, пакеты с чем-то неизвестным, но явно съедобным. Я увидел целых два распотрошенных медпункта, причем один был снабжен еще и карантинным отсеком с прозрачными дверьми – внутри нашлись только трупы, и они явно умерли не от инфекционной болезни, а от истощения и холода. Да я, в общем, многое увидел… и кое-что даже забрал – неработающие странноватые зажигалки из металла, несколько невскрытых прозрачных пакетов с намертво застывшими простынями, различные декоративные украшения, четыре необычных пистолета – если их можно так назвать… Да, я много чего нагреб в нарты и не собирался этим ни с кем делиться или даже кому-то показывать. Законная добыча первопроходца. Но изучая, собирая, присматриваясь… я так и не нашел центр связи. Но подобная подземная структура не может обойтись без него. И раз я его не нашел… значит, он может быть только в одном месте…

Через десять минут я замер рядом с мной же недавно оставленной лыжней, не забыв пристально изучить пол коридора – он был покрыт тонким слоем то ли снега, то ли многолетнего инея по всей территории убежища. Само собой, слой был нетронутым – до моего здесь появления. Видя по возвращению только свои следы, я убеждался, что абсолютно один в этом стылом могильнике. Никто не крадется за мной. Правда эта дурацкое убеждение сыграло со мной злую шутку, едва не доведя до инфаркта – примерно час назад выйдя в другой коридор, я дернулся обратно, увидев на снегу чужие куда меньшие по размеру следы… Понадобилось несколько секунд, чтобы понять – мы уже были здесь и это следы Гордияна. Так что теперь я точно знаю, какие именно чувства испытал Робинзон Крузо – будь он реальным персонажем – увидев на песке след чужой босой ноги. Тогда же я, чуть придя в себя и выпив остатки чая, чтобы убрать ком из горла, хрипло произнес саму собой вспомнившуюся цитату из Робинзона:

– И вдруг, к великому своему изумлению и ужасу, увидел след голой человеческой ноги, ясно отпечатавшийся на песке! В страшной тревоге, не чувствуя земли под ногами, поспешил я домой, в свою крепость. Мысли путались у меня в голове. Через каждые два-три шага я оглядывался. Я боялся каждого куста, каждого дерева…

Я сумел справиться с эмоциями и остался в бомбоубежище. Но меня еще потрясывало некоторое время, что пошло только на пользу, позволив держать себя в напряжении. А еще появилось стойкое желание бросить все и прямо сейчас отправиться в гости к Апостолу Андрею – пить горячий чай, жевать жаркое из медвежатины, слушать рассказы и не забывать про турник…

Вспомнив об этом уже потускневшем мальчишеском желании, я усмехнулся и кивнул:

– Скоро… уже скоро…

Говоря эти слова, я не сводил взгляда с покрытых льдом каменных глыб. Тут повсюду лежали почти невидимые из-за снега убранные к стенам кирпичи, куски бетона и мелкое каменное крошево. Это ввело меня в заблуждение – я решил, что тут была слабина и стена обрушилась во время землетрясения. Но стоило мне упереться в тупик там на площадке, и я сразу понял свой промах – где железная решетка? Она обрушиться никак не могла. Мощная сварная конструкция… ее могло разорвать, могло жестоко согнуть, но исчезнуть она никуда не могла. Однако тут за якобы обрушившейся кирпичной стеной были лишь камни…

Изучив при свете фонаря каменную груду, я наконец увидел ожидаемое – вклиненные между камнями кирпичи и какие-то пластины, а также едва заметную свисающую веревку, что уходила под потолок и исчезала в широкой снежной прослойке у самого свода. Все это находилось по центру левого основного коридора. В правом ничего такого не было – сплошная стена. А тут… тут заваленный проход с вполне проходимой щелью над неподъемными глыбами, что сейчас была забита снежной массой.

