Переигровка - 10 Барометр падает

Глава 1

Предуведомление

Автор не устаёт напоминать: он сочинитель. Фантаст. Данное произведение тоже выдумка, как выдумка сама альтернативная история. И потому известные лица, которые встретятся читателю, не имеют ничего общего с реально существовавшими и существующими персонами, несмотря на совпадающие фамилии, имена и отчества.

Неправда это всё, в общем.

15 августа 1979 года, среда

По заветам великих

— Вы, Михаил Владленович, что, совсем ни-ни? Принципиально?

— Тренер не велит, — ответил я.

— А мы, старые клячи, себе позволяем. Сделал дело — выпей смело. Но чуть-чуть. Сам великий Вишневский рекомендовал. Иначе, говорил, светя другим быстро сгореть можно, — и Альберт Гаврилович наполнил стакан на треть. Ни больше, ни меньше. Бутылку он достал из тумбы своего стола, старого, дореволюционной работы. Не мастера Гамбса, попроще, но тоже    надежного, прочного, сделанного навсегда. Если не рубить на дрова.

— Значит, не будете?

— Нет, благодарю.

— Правильно делаете, — сказал Альберт Гаврилович, и немедленно выпил.

Такой разговор стал традицией: последнюю неделю Альберт Гаврилович Эртель, заведующий вторым хирургическим отделением московской городской больницы имени    Александра Николаевича Винокурова, в просторечии «Винокурни», по окончании рабочего дня, когда приходила смена и брала больных на себя, зазывал меня в свой кабинет, и мы пили. Он водку, неизменно «Столичную», а я чай, неизменно «Советский». Поначалу-то, в первые недели, не до чаёв было, но сейчас  ничего, сейчас больные прибывать перестали. Только убывают.

«Винокурня» — больница старая, можно сказать, историческая, её московское купечество строило во время войны, в четырнадцатом начали, в пятнадцатом закончили. Местоположение её скромное: ни Кремля не видно, ни Кремль её не видит. Далеко Кремль. Но не видит — не значит не помнит. Помнит, ещё как помнит. И когда произошло повреждение гостиницы «Москва» — именно повреждение, и никак иначе, — людей, извлеченных из-под завалов, направили и сюда тоже. Слово «катастрофа» не произносилось,    во всяком случае, публично, но сотни и сотни пострадавших (точное число не    называлось) нуждались в помощи. Вот нас ЦК комсомола и направило сюда, в «Винокурню». Подкрепление. Да мы сами предложили. Я, Лиса и Пантера.

На нас смотрели настороженно: видели, мол, таких. Придут, понюхают, и уйдут, а потом всю жизнь с трибун рассказывают о совершенных ими подвигах, ещё и награды получают.

И меня в первый же день поставили на ампутации. Во множественном числе. И стали ждать, когда я запрошусь к маме.    Потому что ампутация размозжённых конечностей совсем не похожа на то, что показывают в кино о жизни хирурга Мишкина.

А я что? Я могу, руки помнят. Откуда помнят, неясно, но — помнят! И вставший на вторые руки проверки ради Альберт Гаврилович проникся, хоть и был немало озадачен. И в самом деле, как? Год назад выпустили из института, по миру ездит с турнира на турнир, а работает, как фронтовой хирург.

— Ну почему непременно фронтовой? — отвечал я. — У нас хороший институт. Продолжатель традиций великого Бурденко. Лекции, семинары, практические занятия. Врач всегда должен быть готов и к миру, и к войне, так завещал Николай Нилович. Тяжело в учении, легко в бою.

Но Эртеля это не убеждало.    Направили нас в «Винокурню» потому, что один штатный хирург был в отпуске, в тайге, в туристическом походе, другой, как назло, слег с инфарктом («потому что трезвенник», уточнил Эртель), а третий и четвертый вдруг заболели. Молодые хирурги, трехлетки. Фасциальные разрезы, ампутации на потоке, а, главное, смерть больных (а умирали поначалу во множестве, краш-синдром — штука жестокая) — всё это для человека мирного времени, воспитанного на добрых сказках со счастливым финалом, может оказаться непосильным. Поначалу. Один запах чего стоит. Потом-то принюхаешься, куда деться-то, если война. Но войны нет, и можно уйти на больничный.

И тут прихожу я,  орудую пилой и прочими инструментами, как музыкант-виртуоз Гурвинек. Орудую, и в обморок не падаю,  работаю скоро и споро. Словно всю жизнь этим и занимался. Ну, может, и не всю, но к делу привычен.    Первую неделю вовсе из больницы не выходил. Посплю два часа — и к столу, операционному. Четыре часа работы, и опять два часа сна. Четыре цикла в сутки: восемь — сна, шестнадцать — у стола. Чай с мёдом, бутерброд с маслом и санитарно-гигиенические процедуры — за счёт сна. А как иначе? Извлечённые из-под завалов люди с раздавленными конечностями ждать не могут, каждый час ожидания снижает их и без того невеликие шансы. Поэтому работаем безостановочно, когда я сплю, оперирует сменщик. Люди-то были, прошедшие войну, Ашхабад и Ташкент. Пенсионеры. Но вышли, поддержали, борозды не портили. Хуже обстояло дело с операционными, инструментарием, медикаментами и перевязочным материалом. И совсем неважно — с аппаратурой для диализа. Искусственной почкой, по-народному. Раздавленные, размозженные ткани после высвобождения из-под гнёта попадают в кровоток и забивают почки, что резко ухудшает прогноз — это опять-таки    по-народному, упрощенно. Я давал интервью для телевидения, и меня просили говорить просто и доступно. Я говорил.

Советские аппараты искусственной почки ничем не уступают зарубежным, и даже превосходят их, это я тоже говорил. Но производство аппаратуры в стране плановое, лишних аппаратов нет, а нелишние все заняты, не простаивают. В «Винокурне» же таких аппаратов и вовсе нет. Вот этого говорить не нужно, сказали мне на телевидении. Я обиделся, но виду не показал.

Не было — будут!

Через три дня больница получила восемь аппаратов A2008    германской фирмы Fresenius. Западногерманской. Благодаря беспрецедентным мерам советского правительства. Аппаратура была доставлена авиацией, минуя обычные таможенные и прочие волокиты. Доставлена, установлена, и начала работать. Что повысило шансы пострадавших на выживание. Резко повысило. В разы, опять же по-народному.

Удачей было то, что простой человек Женя, а ныне Евгений Владимирович Конопатьев, как раз прошел обучение, теорию и практику работы с этими аппаратами. Мы собирались купить четыре аппарата для «Космоса», нашего лечебного центра в Ливии. Где четыре, там и двенадцать. «Космосу» четыре, а «Винокурне» восемь. И вот аппараты налажены и работают. А Евгений Владимирович обучает тонкостям диализа Лису, Пантеру    и ещё четырех девушек клинических ординаторов. По ланкастерской системе. В рабочем порядке.

И вот настал день, когда можно сказать — всё. Бери шинель, пошли домой. Новых поступлений не будет, и в моем присутствии здесь нужды больше нет. С текущей работой прекрасно справятся и без меня, тем более, штатные хирурги выздоровели, вернулись, и поглядывают на меня недоуменно: а этот чего здесь отирается? Шёл бы подобру-поздорову, откуда пришел, работать должны профессионалы!

Я нисколько не возражал. Делать мне здесь и в самом деле больше нечего. Командировку я отметил ещё вчера, загодя, осталось собрать вещички — и адью. Да какие вещички, пустяк.

А завотделением затащил меня к себе. Последний раз чаю попить.

— И не откроете секрет, где вы опыта набирались? — сказал Альберт Гаврилович. — Только не нужно институт хвалить. Хороший институт, спору нет, но этому на лекциях не научишься, а практики у вас такой быть просто не могло.

— Ну, а где ж я мог научиться, как не в институте, Альберт Гаврилович? Отбросьте невозможное, и то, что останется, и будет истиной, какой бы маловероятной она не представлялась. Моя биография — как на ладошке. Не был, не состоял, не участвовал. Вернее, наоборот — был, состою, участвую, но в хорошем смысле. Окончил школу, и сразу в институт. Год назад вышел из института. Турниры, матчи, опять турниры, опять матчи. Всё на слуху.

— А интернатуру где проходили?

— В Ливии. В нашем, советском госпитале.

— Ага, — удовлетворенно крякнул Эртель, и захрустел огурцом. Малосольным.

Ну, пусть считает, что обучился там.

— А ещё я монографии читал. Фон Ларса, Мизера, Ангельберта.

— Это кто?

— Немецкие врачи. Союзники в войну их крепко бомбили, и опыт лечения краш-синдрома у них изрядный. Дают практические советы.

— Советы — это хорошо, но по книжкам хирургом не станешь.

