Переигровка - 8 Во льдах

Глава 1

Предуведомление

Автор продолжает напоминать: написанное ниже — выдумка. Плод фантазии. Художественное произведение в некотором роде. И даже исторические лица, которые встретятся читателю, тоже выдумка, и не имеют ничего общего с реально существовавшими и существующими персонами.

Неправда это всё, в общем.

14 сентября 1978 года, четверг

О пользе старых журналов

Мы сели в купе, радуясь, что в суматохе посадки никто на нас внимания не обращает. Хватит, наобращались. Прилетели мы утром, и в Шереметьево встреча была организована — как Гагарину. Да и потом — и в Спорткомитете, и в ЦК Комсомола, и в редакции «Комсомолки» встречали нас очень радушно.

А сейчас мы отправлялись в Чернозёмск, а оттуда в Сосновку. Догуливать бабье лето вместе с Ми и Фа. Соскучились, да.

Задернули на всякий случай занавеску на окне. Посмотрели на часы, сверяя. «До отправления поезда Москва — Чернозёмск осталось десять минут».

Кто-то попытался открыть дверь. Мы взяли четырехместное купе в обычном вагоне: в спальном купе двухместные, на троих будет тесно. Может, кто-то перепутал купе?

Ага, перепутал, как же. Генерал Тритьяков, явился, не запылился. В штатском.

Сначала поздоровался, вежливо, даже приветливо. А потом и сказал:

— Сударыни, я вынужден похитить у вас Михаила Владленовича, — и тут же выставил вперед ладони:

— Не волнуйтесь, ничего страшного не происходит. Просто Михаила Владленовича ждёт срочное дело. Неотложное. Именно сейчас.

Ага, ага, ага.

Надежда покраснела, а Ольга побледнела. Ольга бледнеет, когда в бешенстве. Вижу, прикидывает, как половчее обороть генерала. А потом что? Что потом? Вот и она задумалась.

— Я звоню отцу, — сказала Ольга.

— Собственно, это Андрей Николаевич и предложил — позвать Михаила Владленовича. Но можете позвонить, радиотелефон у начальника поезда, седьмой вагон, служебное купе.

— С вещами? — спросил я.

— Нет, они не понадобятся. Вы, возможно, будете в Чернозёмске даже раньше поезда, ночным самолётом. А вас, сударыни, на вокзале встретят и помогут добраться, куда только захотите.

Мдя... Вот оно, значит, как сейчас происходит.

Страшно мне не было. Умершему однажды не страшно ничего.

Но у выхода из вагона никого не было. И по перрону мы шли без сопровождения. Серую «Волгу» охранял милиционер, но при нашем приближении отдал честь — и только.

— Садитесь на переднее, — сказал Тритьяков, — поговорить нужно.

— Хорошо, — отвечал я. Немного примороженный, да.

Евгений Михайлович сел на водительское место. Мотор работал отменно.

Я не спрашивал, куда едем. Тритьяков не говорил.

— С матушкой вашей пока решают, — сказал генерал. — Если Мария Александровна будет вести себя разумно, не допуская антисоветских высказываний, то есть вероятность, что ей оформят выезд за границу для продолжения профессиональной деятельности. Это бывает.

Ну да, ну да. Вот Спасскому оформили.

— Но, как вы понимаете, я позвал вас не для того, чтобы говорить о вашей матушке.

Я, конечно, должен был спросить «а зачем», но не стал. Давно в эти игры наигрался. Еще в детском саду.

— Я уверен в вашей способности сохранить тайну, но сегодня случай особой значимости. Что вы на это скажете?

Тут уж пришлось отвечать.

— Я ведь никуда не напрашиваюсь, не навязываюсь, не стремлюсь. Вместо того, чтобы в своём кругу пить чай, держа в руках оловянные железнодорожные подстаканники с паровозом, резать плотную полукопченую колбаску, поглядывать в окно на мелькающие огни и читать газеты — верите, соскучился по нашим газетам! — я еду неведомо куда неведомо зачем. Что на это можно сказать? Судьба! А везете вы меня, вероятно, к Андропову. К кому же ещё?

— Догадался. Всегда был смышлён, — вдруг перешел на «ты» Тритьяков, но тут же поправился. — Да, Юрий Владимирович попросил привезти к нему вас. Он болен, Юрий Владимирович. Врачи, похоже, не могут понять причину болезни, и тут Юрий Владимирович вспомнил, что вы однажды угадали диагноз, — и далее генерал молчал. Молчал, и когда мы подъехали к зданию за высокой оградой — в самой Москве, но в районе, мне незнакомом. Много-много деревьев, а людей совсем не видно.

Охранник подошел к автомобилю, узнал генерала и махнул рукой.

Ворота медленно отворились, и мы въехали на территорию.

Опять много деревьев, и полное безлюдье. Можно и пристрелить, и прикопать, но не генералов же назначать в исполнители?

Впрочем, а почему бы и не генералов?

Мы поравнялись с двухэтажным домом с колоннами, из тех, что прежде любили строить помещики, имевшие тысячу душ или около того. Строить, а потом вкусно жить — принимать гостей, задавать балы, просто ходить из зала в зал, любуясь собой и своим достатком.

Но сейчас это был госпиталь. Не для всех, и даже не для немногих. Для единиц.

Мы вошли внутрь, где нас встретили двое санитаров в штатском.

— Доставил, — сказал Тритьяков совсем не по-генеральски.

— Вас ждут, — ответил один из санитаров. Не мне, Тритьякову.

А второй санитар сказал уже мне:

— Пройдёмте.

И мы прошли — сначала в подвал, или, точнее, цокольный этаж. Там под присмотром санитаров я принял душ, моясь триклозановым мылом, впрыснул в нос спрей-дезинфект, ректально — свечу, из песни слов не выкинешь. Потом надел разовое бельё, американское, разовые же штанишки и рубашку, бледно-зеленого цвета, поверх — наш советский халат, стерилизованный, с коричневыми подпалинами, восьмислойную ватно-марлевую повязку, пропитанную неизвестным мне антисептиком, очки-консервы и разовую шапочку на резинке. На ноги — разовые (надеюсь) тапочки, а поверх — бахилки. Под конец обработал руки гибитаном и натянул латексные перчатки, тоже разовые.

Не приближаясь ко мне, санитары показали на дверь.

Не дверь, а лифт. Я зашёл вовнутрь.

— Нажмите кнопку «два» — сказали в переговорник.

Нажал.

Лифт поднимался недолго. Куда уж долго-то, в двухэтажном особняке.

Я вышел. Комната до потолка обложена кафелем, и пахнет озоном, видно, только что кварцевали.

— Проходите.

Проходить было особенно и некуда — одна-единственная дверь раскрылась сама.

В неё и прошёл.

Палата. Просторная, на одного человека. У постели больного — один врач в штатском. Одет как и я.

На противоположной стене — стеклянное окно. Большое. За окном — Тритьяков и кто-то в белом халате. Тоже врач, верно.

— Доктор Ястржемский, — представился врач у постели больного.

— Доктор Чижик, — представился я.

Рядом с постелью — мониторная стойка, аппаратура американская. Но не аппаратура меня интересовала, а функциональная кровать, на которой лежал Андропов.

— Ну, Чижик, узнаёшь? — спросил он. И голос изменился, и сам он тоже. Без волос, обезвожен, слаб.

— Давно болеете? — спросил я нейтрально. Больной, он и есть больной, и должен понимать, что сейчас он — больной, а не Первый Секретарь или там принц Монако. Для него же лучше — переложить ответственность на чужие плечи.

Андропов и рассказал. Заболел остро, неделю назад. Понос, рвота, температура. Прикрепленные врачи сочли, что это энтеровирус, но настояли на госпитализации. Лечили, но лучше не становилось. А хуже — становилось. Выпали волосы, все и везде. Слабость. Не может вставать, нет сил. Голова кружится. Видит хуже. Вот, собственно, и всё.

Я осмотрел больного. Тщательно и внимательно. Как учили. Посмотрел язык, помял живот.

— Стетоскоп, — попросил доктора Ястржемского.

Он подал мне запечатанный в пакет стетоскоп. Наш, советский.

Послушал.

Подумал.

Еще раз подумал.

И еще.

— Каково же ваше мнение, — послышался голос из аудиоколонки.

— Говори, не стесняйся. Это я приказал, чтобы самому все слышать. Мне эти ваши врачебные шу-шу-шу за спиной больного ни к чему, — сказал Андропов.

— Мне нужна история болезни. Ознакомиться, посмотреть анализы.

Историю мне дал опять доктор Ястржемский. Я сел за столик у стеклянного окна, и стал читать.

Ничего особенного, разве что записи были не от руки, а машинописью. Ну да, каракулям тут не место.

— Каково же ваше мнение, — вновь спросил голос из аудиоколонки чуть нетерпеливо. Заполночь, а тут какой-то залетный чижик порхает.

— Полагаю, на таллий вы проверяли? — спросил я. — В истории этого нет, но я бы начал с таллия.

— Проверили. Анализ пришел только что. Ничего особенного, — в голосе я расслышал удивление. Чуть-чуть.

— Тогда я предполагаю, что больной страдает от радиоактивного поражения.

— Это мы проверили в первую очередь. Никаких признаков радиации.

— Я не знаю, чем вы проверяли. Обычные дозиметры, и даже необычные, определяют гамма и бета-лучи. А здесь идет речь об альфа-распаде. Полоний 210 или что-то вроде этого.

— Маловероятно. Вернее, совсем невероятно. Повторю, никаких признаков радиации мы не нашли.

— Не там искали. Возьмите каловые массы, мочу, у вас должны быть уже собранные образцы. Возьмите и срочно проверьте на альфа-излучение. Не знаю, где, но есть же в Москве учреждения, способные сделать такой анализ? Спросите в институте Курчатова, там должны знать.

— Вы так считаете? — иронию врач за стеклом даже не скрывал. Устал, вот и не контролирует себя.

— Немедленно исполняйте — сказал Андропов. — Максимально быстро и еще быстрее.

Андропов сказал, а Тритьяков взял застекольного врача под локоть и этак подтолкнул — шевелись, мол.

И тот зашевелился.

Четверть часа спустя я и Тритьяков сидели в кабинете и пили чай. Я только перчатки снял, очки и маску. В маске чай не очень-то попьёшь.

Вернулся застекольный доктор. Доложил Тритьякову, что анализы доставлены Куда Следует, и результаты будут в ближайшее время. Максимально ближайшее. Потом посмотрел на меня — как на таракана на стене операционной.

— Доктор Чазов, — представился он.

— Доктор Чижик, — представился я.

Очевидно, он ждал другой реакции. Что я вскочу и начну расшаркиваться. Дудки! Кто такой Чазов я, конечно, знал. Но и он должен знать, кто такой Чижик. Впрочем, скоро атомщики разберутся, кто из нас кто.

