Переигровка - 9 Караул устал

Глава 1

Предуведомление

Автор не устаёт напоминать: написанное ниже — выдумка. Плод фантазии. Художественное произведение в некотором роде. И даже исторические лица, которые встретятся читателю, тоже выдумка, и не имеют ничего общего с реально существовавшими и существующими персонами.

Неправда это всё, в общем.

Вместо пролога

УИИИИИ.... РРРР..... ГРГРГРГРГРГР...(глушилка) Женский голос: В эфире передача «Факты и мнения: комментаторы за круглым столом» Мнения могут быть субъективными, факты — только объективными. Свобода мнений гарантируется. Свобода фактов нет.

Первый мужской голос: У микрофона Лев Ройтман. Первую в этом году программу «Факты и мнения» мы посвящаем рождественскому подарку советского правительства советскому народу, а именно — замораживанию крупных вкладов. Сегодня наш гость в студии — Владимир Сергеевич Ильичев, доктор экономических наук, профессор Московского государственного института. Вам слово, Владимир Сергеевич. Второй мужской голос: Здравствуйте! Вношу небольшую поправку: я — бывший профессор Московского государственного университета, сейчас я преподаю в Мюнхенском университете Людвига и Максимиллиана. Первый мужской голос: От перемены мест слагаемых... Второй мужской голос: меняется очень многое. Подарок, конечно, советские люди получили изрядный, хотя официально Рождество на территории Советского Союза не отмечают с семнадцатого года. Напомню суть: совершеннолетний гражданин может иметь один или несколько активных вкладов, в сумме не превышающей двенадцать тысяч рублей. Остальные сбережения, если, конечно, таковые имеются, замораживаются вплоть до особого распоряжения. Первый мужской голос: А несовершеннолетние? Второй мужской голос: Несовершеннолетние граждане имеют право на вклады до пятисот рублей. Первый мужской голос: Как же это будет осуществляться технически? Если у человека, двадцать вкладов по десять тысяч рублей, как это выявят? Второй мужской голос: О, не сомневайтесь, что-нибудь придумают. Уже придумали. У человека будет только одна сберегательная книжка, привязанная к паспорту. Остальные, если таковые имеются, будут заморожены. Если на единственной книжке сумма будет меньше предельной, то по особому заявлению, он сможет перевести на нее с других книжек недостающую двенадцати тысяч рублей сумму. Да, неудобно, да, громоздко, да, возможны сбои и накладки, но... УИИИИИ.... РРРР..... ГРГРГРГРГРГР... (глушилка) Первый мужской голос: Какова же реакция советских граждан? Второй мужской голос: Отсюда, из Мюнхена, видно плохо, но в целом, думаю, никаких волнений это решение не вызовет. У девяносто пяти процентов взрослого населения на вкладах подобных сумм нет и не предвидится, так что люди, вероятно, будут испытывать чувство глубокого удовлетворения, если не злорадства. Кроме того, населению обещают со временем заметное снижение цен на ряд товаров первой необходимости, расширение фондов общественного потребления, дальнейшее УИИИИИ.... РРРР..... ГРГРГРГРГРГР...(далее до конца передачи прослушивание невозможно)