— А я и не собираюсь становиться хирургом, Альберт Гаврилович. Какой из меня хирург? Я буду курортным врачом, в Кисловодске. Чтобы Эльбрус вдали, чтобы воздух целебный, чтобы нарядные люди гуляли, и я назначал им по полстакана сульфатного нарзана за час до еды два раза в день, и прогулки по Долине Роз. Что-то вроде этого.

— А сейчас…

— Сейчас, Альберт Гаврилович, обстоятельства чрезвычайные, они и мер требуют чрезвычайных, вот я и встал к столу, ибо время дорого. Тем более, ваши молодцы заболели. Теперь же они вернулись в строй, и я скромно и тихонько удаляюсь.  

Однако удалиться тихонько мне не дали: пришла   Мария Михайловна, из месткома.

— Как хорошо, что я вас застала! Все должны написать заявление в бухгалтерию, о перечислении однодневного заработка на Красный Крест!

Альберт Гаврилович только спросил, по какой форме писать. Он, Альберт Гаврилович, поди, всякие заявления писал — и с просьбой половину зарплаты выдать облигациями займа, а тут всего-то однодневный заработок.

— А вы? — недобро посмотрела на меня Мария Михайловна. Я-то молодой, непуганый, вдруг да откажусь, а у неё отчетность, требуется стопроцентный охват, не меньше.

— Что — я?

— Почему не пишите заявление?

— Куда?

— В бухгалтерию.

— В какую?

— В нашу, больничную.

Я хотел было сказать, что к больничной бухгалтерии отношения не имею, что зарплаты за работу в «Винокурне» не получаю, но передумал.

— Вот Альберт Гаврилович напишет, а я спишу.

— А, это хорошо, это правильно, — уже тёплым голосом сказала она.

И я написал, по образцу.

— Вы, думаю, не обеднели, — сказал Эртель, когда Мария Михайловна покинула нас.

— Копейка рубль бережёт, — возразил я, — а тут не копейка. Но на благое дело не жалко.

Благое дело заключалось в том, что Советский Красный Крест объявил: в Москве будет построена большая многопрофильная больница для всей страны, чтобы, случись природная или иная катастрофа, люди могли бы получить высококвалифицированную медицинскую помощь в одном месте. Сейчас-то иначе, сейчас пострадавших разместили в десятке больниц, включая «Винокурню». Куда двадцать человек разместили, куда тридцать, куда сто. А оснащение больниц разное. И не всегда соответствует требованиям времени.

— Конечно, не жалко, — согласился Эртель, но чувствовалось — немножко жалко. Чуточку. Это у меня и призовые, и отчисления, и спортивные стипендии, и всякое другое. А у Эртеля — зарплата, плюс сверхурочные. Рублей двести пятьдесят в месяц, а семья-то большая. Жена, дочка, два внука — на нём. Хорошо хоть, сын встал на ноги, живет отдельно. Это мне Альберт Гаврилович раньше рассказал. Он, как примет треть стакана, так немножко раскрывается. Одна из причин, по которой я стараюсь не пить спиртного вовсе.

Постучали и заглянули девочки, Лиса и Пантера. Знают, где меня искать.

Эртель вскочил, расплылся в улыбке. Как не улыбаться? Такие люди!

— Мы задержимся, Чижик, часика на два. Ты нам «Матушку» оставь, мы после работы сразу на дачу поедем. А то подожди, поедем вместе.

Дети, Ми и Фа — на даче. Бабушки — тоже на даче. Вот и Лиса с Пантерой тоже там ночуют. Я — временами. Мне там не очень уютно. Нет,    правительственная дача это хорошо, это замечательно, но я там гость. Пусть чуть-чуть, пусть слегка, но напряжен.

— Завтра. Дела поднакопились, — ответил я. — А «Матушку» берите, конечно.

«Матушка» — это «Волга» с фордовским мотором. Сейчас она одна на всех, «Жигули» девочек остались в Сосновке, а служебные машины в отпуске использовать нехорошо. Ольга и Надежда числятся в отпуске, а здесь работают по комсомольскому призыву. Как и я. Только если моя работа проходила в хирургическом отделении, то они трудились в диализных палатах, которым предстояло стать диализным отделением, во всяком случае, большое    больничное начальство к этому стремилось. Аппараты есть, но этого мало. Аппаратура — это топор, как в той сказке. Варить кашу из топора — дело непростое. Нужны крупа, соль, масло, чугунок, печь. Требуется соответствующее решение вышестоящих инстанций, изменения в штатном расписании, финансировании, и многое другое, о чём обыкновенный лечебник и понятия не имеет. Обыкновенный лечебник считает как? Обыкновенный лечебник считает, что главное — вылечить больного, а остальное приложится само собой, «барин сам увидит, что плоха избушка, и велит дать лесу».

Не приложится. Не даст.   Барина нужно убедить. «Доказать цифрами в руках», как говорят крепкие хозяйственники. Чтобы увидел пользу,    и вместо своры борзых потратился бы на нужды мужиков и баб. С деньгами-то у барина не сказать, что преизобильно. Чего нет, того нет.

Такси ждать не заставило. Сел, да поехал — эх, хорошо! Не нужно смотреть на дорогу, следить за движением, шофер — профессионал, доставит в целости и в срок. Можно вздремнуть, можно подумать.

Больница — сложное хозяйство. Многому нас учили в институте, только не хозяйствованию. Организация здравоохранения преподносилась как данность: мол, наша система лучшая в мире, живем и не тужим: деньги получаем из госбюджета, и волчьи законы капитализма нас не касаются. Оно и так, и не так: во-первых, денег вечно не хватает, а ещё больше не хватает конкретного наполнения этих денег: ведь не деньгами же лечим больных, не трешками и пятерками. Нужны медикаменты, нужны инструменты, нужны стройматериалы для ремонта, нужна мебель, нужно белье, одежда, обувь, запчасти, резина, много чего нужно. А получить удается не всегда. И в недостаточном количестве. Качество тоже порой не соответствует растущим запросам советских граждан.    Ну, и об учете и контроле забывать нельзя, везде глазок-смотрок нужен.

Вот, к примеру, случай с отчислением однодневного заработка. Не должно у меня быть никакого заработка в этой больнице. Совсем никакого, я волонтёр, доброволец, работаю за идею. Может, ошиблась Мария Михайловна? Может, и ошиблась. Но не исключено, что меня, Ольгу и Надежду провели по бухгалтерии с начислением зарплаты — должностной оклад,    сверхурочные, ночные. Сумма непустяшная, за троих-то. А Мария Михайловна ненароком выдала секрет, то ли не в курсе этих проделок, то ли по недомыслию. Следует разобраться, не корысти ради, а за державу обидно. Народный рубль достоин заботы. Не сам, конечно, буду разбираться. Со Стельбовым посоветуюсь, с Андреем Николаевичем. Дело-то политическое.

— Собираются снести до основания,    а затем на этом месте построить новую гостиницу, лучше прежней, — отвлек меня от ревизорских мыслей таксист. Мы проезжали гостиницу «Москва», то, что от неё осталось. Место обнесли забором, высоким, но недостаточно высоким, чтобы скрыть всё. Опять же ехали мы не рядом с «Москвой», рядом проезда теперь нет, но запах, особый, непривычный запах взорванного дома был слышен и здесь.

— Гостиницу? — машинально переспросил я.

— Да, в двадцать этажей. Болгары будут строить,   и немцы. У немцев большой опыт. Дрезден восстанавливали, Берлин, да много чего. И проект немецкий, и начинка немецкая, искусственный климат, лифты, всё такое. А мебель финская. К Олимпиаде отстроят,  кровь из носу.

— Всё-то вы, таксисты, знаете, — сказал я.

— Работа такая, — ответил таксист. — Весь день с людьми. Часто с непростыми.

— Понятно.

— Вас я тоже сразу узнал, — продолжил таксист. — Вы Чижик, чемпион мира.

— Ещё бы не узнать, если я назвался диспетчеру, — ответил я проницательно.

— Назвались, — не смутился шофёр, — но диспетчер, наша Валя, расслышала «Чичиков», так и передала. И уж точно не знала, что вы — чемпион.

— Не знала, — согласился я.

Двигались мы медленно, вынужденный объезд «Москвы» привел к скоплению автомобилей. Впрочем, терпимо.

— Вы как, готовы к матчу? — спросил шофер. — Отстоите титул? Учтите, все таксисты Москвы болеют за вас!

— Я буду стараться, — ответил я серьёзно.

— А в «Винокурне» что делали? Надеюсь, не лечились? Здоровы?

— Не лечился. Здоров, — ответил я. Таксистское радио нельзя недооценивать. — В «Винокурне» я работаю. То есть работал, до сегодняшнего дня.

— Ну да, вот так прямо и работали?

— Вот так прямо.