– Ну что ж, – буднично произнес я, скидывая с плеч лямки нарт и вытаскивая из поясной петли ледоруб. – Поглядим…

Если с основным выходом меня постигла неудача, то, может, резервный подарит шанс избежать карабканья по отвесным скалам в минус пятьдесят с лишним по цельсию?

***

Они бились до самого конца. Потратили каждую секунду с толком, стараясь вырваться из стремительно остывающей ловушки.

Я понял это на втором метре раскопок верхней части обвала. Мне не пришлось искать лазейку между камнями и спрессованными комьями стылой земли – достаточно было следовать за несколькими обнаруженными веревками с узлами и цепями. Сначала я выгребал снег и лед, а затем наткнулся на вытянутые вперед руки трупа. Я невольно задел их и снес снег с потемневших конечностей, увидев сорванные местами ногти, грубо намотанные и местами сползшие повязки с участков, где была содрана кожа. Этими руками спешно оттаскивали камни, гребли землю, выворачивали сломанную арматуру…

Потратив десяток минут на откапывание покойника, я убедился, что он не примерз к камню, после чего обвязал вытянутые руки веревкой, сполз вниз и потянул. Пришлось постараться, чтобы стронуть мертвое тело с места, но его положение облегчило задачу – тянуть прямое и скользкое вниз по склону не сложно. А вот наоборот… как там в поговорке? Любишь кататься – люби и саночки возить… Промерзлые «саночки» с шумом слетели с поврежденного мной снежного склона обвала и ударились головой о пол.

Хоть я и понимал, что давным-давно погибшему плевать на все происходящее с его бренной плотью, меня все равно укололо чувство вины. Оттаскивая тело в сторону, отвязывая веревку и уходя прочь по коридору убежища, я невольно размышлял о том, насколько по-разному мы относимся к тому, что случится с нашими бренными оболочками после смерти. Не то чтобы меня занимала эта тема, но я несколько раз оказывался слушателем порой весьма оживленных, если не сказать ожесточенных дискуссий о том, как следует поступить с нашей безжизненной плотью после смерти. И меня всегда удивляло, насколько трепетно порой многие относятся к тому, что станет с их телом. Кто-то свободно завещает свое тело на научные исследования и ему плевать, что его плоть распотрошат, сожгут или просто оставят обнаженный труп гнить на куче мусора на следующие пару лет – как раз ради изучения процессов разложения. А кто-то оставляет завещание на пять страниц мелким текстом, где лишь пара строчек отводится финансовым делам и прощанию с родичами, а остальное касается лишь тщательно продуманного погребального ритуала, в котором предусмотрено все плоть до маникюра и парфюма…

Хотя меня сейчас больше удивляет другое.

Парадокс…

Почему я чувствую вину перед тем, кто давно умер, да еще и является представителем расы, что перенесла нас сюда и поработила? Это глупо. Но все равно я чувствую необъяснимую вину, за то что потревожил их посмертный покой. Скорей всего, это из-за скорбных детских тел, чей вид тяжело давит на психику и порождает странное чувство, будто у меня был шанс сохранить их жизни…

Благополучно добравшись до пролома, что позволил мне проникнуть в подземное убежище, я облегченно скинул с плеча мерзлую веревку нарт, нагнулся, чтобы пролезть в расчищенную дыру и… замер в неудобной позе, сквозь уши меховой шапки услышав какой-то разговор.

Слов я не разобрал. Но силу голосов оценил – там разговаривали на повышенных тонах. Разговаривали зло и нетерпеливо. Не двигаясь с места, я чуть сдвинул закрывающую ухо шапку и прислушался. Теперь звенящие стариковские голоса доносились куда отчетливей. Но оставались все столь же непонятными – речь шла на луковианском, это я понял сразу.