10 января 1979 года, среда

Чижик и Смерть

Я опять воскрес. На этот раз никакой мистики. Слава, слава медицине, слава нашим докторам! А дело было так: фальшивые Дед Мороз и Снегурочка меня убили. Убили с помощью высоковольтного электрического разряда: остановка сердца, и птичка, будь здорова. Я их тоже убил, но не об этом речь. С Дедом Морозом и Снегурочкой были два сообщника. Они пошли в детскую, и там нашли свой бесславный конец. Девочки показали, что не зря их зовут Лиса и Пантера, да. А потом поспешили ко мне. Я был мертв, но смерть еще не обустроилась во мне безвозвратно и окончательно. Клиническая смерть, да. И девочки приступили к сердечно-легочной реанимации. Дело для них привычное — в студенческие годы они отрабатывали приёмы как раз на мне. Практиковались. Только тогда я был живым, а теперь — не очень. Лиса отвечала за моё дыхание, Пантера — за сердце. Или наоборот, я не знаю, не спрашивал. Пять минут, десять, пятнадцать... Но я никак не хотел возвращаться. Бабушки звонили в «скорую». Не такое простое дело: телефон в нашей квартире тоже умер. Пришлось идти к соседям, тех нет, другие далече, и только третьи согласились вызвать «скорую». Ольге Стельбовой, поражение электротоком, это сказала бабушка Ка. К Чижику спецмедпомощь не поехала бы. Вряд ли. А на общегородскую надежды мало: из-за крепчайшего мороза часть автомобилей не смогли выйти на дежурство, другая часть вышли из строя во время дежурства, а третьи метались среди множества вызовов: в эту ночь москвичи ударно ели, ударно пили, ударно веселились, что на здоровье сказывалось порой и печально. Но спецмедпомощь тоже не волшебная, моментально не является, а я всё витал где-то между «там» и «тут». И тогда бабушка Ка решила применить старый казацкий метод. Адреналин внутрисердечно. Современная медицина к подобному относится неодобрительно, зачем адреналин, дефибриллятор и только дефибриллятор, да где ж его взять-то? Рояль в квартире есть, а вот дефибриллятора нет. Не случилось. На «скорой» должен быть, но будет ли? И где сама «скорая?» (потом выяснилось, что вызов-то они получили, но водитель почему-то решил, что нужно ехать в дом на Котельнической Набережной. Когда подъехали, поняли, что ошиблись, но время-то ушло!) Недрогнувшей рукой она набрала в шприц нужную дозу (в отличие от дефибриллятора, докторский саквояж с набором самого необходимого в доме есть), недрогнувшей рукой определила место, недрогнувшей рукой вогнала иглу в сердце — не такое простое дело, однако! — и... И я ожил. То есть сначала всем показалось, что Чижик умер окончательно, но через десять томительных секунд «оказался он живой!». Тут подъехала, наконец, «Скорая», и всё заверте... Меня отвезли в нужную больницу, адрес которой всуе не называют, Ольга позвонила от соседей отцу, и вскоре все три поколения были эвакуированы на дачу Стельбова, а делом занялись люди, которым положено расследовать подобные случаи по службе. Знатоки. Но иного ведомства, нежели Знаменский, Томин и Кибрит. Но до меня всё доходило, как до жирафа, на десятый день. Потому что больному нужен покой, так решил консилиум светил. Почему консилиум? Потому, что я остался жив, а остальные жертвы тазера (сколько их, мне, конечно, не сказали, но не одна и не две), остальные — умерли. Интересно же, с чего бы это мне так повезло? И вообще... С самого верха пришла команда: этого лечить на всю катушку, не жалея ничего. И не жалели! Щедрой рукой назначали АТФ, кокарбоксилазу, рибоксин и прочие дефициты. Преимущественно в инъекциях. Часто — внутримышечных. Чтобы при попытках сесть больной чувствовал что да, что лечат, что не жалеют государственных средств. И ещё — седативные. Много седативных. Лечебно-охранительное торможение, по Павлову. Мировая практика к подобному способу лечения относится неоднозначно, но у советских Павлов — собственная гордость, идеи нервизма всесильны, потому что они верны! И потому эти жирафовы дни я провел в полусне, полубреду, полуотсутствии, трудно подобрать определение. Тогда, умирая, я вспомнил всё. Так мне показалось. И сейчас, в больнице, старался удержать в памяти. И, как ни странно, седативные помогали, возвращая пережитое. А пережитое было странным и смутным, как воспоминание о детских снах. Например, мстилось мне, что я в тех снах не был никаким знаменитым шахматистом, а был военным врачом, хирургом. И не только хирургом, кем нужно, тем и был, война, она научит выживать. Или не научит, как получится. В тех снах до Олимпиады и первые годы после неё у власти в стране находился дорогой Леонид Ильич, пусть и сильно сдавший. В тех снах и с Ольгой, и с Надеждой я был знаком поверхностно, в институте, после которого наши пути разошлись навсегда. В тех снах Советский Союз растаял в начале девяностых, как снеговик весной, вместо одной страны получилось множество княжеств, которые, как водится, начали усобицу, сражаясь до последнего подданного. И я был одним из последних, пока не сгорел в пламени фотонной бомбы, сброшенной на Чернозёмск силами одного из сопредельных княжеств. А, может, и наш князюшка постарался. Чтобы не достались врагу, да. У нашего князя городов много. Бред? Ну, разумеется. Конечно, бред. И я ничего о нем не скажу очередному доктору, который внимательнейшим образом расспрашивает меня о моих мыслях и чувствах: не слышу ли я голосов? Не думаю ли, что у меня великая цель? Не считаю ли, что мир несправедлив, и его нужно исправить? Отвечал я спокойно и уверенно: голосов не слушаю, мне хватает «Маяка» и программы «Время». Великая цель не у одного меня, а у всей страны — под руководством Партии строить коммунизм. А мир не один, нет (тут доктор насторожился): есть мир капитала, несправедливый и жестокий, есть мир социализма, освобождающий людей от гнёта капитала, и есть третий мир, развивающиеся страны, народ которых тянется к социализму, но по разным причинам ещё не может его построить без нашей помощи. Тут доктор поскучнел, собрал свои блокноты, и ушел, пожелав мне скорейшего выздоровления. А я себя больным и не чувствовал. На пятый-то день. В области сердца поначалу чувствовалось нечто этакое, так ведь не простой иголочкой вводили адреналин. А сейчас — полный порядок. У меня и ЭКГ снимали четыре раза, и ЭЭГ, и прочие анализы проделывали во множестве, но ничего удивительного не нашли. Девочки меня навещали. Каждый день в день. Мандарины, груши приносили, даже однажды авокадо. Из специального магазина, ага. Разговорами не утомляли, видели, что я под седативными, сказали только, что волноваться совершенно не о чем. И я не волновался. При таких девочках — и волноваться! Не говоря уже о препаратах, да. Но всему приходит конец, пришел конец и моему лечению. Это я понял, когда в палату — на одного, скромную, — пришел мой начальник по «девятке», полковник Батырбаев. — Как здоровье? — поинтересовался он, дав понять, что разговор наш неофициальный. — Благодаря советской медицине — замечательное, товарищ полковник, — ответил я столь же неофициально. — Это хорошо, это хорошо... И Батырбаев сел за стол, достал из портфеля папочку, и стал вводить меня в курс того, что со мною случилось. Оказывается, на квартиру был налет неустановленной — пока неустановленной! — националистической террористической группировки. С целью убийства дочери члена Политбюро товарища Стельбова. Но благодаря мне, лейтенанту Чижику, налет сорвался, и в процессе боестолкновения все четверо террористов были обезврежены. Да, да, лейтенант Чижик, все четверо, так нужно для дела. Ну да. Чижику что двоих положить, что четверых, какая разница? Четверых даже больше почёта. А девушек лучше оставить в стороне. Из соображений высшей политики. А то просто чёрт знает что получается. Понадобится — потом раскроют детали. А не понадобится — не раскроют. Двое — уголовники с историей, продолжал просвещать меня Батырбаев. По всем документам должны были отбывать срок в местах лишения свободы. Как оказались в Москве, почему о побеге ничего не сообщили — с этим разбираются. Почему о побеге, спросил я. Просто поступила команда предоставить их в распоряжение... Это, лейтенант Чижик, не ваш уровень. И не мой. Разбираются. Там! — и палец в потолок. Продолжим. Остальные двое не опознаны. Инцидент попадает под государственную тайну, все причастные осведомлены о неразглашении. Вы, разумеется, тоже не разглашаете. По должности. Ваши действия признаны правомерными и эффективными. Вероятно — весьма вероятно! — вы вскоре станете старшим лейтенантом. Досрочное присвоение очередного воинского звания — знак высокой оценки вашей службы. Служу Советскому Союзу. Служите, служите. И да, в определенных кругах вас теперь зовут Смерть-Чижик. Заработали вы репутацию, ничего не скажешь. И Батырбаев ушел. Оставив на тумбочке два яблока в пакете коричневой бумаги. И в другом пакете — мой пистолет. Неофициальный, значит, визит. Ладно. Я осмотрел оружие. Вычищен, и магазин пополнен. Все восемь патронов. Будь готов! Всегда готов! Соскучился я здесь. Радиоприемника у меня нет, врачи не разрешают тревожить. И даже проводного приемника нет. И телевизора нет. И газету «Правда» мне не разрешают, несмотря на мое заявление, что я должен чувствовать пульс Родины, с ним мне спокойнее. С Родиной, Чижик, всё в порядке. Выпишитесь — узнаете подробности. И вот настал день выписки. Ура, ура. Девочки привезли французский костюм и всё остальное, и я, наконец, почувствовал себя чеховским человеком, по крайней мере, в отношении одежды. Тепло распрощавшись с персоналом (денег, подарков — ни-ни, и не думайте, запрещено строжайше, все друг за другом следят!), мы спустились во двор. Лютые морозы ушли. Их сменил подморозец, минус три-четыре, а около домов и вообще тепло. Москва — город тёплый, да. Местами. Не для всех. — Ми и Фа пока поживут у папы, — сообщила Пантера. — С бабушками, — добавила Лиса. — Пока не закончится ремонт, — сказали обе хором. — Какой ремонт? — Косметический. Ну, и мы решили кое-что обновить, и вообще... Чтобы привидения не завелись. У нас, Чижик, пистолетов не было. Всего оружия, что ножницы. Чем богаты. Мы бы, конечно, хотели всё неспешно сделать, порасспрашивать, развязать языки субчикам. Но время поджимало, и пришлось быстро. Но сумели бескровно. В отличие от. — А что я, много... — Не много. Но порядочно. Мозговое вещество даже на потолок попало. Так что да, ремонт и ремонт. — Понятно... «Матушка», наш автомобиль «Волга», мчался по январской Москве, радовавшей глаз. — Куда это мы? — спросил я. — На папину дачу. Ты разве не соскучился по малышкам? — Соскучился, соскучился. Понятно. Главный разговор впереди. За кольцевой Ольга прибавила скорости. Хорошая машина, быстрая. Хотя я никуда не тороплюсь. Видно, моё настроение передалось Лисе, и она сказала: — Чуть помедленнее, Ольга. Чуть помедленнее, — и, затем уже мне: — Фильм наш уже включен в план, кинопробы будут в феврале, вторым режиссером утвержден Высоцкий. — А роль-то ему дадут? — Дадут. Будет играть Мозеса. — Мозес — негр. — Что с того? Володе не впервой. Володе? Однако... Ольга сбросила скорость до спокойных семидесяти. Сбросила и сказала: — Ты, кстати, музыку обещал... Быстро они меня адаптируют к жизни. Включают в процесс. — Есть музыка, есть. — С мурашками? — С мурашками, — подтвердил я. Я много чего слышал, пока был между жизнью и смертью. Кое-что записал. Ноты, они докторов не интересовали. А остальное запишу чуть позже, прямо сегодня. Пока не забыл. Чувствую, скоро начну — забывать. Сны имеют свойство выветриваться, и выветриваться быстро. Сам поселок охраняли строго. Три раза останавливали у шлагбаума, сверяли — те ли едут. Те. На последнем рубеже пришлось сдать пистолет. — Здесь он вам не понадобится, — непреклонно сказал капитан. — А на обратном пути получите в полной сохранности. И мы въехали на территорию усадьбы. Я бывал и у Брежнева, и у Андропова, теперь вот здесь. Ранг Андрея Николаевича, конечно, пониже, но разницы никакой. Более всего усадьба напоминала чеховскую, ту, что он купил на литературные гонорары в возрасте тридцати двух лет. Нужно же человеку где-то жить, не так ли? Семья-то большая: мать, отец, сестра, братья — каждого обустрой, каждого пригрей, каждому ласковое слово найди. Посмотрим, посмотрим, какие слова приготовлены для меня. Сначала мы прошли в гостевой флигель. В нем и поселились бабушки с внучками. Вполне приличный флигель. Как мой дом в Сосновке. Не тесно, но и не потеряются среди жилплощади. Ми и Фа на мне повисли. Выглядели бодрыми и веселыми, пережитое никак на них не сказалось. Бабушки, конечно, были потрясены, но не сказать, чтобы очень. Войну застали обе, бабушка Ка работала в госпитале, а бабушка Ни даже партизанила, о чем говорит крайне скупо. Повидали всякое. Но думали что всё, волнения позади. А оно воно как... И вздумай я рассказывать о своих видениях, в лучшем случае мне не поверят, сочтут, что Чижик того... подвинулся умом. А в худшем случае — поверят. И что тогда? Жить, зная, что всё пойдёт прахом? Поэтому я просто поздоровался и поблагодарил за спасение. Тут и обед подоспел. Простой обед, ничего необычного. Но этого и хотелось. — Андрей Николаевич будет вечером, — сказала бабушка Ни. Вечером, так вечером. Хотя сейчас, по январскому времени, вечереет рано, но, чую, у Стельбова вечер начинается к программе «Время». Государственный человек. И меня потянуло в сон. То ли от свежего деревенского воздуха, то ли от сытного обеда, то ли остатки седативных продолжали действовать. Противиться желанию я не стал. Спал без снов. То есть они, может, и были, но исчезли, стоило мне встать с дивана. Вышел из комнатки. Чаю бы, если нет боржома. Чай нашелся. — Чижик, ты, наверное, не знаешь... — начала было Лиса. — Хорошо начала, продолжай. — Недавно, ну вот совсем-совсем недавно, реформа была. Даже не реформа, а так... вроде. — Русского языка? — Почему русского языка? Нет, реформа сберегательных касс. — В чем же она заключалась? И Лиса мне рассказала. Во-первых, отныне один человек — одна сберкнижка. Во-вторых, предельная сумма — двенадцать тысяч на человека. Всё, что сверху — заморожено впредь до особого распоряжения. В-третьих, законодательно ужесточена ответственность за спекуляцию. В-четвертых, будут приняты меры по дальнейшему увеличению выпуска товаров повышенного спроса. Я выслушал это, неприлично зевая. Еще дня три буду под остаточным воздействием седативных. — Ты, Чижик, понял, что это означает? — Чего же не понять. Рубль не деньги, рубль бумажка, экономить тяжкий грех, как написал Владимир Семенович, для вас просто Володя. — А что это означает для тебя? — Для меня? Ничего, — и я опять зевнул. — Но у тебя же этих книжек... — Будет одна, только и всего. Меньше хлопот. — Ты же теряешь... — Потерять можно лишь то, что имеешь. А эти деньги на книжках были фикцией. Что я мог на них купить? На сотни тысяч? Да ничего, собственно, не мог. Сотню тысяч калош? На что они мне. На автомобиль двенадцати тысяч хватит, даже на «Волгу», предел мечтаний советского человека, а остальное у нас непродажное. Хочу я, к примеру, купить Замок каборановский, да кто ж его мне продаст? — Это ты, Чижик, хватил — Замок. Денег у тебя таких нет. — Балансовая стоимость Замка — двести сорок тысяч с копейками. Такие деньги у меня есть. Вернее, были. — Но зачем тебе Замок? — Незачем, согласен. Следовательно, и деньги тоже не нужны. Двенадцати тысяч нам на первое время хватит, а там мы что-нибудь ещё заработаем. Девочки облегченно вздохнули: — Мы думали, ты расстроишься. — Я расстроен. Но не очень. — И помни, что те деньги, что ты снял накануне, в полной сохранности. — Мы сняли, — уточнил я. — Мы. Распространяться на эту тему не стали. Если кто-то нас слушает, зачем ему лишние печали? А потом приехал Стельбов. И меня позвали к нему. Одного.

