Переигровка - 7 Заморозки

Пролог

Предуведомление

Автор не устаёт напоминать: он сочинитель. Фантаст. Данное произведение тоже выдумка, как выдумка сама альтернативная история. И потому известные лица, которые встретятся читателю, не имеют ничего общего с реально существовавшими и существующими персонами, несмотря на совпадающие фамилии, имена и отчества.

Неправда это всё, в общем.

Февраль 1978 года, Сосновка

— Чижик не летит по ветру. Чижик не летит против ветра. Чижик летит туда, куда хочет, — сказала Ольга Стельбова, студентка, комсомолка, красавица, и, помимо прочего, главный редактор журнала «Поиск».

— И куда же он летит? — спросил Андрей Николаевич Стельбов, первый секретарь Чернозёмского обкома партии, кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС и отец Ольги.

— Спроси что-нибудь полегче.

Они сидели в гостиной дома Чижика. В детской Ми и Фа шалили, тетя Ни пыталась их успокоить, а в остальном — тишина и покой.

— Спрошу. Ты не считаешь, что Миша — парень странный? И что странным он стал как-то внезапно?

— Не считаю. Чижик — парень обыкновенный, это все остальные странные.

— Как так?

— Все остальные живут так, словно у них впереди вечность. Не торопятся выходить из детского возраста. Всё перекладывают на других, на родителей. Вот хоть у Лисы братья — иждивенец на иждивенце сидит и иждивенцем погоняют.

— Они все работают, братья Надежды. Кстати, почему Лиса?

— Повелось с первого курса. Да, работают. Но и ослы работают, что с того? Они пассивны. Ждут, когда мама ли, сестра или государство примут за них решение. И поднесут на блюдечке квартиру, машину, ещё что-нибудь. У них даже поговорка сложилась, чтобы оправдать нерешительность, вялость, отсутствие энергии, мужества, отваги: «где родился, там и пригодился».

— Тебе не нравится эта поговорка?

— Не нравится. В ней человек — существо страдательное. Он пригодился — кому-то. Другому. Барину ли, начальнику, папе с мамой. А Чижик из тех, кто решает сам, где ему быть, кем ему быть, и зачем ему быть. Гайдар в семнадцать лет полком командовал, а нынешние в семнадцать лет — мамины и папины мальчики на поводках. Они и в сорок всё мальчики. Ты, папа, меня с Игорьком Бухоновым всё свести пытался, помнишь? И что тот Игорёк? Ну да, его отец устроил после института в конструкторское бюро, через пару лет станет старшим инженером, а еще через пять — главным, но ни он работу не любит, ни его работа не любит. А Чижик — сам видишь.

— Я как раз насчет этого. Просто по волшебству получается: раз — и оперу написал, два — и гроссмейстер. Не странно ли?

— Таким уродился. Талантливым. Я-то его с восьмого класса знаю, а Лиса — с октябрят, если не раньше. Он поначалу вундеркиндом был. Кантату какую-то написал, чемпионом школы по шахматам был, пел прилично в самодеятельности, даже в союзных конкурсах. А потом как-то потух. То ли развод родителей подействовал, то ли еще что. И в старших классах был обыкновенным. То есть учился хорошо, играл на пианино, но без огонька.

— А потом...

— А школу кончил — как проснулся. Повзрослел за лето. Принял жизнь на себя. Тут, конечно, и то, что дедушка его умер, сказалось. Оставил Чижику дом, машину, деньги. Чижик говорит, он, дедушка, вроде ракеты-носителя — вывел на орбиту. А там уже сам, сам. Можно кружить, потихоньку теряя скорость, и потом сгореть, а можно лететь дальше — Луна, Марс...

— То есть музыка, шахматы...

— В нём с детства заложены.

— А умение стрелять в критических ситуациях? Помнишь, тогда, прошлой зимой, Чижик взял пистолет, и было видно, что не для красоты взял.

— Конечно, не для красоты. Было бы нужно — он бы стрелял. На поражение. Он такой.

— И где он этому научился?

— Где и Гайдар. И если ты думаешь, что его в колхозе подменили, что он суперагент ЦРУ...

— Нет, я так не думаю. Зачем ЦРУ студент-медик? Но что-то в Чижике есть... необычное.

— Просто Чижик — натура неразбавленная. А сейчас всё разбавляют. Сметану, пиво, колбасу... Даже мебель норовят из опилок делать... Так что знай — от Чижика я не уйду. Таких в стране мало осталось. Может, уже и нет совсем, он последний.

Глава 1

21 февраля 1978 года, вторник

Контрасты

— Четыреста!

— Сто!

Продавец улыбнулся, широко, доверительно, как лучшему другу.

Я тоже. Умею улыбаться, да.

— Хорошо, триста девяносто, только для вас!

— Сто десять!

Предметом торга были серьги. Золото как золото, восемнадцать карат, но они были в виде лисичек, симпатичных лисичек с качающимися хвостиками. Мне понравились. Куплю Надежде. А там куплю и пантеру, тоже золотую.

— Триста восемьдесят пять!

— Сто десять!

Мы пришли на Большой Базар Стамбула, Капалы-чарши. Посмотреть, прицениться. Возможно, купить что-нибудь. И я попался. Как не купить, когда такая красота?

Турецкий язык был не очень-то и нужен, здесь, на рынке, говорили и по-английски, и по-немецки, и по-итальянски. Панцакки и Раписарди торговцы декламировать вряд ли станут, а вот по линии купи-продай потолковать мастера. За спиной у лавочника — двадцать поколений торговцев. Или больше.

Наши смотрели на нас, и запоминали. Потом будут рассказывать, как Чижик турецкое золото покупал.

Золото здесь дешевое — по сравнению с тем, что в «Рубине», ювелирном магазине славного города Чернозёмска. И при этом здесь можно торговаться. Даже так: здесь нужно торговаться. Кто не торгуется — простофиля. Или беспечный богач.

У советских собственная гордость, советский человек, как граф де ла Фер, благородный Атос, покупает, не торгуясь. А чаще смотрит, вздыхает про себя и идёт дальше. Не выработалась привычка торговаться у советского человека, да и где ей вырабатываться? В магазинах цены твёрдые, а базар — он базар дефицитный. Спрос превосходит предложение. У нас на базаре за мясом давка, до полудня не купишь — после полудня покупать нечего. Потому и торг невозможен. На одни джинсы — сто потенциальных покупателей, да и продают из-под полы. Ещё и обманку норовят подсунуть. А здесь изобилие всевозможных товаров. Всего полно. Не единственный на город «Рубин», а сотни лавок, и в каждой выбор куда богаче, чем в «Рубине». Частная инициатива, что б её. Капитализм. А кое-где и средневековье, с цеховыми нравами и порядками.

— Это замечательные серьги! Ваша жена будет довольна! Триста восемьдесят!

Время тоже деньги, и я провожу комбинацию.

— Одна жена, другая жена, каждой купи, где на всех денег набрать? — это я говорю по-арабски. — Давай так, уважаемый, я беру это, и это — указываю на серьги с пантерой, — и да, за триста восемьдесят долларов. За всё.

Тут хоть и Турция, а доллары любят. И немецкие марки любят. И британские фунты. Турецкая лира валюта непрочная, турецкая лира со свистом идёт вниз, а доллар, он и есть доллар. Цена золота определяется именно долларом, золото здесь привозное, и потому от него, от доллара, и пляшут.

Мой арабский торговца поразил. Если я знаю арабский, то, вероятно, и торговаться буду не как русский, то есть не торговаться, не как европеец — торговаться умеренно, а буду как араб. Да еще многоженец. Такой и цены знает, и может взять, да и уйти к торговцу более сговорчивому.

И я купил две пары за триста восемьдесят долларов. Торговец уложил серьги в деревянный футляр, футляр поместил в кожаный мешочек — и протянул мне, владей!

Буду владеть.

— С покупкой, — только и сказал Гасанов. А остальные ничего не сказали. Триста восемьдесят долларов за золотые изделия общей массой тридцать восемь граммов. Десять долларов за грамм, на наши деньги семь рублей двадцать копеек за грамм семьсот пятидесятой пробы. В пресловутом «Рубине» выйдет, считай, вшестеро дороже. Или в десятеро? Давно не заглядывал, не знаю.

Есть одно «но». Таможня. Кто ж будет покупать дорогое отечественное, если импортное куда дешевле? И ювелирные изделия облагаются пошлиной. А пошлина равна цене золота в нашей стране. Потому выгоды возить золото через границу никакой. Чтобы не платить пошлину, известные контрабандисты прятали золото и бриллианты в гипс.

Но я-то не контрабандист, не выгоды ради везу, а из лучших побуждений. Ну, и есть кое-какая хитрость, да. Задекларировать как театральный реквизит.

Команда гурьбой двинулась к одежде. Тут её тоже видимо-невидимо, ГУМ и «Березка» в сравнении с местными рядами... да нечего и сравнивать несравнимое, зачем позориться.

Но мне новая одежда не нужна, а тратить время не хочу.

— Вы идите, закупитесь, а я побуду в мечети, — сказал я команде.

— В какой мечети? — спросил Гасанов деланно-наивно.

— Баязета. Встречаемся в четырнадцать у входа.

Мне хорошо думается в мечети.

Мне и в церкви хорошо думается.

И в Третьяковке, Эрмитаже, палеонтологическом музее.

И в лесу. И на берегу моря. Там, где не докучают, и где можно присесть. На скамью, на пенёк, по-турецки — но присесть. Тогда кровоснабжение мозга улучшается, и мышление становится ясным. В ногах-то правды нет, народное наблюдение.

Капалы-чарши меня утомил. Торг меня утомил. И спутники меня утомили. Они люди хорошие, но они всегда сочетаются не с отдыхом, а с работой, где они, там и матч. А больше всего меня утомил матч с Корчным. Финальный матч претендентов.

Идёт он хорошо. После пятнадцати партий счёт девять с половиной на пять с половиной в мою пользу. Одиннадцать партий закончились вничью, в четырех победил я, не проиграв пока ни одной. Так, в общем-то, и должно быть, исходя из наших рейтингов. Но не рейтинг правит человеком, а человек рейтингом. Виктор Львович отлично провёл Турнир Свободы, и потому в большой силе. Тем более, что я после гриппа, а Корчного грипп миновал. У старшего поколения к русскому гриппу иммунитет, это установленный факт. С другой стороны, Виктору Львовичу скоро сорок семь. Нет, для шахматиста это не возраст, но он чекуртаб, физкультурой пренебрегает, а, главное, выложился в американском турнире, и не успел восстановиться. Так что плюсы и минусы наших кондиций приблизительно равны. Но я немного равнее. И, если завтра сумею победить, то и матчу конец. Собственно, поэтому сегодня мы и сделали вылазку на крытый рынок: по окончании матча предписано как можно скорее возвращаться в Москву. Экономия средств прежде всего! Ну, и сократить время вредоносного воздействия капиталистической среды. Она, эта среда, разъедает, словно крепкая кислота, и чем больше капитализма, тем кислота крепче. Мнимое изобилие и фальшивое благополучие вовсе не безобидны, они порождают ложное представление о целях и задачах самого существования человека, превращая его из труженика в потребителя. За витринами с товарами нужно видеть миллиарды обездоленных и голодающих в странах Африки, Азии и Латинской Америки

Это из брошюрки, что дали нам прочесть перед отъездом сюда.