Бесцеремонность таксиста стала раздражать. Видно, он это почувствовал, и замолчал.

Довёз до подъезда.

На счетчике — четыре тридцать две. Бутылка «Кубанской».

Я дал пятерку.

— Сдачи не нужно.

Таксист с достоинством принял плату, с достоинством пожелал мне успехов, и с достоинством укатил.

Рядом с подъездом — отдельный вход в подвальный этаж. Там убежище, коммуникации, что-то ещё. Никогда не спускался,    просто расписался за место в убежище.

Но сейчас он был открыт, и у входа стояли трое: двое в милицейской форме, и один в военной, но без знаков различия. И собака, немецкая овчарка. Собака очевидно упиралась. И спускаться вниз не хотела.

Я подошел ближе.

— Что происходит?

— Проходите, гражданин, проходите, — ответил капитан милиции. Видимо, старший.

Пришлось показать удостоверение.

— Проверяем подвалы, — понизив голос, сказал капитан. — Собака на взрывчатку натаскана. Но вот не идёт ни в какую.

— Да, в этом доме собаки не задерживаются, — сказал я.

И пошёл к себе.

Глава 2

16 августа 1979 года, четверг

Фонды и фронды

Шестьдесят три килограмма!

Я сошёл с весов. Да, пружинные, точность хромает, плюс-минус полкило, но мне особой точности не нужно. И так ясно: светя другим, потерял семь килограммов. Нужных килограммов, лишних-то у меня не было. А до матча-реванша осталось всего ничего.

Добудем оружие в бою! Наберём спортивную форму в процессе подготовки!

Нет, в три горла я наедаться не собираюсь, отнюдь. Лучше меньше, да лучше. Ставлю задачу: набрать за оставшееся время три килограмма первосортного веса. Разрешите выполнять? Выполняйте!

Я прошёл на кухню, заглянул в холодильник. Как и следовало ожидать, ничего интересного не обнаружил.

Этот месяц дома мы бывали нечасто: либо отдыхали на даче Стельбова, либо дежурили по больнице. А когда и бывали, то всякими ужинами не озадачивались. Питались в ресторане. Теперь, когда «Москвы» больше нет, мы чаще столуемся в Центральном Доме Литератора. Нужно же где-то питаться. Но для моих целей ни ресторан ЦДЛ, ни «Арагви», ни другие не подходили. Еда там вкусная, даже отменно вкусная, но мне-то нужна полезная. Без изысков.

Теоретически подошла бы диетическая столовая, но в обыкновенную идти не тянет, а к необыкновенной ещё нужно прикрепиться.

Хорошо, у нас в доме есть «кулинария».

В неё я и сходил. Взял всего понемножку: вареной картошки, жареной камбалы, бутылку варенца, салат, городскую булочку. Для начала хватит.

Да, пока стоял в очереди, крохотной, в три человека, узнал от добрых людей, что дом обследовали саперы, и никаких сюрпризов не нашли. Да и не могли найти: после войны здесь жили большие генералы, дело они знали туго, и саперов сюда нагнали наилучших, не чета нынешним. И не ограничивали их ни временем, ни пространством. Можно спать спокойно.

Я к такому выводу пришёл ещё раньше. В день взрыва. Хотя в «Москве» тоже не простые люди останавливаются… останавливались. А — упустили. Не проверили.

Что ж, и рыба, и картошка, и варенец оказались вполне доброкачественными. Белки, жиры, углеводы, микро и макроэлементы. Витамины тоже — салат «летний».

Вымыл посуду.

Позвонили девочки, они уже в «Винокурне». Работают. Но завтра — последний день. Приехали спецы из Ленинграда, опытные, и теперь в их присутствии, то есть присутствии Ольги и Надежды, нужда отпадает.

Вот и славно.

Включил телевизор. Ну, а как ещё готовиться к матчу, когда душа в смятении?

А она в смятении. Месяц я газеты читал и телевизор смотрел по чуть-чуть. В гомеопатических дозах. Не до телевидения было, в минуты отдыха я открывал «Евгения Онегина». В нём правды больше.

Ах, Самара-городок, беспокойный весь я…

Сейчас по телевизору опять показывали самолёт, приземлившийся в Шереметьево. Тот самый самолёт, из того самого репортажа: «Советское правительство приняло все необходимые меры, чтобы безотлагательно обеспечить пострадавших всем необходимым. Часть оборудования была завезена из-за рубежа, в частности из Федеративной Республики Германии».

Ну, приняло правительство меры, приняло. Таможня дала добро. А то, что оплатил всё это Чижик — и аппаратуру, и расходные материалы, и перевозку, и установку, — об этом знать не нужно. Зачем? Ведь всё, что делает государство, оно делает не только для блага человека, не только во имя человека, но и на деньги этого человека. Других денег, кроме денег подданных, у государства просто нет, и быть не может. Благодарить государство за построенную школу — всё равно, что благодарить собственный кошелёк за то, что он выдал тебе три рубля. Ты положил в него десятку, а он выдал три, ага, ага. Изучайте Маркса, изучайте Ленина: что такое государство, как и для чего оно существует.

И вроде бы изучают, и немало изучают, по количеству учебных часов, а — не понимают.

Значит, не могут понимать. Пока. И пока же людям нужен старший. Тот, кто не даст потратить всё заработанное на петушков на палочке, сахарную вату, бенгальские огни и билеты в цирк. А потратит на необходимое. Ему, государству, необходимое.

Ведь что такое восемь аппаратов, пусть даже самых замечательных, для нашей страны? Капля в море. Капелька.

Но для «Винокурни» — в самый раз. То, что нужно в эти дни. Вот я и потратился.

Сюжеты давно сменились на обычные: битва за урожай, перевыполнение планов, борьба трудящихся в странах капитала.

И душа постепенно стала успокаиваться.

Я перелистал газеты.

В Москве в одном из зданий произошло обрушение. Пострадавшим оказывается своевременная помощь. Всё.

Всё!

И нечего раздувать!

Правда, зарубежные голоса старались вовсю. Более тысячи пострадавших, число погибших неизвестно. Причина разрушений — взрыв, но какова причина взрыва?

Диверсия? И тут же вспомнили о взрывах в метро. Но эксперты — буржуазные эксперты — говорили, что на подобные разрушения нужны сотни килограммов взрывчатки. Их в рюкзаке не пронесёшь. Затем «Голос Америки», а за ним и другие, заговорили о старой, довоенной взрывчатке — мол, анализ показал, что в её состав входил компонент, который в конце тридцатых повсеместно заменили на другой, более дешевый. Возможно, вещали западные станции, это отголосок минирования Москвы осенью сорок первого года. Заминировали, а разминировать забыли. То ли документы затерялись, то ли люди все погибли, или какая иная причина. Другие же утверждали, что забыть такое невозможно, и если взрывчатку оставили, значит, оставили сознательно. На всякий случай. Вдруг произойдёт переворот? В гостинице соберутся делегаты какой-нибудь «учредилки», или военная хунта, тут её и того…

В общем, изощрялись в предположениях. Но главным было то, что если да, что если «Москву» заминировали, и забыли разминировать, то ведь тогда и другие объекты могли заминировать — и забыть об этом, не так ли? Здания, вокзалы, метрополитен, даже Кремль?

Я выключил приёмник. Досадно слышать вражьи наветы, но трижды досаднее, когда эти наветы совпадают с собственными мыслями.

В самом деле: заминировать и забыть? Как такое возможно? Это же не рыбу динамитом глушить на таёжной речке, тут счёт на центнеры, на тонны. Минированием занималась команда, был приказ, были утвержденные планы, и, главное, Москва выстояла, Москву не сдали, и все документы должны быть в целости и сохранности.

Но под грифом «секретно». Вдруг секретность такая, что левое полушарие мозга не ведает того, что знает правое?

И потому Андрей Николаевич настаивает на том, чтобы мы жили на даче, а не в нашей роскошной квартире с видом на Кремль.

Я нарочно встал и подошёл к окну. Вот он, Кремль! Красиво, торжественно, чинно и благолепно. Я уже привык, и да, мне нравится. Чувствуешь гордость за страну, за державу. И за себя тоже, конечно. Начинается Земля, как известно, от Кремля, когда ещё замечено. Соответственно, чем ближе к Спасской башне, тем сильнее гордость, и ничего удивительного в том, что я горжусь особенно сильно, я, проживающий по улице Серафимовича в доме номер два, двенадцатый подъезд, восьмой этаж, квартира жилой площадью в двести четыре метра, а общей вообще в триста восемнадцать (при недавнем ремонте всё перемерили точнёхонько). А живи я в двухкомнатной «хрущёвке», где-нибудь в поселке Тёплое Тульской области, в квартирке, где на двадцать семи метрах умещаются четыре поколения? А в избушке с колодцем в ста метрах по улице, сортиром во дворе, и баней по субботам для мужчин, и по воскресеньям для женщин? Гордился бы?

