Перекованный

Глава 1

Когда кто-то найдёт мою машину, они подумают, что я сбежал. Или покончил с собой где-то в лесу. В любом случае — слабак, не справившийся с долгами. Говоря по правде, так оно и было.

Когда же всё пошло не так?

Ещё три месяца назад я был на коне. Кирилл Соколов, тридцать два года, собственная фирма по импорту автозапчастей, квартира в центре Москвы, машина за три миллиона. Не олигарх, конечно, но и далеко не последний человек. Мог позволить себе ресторан раз в неделю и не особо смотреть в меню на цены.

Потом грянул кризис. Рубль полетел вниз, поставщики взвинтили цены, клиенты попросили отсрочки. Я думал — переждём, пара месяцев, и всё наладится. Взял кредит. Потом ещё один. Ждал отскока. Потом занял у людей, которым лучше не задерживать возврат. Пришлось. Никто другой не хотел со мной связываться. Три месяца — и от былого успеха осталось только воспоминание да огромные долги.

Вчера мне позвонили. Голос был вежливым, почти дружелюбным: «Кирилл Александрович, мы же договаривались на среду. Сегодня пятница. Где деньги?»

Я сказал, что в понедельник будут. Обязательно.

«Мы тебе верим, — ответил голос. — Но на всякий случай Серёжа с Димой подъедут, напомнят».

Серёжа с Димой — это два качка с лицами, на которых с рождения не было улыбок. Напомнят они битой по коленям.

Денег у меня не было. Совсем. Последнее, что осталось, — эта машина и три тысячи в кармане.

Вот я и поехал. Подальше от Москвы, в глушь, к чёрту на рога. Подумал — переночую где-нибудь, голову прочищу, может, план какой придумаю. Или хотя бы время выиграю.

Дед всегда говорил: «Когда совсем худо — приезжай в деревню. Здесь тебя никто не достанет». Дед умер полгода назад. Оставил мне дом в каком-то забытом богом селе. Я даже не поехал на похороны — работы было по горло.

Теперь думал, что это знак. Может, и правда отсижусь там, пока не придумаю, как выкрутиться.

Навигатор сдох километров сорок назад. Мобильная связь пропала ещё раньше. Я ехал по памяти — родители возили меня к деду в детстве. Помнил, что после трассы надо свернуть налево, потом ещё раз налево, и дальше прямо до конца.

Дорога превратилась в условное направление. Асфальт сменился теми работами, на которых много зарабатывают, но почему-то оставляют очень много ям. Потом грунтовкой, потом… даже не знаю, как это назвать. Колея, размытая дождями, с ямами по полметра глубиной.

— Твою мать! — рявкнул я, когда машина въехала в очередную яму и подбросила меня на сиденье так, что затылок треснулся о потолок авто.

Показал средний палец дороге, зачем — сам не понял. Вцепился в руль обратно, объезжая следующую яму.

Импортная машина и русская глушь — вещи несовместимые, к сожалению. Трясло так, что зубы стучали. Но я упрямо тащился вперёд, потому что назад дороги уже не было. В прямом и переносном смысле. Развернуться тут я не смогу при всём желании.

Солнце клонилось к горизонту. Деревья по сторонам дороги сгущались, смыкались над головой. Начало темнеть, и температура резко опустилась. Я пожалел, что не взял куртку потеплее — оделся на осень, а здесь уже почти зима.

Впереди показалось что-то серое. Я разглядел дома и понял, что приехал куда надо.

Я наконец-то увидел село.

И в тот же самый момент мотор натужно взвыл, и машина остановилась. Я ругнулся и вдавил газ в пол, но не продвинулся дальше ни на метр.

Колёса завизжали, буксуя, и грязь полетела во все стороны, разукрашивая окна. Машина дёрнулась ещё пару раз и только села глубже.

Всё, конечная.

Я заглушил мотор. Выглянул, матерясь, посмотрел, что там. Передние колёса утонули в грязи почти до дисков, задние тоже ушли глубоко. Вытащить её сможет только трактор или спецтехника, которой у меня, конечно же, нет.

Дорога — если это болото можно назвать дорогой — тянулась дальше, к серым силуэтам вдали. Почти доехал. Ключевое слово — «почти».

Я пролез к багажнику и достал из него рюкзак, где были сложены вещи первой жизненной необходимости.

Выпрыгнул из машины подальше от размытой дороги и пошёл к селу, стараясь при этом сам не утопиться в грязи.

Дом на краю села был с покосившимся забором и провалившейся крышей. Я увидел выбитые окна, из которых торчала какая-то растительность. Соседний был вообще без крыши — только три стены остались. И везде, куда ни посмотришь, — картина одна и та же.

Мёртвое село.

Я замер посреди дороги, поняв, куда попал.

Здесь никого нет. Давно.

Дома стояли, как скелеты, — пустые глазницы окон, обвалившиеся крыши, двери, сорванные с петель. Заборы полегли, огороды заросли бурьяном выше пояса. Где-то скрипнуло — я вздрогнул, обернулся. Калитка болталась на одной петле.

— Господи… — прошептал я.

Дед жил здесь? Последние годы? В этой гробнице?

Нет, не может быть. Я помнил это место. Летом, когда мне было лет шесть. Здесь было полно детей, женщин с вёдрами, мужиков с топорами. Я дразнил Наташку и дёргал её за косу, а она гонялась за мной с палкой. Мать ругалась, дед смеялся…

— Дразнил Наташку… — пробормотал я слова известной песни и осёкся.

Мой голос прозвучал так громко в этой тишине, что я вздрогнул. Посмотрел по сторонам — никого. Слышно только шуршание листьев и редкий скрип деревьев. На километры вокруг — я единственный человек. И даже здесь меня душат долги.

От этой мысли стало так паршиво, что захотелось развернуться и побежать обратно к машине, сесть в неё, запереться и ждать утра. Потом бросить её и пойти по дороге обратно к цивилизации.

Вот только уже начинало темнеть, и происходило это крайне быстро. Солнце скрылось за деревьями, и сумерки потянули длинные тени под каждым кустом. Похолодало за каких-то пару минут так сильно, что я поёжился.

Теперь идея идти, и уж тем более бежать, по размытой дороге обратно не выглядела столь привлекательной. Проще найти дедов дом и переночевать там, а уже утром думать, что делать.

Я ведь помню, где он жил, — в конце села, на отшибе. Двухэтажный дом с небольшим двором и огородом, дедова гордость, построенная собственными руками.

Пошёл дальше, достав телефон. Нажал кнопку разблокировки экрана и… телефон мигнул, показав, что зарядки нет. Просто прекрасно.

Полез в рюкзак и нашёл там зажигалку. Курить я не курю, но она валялась в машине, захватил на всякий случай. Щёлкнул ею, и слабый огонёк осветил пару метров вокруг. Лучше, чем ничего: так хоть ногу не сверну в случайной яме.

Поднявшись на пригорок, остановился, рассматривая дедово село во всей его красе. Пока добирался сюда, луна уже успела выкатиться из-за туч. Достаточно яркая, чтобы понять, что красоты здесь уже нет — только то, что от неё теперь осталось.

Дома теперь походили на надгробия: часть без крыш, покосившиеся, готовые рухнуть от первого сильного порыва ветра или дождя.

Смотря на дедово село, я думал только о том, как я вообще здесь оказался. Бежать от долгов и ответственности можно куда угодно, но так далеко — перебор уже.

Глубоко вздохнув, заставил себя пойти дальше. Дедов дом уже виднелся — стоит отдельно от других, высокий. Даже флюгер видно, едва различимый в темноте.

Пока луна сияет, ускорил шаг, игнорируя гудение в ногах. Не привык я к таким походам. Спина тоже начала ныть от тяжести рюкзака, но я всё же шёл, думая о том, как хорошо сейчас будет растопить печку и погреться на ней.

Хрясь!

Я замер.

Где-то вдалеке, чуть в стороне от дороги, что-то громко треснуло. Чувствуя сердцебиение где-то в районе шеи, я прислушался — новых звуков не было, только шелест листьев усилился. Наверное, всё же ветка где-то сухая отломалась и упала, а я дурак, перепугался так.

Приободрившись, будучи человеком крайне не верующим и уж тем более во всякую мистику, пошёл дальше, но темп всё же не сбавил.

Хрясь!

На этот раз ближе и громче. Звучало уже точно не как упавшая ветка. Там скорее дерево сломалось. Но ветер-то не настолько сильный, чтобы деревья ломать. Может, зверь какой-то учуял меня и забрёл сюда. Медведи и лоси тут водятся — это дед рассказывал, помню, даже сосед у него охотником был.

Всерьёз испугавшись, погнал дальше так быстро, как это только возможно при лунном свете по кривой дороге. Быть сожранным непонятно чем мне вовсе не хотелось.

И всё же — почему так громко?.. Осмотрелся как мог — дорога, заборы, дома, ничего странного и никакого движения. Сплюнув, пошёл дальше.

ГРОХОТ.

Я подпрыгнул от испуга и чуть не выронил зажигалку, которую до сих пор сжимал в руке. Это уже было не дерево, а дом. Обернувшись на звук, заметил, что где-то в глубине села, откуда я пришёл, дом падает. И слышно сопение. Тяжёлое, хриплое, словно кто-то огромный дышит с натугой, через раз.

Но самого зверя видно не было. Ещё и предательская луна скрылась, когда высматривать опасность начал, теперь практически ни черта не видно.

Вот только звук остался, и это сопение начало приближаться, а затем к нему добавились шаги. И оно направлялось точно в мою сторону.

Какой там медведь или лось, эта хрень раз в пять больше судя по звукам!

Я сбросил тянувший меня рюкзак с плеч и побежал, еле разбирая дорогу, практически на ощупь. Споткнулся и лишь чудом не зарылся в землю лицом — спас забор, за который я зацепился, падая.

Когда почувствовал дрожь земли, кажется, вообще поседел. Это ж насколько огромная дура за мной гонится, что аж земля дрожит?!

Сопение, казалось, было уже над ухом.

Я свернул на финальную дорогу к дому деда и, увидев знакомый силуэт дома вблизи, открыл в себе второе дыхание, рванув по прямой со всех сил.

Напоровшись на ветку плечом, случайно обернулся и тут же пожалел об этом.

В слабом свете луны я увидел огромную тень, куда выше домов. Она шла между домов деревни, ломая те, что попадались на её пути. Дома попросту разлетались в щепки, будто были сделаны из карт, а не из многотонной древесины.

Подумав и отчаявшись, что уже никуда не убегу, я всё же заставил ноги двигаться. Мне нужна была хоть какая-то защита между мной и ЭТИМ.

Не помню, как добежал и как перепрыгнул через забор. Врезался в хлипкую дверь дедова дома плечом, и та, к сожалению, выстояла. Толкнул её — и заперто!

Нет, стоп. Дед ведь никогда не запирал дверь. Говорил, что в селе все свои. Я потянул дверь на себя, и она наконец-то поддалась, открылась.

Влетев внутрь, дыша как загнанный зверь, кое-как закрыл её, думая о том, что вот они — мои похороны.

Земля дрожала всё сильнее, и к сопению прибавился низкий рык. Даже будучи в полной темноте, я зажмурился и прижал ладони к двери, словно это могло её удержать.

Вот так вот и закончилась жизнь Кирилла Соколова…

Ещё один грохот, от которого дом содрогнулся, и мне на голову посыпалась штукатурка. Оно уже совсем рядом. Ещё шаг — и дома не будет. Я сжался и приготовился к удару.

Вот только его не было. Как и шагов, и сопения.

Вообще ничего, снова вернулся шум ветра. Неужели оно ушло?

Стук-стук-стук.

Раздалось три размеренных удара в дверь, к которой я прижимался, — даже вибрацию почувствовал. И в них не было звериной, или над ней, силы. Звучало так, будто человек костяшками постучался.

Я отшатнулся от двери, отполз и вскоре упёрся спиной в холодный кирпич. Печь, кажется.

Стук повторился, опять три удара.

— Уходи… — прохрипел я осипшим голосом. — Пошёл вон!

Следующая тройка прервалась после второго стука.

— Вон!

Я услышал шаги, удаляющиеся от дома. Обычные, человеческие шаги, вскоре не было слышно и их, но я до сих пор не шевелился.

У меня тряслись руки, и ноги были ватными. Я уткнулся лицом в колени и еле дышал. Что это, мать его за ногу, вообще было только что?!

Не знаю, сколько времени прошло, но двигаться я начал, когда стало уже совсем холодно и спину начало морозить. Пришлось встать, хоть и с трудом.

Мне нужен был хоть какой-то свет, и я в лучших человеческих традициях начал искать зажигалку по карманам, держа её при этом в руке.

Щёлкнул и осмотрелся. Тут без изменений — стол в красном углу, лавки и печь. На стене — подставка с лучиной.

Пламя зажигалки опасно шелохнулось, присмотревшись, заметил, что газа не так уж и много. Я взял с полки лучину и поджёг её. В свете лучины дедов дом выглядел получше, но всё равно было видно, что он заброшен уже не первый год. Слишком уж толстый слой пыли на полу, да и вообще везде, где она могла осесть.

И это странно: нотариус ведь говорил, что дом в порядке, хотя, судя по состоянию села, он мог врать.

Я думал сейчас о чём угодно, только не о том монстре. Посижу тут до утра и поеду обратно в Москву. Надеюсь, что машина цела. Лучше уж Серёжа с Димой, чем та хрень. Они хотя бы люди, а не чёрт его знает что.

Я криво усмехнулся. Выбор, конечно, так себе. Куда ни пойди — везде чудовища.

Лучина догорала. Я поджёг новую, пошарил у печи. Там были дрова — дед всегда держал поленницу в сенях.

Набрал охапку, заложил в топку и поджёг. Огонь медленно разгорелся, и уже спустя полчаса стало ощутимо теплее.

Закрыл дверцу печи, оставив щель для света. Залез на неё, сжимая в руках найденный дедов нож. Смехотворное оружие против того, кто может дома раскидывать просто мимо проходя, но всё же лучше, чем голые руки. Мне спокойнее, и это главное.

Сжав нож в руке, лежал, слушая треск отсыревшего дерева в печи. Хоть веки и тяжелели, я попытался бороться с этим наваждением, но в конечном итоге усталость взяла своё.

Последнее, что я помню, — это то, как пальцы разжались и нож выскользнул из ладони.

Я не услышал, как он упал.

Глава 2

Первое, что я понял, открыв глаза, — что-то пошло не так. Серьёзно не так.

Потолок надо мной был не тот. Вместо побелённых дедовских досок с паутиной в углах я уставился на закопчённые балки, между которыми торчала какая-то солома. Пахло дымом, этой самой соломой и ещё чем-то резким — то ли прокисшим молоком, то ли немытым телом. Или и тем, и другим сразу.

Я моргнул, потёр глаза.

Потолок не изменился, но зато я услышал звуки где-то вдали. Человеческие: детский смех, женский окрик и мужской мат на русском, практически неразборчиво.

— Какого… — спросил я вслух и тут же осёкся.

Голос был моим, но при этом более низким, хрипловатым, будто я вчера всю ночь горланил песни в караоке. Стоп, какое ещё к чёрту караоке?

Я резко сел, вспомнив, что было вчера. У меня тут же закружилась голова, и в желудке что-то неприятно сжалось. Пришлось зажмуриться, пережидая приступ тошноты.

Когда открыл глаза снова, огляделся как следует. Печка на месте — никуда не убежала. Вся мебель там же, где и вчера, разве что на столе стояла какая-то посуда — глиняные миски и деревянные ложки в них. Вчера их точно не было.

В углу у печи валялась куча тряпья, которым я, кажется, укрывался. Нож нашёлся на полу — значит, я всё-таки выронил его.

Рванул за ним и только затем подумал, что моему телу вряд ли такие пируэты понравятся, особенно после вчерашнего забега и тонны нервов, свалившейся на плечи.

Однако…

Мои почему-то босые ноги мягко приземлились и спружинили о деревянный пол дома, а пальцы тут же ловко подхватили дедов нож. Не заметить, что я одет не в спортивную куртку, а в какую-то белую рубаху, и на ногах уже не кроссовки, было нельзя.

На мне была какая-то серая холщовая рубаха навыпуск, подпоясанная верёвкой. Штаны из грубой ткани, заправленные в онучи. Онучи, мать их! Я вообще знал, как они называются, только из рассказов деда!

— Какого хрена… — пробормотал я, трогая ткань.

Она была настоящей. Грубой, немного влажной от пота. Пахло кисловато именно от неё — будто носили её долго и часто, а стирали редко.

Хотел было оглядеть себя как следует, снять эту одежду, покрутить в руках, но мне не дали этого сделать. Стук в дверь повторился с удвоенной силой, напоминая, что я здесь не один.

— Это сон, — прошептал я вслух, чтобы услышать свой голос ещё раз. — Просто очень реалистичный сон.

К двери я, конечно же, подходить не собирался. Опухшая голова выдвинула разом несколько теорий, и самой адекватной из них была та, где вчерашнее чудовище на меня морок наслало, одурманило и…

— Мишка! — прокричал чей-то старый, но на удивление бодрый мужской голос, и в дверь снова заколотили. — Ты чё там, Мишка? Заспался, што ль? Отпирай давай!

Какой ещё Миша? Меня зовут Кирилл Александрович Соколов, тридцать два года, веду…

Стук повторился, на этот раз настойчивее.

— Мишка! — голос стал строже. — Ты живой там? Небось батькину брагу нашёл, малой… — голос запнулся и стал чуть тише, будто говорили куда-то в сторону.

Может, мне отступить в одну из комнат и там по-тихому в окно шугнуть? И куда бежать, спрашивается. Вполне рабочий вариант. А что если…

— Мишка! — в голос добавилась сердитость. — Коли ты, отрок, забухал в поминки, розги всыпем! Открывай давай, коли не откроешь — отворим мы сами, поминай как звали тогда!

Какой странный говор… Но это всё же человек, а не какое-то там чудовище.

Мне страшно после вчерашнего похода и забега сейчас настолько, что колени трясутся. Но к двери я всё же подошёл, хоть нож из руки я так и не выпустил, спрятав его за спиной.

Открыл.

На пороге мне предстал мужик лет пятидесяти на вид. Коренастый, с лопатистой бородой, в поношенном кафтане и шапке-ушанке. Лицо обветренное, красное, с сеткой морщин у глаз. Смотрел он на меня с раздражением.

— Ну наконец-то, — буркнул он, оглядывая меня с ног до головы. — Чего встал-то? Али впрямь забухал? Вижу по роже, краснючая вся.

Он помолчал и недовольно покачал головой, прошёлся мозолистой рукой по бороде.

А я в этот момент прикидывал, у кого рожа краснее, но промолчал. Понятия не имею, что ему нужно и что отвечать. Мужик снял с себя шапку, прижал к груди и посуровел. Из его взгляда пропала вся весёлость.

— Бати твоего хоронили вчерась, Михаил. Стыдоба ты такая — родного отца в землю закапывали и отпевали, а ты где? На кладбище не показался, на поминках не был. Так хоть бы пришёл, дак нет — заперся в хате да дрыхнешь себе. Не по-людски это, вот те крест.

Последнее мне показалось обычным выражением, учитывая весь остальной говор, но мужик реально вытащил из-под рубахи крест и показал его мне. Обычный, ничем не примечательный православный крестик из серебра на чёрной верёвке.

Я продолжил молчать и тупо смотреть на него, ожидая, что будет дальше.

Мужик прищурился, посмотрел на меня подозрительно.

Кажется, дальше молчать не получится. Так и не убирая руку с дверной ручки с зажатым в ней ножом, я попытался что-то сказать:

— Я… — голос предательски дрогнул. Я кашлянул, попробовал снова: — Я не… то есть…

— Чего мямлишь? — мужик свёл брови. — Вправду плохо тебе? Бухал? Мне знахарку кликнуть, чтобы отвела?

— Нет, — наконец выдавил я. — Не надо… просто… голова болит.

И сказанное мною было правдой. То головокружение, что я ощущал ранее, сейчас усилилось, и голова начала болеть.

— Ну дык от чего ж ей не болеть-то? — мужик немного расслабился, даже хмыкнул. — Вчерась, сказывают, видели тебя к вечеру — шатался по селу, аки ветром пуганый. Небось бухал, пока батю хоронили.

Он сделал паузу и вздохнул тяжело, оценивая меня ещё раз. Будто бы решив что-то для себя, вернул шапку на голову.

— Эх, Мишка, я ж тебе ещё давеча говорил, и батьке твоему — брось ты это дело. Отец твой, царство ему небесное, тоже пил-пил, да и допился до того, что…

Мужик не договорил, покосился на меня. Могу только представить, какое выражение лица у меня сейчас. Потому что у меня по деду и отцу одни только убеждённые трезвенники. Один я «плохой» в роду.

— Ладно, — сказал мужик примирительно. — Не про то речь. Не затем пришёл я, чтобы морали читать. Это мы на сходе решать будем, там вспомним, а пока — мирское. Дело у меня, Мишка, — он понизил голос, оглянулся через плечо, будто проверяя, нет ли кого рядом. — Ты ж кузнец, верно? Отец твой был, ты тоже маленько умеешь, я знаю.

Не зная, что ответить, я только кивнул. О чём он вообще? Мой отец в машинном бизнесе, иномарки конторой гоняет через три границы…

— Вот и ладушки. Значится, тако дело: подковы нужны позарез. У Егорыча конь захромал — мы смотреть его, а там не подковы, а только поминали их, одну потерял, остальные стёр уже. Дороги помыло вчера половодье, да и кто ж к нам привезёт подковы те? Времена нынче… эт самим надо искать. Думали, батьку твоего, царство небесное, выпереть уже да и самим сделать, но мы не мастеровые, как раздувать полезем — так спалим хату ещё, там уметь надо, а ты обученный — то я видел сам.

— Я… — начал я.

— Чего «я» да «я»? — вновь нахмурился мужик. — Деньги заплатим, не бойся, Мишка. По три копейки за подкову. Поди, чё-нибудь да сообразишь, нам не к спеху, но чтобы за три дня управился. Работы много.

Я молчал, переваривая услышанное. Это… какой-то прикол? Копейками за подкову платить? Но говорил это всё мужик с серьёзным лицом.

Что за бред вообще здесь происходит? Вчера село просто мёртвое было, с покосившимися домами, а сейчас, смотря за спину мужика, — живое оно: там и дым из труб каменных, и дети бегают, и обнесено тыном.

Тьфу ты. Уже и вспомнил, как забор из кольев называется. Это на меня так говор мужика действует, что тоже отдельной темой является, как и примерно тысяча вопросов, что у меня сейчас в голове.

— Мишка, ты меня слышишь? — мужик махнул перед моим лицом. — Очнись, бухарь малой! Всыпать?

Смотря на поднятый в мою сторону пудовый кулак мужика, я невольно сделал шаг назад и отрицательно покачал головой. Таким «всыпет», и отпевать сегодня уже меня будут.

— Слышу, — хрипло отозвался я. — Я… я сделаю. Подковы. Четыре штуки. Двенадцать копеек.

Не знаю, что в моей речи смутило мужика, но он опять свёл брови, посмотрел мимо меня, в пол. Пожевал губами. Хмыкнул.

— Никак, грамоте в Архангельске обучился? Посчитал ты правильно и быстро, как дьячок наш. Но оно кузнецу надо, чтобы не дурили… Ну-к, ладнича, как бабы галдеть до вечера не будем. Я тебе задание дал, ты его услышал. Делов у меня много, пойду я, а ты батьку помяни, сходи на кладбище, не добро это, чтобы сын не помянул. Не накличь беду.

Видя, что мужик уже собирается уходить и развернулся, даже шаг сделал, я невольно его окликнул.

— А это!..

— Чавось? — развернулся он и посмотрел на меня, оглаживая бороду.

— Подковы, ну, какой размер у них-то?

— А подкову под кобылу делают, али не учил тебя батька? — прищурился мужик. — К Егорычу сходи да глянь сам, в хлеву скотина его, ноет. Я те подковы таскать не стану, негоже старосту гонять!

Договорив, он махнул на меня рукой, сплюнул в сторону и поспешил удалиться, приговаривая что-то про «бухаря малого».

Дождавшись, пока он отойдёт от дома, я медленно закрыл дверь и присел на скамейку у стены, покрутил в руках дедов нож. Заметил, что это всё-таки не он, хоть и похож, — рукоять другая.

Но это опять у меня мозги плывут и отвлекают от реальности. Защитный механизм работает сейчас на полную. В голове одна каша.

Итак, чтобы не сойти с ума, надо просто перебрать все факты. Что я имею к текущему моменту? Оценка ситуации, ну же, голова, работай!

Первое — происходящее реально. Об этом отчётливо говорит порезанный только что палец и кровь, попавшая на нож и упавшая на пол капля крови. Не глубоко, но больно. Слишком реально для сна. Нож отложил в сторону и начал искать, чем бы палец перемотать. Сомневаюсь, что найду здесь антисептик и марлевый бинт…

Последняя мысль — самая тяжёлая, та, которую мой мозг отрицает целиком и полностью: «Здесь — это где?»

Прорвало. Вопросы посыпались рекой.

Где я вообще оказался? Почему за порогом намного теплее? Что случилось со мной, с моим телом? Что это за мужик, что я вообще только что видел и продолжаю видеть, если приоткрыть дверь…

Последовала бесконечная череда вопросов, начинающихся с местоимения «что», следующих за ним пары сказуемых и разных обстоятельств.

Пока думал, успел обшарить свои новые имения. Это точно не дедов дом. Потому что комнат не три, как раньше, а две, и этаж всего один, но зато имеется погреб. Конкретно: Г-образное жилое помещение с печью, оно же спальня, оно же кухня и кладовая, полуметровая прихожая, отдельный «красный угол», как такое дед называл, — место с парой икон, жёлтых свечек и столом.

В погреб пока что не лазил. Нашёл в красном углу круглый бутыль с мутным стеклом и пробкой, угадал, что это самогонка. Выдрал пробку, нюхнул, закашлялся — крепкая дрянь, покапал на палец, на отрезанное тряпьё и перемотал его.

Самогонку решил поставить не в красном углу. Подумал, что грешно. Хотя сам не набожный, но кто ж знает нравы местных. Если за один разговор мне пообещали сначала розги, а потом и кулаки, то ну его…

Меня поразило то, что нашлось во второй комнате. Мастерская. Пять метров в длину, четыре в ширину, стены и пол из камня, оштукатуренные красной глиной. Окна маленькие, тёмные, закопченные, как и потолок.

Центр внимания — сложно выложенный узорный кирпичный горн, ведущий к печи прямиком через стену, похоже, в один дымоход. С топкой для дров и наковальня перед ним. Плетёные корзины с углём в углу. Меха кожаные, два стола из массивного дерева с инструментами на них и на стенах, крытые ящики под ними. Молоты разных размеров, клещи, тиски, ножницы и шлифовальные камни, подставки, даже бутыли какие-то. Вёдра рядом с кузней. Сложено всё очень аккуратно, и место, где развернуться, есть.

Наковальня — здоровенная! Почти мне по пояс, с резьбой по бокам, с парой железных брусков на ней. Выглядит так, будто на ней начинали работу, но так и не закончили.

Точно, мужик тот, который так и не назвал своего имени, говорил ведь, что отец этого тела спился.

Именно что тела, а не мой конкретно. Это я после всех раздумий принял за рабочую версию. Второй была та, что я помню свою прошлую жизнь. Третью, где действительно спился и мне приснилось будущее, — попросту откинул.

Если бы у меня до осознания того, что со мной случилось, не болела голова, она заболела бы сейчас.

Бред, но…

Получается, что я, моё сознание, душа — нужное подчеркнуть, попал/попало в тело юноши, сына спившегося кузнеца и недавно помершего от алкогольного отравления.

Из увиденного за приоткрытой ещё несколько раз дверью получается, что я в обнесённом забором с кольями крупном селе. Куда ни глянь — средневековье, Русь, одним словом. Женщины с покрытыми головами и косами, мужики все до одного бородатые, одеты как реставраторы, в телефоны никто не смотрит и машин я не видел. Только пару коров и мужика на лошади.

А ещё получается, что я принял у неизвестного мужика задание. Выковать подковы! Прям как в компьютерной игре. За копейки…

Местная валюта тоже нашлась. Отец этого тела, в котором я… оказался, вёл себя словно ворона — всё драгоценное, в том числе и самогон, стаскивал в красный угол. Нехитрую заначку за фальшпанелью не нашёл бы только тот, кто не искал. Слишком сильно выделялась на пыльном фоне неубранного помещения.

От сердца отлегло, когда пересчитал валюту. Расценок не знаю, но моментальная смерть от голода мне точно не грозит, вроде бы… Это если у них рубль кратный ста.

Я нашёл в общей сложности три рубля и сорок копеек. Рублей как таковых не было, если не считать за них тонкие бруски, — с этим пока что не понятно. В основном там нашлись чеканные монетки в мешке. Не круглые, похожие скорее по форме на ракушку или увеличенную чешую рыбы, с кривой чеканкой, часть погнутые, порезанные пополам и на четвертинки.

Пересчитав, вернул обратно в мешочек и перепрятал его под потолком, упаковав в солому. Что хорошо — новое тело сильно моложе, лет на десять, и очень подвижно. Энергия так и прёт. Рост и черты лица, как и конечности, похожи на то, что было у меня в молодости. Жира нет, но кости не выпирают. Мозоли там, где у меня их нет. Поджарый, одним словом.

Радоваться бы такому обновлению, но, смотря на свои три рубля сорок копеек и пару серебряных брусков… мне хочется то ли плакать, то ли выть от отчаяния. Или хихикать, как дурачок.

И что теперь мне делать? Из увиденного — мой дом стоит как бы в стороне, на отшибе. Догадаться почему несложно, кузница вряд ли тихая. Есть свой двор, но пустует, огород пока не смотрел. Думаю, успею там ещё спину погнуть.

Шляться по селу сейчас в поиске информации — не вариант вообще. Если я выдам или ляпну какую-то глупость, даже случайно… не хочу думать о том, что со мной могут сделать местные, попроси я у них телефон с поддержкой Глонасс для звонка в Москву. Тем более у меня голова всё ещё кружится, хоть и проходит понемногу.

— Ну и… — сказал я, смотря на наковальню. — Подковы делать, я ж пообещал.

Осталось только понять, как вообще к кузнице подступиться. Потому что если местные «не мастеровые», то я в этом деле полный ноль…

Глава 3

Начал я рабочий процесс по созданию подков с самогонки. Не знаю, сколько конкретно моему телу сейчас лет. Примерно от двадцати пяти до тридцати. Хряпнул для храбрости и чтобы руки не дрожали, и… задумался.