Нужно бы придумать и брошюрки для чтения перед возвращением. А то ведь всякое бывает. Зайдешь в провинциальный гастроном — и остолбенеешь.

Я сидел и освобождал разум от мелких и докучливых мыслей. И, когда освободил, пришло время покинуть мечеть.

Всей командой, то есть впятером, мы погуляли по Стамбулу. Да, город контрастов. Но мы в контрастные кварталы не забредали, и впечатление сложилось о городе приятное, хоть и, разумеется, неполное. Мы его смотрели с парадной стороны, обходя сторону неприглядную. Зачем нам неприглядная? Мало, что ли, мы видели неприглядностей? Еще в Стамбуле их искать.

От моря тянуло йодом и, почему-то, сероводородом. Я знаю, что в глубинах Черного Моря сероводород во множестве, но вот в Ялте же им не пахнет. Или просто это запах отбросов, беззастенчиво спускаемых в территориальные воды?

Погуляли и пошли в отель. Хилтон. Дорогой, однако, хотя по виду мало чем отличается от московской гостиницы «Минск», где я когда-то жил во время чемпионата страны. Отличается, но мало чем. А вот цена! Понятно желание Спорткомитета поскорее вернуть нас на родную землю.

Мы разошлись по номерам. О завтрашней партии решили не говорить вовсе. Я решил. И так понятно: Корчной будет играть цепко, я буду играть аккуратно, но активно, стараясь пробить французскую защиту, в которой Виктор Львович нашел интересные варианты, прежде нигде не встречавшиеся.

Морально, морально нужно готовиться. Отдыхать.

И я лег на диван, и продолжил ничегонедумание.

В пять вечера мы дружно пообедали в местном ресторане: в других местах обедать Гасанов не рекомендовал из санитарных соображений. Он и в этом разбирается.

Потом я читал Гоголя, находя в «Мертвых душах» уверенность в сегодняшнем дне. В семь пятнадцать постучал Антон.

— Ты слышал?

— Что слышал?

— Брежнев умер! Только что сообщили!

Радиоприемников в наших номерах нет, телеприемники вещают на турецком, но на одном из каналов в семь вечера передают новости на английском. Я их не слушаю, считая, что во время матча засорять голову буржуазной чепухой не стоит. Да хоть и не чепухой: провал египетских коммандос в Ларнаке, падение радиоактивного советского спутника на Канаду, очередное крушение очередного «Боинга» — не те новости, которые способствуют душевному равновесию.

Но смерть Брежнева — это куда серьезнее.

Я включил «Алмаз», настроил на «Маяк». Москва далеко, и слышимость на длинных волнах не самая хорошая, но печальную музыку разобрать можно.

Сидим, ждем. В половину восьмого позывные, и диктор со скорбью, но четко зачитал:

— Президиум Верховного Совета СССР, Центральный комитет Коммунистической Партии Советского Союза и Совет министров СССР с глубокой скорбью извещают партию и весь советский народ, что двадцатого февраля одна тысяча девятьсот семьдесят восьмого года в семь часов сорок минут утра на семьдесят втором году жизни скоропостижно скончался Председатель Президиума Верховного Совета СССР Леонид Ильич Брежнев. Имя Леонида Ильича Брежнева, верного продолжателя великого ленинского дела, пламенного борца за мир и коммунизм будет всегда жить в сердцах советских людей и всего прогрессивного человечества.

И снова печальная музыка.

Однако.

Скончался вчера утром, а передают сегодня вечером. Пауза в тридцать шесть часов. Что проходило в это время?

— Что означает — «скоропостижно»? — спросил Антон.

— Быстро, внезапно, неожиданно. Вечером катался на лыжах, а утром пришли — он уже остывает.

— А как у него со здоровьем?

— Откуда мне знать, я в «кремлевке» не работаю. По виду — соответственно возрасту.

— На семьдесят втором году жизни... — покрутил головой Антон.

Ну да. Выше средней продолжительности жизни по стране. Но в январе, когда Леонид Ильич мне вручал награды, мне виделось, что лет пять ему гарантированы. Как минимум.

В восемь повторили то же самое, уже в присутствии всех — Геллер, Нодирбек и Гасанов собрались у меня, мой номер самый вместительный. Две комнаты.

— Что делать будем? — спросил Нодирбек.

— А что тут можно сделать? — удивился я. — Скорбеть. И работать. В нашем случае — стремиться к победе.

— Я в посольство позвоню, — не спросил, а сообщил Гасанов. — Вдруг будут какие-нибудь распоряжения, — и он подсел к телефону.

— Звоните из своего номера, — сказал я. — Мне думать нужно.

Он прекословить не стал, ушёл. Переводчик с турецкого, как же.

На средних волнах я поискал «Московское радио». Здесь приём был увереннее, но передавали то же самое — печальную музыку и кратенькое сообщение.

Перешёл на Би-Би-Си. Печальной музыки не было, новой информации — тоже.

Вернулся Гасанов:

— Не дозвонился до посольства. Занято.

— Сняли трубку, — сказал Нодирбек. — Указаний не получили, отвечать, что ничего не знают, не хотят, отсюда и тактика.

За время, что я знаю Нодирбека, он возмужал. Или это наследственный опыт просыпается?

— Это ничего не меняет. Новость печальная, новость неожиданная.

Из холодильника я достал нераспечатанную бутылку «Столичной». Всегда беру с собой, на всякий случай. А он возьми и приключись, всякий случай.

Выпили. Что и пить-то, бутылка на пятерых.

Выпили и разошлись.

Мне другое показалось, когда Брежнев меня награждал: он торопился. Я чего ждал? Я ждал «Красное Знамя», а он сразу — Героя. Будто подозревал, что времени ему отпущено мало, и хотел успеть с наградой, минуя промежуточные ступени.

И очень может быть, что он оказался прав, когда спешил.

Глава 2

23 февраля 1978 года, четверг — 24 февраля 1978 года, пятница

Новые приобретения

В аэропорту бросился в глаза огромный портрет Брежнева. В правом нижнем углу — чёрная широкая полоса. Правом от нас, а от Брежнева — в левом.

Во время матча за нами, вернее, за мной, наше радио пристально следило и в новостях не забывало упоминать: «Советский гроссмейстер Чижик лидирует в финальном матче претендентов со счетом один — ноль, два — ноль, четыре — ноль», считая только результативные партии, без ничьих. И создавалось впечатление, что я громлю соперника легко и непринужденно. После шестнадцатой партии счет стал пять — ноль, в мою, естественно, пользу, общий счёт десять с половиной на пять с половиной, матч завершился, но об этом уже не объявляли: страна погрузилась в траур. Впрочем, может, где-то и объявили, да я не слышал. В Стамбуле быстренько завершили требуемые формальности, и на следующий день мы покинули Турцию.

Летели, летели, и вот — прилетели.

Торжественной встречи общественность нам не устроила. Не до того сейчас общественности. В стране траур, какие уж тут торжественные встречи.

Шереметьевский аэропорт, и без того неулыбчивый, сегодня был особенно хмур. Впрочем, таможня не только не свирепствовала, но меня, мой багаж и мою декларацию пропустила не глядя. Поставили закорючку, и всё. Проходите, не задерживайтесь.

Никто и не задерживался. Неуютно здесь. Холодно. Пустынно. В киосках я взял несколько газет, и всё. Еще там были журнал «Советиш Геймланд», брошюрки с текстом новой Конституции СССР, и открытки с портретами киноактеров. Вся имевшаяся пресса, да.

В зале меня встретили Лиса и Пантера. Обнимашки-целовашки, и вот уже я, попрощавшись с командой — завтра встретимся в Спорткомитете, — еду домой.

Таксист молчит. Хмурый. И город какой-то насторожённый. Флаги, порой встречающиеся по пути, с непременными черными лентами. Из уличных репродукторов доносится тихая траурная музыка. Прохожих немного. Все идут торопливо, подгоняемые ветром, морозом, давящей тоской.

Без присмотра. Люди себя чувствуют без присмотра, а это непривычно. Четырнадцать без малого лет у них был Леонид Ильич, а что теперь? Андропов? Но Андропов — это по партийной линии, а стали привыкать, что Председатель Президиума Верховного Совета — это как президент в Америке, то есть выше.

Ну, ничего. Как наверху решат, так и будем жить.

Но тревожно.

Молчит таксист, и мы помалкиваем. Тревожность и подозрительность — близнецы-сестры. Выражать радостные чувства в эти дни неприлично.

Я? Печально, конечно. И девочки печалятся: Леонид Ильич был человеком хорошим. И нашим автором. И вообще. Нужно будет Галине позвонить. Или навестить. Но сейчас ей не до нас. Не до меня. Чижик — птичка мелкая, ей орлы требуются.

Да только орлы, пожалуй, полетят искать новые места. Места, где можно поживиться.

В лифте девочки сказали:

— Ты только не волнуйся! Мы обстановку купили!

— Уже не волнуюсь.

Перед отъездом был разговор: нужно бы купить хотя бы стулья, а то посидеть со вкусом не на чем. Ну, и остальное тоже, что понравится. У меня прежде была идея — покупать мебель старую, дореволюционную, Гамбса и других, я даже кое-что и купил, преимущественно у отъезжающей за границу профессуры и прочих зажиточных репатриантов, но потом подумал — а зачем? Зачем имитировать жизнь, ушедшую давно и навсегда, а, главное, к которой я никакого отношения не имею? Почему не купить мебель нашего, космического века?

Но как-то не получалось. Советские мебельные фабрики вдруг полюбили прессованные опилки, покрытые шпоном. Прогрессивная технология, очень помогает выполнять и перевыполнять план. Но мне не нравится. Польские, румынские, югославские гарнитуры уже получше. Но хочется совсем хорошее.

Вот девочки и сказали: ты, Чижик, езжай в Стамбул, а мы уж тут решим, как нам обустроить квартиру.

Я и обрадовался. Деньги, говорю, в тумбочке, то бишь в ящике славянского шкафа. Сказал, и уехал.

А теперь, значит, вернулся.

