Переговорщик

Начало

Часть первая

Мир Жизни

*******

Каменные глыбы скрывали бредущего по дороге человека. Я приготовился, поудобнее пристроившись на камне. По моим подсчетам он появится передо мной через… три секунды… две… одну… сейчас…

- Привет!

Человек шарахнулся, будто увидел привидение, и присел, обхватив голову руками. Потом глубоко вздохнул и ответил:

- Привет.

- Как дела?

- Плохо! Нет, не то, чтобы совсем плохо... Я не знаю. А ты кто?

- Догадаешься с трех раз?

- Ангел-хранитель?

- Почти, - усмехнулся я. Сполз с камня и подошел к нему: - Ты думаешь, что ты на том свете?

Человек с интересом вглядывался в мое лицо, но потом покачал головой:

- Нет. Вернее – да. Мог бы предположить, что в раю. Или в аду. Но мне не хочется. Мне просто страшно…

- Ни там и ни там, – похлопал я его по плечу, стараясь держать его на виду, чтобы вдруг не удрал. – Нет таких мест, дружище.

- Понятно. И где тогда нахожусь? Я ведь умер, правда?

- Пока что нет. Я бы тогда тебя не нашел.

- Ты меня искал? Зачем? А ты кто? – повторил он вопрос. Потом сел на землю, и закрыл глаза. – Я хочу домой…

- Если все сложится нормально – попадешь.

Он открыл глаза и с недоумением уставился на меня. Но ничего не сказал. Да, неважно он выглядит. Но он мне нужен, поэтому надо побыстрее забрать его, иначе он совсем ослабнет, и тогда его долго откачивать будут. Интересно, Сопроводители сегодня злые или не очень? А вот и они, легки на помине, чтоб их… Вспомни только.

Два Сопроводителя появились, словно выросли из-под земли. Шумно сложили крылья, переглянувшись. Потом один из них протянул руку к человеку и произнес низким, каркающим голосом:

- Он в списке Исхода. Он идет с нами, Танго.

Человек побледнел и отшатнулся, не сводя глаз с когтистой лапы, потом сделал шаг назад и остановился.

- Да ну? – с видом полной задумчивости я поскреб в затылке. – Знаешь, а ведь он в Смутных строках. Зуб даю! Что решаем?

- Это не так, Танго! – Второй низко присел, чуть приоткрыв крылья. Злится… – Мы проверили, прежде чем приходить за ним.

- Ух ты… - протянул я, прищуриваясь, и посмотрел на старшего из них. – Мы что, спорить будем, Брарро?

Сопроводитель зашипел, но крылья не сложил. Обычно так они делают, когда готовы ввязаться в драку. Второй быстро подхватил человека за рубашку и подтянул к себе. Затрещала материя и маленькая пуговица отскочила, негромко тренькнув о камень. И тут же исчезла, вскипев тонкой, почти невидимой струйкой дыма.

- Танго, он идет с нами! Ты идешь против списков Исхода!

- Хочешь драки? Или по-мирному разойдемся? Я же не прихожу почем зря, Брарро. И ты это знаешь.

Человек вдруг пискнул и попытался вырваться из лапы Сопроводителя. Тот зарычал, развернул человека лицом к себе:

- Еще одно движение – и ты не дойдешь никуда!

Значит, я оказался прав. В списке Исхода имя человека появилось, но Смутной строкой. А это значило, что судьба его еще полностью не решена. И я могу его вернуть. Если, конечно, смогу договориться.

- А меня спросили – хочу ли я идти? – вдруг четко произнес человек. И заплакал, закрыв глаза… - Отпусти!

- Отпусти, - повторил я за ним. – Еще раз тебе повторяю, что его имя в списке Смутной строкой. И забираю его обратно.

- Хорошо! – вдруг легко согласился Сопроводитель. – Просмотрим списки?

- Давай… - Я представил, сколько сейчас мне потребуется сил, и незаметно тронул нож на поясе, будто он мог придать мне сейчас хоть капельку энергии. – Открываем?

Брарро кивнул. Потом легко развернул человека, как куклу, слегка ударил его в грудь. Тот обмяк и стал медленно заваливаться набок. Но не упал. Потому что Сопроводитель взлетел, подхватив человека одной рукой, а меня подхватил второй. И вдруг стало светло… Бесконечные строчки Списка вспыхнули ярко-синим пламенем. Сколько уже смотрю, но все равно не могу привыкнуть. Завораживает, что ни говори. Я тронул рукой буквы, послушно дрогнувшие под пальцами, и начал перебирать строчки, складывая огненные буквы в имя. Откуда я знаю его имя – не спрашивайте… Само всплывает в голове. Так, это вот сюда. А это – сюда, если я правильно его имя понял. Теперь строку переместим сюда. Посмотрим…

Брарро глазел на меня, внимательно изучая, как я ворошу строчки.

- Чего смотришь? – посмотрел на него, незаметно засовывая задымившиеся пальцы в карман. Это очень больно – копаться в неведомом огне. - Ты ищи в своем списке, а я пока свой досмотрю…

Я знал, что говорил. Сопроводители были прекрасно осведомлены о том, что, копаясь в списках, я терял силы. И чем дольше искал – тем больше было у них шансов расквитаться со мной за былые драки. Приказывать им я права не имел, но вот потребовать – запросто. И они это знали. Поэтому Брарро и его напарник с недовольными физиономиями принялись копаться в списках. У нас было два Списка. Их и мой. Если имя складывалось и тут и там – все… Имя в строке Исхода складываться упорно не хотело. Буквы расползались непослушно, игнорируя мое шипение и ругательства под нос. Так, значит, не там смотрю. Быстро открыл список Смутной строки. Собрал имя, послушно сложившееся под непослушными пальцами, вдруг вспыхнувшее желтоватым цветом. И дождался, когда оба разочарованных Сопроводителя отвели взгляд, увидев, что я им показываю.

- Танго, когда-нибудь ты допустишь ошибку. И я с удовольствием приду за тобой… - Брарро швырнул в меня человека и резко взлетел вверх.

Второй же швырнул меня навстречу человеку. Я только и успел подхватить тело, неловко вцепившись в него, и приземлиться на ноги. Аккуратно опустил человека на камни и присел рядом. Сопроводители исчезли, оставив в воздухе лишь легкий туманный след силуэтов. Теперь можно. Я крепко выругался и сунул пальцы в рот, стараясь унять саднящую боль. Свел колени, унимая дрожь в ногах, и вздохнул облегченно. Эх, закурить бы. Человек не шевелился, глядя открытыми недвижными глазами в небо. Я подсунул пальцы ему под воротник, нащупывая сонную артерию, которая слабо дернулась на моё прикосновение. Жив, что с ним случится-то… Главное, чтобы его память еще функционировала. Сунул руку за пояс, достал нож и начертил им в воздухе руны. Они тут же зажглись, переливаясь густо всеми цветами радуги. Медленно сплелись между собой причудливым овалом и застыли. Я медленно поднял руку с ножом, прорезал сгустившийся воздух и встал. Нарисовал пальцем руны над лежащим человеком и отошел…

Тело медленно исчезало, таяло, словно сделанный мной прорез втягивал человека в себя. Светло-сиреневое сияние окутывало его, бережно, будто ребенка, пеленая. Человек вяло взмахнул рукой и закрыл глаза. Это я еще видел. Потом он исчез окончательно. Я удовлетворенно кивнул. Где-то сейчас, в каком-нибудь морге, какой-нибудь санитар уже падает в обморок, увидев, как ожил один из покойников. Или похоронная процессия останавливается, ошарашенная тем, что из гроба вдруг донеслись крики и стук. Меня уже это не волновало. Я свое дело сделал. Мне бы домой сейчас. Поесть бы. Ну, и поспать бы не помешало…Посмотрел, как тают руны возвращения, и нарисовал новые, теперь уже для себя.

Ну, лёгкой дороги мне…

- О! Мишка! Ты откуда свалился?!

Два моих соседа по лестничной площадке, сидевшие на лавочке у подъезда, испуганно дернулись, когда я рухнул позади них, прямо на газон. Бутылка выпала у одного из них из рук, но он успел быстро поднять ее, прежде чем водка пролилась.

- Оттуда, - улыбнулся я, и показал пальцем вниз. Подул на дымящийся воротник и подмигнул: – Что, страшно?

- Да ну тебя… - обиделся Сёма. – Пугаешь почем зря… Не, вправду, Мишань, ты откуда взялся? Не из-под земли же вылез?

- Почти. Хотя, как можно свалиться из-под земли? Это нонсенс… – Я осторожно обошел скамейку. – А пить утром вредно, мужики.

- Мы не пьём, - ухмыльнулся Витька. – Мы лечимся.

- Ну-ну… Лекари.

Пошел к подъезду, стараясь идти прямо. Меня качнуло перед самым входом, но я успел вцепиться в раздолбанную дверь, которая негромко затрещала под моим весом. Интересно, осилю подниматься три этажа?

- Тю-ю… - протянул Витька. – Сёма, так он и сам уже вылечился. Смотри как его штормит! Нсон… нсонснес… тьфу ты, но… нонсенс, тоже мне!

- Устал просто, - возразил я.

Выставил вперед руку и шагнул в подъезд. Уже не слыша колкостей соседей, быстро поднялся до своей квартиры, сунул ключ в замок и толкнул дверь. Тщательно заперся и только тогда свалился на пол. Черт с ним, на ковре тоже можно спать. Еще я подумал, что давно уже не убирался в квартире. Но не успел поклясться самому себе, что возьму себя в руки и уберусь. Потому что уснул, обхватив свой ботинок, сиротливо стоявший перед моим носом…

…Солнце меняло цвет каждую секунду, от немыслимого ярко-синего до густого зеленого. Сумасшествие какое-то, если честно. Облака неслись, обгоняя друг друга, клубясь и вытягиваясь, и цвет меняли независимо от солнца, диссонансом расцвечивая общую картину…

Я стоял на высокой скале, наблюдая всю картину свистопляски цветов. И заметил вдалеке точку, быстро приближающуюся в мою сторону. Птица?.. Нет, ошибся… Точка стремительно росла, превращаясь в силуэт летящего человека с крыльями. О, ангелы собственной персоной!

Но я опять ошибся. Летящий приблизился ко мне на расстоянии вытянутой руки, и завис в воздухе, тяжело размахивая крыльями.

- Танго?

Нет. Не может быть… Как я могу видеть самого себя, да еще и с крыльями? Бред! Крылатый человек усмехнулся и протянул когтистую лапу:

- Танго, дай мне руку!

Я отрицательно покачал головой, и отступил на шаг, не сводя глаз с человека. И он быстро подлетел ко мне, обхватил меня. Я дернулся и закричал. И тогда крылатый… лизнул меня в нос. Потом еще раз… Я изумленно замолчал, дрыгнул ногой… и проснулся.

Тимофей стоял у меня на груди, повиливая хвостиком и задрав одно ухо. Увидев, что я открыл глаза, радостно тявкнул и снова лизнул меня.

- Господи-и-и… - простонал я, и сграбастал щенка обеими руками. – Тимошка, балбес! Ты чего пугаешь? И вообще, возьми за привычку не залезать на меня, понял? Ты лапы мыл?

Тимофей неуверенно закряхтел и вильнул хвостиком. Потом засучил лапами, стараясь вырваться. Я опустил его на пол и слегка щелкнул по носу:

- Хотя, спасибо что разбудил.

Тимошка весело подпрыгнул и понесся на кухню. Я рывком встал и охнул. Все тело болело, как после хорошей драки. Потопал на кухню, где уже нетерпеливо вертелся Тимофей. Высыпал ему сухого корма и включил электрический чайник. Достал сигарету и закурил, с удовольствием затягиваясь горьким дымом, подошел к окну. Погода хмурилась. Свинцовые тучи накрыли полнеба, улыбаясь иногда росчерками молний. Сейчас дождь будет. Пора бы, осень на дворе.

Интересно, что за сон такой странный? И, главное, красивый такой. Солнце разноцветное, тучи… И я зачем-то, с крыльями. Или это знак? Типа, вот быть тебе, Танго, одним из Сопроводителей! Да ну, вот чего бы не хотелось, если честно. Меня даже передернуло от такой мысли.

Чайник сварливо забулькал, плюясь паром, и рассерженно отключился, затуманив паром оконное стекло. Я открыл шкафчик над плитой, и, пошарив рукой, извлек картонную коробку, в которой сиротливо завалялся один пакетик чая. Пора в магазин, что ли...

Мои раздумья прервал звонок телефона, валявшегося на холодильнике.

- Алло?

- Мишка, привет! Это Юля. Не спишь?

- Привет, - вяло отозвался я, хмуро осматривая свои пальцы, которые распухли и побаливали после вчерашнего. – Вроде не сплю. Как дела, красавица?

- Да ну тебя, - смущенно пробормотала Юлька. – Красавица, скажешь тоже…

Я забросил последний пакетик чая в кружку, залил кипяток, и поудобнее уселся на стул. Затушил окурок в пепельнице. Тимофей уже схрустел свой завтрак и теперь вертелся возле ног, пытаясь погрызть мой палец. Я отпихнул его, но он не унимался, старательно рыча на ноги, посматривая на меня, оценены ли его старания. Погрозив ему кулаком, вздохнул в трубку:

- Красавица.

- Спасибо, Миша. - Юлька помолчала. – Ты на тренировку придешь сегодня? На утреннюю?

- Не знаю. Устал я чего-то, Юль.

Бли-и-и-и-н… Это я сутки дрых, что ли?

- Ну вот, - огорчилась она. – Я опять одна должна танцевать сама с собой?

- В десять начало? Ладно… Я только позавтракаю, хорошо?

- Приятного аппетита, Мишка, - радостно вскинулась Юлька. – Значит, придешь? Я буду ждать!

- Приду, приду. - Я отключил телефон и посмотрел на щенка, который валялся на полу, снова прицеливаясь на мою ногу. – Вот только попробуй! Останешься без варенья!

При слове «варенье» Тимошка заинтересованно поднял ухо и неуверенно шевельнул хвостиком. Да, вот такой у меня странный песик, варенье он любит. Причем сливовое почему-то.

- Да, ты не ошибся, Тимофей. Куснешь еще раз – не дам варенья!

Я открыл холодильник, вытащил колбасу, масло, сгущенное молоко. Подумал и выудил банку с вареньем. Тимофей тут же разразился восторженным лаем, подпрыгивая. Я вывалил немного варенья ему в чашку, удерживая щенка рукой, чтобы не влез в банку. И принялся сооружать себе здоровенный бутерброд, с колбасой и маслом, обильно полив его сгущенкой. Да не надо так на меня смотреть. Ладно, ладно… Пусть будет как в поговорке «Каков хозяин – таков и пес». Но ведь это так вкусно…

Собирался недолго. Натянул джинсы, поверх футболки легкий свитер, куртку, сунул ноги в кроссовки. Встал перед зеркалом, критически оглядев себя. Не, нормально. Серые с зеленоватым отливом глаза. Высокий, под сто девяносто вымахал, стройный, светловолосый. Сто килограмм живого веса. Не красавец, но очень даже симпатичный, сказал я себе. Чего еще для счастья надо? Я пожал плечами и показал своему отражению язык. Досыпал Тимофею корм и открыл дверь.

Сосед, Сёма, стоял перед своей дверью, привалившись к ней лбом, и старательно пихал ключ от своей раздолбанной «девятки» в дверной замок. Ключ сопротивлялся. Но соседа это не останавливало.

- Сёма? Помочь? – спросил я, стараясь сохранить на лице серьезное выражение.

- О, Миха! – не оборачиваясь, отозвался сосед. – А я, это… домой вот иду!

- И что? В дверь не пускают?

- А не говори! – возмутился Сёма, в сотый раз пытаясь открыть дверь. – Вот я ща ка-а-ак … - Он стукнул по двери кулаком, но она даже не шелохнулась. - Открывайся! А то... ща я те... это... вот это вот! Не шучу, твою растуды едрёна валенок!

- Ага, а она прямо послушалась… - придержал я его рукой, когда его качнуло вбок. – Ты еще не забудь сигнализацию отключить. Давай ключи, помогу открыть. А то до следующего утра копаться будешь…

Сосед пьяно вцепился в меня, позволив вытащить ключи из руки, и горячо зашептал мне в ухо:

- Мишка, брешут бабки! Я тебе как есть говорю – врут, старухи вредные! Ты нормальный пацан!

- Ты о чём? – спросил я, стараясь удержать его под руку и попасть нужным ключом в дверь. – О чем брешут?

- Говорят они… - качнулся Сёма, - …что ты с самим Сатаной общаешься! Но это ж бабы, слышь? Дуры, в общем. Не слушай их, я те говорю!

Ключ наконец-то попал в замочную скважину и со скрипом провернулся.

- Угу. А они не рассказывали, случаем, что еще и на шабаши летаю? – толкнул я дверь и втащил соседа в квартиру.

- Куда?

- На шабаши. С ведьмами, на метлах. Они девчонки хорошие, хоть и ведьмы.

Сёма подозрительно уставился на меня, потом отмахнулся:

- Не выдумывай! Метлы не летают! По физике проходил! Я говорю, что бабки мелят чего попало про тебя… а потом… и потом…

Что там потом – сосед не сказал, потому что моментально отрубился, как только усадил его на продавленную кровать. Ну-ну… Я вздохнул, окинул взглядом грязную, пропахшую сигаретами и чем-то кислым квартиру, положил ключи на стол и вышел, закрыв аккуратно дверь квартиры. Прогромыхал по ступенькам вниз и выскочил во двор. Дождя пока не было. Я покосился на небо, грозно ощерившееся тучами, поднял воротник и ринулся к остановке, увидев, как из-за поворота выворачивает мой автобус. Показал проездной билет кассирше и с удовольствием опустился на протертое сиденье в середине салона.

- Крылья даны, чтобы летать. Если нет крыльев – ты ничто на этом свете…

Я вздрогнул и обернулся. Позади меня сидела девочка, лет двенадцати, и увлеченно, вполголоса, читала книгу, смешно шевеля губами. Странно, почему я не обратил на нее внимания, когда садился.

- Крылья дают власть, и, когда ты воспаришь над миром – ты его властелин… Ничего не сможет тебе помешать, чтобы властвовать над людьми… - продолжала девчонка. Потом подняла на меня глаза: – Чего?

Я протянул руку и вытащил книгу из ее пальцев. Эммануэль Аррано, «Разум чистоты и власти». Ничего себе, какие книжки дети читают.

- Нравится? – спросил я и протянул книгу обратно.

- А чего? - пожала она плечами. – Нравится. Интересно Эммануэль пишет.

- Ты хочешь сказать, что понимаешь, о чем там написано?

- Ну да, - недоуменно ответила она и поправила шапочку.

- Круто… - вздохнул я.

Девчонка снова принялась читать вслух книгу. Я усмехнулся, представив, как она рассказывает подружкам о новой прочитанной книге. А подружки с умным видом качают головой, соглашаясь с написанным. Хотя, кто его знает? Может, и вправду так будет? Мне тут же вспомнился сегодняшний сон. Крылья, небо, Сопроводитель.

Бр-р-р…

*******

…Юлька стояла у входа во Дворец спорта, зябко кутаясь в легкий плащ. Обрадовано вскинулась и бросилась навстречу. Приподнялась на цыпочках и чмокнула в щеку:

- Привет, Миш!

- Привет. Ты чего не в зале?

- Тебя жду.

- Делать тебе нечего! Холодина такая на улице. Идем.

Я взял ее за руку и потащил в большой холл. Нажал на кнопку лифта и посмотрел на девушку:

- И охота тебе в такую холодрыгу на тренировку тащиться? Сидела бы дома.

Она поежилась, пряча покрасневшие кулачки в карманах:

- Да не хочу дома сидеть. Только-только сессию сдала, так хочется развеяться.

- Все ясно. Как сдала?

- Пока не знаю.

Тихо звякнул лифт, и двери разъехались в стороны. Я посторонился, пропуская выходивших людей, и зашел, потянув за собой Юльку.

- Миш…

- Чего?

- А ты из-за меня пришел, да? Я такая иногда зануда, прости, пожалуйста. Вытребовала…

- Нет. Дома скучно.

- Врёшь, - неуверенно сказала Юлька.

- Вру.

Лифт остановился. Я вышел и положил ей руку на плечо:

- Ты, кстати, обещала меня научить этому новому движению. Ну, вот этому, как его там…

- Поворот?

- Наверное. Я не помню, как оно называется. Пусть будет «поворот».

- Только обещай не оттаптывать мне ноги!

- Обещаю.

В танцевальном зале уже крутился народ. Тренер Дима что-то втолковывал пожилой паре, показывая руками какие-то движения, смешно морща нос. Пара согласно кивала головой. Потом отошли в уголок и начали пробовать двигаться, взявшись за руки.

- О, Миша! Привет, Юлечка! – Дима подошел к нам. Пожал мне руку и чмокнул Юльку в щёчку. – Миш, ты где пропал?

- Да работа, понимаешь ли… - усмехнулся я.

- Понимаю. Будешь продолжать?

- А куда ж я денусь?

- Валяй, - благосклонно кивнул Дима, одарив томным взглядом Юлю. – Благо, что напарница у тебя умница. И...

- Это и без тебя знаю, Дима, - с нажимом произнес я.

- Молчу, молчу! – поднял он руки вверх. – Разминайтесь!

Он направился к паре, продолжавшей вытанцовывать в углу. А Юлька взяла меня за руку:

- Ты что, ревнуешь, что ли?

- Та щас, - буркнул незлобливо. – Было б к кому. Идем.

Она быстро скинула пальтишко, сняла шапочку, сложила аккуратно одежду на скамейку в углу и потерла озябшие пальцы:

- С чего начнем? Разминаться будем?

- Нет.

Я тоже скинул куртку, повел плечами, потом обхватил девушку за талию и потащил в центр зала.

- Ты же не любишь там?

- Кто сказал? – ответил я. – Готова?

Как раз закончилась композиция. Я остановился, и мягко положил Юлькину руку на свое плечо. Потом, внимательно отсчитывая про себя ритм, повел девушку в танце. Юлька с очень серьезным видом подняла подбородок, подстраиваясь под мои шаги. Правда, надолго ее не хватило, когда я нечаянно наступил ей на ногу. Она пискнула и споткнулась, повиснув у меня на руках.

- Прости… - пробормотал я. – Слушай…

- Что?

- А пошли отсюда?

- Куда? – Юлька пошла к скамейке, слегка прихрамывая.

Блин! Вот же я неуклюжий… Куда ее сорок с мелочью килограммам да против моих ста.

- Больно? Покажи!

- Да ну! – отмахнулась она, подхватила пальто и посмотрела на меня. – Куда пойдем?

Я задумался. Потом щелкнул пальцами:

- О! Ты узбекскую кухню любишь?

- Не знаю.

- Идем!

Дима лишь понимающе кивнул головой, когда я показал на прихрамывающую Юльку и махнул обречённо рукой.

продолжение 1

*******

…Бахром вежливо поклонился и широко улыбнулся, приглашая широким жестом к столу:

– Миша, дорогой, прошу! Это твоя девушка?

Юлька густо покраснела.

– Знакомьтесь: Юля – Бахром. Бахром – Юля. Не, дорогой. Не моя девушка. Это мой друг, которого очень люблю.

Сам не ожидал, что скажу так. А кто мне Юлька?

– Твой друг для меня как ты – всегда желанный гость, – чуть склонил голову хозяин кафе. – Что вам приготовить?

– А удиви! – Я подвинул стул, приглашая Юльку сесть, и похлопал Бахрома по плечу. – Хотя, знаю, удивишь ведь…

Хозяин развернулся и пошел на кухню, крикнув что-то миловидной Диле, его младшей сестре, хлопотавшей на кухне.

– Твой друг? – поинтересовалась Юлька, осторожно устраиваясь на стуле. – А у них мило тут.

– Кто друг? Бахром? Да, а ещё – хороший собеседник. С ним хорошо и спокойно. Он с Востока, а там слушать умеют.

– А что ты ему рассказываешь?

– Секреты мальчиков, – насмешливо ответил я.

Подошла Диля, вежливо поздоровалась, и поставила на стол большой чайник и огромную лепешку на тарелке, аккуратно разрезанную на четыре части, источающую изумительный запах выпечки, дымка и кунжута.

– Как вкусно пахнет… – потянула носом Юлька. – А можно кусочек?

Я пожал плечами. Она отщипнула от лепешки кусочек и положила в рот. Прожевала и изумлённо пискнула:

– М-м-м…и вправду, очень вкусно!

– Ешь, ешь, – подвинул я тарелку. – Редко где у нас такую вкуснятину найдешь. Чай вот налей, отличный чай, зеленый, из Ташкента.

Появился Бахром, неся в руках большой поднос. Поставил на соседний столик и стал снимать тарелки, выставляя перед нами:

– Вот, Юля, попробуйте! Моя сестра делала… – Перед Юлькой поставил тарелку с бульоном, в котором аппетитно темнели крупные куски мяса. – А тебе, друг мой, я плов приготовил, как ты любишь. С айвой. Как чувствовал, что ты придешь!

Бахром ловко расставлял тарелки, не забывая при этом лучезарно улыбаться и что-то говорить. Меня всегда завораживало его спокойствие и плавность в движениях и речи. Так размеренно-неторопливо, такие отточенные движения и слова, словно заранее готовился.

– А как это называется? – с интересом спросила Юлька, рассматривая свое блюдо.

– Тандыр-кебаб. Мясо, запеченное в специальной печи, – с удовольствием объяснил Бахром. – Вы пробуйте, пока горячее. Миша, а ты чего ждешь?

– Да так, просто, – сказал я. – Нравится смотреть, как ты хозяйничаешь.

– Мужчина в семье – главный повар, – важно ответил хозяин. – Плов только мужчина должен делать.

– А женщина? – поинтересовалась Юлька, осторожно ковыряя ложкой мясо. – Детей растить?

– Ага, – не менее важно кивнул Бахром. – Ещё мужа любить и смотреть за домом.

– Удобно. Ой… вкусно-то как!

– На здоровье!

Бахром налил всем чай, потом уселся рядом и тронул меня за руку:

– Как дела, друг?

Я взял ложку:

– Да нормально. Устал немного.

– Видно, – покачал он головой. – Работы много?

– Можно и так сказать. Осень, наверное.

– Кушай, Миша. Силы всегда нужны. Особенно там, где надо спорить.

Я вздрогнул и отложил ложку:

– Ты о чём?

– Жизнь – вечная битва и вечные споры, – наставительно и чуть высокомерно изрек Бахром. А в глазах плясали веселые огоньки… – Поэтому всегда надо есть, чтобы силы появлялись для продолжения битвы!

– Философ, блин, – рассмеялся я.

Плов, как всегда, был вкусным. Я с жадностью набросился на еду, отламывая от лепешки большие куски, и мычал от удовольствия, не обращая внимания на насмешливый взгляд Бахрома и недоуменный – Юлькин.

– Миш, не торопись, – сказала она. – Горячее ведь.

– Угу, – кивнул я головой. – Но его и надо горячим есть…

Тарелка опустела. Юлька тоже доела, и теперь сидела, задумчиво подперев кулачком подбородок.

– Понравилось? – спросил ее Бахром. – Хотите научиться готовить так же?

– Хочу! – вскинулась она. – А научите?

Бахром развернулся в сторону кухни и что-то выкрикнул. Диля появилась почти сразу и подошла к нам.

– Знакомьтесь, – представил её Бахром. – Диля, моя сестричка. А это Юля.

Девушка кивнула и улыбнулась.

– Диля, покажи нашей гостье кухню. И расскажи, что попросит.

Юлька радостно подскочила и ушла вслед за девушкой, бросив на меня взгляд.

– Красивая… – протянул Бахром, посмотрев ей вслед. – Я думал, что это твоя подруга.

– Да нет, не подруга. Но очень хорошая.

– Не сомневаюсь. – Хозяин встал, прошел за стойку бара и вынес небольшой поднос. – Угощайся, после обильной еды – самое оно.

Я отломил кусочек халвы, положил его на кусочек кураги и отправил в рот. Причмокнул от удовольствия и спросил:

– Чего Юльку-то на кухню отправил?

Бахром рассмеялся:

– Все-то ты видишь! Так, просто. Смотрю, хмурый ты какой-то… Не хочешь рассказать?

– Чего там рассказывать… – вздохнул я и отломил еще халвы. – Что-то в последнее время всё не так. Устаю чаще, сны бестолковые стали сниться.

– Какие?

– Ты в них разбираешься?

– А ты расскажи, может, и разбираюсь.

Я долго молчал, прислушиваясь к щебетанию Юльки на кухне. Потом налил чай. И стал рассказывать свой сон, опустив небольшие детали. Бахром слушал очень внимательно, не перебивал. Когда я закончил, он осторожно спросил:

– А вот эти… летающие… они безглазые были?

Я уронил халву и уставился на хозяина:

– Я этого не говорил!

Бахром ничего не ответил. И вдруг медленно взял мою руку, внимательно осматривая пальцы. Я выдернул руку и сунул в карман:

– Обжегся вчера немного.

– Обработал бы чем-нибудь, – немного равнодушным тоном сказал Бахром, отводя глаза. – Долго заживать будет.

– Да ладно, все, как на собаке, заживает быстро. Так откуда ты знаешь, что в моем сне летающие были безглазые?

– Предположил. Нам всегда снится что-то непонятно-пугающее. Вот и подумалось почему-то… Безглазые – это всегда страшно.

– Так что ты можешь сказать об этом?

Бахром посидел немного, глядя в одну точку, потом вдруг весело прихлопнул ладонью по столу:

– А не знаю, друг! Правда. Сон интересный, но, увы, даже не приходит ничего в голову.

– Ну и черт с ним, – отмахнулся я. – Ладно, пойдём мы. Спасибо, друг, что выслушал. И спасибо за стол, ты замечательный повар.

Я позвал Юльку. Бахром встал и протянул руку:

– Береги себя, Миш. И… не верь в сны, хоть они иногда и сбываются. Заходи еще, всегда рад тебя видеть.

– Спасибо, Бахром-ака. Обязательно!

Юлька тоже попрощалась, махнула рукой девушке, выглянувшей из кухни, и пошла вслед за мной, на ходу надевая плащ…

– Это твой друг, говоришь?

Я широко шагал, сунув руки в карманы. Юлька еле успевала за мной, держа меня под руку.

– Ага.

– Мне понравился. Хороший друг, судя по всему. И вкусно готовит.

Ничего не ответив, я чуть уменьшил скорость и достал сигарету.

– Вот научусь так же готовить – держись тогда! – мечтательно сказала девушка.

– Будешь кормить насильно?

– Нет. Просто сам не удержишься! Только когда я еще научусь так готовить… – грустно поникла она головой.

– Ну вот. Не успела вдохновиться, как уже на попятную? Быстро ты. Я ж голодным останусь! Что тогда делать будешь?

– Ой… Я тебя спасу! Я, кстати, хорошо умею супы варить, вот!

– Договорились. Супы я люблю…

Юлька привстала на цыпочки и чмокнула меня в щеку:

– Я пошла? Послезавтра будешь на тренировке?

– Постараюсь, Юль.

– Пока.

– Пока.

Она легко побежала к остановке, придерживая полы плаща рукой. Я постоял еще минуту, наблюдая, как она стоит под козырьком автобусной остановки, потом развернулся и пошагал в парк.

*******

…Страховочный фал угрожающе зазвенел натянутой тетивой, когда я медленно перенес вес тела на левую ногу.

– Мишка, родной… – Таня уже не плакала, а только смотрела на меня огромными глазами.

– Сейчас… погоди, сейчас…

Я быстро вбил клин в мелкую трещину на скале и вдел карабин. Захлестнул в него петлю второго фала, подергал. Держит.

– Сейчас, Танюшка… Только не шевелись…

До нее рукой было подать. Но это так далеко. Я примерился, оттолкнулся резким движением и достал рукой до выступа, рядом с ней. Вцепился в крошечный выступ на камне и рывком подтянулся ближе, чувствуя, как немеют от напряжения пальцы.

– Миша, осторожно! – всхрипнула на плече маленькая рация.

Я посмотрел вниз, туда, где сгрудились все.

– Заткнись… – пробормотал зло, влезая на выступ. И развернулся к Тане: – Привет, моя хорошая! Как ты?

– Ужасно, – попыталась она улыбнуться бледными, разбитыми губами. – Больно…

– Это я уже в курсе. Кроме этого, что еще интересного? Ну, погода, там, птички и всё такое… – Вытащил аптечку и достал одноразовый шприц с обезболивающим. – Колоть умеешь?

– Да.

– Держи. Страховку пока поставлю.

Я израсходовал все имеющиеся у меня в наличии клинья, вбив их в трещины таким образом, чтобы тяжесть от нагрузок равномерно распределилась по всем точкам. Размотал веревки, и протянул их через карабины. Сделал обвязку и подошел к Тане:

– Ты готова? Если нет, скажи мне просто об этом.

Выглядела она ужасно. Разбитое лицо, сломанная рука, безжизненно висевшая плетью, содранные до мяса колени. Когда она проходила трассу по скале, ее страховщик отвлекся на что-то, и в итоге Таня слетела со скалы, не успев даже понять, что произошло. Плохо поставленные клинья выдрало из стены, не удержав её при рывке. И Таня упала с пятнадцати метров прямо в расщелину, между двух скальных стен, куда добраться было почти невозможно. Её инструктор и страховщик растерянно топтались внизу, соображая, что предпринять…

– Уроды… кто разрешил лезть по старой трассе? На ней запретили работать! – зашипел я, и стал надевать скальные кожаные тапочки. – Рацию, быстро! И вызовите спасателей!

Страховщик метнулся к палатке с рацией, а я отобрал у инструктора все карабины и клинья, и полез по стене. За Таней.

– Я ужасно выгляжу, правда? – спросила она, пытаясь приподняться.

– О, очень ужасно! – улыбнулся я. – А эти глаза… м-м-м… ты прекрасна, я те говорю. Дай руку, Тань…

– Прекрасна, скажешь ведь… Врешь ты все, Мишечка, – попыталась улыбнуться в ответ она, и сморщилась от боли. – Мы не сможем спуститься. Сейчас дождь пойдёт. Стена скользкая будет.

– Предлагаешь сидеть тут? – Я осторожно обвязывал ее верёвкой, стараясь не задеть ее руку. – Пока они явятся – мы с тобой от воспаления легких потом загнемся. Или ты – от болевого шока. А во-вторых, кто сюда доберется? Это надо из «Спас-Центра» вызывать. И хоть они уже по дороге, всё равно это далеко от нас. Так что давай лучше попробуем спуститься. Хотя бы на уступ нижний.

Я привязал ее лицом к себе. Подергал страховочный конец, и подошел к краю расщелины.

С Богом.

Помоги мне, скала, прошу тебя…

Веревка натянулась до предела, но выдержала. Если не делать рывков, то она должна спокойно нас двоих выдержать.

– Положи мне голову на плечо, Тань, я не вижу стену…

Она послушно положила голову, стараясь держать больную руку на отлете, но я все равно умудрялся как-то задевать. Таня молча терпела. Руки горели от напряжения. Удержать двойной вес было очень сложно, но выбора не было, кроме как свободного спуска. А я ещё, к сожалению, забыл свои перчатки внизу. И совсем некстати несколько капель дождя упали на лицо. Черт…

– Мишка?

Почему-то мы вдруг застряли…

– Миш, я, кажется, зацепилась обвязкой, – подняла Таня голову.

– Чувствую.

И я растерялся. Уперся ногой в скалу и попытался подтянуться. Не вышло, стена была уже мокрой. Нога съехала, но я успел выставить колено, притормозив удар об скалу и содрав кожу. Но не помогло. Таня чуть слышно застонала и откинула голову, безвольно повиснув на мне…

– Блин… Таня! Слышишь? Тань, я не удержу нас, очнись!

Я поцеловал ее. Я целовал ее глаза, губы, разбитые в кровь, целовал неистово, как в последний раз… Нет, не ради удовольствия. В безвыходной ситуации это иногда равносильно легким пощечинам.

Она очнулась. Слабо пошевелилась:

– Больно, Миш…

– Знаю, знаю. Потерпи, только не бросай меня, я не удержусь. Давай, попробуем подтянуться, Танюшка. Ты ногами за моей спиной, я – за твоей.

– Осторожно! – снова зашипела рация на плече.

– Пошел нахрен, – зарычал я. – Раньше надо было думать…

– Не ругайся, – напряжённо сказала Таня. – На раз-два-три?

– Да. Раз… – я напрягся. – …Два… – выручи, скала, не подведи… – Три!

Я дернулся наверх в бешеном рывке. Таня тоже дернулась, вцепившись зубами от боли в мою страховочную обвязку. У нас получилось – обвязка слетела с каменного зуба. Но это только ухудшило все. Мы не удержались. И клинья, не выдержавшие двойной вес, тоже нам не помогли.

Я еще пытался судорожно схватиться за что-нибудь, расставив руки, но не вышло ничего.

– Мишка…

Я успел заметить побелевшие губы Тани и улыбнулся:

– Все будет хо…

Удар был сильным. Но я не вырубился. Помню, что обхватил голову Тани, стараясь защитить от удара о камни, выворачиваясь в полете так, чтобы она упала на меня. И почувствовал, как хрустнули кости на моей левой руке, когда мы ударились об землю, пробивая всё плечо тонким синим лучом боли. Вот тогда я почему-то подумал, что сейчас готов отдать все на свете, чтобы этого не произошло.

И пришла темнота.