Конечно. Ведь не в квадратных метрах счастье, не в раздельном санузле, даже не в Кремле, что виден из окна, а в осознании того, что мы живём в стране победившего социализма, в стране, где умер капитализм, и наступила эра равномерного распределения благ.

Но здесь, в Москве, всё-таки лучше. Хотя и может оказаться, что живёшь на бомбе. Положим, этот дом безопасен, в смысле — разминирован (что его не минировали в сорок первом, маловероятно), но — «Москва»? В тот день мы там ужинали. Задержись немного, и… или же взрыв произошёл бы немного раньше? А отчего он, собственно, произошёл? Самопроизвольно бабахнуло, или кто-то постарался? Кто? И зачем? Можно, конечно, спросить. У Стельбова, у генерала Тритьякова. Но лучше не спрашивать. Посчитают нужным сказать — сами скажут. Не посчитают — не скажут. Но то, что я молчу, вопросов не задаю, играет в мою пользу. Начнут думать, почему да отчего я такой молчаливый. Вдруг и сам до чего-то додумался? И начнут ценить.

А ответ прост: есть тайны, на которые нужно, как на столбы электропередачи, вешать табличку: череп и надпись «не влезай, убьёт». Так что без нужды — нет, не влезу. Нас уже убивали, хватит. Ничего хорошего в смерти нет. Проверено.

Я опять спустился вниз, в парикмахерскую. Постригся, а то оброс за месяц. Стрижка самая простая «офицерская», шестьдесят копеек без одеколона.

И опять к себе. Душ, смена белья, парадная форма, ордена. И пистолет в кобуре. В «Винокурню» я безоружным ходил, но то больница. А сейчас путь мой лежит в Спорткомитет, туда без пистолета ходить страшно. Шутка.

А костюм-то на мне того-с… Болтается. Ну да, потеря десяти процентов веса сказывается. Но рост прежний, ширина плеч прежняя, осанка прежняя — так что сойдёт. Не покупать же новый? К матчу поправлюсь. Или девочки подгонят по фигуре. А в Спорткомитете и не заметят. Или заметят, так переживу.

На всякий случай надел плащ: и на улице свежо, и орденами зря не сверкать.

На стоянке такси машин не оказалось. Я подождал пять минут, десять… Наконец, подъехала «Волга».

— Нарасхват мы, — сказал таксист. — Метро-то, слышали?

— Не слышал, — признался я.

— Закрыта Сокольническая линия. Не вся, несколько станций. Говорят, мины ищут, с войны которые. Вот люди поверху и двигаются. Кто на чём. На такси тоже.

— План-то перевыполняете?

— Перевыполняем, — и таксист вздохнул.

— А почему не слышу радости?

— Всё сверхплановое пойдёт в фонд восстановления, чтобы и «Москву» построить новую, и вообще… Срочно, к Олимпиаде. В нашем таксопарке мужики считают, что неспроста рвануло, совсем неспроста. Без ЦеРеУ не обошлось. Они Олимпиаду нашу хотят отменить, мол, какая Олимпиада, если Москва заминирована?

— Прямо-таки и заминирована…

— Вся, не вся, а вот Брежнев, Андропов, Суслов жили, ну, или живут в новых домах, послевоенных.

— Половина Москвы живёт в новых домах, — возразил я.

— Это да, но дом дому рознь. Есть такие старые дома, не дома, а хоромы. Стены между квартирами — в метр! Даже больше! С ходами, для вентиляции. В них в жару прохладно, а в морозы тепло. И ничего не слышно от соседей. У меня дядя в таком доме живет, он писатель, у него две сталинские премии.

— Интересно, — учтиво сказал я. — А вы, значит, в таксисты?

— Тоже дело, — сказал таксист. — Дядя-то не сразу в писатели подался, двадцать лет по морям плавал, Северный морской путь, может, слышали?

— Слышал.

— У нас тут хоть и не Ледовитый океан, но тоже всякие акулы встречаются.

О всяких акулах я и думал, идя коридорами Спорткомитета. Оно, конечно, я как бы в противоакульей клетке, запросто ко мне не подступишься, а всё же страшно. Вдруг цепь, удерживающая клетку, оборвётся, и она, клетка, ухнет в бездну вместе со мной? Или особо рьяная акула мордой раздвинет прутья клетки?

Страшно-то страшно, но вида не подаю. Акулы, что морские, что сухопутные, чужой страх чуют, от чужого страха наглеют.

Нет, не дождутся.

Я шёл, ордена тихонько позвякивали — плащ я оставил в гардеробе, здесь он и летом работает, — шёл и подзадоривал встречных: а ну, возьми меня!

Но встречных было мало, а если и попадались, то мелкие, норовящие проскользнуть неприметной мышкой, уставясь себе под ноги, чтобы ненароком не увидеть лишнего. Такие, значит, теперь здесь порядки.

В кабинете Миколчука, кроме хозяина, присутствовали ещё двое. Одного я знал, Виглоушина, а другой был неведом. Он, впрочем, сидел в стороночке, всем видом показывая, что здесь его роль крохотная, «кушать подано», не больше.

Посмотрим, посмотрим, какое кушанье подаст сей человек эпизода.

Поздоровались. Обменялись приветствиями. И — к делу.

Открытие матча состоится двадцать первого сентября, в пятницу, на сцене театра «Веселый медведь», Западный Берлин. Дистанция — двадцать четыре партии, для победы Карпову необходимо набрать двенадцать с половиной очков, мне же, чтобы сохранить звание, достаточно свести матч вничью, то есть набрать двенадцать очков ровно.

Ладно, это не новость. Регламент известен был год назад.

— Команда Советского Союза утверждена, — начал по бумажке Виглоушин. — Руководитель делегации товарищ Миколчук, технические сотрудники товарищи Иванов и Запорожский, двое переводчиков, кандидатуры которых уточняются, тренерская группа — гроссмейстеры Ефим Геллер, Тигран Петросян и международный мастер Нодирбек Нигматов, медико-биологическое сопровождение — Ольга Стельбова и Надежда Бочарова. Никого не забыл? — оторвался от листка Виглоушин.

Я хотел было сказать, что забыли меня, но не сказал. Понятно же, что Виглоушин именно этого и ждал, и заготовил остроумную, по его мнению, реплику. Так вот, обойдётся.

— Что ж, я рад, что все мои пожелания выполнены, — ответил я.

Пожелания касались шахматистов — Геллера, Петросяна и Нигматова. Мне нужна свита, ведь именно свита играет короля. Скажи мне, какая у тебя свита, и я скажу, какой ты король. Матч длится долго, и потому крайне важно, чтобы рядом были люди, с которыми спокойно. Психологическая совместимость, как на полярной станции. С Геллером и Нигматовым я уже работал, с Петросяном же, надеюсь, тоже сойдемся, мы знакомы, хоть и не близко.

А близко и не нужно. Не говоря уже о том, что все трое — шахматисты из наилучших, одно присутствие их в моей свите должно наводить ужас на соперников. На Анатолия ужас не наведут, не родился ещё шахматист, способный навести на него ужас, но вот на свиту Карпова — очень может быть. Интересно, кого он возьмет в помощники, Анатолий Евгеньевич?

Что же касается Миколчука, его технических сотрудников и переводчиков в штатском — если Спорткомитет и иные комитеты хотят тратить на них валюту, их право. По прошлому опыту, хлопот они особых не доставляли. Во всяком случае, мне. А если опять кто-то убежит, не моя забота. Геллер не убежит, Петросян не убежит, Нигматов не убежит. Не такие это люди.

— Как идёт ваша подготовка? Нужна ли помощь? Тренировочная база? Знаю, вы любите Кисловодск, не желаете ли туда? — спросил Миколчук.

— Благодарю, но не в этот раз. Подготовка идет в соответствии с научными планами, и, думаю, результаты её позволят выступить на достойном уровне.

— А что вы считаете достойным уровнем? — Виглоушин спросил, как спрашивает учитель ученика.

— У каждого он свой, достойный уровень, пан учитель. Для меня — это уровень чемпиона мира, — смиренно ответил я.

Угадал. Виглоушин слегка покраснел. Вероятно, закончил педагогический институт где-нибудь в провинции, пошёл по общественной линии, и вот… дошёл. Не высоко ли занесся? Хотя я подозреваю, что он — из людей Стельбова. Не напрямую, нет, но… из людей. Земляк, дальний родственник, или в одну школу ходили. Но в разные десятилетия.

— Значит, всё понятно, — повел дело к финалу Миколчук.