Вошли в квартиру. Включили свет, по февральскому времени и на улице уже смеркалось, а в квартире и вовсе потемки.

— Ах, — сказал я, и схватился за сердце, — какая красота!

— Артек! — с гордостью сказала Ольга.

— В пионерском лагере делают такое чудо?

— Финская фирма!

— Вот оно как...

Я ходил по комнатам. В детской Ми и Фа спали, дневной сон полезен юным организмам, но остальные комнаты мне понравились. Ничего лишнего, всё нужное. Ну, на первый взгляд.

— Это не мы, — призналась Надежда. — То есть...

— Мы позвали специалиста. Из «Мосфильма». На «Мосфильме» собирались снимать картину по Багряку, готовили интерьеры квартиры одного из героев, молодого учёного из неназванной страны. Очень интересно получилось. Вот через Биленкина мы и познакомились с дизайнером. А уж дизайнер всё остальное устроил. Обидно ему было, дизайнеру, переживал, что труд зря пропадает.

— Почему зря?

— Фильм зарезали. За неактуальностью. Мол, слишком у вас привлекательный образ капиталистического мира.

— А мебель-то, мебель где покупали?

— В «Берёзке», по каталогу, из Финляндии. «Мосфильм» заказал, заказ подвис, и тут мы все такие богатенькие, с чеками. Ты не волнуйся, Чижик, не всё потратили.

— Я и не волнуюсь нисколько.

И в самом деле не волновался: Надежда, как исполнительный директор, денег на ветер не бросает. Она их никуда не бросает, а тратит пипеточно, с точностью до капли.

Мы продолжили осмотр.

И кухня понравилась. Да, финский холодильник, большой, хороший. И финский же морозильник. И плита явно заграничная. И кухонные шкафы. И утварь как из ювелирного магазина. И стол. И на столе — осетр средних размеров, и остальные блюда. И бабушки Ни и Ка, стоящие у окна с видом на Кремль и всем видом показывающие, что да, что это они старались.

Пообедал. Вволю. Без оглядки на режим.

Потом перешел к раздаче подарков. Как раз и Ми с Фа проснулись. То-то стало весело, то-то хорошо! День рождения девочек я провел за границей, но теперь наверстал. И себя не обидел: уезжал в Турцию я с одним чемоданом, вернулся с двумя. Подарки раздал, а опустевший чемодан — чем не подарок? Одним чемоданом обойтись на безлимитном матче не получится. А с Карповым мне играть именно безлимитный.

Ладно, о делах, о всех делах — завтра. Сегодня же будем веселиться.

И мы веселились.

Утром я проснулся поздно, в восьмом часу, и первую чашку чая выпил ровно в восемь, под пикание сигналов точного времени. Здесь-то приём и «Маяка», и остальных московских станций был отличным.

Все новости были посвящены предстоящему прощанию с Леонидом Ильичом Брежневым. Телеграммы скорби приходили отовсюду: от правительств социалистических стран, от правительств капиталистических стран, от доярок, от погранзастав, от экипажей траулеров, от пионерских дружин.

Я приглушил «Алмаз», посмотрел газеты. В общем, то же самое.

На последних страницах указано, что в связи с объявленным всесоюзным трауром в программах произошли изменения: в театрах драматических будут идти серьёзные пьесы, в театрах оперных — «Малая Земля», в кинотеатрах — фильмы о коммунистах, а цирк и вовсе не будет работать.

И, как по заказу, первая программа Всесоюзного радио стала передавать нашу оперу.

— И вчера звучала, — это Лиса с Пантерой пришли завтракать.

Я ничего не сказал. Думаю, в этом месяце отчисления будут рекордными, а потом быстро пойдут на спад. Может, «Малую Землю» и вовсе снимут с репертуаров. Или оставят? А вот и увидим. Буквально проследим, по отчислениям, как будет меняться курс страны.

— На место Брежнева собираются ставить Гришина, — сказала Надежда. — Он и в комиссии по похоронам главный, и вообще...

— Он в Москве первый секретарь, вот и главный, — Ольга не то, чтобы усомнилась, просто отметила, что не всё просто. — Внеочередное заседание Политбюро началось вчера, сегодня продолжится. Политбюро не колхозное собрание, спешки не любит, с кондачка не решает.

Ну, да, партия по-прежнему наш рулевой, а кого рулевой назначит капитаном, того Верховный Совет и выберет. Иного не дано. Вся интрига — будет ли это Андропов, или всё-таки решат, что много власти в одних руках — не то, что сегодня требует время?

Кто решит? Андропов лично?

— Что дальше? — спросила Пантера.

— В каком смысле дальше?

— Во всех.

— Дальше мы закончим институт и получим дипломы. И все пути перед нами будут открыты. Можно развивать «Поиск». Можно «Поиск» отставить, а самим сосредоточиться на «Поиске-Европе». Можно заняться медициной, поехать работать в Триполи, к примеру. Или пройти ординатуру, а потом поехать. Или подучиться в Великобритании, а потом... Или вообще пойти по комсомольской или партийной линии. Или продолжить работать с Джошуа Мозесом. Или...

— Погоди, погоди. А сам-то ты что собираешься делать?

— Моя судьба быть в маске. То бишь играть в шахматы. Осенью матч на первенство мира. И я, понятно, буду к нему готовиться. И постараюсь победить. Если удастся — тогда матч на звание абсолютного чемпиона. Ну, и так далее.

— И так далее?

— Смотрим: общественная потребность в той или иной деятельности выражается оплатой, которую общество платит за эту деятельность. Врачу в СССР общество в виде государства платит сто рублей. Слесарю — двести или триста. А я за победу над Корчным получил пятьсот тысяч долларов. Одних налогов государство получит тысяч пятьдесят, если брать по курсу. Ну, и всякое-разное, да. За матч на звание чемпиона мира — много больше. Как я могу подвести страну и лишить её таких деньжищ? Никак. Ну, если, конечно, не поступит указание сидеть и не чирикать. Но не думаю, что до этого дойдет. Валюта стране необходима. И ещё престиж. Надумай я отказаться от шахматной карьеры, и стать участковым врачом — меня просто не поймут. Сочтут нездоровым умственно. Со всеми вытекающими.

— Кстати, о суммах. Тут, Чижик, наш отчёт, — Надя протянула папочку.

— Вы так скажите, своими словами, — ответил я.

— Своими словами ушло двенадцать с половиной тысяч рублей чеками и шестьсот сорок рублей билетами госбанка.

— Это, стало быть, расход.

— Именно.

— А приход — пятьсот тысяч долларов минус подоходный и различные расходы — четыреста двадцать тысяч. Стало быть, баланс положительный. Можно тратить дальше.

— Ты прямо-таки Силуян Поцелуев, купец первой гильдии.

— Ни разу нет. Согласно Конституции, ведущая форма собственности в стране — общественная. Ни фабрики, ни завода, ни земли я купить не могу. Журнал, да вот хоть бы наш «Поиск» — купить тоже не могу. Даже квартиру купить не могу. Остается что?

— Остается что? — хором спросили девочки.

— Остается... медленно проговорил я, — остается... остается отбросить всякие мысли о богачестве, и жить бодрее и веселее. Взять вот хоть моего соперника в финале, Виктора Львовича. Знаете, что он сделал с деньгами?

— Что?

— Купил загородный дом. В Швейцарии. Не очень большой, не очень маленький. Приличный человеку, заработавшему миллион. Это с Турнира Свободы. А с финала он решил купить акции. Три пакета. Один пакет акций консервативных, фирмы «Жиллет». Бриться, считает он, будут ещё долго, а раз так, будут покупать бритвы, и фирма не прогорит. Второй пакет — пивной. Купит акции пивоваренного предприятия: люди сотни лет пили пиво, и ещё сотни лет будут пить пиво. Ну, он так думает. А третий пакет — вклад в будущее. Он купит акции фирмы «Интел» — что-то, связанное с электронно-вычислительными машинами.

— И откуда ты это узнал, Чижик?

— Виктор Львович сам рассказал.

— Ты с ним разговаривал?

— Во время матча — практически нет. Здравствуйте, до свидания, и всё. А на закрытии поговорили. Отчего бы и не поговорить?

— И как он?

— В смысле?

— Сильно антисоветский?

— Нет, не сильно. После того, как узнал, что семье разрешили выезд — совсем не сильно.

Это была домашняя заготовка. Я сказал Миколчуку, что если бы семью Корчного взяли да и выпустили во время матча, это бы помогло не просто выиграть, а выиграть с хорошим отрывом. Как так, удивился Миколчук. А просто: у Корчного сейчас завелась пассия, некая Левеерик. А тут, понимаешь, жена приезжает! Проблема? Проблема! Виктор Львович волнуется, теряет спокойствие, а вместе со спокойствием и способность к концентрации, тут его и обыгрывай! Главное, ведь всё чисто, никто не придерётся и не упрекнёт, напротив, весь шахматный мир, а за ним и мир нешахматный, будет считать, что советские поступили великодушно, советские поступили правильно, советские — молодцы. И самые сильные в мире.

А точно — победим?

Точно, товарищ Миколчук.

И когда первые восемь партий окончились вничью, прилетела весть: разрешили! И не только разрешили, но и усадили жену и сына в самолёт!

Я стал играть активнее, и выиграл матч досрочно, с внушительным перевесом.

Такая вот комбинация.

— Закончу о Корчном. Он и дальше по мере сил будет покупать акции, недвижимость и прочие активы, существующие в капиталистическом обществе. Я же от этого свободен, мне нет нужды следить за биржевыми сводками, переживать и волноваться о курсах, я могу полностью отдаться любимому делу и общественной работе, духовному и физическому развитию, и, следовательно...

— Что — следовательно?

— А не пора ли нам в Москве завести машину? Такси — штука хорошая, но иногда хочется приватности, уюта и вообще... Одно дело — вшестером, другое — впятером.

— Вшестером?

— Водитель такси ведь занимает место? Занимает.

— Завести машину, конечно, неплохо бы, — протянула Надежда. Они обе, и Лиса, и Пантера, любят это дело — вольную езду. — Но какую?

— Возможные варианты — это «Жигули», «Волга», или что-нибудь иностранное. «Мерседес», «Вольво», «Ситроен», и тому подобное.

— Идея неплоха, — сказала Ольга, — но иностранное отбросим. Личная нескромность. «Троечка» — отличная машина, но пятерым в ней будет тесновато, Ми и Фа растут быстро.

— Остается «Волга», — подвела итог Надежда. — но не сейчас.

— Почему?

— Куда торопиться? Как ты сказал, сначала нужно закончить институт и получить диплом. А для этого вернуться в Чернозёмск. Зачем «Волга» здесь, когда в Черноземске у нас целый автопарк?