Глава 2

10 января 1979 года, среда

Человек и его место

Стельбова я знаю давно. С тех пор, как его назначили первым секретарем обкома нашей области. Ну, как знал, просто был знаком. Обкомовская дача граничит с дачей дедушки, его дочь училась со мной в одном классе, как не познакомиться. Но это, конечно, было знакомство орла и чижика, даже птенца чижика. В ответ на мой «добрыдень» при встрече в дачном поселке, он иногда дарил меня благосклонным кивком, а иногда, погруженный в государственные думы, не замечал вовсе. Я не обижался. Ну, почти. Понимал: управлять областью непросто, требуется полная самоотдача, где уж всяких птенцов замечать.

Потом я стал расти. Мастер, гроссмейстер, чемпион страны, победитель Фишера (пусть и в коммерческом матче), наша с Ольгой опера шла на главных сценах страны, наконец, мои отношения с Ольгой...

Но и Стельбов на месте не стоял. Если я порхал по веткам шахматного дерева, то Андрей Николаевич штурмовал Олимп. Член ЦК, кандидат в члены Политбюро, член Политбюро... Говорили, что его продвигает Андропов, и что с того? Андропов не всякого станет продвигать. И вот теперь, по авторитетному мнению Анатолия Максимовича Гольдберга, Стельбов входит в руководящую десятку Советского Союза. Возможно, даже в пятёрку.

Но это и я без Гольдберга чувствовал.

Стельбов принял меня в рабочем кабинете. Почему в рабочем? В частном вряд ли кто-нибудь повесит на стену портреты Ленина и Суслова. Очень вряд ли. У меня в кабинете, к примеру, висит дедушкина картина, из ранних, ученическая, «Моцарт и Сальери». Дедушка её и не выставлял никогда. Во всяком случае, на моей памяти. Хотя и ученическая, а мне нравится.

А здесь — фабричные репродукции, которых в любом магазине во множестве, от пяти до пятидесяти рублей, в зависимости от рамы.

Андрей Николаевич сидел за столом советской работы пятидесятых годов, уставший, рядом с ним в подстаканнике чай, на блюдце — две конфетки, «чернослив в шоколаде», похоже, наш, каборановский.

— Вижу, здоров, — сказал он мне вместо приветствия.

Я промолчал.

— Проходи, присаживайся, — чуть теплее сказал он.

Если прежде он был орлом степным, то сейчас выглядел беркутом. Самым крупным орлом нашего полушария.

Я прошел и сел на стул, что стоял в сторонке от рабочего стола.

— Опять геройствуешь?

— Исключительно в оборонительных целях.

— А ты понимаешь, что из-за тебя чуть не погибли Ольга и дети?

Интересно. Бабушек и Надежду, да и меня самого он в расчёт не берет. Интересно и откровенно.

— Нет, — ответил я коротко.

— Что — нет? — удивился Стельбов.

— Не из-за меня.

— Почему ты так решил?

— Это представляется мне очевидным.

— Просвети меня, непонятливого.

— Ну кому нужен я, птичка-невеличка? Настолько нужен, чтобы организовать такой налет: вызволить из заключение отпетых уголовников, использовать тазеры...

— Что?

— Тазеры, электрические устройства. Могут парализовать, могут убить. Американская штучка, но, думаю, наши умельцы её усовершенствовали. Ну, и назвали как-то иначе.

— Ты, Чижик, может, и не нужен. Нужны твои деньги. Сколько ты там снял в сберкассе? Двести тысяч?

— Около того, да, — признался я. — Но это было накануне нападения. А когда уголовников вытащили из зоны? Опять же о деньгах никто не знал, кроме работников сберкассы. Можно и от них плясать. Да и тазеры... Не так давно в Кисловодске отмечалось массовое поражение электрическими разрядами то ли туристов, то ли не поймешь кого, на канатной дороге. Практически на наших глазах. Но тогда у нас денег было совсем ничего.

— Ты думаешь, это взаимосвязано?

— Весьма вероятно. Нет, Андрей Николаевич, я здесь ни при чём. Да вы и сами это знаете.

— Вот как?

— Вот так. Какие у меня недруги, какие у меня завистники? Шахматисты? Нет, я допускаю, что у одиночки может случиться умопомешательство, и он попытается меня убить. Но у одиночки. А тут серьезные люди, способные людей из зоны вытащить... Не по чину мне таких врагов иметь, Андрей Николаевич. Не по чину. А вот вам — по чину.

— Мне?

— Именно. Это не налёт. Это заговор. Возьмем шахматы. Каждый стремится атаковать короля противника. Объявить шах и мат. Но дело непростое, на пути к королю стоят пешки, кони, слоны, прочие фигуры. И приходится возиться с пешками. Я — одна из пешек.

— Защищаешь меня? — усмехнулся Стельбов.

— Косвенно. Защищаю Ольгу. Противник хочет ударить по вашему слабому месту. А я никак не ваше слабое место. Я для вас пешка, не больше. Слабое место — Ольга. Вы же не хотите, чтобы с ней что-то случилось? Вам и дают понять: отойдите в сторону, и живите спокойно. А иначе будет плохо. Но вы не отходите. И не отойдете. Вы, я думаю, сами не прочь объявить противнику шах и мат. Такая это игра, да. Ставка высокая. А пешки, что пешки... Пешкой можно и пожертвовать. И не только пешкой.

— Гроссмейстер, — сказал Стельбов после короткой паузы. — Аналитик. Пешки, жертвы, комбинации... И что ты собираешься делать, гроссмейстер?

— Что и полагается гроссмейстеру. Восстанавливать спортивную форму. Готовиться к реваншу. Может, сыграю в одном-двух турнирах, если условия подойдут.

— Условия подойдут?

— Именно. Я чемпион, в общем вагоне не поеду. Могу быть разборчивым, требовать самого лучшего.

— Денег?

— И денег тоже. Деньги — условие обязательное. Но не единственное.

— Очень вы, молодежь, деньги любите.

— В самый раз любим, Андрей Николаевич. В самый раз. И в этом вся надежда.

— На что надежда?

— На всё. Что за деньги, за хорошие деньги люди будут работать и лучше, и больше. А то, понимаешь, штанов приличных в магазине не купить, это на шестьдесят втором году советской власти, ну, куда это годится?

— Тебе, Чижик, штанов не хватает? — покраснел Андрей Николаевич. От гнева покраснел, адреналинового.

— Штанов у меня, Андрей Николаевич, предостаточно. Так и денег у меня изрядно. Не во мне дело. Не я буду строить космодромы, прокладывать дороги, поворачивать реки и двигать горы. Другие будут. Но за свой труд они хотят больше, чем почётная грамота или вымпел на стену. Хотят денег. Настоящих денег, на которые можно купить модные штаны, приличную радиоаппаратуру, квартиру, машину, далее по списку. Купить сразу, не стоя три года в очереди за стенкой «Светлана», или три за «Жигулями». Жизнь коротка.

— Три года — не так уж много, — протянул Стельбов.

— Ну, по сравнению с теми, кого в очередь вовсе не берут, да, немного. Но так ли, иначе, люди хотят жить лучше. Диалектический процесс. Заработал — получи. Получил — потрать на желанную вещь! Потратил — иди опять зарабатывать.

— Ты, Чижик, лекции по экономике мне не читай. Тоже мне, тайный советник вождя нашёлся. Без тебя советников хватает. Будет, будет и белка, и свисток, — начал успокаиваться Стельбов. Видно, чем-то ему мои слова пришлись по душе. — Ты лучше скажи по существу: так и будешь отстреливаться? Но рано или поздно чужая пуля дырочку найдёт, сам понимаешь.

— Понимаю. На вас уповаю, Андрей Николаевич, на вас. Разбирайтесь со своими недругами. Побеждайте. А я уж постараюсь продержаться до победы. Такое у нас, пешек, назначение — держаться. Назад мы не ходим, на сторону тоже. Иногда бы и хотелось конем поскакать, а — не получается.

— Тебе скакать нужды нет, у тебя крылышки. Ты их береги, а то неровен час, подрежут.

— Вы и подрежете-с, Андрей Николаевич?

— Мне-то зачем? Порхай и пой, радуйся жизни, но поглядывай по сторонам, не летят ли ястребы, — совсем уже отеческим тоном сказал Стельбов. И потом — командным:

— Дети пока поживут здесь. До выяснения.

— А здесь...

