Переход II

Глава 1

Иосиф Виссарионович на Лаврентия Павловича посмотрел с сильным неодобрением:

– Вы на самом деле считаете, что прекращение обучения буквально за неделю до получения диплома…

– Товарищ Воронов считает, что это решение верное. И в принципе, даже этого было бы достаточно, но я еще специально кое-что проверил, и в верности такого решения убедился. Да, товарищ Воронов самостоятельно или через подставных лиц разработал более шестидесяти фармпрепаратов, причем более двух десятков из них обладают просто уникальными свойствами. Однако, если копнуть этот вопрос поглубже, то выясняется, что почти для всех этих препаратов товарищ Воронов лишь разработал аппаратуру, позволяющую такие препараты весьма эффективно и относительно недорого изготавливать…

– Да уж, только за то, что у нас теперь пенициллин втрое дешевле, чем у американцев, получается, ему можно Звезду Героя труда давать, а ведь по его технологиям у нас вообще все антибиотики…

– И не только антибиотики, он для всех своих лекарств аппаратуру для их изготовления придумал. Включая таблетки из мела с сахарным сиропом, но мы можем быть уверены, что только три лекарства он придумал сам. Четыре, если считать препарат для редчайшей детской болезни, а про все остальные… есть мнение, что он просто где-то о них слышал и просто воспроизвел. По-своему, очень оригинальными способами, но… Однако только для фармакопеи он разработал более пятидесяти различных установок, а всего – даже если считать все эти краны с одной ручкой одним изобретением, а не четырнадцатью, как их оформил товарищ Абакумов, за ним числится почти полторы сотни изобретений. Вот, кстати, последнее, – Лаврентий Павлович вытащил из кармана что-то, напоминающее небольшой портсигар на шесть папирос, какие не так давно вошли в моду, главным образом у курящих женщин – и потому сильно удививший Иосифа Виссарионовича:

– Бабский портсигар тоже он изобрел?

– Нет, это не портсигар, а радиоприемник. А внутри у него вот что – с этими словами Лаврентий Павлович отщелкнул крышку «портсигара» и показал внутренности Сталину. Вытряхнул из «портсигара» квадратную коробочку, занимающую две трети объема – батарейка, на нее внимания не обращаем, а приемник – это все остальное. Тут две маленьких катушки, антенна, – он показал на черный стержень размером с папиросу, на которой были намотаны разноцветные проводки, – еще регулятор громкости, совмещенный с выключателем и… забыл, как эта штука называется, но она чтобы на разные станции приемник перенастраивать. Динамика тут нет, радио нужно через вот такие наушники слушать, хотя можно и внешний динамик подсоединить. Но я хочу показать вот это: – он ткнул в небольшую металлическую пластинку, лежащую посередине коробочки, – вот здесь вся схема приемника размещена, причем вместе со всеми усилителями, профессора говорят, что тут полный аналог восьмилампового супергетеродина – и все размещено на одном кристалле кремния весом в четверть грамма. Товарищи из МГУ, которые мне эту вещицу принесли, сказали, что Воронов принес им и готовую схему, и детальное описание технологии ее изготовления.

– Забавная игрушка…

– Да, это именно игрушка, хотя и полезная. Товарищи из МГУ сказали, что если такие делать в промышленных масштабах, то приемник получится ценой чуть больше десяти рублей, то есть вот эта маленькая железячка столько стоить будет – это при том, что наушники такие обойдутся минимум рублей в семь. А сейчас они пытаются сделать схему чуть-чуть другую, и там в таком же виде будет уже небольшая радиостанция для солдат, действующая на расстояниях до двух километров. Радиостанция весом в тридцать граммов, если батарейку не считать! Ей же можно каждого солдата в армии обеспечить!

– И они как хором заговорят…

– А там будет немного другая деталь для настройки на нужный канал, тоже из кремния сделанная, и позволит она гарантированно до ста двадцати разных каналов использовать так, что одни другим мешать не будут.

– А это уже интересно.

– Еще интереснее совсем уже другая радиостанция, Воронов ее назвал «командирской»: на передачу она на любой солдатский канал настраивается, а на прием одновременно на двух каналах работать может, хотя солдатский кнопкой можно будет и отключить на время, чтобы выслушать приказ командира без помех. И эта станция уже на семь или десять километров работать сможет…

– Так Воронов что, еще и по радио у нас спец?

– Трудно сказать, по чему он еще не спец, но в электроприборах точно разбирается. Да так, что… сейчас он дал товарищам из МГУ еще десяток схем, чтобы они их изготовить попробовали по предложенной им технологии, но там, в МГУ, вообще никто не может понять, зачем они нужны. А он не говорит.

– Так может их и делать не надо?

– Думаю, что надо. Одна – это будет аппарат слуховой, ну, для людей, которые слышат плохо, а другие… их тоже пусть делают. Потому что все, что изобрел Воронов, применяется уже у нас с большой пользой, значит и эти схемы для чего-то полезного потребуются. Для какой-нибудь важной автоматики, он же от меня прямиков в механический институт пошел поступать на факультет именно автоматики. И там, мне кажется, он стране больше пользы принесет, чем в районной больнице. Тем более, что преподаватели медицинского сказали, что как диагност он откровенно слаб…

Алексей съездил в Московский Механический, подал документы на поступление (несмотря на то, что вступительные экзамены еще не начались, документы у него приняли: Лаврентий Павлович сказал ему, к кому там обратиться, чтобы, как он добавил, «не связываться с бюрократией»). И сразу зачислили парня на факультет со странным названием ЭВУСА – но историю «своего» института он знал неплохо и принимающему у него документы сотруднику название факультета сообщил без ошибки), а затем отправился домой, где его ждала молодая жена. И застал ее в состоянии глубокого раздумья…

Сона после того, как Алексей уехал, как он сказал, «по делам», решила все-таки навести в доме некоторый порядок и принялась разбирать подарки, которые сейчас просто кучей лежали в одной из комнат: через день после свадьбы к ним в гости заходили (в основном, по одиночке или парами) сокурсники мужа и приносили эти самые подарки. В коробках, перевязанных разноцветными ленточками. И молодую женщину смущало даже не то, что приходили в основном именно женщины: в меде большей частью только девушки и учились, а то, что они, буквально с порога сунув коробки, тут же убегали, наотрез отказываясь именно «зайти». И коробки просто складывались в пустой комнате на пол, а открытки с поздравлениями Лешка клал в стоящую на столе в гостиной корзину. Но раньше времени на то, чтобы коробки открыть или хотя бы открытки прочитать, у молодых не было – а теперь время появилось.

В коробках в основном лежали «традиционные» уже свадебные подарки: два чайных сервиза, один столовый, серебряных ложек разного размера и масти нашлось пять комплектов и еще больше десятка были «россыпью» – то есть небольшими «парными» наборами. А в одной коробке лежали столовые ножи, стальные, но с серебряными ручками – и в ней была еще записка: «Леха, это не подарок, а товар, ты мне за него должен будешь гривенник, отдашь, когда разбогатеешь». Ну да, ножи дарить считалось плохой приметой, а вот так, продать очень красивый набор было и приятно, и полезно. Еще один набор был из четырех разных серебряных чайных ложечек, и открытка в этой коробке была со словами «мы надеемся, что скоро все эти ложки будут у вас в ходу».

Кроме посуды и столовых приборов в коробках попалось несколько комплектов неплохого постельного белья, а так же целых полдюжины больших китайских махровых банных полотенец – вещь вообще-то не особо и дорогая, но найти такие в магазинах было почти невозможно. Так что подаркам Сона порадовалась – и даже расставила их и разложила в кухонный и платяной шкафы. А когда с коробками было покончено, она принялась разбирать поздравительные открытки – и вот тут ее некоторый ступор и постиг.

Большая часть открыток была от сокурсников Алексея и от его соседей по общежитию, но вот четыре конверта, так же в корзине лежащие на самом дне (и неизвестно как туда попавшие, ведь гости конвертов вроде не приносили) заставили ее сильно задуматься. Потому что в первом концерте, который она открыла, на просто листе бумаги было написано: «Поздравляю! Надеюсь, что жену научишь водить машину лучше любого инструктора, а на какой кому ездить, мы с Виктором Семеновичем думаем, вы и сами разберетесь. Машины обслуживать только в нашем гараже, и это – приказ! Только прошу ничего в них не улучшать, а то потом механики в них разобраться не смогут». И подписи под этим письмом не было.

Второе было еще чуднее, там какой-то Гусаров писал, что «мебель рабочие завода делали со всей душой, и мы с Пантелеймоном Кондратьевичем так же от души вам ее дарим. А рабочие просили, чтобы вы и всю прочую только у них заказывали, и любую по твоим чертежам они быстро и с большой радостью сделают». А в квартире мебель была, в чем Сона уже убедилась, очень необычная и, похоже, исключительно дорогая. Но человек писал о таком подарке как о вещи совершенно обычной…

А третье открытое письмо ее просто повергло в шок: на листе очень хорошей бумаги, с напечатанным наверху гербом Советского Союза, было написано от руки следующее:

«Товарищ Воронов, от души поздравляю вас и вашу супругу с важнейшим событием. Но мы более не потерпим ваших отказов от квартир, мы считаем, что человек, столько для страны сделавший, просто обязан иметь нормальное жилье. Хочется надеяться, что вам эта квартира понравится».

И внизу письма была подпись. Без расшифровки, но молодая женщина была уверена, что это была подпись товарища Сталина. Четвертый конверт она открывать даже не стала…

Когда Алексей вернулся домой, Сона внимательно посмотрела на мужа и, указывая рукой на лежащие на столе очень странные «поздравления», тихо спросила:

– Лёш, это что? И от кого?

– Я же тебе говорил тогда, что был в командировке. В Корее, на войне был, а хирург я не самый плохой и успел там много всякого сделать. Слышал, что товарищ Ким даже просил наших руководителей меня за это как-то особо наградить – вот товарищи и выбрали такие награды. А ты что, недовольна?

– Ты был на войне?! А почему мне не сказал? Ведь тебя же там могли убить!

– Не могли, там, где я был, никого из людей не убивали.

– Ну и ладно… но в следующий раз ты мне обязательно говори. Нет, ты больше ни на какую войну не поедешь! И вообще, детскому врачу на войне делать нечего.

– К сожалению, и детским врачам там иногда дел находится немало…

– Да я знаю, просто разнервничалась чего-то. Ладно, все уже обошлось и, надеюсь, больше не повторится. А что тебе такую квартиру подарили – и вовсе замечательно. Вот только у нас три комнаты вообще пустые… а эта мебель, которую тебе какие-то рабочие хотят сделать, она очень дорогая? Хотя пока нам мебели хватит, можно и не спешить. А потом я на работу какую-нибудь устроюсь, ты работать пойдешь скоро. А врачам много платят?

– Не интересовался.

– И почему? Я, конечно, сколько-то денег заработать смогу, но две зарплаты-то лучше чем одна. А давай так: мою зарплату мы будем на еду тратить, а твою на новую мебель копить!

– Хочешь нас без новой мебели оставить? У меня, боюсь, зарплата не скоро будет.

– После экзаменов решил отпуск себе устроить? Это правильно, тебе давно отдохнуть пора. А мы пока и на мою зарплату проживем. Только нужно все же работу найти поближе к дому, я не хочу тратить часы в автобусах. Часы, которые мы можем вместе провести! Тут как раз Тимирязевка рядом, им наверняка люди нужны, даже такие, которые ничего особо желать и не умеют. Я же не буду сразу искать работу с огромной зарплатой, а на двести пятьдесят или даже на триста работу, думаю, будет нетрудно подыскать. А может и на пятьсот!

– А я думаю, что будет куда как лучше, если моя жена будет все же уметь что-то делать. Что-то, людям очень нужное – но чтобы уметь, надо учиться. Поэтому тебе стоит поступить в какой-нибудь институт.

– Смеешься? У меня аттестат все же средненький, да и то потому, что четверку по математике мне просто так поставили, классная поставила – она у нас как раз математику вела. И поставила – она сама сказала – за хорошую общественную работу. А за два года я и что знала, забыла, так что ни в какой институт я экзамены просто не сдам. Разве что техникум какой подыскать… нет, глупости все это: если ты лето отдыхать будешь, то на что нам жить тогда? Так что я просто пойду искать работу…

– Счастье мое, у меня денег хватит, чтобы нам всю жизнь ни в чем себе не отказывать, даже если вообще не работать! Но не работать – и тут ты совершенно права – неправильно, однако работа должна быть и самой интересной, и людям нужной. А я тебе скажу, что скоро самыми нужными специалистами в стране будут математики, и поэтому я предлагаю тебе поступать на мехмат в МГУ.

– Еще скажи, что сразу на третий курс! Я же только что сказала, что математику даже в техникум не сдам!

– А я тебя подучу. Я знаю, как учить правильно, и ты экзамены сдашь вообще на отлично.

– А когда там экзамены?

– Если я не путаю, то с первого июля.

– Ты меня за десять дней научишь математике?

– Если ты захочешь, то да. Нужно будет и тебе постараться, потому что научить я могу лишь тех, кто сам учиться хочет…

– Ясно. Я – хочу. Учи! Или, может, сначала все же поужинаем?

Алексей жену начал к экзамену готовить всерьез. И сначала обучил ее «волчьему сну», а затем приступил к вкладыванию в ее прекрасную голову подзабытых школьных знаний. Поначалу – то есть первую неделю – относительно традиционным способом (тем самым, которым его самого иностранным языкам за три недели обучали), а последние три дня перед экзаменом он в жену знания вкладывал методом «скоростного запоминания». И получалось это довольно неплохо, тем более что Сона к обучению относилась очень серьезно и с огромным энтузиазмом. А перед первым экзаменом Алексей устроил жене «разгрузочный день» – и на экзамен молодая женщина шла в полной уверенности, что все у нее получится…

– Я, откровенно говоря, не понимаю, зачем Александр Николаевич просил к этой девушке, Вороновой, отнестись на экзамене снисходительно, – пожаловался один из преподавателей мехмата другому.

– Его самого попросили, причем люди, которым отказать невозможно, а что?

– А то, что она безо всякого снисхождения экзамены сдавала так, как будто у нее в голове открытые справочники спрятаны и дополнительно сидит группа консультантов с кандидатскими степенями. Я у нее, почувствовав, как она отвечает, на дополнительном поинтересовался материалом, который у нас в самом конце первого курса идет – и она ответила так, будто я у нее таблицу умножения на два попросил повторить: даже ни на секунду не задумалась. Мне кажется, что она скоро гордостью факультета станет.

– Ну это-то не обязательно, мало ли у нас школьных отличников даже на удовлетворительно не вытягивают.

– Я специально поинтересовался: школьные оценки у нее далеко не блестящие, и по физике вообще трояк – но наши с физфака, кто у нее устный экзамен принимал, сказали, что по некоторым вопросам она и докторов за пояс заткнет. Один со смехом рассказал, что он у нее что-то по ядерной физике спросить решил – так она чуть ли не в уме просчитала заправку реактора на тяжелой воде природным ураном.

– А… Воронова, говоришь, ее фамилия?

– Ну да, а что?

– А то, что это жена того самого Воронова.

– Какая жена? Может сестра? Ей же только что восемнадцать стукнуло.

– Тогда точно жена. Ребята с физфака хотели им на свадьбу подарок сделать… то есть даже сделали, но не подарили: в общаге меда никто им адрес новый их не сказал. И вопрос про реактор тот физик же не сдуру ей задал? Знал, точно знал, кого спрашивает…

– Спасибо, теперь понятно стало. И про девушку, и почему товарищ Несмеянов за нее волновался… Ну что же, будем учить нового гения?

– Смотри, как бы нам у нее учиться не пришлось…

Сона все вступительные экзамены сдала на «отлично», и этому очень радовалась. Два дня радовалась, но потом пожаловалась мужу:

– Лёш, похоже, я все же немного… переучилась. Я вдруг поняла, что не могу вспомнить даже то, о чем меня на экзаменах спрашивали! Даже примерно вспомнить не могу! Я что, с ума схожу?

– Сона, золотко мое драгоценное, я же обещал, что подготовлю тебя к экзаменам – но не говорил, что ты теперь все знать будешь. Это было что-то вроде циркового трюка: ты все запомнила быстро – и так же быстро все забыла напрочь. Голова человеческая так устроена, чтобы как раз не свихнуться: все ненужное забывается. Так что ты у меня не просто нормальная, а очень-очень нормальная: твоя головушка очень быстро освободилась от ненужного ей информационного мусора и готова принимать новые знания. Обычным образом принимать, и поэтому учиться тебе будет интересно: для тебя все эти знания будут совершенно новыми. Но тут уж учиться придется всерьез: я тебя, конечно, могу перед экзаменами снова таким же образом натаскивать, но это и для тебя большой перегрузкой будет, и у меня времени на это, скорее всего, уже просто не найдется.

– Решил все же на работу выходить? Леш, ты извини, я так с этими экзаменами волновалась, что даже спросить забыла: а как у тебя с дипломом-то?

– А никак. Я тоже решил поучиться, но уже именно нужным наукам, той же математике. И из меда ушел, теперь поступил в механический, по специальности автоматика. Я же и в меде больше именно автоматикой занимался, так что…

– А у нас денег до стипендии хватит? Я объявление видела, в поликлинику срочно уборщица требуется, можно было бы на месяц устроиться. Там ведь даже аттестат не спрашивают, а если на две ставки…

– Есть, есть у нас деньги. И достаточно, чтобы мы себе взяли заслуженный отпуск, ведь с сентября придется всерьез уже учиться. Но до сентября…

– В деревню поедем?

– В Крым.

– А туда путевки разве можно достать? Их только по предприятиям распределяют…

– А мы дикарем поедем. На машине, с комфортом!

– На машине? Я вроде что-то читала в письмах поздравительных, тебе что, и машину подарили?

– Да. Мне подарили «Победу». А тебе, женушка моя любимая, подарили «ЗиМ». И вот на нем мы и поедем. А что, машина большая, в нее все нужное поместится.

Сона внимательно посмотрела на мужа, нахмурилась:

– Лёш, мне это что-то не нравится. Я выходила замуж за студента, вечно голодного студента, а теперь у него, оказывается, и машины разные есть, и квартира с холодильником… И я-то, дура, думала, что будем вместе и в горе, и в радости – а тут что, одна радость получается?

– Две радости: одна тебе, одна мне. Даже три: еще одна радость наша общая, совместная – а потому самая важная. Так ты едешь?

– Ну… да. Я просто подумала, что и брата было бы хорошо… но это уже в следующем году. И чтобы папа с мамой отпуска подгадали… ты же не пошутил, что у нас целых две машины?

С «диким отдыхом» у Вороновых не сложилось. Когда Алексей, согласно приказа, отогнал «ЗиМ» в указанный гараж и попросил его подготовить к длительной поездке, информация о его планах мгновенно ушла наверх – и уже вечером к нему в гости приехала знакомая «таксистка»:

– Алексей Павлович, вот вам график вашей поездки, здесь указаны все гостиницы и дома отдыха, в которых вы имеете право останавливаться на ночь или несколько дней. Руководство особо подчеркивает, что останавливаться в других местах вы права не имеете. Вам все понятно?

– Чего уж тут непонятного, – вздохнул парень, – но все равно передайте вашему начальству мою большую благодарность. И вам огромное спасибо.

– Не за что. Вот еще, тут талоны на бензин, лишние вернете как возвратитесь в Москву: они все равно только до августа действительны.

– Уж на бензин-то у меня деньги точно есть.

– Ну да, но местами за деньги бензина там просто нет, а по этим талонам вам его даже из пустой цистерны нальют. Дам совет, уже личный: в Крыму вам лучше всего будет вот тут остановиться, там для вас отдельный домик забронирован, и по всему побережью там поездить будет просто. И две просьбы, тоже личные: вы на трассе-то особо не гоните. А если на пляже меня или Колю случайно встретите, то узнавать нас не стоит…

Сона к путешествию в Крым готовилась капитально. То есть готовила капитально, чтобы по дороге еды хватило от пуза: общепиту она все же доверяла не очень. Но, обозрев нутро холодильника, она со вздохом себе призналась, что тут на два дня даже не легкие перекусы провианта не хватит, и отправилась в магазин за продуктами. И у соседнего подъезда заметила молодую женщину, старающуюся тяжелую коляску поднять по ступенькам. На руках поднять, потому что сидевший в коляске карапуз категорически из нее вылезать не хотел и на все просьбы женщины «встать на ножки хоть на минутку», мотал головой и лишь крепче вцеплялся руками в края коляски.