Простояв пару минут, я терпеливо вслушивался в незнакомые чуждо звучащие слова вроде бы мягкого, но сейчас крайне сердитого языка. Там, у палаток, разговаривали минимум пятеро, причем перебивая друг друга, перекрикивая…

Я человек обстоятельный. И всегда стараюсь «выяснить, прояснить и уяснить», как ворчливо говаривала моя бабушка, когда я отказывался переходить к следующей странице школьного учебника даже если заучил ее наизусть, но не до конца понял суть материала. Но еще я доверяю своей интуиции, внутренним ощущениям. И поэтому еще через минуту я уже удалялся прочь, волоча за собой нарты с опустевшими термосами. Я уходил от тепла и условной безопасности, уходил продрогший, клацающий зубами, понимающий, что резко повышаю свои шансы заболеть, но я все же уходил. И по очень простой причине – я понял, что стоит мне вернуться в перевалочный лагерь и в подземное убежище меня уже не пустят. Пусть они разговаривали на незнакомом мне языке и речь могла идти о чем угодно, но я был убежден в своей правоте. И поэтому ускорил шаг, гоня себя к обвалу, от которого хотел отдохнуть…

Раз времени в обрез – терять его не буду. Как и брать паузу на размышления. Вернее, размышлять я не перестану, но заниматься этим буду по ходу дела.

Оттолкав труп к стене, цепляясь за веревки, я поднялся до потолка и втиснулся в расчищенную щель. Ползком продвинувшись на пару метров, взялся за лопатку и принялся выбрасывать рыхлый потревоженный снег и куски льда. Порой лезвие ударяло с таким ясным звоном по старому льду, что, казалось, будто оно сейчас высечет искры…

Почему я так заторопился?

Потому что я бывший предприниматель, бизнесмен и чуток рейдер. Основную часть своего состояния я сделал на двух перспективных на мой взгляд небольших компаниях, где руководство было ни к черту. Менеджмент думал лишь о собственном обогащении, репутации, непотопляемости ну и о золотом парашюте – чисто на всякий случай. Поэтому управляемые ими компании гнили на корню, хотя этими самыми гниющими корнями обвивали очень неплохие активы… там даже свои ноу-хау имелись. Так что я просто ждал нужного момента, предварительно скупив акции и тщательно отслеживая все, что происходило с этими двумя потускневшими плохо ограненным бриллиантами… А когда пришло время, я своего шанса не упустил, войдя в руководство, заручившись поддержкой остальных весомых акционеров и начав действовать жестко…. Еще через год я продал свои акции с огромной выгодой и вышел из дела…

К чему это все?

А к тому, что я хорошо знаю, насколько порой вонючая движуха поднимается в тот момент, когда кто-то натыкается на нечто важное и стоящее, будь то новое рудное месторождение, нефтеносный слой, научный прорыв или же забитое замерзлыми трупами убежище чужих… Как только случается такое открытие… сразу же начинается чистка. Неугодных и лишних убирают. Кого-то переводят в дальний филиал, других увольняют, третьих порой устраняют со своего пути куда жестче. Так или иначе лишних убирают. В моем случае, думаю, все будет проще – меня горячо поблагодарят за неоценимую помощь, подарят грошовые бусы и выпнут на холод.

Я уверен в этом. Потому что я получил работу по разведке мертвого города не от головного офиса, так сказать, а как раз от небольшого и полностью подвластного ему филиала.

Восемь Звезд – вот название старейшего луковианского бункера в этих землях и одновременно головного офиса всей здешней луковианской братии. Пусть они иначе выражают свои эмоции, но в главном я ошибиться не мог – рассказывая о своем «начальстве», Панасий говорил с глубоким уважением и почти нескрываемой опаской.

Наткнувшись еще на две лежащих бок о бок трупа – мужчины средних лет – я с огромным трудом вырубил вокруг них снег, действуя уже из последних сил. При этом ощущая мучительную боль в ноющих плечах, руках, спине и даже коленях, я заодно ощущал и сильнейшее удовлетворение. Еще бы – в очередной раз подтвердилось, что я не зря нещадно тренируюсь последние недели, на каждой тренировке доводя себя до изнеможения. Что бы я смог сделать сейчас, оставаясь в прежней оплывшей дряблой форме уже пузатенького мужика средних лет? Да ничего не смог бы. Уже плелся бы тихонько по стеночке к выходу, зная, что дальше продвинуться мне не по силам.