— Одну минуту, — подал, наконец, голос неприметный член совещания. — Михаил Владленович, согласно принятого решения все участники коммерческих матчей и турниров обязуются перечислить половину призовых сумм в фонд восстановления гостиницы «Москва». Вам следует написать заявление…

— Фонд восстановления гостиницы «Москва»? Последнее время я был занят, весьма занят, и пропустил эту новость. Что за фонд? Кто учредитель? Каковы цели фонда?

— Цели ясны из названия: содействие восстановлению гостиницы «Москва». Учредитель — общественная организация «Москва и москвичи» вместе с профсоюзными и комсомольскими организациями ряда предприятий.

— А почему вы вдруг решили, что мне это интересно?

— Но вы же советский человек, и не можете оставаться равнодушным…

— Не могу, — опять перебил я безымянного.

И, обращаясь к Миколчуку, спросил:

— У нас всё, товарищ Миколчук? Тогда разрешите откланяться: время не терпит.

И я откланялся.

Авторское отступление

1. Из газет: В "брежневском" доме 26 по Кутузовскому проспекту был замурован артиллерийский снаряд калибра 122 мм, который мог взорваться в любую минуту! Необычная находка была сделана примерно в 17.30 на третьем этаже, через подъезд от того, где жили первые люди страны. Возможно, его случайно замуровали при строительстве дома в 1946 году. Кстати, строили знаменитое здание военнопленные. ("Московский комсомолец", 20.08.1998)

2. До сих пор в Воронеже во множестве находят бомбы и снаряды времен Великой Отечественно войны. И уничтожают на полигонах. Взрываются, еще как взрываются!

https://riavrn.ru/news/vzryv-najdennoj-v-voronezhe-aviabomby-pokazali-na-video/

Глава 3

16 августа 1979 года, четверг, день

Иду, шагаю...

Москва к праздным людям равнодушна. Что делать праздному человеку в Москве в полдень, в четверг, в августе месяце?

Рабочий класс создаёт материальные ценности, сфера обслуживания обслуживает, милиция следит за общественным порядком, все при деле, всем не скучно. А праздный человек? Праздный человек мается, ищет себе место, ищет, и не находит. Где ж его найти, место? Баров, бильярдных, турецких бань и прочих мест, где можно со вкусом провести время, в Москве крайне мало, на всех праздных людей никак не хватит. Да и открыты они преимущественно в вечернее время. Вечернее, но не ночное!

А тут ещё и спиртным торгуют строго с двух пополудни. Чтобы трудящиеся в свой законный обеденный перерыв не подвергались искусам.

И что остается праздному человеку? Курить, курить и поглядывать на часы.

Есть в Москве и другие люди, праздные на законных основаниях. Пенсионеры. Они обычно кучкуются у стендов с газетами. Не только ради экономии медных монеток, скорее, им важнее обмен мнениями: кто возглавит правительство Экваториальной Гвинеи, сколько человек погибли вместе с «Пахтакором», и правда ли, что на время Олимпиады в Москву будут пускать только по специальным разрешениям?

А тут — и стенд и газетами, и «гастроном», удачное сочетание. Люди в ожидании заветного часа знакомятся с прессой, повышают культурный и политический уровень. Умно придумано!

Я, как праздный, но не курящий и не пьющий обыватель, сидел в скверике на скамейке, сидел и наблюдал жизнь. Остальные скамейки потихоньку занимали мамы и бабушки, выгуливающие мелюзгу, и один из пенсионеров, устав читать, резонно решил, что лучше ему подсесть ко мне, чем к мамаше: можно и покурить, можно и поучить молодца уму-разуму.

— По разрешениям — это было бы неплохо, — продолжил пенсионер разговор с отсутствующим собеседником, приглашая к дискуссии и меня. — Но хорошо бы, чтоб и после Олимпиады немосквичей тоже пускали к нам только с выдачей специальных удостоверений — добавил он, усаживаясь на мою скамейку.

— Вот, например, в командировку человеку нужно, в министерство или в главк — можно, но только по вызову. На экскурсии тоже пускать, с экскурсоводом. Пусть смотрят, развиваются, не жалко. Но только организованно: Мавзолей — значит, Мавзолей, Царь-пушка, значит, Царь-пушка. А то приедут — и по магазинам, по магазинам, а после них — как после Мамая, одна морская капуста.

— Морская капуста — полезный продукт, — сказал я, чтобы что-то сказать.

— Вы сами-то москвич? — спохватился собеседник, приглядываясь. — Вижу, вижу — москвич.

Как он разглядел во мне москвича? На мне был плащ, обыкновенный, московского пошива, блекло-зелёной расцветки, немаркий, не страшно сесть на уличную скамейку. На голове — берет, но не вызывающий малиновый берет французского художника, а скромный, в тон плащу, сделано в Таллине. Туфли ереванские, «масис». Вот брюки английские, на мне консервативный английский костюм, но определить это сложно, плащ у меня ниже колен, не очень-то разглядишь, какие брюки. Но в целом да, в целом я одет лучше среднего провинциала.

— Я потому узнал в вас москвича, что вы не торопитесь. Приезжие, они торопятся, им нужно всюду поспеть: и сапоги купить, и Москву покорить, а вы сидите… Сидите, как хозяин.

— Необъятной Родины своей, — продолжил строчку я.

— Именно! — просиял пенсионер. — Вот вы молодой человек, а понимаете! А некоторые — он кивнул в сторону тех, кто продолжал обсуждать мировые проблемы у газетных стендов, — некоторые дальше своего носа не видят. Я думаю письмо в газету написать, о необходимости пропускной системы для чужаков, то есть для гостей Москвы. Не знаю только, куда лучше, в «Известия», или в «Правду».

— «Правда», она поавторитетнее будет. Опять же традиции, — посоветовал я. — Там с письмами работают очень и очень серьёзно.

— Я и сам к тому склоняюсь, — сказал пенсионер.

«Склоняюсь…» Так говорят писатели средней руки, и я рискнул:

— Я вот гадаю… Это вы — автор того замечательного произведения?

— «Сказания о Третьем Риме»? Да, я Александр Попов, очень рад встретить культурного и начитанного человека. Как вы меня узнали? Фотография в журнале прескверная.

О! Угадал! Не знаю только, повесть это, рассказ или публицистика, да и неважно. Писатели в девяти случаях из десяти говорят о себе, слышат себя, и на пустяки не отвлекаются.

— Вполне узнаваемая фотография, — мягко возразил я, — но главное ведь слова. Текст. Словам тесно, а мыслям просторно.

И через несколько минут я уже знал, что Александр Сергеевич Попов всю жизнь отдал школе, преподавал русский язык и литературу, был классным руководителем, был завучем, три года назад вышел на заслуженный отдых, и решил продолжить служение литературе, но уже в качестве автора, сочинителя. И месяц назад журнал, знаменитый «Наш Современник» опубликовал его статью, «Сказания о Третьем Риме», в которой он, Александр Сергеевич Попов, призывает к строгому отбору литературы для школьных библиотек: поменьше всякой зарубежчины, томов сойеров и геков финнов, а побольше нашей замечательной литературы, которую весь мир признал вершиной из вершин, лучшим творением человеческого ума.

— Вы ведь согласны?

— Истина конкретна, — ответил я. — Бывает, что и в нашей литературе попадаются…

— Да, да, да, — Александр Сергеевич даже порозовел от восторга. — Бывает, что пробираются к нам под маской русских писателей просто чёрт знает кто. Подписывается «Иванов», «Петров», «Симонов», а ковырнешь — ну, сами знаете. И протаскивают в нашу литературу таких же безродных героев — чебурашек, лошариков, муми-троллей безобразных. Ну что это за юдо такое — чебурашка? Хочешь зверька — возьми соболька, бельчонка, щеночка! Оно на первый взгляд выглядит безобидным, даже забавным, чебурашко, так и проказа поначалу лишь безболезненное пятнышко. А там…

— А там? — спросил я, словно слушал историю у костра.

— А там бах — и «Москва» взлетела на воздух. Думаете, случайно?

— Слышал, сработала мина военных времён, — нерешительно ответил я.

— Мина, может, и с войны, а сработала сейчас! А в семьдесят седьмом, пожар в «России» — тоже с военных времён? Заметьте, горят и взрываются «Россия» и «Москва», а «Метрополь» и «Националь» целёхоньки!

— Их, видно, не минировали, — предположил я.

— Именно! Именно — не минировали! А взрывы в метро, аккурат перед пожаром в «России», тоже совпадение? Вероятность ничтожная. И вообще — самолеты падают, как переспевшие сливы, а на окраинах творится что-то такое…

— Ваши слова заставляют задуматься, и крепко задуматься! — вёл линию я.

— На то и голова дана — думать, а не только в футбол играть. Вы, я вижу, человек неравнодушный, патриот родного города. Мы тут по воскресеньям собираемся, москвичи. Вот прямо на этом месте. Обсуждаем новости, обмениваемся мнениями — но не как эти… — он кивнул в сторону пенсионеров у стендов, — нет, у нас люди образованные, а, главное, размышляющие. Приходите, вам будет интересно…

Но тут из гастронома вышла женщина, у которой в сумке-авоське проглядывали бананы.