Сона естественно поспешила женщине на помощь, и лишь когда коляска оказалась наверху, подумала, что где-то она ее уже встречала, причем точно не во дворе. А та, тоже посмотрев на помощницу, спросила:

– А вы не Сона Воронова?

– Да. Я вас знаю?

– Скорее, встречались разок. Я Лена Ковалева, вместе с Алексеем училась. А сейчас диплом получила и меня направили интернатуру проходить в здешнюю районную поликлинику. Так что с сентября буду вашим участковым врачом. Мне здесь и квартиру дали, на третьем этаже, так что можете ко мне при необходимости обращаться в любое время. Двенадцатая квартира… а еще я вам в почтовый ящик записку кину с номером моего телефона. Алексей, конечно, и сам врач… но диагност он очень не очень, так что вы его диагнозам лучше не верьте, меня зовите. И, если вы не будете против, я к нему тоже иногда обращаться буду: как диагност он, конечно, никуда не годится, но вот по готовому диагнозу как лечебник он великолепен и в трудных случаях его помощь может оказаться неоценимой.

– Ну да, конечно, обращайтесь… если будет очень нужно.

– Было очень приятно познакомиться!

– Взаимно…

Встреча с будущей участковой врачихой Сону немного расстроила: хотя она и прекрасно знала, что в медицинском в основном девушки учились, ей не очень понравился тон, которым новая соседка описывала ее мужа. Но очень скоро это недовольство ушло, еще по дороге на Юг – а уж в Крыму она и вовсе об этом забыла. А по возвращении ей стало вообще не до соседки подозрительной: как Алексей и предупреждал, учиться было очень трудно. Он, конечно, помогал, но Сона видела, что Алексей и сам на учебе сильно устает, так что изо всех сил старалась науки постигать самостоятельно.

А Алексей науки, в общем-то, лишь «повторял», и учеба ему давалось очень даже легко. Но кроме учебы в институте он и многими другими вещами занимался – и вот тут напрягаться приходилось по полной. Сейчас ведь и уровень техники был совершенно иной, чем в «первом цикле обучения», и технологическая база оказалась большей частью ему незнакомой. Так что даже после того, как ребята из МГУ высыпали перед ним довольно большую кучу только что изготовленных приборов, полной ясности в том, как их применить, у парня не было. Но он точно знал, для чего их нужно будет применять – и это давало ему новые силы в разработке принципиально новых машин. Новых для этой реальности…

Глава 2

В институте Алексей на фоне прочих студентов особо не выделялся. То есть в группе-то он был одним из самых старших, а половина студентов только весной школу закончила – но все же вторая половина была уже людьми достаточно взрослыми, некоторые уже и семейными и даже с детьми, так что он был всего лишь «одним из всех». И в группе его не выбрали старостой или комсоргом, хотя кто-то из студентов такое и предложил, но руководство института, видимо, получило определенные инструкции и на парня «общественных работ» не навалили, что Алексея сильно радовало. Потому что у него и кроме учебы было очень много разных дел, и некоторые не терпели ни малейшей задержки.

Куча микросхем, которые ему принесли из МГУ, тоже была крайне интересна, но Алексей разумно предположил, что эти забавные коробочки из красивой розовой керамики с металлическими крышечками могут спокойно в столе полежать еще с полгода, и даже за год они не испортятся – а вот кое-что другое может «испортиться» очень скоро, поэтому он, сразу после того, как заканчивались лекции и семинары, мчался на «опытный завод» мединститута. И там проводил долгие часы, пытаясь что-то очень непростое изготовить. Получалось у него не очень (хотя он вроде бы давно «все изучил», однако нужной техники еще в мире не было и приходилось все делать ручками), и дома он появлялся очень поздно. Сона такому поведению мужа радовалась не очень сильно, но Алексей ей сказал, что ему обязательно нужно закончить начатую когда-то одну работу по фармакопее, а как только работа будет закончена, он вернется «к нормальной жизни», и она терпела. Тем более, что и сама очень много времени тратила на учебу: как ее Лёшка и предупреждал, все, что давали преподаватели, было для нее абсолютно новым и ей приходилось тратить очень много времени на то, чтобы просто «вспомнить» какие-то еще школьные материалы. Хорошо еще, что в библиотеке были все нужные ей книжки, да и преподаватели с кафедры общей математики с удовольствием ей помогали. То есть все же не нянчились с молодой женщиной, а помогали ей подобрать самые нужные книжки для того, чтобы она сама могла с науками разобраться. И она очень радовалась тому, что и Лёшка эти книжки и брошюры с удовольствием изучал: он сказал, что университетские математики прекрасные методички разработали, и ему по ним математику изучать даже проще, чем по лекциям, которые в Механическом читались.

Вообще-то парень и сам удивлялся тому, что банальную математику ему приходилось практически «с нуля» изучать: все же последний раз он с основами «вышки» сталкивался больше полувека назад и многое подзабыл. То есть напрочь забыл, и периодически ловил себя на мысли, что «сейчас осваивать науки стало труднее». Но на самом деле все же он действительно математику только вспоминал, а вспоминать что-то, даже хорошо забытое, всегда легче, чем все осваивать с нуля – но у него на учебу пока что просто времени не хватало, потому что он был занят совсем другим делом. И это дело отнимало даже не время, а «интеллектуальные ресурсы», причем, судя по тому, что он сумел завалить первый коллоквиум (так в институте назывался «промежуточный» пробный экзамен на первом курсе), ресурсы были заняты полностью. Хотя после суточной подготовки в «интенсивном режиме» коллоквиум-то он сдал, хотя и сам понимал, что знаний у него от такого не прибавилось…

В свое время Алексей Павлович приобрел (из чистого любопытства) очень интересный документик. Любопытство тогда ему обошлось в жалких пятьдесят тысяч британских фунтов, но это было время, когда цифры на счетах для него были всего лишь «символами», Вирджилл тогда любые его запросы в размерах менее полумиллиона удовлетворял буквально за день, не спрашивая, куда «русский парень» собирается тратить эти деньги. А документик был из числа «перед прочтением сжечь», и Алексею его тогда просто предложил выкупить некий товарищ из архива, уже не одну дюжину «совсекретных» бумажек советского периода ему продавший. Но прочие-то были относительно недорогими, в пределах десятка тысяч дохлых президентов – а эта…

Но это бумажка стоила того, что за нее заплатил «тогдашний» Алексей… правда он, узнав, что «товарищ» с полученными деньгами срочно территорию бывшего СССР покинул, потратил еще большую сумму на то, чтобы «товарищу» зарубежные денежки поперек горла встали. Даже не сам потратил, ему потом Вирджилл сообщил, сколько ему пришлось заплатить албанским отморозкам и целой цепочке посредников, сделавших жизнь подонку отнюдь не райской. Алексей тогда лишь посмеялся наивности «бывших советских сограждан», не имевших ни малейшего понятия о стоимости капиталистической медицины, а как может житься в закордонье инвалиду без копейки денег, он уже примерно представлял…

Саму же бумажку он тогда счел представляющей лишь сугубо «исторический интерес», но все же во время изучения фармакопеи он потратил пару месяцев (исключительно «личного» времени, пользуясь возможностями перехода) на более углубленное изучение вопроса – а теперь он счел, что документ этот имеет интерес сугубо практический и решил сделать так, чтобы он в текущей реальности никогда и не появился, однако проделать это было очень непросто. Хотя бы потому, что в прошлой жизни он лишь поверхностно изучил способы изготовления некоторых препаратов, вообще не предполагая, что когда-то кому-то это может понадобиться…

А теперь прошлые «случайные» знания выглядели исключительно полезными, ну а воплощать «теорию в практику» ему помогала большая группа фармацевтов с опытного завода. И помогали ему все с огромным энтузиазмом: Алексей сотрудникам (и работавшим на фабрике студентам) рассказал о «борьбе народов за освобождение от колониального ига», и товарищи сделали свои (хотя и не очень верные) выводы. Выводы-то были неверными, а вот результаты их работы оказались очень даже «верными», так что к началу ноября Алексей все же начал постепенно «возвращаться к нормальной жизни».

И начал обучать жену вождению автомобиля, хотя Сона особого энтузиазма в этой учебе и не проявляла. Алексей долго не мог понять, почему у нее освоение «личного легкового транспорта» идет с такими трудностями, ведь в свое время Алексей Павлович дочку обучил вождению буквально за пару дней. Однако «программистская привычка» внимательно рассматривать все условия задачи помогла и с этим ему разобраться: девушке ростом меньше метра-шестидесяти и весом под сорок пять килограммов было просто физически очень трудно справляться с довольно тяжелым управлением. Поэтому еще до того, как в Москве выпал снег, он с обучением жены покончил, поняв, что для нее это всего лишь форма изощренной пытки.

Однако мысль о том, чтобы посадить Сону за руль, он не отбросил, а решил к проблеме подойти с другого конца. Совсем с другого, правда, сильно жалея о том, что теперь у него нет даже принципиальной возможности «учиться в паре институтов одновременно». Учиться-то невозможно, но со студентами из других институтов общаться никто запретить не может! А сейчас в МАДИ, если он ничего не напутал, учился будущий его преподаватель в этом институте, про которого среди студентов ходили очень интересные байки. В частности, рассказывали о том, что он мог стать выдающимся конструктором легковых автомобилей, но его «сожрал» шарлатан от автомобилестроения Юрий Долматовский, через своего знаменитого брата добившись его увольнения из НАМИ. Насчет достоверности байки у Алексея были серьезные сомнения, но в том, что у этого товарища конструкторский талант имелся, он был совершенно уверен, так что с парнем точно стоило пообщаться. А помочь найти его (ведь Алексей лишь примерно знал, где его вообще искать можно) могли товарищи, с которыми у «партизана» неплохие отношения все еще сохранились…

Василий Кузовкин был в институте на хорошем счету: и учился весьма неплохо, и общественной работой занимался. Вот только на кафедре к нему отношение было все же немного настороженное: уж больно много отсебятины он допускал в курсовых работах. А ведь курсовые в МАДИ большей частью делались в рамках государственных проектов, и то, что парень зачастую игнорировал некоторые аспекты заданий, сотрудников кафедры не сильно радовало – но формально придраться к работе оказывалось сложно, да и все понимали, что конструктор без фантазии – это совсем не то, что старались сделать в институте из студентов. Так что в целом сам Василий чувствовал себе уверенно и даже для диплома подобрал себе тему практически самостоятельно. Но внезапно все как-то наперекосяк пошло…

Еще на праздничной демонстрации к нему подошел замзавкафедрой и сообщил, что по поводу его дипломной работы с ним хотят поговорить какие-то «важные люди», причем поговорить они почему-то желают «немедленно». То есть все же не на демонстрации, а на следующий день, так что Василию завтра на кафедру, несмотря на то, что будет суббота, опаздывать крайне не рекомендовалось. Настолько не рекомендовалось, что неявка или даже опоздание могло поставить под вопрос продолжение обучения в институте. И это уже перед подготовкой к диплому!

Понятно, что восьмого Василий прибежал на кафедру очень волнуясь, но, похоже, волновался не он один. Вообще в этот послепраздничный день в институте народу было крайне мало, большинство преподавателей просто занятия отменили, понимая, что студент после праздника к учебе будет практически непригоден – но на кафедре собрались почти все сотрудники во главе с заведующим. И никто Василию ничего не объяснял, а просто велели сидеть молча и ждать непонятно чего. Впрочем, долго ждать не пришлось: через полчаса на кафедру приехали те, кого все так ждали – и Василий понял, что он еще не волновался. Потому что в сопровождении какого-то молодого парня приехал сам товарищ Абакумов! Причем, как оказалось, приехал именно по его, Василия Кузовкина, душу…

Однако душа Васина еще не успела улететь в пятки, как Виктор Семенович его упокоил:

– Так это вы у нас Василий Кузовкин? Отлично, Алексей, – обратился он к сопровождающему его парню, – надеюсь, это именно тот, кого ты искал. Василий, у товарища Воронова для вас есть небольшое задание, он сейчас вам все расскажет… а я тут, пожалуй, больше не нужен. Успеха в работе! – и с этими словами грозный генерал быстро ушел. А парень, внимательно оглядев Василия, чему-то внутри себя усмехнулся и сообщил:

– Я тут подумал… мне кажется, что вы в качестве дипломной работы можете взять другую тему, которая для вас окажется более интересной. Можно было бы ее и здесь обсудить, но лучше мы сразу поедем на место вашей грядущей трудовой славы. Вы хоть позавтракать-то успели?

– Я… нет.

– Это не страшно, заодно там и поедим: столовая на заводе просто отличная.

– А… дорогая? А то у меня…

– Вопросы стоимости питания вас больше волновать точно не будут. Ну что расселись, поехали! Да, предлагаю все же перейти на «ты», меня Алексеем зовут.

– А я Василий.

– Вот и отлично, идем, Вася, нас ждут великие дела. Тебя ждут…

Машина парня – бежевая «Победа» – стояла напротив входа в институт, и, когда они к ней подошли, Алексей лишь сказал, что «тут недалеко». Однако ехали (причем молча) почти час, разве что музыка из приемника не давала Василию уснуть – а спрашивать, куда и зачем они едут, он побоялся. А через час машина въехала в ворота какого-то завода, на вывеске которого Вася успел прочитать, что это «Опытный завод медицинского оборудования». Это парня удивило, но он решил, что ему хотят предложить какую-то работу по доработке автомобилей «Скорой помощи», но пока они шли от стоянки напротив какого-то явно конторского здания к расположенному неподалеку цеху, его мнение несколько поколебалось. Но и волнения поубавилось: почти все встречавшиеся люди парня весело приветствовали, причем «привет, Лёха» было самым «официальным» обращением, то есть рабочие парня точно каким-то большим начальником не считали. А вот вопрос «Лёх, когда же мы курощипательные машины делать перестанем» его смутил.

Однако еще больше его смутило то, что когда они зашли в цех, этот самый Лёха лишь негромко сказал «заканчивайте работу, сейчас расскажу, чем вы заниматься будете» – и меньше чем через минуту в цехе действительно работа остановилась, а все рабочие (их тут человек пятьдесят было) собрались вокруг Васи и Алексея. То есть все же этот парень тут имел право приказывать – а вот дальнейшее студента Кузовкина вообще вогнало в ступор. Потому что Алексей, когда все вокруг них собрались, сообщил:

– Я тут подумал, что хватит вам дурью маяться. Знакомьтесь, это Вася Кузовкин, ваш новый главный инженер и главный конструктор. Он здесь будет делать новейший автомобиль, с вашей помощью, конечно… Степан Ильич, пусть кто-то сбегает в кадры, фотографа пригласит: Васе пропуск нужно будет сегодня же сделать. А задача у вас простая: до Нового года автомобиль должен будет поехать… хотя бы по цеху, подталкиваемый в зад вашими умелыми руками. А если он сам сможет передвигаться, то размеру ваших премий позавидуют примы Большого театра. Вопросы есть?

– А что с куродерками делать?

– То, что делать начали, нужно как можно быстрее закончить, а новые делать уже не нужно. На это вам отводится вся следующая неделя, но ни часом больше, меньше можно. А когда начнутся работы по автомобилю, это вам Вася скажет, но не прямо сейчас, а как раз уже на следующей неделе, и скорее всего даже не в понедельник. А теперь мы пойдем все же позавтракаем и обсудим некоторые технические вопросы, а вы закрывайте текущие работы. Да, кто-нибудь пусть литейку тоже предупредит: им работы хотя и немного будет, но по автомобилю все должно будет выполняться без малейших задержек…

По дороге в столовую (которая как раз в «конторском» здании и находилась) Алексей все же дал первые пояснения всему происходящему:

– Ну, в целом о задаче ты уже слышал. А детали ее просты: руководство решило, что стране нужен нормальный и недорогой легковой автомобиль, но у меня только мотор для него готов, а все остальное придется тебе придумывать и делать. То есть твоя задача – именно придумать, сконструировать машину, а сделают ее здесь.

– Но это же завод… причем тут медицинское оборудование?

– Это опытный завод, и рабочие тут тоже самые опытные, меньше пятого разряда ни у кого нет. Они что угодно сделать могут, так что придумывать можешь что угодно.

– Но ведь разработкой автомобилей занимается НАМИ…

– Ага, два еврея делают вид, что что-то разрабатывают. Там всем заправляют Пельтцер и Долматовкий, Пельтцер только никому не нужными гоночными машинами занимается, а Долматовский вообще исключительно задницей думает…

– Ну почему задницей? У Долматовского уже сделан очень интересный автомобиль…

– Потому что даже передницей такое говно придумать не получается. Он ставит мотор сзади, а пассажиры у него оказываются впереди, и при малейшей аварии эти пассажиры своими тушками будут гасить удар. Но не суть, тебе нужно будет срочно изобрести машину нормальной компоновки, с автоматической коробкой передач… можешь, кстати, взять готовую «НАМИ-ДК» для начала, потом, когда будет время и силы, сделаешь нормальную.

– Лёш, одному человеку сконструировать современный автомобиль…

– Ты, наверное, плохо расслышал то, что я сказал. Ты назначаешься именно главным конструктором и главным инженером проекта, для работы у себя в институте набери студентов и дипломников в студенческое КБ, я тебе вечером постановление о его учреждении передам. Народу на работу набирай сколько потребуется, привлекай и преподавателей – деньги на оплату всех работ у тебя будут в достатке.

– Ну хорошо, – задумчиво проговорил Вася, когда они уже уселись за столик и приступили к трапезе, – допустим даже, что я… что мы сможем разработать автомобиль к Новому году. И даже сделать, если ты говоришь, что тут рабочие что угодно быстро сделать смогут. А что с автомобилем дальше-то будет? Заводы-то его делать точно не возьмутся, у них и текущие планы с трудом выполняются.

– Вижу, что тебя мне не напрасно рекомендовали. Пантелеймон Кондратьевич под этот автомобиль у себя заводик построит.

– Какой Пантелеймон Кондратьевич? Где построит?

– Пономаренко, он сейчас первым секретарем ЦК Казахстана трудится. И завод как раз в Казахстане и выстроит, но тебя это волновать пока не должно. Твоя задача – быстро сделать прототип, даже не серийную… в смысле, не готовую для серийного производства машину, а затем в течение года где-то уже довести ее до серии. Не спеша, там задача будет сделать машину именно недорогой и качественной. Ну что, поел? Пойдем теперь посидим в тишине, я тебе все уже с картинками и в деталях расскажу… да, а ты сам-то автомобиль водить умеешь?

– Ну умею, даже права есть, я их еще в армии получил…

– Значит, сейчас… нет, в понедельник получишь машину, чтобы время на дорогу зря не терять. «Москвич», на «Победу» ты пока не наработал, но это, надеюсь, недолго продлится. Вот, смотри: это примерно то, что я хочу увидеть. Прототип можешь попроще сделать, боюсь, что гнутые стекла за оставшееся время никто изготовить просто не успеет. Вот тут – альбом по деталям подвески от Орского грузовичка, советую с ними повнимательнее ознакомиться, все же тут ничего даже шприцевать не требуется, а для массового автомобиля это огромный плюс. Вот это – габариты двигателя, как видишь, исключительно компактный моторчик получается… а остальное – на твое усмотрение. И да, чтобы ты не дергался: во-первых, машина и будет твоим дипломным проектом, этот вопрос Виктор Семенович уже с руководством МАДИ согласовал. А во-вторых, с сегодняшнего утра ты, как главный инженер проекта, в дополнение к стипендии и зарплату получать будешь. И два совета, уже личного плана: с НАМИ в работе постарайся никаких дел не иметь, достаточно будет через институт забрать у них чертежи на коробку. А если возникнут какие-то специальные вопросы… пойдем, я тебя познакомлю с милой девушкой, которая здесь отвечает за режим. Сразу предупреждаю: девушка замужем и называется «капитан госбезопасности», но в работе по любым вопросам снабжения она поможет больше, чем весь твой институт. И последнее, я тут вообще ни при чем, так что ты тут главный и сам со всем разбирайся. Елена Павловна, вы товарищу главному инженеру расскажете, где тут что и как?Было приятно познакомится…

Ошарашенный Василий, проводив глазами убегающего Алексея, все же спросил у ГБшницы:

– А этот Алексей – он вообще кто?