Мы ждали, ждали, ждали.

Телефон заиграл спокойную музычку. Заграничная модель, немецкая.

Чазов снял трубку. Послушал. Поблагодарил.

— Вы угадали, — сказал он. — Альфа-распад обнаружен.

— Я не гадал. Я заподозрил по симптомам и анализам.

— Откуда вы знаете признаки отравления полонием?

— Вам не кажется, что сначала нужно заняться больным?

— Я сейчас вызову нашего радиолога, профессора Семёнова.

— Вызывайте, но время дорого.

— Что же вы посоветуете?

— Я не радиолог, но унитиол точно не повредит. Исходя из общих соображений.

Чазов распорядился, и через три минуты Андропову уже делали инъекцию. Куда следует, да.

— Я, думаю, могу идти? Я доктор молодой, опыта в лечении подобных больных у меня нет, ваш радиолог наверняка подготовлен лучше меня.

— Сначала ответьте на вопрос академика Чазова, — Тритьяков сделал упор на слове «академика». — Откуда вы знаете признаки отравления полонием?

— Случай описан в журнале Die Radiologie, мартовском номере за тысячу девятьсот тридцать шестой год. Работник радиологической лаборатории при невыясненных обстоятельствах принял внутрь — или ему попала внутрь — доза полония в количестве нескольких нанограммов.

— Нанограммов? Это сколько? — перебил меня Тритьяков.

— Очень и очень мало. Принял, заболел — и умер. Никто не мог понять причины болезни. Поначалу посчитали пищевой токсикоинфекцией, потом подозревали отравление таллием, и только когда узнали о пропаже полония — а это очень и очень дорогое вещество, учет идет буквально на миллиардные доли грамма, догадались проверить останки лаборанта на альфа-излучение.

— Познавательно. А откуда к вам попал этот номер журнала? Так своевременно?

— Попал он ко мне в руки на четвертом курсе. То есть в семьдесят шестом году. Во время субботника мы перетаскивали библиотечные фонды, на списание. И среди них были различные немецкие журналы. Трофейные, их завезли после войны. А библиотека не резиновая, площади не хватает, журналы спросом не пользуются, вот и решили их — в подвал. А подвал — дело ненадежное. Прорыв водопровода, канализации, да и пожарные против. Решили сдать в макулатуру. А тут я.

— Забрали себе?

— Нет, предложил погодить с макулатурой. Что макулатура? Двадцать рублей за тонну, невелика корысть. Сложили журналы в каморку под лестницей, там и по сей день лежат.

— Вы, Чижик, и прежде богатым были, а теперь и вовсе миллионер. Построили бы библиотеку, а? — для разрядки разговора сказал Тритьяков. Или не для разрядки.

— Конституция не велит, — ответил я со вздохом.

— Конституция?

— Разумеется, Евгений Михайлович. По нашей советской конституции основой экономической системы является социалистическая собственность. Никто мне не позволит владеть библиотекой — ни зданием, ни землей под зданием и окружающей территорией, ни фондами. И использовать наёмных служащих тоже никто не позволит. Нет у нас частных библиотек. Нет.

— Так вы передайте деньги государству. Шахматные миллионы.

— Передайте — в смысле отдайте? Это вряд ли. Но вы мне подали хорошую идею. Я построю библиотеку. В Ливии. Там экономика многоукладная, и владеть библиотекой не воспрещается. Как и больницей, лавкой, земельным наделом — в известных пределах. Выкуплю у института старые журналы, те, что под списание. Выкуплю и перевезу в Ливию. Долго под лестницей им не прожить, журналам, а в них много любопытного и полезного, нужно лишь читать и думать.

Тут привезли доктора-радиолога, он начал обсуждать с Чазовым результаты обследования на альфа-распад и план лечения, не обращая на меня никакого внимания.

Я глянул за стекло.

Андропов спал.

И я тихонько-тихонько стал искать выход.

— Куда? — спросил Тритьяков.

— Домой. В Сосновку.

— Он вам больше не нужен? — спросил генерал Чазова.

— Кто? Шахматист? Нет, не нужен. Спасибо вам за подсказку, — соблаговолил поблагодарить меня академик, и на том мы расстались.

Я бы долго искал свою одежду, забытый и никому не нужный, но Тритьяков поймал санитара и велел ему заняться мной.

Что санитар в штатском и исполнил.

Генерал довез меня до Быково и подвел к особой кассе.

— А уж билет вы за свои покупайте, Михаил Владленович, — сказал он елейным голосом, — вы у нас богатый.

Я купил.

Вылет был через час.

Мы с генералом прошли в закрытый буфет. В смысле — в буфет не для всех, депутатский.

Несмотря на поздний час — или уже ранний? — нас обслужили хорошо. Тритьякова тут знали, он запросто звал официантку Верочкой, а та отвечала «слушаюсь, товарищ генерал», хотя Тритьяков был в штатском.

Подали нам жареный картофель, котлеты по-киевски, салат и графин водки.

Генерал налил по пятьдесят — себе, и, не спрашивая, мне.

— Знаю, что не нужно тебе повторять, но повторю: о том, что видел — никому и никогда, — опять перешел он на «ты». — Ни священнику, ни маме с папой, ни жене... то есть жёнам, — поправился он. — Ни-ни. Есть тайны, прикосновение к которым убивает.

Мы выпили. Не чокаясь. И стали есть.

— Как думаешь, поправится Юрий Владимирович? — спросил Тритьяков на половине котлеты.

— Это вы у своих специалистов спрашивайте, профессоров и академиков. Только...

— Что только?

— Полоний не ради шутки подсыпали Андропову.

— Чтобы убить.

— Чтобы он умирал мучительной смертью. Долгой. Недели и месяцы. Тут есть маленький шанс: вдруг доза маленькая, чтобы подольше мучился, и вдруг удастся вывести полоний — тем же унитиолом хотя бы. Или есть другие, секретные средства и способы лечения. Полоний в магазинах не продают, думаю, найдете источник, найдете и узнаете, какая доза.

— Тот, кто подсыпал, поди, червей в земле кормит, — ответил Тритьяков. — Ладно, Михаил Владленович, поздравляю с победой, желаю всего наилучшего. И от чистого сердца скажу: будьте осторожны. Ведите себя максимально скромно. Время впереди зыбкое. Кажется, зеленая полянка, а ступишь — трясина. Насчет библиотеки я не просто сказал. Подумайте, может, лучше отдать часть, а то и всё отдать. Денег у вас и без того много, и всегда сможете заработать.

— Я подумаю, — заверил я генерала.

Мы допили водку.

— А как же вы... Вы же за рулём!

— Элементарно, Михаил Владленович! Водителя официантка вызвала, водитель в машине меня ждёт!

Мы обменялись рукопожатиями, и я пошёл: объявили регистрацию на рейс.

Поднимаясь по трапу, я вдруг подумал: а как умирал Брежнев?

От автора: я беру перерыв. Не слишком большой, но и не совсем уж маленький. Соразмерный усталости.

Продолжение — следует!

Глава 2

15 сентября 1978 года, пятница - и далее

Дома

«Аэрофлот» не подвёл. Як-40 приземлился вовремя, багажом обременён не был, тут же взял такси — и успел на вокзал к прибытию московского поезда. Народу на перроне было изрядно. Человек двести. А на площади перед вокзалом — тысячи полторы. И трибуна. Неужели встречают меня?

Встречают! Иначе как объяснить транспарант «Слава советским шахматам!» и прочие приметы вроде «шахматных очков» на лицах самых передовых поклонников великой игры?

Очки, понятно, самодельные, переделанные из обычных, солнцезащитных, путем обрезания пластмассовых овальных линз в квадратные.

И тут я надел свои, фирменные — и стал неузнаваем. То есть узнаваем, но не как Чижик, а как модник — достал же вещь! Меня несколько раз спросили, где брал, и даже предложили купить, сначала за три рубля, а там дошли и до десяти.

Но тут ко мне подошли двое в штатском. Эти узнали, поприветствовали, и предложили план действий.

С планом я согласился, и когда поезд подошёл к перрону, зашёл в седьмой вагон (попытавшемуся не впустить меня проводнику сопровождающие сказали волшебное слово), и уже изнутри прошёл в четвертый, где размещалось наше купе. Девочки приняли меня радостно, сопровождающим поручили багаж.

Дождались, когда вагон опустеет, и только затем двинулись к выходу. Девочки за мной.

Шквал аплодисментов, крики «Ура», «Даёшь!», «Корона наша». Были даже попытки нести меня на руках, но девочки это пресекли. Их тоже хотели нести на руках, но тут четверо милиционеров обеспечили общественный порядок.

Мы вышли на привокзальную площадь, нас подвели к трибуне, на которой уже находились ведущие комсомольцы города — секретари обкома комсомола, горкома комсомола, центрального района комсомола и нашего института. Ещё были председатель областного спорткомитета и директор областного шахматного клуба.

От имени собравшихся главный комсомолец области произнес тёплую приветственную речь, а потом предоставили слово мне.

А я думал: вот если бы я опоздал? Или вовсе остался в Москве? Что бы было? А ничего бы не было, из Москвы позвонили бы сюда и дали отбой: сидеть и не высовываться.

Речь произнёс на автопилоте. Частью повторил вчерашнюю, частью позаимствовал из литературы: мол, чувствовал всемерную поддержку, да и как иначе, наш город будет мировой столицей шахмат, и в нём состоится международный шахматный конгресс!

Тут, на мое счастье, пошёл дождь, да преизрядный, почти как в Багио, и мероприятие завершилось само собой.

Добрые люди в штатском довезли нас до Сосновки, да ещё в двух автомобилях. В один наш багаж, пожалуй, и не влез бы: девочки купили кое-что в Маниле, кое-что в Токио, а вес распределили между нашей командой. Наша же команда покупала японскую радиотехнику, стереомагнитолы. Они легкие. Так сказали девочки. А поскольку поощрительные суммы выдавали они, как поспоришь? Вот и привезли изрядно сверх аэрофлотовской нормы. Детскую одежду, ткани, фурнитуру, а, главное японскую швейную машину. Стереомагнитолы японские брать не стали: у них другой диапазон УКВ, нежели в Союзе. В Союзе их лучше купить в «Березке»: там зарубежная радиотехника адаптирована под наши условия. И даже в Чернозёмске теперь есть стереовещание. Пока только два часа в неделю, но перспективы громадные.

В Сосновке нас встречали скромно. Только домашние.

И очень хорошо.

Как славно просыпаться дома! В своей кровати! И завтракать обыкновенной яичницей на свином сале!

Так бы и жил месяц! Или два! Ничего не делая, только гуляя с девочками по округе, да собирая грузди и прочие дары леса!

Месяц в Багио каждого сделает патриотом. А я и прежде родину любил. Теперь ещё больше любить буду.