Мой собеседник быстренько сказал «до встречи», и поспешил в магазин. Опередил, опередил своих оппонентов.

Я тоже поднялся, но пошел не в гастроном, а вдоль по улице. Гулять, то бишь передвигаться без конкретной цели. Куда глаза глядят, туда и иду.

Кто съел моё мясо? В эту игру играют всё чаще и чаще. Урожаи рекордные, надои потрясающие, стада тучнеют не по дням, а по часам, а вечером, после работы, в магазины хоть не заходи. Куда исчезают ценные продукты питания? Москвичи считают, что дело в приезжих провинциалах: приезжают, приплывают, прилетают отовсюду с огромными сумками, прямо десант какой-то, и бегом по магазинам. Сметают всё — колбасу и обувь, птицу и фотоаппараты, сливочное масло и кофточки, у каждого с собой большие сотни, на всю деревню накупают, и что остаётся москвичам?

Провинциалы же уверены, что ездят в Москву за своим. В Москве что-то не видно пасущихся коров, коровы наши, деревенские, да только в сельпо говядины не купишь. И птицефабрика наша, районная, да только куры сразу в рефрижераторы — и в Москву, на наши прилавки ни одна не попадает. Так чего ж вы удивляетесь, что мы тоже хотим колбаску купить, курочку?

А все вместе, и москвичи, и провинциалы, не любят других. Допустим, прибалтов. Их, прибалтов, Россия кормит, всякому известно. Зайди в Эстонии, хоть в Таллине, хоть в небольшом поселке в магазин, там и кефир есть, и сыр, и колбаса! Откуда? Отсюда, из России!

А спроси эстонца, особенно пожилого, так он ответит, что пока русские не пришли, в магазине было тридцать видов колбас, окороков, балыков и того, чему в современном языке и названия нет. Пришли русские — и куда делось прежнее изобилие? Известно куда, в Россию!

Но и русские, и эстонцы, и все прочие народы подозрительно относятся к иностранцам. Взять хоть Вьетнам: сколько в него ушло всякого-разного, не перечесть: сначала оружие, теперь стройтехника, материалы, станки — восстанавливать разрушенное американцами, сейчас готовят к отплытию корабли, груженые зерном и прочими припасами. А что мы получим в ответ? В ответ-то что? Нерушимую советско-вьетнамскую дружбу? У нас уже была нерушимая дружба, с Китаем. Додружили до острова Даманского, и что ждёт впереди, знает лишь Ленин в Мавзолее. Знает, но не скажет.

Так что да, игра в «кто съел моё мясо» давняя. Ново то, что в неё приглашают играть совершенно незнакомого человека буквально с улицы. Тридцать лет назад подобная смелость вполне могла бы обернуться десятью годами без права переписки, да и сейчас за неё очень и очень не похвалят. Сообщи я Куда Следует, и гражданина Попова Александра Сергеевича ближайшие лет пять если и будут публиковать, то никак не в «Нашем Современнике», а разве в стенной газете «На пути к исправлению!»

Или Попов — провокатор? Наберётся отряд «мыслящей молодёжи», а потом и устроят процесс над… ну, обзовут как-нибудь. Регионалистами.

Или всё проще: власть и в самом деле решила оградить Москву от провинциалов.

Иначе её в образцовый коммунистический город не превратить, если не ограничить доступ. Растащат по стране составные элементы коммунизма, не дадут набрать критическую массу. А если ограничить, и жёстко ограничить — глядишь и получится. Сейчас в городе живут почти восемь миллионов человек. Уполовинить! Дебоширов, алкоголиков, тунеядцев и прочий антиобщественный элемент выслать… за Урал, вот! Хронически не выполняющих план, бракоделов и прогульщиков — за пределы области. Пусть в Туле учатся работать по-коммунистически! Пенсионеров — в Подмосковье, пусть на свежем воздухе возделывают маленькие огородики, а дети и внуки будут их навещать на каникулах и выходных. Персональным пенсионерам союзного и республиканского значения, впрочем, дозволить проживание и в Москве. Туда же, на свежий воздух, отправить инвалидов, тяжелобольных — в больничных городках под присмотром медиков они будут восстанавливать здоровье. Запретить курение в общественных местах, штраф — сто рублей! Алкоголь — только в культурных пивных, ресторанах и рюмочных. Ничего на вынос — так мы избавимся от домашнего пьянства.

До чего же похорошеет наша Москва! С уменьшением населения решится жилищный вопрос, решится транспортный вопрос, решится продовольственный вопрос, да многие вопросы решатся! Постепенно вывести из Москвы «грязное» производство, а на месте заводов и фабрик развести сады! И тогда, как предлагает Александр Сергеевич Попов, в Москву можно будет организовывать экскурсии: пусть люди смотрят, каков он, коммунизм! По сто человек в день, не больше. Лучших из лучших посылать, как высшую награду!

Это не я придумал, какое! Мне и не по силам, и ума не хватит. Это в ЦК Комсомола проект пришёл, написанный учеником десятого класса Мишей Кологривцевым. Как ни странно, не москвичом, а жителем деревни Курочкино Лопатинского района Пензенской области. Не за себя, за Москву радеет. В ЦК Комсомола многие пишут, что есть, то есть.

Я гулял и примечал: вот навстречу ребята идут, в сетках-авоськах пепси-колу несут. Хорошо? По крайней мере, не алкоголь. Вот бананами торгуют прямо на улице, с лотков. Говорят, расторопная продавщица может до ста рублей в свою пользу наторговать, но, конечно, приходится делиться, однако сколько в таких россказнях правды, а сколько зависти, не знаю.

Вот мимо проехала пожарная машина, за ней вторая, третья… И две «Скорой помощи». И милицейский «УАЗ», а следом милицейский же «ПАЗ». И опять «Скорая»… Едут с мигалками и сиренами, распугивая галок, да и людей тоже.

Что-то необычное. Так думал не один я: многие прохожие останавливались, глядели вслед проезжавшим машинам, некоторые, кто постарше, даже крестились. Но из банановой очереди никто не вышел, москвича сиреной не запугаешь, провинциала тем более. А на глазок провинциалов было не меньше половины. Тоже хотят детишек бананчиками побаловать!

Спасительное слово нашлось!

— Это учения, — сказал я. Так сказал, ни к кому не обращаясь. — К Олимпиаде тренируются. На всякий пожарный.

Люди подхватили: учения, учения, учения — полетело в обе стороны улицы, распрямляя спины и зажигая глаза. И вернулось: метров через пятьдесят встречный пенсионер, на пиджаке орденские колодки, сказал мне:

— Не дрейфь, парень! Это учения! Тренировка! Ещё поживём!

И солнце стало немножечко ярче, а улица — немножечко шире…

Но в конце квартала обосновался милицейский «УАЗ», перегораживая мостовую, а на тротуаре милиционеры заворачивал людей:

— Граждане! Проход временно закрыт! Дальше дороги нет!

Аргументы, что человек-де здесь живёт, что ребенок один дома, что на плите варится холодец, не принимались. Ждите.

Те, кто и в самом деле жили дальше, не отчаивались. Шли в обход, дворами.

Я же кривых ходов не знал, да и не очень-то мне было нужно дальше, к ГУМу. Что мне делать в ГУМе? Я не стану есть этих худосочных поросят, я лучше пойду домой.

И свернул направо.

Милиция не возражала

Улица обезлюдела. Что-то, похоже, и в самом деле происходило. Но не слышно ни автоматного, ни орудийного огня, и взрыва не было, и гарью не несёт, и небо чистое: ни дыма, ни вертолетов. Так что серьёзное — военный переворот или подрыв ГУМа, — пожалуй, можно исключить. Да и на пожар мало похоже. Может, демонстрация против власти? Вышли на Красную площадь человек двадцать, или даже пятьдесят, и…

И что? В стране всё более-менее спокойно, знамёна реют, планы перевыполняются, народ и партия едины. Где-нибудь на окраинах, там могут, да и то вряд ли. Впрочем, двадцать чудаков в Москве найти можно, найти, обработать и послать на «подвиг чести».

А потом про этот случай раструбят на Би-Би-Си.

Ладно, я же иду домой.

По пути заглянул в гастроном, полупустой. И купил курицу, упитанную, венгерскую, упакованную в пищевую пленку.

— Только сейчас завезли, — похвасталась продавщица. Видно, глянулся я ей. Меня часто привечают продавщицы. Может, видят во мне принца под сенью алых парусов? И даже московские плащ не мешает?

