Перекрёсток миров 3

Глава 1. Операция «Подарок».

Макс проснулся с идеей. Идея была простая, как все плохие идеи. Он купит Арии подарок.

Просто так. Без повода. Без дня рождения, годовщины или раскрытия коррупционной схемы. Просто потому, что было воскресенье, пахло кофе с кухни, и впервые за месяц у него в кармане лежало сто пятьдесят зедов, которые не требовались ни на аренду, ни на транспорт, ни на тонер для принтера.

Он лежал и смотрел в потолок. На потолке обнаружилась знакомая трещина — справа над окном, в форме Австралии, если смотреть под углом. За эти месяцы под чужим потолком Макс изучил трещину лучше, чем в институте изучал теорию поля. Она никуда не торопилась, и он к ней тоже не торопился.

Ария уже ушла — ранняя смена. На подушке рядом — тепло её тела, ещё не остыло. На тумбочке — записка: «Кофе в термосе. Герберту его корочку. Постарайся не спасать мир до моего возвращения. А.»

Макс улыбнулся. Поднялся. Пошёл на кухню.

Белая кружка Арии на столе стояла вверх дном на салфетке — сохла после мытья. Аккуратный ряд: кружка, салфетка, тряпка, чайник. Ария не умела класть вещи как попало. Она раскладывала их, как опись: по алфавиту, по росту, по сезону. Макс перевернул её кружку правильной стороной вверх — его маленький ритуал против её порядка — и взял свою, синюю, с выцветшей надписью «Лучший примат». Подарок Бориса после Скаутов, дурацкий и прекрасный. Налил кофе. Сел у окна.

Идея про подарок появилась сама. Не пришла — именно появилась, как квант, нашедший удобную орбиту. Вот её не было. Вот она есть.

Макс взял лист бумаги. Физик в нём не умел просто так идти покупать подарок. Физик в нём составлял список.

— Цветы, — записал он. — Духи. Украшение. Что-нибудь для дома. Книга. Сладости.

Он посмотрел на список.

— Классика, — сказал он вслух, никому. — Один вариант обязательно сработает.

Где-то в потолке щёлкнула батарея. Герберт Франклин Третий деликатно поскрёбся за дверью — напоминал о корочке. Макс отрезал горбушку от вчерашнего батона, приоткрыл дверь, положил на порог. Герберт принял подношение с достоинством посла крысиной империи, уносящего верительную грамоту.

— Счастливого воскресенья, ваше величество, — сказал Макс ему в удаляющийся хвост.

Он допил кофе, оделся, положил в карман сто пятьдесят зедов и список. Дверь захлопнулась.

Цветочная лавка «У Пьера» сверкала розовым фасадом на углу улицы Орхидейной, в трёх кварталах от дома. Макс знал её по маршрутам — проносился мимо с сумкой через плечо, успевая уловить запах: мокрые стебли, земля, что-то сладкое и тяжёлое в конце ноты. Цветочная лавка пахнет цветочной лавкой в любой вселенной. Это было хорошо. Это было знакомо. Это внушало надежду.

Он вошёл.

Внутри хозяйничал павлин.

Не совсем хозяйничал — скорее властвовал. Крупный, в бархатном жилете цвета индиго, с хвостом, который он носил аккуратно сложенным, как оркестровый плащ. За прилавком — рулоны шуршащей бумаги, ножницы разных размеров. Взгляд, которым павлин окинул Макса с порога, был не взглядом продавца. Это был взгляд куратора галереи, в которую случайно зашёл посетитель в тренировочных штанах.

— Доброе утро, — сказал Макс.

— Доброе, — отозвался павлин тоном, в котором слово «доброе» было сомнительным. — Чем могу служить?

— Мне нужен букет. Для девушки.

Павлин поднял одну бровь. Точнее, то место над глазом, где у него росло особенно декоративное перо.

— Разумеется, для девушки. В это время года мужчины редко покупают букеты себе. Какой вид?

— Простите?

— Девушка. Какой вид?

Макс замялся. В его мире этот вопрос означал бы «блондинка или брюнетка». Здесь он означал совсем другое.

— Кошка, — сказал он. — Золотистая.

— Крупная, средняя, мелкая?

— Средняя. То есть, ну, она не маленькая. Нормального роста для кошки.

— «Нормального», — повторил павлин. Ему, судя по всему, хотелось сесть и написать эссе о слове «нормальный», но он сдержался. — Хорошо. Шерсть длинная, короткая?

— Короткая.

— Возраст?

— Двадцать два. Три.

— Сколько вы вместе?

— Девять месяцев.

— Статус отношений?

— Серьёзный.

— Вы уверены?

— Да.

Павлин записал всё это в блокнотик крошечным почерком, шевеля кончиком клюва. Макс чувствовал себя так, будто заполняет декларацию на границе.

— Хорошо, — сказал павлин, откладывая блокнот. — У меня есть идея. Классика для серьёзных отношений в осенний период. — Он достал из-под прилавка охапку белых лилий. Крупных, восковых, с пыльниками, которые пачкали всё, к чему прикасались. — Восемь штук. Символ постоянства. Двадцать зедов.

Макс посмотрел на лилии. Лилии посмотрели на Макса.

— Беру.

Павлин взял шуршащую бумагу, начал заворачивать. Остановился на середине.

— Ещё один вопрос. Вы сказали — кошка?

— Да.

— Большая кошачья или из обычных?

— Э-э. Она работает в полиции. Если это помогает.

— Это не помогает. Это осложняет. — Павлин отложил бумагу с решительным видом. — Размер вида?

— Ну... с меня ростом. Плюс-минус.

— Это и есть биологически кошка, а не тигрица, пума или леопард?

— Кошка.

Павлин медленно, с глубоким профессиональным сожалением убрал лилии обратно под прилавок.

— Молодой человек, — сказал он, складывая лапы в жесте, который означал «выслушайте меня внимательно, потому что вы едва не совершили преступление». — Лилии токсичны для кошачьих. Для всех. От персидской до тигра. Даже пыльца с пыльников может вызвать отказ почек. Вы собирались подарить своей девушке букет, от запаха которого её могло бы госпитализировать.

Макс моргнул.

— Я не знал.

— Теперь знаете. — Павлин поправил хвост. — Исключаем лилии. Что насчёт роз?

— Розы — это хорошо. Красные?

— Красные — в октябре?

Снова эта интонация. Макс начал понимать, что интонация — главное оружие павлинов.

— А что не так с октябрём?

— Период ухаживания у большинства видов Анималии — весна. Красные розы в октябре — либо предложение руки и лапы, либо, — павлин деликатно кашлянул, — посмертный венок. Третьего, как говорится, не дано.

— Понятно. Белые?

— Белые — помолвочные у выдр и некоторых птиц. У кошачьих — нейтральны, но ассоциируются с лицеями.

— С лицеями?

— С выпускными. Вашу девушку не оскорбит, если ей подарят букет, которым провожают шестнадцатилетних в большую жизнь?

— Нет, — сказал Макс. — То есть, возможно, да.

— Именно. Жёлтые символизируют расставание, фиолетовые — начало серьёзного разговора, розовые...

Макс не дослушал. Он уже шёл к двери.

— Спасибо, — сказал он, выходя. — Я подумаю.

— Подумайте, — сказал павлин вслед. — И подумайте хорошо.

Колокольчик над дверью прозвенел обвинительно.

На улице Макс постоял минуту. В списке он вычеркнул «Цветы» и дописал в скобках: «межвидовая дипломатия. Минимум шесть месяцев подготовки».

Парфюмерия «Нюх» находилась через три дома — узкая витрина, в которой красовались флаконы в виде зверей, птиц и — по какой-то причине — одного помидора. Макс прошёл мимо, остановился, вернулся. Помидор его заинтересовал. Медный звон двери, прохладно, полутемно и тихо, как в храме.

За прилавком стояла жирафиха.

Не сидела — именно стояла, чуть согнув длинную шею, чтобы не задевать потолок. На шее — жемчужные бусы в три оборота. На носу — крошечные очки, которые на её морде выглядели как детская игрушка. Она читала книгу в кожаном переплёте и подняла глаза, когда вошёл Макс, с тем неторопливым достоинством, с которым жирафы поднимают глаза от всего на свете.

— Добро пожаловать в «Нюх». Чем могу?

— Духи. Для девушки.

— Прекрасно. Какой нос?

— Простите?

— У вашей девушки. Острый, умеренный, блокированный?

— Э-э. Я никогда не спрашивал.

— Вы с ней целовались?

— Да?

— Это был вопрос или утверждение?

— Утверждение.

— Хорошо. — Жирафиха сделала пометку в блокноте, вмонтированном в прилавок. — Целовались — значит, близкий контакт с носовой зоной. Что вы чувствовали?

— Я чувствовал... её.

Жирафиха посмотрела на него поверх очков. Это был тот самый взгляд, который называют «поверх очков», потому что очки в этот момент специально скользят на кончик носа для выразительности.

— Молодой человек, я понимаю, что романтически это красиво, но коммерчески бесполезно. Вид?

— Кошка. Золотистая.

— Крупная кошачья или средняя?

— Средняя.

— Охотница или декоратив?

— Она офицер полиции.

— Значит, охотница. — Жирафиха записала это так, будто диагностировала. — Кошачьи чувствительны к цитрусовым нотам — не выносят. Аллергия на розу у восьмидесяти процентов. Сандал — терпим, но банально. Вы хотите терпимо-банально или приятно-свежо?

— Приятно-свежо.

— Умница. Итак. — Жирафиха повернулась к полке, и её шея изогнулась с грациозной профессиональной точностью, как у гейши, тянущейся к кисти. Она достала три флакона. — На охотницу средней кошачьей размерности с базовым стрессом от служебной деятельности подойдёт лёгкая основа мускуса, верхняя нота — ночной жасмин, сердечный аккорд... — она задумалась. — Валериана.

— Валериана, — повторил Макс.

— Да. Наше местное открытие. Валериановый экстракт в правильной пропорции действует на кошачью нервную систему как антистресс. Ваша девушка придёт с работы, понюхает — и сразу успокоится. Очень модно в этом сезоне.

Макс подумал. В его мире валериана тоже успокаивала. Правда, чаще всего котов. И чаще всего — когда хозяин хотел, чтобы кот перестал носиться по квартире. Но кто он такой, чтобы спорить с жирафихой в жемчугах.

— Беру.

— Отличное решение. — Жирафиха быстрыми, уверенными движениями смешала ноты в маленький гранёный флакон, запечатала золотистой лентой. — Сорок зедов.

Макс заплатил, получил флакон и чек. На пороге жирафиха окликнула:

— Молодой человек.

— Да?

— Маленький совет от заведения. Применяйте вечером. Утром — в умеренных дозах. И, пожалуйста, не распыляйте в общественных местах. Это... не совсем принято.

— Не совсем принято — это как?

— Как если бы у вас в мире вы распылили в автобусе средство для усиления определённых реакций.

Макс замер.

— Определённых реакций.

— Именно.

Он посмотрел на флакон. Флакон посмотрел на него — спокойно, мечтательно, сквозь грани гранёного стекла. Макс вышел на улицу, аккуратно держа пакет на расстоянии от тела, как держат подозрительный предмет до приезда сапёров.

В двадцати шагах от витрины он остановился. Прочитал чек. Напротив названия композиции значилось: «Ночной уют». Ниже, от руки, крохотными буквами, стояло: «стимулирующий». Рядом было нарисовано маленькое сердечко.

Макс сунул пакет глубоко во внутренний карман куртки.

В списке он вычеркнул «Духи» и дописал: «НИКОГДА».

Ювелирный «Золотой туман» он нашёл случайно — свернул не туда, устал от главных улиц, забрёл в переулок с вывесками в стиле прошлого века. Крошечная лавка с витриной, где на бархате лежало три кольца, один браслет и совершенно необъяснимая фаянсовая собачка. Над дверью табличка: «Открыто. Входите тихо».

Макс вошёл тихо.

Внутри пахло полиролью и металлом. За прилавком в очках с толстыми линзами сидел крот. Маленький, аккуратный, в чёрной жилетке с кармашком для часов. Он не поднял глаз, когда вошёл Макс — работал. На кончике крохотной отвёртки в его лапке поблёскивала звёздочка размером с маковое зерно.

— Одну минуту, — сказал крот, не отрываясь. — Устанавливаю шип в замочек. Последнее движение.

Макс застыл у двери. Наблюдал. Крот сделал четыре движения, настолько точных, что со стороны они казались одним. Щёлкнул замочек — браслет, лежавший на бархате, стал цельным.

— Готово, — сказал крот. Отложил отвёртку. Снял очки. Наконец посмотрел на Макса. — О. Вы человек.

— Да.

— Я слышал, что есть один. Не думал увидеть. — Крот слегка склонил голову. — Забавное строение пальцев. Длинные. Удобные для мелкой работы, должно быть?

— Я физик.

— Значит, не занимаетесь. Жалко. Что вам угодно?

— Украшение. Для девушки.

— Какой вид и какой размер шеи?

Макс выдохнул.

— Средняя кошка. Шея... обычная.

— «Обычная», — повторил крот, и это было третье «обычная», которое Макс услышал за день. Он начал подозревать, что «обычная» — это ругательство.

Крот откинулся на стуле.

— Молодой человек, ожерелье для кошки — это не просто украшение. Это разрывной механизм. Вы знали?

— Нет.

— У кошачьих есть древний инстинкт охоты. В момент прыжка, зацепления, борьбы — ожерелье может их удавить. Поэтому у хороших ожерелий для кошачьих есть магнитный размыкатель: при натяжении свыше определённой силы замок расходится, ожерелье падает. Ваша девушка охотится? В профессиональном смысле?

— Она полицейский.

— Значит, надо. Стандартный размыкатель — шесть килограммов на разрыв. Для полевых — восемь. Цепочка — какой прочности? Материал?

Макс беспомощно смотрел на витрину.

— Что-нибудь красивое.

— Красивое, — сказал крот, и в его голосе зазвучал лёгкий, едва различимый стон. — Сейчас.

Он сполз с табурета — настолько маленького, что со стороны казалось, будто крот выходит из табурета, как моряк из шлюпки — и подошёл к стене. Вытащил ящичек. Принёс на прилавок. Внутри — ожерелья, штук двадцать, каждое в отдельном отделении, подписанное.

— Эти шесть — с магнитными размыкателями, — сказал крот, пальцем указывая на первую треть. — Эти четыре — с механическими, одноразовыми, восстановление — тридцать зедов отдельно. Эти — помолвочные. Тройной узел, видите? Это наш местный символ. Узел — обещание. Три переплетения — три обещания: верность, поддержка, потомство.

— Последнее опустим.

— Опустить нельзя. Это пакетная символика. Вы берёте всё или ничего.

— Тогда без этих.

— Разумно. — Крот задвинул помолвочные. — Эти три — подарочные. Нейтральные. Не обязывают ни к чему.

Макс наклонился. Среди трёх одно ему понравилось: тонкая серебряная цепочка с маленькой подвеской в форме звезды. Простой и аккуратной. Восьмиконечной.

— Вот эту.

— Хороший вкус, — сказал крот. Достал ожерелье. Поднял на свет. — Сорок зедов. С магнитным размыкателем на шесть.

Макс потянулся к кошельку.

— Один момент, — сказал крот. — Знаете, что означает эта звезда?

— Звезду?

— Здесь — восьмилучевую. Наша ботаническая звезда. Символизирует горицвет — первый цветок весны. Традиционно дарится... как бы поточнее. — Крот поправил очки. — Родственникам. Матери, сестре, тётушке. Близким родственницам. В знак уважения и благодарности за годы воспитания.

— А не девушке?

— Девушке — нет. Девушке такое подарить — значит сказать: «Ты для меня как вторая мать». Это, видите ли, ставит под сомнение определённую сторону ваших отношений.

Макс закрыл глаза.

— А вот эта, с капелькой?

— Капелька — это, во-первых, слеза. Дарить девушке слезу — плохой знак. Во-вторых, одноразовый замок, а вашей полевой работнице нужен многоразовый.

— А с полумесяцем?

— Полумесяц — символ временности. Дарится на короткие отношения. Пара недель, месяц максимум.

— У нас девять месяцев.

— Значит, не полумесяц.

Макс молчал. Крот смотрел на него с сочувствием мастера, наблюдающего, как любитель пытается починить то, что требует лицензии.

— Может быть, — сказал крот мягко, — вам нужен не тот вид украшения?

— Какой нужен?

— Я не знаю. Я знаю только то, что не подходит.

Макс постоял у прилавка. Потом медленно закрыл кошелёк. Положил ладонь на стекло, сделал лёгкий поклон — крот уловил жест, кивнул в ответ, без обиды, даже с одобрением.

— Спасибо.

— Заходите ещё, — сказал крот. — Без спешки. Подарок, молодой человек, не покупают. Подарок находят.

Дверь прозвенела — на этот раз не обвинительно, а сочувственно.

К четырём у Макса было: сто десять зедов в кармане, флакон валериановой парфюмерии сомнительной репутации во внутреннем кармане куртки, подсевшие ноги, в голове — звон, а в списке вычеркнуто три пункта из шести.

Он шёл по бульвару и думал о Левченко.

Левченко кидал мелом в спящих студентов. Левченко говорил: «Если задача не решается, измените задачу». Левченко как-то три лекции подряд читал про интерпретацию квантовой механики с позиций многомировой теории и закончил словами: «Возможно, где-то в параллельной вселенной вы меня слушаете внимательно. Скажите им, что я их ненавижу».

Если бы Левченко узнал, что его ученик провалился на операции «Подарок», он бы кинул мелом даже в телефонную трубку.

Макс сел на лавку. Осенний ветер гонял по бульвару жёлтые листья, сбивая их в кучки у урн, как недобросовестный дворник. Мимо проплывал обычный воскресный поток: семья лисят с шариками, две пожилые барсучихи с пакетами из пекарни, молодой тигр с наушниками и отрешённым взглядом. Солнце стояло уже низко, косо золотило стёкла магазинов напротив.

Макс достал список. Посмотрел.

«Книга» — он не знал, что читает Ария. В последний раз видел на её тумбочке детектив, не тот, что она читала месяц назад, а другой. Купить ей книгу — всё равно что угадывать пароль методом тыка.

«Сладости» — Ария не любила сладкое. Ария любила солёное. Ария один раз сказала, что идеальный десерт — это сыр. Сыр в подарок нёс коннотацию, которую Макс пока не готов был осмыслить.

«Что-нибудь для дома» — и что же?

Он сидел и смотрел на свои ботинки. Ботинки были курьерские, потрёпанные. На левом начала отходить подошва.

Мимо прошла пара: лисица и пожилой барсук. Лисица несла в лапах бумажный пакет с изображением лавки керамики — Макс узнал логотип, проходил мимо не раз. Барсук нёс букет (жёлтый, что означало расставание, но, возможно, они расставались, и это был вежливый жест). Лисица смеялась. Барсук тоже. В пакете у лисицы слегка позвякивало — что-то стеклянное или керамическое. Они прошли, и запах свежеобожжённой глины мелькнул в воздухе и пропал.

Макс не сразу понял, почему смотрит им вслед.

Потом понял.

Он подумал об Ариином столе утром. О ритуале, с которым она перевернула бы его кружку, если бы он оставил её правильной стороной вверх. О том, как каждое утро, не глядя, не задумываясь, она проводит большим пальцем по одному и тому же месту на своей белой кружке. По краю, чуть ближе к ручке. Там, где скол.

Маленький скол. Неглубокий, аккуратный, почти незаметный. Чашка осталась цельной, трещина не пошла дальше, пользоваться ею можно было — и Ария пользовалась. Эта кружка стояла в её квартире, когда Макс только появился в Анималии; она стояла в служебной квартире, которую они ремонтировали после первого похищения; она переехала обратно сюда, целая, если не считать крохотного недостатка, который Ария никогда не упоминала и никогда бы не упомянула.

Она просто каждое утро проводила пальцем по сколу.

Будто проверяла, на месте ли он.

Макс встал с лавки.

«Мастерская у Ивового моста» пряталась во дворе — узкая лестница вниз, полуподвал, окно на уровне тротуара. На двери — колокольчик, который не звенел, а глухо вздыхал, когда дверь открывалась. Внутри пахло глиной и дровяной печью. Стены — сплошь полки. Тарелки, миски, чайники, вазочки, кружки, бокалы, мисочки для соуса, крошечные молочники, крупные молочники, средние молочники — каждого предмета по одному-два, не больше.

За прилавком сидел старый заяц.

Именно сидел — не стоял, не хлопотал, не подходил. Сидел на низкой табуретке, склонившись над чашей, в которой шлифовал наждаком край миски. Серая шерсть, очки на верёвочке, фартук в разводах.

Он поднял глаза. Посмотрел на Макса. Кивнул — как старому знакомому, хотя Макс был здесь впервые.

— Здравствуйте, — сказал Макс.

— Здравствуйте.

— Мне нужна кружка.

— Какая кружка?

Макс подумал. Потом начал описывать. Белая. Простая. Фарфор, не глина. Прямые стенки, не скошенные. Ручка такая, чтобы под большой палец ложилась удобно, но не вычурная. Объём — примерно триста граммов. Без рисунков. Без надписей. Без тиснения.

Заяц слушал. Не перебивал. Когда Макс закончил, поднялся — медленно, без спешки — и подошёл к нижней полке в углу.

— Вот, — сказал он и поставил на прилавок кружку.

Макс посмотрел.

Это была та же самая кружка. Не похожая. Не такого же типа. Та же самая — будто сестра, выросшая в тех же условиях, просто без того падения, которое когда-то отщипнуло от её близняшки маленький кусочек края.

— Откуда? — спросил Макс.

— Хм?

— Такая же есть у нас дома. Вот прямо эта.

— Может быть. — Заяц спокойно пожал плечами. — Гончар, который это лепит, живёт за рекой. Сорок три года одной и той же формой. Люди покупают, приносят обратно за парной, покупают внукам. В городе таких, как эта, — может, пятьсот. Может, тысяча.

— А партии отличаются?

— Мастер отличается. Кружка — нет.

Макс взял её в руки. Тёплая, как будто её держали. Приятная тяжесть. Стенка толще, чем кажется на вид, — значит, не обжигает пальцы, если налить кипяток. Ручка под большой палец — как будто под его большой палец. Но он знал, чей большой палец будет её гладить.

— Двенадцать зедов, — сказал заяц, не спросив, берёт ли Макс.

Макс отдал двенадцать. Заяц завернул кружку в газету — не в подарочную бумагу, именно в газету, старую, вчерашнюю, с новостями и кроссвордом. Положил в бумажный пакет без логотипа.

— Хороший выбор, — сказал заяц. — У гончара принцип: дарить ту посуду, из которой хочется пить каждый день. Остальное — украшение.

— Спасибо.

— Заходите, если что.

Макс вышел на улицу. Пакет в руке весил ровно столько, сколько весит кружка. Ни граммом больше. Ни граммом меньше.

Он шёл домой и думал, что это, пожалуй, самый простой предмет, который он купил за девять месяцев в Анималии. И впервые за весь день — тот, в котором он был уверен.

Ария вернулась в семь. Форма, кобура, фуражка под мышкой, усталое лицо того, кто провёл день в отчётах. Макс встретил её в прихожей. Она посмотрела на его лицо, потом на стол, где в центре стоял пакет из бумаги без логотипа.

— Что это?

— Ничего. Подарок.

— За что?

— Просто.

— Просто — это как?

— Просто так. Без повода.

Ария посмотрела на него. Уши чуть дёрнулись — то ли от любопытства, то ли от подозрения. Она сняла кобуру, повесила на крючок. Подошла к столу. Аккуратно развернула газету.

Достала кружку.

Поставила рядом со своей — на полку, куда ставила её всегда. Белая стояла на белой, как две капли воды, только у одной край был идеален, а у другой — со сколом.

Несколько секунд она молчала.

Потом провела большим пальцем. Сначала — по новой кружке, по идеальному краю. Потом — по старой, по сколу. Медленно. Словно сверяя.

— Ты заметил, — сказала она.

— Да.

— Давно?

— Не помню.

Она обернулась. Лицо у неё было ровное, но уши — выдали. Прижались чуть назад. Ария так делала, когда хотела не расплакаться. У неё это почти не получалось — только этот жест, и всё.

— Я не собираюсь её выбрасывать, — сказала она про старую.

— Я и не просил.

— Она останется здесь. Новая — тоже.

— Хорошо.

— И я буду пить из обеих.

— По каким дням?

— По настроению.

— Разумно.

Она поставила обе на полку, рядом. Повернулась. Посмотрела на Макса. И — впервые за весь день, впервые, может быть, за последние три месяца — подошла и обняла его. Так, в форме, в кобуре, с фуражкой под мышкой. Без повода. Без повода — это и был повод.

Они постояли немного.

Потом она сказала ему в плечо:

— Это всё?

— В смысле?

— Ты сегодня ходил весь день. Где-то же был. Чем ещё занимался.

— Я тебе расскажу.

— Сейчас?

— За ужином. С каплей валерианы.

— С чем?

— Неважно. Доверься.

Ария отступила. Посмотрела на него с тем прищуром, с которым смотрела на подозрительные свидетельские показания.

— Макс Соколов, — сказала она. — У тебя в голосе что-то такое.

— Какое?

— Как будто ты сегодня попал в беду, выбрался и собираешься рассказать мне об этом смешно.

— Возможно.

— Сколько пунктов в списке?

— Каких?

— Того, который ты составил утром.

— Я... — Макс замер. Потом медленно достал из кармана сложенный вчетверо лист. — Откуда ты знаешь, что был список?

— Макс. Я полицейский. У меня на лбу ничего не написано, но у тебя — всегда. — Она забрала лист, развернула, прочитала. Уголок её рта едва заметно дрогнул. — Цветы. Духи. Украшение. Что-нибудь для дома. Книга. Сладости. Три вычеркнуты. Одно — с пометкой «НИКОГДА». Капитальными. Что ты купил, Макс?

— Кружку.

— Кружку. Из списка, в котором её нет.

— Да.

Она посмотрела ещё раз на полку. На две кружки — старую и новую. Помолчала.

— Это лучшее, что ты мог вычеркнуть из списка, — сказала она.

— Как?

— Всё. Весь список. Ты же в него не заглядывал, когда выбирал.

— Нет.

— Вот именно. Хороший подарок, Макс. Очень.

Она пошла на кухню — ставить чайник, по привычке, ритуально, как всегда по вечерам. Макс остался в прихожей с пустым пакетом в руке.

На полу между прихожей и кухней сидел Герберт Франклин Третий. Каким-то образом попал внутрь — то ли сквозь расширенную щель, то ли сквозь измерения. Посмотрел на Макса чёрными бусинками. Повёл носом. Усы подрагивали.

Макс достал из внутреннего кармана флакон «Ночного уюта».

Повертел в руках. Посмотрел на Герберта. Герберт посмотрел на флакон.

— Слушай, — сказал Макс негромко. — Не одолжишь на время?

Герберт принял флакон — не понюхал, не обнюхал, не отреагировал. Просто взял и унёс.

Макс закрыл за ним дверь.

На кухне Ария напевала — тихо, чуть-чуть фальшиво, ту песню, которую он не мог разобрать и так и не разобрал, хотя слышал её каждое воскресенье с тех пор, как они стали жить вместе.

Он сел за стол. Ария налила себе в старую — ту, со сколом, — а ему в синюю, его привычную. Новая белая осталась стоять на полке. Ждала утра.

Макс посмотрел на список. Подумал. Взял ручку. Рядом с пометкой «Цветы — межвидовая дипломатия. Минимум шесть месяцев подготовки» написал:

«P.S. Зайти к павлину ещё раз. Попросить список запрещённых растений. Изучить».

Рядом с пометкой «Духи — НИКОГДА» приписал:

«(Герберт забрал)».

И внизу, под всем списком, ровно по линии:

«Подарок, молодой человек, не покупают. Подарок находят».

Подписал: «Крот. Записано к сведению».

Сложил лист, убрал в карман.

В чайнике зашипела вода.

Ария на кухне повернулась и улыбнулась ему — не той полицейской улыбкой, в которой есть оценка и дистанция, а той, настоящей, которая предназначалась только ему и которую он увидел впервые где-то на третьей неделе знакомства и с тех пор каждый раз удивлялся, что её назначение так и не изменилось. Он улыбнулся в ответ.

Обычный воскресный вечер. В ненормальном мире. С чайником и двумя одинаковыми белыми кружками, стоящими рядом, как сёстры, встретившиеся после долгой разлуки и больше не желающие расставаться. Обычный вечер. Лучший, пожалуй, за всю неделю.

Глава 2. Продуктовые джунгли.

Макс проснулся один. Это не было частым событием. За последние месяцы проснуться одному означало одно из двух: либо Ария уехала на раннюю смену, либо на суточное дежурство. Ранняя смена оставляла тепло — пятно на подушке, запах, записку на кофейнике. Суточка оставляла только записку. И холод с её стороны кровати, сравнимый с температурой уличного воздуха на вторую половину октября.

Он потянулся, не открывая глаз. Рука нашла на тумбочке сложенный вчетверо лист. Тот же почерк — мелкий, педантичный, каждое слово на одинаковом расстоянии, словно напечатанное на линованной бумаге, которой не было.

«Я на суточке. Буду к семи утра. Холодильник пустой. Список на кухне. Пожалуйста, не геройствуй. А.»

Макс улыбнулся в потолок.

Трещина над окном за ночь не переместилась. Австралия всё там же — косая, оптимистичная, с едва намеченным полуостровом Кейп-Йорк. Если не знать её наизусть, можно было бы принять за Сибирь. Но Сибирь — острее по линиям. Австралия — мягче. Физика трещин — не его специальность, но глаз наводится сам.

Он встал, пошёл на кухню.

На столе, по линейке — листок. Аккуратным столбиком, с отступом:

Хлеб.

Молоко.

Сыр (твёрдый, не плавленый).

Что-нибудь на ужин.

Рыбные палочки — если будут.

И ниже, приписью, уже без линейки, от руки:

«Магазин — „Хорошее место“. Угол Каштановой и Платановой. Десять минут пешком. За прилавком в зоне Е по воскресеньям — тётя Мила. Увидишь — поздоровайся от меня.»

Макс посмотрел. Простой список. Пять пунктов. Ничего страшного. Физик его уровня, справившийся накануне с межвидовой флористикой, парфюмерией сомнительной репутации и ювелирной семиотикой, легко справится с пятью пунктами под общим заголовком «продукты».

Герберт Франклин Третий деликатно поскрёбся за дверью.

— Доброе утро, — сказал Макс.

Он отрезал корочку от остатков вчерашнего батона, приоткрыл дверь. Герберт принял подношение с коротким наклоном головы — тем же движением, каким британский посол принимает верительные грамоты.

— Я в магазин, — сказал Макс. — Если что — охраняй плацдарм.

Герберт пошевелил усами. Понимать это можно было как угодно.

Макс сложил список в карман — рядом с тем, вчерашним, вычеркнутым-подписанным-и-«Крот. Записано к сведению». Подумал, что коллекция у него собирается интересная. Потом взял на полке свою синюю кружку — вверх дном на салфетке, между Ариной белой и белой новой, купленной накануне, — и тихо, не глядя, поменял их местами. Три кружки встали в ряд по цветовому градиенту: белая, белая, синяя. Ария, вернувшись с суток, обязательно заметит и перестроит. Но до этого было ещё восемь часов.

Макс вышел из квартиры.

«Хорошее место» Макс знал с работы. Он ни разу в него не заходил, но проносился мимо по курьерскому маршруту столько раз, что запомнил и парковку, и чёрную плитку над входом, и то, что вывеска менялась каждый сезон: весной — зелёная, летом — жёлтая, сейчас — тёплой охры. «Хорошее место» — шрифтом округлым, доверительным. Как будто писали не для рекламы, а для внуков в семейный альбом.

С улицы зданием оно выглядело просто большим. Изнутри оказалось огромным.

Макс вошёл и встал.

Первое, что его поразило, был не запах — хотя запах тоже поражал. Первое был звук. Зал дышал: шорох тележек по плитке, голоса десятка видов сразу, негромкая музыка, лязг рефрижераторов, писк сканеров. Всё сливалось в единый гул, у которого была собственная частота — где-то около сорока герц, на грани вибрации, которую скорее чувствуешь грудной клеткой, чем ушами.

Потом — запах. Макс попробовал разложить его на ноты. Не получилось. Там было всё сразу: хлеб, морская вода, какая-то пряная зелень, сыр, жареное мясо, корм для грызунов, свежие яблоки, рыба, уксус и что-то, напоминающее ваниль, смешанную с мокрым деревом. Композиция, которую жирафиха из «Нюха» описала бы словом «слишком».

Третье — свет. Ровный, белый, без теней, как в операционной. Потолок — высокий, с балками, по которым пробегали лампы разного цвета, видимо, помечая зоны.

Четвёртое — тележки.

У входа стоял парад. Крошечные корзинки для птиц и мелких грызунов — с ручками под лапку. Обычные тележки средних размеров. Тележки побольше — для барсуков, енотов, выдр. Огромные, с высокими бортами — для крупных копытных. И отдельно в углу, за загородкой, стояли две гигантские платформы на колёсах, размером со стол. Табличка над ними: «Для слоновых, носорожьих и прочих габаритных покупателей. Выдаётся по запросу администратору».

Макс взял тележку средних размеров. Интуитивно почувствовал, что с маленькой корзинкой он будет смотреться как школьник, с большой — как авантюрист.

Над входом висело табло — белое, с чёрным шрифтом, как на аэродромах:

ЗОНА А — Хищные деликатесы

ЗОНА Б — Свежая зелень (травоядные)

ЗОНА В — Жужжит и шевелится (насекомоядные)

ЗОНА Г — Пахнет морем (морские и полуводные)

ЗОНА Д — Мелко и много (грызуны и мелкие)

ЗОНА Е — Всеядные (общий отдел)

ЗОНА Ж — Сухое, жидкое, нейтральное

ЗОНА З — Специализированное (ветеринария, уход)

Макс искал взглядом пункт «обычная человеческая еда».

Пункта не было.

Он постоял минуту. Подумал. Зона Е, «всеядные», в теории подходила ближе всего. Человек, в конце концов, существо всеядное. Он двинулся туда.

Зона Е оказалась разумной, безопасной и похожей на любой супермаркет на свете. Макс прошёл её без приключений: буханка нарезного, литр молока в картоне, брусок твёрдого сыра в вощёной бумаге. Три пункта списка — вычеркнуты. Галочки, как у Арии, прямые, короткие, с точкой в конце.

Тётю Милу он не заметил. Возможно, она была за прилавком, возможно, в подсобке, возможно, и в этот момент стояла спиной и раскладывала бананы. Макс в спины незнакомым кошкам в этот период жизни старался не всматриваться. Принципиально.

Осталось: «что-нибудь на ужин» и рыбные палочки.

Ужин, подумал Макс, это не просто банка. Ужин — это акт внимания. Ария вернётся с суток, усталая, с этим её особым прищуром, которым она смотрит на вещи, требующие объяснения. Если на столе будет стоять просто хлеб с сыром, объяснять придётся его самого.

Он решил купить овощей.

— Простите, — сказал он проходящему мимо сотруднику — молодому еноту в зелёном фартуке с бейджиком «Стас». — Где у вас шпинат?

Стас посмотрел на него с тем особым интересом, с которым все смотрели на Макса при первой встрече: сначала на лицо, потом на руки, потом на ступни, а потом снова на лицо — с вежливым опозданием, чтобы казалось, будто они смотрели всё время только туда.

— Шпинат, — повторил Стас. — Это который?

— Зелёный. Листья. Слегка сладковатые.

— Листья какой формы?

— Овальные.

Стас прищурился, словно сверяясь с какой-то внутренней служебной памятью.

— Свежий, сушёный или маринованный?

— Свежий.

— Холодной, солёной или пресной воды?

Макс замялся. Шпинат был — так ему всегда казалось — сухопутный.

— Э-э. Почвенный.

— А, — Стас кивнул с видом того, кому только что объяснили редкую метеорологическую аномалию. — Почвенный шпинат. У нас таких мало, это в зоне Б, травоядная. Но я вам сразу скажу: там в основном злаки, пучки клевера, корнеплоды. Зелёных листьев — три вида, и все — для конкретных видов с определёнными зубами. Если хотите привычный вид, идите в зону Г. «Пахнет морем». У нас это называется морским шпинатом — морская капуста, нори, вакамэ. Зелёные листья, пресные, овальные. По вкусу близко. Подойдёт?

— Да, — сказал Макс. — Наверное.

— Удачи. Морская зона большая.

Стас ушёл.

Макс пошёл направо.

Зона Г встретила его вежливым прохладным сквозняком из рефрижераторов и запахом, который невозможно было не узнать: пахло морем. Именно тем, чем должно было пахнуть, — холодным, свежим, йодистым, с тонкой нотой прибрежных камней и сушёного ветра. Стасу, составлявшему указатели, можно было доверять.

Макс двинулся вдоль длинного ряда.

Сначала пошли ракушки — в плоских лотках со льдом. Потом — рыба разного калибра, от мелкой, серебристой, с буквой «Ш» на ценнике (Макс не стал разбираться, что это значит), до крупной, длинной, уложенной с такой графикой, что казалось — это не товар, а выставка. Потом — креветки, кальмары, отдельные загадочные существа в банках. И, наконец, после поворота, — зелень.

Макс подошёл, выдохнул и замер.

Тридцать видов. Может, сорок. Все — зелёные. Все — листовые. Все — с ценниками, на которых было написано что угодно, кроме слова «шпинат». Макс перевёл взгляд с полки на полку. Ламинария. Нори. Вакамэ. Ульва. Какая-то «морская капуста свежая», какая-то «морская капуста замороженная», какая-то «морская капуста со скидкой». Потом что-то загадочное — «саргассум» — с рисунком жёлтых шариков. Потом уже откровенно декоративное: «морской латук, элит-сорт, для хищной и полухищной кухни».

Макс попробовал прислушаться к интуиции. Интуиция молчала.

Тогда он применил метод физика: взял по одному экземпляру из четырёх разных отделов. Не из всех — только из тех, что выглядели съедобными. Ламинарию — потому что слышал слово. Нори — потому что слышал. Вакамэ — потому что красиво звучало. И «морскую капусту свежую» — потому что надпись была самой понятной.

Четыре шуршащих пакета в тележке. Один пункт — «ужин» — Макс считал, что по сути выполнил. В голове складывался план: варёный шпинат с сыром, поверх хлеба, по рецепту, который он сочинял на ходу и в котором главным словом было «наверное». Должно получиться.

Он двинулся искать рыбные палочки.

Рыбных палочек в зоне Г не оказалось. Макс прошёл её дважды, перечитывая ценники, — и в итоге подошёл к сотруднице, выдре с хитрыми тёмными глазами и мокрыми от чего-то лапками.

— Простите. Где рыбные палочки?

— Рыбные? — Выдра задумалась. — Рыбу не едят в палочках, молодой человек. Рыбу едят в рыбе. Палочки — это форма подачи для кошачьих. Зона А, хищные деликатесы. Направо.

— А.

— Не «а», а «спасибо», — сказала выдра, но беззлобно.

— Спасибо.

— Направо.

Макс пошёл направо.

Путь из зоны Г в зону А проходил через зону В — «жужжит и шевелится».

Макс знал, как она называется. Макс даже помнил табличку на входе. Но умом и сердцем он ещё не связал два факта: «насекомоядные» и «жужжит». Он просто шёл через освещённый проход, глядя на указатели по бокам, и в какой-то момент заметил, что коробки на полках как будто шевелятся.

Он остановился.

Коробки действительно шевелились. Слегка. Внутренне. Как будто в них что-то думало о будущем. На одной было окошко — за прозрачной плёнкой возились тёмные мелкие силуэты, каждый размером с рисовое зерно.

Макс сделал шаг назад. Ни шагу влево, ни вправо — прямо назад, ровно в ту же плитку, с которой только что сошёл. Полка была длинная. Коробка с окошком — одна из десятков. Макс двигался вдоль ряда как сапёр через минное поле: не быстро, не медленно, глядя ровно перед собой и стараясь не читать ценники.

Ценники он всё равно читал. Краем глаза. «Сверчки отборные, крупные, живые. Для пернатых и мелких млекопитающих». «Мучные черви — первый сорт — 80 зедов за кило». «Личинки в собственном соку».

Он ускорил шаг.

И вот тогда, в середине ряда, между двумя страшными полками, он увидел её.

Банку. Красивую, яркую. Красно-жёлтую, как пасхальная открытка. На этикетке — пухлая довольная курица в переднике, с поварёшкой в крыле. Шрифт праздничный, кудрявый. Крупными буквами:

КУРИНЫЕ ДЕЛИКАТЕСЫ

Ниже, помельче: «с травами и специями — премиум-серия».

Макс остановился.

Курица. Нормальная, добрая, ободряющая курица. На фоне всего, через что он только что прошёл, — она была как оазис. Как голос матери по телефону, когда целый день был плохой. Он взял банку с полки, ощутил приятную тяжесть в руке — и, не читая мелких букв, опустил её в тележку.

Пункт «ужин» в голове стал ещё увереннее.

Макс пошёл дальше.

Зона А против ожидания оказалась самой элегантной частью магазина: прохладные витрины, аккуратные срезы мяса в вакуумной упаковке, строгие подписи на плотной бумаге, тихий персонал в белых перчатках. Макс нашёл рыбные палочки сразу — «Рыбные палочки ледяные, для кошачьих, 12 штук в упаковке, с витамином Е». Пять последних. Он взял две пачки — пусть будет запас.

Четыре пункта из пяти. Оставался только «ужин», но Макс уже считал его закрытым четырьмя пакетами шпината и банкой курицы.

Он двинулся к кассам.

Путь шёл через зону Д.

«Мелко и много» выглядела, как и обещала табличка, мелко и много: длинные низкие полки, на которых стояли сотни одинаковых пакетиков, коробочек, мешочков. Зёрна, семечки, орешки, палочки, крохотные печенья в форме лапок. Подписи тонким шрифтом, приспособленные к близорукости мелких покупателей.

И посередине одного из стеллажей, на уровне его бедра, — коробка. Яркая. Деревянно-жёлтая, с картинкой радужных фруктовых долек. Крупными весёлыми буквами:

«ФРУКТОВОЕ ЛАКОМСТВО — СЕМЕЙНЫЙ ПЕРЕКУС»

Макс взял её, не глядя.

Если бы он присмотрелся, он бы заметил под большими буквами приписку — помельче, серым шрифтом, отступ вправо: «Только для бобров. У других видов вязнет в зубах». Но Макс не присматривался. Он был усталый, довольный, и думал о доме.

К кассам вели несколько проходов. Макс выбрал тот, над которым висело «Экспресс — до пятнадцати позиций». У него было одиннадцать. Запас совести оставался.

Перед кассой, у самой ленты, стоял прикассовый стенд — невысокий, вращающийся, с приманкой для тех, кто ждёт. На нём блестели обёртки — карамельки, жевательные пластинки, мятные драже, и — на отдельной полочке с надписью «Популярное» — маленькая цветная коробочка. Розово-зелёная, с улыбчивым слонёнком на крышке. Слонёнок держал в хоботе конфету. Шрифт — детский, округлый.

Макс посмотрел на коробочку, подумал «ага, что-нибудь сладкое», и, не читая надписи, положил её на ленту. Следом — всё остальное.

За кассой, на приподнятой платформочке (видимо, собственной конструкции), сидел хомяк.

Маленький, песочного цвета, с тёмной полоской вдоль спинки. Серьёзный. В белой рабочей блузе с бейджиком «Милочка». Перед ним — всё как у взрослых: сканер, терминал, лента. Только — в миниатюре, под его размер. У локтя — ряд маленьких коробочек с монетами разного номинала, расставленных по линейке. Кассовая дисциплина Милочки, решил Макс, превосходила большинство военных.

— Добрый день, — сказал он, выкладывая первый пакет.

— Добрый, — ответила Милочка вежливо. Голос у неё был высокий, но ровный. — Карта у вас есть?

— Нет.

— Тогда наличными. Снимаю?

Она включила сканер и начала.

Хлеб. Пик.

Молоко. Пик.

Сыр. Пик.

Ламинария. Пик.

Нори. Пик.

Вакамэ. Пик.

Морская капуста. Пик.

Банка куриных деликатесов. Пик.

Рыбные палочки. Пик. Ещё раз пик.

Фруктовое лакомство. Пик.

Розово-зелёная коробочка со слонёнком.

Милочка провела коробочкой над сканером. Аппарат отозвался коротким писком. Она остановилась.

Посмотрела на коробочку.

Посмотрела на Макса.

Поставила коробочку обратно на ленту — не на сторону сканера, а на сторону покупателя. Аккуратно. Плашмя.

— Молодой человек, — сказала она. — Одно уточнение.

— Да?

— Вы уверены, что вам нужно именно это?

— Ну да. — Макс посмотрел на коробочку. — Сладенькое.

— Именно это.

— А что с ним не так?

Милочка сложила передние лапки на животике — жест, которым хомяк, судя по всему, обозначал «сейчас я буду говорить важное».

— Это, — сказала она, — ветеринарный препарат.

— Простите?

— Препарат. Для нормализации работы кишечника у молодняка слоновых. Я подозреваю, что коробочку переставили с витрины специализированного отдела, возможно, ребёнок. У нас такое бывает. Но это не лакомство, молодой человек.

— А что это?

— Слабительное.

— Слабительное.

— Для слонят.

— Для слонят.

— Именно.

Макс медленно моргнул.

Коробочка смотрела на него с ленты. Улыбчивый слонёнок на крышке держал в хоботе свою конфету — и теперь, на повторный взгляд, улыбка у него была немного другая. Не та, с которой продают сладкое детям. Та, с которой фармацевт объясняет бабушке, как действует средство.

— А в каком виде, — осторожно спросил Макс, — проявляется эффект?

— У слонёнка?

— У меня.

Милочка задумалась. Прижала передние лапки чуть плотнее. Усики её дёрнулись — на миллиметр.

— Точно сказать не могу, — сказала она дипломатично. — Разница в массе тела. Доза, рассчитанная на молодого слона, это, вероятно… существенно больше, чем рекомендуется для вида без хобота. Я бы сказала — значительно больше.

— Значительно.

— Да. Я бы на вашем месте — и я говорю это со всем уважением — воздержалась.

— Я воздержусь, — сказал Макс.

— Благодарю.

Милочка сняла коробочку с ленты и отложила её в сторонку — в маленькую корзинку, на которой от руки было подписано: «Вернуть на витрину». Потом посмотрела на Макса снова — уже с интересом, с которым хороший кассир смотрит на хорошего покупателя.

— Ещё что-нибудь?

— Нет, — сказал Макс. — Только остальное.

— Тогда — сто восемьдесят четыре зеда двадцать копеек.

Макс отсчитал купюры. Милочка проверила каждую — быстро, без демонстрации, но так, что было видно: проверила. Сдачу отсчитала такими же точными движениями.

— Пакеты?

— Два, пожалуйста.

Она пробила два пакета. Протянула ему длинный чек и — отдельно — короткий, в две строки: «Фруктовый наполнитель для слоновых (возврат). Причина: видовое несоответствие».

— На всякий случай, — сказала она. — Если администрация спросит.

— Спасибо.

— Заходите. И, молодой человек.

Он обернулся уже на полшага к двери.

— Если что-нибудь из купленного вызовет у вас вопросы, — сказала Милочка очень серьёзно, — не стесняйтесь обращаться. Мы здесь для этого.

— Вызовет, — сказал Макс почему-то честно.

— Тогда — заходите.

Колокольчик над дверью звякнул, выпуская его на улицу.

На улице было прохладно и нормально.

Нормально — это в смысле: без хомяков, без сверчков в окошках, без декораций для хищников и не для хищников. Пахло обычными вещами: листьями, остывшим асфальтом, дымом откуда-то издалека. Осеннее воскресенье в Анималии шло себе своим чередом, не зная, через что Макс только что прошёл.

Он постоял минуту. Поправил пакеты — в одном четыре шуршащих упаковки водорослей, в другом — хлеб, молоко, сыр, банка, две пачки рыбных палочек и коробка с фруктовым лакомством. Банка была тяжёлой. Банку он, не зная почему, старался держать подальше от тела.

Он пошёл домой.

По пути он вспоминал — методично, как физик после эксперимента. Зона А — хорошо. Зона Е — хорошо. Зона Б — не был, и слава богу. Зона В — пронёсся. Зона Г — четыре пакета зелени, которые уже сейчас, в ярком уличном свете, казались подозрительно влажными. Зона Д — одна жёлтая коробка. Касса — одна розово-зелёная коробочка, которая ни во что не превратилась, потому что Милочка.

Слава Милочке.

Слава хомячьей кассовой дисциплине.

Он представил параллельную вселенную, в которой Милочка была занята, или не заметила, или пошла в туалет, и Макс благополучно унёс коробочку домой, положил в шкаф, а потом вечером, после ужина, подумал — о, что-то сладенькое. Параллельный Макс открыл, попробовал, а потом — потому что Максы всех вселенных одинаковы в том, что, начав есть, продолжают, — съел второй. Макс, идущий по улице, невольно ускорил шаг — из уважения к параллельному Максу, который явно провёл остаток воскресенья не так, как надо.

Дома Герберт встретил его в прихожей — сидел на коврике с видом хозяина, которому доложили о возвращении гостя. Как он туда попал, Макс уже давно перестал выяснять. Щели в этой квартире, как и трещины на потолке, имели собственную жизнь.

— Ничего для тебя там нет, — сказал Макс, разгружая пакеты. — Кроме, возможно, неприятностей.

Герберт не спорил.

Макс выложил всё на кухонный стол. Получилось много. Получилось слишком много — если учесть, что в списке было пять пунктов, а в пакетах — одиннадцать предметов. Он рассортировал: базовые продукты налево, рыбные палочки — в морозилку, банка, водоросли и коробка «фруктового лакомства» — в центр, для ужина.

Он открыл первый пакет. Понюхал.

Пахло, честно говоря, морем.

Он положил обратно.

Взял банку куриных деликатесов. Впервые, внимательно, не спеша прочитал этикетку.

«Куриные деликатесы. Премиум-серия. Специально для активного, здорового образа жизни наших пернатых друзей. Состав: мука из мучных червей — 40%, сушёный сверчок — 25%, личинки жука-бронзовки — 20%, зёрна, травы, специи, витамин B12».

Макс поставил банку на стол очень аккуратно, как ставят боеприпас, о котором не уверены, снят ли взрыватель.

Для пернатых друзей.

Для кур. Которые в этом мире жили, ходили, работали — возможно, бухгалтерами в «Финсервис Плюс», возможно, владели деликатесными лавками где-то на окраине. И ели мучных червей. И сверчков. И личинок жука-бронзовки. Двадцать процентов личинок.

Он медленно сел на табурет и посмотрел в окно.

За окном начинался дождь — мелкий, октябрьский, не обещающий ничего хорошего. По стеклу сползали капли, каждая своей траекторией, не пересекаясь с другими, пока не встречались где-то на раме и не сливались в общий ручей. Физика капель на стекле — одна из тех систем, которыми физики любят утешаться, когда другие системы их подвели.

Макс утешался минут пятнадцать.

Потом встал, подошёл к банке и прочитал ещё раз, уже зная, что там написано. Ничего не изменилось. Личинки остались личинками.

Он отнёс банку на подоконник в прихожей — подальше от стола.

На всякий случай.

На самый дальний подоконник.

Ария должна была вернуться к семи утра.

Макс посмотрел на часы. Четыре пополудни. Спать рано, ужинать поздно, сил отдельно на что-то — нет. Он попробовал, честно, сделать ужин. Достал сковородку. Нарезал лук — лук у них был. Порезал сыр. Сунул с краю ломтик хлеба, подпекать. И — поколебавшись минуту, как перед холодным прыжком, — открыл один из пакетов зелени.

Нори. Сушёные тёмно-зелёные листы, прессованные в хрустящие квадраты.

Он понюхал. Пахло всё тем же морем — только другим видом. Йодистым, сдержанным, как старый моряк в отставке.

Он поджарил нори на сухой сковородке. Получилось так: хруст превратился в пепельный пшик, лист свернулся, цвет ушёл в чёрный. Макс снял сковородку с огня и некоторое время смотрел на результат. Результат лежал, не шевелясь.

Он съел его с хлебом и сыром. Было солоно, странно. Не ужасно, но и не то, на чём держатся долгие отношения.

Он оставил остаток эксперимента на столе, лёг на диван в гостиной и закрыл глаза. «На пять минут, — подумал он. — Потом разберусь».

Пять минут растянулись в два часа. Потом в четыре. Потом в бесконечность, потому что за окном было уже темно, потом ещё темнее, потом светлее, потом снова серо, и потом щёлкнул замок входной двери.

Ария вернулась.

Он открыл глаза. Диван был жёсткий. Плечо затекло. За окном — серое, мокрое, послушное утро.

Ария стояла в прихожей в парадной форме, фуражка под мышкой. В отличие от обычного утра после суток, когда она снимала сапоги у двери и шла прямо в душ, — она стояла. Не снимала сапоги. И смотрела на кухню.

Макс поднялся с дивана.

— Привет.

— Привет, — сказала Ария, не оборачиваясь. — Макс.

— Да?

— Нам нужно поговорить.

Четыре слова, сказанные ровно. Без угрозы. Без возмущения. Без вопросительной интонации. Как диагноз.

Макс подошёл. Посмотрел на кухню её глазами.

На столе — сгоревший нори. Рядом — сыр, начинающий подсыхать. Сковородка с присохшим луком. Четыре открытых и три неоткрытых пакета водорослей. Хлеб, початый наполовину. Жёлтая коробка «фруктового лакомства» посередине. Банка на подоконнике в прихожей, за спиной у Арии, — но Ария банку уже заметила. Банки такие, как эта, замечаются.

Она медленно поставила фуражку на тумбочку. Сняла сапоги, аккуратно, по линии, как всегда. Прошла на кухню. Села на табурет — тот, на котором сидел до неё Макс, пятнадцать часов назад, когда понимал про личинок. Табурет был тот же. Физика была та же.

Ария посмотрела на стол. Потом на Макса. Потом опять на стол.

— Расскажи, — сказала она.

— С чего начать?

— С пакета ближе всего к тебе.

Макс взял пакет. Ламинария. Положил обратно.

— Это, — сказал он, — я думал, что это шпинат.

— Ага.

— Стас сказал, что в зоне Г это называется шпинатом.

— Кто такой Стас?

— Енот в фартуке.

— Хорошо. Дальше.

Он взял следующий пакет.

— Нори.

— Это нори и есть.

— Я поджарил его.

— Я вижу.

— Я съел.

— Живой?

— Пока да.

Ария кивнула. Макс продолжал, пакет за пакетом. Ария слушала — молча, ровно, ни разу не перебив. Когда он дошёл до четвёртого пакета, её уши чуть повернулись — так они поворачивались на рапорте, в котором что-то не сходилось.

Потом он взял коробку «фруктового лакомства» и поставил её в центр стола.

— А это я взял в зоне Д. Для кофе.

Ария прочитала надпись — сначала большие буквы, потом, наклонившись, мелкие. Уголок рта у неё едва заметно дрогнул.

— «Только для бобров. Вязнет в зубах», — прочитала она вслух.

— Ага.

— Ты пробовал?

— Нет.

— Хорошо, что не пробовал. — Она отодвинула коробку. — У тебя зубы человеческие. В моих, кошачьих, это застревает так, что кошку можно отвести к стоматологу. В твоих — неизвестно. Но известно, что коренные зубы у приматов — я смотрела в справочнике — работают иначе, чем у грызунов. Ты бы давился часа три.

— Я бы справился за сорок минут.

— Ты бы справился за три часа и возненавидел фрукты до конца жизни. Дальше.

Макс сходил в прихожую. Принёс банку. Поставил перед ней — так же осторожно, как в прошлый раз, когда ставил её сам.

— А это я взял, потому что на ней нарисована курица.

Ария прочитала этикетку. Медленно, снизу вверх, как Макс накануне. Глаза её двигались по строчкам, хвост за спиной коротко ударил по ножке табурета — один раз, без раздражения, отмечая что-то.

— Макс.

— Да.

— Ты знал, что куры разумны?

— Я знаю.

— Ты знал, что их, соответственно, никто не ест?

— Я это понял дома.

— Когда открыл банку?

— Когда прочитал этикетку. Банку я не открыл.

— Это хорошо, что не открыл. — Ария отодвинула банку двумя пальцами, как отодвигают вещественное доказательство. — Я потом покажу тебе список видов, которых у нас не едят. Могу распечатать. И поставить на холодильник.

— Буду благодарен.

— Что-то ещё?

Макс рассказал про Милочку.

Он пытался рассказать коротко — просто чтобы закрыть тему. Коротко не получалось. Он начал с прикассового стенда, дошёл до «пика» сканера, потом до розово-зелёной коробочки, потом до улыбки слонёнка. Ария слушала, склонив голову набок. Когда он дошёл до фразы «слабительное для слонят», её левое ухо дёрнулось — один раз, коротко — и больше не вздрогнуло. Лицо осталось ровным.

Только потом, когда Макс закончил, она закрыла глаза и помолчала.

— Милочка — хороший человек, — сказала она наконец.

— Я ей завтра принесу цветы. Без лилий. Кажется, хомякам можно ромашки.

— Ромашки — аллергенные для мелких грызунов.

— А какие можно?

— Обсудим позже. — Ария открыла глаза. — Макс.

— Да.

— Я когда выходила на смену, я оставила тебе список из пяти пунктов.

— Я всё купил.

— Ты купил на двенадцать пунктов и принёс домой столько проблем, сколько у меня за сутки в участке. Причём без оружия.

— Я знаю.

— Я рада, что ты вернулся живой.

— Я старался.

Она посмотрела на него снова. Без сердитости, без усталости, которой бы стоило ожидать у полицейского после суток, — просто посмотрела, долго, внимательно. Как будто убеждалась в чём-то, что ей было важно убедиться.

Потом встала. Обошла стол. Подняла со стола ламинарию, понюхала, кивнула сама себе. Взяла вакамэ, посмотрела на обратную сторону упаковки, прочитала что-то, опять кивнула. Положила.

— Хорошо, — сказала она. — У нас четыре вида водорослей, хлеб, молоко, сыр и две пачки рыбных палочек. Это совершенно нормальный продуктовый набор. Просто не тот, который ты хотел.

— А что с ним можно сделать?

— Ужин.

— Какой?

— Нормальный ужин. — Она сняла китель, повесила на спинку стула. Осталась в белой рубашке — той самой, с верхней пуговицей, которую она забывала застёгивать; сейчас пуговица была застёгнута, потому что служба, и только теперь, дома, Ария её расстегнула — привычным, не думая, жестом. — Надевай фартук.

Ужин собирали вдвоём.

Это оказалось неожиданно просто. Ария, у которой с морскими зеленями были отношения более давние и более разумные, чем у Макса, делала всё быстро и без объяснений: ламинарию залила холодной водой — размачиваться, вакамэ ошпарила кипятком — и она тут же развернулась из сухих полосок в мягкую тёмную ленту, похожую на ткань. Нори, которые Макс уже успел загубить на сковороде, она достала свежие из оставшегося пакета, разложила по столу, как тонкие листы старой бумаги, и нарезала соломкой.

— Рыбные палочки достань из морозилки, — сказала она. — Две.

— Обе пачки?

— По две штуки. Остальное остаётся на неделю.

Она жарила рыбные палочки на сковородке, оставшейся после лука; лук, оказалось, ей не мешал — наоборот, придал рыбе неожиданно уютный фон. Макс резал сыр брусочками под её руководством («тоньше, не боись, рука у тебя твёрдая»). Варили рис — рис Ария нашла сразу, тот, который Макс обошёл взглядом в зоне Е, не узнав по упаковке. Потом собрали в миски.

Вышли миски с рисом, на рисе — поджаренная рыбная палочка, резанная на кусочки, сверху — вакамэ, по краю — соломкой нори, между — тонкие бруски сыра.

— У этого есть название? — спросил Макс.

— У этого есть название на четырёх языках, — сказала Ария. — И ни одно из них не русское. Для простоты будем считать, что это ужин.

Они сели.

Было вкусно.

Было по-настоящему вкусно — тем особым качеством блюда, которое начало из ничего и собрано руками из того, что осталось. В нём были все ноты, которых Макс искал и не нашёл самостоятельно: солёное, свежее, чуть сладкое от риса, йодистое от моря, тёплое от поджарки. Он ел молча. Ария ела, облизывая губу после каждого второго раза, — этот жест у неё оставался ещё со Скаутов, и к нему Макс привык, как к трещине на потолке. Герберт Франклин Третий, непонятно откуда появившийся под столом, получил маленький квадратик нори — и принял его с видом гурмана, которого наконец-то обслуживают по уровню.

— Макс.

— Да.

— Ты купил не те вещи.

— Я знаю.

— Но ты купил их все. И ты вернулся живой. И у нас получился ужин. — Она помолчала. — Знаешь, что это называется у нас в участке?

— Что?

— Операция с переменным исходом.

— Это хорошо или плохо?

— Это нормально. — Ария чуть улыбнулась, первый раз за весь вечер. — Все лучшие операции у нас — с переменным исходом.

После ужина Ария сделала ещё одну вещь, которая у неё получалась, как ни у кого другого в этом городе.

Она достала чистый лист бумаги. Взяла ручку. Села за стол — ровно, прямо, как всегда, когда собиралась писать что-то серьёзное. И написала заголовок, крупными печатными буквами, с подчёркиванием по линейке:

ПРАВИЛА САМОСТОЯТЕЛЬНОГО ПОХОДА В «ХОРОШЕЕ МЕСТО»

Ниже — нумерацией:

1. Не ходи один.

Она отложила ручку и посмотрела на Макса.

— Остальные пункты будем добавлять по мере необходимости.

— Сколько пунктов ожидается?

— Макс. Ты сегодня купил слабительное для слонят и четыре пакета водорослей вместо шпината. Нас ждёт длинный список.

— Я разберусь, — сказал Макс.

— Разберёшься. Но в следующий раз — со мной.

Она прилепила лист магнитиком на холодильник — рядом со справкой от доктора Пилкинса (которой там ещё не было, но которой, по внутреннему календарю Арии, уже было отведено место) и рядом со старым расписанием их дежурств. Лист встал туда идеально, как будто это место в холодильнике с самого начала ждало именно его.

Макс посмотрел.

Пункт первый — ровными буквами Арии. Остальные строчки — пустые. Белая бумага, чёрная ручка, один пункт, много воздуха.

Он подумал, что у этого листа есть будущее. Длинное, нелепое и, пожалуй, счастливое.

Потом он вспомнил ещё одну деталь.

— Слушай, — сказал он. — А тётя Мила.

Ария оторвалась от чашки. Уши у неё чуть подались вперёд — служебный жест, который означал, что разговор только что вошёл в зону её профессионального интереса.

— Что тётя Мила?

— Я её не нашёл.

Ария поставила чашку на стол. Бесшумно — но так, как ставят, когда собираются слушать внимательно.

— Где ты был?

— В зоне Е. Сыр, молоко, хлеб.

— Значит, она тебя видела. — Ария посмотрела на него с сочувствием, с каким смотрят на того, кто ещё не знает размеров надвигающегося. — Тётя Мила из зоны Е — это моя троюродная тётка по материнской линии. У неё глаза как у моей бабушки и память как у архива. Она всё видела. И, Макс.

— Да.

— Она видела, как ты клал в тележку банку куриных деликатесов. И как ты шёл с этой банкой через кассу. И как ты улыбнулся Милочке.

— И?

— И она уже звонит маме.

Макс медленно сел на табурет.

— А мама?

— А мама, — сказала Ария, наливая себе чай в белую кружку со сколом, — звонит мне по воскресеньям после обеда. А вчера не позвонила. Значит, собирала материал.

На столе тихо зажглось её служебное — мобильный завибрировал, развернулся экраном кверху, показал имя «Мама» и значок входящего вызова.

Ария посмотрела на экран. Потом на Макса. Потом на чай.

Чай имел важное преимущество: он не требовал объяснять банку куриных деликатесов.

— Макс.

— Да.

Ария кивнула в сторону вибрирующего телефона. Бровь у неё приподнялась едва заметно — на тот миллиметр, который заменял ей долгие объяснения.

— Возьми трубку.

Макс отступил на полшага.

— Я?

— Тренировочно. Ты у нас сегодня за авангард.

Макс посмотрел на мобильный. Мобильный посмотрел на Макса.

— Обычный воскресный вечер, — сказал Макс.

— В ненормальном мире, — сказала Ария.

И они улыбнулись друг другу — тем самым, настоящим, каким улыбаются уставшие союзники, у которых кончился суп, кончился день, кончились объяснения, — но не кончилось главное. Герберт Франклин Третий под столом с достоинством доедал свою полоску нори. На холодильнике висел лист с одной-единственной строкой. На полке стояли три кружки: две белые, одна синяя. Из белой со сколом в ариной руке шёл пар.

Мобильный звонил.

Макс взял трубку.

— Алло, — сказал он.

Ария на кухне, отвернувшись, чтобы не было видно лица, беззвучно смеялась в белую кружку.

Глава 3. Права и обязанности.

Идея взять права пришла к Максу не однажды, а четырнадцать раз.

Первый — когда Ария, возвращаясь со смены, тащила два пакета продуктов от такси до подъезда, а Макс в это время нёс третий — маленький, аптечный. Пакет был лёгкий. Тащить его было нестрашно, но и нечем гордиться. Ария молчала, но молчала так, что молчание у неё приобретало форму — узкую, длинную, выразительную.

Второй — когда Клыков подбросил Макса с ночного заказа, после того как ливень сломал маршрутку. Клыков вёл молча. Макс сидел рядом. Они проехали пять светофоров, не обменявшись ни словом. На шестом Клыков повернул голову — один раз, на секунду — и произнёс: «Парню твоего возраста стыдно возить».

Третий — по мелочи, при виде такси-счёта.

Остальные одиннадцать он не запомнил по отдельности. Они сложились в один накапливающийся осадок — вроде известкового налёта в чайнике, с которым можно жить, но который лучше снять.

На четырнадцатый раз Макс решил: пора.

Утро было обычное. Понедельник, десять градусов, октябрьский туман, уходящий с улиц по-английски — тихо, без предупреждения, оставляя после себя запах мокрых листьев и какого-то очень далёкого дыма. Ария ушла на раннюю смену. Записка на термосе: «Если сегодня что-то купишь, сначала перепиши этикетку. А.» Макс перечитал её дважды. Потом — третий раз, улыбнувшись.

Трещина-Австралия на потолке за ночь ничуть не продвинулась в своём геологическом расширении. Полуостров Кейп-Йорк всё так же кивал в сторону окна. Стабильность — это хорошо.

Герберт Франклин Третий получил свою корочку.

— Сегодня у меня план, — сказал ему Макс, приоткрыв дверь. — Скажу по секрету. Записываюсь в автошколу.

Герберт повёл носом. Усы его дрогнули — как показалось Максу, одобрительно.

— Да. Пешеходный период окончен.

Герберт принял корочку и удалился в направлении своей батареи. Что он думает о постановлении, осталось между ним и батареей.

Макс вернулся на кухню и открыл ноутбук.

«Автошколы Анималии — отзывы — ближайшие».

Поиск выдал семь заведений. Макс просмотрел. Две были крупные сети — «Быстрый руль», «Первая скорость» — с баннерами, яркими видеороликами и отзывами в стиле «всё сдал, рекомендую, Сергей Иванов». Ещё две — специализированные: одна для крупных копытных («большой радиус поворота — наша специальность»), другая — для летающих видов с наземным уклоном. Одна — дорогая, элитная, с золотистой эмблемкой. Одна называлась «Автошкола № 17» и не имела ни одного отзыва.

И последняя — «На своих двух».

Название ему понравилось. Во-первых, шутка. Во-вторых, шутка, уважающая того, у кого есть свои две.

Сайт был простой: один экран, белый фон, чёрные буквы, расписание набора групп, адрес, телефон, список категорий. Рекламы никакой. Отзывов — три, все короткие: «Хорошо». «Нормально учат». «Сдал с первого раза, с инструктором отдельное спасибо».

Макс посмотрел на расписание. Ближайшая группа — сегодня, восемнадцать ноль-ноль. Первое занятие: теория, вводное.

— Значит, сегодня, — сказал он ноутбуку.

Ноутбук не возражал.

«На своих двух» оказалась в полуподвале, через улицу от Торговой — Макс проносился мимо этого подвала как курьер раза четыре за месяц, но никогда не обращал внимания. Над дверью — вывеска, скромная, чёрная, буквы шрифтом, который выглядел так, будто его кто-то в юности много раз писал мелом: «На своих двух. Школа водителей всех категорий».

Макс спустился по ступенькам.

Внутри пахло старым линолеумом, чуть-чуть — кофе, и ещё чем-то неопределённым, но знакомым: бумагой, за которой долго сидели. На стенах — плакаты: дорожные знаки, схема приоритета движения, фотография, на которой был изображён ёж, аккуратно пересекающий зебру, и подпись: «Он имеет право. Ты — обязанность». В углу, у входа в класс, — стойка с шлемами разного размера.

За стойкой сидела барсучиха в очках. Взглянула поверх.

— Новенький?

— Да.

— Категория?

— Обычная. Легковая.

— В первый раз?

— Да.

— Вид?

Макс на секунду замялся. За последние месяцы он привык, что этот вопрос относится к анкетным данным.

— Человек.

Барсучиха подняла голову от журнала, посмотрела на него долгим добрым взглядом — тем самым, с которым в почтовых отделениях смотрят на людей с очень редкой фамилией, у которых имени в справочнике нет, а заказное письмо есть.

— Первый раз такого оформляю. — Она взяла ручку. — Не бойтесь, анкета одинаковая для всех. Просто у нас в графе «вид» обычно пишут с латиницей. Человек, говорите. Хомо сапиенс?

— Он самый.

— Двуногий?

— Да.

— Без хвоста?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

Барсучиха записала это так, будто в этом признании было что-то трогательное. Протянула квитанцию.

— Триста зедов за курс. Оплатить можете сейчас, можете по частям. Занятия по понедельникам и четвергам, в восемнадцать ноль-ноль. Практика — по субботам, отдельное расписание, получите после теории. Инструктор — Ухов. Уточнять ни о чём не надо, на занятии сам всё скажет.

— Ухов — это…

— Фамилия. И, в некотором роде, описание.

Макс не понял. Заплатил. Получил квитанцию, тонкую книжечку «Правила дорожного движения Анималии, 47-е издание» и табличку с номером места в классе: «Место 6».

— Идите. — Барсучиха махнула в сторону коридора. — По коридору, вторая дверь слева.

Класс был обычный: парты в три ряда, доска во всю стену, карта Анималии на боковой стене, модель светофора в углу и — посередине потолка — открытая форточка, которая была открыта, видимо, круглогодично: не для проветривания, а по каким-то иным соображениям.