Мне не было больно. Я даже удивился. Поднял голову, и зажмурился от света. Обвязки на мне не было. И Тани тоже…

Я сел, оглядываясь. Мы разве здесь были? Где горы? Совершенно ровная земля. Сухая, безжизненная пустыня. Без каких-либо намеков на холмы или горы, растительности… Завертел головой и увидел Таню, которая лежала неподалеку. И дышала. Что меня еще удивило, так это то, что на ее лице не было и намека на ушибы, которые она получила при падении.

– Танюшка…

Я подполз к ней и взял за руку. Она не отреагировала. Я осторожно тронул ладонью её щёку:

– Тань, ты слышишь меня? Таня!

Она открыла глаза, но не ответила. Потом долго смотрела на меня, протянула руку и погладила по лицу.

– Танюшка, родная… Ты жива!

Она покачала медленно головой и снова закрыла глаза.

– Ты бери её, а я его возьму.

Я резко обернулся и сунул руку за спину, туда, где у меня висел на поясе складной нож. И присел, когда увидел говорящих…

Высокие, гораздо выше меня. Какие-то одинаковые и нелепые. С большими крыльями за спиной. С белыми, без зрачков, безжизненными глазами. И с длинными, скрюченными когтями на пальцах.

– Вы… кто?! – Я все-таки вытащил нож и выставил перед собой. – Не подходи!

– Смотри-ка, – ухмыльнулся один. – Боевой. Давно такого не было.

Один из них подошел ближе и уставился на меня:

– Подошел. И что теперь?

– Не подходи… – растерянно повторил я, продолжая держать нож перед собой. – Кто ты?

Второй двинулся к Тане. Легко поднял ее и повернулся к нам:

– Брарро, скорее! Нам еще двоих надо забрать.

Тот, кого назвали Брарро, протянул ко мне лапу:

– Не дергайся. А то будет больно.

Я отскочил и одним движением пробил ему лапу ножом. Брарро сначала усмехнулся, но вдруг присел и звучно зашипел. Расправил крылья и отступил на шаг назад:

– Крумо длаа! Пра’ррта!

Я растерянно наблюдал, как его ладонь обуглилась на месте раны. Он взмахнул лапой, подул на нее и развернулся ко мне:

– Ты кто? Я убью тебя! Твое имя, человек!

– Я… я… меня зовут Танго, – ответил я. Почему именно Танго – и сам не знаю, просто вдруг пришло в голову.

И почему второе имя?

– Танго? Откуда у тебя этот нож, человек?

– Какая тебе разница? – спросил я. – Нашел его!

– Врешь! – Он с опаской косился на нож. – Тебе дал его Пустынник?

– Кто это? Отпусти ее! Или не ручаюсь за себя! – снова заорал я, когда увидел, как второй медленно отходил в сторону с телом Тани и склонился над ней, поднимая. Тот замер и неуверенно обернулся к первому.

– Давай поговорим, Танго? – Брарро подошел на безопасное расстояние и вытянул ко мне лапу. – Чего ты хочешь?

– Отпусти ее! Отпусти нас! – Я тоже выставил перед собой руку с ножом, готовый к драке.

– Но ваши имена внесены в списки Исхода. И вы должны уйти в предназначенное место. Хотя, до конца не уверен насчёт тебя. Но это неважно.

– Какие такие списки?! Отпусти ее, я сказал! Клянусь, и отсюда в тебя попаду! – прорычал я, подкинув нож в руке.

Второй медленно опустил Таню на землю и выпрямился, угрожающе шевельнув крыльями.

– Понимаешь… – Брарро не спускал глаз с ножа. – Судьба каждого из вас – уйти по окончании жизни в предназначенное для этого место.

– А мне что приготовлено? Ад, небось?

– Что это? – удивился Брарро. – Ад? Первый раз слышу.

Теперь удивился я:

– А вы откуда?

– Из Мира Тишины. И у каждого из вас есть предназначение. Кто-то вернется назад в новом обличье, кто-то останется навсегда в Мире.

– Так я в Мире Тишины? – спросил я.

– Нет. Есть еще одно место. Пустыня называется. Куда попадают те, чьи имена в Смутных строках. То есть, еще не ясно, уйдет ли он в Мир Тишины или вернется обратно. И, когда мы забираем его, по прибытии в Мир строки меняются.

– Вы его отпускаете?

– Зачем? – шевельнулся второй. – Оставляем в наказание, чтобы был умнее в другой раз, если не был осторожен со Смертью.

– То есть… – задохнулся я. – Вы его не отпускаете? Но его миссия ведь не закончена, вы же сами так сказали! Ты сам себе противоречишь! А где соблюдение баланса природы?

– А кого это волнует? – затрясся от смеха Брарро. – Ты думаешь, кому-то охота этим заниматься?

– Я займусь. Отпусти ее! – Я взмахнул ножом.

Второй присел, и зашипел, расправляя крылья. Брарро быстро поднял лапу, останавливая его:

– Тль’рэска! Погоди, Танго… Один вопрос. Ты знаком с Пустынником?

– Да нет же, говорю тебе!

– Лжёшь.

– Даже если и вру, тебе-то что?

– Ты с ним не знаком, но у тебя его нож… – задумчиво произнес Брарро. – Я должен посмотреть Списки.

– Тоже хочу! – совершенно неожиданно для самого себя брякнул я.

Второй захрюкал. До меня не сразу дошло, что это просто смех.

– Чего смешного? – угрожающе спросил я.

Сейчас меня распирало. Я готов был дать по морде этой безглазой твари, если он еще раз тронет Таню. Или хрюкнет. Страха не было, лишь какая-то непонятная злость на происходящее.

– Он пошутил, Танго. Просто Списки могут читать не все, тем более – люди. Это не для вас.

– А ты попробуй, может, смогу.

– Ладно. Только не говори, что тебя не предупреждали. И нож убери. Не бойся, не трону…

Я убрал нож в карман. Брарро легко подхватил меня и поднял наверх. Отбросил в сторону, да только я не упал, оставшись висеть в пустоте… Крылатый взмахнул лапами и нарисовал какой-то узор в воздухе. Стало светлеть, и вдруг у меня перед глазами вспыхнули ярко-синим строчки. Я закрыл глаза и вытянул руку, защищаясь от жара, от ледяного такого жара, если так можно было назвать это ощущение. И почувствовал под пальцами живое тепло. В следующую секунду я заорал, когда по пальцам полоснуло чем-то раскаленным. Но руку не отдернул – боль словно вцепилась в пальцы, притянув к себе. Открыл глаза и с удивлением уставился на свои пальцы, которые саднили и дымились. Заскрипев зубами от боли, снова тронул строчки и увидел, как они послушно сложились под пальцами, образовывая непонятные слова.

Ага… А если так?

Я быстро брал буквы, и складывал из них имя. Сначала свое, потом – имя Тани. Мое имя вспыхнуло серо-желтым светом. Потом переместилось в другой столбик с именами, ползущими наверх. А вот Танюшкино окрасилось оранжево-черным, и поползло куда-то вниз…

Стоять!

Я схватил строчки, живые, непослушные, связанные будто невидимой нитью, чувствуя, что сейчас отрублюсь от боли. Попытался вставить их в столбик негнущимися пальцами, где уже значилось мое имя, но не получилось. Буквы вспыхнули и растаяли в воздухе, но потом снова появились в другом ряду, окрасившись оранжево-чёрным.

Твою мать… Что я сейчас сделал?

Брарро с нескрываемым изумлением смотрел на мои дымящиеся пальцы, потом потрясенно произнес:

– А ты ведь и вправду умеешь читать Строки, Танго… Кто ты?

– Страшный и могучий Чингачгук, – криво усмехнулся я, стараясь унять растущую боль. – Бойся меня, ибо страшен я в гневе, как и мой томагавк, не знающий пощады к бледнолицым.

– Что?! – так же изумленно спросил второй. – Это Слова Пустынника?

– Сам ты… дурак… – ответил я, чувствуя, как почему-то слабею. – Опусти меня вниз.

Он послушно опустил меня на землю:

– Ты все видел сам, Танго. Твоё имя в Смутных списках. Ты ещё можешь вернуться. А ее забираем.

– Пожалуйста, нет… Меня возьми, – обессилено опустился я на землю. – У неё маленькая дочка, Брарро.

– Мне всё равно, – спокойно возразил он. – Мы выше этого. То, что осталось там, у вас, нам не интересно. Мы – Сопроводители. И наша задача – доставить вас в нужное место согласно Спискам. Ты не можешь ничего сделать.

продолжение 2

Второй подхватил Таню и взмахнул крыльями. Я думал, что он сейчас неторопливо полетит, но он вдруг просто исчез.

– Отдай!!! – зарычал я. – Отдай ее!

– Нет. И теперь ты вообще не сможешь ее забрать. Никогда не думал, что так скажу, но я сожалею, человек. Из Мира Тишины никто не возвращается просто так…

– Сука ты. И он тоже, – кивнул я головой вслед второму. – А мне что делать? Или помнить ничего не буду?

– Не знаю. Возвращайся. Тебе еще есть что делать в твоем мире.

– Но… как? Шагнуть куда-то? Пальцами пощёлкать? Или посвистеть?

– На твоём ноже – дорога домой. Для этого он сделан. Надеюсь, мы больше не встретимся, Танго. Или не скоро. Живи.

И он исчез. Я долго смотрел вслед, пытаясь хоть как-то мысленно заполнить пустоту внутри. Вот что мне делать? Ещё ощущалось присутствие Тани, ещё помнил её прикосновение, её дыхание, взгляд…

Но пустота внутри начала медленно и неотвратимо забирать эти ощущения. Я глубоко вдохнул и закрыл глаза. Что делать-то? Чего там этот крылатый ляпнул? На ноже? Дорога домой? Я обессилено опустился на землю, тупо глядя на свой нож. На простую, тяжелую рукоять с деревянными накладками. На мощное, чуть изогнутое лезвие, покрытое вычурной резьбой…

Этот нож я купил на барахолке совершенно случайно. Шел по рынку, задумчиво разглядывая всякую чепуху, которую вынесли на продажу. И наткнулся взглядом на потрепанный кожаный чехол, валявшийся вперемешку с какими-то заржавевшими ключами и проводками. Что меня толкнуло – не знаю, но я взял чехол, выудил из него складной нож. Да так и не смог вернуть его продавцу, суетливому старичку со слезящимися глазами. Купил за совершенно смешную цену. И никак не мог оторвать взгляд от гравировки на лезвии… Непонятные значки, переплетенные узорами и причудливыми цветами, вязью идущие по верхней части клинка, над спусками заточки. Очень тонкая и красивая работа.

А потом нож стал постоянным спутником и в городе, и в горах. Удобный, тяжелый, постоянно острый – я в нем души не чаял. А он словно благодарил за то, что вытащил его из кучи мусора и забрал к себе, выполняя всю работу, которую я ему подсовывал… Потом кто-то из знакомых мне сообщил, что на лезвии выгравированы руны. Старые и непонятные.

Руны.

Руны?!

Медленно поднял руку, выставив лезвием вперед открытый нож. И начертил в воздухе один из знаков, первый, который уже просто знал наизусть. Что-то неуловимо изменилось, словно расколов воздух, как будто я разрезал его этим знаком. С недоумением посмотрел на блеснувший в воздухе почти прозрачный разрез, и сделал еще один, начертив другой знак, который был изображен следом за первым. Разрез стал шире. Так, кажется, понятно…

Я быстро дорисовал руны и онемел. Воздух прочертило яркое сияние. Потом на том месте, где я чертил знаки, замерцало темно-багровым цветом пятно. Осторожно сунул туда руку. И провалился внутрь, как будто меня что-то с силой втащило в пятно…

…Когда меня нашли, я сидел на камне совершенно голый и без единой царапины, сжимающий складной нож с почерневшим лезвием в скрюченных, обожженных пальцах. Так мне сказали, потому что совершенно ничего не помнил. Спасатель, который до меня добрался первым, никак потом не мог понять, как я выжил после падения с высоты в сорок с лишним метров. Причем на мне не обнаружили даже легкого синяка, кроме ожогов на пальцах. А тело Тани нашли в десятке метров от меня. Целой осталась только голова, которую я закрывал руками в попытке защитить ее. Все остальное было переломано… Я не видел, как перекрестился один из спасателей, когда я опустился на колени и поцеловал Танюшку. А потом заплакал, прижав её к себе, и долго качал, словно убаюкивал…

…Мне тогда долго восстанавливали память. Она частично вернулась, с помощью специалистов-гипнотизеров. Но я все вспомнил, когда отчистил черное лезвие ножа, который на целых двенадцать лет спрятал в шкаф.

*******

…Я сидел на лавочке, пытаясь раскурить сигарету на ветру. И увидел, как передо мной кто-то остановился.

– Простите…

Я поднял голову:

– Да?

– Мы знакомы?

Я его узнал. Это тот самый человек, с которым мы в последний раз чуть снова не сцепились с Брарро. Странно, он что, помнит меня?

– Не думаю, – пожал плечами. – Вообще-то, я тихий человек, и у меня почти нет знакомых. Короче, жуткий интроверт.

Человек вздохнул, продолжая пристально смотреть на меня. Потом присел рядом:

– Но все же у меня ощущение, что я вас знаю. Будто мы с вами встречались. Причем в таком месте, куда не каждому суждено попасть.

– Я не хожу по сомнительным местам. Думаю, вы просто ошиблись…

Он помолчал. И откинулся на скамейке, сунув руки в карманы:

– Вы знаете… Вам никогда не снились сны? Странные, пугающие? Мне приснился один раз. Будто я умер, и попал в странное место. И за мной пришли дьяволы. Или ангелы смерти, не знаю. Похожие на тех, что часто рисуют в разных книжках. И ощущение, что это конец, что уже все, не видать мне больше ничего этого… – обвел он рукой вокруг себя, – …не покидало меня. Я куда-то шел, вспоминая дорогу, но не мог найти. А потом пришли они, эти ангелы. Или как их там…

– Зачем? – Я с интересом уставился на него, ожидая его версию произошедшего.

– Не знаю, – пожал он плечами. – За мной? Может быть. И я понял, что это мой последний путь. Но тут появились вы… Вернее, не вы. Но он очень был похож на вас. Он даже говорит так же, с легкой хрипотцой, я это хорошо запомнил.

– И что я, вернее он, сделал?

Хорошая у него память, однако…

– Ничего. Вы просто забрали меня у них. Поспорив, что я не прожил свою жизнь сполна. Ангелы проиграли, насколько я понял. Потом мне стало больно. А потом ничего не помню…

Человек смолк. Долго смотрел куда-то вдаль, потом тихо произнес:

– А знаете, я и вправду не прошел до конца свою жизнь. Она только сейчас для меня начинается. Я ведь попал под машину, когда шел на очень важную встречу. И не был уверен в успехе, но теперь все выходит, как нельзя лучше.

Я опять закурил. Он тоже.

– Думаю, тот, который вытащил вас оттуда, был бы рад сейчас услышать ваши слова. И искренне надеюсь, что он не зря это сделал.

– Спасибо, – кивнул он головой. – Мне удалось убедить Министерство в том, что создание сети приютов для детей-бродяг – дело очень важное. И удалось добиться большего. В приютах будут школы.

Я повернулся к нему:

– Серьезно? Это очень хорошая новость! Теперь, я более чем уверен – тот человек очень бы обрадовался, узнав, что он тоже сделал доброе дело.

– Надеюсь… – Человек поднялся и протянул мне руку. – Спасибо, что поддержали беседу.

– Всегда рад, – пожал я руку в ответ. – Всего доброго!

Человек пошел по аллее, но потом развернулся ко мне и тихо сказал:

– Очень вас прошу: если увидите его, того, кто меня вытащил оттуда, просто передайте ему мое искреннее спасибо.

Я не ответил ничего, только кивнул головой.

... – Так ты готов? – спросил Боря и вздохнул.

– Да, всё, иду уже.

Я никак не мог найти маленькую записную книжку, в которой были записаны старые телефоны. И уже приехал Борька. И уже надо было выходить. Пришлось в темпе ворошить большой шкаф, в котором у меня хранилась всякая мелочь, разбросанная по коробкам. И выбросить бы половину, но жаль как-то…

Перевернул две коробки, быстро пошарил в куче и стал запихивать обратно. Когда нащупал старый кожаный чехол, то сначала не поверил своим глазам. Нож! А я уже думал, что потерял его. Сунул его в карман, поднялся, оставив остатки барахла на полу. Черт с ней, с книжкой, потом найду.

Снова затрезвонил мобильник.

– Да иду, иду… – проворчал я, подхватив рюкзак. Взял связку удочек и выскочил из дома, тщательно захлопнув дверь…

– Чего так долго? – буркнул Боря, заводя машину. – Всю рыбалку проспим!

– Не проспим, не переживай, – примирительно сказал я, усаживаясь поудобнее. – Двинули?

– Двинули. Пристегнись!

Я пристегнулся.

– Знал бы, что ты такой копуша – не стал бы ждать, – незлобливо сказал Боря, выруливая на почти пустую трассу.

– Да что ты говоришь! И что бы ты там один делал?

Борька надавил на педали:

– Сходил бы в деревню, за самогоном. Потом напился бы в одиночку и начал бы танцевать голышом. Под луной!

– Почему под луной? – улыбнулся я.

– Ты ничего не понимаешь! – сказал Боря. – Это же романтично! Представь: ночь, костер, пустая бутыль из-под самогона… Река плещется, птицы ночные орут. И я! Один! Танцую под луной! – Он бросил на меня взгляд и звонко расхохотался: – Правда, после литра самогона я буду тот еще танцор. Комары засмеют…

Я подбросил в костерок пару сучьев потолще и, откинувшись на спальном мешке, закурил. Вечерело. Облака медленно тянулись тонкими лепестками по небу, окрашенные заходящим солнцем в ярко-розовый цвет. В воздухе плясал табунок мелкой мошкары, перемещаясь с места на место. Носились стрижи, время от времени подныривая на скорости к воде, потом опять взмывали вверх, чуть не врезаясь друг в друга. И как они так умудряются разлетаться – ума не приложу…

– Хорошо-то как… – протянул Борька, почесав в затылке. И подпрыгнул: – Ешкин кот, клюет!

Он рванулся к спиннингу. Сделал резкую подсечку, и начал остервенело крутить катушку с леской. Спиннинг выгнулся дугой, затрещав на стыках. Крупный кто-то, однако. Я вскочил, подхватил подсачек:

– Боря, держи его! Только не упускай! – Не дождешься… – пропыхтел друг, воюя с катушкой. – Лишь бы этому гаду не вздумалось сорваться.

– А ты не давай!

Я залез в воду, держа подсачек в руках. Боря продолжал выводить рыбину, бледный и напряженный. И чего так переживать, подумаешь, рыбу тащит… Наконец-то мелькнул тот, кого мы пытались вытащить. Не знаю, кто это, но немаленький. Огромный хвост на мгновение показался над водой, хлопнул по поверхности и снова исчез, заставив жалобно заскрипеть несчастный спиннинг.

– Ух, ты… – выдохнул Боря. – Не упущу…

Мы все-таки выволокли рыбу. Сома. Килограмм эдак на тридцать. Он лежал на берегу, огромный, головастый, и тяжело раскрывал пасть, в которую запросто уместились бы два моих кулака. А мы сидели рядом, уставшие, измученные, но счастливые донельзя, и курили, неспешно обсуждая трофей.

– А знаешь, какие пельмени из него вкусные… – мечтательно говорил Борька, лениво трогая голой ногой хвост сома. Рыбина недовольно отзывалась, елозя хвостом по песку.

– Пельмени – это да… Но копченый – он просто во рту тает.

– А ты умеешь коптить? – спросил Борька.

– Конечно. Дед научил. И чего там уметь-то? Прямо здесь можно закоптить.

– Да ну? – подпрыгнул Борька. – И чего мы сидим?

– Не знаю, – зашвырнул я окурок в реку. – Копай яму.

– Какую?!

– Обыкновенную. В метр глубиной. Для коптильни. А я пока подготовлю все, что нужно для этого. Нож есть?

– Да, вон, в моем рюкзаке, в левом боковом кармане возьми.

Я перевернул его рюкзак, отстегнул клапан и вытащил нож. Столовый. С закругленным концом. Из какой-то дурацкой мягкой нержавейки.

– Это что?! – изумленно спросил, рассматривая нож.

– Как что? Не видишь, что ли? Нож! – гордо сказал мой друг. Я покатился со смеху. – И чего смешного? – обиделся Борька. – Он, между прочим, очень даже режет все! И мясо в том числе!

– Не сомневаюсь. А я вот свой нашел. Думал, что потерял его, подзабыл, что в шкаф просто убрал.

– И где он?

Я вытащил из кармана чехол:

– Со мной, конечно. Только немного лезвие бы почистить. Не помню, чем его запачкал… – Я щелкнул кнопочкой чехла, открывая. – Кстати, а сейчас и почищу. Ты пока яму в песке здесь копай. Примерно по пояс. Потом стружек настрогаю и сома разделаю.

Борька вздохнул и достал из багажника небольшую складную лопатку. Бросил на меня несчастный взгляд и принялся неторопливо копать.

Я открыл нож. Ну, здравствуй… Жалко, что ты не умеешь говорить, хоть рассказал бы мне, где я так тебе лезвие закоптил-то. Сейчас все исправлю, ладно? Присел у воды на небольшой камень, зачерпнул мелкого речного песка и осторожно прошелся им по лезвию. Потом еще, каждый раз аккуратно ополаскивая нож в воде. Я не боялся ржавчины. Почему-то помнил, что этот нож ни разу не ржавел, будто заколдованный. И улыбнулся, когда наконец-то из-под слоя черного нагара блеснуло лезвие. Ну вот и чудесно. Я тебя запачкал, я и почищу. Извини, что забыл о тебе.

– Ух, какой… – протянул Борька, подходя ко мне. Швырнул лопату, и устало опустился рядом. – Красивый нож. Купил? Или сделал сам?

– Не помню, – сказал я, внимательно рассматривая вычищенное лезвие. Интересно, что эти знаки означают? – Ты не поверишь, но я знаю только, что он со мной очень давно. Служит верой и правдой. Только вот почему я его в шкаф убрал? Ты не в курсе, случаем? Хороший ведь нож.

– Да ты вообще сплошная загадка, – улыбнулся Боря.

Я не ответил, продолжая рассматривать лезвие. Очень тонкая гравировка. Линии, изящные и гармоничные, переплетающиеся с какими-то значками. Что-то смутно зашевелилось в голове. Я прикоснулся к значкам и вздрогнул, когда они вдруг засветились. Слабо так, почти незаметно. Но я это увидел. Только я? Интересно, Борька заметил?

– Светится… – негромко сказал я, повернув лезвие на свет.

– Что? – спросил Боря. – Что светится? Нож?

– Ага. Видишь? – поднес к нему лезвие поближе. – Вот! Смотри!

– Да ничего там не светится, Миш… Закат отразился, а тебе уже и мерещится всякая ерун… Миш, а чего это?! – вдруг хрипло спросил друг и показал на мою руку.

Я недоуменно посмотрел на друга и поднял руку:

– Чего?

И в следующую секунду завыл от боли, когда на кончиках моих пальцев вспыхнул огонек. Небольшой, почти прозрачный, он начал менять цвет, на глазах превращаясь в ярко-синий. Я прыгнул к реке и сунул руку в воду. Но это не помогло. Огонек продолжал так же спокойно гореть и под водой, обжигая кожу… Что за черт?

– Мишка, что происходит? – спросил очень спокойно бледный, как мел, мой друг.

– Не знаю… – повернулся я к нему. – Мне больно, Борька…

Стало светло. В голове нарастал шум, сначала слабый, и потом на меня обрушился шквал боли. Перед глазами замелькали картинки, цветные, хаотичные, неясные. Кто это? Что это? Отпустите меня! Упал на колени, упершись ладонями в песок, прокусив до крови губу.

Я, кажется, вспомнил…

– Мишка! – уже заорал друг…

Нож снова засветился, но уже поярче. Да, я помню… Я схватил его дрожащими пальцами и начал чертить в воздухе знаки, которые теперь четко светились на лезвии. Теперь помню, что делать. Вырезал в воздухе линию, похожую на ту, что сплетала между собой руны. Как будто поставил последний росчерк. Воздух словно лопнул, выплюнув темное пятно, расплывшееся туманом в воздухе. Борька качнулся и упал в обморок.

А я провалился в пятно, закрыв глаза и выставив перед собой руки…

Что интересно, когда я подумал, что посреди этой безжизненной пустыни не мешало бы разбросать камни, то, когда повернулся, увидел за спиной каменную насыпь. Опа! Откуда? Хм… А если я захочу, чтобы тут росли деревья? Попробуем? Я старательно зажмурился, потом быстро открыл глаза. Ничего… Снова. Нет, ничего не меняется. Резко развернулся. За спиной тоже ничего не появилось. И с этой стороны. Странно.

– И чего вертишься? – раздался хриплый голос за спиной.

Я чуть не вскрикнул от неожиданности. Высокий, с белками глаз без зрачков, крылья… Он стоял, сложив когтистые лапы на груди, и с легкой усмешкой наблюдал за мной.

– Ты кто? – спросил я, выставив перед собой нож.

– Спокойно, Танго. Не делай резких движений. Особенно этим ножом.

– Боишься?

– Нет.

Я сложил нож и сунул в карман. Уселся на камень и уставился на него:

– Почему я не боюсь тебя?

– А чего тебе меня бояться? – чуть шевельнул он крыльями. – Ты меня помнишь?

– Нет. А почему ты меня назвал Танго?

– Это твое имя. Ты сам так представился.

Я долго смотрел на него, пытаясь разглядеть в неподвижных, мертвых глазах что-нибудь. Потом вздохнул:

– Я не помню. Вернее, помню совсем мало. Знаю про это место. Помню ощущение. Знаю немного о своем ноже. Я откуда-то знаю, что не все остаются здесь.

– Ты прав. Не все остаются.

– Я еще знаю, что откуда-то знаком с тобой. Кажется, ещё один с тобой был. Напомни мне – откуда я это знаю?Пожалуйста… Я ничего не помню.

Крылатый вдруг хищно выгнул спину, расправляя крылья. Низко присел, зашипев, и выставил перед собой лапы. И медленно пошел на меня:

– Давно мечтал найти тебя, когда ты будешь слаб, Танго.

Он прыгнул и подмял меня под себя. Я ударился головой о землю и вскрикнул. Увернулся от удара лапой и резким движением сбросил Крылатого. Ударил его ногой и вскочил. Крылатый опять зашипел, гортанно так, зло. Встал, низко наклонив голову и дернул крыльями.

– Охренел что ли?! – выпалил я, переводя дыхание. – Что я тебе сделал?!

– Асмо’керо! Цриммо, Танго, ксима пль’ерра…

Он подпрыгнул и ударил меня в грудь так, что я отлетел метров на пять. От души хряснулся о землю, подняв невесомую желтую пыль. Закашлялся и кувырнулся вбок, уловив движение сверху. Крылатый грузно шлепнулся на то место, где я только что лежал, развернулся ко мне. Быстро схватил, приподнял одной лапой за шиворот и размахнулся, метя мне в лицо:

– Ты и вправду слаб, Танго. Лучше умри здесь, чем терпеть тебя еще несколько…

Он не договорил. Потому что я вспомнил всё, с самого начала. Дернулся и ударил его ногой в живот. Он выпустил меня, качнувшись. И тогда я ударил его еще раз. Кулаком, со сжатым в нем сложенным ножом. Крылатый свалился, но тут же взлетел, с земли, но не успел увернуться от моего следующего удара кулаком, прямо ему в грудь.

Он зашатался, выставив перед собой лапу:

– Погоди! Танго…

Я схватил его за скрюченные, когтистые пальцы, подтянул к себе, заставив опуститься на колени:

– Брарро.

– Но ты сказал, что не помнишь!

– Я вспомнил. И сейчас убью тебя, Брарро.

– Нет…

Одним движением я сломал ему скрюченные пальцы, дернув на себя. Ударил навстречу коленом в голову, резко развернул и отбросил в сторону. Он упал, беспомощно разбросав крылья, и глухо каркнул. Я присел над ним и ухватил за крыло:

– Скажи мне, только честно, Брарро. Если я сейчас сломаю тебе оба крыла – что с тобой будет?

– Меня не станет.

– То есть – ты умрешь? Очень хорошо. Лучше умри здесь, чем терпеть тебя еще несколько лет. Так ты хотел сказать?

– Да. – Он с трудом поднял голову и посмотрел на меня. – Убьешь сейчас?

Я открыл зубами нож. Развернул крыло и пробил одним движением кожистую, жесткую перепонку крыла… Брарро зашипел.

– Это тебе на память, Сопроводитель. И еще один знак, чтобы не зарывался больше.

Я развернул его голову к себе и быстро взрезал ему на щеке серую кожу, оставив там знак. Сложил демонстративно нож и отошел. А он вдруг завыл. Тоненько так. Тихо и жалобно. Кожа на месте пореза задымилась. И вой постепенно перерос в визг, от которого заложило уши.

– Заткнись, Брарро. И убирайся.

Он замолк, медленно поднялся, и, шатаясь, побрел куда-то в сторону. Потом развернулся ко мне:

– Я все равно найду способ убить тебя. Ты пришел из Ниоткуда. Ты уходишь в Никуда. Ты решаешь за нас. Ты умеешь читать Списки. Но я не твой раб. Ты портишь нам жизнь своим существованием.

– А не было разговора, что ты раб, Сопроводитель. Я только говорю о соблюдении Законов Списков.

– Я помню, – остановился он. – Ты тоже помни, что только что сделал.

– Помню, помню. Исчезни.

Он тяжело подпрыгнул и стал таять в воздухе. Я проводил его глазами, и устало сел на землю. Что я только что сделал? Что я вообще делаю? Чувствуя, что сейчас сойду с ума, я закрыл глаза. Надо идти обратно…

Нащупал нож рядом с собой, на земле, открыл его, вглядываясь в замерцавшие знаки на лезвии, и нарисовал их в воздухе. Протянул руку к появившемуся пятну, раздвинул его и оглянулся последний раз на пустыню. Я еще вернусь. Темнота жадно заглотнула меня, наглухо спрятав все звуки и ощущения.

– Танюшка… – Я открыл глаза и сел.

– Сам ты… Танюшка… – обиженно произнес Борька. – Ну и слава тебе, Господи, очнулся! Не пугай так больше, Миш…

Я поднялся, подошел к реке. Сел на корточки, долго умывался, потом развернулся к Борьке:

– Что я делал?

– В смысле?

– Я долго так валяюсь?

– Целый день.

– Чего?! – обомлел я, не замечая, как по груди скатываются капельки воды.

Борька вдруг сел и заплакал. Долго сопел, потом вытер рукавом лицо и произнес:

– Я не знаю, кто ты, Мишка. Ты упал, потом побледнел и застыл, будто мертвый. А потом начал что-то тихо говорить, будто спорил с кем-то. И говорил на каком-то непонятном языке… А потом… а потом – ты перестал дышать.

– Надолго?

– Почти на час. Я уже попробовал сделать искусственное дыхание, но не помогло. Сеть тут не берет, так что телефоном не было смысла пользоваться, – тарахтел Борька, нервно грызя грязный палец. – А что еще делать? Я ж не знаю. Так и сидел с тобой, думая, что буду всем говорить… И до города черт знает сколько ехать. И ты тяжеленный, как не знаю кто. Я уж было собрался, решился тебя дотащить до машины. А ты вдруг ожил. Дышал неровно, но потом все стало нормально. Ты где был? Кто ты?! – сорвался он на крик.

– Не кричи. – Я пошарил руками, ища сигареты. Борька швырнул мне пачку и зажигалку, и отодвинулся, стараясь не смотреть мне в глаза… – Не знаю, Борь. Не знаю …

– Ты когда-нибудь убьешь меня своими выходками. - Он сел рядом и тоже закурил. Потом вздохнул и тихо сказал: – Я отпустил сома. Жалко мне его почему-то стало.

Я вздрогнул и посмотрел на него.

– Поехали домой, а? – Борька встал и протянул мне руку. – Только обещай не помирать, пока ехать будем, а то мне не очень хочется всем объяснять, почему ты неживой…

продолжение 3

*******

…С трудом оторвал голову от подушки и взглянул на часы. Половина седьмого. Вечера или утра?

Телефон не успокаивался, норовя сползти с тумбочки, гудя вибратором, как рассерженный шмель. Я подхватил его и нажал на кнопку:

– Да?

– Миша! Привет! Я все не могу дозвониться до тебя! – жизнерадостно затараторила в трубку Юлька. – Думала, ты занят.

– Ага, – ответил я, с трудом подавив зевок. – Я и был занят. Спал.

– Ой! – Она помолчала и осторожно спросила: – Разбудила?

Посмотрел на свои пальцы, которые еще ныли:

– Да ладно. Все равно вставать. Как дела?

– Хорошо. Не считая того, что ты не пришел сегодня…

– Юль, да работа все время отнимает, понимаешь. Я думал, что освобожусь пораньше, а тут…

И замолчал. Мама дорогая!

– Я понимаю, Миша… – грустно ответила Юлька. – Но думала, может, всё же, ты сможешь прийти…

– Юлька! – заорал я в трубку. – Прости! Уже бегу!

– Миш, погоди! Если ты устал…

– Все! Жди!

Я подпрыгнул, крякнув от боли. Выскочил с кровати и наступил на хвост Тимофею, который безмятежно дрых возле кровати. Тот подпрыгнул и заверещал благим матом.

– Блин, Тимоха! Ну чего ты хвост выставил на всю квартиру! – подхватил я щенка и погладил по голове. Тот еще секунду посопел обиженно, потом неуверенно взмахнул хвостиком и потянулся ко мне. – Да погоди, потом облизывать будешь!

Я аккуратно опустил его на пол и стал натягивать штаны. Потом понесся на кухню, насыпал Тимофею в чашку корм и вывалил в блюдце варенье:

– Лопай! Тока не все сразу, а то попа слипнется!

Тимошка радостно тявкнул и поскакал к чашке, ткнулся в нее носом и довольно захрустел кормом. Вот и ладненько…

Подарок Юльке я приготовил уже давно. Только и вправду забыл, что день рождения сегодня.

Ветер толкнул в грудь, когда я выскочил из подъезда, и попытался прищемить мне руку входной дверью. Но не успел. Я проскочил быстрее. Напротив моего дома, в маленьком парке, цветочный ларёк был открыт всегда.

– Привет, – улыбнулся я продавщице, молодой девчонке, сидевшей за маленьким прилавком. – Мне цветы нужны!

Она тоже улыбнулась:

– Так выбирайте.

Я пробежался глазами. Банальные розы, всех немыслимых расцветок, гладиолусы, гвоздики, даже кактусы есть.

– А что-нибудь интереснее этого есть?

Девчонка помялась, потом кивнула головой на полку:

– Есть орхидеи. Есть тигровая орхидея. Красивая. Но она дорогая.

– Тащи!

И вправду красивая. В стеклянной коробке. Нежная и воздушная.

– Сколько?

– Девятнадцать тысяч, – виновато сказала продавщица. – Я же говорю, дорого.

Я молча вытащил из кармана деньги, отсчитал и одним движением припечатал к прилавку.

– Ух, ты… – протянула девчонка. – Мне бы так. Завидую вашей избраннице. Ой… Простите…

Я было развернулся, но остановился и посмотрел на нее. Потом подошел обратно, сам снял с полки вторую орхидею, с нежно-розовыми лепестками и поставил на прилавок:

– А эта сколько стоит?

– Столько же, – протянула девчонка испуганно.

Так же молча достал деньги, положил на прилавок. Забрал цветок и пошел к двери. Повернулся на пороге и спросил:

– Тебя как зовут-то?

– Аня, – сказала девчонка.

– Ясно…

Вышел наружу, поставил первую орхидею на подоконник, потом зашел обратно. Подошел к прилавку со второй орхидеей и торжественно произнес:

– Привет! Аня, я давно хотел сказать тебе спасибо! За то, что… За то, что радуешь нас цветами.

– Ой… – тихо пискнула она, прижав ладони к щекам. – Скажете тоже – радую цветами. Я же их не выращиваю…

– Знаю, глупо как-то звучит, но у меня нет времени придумать повод, чтобы подарить эту орхидею. Это – тебе, в общем.

Я поставил цветок перед ней. Потом протянул руку, взял ее ладошку и поцеловал. Улыбнулся и вышел, забрав свою орхидею. А она так и не проронила ни слова, продолжая смотреть на цветок. Пусть будет добрым твой день, продавщица Аня.

Вылетел на дорогу, выставив правую руку в сторону. И тут же отпрыгнул в сторону, когда возле меня лихо тормознула раздолбанная «шестерка».

– Куда? – весело спросил водитель, здоровенный мужик, в кепке, лихо заломленной набок.

– Улица Авиаторов.

– Запросто! Прыгай!

Я уселся рядом, на пассажирское сиденье и пристегнулся. Машина коротко взвизгнула и понеслась по дороге.

– Местный? – поинтересовался мужик, почти объехав лужу, и, тем не менее, умудрившись вляпаться в нее по самое днище.

– Ага.

– Это хорошо… Женат?

Я вздохнул. Не люблю такие расспросы.

– Нет еще.

– А ты и не торопись! – вдруг широко улыбнулся мужик. – Погуляй еще, подумай. Молодой ведь, хоть и седой весь. Воевал?

– Нет, не пришлось… А поседел не из-за этого.

– Ну и ладно, с кем не бывает. А это что за цветок такой?

– Орхидея. Тигровая.

– Ишь ты… – уважительно протянул мужик. – Для подруги?

– Почти.

– Все, приехали! Вот твоя улица.

Я полез в карман: – Сколько с меня?

– Дурак, что ли? – обиделся мужик. – Оставь! Иди уже, а то подруга заждалась, наверное.