Вытащив помехи, я прислушался и, не услышав ничего подозрительного, торопливо забрался в лаз. Наспех расчистив проход, ползком добрался до снежной стены и опять ударил, преодолевая боль. Меня била крупная дрожь, и это меня беспокоило куда сильнее, чем мышечная боль и жжение.

Время принять решение.

Сколько?

Пять… нет… еще десять минут.

Десять минут. Если ничего не отыщу – то так тому и быть. Я вернусь в тепло, зная, что сделал все от меня зависящее. Отмораживать себе легкие я не собирался. Одет я тепло, но давно сжег весь запас калорий, горячего питья нет, в горле будто комок снега застрял, а пальцы ощущаются так смутно, что и не понять, каково их состояние. Текущая температура – минус сорок три.

Выбивая куски из снежной стены, я медленно продвигался, продолжая тихо улыбаться под шерстяной маской. Куда я? Зачем? Ведь наверняка я зря стараюсь. Даже если наткнусь на второй выход, то что мне это даст? Там стальная многотонная дверь. Разве что центр управления может содержать какую-то ценность – информацию, например.

В общем, перспектива крайне туманная. В город я точно выбраться не успею. Но я продолжал копать и копать, просто отсчитывая отведенные себе на эту авантюру минуты. Пусть там очередной тупик – я хотя бы проясню для себя этот момент и испытаю облегчение. Я докопаюсь до сути…

Удар…

Еще удар…

И я провалился, медленно, но неудержимо начав сползать по пологому склону. Мотнув головой, стряхнул снег и удивленно моргнул, увидев перед собой коридор с нетронутым снежным покровом. Замерев у подножия склона, едва не уткнувшись носом в три снежных продолговатых бугра, я застыл, всматриваясь.

Широкий коридор тянется вперед. Насколько далеко – сказать не могу. Мой фонарь почти сдох, и рассмотреть удается немногое. Зато и без фонаря я увидел вдалеке красное пульсирующее свечения. На миг почудилось, что метрах в сорока от меня в темноте бьется огромное обнаженное сердце. Я даже прислушался – нет ли гулких звуков удара гигантской сердечной мышцы…

Выругав себя, поднялся и зашагал вперед, взрывая снег и обходя снежные могилы. Тел я не считал, сосредоточившись на том, чтобы переставлять ноги и не споткнуться. Сконцентрированность на ходьбе не помешала мне увидеть вскрытые стальные панели – наконец-то что-то разумное и с доступом, а не как в тюрьме. За панелями видна решетка с вынутыми секциями. Дальше уже знакомые шестеренки, прозрачные трубы с замерзшей красной смазкой… я не техник, но одного взгляда хватило, чтобы понять – отсюда вынуто немало запчастей, причем даже скорее выломано, а не откручено. Действовали в грубой спешке – и их можно понять, учитывая тогдашнюю ситуацию.

Пройдя дальше, убедился, что встряска не пощадила и эту часть подземного бомбоубежища. Стены пробиты во многих местах. Похоже, что здесь удары были даже пострашнее – вздыблен пол, перекошены дверные проемы, даром что они стальные, по потолку тянется забитая серым снегом длинная широкая трещина. Вдоль стены громоздятся снежные кучи. Не удержавшись, проверил пару и убедился в правоте своей догадки – тут отвалы явно позднее оттащенных сюда камней, обломки кирпичей и земля – вот откуда следы повреждения на руках тех, кто трудился здесь до самой смерти.

Зачем разбирали умершую технику за стеной?

Попытка починить отопление? Вполне логично. Они старались, но у них не получилось. Бункер умер.

Или же они пытались что-то сделать вон с тем странным багряным свечением, что с каждым шагом становилось все ближе. Глупо вот так вот спешить. Но я знал, что второго шанса не будет, и упрямо переставлял налитые свинцом ноги до тех пор, пока не дошел до конца коридора, где и замер, медленно ведя перед собой фонариком.

