Переигровка 11 Защита Чижика

Глава 1

Предуведомление

Автор в очередной раз напоминает: он сочинитель. Фантаст. Данное произведение тоже выдумка, как выдумка сама альтернативная история. И потому известные лица, которые встретятся читателю, не имеют ничего общего с реально существовавшими и существующими персонами, несмотря на совпадающие фамилии, имена и отчества.

Неправда это всё, в общем.

23 апреля 1980 года, среда Не перевернуть ли пластинку?

В солнечных лучах, пробивавшимся сквозь полуприкрытые жалюзи, опасливо кружили пылинки, не решаясь опуститься на поверхность в присутствии важного пациента, полковника Гришповецкого. Или дело в восходящих потоках? Электростатике? — У меня для вас три новости, Михаил Михайлович, — произнёс я, медленно разглаживая листок с результатами анализов. — Две хорошие, а одна… не очень. Полковник резко подался вперёд, его ладони сжались в кулаки, суставы побелели от напряжения. — Начните с хороших, — сказал он глуховатым голосом. Я наблюдал за ним внимательно, истина в деталях. Он волновался. На висках, несмотря на отсутствие жары, выступили мелкие капли пота. Зрачки, расширенные даже в ярком свете, выдавали страх. Пальцы его то сжимались, то разжимались, будто пытаясь ухватиться за что-то незримое, что могло бы спасти его от неминуемого удара судьбы. — Сифилиса у вас нет, — наконец объявил я, слегка растягивая слова, чтобы дать ему время осознать сказанное. — Нет? — он будто не поверил своим ушам. — И не было, — подтвердил я. — Но как же… Мне же сказали… — Бывает, — пожал я плечами, прикидывая, как лучше объяснить ему медицинскую подоплеку. Полковник прибыл в Ливию три недели назад. Сначала всё казалось незначительным — маленькие язвочки на предплечьях, которые он списал на укусы насекомых. Перед Ливией он побывал в одной южной стране, где москиты и прочая нечисть не давали покоя даже самым стойким. Ночью, во сне, он расчёсывал зудящие ранки, и они, естественно, не заживали. Такова была его версия. Но шли дни, а язвы не только не исчезали — они росли, расползались, как плесень по сырой стене. И тогда он обратился в госпиталь. Советский, разумеется. Там его обследовали, взяли анализы, и — внимание, внимание! — реакция Вассермана дала положительный результат. Резкоположительный. Четыре креста. Диагноз прозвучал как приговор: сифилис. У советского полковника не может быть сифилиса! Это противоречит не только уставу, но и самому духу времени. Нет, конечно, его бы не расстреляли, не отправили в лагеря — за это никогда не расстреливали, даже тридцать лет назад. Но для карьеры подобный диагноз крайне нехорош. Облико морале, понимаете ли. Заразиться сифилисом, да ещё за границей! Что это он себе позволяет! Нынешнее назначение в Ливию для полковника было ступенькой, трамплином к новым высотам, он положил немало сил, чтобы добиться этого назначения, и возвращаться в Союз с позорным диагнозом не хотелось. Очень не хотелось. И тогда добрые люди подсказали ему: есть диагностический центр «Космос». Обратись, может, и помогут. Многим помогали. И вот он сидит передо мной, весь — ожидание, весь — надежда. — Вы страдаете тропической болезнью, — продолжал я. — Имя ей фрамбезия. Болезнь серьёзная, но, на ваше счастье, далеко зайти не успела. Вы вовремя обратились. Почти вовремя. — Ага… — Полковник с трудом проглотил слюну, его глаза метались по комнате в поисках подтверждения моим словам. Тайный сигнал барабанщика, знак четырех, что-нибудь доказательное. — Где были в предшествующей командировке? — спросил я. — Африка, Юго-Восточная Азия, Центральная Америка? — Африка, — коротко бросил он. — Рядом с экватором. — Вот там она вас и подстерегла, — кивнул я. — Фрамбезия. Подстерегла и напрыгнула. — Но как? — Очень просто. Достаточно прикосновения к язве больного. В трамвае — есть там трамваи? Или в автобусе. Или просто в толпе кто-то задел. В бронетранспортёре, наконец. Вариантов — море. — И что мне теперь делать? — спросил он, и в его голосе звучала нерешительность. — Где лечиться? — Лечиться можно везде, где знают, как бороться с фрамбезией. Хотя бы и здесь. В «Космосе». — Что для этого нужно? — Ничего сверхъестественного. У вас есть аллергия на лекарства? — Нет. — На еду? На одеколон? На траву? Вообще на что-нибудь? — Нет, никогда не замечал. А я человек приметливый. — Это хорошо, — констатировал я. — Теперь примечайте, не появились ли такие же язвочки у тех, с кем вы контактировали. — В каком смысле — контактировал? — В самом прямом. Если увидите — направляйте сюда. Впрочем, я сам сообщу о вашем случае в госпиталь. Пусть будут начеку. Полковник медленно выдохнул, обретая полковничью уверенность. — Так вы говорите, сифилиса нет? — Нет. — И фрамбезия… это лечится? — Лечится. — А нельзя… — начал он, запнулся и продолжил, — Нельзя ли не сообщать в госпиталь? Я посмотрел на него внимательно, оценивая вопрос. Чего он боится? Или просто не понимает? — Вы хотите, чтобы в нашем советском госпитале продолжали считать, что у полковника Гришповецкого Михаила Михайловича сифилис? — спросил я, чуть наклоняясь вперёд. — В самом деле хотите? Он сжал губы, его взгляд метнулся в сторону, будто ища поддержки у портрета Пирогова висевшего на стене. — Э… Нет, не хочу. — Узнав, что у вас фрамбезия, они почитают справочники и поймут, что это невенерическая болезнь, — продолжал я спокойно. — Со всяким может случиться. Никакого ущерба для морального облика. — Я понял, понял, — пробормотал он, но в его глазах всё ещё читалось сомнение. — Это лишь одна из причин, — добавил я, откидываясь на спинку кресла. — Вторая — фрамбезия болезнь инфекционная, и хотя шанс, что ваши сослуживцы заразились от вас, невелик, он существует. Поэтому некоторое время они должны быть под наблюдением. А кто их будет наблюдать? Госпиталь и будет. — А вы? — вдруг оживился полковник. — А вы не можете? — И это третья причина, — продолжил я. — Счёт за консультацию и лечение полковника Гришповецкого мы выставим госпиталю, согласно утверждённого порядка. Но вряд ли госпиталь захочет оплачивать наши осмотры десятков людей — у него просто не хватит денег. Полковник задумался. Его пальцы снова задвигались, теперь уже перебирая невидимые бумаги. — А много… Много это — счёт? — спросил он наконец, стараясь говорить небрежно, но в голосе проскользнуло напряжение. — Вам лично волноваться не о чем, я же сказал — оплачивать будет госпиталь. — А всё-таки? — настаивал он. Полковник привык, что ему всё выкладывали как на духу. Я вздохнул. — Во многом знании многие печали. Скажу лишь, что достаточно. Можете, конечно, вернуться в Союз. Там вас будут месяц лечить в стационаре, и ещё два — амбулаторно. Выйдет в итоге куда