– Спасибо, друг! – Я пожал ему руку. – Большое спасибо.

– Да не за что, – подмигнул мужик. – Бывай!

Машина рванула дальше по дороге, а я пошел искать дом Юльки. Я не бывал днем у нее, больше ночью, когда иногда провожал ее с танцев. Не выпадало как-то такой возможности побывать днем. Смешно: все выглядело совсем иначе, чем ночью.

Ага, вот, дом номер восемь. Квартира… Тут. Небольшой трехэтажный домик, уютно притулившийся между двумя огромными деревьями, такой же старый, как и они. Грязный дворик, с остатками каких-то небольших ржавых конструкций. И растрескавшийся от времени асфальт, который, по-видимому, никогда не чинили. Откуда-то громко неслась музыка. Пойдем по звуку, надеюсь, что это у Юльки.

Номер квартиры… А, точно, у нее так орёт. Я остановился перед старенькой дверью и робко нажал на кнопку звонка. Сначала стихла музыка, и я нажал еще раз. Дверь распахнулась, и в дверях нарисовалась девица, в приличном подпитии, которая уставилась на меня, опершись на косяк:

– О! Привет! Ты кто? Доставщик цветов? – И, не дожидаясь ответа, крикнула куда-то за спину: – Юлька, тут какой-то мальчик пришел!

Но выскочила еще одна девушка. Встала рядом с первой и тоже уперлась на меня взглядом:

– Привет, юноша! Это мне цветок? – протянула она руку.

– Пальцы сломаешь ненароком, – улыбнулся я ей. – Ручку-то убери…

Девушка отдернула руку:

– Если не мне, то кому?

– Ты Юля?

– Нет.

– Тогда не тебе.

Не люблю дам в подпитии. Не потому, что пьяные, а потому что… просто не люблю. И тогда становлюсь грубым и нахальным. Короче, совсем не джентльменом становлюсь.

Наконец-то выскочила Юля, вся запыхавшаяся и с виноватой улыбкой:

– Мишка… Здравствуй!

– Здравствуй, Юлькин. – Я нагло отодвинул девушек и зашел в прихожую. Обнял девушку и протянул ей орхидею: – С днем рождения!

– Ми-и-ишка… Спасибо, родной! – Она потянулась и звонко чмокнула меня в щеку. – Как красиво…

– Ух, ты! – фыркнула первая девица. – Так это и есть тот самый Миша? Хм… – Она осмотрела меня с ног до головы. – Юль, ты где его взяла?

– Там уже нет таких, – предвосхищая ответ Юльки, ответил я, глядя прямо в глаза девушке.

Юлька молча схватила меня за руку и потащила в комнату. Толкнула на кресло:

– Миш, не надо. Ты хотя бы не порти мне день рождения.

– Это кто такие? – откинулся я на спину и вытянул ноги.

– Работаем вместе. Нагловатые, конечно, но выбора нет. Я их скоро выпровожу.

– Помогу ежели чего, – ухмыльнулся я. – Ты меня покормишь, Юль? Есть хочется…

Юлька улыбнулась и понеслась на кухню. А девушки ввалились в комнату, уселись вальяжно на диване и принялись меня осматривать.

– Ты бойфренд нашей Юли? – спросила одна, высокая, с короткой стрижкой и тонкими губами, и томно откинула руку на спинку дивана.

– Нет.

– Просто друг?

– Нет.

Она удивленно повела подбородком:

– Если ни то и не другое, так кто же ты?

– Очень хороший друг. Так лучше?

– Давай дружить? – неожиданно брякнула одна. – Меня Лена зовут.

– Вы, кажется, собирались уже идти? – невинно улыбнулся я. Они переглянулись.

– Хамло, – констатировала одна.

– Какой есть, – пожал я плечами и тихо сказал. – Слушайте, это допрос или просто любопытство?

– И то и другое, Миша, – ответила вторая. – Интересно ведь, с кем наша Юлечка общается.

– С плохим и нелюдимым Мишей. Который не очень любит, когда пытаются выяснить, кто он такой.

– И что ты сделаешь? – ехидно осведомилась девушка.

– Ничего. Но обычно любопытным настроение порчу надолго. И вообще… Поздно уже как-то, вам не кажется? И темнеет сейчас тоже быстро. Личности всякие по подворотням шастают, опять же… Я вот как-то с хорошего настроения быстро съезжаю чего-то. А когда съезжаю – моя крыша за компанию, – и немного нагнул голову, вперившись тяжёлым взглядом на девушек.

Вошла Юлька, неся в руках блюдо с пловом. Поставила на стол и недоумённо уставилась на девушек, которые начали суетливо собираться:

– Вы куда?

– Да пойдем уже, Юль. Поздно, да и далеко ехать.

Они как-то бочком пошли к выходу, невнятно попрощавшись и старательно пряча глаза.

– Я сейчас… – повернулась ко мне Юля. – Провожу.

Я кивнул головой и поставил блюдо перед собой. Взял ложку и принялся есть горячий рассыпчатый плов, вкусно пахнущий мясом. Налил чай…

– Странно… – сказала Юля, входя в комнату. – Ничего не сказали, просто ушли. Ты им что-то сказал?

– Я? Да как я могу? Посмотри в мои честные и добрые глаза! Наверное, просто обзавидовались и решили уйти.

– Врешь ты все, Мишечка, – вздохнула Юлька. – Но все равно, так рада, что ты пришел. Извини, что я позвонила и разбу…

– Торт есть? – прервал я её. – А варенье? Не дай помереть сладкоежке! И чай, ага.

…Юля сидела напротив, подперев кулачком подбородок, и с легкой улыбкой смотрела, как я уплетаю торт.

– М-м-м… Сама делала?

Она кивнула головой:

– Сама. Бабуля научила. А плов, конечно, не такой, как у Бахрома, но все же…

– А, да, кстати… – вскочил я и пошел за курткой в прихожую. Достал из кармана маленький сверток и вернулся в комнату. – Это тебе!

Юлька удивленно взяла сверток и начала разворачивать. Потом вскрикнула и уставилась на меня огромными глазами:

– Ты сошёл с ума…

– Есть такое, – кивнул я. – Причем давно, причем надолго. Надеюсь, тебе понравится.

Этот томик стихов, который был преподнесен в подарок королеве Виктории самим Шекспиром, был презентован мне давным-давно. Он хранился в частной коллекции, у одного знатного дядьки. Который, к слову, был большим любителем попутешествовать и позаниматься экстремальными видами спорта, в том числе – альпинизмом и скалолазанием.

Чем приглянулись ему наши горы – понятия не имею. Но он в них влюбился… И приехал отдохнуть к своим друзьям, которые решили устроить ему экстремальный отдых. Нужен был опытный проводник. Были опрошены все клубы горного туризма в городе, и в итоге каким-то образом вышли на меня. Надо сказать, что отдых удался. Пока под конец отдыха дядька не сломал себе лодыжку, поскользнувшись на камне. Я нашел его быстро и тащил на себе пару километров, закрепив его ногу самодельной шиной. Дядька шипел от боли, ругаясь на незнакомом языке, но всё же выдержал.

Не буду рассказывать, сколько шуму было. Как прислали из посольства его страны вертолет медпомощи и увезли его прямо в аэропорт, где его с огромными предосторожностями загрузили в самолет и отправили домой. А мне сунули маленький сверток с деньгами. Я почти забыл об этой истории, когда где-то через пару месяцев вдруг к моему дому подъехал огромный лимузин с флажком иностранного государства на капоте. И через пять минут в квартиру постучались, а еще через пять минут мне был торжественно вручен большой пакет… Когда я развернул, в нем оказалось письмо от того дядьки, деньги и этот томик стихов. Я пожал плечами и убрал его в шкаф.

Только через два года узнал реальную стоимость и уникальность этой маленькой книги, в потемневшем кожаном переплете. Спасибо Юльке, которая в интернете откопала информацию по этой интересной книжке. Она-то английским владеет в совершенстве, а я, увы, английский не знаю…

Но так и не решился ее продать.

– Миш… Я не знаю, что сказать… – тихо сказала Юлька. – Я не могу принять такой подарок.

– Обижусь. И пойду домой. – Я отрезал себе еще кусок торта и положил на тарелку. – Кстати. Всё никак не соберусь спросить…

– Что?

– А ты одна живешь?

Юлька осторожно положила книгу на стол и села:

– Да. Бабуля умерла полтора года назад, и с тех пор – совсем одна.

– А родители есть?

– Нету… – Она как-то поникла вдруг. – Мама погибла, когда мне было восемь лет, а папу я не знала. Меня забрала к себе бабуля, и воспитывала до самой смерти.

– Извини, Юль…

Мне вдруг стало стыдно. Я отодвинул тарелку, и сунул руки в карманы от неловкости.

– Да ладно, что ты… – виновато улыбнулась она. – Хочешь, фотографии покажу?

– Ага!

– Я сейчас!

Она подскочила и побежала в комнату. Вышла с пачкой альбомов и альбомчиков в руках и водрузила все это мне на колени:

– Будешь смеяться – убью!

– А над чем смеяться-то? – спросил я, свалив все на диван и взяв первый попавшийся альбомчик из кучи. – Над твоими школьными косичками?

– У меня короткая стрижка в школе была, – ответила Юлька, усаживаясь рядом. – Это после школы мне вдруг захотелось длинные волосы.

– Ясно. Ну-с, девушка, поглядим, на Вашу короткую стрижку…

Я открыл альбом.

И увидел Таню.

Я даже помню, где была сделана фотография. И как сделана. Потому что это я фотографировал.

– Вот, смотри… Сейчас… – сказала Юлька и застыла в движении. – Мишка, что случилось?!

– Юль… – как можно спокойнее спросил я, стараясь не закричать. – Откуда у тебя эта фотография?

– Это моя мама, Миш. Она погибла много лет назад. А что случилось?

В голове будто щелкнуло что-то.

Танюшка как-то говорила, что назовет дочь в честь матери. А Юлию Сергеевну я знал. И так ни разу не видел дочь Тани. Так значит… Господи…

– Миша?! – всполошилась Юлька. – Ты плачешь?!

Я молча сгреб Юльку в охапку. Да так и сидел, покачиваясь, долго-долго, держа фотографию в руке…

…Светало. Я тихонько слез с куцего дивана, где промаялся всю ночь, ворочаясь и чертыхаясь, и пошел на кухню. Поставил чайник и закурил, тихонько открыв окно. Потом нашел в холодильнике баночку засахаренного меда и принялся сооружать бутерброд.

Голова была совершенно пустая. Мы ещё долго разговаривали, а потом девушка ушла спать. Стараясь не шуметь, я тихо пробрался в спальню. Юлька спала, чему-то улыбаясь во сне, откинув руку вбок.

Я осторожно поправил одеяло, и простоял минутку, вглядываясь в лицо девушки. И так же осторожно ушел обратно, притворив за собой дверь. Но в коридоре умудрился налететь на обувной шкафчик, который незамедлительно возмутился, со смачным грохотом опрокинувшись на пол. Вот сволочь!

Юля выскочила из комнаты, хлопая глазами спросонья, и облегченно вздохнула, увидев меня:

– Привет. Ты чего шумишь?

Шкафчик опять опрокинулся. Я легонько пнул его и проворчал:

– А чего у тебя всякие ящики под ноги бросаются?

Она рассмеялась. Потом со смаком потянулась и пошла на кухню:

– Как спалось?

– Не знаю. Без снов. Я тут чай вскипятил.

– Угу. Ой… Этому мёду уже столько лет, никак не выкину. Ты его есть собрался? Может, я тебе лучше что-нибудь другое приготовлю?

– Можно подумать, что есть из чего готовить… – фыркнул я. – Плов вчера доели, торт не хочу. А пошли в магазин? Булочку б сейчас, свежую…

– Идем.

Юлька быстро оделась, нацепила ботинки и открыла дверь:

– Сок какой-нибудь купить надо. Молоко. И яйца. Я тебе омлет сделаю.

– Купим.

Магазин стоял через три дома от Юлькиного, поэтому я даже не стал брать куртку, только сунул портмоне в задний карман джинсов. Сонный охранник только кивнул головой, пропуская нас, лишь бросил взгляд украдкой на девушку. Я сделал вид, что не заметил, отсекая собой Юльку, и прошел вслед за ней в тихую пока что прохладу супермаркета. Схватил корзинку и сразу направился к полкам с конфетами.

– Не знала, что ты сладкоежка до такой степени, – хихикнула за спиной девушка, неслышно встав у меня за спиной.

– Молчи, женщина. А то тоже любить заставлю! – отмахнулся я, набирая в целлофановый пакетик конфеты. – У тебя сахара нет, а мне без сладкого никак вот нельзя.

– Да что ты? Ясно. А я фигуру берегу.

Я окинул ее критическим взглядом и почесал в затылке:

– Если и дальше так беречь будешь, то мне придется подарить тебе кирпич.

– Зачем?

– А чтобы тебя ветром не унесло.

Она сделала вид, что обиделась и шутливо хлопнула меня ладошкой по спине. А сама пошла в молочный отдел. Я набрал конфет, прихватил банку мёда и сгущенку, и пошёл смотреть колбасу.

– Здравствуйте! – сонно улыбнулась девушка-продавец, упершись руками в прилавок. – Могу чем-то помочь?

– М-м-м-м… А «Московская» колбаса есть, с Останкинского комбината?

– Есть. Свежая. Будете брать?

– Буду. Всё буду. А это что?

– Копченые ребрышки.

– До кучи пару килограмм взвесьте. И во-о-он тот кусочек сыра… Это какой?

– «Мирабо».

– Пойдёт. Давайте.

Девушка неторопливо все взвесила, и стала упаковывать в пакетики. Потом сложила все в один и протянула мне:

– Прошу. Спасибо за покупку!

– Вам тоже спасибо, – улыбнулся я, положил все в корзинку и отправился за Юлькой.

Она стояла возле полки с йогуртами и задумчиво изучала упаковки.

– Чего смотришь?

– Да вот думаю… – повернулась она. – И ананасовый хочется, и персиковый. А какой выбрать – не знаю.

– Оба бери.

– Дорого, Миш.

Я презрительно хмыкнул и сгреб две упаковки йогуртов в корзинку, потом наклонился к ней и сказал:

– Очень много раз говорил тебе: если нужна помощь – просто скажи. А сегодня завтраком тебя кормлю я. Вопросы есть?

– Нет, – моргнула растерянно Юлька. – Но ведь это всё равно дорого.

– Тьфу ты!

Я потащил ее к кассе, прихватив по пути большой батон и две пакета с булочками. Бухнул корзинку на кассу и сказал девушке-кассиру:

– Доброго утра ещё раз!

Девушка даже не ответила, лишь чуть кивнула, и начала вытаскивать продукты из корзинки. Быстренько все пробила и сложила в пакеты. Протянула нам и наконец-то соизволила произнести:

– Доброго дня, приходите ещё.

– Спасибо, обязательно!

Целый день мы просидели на кухне, разогревая уже неизвестно какой по счету чайник. Теперь о Тане рассказывал я. О горах, о совместных походах. Юлька притащила небольшую шкатулку, битком набитую камушками, разными. Я перебирал их и рассказывал откуда какой. Так уж получилось, что камушки в совместных походах для Тани приносил я, выбирая те, что красивее по моему мнению. Обычай такой, на память…

– Миш? – осторожно спросила Юлька, когда я замолк, складывая камушки обратно. – А как она погибла? Бабушка сказала, что она разбилась в горах. Это правда?

Я кивнул, чувствуя, как предательски задрожал подбородок.

– Да, Юль. Бабушка правду сказала. А я не смог на похороны приехать.

– Почему?

– Мы вместе с ней разбились, Юлька… Только я выжил, а она нет. Прости меня.

Она молчала очень долго, вцепившись в мою ладонь. И нервно рисовала пальцем какой-то узор на старой клеенке с выцветшими, полустертыми цветами.

– Юль…

– Я как чувствовала, Мишка, – сказала она, не поднимая глаз. – Как чувствовала, что ты не зря появился. Нет в мире случайностей, правда? Я знала, что ты – не случайный человек, Мишка.

Я молчал.

– Когда бабушка умерла, подумала, что весь мир против меня. И нет никого, и никто не придет. А ты пришел… Ты ведь от мамы, правда?

Она тихонечко всхлипнула и уткнулась в мою руку. Я прижал ее к себе и осторожно поцеловал в пахнущие солнцем волосы:

– Правда, Юлька…

Так и было. Я и правда познакомился с ней через три месяца после похорон бабушки. Так и было…

продолжение 4

******

Я потоптался перед вывеской с гордой надписью «Областной Дом Культуры», вздохнул и потянул тяжеленную дверь, за которой сразу открывался вид на великолепный холл, украшенный зеркалами. Черный гранитный пол, сверкающий чистотой. Откуда-то сверху слышна музыка и голоса. И одинокая бабуля-уборщица, любовно надраивающая полы…

– Здрасьте! – остановился я возле нее и широко улыбнулся: – Бабулечка, а где здесь танцы?

Уборщица отшатнулась от неожиданности и смерила меня презрительным взглядом:

– Ирод! Напугал! Туда иди, на третьем этаже твои танцульки!

Она подхватила мятое ведро и пошла куда-то, громко рассуждая о том, что «…вот раньше как было? Танцы так танцы! А сейчас чего? Так… Кривляния сплошные…»

– Спасибо, бабулечка! – сказал я и поскакал по лестнице наверх…

А чего меня потянуло на танцы-то? Вернее – на танго? Я даже ужаснулся первый раз, когда вдруг захотелось… Я и танцы? Не-е-ет… Но не прошло и двух дней, как захотелось с новой силой.

Вот она, сила кино! Насмотрелся, называется, фильмов о красивой жизни. И очень впечатлился, когда увидел какой-то фильм, где молодежь учили танцевать танго. И все. У меня сорвало крышу… Танго!

Дальше было быстрее. Обзвонил все Дворцы культуры в нашем городе, узнавая, где есть секции танго, и вот тебе, пожалуйста. Пришел. Танцор, тоже мне…

На третьем этаже, в маленьком холле, остановился перед двумя зеркалами. Спросил сам себя, чего приперся, и толкнул дверь, за которой слышалась музыка.

– Э-э-э… здравствуйте! – громко сказал я, когда музыка стихла. – А кто тут старший?

Так я познакомился с Димой, тем самым молодым человеком с вихляющей походкой. Это сейчас он Дима, а тогда он подошел и, всем своим видом показывая великую значимость самого себя в этом мире, вежливо произнес:

– Здравствуйте. Меня зовут Дмитрий Алексеевич. Чему могу быть полезен?

– Миша, – сунул я ему руку и стиснул его узкую ладошку так, что Дмитрий Алексеевич сдавленно пискнул и затоптался на месте. – Ты танго танцевать умеешь?

Дима растерялся. Группка девчонок в углу громко прыснули.

– Умею.

– Научишь?

– Я… не знаю…

– Как это – не знаю? – Я не торопился отпускать его ладонь. – Ты ж умеешь?

– Ну… я не буду с вами танцевать!

– А я говорил, что хочу тебя в партнеры?

– Нет.

– Чудесно, Дима. Найди мне партнершу и научи, ладно? Оплату гарантирую согласно твоим тарифам.

– А… хорошо… Правда, я даже не знаю… Насчет партнерши, но…

– Дим? – Я подтянул его вплотную и проникновенно уставился глаза в глаза. – Всё понимаю, но я предпочитаю партнершу. Девушку. Женщину. Не тебя.

– Да я понял! – с отчаянием пискнул Дима, отступая. – Просто нет свободной партнерши!

– Найдем.

Я посмотрел в зал. Те девчонки сразу заинтересованно вскинулись, и принялись улыбаться и поправлять причёски.

– О! Секунду…

Девушка танцевала одна. Самозабвенно так, сложив руки так, будто танцевала с партнером. И отпрыгнула, когда наткнулась на меня… Маленькая ростиком. По сравнению со мной, разумеется. Круглое, симпатичное личико, светлые с рыжинкой солнечной волосы, немного вздернутый вызывающе носик. Большие серые глаза. И вся такая аккуратная, ладная. Подумалось, что я ее где-то видел, но мало ли встречалось девушек на улицах.

Я невольно поймал себя на мысли, что любуюсь ею. Нравятся такие почему-то.

– Здравствуйте! Меня Миша зовут.

– З…здравствуйте… – оробела девушка. – А я Юля.

– Очень приятно. Юля, давай танцевать?

Интересно, как долго окружающие могут выносить мою наглость? Я иногда сам себя за неё не выношу.

– Давайте, – просто согласилась Юля. – А вы умеете?

– Нет. Но Дима сказал, что научит, – кивнул я на преподавателя, который топтался там, где его оставил. – Только, говорит, партнера для меня нет. Вы будете моей партнершей по танцам?

– Я не знаю… – смутилась Юля, посмотрев на Диму. – У меня есть партнер. Правда, он уже два занятия пропустил. Сергей его зовут.

– Сергей срочно заболел. Ну, или заболеет, если надо. Я теперь буду, можно? Я хороший! Могу расписку написать, что ни-ни, ни словом, ни взглядом не обижу.

Мне страшно нравилось, как она смущалась. Дима обреченно вздохнул, когда громко сообщил ему о том, что у меня теперь есть пара. Девчонки разочарованно переглянулись. А две пожилые женщины так и не прекратили танцевать, держась за руки…

– Сколько вам лет? – спросила Юля, когда после танцев я пошел ее провожать.

Город засыпал. Мы не успели на последний автобус, идущий в район, где жила Юля. И теперь неторопливо шли по ночной улице…

– Не «вам», а «тебе». Это первое. Второе – мне тридцать пять. Старый.

– Старый! – рассмеялась девушка. – Скажете тоже! Скажешь… Не старый! Вам… Тебе не дашь тридцать пять.

– А сколько? Тридцать четыре – это нормально? Я приврал на год, чтобы солиднее выглядеть.

– Да ну тебя… – шутливо сказала Юля и остановилась. – Мы пришли. Тут я живу, – кивнула на небольшой дом, в котором горело всего два окошка. – Зайдешь?

– Так сразу и незнакомого дядьку приглашаешь?

– Ты хороший. Я знаю.

Очень, помню, удивился.

– Нет, Юль… – Я глубоко вдохнул свежий воздух. – Успею еще. Увидимся на следующем занятии?

– Ага. Я приду. Ну… пока! Спасибо, что проводил, Миш…

Она тронула ладошкой мою руку и пошла быстрым шагом к дому. Я смотрел долго, как она зашла. Потом зажглось окошко на третьем этаже. Появилась Юля, задвинула занавески и приоткрыла форточку…

Я повернулся и пошел обратно, сунув руки в карманы. Понятия не имею, почему подошел к ней на танцах. Вот как стукнуло что-то. Подумаешь – человек сам с собой танцует. Но она делала это самозабвенно, отключившись от всего мира. Может, это глянулось? Вряд ли. Просто именно к ней подошел. Тьфу ты! Ну подошел и подошел… Посмотрим.

И с тех пор, вот уже почти два года мы танцуем с Юлькой. Правда, я так и не научился той плавности, которую пытался вбить в меня Дима, и часто оттаптывал Юльке ноги. А ее смешило, как я сопел с серьезным лицом, всем своим видом изображая страсть. Не, ну, а что? Танго – танец страсти, так ведь? Вот и изображаю. И это Юлька подарила мне крошечного щенка, у которого только-только открылись глазенки. И я назвал его Тимофеем, несмотря на протесты девушки.

– А то живешь, как Бармалей! – заявила она, поглаживая сопящего щенка, который вдруг уснул у меня в ладонях. – А так, хоть кто-то дома живой есть…

Права она. И вправду, как Бармалей. Друзей нет, девушки нет, родителей не помню. Никто не звонит и не пишет. И телевизора нет, только телефон и планшет. Даже социальные службы как-то позабыли обо мне в последние пару лет…

И кто я такой, если не Бармалей?

*******

…Как это происходит – я не знал. Какие силы этим управляют – тоже не задумывался. Просто вдруг начинал вибрировать воздух и появлялось покалывание в пальцах. И ещё я понял, что нож меня звал, когда чье-либо имя попадало в список Изменений, впрочем, я называл его Смутным. Потому как смутно себе мама-природа представляла, что ей надо от того человека, который попал по ошибке к Сопроводителям. Что-то типа – а ты забирай его, Мишка, а там разберемся, типа, максимум – обратно отправим. Только как это назвать? Звал или приказывал Список? Не знаю.

Я доставал нож, внимательно изучая новые знаки-руны, которые появлялись на лезвии, потом чертил их в воздухе – и проваливался в черноту…

– Привет!

Девушка отпрыгнула и удивленно завертела головой. Ну, как обычно. Сейчас вопросы будут.

– Ты кто?!

Я улыбнулся и протянул руку:

– Ты потанцуешь со мной?

– Я подумаю! – не улыбнулась она в ответ, и нахмурилась. – Ты ангел?

– А кто это? – прищурился я.

– Ну вот… – огорченно протянула она. – Значит, я в ад попала. Господи, за что мне это…

– Не переживай. Ты не в аду. Там вряд ли тебе предложат потанцевать. Да и нет такого места нигде.

– А ты еще и шутишь. – Она села на землю. – Забери меня отсюда, а? Мне очень страшно…

– Не сомневаюсь. – Я почувствовал напряжение в воздухе. – Сейчас будет еще страшнее…

– С чего ты…

Девушка осеклась, когда перед ней выросли Сопроводители. Закрыла глаза и закричала от страха. Впрочем, редко кто оставался спокойным при их появлении. Блин, какие же они всё-таки страшные-то… Они свалились, как обычно, из ниоткуда, и тут же деловито начали подкрадываться к девушке, которая отползала от них. При этом вдруг пнув в ногу подошедшего к ней Крылатого. Сопроводитель зашипел, расправляя крылья. Я вздохнул и спрыгнул с камня:

– Как дела, Брарро?

Они резко обернулись и теперь зашипели уже оба.

– Хватит шипеть. Шипелки… – Я медленно погладил нож. – Она остаётся со мной, Сопроводители. Её имя в Смутном списке.

– Врешь! – отрезал первый. – Калль’тьярр муска миррл’о!

– Ну хватит уже кипятиться, – устало усмехнулся я. – Хочешь проверить? Открывай списки.

Они переглянулись.

– Ты не можешь читать списки, человек!

– Такое ощущение, что вам периодически память отшибает. Причём – обоим. Проверим? Взлетай!

Он схватил меня, подбросил. Нарисовал знаки и открыл списки, так уже знакомо замерцавшие синим огнем… Ладно, посмотрим. Сопроводитель уставился на меня, когда я решительно сунул руки в огонь, глубоко вдохнув, и начал собирать ее имя, всплывшее у меня в голове. Собрал, подтолкнул к желтому списку. И имя послушно свернулось, устроившись в парящих в воздухе строчках, окрасившись в легкий желтоватый цвет.

– Ну? Убедился?

– Цкиррон… – потрясенно процедил Сопроводитель, глядя на меня пустыми белыми глазами. – Ты не человек!

– А кто? Ах, да, ты ж меня не знаешь! Очень приятно! Меня зовут Танго, я уже представлялся, в отличие от тебя. И она идет со мной.

– Нет.

Он взмахнул лапой. Меня тряхнуло, и я довольно чувствительно шлепнулся на землю.

– А вот это ты зря, Крылатый… – сказал я, медленно поднимаясь с земли. – Ты ведь тоже идешь против правил.

– Тебе никто не давал права решать – останется она здесь, или уйдет с нами. Это решают Списки!

Второй расправил крылья и начал медленно приближаться.

– Вам, кстати, тоже. Никто не давал права, я имею в виду. Ваша задача – сопроводить ее в Мир Тишины согласно Спискам. Но ее имя в Смутной строке. Так что, давайте не будем?

– Откуда ты знаешь? – застыл первый.

– Слушай, вот реально, что с твоей памятью, Брарро? Или так, дурочку валяешь?

– Не твое дело, – в тон ответил он. – И я здесь решаю, что делать!

Ишь ты! Я не успел глазом моргнуть, как мне в горло вцепилась когтистая лапа. Приподняла и с разгона швырнула на землю. Ладно… Я встал и зубами открыл нож. Выставил перед собой и пошел на Сопроводителя. Он удивленно обернулся и зашипел, раскинув крылья. Прыгнул на меня… Я присел, уворачиваясь от удара крылом, но не совсем быстро это сделал. Меня снова сшибло и протащило по земле. Ударившись лицом, выставил руки, пытаясь остановить скольжение. Не успел развернуться, как меня снова приподняло. О, черт… Ребра хрустнули, когда Сопроводитель впечатал меня с разгона в валун, на котором я сидел до этого. Ах, ты сволочь…

Когда он снова меня приподнял, я ударил его локтем прямо в лицо. Потом еще раз, вложив всю ярость в удар. Сопроводитель удивленно хрюкнул и выпустил меня. Девушка, сидевшая до этого неподвижно, вдруг вскрикнула и закрыла лицо ладонями… Сопроводитель снова зашипел. Легко подпрыгнул, взмахнув крыльями, и ринулся вперед. Я отшагнул в сторону, пропуская его мимо себя, быстро развернулся и метнул вслед ему нож, который с легким свистом распорол воздух и вошел между крыльев по самую рукоять.

Сопроводитель глухо закаркал-засмеялся и развернулся ко мне.

– Дурак ты, человек! Ты не убьешь его так! – сказал первый.

Повернулся ко второму, который вдруг завертелся, вереща, и пытаясь дотянуться до ножа. Замер удивленно…

– Ну-ну. Это ты так думаешь или еще кто-то? – спросил я, вытирая разбитые губы.

Это было неприятно – смотреть, как корчится от боли Сопроводитель. Он стоял, широко раскинув крылья, и покачиваясь, будто пьяный. Кожа пошла буграми, вспучиваясь, и он зашипел, с хрипом, с каким-то бульканьем, выплюнув черную пыль. Зашевелился слабо, и свалился, подняв облачко пыли. Попытался протянуть лапу ко мне. Но не смог.

– Саррамо… Крас’еъло, Саррамо? Саррамо!! – захрипел первый и развернулся ко мне, ощерив мелкие острые зубы.

– Да пошел ты! – Я демонстративно подошел к лежащему Сопроводителю и вытащил нож из скорчившегося тела. – Ты все так же ставишь под сомнение Списки?

Сопроводитель отшагнул назад. Подошёл к первому, обхватил поперёк тела, подняв над землёй. И исчез, быстро взмахнув крыльями. Я повернулся к девушке, продолжающей смотреть перед собой остановившимся взглядом, и протянул ей руку:

– Вставай.

Она подняла на меня глаза и тихо спросила:

– Ты его убил?

– Да. Вставай.

– Из-за меня? Почему?

– Какое твое дело? Вставай уже! – Я взял ее за руку и рывком поднял.

Она покачнулась:

– А тот… второй? Он вернется?

– Вернется. Но мы его опередим.

– Как?

– А это уже тебя не касается, – улыбнулся я. – Закрой глаза!

Девушка повиновалась. Я повернул лезвие, рассматривая руны. Быстро вычертил над головой девушки причудливые знаки. И мягко толкнул ее в развернувшееся за ее спиной сияние. Она широко распахнула глаза, взглянув на меня, и я отвернулся. Не надо меня запоминать, девчонка. Лучше живи достойно, ладно? Если тебе не дают уйти, то живи… Подождав, когда погаснет свет, я начертил новые знаки, уже для себя. Обернулся напоследок на серую горку пыли, сиротливо лежащую посреди камешков, и сунул нож в карман.

Что ж, Сопроводители, по крайней мере, никто из вас не скажет, что вас не предупреждали. Я шагнул в пустоту. И в следующую секунду получил оглушающий удар в затылок. Успев, развернувшись, разглядеть оскалившееся лицо второго Сопроводителя, его когтистую лапу, занесенную для второго удара. Как ты, черт тебя возьми…

И только успел выставить руку, защищаясь, как он ударил. Рука ощутимо хрустнула, выстрелив жарким облачком боли, и когти распороли мне лицо и шею. Сопроводитель хрипло каркнул и толкнул меня.

Зараза…

…Это очень больно, когда тебя бьют током, пытаясь оживить остановившееся сердце.

– Еще!

– Разряд!

Ох… Я рванулся навстречу холодным рукам в перчатках, стараясь остановить их.

– Разряд!

Не надо…

– Есть пульс!

Что-то противно запищало, застряв звуком в ушах.

– Что… ты делаешь…

– Ай! Он укусил меня!

– Убери аппарат! Ого… хорошо куснул! Обработай рану.

– Сейчас. Следи за пульсом.

Мне никак не удавалось открыть глаза. Я замахал руками, пытаясь нащупать говоривших, и вцепился в кого-то:

– Хватит!

– Хорошо, хорошо, успокойся! Да отпусти же ты, твою мать! Порвешь!

Я отпустил. И наконец-то смог открыть один глаз. Надо мной склонился розовощекий парень, который подмигнул мне и вымученно улыбнулся:

– Ну и здоров же ты, браток… Как ты?

– Плохо… Кто ты?

Парень осторожно приподнял мою голову и кому-то скомандовал:

– Давай носилки!

– Какие носилки? – попытался я встать. – Что случилось?

– Успокойся! – прикрикнул парень. – В больничку поедем, друг.

– Зачем?

Он удерживал меня одной рукой, и снова стал отдавать команды. Меня рывком подняли и аккуратно уложили на носилки. И опять стало темно.

Когда-то, еще в школе, я читал одну книгу. Там рассказывалось, как главный герой, который спас мир от чего-то страшного, в конце попадает в больницу, сразившись с главным негодяем. И подробно описывалось, как он приходил в себя: быстренько очухался, открыл глаза и обвел палату глазами. Потом галантно улыбнулся красивой медсестре… и всё. Получил медаль и стало хорошо на планете Земля.

Врут эти книги. А, может, и не врут. Я вот героем точно не был. И мне было очень плохо. Голова трещала так, что немедленно захотелось уснуть совсем, чтобы это не чувствовать. Или, может, потому что я не герой и не героическим личностям достается всегда лишь самое плохое? Ну, хотя бы для того, чтобы всемогущие могли себя чувствовать лучше. Или как?

– Как вы себя чувствуете? – спросил мелодичный голос. – Что-нибудь нужно?

– Да… – пробормотал я, стараясь не шевелиться. – Какой-нибудь таз.

– Зачем? – с нотками искреннего недоумения осведомился голос.

– Потому что меня сейчас…

Я еле успел извернуться в сторону, свесившись с кровати, как меня вырвало. Голос затравленно пискнул и куда-то убежал. Что-то громко пропищал где-то вдалеке, и прискакал обратно, громко топая.

– Вот… сюда…

Меня опять вывернуло наизнанку. Господи, ну и гадость… Во рту было кисло и горько одновременно.

– Дай воды, а? – тихо попросил я, протягивая руку.

– Да, вот, возьмите…

Стало немного легче. Я откинулся обратно и спросил:

– Что мне кололи?

– Не знаю, – отозвался голос. – Я всего лишь сиделка.

– Понятно.

Полегчало. Но грохот в голове меньше не стал.

– Еще водички налить?

– Не надо…

Пришлось мучиться, чтобы открыть глаза. Но открылся один. А на втором я с удивлением нащупал толстый слой ваты, залепленный лейкопластырем. Не понял…

– Не трогайте! – всполошился голос, когда я попробовал подцепить лейкопластырь ногтем.

– Почему?

– Швы еще свежие!

Наконец-то обладательница голоса соизволила появиться передо мной. Высокая, нескладная. С короткой стрижкой. И встревоженные серые глаза.

– Привет, – сказал я, оглядывая ее с ног до головы, насколько это было возможно одним глазом.

– Здравствуйте, – ответила она, продолжая нервно теребить поясок на халате. – Пожалуйста, не трогайте повязку!

– Хорошо. А что с глазом?

– Я не знаю.

– Он хоть целый?

– Я не знаю, – растерянно повторила девушка. – Не трогайте, пожалуйста…

– Да не трогаю, не трогаю. Тебя как зовут?

– Дина. А вы кто?

– А чего так официально – «вы»? Можно и на «ты», я не ругаюсь. Я Михаил, можно без отчества.

Дверь открылась, и в комнату неторопливо вошла… нет, даже вплыла тётка невероятных размеров. Толстая, невысокая, тем не менее, она двигалась вполне шустро, неся в руках швабру и ведро…

– Тёть Насть, тут вот, около кровати, тёть Насть! – засуетилась Дина, отодвигая прикроватную тумбочку.

– Напьются, вот и блюют потом, как лекарство им дадут… – вполне миролюбиво заворчала тётя Настя, неторопливо и легко сдвигая мою кровать вместе со мной в сторону. – А хорошие люди даже лечь не могут лечиться, потому что вот такие вот все места заняли…

– Мне уйти? – негромко спросил я, наблюдая, как уборщица быстро вытирает за мной.

– Зачем? – отозвалась она, шумно выжимая тряпку.

– Ну, чтобы место не занимать.

– Лежи уже, уходильщик… – проворчала тетка, продолжая наводить чистоту. – Я не про тебя. Вон, в соседней палате, лежат трое. Понапились где-то, да и привезли их сюда, чтобы лечить. От чего лечить – ума не приложу, здоровые кабаны такие. Так вот сегодня уже третий раз у них полы мою. Все мимо тазика, алкаши чертовы…

– Тёть Насть, ну что ты такое говоришь? – растерянно и чуть укоризненно сказала Дина, помогая сдвинуть кровать обратно. – Людям, может, плохо, а ты ругаешься…

– Молчала б уже, защитница, – прикрикнула на нее уборщица. – Нечего выпивох защищать!