– Это товарищ Воронов. Идемте, я вам покажу ваш кабинет и заодно зайдем в бухгалтерию и отдел кадров…

Вечером Виктор Семенович с легкой усмешкой доложил Иосифу Виссарионовичу:

– Лаврентий Павлович не зря его просил подарки не дорабатывать.

– Что вы имеете в виду?

– Автомобили ему, видите ли, не понравились, но раз ему их улучшать не разрешили, он решил просто новый сделать. Подобрал студента в МАДИ с хорошей фантазией, и поставил ему в качестве дипломной работы задачу сделать автомобиль такой, какой ему хочется.

– А купить его просто за границей…

– Мы уже то, что он предлагает, посмотрели, и мои специалисты говорят, что даже в Германии и Америке ничего даже близко похожего не делается. Меня, правда, немного смущает то, что он по сути запретил любые наработки по этому автомобилю передавать в НАМИ… по крайней мере до завершения проектных работ.

– Как это «запретил»? Кто ему такие полномочия давал?

– Ну не запретил, не рекомендовал просто. Сказал, что там постараются его предложения… это он сказал, я дословно передаю, изговнять, чтобы свои провалы как-то прикрыть, а когда машина в серию пойдет, то уже… изговнять не получится.

– Он считает, что его поделку сразу на каком-то заводе захотят запустить в серию? Самоуверенный у нас товарищ получился, видать в результате обретения семьи…

– Он уже договорился с Пантелеймоном Кондратьевичем о постройке нового автозавода. Вы же знаете, как к его… изобретениям товарищ Пономаренко относится: все готов сразу же в производство пускать.

– Это-то верно… но нужно признаться: в этом Пантелеймон Кондратьевич еще ни разу не ошибся. А раз уж он завод собирается за счет республиканского бюджета… он по поводу финансирования строительства в Госплан не обращался же?

– А когда бы он успел? Воронов ему с таким предложением два часа назад всего звонил. Но скорее всего товарищ Пономаренко такую стройку за счет Казахстана проведет, у него сейчас средства определенные появились.

– Да уж, с мясом он это очень качественно работу провел… а насчет дополнительного финансирования, если он запросит… ладно, это будем решать на Совмине. А чем занимается это партизан… Воронов кроме автомобилей?

– Трудно сказать. Два месяца он очень много времени проводил на опытной фармфабрике мединститута, но что конкретно он там делал, непонятно. То есть он привлек множество работников к разработке каких-то сывороток против укусов разными паразитами, почему-то главным образом тропических паразитов. Задача в принципе интересная, вот только с тропиками в СССР как-то плоховато. Зато, как сказала заведующая секцией этого завода, теперь советский человек может без особой опаски бродить по африканским и амазонским джунглям. И они уверены, что смогли разработать сыворотку, вылечивающую даже сонную болезнь! То есть они так говорят, хотя на практике ее и не применяли никогда… то есть опять со слов Воронова говорят.

– Сыворотки – это хорошо, и лекарство от сонной болезни… Спасибо, но я думаю, что стоит посмотреть, чем все его тамошние изыскания закончатся.

– А они уже закончились. То есть, похоже, что закончились: он на фабрику уже вторую неделю не заходит. Но и о том, что же он там на самом деле делал, никому не говорит…

Алексей в принципе догадывался, что товарищи Абакумов и Берия довольно своеобразно следили за тем, чем он занимается. И понимал, что периодически они стараются его подтолкнуть к каким-то необходимым им занятиям, а потому очень внимательно слушал, что ему периодически рассказывала Лена Ковалева. А девушка попалась «словоохотливая», разговаривала с ним чаще всего совсем не на медицинские темы. И в какой-то момент парню показалось, что не допустить появления того самого «документа» время настало исключительно подходящее. Так что он, дождавшись, когда Сона уедет в университет, снял трубку телефона, набрал номер и, услышав «слушаю», произнес:

– Александр Николаевич, это Воронов, Алексей Воронов. Мне нужно срочно встретиться… по личному, но исключительно важному делу, лучше всего сегодня вечером или завтра… да, я подожду.

А спустя минуту продолжил:

– Хорошо, сегодня в двадцать два часа буду. Обязательно. Да, конечно, спасибо. До встречи вечером…

Глава 3

Хотя Вася Кузовкин и был ошарашен предложением этого товарища Воронова, оно – предложение это – ему все же понравилось. И даже не тем, что его – пока еще студента – назначили «главным конструктором», хотя и это было крайне лестно, а самой постановкой задачи. Новый автомобиль – это же мечта каждого инженера-автомобилиста! Ну а то, что ему, по сути, уже «почти готовый проект» для реализации Алексей подсунул, так это и не значит ничего. Картинку-то каждый нарисовать может, и даже очень красивую картинку, а вот воплотить ее в железо – тут надо серьезно поработать. И, понятное дело, работы тут хватит очень многим людям – но Василий уже знал, к кому за помощью обратиться. То есть знал человек десять студентов, наверняка пожелающих в такой работе поучаствовать, да и некоторых преподавателей он очень надеялся к работе привлечь. Наверняка получится привлечь к работе «почти доцента» Вишнякова, который у них провел занятия, на которых рассказывал про гидравлические коробки перемены передач – и в качестве примера того, «как делать не надо», привел в пример пресловутую «НАМИ-ДК»…

А вот насчет мотора у него уже сомнений не было, хотя при первом взгляде на компоновочный чертеж такие сомнения у него возникли. Однако Елена Павловна, отвечающая в том числе и за весь персонал «опытного завода», успела ему рассказать о том, что этот Воронов уже два отличных мотора сделал: карбюраторный на основе мотоциклетного двигателя БМВ, но для небольших тракторов, и тракторный же дизель на основе мотора ГАЗ-11. И теперь с этим дизелем в Орше выпускались небольшие грузовички-полуторки, а трактора «с мотором от мотоцикла» вообще на двух заводах производились. И предложенный ему мотор для автомобиля – это практически «серийный» тракторный, в котором просто число цилиндров увеличили вдвое.

Вдобавок необычный внешний вид предлагаемого автомобиля (да и ни на что не похожая конструкция кузова) все же казался чем-то привлекательным, к тому же здесь явно учитывалось то, что оппозитный мотор получился очень невысоким – а в предложенной компоновке низкий, скошенный вперед капот существенно улучшал обзор для водителя. Ну а то, что машина выглядела какой-то угловатой, напоминающей больше какие-то военные машины… Василий уже отработал на Московском заводе малолитражных машин и не смог не заметить, какие прессы требовались для штамповки хотя бы крыльев для «Москвича», и из-за этой глубокой вытяжки деталей кузова минимум десять процентов штамповок отправлялись в брак. На ГАЗе при изготовлении кузовов для «Победы» с таким браком справлялись просто, заливая свинцовой полудой многочисленные (и практически неизбежные) «морщины» в кузовных деталях, а здесь, похоже, таких проблем при производстве уже не будет. Правда, сварочных работ скорее всего прибавится изрядно, но уж сварка-то давно перестала быть чудом: если автоматами танковые корпуса и башни варили, то уж тонкую сталь… Алексей же сразу сказал, что под выпуск этой машины будет строиться новый завод, и уж оборудованием именно «под машину» завод наверняка обеспечат, надо будет просто сказать, какое оборудование потребуется – а быстро формирующаяся команда разработчиков наверняка это сказать сможет. Скорее всего, сильно позже Нового года, да и машину собрать до праздника навряд ли получится – но с каждым новым сотрудником (а точнее, с новым соратником) сомнений в успехе у Васи становилось все меньше…

У Алексея тоже почти не было сомнений в том, что машину сделают, хотя по поводу сроков у него как раз сомнений не было вообще: по его мнению будет очень хорошо, если машина поедет к завершению строительства автозавода. Что же до самого строительства, то в разговоре с Пантелеймоном Кондратьевичем он лишь сообщил, что запустил разработку «очень неплохого автомобиля» (причем снова полностью «за свой счет») и намекнул, что эффект от ее выпуска будет не хуже, чем от производства Орского грузовичка. Да и само производство будет вестись по тому же принципу: большую часть узлов и агрегатов в машину будут ставить уже выпускаемые серийно, поэтому по сути нужен будет лишь сборочный завод.

Что же до кузова… Алексей нарисовал Васе Кузовкину нечто, напоминающее известный всему миру (правда, не в этой истории известный) ДеЛореан DMC-12. Именно «напоминающее»: от «прототипа» он взял лишь двери, полностью скопировал «передок» и задние фонари, а сама машина вообще была пятиместной и с одинаковыми колесами. Ну и с мотором под сорок «лошадок», то есть должен был получиться «семейный автомобиль», а не спорткар. С «оригиналом» Алексей был знаком, он даже в юности себе такую купил. Примерно неделю в ней поездил и с облегчением продал, отказавшись от мысли перевезти ее в Россию: все же недостатков в машине было куда как больше, чем достоинств. Однако кузов ему показался для настоящего времени очень подходящим, поскольку в нем не было деталей, требующих глубокой вытяжки и все их было нетрудно изготовить на уже имеющихся (и довольно недорогих) прессах. И когда он увидел, что Василий загорелся идеей такую машину все же сделать, он больше на «автопром» внимание обращать полностью перестал. Почти перестал, ведь за работу «студентам» он из своего кармана платил, а с поступлениями «авторских» случился сбой, скорее всего вызванный «праздничными гуляниями». Впрочем, сбой этот быстро устранили, сразу после того, как парень позвонил Абакумову и попросил сообщить ему о датах прекращения платежей за «старые» водопроводные краны, а Виктору Семеновичу он звонил только потому, что обновлениями «изобретений» как раз его люди и занимались, причем чаще всего об этом самому Алексею не сообщая. Но если на мелочи внимания не обращать, то автомобилями Алексей вообще перестал заниматься.

Перестал, потому что ему вообще не до того было: все внимание он направил на выбор «нужного момента» для передачи Сталину очень важной информации. Ну и кое-каких для «купирования информации» необходимых химикатов. А когда нужный, по его мнению, момент настал, он просто набрал номер товарища Поскребышева и постарался договориться о встрече – что трудностей не составило. Алексей даже удивился, как быстро Иосиф Виссарионович согласился его принять, все же у него вообще ни малейшей уверенности не было в том, что разговор получится согласовать без привлечения того же товарища Пономаренко. А привлекать Виктора Семеновича или Лаврентия Павловича у него даже и мысли не возникло…

Правда, разговор пошел совсем не так, как он ожидал:

– Алексей Павлович, – начал Сталин очень недовольным тоном, – мне сообщили, что вы жаловались товарищу Абакумову на то, что вам мало денег за ваши изобретения платят. Но вы сейчас получаете вероятно больше любого другого гражданина в СССР…

– Я не жаловался, а только попросил уточнить, на какие суммы мне можно рассчитывать. Я организовал небольшое студенческое конструкторское бюро в МАДИ, там студенты разрабатывают новый автомобиль, и я стараюсь, чтобы за работу студентам все же какая-то плата шла. А Вася… товарищ Кузовкин, руководитель этого КБ, спросил, можно ли ему еще несколько человек к работе привлечь, а тут как раз из-за праздников выплаты мне несколько задержались. Но этот вопрос уже решен.

– Да, я вот что в вас спросить хотел: почему вы так резко отрицательно относитесь к НАМИ? Ведь там собраны лучшие специалисты по проектированию автомобилей, а вы запретили этому своему КБ любые формы сотрудничества с институтом. Считаете, что студенты смогут сделать автомобиль лучше специалистов?

– Нет, я считаю, что студенты автомобиль сделать просто смогут, а вот НАМИ… За все время с момента основания института там не сделали ни одного автомобиля, запущенного в производство, даже ни одного узла не разработали. Пельтцер занят разработкой никому не нужных гоночных автомобильчиков…

– Гоночные автомобили – это концентрация передовых технологий!

– Да, если при этом разрабатываются новые моторы, новые узлы – а Пельтцер берет готовые, причем уже устаревшие, моторы германские, форсирует их самым примитивным образом, снижая их ресурс до десяти и даже до пяти часов, и моторы-то он берет от мотоциклов! Это уровень любой мастерской МТС! Я, конечно, горжусь, что на любой советской МТС могут сделать то же, что и в ведущем советском автомобильном институте, но лично мне кажется, что ведущий автомобильный институт, разрабатывающий машину уровня колхозной мастерской, не заслуживает существования. МТС-то стране дешевле обходится!

– И вы решили заняться развитием МТС…

– Нет, я просто подумал, что продавать населению автомобили по цене ниже себестоимости, как это сейчас происходит с «Москвичом», просто глупо. Но чтобы этого больше не было, страна не должна увеличивать цену автомобиля, она должна делать автомобили дешевле. И разработка, которую ведут сейчас в КБ МАДИ, скорее всего достижение этой цели и обеспечит. Но вообще-то я совсем по другому поводу хотел с вами поговорить.

– То есть про автомобили вы говорить не хотите…

– Автомобили сейчас будут самым неважным вопросом. Насколько мне стало известно, СССР сейчас подошел к заключительному этапу создания системы международных расчетов на основе золотого рубля…

– И это не такой уж и большой секрет, а вы хотите что-то возразить?

– Возразить хочу не я, и возразить некоторые зарубежные капиталисты готовы весьма серьезно. Крайне серьезно: до меня дошли некоторые непроверенные слухи…

Документ, который Алексей купил за пятьдесят тысяч фунтов, мог стать сенсацией: это был отчет профессора Русакова о результатах вскрытия тела Сталина. С абсолютно достоверными фактами, доказывающими, что Сталин был отравлен «органического, белкового происхождения, скорее всего паучьим ядом». Документик хранился в личном архиве Берии, полностью засекреченном – но за деньги в разваливающейся стране доступ к любым архивам можно было найти. Ну а в «этой истории» «гений фармацевтики» и новую информацию без особого труда добыл: все же официально-то лаборатория мединститута разрабатывала противоядия от всяких тропических гадов, и в рамках такой разработки Алексею – с помощью, конечно, товарища Абакумова – удалось пообщаться со специалистами по подобным ядам из Токсикологической лаборатории, и те предположили (хотя утверждать с уверенностью и не стали) что экс-заведующий лабораторией Григорий Моисеевич Майрановский скорее всего хранил у себя как раз такой яд: «по ведомостям» не сходились цифры его производства и имеющихся запасов, а больше никто умыкнуть яд из лаборатории физически не мог. То есть кто-то мог, но лишь при прямом попустительстве Майрановского: тот лично отвечал за каждый миллиграмм ценнейшего препарата.

Понятно, что рассказывать Сталину о документе Алексей не стал, а сообщил лишь то, что «где-то бродит почти полтора грамма сильнейшего яда», а так же о том, что «по непроверенным слухам» есть высокая вероятность попытки отравления вождя. А на вопрос, который даже не задал, а прорычал Иосиф Виссарионович «Кто?» он ответил просто:

– Я же сказал, что слухи непроверенные. Поэтому на этот вопрос я ответить не могу, но я не люблю, когда кто-то кого-то убивает… без моего участия. Поэтому я, среди прочего всего, изготовил специальный препарат…

– Еще более мощный яд?

– Нет. Всего лишь индикатор белковых ядов, достаточно универсальный. Он определяет паучий яд, рыбий – тот есть тетродотоксин, лягушачий батрахотоксин… я же не могу утверждать, что сволочи не захотят применить какой-то другой яд, вот и постарался сделать индикатор широкого спектра действия. Вы позволите демонстрацию? Вот, беру стакан, этим карандашиком провожу внутри черту, нужно пару минут подождать, пока индикатор высохнет, он тогда на стекле вообще практически невидимым станет. Вот… а теперь наливаю простую воду и спокойно ее пью: ничего страшного не происходит, потому что высохший индикатор в воде вообще не растворяется, даже в кипятке не растворяется. А также в спирте и, соответственно, в любых алкогольных напитках. А теперь… я тут с собой захватил немного простого змеиного яда для инъекций, и добавляю даже не капельку, а просто иголку в ампулу опускаю… – Алексей отстегнул с пиджака медаль «за победу над Германией», макнул иглу застежки в ампулу и поболтал иголкой в полупустом стакане. – А теперь смотрите: я стакан наклоняю, вода касается нанесенного на стекло индикатора – и он быстро зеленеет.

– Послушай, партизан… Херов, – Сталин то ли от волнения, то ли специально в фамилии ударение поставил неверно, – а если они все же вольют в меня… обманом… подобную гадость, то… Я доклады этого Майрановского читал, по его данным от таких ядов противоядия…

– Он во-первых, сволочь, а во-вторых… тоже сволочь. Противоядия в принципе-то есть, которые все же жизнь человеку сохранить могут, хотя на полное излечение какое-то, причем немаленькое время потребуется. Только их нужно будет ввести в течение часа, максимум полутора часов после отравления.

– А если ночью…

– Я же не пугать вас пришел. Вот тут я принес забавный такой браслетик, творение талантливейших инженеров из МГУ. Вообще-то это монитор для больных, нужен, чтобы врачи издали могли узнать, если больному вдруг хуже станет. К нему еще прибор побольше нужен: монитор сигнал посылает метров на пятнадцать всего, а большой приемопередатчик… возможно, несколько приемопередатчиков эти сигналы о состоянии здоровья могут уже далеко посылать. И если монитор зафиксирует резкое ухудшение самочувствия, то специально назначенные люди это сразу же и узнают, даже если вы в сортире с газеткой запретесь. Я вам чуть попозже подробно расскажу, как монитором пользоваться, а пока хочу еще об одной вещи сказать: Николая Сидоровича нужно немедленно вернуть на прежнюю должность, а заодно и тех, кто советует вам Александра Николаевича убрать, очень тщательно проверить. Не расстрелять…то есть потом, если окажется что… но расстрелять нужно именно настоящих врагов.

– Власика удалили по настоянию Игнатьева…

– Я снова повторю: у меня всего лишь непроверенные слухи. А Николай Сидорович, что ни говори, все же немного… зарвался. Но я уверен, что после вашего внушения он исправится и все же будет себя вести достойно, как и подобает советскому человеку, а вот вас охранять он будет куда как качественнее, чем это сраный полковник. У него и опыта больше, и вам лично он действительно предан. Но это всего лишь мое личное мнение…

– Что-то твое личное мнение постоянно оказывается на удивление верным. Ну ладно, спасибо за предупреждение… и за индикатор этот. А если тебе с автомобилем что-то понадобится…

– Спасибо, но скорее всего, не понадобится. Я с Пантелеймоном Кондратьевичем уже обо всем договорился…

Алексей, вернувшись из Кремля, счел свою миссию по этой части выполненной и полностью погрузился в учебу: все же восстанавливать хорошо забытые знания оказалось не так уж и просто. А еще он очень много занимался с женой: той наука совсем уж тяжело давалась. Но то, что они оба учили практически одно и то же, помогало и Соне, и Алексею: парень сначала сам тему изучал, затем помогал с ней жене разобраться и в процессе этой помощи и сам начинал понимать, что же он, собственно учит. И с некоторым удивлением он начал понимать, что «в прежние годы» он многие вещи либо пропускал мимо ушей, либо воспринимал… не совсем верно.

А еще он прибегнул к «запрещенным приемам»: за деньги нанял репетиторов. Причем для жены он нанял репетиторов у себя в Механическом, а для себя – в университете с мехмата. То есть формально «приходящие преподаватели» деньги получали не от своих студентов, но это как посмотреть. Правда, посмотреть недобро у обнаружившихся злопыхателей не получилось: один доцент с мехмата, позавидовавший тому, что его коллега «получает удвоенную зарплату» и написавший по этому поводу «телегу» в парком Университета, вылетел с работы на следующий же день. А у заведующего кафедрой дифференциальных уравнений по этому поводу случился небольшой скандальчик, поскольку вылетел-то (с подачи самого заведующего) именно сотрудник его кафедры.