— Безопасно. Муха не проскочит. Старшие в Москву будут ездить в сопровождении.

— И долго?

— Столько, сколько потребуется. А вы, Михаил Владленович, решайте сами. Место вам найдётся, конечно, — он перешел на «вы», устанавливая дистанцию. Отсекая меня от девочек.

— Спасибо, но я уже сказал — не во мне дело. Сам по себе я обыкновенная птаха.

— То есть будешь жить у себя?

— Да. В Доме На Набережной, или в Сосновке.

— В Сосновке — это хорошо, это правильно. Чистый воздух, никто не беспокоит, ничто не отвлекает. Одобряю.

И он величественным движением руки, показным, шутливым, показал, что я свободен. А у него много дел.

Это сейчас шутливо, а потом войдёт в привычку.

Тайным советником вождя мне не быть, это он ясно сказал. Выходит, себя он считает вождём.

Я вернулся к своим.

— Поговорили о жизни, — сказал девочкам. — В обстановке взаимопонимания.

И остаток вечера мы играли в лото. По копеечке. Ми и Фа по молодости только смотрели, и видно было — им интересно.

Перед сном погуляли по территории. Если у Чехова в Мелихове поместье было в двести гектаров, даже больше, то здесь гектара два, два с половиной. Но ухожены, видно, работают садовники на совесть. Судить, конечно, лучше летом, зимой что мы видим, голые кусты только. Но и голые кусты не торчали уныло, а торчали бодро. Хотя перенесли они морозы, нет, покажет весна.

А вот дуб треснул. Умеренно могучий, он не выдержал морозов и раскололся. Как, почему это случилось? Видно, жидкая фракция сердцевины замерзла, лед и разорвал ствол. Печально. Как-то в Сосновке?

— Нужно было укутать дерево соломой, что ли, — сказал я.

— Да, не сообразили, — сказала Надежда. — И тут целый стог понадобился бы. А если на каждое дерево — не напасешься.

— Вся солома по распоряжению Андрея Николаевича ушла в соседний совхоз. На корм коровам, — объяснила бабушка Ни.

— Солома?

— К соломе добавляют карбамид, рапсовую муку, всё по научным рекомендациям. Коровы едят, и не нарадуются, — последнее было сказано для Ми и Фа, которых явно волновала судьба коров.

— Хорошо бы девочек свозить на ферму, — сказал я. — Только попристойнее. Есть же где-нибудь образцово-показательные хозяйства?

— Есть, есть, — заверила меня бабушка Ни. — Совсем недалеко.

И в самом деле, ведь на здешний стол молоко идёт не от соломенных коровок.

Мы ещё погуляли. Приятный парк, и все фонари горят, что нечасто встретишь. Погуляли, да и вернулись.

Конечно, участок здешний был несравненно большим, нежели у меня в Сосновке. Но в Сосновке я преспокойно покидал его, гулял по поселку, мог на лыжах уйти на пять, на десять километров, не думая о подстерегающих опасностях.

Раньше мог, поправил я себя.

И теперь могу, поправил я поправляющего.

А Андрей Николаевич?

Думаю, и он может. В радиусе минимум пяти километров здесь посторонних быть не должно. Дозоры, секреты, бдительность.

Довели бабушек и малышек до флигеля. Скоро «Спокойка». Она интереснее родительской колыбельной. Дети растут, им требуется новое, а в «Спокойке» Хрюша, Степаша, Филя, и мультфильмы с ёжиками, слониками, обезьянками. Родители, конечно, важны и нужны, но потихоньку их место в детской вселенной усыхает. Нет, лет пять, может, даже десять мы будем на первом месте, но что такое десять лет?

Тысяча девятьсот восемьдесят девятый. Перестройка, первый парламент, продуктовые карточки, очереди — и это славно, хуже, когда очередей никаких, потому что ничего нет. Зато восторг от того, что белое можно называть белым, а чёрное — чёрным.

Ладно, десять лет еще нужно прожить. Всё уже изменилось. Генеральным секретарем стал Суслов, значит, теперь всё будет иначе. Может быть иначе. Вдруг будет иначе.

Это большая политика. Настолько большая, что крылышки маленького чижика влияние оказать могут самое незначительное. Хотя даже бабочка способна при случае изменить мир, а я не бабочка, я крупнее.

Мы гуляли уже втроем. Девочки рассказывали мне о планах по захвату «Молодой Гвардии»: именно сейчас, пока царит неопределенность, возможно невозможное. Натиск на грани дерзости, и даже за гранью — вот девиз наступившего года.

Разрушать до основания они ничего не собираются, напротив. Хотят, к примеру, возродить «Библиотеку всемирной фантастики». Сделать её регулярной. Каждые пять лет — пятнадцать томов. По три книги в год, публиковать лучших из лучших. Свободная подписка. Но дорогая. Но лучших из лучших. С рук подобный томик сейчас идет про тридцать, сорок, пятьдесят рублей. А по подписке за пятнадцать томов — четыреста рублей! Деньги вперед! Много? Да, много. Но дешевле, чем у перекупщиков. Во-первых, прибыль государственному издательству, то бишь государству в целом, во-вторых, свободная подписка бьёт по перекупщикам и спекулянтам, которым нет места в нашем обществе! Хорошо? Хорошо! По мнению Лисы, число подписчиков будет шестизначным. Пять томов — нашей фантастике, пять — фантастике стран социализма, и пять — фантастике капстран. Но это не строго, не догма. Возможно, странам социализма хватит и четырех томов, или даже трёх. Один том, конечно, Лему, а с остальными нужно будет думать. И думать будут сами фантасты, авторитетнейшие из них. Мэтры, киты. Ну, как в первой серии, ставшей уже легендой.

Я слушал, вставлял умные междометия, а сам прикидывал: не было ли последнее нападение нацелено именно на них, на Ольгу и Надежду? Издательство — солидный приз, а нравы в издательской среде ничуть не мягче, чем в автопроме, торговле или сельском хозяйстве. Нет, не серьёзно прикидывал, а так, в порядке сумасшедшей идеи.

Кто стоял за нападением, я знал. Примерно. Из-за тазеров. То есть это они в Америке тазеры, а у нас, уверен, называются иначе. «КЭП» — компактный электропарализатор, например. Ну, или ещё как-нибудь.

В пионерские годы попалась мне брошюрка о коварстве вражеской разведки. Был там и раздел о специальной технике для поражения советских людей. Стреляющие отравленными стрелами авторучки, портсигар с выдвижными электродами — предложит шпион собеседнику, мол, возьми, покури моих сигарет, а разрядом шарах, и насмерть. Компактный гранатомет «Панциркнакке», носится скрытно в рукаве, но пробивает защиту броневика. Электроперчатки, пожмет шпион руку, и опять — шарах и наповал.

Вот и «КЭП» из той же серии. Шпионская штучка. То есть это у них шпионская, а у нас — спецтехника для разведчика. Снять часового на вражеском секретном объекте. Или что-то в этом роде.

Кто может в принципе вести подобную разработку? Милиция? Очень и очень вряд ли. Им бы дубинки толковые разработать, наручники, фонарики. Тазеры — не их уровень, хотя в Америке это как раз полицейская штучка, нелетальное оружие.

В Америке нелетальное, но наши левши запросто переделают в летальное. Изменить некоторые параметры и — умирает зайчик мой!

КГБ? Теплее. Но Стельбов — один из кураторов КГБ со стороны партии, а после смерти Андропова, пожалуй, и главный куратор. Госбезопасность у него под контролем. Тот же генерал Тритьяков фактически его подчиненный.

Главное разведуправление, ГРУ? Об этой организации я знал совсем немного, из западных шпионских романов, читаных на том же западе. Очень секретная, очень серьезная, очень могущественная организация. Представляет интересы военных. А с военными у Стельбова сложно. Взять хотя бы инцидент с Гречко. Маршал погиб, но...

Но то, что пришло в голову мне, подавно должно было прийти в голову Андрею Николаевичу.

Почему использовали «КЭП», если есть способы куда проще и надежнее, пистолеты, к примеру?

Это как раз понятно.

В медицине придумает какой-нибудь хирург свой метод операции, или мытья рук, или стерилизации инструментария — и активно продвигает его в жизнь. В его больнице резекцию желудка проводят только его способом, нужно, не нужно — но только его. Не обязательно резекцию, главное — его способ. Вот как у Пантеры перелом голени лечили в нашей клинической больнице методом профессора Кирсанова. И отлично вылечили! Лишь при перемене погоды голень немножко ноет, но это уже психосоматика, да.

«КЭП» тоже продвигается его создателем. Чтобы доказать себе и другим, что не зря на разработку ушли государственные деньги, что это новая эпоха!

Разумеется, разработка велась в режиме строжайшей секретности, но отчётность должна сохраниться, и, возможно, КГБ имеет доступ к этим документам.

Это первое.

Теперь второе. В Кисловодске, у станции канатной дороги, я видел мужчину и женщину. Женщина вернулась Снегурочкой, это точно, а мужчина — Дедом Морозом — это предположительно. А их напарники в вагончике столкнулись с неприятным сюрпризом, видно, «КЭП» ещё в процессе обкатки, не доведён до требуемых кондиций.