Макс нашёл своё шестое место — в среднем ряду, у прохода. Посмотрел по сторонам.

Место первое уже было занято. За ним сидел бык. Крупный, плотный, с безупречно отполированными рогами — каждый с маленьким латунным колпачком на кончике, как полагается по правилам езды в городе. На груди — значок: «АССОЦИАЦИЯ ДАЛЬНОБОЙЩИКОВ АНИМАЛИИ. 23 ГОДА БЕЗ АВАРИЙ». Перед ним — тетрадь, ручка, и открытая книжечка — но та же, что у Макса, только в ней страницы были заложены в трёх местах полосками газеты. Бык не поднял головы. Бык ждал.

Место второе — пустое.

На месте третьем сидела пожилая выдра. В шарфе — хотя в классе было тепло, и шарф явно носился не от холода, а из принципа. Очки на цепочке. Сумка с рукоделием, приставленная к ножке стула. Когда Макс вошёл, выдра подняла глаза, улыбнулась короткой вежливой улыбкой старшего и вернулась к рассматриванию своих рук, лежавших на коленях.

На месте четвёртом — воробей. Крошечный, серый с коричневым, в жилетке с галстуком — галстук был такого размера, что со стороны казался булавкой. Перед ним на парте стояла маленькая — для его пропорций — тетрадка и микроскопическая ручка. Воробей чирикнул что-то приветственное, Макс кивнул.

На пятом месте — никого.

Зато места седьмое и восьмое были заняты сразу двумя.

На седьмом сидел заяц. На восьмом сидел заяц. Одинаковые. Абсолютно. Серые, с чуть рыжеватыми кончиками ушей, в одинаковых джинсовках с нашивками «The Fastest Paws», и один держал левое ухо своего брата в зубах — ну то есть не брата, а своё собственное, которое каким-то образом оказалось у него во рту. Макс пригляделся. Второй держал в зубах ухо первого. Или первый — ухо второго. Разобрать было невозможно.

Увидев Макса, они одновременно выпустили уши.

— Оу.

— Оу.

— Ты смотри.

— Безволосый.

— Настоящий?

— Провёл рукой проверь.

— Сам проверь.

— Ну ты трус.

Они говорили по очереди — причём по очереди настолько быстрой, что уловить, кто из них что сказал, было невозможно. Макс повернулся, сел на шестое место.

— Привет, — сказал он, не оборачиваясь, но достаточно громко, чтобы было слышно обоим.

— Привет.

— Привет.

— Я Тим.

— Я Тёма.

— Не путай.

— Это не я путаю. Это он путает.

— Он всегда путает.

— Ты всегда.

— Заткнись.

— Сам заткнись.

— Братцы, — сказала с третьего места выдра, не поворачиваясь. — Урок сейчас начнётся.

— Бабушка Марья, — хором.

— Бабушка Марья, он первый начал.

— Это не важно, — сказала выдра. — Это никогда не важно.

Тим и Тёма с невероятной синхронностью умолкли.

Макс наклонился над партой. Открыл книжечку. Посмотрел на стрелки приоритета. В это время где-то в коридоре пробили часы. Восемнадцать ноль-ноль.

Дверь открылась. Вошёл Ухов.

Это был филин.

Крупный, размером примерно с крупную кошку, серо-коричневый, в аккуратном сером кителе — таком, какой носят отставные военные, когда им уже не нужно никуда идти по форме, но и цивильное уже не натягивается. На груди — планка без наград, но с одной тонкой золотой полоской — какой именно — Макс не понял. В лапах — папка. На голове — идеально посаженная тёмная кепка с коротким козырьком, который филин снял, входя, и повесил на крючок у двери. Под кепкой обнаружилась абсолютно круглая голова, увенчанная двумя аккуратными перьевыми кисточками над глазами.

Ухов подошёл к столу, положил папку, повернулся к классу. Обвёл взглядом. Глаза у него были большие, янтарные, и смотрели одновременно на всех и ни на кого в отдельности — так, как смотрят только филины, сидя на ветке и ожидая.

Потом он моргнул.

Одним глазом. Правым. Левый в это время продолжал смотреть.

— Меня зовут Ухов, — сказал он. — Тридцать два года в воздушной регулировке. Двенадцать — на пенсии, из которых десять — здесь. Если кто-то из вас не видел воздушного регулировщика — ничего, это нормально. Если кто-то видел — тем хуже для вас.

Он говорил ровно — тем особым сухим тоном, в котором каждая фраза занимает ровно столько времени, сколько ей нужно, и ни секундой больше.

— Курс — семь занятий теории, шесть занятий практики, экзамен. Пропуск — минус пять процентов от итоговой оценки. Пропуск без уважительной причины — минус десять. Уважительные причины — болезнь, семейные похороны, стихийное бедствие в радиусе двух кварталов. Всё остальное — не уважительно.

Он моргнул вторым глазом. Отдельно. Правый в это время был открыт.

— Первое занятие — вводное. Знакомство. Категории. Базовые принципы. Вопросы — в конце, по одному, поднимая лапу, крыло или что у вас есть. Начнём с переклички. Бывайте.

Он открыл папку.

— Бугаев Тимофей Степанович.

— Здесь, — поднял копыто бык.

— Макеева Марья Петровна.

— Здесь, — тихо выдра.

— Чижик.

— Чирик! — бодро отозвался воробей.

— Соколов Максим.

Макс поднял руку. Лапу. Как получилось.

— Здесь.

Ухов посмотрел на него — на этот раз оба глаза одновременно. Смотрел долго. Секунды три.

— Человек.

— Да.

— Интересно. — Он сделал отметку в папке. — Впервые за десять лет.

Больше он ничего не сказал, перешёл к следующему.

— Заячьев Тим.

— Здесь!

— Заячьев Тёма.

— Здесь!

— По отдельности, — сказал Ухов. — Каждому — своё «здесь».

— Я сказал.

— Нет, ты не сказал.

— Я сказал.

— Это я сказал, а ты только открыл рот.

— Господа Заячьевы, — сказал Ухов. Левый глаз его моргнул. — Первое и последнее предупреждение. В автошколе я терплю многое, но когда одно «здесь» на двоих — это уже не перекличка, это хоровое пение. Мы здесь не поём.

— Да, господин Ухов.

— Да, господин Ухов.

Оба — одновременно. Идеально. Ухов моргнул ещё раз, отметил в папке две галочки и двинулся дальше.

Первая лекция была о приоритетах.

Ухов говорил без записей — смотрел поверх класса, не в окно, а куда-то в точку, расположенную на полметра выше задних парт. Иногда он обращался к доске, и тогда его крылья отходили назад, за спину, как расправляемые полы плаща.

— В Анималии, — говорил он, — действует не иерархия массы, как во всех известных нам других сообществах, а иерархия уязвимости. Это означает: преимущество имеет тот, кто в случае столкновения пострадает больше. Слон уступает зайцу. Заяц уступает мыши. Мышь уступает насекомому. Насекомое уступает паутинной нити, которая протянута поперёк тротуара, но это уже вопрос паутинного права, которое мы в этом курсе не рассматриваем.

Макс записал: «иерархия уязвимости».

— Это означает следующее, — продолжал Ухов. — Крупный участник движения в Анималии всегда находится в позиции обязанного. Мелкий участник — в позиции имеющего право. Если вы ведёте машину, вы уступаете всем, кто меньше вашей машины. В сомнительных случаях — тоже уступаете. В крайне сомнительных случаях — особенно уступаете.

Он сделал паузу. Моргнул правым.

— У меня вопрос к студенту Соколову.

Макс поднял голову.

— Да.

— В вашем мире как?

— В моём… — Макс помедлил. Он не ожидал такого поворота. — В моём мире — иерархия массы. Кто крупнее, у того больше шансов. Пешеходы на переходе, конечно, приоритетны, но…

— Но.

— Но фактически — кто смелее, тот и прав.

— Интересно. — Ухов отметил что-то в папке. — И как часто в вашем мире на дороге погибают пешеходы?

— Часто.

— Часто. — Ухов посмотрел в свою точку над задними партами. — В Анималии смерть на дороге — событие, для которого выделяется отдельное заседание городского совета. Последнее такое заседание у нас было четыре года назад. Лось, находившийся в состоянии, которое мы культурно называем «после семейного спора», не уступил ежу на пешеходной зоне. Ёж остался жив — у ежей есть определённые конструктивные преимущества, — но несколько иголок были зарегистрированы в медицинской карте как боевые потери. Лосю дали два года общественных работ и пожизненное лишение прав.

Тишина в классе.

— Поэтому, — сказал Ухов спокойно, — когда вы видите ежа, вы делаете что?

— Останавливаетесь, — сказал хором бык, выдра, воробей и близнецы.

— Правильно. А потом?

— Ждёте.

— Правильно. А если ёж никуда не идёт?

— Всё равно ждёте.

— Правильно. А если ёж заснул посреди дороги?

— Объезжаете очень медленно по встречной, убедившись, что она свободна.

— Молодцы. — Ухов моргнул левым. — Соколов, запишите это крупно.

Макс записал: «Ёж — всегда прав».

Вторая часть лекции была про формулы.

Ухов подошёл к доске и молча написал несколько уравнений — мелом, без объяснения, — которые описывали инерцию, трение и тормозной путь. Потом обернулся к классу.

— Кто может объяснить, что здесь написано?

Тишина.

Бык посмотрел в свою книжечку. Выдра сосредоточенно разглядывала свои руки. Воробей что-то прочирикал сам себе. Близнецы переглянулись.

— Кто может, — повторил Ухов ровно, — объяснить, что здесь написано?

Макс встал.

Он не собирался вставать. Но как-то встал. Рука сама пошла вверх, нога сама распрямилась, и в классе стало на одного стоящего физика больше.

— Я могу, — сказал он.

Ухов кивнул — коротко.

— Доска ваша.

Макс подошёл к доске. Взял мел. Мел был знакомый на ощупь — твёрдый, белый, слегка крошащийся. Левченко кинул бы таким в Макса, и не попал бы, потому что Макс успел бы пригнуться. Но Левченко был где-то в другой вселенной, и Максу пока надо было справляться с этой.

— Здесь написано, — сказал он, — формула тормозного пути. Полного. Включая время реакции водителя. Общее расстояние состоит из двух частей: расстояние, которое машина проходит за время, пока водитель думает, и расстояние, которое машина проходит, тормозя.

Он нарисовал прямую. Поставил точку.

— Вот здесь — момент, когда водитель увидел препятствие. Здесь — момент, когда он нажал педаль. А здесь — момент, когда машина остановилась.

Он записал:

S = v·t + v²/(2μg)

— Первое слагаемое — путь за время реакции. Зависит от того, насколько быстро водитель думает. У кого-то это одна десятая секунды, у кого-то — полторы. У всех по-разному. Второе слагаемое — путь, пройденный при торможении. Зависит от скорости, от покрытия и от ускорения свободного падения.

— И что из этого главное? — спросил Ухов.

Макс подумал.

— Главное — что скорость входит во второе слагаемое в квадрате. Это значит, что если вы удваиваете скорость, тормозной путь удлиняется не вдвое, а вчетверо. Если утраиваете — не втрое, а в девять раз. Это неочевидно. Большинство водителей чувствуют скорость линейно и не понимают, почему они не успели.

В классе стало тихо. Бык медленно отложил ручку. Выдра впервые подняла глаза от рук. Воробей замер с поднятым крылом — он, судя по всему, пытался что-то записать, но потерял мысль на середине. Близнецы переглянулись, и — впервые за всё занятие — ничего не сказали.

— Кроме того, — продолжал Макс, — коэффициент трения меняется в зависимости от покрытия. На сухом асфальте — одно, на мокром — другое, на снегу — третье, на льду — почти ноль. Поэтому зимой тормозной путь может быть в пять-шесть раз длиннее. И ни одна нога не попадёт в ёжа, если вы об этом не подумали заранее.

Он положил мел. Повернулся к классу.

Ухов моргнул. Одним глазом, потом другим, потом ещё раз — первым.

— Соколов.

— Да.

— Откуда вы это знаете?

— Я физик. Теоретик. В моём мире — работал в лаборатории. Механика — первый курс.

— Первый курс.

— Да.

Ухов подошёл к доске. Посмотрел на уравнение. Посмотрел на Макса. Снова на уравнение. Его оба глаза теперь смотрели в одну точку — это, как Макс потом узнал, у филинов означало крайнюю степень внимания.

— Пять с плюсом, — сказал Ухов. — Садитесь.

Макс сел.

Бык напротив посмотрел на него с новым уважением. Выдра тихо произнесла: «Надо же». Воробей что-то чирикнул, одобрительно. Близнецы перегнулись через парту:

— Эй.

— Эй.

— Потом покажешь как.

— Как быстро считать.

— Мы так не умеем.

— У нас с математикой сложно.

— У нас с математикой не сложно.

— У нас с математикой нечего.

Ухов моргнул — оба глаза сразу.

— Господа Заячьевы.

— Да, господин Ухов.

— Да, господин Ухов.

Тишина.

Теорию Макс сдал через три недели. С первой попытки. Максимальный балл. Ухов, подписывая зачётную книжечку, поднял на него глаза и сказал одну фразу:

— Теперь начнётся интересное.

Макс кивнул. Не спрашивал, что именно. Подозревал, что узнает сам.

Учебная машина стояла во дворе автошколы — на огороженной площадке, размеченной белыми линиями, конусами и крашеными шинами, которые изображали «препятствие». Машина была особая: конструкция, рассчитанная на то, что за рулём может оказаться кто угодно — от воробья до быка, от человека до старой выдры в шарфе. Сиденья регулировались по всем осям, педали шли в двух уровнях, руль — регулируемый по высоте и диаметру, — по умолчанию был поставлен на «среднюю млекопитающую конфигурацию». Рядом с водительским местом, справа, — дублирующее. Свои педали. Свой руль (маленький, съёмный, на магните — Ухов подсоединял его, когда садился).

Первый заезд Макса был назначен на субботу, десять утра.

Он пришёл без пятнадцати. Ухов уже был там — сидел на складном стульчике, в той же кепке и том же кителе, с термосом в крыле. Пил чай. Крышечка термоса — маленькая, стандартная — в филинской лапе выглядела чашкой.

— Доброе утро, — сказал Макс.

— Доброе, — сказал Ухов. — Садитесь. Начнём.

Макс сел за руль. Сиденье уехало назад, подстраиваясь под его длинные ноги. Руль приподнялся. Ухов сел справа, положил крылья на колени, пристегнулся. Крыло на ремне — жест, к которому глаз привыкал не сразу.

— Проверьте зеркала.

Макс проверил. Левое. Правое. Салонное.

— Ремень.

Пристегнулся.

— Зажигание.

Макс повернул ключ. Мотор завёлся — уверенный, ровный, чуть урчащий, как сытый кот, которого никуда не надо.

— Передача.

Первая.

— Едем.

Макс отпустил сцепление. Нажал на газ.

Машина дёрнулась. Чуть-чуть, неохотно. Потом ещё. Потом — замерла, сопротивляясь. Мотор взревел, колёса чуть провернулись, но машина стояла. Как будто её кто-то держал за хвост.

— Соколов.

— Да.

— Ручник.

Макс посмотрел вниз. Рычаг ручного тормоза торчал вверх — весёлый, уверенный, торжествующий.

— А.

Он опустил ручник. Машина поехала. Спокойно, как ни в чём не бывало, двинулась вперёд по площадке, и даже мотор перестал гудеть с обидой.

Макс довёл её до первого конуса. Объехал. Довёл до второго. Объехал. Довёл до третьего, остановился у линии. Выдохнул.

Ухов смотрел вперёд. Не на Макса, не в зеркало — вперёд. Оба глаза.

— Соколов.

— Да.

— Ручник — это первое правило безопасности. Машина, не снятая с ручника, — это машина, которая не едет. Машина, которая не едет, — это автобусная остановка, а не транспорт. Если вы забываете ручник — в худшем случае вы перегреваете двигатель. В лучшем — выглядите смешно. И в том, и в другом случае — это не то, зачем вы сюда пришли.

— Понял.

— Вопрос.

— Да.

— Почему вы не посмотрели на рычаг?

— Я...

— Вы проверили зеркала. Все три. Вы проверили ремень. Вы повернули ключ. Вы переключили передачу. Вы выполнили пять действий в правильной последовательности и не выполнили шестое — самое простое. Почему?

— Я забыл.

— Вы не забыли. Вы не внесли его в список.

Макс подумал.

— В какой список?

— В свой внутренний. Вы, Соколов, работаете со списками. Я вижу. У вас в кармане сейчас лежит по крайней мере два сложенных листа. Хороший водитель — это водитель с правильным списком. Пока в вашем списке ручник не занял своё место, вы его будете забывать. Добавьте. Выучите. Через неделю забудете, что когда-то его забывали.

Макс машинально пощупал карман. Два листа — один вчерашний, один сегодняшний. Ухов, не поворачивая головы, смотрел боковым зрением и видел всё. Макс полагал, что так и происходит: физики в Анималии — это вид, о котором филины знают всё.

— Понял, — сказал он.

— Ещё круг.

Второй заезд случился на следующей субботе.

К этому моменту Макс уже знал: ручник — это первое. Зеркала — это второе. Ремень — это третье. Передача — это четвёртое. Газ — это пятое. Он отрабатывал эту последовательность мысленно за завтраком, днём — на ходу, вечером — перед сном. Ария, наблюдавшая за его беззвучным шевелением губ, сначала спрашивала, потом перестала. «Списки — это хорошо, — сказала она. — Только не перепутай со списком покупок».

Он пришёл на площадку с чувством, что всё пойдёт по-другому.

Всё шло по-другому. Он запустил машину без единой ошибки. Отпустил сцепление плавно — как никогда. Проехал полный круг. Повернул. Проехал ещё. Ухов рядом кивал — один раз на каждый правильный манёвр, один наклон кисточки на голове.

А потом на площадку въехала белка на велосипеде.

Как она туда попала — никто бы и не объяснил. Ворота были открыты — видимо, с утра забыли запереть после отъезда другой учебной машины. Белка ехала по своим делам. Маленькая, рыжая, в жёлтой куртке, в жёлтом шлеме, на велосипеде размером с её собственный рост, с корзиночкой спереди. В корзиночке — пакет. В пакете — кажется, свежие семечки, но это было неважно.

Макс увидел её метров за двадцать.

В его голове, за какую-то долю секунды, произошло то, чего потом он стыдился ещё месяц. Он подумал: мелкая. Подумал: она увернётся. Подумал: я уступлю слегка, налево. И — направил машину налево.

Налево была встречная полоса. Не занятая, правда. Но встречная.

Машина пошла влево. Белка ехала прямо. Макс объезжал её по встречной, аккуратно, неторопливо, с чувством выполненного долга.

Педали под его ногами вдруг стали тяжелее.

Машина начала замедляться — сама собой. Он надавил на газ. Машина не отреагировала. Наоборот, замедлилась ещё. Остановилась. Мотор работал, но колёса стояли.

Макс повернул голову.

Ухов держал свои педали нажатыми до упора. Оба крыла — на руле. Оба глаза — на Максе. Оба — открытые. Не моргая.

— Соколов.

— Да.

— Куда вы поехали.

— Я объехал.

— По?..

— По встречной.

— Кого?

— Белку.

— Размером?

— Меньше меня.

— Гораздо?

— Гораздо.

— А кто в Анималии имеет право?

— Тот, кто меньше.

— А кто уступает?

— Тот, кто больше.

— А кто больше — вы или белка?

Макс молчал.

— Соколов.

— Я.

— Вы. В вашей машине — тем более вы. А теперь скажите мне, пожалуйста, — тем же ровным голосом, без повышения, — что вы должны были сделать.

— Остановиться.

— Да.

— На своей полосе.

— Да.

— И пропустить.

— Да.

— А не ехать по встречной.

— Да.

— Потому что встречная — это ещё чья-то белка.

Макс медленно кивнул.

Белка тем временем спокойно проехала мимо — не ускоряясь, не пугаясь, не оборачиваясь. У неё в корзиночке было своё. Ей дела не было до конца учебного двора и до того, что в нём сейчас происходит дидактическая катастрофа.

Когда она скрылась за воротами, Ухов отпустил свои педали. Машина могла бы ехать, но Ухов её больше не пускал.

— Урок, — сказал он. — Инстинкт водителя крупного вида — обойти мелкого. В Анималии инстинкт — останавливаться перед мелким. Переучивайтесь. Этому нельзя научиться за один заезд.

— Сколько нужно?

— Зависит от вас. У некоторых — месяц. У некоторых — год. У одного быка, — Ухов чуть кивнул в сторону класса, будто сквозь стены, — ушло семь лет. Теперь у него двадцать три года без аварий. Быки — медленные, но верные.

— А у меня?

— У вас физика. Вам легче. Но не забывайте: физика считает векторы. Анималия — не только векторы.

— А что ещё?

— Контекст, Соколов. Контекст.

Между заездами Макс сидел на скамейке у автошколы. Скамейка была старая, деревянная, сильно наклонённая вправо — видимо, за годы под неё подложили что-то неровное, и никто не исправил, потому что так было привычнее. Макс сидел и думал о белке. Она ему снилась ночью — не в кошмаре, а просто так, ехала в своей корзиночке мимо, мимо, мимо, и он никак не мог остановиться.

Рядом плюхнулись — одновременно — Тим и Тёма.

— Эй.

— Эй.

— Мы слышали.

— Про белку.

— Вся школа слышала.

— Барсучиха в регистратуре.

— Она слышит всё.

— Даже когда никто не говорит.

— Не парься, — сказал один. Или другой. — Мы первое практическое с третьего раза сдали.

— С четвёртого, — поправил второй. — Ты с четвёртого. Я с третьего.

— Это всё вместе — три.

— Это отдельно — три и четыре.

— На двоих — семь.

— На двоих — ноль, потому что это не команда.

— Ну, в смысле...

— В смысле — мы ещё далеко не до конца, — честно закончил один из них. — Впереди — весь курс. Но первое хотя бы.

Макс кивнул. Ему стало чуть легче.

— А вы на каком занятии?

— Четвёртое практическое.

— Четвёртое.

— У нас — свои сложности.

— У нас — совсем не те, что у тебя.

— У нас — скорость.

— Мы обгоняем инструктора.

— Ухов сказал — «зайцы не должны ездить так, как бегают».

— А мы ездим так, как бегаем.

— Мы это не нарочно.

— У нас в крови.

— Ну вот.

Они сидели с двух сторон от Макса, одинаково прижавшись к нему плечами — он оказался между ними как тонкая колонна. Ему было тепло с двух сторон. Пахло от них карамелью и морковью.

— Слушай.

— Слушай.

— Можно тебя спросить?

— Спроси.

— Ты настоящий.

— Живой.

— Безволосый.

— Как в анекдоте про физика, только без смешной части.

— А тебе не холодно?

Макс задумался.

— Зимой — да. Надеваю два свитера.

— Бедный.

— Бедный.

— Хочешь, мы тебе подарим шарф?

— Мы вяжем.

— Бабушка научила.

— У нас в семье все вяжут.

— Бабушка говорит, что заяц без шарфа — это недоразумение.

— У нас у каждого четыре.

— По сезонам.

— По настроению.

— Можно?

Макс улыбнулся.

— Можно.

— Ура!

— Ура!

— Ещё одна просьба.

— Не отказывай.

— Селфи.

— С нами.

— Одно.

— Два.

— Ладно, одно. Но длинное.

Макс не знал, что такое «длинное селфи». Это оказалось фото, которое они делали примерно минуту, перебирая гримасы и позы. Тим держал ухо Тёмы. Тёма держал ухо Тима. Оба улыбались так широко, что казалось, передние зубы у них сейчас встретятся где-то над переносицей. Макс посередине — с тем растерянным выражением лица, с которым люди выходят на свою первую публичную фотографию.

Когда они закончили, Тёма — или Тим — посмотрел на экран.

— Нормально.

— Отлично.

— Брат, ты моргнул.

— Не моргнул.

— Моргнул.

— Я не моргаю.

— Все моргают.

— Я — нет.

— Ты человек, что ли?

Они оба посмотрели на Макса.

— Извини, — сказал один. — Не хотели задеть.

— Не задели, — сказал Макс.

— Мы просто увидели, что Ухов моргает по очереди.

— Это красиво.

— Мы хотим научиться.

— Только не получается.

— А у тебя?

— У меня тоже нет, — сказал Макс. — Мы моргаем одновременно.

— Жалко.

— Жалко.

— Ну и ладно.

Оба — одновременно — моргнули.

Макс моргнул. Одновременно с собой.

Третий заезд был назначен на субботу через две недели.

В промежутке Макс успел: добавить в свой внутренний список пункт «ручник»; добавить пункт «мелкий участник — главный»; получить по почте тёмно-серый шерстяной шарф с аккуратно пришитой биркой «Вязано бабушкой Заячьевой для М. Соколова. 2,40 м. Не мочить»; получить второй, синий, с такой же биркой, от другого из близнецов (неясно кого); и — отдельно — получить от барсучихи из регистратуры устное сообщение: «Мне говорили, у вас там формула на доске была интересная. Можно попозже посмотреть? У мужа машина, хочу ему объяснить».

Он готов был объяснить кому угодно.

Третий заезд начался как первый. Зеркала. Ремень. Ручник. Передача.

Ручник Макс снял демонстративно, с небольшим лишним движением в запястье — чтобы видно было.

— Увидел, — сказал Ухов. — Не обязательно так размахивать.

— Хотел убедиться.

— Убедитесь без размаха.

Они тронулись.

На площадке в этот раз ничего не было. Ни белки. Ни ежа. Ни забытых конусов. Просто ровный асфальт, белые линии, флаги в углах — ветер трепал их ненастойчиво, как свою собственную задачу.

Макс вёл. Аккуратно. Смотрел в зеркала — все три. Проезжал конусы. Останавливался у воображаемых знаков. На одном повороте пропустил воображаемого пешехода — чуть замедлился, оставил ему дорогу. Ухов на этом кивнул.

— Выезжаем на улицу.

— На настоящую?

— На настоящую.

Это был сильный шаг. Макс выехал с площадки на переулок. Переулок был пустой — субботнее утро в районе, где по выходным дворники, кажется, убирали даже воздух. Макс проехал сто метров. Остановился у перекрёстка. Пропустил проезжающий мимо велосипед. Тронулся снова.

На втором перекрёстке из-за угла вышел ёжик.

Сам. Без заказа.

Это был настоящий ёжик — маленький, в сером плаще, с портфелем, спешащий, видимо, на какую-то свою утреннюю работу. Он не посмотрел ни налево, ни направо. Он просто вышел и пошёл прямо, как идут ежи — с чувством собственного права, и без обычных человеческих оглядок.

Макс увидел его за двадцать метров.

Увидел. И — без малейшего колебания, без малейшего «может, я успею» — нажал на педаль тормоза.

Машина плавно, без дёрганья, замедлилась и остановилась. В двух метрах от зебры. Ёжик прошёл неторопливо, не глядя на машину. Исчез за следующим углом.

Ухов молча смотрел вперёд. Оба глаза.

Потом, не поворачивая головы:

— Очень хорошо, Соколов.

— Спасибо.

— Едем.

Больше он ничего не сказал.

Но когда они возвращались на площадку, Ухов один раз — всего один — посмотрел на Макса сбоку. Правым глазом. И в этом взгляде было не просто «приемлемо». В нём было что-то похожее на одобрение мастера, который давно уже ничему не удивляется, но иногда — тем не менее — отмечает про себя: «Ага. Этот понял».

Экзамен был через неделю.

Макс сдал его с одной ошибкой: на повороте он замедлился сильнее, чем требовалось, потому что ему показалось, что в кустах кто-то может выскочить. Никого не выскочило. Экзаменатор — не Ухов, а пожилой гусь с красными лентами на крыльях — записал: «избыточная осторожность». Но поставил удовлетворительно.

— Значит, прошёл? — спросил Макс.

— Вы прошли, — сказал гусь. — Избыточная осторожность — это не худший из грехов. Удачи на дороге.

Макс вышел на улицу с маленькой пластиковой карточкой в кармане. Его первые права.

Он постоял минуту, глядя на неё. На фотографии он выглядел серьёзным — ровно настолько, насколько может выглядеть физик, переодетый в водителя. В углу карточки — маленький символ Анималии, сплетённые ветки дуба и оливы. Срок действия — десять лет.

Он убрал её в карман. Рядом со списком.

Первая самостоятельная поездка была назначена на субботу.

Тесть с машиной не имел никакого отношения к делу, потому что никакого тестя у Макса не было, а та машина, на которой ему предстояло ехать, была служебная — Арии выдали на выходные для «транспортного тестирования нового водителя», и Макс сначала не поверил, что такую формулировку действительно кто-то пишет в заявлении, а потом увидел бланк и поверил.

Машина была полицейская, но без мигалок — стандартный серый седан служебного парка, с неприметным номером. Ария забрала её в пятницу вечером. В субботу они ехали к автошколе втроём: Макс за рулём, Ария — на пассажирском, Клыков — на заднем.

Клыков напросился сам. Точнее, ему сообщили, что Макс сдал, и он сказал: «Значит, завтра я еду с вами». Ария спросила: «Зачем?». Клыков сказал: «Надо, чтобы кто-то его разносил за мелкие ошибки. Ария не будет. Ты добрая. Я буду».

Ария добрая. Это было новое определение, о котором Макс до этого не слышал. Но спорить с Клыковым не приходилось.

Они сели в машину в девять утра.

Ария — в форме (собиралась после поездки на смену). Клыков — в штатском, что выглядело странно: он был, казалось, рождён в мундире и без мундира выглядел подозрительно мирным, как будто зашёл в гости, а не в дело.

Макс открыл водительскую дверь.

На приборной панели сидел Герберт Франклин Третий.

Макс замер.

— А.

— Что «а»? — сказала Ария, садясь справа.

— У нас гость.

Ария посмотрела. Потом посмотрела ещё раз. Потом вздохнула.

— Герберт.

Герберт ничего не ответил. Сидел, как и подобает члену команды, на своём месте — аккуратно, с хвостом, обёрнутым вокруг лап, с носом, повернутым слегка в сторону движения.

— Он не может ехать в машине, — сказала Ария. — Он крыса.

— Он же не просит, — сказал Макс. — Он уже здесь.

— Откуда он здесь?

Макс пожал плечами — жест, который у него за девять месяцев в Анималии стал универсальным ответом на половину вопросов.

— Неизвестно.

— В закрытой машине.

— В закрытой.

Герберт смотрел в лобовое стекло. Усики его шевелились — не нервно, а с лёгким интересом, как у пассажира, разглядывающего расписание поездов.

— Которую я сама заводила утром.

— Ария. — Макс посмотрел на неё. — Это Герберт.

Ария помолчала. Потом — с тем особым выражением лица, которым полицейский принимает рапорт, не до конца понимая, как это оформлять в документах — сказала:

— Хорошо. Но он пристегнётся.

— У него нет ремня.

— Найди.

Макс порылся в бардачке. Нашёл маленькую резиночку от чего-то — видимо, от заводской упаковки. Аккуратно обернул ею Герберта так, чтобы она цеплялась за крохотное углубление в панели. Получилось скорее символически — но Герберт не возражал. Хвост его лежал на панели как подпись под соглашением.

С заднего сидения долетел голос Клыкова:

— Это что, грызун?

— Герберт Франклин Третий, — сказала Ария. — Четвёртый член команды.

— Никогда не ездил в машине с крысой.

— Теперь поедешь.

Клыков помолчал.

— Хорошо.

Больше он про Герберта ничего не сказал. Но в зеркале заднего вида Макс увидел, как волк наклонился вперёд и коротко, одним движением, кивнул крысе.

Герберт не отреагировал. Герберт ехал.

Макс повернул ключ. Мотор завёлся.

Он мысленно прошёл по списку. Зеркала. Ремень. Ручник. Передача. Газ.

Тронулся.

Машина пошла плавно. Не дёрнулась. Не взревела. Просто — пошла вперёд, как будто так и надо.

На улице было обычное субботнее движение — не густое, но живое. Слева — лисица в деловом костюме, спешащая на встречу. Впереди — таксист-бобёр, рулящий так аккуратно, будто за его спиной не пассажир, а витрина фарфора. Справа, на тротуаре — две барсучихи с пакетами из пекарни, обсуждающие что-то, что обсуждают только барсучихи утром по субботам и о чём никто из других видов никогда не узнает.

Макс ехал. Держал скорость. Соблюдал приоритеты. На каждом перекрёстке — мысленно: «мелкий — главный».

На третьем светофоре в боковое окно Клыков сказал — впервые за всю поездку:

— Не дёргай сцепление.

— Я не дёргаю.

— Ты дёргаешь. Аккуратнее.

— Понял.

Макс стал аккуратнее.

На пятом светофоре:

— Зеркало.

— Посмотрел.

— Посмотри ещё раз.

— Посмотрел ещё раз.

— Хорошо.

И так — понемногу, по одному замечанию на перекрёсток — Клыков довёл Макса до цели. Автошкола. Ворота. Двор.

Ухов стоял на своём обычном месте — у ворот, в кепке, с термосом. Он наблюдал за подъезжающей машиной, сложив крылья за спиной.

Макс припарковался. Аккуратно. По линиям. С первой попытки.

Заглушил двигатель.

Опустил окно.

— Добрый день, — сказал он Ухову.

— Добрый, — сказал Ухов.

Он посмотрел на машину. На Макса. На Арию — которую уже видел однажды, когда та приходила забирать документы; кивнул ей. На Клыкова — он его, судя по всему, не знал, но принял коротким наклоном головы: служивый — служивому. На Герберта.

На Герберте взгляд задержался.

— Это кто?

— Герберт, — сказал Макс. — Наш.

— Четвёртый член команды, — добавила Ария с пассажирского.

— Понял.

Ухов моргнул — правым глазом. Потом — левым. Потом — обоими.

— Соколов.

— Да.

— Вы приехали.

— Приехал.

— Один круг по двору. Медленно. И — свободны.

Макс кивнул. Завёл машину. Круг он проехал — плавно, как по асфальту, будто по нему никогда и не возил никого. Ухов, стоя у ворот, смотрел. Когда Макс остановился, Ухов подошёл, положил крыло на край открытого окна.

— Не забывайте про ежа, Соколов.

— Не забуду.

— И про встречную.

— И про встречную.

— И про ручник.

— И про ручник.

— Тогда всё.

Он убрал крыло. Отступил на шаг. И — в первый раз за всё время, которое Макс его знал — коротко, аккуратно, один-единственный раз — кивнул. По-филиньи: наклон головы примерно на сорок градусов, возврат в исходное положение, оба глаза открыты.

Этот кивок, как Макс потом понял, был наградой, которую у Ухова в виде текста невозможно было получить никаким другим способом.

Домой они ехали в ту же сторону, но Макс взял длиннее путь — специально, чтобы подольше побыть за рулём. Ария не возражала. Клыков на заднем сидении дремал, сложив лапы на груди — когда волк дремлет, он становится похож на старую собаку в отставке, охраняющую свой последний двор. Герберт на панели ехал с достоинством древнеримского сенатора, которого везут в Сенат.

Они проехали мимо парка, мимо Ратуши, мимо знакомого угла, где стоял «Локон и лапа», мимо ломбарда «Серебряный коготь» — Макс автоматически оценил расстановку у двери, старая привычка курьера, — мимо «Хорошего места» (Ария, видя его, чуть усмехнулась), мимо «Мистер Бобса», мимо автомастерской, где работал знакомый медведь Барни. И — в какой-то момент — Макс понял, что впервые за девять месяцев он видит Анималию не с пешеходной высоты, не с тротуара, не снизу, — а с водительской, с уровня руля.

С этого уровня город смотрелся иначе. Он был собран из дорог, которые шли куда-то. Они не стояли на месте, не собирались вокруг перекрёстков, не упирались в витрины. Они текли. Город был не совокупностью улиц, а системой потоков, и Макс впервые стал частью этой системы — не щепкой на её поверхности, а одной из её законных единиц.

Он посмотрел на Арию.

Ария смотрела в окно. Улыбалась — чуть-чуть, уголком.

— Ты чего? — спросил Макс.

— Ничего.

— Точно ничего?

— Точно чего-то. Но рассказывать не буду.

— Почему?

— Потому что хочу, чтобы ты сам догадался.

Макс подумал.

Ария смотрела на него в машине — в первый раз сидящего за рулём этой самой машины, у которой она сама сидела за рулём всего два дня назад. И, может быть, ей нравилось, что роли поменялись. Или, может быть, нравилось, что они меняются вообще. Или просто — что они все вчетвером ехали куда-то, по тихой субботней улице, с филином в воротах и крысой на приборной панели, и это было ровно столько, сколько нужно.

Дом.

Макс припарковался у подъезда. Заглушил мотор. Поставил машину на ручник — демонстративно, с небольшим лишним движением в запястье.

— Увидел, — сказала Ария.

— Хотел убедиться.

— Убедился.

Клыков на заднем сидении проснулся ровно в тот момент, когда машина остановилась.

— Приехали, — сказал он, открывая глаза без перехода.

— Приехали.

— Нормально. — Он вышел, потянулся, посмотрел на машину сбоку, кивнул ей, как будто машине нужен был его кивок. — Соколов.

— Да.

— Раньше я бы тебя до дома довёз. Теперь — не буду.

— Спасибо.

— Не за что. Кофе дашь?

Они поднялись втроём — вчетвером, если считать Герберта, которого Макс нёс в ладонях, как переносят спящего ребёнка.

В квартире всё было на своих местах. Три кружки на полке — две белые и одна синяя; новая белая стояла в середине, между старой со сколом и синей, как младшая сестра.

Ария поставила чайник. Клыков сел за кухонный стол — впервые. Макс подумал, что никогда раньше не видел Клыкова сидящим за их кухонным столом. Волк смотрелся в этом кресле странно, но не неуместно — будто стол был рассчитан и на его плечи, просто до сегодняшнего утра это не было видно.

Макс достал из кармана пластиковую карточку. Положил её на стол.

— Смотри, — сказал он Клыкову. — Первые.

Клыков взял в лапы. Посмотрел. Посмотрел на фотографию.

— Серьёзное лицо.

— Я старался.

— Сохрани это выражение. Пригодится.

Он вернул карточку. Макс убрал в карман.

— У меня сегодня был, — сказал Макс, наливая Клыкову кофе, — интересный день.

— Почему?

— Потому что я впервые за девять месяцев увидел Анималию не снизу, а с уровня руля.

— И что там, с уровня руля?

— Потоки.

— Потоки чего?

— Всего. Город — это система потоков. Я раньше видел её как набор мест, которые соединены дорогами. А это, оказывается, наоборот: дороги, между которыми иногда случаются места.

Клыков посмотрел на Макса долго. Потом перевёл взгляд на Арию. Потом — обратно.

— Соколов.

— Да.

— Ты уже не тот, что девять месяцев назад.

— Я знаю.

— Физик был бы другой.

— Он и стал другой.

— Ну, вот. — Клыков взял кофе. — За это и выпьем.

Они чокнулись кружками — тихо, без размаха. Герберт на полке в прихожей аккуратно принял крошку от печенья, которое Ария ему выдала в честь праздника.

За окном начинало темнеть — рано, по-осеннему. Над крышами домов текли облака, тоже — потоком, тоже в свою какую-то сторону, и Макс, глядя на них, впервые заметил, что они движутся организованно: не хаотично, а с общим направлением, как машины на магистрали.

Он подумал, что, может быть, весь мир — не объекты, а потоки.

И что Ухов, старый филин с одним моргающим глазом и одной золотой полоской на груди, — тот, кто первый ему это показал.

Потом он подумал, что скажет это Ухову при встрече.

А потом передумал.

Такое Ухову не говорят. Такое Ухов и так знает. Потому что — тридцать два года воздушной регулировки и двенадцать лет на пенсии.

Глава 4. Кабинет доктора Пилкинса.

Повестка пришла во вторник. В почтовом ящике — среди квитанций, рекламных листовок парикмахерской «Локон и лапа» (трёх штук, одна с оленьими копытами на обложке, одна с прической в виде хвоста, одна без изображения, с аскетичной подписью «мы стрижём всех») и одной открытки, адресованной не им, а какой-то «Маргарите Павловне с верхнего этажа», — лежал серый казённый конверт. Плотный. С гербовой печатью. Печать изображала переплетённые ветку и оливковую ветвь, а между ними — крохотный стетоскоп. Эмблема Департамента здравоохранения Анималии.

Макс открыл конверт на кухне. Ария, наливая себе чай в ту, со сколом, наклонилась посмотреть через плечо.

«Уважаемый Соколов М. Р. В соответствии с постановлением № 412-б „О ежегодной диспансеризации лиц со специальным статусом“ извещаем Вас о необходимости пройти плановый медосмотр в Городской поликлинике № 3 (ул. Каштановая, 14). Дата явки: пятница 28 ноября, 9.00. Врач-терапевт: Б. Г. Пилкинс, каб. 17. В случае неявки — административный штраф от 200 зедов, повторное извещение, повторный штраф от 500 зедов.»

Подпись — неразборчивая, но внушительная.

Макс посмотрел на Арию.

— Что такое «специальный статус»?

— Это ты.

— Исчерпывающе.

— У нас в регистре значится: «лицо без видовой принадлежности к фауне Анималии». — Ария отпила чай. — Для таких есть отдельный порядок. Ежегодный осмотр. Вас, по-моему, всего трое в городе.

— Трое.

— Трое. Но двое других — в других районах. Тебя я увижу первой.

Она взяла конверт. Прочитала ещё раз, медленно, уже профессионально — как читают служебные бумаги.

— Пилкинс — это хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что у нас он единственный, кто умеет быть врачом чего-то, чего не понимает. В молодости ездил с передвижной клиникой. Лечил всё, от тундровых песцов до пустынных пустельг. Видел, по его собственному выражению, «вещи, о которых не рассказывают за чаем». К тебе отнесётся нормально.

— Это звучит как «не очень хорошо, но могло быть хуже».

— Это именно так и звучит. — Ария положила конверт на стол. — В пятницу с утра. Я в ночь, так что до поликлиники не провожу. Иди сам.

— Иду сам, — сказал Макс.

И трижды, задумчиво, повторил про себя: «Пилкинс».

В пятницу утро было серое, свежее и пустое той особой утренней пустотой, которая бывает у улиц, когда школы уже начались, а рабочий день ещё нет. Макс вышел из подъезда в десять минут девятого — пешком, потому что до поликлиники было пятнадцать минут, и ехать на только-что-полученных правах через весь город по пустяковой надобности казалось перебором даже ему.

Шарф — синий, от одного из близнецов Заячьевых — он намотал впервые. Бабушка, оказалось, вязала крепко: петля в петлю, два сорок длины, в точности как написано на бирке. На шее шарф лежал как правильный приказ.

Он шёл и думал про Пилкинса.

Терапевта у Макса в Анималии до сих пор не было. Точнее, в первые недели после его появления в этом мире его осматривал в участковой клинике — быстро, поверхностно, с оговоркой «данные вводим условно» — какой-то фельдшер-лось. Фельдшер-лось поставил ему диагноз «общее состояние удовлетворительное» и выдал справку на два месяца. Справка давно истекла. С тех пор Макс не болел — если не считать насморка после первого снега, но насморк прошёл сам собой за трое суток, и никто по этому поводу никуда не ходил.

Теперь — настоящая диспансеризация. Настоящий терапевт. Кабина номер семнадцать.

Макс шёл и перебирал в голове, какие процедуры входят в диспансеризацию. Рост, вес, давление. Анализы — кровь, моча. Может быть — флюорография. Может быть — кардиограмма. Всё это он видел в своём мире тысячу раз. Всё это, в теории, должно было применяться к нему и здесь. Вопрос был, с какими инструментами.

Городская поликлиника № 3 располагалась в старом четырёхэтажном здании желтого кирпича — того самого жёлтого, которым красят советские поликлиники во всех вселенных. Вход — стеклянные двери с фотографиями благодарных пациентов, держащих в лапах цветы и справки. Внутри — огромный холл, пахнущий хлоркой и сухим деревом, и регистратура, у которой уже стояла очередь.

Макс встал в очередь.

Перед ним — две козы в платках. Перед козами — молодой медведь в спортивном костюме, на ногах — гипс от колена до ступни, опирающийся на костыль. Перед медведем — пожилая черепаха с толстой картонной папкой на веревочке. Черепаха продвигалась к окошку регистратуры неторопливо; очередь это принимала с достоинством, как принимают дождь осенью — без возражений.

Пока Макс ждал, он рассматривал стены.

На стене — плакаты. «Мойте копыта, крылья, лапы и перья перед едой». «Не садись на сквозняке, если у тебя короткая шерсть». «Каждый час без движения — десять минут физкультуры». И отдельно, в рамочке, — портрет седого лося в очках с подписью: «Профессор Изумруд Поросятников, основатель нашей школы. 1902–1989». Под портретом — живые цветы (хризантемы, белые, в стеклянной баночке).

«Поросятников, — подумал Макс. — Кабан. Основатель. Школа. Значит, Пилкинс — из его учеников».

Очередь двигалась. Черепаха отошла. Медведь с костылём отошёл. Козы отошли. Макс подошёл к окошку.

За окошком сидела ежиха. Маленькая, плотная, в белом платке. Иголки на голове были уложены так аккуратно, как другие женщины укладывают только волосы, и только по большим праздникам. На платке был вышит крестиком символ департамента — ветка, ветвь, стетоскоп. Макс подумал, что это уже серьёзно.

— Соколов, — сказал он. — На девять часов. К Пилкинсу.

— Документы.

Он подал паспорт. Ежиха развернула его, прочитала, посмотрела на Макса, посмотрела в паспорт, посмотрела опять на Макса. Знакомый уже взгляд.

— Человек.

— Да.

— Специальный статус.

— Да.

— Карточка есть?

— Должна быть. Первый раз.

Она порылась в ящике. Вытащила толстую синюю папку, новую, почти пустую. На обложке от руки — чернилами, с нажимом — было написано: «Соколов М. Р. Человек. Особый порядок». И ниже — приписано мелко: «Справочник для вида прилагается».

— К семнадцатому. Третий этаж, по коридору направо. У двери сидит сурок. Сурок спросит фамилию — отвечаете. Сурок скажет ждать — ждёте. Вопросы?

— Нет.

— Тогда проходите.

Он взял папку. Папка была тяжелее, чем он думал, — при одном-то пустом файле внутри. Видимо, справочник для вида был обстоятельный.

Коридор на третьем этаже был длинный, гулкий, с высокими окнами по одной стороне и дверями — по другой. Стены выкрашены в тот особый казённый цвет, который в разных странах и мирах ведёт один и тот же профсоюз: светло-зелёный сверху, тёмно-зелёный внизу, полоса посередине — как будто стена помнит, до какой высоты её полагается заливать.

Семнадцатый кабинет нашёлся в середине коридора.

На двери — табличка. «Терапевт. Пилкинс Борис Григорьевич. Часы приёма: вторник, четверг, пятница, с 8.30. Среда — выездные консультации. Понедельник — бумаги».

Под табличкой — расписание, приколотое канцелярской кнопкой, на котором от руки вписаны фамилии и время. На строчке «9:00» — «Соколов М. Р.», его буквы.

У двери — низкая банкетка. На банкетке сидел сурок. Не тот сурок, про которого рассказывала ежиха, — а вообще сурок. В белом халатике, с блокнотом на коленях, в очках с такой толстой оправой, что глаз сквозь неё казался размером вдвое больше.

— Фамилия? — сказала сурок, не поднимая глаз.

— Соколов.

— Садитесь. Вас пригласят.

Макс сел на соседний стул.

Банкетка была одной из тех, на которых невозможно сидеть удобно — но Макс, прошедший девять месяцев в чужом мире, научился сидеть удобно на чём угодно. Он сложил папку на колени, распахнул ветровку, выдохнул.

Из-за двери доносились голоса.

Один — громкий, бодрый, с раскатом: «Ну, открываем рот, уважаемый. Рот. Рот — это то, что у вас внутри головы и наружу. Отлично. А теперь — язык. Язык — это то, что во рту. Нет, высовываем. Высовываем. Да. Хорошо.»

Другой — тихий, покорный, видимо, пациент.

Третий — женский, с пометками: «Язык чистый, налёт отсутствует, миндалины без изменений».

Четвёртый — молодой, неловкий: «Записываю. Язык чистый…»

Пятый — тоже молодой, явно пытающийся: «Борис Григорьевич, а у ежей язык всегда такой длинный?».

— У ежей, Веня, язык — ровно такой, какой нужен для поимки жуков. Ни миллиметра больше. Пишите.

Макс прислушался ещё немного, потом перевёл взгляд на сурка. Сурок — уткнулся в блокнот и что-то писала. На обложке блокнота было написано: «Хохлова А. П. старший медрегистратор». На одной лапке у неё были часы. Часы тикали чётко, ровно — видимо, были слышны только ей.

— Сколько ждать?

— Четыре минуты.

— Откуда известно?

— У Бориса Григорьевича приёмы по графику. Когда доходит до пометок «язык чистый, миндалины без изменений» — значит, осталось приблизительно четыре минуты.

Макс подумал, что это хорошая система.

Через четыре минуты дверь кабинета открылась. Вышел ёж. Тот самый, видимо, — маленький, с портфелем, в сером плаще. Он прижимал к груди какую-то бумажку и сосредоточенно смотрел в неё. Не посмотрев по сторонам, ёж двинулся по коридору.

— Соколов, — сказала сурок.

Макс встал. Взял папку. Подошёл к двери. Постучал.

— Заходите, — сказал громкий голос.

Макс вошёл.

Кабинет был большой, светлый, с тремя окнами в ряд. Выкрашен всё в тот же зелёный — но на стенах висели не плакаты, а старые фотографии: группа врачей на крыльце сельской больницы (подпись: «Выездная бригада № 4. Северный округ. 1978»); доктор верхом на козле (подпись: «Переправа через реку Кислую»); очень молодой кабан — узнаваемо молодой Пилкинс — рядом с медведем в постели, и медведь улыбается, а Пилкинс держит его лапу в своей. Ниже — рукописная подпись: «Михей после зимней спячки. Первая улыбка. 1982».

В углу — письменный стол с лампой. На столе — стопка карт, стеклянная банка с карандашами, маленькая керамическая фигурка в виде совы (подарок, явно, не покупной), и — у самого края — пачка леденцов от кашля, раскрытая, с выдвинутыми в ряд двумя штуками, как две таблетки в аптечном блистере.

У другой стены — кушетка. У третьей — низкий шкаф со стеклянными дверцами, в котором на разных полках лежали какие-то приборы: часть знакомые (стетоскоп, тонометр), часть нет — одна штука со спиралью и стеклянной трубкой, одна с тремя зажимами на концах, один аппарат, похожий на велосипедный насос, но с циферблатом.

За столом сидел сам Пилкинс.

Крупный, старый, с седой щетиной, которая торчала во все стороны и, судя по всему, никогда не знала, что такое парикмахер. Клыки у него были короткие, но аккуратные, отполированные временем. Халат — белый, с несколькими пятнами зелёнки, расположенными так, будто они там жили уже много лет и считались украшением. На лбу — очки, сдвинутые вверх. На груди — стетоскоп на резиновой петле.

— О, — сказал Пилкинс. — О-о.

Он поднял очки на нос. Опустил. Снова поднял.

— О-о-о.

— Здравствуйте, — сказал Макс.

— Здравствуйте, уважаемый. — Пилкинс встал. Он был не очень высокий, но массивный — кабан шестидесяти с лишним, сложенный как пень, с таким же уверенным упором в землю. — Заходите. Садитесь, если хотите. Мои ребята, кстати.

Он махнул лапой.

Мои ребята оказались тремя интернами, которых Макс до этого не замечал. Они стояли в разных углах кабинета, как расставленные мебельщиками предметы — каждый на своём месте, каждый с блокнотом.

Слева у шкафа — молодая лисичка. Рыжая, аккуратно причёсанная, с двумя маленькими заколками. В халате, который сидел на ней как на модели. На груди — бейджик «Интерн первого года. Лисицына Р. А.».

Справа у кушетки — медвежонок. Бурый, молодой, большой (крупнее Макса), с неуклюжими лапами, которые никак не могли найти удобного положения и всё время устраивались то в карманах халата, то перед собой. Блокнот у него был большой, размер в половину обычного, и он держал его двумя лапами — на весу. Бейджик: «Интерн первого года. Грозов Г. Ф.».

У окна — серый кролик. Длинный, тонкий, с ушами, которые отворачивались от него назад как два полотнища флага. Нос дёргался — не от волнения, а по какой-то внутренней программе, видимо, постоянно. Бейджик: «Интерн первого года. Веникович В. В.».

Все трое замерли, когда увидели Макса.

Раиса Лисицына — изящно замерла. Гроша Грозов — замер как памятник. Веня Веникович — замер с приподнятой лапой и раскрытым ртом, как будто собирался что-то сказать, но забыл, и рот остался.

Пилкинс, понаблюдав за ними секунд пять, неторопливо повернулся к Максу.

— Уважаемый, — сказал он. — У меня для вас плохая новость и хорошая.

— С плохой.

— Вас будут смотреть не только я, но и они. Практикум, ничего не поделаешь.

— Хорошая?

— Они будут смотреть с расстояния, писать в блокнотах, а трогать буду только я. И — если у меня мнение разойдётся с их записями — правильно моё мнение. Договорились?

— Договорились.

— Вот и славно. Ребята. Закройте рты. Мы начинаем.

Три рта закрылись одновременно.

— Для начала, — сказал Пилкинс, — расскажите мне о себе. Коротко. Откуда, возраст, жалобы, образ жизни.

Макс рассказал. Коротко — у него уже была отработанная формула: физик-теоретик двадцати восьми лет, попал сюда девять месяцев назад, причины неизвестны, жалобы отсутствуют, образ жизни — умеренно активный (работа курьером, плюс, в последние недели, занятия в автошколе, плюс периодические пробежки в парке у Ратуши).

Пилкинс слушал. Он слушал — не так, как слушают врачи, глядя в карту. Он смотрел на Макса.

— Вы спали сегодня сколько часов?

— Семь.

— Ужинали вчера во сколько?

— В восемь.

— Что?

— Рис с рыбой и морскими водорослями.

Пилкинс поднял одну бровь. Точнее, то, что у кабана растёт над глазом в качестве брови — седую густую прядь.

— Это у вас такая диета или так получилось?

— Так получилось. Дома была рыба и водоросли.

— Интересно. Курите?

— Нет.

— Алкоголь?

— Редко.

— Хронические заболевания в вашем… — Пилкинс замялся на долю секунды, подбирая слово, — …в вашем роду?

— Диабет у деда. Гипертония у бабушки.

— У вашего вида.

— Диабет и гипертония — это у моего вида массово. Плюс сердечно-сосудистые. Плюс всякое разное.

— Понятно. — Пилкинс подтянул к себе новую карту. Открыл первую страницу, взял ручку. — Начинаем. Встаньте сюда.

«Сюда» была обычная ростомер — большая деревянная линейка на стене с металлическим измерителем, который опускается на макушку. Макс встал. Пилкинс опустил измеритель. Сверху — упёрся. Снизу — деления. Пилкинс прищурился.

— Так. Один метр восемьдесят один сантиметр.

— Точно.

— Для вашего вида — много или мало?

— Чуть выше среднего. Средний мужчина — один семьдесят пять, один семьдесят восемь.

— Запишите, — сказал Пилкинс интернам.

Три блокнота зашевелились.

— Пишу, — сказала Раиса. — «Рост 181 см. Для вида — слегка выше среднего».

— Пишу, — сказал Гроша. — «Рост один метр восемьдесят один».

— А средний для вида мужчина… — начал Веня.

— Веня, пиши, а выясняй потом, — оборвал Пилкинс добродушно. — У тебя ещё будет время. Теперь — весы.

Весы оказались напольные, старые, с поворотным циферблатом — такие, на которых стрелка делает дугу, а не мгновенно замирает на нужной цифре. Макс встал. Стрелка пошла вправо, помедлила, уверенно остановилась.

— Семьдесят один килограмм.

— Маловато, — сказала Раиса, не отрываясь от блокнота.

— Для кого? — спросил Пилкинс.

— Для… — Раиса запнулась. — Я собиралась сказать «для его роста».

— А норматив какого вида вы применяли?

— Я… — Раиса посмотрела в блокнот. — Нормативов для человека нет, Борис Григорьевич.

— Вот именно. Поэтому говорить «маловато» — рано. Записывайте, как есть. Семьдесят один килограмм. Что это много или мало — мы сейчас у уважаемого и спросим. Уважаемый?

— Средний для моего вида — примерно семьдесят пять. Я ниже среднего. Но не критично.

— Запишите, — сказал Пилкинс. — «По показаниям пациента — ниже среднего. В пределах видовой нормы».

Три блокнота снова зашевелились.

Макс поймал себя на том, что это было… приятно. Не в смысле «медосмотр — это весело», а в том смысле, что кто-то, наконец, не говорил ему «у вас по нашим нормативам это», а спокойно спрашивал: а как у вас. И записывал его ответы как ответы.

— Давление, — сказал Пилкинс. — Садитесь.

Макс сел на кушетку. Пилкинс достал из шкафа тонометр. Обычный, ручной, с грушей. Надел манжету, покачал, послушал стетоскопом.

— Сто двадцать на семьдесят восемь.

— Норма, — автоматически сказала Раиса.

— Норма чего, Раиса Алексеевна?

— Норма… — Раиса посмотрела в карту. Посмотрела на потолок. Посмотрела на Пилкинса. — Я не уверена, Борис Григорьевич.

— Вот-вот. Одно мы знаем: для здорового взрослого млекопитающего среднего размера — это, в принципе, нормально. Но у человека, может, другое сердце. Может, другое строение сосудов. Мы не знаем. Поэтому — проверим другим прибором.

Он достал из шкафа второй тонометр — электронный, современный, с цифровым экранчиком. Надел манжету. Нажал кнопку. Манжета надулась, потом сдулась, экран показал цифры.

— Сто двадцать два на семьдесят шесть.

— Похоже, — сказала Раиса.

— Похоже. — Пилкинс достал третий. Этот был старинный — с ртутным столбиком, на штативе, явно ещё профессора Поросятникова. Настроил, надул, послушал.

— Сто восемнадцать на восемьдесят.

— Борис Григорьевич, — сказал Гроша, — три прибора — три разных результата.

— Гроша, — сказал Пилкинс терпеливо, — в медицине «три разных результата» — это норма. Если бы они все показали одно и то же — я бы заподозрил, что кто-то из них сломан, и назначил бы пациенту ЭКГ на всякий случай. Пишите средние: сто двадцать на семьдесят восемь.

— А вот есть ещё четвёртый, — сказал Веня. — Манжеточный, с грушей, но с усилителем…

— Для любителей повозиться, — сказал Пилкинс. — Давай, Веня. Ты у нас как раз любитель.

Веня снял с полки четвёртый прибор. Это был тот, со спиралью и стеклянной трубкой. Макс подставил руку. Веня надел, надул, посмотрел — и, не говоря ни слова, отошёл к Пилкинсу, показал ему циферблат.

— Сто двадцать пять на восемьдесят два, — сказал Пилкинс. — Записывай.

— И пятый есть, — сказал Гроша. — Ручной, для хищных.

— Ну давай уж и пятый. Уважаемый, как вы?

— Нормально. Я на втором курсе на физкультуру ходил раз по пять в неделю. Тонометры меня не пугают.

— Похвально.

Пятый прибор напоминал короткую дубинку с двумя проводами. Гроша осторожно надел на руку Максу, зафиксировал. Стрелочка поколебалась, замерла.

— Сто девятнадцать на семьдесят пять.

Пилкинс посмотрел на все пять результатов, которые Раиса уже аккуратно выписала в две колонки. Вздохнул. Потёр щетину.

— Итак. Диапазон систолического — от ста восемнадцати до ста двадцати пяти. Диапазон диастолического — от семидесяти пяти до восьмидесяти двух. В Анималии, по нашим нормативам, это было бы идеальное давление млекопитающего средней массы и умеренной активности. У человека — я не знаю. Но, уважаемый, — он повернулся к Максу, — по вашим меркам?

— По моим меркам — отличное.

— Вот и славно. Пишите: «давление в норме (по данным пациента)». В скобках. С ремаркой. Практикант, умеющий писать ремарки, — хороший практикант.

Раиса написала.

После давления начались рефлексы. Пилкинс извлёк из шкафа молоточек — классический, резиновый, на металлической ручке. Ударил по коленке. Нога Макса дёрнулась.

— Отлично, — сказал Пилкинс. — Второе.

Ударил по другой. Дёрнулась и та.

— Симметрично. Пиши.

Рот. Язык. Зубы.

Макс открыл рот. Три интерна наклонились.

— Клыки недоразвиты, — тихо сказала Раиса.

— У всех приматов клыки меньше, — сказал Пилкинс, не отрываясь. — Это видовая норма. У некоторых — вообще нет выраженных клыков. У человека — умеренно. Пишите.

— Коренные здоровые, — сказал Гроша. — Прикус ровный.

— Прикус ровный, — повторил Пилкинс, заглянув внутрь. — Уважаемый, часто у стоматолога бывали?

— Два раза в год.

— Молодец.

Глаза. Таблица. Макс сел на стул напротив стены, Пилкинс закрыл пальцем один глаз Максу, потребовал называть буквы.

Буквы на таблице были анималийские. Макс не мог их прочесть.

— Ах, — сказал Пилкинс. — Совсем забыл. Веня, достань старую таблицу. Для приезжих.

Веня достал из-за шкафа свёрнутую в рулон бумажную плакат — пыльную, старую, с подписью внизу: «Таблица Головина для лиц, не владеющих анималийским алфавитом. Версия с геометрическими фигурами». Развернули. Оказалось: круги, треугольники, квадраты, звёзды — всё разных размеров. Макс читал с одного глаза, потом с другого.

— Зрение — в норме. — Пилкинс отметил в карте. — Единица. Идеал.

— Всегда было хорошее, — сказал Макс. — В моей профессии нужно.

— В моей профессии тоже, — сказал Пилкинс, убирая таблицу.

Слух. Пилкинс шёпотом произносил слова в шести метрах — «сорок», «восемь», «картофель», «Герберт». Макс слышал все. На «Герберте» улыбнулся.

— Знаете это слово? — спросил Пилкинс.

— Это имя.

Пилкинс кивнул — медленно, как будто это объясняло какой-то старый вопрос.

— Моя внучка в детском саду так называла свою плюшевую обезьянку. Первое, что пришло в голову.

— У меня оно относится к крысе.

У окна Веня едва слышно ахнул. Лисичка-Раиса бросила на него быстрый взгляд — и Веня замолк.

— У вас крыса по имени Герберт?

— Герберт Франклин Третий.

— Аристократическое имя.

— Он достойный зверь.

Пилкинс усмехнулся. Интерны записывали — всё, включая этот обмен репликами, как будто это тоже было данными.

Дыхание. Пальпация. Живот. Пальпация. Лимфоузлы. Пальпация. Стетоскопом — сердце, лёгкие.

Пилкинс слушал долго. Перемещал стетоскоп, прислушивался к разным точкам, закрывал глаза, снова перемещал. Макс дышал. Дышал глубже. Задерживал дыхание. Выдыхал.

— Сердце ритмичное. Шумов нет. Лёгкие чистые. Хрипов нет.

Он снял стетоскоп с ушей, повесил обратно на шею. Посмотрел на Макса поверх очков.

— У вас, уважаемый, здоровье обыкновенное. Не спортивное, не выдающееся, но обыкновенное — в смысле «нормальное». Сердце работает. Лёгкие работают. Суставы на месте. Зубы почти все свои. Зрение хорошее. Слух отличный. Давление в границах. Вес — чуть ниже нормы вашего собственного вида, но не критично. Ничего, с чем я бы сказал «беда».

— Спасибо.

— Не за что. Это ваша заслуга, не моя. Ложитесь на кушетку, ещё пальпацию брюшной полости.

Макс лёг. Пилкинс прижал копыто — аккуратно, профессионально. Прощупал печень, селезёнку, что-то ещё. Макс старался не напрягаться, но тело всё равно слегка сжималось. Интерны смотрели сбоку, все трое — Раиса с аккуратным вниманием, Гроша с любопытством, Веня со слегка испуганным восторгом.

— Печень в норме. Селезёнка в норме. Почек я с этой стороны не пальпирую — у вас они, по схеме, сзади. Ребята, у приматов почки сзади — запомнили?

— Запомнили, — хором.

— Хорошо. Уважаемый, можете вставать.

Макс встал.

— Вот теперь, — сказал Пилкинс, садясь на свой стул и похлопывая по столу, — я вам выпишу направления.

Направления он писал методично, по одному на листочке, крупным размашистым почерком, который читался издалека. Интерны стояли за ним полукругом.

— Общий анализ крови. Биохимия. Общий анализ мочи. Кардиограмма. Флюорография.

— Борис Григорьевич, — тихо сказал Гроша, — у вас там в справочнике написано, что у приматов флюорография…

— Гроша. В справочнике у нас много чего написано. Справочник писали десять лет назад, когда нашего уважаемого здесь не было. Флюорографию пусть сделает. Дальше. УЗИ брюшной полости. УЗИ почек. ЭКГ с нагрузкой. Анализ на глюкозу. Анализ на холестерин.

Макс подсчитал.

— Десять.

— Ровно десять. — Пилкинс подписал последний бланк. — Теперь честно. Половина из этих направлений — на всякий случай. Мне не нужно ваше УЗИ почек прямо сейчас — скорее всего, там всё нормально. Но я вас как вид вижу первый раз, вы в этой поликлинике зарегистрированы первый раз, и у меня долг — записать базовые показатели, чтобы через год, если понадобится, было с чем сравнить. Так что отнесётесь к этим направлениям как к инвентаризации. Не как к тревоге. Договорились?

— Договорились.

— С флюорографией не затягивайте — с понедельника в третьем кабинете аппарат ремонтируют, будет очередь. Анализы крови — утром, натощак, там на первом этаже, с восьми. Кардиограмма — через запись, на той неделе. УЗИ — тоже запись, я вам подпишу приоритет.

Он сложил десять листочков в стопочку, соединил скрепкой, передал Максу.

— Теперь — заключение.

Он подтянул к себе карту. Открыл на странице «заключение». Взял ручку другой пастой — чёрной, пергидрольно-ровной. Подумал. Начал писать.

Интерны подошли посмотреть.

— Борис Григорьевич, — сказала Раиса, прочитав первую строчку, — у нас же есть готовые стандартные формулировки…

— У нас, Раиса Алексеевна, — сказал Пилкинс, продолжая писать, — есть стандартные формулировки для видов, которые включены в номенклатуру. Для видов, которые в номенклатуру не включены, у нас есть старая, добрая, проверенная временем формулировка.

Он поставил точку. Отложил ручку. Подождал, пока подсохнет. Потом взял карту, поднял повыше, чтобы интерны видели.

В графе «заключение» аккуратным почерком было написано:

«Здоров.

Определённо.

Наверное.»

Три слова, три строки. Каждая — на отдельной строчке.

Интерны смотрели.

Раиса — с лёгким недоумением.

Гроша — с тем особым уважением, с которым младший наблюдает за старшим, делающим что-то, чего понять пока не может.

Веня — с восторгом, который, видимо, был у Вени стандартной реакцией на всё, что его хоть немного удивляло.

— Борис Григорьевич, — тихо сказал Гроша. — Это необычная формулировка.

— Гроша, — сказал Пилкинс, закрывая карту. — За мою практику я видел здоровых, у которых потом находили болезнь. И видел больных, у которых потом ничего не находили. Здоровье — это не норма. Здоровье — это когда тело справляется. Сейчас тело нашего уважаемого справляется. Определённо. Я в этом уверен. А «наверное» — это потому что я не знаю его вида. Но тело справляется. Значит, здоров. Пишем, как есть.

Он посмотрел на Макса.

— Уважаемый, возьмите. Покажете в участке — в случае чего.

— Возьму. Спасибо.

— Ребята, — обернулся Пилкинс к интернам. — У кого есть вопросы?

Веня поднял лапу.

— Да, Веня.

— А… — Веня посмотрел на Макса. Потом опять на Пилкинса. — А какой у них уровень холестерина считается нормальным?

— Спросим в понедельник у пациента, когда будут результаты анализов. Уважаемый, принесёте нам копию?

— Принесу.

— Вот и хорошо. Раиса Алексеевна, вопрос?

— Борис Григорьевич, — Раиса была серьёзна, — если в номенклатуре нет вида, возможно, следует подать запрос на создание…

— Раиса Алексеевна, — сказал Пилкинс. — Номенклатура — это бумага. Пациент — это пациент. Бумага пусть догоняет. Вы — врач. Думайте о пациенте. Бумагой пусть занимаются те, кто её сочиняет.

— Поняла.

— Гроша?

Гроша покачал головой.

— У меня нет вопросов.

— Вот и славно. На сегодня у меня ещё двенадцать пациентов. А уважаемый свободен. Желаю всего хорошего, Соколов.

— Вам тоже.

— Приходите через год. С результатами анализов — раньше. А так — берегитесь сквозняков, не переохлаждайтесь, ешьте разнообразнее. Если опять одни водоросли — я буду разочарован.

— Понял.

Макс вышел.

В коридоре сурок Хохлова посмотрела на часы, сказала: «Вовремя», — и повернулась к следующему пациенту.

Анализы Макс сдал в понедельник. Кровь — из вены, спокойно, профессионально, без лишних комментариев. Моча — без проблем. Кардиограмма — с нагрузкой, на велотренажёре, в лаборатории на первом этаже, где его встретила пожилая еноха и сказала «Усаживаемся, молодой человек, крутим педали, не пугаемся». УЗИ — через четыре дня.

Все результаты пришли хорошие. Пилкинс, взглянув, написал в карте: «Подтверждено. Всё в пределах, которые мы можем назвать нормой для данного пациента». Ниже — мелко — «Обмен с пациентом: холестерин 4,9, что по его виду — идеально. Запись в справочник для дальнейшего использования».

Копию заключения Макс забрал. Сложил вчетверо. Положил в карман, к остальным бумагам этого месяца — списку покупок (который всё ещё таил в нижнем углу пометку про «Герберт забрал»), пометкам с автошколы, правам. Карман стал внушительным.

Вечером Ария вернулась в семь. Устала — день был тяжёлый, по её выражению, «тащили свидетеля через бюрократию, вышло восемь рапортов на одно слово „да“». Макс встретил её, налил чай. Она сняла форму, переоделась в домашнее — серый свитер с длинным воротом, в котором её уши выглядели слегка прижатыми.

— Как доктор? — спросила она, садясь за стол.

— Хорошо.

— Пилкинс?

— Пилкинс.

— И?

Макс протянул ей лист заключения — вчетверо сложенный, с гербом Департамента наверху, подписью Пилкинса внизу и тремя строками в центре, — который она взяла, развернула, поднесла к глазам.