– Девушки… – охнул я, хватаясь за голову. – А не помолчали б вы обе, а? Сил нет, голова болит…

Они замолчали. Тётка Настя, быстро выжала тряпку, повесила ее на край ведра. Потом присела на краешек кровати, опасно прогнув ее, и спросила, поджав губы:

– И где ж ты так-то, а? Вон как морда-то распухла. И шея вся замотана.

Я пощупал. И вправду, на шее лежал толстый марлевый бандаж. Странно, как я его не заметил?

– Подрался или чего?

– Можно и так сказать… – откликнулся я. – Спасибо, тёть Насть. Я не хотел, а оно вон как…

– Да ладно, – весело отмахнулась она. – Бывает и хуже. Не болей, сынок. Всё будет хорошо.

– Не буду.

Она встала, подхватила все причиндалы и так же величественно и неторопливо поплыла к двери.

– Она хорошая, – сказала Дина, когда дверь захлопнулась. – Только ругается иногда. Вам что-нибудь надо?

– Тебе.

– Мне?

– Не выкай мне, ладно?

– Тебе что-нибудь надо?

– Нет. Я спать хочу.

– Хорошо.

Негромко захлопнулась дверь. Интересно, сколько я уже здесь нахожусь?

продолжение 5

*******

– Сколько?! – ошарашено переспросил я, не веря своим ушам.

– Пять с половиной недель, – так же спокойно ответила врач, красивая пожилая женщина с уставшими глазами. – Сегодня четырнадцатое ноября. Как вы себя чувствуете?

– Замечательно. Кстати, а когда мне бинты снимут?

Стоять с костылем было жутко неудобно. Я перехватил его другой рукой и оперся на спинку стула.

– Сегодня. Можно уже швы снимать. Увы, придется без наркоза. Вытерпите?

– Есть выбор?

– Нет, собственно… Кстати, осталась еще пара невыясненных вопросов.

– Валяйте.

– Как вы оказались у нас?

– Где – у вас?

Я перенес вес тела на другую ногу. И случайно увидел надпись на папке, лежащей перед врачом.

«Областная больница им. Калинина

Хирургическое отделение, 3-й пост

г. Самара».

– Секундочку… – пробормотал я, пытаясь не паниковать. – Это что, шутка такая?

– Какая шутка? – удивилась женщина.

– Мы в каком городе?

– В Самаре. Вот я и спрашиваю вас. Как вы попали к нам? Для чего забрались на здание? С кем вы подрались и кто столкнул вас вниз?

– Что?!

Врач шумно вздохнула, потом встала и подошла ко мне:

– Миша… позволите вас так называть? Миша, мы нашли вас у подъезда одного из жилых домов. У вас была сломана нога, несколько рёбер и повреждена шея, плечо и рука. Ну, и лицо тоже. Про множественные ушибы и гематомы вообще не говорим. Такие раны очень редко бывают от падения. Вы с кем-то дрались там, на крыше? Вас сбросили? Милиция ничего не нашла, никаких следов…

Мне стало жарко. Врач подхватила меня под руку и помогла сесть на стул:

– Воды? Хорошо, посидите, а я позову пока человека, который хочет с вами поговорить…

– Кого?

Она не ответила, лишь взяла мобильный телефон, лежавший на столе, и набрала номер. Коротко сказала «Он у меня в кабинете…» и посмотрела на меня:

– Не бойтесь. Это участковый, всего лишь пара вопросов. Потом пойдем в перевязочную, хорошо?

Я кивнул. И повернулся на шум открывшейся двери.

– Здравствуйте! – без тени улыбки поздоровался молодой, крепко сбитый парень в полицейской форме. Сел на место врача и кивнул ей: – Ольга Николаевна, спасибо. Я пока поговорю с ним…

Врач кивнула и вышла, плотно прикрыв дверь.

– Фамилия, имя, отчество?

– А не хотите сначала сами представиться? – отозвался я, разглядывая полицейского в упор.

– Капитан Егоров. Итак. Фамилия, имя, отчество?

– Одинцов Михаил Андреевич.

– Год рождения?

– Одна тысяча девятьсот восемьдесят пятый.

– Твое?

Он достал из кармана целлофановый пакет и положил передо мной. Паспорт, ключи, нож…

Нож!

– Моё.

Он откинулся на стуле и принялся буравить меня глазами.

– Не страшно, – усмехнулся я. – Дай сигарету, а?

Егоров как-то заметно изменился. Достал сигарету и протянул мне, потом открыл окно и сел на подоконник:

– Слышь, и всё-таки интересно… Ты к кому-то приехал сюда?

– Нет.

– Живёшь здесь?

– Нет.

– У тебя прописка не местная. Как ты здесь оказался? Приехал сброситься с высотки?

– Нет.

Он замолчал. Я тоже, пытаясь еще раз сообразить – и вправду, как здесь оказался? И… ох… нож… Юлька… Юлька!

– Капитан, мне позвонить надо.

– Кому? – тут же ожил Егоров.

– Как – кому? Сколько я уже здесь? Меня никто не искал?

– Вроде нет…

Я встал, и, опираясь на костыль, пошел к двери.

– Ты куда? – удивленно протянул капитан.

– Позвонить!

Егоров хмыкнул:

– Опомнился, блин… Держи! – Он протянул мне мобильный телефон. – Только недолго…

Как же я мог забыть?! Вот серьезно, совсем вылетело из головы, даже мысли не было… Так… Плюс восемь… э-э-э… семь девять два два… один три…

– Алло? – отозвался почти сразу в трубке сонный голос Юльки.

– Юль… Это я, Миша.

– Мишка…

Даже на таком расстоянии я почувствовал, как у нее потекли слезы.

– Мишка… где же ты был, Миш…

– Сейчас, Юлька! – Я повернулся к капитану, который внимательно прислушивался к разговору: – Адрес больницы, быстро!

...– Осторожно, потерпите… – сказала медсестра, взяв пинцет с кривыми губками. – Будет немного больно, но пройдет быстро.

Я дернулся, когда она выдернула нитку из шва. И терпеливо шипел, ожидая, когда она закончит измываться.

– Вот… еще один… раз, два… опа! И еще один… сейчас мы его… и… опа!

– Я не маленький! – буркнул угрюмо, стараясь не смотреть на буро-черные огрызки нитей, которые медсестра бросала прямо на стол. – Можно молча это делать?

– Можно, – нисколько не обиделась женщина. – Тогда не кряхтите тут, а терпите молча.

Блин.

– Вот… Стойте спокойно, обработаю ранки.

– А зеркало можно?

Медсестра остановилась, как вкопанная, и, пряча взгляд, принялась как-то спешно обрабатывать шею и плечо. Я все старался посмотреть, что там у меня, но увидел лишь широкий багровый шрам на ключице. Женщина ладонью повернула мою голову в другую сторону:

– Потом посмотрите. Стойте спокойно!

Да, как-то неслабо меня Сопроводитель задел. А за что? За своего напарника, или как там его? Ну, он сам виноват. Только почему я в Самаре?! Бр-р-р-р… Голова от мыслей уже распухла…

– Все. Сами в палату дойдете или помочь?

– Не, все нормально, доползу.

Медсестра помогла натянуть пижаму и довела до двери. Потом как-то неловко улыбнулась:

– Отдохните, завтра в это же время зайдете, хорошо? Глаз видит? Вроде только веко задето.

– Нормально. Все вижу, только непривычно немного, но пройдет.

– Вот и ладно. Идите.

– Хорошо. Так где мне зеркало можно найти?

Она помялась и тихо сказала:

– В конце коридора, за постом медсестры.

Я толкнул дверь и вышел.

Женщина не соврала. За столом медсестры, в конце коридора, в самом углу, была ниша в стене. И зеркало, почти в полный рост. Я сбросил пижаму на пол, оставшись стоять нагишом.

Господи…

От левой брови вниз, задевая край века, и дальше, через щеку, шли рваные багровые полосы шрамов. По шее, уходя куда-то за плечо. Поэтому разглядел только одну полоску. Я медленно развернулся, изучая разорванное плечо сзади. Врачи постарались на славу, подлатав его, как только это возможно. И лицо тоже. Спасибо, хоть глаз спасли…

– Что вы тут делаете, больной?! – раздался всполошенный голос дежурной медсестры.

– Уйди, пожалуйста… – тихо сказал я, не оборачиваясь.

– Молодой человек, не надо мне указыв…

– Да, блин! Уйди, прошу тебя! – не оборачиваясь оборвал я гневную речь.

Девушка осеклась, потом протянула руку, стараясь не смотреть на меня:

– Пройдемте в палату, а? Ну, пожалуйста… Меня ж уволят!

– За что? Из-за меня? Вряд ли. Иди, я сейчас уйду.

Медсестра тихо ушла. А я погладил шрамы на лице и улыбнулся своему отражению:

– Вот видишь, Танго, не такой уж ты и всесильный…

Костыль съехал на пол, задев меня по больной ноге. Я поднял его и пижаму, которую сунул подмышку, бросил напоследок взгляд в зеркало и пошел к палате, как есть, нагишом, чувствуя, что сейчас готов убить любого, кто встанет передо мной. Но никто не встал почему-то… Всегда так.

Юлька ворвалась в палату без стука и ринулась ко мне. Обхватила меня и разревелась. Тихонько так, тоненько, как маленький ребенок…

– Юль… ну ты чего… Юль… слышишь? Перестань, ну! – растерялся я от такого напора.

– Где ты был, Мишка? – всхлипнула она, подняв на меня мокрые глаза.

– Ну… здесь был.

– Мишка…

Она прижала мою голову к себе и опять заревела. Пришлось молча терпеть. Но видит Бог, как же я рад ее видеть! И до сих пор интересно, почему за пять недель нахождения здесь ни разу о ней не вспомнил?

– Как ты? Как ты себя чувствуешь? – немного успокоившись, спросила она.

Пробежала пальчиками по лицу, быстро так, словно запоминая. Тронула слегка шрамы, но руку не одернула…

– Больно было?

Я кивнул.

– Ну ничего. Заживет быстро! – Она быстро наклонилась ко мне, и, зажмурившись, неумело чмокнула меня в губы. Потом отвернулась и быстро слезла с кровати. – Миш, а я тебе вкусненького привезла. Будешь?

– Буду. Надеюсь, не манная каша?

– Нет.

Она быстро выложила из небольшого рюкзака свертки-пакетики и принялась разворачивать…

– Ой, а вы кто? – раздался голос удивлённый голос Дины от дверей.

Юля подскочила как ужаленная и огорченно замерла над свертками:

– А… что, нельзя, да?

– Дин, привет. Успокойся, нет запрещенного ничего. Знакомьтесь, кстати. Юля – Дина, Дина – Юля.

Девчонки церемонно кивнули друг другу, старательно пряча глаза.

– Все равно нельзя! – попробовала отстоять свою позицию Дина.

– Будешь? – спросил я, и протянул ей крупное красное яблоко, которое взял из пакета.

– Буду… – уже тише ответила она и села на стул возле кровати. – А вы Мишина сестра, да?

Юлька прыснула и замахала головой:

– Не, ну что вы… Я… Я…

– Дин, не спрашивай, кто мне Юля.

– Извините… – густо покраснела девушка.

– Да нет, все нормально. Только я и сам не знаю. Юль, ты знаешь?

– Не-а, – ответила та, старательно сооружая мне невероятных размеров бутерброд. – Но ты – Мишка. И все тут. Держи!

На этот раз засуетилась и Дина, помогая сесть повыше.

– Приятно, однако… – весело буркнул я. – Две девушки ухаживают…

– Ешь давай, больной… – вздохнула Юля, вручив мне бутерброд. – А то совсем похудел, я смотрю.

Я смачно откусил от бутерброда и довольно фыркнул:

– Во мне сто килограмм живого веса. Так что, потеря в полкило вряд ли кого обеспокоит…

Юльке разрешили остаться в палате до моей выписки. Уж не представляю, как она уговорила врача, но к вечеру в палату два мужичка втащили еще одну кровать. Сноровисто поставили у окна, переговариваясь, потом притащили матрас, тощий и бугристый, в каких-то пятнах…

– Как на таком спать? – поморщился я.

Мужики не ответили. Швырнули матрас на койку и ушли.

– Да ладно, Мишка, я уживусь, – миролюбиво сказала Юлька.

– Фиг там! – буркнул я. – На этом матрасе спать невозможно. Меняемся местами! Ты будешь спать здесь!

– Фиг там! – смешливо и в тон ответила она. – Сиди уже спокойно!

К вечеру в больнице стало тише. Юлька уже притащила откуда-то чистую простынь и подушку, и теперь сидела на кровати, и рассказывала последние новости.

– Ты, главное, за Тимошку не бойся! Я его забрала тут же, как только полиция приехала…

– А как ты узнала, что полиция приехала?!

– Позвонили. Соседи твои позвонили, мол, гавкал и выл Тимофей всю ночь. Вызвали полицию. Ну, чтобы узнать, что ты в порядке. А там нет никого.

– А тебя как нашли?

– Говорят, что на стене, рядом с зеркалом был написан мой номер мобильного.

– Точно, – крякнул я. – Сам же написал, чтобы не забыть, точно… Тимоша в порядке?

Юлька кивнула, и вдруг заливисто рассмеялась:

– Он такой сладкий! И вырос как! Даже не знала, что он варенье любит!

– Сливовое.

– И с малиновым хорошо расправляется. Весь такой смешной, перепачкается вареньем, потом ходит счастливый, пытаясь облизать себя всего…

Я вздохнул:

– Угробишь мне ребенка и диабетчика из него сделаешь…

– Не бойся, не сделаю. Тем более что варенье он нечасто получает. Надо бы сходить ещё прикупить пару баночек.

– Черт возьми… Юль, а ты где деньги взяла, чтобы сюда приехать?! Совсем из головы вылетело! Заняла? Вернемся – я тебе дам деньги, вернешь всем!

Она перебралась на мою кровать и взяла меня за руку:

– Миш, успокойся уже! Мне твой друг дал. Сказал, что он тебе был должен, а теперь долг возвращает.

– Какой друг? – оторопел я.

– Бахром.

– Бахром?! Как он узнал? Ты сказала?

– Да ничего я не говорила! – отмахнулась Юля. – Когда ты сказал, где находишься, я хотела у девчонок наших денег занять, чтобы приехать. И тут он позвонил, будто мысли мои услышал. Сказал, что сейчас приедет. И приехал. Привез много денег и билет на самолет…

– На самолё-ё-ёт… – протянул я, пытаясь сообразить, когда я давал Бахрому деньги. – Так и сказал? Мол, должен и все такое?

– Так и сказал. И даже отвез в аэропорт. Привет передавал! Сказал, что ждёт в гости, когда вернемся.

– Странно все это, друг Юлька…

– Почему?!

– А я ему никаких денег не давал. И как он вообще узнал, что ты собралась сюда? Не менее странно…

– Ой… – она совсем растерялась. – Зря я взяла, да?

– Нет. Я ему верну их обратно. Ещё груши есть, кстати?

– Есть!

Она легко соскочила с кровати и открыла рюкзак:

– Помягче дать? Впрочем, они все мягкие… Других не было.

– Давай какие есть.

Бахром, Бахром… Спасибо, конечно.

Но как ты узнал?

Ночью я проснулся. Протянул руку к тумбочке и вытащил нож, который светился в темноте…

– Ты думаешь, я сейчас в состоянии творить добрые дела? – шепотом спросил я темноту.

Она не ответила. Я посмотрел на Юльку, свернувшуюся калачиком на тощем матрасе, и вздохнул. Ладно. Зовет – значит, пойдем. Лезвие открылось легко. Руны тут же ярко сверкнули в темноте и отпечатались огненными зайчиками в глазах. Я осторожно встал и нарисовал их в воздухе, чувствуя, как дрожит нечто вокруг.

– Разбудите Юльку – убью… – прошептал я неизвестно кому в темноту.

И провалился в нее же, выставив нож перед собой.

*******

Высокий и худой, он неторопливо шел куда-то, напевая что-то под нос, и даже не оборачивался.

– Эй! – окликнул я его. – Привет!

Он остановился. Повертел головой. И заверещал, да так противно, что даже мне не по себе стало. Ну вот, увидел, называется… Я спрыгнул с камня и встал перед ним:

– Да не ори ты так!

Он смолк, уставившись на меня большими глазами, и наконец-то разлепил губы:

– Привет. Ты что тут делаешь?

Не успел я ответить, как человек насмешливо сказал:

– А я тебя другим представлял…

– Тебя – это кого? – удивился я.

– Ну… Бога, наверное. Или как тебя там.

– А чего тогда верещал, будто тебя режут?

– Не каждый день Бога встречаешь, верно? Извини, просто испугался.

Парень, обогнув меня сбоку, осторожно, словно боясь коснуться ненароком, пошел куда-то дальше, продолжая насвистывать что-то веселое. Так. Спокойно, спокойно… Где Сопроводителей носит?

А с другой стороны, мне стало весело.

– Эй! – окликнул я его опять. – Ты вообще куда направился?

Он остановился. Постоял немного, оглядывая окрестности с унылым песком, с серыми камнями, потом спросил:

– А ещё здесь кто-нибудь есть?

Он удивлял меня все больше и больше. Я нервно оглянулся по сторонам, ища взглядом Сопроводителей, но их до сих пор не было…

– Иди сюда, – поманил я его пальцем и показал на плоский камень. – Присядь со мной.

– Хорошо, – легко согласился он.

Я сел, подвернув под себя ноги по-турецки. Он тоже присел рядом, неторопливо так, и вытянул ноги:

– Хорошо тут. Так вас много?

– Нет. А должно?

– Не знаю.

– Слушай, а тебя вообще место не пугает?

– Нет. А должно?

Я даже не сразу нашелся, что ответить на это частое «а должно?». Помолчал немного и загробным голосом заговорил:

– Это место перехода в мир иной. Здесь решается твоя судьба – идешь ли ты в Мир Тьмы или возвращаешься. И придут сейчас Сопроводители, вместе с которыми мы посмотрим Списки. И, скорее всего, я верну тебя назад.

– Это ещё с какого перепугу? – вдруг насмешливо спросил парень, повернувшись ко мне.

– Э-э-э… то есть… что значит – с какого перепугу?!

– А я просил, чтобы меня вернули?

Вот те раз! Это как понимать?

– Слушай, как тебя там…

– Танго.

– Ну и черт с ним, Танго так Танго. Я не просил вернуть меня обратно, так что, будь добр, не волнуйся, ладно? Ты здесь один ведь?

Я кивнул, совершенно ничего не понимая.

– Я тебе что, мешаю? – продолжал парень, ковыряя ботинком землю. – Поживу тут немного, освоюсь. Хуже уже не будет, верно? А кто такие Сопроводители?

– Весёлые ребята. Тебе вряд ли понравятся. Они сюда заглядывают, когда сюда попадают по ошибке, чтобы сопроводить в мир другой.

– По чьей ошибке?

Вопрос окончательно выбил меня из душевного равновесия. Только я открыл рот, чтобы произнести что-нибудь, как вдруг парень тронул меня за плечо:

– Слушай, а где это тебя так?

– Что?

– Да вон, физиономия вся в шрамах. Нелегка судьба ангела, а? Ты ведь ангел?

– Нет. Я помогаю вернуться тем, кому не вышло время умирать.

– Ну чем не ангел, скажи на милость? Я умер? Серьёзно?! Вот кайф-то какой! – весело подскочил парень, засмеялся и хлопнул себя по бедру. – А летать могу?

– Попробуй…

Парень подпрыгнул, смешно взмахнув руками, но шлепнулся обратно и захохотал:

– Не умею! А почему, интересно?

– Никогда не думал, что можно задавать сразу столько вопросов. И все разные.

– Любопытен донельзя, Танго, веришь?

– Угу. Уже верю. И вопросы глупые. Странно вообще, что ты ничего не боишься.

– Успокойся, свое отбоялся. Так я тут поживу немного, ты не против? Домик себе из тех камушков построю, живность заведу какую, из тех же твоих Сопроводителей… Стихи им буду читать, а они меня слушать… А по пятницам буду варить борщ и их угощать. Жаль, пива нет, а то сидели бы теплыми длинными вечерами, я бы им про Красную Шапочку рассказывал бы…

– Ничего не понимаю! – честно сказал я, пытаясь собраться с мыслями. – Ты кто такой?

– Сергей, а что?

– Ясно. Посиди-ка тут, ладно? Я сейчас…

Он кивнул. Я пошел по дороге в ту сторону, откуда обычно являлись Сопроводители. Правда, не знаю зачем. Скорее, в надежде, что они где-то задержались или заняты. И, пройдя приличный кусок пути, остановился. Эдак я еще долго буду идти… Я сложил руки рупором, и, вдохнув глубоко, заорал:

– Брарро!

Черте с два! Я орал, звал, ругался, хрипел, но ни Брарро, ни его напарник так и не появились. И как я Списки открою, скажите на милость? Если парень здесь задержится подольше, то его душа так и останется неупокоенной. Еще привидений не хватало…

– Эй, Танго! – неслышно подошел ко мне сзади Сергей. – Тебе не надоело? Идем, посидим, поговорим…

– О чем? – вяло поинтересовался я. – Тебя пытаюсь спасти, вот в чем проблема.

– Еще раз повторю, для особо непонятливых: меня спасать не надо. Я не просил. И настаиваю на этом.

– Да пойми же ты! Ты останешься между мирами этими, останешься неприкаянный, никому не нужный! Так нельзя! У каждого есть свое место, свой мир, свой покой, пойми же…

Парень посмотрел на меня, потом махнул рукой, развернулся и пошел в сторону, к высоким валунам.

– Сергей! Погоди! Да погоди ты!

– Чего? – обернулся он на ходу.

– Дай мне минуту. Просто постой, прошу.

Он остановился. А я сел на землю и закрыл глаза. Представил себе Списки. Как горят страницы, как ползут строчки с именами. Протянул руку, чтобы составить имя… и поймал пустоту. Так не годится. Без Сопроводителя я не смогу прочесть Списки. Так… А что, если он и вправду здесь пока останется?

Что-то мне подсказывало, что ничего с парнем не случится. По идее, сейчас без меня Сопроводители не могут забрать, потому что потом устрою скандал. А я дождусь следующего сигнала, приду сюда, и посмотрим дальше. А? Как идея? Мне стало легче. Я встал и махнул рукой Сергею:

– Иди сюда!

– Что, духи пустыни приоткрыли тебе занавес тайны? – спросил он, подходя.

– Шутник… – проворчал я. – Никто мне ничего не приоткрывал. Значит так… Располагайся как дома. Хоть дом строй, хоть куличики из песка лепи. Развлекайся, в общем. Я ухожу, но ещё приду.

– Куда уходишь?

Я вздохнул. Надеюсь, что у него крыша не съедет. Он все-таки еще жив. Ну, или почти жив. Вспомнив человека, который меня узнал, я уже не доверяю тому, что переходы между мирами стирают память. Очень уж она цепкая, память-то…

– Понимаешь… Я ведь человек. Живой, настоящий. Не знаю, кто меня поставил рулить здесь, но я человек. Не ангел, не демон, не еще кто-нибудь. Я прихожу сюда, когда кто-то ушел раньше времени, не дожив свой срок среди живых. Если он и вправду не дожил – возвращаю обратно. И помогаю держать баланс между мертвыми и живыми, понимаешь? Веду переговоры с Сопроводителями, спорю, мы смотрим некие Списки, в которых указывается – жив ты или нет. Потом приходим к решению.

– Так ты – переговорщик?

– Э-э-э… наверное. Называй как хочешь. И пойми еще вот что… Ты сейчас… как бы это…

– Почти мертв? – улыбнулся Сергей. – Я знаю.

– Ага… И не страшно?

– Ни капли. Танго, я уже одиннадцать лет не встаю с кровати. Рак, понимаешь ли… Самое смешное, что умереть никак не могу. И жить тоже. То в кому впаду, то оживу. Медики понятия не имеют, что со мной делать. Как ты думаешь, тебе бы понравилась бы такая жизнь?

Я смотрел на него не отрываясь. Высокий, худощавый, короткая стрижка, весь аккуратный, ладный – он вызывал симпатию…

– Как тебе такая жизнь, а? – с горечью продолжил Сергей. – Открываешь глаза – видишь окно. Там, за окном, жизнь кипит. Кто-то с кем-то гуляет, кто-то кого-то любит и ждёт. Птицы, ветер, солнце, дождь. Ты это помнишь? Вот. А я нет. Давно уже. Мне несколько раз хотелось доползти до окна и сброситься вниз.

– Зачем? Самоубийство – это большой грех.

– Сам придумал? Или подсказал кто? А я всего лишь хотел выброситься из этого чертового окна. Сколько там лететь было? Шесть этажей? Не помню. Пять секунд? Десять? Двадцать? Но это были бы мои секунды, понимаешь? Именно мои! Я бы успел напоследок ощутить и ветер, и солнце. Успел бы, даже раскроив башку об асфальт, вцепиться в землю, чтобы и ее почувствовать! Я бы успел, Танго. Увидеть в полете небо. Людей, не в белых халатах, а обычных, разноцветных. Они бы столпились вокруг меня и показывали бы пальцем на мое тело, а я был бы счастлив. Люди ведь. Но у меня не хватало сил. Смирился с тем, что утку мне приносят молодые девчонки. А я бы мог с какой-нибудь из них подружиться, слышишь? Мог бы любить ее, целовать. Но не могу. Я труп, никому не нужный, почти сдохший, но еще живой. Как так? За что я там цепляюсь, Танго? Скажи мне? Кому я там нужен нахрен?!

Он сел на землю и закрыл лицо руками. Сначала я думал, что он плачет, но он вдруг поднял голову и посмотрел на меня веселыми глазами:

– Не читай мне мораль, ладно? Я нахлебался всего за последние одиннадцать лет, брат. Мне обрыдло валяться. А тут… Свобода!!! Смотри!

Он встал и подпрыгнул, раскинув руки. Ещё раз, и ещё раз…

– Видишь? Если это и сон, будь добр, не лишай меня этого сна, Танго. Я всё равно сдохну. Или твои Сопроводители меня заберут. Пусть. Но пока их нет… Оставь меня и иди делать свои дела. Дай мне почувствовать свободу, брат. Прошу тебя…

Сергей повернулся и побежал. Не знаю куда, но думаю, он и сам не думал об этом. Он просто бежал, подняв голову наверх, и раскинув руки. Так иногда бегают дети, когда дождь идет…

Я еще раз оглянулся в поисках Сопроводителей и вздохнул. Странно это. Неужели парень так и останется здесь? Надо будет Брарро спросить. Нож засветился, когда я его достал, и руны на лезвии поменялись. Ну что ж, раз зовут обратно, то надо идти. Обернувшись в последний раз, увидел, как бежит Сергей, теперь уже легко и размеренно, как заправский бегун. Пусть… Руны легко расчертили воздух, сверкнув золотистым светом. И я шагнул прямо в свет, как обычно выставив перед собой руки…

Юлька сонно пошевелилась, когда я опустился на койку, скрипнув продавленными пружинами, и открыла глаза. Долго смотрела на меня, потом вздохнула:

– Сон какой-то дурацкий приснился…

– Какой? – спросил я.

– Что тебя опять нет. А ты чего не спишь, Миш?

– Не спится. А ты бы поспала бы еще, а? Завтра день тяжелый, сил набраться надо.

– А, хорошо… Стоп! – подняла она снова голову от подушки. – А какой завтра день?

– День выписки. Домой едем?

– А как же…

– Никак. Домой хочу!

продолжение 6

Врач хлопнула рукой по столу:

– Нет, Одинцов. И даже не проси!

– Уже прошу, – пожал я плечами. – Или сам уйду. Мне, собственно, начхать, выпишите ли меня официально, или своими ногами утопаю. У меня нет родственников, я не беглый преступник, так что мне не нужна медицинская карта, можете себе на память оставить. Только дайте мне с собой спирта немного.

– Зачем? – растерялась Ольга Николаевна.

– Ранки от швов смазывать, зачем же еще…

Мы препирались долго. В конце концов она сдалась. Правда, пригласив по телефону участкового…

– Слушай, да лежи уже, раз никто не ждет, – сказал он мне, когда мы вышли покурить. – Ты посмотри на себя. На ладан дышишь!

– Кто бы говорил… – затушил я окурок о раму окна. – Егоров, а на кой я вам тут нужен? Все считаешь, что я с кем-то бандитские разборки устраивал?

– Какие к черту разборки? Тоже мне, бандит… Согласись, не каждый день сваливаются с многоэтажки неизвестные типы, остаются в живых, а сами вообще живут за сотни километров отсюда. Странная, скажу тебе, картина. Дали еще раз запрос по тебе – чист ты аки младенец. Скажи честно, Одинцов, ты кто?

– Миша, – протянул я ему руку. – Очень приятно.

– Володя, – улыбнулся он. – Ну тебя к черту, Миша! Я серьезно!

– Я тоже. Пока, капитан. Уезжаю. Свидимся. Или нет.

– Бывай. Только если надумаешь еще раз сброситься откуда-нибудь – не приезжай сюда. Нам тут своих хватает.

– Договорились! Слушай, а можешь такси заказать? Чтобы часика через два приехал, а?

– Если есть желание – давай я вас отвезу. Всё равно еще здесь придется поторчать.

– Из-за меня?

– Нет, – отмахнулся он. – Бытовуха. Двое не поделили что-то да за ножи схватились. – Весело тебе…

– Ага. Ладно, я свистну, когда освобожусь.

Он ушел, а я поплелся в палату, где суетилась Юлька, собирая мои вещи.

– Юль? Да не надо, ну! Оставь эту одежду! Ты ж привезла другую? Ну и вот. А эту в пакет положи, выбросим на улице.

– Жалко… – протянула она, разглядывая мои порванные джинсы. – Ведь зашить еще можно.

– Юля! – зарычал я, ковыляя к ней. – Сейчас же выброси эти штаны!

– Ладно. – Она отложила джинсы в сторону. – А свитер?

– Тоже.

– А футболку?

– Слушай, ты что, издеваешься?

Юля покачала головой, потом стала доставать из своей сумки новую одежду:

– Извини, я не знала, что ты любишь носить. Поэтому привезла спортивную. Универсально и внимания никто не обращает.

– У меня вся одежда любимая. Другую не стал бы дома держать, – буркнул я.

И стал стягивать пижаму. Юля пискнула и отвернулась.

– Миша, а вы уезжаете уже, да? – послышался от дверей голос Дины. – Ой… извините…

– Да входи уже, раз пришла, – пробормотал я, не оборачиваясь. – Я не стеснителен.

Дина обошла меня, старательно не глядя в мою сторону, и встала рядом с Юлькой.

– Уезжаем, Дин. Через шесть часов самолет, так что…

– Жалко… – отозвалась она, потом осеклась. – Я имела в виду, что хорошо, что вы домой наконец-то попадете.

– Жалко только, что не местный? – улыбнулся я, застегивая теплую ветровку. – Всё, можете дышать и разворачиваться.

Они повернулись. Юлька продолжила складывать пожитки, а Дина отошла к окну и спросила:

– Как вы себя чувствуете? Болит?

– Не очень. Жить можно.

– Готов? – зашел в палату Егоров, поправляя накинутый на плечи халат. – Поехали, больной.

– Я не больной. Я приболевший. Поехали…

Уже идя по коридору, я свернул к кабинету Ольги Николаевны. Юлька понимающе кивнула и потащила всех на улицу.

– Спасибо, доктор.

Она оторвалась от бумаг на столе и вздохнула:

– Не за что, Одинцов. Постарайтесь больше не падать, хорошо?

– Постараюсь. К сожалению, мне нечем вас отблагодарить за заботу. Поэтому, разрешите просто поцеловать вам руку…

Она попыталась вытащить ладошку обратно из моей руки, но я сдавил ее и произнес:

– И не пытайтесь. Поцеловать руку даме – это признак уважения и преданности. Я буду вам предан, Ольга Николаевна.

Врач улыбнулась и погладила меня по щеке:

– Спасибо. Берегите себя и доброй дороги.

– И вы себя берегите, ладно? До свидания!

Я вышел, аккуратно закрыв за собой дверь, и пошел на улицу. Капитанская старенькая «девятка» смачно урчала у крыльца, а Егоров тем временем что-то кому-то громко объяснял по телефону.

– Вот и всё, Дина. Ты не будешь скучать? – спросил я девушку.

– Нет. Не знаю. Буду, – ответила она. – Миша, вы езжайте осторожно, ладно? Я не прошу позвонить, чтобы сообщить, как вы добрались.

– Ну почему же? Только номер телефона дай, а то куда я звонить-то буду?

Она бросилась обратно в больницу.

– Едем? – спросил капитан. Юлька уже сидела в машине, задумчиво поглядывая в окно.

– Минутку.

Дина выскочила обратно и протянула маленький, сложенный в несколько раз, листочек бумаги:

– Вот. Тут я свой домашний записала. И тутошний, в больнице. Если не дозвонитесь домой, то по другому номеру звоните, ага?

– Ага. Все, Дин, мы поехали. Спасибо тебе…

Я притянул ее к себе и поцеловал в висок. Потом пошел к машине, не оглядываясь. Дина так и стояла на крыльце, пока мы не свернули за здание больницы…

*******

Капитан Егоров зашел с нами в здание аэропорта, помог получить без очереди заказанные билеты, а потом уехал. Перед этим крепко пожал руку, похлопал по плечу, кивнул Юльке и пошел к выходу, сославшись на дела…

– Никогда б не подумала, – сказала девушка, провожая Егорова глазами.

– Что именно?

– Ну… что полицейские такие добрые. А то как почитаешь газеты: то взятки берут, то за пистолеты хватаются и в супермаркетах стрельбу устраивают. Или коррупционеры. А этот помогает. Даже в аэропорт привез.

– И не надейся! Просто ему лишняя головная боль не нужна, вот и все, – пожал я плечами. – Сваливается откуда-то неизвестный тип, да еще с другого города. Непонятно кем и за что изувеченный. Вроде чист, никаких преступлений не совершил в ходе падения. Вот и привез в аэропорт, чтобы убедиться, что непонятный тип действительно уматывает домой.

– Миш, ну что за глупости ты говоришь? – возмутилась Юлька. – Человек помогает, а ты…

– Господи, Юль… Мне б твою веру в добрых людей. Ну да ладно. Идем, регистрация начинается, если не ошибаюсь.

Регистрация закончилась быстро. Скучающе-отрешенная девушка-оператор не глядя проштамповала паспорта, так же небрежно сунула их обратно, и вежливым голосом произнесла:

– Доброго пути!

– Спасибо, – отозвалась Юлька.

Я лишь кивнул.

...Родной город встретил дождем. Пасмурное небо нависло тучами, низкими и грозными, и я поежился…

– Такси поймаем? – спросила Юлька, озабоченно посматривая на небо.

– Ага. Что-то у меня нет желания трястись в метро или на автобусе.

– Сейчас. Постой здесь…

Она убежала. Я с удовольствием закурил, оглядывая город вдалеке. Давно я здесь не был. Полтора месяца, однако.

Мне вот интересно, как так получилось, что я оказался в Самаре? Когда Сопроводитель напал на меня, проход был открыт. И по идее, я должен был вернуться туда же, откуда пришел. Но оказался в другом городе. Что за шутки с перемещениями? Хотя, я о них мало что знаю. Шагнул в проход, ощущение тепла, покалывания на коже, ничего не видно – и бац! Ты на месте. Секунды проходят. А может и часы, не знаю. В любом случае, мне это не понравилось. Так же, как и нападение Крылатого. Почему? За что? Опять вопросы. Я тронул свежий шрам на лице и вздохнул. На многие мои вопросы мне неоткуда было брать ответы.

Лихо подкатило такси, и из него вышла Юлька:

– Вот, нашла! Поехали! Садись на заднее сиденье. Помочь?

Я отмахнулся, и поковылял к багажнику, чтобы бросить сумки, но Юлька меня опередила. Молча подтащила к задней двери и почти впихнула меня внутрь. Бросила сумки в багажник и кивнула водителю:

– Адрес знаете. Спасибо.

Ишь ты… Водитель кивнул и стронулся с места, бросив на меня взгляд в зеркало заднего вида. Вырулил на трассу и прибавил газ. Потом негромко спросил:

– Чечня?

Юлька открыла было рот, но я ее опередил:

– Нет. Бандитская пуля.

Водитель улыбнулся:

– Ладно, не лезу. Пуля так пуля…

Желания разговаривать не было никакого. Я отвернулся и уставился в окно.

– У моего друга один раз трагедия случилась… – вдруг снова заговорил водитель, сосредоточенно крутя руль, и не глядя на меня. – Пацан у него, совсем маленький, года четыре. Ты знаешь, вот ни одну собаку не пропустит! Собачник великий! Любит их до потери сознания. И что самое смешное, они ему платили тем же…

– И что? – спросила Юлька.

– Ни разу не было, чтобы собаки на него даже рычали, представляешь? Позволяли себя погладить, потрепать.

– Какая прелесть… – пробормотал я.

– А потом его ротвейлер порвал.

– Кого?! – ужаснулась Юля.

– Пацана, кого ж еще. Всю жизнь ни одна собака не тронула. А тут ротвейлер как взбесился! Зарычал да в лицо вцепился. Два здоровых мужика оторвать сразу не смогли. Пока хозяин не ударил своего пса. Только после этого ротвейлер успокоился. А мальчишка еще два года по больницам да по пластическим хирургам с родителями ошивался…

Юлька сочувственно кивнула.

– Это ты сейчас к чему все рассказал? – негромко спросил я.

– Шрамы твои память освежили. У того пацана похожие были. Страшные.

– Это не собака была. Лучше тебе не знать, кто это был, друг.