дороже, но когда платит государство, кто считает? — Месяц… и ещё два месяца? — он побледнел. — И пять лет диспансерного учёта, — добавил я. — С наблюдением венеролога, терапевта, офтальмолога и невропатолога. — А здесь? — Здесь Ливия, — развёл я руками. — Здесь государство такого позволить себе не может — содержать в общем-то трудоспособного человека месяц или два. Потому разрешены к применению рекомендации европейских стран, в данном случае — французские. Французам эта болезнь известна хорошо, у них в прошлом было много колоний по всему миру. Не беспокойтесь, французские методы не менее эффективны, нежели наши, советские. Полковник задумался, его взгляд устремился куда-то вдаль, за стены кабинета, будто он взвешивал все «за» и «против». Наконец он твёрдо кивнул. — Тогда… Тогда я согласен. Лечите по-французски. Я нажал кнопочку вызова. Через мгновение вошёл Никодим, наш фельдшер, высокий, сухопарый мужчина с невозмутимым лицом. Надеть плащ с капюшоном, дать в руки косу… Нет, в другой раз. Я протянул Никодиму листок с назначениями. — Пройдёмте в процедурный кабинет, товарищ полковник, — вежливо сказал Никодим, жестом указывая на дверь. Гришповецкий встал, выпрямился и, слегка прихрамывая (от волнения, или от былых ран — кто знает?), последовал за фельдшером. Через десять минут он вернулся. Лицо его выражало лёгкое недоумение. — Сделано, — сказал он, но остался стоять посреди кабинета. — Когда на следующий укол? — Лечение завершено, — ответил я. — Что? — он широко раскрыл глаза. — Так просто? — За этим «просто» стоят десятилетия научных исследований и наилучшее французское лекарство, — ответил я. — Со стороны, понятно, всё просто. Укол, и гуляй дальше. — Значит, я здоров? — Вы на пути к выздоровлению. Лекарство будет действовать месяц. Весь этот срок не советую употреблять спиртное. — Я не употребляю, — сказал полковник. И соврал. Я лишь кивнул, не став комментировать. — Вот и славно. Теперь новость не очень хорошая. — А, да, — он хмыкнул. — Я и забыл. Что же нехорошего меня ждёт? — Вы излечитесь. Это несомненно. Но реакция Вассермана останется положительной надолго, возможно, на всю жизнь. Такая уж это болезнь, фрамбезия. Её вызывает бледная спирохета, очень близкая родственница спирохеты сифилитической. Реакция Вассермана, да и другие анализы, различить их неспособны. Полковник замер. Его лицо закаменело, в глазах мелькнула тень разочарования. — Значит… — начал он, но слова застряли в горле. — Значит, в медицинской карточке навсегда останется отметка, — закончил я за него. — Но только отметка, Михаил Михайлович. Ничего более. Он глубоко вздохнул, затем неожиданно рассмеялся — коротко, по-солдатски. — Ну что ж… С отметкой я жить научусь. Главное — чтобы без последствий. — Без последствий, — подтвердил я. — Но лечение… лечение разве не убьёт все эти… спирохеты? — спросил он, делая паузу перед последним словом, будто оно было ему неприятно. Я откинулся на спинку кожаного кресла, которое недавно привезли из Италии, больших денег стоило, и объяснил: — Убивает прямо сейчас, во время нашего разговора. — Мой взгляд упал на напольные часы, восемнадцатый век — подарок одного арабского шейха. — День или два вы будете чувствовать недомогание, температура может подняться, не волнуйтесь — это внутри вас массово гибнут злые микробы. Полковник нахмурился. Его взгляд скользнул по стенам, увешанным дипломами на разных языках, остановился на фотографии, где я стоял рядом с Каддафи. — Однако есть большое «но», — продолжал я, доставая из ящика стола толстую папку с немецкими надписями. — Реакция Вассермана, как и остальные реакции, применяющиеся в Советском Союзе, определяет не сами спирохеты, а ответ на них организма. Антитела, говоря медицинскими терминами. Я открыл папку, показал ему графики и схемы, которые вряд ли мог понять неспециалист, но которые производили нужное впечатление. — И эти антитела организм будет производить долго. — Я закрыл папку с выразительным хлопком. — Как пример, возьмём войну — она давно закончилась, но по-прежнему армии существуют, никто их не распускает. Антитела — это ваша личная армия. Полковник хмыкнул, но в его глазах читалось понимание. Он был военным, эта аналогия ему понравилась. — Вы не тревожьтесь, — добавил я, доставая бланк с печатью, — в госпитале с нашей подачи сделают соответствующую запись, вам дадут заключение, и при дальнейших обследованиях, возможных и даже неизбежных в жизни, вы будете говорить, что во время командировки в южные страны перенесли фрамбезию. Говорить, и предъявлять заключение. — Я показал ему печать с арабской вязью. — С печатью. Круглой. — А вот чтобы совсем, чтобы без реакции Вассермана? — спросил он, и в его голосе прозвучала последняя надежда. Я покачал головой, с сожалением глядя на этого крепкого мужчину, чья карьера теперь будет омрачена медицинской пометкой. Вассерман? Может, и так, но нам нужен человек без пятнышка! — Этого современная медицина не может. Полковник вздохнул. — Того не можете, этого не можете… Плохо, — дал оценку состоянию дел полковник Гришповецкий. Я усмехнулся, глядя, как солнечный луч преломляется в хрустальном графине с сахарской водой. — Не то слово, полковник. Просто ужас какой-то. У Михаила Михайловича дёрнулась щека. Левая. Просто полковником его могут называть генералы, а для доктора он товарищ полковник, в крайнем случае — Михаил Михайлович. — И ещё, Михаил Михайлович, — подсластил пилюльку я, доставая из ящика рецептурный бланк, — на язвочки будете наносить лечебную пенку. Препарат купите в любой аптеке, не берите на рынке. — Я сделал паузу, аккуратно выписывая средство. Врачебный почерк — это не про меня. — На рынке, конечно, дешевле, но нет уверенности, что его хранили правильно. — И я протянул полковнику рецепт. Тот взял бумагу, изучающе посмотрел на неё, затем на меня. — А вы… Вы не можете дать мне эту… эту пенку с собой? — спросил он, и в его голосе зазвучали начальнические нотки. Я приподнял брови, делая вид, что не понимаю. — С чего бы это вдруг? — спросил удивлённо, указывая рукой в сторону окна. — Ближайшая аптека в минуте езды, за углом. Полковник нахмурился, его пальцы сжали рецепт так, что бумага затрещала. — Нам, военным, положено бесплатно, — жестко сказал он, и в его голосе зазвучали стальные нотки. — И вы, безусловно, это заслужили, — подтвердил я, убирая со стола папку с документами. — Тогда где я могу получить это… эту пенку? — смягчаясь, спросил полковник, разглаживая помятый рецепт. Я задумался, постукивая карандашом по столу. — Вероятно, в госпитале. Если она у них имеется. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Пенка тоже французская, её в Союзе нет, а госпиталь в валюте ограничен. — А вы разве не… — начал он, но я перебил: — Мы не. Мы не госпиталь. «Космос» вообще не государственное учреждение. Полковник наклонился вперёд, его глаза сузились. — А какое же? Я улыбнулся, доставая из ящика небольшую книгу в зелёной обложке. — Это Ливия, полковник. Здесь другие порядки. И хотя пенки я вам не дам, но дам то, что куда нужнее пенки. — Да? — загорелся полковник, его взгляд переключился на книгу. — Да, — и я пододвинул к нему книжицу. — Это знаменитая «Зелёная книга». Перевод мой. Изучите её, не формально, а до дыр, и вы многое поймёте в местной жизни. Я сделал паузу, наблюдая, как он берёт книгу в руки, ощупывает переплёт. — Полковник этот перевод одобрил, — добавил я как бы невзначай. Полковник Гришповецкий поднял глаза: — Какой полковник? Я улыбнулся немного злорадно, указывая на фотографию на стене: — Муаммар Каддафи, разумеется. — Каддафи? — в его голосе прозвучало неподдельное удивление. — Да, Михаил Михайлович. Полковник Муаммар Каддафи. — Я встал, давая понять, что консультация подходит к концу. — Вы почитайте, почитайте. Полковник встал, пряча книгу в сумку-плашет. Его лицо выражало смесь облегчения и нового любопытства. Он кивнул мне, и направился к двери. Я проводил его взглядом, зная, что теперь Гришповецкий будет смотреть на Ливию другими глазами. И на меня тоже. Полковник ушёл в задумчивости, шагая медленно, словно вязнул в песке, который здесь, в Ливии, был повсюду — и под ногами, и в воздухе, и даже в мыслях, если долго не отряхиваться. Ну да, наших, советских, в этой стране сейчас почти двадцать тысяч гражданских, да ещё пять тысяч военных — цифры, которые вроде бы и невелики для Союза, но здесь, на этой раскалённой земле, они обретали вес. Трудно за всеми уследить, особенно когда каждый считает себя центром вселенной. До медицины у полковника очередь пока не дошла, но теперь дойдёт, непременно дойдёт. Устал я. Нет, скорее утомился, это точнее передаёт состояние, когда не только тело просит покоя, но и душа. Местный больной, ливиец, приходит к врачу с надеждой и смирением, словно заранее готов принять любой исход. Всё по воле Аллаха! Больной из Союза — совсем другое дело. Он входит с уверенностью, что все ему обязаны, он же гегемон, строитель коммунизма! К своему врачу, к советскому, он предъявляет требования, словно тот должен не лечить, а исполнять его капризы. К иностранному специалисту он и не обратится — денег жалко. Он же со школы знает, что медицина за рубежом — это бизнес, что за всё нужно платить, и платить много. Но у нас-то всё бесплатно! Приходится вразумлять — спокойно, без резких движений, как ребёнка, который ещё не понимает, что мир устроен сложнее, чем ему объясняли в школе. Он же не виноват в своей простоте. Выученной простоте, да. Пора перевернуть пластинку на другую сторону. Попахал полгода медицинскую пашню — пора писать стихи. Коллектив «Космоса» сложился и притёрся, это главное. Мы его, конечно, без пригляда не оставим, коллектив, но думаю, они без нас работать будут столь же ответственно, как с нами. Даже лучше. Мы — это я, Надежда и Ольга. Девочки неделю назад как вернулись в Москву. Комсомольские дела, подготовка к Олимпиаде по всем направлениям. Впрочем, рейсы сейчас каждый день, и долететь из Москвы в Триполи не сложнее, чем из той же Москвы добраться до Чернозёмска на поезде. Только «Ту-154» быстрее. Так что время от времени, раз в месяц, или около того, будут прилетать. На помощь. Если вдруг потребуется, я тоже прилечу на ливийский берег. Но сначала улечу: надвигается жара. А в Москве — самое милое время Я думал продержаться до середины мая, но вижу, что лучше выйти на демонстрацию там, в Москве. Или даже в Чернозёмске. Соскучился, да. И больные начинают раздражать, а это никуда не годится. Да и вообще — «Космос» — это лишь один из моих проектов. Я вовсе не собираюсь посвятить ему всю жизнь. Как там у поэта? «Дай-ка я на память у дороги вишню посажу».Посадил, полил, поставил загородочку, и пошёл дальше. Я отправился в душевую. Разделся, ощутив на плечах тяжесть дня, и встал под прохладные струи воды. Нужно смыть не только пот и пыль, но и усталость, и чужие мысли, которые, как песок, въедались в кожу. Вода уносила всё это в сливное отверстие, и на мгновение казалось, что можно начать заново. Переоделся. На приёме я ношу европейскую одежду — строгий, но лёгкий костюм, а поверх, разумеется, белый халат, символ профессии. Но в быту предпочитаю одеваться так, как одеваются ливийцы: длинная рубаха-галабея, на голове куфия, закреплённая чёрным икалем. Очень удобно, когда привыкнешь. Особенно летом, когда солнце превращает каждый выход на улицу в испытание. Сейчас всего лишь апрель, но днём столбик термометра уверенно держится под тридцать градусов. А что будет в июле? Вышел во дворик. «Космос» строили ливийцы, по ливийскому же проекту. Правда, на мои деньги. Я думал как? Я думал так: никакого стекла и бетона, которыми так увлекаются в Союзе. Зачем сначала напускать солнце в помещение, а потом тратить немалые средства на его охлаждение? Ливийцы знали секреты, передававшиеся из поколения в поколение: они строили с умом. Чтобы здание сохраняло прохладу, создавало её, дарило её тем, кто находился внутри. Толстые стены, высокие потолки, узкие окна — всё это работало лучше любого кондиционера. И бесплатно. Фонтанчик успокаивающе журчал в центре дворика, в воде плавали золотые караси, а широкий навес давал густую тень — великое благо в этой стране. Что ещё нужно человеку в рабочий полдень? Покой, тишина, лёгкий ветерок, несущий аромат цветущих где-то вдали акаций… Работаем мы без фанатизма, по принципу «лучше меньше, да лучше». Три часа до полудня, затем перерыв, и ещё три часа после. Если трудиться больше — резко возрастает вероятность ошибки, а цена неверного решения в медицине куда выше, чем в торговле или земледелии. Тем более здесь, за рубежом, где каждый из нас — не просто врач или инженер, а представитель страны победившего социализма. Под навесом собрались «космонавты» — так мы в шутку называем себя, сотрудников «Космоса». Собрались все, семеро смелых. Намаз? Нет, мы — посланники страны Советов, комсомольцы, а значит, атеисты. Хотя, если разобраться, Конституция СССР гарантирует свободу совести, право исповедовать любую религию, или не исповедовать никакой. Так что, если кто-то и склонялся в молитве, это было его личным делом. Атеисты же могли считать это производственной гимнастикой — растяжка, наклоны, концентрация… Но помните слова пророка: «Кто молится четыре ракаата до зухра и четыре после, того не коснётся Огонь». Гореть заживо — никакого удовольствия. Я это знаю наверное.