К курице я купил венгерской же приправы, лапши, луковицу, морковь, и все это продавали мне с радостью и улыбкой: если парень сам будет готовить курицу, то есть, есть шанс заполучить его себе!

И вот я дома. Три часа пополудни.

Извлек из упаковки уже потрошеную курицу, помыл, начал готовить. По книге.

Позвонил, пока суд да дело, в «Винокурню».

— Мы уже почти закончили. Скоро будем. Ты только никуда не выходи, — сказала Ольга.

А я и не собирался.

Нагулялся я сегодня.

Вволю.

Глава 4

16 августа 1979 года, четверг, вечер

Тихий мирный ужин

Супчик мой прошёл на «ура», затем пришла очередь самой курицы, а на гарнир — вермишель. Всё, как в пионерском лагере, только порции побольше.

Лиса и Пантера ели и нахваливали. Почему не нахваливать? Работа, она способствует аппетиту. Нет, сначала-то, конечно, водные процедуры и всё такое, а трапеза — потом.

Кстати, девочки тоже потеряли в массе. И тоже семь килограммов. Но на двоих. Что их не очень и расстроило. «Подсушились», — сказали они. И по этому случаю мы завершили трапезу тортом. Что может быть лучше торта «Киевский» на десерт? Ничего не может лучше торта «Киевский» на десерт! Его они купили по пути домой.

Нет, не в ГУМе.

В ГУМе случилось чрезвычайное происшествие. Возмутительная выходка. Или террористический акт. Пока не решили, как квалифицировать.

А именно — взорвалась бомба. В секции одежды. Где как раз продавали джинсы. Наши, советские. Из «орбиты». Очередь, волнение, больше двух в одни руки не давать. И тут — взрыв. Бомба оказалась перечная — взрывчатки чуть, несколько граммов, но много толчёного перца, острого, едкого. Слёзы, кашель, чих. Паника. А вентиляция разносит перец по всему ГУМу. «Скорая», пожарные, милиция… Людей вывели. За медицинской помощью обратилось более ста человек, в основном глаза промывали, дыхательные пути, ну, и успокаивали. Двадцать человек — в стационар: бронхоспазм, нарушение дыхания. Пока все живы. Начато следствие.

Это Лиса и Пантера не по радио услышали, радио работает штатно, по программе. У Лисы и Пантеры свои источники. Вывод: будьте бдительны, будут строгости.

Но строгости строгостями, а работа работой. Тебе, Чижик, нужно готовиться к матчу. Задание комсомола — победить! Кто, если не ты, докажет торжество советской шахматной школы?

А им нужно заняться «Молодой Гвардией», наверстать, догнать и перегнать! И вот ещё что: простого человека Женю Конопатьева можно сделать и. о. директора «Космоса». Нам всё равно не разорваться, а Женя показал себя не только толковым врачом, но и хорошим организатором. Так что, если нет иной кандидатуры, Женю — в Ливию не просто врачом, а главным врачом!

Признаться, я и сам об этом подумывал. Кому, как не нам, птенцам гнезда Бурденко, покорять новые вершины? Женю мы знаем много лет, вместе учились, сейчас вместе поработали. Лучшей кандидатуры нет.

— Осталось уговорить Женю.

— Уговорим, — сказали хором Ольга и Надежда. Слаженно сказали, в один голос. Ну да, они вместе работали, в диализных палатах.

— Кстати… — начала Лиса.

— Кстати? — доброжелательно ответил я.

— Насчёт аппаратов…

— Я к ним не имею никакого отношения, — твёрдо сказал я. — Мое дело было оплатить закупку и перевозку. Теперь они на балансе «Винокурни», во всяком случае, так предполагалось. И «Винокурня» может распоряжаться ими, как посчитает нужным.

— Она и распорядится, не волнуйся. Но вот расходные материалы…

Аппаратыя купил не сгоряча. По расчёту купил. «Москву», мою любимую гостиницу, мой любимый ресторан, взорвали на моих глазах. Пройти мимо, точнее, проехать на «Волге» с фордовским мотором, я не мог и не хотел. И тут же созвонился со Стельбовым. Он, конечно, был занят, но соединили сразу — он боялся за Ольгу, знал, что мы часто обедаем в »Москве» и просто так, и по делам. Узнав, что с Ольгой, и со всеми нами, всё благополучно, он хотел положить трубку, но тут я сказал, что после подобного завала будет множество пострадавших, которым потребуется «искусственная почка», и что у меня есть связи с фирмой, производящей эти аппараты. Я могу за свой счет закупить аппараты, прямо сейчас, но мне нужна зелёная улица, чтобы они не застряли на таможне. И чтобы межгород соединял без проволочек.

Стельбов постарался, Политбюро экстренно приняло решение, Правительство оперативно провело его в жизнь — и в «Винокурне» появились восемь аппаратов «A2008»  германской фирмы Fresenius.

А я избежал принудительного раскулачивания. Не факт, что оно последовало бы, не факт, что я поддался бы, но теперь на ехидные вопросы Андрея Николаевича, зачем мне столько денег, я могу ответить, зачем.

Кстати, стоили аппараты дорого, но не безумно дорого. В пересчете по официальному курсу дешевле отечественных.

Проблема заключалась в расходниках. Аппараты могли работать много лет, но нуждались в расходных материалах — как автомобиль нуждается в топливе. Без топлива любой автомобиль никуда не поедет, без расходников »искусственная почка» работать не сможет. Деталь интерьера, и только. Именно расходные материалы, поставляемые год за годом, и составляют основную прибыль фирмы.

И когда новоназначенный заведующий диализным отделением принимал у Евгения Владимировича Конопатьева дела, он поинтересовался, как там с расходниками.

— На два месяца хватит тех, что прилагались к поставке, — ответил Евгений Владимирович.

— А дальше?

— А не нужно дожидаться «дальше». Нужно прямо сейчас заказать у фирмы новую партию. И делать это постоянно, не допуская перерыва, потому что от работы «искусственной почки» зависит здоровье и сама жизнь больного.

— Заказать у фирмы?

— Именно. Реквизиты здесь, в этой папке. Заказываете, оплачиваете, и получаете в оговоренный срок.

— Какой срок?

— Оговоренный. В Ливию — в пределах десяти дней: из Германии в Италию сушей, а дальше морем. Авиацией быстрее, но дорого. В налаженном хозяйстве скорость не критична, главное — ритмичность поставок.

— То есть оплачиваете вы сами?

— Оплачивает лечебное учреждение, да.

— Валютой?

— Ею, голубушкой.

И теперь «Винокурня» закидывает удочки: а не может ли Михаил Чижик и впредь оплачивать поставку расходных материалов из Федеративной Республики Германии?

— Нет, — ответил я просто. — Чижик не будет оплачивать поставку расходных материалов из Федеративной республики Германии.

— Обоснуй, — потребовали Лиса и Пантера.Вместе.

— Легко. Нас этому в школе учили.

— Чему?

— Не путать свою шерсть с государственной. «Винокурня» — государственное учреждение здравоохранения, финансируется из бюджета Москвы. Следовательно, закупка необходимого, будь то медикаменты, расходные материалы, тапочки и всё остальное, осуществляется централизованно, из городского бюджета.

— Но ты же купил аппараты?

— Чрезвычайная ситуация: обычным путём закупка аппаратов заняла бы месяцы,если не годы, а счёт шёл на часы. Сейчас же времени достаточно. И, кстати, купил не я, и не себе, купило государство, и как раз себе, я лишь оплатил покупку. Разовая акция, пример невиданной щедрости.

— У государства трудности с валютой!

— А у меня валюты и вовсе нет.

— Как нет?

— Вот так и нет. Большая часть ушла на проект «Космос», остатки — на аппараты. На счетах — мелочь, на карманные расходы. Экономика должна быть экономной, так и передайте, если спросят.

Девочки явно огорчились. Демонстративно включили телевизор, стали смотреть новости.

Ничегошеньки о происшествии в ГУМе. Зато вновь показали сюжет с экстренной доставкой аппаратов для диализа: пусть все знают, что Родина ничего не жалеет для своих сыновей и дочерей. Вот почему сыновья на первом месте? В алфавитном порядке должно быть наоборот.

Ничего удивительного в желании помочь «Винокурне» нет. Девочки работали бок о бок с врачами больницы в экстренной ситуации. Это как в бою. Сплачивает. И вот теперь их отзывают, товарищи остаются на передовой, а патроны на исходе. Как не помочь?

Но… Но для государства решить проблему легче лёгкого. Правда-правда. Валюта? В Федеративную Республику Германии качают природный газ. Десять миллиардов кубометров. Каждый год. За очень хорошие деньги. И тратит эти деньги государство согласно государственным же приоритетам. Ему виднее, что покупать.