Дождик перешёл в обыкновенный, слабенький, но прогноз погоды обещал, что завтра над нами повиснет антициклон, и будет висеть, пока не надоест. То есть вторая половина сентября будет тёплой и сухой. Потому палатку мы не убирали, Ми и Фа по-прежнему считали её своим домиком, играли там, прятались от дождя и от Буки с Бякой. Но сейчас они были в доме, мерили обновки. Девочки есть девочки, в любом возрасте тряпочкам рады.

Приехали папенька и Анна. Поддержать межсемейные отношения. Они у нас, скорее, ноябрьские, но вдруг и потеплеют?

Пока дамы занимались детскими обновками, папенька захотел поговорить серьёзно. Я предложил подняться наверх, в свой кабинет, где тихо и спокойно, но папенька указал на палатку, затем на ухо и губы. Боится прослушивания?

Хорошо, прошли в палатку. В ней сейчас полумрак, значит, не только не подслушают, но и не подсмотрят.

— Что ты знаешь о маменьке? — не стал ходить кругами он.

— Сейчас выступает с «Аббой» в Америке. То бишь в США.

— Мне тут по театральной линии сказали, что она ушла из Большого и стала невозвращенкой.

— Что ушла — да, знаю. А невозвращенка — это кто?

— Не вернется в Союз!

— Не факт, не факт. Может, и вернётся. А сейчас хочет побыть на вольных хлебах. Там это принято, у артистов. Не век с одним театром мыкаться, а заключать контракты. На год, на месяц, на одно выступление. По-всякому.

— Но... но что же будет?

— Думаю, ничего плохого. У неё неплохой старт, за концерты с «АББА» она получит недурную сумму. И рекламу. Так что я за неё не волнуюсь.

— Я не о ней. Я о себе... О нас. Что будет с нами?

— А именно?

— Меня... Меня подали на заслуженного артиста Узбекистана. А теперь всё это может пойти прахом.

— Ты уже заслуженный артист России. Это никак не меньше.

— Позже я мог бы стать народным артистом Узбекистана, а народный — это народный.

— Ну, и станешь. Рашидов щедрый человек, он не передумает.

— Но если маменьку лишат гражданства...

— Вы давно в разводе, это первое. Сейчас не прежние времена, это второе. И маменьку вовсе не обязательно лишат гражданства. Там, — я показал на крышу палатки, — мне дали понять: если маменька не полезет в антисоветчину, а будет только петь, то всё обойдется. Гоголь надолго покидал страну, Тургенев, Алексей Толстой, Куприн — да мало ли творческих людей подолгу жили за границей?

— Тебе точно сказали?

— Вполне. Будет заниматься искусством — на здоровье. Займётся политикой — не обессудь. Но она не займётся.

— Ты думаешь?

— Зачем ей антисоветчина? Да и жизнь гастролирующей певицы не оставляет времени на политику. Хотела бы стать политиком — давно была бы депутатом Моссовета. Или даже Верховного Совета.

— Это да, гастроли выматывают. За два месяца устаёшь больше, чем за полгода дома.

— Именно. А представляешь — год за годом в разъездах? Милан, Мадрид, Буэнос-Айрес, Рио-де-Жанейро, Мельбурн, Сидней...

— Представляю, — вздохнул папенька, — представляю...

Но успокоился.

Мы вернулись в дом, в семейный круг, и минут через двадцать папенька сказал, что пора и честь знать, что мы устали, что нам нужно отдохнуть.

На прощанье девочки вручили Анне заграничный подарок, предметы дамского туалета и косметику. А я папеньке — набор пластинок «Десять главных премьер 1977», оперные записи с партитурой, либретто, фотографиями.

Где он их ещё услышит, те премьеры?

Вечер прошел уютно и спокойно. Спели колыбельную, смотрели на небо.

В понедельник я копал картошку. Ми и Фа мне помогали. А Лиса и Пантера отправились в город, руководить «Поиском», оставив мне килограмма три рукописей. Читай, раз ты читатель!

Я и не прочь. Но после картошки.

Уродилась на славу, будем считать хорошей приметой. Неспешно выкапывал, одна сотка — три часа. Вышло шестьдесят шесть вёдер, каждое вмещает девять килограммов картофеля, проверено. Недурно, совсем недурно. У дедушки бывало и побольше, но год на год не приходится. Зато отборная, гладкая, и, как обещает Андрей Петрович, кудесник огорода, отлично сохранится до будущего лета. Неспешно разложил клубни под навесом, пусть немножко подсохнут. Обещанный антициклон не опоздал, ветерок не жаркий, не холодный, овевал мое чело, и чувствовал я приятную истому потрудившегося на земле интеллигента. Не дармоед городской, сам, своими руками собрал урожай!

А тысячи и тысячи студентов, научных сотрудников, инженеров и прочих лиц как бы умственного труда, сейчас собирают урожай на колхозных полях. Чувствую ли я с ними единство? Нет. Я собрал урожай для себя и близких, как какой-то единоличник доколхозного времени, они же трудятся на благо всей страны, а шире — всего прогрессивного человечества. Какое же может быть сравнение?

Но чувствовал я себя почему-то отменно.

Воскресные газеты обо мне уже не писали. Хватит. Довольно уже написанного. Нет, конечно, я теперь буду частенько появляться на страницах и «Комсомолки», и «Советского Спорта», да и другие газеты не прочь взять у меня интервью или осветить соревнования с моим участием.

Но совершенно не хочется — участвовать. Сгоряча я пообещал сыграть в чемпионате страны, а теперь думаю: нужно ли? Знаю, собираются играть Геллер, Таль и Нодирбек. Понятно, пока я ел, они смотрели. Ну, не ел, а играл. Им и самим теперь хочется.

А мне это зачем?

А нужно.

Выступить, показав, что есть в пороховницах не только порох, а много чего. А потом заняться другими делами. У меня и список уже составлен. На половину записной книжки.

И это только в первом приближении. Общий план, не детальный. Die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert — это дело хорошее. Куда лучше панического бегства. Но сейчас я не знал, что ждёт меня завтра.

Папеньку-то я ободрил. Но сам уверен не был. Слова Тритьякова — это только слова. Благие намерения. Тритьяков по большому счёту человек-то незначительный. Значительность ему придаёт Андропов. Без него он ноль без единицы. Ну, не ноль, конечно, но вполне может быть задвинут куда-нибудь на дальнюю пыльную полку. Что будет с маменькой, решают на уровне Андропова, генерал лишь передал мне слова Юрия Владимировича. Не будет Юрия Владимировича, политика изменится. Как? Не знаю. Может, прибавится строгости. Или, напротив, приоткроют форточку на полпальца?

А Юрий Владимирович вряд ли переживёт этот год. В некрологе напишут либо «скоропостижно», либо «после долгой продолжительной болезни». И всё.

У нас всегда умирают либо так, либо этак. От геморроидальной колики, как Петр Третий, апоплексического удара, как Павел Первый, и так далее, и так далее. Состояние здоровья Ленина было глубочайшей тайной, все думали — отдыхает, гуляет в Горках, с детишками хороводы водит, с печниками о русской словесности беседует. Вот-вот поправится и возьмёт вожжи в руки. Сам Калинин шестнадцатого января двадцать четвертого года на тринадцатой конференции РКП(б) уверял делегатов: скоро, скоро, потерпите немножко.

Скоро, да.

Смерть Брежнева — что я знал о ней? Лишь то, что из того, что я знал и видел, она представлялась мне весьма неожиданной.

А сейчас? Будет следствие, нет?

Представляю, как Александр Павлович повелевает: расследуйте смерть папеньки! И Екатерина Алексеевна требует: расследуйте смерть моего драгоценного мужа! Немедленно! По всей строгости! Невзирая на!

Но, в отличие от третьего Петра и первого Павла, Андропов а) умён, б) знает, что его убили, в) у него есть время, несколько недель, возможно даже, месяц-другой, и есть аппарат для «отыскать и покарать». Назначить преемника он не сможет, но предварительно расставить фигуры — пожалуй. И здесь многое зависит от того, что уготовлено Андрею Николаевичу Стельбову. Моему фактическому тестю, деду моей дочери. Удержится Стельбов в Политбюро? Или возглавит обком Чукотского автономного округа?

Чего гадать, жизнь покажет.

А Чижик, что Чижик. О Чижике сейчас никто не думает. Чижик сам о себе подумать должен.

И я думаю, думаю, думаю.

Рвануть в Париж? Прямо-таки слышу: «Михаил Владленович, вы провели тяжелейший матч, вернули в страну шахматную корону, и теперь просто обязаны отдохнуть! Хотите Сочи? Ялту? Ваш любимый Кисловодск? На месяц, на два, не стесняйтесь, вы это заслужили!»

Нет, надоело по чужим углам, пусть даже лучшим в своём роде. Хочу быть здесь, дома. Под собственной крышей.

А Париж никуда не денется. Я так думаю. Более того, уверен. Другое дело — буду ли я в нём. Но по моим расчетам — буду. Как сказала Галина Брежнева маменьке, сейчас главное не высовываться. Следовать линии партии. Быть как все.

Уже не получится. Я, помимо прочего, знаю о болезни Андропова.

Ну и что? Знаешь, и знай на здоровье. А будешь свиристеть — скажут, что сошел с ума. Кто поверит, что вчерашнего студента пригласили на консилиум к Андропову? Никто не поверит. А если кто и поверит — промолчит. Во избежание.

Я решил съездить в город. Время только три, Ми и Фа под присмотром бабушки Ка спят, а мне нужно двигаться. Перемещаться в пространстве и времени. И если во времени перемещаешься безо всякой помощи, нечувствительно, то в пространстве иначе.

В пространстве я перемещаюсь на автомобиле «ЗИМ».

Машина возрастная, куплена дедушкой ещё на старые деньги, но выглядит молодо и едет бодро. И отчего бы не ехать? «ЗИМ» стоит на диспансерном учете у опытного автомобильного доктора, барона Шифферса, своевременно получает профилактические курсы омоложения, и на пенсию не собирается. Хотя меня и подзуживают, поменяй, мол, на «Волгу». Или «Чайку» ждёшь?

Не жду, не жду. Ничего не жду. Нужно будет — приду и возьму.

Неторопливая езда способствовала благоприятному расположению духа. Ехать из Сосновки в Чернозёмск — это не из Багио в Манилу. Никаких наводнений и оползней, и движение куда спокойнее. Хорошо!

И по городу тоже хорошо: машин умеренно, все едут аккуратно, останавливаются у светофоров, и терпеливо ждут. Это не лихой беспорядочный поток машин в Маниле.

Я даже представил, что еду по Маниле — и тут же вернулся в реальность. Не хочу в Манилу.

Подъехал к институту, припарковался рядом с новой «Волгой». Прошёл внутрь, уже и не свой, но ещё не совсем чужой.

Сразу — в библиотеку, к заведующей.

Евгения Максимиллиановна приходу не удивилась.