Вообще, хотелось бы устроить качественную истерику, но я чётко осознал ещё по своему миру… или прошлой жизни, что никому нахрен мои истерики не нужны и никому, кроме себя, я не нужен. Так что панике предаться всегда успею. Потом, когда определюсь с происходящим до конца.

— Ну и что мне с тобой делать? Как мне сделать подковы-то? — спросил я у горна, изучая его и подсвечивая себе лучиной, которую, матерясь, еле зажёг с помощью кресала.

Увы, голосовой помощник в этом доме не установлен. Как и электричество, и телефон, и компьютер с интернетом… информации у меня ноль. Разве что увиденное в фильмах и сериалах сейчас пытаюсь изо всех сил вспомнить.

Базу и основу знаю на уровне обывателя: поджечь, закинуть углей, раскалить там металл, отбить на наковальне и повторить. И так до нужной формы. В моём случае — подковы.

Четыре штуки…

Вся проблема в мелочах. Я не знаю, какой размер нужен. Подковы ведь индивидуально под лошадь подгоняются?

Зачем я вообще на это согласился… поспешил, перепугался…

Задним умом мы все крепки, конечно, поэтому лучше вернуться к насущной проблеме. Мне нужно не забывать, кто я, с каким стажем и как всего добился. Я бизнесмен и покорил гору своей жизни по одному шагу. Правда, в конце сорвался и скатился вниз.

Не знаю, конечно, почему на её вершине находится закопченная мастерская чёрт его пойми где и в каком мире и времени. Не очень честно, конечно, но где в мире вообще хоть что-то честное есть?

Буду рассматривать это как очередной шаг по пути вверх. Так проще себя вести и воспринимать текущую реальность. По крайней мере, чтобы не сойти с ума.

У меня в виде примера есть только чуть больше половины сломанной и погнутой ржавой подковы, найденной в ящике с прочим металлоломом. Я могу узнать нужный размер, но выходить из дома и искать некого Егорыча — так себе вариант. Пусть сам ко мне приходит и интересуется — ему же подковы нужны, а не мне. В крайнем случае — подгоню потом. Мне бы для начала хотя бы первую и кривую сделать.

Итак, каким образом человек, позавчера державший компьютерную мышь, будет ковать подкову? Задача… показалась мне лёгкой. По идее, нужно просто нагреть металл и отбить его об наковальню, пока не получится… подкова…

Начал я с того, что попытался разжечь горн. Казалось бы — что тут сложного? Дрова, огниво, угли есть. Засунул, поджёг, жди.

Ага, щас.

Первая попытка закончилась тем, что дрова весело затрещали. Я обрадовался и засыпал сверху углей из корзины. Огонь тут же начал чахнуть. Паникуя, я схватил попавшуюся под руку палку и принялся ворошить всё это дело, пытаясь добраться до тлеющих дров.

Результат: облако чёрной пыли в лицо, кашель минуты на две и полное отсутствие огня.

— Мать твою… — прохрипел я, вытирая непроизвольно выступившие слёзы.

Попытка номер два: меньше углей, больше дров, лишний раз ничего не трогать, ждать. Честно подождал, осмотрел горн, хитро ведущий к дымоходу печи. Убедился, что нигде не травит и ничего не загорается, — всё же соломенная крыша и огонь под ней давит на нервы.

Вроде пошёл процесс, но жара всё равно не хватало — угли еле тлели. Получалось совсем не как в кино. Они ведь красными должны быть. Вспомнил про меха. Кажется, это та здоровенная кожаная и дурно пахнущая хреновина, подвешенная сбоку от горна.

Дёрнул за ручку — из сопла пшикнул воздух, угли на мгновение вспыхнули ярче.

— О! — обрадовался я и принялся дёргать её ещё.

Слишком быстро, как оказалось. Горн вспыхнул так, что я отшатнулся, и на этот раз я был угощён порцией густого чёрного дыма. Где-то в доме что-то упало с грохотом. Протерев глаза, так и не нашёл, что именно. Возможно, что-то внутри дымохода. Сажа, наверное, прочистил, называется.

Потратил слишком много времени на осмотр — угли остыли…

Процесс всё же сдвинулся с мёртвой точки. Методом проб и ошибок мною был найден нужный темп. Качая меха медленнее и размереннее, позволил углям раскалиться как следует. Сначала докрасна, а потом и добела. Жар от горна исходил ужасный, и пришлось отступить. Времени было потрачено неоправданно много, в основном на то, чтобы убедиться, что ничего не горит и весь дым уходит либо в трубу, либо в открытое окно мастерской, но я был доволен результатом.

Первый этап можно считать пройденным. Теперь надо что-то туда засунуть и нагреть.

Покопался в ящиках. Нашёл несколько железных прутов разной толщины. Сравнил с имеющимся обломком подковы. Выбрал тот, что потолще, с запасом для ошибок, без которых, как я уже понял, не обойдусь.

Тут же подтвердил свою догадку, когда чуть было не сунул прут в горн голой рукой.

Нашёл клещи, схватил ими прут, пихнул его в горн.

И замер.

А сколько держать-то? Никаких таймеров у меня нет ведь. Даже песочных часов. Хотя прозрачное стекло тут, наверное, роскошь.

Стою, смотрю на раскалённые угли, в которых торчит конец прута. Качаю меха одной рукой, второй держу клещи, обперев их на горн. Процесс идёт. Прут начинает краснеть, потом ярче, и ещё ярче.

Вроде бы хватит. Похоже уже на то, что видел в фильмах и сериалах.

Вытянув прут и почувствовав исходящий от него жар, подвинул его к наковальне. Положил на неё прут. Схватил первый попавшийся под руку молот.

Тот оказался на удивление тяжёлым. Килограммов пять, не меньше, зараза. И мне махать им?! Знаю ведь, что отбивать металл нужно долго.

Пошарив ещё, нашёл поменьше, килограмма два на самое большее.

Почему-то думал, что металл остывает дольше, чем угли. К сожалению, первые удары пришлись по уже потемневшей стали…

Нагрел, замахнулся, опустил.

Дзынь!

Молот соскользнул в вспотевшей ладони, ударил по краю заготовки. Прут почти не изменился. Погнулся разве что самую малость. Тут, по идее, нужно было бы расстроиться, но я только обрадовался! Мёртвая точка пройдена! Процесс пошёл!

Попробовал ещё раз. Попал. Металл чуть сплющился, но не там, где надо. Прицелился…

Третий удар. Четвёртый.

Деформированный прут вновь остыл — на этот раз даже быстрее, чем в прошлый. Но уже не настолько ровный, как раньше. Подумал, что каким-то образом «выбил» из него всё тепло, почесал коротко стриженную голову.

Нет, получался какой-то бред. Скорее всего, попросту не продержал достаточное количество времени в горне, вновь поспешил.

Вернул заготовку в горн, продолжил качать меха.

Если приглядеться, то металл откровенно паршивый. Я ни разу не эксперт в стали или заготовках, но когда отчётливо видны поры и прожилки, когда он весь деформирован, — это очень заметно.

Подумав о том, что мне нужна подкова и она как бы полукруглая, в следующий раз отбивал её об рог наковальни. Понятия не имею, как оно называется, но очень похоже на рог. Прут погнулся знатно. Значит, сначала выгну в нужную форму, затем отобью на ровной поверхности, сделаю плоским…

Стараясь отвлекаться от никуда не девшихся вопросов по поводу моего прибытия в новое тело, продолжил работать.

Снова из горна к наковальне. Бить, бить, бить. Руки гудят, плечи ноют. Молот в руках кажется тяжелее, чем он есть на самом деле. Прут гнётся непослушно, неправильно, не дугой, а зигзагом каким-то.

Это уже не ковка какая-то, а самое настоящее сражение. Пытаюсь подчинить себе металл, ей-богу.

Чем я вообще занимаюсь? Какие нахрен подковы? Я даже к телу не привык толком, чуть не упал, пока в очередной раз бил по пруту.

Так, отвлечься, не думать… просто работать. Бить.

Ещё раз.

И ещё.

Я сбился со счёта, сколько раз таскал этот чёртов прут туда-сюда. Рубаха насквозь вымокла от пота. В мастерской стояла ужасная духота, и маленькое окно совсем этому не помогало. Дым беспощадно ел глаза, и руки потряхивало от усталости.

Не прав был тот мужик, который у меня подковы заказал. Ни черта это тело не работало в кузнице! Мышцы есть, спина не болит, сколько её ни гни, но руки, хоть и мозолистые, откровенно паршивые и слабые. У моего… не верится, что думаю так… у моего прошлого тела и то руки мощнее были, хотя там максимум физических упражнений — это девок мять и раз в неделю ходить в зал, если не забыл.

Прут наконец принял форму. Не такую, как хотелось: кривой, бугристый, с наплывами металла в одних местах и проплешинами в других.

Честно, я психанул. Просто зашвырнул его в горн и пошёл присесть на лавку у стены, открыл дверь, выпуская горячий и затхлый воздух наружу.

Успокоился, посидел на лавке, обтёрся рукавом, оставив на нём чёрные полосы — руки были в саже и копоти. Посидел, отдышался, глянул наружу, а там уже солнце не такое яркое, день проходит.

Кучу времени угробил, и что в итоге? Нельзя забрасывать на полпути. Нужно доводить всё начатое до конца. Вон, пример стоит в комнате в мутной бутылке — можно начать заливаться прямо сейчас, и будь что будет.

Нет, не будет. Не хватало ещё в новом мире приложиться к бутылке, так и не начав нормальную жизнь.

Да, в новом. Как в мире, так и в теле. Это факт, и от него не отвертишься. Абсолютно безумный, но факт.

Собравшись с мыслями, поднялся, выпил воды из кувшина и вернулся к делу.

Прут, который всё это время лежал в горне, стал ярко-красным. Аккуратно вытащив его клещами, приложил к рогу наковальни и ударил.

Какого?..

На этот раз он загнулся с первого удара. Не веря своим глазам, продолжил развивать успех и уже спустя несколько ударов спокойно выгнул его в обратную сторону. Показалось, что металл стал чуть лучше.

Подозревая, в чём дело, в следующий раз сначала прогрел горн мехами и затем закопал в угли прут. Оставил там, не стал гнать меха.

Догадка подтвердилась. На этот раз прут я выровнял и начал раскатывать, отбивая, где нужно, и устраняя все повреждения, которые нанёс ему раньше, звеня молотом по наковальне. Не идеально, но уже намного лучше.

Наука прямо какая-то. Но не столь сложная, как могло показаться на первый раз.

Насколько я понимаю, принцип тот же, что и в жарке мяса. Если на слишком жаркий огонь кинуть и тут же снять, то будет прожарено только снаружи и может показаться готовым. Это неправильно — внутри мясо не прожарится. Лучше жарить на среднем или медленном огне.

Значит, нужно успокоиться ещё раз и гнать меха каждый раз, когда в горне лежит заготовка.

По внутреннему хронометру прошло ещё около часа перед тем, как прут показался мне правильной формы. Прикладывал к нему имеющийся обломок для сравнения. Теперь сложная часть — нужно его расплющить и выровнять ещё.

Процесс пошёл как нужно. Вскоре я в руках крутил то, что можно назвать подковой, только если прищуриться как следует. Не хватает нужных выпуклостей и отверстий для гвоздей. Как и нет самих гвоздей.

Нашёл среди инструментов острый железный стержень с деревянной ручкой. Буду пробивать дыры в подкове для гвоздей. Обзову это пробойником, пожалуй.

Раскалив свою аляповатую подкову, положил её на наковальню, приставил пробойник и ударил по нему молотом.

Металл послушно разошёлся в стороны, и… это было не совсем тем, что я ожидал. Почему-то в моей голове это представлялось так, будто я сейчас выбью из него округлый кусок. Куда там, попросту деформировал, но дырка получилась.

Значит, придётся потом заново ровнять, кто бы сомневался…

Спустя ещё пять дырок — по три с каждой стороны, последовало отбивание и выравнивание. Естественно, не обошлось без матов, когда разом две из получившихся дырок случайно закрыл, выравнивая подкову.

Сунул её в ведро с водой. Та зашипела, выбросив облако пара, вода забурлила.

Достал. Посмотрел.

Получившаяся подкова, а это была именно она — тут уже и прищуриваться не надо было, — была кривой. Асимметричной. Дырки, которые я пробил ранее и которые казались мне ровными, располагались как попало. С одной стороны металл толще, с другой тоньше. Зато она была, в принципе, ровной — на поверхности наковальни лишь немного наклонялась.

Значит, нужно подровнять ещё…

Лишь когда я убедился, что её не шатает, и добавив ещё дырок, увеличив общее количество до десяти, я успокоился.

Посидел ещё немного прямо на полу, крутя в руках своё творение. Потом поднялся, положил подкову на стол и вышел из мастерской.

На улице было прохладно, уже начинало темнеть. Где-то вдалеке мычала корова. Был виден свет из домов, пахло дымом из многих печных труб.

Запах дыма так же принёс с собой запах еды, и я только сейчас понял, что весь день ничего не ел. Желудок отозвался неприятным урчанием.

Кажется, я этот момент совсем проигнорировал. Опять что-то из разряда психологического блока. До сих пор не хотелось целиком принимать факт того, где я, и с этим каким-то образом была связана готовка.

Так, а что в селе жрут-то? Нужно поискать в доме что-то съедобное.

Обыскивая дом в поисках еды, я сразу понял, что дела плохи. В углу, прикрытая тряпьём, стояла деревянная кадка с остатками чего-то мутного и скользкого — то ли квашеная капуста, то ли огурцы, которые давно испортились. Пожалел о том, что вообще открыл её.

На полке нашлась краюха хлеба. Чёрный, грубый, местами заплесневелый. Не найдя ничего лучше, отковырял плесень, откусил. Пожевал — мерзость та ещё, опилки с солью, но жрать хотелось зверски, так что продолжил жевать, размачивая это дело водой из кувшина.

Спустился в погреб, подсвечивая себе лучиной. На удивление, это оказалась не просто яма в земле, а вполне просторное помещение, размером почти с комнату над ним, выложенное из камня. Получалось даже, что дом надстроили над ним, и это была когда-то жилая землянка? Не разбираюсь в этих вопросах.

Увы, сейчас тут было пусто. Пара кисло пахнущих бочек, несколько глиняных горшков. Заглянул в один — пустота. Во втором — какая-то крупа, но совсем чуть-чуть, на донышке. Сварить его попробовать, что ли?

Выбрался обратно наверх. От осознания тупости чуть было не приложил себя лучиной по лбу. Я же в селе! Пускай кузнец — не хлебопашец, но должен ведь быть огород хоть какой-то.

Выходить из двери почему-то было психологически сложно, но меня туда выгнал голод. Разве что нож с собой прихватил на всякий…

Окружённый плетёным забором огород нашёлся тут же, и… зрелище это оказалось грустным.

Не знаю, сколько бухал отец этого тела и где вообще само тело пропадало, но огород был запущен. Несколько грядок, заросших бурьяном, две крытые постройки — одна под лошадей, наверное, вторая под некрупную скотину, да и всё. Ни первых, ни вторых, естественно, не было.

А я уже начинал думать, что попал в тело зажиточного крестьянина. Куда уж там… мастерская, может, в порядке, дом относительно ухожен, но вот это — это вообще мрак полный. Сравнил на глаз с соседями и мысленно выругался в сторону бати-алкаша.

Покопался руками в земле — нашёл пару целых сморщенных морковок и репу размером с кулак. Всё остальное было либо совсем зелёным, либо пожранным какими-то неизвестными жуками. Есть с ними с одного стола мне не хотелось, боялся подцепить какую-то дрянь, что в селе страшнее раз в сто, особенно учитывая местную антисанитарию.

Вернулся в дом, вымыл находки. Морковь оказалась жёсткой и горьковатой — сам себе дурак, забыл почистить как следует. Репа — чуть лучше. Сжевал и то, и другое, стараясь не думать о том, что ещё вчера ужинал в ресторане, где одна порция стоила больше, чем имеющаяся у меня сейчас кузница.

Хотя тут ещё сравнивать нужно, проводить параллели и пересчитывать себестоимость и возможный заработок.

Мне пока что было не до финансовых вопросов. Я тупо хотел жрать. Этого было мало. К соседям сходить, что ли? Или мужика того поискать, еды попросить, купить, может?

Присел на лавку, прикидывая варианты, когда в дверь постучали.

Я чуть было не подпрыгнул. Тихо ведь, а я ни звука не слышал! Ни одного шага! Кто там?!

В голове тут же всплыло свежее воспоминание, и я подобрался, смотря на дверь и нервничая.

Глава 4

— Михаил! — раздался женский голос, бодрый и громкий. — Отворяй, коли живой!

Выдохнул, но всё же с опаской подошёл к двери и приоткрыл.

Внезапным гостем оказалась женщина лет сорока. Широкоплечая, румяная, с платком на голове, из-под которого выбивались две толстые русые косы. В руках у неё был узелок.

Мне подумалось, что это одна из тех самых сельских женщин, которые коня на скаку остановят.

— Ну, здравствуй, Мишенька, — улыбнулась она, показав крепкие белые зубы. — Я от Егорыча, мужем велено передать.

Не дожидаясь моего ответа, она развязала узелок. Внутри лежали три старые на вид подковы — погнутые, со сбитыми краями, треснутые. И огромные. Куда больше той заготовки, что была у меня. Сильно не досчитал размер.

Точно, четвёртую потеряли ведь.

Я с какой-то грустью подумал о том, как было бы хорошо, если бы в свёртке оказалась еда.

— Вишь, какие они, — посетовала женщина, тыча пальцем в одну из них. — Бедная лошадка-то наша, еле ступает. Егорыч мой всё ждал, ждал, может, батька твой, царство ему небесное, управится, да не судьба, не стало его… А ты вона какой статный вымахал, никак в Архангельске-то кормили хорошо?

Опять Архангельск упоминают… у этого тела точно есть история, и лучше мне лишний раз рот не открывать. Опять, как и с мужиком ранее, не знаю, что сказать в ответ.

Молчал, разглядывая подковы. Для меня стало сюрпризом то, что они были разного размера. А я надеялся ведь, что они будут одинаковыми. Придётся всё же идти к Егорычу и самому мерить. Но я хотя бы знал, к чему стремиться теперь, и было с чем сравнить, — это точно лучше того куска, что был у меня.

— Мишка, ты чего молчишь-то? — женщина наклонила голову, всматриваясь в моё лицо. — Худо тебе? Староста сказывал, что ты вчерась совсем не в себе был… Горюешь, поди, о батьке-то?

— Голова болит, — выдавил я. — Сильно.

— Ну дык понятное дело, — она цокнула языком. — Горе у тебя, батьку схоронили, как не заболеть-то. Да и в кузне-то небось весь день проторчал — вон, вся деревня слышала, как наковальня звенит! Но это дело хорошее, мирское. Все только и талдычут, что кузница запела снова, никак нарадоваться не могут. Всем инструмент чинить надо, топоры там, серпы, да всякое… Да староста наказал строго — чтоб никто тебя не дёргал, пока подковы не управишь. Дельный он у нас, о хозяйстве заботится, за всех сразу, батька наш.

Я кивнул, принимая узелок. Подковы оказались тяжелее, чем думал. Ещё раз оценил то, насколько эта женщина крепкая. И зубы… не могу на них не смотреть. Как и мужика — ровные, крепкие, белые. Это точно селяне, а не пришельцы какие-то?

— Ты давай справляйся, Мишенька, — женщина похлопала меня по плечу так, что я чуть не пошатнулся. — А коли что — приходи к нам. Егорыч мой, хоть и строгий, а помочь не откажет. Каши там сварим, молочка дадим…

От упомянутой каши мой желудок предательски заурчал. Женщина собралась было уходить, но вдруг остановилась, зачем-то принюхалась, оглядела меня ещё раз.

— А ты чего ж не ел-то ничего? — нахмурилась она. — Бледный какой. На поминках-то хоть был?

— Не был, — честно признался я.

— Эх ты… — она покачала головой. — Вижу, бедовый ты, что батька твой, что мамка, царство им небесное. Та-ак. Подь со мной.

Я замер.

— Куда?

— Как куда? Вечерять будем. Уложи подковки эти и подь.

Договорив, женщина впёрла руки в боки и всем своим видом показывала, что отказа не потерпит.

С одной стороны — меня должны накормить, что отлично. Я очень голоден. С другой — это опасно, я, опять же, могу сказать чего-то лишнего, но…

Можно ведь попытаться отыграть горюющего сына, а усталость отыгрывать и не придётся вовсе — я в кузнице задолбался ужасно.

Так что решено — пойду.

Забавно, конечно, что они радовались работе кузницы. Знали бы, что вся эта работа закончилась одной кривой подковой… ну ладно.

Оставив подковы в мастерской и убедившись, что с горном всё в порядке и угли там мерно тлеют, остывая, вернулся к женщине. Жаль, что имена их не знаю. Ещё раз напомнил себе о том, что нужно помалкивать.

Развернувшись, женщина пошла, и я вслед за ней, прикрыв за собой дверь, впервые с момента «прибытия» покидаю свою обитель.

Идти было недалеко — через три дома от моего. Дорога представляла собой утоптанную землю с колеями от телег. Кое-где стояли лужи, отражающие вечернее небо.

Отличия от того села, в котором жил дед, сразу же бросались в глаза. Неправильно, наверное, называть эти дома… просто домами, это скорее «дворы», с пристройками и всяческим хозяйством. И оно намного больше, чем дедово. Мой дом находился на отшибе, и с того ракурса было сложно увидеть реальные его размеры.

Из труб валил дым, где-то лаяла собака, слышались голоса. Пара детишек пронеслась мимо нас с палками в руках. Один из них покосился с любопытством, но женщина цыкнула на него, и мальчишка поспешил, догоняя своего друга.

— Не обращай внимания, — буркнула она. — Малые, любопытно всё им.

Я лишь молча кивнул, продолжая осматриваться. Частокол, которым было обнесено село, оценил по-новому. Рядом со своим домом на отшибе уже успел насмотреться — высокий, из заострённых брёвен, местами почерневших от времени, с лесенками тут и там, ведущими к небольшим площадкам. Сразу же возник тогда вопрос: «Зачем?» Теперь к нему добавился вопрос: «Как?»

Слишком большой. Уверен, что если бы селяне потратили все эти брёвна на дома, то тут ещё два села можно было бы выстроить. Не понимаю…

Дом Егорыча тоже оказался… странным. Точнее, необычным. Два сруба стояли рядом, соединённые крытым переходом-сенями. Один сруб поменьше, второй покрупнее. Оба добротные, с резными наличниками на окнах, с высокими крышами.

— Вот и мы, — объявила женщина, толкая калитку.

Двор был ухоженным: аккуратно сложенные поленницы, крытый навес, под которым стояла телега. Огород за домом — даже в сумерках было видно, что грядки ровные, ухоженные. Ничего общего с моим заброшенным участком.

Меня это смутило. Почему-то я представлял крестьян… проще? Беднее? А тут явно зажиточное хозяйство.

Женщина ввела меня в дом через сени. Сразу ударил в нос запах — дым, еда, что-то ещё, не сразу определимое, но точно травянистое. У них было тепло, даже жарко после прохладной улицы. Я только сейчас подумал о том, как от меня должно пахнуть после дня потной работы в кузнице.

— Пришли! — объявила она громко, открывая дверь. — Гость у нас, Мишку привела!

Дом внутри оказался просторным. Большая комната с печью, стол посередине, лавки вдоль стен. И народу, а иначе это не назвать, — много. Слишком много для моего нынешнего состояния.

За столом в красном углу сидело человек восемь, не меньше. Два мужика, бабы, дети разного возраста. Все обернулись на меня, и разговоры стихли. Я напрягся. Может, мне нужно что-то говорить в таком случае, типа: «Мир вашему дому?» Я ведь ничего не знаю про их обычаи.

— Ну, чего уставились? — женщина шлёпнула кого-то по затылку, мальчишку лет десяти. — Садись, Михаил, не стой столбом.

Один из мужиков за столом, тот, что постарше, возможно, Егорыч, поднялся, стоило только мне сесть.

Когда я слышал слово «Егорыч», мне представлялось что-то простецкое. Честно — мужик в грязи какой-то, с кобылой своей возившийся.

Смотря на него теперь, понимаю, что мне нужно взять все свои стереотипы касательно сельчан и закопать их куда-то поглубже, а затем забыть, где закопал.

Дорогой с виду красный кафтан, ухоженный, и вроде бы даже приглаженный. Аккуратно причёсанная борода. Цепкий и волевой взгляд, который впору царю какому иметь, а не селянину.

Ну вот, опять начинаю… Его царство — вот оно, передо мной сидит. Он — глава семейства, мужик с ним рядом, похожий на него, — очевидно, сын. Супруга Егорыча — это та женщина, которая меня сюда пригласила, та, что по правую руку от него. Рядом с сыном — либо его женщина, либо сестра. По детям непонятно, где чьи, я уселся между детьми.

— Помолимся, — сказал отец семейства, и я мысленно выругался.

Они все взялись за руки, заключая круг. В мою правую руку легла совсем маленькая рука того малого, который подзатыльник получил. В левую — девичья, тоже не сильно старше малого.

Продолжая держаться за руки, они встали вслед за отцом. Я тоже поднялся, не зная, что делать. Егорыч высвободил руки, сложил их перед собой в замок. Видя, что остальные делают так же, я повторил это движение.

Началась молитва.

Егорыч крестился широко, размашисто, и за ним все повторяли. Я честно пытался копировать движения, и у меня вроде бы получалось. Слова молитвы были знакомы — «Отче наш», — но звучали они здесь иначе, протяжно, нараспев.

Произносил молитву только отец семейства, за что я был ему крайне благодарен, и тоже молился, но о другом. Конкретно — о том, чтобы мне не выпало какой-то особенной роли или чего-то такого, о чём я не знаю. Боялся проколоться, что я… кто я? Душа, попавшая в чужое тело? Сомневаюсь, что мне поверят, даже скажи я прямым языком и начни рассказывать им про электричество или ядерную физику… в которых я сам, честно говоря, толком не соображаю.

Пока Егорыч читал молитву, шум в доме стих, даже дети замолчали. Было слышно только голос молящегося и потрескивание дров в печи.

Когда молитва закончилась, все перекрестились в последний раз и сели. Я облегчённо выдохнул и тоже опустился на лавку.

Пронесло.

— Михаил, — обратился ко мне Егорыч, стоило мне только взять в руку деревянную ложку. — Батьку твоего, Севраха, поминать будем. Маша, налей ему.

Это… это что он только что сказал? Не выругался же? Это имя, кличка, фамилия отца того тела, в котором я сейчас нахожусь? До чего же странно звучит.

Его дочь, либо супруга сына — я так и не понял, — налила мне из кувшина крепко пахнущей настойки.

Это может быть другой мир или параллельная вселенная, но схожести со средневековьем и общепринятыми обычаями слишком много. Поминают алкоголем. Мне, Егорычу и его сыну налили по стопке самогонки. К еде пока что никто не притрагивался. Женщинам и детям наливать не стали — они просто молча ждали, пока завершится действие, склонив головы.

— За труд мирской, что Севрах принёс в Камышаны. Многое сделал, многое починил нам. Мастеровой был знатный. Жалею его, что горе в семье твоей случилось с матерью, Михаил. Царство ему небесное.

Мощно сказал, я реально это почувствовал. Из произнесённого им понял, что спился… до чего же странное имя, всё же… Севрах из-за смерти своей жены, кажется? Ужас, одним словом.

Не будучи уверен, что мне ответить, я просто склонил голову, избегая чужих взглядов. Отыгрывать горюющего сына — так до конца.

— Аминь, — сказал Егорыч после небольшой паузы, и я опрокинул в себя стопку, занюхав пахнущим сажей рукавом рубахи.

Самогонка обожгла горло, ударила в голову почти мгновенно. Я закашлялся, пытаясь сдержаться, но всё равно прослезился. Крепость была запредельная — градусов семьдесят, не меньше, куда мощнее того пойла, что было у забухавшего отца этого тела.

Моё тело в прошлой жизни было закалено множеством успешных сделок, договоров и походами в баню. Это же тело алкоголь переносило паршиво, настолько, что в глазах едва не побелело. Так и ослепнуть можно!

— Ничего, ничего, — похлопал меня по спине сын Егорыча, дотянувшись через стол. — Первая всегда тяжко идёт.

Понимая, что за первой пойдёт и вторая, я напрягся. Нельзя в это тело лить самогон, ну никак нельзя! Выговорюсь, и кто их знает, набожных, — завтра уже ведьмаком проклянут и на столбе в центре села повесят, и хоровод станцуют, взявшись за руки.

Перспективы пока что так себе.

Егорыч вытер бороду ладонью, скомандовал жене жестом руки.

До сих пор на столе стояло несколько кувшинов и освещался он парой зажжённых свечек под потолком, к слову, достаточно ярких, чтобы рассмотреть черты лица человека напротив, но это всё стало неважным, как и убранство в доме, как и вообще всё в этом мире.

Еда!

Господи ж ты Боже мой, сколько у этой семьи было еды!

Новые кувшины и блюдца были вмиг заставлены женщинами так плотно, что мне пришлось придержать свою тарелку, чтобы та не упала. Спустя какую-то минуту доска стола практически исчезла под обилием съестного.

В центре — гусь. Огромный, тяжёлый даже с виду, с блестящей коркой. Крыло у него было надломано, и пар прямо шёл от разреза, ароматно издеваясь над моим изголодавшимся телом. Рядом — говяжья лопатка, запечённая до мягкости, и нож, который стоял в ней до того, как блюдо поставили на стол, сейчас медленно клонился на бок. На блюде вокруг — лужицы вытопившегося жира с плавающими в нём луковыми кольцами.

Колбасы тёмные и светлые, картошка, капуста, белый хлеб… зрелище порезанного сыра вообще ударило по мозгам.

Мне на тарелку плюхнулся картофель, затем кусок жирной говядины, и я, кажется, забыл, как меня зовут и где я нахожусь.

— Ешь, — сказал Егорыч, уже приступивший к трапезе и будто не замечая, что у меня глаза на лоб полезли. — Чего ж ты смотришь-то, уважь наш дом, гость мирской…

Я начал ужинать.

Мне доводилось бывать на званых ужинах, на корпоративах и в ресторанах. Я любил поесть как следует, от того и лишний жир нагулял, но это всё…

Свежее, солёное, пареное, вкусное! Молоко, сок, кефир, морс?! Алкоголь! В меня летело, как в самый настоящий пылесос, и я всё никак не мог остановиться. Остальные тоже не церемонились и ели, о чём-то весело болтая.