Прочитала.

— Здоров.

— Ага.

— Определённо.

— Ага.

— Наверное.

Она положила лист на стол. Посмотрела на Макса. Прищурилась — тем прищуром, которым смотрят на свидетеля с непротиворечивыми, но подозрительно ровными показаниями.

— Макс.

— Да.

— Это, — она постучала пальцем по третьей строке, — официальная формулировка моего отношения к тебе с первого дня.

— К моему здоровью?

— К тебе. Целиком.

Макс улыбнулся.

— «Определённо» хотя бы есть.

— «Определённо» есть. — Ария тоже улыбнулась. — Этим и живём.

После ужина Макс вышел к лестничной клетке. Герберт Франклин Третий сидел на своей батарее, в позе, которую он обычно занимал к вечеру — с хвостом, обёрнутым вокруг лап, и с носом, слегка приподнятым, будто он следил за каким-то запахом, известным только ему.

— Наш доктор, — сказал Макс, — говорил, что ты достойный зверь.

Герберт пошевелил усом.

— Говорил, что это имя — аристократическое.

Герберт пошевелил другим усом.

— И ещё — я был у него первый человек за десять лет. А ты у него, наверное, вообще никогда не был. Если хочешь, могу устроить.

Герберт посмотрел на Макса таким взглядом, в котором чувствовалась твёрдая крысиная позиция: есть места, в которые крыса ходит сама, есть места, в которые крыса не ходит никогда, и есть места, в которых крыса о себе слышит только рассказы.

— Понял, — сказал Макс. — Не настаиваю.

Он отрезал корочку, положил на коврик. Вернулся в квартиру.

Ария на кухне читала. В той же белой кружке со сколом у неё был чай. Новая белая стояла рядом на полке. Синяя — наготове, для Макса, наполненная.

— Макс.

— Да.

— Завтра у нас что?

— Суббота.

— Суббота. Что будем делать?

Он подумал.

— Определённо — что-нибудь.

— Наверное, — закончила она, не отрываясь от книги. — Этим и живём.

Глава 5. «Локон и лапа».

— Макс.

— Да.

— У тебя справа больше.

— Что?

Макс поднял глаза от газеты. Ария на это не отреагировала — она смотрела в свою кружку с тем сосредоточенным видом, который у неё означал «я уже несколько дней над этим думаю, и сегодня — день».

— Волос. На голове. Справа их больше, чем слева.

Они сидели на кухне. Субботнее утро, девять сорок. На столе — остатки яичницы, три кружки (две белые, одна синяя), газета, которую Макс честно пытался читать, не понимая и половины местных сокращений. Ария сидела напротив. Она не смотрела на него — она смотрела в свой чай, и это было ещё серьёзнее, чем если бы смотрела.

— Ты уверена? — спросил Макс.

— Я вижу.

— Не может быть.

— Может. Я смотрю на тебя каждое утро уже несколько месяцев. Справа — больше. Не катастрофически. На пятнадцать процентов. Может, на двадцать.

— Пятнадцать процентов.

— Я полицейский, — сказала Ария терпеливо. — Я привыкла замечать детали. Но здесь деталь не мелкая. Сходи в зеркало посмотри.

Макс пошёл в ванную.

Ванная была маленькая, зеркало — круглое, чуть запотевшее с внутреннего верха, потому что Ария накануне мыла голову. Макс встал перед ним. Посмотрел. Склонил голову набок.

Ария была права.

Волосы у него, действительно, отросли — не катастрофически, на два месяца, может, чуть больше, — но отросли неравномерно. Справа они лежали гуще, левая сторона выглядела как будто слегка обсохшая. Сначала он подумал, что это эффект зеркала. Потом — что эффект света. Потом — что эффект того, что он спит в основном на правом боку, и правая сторона к подушке прижата меньше.

Потом он перестал выдумывать объяснения и признал: Ария была права.

Асимметрия была.

— Видишь? — крикнула Ария из кухни.

— Вижу.

— Подстригись.

— Сегодня?

— Сегодня. Иначе я буду каждое утро смотреть на твою правую сторону, и у меня разовьётся профдеформация.

Макс вернулся на кухню. Посмотрел на Арию. Ария спокойно пила чай.

— У тебя уже есть профдеформация, — сказал он.

— Не про тебя. Про тебя — только ещё развивается.

На улицу Макс вышел в одиннадцать. Пасмурно, первый намёк на зимний воздух — осень стала сдавать смену, и в ветре уже проскальзывало что-то твёрдое, металлическое, без намёка на листья. Шарф — синий, бабушки Заячьевой, два сорок — он обернул вокруг шеи двумя оборотами. Синий шёл к серой куртке. Шарф был единственной частью его гардероба, в которой его хозяйственно и тщательно любили.

В кармане — список.

Не новый. Старый, утренний. В нём было написано рукой Арии:

1. Подстричься.

2. По пути — хлеб.

3. Если получится — зайти в аптеку за цитрамоном.

4. Домой не позже четырёх.

И ниже, её же рукой, мельче:

«Локон и лапа. Каштановая, 22. Рикки (енот). Скажешь — от Лайонхарта. Он там бывает по четвергам».

Макс посмотрел на последнюю строчку. «От Лайонхарта» — это звучало, как рекомендательное письмо от мэра. Хотя Лайонхарт, строго говоря, не мэр, а шеф полиции. Но в «Локоне и лапе» разницы, видимо, не было.

«От Лайонхарта», — про себя повторил Макс. Потом подумал, что, возможно, Лайонхарта на Каштановой так и знают: как льва, которого стригут по четвергам. Это было трогательно. Лайонхарт, которого Макс видел всегда в костюме и всегда с отличной гривой, — получает эту гриву в парикмахерской в трёх кварталах от его, Макса, дома. В мире меньше граней, чем кажется.

Он пошёл.

«Локон и лапа» оказалась именно там, где ей и положено было быть — на углу Каштановой и Безветренного переулка, между булочной и магазинчиком «Всё для огорода». Витрина большая, чистая, в двух створках: левая — прозрачная, за ней виден зал; правая — с матовой вставкой, на которой крупными буквами, от руки, с лёгким наклоном вправо:

«Локон и лапа.

Стрижём всех.

Кроме обид.»

Макс приостановился перед витриной.

За стеклом шёл рабочий процесс. В трёх креслах — три клиента. В первом — средних размеров барсук в полотенце, которого над ним колдовала молодая мастерица; во втором — какое-то животное целиком спрятанное под пеньюаром, торчали только длинные уши — заяц, видимо; в третьем — пусто. У входа — стойка, за ней — енот лет двадцати пяти, в чёрной футболке с закатанными рукавами. На левом предплечье у енота — татуировка: аккуратные парикмахерские ножницы, без всяких украшений, просто два лезвия и колечки. На груди — бейджик: «Рикки. Владелец». Ниже, помельче: «Стригу, если попросите».

Макс толкнул дверь.

Внутри пахло шампунем — не одним, а тремя или четырьмя разными, — средствами для укладки, и чем-то тёплым, что пахнет только в парикмахерских, и нигде больше: возможно, феном; возможно, человеческим (животным, любым) запахом, который остался на полотенцах. Было светло, играла негромкая музыка — что-то с гитарой, без слов, приятно.

— Здравствуйте, — сказал Макс.

Рикки поднял голову.

И — замер.

Это был тот самый первый-взгляд-замер, к которому Макс уже привык: сначала на лицо, потом на руки, потом на обувь, потом снова на лицо — с тем вежливым опозданием, которое изображает, будто смотрели всё время только туда. Но Рикки замер чуть дольше обычного — и его замер был не растерянный, а какой-то… профессиональный. Как будто к нему в салон зашёл не клиент, а редкая ткань, и надо было сначала понять, какими ножницами её резать.

— Ого, — сказал Рикки тихо.

— Я по рекомендации, — сказал Макс. — От Лайонхарта.

— От… — Рикки вернул себе фокус. — О, от шефа. Да, он у нас бывает. Классическая грива с умеренной оттяжкой. Ну заходите, заходите. Я Рикки. Это «Локон и лапа», и вы — я извиняюсь, это ведь правда? — человек?

— Правда.

— Первый раз в жизни вижу, — честно сказал Рикки. — Подождите. Я позову ребят.

— Ребят?

— У нас тут команда. Игнат — старший мастер, из кошачьего груминга. Лия — из копытной школы. Даша — из водной. Я — универсальный, но ваша, — Рикки осторожно махнул в сторону Максовой головы, — ваша структура — она не в моём классе. Мне понадобится консилиум. С вами такое бывает, наверное, часто.

— В последнее время — регулярно.

— Отлично. Тогда пока — садитесь. Даю вам полотенце, даю вам кофе. Какой?

— Чёрный.

— Одну минуту.

Рикки скрылся в подсобке. Макс снял куртку, повесил на вешалку у входа. Снял шарф — синий, бабушки Заячьевой, два сорок — сложил аккуратно, положил сверху. Под шарфом была открыта вся его «проблема», как выразилась утром Ария.

Он подошёл к свободному третьему креслу и сел.

Кресло было парикмахерское, удобное, с регулируемой спинкой. Перед ним — зеркало во всю стену, по сторонам которого лежали инструменты в аккуратном ряду: три пары ножниц разных размеров, две расчёски, машинка для стрижки, набор зажимов, флаконы со спреями — всё расставлено так, как расставляет инструменты хирург перед операцией.

Рикки вернулся. В руках — дымящаяся чашка, белая, с маленьким логотипом «Локон и лапа» на боку.

— Ваш кофе. Полотенце наброшу через минуту. Ребята подтянутся.

Он аккуратно набросил на плечи Максу большое белое полотенце, пристегнул у шеи — защитно, мягко. Передал чашку.

— Кроме того, если вам неудобно — мы можем стричь и без полотенца, мне всё равно. У нас же, сами понимаете, шерсть, а у вас — другое дело. Но традиция есть традиция.

— С полотенцем привычнее.

— Вот и хорошо.

Рикки исчез в глубине салона. Макс услышал его голос — негромкий, но отчётливый: «Игнат Семёныч. Лия. Дашуль. На минуту. Редкий случай».

Потом — ещё тише — другой голос, скептический, женский: «Редкий — это вчерашний песец с линькой посреди зимы?».

— Нет, — сказал Рикки. — Ещё реже.

— Ну-ну.

Через тридцать секунд на пороге зала появились трое.

Первым в зал вошёл барсук. Крупный, плотный, лет шестидесяти, в белом фартуке поверх форменной футболки. На руках — толстые лапы с аккуратно подстриженными когтями. На голове — окладистые усы, густые, с проседью — усы, сами по себе стоящие отдельной стрижки. В лапе — расчёска, которую он держал по-солдатски, как штык-нож. Бейджик: «Игнат Семёныч. Старший мастер».

За ним — лань. Высокая, стройная, с длинными ресницами, в фартуке чуть более дамском — с оборками. На шее — тонкая серебряная цепочка с подвеской в форме расчёски. Глаза — огромные, тёмные, внимательные. Бейджик: «Лия Рогова. Укладка, макияж, копытные».

За ней — молодая выдра. Небольшая, быстрая, с мокрыми (видимо, недавно из подсобки, где есть раковина) гладкими волосами, в водонепроницаемом зелёном фартуке. Руки — в резиновых перчатках, в каждой по расчёске. Бейджик: «Даша Речкина. Водная стилистика, подводные стрижки».

Они подошли полукругом.

Остановились.

Посмотрели на Макса — все трое одновременно, тем самым взглядом, который Макс уже узнавал: профессиональный интерес вперемешку с лёгким шоком.

— Ну, — сказал барсук Игнат неторопливо. — И что мы имеем.

— Имеем человека, — сказал Рикки. — Впервые у нас. Просит подровнять. Голова — что видно, того и имеем, — но у меня по этой структуре ноль практики. Предлагаю обсудить.

— Обсудим. — Игнат подошёл ближе, наклонился, прищурился. — Можно потрогать?

— Можно, — сказал Макс.

Игнат осторожно, двумя пальцами, взял прядь волос. Помял. Отпустил. Взял другую. Помял. Отпустил. Посмотрел на пальцы так, как смотрят на впитавшую неизвестно что ткань.

— Жёсткая, — сказал он. — Структура — плотная, но без подшёрстка. Сухая у корня, на кончиках мягче. Рост, — он прикоснулся к макушке, — похож на кошачий вихрь, но не от центра. Смещён. Правее на семь миллиметров.

— Правее на семь миллиметров, — тихо сказал Макс сам себе.

— Отсюда асимметрия, — сказал Игнат. — Он растёт вправо.

— Это врождённое?

— Не знаю. Я лет сорок стригу. У сиамских кошек — так же. У некоторых собак — так же. У человека — первый раз вижу, сказать не могу.

— Вы у сиамских кошек…

— Я у всех, — скромно сказал Игнат. — Но у сиамских особенно.

Лия подошла с другой стороны. Наклонилась — её ресницы практически коснулись плеча Макса. Ей дольше, чем Игнату, потребовалось, чтобы собрать ощущение в слова.

— Я, — сказала она наконец, — вижу это как задачу из копытной школы.

— Из копытной? — переспросил Рикки.

— Да. У копытных есть понятие «хохолок» — прядь на лбу, которая определяет весь баланс лица. Работаешь с хохолком — работаешь со всей композицией. У нашего гостя, — она кивнула Максу, — тоже есть хохолок. Небольшой. Вот здесь. — Она указала лёгким движением на Максов лоб. — Если работать с ним, то остальное пойдёт уже проще.

— Хохолок, — повторил Макс. — У меня.

— Да. Вы не замечали?

Он снова посмотрел в зеркало. Прядь, которую Лия имела в виду, действительно слегка выступала вперёд — не очень, совсем чуть-чуть, но выступала.

— Теперь замечаю, — сказал он.

— У вас красивый хохолок, — сказала Лия с профессиональной серьёзностью. — Я бы его сохранила. Даже укоротила — но сохранила. Он — характер.

Даша, молодая выдра, всё это время стояла в стороне, сложив перчатки на груди. Теперь она подошла, быстрым деловым шагом — будто торопилась на смену.

— Можно? — спросила она, протягивая лапу.

— Можно.

Даша провела по волосам — быстро, по-своему, по-водному. Хмыкнула.

— Водой мочили в последний раз — недавно, — сказала она. — Шампунь — обычный, не мой, не бобровый. Я бы обкатала. Мокрая стрижка, короткая, ровная. У нас так всех стригут. За двадцать минут — всё под контроль.

— Даш, — мягко сказал Игнат, — ему не двадцать минут.

— Ему два часа? — не уступила Даша. — Игнат Семёныч, я вам не первый год говорю: быстрее — лучше. Клиент не устаёт. Мастер не устаёт. Ножницы не устают.

— А результат?

— Результат ровный. В этом смысл.

— А в моём случае смысл — в том, чтобы голова не превратилась в огород после уборки. Ровный — это для бобров. Им ровность идёт. А этот, — Игнат кивнул на Макса, — требует понимания.

— Понимания требует любая голова.

— Но не любой ножнице это даётся.

Лия кашлянула.

— Ребята, — сказала она, — а если объединить? Игнат Семёныч работает над структурой — длинные пряди, направление, объём. Даша — с мокрыми кончиками, ровняет. Я — с хохолком и фронтом. Рикки — общий контроль и финишная укладка.

— Объединить, — повторил Игнат. — Вчетвером.

— Вчетвером, — сказала Лия.

— На одной голове.

— На одной.

Все четверо посмотрели на голову Макса.

Голова Макса посмотрела на четверых из зеркала.

Макс отпил кофе. Кофе был хороший, настоящий, с едва уловимой кислинкой. Он посмотрел на Рикки. Рикки посмотрел на него и улыбнулся — очень мягко, с той улыбкой, с которой молодые предприниматели смотрят на клиентов, за счёт которых они будут учиться.

— Вам, — сказал Рикки, — придётся немного посидеть. Если вам неудобно — мы вас отпустим. Мы обычно справляемся быстрее, но обычно — это с клиентами, которых мы понимаем.

Макс подумал. Поставил чашку на столик.

— Сколько примерно?

— Час — точно, — сказал Игнат.

— Полтора, — сказала Лия.

— Сорок минут, — сказала Даша.

— Два часа, — сказал Рикки. — Минимум. Если спорить будем.

— Мы не будем спорить, — сказал Игнат.

— Будем, — сказала Лия.

— Немного, — сказала Даша.

— Два часа, — подтвердил Рикки.

Макс посмотрел на часы на стене. Половина двенадцатого. Два часа — до половины второго. Ария приходит к трём. Успевает.

— Я согласен, — сказал Макс. — Стригите. В четыре лапы.

— В восемь, — поправил Рикки. — Нас четверо. По две лапы на каждом.

— В восемь лап.

— Это большой эксперимент.

— Я готов.

— Кофе ещё?

— Пожалуйста.

То, что происходило на Максовой голове в следующие два часа, к стрижке имело отношение, но не такое прямое, как обычно понимают под этим словом.

Началось с того, что Игнат отошёл к зеркалу — не к тому, которое было перед Максом, а к боковому, — и там минут десять рисовал на бумажке схему роста волос. Схема получалась такая: круг (голова), в круге точки (корни), от точек — стрелки (направление роста). Макс подсматривал. Стрелки шли в основном вправо и вперёд, с одной аномальной пачкой на затылке, где они расходились веером. Игнат подумал ещё минуту, подозвал Лию, показал схему. Лия, изучив, внесла поправку — добавила диагональ через макушку.

— Смещённый вихрь, — сказала Лия.

— Смещённый, — согласился Игнат.

— Компенсируем через лоб?

— Компенсируем.

— Хохолок оставляем?

— Оставляем. Но укорачиваем.

Они пошли к Максу. Игнат взял длинные ножницы — те, которыми работают на сухую. Начал с правого виска. Резал — осторожно, по одному миллиметру, отстраняясь, примеряясь, возвращаясь. Даша стояла рядом, держала расчёску наготове, подавала в нужный момент. Лия — готовила пульверизатор с водой.

Рикки отошёл к стойке, сделал Максу второй кофе.

Второй кофе Макс получил минут через двадцать, когда правый висок уже был приведён в норму, а Игнат перешёл к левому. Кофе был тот же — с кислинкой.

— Спасибо.

— Пейте, пейте. У нас принято: пока стрижём — кофе не жалеем.

— Традиция?

— Моя личная. Увидел в одном салоне в Тундратауне, когда там был на стажировке. Понравилось.

Макс отхлебнул. В зеркале он видел, как Игнат методично снимает сантиметры с левого виска. Между взмахами ножниц барсук слегка наклонял голову — оценивал, сравнивал с правым.

— Игнат Семёныч, — сказала Лия, — у вас слева выходит длиннее, чем справа.

— Нарочно.

— Зачем?

— Потому что у нашего гостя слева волос изначально меньше. Если я их уравняю по длине, со стороны будет казаться, что левой стороны — меньше. Придётся компенсировать визуально. Слева — длиннее на три миллиметра.

— А по чему меряете?

— По глазу.

— По глазу — это не метод.

— Сорок лет, Лия. Сорок лет по глазу. Это метод.

— Даш, — повернулась Лия, — ты как считаешь?

— Я считаю, — сказала Даша, — что мы все сейчас в чужой области. Игнат Семёныч прав по-кошачьему. Вы правы по-копытному. Я — по-водному. Пусть он решает. А мы учимся.

— Учимся, — повторил Игнат задумчиво. Потом — в зеркало, Максу: — Уважаемый, вам как по ощущениям?

— Нормально, — сказал Макс. — Только чуть холодно на висках.

— Это потому, что мы там волос убрали, — пояснил Игнат. — Привыкнете. Или Лия вам потом феном погреет.

— Погрею, — сказала Лия.

Работа продолжилась.

К третьему кофе — это был уже часовой рубеж, примерно половина первого — Макс сидел в кресле с полотенцем, с первой чисто подровненной стороной, второй чисто подровненной стороной, неподстриженной макушкой и нетронутым хохолком. Ножницы молчали. Мастера — нет.

— Я всё-таки считаю, — говорила Даша, — что макушку надо короче. Два сантиметра — достаточно.

— Два сантиметра — это подросток, — возражала Лия. — У него у корней выросла гордость. Не трогай гордость.

— Гордость — это хохолок.

— Хохолок — это часть, а не все.

— Да, но стратегически…

— Даш, — сказал Игнат, — ты хочешь бобровую стрижку. Я тебя понимаю. У бобров красивая стрижка. Но у человека не бобровая голова.

— Я знаю. Но методика стабильная. Ровно — это всегда хорошо.

— Ровно — это скучно.

— Ровно — это аккуратно.

— Аккуратно — это не всё.

— А что ещё?

— Индивидуальность.

— Игнат Семёныч, он первый человек в городе. У него уже есть индивидуальность, без нас.

— Тем более её нельзя затушевать.

Они отошли к бокой стене, чтобы продолжить спор там. Макс остался в кресле. Перед ним — зеркало, в котором он видел себя. Справа — виски подровнены до аккуратной линии. Слева — тоже, но на три миллиметра длиннее, как обещал Игнат. Сверху — лохмы. Посередине лба — нетронутый хохолок, который в этой композиции выглядел странно героично.

Рикки подошёл с третьим кофе.

— Ну как вам у нас?

— Интересно.

— Вы не устали?

— Пока нет. Я сижу.

— Некоторые устают от зрелища. В прошлом году был бык — он ушёл, не досидев.

— Бык в парикмахерской?

— Бык в парикмахерской — это отдельная история. Не то чтобы у быков много волос на голове, но рогам нужен специальный уход. Его пришлось стричь в четыре лапы, потому что один мастер не охватывал.

— В четыре лапы — это ваш фирменный приём.

— Не мой. Просто так бывает с неудобными клиентами.

— Я — неудобный клиент?

— Редкий. Это разное. — Рикки улыбнулся. — Знаете что?

— Что?

— Когда я открывал «Локон и лапу», я мечтал о таких днях. О том, чтобы у меня в кресле сидел кто-то, кого никто в городе раньше не стриг. Потому что в видовых салонах — всё известно. Там стригут барсука как барсука, копытного как копытного, кошку как кошку. А у нас… у нас тут другое. У нас тут, — он обвёл зал рукой, — коллекция всего, что никто ни разу не пробовал. Понимаете?

— Понимаю.

— Только, — Рикки понизил голос, — не говорите им, что они сейчас с вами учатся. Они знают, но делают вид, что нет.

— Я не скажу.

— Спасибо.

Рикки отошёл.

Мастера вернулись.

У них, судя по вернувшимся лицам, произошёл компромисс. Лицо у Игната было неторопливо-удовлетворённое. У Лии — сосредоточенное. У Даши — лёгкое, как у того, кто согласился не ради проигрыша, а ради общего дела.

— Макушка, — сказал Игнат. — Стрижём в технику смешанного скольжения. Объём оставляем, но прореживаем. Хохолок — укорачиваем на два сантиметра. Лия ведёт фронт. Даша делает финишную отделку — мокрой мелкой расчёской, без ножниц.

— Без ножниц?

— Без.

— А тогда для чего — Даша?

— Даша — это ровность. Мы с Лией сделаем композицию. Даша нам за композицией подчистит, чтобы не торчало. Обещаю, Даш, не обидеть.

— Хорошо, — сказала Даша.

Начали.

Игнат работал по макушке. Прореживал. Снимал объёмы, не трогая длины. Лия ждала, держала опахало, которым потом сдувать срезанные волосы. Когда Игнат закончил, Лия подошла с фронта. Она работала мягко, маленькими ножницами, почти не касаясь кожи. Хохолок под её ножницами стал аккуратным, но не исчез. Линия у лба получилась нестрогая, но понятная.

Даша подошла последней. В руках — мелкая расчёска, влажная, пульверизатор с водой. Не ножницы. Она прошлась по всей голове — так, как проходит хороший маляр по стене: ровно, последовательно, не пропуская. Пригладила то, что торчало. Увлажнила. Ещё раз прошлась.

Отступила. Посмотрела.

— Закончено.

Все четверо встали за спиной Макса. В зеркале — четыре лица (два животных, одна лань и один енот), все — внимательно смотрящие на свою работу.

Макс посмотрел на себя.

Это было… нечто.

Справа — аккуратно. Слева — чуть длиннее, как обещано (и это, действительно, скрадывало несимметрию — слева казалось не меньше, а ровно). Макушка — прореженная, лёгкая, но с объёмом. Хохолок — на месте, укороченный, но живой, настоящий. Фронт — красивый.

И в то же время — ничто на его голове не сидело ровно так, как сидит обычная человеческая мужская стрижка. Линии не были привычными. Переходы — нешаблонными. Было видно, что голову эту стриг не один человек, а бригада, и каждый оставил на ней свой почерк. Справа — барсучий, уверенный. Слева и наверху — лангий, лёгкий. По контуру — выдровый, водный, гладкий.

Это было не плохо. И не привычно. Это было — сложно.

Макс смотрел на себя. Молчал.

— Что скажете? — спросил Игнат.

— Я… — Макс подумал. — Я впервые вижу у себя на голове такую стрижку. Но вижу, что каждая часть — сделана с умом.

— Хороший ответ.

— Дипломатичный, — сказала Даша.

— Честный, — сказала Лия.

— Смешанный, — сказал Рикки. — Как и всё, что мы сегодня сделали.

Макс улыбнулся.

— Скажите, — сказал он. — Вы со мной что, открыли новый стиль?

— Не стиль, — сказал Игнат. — Случай.

— В смысле?

— Когда в салоне каждый раз работает один мастер, клиент уходит с одной школой на голове. Когда работают четверо — клиент уходит с четырьмя. Это редкий случай. Обычно у нас так не делают. Так делали раньше, в старых салонах, когда клиентов было мало и мастера собирались вокруг каждого. Долгая история. Вам расскажут, если заходите ещё.

— Буду заходить, — сказал Макс.

Лия сняла с Макса полотенце. Тщательно, осторожно — чтобы не потревожить укладку. Протянула маленькое зеркало, показала сзади, с двух сторон, затылок, линию у шеи — всё так, как показывают в любом салоне любой вселенной.

Макс кивнул — значит, согласен.

— Сколько я вам должен? — спросил он.

Четверо мастеров переглянулись.

— Первый раз, — сказал Рикки, — за счёт заведения.

— Почему?

— Потому что мы у вас тоже кое-чему научились. — Он улыбнулся. — У нас такое правило. Редкий клиент — бесплатно. Обязательное условие: вы приходите ещё. Мы всё равно не доучились.

— Приду.

— Через месяц, — сказал Игнат. — По тому же графику. Мы за это время обдумаем.

— Обдумаем, — подтвердила Лия.

— Я настаиваю — мокрая стрижка, — упорно сказала Даша.

— Посмотрим, — сказал Игнат.

Макс взял куртку. Шарф — синий, бабушки Заячьевой, два сорок — обернул вокруг шеи двумя оборотами. Шарф укрыл значительную часть шеи и подбородка, и — что было важнее — частично скрыл новый фронт стрижки. Макс посмотрел в зеркало у двери. В зеркале, с шарфом, выглядело почти нормально. Почти.

— До встречи, — сказал он.

— До встречи, — сказали четверо.

Колокольчик над дверью прозвенел — живо, без упрёка.

По дороге домой Макс зашёл в булочную (первый пункт из Арииного списка — выполнен), затем в аптеку (второй — выполнен, пачка цитрамона лежала в кармане). Часы показывали без четверти три. Ария вот-вот вернётся. Макс поднялся по лестнице. У двери подумал минуту. Потом снял шарф — сунул в карман куртки. Потом снова намотал — полностью, до самого подбородка. Потом снял.

Принципиально. Ария увидит всё.

Он открыл дверь.

На кухне уже пахло супом — Ария вернулась раньше, уже что-то варила. Дом полный тепла, из комнаты — лёгкий запах чая. На коврике в прихожей сидел Герберт Франклин Третий — в позе старейшины, приветствующего юного путешественника из дальних стран.

— Я дома, — сказал Макс.

Ария вышла из кухни. Она была в домашнем — сером свитере, джинсах, — с полотенцем на плече. Увидела его.

Остановилась.

Смотрела.

Макс стоял в прихожей, ровно, как на экзамене по стрельбе, с опущенными плечами и лицом, которое старалось ничего не выдавать.

Ария смотрела полных четыре секунды.

Потом у неё у левого уха что-то дёрнулось. Потом — у правого. Потом она закрыла рот ладонью. Потом — не выдержала.

И засмеялась.

Засмеялась не сдержанно, не в кулак, не в воротник, — а в голос. Звонко, громко, с тем особым качеством смеха, которое у нее Макс никогда не слышал. Смех, который обычно прячется под всеми полицейскими уставами, которые она на себя нагромоздила, — и который раз в год выходит наружу, и тогда в квартире становится светло, как будто зажгли вторую лампу.

Она смеялась секунд двадцать.

Уши у неё при этом прижались. Хвост бил по коленке. Полотенце с плеча соскользнуло на пол, а она не заметила.

Макс стоял и смотрел.

Ему, надо сказать, тоже стало смешно. Но он пока не смеялся — он смотрел, как смеётся она, и это было интереснее.

— Макс, — сказала она наконец, вытирая глаза. — Макс. Макс. Макс Соколов.

— Да.

— Что они с тобой сделали.

— Много что. Я расскажу. В деталях. С именами.

— Нет, не надо с именами. Я должна знать имена?

— Не обязательно.

— Тогда без имён.

Она отсмеялась, подошла к нему, протянула руку, провела по хохолку — осторожно, словно трогая музейный экспонат.

— Ты понимаешь, что у тебя на голове одновременно четыре школы стрижки?

— Понимаю.

— Кошачья, копытная, водная и… что было четвёртое?

— Енотовая. Универсальная. Это хозяин. Он финальный контроль.

— Хозяин. Финальный контроль, — повторила Ария. — Боже. И они тебя стригли вчетвером.

— В восемь лап.

— В восемь.

— Два часа.

— Два часа.

— За сколько?

— Бесплатно. Первый раз.

— Они оставили тебя в залог.

— В некотором роде. Они сказали, через месяц — ещё.

— Ты пойдёшь?

— Обязательно.

Ария посмотрела на него, уже серьёзно.

— Почему?

Макс подумал.

— Потому что, — сказал он, — они не стригли меня. Они со мной учились. А я у них учился — что это такое, когда к тебе подходят четыре разных школы и каждая говорит: «у меня свой ответ». У нас в моём мире так не бывает. У нас один мастер говорит: «сделаю так», и делает. Здесь — четверо говорят: «мы не уверены, но попробуем», и получается — что получается. Мне это понравилось.

— И асимметрия?

— Исправили. Слева оставили на три миллиметра длиннее. Мастер объяснил, зачем.

— Мастер — кто?

— Барсук Игнат. Сорок лет стажа.

— Значит, да.

Она отступила на шаг, посмотрела ещё раз. Потом ещё. Потом кивнула.

— Хорошо. Ты — произведение искусства.

— Это хорошо или плохо?

— Это не определено. Произведения искусства так не стригут. Но у нас дома такого ещё никогда не было.

— Значит, эксклюзив.

— Эксклюзив. — Она опять улыбнулась, теперь мягче. — Иди ужинать. Тебе вреден холод на висках. Они у тебя сегодня слишком открыты.

За ужином Макс рассказал ей все подробности. Про татуировку ножниц у Рикки. Про схему Игната с вихрем, смещённым на семь миллиметров вправо. Про хохолок, которого Лия оказалась честным фанатом. Про Дашу и её «ровно — это всегда хорошо». Про третий кофе. Про то, как под конец четверо забыли про него на двадцать минут и обсуждали у бокой стены.

Ария слушала. Смеялась — тихо уже, не в голос, но всё равно чаще обычного. Когда Макс дошёл до «Редкий клиент — бесплатно», она серьёзно сказала:

— Хорошая практика. Я такое уважаю.

— Ещё?

— У нас с коллегами так же. Если свидетель даёт редкие показания — мы его угощаем обедом в столовой.

— Я редкий свидетель для парикмахеров.

— Ты редкий свидетель для всего города. Привыкай.

После ужина Макс вышел на лестничную клетку — проверить Герберта. Герберт сидел на своей батарее, с хвостом, обёрнутым вокруг лап, и с носом, приподнятым чуть выше, чем обычно. Видимо, оценивал запах — от Макса пахло свежим шампунем, чего по дому уже месяц не пахло.

— Я сегодня постригся, — сказал Макс.

Герберт повёл носом.

— Целой бригадой. Четыре мастера. Две школы — я не буду перечислять, какие именно — но четыре — это много.

Герберт посмотрел на Макса внимательно.

— Тебе, — сказал Макс, — в этом смысле легче. У тебя усы растут сами, и я не видел, чтобы ты их подстригал.

Герберт пошевелил усом. Так пошевелил, что стало ясно: усы — предмет тонкий, ухоженный и никаких мастеров туда не подпускающий.

— Уважаю, — сказал Макс. Отрезал корочку, положил на коврик. — Спокойной ночи.

Герберт принял подношение. Не стал комментировать стрижку. Но — Максу показалось — едва заметно кивнул.

Перед сном, в ванной, Макс ещё раз рассмотрел себя в зеркале. Без шарфа, при ярком свете. Стрижка была странная. Стрижка была хорошая. Стрижка была его.

Он снял с полки расчёску. Провёл. Волосы легли. Ещё раз провёл. Слева чуть длиннее — да, было. Но не заметно, если не знать.

Ария из кухни:

— Макс.

— Да.

— Ты там не перестригаешься.

— Нет.

— Смотришь?

— Смотрю.

— Смотри, смотри. Иногда нужно.

Она не могла видеть его в ванной. Но она знала.

Глава 6. Ужин у Клыковых.

Клыков позвонил во вторник.

Позвонил он Арии — на служебный, — и это было странно, потому что обычно Клыков, если что, звонил Максу напрямую или писал короткие сообщения, в которых слово «да» стояло без запятой перед фамилией. Ария, увидев имя на экране, удивилась, нажала на приём и молча поднесла трубку к уху.

— Найтфолл.

Короткая пауза.

— Когда?

Ещё пауза.

— В субботу. Вдвоём?

Ещё пауза — самая долгая. На этот раз у Арии чуть поднялась одна ушная раковина, что в её мимическом репертуаре означало степень заинтересованности где-то между «не ожидала» и «подозрительно».

— Хорошо. Будем.

Пауза.

— Передам.

Она положила трубку. Посмотрела на Макса. Макс сидел за кухонным столом, допивал свой чай (в синей, «Лучший примат», выцветшей), и пытался сделать вид, что не подслушивал. Вид не получился.

— Нас пригласили в гости, — сказала Ария. — В субботу. К Клыкову.

— К Клыкову?

— К Клыковым. Там жена. И дети.

— Дети?

— Трое.

Макс поставил кружку на стол.

— Клыков позвал нас в гости с женой и тремя детьми.

— Именно.

— Сам.

— Он сказал: «Жена велела. Говорит, что я слишком много говорю о вас, а вас ни разу не видела. Не спорь с волчицей, Найтфолл».

— Сказал именно так?

— Дословно. — Ария посмотрела в окно. В окне было обычное декабрьское утро: серый свет, облупленная водосточная труба соседа, далёкий крик чайки, прилетевшей в город неизвестно откуда. — Я не то чтобы удивлена. Я потрясена.

— Почему?

— Потому что Клыков про нас говорит. Дома. Жене. Настолько, что она заметила и велела нас посмотреть.

— Что в этом потрясающего?

— Макс. Ты Клыкова хорошо знаешь. Он на меня девять месяцев говорил только по службе. А дома он — представляешь, как он дома разговаривает?

Макс попробовал представить. Получилось плохо. Представлялось, что Клыков дома ест молча, читает газету молча, гладит собаку молча — хотя собаки у Клыковых, как сразу выяснилось, не могло быть, а кошки тем более.

— Плохо представляется, — сказал Макс.

— Вот-вот. Значит, жена у Клыкова — сильная. Раз она знает о нас достаточно, чтобы захотеть посмотреть.

— А это хорошо или плохо?

Ария подумала.

— Это интересно.

— Ну, хорошо.

— Это не «хорошо». Это — «интересно». В субботу к семи вечера. Адрес я скину. Форма одежды — домашняя. Подарок — скромный. И, Макс.

— Да.

— Не цветы.

— Не цветы.

— Именно.

Неделя прошла в мелких заботах. В среду Макс получил результаты последних анализов из поликлиники (всё в норме, «подтверждено», как обещал Пилкинс). В четверг — заехал к знакомой барсучихе-портнихе, которая уже не бесплатно, но с недорогой скидкой подшила ему новые брюки и подшила шарф от другого близнеца — выяснилось, что у шарфа сходилась петля криво, и её надо было переделать. В пятницу Ария ездила в хозяйственный магазин и вернулась с большим чем-то в коробке — коробку поставила в прихожую с выражением «не спрашивай, это потом».

Макс не спросил. Клыковых он до этого никогда не видел — кроме Клыкова, — и предстоящий ужин вызывал в нём то особое напряжение, с которым молодые люди идут в гости к родителям девушки, с которой собираются жить.

— Это же не смотрины, — сказал он Арии в пятницу вечером.

— Нет, — сказала Ария.

— Тогда почему я нервничаю?

— Потому что ты в первый раз идёшь в гости к чужой семье в Анималии. Мы с тобой знаем двоих вместе — Лину, но она не считается, её семья в Козоводске. И Клыкова. Но Клыкова в работе. Семейный Клыков — это другой Клыков. Ты увидишь.

— А ты увидишь?

— Я тоже первый раз. Так что нервничаю тоже. Но у меня получается скрывать.

— Это тренировка?

— Это форма.

Суббота.

Утром — обычные дела, в обед — неторопливые сборы. Макс надел новые подшитые брюки, белую рубашку, серый пуловер. Посмотрел в зеркало. Стрижка после «Локона и лапы» за неделю улеглась; ассиметрия, о которой говорила Ария, под умелыми руками Игната Семёныча превратилась в маленький характерный сдвиг, который теперь смотрелся не как недостаток, а как случайная деталь хорошего костюма. Макс провёл рукой по хохолку — хохолок упрямо стоял. Хорошо.

Ария надела не форму — чёрные брюки, серую блузу, серый кардиган. Впервые за много дней Макс видел её не в мундире и не в спортивном домашнем. В этой одежде она выглядела строже, чем в форме, и в то же время мягче — как будто сняла с себя слой защиты, но под ним оказалось нечто более структурированное, не менее защитное, только другого материала.

— Коробка, — сказала Ария, доставая из прихожей ту самую, с пятницы.

— Что там?

— Посмотри.

Макс открыл. Внутри — большая керамическая форма для запекания, в которой можно было печь пироги для всей компании. Тяжёлая, добротная, простого белого цвета с матовым краем. В той самой форме «из мастерской у Ивового моста», где Макс покупал Арии кружку.

— У меня там взяли два заказа, — сказала Ария. — Одну такую ты мне купил. Вторую я купила Варваре — заранее узнала у Клыкова, что она любит печь.

— Ты заранее узнала.

— Я полицейский, Макс. Я всегда заранее узнаю.

— Оставляю без комментариев.

— Вот и правильно.

Она аккуратно закрыла коробку, протянула Максу. И — уже на пороге:

— Макс.

— Да.

— Не волнуйся. Это Клыков.

— Это жена Клыкова.

— Значит, вдвойне не волнуйся. Если она согласилась терпеть Клыкова двадцать с лишним лет, она стерпит и нас.

Клыковы жили на окраине Саванны — в том её районе, где новостройки уже кончились, а коттеджи начались. Район тихий: широкие улицы, низкие заборы, палисадники, деревья, которые помнят ещё тот город, где никто не проектировал транспортных развязок. Такси высадило их у дома номер четырнадцать, на углу Дубового переулка, и Макс, выйдя, сразу увидел, что дом был построен для большой семьи.

Двухэтажный. Деревянный. Обшитый тёмно-коричневой вагонкой. С крутой крышей, со слуховым окном наверху, с широкой верандой слева, с жёлтым фонарём над крыльцом, уже зажжённым, хотя ещё не стемнело. Перед домом — палисадник: две сосны, яблоня, газон (уже поседевший от утренних морозов), и — под яблоней — старые качели из доски на двух верёвках. На газоне валялся забытый мяч — пёстрый, в жёлто-синих полосах. На крыльце стояли три пары сапог разного размера — больших, средних и маленьких.

Макс остановился перед крыльцом.

— Знаешь, — сказал он, — это очень похоже на дом, в каком я мог бы жить в своей параллельной вселенной.

— Это именно такой дом.

— В смысле?

— В смысле, что семейный дом Клыковых в Анималии и семейный дом Соколовых в твоей вселенной — это один и тот же дом, просто с другими обитателями. Звони.

Макс нажал кнопку звонка.

Звонок оказался не электрическим, а настоящим колокольчиком — он висел за дверью и звякнул, когда внутри что-то потянули за верёвочку. Изнутри донёсся знакомый голос Клыкова:

— Открываю.

Дверь открыл Клыков.

Но это был не тот Клыков, которого Макс знал. Точнее — тот же, и не тот. Фигура та же — волк плотного сложения, в возрасте, с седой шерстью на груди и плечах. Выражение лица — другое. Он был в домашнем: тёмно-синий вязаный свитер крупной вязки, серые свободные брюки, на ногах — тёплые домашние тапки в виде двух больших лап. Тапки были, видимо, сшиты кем-то из детей — на одном из них была вышита корявая, но старательная надпись «папа». На другом — та же надпись, но буквы шли в другую сторону.

Клыков без мундира выглядел младше. Или, может быть, старше — Макс не разобрал. Он выглядел не по-служебному.

— Соколов. Найтфолл. Заходите.

Он отошёл в сторону. Пропустил. В прихожей стоял узкий комод с зеркалом, по стенам висели — одна над другой — три детские куртки на крюках и один взрослый длинный плащ. На полочке под зеркалом лежал набор перчаток — больших, средних, маленьких, — все разложены аккуратно, но не идеально: кто-то из детей явно перекладывал их каждое утро по-своему.

— Варя! — крикнул Клыков вглубь дома. — Они.

Из кухни, откуда доносился тёплый запах — запекаемого мяса, сливочного соуса и чего-то ещё, сладкого, — появилась Варвара.

И Макс сразу понял, почему Ария полчаса назад говорила про «сильную».

Варвара Клыкова была волчица. Не такая крупная, как Клыков, но собранная, с той особой осанкой, которую ставят годами стояния у школьной доски. В тёмно-зелёном платье прямого кроя, в фартуке поверх — аккуратном, но в следах муки, как у человека, который уже час на кухне. На шее — тонкая цепочка со старомодной подвеской. Волосы — тёмные, с седыми нитями, убранные в строгий хвост. Очки — на тонкой цепочке, сейчас сдвинуты на лоб. Глаза — умные, внимательные, тёплые, но — из тех, в которых рассеяться нельзя.

— Проходите, — сказала она. — Найтфолл — Ария? Можно — Ария? А вы — Максим, значит. Можно — Макс?

— Можно, — сказали они одновременно.

— Вот и хорошо. Ботинки в прихожей. Тапочки — вот там, в корзине, выбирайте по размеру. Если моей обуви нет, значит, зимние тапки Саши, он у нас с большими лапами. Дальше — в комнату. Рик вас проведёт.

Рик — это был Клыков. Макс впервые услышал его имя без фамилии. Рик. Это звучало — для Клыкова — почти интимно.

Потом Варвара посмотрела на Макса.

Посмотрела долго — секунды три. Лёгким, неторопливым взглядом, с наклоном головы, которым учителя школы оценивают нового ученика на первом уроке. Потом повернулась к Арии.

— Ария. Он худой.

— Варя…

— Худой. Корми лучше.

— Он нормально ест.

— Он худой. Я нормального ели-не-ели вижу за два секунды. Пойдём. Разберёмся.

Она отвернулась и пошла на кухню — тем шагом, которым идут учителя, не оглядываясь, зная, что класс за ними пойдёт и так. Ария, бросив на Макса взгляд — короткий, сочувственный, извиняющийся, — пошла за ней.

Макс и Клыков остались вдвоём в прихожей.

— Это у неё профессиональное, — сказал Клыков.

— У Варвары?

— Она в школе учит. Историю. Двадцать лет классного руководства, из них десять — у младшей школы. Видит худого ребёнка за углом.

— Я не ребёнок.

— Для неё, Соколов, ты ребёнок. Ты один из немногих, кто в её доме младше её на тридцать лет. Это важный фактор. Пошли. Познакомлю с детьми.

Дети — как уже было сказано — были трое.

Они сидели на полу в большой гостиной, вокруг низкого столика, на котором были разложены карточки какой-то настольной игры. Увидев Макса, они замерли все трое одновременно — не театрально, а так, как замирают люди, у которых что-то действительно интересное вдруг материализовалось в комнате.

— Дети, — сказал Клыков. — Соколов.

Он сказал это так, будто Соколов — это точный диагноз, и дальнейшее объяснение не требуется. Дети, видимо, именно так его и поняли.

— Здравствуйте, — сказали они хором.

— Здравствуйте, — сказал Макс.

Троица разглядывала его, как в научной экспозиции — на расстоянии вежливого интереса, но с нескрываемым любопытством. Потом старшая — девочка двенадцати лет, в свитере с высоким воротом, с длинной тёмной косой, перекинутой через плечо — встала, подошла и протянула лапу.

— Я Аня.

— Макс, — сказал Макс, пожимая.

Её лапа была меньше его ладони, но пожатие было крепкое. Она посмотрела ему в глаза спокойно — тем взглядом, которым молодые наблюдатели смотрят на редкую птицу: «стой, я тебя запоминаю, потом буду думать».

Средний — мальчик лет восьми, в полосатой футболке, с взъерошенной шерстью на макушке, — подошёл шумно, быстро.

— Я Саша. А правда у вас нет шерсти вообще? Ну, кроме головы? Совсем-совсем?

— Правда.

— И зимой тоже?

— И зимой. Надеваю два свитера.

— А под свитерами?

— Тоже ничего.

— Ничего?

— Ничего.

— Это круто.

— Саша, — сказал Клыков спокойно, — не приставай.

— Я не пристаю. Я уточняю.

Младший — мальчик лет пяти, в вязаной кофте с оленёнком на груди, — сидел на полу, не вставая. Он смотрел на Макса снизу, с тем восторгом, который у детей пяти лет смешивается с серьёзностью, — и потому его взгляд был похож на взгляд исследователя, впервые увидевшего новое небесное тело.

— Я Лёшка, — сказал он. — А вы живёте у Ари?

— Да.

— У Ари, в смысле у Арии. Наша мама её называет Аря.

— Лёшка, — сказала Аня.

— Что?

— Мы не переходим на имена, пока они сами не скажут.

— А она сказала. Мама сказала. Значит, можно.

— Она сказала себе, не нам.

— А мы тоже слышали.

— Не значит можно.

— Дети, — сказал Клыков. — Мир.

Дети замолчали.

— Садитесь, — сказал Клыков Максу, указывая на диван. — Скоро к столу. Я помогу маме.

Он ушёл.

Макс сел на диван. Дети смотрели.

— Что играете? — спросил он.

— «Мышеловку», — сказала Аня. — Давние карточки. Это бабушкина игра.

— Я знаю эту игру.

— В вашей вселенной тоже есть «Мышеловка»?

— Похожая. Но у нас она просто игра. У вас — есть настоящие мыши?

— Мыши — это люди, — сказал Лёшка.

— Мыши — это разумный вид, — поправила Аня. — Люди у нас только один. Это вы.

— Один, — повторил Макс.

— Один.

Наступила пауза. Дети продолжали смотреть. Макс подумал, что если взять фотоаппарат и сейчас снять эту сцену, получилась бы отличная иллюстрация к учебнику — «первый контакт, поздняя осень, Анималия».

Из кухни донёсся голос Варвары:

— К столу!

Дети поднялись.

— Пойдёмте, — сказала Аня, неожиданно протягивая Максу лапу, чтобы проводить до столовой.

Макс встал, и ему — совершенно неожиданно — стало очень спокойно.

Стол был большой. На него Варвара выставила то, что в плане назвала бы «всё, потому что я не знала».

В центре — запечённая нога ягнёнка с розмарином. Крупная, ароматная, на большом блюде. Рядом — миска с тушёными овощами, рядом — соус в соуснике. Это было мясо для волков.

Справа — отдельное блюдо для Арии: запечённая рыба (судак, судя по виду), с лимоном и укропом, в собственной форме поменьше. Аккуратно, отдельно.

А слева от Макса, на его месте, стояла особая сервировка. Варвара расставила перед ним:

— миску супа (овощного, с мелко нарезанной морковью, картошкой и кусочками сельдерея);

— тарелку с отварной картошкой в мундире;

— сковороду с жареными грибами (лисички);

— большую пиалу салата (огурцы, помидоры, зелень, лёгкая заправка);

— половину пирога с капустой;

— отдельно, маленькую тарелочку с нарезанным сыром (несколько видов: твёрдый, мягкий, с плесенью, без);

— и — совершенно отдельно, в серединке — одну запечённую картофелину, нафаршированную чем-то, что Макс не смог опознать.

Макс посмотрел.

— Варвара, — сказал он. — Это…

— Я не знала, что вы едите, — спокойно сказала Варвара, садясь за стол. — Поэтому сделала на всё. Ешьте, что понравится. Не понравится — не ешьте. Мы с детьми доедим.

— Варвара, это как на четверых.

— Ничего. Вы мужчина.

— Я…

— Ешьте.

— Я…

— Макс, — сказала Ария тихо, — не спорь с волчицей. Пробуй всё понемножку.

Макс начал с супа. Суп был замечательный — тёплый, домашний, не претенциозный. Овощи нарезаны мелко, но не слишком мелко. Солёность — идеальная.

— Хорошо, — сказал Макс.

— Значит, едите супы, — сказала Варвара. — Запишу.

— Запишете?

— В книжку. Я всегда записываю, что любит новый человек у нас за столом. Потом приходит во второй раз — я уже знаю. Третий раз — знаю лучше. У нас соседка-лиса любит укроп, но не любит петрушку. Я её двадцать лет кормлю — и теперь знаю.

— Мама ведёт учёт, — тихо сказала Аня рядом.

— Я вижу.

После супа — картошка. Потом — грибы. Потом — салат. Потом — сыр. Пирог оставил на десерт. Загадочную картофелину попробовать побоялся, пока не выяснит, чем нафарширована.

— А это… — он кивнул на картофелину.

— Это, — сказала Варвара, — запечёная картофелина с грибной начинкой и сыром. По моему рецепту. Не пугайтесь. Грибы — обычные, лесные, я сама собирала. Сыр — из маминой деревни. Всё своё.

Макс попробовал.

Было вкусно.

— Очень хорошо.

— Значит, запишу и эту строчку. «Грибы с сыром — едят».

— Запишите.

Обстановка за столом была странная и тёплая.

Странная — потому что Макс никогда в жизни не сидел за столом, где одновременно ели мясо, рыбу и овощную запеканку, и где у каждого перед носом было своё, рассчитанное именно на него, блюдо. Тёплая — потому что дети, сначала чинные, постепенно привыкали и становились собой: Саша стал рассказывать про то, как они с друзьями на футболе забили три гола; Лёшка стал кормить пирогом свою деревянную игрушечную машинку; Аня сидела спокойно, слушала, иногда задавала вопросы — из тех, что сразу показывали, что она в своём двенадцатилетнем возрасте уже прочла больше книг, чем многие первокурсники.

Клыков — дома, за столом — был другой. Он шутил. Редко, сухо, но шутил — и каждый раз дети смеялись не потому, что было обязательно, а потому что действительно было смешно. Он спорил с Варварой — шутливо, без острот, а в том духе, в котором спорят супруги, у которых за плечами двадцать с лишним лет одних и тех же разговоров.

Варвара задавала Максу вопросы по делу. Где рос. Что за университет. Какие книги читал в детстве. Какие любимые. Чем родители занимаются (вернее, занимались — тут Макс запнулся, и Варвара поняла, и не стала развивать). Про Арию спрашивала тоже: как познакомились (обе вдвоём, по очереди, по правде, без смягчений), что из пройденного запомнилось больше всего (Макс сказал — ночь в бункере после похищения с бала; Ария сказала — первый день в участке, когда Макса привели в наручниках, и он не мог объяснить Лайонхарту, что он такое). Варвара слушала.

И где-то к середине второго блюда, когда Макс объяснял детям, что такое «параллельные вселенные» через «представьте, что у вас за дверью — не коридор, а совсем другой дом», Лёшка вдруг спросил:

— А у вас хвоста нет, правда?

Он спросил это совершенно тихо, как будто подсмотрев ответ, и теперь хотел убедиться лично.

— Правда, — сказал Макс.

— Никакого?

— Никакого. Вот тут, — Макс показал на свою спину, — позвоночник кончается. И всё.

— Ой.

— Ой, — сказал Лёшка.

Он задумался. Долго. Секунд пять. Потом посмотрел на Макса прямо, с той детской серьёзностью, с которой задают самые важные вопросы на свете:

— А как вы тогда показываете, что вам хорошо?

Макс посмотрел на Лёшку.

Потом посмотрел на Варвару. Потом на Клыкова. Потом на Арию.

Они все смотрели на него — и все ждали ответа.

— Лицом, — сказал Макс.

— Лицом?

— Да. У нас на лице много маленьких мышц. Они меняют выражение. По тому, как оно меняется, можно понять, что я чувствую.

— Покажи.

— Сейчас.

Макс откинулся чуть-чуть. Подумал. Начал с лёгкого.

— Вот, — он слегка поднял брови, расслабил уголки губ вверх, — это «мне хорошо». Рад.

Дети уставились. Аня прищурилась. Саша сначала не понял, потом понял. Лёшка открыл рот.

— А так, — Макс чуть нахмурился, свёл брови, опустил уголки губ, — это «мне неприятно». Сержусь или грущу.

— А разница?

— Между сержусь и грущу — в глазах. Сержусь — глаза напряжены, вот так. Грущу — глаза мягче, как будто устал. — Макс показал оба варианта.

— Ой, — сказал Лёшка.

— А так, — Макс приподнял одну бровь, другую оставил на месте, — это «не уверен».

— Одну? — переспросил Саша. — Только одну?

— Да. Это называется — поднять бровь.

— Одну?

— Одну.

— А как?

— Смотрите. — Макс поднял ещё раз, медленнее. — Один мускул над бровью сокращается больше, чем другой. У нас у каждого есть натренированные стороны. У меня, например, правая поднимается лучше.

Три пары глаз смотрели, не мигая.

— Ух ты, — сказал Лёшка. — Я тоже хочу.

— Попробуй.

Лёшка попробовал. Попробовал всерьёз: приподнял мордочку, зажмурился с одной стороны, скосил глаз. Получилось нечто среднее между «пукание» и «попало в глаз». Не бровь.

— Это не то, — сказал Саша.

— Я стараюсь.

— У тебя шерсть мешает. У нас над глазом всегда шерсть. Там не бровь, а мех.

— А у людей меха нет?

— Есть, — сказал Макс. — Только тонкий. И он двигается независимо.

— Ого.

Саша попробовал. Получилось не лучше: у него зашевелился сразу весь лоб, а глаз один закрылся совсем, другой — остался открытым. Почти подмигивание, но без смысла.

— Неправильно, — сказал Лёшка.

— Ты сам неправильно.

— Я хоть пробовал.

— Я тоже пробовал.

— У тебя получилось подмигивание.

— А это то же самое?

— Нет, — вмешалась Аня.

Она сказала это тихо. И — пока ещё никто не увидел, что именно она собиралась сделать, — подняла правую бровь.

Именно. Одну. Идеально.

Её бровь приподнялась на сантиметр, чуть повернулась в сторону, застыла — и в этом лице, в котором обычно читалось спокойное детское внимание, вдруг проступило выражение, которого никто из сидящих за столом никогда не видел у этой девочки, у этих детей, у этой породы, в этом доме.

Это было человеческое выражение.

«Я вас слушаю, и мне интересно, но я ещё не убеждена».

Аня держала его примерно секунду.

За столом стало тихо.

Клыков — не глядя, потому что он в этот момент тянулся за хлебом, — уронил вилку.

Вилка упала на пол с маленьким металлическим звуком.

Никто не пошевелился.

Аня, удерживая бровь, перевела взгляд с Макса на отца.

Клыков смотрел на дочь.

Смотрел он долго. Секунд пять. Может быть, семь. Его выражение — то самое волчье, обычно непроницаемое — сделалось в эти семь секунд чем-то, для чего у Макса не было готового слова. Это было не удивление. Не гордость. Не радость. Это было — узнавание. Как будто Клыков всю жизнь пытался понять, что такое эта загадочная «поднятая бровь», о которой иногда читал в книгах и видел в переводных фильмах, и только сейчас, через родную двенадцатилетнюю дочь, увидел её у себя дома.

Аня опустила бровь.

— Пап.

— Да.

— Ты вилку уронил.

— Я знаю.

Он наклонился. Поднял. Положил на край тарелки. Сказал, не глядя:

— Аня.

— Да.

— Ещё раз сделаешь?

Аня сделала ещё раз. Медленнее, со старанием. Бровь поднялась, задержалась, опустилась.

Клыков тихо выдохнул.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо.

— Пап, а у тебя так получается?

— Нет.

— А у мамы?

— Нет.

— А почему у меня получилось?

Клыков посмотрел на Варвару. Варвара смотрела на дочь — с тем особым учительским вниманием, которым учитель смотрит на ученика, открывшего в решении задачи путь, который не был описан в учебнике.

— Потому что ты, — сказала Варвара, — научилась чему-то новому. Это редкость для взрослого, но норма для ребёнка. Это значит, ты — внимательная.

— А Саша с Лёшкой — не внимательные?

— Саша с Лёшкой ещё успеют научиться. Не всему сразу. И не все сразу одному и тому же.

— Мама, — сказал Саша, — а я могу…

Он попробовал ещё раз. Получилось не подмигивание, а подмигивание наоборот: оба глаза прищурились, но один — сильнее. Тоже не бровь. Но уже ближе.

— Продолжай тренироваться, — сказала Варвара. — Зеркало в ванной. Занимайся по десять минут в день.

— А я? — спросил Лёшка.

— А ты — следующий.

— А если у меня не получится?

— Получится. Когда-нибудь. Или не получится, и это тоже нормально. Посмотри, у мамы не получается, у папы не получается, а мы живём.

— Но у Ани получилось.

— У Ани получилось. — Варвара посмотрела на дочь ещё раз. Потом — коротко, быстро, — на Макса. — Спасибо, Макс.

— За что?

— За то, что показали. У нас дома это будут обсуждать неделю. Может, две. Аня у нас обычно учит чему-то новому младших, а сегодня — впервые — ей было у кого учиться самой.

После ужина Варвара налила всем чай. Макс — крепкий, без сахара. Ария — с лимоном. Клыков — чёрный, с ложечкой мёда. Варвара — зелёный. Дети — какао: большое для Саши, среднее для Ани, маленькое для Лёшки.

— На террасу, — сказала Варвара. — Там сейчас хорошо.

Терраса была открытая, но с навесом. На ней стояли два плетёных кресла и небольшой диван. За террасой — двор, яблоня, качели. Было уже темно. Над домом горел жёлтый фонарь. В его свете у яблони стоял столбик пара — видимо, кто-то из соседей рядом что-то варил, и пар шёл по воздуху через забор.

Ария с Варварой пошли на кухню — мыть посуду. Ария не предлагала, Варвара не просила. Они просто встали и пошли. Ария несла свою тарелку и тарелку Макса. Варвара несла остальные. На кухне они включили воду, и оттуда — через открытую дверь — потом доносились их голоса: Варвара что-то рассказывала, Ария задавала вопросы, иногда смеялась — редко, но по-настоящему. Такой смех у Арии бывал, кажется, только в детстве и с теми, кого она считала своим человеком.

Дети в это время забрались в свою комнату наверху — там, по маминому приказу, им надо было почитать полчаса. Макс слышал, как они спорят: «Я тебе уже читал», «Нет, не читал», «Ну тогда ты читай». Саша, судя по тону, победил.

На террасе остались Клыков и Макс.

Макс стоял у перил, держал в руках свою кружку. Клыков — сидел в плетёном кресле, одной лапой держа свой чай, другой — задумчиво поглаживая подлокотник.

Наступила тишина.

Не неловкая. Обыкновенная. Такая, какая бывает у людей, которым уже многое вместе пройдено, и которые знают, что не обязаны каждую секунду чем-то её заполнять.

— Хорошо у вас, — сказал Макс наконец.

— Хорошо, — сказал Клыков.

— Давно дом?

— Двадцать один год. С Варей мы тогда поженились. Дом построили с её отцом. Он плотник был, сейчас уже нет его. Все доски вот эти, — Клыков кивнул на обшивку стены, — его работы. Каждую третью он подписал снизу, мелкими буквами, чтобы мы помнили.

— Двадцать один год.

— Да.

Пауза.

— Рик, — сказал Макс.

— Что?

— Можно я вас так буду называть, когда не на службе?

Клыков поставил кружку на столик. Посмотрел на Макса. Долго. Секунды четыре.

— Можно.

— Спасибо.

— Соколов.

— Да.

— На службе — Клыков.

— Понял.

— Вот и хорошо.

Они снова помолчали.

А потом Клыков встал. Подошёл. Остановился рядом с Максом у перил. И — не глядя на него, продолжая смотреть в темноту двора, — хлопнул его один раз по плечу. Тяжёлой лапой. Не сильно. Не слабо. Один раз, уверенно.

И убрал лапу.

Они стояли рядом ещё минуту. Смотрели на яблоню, в которой уже не было яблок, но ветки которой ещё помнили, как когда-то их было много. Потом Клыков снова сел. Потом Макс тоже сел. Потом они допили чай.

Что произошло в этот момент — в терминах протоколов и отчётов — описать было нельзя. Это был один хлопок по плечу, продолжительностью примерно полторы секунды. Но по меркам Клыкова, который за последние тридцать лет, по самой осторожной оценке, обнимал по-настоящему, может быть, трёх зверей (не считая жены и детей, — это другое), этот один хлопок равнялся тому, что другой на его месте — обнял бы, заплакал, достал из кармана фамильные часы и положил бы Максу в ладонь.

У Клыкова фамильных часов не было.

Но если бы были, Макс бы их — после этого хлопка — получил.

К такси они вышли в половине одиннадцатого.

Варвара обняла Арию первой. Потом — Макса. Её объятие было крепким, коротким, не сентиментальным, но от него в Максе осталось ощущение человека, которого оценили и приняли, и больше никаких доказательств не требуется.

— Приходите, — сказала она. — Через две недели. Я буду готовить уже меньше. Я уже кое-что знаю.

— Придём, — сказал Макс.

Дети стояли на крыльце. Саша махал. Лёшка держал маму за руку и смотрел. Аня — стояла, не двигаясь, и смотрела на Макса. Перед самым прощанием, когда Макс уже спускался с крыльца, она — одна — медленно подняла правую бровь.

Держала ровно секунду.

Потом опустила.

Попрощалась.

Макс поднял в ответ свою. Аня улыбнулась. Это был их приватный знак — на сегодня, и на будущее.

Клыков проводил их до такси. Обнялся с Арией коротко. Максу — протянул лапу. Ещё раз — только лапу, пожатие.

— Соколов.

— Да.

— Спасибо.

— Вам спасибо.

— В понедельник на работу.

— В понедельник на работу.

— Всё.

Они сели в такси. Таксист — старый ёж в кепочке — молча тронул машину. Макс повернулся, посмотрел назад. На крыльце стояла вся семья: Клыков, Варвара, Саша с Лёшкой, Аня чуть впереди — смотрела вслед. Фонарь над крыльцом ещё горел. В его свете они казались вырезанными из тёплого картона — уютные, родные, не совсем реальные.

Макс повернулся обратно.

Ария сидела рядом. Смотрела перед собой. В машине было темно.

И — не глядя, не говоря ни слова, не делая никакого другого жеста — она протянула свою лапу и нашла его руку.

Нашла с первой попытки. В темноте. Без оглядки.

Макс сжал в ответ.

Они ехали молча.

За окном бежала Саванна — сначала окраина, потом ближе к центру, потом уже знакомые улицы. Ёж-таксист вёл спокойно, не торопился. По стеклу бежали огни реклам и фонарей.

Ария, не поворачивая головы:

— Макс.

— Да.

— Мы у него будем. Ещё.

— Я знаю.

— Много раз.

— Я знаю.

Больше они не говорили. Рука была в руке.

Дома было привычно тепло.

Макс включил лампу в прихожей. Скинул ботинки. Ария — тоже. Из кухни донёсся лёгкий звук батареи — к декабрю их включили ещё не везде, но у них батарея уже потягивалась, готовилась к зиме.

На полке в кухне стояли три кружки: две белые (старая со сколом и новая) и одна синяя («Лучший примат»). На холодильнике висели три бумаги: «Правила похода в „Хорошее место“», «Здоров. Определённо. Наверное.», «Правила самостоятельной стрижки в „Локоне и лапе“».

Ария подошла к холодильнику. Достала из ящика чистый лист. Положила на стол. Взяла ручку.

— Сейчас будет четвёртый, — сказал Макс.

— Будет.

Она написала заголовок — крупными печатными, с подчёркиванием:

«ПРАВИЛА УЖИНА У КЛЫКОВЫХ»

Ниже, нумерацией:

1. Есть всё, что предложат. Даже если это одной семьёй не съесть.

Подумала. Добавила:

2. Не поднимать бровь дольше секунды. Реакция непредсказуема.

Подумала ещё.

3. Если Клыков похлопал по плечу — не переспрашивать. Он уже сказал всё.

Отложила ручку. Прилепила магнитиком — рядом с остальными тремя.

Отступила. Посмотрела.

— Четыре, — сказала. — Симметрично. Хорошо смотрится.

— Красиво.

— Жизнь здесь пишется по частям, — сказала она. — Маленькими. Почти не замечаешь, как становится твоей.

Макс подошёл, обнял её сзади — одна рука через плечо, другая вокруг талии. Она прислонилась.

Они стояли так минуту.

Потом Ария выдохнула.

— Макс.

— Да.

— У меня завтра с утра — разговор с Лайонхартом.

— О чём?

Она помолчала.

— Хромого Бена, — сказала она наконец, — видели в Тундратауне. На прошлой неделе. Сам не показался, но знак оставил — на старом месте встречи, которое мы засекли после арестов. Значит, вернулся. Значит, скоро будут новости.

— Какие?

— Ещё не знаю. Но, Макс.

— Да.

— Спокойное время, которое у нас было последние три месяца, — оно заканчивается. Ты это чувствуешь?

Макс подумал.

— Чувствую.

— Вот и хорошо.

— «Хорошо» — это странное слово в этой ситуации.

— Это не про ситуацию. Это про то, что мы оба чувствуем одно и то же. Значит, пойдём дальше вместе.

— Вместе.

— Пошли спать.

На полке остались три кружки. На холодильнике — четыре бумаги. В прихожей на коврике сидел Герберт Франклин Третий — он сегодня почему-то решил остаться с хозяевами, а не возвращаться на батарею. Сидел аккуратно, с хвостом, обёрнутым вокруг лап. Приветствовал.

Макс положил ему корочку. Ария — маленький кусочек сыра, который незаметно отщипнула с тарелки.

— Спокойной ночи, Ваше Величество, — сказал Макс.

Герберт принял подношение, потом ещё одно — от Арии, — и удалился в сторону прихожей. Хвост за ним двинулся с достоинством утаиваемой государственной тайны.

Глава 7. Зелёная кружка возвращается.

Домашний телефон у них стоял в прихожей, на тумбочке, рядом с вазой из-под цветов, которых давно не было. Аппарат был старый — бежевый, с диском, с прямым шнуром, с ручкой, отполированной до блеска тремя поколениями жильцов. Звонил он редко. Так редко, что, когда он зазвонил в четверг в половине третьего, Макс сначала не сообразил, что это вообще его звук.

Звук был резкий, настойчивый, с легчайшим металлическим дребезгом внутри корпуса. Макс сидел на кухне, читал газету (что-то про зимнюю уборку улиц и новое расписание трамваев), и поднял голову, как поднимают голову звери, услышавшие далёкий выстрел.

Подошёл. Снял трубку.

— Алло.

— Макс.

Он замер.

Ему понадобилась половина секунды, чтобы узнать голос. Голос был тот же и не тот. Тот — по тембру, по темпу, по чуть протяжному «с» на конце слова. Не тот — по тону: в нём не было ни обычного кошачьего сарказма, ни той особой интонации «целуй меня», которую он помнил из самых первых дней. Голос был спокойный. Ровный. Из тех голосов, какими говорят в два часа ночи, когда все аргументы уже произнесены и остались только факты.

— Лина.

— Ага.

Короткая пауза. Он услышал, как на другом конце линии что-то скрипнуло — ножка стула? половица? — и снова стало тихо. Потом:

— Я приеду в пятницу. Поезд в семь вечера. С вокзала. Встретишь?

Макс посмотрел на стену над телефоном, где висела открытка с рыбками (кем-то подаренная, неясно кем). Рыбки смотрели на него безучастно. В голове у него пронеслось сразу всё: два месяца, которые были между её отъездом и этим звонком, вечерний чай у них с Арией на двоих, пустая квартира этажом выше, куда Ария поднималась по субботам (он это однажды увидел случайно — она мыла Линины полы, не говоря ему; он сделал вид, что не заметил), зелёная кружка, которая по утрам стояла в глубине шкафа вниз дном, чтобы не пылилась.

— Встречу, — сказал он.

— Спасибо.

— С тобой всё хорошо?

Пауза. Чуть длиннее.

— Я расскажу в пятницу, — сказала она. — Не по телефону. Хорошо?

— Хорошо.

— Ария дома?

— На смене.

— Передашь?

— Передам.

— Про зелёную кружку, — сказала она.

— Что про неё?

— Пусть достанет. И поставит правильной стороной вверх. Она по правильной стороне скучает.

— Передам.

— Пока, Макс.

— Пока.

Щелчок. Длинный гудок. Он постоял несколько секунд с трубкой в руке, потом положил её на рычаг — аккуратно, двумя пальцами, будто трубка была не пластмассовая, а хрустальная.

Пошёл на кухню. Сел за стол.

Газета лежала там же, где он её оставил. На той же открытой полосе — расписание трамваев. Почему-то это теперь показалось ему невозможно важным. Он прочитал расписание от начала до конца. Маршрут семь до «Оазиса» идёт по субботам раз в двадцать минут. Маршрут двенадцать — через Каштановую — раз в пятнадцать. Маршрут двадцать три — от вокзала в центр — раз в десять.

Раз в десять.

Он закрыл газету. Потом снова открыл. Потом закрыл окончательно.

Встал, подошёл к шкафу над раковиной. Открыл. На верхней полке, в глубине, за сахарницей, стояла зелёная кружка. Вверх дном. Макс снял её — осторожно, обеими руками, — протёр рукавом свитера, поставил в общий ряд. Три кружки стояли на полке: белая со сколом (Арии), новая белая, синяя «Лучший примат». Он поставил зелёную между старой белой и новой.