— Что, Чижик, новых книг привезли?

Мы с девочками покупаем себе книги по медицине, не только советские, но и зарубежные. Те, которых в Союзе нет. По программе и рядом. А потом дубликаты отдаём в библиотеку на общее пользование.

— Нет, Евгения Максимиллиановна, не в этот раз. Напротив, я бы хотел кое-что у вас забрать.

— Что же?

— Помните, журналы хотели сдать в макулатуру, а я их под лестницу в каморку уволок? Вот их и взять. То есть не взять, а купить. Всё по закону: наш журнал, «Поиск», выкупит их у вас по безналичному расчету, не подкопаешься. Деньги, конечно, достанутся не библиотеке, а всему институту, но тут уж вы сами разберётесь.

Евгения Максимиллиановна не обрадовалась. Скорее, огорчилась.

— Где ж вы, Чижик, были раньше?

— Я? На Филиппинах, в Багио.

— В пятницу пришли пожарные, с проверкой. Увидели журналы, хотели составить акт, но смилостивились, просто вывезли журналы, на том и обошлось.

— Вывезли?

— Ну да. Говорю же — смилостивились.

— На своем транспорте?

— Они их в макулатуру отвезут, сказали, у них, у пожарных, тоже план по макулатуре. Ко взаимному удовольствию. Так что...

— Жаль, жаль... Елена Максимиллиановна, могу ли я что-нибудь сделать для библиотеки? Деньги у меня есть.

— Деньги, Чижик, и у института есть. Книг нет. Тех, которые нужны — нет. Учебная литература — вся по разнарядке. На разнарядку выделенных денег хватает, да только и разнарядка часто не выполняется. Обещали пятьдесят учебников по госпитальной терапии, выделили тридцать, по фармакологии вместо сорока — опять тридцать, и так далее. Поэтому мы накупим всякой, скажу так, непрофильной литературы — чтобы фонды на будущий год не срезали. И будет она лежать, занимать место, пока не подойдет время списания.

— Понятно, — ответил я.

И мы расстались.

Пожарные, которые сами вывозят пожароопасную макулатуру, вместо того, чтобы составить акт и выдать предписание?

Пожалели, ну, конечно.

Пожарные.

Глава 3

18 сентября 1978 года, понедельник

Аудиенция

Предчувствие меня не обмануло: у входа в библиотечный сектор собралось человек двадцать, всякий норовил что-то спросить, пожать руку, похлопать по плечу, а то и по спине. Ну да, я — достопримечательность, а к достопримечательности каждому хочется прикоснуться. В Стокгольме это маленький Нильс, в Копенгагене — Русалочка, а здесь, стало быть, я.

Приветливость у меня выше средней, в обычных условиях на четыре по пятибалльной шкале. Но сейчас, после матча, моя приветливость истощилась, просела, и на людей малознакомых и вовсе незнакомых распространяется слабо. Наш-то курс выпущен, всё. А с младшекурсниками общался я редко, знакомств среди них не имел, тем более среди первокурсников. А тут как раз они, первокурсники — их в эту осень от колхоза освободили, пусть-де учатся. А остальные курсы на полях, за исключением сельхозотрядовцев, да и те тоже на полях, на тех, где платят полной мерой, без обмана. Студенту есть хочется не меньше, чем колхознику, порой даже больше, но у него ни огорода нет, ни кур, ни коровы, никакого натурального хозяйства. За всё приходится платить чистоганом, и потому вопрос заработка есть первейший вопрос выживания. Колхозники хитры, поднаторели в риторике, работать-де нужно по велению души, а не из-за денег, вы же комсомольцы. Но против сельхозотрядов слабоваты они, колхозники. Хочешь обмануть бурденковца — готовься положить партбилет на стол, и насуши сухарей впрок, а то потом некогда будет. Не пустая примета, председатель колхоза «Светлый Путь» товарищ Герасимчук получил свои четыре года общего режима, и теперь никакой нам не товарищ. Там, в «Светлом Пути», помимо обмана сельхозотрядовцев много чего вскрылось, но началось-то всё со студентов. И это поняли.

Все эти мысли мельтешили, пока я позорно бежал, вернее, перегруппировывался: пошёл не к главному выходу, а боковой лестницей поднялся на второй этаж, на третий, быстрым шагом перешёл в другое крыло и начал спускаться. Из нашего института шесть выходов, на случай пожара и прочих происшествий, но открыты лишь два. Первый, он же главный, и второй — в ректорском крыле, куда я попал.

На лестнице меня и перехватила девушка лет двадцати двух или около того. Симпатичная. Но не студентка. У студенток во взгляде я вижу вопрос, а у этой девушки — ответ. Она точно знает, что, где и почём в этой жизни. Ну, мне так кажется.

— Чижик? — спросила она меня, выдавая, что в институте недавно: меня здесь знают все, скажу не без гордости. За шесть-то лет учёбы примелькался. Она тоже знает, но больше по фотографиям, по программе «Время», а вживую видит впервые.

— Чижик, — согласился я.

— Вас хочет видеть Аполлинарий Галактионович, — сказала она.

— А вы, собственно, кто?

— А я, собственно, его секретарь, — и, поскольку я продолжал стоять, добавила: — Нина Аркадьевна.

Сказала это с видом снисходительным, с видом человека, ухватившего Господа за бороду.

Другой бы пошутил, мол, такая молодая, и уже с отчеством, но я не другой. Дедушка научил: с женщинами шутить позволено только в самом крайнем случае, а над ними — никогда.

— Хорошо, Нина Аркадьевна, я сейчас приду.

— Я вас провожу, — секретарша явно мне не доверяла.

— Проводите, — покорно сказал я.

Аполлинарий Галактионович Мурфенко, ректор нашего института, фигура легендарная. Обыкновенный студент никогда не переступает порога его кабинета, и даже не мечтает об этом, как космонавт не мечтает ступить на поверхность Солнца. Я студент не вполне обыкновенный, но чтобы пересчитать, как часто я бывал в кабинете ректора, хватит пальцев одной руки. Ещё и останутся пальцы.

Приёмная, она же секретарская комната, обновилась. Пахнет свежей краской — видно, летом был ремонт. Мебель новая, с претензией, хотя старая мне нравилась больше. В углу — радиола «Эстония», тоже новая. Зачем стоит — не знаю. Не думаю, что у Аполлинария Галактионовича есть время слушать пластинки. Может, на случай экстренного сообщения ТАСС?

— Подождите, — она оставила меня посреди приёмной, а сама прошла в кабинет ректора. Вернулась через пять секунд.

— Аполлинарий Галактионович приглашает вас, — сказала она на четверть градуса теплее, нежели прежде.

Я и вошёл.

Нет, этот кабинет не изменился. Да и чего ему меняться? Мебель классическая, вечная, старинный письменный прибор немецкого серебра, книжный шкаф с синими томами Ленина, красными — Большой Советской Энциклопедии, и болотно-зелёными — энциклопедии медицинской. На стенах портреты Ленина, Бурденко, Андропова и Гришина.

А сам Аполлинарий Галактионович вышел из-за стола и сделал два шага мне навстречу.

Однако! Никогда прежде такого не случалось.

— Здравствуйте, Миша! Что же вы к нам не заходите?

— Здравствуйте, Аполлинарий Галактионович. Как это не захожу, если я здесь? Только пришёл в себя после перелёта, и в родной институт!

— Да? А что же не прямо ко мне? Всё огородами, огородами... Пришлось посылать Ниночку, — он запнулся, — Нину Аркадьевну.

Я призадумался. С чего бы это я мог вдруг зайти к самому ректору? Чисто теоретически — с чего бы?

Ректор вернулся в кресло, рукой указал мне моё место. Стул.

— Видите ли, Аполлинарий Галактионович...

— Понимаю, скромничаете. А у нас к вам предложение, серьезное предложение. Нам бы хотелось, чтобы вы произнесли актовую речь!

Однако...

— Аполлинарий Галактионович! Да кто я такой, чтобы читать актовые речи?

— Опять скромничаете! Вы — прекрасный пример для молодежи! Отличник учёбы, спортсмен, имеете правительственные награды! — говорил он слова правильные, но выходило так, будто учитель хвалит первоклашку: молодец, Миша, можешь, когда постараешься, и стишок выучить, и крючочки нарисовать почти без помарок.

Я в ответ приосанился:

— Очевидное отрицать не стану, правительство ценит мои заслуги.

— И вы, Миша, слышал, призовые деньги решили отдать нашему госпиталю в Ливии, не так ли?

— Это, Аполлинарий Григорьевич, ещё на стадии уточнений, — и я левой рукой провёл в воздухе волнообразную линию, показывая, что не всё просто.

— Конечно, конечно. А вам, Миша, не приходила идея помочь своей альма матер?

— В смысле? — хотя смысл я понял, как только увидел Ниночку. Что уж тут понимать? Люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана, пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать корыстные интересы. Учили-с.

— Я этим летом был в Соединенных Штатах Америки, — не без гордости произнес ректор. — В составе делегации. Посещали лучшие университеты, знакомили американцев с нашими достижениями. Сами знакомились, как и что у них.

— И как же?

— Университетская наука местами на неплохом уровне. Но страшно зависима от капитала. Государство денег в университеты не вкладывает, они же суть частные заведения, университеты. И вот идёшь, и всюду видишь таблички: эта лаборатория оборудована мистером Рокфеллером, этот прибор купил мистер Ротшильд, эта библиотека существует на средства фонда Форда, ну и так далее.

— Да, я слышал. Капитал пытается откупиться подачками. Но это до поры до времени. Трудящиеся возьмут власть в собственные руки, тогда и высвободится небывалая энергия масс, и всё, в том числе наука, будет развиваться бурно и стремительно, — ответил я словами учебника исторического материализма.

— Не только капитал. Есть примеры, когда выпускники университета тоже вносят посильный вклад — жертвуют сто долларов, тысячу, по возможности поддерживая науку на плаву.

— Да, — вздохнул я. — Когда государство целиком на стороне капитала, погрязло в завоевательных войнах, и всем заправляет военно-промышленный комплекс, только и остаётся надеяться на простых честных тружеников.

— Бывает всяко.

Он показал на окно, из которого был виден и главный вход и площадка перед ним. И два постамента, один с Лениным, другой свободный.

— Вижу, вижу ваш «ЗИМ». А рядом с ним «Волга», обратили внимание? Новейшая модель, одна тысяча девятьсот семьдесят восьмого года выпуска. Всё идет вперёд, всё развивается. Между прочим, наш новый преподаватель купил.

— Рад за него.

— Он три года прослужил в Африке, вернулся, и купил.

— Что ж, заработал — получи, всё правильно. Хирург? Терапевт? Инфекционист?

— Нет, он по другой части. Не медик.

— А...

— Он будет работать на кафедре общественных наук.

— Понятно...

— Именно он и посоветовал поговорить с вами насчет лаборатории.