Ни о каком этикете речи не было. Хохот во всё горло, отрыжка сына, удар по спине от Егорыча. Но при этом каким-то чудесным образом всё оставалось вполне цивильным. Девочка, помогающая разрезать мясо одному из малых…

В себя я пришёл только тогда, когда съеденное тупо не влезло — попросилось наружу. Выдохнув, я всё же сумел доесть, вычистив тарелку до конца, и отрицательно помотал головой, когда мне предложили ещё.

Лишь затем я начал думать.

Исходя из разговоров — это не праздник и не в честь поминок забухавшего отца. Они просто так ели. Накрыли стол, да и всё.

Просто мясо. В обычный будний день. У крестьян.

Очень много мяса, да и еды в целом.

Что-то тут было не так.

Пришедший в себя мозг начал улавливать обрывки чужих разговоров.

— …гуся позавчера, да, отец, знаю, не испортился…

— …яиц, сталбыть, у Митника прикупить надо, захворали наши несушки…

— …малый, а ну ногу со стола убрал! Я т-те щас!..

— …ну, это, оно у нас так вот бедно, Мишка, он же в Архангельске бывал, небось привык к иному. Да ведь, Мишка?

Тут я понял, что это обращаются ко мне. Михаилом я за столом был единственным.

— Там ведь и получше живут, чем у нас в глухомани-то?

Я едва не подавился соком от таких заявлений, но всё же нашёлся с ответом:

— Да нет, — пробормотал я, допивая сок. — Там… по-разному.

— Вот как… — огладил бороду Егорыч, о чём-то задумавшись.

— А правда, что там церквушек каменных много? — вдруг спросил мальчишка, тот, что справа от меня. — И дома у всех каменные, и во-от такие!

Смотря на высоко поднятый над головой кусок гуся, я задумался о том, сколько это этажей навскидку мне сейчас показывают.

— Тихо, Гришка, — одёрнула его мать. — Не приставай к гостю и кушай давай.

— Да ничего, — отозвался я. — Церкви там, да, есть каменные, и дома тоже.

Откровенно говоря, это была ложь. Ни в каком Архангельске я быть не мог в принципе, но если его упоминают как какую-то столицу или самый большой город в местности, то мой ответ показался логичным. Ложь пополам. Лишь бы лишнего не взболтнуть, что тяжело.

С натугой вспоминая историю, Архангельск, вроде, был важной точкой. Но не помню, почему именно. Это если смотреть на свою историю, хотя я понятия не имею даже о том, в каком веке нахожусь, и мой ли это мир.

Ну, а если смотреть на этих крестьян, то мне становится как-то не по себе.

Слишком уж они крепкие с виду, чистые и сытые… или это нормально? История нам врёт? Понятия не имею!

Глава 5

— А ты там чему обучался-то? — поинтересовался сын Егорыча, жуя мясо. — Батька твой говаривал, что на подмастерье тебя отдал.

— Грамоте, — выдавил я первое, что пришло в голову. — И… ремеслу.

— Ну дык кузнечному, ясное дело, — с важным видом кивнул тот. — А грамота-то… оно, конечно, полезно. Староста наш тоже грамотный, читать умеет.

Так, погодите, он сказал «староста»? Какой ещё староста?

Я лишь молча кивнул, продолжая цедить сок с важным видом. Нужно было меньше говорить, разморили меня едой.

Разговор потёк дальше, но уже мимо меня. Обсуждали какие-то хозяйственные дела. Я слушал вполуха, пытаясь запомнить имена и не перепутать их потом.

Жену Егорыча звали Дарья. Сына его — Степан, жену Степана — Марфа. Детей было четверо у этой пары: Гришка, Машка, Ванька и ещё одна девочка помладше, имени которой я не расслышал.

И при этом я не мог отделаться от ощущения… неправильности этих селян. Будто что-то в общей картинке не сходилось.

Мясо. Вот оно, на столе, в будний день, большой кусок, которого хватило бы на несколько дней, выглядит свежайшим, но его назвали позавчерашним.

У них что, холодильник где-то спрятан? Селяне так не едят — в этом я точно уверен.

Одежда этих селян тоже напрягает — нормальная, цельная ткань без единой заплатки.

Сами люди как на подбор — здоровые, сытые, высокие, крепкие, с белыми зубами, хоть в рекламе их снимай.

Всё это как-то не вязалось с моими представлениями о средневековых крестьянах. Конечно, я не историк, но даже я помнил из школьной программы, что жизнь была тяжёлой. Недороды, голод, болезни. Я прекрасно понимал свои предрассудки и стереотипы, но…

Ну не должен быть так обильно заставлен стол! Это село! Село! Даже в дедовом селе, насколько я помню, люди выглядели куда беднее, и это ещё моя оценка по красочным воспоминаниям из детства. Ну и рассказы припоминаются о временах этой эпохи, в которой очутился. Все они сводятся к тому, что люди здесь голодали. Однако…

Бред какой-то.

— Михаил, ты чего призадумался? — голос супруги Егорыча Дарьи вернул меня к реальности. — Кухня наша не по нраву тебе, небось Архангельск вспоминаешь? Говаривал воевода, мол, живут там хорошо.

Как же они заладили с этим Архангельском. Ещё и воеводу какого-то упомянули. Мне катастрофически не хватает информации.

— Что вы, — открестился я. — Прекрасная вечеря, что вы! Очень вкусное всё, съел бы втрое больше, да не лезет никак. Просто устал я сильно, день тяжёлый был.

— Благодарствую, — подрумянилась женщина, которой явно пришёлся по духу комплимент её готовке. — Ты, небось, давненько в кузне-то не работал, дык ещё и с дороги, и батька твой…

— А ну! Тихо, баба! — неожиданно громко рявкнул глава семейства и стукнул по столу.

Все разговоры тут же стихли, и головы повернулись к нему.

— Севраха помянули за этим самым столом, а значит, о нём либо хорошее, либо никакое!

Дарья в ответ лишь склонила голову и мелко перекрестилась, что-то шепча, а я мысленно оценил Егорыча. Он, кажется, принял лишнего на грудь и останавливаться не собирается. Это опасно.

Разговоры вскоре закончились, и посуда была убрана. Я хотел было откланяться и поспешить домой, но был остановлен Степаном. Он поймал меня за локоть и отвёл в сторону, зашептал вполголоса:

— Мишк, ты на батю не серчай, что он так надрался. С Севрахом, царство ему небесное, дружили они сильно.

— Не буду, — пообещал я. — Понимаю всё.

— Добро будь, раз так. Ты домой сейчас?

Как-то он слишком… панибратски, что ли, со мной заговорил. Неужели друг бывшего хозяина этого тела? Да и куда я могу направиться сейчас, если не домой?

Кивнул в ответ, но потом вспомнил кое-что:

— Кобылу посмотреть хотел вашу, примериться по ноге, я ж подковы делаю.

— А эт мы быстро! — тут же повеселел Степан. — Обожди на дворе, сейчас проведу тебя, потемнело там уже.

Кажется, я опять затупил. Не думал, что он со мной навяжется. Не хватало ещё разговоров один на один с тем, кто мог реального Мишку знать.

И почему я вообще так сильно переживаю? Целый ужин в кругу семейных и очень богатых крестьян отсидел, и ничего, нормально всё, ни о чём не проболтался. В крайнем случае могу прикинуться дурачком, сказать, что в сто раз упомянутом Архангельске по голове стукнули и память потерял.

На улице было самую малость прохладно. Ветром неприятно поддувало под мои лохмотья. Вспомнил о том, как выгляжу и как от меня должно пахнуть. Тем не менее, ни одного кривого взгляда я за весь вечер так и не поймал, да и Егорыч со Степаном тоже не выглядели белоручками. Натруженные они даже с виду.

Но я всё ещё не понимаю, откуда у них столько еды.

Степан вскоре вышел следом за мной, прихватив с собой факел. Огонь весело заплясал на ветру, отбрасывая прыгающие тени на стены построек.

Подумалось, что мы не ценим, что имеем. Сюда бы хоть парочку уличных фонарей. Спасибо хоть, что додумался не с лучиной выйти — её бы сразу задуло.

— Ну что, Мишка, пошли, — он махнул рукой в сторону большой и плохо различимой в темноте постройки. — Покажу тебе нашу Зорьку.

Мы пошли в обратном от моего дома направлении. Вскоре запахло навозом, сеном и ещё чем-то животным, но не противным — привычным для хозяйства. Каким бы оно зажиточным или благородным ни было, это всё же село.

— Ну, говори, говори, — оживился Степан, когда мы отошли от дома. — Небось столько всего повидал в Архангельске-то! Батька мой все уши прожужжал, что ты там обучаешься, мол, вернёшься — мастером знатным станешь.

Ну вот, началось то, чего я опасался. Опять Архангельск. Им что тут, обсудить больше нечего?

И чего этот мужик такой энергичный? Хотя, если приглядеться, он моложе, чем кажется на первый взгляд. Борода его только старит, лицо без морщин.

Неужели он одного возраста с моим текущим телом? Сколько ему вообще лет? Двадцать пять? А мне тогда сколько? Сложно сказать.

— Да что там рассказывать, — попытался я съехать с темы. — Работал больше, чем учился. Город как город.

— Ну дык расскажи хоть что! — не унимался Степан. — Я вон ни разу дальше Волока не выезжал, а ты — в самом Архангельске! Говорят, там и немцы живут. Правда это?

Услышанное новое слово отложилось в голове, решил пока что не сосредотачиваться на нём. Как и на немцах. Всё, решено, буду врать, пока не посинею. И, надеюсь, что немцы в этом мире не синекожие.

— Живут, обычные люди, торгуют там в основном, покупают всякое, — отбрехался я как мог.

— Вон оно как… ну, батька чего-то такого говорил, эт да, торговые они. А правда, что стрельцы там ходят в красных кафтанах? И пушки у них кремнёвые?

Мне очень захотелось переспросить: «Какие-какие?», но я сдержал свой порыв. Стрельцы, значит. Разве в это время было стрелковое оружие? Или это всё-таки чужой мир, или прошлое? Шестнадцатый, семнадцатый? История была не самым моим лучшим предметом в школе.

Я специально промычал что-то невнятное в сторону ветра, надеясь, что Степан сам услышит там, что ему нужно. К счастью, мы как раз подошли к хлеву, и я получил возможность сменить тему:

— Так где твоя кобыла?

— Да вон, во, — Степан поднял факел повыше, освещая просторное помещение.

Хлев оказался намного больше, чем я ожидал. Не какой-то там сарайчик на пару голов скотины, как у меня, а настоящее добротное строение. Высокие потолки, крепкие стены, чистая солома на полу. И запах — да, навозом пахло, но не той убийственной вонью, которую я ожидал. Чистили, судя по всему, здесь регулярно.

В дальнем углу стояли три лошади за забором. Три! Я почему-то думал, что у них одна. Устал уже удивляться. На остальной скот даже не хотелось обращать внимания. Очень устал, морально.

— Вон та, крайняя, — показал Степан. — Зорька наша. Две другие — батькины, для пахоты да дальних дорог.

Я подошёл ближе и встал на месте, так и не дойдя. Как-то резко перехотелось. Лошади у этого семейства были им под стать. Огромные.

И я опять повёлся на простодушное имя. Ну как, вот просто как можно, услышав: «Кобылка Зорька у Егорыча», подумать, что это двухметровая тварина у местного богача в хлеву?

Кажется, таких называют гнедыми. Тёмно-коричневая, почти чёрная в неровном свете факела. Мускулистая, с мощной грудью и крепкими ногами. Когда она повернула ко мне голову, я невольно сделал шаг назад.

— Не боись, не укусит, — усмехнулся Степан. — Смирная она у нас, подь погладь.

Отбросив в сторону тот вариант, где я сбегаю, неуверенно подошёл к кобыле. Зорька фыркнула, обдав меня тёплым дыханием с запахом сена, но дала себя погладить. Шерсть под ладонью была гладкой, тёплой. Под ней ощущались мышцы и скрытая сила. Мощь даже.

— Ногу, Зорька, — скомандовал Степан, похлопывая кобылу по крупу.

Лошадь послушно подняла переднюю ногу. Копыто оказалось под стать принесённым ранее подковам. И тут я задумался, каким образом вообще мерить его буду. Зачем я вообще сюда припёрся? Можно взять любую из тех подков, желательно побольше, тут с размером ошибиться сложно.

Осмотрев зажатое в руке Степана копыто поближе в свете факела и сделав крайне задумчивый и умный вид, я кивнул.

— Сделаю, — пообещал я, поднимаясь. — Только времени побольше нужно. Эта большая, работы больше. Скажем, по четыре копейки за одну.

Цену я кинул наугад, просто чтобы посмотреть на реакцию и поторговаться.

— Четыре… — вслух задумался Степан, возможно, неспешно плюсуя. — Ах, ладно, ради Зорьки не жалко, тем более, где мы сейчас подковы найдём-то! Все дороги размыло, в Волок даже не доехать, а в сёлах что рядом — нет мастеровых толковых, один батька твой ковал как надо, крепко.

Я постарался выкинуть из головы тут же всплывший образ моего «Изделия №1». На «крепко» это никак не тянуло.

Мы ещё немного постояли, разглядывая лошадей. Две другие были Зорьке под стать, даже крупнее малость. Настоящие тяжеловозы, с мохнатыми ногами и широкими спинами. Одна из них лениво жевала сено, вторая дремала стоя, опустив морду. Проблем с подковами у них не было, это были лошади Егорыча.

— Богато живёте, — закинул я ещё раз наугад, надеясь достать хоть какую-то информацию из Степана и показывая на подковы одной из лошадей, блеснувшие на свету.

— Да уж, батька не пожалел, — с такой гордостью отозвался Степан, будто он их сам купил. — Эти покупные. В Волок привезли по реке, и мастеровой подбил. Заказывал батька, эт да.

Я молча продолжил разглядывать и пытался понять увиденное. Ладно ещё семья с кучей еды, с мясом, ладно. Возможно, может быть, что это реально всё, опять же — в истории я не знаток. Но у них ещё и скотины немало — помимо лошадей тут куры, гуси, коровы, только свиней и овец не хватает для полного счастья.

Ещё у них огород не из маленьких. Это что получается, они с утра до вечера пашут и каждый день? А сколько сжирают откормленные и ухоженные лошади? Как они вообще со всем этим справляются? Дети тоже в поле сутками пашут? Не понимаю. Не вижу до сих пор общей картины, и меня это очень напрягает. Надо бы взглянуть на другие семьи, чисто для сравнения.

Вопросы множились, но задавать их вслух я не решался. Слишком странно прозвучало бы.

Мы направились обратно к дому, когда из сеней вышла Дарья. В руках у неё был свёрток, завязанный в холщовую тряпицу.

— Михаил! — окликнула она. — Постой-ка!

Я остановился, и женщина протянула мне узелок.

— На, возьми. Тут тебе малость снеди оставили — хлеба, колбаски, сыру кусок, всё со стола нашего. Поглядел Егорыч на тебя и наказал передать. Худой ты больно, не по-людски это.

— Что вы, не надо… — начал было я из вежливости, но Дарья перебила, впихивая мне узелок в руки и отпуская его.

— Бери, бери! Не обеднеем мы от того. Горе у тебя, помочь надо. Да и работа у тебя тяжёлая, в кузнице-то, сил много уходит. Поешь, окрепнешь, и заходи, едай к нам, а как выходим тебя, встанешь на ноги крепко, так и торговаться будем.

Узелок оказался тяжёлым и тёплым. Пахло от него так аппетитно, что у меня снова предательски уркнул живот, несмотря на сверхплотный ужин.

— Спасибо, — откровенно поблагодарил я хозяйку. — Большое спасибо.

— Да не за что, — отмахнулась Дарья. — Ты давай, ступай домой, темно уже. Неча шляться. Степа, проводи гостя до калитки.

Женщина собиралась было вернуться в дом, но внезапно замерла, прищурилась куда-то в сторону, недовольно цокнула языком.

Я тоже услышал какой-то шорох, перебиваемый ветром, попискивание.

Степан подсветил факелом, и я различил несколько тёмных силуэтов, крадущихся вдоль дома. Штук пять или шесть, шустро перебирающих маленькими лапами.

Мыши.

— Совсем обнаглели, — вновь поцокала языком Дарья. — В хлев повадились, зерно воруют. Всех котов-лежебок погоню, ей-богу.

Я думал, что она просто недовольно поворчит, да и всё. В крайнем случае — скажет или Степану потоптать их, или нам обоим.

Вместо этого она недовольно покачала головой и сделала небрежное движение рукой. Просто взмахнула в направлении мышей.

В воздухе мелькнула крохотная искра, белая и яркая, как электрическая. Она возникла прямо из ладони Дарьи, прочертила в темноте короткую дугу и исчезла с громким хлопком.

А мыши… мыши просто сдохли.

Даже пискнуть не успели — просто упали там, где стояли, все разом, как подкошенные. По мановению руки.

Я стоял, уставившись на это, не в силах пошевелиться. Мне ведь не показалось? Она только что… да нет, это уже идиотизм какой-то. Может, кинула в них чем, оно блеснуло, испугала их? Средневековая хлопушка против мышей?

Эта мысль показалась мне ещё бредовее, чем та, о чём я подумал сначала.

И всё же я видел искру, и как мыши упали все разом, будто их от удара током прибило; как на всяких паршивых видео в интернете, где не самые умные люди за провода под напряжением голыми руками берутся…

— Степан, — буднично сказала Дарья, будто ничего необычного только что не произошло. — Марфа твоя, чтоб котов не кормила больше, понял?

Что-то в её голосе сейчас изменилось, от чего мне стало совсем не по себе. Пропала вся обаятельность крупной сельской женщины. Добавились командные нотки.

— Трупики выкинь, — добавила она. — Нечего им валяться тут гнить под окнами.

— Ага, мам, — так же спокойно отозвался Степан. — Выкину. И Марфе всыплю.

— Вот и правильно. Михаил, свидимся, будь здоров.

— А… ага, — только и смог выговорить я.

Женщина ушла в дом.

— Мишка, помоги, — окликнул меня Степан, наклонившись у дома над тем местом, где померли мыши. — Мне одной рукой не управиться.

Я двинулся на автомате. Наклонился, собрал три трупика. Ноги шли сами. От гостеприимного дома, мимо поленницы, к калитке. Степан что-то говорил, но я не слышал ни слова. В голове было пусто, совершенно пусто.

Доведя меня до калитки, Степан зашвырнул мышиные трупики подальше. Я повторил его жест. Мы попрощались, кажется.

Я не знаю, как дошёл до своего дома на отшибе. Как в полутьме лавировал между лужами, ни разу не промочив ноги, и о чём думал. Оказывается, Степан передал мне факел. Это я понял только когда дошёл до дома и закрыл за собой дверь, пихнув горящий факел в печку.

Это точно не был мой мир. Сомнений теперь не осталось.

Я положил перед собой на стол один мышиный трупик и потянулся за ножом.

Глава 6

Мышь, которую я притащил, была мертва. Абсолютно, безоговорочно мертва. Это было и так понятно просто потому, что она не двигалась всё то время, пока я её нёс домой. Меня интересовало другое.

Я хотел узнать, что именно её убило. И я до последнего отказывался верить в то, что мне почудилось. Продолжал убеждать себя в том, что всему должно быть логическое объяснение. И именно его я сейчас и собирался найти.

Внешний осмотр пока что не показал мне никаких следов крови, ожогов или видимых повреждений. Просто… смерть, наступившая разом, в здоровом теле. Иначе это было не описать.

Откинув мысли о том, каким идиотизмом я занимаюсь, вскрыл мышь ножом с аккуратностью сельского хирурга, делая паузы, чтобы унять дрожь в руках.

Свет от печи не был лучшим освещением и то и дело кидал длинные тени, от которых мне казалось, что внутренности мыши шевелятся, но нет. Просто показалось… Сердце, печень, кишки, кости — всё было на месте. Ничего не обуглено, не разорвано, не повреждено.

При ударе током должны оставаться какие-то повреждения, так ведь? Да и не может двухметровая дуга, пускай и маленькая, проигнорировать два здоровых объекта типа Степана и меня и выборочно убить стаю мышей под забором. Если в истории я был полным нулём, то в базовой физике хоть немного смыслил. И всё же…

Бред какой-то! У этого определённо должно быть логическое объяснение.

Но мышь мертва. Точнее, из неё будто вытянули жизнь, аккуратно и ничего не задев. Может, внутри органов что-то повредилось? Как же, разом у всех грызунов…

Искра. Хлопок. Шесть трупов.

Я видел это собственными глазами. Дарья махнула рукой, и мыши сдохли. Р-раз! И всё. Обыденно, будто смахнула крошки со стола.

А Степан даже не моргнул. Значит, для него это было нормально, в порядке вещей, и он такое видел уже не раз.

Магия…

Это была магия, и никакой другой вариант попросту в голову не лез.

Я сидел в темноте, переваривая это открытие. Точнее, пытался переварить. Мозг отчаянно сопротивлялся, выдвигая одну абсурдную теорию за другой. Может, это галлюцинация, или я отравился чем-то за ужином? Может, я всё ещё без сознания лежу в дедовом доме, придавленный потолком, обрушившимся во время землетрясения, а всё это — бред умирающего мозга?

Но нет. Мышиный трупик на столе был вполне реален. Узелок с всё ещё тёплой едой, который я положил подальше от него, — тоже. Боль в натруженных руках, запах дыма и железа в носу, тяжесть в желудке после обильного ужина — всё это было реальностью.

Моей новой реальностью.

С магией. Она здесь тоже реальна, получается.

Я поднялся, прошёлся по комнате. Если магия существует, то что ещё возможно в этом мире? Драконы? То существо, что крушило дома в первую ночь — оно тоже было магическим? Это всё же другой мир? Но ведь тот, с вымершим селом, был моим.

Голова опять болеть начинает.

Попробовал взмахнуть рукой, как и Дарья. Увы, никаких тебе хлопков и вспышек, и уж тем более мышиных трупов, хотя у меня в доме мышей не было.

Почему? Этот Михаил, в чьё тело я попал, — он умел пользоваться магией? Или это что-то вроде таланта, который есть не у всех? Как она вообще работает?..

Вопросов было слишком много, а ответов, как и прежде, — ноль.

Вернувшись к столу, взял мышиный труп и вышвырнул его в огород. Смотреть на него больше не было сил, да и смысла — тоже.

Нужна информация. Срочно. Если до сих пор я мог размеренно жить и понемногу её тянуть из окружения, то сегодняшний инцидент перевернул всё с ног на голову. Но где её взять? Мне прям захотелось узнать как можно больше о… магии…

Расспрашивать соседей было опасно. Один неверный вопрос — и меня начнут подозревать в… в чём? Что я не тот, за кого себя выдаю? Что во мне сидит чужая душа?

Даже думать об этом было страшно.

Где в селе можно добыть информацию? Если думать логически, то…

Церковь. Вот оно.

Если это действительно что-то похожее на средневековую Русь, то церковь — центр любого села. Там хранятся записи, там можно найти грамотного человека. Попа, писца какого-то, кого-нибудь.

Я мог прийти туда под предлогом помянуть отца. Узнать, где его похоронили. Это естественно, это не вызовет подозрений.

А заодно — попытаться выудить информацию.

План был так себе, но лучше ничего не приходило в голову, а пока что — спать. Как поговаривал дед: «Утро вечера мудренее».

Моё утро началось с того, что я проснулся очень рано из-за кричащего где-то в селе петуха. Весь в поту и с затёкшей шеей. Снилась какая-то чушь: горящие дома, огромная тень, крадущаяся по селу, и искры, тысячи белых искр, летящих в темноте.

Спустившись на пол, я потянулся, разминая затёкшие мышцы. Тело болело везде — руки, плечи, спина. Вчерашняя работа в кузнице дала о себе знать сполна. Умылся, сходил в уборную. Ни о какой канализации или санитарии речи не было — обычная будка над ямой и пучок травы вместо туалетной бумаги.

Работу нужно продолжать. Каким бы магическим мир ни был, нужно зарабатывать себе на жизнь.

Вернувшись в дом, развязал узелок, который дала Дарья. Всё свежее, вкусно пахнущее, за ночь в погребе не испортилось. Может, еда у них тоже зачарованная и хранится дольше?

Как бы мне хотелось сейчас облазить дом Егорыча в поисках чего-то «такого», магического, но увы. Если я хочу выжить в этом мире, — воровство и взлом — это последнее, чем мне нужно заниматься. Да и, признаться себе, совестно это. Они меня накормили и напоили, не попросив ничего взамен, а я, гад такой, взял и повысил цену за свою работу…

Последняя мысль догнала меня только сейчас, стало как-то паршиво. Я ведь вправду ничего плохого не замышлял, чёрт.

Съев половину, остальное оставил на потом. Запил водой из кувшина и отправился в мастерскую.

Подковы лежали там, где я их оставил, — три старые, погнутые, и одна моя, кривая. Я взял в руки своё творение, покрутил, придирчиво его рассматривая.

По сравнению с мощными подковами у коней Егорыча — плохо, очень плохо. Но для первого раза… можно было и хуже. Больше всего смущает размер. Я прикидывал по тому куску подковы, что у меня был раньше, и никак не мог знать, какие копыта у Зорьки огромные на самом деле.

Главное — теперь я понял принцип. Нужно греть металл дольше и равномернее. Нужно бить точнее. И, что самое главное, — не спешить.

Осталось два на четыре подковы. С учётом моей неопытности, если делать по две в день — должен успеть.

Разжигал горн на этот раз намного скромнее, не стал палить гору угля, как в прошлый раз, — оставил только небольшую кучку в центре. Прогнав меха, положил в горн прут потолще, присел и задумался.

Никак выйти из головы не может, всё же. Воспылало во мне что-то такое, чего я не могу описать. Мальчишеское, что ли? За годы жизни в достатке развлечения начинают заканчиваться, всё приедается и сереет, как и сама жизнь в целом. По крайней мере, в моём случае так вышло.

А тут…

Магия…

Неужели та самая, в которой можно огненные шары кидать взмахом руки? Дарья ведь что-то подобное сделала. Я не против и искрами покидаться.

Хочу обучиться колдовству… очень хочу, но пока я мечтаю о колдовстве, нужно заниматься делами насущными, а именно — ковкой.

Вытянутый прут из горна толщиной с мой большой палец я тут же пихнул в воду на пару секунд, остужая его. Это было сделано для того, чтобы внешний слой остудить, который нагревается сильнее остальной заготовки, — вспомнил всё же пару просмотренных когда-то видео. В условиях отсутствия новой информации мозг активно начал подкидывать старую.

Остуженная заготовка послушно легла на наковальню, и я принялся мерно постукивать по ней молотом. Замах брал примерно от плеча, сильно в удар не вкладываясь, старался не давить. Звон вышел на удивление приятным, мерным, погружая меня в некое подобие транса.

Процесс пошёл в разы легче, чем вчера. Благодаря этой самой размеренности и неспешности я вошёл в нужный ритм и вскоре уже выгнул прут как следует, даже загнул по верху подковы и на концах — пытался повторить форму тех красивых подков, которые у других кобыл видел в хлеву.

Получалось, откровенно говоря, так себе. Да, безусловно, общая форма была, и подкову не косило сильно, но металл всё же плыл. Я — не отбойный промышленный станок и не машина. Опыта у меня один день, и тело юноши, в котором я очутился, вряд ли много времени проводило в кузнице, судя по крепкой спине, — много в поле работал или тяжести таскал.

Но тем не менее, это была подкова. Огромная, как и нужно: с выштробленной канавкой и пробитыми дырками под гвозди. С уплотнением спереди и с плоскими шипами на концах.

Спустя два часа я крутил в руках первую полноценную подкову. Прикладывал её к тем, что у меня были, сравнивал, мерил, кидал на ровную наковальню, возил её по ней, разве что не кусал.

Это была подкова! В смысле, это и так было понятно, что это подкова, но она была… нормальной! Такой, какой и должна была быть, не идеальной, нет, но всё же похожей на те подковы, которыми были подбиты кони Егорыча.

Осталось сделать три таких же и молиться, чтобы они подошли. Мне почему-то очень сильно не хотелось портить первое впечатление о себе как о кузнеце. Гордость взыграла, кажется.

К полудню закончил вторую, очень сильно похожую на первую. В процессе «случайно» получился первый гвоздь — ударил по краю прута и отбил от него слишком тонкий стержень. Повезло хоть, увернуться успел — тот мне чуть в бок не влетел. Это навело меня на мысль о том, что кузнецы, вообще-то, в фартуках работают.

Гардероб в этом доме представлял собой три кучи тряпок, сваленных как попало. На печи и по двум углам.

Пока жевал вкуснейшие хлеб и колбасу из узелка Дарьи, занимался поиском — раскидывал ногой первую кучу тряпья по полу дома.

Там ничего интересного не нашлось — только обветшавшая одежда непонятно для какого пола, тряпки и лоскутки кожи. Вероятно, это была хламная куча. Не знаю, как у них тут быт устроен в деталях, но можно догадаться, что полы в таких домах нужно мыть регулярно.

Вообще, я раз за разом продолжаю биться лбом о стереотипы. Нужно уже чётко для себя обозначить, что эти люди — не пещерные дикари. Меня с ними разделяет в лучшем случае наличие электричества в доме и пара современных знаний, — которые я вряд ли смогу применить на практике.

Да, я знаю, что такое компьютер и что такое процессор, но смогу ли я воссоздать его из камня? Нет, как и девяносто девять процентов населения. Так что хватит принижать этих людей мысленно и интеллектуально. Уверен, им тоже есть чем удивить современного человека.

Магией, например…

Фартук я всё же нашёл во второй куче, даже два. Ничего особенного, просто кусок выделанной шкуры на ремешках, со следами использования.

Смотря на получившийся бардак, стало дурно.

Не люблю сильный беспорядок. Видел ведь в доме Егорыча всяческую мебель, а тут просто в куче валяется всё. Собственный дом показался бомжатником.

Но и тут не всё так просто. Нутром чую, что пропил батька настоящего Михаила всё, что смог пропить. Кувшинов всего-то пару штук, кухонной утвари на одного человека, икон тоже пара… сравнительно с домом Егорыча — выглядит бедно, да и неровный слой пыли как бы намекает, что здесь когда-то что-то стояло. Возможно, тоже мебель. Сомневаюсь, что кузнец в селе мог бедствовать.

Непорядок, в общем. Спасибо хоть, что кузницу не распродал. Но там, мне кажется, другая история. Банально — кому оно в селе надо, и кто ту наковальню поднимет вообще? Конём вытягивать, разве что, да и зачем…

Разбирая завалы тряпья, я невольно задумался о своей ситуации. Вот я тут пытаюсь навести порядок в чужом доме, в чужом теле, в чужом мире. Абсурд какой-то.