– Как скажешь. Я так, просто, вспомнил вдруг мальчишку. И чего пес так взбесился тогда… Ты извини, если задел за больное.

– Да нормально, забудь.

Он еще что-то рассказывал Юльке, но я его не слушал. Из головы не выходило одна мысль – кто такой Сергей? И почему не пришли Сопроводители? И вдруг вспомнил другого Сергея, соседского мальчика, который жил этажом выше в старом доме, где мы жили с родителями, пока они не умерли.

Тот Сергей был инвалидом, не помню уже, из-за чего ему ампутировали обе ноги, вроде несчастный случай. Я вспомнил его глаза за тонкой желтой занавеской. Он каждый раз подкатывал к окну на инвалидном кресле, жадно наблюдая за нашими играми во дворе. Пока, в один из дней, я не позвал его играть с нами. Нагоняй мы тогда получили приличный.

Посовещавшись с друзьями, мы поднялись в его квартиру и вынесли его вместе с креслом во двор. И целых три часа гоняли мяч, поставив Сергея на ворота. Надо было видеть, как он был счастлив… И ведь не пропустил почти ни одного мяча, ловко мотаясь на кресле от штанги к штанге, почти вываливаясь. Но отбивал. Пока все же не вывалился. Но и тогда был счастлив. Посадили его обратно и повезли купаться на речку. По очереди таскали его на закорках в воду, всей ватагой поддерживали за руки-ноги, и никто тогда и внимания не обращал на его увечье. Вернулись к вечеру, а во дворе переполох, весь дом на ушах стоит. Приехала милиция, участковый допрашивал соседей, которые, естественно, ничего не видели.

И тут картина маслом – вываливается вся наша ватага во главе с Ромкой, главным заводилой. Волосы мокрые, физиономии счастливые, катим дружно перед собой инвалидное кресло с Сергеем, который не меньше нас доволен…

Больше мы его не видели. Его родители обменяли квартиру на другую, и переехали куда-то на окраину города. Я на целых три дня был отлучен от дворовых игр, но в целом обошлось. Глаза, его глаза меня тогда поразили. Счастливые, не верящие, что это возможно, безумные от счастья, что снова свободен, что мы не видим его увечья и он такой же как мы…

Глаза Сергея, который пришел в пустынный мир, были такие же. Счастье, что может двигаться, ходить, сидеть. Он даже не испугался – ни меня, ни мира вокруг, ему было все равно. Ощущение свободы многое скрывает. И я его понимал…

–… А второй поворачивается к нему… – вырвал меня из воспоминаний голос водителя, что-то увлеченно рассказывающего Юльке, – …мол, хоть ты и архангел, Михаил, но шутки у тебя дурацкие!

Я тоже улыбнулся старому анекдоту. Юлька громко расхохоталась:

– Классно! Не слышала…

– Да что ты? – удивился водитель. – Старый анекдот. Ну ладно, теперь будешь знать… Какой номер дома?

– Семнадцать.

Во дворе было пусто. Только на лавочке у подъезда одиноко сидела чья-то фигура, скукожившись под мелким дождиком.

– Здесь, – сказал я. – У второго подъезда.

– Да пожалуйста.

Я сунул не глядя деньги таксисту:

– Хватит?

Он быстро пересчитал и вернул пару купюр:

– Лишние.

– Оставь. Чаевые. Спасибо, что довез с ветерком.

– Спасибо и тебе.

Он достал из багажника сумку и спросил:

– Помочь подняться?

– Нет, спасибо.

Я пожал ему руку, и он уехал.

– Ой… – пискнула за спиной Юлька. – Дядя Бахром, а что вы тут делаете?!

На лавочке у подъезда сидел мой друг. Я растерялся:

– Бахром?! Привет, дорогой! Каким ветром?

– Здравствуй, Миша! С возвращением! – сказал Бахром, и совершенно неожиданно обнял меня. Потом отступил на шаг и улыбнулся: – Ты не представляешь, как я рад!

– Господи, чудак-человечище, – рассмеялся я. – Тоже рад тебя видеть! Ты ко мне пришел?

– Ага. Пустишь?

– Бахром-ака, не обижай меня! Мой дом – твой дом, сам знаешь! Юль, дуй вперед, открывай дверь. И надо, наверное, в магазин сходить, в доме шаром покати из еды, конечно же…

– Не волнуйся, Миша, – похлопал по небольшой сумке Бахром. – Я принес кое-что, тебе понравится.

Юлька поскакала в подъезд, подхватив маленькую сумку с нашими вещами.

– Откуда ты узнал, когда я приеду?

– Птичка на хвосте принесла, – потрепал он меня по плечу. – Как здоровье?

– Как видишь… – кивнул я на костыль. – Да морда расписана от души. Заживет, надеюсь.

– Заживет, – абсолютно серьезно произнес Бахром. – Важно, что жив остался.

Я посмотрел ему в глаза. Друг не дрогнул и мягко улыбнулся:

– Юля твоя рассказала, что случилось. Ты не помнишь, как попал в тот город?

– Нет. Вот не помню! Как провал памяти случился.

– Бывает…

Мы поднялись в квартиру. Юлька уже суетилась на кухне, гремя чашками.

– Да, кстати… – повернулся я к другу перед тем, как закрыть дверь. – Спасибо, Бахром-ака. Выручил с деньгами, я тебе обязательно…

– Давай потом? Идём, чаем угости.

– С удовольствием!

Он поставил на стол сумку и стал доставать из нее разные свертки и пакетики. Потом достал бутылку вина и кивнул мне:

– Штопор есть?

– Найдем…

Штопор нашёлся в шкафчике, на одном из стареньких швейцарских ножей, коих у меня обнаружилось аж три штуки. Пока Юлька разворачивала пакеты, я открыл бутылку и достал бокалы. Потом уселся на стул, чтобы не мешать приготовлениям, и спросил:

– А где Тимофей?

– У тети Вали, – отозвалась Юля. – Сейчас принесу.

– Сиди. Я сам. Вы пока тут накрывайте…

Тетя Валя – это соседка, древняя, но очень бойкая старушка, которая жила этажом ниже. Я спустился к ней и вдавил кнопку звонка. Давил подольше, помня, что тетка глуховата немного. Но она отозвалась на удивление быстро…

– Иду, иду… – послышалось за дверью, будто она только и ждала звонка.

Глухо клацнул замок. Дверь распахнулась и мне навстречу, под ноги, кинулся мохнатый клубок, заливаясь радостным лаем.

– Тимошка… мой хороший…

Я сграбастал песика на руки и прижал к себе. Он взвизгивал, силясь облизать меня всего и сразу, и вертел хвостом, как пропеллером.

– Я тоже рад тебя видеть, собакин… Здрасьте, тёть Валь!

– Здравствуй, здравствуй, пропажа… – кивнула соседка, сурово поджав губы. – Где тебя носило-то, беглый ты наш?

– Дела, тёть Валь, замотался немного. Как мой пёсик, не сильно мешал?

– Не стой в дверях, проходи на минутку.

Я посмотрел наверх и шагнул в квартиру:

– На минутку если только. У меня гости.

Опустил Тимошку на пол и прошел на кухню, откуда вкусно пахло ванилью и выпечкой. Вот всегда этот запах помню, если честно. Тётка постоянно пекла что-то и запах разносило по всему подъезду…

– Присаживайся, Мишка, – подвинула соседка стул. – Как самочувствие? Ишь, как тебя поцарапали-то. Подрался али чего?

– Упал, тёть Валь. Споткнулся, не заметил, куда падаю, вот и…

– Что ж вы, молодые, вечно под ноги не смотрите… – с осуждением произнесла она, потом тяжело присела на стул и покачала головой. – Уж искали тебя. Милиция приезжала, всех опрашивали.

– Милиция? Полиция, тёть Валь. А им-то чего надо? Я законопослушный мальчик. Кто вызвал?

– Да мы и вызвали. Собака твоя уж так лаяла и лаяла. Вот и подумали, а не случилось ли чего с Мишкой Одинцовым. А он пропал, вот такие дела. А потом невеста твоя приехала да открыла дверь. Собаку вот попросила приютить. А чего? Можно. Мы ить не звери, все по-соседски, по-доброму, отчего ж не помочь соседям? - Она подперла подбородок сухоньким кулачком: – Красивая она, самое оно тебе, оболтусу. Ты ж хоть и бесшабашный, но парень-то завидной, чего ж нет?

– Кто красивая?

– Невеста твоя. Юля которая. Ну, которая дверь открыла, забыл уже?

– Не невеста она, теть Валь.

– Ой, да ну тебя, оглашенный! – всплеснула она руками. – Вечно не видите того, что у вас есть рядом! Уж как она плакала от радости, что ты нашелся. Разве ж просто знакомые будут так плакать? Я, Мишка, много слез повидала, поверь старой бабке. Не вру, ей Богу, не вру, как она рада была. И хозяйственная. Мне немного помогла, потом к тебе уехала.

– Не невеста она, – упрямо повторил я. – И старый я, старше её на несколько лет!

– Знаешь, как говорят? Любви все возрасты подходят.

– Теть Валь? Она хорошая, добрая, красивая, люблю ее. Но мне и в голову не пришло бы, что она моя невеста. Юлька – дочь моей старой знакомой, подруги детства, которая погибла много лет назад, и я…

– Ох, ты ж, матушки… – перебила меня соседка. – Так она еще и сиротка? А отец где?

– Не знаю, теть Валь. Таня, ее мать, никогда о нем не говорила. Сами понимаете, я не могу стать мужем её дочери. Мне это даже в голову не приходит!

– А вот и зря, Мишка! – покачала головой тетка. – Жениться тебе надобно. А она – самая тебе жена будет, поверь!

– Так, стоп! – Я поднялся и подхватил Тимофея на руки. – Спасибо, что приютили Тимку, тетя Валя. Мне надо идти.

И в этот момент затрещал дверной звонок.

– Ай, иду! – подхватилась тетка и стрельнула глазами. – Погодь, посиди, пирогов дам, свежие напекла, как чувствовала…

Она пошла к двери, а я развернул Тимошку к себе и спросил:

– Мальчишка, скажи мне, они сговорились? Юлька нам кто?

Тимофей не знал. Опять потянулся ко мне носом и попытался лизнуть меня.

– Да ладно тебе, – хихикнул я. – Соскучился, что ль?

– Тут, ага, – послышался голос соседки. – Проходь, проходь, девонька, тут он.

На кухню зашла Юлька.

– Ты чего? – спросил я. – Потеряли уже?

– Ага. Ушел и с концами. Идешь? Бахром там один.

– Сейчас, погодите! – протиснулась тетка Валя следом за девушкой. – Пирогов дам с собой, пекла сегодня.

– Ой, тётя Валечка, ну что вы… – покраснела Юлька. – Зачем?

– Помолчи, девонька, – откликнулась соседка. – Кормить мужика своего будешь. Смотри, как отощал. А он мальчик немаленький, пусть домашнее ест! Уж корми его хорошо, оболтуса.

– Сговорились, точно, – буркнул я.

Юлька хитро посмотрела на меня, и взяла большую тарелку, на которой горкой возвышались аппетитно пахнущие ватрушки с творогом:

– Спасибо, тётя Валечка. Я вам тарелку вечером занесу, ладно?

– Как занесешь, так занесешь, невелика потеря, – отмахнулась тетка. – Идите уже, гости ждут.

– Спасибо, тёть Валь, – кивнул я ей. – Заходите в гости.

– Зайду. Идите.

Бахром сидел в гордом одиночестве, задумчиво поглядывая в окно, за которым вовсю сыпал мелкий дождик. Тимофей сначала на всякий случай обнюхал его ноги, потом неуверенно тявкнул да потерял интерес. Лишь улегся у моих ног, положив голову на больную ногу.

– Какой смешной, – сказал Бахром и погладил щенка. – Сколько ему?

– Полгода. Нет, чуть больше. Юля принесла откуда-то… Наливай, чего ждешь?

Он быстро и аккуратно разлил вино в бокалы, потом поднял свой:

– Тост. За возвращение оттуда.

Я вздрогнул. Двусмысленно прозвучало, однако… Но Бахром лишь кивнул и отпил глоток вина, потом спросил:

– Кормили хоть нормально, Миш?

– Да нормально. Мне все равно, лишь бы это хоть немного было едой. А готовят там вполне даже ничего…

– Ты колбаску бери, не сиди. Рыба вот хорошая. Сегодня я кафе не открывал, хотел плов тебе привезти, да боялся, что остынет.

– Да ты и так порадовал. Спасибо за помощь, Бахром-ака.

– Всегда рад. Юля, а ты как? Как себя чувствуешь?

– Спасибо, хорошо, дядя Бахром.

– Вот не поверишь, – повернулся ко мне друг. – Сколько просил не называть меня дядей – ни в какую…

– Воспитание, что ж ты хочешь, – пожал я плечами. – Я б тоже тебя дядей называл, если бы был в ее возрасте.

Юлька покраснела:

– Мне неудобно мужчину старше себя на «ты» называть.

– А давай все-таки перейдем, а?

Девушка быстро посмотрела на меня. Я кивнул.

– Ладно.

– Так… – поднялся я. – Вы покуда тут секретничайте, я пойду выпью таблетки, да раны обработаю. Сиди, сиди! – махнул рукой Юле. – Сам справлюсь! Да и переоденусь заодно.

Она кивнула. Я ушел в комнату и открыл сумку. Достал все вещи, свои швырнул в корзину для белья, Юлькины аккуратно сложил на кровать. Потом достал нож и положил его на стол.

– Ну? Ты же звал меня? Чувствую ведь!

Нож не отзывался. Я вздохнул и сел на кровать. Что-то мне стало надоедать бродить непонятно где. Вернее, понятно, но непонятно, почему я там должен бродить. И вроде бы плевать, и вроде бы никто не мешает не ходить, и даже ничего не мешает выбросить нож, а не могу. Удерживает что-то. Стена, за которой почему-то сила, и спрятавшись за которой, чувствую себя в безопасности.

Сила. Желание жить. Непонятная и пугающая смесь ощущений.

Дверь тихо скрипнула и в комнату протиснулся Тимошка, кряхтя и царапая пол коготками.

– Да ты ж мой хороший, – протянул я руки. – Уже соскучился?

Он виновато закрутил хвостиком и прижался к ногам. Потом попытался влезть на кровать, но свалился с мягким стуком.

– Идем, чудо моё…

Он уютно устроился на моих руках и вздохнул удовлетворенно. Но потом вдруг поднял голову.

– Ты чего, Тимош?

Он зарычал и негромко тявкнул. Нож засветился в полумраке комнаты и погас, оставив в воздухе легкий светящийся след.

Так… Я встал и осторожно подпер дверь стулом. На всякий случай…

продолжение 7

*******

Она сидела на земле и громко, навзрыд, ревела, размазывая сопли и слезы по лицу, и все время почему-то икала.

– Привет.

– Пошел к черту, кто бы ты ни был! – вдруг заорала девчонка. Даже сгребла ладошкой сухую пыль и швырнула в меня: – Верни меня домой!

– Успеешь. Тебя как зовут? – спросил я.

– Аня, – ответила она и всхлипнула. – Зачем меня сюда привезли? Отпустите меня! Папа заплатит, сколько скажете!

– Кому?

– Вам. Сколько вас человек?

Я сел рядом с ней на землю:

– Что ты делала недавно?

Аня перестала всхлипывать, и неуверенно переспросила:

– Когда недавно? Час назад? День? Я здесь уже целый час торчу. Наверное… а где мои часы?

– Хорошо. Тогда, что ты делала перед тем, как оказалась здесь?

Она задумалась и тряхнула густыми волосами, звонко икнув:

– Мы с Димкой… это мой молодой человек, если что… мы ехали на машине… мы ехали… куда ж мы ехали… мамочки! – захрипела она, и поползла назад, с расширившимися от ужаса глазами. – Мамочки…

Я даже спиной почувствовал Сопроводителей.

– Привет, Брарро, – сказал не оборачиваясь.

– Здравствуй, Танго. Я забираю ее.

– Слушай, Брарро, ответь мне на один вопрос…

– Слушаю.

Я покосился на девчонку, продолжавшую отползать от второго Сопроводителя, и спросил:

– Ты когда сюда прилетаешь, почему говоришь глупости?

– Какие? – качнулся он.

– Что забираешь тех, кто сюда приходит. Пора бы уже привыкнуть: сначала открывать Списки, а потом уже говорить.

Брарро взлетел, чертя в воздухе вязь замысловатого рисунка, потом подлетел ко мне и поднял меня к спискам:

– Как хочешь. Только давай скорее. Почитаем Списки.

– Ты торопишься, друг мой? – удивился я, рисуя руны на том месте, где светился рисунок Брарро.

– Нет, но мне доставляет неудовольствие спорить с тобой, Танго. У меня возникает желание свернуть тебе шею. Устаю спорить с тобой.

– Только попробуй. Я оставил здесь небольшое закодированное послание тому, кто придет после меня, а уж он позаботится, чтобы отомстить за мою смерть. Как я, а? Умен?

– Какое послание? – обалдел немного Брарро.

– Закодированное. Тайное. Типа: друг, кто бы ты ни был, отомсти за меня подлому Сопроводителю! И всё такое. Тебе не понять…

Девчонка внизу заверещала. Брарро никак не отреагировал. Я всего лишь покосился, увидев, как напарник Сопроводителя схватил Аню и поднял вверх, держа в когтистых лапах. Вспыхнули буквы пламенем, обжигая. Я начал ворошить Списки, складывая буквы в имя.

Итак… Анна. Остается. Облегченно вздохнув, я взглянул на Брарро и показал обожженным пальцем на имя, ярко светящееся серо-желтым светом:

– Видел?

Брарро кивнул. Потом пробормотал что-то и открыл свой Список. Быстро набрал имя, потом показал мне:

– Видел?

У него в Списке имя окрасилось ярко-оранжевым с черным.

Не понял!

– Как это, Брарро?! Почему у нас разные списки?!

– Не знаю, Танго. Я забираю ее.

– Нет!

Сопроводитель отшвырнул меня в сторону. Я мягко приземлился на четвереньки и вскочил:

– Брарро, стой! Стой, мать твою! Или я найду тебя и убью, скотина!

Как ни странно, они остановились, зависнув в воздухе. Девчонка тихо ревела, безвольно повиснув в когтях второго. Я подошел к ним:

– Дай мне минуту, Сопроводитель! Имею на это право!

– Хорошо. Говори.

– Пожалуйста, дяденька… пожалуйста… – вдруг жалобно заговорила Аня. – Пожалуйста… пожалуйста… отпустите меня… пожалуйста… я заплачу… папа заплатит… отпустите… пожалуйста…

Она уже не плакала. Только смотрела на меня огромными глазами.

– Брарро… – тихо сказал я. – А ведь мы так и не выяснили, остается она или нет. У нас два Списка, два разных значения. А вдруг она все-таки сделает в жизни что-то полезное, как думаешь? Я требую пересмотра.

– Нет.

– Почему?

– Ты открыл свой. Я открыл свой. И ты видел, что ее время вышло.

– А в моем списке – не вышло. Тогда скажи мне, мой крылатый друг, а какому Списку я должен верить?

– Не верь Спискам, верь глазам своим, – прошипел Сопроводитель. – Все?

– Нет. Но она остается со мной. Потому что я верю своим глазам. Сам сказал.

Подпрыгнув, вцепился во второго, в его лапу, и с силой потянул вниз. Он от неожиданности выпустил девчонку и взмахнул крыльями, поднимаясь наверх. Брарро тут же вцепился в меня, пытаясь оторвать от напарника. Не получилось. Потому что, выпустив второго, я вцепился в Брарро и грохнулся с ним на землю, умудрившись при этом оказаться сверху.

Оседлал его и прорычал ему в лицо:

– Останови второго! Быстро! Убью!!!

Брарро захрипел, вырываясь. Потом каркнул что-то. Второй как на стену налетел, остановившись в мгновение.

– Что ты хочешь, Танго?

– Открыть Списки еще раз. Пересмотр, если имя не там и не там. Помнишь? Или напомнить?

Девчонка скулила, лежа на земле и уткнувшись в пыль наманикюреным лицом. Брарро отвел мою руку с ножом:

– Зачем она тебе? Её время вышло.

– А если нет?

– А если да?

– Открой Списки!

– Не открою, Пустынник! – сказал, как плюнул, Сопроводитель.

Я ударил его, оглушив на мгновение. Второй взвизгнул и бросился ко мне. Но опять остановился, увидев нацеленный в его сторону нож.

– Еще шаг – и убью Брарро, – очень тихо сказал я. – Вы ведь как-то связаны, верно? Ты и он? Вы братья?

Он отрицательно махнул башкой, не сводя с меня жутких глаз. В том, что он смотрит именно мне в глаза, я не сомневался. Такой волны холода и ненависти я еще не ощущал.

– Тогда отойди в сторону. Нет, и от девушки отойди!

Сопроводитель отошел. Брарро медленно поднялся, взмахнул крыльями, стряхивая пыль с крыльев, и глухо спросил:

– А почему ты сам не можешь?

– Что?

– Открыть Списки. И твои, и мои. Ты же Великий Пустынник и это твоя земля.

– Слушай, хорош уже, а? Сколько тебе говорить, что я не Пустынник? Поднимай!

Он встряхнулся и подхватил меня.

– Ну? Пиши свою Вязь.

– Не буду, – спокойно произнес Брарро.

– Как это – не буду? Ты нарушаешь Закон!

– И что? А ты не имеешь права меня заставить открыть.

– Ах, так…

Я закрыл глаза, стараясь вспомнить вязь рун, которые рисовал Сопроводитель. Так? Нет, так. Если все верно, то… Нет, не верно. А если так? Нет. Или так. Тоже нет.

– Брарро, – попросил я. – Пожалуйста.

– Нет.

– Пожалуйста, Брарро. Она нужна мне.

– Нет. Ты видел мой Список.

– Стоп. Опусти меня и давай опять поговорим, спокойно и без эмоций.

Он опустил и встал напротив, сложив лапы на груди.

– Для начала, – сказал я. – Почему у нас два разных списка?

– Не знаю. Не мое дело.

– Хорошо. Почему на меня напал Крылатый? –

Я откинул капюшон с головы. Брарро оторопел. Шагнул ко мне и дотронулся до шрамов:

– С’крао сип’скорр! Жаль, что не я был. Так слабо я бы не ударил. Но тебя пожалели. Ты Пустынник. Просто памяти нет.

– Слушай, если я тебя прямо тут сейчас зашибу – от вас не убудет, верно? Так вот, я тебя сейчас убью, если ты не перестанешь говорить загадками.

– Хоть раз сделал бы то, что говоришь, трепло… – насмешливо произнес Сопроводитель и кивнул на лежащую Аню: – Зачем тебе эта женщина?

– Это тебе всё равно. А, может, ей суждено еще сделать что-то доброе для нашего мира Жизни, как думаешь?

– Вряд ли.

Я даже не успел сказать и слова, как он молниеносно подхватил взвизгнувшую девушку и исчез.

– Брарро, Брарро… – покачал я головой. – Сволочь такая…

И обернулся на звук шагов позади.

– О, привет!

– Ты еще здесь?! – обалдел я, разглядывая улыбающегося Сергея.

– А куда мне идти? – пожал он плечами. – Мне показалось или ты с кем-то дрался здесь?

– Ты слышал?

– Ну да. Я вон за тем валуном спал. Слышу – шумят. Очень хорошо слышно, тихо здесь. Правда, говорили на непонятном языке, похож на индийский…

Он продемонстрировал, изобразив какие-то смешные звуки. Я рассмеялся:

– А кто так говорил?

– Да ты же! Только с кем-то спорил, видимо. И еще женский голос был.

– Стоп, стоп, стоп… Ты хочешь сказать, что я говорил не по-русски?

– Откуда я знаю? – удивился Сергей. – Я ж говорю – слышал твой голос, только слова ты чудные говорил. И с кем говорил – непонятно.

Я оглянулся. Сопроводители не появлялись. А передо мной стоял парень, который, по идее, мертв и его душа, или как там ее, должна отправиться на вечный покой в иной мир. Или в Мир Тишины, как называют ее Сопроводители. Но он вот стоит передо мной. И даже улыбается…

– Говорил с теми, кто должен был помочь тебе уйти на вечный покой, – ответил я.

– Что-то как-то мне не хочется на вечный покой. Я лучше тут поживу. Скажи мне, а есть не хочется только потому, что я мертв?

– Не знаю. Но ты еще жив, Серега. Если ты еще здесь, значит – жив.

– Это хорошо. Хочешь, стихи почитаю?

– Нет. Мне надо идти.

– Как хочешь. А что это за девушка была? Или женщина? Ты помогал ей уйти в мир иной?

– Скорее, пытался вытащить ее оттуда.

– Получилось? Нет? Красивая? Жаль… А кто она?

– Понятия не имею. Но очень нервная, вы б разругались сразу. Ладно, я ушел. Кстати, не пугайся, если за тобой придут такие страшные, крылатые. Ты только сильно не сопротивляйся, а то поцарапают. Ещё хуже, чем меня.

– Демоны?

– Не-а. Сам не знаю, кто это. Сопроводители.

– А-а-а… – протянул Сергей. – Видел их. Высокие, худые, вроде как слепые, но шустрые, чертяки. Они?

– Где видел?

– Да они иногда далеко наверху пролетают. Иногда неподалеку останавливаются. Но меня не видели. Шустрые… – повторил он.

– Это точно.

Я достал нож и открыл, разглядывая руны. Потом быстро нарисовал их в воздухе, раздвинул пальцами загустевший воздух и обернулся к Сергею:

– До встречи. Наверное…

– Круто ты! – усмехнулся он. – Заходи, поболтаем.

Теплая темнота приняла меня, втягивая в себя, потом так же нежно выплюнула на мою кровать, прямо на Тимофея, который тут же завопил благим матом.

– Ч-ч-ч, мальчик, тихо… – взял я его на руки. Встал и поковылял к двери, чтобы убрать стул. – Ну, извини, извини, я нечаянно! А чего ты разлегся на кровати? Меня ждал?

Дверь распахнулась и влетела Юлька, заспанная и встревоженная…

– Опа… А ты чего? Бахром где?

– Миш, а ты чего? – захлопала Юля глазами. – Он уже давно ушел! Ты уснул, и мы не хотели тебя будить.

Я быстро взглянул на светящиеся часы, висящие над дверью, и кашлянул:

– Не помню. Завтра позвоню ему. Я просто тут спросонья на Тимку наступил.

– Бедненький… – забормотала Юлька, забирая щенка у меня из рук. – Не дает тебе спать, да? Идем, я тебе вкусненького дам…

– Юль? – с подозрением спросил я. – Ты сейчас с кем говорила?

– С ним, – ответил она. – Не на тебя ж наступили. Идем, маленький, идем…

– Предатель ты, Тимофей! – сказал я закрывшейся двери. – Впрочем, последую за тобой. На кухню. И отомщу тебе за предательство, съев на один кусок пирога больше…

...Целых три дня я просто отсыпался. Не знаю, что на меня нашло: то ли дождь без перерыва, мерно дробящий крыши за окном, то ли дом родной так действовал, то ли лекарства и еда, которые пришлось потреблять под строгим надзором Юльки… Но спал я много, без сновидений, как проваливался.

– Слушай, а ты квартиру снимаешь или как? – спросил я девушку, которая суетилась на кухне, готовя неумело очередное блюдо с труднопроизносимым названием. Она нашла в моем шкафу старую книгу рецептов, и теперь отрывалась по полной программе.

– Нет, она моя, – обернулась Юлька. – Бабушка ее на меня записала, незадолго до смерти…

– А… ага… Точно. Забыл. – Я закурил и уставился в окно. – А переезжай ко мне, Юль? Нет-нет, буду хорошим мальчиком! – поднял я ладони вверх, увидев, как расширяются от изумления глаза девушки. – А чего такого? Три комнаты, одна моя, другая твоя, третья – нейтральная территория для переговоров. Там же можно вместе Тимошку гладить. А спать он будет по очереди то у тебя, то у меня. На танцы опять же вместе веселее добираться.

Тимофей тут же заинтересовался и протиснулся на кухню.

– Миш, я даже и не знаю… – покраснела Юлька и села напротив. – Как-то неудобно.

– Почему? Комната маленькая? Мою забирай.

– Да не в комнате дело… Нельзя так, понимаешь? Неудобно. Что люди подумают?

– Ой, блин… – расхохотался я. – Ты боишься, что слухи нехорошие пойдут? Ой… не могу… Юль… убила…

Глядя на меня, она тоже засмеялась:

– Да ну тебя… Я подумаю!

– Думай. Хотя, чего тут думать-то? Все равно уже живешь. Вот и оставайся, ладно? Ключи есть, с деньгами проблем не будет.

Юля вскочила и пошла к кастрюле на плите, в которой булькал густой суп:

– Я поживу у тебя, пока в себя не придешь, хорошо? Буду уборку делать, готовить…

– Стоп! Я не домработницу нанимаю, а приглашаю тебя пожить в моей квартире!

– Ладно… Но кухня – моя!

– Сдаюсь, – сказал я и встал. – Не знаю, в чем проблема, но опять хочу спать…

– Так иди, чего сидишь? Я тебя разбужу, когда будет готово. Поспи часик, хорошо?

Я поплелся в комнату. Завалился на кровать, и уставился в потолок. Честно говоря, решение о переезде Юльки пришло неожиданно. А чего? Пусть живет.

А потом задумался крепко – а кто ж мне Юлька-то? Не жена, не подруга. Не сестра, не любовница. Дочь Тани. Девушка. Я ведь правду сказал тете Вале – мне в голову не приходит даже рассматривать Юльку как объект ухаживаний. Не знаю почему. Или пересмотреть свои приоритеты? В голове стало пусто. Я откинулся на кровати и закрыл глаза. Посмотрим. Жизнь покажет…

Мои родители погибли, когда мне исполнилось семнадцать. Не знаю, что стряслось в ту ночь, но когда я вернулся с соревнований по горному туризму, от маленькой дачи в пригороде остались лишь головешки… Слез не было, даже тогда, когда почти пустые гробы закапывали на старом кладбище. Тетка, приехавшая из другого города на похороны, громко всхлипывала, когда приглашенный священник монотонно бубнил молитвы. Но я постоянно ловил на себе ее осуждающий взгляд, мол, мог бы и слезинку уронить. А слез-то и не было. Как отрезало.

Я лишь стоял молча, слушая напевные псалмы седого священника, да думал о том, что мне теперь делать… Деньги-то были, дед оставил. В виде редчайших коллекционных предметов, часть которых после его смерти отец продал за огромные деньги, вложив их в какие-то акции незадолго до своей смерти. А теперь это все осталось мне. И несколько очень старых монет, книг и каких-то древних статуэток. И вкладов в ценные бумаги, в которых я не особо разбирался. Но они исправно приносили мне доход.

Тетка долго мыла нашу квартиру. Сама перебелила ее, покрасила. Отмыла все шкафы и окна. И так же уехала обратно к себе, оставив ключ от квартиры соседке. Потому что я ушел в горы, быстро покидав вещи и снаряжение в рюкзак. И провел там без малого месяц. Но слез так и не было. Заплакал лишь тогда, когда собрался с духом и пришел на кладбище…

…Тетка умерла через четыре месяца. У нее не было детей, и единственным наследником и близким родственником опять стал я. Меня вызвали к нотариусу, долго что-то говорили, объясняли, показывали бумаги. А я лишь поинтересовался, могу ли продать квартиру. Спасибо пожилому нотариусу, который закрыл дверь кабинета и вполголоса назвал свою цену. Я тут же согласился, особо не рассуждая, и вернулся в свой город, с большой сумкой денег.

Сделал ремонт в квартире родителей. Купил машину, которую разбил через неделю. А потом окончательно переключился на горы, работая проводником у сумасшедших любителей экстрима, искателей сокровищ, экологов и всех тех, кто готов был заплатить за поход в дикие места.

Там же и познакомился с одним улыбчивым дядькой, который дал мне совет, куда еще можно вложить деньги. И даже помог потом. Поэтому я особо не нуждался ни в чем, имея два счета в двух банках, один у нас, другой – в одной далекой стране…

…Так и жил. Ходил в горы, все чаще один, потому что после гибели Тани так и не смог больше участвовать в групповых походах. Находил тех, кто потерялся в горах, когда ко мне обращались спасатели. Все чаще проваливался в мир Сопроводителей. Все больше с ними спорил и дрался. Знакомился с девушками, но, проведя с ними месяц, другой – уходил. Не потому что жили у меня, а потому что надоедала такая жизнь, что есть еще кто-то в квартире, кроме меня… Девушки собирали вещи и сбегали. Я не возражал.

…А теперь сам предложил Юльке пожить у меня. Сестра? Подруга? Близкий друг? Я не знаю. Но она дороже всех на свете…

продолжение 8

Часть вторая

На перепутье

*******

Зима обвалилась на город неожиданно, с метелями и затяжными холодами. Засыпала все снегом, добавила льда и морозца, утвердившись в роли хозяйки. Впрочем, я был даже рад этому, потому что надоела слякоть не просыхающих дорог…

Юлька так и осталась жить у меня. Я честно не нарушал условий договора, который сам и придумал: не влезал в ее комнату, не мешал ей ничем и отдал в полное распоряжение целую комнату. И кухню в придачу. А она так же честно не пыталась входить на мою территорию. Правда, уборку все же делала, когда я уходил куда-нибудь побродить…

Тимошку теперь погулять выводила чаще она, чем я. Щенок не возражал. Носился по улице, облаивая редких кошек, а потом топал рядом с Юлькой, оберегая от врагов. Правда, врагов-то не наблюдалось никаких так особо, но Тимофей был явно противоположного мнения, яростно бросаясь на сугробы и столбы, которые, по его разумению могли напасть на новую хозяйку. Столбы жались к заборам, сугробы в страхе рассыпались, и щенуля, гордо тявкнув для острастки еще разок, догонял Юльку, чтобы проводить ее домой.

Помог перевезти из ее квартиры нужные ей вещи. Даже пытался таскать что-то, но Юлька загнала меня домой, доверив носить тяжести грузчикам, здоровенным хмурым дядькам. А потом сдали квартиру внаем молодой паре, которую устраивал район…

– Миш? – спросила Юлька, когда мы сидели как-то на кухне. – А ты ж так и не сказал, кто тебя так разукрасил.

– Оно тебе надо?

– Я просто спросила, – стушевалась девушка и подскочила: – Чай будешь? Сейчас поставлю…

– Успеешь, Юль… Сама хочешь хоть?

– Нет пока.

– Ну вот и давай посидим, поговорим.

Но поговорить не удалось. Потому затрезвонил мой старенький мобильник, как обычно устроившийся на холодильнике. Тимка тявкнул, подняв уши…

– Слышу, слышу…

Юлька встала, взяла мобильник и протянула мне.

– Ответь сама, ладно? Не хочу ни с кем говорить, – сказал я.

– Почему? Голова болит?

– Нет, просто не хочу…

Телефон продолжать громко распевать, жужжа вибратором как большой шмель. Юлька пожала плечами и нажала на кнопку:

– Алло?.. Да… Нет, он сейчас занят… а кто говорит?.. Вот оно что… А… Ой!.. Серьезно?! Хорошо, я передам… Стойте! А где он сейчас?.. Ага… – Она схватила ручку, лежавшую на столе, подвинула локтем свой блокнот и быстро что-то нацарапала. – Хорошо!.. Спасибо! Ага, всего доброго!

– Что такое? – поинтересовался я, увидев, что Юлька уставилась на телефон, будто ожидала, что он опять зазвонит.

– Миш, а кто такой Борис Земченко?

– Борис? Ну… Борька. А что такое?!

– Позвонил какой-то следователь. Сказал, что Борис Земченко разбился четыре часа назад…

Я вскочил. Но не удержался без костыля, и, споткнувшись о стул, свалился на пол, ударившись локтем…

– Мишка! – вскрикнула Юлька и вцепилась в свитер, помогая встать. – Осторожнее!

– Где Борька? – прохрипел я, поднимая костыль. – Где? Что тебе сказали? Он живой?

– Он в коме… – тихо сказала девушка. – В четвертой больнице сейчас, в реанимации. Следователь сказал, что у него в телефоне ты был записан самым первым…

Я рванулся в коридор, теряя на бегу тапочки. Схватил куртку и стал одеваться… Тимошка запрыгал вокруг меня, громко лая.

– Ты куда?! – ошарашено спросила Юля.

– К Борьке!

– Я с тобой! Можно?

– Поехали…

Пока я, шипя и охая, пытался нацепить ботинки, Юлька вызвала по телефону такси. Я бы не додумался, это точно.

– Идем!

Она помогла спуститься на улицу, где уже порядком стемнело. И тут же радостно пискнула:

– Смотри, как быстро!

Из-за дома выворачивало такси, на мгновение ослепив светом фар. Подъехало к нам, и водитель спросил в приоткрытое окошко:

– Вы вызывали? Ростоцкая?

– Да, я вызывала, – сказала Юлька и открыла двери: – Миш, идем… Осторожно, тут скользко…

Пожилая медсестра решительно встала передо мной, когда я ворвался в отделение реанимации:

– Стоять, молодой человек!

– Борис Земченко здесь лежит? – остановился я.

Бежавшая позади Юлька налетела на меня и отскочила в сторону.

– Завтра придете, – ответила медсестра.

Я отодвинул ее и двинулся дальше.

– Стой! – гаркнула она. – Сейчас охрану позову!

– Тетенька, подождите! – запричитала Юлька, почти повиснув на медсестре. – Не зовите никого, он ничего плохого не сделает!