— Я слушаю, слушаю...

Мурфенко вернулся в кресло,

— Не буду ходить кругами, ценю ваше время. Вы недавно получили крупную сумму, не так ли?

— Точнее сказать, заработал. Да, весьма крупную.

— Заработали?

— Конечно. Международная шахматная федерация, в состав которой входим и мы, считает игру в шахматы на мастерском уровне формой интеллектуального труда. А на гроссмейстерском — высокоинтеллектуального. И добивается оплаты по мировым стандартам. Так что заработал, сомнений нет.

— Хорошо, хорошо, заработали, да. Но не считаете ли вы справедливым передать эти деньги государству?

— Справедливым? В чём заключается справедливость?

— Вы же бесплатно учились, бесплатно лечились, у вас прекрасная квартира в центре Москвы.

— И? — я изобразил недоумение.

— Вы бы могли в знак благодарности помочь своему институту. Нашему институту.

— Разумеется, мог бы. Только благодарность и справедливость — понятия разные, Аполлинарий Галактионович.

— Хорошо, хорошо, — Мурфенко почувствовал, что нужно действовать лаской. — Благодарность, пусть. Мы сейчас обновляем лабораторный корпус. Меняем старое оборудование на современное. И хотим установить кое-какие приборы и аппараты из тех, что пока в Советском Союзе не производят. Закупить за валюту. А валюта, как вы понимаете, это не рубли. Её не наша страна печатает, валюту. И потому с валютой бывают сложности. Ограничения. Очередь на многие годы.

— Это я понимаю, — вздохнул и я. — Рубли за границу вывозить нельзя, а с валютой да, с валютой сложности. Капитализм, цены растут постоянно, а нормативы командировочных по-прежнему от шестьдесят шестого года. Вам какие суточные выдавали, Аполлинарий Галактионович? — совсем уже перешёл я границы приличия, но тут же попятился: — Извините за глупый вопрос. Скажу о себе: команда у меня немаленькая, и каждый выезд за рубеж обходится недёшево. Командировочные-то мизерны, не разгуляешься, а соблазнов много. Рестораны, магазины, пресса... Порождает комплекс неполноценности, а это отрицательно отражается на результатах. По счастью, выручают призовые, а то хоть суп в пакетиках из Союза вези.

Мурфенко мигнул. На «суп в пакетиках». Неприятные воспоминания? Денег у Аполлинария Галактионовича много, но насчет валюты — не уверен. Да и везти валюту через границу рискованно: вдруг проверят? Вот и приходится экономить на еде. Кругом рестораны, кафе, всякие закусочные, кухня американская, кухня мексиканская, кухня китайская, кухня итальянская, кухня французская, и так далее, а он в номере бросает в кипяток содержимое пакетика «суп вермишелевый с мясом», накрывает кружку консервной банкой, выжидает десять минут, и ест сомнительное варево, а потом вскрывает подогретый таким образом «завтрак туриста» на второе. Неприятно, да. Чувствуешь себя не представителем великой державы, а жалким бродяжкой, «абара му».

— Какое оборудование вам требуется? Готовы ли помещения под установку? Обучен ли персонал? — стал спрашивать я.

— О, там длинный список. Помещения готовятся, а персонал — наши смышленые люди. Разберутся.

— Это так не работает, Аполлинарий Галактионович. Мы в нашу клинику закупаем...

— Вашу клинику?

— В Ливии.

— А, в Ливии... Так что в Ливии?

— Фирма-производитель даёт гарантию на сложную аппаратуру лишь в случае наличия у работников сертификата установленного образца на работу с ней. И сейчас техник по работе с компьютерным томографом второго поколения обучается в Германии. Плюс двое врачей должны будут пройти стажировку, это уже в Австрии. Без этого, без техника и без врачей, аппаратура — дорогостоящий хлам. А как у вас?

— Пройдут обучение в Москве. В тех учреждениях, где аппаратура уже установлена. Обучатся.

— Понятно. Значит, институту нужна валюта для закупки оборудования, я правильно вас понял?

— Именно. Вы перечисляете валюту на спецсчёт Внешторгбанка, и с него пойдёт оплата поставщикам. Дело это канительное, и чем скорее вы переведете деньги, тем лучше.

— Я могу видеть список закупаемой аппаратуры?

— С какой целью?

— Определиться. И оплатить то, что решу купить. Разумеется, с вашего полного согласия.

— Но у нас уже идут переговоры...

— И пусть. Но всегда важно второе мнение. У меня есть счёт в Дойче Банке, это для Европы, и в бэнк оф Нью-Йорк, это для остального капиталистического мира. Зачем же я буду утруждать Внешторгбанк? Это первое.

— А есть и второе?

— Разумеется. В Советском Госпитале, где я работал некоторое время — и ещё буду работать, — часть аппаратуры зарубежная. Итальянская, немецкая, даже американская.

— И?

— Закуплена она была на весьма невыгодных условиях. Зачастую приобретались уже снятые с производства модели, и даже бывшие в употреблении. Их можно было купить со значительной скидкой, но покупали, наоборот, с наценкой. Покупались и неполные комплекты, с виду экономия, а по сути убытки. Ну, и прочее. У меня неплохие связи в деловых кругах, и для нашей клиники я покупаю лучшую аппаратуру, но гораздо дешевле.

Думаю, подобное можно будет проделать и с закупками для института.

— Но сроки...

— А что сроки? Поверьте, всё будет сделано очень быстро. Знаете, когда капитал чувствует прибыль, он начинает работать очень и очень энергично, об этом и у Маркса написано. Было бы готово помещение, а за аппаратурой дело не станет. Помещение, годное для аппаратуры — обязательное условие. Её, аппаратуру, в сараях хранить нельзя, приборы — дело тонкое. И ещё, Аполлинарий Галактионович.

— Что «ещё»?

— Юридическое сопровождение. Мои юристы озаботятся, чтобы договоры соответствовали законодательству страны-поставщика. Это тоже может сэкономить немалые деньги. Мы подпишем договор, с моей стороны это будет клиника «Космос» (название пришло именно в эту секунду), с вашей — вероятно, наш институт. Имени Николая Ниловича Бурденко. В договоре будет обозначена ответственность сторон, и всё к тому прилагающееся.

— Вы, Михаил, просто делец. Акула капитала.

— Я не акула, я только учусь. А свои деньги да, свои деньги я берегу и в обиду не дам. Или вы думали, что я просто переведу Внешторгбанку миллион, а то и два, и — всё, с глаз долой?

— Нет, конечно, нет, — но видно было, что Аполлинарий Галактионович именно так и думал.

— Вот и прекрасно. Жду документацию: перечень необходимой аппаратуры и предварительную смету. После экспертизы я скажу точно, что смогу обеспечить.

— Экспертизы?

— Не волнуйтесь, вам она не будет стоить ни цента. Зарубежные специалисты выдадут рекомендации, где покупать с наивысшей эффективностью, вычеркнут устаревшее оборудование, предложат оптимальные замены, и всё в таком роде. Они, зарубежные специалисты, народ дотошный, въедливый, а главное, в зарубежной технике разбираются на «отлично», кому ж разбираться, как не им. Но душой они на нашей стороне! Стратегия и тактика, Аполлинарий Галактионович, стратегия и тактика!

Мурфенко поскучнел, но потом собрался, и проводил меня не только до двери кабинета, но и до выхода из приёмной, где его уже дожидались трое посетителей — декан лечфака, декан педфака и декан стоматфака. Я с ними поздоровался, они со мной тоже, и на том аудиенция завершилась.

Я вышел боковым ходом и, незамеченный, добрался до «ЗИМа».

По дороге в редакцию «Поиска» думал: охота за миллионами началась. За моими миллионами. Но этот натиск я отбил. Не думаю, что получу какие-то документы от Мурфенко.

Всё оказалось не так просто: молодой выпускник не передал с радостью свой кошелёк старшим товарищам за право прочтения актовой речи, а, напротив, затребовал документацию на экспертизу. А чёрт знает, что эта экспертиза нароет? Может, и в самом деле завышенные цены на хлам? Что тогда? Нет, лучше годить.

Глава 4

18 сентября 1978 года, понедельник

Чаепитие под лавром

— А как там вообще, в Багио? — спросила Мария.

— Дожди, — в один голос сказали Лиса и Пантера.

— Проливные, и каждый день, ma tante, — добавил я.

— Грибов много? — Ольга Николаевна, наш корректор большая охотница до грибов.

— В ресторанах подают шампиньоны, лисички, подберезовики...

— В ресторанах не то. Интересно самой собирать.

— На Филиппинах джунгли, Ольга Николаевна. А в джунглях всякие опасные животные. Кобры, крокодилы, пауки ядовитые. Говорят, и японцы до сих пор в джунглях водятся.

— Какие японцы? Туристы?

— Вояки. Не сдаются никак. Не верят, что Япония капитулировала. Патриотическое воспитание, да.

Мы сидели под лавром, деревом Чехова. Ну, «под» — преувеличение, наш лавр ещё небольшой. Рядом. Сидели и пили чай. На столе — «Киевский» торт, от которого каждый отрезал себе по мере потребности. Торт большой, полуторакилограммовый, но и нас было шесть человек, костяк редакции «Поиска».

Торт привёз я. Купил в закрытом буфете. Сначала заглянул в наш главный чернозёмский гастроном, но увы — торты кончились. Весной. Так мне сказала старушка из очереди. Были вафельные, но не шоколадные, а самые простые. На маргарине — опять по словам старушки. Положим, старушка преувеличивает, и торты в магазине бывают не только вафельные, но их расхватывают в полчаса. А «Киевские» всегда были редкостью.

И я заехал в обкомовский буфет. Закрытый. В смысле — для других закрытый, для неприкреплённых. А для прикреплённых очень даже открытый. С восьми утра до полуночи. Есть ещё дежурный буфет, тот вообще работает круглосуточно, но ассортимент в нём иной, без тортов. А тут — хочешь, «Киевский», хочешь — «Наполеон», хочешь — «Сказка».

Взял.

А в «Поиске» меня уже ждали. Весь день коллектив ударно работал, можно и отдохнуть. Понедельничное чаепитие, такой ритуал. В пятницу все торопятся домой, конец недели, а в понедельник можно часок посидеть за чаем. От сладкого человек успокаивается, доказано советскими учёными.

Мы коротенько рассказали, что и как: что носят в Багио, какие цены в магазинах, сколько приходится ждать трамвая, есть ли на улицах нищие. Теперь же, когда наше чаепитие подходило к финалу, каждый хотел спросить что-то важное, но вот что — затруднялся с выбором. Что мы купили себе? Как-то неудобно. Сколько я привез денег? Тоже неудобно. Судьба этих денег?