Получилось четыре кружки.

Это были не просто четыре кружки. Это было четыре места за столом. Четыре зубных щётки в стакане в ванной (не хватало одной — зелёной, которая сейчас, вероятно, лежала в чьей-то сумке в Козоводске). Четыре пары тапок в прихожей. Четыре чашки чая по вечерам, если все дома.

Макс сел обратно за стол.

— Она возвращается, — сказал он вслух, сам себе.

Слова повисли в воздухе кухни. Трещина-Австралия на потолке (в главе 2 она ничем не была знаменита; теперь, в декабре, она слегка удлинилась — полуостров Кейп-Йорк подрос примерно на полсантиметра) приняла это к сведению без комментариев.

Ария пришла со смены в пять. В форме — не успела переодеться, зашла только сбросить сапоги. На плечах — снег, на воротнике — снег, на фуражке — снег. Декабрь в этом году был тяжёлый: всю неделю сыпало, и город ещё не привык.

— Привет, — сказал Макс.

— Привет. — Она отряхнулась. Снег посыпался ей с плеч, маленькими хлопьями, на коврик в прихожей. — Я на десять минут. В участке заседание. Просто переодеться.

— Ария.

— Да?

— Лина звонила.

Она замерла на полшаге. Фуражка в её руке приостановилась. Ария медленно повернулась к нему.

— Когда?

— В полтретьего.

— Что сказала?

— Приезжает в пятницу. В семь вечера. Просила встретить.

Ария смотрела на него. Долго. Секунды четыре. Лицо у неё было ровное, без движения — но левое ухо дёрнулось. Один раз.

— Хорошо, — сказала она.

— Хорошо?

— Хорошо, — повторила она. — Это всё, что ты сказал?

— Она ещё просила достать зелёную кружку.

— И?

— Я достал.

Ария посмотрела мимо него, на кухню, на полку над раковиной. Четыре кружки стояли в ряд. Зелёная — третья слева. Ария посмотрела на них долго. Потом перевела взгляд обратно на Макса.

— Правильно поставил.

— Она сказала «правильной стороной вверх».

— Правильно.

— Ты это знала?

— Я проверяла по субботам, — сказала Ария. — Чтобы она не пылилась. Вверх дном, в глубине, за сахарницей.

— Я так и взял.

— Значит, всё хорошо. Мне пора.

Она надела фуражку — медленно, не торопясь, как надевают её, когда хочется задержаться в прихожей ещё на минуту, но по протоколу нельзя. Поправила воротник. Пуговица на горле, та самая, которую она забывала застёгивать, была застёгнута — значит, прямо на смену.

— Макс.

— Да.

— Она сказала, почему?

— Нет. Сказала, расскажет в пятницу.

Ария кивнула. Постояла ещё секунду. Потом, не оборачиваясь:

— Я рада.

И ушла.

Дверь закрылась. На коврике остались следы снега и маленькая лужица от её правого сапога. Макс не стал её вытирать — просто стоял и смотрел на входную дверь, за которой уже слышно было, как Ария спускается по лестнице: быстро, через ступеньку, как всегда, когда она опаздывала.

Два дня ожидания — это особое время.

Пятница ещё не наступила, а уже началась. В квартире что-то незаметно изменилось. Макс сначала не мог понять, что именно. Потом дошло: Ария стала больше двигаться. Не нервничала — этого за ней не водилось, — но двигалась. Переставила с полки в прихожей пару книг, которых там накопилось («Линины, она их забыла — надо, чтобы не мешали, пусть на столе»). Вымыла окно на кухне — изнутри и снаружи, в декабре, залезая на подоконник, в носках. Переложила одеяла в шкафу. Постирала полотенце, которое вообще-то не было грязным, но «на всякий случай».

— Ты её не на парад встречаешь, — сказал Макс в четверг вечером.

— Я её не встречаю. Я убираюсь.

— Ты убирала на прошлой неделе.

— Было пыльно.

— Сейчас уже не пыльно.

— Сейчас — чисто. Это разные вещи.

Она стояла на табуретке у окна и протирала верхний переплёт. В носках. Левое ухо у неё дёргалось чаще обычного — из чего Макс делал вывод, что на самом деле она, конечно, нервничала, просто очень хорошо маскировалась.

Он этого не сказал. Он просто сел за стол и налил ей чая.

— Когда закончишь, — сказал он, — чай на столе.

— Спасибо.

Она закончила через двадцать минут. Спустилась с табуретки, села, обхватила кружку. Свою, белую со сколом. Отпила.

— Макс.

— Да.

— Я не знаю, как с ней теперь.

— С Линой?

— Да. Она была тут, потом не была два месяца, теперь будет снова. Это не то же самое, что было. И не то, что без неё. Это что-то третье, и я не знаю, как это.

Макс подумал.

— Как с ней было до отъезда?

— До отъезда мы были три. Вместе. Она там, на диване, я тут, ты в середине. Схема работала.

— А теперь?

— А теперь схема — два месяца — была на двоих. И она тоже работала. И мне немного страшно, что придётся заново собирать схему на троих. А вдруг не соберётся.

Макс допил свой чай. Посмотрел на полку с четырьмя кружками.

— Соберётся, — сказал он. — Не сразу. Но соберётся.

— Почему ты так уверен?

— Потому что кружки уже в ряд встали. Это полдела.

Ария посмотрела на него. Потом — уголок её рта дрогнул. Не улыбка. Намёк на возможность улыбки.

— Физик, — сказала она.

— Физик.

— У тебя всё через вещи объясняется.

— У физиков всё через вещи и объясняется. Вещи — это то, что можно пощупать. Чувства — это производное.

— Это очень мужской подход.

— Я и есть мужской.

— Заметно.

Она допила чай. Ушла в спальню — лечь раньше обычного. В четверг вечером она обычно засыпала около одиннадцати. Сегодня было девять пятьдесят.

Макс посидел ещё немного на кухне. Потом тоже пошёл.

Пятница, семь вечера. Вокзал.

Анималийский центральный вокзал Макс знал хорошо — не по пассажирским делам, а по курьерским. Здесь у него был один из постоянных маршрутов — доставка бутербродов в буфет первого класса, куда ходила преимущественно ворчливая публика из дальних поездов. Вокзал был старый, двухэтажный, с высокими потолками и медными люстрами, которые не меняли, кажется, с открытия линии.

Сегодня здесь было многолюдно. Декабрь — сезон. Приезжие с чемоданами, встречающие с букетами (несмотря на зиму — кому-то привозили цветы), носильщики-ежи с тележками, деловитый шум прибывающих и отбывающих. Над табло, где мигали номера платформ, висел запах мокрого пальто, парфюма и жареной картошки из привокзального буфета.

Макс приехал за четверть часа. Постоял у табло. Нашёл нужную строчку: «Козоводск — Анималия, прибытие 19:04, платформа 3».

Ария приехала через пять минут. Она сегодня — первый раз за неделю — была не в форме. Джинсы, серый свитер, длинное тёмно-синее пальто, которое Макс видел на ней раньше только один или два раза. В волосах — крошечная снежинка, которую она не заметила. Он её не стал смахивать.

— Поезд через десять минут, — сказала она, глядя на табло.

— Да.

Молчание. Не неловкое — обыкновенное. Они стояли у колонны, у самого выхода на третью платформу. Мимо них шли люди. Макс подумал, что ни разу в жизни не встречал никого с поезда — это было ощущение новое, не похожее ни на что.

— Волнуешься? — спросил он.

— Нет, — сказала Ария.

Пауза.

— Немного, — добавила она.

Динамик над головой щёлкнул. Голос диктора — тот особый вокзальный голос, который существует только на вокзалах и больше нигде, — объявил: «Внимание. Скорый поезд номер девяносто восемь, сообщение „Козоводск — Анималия“, прибывает на третью платформу. Повторяю. Скорый поезд номер девяносто восемь...»

Третья платформа была в двадцати шагах. Они двинулись.

Поезд подошёл — не с лязгом, а с тем мягким длинным вздохом, с которым старые пассажирские поезда останавливаются у перрона. Дверцы вагонов распахнулись. Начали выходить пассажиры: сначала носильщики с чемоданами, потом семейные с детьми, потом одиночки, потом кто-то в тёплых шапках с ушами, потом молодая пара — он и она, оба в одинаковых шарфах, потом ещё и ещё. Макс вглядывался в лица. Ария стояла рядом, не шелохнувшись.

А потом из четвёртого вагона вышла Лина.

Она была худее, чем он помнил. Не сильно — на килограмм или два, на ту незаметную разницу, которая видна только тем, кто знал человека до. На ней было тёмно-коричневое пальто, которого Макс раньше не видел (видимо, купила или позаимствовала там, в Козоводске — местного производства, добротное, чуть тяжеловатое), серый шарф, обёрнутый дважды вокруг шеи, и тёплая вязаная шапочка с помпоном, сбитым набок. В одной лапе — небольшой чемодан. В другой — бумажный пакет, свёрнутый в трубочку сверху.

Она остановилась на платформе, огляделась. Увидела их.

И пошла.

Не быстро — не бежала, не торопилась. Просто пошла ровным шагом. На последних пяти метрах Макс заметил: глаза у неё блестят. Не слезами — просто блестят. Как блестит стекло, на которое попадает боковой свет.

Она подошла, поставила чемодан.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — сказал Макс.

— Привет, — сказала Ария.

Они стояли в круге трёх, и никто не знал, кто должен сделать первый шаг. Макс уже протянул руку — начать с рукопожатия, потому что ничего другого не умел, — но Лина опередила. Она шагнула вперёд, обняла его, коротко, крепко, без сентиментальности. Потом отпустила. Обернулась к Арии.

Ария секунду помедлила. Потом обняла её тоже — тоже коротко, тоже крепко, — и когда отпустила, ушам Макса было видно: левое ухо у Арии двинулось не один раз, а два.

— Ну вот, — сказала Лина. — Я приехала.

— Вижу, — сказала Ария. — Чемодан большой?

— Не очень.

— Макс понесёт.

— Я понесу сама.

— Макс понесёт.

— Ария, я не инвалид. Я ехала в поезде, а не шла в горы.

— Макс понесёт. У него неделя была лёгкая. Пусть поработает.

Лина посмотрела на Макса. Макс пожал плечами и взял чемодан.

— У меня была, вообще-то, обычная неделя, — сказал он.

— Значит, пусть будет тяжёлая, — сказала Ария.

И они пошли к выходу.

В такси было тепло. Водитель — старый такспроф из породы черепах — молча включил тепловой вентилятор, не спросил про чаевые, не начал светский разговор. Такие черепахи на такси встречались редко, но существовали.

Лина сидела посередине, между Максом и Арией. Она сняла пальто, положила на колени. Под пальто — простой тёмно-красный свитер, который Макс помнил ещё с прошлого года. Домашний.

Молчали. Долго. Минут десять. Мимо окна проплывал вечерний снег, фонари, редкие машины. Лина смотрела в окно. Ария — тоже в окно, только в другое. Макс смотрел на обеих, потом тоже стал смотреть в окно, потому что не смотреть ни на кого было легче, чем смотреть на кого-то одного.

Потом Лина, не поворачиваясь:

— Город не изменился.

— Немного снега прибавилось, — сказал Макс.

— Немного.

Молчание.

— Кленовая не изменилась?

— Нет.

— Герберт?

— Герберт на батарее. Всё как было.

— Хорошо.

Молчание снова. Потом, неожиданно:

— Я привезла мёд.

— Мёд? — спросил Макс.

— От мамы. В банке. Завёрнут в газету, чтобы не разбилось. Там в пакете.

— Газета какая?

— «Козоводская правда» за позапрошлый вторник. Мама читает её по четвергам. К среде уже использует вместо упаковочной бумаги.

— Логично.

— У нас дома всё логично. На всё есть система. Мама — это очень организованная кошка.

Макс не знал, как правильно реагировать. Он никогда не слышал от Лины про её маму раньше — ни слова. В шпаргалке его памяти стояло одно: «пирожки с капустой из картонного теста» из какой-то ночной беседы, про которую Ария однажды упомянула мельком. Больше ничего.

Лина, видимо, это прочитала в его молчании. Она сказала, теперь уже глядя на него:

— Потом расскажу. Не по дороге. Дома.

— Хорошо.

Такси свернуло с Каштановой в переулок. Ещё пять минут — и они у подъезда.

Герберт Франклин Третий сидел на ступеньке, между первым и вторым этажом.

Сидел с достоинством старого швейцара, которого никто не нанимал, но которого все уважают. Хвост обёрнут вокруг лап. Нос приподнят ровно на тот угол, с которого удобнее всего анализировать входящих. Макс никогда не мог понять, откуда Герберт узнаёт, когда возвращаются хозяева, — он не видел движения в подъезде, не слышал голосов с улицы, и вообще, строго говоря, не должен был знать расписания. Но знал.

Увидев троицу на лестнице, Герберт сделал то, чего за ним раньше не замечалось. Он повернул голову в сторону Лины. Посмотрел долгим взглядом. Потом — не сдвигаясь с места — дёрнул хвостом. Один раз.

Лина остановилась на ступеньке.

— Здравствуй, Герберт, — сказала она.

Герберт посмотрел ещё раз. Моргнул. Пошевелил усом.

— Обиделся, — сказала Лина.

— На что? — спросил Макс.

— На меня. За два месяца. Крысы долго помнят.

— Это не крыса, а герцог.

— Герцоги обиды помнят дольше всех.

Она достала из пакета маленький кусочек чего-то — не хлеб, а что-то круглое, желтоватое. Присмотревшись, Макс понял: это был кусок сыра. Настоящего козоводского сыра — твёрдого, с солью, из тех, что изготавливают в молочных артелях и продают на рынке. Лина присела на корточки, положила сыр на ступеньку в метре от Герберта.

— Извини, — сказала она. — Я уезжала не от тебя. Я уезжала по делам. Я вернулась.

Герберт смотрел на сыр. На Лину. Снова на сыр.

Потом медленно встал, обошёл сыр, обнюхал его, взял и удалился в ту сторону лестницы, где у него была щель за батареей. Ни спасибо, ни признания. Но взял. Это было важно. Он не отказался.

— Принял, — сказала Лина, поднимаясь.

— Это уже много, — сказал Макс.

— Я знаю. Герберт — сложный клиент.

Ария, до этого молчавшая, сказала:

— Хороший ход, кстати.

— Сыром?

— Сыром. Правильный подарок. Универсальная валюта у грызунов.

— Я всё-таки немного знаю, с кем живу.

— Жила, — поправила Ария.

— Жила и буду жить, — сказала Лина. — Я не просто в гости.

Ария остановилась на полшаге. Повернулась.

— А.

— А что «а»?

— Ничего. Я думала...

— Ты думала, я приехала забрать вещи и уехать?

— Не совсем. Я думала, на время.

— Ария. Я приехала домой.

Пауза. Короткая.

— Хорошо, — сказала Ария. — Тогда — добро пожаловать.

— Спасибо.

Они вошли в квартиру.

Квартира была та же.

И — не та.

Лина сняла пальто, повесила на крючок у двери — на своё старое место, между Ариной курткой и Максиной. Крючок был пустой уже два месяца; теперь на нём снова висело тёмно-коричневое пальто с козоводской шерстью. Разулась. На ногах — красные домашние носки, которые она, видимо, купила в дороге: Макс таких у неё раньше не помнил. Ария мельком на них посмотрела, но ничего не сказала.

Лина прошла в гостиную. Огляделась. Диван был там же. Стол был там же. Кресло, из которого она за два месяца до отъезда имела привычку свешивать хвост, — там же. Плед, которым она укрывалась, — аккуратно сложенный на подлокотнике.

Она обошла комнату. Проверила рукой подлокотник дивана. Посмотрела на полку с книгами. Заглянула на кухню.

Четыре кружки стояли в ряд на полке над раковиной.

Лина подошла. Сняла зелёную. Повертела в лапах.

— Правильно, — сказала она.

— Что правильно? — спросил Макс.

— Правильной стороной вверх. Я говорила.

— Я достал как сказала.

— Спасибо.

Она налила в зелёную кружку воды из-под крана — не чая, просто воды, — отпила. Постояла. Поставила обратно.

— Дома, — сказала она. Тихо. Скорее самой себе, чем кому-то из них.

Макс переглянулся с Арией. Ария едва заметно кивнула — что-то между «я вижу» и «всё правильно».

— Лина, — сказала Ария. — Ужин?

— Да.

— Я сегодня ничего не готовила. У нас есть хлеб, сыр, яйца, куриный бульон в банке, и то, что ты привезла.

— Сыр. Мёд. Банка варенья.

— Какого?

— Вишнёвого. Мама варила летом.

— Тогда — яичница с сыром, хлеб с мёдом, чай с вареньем.

— Простой ужин.

— Зато ничем не придуманный.

— Это лучший.

Ужинать сели втроём. Ария, как всегда, разложила приборы: вилка слева, нож справа, ложка под чай отдельно. Лина, отвыкшая за два месяца, удивилась:

— У тебя всё по-прежнему по линейке.

— У меня всё всегда по линейке.

— В Козоводске у меня было проще.

— В Козоводске у вас свои порядки.

— Совершенно верно.

Ели медленно, с паузами. Разговор шёл неровный — то длинные молчания, то короткие обмены. Лина сначала рассказывала мало: про поезд (в купе ехала барсучиха с тремя детьми — не выспалась), про вокзал в Козоводске (убрали старый памятник и поставили новый, никому не нравится), про город в целом («всё там меньше, чем я помнила»).

Только к концу ужина, когда она уже отпила второй чашки чая с вареньем, она сказала:

— Меня взяли в театр.

Макс, уже евший третий кусок хлеба с мёдом, остановил лапу на полпути.

— Что?

— В местный театр. В Козоводске. Маленький, на восемь актёров. Камерная сцена. Ставили «Чайку» и пьесу местного автора. Я играла две роли.

— Какие?

— В «Чайке» — горничную, без имени, в двух сценах. В местной пьесе — младшую сестру, главную второстепенную. Там сюжет был про зиму и про то, как все боятся перемен. Я её полюбила.

Ария смотрела на неё внимательно. Молча.

— Меня хвалили, — продолжила Лина. — Один раз — в «Козоводской правде». Рецензент написал: «Убедительна в эпизоде, обнаруживает нерастраченный темперамент». «Нерастраченный темперамент» — мне понравилось. Я его выучила наизусть.

— Это хорошая рецензия, — сказал Макс.

— Для местной газеты — хорошая. Мама вырезала и поставила в рамку.

Пауза.

— А почему уехала? — спросил Макс. — Если взяли, хвалили.

Лина посмотрела в свою кружку. Долго. Секунд двадцать. Ария и Макс ждали, не перебивая.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Честное кошачье. Не знаю, что ответить. Меня взяли. Мне платили. Мама рядом. Труппа — добрая. Режиссёр — строгий, но хороший. Всё, что должно было быть — было.

— И?

— И мне было не по себе. Каждый день. Не боль, не тоска, а — неправильное что-то. Как будто я ношу свитер на два размера больше. Не жмёт, но сваливается.

— Как будто это не твоё, — сказала Ария.

— Как будто, — согласилась Лина. — Но я не могу это доказать. Объяснить — тоже не могу. Я просто чувствовала. И через два месяца я поняла: если останусь — буду чувствовать это всегда. И это не зависит от того, сколько мне платят и как хорошо хвалят.

— Поэтому уехала.

— Поэтому уехала.

Макс подумал, подбирая слова.

— А здесь у тебя не свалится?

Лина улыбнулась — впервые за весь вечер, и это была настоящая, не вежливая улыбка.

— Здесь я ещё не знаю. Но здесь — моё. По крайней мере, мои люди.

— Мы люди?

— Физик, кошка и крыса. Почти люди.

Ария хмыкнула. Коротко, почти беззвучно.

После ужина Макс мыл посуду. Ария вытирала. Это была их схема — давно устоявшаяся, плечом к плечу, молча. Лина устроилась на диване в гостиной, поджав ноги, с пледом на коленях. Читала что-то из стопки — кажется, старый журнал, который она же и оставила два месяца назад.

— Макс, — сказала Ария тихо, у раковины.

— Да.

— Я должна ей сказать.

— Что?

— Что я убирала у неё. По субботам.

— Почему должна?

— Чтобы не было секрета. Маленького, но секрета.

— Она догадается.

— Возможно. Но я должна сказать сама.

Макс кивнул. Протянул ей мокрую тарелку.

Через десять минут, когда посуда была домыта, Ария вышла в гостиную. Села рядом с Линой на диван. Лина отложила журнал.

— Лина.

— Да.

— Я должна тебе сказать.

— Говори.

— Я к тебе ходила. Наверх. По субботам.

Пауза.

— Зачем?

— Пыль вытирала. Полы мыла раз в две недели. Проветривала. У тебя на подоконнике был сухой цветок — я его выбросила. Он уже засох. Я купила тебе новый. Стоит в кухне, слева от мойки.

Лина посмотрела на неё долго.

— Зачем? — повторила она.

— Потому что я знала, что ты вернёшься. И я хотела, чтобы, когда ты вернёшься, квартира была такой, какой ты её оставила. Не запущенной. Не чужой.

Лина смотрела на неё ещё несколько секунд. Молча. Потом потянулась, взяла Арину руку, сжала. Коротко. Отпустила.

— Спасибо.

— Не за что.

— Цветок какой?

— Алоэ. Выживает при любой погоде, не требует ухода. Подходит для тех, кто иногда уезжает в Козоводск.

Лина засмеялась. Тихо, но по-настоящему.

— Ария, — сказала она. — Ты меня с того самого прыжка в парке удивляешь, и я всё не привыкну.

— Я стараюсь.

Перед сном Макс вышел на лестничную клетку. Герберт был на своём месте — на батарее, с хвостом, обёрнутым вокруг лап. Макс присел перед ним на корточки.

— Ну как, Ваше Высочество?

Герберт не ответил. Но сыр, который Лина принесла, был съеден — крошки остались на ступеньке.

— Ты её простил?

Герберт повёл носом. Макс истолковал это как «возможно».

— Я тоже не сразу, — сказал Макс. — Но, кажется, сегодня да.

Герберт ничего не сказал. Но — Макс поклялся бы — чуть подвинулся на батарее, освободив место. Возможно, это был приглашающий жест. Возможно, просто случайность.

Макс не стал садиться. Он положил Герберту ещё одну корочку — белого хлеба, свежего, — и встал.

— Спокойной ночи.

Внутри квартиры Лина уже была в своей комнате наверху. Свет горел — она распаковывала чемодан. Ария — в спальне. На кухне горела лампа над раковиной.

На полке стояли четыре кружки: белая со сколом, белая новая, зелёная, синяя.

На холодильнике — четыре бумаги, как было. Но Макс заметил новую деталь: Лина, пока он мыл посуду, пока Ария рассказывала про алоэ, — Лина успела написать пятый лист. Он висел снизу, отдельно, на красной скрепке (где она её нашла в этом доме, Макс не понимал):

ПРАВИЛА ВОЗВРАЩЕНИЯ ЛИНЫ

1. Зелёная кружка стоит донышком вниз. Всегда.

2. Если я на диване — это моя зона. (Ария, я видела, ты меня научила. Спасибо.)

3. Герберта не надо мне перепредставлять. Мы с ним договорились.

4. Я дома.

Макс читал пункт четвёртый долго. Потом выключил свет.

Ночью снег за окном пошёл сильнее.

В квартире было тихо. Ария спала. Лина — наверху — тоже, наверное, уже спала. Макс лежал рядом с Арией и смотрел в потолок. Трещина-Австралия на своём месте. Кейп-Йорк чуть подрос с октября.

Он подумал, что с сегодняшнего дня в квартире снова трое. Плюс Герберт. Плюс пустое место на диване, которое Лина занимает не всё время, но занимает. Плюс четвёртая кружка, которая теперь не в глубине шкафа за сахарницей, а на полке, в ряду. Плюс зубная щётка зелёного цвета, вернувшаяся в стаканчик.

Геометрия изменилась. Схема на двоих, которую они с Арией собирали два месяца, теперь должна стать схемой на троих. Ария говорила — страшно, что не соберётся. Макс теперь был уверен: соберётся. Не сразу. Но соберётся.

Глава 8. Театр на Садовой.

Афиша лежала на кухонном столе всю субботу и весь воскресный день.

Большая, плотная, на жёлтой бумаге с чёрной типографской краской — такие афиши печатают в маленьких театрах, которым не по карману глянец. В верхнем левом углу — эмблема: два тополиных листа, сплетённые черенками, и над ними скромное слово «Садовая». Ниже — название: «Три сестры и зима». Пьеса Бурого. Режиссёр Бурая. Декорации Козлова. И, курсивом, внизу: «Кастинг на свободные роли — вторник, 11:00, репетиционный зал».

Лина нашла афишу в среду, у театрального подъезда на Садовой, 14. Зашла, как она объяснила вечером, «по старой привычке», — в смысле, что в любом незнакомом городе первым делом обходит театры, как другие обходят рынки. Афиша была свежая, край ещё не успел пожелтеть от сырости. Лина сняла её со стенда (это был стенд для черновых объявлений, не парадный), принесла домой, разложила на столе.

— Бурая, — сказала она в четверг утром, поставив перед собой чашку с кофе. — Это, наверное, его сестра.

— Чья? — спросила Ария, не поднимая взгляда от газеты.

— Фёдора Ивановича. Режиссёра, с которым я работала в Козоводске.

— Они родственники?

— Однофамильцы точно. Может, брат и сестра. Бурые — фамилия не редкая, но и не такая уж распространённая. Семейство бурых медведей, один умный, другая ещё умнее.

— Почему ещё умнее?

— Потому что она режиссёр в большом городе, а он в маленьком.

— Логично.

Ария перелистнула газету. Лина отпила кофе. Макс сидел напротив, молча ел яичницу, и думал, что раньше у Лины никогда не было такого утреннего тона — не утреннего-сонного, как два месяца назад, а утреннего-собранного, как у человека, который знает, что ему сегодня делать.

— Пойду во вторник, — сказала Лина.

— На пробы?

— На пробы.

— Одна?

Лина посмотрела на Макса. Помолчала. Потом, не отвечая ему прямо:

— Ария, ты во вторник утром работаешь?

— Утро — да. До десяти.

— А потом?

— Потом в одиннадцать летучка. После — свободна.

— Мне проба в одиннадцать. Можешь до? Просто подождать в зале?

— Я?

— Ты.

Ария подняла глаза от газеты.

— Я ничего не знаю о театре. Я вообще последний раз в театре была, наверное, в четырнадцать лет, со школой, и там был балет про воду.

— Тебе и не надо ничего знать. Тебе надо просто сидеть и смотреть.

— Зачем?

— Чтобы я знала, что в зале есть кто-то свой. Мне так играть легче.

Пауза.

— Хорошо, — сказала Ария. — Буду.

— И, Ария.

— Что.

— Постарайся не смотреть на режиссёра полицейским взглядом. Ей и так тяжело.

— У меня только один взгляд.

— Тогда не смотри на режиссёра вообще.

— Понятно.

Макс, дожевав яичницу, подумал, что у него тоже есть планы на вторник. Он давно обещал Клыкову посмотреть полку в гостиной — ту, что у Варвары шатается уже третий год. Варвара отдельно, по междугороднему разговорному стилю, напомнила: «Максим, не забудь, во вторник после десяти. Дрель я приготовила. Сашу я предупредила, чтобы не лез под руку. Лёшку я предупредила отдельно».

— А я во вторник к Клыковым, — сказал он. — Полка.

— Какая полка? — не поняла Лина.

— В гостиной. У Варвары. Шатается.

— Ты инженер теперь?

— Я физик. В полках я разбираюсь лучше, чем в пятимерных многообразиях.

— Физик-полочник.

— Физик-универсал.

— У нас завтра у каждого свой фронт, — сказала Ария, складывая газету. — Лина штурмует театр, Макс штурмует стену, я штурмую отчётность за ноябрь. Мирная жизнь.

— Не то слово, — сказала Лина. — Дивная.

Вторник. Без четверти одиннадцать.

Садовая улица — одна из самых тихих в центре. Узкая, вымощенная брусчаткой, с высокими старыми домами и маленькими магазинами в цоколях: шляпы, часы, переплёт книг. Театр «Садовая» стоял в середине, в доме номер четырнадцать, на втором этаже. Первый этаж занимала какая-то нотариальная контора. Вход в театр — через арку во двор, потом по металлической лестнице наверх. Вывеска — небольшая, медная, с теми же двумя тополиными листами: «Театр „Садовая“. Основан 19... году». Последняя цифра истёрлась, год не читался.

Лина поднималась первой. Ария — за ней, на полшаге. На Арии — мундир. Форменный китель, форменная рубашка, форменные брюки, форменная кобура (пустая — в театр с оружием нельзя, оставила в машине, но кобуру не сняла, потому что без неё мундир сидит криво). В левой лапе — фуражка.

— Я выгляжу нелепо, — сказала Ария, когда они дошли до второго этажа.

— Ты выглядишь впечатляюще.

— Это одно и то же.

— Нет. Нелепо — это когда на тебя смотрят с недоумением. Впечатляюще — когда с интересом. Сейчас будет второе.

— Я этого не просила.

— Никто не спрашивал.

Они вошли. Репетиционный зал был на втором этаже, по коридору налево. В коридоре стояли три раскладных стула — очередь на прослушивание. На стульях сидели: молодая лисица с нотной тетрадью, немолодая выдра в платке и высокий журавль с длинной папкой под крылом. Журавль занимал весь ряд — шея у него извивалась вдоль стены в изящном изгибе, чтобы не упираться в потолок.

Лина посмотрела на очередь. Кивнула — вежливо, по-коллегиальному, не здороваясь.

Ария осталась у входа.

— Я сяду в зале?

— Проверь, пускают ли вообще. Скажешь, что со мной.

Лина подошла к двери зала. В дверях стоял молодой олень с планшетом — помощник режиссёра, судя по виду. Оленья рубашка навыпуск, рога аккуратно подстрижены, на планшете стикер «Я.М. ассистент». При виде Арии он замер на полсекунды.

— Добрый день, — сказал он осторожно.

— Добрый, — сказала Ария. — Я со свидетельницей.

— С... кем?

— С кандидатом. — Ария кивнула на Лину. — Я посижу в зале.

— Вы полицейский?

— Да.

— Вы по какому-то делу?

— Я по дружбе.

— А почему в форме?

— Не успела переодеться.

Олень посмотрел на планшет, потом на Арию, потом на Лину, потом снова на планшет. Вид у него был такой, как будто он пытается вспомнить, есть ли в инструкциях пункт про «полицейский в зале по дружбе». Пункта, видимо, не было.

— Проходите, — сказал он наконец. — Только не в кобуре.

— Кобура пустая.

— Всё равно. Реквизит только со сцены.

— Хорошо.

Ария отстегнула ремень с кобурой, повесила на спинку одного из свободных стульев в коридоре. Без кобуры мундир действительно немного покосился, но терпимо. Она вошла в зал.

Лина постояла ещё минуту. Журавль и выдра уже заходили по очереди — первой уходила лисица. Журавль посмотрел на Лину долгим, внимательным, профессионально равнодушным взглядом, которым артисты оценивают конкурентов за три секунды: рост (чуть выше среднего среди кошачьих), осанка (ровная), лицо (подвижное), одежда (простая, но не домашняя — тёмные джинсы, серый свитер, один серебряный кулон-луна на шее). Журавль сделал вывод — какой, Лина не знала, — и отвернулся к своей папке.

Выдра — пожилая, рыжевато-коричневая, в тёплом платке — наоборот, улыбнулась.

— Первый раз? — спросила она негромко.

— В этом театре — да. Вообще — нет.

— Откуда?

— Из Козоводска.

— А, — сказала выдра. — У Бурого?

— У него.

— Он хороший. Строгий, но хороший. Я у него в тридцатом году ставилась, ещё молодая была.

— А сейчас?

— А сейчас я у его сестры. Замкнутый круг.

Лина чуть улыбнулась. Выдра — тоже. Между двумя актрисами, которые никогда до этого не встречались, мгновенно установилось то особое профессиональное родство, которое Лина в Козоводске видела в труппе и которое ей нравилось больше всего в актёрской работе.

— Как её? Бурую?

— Ирина Фёдоровна. Строже брата. Но — справедливее.

— Это хорошо или плохо?

— Для тех, кто готов работать, — хорошо. Для тех, кто пришёл покрасоваться, — плохо.

— Я готова работать.

— Тогда не волнуйтесь. Просто читайте как можете.

Лисица вышла из зала — быстро, не оборачиваясь, со спиной, напряжённой до самого хвоста. Выдра поднялась.

— Моя очередь.

— Удачи.

— И вам.

Ария сидела в третьем ряду сбоку, у прохода.

Зал был небольшой — рядов двенадцать, по обе стороны от прохода, кресла старые, обитые тёмно-красной тканью, местами потёртые до основы. Пол — деревянный, поскрипывал под ногами. Сцена — маленькая, низкая, с закрытым занавесом цвета вишни. На занавесе — выцветший рисунок двух тополиных листьев.

В первом ряду сидели двое. Один — тот самый олень с планшетом. Другой — крупная медведица в широкой серой кофте поверх тёмного платья. На шее у неё был платок. Не с рыбами — с птицами. Журавлями и цаплями, стилизованными, в чёрно-синих тонах. Она сидела, закинув одну лапу на спинку кресла перед собой, и что-то говорила помощнику вполголоса. Помощник записывал на планшет.

Ария посмотрела на медведицу. Медведица — Ирина Фёдоровна Бурая — почувствовала взгляд (актёрский инстинкт, пояснила бы Лина), обернулась, увидела Арию. Подняла брови. Сказала что-то помощнику. Помощник посмотрел на Арию, тихо ответил. Бурая кивнула.

— Простите, — сказала она, встав, пройдя к Арии по проходу. Голос у неё был низкий, грудной, с тем нерастраченным тембром, которым обладают только актрисы, отказавшиеся от сцены ради режиссуры. — Я правильно поняла — вы с кандидатом?

— Правильно.

— С какой?

— С последней. Лина.

— А, сиамская кошка. Да, у меня в списке. — Бурая постояла секунду, разглядывая Арию. — Простите за прямоту. Вы в форме — это почему?

— Не успела переодеться после смены.

— Вы полицейский?

— Офицер.

— С Линой...?

— Я живу с ней. И с Максимом. Мы вместе.

— А.

Бурая это «а» произнесла с тем особым женским пониманием, которое у всех актрис и режиссёров звучит одинаково: мгновенный мысленный перебор всех возможных отношений между двумя кошками и одним «Максимом», принятие картинки без осуждения, запись в архив.

— Понятно, — сказала она. — Тогда вам отдельное спасибо.

— За что?

— За то, что вы с ней пришли. Я люблю, когда за кандидатами кто-то стоит. Это видно и на сцене.

— Каким образом?

— Неважно. Для меня видно. — Бурая улыбнулась — коротко, профессионально. — Пожалуйста, не вставайте, когда она войдёт. Мы стараемся, чтобы никто не выдавал своей принадлежности. Спокойно.

— Хорошо.

— Спасибо.

Она вернулась к своему креслу. Ария посмотрела ей вслед и подумала, что это была первая медведица за всю её карьеру, которая не попыталась её сначала проигнорировать. Впечатление осталось хорошее.

Выдра вышла через двенадцать минут.

Лина вошла.

Зал был полупустой: Ария — в третьем ряду; Бурая и помощник — в первом; в последнем, у стены, сидела ещё одна фигура, которой Ария до этого не заметила. Высокий стройный силуэт, тёмная рубашка, длинный хвост, свисающий с подлокотника. Кошка-постановщица, которую Лина вечером упомянула вскользь.

Итого — четверо в зале. Плюс сама Лина на сцене.

Она поднялась по трём ступенькам сбоку. Остановилась в центре. Руки — вдоль тела. Смотрит в зал, не прямо, а чуть мимо — в сторону третьего ряда. Не на Арию, но Ария её видит полностью. Ария потом поняла: это актёрская техника — не ловить взгляд зрителя в упор, а касаться краем. Так держишь и внимание, и дистанцию.

— Доброе утро, — сказала Лина.

— Доброе, — ответила Бурая. — Представьтесь.

— Лина. Сиамская, — короткая пауза, — кошка. Двадцать три года. Козоводский городской театр, сезон 32–33. Две роли: горничная в «Чайке», младшая сестра в «Январе» Фёдора Бурого. В Анималии — первый раз на профессиональной сцене.

— Первый? — переспросила Бурая.

— Профессиональной — да. Непрофессиональные были, но они не считаются.

— Что читать будете?

— Что попросите.

— У меня в списке пьеса — «Три сестры и зима». Автор — Бурый.

— Мой старый режиссёр?

— Мой младший брат. Двумя годами младше, но пишет так, будто старше на десять. Читайте монолог младшей сестры из второго действия. Знаете?

— Знаю. Я в нём играла — часть.

— В «Январе»?

— Да. Брат писал «Три сестры и зиму» как развитие образов из «Января». Там младшая — та же девушка, только на три года старше.

— Вот и хорошо. Читайте.

Лина постояла ещё секунду. Потом начала.

Ария не знала монолога. Ария не читала «Трёх сестёр и зиму», не знала «Января», не видела раньше ни одной провинциальной пьесы и, строго говоря, не понимала, чем вообще хороший монолог отличается от плохого. Но — и это её удивило — она всё поняла.

Монолог был короткий, минуты на три. Про девушку из уездного городка, которая в январе получает письмо от старшей сестры, уехавшей в столицу. В письме сестра пишет про балы, про театры, про зиму, которая в большом городе пахнет кофе и мокрым мехом, — совсем не так, как в уездном, где зима пахнет печным дымом и ничем больше. И младшая сестра держит это письмо в руках и понимает: она не поедет. Не потому что не может. А потому что не хочет. Потому что её зима — не та. Её зима — эта. С печным дымом.

Лина прочитала монолог ровно. Не плоско, не невыразительно — но **ровно**. Без истерики, без театральных взрывов, без той повышенной эмоции, которая обычно считается в провинциальных театрах за «глубину». Она была не взволнована — она рассказывала. Как будто и правда держала в руках письмо, и правда только что решила, что не поедет, и теперь говорит это вслух впервые — себе.

На последней фразе она сделала паузу дольше обычного. Потом — тихо, почти на выдохе: «Нет, я остаюсь».

Тишина.

Бурая молчала. Помощник молчал. Кошка-постановщица в последнем ряду молчала. Ария — тоже.

— Ещё раз, — сказала Бурая.

Лина не переспросила. Не удивилась.

— Как?

— Иначе.

— Как иначе?

— Ты знаешь.

Лина кивнула. Постояла. Перевела дыхание.

И прочитала монолог второй раз.

Это был не другой монолог — это был другой человек. Ария поняла это через первые два предложения. Первый раз младшая сестра читала письмо, уже **зная**, что не поедет, и монолог звучал как итог. Второй раз она читала его, ещё **не зная**, — и весь монолог был процессом, в котором она это решение **принимает**. Она колеблется. Она почти едет. На словах про балы в столице у неё дрожит голос — одним еле заметным тремоло, на долю секунды. На словах про печной дым голос выравнивается. И только на последнем «Нет, я остаюсь» — не тихо, а твёрдо — становится ясно: она решила **вот только что**.

Тот же монолог. Два разных спектакля.

Бурая слушала, не шевелясь. Когда Лина закончила, медведица медленно кивнула. Потом, не поворачиваясь к помощнику, сказала:

— Запиши.

— Что?

— Что попросит.

Помощник записал.

Бурая встала. Подошла к краю сцены. Посмотрела на Лину снизу — Лина была чуть выше, на ступеньках.

— Кто тебя этому научил? — спросила она. — Два прочтения.

— Ваш брат.

— Фёдор?

— Он говорил: «Если актриса умеет один монолог сыграть двумя способами, она актриса. Если одним — она любитель». У нас на репетициях всегда требовали два варианта. Минимум.

— Я этого не знала.

— Он вам не рассказывал?

— Мы с братом редко разговариваем. Последний раз — четыре года назад, на похоронах матери. Он сказал, что у меня мало вкуса. Я сказала, что у него мало дисциплины. На этом расстались.

Бурая на секунду замолчала — будто сама удивилась, что сказала это вслух. Лина её не торопила.

— А.

— А теперь оказывается, мы учим актрис одному и тому же. Забавно.

— Забавно.

— Спасибо, Лина.

— Спасибо.

Лина сделала полшага назад, собираясь уходить.

— Подожди, — сказала Бурая.

— Да?

— Роль младшей сестры уже распределена. У нас играет одна актриса, Лиза, белка. Хорошая. Но у неё слабое здоровье. Третья ангина за сезон.

— Я понимаю.

— Мне нужна дублёрша.

— Только на эту роль?

— На все три. У нас пьеса на трёх сестёр. Все три — женские. Если понадобится — будешь выходить на любую.

— На все три?

— Да. У тебя, — Бурая посмотрела на неё внимательно, — будут тетрадки всех трёх монологов. Будешь учить параллельно. Будешь ходить на репетиции каждой. Платим как за одну роль. Согласна?

Лина помолчала секунду. Подумала. Потом:

— Согласна.

— Хорошо. С понедельника. Я.М., — Бурая обернулась к помощнику, — оформляй.

Помощник записал на планшете: «Оформляю». И поставил галочку.

Лина постояла ещё секунду на сцене. Потом медленно, по-кошачьи, поклонилась — не театрально, а почти по-деловому, как в Козоводске прощаются с клиентом после закрытого показа. Спустилась со сцены. Прошла мимо Арии, не глядя (тоже актёрская техника), и вышла в коридор.

Ария подождала минуту. Встала. Поклонилась Бурой — кивком, без актёрства. Бурая ответила тем же.

Вышла вслед за Линой в коридор.

Лина стояла у стены. Держала в лапах фуражку Арии, которую та оставила на стуле вместе с кобурой. Просто держала, как держат что-то тёплое в холод.

— Ну? — сказала Ария.

— Взяли.

— Я видела.

— На все три роли.

— Я слышала.

Пауза.

— Ты почему фуражку держишь? — спросила Ария.

— Она тёплая.

— Это же козырёк.

— Тканевая часть тёплая. Я не в себе.

— Вижу.

— У меня отходняк.

— Бывает.

Ария аккуратно забрала у неё фуражку. Надела, застегнула ремень с пустой кобурой. Взяла Лину под локоть.

— Пошли. Здесь душно.

— Пошли.

Они вышли во двор. Потом на Садовую. Шли до первого кафе. Сели. Ария заказала чай. Лина — глинтвейн, хотя было только половина первого.

— Ты всегда глинтвейн в полдень? — спросила Ария.

— Нет. Сегодня.

— Понятно.

Они сидели молча, пока Лина не допила половину стакана. Потом Лина посмотрела в окно, на маленькую Садовую улицу, на прохожих, на снег, который начал идти заново.

— Я сегодня впервые подумала, — сказала она, — что это, может быть, всё-таки моё.

— Театр?

— Этот театр. Этот город. Эта жизнь. — Она посмотрела на Арию. — Я столько лет делала вид, что я приехала на время. Что театр — это когда-нибудь. Что кошачье мне не по вкусу. Что Козоводск — мой настоящий дом, просто я оттуда уехала. А сегодня я прочитала этот монолог и подумала: я же уехала не оттуда. Я уехала сюда.

— Это разное?

— Это очень разное.

Ария кивнула. Медленно.

— Я это замечала давно.

— Что?

— Что ты приехала сюда. Не сбежала оттуда.

— Почему ты не говорила?

— Потому что ты должна была сама понять. Я могла только подсказать. Подсказать — не сказать.

— Умная ты.

— Полицейская. Это не совсем то же самое, но близко.

Лина улыбнулась. Глинтвейн был допит. За окном снег лежал аккуратно на чёрной брусчатке, покрывая её ровным тонким слоем.

В то же самое время, в половине первого, в Саванне, в доме Клыковых, Макс лежал на полу в гостиной с шуруповёртом и тремя шурупами в зубах.

Полка, о которой ему три года рассказывала Варвара, оказалась хуже, чем он ожидал.

Это была не полка. Это был **стенд**: высокий, на пять ярусов, из двух вертикальных стоек и пяти горизонтальных досок, скреплённых металлическими уголками. Уголки были ржавые. Стойки — покосились. Нижняя доска провисла, и на ней стояли две тяжёлые книги, которые, видимо, и держали всю конструкцию в балансе. Уберёшь книги — упадёт.

— Я его двадцать лет назад сам собирал, — сказал Клыков. Он сидел на диване, наблюдал, не помогал. Клыковское «не помогать» означало у него выражение лица «я тебе доверяю, но я тебя контролирую». — Уголки я тогда нашёл на стройке. Доски — остатки от забора.

— Это видно.

— Нормальная была полка двадцать лет.

— Двадцать лет назад. Сейчас это культурный слой.

Варвара ходила по кухне и варила кофе. Через арку Макс видел её спину — строгую, собранную, с тем особенным профилем учительницы, который бывает только у тех, кто в школе преподаёт двадцать лет и знает, что в любой момент может войти инспектор. Она молчала. Она не любила, когда в её гостиной ремонт; но она любила ещё меньше, когда что-то шатается и не чинится.

Дети присутствовали.

Аня сидела на подоконнике, подальше, читала книгу. Саша сидел на полу рядом с Максом, подавая шурупы (один раз случайно уронил в щель между половицами — пятнадцать минут вытаскивали магнитной отвёрткой). Лёшка сидел сверху на Максе. В прямом смысле. Лёшка взобрался ему на спину, пока Макс лежал животом вниз, и заявил, что он теперь «всадник на безволосом коне».

— Лёшка, — сказал Макс, — мне тяжело.

— Ты сильный.

— Я не такой сильный.

— Мама сказала, ты инженер.

— Я физик.

— Это одно и то же?

— Нет. Инженеры строят вещи. Физики объясняют, почему вещи устроены так, а не иначе.

— И что лучше?

— Строить — полезнее. Объяснять — интереснее.

— А можно и то, и другое?

— Тогда будешь инженер-физик. Это редкая порода.

— Я буду.

— Слезай.

— Не слезу.

— Лёшка. — Это был голос Клыкова. Тихий, ровный, но содержащий ту командную интонацию, от которой слезают с любого коня. — Слезь с гостя.

Лёшка слез. Переместился к Саше. Саша тут же его отодвинул, потому что Саша был старший и считал, что Лёшке с пяти лет положено слушаться.

— Пап, — сказала Аня с подоконника, не отрываясь от книги. — А почему папа говорит «слезь с гостя», а не «слезь с Максима»?

— Потому что Максим у нас гость.

— Он уже второй раз у нас. Это всё ещё «гость»?

— Два раза — ещё гость. Десять — уже не гость.

— А сколько «гость»?

— Три — ещё гость. Четыре — переходное. Пять — уже почти свой.

— А шесть?

— Шесть — уже свой.

— Тогда ему осталось четыре раза.

— Четыре раза, — согласился Клыков.

— Тогда он скоро наш.

— Скоро.

Макс, лёжа под стендом и прикручивая ржавый уголок, подумал, что никто в его родной вселенной никогда не считал гостей таким способом. Варвара, выходя из кухни с кофе на подносе, тоже, видимо, подумала об этом. Она поставила поднос на стол.

— Ты слышал, — сказала она мужу.

— Слышал.

— Считаем.

— Считаем.

Они переглянулись — тем коротким, привычным супружеским взглядом, которым обмениваются люди, проживающие вместе двадцать один год. В этом взгляде у них было соглашение: Макс — уже почти свой. Не окончательно, но почти. Клыков — молчаливый волк, у которого «почти свой» означает то, что у обычных зверей означает «родной». Варвара — наоборот, говорила вслух:

— Макс.

— Да. — Он вытащил шуруп, лежал, смотрел на неё снизу вверх.

— У меня есть для тебя одна просьба, от неё нельзя отказаться.

— Я ещё не слышал.

— Это форма вежливости. Я сообщаю, что сейчас будет просьба, и ты соглашаешься до того, как её услышал.

— Учительский приём?

— Семейный.

— Хорошо. Соглашаюсь.

— Приводи своих.

— Своих — это кого?

— Всех. Ту кошку, которая вернулась. Ту тигрицу, про которую Рик рассказывал.

— Рик.

Варвара поставила поднос. Право на это имя в её доме было только её — и сейчас, видимо, выдавалось гостю на условный срок.

— Я ему Рик и есть. Это разное. Приводи всех на ужин. Пятница, через две недели. Я хочу их всех посмотреть. Я кормила тебя одного — мало. Теперь буду кормить всех.

Клыков на диване фыркнул — коротко, беззвучно.

— Она серьёзно, — сказал он Максу.

— Она всегда серьёзно, — согласился Макс.

— Передай. Пятница через две. В шесть. Я буду готовить на пятерых. Плюс дети.

— Передам.

— Только тигрицу предупреди.

— О чём?

— Что дверной проём у нас стандартный.

— Она пригнётся.

— Я знаю. Но хочу, чтобы она была готова.

— Я передам.

Макс закрутил последний шуруп. Стенд перестал шататься. Клыков встал, подошёл, покачал. Стенд не шевельнулся.

— Крепко, — сказал Клыков.

— Крепко.

— Хорошо.

— Хорошо.

Варвара налила Максу кофе. Крепкого, чёрного, в белую кружку с надписью «Лучший муж» (кружка была Клыкова, но Варвара её периодически забирала себе).

— Ешь печенье, — сказала она, подвигая тарелку.

— Я только что вставил шуруп.

— Всё равно. Ты худой.

— Я нормальный.

— Ты худой.

Макс взял печенье.

Домой он пришёл к шести.

Снег с утра не прекратился, к вечеру усилился. На куртке — полдюйма снега, на шапке — ещё больше. Он отряхнулся в подъезде, поднялся. В квартире горел свет на кухне, и из-под двери доносились два голоса — Ариин и Линин, попеременно, спокойно, без напряжения.

Он вошёл. Разделся в прихожей.

На кухне Ария и Лина сидели за столом. Перед ними — бутылка вина, два бокала, тарелочка с сыром и орехами. Вид у обеих был тёплый — не от вина (там половина бутылки ещё была), а от того особого состояния, в которое впадают две женщины, которые долго друг друга не видели и теперь наконец поговорили.

— Привет, — сказал Макс.

— Привет, — сказали обе.

— Её взяли, — сказала Ария.

— На все три роли, — сказала Лина.

— Дублёршей, — уточнила Ария.

— На все три сразу, — поправила Лина.

— Это редкость?

— В этом театре — да. Обычно берут на одну. Мне дали три. Режиссёр сказала: «Если умеешь читать двумя способами — умеешь играть трёх».

— Режиссёр — сестра Бурого?

— Сестра. Ирина Фёдоровна. Не разговаривает с братом четыре года. Забавно.

Макс кивнул. Потом, пока он расстёгивал верхнюю пуговицу на рубашке, Ария мельком, без нажима, добавила:

— Кстати. Тот разговор с Лайонхартом, который у меня был в прошлом месяце. Закончился ничем.

— Который про…

— Про Тундратаун. Знак на старом месте оказался разовый. Больше следов не появилось. Лайонхарт сказал — держим на карандаше, но беспокоить не о чем.

— То есть…

— То есть тихо. На ближайшее время.

— Хорошо.

— Хорошо.

Лина, сидевшая со своим бокалом, посмотрела на них обоих.

— Я чего-то не знаю?

— Ты много чего не знаешь, — сказала Ария. — И это прекрасно. Живи спокойно.

— Ладно, — сказала Лина, и больше к теме не возвращалась.

— Варвара приглашает всех на ужин, — сказал Макс.

— Кого всех?

— Тебя, Арию и Раджани.

Ария и Лина одновременно подняли бокалы. Потом посмотрели друг на друга.

— Раджани в Анималии? — спросила Лина.

— Пока нет. Но Варвара знает про неё со слов Клыкова. И, видимо, считает, что если Раджани в Анималии есть, то её надо привезти на ужин.

— А если её нет?

— Тогда — четверо.

— Варвара знает, что она большая?

— Знает. Она просила передать, что дверной проём у них стандартный.

Лина засмеялась. Ария — улыбнулась.

— Когда?

— Пятница через две.

— У меня репетиции в будни, — сказала Лина. — Но в пятницу вечером я свободна.

— У меня смена заканчивается в пять.

— Значит, идём.

— Идём.

Макс налил себе чашку чая — в синюю, «Лучший примат» — сел за стол. Посмотрел на двух кошек, которые сидели напротив, с двумя кружками (Ария — белая со сколом, Лина — зелёная), и подумал, что геометрия на троих, о которой Ария переживала три дня назад, уже собралась. Сама. Быстрее, чем можно было ожидать.

Глава 9. Внезапный гость.

Стук пришёлся на без четверти восемь.

Это было воскресенье — то особое воскресенье середины декабря, когда город живёт не по расписанию. Снег шёл третий день подряд, сугробы у подъезда выросли до щиколотки, и Макс с утра дважды уже выходил — один раз за хлебом, один раз очистить ступеньки у входа (дворник, пожилой суслик, простыл, и жильцы по очереди подменяли его второй день). Ария была дома, в домашнем; Лина тоже — в пятницу после репетиции она осталась у них на диване с бутылкой вина и двумя бокалами, потом подъехала Ария со смены, потом разговор, потом ещё один, и наверх к себе она так и не ушла ни в ту ночь, ни в следующую. Такое у неё иногда случалось — будто квартира этажом выше существовала, но на выходные закрывалась сама собой.

Макс сидел на кухне, читал газету (зимние скидки в «Хорошем месте», памятка «Как вытащить кота с дерева, если сам туда не залез», прогноз на неделю — снег, снег, снег). Ария — напротив, с кофе, прямая, с тем особым утренним выражением, которое у неё означало «я сегодня никуда не тороплюсь, но, если понадобится, могу сорваться за три минуты». Лина ещё не встала.

Стук был такой:

Тук. Тук. Тук. Пауза. Тук. Тук.

Три удара, пауза, два.

Чёткие. Ровные. Без нажима, но и без колебания. Не так, как стучит сосед (рывком, с извинениями заранее). Не так, как стучит почтальон (три быстрых, «заказное!»). Не так, как стучит Герберт, когда расширил щель под дверью, — он вообще не стучит, он скребётся.

Макс опустил газету.

— Это, — сказал он, — не наш стук.

— Я слышу, — сказала Ария.

Они переглянулись. Ария встала — не быстро, но и не медленно, с той ровной скоростью, с которой полицейский идёт открывать дверь, не зная, что за ней.

Из гостиной донёсся голос Лины — сонный, недовольный, выползший из-под одеяла:

— Кто там в такую рань.

— Без четверти восемь, — сказал Макс.

— Это и есть рань. Я в воскресенье до десяти.

— Вставай, — сказала Ария, идя к двери. — Сейчас что-то будет.

— Что именно?

— Не знаю. Но стук не бытовой.

— Стук вообще бывает бытовой?

— У людей — да.

Ария подошла к двери. Макс вышел в прихожую следом, на полшага сзади. Лина появилась в дверном проёме гостиной — в его футболке, в тех самых красных носках, с пледом через плечо, как с боа. Хвост распушён.

— Кто? — спросила она.

— Не знаю, — сказала Ария. И открыла.

В коридоре стояла Раджани.

Два с половиной метра бенгальской тигрицы в зимнем пальто. Пальто было новое — Макс раньше его не видел: серое, тяжёлое, военного покроя, с двумя рядами пуговиц, длинное, до голени. Под пальто — тот же воротник водолазки, который он помнил из арки 2, только чуть темнее, или, возможно, просто запылённее от дороги. Тактические брюки. Берцы, покрытые коркой снега. На плече — сумка, не большая, служебная, в три раза меньше той, с которой она приезжала в прошлый раз.

Янтарные глаза — немигающие. Прямо на Арию.

— Доброе утро, — сказала Раджани.

Ария постояла секунду. Посмотрела на неё снизу вверх (разница в росте — чуть больше полуметра). Потом — не поворачиваясь — сказала через плечо:

— Макс.

— Да.

— Принеси полотенце.

— Зачем?

— Потому что она сейчас войдёт, и у неё на берцах снег. Он на полу не нужен.

Макс пошёл за полотенцем. Вернулся. Ария отступила в сторону. Раджани переступила порог, аккуратно, по-тигриному компактно складываясь в низкой дверной раме, — голова чуть наклонена, плечи чуть сжаты. В прихожую вошла уже выпрямившись; потолок, как она помнила по арке 2, был два семьдесят, но в прихожей — ниже на двадцать сантиметров, из-за антресоли. Раджани остановилась аккурат под антресолью, чтобы не задевать.

— Пальто, — сказала Ария. — На крючок. Сумка — у стены. Берцы — сюда, на полотенце.

— Поняла.

— Ты на долго?

Пауза. Раджани посмотрела на неё, потом на Макса, потом на Лину (Лина стояла у косяка гостиной, плед соскользнул с плеча, глаза окончательно проснулись).

— Три недели, — сказала Раджани.

— Три недели, — повторила Ария.

— Отпуск.

— Ты у них там первая за пять лет получила настоящий отпуск?

— Я за двадцать лет. Раньше тоже были, но короткие. Этот — длинный.

— Причина?

Раджани сняла пальто. Повесила на крючок — на свободный, между Ариной курткой и Максиной. Крючок скрипнул, но выдержал (этот же крючок принимал её пальто в арке 2 и теперь уже был к этому привычен). Сняла берцы, аккуратно, по военному, поставила на полотенце носками к стене. Носки — чёрные, толстые, армейские. Пальцев на лапах было видно пять — по два каждый, раздвинутые после ходьбы.

— Причина, — повторила она. — Два варианта. Первый: меня отправили в принудительном порядке, потому что я за пять лет ни разу не брала больше четырёх дней. Второй: я сама попросилась, потому что надоело.

— Какой правильный?

— Оба.

Ария смотрела на неё ещё полсекунды. Потом чуть отодвинулась — пропуская глубже в квартиру.

— Проходи, — сказала она. — У нас кофе.

— Спасибо.

Лина, у косяка гостиной, выпрямилась окончательно. Плед упал на пол. Она его подобрала, накинула на плечо.

— Ты, — сказала она Раджани, — опять потеряла билет.

— Я его не покупала.

— А как ты сюда попала?

— Пешком.

— Из гор?

— Из гор до ближайшей станции. Там — поезд.

— А потом?

— Потом — такси. От вокзала.

— Раджани.

— Да?

— Ты сейчас сказала четыре слова подряд. Рекорд.

— Пять.

— Пять?

— «Потом — такси. От вокзала» — это пять.

Лина чуть улыбнулась. Прищурилась.

— Я тебя помню. Ты любишь считать.

— Я инструктор. У меня профдеформация.

— У нас у всех профдеформация. — Лина протянула лапу. — С приездом.

Раджани пожала. Крепко, коротко, без избыточной силы, — как в арке 2. Лина этого жеста на этот раз не комментировала.

На кухне было три свободных места — табурет у окна, табурет у стены, и стул у дальнего конца стола, который обычно занимал никто, потому что он скрипел. Раджани села на стул у дальнего конца — тот, что скрипел. Стул скрипнул. Раджани бросила на него короткий предупреждающий взгляд; стул больше не скрипел.

— Я помню, — сказала она. — Этот стул меня недолюбливает.

— Он никого не любит, — сказала Лина. — Это у него принципиальная позиция.

Ария встала, подошла к полке. На полке стояли четыре кружки: белая со сколом, новая белая, зелёная, синяя. Рядом — пустое место, то самое, которое в конце главы 8 было свободным. Ария потянулась глубже, в шкаф за полкой, достала пятую кружку.

Большая. Белая. Без рисунка. Без надписи. Без единого украшения. Просто кружка, из тех, что покупают для гостей и никогда не используют.

Она поставила её между зелёной и синей.

Пять кружек.

Раджани посмотрела. Усики у неё дёрнулись (не у всех тигриц есть усики такой выразительности, но у неё, как Макс однажды заметил, были; только она ими пользовалась крайне экономно).

— Ты знала, — сказала она.

— Я догадывалась, — сказала Ария.

— Когда?

— С тех пор, как ты уехала в прошлый раз.

— Что ты догадывалась?

— Что ты приедешь ещё.

— Я сама не знала.

— Ты — нет. Я — да.

Ария налила ей кофе в пятую кружку. Крепкого, чёрного. Раджани обхватила кружку двумя лапами — тигриные лапы больше кошачьих, кружка в них казалась меньше, чем была, — и отпила.

— Хорошо, — сказала она.

Лина, наблюдавшая за этим с дверного косяка, тихо сказала Максу:

— Кажется, мы не заметили, как стали семьёй из пяти человек.

— Четыре человека и тигрица.

— Тигрица — это тоже человек. В широком смысле.

— В каком широком?

— В том, где мы все за одним столом.

— Тогда и Герберт — человек.

— Герберт — отдельно. Герберт — дух дома. Его не считаем.

Завтрак на пятерых был сложнее, чем на четверых. Раджани ела много — это Ария помнила по арке 2, — но ровно, методично, без жадности: из тех, кто в армии приучился брать столько, сколько надо на следующие шесть часов работы, и ни куском больше. Лина отсыпалась ещё половиной тела — ела медленно, с паузами, периодически забывая держать вилку. Макс ел как обычно. Ария — тоже.

Разговор шёл неровный — первые минут десять он вообще не шёл. Каждый был занят едой.

Потом Лина, дожевав тост, посмотрела на Раджани:

— Три недели, значит.

— Три.

— И что будешь делать?

— Пока не знаю.

— У тебя нет плана? Ты?

— У меня план: три недели без плана. Это тоже план.

— Это философская концепция.

— Это инструктаж. Мне в Академии врач сказал: «Или едете в отпуск без плана, или через полгода у вас будет нервный срыв». Я выбрала отпуск.

— Ты можешь быть без плана три недели?

Раджани отпила кофе. Посмотрела в окно.

— Не знаю, — сказала она. — Это я собираюсь выяснить.

— У меня есть предположение, — сказала Лина.

— Какое?

— Что ты не сможешь. Что через два дня начнёшь оптимизировать наше расписание, мебель и очередь в ванной.

— Возможно.

— Возможно?

— Не исключаю.

— Честно.

— Я всегда честна.

— Это мы помним, — сказала Ария с другого конца стола.

Раджани посмотрела на неё. Короткий взгляд, почти инструкторский, но в нём было что-то тёплое — то есть оно было так глубоко внутри, что если бы Макс не видел его в арке 2, то сейчас бы не заметил.

— Найтфолл, — сказала Раджани.

— Да?

— Спасибо. За пятую кружку.

— Она стояла в шкафу пять месяцев. Ждала.

— Я заметила.

— Иногда вещи знают больше людей.

— Иногда.

Короткий момент молчания — не неловкого, а того, какой у двух взрослых людей бывает, когда они что-то важное сказали без слов и теперь оба это знают.

Макс подумал, что это, по сути, финальный кадр их разговора из арки 2, который тогда закончился рукопожатием. Вот продолжение. Без пересказа, без пояснений, только через кружку. Красиво.

Лина, с третьим тостом в лапе, разрушила момент:

— Так. Переходим к техническому. Где Раджани спит.

— В коридоре, — сказала Раджани.

— В квартире три с половиной жилых помещения, и ты хочешь в коридоре?

— Я привыкла.

— Это диагноз.

— Это предпочтение.

— У меня есть свободный диван. Наверху. В моей квартире.

— Спасибо. Пол привычнее.

— Ты в прошлый раз так говорила.

— И не передумала.

— А если я настою?

— Попробуй.

Лина посмотрела на неё. Раджани посмотрела на Лину. Между ними на секунду возникло то самое «соперники, не друзья» из арки 2 — только без прежнего напряжения, с улыбкой по краю.

— Ладно, — сказала Лина. — В коридоре. Но у меня условие.

— Какое?

— Завтра утром я у тебя выигрываю в карты. За трусы.

— Ты уже списала долг.

— Я хочу новый долг.

— За что?

— За то, что ты опять на моём полу.

— Это не твой пол. Это пол Соколова.

— Это общий пол. А Линины трусы были только Линины.

— Логично.

— Согласна?

— Согласна.

— Карты после ужина. Вечером.

— Договорились.

Макс и Ария переглянулись. У обеих в глазах было одно и то же: «они начали заново, и это хорошо».

Во второй половине дня Раджани занялась распаковкой.

Её сумка оказалась удивительно маленькой для трёх недель жизни в городе. Распаковывалась она тоже быстро — пятнадцать минут, не больше. Содержимое Макс увидел случайно, проходя мимо коридора: две пары запасного нижнего белья, три футболки (чёрная, серая, серая), вторая пара тактических брюк, один свитер (тёмно-зелёный, грубой вязки), зубная щётка (тигровой окраски, с щетиной), бритва (военного типа), блокнот (в кожаном переплёте, потёртый), книга (в тёмном переплёте, название Макс прочитать не успел), и — отдельно, в маленьком мешочке — плитка шоколада. Одна.

Раджани заметила его взгляд.

— Шоколад — на непредвиденный случай.

— Какой?

— Любой.

— А если не будет непредвиденного?

— Съем в последний день.

— А если будет два непредвиденных?

— Разделю пополам.

— А если три?

— Буду решать по месту.

Макс подумал, что у инструкторов по выживанию вопрос шоколада, видимо, отдельная дисциплина. Не стал дальше углубляться.

Раджани разложила вещи в прихожей — на нижней полке антресоли, ровными стопками, по линейке. Сумку пустую свернула, положила под стопки. Блокнот и книгу взяла с собой на кухню — положила на подоконник. Зубную щётку унесла в ванную.

На зубной щётке Ария остановилась.

— Раджани, — сказала она, — у нас стакан на четыре щётки.

В стакане у раковины стояли четыре зубные щётки: белая (Макса), розовая (Ариина), зелёная (Линина), а четвёртая... Макс никогда раньше не замечал, что там четыре. Ария проследила его взгляд.

— Запасная, — сказала она. — На случай, если у кого-то моя сломается.

— У меня моя сломается? — уточнил Макс.

— У любого. Запасная — это запасная.

— Понятно.

Раджани поставила свою — тигровую — рядом. Пятая. Стакан сразу наполнился.

— Я куплю другой стакан, — сказала Ария. — Пошире.

— Сегодня?

— Сегодня.

— Я помогу.

— Ты только приехала.

— Три недели мне хватит, чтобы освоиться заново. Сегодня — свободна.

— Хорошо. Пойдём вечером.

Раджани вышла из ванной. Ария осталась, посмотрела на стакан. Потом тихо, сама себе:

— Пять щёток. Ну надо же.

Вечером, до карт, Лина разложила перед собой на кухонном столе три блокнота.

Все три — одинаковые, маленькие, в серой обложке, купленные в писчебумажной лавке по соседству со Садовой. На каждом написано от руки: «Старшая», «Средняя», «Младшая». Внутри — монологи. Переписанные от руки, Лининой характерной кошачьей скорописью, с пометками на полях карандашом: где дышать, где пауза, где нажим.

— Это мои роли, — сказала Лина. — Точнее — не мои. Я — дублёрша на всех трёх. Но играть могу только одну за раз. Пьеса такая, что одна из них в любой момент может заболеть, и я буду её заменять.

Раджани — уже привыкшая за день к тому, что в квартире периодически происходят новые для неё вещи, — взяла один блокнот. «Младшая». Посмотрела на первую страницу. На ней был тот самый монолог про письмо и январь, который Лина читала на пробе в главе 8.

— «Нет, я остаюсь», — прочитала Раджани. — Это у тебя так заканчивается?

— Да.

— Сильная последняя фраза.

— Мне тоже нравится.

— Ты её произносишь как?

— Двумя способами. Смотря в каком месте решение принято — до монолога или во время.

Раджани подняла глаза.

— Два способа.

— Да.

— Меня учили, что нельзя делать что-то двумя способами, не решив, какой правильный.

— В армии — нельзя. В театре — обязательно.

— Почему?

— Потому что в театре правильного нет. Есть интересный и неинтересный. И два способа всегда интереснее одного.

Раджани подумала над этим. Медленно, как она всегда думала. Потом кивнула.

— Это, — сказала она, — полезная концепция.

— Для чего?

— Для инструктажа. Если я буду показывать курсантам два способа прохода через узкое место — они будут сами выбирать, и это их чему-то научит.

— Ты сейчас только что украла у меня театральный метод для горных тренировок.

— Я его позаимствовала.

— Это одно и то же.

— Нет. Украла — это без разрешения. Позаимствовала — это когда спросишь потом.

— Ты спросила сейчас?

— Сейчас спрашиваю: можно?

— Можно. Бесплатно.

— Спасибо.

После ужина играли в дурака.

Раджани выиграла первую партию. Лина, раздавая вторую, тихо сказала:

— Ты всё-таки научилась.

— Я всегда учусь.

— И у кого ты учишься сейчас?

— У тебя.

— У меня?

— Ты — единственный человек в моей жизни, который играет в карты как в искусство. Остальные — как в спорт. Я хочу научиться так же.

— Это не искусство. Это хитрость.

— Хитрость — тоже искусство. Самое полезное.

— Ладно, — сказала Лина. — Только ты должна пообещать, что будешь учиться честно. Без своих инструкторских приёмов.

— Каких?

— Например, читать рубашки карт по тому, как их держат.

— Я так не делаю.

— Делаешь.

— Не помню.

— Я помню.

— Тогда обещаю.

— Хорошо.

Они сыграли ещё три партии. Раджани выиграла одну, Лина две. Макс проиграл во всех трёх (он играл по-физически: считал вероятности, вместо того чтобы смотреть на лица, — и это всегда заканчивалось тем, что у него в конце оставалось шесть карт).

Ария не играла. Она сидела в кресле у окна с книгой и наблюдала.

— Ты почему не с нами? — спросила Лина в перерыве.

— Я в карты играю плохо.

— Научим.

— Не хочу.

— Почему?

— Я предпочитаю смотреть.

— На что смотреть?

Ария отложила книгу. Подняла глаза.

— На вас. На то, как вы это делаете.

— Это скучно.

— Мне — нет.

Лина посмотрела на неё. Раджани — тоже.

— Ты наблюдатель, — сказала Раджани.

— Я всегда наблюдатель. Это профессиональное.

— И что ты наблюдаешь?

Ария подумала. Секунду.

— Что в этой квартире, — сказала она, — впервые за много лет полно. Полно людей, полно кружек, полно голосов. И мне это нравится.

Макс, сидя с картами в руках, подумал, что это, пожалуй, самое длинное высказывание Арии за весь день.

Раджани кивнула. Ничего не сказала. Но в её янтарных глазах на секунду что-то мелькнуло — и это «что-то» было, возможно, ближе всего к тому, что обычно называют благодарностью.

Перед сном Макс спустился во двор.

Повод был формальный — вынести мусорный пакет, который копился третий день. Реальный повод — короткая пауза без четырёх других голосов. В квартире было оживлённо; Максу иногда нужно было в тишину.