Глава 2

25 апреля 1980 года, пятница

Троянский ящик, дар данайцев

— А правда, товарищ гроссмейстер, что в американских газетах печатают призовые кроссворды? Победил — и тебе автомобиль?

— Там такие слова зашифрованные, никто отгадать не в силах, — ответил я на коварный вопрос.

— Например?

— Например, спрашивают фамилию советского гроссмейстера, чемпиона мира, автора дебюта «Защита Чижика».

Аудитория дружно засмеялась. Известно же, они там глупые, в Америке. От кока-колы, это ж отрава чистейшая. Мозги размягчает, желудок сжигает.

— Как вы относитесь к возвращению Карпова в Советский Союз? — спросил молоденький мичман.

— Я всегда знал, что Анатолий Евгеньевич — истинный, безусловный патриот, — честно признался я.

— А почему тогда он уезжал в Америку? — не унимался мичман.

— А вы сейчас в Ливии. Таково ваше задание, так?

— Так.

— Теперь примените метод эффективного мышления — и ответ не заставит себя ждать. Ладно, подскажу — у каждого из нас свое задание в жизни.

В зале зашумели. Но замполит навел порядок:

— Всё! Это был последний вопрос. Товарищ Чижик устал, а мы не на круизном лайнере. Теперь организованно расходимся!

И экипаж стал организованно расходиться.

Я был в гостях. Пригласили на крейсер «Адмирал Головко», который пришёл в Триполи. Для укрепления дружбы и взаимопонимания. Мне устроили небольшую экскурсию по кораблю, впрочем, не такую уж небольшую, затем я прочитал товарищам морякам коротенькую лекцию о принципах эффективного мышления, в подтверждение дал сеанс одновременной игры на двадцати досках в темпе блиц, а под конец — вечер вопросов и ответов. Вопросов было семнадцать, разных. Ответов пятнадцать. На два вопроса я отвечать не стал, думайте сами.

-А вас, дорогой наш Михаил Владленович, капитан приглашает в кают-компанию. К сожалению, он не мог присутствовать на лекции, служба, но сейчас…

— Разумеется, разумеется.

И мы пошли на нос, в офицерскую кают-компанию.

Вот я уже и стал «дорогим». Не рано ли? Хотя отчего бы и нет? Меня не забыли, напротив. «Комсомолка» в каждом номере даёт материалы о международной комсомольской стройке в дружественной Ливии. Не забывают и «Космос», медицину двадцать первого века, как однажды написал восторженный корреспондент, а редактор оплошал и пропустил. За что его сняли, редактора. Потому что медицина у нас везде самая-самая, что в Союзе, что за его пределами, разве кое-где порой бывают временные трудности роста.

Ну, и по «Голосу Америки» время от времени крутят оперу «2026». Видно, ко времени пришлась. «Скальды» и вся Польша довольна — польские музыканты наконец-то получили мировое признание.

Капитан, Глушко Николай Семенович, встретил меня радушно. Руку пожал, по правую руку усадил. Не просто гость, а почётный. Я при наградах, вид строгий, волосы пострижены коротко, хоть сейчас в строй.

Пошли разговоры, сначала осторожные. Обнюхиваемся, да. Но офицерская трапеза смыла барьеры. Да их, барьеров, и не было, какие могут быть барьеры между советскими людьми.

Помимо вкусной и полезной пищи (украинский борщ с пампушками, в Ливии он мне иногда во сне является, густой, пахучий, наваристый), было и красное вино, «Мукузани».

— Наша медицина рекомендует, — сказал капитан, и корабельный врач, старлей, поддакнул:

— Рекомендует, да. В походе. У нас тут хоть и не экватор, но…

Но я выбрал минералку. «Боржоми». Возможно, специально для меня на стол поставили две бутылки, по крайней мере, никто другой эту воду себе не наливал.

— Это правда, что в Ливии сухой закон и для советских граждан? — спросил замполит.

— На людях пьяным лучше не появляться, — подтвердил я.

— Оштрафуют?

— Высекут.

— Как высекут?

— Вестимо как, розгами. И вышлют из страны.

— А вообще… Вино трудно достать?

— Кому как. Италия, она рядышком, на севере, только море переплыть. На запад — Алжир, на восток — Египет.

— О да, Абу Симбел, — загорелись глаза у присутствующих.

— На побережье контрабандист — профессия древняя и уважаемая. Но нет, пить на людях, появляться пьяным не советую. Как-то пришлось вступаться за одного майора. Выпил дома — это ладно, но он пьяным решил погулять, ну, и…

— Высекли?

— Нет, учли моё заступничество. Я сказал, что поротый офицер непременно застрелится, у нас в Советском Союзе офицерская честь — святое. Обошлись штрафом, и выслали без права въезда в страну.

— Вам-то, врачам, проще, у вас спирт, — разговор развивался непринужденно, как бабочка, порхающая с цветка на цветок.

— У нас спирт, — согласился я. — Но в «Космосе» сухой закон.

— Если кто нарушит — высечете?

— Нет. Уволим. Моментально. Чтобы не пятнали репутацию.

Затем разговор перешел на темы поприятнее. Почему я не участвовал в чемпионате страны?

— Пусть другие штурмуют эту вершину, а с меня довольно, — ответил я. — Да и устал после матча с Карповым изрядно. Потом, было много работы, здесь, в «Космосе». Полезно делать перерыв, выбраться из наезженной колеи, переключиться на другое.

И ещё была причина, которую я не назвал. Призовые в три тысячи рублей меня никак не устраивали, к тому же годичный максимум я давно выбрал. Вообще эта затея с заморозкой крупных вкладов и потолком по доходам экономический эффект дала мизерный. Не так много людей у нас ходят в богачах, по крайней мере, легально.

Но экономического эффекта никто и не ждал. Требовался эффект политический. На одного, ущемленного этой мерой, приходились сотни и тысячи возрадовавшихся. Нет для человека лучшей вести, чем весть о несчастье ближнего твоего. Да и какое это несчастье, думает сторублевый инженер или трехсотрублевый слесарь, хорошо несчастье — зарплату урезали до тысячи. Мне бы такое несчастье. Тем более, есть ещё северные надбавки.

— Как вы считаете, Карпов выйдет на вас в восемьдесят втором? — спросил капитан, показывая, что следит за шахматным расписанием.

— Очень может быть, — ответил я. — Удивлюсь, если этого не случится. Он — сильнейший из потенциальных претендентов. Хотя, конечно, спорт есть спорт, всякое бывает. Но отборочный цикл таков, что из ниоткуда никто явиться не может. Знакомые все лица.

— Значит, вы и Карпов — сильнейшие шахматисты планеты? — это доктор.

— Не забывайте, что есть на свете Роберт Фишер, — ответил я. — Недавно он сыграл в чемпионате Соединенных Штатов. И победил со стопроцентным результатом.

— Так и вы, Михаил Владленович, побеждали со стопроцентным результатом. А какой чемпионат сильнее, наш, или американский?

— Десять лет назад я бы ответил однозначно — наш. А сейчас… Американцы, и вообще западники последнее время сильно прибавили.

— Почему так?

— Доступ к знаниям. Советские журналы, советские книги доступны любому американскому шахматисту. В любом книжном магазине можно заказать советскую книгу, и через непродолжительное время она будет у заказчика. Хоть в Нью-Йорке, хоть в Сан-Франциско, хоть на Аляске. Не очень и дорого, кстати, относительно дохода. Торговля с заграницей у нас в приоритете, стране нужна валюта, чем больше, тем лучше. И покупатели из-за границы в приоритете. А вот нашему любителю купить нашу же советскую шахматную книгу сложно. Нет, нам, гроссмейстерам и мастерам нетрудно, через шахматную федерацию, но любителю-одиночке — как повезёт. Купить же зарубежную книгу сложно и гроссмейстеру. Разве что на выезде, за рубежом.

— А они что, по-русски читают, американцы? — спросил доктор.