Понять их легко. Работаешь-работаешь, работаешь-работаешь, а не то, что в Багио — в Болгарию съездить не можешь. Теперь-то можешь, в «Поиске» Болгария доступна на отпускные, если не шиковать, но всё же. А тут за год Стокгольм, Стамбул, и вот теперь Багио. Красота! А наши сетования на дождь — причуда зажравшихся. Я не строил иллюзий — в глазах всех, даже и сотрудников «Поиска» мы зажравшиеся. Делаем общее дело, но одни руками водят, месяцами отсутствуют, а другие повседневным трудом создают лучший в стране журнал. И что? Тем — автомобили, квартиры, заграница, наряды из англий и франций, мясо из стола заказов, зеленый горошек, майонез, а другим — то, что найдёшь на прилавке магазинов нашего города. А что на них найдёшь? За мало-мальски приличной обувью, одеждой или тем же майонезом нужно ехать в Москву, выстаивать многие часы в очередях, молясь, чтобы заветные сапоги или кофточка не кончились перед самым носом. Майонез пока в каждом московском гастрономе есть, что тоже несправедливо: чем Чернозёмск-то хуже?

Напряженность между руководителями и исполнителями существует везде. Генерал требует с полковника, полковник с майора, майор с капитана, и так до рядового. И каждый рядовой считает, что главный-то он, а начальство только сливки снимает.

И никакой киевский торт противоречия между рядовым и капитаном, или трудом и капиталом разрешить не может. Но с тортом лучше, чем без торта. И начальству нужно улыбаться и угождать — не нами заведено, не нам и менять. Иначе начальство закроет договор, и работай в «Степи» за сто десять в месяц, девяносто семь на руки. А уже выработалась привычка не считать копейки. К хорошему быстро привыкаешь.

И нам улыбались и подливали чай.

Нормально.

К намеченному часу, шести пополудни, торт был съеден, чай выпит, разговор иссяк, посуда вымыта, стол чистенький, ни крошки.

И все стали торопливо расходиться.

Все, кроме нас. Нам, зажравшимся, торопиться некуда: у нас на троих два автомобиля, «ЗИМ» и «Панночка» (а «Ведьма» отдыхает). Сел, да поехал. А троллейбусы и трамваи вечерами ходят плохо, вот и спешат люди.

Счастливо отдохнуть, говорит им Лиса.

Вам счастливо, отвечает трудовой коллектив.

И уходит.

Мы остаёмся одни. Руководители. На тайное совещание.

Перед подчиненными начальство должно сохранять вид уверенный и безмятежный, чтобы видели: нам не страшны ни льды, ни облака! Всё идет по плану, и даже лучше!

А теперь можно и начистоту поговорить.

— В целом тётушка справилась на четвёрку, — сказала Ольга. — График соблюдается, новые рукописи в работе, с типографиями связь прочная.

— Бухгалтерия в порядке, а, главное, коллектив не расслабился в отсутствие нас. Сумела держать дисциплину, — добавила Надежда.

Да, Мария не довольствовалась местом корректора. Постепенно, но не медля, стала расти над собой, становясь всё более и более нужной «Поиску». Положение ветеринара-надомницы на птичьих правах её не устраивало, у нас, чай, не капитализм. И, уезжая в Багио, мы решили оставить ее на хозяйстве за главного. Других кандидатур, собственно, и не было: набирали мы исполнителей, а руководить собирались сами — тогда. Но нельзя объять необъятное, следует делегировать полномочия вовремя. Ни раньше, ни позже. А Мария руководить не только хотела, но и могла. Умная и волевая, она сначала хорошо обдумает, распланирует, потом действует, преодолевая и одерживая, и своего добивается. Поступила на филфак, на заочный, учится. Вышла замуж за Суслика. Первенцу два года, но и это не мешает Марии работать: она выписала из Украины маму, та ведет хозяйство. Квартиру Мария снимает, но квартиру хорошую, трехкомнатную, так что уживаются, Суслик на тёщу не нахвалится: утром проснешься — завтрак на столе, вечером с работы придешь — ужин на столе. Уют и порядок.

И семейные связи, да. Тётушкой я её называю отчасти шутейно, но как ещё называть единоутробную сестру жены папеньки? Пусть будет ma tante. Но более интересны свекровь Марии, прокурор Центрального района, и свекор — полковник Невидимого Фронта. В жизни пригодится.

— Что, будем тётушку утверждать? — сказала Ольга. — Заместителем главного редактора?

— Можно и утвердить, — согласилась Надежда.

Заместителем — это в нашей власти. А вот захоти мы посадить Марию Самойлову на должность Пантеры или Лисы — не сможем. Это уже номенклатурные должности, их утверждают в обкоме партии и согласуют с ЦК комсомола, чьим органом является «Поиск». Журнал наш не частная лавочка, хотя и основан на мои деньги, призовые за матч с Фишером. И живет нашими трудами. Но хозяин — государство. И помнить об этом нужно всегда.

— Когда? — спросила меня Ольга.

— Что — когда? — уточнил я.

— Когда тётушка станет моим заместителем?

— Может, к Новому Году? — предложил я.

— Прямо сейчас, да хоть вот завтра, — сказала Лиса. — Ничего не нужно откладывать. Жизнь коротка.

Проголосовали. Я оказался в меньшинстве.

— Значит, решено, — сказала Ольга, и, пересев за другой стол, отпечатала приказ. Слепым десятипальцевым методом. Научилась.

— Дооформим завтра, а пока поговорим о проблемах, — сказала она, вытащив из машинки бумагу и положив ее в красную папку.

— Каких проблемах, вы же сказали — всё хорошо.

— Общих проблемах. Которые тётушка Мария («Просто Мария», вставила Лиса) решить не сможет. Которые, похоже, вообще не решить, но нужно думать, как жить дальше.

— Не томите, выкладывайте!

— Пока мы мокли под дождем в далёком Багио, было принято постановление политбюро ЦеКа «О возрастании роли партийной печати в свете дальнейшего совершенствования партийного руководства».

— И?

— Помимо прочего, постановление предусматривает увеличение тиражей партийных изданий на двадцать процентов. Прежде всего это касается «Правды», «Партийной жизни», «Коммуниста» и «Блокнота агитатора».

— Значит, увеличение тиражей, — попытался обозначить суть я. — За счёт чего?

— Угадай с трех раз.

— Это неинтересно.

— Тогда с одного.

— Отобрать у Мишки и отдать Гришке.

— Именно. Всем литературным, литературно-художественным, научно-художественным и прочим журналам от слова «худо» предписано сократить объемы на двадцать процентов.

— Вот так взять и сократить?

Ольга взяла бумажку и прочитала:

— «За счёт исключения маловыразительных, низкохудожественных произведений и полного недопущения произведений, прославляющих капиталистический образ жизни и несовместимых с советской идеологией, сократить объемы изданий на двадцать процентов».

— Очень любопытно, — сказал я.

— Это не всё, — сменила Ольгу Надежда. — Объём сокращается, но стоимость номера — ура-ура! — остается прежней.

— Это означает...

— Мы связались с редакцией «Вокруг Света». С восьмидесяти четырех страниц перейдут на шестьдесят восемь, аккурат минус двадцать процентов. А цена прежняя. И для них, и для нас, и для всех причастных это означает, что прибыль возрастёт. Теоретически. Меньший объём — меньше расходов, меньше расходов — больше доходов. Наш тираж полностью разберут, факт. Число подписчиков не уменьшится. Так что мошна не пострадает.

— Но радости у вас маловато.

— Во-первых, сократить номер на двадцать процентов — это признать, что в «Поиске» публиковались прежде и публикуются сейчас эти самые маловыразительные, низкохудожественые произведения. Не говоря уж о произведениях, прославляющих капиталистический образ жизни, — сказала Ольга.

— А признав это, мы даем в руки противников серьёзный аргумент по пересмотру и редакционной политики, и редакционного состава. Попросту — ослабляем свои позиции. Отберут у нас журнал с формулировкой «в связи с публикациями произведений, несовместимых с советской идеологией», — добавила Надежда.

— Да где ж они найдут у нас такие произведения?

— А никто искать и не станет, это же не суд с прокурором и адвокатом. Доказательства не нужны. Причина увольнения — длительное отсутствие на рабочем месте, из-за чего и допущены ошибки. Либо, как все, работайте с восьми до семнадцати, а в заграницы катайтесь в отпуск, либо меняйте место работы. Что-то вроде этого.

— Ты, Чижик, не тревожься так уж сильно. Сегодня этого точно не будет, и завтра не будет, а вот послезавтра — как знать, — успокоила меня Ольга.

Ну да, ну да.

Наш журнал — проект Косыгина, расширение самостоятельности трудовых коллективов с возможностью распоряжаться частью прибыли для материального стимулирования работников. С Косыгиным я за всё время разговаривал минут пять или около того. Он доволен, журнал показывает высокую рентабельность, что подтверждает его теорию: чтобы корова давала больше молока, её нужно лучше кормить. Не из любви к корове, а из любви к молоку, простой расчёт.

Но знающие люди говорят, что здоровье Алексея Николаевича оставляет желать лучшего. Семьдесят пятый пошёл, не мальчик. И сам Косыгин якобы заявил в Политбюро, что десятую пятилетку он постарается завершить, а дальше, дорогие товарищи, уже без меня. Подыскивайте замену.

Они подыщут, но кого?

Нам симпатизировал Брежнев. Но его больше нет.

Мы — орган ЦК ВЛКСМ, и с Тяжельниковым у нас были пусть не всегда простые, но всегда рабочие отношения. Теперь Тяжельников в Монголии. Или в Румынии? Говорят, нашлись заступники, а Румыния всё же не Монголия: климат хороший, люди сердечные, кухня прекрасная. И румынки! Но для нас отсутствие Тяжельникова — большая потеря. Петр Вениаминович, серый кардинал Тяжельникова, так и просто исчез, вот его, говорят, точно направили в Монголию в качестве атташе по культуре. Сейчас никто не знает, кто возглавит комсомол. Идёт борьба. Назначение должно прозвучать на съезде комсомола, в конце октября. А пока нужно годить.

Андропов? «Поиском» он не интересовался, и в любом случае сейчас ему не до мелочей.

Стельбов? Но ему тоже не до мелочей. Минует кризис, тогда будет видно.

— Есть вариант, — без воодушевления сказала Надежда.

— Какой?

— Если мы обеспечим бумагу, то можем сохранить объёмы. Но...

— Но?

— Но в стране лишней бумаги нет. Реально нет, всё уйдет на расширение тиража «Правды» сотоварищи.

— И?

— Нужно закупать за границей. Но валюты нет и не будет.

— Значит...

— Значит, если добрый дядя купит за свой счет бумагу, то...

— Она пойдёт на «Поиск»?

— Двадцать процентов. Остальное — ну, найдут, как распорядиться.

— Интересный вариант.

— Есть и другой. Если ты вложишь свои призовые в строительство бумагоперерабатывающего предприятия, все призовые, то нас, «Поиск», будут обеспечивать бумагой в прежнем объеме.