То есть скандальчик начался еще раньше, и Ивану Георгиевичу сначала пришлось на несколько повышенных тонах пообщаться с теми своими сотрудниками, которые стали подрабатывать репетиторами – но те чуть ли не богом клялись, что помогают в учебе исключительно супругу этой девицы. И что саму девицу натаскивают другие люди, вроде бы из ММИ – и он по крайней мере сделал вид, что им поверил. А чуть позже ему позвонил лично Лаврентий Павлович и поинтересовался:

– У вас там одна молодая особа, Сона Алекперовна Воронова обучается…

– Да, есть такая, и учится она довольно неплохо.

– Вот и хорошо, пусть и дальше учится… неплохо. Я вообще-то по поводу работы с кристаллами звоню и хочу вот что сказать: если в работе возникнут какие-то проблемы, то для ускорения их решения вы этой Соне о них расскажите, она все передаст кому надо. И отдельно замечу: вы ей просто на словах расскажите, она, о проблеме кому надо рассказывая, ни слова не напутает…

Тогда Иван Георгиевич лишь усмехнулся про себя, но чуть позже убедился в том, что девушка… молодая женщина действительно как-то с возникающими проблемами очень сильно справляться помогает. А наблюдал за ней он просто потому, что она обучалась в группе, которая (пока еще совершенно формально) была приписана именно к кафедре дифференциальных уравнений, которую товарищ Петровский и возглавлял – параллельно с работой ректора Университета возглавлял. Ну а когда он по очередной проблеме у физиков обсуждал новую тему исследований, то узнал, что девушка-то является женой «того самого Воронова». Правда, кем был «тот самый» он так и не выяснил, но расспрашивать об этом Лаврентия Павловича он все же не стал…

Сессия и у Алексея, и у Соны прошла относительно успешно. Конечно, знаниями они преподавателей не поразили, но проскочили без троек, хотя и тут не обошлось без «административного ресурса»: кафедры научного коммунизма и в университете, и в механическом после определенных намеков со стороны сотрудников МГБ не рискнули ставить им плохих оценок. Соне вообще «автомат» поставили, а Алексею экзамен все же пришлось сдавать – и выходя с отличной оценкой в зачетке из аудитории Алексей с усмешкой подумал, что бы ему в эту зачетку поставили, если бы он, допустим, начал обзывать нехорошими словами Маркса с Энгельсом. Но выделываться он, понятное дело, не стал – и очень довольный поехал домой. Вот только жену он там не застал…

В гостиной сидела Лена Ковалева, рядом с которой играла ее дочка:

– Лёш, тут с Соной случилась небольшая неприятность, но сразу говорю: с ней все в порядке. Она еще пару дней на всякий случай в больничке побудет… если хочешь, мы можем туда прямо сейчас поехать, только минут пятнадцать подождать придется, пока ко мне нянька не подойдет. Потому что за руль я тебя точно сейчас не пущу, а то знаю я вас, мужиков…

– Уж ты-то мужиков знаешь! Говори прямо: что случилось?

– Мужиков-то я точно знаю, все же два года в госпитале на фронте провела. А случилось… она решила поехать на рынок, что-то вкусненького к праздничному обеду купить, а там грузовик автобус подрезал, водитель оттормозил резко и Сону прижало сильно к поручню. В общем… травматический аборт, но ты вообще идиот: хоть хреновый, но врач же, понимать должен: девочке всего восемнадцать, а по всем параметрам едва на шестнадцать тянет, ей рожать вообще рано! Ты чем думал-то? Хотя знаю чем… там действительно ничего серьезного, и срок вроде бы около шести недель, ее на самом деле именно на всякий случай решили в госпи… в больнице оставить. Все, Наташа, солнышко мое, ты сейчас пойдешь с тетей Аней, я мама попозже придет. Молодец! Ну что, поехали?

По дороге в больницу Лена снова говорила Алексею, что ничего страшного не случилось, что Сона еще молодая и все у нее будет хорошо, но настроение у парня все равно стало мрачным. И особенно оно испортилось, когда уже в больнице врачи его к жене не пустили. Хорошо еще, что удалось с Соной через окошко пообщаться, правда, в основном жестами: все же зима, окна открывать никто не рискнул. А через некоторое время Лена к нему подошла и сказала, что уже завтра с десяти утра можно будет и передачку принести, и даже сообщила, что в передаче можно больным носить. Точнее, что категорически передавать нельзя – так что вернувшись домой (и договорившись с Леной, что она его завтра к больнице тоже подвезет) Алексей в небольшой комнате, которую он определил под «домашнюю мастерскую», занялся «рукоделием». А утром передал жене «армейскую радиостанцию» с парой мелких доработок: в купленный в ларьке возле дома пластиковый портсигар на двадцать пять папирос он поместил и саму рацию (которая вообще-то в одном корпусе микросхемы размещалась), и микрофон, и маленький динамик. А так как штатной «армейской» батарейки у него дома не было, он в другой такой портсигар запихнул обычную «квадратную» батарейку и коробочки просто примотал друг у другу изолентой. Получилось, конечно, «не изящно», но зато теперь можно было с Соной и через закрытое окно разговаривать.

Вот только разговор его не порадовал очень сильно: Сона сказала, что в больнице ее продержат минимум еще неделю. А Лена (вероятно, помахав где надо своим вовсе не врачебным удостоверением) устроила парню встречу с главным врачом больницы, и тот с грустью уточнил некоторые детали:

– Мы, конечно, делаем, что можем, и определенная вероятность благоприятного исхода…

– Доктор, мы оба врачи, – прервала его Лена, – так что давайте начистоту и без умолчаний.

– С высокой степенью вероятности у больной Соны Вороновой детей не будет. Но, сами понимаете, что-то утверждать безапелляционно… организм еще очень молодой, и есть определенная вероятность того, что он все же сможет восстановиться. А вы ей кто?

– Ясно, – Лена повернулась к Алексею: – Лёш, пойди погуляй, ты же педиатр, а не гинеколог, мы детали без тебя обсудим. Иди-иди, я-то знаю, о чем спрашивать, а ты все равно ни вопросов, ни ответов не поймешь. Я тебе все потом человеческим языком растолкую…

А по дороге домой она Алексею кое-что все же на самом деле растолковала:

– В общем, есть некоторые повреждения труб, некритические, но оплодотворение будет, по крайней мере пока, затруднено. Насколько сильно – предсказать никто не может, но даже если вообще ничего у вас получаться не будет, то все равно есть варианты. Если хочешь, даже я могу вам ребенка родить…

– Лен, ты опять…

– Не опять: я говорю о том, что могу выносить вашего ребенка. Ты же сам всю технику в институте отработал!

– Не я, я там только…

– В общем, не психуйте, без детей мы вас не оставим. А уж как – это не сейчас решать нужно будет, пусть девочка все же поправится сначала. И подрастет! Да, у меня к тебе еще один вопрос, уже профессиональный. Мне намекнули, что ты в случае необходимости какие-то специальные препараты изготовить можешь, так вот: если к тебе с такими идеями сунется кто угодно кроме меня лично и персонально, то… ты, говорят, довольно успешным партизаном был. Вот навыки партизанские и восстанавливай в таких случаях.

– А можно все-таки поинтересоваться, кто у тебя начальник?

– Можно, только вопрос этот не мне задавай. И учти: я сейчас скажу то, что сама не очень понимаю, но ты мне ни в коем случае ничего не объясняй. Так вот, вопрос ты задавай тому, кому рассказывал на ночь страшные истории в начале декабря. Вроде не перепутала слова… но надеюсь, ты в любом случае понял, о чем я сказала. Еще раз: мне ничего не поясняй! Все, приехали. Тебе помощь по дому нужна будет? У нас есть специальная служба… помощи на дому.

– Нет, спасибо. Я сам со всем справлюсь… а тебе за помощь спасибо отдельное. И завтра я к Соне уже сам поеду. А ты или домой и занимайся дочкой. Спокойной ночи!

А зайдя уже в подъезд, Алексей задумчиво пробормотал:

– А помощь, Лен, твоя нам точно понадобится. Но, надеюсь, лишь как участкового врача…

Глава 4

Домой Сона вернулась в последний день каникул, и вернулась в настроении очень мрачном. А со следующего дня снова погрузилась в учебу, вот только теперь она на автобусе в университет не ездила: ее до «Белорусской» уж на машине довозил, а дальше она уже на метро добиралась. Обратно домой она все же общественным транспортом ехала, но во-первых, на первом курсе было всего по три пары и возвращалась она задолго до часа пик, а во-вторых ехала она только на троллейбусе: почему-то «рогатый транспорт» ее не пугал, в отличие от автобусов.

И обратный путь у нее каждый день проходил одинаково: сойдя с троллейбуса, она заходила сначала в булочную возле остановки, затем в «Гастроном», расположенный через два дома – и после этого она прямиком шла домой. Каждый день, и к приходу Алексея его ждал вкусный ужин, причем почти каждый день – разный. Сона на самом деле очень хорошо умела «вкусно готовить». Однако кулинария у нее занимала времени очень мало, и в основном она дома просто сидела, глядя в окно на двор: «репетиторы» ведь тоже к ним после работы приезжали, к тому же не каждый день, а «домашние задания» по всем предметам они с Алексеем давно уже договорились делать вместе, поскольку так они дополнительно помогали друг другу разбираться с математикой и физикой: эти предметы и в Университете, и в Механическом давались по одной и той же программе, отличаясь разве что в мелочах…

Лена Ковалева точно так же после работы возвращалась домой, но она, забрав Наташу из яслей, еще с дочкой часок гуляла во дворе: как «молодая мать-одиночка», она работала по шесть часов в день и Наташку забирала из яслей сразу после тихого часа, а врачи рекомендовали всем маленьким детям до полдника обязательно погулять. Вот она и гуляла – и обратила внимание на постоянно смотрящую в окно Сону. Положено ей было на такие вещи внимание обращать, так что уже в середине февраля она, покормив дочку и перепоручив заботу о ней няньке, зашла к соседке:

– Сона, я тут гуляла, заметила, что ты постоянно у окна сидишь. Что с тобой не так?

– Все со мной так.

– А я тебя не как соседка спрашиваю, а как участковый врач.

Неожиданно Сона горько расплакалась:

– Лёшка меня скоро бросит, а я без него жить не могу!

– Ты глупостей-то не говори! Не бросит он тебя, он и сам без тебя жить не может!

– Как же!

– А вот так. Мы еще в общаге заметили: он, когда с тобой познакомился, будто переродился. До этого был какой-то… ну, как древний старик, которому уже на все плевать, а потом просто ожил, на человека стал похож.

Слезы у Соны высохли:

– А с чего бы он был как старик? Я такого вообще не замечала. Мы когда еще в поезде с Ахтубы вместе ехали… он обычным парнем был, заботливым даже. Хотя меня он тогда и не знал вовсе.

– А он всегда заботливым и был, и обо всех в общаге тоже заботился. Особенно о девушках: нам-то в общаге труднее жилось, а особенно если дети… ты знаешь, благодаря ему наверное половина девушек наших детей смогли родить, и даже моя Наталья Алексеевна благодаря ему на свет появилась…

– То есть он там со всеми бабами? И ты тоже с ним… – Глаза Соны вспыхнули неприкрытой ненавистью, но она все же старалась подобрать слова… цензурные.

– Нет, я же сказала «благодаря ему», а не «от него». Он сам-то на девушек вообще внимания не обращал, то есть… в общем, относился ко всем именно как старый дед. Но он – если кто вдруг оказывалась беременной, сразу окружал такую заботой. И деньгами помогал, и просто морально поддерживал. И… ты знаешь, он, наверное, лучше всех понимал, что большей части девушек после войны никогда найти мужа не получится, потому что мужчин на войне погибло очень много – а еще он понимал, что если у женщины ребенок будет, то она уже не останется одинокой и смысл в этой жизни появится. И он всех в этом убеждал, и даже организовал хитрую систему, обеспечивающую всех беременных всем необходимым. Он же на самом деле больше полусотни новых лекарств придумал, но выставлял авторами этих препаратов как раз беременных студенток.

– Зачем?

– А за изобретения большие деньги платили, и те, у кого ребенок должен был появиться, могли не беспокоиться о том, что его прокормить, обуть-одеть не выйдет, потому что денег платили очень много. И он договорился так, что денег будет хватать даже тем, кто в изобретателях препаратов числиться не будет, поэтому многие решили ребенка родить. И я тоже…

– А Наталья твоя все же Алексеевна, это как? – ненависть в глазах Сону погасла, но подозрительность еще осталась.

– А это… вообще случайно. Там у большинства наших мамашек молодых вообще об отце известно крайне мало: учетный номер, цвет глаз и волос, рост. А я, причем случайно, точно знаю, кто у нее отец… биологический, это так называется. Дед один был, все плакал, что один на всем свете остался, мол помрет – и не останется от него ничего на земле, а я предложила ему сдать… материал. И сама же позже и воспользовалась… неважно. Твой Алексей детей всех любит, ему вообще плевать на то, кто отец!

Сона снова зарыдала, еще более горько, чем вначале разговора:

– Да, детей любит, а у меня-то детей уже не будет! Немного времени пройдет – и он меня из-за этого все равно бросит, кому я нужна такая?

– Сона, ты уж извини, но ты просто дура малолетняя. Причем то, что малолетняя, особенно важно. Я же врач, и со специалистами в той больнице проконсультировалась. И даже Лёшке твоему сказала: у тебя детородная функция всего лишь немного испортилась, но даже при этом у вас есть множество вариантов детей завести. Самый простой… ты же биологически очень молодая, твой организм с повреждениями может и сам справиться за пару лет.

– А может и не справиться!

– Может, но тогда в дело вступит современная медицина. В первом ММИ гинекология – в том числе и благодаря твоему мужу – сейчас чуть ли не лучшая в мире, и девчонки – а я с ними специально поговорила – говорят, что они такие неприятности, как у тебя, уже хирургически исправить могут. А года через два, когда окончательно процедуру отработают, они таких, как ты, даже в больницу класть не будут, все сведут к простой амбулаторной процедуре.

– А ты можешь договориться, чтобы они мне операцию сделали?

– Могу, но пока не буду. Тебе, девушка, все же еще немного подрасти нужно. И это я не обзываюсь: дети войны очень часто в развитии физическом просто задерживаются. А вот года через два и ты расцветешь, и медицина подтянется.

– А Лёшку кто-то за эти два года и уведет. Соблазнит и уведет…

– Никто его у тебя не уведет, да и я за ним отдельно присмотрю.

– И сама же и соблазнишь!

– Сона, девочка славная. Во-первых, твой Лёшка все же меня на восемь лет младше. А во-вторых… я тебе честно скажу: в общаге каждая вторая просто мечтала о том, чтобы его соблазнить: парень видный, партизан, боевые ордена – но он всех проигнорировал. Никто ему не нужен был, а теперь никто не нужен, кроме тебя. А уж я его точно соблазнять не буду: у меня летом для Наташки сестричка появится или братик. Я решила с этим не затягивать: говорят, что… материал может и двадцать лет храниться, но я хоть и врач, но местами нам, врачам, не доверяю. Да и сама я не молодею, а так, когда все уже сделано, – Лена похлопала себя ладошкой по животу, – оно как-то спокойнее…

– На восемь лет, говоришь… а ты точно такая старая?

– Паспорт показать?

– Не надо, верю. Ну тогда присматривай. То есть как партизан? Он что, воевал? Но ему же в войну было…

– Шестнадцать, но в партизанах на возраст мало кто смотрел.

– А мне он не говорил…

– И ты его об этом не спрашивай: о войне всем очень тяжело вспоминать. А уж ему особенно… черт, ведь точно мне за язык мой когда-нибудь начальство в Магадан сошлет! Я же права не имела тебе говорить…

– Ну, раз ты Лёшку не соблазняла, то ничего мне и не говорила, – слабо улыбнулась Сона. – А мне-то ты не наврала, что болячку мою исправить можно?

– Если хочешь, можем с тобой как-нибудь заехать в Первый ММИ, там тебе уже специалисты все подробно объяснят.

– Нет, я все равно ничего не пойму: я-то не врач. Но спасибо тебе, что ты мне все рассказала! Про болячку, я имею в виду…

Вообще-то у Соны были причины думать, что Алексей может ее бросить: у парня после Нового года вообще сильно изменилось настроение (хотя поначалу, в пылу сессии это и не очень сильно в глаза бросалось), а после возвращения девушки из больницы он вообще замкнулся и даже время на совместные занятия по математике и физике резко сократил. И часто просто уходил в свою комнату-мастерскую, но Сона видела, что он там ничего не делает, а просто сидит, уставившись в одну точку и о чем-то думает. А так как иных поводов, кроме своего недомогания, она не выдела, то и пришла к весьма печальному для себя выводу. Но на самом деле Алексея волновало совсем не состояние жены. То есть здоровье Соны его тоже сильно волновало, но он очень внимательно побеседовал с врачами в больнице, затем (о чем его жена не знала, конечно) буквально поднял на уши гинекологов из первого ММИ и внутренне уже решил считать, что у Соны не особо опасное и очень временное недомогание. Однако по старой, еще со времен участия в боевых операциях в качестве «санитара», привычке он «пациенту» ничего не говорил: все же тогда у него и отношение к пациентам было совершенно иное, почти как к персонажам компьютерной игрушки. То есть если помрет, то попробуем еще раз «с точки сохранения», а поэтому лишний раз волновать пациента вообще смысла нет. А когда Сона, после разговора с Леной Ковалевой, резко воспрянула духом и даже попыталась «донести до мужа», что «все не так уж и плохо», у нее это не получилось и она снова начала впадать в тихую панику. Однако все же впасть не успела: двадцать второго февраля все резко изменилось. Очень резко и как-то неожиданно…

В субботу Алексей домой вернулся очень поздно (и хорошо еще, что Лена не поленилась и предупредила Сону о том, что Алексей сильно занят какой-то работой на опытном заводе медоборудования, куда его «срочно вызвали»). Поэтому утром двадцать второго девушка проснулась задолго до мужа и, как всегда по воскресеньям, занялась приготовлением вкусного завтрака. И буквально сразу после того, как она выключила плиту и пошла будить мужа, раздался звонок в дверь. Сона подумала, что это по какому-то делу Лена пришла и, как была в халате, эту самую дверь открыла. Но за дверью обнаружился высокий пухленький мужчина в сером пальто с каракулевым воротником, и мужчина этот, подслеповато прищуриваясь, спросил:

– А Алексей дома?

– Да… вы заходите, я его сейчас позову. Он вообще-то еще спит, вчера поздно пришел, но ему все равно уже пора…

В этот момент открылась дверь в спальню и Алексей (вероятно, разбуженный звонком) сам вышел в коридор. А гость улыбнулся и, даже не поздоровавшись, спросил у него:

– Есть где нам поговорить наедине пару минут?

– Да, конечно…

– А может, вы сначала позавтракаете? Я только что завтрак приготовила, – вклинилась в общение мужчин Сона, но гость неразборчиво пробормотал что-то вроде «потом» и вместе с Алексеем зашел в его «мастерскую». А затем, как раз через «пару минут», они вышли, причем Сона увидела на лице мужа широкую улыбку, а гость, на секунду приостановившись, заметил:

– Да, и пахнет вкусно у вас, и время для завтрака вроде подходящее, но – дела. Сона Алекперовна, огромное вам спасибо!

– Но вы же даже ничего не попробовали!

– Спасибо за то, что мужа вашего вы человеком сделали. Но вы уж извините, я пойду, у нас и по воскресеньям работы невпроворот…

А после того, как гость закрыл за собой дверь, Алексей буквально схватил жену в охапку, крепко обнял, даже приподняв ее, покрыл ее лицо поцелуями и, чуточку успокоившись и поставив Сону обратно на пол, с очень довольной физиономией сообщил:

– Теперь мы заживем по-настоящему счастливо! А что у нас сегодня на завтрак?