Сейчас они, похоже, пытались исправить положение. Но новых людей из организации им не дали. Дали уголовников, в любом случае расходный материал. И теперь, думаю, всё. Эту операцию прекратят. Не так много у них надёжных людей, готовых жертвовать собой во имя... во имя чего? Чтобы начальник заполучил генерала армии, а исполнитель — майора? По мне, так невелик куш. А ненадежных вовлекать себе дороже. Они, ненадежные, возьмут, да и переметнутся. Прикинут шансы и решат, что участие в заговоре — это перебор. Плюсов мало, а минус — пуля в голове или пожизненная статья за госизмену. Дураков мало.

Да и Стельбов, уверен, ищет заговорщиков.

Или уже нашёл.

Авторское отступление

Читатели переживают: как быть Пугачевой? Не нужно переживать. Заработок артиста в те времена складывался из ставки в Госконцерте (около ста пятидесяти рублей, заслуженным и народным побольше, начинающим поменьше) плюс гонорары за выступления. В 1979 году Алла Борисовна получала за сольный концерт в двух отделениях 12 рублей 50 копеек. Минус подоходный. Чтобы заработать 12 тысяч ей нужно дать тысячу концертов. За выпуск грампластинки-гиганта ей платили 300 рублей. Чтобы заработать 12 тысяч, ей нужно выпустить сорок альбомов-гигантов. Конечно, был чес, левые концерты по 3-4-5-6 концертов в день под фанеру, но «это другое».

Глава 3

1 апреля 1979 года, воскресенье

Скромный Чижик

— Апрель, апрель, на дворе капель! — девочка читала стихотворение старательно, с выражением. Но телевизор я всё равно выключил.

Иллюзия присутствия, иллюзия вовлечения. Пенсионеры — самые активные телезрители, смотрят всё подряд, пытаясь сохранить чувство сопричастности. Сопричастности к чему? Ко всему! Сердце каждого бьётся в унисон с сердцем страны! И телевизор — дирижёр, водитель ритма.

Я оделся тщательно. Оно хоть и апрель, но прохладно. Кожаная шофёрская фуражка, куртка перфекто, лендлизовские галифе и высокие ботинки. Скромно, неброско, практично. Колхозный бригадир послевоенных кинофильмов: в чём пришел с фронта, в том и ходит.

И машина под стать: «УАЗ −469». Не совсем послевоенная, но вполне колхозная. Купил, да. Вместо «ЗИМа».

Никакого сравнения, конечно. «ЗИМ» — породистый красавец, а это — рабочая лошадка. Неказиста. Но неприхотлива и вынослива. И на дороге среди десятков и сотен подобных неприметна она.

Выехал, доехал до магазина. Вот странно: если в Ливии я покупаю что-нибудь в местной лавочке, жители ко мне относятся благожелательно: молодец, поддерживает нашу торговлю. А если покупаю здесь, то ворчат: объедаю народ, а ведь могу в городе купить, тогда местным больше достанется.

И в самом деле, ассортимент нашего магазинчика, и без того скромный, стал ещё скромнее. Но я, конечно, вошёл. Потому что запах хлеба манил несказанно.

— Михаил Владленович, только привезли, ещё тёплый, — поприветствовала продавщица Валя.

— Тогда буханочку, пожалуйста.

Хлеб здесь отличный, да. Стельбов распорядился. Возят хлеб из Особого Цеха первого хлебозавода. Остальное — обычные продукты «для населения», а вот хлеб — из Особого Цеха, да. Потому уходит подчистую, разлетается, и к завозу собирается очередь.

Но меня пропустили без очереди. Расступились, и всем видом говорят — покупай, Герой Советского Союза.

Я показным смирением не страдаю. Покупаю. Да и дело секундное: я даю пятиалтынный, без сдачи, и получаю упакованный в вощёную бумагу хлеб. Ещё теплый.

Благодарю продавщицу, и выхожу на улицу. Мне смотрят в спину, но не то, чтобы очень уж злобно. Даже жалеючи — отчасти.

Тайна вклада гарантируется государством, но... Но всем известно, что я потерял много, очень много. Большая часть дедушкиных книжек открывалась здесь, в Сосновке, потом их переписали на меня, опять же здесь, в почтовом отделении Сосновки. И теперь от всех сумм на всё про всё осталось десять тысяч. Было двенадцать, но две я уже снял. Это ж какое горе-то! Понятно, что превалировало злорадство, такова человеческая натура, но всё же, но всё же: каждый хоть на минуту, но ставил себя на моё место. Ставил, и сразу чувствовал: ах, как жалко-то...

Да и с автомобилем: каково это с «ЗИМа» пересесть на «УАЗ»? Прежде я ездил, как какой-нибудь вельможа или директор очень большого и очень важного завода, а теперь — колхозник колхозником, на «козлике».

И вообще: купил хлебушка, и всё. Тощий-то, с лица спал, видно, сильно переживает. И экономит.

На самом деле они правы лишь частично.

С деньгами — да. Потеряно много. Триста двадцать тысяч, не считая процентов. Но как бы и не совсем потеряно. Появились разъяснения, что деньги непременно вернут. Обязательно. В свое время. Когда для этого будут созданы условия. Не сомневайтесь, государство же не обманет! Уже сейчас разрабатывается положение, по которому жители Крайнего Севера, труженики горнодобывающей отрасли и некоторые другие категории граждан получат доступ к своим вкладам в первую очередь. А остальные позже.

Потому, слушая по радио популярную песню, люди не без усмешки подпевают:

«Не надо печалиться!

Вся жизнь впереди!

Вся жизнь впереди!

Надейся и жди»

Хотя последнее время передают её редко, а из концертного репертуара и вовсе убрали. Чтобы не дразнить население.

Народ особенно не волнуется. Даже совсем не волнуется. Половина работоспособного населения вкладов либо вовсе не имеет, либо имеет, но не более пятисот рублей. Из оставшейся, другой половины девяносто пять процентов населения имеют вклады не более трех тысяч. Девяносто девять процентов — не более десяти тысяч. Сведения верные, слышал от Суслика. Кому волноваться-то? Конечно, люди с большими деньгами встречаются, но они ведут себя осмотрительно, о доходах помалкивают, роптать не станут. А деньги, буде таковые имеются, хранят в иных местах, зная, что тайной вкладов ОБХСС и прочих дотошных товарищей не смутить.

Я тоже не волнуюсь. В старых «Крокодилах» времен дружбы с Китаем были карикатуры на бумажных тигров. Есть такое китайское выражение, означающее нечто грозное с виду, но бессильное, потому что сердцевина бумажная и гнилая. К примеру, империализм. А деньги наши бумажные в самом прямом смысле. И те сотни тысяч, что лежали на моих книжках, были воистину бессильными, как и империалисты, о которых говорил товарищ Мао. Я на те деньги не мог купить ничего. Ни сейчас, ни завтра, никогда. Десять тысяч в год — да, потрачу. А больше десяти — только расточу.

И потому с деньгами сегодня у меня вполне удовлетворительно, и даже более того. В Москве мы обратили в наличность почти двести тысяч — это в основном театральные. Полученные за постановки оперы на разных сценах. Спасти их постарались из принципа, плюс у девочек есть какие-то планы. Ну, и по двенадцати тысяч на книжках у каждой. И у меня. И зарплаты. И гонорары.

Если «надейся и жди» с репертуаров сняли, то «Малую Землю» оставили. Сам Суслов её смотрел — и одобрил. Правильная опера, сказал, воспитывает подрастающее поколение патриотами. И она продолжает идти. Не так часто, как прежде, но регулярно. Только артисты, исполняющие партию Политрука, теперь гримируются иначе, и не налегают на фрикативное «г».

А когда опера идёт на сцене, нам идут отчисления. Так что если смотреть рационально, переживать особо и не стоит. Но обидно, что есть, то есть. За дедушку. Хотя он и предвидел.

Я неспешно выехал на трассу. Еду в город. Новой машиной, «УАЗом», управлять легче, чем «ЗИМом». Это не обычный «УАЗ-469», а реэкспортный. Итальянцы закупают, оборудуют на свой манер, и продают, наживаясь, желающим простоты. И нам продают, почему не продать. Вот я в «Берёзке» и купил. Потому что положенные выплаты с миллиона за Турнир Мира я получил. Они же не на сберкнижке, они по постановлению правительства выплачиваются. По крайней мере, в этом году. Купил, и облегчил мошну.

Мне нравится. В «УАЗе» с итальянским акцентом рулевое управление с гидроусилителем, сидения для человека, а не человек для сидений, колёса немножко иные, с широкими покрышками, стосильный дизельный двигатель. Предлагали покрасить в яркий цвет, поставить жёсткую крышу, но я отказался. Пусть будет по-колхозному. Скромно.

О скромности напоминают отовсюду. Газеты, радио, телевидение. Скромность Ленина, скромность Дзержинского, скромность простого народа — вот пример, вот образец, вот с кого следует делать жизнь. Герои школьных сочинений: Давыдов из «Поднятой целины», у кого всего имущества — моряцкая тельняшка. Павка Корчагин. Горьковский Лука. Платон Каратаев из «Войны и Мира». Все как один скромные, но богатые духовно.

Я слушал радио (Яша установил в машину «Урал-авто», итальянцы не додумались) и продолжал неспешно ехать. Признаться, я не был уверен, что у литературных героев это скромность. Бедность это. А отсутствие возможности не есть скромность. Суслов — да, Суслов одевается крайне скромно. По партминимуму. Говорят. Сам я Суслова видел разве что по телевизору. И, честно говоря, ближе видеть не стремлюсь. Как-то они того... умирают уж больно быстро. Только-только познакомишься, привыкнешь, глянь — уже закрашивают настенные панно, меняют плакаты и портреты. Суслов на экране телевизора видом своим тоже не обещал долголетия. Года три, пожалуй. Если будет беречься. Да только во власть не беречься идут.