— Точно будут?

— Дают честное партийное слово.

— А кто даёт-то?

— Листогромов.

— Кто-кто?

— Из аппарата Центрального Комитета. Семьдесят восемь лет.

— Ага, ага...

Врать никто не любит. Но приходится. Выход простой: товарищ пообещает, а через год уйдет на заслуженный отдых, и с него взятки гладки. Я помню, как в школе нас учили: в одна тысяча девятьсот восьмидесятом году наступит коммунизм! Каждая семья получит отдельную квартиру! И никакой платы ни за свет, ни за воду, ни за газ не будет! И трамваи станут бесплатно возить людей, и троллейбусы! Это твёрдо обещает партия в лице Первого Секретаря, дорогого Никиты Сергеевича Хрущева.

До указанного срока рукой подать. Год и три месяца. Ну, и где? Молчат, но ведь как гордо молчат! Никто не смеет спросить, а где они, квартиры и бесплатные трамваи. Не ответят. В крайнем случае скажут, что Хрущев был волюнтаристом, а партия ни при чём. И дадут добрый совет: поскорее забудьте, вам же лучше будет.

— Что будем делать?

— Что обычно, — сказала Ольга, взяла три листка писчей бумаги и раздала — один Надежде, другой мне, третий себе.

И мы коротенько написали предложения: что делать и с чего начать? Каждый своё.

Потом Ольга стала читать. Вслух.

Сначала своё: «Партия велела, комсомол ответил „Есть“. В новом журнале будет 278 страниц. Читателям объясним, что „по независящим от редакции причинам“. Нет, и объяснять не станем. А отбор сделаем строже, а то повадились писать всякие шпиллеры с рекомендациями ЦК».

От Лисы: «Альтернативы „Поиску“ у читателя нет. Возьмем в подзаголовок ленинское „Лучше меньше, да лучше“. С указанием автора, разумеется. Сократимся? Да. Но прибыль останется прежней. Следовательно, рентабельность повысится. Мы сможем увеличить и заработок редакции, и гонорары авторов. Переживём!»

И, наконец, моё: «Не высовываться, не кичиться богачеством. Быть как все!».

Переглянулись.

Единодушие, однако.

Авторское отступление

1. Подобная история и в самом деле имела место. Журнал «Вокруг Света», очень популярный, с тиражом в два с половиной миллиона, съёжился с 84 страниц в 1978 году до 68 страниц в 1979. Цену оставили прежней. Объяснили как-то невнятно, мол, повысилось качество печати (не повысилось ничуть).

Тираж «Правды» в тот год был одиннадцать миллионов, а коммунистов — около шестнадцати миллионов. Непорядок! Каждый коммунист должен в порядке партийной дисциплины выписывать орган Центрального Комитета КПСС!

Но часто случалось, что в семье было два коммуниста. И даже три. Всё равно давили — каждый! Вы же коммунист, вам что, денег жалко?

Денег было жалко, да. «Правда» выходила семь дней в неделю, без выходных. Умножьте три копейки на триста шестьдесят пять, и получится сумма немалая даже для человека с заработком в сто тридцать рублей минус подоходный (заработок врача с десятилетним стажем). А ведь были ещё и коммунисты пенсионеры, коммунисты инвалиды...

Выход находили: подписывались на месяц и приносили квитанции. Их журили, но не очень, главное — подписались, можно поставить галочку.

Плюс, конечно, розница, библиотеки, парткомы колхозов, совхозов, предприятий, учебных заведений, военных частей и т.п.

Выгодное это дело — партийная дисциплина. Факт.

2. О недопущении произведений, прославляющих капиталистический образ жизни и несовместимых с советской идеологией

Как пример: газета "Правда", номер 327 за 1978 год

Глава 5

19 сентября 1978 года, вторник

Человек-невидимка и чёрная кошка

«ЗИМ», конечно, отличная машина. Вместительная, просторная, одним видом внушающая уважение. Но «троечка» тоже хороша: лёгкая, отзывчивая, и, что особенно важно, не выделяется. Автомобилей из Тольятти на улицах Чернозёмска во множестве, вот прямо сейчас в поле зрения их два, и среди них я чувствую себя невидимкой. Одним из многих.

Я ехал на «Панночке», одолжил у Ольги. День солнечный, тёплый, комаров нет, чего ещё можно пожелать? Душевного спокойствия? Так я спокоен. Совершенно.

Подъехал к институту. Припарковался рядом с «Волгой» нового преподавателя. Вышел.

Нет, совсем незаметным мой приезд назвать нельзя, обычные студенты на автомобилях в институт не ездят, преподаватели ездят редко, но вдруг кто-то торопился?

Костюм на мне английский, подчеркнуто консервативный, и с двадцати шагов может сойти за отечественный. Из тех, что перешёл по наследству от старшего поколения. В руках портфель, пухлый, что для мединститута дело самое обычное: в портфеле носят учебники, халаты, стетофонендоскопы, бутерброды, да что только не носят в студенческих портфелях.

И очки. Я был в дымчатых очках без диоптрий, не шахматных, а водительских. Рекомендуют носить в солнечные дни, а сейчас как раз солнечный день.

На голове берет. Не очень гармонирующий с костюмом, но сойдёт. Прибалты такие носят, особенно эстонцы. Особенно в кино.

В институт прошёл неузнанным. Ну, я надеюсь. Никто на меня не смотрел, никто руку не протягивал, никто по спине не хлопал.

Комитет комсомола у нас на первом этаже, идти совсем недалеко. Вчера не зашёл, был не готов. А сегодня — самое время.

Открыл дверь.

Девять человек сидели за длинным столом, за главного Евтрюхов, освобождённый секретарь.

— У нас совещание, зайдите позже, — сказал какой-то пятикурсник, культ-массовый сектор. Помнится, весной он подкатывал ко мне с предложением выступить на концерте.

— Я бы зашёл позже, но мне нужно сейчас, — ответил я.

Тут меня узнали.

— Заходите, заходите, Михаил, — радушно пригласил Евтрюхов по праву хозяина. Тут и все зашевелились и даже встали. Показалось, что сейчас запоют хором «к нам приехал, к нам приехал Миша Чижик дорогой», но нет, не запели.

Культмассовый сектор взял стоявший у стены стул и поставил его к столу, мол, присаживайтесь.

Я сел, портфель задвинул под стол.

И все сели. Продолжая смотреть на меня.

— Что может сделать институтский комсомол для нашего чемпиона? — спросил Евтрюхов.

«Не спрашивай, что может сделать для тебя комсомол, спроси, что ты можешь сделать для комсомола», подумал я, но не сказал. Это было бы не вполне тактично. Если человек после окончания института идёт на место освобожденного секретаря, это чаще всего означает, что ему от комсомола что-то нужно. Конкретнее — сделать партийную карьеру. В немалой степени это касается медицины, где первые годы врачебной практики особенно важны. Вылетят, не поймаешь. Значит, и не хочешь ловить.

Евтрюхова я нисколько не осуждаю. Врачей у нас и так больше всех в мире, но количество никак не хочет перейти в качество. Те, кто поёт славу нашей медицине, либо кривят душой, либо никогда не лечил зубы в районной поликлинике. Нет, у нас, конечно, есть замечательные врачи, но порядок бьет класс не только в футболе. И если из Евтрюхова выйдет толковый организатор, это ничуть не хуже, нежели посредственный доктор.

Если.

— Так что же, Михаил? — повторил вопрос Евтрюхов.

Выдержав паузу, я ответил:

— Как ни печально, а пришёл я сюда для того, чтобы уйти.

— Как уйти?

— Согласно уставу, товарищ, согласно уставу. Комсомолец состоит в первичке либо по месту работы, либо по месту учёбы. Увы, в институте я больше не учусь. И не работаю тоже. Так что — я развел руками, чуть-чуть, — так что пришёл сняться с учета.

— Ах, да, — столь же печально ответил Евтрюхов. — Устав есть устав. Леночка, найди нам карточку Михаила.

Леночка, выполнявшая роль секретарши, подошла к большому сейфу и быстренько нашла мою учётную карточку. Слишком даже быстро.

— Вот, Иван Петрович, — сказала она, подавая её Евтрюхову.

Тот стал её внимательно рассматривать.

— Славный путь, славный путь... С какого же числа вас снимать с учета?

— С сегодняшнего, полагаю.

— С сегодняшнего, девятнадцатого сентября... — он сначала посмотрел на календарь, потом опять заглянул в карточку, а потом, будто вспомнив, спросил внезапно:

— А взносы?

— Что взносы?

— Членские взносы, с мая по сентябрь?

— Ах, это... — я посмотрел на потолок, словно там был текст Устава. — Взносы, оно конечно... Членские, да... С мая по сентябрь...

Тянуть дальше было бесчеловечно. Я нагнулся, поднял портфель, и поставил его на стол. Раскрыл. И стал доставать из портфеля пачки. Деньги в сберкассе получить сразу не получилось, пришлось заказывать в центральном отделении, потому вчера я в комитет комсомола и не зашёл. А сегодня получил — и сюда. Сразу.

Одна за одной, новенькие, с едва уловимым денежным запахом, пачки в банковских бандеролях. В ряд по десять пачек, а в каждой пачке — сто десятирублевок. Потом из портфеля же достал конвертик и положил рядом.

— Сорок две тысячи рублей в пачках, шестьсот тридцать восемь разными купюрами в конверте и... — я полез в карман, — и пятьдесят шесть копеек монетами. Полтора процента от доходов, как велит устав. Пересчёт валюты проведен по официальному курсу, — я достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо листок. — здесь суммы с разбивкой по месяцам. Извольте пересчитать.

— И вы... И вы вот так, в портфеле? — спросила девушка — спортивный сектор. Весной она хотела, чтобы я сыграл за институтскую шахматную команду.

— В портфеле, — подтвердил очевидное я, демонстративно заглянул в него и добавил сокрушенно: — больше нет, всё, кончились.

Все переводили взгляды с денег на меня, с меня на деньги. Десять рублей и сами по себе вызывают у студента уважение, какие у студента в карманах деньги, рубли да трояки, и хорошо, если эти есть. Десятки только в день стипендии. А здесь пачки, и много, огромные тысячи. Завораживают.

— И не страшно — с такими деньгами? — спросил кто-то.

— Меня подстраховывала милиция, на двух машинах, — соврал я. — На всякий пожарный. Хотя что могло случиться? Ничего не могло случиться, у нас тут, слава Аллаху, не Чикаго.

Я закрыл портфель, оглянулся. — Если сумма не сойдётся — вызывайте милицию. Упаковки банковские, так что недовложение могло произойти только там. Но сойдётся, сойдётся. Никогда не слышал, чтобы наша сберкасса кого-то обманывала. А теперь мне пора идти, ребята и девчата. Труба зовёт. Много работы. Надеюсь, увидимся не раз.