Самое странное? Мне это начинает нравиться. Возможно, первичный шок ещё не прошёл, но…

Нет, серьёзно. Впервые за много лет я чувствую… удовлетворение? Я своими руками создал что-то полезное. Не бумажки подписал, не схему придумал, не людей заставил работать — а сам, собственноручно выковал подковы. Пускай кривые, пускай не идеальные, но они настоящие. Их можно потрогать, взвесить в руке, использовать по назначению.

Вернувшись в мастерскую в новом, каноничном наряде, приступил к работе, с каждым ударом молота пытаясь отодвинуть негативные мысли. Получалось это так себе.

Зато ковка начала получаться. Всё же чему-то спившийся отец обучил это тело, и моя первая оценка оказалась неверной. Мышечная память была, и я не раз ловил себя на всяческих непроизвольных мелочах. Таких, например, когда перехватывал молот не очень удобно, но после чего удар получался правильным, подгоняя заготовку или выправляя её.

Так что вскоре была готова вторая партия и побольше гвоздей на мелкие нужды. Банально развесить имеющуюся одежду даже на стене — и то лучше, чем в кучу на пол скидывать.

Я был доволен собой как слон. Справился в два раза быстрее! И никак не мог налюбоваться своим творением. Четыре звенящие подковы сейчас лежали на столе, там, где вчера был мышиный трупик.

Осталось только понять, как другие оценят моё творение. Пока что оценивают в четыре копейки за штуку. Надеюсь, оно хотя бы покроет стоимость еды, потраченной на меня семьёй Егорыча.

Вода в кувшинах начинала уже заканчиваться, так что я, прихватив одно из ведёр, направился к колодцу, мимо которого прошёл ранее.

Село в моём представлении увеличилось уже в третий раз. Десятка три-четыре дворов, если считать по строениям. Нашлась и церквушка, ранее скрытая от меня другими домами. Тут без сильных отличий от моего мира — высокое здание с башенкой и крестами на ней.

Учитывая крест у старосты и знакомые слова молитвы перед едой — православное всё. Но мне сейчас не по пути, чуть позже туда загляну.

Прошёл мимо нескольких дворов. Люди кивали мне, здоровались. Я отвечал односложно, боясь сказать лишнего. Какая-то старуха оторвалась от дел в огороде, перекрестилась, увидев меня, и что-то прошептала. Что именно — не расслышал.

К счастью, люди были заняты своими делами, и им было не до меня. Пахали в основном на огородах, и к колодцу я подошёл тогда, когда от него отходила молодая девушка с коромыслом на плече.

Колодец… был обычным колодцем. Каменная кладка в основе, надстройка над ним и ведро на верёвке, прикреплённой к поворотному рычагу.

Наука эта несложная, и уже вскоре я набрал себе полное ведро воды и пошёл обратно.

Хотелось хотя бы обмыться перед тем, как заходить в церковь. Заметил уже, что люди здесь непривередливы касательно запахов или внешнего вида, но я был бизнесменом и знал, что первое впечатление — самое важное.

Дома, пополнив кувшины с водой, приступил к мытью. Мыла или мочалки у меня не было — использовал вместо них золу, набранную в горне. Помнится мне, что так делали… в каких-то исторических шоу? Или там песок был? Не важно, всё равно выбора-то у меня особо нет.

Обмылся, не выходя из дома, просто потому что не знал, какие тут особенности касательно водных процедур… может, грешно посреди дня мыться, кто ж их знает.

Застирал одежду как мог, переоделся в другую рубаху, с виду более чистую, и кафтан надел.

Всё, к походу в церковь готов. Надеюсь, что меня не посчитают нечистью, поселившейся в чужое тело, иначе — пиши пропало. Так и закончится моя новая жизнь.

Прихватив с собой подковы и мешочек с деньгами на всякий случай, я направился в местную обитель знаний и религии, надеясь вызнать хоть какую-то информацию.

Глава 7

Добротное строение из брёвен находилось почти в самом центре села. Побелённое известью, с высокой башенкой и тремя крестами. Один большой, два поменьше, не купола — обычные, с окнами. Вокруг — невысокий тын, и за ним виднелось кладбище с ровным рядом деревянных крестов.

Вспомнил, что могилу деда своего я так и не навестил, оказавшись здесь волею случая. Да и помянуть отца Михаила тоже нужно. В самом деле помянуть, а не для виду только.

Подойдя ближе, заметил, что церковь не совсем обычная. Вернее, не только она. Рядом стояла ещё одна постройка, поменьше, тоже деревянная, но без крестов. Соединялись они крытым переходом, так же как и дом Егорыча со Степановым.

Странно.

У входа в церковь прямиком на земле лежала куча половиков и тряпок. Поняв намёк, обтёр о них свои онучи, сбивая налипшую грязь.

Дверь оказалась не заперта. Толкнув её, я вошёл внутрь.

Первое, что меня поприветствовало, — запах ладана, сильно ударивший в нос. К нему тут же добавился запах воска и чего-то травяного. Внутри было прохладно и сумрачно, свет пробивался через узкие слюдяные окна, отбрасывая на пол длинные полосы.

Иконостас впереди, свечи, лампады — всё как положено. Иконы были старые, потемневшие от времени, с ликами святых, которых я не узнал. Хотя, признаться, я и в своём мире не был большим знатоком православия.

— А, Михаил! — оглушающе в тишине церкви раздался молодой голос откуда-то сбоку, заставив меня вздрогнуть.

Разглядывая убранство, не сразу заметил, как из-за иконостаса вышел паренёк лет шестнадцати, не больше. Одет он был в рясу и обычную крестьянскую рубаху — длинная чёрная одежда, подпоясанная красной верёвкой, с крестом на груди.

— Здравствуй, Спиря, — сказал я, надеясь, что не ошибся с именем и правильно его расслышал во время застолья.

— Спиридон, — поправил меня паренёк, но без обиды, скорее со скукой. — В церкви-то по имени крещёному величать надобно, Михаил. Али забыл?

Я понятия не имел, о чём идёт речь, поэтому выдал свою дежурную отмазку:

— Прости, Спиридон. Голова ещё болит после… после всего.

— Ну дык, понятное дело, — паренёк махнул рукой. — Горе у тебя. Батьку схоронили, царство ему небесное. Ты чего пришёл-то? Панихиду служить? Так батюшка сейчас занят, по делам мирским пошёл.

Последние слова он произнёс с каким-то особым тоном, явно на что-то намекая. Я не понял, что это должно значить, но всё равно кивнул.

— Ну, можешь и без него помолиться, — продолжил Спиридон. — Свечку поставь, поклонись. Бог и так услышит да увидит, то воля его, видеть везде. А батюшка вернётся — скажу ему, что ты приходил. Службу с ним зачитаем.

Он замолчал, разглядывая меня с нескрываемым любопытством. Затем его взгляд упал на узелок с подковами в моих руках. Догадаться, что там внутри, было несложно.

— Это что у тебя? Подковы? — глаза паренька загорелись. — Неужто управился уже? Староста говорил, что ты в кузне работаешь! То вся деревня слышала уже. Это правда, что ты в Архангельске обучался? Там ведь мастера знатные, говорят! А немцев видывал? Правда, что они рыжие все, как лисы? А корабли их видел? Говорят, что они такие огромные, что…

— Погоди, — осадил я его, подняв руку. — По одному вопросу давай.

— Прости, — потупился паренёк с церковным именем. — То любопытно мне. Я ж дальше Волока не езжал. Отец мой, Митник, тоже. Мы тут в Камышанах всю жизнь. Скучно, одно слово. Службы, требы да огород. Хоть бы новое что случилось.

Митник… это имя я уже слышал вчера за столом у Егорыча; упоминали его не раз.

— В Архангельске я был, да только работал там и учился, ничего там интересного не было.

— Всё равно видал небось всякого, расскажи хоть чего, прошу!

— Расскажу, — пообещал я, — но я сюда за другим пришёл.

— Ну, дык, давай, — Спиридон тут же посерьёзнел, поняв, о чём идёт речь. — Проходи к иконам, свечу одну из корзины возьми и поставь за упокой.

Я прошёл к иконостасу, взял свечу. Зажёг от уже горящей лампады. Поставил её перед одной из икон, где был изображён какой-то святой с бородой и книгой.

Постоял, глядя на пламя, думая о всяком. Соболезновать незнакомому человеку было странно, да и молиться тоже, так что я решил просто помолчать и постоять. Надеюсь, что этого хватит.

Спиридон терпеливо ждал, сложив руки перед собой в немой молитве. Когда я обернулся, закончив свою «молитву», он тут же оживился.

— Теперь расскажешь?

— Хорошо, — согласился я, усаживаясь на лавку у стены. — Только ты мне тоже расскажи кое-что сначала.

— Спрашивай, что хочешь!

— Скажи мне… — я сделал паузу, аккуратно подбирая слова. — А что это за постройка рядом с церковью? Без крестов которая.

— А, это? — Спиридон махнул рукой в сторону постройки. — Так это капище старое, молельня для тех, кто старовер.

— Как это? — не удержавшись, переспросил я.

— Ну дык, — Спиридон пожал плечами. — Не все ж ещё крещёные до конца, старики особенно — те ещё богам старым молятся. Перуну там, Велесу, всяким. Отец Варлаам говорит, что не надо людей силою к Христу тащить, они сами к нему придут, кто рано, кто поздно.

Теологически-философский спич — это последнее, что я ожидал здесь услышать.

Церковь и языческое капище рядом, и никого это не смущает. Более того — священник сам это разрешил. Двоеверие, значит.

Очень интересно, мне почему-то казалось, что тут намного более строго с этим обстоит вопрос.

— А ты сам как? — спросил я. — По какой вере?

— Да я-то крещёный, — в подтверждение своим словам Спиридон перекрестился. — Отец мой, Митник, он дьяк, так что с детства меня учил. Но бабка моя, царство ей небесное, до последнего Макошь почитала. Говорила, что та ей в хозяйстве помогает.

Договорив это, Спиридон перешёл на шёпот, продолжая:

— И правда ведь… у неё всегда урожай добрый был, куры неслись, коровы молоко давали… Может, и впрямь помогала?

Не понимаю. Он боится свою позицию открыто высказывать? В эти дебри я лезть не стал и решил резко сменить тему на ту, что не давала мне покоя:

— А магия? Она… откуда? От старых богов?

— Ну а откуда ж ещё? — Спиридон смерил меня таким взглядом, будто я спросил что-то идиотское. — Дары это, от богов. Или от Бога, если по-христиански. Батюшка говорит, что всё от Господа идёт, просто люди по-разному его называют. А дары… у кого есть, у кого нет. Как с голосом певчим, али с силушкой богатырской. Кому что дано, кто как уродился.

— Понятно… — пробормотал я, лихорадочно соображая.

Не важно — христианский или языческий, ключевое слово — дар. Это объясняло то, что Степан не удивился, да и остальные семейные Егорыча наружу по хлопку не выбежали. Магия для них — обыденность, насколько редкая — пока неизвестно.

— А у тебя есть он? — спросил Спиридон, выбив меня из раздумий. — Дар Божий.

— Не знаю, — честно признался я. — Никогда не пробовал.

— Так попробуй! — воодушевился паренёк. — Вон, например… — он огляделся и указал на свечу, которую я недавно поставил. — Попробуй её задуть. Не дыханием, а ну… ты понял. Вот так.

Он резко взмахнул рукой в сторону свечи. Пламя дрогнуло, но не погасло. Сидели мы на приличном отдалении, так что это вряд ли был ветер от его рукава.

Я лишь удивлённо приподнял бровь. Не покажи мне раньше Дарья на практике свою магию — сидел бы с глазами по пять копеек.

А это нормально вообще, вот так вот в открытую магичить, да ещё и в церкви? Никак не регулируется?.. Хотя, со слов Спири — это дар Божий, так что место, наоборот, самое подходящее.

— Видишь? У меня слабо получается, — жалобно вздохнул Спиридон. — Отец говорит, что дар у меня есть, но маленький. Надо развивать, но некогда мне — всё служба да учение.

Я молча посмотрел на свечу. Честно говоря — я ни черта не понял. Разве что только то, что Спиридон — лентяй, и если у него есть время свободно болтать здесь и скучать, то он сам выбрал не заниматься обучением магии. Но это его дело.

Что важнее — как мне это повторить? Я понял примерно ничего, только услышал, что: «Или есть, или нет».

Взмахнул рукой, как это делал Спиридон. Как это делала Дарья.

Ничего не произошло. Свеча продолжала гореть ровным пламенем.

— Не получилось, — констатировал я.

— Ну значит, нет у тебя дара, — пожал плечами Спиридон. — Или совсем слабый. Это не страшно, большинство людей без него живут. Зато ты кузнец! Это тоже дар, только другой. То дар телесный да мирской, с богатырским схожий. Отец мой говорит так.

Признаться, стало обидно. Хотелось помагичить. Но я не стал расстраиваться и уж тем более сдаваться. Нужно будет спросить у кого-то более опытного, чтобы объяснили как следует. Хотя бы что я должен чувствовать там, не знаю… Не просто ведь рукой махать? Сомневаюсь, что так просто.

— Ладно, — отмахнулся от грустных мыслей. — Расскажи мне лучше про село. Сколько тут народу живёт сейчас?

— Дворов тридцать восемь, — тут же отозвался Спиридон. — Людей… не считывали, но много. Двести — тако числение знаешь? Ну вот так, да. Наверное, с детьми если.

— Большое село, — сказал я вслух, подначивая Спиридона продолжать болтовню.

— Дык да, — кивнул паренёк. — Одно из самых больших в округе. И богатое. У нас земля добрая, урожаи хорошие. Староста наш, Захар, он мужик хозяйственный, за всем следит. Порядок у нас строгий соблюдается, мы как семья одна да большая, но не без ссор. Чего эт я? Ты ж и сам из наших, знаешь всё.

Говорить, кто я на самом деле, конечно же, не стал. Только покивал, мол, знаю, ага.

— Спиридон, а ты не знаешь… — я замялся, подбирая слова, — в селе нашем много народу магией владеет?

— Да не, — паренёк задумался и начал считать, загибая пальцы. — Дарья, жена Егорыча — у той дар сильный. Староста Захар маленько умеет, но не показывает никому. Митник, отец мой, совсем чуток — только воду в колодце чистить может, да и то не всегда как надобно. У Федосьи-бабки сила была огроменная, но та померла два года как. Ещё Гришка, сын кузнеца Данилы из соседнего села, ой нет, то не соседнее, а Берёзовка, далеча от нас. Мало!

— А учиться магии можно? — я не удержался от вопроса.

— Ну дык коли дар есть — можно, — Спиридон пожал плечами. — Отец мой говорит, что это как голос: если есть он, можно силу дать. Если нету — хоть тресни, не запоёшь. Дарья вон маленьких учит иногда, проверяет — есть дар али нет. За это ей староста маслицем да мукой платит.

— А воевода? — вспомнил я смутившее меня звание со вчерашнего разговора. — Далеко он?

— В Волоке сидит, — ответил Спиридон. — Это два дня пути отсюда телегою, или четыре пеши. Боярин он, говаривают, с московитых, отлучной в наши дали. Подати собирает, суд чинит да стрельцов держит.

Договорив, он вдруг осёкся и посмотрел на меня с хитрецой. Я сразу же заподозрил неладное.

— Михаил, ты ведь грамотный, да? В Архангельске обучался в прихожанской?

— Ну… да, — осторожно подтвердил я.

— Тогда помоги! — Спиридон тут же вскочил на ноги. — У меня тут послание одно есть, голубь вчера принёс. Мне наказали прочесть. Я-то умею, но долго очень. Меня отец грамоте ещё только учит, а у меня буквы путаются. Ты быстро прочтёшь, да?

— Голубь? — переспросил я. — Почтовый?

— Ну дык! — Спиридон уже заметался по церкви, что-то ища и не особо обращая внимание на моё любопытство. — У воеводы много их. Для вестей срочных. Обычно ничего важного не пишут, так, всякое… Ага, вот!

Он выудил откуда-то из-за иконостаса небольшой свёрток, перевязанный тёмной ниткой. Развернул, достал листок и протянул его мне.

— Вот, прочти! А то отец велел ему зачитать, когда вернётся, а я ещё не осилил. Опять влепит мне. Помоги, Михаил!

Бумага была грубой, жёлтоватой, исписанной мерким почерком с одной стороны. Чернила местами размылись, но текст в целом читался. Писали здесь странно — с непривычными закорючками, буквами, которых я не знал, и теми самыми проклятыми «ъ» на концах слов, которых я боялся.

Бегло вчитался в текст:

Въ Камышань старостѣ Захару отъ воеводы Волоцкаго, боярина Артемия Ѳеодоровича.

Лѣта 7133-го, октября въ 20 день.

Се грамота срочная и важная. Вели прочести при людехъ мірскихъ и объявити по всѣмъ дворамъ въ волости твоей.

Извѣщаю тебѣ, старостѣ: вѣдунъ мой дворовый Остаѳій Мраковѣдецъ провидѣлъ бѣду грядущую. Рече онъ мнѣ, что разлитіе Мрака идетъ по землямъ окрестнымъ нашимъ, и несетъ съ собою напасть нежданную. Дожди обильніи, что шли всю осень сію безъ устали, размыли кладбища старыя многія — особливо въ пустошахъ забытыхъ и въ лѣсахъ дальнихъ, гдѣ погребены были люди не по чину крестіянскому правильному и не преданные огню.

Рече мнѣ Остаѳій тако: могутъ востати мертвецы сіи изъ земли сырой и пойти ходити межъ живыхъ людей, если не упокоены они по праву божескому или старому. Мракъ самъ тянетъ ихъ души изъ могилъ гнилыхъ и изъ костей истлѣвшихъ.

Велю тебѣ срочно и безъ отлагательства: собери мужиковъ вѣрныхъ и крѣпкихъ, обойдите съ ними всѣ пустоши окрестныя, гдѣ стояли селища давнія и дворы позабытые.

Кости человѣческія обрѣтенныя — сжигайте по обычаю правѣдному старому, или погребайте заново по-хрістіянски съ молитвою и каждением отъ попа вашего мѣстнаго. Священника своего возми въ дорогу да дьяка церковнаго. И волхва возми тоже, коли есть таковой въ Камышани вашей, ибо дѣло се требуетъ силы двоякой — и церковной, и древней. Не мешкай съ дѣломъ симъ ни дня!

Если увидишь нежить ходячую своими глазами, или бѣду іную отъ Мрака, или людей пропавшихъ безъ вѣсти — шли гонца ко мнѣ безъ всякаго мешканія въ Волокъ-градъ. Стрѣльцовъ моихъ вышлю немедля со всѣмъ нарядомъ ратнымъ и огнестрѣльнымъ, и съ волхвами дворовыми.

Да хранитъ васъ Господь Богъ Вседержитель и Перунъ Громовержецъ отъ нечисти ходячей и отъ Мрака разливнаго.

Дочитав до конца, где стояла печать, почувствовал, как у меня пробежал холодок по спине, и был он точно не от прохлады в здании.

Пропуская всякие детали… Мертвецы… восстанут? Перечитал ещё раз.

Я замолчал, уставившись в листок. В голове стучала только одна мысль: «Вот дерьмо». Ни за что в подобное не поверил бы, если бы не произошедшее со мной и увиденная ранее магия.

Тревогу подавил и виду не подал. Прикинулся, что чтение даётся мне тяжко, и то и дело переспрашивал Спиридона, как какая буква читается. Зачитывал ему вслух, лихорадочно при этом соображая.

По мере прочтения у паренька лезли глаза на лоб. К упоминанию мертвецов он уже нервно ходил туда-сюда по церкви, подвывая что-то в духе: «Быть беде».

Как только я дочитал — Спиридона уже след простыл. Он куда-то убежал.

Я положил листок рядом с собой. Прикрыл глаза и устало вздохнул.

Боже мой, куда я попал?..

Глава 8

Я всё ещё сидел рядом с письмом, когда дверь церкви распахнулась с грохотом, заставив меня подпрыгнуть.

В проёме стоял мужчина лет шестидесяти на вид, в длинной чёрной рясе, с густой седой бородой и безразличным взглядом. Он держал Спиридона за ворот рясы.

— Отец Варлаам! — взвыл паренёк. — Больно же!

— Молчать! — рявкнул священник голосом, от которого, казалось, задрожали иконы на стенах. — Сколько раз говорил — гонца с вестями встречать САМОМУ! А ты что делаешь? На прихожан работу свою спихиваешь!

Он дёрнул Спиридона за ухо так, что тот согнулся пополам, и только тогда заметил меня.

— А, Михаил, — тон священника мгновенно изменился, стал почти ласковым. — Здравствуй, сын мой. Пришёл помолиться о упокоении батюшки своего? Дело богоугодное. Только прости, что при тебе вот так… — он снова дёрнул Спиридона, подходя ко мне, — но бездельника этого по-доброму не проймёшь!

— Я прочитал, — быстро сказал я, поднимая листок. — Письмо. Спиридон попросил помочь, у него буквы путались.

Отец Варлаам замер. Отпустил ухо дьячка и буквально выхватил у меня бумагу. Его глаза забегали по строчкам, губы беззвучно шевелились. С каждой секундой лицо священника мрачнело всё больше.

— Матерь Божья… — прошептал он, закончив читать. — Да это ж…

Он поднял на меня взгляд, и я невольно отшатнулся даже сидя. В глазах отца Варлаама плескался неприкрытый страх.

— Ты понял, что здесь написано? — резко спросил он.

— Да, — кивнул я. — Про… про мертвецов. Что могут восстать.

— Не могут, — отрезал священник. — Восстанут. Рано или поздно, но восстанут, коли уж Остафий провидел. Этот волхв никогда не ошибается, проклятье… — он спохватился, перекрестился. — Прости, Господи.

Отец Варлаам сунул письмо за пазуху и схватил Спиридона за плечо.

— Ты! Бегом к старосте! Пусть немедля сюда идёт, НЕМЕДЛЯ, ты понял?! И скажи — созывать сход! Всё село, каждого двора по мужу! Это срочно!

— Сейчас, батюшка! — Спиридон сорвался с места и выбежал из церкви так быстро, будто за ним гналась нечисть.

Теперь вместо Спиридона священник заходил туда-сюда перед иконостасом, что-то бормоча себе под нос. Я сидел, не решаясь пошевелиться.

Наконец отец Варлаам остановился и посмотрел на меня.

— Михаил, ты ведь кузнец, верно? Отец твой, царство ему небесное, был мастером добрым. А ты… в Архангельске обучался?

— Да, — осторожно подтвердил я, не понимая, к чему он клонит.

— Скажи мне, сын мой, — священник присел рядом на лавку, понизив голос. — Можешь ли ты выковать оружие? Мечи, например? Или хотя бы копья?

Я опешил.

— Я никогда мечей не ковал. Только подковы пока что, да мелочи всякие на учёбе. Это совсем другое дело, там нужно…

— Сколько времени? — перебил меня отец Варлаам. — Если учиться начнёшь, сколько нужно, чтобы хоть что-то сделать?

— Месяц, а то и больше! Я просто не умею! Копья… не знаю! Я могу попробовать, но я не могу обещать, что быстро их сделаю, как и качество…

— Проклятье, — снова выругался священник и снова перекрестился. — Значит, остаётся только то, что есть. Вилы, топоры, ножи да пара мечей… Господи, помилуй…

Отец Варлаам продолжал мерить шагами пол церкви, периодически крестясь. Я же сидел на лавке, пытался побороть приступ страха и собраться с мыслями.

Мертвецы, восставшие из могил…

Похоже, мир, в который я попал, был куда опаснее, чем мне показалось в начале, и с каждым таким новым открытием становится всё страшнее здесь находиться. Понятно теперь, зачем им такой огромный тын вокруг всего села. Когда в гости иногда захаживают… зомби? Бр-р-р. Не по себе даже от одной этой мысли. Тем более не надо вспоминать все просмотренные фильмы на эту тему.

Ясно становится и то, почему постройки тут везде такие добротные. Даже туалеты у них такие, что внутрь просто так не вломишься, надо как следует постараться. Ну оно и ясно, как-то не очень хотелось бы, чтобы в столь приватный момент тебя что-то сожрало.

— …ихаил, Михаил! — я не сразу расслышал, что ко мне обращаются. — Ты в первую ночь в селе после приезда… ничего странного не видел? Не слышал?

Он что-то знает обо мне? Мало мне окружающих неприятностей, так к ним ещё и люди с паранормальными способностями добавились — ещё одна неизвестная переменная.

— Я… в какую ночь? — попытался я увильнуть от ответа.

— Не лукавь, сын мой, — отец Варлаам прищурился. — Староста говорил, что ты накануне похорон шатался по селу аки безумный. А на поминках не появился вовсе. Что случилось той ночью? Рассказывай.

По его тону можно было понять, что без ответа не отстанет. Интересно, а если сейчас встать в позу и отказаться говорить в принципе? Сомневаюсь, что это закончится для меня хорошо. Побить могут, или ещё чего хуже — рукой взмахнуть, и я как та мышь…

Врать дальше казалось очень плохой идеей. С другой стороны, рассказывать правду было ещё хуже. Решил остановиться на середине, выдавать полуправду.

— Было… что-то, я испугался тогда, думал, что привиделось мне. Что не бывает такого. Большое оно, дома ломало. Рычало. Я спрятался тогда в доме да на печи, страшно было. Оно стучалось, я прогнал. Наутро проснулся, а там никого. И село цело, правда голова болела, и с памятью беда. Оттого не говорил никому.

Закончив свою актёрскую сцену среднего качества, повесил голову вниз, стараясь не смотреть в глаза священнику. Очень сложно с ними общаться, особенно стараясь имитировать местную речь и говор. На работу шпионом меня вряд ли взяли бы.

К сожалению (или к счастью?), когда я поднял взгляд на Варлаама, его лицо было бледным, как мел.

— Стучалось? — переспросил он тихо. — Не ломилось, а стучалось? Три раза?

Мне пришлось вспоминать тот ужасный момент в деталях.

— Три раза, — подтвердил я, чувствуя, как по спине снова побежали мурашки. — Как будто… человек стучит. Вежливо.

Священник тяжело опустился рядом со мной на лавку, прикрыл глаза ладонью.

— Господи помилуй, — прошептал он, на этот раз не крестясь. — Значит, уже началось. Раньше, чем Остафий предсказывал…

— Что началось? — не выдержал я. — Что это было?

— Навь, — ответил отец Варлаам, не отнимая рук. — Призрак. Душа неупокоенная. Это закон их такой, проситься в дом. Но коли впустишь… — он убрал руки и посмотрел на меня тяжёлым взглядом. — Хорошо, что не впустил. И огонь, небось, горел у тебя?

Я кивнул, вспоминая, как поджёг лучину перед самым появлением этой твари.

— Вот и спасло тебя, — священник выдохнул. — Сон то был, а огонь живой отгоняет мертвечину. Если уже навь в село крещёное зашла… значит, Мрак и впрямь разливается. Воевода прав был, велев кости жечь. Ох, долюшка-то наша тяжела.

Варлаам поднялся, приосанился, посмотрел куда-то вперёд.

— Добро всегда побеждает зло. Не впервой нам с нечистью бороться.

Дверь церкви снова распахнулась, на этот раз влетел запыхавшийся Спиридон.

— Батюшка! — прокричал он. — Староста идёт! И ещё полсела за ним! Все хотят знать, что за срочность такая!

— Вот и хорошо, — ответил отец Варлаам. — Значит, не придётся всех по дворам собирать. Михаил, оставайся. Услышишь всё сам.

Я даже сказать ничего не успел, как Варлаам под руку выволок меня во двор церкви, куда уже входили люди — десятка полтора мужиков разного возраста, во главе с тем самым бородатым мужиком, который приходил ко мне с заказом на подковы.

Староста Захар.

Он шёл первым, за ним — остальные. Я узнал среди них Егорыча со Степаном, ещё несколько лиц мелькнуло знакомых — видел их мельком по селу. Ни одной женщины среди этой толпы, только пара вдалеке стоят, шепчутся.

— Отец Варлаам, — Захар был серьёзен и хмур. — Чего шум подняли? Спиридон твой про письмо от воеводы кричал, всё село на уши поставил, доколе негодник этот…

— Стряслось то, что грядёт беда, Захар, — перебил его священник и достал из-за пазухи письмо, протянул старосте. — Читай. Вслух, чтобы все слышали. За сим сход собрал не мирской, а срочный.

Захар развернул бумагу, прищурился, начал читать. Голос у него был громкий, уверенный, читал он медленно, но без запинок — грамотный.

По мере того, как он зачитывал письмо, становилось всё тише. Набожные мужики переглядывались, крестились, бледнели. Когда староста дошёл до слов про мертвецов ходячих, кто-то в толпе не сдержался и тихо выругался.

— …да хранит вас Господь Бог Всевышний и Перун Громовержец, — закончил Захар. Пробежался глазами по письму ещё раз. Посмотрел на отца Варлаама. — Это серьёзно?

— Серьёзнее некуда, — ответил священник. — Остафий Мраковедец ошибается редко. А уж если сам воевода шлёт такие вести… Да и есть у меня тот, кто видел, что навь уже по селу ходила.

Все взгляды разом обратились на меня. Под их пристальным вниманием мне стало не по себе. Слишком много глаз на мне, будто ищут что-то, сканируют.

— Михаил? — Захар нахмурился ещё больше, хотя это казалось невозможным. — Ты видел что-то? Говори!

— В первую ночь, как приехал, — подтвердил я, стараясь говорить уверенно. — То сон был, снилось мне, как что-то большое ломало дома, рычало. Потом подошло к дому отца, стучалось. Три раза. Я не открыл, лучину зажёг. Оно постояло и ушло.

Мужики зашумели, заговорили разом, наперебой. Очень они впечатлительные, но их можно понять. Если вся эта нечисть, как и магия — реальна, то мне пора тоже впечатлиться как следует. Пока что только нервничаю.

— Тихо! — рявкнул Захар, и все замолчали. — Значит, воевода правду сказал. Нежить уже здесь. Будем гнать её в шею.

Отче Варлаам, что велишь делать с духом нечистым, как бороться с ним?

Священник обвёл собравшихся взглядом, подождал, пока подойдут ещё двое опоздавших на срочный сельской совет.

— Обойти все пустоши в округе, то правильно говорится в письме, по уму, — начал он. — Найти старые кладбища, что размыло дождями. Кости жечь или хоронить заново, с молитвой праведной. Лишить Мрак пищи его, и голодный отступит он. И самое главное! — голос священника стал жёстче. — Оружие. Всё, что есть — топоры, вилы, ножи да косы. Если есть у кого мечи или копья — достать, привести в порядок, наточить. Нежить железа боится, освятим для боя. И быть ему, коли навь так далеко зашла. Захар?