Во дворе снег лежал ровным слоем, нетронутым, кроме тропинки к мусорному баку. Свет из окон квартир падал на снег жёлтыми прямоугольниками. Тихо. Где-то далеко — трамвай.

Макс выбросил пакет. Постоял у бака, глядя на небо. Снежинки падали редко, крупные, аккуратные. Каждая — с собственной траекторией.

Дверь подъезда скрипнула. Макс обернулся. Из подъезда вышла Раджани — в пальто, без шапки, с той же чашкой кофе, с которой она сидела за столом полчаса назад. Кофе был уже холодный, но она его не допила — видимо, просто взяла с собой, чтобы не оставлять на столе.

— Воздуха? — спросил Макс.

— Снега, — ответила она. — В горах снег другой. Более сухой. Скрипучий. А у вас — мягкий.

— У нас — городской.

— Городской.

Она подошла к нему. Встала рядом. Двор был маленький, освещён одним фонарём и окнами жилых квартир. Ветра не было.

Несколько секунд молчали.

— Соколов.

— Да.

— У тебя всё в порядке?

— Всё.

— Ария?

— Хорошо.

— Лина?

— Хорошо. Её взяли в театр. На все три роли. Дублёршей.

— Я видела блокноты.

— А у тебя?

Раджани посмотрела на небо. На снег. Потом вперёд, в темноту двора, за пределы фонарного круга.

— У меня, — сказала она, — сложно.

— В чём?

— Я приехала в отпуск. Это правда. Но в отпуск меня отправили не просто так.

Макс замер.

— Что-то не так?

— Не здесь. В горах. — Она посмотрела на него. — Три недели назад у меня на ночных учениях потерялся один курсант. Его искали сутки. Нашли. Живого, но с обморожением второй степени. Он теперь без трёх пальцев на задней лапе.

— Это...

— Это не моя вина. Проверка была, комиссия, они мне это подтвердили. Курсант сам нарушил маршрут. Но... — Она помолчала. — Но это был мой курсант. Моего курса. И я не успела.

Макс молчал. Не знал, что говорить.

— Поэтому меня отправили. «Три недели без команд, без учений, без ответственности. Отдохнёшь — вернёшься сильнее». Так сказал главврач.

— И?

— И я приехала сюда. Потому что здесь у меня нет команды, нет учений, нет ответственности. Идеальное место для того, что мне прописали.

Она отпила холодный кофе. Поморщилась — кофе был не только холодный, но и несвежий.

— Раджани, — сказал Макс.

— Да?

— А Ария это знает?

— Нет.

— А Лина?

— Тоже нет.

— Почему?

— Потому что они будут смотреть на меня с жалостью. А я не умею, когда на меня так смотрят.

— А на меня можно?

— На тебя можно.

— Почему?

Раджани чуть улыбнулась — одним уголком рта, как в арке 2.

— Потому что ты смотришь не с жалостью, а с пониманием. Это разное.

— Я знаю эту разницу.

— Я видела. В Скаутах. Когда ты после ночного марша шёл последним, и я тебе сказала «не сломался» — это было понимание, не жалость. Ты тогда и запомнил разницу.

— Запомнил.

— Вот и хорошо.

Они постояли ещё минуту. Снежинки падали.

— Ты им скажешь? — спросил Макс.

— Не знаю. Может быть. Позже.

— А мне зачем рассказала?

— Чтобы хоть один в доме знал. На случай, если мне будет плохо, — чтобы было кому понять, а не удивляться.

— Понял.

— И чтобы ты не думал, что я здесь по делу.

— Это что, важно?

— Для меня — да. Я не хочу, чтобы ты за каждым моим жестом искал оперативный смысл. Я сейчас без смысла. Я просто — есть.

— Понял, — повторил Макс.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что вышел. Я знала, что ты выйдешь.

— Как?

— У тебя была пауза в глазах. Таким в глазах всегда нужен воздух. Я сама такая.

Она допила остатки холодного кофе. Поморщилась ещё раз. Повернулась к подъезду.

— Идём?

— Идём.

Они пошли к двери. На пороге Макс замер.

— Раджани.

— Да.

— Не переживай. Здесь — не горы. Здесь нет курсантов, за которых ты отвечаешь.

— Я это знаю.

— Здесь только мы. И мы справимся сами.

Раджани посмотрела на него. Долго. Секунды три.

— Это, Соколов, я и собираюсь проверить.

Наверху, в квартире, Ария и Лина уже готовили постель.

Не Раджане — ей по-прежнему выстлали матрас в коридоре, как она просила. А для остальных. Двенадцатый час, все устали после долгого дня. Лина поднималась к себе наверх — в её квартиру, которая после возвращения из Козоводска снова стала её.

— Спокойной ночи, — сказала Лина, стоя в прихожей с пледом.

— Спокойной, — сказала Ария.

— Ночи, — сказала Раджани из коридора.

— Ночи, — сказал Макс.

Лина ушла. Дверь за ней мягко щёлкнула.

Макс посмотрел на коридор, где Раджани уже устраивалась — складывала одеяло, расстилала матрас, снимала с крючка запасную подушку, которую Ария, пока они с Макси были во дворе, успела ей достать.

— Тебе хватит? — спросила Ария.

— Хватит.

— Если что — шкаф в коридоре. Верхняя полка. Там ещё одеяло.

— Знаю. Помню с прошлого раза.

— Хорошо.

Ария ушла в спальню. Макс постоял минуту в прихожей. Раджани устроилась на матрасе, подложила подушку, открыла книгу. Читала при маленьком ночнике на подоконнике.

— Соколов.

— Да.

— Иди спать.

— Иду.

Он пошёл. В спальне Ария уже лежала, лицом к стене. Её ухо — левое, верхнее — чуть шевельнулось, когда он вошёл: она не спала, слушала.

— Она в порядке? — спросила Ария, не оборачиваясь.

— Да.

— Правда?

— Да. Просто отпуск длинный. Непривычно ей.

Пауза.

— Ты мне потом расскажешь, — сказала Ария.

— Что?

— То, что ты узнал во дворе, но пока не говоришь.

— Как ты...

— По тому, как ты вошёл. У тебя походка была задумчивая.

— Расскажу. Потом.

— Потом.

Она повернулась. Устроилась у него на плече. Через минуту дыхание стало ровное — заснула.

Макс долго лежал в темноте. Снег за окном продолжал падать — мелкий, ровный, не останавливающийся. В коридоре, за стеной, горел маленький ночник. Раджани читала. Иногда было слышно шуршание страницы.

На кухне стояли пять кружек в ряд на полке. На холодильнике — шесть бумаг. В ванной — пять щёток в одном стакане. В прихожей — пять пар обуви. Квартира была полной, как никогда.

Макс подумал, что это, наверное, и есть тот самый момент, который Ария утром назвала «впервые за много лет полно». Наступил. Случился. Пока длится.

Потом он тоже уснул.

За стенкой, в коридоре, Раджани дочитала страницу, заложила книгу шоколадной фольгой (плитку она всё-таки открыла — один ломтик, для сна). Потушила ночник.

Спала она, как всегда, в боевой позе: на спине, руки по швам, готовая в любой момент встать. Но в эту ночь — первый раз за много недель — она встала во сне один раз, сонно, перевернулась на бок, подтянула колени к груди.

Потом снова заснула.

И этот один переворот был, возможно, самым важным событием её первого дня в Анималии. Хотя никто его не заметил.

Кроме Герберта, который, как Макс потом будет подозревать, видит всё в этом доме. И помнит.

Глава 10. Ужин у Клыковых, второй раз.

Клыков позвонил во вторник, как и обещал.

Звонок был короткий — Клыков вообще не умел разговаривать по телефону длиннее минуты. «В пятницу. Шесть. Варвара сказала, что без тигрицы не открывает. Передал. Трубку кладу».

Макс передал.

Раджани в этот момент сидела на кухне, пила чай из своей большой безликой кружки и изучала карту Анималии, которую она нашла у Арии в ящике стола и теперь методично, квадрат за квадратом, запоминала. Не потому, что собиралась куда-то, а потому, что у неё была привычка: в любом новом городе в первую неделю выучивать карту наизусть. В Анималии она была уже почти неделю — значит, пора.

Услышав про пятницу, она подняла глаза.

— Это приглашение или вызов?

— Это приглашение, — сказал Макс.

— Оно звучит как вызов.

— Просто у Варвары такая манера.

— Кто такая Варвара?

— Жена Клыкова. Учитель истории. Двадцать лет в школе. Когда она приглашает в гости — это не вопрос, это распоряжение. Но в хорошем смысле.

— Как в армии.

— Почти.

— Ладно. Иду.

— Ты даже не спросила, что надеть.

Раджани посмотрела на него с тем выражением, которое у инструкторов возникает, когда курсант задаёт очевидный вопрос.

— Соколов. У меня две футболки, один свитер, одно пальто и одни брюки. Что из этого не надеть?

— Убедительно.

В пятницу утром Ария, уходя на смену, задержалась в прихожей.

— Макс.

— Да.

— Про Варвару.

— Что про Варвару?

— Ты ей уже написал про Раджани?

— Нет.

— Напиши.

— Что именно?

— Что Раджани — гость, и что не нужно слишком. Ты понимаешь.

— Понимаю. Что значит «слишком»?

— Слишком — это когда Варвара начинает расспрашивать про семью, про работу, про планы. Раджани не любит, когда её расспрашивают. Особенно сейчас.

Ария посмотрела на него — коротко, но тем взглядом, в котором была вся история последних двух недель. Макс рассказал ей про то, что узнал от Раджани, ещё в понедельник. Не у кухонного стола, а в спальне, ночью. Ария слушала, не перебивая, потом сказала только «спасибо, что рассказал», и больше к этому не возвращались. Но теперь, перед Варварой, Ария хотела подстраховаться.

— Напишу, — сказал Макс.

— И вот ещё.

— Что.

— Пусть Варвара её кормит сколько хочет. Это она умеет.

— Это она всех хочет кормить.

— Знаю. Но Раджане это сейчас полезно.

В пять тридцать Макс спустился за такси.

На улице было минус десять — крепкий декабрьский мороз, из тех, от которого щёки немеют через три минуты. Фонари горели ровно, снег под ними блестел. Такси он заказал заранее — большой минивэн, потому что Раджани в обычную машину садилась плохо: колени, спина, высота потолка.

Минивэн подъехал точно. Водитель — пожилой барсук в форменной шляпе — увидел троих пассажиров в подъезде и начал было прикидывать, как все поместятся. Потом увидел Раджани, выходящую следом. Замер. Посмотрел на минивэн. На Раджани. На минивэн.

— Я пригнусь, — сказала Раджани.

— Я понял, — сказал барсук.

Он открыл раздвижную дверь. Заднее сиденье — двухрядное, просторное. Раджани села с края, у двери, заняв примерно полтора места. Рядом устроилась Лина. Ария — во втором ряду, с Максом. Дверь закрылась.

— Саванна, — сказал Макс. — Переулок Дубовый, четырнадцать.

— Понял.

Машина поехала.

В первые пять минут никто не говорил. Лина смотрела в окно — город вечером в такси был её любимый вид, она однажды сказала, что в такси думается лучше всего, потому что тебя куда-то везут, а ты не отвечаешь за маршрут. Ария держала на коленях небольшой пакет — подарок для Варвары, который она собирала весь четверг (травяной чай из особой лавки на Каштановой, нераспечатанная банка вишнёвого варенья из тех, что Лина привезла из Козоводска, — «пусть Варваре, у неё чай по вечерам»). Раджани смотрела прямо перед собой, аккуратно, по-пассажирски; в руках у неё была маленькая бумажная коробочка — что-то в ней было, но Макс не видел.

— Что у тебя? — спросила Лина.

— Подарок.

— Кому?

— Детям.

— Каким?

— Трём.

— Ты взяла подарок, не спросив, сколько детей?

— Я спросила Соколова утром. Он сказал — трое. Двенадцать, восемь, пять.

— И что ты купила?

— Набор карандашей.

— Один?

— Три. Каждому по набору.

— Разных?

— Одинаковых. Это важно.

— Почему важно?

— Потому что если у трёх детей три одинаковых набора, они не будут спорить, у кого лучше. А если разные — будут. Проверенный метод.

— Ты так у курсантов делаешь?

— У курсантов — с инструментом. Одинаковые верёвки всем. Одинаковые фонарики. Одинаковые фляги. Это уменьшает количество конфликтов на тридцать процентов.

— Ты посчитала?

— У меня цифра из исследования. Военно-педагогическая академия, тридцать пятый год. Можно найти.

— Я тебе верю. Но ты страшная.

— Спасибо.

В шесть без пяти они были у дома Клыковых.

Дубовый переулок — одна из тех саваннских улиц, которые Макс запомнил с прошлого раза: тихий, с невысокими двухэтажными домами, с палисадниками под снегом. Дом номер четырнадцать стоял в середине, с синей крышей, с тем же фонарём у крыльца, с той же яблоней во дворе (теперь, в декабре, совершенно голой и белой от снега). В окнах горел тёплый жёлтый свет, и сквозь шторы было видно движение — кто-то проходил по гостиной.

Макс расплатился с таксистом. Все вчетвером вышли. Раджани развернулась к калитке — и тут же остановилась.

— Соколов.

— Да.

— Какая высота у входной двери?

— Стандартная. Два метра.

— Гостиной?

— Тоже два. Всего два.

— Я поняла.

Она наклонилась на десять сантиметров, как будто заранее — хотя до двери оставалось ещё двенадцать шагов. Это был её способ психологически подготовиться. Лина, заметив, тихо хмыкнула, но не сказала ничего.

Открыл им Клыков.

Он стоял на пороге, без куртки, в домашней серой рубашке и тёмных штанах, с тем особым домашним выражением лица, которое Макс у него уже видел раз один — в первый визит. Клыков на службе и Клыков дома — это были два разных волка. Домашний был мягче. Не настолько, чтобы это было заметно посторонним, но настолько, чтобы Макс заметил.

Увидев Раджани, стоящую на ступеньках пригнувшись, Клыков секунды три молчал. Потом:

— Капитан.

— Сержант.

— Проходите. Осторожнее с проёмом.

— Я помню.

Она вошла первая — присев, аккуратно, с привычной тигриной компактностью. Выпрямилась уже в прихожей. Потолок в прихожей был чуть выше двух метров — ровно столько, чтобы Раджани не задевала, но чтобы это было видно: она стояла, почти касаясь головой светильника. Светильник она обошла, поворачиваясь всем корпусом.

Варвара появилась из кухни. В переднике, с полотенцем через плечо, со щёками, красными от плиты.

— Так, — сказала она. — Снимайте всё.

— Что снимать? — спросила Раджани.

— Пальто, ботинки, шапку. Пальто — на крючок. Ботинки — на коврик. Шапку — если есть, на вешалку у двери.

— Шапки нет.

— Это плохо. Минус десять на улице.

— У меня шерсть.

— Шерсть не заменяет шапку. Но сегодня прощаю. В следующий раз — купи.

Раджани посмотрела на Варвару с тем выражением, которое у неё появлялось редко, — с лёгким изумлением. Это была первая на её памяти за много лет женщина, которая разговаривала с ней как с курсантом. Раджани не стала возражать.

— Поняла.

— И как тебя звать?

— Раджани.

— Просто Раджани?

— Просто.

— У тебя фамилия есть?

— Есть, но не нужна. В Академии меня зовут Раджани, в горах — тоже.

— А мать как звала?

— Раджани.

— Всегда?

— Всегда.

— Хорошая мать. Я тоже Раджани буду называть. Заходи.

В гостиной, как Макс и ожидал, всё было как в прошлый раз. Тот же стол, тот же диван, тот же стенд (теперь, после его ремонта в главе 8, уже не шатался). Только с одной разницей: стол теперь был раздвинут — не на шестерых, как в прошлый раз, а на восьмерых. Варвара достала все стулья, какие у неё были, включая тот, что обычно стоял в кухне у окна, и один складной, привезённый с дачи.

Дети уже были на месте.

Аня, двенадцатилетняя, — у окна, с книгой, в тёмно-синем платье (Варвара, видимо, настояла). Аня увидела Раджани и одна её бровь медленно поползла вверх. Без слов, без изумления. Просто — бровь.

Раджани увидела бровь. Молча. Подняла в ответ — обе. Тоже медленно.

Аня закрыла книгу. Поднялась. Подошла.

— Здравствуйте.

— Здравствуй.

— Я Аня.

— Раджани.

— Я слышала про вас от папы.

— А я про тебя от Соколова.

— Что именно?

— Что ты умная.

— Это всё?

— И что ты поднимаешь одну бровь.

— А вы поднимаете две.

— Да.

— Одновременно?

— По очереди.

— Можно попробовать?

— Попробуй.

Аня подумала. Сосредоточилась. Попробовала. Правая бровь поднялась. Левая — дёрнулась и опустилась обратно. Вместе не получилось.

— Сложно.

— Тренировка.

— Сколько вы тренировались?

— Я не тренировалась. Это у нас в породе.

— А у меня в породе только одна бровь.

— Значит, это твоё преимущество. Одна бровь выразительнее двух.

— Правда?

— Для кого-то — да.

Аня задумалась над этим. Макс, наблюдавший за разговором, подумал, что Раджани только что сделала что-то очень сложное — она **с уважением** говорила с двенадцатилетней. Не свысока, не заигрывая, не снисходительно. Как с равной. И Аня это немедленно почувствовала.

Лёшка, пятилетний, с дивана, наблюдавший всё это с нескрываемым восторгом, вдруг решил присоединиться. Он слез с дивана, подошёл к Раджани, встал перед ней. Запрокинул голову — потому что иначе увидеть её лицо было невозможно.

— А я Лёшка, — сказал он.

— Здравствуй, Лёшка.

— Вы тигр?

— Тигрица.

— А разница есть?

— Есть.

— Какая?

— Тигрица — это тигр-женщина. У нас разные.

— А у волков разные?

— Разные. Волк и волчица.

— А у людей?

— Мужчина и женщина.

— А у всех?

— У всех.

— А почему тогда у кошек одно слово?

— У кошек — кошка и кот.

— А у мышей?

— Мышь и... — Раджани на секунду замялась. — Мышь.

— Ха, — сказал Лёшка. — Вы не знаете.

— У меня в жизни мало мышей.

— Мы в школе проходили. Мышь и мышь. Разницы нет.

— Значит, у мышей уникальная ситуация.

— Уникальная, — серьёзно согласился Лёшка. Это слово он явно только что услышал впервые и ему понравилось. Он его запомнит и употребит ещё раз двести за следующий год.

Потом он попробовал поднять одну бровь. Не получилось. Попробовал обе — получилось, но так, что зажмурился одним глазом. Раджани серьёзно кивнула:

— Перспективно.

— Что такое перспективно?

— Это значит — у тебя пока не получается, но потом получится.

— Когда потом?

— В десять лет.

— Это же пять лет ждать.

— Да.

— Это долго.

— В нашем деле всегда долго.

Саша, восьмилетний, стоял в сторонке и молча всё наблюдал. Он был в том возрасте, когда уже неудобно подходить знакомиться, как пятилетний, но ещё не получается вести себя как Аня, — и он просто смотрел. Раджани это заметила. Подошла к нему сама.

— Ты Саша.

— Я Саша.

— Восемь.

— Восемь.

— Что любишь?

Саша подумал. Было видно, что он хочет ответить правильно.

— Футбол. Рисование. Собирать камушки.

— Собирать камушки?

— На берегу. Когда мы ездим к бабушке. Там озеро, и на берегу много разных камней.

— Интересная коллекция?

— Сорок два камня. Разных.

— Храню коллекцию из девяноста семи камней. Собирала в горах с десяти лет.

Саша открыл рот. Закрыл.

— Девяносто семь?

— Да.

— Привезёте покажете?

— Коллекция в казарме. Но я могу нарисовать самые интересные. У меня в блокноте есть.

— Сейчас?

— После ужина.

— После.

Саша вернулся на диван уже другим ребёнком. Он теперь знал, что есть в мире кто-то ещё, кто собирает камушки, и у этого кого-то — девяносто семь. Это меняло всё.

— Вот, — сказала Варвара, входя в гостиную с огромной миской салата. — Начинаем.

Она оглядела комнату. Четверо взрослых гостей (Макс, Ария, Лина, Раджани), двое взрослых хозяев (Клыков, она), трое детей. Девять.

— Раджани, ты сядешь здесь. — Варвара указала на стул у торца стола, с пустым пространством за спиной. — Ноги вытянуть можешь. За спиной никого нет.

— Понятно.

— Я заметила, что тебе так удобнее.

— Заметила?

— Ты в прихожей встала так, чтобы видеть дверь. В гостиной осмотрела комнату до того, как поздоровалась с детьми. У тебя привычка проверять пространство. Это нормально. У нас — не опасно, но посидеть спиной к стене всё равно удобнее.

Раджани посмотрела на Варвару. Потом — на Клыкова, который в это время входил с другой миской. Потом снова на Варвару.

— Вы меня читаете, — сказала она.

— Я двадцать лет учителем. Я читаю всех, кто заходит в класс. Ты зашла — я прочитала.

— И что прочитали?

Варвара поставила миску. Вытерла лапы о передник. Посмотрела на Раджани — тем же взглядом, которым в прошлый раз смотрела на Макса, только на другом уровне сложности.

— Ты очень сильная, — сказала она. — И очень уставшая. И ещё мало ест. Вижу. Буду кормить.

Раджани постояла. Потом, впервые за весь вечер, улыбнулась — краем рта, так, как она умела.

— Попробуйте.

— Я не «попробую». Я «буду». Мало ест — это диагноз. У меня дома никто не уходит голодный. Это принципиальная позиция.

— Принципиальная.

— Именно.

За стол сели девятером.

Варвара готовила на восьмерых взрослых — она так и сказала, «детей считаю за половину, но три половины — это тоже две». Поэтому еды на столе было много: большая миска салата с фасолью и грушами (Варвара объяснила, что это её фирменный, «никто не ожидает»), запеканка из корнеплодов с сыром, две формы, пироги с грибами и с капустой (отдельно), банка маринованных огурцов, большая тарелка сырной нарезки, хлеб двух видов (белый и ржаной, оба домашние), и в середине стола — большая керамическая супница.

— Что это? — спросила Лина, глядя на супницу.

— Суп. На десерт.

— Суп на десерт?

— У нас в семье так. Перед сладким — суп. Мой отец так делал. Говорил: «Чтобы сладкое место нашло».

— Логика.

— Логика.

Ария и Лина рядом, Макс напротив, Раджани во главе длинной стороны (Варвара её туда посадила как «почётного гостя с пространственной привилегией»). Клыков — с другого торца, Варвара — у середины длинной стороны, напротив детей. Аня между Варварой и Лёшкой, Саша — рядом с Клыковым.

Первые двадцать минут ели. Разговор был общий, лёгкий — о погоде (снег), о школе (Аня в четверг защищала реферат по истории), о работе (у Клыкова расписание сменилось, Ария его дразнила: «Теперь ты опять ночуешь в участке — привет, Варя»), о театре (Лина рассказала, что в понедельник впервые вышла на репетицию с основной труппой, и что старшая сестра в пьесе — выдра, с которой Лина в коридоре познакомилась на пробе). Раджани ела молча, методично, отрезая куски одного размера и не смешивая гарнир с основным. Варвара, мимоходом, следила — Раджани взяла добавку салата. Варвара кивнула самой себе.

Где-то в середине, когда Саша уронил вилку в третий раз и Лёшка поспешил её поднять (с переменным успехом — сначала поднял не ту вилку), Варвара повернулась к Раджани:

— Ты в отпуске.

— Да.

— Три недели.

— Три.

— Это тебе Рик сказал.

— Нет. Это я поняла сама. Ты приехала с тремя футболками и одним свитером. Это отпуск на две-три недели, не больше.

— Верно.

— И у тебя на лице написано, что отпуск — не твоя идея.

Раджани посмотрела на Варвару. Долгим, оценивающим взглядом. Потом:

— Да.

— Кто отправил?

— Академический врач.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что академические врачи — единственные, которые правильно читают инструкторов. Гражданские не умеют. Для гражданских инструктор — это тот, кто никогда не устаёт. Академические знают, что это не так.

Раджани подумала.

— Где ты это знаешь?

— Я жила в гарнизоне с матерью до восемнадцати. Отец был офицером. Я видела много инструкторов. Все они были похожие.

— Похожи?

— Да. Все думают, что они железные. Все удивляются, когда ломаются.

— Я не сломалась.

— Ты почти. Поэтому тебя прислали сюда.

Пауза. Стол вокруг них продолжал ужинать — дети спорили, чей кусок пирога больше, Клыков молча подложил каждому одинаковый, Лина рассказывала Ане о том, как в театре пахнет клеем. Но эта часть стола — Раджани и Варвара — была отдельно. Свой диалог, свой уровень.

— Мне не нравится это говорить, — сказала Раджани.

— А ты и не говоришь. Я говорю. Тебе остаётся только кивнуть или не кивнуть.

Раджани не кивнула и не не кивнула. Она посмотрела в тарелку. Варвара подождала секунду, потом положила ей ещё кусок пирога.

— Ешь, — сказала она. — Дальше разберёмся.

После основного, перед супом, Клыков предложил Раджане выйти на террасу.

Терраса у Клыковых была небольшая — деревянная, с одним стулом и одной скамейкой, выходила на заснеженный задний двор. Клыков на террасе иногда пил чай после смены, молча, глядя в темноту; Варвара к нему не лезла, это было его время. Сейчас он надел пальто, накинул Раджане одеяло, которое всегда висело на крюке у двери, и вышел. Раджани — за ним.

Макс из окна гостиной видел их обоих: волк и тигрица, стоят рядом у перил, снег падает. Клыков держит чашку. Раджани — ничего. Они говорят.

Говорят коротко.

Когда они вернулись через восемь минут, лица у обоих были ровные — но Макс, встретившись взглядом с Клыковым, получил короткий утвердительный кивок. «Всё понятно, всё в порядке». Клыков умел передать целый абзац одним движением подбородка.

Потом Раджани сама, позже, уже в такси на обратной дороге, Максу пересказала. Три реплики. Клыков спросил: «Ты здесь по делу?». Она ответила: «По отпуску». Он — «Три недели — большой отпуск». Она — «Я заслужила». Он кивнул. Больше ничего не сказал. Допил чай, и они вернулись в тепло.

— Вот и всё? — спросил Макс.

— Вот и всё.

— Я думал, он тебя будет допрашивать.

— Волки не допрашивают своих. Они проверяют и принимают.

— Он тебя проверил?

— Одним вопросом. Я одним ответом.

— Эффективно.

— У нас, с волками, всегда эффективно.

Суп был на десерт, как Варвара и обещала.

Это был густой сливочно-грибной — с мелко нарезанными белыми грибами, с сушёным укропом, с маленькой ложечкой сметаны в каждой тарелке. Ели молча, потому что суп был горячий и очень вкусный. Раджани взяла добавку — второй раз за вечер. Варвара, проходя мимо с половником, сказала ей негромко:

— Видишь. Я говорила.

— Говорила.

— В следующий раз приедешь без приглашения. Знаешь адрес. Двери открыты.

— Спасибо.

После супа был пирог — яблочный, с корицей, в большом чугунном противне. Аня сама его резала — её «обязанность хозяйки», как она важно объяснила. Каждому досталось по одинаковому куску. Лёшке показалось, что у Саши кусок больше; Саша с достоинством предложил поменяться; Лёшка поменялся; через секунду снова засомневался.

— Лёшка, — сказала Варвара. — Или ешь свой кусок, или молчи. Третьего варианта нет.

— Молчу.

— Вот и хорошо.

Уходили в половину одиннадцатого.

В прихожей, пока все одевались, Раджани достала коробочку с карандашами. Подошла к Ане первой.

— Возьми.

— Что это?

— Карандаши. Набор. Их три одинаковых. Тебе, Саше и Лёшке.

— Одинаковых?

— Да.

— Чтобы не спорили?

— Чтобы не спорили.

— Умно.

— Проверенный метод.

Аня приняла свой набор. Саше подошла Раджани сама. Лёшке — наклонилась, протянула коробочку:

— Это тебе.

— Мне карандаши?

— Одинаковые с братом и сестрой.

— Чтобы не спорить?

— Чтобы не спорить.

Лёшка взял коробочку. Посмотрел на неё долго. Потом — на Раджани.

— Спасибо.

— Не за что.

— Можно обнять?

Раджани постояла секунду. Потом — опустилась на одно колено (это было её ростовой компромисс, чтобы не пугать ребёнка размером) — и Лёшка обнял её за шею. Коротко, но крепко. Она не обняла в ответ — осталась как была. Но голову чуть склонила.

— Приезжайте ещё, — сказал Лёшка в пальто.

— Приеду.

Он отошёл. Раджани встала. Варвара, наблюдая сбоку, пожала Максу руку на прощание — и тихо сказала:

— Тебе, Максим, спасибо.

— За что?

— За то, что привёз. Этот дом — для таких. Для усталых. Для тех, кому некуда.

— Я это запомню.

— Запоминай.

В такси на обратной дороге было тихо.

Лина, прижавшись плечом к Максу, уже начинала задрёмывать — вечер и сытость делали своё. Ария смотрела в окно. Раджани — с краю, та же поза, что по дороге туда.

— Ну? — сказала Лина сонно.

— Что «ну»? — спросил Макс.

— Как вам Клыковы?

— Мне нравится, — сказал Макс.

— Мне тоже, — сказала Ария. — Они простые.

— Простые — это хорошо, — сказала Раджани.

— Простые — это самое сложное, — сказала Ария.

— Почему сложное?

— Потому что все хотят казаться сложными. А быть простым — это значит ничего не строить, ничего не изображать. Это почти никому не удаётся.

— Умно, — сказала Лина в полусне.

— Я всегда умная.

— Физик, — буркнула Лина и окончательно заснула, прижавшись к Максу плотнее.

Раджани посмотрела на неё — на Лину, на Арию, на Макса — и медленно, почти незаметно, кивнула сама себе.

— Соколов.

— Да.

— Спасибо.

— За что?

— За сегодня.

— Это Варвара.

— Это ты. Ты привёл.

— Мне самому было надо.

— И это тоже. Хорошо, когда двоим надо одно и то же.

Дома Макс повесил пальто, разулся, прошёл на кухню. Ария вела засыпающую Лину в её квартиру наверх — проводить, уложить, потом вернуться. Раджани сразу пошла в коридор, к своему матрасу.

На холодильнике висели шесть бумаг. Макс остановился. Нашёл чистый лист. Написал большими буквами, фломастером, который Ария хранила для записок:

ПРАВИЛА УЖИНА У КЛЫКОВЫХ — ПРОДОЛЖЕНИЕ

5. «Мало ест» — это диагноз. Не диагноз — это окружение.

Прилепил магнитиком. Семь бумаг.

Потом подумал. Добавил шестую строчку, помельче:

«Третий раз — ещё гость. Четвёртый — переходное. (Считаем.)»

Если у Ани по счёту сегодня ужин был четвёртый раз для него, то Раджани теперь на первом. Лина — на первом. Ария — на четвёртом, вместе с ним.

Он пересчитал. Получалось, что через два ужина Макс и Ария становятся своими. Полностью.

«Это, — подумал он, — хороший горизонт».

Ария вернулась через десять минут. Увидела новую бумагу. Прочитала. Посмотрела на Макса.

— Физик.

— Физик.

— У тебя всё через числа.

— У меня всё через накопления. А накопления — это числа.

— Ладно. Спокойной ночи.

— Спокойной.

Из коридора донёсся короткий, чуть приглушённый голос Раджани:

— Спокойной.

— Спокойной, — ответил Макс.

И выключил свет на кухне.

Глава 11. Пособие.

Среда была кассовый день. Макс знал это уже три недели подряд — три раза приходил в районную кассу на улице Грушевой, три раза получал свои девяносто зедов в маленьком окошке. Девяносто зедов — это было не много. Это было ровно столько, чтобы хватало на хлеб, молоко, дешёвый сыр и проезд в трамвае туда-обратно к самой кассе. Логика, в которой пособие частично уходило на дорогу за пособием, нравилась ему как физику: замкнутая система с минимальным КПД.

Он встал в семь, как обычно. Ария уже ушла — не на смену, а на летучку, утреннюю. С декабря у Лайонхарта по средам были общие летучки в половину восьмого, и Ария на них ходила, потому что у неё на бумаге всё ещё значилось «патрульная Найтфолл», и снимать её с летучек у дежурного было не за что. Записка на термосе, мелким педантичным почерком: «Кофе свежий. Герберту корочку. Если будет почта — оставь на тумбочке. А.»

Раджани, как и всегда в это время, отжималась в коридоре. Сто двадцать. Макс знал по дыханию — короткие выдохи через нос, ровные, как у метронома. Он переступал через её ноги, идя на кухню, как переступают через бордюр — автоматически, не глядя.

— Доброе, — сказал он в воздух.

— Доброе, — ответил воздух, не сбившись с ритма.

Лина наверху ещё спала. У неё в субботу была первая сводная репетиция «Трёх сестёр и зимы», и до этой субботы она каждый вечер допоздна разучивала параллельно три монолога. Утра она в эти дни признавала за факт неприятный, но неотменимый.

На кухне всё было на местах. Пять кружек на полке: белая со сколом, новая белая, зелёная, синяя, большая безликая. Семь бумаг на холодильнике. Чайник на плите. Кофейник — третий день не варил, потому что закончились зёрна, которые любила Ария, а покупать другие при ней Макс боялся. Ария к кофе относилась так же, как к рапортам.

Макс налил себе чай. Сел у окна. На потолке — Австралия. Полуостров Кейп-Йорк за зиму подрос ещё на полсантиметра. Климатическая модель Макса предсказывала, что к весне Австралия дойдёт до окна, а к лету — до Тасмании; но с моделью можно было поспорить.

Из коридора донёсся знакомый шорох — Раджани закончила, сложила полотенце, встала. Через минуту она вошла на кухню. В тренировочной майке, с полотенцем через плечо. Тот же взгляд, что всегда в это время — внимательный, без перехода.

— Соколов.

Макс отложил чашку.

— Да.

Она прошла к раковине, открыла кран. Стакан брала уже на ходу — за две недели рука выучила, где он стоит. Не глядя.

— Сегодня среда.

— Сегодня среда, — подтвердил он.

— Касса.

— Касса.

Она кивнула. Выпила воду залпом. Поставила стакан на полку — точно в то углубление между белой со сколом и синей, где он обычно стоял у Арии. Раджани за две недели запомнила все домашние ритуалы и теперь воспроизводила их без участия сознания.

— Сходи к бобру.

Макс поднял глаза. Раджани уже разворачивалась полотенцем — снимала с плеча, складывала вчетверо, клала на спинку стула.

— К Плоскохвосту?

— К нему.

— С какой стати?

Она села напротив, разложила полотенце на коленях — как салфетку.

— Ты ему должен тридцать зедов.

Макс отставил чашку. Этого он не ожидал.

— Откуда ты знаешь?

— Ты вчера за ужином сказал Арии. Я сидела рядом.

— Ты сидела в коридоре.

— Я сидела на матрасе в коридоре. Дверь была открыта. У меня слух. — Она наклонилась чуть вперёд, упёрлась лапами в стол. — Ты должен ему тридцать зедов с октября. Сегодня среда, у тебя девяносто. Тридцать вернёшь. Шестьдесят — на жизнь.

Макс посмотрел на неё. Раджани смотрела в ответ — тем особым инструкторским взглядом, в котором у курсанта оставался один правильный вариант ответа и пять неправильных. Он подумал — как Арию за десять месяцев научился различать по дёрганию уха, так Раджани за две недели научился различать по тому, как она ставила лапы на стол. Если ровно, ладонями вниз — спорить уже бесполезно.

Она поставила ровно.

— Ты что, бухгалтер?

— Я инструктор. У меня курсанты тоже всегда кому-то должны. Сначала возвращают, потом тренируются. Иначе мысли заняты не тем.

— У меня мысли не заняты тридцатью зедами.

— У тебя мысли заняты тем, что ты не вернул тридцать зедов, — поправила она. — Это разное.

Макс подумал. Возразить было нечего. Он действительно не возвращал бобру тридцать зедов с октября, когда тот в последний раз дал их ему «на чай» в неудачный день — под обещание «отдашь, когда сможешь». Сразу не смог. Потом не вспомнил. Потом вспомнил, но не дошёл. Потом ушёл с курьерской работы и стало неловко возвращаться. Долг вырос не в сумме — в весе.

— Хорошо, — сказал он. — Зайду.

— Зайди по дороге. Сначала касса, потом «Быстрые лапы». Так короче.

— Ты выучила маршруты Анималии?

— Половину. — Раджани приняла это спокойно, как будто подтверждала заполнение боевой карты. — Касса на Грушевой, восемь. «Быстрые лапы» на Торговой, четырнадцать. От одной до другой — семь минут пешком, четыре на трамвае. Трамвай в этот час идёт раз в одиннадцать минут. Пешком быстрее.

Макс некоторое время смотрел на неё молча. Потом сказал:

— Это нормально, что ты знаешь, как ходит мой трамвай?

— Это нормально для меня.

Она встала. Унесла стакан в раковину, помыла, поставила вверх дном на салфетку — точно как ставила свою кружку Ария. На пути обратно к двери задержалась в проёме, обернулась через плечо.

— Ещё одно.

— Слушаю.

— Возьми ему банку чего-нибудь. Не пустыми руками.

— Какую банку?

— Что-нибудь. У вас в шкафу есть варенье от Лининой матери. Возьми одну.

— Это Линина.

— Лина не возражает. Я её спрошу, когда встанет.

— Ты заранее уверена, что не возражает.

— Я её знаю. — Раджани кивнула на полку с шкафом. — Не возражает.

Макс посмотрел на полку. Между чаем и сахаром стояли две банки вишнёвого варенья — те самые, что Лина привезла из Козоводска в декабре. Одну уже начали, вторая — нетронутая, в газете «Козоводская правда» за позапрошлый вторник.

— Хорошо, — сказал он. — Возьму. Но почему нельзя пустыми?

Раджани, уже почти вышедшая в коридор, остановилась, не оборачиваясь.

— Потому что бобры никогда не приходят пустыми. Если ты придёшь пустым — он подумает, что ты пришёл за чем-то. С банкой — что ты пришёл просто.

— Это в Академии учат?

— Это учит жизнь. Академия учит другому.

Она ушла. Через минуту из коридора снова донёсся тихий ровный звук — Раджани вернулась к матрасу и опять отжималась. Сто двадцать одна. Сто двадцать две.

Макс посидел ещё немного. Допил чай. Достал из шкафа банку варенья — тяжёлую, прохладную, с лиловым подтёком у крышки, где Линина мать не дотёрла. Положил в холщовую сумку. Пошёл одеваться.

Герберт у двери получил свою корочку.

— Я к Плоскохвосту, — сказал ему Макс, наклонившись. — Возвращаю долг.

Герберт пошевелил усом. Усом — одобрительно; во всяком случае, Макс так истолковал.

Касса заняла полчаса. Очередь — две выдры с пенсионными книжками, ёж с папкой документов, и впереди какая-то старая черепаха, у которой в окошке выясняли, на чьё имя оформлена квитанция, — на её или её сестры, — потому что почерк на квитанции был очень похож, а сёстры — тем более. К Максу очередь дошла в одиннадцать. Сурчиха в очках посмотрела на паспорт, посмотрела на Макса, посмотрела опять в паспорт.

— Соколов.

— Да.

— Пособие за неделю. Девяносто зедов. Расписаться.

Макс расписался. Сурчиха отсчитала купюры — медленно, с тем особым кассирским ритмом, в котором каждая бумажка ложится на бумажку с лёгким щелчком. Девять десяток. Аккуратной стопкой. Отдельно — крошечная квитанция, на которой синими чернилами было проставлено: «Получил. 90 з.»

— Спасибо.

— На здоровье. До среды.

— До среды.

Он вышел.

На улице был тот декабрьский день, который в Анималии случается раз в неделю как награда за остальные шесть: морозный, без ветра, с низким ярким солнцем и небом, которое нельзя описать иначе как полированным. Снег на тротуарах был утоптан до состояния чистой плитки. Дышалось остро. Макс пошёл к Торговой пешком — Раджани была права, так короче.

По дороге он зашёл в «Хорошее место» — не за продуктами, а на минуту, через зону Е, мимо тёти Милы. Поздоровался. Тётя Мила, в фирменном зелёном фартуке, с теми же глазами Арииной бабушки, кивнула ему как старому знакомому, не отвлекаясь от выкладки рыбы. Макс не задерживался: помахал, пошёл дальше. В кармане у него лежала холодная банка варенья и стопка девяти десяток, обвязанная резинкой.

«Быстрые лапы» он увидел за квартал.

Вывеска была та же — оранжевые буквы на синем, «ы» висела криво, как всегда, но криво — привычно. По этой кривой Макс узнавал контору даже в дождь, даже в снег, даже в темноте. Криво в одну и ту же сторону, под одним и тем же углом, что и в первый его рабочий день.

Он остановился перед витриной. За стеклом — стойка, за стойкой — Плоскохвост. Плоскохвост был на месте.

И всё-таки что-то было не так.

Макс не сразу понял, что. Постоял. Поглядел. Бобёр сидел, как сидел всегда — широкий, плотный, с этой его особенной бобровой осанкой. Кофейник на стойке варил — пар поднимался ровной струйкой. Под локтем у бобра — газета, развёрнутая на средней полосе, та же позавчерашняя «Анималийский вестник», которая лежала тут уже три дня. Всё нормально.

Но вторая чашка стояла на стойке.

Не одна — Плоскохвостова. А две. Одна перед ним, одна — рядом, на расстоянии, — пустая, но поставленная. Как будто бобёр заранее знал, что кто-то придёт.

Макс толкнул дверь. Колокольчик звякнул — глухо, простуженно.

— Доброе утро, — сказал Макс.

Плоскохвост поднял голову. Секунду смотрел — без узнавания, как будто фокус не сразу настроился. Потом — медленно — встал. Это было первое, что Максу не понравилось. Бобёр никогда не вставал, когда заходил курьер. Он кивал.

— Соколов.

— Я.

— Сколько лет.

— Полтора месяца.

Бобёр опёрся обеими лапами о стойку, помолчал. На «полтора месяца» он выдохнул так, как выдыхают, услышав цифру меньшую, чем казалось.

— Полтора месяца — это много. Заходи. Кофе будешь.

Это не был вопрос. Это была форма приветствия — у Плоскохвоста все вопросы про кофе шли утвердительно.

Макс сел на табурет у стойки, на свой старый табурет, и тут же понял, как давно его не было. Табурет помнил его форму — но уже неточно, потому что за полтора месяца на нём сидели другие, и обивка приняла другие изгибы.

Плоскохвост налил из кофейника в обе чашки. Одну подвинул Максу. Свою взял в лапы — и вот тут Макс заметил то, что хотел заметить с порога: у бобра подрагивала левая лапа. Не сильно, не постоянно, но дрожала. У Плоскохвоста, у которого лапы всю жизнь были как два рычага, не подрагивающие даже под тяжёлыми ящиками.

Кофе был скверный, как всегда. Пах горелым ячменём и водой, которую перекипятили. Бобёр варил его одинаково все эти годы, и это было одно из тех немногих явлений в Анималии, на постоянство которых можно было опираться.

Макс сделал первый глоток. Поставил чашку.

— Я тебе тридцать должен.

Плоскохвост не сразу понял. Моргнул. Потом — кивнул. Не своим одобрительным «принимаю», а тем коротким, отвлечённым «а, это», какой бывает у людей, у которых голова занята чем-то совсем другим.

— А.

— Возвращаю.

Макс полез в карман, отсчитал три десятки. Положил на стойку. Бобёр не пересчитал, что для Плоскохвоста было совсем не похоже — он пересчитывал даже сдачу за один зед, на принципе. Сейчас просто сгрёб лапой, не глядя, и положил под газету.

— Спасибо.

— Не за что.

Они помолчали. Кофейник за спиной у Плоскохвоста пыхнул паром — вода в бачке закипала повторно. Бобёр не шелохнулся; обычно он сразу уменьшал огонь.

— Соколов.

— Да.

— Как ты сейчас.

Макс подумал. Это был не светский вопрос — у Плоскохвоста не было светских вопросов. Это был вопрос за чем-то.

— На пособии, — сказал он. — Девяносто в неделю. Хватает.

— Работа.

— Не ищу пока.

— Почему.

— Не знаю. Перерыв нужен был. После курьерской — устал.

Бобёр кивнул. Это «кивнул» уже было своё, обычное. Принял к сведению.

— У меня место, — сказал он. — Если захочешь — вернись.

Макс посмотрел на него.

— На моё?

— На твоё. Никого не взял. Полтора месяца — никого. Заявок шесть, ни одна не подошла. У меня курьер должен быть… — Плоскохвост поискал слово, — определённый. Не просто бегать.

— Я думал, ты Семе племянника возьмёшь.

— Хотел. Сема привёл. Я посмотрел. Не подходит. Слишком молодой, слишком быстрый. Курьер должен быть медленный — но точный. Молодые — наоборот.

— Значит, место есть.

— Есть. Если ты — то ты. Если нет — буду искать дальше.

Макс задумался. Это было неожиданное предложение, и неожиданно тёплое — для Плоскохвоста. Он не звал «возьмись срочно». Он сказал «если ты — то ты», и это у бобра означало «я бы предпочёл тебя, но я тебя не давлю».

— Я подумаю, — сказал Макс.

— Думай.

Они посидели ещё. Бобёр всё-таки потянулся к плите — выключил газ под кофейником. Макс отметил, что движение получилось замедленное, почти осторожное.

Потом Макс достал из сумки банку.

— Это тебе.

Плоскохвост посмотрел.

— Что.

— Варенье. Вишнёвое. Лина из Козоводска привезла. У нас две — одну тебе.

Бобёр взял банку. Подержал. Прочитал этикетку — рукописную, синими чернилами, на газетной обёртке. «Козоводск. Линина мать. Вишня прошлого года». Поставил на стойку, рядом с кофейником.

— Спасибо. Я люблю вишню.

— Я знаю.

— Откуда.

— Ты в октябре говорил.

Плоскохвост подумал. Кивнул.

— Помнишь.

— Помню.

Они ещё помолчали. Молчание это было не пустое — у Плоскохвоста явно что-то крутилось внутри, и он искал, как сказать, или решал — говорить ли. Макс не подгонял. По старой курьерской привычке: с бобром молчишь столько, сколько нужно бобру, не больше и не меньше.

Наконец Плоскохвост поставил чашку. Посмотрел на Макса прямо.

— Соколов.

— Да.

— Документов у меня прибавилось — после того как мы с тобой и Найтфолл прошлой осенью. Ты помнишь.

— Помню.

— С тех пор мне нужен ящик, который только мой. Без свидетелей.

— Понимаю.

— Не понимаешь. Но это и хорошо.

Бобёр кивнул на стену за своей спиной. Макс, проследив взглядом, увидел: у задней стены, чуть выше плинтуса, стоял маленький металлический шкафчик. Врезанный прямо в деревянную панель. Замок — массивный, явно недешёвый, с латунной пластиной. Сверху, на уголке, царапина — свежая, светлая, без затёра.

— Замок хороший, — сказал Макс.

— Хороший. Поставил на этой неделе.

— Царапина свежая.

— Вот именно.

Они снова посмотрели друг на друга. Макс подумал, что бобёр не стал бы врезать новый шкафчик в стену просто так, и тем более — не стал бы вслух обращать внимание на царапину, если бы хотел её скрыть.

— Плоскохвост.

— Да.

— У тебя всё в порядке?

Бобёр помедлил. Допил кофе. Поставил чашку — спокойно, без подрагивания на этот раз; видимо, выпил всю, и ему стало легче.

— У меня всё в порядке. Но если перестанет быть в порядке, ты узнаешь.

— Как.

— Узнаешь. У меня свои сигналы.

— Я их прочитаю?

— Прочитаешь. Если не ты — Найтфолл. У неё чтение лучше.

Макс встал. Допил остатки кофе — совсем уже еле тёплого, скверного до самого конца. Достал из кармана резинку, обвязал оставшиеся шесть десяток, убрал обратно во внутренний карман куртки.

— Я подумаю про работу.

— Думай. Только не больше двух недель.

— Почему две?

— После Нового года всё равно кого-то возьму. Если ты — то ты. Если нет — другого. Но к Новому году — хочу с курьером.

— Понял.

— Хорошо.

Бобёр тоже встал — проводил до двери. На пороге, когда Макс уже взялся за ручку, Плоскохвост вдруг положил лапу ему на плечо. Коротко, не задерживая.

— Соколов.

— Да.

— Передай Найтфолл одну вещь.

Бобёр сходил за стойку. Достал откуда-то снизу маленькую банку — стеклянную, с тёмной массой внутри, плотной, медового цвета. Этикетка простая, бумажная, с надписью от руки: «Мёд. Лесной. Пасека Кленовская». Без претензии, без украшений.

— Это ей.

— Мёд?

— Мёд. — Плоскохвост держал банку обеими лапами и протягивал её осторожно, как протягивают что-то, что важнее, чем выглядит. — Скажи: от меня. Скажи — что я её помню. Скажи — что у меня хороший мёд, всегда был, и я думаю, что ей сейчас полезно. Полицейские много пьют чай. С мёдом — лучше, чем без.

— Передам.

— Скажи именно так. С мёдом — лучше, чем без.

— Скажу.

Макс взял банку. Она была тяжёлая — больше, чем казалась. Положил в холщовую сумку, рядом с местом, где утром лежало вишнёвое варенье. Сумка стала полной.

— Заходи, — сказал Плоскохвост. — С работой или без.

— Зайду.

— Хорошо.

Колокольчик над дверью звякнул — простуженно, как и в начале.

На улице декабрь стоял всё тот же — ясный, морозный, отражающийся от каждой плитки. Макс прошёл сорок шагов в сторону трамвайной остановки, потом остановился. Достал банку из сумки. Посмотрел.

«Мёд. Лесной. Пасека Кленовская».

Кленовская. Не Кленовая. С одной буквой разницы. Макс знал эту разницу — Кленовая, 7, был адрес квартиры, в которой он жил. Кленовская — это была деревня где-то под Анималией, на трамвайном маршруте, который заканчивался на окраине. Названия похожие. Но не одно.

Бобёр выбрал именно этот мёд.

«Скажи — что я её помню».

Макс убрал банку обратно. Пошёл к трамваю.

Дома он застал Лину уже встающей — она вышла из ванной в халате, с зубной щёткой в зубах, и удивилась, увидев его раньше двенадцати. Раджани сидела на кухне, читала какую-то книгу из Арииной полки.

— Ну? — сказала Раджани, не поднимая глаз от книги.

Макс поставил сумку на стол. Достал банку. Поставил. Стекло мягко стукнуло по дереву.

— Мёд.

Раджани медленно подняла глаза. Что-то в звуке стука её насторожило — раньше, чем слово.

— Купил?

— Бобёр дал. Для Арии.

Она посмотрела на банку. Прочитала этикетку. Прочитала ещё раз, наклонив голову. Закрыла книгу. Положила её на стол — корешком вверх, чтобы не потерять страницу. Это был жест её, который означал: книгу больше сегодня не открываю.

— Соколов.

— Да.

— Расскажи всё.

Макс рассказал. Коротко. Чашка, кофе скверный, как всегда, рука у бобра подрагивает. Шкафчик новый на стене, замок свежий, царапина не затёрта. Предложил вернуться курьером — полтора месяца место не занято, хотя Сема племянника приводил. Дал тридцать зедов, бобёр не пересчитывал. Принял банку варенья, спросил — пришёл просто или не просто. И на пороге — мёд. Для Арии. С припиской «полицейские много пьют чай. С мёдом — лучше, чем без».

Лина, дослушав про мёд, остановилась с зубной щёткой в зубах. Вынула её, не глядя, и положила прямо на край стола, забыв, что вообще держала.

— Это сигнал.

— Я тоже думаю.

— Мёд — кленовский. Кленовая, семь. Это адрес. Он назвал ваш адрес через мёд.

— Я тоже.

— И.

— И что?

— И что значит — у бобра проблемы.

Раджани сложила лапы в замок на столе — жест, который у неё означал «слушаю и не перебиваю». Лина — машинально, как будто отзеркалила, — сложила руки на груди. Жест её означал то же, только короче.

Все трое замолчали. Где-то в коридоре батарея щёлкнула, остывая.

В это время в прихожей щёлкнул замок. Дверь открылась. Ария вошла — в гражданском, без формы (впервые за неделю), с папкой подмышкой. Лицо ровное. На пороге она увидела троих за столом. Банку посередине. Зубную щётку на краю. Лица.

— Что случилось.

Макс взял банку. Подвинул к ней.

— Тебе.

— От кого.

— От Плоскохвоста.

Ария сняла пальто, не оборачиваясь. Повесила. Сапоги — на коврик. Подошла к столу. Села. Взяла банку. Прочитала этикетку. Прочитала ещё раз. Поставила обратно — медленно, аккуратно, точно в центр стола, словно выравнивала по невидимой сетке.

Левое ухо у неё дёрнулось. Один раз.

— Что он сказал.

— Сказал — он тебя помнит.

— Что ещё.

— Сказал — у него хороший мёд, и тебе сейчас полезно. Полицейские много пьют чай. С мёдом — лучше, чем без.

Ария долго смотрела на банку. Потом — на Макса. Потом — на Раджани. Потом — на Лину. Каждый взгляд длился ровно столько, чтобы заметить, что на лице у каждого, и понять: они уже всё решили без неё.

— Если бобёр посылает мёд, — сказала она тихо, — значит, у бобра проблемы.

Никто не возразил. Раджани медленно кивнула. Лина наконец заметила свою зубную щётку, забранную с края стола, и сложила лапы как Раджани — в замок.

— Что делаем, — сказала Раджани.

Ария думала недолго. Положила лапу на банку — так, как кладут на материал, с которым уже работают.

— Завтра иду к Лайонхарту, — сказала она. — С докладом. И — Макс.

— Да.

— У нас в нижнем ящике стола в спальне лежит конверт. Тот, который тебе бобёр отдал прошлой осенью.

— «Если со мной что-то случится».

— Тот. Достань. Открываем сегодня вечером. Втроём. Лина — на премьере репетиция, до восьми не вернётся. К её приходу должны знать, что внутри.

— Втроём — это кто?

— Ты, я, Раджани.

Раджани ничего не сказала. Только кивнула. На кухне снова стало тихо.

За окном декабрь стоял всё тот же — ясный, морозный, не предвещающий ничего. На полке — пять кружек. На холодильнике — семь бумаг. В прихожей у крючка — пальто Арии, всё ещё в зимней пыли. В коридоре, на матрасе, валялась раскрытая книга Раджани — корешком вверх, на странице, которая теперь будет ждать, пока её хозяйка снова вернётся к ней. На столе посередине — банка мёда. С этикеткой «Кленовская».

Макс посмотрел на банку. Подумал, что у этой главы их семейной хроники, кажется, не будет того лёгкого финала, к которому они за десять глав привыкли.

— Я достану конверт.

— Достань, — сказала Ария.

Герберт на лестничной клетке — Макс это потом узнает — в этот момент впервые за зиму спустился со своей батареи на нижнюю ступеньку. Сел. Хвост обернул вокруг лап. Стал смотреть в сторону подъездной двери.

Крысы первыми чувствуют.

Глава 12. Конверт.

Конверт лежал в нижнем ящике стола в спальне восемь месяцев. Ария убрала его туда в феврале, в тот же день, когда они вернулись в квартиру после ремонта, который понадобился после первого похищения. Конверт ехал с ней из её служебной квартиры обратно вместе с тремя коробками белья, двумя чайниками (один не работал, но Ария его выкинуть не могла — он был от бабушки), и тремя кружками. Конверт лёг в ящик. Сверху на него легли две тетради со старыми отчётами, потом — паспорт Макса, который пришлось хранить отдельно от Арииного по соображениям, известным только Арии, потом — сложенный вчетверо договор аренды, потом — пустая коробочка из-под леденцов. К декабрю конверт был под слоем в четыре сантиметра.

Макс достал его в семь вечера.

Ему пришлось вынуть всё — паспорт, договор, обе тетради, леденцовую коробочку — и разложить рядом на кровати. Конверт лежал на самом дне, чуть подсунутый в угол ящика, как будто Ария положила его туда с расчётом, что найдёт сама и не сразу. Бумага успела выгнуться по линии сгиба ящика; сургуч на одном краю слегка отслоился от плотной обёртки, но не отвалился. Восемь месяцев пролежал как будто и не пролежал.

Макс собрал всё обратно — в ящик, в том же порядке, без конверта. Ящик задвинул. Прошёл с конвертом на кухню.

Лина была на репетиции — до восьми точно, может, и дольше. Раджани сидела на кухне за столом, ждала. Перед ней стояла кружка чая (большая, безликая, своя), и в кружке плавал ломтик лимона — Раджани в последние две недели усвоила, что в чай можно класть лимон, и теперь клала его всегда, как будто наверстывая.

Макс положил конверт на стол — между собой и Раджани, в центре. Конверт был узкий, желтоватый, заклеенный сургучом. Сургуч у Плоскохвоста был не казённый, не служебный, а простой — тёмно-красный, с маленьким круглым оттиском, на котором, если приглядеться, был виден силуэт бобра в профиль. Личный знак.

Раджани посмотрела на конверт. Не дотронулась. Пододвинула свою кружку чуть в сторону — освободила место.

Из спальни вышла Ария. Уже без папки, в домашнем — сером свитере, тех же джинсах, в которых пришла. Села напротив Макса, рядом с Раджани. Все трое посмотрели на конверт.

— Открываем? — сказал Макс.

— Открываем.

— Кто.

— Ты. Тебе он его дал.

Макс взял нож для бумаги — старый, тонкий, с деревянной ручкой, который у Арии всегда лежал на письменном столе и который она использовала для всего, кроме того, для чего он был предназначен. Поддел сургуч. Тот откололся одним куском, упал на стол с тихим стуком. Макс перевернул его кончиком ножа — на обратной стороне, на воске, остался отпечаток дерева: стол Плоскохвоста, поверхность которого Макс знал наизусть. Бобёр клеил сургуч прямо на стойку, без подложки.

Макс положил отколовшийся кусок отдельно. Раджани без слов пододвинула к нему пустое блюдце — чтобы не катался.

Внутри — три листа. Не больше.

Макс разложил их на столе, веером, как карты.

Первый — тонкий, белый, машинописный. Устав конторы «Быстрые лапы». Стандартный, юридический, с печатями. Учредитель — Плоскохвост, единолично. Второй учредитель отсутствует. Это Макс отметил отдельно: бобёр действительно владел конторой один, без партнёров. Никаких неизвестных «Н. К.», никаких теней. Только сам.

Второй лист — копия договора аренды помещения на Торговой, четырнадцать. Срок — десять лет, начало — два года назад, конец — через восемь. Арендодатель — городской трест. Сумма — небольшая, без сюрпризов.

Третий лист был не машинописный. Это была обычная клетчатая страница, вырванная, судя по всему, из одной из тех самых тетрадей — край у неё был неровный, с маленькими заусенцами от пружинки. Исписан он был тем же угловатым бобровым почерком, который Ария знала наизусть после шестнадцати тетрадей, прочитанных в арке 2.

Макс подвинул лист к свету лампы. Прочитал вслух — медленно, потому что почерк у Плоскохвоста разбирался с трудом даже после привыкания.

«Соколов. Если ты это читаешь, значит, со мной что-то случилось — или вот-вот случится, и я не успел сказать сам. Нет смысла длинно. Перейду к делу.

В конторе, у задней стены, стоит шкафчик с замком. Я его поставил на этой неделе. Ключи — два, оба у меня. Шкафчик пустой, не открывай — он отвлечение. Настоящее — под ним.

Шкафчик на колёсиках. Отодвинь — на полу под ним половица, чуть короче остальных, с одного края светлее. Поддень ножом. В нише — металлический короб. В коробе — одна тетрадь.

Это семнадцатая. Всё, что я записал после того, как мы с тобой и Найтфолл закрыли дело Краутхорна. Год записей. Если будете читать — читайте с конца, с последней страницы. Там самое важное. Если найдёте — отдайте Найтфолл лично в лапы. Никому больше. Особенно — никому в участке. Даже сержанту Клыкову. Я ему верю, но не верю никому, кто ходит по тем же коридорам.

Я знаю, что прошу странного. Но я знаю, что прошу.

Если меня уже нет — спасибо за всё. Бабочку — морским узлом я вязал тебе один раз. Помни этот узел. Он держит, пока ты сам его не развяжешь.

— П.»

Макс положил лист.

Тишина была долгой. Раджани смотрела на лист так, как смотрят на чужой инструктаж — вежливо, не вмешиваясь, читая каждое слово. Ария читала второй раз — глазами, и считала. Что именно, Макс не знал. Он у неё это видел не первый раз. Полицейские, кажется, считают всегда, даже когда не считают.

Раджани провела пальцем по краю листа — тому неровному, с заусенцами. Не чтобы погладить. Чтобы убедиться, что край действительно от пружинки той самой тетради.

— Особенно — никому в участке, — повторила Ария тихо. — Даже Клыкову.

— Бобёр это знает, — сказала Раджани. — Не предполагает. Знает.

— Откуда?

— Не знаю. Но он не пишет «думаю» и не пишет «есть подозрения». Он пишет «никому». Это другая степень уверенности.

Ария кивнула. Долго смотрела на лист. Потом — на сургуч, отколовшийся, с отпечатком стола, лежащий на блюдце. Потом — на конверт, пустой, отложенный к краю стола.

— Когда он это написал, — сказала она. — Не сегодня. Не на этой неделе. Раньше.

— С чего ты взяла? — спросил Макс.

Ария взяла блюдце с сургучом, поднесла к лампе. Кусочек воска, поднятый под свет, был тёмный с одной стороны и почти бордовый по краю.

— Сургуч. Он застыл давно, край уже окислился. Конверт лежал у нас восемь месяцев. Я знаю, как меняется сургуч за восемь месяцев — у меня в участке такого добра было.

— Значит, он написал это…

— Тогда же, когда отдал. Прошлой осенью.

— Прошлой осенью. Когда мы только закрыли Краутхорна.

— Именно.

Макс подумал. Получалось вот что: бобёр, вернувшийся из участка после дачи показаний, в тот же — или почти в тот же — день сел писать письмо на случай своей смерти, в котором уже тогда знал, что в полиции есть кто-то, кому верить нельзя. Не предполагал. Знал.

— Он не сегодня испугался, — сказал Макс. — Он испугался год назад.

— Год назад он не просто испугался, — поправила Ария. — Он рассчитал. Бобры не пугаются — бобры строят дамбы. Этот шкафчик, который он поставил на этой неделе, — последний камень в дамбе, которую он начал класть в прошлом октябре.

— А что прорвало?

Ария посмотрела на него. Поставила блюдце обратно на стол, осторожно, как ставят что-то, что больше не нужно держать на свету.

— Что-то прорвало. Раз он уже шкафчик на этой неделе врезал. Раз он мёд сегодня тебе передал. Раз он на пороге сказал «передай Найтфолл». Что-то изменилось. Что — мы пока не знаем.

Раджани, до этого молчавшая, отвела глаза от листа и посмотрела на Арию.

— Найтфолл.

— Да.

— Семнадцатая тетрадь — где она сейчас.

— В тайнике. Под половицей. В конторе.

— Если бобёр писал это год назад — тогда тайник тоже год. Или меньше. Шкафчик новый, на этой неделе. Значит, тайник — этой недели.

Раджани отодвинула кружку в сторону, освободила перед собой ещё больше места. Сложила лапы на освобождённом квадрате стола, как складывают карты на разведке.

— Откуда?

— Не знаю. Откуда-то. Возможно, тетрадь раньше лежала в другом месте. Возможно — у него дома. Возможно — у кого-то, кому он доверял. Перепрятал в контору, под новый шкафчик, на этой неделе. Это значит — он считает, что в контору лезть будут не сразу. А туда, где она лежала раньше, — могут уже скоро.

Макс посмотрел на Арию. Ария смотрела в стол.

— Логика тигрицы, — сказала Ария, не поднимая глаз.

— Логика инструктора. Это разное. Тигрица бы рычала. Инструктор — считает.

— Хорошо. — Ария медленно сложила три листа обратно в конверт. Не машинально — а так, как закрывают папку, в которую вернутся не раз. Конверт убрала не в спальню, а в ящик кухонного стола. — Решаем.

— Что решаем, — сказал Макс.

— Когда идём за тетрадью.

— Сейчас?

— Не сейчас. Сейчас в конторе бобёр — он работает до десяти. Идти при нём — компрометировать. Если его возьмут после нашего визита, и он скажет, что мы были, — это плохо для него. Если мы пойдём ночью, и он не будет знать, — лучше для всех.

— Когда тогда.

— Суббота. Глубокая ночь. Три часа. Контора пустая, бобёр дома спит. Ключ — у Раджани от запасной двери.

Раджани коротко покачала головой.

— У меня нет ключа.

— Будет к субботе. Я попрошу Плоскохвоста завтра. Скажу — для сигнализации, проверка ночью. Он даст. Он сам этого ждёт.

— Ждёт, что мы залезем в его контору без него?

— Ждёт, что мы сделаем то, что он сам уже не успеет.

Раджани кивнула. Ничего не сказала. Через секунду — добавила:

— Я согласна.

— Я тоже, — сказал Макс.

— Тогда план такой. — Ария положила лапы на стол, собралась. — Завтра утром я к Лайонхарту. Доклад. Прошу перевод в расследования официально — по делу Бена. Если даст — завтра же выхожу. Если не даст — выхожу неофициально.

— Он даст, — сказала Раджани.

— Откуда уверенность?

Раджани пожала плечом — коротко, по-своему. У неё этот жест был редкий, и обычно означал «это не догадка, это знание».

— Лайонхарт. Он этого ждал. У него в кабинете на столе уже полгода, наверное, лежит пустая папка с твоей фамилией. Он только повода ждал.

— Ты с ним не знакома.

— Я с такими знакома. Все они одинаковые. У меня в Академии есть один такой — главный комиссар. У него на столе тоже папки лежат. Каждая ждёт своего курсанта. Лайонхарт — комиссар вашего города. У него тоже.

Ария посмотрела на неё. Потом коротко улыбнулась — впервые за вечер. Улыбка была короткая, но настоящая.

— Раджани.

— Да.

— Ты иногда говоришь как мой шеф.

— Это не оскорбление?

— Нет. Это констатация.

— Тогда хорошо.

Они посидели ещё минуту молча. Чай в Раджаниной кружке остыл, ломтик лимона осел на дно. Макс налил себе свою — синюю, «Лучший примат», — и заварил свежий, потому что заваренный с обеда уже не годился даже как фон. Ария взяла в руки кусочек сургуча с блюдца, повертела между пальцев, положила обратно — точно на то место, откуда отколола.

— Скажи мне одну вещь, — сказала она наконец.

— Какую.

— Бабочка. Морской узел.

— Это в письме.

— Что это.

Макс задумался. Это была отсылка к арке 2 — глава восемнадцатая, банкетная подготовка. Плоскохвост перед банкетом одевал Макса в форму официанта и завязывал ему бабочку «морским узлом». Жест был отеческий — необычный для бобра, неуклюжий, но настоящий. С тех пор Макс этот узел не вязал ни разу. Но он его помнил.

— Это про доверие, — сказал он. — Бобёр напоминает, что между нами был один личный момент. Не служебный. Один. И что он на этот один момент опирается — когда просит сейчас.

Ария кивнула. Не сказала ничего. Но посмотрела на Макса с тем особым выражением, в котором у неё было «теперь я знаю про вас что-то, чего раньше не знала». Выражение это длилось секунды две. Потом исчезло.

Раджани, не вмешиваясь, допила свой чай — холодный, с лимоном на дне.

Лина пришла в начале девятого. Внесла с собой запах театра — пыли, грима и того особенного клея, который, как она однажды объяснила, держит декорации лучше любого гвоздя, потому что декорации — конструкция временная, а клей всегда настроен на постоянство.

Она сняла пальто. Прошла на кухню. Увидела троих за столом, конверт в боковом ящике (он торчал краем, Ария не до конца задвинула), ножик, отколотый сургуч на блюдце.

— Я что-то пропустила.

— Конверт открыли, — сказал Макс.

— Который?

— Бобра.

Лина поняла сразу. Села на свой стул. Положила сумку на пол рядом, не глядя — у неё это место для сумки было заранее заготовлено, тот квадрат пола, куда сумка ложилась без раздумий.

— Расскажете?

— Расскажем, — сказала Ария. — Но коротко. Ты на репетиции с утра, тебе спать.

— Не засну, пока не расскажете. Так что лучше подробнее.

Раджани, не вставая, взяла с полки зелёную кружку, налила Лине чай. Лимон не положила — Лина лимон не любила. Поставила перед ней. Лина приняла, обняла кружку обеими лапами — грела.

Макс рассказал. Коротко, как просила Ария. Письмо. Сургуч. Шкафчик. Тайник. Семнадцатая тетрадь. Просьба отдать Найтфолл лично, никому в участке. Ночь субботы. Морской узел.

Лина дослушала. Не перебивала. Когда Макс закончил, она сделала глоток чая, поставила кружку.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Что меня не берёте.

— А ты бы пошла?

— Нет. Я бы не пошла. Я бы провалила. Я хорошо ворую сама — но в команде с полицейским и тигрицей я лишняя. Это не моя школа.

— Лина.

— Что.

— Это хорошо, что ты это понимаешь.

— Я понимаю много вещей, Найтфолл. Просто не все говорю вслух.

Они посидели вчетвером ещё минут двадцать. Лина рассказала про репетицию (у белки-Лизы опять сел голос, режиссёр велела Лине быть готовой к выходу в любой момент со среды), Макс рассказал ещё раз, в подробностях, про шкафчик и царапину, Раджани достала из кармана майки маленький карандаш и нарисовала на салфетке схему задней комнаты конторы — с её слов, с памятью на одно посещение, точную, как чертёж. Ария убрала схему в карман.

В половине десятого Лина встала. Допила чай. Поставила зелёную кружку в раковину сама — вымыла, перевернула вверх дном на салфетку.

— Я наверх. Завтра в восемь.

— Спокойной, — сказала Ария.

— Спокойной.

Лина ушла. Дверь за ней мягко щёлкнула.

Раджани встала следом, подошла к раковине. Помыла свою кружку. Поставила вверх дном на салфетку, между Арииной белой со сколом и синей — точно на то место, на котором она её ставила всегда. Жест был автоматический. Раджани этот жест больше не контролировала. Она его перестала замечать.

Макс заметил. Ария — тоже.

Ничего не сказали.

Раджани пошла в коридор, к матрасу. На пороге кухни обернулась.

— Соколов.

— Да.

— Завтра утром в семь — пробежка.

— Я не бегаю.