Второй выход?

Ну… наверное, это можно и так назвать…

Наверное…

Если высветившаяся спустя пару минут в отупелом от усталости и холода мозгу догадка была верна.

Это выход. Да. Второй выход или же вход.

Моя вина. Мой промах. Я не учел, что имею дело с чуждой нам не только по духу, но и по технологиям расой. В нашем человеческом понимании резервный выход – это вторая укрепленная дверь на максимальном удалении от основного выхода. А в их понимании второй выход это… устройство для телепортации.

Другого я, глядя на квадратный зал с квадратной же стальной пластиной на полу, придумать не смог. Тут все указывало на это – как в плохом фантастическом фильме с дешевыми актерами и грошовыми спецэффектами.

Торчащие в углах металлические стержни со странными насадками на концах, направленными в центр пластины на полу. Тянущиеся по стенам провода и прозрачные трубы с вполне жидкой красной смазкой. Стоящая в паре шагов от меня одинокая консоль, от которой и отходили все эти провода и трубы. С одной стороны длинная консоль жестоко смята упавшей с потолка глыбой. Там же страннейшее и явно самодельное сооружение, похожее на вытащенную из будильника начинку – вместе с каркасом. Даже циферблаты в наличии, хотя процесс явно не завершен, если судить по вон тем перекошенным шестерням…

Вот чем занимались узники бункера – поняв, что основной выход заблокирован, они пытались восстановить телепортационное устройство.

А энергия…

А энергия вон она… в центре консоли стоймя торчала штуковина, что больше всего походила на старинный стеклянный электропредохранитель – такие я в детстве видел в электрощитах. Стеклянная колба с металлическими длинными колпачками на концах. А в центре натянута проволока. Только здесь вместо проволоки внутри стеклянной колбы равномерно пульсировал синий сгусток энергии. И в такт ему пульсировала красная бурлящая жидкость в стеклянных трубах на стенах – вот и эффект бьющегося огромного сердца.

Дальше я действовал как бездумный автомат.

Подойти к консоли. Убедиться, что не ощущаю жара. Протянуть руку – не быстро и не медленно – коснуться перчаткой «предохранителя».

Замер… выждал… ничего не произошло…

Взяться уже пальцами, медленно потянуть наверх… и у меня в руке оказался «предохранитель» длиной в мое предплечье и с него же толщиной. Щелчок… я вздрогнул и опять застыл, глядя на сошедшиеся железные колпачки, что спрятали стеклянную колбу в себе. Теперь у меня руке странный металлический круглый… слиток… с глубокой черной резьбой по светлому почти серебряному металлу.

Развернувшись, я почти бегом рванул по коридору, чувствуя, как в крови начинает бушевать адреналин, что удвоил мои силы.

Убрал находку под одежду, спрятав поглубже. Все это я проделал на автомате. В голове одна мысль – если это что-то вроде контейнера для хранения радиоактивных материалов, то я самый тупой кретин из всех живущих вокруг Столпа. У живота поселился холод – от стылого металла. А я продолжал двигаться, за секунды преодолев коридор, взобравшись по склону завала, пробравшись через узкую щель и там ненадолго задержавшись, чтобы пару раз ударить сапогом по своду. Рискованно… я едва успел выбраться, прежде чем свод обвалился, перекрывая щель. Скатившись по противоположному склону, я схватился за веревку нарт, сдернул их с места и побежал по уже хорошо знакомому маршруту.

Насколько плохо я поступаю?

А это решится в ближайшие минуты….

Около выхода меня уже ждали. Не пятеро. Шестеро. Шестеро закутанных в теплую одежду стариков с оружием. На меня свои рогатины направлять не стали, напротив – радостно загомонили, хлопнули по плечам, поторопили к еще чуток расширенной щели. Оставив нарты, я послушно протиснулся на ту сторону, оказавшись в снежной пещере, где меня встретил сам Панасий, стоящий чуть впереди еще четверых жителей бункера. Панасий тоже улыбался, но вот его глаза за линзами защитных очков… они были откровенно опечаленными.