— На то нечего добавить, — ответил староста.

— По уму сказано. Сход услышал, село услышало. Крикните, коли умнее, али знаете чего, чего не знаем!

Захар обвёл внимательным взглядом всех собравшихся. Крикунов среди них не нашлось.

— Быть посему, — сказал Захар. — Сказано — велено! Дела мирские обождут, коли жить хотите. По домам идите и оружие ищите. У кого что сломано да непригодно — то к кузне тащите. Таков наказ!

То ли истинно демократическое, то ли абсолютно тоталитарное голосование было закончено, толком не успев начаться. Дальше последовала конкретика, о том, кто где будет. К примеру, Митника оставили при церкви, а Спиридона Варлаам взял с собой, Егорыч оставил дома Степана, ну и так далее.

Всего для обхода выбрали двадцать мужиков покрепче. Я, к счастью, в их список не попал, как сказал Захар, дословно: «Бородой не дорос», добавив потом, что кузнецу борода не положена. Предрассудки никуда от этого не делись, и я, будучи в компании из сельских мужиков, всё же ловил на себе кривые взгляды, но меня это мало заботило.

Больше напрягала та задача, которую поставили мне. Прежде всего — точить топоры и ножи, затем, если управлюсь — наконечники для стрел и копий делать. Будто этого было мало — ко мне ещё двоих молодцев Захар приставил, чтобы я их обучал как мог, и чтобы они мне помогали.

Признаться, думал, что моё обучение кузнечному мастерству будет более размеренным и линейным, но от подков и сразу же к чему-то убийственному…

И уж тем более, что я не знал, чему их учить. Потому что сам ничего в этом толком не смыслил. Мой стаж — четыре с половиной подковы и пара десятков гвоздей, три крючка для одежды…

Перед моей кузницей стояли двое парней. Один — лет семнадцати, с пробивающимся пушком на щеках, второй постарше, года на три-четыре, с густой рыжей бородой и широкими плечами. Оба смотрели на меня с плохо скрываемым любопытством и, кажется, некоторой долей скепсиса.

— Ты Михаил, кузнец? — спросил рыжебородый, окидывая меня оценивающим взглядом, стоило мне подойти. — А выглядишь моложе меня. И где борода-то?

— Кузнецам борода не положена, — повторил я слова Захара.

— Опалить можно у горна. Вас как звать?

— Я Федька, — представился рыжий. — А эт Гришка, брат мой младшой.

— Хорошо, — я кивнул. — Значит, ты, Федька, пойдёшь по дворам, будешь просить и собирать весь лом, что дадут, говори — кузнецу надо, от имени моего. Подковы старые, ножи поломанные, даже половинки бери, утварь любую да инструмент — всё тащи сюда. И быстро!

— А ты, — я обратился к Гришке, — древки будешь искать для копий, или сам стругать — как управишься. Палки нужны ровные, крепкие, локтя в три длиной.

— Погоди, мастер, — сказал нахмурившийся Рыжий. — А ты что делать будешь, пока мы тута…

— Ковать я буду, — отрезал я. — Пока сам управлюсь, вы мне по первой только мешаться будете. Тут дело важное.

— Так мы ж тебе помогать должны! — возмутился Гришка. — Староста велел обучать нас!

— Обучу, а пока — делайте, что велено. Всё, идите!

Рыжий Федька выпрямился во весь свой немалый рост, скрестил руки на груди.

— Слых, Мишка, — в его голосе послышались опасные нотки. — Ты чего это нос задираешь? Мы не холопы твои, черносошные мы, ровня. И учить нас будешь, раз староста велел. А не по дворам как бабы шастать, пока ты тут мастеришь!

— Дык, да! — поддержал брата Гришка.

Не думая долго, я шагнул к Федьке и от души заехал ему ладонью по уху. Хлопок вышел звонкий, рыжебородый даже пошатнулся, схватившись за ухо.

— Захар сказал, — проговорил я, понимая, что сейчас либо всё, либо ничего, — что я вам мастеровой. Слово моё — закон вам. Не нравится? Иди к старосте жаловаться, да только расскажешь ему за что получил сначала!

Федька всё ещё держался за ухо, но взгляд уже был не таким наглым, а обиженным.

Видно было, что он прикидывает — дать мне сдачи или стерпеть.

— Дак то не по-людски! — попытался возмутиться он, но голос уже дрогнул.

Всё же гнев старосты — это намного страшнее, чем я. Сам бы не стал того мужика донимать.

— По-людски это когда старшего слушают! — рявкнул на него. — А не базарят как бабы у схода! Вы работать пришли или языками чесать? Федька — лом собирать! Гришка — древки! Быстро!

Братья переглянулись ещё раз, потом Федька сплюнул в сторону, недовольно буркнул что-то себе под нос и, всё ещё потирая ухо, нехотя поплёлся в сторону села. Гришка, покосившись на меня с опаской, поспешил вслед за братом.

Я проводил их взглядом и только тогда выдохнул.

Не помню, когда я в последний раз дрался. Эмоций от одного удара и возможности получить сдачи вылилась целая буря, что аж руки затряслись. Адреналин в крови тоже давал о себе знать.

Всю свою прошлую жизнь я мечтал хоть раз вот так — просто взять и дать в лицо зарвавшемуся подчинённому. Но там был федеральный кодекс, суды, иски о превышении полномочий…

Хмыкнув самому себе, я развернулся и направился в кузницу.

Глава 9

Обошлось, к счастью, без дальнейшего рукоприкладства. Вернулись они часа через пол, пока я горн прогревал. Федька — с небольшой охапкой металлолома в ящике: парой погнутых подков, треснувшим серпом, ржавыми обрывками цепей и ещё какой-то лёгкой мелочью. Гришка притащил вязанку палок — кривых, но в целом годных, и куда больше, чем может понадобиться.

— Хорошо, — сказал я, принимая лом. — Но мало, надо будет поискать ещё. Федька, обойди все дворы ещё раз. Даже гвозди собирай, что-то не вижу их тут у тебя. Хоть землю рой, где скажут. Спроси, может, руда болотная есть у кого. Гришка, палки стругать будешь ровные, покажу, как надо, а пока помоги Федьке.

Братья снова ушли, и я остался один, думая, каким боком я вообще копья буду делать. Палку обстругать — дело нехитрое, а вот сам наконечник — это уже проблема. Все люди знают, как выглядят копья — это такая длинная палка с острым концом. Но как этот наконечник изготовить — это уже совсем другой вопрос.

Разжигая горн, я лихорадочно перебирал в памяти всё, что видел в музеях, фильмах и играх, отметая самые вычурные «магические» варианты. Остановился на самом простом — конус. Заострённый металлический стержень с полой втулкой у основания, чтобы насаживать на древко. Никаких изысков и загогулин для выдёргивания щитов или конных всадников тут не нужно, да и вряд ли осилю.

Но как сделать саму втулку — я не знал. Для этого нужно свернуть металл трубкой… а как его свернуть? Молотком, что ли… Придётся тогда бить очень аккуратно, загибать понемногу… Наверное, надо бы подложить заранее кусок металла, но это заготовку делать…

Пока угли разгорались, я перебрал принесённый лом и то, что было у меня. Выбрал крупную цепь — длинные железные звенья, каждое толщиной с палец, почти что готовые заготовки.

Взял одно звено, сунул в горн, отпустил меха, давая металлу прогреться равномерно. Вытащил докрасна раскалённое железо, положил его на наковальню.

Буду делать его по логике. Мне нужен конус? Значит, нужно расплющить один конец звена и заострить его, а другой конец — наоборот, расширить, выгнуть полукругом, чтобы получилась втулка.

Первый удар молота пришёлся неточно — соскользнул, чему я нисколько не удивился. Второй вышел получше, и вскоре металл начал деформироваться. Я бил, поочерёдно переворачивая заготовку после каждого удара, стараясь придать ей равномерную форму.

Остыло — снова в горн.

Вскоре я уже видел очертания будущего наконечника — заострённый конус длиной с ладонь, у основания которого торчал загнутый ободок будущей втулки.

Свернуть его в трубку оказалось куда сложнее. Металл был откровенно паршивым и не хотел гнуться равномерно — то трескался, то заминался складками. Пришлось греть снова и снова, бить понемногу, подгибать края рогом наковальни.

Тем не менее, спокойно управился, не ругаясь. В руках у меня был наконечник. Кривой, бугристый, с неровными краями втулки и отверстиями для гвоздей, но всё же — наконечник боевой.

Я сунул наконечник в воду. Металл зашипел, выбросив облако пара. Достал и подождал, пока остынет, попробовал насадить на одно из принесённых Гришкой древков.

Вошло с трудом. Втулка обхватила дерево достаточно плотно. Забил гвозди.

У меня получилось примитивное и уродливое копьё. Оружие, готовое отнять чью-то жизнь.

Теперь нужно было сделать ещё девятнадцать. Минимум.

А лучше — сорок.

А то и сто.

Я посмотрел на кучку лома и понял, что его катастрофически не хватит.

К вечеру Федька притащил ещё одну охапку — на этот раз побольше. Сломанные косы, старые ножи, несколько подков, обрезки непонятного железа. Гришка добавил ещё десяток древков, на этот раз более ровных.

Я уже выковал пять наконечников. Все кривые, все разного размера, но все — функциональные и ломающиеся не с первого и не с десятого удара об кирпич. Процесс становился понятнее с каждым разом.

Главная проблема — металл.

Он был совсем паршивый. Везде одна и та же проблема, что у подков, что у наконечника копья, — в одних местах он крошился под молотом, в других — мялся, как глина. Видны были поры, трещины, посторонние включения. Качество железа здесь было таким, что в моём прошлом мире его разве что по весу приняли бы.

Но выбора не было. Приходилось работать с тем, что есть.

Лучший наконечник я сделал из сломанной косы. Металл оказался чуть лучше — тоньше, но прочнее. Правда, при ковке он треснул пополам, и мне пришлось начинать заново.

— Мастер, — раздался голос Гришки из-за спины.

Я обернулся. Паренёк стоял в дверях мастерской, с опаской поглядывая внутрь.

— Входи, — разрешил я, откладывая молот.

Гришка робко переступил порог, его взгляд задержался на разложенных инструментах.

— Мастер… — он запнулся, почесал затылок. — Прости, что утром мы то зря. Федька тоже прощения просит.

— Забыли. Работы много, ссориться некогда.

— Точно! — обрадовался Гришка. — А можно… можно я погляжу, как ты делаешь? Просто постою, мешать не буду!

Я хотел было отказать и придумать какое-то новое занятие, но потом вспомнил — Захар велел их обучать. Рано или поздно придётся это делать.

— Можешь, — согласился я. — Только руками ничего не трогай. И отойди от горна, чтобы не мешаться, да и жарко там.

Гришка послушно отошёл к стене и замер, наблюдая за мной с таким интересом, будто я творил чудеса.

Для меня это пока что было «хренью на палке». Как бы я ни гордился своими первыми поделками — выбить из головы всяческие образы увиденного средневекового оружия было невозможно.

Цвайхендеры ковать хочу, да скимитары. Понимаю, что не справлюсь, но…

Я вернулся к работе, выгоняя ненужные мысли. Взял очередной обломок — часть старой цепи — и сунул в горн. Прокачал немного меха, повышая температуру. Металл начал нагреваться, меняя цвет с тёмно-серого на вишнёвый, потом на ярко-красный.

Учить я, вообще-то, умею. Но как можно обучить чему-то такому, чего сам не умеешь толком делать? Ответ прост: учи, как знаешь сам. Просто пусть делают хотя бы то, что делаю я.

— Смотри, — сказал я, не оборачиваясь, — главное в ковке — терпение. Если поторопишься, то металл потрескается, если не догреешь — не согнёшь. Это просто всё, смотри по цвету. Видишь?

— Краснючее, и светится.

— Значит, пора доставать.

Я вытащил заготовку клещами, положил на наковальню, вновь схватился за молот, попутно объясняя:

— Бить нужно не как дурак какой-то, а с умом, чтобы металл не потрескался весь. Гляди.

Удар, за ним ещё один. Заготовка начала сплющиваться, принимая нужную форму.

— Батьки… — выдохнул Гришка. — А можно мне попробовать?

Я на мгновение задумался — времени мало, и нельзя тратить железо на учебные опыты, даже если парень искренне интересовался.

— Потом, — пообещал я. — Дело серьёзное у нас, ты пока просто смотри и запоминай.

К ночи я выковал двенадцать наконечников. Все разные, кривые, но годные. Весь принесённый лом я пустил в дело, и даже этого не хватило.

Осталась только наковальня. Не знаю, где бывший владелец кузницы достал её и как сюда приволок, но она была чугунной, кажется. Если мне не изменяет память — температуры плавления там запредельные для моего горна, так что я скорее хату спалю целиком, чем оплавлю наковальню хоть немного.

Сейчас я сидел на лавке у дома один, тупо уставившись в пустоту, и жевал кашу с мясом. Всё тело ныло, ладони саднили от мозолей и спина отваливалась. Хотелось просто рухнуть на печь и забыться.

Увы, нельзя. Завтра мне снова работать. И послезавтра тоже. Пока не будет достаточно оружия — останавливаться нельзя.

Вот только металл нигде не найти. По дворам и так уже собрали всё, что можно. Покупать разве что, но это в Волоке, и два дня пути минимум, а времени нет, да и это не единственная из трудностей там.

Мне некуда бежать. Не говоря уже о том, что не знаю местности, законов (если они вообще применимы и соблюдаются) и обычаев. При угрозе — вся моя надежда на тех, рядом с кем живу. Иначе… не знаю, в общем. Не буду об этом думать, пожалуй.

Поднявшись с лавки, я побрёл в дом. Забравшись на печь, укрылся тряпьём. Настроение было паршивым. Ни магии для меня, ни богатств или внятных возможностей. Грязное средневековье. Кормят разве что хорошо, да и всё.

Закрыл глаза.

Сон пришёл быстро, даже резко, словно я провалился в колодец. Накопленная за день усталость и нервы взяли своё, и сознание отключилось почти мгновенно.

Не знаю, сколько времени прошло, когда я проснулся.

Открыл глаза — темнота. Полная, абсолютная. Даже угли в печи не светились, хотя я точно помнил, что подбросил дров перед сном. Обычно они тлели до утра, давая хоть какой-то свет.

Сейчас же было так темно, что я даже не видел собственной руки перед лицом.

Странно.

Лежал я неподвижно, вслушиваясь в тишину ночи. Что-то было не так. Что-то…

— Мишенька… — раздался голос снаружи.

Я замер, почувствовав, как по спине пробежался холодок.

Женский голос. Тихий, певучий, немного надтреснутый. Доносился он откуда-то из-за дома.

— Мишенька, сынок… — голос стал чуть громче. — Где же ты? Отзовись…

Сердце забилось сильнее. Я медленно сел на печи, всматриваясь в темноту и силясь там рассмотреть хоть что-то. Спустя ещё какое-то время смог рассмотреть силуэт окна. Оно там, где и должно быть, но за ним прямоугольник ещё более густой черноты. Там должно быть видно село, но…

Ничего не видно. Вообще. Только чернота и всё.

— Мишенька… — женский голос прозвучал жалобно, умоляюще. — Помоги мне, сынок… Я заблудилась…

Кто это? Кто там ходит посреди ночи и зовёт меня?!

— Мишенька… — голос стал ближе, будто кто-то подошёл к стене дома впритык. — Сынок мой… мамочка твоя тут, открой дверь, роднулечка…

Мамочка?

Холод сковал всё тело.

Я никогда не знал матери этого тела. Она умерла ещё когда Михаил был в Архангельске — это я понял из обрывков разговоров. Но голос… голос звучал так знакомо, так родно, будто я знал его всю свою жизнь.

— Мишенька, пожалуйста… — всхлипывания стали громче. — Холодно мне… страшно… впусти меня… я замёрзла…

Ноги сами понесли меня к краю печи.

Я спустился на пол, босыми ступнями коснувшись холодных досок. И замер.

Нельзя впускать. Это не моя мать. Не может быть ею, никак!

— Мишенька… — голос зазвучал прямо у окна, и я отчётливо услышал, как что-то царапнуло по ставне. — Посмотри на меня… посмотри на мамочку свою…

Я сделал шаг к окну и остановился.

— Мишенька… — теперь голос был совсем рядом, словно до говорившей можно было дотянуться рукой и потрогать.

Я сделал ещё шаг. Крошечный.

Собрав всю силу воли, встал. Нельзя! Ни за что! Я умру, если открою!

— Вижу тебя, родной… вижу, как ты стоишь… подойди… открой мамочке…

Я отступил назад, споткнулся о лавку, упал на пол, но так и не нашёл в себе силы подняться. Знал, что если встану сейчас, то меня потянет туда, к ней.

— Почему ты не открываешь? — в голосе появилась обида, почти детская. — Ты не любишь мамочку? Не хочешь помочь?

— Уйди, — выдавил я сквозь стиснутые зубы. — Уйди, тварь.

— Мишенька, — голос стал тише, печальнее. — Как же так… родную мать не впускаешь домой…

Что-то заскребло по стене дома, будто длинными железками прошлись.

— Ничего, — сказал голос абсолютно спокойно, и в нём теперь не было ни капли тепла или притворства. — Ничего, сынок… я подожду. Здесь постою, всю ночь, если надо. А ночь длинная будет, кажется мне…

Скрежет продолжался. Кто-то или что-то ходило вокруг дома, обшаркивая стены.

Я отполз к печи, прижался к ней спиной. Она была совсем холодной, хотя должна была сохранить тепло до утра. Подумав про тепло и холод, вспомнил, что должен был зажечь свечу перед сном!

Огонь, мне нужен огонь, срочно!

Поднявшись на колени, меня повело в сторону окна, будто рванув ветром, но я выстоял, впившись ногтями в пол. Отпустило. Я тут же кинулся к столу, шаря руками в темноте, ища кресало и лучину.

— Мишенька… — голос стал множественным, будто говорило несколько женщин разом. — Открой… открой… открой…

Пальцы нащупали что-то твёрдое. Наконец-то! Я схватил кресало и лучину, что лежала рядом с ним, попытался высечь искру.

Щёлк, и ничего.

Щёлк. Да вашу-ж мать!

— Открой, открой, открой, открой… — голоса слились в одно жуткое бормотание без пауз, окружая дом со всех сторон.

Щёлк! Искра! Гори же!

Я затаил дыхание, смотря, как она падает на лучину… и угасает.

— Нет! — крикнул я, снова высекая. — Нет!

— Откроооой… — голос растянулся, словно его подхватил ветер, исказился, стал совсем нечеловеческим, превратился в вой.

Что-то ударило в дверь, постучало три раза, как тогда, в дедовом доме…

Но на этот раз удары были куда сильнее. Дверь заходила ходуном, грозясь вот-вот вылететь.

Давай же!

Лучина наконец занялась маленьким пламенем. Слабый огонёк осветил комнату, отбросив дрожащие тени на стены. Убедившись, что огонёк не погаснет, я поднял её повыше, встал. Меня уже не тянуло к окну.

Но там что-то двигалось, я увидел силуэт, размытый в мутном минеральном стекле. Кто-то определённо там был.

— Свет… — прошипел голос, и в нём звучала такая ненависть, что я невольно отшатнулся. — Проклятый свет хозяина дома…

Силуэт, как и я, тоже подался назад. Но чудовище не заткнулось:

— Ничего… ничего, Мишенька. Я подожду… мамочка у тебя терпеливая… когда-нибудь ты забудешь… когда-нибудь огонь погаснет… и тогда…

Я услышал удаляющиеся шаги. Чудовище наконец-то ушло, оставив меня одного.

Я стоял посреди комнаты с дрожащей в руках лучиной, вслушиваясь в тишину. Где-то вдалеке раздался протяжный вой — так и не пойму сразу, кому принадлежит, человеку или волку, слишком много в нём было боли.

А потом — снова тишина.

Я не знаю, сколько простоял так. Время словно остановилось. Лучина продолжала гореть, но не сгорала при этом, хотя уже давно должна была, и огонь в ней полностью замер.

Нужно что-то делать. Просто стоять вне времени — значит сойти с ума.

Надо сделать хоть что-нибудь.

Я вспомнил, как Дарья отогнала мышей. Взмахом руки, магией.

Могу ли я так же?

До чего же глупая мысль. Спиридон сказал, что дар либо есть, либо его нет. В моём случае — второй вариант.

Но я тогда в церкви я ведь даже не пытался толком, не верил в это. Просто махнул рукой, как обезьяна.

Я почувствовал что-то внутри тела. Рядом с сердцем появилось что-то, тёплое и греющее.

Бред, магии ведь не существует. Несмотря на доказательства, которые получил, я продолжал это отрицать. И всё же… чтобы чем-то пользоваться, не обязательно в это верить.

Сосредоточился на этом ощущении и сказал вслух:

— Уйди.

На мгновение мне показалось, что воздух перед дверью дрогнул, исказился, будто от жара.

А потом — ничего. Ничего не произошло.

Или у меня всё же получилось? Да быть такого не—

За дверью раздался звук — новый, тихий, почти неслышный. Будто кто-то стоявший у двери ахнул от неожиданности и побежал прочь от дома, со всех ног.

Я замер, не веря тому, что только что произошло.

Получилось?

Да не может этого быть, просто совпадение. Чудовище ведь и так уже ушло.

Но ощущение внутри никуда не делось. Оно осталось в груди, тёплое и странное.

Я опустился на лавку, всё ещё сжимая лучину. Всмотрелся в неё. Она продолжала гореть, но теперь уже нормально.

Трясясь всем телом от страха, я закрыл глаза и выдохнул.

Глава 10

Я просидел так очень долго, не выпуская из рук лучины. Нарезал и подбрасывал новые, когда старые догорали. Думал только о том, что огонь не должен был погаснуть ни при каких обстоятельствах.

Только когда в щели ставней начал пробиваться утренний свет, я наконец позволил себе расслабиться. Голос больше не возвращался. Дом был тих. Послышался вой первых петухов над селом. В селе наступило утро.

Спать больше не хотелось, да и боялся, что случившееся повторится.

Я подошёл к окну и осторожно приоткрыл ставню.

Никаких следов снаружи не было, ни от ног, ни порезов на стенах.

Так, всё. Хватит. Больше ни одной ночи без огня.

Развязав узелок от Дарьи, я доел остатки еды — хлеб зачерствел, но колбаса и сыр были ещё съедобны. Жевал механически, не чувствуя вкуса, думая о том, что случилось.

Понятно теперь, почему отец этого тела спился. Если он тоже слышал это… если оно… она приходила и к нему, говорила голосом любимого человека, да ещё и время останавливала каким-то образом…

Мой дом стоит на отшибе, далеко от остальных, чтобы не мучить кузнечным шумом.

Отец Варлаам говорил ведь, что церковь освящает село, но мой дом с самого краю стоит. Нужно будет спросить у него, достаёт ли. Если он может освятить дом, провести обряд какой-то...

Размышления прервал стук в дверь, я вздрогнул, чуть не выронив кувшин, который только подносил ко рту.

— Михаил! — раздался голос Захара, старосты. — Отпирай, дело есть!

На пороге стоял староста вместе с Егорычем и ещё несколькими мужиками. Все выглядели усталыми и грязными. У одного из них — молодого парня с русой бородой — нога была обмотана окровавленными тряпками. Он опирался на двоих товарищей, едва держась на ногах.

— Что случилось? — выпалил я.

— Случилось то, что воевода правду писал, — мрачно ответил Захар. — Упырей били в Малиннице. Село то заброшенное, давно мёртвое. А теперь и, по правде, мёртвое — ходячее оно.

— Трое их было, — хрипло подал голос Егорыч. — Кости да кожа, глаза огнём. Одного сожгли, двоих порубали. Ванька вот ногу себе проворонил — оцарапало его.

Раненый застонал при упоминании его имени.

— По что его притащили? — Захар ругнулся. — Веди его к Дарье, как говорено. Пущай промоет да травами обложит. А ты, Михаил, — он повернулся ко мне, — как с копиями? Сколько сделали?

— Четыре тюка по три, — ответил я. — Металл кончился, как тот, что собрали, так и мой. Что было — наточил, сейчас принесу.

— Обожди. Малеча это, — поморщился староста. — Нужно больше, много больше, — он оглянулся на других мужиков. — Федот, тащи то, что нашли.

Один из мужчин молча направился к телеге, стоявшей поодаль, за моей калиткой. Вернулся он с охапкой каких-то серых, бугристых кусков, торчащих из мешка. Было видно, как ему тяжело его тащить. Хекнув, он опустил мешок у меня во дворе. Звякнуло, или мне послышалось?

— Крицы, — пояснил Захар. — Нашлись у тамошних. Была там старая одна, помнится, всё в дом пёрла, что твоя ворона, царство ей небесное. С подвала тянули мракобеса, вот и нашлись там эти… как их… заготовки, значится. Дело твоё — мастеровое. Принимай, и оружиё наше побитое тоже бери. Не для боя оно, а для работ в земле.

Я взял один из кусков, повертел его в руках. Так вон она какая, руда железная?.. Не впечатляет. Мне казалось, что…

Ай, да к чёрту уже всё, что мне казалось. Голова и без этих мыслей болит ужасно.

Не знаю, что с ним делать, чтобы получить чистый металл. Греть и ковать его, что ли? Судя по мешку — работы там… да без понятия на сколько. Не пробовал ещё.

— Михаил, справишься? — спросил Захар. — Коли тебе помощь какая нужна, окромя Гришки и Федьки — говори, не молчи.

Я посмотрел на мешок, потом на раненого, которого уже увели вглубь села. Потом на усталые лица мужиков.

Я что, могу сказать: «Нет, не справлюсь?» Вопрос риторический. Куда ж я денусь.

— Справлюсь, — сказал я. — А где отец Варлаам?

— Отдыхает он, — ответил Захар. — Волшба тоже силушку забирает. Без него Ваньку там и оставили бы. Надобно чего тебе? Никак опять видал страшилище то?

Воспоминания были свежими, но я не подал виду. Пусть отдыхают пока что, потом сам в церковь схожу за помощью.

Мужики во главе с Захаром, заглянувшие ко мне на пару минут, забрали плохонькие копья и всё то, что я наточил. Они пошли дальше по своим делам, а я остался один на один с тяжёлым даже на вид мешком.

— Крица, значит, — сказал я вслух, прикидывая, с какой стороны к этому всему подступиться. — Ну ничего, скоро придут двое и заберут тебя…

Выбрав пару кусков, пошёл в кузницу. День только начался, и угля у меня ещё много, и работа ждать не будет.

Притащив их в мастерскую, разжёг горн и долго разглядывал руду. Серые, пористые куски, каждый размером с кулак, тяжелее обычного камня по ощущениям.

Взял кусок побольше и сунул его в угли. Подождал, пока разогреется. Потом вытащил и положил его на наковальню, начал бить по нему.

Руда оказалась упрямой. Крошилась и трескалась, раскидывала куски во все стороны. Но я был куда более упрямым и продолжил бить раз за разом. Снова в горн, нагреть и снова бить.

Крица крайне медленно уменьшалась в размерах, оставляя после себя груду шлака и мусора, попавшего в неё.

К полудню пришли Федька с Гришкой. Я приставил их к мехам и к сбору отлетевших кусков — пусть хоть немного помогают.

Работа с крицей была своего рода извращением, больно уж медленно это было, и результат… Я ожидал большего. Из первой крицы я получил жалкий кусок железа размером с пару пальцев. Половина руды ушла в шлак, и по итогу было готово только одно копьё.

— Мастер, — позвал Гришка, когда я в очередной раз сунул заготовку в горн. — А ты чего бьёшь её так долго? Может, сильнее бить да поменьше?

— Пробовал, — буркнул я, — трескается.

— А может, греть посильнее? — встрял Федька.

— Жопой голой греть её будешь, — огрызнулся я. — Работайте, а не советы давайте.

Настроение было паршивым. Не улыбало даже то, что в мешке была найдена посуда — вилки, ложки, ножи — часть из которых медная. Мне было сейчас не до этого. Припахал своих советчиков править все те вилы и топоры, которые побили мужики во время охоты.

К вечеру я выковал ещё три куска более-менее чистого железа. И это из двадцати криц и всего того хлама, что был в мешке. Если так пойдёт и дальше, то я попросту не смогу ничего больше изготовить. Должен же быть хоть какой-то способ, ну чего я не понимаю?..

Я снова сунул крицу в горн, прогрел как следует, вытащил, положил на наковальню и начал бить. Металл трещал, крошился, ломался, и осколки летели на пол.

— Эх-те, — вздохнул Гришка, подметая их в кучу. — Сколько ж добра пропадает…

Стоп.

Я замер с занесённым молотом в руке.

Осколки. Я их выбрасывал, считая мусором, с ними ведь ничего нельзя сделать, даже на пол гвоздя не хватит.

А что, если… перестать тупить?

Я отложил молот и присел на корточки. Пошарил по полу, там, где Гришка ещё не прошёлся. Собрал несколько осколков в ладонь. Все они были разными по цвету, и даже по звуку, когда ударял их друг о друга.

Ну и зачем я их выбрасывал? Что мешало мне собрать все осколки хорошего качества и просто сварить их вместе? Я ведь могу выбрать хотя бы на глаз, или рассортировать чтобы железо однородным было.

Как же эта штука называлась, читал ведь когда-то… Ну точно! Кузнечная сварка! Молотом ведь можно ковать, какой же я дебил, самую основу мимо пропустил. Правда, я не знал, как это делать, но когда это меня останавливало?

— Гришка, — позвал я. — Собери все эти осколки. Все, что звенят при ударе о камень. Складывай отдельно от остальных.

— Зачем? — удивился паренёк.

— Делай, что говорю!

Он пожал плечами и принялся отбирать осколки, проверяя каждый.

Собрать осколки в кучу, нагреть, посыпать… чем? Флюсом, да? Но что использовать в качестве флюса — песок, глину, золу? Не знаю, попробую золу — её полно в горне.

Расковал, расплющил одну из заготовок в лопатку, собрал горсть осколков, сложил их в небольшую кучку на наковальне и сверху присыпал золой.

Взял клещи, аккуратно перенёс всю эту конструкцию в горн. Накрыл сверху ещё одной крицей, чтобы осколки не разлетелись.

Вытащил горячим — осколки слиплись в неровный ком. Положил его на наковальню, взял молот и начал осторожно постукивать — очень уж хрупкой выглядела вся конструкция.