Я записал в тетрадку свои видения, те, что всплыли после электрошока. Думал, будет много, а получилось всего несколько страничек. Для конспирации обозначил это как «сюжет фантастического романа» — на случай, если попадет в другие руки. На далекой планете жили-были — и так далее.

Записал, а сейчас уже кажется, что то было просто умопомрачение. Расстройство мышления. Бред.

Но нет, не бред. Вряд ли. Бредить можно и поинтереснее.

Дорога по воскресному времени почти пустая. Я еду, еду, не свищу...

И по городу тоже еду неспешно. Есть время. Много времени.

У центрального универмага заметил отчаянно голосующую пару. Мужчина и женщина, оба второй молодости.

Притормозил.

— Подвези до дома, а?

— Подвезти?

— Мы вот купили, а как доставить-то?

Рядом с парой стояли два картонных короба. Не слишком большие, но да, на себе тащить — это не дело.

— Куда везти?

Он назвал адрес. Неблизко. Частный сектор, транспорт напрямую туда не идёт, но ведь есть такси. Так я ему и сказал.

— Час ловим. Нет такси, — ответила женщина.

Ну, бывает. А холодно, хоть и апрель. И дождик пока накрапывает, а потом и польёт.

— Три рубля, — привел аргумент мужчина.

Три рубля — это серьёзно.

Я вышел, открыл багажник.

— Ставьте...

— Там это... Радиоаппаратура. Может, на заднее сидение?

Я постелил коврик, слоёный, сантиметр жесткой резины, четыре сантиметра пенопласта, опять сантиметр резины. Итальянский коврик, прилагается к машине.

— Можно хоть фарфор перевозить.

Мужчина потрогал коврик, вздохнул, и поставил коробки. Ага, в одной — магнитофон «Юпитер», в другой — колонки.

Я зафиксировал груз растяжными ремнями. Мужчина повеселел.

Усадив пассажиров, мужчину на переднее сидение, рядом со мной, чтобы дорогу подсказывал, я тронулся.

Нет, я не добрый тимуровец-переросток. И не на три рубля позарился, хотя три рубля — деньги в общем-то, неплохие. Просто проверяю — и себя, и окружающих. Видеть в каждом своего убийцу неполезно для психики. Да и вероятность того, что я поеду мимо ЦУМа была мизерна, как там могли быть убийцы? Или у них на каждом углу свои люди?

Ехал я неспешно, аккуратно, да и дорога здесь, в центре города, приличная.

— Решили магнитофон купить, — завёл разговор мужчина.

— Серьёзная вещь, — ответил я.

— Да, серьёзная. Но зачем деньги на книжке держать? Вчера двенадцать тысяч предел был, а завтра, глядишь, и две тысячи скажут жирно. Грядет пятилетка скромности, носом чую. Вот и купил. Так-то я заглядывался давно, да деньги жалел.

— Чего их жалеть, — сказала женщина. — Проку с них, на книжке-то. Ты лучше нос свой пожалей.

— Не скажи. Мало ли что может случиться...

— Вот и случилось.

Видно было, что спор этот не сегодняшний, не горячий, и теоретический. Не было у них двенадцати тысяч. Может, три или четыре. Было. Магнитофон-то дорогой.

— А у вас есть магнитофон? — спросил мужчина, не желая спорить с женой при постороннем человеке.

— У меня простой, воронежский кассетник. Да я его редко и включаю.

— А мы музыку любим, — ответила жена. — Гости придут, потанцевать можно, просто послушать.

Мы постепенно приближались к цели.

Мужчина нервничал. Лоб, виски покрыли капли пота.

— Сейчас тут выбоины пойдут, — сказал он.

Я сбросил скорость.

И в самом деле выбоины. Одну, вторую я объехал, а перед третей сбавил скорость до пешеходной. Если будут нападать, то сейчас самое время.

Миновали мягко, чай в стакане не расплескать.

— Проехали, — с облегчением сказал мужчина. Пот его был переживанием за магнитофон, не растрясло бы. А вовсе не признаком готовящейся атаки.

Так мы и доехали до одноэтажного домика. Во двор я не заезжал, да меня и не просили. Рассчитались, вытащили коробки, и пошли к себе, счастливые. Вещь пока запакована, совсем-совсем новая, магнитофон Шредингера. Можно мечтать.

К техникуму я подъехал точно в срок.

Чернозёмский Геологоразведочный Техникум имени Серго Орджоникидзе сегодня отмечает пятидесятилетие со дня основания. И сегодня День Геолога. Удачное совпадение.

Я — один из почётных гостей.

Прежде бывать в нём не доводилось. Мимо проезжал, поглядывал с интересом, но геологи — это одно, а медики — другое.

С интересом — потому что здание историческое, охраняется государством. До революции это была духовная семинария, строили на века, капитально, и сейчас она среди современных зданий выглядит как рыцарский доспех меж довоенных гимнастерок. Впрочем, исторических зданий в Черноземске немало, война не докатилась до города, не пустили.

«УАЗ» я поставил рядом с парочкой «ГАЗ — 69», стоявших чуть сбоку от главного входа. Вышло уместно. «ЗИМ» бы выделялся, а вот «УАЗ» — один из. Свой.

Хотя тут были и «Волги» с оленями, и «Волги» без оленей, и даже одна «Победа». Не меня же одного пригласили.

Я прошёл в здание.

— Вы куда, — остановил меня студент у входа. С красной повязкой на плече. Дежурный.

— Сюда, — и я показал ему пригласительный билет.

Он прочитал.

— Извините, не узнал, Михаил Владленович.

Ну да. С тех пор, как вместо «ЗИМа» у меня «УАЗ», я стал человеком-невидимкой. Ну, почти. Прежде видно было издали: «вот по дороге едет „ЗИМ“, и мы на Чижика глядим!» А теперь «Пусть по дороге едет „УАЗ“, какое дело нам до вас!»

Дежурный, исправляя оплошность, проводил меня в директорские покои.

— Там и разденетесь, Михаил Владленович!

Директор, Михаил Евграфович, встретил меня радушно, показал, куда я могу повесить куртку и фуражку. Куртку на плечики, фуражку на крюк.

Под курткой у меня был френч защитного цвета. Не совсем френч, но близко. Плод трудов и фантазии Лисы и Пантеры.

Директор, увидев мои награды, только замигал часто-часто, но через десять секунд остановился.

Ну да, входит молодой человек, а у него — Золотая Звезда с орденом Ленина, Красная Звезда, Трудовое Красное Знамя, лауреатский знак, и еще неведомый, но очень красивый орден, очевидно иностранный. И вроде не космонавт. Неужели за шахматы так награждают?

Я знаю, что здесь, в Черноземске, я человек известный. Но известность эта поверхностная.

Если спросить первого встречного, кто такой Михаил Чижик, первый встречный ответит — как же, чемпион мира, победитель Фишера. Скажет, и тут же обо мне забудет: что он Гекубе, что ему Гекуба? А если не спрашивать, то и вообще не вспомнит ни разу. Ну, или когда по телевизору покажут и расскажут. Потому западные звезды так цепляются за узнаваемость, за паблисити. Нет паблисити — нет просперити!

Но я и не звезда, и не на Западе.

Я человек скромный. Как сказал счастливый обладатель стереофонического магнитофона «Юпитер» — грядет пятилетка скромности. А сейчас так... тренировочка.

И потому мои награды производят на людей, особенно на людей чиновных, впечатление подобное удару грома.

Грома — не страшно. Лишь бы не молнии.

Затруднения Михаила Евграфовича я в полной мере оценил чуть позже, когда нас рассаживали на сцене актового зала, в президиуме. Местничество никуда не ушло, как было при Иване Грозном, так и осталось. Среди почётных гостей немало людей заслуженных: знатные геологи, ветераны. Опять же начальство. И тут я — герой, орденоносец. Куда меня сажать?

Я сел сам. С края. Во втором ряду. Мне тут самое место.

Кто я в сравнении с ветеранами войны и труда, да зачастую в одном лице? Правильно, никто. Хотя я тоже — ранен, контужен, и малость боюсь. И если проживу достаточно долго, то... Что есть, то есть.

Винтовку никто в зал не пронесёт, а из пистолета в меня попасть сложно. А вот передо мной зал — как на ладони.

Из моего пистолета я уверенно попадаю на дистанции в двадцать пять шагов. В неподвижную цель и на все пятьдесят, и даже больше.

Но сейчас со мной пистолета нет.

Я должен доверять собственным расчётам. А по этим расчётам я в безопасности.

Ну, и девочек рядом нет. Выходит, я не при исполнении. И можно жить без оружия.

Я устроился поудобнее, и приготовился слушать. И говорить.

Глава 4

1 апреля 1979 года, воскресенье (продолжение)

Городская геология

Торжественная часть шла обычным путем. Отчётный доклад. Приветствия обкома партии, вузов, техникумов. Речи и напутствия. Поздравления. Грамота министерства.

Я тоже зачитал приветствие — от имени комсомола и от себя лично. Пожелал высоко держать знамя передовой советской геологии, и посоветовал подналечь на иностранные языки: мы, советские специалисты, должны помогать развивающимся странам на пути к социализму, а геологи ох как нужны и в Африке, и в Азии, да везде нужны. И в Антарктиде, да.