– Отойдите, девушка! – все так же решительно рявкнула женщина и побежала за мной. – Стой, кому говорят! Нельзя!

– Почему нельзя? – резко, на ходу, развернулся я к ней, чуть не столкнувшись с медсестрой лоб в лоб. – Вы можете сказать – почему?

– А… – Она попятилась назад… – Нельзя…

– Вы. Можете. Мне. Сказать. Почему нельзя? – чеканя каждое слово, продолжал наседать я. – По-вашему что, громлю больницу, ношу сюда выпивку или девушек? Почему нельзя? Почему я не могу посмотреть, жив ли мой брат?

– Ну нельзя же… – взмолилась женщина. – Меня уволят!

– Не говорите, что я пришел. Лишь посмотрю. Обещаю быть хорошим. В какой он палате?

Женщина в отчаянии посмотрела на Юльку. Но та лишь пожала плечами.

– В седьмой. Две минутки, ладно? Пожалуйста…

– Не переживайте так, – отмахнулся я. – Сделаю вид, что сам местный… – И повернулся к ней боком оттянув свитер на шее: – Поверят?

– Ох, ты ж боже ты мой… – охнула медсестра и отвела глаза. – За что это тебя так?

– Упал. Я пошел.

Женщина поникла и повернулась к Юльке. А я двинулся дальше, разглядывая номера на прозрачных дверях и слушая мерный писк систем жизнеобеспечения. Седьмая? Ага, вот оно…

Я толкнул дверь и поморщился от резкого запаха лекарств. Не люблю их…

Борька… Он лежал, опутанный проводами, откинув правую руку, утыканную капельницами. Не лицо, а сплошное месиво, аккуратно залепленное белой ватой. Сквозь редкие прорехи – багровое-непонятно-что…

– Борь… - Я опустился на продавленный стул возле кровати и осторожно коснулся его руки: – Борь? Борька?..

Он не отвечал. Я покосился на пикающий монитор, чутко отсчитывающий ритм его сердца и судорожно вздохнул. Осторожно сжал его пальцы и положил голову рядом, на краешек подушки, слушая дыхание друга, сбитое, не очень ровное. Друзей у меня было всего ничего, но Борька – самый близкий.

Несмотря на то, что, пока мотался по горам, друзей было немало. Из разных стран, городов. Но близких не было. Кроме Тани и Борьки. Уже двенадцать лет нету Тани, а теперь вот и Борьку угораздило как-то вылететь с трассы. Так сказал следователь Юле…

– Брат, ты чего? – спросил я. – Если ты уйдешь, я обижусь. А как же рыбалка, Борька? Кто теперь меня будет ругать иногда, что не брился давно? И что мне говорить тете Оле, скажи на милость? Борька, слышишь? У меня ж нет никого, Борь… Кому я еще могу завалиться в любое время? Кому могу рассказать, где был? Борька…

– Миш? – тихо зашла в палату Юлька. – Как он?

Я не ответил, лишь посмотрел на нее…

– Я пойду… там посижу, Миш… медсестру придержу, – так же тихо сказала Юлька. Наклонилась и поцеловала меня в глаза. – Все будет хорошо…

Она вышла, осторожно прикрыв дверь. А я положил голову обратно на подушку. И вдруг тихо запищало что-то. И монитор сошел с ума, показывая разные цифры, и каждый раз меняя тональность звука.

– Боря! Эй! Сюда! – заорал я. Кинулся к двери, но не удержался на скользком полу, выронив костыль… – Эй!!!

Медсестра влетела в палату, чуть не споткнувшись об меня и, запричитав, кинулась к Борьке, которого вдруг затрясла крупная дрожь:

– Ах, ты ж… Господи! Что делать-то? Что стоишь?! – рявкнула она на Юльку, помогавшую мне подниматься. – Беги на пост, на телефоне набери шесть двенадцать и вызови сюда бригаду! Бегом, дура!

Юлька растерянно затопталась на месте.

– Беги скорее… – сказал я, отпустив ее руку. – Пожалуйста…

Она дернулась, как от удара, и кинулась в коридор. А я похромал к кровати.

– Сказала же нельзя… ходят тут… – бормотала медсестра, трясущимися руками пытаясь прикрутить капельницу. – Господи…

– Не ругайся. Что с ним? Ты спасешь его?

– Я не реаниматор, понял? – рявкнула женщина. – И вообще, вон отсюда!

– Не ори! Сделай что-нибудь!

Она не ответила. И вскрикнула, когда Борька хрипло, с каким-то бульканьем, выдохнул, выгибаясь… Вата на подбородке стала густо окрашиваться кровью.

– Боря… – Я повернул его голову чуть набок, чтобы он не захлебнулся. – Борька!

В коридоре послышался топот, чьи-то голоса, и в палату ввалились двое, мужчина и женщина, которая держала в руках чемоданчик. Мужчина тут же решительно отпихнул меня:

– Вон отсюда!

– Я…

– Вон!!!

– Идем, Мишка! – вцепилась в меня Юля. – Идем, миленький… Ну пожалуйста…

– Боря!

– Вон, я сказал! Уберите его отсюда!

Юлька с силой потащила меня в коридор. Я запрыгал на одной ноге, чтобы не упасть, но девушка как-то умудрялась меня поддерживать. И доскакав до коридора, я отпустил ее и медленно сел на пол, привалившись спиной к стене.

– Миша…

– Тс-с-с!

Она замолчала и села рядом со мной. Потом положила голову на плечо и вздохнула. А в палате творилось что-то невообразимое: разрывался писком прибор, вполголоса матерились медики, что-то звякало металлом… Потом голоса: «Приготовились!.. Разряд!.. Еще!.. Держи ему руки!.. Катя, дай тампон, он сейчас захлебнется кровью!.. Держи… разряд… укол… разряд…»

И вдруг, как-то обособленно, тихо, но пронзительно писк монитора перерос в непрерывный визг, больно ударивший по ушам. Я дернулся, стряхивая Юльку и пополз в палату, стараясь не паниковать. Дополз до стула и попытался подняться, матерясь сдавленно. Медик споткнулся об меня и отскочил, заорав:

– Я же сказал не входить!

– Я не вошел, – грубо ответил я. – Вполз, как видишь! Как он?

– Уйди, парень. Умоляю, уйди, – сказал вдруг мужчина спокойно и даже помог встать.

– Не уйду.

– Уйди…

– Что с ним?

– Он умер. Уйди.

– Что с ним?

Я отдирал от себя его руки, прорываясь к Борьке.

– Уберите его, а? Катя, вызови санитаров с каталкой…

– Что с ним?

– Успокойся! Он умер, парень!

– Кто? Боря? Не надо…

– Уберите его отсюда!!! – пронзительно заорал медик, пихая меня в грудь.

Но тут же отлетел в сторону, опрокинув чемоданчик, стоявший на краю кровати, когда я от души влепил ему в челюсть…

– Ты с ума сошел! – крикнула Юлька, повиснув на мне. – Миша, успокойся!

Женщины тоже закричали.

– Я-то спокоен, – тихим голосом произнес я. – Это вы чего-то все нервные…

И действительно стало тихо. Кто-то из них выключил прибор, оравший пронзительно. Медик пошевелился и затряс головой, охнув.

– Борь… – склонился я над другом. – Борька, чтоб тебя… Не надо… я прошу тебя, слышишь?

Он уже не дышал. Я аккуратно снял с его лица окровавленную вату, висевшую багровыми кусками, и вытер ладонью подбородок. И погладил его по волосам:

– Ты не посмеешь…

– Миш…

– Юля, уйди.

– Молодой человек…

– Уйдите, блин! Минуту! Всего одну минуту дайте! Богом прошу, чем хотите прошу! Уйдите.

Они отступили. А я склонился опять над Борькой, стараясь запомнить каждую черточку его лица. Да, именно таким, как сейчас есть. Чтобы потом никогда не вспоминать. И почувствовал легкое покалывание в пальцах… Опа!

– Мне надо в туалет! – Я повернулся и запрыгал к двери. – Где туалет?

– Миша? – Это Юлька.

– Налево! – Это медсестры.

А у меня пальцы наливались огнем. Я боялся, что они сейчас вспыхнут на глазах у всех. И запрыгал сильнее, остановив Юльку взглядом. Туалет. Налево, по длинному коридору. Быстрее.

Пальцы жгло неимоверно. Я толкнул дверь и ввалился в воняющий хлоркой туалет. Вполз в кабинку и закрыл дверь. Достал трясущимися руками нож из чехла и открыл…

Нож светился, нетерпеливо, ярко. Всосал мою боль из пальцев и ярко сверкнул рунами, ослепив на миг. Я тут же принялся рисовать высветившиеся знаки, ощущая, как оживает воздух передо мной. И провалился в образовавшуюся щель, теплую и жадную…

...Нога больше не болела. Впрочем, здесь никогда ничего не болело. Кроме сердца. И вот опять, оно кольнуло, когда я увидел лежащего на каменной россыпи Борьку.

– Привет, Танго, – каркнул за спиной Брарро. – Ты быстро пришел.

– Привет, Сопроводитель, – отозвался я. – Зачем ты его забираешь?

Второй склонился над Борькой, который вяло хлопал глазами, глядя в серое небо.

– Брарро, отдай мне его, а? Что ты хочешь взамен?

– Тебя.

– И как ты себе это представляешь?

– Убью тебя – и можешь забирать этого человека.

Несмотря на нелепость ситуации, я расхохотался:

– И как это будет выглядеть, если ты меня убьешь?

– Ты останешься здесь, а он вернется.

– Открывай Списки, чего тянешь? – перебил я его. – Меня ты не получишь, сам знаешь.

– Тогда его заберу, – кивнул Брарро на Борю, которого уже держал на руках второй Сопроводитель.

– Успеешь. Открывай.

Брарро взлетел, ухватив меня за куртку, и отшвырнул в сторону. Я не упал, балансируя в воздухе, и тронул сгустившийся воздух перед собой. И зажмурился от яркого света…

– Вот, смотри… – Брарро подтянул меня к себе и кивнул на свой Список. Имя Бори было окрашено в оранжево-черный с багровым цвет, медленно уползая вниз.

– Минуту, – откликнулся я и добрался до своего списка. – Нет!

Имя, только что бывшее серо-желтого цвета, уже окрасилось в такой же оранжево-черный… Всё. Совсем всё. Это я понял сразу.

– Брарро, нет! - Сопроводитель махнул рукой. Второй подхватил Борьку и взлетел наверх. – Стой! Пожалуйста, стой, говорю! Брарро!

Сопроводитель вернулся, продолжая держать тело друга на руках.

– Вернулся. Что ты хочешь, Танго? – спросил Брарро за спиной.

– Дай попрощаться…

Сопроводитель оторопел. Постоял, задумчиво щелкая когтями, потом кивнул:

– Можно. - Второй опустил Борьку на землю и отошел. – Только быстро. Иначе плохо будет. Не тебе, ему. Душа умрет, и он не вернется потом.

– Хорошо.

Я не боялся, что они нападут со спины. Было такое чувство. Поэтому безбоязненно подошел к другу и опустился на колени. Склонился и поцеловал его в лоб:

– Всё, Борь… Тут даже я не могу ничего… – Глаза защипало, и я отмахнулся, как от чего-то назойливого, мешавшего… – Борька, Борька… Зачем ты поехал, а? Я ж чокнусь теперь. Все, кто у меня остались – это ты и Юлька. А теперь и ты исчезаешь, да? Ладно, раз так надо. Ты прибереги там место для меня. Для нас. На потом. И поклонись моим родителям. Борь? Прости…

Наклонился еще ниже и обнял его. Он шевельнулся, пробормотал что-то и затих.

– Всё, – сказал Брарро. – Х’емлло аст мар’яа кор!

Второй Сопроводитель мягко отодвинул меня в сторону и взял тело. Как-то хрипло каркнул и тут же исчез, только легкое облачко пыли поднялось…

– Брарро?

– Что?

– Ты присмотришь за ним? И за той девушкой, которая в первый раз была?

– Тогда был не первый раз.

Я еще мгновение переваривал его фразу и открыл было рот, но Сопроводитель уже исчез. «Не первый раз…» Это как? Я раньше был здесь? Когда?!

Вскочил и уставился туда, где исчезли Крылатые. Но ничего не увидел, лишь тающие, почти незаметные силуэты, угадывающиеся в сером небе.

– Брарро!!!

Голос тут же сел. Я закашлялся и сел на землю, закрыв глаза. Нащупал нож в кармане и раскрыл его наощупь. Пальцами нашарил рельефные символы на лезвии, горячие и выпуклые. Быстро расчертил-разрезал воздух перед собой. И заплакал, когда горячая волна втянула меня, будто пылинку…

...– Мишка! Открой, слышишь? – надрывалась за дверью туалета Юлька. – Мишка! Я сейчас дверь вынесу!

Я потряс головой, избавляясь от шума в ушах, и встал. Подобрал нож, выпавший из руки, все еще дымившийся, сунул его в карман. Подул на пальцы, саднившие ожогами, и щелкнул на двери щеколдой…

Юлька, размахнувшаяся было для удара по двери, замерла с занесенным кулачком. Судорожно выдохнула и вдруг всхлипнула: – Испугалась я…

– Все хорошо, Юль… Идем домой?

Она молча кивнула, глядя с тревогой в мои глаза. Я отвернулся…

*******

Я не позволил проводить вскрытие. Подписал кучу бумаг, вызвал мать Борьки, тетю Олю, жившую в другом городе, и договорился о похоронах в бюро ритуальных услуг…

Тётя Оля приехала быстро. Я попросил Бахрома встретить ее на вокзале, а сам целый день висел на телефоне со всеми, кого знал из окружения Бори. Обзвонил всех. Тело тоже сам забирал. И не решился взять с собой тётю Олю. Оставил с ней Юльку, а сам поехал в морг.

С последнего момента разговора с Сопроводителями я словно потух… Не было никакого желания с кем-то спорить, что-то доказывать. Молча подписывал бумаги, кивал согласно, когда слышал названные суммы, молча показывал доставщикам продуктов из супермаркета куда можно сложить пакеты. Спокойно говорил по телефону. И даже улыбнулся девушке из бюро, которая приехала сама с бумагами.

И все.

Выжженная пустыня в груди, горячая и кипящая огнем… Дикая боль, которая почему-то никак не хотела успокаиваться. Тишина в сердце и злость в душе. На всё: на Сопроводителей, на нелепую смерть – на всё.

И саднящая боль в пальцах, время от времени напоминавшая о себе. Идите к чёрту. Я никуда не пойду… Убрал нож в шкаф и запер ящик на ключ. Долго думал, что с ним сделать, и, в конце концов, выбросил ключ в полуоткрытый канализационный люк.

…Борьку похоронили рядом с отцом, на окраине городского кладбища. Тётя Оля держалась до последнего, но, увидев, как растет холмик рядом с могилой ее мужа, сломалась.

Молча стала оседать, прижав руку ко рту с платком. Если б не Юлька, она бы упала. Девушка ее подхватила, обняв крепко, и зашептала что-то на ухо. Тётя Оля слушала ее отрешенно, глядя в одну точку, потом кивнула, и тихо заплакала. Подошел Бахром, усталый, осунувшийся и обнял с другой стороны.

Я незаметно сунул мужикам с лопатами несколько купюр и передал пакет с угощением и водкой. Мужики кивнули, пожали руки и исчезли, забрав лопаты. Я вздохнул горько, оглянувшись. Никто, кому я звонил, не пришел…

– Едем домой? – спросил Бахром.

– Сейчас…

Вытащив платок, я взял немного земли с могилки, завернул аккуратно и сунул в карман. Подошел и обнял тетю Олю, продолжавшую безмолвно смотреть в одну точку, и поцеловал ее в щеку:

– Тёть Оль… поехали…

– Сейчас, Миш…

Она подняла на меня глаза, обняла и пошла к могиле…

– Саш… Ты уж присмотри за сыном, ладно? Скоро к вам приду… Сыночка мой…

Она опустилась на колени и обняла холм свежей земли. Всхлипнула и разгладила комья руками. Потом поднялась и пошла к нам, будто слепая…

– Бахром, – сказал я, – лови ее!

Друг сообразил сразу и успел подхватить женщину, которая уже начала падать в обморок. Юлька ахнула и понеслась к машине, куда направился Бахром, неся тётю Олю на руках. Открыла дверь и помогла посадить, потом вытащила бутылку с водой и захлопотала…

– Хорошая она у тебя, – тихо сказал Бахром, когда я подошел. – Добрая.

– Юлька? Ага.

Я уже даже как-то привык к ней, что ли… Помогает сильно.

– Я бы сказал что-нибудь на предмет «Пора жениться тебе, барин». Но не буду. Сам решай. Она очень хорошая девочка, Миша.

– Спасибо, Бахром-ака, – серьёзно кивнул я и обнял его. – Подумаю. Поехали домой, помянем…

…Тётя Оля пробыла у нас два дня. И все время сидела неподвижно, изредка всхлипывая. Если б не Юлька – я бы повесился. Потому что понятия не имею, как себя вести в такой ситуации. Потому что сам был почти на грани. А Юлька с нами обоими носилась. Кормила, ухаживала, утешала. Даже для притихшего Тимошки время находилось…

Потом я проводил тётю Олю на вокзал.

– Спасибо, Миша, родненький мой… Спасибо… – тихо сказала женщина и порывисто обняла меня. – И Юлечке твоей спасибо. Хорошая она, береги жену свою.

– Она не жена мне, тёть Оль. Друг.

– Жена да еще и друг – это лучше, чем просто жена. Поверь старой женщине, – улыбнулась она уголками губ и вздохнула: – Так и не оставил след Боренька мой. Так и не удалось внуков увидеть…

– Тёть Оль…

– Ладно, ладно… Все, родненький, я поехала. Ты б заехал как-нибудь? С Юлечкой, да погостили бы?

Я обнял ее:

– Приедем, обещаю. Берегите себя, ладно? А, это тоже вам… С могилки, – и протянул ей маленькую коробочку, в которую положил платок с землей. – Пусть будет. Я присмотрю за ними.

Она поднялась на цыпочки и поцеловала меня. Вытерла покрасневшие глаза и медленно пошла к вагону. А я еще долго-долго стоял на перроне, глядя вслед давно уехавшему поезду.

Пока Бахром с силой не утащил меня домой…

…У меня началась бессонница. Я мог часами сидеть на кухне, с сигаретой, и читать. Больше ничего не получалось.

Юлька сначала пыталась меня расшевелить, потом отказалась от попыток. Лишь иногда приходила ночью, посидеть за компанию. И тогда мы с ней говорили. До утра. Обо всем. Будто я выговаривался за все время, что молчал. Мне с ней было легко и спокойно. Тимошка тоже крутился рядом, но, сообразив, что его не зовут принимать участие в разговорах, укладывался на своем одеяле и мирно дрых до утра.

Нож я так и не открыл, несмотря на то, что часто горели пальцы. Молча терпел, стиснув зубы, и стараясь не шипеть от боли. Юльку боялся разбудить. Ждал, когда затихнет боль, закуривал новую сигарету и открывал книгу…

Нога зажила настолько, что я уже мог ходить с палочкой, без костылей. Правда, почти два месяца не выходил из дома, пока продолжалась зима. Пока Юлька не уговорила меня подышать свежим воздухом. И сходить в гости к Бахрому, который хоть и заезжал в гости, но все же дел у него было полно…

продолжение 9

Я втянул свежий воздух и закашлялся.

– Вот! – подняла указательный палец Юля. – Вот оно, твое сидение дома! Никакого свежего воздуха, один никотин!

– Ни…кх-ха…котин – тоже воздух… кха-кха… ух, блин!

Стало легче, когда прокашлялся. И оглядел наш дворик, засыпанный снегом. И качнулся от неожиданности, когда кто-то хлопнул сзади по спине:

– Итить твою за ногу! Мишка! Здорово, соседушка! – радостно завопил Сёма. – Привет, женушка Мишки! Как дела, молодняк?

– Здравствуйте, – сказала девушка и прижалась ко мне, взяв под руку.

Я, как обычно, хотел возразить, что Юлька не моя жена, но промолчал. Пожал плечами и улыбнулся:

– Привет, сосед! Дела нормально. Ты как?

– Да я-то отлично! Ты совсем исчез. Как бы, думаю, чего с Мишаней не случилось. Потом гляжу – опа! Девушка симпатишная туда-сюда шастает! Ага, смекаю, Мишаня женился! И чего ему тогда по дворам шарахаться? Дело молодое да горячее! – Сёма радостно гыгыкнул и понизил голос: – А чего не проставился-то?

– Занят был, Сёма. Сам же говоришь – дело молодое. Как Витек поживает? Видишь его?

– А то как же! Каждый день. Мы ж одной конторе работаем, Мишань, ты чего?

– Забыл! – улыбнулся я.

Сёма потоптался еще минуту, уныло глядя по сторонам, потом заговорщицки стал подмигивать.

– Юль, такси поймай, ладно? Я на минутку…

Она кивнула и пошла к дороге, а я повернулся к Сёме:

– Чего?

– Это, Мишань… я вот чего думаю… ну…

– Сколько, Сём? Давай быстрее, меня ждут.

– Ну… пара сотен не найдется?

Я вытащил три купюры и сунул ему:

– Хватит?

– О! Мишаня! Ты друг! Честно! – обрадовано зашептал сосед, пряча деньги. – Я тебе верну!

– Оставь. За свадьбу не проставился – отметите, ага?

Сёма шмыгнул радостно носом и вдруг изменился в лице:

– Итить-колотить… Миха, а чё это у тебя такое? Чё с мордой-то? Никак собака погрызла, не? Ой-ё-ё-ё! Где ты так? Можа, это… Ты йодом мазал, не?

– Упал. Ладно, соседушка, бывай! Ждут… – Я крепко, до хруста, сдавил ладонь Сёмы и пошел к Юльке, уже размахивающей руками возле остановившегося такси.

– Мишка! – крикнул сосед за спиной. – Слышь? Это… спасибо! Ты, это… береги себя!

– Спасибо, Сёма, – отозвался я, не оборачиваясь. – Ты себя тоже.

Бахром радостно подскочил, когда мы вошли в кафе, и встал:

– О-хо-хо! Какие люди! Миша! Юля! А заходите скорее!

– Ассалям алейкум, Бахром-ака, – протянул я руку. – Можно в гости?

– Ты еще и спрашиваешь?! Диля! – Бахром пожал руку, улыбнулся Юльке и понесся на кухню, крича что-то по-узбекски.

Я подвинул стул для девушки, потом сел сам. И огляделся. Ничего не изменилось. Правда, посетителей больше, чем в прошлый раз…

– Миша, вот как знал! – заговорил Бахром, вернувшись. – Сегодня баранину свежую привез, хорошая. Курдюк свежий. Сейчас плов делать буду! Подождешь?

– А то! Сто лет твою стряпню не ел.

– Хорошо! Как здоровье, дорогой? Ну и замечательно. Сейчас, погодите, я чай принесу! Юля, халву будешь?

– Буду.

– Сейчас…

Когда, наконец-то, все было принесено, Бахром налил чай в пиалы и подвинул халву и сушеные фрукты:

– Давайте, не сидите! Ну, Миша? Как ты? Давненько не был у вас…

– Точно. Три недели, – улыбнулся я и взял пиалу в руки. – Мы нормально, Бахромчик. Ты как? Как Диля? Как кафе, идут дела?

– Слава Всевышнему, все хорошо. Я же в Ташкенте был, позавчера вернулся. Мать навестил, брата повидал. Отец уехал, правда, да ладно. Скоро опять полечу, увидимся. Все живы-здоровы.

– И слава Богу, – откликнулся я.

– Пойду с Дилей поздороваюсь, ладно? – неуверенно сказала Юлька и встала. – Вы посидите тут пока, поговорите…

Бахром проводил ее взглядом и вздохнул:

– Миш, дождешься, уведу твою красавицу у тебя. Что делать будешь?

– На свадьбу приду, что ж еще. Только ты уведи сначала.

– А, вот так и знал! – широко улыбнулся друг. – Ай, молодец! Не уведу, за слова отвечаю! Даже защищать вас буду.

– От кого?

– От любопытных. Я имел в виду, что не позволю говорить что-нибудь плохое о твоей семье.

– Спасибо, дорогой…

Бахром закинул в рот кусочек халвы, пожевал задумчиво. Потом долил чай в пиалы и спросил:

– Ну, а по-честному? Как твои дела? Как здоровье? Вижу, уже с палочкой?

– Ага. Заживаю потихоньку. Бессонница, Бахром. Не могу уснуть… После смерти Борьки как отрезало – нет сна, хоть тресни. Сном полчаса дрёмы сложно назвать.

– Ого… Это… уже месяца два длится? После похорон?

– Угу. Как-то незаметно навалилось, понимаешь? Вроде и ворочаешься в постели, вроде даже глаза слипаются – но нет. Не идет сон… И даже вроде не устал от этого, хоть и должен уже. Зато знаешь, сколько книг перечитал? У-у-у, брат, я теперь энциклопедия ходячая! – гордо задрал я подбородок.

Но Бахром даже не улыбнулся…

– Дорогой, это плохо, очень-очень плохо!

– Что?

– Твоя бессонница, вот что! Ты к врачу обращался?

– Нет. А зачем? Что может сделать врач после нервного срыва, Бахром?

– А психолог? Ходил?

– Тоже нет. А то ты меня не знаешь. Сроду не ходил – и сейчас не пойду.

– Почему?

– Потому.

– Ясно.

Друг долго сидел, думая о чем-то, потом весело хлопнул меня по руке:

– Надо просто развеяться!

– Хорошо тебе.

– Я про тебя! Тебе просто надо развеяться. Может, отправить тебя в Ташкент? К моей бабушке? Она тебя быстро на ноги поставит!

– В Ташкент? – подозрительно прищурился я. – Ты думаешь, мне нравится эта идея? Не поеду.

– А зря. Бабушка тебя бы вылечила. На хорошей еде да на свежем воздухе. Кстати, там не так и далеко до Чирвакского водохранилища. Можно съездить отдохнуть! Знаешь, какой там воздух? Прелесть!

– Бахром, успокойся, – похлопал я его по руке. – Никуда я не поеду. Виза – это раз. Не люблю стеснять своим присутствием – два. Третье – просто не хочу.

– Ну и не надо, – легко согласился друг. – Мы тебя по-другому лечить будем!

– Это как?

– Еще не знаю. Но что-нибудь придумаем.

– Ладно.

– Погоди, плов посмотрю…

Бахром ушел на кухню, а я уставился на плавающие в мелких пузырьках пены чаинки. Может, и вправду съездить? Он много про Узбекистан говорил. Заманивал вкусной самсой, что делают в тамдырах. Хорошим климатом. Эх… Везде хорошо, где нас нет. Но я страшно не люблю улетать далеко, разленился в последнее время. Да и несмотря на то, что все говорят про то, что бессонница – это плохо, чувствовал я себя хорошо. По крайней мере, мне так казалось.

– А мы тебе плов готовим! – зашептала Юлька, прискакавшая с кухни. – Я даже запомнила, что и зачем кладут в казан, вот так!

– Будешь меня пловом кормить?

– Ага. Чтобы ты быстрее поправился, Мишка… Ты посмотри на себя. Кожа да кости.

– Уж каков есть.

– Все равно мне даже таким нравишься! – неожиданно брякнула Юлька и тут же густо покраснела. – Ой…

– Что? – Мне показалось, что я сам покраснел. – Ну, где там ваш хваленый плов?

– Бахром уже несет. Чай будешь?

– Есть еще. Плов давайте.

Бахром вышел из кухни, неся на руках большой ляган, на котором горкой красовался плов, обложенный большими кусками мяса. Поставил на стол и гордо приосанился:

– Все! Только для тебя! Тебе на тарелку или будем есть как у нас?

– Конечно, как у вас! Руками!

...Мы просидели в кафе до самого закрытия. Что-то ели, говорили обо всем. А в голове все чаще и чаще всплывали слова Брарро о том, что я был в Пустыне и раньше.

– Пойдем покурим… – предложил Бахром и встал. Кивнул Юле и Диле: – Мы скоро.

Я пожал плечами. Встал и неторопливо пошел за Бахромом, который направился в кухню. Открыл дверь сзади и придержал ее рукой:

– Идём.

На заднем дворе, под навесом стояла лавочка, старая, потемневшая от времени и накрытая потертым ковриком. Бахром кивнул на нее и достал сигареты:

– Рассказывай.

– Что именно? – спросил я, усаживаясь. После обильной еды на свежем воздухе было очень хорошо…

– Всё, Миш. Где нож?

У меня сигарета выпала из пальцев. Я медленно вытащил другую, так же неспешно прикурил и спокойно ответил:

– В шкафу. Запер. И ключ выбросил. Сказать куда?

Я ждал. Чего угодно – вопросов, ответов, слов. Но Бахром молчал, лишь часто затягивался дымом, и задумчиво смотрел куда-то в сторону.

– Бахром? – не выдержал я.

– Выбросил ключ, говоришь? Это твое право, Миша.

– Тогда объясни. А почему я должен был его оставить?

Меня вдруг прорвало. Я заговорил, обо всем, что рвало душу: о Сопроводителях, о смерти Борьки и Тани, о Юльке. О снах, этих чертовых снах, в которых такое нереальное небо, о боли в пальцах, о тех, о ком надо договариваться… Бахром слушал, не перебивая, лишь беспрерывно курил, стряхивая пепел на землю. Когда я замолчал, он зашвырнул еще один окурок в железный бак рядом с лавочкой, и сел рядом:

– Это хорошо, что он в шкафу. Я боялся, что ты его или сломаешь, или выбросишь. Правда, уничтожить его нереально.

– Почему?

– Потому. Нож сделан не здесь. Только собран. И вряд ли кто-то из людей его сможет разломать.

– Бахром? – прищурился я. – Несмотря на то, что очень ценю тебя и уважаю, но сейчас тебе в ухо дам. Мне из тебя вытягивать слова или сам будешь говорить?

– Сам. Нож сделан и тобой – и не тобой. Да, ты его собирал, по своим чертежам. Но не здесь. И чертежи не ты рисовал. И лезвие не в этом мире ковалось. Но ты его собрал. И потерял, когда он стал ненужным. Потом снова купил, у Помощника. И опять потерял, в собственном шкафу. Верно?

Я встал. Медленно сгреб за шиворот друга и приподнял:

– Могу ж и убить, Бахром-ака…

– Зачем?

– Ты сейчас чего тут наговорил? Перевести сможешь?

– Могу. Отпусти. Спасибо. Миш. Я – Помощник. Ты знаешь, кто это?

– Нет.

– Хорошо. Сейчас объясню. Есть Сопроводители. Ты их уже знаешь, верно? Нет, я их никогда не видел. Есть Переговорщик. Ты. И есть Помощники, причем с обеих сторон, Миша. Я их тоже не знаю. Как бы сейчас ни прозвучало – не сердись… Я – твой Помощник, охраняющий нож. Я решил сделать так, чтобы твое защитное оружие тебя вернулось к тебе. И ты нашел нож на барахолке, помнишь?

Помню.

– Я больше ничего не могу, Миша. Обязан смотреть, чтобы нож был у тебя, обязан помогать всем, чем могу. Направлять, куда нужно. И вытаскивать тебя из задницы в этом мире. Охранять не могу, ты сильнее. Всё.

Я долго молчал, переваривая услышанное. Вот почему он привез денег Юльке. Вот почему знал, когда я вернусь из Самары. Он все знал, давно. Вот так.

Сунув руку в карман, я вытащил пачку денег и положил ему на колени:

– Спасибо, Бахром-ака. Вы помогли Юле, я возвращаю вам долг. Сколько я должен за ужин?

– Миша, Миша… – проговорил с обидой Бахром. – Зачем ты так?

– Как?

– Вот так. Деньги, спасибо было бы достаточно… Деньги – это пыль, у меня их тоже достаточно. И я всего лишь рассказал тебе кое-что.

Он встал и сунул мне купюры обратно. Высокий, крепкий и статный, круглолицый, с короткими черными волосами и взглядом умудренного жизнью человека. Мне хорошо было говорить с ним, советоваться, даже не подозревая, почему. Он меня звал, когда мне было плохо, и сам приходил. Я всегда удивлялся этой его особенности чувствовать – и не знал, что он просто со мной связан, непонятной нитью из чего-то другого…

– До свидания, Бахром-ака. Спасибо за ваш вкусный плов.

Я развернулся и вошел в кафе, прошел через кухню и вышел в зал, где сидели девушки. Улыбнулся Диле и склонился над Юлькой:

– Пойдем. Всё.

– Что случилось? – удивилась она, вставая.

– Ничего, Юль. Правда. Поехали. Мне как-то нехорошо…

Бахром так и не появился. Я положил деньги перед Дилей, вежливо попрощался, схватил Юльку за руку и потащил к выходу…

*******

Сна опять не было. Я долго думал над словами Бахрома, задумчиво поглядывая на запертый шкаф… Бред. Не хочу. Не буду. Я человек, слышишь? Я – человек.

Я не просил эту функцию, быть Переговорщиком. Или работу, как назвать правильно… Не просил.

И озадаченно замотал головой, пытаясь вспомнить детство, до смерти родителей. Я помнил много, знал, что учился в школе, гонял футбол. Даже почему-то помнил, как подрался с соседским пацаном, который решил стащить мой велосипед. Но я не помнил, что было перед этим, как я ходил в детский сад, в первые классы школы. Немного помню саму школу. Как-то быстро и незаметно пролетели дни… Помню учебу в институте, моё увлечение альпинизмом. Вот помню походы хорошо. Помню, как началось серьезное увлечение скалолазаньем. И… и всё. Не могу вспомнить некоторые отрывки из жизни.

Я вспомнил, как вдруг возникло желание сделать себе нормальный нож, взамен дешёвеньких складных, которые на рынке продавались за пятак кучка. Долго корпел над чертежами, вырисовывая форму ножа, которую хотел сделать. Разыскал способы обработки металла. И всплыло вдруг в памяти, как старенький сосед, дядя Саша, кажется, отдал мне старую потрепанную книжку, в которой были описаны старинные способы ковки клинков. И совершенно неожиданно дядя Саша принес готовый клинок. Сам, говорит, отковал на заводе.

Сам ли?!

Тогда это было неважно, клинок очень понравился: хищный, мощный, очень острый, чуть изогнут. Правда, как разукрасить лезвие резьбой – это я нашел уже в другой книге, которую купил на барахолке. И я собрал нож. Тот, который спрятан сейчас в ящике моего шкафа. Сделал чехол к нему, из жесткой кожи. А потом сидел почти месяц, вырезая бормашиной гравировку на лезвии. Вспомнил, что те рисунки, которые рисовал на бумаге, так и не нарисовал. Почему-то руки сами начали вырезать сложную вязь рисунка. Я сначала удивился, но потом махнул рукой, позволяя своим рукам делать все, что им заблагорассудится… И получился красивый нож, с которым я первое время даже спал, спрятав его под подушкой.

А потом была лавина. Да, обычная, снежная, бешенная, под которую я попал, когда мы шли на высокогорье. Тогда погибла почти вся группа. Почти – потому что в живых я остался один. С пробитой головой, но живой. Врачи долго удивлялись моей живучести, постоянно споря между собой, сколько я протяну. К удивлению медиков, умудрился быстро восстановить здоровье. Как – сам не знаю. Но нож потерял. Только тогда тоже память барахлила, поэтому я и не вспомнил про свой нож, над которым так трудился. Тогда же и познакомился с Бахромом.

А потом нож нашёлся.

Я тогда не знал, что это мой собственный нож, мною же и сделанный… Значит, он меня сам нашел? Или нет?

О-хо-хо…

Я погладил Тимошку, сладко спавшего под моим боком, и осторожно слез с кровати. Сунул ноги в тапочки и побрел на кухню, подхватив книгу с тумбочки. И остановился в дверях, когда увидел Юльку, сидящую за столом с яблоком в руке и увлеченно читающую ту самую книгу, что я ей подарил.

– Интересно?

– А? – подняла она голову. – Чего? Книга? Да, очень. Раньше интереснее писали. Сейчас какое-то все упрощенное. Я очень Шекспира люблю…

– Уважаю тебя, Юль.

– За что?

– За всё. Но, в частности, за то, что Шекспира в оригинале читаешь. Мне бы так…

– Да ну тебя! – смутилась она. Закрыла книгу и отложила ее в сторону: – Не спится?

– Не-а. Чай будешь?

– Буду.

– Сиди, я поставлю…

Набрал в чайник воду и поставил на подставку, щелкнув кнопкой.

– Слушай, может, и вправду? К врачу сходить, Миш?

– А зачем? Таблетки пить не буду.

– Ну… тогда, может, к психологу? Нельзя же так! Ты не спишь толком почти два месяца!

Юлька встала, возмущенно фыркнув, и полезла в шкаф за чашками. Но не дотянулась и задела ладошкой стакан на мойке, который, звонко крякнув от падения на пол, развалился на части, блеснув тускло осколками, разъехавшимися в стороны…

– Ой… – Она наклонилась над разбитым стеклом и тут же дернулась: – Ай!

– Ой или ай? Что случилось?

– Порезалась… – всхлипнула она.

– Ну и ничего… Иди сюда. – Я притянул ее за руку и посадил на колени: – Покажи!

– Вот…

– И все? Две капельки крови? Чудо…

Я протянул руку, оторвал от старой газеты, валявшейся на столе, кусочек бумаги и, лизнув его, приклеил на порез.

– Все. Будешь жить. А то пищишь тут…

– Страшно. Я крови боюсь.

Мне было приятно сидеть вот так, прижавшись. И я не торопился отпускать Юльку. Впрочем, она тоже не очень и торопилась.