К тому времени, когда Гришка ушёл домой — поздний час уже был, почти ночь — я держал в руках небольшой брусок железа. Я стоял один в мастерской, ворочал тяжёлый брусок в руках и улыбался как дурак.

Сварилось. Реально сварилось!

Из кучи осколков, которые я посчитал шлаком, получился годный металл. Конечно, он был неидеальный, и там ещё оставались включения шлака, поры, трещины. Но я смогу сделать больше оружия для мужиков. Мы не пропадём.

Я продолжал стоять с бруском в руках, когда услышал шаги за спиной. Обернулся, подумал, что Гришка забыл чего, но нет — в дверях мастерской стоял Степан со свёртком в руках.

— Михаил, ты чего шумишь тут? — спросил он, заходя внутрь. — Работал до сих пор? Оно дело доброе, но кто ж в ночи работает, тем паче в кузне-то?

Я выдохнул и положил брусок на стол, только сейчас почувствовав, как сильно устал — всё тело ныло.

— Копья делаю, — пояснил я. — Нужно много.

Степан прищурился, разглядывая разложенные на столе заготовки и кучки металлических осколков.

— Слышал я, что упырей встретили мужики наши в Малиннице, — сказал он задумчиво. — Ваньку побили там, говорят, Дарья матушка лечила его. Страшное то дело, Мишка, не думал, что и до нас дойдёт эта напасть.

Он помолчал, не дождавшись от меня ответа, потом добавил:

— Отец просил, как управишься с копьями — подковы на Зорьку не забудь.

— Так вот они, — сказал я, убирая тряпки и показывая Степану подковы. — Забирай.

Степан на меня как-то странно посмотрел. Я что-то сказал не так?

— То я заберу, а к Зорьке как? Зайдёшь попозжа?

— Чего? Зачем?

— Ну, дык, подбивать её кто будет?

Так-с, подождите. Разве кузнецы ещё и коням подковы ставят?..

— Сами не справитесь, что ли? — я придал своему голосу максимально удивлённую интонацию.

— Ну мы-ж это… не мастеровые мы, кобылку подковать — то к кузнецу надобно, Мишка, ты ж кузнец, знать должен! — Степан ответил мне столь же удивлённо, как я его спрашивал.

— Думал, справитесь… — я помолчал немного, думая о том, как Зорьку подковывать буду. — Ладно, сделаю.

Кажется мне, что я уже что угодно могу сделать. Без разницы, знаю как или нет — всё равно сделаю. Просто потому что надо.

Угадал с тем, что было у Степана в руках. Еду мне принёс, рассказал, что староста наказал кузнеца кормить.

Вообще, интересно получается. Насколько я понимаю — денежный обмен в селе — редкость, только если тратят что-то важное или передают — как то же железо на подковы, тогда и платят. Тут скорее идёт общинный обмен. Сено на шкуры и так далее.

Это было не единственным, зачем Степан навестил меня.

— Мишка, так огород-то пустой у тебя совсем, видел я. Хозяйство заброшенное, Захар как увидал — так сразу наказал помочь. Я с малыми своими, значится, поработаем завтра у тебя. Грядки вскопаем, чего-нибудь посадим. Поздновато спохватились, ну дык ладно. Хоть что-то вырастет до осени. А то помрёшь с голоду зимой, и кузница пропадёт.

— Спасибо, — сказал я искренне, потому что смотреть на мой огород без слёз нельзя было.

В принципе, неплохо: я им работу и оружие — они мне помощь типа еды или работы в огороде.

Ну а собрать или полить — дело нехитрое, это уже сам разберусь. Надо бы будет поспрашивать потом, как за всем этим делом ухаживать, конечно.

Вскоре Степан ушёл, и я наконец-то остался один. Больше гостей не будет, надеюсь.

— Итак, — сказал я вслух. — Магия, да?..

Зажжённую свечку поставил на стол. Подбросил дров в кузню, чтобы огонь горел всю ночь, и забрался на печь.

Снова вспомнил то ощущение из сна (или это был не сон?), тепло в груди, когда я попытался, и вроде бы успешно оттолкнул нечисть.

Получилось тогда или просто повезло?

Да и не видел я следов от когтей или ног вокруг дома. Чисто там, как и вчера. Может, нечисть вообще сама ушла после того, как огонь загорелся, а я придумал себе, что отогнал её магией.

Нужно попробовать сделать это снова. Вряд ли простого взмаха рукой хватит, иначе я бы в кузнице по полдня магичил. Тут нужно что-то другое.

Вытянул руку перед собой, посмотрел на огонёк свечи. Сосредоточился. Попытался нащупать то странное ощущение внутри.

Я попытался… подтолкнуть его, направить? К руке, затем к пальцам…

Ничего не произошло.

Попробовал ещё раз, сильнее.

Опять без результатов.

Забив на это бесполезное занятие, лёг обратно, закрыл глаза. Завтра будет новый день и снова много работы будет, хотя железо уже совсем закончилось. С медью попробовать что-то сделать, и в доме уже прибраться надо, полы вымыть хотя бы, а то ходят тут всякие…

Если забыть о том, что я в чужом мире, в чужом теле. Померевшая непонятно как мать, спившийся то ли от горя, то ли приходящих к нему чудовищ ночью отец. В шестнадцатом, кажется, веке. Всё ещё непонятно как тут оказавшийся. Ах да, я ведь ещё и кузнец без железа. Селянин без огорода и животных. В деревянном доме без электричества, которое ещё лет двести изобретать будут. Ко мне каждую ночь, тоже, к слову, ломится чудовище. Ещё в округе какой-то «Мрак» разлился, мертвецы ожили, и мне нужно делать оружие для селян, а делать я его не умею — всё моё кузничное дело держится на выдумке и лжи. Ко мне приставили двоих балбесов сомнительной полезности обучать тому, чего я не знаю. Ах да, ещё тут есть магия.

Жизнь просто прекрасна, ничего не скажешь.

Глава 11

Железо окончательно закончилось к полудню следующего дня. Перековали даже то, что односельчане принесли «от души отрывая», увидев, в каком виде мужики возвращаются.

Стоя посреди мастерской, глядя на пустые корзины для угля и жалкую горстку металлических обрезков на столе. Остатков, скорее. Всё. Больше ничего не осталось. Последний уголь спалил глупо, в попытках выковать из шлака хоть что-то. Увы, не получилось. Теперь даже гвоздей толком не сделать.

Последние хорошие заготовки из кованого железа ушли на наконечники копий — ещё восемь штук, кривых и разнокалиберных, но функциональных. Итого из моей кузни вышло уже двадцать готовых копий. Двадцать против… против чего? Против скольких упырей? Я ведь даже не видел их ещё, да и как-то не очень хочется увидеть теперь.

Я потёр лицо руками, то ли вытирая сажу, то ли ещё больше размазывая её по лицу. Вчерашняя и позавчерашняя усталость сложились. А сколько я вообще уже здесь дней нахожусь? Мозг отказывается работать. Три, может четыре, где-то так.

— Мастер, — раздался голос Гришки от двери. — Там… там мужики идут.

Я вышел во двор. Издалека уже было видно — группа из десяти человек двигалась от ворот по главной дороге, ближайший двор к ним — мой. Телегу оставили у ворот. Зайдут?

Не зашли. Пошли мимо, даже не поздоровавшись. Медленно, тяжело. Кто-то хромал, опираясь на товарищей. У кого-то рубаха была в крови. Вид у них был жалкий, в разы хуже моего. На лицах отсутствовали эмоции.

Захар, как обычно, шёл впереди, ведя за собой отряд. Увидел так же Егорыча с разорванным рукавом от плеча и перемотанной рукой. Остальные выглядели не лучше — грязные, измотанные, с царапинами и синяками на лицах. Что же представляют из себя эти упыри на самом деле? Реально зомби? Ожившие мертвецы, неупокоенные…

Только один из мужиков — тот самый Федот, что таскал мешок с крицами, — молча швырнул к моей калитке связку побитого железа. Погнутые и надломанные наконечники копий, сломанный топор, помятые вилы…

Никаких слов, никаких объяснений. Просто кинул и пошёл дальше, прихрамывая.

Группа скрылась за поворотом, направляясь к центру села. Я стоял, глядя им вслед, и чувствовал, как что-то тяжёлое оседает в груди. Но что я могу изменить? Будь моя воля — выдал бы им несколько стволов и пару ящиков патронов, но… это даже не смешно, не буду об этом и думать.

На её месте появилась новая. Степан с двумя малыми братьями — Гришкой и Ванькой. Несли они в руках лопаты, грабли и прочий инструмент, нужный для работы в поле.

— Мишка, здравбыть, — поздоровался Степан, протягивая руку.

Он попытался изобразить улыбку, но она вышла кривой. Значит, тоже видел мужиков.

— Привет, — сказал я, зевая и пожимая протянутую руку. — Что случилось?

Степан замялся, явно не желая говорить. Только шугнув малых в сторону огорода сорняки вырывать, он подал голос, стараясь так, чтобы те не услышали:

— Митрофана нет, — сказал он тихо. — Не вернулся он. Упыри эти гадские. Двое говаривают, со склона и прям на мужиков. Схватили, повалили, на кулаки их. Не успели ничего. Пока забили — горло порвали уже Митрофану. И всё.

Я почувствовал, как у меня пересохло во рту. Я же вполне мог оказаться на месте этого мужика. Угроза стала намного реальнее, чем была вчера.

— Царство небесное, — только и смог выдавить я, не найдя других слов.

Степан перекрестился.

— Чего уж, — он посмотрел в сторону огорода, где малые уже начали работать. — Не твоих рук вина, но… всякое говаривают. Что повело там руку, сломалось. Брешут со злости, не серчай, Мишка. Я пойти хочу, да батька ругается, запретил настрого. Да там и… без оружия нормального тяжко очень. Копия твои помогают, но мало их, да хлипкие больно. Топорами больше, да вилами их. Не с этим на мертвяков ходить, Мишка. Это… — он махнул рукой, не желая заканчивать.

Вина. Я почувствовал, как она навалилась на плечи свинцовым грузом. Человек умер из-за меня. Потому что я не смог сделать достаточно оружия. Потому что оно было хреновым.

— Я делал как мог… — начал было я, но Степан перебил:

— Знают, Мишка. Все знаем. Брешут со зла. Ты один, прости, но правда не колется — молодой ты, до мастерового как батька твой в лучшие годы был далеко очень. Староста говаривал, в Волок Ермолу послали. К барину, да железа купить. Успеем ли… страшно люду нашему. Кабы не напали на Камышаны. Батька мой сказывал, учил… твари эти… тяжко их убить. Просто так не умирают они.

Я мигом вспомнил все просмотренные фильмы про зомби. Все пройденные игры, все прочитанные фэнтезийные романы. Не знаю, что смогу помочь им, да и вообще — как мои знания могут быть применены к этому? Но всё же поинтересоваться надо, мало ли.

— Как их убивают? — спросил я, пойдя к той куче, что свалили перед забором. — Как бьют? Мне тоже расскажи. Мне надо знать.

— Да как придётся, — Степан сложил инструмент и пошёл со мной. — В землю давят да рубят, пока те не перестанут дрыгаться. Забивают так вот их. Толпой наваливаются — и бьют. Мишка, страшно оно. Батька говаривает… боли не чувствуют они. Руку рубишь ему, мол — а всё равно идёт, ногу — а ползёт. Жуть то.

Зомби в кино всегда убивали одним способом — выстрел в голову, удар по черепу, отрезание головы. Главное — уничтожить мозг. Но здесь у них огнестрельное оружие не в ходу. Лучшее, что есть — ручные пушки. Не видел их в деле, но что-то такое припоминаю, что они медленные очень. Пока перезарядишься — сгрызут тебя.

Пока перетаскивали побитое оружие, расспросил, как они выглядят. Не зелёные, нет. Как обычные мертвяки, со звериными повадками. Ну, надо спросить, всё же из описания вышли слишком похожи на киношных.

— А почему… — я запнулся, подбирая слова, — почему сразу в голову не бьёте? Череп проломить — и всё, так ведь?

Степан открыл рот, но слов оттуда не последовало. Закрыл. Снова открыл. Помолчал ещё несколько секунд, глядя куда-то в сторону.

— Мишка, ты… — он почесал затылок. — Ты это… В Архангельске-то, поди, книжек много читал умных? Про нечисть какую?

Я понял, что сморозил глупость. Зря полез туда, куда не надо. Молчал бы себе, но нет, надо же поумничать… Теперь от меня ожидали ответа. Пути назад не было. Да и что это изменит? Ну, стукнут в голову, не сработает — начнут валить как обычно. Надеюсь, что не навредит это никому…

— Читал, — соврал я. — Там… там учили всякому. И про упырей тоже было маленько, но не уверен я, языком там старым написано, сложным, ошибся, может.

— Ну, дык… — Степан явно пытался что-то сформулировать, но слова не шли. — То есть… в голову, значится… — он замолчал, нахмурился. — Погоди-ка. Я к отцу схожу, покумекаю. Может, скажет чего умного. Или староста…

Он не закончил. Сложил то, что нёс, и вышел из моего дома в темпе. Оставшись в кузне, я почувствовал себя полным идиотом. Надо было молчать.

Возвращаясь к проблеме насущной и смотря на окровавленное оружие — проблема видна сразу. Они ломаются. Причём копья ломаются не в древке даже, а у наконечника. Так и представляю, как его втыкают, зомби ворочается и выламывает, оставляя в теле кусок. Бр-р-р. Слишком графично. Первым делом отмою все железки, пожалуй.

Копья — это хорошо, конечно. Их легко делать — наловчился уже, но они требуют слишком много металла и времени. Ни того, ни другого нет.

Нужно учитывать то, как мертвяков валят. Со слов Степана — давят к земле и рубят. Но копья не совсем для этого подходят. Они слишком простые. Ломаются, как и вилы. Может, если прижимать их рогатинами и… рубить ножами?.. Стилетами, может? Если так прикинуть — меньше металла нужно, по идее. Выковать, наточить — дело нехитрое, даже проще будет, чем с остриём копья. Процесс тот же, только расплющить сильнее надо и наточить острее. Втулка, хвостовик… да справлюсь, по идее.

Вспомнил ещё о том, какие приспособления для ловли людей и животных есть… Всё же у меня так или иначе две тысячи лет истории человечества за спиной, кое-что вспомнилось. Но слишком сложно или затратно в изготовлении, всё не то.

Но перед тем как что-то такое делать, решил сбегать к Захару, поинтересоваться. Может, копья всё же лучше будут.

Оставив пришедших учеников мыть металлолом, пошёл в село искать старосту.

Сначала забрёл в дом Егорыча — там мне женщины сказали, что Захар у церкви. Пришёл к церкви — там Спиридон развёл руками: мол, был, да ушёл к батьке, все они сейчас у семьи Митрофана. Туда идти и вмешиваться не стал — решил вернуться и подождать у себя. Всё равно рано или поздно меня навестят, а пока что можно и поработать.

Вернувшись домой, обнаружил, что Федька с Гришкой уже домыли всё оружие и аккуратно сложили у стены мастерской. Братья сидели на лавке у дома, о чём-то тихо переговариваясь. Завидев меня, замолчали.

— Мастер, — подал голос Федька, поднимаясь. — Может, нам тоже учиться надобно? Не только молотом махать, а и кузнечить как. А то ты сам, да сам.

— Учить буду, — согласился я после паузы, проверив кузницу. — Но позже. Сейчас металла нет, да и угля тоже. Пока что просто помогайте как можете.

— А чего делать-то будем? — спросил Гришка. — Коли ничего нет?

Хороший вопрос. Я и сам не знал ответа. Поэтому отпустил их и пошёл малым на огороде помогать сорняки вырывать.

Прошло около часа, когда к моему дому направились сразу четверо — староста Захар, Егорыч, Степан и отец Варлаам. Лица у всех были мрачные. Степан тут же направился в огород, а я вышел к мужикам.

— Михаил, — Захар не стал ходить вокруг да около. — Степан сказывал, что ты знаешь, как упырей правильно бить. В голову, мол. Правда то?

Ну вот. Доболтался. Все трое смотрели на меня в упор, ожидая ответа. Каким образом мне соврать теперь? Устал уже. Может, губы себе на наковальне сковать, чтобы рот не открывался больше?

— Читал я… в книге одной, — начал я нехотя. — Про нечисть всякую. Там писали, что мертвяки живут, пока голова цела. В голову ему — и всё, падает он мёртвым. Но это только книга была, не знаю, правда ли…

— Книга, — протянул отец Варлаам, оглаживая бороду. — А какая книга-то?

Чёрт. Я даже не подумал об этом. Какую книгу назвать? Какие вообще здесь могут быть книги? Видел в церкви только Библию, да ещё пару тонких книжонок.

— Не помню названия, — попытался выкрутиться я. — Давно читал, в Архангельске. Там у учителя моего много книг было разных. Старых.

Священник прищурился, но не стал докапываться. Вместо этого повернулся к Захару.

— Слыхал я такое от ведьмаков, что нечисть бьют по-умному. Где соль сыпят, где колом осиновым в сердце, но чтобы в голову, хм-м… — священник крепко задумался, выпав из диалога и оглаживая бороду.

Я поговорил с ними ещё какое-то время, но полезность у этого диалога оказалась сомнительной. Захару разве что понравилась идея с тем, чтобы сеть рыболовную накидывать на упыря и так бить его. С этим проблема была тоже. Сетей в селе мало — до ближайшей речки ходят по полдня, так что особо этим не промышляют.

Разговор вышел, конечно же, конструктивным, и было видно, что мужики расслабились немного, тучи с лиц убрали, но практической пользы от этого оказалось мало. Я почувствовал, что все мои идеи встречают скепсис. Да, они пришли, потому что я их искал, выслушали. Но я не ходил с ними упырей бить, а что «в книжках пишут» — то не факт ещё, что поможет им. Так что ни в ловушки загонять, ни сети накидывать, капканы ставить — ничего из этого не приняли всерьёз.

Только копья решили заменить на обычные оструганные древки и ножами попробовать бить. Осталось эти самые ножи сделать.

Пообещав, что меня кормить будут и говорить, если надо чего, они собрались было уходить, когда я вспомнил о ещё одной проблеме:

— Отец Варлаам, — окликнул я священника. — Можно вас на минуту?

Тот остановился, обернулся. Захар с Егорычем ушли вперёд, оставив нас одних.

— Говори, сын мой.

— Ко мне… приходила она. Навь. Позапрошлой ночью, — сказал я, тщательно выбирая слова. — Голосом матери моей звала. Просила впустить. Я не впустил, лучину зажёг. Она ушла, но… боюсь, что вернётся.

Лицо отца Варлаама стало ещё мрачнее, чем было до того, как он пришёл сюда.

— Возвращаются они всегда, — сказал он тяжело. — Пока не найдут, что ищут. Или пока не отгонишь её навсегда, али не упокоишь. Дом твой православно освящён?

— Не знаю, — сказал я чистую правду. — Иконы есть, но… не знаю.

— Значит, нет, — священник устало выдохнул. — Отец твой, царство ему небесное, последние годы от церкви отошёл. Горе заело. И дом свой не освящал, поди. Вот навь и повадилась. Надо исправлять.

— Можете… освятить? — спросил я, сам не понимая, чего конкретно прошу.

— Могу. И сделаю. Сегодня же, к вечеру приду. Но, Михаил, — он посмотрел мне в глаза, — то не спас. Освящение отгонит её, но вернётся, чую. Навь эта упорная, коли два раза уж приходила ото дня к дню. Огонь держи всю ночь, каждую ночь. И молись. Искренне молись, а не для виду. Бог слышит тех, кто верит. Сил мало у меня, чтобы навь прогнать как надобно. Эх-х, вот зашёл бы к нам мастер меча какой, да погнал бы всю нечисть эту прочь…

Мне ничего не оставалось, как согласиться, это было… сложно. Верить в Бога в мире, где существует магия и ходячие мертвецы? А почему бы и нет? Тут уже во что угодно можно поверить.

— Спасибо, отец, — сказал я.

Я подумал, что он сейчас тоже уйдёт, но священник не спешил.

— И ещё, Михаил. Степан сказывал, что ты пытался магией пользоваться. Получилось?

Не понял. Откуда он знает? Точнее, откуда Степан знает?

— Вроде как пытался, но…

— Не сдюжил, — закончил за меня священник. — Магия — она изнутри идёт, из души самой. Дар у тебя есть, иначе навь бы не удрала, коли не брешешь. Развивать его нужно, учиться. Погоним нечисть, а опосля… поговорим.

Этот короткий разговор оставил меня в глубокой задумчивости. В этом состоянии я пошёл в мастерскую, где Федька с Гришкой уже ждали меня.

Взял один из побитых наконечников копий, осмотрел. Металл был помят, но не сломан — сойдёт на переплавку.

Разжёг горн. Бросил туда уголь — тот, что Степан принёс. Его хватит на пару часов работы, не больше, потом придётся либо жечь дрова, либо останавливаться совсем.

Ножи должны быть прежде всего острыми и достаточно длинными.

Форма… треугольная — расплющил металл клином, заточил с двух сторон, и готово. Рукоять обмотал обрезками кожи пока что, потом дерево настругаю. Главное — чтобы удобно лежала в руке и не скользила.

Металл расплющивался послушно — я уже привык к его характеру, знал, где он податлив, где упрям. Заготовка вытягивалась, принимая форму длинного узкого клина.

Горн-греть-бить. Каждый новый процесс ковки мало чем отличался от предыдущего. Разница была, по сути, только в том, какую форму я задам ему.

Клинок вытянулся до нужной длины — чуть меньше локтя. Остудил его. Теперь нужно было заточить его и сделать хвостовик для рукояти. Принялся водить по нему клинку точильным камнем, снимая лишний металл, формируя остриё.

Заточил с обеих сторон, проверил остроту большим пальцем — осторожно, чтобы не порезаться — неплохо получилось.

Первый стилет был почти что готов. Вскоре я грубо обстругал брусок дерева, подбил. Хвостовик расплющил и загнул крючком, чтобы рукоять не соскальзывала.

Я взял его в руку, прикинул вес, баланс. Тяжеловат, но не критично. Перекосов в острие не наблюдалось, всё ровное. Если воткнуть в голову упыря — должно его прибить.

Из того, что мне притащили, получилось шесть ножей. Все разные, что не удивительно, но все острые и крепкие. Я проверил каждый, пытаясь воткнуть в деревянное полено. Металл не гнулся, не ломался. Они получились крепче, чем копья, даже на вид.

Уголь в горне почти закончился. Оставалось на один, максимум два ножа. Дальше придётся ждать Ермолу с железом, разве что угля пока что можно подготовить.

Как выяснилось — нельзя. Всем наказано сидеть в селе и никуда не выходить, пока с нечистью не разберутся.

Федька вернулся с очередной охапкой металлолома — на этот раз совсем жалкой. Несколько гвоздей, обломок цепи, погнутая скоба от двери. Это всё, что люди смогли отдать.

Кузница наконец-то затихла окончательно. Всё тело ныло от усталости и требовало покоя. Руки тряслись.

— Идите домой, — сказал я ученикам, думая о том, научились ли они хоть чему-то. — Потом позову вас, если работа будет.

Они ушли, оставив меня одного. Село погружалось в вечернюю тишину — слышались голоса из домов, лай собак, мычание коров. Обыденные звуки, которые казались такими далёкими от опасности, что таилась где-то в лесах.

Глава 12

Я никогда не присутствовал во время освящения чего-либо. Будучи человеком не набожным, думал, что сейчас зайдёт отец Варлаам в дом с кадилом в руках и начнёт читать молитву, мерно им помахивая.

Такое вполне могло бы быть, если бы не особенность этого мира о двоеверии. Либо это причуды местного села.

Началось освящение дома с того, что ко мне притащился немой дед, показал что-то невразумительное жестами, уселся на скамейку возле дома и принялся вырезать фигурки. Со слов Степана, помогающего мне с огородом, понял, что дело это серьёзное, и кузница у села что-то вроде стратегического объекта. Поэтому мне носят еду, и вопрос о том, чтобы новый кузнец не спился из-за ночных приходов нави, — очень серьёзный.

— Это дед Тихон, — пояснял Степан, втыкая лопату в землю. — Волхв из старых, уже не при деле. Слова не молвит с тех пор, как ведьму пожгли лет двадцать назад. Жена его была.

Я покосился на деда. Тот сидел, склонившись над куском берёзы, и спокойно снимал стружку острым ножом. Руки его двигались уверенно, без ожидаемой дрожи в них. Сказать, сколько ему было лет, было невозможно. Лицо было изрезано морщинами, борода седая до белизны, но глаза… глаза были ясные, острые, будто видящие тебя насквозь.

Создавалось такое впечатление, что он ещё всех собравшихся здесь переживёт.

— А что он делает? — спросил я, чувствуя какое-то благоговение перед стариком.

— Кымров режет, — сказал Степан, даже не смотря в его сторону. — Для дома твоего. Велес да Макошь, поди. Один хозяйство бережёт, другая дом. По-старому, значится. А батюшка Варлаам по-новому освятит, молитву прочтёт да ладаном окатит. Вдвоём всяко сильнее получится.

Ну, раз двойная защита, то пусть режет. Может, хоть по стенам пройтись, лишь бы та дрянь ночная не приходила больше и поспать дала.

Забавно, но… у меня со сном всегда проблемы были. Я и в прошлом мире толком выспаться не мог, старался найти себе место, где шума поменьше, с соседями ругался постоянно, звукоизоляцию себе делал. Зато тут, в селе этом, ночью тишина полная, только иногда животных слышно, но вдали. Тишь да благодать.

Если не считать угрозы мертвецов и непонятного будущего…

Думая о своём, работал лопатой. Огород был в плачевном состоянии — сплошные сорняки и бурьян выше пояса. Степан и его мелкие братья подошли к делу с умом, разбивая на квадраты и работая так, будто от этого зависит чья-то жизнь, совсем не жалея себя. Хотя почему это «может»? Зависит, ещё как. Моя. Сомневаюсь, что меня будут кормить в холода, но это мы ещё посмотрим. Помню, как жируют селяне, и это не только дом Егорыча — почти все так делают, но на наводящие вопросы Степан отнекивается, явно что-то скрывает.

У них точно должны быть холодильники. Иначе я не могу объяснить того, как меня одним и тем же гусем три дня подряд кормят.

Ещё Степан много жаловался по поводу того, что не успели посадить вовремя картофель. Я чуть было не спросил о том, откуда здесь, в шестнадцатом веке, вообще картофель появился. Кто знает, какая здесь история? Может, её завезли раньше, или птицей принесло, или намагичили с другого континента. Но это точно она — меня ей уже кормили.

Работали в основном молча, разговоры как-то особо не укладывались и быстро заканчивались. Что удивило, так это инструмент из кости. Не знаю как, каким образом и с какого животного сняли, но большинство лопат, сапок и прочих принадлежностей были трёхсоставными: дерево, кость и обитые металлом кромки.

Малые, Гришка и Ванька, таскали воду из колодца, поливая вскопанную землю. Оба работали споро, привычно — видно, что не первый огород им копать. Для меня было немного диковатым зрелище столь упорного детского труда, но я никак это не комментировал.

На самом деле, я больше мешался, чем помогал, пока Степан не показал, как правильно втыкать лопату и переворачивать пласт земли.

— Мишка, а чего это ты так, позабыл, что ли? — спросил он с любопытством во время отдыха, глядя на мои неумелые попытки. — Мы ж в детстве вместе пахали у Кузьмича, обучалися.

Возникал насущный вопрос: «А сколько вообще прошлый владелец этого тела пробыл в Архангельске?» Пока что я мог только прикидывать, и получалось, что уехал он лет пять назад, лет в шестнадцать, что ли. Что по местным понятиям — вполне себе совершеннолетний мужчина, готовый строить свою семью и жизнь.

— Забыл, — «честно» признался я. — В Архангельске оно как — школа, поработать, и сон. Там не до огородов было.

— Эх, городская жизнь, — вздохнул Степан с завистью. — Всё покупное, небось? А тут своё надобно растить, иначе зимою с голоду помрёшь.

Я с сомнением посмотрел на этого человека. Уж кто, а семья Егорыча, которая в селе мясом питается и имеет свой скот, уж точно не помрёт с голоду.

Тем не менее, я всё равно понимал, насколько важно иметь собственные запасы. Супермаркетов со складскими холодильными помещениями тут не предусмотрено. Люди едят исключительно то, что у них есть, и разнообразие пищи зависит только от собственного или соседского огорода.

Ошибся только с масштабами. Пахотные земли у села были и находились за пределом частокола. Сейчас туда выходили только под присмотром провожающих, и только тогда, когда мужики шли нечисть бить.

Смотря на продуктивность сельских людей, только и мог делать, что удивляться. Они работают, словно роботы какие-то. Степан отдыхал примерно полчаса, и десять часов пахал со мной и малыми в поле, приводя его в порядок. Если у него вся семья такие же трудоголики, то становится понятным, откуда у них столько еды и богатств.

Также я немного узнал о социальном устрое. Конкретно — о положении местных крестьян. Федька уже как-то называл себя черносошным, и я не сразу понял, насколько это важно.

Грубо говоря, крестьяне делятся на два типа: подневольные — те, что работают на барина, и черносошные — работающие на себя. Тем не менее, назвать вторых свободными тоже нельзя. Выражаясь более современными и понятными терминами — они являются чем-то вроде автономного округа, который платит ежегодные подати в казну Руси за свои свободы и земли. Крупное аграрное предприятие, если можно так сказать.

В таком подходе есть как свои плюсы, так и минусы. Например, они разменивают собственную безопасность на свободу. В централизованном варианте, у подневольных, барин уже пригнал бы своих дворовых и побил всякую нечисть, просто потому что доходы с села упали, а здесь… какой-то воевода пообещал в письме стрельцов, да и всё. Кстати, а где они? Мало того, что не видно их, так никто и не говорит об этом. Не понимаю.

На следующее утро меня обрадовали. Я правда думал, что работаю исключительно на себя. Ровно до тех пор, пока мне не принесли выплату за труд. То ли меня решили задобрить, то ли ещё какие-то мотивы были скрытые у старосты — решил в это не вникать.

За мою работу мне выплатили полную сумму. 20 копий с вычетом всего потраченного железа оценили в 140 копеек, ножи в 30, за починку и заточку так же 30. По итогу я получил два рубля копейками — теми самыми чешуйками из серебра. Улыбаться или плакать? Пока что неизвестно.

С финансовым вопросом я пока что начал разбираться. Предварительно — сумма на руках у меня огромная. И её нужно тратить, так что как только получил — пошёл по селу.