– Как я рад твоему возвращению, Охотник.

– З-зам-мерз, – выдохнул я и поспешно вцепился в протянутую кружку с кофе.

– Еще бы! Столько пробыть там! Знаю твое упорство… но, может, спустимся? Поешь в нормальных условиях, обогреешься…

– Ага, – буднично кивнул я, хлебая горячий кофе и ничего не чувствуя.

В глазах Панасия мелькнуло откровенное облегчение, и он тут же указал рукой на шкив с веревкой:

– Я за тобой.

Допив кофе – мне это потом аукнется – я ткнул пальцем в термос и получил его без всяких возражений. Еще через пару минут я уже скользил вдоль стены, спускаясь к приветственно светящейся стеклянной колеснице. Стоило мне коснуться ледяного пола, как карабины услужливо отстегнули, меня бережно подхватили под локти и повлекли к дрезине. Кто-то незнакомый за спиной успокаивающе произнес:

– Твои вещи уже спускают, Охотник.

Быстро они…

Вслух я не сказал ничего, продолжая играть роль уставшего, замершего и ничего не соображающего. Когда в машину забросили мои пожитки, я никак не отреагировал. И из своей роли я не выходил всю дорогу, медленно отогреваясь, жуя застывшими губами мясо, печенье и конфеты, запивая все кофе. Я не ел. Я заправлялся горючкой для следующих действий и боялся только одного – лишь бы не провалиться в сон. Так устал и замерз, что даже кофе не поможет…

Сопровождающие меня молчали – их было четверо – но все улыбались, протягивали еще и еще угощение. Я улыбался в ответ и ни о чем не спрашивал, зная, что так и так мне все сообщат. Так и случилось, как только я вновь оказался в «купе», где спал прошлой ночью.

– Тут такое дело… – тяжело вздохнул сутулый старик в слишком большом для него свитере. – Мы глубоко благодарны тебе, Охотник… но дальше там мы… мы, в общем, сами… дело в том, что…

– А? – я взглянул на него так сонно, что тот все понял и, с великим облегчением всплеснув руками, указал на кровать.

– Отдыхай. Потом поговорим…

– Потом, – вяло кивнул я, опускаясь на кровать. – Потом…

Жестком отказавшись от помощи в раздевании, еще одним красноречивым движением я выразил свое следующее желание, и понятливый луковианец ушел, обронив, что через минут пять подадут горячий суп и чай. Я не ответил, сидя на краю кровати и осоловело глядя в пол.

– Дальше мы сами, – пробормотал я с кривой усмешкой, как только убедился, что остался один.

Поднявшись и едва не охнув от боли в коленях, я подхватил с кровати сверток с личными вещами, бросил его на стоящие у стены нарты и ровным шагом пошел по узкому нисходящему коридору.

Каковы мои шансы?

Понятия не имею. Но здесь задерживаться я не стану – меня не факт утаивания гнал прочь, а инстинкт самосохранения. Я только что обнаружил телепортационное устройство. Скоро его найдут луковианцы. И сообщат в «головной офис», не забыв упомянуть, что один чужак в курсе этого великого открытия. Как поступают с нежелательными свидетелями? Меня, может, даже не убьют. Но просидеть всю жизнь под домашним арестом у ласковых луковианцев – ласковых ли? – я не хотел.

Пройдя через «теплицу» и «трупную прихожую», я натолкнулся на группу из трех стариков, что удивленно потеснились. Мягко улыбнувшись им, протащил мимо нарты, свернул, толкнул дверь и… вывалился в дышащую морозом темень, что тут же швырнула мне в лицо горсть колкого снега.

Избегая эмоций, буквально давя их, я натянул снегоступы и двинулся вниз, взяв курс на пещеру, где спрятал вездеход. Я несу у груди бурю… настоящую бурю… и важно сделать все правильно… и быстро…

Быстрее… быстрее…