— Да, пора возвращаться, — подтвердила Ольга. — И в «Поиске» поработать, и вообще... переждать непогоду.

— Непогоду?

— Ожидается переменная облачность, местами снег, местами метель и заносы на дорогах. Напряженная обстановка, нервозная. Мы в этом никаким боком не участвуем, и потому дома будет лучше. В Чернозёмске. Кстати, о «Поиске»... В субботу мы были на даче у Леонида Ильича, — начала Ольга и сморщилась. Но не заплакала, удержалась. — Обсуждали итоговый вариант повести. Леонид Ильич дал «добро».

— И подписал договор, — добавила Надежда. — Восемнадцатого февраля.

— Выглядел он хорошо. Шутил, смеялся. И обещал к осени новую повесть. Из нашего времени, современного. Почти. О том, почему было необходимо удержать Чехословакию в Варшавском Договоре. Он даже название придумал, «Принцип домино». Говорил, что это очень важная повесть, исключительно важная.

— Что она многое изменит в Европе. Может изменить.

— Но детали не раскрывал. Говорил, что нужно как следует обдумать. И посоветоваться, не всякое, мол, лыко в строку годится.

— А в понедельник, оказывается, умер.

— Скоропостижно.

— Причина смерти? — я решил перевести разговор на профессиональный уровень, а то ведь разревутся. Да и мне жалко, конечно. Вся сознательная жизнь при Брежневе, с пионерских лет. И рядом видел — крепкий человек. Надёжный.

— Никто ничего не говорит, — ответила Ольга. Никто — значит, и Андрей Николаевич не говорит. Не время, видно. Или не решили, что говорить. Понятно, что лучше бы вернуться в Чернозёмск.

Это я и сказал.

— Домой, значит, домой. Отчитаюсь в Спорткомитете, и — на поезд. Если билеты будут.

— Будут, — сказали девочки.

Ну, конечно.

Глава 3

24 февраля 1978 года, пятница - 25 февраля 1978 года, суббота

Конец эпохи, начало другой

Была у меня в детстве игрушка, танк на батарейках. Пока батарейки свежие, танк резво катил по полу, разворачивался то влево, то вправо, стрелял на поражение, в общем, не давал врагам спуску. Когда же батарейки разряжались, он становился медлительным, неповоротливым, переставал стрелять, а потом и вовсе впадал в оцепенение — до новых батареек.

Спорткомитет сегодня выглядел тем самым танком на севших батарейках. Все были вялыми снулыми, долго целились, но не стреляли.

— Поздравляю, поздравляю, — сказал Миколчук голосом прохладным, как вчерашний чай. — От своего имени, и от имени Спорткомитета. Молодцы. Справились.

Мы скромно молчим. Смотрим кто куда — в окно, на портрет Брежнева с непременной чёрной лентой, на бронзовый бюст Ленина, на шкаф у стены с собранием сочинений Владимира Ильича, четвертым, красно-коричневым.

— Приказ по Спорткомитету напишем в ближайшее время. Заслуги каждого получат соответствующую оценку. Включая материальное поощрение.

Немного оживились. Да, за победу полагается дополнительное поощрение. Рубликов по двести. Возможно, с учетом досрочного окончания матча — по двести пятьдесят.

В Стамбуле я выделил команде некие суммы в валюте, чтобы на месте могли купить то, что в Советском Союзе купить сложно или невозможно, но это из своих, личных. А на казенные деньги нужны документы. Кому, за что, сколько. Денег много не бывает, а двести рублей — это оплата квартиры за год. Никакой немецкий, французский или шведский гроссмейстер от такой премии не откажется. Ни от какой не откажется.

— Но это потом. Сами понимаете, сейчас другие заботы...

Все понимают, но не я. Беру атташе-кейс, кожаный, хороший, купленный в «Березке», и достаю бумаги. Мне ведь пришлось писать и отчет, и характеристики на каждого участника команды. Так полагается.

— Что это? — спросил Миколчук.

— Мой отчёт о матче, и всё, что отчёту сопутствует.

— Хорошо, хорошо... — Миколчук посмотрел на меня с укоризной. Укоризны было чуть-чуть, я ведь выполнил первую заповедь: в срок предоставил документы. Но, вероятно, иногда в срок бывает слишком рано. Страна в печали, а я о низменном, о деньгах.

— Я сегодня возвращаюсь в Чернозёмск, и потому нужно обговорить некоторые вопросы прямо сейчас, — продолжил я.

— Понятно. Остальные могут идти? — спросил Миколчук с иронией.

— Остальные могут идти, — ответил я простодушно. — Мне было очень приятно с вами работать, коллеги. Надеюсь, не в последний раз.

Миколчук даже не вздохнул. Как вздыхать, когда я в строгом темно-сером костюме, и при орденах?

Это меня девочки надоумили: надеть ордена. Просто так их, ордена, носить не рекомендуется, но на приём к руководству — очень даже полезно.

Но ещё полезнее ордена оказались в такси: пока мы доехали до Спорткомитета, меня останавливали трижды: проверка документов. А я в распахнутой дубленке, распахнутой настолько, что всякому видны и Золотая Звезда Героя, и орден Ленина. Смотрите и завидуйте!

Отдавали честь, да.

— Какие же вопросы вы хотите обсудить, Михаил Владленович?

— Самые насущные. Подготовку и проведение матча за звание чемпиона мира по шахматам. Место и время. В ближайшие дни ФИДЕ должна представить свои предложения.

— Ещё не представила, — ответил Миколчук.

— Насколько мне известно, заявки подают Австрия, Западная Германия, Голландия и Филиппины.

— Да?

— И я выбираю Австрию. Как запасной вариант — Германию. На крайний случай — Голландию.

— Почему?

— По близости к нашей стране. И географически, и по климату. Нет языковых проблем. В Австрии у меня хорошая поддержка среди коммунистов. И публика доброжелательная. Я там уже бывал.

— Но решаем ведь не только мы. У чемпиона могут быть свои резоны.

— Я думаю, что и Карпов выберет Европу, а не Филиппины.

— Возможно. Но мы должны опираться не на предположения, а на знания. Как только международная шахматная федерация даст о себе знать, я тотчас с вами свяжусь.

— Ну, и замечательно. И ещё — мне нужно будет сыграть в каком-нибудь турнире в мае. Для тренировки. Желательно в соцстране, Венгрии, Чехословакии, Польше или нашей Германии.

— Нашей?

— Социалистической. Но это при условии, что с Карповым мы играем в Европе.

— Я думаю, с турниром мы уладим.

Тут мы распрощались, и я покинул сначала кабинет Миколчука, а потом и Спорткомитет в целом. В вестибюле меня ждали Антон, Ефим Петрович и Нодирбек.

— Ну, что? — спросил Антон.

— Ничего. Велено годить. Через месяц, думаю, всё прояснится. Не раньше.

— Понятно...

И все разошлись-разъехались.

Конечно, всем интересно поучаствовать в матче за корону, пусть в качестве помощников. Уж тут и опыт, и атмосфера, и строка в биографии. Но и собственные дела забывать нельзя. И шахматные, и нешахматные.

С Павловым я не встретился. А странно. Победа в финале — значительное спортивное событие, победа над невозвращенцем — значительное политическое событие. Видно, и в самом деле у них другие заботы. Вдруг в понедельник Павлова отправят возглавить журнал «Советиш Геймланд»? А Миколчука и вовсе на пенсию?

Нет, не отправят? Ну, тогда и отметят очередную победу советской шахматной школы.

Но Брежнев как-то сказал, что забота заботой, а работа работой. Вот я и работаю. Пусть Миколчук исподволь обдумывает ситуацию с матчем. А мы с Карповым её уже обсудили. По телефону. В день, когда я ходил на гранд-базар, покупал подарки. Решили, что да, играть лучше в Европе, но если Филиппины предложат экстра-гонорар, заметно весомей, нежели в Европе, то можно играть и на Филиппинах. Договорились о том, что я не буду протестовать против включения пункта о матче-реванше. Конечно, не буду. Один матч хорошо, а два — в два раза лучше. Помимо прочего, и в материальном плане. То бишь в денежном. Для живущих в капиталистическом окружении это особенно важно.

Если посмотреть на карту, то становится ясно, что и наша страна живет в капиталистическом окружении. К северу — Финляндия, ещё дальше — Канада. К западу, за барьером Варшавского Договора — НАТО. Юг — опять НАТО или даже феодально-капиталистические Ирак, Иран и им подобные. Китай? Те ещё «братья». А на востоке — ультракапиталистические Япония и, через океан — Америка. И потому деньги нигде лишними ну никак не будут.

Другое дело, что именно здесь, в Союзе мне деньги не нужны. И без того с деньгами перебор. Больше, чем могу потратить. Покупка финской мебели отнюдь не торпедировала мой бюджет. И, если я куплю «Волгу» с фордовской начинкой, то всё равно останусь в плюсе. А ведь каждый год ни мебель, ни автомобиль я менять не стану. А если и стану, я ж её, «Волгу», не выброшу, а продам, и за хорошие деньги продам. Так что предо мною та самая «дурная бесконечность», от которой предостерегал Ленин.

Что делать?

Взять, и отдать государству весь мой стамбульский приз? Безо всяких условий, ибо какие же условия может ставить маленькая птичка чижик могучему государству? Ага, сейчас. Тут честно заработанную премию моей команде давать не спешат, откладывают на потом, а деньги-то, в общем, небольшие. А я с полумиллионом — берите, пользуйтесь! Ну, и как попользуются? В том-то и дело, что у меня не спросят, и я не узнаю. Может, переведут на счет коммунистической партии США, в знак братской поддержки. Или дадут какой-нибудь африканской стране, объявившей о том, что та встала на путь социализма — гуляйте, ребята. Или просто закупят оборудование для строящейся в Эфиопии тракторной станции. Оно, может, и правильно. А, может, и неправильно. США — богатейшая капиталистическая страна, зарплата рабочих там больше, чем зарплата профессоров тут, и если компартия не может собрать с рабочих средства для своего существования, значит, грош цена этой партии. Африканским странам помогай, не помогай, местные вожди всю помощь освоят быстро. Освоят — в смысле сделают своей собственностью. Ну, и с Эфиопией дело мутное, товарищ Менгисту Хайле Мариам может оказаться ничем не лучше товарища Пол Пота.

Мне превратиться в добренького дедушку Мороза, дарить пенсионерам телевизоры, холодильники и зимнюю обувь? Положим, у большинства пенсионеров они есть — и телевизоры, и холодильники, и валенки с калошами. Поменять старенький «Рекорд — 64» на новый «Горизонт»? С чего бы это вдруг? Главное не размер экрана, а что человек видит на этом экране.