Два рубля звучит смешно, если честно. Но если сравнивать покупательную способность и пересчитывать по весу серебра… сомневаюсь, что оно не чистое или имеет сложный состав сплава — насмотрелся уже в кузнице на чистоту железа местного… Так, грамм 60 серебра, это тысяч 15 рублей, кажется. Если пересчитывать дальше, и брать в голову всякие переменные, учитывая эпоху и так далее… получается тысяч 50 деревянными, или 650 вечнозелёными.

Это уже выглядит намного лучше, тем более учитывая то, что я ни разу мастером не был. Кузнец, получается, своего рода богач в селе? Неплохо, если это действительно так. И очень жаль, что прошлый хозяин кузницы не сохранил богатства, пропив их, но и его можно понять. Приди ко мне в прошлой жизни навь хоть раз посреди сна — я бы с ума сошёл. Тут же как-то иначе у меня мозги работают, что ли. Вместо паники какой-то бесконечный режим выживания.

Вопрос только — на что потратить деньги? Чеканные чешуйки из серебра — они же копейки — после всех раздумий о финансах заметно потяжелели и ощущались как настоящее богатство.

Нужно составить список срочных покупок. В голове сразу всплыло множество вариантов, но реалистичных среди них было мало.

Учитывая обстоятельства — конь, чтобы свалить куда подальше в худшем случае? Дорого, да и в седле я не сидел ни разу. Максимум — пони в парке в детстве, и то под присмотром инструктора. Его ещё и кормить надо…

Оружие? У меня есть нож из кузницы — грешен, выбрал и оставил себе лучший стилет. От меча я бы тоже не отказался, но, опять же — дорого, да и не продают его тут. Единственная пара мечей, что я видел — у старосты и ещё одного из мужиков.

Про броню даже думать нечего, учитывая, что все мужики ходят бить нечисть в дублёной кожанке.

Единственный разумный вариант — еда. Запасы никогда не помешают, особенно учитывая, что мой огород только-только начали приводить в порядок. До урожая ещё месяцы, если вообще что-то вырастет, за ним ведь следить надо, но я могу делать это в перерывах между работой. Мог бы, наверное, покормиться и за чужой счёт, но… совестно как-то. Селяне очень много работают, и я не хочу быть ещё большим нахлебником, чем являюсь сейчас.

С одеждой тоже проблемы. У меня всего по две пары штанов и рубах, пока стирается и сушится первая — ношу вторую. Это могло бы быть нормальным для села, но не для меня. Я привык к стиральной машине слишком сильно…

Свечи как главная защита от нави. Посуда, горшки, миски, ложки. У меня в доме почти ничего нет — всё пропил отец Михаила. Соль нужна, о специях не знаю, но тоже можно прикупить. А мыло у них здесь есть? Варят его? Должны ведь. Мёд ещё нужен…

В конечном итоге мысли дали полный круг — всё сводилось к тому, что я останусь в этом селе.

Ладно, пора перестать прикидывать. Оставив так и не сдвинувшегося с места Тихона, сунул мешочек с деньгами за пояс и направился в село.

Первым делом зашёл к Митнику — отцу Спиридона. Мне говорили, что он занимается торговлей в селе. Его дом стоял рядом с церковью, небольшой, но добротный. Во дворе копошились куры, откуда-то доносился запах свежевыпеченного хлеба.

Постучал в дверь.

— Кто там? — раздался изнутри мужской голос спустя пару секунд.

— Михаил, кузнец, — отозвался я.

Дверь открылась. Передо мной предстал мужчина лет сорока с добродушным лицом и редкой бородой. Внешне он чем-то напоминал меня из прошлой жизни. Одет он был в простую рубаху и штаны, на груди у него висел крест.

— А, Мишка! — улыбнулся он. — Здравствуй, заходи, чего на пороге-то стоишь?

— Здравствуйте, Митник, — я переступил порог. — Прошу прощения, что беспокою. Хотел спросить… у вас продаётся чего? Еды там, одежды.

— Продаётся, как же, — Митник жестом пригласил пройти дальше. — Есть всякого у нас. Мёду собрали перед тем как Мрак полез, хлеб печём, яйца куры несут, забьём, коли надо. Чего надобно тебе?

Мы зашли в дом. Там за столом сидела женщина — полная, румяная, с платком на голове. Она месила тесто, напевая что-то себе под нос. Увидев меня, улыбнулась.

— Ох, Мишенька! — воскликнула она, прервавшись. — Здравствуй, сынок! Проходи, садись! А вымахал-то как, ой-й! Чаю налить тебе?

Оп-па. Чай. Вот это новости. Хотя, чему удивляться? Если тут картофель есть.

— Спасибо, Прасковья, — я присел на лавку, вспомнив имя матери Спиридона. — Не откажусь.

Она быстро налила мне кружку какого-то травяного мятного отвара. Я отхлебнул — крепкий чай, отдалённо похожий по вкусу на чёрный. Надо бы и его прикупить тоже…

— Так чего надобно-то? — спросил Митник, усаживаясь напротив и тоже пригубив чаю.

— Еды купить хочу, — сказал я. — Мёду, хлеба. Свечей много. Одежду, может, если есть. Да и посуды мне не хватает.

Митник с женой переглянулись.

— Ну дык есть всё, — сказала Прасковья. — Мёду у нас бочонок небольшой — три ковша. Хлеб свежий, вчера пекла, две буханки есть. Свечи… — она задумалась, — десятка полтора, восковые, сейчас всем нужны, народ пуганый с бесами теми, что мужики бить ходют. Рубахи есть у нас привозные да то, что бабы шьют. Посуда глиняная, миски три хватит тебе да ложек деревянных…

Так, а кто у них тут вообще за главного в семье? Митник до сих пор молча пил чай, лениво смотря куда-то в сторону. Да и какая разница вообще?

— Сколько за всё? — спросил я, доставая мешочек с деньгами.

Митник почесал затылок, посмотрел на мой мешочек.

— Мёд дорогой, сам знаешь. Грамоте ты обучен, Мишка? — дождавшись моего кивка, он продолжил. — За бочонок — двадцать копеек. Хлеб — по копейке за буханку. Свечки — копейка за пяток. Рубаха — семь копеек. Посуда, горшок — три копейки, миски — по копейке, ложки даром отдам за дело доброе, своих много.

Я быстро прикинул в уме. Решил потратить сорок копеек.

— Беру, — сказал я. — Только половину бочонка. Весь мне не надо.

— Можно, — согласился Митник. — Тогда тринадцать копеек, обожди.

Я досчитал серебряные чешуйки, отсчитал нужную сумму. Митник взял их, взвесил на ладони и за пару секунд пересчитал.

— Прасковья, собери ему всё, — велел он жене.

Женщина засуетилась, доставая купленные предметы и складывая их и связывая в узелки, упаковывая всё это дело. Митник всё это время задумчиво смотрел на меня. Что это с ним такое, я опять сказал что-то не так?

— Мишка… — начал он. — Дело есть. Батька твой, царство ему небесное, с горя из дому вынес оберегло, покупать я не хотел, да он настоял. Совсем плохой был уже тогда…

Не понимая, о чём идёт речь, я промолчал. Оберег?

— Дело такое, — продолжил Митник. — Много денег я ему тогда не дал — так наказал Захар. Знал он, что побежит Севрах к Зинькину за брагой. Приказать не приказали, но строго с этим было очень. Мал-помалу работал батька твой, пока не захоронили его…

Митник замолчал, хмурясь. Посерьёзнела и его жена. Я до сих пор не понимал, о чём идёт речь.

— Рубль дал ему за оберегло, — наконец выдал Митник. — Знаю, что дороже это, и грех на душу взял, когда купил у батьки твоего. Но кабы видел ты его тогда, Мишка, то сам бы понял всё. Прошу, отведи от греха, забери оберегло.

Так, ошибки быть не может. Слишком часто повторяется это странное слово, но… что оно значит?

— За рубль? — спросил я, но Митник в ответ лишь отрицательно покачал головой.

— Так бери, Мишка, — сказал он. — Грех это, чужую жизнь в доме держать, да и не надобен он нам, а тебе — дело мирское, неправильно то, коли дом без оберегла стоит.

Есть такая поговорка: «Дают — бери, бьют — беги». В конкретном случае я не знал, какой вариант мне выбрать. И вроде бы как я должен знать, что это. Но никто ни разу его при мне не упоминал.

— Покажите, — попросил я, стараясь сохранить нейтральное выражение лица.

Митник кивнул и поднялся, бросил в мою сторону: «Подь». Я последовал за ним во вторую комнату, где у них находился склад. Думал, что остановимся там, и с интересом оглядывал помещение, но Митник поджёг лучину, и мы спустились в погреб.

Зайдя туда вслед за ним, я невольно остановился. У них в погребе было холодно! Прям, очень холодно! Но меня больше смутило то, что там находилось.

Вдоль стен огромного помещения висели туши — целая половина свиньи, несколько освежёванных кроликов, куски баранины. Всё мясо выглядело свежим, не было никакого запаха гнили. На полках стояли глиняные горшки с неизвестным содержимым, рядом лежали кругляши сыра. В углу — бочонки с солониной, судя по запаху.

Я выдохнул — изо рта пошёл пар.

Вот оно что… вот откуда у них свежее мясо посреди лета. Не холодильники, а самые настоящие ледники в погребах. Но… где сам лёд, заготовленный зимой? И как он до сих пор не растаял?..

— Вон там, — Митник указал пальцем в дальний угол, где на отдельной полке лежал небольшой заиндевевший свёрток в холстине.

Какой-то он слишком маленький…

Я подошёл поближе, разглядывая его в неверном свете лучины. Осторожно развернул замёрзший свёрток. Заиндевевший холст скрипнул. Уставился на то, что было внутри.

Так… а это ещё что за хрень волшебная?

Глава 13

Не трогать опасные на вид предметы я научился ещё в раннем возрасте, когда подумал, что кипящий чайник не обязательно снимать с плиты, держа за ручку.

Так вот.

Штука передо мной выглядела опасно. Во-первых — внутри неё медленно и без дыма тлела раскалённая горсть угля, чего я никак не ожидал увидеть от чего-то холодного на вид. Во-вторых — холод от неё исходил примерно так же, как от горящей печи исходит огонь.

Не то чтобы я сильно удивился наличию предмета с магическими свойствами, но всё равно для меня это было шоком.

Мелкая, грязно-серая коробочка, будто слепленная наспех из спёкшейся глины и металла. Рёбра потрескавшиеся, поверхность матовая, местами будто оплавленная. На углах — тонкие, чуть выгнутые вставки из тёмного металла, едва заметные, источающие холод. Сверху — узкая щель-прорезь, сквозь которую поблёскивало слабое красное мерцание тлеющих углей, словно кто-то запер жар в камне.

— Только руками не трогай, Мишка, — предостерёг меня Митник. — Заправил недавнича, дай догореть.

Ничего не ответив, я осмотрелся. На полке рядом лежал похожий свёрток, больше размером. Приметил, что Митник, державший свободную руку расслабленно, сейчас положил её на пояс, стоило мне посмотреть на его «обереглу». Боится, что украду? Оно настолько дорогое?

Аккуратно завернув артефакт обратно, вслед за Митником вышел из погреба.

Из дальнейшего разговора выходило, что такие штуки тут в большинстве домов находятся. Понятно теперь, почему они из камня выложены. Сами обереглы — прямая противоположность печи, но угля потребляют раз в пятьдесят меньше при работе, и поджигают их раз в неделю, почему-то обязательно в выходной день.

Мне очень сильно хотелось спросить о том, нет ли у Митника ещё «чего-то такого» в продаже, но это показалось глупым. Нужно учитывать то, что для них это обыденный предмет интерьера. Потом ненавязчиво поинтересуюсь о всяких делах артефактных. Пока что спросил, есть ли сапоги в продаже. Онучи на перевязи, конечно, очень удобные, но так я думал до первой глубокой лужи. Сказали, что спросят, если некий Кожемяка имеет лишнюю пару.

— На, держи, — протянула мне собранный узел Прасковья. — Бога хвали, Мишенька, и сам будь здоровым!

— Спасибо, — я принял узел, тяжёлый и объёмный. — Спасибо большое.

— Да не за что, — отмахнулся Митник. — Ты к нам ещё заходи, чаю нальём. Всегда поможем, продадим чего надобно.

Я вышел от Митника с узлом в руках и облегчённым кошельком. Теперь у меня меньше трёх рублей.

Что ещё купить?

Соль. Точно, соль нужна. Без неё никак.

Я направился к дому старосты Захара. Если у кого в селе и есть соль, то у него. Как глава общины, он вроде бы отвечал за распределение редких товаров. Благо, идти было недалеко — дом старосты находился в аккурат напротив церкви.

Захар с мужиками сегодня никуда не ходили — поминали Митрофана.

Староста встретил меня у ворот, рассматривая поклажу, которую я нёс на плече. В руках он вертел курительную трубку. Видимо, работал или отдыхал.

— Мишка. Чего надобно?

— Соли купить хочу, — сказал я. — Есть у вас?

— Соль… дорогая она, Мишка. Мешок — рубль. Полмешка — полрубля.

Вес, мне, конечно же, не назвали. Рубль показался слишком большой тратой.

— Беру полмешка, — я выбрал второй вариант.

— А утянешь как? — поинтересовался Захар. — Вижу, гружёный ты как конь мой. Сложи мешок да пойди Спирю кликни.

Решил последовать мудрому совету и направился за помощью, предварительно рассчитавшись со старостой. Обтёр ноги как положено, зашёл в прохладное помещение.

Попал я туда во время службы. Спиридон сейчас крестился и зачитывал текст из Библии вслух. Зная его — делал он это скорее по памяти, нежели читая. Стоящая напротив него женщина в чёрном траурном платке и маленькая девочка рядом с ней молча опустили головы.

Решил не беспокоить их. Присел на скамейку у стены и подождал, рассматривая убранство. Спустя минут десять церемония была завершена, и я смог подойти.

— Спиря, привет.

— Спиридон, — машинально поправил меня парень, здороваясь. — В церкви — по крещёному. Михаил, ты за панихидой? Кликнуть отца Варлаама? Он в голубятне, письмо отправляет.

— Не надо, — сказал я и остановился, поинтересовался о другом: — Слушай, Спиридон, а у вас пишущие принадлежности не продаются случаем?

— Пишущие… чегось?

Я мысленно ругнулся.

— Бумага, чернила, перо.

— Михаил, ты ещё и писать умеешь? — всерьёз удивился церковный дьячок. — Ничего себе, там в Архангельске учат. Батька тебе доброе дело сделал. Продаёт чего-то Варлаам, но то дело его и батьки моего. Меня к такому не пускают.

Вспомнив о болтливости парня и о том, что я ему так ничего про Архангельск и не рассказал, подумал, что брать его в помощники — не самая лучшая идея. Как бы выкрутиться… о!

— Там тебя староста кличет, помощь нужна.

Мне понадобилось совершить некое усилие над собой, чтобы не улыбнуться. Спиря лишь устало вздохнул и побрёл на выход из церкви с понурой головой.

Ну, извините, мне как-то публично заявлять о том, что я выходец из чужого мира, не хочется.

Вскоре в главный зал вышел отец Варлаам в своей тёмной рясе, подпоясанной красной верёвкой. Вместо приветствия подошёл и молча перекрестил меня.

— Михаил, скудный день для панихиды. Не к добру то опосля поминок чужих о горе своём слёзы лить.

— Я к вам не поэтому зашёл. Мне нужна была помощь Спиридона, мешок соли донести. Ну и по другому вопросу. Я дела вести буду, а записывать историю о деньгах некуда.

— Ты писать умеешь? — святой отец удивился ровно так же, как и Спиридон. — Подь со мной.

Спустя минуту меня усадили в некоем подобии школьного кабинета. Только вместо парт здесь были навалены мешки с неизвестным содержимым. И вместо книг на стенах были свитки разной желтизны, свёрнутые в трубки, они лежали в глубоких нишах по трём стенам.

Варлаам достал один из свитков, развернул, перевернул чистой стороной, положил передо мной. Придавил один из уголков чернильницей, указал мне, чтобы я три других прижал лежащими на столе грузилами — обточенными камешками. Вручил мне гусиное перо.

— Пиши, — скомандовал Варлаам. — В Волок Остафию Мраководцу от отца Варлаама, церкви православной что в Камышанах. Лета семь тысяч сто тридцать третьего, октября в двадцать второй день.

Мне ничего не оставалось, кроме как взять подрезанное на кончике перо в руки и аккуратно обмакнуть его в чернильницу. Стряхнуть, обтереть и…

А как пишут местные? Перо — не проблема, принцип тот же, что и у ручки «Паркер», которой я в жизни много договоров подписывал. Проблема в том, что письмо от воеводы помню только по содержанию, там, кажется, вместо буквы «е» была чёрточка с крестиком, твёрдый знак использовался, «и» вообще украинской была в некоторых словах перед гласными… так-с…

Если что — Варлаам сам виноват, что меня посадил писать. Попробую.

Вроде бы получилось неплохо, но чернила потекли…

Обойдя меня со спины, священник всмотрелся в письмо.

— Пиши дальше, — сказал он.

В конечном итоге спустя полчаса мучений, трёх испорченных свитков, заглянувшего и отосланного Спиридона, немного пролитых чернил и моей откровенной отсебятины было готово письмо. Пропуская начальную попытку, было готово два письма.

Первое:

Въ Волокъ Остаѳію Мракоборцу, отъ отца Варлаама, священника церкви православныя, что стоитъ въ Камышанахъ.

Лѣта 7133-го, октября въ 22 день.

Покорно извѣщаю тебѣ, мужъ богоданный. Мужиковъ нашихъ собрали дюжихъ, крѣпкихъ, и пошли мы по слову волостному в пустоши и загороды дальнія. Въ Малинницѣ близъ мызы старой нашли упырей. Мужики ихъ сбили копиями, кузнецомъ покованные. Кости, что нашли въ оврагахъ и кустарѣ сухомъ, пожгли честно, какъ велено, молитву читая.

Но говорю тебѣ по правде. Мертвечина не отходит. Лезетъ окаянная, изъ самого чёрнаго Мрака рождённая, и ночь отъ ночи всё смѣлѣе. Просятъ мужики, да и я прошу. Упроси воеводу Волоцкаго да пришлите дьяковъ и стрельцовъ добрыхъ, чтобъ сторожили волость нашу. Если есть у тебя ведьмакъ — зови его. Заплатимъ золотомъ, не поскупимся, лишь бы нечисть болотная и навь лесная перестали в Камышани захаживать.

Ведомо ли тебѣ что о Ермолѣ? Дошёл ли онъ да здравъ ли? Онъ путь держитъ къ Волоку. Просимъ. Пришли железа хоть сколько сможетъ воевода отпустить. Бить упырей нечем уже — всё пошло на колья да ножи, а кузнецъ нашъ безъ руды сидитъ.

И второе:

Въ Переясны, старостѣ Степану, отъ отца Варлаама, священника церкви православныя въ Камышанахъ.

Лѣта 7133-го, октября въ 22 день.

Степане, мужъ чѣстный. Пишу тебѣ о купле да торговлѣ, какъ договаривались. Надобно намъ холсту доброго, соли меру, да железа полосоваго, сколько можешь отпустить не в убытокъ. За сие дадимъ мёду кувшиновъ пять, меховъ пушныхъ — две связки, и серебра по чѣстному.

Но есть и иное дѣло нелёгкое. Мертвечина у насъ поблазнитъ по ночамъ, с пустошей да болота лезетъ. Мужики держатся, да силы ихъ таютъ. Захоронили Митрофана, что сын Львова. Если можешь, пришли людей храбрыхъ — хоть пятокъ, что руку твёрдую имеютъ. И если волхвъ Афанасий у вас ещё живётъ, словцо ему передай: будем рады его помощи, заплатимъ чем сможемъ.

Ответъ дай поскорѣе, ибо дѣло худое множится.

Работа писца оказалась сложной. Особенно когда приходилось писать под диктовку человека, который сам текст составлял на ходу, периодически останавливаясь, чтобы обдумать формулировку.

— Добро, — кивнул отец Варлаам, сворачивая письма в трубки и запечатывая воском. — Спиридон! — крикнул он в сторону двери.

Дьячок появился почти мгновенно.

— Голубей готовь, — велел священник. — Оба письма срочные. Одно в Волок, другое в Переясны. Коли напутаешь — на горох поставлю коленями, да так стоя и перепишешь их.

— Сделаю, батюшка, — Спиридон забрал свитки и упорхнул так же быстро, как появился.

Приказав Спиридону отправить послание, Варлаам вывел меня обратно в главный зал.

— Доброе ты дело сделал, Михаил, — сказал он, присаживаясь рядом. — Вовремя этой, ой, вовремя. Должны тебе будем.

— Да ладно, мне ж не сложно, — открестился я. — Это ради дела, но… почему сами не написали?

Вместо ответа Варлаам достал руки из длинных рукавов и показал их мне. Они мелко тряслись, и было видно, что это не наиграно. Что с ним? Тремор, артрит?

— Волшба тяжко даётся мне, — сказал Варлаам. — Письмо отправить надобно было вчера ещё, да не сдюжил. Должны будем, и быть посему. Я извещу старосту Захара о деле твоём. Не спорь. Возьми вот, от меня.

Он передал мне свёрток, в котором оказалась та самая чернильница и несколько перьев, чистых свитков с обеих сторон.

— Отец Варлаам, — начал было я, но был перебит:

— Цыц! Не смотри, что рука дрожит, сила есть в ней, — он потряс у меня кулаком перед носом. — Бери, коли дают. И потом возьмёшь что тебе Захар даст. Грамотен ты сильно, как боярин южный, в Архангельске тому не учат. Где обучился — не вопрошаю, но писцом поработаешь, поможешь в деле мирском. Не задарма! Весь труд оплачен будет.

Кажется, я нашёл себе подработку. От которой нельзя отказаться.

— Михаил, пойдём. Дом твой освятить надобно, пока светло ещё.

Я поднялся, прихватив свёрток с письменными принадлежностями. Варлаам накинул на плечи тяжёлую чёрную накидку, взял с полки медное кадило на цепи и небольшой кожаный мешочек.

— Что это? — спросил я.

— Ладан, — коротко ответил священник. — И ещё кой-чего, чего тебе не по уму.

Мы покинули церковь. На улице уже сгущались сумерки, тут было тихо — только корова где-то вдалеке промычала.

К моему дому отец Варлаам шёл молча, нахмурившись и явно погрузившись в свои мысли. Мне тоже не было что сказать. Только когда мы подошли к моей калитке, он заговорил:

— Михаил, скажи мне честно, ты верующий?

Вопрос застал меня врасплох, потому что я об этом и сам думал всю дорогу. И всё же я ответил искренне:

— Нет, я сомневаюсь, что Бог есть. Слишком много горя в жизни у людей происходит.

Варлаам посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Сомнение в деяниях Его — не грех, — сказал. — Ибо пути Господни неисповедимы для нас, людей обычных. Ибо лишь просить мы можем милости Его.

Мы вошли во двор, где дед Тихон, казалось, уже успел стать частью скамейки, склонившись над очередной деревяшкой. Рядом с ним уже лежало несколько вырезанных готовых фигурок размером не больше ладони.

Увидев нас, старик поднял голову и тут же собрал свои фигурки, поднялся, подошёл к двери дома, ожидая нас.

— Отвори, — велел Варлаам.

Я толкнул скрипнувшую дверь, и Варлаам первым вошёл внутрь, за ним Тихон, легонько оттолкнув меня.

В доме было прохладно и темно, я хотел было зажечь лучину, но Варлаам остановил меня жестом.

— Погоди, — сказал он. — Сначала очистить надо, потом свет.

Он открыл кадило, положил внутрь щепотку ладана. Достал кресало, высек искру в первый удар, и ладан тут же задымился густым, пряным дымом, заполняя всё пространство дома.

Варлаам начал ходить по дому, легко размахивая кадилом. Он начал читать молитву — громко, нараспев:

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняяй бесы…

Пока он читал полную молитву, мне показалось, что воздух в доме словно наэлектризовался. Я чувствовал, как волоски на руках встают дыбом. Волшба Варлаама работала, и я чувствовал в ней реальную магию.

Варлаам обошёл весь дом, прокуривая его ладаном. Когда он закончил, то вернулся в центр комнаты и остановился.

— Тихон, — позвал он негромко.

Старик подошёл к красному углу, где висели иконы. Бережно положил туда одну из фигурок, в которой я разглядел женский силуэт с поднятыми руками. Макошь, наверное.

Вторую фигурку он положил рядом с порогом — мужская, с посохом и бородой. Велес?

Тихон обошёл весь дом, точно по следам Варлаама, расставляя фигурки. Хоть я и не чувствовал исходящей от них магии, но старик выглядел настолько уверенным в себе, что я решил ничего не думать по этому поводу. Пусть что угодно делают тут, лишь бы та тварь ночью снова не вернулась.

Когда он закончил, Варлаам уступил ему место в центре дома, и тут я понял, как сильно ошибался по поводу магии старика Тихона.

Я почувствовал, как в доме резко потеплело. Оно исходило из самих стен, разливалось волнами, выталкивая весь холод и темноту наружу, так, что даже тени стали светлее.

Дед Тихон тем временем беззвучно шевелил губами — молитва это была или заклинание — не знаю, но его руки начали светиться. Слабо, едва заметно, зелёным светом.

Я мог лишь наблюдать за происходящим чудом и чувствовал, как дом меняется. Он перестал быть просто грудой брёвен и досок, став… более крепким, защищённым. Не знаю, как это описать. Но я ощущал — теперь здесь безопасно, и никакая дрянь ко мне посреди ночи не явится. Нужно только не забыть об огне…

Наконец Тихон закончил свою волшбу и открыл глаза, взглянув на меня, и я в очередной раз невольно подумал о том, сколько ему лет. Ничего не говоря, он направился к выходу и тихо скрылся за дверью, исчезнув так же бесшумно, как и появился.

Варлаам поставил кадило на стол, вытер пот со лба дрожащей рукой.

— Теперь навь не войдёт, — сказал он устало. — Огонь держи в доме, Михаил, и молись перед сном, ибо вера, какой бы ни была — оружие наше.

— Спасибо, — сказал я, не найдя других слов. — Спасибо большое, отец Варлаам.

— Не мне спасибо, — отмахнулся он. — Богу спасибо говори. Пошёл я, завтра зайду да поглядим, как оно.

С этими словами он вышел, оставив меня одного в освящённом доме.

Я стоял посреди комнаты, осматриваясь, пытаясь понять, что именно изменилось, но кроме того, что тут стало теплее и светлее, так и не заметил разницы.

Подошёл к красному углу, разглядывая фигурку Макоши вблизи. Резьба была филигранной, вплоть до выражения лица и волос, и в ней чувствовалась какая-то сила, сама фигурка будто излучала тепло.

Я зажёг лучину, растопил печь… или меня уже глючит от трав Варлаама, или даже дрова в печи загорелись как-то спокойнее…

Глава 14

Убрал всё по местам — мёд и хлеб в погреб, свечи на полку, посуду на стол. Рубаху сложил и аккуратно положил на лавку. Потом вспомнил, что ещё и соль купил, осмотрелся, но ничего не увидел. Неужели забыл забрать?

И всё же нашёл её под столом, где лежало два мешка, плотно завязанных. Присел на корточки, подтянул один из них к себе.

Внутри была соль, крупная и белая. Полмешка, как и говорил Захар. Только вот мешки у них тут огромные. По весу — килограмм двадцать, не меньше. Мне даже стало немного жалко тощего Спирю, тащившего это.

Второй мешок, неизвестно откуда тут появившийся, оказался легче, развязал и его.

Внутри были крупы — несколько горстей проса, овеса, гороха. Пара луковиц, связка каких-то пряных сушёных трав, семена в тряпичном свёртке отдельно, и на дне — маленький кожаный кошелёк, звякнувший, когда я его вытаскивал. Развязал — внутри лежали монеты, серебряные чешуйки и клочок пергамента. Развернув его, прочитал, прищурившись в свете лучины.

Убирая завитушки и переводя на привычный мне язык: «Михаилу кузнецу. За труд мирской от народа. Староста Захар».

Задабривают они меня сильно, и не понимаю почему. Ну вот кто я для них? Одинокий, юный кузнец, ещё и обученный грамоте, счёту… хм, ладно. Я всё же не настолько бесполезен, получается. Сельские точно ценят меня куда больше, чем я сам себя.

Я потянулся и зевнул. Тело ныло от усталости — слишком уж долгим выдался день, но в груди всё равно теплилось странное чувство безопасности.

Впервые с момента попадания сюда я почувствовал — у меня есть настоящий дом, где можно спокойно спать, не боясь, что в дверь снова кто-то будет стучаться…

Встал, подбросил дров в печь. Достал одну из свечей, зажёг от огня и поставил на стол. Залез на печь и укрылся тряпьём. Лежал, глядя на мерцающий огонёк свечи, чувствуя умиротворение.

Подумал, что скучаю по вещам из своего старого мира. Сейчас бы в телефон залипнуть, в новости или глупые игры какие-то. В компьютер поиграть бы, гоняя врагов в какой-то стрелялке, да хоть даже в зомбоящик залипнуть — самое то, но…

Откровенно нет такого сильного желания, скорее дело привычки. Все мои мысли сейчас только о завтрашнем дне. Работать надо будет в кузнице и на огороде. Узнать, что в округе творится, и о мертвяках, о магии, которая у меня вроде бы есть. Правду говорят, что человек привыкает к любой обстановке, даже если в ней нет электричества, есть магия и ожившие мертвецы…

Я закрыл глаза. В первый раз за все эти дни заснул спокойно, без страха и без монстров, лезущих в сон.

Проснулся я от чего-то нового, не сразу поняв, что происходит. Звон. Резкий, тревожный, не похожий на обычный церковный благовест, слышанный мною несколько раз в жизни. Три удара, пауза, три удара.

Я соскочил с печи, едва не грохнувшись на пол. Сердце заколотилось в панике. За окном ещё было темно — до рассвета час, не больше. Подумал, что вновь навь явилась. Что происходит?!

Натянул портки, рубаху, схватил стилет. Выбежал во двор.

Село просыпалось. Из домов выскакивали люди с факелами, топорами, кольями — кто что мог, заготовил для нежити. Слышались крики, лай собак, плач детей. Колокол продолжал бить — мерно, настойчиво.

Я не знал, куда податься. Один из факелов приблизился к калитке. Разглядел смутно знакомую фигуру.

— Мишка! — окликнул меня Степан, появляясь из темноты. — К церкви бегом! Сход срочный, всех!

Не успел спросить о том, что происходит — Степан уже удрал дальше по селу, людей поднимать.