— Завтра побежишь. Тебе нужно. У тебя голова занята, телу надо тоже занять, иначе одно перевесит другое, и будет плохо.

— Это в Академии учат?

— Это учит жизнь. Академия учит другому.

— Я уже слышал эту фразу.

— Это моя любимая.

Макс не стал спорить. Лучше уж пробежка с Раджани в семь утра, чем три часа лежать в темноте и думать про сургуч с отпечатком стола.

Через пять минут из коридора донеслось ровное дыхание (Раджани засыпала за две минуты, методически, как засыпают по приказу) и щелчок выключенного ночника. Макс с Арией остались на кухне вдвоём.

Ария взяла конверт. Подержала в лапах. Положила в ящик кухонного стола — в третий снизу, туда, где лежали квитанции и налоговые бумаги, которые никто никогда не открывал. Конверт встал между квитанцией за электричество и страховкой на машину Клыкова, которую он почему-то всегда оставлял у них.

— Хорошее место.

— Самое скучное. Никто туда не полезет.

— Кроме нас.

— Кроме нас.

Они посидели ещё. Ария, не вставая, чуть подвинулась на стуле, наклонилась — и положила голову Максу на плечо. Это у неё было редко — она обычно соблюдала между ними некоторую полицейскую дистанцию, даже дома, даже наедине. Сейчас — положила. Макс не пошевелился, чтобы не спугнуть.

— Макс.

— Да.

— Я этого ждала.

— Чего.

— Что что-то начнётся. Я этого ждала с октября. С того момента, как мы взяли Краутхорна, и Бен исчез. Я знала, что он не исчез. Я знала, что он где-то готовится. Я знала, что у него есть кто-то у нас. Я только не знала, когда это всё всплывёт.

— Сегодня.

— Сегодня.

— И как ты?

— Я нормально. Я ждала. Когда ждёшь — это не страшно. Страшно бывает, когда не ждёшь.

— А Раджани?

— Раджани ждала вместе со мной. Просто она этого не знала.

— А я?

— А ты, Макс, ждал, не догадываясь, что ждёшь. Это самая удобная позиция. Я тебе её специально не портила.

— Спасибо.

— Не за что.

Они помолчали. У окна снаружи прошёл ночной троллейбус — последний, маршрут двенадцатый, его Макс уже узнавал по особому тонкому жужжанию.

— Завтра, — сказала Ария тихо. — К Лайонхарту. С докладом. С банкой мёда в кармане — для убедительности. Лайонхарт мёд любит.

— Он любит чай.

— А чай — с мёдом. Лучше, чем без.

Макс улыбнулся. Это была одна из тех редких реплик Арии, в которых она шутила сама с собой — не для собеседника, а для воздуха в кухне, чтобы воздух не был совсем серьёзным.

Голова Арии всё ещё лежала у него на плече. Она не подняла её, когда заговорила снова — а спросила в плечо, негромко.

— Ария.

— Да.

— Бобёр ничего не сказал про себя.

— В письме?

— В письме. Только про дело. Про тетрадь. Про узел. Про себя — ни слова. Ни «я боюсь», ни «у меня жена», ни «если со мной что — позаботьтесь о ком-то». Ничего личного.

Ария подумала.

— Бобры так пишут. Они никогда не пишут про себя в служебных бумагах. Если бобёр пишет письмо «на случай чего» — он пишет про дело. Про себя — отдельно, в другом месте. Если он жив — никому. Если умер — найдётся.

— Где найдётся?

— Не знаю. У него где-то лежит ещё что-то. Может, у адвоката. Может, в банковской ячейке. Может, у племянницы. Я не знаю. Но я знаю, что бобёр без второго письма не уходит. Это тоже дамба.

— Сложные звери, — сказал Макс.

— Очень.

Они выключили свет. Пошли спать.

В коридоре — Раджани. На матрасе. Спит. Дыхание ровное.

В прихожей у крючка — два пальто Арии (рабочее и домашнее), куртка Макса, тактическая куртка Раджани, и теперь — новая, городская, серая, которую Раджани купила на той неделе. Шапка серая шерстяная — рядом, на полке.

В ванной в стакане — пять зубных щёток. Зелёная, белая, синяя, красная (Линина — она оставила, хотя сама ночует наверху), жёлтая (Раджани, купленная Арией).

На кухне на полке — пять кружек. На холодильнике — семь бумаг. В третьем снизу ящике — конверт между квитанцией за электричество и страховкой Клыкова.

Глава 13. Тётя Мила.

Пробежка длилась сорок минут.

Раджани утром в семь, как и обещала, стояла в прихожей в спортивном — тех же тактических брюках, той же майке, тех же берцах (других у неё не было, и она в принципе считала, что бегать в чём-то другом — извращение). Макс вышел в семь две, в старых домашних штанах и единственной своей толстовке, которая выдерживала уличный мороз. Снег за ночь не выпал, но воздух был такой, что сразу прихватывало за виски.

— Темп, — сказала Раджани, не оборачиваясь.

— Какой.

— Мой.

— Я не выдержу твой темп.

Она открыла дверь, попридержала её для него — единственная вежливость, которую она в это утро себе позволила.

— Выдержишь сорок минут. Это не темп. Это разминка.

Они побежали — по парку у Ратуши, кругами, по тёмной утренней дорожке, на которой кроме них был один пожилой барсук со скандинавскими палками и две вороны на ограде. Раджани бежала рядом, не обгоняя, специально под него. Макс минут на десять перестал думать обо всём — про конверт, про сургуч, про шкафчик, про мёд. Голова освободилась. Тело устало. Это было то, что Раджани и обещала.

К восьми они вернулись. Ария уже допивала чай и собиралась — портфель у двери, пальто на крючке. У неё в портфеле теперь, кроме обычных бумаг, лежали: банка мёда (та самая, кленовская), краткий рукописный план визита к Лайонхарту, написанный вечером, и конверт от Плоскохвоста. Не оригинал — оригинал остался в третьем снизу ящике, — а полная копия, которую Макс с Арией ночью переписали от руки, чтобы было что показать шефу, не выдавая физической вещи. Сургуч с отпечатком стола на копии не отображался, но это было не страшно. Лайонхарт почерк бобра узнает.

Ария обернулась в прихожей. Макс с Раджани, румяные, в куртках, ещё не сняли шапки.

— Я.

— Удачи, — сказал Макс.

Раджани, разматывая шарф, коротко покачала головой.

— Удача — это лишнее. Лайонхарт даст. Я говорила.

— Я знаю.

Ария ушла. Дверь щёлкнула. На лестничной клетке коротко простучали каблуки — Ария всегда уходила быстро, не задерживаясь на пороге.

Раджани, не разуваясь, постояла в прихожей ещё секунд пять — смотрела на дверь, как будто проверяла, плотно ли закрыта. Потом сняла берцы, поставила на полотенце носками к стене, как всегда. Прошла в коридор — на кухню — мимо матраса, на котором в течение дня она матрас аккуратно сворачивала, чтобы не загораживать проход. Свернула. Положила к стене.

На кухне села напротив Макса. Лина наверху, видимо, ещё спала.

Макс наливал себе второй чай — после пробежки рукам было хорошо чем-то заниматься. Раджани взяла свою кружку, налила себе из кофейника — нет, из чайника, потому что в кофейнике не было ничего третий день, — поставила перед собой, не пригубила. Просто положила обе лапы вокруг.

— Соколов.

— Да.

— У тебя сегодня план.

— Какой.

— Тётя Мила.

Макс отставил чашку. Раджани смотрела ровно — тем же инструкторским взглядом, в котором у неё всегда была однозначность.

— Ария вчера сказала, что пойду я?

— Нет. Я говорю.

— А почему ты?

— Потому что Ария не успела. Она ушла к шефу. У нас четыре дела одновременно. Я распределяю. Ты — к тёте Миле.

— У нас?

Раджани посмотрела ему в глаза. Взгляд её на этой реплике задержался на полсекунды дольше обычного.

— У нас. Я в этом деле теперь — да. Со вчерашнего вечера.

Это была первая фраза, в которой Раджани вслух признала себя частью операции. Не «я консультант» — а «у нас». Макс это отметил. Не подал виду. Кивнул.

— Что я ей говорю.

Раджани отпила чай. Поставила кружку. Достала из кармана майки тот же короткий обкусанный карандаш, которым у неё было записано всё на свете, и салфетку. Стала рисовать — не план, а пунктами.

— Ничего лишнего. Передаёшь привет от мамы Арии — Ария вчера сказала, что её зовут Любовь Андреевна, передавай от неё. Спрашиваешь — без свидетелей, в её обеденный перерыв, у задней двери магазина — знает ли она Плоскохвоста с Торговой. Дальше — слушаешь. Не подсказываешь. Не наводишь. Если она что-то знает — расскажет сама. Если нет — поблагодаришь и уйдёшь.

— Когда у неё перерыв.

— С двенадцати до часу. Я узнала.

Макс посмотрел на неё. Раджани продолжала писать на салфетке — пункт «12:00–13:00», подчеркнула.

— Как ты узнала.

— Я вчера, пока ты ходил за конвертом, позвонила в магазин. Сказала, что хочу с тётей Милой обсудить заказ на десять килограммов лосося для мероприятия. Спросила, когда лучше. Мне сказали — в перерыв, она по личным заказам в перерыв консультирует. Двенадцать — час.

— Ты позвонила в магазин и сказала про десять килограммов лосося.

— Да.

— Тигрица позвонила в магазин и сказала про десять килограммов лосося.

— Тигрица не сказала, что она тигрица. — Раджани отложила карандаш. — Тигрица сказала, что её зовут Раиса Алексеевна, Городская академия физкультуры, корпоратив на пятнадцать человек.

— Раиса Алексеевна.

— Да.

— Это не из медицинского кабинета случайно?

— Из. Я слышала, как ты Арии вчера про Пилкинса рассказывал. Имя интернши я запомнила. Хорошее. Не моё, но запомнить легко.

Макс посмотрел на неё, помолчал. Потом кивнул в чашку.

— Раджани.

— Да.

— Ты страшная.

— Ты это уже говорил. Лина в первый день сказала.

— Я повторяю с уважением.

— Я знаю.

Она пододвинула салфетку к Максу. Он взял, прочитал. Тётя Мила, 12:00–13:00, задняя дверь, привет от Любови Андреевны, не подсказывать. Сложил вчетверо, положил во внутренний карман куртки.

Перерыв у тёти Милы начинался в полдень. Макс вышел из дома в одиннадцать сорок — Раджани сказала, лучше прийти за десять минут, чтобы поймать на самом старте, а не в середине. У задней двери магазина зимой обычно никто не ходил — там был служебный вход, разгрузочная зона, ящики для пустой тары и одна узкая скамейка под навесом, на которую сотрудники выходили курить или просто посидеть.

Макс пришёл в одиннадцать пятьдесят. Постоял у скамейки. Скамейка была пустая, но на ней лежала свежая газета — кто-то из утренней смены забыл. Макс газету сдвинул на край, сел. Холод от деревянной доски прошёл сквозь штаны за минуту. Он подумал — Раджани в этом случае что-нибудь подложила бы; курсантская привычка. Газету бы и подложил. Но газета была чужая, и он остался сидеть просто.

В двенадцать ровно дверь открылась.

Тётя Мила вышла в зелёном фирменном фартуке, в тёмно-вишнёвом платке поверх ушей (зимой она его не снимала даже в магазине, хотя внутри было тепло — у неё, как она потом объяснит, к зиме всегда болело левое ухо) и с маленькой жестяной коробочкой в лапах. В коробочке у неё, как Макс по запаху сразу понял, был обед — что-то с рыбой и зеленью, упакованное по-домашнему.

Она увидела его. Не удивилась. Только моргнула один раз — медленно, как моргают пожилые кошки, которым давно нечего удивляться.

— А. Ариин человек.

— Здравствуйте.

— Здравствуй. Что-то стряслось?

— Стряслось.

Тётя Мила кивнула. Подошла, села рядом — не вплотную, а на расстояние. Поставила коробочку на скамейку между ними. Не открыла. Сложила лапы на коленях. У неё была та особая поза пожилой кошки, в которой не торопятся ни вопросом, ни ответом, ни чаем. Спокойная.

— Любовь Андреевна тебя послала?

— Передавала привет.

— Это она называет приветом?

— Это я. Она просто передавала привет. Привет — её. Дело — моё.

— Хорошо. Что за дело.

Макс посмотрел на коробочку. Посмотрел на тётю Милу. Потом сказал — спокойно, по инструкции Раджани, не подсказывая, не наводя:

— Я хотел спросить про одного знакомого. Бобёр. Плоскохвост. У него курьерская контора на Торговой. «Быстрые лапы».

Тётя Мила медленно подняла брови. Не удивлённо — устало. Жест её означал: «А, вот ты о чём». Она его сделала, потому что ждала.

— Знаю Плоскохвоста. Знаю давно. Он у меня берёт рыбные консервы.

— По субботам?

— По субботам, всегда в десять утра. Две банки. Одну хорошую — «Морскую звезду», вторую подешевле — «Океанскую радугу», для курьеров, чтоб им выдавать на обед в дорогу. Двенадцать лет берёт одинаково. Двенадцать лет — с того дня, как открыл контору.

— А последние недели?

Тётя Мила подумала. Не наугад — она именно проверяла память. У неё память, как Ария говорила, была как у архива — нужно было только открыть нужный ящик. Чтобы открыть нужный, она прикрыла глаза — на секунду, не больше — и снова открыла.

— Последняя суббота — не пришёл, — сказала она. — Позапрошлая — пришёл. Но не один. И до этой суббота — пришёл, тоже не один.

— Не один — это с кем.

— С тем, который сзади. На расстоянии. Метров двадцать сзади, никогда ближе. В магазин не заходил, ждал на улице, через дорогу, у газетного киоска. Делал вид, что читает афиши. Я его в окно видела — мы у себя в зоне Е окно держим открытым летом, зимой — закрытым, но через стекло видно.

— Опишите.

— Серая куртка. Капюшон. Зверь некрупный. Хромал на левую ногу — заметно, через раз шаг короче. Лица не разглядела — далеко, и капюшон. Но хромоту — да. Её ни с чем не спутаешь.

Макс молчал. У него внутри что-то сжалось — не страх, а тот холод, который бывает, когда подтверждается то, что уже заранее знаешь, и от подтверждения становится не легче, а наоборот.

Тётя Мила это заметила. Слегка повернулась к нему — не всем корпусом, а только головой.

— Тебе нехорошо?

— Хорошо. Просто холодно на скамейке.

— Скамейка ледяная, я знаю. Я её сама не люблю. Пойдём в подсобку, у меня там чайник.

— Не, я тут.

— Как хочешь.

Они помолчали. Тётя Мила открыла коробочку — но не ту, в которой обед, а сначала маленькое отделение сверху. Достала маленький кусочек хлеба с какой-то начинкой, положила в рот, неторопливо прожевала. Это был не голод — это был ритуал, к которому она привыкла за тридцать лет работы в зоне Е и которому она следовала независимо от обстоятельств.

— Тётя Мила.

— Да.

— Вы Плоскохвосту что-нибудь говорили?

— Про того сзади?

— Про того сзади.

Она помолчала. Положила коробочку на колени, прихлопнула верхнюю крышку — но не закрыла до щелчка, а просто прикрыла.

— Нет. Не сказала.

— Почему?

— Потому что бобёр — взрослый зверь, и я в магазин его не лезу. Он покупает рыбу — я продаю. Он живёт свою жизнь — я свою. Если бы он спросил, я бы ответила. Не спросил.

— А он, по-вашему, замечал, что за ним идут?

— Замечал. Бобёр — тот ещё. У него глаза на затылке.

— И не подал виду?

— И не подал виду. Это значит — он знает, кто это. И не хочет, чтобы тот понял, что он знает.

Макс подумал. Это был ровно тот вывод, к которому пришли вчера втроём — что бобёр знает и держит. Тётя Мила его сделала за полминуты, на основании наблюдений за двумя субботами, без всякого письма, без сургуча, без шкафчика. Просто посмотрев в окно через стекло.

— Тётя Мила.

— Да.

— Вы видели этого зверя — серую куртку — где-то ещё?

Она снова прикрыла глаза. На этот раз — дольше. Когда открыла, посмотрела не на Макса, а перед собой, в забор разгрузочной зоны.

— Видела. Два раза. Один — на прошлой неделе, в среду, прошёл мимо моей зоны, между рядами. Не покупал ничего. Просто прошёл, посмотрел, ушёл. Я его видела, потому что у меня глаз на хромоту — у моего покойного мужа была такая же, после войны, левая короче. Тот, кто хромает, всегда сразу заметен.

— А второй раз?

— Второй — позавчера. Тоже прошёл мимо. На этот раз посмотрел в зону Е специально. На меня. Я его в этот момент пробивала кому-то картошку. Я не подняла головы — но я почувствовала. У меня шерсть на загривке встала.

— Он на вас смотрел?

— Смотрел. Не как покупатель. Как тот, кто хочет понять, кто я.

— Тётя Мила.

— Да.

— Это плохо.

— Я знаю.

— Вы не боитесь?

Тётя Мила посмотрела на него — впервые за весь разговор, прямо. Глаза у неё были, действительно, как у Арииной бабушки — Макс это уже один раз видел в гл. 2, когда заходил быстро, и теперь снова: серовато-зелёные, спокойные, с тем терпением, которое приходит только после очень долгой жизни в магазине.

— Я в этом магазине, — сказала она, — работаю тридцать один год. Зону Е я открыла сама в семьдесят пятом, когда в Анималии «всеядного» отдела не было — все были по видам, и приматов вроде тебя у нас тогда вообще не водилось, поэтому никто не думал, что нужен общий отдел. Я думала. Я была права. Зона Е сейчас — третья по выручке во всём городе.

— Это к чему.

— Это к тому, что меня пугать поздно. Меня пугали раз пятнадцать, по разным поводам. Я работаю. Если зверь в серой куртке решит, что я его помеха, — он сделает что сделает. Я к этому отношусь философски. Шерсть на загривке — это да, встаёт. Но в магазин я хожу.

— Вы могли бы…

— Я ничего не могу бы. Я могу только сказать тебе то, что видела. Это я и делаю. Передай Арии. Она пусть решает.

— Передам.

— Передай ещё одно.

— Что.

Тётя Мила понизила голос — не потому, что кто-то мог услышать, а потому, что следующая информация у неё была другой плотности.

— У бобра есть племянница. Где-то в Кленовской, в деревне. Она к нему приезжает раз в полгода, привозит мёд. Я её видела один раз, года два назад. Молодая, спокойная, в платке. Если бобру что — племянница знает, что делать. У бобров так принято: жена не знает, племянница знает. Жена — для дома, племянница — для дел.

— Кленовская.

— Кленовская. Деревня на трамвайном маршруте девятый, последняя остановка. Мёд там делают хороший, лесной. Бобёр оттуда возит.

— Тётя Мила.

— Да.

— Спасибо.

— Не за что. Иди. Холодно. И мне обедать пора.

Она открыла коробочку — на этот раз совсем — и достала аккуратный бутерброд, завёрнутый в кальку. Стала разворачивать. Жест у неё был такой же, как у любой женщины в обед на рабочем месте: домашний, привычный, ни в чьём подтверждении не нуждающийся.

Макс встал. Постоял ещё секунду. Посмотрел на неё.

— Тётя Мила.

— Что ещё.

— Если вы сегодня после работы не одна пойдёте домой — это будет лучше.

Тётя Мила пожевала. Подумала. Запила глотком из маленького термоса, который тоже доставался из коробочки — когда именно она его извлекла, Макс не уследил.

— Меня сын встречает по средам и пятницам. Сегодня среда. Встретит.

— Хорошо.

— А ты, мальчик, передай Арии: если ей надо со мной поговорить — пусть приходит сама. По делу. С удостоверением. Не через тебя. Я уважаю Арию. Я с ней буду говорить открыто.

— Передам.

— Иди.

Макс пошёл.

У выхода из переулка он обернулся. Тётя Мила сидела на скамейке, ела свой бутерброд, читала газету, которую Макс ей оставил на скамейке. У неё была та особая поза работающего человека на обеде, которая показывает, что у этого человека есть своя жизнь, не зависящая ни от кого, и что эта жизнь уже видела гораздо больше, чем кажется со стороны.

Он пошёл к остановке.

По дороге обернулся ещё два раза — посмотреть, не идёт ли кто следом. Не шёл. Раджани его на прощание утром предупредила: «Если увидишь хромого — не убегай. Иди прежним темпом, до людного места, потом сворачивай в магазин, потом звони». Он не увидел. Это было либо хорошо, либо плохо — он пока не понимал, что именно.

Дома в час дня уже была Ария. Она вернулась из участка раньше — пришла с обеденного перерыва Лайонхарта, потому что сама же на этот перерыв и пришла на разговор. У неё в портфеле лежала бумага — официальный приказ о переводе в расследования с понедельника. Подписан Лайонхартом. С печатью.

Раджани оказалась права. Лайонхарт ждал.

Ария сидела за кухонным столом, и приказ лежал перед ней — лицевой стороной вниз, как кладут вещи, на которые ещё не успели насмотреться и поэтому не торопятся показывать. Когда вошёл Макс, она перевернула. Просто чтобы он увидел.

— Папка, — сказала Ария, когда Макс снимал куртку, — у него на столе действительно лежала. С моей фамилией. Полгода. Я её увидела, когда он её достал. На корешке — моё имя, шариковой ручкой, чуть выцветшее. Полгода ждал.

— Раджани угадала.

— Раджани не угадала. Раджани знает.

Раджани, услышав из коридора, ничего не сказала. Только кивнула — Макс это видел через дверной проём.

Он сел напротив Арии. Развернул на столе ту самую салфетку Раджани — пункты её плана. Рядом — рассказывал по порядку, чтобы ничего не упустить. Серая куртка. Двадцать метров сзади. Газетный киоск через дорогу. Хромота на левую. Два прохода через зону Е на этой неделе. Шерсть на загривке. Племянница в Кленовской. Сын встречает по средам.

Ария слушала. Не записывала. У неё память тоже была как у архива — другого, своего. Только когда Макс упомянул шерсть на загривке, она моргнула один раз — длиннее, чем обычно, как тётя Мила.

Когда Макс закончил, она долго молчала.

— Бен, — сказала она наконец. — Он действительно в Анималии. Не в Тундратауне. Знак в Тундратауне был ложный.

— Подтверждённо.

— Тётя Мила — свидетель. Если что — её показания пойдут в дело. Но пока не сейчас. Сейчас её — не светить. Она сама сказала — пусть приду я, открыто. Я приду. Но позже.

— Когда.

— После того, как мы возьмём тетрадь. После того, как у нас будет что предъявить, кроме рассказа старой кошки. Она права, что хочет открытости. И мы должны ей дать что предъявить, чтобы её показания имели вес.

— Хорошо.

— Макс.

— Да.

— Племянница в Кленовской — это важно.

— Знаю.

— Бобёр через племянницу передаст всё, что не успеет сам. Если с ним что-то случится — она будет приезжать в город. Может приехать сразу. Может через неделю. Но приедет.

— Это второе письмо?

— Это второе письмо. Ходячее.

Раджани, до этого молчавшая на матрасе с книгой, вошла в кухню. Села за стол, на свой стул. Положила перед собой ту же салфетку с пунктами — Макс вернул её ей машинально.

— Найтфолл.

— Да.

— Нам нужен один день покоя.

— Какой.

— Завтра. Четверг. Ничего не делаем. Никуда не ходим. Ничего не открываем. Сидим дома. Отдыхаем. Я готовлю обед. Ты читаешь книгу. Соколов — пробежка со мной с утра, потом — что хочет.

— Зачем.

Раджани сложила лапы на салфетке. Ровно, ладонями вниз.

— Затем, что завтра — последний день перед субботой. Перед тайником. Перед тетрадью. Если мы выйдем на тайник усталыми и нервными — мы ошибёмся. Если выйдем отдохнувшими — нет.

— А пятница?

— Пятница — подготовка. Маршрут, ключи, экипировка. Спокойно, методически, без суеты. Суббота — операция.

Ария посмотрела на неё. Потом на Макса. Потом — на свой приказ, всё ещё лежащий лицевой стороной вверх. Подвинула его в сторону, освободила квадрат стола.

— Хорошо. Завтра — день покоя.

— Утверждено?

— Утверждено.

Раджани кивнула. Встала. Пошла обратно к матрасу. Через минуту из коридора донеслось ровное дыхание — Раджани, видимо, читала, но дышать привыкла так, как если бы спала. У неё внутреннее состояние не зависело от позы.

Макс с Арией остались на кухне.

Он смотрел на её приказ — на печать, на шариковую подпись Лайонхарта, на её фамилию вверху. Вспомнил пункт салфетки: «привет от Любови Андреевны».

— Любовь Андреевна, — сказал Макс.

— Да.

— Так зовут твою маму.

— Да.

— Ты мне раньше не говорила.

Ария взяла со стола свою кружку. Пустую. Покрутила в лапах. Кружка была привычная — белая со сколом, та самая, которая жила у неё, сколько Макс её знал.

— Не было повода.

— Тётя Мила знает её по имени-отчеству.

— Конечно, знает. Они троюродные.

Макс помолчал. Потом — без перехода, как говорят то, что весь день держится в горле:

— А у моей мамы тоже было имя-отчество. Татьяна Сергеевна.

Ария поставила кружку. Очень аккуратно, точно на её обычное место — на правом краю стола, у её правой лапы. Посмотрела на Макса. Длинно. Долго. Это была первая фраза за всё время, в которой Макс упомянул свою мать в прошедшем времени без оговорок и пояснений. Раньше он либо её совсем не упоминал, либо обходил тонко — Варвара в гл. 6 спросила про родителей, Макс запнулся, и Варвара поняла. Сейчас он сказал сам.

— Татьяна Сергеевна, — повторила Ария.

— Да.

— Расскажешь когда-нибудь?

— Расскажу.

— Не обязательно сейчас.

— Не сейчас. Когда-нибудь.

— Хорошо.

Она протянула лапу через стол, накрыла его кисть. Не сжала — просто накрыла. Так у них это иногда было: вместо слов — жест, который держится столько, сколько нужно, и потом отпускается, не комментируясь.

Они помолчали. На полке стояли пять кружек. На холодильнике — семь бумаг. Раджани в коридоре больше не дышала ровно — она читала, и страница перевернулась с тихим шелестом.

В четыре часа дня позвонил Клыков. Звонок был короткий: «Найтфолл. Развод и пропажа закрылись досрочно. С пятницы я свободен. Если что — звони». Ария положила трубку. Посмотрела на Макса.

— Рик освободился.

— Это к субботе.

— Это к субботе. Возможно, придётся сказать ему. Хотя бы часть.

— Бобёр просил никому в участке.

— Знаю. Но Клыков — это Клыков. Если я его не вмешаю в нужный момент — мы потеряем больше, чем получим, скрывая. Решу к субботе. Утром. По обстановке.

— Хорошо.

Лина пришла в шесть. С репетиции. С тем особым театральным голосом, который у неё появлялся к концу дня, когда она три часа подряд работала тремя разными монологами в трёх разных тембрах, и теперь её собственный голос звучал немножко чужим, как будто она его на ходу собирала из остатков. Села на свой стул. Поставила сумку на свой пол. Посмотрела на троих за столом.

— Что нового.

— Ария в расследованиях, — сказал Макс. — С понедельника официально.

— Поздравляю.

— Тётя Мила подтвердила, что Бен в Анималии.

— Подтвердила.

— Завтра у нас день покоя.

— Это что.

— Это сидим дома, ничего не делаем, готовимся.

Лина подумала. Сняла с полки свою зелёную кружку — машинально, ещё не решив, нужен ли ей чай.

— Я завтра до полудня свободна, — сказала она. — Потом — репетиция. Готова поучаствовать в ничегонеделании на полную утреннюю смену.

— Принято, — сказала Раджани из коридора.

— Лина.

— Что.

Ария, не вставая, повернулась к ней лицом. Это было редкое движение — обычно Ария говорила с Линой через стол, не разворачиваясь.

— Завтра я тебе на полную утреннюю смену передам несколько вещей. Не сейчас.

— Каких.

— Тебе наизусть запомнить кое-что. На случай, если в субботу что-то пойдёт не так.

Лина поставила пустую зелёную кружку на стол. Посмотрела на Арию.

— Адреса? Телефоны?

— Один адрес. Один телефон. Одно имя.

— Запомню.

— Я знала.

Лина не стала уточнять, что именно. Она знала, что Ария ей всё расскажет завтра. Сейчас — не нужно.

Вечером был обычный ужин — суп, который сварила Ария, хлеб, сыр. Раджани ела молча, методически. Лина — рассказывала про театр, как обычно, фоном. Макс — молчал больше, чем обычно. У него в голове крутилось имя «Татьяна Сергеевна», которое он сам сегодня сказал вслух — впервые за девять месяцев в Анималии.

Перед сном он вышел на лестничную клетку — проверить Герберта.

Герберт был на ступеньке, той же, что вчера. Не поднялся. Не спустился. Сидел на двух ступенях ниже своей батареи. Смотрел в сторону подъездной двери.

Макс положил ему корочку. Хлеб был вчерашний, чёрный, с тмином — Лина любила такой.

— Ты их видишь? — спросил Макс, наклонившись.

Герберт пошевелил усом.

— Нас защищаешь?

Герберт пошевелил другим.

— Спасибо, — сказал Макс. — Завтра у нас день покоя. Ты тоже отдохни.

Герберт не ответил. Принял корочку. Унёс — на ту же батарею, к своей норе за плинтусом. Потом вернулся обратно на ту же ступеньку, сел.

Макс закрыл за собой дверь.

В квартире Раджани читала, Лина у себя наверху уже закрылась, Ария в спальне разбирала бумаги. На полке — пять кружек. На холодильнике — семь бумаг. В третьем снизу ящике — конверт между квитанцией и страховкой. На крючке — две куртки Раджани и одна шапка. В ванной — пять зубных щёток.

Завтра — день покоя.

В пятницу — подготовка.

В субботу, в три ночи, — половица.

Макс лёг в кровать. Ария, не оборачиваясь, нашла его руку. Сжала.

— Татьяна Сергеевна, — сказала она тихо.

— Что.

— Я её запомню.

— Спасибо.

— Не за что.

Он сжал в ответ. Они заснули.

За окном падал декабрьский снег — мелкий, ровный, не торопящийся. На лестничной клетке Герберт смотрел на дверь подъезда. В Кленовской, в деревне на трамвайном маршруте девятый, племянница Плоскохвоста — спала, не зная, что через несколько дней ей придётся приехать в город. Тётя Мила уже была дома — её сын встретил её в шесть вечера у служебного выхода, как и всегда по средам. У газетного киоска через дорогу от «Хорошего места» в этот час уже никого не было. Только серая куртка валялась в баке — может быть, той, может быть, другой, — на этот раз нельзя было установить.

Сигнал.

В нём не было слов.

Но в нём было всё.

Глава 14. День покоя.

Четверг начался с того, что Раджани не отжималась.

Это было первое утро за две с половиной недели, когда из коридора в семь не доносилось ровного дыхания через нос. Макс проснулся от тишины. Он лежал минуту, пытаясь понять, что не так. Потом понял. Это и было не так.

Он встал, вышел в коридор. Раджани сидела на матрасе — в той же спортивной майке, в которой обычно отжималась, но не отжималась. Сидела по-турецки. На коленях — раскрытая книга, та самая, что она читала уже неделю. На обложке — что-то про физиологию мышц, со схемой бицепса. Книга была Арииной — у Арии, как Макс выяснил постепенно, в шкафу стояло гораздо больше специальной литературы, чем стояло на виду.

— Доброе, — сказал Макс.

— Доброе.

Он постоял в проёме, не зная — переступать через её ноги, как обычно, или обойти.

— Ты не отжимаешься.

Раджани перевернула страницу. Не подняла глаз.

— Сегодня день покоя. Я сама объявила.

— И отжимания тоже?

— Отжимания тоже.

— Тебе это легко?

Она наконец посмотрела на него. Закрыла книгу пальцем — на нужной странице.

— Нет. Не легко. Я в горах последний раз отдыхала восемь лет назад, и это был принудительный отпуск после операции на колене. С тех пор отжимаюсь каждое утро. Сегодня — сильное усилие воли.

— Ты могла бы.

— Не могла. Я объявила. Если я объявляю — я выполняю. Иначе подчинённые перестают слушаться.

— У тебя здесь нет подчинённых.

— У меня здесь есть я. Я подчинённая самой себе. Это самый строгий начальник.

Макс улыбнулся. Перешагнул через её ноги — всё-таки автоматически, привычно, — и пошёл на кухню.

Кухня была пустая. Ария ещё не встала — у неё с понедельника начинались расследования, и она вчера легла поздно, потому что разбирала бумаги. Лина наверху, как обычно. На столе — записка. Не Ариина, не Линина — Раджаниным почерком, печатными квадратными буквами.

«Завтрак сегодня — мой. Жди. Не ешь. Р.»

Макс подержал записку в лапе. Бумага была от линованного блокнота, оторвана ровно по краю — как у курсантов в первый месяц обучения, когда отрывают так, чтобы остаток в блокноте лежал ровно.

— Раджани, — сказал он в коридор, не повышая голоса.

— Да.

— Завтрак — твой?

— Мой.

— Ты помнишь, что было в прошлый раз?

— Помню. Яйца со скорлупой. Кофе в неправильный отсек. Я с тех пор изучила вопрос.

— Изучила?

— Я неделю наблюдала, как готовит Ария. У меня есть конспект. Сейчас покажу.

Из коридора донёсся звук — Раджани встала, отложила книгу. Через минуту вошла на кухню. В одной лапе — тонкая тетрадь, бледно-зелёная, с обложкой типа школьной. Положила перед Максом. Открыла на первой странице.

Заголовок — печатными квадратными: «КУХНЯ ДОМА НАЙТФОЛЛ. ПРОЦЕДУРЫ».

Ниже — пунктами:

«Чай. Чайник на левую конфорку. Газ — средний. Закипел — снять. Заварка — две ложки на чайник, не больше. Залить кипятком, накрыть полотенцем, ждать четыре минуты».

«Кофе (только если Ария сказала). Зёрна — в верхнем ящике, банка с надписью „Кофе“. Помолоть в кофемолке — тридцать секунд. В кофейник — четыре ложки на четыре чашки. Воду — в нижний отсек. Кофе — в верхний. Не наоборот».

«Яйца. Сковорода — средняя, чугунная. Масло — не сливочное, а растительное (Ария так любит). Огонь — средний. Разбить аккуратно, желток — целым. Жарить две минуты — снять. Скорлупу — не оставлять».

Дальше — ещё пять страниц с разделами «Суп», «Мясо», «Рыба», «Рис», «Овощи». Каждый — методически расписан. Каждый шаг — одно предложение. Никаких лишних слов. Это был не рецепт. Это был полевой устав.

Макс полистал. Бумага была плотная, страницы новые — Раджани, видимо, специально новую тетрадь завела. На обороте обложки — нарисованный от руки план кухни. Без масштаба, но с точно расставленными буквами: К (кофейник), Ч (чайник), М (мука), и так далее. У холодильника отдельным значком — пять кружек, в порядке от двери: «БС» (белая со сколом), «БН» (белая новая), «З» (зелёная), «С» (синяя), «БЛ» (большая безликая).

Макс посмотрел на тетрадь. Посмотрел на Раджани.

— Ты составила инструкцию.

— Я составила инструкцию.

— По кухне Арии.

— По кухне Арии.

— За неделю.

— За неделю.

Раджани села напротив. Подождала, пока он перевернёт ещё страницу.

— Это нормально?

— Это для меня нормально. У меня в голове — устав по выживанию в горах. Я добавила раздел «Анималия. Кухня. Кленовая, 7». Теперь могу готовить здесь без помощи. Сегодня испытаю.

Макс закрыл тетрадь. Положил аккуратно перед Раджани.

— Ты знаешь, что Ария это увидит?

— Я знаю.

— И что она скажет?

Раджани задумалась. Не быстро, как обычно, а с настоящей паузой — как человек, который уже репетировал ответ, но проверяет, тот ли.

— Я думаю, она скажет «хорошо составлено». Может быть — «уточни про рис». У неё рис варится особым способом, я ещё не разобралась.

— Это всё, что она скажет?

— Нет. Ещё, наверное, она скажет «ты у нас живёшь».

— И что ты ответишь?

— «Я знаю».

Они посмотрели друг на друга. Раджани лицом не выражала ничего особенного, но в её янтарных глазах была одна та маленькая тень, которая у тигриц означает «я говорю серьёзно, и я готова к ответу».

— Хорошо, — сказал Макс.

— Хорошо.

Ария встала в восемь. В халате, с тем особым утренним лицом, которое у неё было в дни, когда она спала больше шести часов — мягче, чем обычно, без полицейской резкости. Она вошла на кухню, увидела зелёную тетрадь на столе, бледно-зелёную записку рядом, Макса, сидящего без чая.

— Я что-то пропустила?

— Не ешь, — сказал Макс. — Раджани готовит.

— Раджани готовит?

— Раджани готовит.

Ария прошла к столу. Не садилась — только наклонилась, провела лапой по обложке тетради. Без слов открыла. Долго рассматривала раздел «Чай». Перевернула. Потом — «Рис». На обложке остановилась — на плане кухни и на пяти кружках с буквами. Кончиком когтя, не нажимая, обвела контур.

— Раджани.

— Да.

— Ты мой рис записала.

— Записала.

— Не уточнила про промывку.

— Не понимаю, что ты делаешь.

— Промываю до чистой воды. Семь раз. У меня есть ритм.

— Семь?

— Семь. Это особое.

Раджани, не вставая, протянула лапу. Макс уже без слов передал ей тетрадь. Раджани достала из верхнего кармана майки маленький карандаш — короткий, с тем особым обкусанным концом, который бывает у курсантов и у генералов. Открыла на «Рисе». Записала: «Промывка — семь раз, до чистой воды. Ритм Найтфолл».

— Так.

— Так.

Ария наконец села. Налила себе воды из-под крана — не чай, потому что чай ей сейчас наварит Раджани, она уже это поняла. Поставила стакан рядом с тетрадью, не отодвигая её.

— Что-то ещё?

— В супе. Лук — пассерую сначала, потом всё остальное.

— Это уже у меня записано.

— Хорошо.

— Раджани.

— Да.

— Ты у нас живёшь.

Раджани не подняла глаз от тетради. Карандаш у неё в лапе остановился — не на полпути, а ровно. Она его не убрала, не сжала крепче. Просто подержала.

— Я знаю.

— Хорошо.

Они помолчали. Макс делал вид, что не наблюдает — налил себе воды, тоже из-под крана, тоже не садясь в первом ряду этой сцены. Это был самый тихий разговор за всё пребывание Раджани в доме — без сложных слов, без взглядов, без специальных пауз. Просто констатация. Тигрица живёт у них. У тигрицы есть тетрадь по их кухне. У тетради — раздел про рис, в котором теперь записан ритм Найтфолл.

Завтрак Раджани приготовила за полчаса. Омлет — без скорлупы, идеальный, чуть-чуть пересоленный (она ещё не настроила пропорции). Гренки — в меру золотистые. Чай — заваренный по уставу, ровно четыре минуты. Никакого кофе — Ария вчера сказала, что зёрна заканчиваются, и Раджани выводы сделала.

Они сели — Макс, Ария, Раджани. Лина наверху ещё не вставала. Втроём ели молча. Раджани наблюдала за реакцией. Реакция была нормальной — пересолено отметили оба, но никто не сказал. Раджани тоже отметила сама.

— На десять процентов меньше соли, — сказала она вслух, отодвигая свою тарелку. — Записываю.

— Записывай, — сказала Ария.

Раджани достала карандаш, записала прямо на полях раздела «Яйца». Макс, наблюдая, заметил, что она пишет, пока ест — карандаш в одной лапе, вилка в другой, не путая.

После завтрака Ария ушла будить Лину. Это было редкое утреннее поручение — обычно Лина вставала сама, к десяти, в выходные позже. Но сегодня Ария хотела поговорить с ней рано — пока не началась репетиция и пока обе ещё были в той специальной утренней лёгкости, в которой серьёзные разговоры идут проще.

Лина спустилась через двадцать минут. В халате, с одной заплетённой косой и одной незаплетённой — она в это утро на середине процесса, видимо, вспомнила что-то важное и забыла вернуться к второй половине. Села за стол.

— Кофе.

Раджани, мыв в раковине сковороду, не оборачиваясь, ответила:

— Нет. Закончился.

— Чай?

— Чай. По уставу.

Лина повернулась к Максу за переводом. Макс пожал плечом.

— Что значит «по уставу»?

— Заваренный четыре минуты.

— Я не понимаю, что происходит, — сказала Лина, — но налей.

Раджани налила. Лина сделала глоток. Подняла одну бровь. Опустила. Сделала второй глоток. Посмотрела на Раджани.

— Это вкусно.

— Это четыре минуты. Не больше, не меньше.

— Я заваривала по две.

— Это и было видно.

Лина усмехнулась. Допила чай — всю кружку, без остановки. Поставила на стол. Ария дождалась, пока кружка станет на стол, и заговорила — спокойно, без перехода:

— Лина. Слушай меня внимательно. Я скажу один раз.

Лина выпрямилась. Косу левую, незаплетённую, машинально перекинула через плечо назад.

— Слушаю.

— Если в субботу ночью мы — Макс, Раджани и я — уйдём из дома и не вернёмся к шести утра воскресенья — ты делаешь следующее.

— Ага.

— Звонишь Клыкову. Домашний номер: четыре-два-пять, тридцать восемь, семнадцать. Запомнила?

— Четыре-два-пять, тридцать восемь, семнадцать.

— Если он не отвечает — звонишь в полицейское управление. Главный коммутатор. Просишь шефа Лайонхарта. Если его нет — оставляешь сообщение через дежурного: «От Найтфолл. Срочно. Контора Плоскохвоста, Торговая 14».

— Поняла.

— Если шефа нет и Клыкова нет — едешь в Кленовскую. Деревня на трамвайном маршруте девятый, последняя остановка. Там у Плоскохвоста племянница. Имя — узнаешь у тёти Милы из «Хорошего места». Тётя Мила знает.

— Тётя Мила.

— Тётя Мила. Её рабочий вход — задняя дверь, переулок. Имя племянницы — спросишь, сошлёшься на меня.

— Поняла.

— Повтори.

Лина закрыла глаза. Не думала — вспоминала, как на сцене, по строкам.

— Четыре-два-пять, тридцать восемь, семнадцать. Лайонхарт через коммутатор, сообщение «от Найтфолл, контора Плоскохвоста, Торговая четырнадцать». Кленовская, девятый трамвай, последняя. Тётя Мила, задняя дверь, имя племянницы. Сошлёшься на тебя.

Открыла глаза. Один раз. Без запинок. Один номер, одно имя, одна деревня, одна тётя.

— Хорошо, — сказала Ария.

— Это всё?

— Это всё, что тебе нужно знать. Деталей не задавай. Если понадобится — Раджани оставит письмо в третьем снизу ящике кухонного стола. Если до субботы я тебя ничему другому не научу — этого хватит.

— Найтфолл.

— Да.

— Ты мне впервые серьёзное поручение даёшь.

— Знаю.

— Это потому, что больше некому?

Ария посмотрела на неё. Долго. Потом — не спеша, не подбирая слова, но и не выпаливая:

— Это потому, что я тебе доверяю. Некому — это второе. Доверяю — первое.

Лина долго смотрела на неё. Не моргала. Раджани, наблюдая со своего места, чуть наклонила голову — единственный знак внимания, который она давала за этим разговором.

— Хорошо, — сказала Лина наконец. — Я буду дома в субботу с десяти вечера. Премьера завтра, в пятницу. После премьеры — отдыхаю, в субботу свободна. Сижу у телефона. Если что — звоню по списку.

— Завтра премьера?

— Завтра премьера. Я в массовке, в первом акте. Без слов. Но в платье.

— Ты не говорила.

— Не было повода. Сейчас — есть.

— Мы придём?

— Не приходите. Завтра — у вас подготовка. Премьера у меня каждый месяц будет. Эта — не самая важная.

— Лина.

— Что.

— Премьера всегда важная.

Лина пожала плечом.

— Эта — нет. Эта — премьера для меня лично. Чтобы я знала, что вышла в платье на сцену в этом театре. Большая премьера будет в марте, когда я выйду как дублёрша. На неё придёте.

— Хорошо.

— Хорошо.

Лина встала. Допила остатки чая (две глотка, не больше — кружка уже была почти пустая). Пошла одеваться. Через двадцать минут вышла из дома — в репетиционной куртке, с сумкой через плечо. На пороге обернулась.

— Раджани.

— Да.

— Завтрак был вкусный.

— Спасибо.

— Если ты у нас живёшь — то соль в среднем. На десять процентов меньше — нормально для людей, мне больше. Я кошка.

— Записываю.

— Записывай.

Дверь закрылась.

День начался по-настоящему.

Около десяти Макс достал из-под раковины старый ящик с инструментами — тот, который Ария ему отдала «насовсем» ещё в октябре, после ремонта стенда у Клыковых. В ящике было всё, что обычно бывает в таких ящиках в квартирах, где ремонт делают сами: молоток, разной длины отвёртки, моток изоленты, плоскогубцы, складная рулетка, банка с шурупами разного размера и одно загадочное колечко из стали, назначение которого никто не помнил, но выкинуть рука не поднималась.

Раджани заглянула на кухню — она в это время несла из коридора книгу, чтобы читать на свету.

— Что ты собрался чинить.

— Засов на двери в спальню.

— Что с ним.

— Скрипит. С октября.

— Почему именно сегодня?

— День покоя. Когда ещё.

— Логично.

Раджани положила книгу на стол. Прошла к спальне. Присела на корточки рядом с засовом — Макс уже стоял там с отвёрткой. Засов был старый — латунный, потемневший, со следами краски, которой когда-то пытались освежить ручку, но дальше двух мазков не пошли. Скрипел он у самого верхнего винта — там, где металл за двадцать лет стёр под собой древесину, и образовался зазор.

— У тебя нет машинного масла.

— Нет.

— Будет растительное?

— На кухне есть.

— Принеси чайную ложку.

Макс принёс. Раджани капнула на петлю одну каплю — уверенно, как капают глазные капли курсанту с воспалением. Засов скрипнул, но мягче. Капнула вторую. Скрипа не стало.

— Готово.

— Это всё?

— Это всё. Если хочешь надолго — заверни винт на пол-оборота назад, потом обратно. Древесина встанет в новое место.

Макс взял отвёртку. Завернул, открутил обратно. Засов перестал скрипеть совсем — даже когда Макс несколько раз закрыл и открыл дверь, проверяя.

Он посидел минуту на корточках перед дверью. Посмотрел на Раджани.

— У тебя нормальная жизнь, — сказал он.

— В смысле?

— Ты приходишь в чужой дом и за две недели знаешь, как у меня скрипит дверь, как Ария варит рис и где у меня растительное масло.

Раджани встала с корточек. Колени у неё чуть хрустнули — это с ней бывало, она не обращала внимания.

— Это не нормальная. Это инструкторская.

— Это разное?

— Это разное. Нормальная жизнь — это когда не считаешь. Инструкторская — это когда считаешь, но делаешь вид, что не.

— А ты делаешь вид?

— Уже не очень. Раньше получалось лучше.

Они посмотрели друг на друга. Раджани взяла со стола свою книгу. Ушла обратно в гостиную к Арии. Макс остался у двери — собрал отвёртку, изоленту, ложку. Сложил инструмент обратно в ящик.

В одиннадцать Ария ему сказала — из гостиной, через дверной проём:

— Макс.

— Да.

— У нас на полке стоит чистая бумага. Конверты — в нижнем ящике.

— Зачем мне.

— Просто. Если захочешь написать — будет.

— Кому.

— Не знаю. Решишь сам.

Макс посмотрел на неё. Ария на него не смотрела — читала книгу на диване, не поднимая глаз. Это была её обычная манера — говорить серьёзное между делом, не глядя, давая собеседнику простор.

Он подошёл к полке. Достал лист бумаги — простой, белый, шероховатый. Достал из ящика конверт — тоже простой, без рисунка. Положил на стол.

Долго смотрел на лист.

Потом сел. Взял ручку. Подумал. Стал писать.

«Мама.

Ты этого никогда не прочитаешь, и я об этом знаю. Поэтому пишу не то, что писал бы тебе при жизни, а то, что не сказал.»

Дальше Макс писал сорок минут. Не отрывая руки. О том, как живёт. О том, где. О том, с кем. Про Арию. Про крысу на лестнице. Про кружки. Про то, что в этой вселенной куры разумны, а судаков — едят. Про то, что Татьяна Сергеевна всегда говорила «не варите макароны больше восьми минут», и что он эту фразу здесь повторил Лине, и Лина согласилась. Про то, что в его новой семье — четыре кружки на полке, и одна большая безликая, и что эта пятая — гостевая, для тигрицы, которая называется капитан Раджани, и что эту тигрицу мама бы, наверное, не поняла, но всё равно полюбила бы за то, как она моет посуду.

Закончил. Подписал: «Макс».

Сложил лист. Положил в конверт. Не запечатал — клапан загнул внутрь. Конверт убрал в верхний ящик стола, не в третий снизу — туда, где лежали другие его личные бумаги (квитанция за подарок Арии в гл. 1, права, заключение Пилкинса). Положил конверт сверху.

Ария это видела. Не поднимала глаз от книги. Не сказала ни слова. Только перевернула страницу — на одной странице она в это утро задержалась дольше обычного.

Макс пошёл на кухню налить себе чай.

Раджани сидела за столом, читала свою книгу — про физиологию мышц. Подняла глаза, когда он вошёл.

— Письмо?

— Письмо.

— Маме?

— Маме.

— Хорошо.

Макс налил себе кипятка. Сел напротив.

— Я не запечатал.

— И не надо. Запечатают, когда будет кому передать. До тех пор — открыто, чтобы можно было дописать.

— Это в Академии учат?

— Это учит жизнь.

— Я уже слышал.

— Я знаю.

Обед Раджани приготовила в час дня.

Это был куриный суп. По её собственному, ещё не написанному в тетрадь, рецепту: грудка, морковь, лук, картофель, лапша. Всё — по уставу. Соль — на десять процентов меньше, как заказывала Лина утром. Лук — пассерован сначала. Картофель — ровными кубиками. Лапша — отдельно, добавляется в тарелку, чтобы не разваривалась.

Получилось хорошо. Не выдающееся, но хорошо.

Ария отложила книгу, села за стол. Попробовала. Подумала. Попробовала ещё раз — на этот раз с отдельной ложкой бульона, без гущи.

— Раджани.

— Да.

— Это твой рецепт?

— Мой. Я ела такой в детстве. Мама варила.

— Ты впервые его готовишь?

— Впервые. По памяти.

— Хороший суп.

— Спасибо.

Они ели молча. Раджани впервые за две недели в этом доме была за столом не как гость, а как хозяйка — пусть на одно блюдо. Это было видно по её осанке: она сидела чуть ровнее обычного, чуть спокойнее.

После обеда Макс мыл посуду. Раджани вытирала. Ария ставила обратно на полку. Это была их общая трёхместная схема, выстроенная за две недели — без обсуждений, без распределения, сама собой. Каждый знал своё место. Это и было то, что Раджани в гл. 5 арки 2 называла «команда».

В три часа дня позвонил Клыков.

Ария сняла трубку. Слушала.

— Найтфолл.

— Рик.

— Я освободился. С пятницы — твой.

— Знаю. Спасибо.

— Что-то надо?

— Может быть, в субботу. Я скажу к утру.

— Скажешь — буду.

— Рик.

— Да.

— Ничего не спрашиваешь.

В трубке коротко выдохнули — Клыков улыбался, видимо.

— Не спрашиваю. Скажешь сама. Если не скажешь — значит, не нужно.

— Спасибо.

— Не за что.

Он положил трубку. Ария ещё минуту держала свою — слушала гудки. Потом положила. Постояла, опираясь о столик в прихожей.

Макс посмотрел на неё.

— Ты ему скажешь?

— Скажу. Не всё. Часть. Ту часть, в которой он мне нужен. Про тетрадь — нет. Про бобра — да. Про Бена — да. Про информатора — нет. Без него мы с Беном не справимся, если он окажется на складе с командой.

— А бобёр просил никому в участке.

— Бобёр просил. Я учитываю. Но и я в участке. Если применять буквально — мы и Лайонхарту не сказали бы. А мы сказали. Где-то между бобровой просьбой и моим долгом — есть граница. Я её сама провожу.

— Понимаю.

— Хорошо.

Остальная часть дня прошла тихо.

Раджани читала. Ария читала. Макс сидел у окна с чаем и смотрел на двор. Снег выпадал — мелкий, ровный, без усердия. У соседнего дома какой-то малыш в синей куртке катал снеговика, пока совсем не очень удачного — ноги были разной величины. Мать-енотиха стояла рядом, поправляла малышу шарф, не вмешиваясь в творческий процесс.

В пять Макс заварил ещё чай. В шесть Раджани сделала бутерброды — простые, с сыром и с маслом, без украшений. В семь Лина пришла с репетиции — уставшая, но в хорошем настроении. С порога:

— Премьера завтра. Я готова.

— Готова — это что?

Лина сняла куртку, повесила, прошла на кухню. Села на свой стул. Свою зелёную кружку взяла сама — без вопросов; по уставу четыре минуты ей сегодня уже доказали.

— Готова — это значит, я знаю, в каком моменте на сцене я нахожусь, в каком углу стою, на кого смотрю и куда ухожу. У меня одна реплика — не в первом акте, как я сказала утром, а в третьем. Я перепутала. Реплика — «господа, ужин подан». Я её знаю.

— Это сложная реплика?

— Это самая простая реплика на свете. Но я её сегодня репетировала сорок минут. Режиссёр не давала мне уйти, пока не услышала её правильно.

— Сорок минут на одну реплику.

— Сорок минут на одну реплику. У Бурой такие методы. Она говорит: если актриса не может правильно сказать «господа, ужин подан», она не сможет правильно сказать ничего другого.

— Логично.

— Жестоко, но логично.

Лина поела бутерброд. Раджани налила ей чай — четыре минуты, по уставу. Лина выпила. Кивнула. Поставила кружку — точно на её обычное место на полке, рядом с белой со сколом. Раджани коротко это отметила глазами, ничего не сказав.

— Раджани.

— Да.

— Если ты у нас живёшь — мы скоро будем самой странной семьёй в Анималии.

— Мы уже самая странная.

— Ты права.

Вечером Лина пошла к себе наверх — отдыхать перед премьерой. Перед уходом обернулась в прихожей:

— Найтфолл. Если я не запомнила правильно: четыре-два-пять, тридцать восемь, семнадцать. Лайонхарт. Кленовская, племянница. Тётя Мила. Так?

— Так. Молодец.

— Спокойной.

— Спокойной.

Дверь щёлкнула.

Ария, оставшись с Максом и Раджани, села за стол. Пододвинула к себе зелёную тетрадь Раджани — ту, что лежала на столе с утра. Открыла на чистой странице после раздела «Овощи».

— Завтра — пятница. Подготовка.

— План? — сказала Раджани.

Ария взяла ту же ручку, которой Макс утром писал письмо. Не специально — она оказалась ближе всего.

— Утром — за ключом к Плоскохвосту. Я сама пойду. Скажу — для сигнализации, ночная проверка. Он даст. Днём — закупка снаряжения. Тебе, Раджани, в первую очередь — фонарь нормальный. У нас в доме только маленький, не пройдёт.

— У меня свой есть. Тактический. В сумке. Я с ним приехала.

— Почему я не удивлена.

— Потому что ты меня знаешь.

— Хорошо. Тогда — нож. Маленький, для половицы. У нас на кухне есть подходящий, проверим завтра. Ещё — перчатки нитриловые. Купим в аптеке. Ещё — мешок для тетради. Не пакет — мешок, с замком, водонепроницаемый. Купим в хозяйственном.

Ария писала на чистой странице тетради. Раджани наблюдала — не возражая, что её собственный конспект превращается в общий план.

— Что-то ещё?

— Тёплая одежда. В три ночи на улице будет минус пятнадцать. Мы в конторе без отопления — она по ночам не топится. Бобёр экономит.

— Согласна.

Ария кивнула. Дописала. Подвела черту. Под чертой — продолжила: «СУББОТА. ОПЕРАЦИЯ ПОЛОВИЦА». Ниже — пунктами: ключ, нож, перчатки, мешок, фонарь (Р.), тёплая одежда, телефон, маршрут отхода.

— Маршрут отхода?

— Если на конторе нас засекут. Через задний двор, переулок Тихий, переулок Извилистый, выход на Каштановую. Шесть минут пешком. Машина оставлена за два квартала, у мастерской Барни.

— Барни знает?

— Барни не знает. Он в это время будет дома, спит. Машина — моя служебная, без мигалок.

— Хорошо.

Раджани смотрела, как Ария записывает. Потом тихо сказала:

— Найтфолл.

— Да.

— У тебя план — как у инструктора в горах. Точно по уставу. Маршруты отхода, перечень снаряжения, временные окна.

— Это профдеформация.

— Это качество.

Они посмотрели друг на друга. Раджани впервые сделала ей комплимент — как один профессионал другому. Ария это услышала. Тихо кивнула. Закрыла тетрадь — на странице, где была операция, оставила вложенной ручку, как закладку.

— Спасибо.

— Не за что.

Они посидели ещё минут двадцать молча. Снег за окном падал. На полке — пять кружек. На холодильнике — семь бумаг. В третьем ящике — конверт. В верхнем ящике стола Макса — другой конверт, не запечатанный, с клапаном, загнутым внутрь.

В одиннадцать пошли спать.

Перед сном Макс вышел на лестничную клетку.

Герберт был на батарее. На своей. Не на ступеньке двумя ниже, как вчера, а на батарее. Поднялся обратно, на своё обычное место.

— Ты вернулся.

Герберт пошевелил усом.

— Сегодня день покоя, — сказал Макс. — Завтра — нет. Завтра — подготовка. Ты на батарее побудь ещё одну ночь.

Герберт пошевелил другим.

Макс положил ему корочку. Чёрный хлеб с тмином, как вчера — Лина утром оставила на столе ещё один кусок. Герберт принял. Унёс.

Макс закрыл за собой дверь.

Внутри было тепло. Ария уже легла. Раджани в коридоре — на матрасе, со светом ночника, дочитывала главу. Лина наверху, надо думать, спала.

На кухне Макс выпил воды из стакана. Посмотрел на полку с пятью кружками.

Завтра — пятница. Подготовка.

Послезавтра — суббота. В три часа ночи — половица.

Сегодня — день покоя — закончился.

Это был самый длинный день за две недели.

И — Макс это знал — самый короткий из тех, что им предстояли.

Он лёг рядом с Арией. Она, не оборачиваясь, нашла его руку. Сжала. Не проснулась.

Макс сжал в ответ.

На крючке в прихожей висели две куртки Раджани. В стакане — пять зубных щёток. На столе кухни — зелёная тетрадь по «процедурам кухни Найтфолл», с ручкой-закладкой на странице с операцией. В верхнем ящике стола — открытое письмо, которое будет кому-то когда-нибудь передано, но не теперь.

За окном падал снег.

В Кленовской спали — племянница, мёд, лесная пасека, девятый трамвайный маршрут.

В участке спал Лайонхарт — на своём диване в кабинете, как иногда спал, когда дело было особое (и оно было).

У Клыковых дома спал Клыков — рядом с Варварой, в той же спальне, в которой они спали двадцать один год.

У бобра в его маленькой квартире над «Быстрыми лапами» — Плоскохвост не спал. Сидел в кресле. Смотрел в окно. Перед ним на столе — две чашки. Одна — пустая. Другая — с остывшим чаем.

Бобёр ждал.

Что ждал — никто из спящих не знал.

Кроме, может быть, Герберта на батарее, который не спал тоже.

Глава 15. Подготовка.

Пятница началась с того, что Раджани отжималась.

День покоя кончился. У неё на лице это было видно за километр — ровное удовлетворение зверя, который двадцать четыре часа продержался в чужом для себя режиме и теперь возвращается в свой. Сто двадцать. Сто двадцать одна. Сто двадцать две.

Макс встал в семь. Перешагнул через её ноги в коридоре — автоматически, как через бордюр.

— Доброе.

— Доброе. Сто двадцать восемь.

— Считаешь?

— Сегодня — да. Завтра потребуется. Я смотрю, в какой я форме после суток без отжиманий.

— И как.

Она опустилась на пол. Перекатилась на спину, подышала, как переводят дух — три выдоха в потолок. Только потом ответила.

— Хуже на четыре. Будем учитывать.

Ария уже была на кухне. В гражданском, в той же серой блузке, в которой ходила к Лайонхарту. Перед ней — чай, листочек с планом и блокнот с двумя списками: «закупить» и «подтвердить». Списки она составила вчера ночью, пока остальные спали. Это у неё был особый способ готовки к делам — не записать днём, а проснуться в три часа ночи и записать с той ясностью, которая в три ночи бывает у полицейских и у моряков.

— Доброе, — сказал Макс, садясь напротив.

— Доброе. Я к Плоскохвосту в девять. За ключом. Вернусь к десяти. Вы с Раджани — в хозяйственный и аптеку, сразу после моего возвращения. К часу я хочу, чтобы всё лежало на столе.

— Понял.

— Лина в полдень — последний прогон, потом премьера в семь.

— Я помню.

— Мы её провожаем у выхода. Без слов. Просто стоим, чтобы видела, что мы пришли.

— Хорошо.

Ария отчеркнула что-то в списке «подтвердить». Не сказала — что. Из коридора донёсся знакомый звук: Раджани закончила, села, потянулась. Через минуту вошла на кухню — после отжиманий, с полотенцем через плечо. Налила воды из-под крана, выпила залпом, поставила стакан в углубление между белой со сколом и синей. Села за стол.

— Найтфолл.

— Да.

— У меня одно замечание.

— Слушаю.

Раджани положила полотенце на колени — её жест, означавший, что разговор займёт больше одной реплики.

— Когда пойдёшь к бобру за ключом — будь готова, что бобёр захочет говорить. Не о ключе. О другом.

— О чём.

— Не знаю. Но он год держал. Сейчас лопнет.

Ария отложила ручку. Долго смотрела на неё.

— Откуда ты знаешь?

— Вчера весь вечер думала. У бобра — год накопилось. У бобра — мёд, шкафчик, конверт. У бобра — племянница в Кленовской, которая «знает что делать». У бобра — две чашки на столе, я слышала вечером, как Соколов по дороге в туалет говорил Лине, что ему почему-то приснился бобёр у окна. У бобра всё внутри. И когда придёт офицер, которому он год назад доверил папку, — он скажет.

— Что скажет.

— То, чего не сказал в письме. Личное.

Ария кивнула. Помолчала. Потом сказала тихо:

— Хорошо. Я буду готова.

— И ещё.

— Что.

— Не торопи его. Бобры говорят со своей скоростью. Если ты придёшь за пятнадцать минут до открытия — лучше. Чем больше воздуха — тем скорее заговорит.

— Поняла.

Ария вписала в свой блокнот, в столбик «подтвердить», ещё одну строчку: «к Плоскохвосту — без четверти девять». Подчеркнула.

Ушла она в восемь сорок пять.

Контора открывалась в девять. Ария пришла без пятнадцати — ещё на пятнадцать минут раньше, чем хотела сама, потому что приняла совет Раджани и накинула ещё пятнадцать сверху для надёжности.

«Быстрые лапы» снаружи — те же буквы, та же кривая «ы». Внутри — свет горел. Бобёр был на месте. Он открыл дверь сам, без слов, как будто видел её в окно издалека. Кофейник варил. Две чашки на стойке. Та же сцена, что у Макса в среду, только в этот раз — для Арии.

— Найтфолл.

— Плоскохвост.

— Заходи.

Она вошла. Сняла пальто, повесила на крючок у двери. Села на табурет — не на тот, на котором обычно сидел Макс, а на соседний, со стороны окна. Бобёр налил ей кофе. Скверный, как всегда. Подвинул чашку.

— Спасибо.

— Не за что.

Ария отпила. Бобёр отпил. Они посидели минуту молча — Плоскохвост смотрел на свою чашку, не на гостью. За окном по Торговой шла ранняя утренняя жизнь: молочник на велосипеде, две вороны на проводе, тележка с газетами, почтовая собака с сумкой через плечо. Кофе остывал.

— Я за ключом, — сказала Ария наконец.

— Знаю.

— Вчера сказал Соколову, что дашь.

— Я ему ничего не сказал. Но понял.

— Понял по чему?

— По тому, что ты сегодня придёшь.

Ария посмотрела на него. Бобёр смотрел в свою чашку. Лицо у него было спокойное — то самое бобровое лицо, в котором ничего нельзя прочитать, кроме того, что бобёр уже всё для себя решил, и теперь только проговаривает.

— Плоскохвост.

— Да.

— Год.

— Год.

— Почему ты тогда не сказал.

Бобёр долго не отвечал. Он сделал ещё один глоток кофе. Потом — третий, длинный. Поставил чашку. Посмотрел в окно — теперь по Торговой шёл первый трамвай дня, восьмой маршрут, с одним пассажиром у заднего стекла.

— Потому что год назад я не знал, кто из вас останется. Краутхорн был взят. Жаба ждал суда. Бен исчез. Я думал — может, всё закончится. Может, никого не понадобится. Я отдал Соколову письмо — на крайний случай. Думал — лежит, пусть лежит. Может, никогда не понадобится.

— А сейчас понадобилось.

— Сейчас понадобилось.

— Что изменилось.

Бобёр посмотрел на неё. Прямо. Поставил обе лапы на стойку — раскрытыми ладонями, жест, какого Ария у него раньше не видела.

— На прошлой неделе ко мне зашёл клиент.

— Какой.

— Зверь в серой куртке. Хромал на левую. Заказал доставку — пакет, на адрес в Тундратауне. Маленький пакет, лёгкий, ничего особенного. Заплатил наличными. Ушёл.

— Бен.

— Бен.

— Ты его узнал?

— Сразу. У меня память хорошая на хромоту. Я её уже видел — в восьмом году, когда Бен ещё не был у Жабы, а просто у себя на улице. Хромота та же. Голос немного другой — простудился, видимо. Но фигура — та.

— И ты принял заказ.

— Принял.

— Почему?

Бобёр выдохнул через нос. Не вздох — рабочий выдох, какой делают, когда переходят к следующей операции.

— Потому что если бы не принял — он бы понял, что я понял. А пока он думает, что я не понял, — он вернётся. Или пришлёт ещё кого-то. И я смогу записать.

Ария долго смотрела на него. Кофе у неё в чашке остывал.

— Ты сам.

— Сам.

— Без поддержки.

— Без.

— И ты сейчас сидишь здесь, варишь кофе и ждёшь, когда он пришлёт следующего.

— Сижу.

— Плоскохвост.

— Да.

— Ты сошёл с ума.

Бобёр пожал плечами — медленно, по-бобровому, плечом вверх и обратно.

— Может быть. Но другого способа я не знаю.

Ария отпила кофе. Кофе уже совсем остыл, и стал горьким, как должно быть остывшему скверному кофе. Она этого не заметила. У неё в это время в голове совмещались две вещи: бобёр на прошлой неделе принял заказ от Бена и ничего им не сказал — но при этом бобёр на этой неделе передал банку мёда с сигналом «Кленовская», то есть сообщил, что ему нужна помощь. Между этими двумя действиями — расстояние в неделю и противоречие, которое требовало объяснения.

— Почему сейчас, — сказала она. — Почему через неделю. Если ты Бена увидел в среду, почему молчал до субботы, а в среду этой недели передал мёд?

Бобёр помедлил. Допил кофе. Налил себе ещё — себе, не ей. Её чашка уже была недопитая.

— Потому что в эту среду он пришёл второй раз. И спрашивал не про доставку.

— А про что.

Бобёр не ответил сразу. Вместо ответа он отвернулся к плите, выключил газ под кофейником. Движение было обычное, но Ария уже наблюдала за бобром так, как наблюдают за свидетелем, и заметила: огонь под кофейником и так был на минимуме. Бобёр выключал, чтобы не смотреть на неё в эту секунду.

— Про тебя.

Ария замерла.

— Про меня?

— Про тебя. Спросил — давно ли я знаю «копшу с верхнего этажа на Кленовой». Сказал — она у нас тут разбирается в делах, которые её не касаются. Сказал — было бы хорошо, если бы кто-то ей объяснил, чтобы перестала.

— Бобёр.

— Найтфолл.

— Это была угроза.

— Это была угроза. Тебе. Не мне.

— И ты тогда передал мёд.

— Тогда передал мёд. Соколову. С припиской «полицейские много пьют чай». Я знал, что ты прочитаешь.

— Я прочитала.

— Знаю. Иначе ты бы сегодня здесь не сидела.

Они посидели минуту молча. У Арии у левого уха что-то дёргалось — не один раз, а постоянно, мелко, без перерыва. Это у неё было реже, чем простое подёргивание; обычно так дёргалось, когда она получала информацию, на которую её обычная полицейская обработка не успевала. Бобёр это видел. Но не сказал. У бобров есть такая вежливость — не комментировать чужие нервные тики.

— Ключ, — сказала она наконец.

— Сейчас.

Бобёр открыл нижний ящик стойки. Достал маленькую жестяную коробочку из-под мятных леденцов. Открыл — внутри лежали пять ключей, все разные, на отдельных кольцах с бирками. Бобёр выбрал один — медный, с ажурной головкой, на бирке надпись «задн.». Положил перед Арией.

— Запасной?

— Запасной. Дубликат. Я его сделал во вторник. У меня их два — этот тебе, второй у племянницы. Мой — третий, всегда со мной.

— Ты всё предусмотрел.

— Я бобёр. Мы предусматриваем.

Ария взяла ключ. Положила во внутренний карман пальто — туда, где у неё лежало удостоверение. Встала. Допила кофе — холодный, горький — до конца, потому что было невежливо оставлять у бобра в чашке.

— Плоскохвост.

— Да.

— Я завтра ночью.

— Знаю. Не говори, во сколько.

— Хорошо. И ещё. После сегодняшнего — переезжай к нам. На Кленовую. У нас места нет, но в гостиной диван, на нём может Раджани, на матрасе в коридоре — она же. Тебе — её матрас.

Бобёр медленно покачал головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что если я уйду, он поймёт, что я понял. И тогда будет вторая угроза — уже не словами. И тогда тётя Мила — прости, я знаю, кто к ней приходил вчера в магазин, — окажется одна.

— Ты знаешь про тётю Милу?

— Я знаю всё, что происходит в моём районе. Это моя работа. Тётя Мила меня кормит уже двенадцать лет — я её не подведу. Я остаюсь в конторе. Если он придёт — я его жду здесь. У меня под стойкой кое-что есть, чтобы встретить.

— Что у тебя.

Бобёр коротко повёл лапой — жест, означающий «не спрашивай».