– Боишься? В больнице не боялась?

– В какой? В Самаре? Нет.

– Почему? Я там пострашнее твоего пальчика выглядел.

– Ты – не пальчик, Мишка… – вздохнула Юля. – Ты – это ты, какое ж тут сравнение?

И неожиданно, скорее для себя, чем для меня, крепко стиснула ладошками мое лицо и поцеловала. И тут же заерзала, пытаясь слезть:

– Извини…

– Нет, не извиню! – заговорил я, стараясь не расхохотаться. – И не проси даже!

– Почему? – жалобно спросила девушка.

– Потому что, раз начала – чего останавливаешься?

– Я… не умею, Миш…

Я сдался. Встал, не выпуская ее, потом легко подхватил на руки и понес в спальню, в ее комнату. Она тихо ойкнула и прижалась к груди, обхватив меня за шею.

– Не умеешь? – переспросил я, осторожно опуская ее на кровать. – И вот так не умеешь?.. И так?..

– Нет… Ещё…

Она жадно впивалась губами, притягивая меня за свитер к себе. Неумело, осторожно, будто пробуя на вкус, потом опять отталкивала. Руки уже стягивали с меня одежду, пальцы, сильные, тонкие, решительно тянули на себя. Я поддался, запустив руки под ее тонкую пижаму. И она опять нетерпеливо ойкнула, выгибаясь навстречу…

…Впервые в жизни Тимошка не был допущен в комнату. Он так и просидел всю ночь под дверью, обиженный, что его не пустили принять участие в какой-то интересной игре…

Юлька утром ушла на работу, сонная и счастливая, оставив по своему обыкновению завтрак на столе. А я так и лежал на постели, вдыхая запах ее волос, притаившийся на подушке. Гладил рукой ее одеяло, еще хранившее тепло. И задремал, подложив руку под голову… Впервые за долгое время мне было хорошо. Дело даже не в женской ласке. Просто хорошо, как мне всегда было рядом с Юлькой. Неопытной, жадной до ласки, нежной и страстно-робкой. Я не мог даже предположить, сколько силы в ее маленьких ладонях…

За дверью нетерпеливо тявкнул Тимошка. Я вздохнул и откинул одеяло:

– Чего тебе, Тимка?

Щенок радостно разлаялся, когда я открыл дверь.

– Ты чего? Рад видеть, что ли? – присел я.

Чем Тимошка и воспользовался, облизав тут же мне лицо.

– Тьфу ты… И все? Ладно, идем, пройдемся, посмотрим, чего там на улице делается.

Но щенок вдруг заскулил и попятился.

– Чего?

И стало опять привычно больно, когда пальцы вспыхнули призрачным светло-синим огнем.

– Чтоб тебя… – пробормотал и взмахнул руками.

Но боль только усилилась.

– Ну чего опять? – обессилено спросил я. – Не пойду…

И тогда боль вдруг ударила в голову и пошла волной вниз, выворачивая кости. Я упал на четвереньки и пополз на кухню, мысленно ругаясь на чем свет стоит, и оставляя на линолеуме оплавленные отпечатки пальцев… Тимошка залился лаем, не решаясь подойти ближе, прыгая позади меня. И тут что-то оглушительно шарахнуло, да так, что где-то в комнате послышался звон разбитого стекла.

– Ну все! Хватит!!! – заорал я. – Не хочу! Слышишь, ты! Как тебя там? Не хо-чу!

Никто не ответил. Лишь явственно запахло горелым. Это ещё что такое? Я вскочил и похромал в свою комнату, увидев, как оттуда пошел дым…

Горел шкаф. Одно из отделений, то, которое запер на ключ, сейчас горело, распространяя запах горелого лака для дерева и красуясь огромной развороченной дыркой. Маленькие огненные шарики плясали на краях дерева, стреляя искрами.

– Я сейчас тебе сейчас устрою вопли Тарзана… – разозлился я.

Принес из кухни кувшин с водой, примерился и плеснул на дыру. Тут же зашипело, еще сильнее завоняло горелым. В окне, напротив кровати, не хватало стекла в одной из створок…

– Скотина… – пробормотал я, разглядывая большие осколки на полу.

Сунул руку в дыру и вытащил нож, который тут же отозвался, вытягивая из моих пальцев огонь, послушно успокоившийся.

– Что ты хочешь? – Нож не ответил. – Бахром сказал, что тебя невозможно сломать, ага? А я смогу, хочешь ты или нет.

Давно я не заглядывал в свой инструментарий… Так… Отвертки – к черту. Клещи… гвоздодер… молоток… О! Молоток! Бросил клещи на пол, открыл нож и поставил между рукоятями. Перехватил покрепче молоток, и со всего размаха ударил по лезвию, зажмурившись на миг. Ручка развалилась со звонким треском, отбивая мне пальцы, а сам металлический молоток с тихим свистом отлетел в сторону, снеся одну из банок под столом.

– Да ладно! – выронил я обломок рукояти.

Я даже не был уверен, что на лезвии хоть что-то осталось от удара. Даже не мог понять – хоть вообще по нему попал? Нож мигнул снова, вычерчивая руны.

– Ну пожалуйста… Я не могу, слышишь? Ты не мог кого-нибудь другого найти, что ли…

Взял нож и привычно в воздухе нарисовал отпечатавшийся в глазах узор. Встал, вытолкал Тимошку за дверь и закрыл ее. Потом повернулся к мерцающей пустоте и спросил:

– Довольна?

Она не ответила. Лишь привычно проглотила меня, с жадным вздохом…

продолжение 10

– Ха! Танго! – радостно гаркнули у меня за спиной.– Живой, бродяга?

Я обернулся и невольно улыбнулся Сергею, который полулежал на плоском камне, в этакой позе падишаха, и, прищурившись, смотрел веселыми глазами:

– Привет! Бродяга – это ты.

– Я? Ну ладно. – Он легко соскочил с камня и неторопливо подошел ко мне, протягивая руку: – Привет! Слушай, а как ты приходишь сюда?

– В смысле?

– В прямом. Колдуешь чего или просто, как в кино, дверь открыл – и опа! Ты уже здесь…

– Не совсем. Ножом открываю.

– Ножо-о-ом? – недоверчиво протянул парень. – Это как в прошлый раз? Вот так прямо берешь и открываешь? Весело…

– Почему?

– Не знаю. А ты чего пришел? Работа?

– Угу. Нож и позвал.

– Так он тебя еще и зовет? Совсем круто! А как?

– Вот так и…

– Здравствуйте, – раздался за спиной голос.

Я аж присел. Сергей тоже заморгал и медленно обернулся:

– Здрасьте…

Пожилой мужчина. То ли казах, то ли узбек. Или еще кто, я плохо разбираюсь в принадлежностях к национальности. Высокий, стройный даже для своего возраста. Седой-седой, но глаза такие живые…

– Здравствуйте, – сказал и я.

– Простите, а где я? – осведомился мужчина, переминаясь с ноги на ногу. – Можно ли как-нибудь вернуться обратно? Мне кажется, что я потерялся…

– Ха! – фыркнул Сергей.

Но мужчина даже не отреагировал на его фырканье, обращаясь ко мне:

– Иду, смотрю – а тут вы стоите. Вы один?

Я с изумлением посмотрел на Сергея, который округлил глаза от удивления:

– Эй! Отец, я здесь!

Мужчина не смотрел на Сергея. Не замечал абсолютно. И до меня дошло…

– Да, отец. Один я.

– Слышь, ты! – возмущенно буркнул Сергей. – Я еще здесь!

– Откуда вы? Кстати, меня Михаил зовут, – протянул я руку и крепко пожал сухую, твердую ладонь мужчины.

– Шухрат Улугбекович, – вежливо представился тот.

Ясно… Узбек.

– О! Тебя Миша зовут? А то все Танго да Танго… – насмешливо сказал Сергей.

Я незаметно показал ему кулак и повел мужчину по чуть заметной тропке:

– Как ваши дела? Что с вами случилось, Шухрат-ака?

– В смысле – что случилось? – удивился мужчина. – Ничего! Я шел к сыну. Он просил помочь ему, вот и отправился. Он на соседней улице живет. Потом как-то жарко стало. Я присел в тени. Возле дома моего друга, там скамейка хорошая. Посижу, думаю, легче будет. Как раз первые деньки теплые, вот и расшалилось сердце… – неспешно рассказывал мужчина. А я удивлялся, как он красиво и правильно говорит по-русски… – Сел, закрыл глаза… и всё. Отдышался немного, да хотел идти дальше. И вижу вдруг это место! Представляете? Я очень удивился.

– Представляю.

Каким-то шестым чувством уловил приближение Крылатых. Остановился и цепко ухватил мужчину под локоть:

– Шухрат-ака, вы только не волнуйтесь, хорошо? Сейчас кое-кто…

– Здравствуй, Танго, – хрипло буркнул Брарро. – Он мой.

– Мой.

– Вот и поздоровались, – мрачно усмехнулся Сопроводитель.

– Кто это? – шепотом спросил Шухрат Улугбекович. – Михаил, вы скажите мне прямо, все пойму. Я умер?

– Не совсем, отец. Пока вы живой. Пока вы со мной и я буду договариваться с этими балбесами.

– Вы будете драться? – удивился мужчина. – А надо ли? Я старый человек.

– Погоди, как там тебя! – поднял я руку, увидев, что второй Сопроводитель медленно заходит со спины к мужчине. Тот остановился, когда Брарро кивнул согласно… – Шухрат-ака, тут немного сложнее все. Я обязан с ними говорить, раз уже здесь и вижу вас. Значит – будем спорить – нужны ли вы на земле или нет. Не я это придумал…

Мужчина помолчал, потом осторожно похлопал меня по плечу:

– Вот и говорю – а нужно ли? Вы такой молодой, а я уже пожил, так что не стоит драться. Свое я взял от жизни. Двое сыновей есть, старшего, правда, давно не видел, где-то в России он. Недавно прилетал он домой, а я был у своего племянника в другом городе. Внуков посмотрел, это тоже счастье. Да и жена заждалась, наверное… Жалею только, что со старшим не простился.

Он замолчал. Пригладил седые пряди волос и тихо сказал:

– Миша, не надо, я прошу. Мне уже девяностый год, хватит. Только попросите, чтобы эти… как их зовут… чтобы сделали все быстро. Я до сих пор боюсь уколов.

– Танго, всё, – сказал Брарро. – Открываем Списки!

Я кивнул. И не очень удивился, когда имя окрасилось в багрово-черный цвет…

– Скажи мне, Брарро…

– Что?

– А что чувствуют те, кого вы забираете к себе?– Я посмотрел вниз, где второй Сопроводитель держал на руках тело мужчины. – Боль? Страх?

– Не знаю. Но не боль и не страх, это точно. Я забираю его.

– Да. Опусти меня вниз…

У Брарро был такой вид ошарашенный, что я невольно улыбнулся:

– Что?

– Ты не открыл свой Список!

– Там то же самое, что у тебя.

– Уверен?

– Да.

Брарро каркнул. Второй Сопроводитель чуть подпрыгнул и взлетел, потом почти в одно мгновение растворился в воздухе…

– Вот и всё… – сказал я.

– Что такое? Ты меня сегодня по-настоящему удивил. Почему ты не договаривался? Возможно, его имя могло быть в Смутных строках.

– Тебе не понять, Крылатый. Слушай, ты можешь за ним присмотреть? За этим… ну, которого сейчас забрали.

– Нет. Это не нужно, Танго.

– Ладно, верю. Кстати, а с ним что? – кивнул я на Сергея, сидевшего на камне и пальцем рисовавшем какие-то узоры на пыльной поверхности.

– С кем?

– С ним! Вон сидит!

– Кто?! – оторопел Брарро, озираясь.

Я подошел к Сергею и ткнул пальцем:

– Вот! Видишь?

Брарро медленно пошел в мою сторону. Сергей заерзал и зашептал:

– Миш… это… Ты, это… Может, ткнёшь пальцем куда-нибудь не в меня? Чего ты меня выдаёшь?!

– Да помолчи ты! – буркнул я, проверяя догадку. – Видишь, Брарро?

Сопроводитель подошел к камню и протянул руку. Лапа скользнула в пустоту, сквозь Сергея, и Брарро чуть не упал. Зашипел и развернулся ко мне:

– Ты решил пошутить надо мной, Танго?! Тварь человеческая!

Он легко подпрыгнул и тут же исчез.

– Фух!!! – шумно выдохнул Сергей. – Думал, что хана мне! Никогда не видел их так близко… Что за шутки, Мишань?!

– Не шутки, – сел я с ним рядом. – Только я тебя и вижу. Значит – ты еще живой и помирать не собираешься. Так думаю… Поэтому ты и шляешься тут так спокойно.

– Серьезно?

– Ну, я только предположил. Мужчина тебя тоже не видел.

– Это я заметил… Эх, какая лафа мне теперь!

– Почему?

– Никто не видит, а тебе пофигу!

– А, если только это…

Я достал нож и вздохнул. И все? Ради этого ты меня звал? Может, я и должен был поспорить с Брарро, но что-то глубоко внутри говорило о том, что мне пришлось бы спорить с мужчиной больше, чем с Крылатыми…

– Ладно, Невидимка, – тронул Сергея за руку. – Не болей, я пошел.

– Угу. Слушай, возьми в следующий раз пару конфет?

Я опустил руку с ножом:

– Чего взять?!

– Конфет. Жалко, что ль?

– Э… нет, не жалко. А зачем тебе? Ты ж есть их не сможешь!

– Любоваться буду! – громко расхохотался Сергей. – Сто лет конфеты не видел. Диабет у меня, вдобавок ко всем гадостям в теле.

– Понял, Серёга. Принесу. Шоколадные?

– Не, ты что! Леденцы! В баночке жестяной, ладно?

– Заметано. Пока.

– Бывай.

Нож расчертил в воздухе пламенеющие знаки, разваливая пустоту. Я даже приготовиться не успел, как меня смело обратно…

…Тимошка выл под дверью. Переставал и начинал царапать дверь лапой. И снова выл…

– Иду, иду… – сказал я, складывая дымившийся нож. – Всё? Доволен?

Он не ответил, звонко щелкнув пружиной. Ну и черт с тобой. Распахнул дверь и улыбнулся:

– Мелочь, а ты чего шумишь?

Тимошка тут же разразился радостным лаем, виляя хвостиком. Подпрыгивал, заливаясь, и лез на руки…

– Не верю! Соскучился? Или испугался? – подхватил я его и поднял на уровне лица. – Чудо мелкое! Все, все! Остынь! Я здесь…

И тут же заголосил-заерзал на холодильнике мобильник. Я опустил Тимку на пол и взял телефон:

– Алло?

– Миша? – раздался в трубке голос Юльки. – Ты дома?

– Ага. А что такое?

– Мне Диля звонила только что. – Она замолчала, и даже сквозь телефонные помехи я почувствовал, что она сейчас расплачется… – Их папа, её и Бахрома, умер.

Мобильник выскочил из вмиг ослабевших пальцев и гулко хряснулся на пол. И погас.

Я вспомнил. Видел как-то документы Бахрома на его имя, где значилось «…Бахром Шухратович Мухамеджанов…». Вот почему мне так показалось знакомым лицо того мужчины.

Это был отец Бахрома…

*******

Впервые в жизни я напился. Вдвоем с Бахромом.

Он закрыл кафе рано, потом молча принес несколько бутылок коньяку. Расставил на столе. Нарезал лимоны, притащил растворимый кофе, несколько кусков холодного мяса на подносе, хлеб. Все так же, молча, налил коньяк в стопки и кивнул:

– Не чокаясь, Миш…

– Да.

Закуска не помогла. Да и как она могла помочь, что мы к ней практически не притронулись? Пили. Но коньяк брал плохо…

– Ты ведь его видел, да? – спросил Бахром, закуривая.

– Видел. Прости.

– Что он сказал, Миш? Скажи мне…

Я налил еще коньяк и подвинул ему стопку:

– Он расстроился, что не успел с тобой увидеться. Зато не жалел ни капли о том, что вы есть у него, ты да Рустам. Порадовался, что внуков увидел…

– Спасибо.

Он курил сигарету за сигаретой.

– Бахром…

– Что?

– Это я виноват.

– В чем?

– Во всем. Я хотел договориться с Сопроводителями, как положено. А Шухрат-ака попросил не делать этого… Надо было не послушаться!

Бахром отставил бутылку в сторону и уставился на меня:

– Папа?! Сам просил? Это возможно?

– Ну… да, вообще-то. Как бы я еще узнал о внуках?

– Не догадался я, извини, дорогой, – горько усмехнулся друг. – Лучше расскажи, что там случилось.

Я рассказал, не упуская ни единой мелочи. Умолчал только о Сергее.

– Спасибо, Миша. Сердце, наверное, опять подвело. Папа редко болел, но если уж хватало – то это серьезно… – Бахром потянулся было к сигаретам, но махнул рукой, и откинулся на стуле. – Помню, мама очень ругалась, когда отец инфаркт на ногах перенес. Сам удивляюсь, как это получилось. Впрочем, он всегда отличался приличным здоровьем, спортсмен в прошлом. После войны вообще ушел учиться в физкультурный…

Я не перебивал. Лишь прикурил две сигареты и сунул ему одну.

– Мама случайно узнала об этом. Ух, как она ругалась… Правда, женщины у нас на мужей не ругаются. Муж и все такое. Настоящая восточная женщина, мудрая. Но ругалась. И так всегда. Папа не жаловался никогда на болячки. Молча все, прятал от всех. А теперь вот… Налей?

Я налил, ему и себе.

– Тоже жалею, что не поддался уговорам брата поехать повидаться с отцом. Всего на три дня приезжал, хотел друзей увидеть. А теперь… – Он опустил лицо в ладони и заплакал, тихо, беззвучно, горько.

- Ты знаешь... - Мысль вдруг оформилась чётко. - У меня есть ощущение, что меня не договариваться отправили.

- А зачем?

- Ты единственный из семьи, кто с ним не простился.

- И... что?

- Улови нить, брат. Мы с тобой связаны. И я могу увидеть людей перед тем, как они... навсегда уходят, - нашёл я слово. - Это тебе через меня дали такую возможность. Хоть могу и ошибиться...

Бахром сидел молча долго. Потом налил ещё коньяку и тихо сказал:

- Скорее всего так и есть. А, может, и нет. Но всё равно, спасибо, брат. Спасибо...

Коньяк не помогал, и я сходил за водкой в ближайший ларек. Бахром не возражал, напиваясь со мной наравне.

…Потом происходящее я помнил смутно. Мы вроде помирились окончательно… Отказался от такси и пошел домой пешком, в надежде развеять алкоголь. Но стало только хуже…

Помню, что сцепился с какими-то ребятами, попросившими закурить… С кем-то дрался… Кто-то меня бил… А я орал что-то, валяясь на грязном снегу и закрывая голову руками… Потом чьи-то цепкие руки вели меня к машине, у которой на крыше были мигалки, а меня это смешило неимоверно… Помню голос Юльки, упрашивающей кого-то не оставлять меня здесь до утра… Я даже возмущался, тоже помню.

А потом – провалы какие-то в памяти… Кто-то, маленький и крепкий, тащит меня в машину… Я сопротивляюсь, предлагая сходить за водкой… И Юлькин голос, дрожащий и жалобный, просящий… и я сдался опять…

– Миш?

– А?

– Ты как?

Громко гавкнул Тимошка. И тут же шарахнуло по мозгам тяжеленной кувалдой…

– Тихо, маленький! – шепот Юльки.

– Гав! – как из пушки грохотом – Тимошка.

– Тихо… ох… Юль?

– Что?

– Я вчера был как свинтус последний, да?

– Нет… – неуверенно так.

Я попытался разлепить глаза, но со стоном укрылся одеялом с головой:

– Елки зеленые… Выключите солнце, а?

Звяканье колец от гардин. И стало темнее.

– Спасибо, Юлькин…

– Попить принести?

– Ага…

Она ушла. А я постарался сесть. Не получилось, потому что в голове взорвалась бомба.

– Чтоб тебя… – охнул я и лег обратно. – За что?..

Мне было так плохо, что хоть вой. Вдобавок к взрывам в голове добавилась кислая тошнота, неторопливо подбиравшаяся к горлу.

– На, – принесла Юлька что-то в стакане и сунула мне в руку.

– Это вода?

– Вода с лимоном и чуть-чуть сахара.

– А вода есть?

– Ты попробуй сначала!

Попробовал. И с жадностью высосал все, до самого донышка. Шумно выдохнул и протянул обратно:

– Еще есть?

– Есть. На кухне. Сам возьмешь, ладно?

Юлька выглядела несчастной и невыспавшейся. И я спрятал глаза, от того, что накатил жгучий стыд…

– Прости, а?

– Странные вы, мужчины. Когда пьете, прощения не просите. А с похмелья болеете – сразу «прости», – вымученно улыбнулась девушка и вздохнула. – Как твой нос?

– А что с ним? – тронул я нос и тихо взвыл. – Мать моя…

– Сам виноват, – отозвалась Юлька. Потом обхватила меня поперек руками и положила голову на живот: – И зачем вчера в драку полез, Мишка… Вот теперь нос сломан.

– С кем я дрался?

– С полицией. Я им всю зарплату свою отдала, чтобы тебя не закрыли.

– Ты отдала… что?!

– Зарплату отдала, – подняла она голову. – Мишка, ты покалечил двоих так, что там какой-то важный дяденька в погонах обещал тебя лет на десять посадить. А я вчера зарплату получила. И положила ее на стол к дяденьке. Он подумал и порвал бумагу с протоколом. Потом еще долго ругался, что ты не хотел выходить…

Лучше б она молчала. Мне было стыдно неимоверно: перед ней, перед Бахромом, и даже перед тем дяденькой-полицейским…

– Сколько там было?

– Чего?

– Денег в твоей зарплате.

– Какая разница, Миш… Как-нибудь…

Я закрыл ей рот ладонью:

– Сколько?

Она сказала. Я вздохнул:

– Дай мне джинсы, пожалуйста…

Юлька принесла джинсы. Я вытащил портмоне и достал кредитку, которую еще позавчера оформил на нее, и сунул в руку:

– Вот.

– Это что?!

– Кредитная карта. На твое имя. Возьми.

– Не возьму!

Она прижала кулачки к груди, глядя на карту, как на гремучую змею.

– Почему, позволь спросить?

– Это твои деньги!

– Ладно. Тут на карте ровно вся твоя зарплата. Я ее перевел на счет. Видишь, даже имя твое написано, – ткнул я пальцем в выпуклые буковки. – Забери свою карту, блин!

– Врешь ты все, Мишечка… – пробормотала Юлька. – Ну вот зачем ты…

– Потому что, – буркнул я. – У меня рука сейчас отвалится, столько на весу ее держать. А я с похмелья, мне тяжести противопоказаны.

Юлька осторожно взяла карточку, не менее осторожно положила ее на тумбочку, и села на кровать, стараясь не смотреть на нее:

– Миш… Я не знаю… Нельзя же так!

– Нельзя за меня отдавать деньги, Юлька! Я бы потом договорился.

– Ты видел бы себя, в каком ты был состоянии…

– Есть еще такая водичка, что ты приносила? Дай еще, а? Гадость во рту такая…

Она принесла целый кувшин, поставила на тумбочку и налила мне полный стакан:

– На…

– Спасибо…

Даже полегчало как-то. Ни разу еще не напивался так, что с утра голова разламывалась. Не было повода, наверное. А тут вот, видишь, и повод нашелся. И, вспомнив, по какому поводу упился так – пожалел, что вспомнил. Сразу нахлынула тоска и я со стоном опустил голову на подушку…

– Чего ты? – встревожилась Юлька. – Болит?

– Ага. Тут, – тронул я ладонью грудь. – Оно болит…

– Может, врача вызвать? Сердце болит?! Миш?

– Не-а. Душа болит, Юлька…

Она озадаченно смолкла, и уставилась на меня. Потом осторожно пощупала лоб:

– Ты точно вчера не отбил себе голову?

– Чем? Ботинками тех, с кем дрался? Отбил, наверное…

– Похоже. Мишка, ну ты чего?

– Ничего, забудь. – Я сел осторожно и сунул ноги в тапки. – Покормишь чем-нибудь? Есть хочется.

– Ага! – тут же повеселела Юлька и поскакала на кухню…

Я и вправду от души надавал по шее тем двум ребятам. Но не помнил ничего, абсолютно. Будто отрезало. Пришлось идти в отделение в повинной.

Долго ковырял пальчиком стол, делая ужасно расстроенный вид, клялся, что больше не буду. Когда зашел разговор о выплате административного штрафа, напомнил о зарплате Юльки. Как-то сразу исчез интерес у усатого майора-следователя к штрафам. Он даже проводил до двери, вдруг вспомнив, что те двое – какая-то шпана…

Я вышел и глубоко вдохнул свежий воздух. Да, знаю, сам дурак, что так себя веду. Но теперь поздно, раньше надо было думать…

Вытащил мобильник и набрал Бахрома. Долго ждал, когда он ответит…

– А? – раздался в трубке сонный и хриплый голос. – Чего?

– Спишь, что ль? – усмехнулся я. – Вставай, брат, уже вечер…

– Миша, – кашлянул Бахром. – Ты живой там? Я, кажется, вчера немного перепил…

– Мы оба набрались, как не знаю кто. Голова как?

– Не знаю.

– Ясно. Отсыпайся, вобщем… Завтра приходи, надо поговорить…

– Хай, Миш, приду.

– Пока.

Я сунул мобильник в карман и пошел на остановку.

Мне только этой ночью, что мы пили и говорили, стало вдруг ясно, что все неправильно. Мысль, сначала слабенькая, неназойливая, мелькнула и пропала. Мол, все не так, как хотелось бы… Утром снова появилась, занудной мухой жужжа в голове, стучась в мозг, будто в окно. Поначалу я отмахивался, но теперь, поговорив с Бахромом, мысль стала набирать силу, укрепляясь и утверждаясь в голове…

Не буду больше договариваться с Сопроводителями. Мне надоело каждый раз смотреть в глаза тем, кого не получается вытащить. Это не то, чтобы тяжело – это очень больно. Отца Бахрома я не считаю – он все понял. Мудрый человек, видевший жизнь, а потому спокойно воспринявший свою смерть. Мне больно смотреть в глаза тем, молодым, не пожившим. Всё, я больше не могу. Когда-то я считал себя циником, могущим сквозь пальцы смотреть на любые обстоятельства, если лично меня это не касалось. А оказалось, что есть вещи гораздо циничнее моего мировоззрения…

Сигарета вдруг сломалась в пальцах, когда, задумавшись, я сжал кулак. Оглянувшись, увидел табачный ларек и купил себе новую пачку, но не распечатал, а лишь сунул в карман. И пошел домой, решив срезать дорогу через парк, который заканчивался у моста через трассу. Снова выудил мобильник и набрал Юлю.

– Да, Миш?

– Привет.

– Привет…

Я замолчал, почему-то представив её лицо, сосредоточенно-серьёзное, с чуть припухшими губками. И длинный светлый локон, непокорный, который она машинально убирает за маленькое ушко нетерпеливым движением…

– Миша? – осторожно напомнила о себе Юлька.

– Как Тимошка?

– Нормально. Тапочек вон грызет.

– Ясно.

Слова встали комом в горле, и я так и не решился…

– Юль, присматривай за ним, ладно? Он хороший.

– Ты куда-то уезжаешь? – недоуменно спросила она.

– Нет вроде. Я просто так.

– Понятно. А то я уж подумала…

– Ничего, всё нормально. Ладно, скоро буду…

Да ничего я не буду. Может, действительно, а? Женюсь на Юльке, детишек заведём? Нож увезу очень далеко, выброшу куда-нибудь, закопаю. Или на наш сталелитейный завод отдам, нехай расплавят. Стану жить спокойно, а с Крылатыми пусть другой договаривается.

И даже сначала повеселел от такой мысли. А что? Чем плохо-то? В конце концов, сколько ж можно… Самое интересное, что я ведь не просил меня записывать в переговорщики. Клятв не давал. А прежде, чем записывать, хоть бы поинтересовались – а я сам хочу?

Не хочу. Я вышел из парка, пахнущего мокрой землей и прелыми листьями, весной и ещё чем-то, знакомым и забытым. Постоял минуту, глядя на чёрные деревья, на темнеющее к вечеру небо и пошёл к мосту, сунув руки в карманы.

продолжение 11

Мост через трассу построили в прошлом веке. Широкий, на тяжелых бетонных опорах, он ощутимо подрагивал, когда под ним с глухим ревом пролетали здоровенные грузовики. Не менее ощутимо он трясся, когда по самому мосту летели легковушки. Всегда было интересно наблюдать за несущимися машинами.

Я остановился на мосту и оперся на перила. Закурил, лениво поглядывая на многотонные грузовики, и вздохнул. Даже если плюну на всё – как побороть тяжёлые мысли? Где-то глубоко сидящие, жалость и любовь к тем, кто там, в пустыне той, мать её так… Жалость, которую цинично давил и гасил, делая вид, что всего лишь выполняю работу, которую кто-то на меня навесил. Поймать бы этого «кого-то» – шею свернул бы…

Достал еще одну сигарету и вздрогнул, когда услышал позади голос:

– Эй!

Я обернулся и уставился на невысокого рыжеватого мужчину, который стоял рядом с грязной старенькой «Хондой», придерживая дверь рукой.

– Чего?

– Слышь, парень… – Мужчина отпустил дверь и осторожно двинулся в мою сторону. – Поможешь машину толкнуть? Встала, зараза…

– Почему нет… Докурю только. Не торопишься ведь?

– Нет.

Он уже подошел близко, зябко кутаясь в старую куртку, в пятнах масла. Тоже достал сигарету и потянулся прикурить у моей:

– Дай-ка… М-м-м… Фух-х-х… Холодина какая… А ты чего на мосту-то? По пешеходной бы пошёл, всё спокойней.

– А кого бояться? Да тут и интересней, люблю на машины смотреть.

– И то хлеб. Я уж думал, ты сигануть с моста собрался.

– Батя, я просто курю.

– Да чего ты, парень? Показалось, говорю же! – Он ловко выщелкнул окурок в сторону и посмотрел на меня: – Подмогнёшь?

– Запросто. Садись.

Он засеменил к машине, довольно фыркнув, а я уперся в багажник "Хонды" руками и крикнул:

– Готов?

– Сейчас… Давай!

Я крякнул, сталкивая машину с места. На моё счастье, это была малолитражка, которая довольно легко побежала под моими руками. Дёрнулась, крякнула, опять дёрнулась и тихонько взрыкнула, выпустив облачко дыма. Мужик погазовал немного на месте, прогревая двигатель, и высунулся в окошко:

– Спас! Садись, подброшу!

– Не, спасибо! Мне тут недалеко, вон мой микрорайон… – показал рукой на здания сразу за мостом. – Пройтись хочу.

– А, спасибо, парень! Тогда счастливо! – Мужик сунулся обратно.

Я улыбнулся ему и пошёл по краю дороги, намереваясь обойти здоровенную лужу.

А дальше помню лишь звуки. Сначала длинный гудок какого-то тягача. Потом тяжелый-тяжелый, давящий на уши, звук тормозных колодок, шорох мокрых шин по мгновенно нагревающемуся асфальту. Тягучий, с этакой ленцой, удар металла о металл, следом – протяжный стон чего-то тяжелого, стального. Тонкий, еле различимый вскрик мужика, знакомый такой, с хрипотцой.

Я медленно, слишком медленно отреагировал. Как в ступоре каком-то, что ли… Шагнул в сторону, отмечая краем сознания, что не успеваю. И грязный, чуть мятый бок «Хонды», который мягко, но неотвратимо подкинул меня в воздух, выбрасывая к перилам моста, до которых было совсем рядом. За которые я так и не смог вцепиться, пальцы лишь скользнули по влажно-шершавой их поверхности, в ржавых разводах.

Следом – удар маленькой машины, ровно в то место, где я только что стоял и откуда она меня вышвырнула. И с этого места я сейчас летел вниз, отметив где-то на краю подсознания, что вот… всё… И мысли, лениво-громоздкие, далёкие. Как обычно, когда под ногами не оказывается твердой опоры, сердце ухает куда-то вниз, обгоняя тело. Так и сейчас ухнуло, но почувствовать и осмыслить я не успел. Последнее, что мелькнуло перед глазами, и от чего неприятно гукнуло сердце – край крыши какого-то огромного грузовика, в который я очень удачно вписался. И хорошо, что сознание почти сразу тебя покидает. Потому что все-таки не очень приятно слышать, как ломаются собственные кости.

Всё…

…Пожилой сержант-гаишник хмуро рассматривал водителя контейнеровоза, высоченного небритого верзилу, в грязной куртке. Который уже, наверное, в сотый раз рассказывал одно и то же:

– Да я откуда знаю?! Еду себе, тыщи раз тут проезжал, и ни разу такого не было. Только и успел заметить, что сверху летит что-то. И вдруг – бум! Как мешок с камнями свалился! Я по тормозам! И только вижу в боковое зеркало, как чья-то рука болтается… Ну, думаю, попал…

– Попал, попал… – хмуро поддакнул сержант и пошел к другой стороне кабины, увидев, как к нему направляются медики из только что приехавшей «Скорой помощи».

– Сержант! – изумился водитель и кинулся следом. – А я-то тут причем? Не я ж этого придурка спихнул-то!

– Разберемся!

– Привет, Сергеич, – махнул рукой один из медиков, высокий седой парень, и поставил чемоданчик на землю. – Чего тут у тебя?

– Да вон, летун объявился, – кивнул сержант на машину и обернулся к топтавшемуся рядом водителю: – Да уйди ж ты! Потом поговорим!

– И где летун? – спросил медик, но потом и сам увидел. – Ну ничего себе… Это ж надо так было умудриться!

Тело парня, который свалился с моста, обмякшим кулем висело сбоку кабины. Сержант так и не понял, как при ударе парня развернуло так, что он снес своим телом зеркало бокового вида на двери со стороны пассажирского сиденья, и остался висеть на шарнирной стойке, зацепившись за него пробитым насквозь плечом. Это и спасло парня от падения на дорогу, так считал гаишник. Но пробило знатно, вон сколько крови на крыле кабины, долго отмывать теперь.

– Вот именно, надо еще так умудриться, – поддакнул водитель, но тут же стушевался под взглядом сержанта. – А чего? Этот гад мне зеркало сломал! Где я новое возьму теперь?

– Купишь! – отрезал гаишник и повернулся к медикам. – Труповозку сами вызовете?

– Ага. Сергеич, поможешь труп снять?

– Еще чего! – брезгливо отмахнулся сержант. – Я на мост пойду, гляну чего там на мосту. Думаю, что снесло пацана.

– Куда снесло? – удивился медик и поднял голову. И присвистнул: – Ах, ты ж… Сюда летели, слышали по рации, что пару машин запросили на мост, мол, авария какая крупная. А тут вон чего… Мать моя женщина!

Снизу было видно, как сверху на мосту мигали маячки карет «Скорой помощи» и полицейских машин. Движение было перекрыто с одной стороны, поэтому сверху раздавался многоголосый рев клаксонов множества других машин, столпившихся в заторе…

– Вот именно! – хмуро буркнул сержант. – Наши говорят, что лесовоз там выехал неправильно, пару машин в лепёшку размазал. В общем, будет вам в морге веселье на ночь глядя. – Сергеич помолчал немного, глядя наверх, потом махнул рукой: – Прут по скользкой трассе, не смотрят под колеса. И этот вот ещё… Летун, едрит его туды.

– Слушай, может и вправду, а? Шёл парень, а тут лесовоз и занесло. Ну и пацана выбросило с моста. Или от удара через лобовое стекло вынесло. Сам ведь видел, всяко бывает.

– Вот и я говорю. Ладно, сымайте жмурика. А я поднимусь пока. Если что – в машине вон, видишь, мой напарник сидит. Он в курсе дел, протокол ваяет. Если будут вопросы – валяйте.

Медик кивнул и тронул парня за руку, привычно проверяя пульс. И тут же изумленно проговорил:

– Мать твою женщину… Слышь, Сергеич?

– Чего? – повернулся сержант.

– Вызывай спасателей. Стойку резать надо, живой парень!

– Чего?! – изумился водитель.

– Чего?! – так же удивился сержант. – Я ж пульс щупал полчаса назад. Мертвее некуда!

– Блин! – рявкнул медик, снимая куртку и закатывая рукава легкого свитера. – Живой, говорю! Вызывай спасателей!

Сержант растерянно потоптался на месте, потом кинулся к патрульной машине и что-то забубнил в рацию, поглядывая, как медики пытаются вколоть в неподвижную руку укол. Водитель суетился рядом, что-то радостно приговаривая и мешаясь под ногами.

Приехавшие на удивление быстро спасатели в две секунды отпилили стойку от зеркала и помогли медикам погрузить в их машину носилки, на которые со всеми предосторожностями положили парня, с торчащим из-под ключицы огрызком стойки. И тоже долго удивлялись – неужели живой?!

Сержант долго вглядывался в спокойное лицо парня, задавая себе в который раз вопрос – откуда ж такие везунчики берутся. И, рявкнув на водителя контейнеровоза, отправился звонить в диспетчерскую, запросить разрешения для конвоя для пострадавшего в аварии…

*******

Память – штука очень интересная. Обычно, когда очень нужно что-то, вспомнить сразу не получается, как бы ни старался. Вертится в голове, а поймать не можешь. А мне почему-то стало везти…

Я вспомнил, как однажды мы с другом Борькой угнали соседский мотоцикл «Урал», тяжеленный агрегат с люлькой, накрытый какой-то дерюгой. Тихонько вывели со двора, уволокли в проулок, где и завели его, использовав кусочек проволоки вместо ключа зажигания. Мотоцикл взревел, тяжело натужно заворчал движком и выстрелил клубом сизого выхлопа. Борька прыгнул за руль, я устроился позади, и мы стали выезжать из проулка, задевая бордюр колесом. Удержать мощный «Урал» в тонких мальчишеских ручонках оказалось сложно, поэтому мотоцикл вдруг завилял и, тяжело завывая попер вперед, прямо на проезжую часть, на которую выходил проулок.