— Шахматная нотация интернациональна. Но да, многие гроссмейстеры знают русский, во всяком случае знают достаточно, чтобы понимать шахматные книги. Фишер знает. И на Западе охотно переводят советские книги. Наша с Петросяном книга «Борьба миров» в Соединенных Штатах уже вышла, — не удержался, похвастался я.

— А у нас?

— А у нас планируют осенью. В ноябре. Сейчас на первом плане Олимпиада, все мощности на неё брошены, шахматы подождут.

— Зато мы самая читающая в мире страна, — сказал замполит. — В Америке много читают?

— Не знаю. Матч или турнир забирает все силы, на житейское общение времени почти не остается. Книжные магазины хорошие, что есть, то есть. Выбор богатый.

— Потому и богатый, что покупают мало, — и замполит победно оглядел присутствующих, будто только что взял штурмом вражеский редут.

Я спорить не стал. Зачем? Где Америка, где замполит… Вместо этого спросил:

— А что вы сейчас читаете?

Вместо замполита ответил опять доктор:

— Тут вот какое дело, коллега… Перед походом мы получили новый номер «Поиска». Это ведь вы его издаете?

— Нет. Его издает «Молодая Гвардия».

— Нет, я в смысле — вы ведь работаете в редакции?

— Не так плотно, как хотелось бы, но да, по-прежнему работаю. А что?

— Нам, то есть на весь экипаж, выделили один экземпляр «Поиска». А у нас одних офицеров тридцать человек, а всего три с половиной сотни. Журнал ваш интересный, увлекательный, но один номер на триста пятьдесят советских моряков — это маловато. Пока дойдет очередь, и служба завершится. Нельзя ли посодействовать, чтобы «Адмиралу Головко», выделили десять подписок? Ну, хотя бы пять? Иногда ведь хочется отдохнуть, отвлечься, а возможности мало…

Обычная просьба, да. Я иногда выезжаю в колхозы, университеты, автобазы — с лекциями. В Союзе. И просят помочь с подпиской. Почти всегда. Голод на чтение.

— Видите ли, коллега… Редакция не занимается подпиской, и даже издательство подпиской не занимается. Да и не знаю я, как оформлять подписку целому крейсеру, вы же — по морям, по волнам. Я, конечно, могу выйти с предложением выделить пять дополнительных экземпляров Черноморскому Флоту, но сомневаюсь, что журналы достанутся вам.

Видом своим доктор показал, что и он сомневается.

— Но вам лично, как коллега коллеге, я могу оформить подписку. На домашний адрес. У вас есть домашний адрес? Напишите, только разборчиво, не докторским почерком, и я это устрою.

— Мне до востребования. Квартиры-то нет, снимаю комнату… нынче здесь, завтра там…

— А нам можно? — это старпом.

— Всему экипажу? Боюсь, это затруднительно даже Андрею Николаевичу Стельбову Триста пятьдесят подписок…

— А три?

— Одна уже погашена, остается две, — ответил я.

Подписки ушли замполиту и старпому. Капитану просить не с руки. Да ему, уверен, и не нужно, у него уже есть.

— А говорят, что опубликоваться теперь можно либо человеку с именем, либо только по блату, это так? — опять доктор. Выпил он немного, два бокала, но некоторым хватает и этого.

Остальные заулыбались, кто сочувственно, а кто и ехидно. Видно, для доктора это больная тема.

— В каком смысле — опубликоваться?

— Чтобы напечатали стихи, или рассказ, или даже повесть. Новичку без блата не пробиться!

— Если в редакцию принесут повесть хотя бы вот настолько выше среднего уровня — я развел большой и указательный пальцы на пару сантиметров, — её непременно опубликуют. Вне очереди. И попросят автора присылать ещё.

— Так уж опубликуют? — доктор не скрывал скепсиса.

— Я назвал условие: она должна быть лучше среднего уровня. На столько — я опять показал на пальцах.

— А кто решает — лучше, хуже? Редакция? Разве она не может ошибиться?

— Может, — пришлось признать мне. — Но журналов у нас много. Не приняли в одном — ладно, но если отвергли десять — автору стоит задуматься.

— А как же Агата Кристи? Ее романы отвергли сорок издательств, а когда, наконец, попался толковый — она стала королевой детектива!

Я вздохнул. Обычное дело. Отвергнутые авторы раз за разом взывают к духу почтенной бабушки английского детектива.

— Положим, не сорок издательств, а пять. Шестое, журнал The Times Weekly Edition опубликовало The Mysterious Affair at Styles в одна тысяча девятьсот двадцатом году, а затем роман вышел отдельной книгой.

— Ну, пять, не в том же дело!

— В том тоже. Но главное в другом. Роман был написан в шестнадцатом году. Шла Первая Мировая война, и внимание читающей публики было занято совсем другим. Потому рукопись не принимали. Какие детективы, когда вокруг ужасы, нервы щекотать не нужно, они и без того на пределе. Когда же война кончилась, и люди стали возвращаться к мирной спокойной жизни, вернулся и спрос на детективы. Тут роман и пригодился. Нужно понимать ещё, что средний уровень подобного рода литературы в Великобритании очень высок — Коллинз, Конан-Дойль, Честертон, Стивенсон подняли планку на уровень, многим недоступный. Не забывайте, что первый роман Агаты Кристи был доработан — по требованию издателя. И, наконец, оглушительного успеха он не имел — было продано две тысячи экземпляров книги. Для сравнения, дорогой коллега: «Собаку Баскервилей» за первый год выхода в свет купили сто тысяч британцев и примерно столько же американцев. Литература в странах капитала — это бизнес, а хорошие детективы — высокодоходный бизнес, которому везде у них дорога.

— Но Агата Кристи знаменита, — возразил по инерции доктор.

— Агата Кристи учла урок, стала работать больше и тщательнее, с каждым годом её романы становились лучше и лучше. Знаменитые «Десять негритят» написаны в тридцать девятом году, через двадцать три года после первого романа. Двадцать три года упорного труда — это, знаете ли, дорогого стоит.

— Десять негритят? Это… Это о чем? — спросил старпом. Он, замполит, и доктор поддерживали разговор, иногда веское слово вставлял капитан, остальные помалкивали. Видно, так принято на «Адмирале».

— Вы не читали?

— Не пришлось.

— Ах, да, на русском «Негритята» публиковались в каком-то журнале, лет пятнадцать назад.

— Где ж его найти, какой-то журнал пятнадцатилетней давности?

— Вам, товарищи моряки, журнал искать не нужно. Сойдёте на берег, и в книжной лавке купите за недорого.

— На русском?

— На английском, немецком, французском. На арабском тоже.

Так мы неспешно беседовали на всякие важные темы, пока не пришло время прощаться. У товарищей моряков служба, а я, что я… Я тоже здесь живу…

Провожал меня коллега. Доктор. До самого до автомобиля.

— Это ваша машина? — спросил он.

— Да, повседневная.

— Повседневная

— Да. Семейная — «Мерседес», для пустыни «Уазик», а для повседневных дел — «Mirafiori». И скромно, и удобно. В «Космосе» все доктора на «Mirafiori», мы так решили.

— Что? У всех — автомобили?

— Нет, не в частном пользовании. Эти машины — собственность «Космоса». Очень удобно, беспошлинный ввоз. Но за каждым врачом закреплён свой автомобиль, да.