И печаль девушки мгновенно растаяла как утренний туман под лучами жаркого солнца…

Лаврентий Павлович решил лично заехать в гости к «партизану Херову», даже несмотря на то, что поспать ночью ему удалось всего часа два. Но он посчитал, что парень заслужил награду, и задерживать ее будет неправильно. Вот только он не учел, что «нормальные люди» иногда по воскресеньям спят чуть ли не до полудня – о чем он вспомнил, лишь увидев в проеме двери миниатюрную женщину в домашнем халате. Впрочем, и Алексей почти сразу же вышел в коридор, так что Лаврентий Павлович решил, что он все равно все сделал правильно. А когда они уединились в комнате, в которой, кроме большого письменного стола и пары табуреток ничего и не было, он сунул руку в карман, вытащил небольшую красную коробочку:

– Вот, держи, партизан Херов, это от меня, за раскрытие заговора против советской власти. Но учти: это только от меня лично, а чем решит тебя наградить товарищ Сталин… а он – точно решит.

Алексей как-то очень довольно улыбнулся:

– Значит, я не ошибся, это хорошо… Дело, конечно, не моё…

– Как это не твое? Без тебя, без индикатора этого мы бы хрен их поймали!

– Я имею в виду, что мне детали знать вроде и не положено, но все же интересно: кто именно?

– А, вот ты о чем. Там, похоже, много кто, но пока меньше десятка взяли. А главным там Игнатьев, – и тут Берия добавил к фамилии весьма выразительный и довольно сложный эпитет, а котором, правда, не было ни одного цензурного слова, – хотя, я думаю, не сам он до всего этого догадался. И ведь эти сволочи все так тщательно продумали, заранее на случай, если что-то не выйдет или информация разойдется, Лазаря аккуратно подставили! А ты даже это просчитать смог… Ладно, с твоим эликсиром искренности мы всех найдем и положенное им воздадим, а я побегу, теперь дел на меня, сам понимаешь, куда как больше навалилось. Кстати, можешь меня поздравить: на ночном заседании объединили МВД и МГБ…

– И вас назначили руководителем нового объединения, так?

– Возникает вопрос: а зачем вообще вся эта организация, если можно просто пойти к партизану Херову и у него спросить? Извини, это я от радости чушь несу, но я на самом деле очень рад. В том числе и тому, что ты теперь уже не мертвый.

– Это все Сона, она меня к жизни вернула.

– Послушай, Херов, а как ты смотришь на то, чтобы ей орден Ленина вручить? За оживление одного партизана? Заслужила же девчонка!

– Лично я – против. Надеюсь, она сама работой своей награды заработает, а вот так, ни за что – ни она не поймет, ни родня ее.

– Ты прав, а я – нет. Но, надеюсь, ты меня за всю чушь, что я сейчас наговорил, простишь. Ладно, пойду уже. Надеюсь, выходной я вам не испортил.

– Нет, конечно, наоборот превратили его в настоящий праздник. Так как насчет завтрака? Сона действительно очень вкусно все готовит.

Берия подошел к двери, молча ее открыл, вышел в коридор:

– Да, и пахнет вкусно у вас, и время для завтрака вроде подходящее, но – дела. Однако как-нибудь в другой раз, когда время появится – обязательно…

На вопрос Соны о причинах столь резкой смены настроения Алексей жене рассказал, что в субботу на заводе медаппаратуры Вася Кузовкин сделал, наконец, давно обещанный автомобиль. Такой, какой даже Соне подойдет, потому что управление в машине очень легкое и удобное. Правда тот, который сегодня уже по улицам поедет, забрать не получится, так как он весь датчиками утыкан для проведения испытаний, но вот уже следующий, который парни обещают сделать… ну да, не до восьмого марта, но до конца месяца уж точно, будет её и Соне больше не придется толкаться в троллейбусах и в метро. А заодно и уточнил у жены, какого цвета машину она хочет получить.

– Какого цвета? «Победа» у тебя бежевая, нам двух одинаковых машин, наверное, не нужно, черную я не хочу, черная машина слишком мрачно выглядит. А какие еще есть? Вишневую разве что?

– Ты можешь любой цвет выбрать, хоть розовую, хоть… да какую угодно!

– Что, вообще любой? Тогда я хочу сиреневую, такую же, как тот платье, которое ты мне подарил. Такую можно?

– Я же сказал: любую. Хорошо, будет у тебя сиреневая машинка.

– Лёш, а сколько такая машинка может стоить?

– Вот это тебя волновать не должно: нам машина бесплатно достанется. Просто потому, что я ее придумал.

– А я не о том. Мне в последнее время Лена Ковалева сильно помогала… насчет здоровья. Я и подумала, что если мы сможем накопить денег и ей машинку подарить… не сейчас, конечно, а когда мы институты закончим и работать начнем. А если мы еще на отлично учиться будем и повышенную стипендию получать, то может, и до окончания институтов сможем сколько-то денег скопить. Нам ведь на жизнь особо много и не надо?

Автомобиль Вася Кузовкин сделал в полном соответствии с «заветами Воронова» по тому же принципу, по которому и Джон ДеЛореан свою знаменитую машинку делал: в оригинальный кузов он просто напихал готовых узлов от уже существующих автомобилей. Кузов на заводе опытные рабочие изготовили вообще меньше чем за месяц, с узлами получилось чуточку сложнее, но тоже получилось подобрать практически готовые. Сложнее всего вышло с мотором: сорокасильный четырехцилиндровый оппозитник, чтобы он поместился под капот, пришлось переделывать четыре раза. Но в конце концов взяли вообще самый первый вариант, просто изготовив совершенно новую гидромеханическую коробку перемены передач, сконструированную преподавателями института: та, которую придумали в НАМИ, просто в автомобиль не помещалась. А новая как раз поместилась, поскольку ее и проектировали «под место» – и машина получила возможность «передвигаться без использования гужевой тяги».

Вот только пока использовать машину «в качестве автомобиля» было еще невозможно: в ней имелось одно (причем просто сколоченное из досок) сиденье водителя, а «штатные» сиденья еще предстояло спроектировать. У Васи возникли серьезные подозрения, что прочность кузова получается недостаточной, а уж о том, что пока к машине не было изготовлено ни одного стекла, и говорить не приходилось. Впрочем, по стеклам все же удалось договориться с Борским стеклозаводом, там даже пообещали в начале марта изготовить десяток полных комплектов автостекол типа «триплекс», но Вася и сам прекрасно знал, что обещания на машину поставить нельзя. А уж составленный Алексеем список «необходимых доработок» вообще вгонял его в тоску. То есть размером списка вгонял, однако сами по себе доработки выглядели интересно, хотя пока что большинство студентов их считали «мелочными придирками». То же изменение ручки управления автоматической коробки – но Вася в принципе был согласен с Алексеем в том, что «обновленная ручка» будет и удобнее, и несколько упростит управление машиной. А вот предложенные Алексеем специальные дуги, которые в случае аварии отправят мотор под салон… да, о безопасности пассажиров сейчас вообще мало кто в мире даже думал. Точнее, вообще никто, кроме Алексея, а он объяснил свои запросы очень просто:

– Вась, ты делаешь машину для моей жены, а она маленькая и отнюдь не эталон женщины-тяжелоатлетки. Поэтому мне нужна машина, с которой и женщина весом в сорок пять килограммов справится, и при росте в метр-пятьдесят семь ей будет удобно. Но и мне с моими метром-семьюдесятью пятью в машине не должно быть тесно, так что регулировка сидений – это наше всё тут.

– Лёш, я тебе так скажу: теоретически все, что ты хочешь, сделать можно. Но вот во что обойдется разработка этого всего… как бы нас те, кто работу финансируют, за растраты не посадили.

– Вот об этом можешь точно не волноваться.

– Это почему?

– Потому что. Ты хоть один финансовый документ тут подписывал?

– Я? Нет, этим заводоуправление занимается.

– Вот и работай спокойно дальше. Машина у тебя уже поехала? Стекла когда получишь?

– Обещали в начале марта привезти, а что?

– Как получишь, сразу их вставляй. Есть подозрение, что в марте машину нужно будет показать тем, кто завод под нее строит… и да, вы бы кузов все же покрасили в приличный цвет, а то охряная грунтовка смотрится как-то не очень.

А кроме работы над машиной у Васи появилось и много совершенно вроде бы не связанных с автомобилем забот. Почему-то Алексей подключил к проекту несколько студентов из Механического, которые тут же, на заводе, приступили к изготовлению хитрой машины, позволяющей управлять автомобилем по радио. То есть их машина «умела» немного поворачивать руль вправо-влево, нажимать и отпускать педали – и при этом она весила под центнер, хотя батареи на ней хватало минут на пять работы. А на прямой вопрос «зачем» парни ответили, что их задача – безопасно для человека столкнуть автомобиль на полной скорости с бетонной стеной, причем желательно, чтобы этот их «робот» при ударе все-таки сам не сломался.

А на вопрос «зачем разбивать автомобили о стену» и парни с усмешкой ответили:

– Человек – он дороже любого автомобиля, а пока мы просчитать прочность кузова при аварии не можем, нужно испытывать кузова в железе. Это Лёха постоянно нам повторяет.

А на уточняющий вопрос «А Лёха – он кто вообще?» ответ Васе показался вовсе непонятным:

– Он вообще-то первокурсник с ЭВУСА, а почему его назначили руководителем нашей группы студенческого КБ, мы не спрашивали. Вроде бы за какие-то военные заслуги, только это лишь слухи. Но он работу сечет туго, у него схалтурить не получается. Да, честно говоря, и не особо хочется: нам же это радиоуправление как курсовую поставили, а зачтут ее только по результатам испытаний. В конце месяца обещали для этого несколько «Москвичей» уже нам дать, а в мае мы робота и на ваш автомобиль поставить должны. У вас вроде к маю уже машин пять должно быть готово?

Пантелеймон Кондратьевич в Москву приехал на внеочередное заседание ЦК в середине марта и смог выкроить время на то, чтобы «посмотреть на будущий автомобиль». Машина, откровенно говоря, ему абсолютно не понравилась (по крайней мере внешне), так что по результатам «показухи» он поинтересовался у Алексея:

– Послушай, партизан, ты мне обещал «современный автомобиль», а показал какое-то убоище, черт-те что и сбоку бантик буквально. Разочаровал ты меня, честно тебе скажу, разочаровал…

– А вы, Пантелеймон Кондратьевич, просто не на ту красоту смотрите. К виду машины народ быстро привыкнет…

– Да «газон» колхозный – и тот покрасившее будет!

– Это – вопрос дискуссионный. А красота машины этой не в кузове заключается, а в маленьком ценнике, который у машины стоять будет. Для изготовления такого кузова… для производства полусотни тысяч машин в год на заводе будет достаточно двух прессов на двести пятьдесят тонн, да и то второй на случай поломки первого только нужен будет. И когда инженеры тутошние все, что предусматривалось, доделают…

– Студенты ведь, не инженеры…

– Инженеров в работе тоже немало участвует, но я о другом. Когда все будет доделано, то машина в производстве – заметьте, машина класса «Победы» – встанет тысяч в семь с половиной, вот где истинная красота!

– Сколько? А ты не врешь? Хотя ты вообще врать не можешь… забавно, а ведь и впрямь машинка-то у тебя получается… красивая. Значит так, в Чимкенте корпуса завода должны в июле уже закончить, оборудование… говоришь, прессы по двести пятьдесят тонн две штуки?

– Моторное производство должно быть такое же, как в Орске, думаю, вам труда не составит всю номенклатуру оттуда взять. Кузовное… Вася в конце мая список оборудования уже составит, а насчет колес… там с шинами будут определенные проблемы…

– А что с шинами?

– Нужных в СССР вроде пока вообще нигде не производят, вот что.

– Значит, еще и шинный завод… а по всему остальному?

– Хорошо бы еще и свое производство фар наладить, но оно вообще простое. А стекла – Бор на полста тысяч машин в год… пока на тридцать тысяч стекло уже дать сможет, а в процессе развития производства и туда, думаю, финансирования добавят. Да вы же и добавите: если, скажем, будете машину не по семь с половиной, а по двенадцать тысяч…

– Все таким же нэпманом и остался. Но ты и тут прав… ладно, с машинами вроде разобрались. У меня к тебе два вопроса осталось, первый: подарок-то наш свадебный тебе понравился?

– Мне – понравился, спасибо, но главное, что он очень понравился Соне.

– Верно говоришь, радость в семье всего важнее. И второй вопрос, куда как более важный: куда тебе в августе два вагона яблок присылать?

Глава 5

Настроение в семье резко поменялось, но вовсе не из-за того, что «автомобиль получился». Просто Алексей сильно радовался тому, что в стране уж точно никаких перемен к худшему не будет – а он искренне считал, что после смерти Иосифа Виссарионовича все перемены были только к худшему. А Сона радовалась тому, что ее неприятности все же временные – и на волне этой радости оба они учиться стали еще более… яростно, что ли. Но все же учеба – это хотя и довольно трудная работа, все время она уж точно не занимает, так что они и массу других занятий себе придумали. Часто ходили в кино (с машиной это было не особенно сложно даже если жить возле Петровско-Разумовской, где пока кинотеатров не завелось). Алексей еще порадовался, что Сона ни малейшего интереса к театру не проявляла: сам он выработал лютое отвращение к этому виду искусства еще в юности (то есть в «прошлой» юности), когда в институте в рамках культурного воспитания студентам театральные билеты навязывали. То есть не на уровне руководства, а на уровне студенческой группы, где «нельзя отворачиваться от коллектива», а навязываемое всегда почти вызывает отторжение. А еще он, придя в восторг от телеспектакля «Женитьба Фигаро», сумел достать билет на спектакль и в театр Сатиры – и разница в исполнении навсегда закрыла для него двери любых театров, хотя, возможно, и напрасно.

А еще у Алексея появилось время поработать над совсем уже новым проектом, ради которого он, собственно, и пошел учиться в Московский механический. И если раньше он думал, что хоть как-то сможет свою идею воплотить, то теперь, при очевидной поддержке Лаврентия Павловича и, скорее всего, и лично Иосифа Виссарионовича, он был абсолютно уверен, что у него «все получится», причем довольно быстро. Правда, пока еще слово «быстро» оставалось довольно расплывчатым, но любая работа начинается с того, что ее выполнять начинают. А Алексей уже ее довольно давно начал, хотя об этом, похоже, вообще никто еще не догадывался.

Когда он учился в институте, то есть когда он учился именно в МИФИ, еще были достаточно молодыми люди, помнящие о коротком периоде, когда Советский Союз смог обогнать американцев в технологии производства микросхем. И они были молоды достаточно, чтобы надеяться, что такие времена еще вернутся, а потому студентам в целях дополнительной стимуляции изучения наук они об этих временах довольно подробно рассказывали. И даже показывали (и Алексей прекрасно помнил статью в Electronix, где янки с грустью признавали, что технологически советские микросхемы «уже лучше американских», хотя в проектировании таких схем Советы пока и отстают). В восемьдесят первом статью эту они написали – а спустя жалких десять лет уже Дейкстра на весь мир заявил, что проталкивание перехода советской вычислительной промышленности на путь ЕС ЭВМ был «крупнейшей технологической диверсией Запада против СССР». Которая – это Алексей Павлович чуть позже самостоятельно проверил, из «профессионального любопытства» – привела и к деградации отечественной технологической школы, и к практическому уничтожению школы уже научной. А ведь были тогда еще живы «монстры» советской вычислительной техники, которые могли обойти американцев «навсегда» – но им это сделать просто не дали…

Да, проектировать в СССР микросхемы практически не умели – но это потому, что люди, проектировавшие вычислительные машины, просто никак не были связаны с теми, кто эти микросхемы делал. И Алексей с усмешкой вспомнил замечание автора статьи о том, что «русские тупо передрали американскую схему, повторив неиспользуемый блок элементов, не понимая, зачем он вообще нужен – а этот блок использовался лишь для проверки качества схемы до того, как кристалл распиливали на отдельные схемы. Именно поэтому выводов на ножки корпуса к нему не предусматривалось, а русские, по дурости своей, эти выводы сделали». А еще он вспомнил о совершенно бесполезном проекте – в восьмидесятых уже совершенно бесполезном – когда большая группа инженеров не прилагая усилий мысли «переводила» ТЭЗы той же БЭСМ-6 в микросхемы. Ну да, один «типовой элемент замены» – полностью собранную стандартную плату – в один кристалл, даже не задумываясь о том, как эти интегральные схемы собирать в единое устройство. То есть тогда Алексей уже знал, как это проделать – на уровне технологий конца девяностых, с помощью многослойных плат, а вот когда эти «интегралки» разрабатывали, это было проделать крайне сложно. Сложно, но все же возможно – а если что-то подобное воспроизвести в первой половине пятидесятых… И ведь Алексею было известно, что именно нужно воспроизводить!

По его просьбе один из сотрудников кафедры принес тогда в институт альбом со схемами «переведенных в интегралки» ТЭЗов, и Алексей за день (растянувшийся в переходе больше чем на месяц) «перенес» эти схемы на бумагу. А потом за месяц с лишним (растянутый уже почти на десять лет) с этими схемами разбирался. Не запоминал, а именно разбирался в том, как и для чего эти схемы были разработаны – исключительно из «профессионального интереса», ведь кто-то на кафедре сказал, что «глубокое понимание устройства вычислительной машины позволяет составлять на порядки более эффективные программы».

С устройством компа разобрался, и одновременно немного разобрался в том, чем отличаются технология ТТЛ от КМОП, и «тогда» обретенное знание помогло ему в написании более качественных программ (хотя и ненамного более), а вот уже в «жизни до собственного рождения» это помогло ему расписать для студентов и сотрудников МГУ задание на изготовление «интегральных ТЭЗов» небольшой серии микросхем. Простеньких, создаваемых по ТТЛ-технологии, с «топологией» аж в пятьсот микрон и по сути повторяющих ТЭЗы той же БЭСМ-6, правда, с некоторыми «доработками». И из этих микросхем теоретически уже было можно собрать центральный процессор ЭВМ – вот только сам по себе процессор вообще никому не нужен. Потому что к нему требуются какие-то устройства ввода и вывода информации, устройства хранения этой информации (хотя оперативную память университетские спецы тоже сделали), не говоря уже о схемах, обеспечивающих все это счастье элементарным питанием.

И все это нужно было еще разработать, а одному человеку это проделать просто не под силу. Да и некоторых знаний у Алексея пока не было, и в институте эти знания было не у кого получить… а тут еще Пантелеймон Кондратьевич с яблоками пошутить решил. Вообще-то у товарища Пономаренко чувство юмора было простым и очень советским, так что он мог пару вагонов яблок прислать. Хотя Алексей все же думал, что насчет двухсот-трехсот тысяч «новых казахов» (а Пантелеймон Кондратьевич ведь по одному яблоку за каждого ему прислать обещал) товарищ слегка ошибся, но все же оставалась определенная вероятность, что ошибся он не очень – и мысли об этом парня тоже отвлекали от «домашней работы».

Впрочем, Алексей искренне считал, что особо сильно можно пока и не спешить, а некоторые «схемотехнические» вопросы он принялся решать с помощью того же завода медоборудования. Все же в разрабатываемых им фармацевтических установках всякой автоматики было очень много, и на заводе «сам собой образовался» неплохой цех по изготовлению электронных приборов, так что парень, расписав требования к системе питания будущей машины, передал разработку всего этого специалистам завода. И там же поставил задачу по отработке технологии изготовления многослойных печатных плат – и на этом свою работу над ЭВМ приостановил.

Но приостановил он ее не только потому, что «очень многого еще не было сделано», а потому что всерьез увлекся учебой. И сам учился, и жене постоянно помогал. Сона все же к весне пятьдесят третьего справилась с освоением математической науки в рамках школьной программы и теперь у нее математика шла довольно неплохо, но вот с физикой у нее все еще оставались серьезные проблемы, и теперь почти каждый вечер Алексей сидел с женой, разбирая «очередные задачи университетской власти». И ему самому было очень интересно этим заниматься, особенно интересно потому, что хотя и в ММИ, и в университете курс физики читался по одному и тому же учебнику, материал давался очень по-разному. И совершенно иначе, чем он сам когда-то в МИФИ эту физику изучал.