Да и вообще, глупо это. Не Дедушка Мороз я. Для Ми и Фа разве что. И, доживу если до внуков — то и для них, конечно. Для детей друзей тоже. В разумных пределах. И всё. Раз в месяц вывожу разве детишек из Дома Кузьмы в цирк, на утреннее представление — и то не за свой счет, а побудил комсомольцев наших ВУЗов к этому. Даже не я сам, а Лиса. Ведь если на всех студентов наших институтов, не только бурденковцев, разложить, копейки получаются, буквально. А дело хорошее — цирк. Сироты ж не виноваты, что они сироты, а в бюджете Дома Кузьмы на цирк деньги не заложены. Пусть сходят. В театр уже не все пойдут, театр не каждому по плечу. Но тоже раз в месяц для желающих. И опять же — за счет общества. Нет, я доложу, если вдруг не хватит, а так — сколько все, столько и я. Это ведь в принципе не личное, а общественное дело.

И потому... И потому ответ на вопрос, что делать с деньгами, напрашивается. Но вслух не говорится.

Я шёл по улице. Мороз и солнце. Мороз сильный, и все пуговицы моей дубленки пришлось застегнуть, теперь никто не видел, что идет не просто парень в дубленке, а герой. И потому ещё четыре раза меня остановила наша милиция. Проверяла документы.

Мне это надоело, и я на такси отправился домой.

Меня ждали.

— Нужно выехать заранее, — сказала Ольга.

— Да что тут ехать, десять минут самой неспешной езды.

— Сегодня больше.

Я подумал-подумал, да и согласился. Действительно, отчего бы и не заранее?

Мы заказали две машины. В одну-то не поместимся никак.

По пути останавливали четыре раза. Опять проверяли документы. Искали кого-то конкретно? Или просто выполняли указания? Не знаю.

Но мы успели, даже подождали посадки минут сорок. Зал ожидания полупустой. Даже на три четверти пустой. На четыре пятых. Не едут из Москвы в такой день.

Из окна было видно, как на площадь приехали и встали три БТР. Ну да, почту, телеграф, вокзалы и мосты следует защищать какой угодно ценой. Читали, знаем.

Неужели дошло до этого? Или просто — профилактика?

Думаю, профилактика.

Поезд отошёл вовремя. Минута в минуту. Мы взяли два купе. Одно — двухместное, в седьмом вагоне, отдали бабушкам. Те приняли как должное. А в обыкновенном поместились сами.

Едем.

Время не то, чтобы совсем позднее, но Ми и Фа привыкли в это время спать.

Спать, так спать. Мы спели им «Schlafe, mein Prinzchen! es ruhn», обе уснули почти мгновенно, а мы стали смотреть в окно. Что ещё делать в поезде зимой ночью, без четверти десять? Пить чай? Нет, мы так проводнику и сказали, что ничего нам не нужно. Чтобы не беспокоили.

И потому стук в дверь нас удивил.

— Откройте! — это проводница.

— В чём дело?

— Откройте! — и опять стучит.

Я надел пиджак с орденами — да, когда ехали на вокзал, тоже пригодились.

А девочки, которые уже были в халатиках, надели кастеты. Небольшие и в чём-то изящные. Однако! Чему их только учат в динамовской школе!

Я открыл дверь — и вышел в коридорчик.

Проводница, лейтенант милиции и пара пассажиров окружили меня.

— В чём дело? — спросил я лейтенанта.

— Поступил сигнал... — но Золотая Звезда его смутила.

— Сначала представьтесь

— Лейтенант Хохлов.

— Теперь дальше.

— Поступил сигнал, что в этом купе веселятся... во время траура!

— Веселятся?

Стало тихо, только перестук колес, да и тот тихий, здесь бархатный путь.

— Кто же здесь веселится?

— Поступил сигнал...

— Давайте разбираться, лейтенант, давайте разбираться. Что за сигнал, откуда?

— Пассажиры соседнего купе жалуются.

— Фамилии, имена, отчества?

— Я не...

— Вы, лейтенант, нарушаете мое конституционное право на отдых, это первое. Могли разбудить грудных детей, это второе. Для этого у вас должны быть веские основания. Учитывая обстоятельства — очень веские.

Милиционер решил дать задний ход.

— Видно, ошиблись товарищи. Им показалось...

— Давайте разбираться, что это за товарищи. Вы составили протокол? Нет? Давайте составлять.

— Но...

— Лейтенант Хохлов, мне кажется очевидным, что эти так называемые пассажиры ввели в заблуждение органы милиции из хулиганских побуждений, а именно помешать отдыху советских граждан. Я прав?

— Ну да... получается так.

— Тогда они должны понести ответственность. Составляйте протокол. Это у вас кто, понятые?

— Из того купе...

— Если из того, то не годятся. Ищем других. И давайте в то купе.

Оказалось, что «то купе» не соседнее, а через одно. Соседнее оказалось пустым.

— Экие вы чуткие, граждане, — лейтенант теперь смотрел на заявителей грозным орлом.

— Мы слышали! Мы слышали!

— Что вы слышали? Ваши документы!

— Значит, так, лейтенант. Не знаю тонкостей вашей работы, но, полагаю, их нужно сдать куда следует на ближайшей станции, а там пусть разбираются, что за их проступком — простое хулиганство или политическая диверсия.

Тут только до бдительных граждан дошло, что не со своим братом они связались.

— Это не мы... Это он — и двое выдали третьего. Зачинщика. Оставшегося в купе.

— Пишите заявления, — лейтенант, похоже, стал на верную линию, и понял, что делать дальше.

— Какие заявление?

— Что такой-то склонял вас к ложному обвинению товарища... Ваша фамилия, товарищ?

— Чижик, Михаил Владленович Чижик.

— Точно! Я вспомнил! Вы же за «Динамо» выступаете! Нам говорили, что вы заслужили Героя!

Дальнейшее было просто. Зачинщика высадили на станции, остальные получили наглядный урок, что не за всякий донос пряники дают. Зачинщик, думаю, тоже отделается легко, штрафом и сообщением на работу, ну, и то, что отстал от поезда, само по себе не сахар.

Однако, быстро проснулась бдительность в народе! Почти моментально!

— Мы слышали, Чижик. Слышали. Не резко ли ты с ними?

— А если бы на пиджаке не было орденов, вполне могли бы высадить нас. Меня уж точно. До выяснения.

— Это да.

— А что вы, девочки, в карманах носите? Железки?

— Почему железки? Бронза, девятнадцатый век. Некоторым образом произведение искусства. И справка есть.

— Понятно.

Мы ещё посидели, глядя на тьму за окном, а потом и спать легли.

До самого Чернозёмска нас никто не тревожил.

На вокзале мы разделились: бабушки поехали к себе, девочки к себе, ну, и я к себе. Договорились, что вечером девочки приедут в Сосновку, а там решим.

Вечером, так вечером.

В Чернозёмске никто документов не проверял. Флаги с черными лентами были, но поменьше, чем в Москве. И портретов поменьше. Мы же не столица.

А в Сосновке атмосфера и вовсе прежняя. Ну, почти. Только у сельсовета вывешен один флаг, а более я не видел.

Дом встретил теплом, уютом и утренними пирожками с пылу, с жару — Вера Борисовна напекла. Она думала, мы всей компанией приедем.

— Приедут, — успокоил я ее. — К вечеру. Вещи разберут, сами разберутся — и к вечеру приедут. Не успеют зачерстветь пирожки.

Через час я включил телевизор.

Гроб с телом Брежнева в Колонном зале Дома Союзов, у гроба — Андропов, Косыгин, Громыко, Гришин, Романов и другие. Стельбова тоже назвал диктор. Потом из Дома Союзов гроб на лафете повезли на Красную площадь. Высокие чины, генералы и адмиралы, несли на подушечках ордена. Много орденов. А руководство уже на трибуне Мавзолея. Траурные речи. Людей много, но никакой давки, всё организовано отлично.

Когда опускали гроб, орудийный залп потряс столицу, и тысячи птиц, всё больше ворон, закружились над Кремлём.

Это они зря.

Пятиминутное молчание, потом — военный парад. Не такой, как в великие праздники, но всё же.

А потом я телевизор выключил.

Миновала эпоха. Ладно, не эпоха, но большой этап жизни страны.

Что-то будет?

Что-то будет непременно.

Глава 4

27 февраля 1978 года, понедельник

Новое и старое

«Воскресенье, день веселья, песни слышатся кругом, с добрым утром, с добрым утром и с хорошим днем!» — пели в девять тридцать по Всесоюзному радио, давая понять, что траур закончился, и можно жить обычной жизнью. В воскресенье — радоваться, петь и смеяться, как дети.

Смеяться не хотелось. Не воскресенье сегодня, а понедельник, и слушал я передачу не по первой программе, а по третьей. Повтор. А третья программа ловилась неважно даже на дедушкин великолепный «Фестиваль». Средние волны такие: ночью летят далеко, а днём — не очень.

Но не хотелось смеяться не из-за понедельника, что мне понедельник, а — просто не смеялось.

Устал я. Утомился. Сначала грипп, потом турнир, следом всесоюзный траур, вот и скопилось.

Не только смеяться не хочется. Ничего не хочется. Астенический синдром, известное дело. Курорт? Одна мысль провести новый месяц где-то вне дома отвращает от самого прекрасного курорта. Да и не курортный это месяц, февраль. Нет, конечно, принимать нарзанные ванны и пить опять же нарзан можно в любом месяце, но гулять короткими февральскими днями по заснеженному кисловодскому парку не хочется, а сидеть в номере — не хочется ещё больше. Весной, летом, осенью поеду, а в феврале — нет.

Да и не нужен мне курорт. Девочки, посоветовавшись с Петровой, прописали легкие физические упражнения. Легкие, но длительные. Сорок пять минут. И вот я под радио то поднимаю и опускаю руки, то наклоняюсь, касаясь ладонями пола, то просто дышу свежим форточным воздухом.

Звук ускользал, приём слабел, и зелёный глаз радиоприёмника виновато разводил крылышки — что делать? Атмосфера нынче капризная. Вот уйдёт солнышко за горизонт, тогда милости просим.

Я не стал просить милостей у природы, не мой метод. Просто переключил «Фестиваль» на ультракороткие волны.

Здесь, на УКВ, приём замечательный, звук ясный и чистый, одна беда: всего две станции вещают, Первая программа и «Маяк», вот и весь выбор. Как у продавщицы газировки: можно с сиропом, можно без сиропа.

Я выбрал Первую программу. Без сиропа. На «Маяке» слишком уж много музычки.

Десятичасовой выпуск последних известий.

Хоть траур и завершился, диктор вещал сурово и решительно: «Состоялся внеочередной пленум Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза»

Когда это они успели? Верно, вчера. Воскресенье, не воскресенье, для коммуниста нет выходных!