Сказал, и вернулся на свое место, слушать музыку. Сегодня — Сальери. Мне не нужен магнитофон, она, музыка, и без того звучит в голове. Могу представить в исполнении скрипичного квартета, могу — симфонического оркестра, могу хоть балалайкой обойтись. Нет, я, конечно, слушаю и грампластинки, и магнитофонные записи — чтобы узнать, как именно трактует произведение тот или иной дирижёр, но вообще-то я сам себе и дирижёр, и оркестр. Ничего особенного в этом нет, любой музыкант способен на это. Ну, почти любой. Посмотрит на ноты — и слышит музыку. А если музыка знакомая, то и ноты не нужны.

Сальери у нас с легкой руки Александра Сергеевича Пушкина считается бездарным композитором, и вообще нехорошим человеком. Отравил, негодяй, Моцарта! Из зависти, вестимо.

Но вряд ли. Почти наверное нет. Сальери был замечательным музыкантом. Не самым-самым, но близко. Ученик Глюка, учитель Бетховена, Шуберта, Листа и многих других. Сына Моцарта, Франца, тоже учил Сальери. Написал множество опер, сегодня я слушал зингшпиль «Негры», и сам исполнял некоторые арии. Мысленно. Любой труд может стать умственным — если делать его в воображении. Рубить дрова, копать канаву, подметать тротуар.

А иначе никак. Почти каждую неделю приходится посещать подобные мероприятия. Как кандидат в члены ЦК ВЛКСМ, я представляю комсомол. Поручение для многих почётное и приятное. Почётное — потому что сидишь на виду, в президиуме, значит — достиг.

А приятное...

Торжественная часть закончилась. Объявили перерыв.

И нас, президиум, позвали перекусить, чем богаты, так сказать.

Богаты в тот день были всяким. Буженина и соленые рыжики, котлеты по-киевски и картофельное пюре, мочёные яблоки и квашеные помидоры. И, конечно, водка «Столичная». Что может быть приятнее?

У нас, постоянно присутствующих на подобных мероприятиях, образовалась своя компания: человек из обкома партии, человек из облсовпрофа, человек из газеты «Коммуна» — и я. Кучкуемся, держимся рядом, считай — приятельствуем. Я ценный кадр, потому что не пью. Обыкновенно на четверых ставилась бутылка водки, то есть из расчета 0,125 каждому. Чуть согреться, и только. Но я не пил, и получалось 0.166 — уже веселее, традиционнее, бутылка на троих — это, можно сказать, основа нашего козацкого товарищества. Но сегодня водки было больше, не возбранялось взять и вторую бутылку на компанию, чем пресса и воспользовалась. А триста граммов — уже серьёзнее. Нет, люди все привычные, люди все тренированные, но всем вдруг ужасно захотелось поговорить о главном.

О геологии.

Тост «за геологов», это само собой. А потом зашла речь о том, что наша Чернозёмская область — просто кладезь полезных ископаемых. Есть медь! Есть никель! Есть платина! Железная руда тоже есть, и много чего ещё. Но не разрабатывают, поскольку нужды не видят. Природой дорожат, нашими волшебными чернозёмами. Никель — его и в других местах добыть можно, а вот метрового чернозёма — нет. Да что метрового, полтора метра — вот он какой, наш чернозём!

Даже поспорили, есть ли у нас алмазы. Вроде бы есть, но мало. Или вовсе нет. Или просто не добывают, чтобы цену не сбить: если добыть наши алмазы, то они, алмазы, станут не дороже янтаря.

Спорили мягко, без ожесточения, но привлекли внимание Михаила Евграфовича.

— О чем речь, товарищи? — директор тоже выпил, как иначе? хозяину положено. Чтобы показать, что водка доброкачественная, фабричная, а не отрава частного розлива. Повадились умельцы делать водку холодным способом: водопроводная вода плюс технический спирт, об этом та же «Коммуна» писала в рубрике «из зала суда». Но здесь водка хорошая, никаких сомнений, это в один голос сказали и Профсоюз, и Обком, и сама Газета.

— Есть ли Михаил Евграфович, в нашей области алмазы? — прямо спросила Газета.

Директор задумался.

— Вообще-то это сведения не для публикации, — сказал, наконец, он.

— Никто и не собирается публиковать. Да и кто разрешит? — ответила Газета.

— В общем, так. Алмазы встречаются. В палеогеновых, меловых и юрских породах. Но микроскопические, миллиграммовые, и в мизерном количестве, промышленного значения не имеют.

— Но вдруг где-то есть и крупные?

— Где-то точно есть. В Якутии. А у нас вряд ли. У нас другие алмазы. Наши алмазы — это люди. Ученики! Огранить только, и будет бриллиант!

— Так уж и бриллиант? — усомнился Профсоюз.

— Лучше! Хороший геолог приносит государству больше прибыли, нежели бриллиант в десять карат.

— А в сто карат?

— Стокаратовые бриллианты редки. Как редки и выдающиеся геологи. Но среди присутствующих, — он посмотрел на ветеранов, образовавших свой кружок, — есть и такие, стокаратовые.

— Пусть их, алмазы, — сказал Профсоюз. — Но вот почему у нас напряжёнка с водой?

С водой в городе и в самом деле не блестяще. Если в центральном районе, там, где родительская квартира, мединститут, театры, обком и прочее, она есть всегда, то в новых районах — с перебоями. Часто отключают, на шесть, на восемь часов.

— Наш город стоит на правом, высоком берегу, — ответил Михаил Евграфович. — Выше уровня Реки на пятьдесят метров, это много. И водоносные слои находятся глубоко, очень глубоко. Вы знаете, что до революции, да и сейчас, колодцев в городе почти не было? Воду доставляли с Реки, водовозы, бочками. Водовозы были в почёте и всегда имели кусок хлеба, память о них в названиях улиц — Водовозная, Бочковая, Питьевая. В девятнадцатом веке начали бурить артезианские скважины, но это и сложно, и дорого. Сейчас часть города получает артезианскую воду, а часть — речную, которую поднимают насосами. В пик потребления электроэнергии насосы приходится отключать, потому и задержки с водой.

— Да, не повезло нам, — вздохнула Газета.

— Это как сказать, — возразил директор. — Например, у нас сухие подвалы. Сколь угодно глубокие, но ни сырости, ни плесени. Купцы устраивали подвалы в два, а то и в три уровня, «поглубже положишь, поближе возьмешь», говорили. Да вот хоть нас взять: три этажа вверх, три этажа вниз.

— И что же в нижних этажах? — спросила Газета.

— Семинария что-то хранила, а сейчас — бомбоубежище, и просто пустуют. Велик соблазн забить всяким хламом, но я с этим борюсь. От хлама нужно безжалостно избавляться — в утиль сдавать, что ли. А то знаете, люди забивают балконы, кладовки и всякие прочие места то поломанными лыжами, то дырявыми кастрюлями, то вообще не поймешь чем. Деревенская привычка, с царских времён, когда каждая верёвочка могла пригодиться в хозяйстве.

— А сейчас и хозяйства-то никакого нет, — подал голос я.

— Это в каком смысле? — спросил Обком.

— В прямом. Какое хозяйство у горожанина? Восемь часов отработал, и домой. А дома, в городской квартире, какое хозяйство? Можно, конечно, кактусы на подоконниках разводить, некоторые по весне лук выращивают, для витаминов, кто-то даже на лимоны замахивается, но это уже развлечение. Хобби. А продуктами питания, как и остальным, советских людей обеспечивает их труд! Всё необходимое предоставляет советская торговля! И потом, на что годятся сломанные лыжи? Нет, в самом деле, на что? В печке сжечь? Так печек давно нет, центральное отопление. Починить? Очень сомневаюсь. Если нужны — пошёл в магазин, и купил новые. И кастрюлю новую. Сейчас не царское время, сейчас наша промышленность выпускает хорошие кастрюли, на всю жизнь хватит, и внукам останется. Лудильщики — профессия исчезающая. Как водовозы.

Михаил Евграфович выслушал меня с удовольствием: в одну дуду дудим. И даже попытался налить мне водочки:

— Что же вы не пьёте, Михаил Владленович?

— Я за рулём, — ответил я.

За рулём — лучшее, что можно выдумать. Люди у нас обидчивые. Не пьёшь с ними, могут подумать, что я брезгую их угощением, или их обществом. Прежде я ссылался на подготовку к турниру, но сейчас перестал: турнир или матч у людей теперь увязывается с призовыми. А, ему миллионы дороже нашей компании? Вот за рулем — понятно и простительно.

— Я не видел вашего автомобиля, — сказал директор.

— У меня теперь другая машина, «УАЗ». Я попал в аварию, и пришлось распрощаться с «ЗИМом». Восстановлению не подлежит.

— Жаль, очень жаль, — но мой отказ от водки стал ещё более убедительным. Мол, разбил одну машину, верно, спьяну, и теперь завязал. Боится повторить.

Пришло время художественной части. Все вернулись в зал. Но для нас, для почётных гостей, место было на балкончике, вроде ложи бельэтажа. Старое строение, дореволюционное, тогда любили подобные излишества.

Или вовсе не излишества.