Сам-то он именно физику – для того, чтобы разобраться в записках Елены – выучил достаточно, чтобы сейчас минимум докторскую работу без особых затруднений написать, но вот нынешний учебный курс и у него вызывал определенный дискомфорт. Поэтому Соне он материал рассказывал вообще трижды: так, как это давалось в университете, затем так, как этот же материал излагался в ММИ, а в третий раз он все это «заворачивал» в те термины, которые он даже после окончания МИФИ для себя сформулировал – то есть физику сводил к уже понятной математике. И оказалось, что последний вариант для Соны выглядит наиболее простым (вероятно, просто потому, что Алексей его мог понятнее всего изложить), так что уже к маю «программа домашнего обучения» поменялась: сначала девушка «осваивала» тему в изложении мужа, а затем то, с чем уже досконально разобралась, «перекладывала на университетский язык»…

И теперь Сона уже в университет ехала особо не волнуясь по поводу предстоящих лекций и семинаров: она уже научилась самостоятельно некоторые вещи «перекладывать на язык математики», а к семинарам любые вопросы она очень хорошо прорабатывала дома и преподаватели это тоже заметили. То есть они пока еще заметили далеко не все, однако у того же Ивана Григорьевича, который внимательно следил за успехами студентки Вороновой, постепенно складывалось мнение, что эта юная женщина «на многое способна». И чтобы в этом окончательно убедиться, он даже лично пришел принимать в этой группе зачет. Убедился, хотя так и не понял: учила ли студентка Воронова материал или непосредственно на экзамене самостоятельно вывела доказательство теоремы…

Зачеты у Вороновых все же проходили в разные дни, и Сона так и не узнала, что ее мужа однажды вызвали в Кремль, где Иосиф Виссарионович вручил Алексею высокую награду, сопроводив вручение наград следующими словами:

– Алексей Павлович, вы очень помогли нашей стране… и мне в раскрытии серьезного заговора против советской власти, но награждение ваше мы провели по тематике Первого главного управления, то есть без раскрытия сути ваших заслуг. И я надеюсь…

– Я понял, спасибо.

– Это вам спасибо… и от меня лично. А если вам что-то будет нужно…

– Лично мне – ничего, а вот оказать помощь Пантелеймону Кондратьевичу…

– Мы сейчас уже рассматриваем этот вопрос, правда, в несколько ином ключе, чем хотите предложить вы. ГАЗу уже дано поручение в приоритетном порядке изготовить необходимые пресс-формы, в Чимкент большая часть оборудования уже отгружена, так что за судьбу вашего чудного автомобиля можете не волноваться.

– Не такой он уж и чудной, он просто более безопасный.

– Мне уже говорили, что вы его для своей супруги придумали, и это правильно. Кстати, ваша идея разбивать автомобили о бетонную стену оказалась весьма полезной, и кресла, которые вы предложили… Минавтопром поставил вопрос о вашем награждении орденом «Знак почета» за работы по безопасности автотранспорта, а по результатам испытаний перед МЗМА уже поставлена задача по серьезной доработке их новой модели и скорейшей постановке ее на производство. А нынешний «Москвич» будет снят с конвейера вероятно уже к осени, так что если вашей супруге срочно будет нужен автомобиль с простым управлением…

– Это вообще не срочно.

– Я почему-то так и думал… поэтому, вы уж извините, я этот вопрос уже с ней решу, – Сталин широко улыбнулся. – Еще раз спасибо. А за помощью, если она потребуется, вы знаете, к кому обращаться…

Последнее Алексей знал очень хорошо, он просто не знал, что Лена не «пробалтывается», а «качественно сливает» ему информацию, согласованную и с товарищем Берией, и товарищем Абакумовым. И с Соной она тоже не просто так языком треплет. Правда, в последнее время использовать ее в качестве «связного» стало несколько затруднительно, так как капитан Ковалева уже ушла в «гарантированный государством отпуск», но так как Сона с «участковым врачом» довольно сильно подружилась, пока это особой проблемы не представляло. Да и не возникали пока у парня проблемы, которые невозможно решить без «помощи сверху». Тем более, что «по мелочи» такую помощь им оказывали и без специальных просьб.

Просто так уж карты легли и звезды расположились, что Алекперу Ильясовичу предоставили очередной отпуск непосредственно после того, как ему вернули права. И матери Соны отпуск в это же время дали: бывает и так, что графики отпусков совпадают у членов семьи… случайно. А Алексею по линии Минздрава предоставили путевки в крымский санаторий, так что в конце июня все семейство поехали, как Сона и хотела, на двух машинах в Крым. Где они с огромным удовольствием и отдохнули, а о том, что все еще строящийся санаторий принадлежал Спецкомитету по реактивной технике, никто – кроме самого Алексея – и не догадывался: в санатории «штатных отдыхающих» еще не было, да и самого санатория как такового не было, только несколько небольших летних деревянных домиков там поставить успели и столовую. Тоже небольшую и временную, по сути дела – кухню под навесом и несколько столиков, но готовили там очень вкусно и сытно. А чего не было в столовой, можно было купить на крошечном рынке, расположившемся на полпути к ближайшей деревушке в тени нескольких огромных шелковиц – и Сона восхитилась предприимчивостью местных селян.

Когда они в первый раз подошли к этому рынку, где четверо теток продавали ягоды и фрукты, она увидела у одной продавщицы выложенные на небольшие блюдца ягоды шелковицы, которая в прошлом году ей очень понравилась – но на вопрос «почем шелковица» тетка ответила «рубль». Цена Соне показалось слишком уж неадекватной, и она решила хотя бы брату ягодок взять на пробу. Однако когда она сказала «мне тогда желтой», тетка вручила крутящемуся неподалеку мальчишке небольшой алюминиевый бидончик и распорядилась:

– Быстро набери желтых барышне, и смотри у меня, получше выбирай!

Мальчишка приставил к дереву лестницу, шустро на нее взобрался и принялся очень быстро рвать ягоды. А когда эта тетка высыпала полный бидончик в свернутый из газеты пакет, Сона спросила, указывая на дерево:

– А это ваша шелковица?

– Нет, – ответил мальчишка, – дерево вообще ничье. Если хочешь, то можешь сама сколько угодно рвать. Но лестница моя, и я тебе ее не дам!

Чуть позже выяснилось, что за этот рубль мальчонка был готов не только литровый бидончик ягод нарвать, но и целое ведерко литров на шесть, правда столько сожрать шелковицы было несколько опасно для пищеварительного тракта. Но в результате (поскольку других покупателей там почти и не было, а строители, для которых рыночек и работал, в основном брали там помидоры с огурцами и яблоки) Сона с братом объели вдвоем почти полностью два дерева, а на обратную дорогу еще пару ведерок взяли. Из-за чего эта дорога несколько подзатянулась, так как приходилось чуть ли не каждый час останавливаться, но никто от этого не расстраивался. Ведь для родителей Соны такой отпуск вообще был на грани чуда и какие-то мелкие неудобства праздник омрачить никак не могли.

А уже в Москве Соне пришлось с родителями слегка поругаться: те внезапно возжелали дочери «компенсировать расходы на поездку». И дело чуть до драки не дошло: все же горячая южная кровь Алекпера Ильясовича едва не закипела после слов дочери о том, что «она теперь сама всю семью прокормить в состоянии». И они успокоились лишь после слов о том, что если они ей все же деньги всучат, то тогда она в отместку им квартиру кооперативную купит – и пусть они только попробуют отказаться. Мать ее сразу замолчала, а отец с нескрываемым ехидством поинтересовался «на какие шиши» – и узнал, что Алексею «за изобретение куроощипывающей машины» «изобретательские» платят уже с каждой птицефермы страны.

Ну да, за нее Алексею авторские отчисления шли, правда не такие уж и большие, как думала Сона. Но его жена уже осознала, что «денег хватит на что угодно». Например, на новую мебель для нового деревенского домика, который как раз к началу лета товарищ Мельников и достроил. Правда, сам Алексей уже понял, что этот дом в деревне ему в принципе и не нужен, и даже начал задумываться о том, чтобы его продать, но аргументы Соны его от этой мысли отвратили. Потому что когда он ей домик впервые показал, девушка радостно сообщила:

– Да, мы тут, конечно, жить скорее всего не станем пока. А вот когда у нас внуки появятся, мы с ними как раз в деревне летом и поживем! Еще и козу заведем или даже корову, чтобы свежее молочко…

– А ты что, умеешь козу доить или корову?

– Нет, конечно, я их вообще боюсь. Но я видела: в деревнях коров и коз как раз бабки доят, наверное с возрастом такое умение само приходит. Ну или специально научусь, внукам-то как без свежего молочка?

Против такого аргумента Алексей устоять не смог, и вместе с Соной занялся рисованием мебели для этого дома. Потому что жена ему сказала: раз Витебские мебельщики у него просили все заказы на мебель им присылать, то не выполнить их просьбу будет просто невежливо…

Двадцать девятого августа Алексей узнал, что отныне ему придется учиться уже не в ММИ, а в МИФИ: институт переименовали и, насколько он помнил историю своей очередной альма-матер, месяца на два раньше, чем «в прошлой истории». Однако такое переименование было совершенно формальным, даже студбилеты никому менять не стали. То есть, как увидел Алексей, в расписании появился новый предмет, пока что отмеченный как «факультатив» – но и его собирались читать лишь с середины октября.

Так что в институте, по большому счету, ничего и не поменялось. А вот за пределами института кое-что за лето поменяться успело. Во-первых, Сону в августе Алексей научил управляться с новой машиной: на заводе их изготовили почти десяток «для испытаний на прочность», но ребята Кузовкина к вопросу доработки машины подошли основательно и серьезно, так что после шестой разбитой машины появилась уверенность, что больше кузов дорабатывать не требуется. А оставшиеся три машины готовились разбить чуть позже, но пока намеченные Алексеем подушки безопасности еще лишь делались и он воспользовался «заделом» для обучения жены. И получилось это неплохо, девушка очень быстро машину освоила и даже поплакала слегка мужу на предмет того, что с начала учебного года ей снова придется вернуться на общественный транспорт – но и это, скорее, в шутку.

Еще на заводе – уже в электронном цеху – Алексею изготовили и блоки питания, и даже запрошенные им девятислойные печатные платы, так что у него появилась возможность (как раз с началом учебного года) позаниматься и распайкой вот уже год валявшихся у него в столе микросхем.

Теперь времени на домашние дела у Алексея стало гораздо больше: Сона часто вечерами убегала к Лене (где, по его мнению, просто играла с младенцем, набираясь опыта на будущее), руководство страны его дергать перестало, очевидно, решив, что он и сам сообразит, когда его помощь в чем-то понадобится. И даже посланцы товарища Пономаренко, первое время донимавшие его вопросами по автомобилю, уже сообразили, что в автомобиле парень понимает, как им управлять – а с вопросами «как его делать» нужно обращаться к Василию Кузовкину.

И так продолжалось примерно до середины октября, а семнадцатого в расписание внесли одно небольшое изменение: ранее объявленный «факультатив» был переведен уже в обязательный курс, но Алексея заинтересовало в нем другое: этот курс должен был прочитать «приходящий лектор». А звали этого лектора Башир Искандарович…

Первая лекция по курсу Алексею понравилась, причем даже не содержанием (сам-то он точно мог рассказать гораздо больше на лекции по устройству и программированию электронных вычислительных машин), а тем энтузиазмом, с которым им все рассказывалось. К тому же ему было очень интересно с лектором некоторые вопросы обсудить, все же когда он «в первый раз» учился в МИФИ, товарищ Рамеев уже считался легендой. Однако поговорить с ним ему сразу не удалось: Башир Искандарович после лекции сразу же убежал – что, в принципе, было понятно: у военных по поводу ЭВМ уже возникли очень серьезные вопросы к конструктору одной из первых машин, и товарищу наверняка просто на все времени не хватало.

Поэтому ко второй лекции Алексей «специально подготовился». Сначала, за день до лекции, он зашел в первый отдел института и попросил «помочь в приглашении товарища Рамеева» к нему в гости. А когда сотрудник отдела с некоторым удивлением поинтересовался, зачем бы первому отделу помогать студенту в таком сугубо личном деле, он ответил для безопасника очень неожиданно:

– Позвоните Виктору Семеновичу или Лаврентию Павловичу, они вам на этот вопрос ответят.

– Кому? А… вы, наверное, и есть товарищ Воронов. Можно на ваш студенческий взглянуть? Приятно познакомиться, я постараюсь вам в этом деле помочь.

И помог: после второй лекции слегка ошарашенный ученый, сопровождаемый двумя другими «специалистами», сел в «Победу» Алексея и до самого дома молча смотрел в окно. А когда они зашли в квартиру и уселись в гостиной, он, не понимая, что, собственно происходит, наконец спросил:

– Мне сказали, что вам нужна моя срочная консультация, но… я не совсем понимаю, по какому вопросу. Я, видите ли, занимаюсь… впрочем, я вас видел на лекции.

– Да, я знаю, чем вы занимаетесь. Видите ли, я сам спроектировал небольшую вычислительную машину и даже ее изготовил, но у меня есть несколько неясных вопросов…

– Вычислительную машину? Было бы интересно на нее взглянуть… но почему вы привезли меня, как я понимаю, к себе домой? Было бы лучше сразу поехать в вашу… лабораторию?

– Я ее здесь, дома, и сделал. Пойдемте, я вам ее покажу и там уже задам свои вопросы.

Башир Искандарович сразу как-то загорелся, и в «кабинет» Алексея вошел уже совершенно другой человек. Который с некоторым удивлением посмотрел на действительно небольшой белый металлический ящик, напомнивший самому Алексею когда-то купленный им винный холодильник.

– Вот, это у меня такая машина.

– Действительно… небольшая. А на каких элементах вы ее изготовили? И… извините за возможно бестактный вопрос, а параметры машины у вас какие получись?

– Я как раз по этому поводу вас и пригласил, потому что мне кажется, что как раз вы использовали совершенно устаревшую элементную базу. Машина у меня полупроводниковая…

– Но и у нас вычислительные машины построены на полупроводниках, так что насчет устаревшей… базы…

– А если считать каждый прибор отдельно, то в ней порядка девяноста тысяч транзисторов и около двухсот сорока тысяч диодов.

– Сколько? То есть вы предполагаете, что если эту вашу машину масштабировать, то…

– Нет, в ней уже столько элементов, но элементы эти собраны в так называемые интегральные схемы, где на одном кристалле размещено несколько сотен отдельных приборов. У машины рабочая частота задающего генератора составляет сто десять примерно мегагерц… я хотел ровно сто поставить, но кварца нужного не нашел. То есть скорость выполнения арифметических операций составляет около двенадцати миллионов в секунду.

– Двенадцать миллионов коротких операций?!

– Любых. Здесь используется схема умножения за один такт и схема деления за четыре такта, но цикл оперативной памяти не позволяет данные обрабатывать быстрее. Машинное слово тут составляет шестьдесят четыре разряда, адресация тридцатидвухбитная… правда пока с ней размер оперативной памяти только тридцать две тысячи слов. Но проблема, которую я сам решить не могу, заключается в том, что все вычисления машина проводит… внутри, я не смог придумать пока никаких устройств ввода и вывода информации. А вы, насколько я в курсе, по этой части не одну собаку съели…

– Ну… да. Хотя, должен сказать, вы назвали какие-то абсолютно нереальные цифры…

– Тем не менее цифры эти верные.

– Так почему же вы не обратились…

– Потому что я не хочу обращаться к Акселю Ивановичу через Лаврентия Павловича, а вы с ним ежедневно по работе встречаетесь. Я если вы с ним договоритесь… я вам и машину отдам, и всю имеющуюся у меня документацию по ней.

– А где вы брали эти… интегральные схемы?

– Их сейчас делают в МГУ, правда делают их пока крайне немного. Так что Аксель Иванович может заняться этим направлением и даже организовать массовое производство таких схем.

– Я думаю, что и Исаак Семенович…

– Нет, тут вопрос тесно связан с государственной безопасностью, а у товарища Брука еще нет нужных допусков. Так что только Аксель Иванович.

– Но я не уверен, что у меня есть такие… нужные вам… допуски.

– По счастью, по поводу ваших допусков я и сам могу принимать решения, так что это вас беспокоить не должно. А теперь давайте я вам продемонстрирую машину в работе: в нее уже заложена программа вычисления факториала, вы просто назовите любое число… желательно не единицу, конечно.

Спустя полтора часа Башир Искандарович, глубоко задумавшись, поинтересовался:

– Вы действительно проделали гигантский скачок в этой области. А можно мне спросить: где вы работаете? И… а где тут у вас поблизости можно такси поймать?

– Я пока только учусь, как раз в МИФИ, студент второго курса. А такси вы тут не поймаете, да оно и не надо, я вас отвезу куда скажете. И, надеюсь, мы договорились: в следующий раз вы приезжаете с Акселем Ивановичем и машину забираете. А пока вот, возьмите, почитайте, тут как раз будет над чем вам уже сейчас подумать: подробное описание всех разъемов, через которые можно подключать внешние устройства. Очень хочется надеяться, что мне больше не придется команды с пульта поразрядно в нее запихивать, а то это так утомительно…

Глава 6

Алексей за прошедшие с перехода в эту реальность время так и не смог привыкнуть к некоторым особенностям современной жизни. То есть эти «особенности» он даже понимал, но к себе он их как-то не относил. Например, его даже умиляло (иногда), как Сона заботится об испорченной одежде, но все же, не имея ни малейших финансовых проблем, он считал, что проще порванное выкинуть и купить новое – а вот Сона так не считала. Совсем не считала, и парня даже иногда раздражало, что Сона штопает истершиеся чулки и носки: ведь стоили они сущие копейки!

И в какой-то момент он даже сорвался на жену, когда она ему показала купленный на рынке деревянный набор из грибка, прикрепленного рядом с ним на круглой подставке «пенька» с тряпочный «мхом» для втыкания в него иголок и несколькими шпеньками, на которые можно было надевать катушки с нитками. То есть его не покупка рассердила, он буквально взорвался от неприкрытой радости жены:

– Смотри, какая прелесть, и всего-то за семь рублей! Теперь чулки штопать будет куда как удобнее!

– Сона, выкини этот грибок в помойку! Тебе вообще не нужно ничего штопать, у нас все же денег достаточно, чтобы ходить в целой одежде! В целых чулках, в целых носках! Вообще во всем целом, а ты просто время зря теряешь, пытаясь починить то, что уже никому не нужно! Твои чулки сколько стоят? Два с полтиной, пять рублей? Носки вообще по рубль-семьдесят пара, а время, которое ты на штопку тратишь, куда как дороже! Немедленно прекрати заниматься этой ерундой, или я…

– Это не ерунда, – очень сердитым голосом ответила девушка, – я не могу допустить, чтобы мой муж ходил как оборванец!

– Вот именно! Ладно, подожди полчаса, мы это еще раз обсудим…

Алексей быстро оделся, выбежал на улицу, забежал (именно забежал, а не зашел) в небольшой галантерейный магазин, расположенный через три дома, а затем так же бегом вернулся домой:

– Вот, смотри, внимательно смотри: это тебе чулки, двенадцать пар, так что все свои порванные прямо сейчас и выкини. И это – носки мне, двадцать четыре пары… просто в магазине больше сегодня не было, но я на той неделе еще куплю. И у нас всегда теперь будет лежать пар по десять новых, в запас, а старые, порванные, мы будем выкидывать сразу же, как в них образуются дырки! Ты поняла?

– Лёш, может быть там, в Витебске, или где ты раньше жил, носки с чулками на деревьях росли или на грядках, а здесь… ты же сам сказал, что в магазине больше ни чулок, ни носков не осталось. То есть если кому-то они вдруг срочно потребуются, они купить их уже не смогут. А тут дырочки-то маленькие, их заштопать много времени не потребуется… и грибок я не выкину, и чулки с носками! За них мы ведь тоже деньги платили, а на то, что ты сейчас потратил, я могла бы что-то вкусненькое на рынке купить или мы могли бы в кино сходить.

– Сона, ты и так можешь на рынке что угодно покупать, и в кино мы можем ходить по десять раз в день, и при этом мы даже не заметим, что у нас денег меньше стало…

– Заметим, я замечу. Утром в коробочке лежало триста сорок рублей, а сейчас, смотри… так, а на какие деньги ты все это сейчас покупал?

Алексею стало смешно, и от вида явно удивленной жены, и от собственной глупости, заставившей его взорваться от такого пустяка:

– Я же тебе сказал: мы даже не заметим. И ты не заметила, потому что денег-то хотя и стало как бы меньше, но после того, как я сдачу в коробочку положил, их стало больше. Их там всегда будет лежать столько, чтобы тебе денег хватило на все, что ты захочешь!