— У каждого у каждого?

— Нас немного, и машин немного.

— А скажите… Это правда, что в опере вы зашифровали прогноз? — спросил доктор. — Что в двадцать шестом году следующего века будет атомная война?

— Каждый слышит то, что готов услышать, — ответил я.

И мы расстались.

Вечерело. В Триполи сумерки короткие — солнышко скрылось, муравейник жизни закрылся: лавки с коврами свернулись, как ежи, уличные торговцы растворились в переулках-норах. Юг. Солнце садится резко, без полутонов Сосновки. Но ехать недалеко, всё недалеко, когда есть автомобиль. Здесь и днём-то движение не оживлённое, а после заката и вовсе раздолье. Лишь изредка проскочит «Лендровер» с затемнёнными фарами, как призрак колониальных времён.

На полпути, у поворота на виллу, меня остановил патруль. Трое в камуфляже, лица закрыты платками, будто бандиты из вестерна. Старший постучал стволом автомата по стеклу — негромко, но выразительно, как метроном отсчитывающий последние секунды.

— Документы, — сказал он на ломаном английском, его нагрудный знак гласил: «Служба революционной безопасности».

Я протянул пропуск, но он уже разглядел, кого остановил, отдал честь и извинился:

— Не знал, что это вы, капитан Чижик. Проезжайте, пожалуйста.

— А в чём дело, сержант? — спросил я, замечая, как его напарник нервно щёлкает предохранителем. В воздухе пахло кофе и порохом — странная смесь, как салат из грома и молний.

— Понимаете… — он оглянулся, будто боясь, что пальмы подслушают. — Поступил звонок, анонимный, что повезут алкоголь. Контрабандисты. Без подробностей, сказали только — в легковом автомобиле. Вот мы и проверяем.

— Правильно делаете. Враг хитер и коварен! — произнёс я с серьёзностью парторга, хотя в голове уже звенел тревожный колокол. — Как говорил товарищ Сталин…

Он кивнул, торопливо отступая от машины. Видимо, упоминание покойного вождя народов действовало сильнее пропуска от Каддафи.

Спокойствие, только спокойствие. Но руки сами повернули руль на виллу резче обычного. В голове вертелся вопрос: кто успел доложить? Ведь с «Адмирала» я уехал всего двадцать минут назад.

Вилла встретила меня тишиной, нарушаемой лишь цикадами. Белые стены отсвечивали, как костяшки домино на чёрном сукне. У меня есть домино. Из слоновой кости. Для бабушек. А то всё шахматы, шахматы…

Поставил автомобиль под навес, где уже стоял «Уазик», покрытый пылью Сахары. Слегка.

Заглянул в багажник. Точно! Ящик, картонный, на дюжину бутылок. Аккуратно упакованный, с надписью «Медицинское оборудование» на арабском. Чувство юмора у моряков наше, советское — прямолинейное, как путь штыка.

Достал, открыл. Она, родимая, «Столичная», экспортная. Медали на этикетке блестели, как ордена на парадном кителе.

Багажник я запираю редко, здесь вам не Россия, здесь климат иной. Только если везу что-то особо ценное, то есть почти никогда. С воровством в Ливии борются жестоко, но эффективно. Отрубят руку, и профсоюз не поможет. Потому рецидивистов здесь нет. Вот товарищи моряки и устроили сюрприз! От чистого сердца.

Почему-то все приезжающие из Союза считают, что мы, советские люди в арабской стране, тоскуем по водке. По водке и по Родине. «Адмирал» же — наша, советская территория. Вот и пришла кому-то в голову одарить Чижика водкой. В качестве гонорара, что ли. Хотя… Ну, бутылка, ну, две… А ящик — много будет. С другой стороны, мы люди широкие, гулять, так гулять. Но гулять-то не с кем — Ольга с Надеждой в Москве, Ми и Фа в Сосновке, дышат вместе с бабушками Ни и Ка хвойным воздухом. Самое время дышать. Весна!

Ладно.

Что мы имеем?

Мы имеем анонимный звонок. Ясно, что звонил тот, кто знал о даре данайцев. То бишь товарищей моряков. Возможно, это человек с «Адмирала». Возможно, и нет, но связан с «Адмиралом». Зачем он это сделал? Из личной неприязни, или в интересах определенной группы людей? Скорее, второе. Опорочить Чижика. Выслать из страны. Но вряд ли бы получилось. Даже если бы нашли спиртное — ничего бы со мной не сделали. Не посмели бы. Капитана Ордена Ливийской революции может судить только сам Муаммар Каддафи. А Муаммар — прагматик, а не фанатик.

Нет, это — среднее звено. У обыкновенного завистника ресурсов нет, да и жаба не позволит, у завистника крупного хватит ума понять, что меня голыми руками не взять. Ищем серединку.

Вот и всё, что мы имеем. Ах, да, ещё ящик «Столичной».

Я подумал, что жизнь похожа на странную шахматную партию при свечах: половину фигур не видно, правила меняются по ходу игры, а самый страшный удар всегда приходит на тот фланг, куда ты рокировался.

Глава 3

26 апреля 1980 года, суббота

Свистать всех наверх

Тяжёлый воздух висел над собравшимися, наполняя пространство вязкой неподвижностью. Словно кисель в огромной кастрюле рабочей столовой. Ещё и с мухами, да.

Но полковник Давыдов был неподвластен ни пространству, ни времени. Думаю, и на Чукотке он выглядел бы строго и неподкупно.

Подобно бронзовому изваянию довоенной эпохи, он возвышался за трибуной, и его голос звенел уральской сталью, отчеканивая каждое слово.

— Перед нами поставлена важная и ответственная задача — обеспечить качественной, своевременной медицинской помощью новые отряды строителей. И мы, без сомнения, с этой задачей справимся. Прошу всех представить соображение, как это сделать наилучшим образом.

Его взгляд, холодный и пронзительный, скользил по рядам, словно скальпель, вскрывающий незримую апатию. Зал молчал. Лишь пот, стекающий по вискам, да мерное жужжание мух вентиляторов, вот и весь ответ. Как отвечать, когда нечего отвечать?

— На этом собрание объявляю закрытым. За работу, товарищи!

Товарищи потянулись из зала, медленно растворяясь в коридорах, словно песок, утекающий сквозь пальцы. Егор Петрович Давыдов, полковник медицинской службы и начальник госпиталя, выглядел бодрым и уверенным, заряжая уверенностью своих подчиненных. Надо — значит, надо. Выполним точно и в срок.

Но подчиненные заряжались неохотно. То ли жара тому была виной, в зале было за тридцать, то ли по иной причине, но отклик в сердцах людей не соответствовал духу времени. Глаза не горели, сердца не стучали. То есть, конечно, стучали, как не стучать, но вяло. А нужно — бодро!

Давыдов и сам это чувствовал, но не форсировал события. Стерпится — слюбится, таков был его метод. Его уверенность была броней, скрывающей трещины сомнений: а что, если система даст сбой именно здесь, на краю пустыни, где даже время течёт иначе?

— Михаил Владленович, не зайдете ли ко мне в кабинет, поговорить нужно, — сказал он.

— Отчего ж не зайти, не поговорить с хорошим человеком.

Полковник поморщился. Чуть-чуть. Он привык, чтобы отвечали коротко, по-военному: есть! Слушаюсь! Так точно!