Мы в большинстве своем сейчас пьяненькие, какой пример подавали бы молодежи, сиди с ними рядом? А так, в ложе, сохраняем вид величественный и непорочный. То же, думаю, было и сто лет назад: начальство, потрапезничав, попив в меру монастырское вино, или что тогда пили, не хотело смущать и сбивать с праведного пути простых семинаристов.

Художественная часть была в двух действиях. Сначала выступали артисты филармонии, профессионалы.

Душевно пели, думаю, их тоже угостили. Или было с собой.

Декламация Маяковского, игра на баяне, трио балалаечников...

Для воскресного вечера программа то что нужно, да. Двести, двести пятьдесят граммов водки делают человека восприимчивее. И к музыке тоже. Некоторые даже стали подпевать:

Держись, геолог, крепись, геолог,

Ты ветра и солнца брат!

Я не пел. Я же не пил.

Сидел, думал. Девочки сейчас в Москве. Живут на даче Андрея Николаевича, и закрепляются на завоеванных высотах, не повторяют ошибки Троцкого. Тем более, что ветер дует в их паруса. Название ветра ни разу не Зефир, не Аквилон. Имя тому ветру Стельбов. Его позиция, похоже, укрепилась, сейчас он и сам не теряет времени, и девочкам не даёт. Если пойдёт по задуманному, то через год одна будет генеральным директором, а другая — генеральным редактором издательства «Молодая Гвардия». Раз молодая, то и дорогу молодым!

Однако ветер ветром, а поднимать паруса и прокладывать путь нужно самим. Девочки работают много. Немного осунулись, немного похудели. Пару раз приезжали сюда, в Сосновку, на выходные. Отдохнуть. И снова в бой.

Я же пару раз приезжал в Москву. В будни. Повидаться с девочками, повидаться с мелкими, и, конечно, тоже по делам. Вот, купил «УАЗ». Давно хотел. Комфорт? А что комфорт? Да и не чувствую я никакого неудобства. Может, из-за анатомических сидений, может, из-за ГУР, а, может, его и нет, дискомфорта. Выдумка. Как в Америке призывают поменять автомобиль, мол, новая модель снижает напряжение при вождении на два целых восемь десятых процента. Однако конкуренты пишут, что достоверность этих заявлений никакая. Капитализм!

Но «УАЗ» (девочки называют его почему-то «Дровосеком», но я не согласен) меня нисколько не утомляет.

А если понадобится комфорт, то в гараже стоят «Панночка» и «Ведьма», куда же боле?

В Москве у девочек есть «Матушка-Волга», а с недавних времен за ними закреплены служебные автомобили. С водителями. Положено по должности. А у водителей, подозреваю, есть и удостоверения «девятки», и пистолеты. Так, на всякий случай.

А у меня идут переговоры о матче-реванше. Договорились практически обо всем: время — сентябрь, место — Западный Берлин, дистанция — двадцать четыре партии, мне, как чемпиону, для победы достаточно набрать двенадцать очков, Анатолию — двенадцать с половиной. Призовые — два миллиона победителю, миллион побеждённому. Осталось согласовать пустяки: какой комплект фигур, какие часы, какие кресла, и тому подобное. Но тут-то и заминка, поскольку производители часов, кресел и всего прочего заинтересованы, чтобы использовалась именно их продукция. Паблисити! Идёт торг. Очень всем денег хочется.

И мне тоже, да.

Наша федерация прозрачно намекает, что нужно бы и ей отслюнявить что-нибудь. Процентов этак девяносто. Я отвечаю: примите официальное постановление, будем решать с моим адвокатом. Шведом. А добровольно, «прошу принять от меня...» — нет, этого не будет.

Вот и тянется канитель.

Я не горячусь, не спорю и не требую. Сами всё дадут. Не в компетенции советской шахматной федерации решать вопрос о срыве матча. И у Спорткомитета руки коротки. Советским спортсменам внушают что? Советским спортсменам внушают, что деньги ерунда, грязь, корысть, не ради денег мы должны побеждать, главное — престиж страны.

И я с этим категорически согласен. Главное — престиж страны! Шахматная федерация получит главное, Спорткомитет получит главное, страна получит главное. Престиж!

А себе я оставлю деньги, так уж и быть.

Всё, концерт закончен.

Второй перерыв. А потом — выступление самодеятельности техникума.

Хотелось уйти, но это было бы нехорошо. Самодеятельность особо готовилась, для меня. Я ведь не просто Чижик, я тот самый Чижик, который пел с Аббой! Кто ещё из советской эстрады может похвастаться, что пел с мировыми знаменитостями? То-то! А ещё я буду судить городской смотр самодеятельности. Возможно. Если не уеду на турнир. Или ещё куда-нибудь. И самодеятельность надеется заручиться моей поддержкой.

Мы вернулись к выпивке и закуске. Её обновили. Вместо «Столичной» — «Посольская». Заливная нототения. Хрустящие грузди, чёрные и белые. Шпроты. И конфеты «К звездам!»

Нототению я попробовал. Вкусно. И грузди хороши.

— Нам в универе, — сказал Обком, распробовав «Посольскую», — говорили, что здесь, в Чернозёмске, находили пещеры древних людей. Не совсем древних, но почти. Три, четыре тысячи лет назад. Там целый город, под землёй был.

Обком здесь представлен заместителем завотдела науки и учебных заведений. Мужчина тридцати пяти лет. По образованию историк.

— А чего это они под землю залезли? — спросил Профсоюз. Мужчина, пятидесяти лет, образование среднее. Весьма.

— Считали — от врагов прятались. Набегут степняки, а наверху — никого. И скотину с собой под землю угоняли, и скарб, всё. А ночью делали вылазки. Степнякам это очень не нравилось, и они уходили обратно. В степь.

— И где же этот город? — спросила Газета. Опять мужчина, двадцати пяти лет, комсомолец, журфак университета.

Обком замялся. Ему быстро налили.

— Хороша, да! Ладно, тут все свои. Город этот, на самом деле городок, на одну-две тысячи человек, открыл Лученков, ссыльный ленинградский профессор. В тридцать четвертом году. Случайно. Он работал на очистке подвалов, и в одном из них нашёл ход. Но стране тогда было не до исследований. Пятилетки, ударные стройки. Отложили на потом. А в тридцать седьмом профессора того... раскассировали. И его окружение тоже. Стало совсем не до исследований. В сорок первом вспомнили, и сделали в том месте бомбоубежище. Срочно. Для Самого. Там глубина тридцать метров, даже больше. Но не воспользовался, нет. Остался в Москве.

— И что? — опять спросила Газета.

— И ничего. Сейчас там стратегическое бомбоубежище. Сухо, чисто, секретно.

— А где это?

— Вот этого я сказать не могу. Секретно. Кому нужно, знают. Кто не знает — тому и не нужно.

И мы вернулись в зал. Не все.

Может нужно с десяток лет,

Чтоб найти это место рудное

Можешь ждать меня, можешь нет,

Ждать геолога — дело трудное

С вокалом у ребят плоховато. И техника игры хромает. А так ничего, стараются. В зале публика млеет. Чувствую, они тоже времени в перерыве не теряли. Нет, не «Столичную», но вот «Стрелецкую» — очень может быть. Но в меру.

И только в девятом часу я вернулся в «УАЗ».

При свете плафона осмотрел заднее сидение: в кино злодеи часто прячутся там, а потом кааак выскочат!

Злодеев не нашёл. Нашёл на полу бумажный конверт. Большой. А внутри — чек магазина и паспорт магнитофона «Юпитер». С гарантийными талонами.

Ох, переживают хозяева: магнитофон без гарантии — как корабль без спасательных шлюпок.

Ладно, крюк невелик.

Доехал, остановился у дома. На улице, на столбе метрах в десяти — фонарь. А в доме темно.

Я помигал фарами, посигналил.

Никакой реакции. Может, в кино пошли, в гости, мало ли.

Вышел, подошёл к калитке, и бросил конверт в щель почтового ящика.

— Эй, вы что тут делаете?

А, бдительная соседка. Лет шестидесяти. Это хорошо.

— Я сюда днём людей подвёз, с грузом. Мужчину и женщину. Не знаете, где они могут быть?

— Мужчину и женщину?

— Да, — и я коротко описал их. Рост, возраст, цвет волос. Одежду.

— Здесь такие не живут.

— Как не живут?

— Так. Здесь Клавдия Михайловна живет. Сейчас отлучилась, а скоро придёт.

— Может, сдала комнату?

— Клавдия Михайловна? У неё сын в загранплавании, зарабатывает дай Бог каждому. И не любит она чужих. Она и своих не шибко любит.

Я огляделся. Нет, тот дом, тот. Никаких сомнений.

— Ошибся, значит. Тогда я поеду. Извините, что потревожил сигналом.

— Езжай, — соседка не препятствовала, махнула рукой, пошла обратно, в дом напротив.

Мне несколько раз, ещё когда я ездил на «ЗИМе», указывали неправильную дорогу. В обратную сторону. Или вообще в никуда. Неприязнь работяги к мажору, да. Возможно, и сейчас то же: хотя «УАЗ» и не мажорный автомобиль, но все-таки автомобиль. У меня, сопляка, есть, а у неё, заслуженной работницы, нет. Вот и решила пошутить. Вреда-то с этой шутки особого нет? Нет. Или к ней уже пришёл Альцгеймер? Непохоже, но я ведь не приглядывался, она стояла спиной к фонарю. Или это она так пошутила, сегодня же первое апреля?

По пути в Сосновку дорогу мне перебежал заяц.