— Не скажу. Но если он войдёт неправильно — он выйдет хуже.

— Бобёр.

— Найтфолл.

— Я тебя прошу.

— А я тебя — нет. Делай своё. Я делаю своё. Завтра ночью — заходи через заднюю. Шкафчик отодвигается на колёсиках, бери осторожно. Половица — у самой стены, светлая с одного края. В коробе — тетрадь и ещё конверт. Конверт не трогай — это второе, для другого случая. Тетрадь — твоя.

— Поняла.

— И последнее.

— Что.

— Если меня не окажется в воскресенье в конторе — это значит, я тебе нужен в Кленовской. Племянницу зовут Светлана. Она знает, что делать.

— Светлана.

— Светлана. Высокая, светлая, в платке. Узнаешь.

— Хорошо.

Они стояли у стойки. Бобёр первым протянул лапу. Ария пожала. Пожатие было крепкое, короткое, без сентиментальности — но не такое, как у двоих чужих людей. Это было пожатие двоих, кто работал на одном деле год, не зная, что работает вместе.

— Береги Соколова.

— Берегу.

— И девочку с верхнего.

— И её.

— И тигрицу.

— Откуда ты знаешь про тигрицу?

— Тётя Мила сказала. У неё память как у архива.

Ария коротко улыбнулась.

— Береги себя, бобёр.

— Себя я как-нибудь.

Она вышла. Колокольчик звякнул — простуженно, как у Макса в среду, как и всегда.

На улице было ярко и морозно. Ария дошла до угла, остановилась, оглянулась. Через витрину видно было: бобёр сидит за стойкой, в той же позе, варит ещё кофе. Спокойно. Без суеты. Как будто только что не сказал, что Бен на прошлой неделе спросил про неё лично, и что у него под стойкой — что-то, чем он встретит Бена, если тот вернётся.

Ария пошла к остановке. По дороге достала телефон. Набрала Клыкова.

— Найтфолл.

— Рик.

— Что.

— Пост у конторы Плоскохвоста. До завтрашнего утра. Не наш — частный. Я заплачу из своих.

— Зачем частный.

— Затем, что официальный пост засветится. А мы пока не светим.

— Кто посоветует.

— У тебя есть на примете?

— Есть. Сосед мой, бывший наш. Сейчас в охранной фирме «Тихий двор», начальник смены. Поставит двоих, не вопрос.

— Поставь.

— Поставлю.

— Спасибо, Рик.

— Не за что. Найтфолл.

— Да.

— Что-то изменилось?

— Изменилось. Бен интересовался мной. Лично. Бобёр сказал.

В трубке — долгая пауза. Ария слышала, как у Клыкова на той стороне что-то пристукнуло — он, видимо, поставил кружку, или закрыл папку, или просто положил лапу на стол.

— Найтфолл.

— Да.

— С завтрашнего я с тобой везде.

— Не надо везде. Завтра ночью — у меня свои.

— Тогда после ночи. Утром. Ни на шаг.

— Хорошо.

— До утра.

Она положила трубку. Села в трамвай. По дороге домой смотрела в окно — смотрела как полицейский, а не как пассажир: на лица в попутном трамвае, на отражения в стёклах магазинов, на одиночные фигуры на углах. Хромоту искала.

Хромоту не нашла.

Пока.

Дома её ждали Макс и Раджани. Лина уже ушла на финальный прогон.

Ария сняла пальто. Повесила на крючок. Не разуваясь, прошла на кухню. Села за стол. Положила ключ перед собой — медный, с ажурной головкой. Тот лёг ровно.

— Получили.

— Получили, — сказал Макс. Сел напротив, подвинул к ней свежий чай — заварил, пока она шла от прихожей. — А ещё что.

Ария рассказала всё. Полностью, без сокращений. Бен на прошлой неделе принял доставку. Бен на этой неделе спросил про «копшу с верхнего этажа». Бобёр под стойкой держит «что-то». Бобёр отказался переезжать. Племянницу зовут Светлана. Конверт в коробе — не трогать, это второе, для другого случая. Клыков ставит частный пост.

Раджани слушала, не перебивая. Сидела на своём стуле, лапы сложены на столе, ладони вниз — её привычная поза для приёма брифинга. Когда Ария закончила, Раджани сказала только одно:

— Бобёр — солдат.

— Не военный, — сказала Ария. — Он всю жизнь курьер.

— Солдат — не профессия. Это устройство нервной системы. У бобра — солдатское. Я таких в горах вижу с одного взгляда.

— Я тоже.

Они посидели минуту. Ария взяла ключ со стола, повертела в лапах, положила обратно. На том же месте.

— Хозяйственный, — сказала она. — Аптека. Сейчас. Через час — обед. К двум — все вещи на столе. К трём — план повторяем вслух, по пунктам. К пяти — провожаем Лину. К семи — она на сцене, мы дома, отдыхаем. К полуночи — спим. В два тридцать — встаём. В три — у конторы.

— Принято, — сказала Раджани.

— Принято, — сказал Макс.

Хозяйственный магазин «Гвоздь и гайка» был в трёх кварталах. Раджани в нём не была ни разу. Макс — два раза, по мелочи. Они вошли вместе, и продавец-сурок за прилавком, увидев тигрицу два с половиной метра в дверях, на секунду перестал моргать.

— Доброе, — сказал Макс.

— Доброе, — сказал сурок, не отрывая глаз от Раджани.

— Нам нужно: водонепроницаемый мешок небольшой, перчатки нитриловые две пары, фонарик запасной — если есть мелкий, плоский — и нож складной, лезвие сантиметров десять, не больше.

Сурок медленно перевёл взгляд на Макса. Потом обратно на Раджани. Потом — на Макса.

— Это для чего, если позволите.

— Поход, — сказал Макс.

— Зимой?

— Однодневный. Через лес.

Раджани, до этого молчавшая, сделала полшага вперёд. Облокотилась лапой о прилавок — спокойно, без давления, но прилавок под её лапой ощутимо просел.

— Сурок.

— Да.

— Если у вас есть всё, что я сказал, — продайте, не уточняя.

Сурок продал, не уточняя. Это заняло десять минут. Раджани в это время осматривала магазин — не как покупатель, а как инструктор: она запоминала расположение полок, выходов, окон. Макс это видел. Не сказал ничего.

На выходе Раджани сказала тихо:

— У них боковой выход через двор.

— Зачем тебе.

— На случай, если. Привычка.

— У тебя везде на случай.

— У меня на работе случай — основная переменная.

В аптеке была медведица в очках — та самая, которую Макс уже знал по утренней кассе в гл. 4. Перчатки нитриловые она продала без вопросов, парами по десять штук в упаковке. Купили две упаковки. Заодно Макс взял пачку парацетамола — у Арии два дня болел висок, и она об этом ни разу не упомянула, но Макс заметил.

Дома к часу всё лежало на столе.

Жестяной фонарик плоский, с резиновой рукояткой. Две пары нитриловых перчаток, по десять в каждой. Складной нож с десятисантиметровым лезвием — простой, без украшений, удобный по руке. Водонепроницаемый мешок — ярко-жёлтый, с двойным замком, размером с книгу. Парацетамол. Ключ Плоскохвоста. План Арии, переписанный на отдельный лист.

Ария посмотрела на стол. Пересчитала кончиком когтя — ткнула в каждую вещь по очереди, не дотрагиваясь. Кивнула.

— Готово.

— Готово, — сказала Раджани.

— Готово, — сказал Макс.

Обед Раджани приготовила за сорок минут. Тушёные овощи с куриной грудкой — простое, питательное, ровно то, что ела Раджани в Академии перед операциями. Никаких кулинарных украшений. Соль на десять процентов меньше нормы, как Лина просила вчера, и как Раджани теперь записала в свою тетрадь.

Лина пришла в три. С финального прогона. С тем особым нервом, который у неё бывает только перед премьерой и который Макс уже умел узнавать — у неё в этот момент глаза становились чуть больше, и она в любой момент могла проговорить вполголоса свою реплику в воздух, чтобы убедиться, что не забыла.

— Господа, ужин подан, — сказала она с порога.

— Ужин будет в семь, — сказала Ария, не поднимая глаз от плана. — Сейчас — обед.

— Это была репетиция. Я проверяю, что не разучилась.

— Не разучилась.

Лина сняла куртку. Прошла к столу. Села на свой стул, ничего не пододвигая. Поела молча. С аппетитом, но быстро — у неё на сегодня времени не было. После обеда снова пошла наверх — переодеваться, накладывать грим, делать всё то, что актрисы делают перед сценой, и о чём остальной мир знает только по рассказам.

В пять Ария собрала их троих в гостиной. План Арии лежал перед ней. Она читала вслух — не с листа, а наизусть; лист был для проверки.

— Повторяем план.

— Повторяем, — сказала Раджани.

Ария проговорила вслух — по пунктам, без бумажки. Кто во сколько встаёт. Кто что берёт. Маршрут от дома до конторы. Маршрут отхода. Где машина. Кто открывает дверь. Кто отодвигает шкафчик. Кто поддевает половицу. Кто берёт тетрадь. Кто закрывает за собой. Кто звонит Клыкову, если что-то идёт не так. Кто звонит Лине, если что-то идёт совсем не так.

Раджани слушала с закрытыми глазами — это у неё был способ запоминать на слух, без отвлечения на лицо говорящего. Когда Ария закончила, Раджани открыла глаза и добавила:

— На случай, если.

— Что на случай.

— Если у двери кто-то стоит. Я вхожу первая. Соколов — последний. Найтфолл — между. Я не охрана. Но если кто-то стоит — я между ним и вами.

— Согласна.

В шесть Лина спустилась — в пальто, с сумкой через плечо, в гриме (лёгком, для массовки), с косой, заплетённой ровно до конца на этот раз. Она остановилась в прихожей.

— Ну.

— Иди, — сказала Ария.

— Если упаду — это не примета.

— Если упадёшь — это не примета.

— Если забуду — это не катастрофа.

— Если забудешь — это не катастрофа.

— Если ничего не забуду и не упаду — это будет первая премьера в моей жизни, в которой ничего не пошло не так.

— Тогда это произойдёт сегодня, — сказала Ария.

Лина посмотрела на неё. Потом на Раджани. Потом на Макса. У каждого задержалась глазами на секунду — как будто фотографировала.

— Спасибо, что не идёте.

— Не за что, — сказал Макс.

— Я серьёзно. Если бы вы пошли, я бы переигрывала. А так — я просто скажу «господа, ужин подан» и уйду в кулисы. И мне будет легко.

— Ты сильная, — сказала Раджани.

— Я кошка. Кошки сильные. Только тонкие.

Они её обняли по очереди. Сначала Ария — коротко, крепко. Потом Макс — обычно. Потом Раджани — наклонилась, потому что иначе бы Лина утонула в её плечах. Лина выпрямилась после объятия с Раджани, поправила косу.

— Господа, ужин подан.

— Иди уже.

Лина пошла. Дверь закрылась.

Втроём посидели минуту в тишине. Потом Раджани встала.

— Я в коридор. Спать рано — нет, но лежать на матрасе с книгой надо. Тело должно быть в горизонтали с восьми до полуночи. Иначе в три не встанем.

— Иди.

Раджани ушла. Через минуту из коридора донеслось знакомое тихое шуршание страницы. Раджани, как всегда, читала «по уставу».

Макс с Арией сели на кухне. Чая больше не хотелось. Хотелось воды. Макс налил два стакана из-под крана.

— Ария.

— Да.

— Бен спрашивал про тебя.

— Знаю.

— Тебя это пугает?

Ария долго смотрела в стакан. На дне стакана — крошечный осадок, оставшийся от водопровода. Она поводила стакан кругами. Осадок поднялся.

— Меня это сердит, — сказала она. — Бояться я научилась не сразу. Сейчас — больше сердит. Когда я сержусь — я работаю лучше.

— Хорошо.

— А ты?

— Я боюсь. Мне страшно.

— Хорошо, что говоришь.

— Я Раджани вчера сказал.

— И что она.

— Она сказала, что страх — это не недостаток. Недостаток — это когда не признаёшь.

— Раджани мудрая.

— Она инструктор.

— Это разное?

— Это разное. Мудрые — те, кто понимает. Инструкторы — те, кто учит. Раджани — вторая.

— Ты её любишь, — сказала Ария тихо.

— Не так, как тебя. Но да. Как члена семьи.

— Я знаю. Я тоже.

Они посидели ещё минут двадцать. Молчали. На полке — пять кружек. На столе — план на завтра. В коридоре — Раджани с книгой. На лестничной клетке — Герберт.

В девять позвонил Клыков.

— Найтфолл.

— Рик.

— Пост поставлен. Двое. Один напротив через дорогу, второй у задней двери. Если будут движения — мне свистнут.

— Спасибо.

— Найтфолл.

— Да.

— Сегодня ночью я ночую у вас.

— Зачем.

— Затем, что Бен спрашивал про тебя.

— Ты ничего не сделаешь, что не сделает Раджани.

— Я сделаю одно. Я волк.

— А Раджани — тигрица.

— Раджани — гость в этом городе. Я — местный. Если кто-то решит подойти — он подумает дважды, увидев волка с участка.

— Хорошо. Приезжай.

Клыков приехал в десять. Без ничего, в обычной куртке, в штатском, с маленьким рюкзаком. В рюкзаке у него был, как Макс потом узнал, небольшой портативный приёмник, по которому он мог переговариваться со своими постовыми у конторы.

Раджани, услышав в прихожей знакомый голос, вышла из коридора. Они с Клыковым посмотрели друг на друга — короткий обмен взглядами, как у двух старых вожаков, которые знают, что у каждого свой стиль и свой удел.

— Капитан.

— Сержант.

— Где ляжешь.

— На полу в гостиной.

— Я в коридоре.

— Знаю.

Клыков кивнул. Прошёл в гостиную. Снял куртку, аккуратно повесил на спинку стула — не в прихожей, у себя под рукой. Сел на кресло у окна — не на тот диван, где обычно сидела Лина. Оттуда было видно дверь и окно одновременно. Это было его место — не «гостевое», а «волчье».

Лина пришла в одиннадцать. С премьеры. С тем особым лёгким светом в глазах, который бывает у актрисы, у которой ничего не пошло не так. Сняла пальто. Прошла на кухню.

— «Господа, ужин подан».

— Сказала?

— Сказала.

— И что.

— И ничего. Ушла в кулисы. Зал хлопал в конце общего акта, не специально мне, но я приняла на свой счёт.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Лина увидела Клыкова в гостиной через открытую дверь. Подняла бровь. Не одну — обе.

— Добрый вечер, сержант.

— Добрый, мадам артистка.

— Что-то происходит?

Клыков посмотрел на неё через открытый дверной проём. Не привстал — он не вставал на «что-то происходит», такое было не в его манере.

— Ничего. Просто у Найтфолл сегодня выходной, а у меня — нет, и я решил скоротать у неё.

Лина посмотрела на Арию. Ария смотрела в ответ — спокойно, с тем выражением, в котором было «потом».

— Найтфолл.

— Лина.

— Это связано с тем, что я заучивала вчера наизусть?

— Связано.

— Хорошо. Я наверх. Завтра рано. Если что — я знаю, кому звонить.

— Знаю.

— Спокойной всем.

— Спокойной.

Лина ушла. В прихожей послышалось, как она снимает обувь, надевает домашние тапки, открывает входную дверь к лестничной клетке. Шаги по лестнице наверх. Дверь её квартиры. Тишина.

В половине двенадцатого все легли. Ария — в спальню. Раджани — на матрас в коридоре. Клыков — на одеяло, расстеленное на полу гостиной у окна. Макс — рядом с Арией.

Свет погас.

В квартире было тихо — но не так, как в обычные ночи. У этой тишины был другой состав: четверо взрослых, каждый по-своему готовый, в одной квартире, с одним планом на три часа ночи.

Макс лежал в темноте.

— Ария.

— Да.

— Я завёл будильник на два пятнадцать.

— Я тоже. Раджани сказала, что встанет сама без будильника.

— Конечно.

— Спи, Макс.

— Спи, Ария.

Они закрыли глаза.

За окном падал мелкий декабрьский снег. На лестничной клетке Герберт сидел на батарее — не на ступеньке, а наверху. Он, кажется, понимал, что эту ночь ему лучше быть выше всех.

В Кленовской спала Светлана, племянница Плоскохвоста, не зная, что её имя только что было названо вслух в квартире на Кленовой, 7.

В конторе «Быстрые лапы» спал бобёр. Под стойкой у него лежало «что-то», о чём он Арии не сказал. Что именно — узнаем позже. Может быть, никогда.

У задней двери конторы сидел в тёмной машине охранник из «Тихого двора» — плотный барсук в куртке, с термосом, с приёмником. Он не спал. Это была его работа.

Через дорогу от конторы — второй охранник, молодой бобёр, — стоял у газетного киоска и читал газету. Делал вид, что читает.

В участке, в кабинете Лайонхарта, на диване — спал Лайонхарт. Ему сегодня тоже не хотелось ехать домой.

В подвале здания на углу Каштановой и Дальней — там, где раньше был склад «Серебряного когтя», который после арестов закрыли, — кто-то двигался. Не Бен. И не Шипова. Кто-то третий. Это никто из квартиры на Кленовой не знал. И не узнает в эту ночь.

Узнают позже.

В два пятнадцать сработают четыре будильника одновременно.

Но это уже следующая глава.

Глава 16. Половица.

Будильник у Раджани не звонил.

Раджани встала в два четырнадцать — за минуту до того, как должен был сработать. У неё это было с Академии: тело знало время лучше, чем часы, и поднимало её ровно так, чтобы будильник стал неактуальным. Она не боялась проспать. У неё в принципе не было такого варианта.

Она поднялась с матраса, свернула одеяло — без шороха, методически, в три сложения. Подушку — поверх. Прошла на кухню. Свет не включала — глаза за десять минут перед сном привыкли к темноте, и теперь видели всё, что надо.

Поставила чайник. Газ — на самый малый, чтобы шум нагрева не шёл по квартире.

Будильники у Макса и Арии сработали в два пятнадцать одновременно. Тихие, оба настроены на минимум — не потому что боялись разбудить, а потому что в три ночи громкий звук в спящем доме слышит весь дом. Ария отключила свой первой. Макс — секундой позже. Они не сказали друг другу ничего, не пожелали друг другу ничего. Это в эту ночь было решено заранее: никаких слов до выхода, чтобы не сбить настройку.

Они встали. Без слов. Оделись в темноте — Ария у кровати на ощупь, Макс — у двери. Одежда была разложена вечером: свитер, тёплые брюки, куртка, шапка, ботинки на резиновой подошве (специально — не скрипят на снегу). У Арии — то же самое плюс тонкие перчатки, плюс кобура (пустая, по уставу — оружие отдельно, в кармане) и удостоверение. У Макса — холщовая сумка через плечо, в ней нож, перчатки, фонарик, мешок для тетради.

В прихожей встретились трое.

Клыков сидел в кресле в гостиной — не спал. У него на коленях — приёмник, в наушнике — тихий треск. Он коротко кивнул, не вставая.

— Тихо.

— У наших?

— У наших — тихо. Постовые отчитываются раз в двадцать минут. Последний — в два ноль две. Через двенадцать минут — следующий.

— Хорошо.

Клыков потянулся, поправил наушник в ухе.

— Найтфолл.

— Да.

— Если что — я здесь. Если совсем что — Лина наверху. Я её разбужу.

— Спасибо.

— Иди уже.

Они вышли. Дверь подъезда тяжёлая, в эту ночь скрипнула один раз — Ария придержала её, чтобы не хлопнула. На лестничной клетке — Герберт. Сидел на батарее. Не на ступеньке, не двумя ниже — на самом верху. Когда увидел троих в темноте, повёл носом — и опустил голову. Кивок. Это был его способ сказать «знаю, иду с вами в духе».

— Береги Клыкова, — сказал ему Макс шёпотом.

Герберт пошевелил усом.

Они вышли на улицу.

Минус четырнадцать. Воздух — острый, плотный, такой, в котором каждый выдох становится столбом пара длиной в полметра. На небе — звёзды; тех самых анималийских звёзд, которые Макс уже научился отличать от своих, потому что Малая Медведица здесь была чуть короче, и Полярная — чуть в стороне. Город спал. На Кленовой — ни одного окна. На соседней Каштановой — одно, дальнее, четвёртый этаж, у кого-то горел ночник.

Машина Арии стояла за два квартала, у мастерской медведя Барни. Серый служебный седан, без мигалок, с обычным городским номером. Они шли к ней пешком — Ария впереди, Раджани в десяти шагах сзади (профессиональная дистанция: если что — у неё руки свободны, между объектом и тем, кто может прийти со спины), Макс — между.

По дороге не разговаривали. Раджани шла так, как, видимо, ходила в горах — не сильно, не быстро, но так, что в её шагах был ритм, к которому хотелось присоединиться. Макс присоединился — на второй минуте поймал её темп и просто шёл с ним. Ария шагала впереди — чуть короче, чуть быстрее, как полицейские шагают с тех пор, как им впервые в академии велели «идти, не привлекая внимания, но прибывая на место». Их три темпа складывались в один общий звук — три пары подошв по утоптанному снегу, неравномерно, но согласованно.

У мастерской Барни ничего не светилось. Свет в его окнах был погашен. Сама мастерская закрыта. Машина у боковой стены — серая, под лёгким слоем снега. Ария стряхнула снег с лобового стекла одним движением рукава. Открыла дверь.

Сели. Раджани — сзади (у неё на заднем сиденье больше места). Макс — на пассажирское. Ария завела мотор. Мотор завёлся с первого поворота — она его утром специально проверяла, грела пять минут, чтобы в эту ночь не было сюрпризов.

Поехали.

По Каштановой — направо. По Дальней — направо. По Лиственной — налево. Через мост над замёрзшей речкой Тихой. По Заводской — направо. По Торговой — до четырнадцатого дома на нечётной стороне. Маршрут Ария проложила вечером — не самый короткий, а самый малолюдный. По нему за всё время поездки они встретили: одну машину такси (с пассажиром), один автобус (пустой, последний рейс), и одного мужика-енота, который шёл пешком с тяжёлой сумкой, видимо, со смены. Ни один из них на их машину даже не посмотрел.

У конторы был полумрак. Уличный фонарь на углу не горел — Ария вечером это уже знала и приняла к сведению. Окна «Быстрых лап» — тёмные. Дверь главного входа — закрыта на засов изнутри (бобёр всегда закрывал перед сном).

Машину Ария поставила за квартал, у разворотного круга. Заглушила. Все трое вышли — тихо, придержав дверцы, чтобы не хлопнули.

От разворотного круга до конторы — по переулку Тихому, через двор. Пешком — три минуты.

Раджани впереди. У задней двери — слабая тень. Не Бен, не Шипова. Это был охранник из «Тихого двора» — тот самый плотный барсук, с термосом, в куртке. Он сидел на ящике у задней двери, читал газету при свете фонарика, который держал лапой так, чтобы луч был в листы и не светил в стороны.

Увидев их, барсук встал. Молча. Сложил газету одной рукой, не глядя.

Ария показала удостоверение. Барсук кивнул.

— Найтфолл.

— Знаю, — сказал барсук. — Клыков предупредил.

— Что у вас.

— Тихо. С восьми вечера — никого. Один прохожий в десять, шёл по другой стороне. Один — в полпервого, мимо. Не задерживались. Окон не смотрели.

— Вы здесь до скольких.

— До семи утра. Сменщик придёт в семь.

— Хорошо. Мы внутрь. Минут на пятнадцать.

— Я здесь. Если что — стучите три раза в дверь снаружи. Я открою.

— Спасибо.

Барсук сел обратно на ящик. Развернул газету. Не стал смотреть, как они входят. Это была профессиональная вежливость: «я тут, я ничего не вижу, я ничего не помню». Хороший охранник всегда так работает.

Ария достала ключ — медный, с ажурной головкой, тот самый, что бобёр дал ей утром. Вставила в замок. Повернула.

Замок щёлкнул мягко.

Дверь открылась.

Внутри пахло знакомо: скверный кофе, старая бумага, табак (бобёр не курил, но курили его клиенты-курьеры, и стены постепенно пропитались), плюс — что-то новое, чего Макс утром в среду не учуял. Машинное масло. Лёгкое. Не сильное. Но было.

— Масло, — сказал он шёпотом.

— Я слышу, — сказала Раджани.

— Шкафчик новый. Возможно, петли смазал.

Раджани присела на корточки у задней стены. Понюхала пол — низко, почти касаясь носом доски. Кивнула.

— Возможно. Но запах не от петель. Запах с пола.

Она встала, выпрямилась.

— Половица. Её бобёр поднимал недавно. Смазал, чтобы не скрипела при подъёме. Это разумно.

— Значит, идём правильно?

— Идём правильно.

Они прошли в заднюю комнату — узкую, с одним окном высоко под потолком, с конторской мебелью из тёмного дерева, со стойкой такой же, как в передней, только меньше. У задней стены — шкафчик. Тот самый, про который Макс рассказал ещё в среду. Маленький, металлический, врезан в деревянную панель, с серьёзным замком. Сверху — царапина свежая, светлая.

Ария положила лапу на шкафчик. Толкнула чуть-чуть в сторону. Шкафчик пошёл — на колёсиках, бесшумно. Бобёр действительно подготовил всё.

Под шкафчиком — половица. Чуть короче остальных. С одного края — светлее. Раджани коротко указала кончиком когтя. Макс достал нож из сумки. Разложил лезвие — клик, тихо. Поддел половицу за светлый край.

Половица поднялась.

В нише — металлический короб. Прямоугольный, размером с книгу. Ария надела перчатки — нитриловые, из пачки купленных накануне в аптеке. Достала короб. Раджани придержала свет — тактическим фонариком, направленным в нишу под нужным углом, чтобы было видно, но не светило в окно.

Короб открыли на полу.

Внутри:

Одна тетрадь. Школьная, в клетку, в синей обложке. На обложке от руки: «17». Ниже, мелким, бобровым почерком: «П.».

Один конверт. Запечатанный, без надписи. Лёгкий. В нём — один лист, не больше.

Третья вещь — Раджани увидела первая. Не назвала вслух. Просто чуть переместила фонарик — луч ушёл вглубь ниши, под край того места, где лежал короб.

— Соколов.

— Да.

— Под коробом.

Макс наклонился. В нише, под местом, где лежал короб, на дне — что-то тёмное, плоское, с трудом различимое. Он осторожно посветил своим фонариком, добавив второй луч к Раджаниному. Это был ещё один лист — отдельный, не в конверте, а просто сложенный пополам и положенный на дно ниши под короб. Бумага другая — толще, с шероховатой поверхностью, как у старых писем.

Бобёр об этом не сказал.

Макс посмотрел на Арию. Ария посмотрела на Раджани. Раджани сказала тихо:

— Берём.

— Бобёр сказал не трогать конверт.

— Бобёр сказал — конверт. Это не конверт. Это лист. Берём.

Макс кончиком ножа поддел лист, поднял аккуратно — за уголок, чтобы не задеть пальцами. Развернул на полу.

На листе — рисунок. Грубый, карандашный, но узнаваемый. План помещения — вид сверху, со стенами, с дверью, с окном, с прилавком. Это была «Золотая лапа», ломбард Жабы из Нижнего города — тот самый, в котором Жабу взяли в финале второй книги. Макс его узнал сразу: курьерская память помнила все четыре ломбарда наизусть.

Но «Золотую лапу» закрыли в октябре. Опечатали. Свидетельские дела хранились в участке. Ходить туда было некому.

На рисунке — крестик. Маленький, аккуратный, в углу за прилавком. Над крестиком — мелкая надпись: «здесь».

— Здесь — что? — сказал Макс.

— Не знаю, — сказала Ария. — Но это карта. Бобёр нарисовал карту чего-то, что лежит в опечатанном ломбарде Жабы. И положил отдельно от тетради. И не сказал нам.

— Берём?

— Берём.

Макс свернул лист — по тем же сгибам, по которым бобёр складывал. Положил в водонепроницаемый мешок — ярко-жёлтый, тот самый, купленный накануне. В мешок же — тетрадь. Конверт — оставили на месте, как договаривались, как просил бобёр в письме. Раджани достала из кармана заранее заготовленный листок и положила в короб поверх конверта. На листке печатными квадратными буквами:

«ПРИХОДИЛИ. ТЕТРАДЬ — У НАЙТФОЛЛ. КОНВЕРТ НЕ ТРОНУТ. КАРТА — ВЗЯЛИ, КОПИЯ ВЕРНЁМ ОТДЕЛЬНО. Р.»

Раджани не стала писать «спасибо» или «извини» — это были не её жанры. Просто — отчёт.

Закрыли короб. Положили обратно в нишу. Половицу — на место. Шкафчик — на колёсиках, обратно к стене. Всё встало точно так, как было до них. Раджани провела ладонью по полу у плинтуса — проверила, не осталось ли следов масла на их подошвах. Не осталось.

Ария проверила полы взглядом. Никаких следов. Перчатки на лапах, обувь чистая, фонарик не включался без необходимости.

Они вышли. Заперли заднюю дверь снаружи.

Барсук на ящике поднял голову. Кивнул. Молча. Не спросил, нашли ли. Не подал виду, что заметил время. Хороший охранник.

От задней двери до машины — снова через двор, переулком. Раджани впереди. Ария — посередине. Макс — последний.

На полпути Раджани остановилась. Не подняла лапу — просто замерла на шаге. Этого было достаточно: Ария и Макс остановились синхронно, не наткнувшись на неё.

— Стой.

— Что.

— Шаги. С Торговой. Идёт.

Они слушали. У Макса первые секунды ничего не было — только ветер в карнизе. Потом — да. С Торговой кто-то шёл. Шаги нерегулярные. Один длиннее, другой короче. Ритм — раз-два, раз-два, через раз — недовешено.

Хромота.

Ария положила руку на кобуру — машинально, потом вспомнила, что кобура пустая. Опустила в карман пальто, к оружию.

— В тень, — сказала Раджани шёпотом. — За мусорный контейнер.

Они отступили. За мусорным контейнером — узкое пространство, в котором троим было тесно, но темно. Раджани впереди (у неё хвост — длинный, его пришлось убрать в сторону, чтобы не торчал), Ария за ней, Макс у стены. Дыхание свели на минимум — Раджани показала кончиком пальца на свой нос, и оба поняли: дышим только носом, выдох в воротник.

Шаги дошли до угла. Остановились.

Кто-то стоял у выхода из переулка Тихого на Торговую. Метрах в двадцати от них. В темноте — силуэт. Невысокий. В куртке. Капюшон.

Постоял минут двадцать секунд. Не двигался.

Потом пошёл — не в сторону их переулка, а вдоль Торговой, в сторону конторы. Хромал. Левая нога — короче.

Прошёл мимо «Быстрых лап». Не остановился. Не посмотрел. Прошёл дальше — на следующий перекрёсток. Свернул направо.

Шаги затихли.

Раджани подождала ещё минуту. Прислушалась — голову чуть наклонила в сторону, как делают звери, проверяющие звук на затухание. Потом коротко:

— Уходим.

Они вышли из-за контейнера. Дошли до машины. Сели — как до этого. Ария завела мотор. Поехали.

На обратном пути по Заводской Раджани сказала:

— Это был не Бен.

— Откуда ты знаешь.

— У Бена ритм хромоты другой. Я слышала, как Соколов рассказывал про тётю Милу — она сказала «через раз шаг короче». У этого — каждый второй короче, но не на ту же длину. Бен хромает на левую с одной и той же амплитудой. У этого — амплитуда плавающая. Разная.

— Кто тогда.

— Кто-то, кому велели хромать. Кто-то, кто хромает плохо. Это инсценировка.

Ария посмотрела в зеркало заднего вида. В зеркале — пустая Заводская. Никого.

— Они проверяли.

— Они проверяли. Кто-то посылал — посмотреть, не охраняется ли контора. Хромой шёл, чтобы если кто-то наблюдает — подумал на Бена. Если бы среагировали — Бен бы знал. Никто не среагировал — Бен думает, что мы не знаем, что он рядом.

— Барсук среагировал?

— Барсук — профессионал. Он его видел, посчитал шаги, замолчал. Сменщику передаст. Сейчас уже передаёт.

Макс посмотрел на Раджани. Раджани смотрела вперёд, в дорогу. У неё на лице ничего не выражалось — но тигриные усики у губ слегка двигались в такт мыслям. Это у неё было новым — Макс этого жеста раньше не замечал. Может быть, его и не было раньше. Может быть, Раджани в этой ночи делала что-то, чего обычно в Академии не делала.

— Раджани.

— Да.

— Тебе нравится.

— Что нравится.

— Это.

Раджани долго не отвечала. Машина проехала мост над Тихой, повернула на Лиственную. Только тогда она ответила.

— Мне привычно. Это моё. Не нравится — привычно. Это разное.

— Это разное.

Дома их встречал Клыков. Он стоял в прихожей в той же куртке, в которой приехал вечером, с тем же приёмником в руке. По его лицу Макс сразу понял: он знает.

— Слышал, — сказал Клыков. — Барсук передал. Хромой прошёл, не задержался, не вернулся.

— Не Бен, — сказала Раджани.

— Тогда кто.

— Подсадной. Кто-то, кому велели хромать, чтобы мы среагировали.

Клыков посмотрел на неё. Долго. Потом снял один наушник, повесил на шею.

— Капитан.

— Да.

— Это вы по двадцати секундам услышали.

— По шагам. Услышала за тридцать. Слышу за двадцать. Различаю за сорок пять.

— Я раньше думал, инструкторы Академии — это легенда.

— Многие думают. Это удобно.

Клыков кивнул. Принял.

— Тетрадь?

— Здесь.

Ария достала из жёлтого мешка тетрадь. Положила на кухонный стол. Карту достала отдельно — тоже на стол, рядом, развернула. Клыков подошёл. Посмотрел на карту. Не сразу узнал. Потом узнал.

— «Золотая лапа».

— Она.

— Опечатано в октябре. Свидетельские дела — в участке.

— Знаю.

— Что в углу за прилавком.

— Не знаю. Бобёр не сказал. Он эту карту в коробе спрятал отдельно от тетради — под коробом, не в нём. Это значит — он её туда положил позже. На случай. Не для этой ночи.

— А для какой?

— Для следующей. Когда понадобится.

Клыков кивнул. Сел за стол. Посмотрел на тетрадь, на карту, на Арию. Снял куртку — впервые за ночь. Повесил на спинку соседнего стула.

— Я остаюсь. До утра. Сторожу. Вы трое читайте.

— Спасибо, Рик.

— Не за что.

Они сели читать.

Тетрадь была полная — все девяносто шесть страниц исписаны. Бобровым почерком — мелким, угловатым, с лёгким наклоном вправо, который у Плоскохвоста появился, видимо, после долгих лет вахт на флоте, где писали в качающихся столах и привыкли заваливать буквы туда, куда легче.

Записи начинались с октября прошлого года — сразу после ареста Краутхорна. Дата, номер конверта, адрес отправки, адрес доставки, сумма, имя приёмщика. Как в шестнадцати предыдущих тетрадях. Только теперь — иногда — имена были не просто фамилии, а клички. И клички повторялись.

Раджани читала первой. Раджани читала быстро — она в Академии училась читать оперативные сводки за доли секунды на полосу, и эта привычка осталась. Она пробежала первые тридцать страниц за десять минут. Передала Арии, не отрывая взгляда — в нижний край Арииного блокнота, где Ария уже успела написать первые две клички. Ария читала медленнее — но методично, отмечая в блокноте каждую новую кличку.

Макс ничего не отмечал. Он просто смотрел через плечо у Арии, потому что лучше всего ему помогало понимание, когда ему ничего не надо было делать руками. Он держал свою синюю кружку — пустую — на коленях, потому что в эту ночь чая никто не варил.

К четырём утра кличек набралось двенадцать. К пяти — тринадцать.

К шести Ария подняла голову. Положила карандаш ровно — не уронила, не отбросила.

— Лиса.

Раджани подняла глаза от своей страницы.

— Где.

— Везде. Чаще всех. Раз в две недели, всегда по средам, всегда через одну и ту же передачу — кафе на углу Восточной и Каштановой, у нашего участка. Получатель — Лиса. Сумма — двести зедов. Двести каждую среду. Полгода. Всего — двенадцать передач.

— Двенадцать.

— Двенадцать. Аккуратно. Без срывов.

Клыков, сидевший в кресле в гостиной, встал. Подошёл к кухонному столу. Посмотрел на блокнот Арии.

— Лиса.

— Да.

— У нас в участке три лисы.

— Знаю.

— Кого ты подозреваешь.

Ария долго молчала. Потом сказала тихо:

— У меня — три кандидата. Двое — патрульные, лисы по виду. Третий — Шипова. Сержант. Два года вместе работаем.

— Шипова.

— Шипова.

Клыков выдохнул — длинно, тяжело. Сел на стул у стола. Лапы положил перед собой, плашмя — не сжал.

— Я её племянника учил стрелять.

— Знаю.

— У неё ребёнок.

— Знаю.

— Она у меня на дне рождения была.

— Знаю.

Они сидели вчетвером — трое за столом, Клыков на стуле сбоку. На столе — тетрадь, блокнот, карта «Золотой лапы». На полке — пять кружек. На холодильнике — семь бумаг. За окном — серое утро, начинающее розоветь у горизонта.

— Что делаем, — сказал Клыков.

Ария подумала. Не спешила. Покрутила карандаш в лапах, положила обратно — ровно.

— Среда — следующая передача. Через четыре дня. Мы её ведём. Берём одновременно — Шипову и того, кто у неё в кафе передаёт. Если сработает — у нас цепочка к Бену. Через одно звено.

— Кто ведёт.

— Я. Раджани. Макс. Ты — на захват, с командой.

— Лайонхарту скажешь?

— Скажу. Сегодня. Утром. До конца дня — у него на столе должна лежать тетрадь и план.

— Сегодня — суббота.

— Лайонхарт по субботам в кабинете. Я знаю.

— Хорошо.

Клыков кивнул. Встал. Надел куртку.

— Я в участок. Прикрою тебя сверху — попрошу у дежурного запись разговоров вчерашних дежурных. Если Шипова кому-то по телефону что-то сказала — я узнаю.

— Будь осторожен.

— Буду.

На пороге, уже одетый, обернулся:

— Найтфолл.

— Да.

— Если Шипова — это Лиса — это не отменяет того, что я сказал. Она у меня была на дне рождения. Она и сейчас у меня на дне рождения, в моей памяти. Понимаешь?

— Понимаю.

— Хорошо.

Он ушёл.

Раджани, дослушав, села на стул. Закрыла тетрадь — не захлопнула, а положила обложку на блок медленно, как кладут крышку на гроб не родного зверя.

— Найтфолл.

— Да.

— У вас здесь, в Анималии, всё иначе.

— Иначе чем где.

— Чем у нас в горах. У нас в горах если кто-то предал — он враг. У вас — он тот, кто был на дне рождения. Это разное.

— Это разное. И это хуже.

— Хуже.

— Вот и работаем.

Раджани кивнула. Потом достала из внутреннего кармана куртки билет — тот самый, на следующую субботу, который у неё лежал нетронутым с момента приезда. Положила на стол. Не разорвала. Билет лёг рядом с тетрадью.

— Я остаюсь до Шиповой.

— Я знала.

— Не разрываю — потому что после Шиповой всё равно придётся выбирать. Сейчас рано.

— Согласна.

Билет лежал на столе, между тетрадью и картой. Тоже улика — другого рода. Своя.

Лина проснулась в семь. Спустилась через десять минут — в халате, с тёплыми носками, с растрёпанными волосами. Села на свой стул. Посмотрела на стол: тетрадь, карта, билет, блокнот, четыре пустые кружки от ночного чая.

— Я что-то пропустила.

— Многое.

— Кто звонил по моему списку.

— Никто. Мы вернулись вовремя. Без шести минут пять.

— Хорошо. Мне больше не понадобятся четыре-два-пять, тридцать восемь, семнадцать?

— На этот раз — нет. На следующий — может быть.

— Запомню всё равно.

— Запомни.

Лина сама налила себе чай — из чайника, стоявшего на плите с ночи, ещё тёплого. Заваривать новый не стала. Села. Смотрела на стол. На тетрадь. На карту. На билет.

— У вас сейчас имя есть?

— Есть, — сказала Ария. — Шипова. Сержант. Лиса.

Лина долго молчала. Сделала глоток. Поставила кружку.

— Я её знаю?

— Возможно, видела. У нас в участке.

— Это не я.

— Я не подозреваю.

— Я знаю, что не подозреваешь. Я говорю просто на всякий случай.

— Лина.

— Что.

— Спасибо за реплику.

— Какую.

— «Господа, ужин подан».

Лина наконец улыбнулась — впервые за это утро. Коротко, краем рта.

— Не за что. У меня ещё много реплик впереди.

— Я знаю.

Они посидели вчетвером в утренней тишине — Ария, Макс, Раджани, Лина. На столе — тетрадь. На холодильнике — семь бумаг. За окном — рассвет, мелкий снег, пустой двор. На лестничной клетке — Герберт, который, надо думать, в эту ночь тоже не спал.

В среду — передача. В среду — захват.

Ария встала, подошла к холодильнику. Сняла со стопки магнитов один — синюю рыбу. Прилепила к свободному месту чистый лист. Взяла ручку. Написала печатными буквами:

«ПРАВИЛА СУББОТНЕЙ ОПЕРАЦИИ. 1. Ходим тихо. 2. Слушаем хромоту. 3. Берём то, что просили. Лишнее — берём, если оно само показалось. 4. Возвращаемся к шести».

Прилепила.

Восьмая бумага.

Симметрия — нарушилась.

— Это к лучшему, — сказала Раджани.

— Почему.

— Потому что симметрия — это покой. У вас сейчас не покой.

— Согласна.

Ария посмотрела на холодильник. На восемь бумаг — теперь не симметричных, потому что новая встала чуть выше остальных. На полку — на пять кружек. На стол — на тетрадь.

На карту в углу.

— Карту что делаем, — сказал Макс.

— Пока — никуда. В верхний ящик стола, к твоему конверту.

— Письмо не запечатано.

— И карта пусть лежит открытой. Мы к ней вернёмся, когда поймём, что в углу за прилавком.

— Когда поймём.

— Когда понадобится. Бобёр спрятал её отдельно — значит, для отдельного дня. Подождём этого дня.

Макс встал, отнёс карту в верхний ящик стола. Положил поверх своего конверта. Закрыл ящик аккуратно, не до щелчка — как закрывают ящик, в который ещё вернутся.

На кухне, на столе, остались — тетрадь, блокнот Арии, билет Раджани, четыре пустые чашки и тарелочка с одной нетронутой корочкой хлеба.

— Это для Герберта, — сказала Лина, не глядя.

— Я отнесу, — сказал Макс.

Он взял корочку. Вышел в подъезд.

Герберт сидел на батарее. На своей. Не на ступеньке, не двумя ниже, не на самом верху. На обычной, привычной, утренней.

— Мы вернулись, — сказал Макс, наклонившись.

Герберт пошевелил усом.

— И принесли тетрадь.

Герберт пошевелил другим.

— И теперь у нас есть имя.

Герберт долго смотрел на Макса. Потом — медленно, по-достоинному — наклонил голову. Это был кивок.

— Спасибо за ночь, — сказал Макс. — Ты её сторожил.

Герберт принял корочку. Унёс.

Макс вернулся в квартиру.

За окном начиналось утро — серое, холодное, обычное декабрьское. На полке — пять кружек. На холодильнике — восемь бумаг. На столе — тетрадь Плоскохвоста и блокнот Арии. В верхнем ящике стола — конверт Макса (не запечатан) и карта Плоскохвоста (свёрнута). В третьем снизу ящике — конверт Плоскохвоста (с тремя листами).

Бумаги в этом доме множились.

Каждая знала, для чего она здесь.

Среда — через четыре дня.

Шипова — через четыре дня.

До среды — оставалось ещё много.

Глава 17. Четыре дня.

Между субботним утром и средой стояло четыре дня.

Это были самые длинные четыре дня, которые Макс прожил в Анималии. Длиннее, чем три месяца ожидания Скаутов в первой книге. Длиннее, чем неделя подготовки к банкету в арке 2. У этих четырёх дней была своя физика: каждое утро занимало больше времени, чем накануне; каждый вечер — короче, чем должен был; между ними растягивалось то особое серое декабрьское пространство, в котором стрелки часов ведут себя нечестно.

Первый из этих дней — суббота — начался с того, что Ария ушла к Лайонхарту в половину десятого.

Тетрадь у неё была в портфеле — обёрнутая в плотную коричневую бумагу, перевязанная бечёвкой, как буханка хлеба у пекаря старой школы. Карта — отдельно, в верхнем ящике стола, осталась дома. Блокнот Арии с расшифровкой кличек — рядом с тетрадью. Удостоверение — во внутреннем кармане. Кобура — пустая. Оружие — в кармане пальто, отдельно от кобуры, как требовала её собственная привычка.

Раджани и Макс остались на кухне. Лина наверху продолжала спать — после премьеры она сама себе разрешила выходные.

— Соколов.

Раджани положила тетрадь обратно на стол — не ту, которую увезла Ария, а вторую, чёрную, с переписанными вечером кличками. Открыла на середине.

— Да.

— Сегодня мы разбираем тетрадь второй раз. Внимательно. По датам. Я ищу в ней закономерности, ты — анализируешь как физик.

— Какие закономерности.

— Любые. Если выявится — посмотрим, что значит.

Они сели читать. Тетрадь была раскрыта на середине. Раджани читала по своим правилам — быстро, выписывая на отдельный лист только цифры. Макс читал по своим — медленно, отмечая в углу страницы крестики там, где у бобра почерк менялся (на стрессе, видимо, или в спешке) или где запись была сделана не сразу, а с задержкой (по другим чернилам).

К полудню Раджани сказала, не отрываясь от листа:

— Странность.

— Какая.

— Шипова получает двести зедов каждую среду. Двенадцать недель подряд. Сумма не меняется. Потом — на тринадцатой неделе — двести пятьдесят. Один раз. Через две недели — снова двести.

— Когда это.

— Тринадцатая неделя — это начало декабря. Первая среда.

— Что было в первую среду декабря.

Макс отложил карандаш. Полистал свой блокнот, который он вёл по ходу всех событий с октября — что-то вроде дневника, не для отчёта, а просто чтобы помнить. На первой среде декабря у него была одна запись, обведённая в кружок: «получил права».

— Я в эту среду получил права, — сказал он, проверив дважды. — С курьерской ушёл за полтора месяца до того, в начале ноября. Но в первую среду декабря — права.

— Это связано?

— Не должно. Права — это просто формальность.

— Но именно в эту среду Шипова получила больше.

— Совпадение.

— Возможно.

Раджани кивнула. Записала на отдельном листе: «Тринадцатая среда — +50 зедов. Совпадение?» Подчеркнула знак вопроса дважды.

Они продолжили читать. К двум часам дня вернулась Ария. Без тетради — оставила у Лайонхарта. Без блокнота — оставила там же. С пустым портфелем и с лицом, по которому Макс сразу понял, что разговор был долгий.

Села. Сняла пальто. Налила себе чай — не глядя, привычно, в белую со сколом.

— Лайонхарт читал тридцать минут. Не перебивал. Не делал заметок. В конце — одну фразу.

— Какую.

— «У вас четыре дня. У меня — двадцать лет на этом стуле».

— Это что значит.

Ария поднесла кружку к губам, не отпила, вернула на стол. Только потом ответила.

— Это значит — он ждал двадцать лет, чтобы взять Шипову. И что я не первая, кому она показалась знакомой не той стороной.

Раджани медленно подняла глаза от тетради.

— Лайонхарт её подозревал давно?

— Не её. Кого-то. Он не знал, кого именно. У него был круг — десять имён, в нём она входила. Я её сузила до одной. Он сузил круг до одной до меня.

— Что он велел.

— До среды — никаких контактов с Шиповой. В участок мне выходить с понедельника, как и было. Делать вид, что обычный день. Обычные приветствия. Обычные перерывы. Если она задаст вопрос — отвечать спокойно. Не показывать.

— Захват?

— Захват — в среду, в кафе. Группа Клыкова — четверо. Сам Лайонхарт будет в машине у участка, на случай если Шипова пойдёт оттуда напрямую к Бену. У нас три точки наблюдения. Мы — Раджани, Макс, я — на одной из них. Какой именно — Раджани решает.

— Я решу.

Раджани отодвинула чёрную тетрадь, освободила место.

— Дай план района.

Ария достала из портфеля сложенную карту. Не ту бобровую, а обычную — карта района вокруг участка, скопированная Лайонхартом из городского справочника. Положила на стол.

Раджани долго смотрела. Минут пять. Один раз провела когтем вдоль перекрёстка, не нажимая.

— Аптечный пункт через дорогу от кафе, — сказала она наконец. — Вход — со стороны Восточной. Окна — с двух сторон. Видно и кафе, и весь перекрёсток. Если стоять у окна с лекарством — выглядишь покупателем. Если уйдёшь в обед — никто не среагирует.

— Почему аптечный пункт.

— Аптеки не закрываются. И в них всегда есть очередь — можно стоять долго, не привлекая внимания.

— Согласна.

Раджани поставила на карте три крестика — мягким карандашом, чуть нажимая. Один — аптека. Второй — газетный киоск на углу Каштановой, метров пятьдесят от кафе. Третий — окно второго этажа жилого дома напротив, через дорогу.

— Третья — Клыкова. У него с этим домом договорённость, я знаю.

— Знаешь?

— Догадалась. Он два дня назад мимоходом обмолвился, что в этом доме у него двоюродная сестра живёт.

— Двоюродная сестра.

— Двоюродная сестра. Удобный родственник.

Ария коротко улыбнулась.

— Ты страшная, Раджани.

— Я слышала. Лина первой сказала.

Воскресенье прошло тихо.

Раджани предложила второй день покоя — но не настоящий, а условный. «Сидим дома, не выходим, никаких контактов, отдыхаем глазами». Все согласились. Лина в воскресенье у них завтракала, потом ушла наверх — у неё в понедельник была репетиция, нужно было перечитать пьесу.

Макс днём сидел у окна, смотрел на двор. Двор был тот же, что и всегда — снег, две сосны, облупленная водосточная труба соседа, изредка чья-то собака с хозяином. Малыш в синей куртке сегодня снеговика не катал — то ли холодно, то ли надоело.

— Макс, — сказала Ария, проходя мимо с чайником.

— Да.

— О чём думаешь.

— О том, что вчера Раджани спросила про мои права. И про то, что Шиповой в эту среду заплатили на пятьдесят больше.

— Совпадение.

— Раджани сама так сказала.

— Но ты не уверен.

— Я физик. У меня к совпадениям профессиональная подозрительность.

Ария поставила чайник. Села напротив. Налила в свою белую со сколом, не торопясь.

— Расскажи.

— Если бы Бен — или кто-то выше Бена — следил за мной... за нами... они могли заметить, что я получил права. Это для них значит, что я теперь езжу. Что я мобильнее, чем был. И могли заплатить Шиповой за то, чтобы она это подтвердила или уточнила. Двести зедов — обычная такса. Двести пятьдесят — за дополнительный отчёт. Это в моей вселенной так работало бы.

— Здесь — может быть, тоже.

— Что это значит.

— Это значит, что Шипова не просто получает деньги от Бена. Шипова что-то Бену сообщает. И сообщает иногда о тебе.

— Обо мне.

— О тебе. О том, кто ты, что делаешь, где ходишь, чем зарабатываешь. Это не та же угроза, что для меня. Я в участке, я полицейский, я объект работы Бена давно. Ты — нет. Ты по бумагам — обычный резидент на пособии. Если за тобой следят — это значит, ты для них имеешь значение.

— Какое значение.

— Не знаю. Но имеешь.

Они посидели молча. Макс смотрел в окно. На дворе ничего не изменилось — тот же снег, те же две сосны, тот же забор. Но у этих вещей теперь был другой вес.

Из коридора донеслось, без поднятия от книги:

— Найтфолл.

— Да.

— Слышала. Согласна с Соколовым.

— Что ты предлагаешь.

— На среду — ему дополнительный пост. У аптеки. Но я.

— Ты у меня и так на одной из точек.

— Я на двух. У меня хватит. Соколов будет рядом со мной — но за моей спиной, у дальней стены, у витрины с витаминами. Если кто-то решит проверить — сначала наткнётся на меня.

Макс посмотрел на Арию. Ария посмотрела на Раджани через дверной проём — в коридоре виднелся только край матраса и Раджаниной лапы.

— Принято.

— Принято.

Понедельник — первый рабочий день Арии в расследованиях.

Она встала в шесть, оделась в гражданском (расследователи в форме не ходят), позавтракала с Раджани и Максом, в восемь была в участке. Кабинет ей выделили на втором этаже — маленький, с одним окном на двор, с рабочим столом, с двумя стульями для посетителей и со стеной, покрашенной в тот особый зелёный цвет, который, как Макс вспомнил по поликлинике из главы 4, в разных мирах ведёт один и тот же профсоюз.

В девять Шипова поднялась к ней.

Постучала. Вошла. Молодая лисица в форме сержанта, рыжая, с тонкой светлой полосой на хвосте — отличительный знак её породы. На лапах — лёгкие зимние перчатки, она их не снимала, потому что в её кабинете внизу, как Ария знала, было прохладно.

— Найтфолл.

— Шипова.

Шипова не садилась. Стояла у двери, ровно, как стоят сержанты у дверей старших офицеров — не вытянуто, но и не вольно.

— Поздравляю с переводом.

— Спасибо.

— Ты теперь по Бену?

— По нему.

— Сложное дело.

— Сложное.

Они посмотрели друг на друга. Шипова — спокойно, привычно, как смотрела всегда — у неё глаза были светло-карие, с лёгкой раскосостью, что у лисиц считается красивым. Ария — тоже спокойно, потому что в эту минуту от неё это требовалось. У Арии под столом, в нижнем ящике, лежал её собственный блокнот — раскрытый на странице с одной кличкой. Шипова этого не видела. И не должна была.

— Чем помочь?

— Сейчас — ничем. Я разбираю старые дела.

— Краутхорна?

— И Жабы. Ищу нити, которые тогда оставили.

— Если найдёшь — скажи. Я тогда тоже работала в группе по Жабе. Помню детали.

— Скажу.

— Хорошо.

Шипова кивнула. Повернулась, чтобы уйти. У двери остановилась — лапу положила на ручку, но не нажала. Это было сделано неторопливо, без театра, но Ария отметила: остановка была подготовленная.

— Найтфолл.

— Да.

— Поздравь от меня твоего человека. Я слышала, он недавно с курьерской ушёл. Это хорошо. Курьерская — не для физиков.

Ария долго смотрела ей в спину.

— Передам.

Шипова ушла. Дверь закрылась — мягко, без щелчка. Профессиональная привычка.

Ария сидела за столом ещё минуту. Не двигалась. Потом достала телефон. Набрала Клыкова. Короткое сообщение: «Подтвердилось. Она знает. И знает то, чего знать не должна».

Через минуту Клыков ответил: «Ясно. Не подавай виду. До среды».

Дома вечером Ария рассказала Максу и Раджани. Сидели за тем же кухонным столом, что и всегда. Перед Арией — её мобильный с открытым сообщением Клыкова.

— Я слышала, — повторила она. — «Я слышала, он недавно с курьерской ушёл». Откуда она это слышала. Это не общая информация в участке. Это знают только мы дома.

Раджани сложила лапы на столе. Не ответила сразу — подумала.

— Значит, прав был Соколов в воскресенье. За ним следят.

— Не то чтобы следят. За ним наблюдают через слухи. Шипова получила отчёт — наверное, от того же подсадного хромого, который в субботу проходил мимо конторы. Кто-то ходит, смотрит, отчитывается. У Бена сеть.

— Это меняет план?

— Не меняет. Только подтверждает. Среда — захват.

Вторник.

Утром Макс вышел в магазин — за хлебом. Не в «Хорошее место», подальше — в маленький магазинчик «Каравай» на углу Лиственной. Это был обычный поход, и Макс делал его по привычке — но в этот раз он, помня воскресный разговор, шёл иначе. Через переулки, не по прямой. Один раз остановился у витрины обувного, чтобы посмотреть на отражение в стекле — нет ли кого сзади. В отражении не было никого. Это могло значить, что нет, или могло значить, что тот, кто следит, умеет.

В магазине купил хлеб. Расплатился наличными. Вышел.

На обратном пути, между «Каравай» и поворотом на Кленовую, заметил у газетного киоска фигуру. Стоящую. Читающую газету.

Серой куртки не было. Хромоты не было. Это был просто зверь — небольшой, в обычной зимней одежде, с газетой в руках. Но Макс посмотрел на него внимательно, и зверь этот посмотрел в ответ — короткий, оценивающий взгляд, не покупательский. Зверь снова уткнулся в газету.

Макс прошёл мимо. Не оборачиваясь. Дошёл до подъезда. Поднялся.

Дома сразу — куртку на крючок, ботинки на коврик, к Раджани, которая в этот момент сидела за кухонным столом с открытой Арииной книгой.

— Раджани.

— Да.

— У газетного киоска на Лиственной — зверь. Не хромой. Но смотрел на меня неправильно.

Раджани закрыла книгу пальцем — на нужной странице.

— Опиши.

— Куница, наверное. Не очень крупная. Сероватая. Куртка обычная, тёмная. Газета. Стоял как покупатель, а смотрел как нет.

— Один?

— Один.

— Бен расширяет круг наблюдателей. У него подсадные хромые, теперь — куницы. Это значит, операцию готовят серьёзно. Не одну.

— Не одну?

— Когда есть один объект — хватает одного наблюдателя. Когда несколько — нужно несколько. Бен следит за вами — значит, готовит несколько действий одновременно.

Ария, услышав, нахмурилась. Она в это время дома, на обед — Лайонхарт ей разрешил приходить домой обедать в первые дни, чтобы не привлекать внимания регулярным присутствием в участковой столовой.

— Это плохо. Если у него несколько действий — мы можем взять одно, а другое пропустить.

— Какие могут быть.

— Шипова — одно. Бобёр — второе. Тётя Мила — третье.

Они посидели молча. Чайник на плите тихо постукивал крышкой — закипал, никто его не снимал.

В пять часов дня позвонила сама тётя Мила. На стационарный, не на мобильный. Голос у неё в трубке был спокойный, но в этом спокойствии слышалось напряжение того, кто специально себя сдерживает.

— Ариин человек?

— Да, — сказал Макс.

— Тут ко мне зашёл сегодня покупатель.

— Кто.

— Зверь. Не из обычных. Купил банку «Морской звезды» — той, которую обычно бобёр берёт. Расплатился. Ушёл. Спросил перед уходом — «Это та, что Плоскохвост любит?» Я сказала — «Не знаю, у меня все берут». Он сказал — «Поняла». И ушёл.

— Кто это был.

— Серая куртка. Хромота на левую. Тот же.

— Бен?

— Бен.

— Не подсадной?

— Бен. У меня память хорошая, я уже два раза его видела. Этот — он. Голос тот же, лицо то же.

— Тётя Мила.

— Я записала номер банки и время покупки. Бумага в кассе. Если понадобится — есть.

— Понадобится. Спасибо.

— Ариин человек.

— Да.

— Скажи Арии — Бен в магазине был в три часа дня. Он перестал прятаться. Это значит, что-то скоро.

— Скажу.

— И ещё. Я сегодня ночую у сына. Не дома. Адрес я Арии давала — Васильковая, восемнадцать.

— Поняла.

— Хорошо. Береги Арию.

— Берегу.

Тётя Мила положила трубку. В трубке у Макса остались гудки — короткие, как у междугородной связи, хотя тётя Мила звонила из соседнего района.

Макс положил свою.

Постоял минуту. Чайник на плите всё ещё постукивал. Кто-то — Раджани, видимо, — снял его наконец и поставил на чугунную подставку.

— Ария.

— Да.

— Бен сегодня был у тёти Милы. Купил «Морскую звезду» — ту, что покупает бобёр. Спросил, любит ли её Плоскохвост. Тётя Мила ушла к сыну. Васильковая, восемнадцать.

Ария посмотрела на него. Потом на Раджани.

— Это означает.

— Что Бен через тётю Милу подаёт сигнал бобру. «Я знаю, что ты ел. Я знаю, где. Я знаю, у кого». Это даже не угроза. Это — мост. Перед последним.

— Когда последнее.

— Сегодня ночью. Завтра утром. Послезавтра.

Раджани встала. Подошла к окну. Посмотрела во двор. На дворе было то же — снег, две сосны, забор. И — у дальнего угла, у ворот — стояла фигура. Не куница. Кто-то крупнее. Стоял минуту. Ушёл.

— Они уже здесь.

Через десять минут Ария звонила Клыкову. Трубку сняла со стационарного — мобильный сегодня было решено не использовать без необходимости.

— Рик. Нужен пост у нас. Сегодня и завтра. И усиление у конторы.

— Объясни.

— Бен сегодня был у тёти Милы. Сделал явный знак для бобра. У нас под окном — чья-то фигура.

— Ясно. Через сорок минут двое будут у вас. Ещё двое — у конторы. Тётя Мила?

— У сына. Адрес у меня.

— Передай мне. Поставлю и там.

— Сейчас.

Она передала. Клыков положил трубку. Ария положила свою.

— Среду переносим? — сказала Раджани.

— Нет. Среду оставляем. Если перенесём — Шипова сорвётся, и нить с Беном через неё мы теряем.

— Тогда в среду — два дела параллельно. Шипова — в кафе. Бобёр и тётя Мила — под охраной.

— Да.

— Сложно.

— Знаю.

— Управимся?

— Должны.

Вечером пришла Лина. С репетиции, в плохом настроении — у неё сегодня был разнос от Бурой за неправильную подачу одной из реплик («не „господа, ужин подан“, а „господа, ужин... подан“. Пауза. Вы не объявляете, вы стесняетесь».). Лина с порога это рассказала, ещё не успев снять пальто, уже в коридоре, монологом — у актрис так бывает, когда раздражение требует выхода до того, как они окончательно вернулись с работы.

Услышав, что у них происходит, Лина забыла про реплику. Села за стол прямо в пальто. Только потом сняла — машинально, не вставая, повесила на спинку стула.

— Завтра среда?

— Завтра среда.

— Сразу два?

— Сразу два.

— Я что делаю.

Ария пододвинула к ней лист — не план, а отдельный, для Лины.

— Ты сидишь дома. С телефоном. Если кто-то звонит — ты записываешь, что сказали. Если звонит Клыков — соединяешь со мной по моему мобильному. Если звонит Лайонхарт — то же самое. Если звонит тётя Мила — слушаешь и приезжай к ней, если она просит.

— А я могу к ней приехать?

— Ты можешь. Ты — кошка, у нас племянница тоже сиамская где-то в роду, можешь сойти за родственницу.

— Хорошо.

— Лина.

— Да.

— Завтра — главный день. У всех нас. Тебе тоже.

— Я знаю.

— Спи рано.

— Сплю в десять.

В одиннадцать Клыков позвонил с улицы — он только что приехал лично, обходил периметр.

— Найтфолл.

— Рик.

— У вас в подъезде сидит Герберт.

— Знаю.

— Не на батарее. На третьей ступеньке.

— Понятно.

— У конторы — двое наших. У тёти Милы — двое наших. У вас — двое снаружи, я внутри, как вчера.

— Хорошо.

— Ничего не происходит. Пока.

— Хорошо.

— До утра.

В двенадцать Макс вышел в подъезд. Герберт сидел на третьей ступеньке снизу — не на своей батарее. Хвост обёрнут вокруг лап. Нос приподнят.

— Ниже спустился, — сказал Макс, наклонившись.

Герберт пошевелил усом.

— Чувствуешь.

Герберт пошевелил другим.

— Завтра. Утром. Берегись сам.

Макс положил ему корочку. Хлеб от «Каравая», свежий, с тмином — Лина любила такой, и Герберт принимал такой охотнее обычного.

— Всё будет хорошо.

Герберт долго смотрел. Принял корочку. Не унёс. Положил рядом — оставил на ступеньке. Это был знак, который Макс впервые видел: крыса не уносила еду в нору, как обычно. Крыса оставляла её на виду.

— Это что значит.

Герберт ничего не ответил. Сел рядом со своей корочкой. Стал смотреть в сторону подъездной двери.

Макс понял.

Это значило: «Я остаюсь сторожить. Мне сейчас не до еды».

Макс закрыл за собой дверь.

В кухне горела одна лампа над раковиной. Раджани в коридоре на матрасе — не спала, читала. Клыков в гостиной в кресле у окна — не спал, слушал. Ария в спальне раскладывала на кровати оперативную одежду на завтра — простую, без приметного: серая куртка, серые брюки, обычные ботинки. На прикроватной тумбочке — пустая кобура и оружие отдельно от неё. Наверху Лина — спала.

Макс прошёл в спальню. Сел на край кровати рядом с разложенной одеждой. Тронул пальцем куртку — серую, шероховатую, новую. Ария её купила на той неделе специально.

— Ария.

— Да.

— Если завтра что-то.

— Не если.

— Не если?

— Я не разрешаю «если». Сегодня — мы хорошо подготовились. У нас Клыков, Раджани, Лайонхарт, тётя Мила, бобёр, охранники, Лина у телефона. У нас восемь точек. Мы — двенадцать человек на одной операции. Бен — один, и он стареет.

— Бен не один. У него Шипова. У него куница. У него подсадные хромые.

— У него — сеть из мелочей. У нас — сеть из своих.

— Это победит?

— Не знаю. Но я ставлю на это.

Они посидели молча. Ария закончила раскладывать одежду — куртку, брюки, шапку, перчатки, ботинки. Каждое — на своё место, по контуру. Это был её ритуал перед операциями, она это делала с первой стажировки.

— Ария.

— Да.

— Я тебя люблю.

— Знаю.

— Я никогда раньше этого не говорил вслух.

Ария не сразу ответила. Подняла с кровати свой пустой кобур, положила обратно. Только потом:

— Знаю. Я тоже не говорила. Поэтому ты сказал первый — это правильно.

— Это правильно?

— Это правильно. У нас в Анималии так: первый говорит тот, у кого в кармане больше страха.

— Это в Анималии так?

— Это у меня. Я не могу за всю Анималию.

Они помолчали.

— Я тоже.

— Знаю.

Макс лёг рядом. Не раздеваясь. Просто рядом. Они так и заснули — Ария на левом боку, Макс на правом, между ними — расстояние в один кулак, потому что обоим завтра было рано вставать, и обоим хотелось проснуться отдельно, по своим будильникам, без сцены прощания у двери. Это тоже было их.

Ночью Макс один раз проснулся.

Что-то в подъезде. Шорох. Не громкий — но в три часа ночи и шорох слышно. Макс лежал, не двигаясь. Прислушивался. Шорох повторился — ближе. Кто-то на лестничной клетке.

Потом — тихо. Потом — голос Клыкова, негромкий, из гостиной, в приёмник:

— Да? Понял. Кто? Понял. Значит, ушли. Хорошо.

Макс лежал ещё минуту. Не вставал. Не спросил. Если Клыкову нужно — сам скажет. Через пару минут шорох возобновился — но это уже Герберт переменил позу на батарее. Макс этот звук узнавал.

Утром Клыков сказал.

— Ночью к подъезду подходили двое. Постояли минуту. Ушли. Наши их видели, не задерживали — было задание не задерживать никого до среды. Описание сняли. Один — куница. Второй — лиса. Не Шипова. Молодой.

— Зачем они подходили.

— Думаю, проверяли — есть ли пост у нашей двери. Видели наших — поняли, что есть. Ушли. Бен сейчас оценивает, насколько мы готовы. Если решит, что мы слишком готовы, — может перенести. Если решит, что не очень, — атакует.

— На что ставишь?

— На второе.

— Почему.

— Потому что Бен в моём опыте перенёс операцию только один раз за двадцать лет. Бен — упрямый. Это его сильная сторона и слабая.

В семь утра среды все были на ногах.

Ария — в гражданской одежде, разложенной с вечера. Макс — в обычной куртке, с курьерской сумкой через плечо (Раджани сказала: «знакомый силуэт меньше привлекает внимания»). Раджани — в её зимней городской куртке, с шапкой, которую Варвара ей велела купить. Все трое — без оружия на виду. Кобура у Арии — пустая, под курткой. Оружие — в кармане, в нагрудной поясной сумке у Раджани.

Клыков — в участок, к группе захвата. Лайонхарт — в свой кабинет, к диспетчерскому пункту. Лина — на кухне, у телефона.

У двери, перед выходом, Ария обернулась.

— Лина.

— Да.

— Помнишь?

— Четыре-два-пять, тридцать восемь, семнадцать. Лайонхарт. Кленовская — Светлана. Тётя Мила — Васильковая, восемнадцать.

— Молодец.

— Будьте осторожны.

— Будем.

Они вышли. Дверь закрылась. На лестничной клетке — Герберт, на третьей ступеньке снизу. Корочка хлеба от вчерашнего вечера лежала рядом с ним, нетронутая.

— Ваше Величество, — сказал Макс.

Герберт коротко кивнул. Сел. Стал смотреть на Лину, остающуюся в квартире, через закрытую дверь.

Это было его решение. Сегодня он сторожил Лину.

На улице было серое утро. Минус восемь. Снег с прошлой ночи слегка перестал, но небо обещало ещё. У подъезда — никого. У ворот — никого. На углу Кленовой и Каштановой — никого.

До участка — пешком пятнадцать минут. До кафе на Восточной — двадцать. У них с момента выхода до передачи Шиповой — восемь часов.

Восемь часов на расстановку.

Восемь часов на ожидание.

Но это уже была не часть длинных четырёх дней.

Это была первая глава следующей книги.

Они пошли — Раджани впереди, Ария посередине, Макс последний. У них уже был свой строй, и они не задумывались о нём.

На Кленовой, 7, в окне Лининой квартиры наверху, Макс заметил — обернувшись на полпути — едва заметный отблеск. Это Лина смотрела им вслед, не открывая шторы. У окна стояла, не шевелилась, провожала глазами.

Макс ей не помахал — нельзя было. Он просто на секунду замедлил шаг.

Лина это увидела.

Этого было достаточно.

Глава 18. Огурец.

В половину девятого утра Раджани и Макс зашли в аптечный пункт «Здоровье и лапа».

Аптека была старая. Макс это видел по плитке на полу — фигурная, в той тёмно-зелёной геометрии, которую перестали выпускать в семидесятых. По деревянным шкафам у задней стены. По запаху, в котором валериана смешивалась с эвкалиптом и ещё чем-то медицинским и тоскливым. За кассой — пожилая медведица, та самая, у которой накануне они покупали нитриловые перчатки. Она их узнала, кивнула, не сказала ничего.

У витрины с витаминами — пять зверей в очереди, медленно обсуждающих с консультантом-сурком, какой именно витамин Б подходит для зимы у кого. Очередь шла, не торопясь, как идёт всякая аптечная очередь у пенсионеров в среду утром.