Я приседал, разрабатывая мышцы ног и спины, и вполуха слушал:

— Решением Пленума товарищ Стельбов Андрей Николаевич переведён из кандидатов в члены Политбюро Центрального Комитета...

Ого!

Член Политбюро — это как маршал. Выше только генералиссимус, но генералиссимусом может быть только один, а маршалов за столом может быть и несколько.

— Сегодня в Большом Кремлевском Дворце открылась внеочередная сессия Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик...

Ничего интересного не выслушал. Не время. К вечеру, может быть. Нужно соблюдать очерёдность: сначала Политбюро, потом Центральный Комитет, а теперь уже и Верховному Совету время пришло.

Ладно.

«Днем в Москве минус три — минус пять».

Вот и славно. Трам-пам-пам. И выключил приёмник.

После упражнений полагалось принять прохладный душ. Именно прохладный. Для тонуса.

Это я легко.

Теперь диетический завтрак. Двести граммов творога девятипроцентного — триста калорий, чайная ложка меда — тридцать калорий. Чашка зелёного чая — без учёта калорий. Всё строго по науке: первый завтрак должен прогреть двигатель, и только.

После завтрака полезно неспешно гулять по интересным местам.

Интересных мест в Сосновке немало: магазин, почта, станция, сельсовет. ещё два ларька рядом со станцией, в одном продают безрецептурные аптечные товары, в другом — пирожки. Для поселения в тысячу человек (летом — больше) — более чем достаточно. Никто не жалуется.

В Лоун Пайне, где довелось побывать, примерно столько же жителей. Положим, там три банка и десять магазинов, или, вернее, лавок, включая книжную лавку, лавку радиотоваров и музыкальный магазинчик, есть кафешка, есть отель, но ведь не в этом дело.

А в чём?

В том, что задумай я, к примеру, открыть книжную лавку, меня не поймут совершенно. Как — я? Лично? Это невозможно. Личная лавка — это частная собственность, а торговля бывает либо государственная, либо кооперативная. Иногда отдельной строкой выделяют торговлю колхозную, но это как бы частный случай торговли кооперативной. А вот лично я, Миша Чижик, открыть лавку не могу. Зато могу написать в комсомольскую или даже партийную газету, дорогая редакция, откройте книжную лавку, очень читать хочется. Напишу, и в течение положенного срока получу ответ: «Уважаемый Михаил Владленович! Мы рассмотрели Ваше письмо. Отвечаем, что в планах на текущую пятилетку строительство книжного магазина в п. Сосновка не предусмотрено. С уважением — такой-то»

И правильно, что не предусмотрено. В среднем советский человек, от младенца до пенсионера, тратит на покупку книг девяносто восемь копеек в год. Следовательно, можно ожидать, что жители Сосновки потратят на литературу тысячу рублей. В тот же год. Плюс-минус. Это только-только хватит на зарплату продавцу. Отопление? Свет? Сторож? Уборщица? То, другое, третье? Наконец, сами книги тоже не в лесу собирают, они денег стоят. Вот и получается, что книжная лавка невозможна по сугубо экономическим причинам.

А Лоун Пайн? Почему там есть, а здесь нет?

Хотя бы потому, что там книга, обыкновенная книга, стоит дороже бутылки крепкого алкоголя. И, несмотря на это, их, книги, покупают. К тому же в Лоун Пайне много туристов. Кто-то купит карту окрестностей, кто-то путеводитель, кто-то очерки по истории края, так, глядишь, и набежит. А уж низкопробного чтива — на всякий вкус. Хочешь — зубодробительные детективы, хочешь — сказочную фантастику, хочешь — порнографию с картинками, только плати. Ну, и не при детях будет сказано, заработки у среднего лоун-пайновца будут побольше, нежели у среднего сосновца.

С другой стороны, эта сумма, девяносто восемь копеек — кто, когда и как её исчислил? Поделил стоимость годового тиража всех книг на число жителей Советского Союза? Но какие-то книги ушли в библиотеки, какие-то остались нераспроданы, а какие-то, сделаю смелое допущение, существовали только в отчётах. То есть в отчете тираж пятьдесят тысяч, в реальности — три тысячи. Спроса на «Методы возделывания скороспелых сортов томатов в условиях Крайнего Севера» не ожидается, зачем же переводить бумагу, краску и клей? Давай-ка тиснем три тысячи, а там посмотрим. Заберут тысячу, много две тысячи, по библиотекам или ещё куда, а остальные сорок восемь тысяч как бы на складе. Через положенное время приходит распоряжение: неразошедшийся тираж, сорок восемь тысяч — под нож! Чтобы места не занимал. Типография отвечает: так точно, бу сде! А через день: ваше распоряжение выполнено! И получает благодарность, да. И премию.

Это мне Лиса рассказывала, она с типографиями знакома не понаслышке.

Мне думается, люди готовы платить и больше рубля в год, было бы за что. Ведь платят же отдельные любители литературы перекупщикам по двадцать пять рублей за вышедшую недавно повесть «Возвращение дона Руматы» — а на обложке цена аккурат девяносто восемь копеек. Платят! А вот подписчики «Поиска» прочитали её ещё летом, да. И если бы в моей предполагаемой лавке были интересные книги, то и по три рубля в год оставляли бы на кассе сосновцы и сосновки! А в следующей пятилетке — и по пять! Семья из четырех человек, следовательно, двадцать рублей!

Я прикинул: нет, многовато. При цене книги в пятьдесят копеек — получится сорок книг. Столько, пожалуй, не прочитают. Люди работают, кто в поле, кто на станции, кто в Чернозёмск ездит, на завод, у нас заводов много. Ладно, пусть семья покупает в год двенадцать книг, по одной в месяц. Реально? Реально. Значит, цену можно поднять до полутора рублей. За толстую книжку, да на приличной бумаге, с иллюстрациями — и не жалко.

Но.

Но где их столько взять, интересных книг? То есть книги-то, в смысле тексты, есть, но наши типографии не справятся. И никакой бумаги не хватит. Значит, что? Значит, нужны букинистические магазины. В Сосновке, ага. У нас на весь Чернозёмск один захудалый букинистический магазин, и книг в нём всего ничего. Интересные книги никто не сдаёт, а скучные не нужны. Но если всем народом перетрясти шкафов...

Вот так полным Маниловым, безосновательно предаваясь мечтам, я и прогулял полтора часа. Под конец прогулки заглянул и в магазин. Не тот, что будет, а тот, что есть.

Мдя...

После Стамбула, конечно, непривычно.

На меня смотрели с удивлением, как на говорящего барана, который вдруг зашёл в парикмахерскую и заказал шестимесячную завивку.

Для номенклатурных обитателей Сосновки отдельного магазина нет, да и нужды в том не видят, всё привозят из Чернозёмска. Нет, не всё, яйца, молоко, птицу, зелень и прочее покупают у местных, и сложились многолетние связи — кто где берёт. Торговля к обоюдной выгоде: местные продают по рыночной цене, но безо всяких хлопот, а городское начальство уверено в свежести продукции. Как водится, каждый считает, что его обирают: горожанин — что переплачивает, хозяин живности — что могли бы и надбавить за доставку на дом. У меня всем заправляет Вера Борисовна. Я было сказал ей, чтобы денег не жалела, но она ответила, что лишняя щедрость вредит: сельский человек считает щедрого горожанина дурачком, которого и обмануть не грех — выдать старые яйца за свежие, разбавить молоко водой, обвесить и обсчитать. А скупого горожанина селянин не любит, но уважает. Селянин сам скупой. Пока трезвый.

Я купил банку маринованных огурцов, чтобы поддержать кооперативную торговлю, и ушёл под тишину. Озадачились люди: что это с Чижиком случилось? Он же мильонщик, он только с базара питается, у Степанихи на днях петуха Вера Борисовна купила, а тут — огурцы!

А что огурцы, хороши огурцы. Мировая закуска.

Это да.

На том и порешат. Ну, я так думаю.

С банкою в руках я шёл по поселку, досадуя, что не взял авоську. Не сильно досадуя, скорее, веселясь. Отвык я от быта. Хорошо, что в кармане было три рубля. С четвертной было бы слишком уж по-барски, а три рубля — хорошая купюра. Нашенская.

Прошёл мимо милицейского поста. Милиция как раз не удивилась, милиция знает толк в маринованных огурцах.

Занёс в дом и поставил на кухонный стол.

— Миша, чего это ты? — спросила Вера Борисовна.

— Огурцов захотелось. Маринованных.

— Да у нас три банки в кладовке.

— Ну, будет четвёртая. Не пропадёт.

Вера Борисовна посмотрела на банку.

— Это семилукские.

— Хорошие?

— Из магазинных лучше и найти трудно. Но у нас домашние, а с домашними сравниться невозможно.

— Почему?

— Для себя-то не жалеешь ни пряностей, ни специй, и огурцы берёшь отборные. А заводу что главное? План. Числом поболее, ценою подешевле. И добро бы план, так ведь ещё и перевыполняют.

— А что плохого, — прикинулся простачком я. — Перевыполнить план — долг каждого работника.

— По рецептуре выдают, к примеру, на тысячу банок столько-то перца, столько-то укропа, столько-то уксуса и всего прочего. А работники цеха план перевыполняют, и вместо тысячи банок из того же сырья заготавливают полторы тысячи. Ну, и получается то, что получается.

Она не поленилась, сходила в кладовку и принесла банку домашней закрутки. Да уж. В домашней банке огурцы лежат плотно, не пошевелишься, а в магазинной плавают привольно, дети свободы, иллюстрируя задачу трёх тел.

— Да ничего, ничего, съедим и такое, — утешила меня Вера Борисовна.

Положим, я и сам всё это знал. Просто в очередной раз удостоверился, что и другие знают.

Вера Борисовна подала мне второй завтрак. Углеводный. Овсяная каша на молоке, триста калорий. Для восполнения потраченного гликогена. И потому после второго завтрака рекомендуется часок полежать.

Я и полежать не прочь. Дело несложное — полежать. У меня для этого и лежанка есть.

Лег. Рядом на столике — «Спидола».

Включил. По «Маяку» — ничего нового.

Выключил и задремал. Во сне гликоген особенно сильно восстанавливается, научный факт.

Привиделся мне парень лет двадцати, тащивший из многоэтажного дома к мусорке стопки книг, перевязанных бечевками.

— Что это делаешь? — спросил я его.

— Да вот... Бабкину квартиру расчищаю. Умерла бабка, квартиру мне оставила, а в ней, сам понимаешь, мусор...

— Это что — мусор?

— Ну!

Я посмотрел. Сиреневая стопка — собрание сочинений Тургенева, серая — Чехова.

— Хочешь — бери себе, — сказал парень. — Даром!