Мы прошли в кабинет начальника госпиталя. Как водится, с портретами Ленина и Стельбова, со шкафом, в котором синели пятьдесят с лишним томов опять же Ленина, но были и другие важные и нужные книги, молчаливые свидетели схватки теории с реальностью. Сквозь жалюзи пробивались косые лучи солнца, рисующие на столе полосы, похожие на тюремную решетку. «Апшерон», любимое детище солнечного Азербайджана, боролся с жарой, как Дон Кихот с ветряными мельницами, а настольный вентилятор гнал по комнате уже охлаждённый воздух, будто саркастически подмигивая технологическому прогрессу.

Украшением кабинета был барометр, старый, красивый. Похоже, полковник привёз его из Союза. Талисман? Давление низкое, и падает на глазах. Что-то будет, что-то грядёт.

Пять тысяч новых советских работников вскоре пополнят ряды строителей Великой Рукотворной Реки. Они верят, что превратят Сахару в цветущий сад, даже не подозревая, что пустыня, древняя как само время, уже готовит им ловушки: обезвоживание, солнечные удары, песчаные бури, что проникают в легкие мельчайшими иглами, и — тоску. Последняя всего злее.

Помимо прочего, наши люди будут строить цементный завод, и завод труб большого диаметра. Вода в Ливии есть, и много, но важно, добыв её из глубины, не дать уйти ей обратно в песок или испариться в бездонное небо. Наши специалисты предложили применять систему капельного орошения. Эффективно, надежно, экономно. Но требует серьезного труда, ведь не огород орошать нужно, не поле — страну! Сахара станет зелёной, как знамя Джамахирии!

А труженикам, отдающим силы на великой стройке, необходима уверенность, что о них есть кому позаботиться в случае болезни или травмы. Родная поликлиника далеко-далеко, что делать? Идти в госпиталь. Он, госпиталь за таким-то номером, приказом предназначен для лечения как военных, так и гражданских специалистов, плюс оказывать помощь местному населению.

Но число советских специалистов растёт быстро, а число сотрудников госпиталя — медленно. И потому каждый должен работать за двоих, а тот, кто уже работает за двоих — за четверых! Использовать внутренние резервы, смело внедрять передовые методы, улучшать, углублять и брать повышенные обязательства! Отговоркам в военном госпитале не место, дан приказ — выполняйте!

Вообще-то в госпитале из трехсот душ персонала военнослужащих тридцать два человека. Остальные — служащие Советской Армии, а это совсем другой коленкор. И деньги другие, и вообще. Но армейскую дисциплину Давыдов требовал со всех. Безо всяких поблажек на отсутствие погон.

Вернулся Давыдов, а за ним — сестра-хозяйка с алюминиевым чайником и парой стаканов в подстаканниках.

— Чайку, а? — предложил полковник, и на правах хозяина начал разливать в стаканы кипяток. — Вам какой, черный или зеленый?

— Зеленый, — сказал я, и полковник достал из стола коробку пакетиков нашего чая. «Советский Краснодар», лучше для Сахары нет.

Пока чай настаивался, полковник настоящего разговора не начинал. Говорил о погоде, о сахарской картошке, урожай которой с экспериментальных полей уже поступил на ливийские базары вообще, и в госпитальный пищеблок в частности, о московской Олимпиаде

— Вы будете смотреть Олимпиаду? Не знаете, будут ли транслировать здесь, в Ливии?

— Транслировать вряд ли, ибо суета сует. Смотреть? Не знаю. Возможно, на открытие сходим семейно, на дзюдо, может быть, еще на легкую атлетику. Если я буду в Москве. И если будет настроение.

— Так вы летом возвращаетесь в Союз?

— Даже раньше. Москва — она близко. Утром вылетел — днем прибыл. Днём вылетел — вечером прибыл. Рейсы-то ежедневные.

-А «Космос»?

— «Космос» не пропадет. Старшим по административным вопросам на мой отпуск останетсят Конопатьев, начмедом — Юрьев. Справятся. Проверены.

— Тогда перейду к сути. Каким вы видите участие «Космоса» в выполнении поставленных задач?

— Простите, не понял.

Меня позвали на собрание в порядке координации взаимодействия. «Космос» — самостоятельная организация, не имеет отношения ни к госпиталю, ни к советскому здравоохранению вообще. Работа советских граждан в «Космосе» регулируется межправительственными соглашениями между Советским Союзом и Ливией, благодаря чему нашим людям сохраняется трудовой стаж и прочие рюшечки, но и только. Всё остальное — по законам Ливии, покуда трудовой распорядок «Космоса» этим законам не противоречит.

— Насколько «Космос» готов к пополнению? К увеличению числа советских граждан? — терпеливо разъяснил полковник.

— Если вы, Егор Петрович имеете в виду, есть ли у нас резервы, то ответ положительный — резервы у нас имеются. Аппаратура позволяет, электроны не устают. Сейчас мы работаем на шестьдесят процентов от предельной производительности. А через полгода приедет и наше пополнение, на постоянную работу. Мусульманкам непривычно лечиться и обследоваться у мужчин, такие дела. Готовим трех девушек, тогда мы сможем производить обследования круглосуточно. Женская смена, мужская смена. Чередуя.

— Через полгода?

— Да, когда девушки закончат подготовку.

Я не стал говорить, что готовятся они в Вене. Товарищ полковник и так знает. Для госпиталя «Космос» — неудобное соседство. Делаем одно дело, но в госпитале нагрузки выше, а заработки ниже. Много ниже. Нехорошо как-то. Когда много зарабатывает немец, француз или итальянец — ещё куда ни шло, но когда свои, советские люди… Почему? Почему одним можно, а другим нельзя? Меня так и спросил однажды коллега-хирург, во время дружеских посиделок.

Я ответил словами поэта, «Nur der verdient sich Freiheit wie das Leben Der täglich sie erobern muss», но хирург сделал вид, что не понял. Или в самом деле не понял.

— Значит, вы увеличите объёмы для нашего контингента, — не спросил, а заключил товарищ полковник.

— Мы можем увеличить, — ответил я. — С превеликим удовольствием. Вопрос лишь, кто будет оплачивать.

Полковник поскучнел.

Ещё одна больная точка. Обследования в госпитале рассчитывают по советским нормативам. С учетом стоимости советских реактивов, советского оборудования, советской оплаты труда. А у нас и аппаратура, и расходные материалы — западногерманские, британские, американские. Это первое. А второе — отношение к собственности. В советской больнице как? В советской больнице всё работает на износ. И люди, и техника. Люди-то ладно, смена сама придёт, или по распределению направят, в мединституты конкурсы огромные, желающих много, незаменимых нет. А с техникой проблемы. Сломается рентгеновский аппарат — будут ждать ремонта и месяц, и год. Или новый поставят. Когда-нибудь. Зато за казённый счёт. И зарплата идёт, пока ставку не сократили.

У «Космоса» казённого счета нет. Всё на свое, на заработанное. И потому стоимость обследования у нас высока. По меркам родной сторонки. Во всяком случае, для госпиталя.

Но полковник дело знал туго:

— Когда речь идёт о здоровье людей, думать о деньгах недопустимо!