Заметил соседа — широкоплечего мужика с факелом, недолго думая, побежал за ним.

У церкви уже собралась толпа — человек сорок, не меньше. Все мужчины, от подростков до стариков. Женщины стояли поодаль отдельной группой. Староста Захар стоял на крыльце церкви, рядом с ним — отец Варлаам. Вид у обоих был мрачный.

— Тишина! — рявкнул староста, и разговоры тут же стихли. — Слушать всем! Вернулся Ванька из дозору, увидал у Малинницы огни. То упыри, идут на село наше дорогою. Много их.

Гул прокатился по толпе. Ругань, молитвы — всё смешалось воедино.

— Сколько их? — крикнул кто-то погромче.

— Ванька говорил — десяток, но он не грамотен, по руке считал, — ответил Захар. — И темно по утру было. То не важно! Важно, что к нам идут!

— Надо бить их в поле! — подал голос один из тех мужиков, что ходили сражаться с нечистью раньше.

— В поле порвут нас, — возразил другой. — Подпустим до тыну, укроемся.

Начались споры — громкие, хаотичные. Я, кажется, говорил о том, что лучше побить их прямиком на входе — так будет проще, но меня слушали примерно так, как и всех остальных — никак. Каждый предлагал своё, никто никого не слушал. Даже бабы подали голос. Захар молчал, смотря на это и хмурясь всё больше.

Десять упырей. Может, больше. Против… против скольких мужиков? Пятидесяти? Но не все способны драться. Старики, калеки, больные. Реально боеспособных (и это учитывая даже подростков) — человек тридцать пять, максимум сорок.

Соотношение паршивое. Один упырь на трёх-четырёх человек. И это если их правда десять, а не больше.

— Тихо! — снова рявкнул староста. — Быть посему. Собираем всех, кому по руке оружие. Выходим и встречаем спиною к бревёнке. Бить по уму будем! Тихо, я сказал! По переду те, кто с копиями — самые сильные, в землю кидают упыря. Кто послабше — добивает. По краю встанут те, кто самый слабший с огнивом — нечисть то пугает!

— А бабы, дети? — спросил кто-то.

— В церковь, — вместо старосты ответил Варлаам. — Двери запрём да окна заложим. Я защищу их, буду молиться да голову положу, коли нечисть пройдёт. Двоих сдюжу, да Дарья волшбой поможет.

Судя по его виду — он врал. Вчерашняя дрожь в руках у него никуда не делась.

— На то нечего добавить, — поспешил завершить экстренное собрание Захар. — По уму сказано было. Сход услышал, село услышало. Крикните, коли умнее, али знаете чего, чего не знаем!

Крикуны были, но все их предложения были отвергнуты толпой и ответными криками. Паника тотальная. Лишь спустя пару минут переругиваний и толканий мужики успокоились. До драки чуть-чуть не дошло.

Начались сборы.

— Мишка! — окликнул меня Захар, подойдя ближе. — С нами подь. Поглядишь, как оружие твоё в деле, как упыря бить. Коли что — поправишь.

Я замер. Меня? На упырей-то? Я же никогда ни с кем не дрался толком! Ну, разве что Федьке по уху дал… но это совсем не то!

— Я… я не воин, — выпалил я, внутри паникуя. — Я кузнец.

— И что? — Захар посмотрел на меня тяжело, разочарованно. — У кузнеца рука крепка. Сдюжишь. Али думаешь, минует, обойдёт беда? Коли мы падём братскою могилою — то пожрут и тебя, и баб, и детей, и скотину схарчат. Подь. Не спорь.

Он наградил меня ещё одним тяжёлым взглядом. За спиной у него стояли уже вооружённые мужики и тоже смотрели на меня. Отступлю сейчас — потеряю весь свой авторитет и всю полезность. Спорить было бесполезно. Да и он прав — если село падёт, мне тоже конец.

Было страшно, я покрепче сжал обтянутую кожей рукоять стилета.

— Хорошо, — сказал я. — Пойду.

— Славно дело — бой, — Захар похлопал меня по плечу. — Оружие бери покрепче. И держись Егорыча — прикроет да научит.

Толпа начала расходиться — кто за оружием, кто провожать семью в церковь. Я вернулся домой на подкашивающихся ногах.

Что, если упырей там не десять, а сто? Нас же всех поубивают здесь. Может, сбежать всё же попытаться? Но в дикой местности я быстро пропаду — я за чёртово село даже не выходил ещё.

Страшно.

Пока голова выдумывала сотни разных вариантов — руки делали. По ножу прошёлся грубо, вытачивая до хрупкости заточку. Прихватил древко, что под копьё заготовлено было. Сунул за пояс молот кузнечный тяжёлый. Осмотрелся в последний раз. Приметил бутыль самогонки, подумал о коктейле Молотова. Мысленно обозвал себя идиотом, накинул фартух и вышел из дома.

Вернулся к церкви. Там уже выстраивался отряд. Местное ополчение выглядело ничуть не лучше меня. Копий на всех не хватило. Топоры, древки, как у меня, вилы, косы в руках. Факелы, горящие ярко в предрассветной темноте.

Егорыч подозвал меня жестом.

— Мишка, становись рядом, за спиною. Будешь по серёдке — там не опасно. На перед не лезь, древко вон Трофиму дай, обменяй на топорище.

— Понял, — кивнул я, стараясь унять дрожь в руках.

Спустя пару секунд древко в моих руках сменилось на грубый топор.

Захар прошёлся вдоль неровного строя, оценивая собравшихся. Я ужаснулся, увидев, что один из малых Егорыча, тех, что помогал мне, тоже в строю. Но с ним рядом стоял Степан. Прикроет его, надеюсь.

— Слушай, слушай меня! — крикнул Захар. — Строй запоминай, никуда не бегай! Коли цапнут кого — назад тащи. Никто не бежит и наперёд не лезет! Копиями валим, топорищами и ножами рубим! Вперёд иди!

Так и оставаясь в сбивчивом строю, мы пошли вперёд.

Напуганные, отчаявшиеся люди.

Против мертвецов.

Раскинувшийся вокруг села лес и дорога лишь на миг показались мне знакомыми, но я не придал этому большого значения. Моё внимание, как и внимание всех остальных, было приковано к другому.

Упыри приближались. На расстояние в сотню шагов я уже мог рассмотреть их.

Я всмотрелся в темноту. Там, на дороге, что-то двигалось. Медленно, но неотвратимо. Силуэты. Много силуэтов.

Они выходили из-за деревьев и шли по дороге — один за другим. Сначала один, потом второй, третий… десять… пятнадцать…

— Матерь Божья, — прошептал кто-то рядом.

Они выглядели… почти как люди. Почти. Фигуры человеческие — две руки, две ноги, голова. Кожа серая, местами содранная до костей. Одежда на них висела лохмотьями — истлевшая и грязная. Главное отличие было в резком, дёрганном движении.

И глаза. Даже на таком расстоянии я видел их глаза — пустые, мутные, но горящие каким-то внутренним светом. Похожим на тот, который исходил от обереглы.

— Стоим крепко! В землю ноги! — крикнул Захар. — Перуном благословляю воинов сих! Врага во крови его умытого захороним да не сдадим дом наш родной!

То ли это были не просто пустые слова, я почувствовал, как страх на мгновение покинул меня. Как стало легче то железо, что на поясе у меня, и топорище, что в руках сжимал.

Упыри ускорились. Из медленной шаркающей походки перешли в быстрый шаг, почти бег. Раздался рёв — нечеловеческий, хриплый, полный ярости.

— Копия к бою! — рявкнул Захар, ничуть не уступая упырям в ярости.

Первая линия выставила копья вперёд, образуя частокол из остриёв. Те, кто с факелами — встали по флангам. Я сфокусировался на своей задаче — был готов к тому, чтобы добить поваленного упыря. За спиной хлопнуло. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять — ворота в село закрыли.

Среди нас оказались лучники. Первых монстров сразило несколько охотничьих стрел, и те попадали лицами в грязь, но было видно, что это лишь их остановило ненадолго — они сразу же начинали подниматься.

Упыри неслись на нас. Пятьдесят шагов. Сорок. Тридцать.

Я видел их лица — искажённые, с оскаленными зубами, с вываливающимися языками. Слышал их дыхание — хриплое, со свистом, будто через разорванное горло.

Первым, что дошло до нас — был трупный смрад, подхваченный ветром. Мне стоило огромных усилий, чтобы не вывернуть содержимое желудка наружу.

Двадцать шагов.

— Держать строй! — крикнул Захар, выходя сам вперёд и сжимая копьё в руках.

Десять шагов.

— БЕЙ!

Упыри врезались в строй.

Грохот был оглушительным. Визг металла, треск ломающихся древок, крики мужиков. Стоящий передо мной мужик ткнул копьём в первую попавшуюся тушу — попал в грудь. Наконечник вошёл легко, но упырь даже не замедлился. Он схватил древко руками, потянул на себя.

— Руби его! — заорал кто-то в стороне, и я принял это как приказ.

Не дожидаясь, пока надсадно хрипящий монстр намотается на копьё и доберётся до мужика, я обошёл их и махом опустил топорище на голову упыря. Представлял, что бью по наковальне молотом.

Бац! Наточенное лезвие вошло по самую рукоять, располовинив голову тут же повалившегося на землю чудовища. Выдернув топор и увидев, что упырь начал мелко дёргаться, подумал, что моя идея провалилась, но нет. Спустя секунду он затих. Я помог вывернуть из него копьё мужику.

Это не осталось без внимания Захара, прижимающего своего мертвяка к земле копьём и ногой.

— В голову бей! — крикнул он. — В голову-у!

Строй трещал по швам. Упыри прорывались между копьями, хватали мужиков. Кто-то рядом упал, закричал, но его некому было поднять. Мне в лицо кровь брызнула фонтаном, непонятно, где чья — мертвеца или живого человека.

— Держать строй! — орал Захар, которого я уже потерял из виду. — Не разбегаться! В голову его! В голову, идиотина ты такая!

Я вертелся, пытаясь не потерять ориентацию. Вокруг был хаос — крики, стоны, рёв упырей. Факельщики жгли мертвецов, но те продолжали раз за разом кидаться на них, даже охваченные пламенем.

В суматохе боя потерял топор, застрявший в теле мертвеца.

Один упырь бросился на меня. Я ударил ножом, с перепугу попав точно в глаз. Лезвие вошло глубоко, до рукояти, и упырь свалился на пол мешком.

Мужики наконец услышали Захара. Удары пошли точнее — в голову, как и сказано. Топоры раскалывали черепа, ножи и копья пробивали глазницы. Упыри падали один за другим.

Но их было слишком много. Они не знали страха, не чувствовали боли. Просто шли вперёд, ломая строй, хватая, кусая, рвя. Убивая.

Один из мужиков упал — упырь навалился на него сверху, прижимая к земле. Вгрызся в горло. Крик оборвался хрипом. Я метнулся туда, ударил ножом в затылок мертвеца — тот свалился на бок, и я заметил, что мой нож достал и до шеи мужика… она уже была порвана укусом, и из неё хлестала кровь, но всё же я только что…

Меня буквально оторвали от мертвеца, подняв за одежку и выдернув назад. Это спасло от того, что на меня чуть было не навалился ещё один сверху.

— Назад! — в панике крикнул Захар. — К воротам!

Строй вновь собрался и начал пятиться. Медленно, стараясь на этот раз не разорвать линию. Упыри напирали. Не заметить, что среди полегших уже лежит несколько трупов мужиков, было невозможно.

Я пятился вместе со всеми, держа нож перед собой. Ноги путались в трупах — наших и их. То ли грязь, то ли земля хлюпали под ногами.

Один из трупов оказался не окончательно умерщвлённым. Я почувствовал, как у меня на ноге сомкнулась стальная клешня. Нечеловеческая сила дёрнула меня вниз, и я повалился на пятую точку, уронив нож.

Хрипящую рожу мертвеца перед собой лягнул ногой раз, второй. Почувствовал, как хрустит его вмятый нос. Но этого было мало! Испугавшись, что меня сейчас погрызут, я выхватил из-за пояса кузнечный молот и ударил им мертвеца по голове, призывая к тому чувству, которое испытывал, когда прогонял навь.

Удар вышел что надо!

И это зрелище, пожалуй, было самым мерзким, что я когда-либо видел в своей жизни.

Относительно нормально сохранившуюся рожу бородатого мужика смяло так, будто кто-то ногой на переспелый арбуз наступил. Глаза выкатились из орбит. Раздробленный череп и содержимое головы разлетелось в стороны.

Увы, мертвец успел сделать мне пакость — он оттащил меня от строя. Другие упыри были отвлечены тем, что видели перед собой, но стоит мне встать — тут же схарчат. Заметил, что их уже было не так много, как в начале, но всё ещё немало.

Пробираясь по-пластунски, я отполз прочь. Заметив просвет в строю мертвецов, рванул туда, сбивая плечом упыря. Он в ответ резанул меня по плечу, но всё же упал, давая мне шанс уйти от других монстров.

Обернувшись, увидел, что несколько ближайших готовы рвануть ко мне. Выругался. Придётся удирать! Иначе сдохну!

— Мишка! Вертай, Мишка! — услышал я крик старосты, но мне было не до него.

Я бежал прочь, спасая собственную жизнь. И, надеюсь, чужие тоже, потому что несколько мертвецов увязались за мной.

Глава 15

Я бежал, не разбирая дороги. Лёгкие горели, сердце колотилось так, что казалось — вот-вот выскочит из груди и останется где-то позади. За спиной слышались хриплые стоны и топот — упыри гнались за мной следом.

Путь мой петлял между деревьев, уходя всё дальше от села. Я уже не понимал, куда бегу — просто вперёд, прочь от этих тварей. Молот в руке оттягивал плечо, но бросать его не собирался. Это было моё единственное оружие.

Ветки хлестали по лицу, царапая кожу. Я врезался в дерево, чудом не упал, завалившись на колено и подорвался в последний момент. Хрип за спиной стал громче — догоняют, суки!

И они ведь не остановятся. Магические они, уроды. Трупы вообще двигаться не должны, тем более бегать!

Впереди показался склон. Крутой, усыпанный камнями. Увидел я его тогда, когда уже летел вниз, скользя по мокрой земле. Покатился, врезался в ещё одно дерево плечом. Вскочил, побежал дальше на негнущихся ногах.

Сверху донёсся грохот. Обернулся на мгновение — упыри тоже полезли следом. Один из них не удержался, покатился кубарем, но это его не остановило. Трое…

Я оказался на небольшой поляне, которую прорезал огромный овраг с отвесными стенами.

Недолго думая, я разогнался и прыгнул через него.

Полёт, как мне показалось, длился вечность. Земля под ногами исчезла, впереди — только пустота. Я замахал руками, пытаясь удержать равновесие в воздухе, и…

Врезался грудью в противоположный край оврага. Боль пронзила рёбра, выбив воздух из лёгких. Я захрипел, подобно упырю. Пальцы левой руки вцепились в корни, торчащие из земли, в правой сжимал рукоять молота. Повис, болтаясь над пропастью. Посмотрел назад.

Ну же! Давайте, уроды!

Троица, преследовавшая меня, растянулась. Тот, что был ближе всех ко мне, начал было обходить яму, и я ужаснулся, что всё, конец мне, что они умные.

Хрен там! Этого идиота просто повело в сторону, и лишь затем он прыгнул! Боком! Я встретил его ударом ноги, прерывая полёт к столь вкусному мясу — мне — и отправил его вниз оврага, едва не сорвавшись сам. Послышался глухой удар. Мертвяк лежал неподвижно — весь переломанный со свёрнутой шеей.

Последовавший за ним оказался полным дебилом — просто сполз вниз по склону оврага, тупо смотря на меня горящим взглядом.

Проблемой оказался последний из троицы. То ли у них был коллективный разум, то ли у него оставалось серое вещество в голове — не знаю. Знаю только то, что он правильно рассчитал траекторию и прыгнул на меня ещё с самого верха склона.

Хрипящее тело я принял на согнутые колени. Урод впечатал меня в стену оврага и схватился за портки пальцами, повиснув на мне. Мои собственные пальцы готовы были вот-вот вывернуться из суставов или сломаться. Мертвяк повис на мне, цепляясь за портки ниже колен. Меня вытянуло дугой. Я закричал от боли.

Спасла меня паршивость средневековой одежды. Послышался звук разрываемой ткани, и спустя секунду последний из упырей полетел вниз, держа в руках две оторванные штанины.

Расслабляться было рано. Собравшись из последних сил, подтянулся, перебросил ногу через край, выкарабкался наверх. Всё тело болело. Плечо, порезанное упырём, саднило невыносимо.

Крикнув от боли ещё раз, отодрал впившиеся в корни пальцы и лёг, пытаясь отдышаться. К такому меня жизнь не готовила.

Но я не сдох. Я не помер.

Движение внизу заставило поднять голову. Второй из упырей, тот, что просто слез в овраг, сейчас лез вверх. Медленно, но упорно. Его мёртвые глаза были устремлены на меня. В них читался животный голод.

— Да вы издеваетесь… — застонал я.

Но делать что-то с этим уродом нужно. Я огляделся. Рядом валялся камень размером с футбольный мяч. Схватил его обеими руками, поднял над головой, присаживаясь и скрипя зубами от ненависти к этим тварям.

Упырь почти добрался до края.

Я швырнул камень вниз, целясь в голову. Почувствовал то ощущение, при котором отталкивал навь.

Получи камень с магией, сука!

Попал.

Череп умертвия лопнул с хрустом. Намного сильнее, чем я ожидал. Ему попросту снесло голову. То, что осталось от упыря, полетело вниз.

— Всё?! — вскрикнул я. — ВСЁ?! ВЫ СДОХЛИ ТАМ?!

Ответа не было. И мне надо бы заткнуться и перестать нервничать.

У меня могут быть ещё преследователи. Выдрав молот из корней, пихнул его за пояс и поднялся, опираясь на дерево.

Я поднялся на ноги, пошатываясь. Нужно было уходить, пока они не ожили там и не вылезли обратно. Или пока не собрались в одну огромную тварь, или пока не пришли ещё — не знаю! Я просто уже ничего не знаю.

Чёртов мир. Тоже мне, сбежал от долгов, называется. Как там звали тех уродов, что мне угрожали когда-то? Серёжа с Димой? Да я лучше против десятка таких подерусь сам, чем против этого…

Я понятия не имею, где нахожусь. Село уже далеко позади, и вокруг только незнакомый лес. Я выбрал направление наугад и пошёл дальше, просто чтобы не оставаться на том же месте, на котором кричал.

Плечо обжигало болью. Я осмотрел рану как мог, не трогая её — глубокая и кровоточит. Кровь нужно остановить, только вот нечем. Сорвав рукав рубахи, кое-как обмотал его, помогло это так себе, и вскоре перевязь стала красной.

Я брёл дальше, держась за стволы деревьев. Ноги подкашивались. Несколько раз падал, поднимался, шёл и даже полз дальше.

Опять потерялся во времени. Солнце уже стояло высоко, когда я услышал журчащий звук.

Вода!

Я ускорился, побежал. Вышел к небольшому ручью, упал на колени, зачерпнул воды и напился как следует.

Потом размотал импровизированную повязку, сунул плечо в воду. Это было до одурения больно, но я стиснул зубы, терпя. Нужно промыть, убрать попавшую грязь.

Я держал плечо в ручье, пока оно не онемело.

Вытащил руку, осматривая рану. Обмотал обратно тряпкой, затянул узел зубами.

Сел на берегу, прислонившись спиной к дереву. Закрыл глаза. Так хотелось спать…

Нельзя. Если усну — могу не проснуться. Веки наливались свинцом. Сознание плыло. Я чувствовал, как проваливаюсь куда-то вниз, в темноту…

— Ой, а ты ещё живой, — раздался женский голос, вырвав меня из забытья.

Я дёрнулся, открыл глаза, схватился за молот.

Передо мной стояла… девушка?

Нет. Не девушка. У девушек точно нет загнутых рогов, похожих на козьи. Уши — длинные, остроконечные, покрытые белым пушком. Глаза — огромные, красные, с вертикальными зрачками.

Руки и ноги — чёрные. Не загорелые, не грязные — именно чёрные, будто вымазанные пеплом или сажей. Но кожа на них была гладкой, без единого изъяна.

Одета она была в простую белую сорочку, доходящую до колен. Волосы — светлые, почти белые, заплетённые в длинные косы.

Она присела на корточки передо мной, склонив голову набок, разглядывая меня с любопытством. Я заметил хвост с кисточкой, высунувшийся из-за её спины.

— Далеко от дома забрёл, человек, — сказала она, и голос у неё был слегка гнусавым. Без всяких «дыков» и «али», без местного говора. Чистая речь, почти современная. — И ранен. Упыри тебя покусали?

Покусали? Я проверил себя ещё раз на предмет ран. Нога… даже не заметил следа от зубов твари — всё тело болело и без того.

Я молчал, не зная, что ответить. Это что за тварь? Ещё одна нечисть?

Она наклонилась ближе, принюхиваясь. Я уловил резкий и пряный аромат, исходивший от неё.

— Упыри, — подтвердила она сама себе. — Воняешь ими. И кровью. Много крови потерял. Удивительно, что ещё жив.

— Кто… кто ты? — выдавил я.

— Мавка, — просто ответила она. — А ты — Михаил. Кузнец из Камышан. Только не местный. Перехожий.

Меня будто ледяной водой окатили.

— Откуда ты…

— Знаю, — она улыбнулась, показав ровные, белые и острые зубы. — Всё, что у человека в голове, вижу. Даже у перехожего. Интересная у тебя память, Михаил. Очень интересная. Телефоны, машины, небоскрёбы… целый другой мир.

Сколько раз я уже думал, что всё происходящее вокруг мне просто причудилось? И почему сейчас я чётко ощущаю, что существо передо мной — настоящее?

Я попытался отползти, но спина уже упиралась в дерево.

— Не бойся, — она протянула руку, и я заметил, что пальцы у неё длинные, с острыми чёрными когтями. — Я тебя не трону. Ты же умный, правда? Не станешь со мной спать.

От её слов в голове помутилось ещё сильнее.

— Ты… зачем мне спать с тобой?

— Давно с мужчиной не была. Соскучилась я. А ты симпатичный. И пахнешь… по-другому. Не как местные.

Что за бред она несёт?

— Нет, — выдавил я. — Нет, я не буду…

— Спать с мифическим существом? — она рассмеялась, и смех у неё был звонким, почти детским, заразным. — Умный ты, Михаил. Правильно делаешь. Помер бы. Я б не хотела, жалко.

Она поднялась, отряхнула сорочку.

— Рану твою нужно лечить. А то загниёт, умрёшь в муках. Неприятно очень, я видела, как так умирают. Интересная смерть.

— Как… как лечить?

— Травку найти. Лист размять, приложить к ране. Или мох болотный — тоже помогает. Только ты их не найдёшь, потому что не знаешь, как выглядят. Верно? Тогда мы пойдём к аптечке, что в селе мёртвом и чужом лежит.

Да, конечно, к аптечке. Там и спирт будет, и бинты нормальные, и гемоглобиновый батончик.

— Ну? — мавка посмотрела на меня сверху вниз. — Идёшь? Я тебя тащить не буду — мне на тебя плевать. Умрёшь — съем. Или тебе надо сказать «подь», чтобы ты пошёл? Если что — мне нравятся сердца и почки.

До чего же психанутое существо… меня корёжит каждый раз, когда она говорит.

— Пошли, — она протянула руку. — Отведу тебя. К селу. Только не к твоему — оно далеко. К другому, к тому, что мёртвое. Ближе.

— Почему ты помогаешь? — спросил я.

— Потому что скучно мне, — она снова улыбнулась. — И потому что ты интересный. Редко перехожие сюда попадают. А ты ещё и с таким багажом знаний… не сошёл с ума, не убил себя, магией одарён… любопытно.

Я колебался. Доверять ей? Она же монстр. Чудовище, как и навь.

Но один я здесь всё равно сдохну, либо от раны, либо от голода, или от первого попавшегося дикого животного. Я вцепился в её протянутую ладонь, холодную и гладкую. Она помогла мне подняться, даже не напрягшись при этом.

— Идём, — сказала она. — Далеко. Полдня пути. Но я тебя защищу. Никто не тронет. И ты не умрёшь, пока держишься. Так что не отпускай.

Мы пошли.

Она шла впереди, легко и бесшумно, будто не касаясь земли. Я плёлся следом, цепляясь за её руку. Мир вокруг плыл, качался. Несколько раз я спотыкался, но она легко удерживала меня и направляла.

— Скорую помощь сейчас бы вызвать, — пробормотал я сквозь жар. — По телефону. Приехали бы, забрали, в больницу отвезли…

— В МЧС лучше, — не согласилась мавка. — Ты в дикой природе, отсюда на вертолётах достают. Они интересные. Больницу видела в твоей голове. Странное место. Люди в белом, яркий свет, металлические столы. Страшно там.

— Откуда ты… — я запнулся, едва не упав. — Откуда ты знаешь про МЧС?

— Говорила же — ведаю всё, что в голове, — она обернулась, и в её красных глазах плескалось что-то похожее на жалость. — Ты сильно болен, Михаил. Рана гниёт. Даже я не продержу тебя в этом мире достаточно времени. Нужно торопиться.

Мы шли дальше. Лес вокруг менялся — становился светлее, реже. Деревья расступались, пропуская солнечный свет.

Я заметил, что не встретили ни одного монстра. Ни упырей, ни ещё кого. Будто лес вообще был пуст. Но я знал, на каких зверей здесь охотятся. Так не должно было быть.

— Они боятся меня, — пояснила мавка, словно прочитав мой вопрос. — Чувствуют. Знают, что я опасна.

— А ты… опасна?

— Очень, иногда я ем медведей, — она снова улыбнулась.

— Но тебя я есть не буду. Пока не умрёшь. Ты мне нравишься, Михаил. Ты не такой, как они. Думаешь по-другому. Мир видишь по-другому. Добрый ты, боишься неизвестного, не хочешь убивать или насиловать. Помогаешь людям. Это хорошо.

Солнце клонилось к закату, когда мы вышли на опушку.

И я замер, не веря своим глазам.

Передо мной было село. Знакомое село.

Покосившиеся дома, заросшие огороды — ровно такие же, как в ту первую ночь. Когда я очутился здесь, в этом мире.

Дедово село. То самое, мёртвое.

Но теперь оно было здесь. Не в моём прошлом мире, где должно было быть. А здесь, неподалёку от Камышан.

— Что… что это? — прошептал я.

— Ты пришёл в этот мир здесь, — мавка указала на село. — Оно пришло с тобой, часть твоего мира, застряло и упало сюда. Интересно, правда?

Она отпустила мою руку, отступила на шаг.

— Иди, — сказала она. — Там найдёшь, что ищешь. Еду, воду, укрытие. И, может быть, ответы. Монстра не бойся — я его давно убила, не люблю наглых мальчишек на своей территории. На меня не надейся. Навь свою сам убивать будешь. Это легко.

— Ты не пойдёшь со мной? — спросил я, игнорируя всё ею сказанное.

— Я уйду, — она улыбнулась в последний раз. — Было приятно с тобой, Михаил. Надеюсь, мы ещё увидимся. Ты мне нравишься. Я тебя люблю, до встречи, человек. Позови, если умрёшь.

Я не заметил, как она исчезла, и теперь я остался один, стоя на опушке, глядя на дедов дом, торчащий на отшибе. Тот самый, где я провёл роковую для своей судьбы ночь.

Пошёл к нему, цепляясь за заборы, за стены. Упал и понял, что не дотяну до него. Добрался до первой попавшейся двери у целого на вид дома. Толкнул её.

Она открылась, впуская меня внутрь.

Внутри было темно и пахло затхлостью. Я прислонился к косяку, переводя дыхание. Голова кружилась, перед глазами плыли чёрные пятна. Нужно было что-то делать — и быстро. Я и так непонятно каким образом ещё не помер.

Спасибо лесному… монстру? Нет, спасибо лесной мавке. Другу.

Сумерки, пробившиеся сквозь грязные окна, давали минимум света. Я различал лишь смутные очертания мебели, стол и какие-то полки рядом с собой. Типичный сельской дом из моего мира, каким-то чудом очутившийся здесь.

Где-то в этом доме должны быть обычные вещи из моего мира, и в их список входит аптечка и лекарства в ней…

Я оттолкнулся от косяка, шагнул вперёд. Нога зацепилась за что-то — упал на колени, больно ударившись. Выругался сквозь зубы. Сколько раз я за сегодня упал уже?

Нащупал перед собой резиновый ботинок… нефтепродукт!

Значит, я не ошибся и тут всё же есть вещи из моего мира.

Пополз дальше на четвереньках, ощупывая пол, пока рука не наткнулась на что-то металлическое. Схватил, поднёс к лицу, пытаясь разглядеть предмет в сумерках, ощупал его.

Фонарик. Обычный китайский фонарик с резиновой кнопкой сбоку, на которую я тут же нажал.

Свет ударил в глаза, ослепив на секунду. Я зажмурился, отворачиваясь.

Луч осветил большую комнату с несколькими дверьми, ведущими в другие помещения. Пол усыпан мусором, паутина висит повсюду. В углу — перевёрнутая лавка, рядом разбитый горшок. Под ногами — коробка со всяким электронным хламом, в том числе и с фонариками, брошенная на пол.

Мне нужна аптечка. В таких домах всегда была аптечка. Обычно на кухне, в шкафчике или на полке.

Направился к ближайшей двери, светя фонариком перед собой. Толкнул её — открылась со скрипом. За ней оказалась небольшая комната, пустая. Только старая кровать с провалившимся матрасом и облупившийся комод.

Вернулся обратно, пошёл к следующей двери. Это была кухня, больше предыдущей комнаты. Широкая русская печь занимала половину пространства. Вдоль стены — деревянный стол, над ним — полки с посудой. В углу — шкафчик, закрытый дверцей.

Я подошёл к шкафчику, потянул за ручку — заело. Рванул на себя, срывая дверцу с петель.

Внутри нашлись какие-то банки, коробки. Я светил фонариком, разгребая содержимое и скидывая его на пол. Там нашлась зелёная коробка с белым крестом.

Открыл её и начал вчитываться в названия. Чуть не заплакал от облегчения. Есть! Всё есть!

Схватил пузырёк с перекисью, открутил крышку. Стиснув зубы, размотал рану на плече и плеснул перекисью прямо на рану.

Закончив обработку, взял бинт и перемотал им плечо, затягивая так туго, как только мог.

Напоследок проглотил две таблетки анальгина на сухую, давясь.

Опёрся о стол, тяжело дыша.

Я всё же выжил.