— А ты что, совсем без книг?

— Почему — совсем? Я не дикий. Оставил с полсотни, даже больше. Но эти-то читать кто будет? Только место занимают, да пыль собирают. Так берёшь, нет?

Тут я проснулся. За окном услышал «Панночку» — девочки приехали. Все четыре. Без бабушек.

— Как, Чижик, восстанавливаешься?

— Изо всех сил, да.

Я покатал Ми и Фа на санках, пока снега много, потом попробовали лепить снежную бабу — не лепится, снег сухой, а там и обед подоспел. Уха из нототении.

— Что-то ты не очень весёлый, Чижик, — сказала Лиса.

— Слабо весёлый, — подтвердила Пантера.

— Слабый до умеренного, — не согласился я. И рассказал сон.

— У нас тоже собрания сочинений в шкафу, — сказала Лиса. — И тоже никто не читает. Вот Вальтер Скотт: «Айвенго», «Квентин Дорвард», а остальное никто не осилил, ни родители, ни братцы.

— А ты?

— Это мальчуковый писатель, Вальтер Скотт. Я и «Квентина Дорварда» не прочитала. Страниц сорок разве, а потом решила — зачем мучиться? Но «Роб Рой» мне понравился. Я потом «Капитанскую дочку» воспринимала, как сочинение Пушкина на мотивы Вальтера Скотта.

— А сейчас?

— А сейчас и подавно. Любил Александр Сергеевич европейские сюжеты цап-царапать. Но это, конечно, секрет для школьников.

Мы ещё поговорили на литературные темы, сошлись на том, что для домашних библиотек у классиков лучше всего издавать избранное — один, два, много три тома. А полные собрания сочинений — это для библиотек, причём крупных библиотек. Говорили — будто планировали создать частное издательство. Или кооперативное. А что, вдруг и получится? Вот пойду на речку, поймаю волшебную щуку, она мне и по щучьему велению и устроит фокус-покус.

— Что от Андрея Николаевича слышно? — спросил я.

— Ничего, — ответила Ольга. — Звонил, сказал, что всё в порядке, а будет порядка ещё больше. Вот и думай, что это означает.

— Будем думать, — пообещал я.

На ночь девочки вернулись в город.

Нет, автомобиль не роскошь. Отсюда до городских квартир езды двадцать шесть минут, проверено. Средняя скорость — шестьдесят километров в час за городом и сорок по городу. На «троечках» стоят буржуинские придумки, ремни безопасности. И ещё детские креслица. «Вольво» выпускает. Их настоятельно посоветовал барон Шифферс, сам и установил. Гарантий креслице не даёт, но риска меньше. А вообще, купил бы ты что посолиднее «Жигулей».

«Волгу?» — спросил я. Можно и «Волгу», ответил Шифферс. Он себе как раз «Волгу» купил, не новую, двадцать первую, «китовый ус», но в хорошем состоянии. И довел её до совершенства — насколько это возможно. Красивая, да. Тихая. Двигается — будто плывет.

Но «ЗИМ» лучше. Это и Шифферс признаёт. Он теперь начальник, заведует автобазой номерного завода. Вот что значит идти своим путём. Зарплата двести пятьдесят, плюс премии, плюс плюшки. А что мы? Нет, я дело особое, а остальные? То-то.

Я чуть-чуть проехался с девочками, на выезде из Сосновки они меня высадили, и я смотрел им вслед, пока были видны огоньки. Движение сейчас редкое, люди свои машины берегут, а у казенного транспорта рабочий день закончился.

Вернулся в дом — ещё небольшая прогулка. Так и задумано.

Дома опять подсел к «Фестивалю». Вечером и ночью на средних волнах — как на стамбульском базаре. Всего много. Но я начал, конечно, с семичасового выпуска последних известий. Наших последних известий.

Председателем Президиума Верховного Совета СССР избран товарищ Гришин Виктор Васильевич. Единогласно!

Принято решение об увековечении памяти Леонида Ильича Брежнева: переименовать город Набережные Челны в город Брежнев, Черемушкинский район города Москвы в Брежневский район. Ну, и дальше — заводы, институты, корабли, площади, улицы и скверы.

Утверждён состав Политбюро ЦК КПСС. Перечислили. Стельбов включен.

Что ж, ожидаемо. Патрон Стельбова, Андропов, усилил своё влияние.

Далее я поймал шведское радио, но о турне «АББЫ» не говорили. Не ко времени. «АББА» сейчас в Канаде, представляет «Пустыню». Из Канады поедет в Соединенные Штаты, потом выступит в Мексике, Бразилии, Аргентине, затем перелет в Африку, весной — Европа...

Послушаем, что говорит Канада.

Переключился на вечерний диапазон, тридцать один метр.

Что это?

Глушилка. И ещё. И ещё.

Давно их не слышал. После Хельсинкского соглашения они, глушилки, исчезли.

А теперь вернулись.

Авторское отступление: Есть обычай на Руси

В советское время было немало любителей послушать радио. Телевидение в Москве — это четыре программы, в провинциальных городах — обычно две, и все дудят в одну дуду. Радио же создавало эффект сопричастности ко всему миру. «Задумчивый голос Монтана звучит на короткой волне» — пел Марк Бернес. Так оно и было: редкие зарубежные фильмы ещё поди, посмотри, а вот радио — пожалуйста, слушай.

Но с языками у советских людей было плоховато. С пятого по десятый класс учили английский либо немецкий, реже французский, но проку никакого. Май нейм из Вася, и зыс из э тэйбл. Нет, бывало и лучше, но ни говорить, ни слушать вольную иностранную речь девяносто пять процентов выпускников школы были неспособны. Или девяносто девять. Да вот хоть я: за время учебы в нашей школе сменилось несколько учителей с боооольшими промежутками между ними. Как тут научиться? А школа моя, Рамонская номер два, была отнюдь не худшей. Пожалуй, даже одной из лучших в области. Просто не ехали к нам учителя английского, распределяй, не распределяй.

Но многие страны вещали и на русском языке. Из крупных — пресловутая Британская Радиовещательная корпорация («Есть обычай на Руси ночью слушать Би-Би-Си»), «Голос Америки», «Свобода» и «Радио Китай», присутствовавшие в эфире круглосуточно. Из тех, кто поменьше, назову радиостанции ФРГ («Немецкая Волна»), Канады, Швеции, Франции, Албании, Северной Кореи. Были и религиозные станции — «Трансмировое Радио» из Монте-Карло, и даже какая-то станция из столицы Эквадора тоже занималась проповедничеством.

Так что да, было что послушать.

Почему ночью? Во-первых, днём люди работали, учились, занимались домашними делами и т. п. Во-вторых, из-за особенностей прохождения радиоволн.

Радиодиапазоны можно разделить на «дневные» — те, прием на которых наилучший в светлое время суток, когда солнце над горизонтом, «сумеречные» или «вечерние», и, наконец, «ночные» Дневные — это диапазоны 13, 16 и 19 метров, «сумеречные» — 25 и 31 метр, и ночные — 41 и 49 метров. В СССР выпускались приемники, обыкновенно осуществлявшие прием начиная с 25 метров и длиннее. Потому дневной приём был возможен разве что в диапазоне 25 метров, и то не наверное. А вот вечером и ночью — милости просим. Потому и слушали по ночам.

С этим боролись посредством «глушилок» — передатчиков, забивающих «недружественные» радиостанции. К «недружественным» прежде всего относились «Свобода» и «Радио Албания». «Свобода» считалась резко антисоветской, а албанцы обвиняли СССР в предательстве идей коммунизма и обзывали ревизионистами-предателями, что, конечно, было нестерпимо. Северная Корея вещала о том, как хорошо жить людям при Ким Ир Сене, причем самая главная плюшка заключалась именно в том, что страной правит Ким Ир Сен — одно это составляло величайшее счастье. Какое небывалое везение выпало корейцам!

Би-Би-Си, «Голос Америки» и «Немецкую Волну» глушили по обстоятельствам. После Хельсинкской встречи и вплоть до СВО в Афганистане их, помнится, вообще не глушили. Ну, а Францию или Швецию с Канадой не глушили из-за малой аудитории. Дело в том, что глушение — дело крайне затратное, истощающее бюджет. Сотни передатчиков переводят электроэнергию, их нужно обслуживать, ремонтировать и т. п. И потому трансляции в дневных диапазонах тоже не глушили — зачем, если приёмников с такими диапазонами в стране не производят?

Умельцы перенастраивали тот же «ВЭФ» так, чтобы можно было принимать в дневных диапазонах, но дело это не такое и простое, да и КГБ не дремало. Нет, формально перестраивать было не запрещено, но тут вступало положение о нетрудовых доходах.

Правда, эффективность глушения тоже не была стопроцентной — опять же из-за особенностей прохождения радиоволн.

Это я к чему?

Это я к тому, что есть смысл обзавестись радиоприемником с диапазоном коротких волн, и обязательно работающим от батареек. Когда в нашем городе во время мятежа ввели режим КТО, то предупредили, что возможно отключение Интернета. Вчера до этого не дошло, но кто знает, что будет завтра?

Сейчас на русском языке вещание бедное, но в семь раз лучше, чем совсем ничего. Ну, и с языками у многих всё же стало получше, чем пятьдесят лет тому назад.

Глава 5

15 марта 1978 года, среда

Порядок и класс

Мой «ЗИМ» — автомобиль почтенных лет. На будущий год стукнет двадцать, для машины это много. Но пробега всего шестьдесят тысяч, и выглядит молодцом. По полям и болотам я не езжу, всё больше по гладкому, как завещал великий Чехов. Из Сосновки в Чернозёмск и обратно. Иногда в Каборановск и другие районные городки, но очень иногда. Барон Шифферс, недавно проводивший профилактику «ЗИМу», считает, что ему ещё бегать да бегать, при надлежащем уходе да по хорошим дорогам он и двести тысяч проехать может. И больше.

Это, конечно, радует.

И вот я еду из Сосновки в Чернозёмск, наслаждаюсь плавностью хода, смотрю вперед, по сторонам, в зеркало заднего вида, в общем, контролирую ситуацию.

А ситуация непростая.

Девятого марта, аккурат после МЖД, в газете «Труд» опубликовали письмо портнихи Востярковой Анны Романовны, работающей в швейном ателье «Ромашка» города Воронежа. Она, Анна Романовна, обращает внимание общественности на низкую трудовую дисциплину. Работники ателье часто опаздывают на работу, нередко в середине рабочего дня отлучаются по собственным делам, уходят раньше положенного, а то и вовсе прогуливают. В результате затягиваются сроки пошива, ухудшается качество произведенной одежды, что приводит к жалобам со стороны обслуживаемого населения. И такое положение не только в «Ромашке», но и во многих других ателье! Этому пора положить конец! Нужно создать атмосферу нетерпимости к опозданиям и отлучкам, строго наказывать за прогулы, и вообще!