— Здесь я полностью с вами согласен, товарищ полковник. Но ведь думают! Экономят! На главном, на людях экономят! Сколько вам выделяют средств «на жизнь»? А сколько нужно? Ведь стыдобушка — врачи живут в бараках, и в каких бараках! В клуб не ходят, в гольф не играют…

Полковник опять поморщился: опять больная точка. Нет, бараки не так уж и плохи, опять же по меркам родной сторонки, и проживание в них практически бесплатное. Но врачи в Ливии живут обычно лучше. Гораздо. Не у всех роскошные виллы, нет, но либо хорошая квартира, либо опять-таки вилла, пусть и простенькая. Относительно моей простенькая, а так очень даже ничего. Если есть деньги — отчего бы и не снять? А деньги немцам, французам и прочим шведам платят отменные, Каддафи нефтедолларов не жалеет. Иначе шведы сюда просто не поедут. Им и в Швеции неплохо живётся, врачам. А то за океан махнут, в Соединенные Штаты. С них станется.

А нашим врачам и так сойдет. Наши врачи за большую удачу считают — попасть сюда. Если жить скромно, то назад, в Союз, можно привезти автомобиль. «Жигули». Троечку. В экспортном исполнении. Это ли не удача?

Вот только в «Космосе» советские врачи живут лучше. И квартиры у космонавтов приличные, трехкомнатные, на каждого. И машины есть, и деньжищ куры не клюют. Космонавты, конечно, доходами не хвастают, зачем дразнить, но видно же: всё у космонавтов другое. И лицо, и одежда, и душа, и мысли.

— Некогда нам в клубы ходить, у нас дел выше головы.

Клуб — это врачебное сообщество устроило. Западные врачи. Пообщаться, поговорить о том, о сём. Виски выпить. В покер сыграть. Нет, виски, азартные игры и прочие противные мусульманину пороки в Ливии под запретом, но клуб — это как бы экстерриториальное заведение. Условно. В некотором роде. Послабление для неверных, нужно же где-то им отдохнуть, так пусть отдыхают в специально отведенном месте, под присмотром. Ведь иностранные специалисты нужны. По крайней мере, сейчас.

— Конечно, дел много, — согласился я. — Но контакты с зарубежными коллегами поддерживать необходимо чисто в утилитарных целях. Обмениваться опытом. Демонстрировать не на словах, а на деле преимущества социализма. Опять же языковая практика бесплатная.

— У нас с этим всё равно лучше вас никто не справится. Демонстрируете и практикуете, — не без ехидства сказал полковник. — У вас же «Мерседес».

— Демонстрирую, — согласился я. — Но позвольте кое-что продемонстрировать и вам.

Я подошёл к окну.

— Это ваша «Волга» под навесом?

— Моя, — ответил полковник. — В смысле — нашего госпиталя. Не нравится?

— Очень нравится. В Москве у нас тоже «Волга». Теперь, представьте, что вы не залили в бак бензин. Поедет машина?

— Что за детские вопросы, — в который раз поморщился полковник.

— Не поедет. Вы можете её корить, взывать к чувству ответственности, агитировать, убеждать, упрекать, угрожать — не поедет.

— Там, в Сталинграде, мы о выгоде не думали, — полковник перешел в наступление. Проверенная риторика — война, революция, «может, вам и советская власть не нравится?». Очень действенна, когда начальник говорит с подчиненным, особенно если подчиненный целиком во власти начальника.

— Странно, — сказал я.

— Что вы видите странного в моих словах? — полковник закипал. Или делал вид, что вот-вот закипит. Старый боевой офицер с одной стороны, и благополучный мажор-тыловик с другой. Хотя ему в дни Сталинграда было двенадцать лет, так что вряд ли.

— Война закончилась тридцать пять лет назад. Советский Союз — великая передовая держава, оплот мира и социализма. Могущество наше неколебимо, авторитет высочайший. Миллиарды людей смотрят на Советский Союз с надеждой и восхищением. По всему миру наши люди помогают странам строить социалистическое общество. А вы сравниваете это со Сталинградом, временем, когда речь шла о самом существовании Советского Союза. Неужели мы опять прижаты к Волге, неужели опять враг топчет нашу землю, неужели опять миллионы беззащитных советских людей гибнут под ударами фашисткой тёмной нечисти?

— Вы неправильно трактуете мои слова…

— А как же иначе их трактовать? Впрочем, вы военный, вам виднее. Спрошу при случае у знающих людей.

На полковника было жалко смотреть. И остыл, и сдулся. Моя дешевая демагогия, на которую плюнуть бы и растереть, его напугала. Если так говорю, значит, право имею. И тут же вспомнились все слухи и толки, связывающие меня то с Брежневым, то с Андроповым, а вот теперь со Стельбовым. Оно ведь всяко бывает: жизнь строишь по кирпичику, долго, тщательно, с усердием, а мышка пробежит, хвостиком заденет, рухнет карьера, и разобьётся. Или Чижик напоёт большому начальству.

Но стращать полковника я не собирался. Так только, чтобы границы чувствовал. Не путал моё и наше.

— Насчет финансирования я поговорю со своим министром, с Чазовым. А вы, товарищ полковник, со своим. Глядишь, и подбросят снарядов в Сталинград. Ну, я надеюсь… — доброжелательно, и даже покровительственно произнес я.

— Мы… Я… Я очень устал, знаете. Вот иногда и несу чушь, — повинился Давыдов.

— Это бывает, Егор Петрович, это бывает. Не бережете вы себя. Светя другим, сгораете. А вы не лампочка копеечная, не свечечка. Вы нужны людям, нужны и себе. Светить можно, сгорать — нет, — сказал я тоном посвященного в тайны бытия. Только что по плечу не похлопал. — Знаете, резервы, они и у вас есть. Направляйте на обследование не тех, кто требует, а тех, кому это необходимо.

Да, три четверти направленных в «Космос» из госпиталя могли прекрасно пройти обследование и в госпитале. Не только могли, но и проходили. Но ведь рядом есть чудо медицины, самые новейшие аппараты, их даже в Кремлевке нет, а тут — пожалуйста! И зачастило к нам начальство великой стройки. Крупное, среднее, а за ним и мелкое устремилось.

А мы что? Мы ничего, мы руку набиваем, опыта набираемся. Любой каприз за ваши деньги. Не прямо ваши, из своего кармана никто не платит. Из кармана госпиталя. Средства исчерпываются быстро, а привычка по первому свистку получить премиум-обследование остаётся. И плодятся жалобы. А это — повод придержать карьеру.

«Космосу» жалобы неверных безразличны, а вот госпиталю терпеть, улыбаться, и просить «в порядке исключения», а оно им нужно?

И тут на столе зазвонил телефон. Обыкновенный, наш, советский. Красной пластмассы. Только без номеронабирателя.

Полковник взял трубку, прижал крепко к уху, но я расслышал. Срочно принимайте больного из Жёлтой Реки, сделайте все возможное и невозможное, вот что сказали.

Жёлтая Река, вот оно как. Yellow river is in my mind and in my eyes

— Простите, но у меня срочное дело. После договорим, — сказал он.

— Ещё как договорим, — согласился я.

На прощание я бросил взгляд на барометр. Стрелка теперь указывала на «Бурю». Песок, смешанный с обрывками плакатов «Слава труду!», бился в стекло, словно требуя впустить его внутрь, мол, я здесь хозяин.