– Я не хочу, чтобы у тебя было тридцать пар носков! Потому что одно дело пять пар штопать, и совсем другое тридцать пар! У меня же просто времени на учебу не останется!

Да, подумал Алексей, переубедить советского человека, точнее, убрать привычку советского человека к бережливости – дело очень непростое. Но, возможно, и ненужное, сам-то он даже в старости с каким-то удовольствием занимался мелким ремонтом по дому. А когда младший сын при нем пошел выкидывать ненужную ему настольную лампу со сломавшейся подставкой, он эту лампу у него отобрал, как смог починил – и теперь она изображала из себя люстру в беседке на даче. То есть будет изображать… то есть в другой реальности все же уже изображает.

Но некоторые вещи чинить все же не стоит, и он подумал, что постарается Сону в этом убедить. Без ора убедить, а спокойными словами, подкрепляемыми трезвым расчетом. Все же жена-то у него – будущий математик, должна же в цифрах разбираться. А то, что она на выходку мужа все же обиделась, было заметно, поэтому он решил сделать супруге подарок. Такой, радость от которого всю обиду смоет – так что на следующий день он заехал в общагу мединститута, поговорил с немногими еще оставшимися там молодыми женщинами (однокурсницами, задержавшимися в меде из-за декретных отпусков), и, дождавшись среды, отправился с ней в ГУМ. Потому что во вторник он туда заехал один – чтобы убедиться, что молодые врачихи-мамашки ничего не напутали.

Вообще-то он сначала решил Соне подарить песцовую шубу, но женщина ему популярно объяснили, насколько удобно будет Соне с этой шубой в университете – и с точки зрения сдавания этой шубы в гардероб, и просто при общении с подругами-студентками, так что он жене подарил «почти что шубу»: пальто с меховой оторочкой. Вот только это пальто на самом деле представляло собой именно «классическую шубу» мехом внутрь. Мех, правда, был из суслика, и такие шубы не считались особо ценными (как и беличьи), но все же поначалу (врачихи сказали, что лет на пять, если сильно не повезет, то на три года) она обещала быть довольно теплой и не линять как заячья, а весила она легче не только овчины, но даже шубы из белки. Вообще-то у Алексея, когда женщины ему это все объяснили, возникла идея жене такую шубу вообще соболиную подарить, но оказалось что соболиных шуб в магазинах вообще не бывает потому что практически всех соболей СССР продает за границу.

Уже дома Алексей узнал, что у жены это была первая шуба в жизни, и ему потом пришлось долго ее уговаривать все же в университет в ней ездить. Не потому, что холодно: в машине в принципе можно было хоть в курточке демисезонной ездить, а потому что «она теперь важная замужняя дама и должна выглядеть так, чтобы все мужу завидовали». А в университет Сона именно на машине и ездила, и обратно тоже на машине: после того, как мехмат переехал на Ленинские горы в новое здание, добираться туда общественным транспортом стало просто опасно. Не потому что «криминал», а потому что маленькую молодую женщину могли просто в транспорте задавить: автобусы в сторону университета от «Октябрьской» ходили недостаточно часто, и в них даже залезть было крайне сложно. Поговаривали, правда, что в планах рассматривается строительство метро до университета, но всем было совершенно понятно, что нынешнее поколение студентов никакого метро не дождется.

Так что и Сона, и Алексей с нетерпением ждали пуска автозавода в Чимкенте, но этот пуск все откладывался и откладывался. И дооткладывался аж до седьмого ноября, а седьмого завод тоже не запустили, зато всем стало совершенно понятно, что его уже скоро запустят. И не только Чимкентский «автосборочный», а вообще все заводы, причастные к производству нового автомобиля.

На самом деле этот завод был лишь одним из поводов случившихся в стране изменений, просто повод оказался наиболее наглядным и всем понятным. А причины были спрятаны гораздо глубже, и населению о них никто, естественно, рассказывать не собирался. Ну а с заводом все понятно: республика своими силами завод (а еще многочисленные заводики, выпускающие различные комплектующие) вытянуть оказалась не в состоянии, и поэтому Первый секретарь ЦК республики обратился уже в правительство СССР со всем понятной просьбой – и просьбу правительство поддержало. Простую просьбу: перевести Казахскую Союзную республику обратно в автономную республику РСФСР.

И просьба была совершенно естественной: в республике население слегка превысило семь с половиной миллионов, но собственно казахов в ней было меньше двух с половиной миллионов, а четыре миллиона населения составляли как раз русские люди. Так что в том, что такой «обратный перевод» союзной республики в автономную смысл имеет, вот только чтобы это проделать, нужно было вообще Конституцию СССР поменять – а раз уж Конституция менялась, то имело смысл, ну чтобы два раза не вставать…

Повод же для грядущего изменения Конституции (и состава СССР) был прост: в процессе расследования несостоявшегося госпереворота было обнаружено, что больше половины участников заговора как раз составляли «товарищи из республик», и, хотя самих-то «товарищей» зачистили, требовалось ликвидировать и материальную базу чего-либо подобного. Причем, как предлагал Лаврентий Павлович, «физически ликвидировать». Он, ранее усиленно продвигавший идеи «коренизации», когда увидел, к чему эта «коренизация» приводит, как-то быстро свои идеи поменял. Сразу после того поменял, как его специалисты принесли ему составленный заговорщиками «список на первоочередную ликвидацию». Конечно, сейчас еще одна проблема перед руководством страны возникла: кадровая, то есть некого было руководителями в республики ставить – но ведь эту проблему можно тоже решить очень простым способом, причем способом совершенно очевидным…

Когда совещание закончилось и Аксель Иванович ушел, Иосиф Виссарионович повернулся к Лаврентию Павловичу:

– Ну, что скажешь?

– Скажу, что этот партизан Херов меня уже утомил. Нет, я полностью согласен с товарищем Бергом в том, что звезду Героя труда он заслужил, но… он же эти кристаллы у себя в столе просто так полтора года держал! То есть он еще полтора года назад знал, для чего их в МГУ делали, и мог гораздо раньше…

– Я думаю, что не мог. То есть просто уверен, что раньше он эту свою машину не мог сделать: товарищ Абакумов сообщил, что какие-то хитрые платы на заводе медоборудования только в конце лета сделали, а раньше просто придумать не могли как их вообще изготовить можно.

– Но ведь сделали же! И если бы он раньше…

– Сделали после того, как американцы у себя опубликовали статью о том, как их теоретически можно сделать. Правда, теперь нам придется серьезно увеличить добычу палладия…

– Ну да, для изготовления миллиона таких плат нам целый грамм, наверное, этого палладия потребуется, или даже два грамма.

– Да хоть две тонны: Аксель Иванович совершенно прав, эта его машинка по значимости вряд ли уступит атомной бомбе. А то, что он про нее ничего никому не говорил, это действительно нехорошо, но… значит, мы просто не то что не смогли бы ее раньше сделать, а, скорее всего, просто не поняли бы, зачем она нужна. Он почему-то всё, что делает, делает именно тогда, когда мы понимаем, что это нам действительно нужно. Да, а ты понял, что товарищ Берг говорил насчет еще одной такой машинки? Я что-то не совсем понял…

– Да все там понятно. Этот инженер, Рамеев, очень боится машину спалить, когда он туда подключит устройство для ввода данных с бумажной ленты: Вороновская-то машина на пяти вольтах работает, а устройство, изготовленное для БЭСМ, дает восемьдесят вольт, и если где-то будет пробой изоляции… А в университете сказали, что новый комплект этих кристаллов они еще год делать будут, но Рамеев предложил изготовить маленькую машинку для опытов, раз в десять поменьше.

– И что ему мешает?

– А он пока еще не разобрался, как это сделать, хотя и понял, что вроде это нетрудно – если вообще знать, как машина сделана. Но знает-то это только сам Воронов, а он их послал…

– Куда послал?

– Именно туда. Сказал, как всегда: я вам рассказал все, что знал, теперь сами работайте.

– И что предлагается?

– Это устройство присоединять к машине обязательно нужно, без него пользы от машинки нет. Инженеры Келдыша неделю в машину программу какого-то срочно требуемого расчета вводили…

– Но польза-то ведь была?

– Была. Машина весь расчет за полторы секунды произвела. Наглядная такая польза получилась: неделя подготовки и полторы секунды работы. А у Воронова идей столько, как эту машину для настоящей работы доработать, но ведь он только их описал, а сам ничего не делает.

– То есть он не хочет…

– Если бы не хотел, я бы сам у нему пошел уговаривать и просить. Но он именно что не может: и в институт этот он учиться пошел, чтобы когда-то смочь, не иначе. И я почему-то уверен, что ему сейчас учиться действительно важнее, чем заниматься этой машинкой: он на самом деле рассказал все, что знал. А если он узнает больше…

– Чокнутый гений: и хочется ему настучать, и понимаешь, что от этого только хуже будет. А денег, которые Аксель Иванович на новый завод просит…

– Товарищ Берг прав: это не менее важно, чем бомба. Так что деньги для него мы найдем.

– Найти бы сначала денежное дерево…

– А знаешь, до меня только сейчас дошло, когда ты про дерево вспомнил. А ведь Воронов такое дерево для нас посадил! И если мы за ним еще немножко поухаживаем, то нам останется с него только урожай собирать. Наверняка ведь знал, паршивец, сколько на эти камни средств потребуется, вот сначала он источник этих средств для нас и подготовил.

– Это какой?

– Завод в Чимкенте. Пятьдесят тысяч автомобилей в год, с каждого мы на самом деле сможем в пользу бюджета по пять тысяч забирать, это сколько всего получается? За два года все, что Аксель Иванович просит, мы из Чимкента в бюджет вернем!

– Это-то верно, но деньги нужны уже сейчас.

– Я к нему как-то в гости зашел… награды когда занес. И обратил внимание: у него дома приемник стоит как раз на такой микросхеме сделанный. И с двумя самыми дешевыми лампами, которые позволяют радио не в наушниках слушать, а через нормальный динамик. А фабрика, на которой армейские рации для солдат сейчас делают, может и такие кристаллы для приемников изготавливать.

– И что?

– Готовый приемник в производстве обойдется рублей в тридцать. То есть это все детали для него столько стоить будут, а в уже собранном виде он в производстве обойдется больше, наверное, ста двадцати рублей. Ну, партизан так сказал, а он вроде считать умеет.

– В сто двадцать рублей? Да ты… да он точно с ума сошел!

– И это с учетом того, для ему для приемника плату вручную рисовали. Насчет того, что он с ума сошел, я сомневаюсь: ему уже не с чего сходить. Но память у него… ну ты знаешь, так вот: он приемник-то не сам сделал, а заказал у приятеля какого-то, который на Муромском радиозаводе сейчас работает. И про цену ему как раз приятель и сказал: Воронов же все официально, через кассу заводов оплачивает. А как заводчане сметы рассчитывают, известно, и сейчас «Муромец» в торговлю по четыреста девяносто идет.

– То есть ты у него дома и приемник посмотрел, и про цену расспросил…

– Нет, я просто во время совещания не столько товарища Берга слушал, сколько читал материалы, которые он принес, а там все это расписано.

– Не узнаю товарища Берга, что-то раньше он об источниках финансов так не заботился.

– Он и сейчас… там расписаны предложения как раз Воронова, Аксель Иванович это отдельно подчеркнул.

– Тогда понятно. А этих кристаллов сколько кристальная фабрика сделать сможет?

– Там не фабрика, цех один… небольшой. Но если у них для армии план установлен на двести тысяч в год…

– Муром столько приемников точно изготовить не сможет.

– У нас в стране один завод приемники делать способен? А армия – они подождет в случае чего. Потому что когда завод для товарища Берга выстроим, мы отставание в производстве вообще за месяц наверстаем.

– Ясно, поручим эту работу МПСС. Я про приемники сейчас, а автомобили… Не в курсе, Пономаренко уже в Москву из Алма-Аты вернулся?

– Да, как к празднику приехал, так пока и сидит тут. Постановления ждет…

– Это удачно получилось, я с ним вечером отдельно поговорю. Но получается, что партизан этот нам не одно дерево посадил, а целый сад, ну а чем он сейчас занимается?

– Чем-чем, науки усваивает. И, между прочим, по два часа в день теряет, подвозя жену в университет и обратно.

– А водителя ему для жены…

– Капитан Ковалева уже удочку закидывала, он ей… нет, Сона ей сказала, что она ни с кем за рулем, кроме мужа, в машину просто не сядет. А парень все, что жена захочет, делает. У них же трагедия… временная, хочется надеяться.

– А он для жены лекарство не изобрел?

– Я думаю, что он и с медициной покончил, потому что передал другим людям именно всё, что знал. Хотелось бы, конечно, надеяться… но вот в автоматике… не будем его дергать.

– Это ты верно заметил: не будем. Так и ему спокойнее, и для страны лучше. Да и для нас лично – тоже.

В Институте точной механики и вычислительной техники царила тихая паника. Шестнадцатого ноября пришло постановление, подписанное Президентом Академии Несмеяновым о прекращении всех работ по доработке вычислительной машины БЭСМ, той самой, которая была меньше месяца назад на международной конференции в Дармштадте лучшей машиной в Европе! А уже во вторник из Президиума Академии пришло распоряжение о сокращении штата института: весь технический персонал переводился в другие институты Академии, и некоторым ученым были предложены новые места работы. И все это было проведено без каких-либо разъяснений.

Впрочем, объяснения появились уже в среду, но они панических настроений лишь добавили: военные (а конкретно – академик Берг) заявил, что разрабатываемая в институте машина «является бесперспективной», поэтому для института будет «вскоре предложено другое направление работ. Но и тут ни слово «вскоре», ни срок постановки новых задач никак не конкретизировались. К тому же у института забрали изготовленное для БЭСМ устройство ввода данных с перфоленты и всю сопровождающую документацию. Вместе с двумя инженерами, которые это устройство разработали, забрали. Правда, сами эти инженеры – после беседы с представителем товарища Берга – выглядели очень довольными, но тем, что им сообщили, ни с кем делиться не стали. Просто забрали свои вещи и ушли… неизвестно куда.

И эта паника продолжалась до вечера двадцатого, но двадцать первого ноября, в субботу, она слегка угасла: из Президиума Академии пришел, наконец, перечень новых задач, которые отныне предстояло решать сотрудникам института. Правда, сама постановка этих задач выглядела совершенно иначе, чем раньше:

То были четыре школьных папки для тетрадей (две коричневого цвета и две малиновые), в которых даже не в тетрадях, а на вырванных из тетрадей листочках было нарисовано (и описано) то, чем отныне должен был заниматься институт. И на первый взгляд задачи вообще смотрелись по-дурацки, но к вечеру в одной из групп все же сформировалось некоторое понимание поставленной перед ними проблемы и появились довольно непростые вопросы к руководству Академии. Именно к нему: на первом листочке в каждой папке было написано по единственной фразе: «при возникновении любых вопросов отправлять их исключительно в секретариат товарища Несмеянова». Вполне понятная каждому сотруднику института фраза: в секретариате, как был убежден каждый «академик», работали исключительно люди, носящие под пиджаком или жакетом погоны минимум с двумя полосками, и погоны эти были совсем не армейскими. Но раз вопросы появились, людям требовались на них и ответы, так что всю следующую неделю специалисты института в основном занимались «правильным оформлением своих вопросов в письменном виде». А когда вопросы были отправлены куда указано, все институтские сотрудники просто расселись по рабочим местам и стали ждать ответов. Просто ждать, ведь им теперь, похоже, только за это зарплату и платили…

Вообще-то весь предыдущий год большая часть «обмена информацией» с начальством у Алексея шла через Лену. Но после того, как у нее родился сын, этот обмен почти прекратился – главным образом потому, что обычно он шел в формате «вопрос-ответ», и время ответа было важно, а теперь «участковый врач» просто физически не могла куда-то поехать и информацию передать. И из-за этого для задавания очередного вопроса пришлось к Алексею ехать лично Лаврентию Павловичу: передавать его через кого-то, в чьей преданности он не был уверен на сто процентов, он не рискнул.

Но и снова в гости к Алексею он все же не поехал, а позвонив, попросил его «на секундочку выйти». А так как парень примерно представлял длительной «секундочки» Лаврентия Павловича, он предупредил жену что «ненадолго отлучится по делам», но вряд ли больше чем на пару часов – и поехал туда, где товарищ Берия назначил ему встречу. Недалеко ехать: по другим делам Лаврентий Павлович посетил авиационный завод, расположенный рядом с Савеловским вокзалом. Разговор занял минут пятнадцать, «стороны разошлись, довольные друг другом» – так что у Алексея даже осталось время, чтобы забежать на минутку расположенный неподалеку рынок и купить там квашеной капусты (Сона ему несколько раз говорила, у какой конкретно бабки она покупает «самую вкусную»).

Но вот к тому, что он застанет дома, он оказался совсем не готов. Потому что его жена, решив, что после того, как «большую железяку из кабинета» увезли, она вполне может и в этой комнате как следует убраться (а раньше Алексей ей просто запрещал там даже пыль вытирать, потому что очень нужные детали случайно испортиться могут при контакте с влажной тряпкой). А теперь-то все эти детальки Лёшка же уже отдал тем дядькам и портиться уже просто нечему!

Вытереть пыль в почти пустой комнате – это дело недолгое. Вот только почему-то всегда при уборе выясняется, что пыль – она не только на полу лежит, ее и на полках книжных немало скапливается, да и во многих других местах. А сонна, как женщина, воспитанная в правильных традициях, спокойно на пыль смотреть не могла! И на источники этой пыли (хотя бы и потенциальные) – тоже! В общем, в конце концов она в поисках пыли открыла и верхний ящик письменного стола. И увидела там аккуратно уложенные красивые разноцветные коробочки. Очень много коробочек…

Поэтому, когда Алексей вернулся домой, Сона молча (и сверкая глазами) взяла его за руку и, приведя в кабинет и махнув рукой в сторону выставленных на стол коробочек, звенящим голосом поинтересовалась:

– Ты мне можешь объяснить, что все это значит? А то начинает казаться, что ты от меня что-то скрываешь, и мне это очень не нравится…

Глава 7

Разговор с Лаврентием Павловичем получился простым и недолгим потому, что у товарища Берии был, в общем-то, один-единственный вопрос:

– Алексей, я вот что спросить у тебя хотел: ты же не просто так свою машину вычислительную отдал в лабораторию Энергетического института, а не в институт вычислительной техники. То есть по твоему мнению этот институт академический пользы в деле разработок вычислительных машин не принес, так? И мы вот думаем, а нужен ли нам в Академии этот институт вообще? Денег на его содержание уходит много…

– Если вас интересует мое мнение, то я считаю, что Институт точной механики и вычислительной техники следует не закрывать, а наоборот расширять, и финансирование ему существенно увеличить. Потому что, если копнуть вглубь, я-то свои машину как раз на базе их разработок и сделал. Просто случайно подумал, что если их разработку перевести на полупроводники…

– Это как «случайно»?

– Американцы-то эти свои транзисторы когда еще придумали, сейчас вон уже на них приемники выпускают, которые в карман положить можно.

– А причем тут это?

– А притом: я поглядел, что они про транзисторы пишут, и заметил, что рабочий размер транзистора на кристалле у них куда как меньше квадратного миллиметра. И подумал, что необязательно каждый такой кусочек кристалла отрезать, а затем с другими кусочками проводами соединять, ведь можно и целиком прибор на одном кристалле сделать и прямо на этом кристалле все проводники разместить. По цене производства получается почти столько же, сколько на один транзистор тратится, а готовые приборы получатся по размерам много меньше. Вот я готовую схему, которую в ИТМ придумали, на один кристалл и поместил.

– Но у них машина считает четь ли не в десять тысяч раз медленнее твоей и еще мне сказали, что у тебя точность расчетов на порядки выше…

– А у них схема-то очень интересная получилась: множество одинаковых элементов ставится каскадом вширь и вглубь, больше элементов – больше точность. Вот только у них на лампах каждый элемент очень большой получился и электричества жрет много, а у меня он получился маленьким… даже не у меня, а у товарищей в университете. Ну а я просто собрал из таких маленьких элементов схему очень широкую и глубокую.