Десятого марта в «Известиях» Игнат Сергеевич Симонов из Иркутска, работник телеателье «Орбита», рассказал, что ремонт телевизоров, особенно цветных, неоправданно затягивается из-за низкой дисциплины мастеров. Опаздывают на работу, отлучаются во время рабочего дня, уходят раньше, а, главное, выполняют «левые», то есть неучтенные заказы. И такое положение во многих телеателье. Это нельзя терпеть, необходимо подтянуть работников!

Одиннадцатого марта «Сельская жизнь» опубликовала письмо доярки Валентины Ивановны Ивановой: на фермах низкая трудовая дисциплина, доярки опаздывают на дойку, у коров снижается жирность молока, пора прекратить и улучшить!

В воскресенье отметились и остальные газеты, а в «Труде» появились отзывы читателей, одобряющих почин Анны Востярковой: «Рабочее время — работе!»

В понедельник выходит одна газета, «Правда», и в ней редакционная статья: «За укрепление дисциплины!»

Во вторник отметились отраслевые газеты. «Медицинская газета» опубликовала письмо участкового врача Настаршина Андрона Петровича: «Не время для чая!», в которой говорилось, что медицинские работники чувствуют себя на рабочих местах слишком уж вольготно: то чай пьют, то по телефону болтают, то книжки читают, а это время можно и нужно посвятить больным. Сходить на активный вызов, или, если работаете в стационаре, измерить больному давление или температуру. И, конечно, нетерпимо, когда больные ждут доктора, а он опаздывает. Нетерпимо!

А «Учительская газета» написала о школьной дисциплине. Ученики прогуливают уроки, но вина в этом целиком на учителях, не умеющих увлечь ученика учёбой.

Вечером вторника позвонили девочки. В среду-де состоится общеинститутское комсомольские собрания, так решил горком комсомола. Мне — быть непременно. Вести себя соответственно высокому званию Героя Советского Союза.

Ну да. Положение обязывает. Чувствую. С Международным Женским Днем я поздравлял женский состав нашей чернозёмской милиции — от имени спортобщества «Динамо». А затем знатных женщин областного масштаба в Оперном Театре — от имени студенческой молодежи. У нас, конечно, есть куда более заслуженные люди и среди динамовских спортсменов, и в студенческой среде, но вот Героев среди них нет. Я теперь областная достопримечательность. Чувствую себя вроде цирковой обезьянки. Женщины при знакомстве со мной во время этих и других мероприятий, непременно смотрят и на руки — нет ли кольца. И когда видят, что нет, сразу интерес ко мне поднимается до градусов лихорадки. Тридцать восемь, тридцать девять, сорок... Я обыкновенно опускаю глаза и тихо, но заметно вздыхаю. «Робкий возлюбленный» из стандартного актерского репертуара. По счастью, всегда неподалеку Лиса и Пантера, выручают. Но тоже деликатно, стараясь не задеть чужих чувств.

Ехал я в город аккуратно, резина у меня летняя, барон поменял, и вообще шины новые, купленные через «Березку», — и доехал вовремя. Без опозданий. Остановился у входа в институт, вижу — «Ведьмочка» тоже стоит, значит, девочки уже здесь.

И смелым, но неторопливым шагом прошествовал внутрь. «Человек проходит, как хозяин», да.

Институтское руководство и прежде ко мне относилось заботливо, а теперь и вовсе как к блудному сыну — хотя я никуда не убегал, живу чинно и благородно. Предлагают очную аспирантуру. На любой кафедре. И, конечно, мне все будут помогать в научной работе. И учитывать занятость в шахматной области.

Оно, конечно, мои успехи институту в большой плюс. Вот-де какого человека воспитали! Он и в госпитале работал, благодарность от ливийского правительства получил, и Корчного победил, и подвиг совершил секретный. Но, подозреваю, есть и другой интерес. Меркантильный. За февраль одних комсомольских взносов я заплатил свыше четырех тысяч — чем не сумма? На эти деньги можно послать актив института на семинар комсомольских вожаков в Юрмалу, который состоится в июле. А то и на комсомольские курсы в Несебр, в августе.

А впереди матч с Карповым, там призовые будут куда больше. Деньжищи! И потому в институтском комитете комсомола мне сказали, что будут всячески поддерживать мою кандидатуру на аспирантуру, мол, ты только скажи.

И профсоюзы улещают, просят вступить, на что я отвечаю, что студенческих профсоюзов в стране нет. Вот нет, и всё тут. Но попытки они не прекращают. Это сейчас я студент, а если стану аспирантом — будет совсем другой коленкор. Аспиранту в профсоюзе самое место. И опять же для профсоюзного актива есть слёты, семинары, курсы. Они, конечно, и так туда ездят, но если я, к примеру, с будущего матча с Карповым уплачу профвзносы с миллиона — а миллион это минимум, миллион получит проигравший, — то десять тысяч рублей — это десять тысяч рублей. А ведь у меня есть и другие доходы. И тоже говорят — профсоюз тебя поддержит, ты только мигни!

Но я держу паузу.

В комитете комсомола к собранию готовились серьезно. Как к спектаклю: распределяли роли, повторяли реплики, гримировались. Да-да, комсомольский активист не должен выглядеть вызывающе хорошо, потому никаких джинсов, никаких нарядов, никаких ювелирных изделий, ну, кроме самых-самых крохотных. Во всяком случае, перед собранием. Чтобы не противопоставлять себя малообеспеченным слоям студенчества, которые должны видеть в комсомоле выразителей своих интересов.

Я тоже был одет просто: неброский тёмно-синий костюм классического кроя, куплен за пятьсот чеков в «Березке», светло-серая льняная рубаха, галстук-бабочка в горошек. Туфли, правда, итальянские, невесомые и практически нечувствительные, к хорошему ноги привыкают быстро.

— Что вы намерены сказать, Михаил Владленович? — спросил меня главный комсомолец института Вадим Яровой. Прежде он колебался, на «вы» со мной, или на «ты», но после последнего награждения сомнения отпали.

— Я буду слушать, — ответил я.

— Да, но... Вы человек известный, человек авторитетный, к вам прислушиваются, и то, что вы скажете, должно послужить...

— Я буду слушать, — ответил я. — И, в зависимости от того, что услышу, либо стану говорить, либо промолчу. Так меня научил... — и я посмотрел на стену.

На стене висел портрет Андропова. Портрет Брежнева после похорон сняли, а портрет Гришина пока не повесили.

— Конечно, конечно, Михаил Владленович, разумеется, вам виднее.

Мдя...

Емеле помогало «по щучьему велению», а мне достаточно многозначительно глянуть на портрет Андропова.

Магия!

Лиса и Пантера в гущу событий не лезли, предпочитая наблюдать, как наблюдают взрослые за детьми в песочнице.

Собрание, которое намечалось на пятнадцать ровно, начали в пятнадцать двадцать три: обещал быть инструктор из горкома партии, его ждали, но что-то не сложилось.

— Ладно, придется без инструктора, — взял на себя ответственность Яровой.

Конечно, весь вузовский комсомол в актовый зал не помещается: комсомольцев у нас три тысячи пятьсот сорок два человека, не только студенты, но и работники института. Поэтому присутствовал преимущественно актив. И он поместился.

Открыла собрание второкурсница. Сообщила, что следует обсудить вопросы дисциплины, поднятые портнихой Востярковой Анной Романовной, доктором Настаршиным Андроном Петровичем и многими другими советскими гражданами.

Потом по очереди слово брали представители разных факультетов и курсов, и говорили, что, мол, правильно, и давно пора. Государство тратит на обучение советских студентов огромные деньги, а пропуск лекций, опоздание на занятия равносильны хищению социалистической собственности, если не хуже. И нужно создать комсомольский патруль, который будет бороться с нарушителями дисциплины.

И всё шло гладко, разве только кто-то из зала вдруг спросил, а как же патруль, где он, собственно, собирается патрулировать?

— В общежитиях, — ответили ему. — И на прилегающих территориях. И в самом институте, разумеется. Вы готовы записаться?

В заключение постановили: признать необходимость крепить учебную дисциплину, бороться с опозданиями самым решительным образом.

И стали расходиться.

Мы вернулись в комнату комитета.

Яровой был явно доволен:

— Как по ниточке прошло! — сказал он, ища одобрения.

— Всё верно, — подтвердила Надежда. — Организованно, собранно, целеустремленно.

Надежда будет писать рапорт в горком комсомола, и её отзыв значил многое.

— А вы как думаете, Михаил Владленович? — спросил он меня.

— Думаю, что сформулировано правильно, но это только начало.

— Что, по-вашему, нужно делать дальше?

— Постараться, чтобы опозданий и прогулов и в самом деле стало меньше. Тут ведь, как все мы понимаем, одних призывов мало. Насколько мне известно, — я сделал паузу, потом продолжил, — насколько мне известно, за дело возьмутся всерьёз. Будут комсомольские патрули, будут милицейские патрули, будут задействованы и другие товарищи. И вот представьте, в кинотеатре задержат студентку-бурденковку. Или пять студенток. Или всю группу. И сделают выводы, что с дисциплиной у нас не очень. А если такие случаи будут повторяться?

— Будем лишать стипендии, — сказал Яровой. — А злостных нарушителей — отчислять из института.

— Аргументы внушительные, — согласился я.

И мы, я и девочки, поехали в редакцию «Поиска».

Штатных сотрудников журнала сейчас восемь человек, на полную ставку работают шестеро. Включая Лису и Пантеру. Многие на договорах, по необходимости. Но мы провели собрание, написали протокол, под которым все внешние работники тоже будут расписываться — по мере посещения редакции. Хорошо написанная бумага никогда не помешает.

— И вот ещё... — это уже мы обсуждали в тесном кругу. — Александр Петрович прислал нам роман. Вернее, первую часть романа, на шесть листов. Называется «Машина точного времени». Ты, Чижик, сражался с Корчным, мы тебя не тревожили, и поставили сами, в апрельский номер, — сказала Ольга.

— И? — спросил я.

— И очень удачно получилось. Роман как на заказ, о необходимости трудовой дисциплины в условиях освоения Антарктиды.

— Антарктиды?

— Город в толще льда, со страшной силой производит продовольствие. Нет, там много интересного, шпионы, древние селения под ледяным куполом, космический корабль инопланетян во льдах на километровой глубине, но главное — необходимость слаженной работы, борьба с разгильдяйством и коекакерством. Очень удачно получилось, — повторила Ольга.

— Александр Петрович вообще провидец, — подытожила Надежда.

— Человек из будущего, — согласился я.