Всё равно некрасиво. Красиво — если я всё до копейки раздам нищим. Нет, нищим нехорошо, лучше сказать — нуждающимся. Вот теперь тебя полюбят, вот теперь тебя похвалят. Хотя и тут…

— Мне тут анекдотец Эртель рассказал, — обратился я к девочкам. — Больной благодарит врача: ой, спасибо, ой, век помнить буду, вы же мне свою почку отдали для пересадки!

Выходит из больницы, и ругается: сволочь этот врач, отдал одну только почку, а мог бы и обе, он же клятву приносил ради больных себя не щадить, этому… гиппопотаму, вот!

Но девочки продолжали печалиться.

Ничего, это даже хорошо. Кто в молодости не был щедрым, у того не было молодости.

И денег тоже. Но деньги — дело наживное, а щедрость — врождённое. Однако не стоит путать щедрость с расточительством.

Я достал из сейфа гроссбух. Несмотря на название, книжечка небольшая.

— Ввожу в курс дела. Итак, внимание. На счету в Дойче Банке у меня округлённо семнадцать тысяч марок Федеративной республики Германии. В двух банках США — восемнадцать тысяч долларов. Кроме того, я владелец акции компаний: «Жиллет», той, что производит бритвы, «Интел» — это микроэлектроника, и немного ChessIntelligence» — шахматные компьютеры. Это — для Ми и Фа.

— В каком смысле? — хором спросили Лиса и Пантера.

— На обучение. Вдруг они захотят учиться в Эдинбургской медицинской школе? Или в Оксфорде? В Йельском университете, или в Гарвардском? Образование в мире капитала это бизнес, стоит недёшево.

— Ты думаешь, они смогут учиться за границей?

— Если захотят. Они, другие дети, все, у кого будет желание, способности и деньги.

— А у нас?

— И у нас, конечно. Захотят учиться у нас — будут учиться у нас.

— А деньги? Зачем в наших институтах деньги?

— Платить за обучение, вестимо. Ну, и есть, пить, одеваться тоже будет нужно.

— Странные у тебя шуточки.

— Это не шуточки. Всё меняется. Что самое неприятное — меняется не по плану. Совсем не по плану. В будущем году у нас что?

— Олимпиада! — опять хором ответили девочки.

— А по плану должна была быть построена материально-техническая база коммунизма. С цифрами и фактами. Сталь, электроэнергия, квадратные метры жилья — всё было подсчитано. А главное — полное осуществление принципов коммунистического самоуправления. Но, увы. Жизнь оказалась сложнее, чем представляли теоретики.

— И как из этого следует, что Ми и Фа будут учиться в Эдинбурге?

— Почему непременно в Эдинбурге? Может, в Сеченовке, может, в Карловом университете, может даже в Массачусетской техноложке, где захотят. Мир будет открыт — какое-то время. И нужно прожить это время так, чтобы не было мучительно больно за упущенные возможности. Для этого и создается фонд «Ми-Фа».

— Но капитализм, кризисы… Все эти акции могут лопнуть!

— Или Америка станет коммунистической! — подхватил я. — Всё может быть. Но акции есть не просят, пусть будут. Итак, каков вывод?

— Каков?

— Играть в графа Монте-Кристо мы не будем. Нет у нас того базиса, который был у графа, и близко не стоим. А хоть бы и был, ничего ведь путного граф не совершил, разве что спас от разорения своего бывшего работодателя. Дело богоугодное, и только. Всё остальное ушло на увеличение числа несчастий, которых и без того в мире с избытком. Как там в финале-то? Разрушил жизнь многих людей, уплывает на роскошном корабле в неизвестность, обладая несметными богатствами — и всё, конец фильма.

— А должен был построить больницу для бедных? — спросила Лиса не без ехидства.

— Марксизм-ленинизм утверждает, что благотворительность — это всего лишь лицемерная попытка откупиться, и пользы от неё как от примочки на деревянной ноге. Бедняки сами должны организоваться, взять управление в свои руки и строить то, что требуют обстоятельства. Граф Монте-Кристо, скорее, должен был развивать промышленность, создавать фабрики и заводы, обостряя противоречия между трудом и капиталом, тем самым приближая революцию, и, как итог — светлое коммунистическое будущее.

Я, конечно, нес дичь, но именно дичь сейчас и требовалась. Бытие определяет сознание. Мы месяц пробыли врачами, и теперь у нас сознание советских врачей. Всех мыслей — не забыл ли я в животе у больного зажим или салфетку, будет ли завтра нужная кровь, и когда же, наконец, мы получим нормальные перчатки? Причём считать зажимы и салфетки — дело операционной сестры, а перчатки — ну, ждём, когда медицинская промышленность нашей страны наладит их выпуск. Давно ждём. Чтобы и тонкие, и прочные, и стерильные, и разовые.

Вы хотите, как во Франции? Да, очень!

И если поработать месяц за себя, за маму, за папу и за того парня, мир за пределами больницы покажется чем-то малореальным, несущественным. Настоящая жизнь — здесь, в операционных, в палатах интенсивной терапии, важны только больные, а всё остальное подождет. Особенно подвержены такому мировосприятию врачи в первые годы служения. Потом некоторые успокаиваются, понимают, что, сколько не лечи, всех не вылечишь, на место одного тут же поступит другой — и работают спокойно, отстранёно, после работы снимая вместе с халатом и все больничные заботы.

А бывают и другие, которые продолжают гореть. Оставляют своего больного малыша дома, потому что в поликлинике ждут другие малыши, ведут приём не по часам, а до последнего больного, и даже порой из собственных смешных зарплат покупают медикаменты, которых почему-то нет в больнице.

Их награждают благодарностями и почётными грамотами, их ставят в пример молодежи, и так, по цепочке, передаётся завет: светя другим, сгорай сам.

Однако я ни Лисе, ни Пантере судьбы копеечной свечечки не желал. Себе тоже. Поработали на переднем крае — пора реабилитироваться, возвращаться к мирной жизни.

— Как дела с фильмом? Когда премьера? — спросил я.

— Не волнуйся, Чижик, у нас всё под контролем, — ответила Надежда. — Великое изобретение «телефон» позволяет участвовать в процессе дистанционно. Быть и тут, и там одновременно.

— Вот если бы еще можно было видеть! — мечтательно протянула Ольга. — Но видеотелефоны пока диковинка, как слоны в Санкт-Петербурге сто лет назад. Или сто пятьдесят. При дедушке Крылове.

— А все-таки, когда же?

— Кино — это не фигли-мигли, кино — это кино. Технический процесс! Но я думаю, решение примут скоро — о категории, о числе копий, о дате премьеры. Мы не хотим фильмом закрыть год, мы хотим им год открыть. Где-нибудь в середине января. Когда долгими зимними вечерами люди сидят возле камина и слушают страшную сказку, — сказала Ольга.

— Страшную, но симпатичную, — голосом Ливанова добавила Надежда. — Наш следующий проект — это телефильм. Для дома, для семьи. На пять серий. Пушкин в ссылке, в Кишинёве, молдавские пейзажи — и страшные вурдалаки в лесах наводят ужас на окрестных крестьян. Вурдалаками окажутся боярские недоросли, ошалевшие от вседозволенности и безнаказанности. Скучающий Пушкин вызывается расследовать тёмное дело, генерал Инзов даёт ему в помощь пятерых солдат… Будет интересно.

— И ты сможешь написать к фильму музыку, — добавила Ольга.

Музыку…

— Забыл упомянуть, есть у меня и рискованный проект, — спохватился я. — «Chizzick International», опера «2026». Студийная версия.

— Видишь, как интересно: прямо по Павлову, лучший отдых есть смена деятельности. Попашешь пашню, попишешь стихи.

— Картошку убирать мы поедем послезавтра. Впятером, — твёрдо сказал я.

Уборка картофеля, чуть больше сотки, стала ритуалом. Лев Николаевич землю пахал, а мы вот картошку убираем. Картошка у нас лучших сортов, растёт под присмотром Андрея Петровича, агронома-трезвенника. Выкапывать ее — просто удовольствие для тех, кто понимает. Одну сотку-то.

— Поедем, поедем. Завтра проводим Женечку, ночью поедем в Сосновку, а в понедельник вернемся в Москву. А то «Молодая Гвардия», поди, заскучала уже.

«Молодая Гвардия» — это не журнал, «Молодая Гвардия» — это целое издательство, в котором девочки занимаются фантастикой и приключениями.

Ответственное дело. Прочитанные в детстве и юности книги часто определяют судьбу человека.

Вечер. В телевизоре звук мы почти убрали, так уютнее. Звукоизоляция в квартире на славу — пол, потолки, стены, окна, двери.

Но в звуки Гайдна, концерт которого звучал по второй программе, вплетались звуки посторонние. Звуки улицы.

Я подошёл к окну.

Да, Кремль. И у Кремля — танки. Пять, шесть, восемь…