— Конечно, конечно, — сказал Евтрюхов, с трудом отрывая взгляд от деньжищ. — Приходите!

Потом, спохватившись, вышел из-за стола и пожал мне руку.

Я уселся в автомобиль, приноровился. Сидение здесь отрегулировано под Ольгу, мне тесновато. Можно, конечно, отодвинуть, но не привык я двигать сидение, на «ЗИМе» оно закреплено навечно.

Да ничего, сойдёт!

Я поехал в Некрасовский сквер. Посижу в тени каштанов. Они всё ещё падают, каштаны, но я в берете.

Некрасов в Чернозёмске никогда не был, во всяком случае, достоверных сведений о его пребывании в городе нет. Но некогда он выиграл имение, находившееся на севере губернии. В карты. Владел имением Николай Алексеевич около месяца, не выезжая из Петербурга, а потом подарил его Авдотье Панаевой. При расставании. Так сказать, на долгую память. Панаева же продала имение доктору Зиновьеву, за двадцать тысяч, тем самым связав имя Некрасова с медициной нашего города, чему посвящён стенд в медицинском институте, откуда я, собственно, и почерпнул эти сведения.

Памятник изображает поэта, сидящего на камне в задумчивой, скорбной позе, склонившего голову и положившего руки на колени. У ног Некрасова лежат три книги, остряки шутят, что это стихи Вознесенского, Тушенка и Рождественского, и именно они и являются причиной скорби. Но всем памятник нравится. У соседей, воронежцев, Никитин да Кольцов, а у нас — целый Некрасов!

Но сквер славен не только памятником: от него до ближайшего гастронома далёконько, заводов и фабрик поблизости тоже нет, и потому пьяные в нём редкость. Мамы и бабушки окрестных домов иногда выгуливают тут детишек, а так место тихое, спокойное. Сюда я и приехал. Подумать.

С институтом я расстался. Тут всё ясно. Взносами подвёл черту. Мы теперь организуем первичку в «Поиске», маленькую, но боевую. Ольга, Надежда, Мария и я. Комсоргом выберем, понятно, Марию, ей это будет полезно. И взносы будем сдавать ей же.

Конечно, представления можно было и не устраивать. Перевести деньги со счёта на счёт, да и дело с концом. Но хирургическая мудрость гласит: Ubi pus, ibi evacua. Лучше отчёт о доходах сделаю я, чем досужие кумушки. Хоть переводом, хоть наличными, а в нашем институте это узнают. Как не узнать? И поползут слухи. А я не хочу, чтобы они ползали. Пусть летят!

И к завтрашнему утру о моих комсомольских взносах будет знать весь Чернозёмск. Главное — люди поймут, что я своих денег не скрываю, а не скрываю, потому что не стыжусь. Чай, не сифилис. Не сразу и не все, но поймут.

А что, так можно?

Вот и поглядим, можно, или нет.

Комсомольцы-активисты, отойдя от шока, быстро сообразят: да ведь это всего лишь полтора процента! Чему же равна вся сумма? Евтрюхов мою цидулку не покажет, но всякий сможет вычислить, пусть не в уме, а на бумажке: если полтора процента — это сорок две тысячи шестьсот тридцать восемь рублей пятьдесят шесть копеек, то сто процентов — это два миллиона восемьсот сорок две тысячи пятьсот семьдесят один рубль двенадцать копеек. Копейки можно опустить, но мы не будем, бухгалтерия этого не любит.

Не о том думаете, ребята. Вы думайте не о том, что осталось у меня, а о том, что получили вы.

Насколько я разбираюсь в принципах демократического централизма, вся эта сумма — вместе с остальными комсомольскими взносами — уйдет наверх. В центр. На нужды аппарата. Но часть вернётся. Возможно, активу на зимних каникулах устроят поездку во Львов, Таллин или Ереван. Если он, актив, не будет щелкать клювом. А актив калибром выше съездит в Венгрию или Польшу. С собой прихватит и нашего секретаря, Ивана Евтрюхова. Пусть. Нисколечко не жалко, это уже не мои деньги. И не завидно тоже. Пусть едет, смотрит, на ус мотает.

А профсоюзы будут исходить завистью. Я-то в профсоюз так и не вступил. Неохваченный я. Потому что профсоюзы у нас выполняют роль благотворителей при церковном приходе. Дают детишкам кулёчек конфет на Новый Год. И льготные путёвки в санаторий, но тут уже очень и очень выборочно. Откроешь газету, и читаешь: профсоюзы Японии организуют осеннее наступление трудящихся. Профсоюзы американских докеров бьются за увеличение размеров пособий по инвалидности. Профсоюзы Великобритании зовут шахтеров на всеобщую забастовку.

А у нас?

А у нас в квартире газ, у нас нет противоречий, у нас всё, как решат партия и правительство. Всегда в интересах трудящихся.

Зачем тогда профсоюз? Он — как манометр парового котла, зачем-то привинченный к приборной панели автомобиля. Никчемушная вещь.

Место освобождённого секретаря ещё на третьем курсе сватали Надежде. Не прямо, но обещали — ты давай, старайся, после института будешь освобожденной. Вот странно, от чего — освобождённой? Но Лиса отказалась: для рядового комсомольца слишком много, для графа де Ла Фер слишком мало. Ей идти в секретари института — только время терять. Сейчас она в горкоме комсомола, отвечает за трудовое воспитание: сельхозотряды, стройотряды, тому подобное. Но на общественных началах. Сто восемьдесят горкомовских рублей погоды не сделают, зато она даёт понять, что стоит дороже и метит выше. Хлопотно? Отчасти. Но Лиса умеет искать толковых помощников, воодушевлять их и делегировать полномочия. Как с ma tante. Когда мы пойдём дальше, то постараемся передать «Поиск» ей.

Посмотрел на часы и вернулся в автомобиль. Включил приёмник. В «Панночке» он на полупроводниках, энергии потребляет раз в десять меньше, чем приёмник «ЗИМа», его можно слушать долго, не боясь разрядить аккумулятор.

Но долго я не слушал, только новости.

Всё идет своим чередом. В Кремле Председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин принял посла Франции в Советском Союзе Виктора де Лассе по его просьбе. На Полесье кооператоры перевыполнили план по заготовке грибов. Член Политбюро ЦК КПСС товарищ Стельбов встретился с работниками Спецстроя в столице Ливии Триполи. Космос тысяча тридцать два в полёте. Обостряются валютные неурядицы капиталистического мира после того, как Международный Валютный Фонд официально объявил об отмене Бреттон-Вудской системы. Сегодня на ереванском стадионе «Раздан» сборная Советского Союза по футболу встретится со сборной Греции. И о погоде.

Погода у нас по-прежнему хорошая.

Я поехал в «Поиск», где мы с девочками договорились встретиться. Где ж нам ещё встречаться? С собой я вез рукопись незаконченной повести Брежнева, той самой, что он диктовал девочкам накануне скоропостижной смерти. Ну, не совсем накануне, но близко: Леонид Ильич сказал Ольге и Надежде, что продолжит историю через месяц, сейчас неотложные дела, а через месяц он уже был мёртв.

Повесть была о кончине некоего зарубежного прогрессивного политика, руководителя крупной коммунистической партии. Приехал он в Советский Союз, приехал — и внезапно умер. Решили, что виной тому внезапное кровоизлияние в мозг, но единодушия среди врачей не было. И Леонид Ильич решил разобраться, виной ли тому действительно проблемы со здоровьем, или проблема имела иной характер. Всё указывало на последнее: политик был умерщвлен хитрым ядом.

Кто и зачем убил друга Советского Союза?

Как водится, на самом интересном месте Брежнев сделал паузу. И не вернулся к рассказу. Тоже внезапно скончался.

Девочки не давали мне рукописи раньше, чтобы я полностью сосредоточился на подготовке к матчу за корону.

Теперь дали.

В зарубежном политике нетрудно было узнать Пальмиро Тольятти, да и смерть его, помню, тоже вызывала толки, хотя до меня, тогда очень юного пионера, доходили лишь отголоски эха. Умер, жалко, но когда же наши снова полетят в космос?

Вопрос в том, дадут ли теперь нам это опубликовать? Прежде-то, при Брежневе, подобного вопроса и быть не могло, а теперь шалишь. Теперь воспоминания Брежнева — прерогатива Андропова. Он должен решать, что можно вспоминать, что нет. Но Андропову не до литературы, у него свои заботы.

Нужно годить. Посоветоваться со Стельбовым, который сейчас в Ливии. Ему тоже не до литературы, но больше обращаться не к кому. Конечно, можно попробовать опубликовать дуриком, на авось, но уж слишком велика цена. Сказка ложь, да в ней намёк, и Леонид Ильич явно на кого-то намекал. А потом вдруг умер, как персонаж его повести. Как товарищ Тольятти.

Так, за думами, я нечувствительно доехал до редакции. Девочки были на месте, и мы втроем пошли обедать. Привычка принимать пищу сверху нам дана.

Обедаем мы в исполкомовской столовой. Право имеем. А, главное, это рядом. Пять минут неспешной ходьбы. Триста сорок шагов. Столовая стоит иного ресторана — и по кухне, и по обслуживанию, а цены — как в нашей студенческой. Даже дешевле. Хорошо быть в номенклатурной обойме! Вот и рвётся в неё Иван Петрович Евтрюхов. Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым!

За обедом я рассказал, как заплатил комсомольские взносы.

— Дразнишь гусей, — сказала Ольга. — Просто Анти-Юринг какой-то.

— Юринг?

— Пока мы мокли в Багио, одному студенту из политеха, Юрию Юрскому, привалило наследство. Какая-то американская бабушка умерла, и оставила ему кругленькую сумму. Не миллионы, конечно, но хорошую. Через Инюрколлегию Юрия нашли, документы оформили, но тут за дело взялся горком комсомола. Пояснил студенту, что советскому человеку ни к чему деньги от заокеанской бабушки, советский человек всего достигает сам, в чём ему безмерно помогает государство. А деньги, доллары эти поганые, нужно отдать в Фонд Мира, там им найдут хорошее применение. Он поначалу пробовал возражать, но в горкоме не дураки работают, и Юра деньги-таки отдал. Не все. Оставили ему аккурат на «троечку», чеками. Которые он получит по окончании института.

— Что-то это мне напоминает, — сказал я.

— Это правильно, Чижик. Напоминает. Но он доволен. О нем даже статью хотели написать, в «Молодом Коммунаре», но горком запретил. Мол, Юрий человек скромный, ни к чему ему это.

Мы вернулись в редакцию и до вечера ударно поработали.

О повести Брежнева не говорили.

Только я, отдавая рукопись, сказал невзначай:

— Если вы не видите в тёмной комнате чёрную кошку, это не значит, что там её нет. Это значит, что вы её просто не видите.

Девочки со мной согласились.