Раджани заняла место у окна — у стенда с зимними мазями, под предлогом того, что выбирает крем для рук. Окно выходило на перекрёсток Восточной и Каштановой. Через дорогу — кафе «У Самовара», узкое заведение в три окна, с дверью под зелёным навесом.

Макс встал в глубине, у витрины с витаминами, в очереди на консультацию. Очередь у него была номер шесть.

Ария — на своей точке, у газетного киоска на углу Каштановой. С газетой в перчатках, со стаканчиком кофе из соседней пекарни. Читала газету так, как полицейские читают газету в рабочее время — то есть не читая, а листая.

Третья точка — окно второго этажа дома напротив кафе. У Клыковых там действительно жила «двоюродная сестра» — пожилая волчица, которая на самом деле приходилась Клыкову не то двоюродной, не то четвероюродной, но десять лет назад одолжила у Клыковых деньги и с тех пор Клыкову во всех делах помогала охотно. Сейчас в её окне сидел Клыков лично — с биноклем, с приёмником, в пальто внакидку. Двоюродная сестра в это время варила ему чай.

До передачи Шиповой — семь с половиной часов.

В девять Раджани купила крем для рук. Дорогой, с лавандой. Заплатила. Стала разглядывать дальше — следующий стенд, с термосами для зимних походов. Всё это — медленно, как покупатель, у которого выходной и время.

В десять Макс прошёл консультацию по витамину Д для людей. Сурок-консультант, узнав, что Макс — единственный человек в Анималии, известный местной медицинской науке, посоветовал три варианта: один скандинавский, один свой, один «понять не успели, но кошки берут». Макс взял свой. Заплатил.

В одиннадцать Раджани незаметно сменила место — перешла к стенду с пластырями. Это давало другой угол на кафе.

В одиннадцать тридцать в наушнике у Раджани коротко прохрипело. Голос Клыкова:

— Капитан. У бобра что-то.

— Что у бобра.

— Сменщик у задней двери позвонил в участок десять минут назад. Зашёл утром в контору — бобра нашёл сидящим на полу у задней стены, с шишкой на голове, в полусознании. «Скорая» приехала пять минут назад. Везут в четвёртую больницу.

— На голове.

— Шишка большая. Бобёр в сознании, бормочет, ругается. На скорой обещают доехать живым.

— Откуда удар.

— Это пока не ясно. Сменщик говорит — вокруг никого, дверь не вскрыта, просто бобёр сидит и ругается на пол.

— На пол?

— На пол. Со словом «масло».

Раджани медленно поставила на стенд тюбик с пластырем, который держала в лапе. Посмотрела через плечо — нашла глазами Макса у витрины с витаминами. Макс уже смотрел на неё.

— Соколов.

— Слышу.

— Ты понял?

— По-моему, понял.

— Бобёр, — сказала Раджани в наушник, — кажется, поскользнулся.

— На чём?

— На том самом масле, которым в субботу смазал половицу. Если он его не вытер потом.

В наушнике — пауза. Потом снова Клыков:

— Найтфолл. Слышишь?

У газетного киоска голос Арии — ровный:

— Слышу.

— Едь к нему. Узнай. Если правда поскользнулся — возвращайся, до Шиповой ещё четыре часа. Если что-то другое — звони сразу.

— Согласна. Капитан — слышишь?

— Слышу. Остаёмся. Ничего не меняется. Если бобёр сам — мы продолжаем.

— Хорошо.

Ария коротко свернула газету. Бросила пустой стаканчик в урну у киоска. Пошла — не быстро, но и не медленно — к машине, которая стояла за два квартала.

Раджани, у стенда с пластырями, проводила её краем глаза — не поворачивая головы, только зрачком.

— Соколов.

— Да.

— Купи термометр.

— Зачем.

— Затем, чтобы у тебя в руках было что-то, кроме твоих собственных рук. У тебя, когда ты нервничаешь, лапы дрожат. Купи и держи.

Макс взял с витрины ближайший термометр. Простой, ртутный, в пластиковом футляре. Подошёл к кассе. Заплатил. Вернулся. Действительно — лапы перестали дрожать, потому что в одной из них теперь был футляр, и его надо было держать.

Раджани кивнула, не глядя.

— Хорошо.

Ария приехала в Городскую больницу № 4 в без двадцати двенадцать.

У приёмного отделения — одна полицейская машина и одна скорая, из которой уже выкатили носилки. На носилках сидел — не лежал — Плоскохвост. Сам. С перебинтованной головой, в халате поверх рубашки, с самым раздражённым лицом, которое у бобра вообще бывает в природе.

— Найтфолл, — сказал он, увидев Арию ещё с десяти шагов.

— Плоскохвост.

— Я знаю, что они делают.

— Что они делают.

— Они меня кладут. На сутки. На наблюдение. На сутки, Найтфолл.

— Это нормально.

— Это не нормально. У меня контора. У меня курьеры. У меня племянница приедет на ночь сегодня, а я в больнице.

— Светлана?

— Светлана. Привезёт творог. Договорено три дня назад. Творог надо мне есть.

— Ей сообщат, она привезёт сюда.

— Сюда не привезёт. У них тут нельзя своё.

— Тогда съедите завтра дома.

— Завтра творог уже не тот.

Доктор-енот, стоящий рядом с папкой, кашлянул.

— Извините. Найтфолл?

— Да.

— Можно вас на минуту.

Они отошли в сторону, к окну приёмного. Бобёр на носилках продолжал ругаться — теперь уже на санитарку-выдру, которая пыталась перекатить его внутрь.

— Что у него.

Доктор раскрыл папку — не для Арии, для себя; видимо, проверял формулировки.

— Шишка. Ушиб мягких тканей в области левого виска. Гематома есть, не разрастается. Сотрясение лёгкое. Кости целы. Через сутки выпишем — но сутки полежать обязательно, у бобров ушибы головы коварные тем, что симптомы бывают отсроченные.

— А как он получил.

— Сам говорит — поскользнулся в задней комнате. Шёл закрыть входную дверь после того, как сменщик пришёл, поскользнулся на половице, упал, ударился об угол стойки. Со слов — единственный.

— Он трезвый?

— Совершенно. Пах кофе и старой бумагой. Алкоголя нет.

— Половица была смазана?

— На лапе у бобра в момент падения было масло. Машинное. Я понюхал, пока промывал ссадину. Бобёр сказал — «я её сам в субботу смазал, чтобы не скрипела, а вытереть забыл». Потом ругал себя пять минут. Потом ругал меня — за то, что я слушаю и записываю в карту.

Ария медленно кивнула.

— Доктор. Спасибо.

— Не за что. Если будет нужна выписка через сутки — у вас в участке готовое заключение. Для отчёта.

— Будет нужна. Спасибо.

Доктор ушёл. Ария вернулась к носилкам.

— Плоскохвост.

— Найтфолл.

— Ты сам поскользнулся.

— Сам.

— Ты в этом уверен.

Бобёр посмотрел на неё с того особого выражения, в котором достоинство удерживало раздражение от выхода в крик.

— Найтфолл. Я бобёр. Я в собственном масле, в собственной конторе, на собственной половице, поскользнулся сам. Это унижение, которое никакой Бен бы мне не доставил, даже если бы пришёл и постарался.

— Ты не хочешь, чтобы это записали в твою карту.

— Я не хочу, чтобы это узнал кто-либо за пределами этой больницы. Доктор знает. Санитарка знает. Ты знаешь. Этого хватит.

— Сменщик знает.

— Сменщик думает, что меня кто-то ударил. Я ему сказал — «не лезь, разберусь». Он ушёл звонить в участок.

— И теперь у нас в участке проходит дело о нападении.

— Закройте его. Скажите — поскользнулся. Я подпишу.

Ария долго смотрела на бобра. Бобёр смотрел в ответ — с тем смешанным выражением, в котором стыд за собственную неуклюжесть боролся с раздражением на всех вокруг, и, кажется, побеждало раздражение.

— Хорошо. Закроем.

— Спасибо.

— Но через сутки ты мне всё равно расскажешь — почему ты вообще смазал половицу маслом. Это связано с тем, что мы там делали в субботу.

— Это связано. Расскажу. Через сутки.

— И с творогом я тебе помогу. Светлана пусть везёт. Я её перехвачу, передам сюда тебе.

— Найтфолл.

— Да.

Бобёр поправил повязку у виска — не потому что давила, а потому что нужно было что-то сделать лапой.

— Ты хороший полицейский.

— Спасибо.

— Я и до больницы это знал, но в больнице — особенно.

Бобра увезли внутрь. Ария постояла минуту у входа. Достала телефон. Набрала Раджани.

— Капитан.

— Слышу.

— Бобёр сам. Поскользнулся. Шишка большая, опасности нет. Кладут на сутки.

— Сутки.

— Сутки. Я еду обратно. Шипова — наша.

— Жду.

В четыре часа дня Шипова пришла в кафе.

Точно в четыре. Без минуты, без секунды. У лис, как Раджани давно заметила, есть особый ритм пунктуальности — они никогда не опаздывают и никогда не приходят раньше. Они приходят в ту секунду, в которую договорились.

В форме сержанта. С обычной служебной сумкой через плечо. Зашла. Села за столик ближе к стойке. Заказала кофе.

Через две минуты к ней подошёл официант — старый, седой выдр, в фартуке. На подносе — чашка кофе, блюдце, и сверху — свёрнутый бумажный салфеточный конверт. Серый.

Передача заняла три секунды. Выдр поставил чашку, положил салфетку, ушёл. Шипова отпила кофе. Встала. Подошла к стойке, расплатилась. На выходе — взяла салфетку с её столика, аккуратно сложила в карман.

Вышла.

Раджани в наушник:

— Передача состоялась. Я веду. Соколов — за мной. Шеф?

В наушнике — Лайонхарт:

— Веди до Бена. Не бери. Я и Найтфолл — на машинах, идём по параллели. Клыков — со взводом за вами.

— Принято.

Раджани вышла из аптеки первой. Макс — через двадцать секунд. На улице — серое декабрьское небо, ветер с пролива, мокрый снег. Термометр в кармане у Макса слегка стучал о ключи — он сжал кулак, чтобы не стучал.

Шипова шла быстро, но не торопливо — обычным шагом сержанта, идущего после смены. По Восточной — направо. По Заводской — направо. Через мост — налево. К набережной у пролива. К старым складам.

У моста Раджани сказала тихо в микрофон:

— Идёт к докам. Подтверждаю — к складам у пролива.

Шипова дошла до набережной. Свернула к складам. Прошла мимо первых двух — пустых, с вывесками «Сдаётся». Свернула к третьему — с тёмной железной дверью, без вывески.

Постучала. Один — два — три. Пауза. Один.

Дверь открылась. Изнутри — тёмная фигура. Шипова вошла. Дверь закрылась.

Раджани остановилась у угла соседнего склада. Макс — в десяти шагах сзади. Прижался плечом к холодной железной стене — не подумав, машинально; так уроки Раджани начинали действовать.

— В склад вошла, — сказала Раджани в микрофон. — Третий справа от моста, тёмная дверь. Изнутри открыли. Опознать кто — не успела.

Лайонхарт:

— Слышу. Я подъезжаю. Жди визуального контакта.

Через две минуты — голос Клыкова:

— На месте. Как идём.

Раджани:

— Дверь одна. Окно высоко, не из него уйти. Внутри двое — Шипова и кто-то.

Лайонхарт:

— Берём сейчас. Капитан — впереди. Клыков — со взводом за вами. Соколов — за пределами линии огня, на углу. Найтфолл — со мной у двери.

Раджани двинулась — быстро, низко, тихо. Макс остался у угла. Из-за поворота складов вышла Ария — в той же серой куртке, рядом с Лайонхартом, у которого в руках был пистолет (Макс впервые видел шефа полиции с оружием в руках, и оружие у Лайонхарта было каким-то очень аккуратным — с блестящей рукояткой и, кажется, с гравировкой). За ними — Клыков и четверо в чёрных комбинезонах.

Раджани постучала. Один — два — три. Пауза. Один.

Дверь начала открываться.

Раджани не дала ей открыться полностью. Толкнула плечом.

Дальше — было то, чего никто не предвидел.

Внутри склада, у самой двери, стоял Бен. Невысокий, плотный, в серой куртке. Держал в лапах открытую банку огурцов и пытался один огурец из неё есть. Когда дверь распахнулась от удара тигрицы, банка у него выскочила из лап. Огурцы — все шесть штук, плюс рассол — полетели на пол. Сам Бен от неожиданности отступил на шаг назад, наступил на упавший огурец, поскользнулся.

И сел.

Прямо на пол.

Среди огурцов и рассола.

Шипова, сидевшая на ящике в глубине склада, медленно положила свою салфетку на колени. Посмотрела на Бена. Посмотрела на Раджани в дверях. Посмотрела на Бена ещё раз.

И сказала тихо:

— Серёг, ты же говорил «жди в полной готовности».

— Я и был в полной, — сказал Бен с пола. — Я с огурцом был.

— Огурец — это не готовность.

— Огурец — это позиция. У меня в позиции — огурец.

Раджани вошла. За ней — Клыков с группой. Через секунду — Ария. Через две — Лайонхарт.

Бен сидел на полу. Не пытался встать. Поднял лапы — обе — вверх.

— Найтфолл.

— Бен.

— Я сдаюсь. Я в положении, в котором сопротивление выглядело бы ещё нелепее.

— Согласна.

— Можно встать.

— Вставай.

Бен попытался встать. Поскользнулся ещё раз. Сел обратно. Один из четверых полицейских в комбинезонах неуверенно протянул ему лапу. Бен принял. Встал. Вытер штаны — оба раза, спереди и сзади, как вытирает бабушка ребёнка после катания с горки.

— Спасибо, — сказал он полицейскому.

— Не за что.

Лайонхарт коротко:

— Берём обоих. Бен — наручники. Шипова — отдельно. Вещи — на стол. Конверт — Найтфолл.

Группа двинулась. Без шума. Бен сам подал лапы — пожилой, измождённый, со штанами в рассоле. Шипова — тоже. Конверт у неё забрали, она не сопротивлялась, положила на стол сама до того, как ей сказали.

Ария взяла конверт. Положила в карман.

Бен, уже в наручниках, посмотрел на неё.

— Найтфолл.

— Да.

— Я двадцать лет от вас бегал.

— Знаю.

— Двадцать лет — а попался на огурце.

— Это с любым может случиться.

— С любым — может. Со мной — обидно.

Ария кивнула. Не сказала ничего.

Бен, уходя, на секунду обернулся — посмотрел на Макса, который стоял у наружного угла. Бен его узнал. Кивнул — как кивают незнакомому, но равному. Сказал тихо:

— Соколов.

Макс кивнул в ответ. Не сказал ничего. Но термометр в кармане сжал крепче — сам не зная зачем.

В машине, по дороге в участок, Шипова смотрела в окно.

Ария сидела рядом. Молчали обе минут пять. На Восточной попали в светофор — машина встала у перекрёстка, и Шипова, не отрываясь от стекла, тихо:

— Найтфолл.

— Да.

— Ты сейчас не злишься на меня.

— Не злюсь.

— Это потому, что ты профессионал.

— Это потому, что я тебя два года знаю. Злиться — это к чужим. Ты не чужая.

— А я думала, ты мне в участке руку не подашь.

— Я тебе её подам. И завтра, и через неделю. Это разные вещи — что ты сделала и кто ты есть.

— У вас в полиции так бывает?

— У нас в полиции бывает всякое. У меня — так.

Шипова наконец повернулась к Арии. Глаза у неё были не виноватые, а уставшие — как у тех, кто несёт что-то долго, и уже сам не помнит, что именно.

— Найтфолл.

— Да.

— Ты не спросила почему.

— Я спрошу. На допросе. У тебя там будет адвокат, и ты ему расскажешь сначала.

— Я и так скажу.

— Тогда скажи.

Шипова долго молчала. Светофор сменился, машина тронулась. Только тогда сказала — скучно, как говорят что-то, что много раз продумывали:

— Обидно стало. Двенадцать лет на службе — а сверхурочные не платят с десятого года. Подошёл Бен два года назад, предложил двести зедов в неделю «за маленькие услуги». Я взяла. Маленькие стали средними. Средние — большими. Сегодня — самое большое.

— Ребёнок?

— Ребёнок есть. Но ребёнок ни при чём. Я бы взяла и без ребёнка. Просто обидно было. Стало казаться, что должно мне.

— Понимаю.

— Понимаешь?

— Понимаю. Сама пятнадцать раз думала, что должно. Не взяла. Вопрос везения.

— Везения?

— Везения. Если бы ко мне в нужный момент подошёл кто-то с двумястами зедами в нужный месяц — я не уверена, что отказалась бы. Я просто шла мимо твоей точки.

— Это утешает.

— Это не утешает. Это правда.

— Спасибо.

— Не за что.

Они доехали в участок молча.

Дома были в восемь вечера.

Лина встретила их в прихожей — в халате, с чашкой чая в одной руке и с трубкой телефона в другой. У трубки горел зелёный огонёк — Лина в этот момент кого-то держала на линии.

— Это Лайонхарт, — сказала она шёпотом, прикрыв трубку лапой. — Звонит уже третий раз. Сказал — передам Найтфолл, как только вернётся.

Ария взяла трубку.

— Шеф.

Слушала минуту. Один раз кивнула — не для шефа, а для себя.

— Хорошо. Завтра. Спасибо.

Положила.

— Что, — сказал Макс.

— Бен в участке. Молчит. Ждёт адвоката. Ему положено двадцать четыре часа на адвоката. Шеф сказал — пусть посидит, отдохнёт от своих огурцов.

— А Шипова?

— Шипова даёт показания. Будет сидеть пять лет, не больше. Бабушку из Зелёных холмов привезут к ребёнку утром.

— Бобёр?

— Бобёр в больнице ругается на медсестру. У него каша с комочками.

— Это правда так получилось — он сам?

— Правда.

— И всё?

— И всё.

Они сели на кухне. Раджани прошла на свой стул. Лина — на свой. Все четверо посмотрели друг на друга. Потом Лина начала смеяться — тихо, но не остановиться. Через десять секунд смеялся Макс. Через пятнадцать — Ария. Раджани не смеялась — но у неё в углу рта было то самое выражение, которое у тигриц означает «я бы тоже посмеялась, если бы умела громче».

— Огурцы, — сказала Лина, когда смогла говорить.

— Огурцы, — сказал Макс.

— Двадцать лет от вас бегал — а попался на огурце.

— Двадцать лет, — сказала Ария. — Бен сам это сказал.

— Это будет вписано в учебник, — сказала Лина. — В каком-нибудь полицейском колледже. «Дело об огурце». В разделе «о роли случайностей в оперативной работе».

— Лина.

— Да.

— Не вписывай это никуда. Бобёр поскользнулся. Бен поскользнулся. Если кто-то узнает — мы будем выглядеть смешно.

— Мы и так выглядим смешно.

— Изнутри — да. Снаружи — пусть думают, что профессионалы.

— Принято.

В одиннадцать пошли спать. Раджани в коридоре на матрасе. Лина наверху. Клыков — у себя дома, к Варваре, которая ждала с восьми часов и три раза звонила (последний — «Рик, если ты не приедешь к десяти, я ужин вылью в кастрюлю и поставлю в холодильник, и завтра ты будешь его доедать холодным. Поэтому решай быстро».).

Макс с Арией — в спальне.

— Ария.

— Да.

— Завтра?

— Завтра — отчёт. Допрос Шиповой подробный. Бобёр выписывается послезавтра.

— А «Золотая лапа»?

— А «Золотую лапу» Лайонхарт хочет вскрывать в субботу. Все вместе.

— Что там, по-твоему.

— Не знаю. Но бобёр про неё знал, и оставил карту. Значит, не пусто.

— Это связано с Пятнистым?

Ария повернулась на бок, лицом к Максу.

— Возможно. Бобёр, когда поскользнулся утром, что-то в задней комнате делал. Я завтра спрошу.

— Хорошо.

— Макс.

— Да.

— Мы взяли Бена.

— Знаю.

— Это значит, у нас сегодня победа.

— На огурце.

— На огурце. Но это всё равно победа.

— Согласен.

Они уснули.

На лестничной клетке Герберт сидел на батарее. На своей. Корочка, оставленная Максом утром, давно съедена — Герберт её принял, как только понял, что все вернулись живыми и целыми, и что в квартире снова пять кружек на полке и восемь бумаг на холодильнике, и что бобёр даже из больницы продолжает ругаться на кашу с комочками, что означает — бобёр в порядке.

Крысы первыми чувствуют. И первыми успокаиваются.

За окном падал мелкий ровный декабрьский снег.

В Городской больнице № 4, в боксе четыре, спал Плоскохвост. Ему дали лёгкое успокоительное — енот-доктор знал, что иначе бобёр будет всю ночь читать вслух Анималийский вестник за позавчера и комментировать политику.

В участке, в камере, не спал Бен. Сидел. Курил. На столе у него была кружка чая и тарелка — и на тарелке два маринованных огурца, которые ему специально принёс дежурный, со словом «к ужину». Бен принял. Огурцы съел. С достоинством.

В соседней камере спала Шипова. У неё на запястье — простой кожаный браслет, который ей в обед сегодня сплела дочка. Семь лет, цветные нитки, в школе на труде. «На счастье».

В Кленовской спала Светлана. Ей утром сказали, что дядя в больнице, но в порядке, и что творог можно везти прямо в больницу. Творог она готовила с вечера.

У Клыковых в Саванне Варвара заканчивала вязать вторую вещь — Раджане ещё не подаренный шарф к синей шапке. Клыков сидел рядом, доедал ужин (не холодный — Варвара его не вылила, как обещала; у Варвары угрозы и реальность не совпадали, это был известный факт).

Завтра — четверг. Послезавтра — пятница. В субботу — «Золотая лапа».

Завтра можно отдохнуть.

В Анималии так бывает: победа не громкая, а тихая, и происходит на огурце.

Это, может быть, и есть лучшая форма победы.

Глава 19. После огурца.

Утро четверга в квартире на Кленовой, 7, началось так же, как утро среды, и так же, как утро вторника, и так же, как утро любого другого дня в этой квартире за последние две с половиной недели.

Это было главное, что Макс отметил в семь, выйдя на кухню.

Раджани отжималась в коридоре. Сто двадцать. Сто двадцать одна. На второй день после операции. На третий день — будет сто двадцать пять, потом сто тридцать. У Раджани после серьёзных дел был свой график восстановления — не отдых, а постепенное прибавление нагрузки. Это, по её словам, «сбрасывало адреналин в спокойную сторону».

На столе — записка от Арии. На этот раз более развёрнутая, чем обычно: «Кофе свежий. Бобру в больницу — отнести варенье, какое было. Линина мать положила мне в карман в воскресенье ещё одну банку, я тебя забыла предупредить, она у нас в шкафу за консервами. Герберту — корочку. Лайонхарту я обещала отчёт к двум. Если что — звони. А.»

Постскриптум: «Шипова всё рассказала. Бен молчит, ест огурцы. Бобёр пришёл в себя в шесть утра. Ругается».

Макс прочитал постскриптум дважды. Особенно про огурцы. Потом достал телефон. Набрал Клыкова — единственный надёжный источник по таким вопросам.

— Соколов.

— Рик.

— Что слышно про бобра?

— Бобёр здоров. Шишка большая, синяк красивый, но череп цел. Ругается на медсестру.

— А что медсестра.

— Каша с комочками.

— Понял.

— Бобру в реанимации дали утреннюю кашу, он сказал, что готов был получить ещё одну балку по голове, лишь бы не вторую такую кашу. Медсестра-выдра обиделась. Сказала — «у нас все её едят, вы один такой особенный». Бобёр сказал — «правильно, я особенный, мне семьдесят лет в этой жизни, и я не для того их прожил, чтобы умереть от каши с комочками».

— Они помирились?

— Помирились. Медсестра принесла гречку. Бобёр сказал — «другое дело». Сейчас допивают кофе.

— У бобра в больнице кофе?

— Бобёр без кофе три часа после удара — это хуже самого удара. Доктор-енот разрешил. Сказал — «если хуже — отменим». Не хуже.

— Хорошо.

— Соколов.

— Да.

— Заезжай к нему. Он тебя спрашивал. И варенье захвати.

— Понесу.

— И ещё одно.

— Что.

— Возьми с собой Раджани. Бобру она понравилась. Со вчерашнего лежит и думает, что капитан тигровых войск ему сказала на прощание «капитан». Это его подняло больше, чем гречка.

— Возьму.

— И, Соколов.

— Что.

— Про Бена. Огурцы — никому. Это служебная тайна.

— Я молчу.

— Лина?

— Лине я уже сказал.

— Значит, к утру в театре будет знать вся труппа.

— Возможно.

— Тогда уж пусть знают весь театр.

— Согласен.

Макс положил трубку.

Раджани, появившаяся в дверях кухни в этот момент, услышала последнюю фразу. Полотенце через плечо, после отжиманий — её обычная пятничная утренняя форма (если не считать, что сегодня был четверг и день между делами).

— Куда возьмёшь.

— К бобру. В больницу.

— Поеду.

— Клыков сказал, ты его подняла.

— Я ему сказала «капитан». Это была вежливость.

— Бобёр считает, что это было звание.

Раджани пожала плечом.

— Тогда пусть считает. У меня лишних званий нет, могу одолжить.

Лина спустилась в восемь. В халате, с растрёпанными волосами, в одном тёплом носке (второй где-то наверху). Села за стол. Понюхала воздух — ища кофе.

— Что нового.

— Бобёр жив, ругается. Шипова всё рассказала. Бен молчит и ест огурцы.

— Я слышала.

— От кого.

— От себя. Я вчера ночью, когда вы спать ушли, ещё час сидела и думала. И поняла, что на огурце — это не хуже и не лучше, чем по-настоящему. Я бы такую сцену в пьесе принимала.

— Это не пьеса.

— У меня всё пьеса. Я актриса.

— Логично.

Раджани, налив себе чай (по уставу, четыре минуты — Лина, заметив таймер на её часах, тихо хмыкнула), добавила:

— У меня вопрос.

— Какой.

— Шипова.

— Что Шипова.

— Шипова правда из-за обиды? Не из-за ребёнка?

— Из-за обиды, — сказал Макс. — Она сама Арии в машине вчера сказала. «Ребёнок есть, но ребёнок ни при чём. Я бы и без ребёнка взяла. Просто обидно стало. Двенадцать лет на службе, сверхурочные не платят с десятого года».

Лина сделала глоток. Поставила кружку аккуратно — точно на её обычное место. Подняла глаза.

— Это честнее, чем с ребёнком.

— Честнее.

— И страшнее.

— Почему страшнее.

— Потому что с ребёнком — это про ребёнка. Это можно понять, можно простить, можно объяснить. С обидой — это про неё саму. Это нельзя ничем компенсировать. Это устройство.

— Согласен.

— У вас в Анималии много таких устройств?

— У нас в любой профессии. У полиции — обиженные ждут момента. У актёров — обиженные пьют. У бобров — обиженные строят лишнюю плотину и не объясняют зачем.

— А у тигриц?

— У тигриц обиженные молча уходят в горы и не возвращаются. Это менее эффективно по части дохода, но эффективнее по части сна.

Лина усмехнулась — впервые за это утро. И допила чай — с тем особым выражением, которое у неё бывает, когда разговор её удовлетворяет. Поставила кружку.

В больницу поехали в десять. Макс с двумя банками варенья. Раджани — без ничего, потому что у неё, как она сказала, «капитанам в больницу пустыми приходить не положено, но я всё равно пришла».

В справочной енотиха посмотрела фамилию.

— Плоскохвост. Бокс четыре, второй этаж.

— Туда можно?

— Можно. Но осторожно. Он там не один.

— С кем?

— С енотом. Енот после операции на лапе. Бобёр и енот не очень ладят.

— А что не так.

— Енот храпит. Бобёр не может заснуть. Сегодня утром был обмен мнениями.

Раджани, опершись локтем о стойку:

— Чем закончилось.

— Бобёр предложил еноту перевернуться на правый бок. Енот предложил бобру не давать советов. Бобёр сказал — «мне это в больнице удобно».

— Было решение?

— Енот переворачивается. Бобёр кофе не пьёт после семи вечера. Договорились.

Они поднялись на второй этаж. У бокса четыре дверь была приоткрыта.

Макс постучал.

— Войдите, если по делу. Если без дела — обходите. Я отдыхаю.

Голос был бобровый. Узнаваемый. Раздражённый, но не больной.

Они вошли.

Бокс — небольшой, на две койки. У окна — пожилой енот, забинтованная лапа на подушке, спал с открытым ртом и слегка похрапывал даже сейчас. У двери — Плоскохвост. Сидел в кровати, обложенный двумя подушками. На голове — белая повязка, из-под которой с одной стороны вылезал тёмно-багровый синяк, спускающийся на щёку. Рядом — тумбочка, на ней пустая чашка из-под кофе и расчёска.

При виде Раджани бобёр сделал то, что делает каждый бывший моряк, увидевший высокое начальство: попытался встать. Не получилось — был в кровати. Кивнул вместо этого. Очень коротко, по-капитански.

— Капитан.

— На отпуске. Можно — Раджани.

— Капитан, — повторил Плоскохвост.

— Хорошо. Капитан.

Раджани села на стул у кровати. Стул под её весом скрипнул, но выдержал. Макс поставил банки варенья на тумбочку, рядом с чашкой и расчёской. Енот в углу не проснулся — даже от стука банок.

— Как ты.

— Жив. Голова целая. Каша была плохая, гречка хорошая. Сосед по боксу — невыносимый, но честный храпун. С храпуном можно жить, со лгущими — нельзя.

— Что произошло утром.

Бобёр посмотрел на дверь — закрыта ли. Закрыта. Понизил голос — впрочем, не так, чтобы тихо, бобры в принципе говорят громко.

— Я поскользнулся.

— Это мы знаем.

— Но не на пустом месте поскользнулся.

— А на чём.

— Я в задней комнате открывал шкафчик.

— Тот?

— Тот. Маленький, личный, с замком. Хотел проверить — не пропало ли что у меня там за два дня. С тех пор как вы в субботу ночью. Понимаешь — я по характеру беспокойный.

— Понимаю.

— Открыл. Всё на месте. Закрыл. Шёл закрывать переднюю дверь после прихода сменщика. Поскользнулся на половице — той самой, что в субботу смазал. Вытереть забыл. Падал — попытался удержаться об угол стойки. Не удержался. Стойкой по виску.

— Один?

— Один. Никого не было. Сменщик в передней разговаривал с курьером — ласка пришла за маршрутом. Они ничего не слышали — у меня дверь между передней и задней плотная.

— А с кем тогда хотел встретиться твой клиент с Беновым огурцом?

Бобёр посмотрел.

— С кем встречался кто.

Макс рассказал. Коротко. Бен на складе ждал Шипову с конвертом. Когда Раджани толкнула дверь, у Бена в лапах была банка огурцов, открытая. От неожиданности уронил, поскользнулся на огурце, сел.

Бобёр долго слушал. Потом — очень медленно — улыбнулся. Это была первая улыбка Плоскохвоста, которую Макс у него видел. У бобров улыбка — особое явление: уголки губ почти не двигаются, но щёки приподнимаются на миллиметр, и это означает максимальное одобрение.

— Значит, вчера в Анималии в один день было два падения на скользком.

— Два.

— Я и Бен.

— Ты и Бен.

— Это совпадение.

— Это совпадение.

— Это к чему-то.

— Это к чему-то.

Раджани медленно подняла одну бровь.

— Бобёр.

— Капитан.

— Объясни.

— Это не объяснимо. Это бывает. У нас, у тех, кто долго в одном деле, в один день случаются параллельные глупости. Это значит — тема закрывается. У нас в плотиностроении такая примета: если два мастера в один день уронили один и тот же инструмент — этот инструмент пора менять.

— Это профессиональная примета?

— Профессиональная.

— Тема — это Бен.

— Тема — это Бен.

— И она закрывается.

— Закрывается.

В это время в дверь постучали. Без приглашения вошла медсестра-выдра — невысокая, в халате, с подносом, на котором стояла миска с горячим супом и тарелка с гречкой.

— Обед.

— Спасибо, — сказал Плоскохвост.

— Если суп будет с комочками — я не виновата, — сказала выдра, ставя поднос. — Я его не варила.

— Я попробую и скажу.

— Скажете — я вам ещё одну ложку гречки добавлю в виде извинения.

— Договорились.

Выдра ушла. Бобёр посмотрел на Раджани.

— Капитан. Вы видите, в каких условиях я нахожусь.

— Вижу.

— Это полевой госпиталь, не хуже горного.

— Я знаю горные. Этот лучше.

— Спасибо.

— Не за что.

Перед уходом Раджани спросила, уже стоя:

— Бобёр.

— Капитан.

— А «Золотая лапа» — твоя карта в коробе. Что в углу за прилавком.

Бобёр долго смотрел в окно. За окном виден был угол соседнего корпуса и одна голая берёза.

— Я вам в субботу скажу.

— Почему в субботу.

— В субботу у Лайонхарта тоже время будет. Без него вскрывать нельзя. И — там не страшное. Просто старое.

— Старое — это что.

— Узнаете.

— Хорошо.

В участок Макс с Раджани заехали в час дня — забрать Арию домой. Лайонхарт держал её на докладах с десяти утра.

У ворот участка стояла машина Клыкова. Сам Клыков — на крыльце, курил. Курил он редко — раз в полгода, в больших ситуациях. Сейчас была не такая большая, скорее — расслабленная. Дым шёл ровно, без жадности — Клыков курил так, как пьёт чай зимой: для согрева, не для никотина.

— Привет.

— Привет.

— Как Шипова.

Клыков затянулся, выдохнул — не в их сторону, в сторону пустого двора.

— Шипова рассказала всё. Двести сорок восемь страниц протокола за три часа. Она вообще остановиться не могла. У лис в стрессе так бывает — открываются как кран. У неё в семье кран сломанный — два года не платили сверхурочные, ребёнок болеет, кредит на квартиру, муж ушёл, мать на даче, всё навалилось. Бен предложил ей двести зедов в неделю. Она взяла.

— А Бен.

— Бен молчит. Не злой, не обиженный — просто молчит. Сидит, пьёт чай, ест огурцы. Сегодня утром доел те два, что вчера дежурный принёс, и попросил ещё. Дежурный принёс ещё два. Шеф спросил — «Бен, ты не диету ли соблюдаешь». Бен ответил — «вроде того». На этом разговор закончился.

— Адвоката?

— Не просит. Лайонхарт ему предложил государственного. Бен сказал — «через сутки решу». Сейчас сидит в камере. Думает. С огурцами это, кажется, помогает.

Клыков докурил. Затушил окурок об специальную пепельницу у крыльца — ту самую жестяную, которая стояла там с тех пор, как Клыков начал работать в этом участке.

— Соколов.

— Да.

— Завтра суббота. У меня дома Варвара решила устроить ужин по случаю. Все ваши — приглашены. Раджани особенно.

— Случаю — какому.

— Не знаю, какому. Варвара так сказала. Когда у Варвары случай — это случай. Не обсуждается.

— Придём.

— В шесть.

— В шесть.

— И ещё.

— Что.

— Раджани.

— Что Раджани.

— Варвара ей шапку вязала. Закончила вчера. Говорит — «передай тигрице, что я ей вязала тёплую, синюю, у меня нашлась пряжа». Поэтому Раджани в субботу — с непокрытой головой, чтобы было что надеть.

Раджани, услышав это из проёма (она в это время выходила из машины), подошла, остановилась в трёх шагах от Клыкова. Смотрела.

— Варвара мне будет вязать шапку?

— Варвара тебе уже связала.

— Я не просила.

— Никто Варвару не просит. Варвара сама решает, кому что вязать.

— Понятно.

— И ещё одно.

— Что ещё.

— Размер она спросила у меня. Я ей сказал — «не знаю, не мерил». Варвара сказала — «глаз — это лучший сантиметр». Если шапка тебе не налезет — она перевяжет.

— Если налезет?

— Если налезет — это знак, что тебе пора иметь больше тёплых вещей в этом городе.

Раджани долго смотрела на Клыкова. Потом сказала тихо:

— У вас, у волков, всё через шапку решается.

— У нас, у волков, шапка — это договор.

— Договор о чём.

— О том, что зима будет, а ты в ней будешь с нами.

Раджани кивнула. Не сказала больше ничего. Но её правая лапа — Макс заметил — машинально потянулась к голове, потрогала за ухом, как трогают там, где скоро будет шапка.

Ария вышла из участка в два. С толстой папкой подмышкой — копией протокола Шиповой. Лицо уставшее, но не подавленное. Села в машину к Клыкову.

— Домой.

— Домой.

По дороге — короткий разговор. Ария коротко рассказала про допрос. Шипова, по её словам, рассказывала спокойно, методически, иногда даже с подробностями, которые никто не спрашивал. К концу — попросила, чтобы её ребёнка не оставляли одного. Лайонхарт обещал, что бабушку из Зелёных холмов привезут к утру субботы.

— А Бен с огурцами.

— Бен с огурцами — это уже стало служебной шуткой. Утром в столовой я слышала, как два дежурных смеялись. Один говорил — «двадцать лет ловили, попался на огурце». Второй — «лучше бы он не на огурце, лучше бы по-настоящему. Так протокол как-то странно читать».

— Протокол странный?

— Протокол страшный. В нём двадцать лет преступлений. А завершается формулой — «задержан в момент употребления маринованного продукта». Это контраст.

— Это анималийский контраст.

— Анималийский.

Дома была Лина — она сегодня репетиции отменила, сама собой. Приготовила обед — простую запеканку, какие умела. Все четверо сели за стол.

Ария положила папку на полку у окна. Не на стол.

— Сегодня — стол свободен от дела.

— Хорошо, — сказала Раджани.

Они ели — обычный домашний обед, с разговорами обо всём и ни о чём. Лина рассказала, что в театре завтра обещают ввести её в одну сцену уже не дублёршей, а постоянной — белка-Лиза не выздоровела к среде. У Лины теперь будет четыре реплики вместо одной, и две из них — длинные.

— Какие, — спросила Ария.

— Одна — «он опаздывает». Вторая — «может быть, не приедет». Третья — «господа, ужин подан». Четвёртая — «уже три часа».

— Это все четыре.

— Все четыре.

— Они о времени.

— Они о времени. Бурая сказала — «в этой пьесе время — главный персонаж. Поэтому я тебе доверяю репликами о времени. У тебя кошачье чувство времени».

— Это комплимент?

— У Бурой никогда не понять. Я приняла за комплимент.

После обеда Раджани мыла посуду. Макс вытирал. Ария ставила на полку. Лина сидела у окна, смотрела на двор — там малыш в синей куртке снова катал снеговика, на этот раз с матерью-енотихой, помогающей крутить большой нижний шар.

Вечером Лайонхарт позвонил. Стационарный — Ария взяла трубку, прислушалась к гудку набора, села на табурет в прихожей.

— Найтфолл.

— Шеф.

— Завтра суббота. «Золотая лапа».

— Когда.

— В шесть утра. Я лично. Клыков с группой. Вы — если хотите.

— Хотим.

— Тогда в шесть утра у входа в ломбард. Печать снимем. Войдём вчетвером — вы, я, Клыков, капитан Раджани. Соколов — снаружи, по решению капитана.

— Принято.

— Шеф.

— Да.

— Бобёр сегодня в больнице сказал нам, что в углу за прилавком — старое. Сказал, что в субботу расскажет.

— Я знаю. Я с бобром говорил утром по телефону. Он мне обещал то же самое.

— Что вы думаете там.

Лайонхарт долго молчал. Ария слышала в трубке, как он там, в кабинете, переложил какую-то бумагу — звук тонкого листа, осторожно сдвинутого с места.

— Я двадцать лет в этой профессии. Я думаю — там что-то очень обыкновенное. Что-то, что не страшно. Что-то, что бобёр год держал, потому что ему попросили подержать. И когда мы это увидим — мы поймём, что в этой истории не было таких больших чудовищ, как нам казалось.

— Это хорошо?

— Это нормально. У нас в Анималии чудовищ всегда меньше, чем кажется. Это и есть новость.

— До завтра.

— До завтра.

Ария положила трубку. Постояла ещё минуту в прихожей.

На полке — пять кружек. На холодильнике — восемь бумаг. На столе у окна — папка с протоколом Шиповой. В верхнем ящике стола — конверт Макса (не запечатан) и карта Плоскохвоста (свёрнута). Завтра в шесть утра — вскрытие «Золотой лапы».

Перед сном Макс вышел в подъезд.

Герберт сидел на батарее. На своей. В привычной позе. Сегодня — расслабленной, не настороженной.

— Бен в участке, — сказал ему Макс. — Шипова в участке. Бобёр в больнице, ругается на медсестру.

Герберт пошевелил усом.

— Завтра — «Золотая лапа». Ты тут посиди.

Герберт пошевелил другим. У него на батарее было удобно.

Макс положил ему корочку. Герберт принял. Не унёс — съел тут же. Это означало: всё нормально, кризис кончился, можно есть, как обычно.

Макс закрыл за собой дверь.

В спальне Ария уже разделась. Раджани в коридоре на матрасе с книгой. Лина наверху — спит, у неё завтра ранняя репетиция, потому что в субботу новый прогон с её четырьмя репликами о времени.

Макс лёг рядом с Арией. Между ними — расстояние в один кулак. Как обычно.

— Завтра шесть утра.

— Знаю.

— Спи.

— Сплю.

Они закрыли глаза.

За окном падал мелкий ровный декабрьский снег.

В Городской больнице № 4, в боксе четыре, спал Плоскохвост. Без кофе после семи вечера, как договорились с енотом. Енот в углу храпел.

В участке, в камере, сидел Бен. Не спал. Думал. У него на столе остывала кружка чая. Рядом — пустая тарелка из-под огурцов.

В соседней камере спала Шипова. Без снов. На запястье — браслет от дочки.

У Клыковых в Саванне Варвара заканчивала вязать шарф к синей шапке.

У Лины наверху — открытая на середине пьеса «Три сестры и зима» с отмеченными карандашом репликами о времени.

В Кленовской — спала Светлана. Утром поедет к дяде с творогом, который готовила вчера.

Завтра шесть утра.

«Золотая лапа».

В углу — за прилавком — крестик.

А что под крестиком — узнаем завтра.

Глава 20. Шапка.

В шесть утра у «Золотой лапы» было темно, тихо и неприлично холодно.

Минус шестнадцать. На мостовой — лёд под слоем мелкого свежего снега. Фонари на Нижней Каштановой — два горят, три не горят, один мигает. Ломбард с октября стоял опечатанный — на двери рыжая бумажная лента с печатью Департамента полиции, на витрине задёрнутые шторы, в окне второго этажа — никого. Снаружи — ничего не изменилось со времени, когда Жаба здесь принимал последнего клиента.

Лайонхарт приехал на служебной машине без мигалок. Клыков — на своей. Ария, Раджани и Макс — пешком (так решила Раджани: «трое одинаково одетых на одной машине в шесть утра у опечатанного ломбарда — слишком оперативно»). Подошли с разных сторон, встретились у двери.

— Все в сборе, — сказал Лайонхарт. — Соколов — за углом, у газетного киоска. Если кто-то подойдёт — машешь рукой.

— Кому махать.

— Любому, кто внутрь смотрит. Если просто прохожий — пусть думает, что ты с ума сошёл.

— Принято.

Макс отошёл. Газетный киоск был закрыт — продавец-сурок открывал в семь. У ближайшего фонаря Макс встал так, чтобы видеть и дверь ломбарда, и оба конца улицы. Через дорогу — чьи-то одинокие следы в снегу, ведущие в сторону пекарни «Утренняя корка». Кто-то уже шёл за хлебом.

У двери ломбарда Лайонхарт снял ленту с печатью — аккуратно, по углам, чтобы потом восстановить. Достал ключ — не свой, а тот, что в октябре изъяли у Жабы при аресте, и который с тех пор лежал в сейфе у Лайонхарта. Вставил. Повернул.

Замок щёлкнул.

Дверь открылась.

Внутри пахло пылью.

Это было первое, что почувствовали все четверо. Не сыростью, не холодом — пылью. Двух месяцев, которые ломбард простоял запертым, хватило, чтобы воздух осел и стал плотным, как в чулане у бабушки. Лайонхарт включил фонарик. Луч прошёлся по стенам.

Зал «Золотой лапы» — тот же, что Макс помнил по второй книге, только теперь без хозяина. Витрины с украшениями стояли пустые — всё ценное при аресте описали и увезли. Полки за прилавком — пустые. На прилавке — слой пыли в палец, в котором были видны прямоугольные следы там, где раньше стояли что-то невыясненное и так и оставшееся в описи.

В углу за прилавком — то самое место, на которое указывала бобровая карта. Угол был обычный — деревянная панель, два стыка, плинтус. Снаружи — никаких признаков ниши.

Раджани присела на корточки. Посмотрела на стык внизу. Провела по нему когтем — не нажимая, проверяя.

— Здесь.

— Что здесь.

— Панель чуть-чуть отстаёт. На полмиллиметра. Если не знать, не заметишь.

— А ты знаешь.

— Я ищу.

Она достала свой нож — тот же, что в среду на половице. Поддела панель. Панель пошла — на простой защёлке, бесшумно. Снялась.

За панелью — ниша. Размером с обувную коробку. В нише — что-то лежало.

Лайонхарт посветил.

В нише была металлическая коробка. Больше, чем у Плоскохвоста под половицей — раза в два. Не короб, а именно коробка — с защёлкой, с двумя ручками по бокам, как у походного ящика для инструментов. На крышке от руки — синей краской — большая буква «Ж».

Клыков:

— Это его. Личное.

Они вытащили коробку — вдвоём, осторожно, в перчатках. Поставили на прилавок, прямо в пыль. Вытерли крышку рукавом — Клыков своим, потому что его пальто уже было в этой пыли всё равно.

Лайонхарт открыл защёлку. Поднял крышку.

Внутри — лежал альбом. Большой, в твёрдом тёмно-зелёном переплёте, с золотым тиснением «КОЛЛЕКЦИЯ». Под альбомом — несколько папок, конверты, сложенные пополам бумаги. Сверху на альбоме — записка. Карандашом, угловатым жабовым почерком:

«Если читаете — простите за беспорядок. Я собирал это с двенадцати лет. Если можно — отдайте куда-нибудь в музей. Если нет — пусть лежит. Главное — не выкидывайте. — Ж.»

Раджани медленно подняла одну бровь.

Лайонхарт открыл альбом.

В альбоме были марки.

Сотни. Тысячи. Аккуратными рядами, под прозрачными плёночками, по странам, по эпохам, по сериям. Анималия, Тундратаун, Острова, заморские территории. Старые жабовы — самые ценные, послевоенные, с почтовыми штемпелями того времени, когда почту ещё разносили по утрам зайцы. Юбилейные. Тематические — со зверями, с городами, с цветами. Целая страница — марки с морскими судами. Целая страница — марки с цветами анималийской ботаники.

Это была чья-то жизнь, разложенная на страницах с прозрачными карманами.

Клыков долго смотрел.

— Это всё.

— Это всё, — сказал Лайонхарт.

— То, ради чего он держал ломбард.

— Возможно. Один из мотивов точно. Жаба никогда не был жадным до денег. Деньги ему были нужны на марки. Я однажды слышал — он на ярмарке в столице за одну редкую отдал триста зедов. Не торговался.

Ария:

— А Пятнистый.

— А Пятнистый — про другое. Сейчас увидим.

Лайонхарт переворачивал альбом — страница за страницей, медленно, уважая чужой порядок. Раджани смотрела через плечо. Альбом был на сто двадцать страниц, и на сто пятой Лайонхарт остановился.

Между страницами — лежала открытка.

Старая. Чуть пожелтевшая. С изображением какого-то горного пейзажа на лицевой стороне. Лайонхарт аккуратно вынул её двумя пальцами за уголок, перевернул.

На обороте — почерком, который никто из них не знал, но который Ария увидела и сразу подумала «крупный кошачий, с уверенным наклоном»:

«Жабе. С днём рождения. Помни — у тебя три месяца на возврат. Я в Анималии буду в феврале. Жди. — Леопард».

Дата на штемпеле — двадцать шестое октября.

Год — сорок лет назад.

Ария долго смотрела.

— Сорок лет.

— Сорок, — сказал Лайонхарт.

— Они знакомы сорок лет.

— Знакомы. С молодости.

— И с молодости — у Жабы долг перед Пятнистым.

— С молодости.

Раджани:

— Это не «они работают вместе». Это «они выросли вместе».

— Это разное?

— Это другое. Это значит — в этой истории не один уровень, а два. Один — деньги, преступления, бал. Второй — старая дружба, старый долг, что-то ещё, чего мы не знаем.

Лайонхарт смотрел на открытку. Долго. Потом сказал — тихо, почти про себя:

— Я двадцать лет искал, как привязать Пятнистого к Жабе. У меня были догадки. Не было ничего конкретного. А оно было всё это время — в углу за прилавком, под маркой Жабы, между страницами «Северные моря, серия третья».

— И Пятнистый это знал, — сказал Клыков.

— Знал. Поэтому через бобра пытался изъять. Не доллары, не расписки — открытку. Сорок лет давнюю.

— Зачем?

— Затем, что эта открытка делает их историю — историей. А если у нас есть история — у нас есть мотив. А если у нас есть мотив — у нас есть Пятнистый.

Они стояли вокруг открытки молча. На прилавке — альбом с марками. В коробке — папки и бумаги. На полу — снятая панель, прислонённая к стене. За дверью — Макс у газетного киоска. За городом — серое декабрьское утро.

— Шеф.

— Да.

— Это значит, у нас есть всё, чтобы Пятнистого арестовать.

— У нас есть всё, чтобы его задержать. Чтобы арестовать — нужен он сам. И, что сложнее, — нужно, чтобы он хотел быть арестованным.

— А он не хочет?

— Он сам оставил нам эту коробку. Он, кажется, выходит из игры. Не знаю, на каких условиях. Но — выходит.

— Тогда что нам остаётся.

— Понять, на каких условиях. И решить — принимаем или нет.

Раджани кивнула. Закрыла альбом — медленно, как закрывают чужую жизнь, в которую заглянули по делу. Лайонхарт упаковал коробку обратно, взял подмышку — он сам решил везти её в участок, не доверяя ни одному из подчинённых, кроме своего стола.

Они вышли. Дверь — на ключ. Печать — обратно. Лайонхарт переклеил бумажную ленту аккуратно, по углам, как будто никто не входил. На прилавке внутри — пыль с двумя расчищенными прямоугольниками от коробки. Это, если приглядеться, можно было заметить. Но — нужно было приглядываться.

На улице рассветало. У газетного киоска топтался уже сурок-продавец, открывая ставни. Макс отошёл от своего фонаря, подошёл к остальным.

— Что нашли.

— Марки.

— Марки?

— Коллекция Жабы. С двенадцати лет. Просил отдать в музей.

— И всё?

— И открытка от Пятнистого. Сорок лет назад.

Макс долго смотрел на Лайонхарта.

— Это много или мало.

— Это нить. Длинная и тонкая. Будем её тянуть.

Дома Лина уже встала и заварила кофе. Запах его доносился ещё с лестничной клетки — настоящий, не тот ячменный, что у Плоскохвоста; Лина где-то достала Ариин любимый сорт и заварила, не спрашивая, так и сяк настроения.

Ария привезла обратно три коробки в холщовой сумке (документы Шиповой, копия протокола Бена и одна банка варенья от Светланы — племянница утром заехала в участок передать дяде передачку и оставила лишнюю для Арии). Раджани — в той же серой шапке, что и всегда; синюю Варвара даст вечером, а до тех пор Раджани носит свою.

За завтраком Макс рассказал Лине про марки и открытку. Лина слушала, прихлёбывая кофе из своей зелёной кружки. Когда Макс закончил, поставила кружку, подумала.

— Это драматургически очень хорошо.

— Что хорошо.

— Что у вашего антагониста — старая открытка. У всех антагонистов в хороших пьесах есть что-то старое, что они не хотят показывать. У Пятнистого — открытка. У Чехова бы это была фотография.

— А у нас — Жабова коллекция марок.

— Жабова коллекция марок — это уже не для драмы. Это для романа. У вас всё больше для романа, чем для пьесы.

— Это хорошо или плохо?

— Это длинно.

— Согласен.

Лина допила кофе. Встала. Поставила зелёную кружку в раковину сама — у неё уже неделю как сложилась эта привычка, после того как Раджани ввела свою. Маленькая дисциплина передаётся.

— Я в десять на репетицию. Сегодня прогон с моими четырьмя репликами. Если что — звоните.

— Удачи.

— У актрис нет удачи. У актрис есть подготовка.

— Тогда — подготовка.

— Спасибо.

Лина ушла наверх — собираться. Раджани взяла свою чашку, села за стол. Молчала. Смотрела в окно.

— Раджани.

— Да.

— О чём думаешь.

— О том, что у вас в Анималии всё через сорок лет.

— Что через сорок.

— Жаба и Пятнистый — сорок лет. Лайонхарт двадцать лет на стуле. Бобёр двенадцать лет берёт у тёти Милы рыбные консервы. Клыков с Варварой двадцать один год. У вас здесь — времена считают другими отрезками.

— А у вас?

— У нас — выходами в горы. Один выход — один эпизод. Между выходами — не считается.

— А здесь считается.

— Здесь — да.

— И тебе как.

Раджани долго смотрела в чашку. Поводила её круговым движением — лимон на дне поднялся, опустился, снова поднялся.

— Привычно становится. Это не то же, что нравится. Но я, кажется, уже считаю. У меня здесь две недели и три дня. Я их помню по дням.

— Это значит — ты уже здесь.

— Это значит — у меня здесь время идёт. Не в горах. Здесь.

— Ну.

— Ну.

Они посидели молча. Ария мыла посуду. Макс вытирал. Из коридора доносилось лёгкое шуршание — Раджани достала тетрадь «Кухня дома Найтфолл. Процедуры» и что-то в неё записывала. Что — Макс не видел. Что-то новое.

День прошёл тихо.

После обеда Ария уехала в участок — к Лайонхарту, разбирать содержимое жабовой коробки и составлять предварительный отчёт. Раджани с Максом остались. Раджани днём прошла два круга по парку у Ратуши — вернулась к её обычным двадцати минутам после обеда (она это объясняла тем, что «после серьёзных дел голова ещё долго работает быстрее тела, надо выровнять»). Макс сидел у окна, смотрел во двор. Малыш в синей куртке сегодня катал санки — снеговика они вчера с матерью завершили, и он стоял у соседнего подъезда, с морковкой вместо носа, с двумя угольками вместо глаз.

В четыре часа Макс сел за стол. Достал из верхнего ящика конверт с письмом матери — то самое, не запечатанное, написанное в день покоя. Открыл. Перечитал, не торопясь, как читают то, что не успело устареть. Потом достал чистый лист. Сел писать постскриптум.

«Мама. Через две недели после первого письма я добавляю — у нас в этом доме теперь точно пять. Раджани остаётся. Не я её пригласил, не Ария уговорила — она сама решила, потому что Варвара ей связала шапку, а под шапкой у Раджани оказались мысли, которые она про себя не озвучивала. Бобёр в больнице сегодня выписался, ругается, что ему не дали с собой банку с гречкой на вечер. Жаба, кажется, всю жизнь собирал марки. Пятнистый, кажется, сорок лет назад поздравлял Жабу с днём рождения. Лайонхарт по субботам в кабинете. Клыков с Варварой двадцать один год вместе. Лина сегодня говорит на сцене четыре реплики о времени, и одна из них — „может быть, не приедет“, и я думаю, что это как раз про то, как ты ко мне сюда не приедешь, потому что не сможешь. Но я тебя сюда не зову. Я тебе пишу. Это разное. — Макс».

Сложил лист. Положил в конверт. Не запечатал — клапан опять загнул внутрь, как в первый раз. Положил в верхний ящик, поверх карты «Золотой лапы».

На холодильнике висели восемь бумаг. На полке стояло пять кружек. В коридоре свернутый матрас Раджани лежал у стены. Раджани на пробежке. Лина на репетиции. Ария в участке.

У Макса было редкое для последних дней чувство — ощущение, что в квартире прямо сейчас никого нет, и что это нормально, и что от этого не страшно. Это и было то, что в Анималии называется «своим домом». Он у Макса появился, оказывается, давно — но почувствовал он это только в эту субботу, в четыре дня, когда был в нём один.

В шесть вечера у Клыковых за стол сели вдевятером.

Макс. Ария. Лина. Раджани. Клыков. Варвара. Аня. Саша. Лёшка.

Те же стулья — раздвинутые на восьмерых, с одним складным с дачи. Тот же стол. Тот же стенд (по-прежнему не шатается). Та же яблоня во дворе под снегом. Тот же фонарь над крыльцом, зажжённый.

Раджани в этот раз пригнулась у двери на двенадцать сантиметров заранее, не на десять — потолок прихожей она запомнила. Прошла. В гостиной встала во весь рост. Светильник над её головой — тот же, который она в прошлый раз обходила поворотом всего корпуса.

Варвара появилась из кухни — в переднике, со щёками от плиты, с полотенцем через плечо. С большим бумажным пакетом в лапах.

— Раджани.

— Варвара.

— Подойди.

Раджани подошла. Варвара протянула пакет — обеими лапами, как протягивают то, что важнее, чем выглядит.

— Открой.

Раджани открыла. Сделала это медленно — не от неуверенности, а потому, что у неё бумагу никто никогда раньше не разворачивал торжественно.

В пакете — две вещи. Шапка, синяя, шерстяная, с мелким рисунком в виде маленьких звёздочек по краю (Варвара, как Макс потом узнал, эти звёздочки вязала специально, по схеме, которую нашла в журнале «Уютный дом» за позапрошлый год). И шарф — тоже синий, длинный, с такими же звёздочками на концах. Цвет — точно как глаза Раджани при свете лампы.

Раджани долго смотрела.

— Варвара.

— Раджани.

— Я не заслужила.

— Заслужила. Не аргументируй. Надевай.

Раджани надела шапку. По размеру — точно. Варвара действительно умела глазом мерить. Шарф — обмотала вокруг шеи. Один раз. Раджани в шапке и шарфе была совсем другим зверем — не просто тигрицей-инструктором, а кем-то, кто живёт в этом городе, с этой зимой, и принят этим домом.

Аня посмотрела. Подняла одну бровь.

Раджани в ответ — обе.

Аня кивнула. У них теперь был свой ритуал.

— Варвара.

Ария осталась в дверях гостиной — не сразу прошла внутрь, потому что эта сцена с пакетом ей не принадлежала.

— Какой случай?

— Случай Аниного реферата.

Все посмотрели на Аню.

Аня отложила книгу, которую успела открыть, пока ждала ужин (что-то про древнюю Анималию, у неё в школе сейчас была эта тема), и сказала спокойно:

— Я в четверг защитила реферат по истории. Получила «отлично». Тема — «Северные моря в эпоху великих миграций». У меня было сорок страниц с иллюстрациями. Учитель сказала — «лучший реферат за десять лет».

— Это серьёзно?

— Серьёзно. Учитель — старая выдра, она вообще никому никогда не говорит «лучший». Когда сказала — у меня одноклассники начали аплодировать. Я не знала, что делать.

— Что сделала?

— Поклонилась. Я где-то читала, что если тебе хлопают в школе — надо поклониться.

— Где читала?

— В книге про японскую культуру.

— У вас на уроке истории пришли к выводу, что северные миграции лучше всего объяснять японской культурой?

— Нет. Это я сама. Из общих соображений.

Раджани, наблюдавшая весь разговор, сказала:

— Аня.

— Да.

— Что у тебя дальше.

— В следующей четверти — тема про Скаутов и горы. У меня уже есть план. Я хочу взять интервью у настоящего инструктора Академии.

— Я тебе подойду?

— Подойдёте.

— Когда.

— В январе. Если вы ещё будете в городе.

Раджани не ответила сразу. Подвинула шарф у шеи — поправила петлю.

— Буду.

Аня посмотрела на неё. У них был короткий обмен взглядов — той самой длины, на которую способны двенадцатилетние с шестидесятилетними тигрицами. Аня кивнула.

— Хорошо.

— Хорошо.

Ужин был длинный.

Варвара, на этот раз без супа на десерт (она объяснила это тем, что «суп — это для тех ужинов, где гость в первый раз, а вы все уже свои, и для своих — другое»), приготовила то, что у неё в доме считалось «семейным набором»: запеканку из корнеплодов с двумя сортами сыра, мясной пирог, селёдку под шубой (Варвара утверждала, что её бабушка-волчица знала рецепт, в котором свёкла даёт «правильный политический оттенок»), хлеб двух видов, маринованные огурцы, и в центре — большое блюдо с курицей, фаршированной грибами и яблоками. Курица Варваре в этот раз особенно удалась — Раджани попросила добавки уже на пятой минуте, а Лина — на десятой.

Лёшка под столом весь ужин держал у ноги Раджани свою новую игрушку — деревянного зверя без определённого вида, которого ему дед на Новый год привёз из Тундратауна. Лёшка считал, что Раджани должна оценить — потому что она в горах была, а игрушка из тех мест.

— Раджани, — сказал Лёшка между основным и пирогом.

— Да.

— Это тигр?

Раджани взяла. Посмотрела со всех сторон. Покрутила в лапах.

— Это не тигр. Это медведь. Но молодой.

— А я думал — тигр. У него полоски.

— У него полоски от резца. Это медведь.

— А почему он на тигра похож.

— Потому что тот, кто его делал, видимо, никогда тигра не видел и медведя нарисовал по памяти.

— Это плохо?

— Это нормально. У всех животных есть периоды, в которые они выглядят как другие животные. Медведь молодой — может быть похож на тигра. Тигр старый — иногда похож на медведя.

— Вы старая?

Раджани вернула игрушку.

— Я в среднем возрасте.

— Я думал, вы молодая.

— Я молодая для тигрицы.

— А сколько вам.

— Сорок один.

— Это много.

— Это нормально.

Лёшка кивнул серьёзно. Принял.

— Раджани.

— Да.

— А вы знаете, что я карандаши ваши пользую?

— Знаю.

— Я нарисовал вас.

— Покажешь?

— После пирога.

— Договорились.

После пирога Лёшка принёс рисунок. Принёс не сразу — сначала сходил наверх, в свою комнату, открыл специальную папку, вытащил один лист, положил на стол перед Раджани.

На листе был тигр (Лёшка считал, что нарисовал тигрицу, но в его понимании отличия не было) — крупный, оранжевый, с очень большими ушами (Лёшка всех тигровых ушей рисовал больше, чем у обычных кошек, потому что считал, что у тигровых уши должны быть «парадные»), с зелёной шапкой на голове (зелёной, потому что синего карандаша в его наборе не было, а Раджаниной шапки он ещё не видел), и с маленькой буквой «Р» на животе. Размером, для пятилетнего художника, рисунок был неплохой.

Раджани взяла. Долго смотрела. Не спешила сказать первое.

— Лёшка.

— Да.

— Это очень хорошо.

— Правда?

— Правда. У меня уши действительно парадные.

— А шапка?

— Шапка зелёная, потому что у тебя нет синего. Это понятно. Синюю — представь.

— А буква?

— Буква «Р» — это правильно. Я сама бы себе букву «Р» на живот написала, если бы я была тигрицей у тебя в рисунке.

— А вы не тигрица?

— Я тигрица. Но я в твоём рисунке другая. Та, которую ты придумал.

— Спасибо.

— Я возьму с собой.

— Берите. Я ещё нарисую.

Раджани сложила рисунок аккуратно, в четыре сложения. Положила во внутренний карман куртки, рядом с местом, где раньше лежал её билет на следующую субботу.

Это было заметно всем за столом. Никто не сказал ничего. Только Варвара, проходя мимо с тарелкой, чуть задержалась — на полсекунды, не больше.

В половине одиннадцатого все были у двери.

Раджани в синей шапке и синем шарфе, с рисунком в кармане. Лина — в её обычном пальто, с порозовевшими щеками. Ария — в гражданском, с папкой подмышкой (Варвара ей собрала на память кое-что из остатков ужина — «у вас впереди неделя, я знаю, как у вас с готовкой»). Макс — с обычным своим выражением, которое после ужинов у Клыковых у него всегда было одинаковое: усталое, но удовлетворённое, как у студента после сессии, в которой не было нелюбимого предмета.

Варвара на пороге обняла каждого. Раджани — последнюю, и обнимая, сказала тихо, в шарф у её плеча:

— Зимой шапку носи. Если потеряешь — я свяжу другую. Шарф — стирай в тёплой воде, не в горячей.

— Поняла.

— Хорошо.

Клыков на пороге пожал Максу лапу. Коротко. По-волчьи. Как пожимают руку другому волку — без сентиментальности, но с чёткой передачей того, что «ты мой».

На улице было минус шестнадцать. Такси Макс заказал — тот же минивэн, тот же пожилой барсук-водитель. На этот раз он Раджани узнал и кивнул ей как старой знакомой.

— Как тигрица.

— Как водитель.

— Я уже знаю, что вы с края.

— Я уже знаю, что вы это знаете.

— Вот и хорошо.

Поехали.

В машине было тихо. Лина в углу, прижавшись плечом к Максу, дремала. Ария смотрела в окно. Раджани в своей шапке — на прежнем месте, у двери, с тем же спокойным выражением, что и в прошлый раз. Только сейчас в кармане у неё лежал детский рисунок.

— Соколов, — сказала она тихо, когда минивэн выезжал из Саванны.

— Да.

— Я остаюсь до весны.

— Ты уже сказала — до конца дела.

— Конец дела теперь не скоро. Я уточняю — до весны точно. Дальше — посмотрим.

— Хорошо.

— Шапка обязывает.

— Шапка обязывает.

Дома была тишина.

Лина поднялась к себе наверх — спать. Раджани прошла в коридор, достала матрас, расстелила. Раздевалась по-армейски — куртка на крючок, ботинки на коврик, шапка на полку. Потом прилегла. Открыла книгу. Через четыре минуты у неё ровно начало дышать.

Макс с Арией — на кухне. Чай в две кружки — белая со сколом и синяя.

— Ария.

— Да.

— Что дальше.

— Дальше — Бен. Допросы. Адвокат, если он его всё-таки попросит. Шипова — оформляется. Бобёр — выписка в понедельник, потом восстановление на работе. Светлана — обратно в Кленовскую. Лайонхарт — с открыткой Пятнистого. И мы — обычно, пока не появится новый узел.

— Когда появится.

— Узлы у нас не по расписанию. Появляются — справляемся. Не появляются — живём.

— А я.

— Что ты.

— Я что делаю.

Ария долго смотрела на него. Поставила кружку. Накрыла его лапу своей через стол — так, как уже один раз делала, в день, когда Макс впервые сказал «Татьяна Сергеевна».

— Ты живёшь.

— Это всё?

— Это много. Ты живёшь не где-то. Ты живёшь здесь. У нас это считается отдельным навыком.

— У вас в Анималии всё считается отдельным навыком.

— У нас всё считается. Это не лучшая черта, но она наша.

Они допили чай. Поставили кружки в раковину. Помыли. Поставили на полку — Макс справа, Ария слева. Между ними — три остальные кружки, которые они уже не двигали, потому что у каждой было своё место.

Пошли спать.

В коридоре — Раджани. На матрасе. Дыхание ровное. На крючке в прихожей — её две куртки и новая синяя шапка. Шарф — рядом, аккуратно сложенный.

В верхнем ящике стола — конверт Макса с письмом, к которому сегодня добавлен постскриптум. И карта Плоскохвоста. И, теперь, ещё — открытка от Пятнистого Жабе, копия которой Лайонхарт сегодня вечером прислал Арии (оригинал в участке, в его сейфе).

На холодильнике — восемь бумаг.

На полке — пять кружек.

За окном падал мелкий ровный декабрьский снег.

На лестничной клетке Герберт сидел на батарее. На своей. Корочка, которую Макс ему дал перед ужином у Клыковых, давно съедена. Герберт сейчас просто сторожил — но не нервно, а просто, как сторожит крыса в обычный декабрьский вечер. Сторожить никого не нужно было — но крыса не спрашивает.

В Городской больнице № 4 — Плоскохвост спал. Енот в углу храпел. Завтра бобра обещали выписать.

У Клыковых в Саванне — Варвара заканчивала мыть посуду. Клыков рядом — вытирал. Это была их схема, тоже двадцать один год.

В участке, в камере, не спал Бен. Курил. Думал. У него на столе остывала кружка чая.

В соседней камере спала Шипова. Утром её должна была забрать бабушка из Зелёных холмов — её и ребёнка. Для оформления.

На набережной у пролива стоял леопард.

Один. В дорогом пальто, чуть помятом. Без сигареты — он, оказывается, уже месяц не курил, по совету какого-то столичного врача. С чашкой кофе из ночного кафе у моста.

Он смотрел на огни города на той стороне пролива. На Кленовую, 7, отсюда не было видно — слишком далеко, слишком много огней. Но направление он знал.

Достал телефон. Набрал номер. Подождал, пока возьмут.

— Да. Получили? Хорошо. Открытку — оставьте. Пусть лежит у Лайонхарта. Всё равно никому не докажет ничего, кроме того, что мы с Жабой когда-то были молодые. А с молодыми связаться — не уголовное.

Он помолчал, слушая собеседника. В трубке тонкий голос что-то говорил долго, не торопясь.

— Бен — пусть сидит. Шипова — пусть отвечает. Бобёр — пусть выздоравливает. Найтфолл — пусть работает. Я — пока не показываюсь.

Помолчал. Сделал глоток кофе. Кофе был хороший — настоящий, не ячменный.

— А с этим чужаком, — сказал он чуть мягче, чем ожидал сам, — мы как-нибудь встретимся. Не сейчас. Весной. Когда снег сойдёт. Я не люблю встречаться зимой — у меня хвост мёрзнет.

Положил трубку.

Допил кофе. Поставил чашку на парапет — аккуратно, точно по центру плиты. Постоял ещё минуту.

Потом — медленно, не торопясь, — пошёл по набережной в сторону трамвайной остановки. Хромоты у него не было. Серой куртки — тоже. Был просто крупный, элегантный, чуть пятнистый зверь в дорогом пальто, идущий поздно вечером домой.

Случайный прохожий, увидев его, подумал бы — «состоятельный кошачий из верхних кварталов, видимо, поздно с работы».

И был бы прав. И не прав одновременно.

Это и есть Анималия — место, в котором правда всегда чуть в стороне от первого впечатления, и в котором первое впечатление, тем не менее, тоже не врёт.

Леопард сел в подошедший трамвай.

Трамвай поехал.

Снег всё падал — ровный, мелкий, не торопящийся.

В квартире на Кленовой, 7, спали пятеро: Макс, Ария, Раджани, Лина и Герберт (который, в отличие от остальных четверых, спал всегда стоя на батарее, и от этого у него спина была ровнее, чем у любого инструктора Академии).