– Но для доработки ты обратился не к ним, а в Энергетический…

– Нет, я обратился в Акселю Ивановичу как к заместителю министра обороны. У него есть возможность и средства для того, чтобы выстроить заводы по производству таких схем, а у академиков такой возможности просто нет. Но когда товарищ Берг заводы выстроит… в этом институте на самом деле великолепные ученые, они где-то через год в новой элементной базе освоятся и тогда они уже с огромной скоростью такие разработки проведут, что моя машинка покажется детской игрушкой.

– Я тебя понял. То есть пусть и дальше работают, а мы им еще денег добавим… однако тут ты, мне кажется, ошибаешься: они умеют из готовых элементов машины вычислительные собирать, но сами элементы… ведь даже в университете товарищи, насколько мне известно, не совсем понимали, что за кристаллы они для тебя делают.

– И вы это правильно сказали. Поэтому-то я сначала машину показал товарищу Рамееву: я почему-то уверен, что он как раз новые схемы, новые кристаллы разработать самостоятельно очень скоро сможет. Но это дело тоже не самое дешевое…

– Вот уж точно: установка для университета нам в такие миллионы обошлась, а уж заводик для выделки деталей к армейским рациям за сотню миллионов встал.

– Недорого…

– Юноша, а ваша фамилия случайно не Рокфеллер? Полтораста миллионов для тебя – недорого?

– Пока отдельный элемент на кристалле можно разглядеть в школьный микроскоп, там почти всю работу по изготовлению этих кристаллов можно руками проделать, и оборудование для этого получается именно недорогим. Потому что оно окупается буквально за месяцы.

– Ну, если на стоимость тех же раций взглянуть, то ты, пожалуй, и прав.

– А вот когда размер одного элемента окажется меньше микрона, то тогда и цена оборудования вырастет на порядки. Но, заметьте, при этом окупаться оно будет уже за недели.

– Тезис сомнительный… но я тебя понял: институт в Академии мы пока трогать не будем. Вот только… сколько, ты говоришь, им времени потребуется на понимание новой технологии, год? А платить им год зарплату просто так…

– Не просто так. Институт-то сначала точной механики и только потом вычислительной техники. А точной механики для вычислительных машин столько потребуется! Пусть пока механикой займутся, там и нынешних технологий им хватит. По крайней мере зарплату свою они оправдают с лихвой.

– Алексей, а ты не хочешь сам всем этим заняться? Если ты знаешь, что делать нужно, то и делай: назначим тебя директором этого института…

– Честно скажу: мне, чтобы хотя бы понять, как делать то, что делать надо, сначала самому институт окончить нужно. Потому что у меня сейчас есть только определенные благие пожелания, и я даже толком им рассказать не могу, что я хочу получить в результате работы. А они – они пожелания переведут в техзадания, составят программу работы и все нужное сделают. Причем скорее всего вовсе не так, как я им предложить могу, но они сделают что-то действительно работающее, и в этом я им только помешать могу.

– Ясно. Ну, спасибо, что пришел ко мне все это обсудить… у тебя дома все в порядке? А то я давно от Ковалевой отчетов не получал.

– Ковалева сейчас…

– Да знаю я! Ладно, можешь идти, а если еще чего придумаешь, то все же постарайся сначала мне об этом рассказать, или Виктору Семеновичу.

– Но у него, мне кажется, сейчас и другой работы…

– Значит мне. Все, свободен…

Андрей Александрович Жданов в руководстве страны отвечал за Москву и всю Московскую область, но фактически под его руководством шло развитие почти всех центральных областей Российской Федерации. И это развитие было направлено в том числе и на улучшение условий жизни трудящихся: строились жилые дома, множество объектов социального назначения от детских садов и больниц до Дворцов культуры, от школ до Дворцов пионеров, и вообще все, что требовалось людям для комфортной жизни. Причем комфорту – в самом широком понимании этого слова – он уделял самое пристальное внимание. Московские архитекторы уже крепко усвоили, что предлагать планы новых районов, в которых любому человеку нужно было тратить больше десяти минут на то, чтобы добраться до ближайшего продуктового магазина, опасно для карьеры, а проектировать некрасивые (в стиле, допустим, конструктивизма) здания вообще смысла не имеет.

Причем некоторые «завышенные требования» к красоте зданий имели весьма глубокий смысл: отделанные пустотелой керамической плиткой здания и энергии на отопление требовали меньше, и затраты на будущее обслуживание их заметно сокращались. А то, что в красивом районе просто приятнее жить, при этом оказывалось лишь «бесплатным приложением» ко всем прочим удобствам. Но удобством совершенно не бесплатным было транспортное обеспечение новых районов, и пока в Москве это «транспортное обеспечение» населения держалось исключительно на автобусах. В эти районы, конечно, и троллейбусные линии строились, и трамвайные пути прокладывались, и даже тоннели метро начинали тянуться, но все эти «удобства» требовали для воплощения немалого времени, так что пока все держалось именно на автобусах. А чтобы автобусов городу хватало, по инициативе Андрея Александровича с ЗИСа автобусное производство вообще было вынесено в область, в поселок Кудыкино: там получилось очень просто выстроить цеха, вчетверо большие по размеру, чем на московском заводе, да и жилье для рабочих строить места хватало. Ну а то, что число рабочих на самом ЗИСе сократилось почти на пять тысяч человек, было вообще замечательно: рабочие из Москвы уехали все же с семьями и жителей в городе стало уже тысяч на двадцать меньше. Невелика, конечно, убыль, но хоть что-то: в Москве уже собралось чуть меньше шести миллионов жителей, а недавно назначенный Главным архитектором города Михаил Посохин подсчитал, что для комфортного проживания в столице должно быть не более четырех миллионов, а лучше всего три с половиной. И определенных успехов в этом направлении удалось уже достичь, но до достижения результата было еще далековато – а людям нужно было ездить в разные места. Поэтому Андрей Александрович уделял большое внимание и Мосавтодору, заставив в том числе и руководства ЗИСа изготовить для города почти десять тысяч специализированных автомобилей для расчистки в зимнее время дорог от снега. И следил за тем, чтобы топливом Мосавтодор обеспечивался в требуемых объемах, так что дороги в отдаленные районы города всегда содержались в идеальном порядке. А по расчищенной дороге от Савеловского вокзала до Петровско-Разумовской ехать было всего-то минут десять…

Эти десять минут Алексей пытался вспомнить, осталось ли дома горчичное масло. Потому что Сона очень позитивно приняла ранее ей неизвестный рецепт приготовления квашеной капусты с этим маслом и сахарным песком. То есть просто с постным маслом капусту она и раньше с удовольствием готовила и употребляла, а вот с горчичным ей до свадьбы полакомиться не приходилось. Хотя бы потому, что горчичное мало и продавалось далеко не везде, и стоило дороже подсолнечного – так что Алексей старался всегда, когда ему горчичное попадалось, взять бутылочку. Но попадалось-то оно редко, а специально за ним ехать… Вот Алексей и раздумывал, стоит ли ему по пути свернуть на проезд Бутырского хутора: там, в выстроенных немецкими пленными домах, был продуктовый, в котором горчичное масло почти всегда в продаже имелось. Но магазинчик был единственным в немаленьком районе, и в нем всегда приличные очереди стояли, так что парень решил, что и с обычным маслом капустка в случае чего сойдет – и заезжать никуда не стал.

Но домой он поднялся, все еще пытаясь вспомнить, получится ли к ужину «правильную капусту» приготовить – и когда Сона взяла его за руку, он подумал, что она поведет его в столовую. А когда она завела его в кабинет, он даже не сразу понял, о чем его жена спрашивает.

– Ну, что молчишь? Я тебя спрашиваю: что это такое?

– Это… вообще-то это ордена и медали.

– Ух ты, а я-то, дура, и не догадалась! Я тебя спрашиваю, откуда у тебя эта куча орденов? И почему ты мне ничего о них не говорил раньше? И учти: если ты скажешь, что хранишь у себя ордена этой… Яны Петрович, то я вряд ли тебе поверю.

– Это мои ордена, я же тебе говорил, что в войну пришлось немного повоевать.

– Немного?! Ты же мне рассказывал только, что отбил эту Яну у полицаев, и даже не ты говорил, а она мне рассказала! А тут… ты что, людей убивал там толпами?

– Нет, людей мне убивать, по счастью, не пришлось. Я больше фашистов убивал и захватчиков всяких, а так же предателей. А не рассказывал потому что ты не спрашивала.

– Ага, если мама спросит, где телеграмма, – мы скажем. Если же не спросит, то зачем нам вперед выскакивать? Мы не выскочки, так что ли?!

– Сона, счастье мое… я тебе так скажу: вспоминать о войне – последнее дело. Там было очень плохо, а с тобой мне хорошо, и я не хочу чтобы стало плохо не только мне, но и тебе. И не рассказывал, чтобы ты не волновалась лишний раз. И впредь рассказывать не буду…

– Ну… ладно. Хотя непонятно, за что в войну давали Героя труда. Я не буду тебя спрашивать, за что, но ты мне можешь хоть сказать, почему у тебя вместе с орденами значки какие-то лежат? Ордена-то – это награды от правительства, а значки…

– Какие значки?

– Вот эти.

– Это не значки, а тоже ордена, только корейские. Вот этот – Орден национального флага, что-то вроде нашего ордена Красного Знамени. А это – знак Героя Республики, он вместе с орденом Флага дается. Точнее, вместе со званием дается эта медаль и орден Национального флага.

– То есть как орден Ленина с о звездой Героя… но ты же говорил, что в Корее был там, где людей не убивают! А звание Героя…

– Я там в госпиталях показывал корейским врачам, как правильно раненых спасать. Ну и пострелял немножко, но не в людей опять же, а в империалистов-захватчиков.

– Очуметь! У меня муж, оказывается, трижды герой, а я ничего об этом и не знала! А если бы кто спросил, что бы я ответила? Стыдоба! А ты из меня дурочку делал, получается?

– Ну, во первых, ничего тем, кто спрашивает, отвечать не следует, мне почти все награды давали закрытыми постановлениями и о них кому угодно рассказывать не следует. И дурочку я из тебя точно не делал: они же все просто в столе лежали, я их не прятал, а просто не хотел тебя волновать лишний раз. И я не трижды Герой: первую звезду мне Сталин по просьбе товарища Кима вручил, потому что Ким Ирсен не успел меня до отъезда из Кореи наградить, а наградил потом, так что она не в счет.

– Получается, что вторую Звезду Героя ты уже после Кореи получил? За что? Нет, не отвечай, я поняла про закрытые постановления. Только давай так договоримся: я же для тебя не чужой человек, ты меня о таких вещах как-то предупреждай заранее.

– И как ты себе это представляешь? Сона, я тут отлучусь ненадолго, погероичить нужно, подвиг совершить – но ты не волнуйся и на ужин мне приготовь котлетки и жареную картошку.

– Тьфу на тебя! Ладно, я все поняла… просто обидно было. Но ты не думай, я не на тебя обижалась, а на себя, дуру такую…

– Сона, ты не дура, совсем не дура: дуры в МГУ после троек по физике в аттестате не поступают. Просто тебе повезло не узнать, что такое тотальная война, когда даже детям приходится воевать… а я тебе обещаю: если мне когда-нибудь еще какую-то награду дадут, я тебе про нее обязательно расскажу. Хотя и не хочется…

– Не хочется мне рассказывать?

– Не хочется награды получать. Потому что их дают, когда кому-то… когда всей стране плохо, а мне очень хочется чтобы ни стране, ни какому-то отдельному человеку плохо уже никогда не было. Чтобы не требовалось никаких подвигов совершать.

– Понятно… ладно, я никому про твои награды не расскажу и буду молча гордиться, собой гордиться. Гордиться тем, что такой герой, как ты, именно меня выбрал. И да, это все же значит, что я не дура. И, кстати, на ужин приготовила отбивные с картошкой. А сейчас еще капустку с маслом сделаем, с горчичным, как ты любишь.

– Я думал, что горчичное уже закончилось.

– Но я-то у тебя не дура: когда около университета его продавали, я две бутылки впрок купила. Ну что, идем ужинать?

До самого Нового года Сона и Алексей жили «как простые студенты», правда, как студенты, у которых есть своя огромная квартира, два автомобиля и которые в принципе не знают, что такое «не хватает денег на…» И новый год они праздновали дома, а к ним в гости и родители Соны вместе с сыном пришли, и приехали Яна Петрович с матерью и сестрой. У Яны как раз в жизни возникли «первые сложности»: из-за войны она пропустила два года в школе и только сейчас заканчивала десятый класс – и никак не могла решить, где ей учиться дальше. В принципе в школе-то у нее проблем с учебой не было, но на медаль она все же не вытягивала, а сдать экзамены в институт после даже очень неплохой, но все же деревенской школы было делом малореальным. А Мария, хотя и была учительницей и даже директором этой самой школы, дочери по-настоящему помочь не могла, все же она до войны только училище закончила и программу старших классов знала исключительно «по книжкам».

Еще дело у них в семье осложнялось тем, что одновременно с Яной школу заканчивала и Марьяна – младшая из сестер, и у нее тоже было желание учиться дальше, но вот обеспечить обеих дочерей для «независимой жизни в городе» Марии было, мягко говоря, крайне непросто. То есть Мария была готова сама вообще лишь подножным кормом питаться, но в деревне с кормом проблем как раз не было, а вот с деньгами там было не особенно и сладко. Совсем не сладко: после того как Приреченский колхоз перевели в совхоз, директором там назначили «пришлого товарища» и теперь у Марии оставалась лишь не самая большая зарплата директора сельской школы. Которой хватало семье для сытой жизни в родной деревне, но вот для двух взрослых девиц в городе…

Сонину родню ночью Алексей отвез домой, а белорусских гостей, естественно, оставили, выделив им одну из пустующих все еще комнат. И когда все утром продрали глаза, девушка вспомнила о том, как Мария Алексею жаловалась на проблему – и тут же, в кухне, разогревая «остатки от пиршества» на завтрак, приступила к ее решению:

– Тетя Маша, а Яне и Марьяне обязательно в Минске учиться или в Витебске?

– В Витебске я хотя бы смогу по выходным приезжать и еду им привозить…

– А в Москве к ним можно будет и не приезжать, тут еды хватает.

– Эх, дочка, на еду-то в городе деньги нужны.

– Это вы верно говорите, но я уже давно заметила: сколько бы в квартире народу не жило, на еду почти одинаково денег тратится. Вон, у мамы моей спросите: я уехала и что, они меньше на еду тратить стали? Так что я думаю, что девочкам нужно просто к нам, как они аттестаты получат, приехать: Лёшка их и к экзаменам подготовит, и сами видите, места где им жить очень даже хватает. У нас все равно две комнаты вообще пустые стоят… а в дальнюю я даже вроде и не заходила ни разу.

– Ну как же можно? Ведь в Москве и прописка требуется, а девочки-то вам вообще не родня.

– А вот с пропиской мы вопрос решим, об этом вам точно волноваться не нужно.

– Но ведь это будет…

– Это будет правильно.

– Но я слышала, что в московские институты экзамены сдать ой как непросто, а девочки-то мои, как ни крути, даже в сельской школе не отличницы.

– Лёшка их точно подготовит, я знаю. У меня аттестат был с половиной троек, включая тройку по физике, да и математику мне классная на четверку вытянула только за общественную работу – а он меня вообще за десять дней подготовил так, что я экзамены на пятерки сдала. Лёш, поди сюда, тут вопрос важный: ты обеих девочек успеешь за неделю к экзаменам в институт подготовить чтобы они на отлично всё сдали?

– Они в университет поступать будут? Потому что если куда-то еще, то там месяц на подготовку останется, а за месяц я кого угодно подготовлю.

– Так, зови девочек. Нет, не зови, а помоги завтрак в столовую унести, там все обсудим…

В результате завтрак затянулся до обеда: оказалось, что девочки вообще не думали о том, на кого им идти учиться: сельская школа давала неплохие шансы на поступление в пединститут, а на что-то большее они и не пытались замахиваться. Но финальное предложение Соны перспективы сильно улучшило: было решено, что девочек переведут в районную школу в Москве и за остаток учебного года Алексей «сделает из них отличниц», способных поступить куда угодно. То есть куда угодно именно Соне: она заранее решила, что «мы будем поступать Яну в университет на мехмат, а Марьяну в МИФИ». А когда уже перед сном Алексей поинтересовался у жены, с чего бы ей такие идеи в голову пришли, Сона ответила:

– Ты что, дурак? Девочкам скоро нужно будет мужа искать, а где еще приличные парни-то водятся? На мехмате студент в основном после армии, достаточно взрослый, а у тебя в МИФИ, сам говорил, и школьников вчерашних больше половины. Так что им мужей выбирать будет просто, а во всякие пединститутах одни девчонки, там с мужьями совсем кисло. Опять же, ты говорил, что уже зимой твои машинки будут в Чимкенте делать, так что нам и в институты ездить будет проще и не так скучно: я буду с Яной ездить, а ты с Марьяной.

– Но почему на мехмат?

– Потому. Я в случае чего Яне помогу, все же не забыла еще, чему на первом курсе училась. И помню, как учиться правильно после того, как всю школьную программу забыла. А ты поможешь Марьяне. И вообще, тебе о другом нужно думать.

– О чем именно?

– Как девочек к нам прописать. Со школой-то я сама договорюсь, но для этого нужно чтобы у них уже прописка была…

С пропиской все получилось проделать быстро: Алексей просто позвонил Виктору Семеновичу, затем слетал с Марией в Витебск, там забрал паспорта девочек и на следующий день с ними зашел в паспортный стол, где потратил еще минут пятнадцать. И в этот же день к ним пожаловал еще один гость, на этот раз лично Пантелеймон Кондратьевич. Пришел он с большой сумкой, все же набитой яблоками, но подарок он принес совсем другой. Сначала он потребовал, чтобы Алексей познакомил его с женой, а после этого сразу же «перешел к делу»:

– Сона Алекперовна, очень рад нашему знакомству. И с огромной радостью хочу преподнести вам давно ожидаемый подарок: сегодня в Москву из Чимкента пришел первый состав с готовой продукцией, и в нем специально для вас привезли и сиреневую машинку. Партизан, у тебя хоть место есть, куда ее поставить?

– Место найдем, спасибо, Пантелеймон Кондратьевич.

– Это тебе спасибо. Я уж не знаю, как ты уговорил товарищей, но завод достраивали так, как будто от него зависит судьба всего Союза, так что машина эта – лишь слабенькая попытка выражения нашей благодарности. Да, на ней уже новые шины стоят, для поездок зимой. А шины для лета… я тебе их попозже завезу. Не потому что сейчас пожадничал, а потому что их только к апрелю делать начнут. Но вы, Сона, без колес точно не останетесь. Ой, у вас же гости, а я без предупреждения… а это у нас, если не ошибаюсь, Яна Петрович? Красавицей стала, глаз не отвесть, ты, партизан, за ней присматривай, а то москвичи разом ее окрутят. А это…

– Это Марьяна Петрович, они к нам переехали, Лёшка их к институту готовить будет, – представила младшую девочку Сона.

– Это он молодец, и, думаю, подготовит. Но тогда уже вы, Сона Алекперовна, за девочками присматривайте… или они за вами присматривать будут? – он широко улыбнулся, показывая рукой на девушек, каждая из которых была на голову выше Соны. – Ладно, подарок подарил, не буду вам мешать, а ты, партизан, да и вы все, девушки, при любой нужде прямо ко мне и обращайтесь. Все, пошел уже: дела…

До вечера Алексей перегнал ЗиМ в «деревню» (сам перегнал, а Сона его обратно уже на новой машине привезла), освободив одно место в гараже: все же Мосавтодор и в деревни (хотя бы и в очень некоторые) дороги очень качественно расчищал. И все отправились спать пораньше: завтра и у Соны, и у Алексея предстояли экзамены. Третий семестр, самая трудная сессия, и в эту сессию «провалиться» было просто недопустимо. Потому что уже традиционно по результатам именно третьей сессии профильные кафедры составляли свои мнения о «перспективности» студентов, и позже это мнение изменить становилось довольно трудно…