Помню какую-то неизбежность, липкую, вязкую, когда увидел, как отчаянно визжа тормозами, в мотоцикл на хорошей скорости вминается старенький "ЗиЛ"… На наше счастье – со стороны люльки. Отчаянные попытки зацепиться за воздух, чтобы не удариться локтями об асфальт, это ведь больно и долго не заживает. Потом какая-то сила опять тебя приподнимает и бьет в спину, волоча по дороге. Чей-то отчаянный вопль. Визги тормозов. И удар, тупой, неприятный, чуть ниже правой лопатки. Рука отнимается, но адреналин продолжает хлестать, и поэтому я вскакиваю и бегу, волоча ногу, которая упорно не слушается. Но надо!

И я бегу, даже не пытаясь выяснить где Борька и кто так больно ударил в спину. Тогда почему-то показалось, что это был рассерженный водитель грузовичка, который выскочил и поймал меня, надавав тумаков. Только я не знал, что это для меня так время растянулось в сознании. На самом деле все произошло в считанные секунды… И я еще, оказывается, долго бежал со сломанной ногой и двумя сломанными ребрами по улице, бежал, отчаянно боясь еще одного удара в спину.

Потом не помню. Мне все папа рассказал позже, что случилось. Водитель действительно бежал за мной, орал, и догнал. Потом такими же скачками несся в поликлинику на соседней улице, таща меня на руках. А Борька вышел из этого без единой царапинки. Он просто слетел на дорогу, умудрившись приземлиться на ноги, и присел, закрыв от страха голову руками…

Интересно, но воспоминания об этом происшествии вдруг пропали где-то через год-другой. Даже и не вспомнилось ни разу за последующие годы, удивительным образом исчезнув из моей памяти.

А сейчас вдруг всплыло в голове… Я даже обрадовался этому. Потому что это неожиданно притупило боль в ключице, дикую, ноющую, мешающую сосредоточиться. Я с интересом окунулся в воспоминания, позабыв о боли. И присел на пыльный камень у чуть заметной тропки, и с удовольствием вытянул ноги, массируя дергающее болью плечо.

Странная тропка. Она вьется и вьется, и несколько раз ловил себя на мысли, что хожу по замкнутому кругу и что вот этот холм специально похож на предыдущий. Или это он, тот же самый? Я посмотрел назад. Нет, другой. Только когда уже тропка закончится? Третий день в пути, а она все вьется… И вдруг боль отпустила: кольнула напоследок чем-то тонко-острым в руку и всё. Я вытер вспотевший лоб, улыбнулся серому неприветливому небу:

– Спасибо.

Оно отозвалось приятным прикосновением к голове. Всегда так: я говорю ему спасибо, а в ответ невидимая рука нежно гладит по волосам, будто жалея.

Ладно, надо идти… Я встал, запахивая износившуюся куртку, в застарелых, бурых пятнах крови, со странной дыркой на плече, и вздохнул. Это, конечно, хорошо, что память выдает столько воспоминаний, но вот если бы еще подсказала, куда и зачем иду – был бы благодарен ещё больше. Но она молчала, словно насмехаясь, мол, сам сообразишь. Впрочем, я и не тороплюсь. Раз иду куда-то и зачем-то – значит, так надо. А если надо…

Меня хоть и не удивляло, то достаточно почему-то раздражала однообразная местность: серая пыль под ногами, поднимавшая почти невесомые клубы под каждым шагом, камни, мертвые, растрескавшиеся от солнца, которого не видно. То есть, оно как бы есть, чувствую его, но его нет. Такое видел один раз в пустыне, много лет назад. Серый неподвижный воздух, который можно резать, настолько он плотный и густой, дышать нечем, и где-то за серой непроницаемой массой этой взвеси – солнце, тягучее, жаркое.

Правда, я сколько уже иду, жара не ощущаю. Вообще ничего не ощущаю, кроме боли, небольшой усталости и тех прохладных ладошек неба, изредка касающихся моего лба. Значит, либо сейчас осень и не жарко, либо солнце не такое жгучее. И дышится вроде легко…

Раздражали еще и холмы, которых не было еще день назад. Когда я шел среди камней, как-то подумалось, что хоть бы холмики были б какие, что ли… Скучно как-то, подумалось мне. А когда присел отдохнуть, повернулся – опа! А за моей спиной целая россыпь холмов!

Я даже глаза тереть стал, думал, уже галлюцинации начались. Сходил, проверил – настоящие. Так и петляю теперь между ними, камнями и серой нудной пылью, пытаясь понять, куда я иду. В какой-то момент даже пожалел, что не представил каких-нибудь деревьев. Попробовал, но ничего не получилось. Я и не жалею. В горах и не такое видел…

Горы!

Я ведь забыл, что в горах провел… сколько лет? Десять? Двадцать? Нет, погоди, память, не исчезай. Сколько лет? Тридцать? Стой! Сколько лет, спрашиваю? Не уходи! Хочешь, я встану на колени? Сколько лет? Много? А это… сколько? Ну и черт с тобой, молчи, как проклятая, сам вспомню. Спасибо, милое небо, за твои прохладные ладошки, я уже успокоился.

Между прочим, в горах я научился молчать. Не веришь? А ты ходил в многонедельные походы в одиночку туда, где даже волки иногда не ходят? Вот. А я ходил. С одним ножом, с сухарями и солью. Спальный мешок в рюкзак, две футболки, ветровка и пара джинс с носками. И уходишь далеко-далеко, строишь маленький шалаш где-нибудь в тупичке между камнями, в глухом ущелье, бросаешь в него спальник и живешь… Один.

Ходишь охотиться в соседнее, кишащее куропатками и змеями ущелье, охотишься, а вечером лежишь у костра, ожидая, когда приготовится добыча и смотришь в небо, глубокое, черное, мигающее звездами… и молчишь. Говорить не с кем, небо все равно не отвечает, да и не нужны ему твои словесные излияния. Но именно в тот момент ощущаешь, какой ты маленький по сравнению с этой глубиной. И возникает желание свернуться клубком, залезть-зарыться под огромный валун – и не дышать. От страха, от осознания своей ничтожности.

Обрести хоть какую-то надежную защиту под этим камнем, будто краб-отшельник в своей ракушке…

Дом!

Я остановился.

А куда я иду? Зачем мне брести неизвестно куда, если вот здесь, между двумя маленькими холмиками можно поставить дом? И ждать того, к кому шел, авось он сам придет. Если я вообще к кому-то шел…

– Мишка!

Я подпрыгнул, выронив из рук камень. Обернулся и уставился на высокого, крепкого улыбчивого парня, который неторопливо шел в мою сторону. Кареглазый, с короткими прямыми волосами и припухлыми по-детски губами. Он шел с довольным видом, улыбаясь, и протянул на ходу руку:

– Привет, бродяга! Ты мне леденцы принёс?

Я растерялся. Моя неуступчивая память хоть бы пискнула, что ли… Никак не могу вспомнить этого парня. Но раз он меня знает, значит не все потеряно.

– Здравствуйте! – вежливо ответил я. – Вы меня знаете?

Парень споткнулся и остановился. И растерянно спросил:

– Ну… ты же Миша? Танго?

– Что – танго?

– Тебя так зовут?

– Не знаю. Простите…

И вправду не знаю. Но я заволновался. Мне почему-то очень захотелось, чтобы этот странный парень остался. Потому что мне страшно почему-то…

– Мишань, да ты что?! – еще более растеряно протянул парень. – Ты совсем меня не помнишь? Это я, Сергей!

– Не помню. Честно. Очень приятно, Сергей.

– Охренеть можно… – с отчаянием произнес этот Сергей и медленно опустился на камень. – Не, скажи, что прикалываешься?

– Не скажу. А ты сел на мой камень.

– Ой!

Он подскочил и уставился на мое строение:

– А это чего ты лепишь? Замок?

– Нет, дом делаю.

– Какой дом?

– Свой. Себе.

Я поднял камень и принялся укладывать его, поворачивая и так, и этак. Нашел удобную позицию и довольно вздохнул. Свой домик я ставил уже этак дня три. Правда, это не то, что строил в горах, там между камнями глиной еще скреплял. Но все равно доволен.

А крышу сделаю потом, все равно не жарко особо и дождей вроде здесь не бывает, судя по растрескавшейся земле. В горах? В каких горах? А почему в горах? Я там бывал? Ну же, память! Ну скажи хоть что-нибудь!

– Помочь? – неожиданно спросил парень.

– Зачем?

Он долго хлопал глазами. Потом обошел со всех сторон мою стройку, вернулся и сел прямо на землю. Понаблюдал немного и произнес:

– А я никак не соберусь построить. Шляюсь и шляюсь, неприкаянный. Сколько раз обещал себе и тебе, что поставлю какой-нибудь домик для себя, а вот никак что-то и не получается…

– Мне обещал?

– Не, ну как обещал… Ты разрешил мне тут остаться. А я и ляпнул, что дом себе построю. Ты не помнишь?

– Нет.

Следующий камень, плоский и серый, я водружал долго. Нравился он мне чем-то, весь такой острый. Лег прямо, но неустойчиво. Сдвинул – нет, не то. Еще немного, в другую сторону – тоже не так. А выбрасывать жаль.

– Словно себя строишь.

– Чего?! – оторопел я.

– Да будто себя строишь, говорю, – отозвался Сергей. – Примеряешь на себя, вымериваешь. Сошлось – осталось, сложилась мозаика как надо. Не сошлось – выбросил, потому что ну никак не вписывается. Вот как это камень, что ты сейчас пытаешься впихнуть. Нравится он тебе, своей основательностью и острыми гранями, весь такой колючий и добротный. Мало кто против такого устоит…

– Ну, я ж не бить им буду.

– А причем тут – бить? Ты защиту строишь, как все мы в жизни. А на такой камешек наткнуться – так себе дороже. И руки поотшибаешь, и ноги, а то и душу. Камень ведь боли не чувствует. А человек ко всему привычный: что ему налегке бегать, что таскать свою каменную броню. Лишь бы в душу не лезли.

– Философ ты, – швырнул я камень на землю.

– Угу. Миш, а ты чего, и вправду память подрастерял, что ль?

Я взял другой камень из кучи, тяжелый и серый, и с кряхтеньем водрузил его в нишу между двух маленьких обломков. Сразу заныло плечо. Эх, тоже не то… Камень полетел обратно.

– Наверное.

Мне не хотелось говорить. Но и не хотелось, чтобы парень ушел.

– Помочь? – снова спросил он.

Прохладные ладони неба коснулись лба, успокаивая боль. Спасибо.

– Помоги, – согласился я.

Парень подхватил брошенный камень и принялся с легкостью устанавливать его на другом месте кладки. Повертел, поставил и отступил на шаг. Полюбовался, причмокнул от удовольствия и потянулся за другим камнем. Я не мешал…

И через какое-то время стена стала гораздо выше.

– Ну? Как тебе? – спросил Сергей, бросив критический взгляд на строение. – Понятия не имею, на кой тебе сдался этот дом, но вот то, что я тут налепил – мне очень нравится. Себе построить, что ли… Или уже с тобой остаться, как думаешь?

– Вдвоём?

– Ну да. Построим вместе. Тебе комнатку, мне комнатку, будем друг к другу в гости ходить. А зачем ещё дом на двоих?

– Я не знаю, зачем мне дом, – честно признался я. – Но мне в нем не так страшно. И я хочу его только себе, прости.

– Говорю же – делаем себе защиту, спасаясь от этого мира… А я почему не строю? Потому что я не боюсь ни того, ни этого мира. Чихать я хотел на кипящие страсти. Не, я отдельно поживу.

– Какого «того» и «этого»? – удивился я. – Мир один.

– Это ты так думаешь. А их два. А может, три. А может, еще больше. Никто не знает. А мне знакомы только два. Вот такая математика. И это ты мне объяснил про них. – Сергей сел на камень и уставился на меня. – Хотел бы я знать, что с тобой произошло, брат.

– Я твой брат?

– Нет, это выражение такое. Вернее – форма выражения дружеских чувств. Неважно… – рассмеялся он, увидев, как я хлопаю глазами. – Расслабься. Ты о себе что-нибудь помнишь?

– Нет. А почему у меня куртка в крови, ты не знаешь?

– Скорее всего, тебя либо убили, либо кровь не твоя.

– Убили?! – испугался я. – За что?

– А я откуда знаю… Когда-то ты был человеком, Миш. Скорее всего, ты еще жив, иначе тут не ошивался бы.

– Я живой.

– Я вижу. Интересно, а Сопроводители тебя видят?

продолжение 12

Сопроводители… Что-то тихо кольнуло в груди, отозвавшись тоненькой ниточкой боли в мозгу. Кто такие Сопроводители?

– Мишань, ты чего?! – удивился парень, с тревогой глядя в мое лицо. – Ты чего вдруг побледнел? Миш?

– Кто такие Сопроводители?

– Это такие здоровенные чертяки, которые…

Я отскочил в сторону, когда вдруг под моими ногами мелко затряслась земля, и с только что сложенной стены отвалился камень, мягко шлепнувшись на землю.

– Вот зараза… – пробормотал Сергей.

Короткий шумный посвист – и передо мной вырос кто-то, складывая за спиной крылья. Высокий, со сморщенной серой кожей, глаза без зрачков, длинные когтистые пальцы..

– Нас'ниорр… Танго! Кль'ен сиклори пла'a! Он неторопливо схватил меня за горло и приподнял: – Где твоя сила, Танго?

– Отпусти меня…

Мне стало очень страшно. Ощущение, будто видишь кошмарный сон: ноги трясутся, хочется убежать, а ты прирос к полу и не можешь сделать ни шагу…

Я не боялся того, что может сделать со мной этот высокий. Я боялся его самого. Неосознанно-липко, до дрожи. Само ощущение чего-то нечеловечески страшного заставило зубы клацнуть. Или это он меня так встряхнул.

– Ну?

– Что? – разлепил я губы. – Я чувствую, что ты умер и жив. Я могу взять тебя в Мир Тишины. Но не могу отказать себе в удовольствии отомстить тебе за унижение.

Он легко швырнул меня в сторону. И тут же ноющей болью отозвались ушибленные ребра… Я пополз на четвереньках к Сергею, стоявшему, как изваяние, у стены.

– Ты куда? – удивился высокий. – Я не разрешаю тебе уходить, Танго.

– Я не Танго, – тихо сказал я. – Уйди. Пожалуйста!

Крылатый постоял немного, глядя задумчиво, как я пытаюсь спрятаться за камни, и насмешливо произнес:

– Значит, Силы у тебя уже нету… Что ж, это хорошо. Значит – я еще вернусь за тобой. И ты тогда поймешь, что такое унижение. А это – чтобы я знал, где ты.

Он подошел, легко выволок меня за куртку из-за камней, и мизинцем, длинным тонким коготком, коротко резанул меня по скуле. Я завыл, ощущая, как горячая боль стеганула по лицу, и задергался, пытаясь вырваться. Крылатый швырнул меня обратно, чуть присел и подпрыгнул, растаяв в воздухе.

А я сел, зажимая рукой боль на скуле, стараясь унять ее, и посмотрел на Сергея, который за все это время не сделал ни одной попытки вмешаться:

– Почему?

– Что?

– Почему он так со мной? Больно…

– Ну он же сказал тебе, что отомстит. Ты раньше с ними, видать, шибко спорил, вот и обижен теперь.

– О чём спорил?

Парень вздохнул и вдруг порывисто прижал меня к себе:

– Миш, хрен его знает, что с тобой сделали, тут или там, но правда… Мне очень не нравится, как ты выглядишь. – Я молчал, закрыв глаза и слушая его голос. – Ты единственный, кого я знаю на пока ещё этом свете, и как-то совсем тоскливо становится о того, что ты ничего не помнишь. Мишка!! – вдруг рявкнул Сергей и встряхнул меня: – Ну очнись же!

Я повел плечами, сбрасывая его руки, и поднял с дороги следующий камень, который принялся укладывать на недостроенную стену:

– Не знаю о чём ты. Если я как-то насолил этим… Как их называют?.. извинюсь тогда. Но если я не твой брат, не родственник и не друг, то зачем обо мне беспокоиться?

– Эгои-и-и-ист! – как-то изумлённо прошипел парень. – Слышь, ты! Скотина! Ты эгоистичная сволочная скотина! Понял? А как же те, кто там остался и помнят тебя? Любят?

– Любят? Это как?

Сергей обречённо замолчал, глядя на меня с жалостью, потом произнёс, обычно так, буднично, спокойно:

– А действительно, чего распинаюсь-то… Если памяти нет, толку что-то рассказывать. Только ты помни, Мишка, что память – она многое умеет. Как вернуть к жизни, так и выпихнуть из неё. И очень надеюсь, что ты всё вспомнишь. И вернёшься. Береги себя, переговорщик.

– Спасибо. Я не переговорщик. Меня Миша зовут?

Парень постоял ещё немного, глядя на меня, потом повернулся и пошёл куда-то. И, самое смешное, что как только он исчез из виду, я про него забыл. А стена росла. Я всё стаскивал и стаскивал камни, неспешно примеряя один к другому, выбрасывал неподходящие и уходил всё дальше, за новыми.

Почему-то озабоченно толклась мысль, что скоро стемнеет, и тогда я не успею достроить свой дом. И я торопился, выискивая издалека взглядом булыжники, которые более-менее мне подходили для моих целей. Вымотался окончательно, когда понял, что не могу поднять последний камень, который стал неимоверно тяжёлым при попытке водрузить его на самый верх стены. Но вокруг почему-то не темнело, как ожидал. И я сдался…

– Где-то я уже это видел, – послышался за спиной уже знакомый каркающий голос.

Я обернулся. Этот высокий и безглазый с крыльями вновь появился откуда-то, я даже и не слышал его. А рядом с ним – ещё один, точно такой же. Хотя нет, вру. Ростом и видом такой же, но что-то неуловимое отличало их друг от друга. Или показалось так. Но они всё равно разные, отметил я машинально, поднимая небольшой камень с острыми краями.

– Драться собрался? – насмешливо, как показалось, спросил первый.

Второй каркнул.

– Да, – честно ответил я. – Боюсь.

– Ты?! Боишься?

Крылатый оторопело уставился на меня. Потом обошёл вокруг, осматривая меня с ног до головы, и осторожно тронул скрюченными пальцами мой лоб:

– О-о-о… Да ты же ничего не помнишь!

Второй опять каркнул. И, прежде, чем я успел что-то сделать, снёс меня одним ударом на землю. Камень, который я поднял для защиты, вылетел из руки и отскочил куда-то, подняв лёгкий фонтанчик пыли.

И началось…

Меня били долго и упорно, каждый раз перекрикиваясь между собой довольным тоном, когда очередной удар отбрасывал меня на камни.

– Эй!..

Удар. Ещё один. Много ударов, болезненных, жестоких, таких, что сознание не терял, но после каждого очередного тычка дыхание прерывалось и жутко болело отшибленное место.

– Танго? Ты ещё живой? – приподнял меня первый. – Может, прекратить?

– Да… – выплюнул я кровь. Правда, мне показалось, что выплюнул, потому что показалось: во рту было сухо, как земля под ногами.

– Рано ещё.

Удар. Удар. При каждом я шлёпался на землю, по-своему моля каких-нибудь богов или как их там, чтобы выключиться поскорее. Но никто меня не слышал. Боль уже настолько проникла куда только можно, что всё тело было одной сплошной болью, синей и бесцветной одновременно.

– Хватит!.. – взмолился я.

Очередной удар переломал мне все рёбра, как мне показалось. Я увидел перед собой осклабившуюся морду с глазами без зрачков. И, зажмурившись, ударил наотмашь, прямо в глаза, растопыренными пальцами.

Ударил больше от страха и боли, чем от желания нанести вред. И в следующую секунду раздался такой вопль, что кровь застыла в жилах. Я тяжело свалился в пыль, когда лапа, державшая меня, разжалась. Отскочил и с удивлением уставился на обезглавленную тушу, которая стояла, покачиваясь, передо мной, со всё ещё вытянутой рукой.

Первый Крылатый кричал, схватившись за голову, и пытался сделать шаг ко второму, который вдруг качнулся сильней и мягко рухнул к моим ногам. Крылья судорожно забили по земле, поднимая пыль, а я отползал всё дальше, с ужасом наблюдая, как первый тормошит тело упавшего, крича что-то на непонятном языке.

– Уходи!!! – заорал я, когда он, наконец-то, перестал тормошить упавшего и повернулся ко мне, с жуткой перекошенной мордой.

– Ты кто? Зачем ты убил Брарро?! Ты Пустынник? – хрипло прокаркал Крылатый, опустился на колени и пополз ко мне: – Я не хочу тебя… Мне не надо тебя… Убей меня!.. Не хочу тебя!..

И что-то изменилось вдруг. В воздухе, в действительности вокруг. Как будто сначала исказилась реальность, как в испорченном телевизоре. Потемнело. Крылатый затих, когда добрался до моих ног, да так и лежал, крепко обняв их почему-то, будто прислушивался к чему-то, мелко вздрагивая и продолжая еле слышно скулить.

– Я тоже тебя не хочу, – сказал я, пытаясь отпихнуть Крылатого.

Но вцепился он намертво. Только я приготовился ударить его, как неожиданно потемнело. Как перед грозой. Тело того, кого я убил, медленно приподнялось над землёй, подергиваясь складками кожи и начало приобретать темно-серый оттенок, меняясь на глазах…

– Я не хочу тебя… я не хочу тебя… я не хочу тебя… – бормотал, как заговорённый, Крылатый, стискивая мои ноги всё сильней. – Я не хочу тебя…

– Отстань! – закричал я.

И всё. Дальше я помнил смутно, потому что небо вдруг раскололось, выплеснув на меня целый котёл расплавленного свинца боли, огня и ещё чёрт знает чего.

По сравнению с этим предыдущая боль показалась расслабляющим массажем. Крылатый стиснул мои ноги так, что хрустнули кости. И завопил, завопил вместе со мной, только выше, и в голосе слышался неподдельный страх…

А мне становилось всё хуже. В голове медленно вертелся калейдоскоп картинок, от очень ярких до смутно-чёрных, непонятных. Одно действо сменялось другим, эмоция наползала на эмоцию, вызывая противоречивые чувства. Ослепительные блики сменялись пугающей чернотой. Затрещала одежда, когда я выгнулся, чувствуя, как на спине нарастает что-то болезненно-чужое. Заломило суставы – и я свалился на землю, сопротивляясь этому. В голове мелькнуло, что растут крылья.

И вдруг стало так жутко от этого, что я завертелся на земле, царапая спину о камни. Не хочу! Нельзя мне! Не буду! Мысль билась, остервенело-отчаянная: сдохну ведь с этими крыльями… И неожиданно боль отступила, будто уступила моему сопротивлению.

Зато образы стали ещё сильнее нарастать в голове. Я завыл, тихо, беззвучно. Потому что больно. Потому что очень больно…

Всё как в быстром и немом кино. Сотни и сотни образов, чьих-то лиц и рук. Огонь. Цветок. Ребенок. Солнце. Ночь. Темнота. Боль. Горечь. И снова боль. Чьи-то пальцы аккуратно снимают боль – снова солнце. И так тысячи раз. Сотни тысяч. Как один. Желтое пламя, синее пламя. Боль в пальцах. Желтое пламя, красное пламя. Воды бы… Боль-боль-боль-боль. Белое пламя, чёрный цветок. И чьи-то пальцы снимают боль… И вдруг перед глазами появился чей-то силуэт. Вот он, рядом. Протяни руку и коснёшься. Но он так далеко, девичий силуэт, идущий ко мне. Один шаг до меня, шаг, в котором тысячи шагов.

Девушка шла неспешно. Я с каким-то отстранённым интересом смотрел, как она идёт: будто на месте, только позади движется всё. Она подошла ко мне, далёкая и близкая одновременно. Поправила короткие волосы и что-то сказала. И память услужливо выдала мне имя, которое взорвалось в голове ярко-огненной печатью.

Юля…

*******

Когда просыпаешься, то первым делом к тебе возвращается слух. Осторожно так, не настойчиво, будто боясь оглушить сразу. Если сразу глаза не открывать, то ощущение, что организм будто компьютер, включает режим перезагрузки: щёлк – сканирует все звуки, щёлк – постепенно добавляет запахи.

Потом чувствительность кожи, как бы сообщая, что в комнате тепло или холодно. Одновременно твой организм сообщает тебе, с этакой ехидцей, что пора бы прогуляться. Ну, хотя бы в туалет. А ты не торопишься, слушая мир вокруг себя с закрытыми глазами.

Гудение, тихое и непонятно откуда взявшееся. Где-то очень далеко – звяканье чего-то металлического и голоса. Кто-то прошёл неподалеку. Я попытался разлепить глаза, но почему-то не получилось. Повязка какая-то. Зачем?

Постепенно слух начинает добавлять новые подробности, а нос – сообщать о непривычных запахах. Тут же начинают тихонько поскуливать мышцы, затёкшие во время сна. А заодно и неприятное ощущение того, что в тебя кто-то воткнул иголки в вену. Капельница, что ль?..

И начинают возвращаться воспоминания. Например – мысль, недодуманная вчера. Или же, хотел и оставил что-то не сделанное на утро и теперь надо решить, как это сделать. Ещё вдруг захотелось почему-то блинов. Даже желудок радостно гугукнул, сообщив, что не против. И я потянулся лениво, подумав, что надо попросить Юльку сделать блины. Обещала ведь…

И взвыл, когда почувствовал боль от иголок на руках, почти распоровших кожу, когда я резко поднял руки вверх. Тут же противно запищало что-то в углу. Следом – ещё что-то, когда я дернулся в попытке посмотреть, что это за ерунда такая.

Но ноги отказались повиноваться при попытке сесть и я от души приложился об пол, обрушив на себя стойку с капельницей, жалобно звякнувшей железом и стеклом. Следом на меня сполз тонкий матрас с простынёй и одеялом…

– Твою мать… – ругнулся я, чувствуя, как подо мной растекается лужа жидкости из капельницы.

В нос шибануло застоявшимся запахом давно немытого тела. Моего тела. Я с удивлением принюхался и поморщился. Но потом начал осторожно отлеплять тонкие трубки капельницы с рук, с красными дорожками крови. Вот зараза. Ещё и пищит что-то противно. Ещё и в простыне этой запутался…

И ещё почувствовал, как на лице что-то мешает. Вот те раз! А борода-то откуда у меня такая?!

Мост! Я подскочил. Авария… Огромный грузовик…

– Ой! – пискнул рядом женский голос.

– Кто здесь? – вскрикнул я. – Помогите, блин!

...Дальше всё напоминало какой-то театр: меня выпутывали из простыни и капельницы, кто-то орал, чтобы позвали какого-то Андрея Васильевича, тянули обратно наверх, на кровать… И всё это одновременно.

Хорошо хоть, что ту пищалку выключили, а то всё вместе до кучи чуть окончательно не свело с ума.

– Очнулся! Ну надо же! Очнулся! Как ты себя чувствуешь? – тормошил кто-то меня осторожно.

– Ну, чтоб вас всех! – буркнул я. – Отпустите уже!

Отпустили. И я с удивлением уставился на девушку, с большими синими глазами, в которых плескалось изумление вперемешку с радостью:

– Привет. Ты кто?

Она робко улыбнулась:

– Я сиделка. Катя я. Воронина, – добавила зачем-то. – Практикантка. Как ты себя чувствуешь?

– Замечательно. А это кто?

В комнате было шумно. Две какие-то медсестры в салатовых халатах и шапочках суетились возле кровати, поднимая стойку капельницы. Огромного роста мужик, в таком же, правда, по его росту халате, что-то бубнил, руководя этими медсёстрами. И поглядывал на меня немного странным взглядом.

В дверь то заглядывала чья-то голова, потом исчезала, но появлялась другая, будто там очередь стояла, чтобы на меня посмотреть…

– Люди. Врачи. – Катя Воронина осторожно отпустила меня. – Ты… Вы как?

– Да нормально я! Можно и на «ты». Опа… – ошарашено уставился я в окно, на макушки деревьев, голые и черные, облепленные рваными кусками снега. – А что, уже зима пришла? Вчера только сентябрь… был…

Я осёкся, глядя в глаза сиделки. Которая, судя по всему, собиралась зареветь.

– Ты чего, Воронина? – И тихо спросил, чувствуя, как в горле пересыхает: – Я… меня долго не было?

– Семь месяцев…

– Семь месяцев… Кома?

– Ага.

Она встала и посмотрела на врача, который кивнул ей, чтобы вышла.

– Успеете, – тихо сказал я врачу. – Пять минут.

Он как на стену налетел. Но лишь кивнул и сел на стул в углу, доставая мобильный телефон. А я взял Катю за руку и спросил:

– Скажи мне… Никто меня не искал?

– Родственники? Нет вроде.

– А… девушка? Юля зовут. Невысокая такая, вот тут родинка темная… – показал на подбородок.

– Юля?

Катя вдруг затравленно оглянулась на врача. Потом погладила меня по руке:

– Была Юля. Вы… ты не беспокойся. О себе думай. А Юля ещё придёт.

И ушла.

Потом началась настоящая круговерть на несколько дней. Меня куда-то увозили, опутывали проводами с присосками и начинали усиленно накачивать какой-то гадостью из капельниц.

Долго впихивали в какие-то агрегаты, утверждая, что это сканеры. Так же долго изучали показания приборов, почему-то разочарованно вздыхали и увозили обратно. Каждые три часа приходил врач, тот самый здоровенный мужик, долго выспрашивал о самочувствии, записывал на диктофон. Что-то приказывал медсёстрам и те послушно бегали, принося то горькие микстуры, то новые капельницы.

Ноги пока слушались плохо, поэтому меня возили, не разрешая ходить самому. И я долго с удивлением рассматривал широкий шрам ниже ключицы, рваный, с заметной вмятиной. Катя, помявшись, сообщила, что вот так он мне и достался, мол, привезли с какой-то железякой. Потом оперировали, зашивали, сращивали что-то…

Я вздохнул. Так и чокнуться недолго. Если и дальше так будет – я скоро буду весь в шрамах аки средневековый герой. Меча только не хватает.

И всё это время я ждал Юльку. Но её не было. Я не спрашивал, где она. Просил, правда, пару раз сотовый телефон у Кати, но Юлькин номер молчал, отключенный от сети. И постепенно меня стало это злить. Я, понимаете ли, вернулся из комы, а меня не навещают!

Но потом махнул рукой. Врач сказал, что сюда редко кого пускают и обещал посодействовать с пропуском. И я терпеливо сносил все процедуры, ожидая, что вот-вот зайдёт Юлька…

– Надоело! – буркнул я, когда меня привезли из какой-то лаборатории. – Отпустите меня?

– Куда? – испуганно подскочила Катя, которая всё время находилась рядом.

– Домой, куда ж ещё?

– Не отпустят пока, – вздохнула девушка. – Ты – уникальный случай.

– Сам знаю, не удивила, – буркнул я.

– Нет, я имею в виду, что ты фактически единственный в истории этой больницы, кто сразу, если так можно сказать, полностью вернулся обратно.

– Переведи.

– Андрей Васильевич рассказывал, что те, кто выходят из комы, частенько не сразу восстанавливаются. Ну, память бывает частично утерянной, что-то в теле не работает. Но не у тебя. Не считая ног. Но ноги – это ерунда, просто лёгкая атрофия мышц от долгого лежания, скоро пройдёт, когда на процедуры отпустят.

Она говорила спокойно, буднично, а у меня мороз по коже почему-то от этого пошёл…

– Вот и не отпускают, чтобы понять, как ты сразу и без долгой восстановительной терапии пришёл в себя.

– Уникум, что тут сказать. Я такой, да.

Катя улыбнулась, записывая что-то в большую тетрадь. А у меня вдруг появилась та самая мысль, от которой стало жарко. Убегу! К чёрту вас всех. Хочу домой. И Юльку видеть.

И это свинство, если честно, могли б и сообщить ей. Или она могла б прийти, что ли. Втайне я подозревал, конечно, что она могла и уехать куда-то, мало ли… Но я правда соскучился.

Удрать было решено через пару дней, когда, как я выяснил, в клинике оставались лишь медсёстры и сиделки, которые любили собираться в комнате для персонала, чтобы скоротать смену за посиделками и игрой в карты или гаданиями на них же. Это я так слышал. А поэтому вряд ли кто сразу и заметит, что меня нету. А там и трава не расти… Где бы денег только взять? О!

– Кать, можно звякнуть с твоего телефона ещё разок?

– Кому? – подозрительно свела она брови.

– Брату, – не моргнув, соврал я.

– Ну, если только брату… – Она с сомнением повела плечами и вытащила сотовый.

– Спасибо. Родина будет тебе благодарна! – сказал я, силясь вспомнить номер телефона Бахрома.

Который вдруг сам высветился в голове, как только я тронул экран телефона. И уже отчаялся дождаться ответа на другом конце провода, как вдруг в трубке что-то щёлкнуло и такой знакомый голос устало произнёс:

– Слушаю.

– Бахром! – радостно завопил я. – Бахромчик!

– Кто это?! – изумился голос.

– Мишка.

– Какой Мишка?

– Ну… Бахром? Это ведь Бахром?

– Да. – И вдруг, не верящий такой голос, с оттенками радости и удивления: – Погоди… Мишка?! Мишка!!! Ты где? Откуда? Мишка! Как… Мишка!!

– Да погоди ты, – засмеялся я. – Можешь приехать?

– Еду. Ты там же?

– Понятия не имею. Кать, я тут же?

– А? – подняла она голову. – Что – тут же? Кто?

– Я здесь с самого начала лежу?

– Да.

– Бахром, я там же.

– Жди!

Я отдал телефон Кате и вздохнул.

– Вашего брата зовут Бахром?

– Угу. А чего? Родители так назвали его, я что, спорить буду?

Катя замолчала, сбитая с толку, а я почесал заросший подбородок. Эх, надо было попросить бритву привезти. Ну да ладно, домой приеду да побреюсь.

А дальше были самые томительные полчаса ожидания друга. Который ворвался в палату, с двумя пакетами наперевес и молодой медсестрой на плече, которая, судя по всему, пыталась его остановить.

Мне кажется, Бахром просто не заметил особо, что кто-то в него вцепился, даже уставился на женщину чуточку удивленно и отмахнулся на какие-то её причитания по поводу «нельзя-заругают-уволят». Отстранил от себя и крепко обнял меня, швырнув перед этим пакеты на стул:

– Мишка…

Отошел на шаг, не обращая внимания на продолжающую причитать медсестру и долго, придирчиво смотрел мне в глаза. Коснулся моего плеча и вздохнул глубоко: – Жив? Жив… Как ты?

– Нормально. Жив.

А он… Мой сильный крепкий друг – он вдруг заплакал. Не так, как в кино, навзрыд, утирая слёзы. Заплакал чуть слышно, беззвучно, уголками губ и вдруг потемневшими глазами – и от этого стало ещё страшней.

– Ты чего, Бахром?! – испугался я.

– Живой…

Даже медсестер проняло. Переглянулись и беззвучно исчезли за дверью. А Бахром опустился на стул, вытирая глаза, и вымученно улыбнулся:

– Извини. Думал, не выкарабкаешься.

– Скажи ещё, что почти похоронили, – не менее вымученно улыбнулся я.

– Почти, да, – вполне серьёзно ответил он. – Четыре раза констатировали смерть, а ты оживал. Уже и не знали, что думать, Миш…

– Ух, я какой! А теперь и вообще очнулся. Вот видишь, значит, всё в порядке. Скажи мне, а где Юлька?

продолжение 13

И каким-то шестым, а может и седьмым чувством понял, что застал друга врасплох. Неуловимо, но осязаемо почувствовал, как запаниковал Бахром, пытаясь найти внятный ответ.

– Лучше не ври мне… – сказал я, ощущая, что меня начинает трясти от того, что сейчас мне могут сказать. – Замуж вышла?

– Нет.

– Уехала? – Что замуж не вышла – это даже почему-то успокоило.

– Нет.

– А тогда где, черт возьми?

– Ты не кричи, Мишка, – вдруг совершенно спокойным и даже немного холодным голосом ответил Бахром. – И обещай, что и дальше не будешь кричать.

Я удивлённо покачал головой:

– В честь какого праздника? Зачем кричать? Если только она… Она умерла, Бахром?..

Он встал. Опять уставился мне в глаза, вздохнул судорожно, будто решившись на отчаянный шаг, но ничего не сказал. Лишь взял меня за руку и повёл за собой в коридор. Там, за дверями, кипела жизнь. Я даже на секунду позабыл обо всех странностях в поведении окружающих, с интересом разглядывая лица снующих по коридору людей. Родственники больных, сами больные, врачи, медсёстры – это всё, даже неистребимый запах медикаментов, присущих любому медицинскому учреждению, меня очень почему-то заинтересовал.

Пока Бахром резко не остановился перед дверями с яркой и такой говорящей надписью «Реанимация. Вход строго запрещен!».

– Значит – жива, – сухо сказал я, сдерживаясь от того, чтобы не рвануться по коридору.

– Да. Идём.

Мне показалось, что мы шли целую вечность. Или одну минуту, длиной в вечность, не помню. И, когда мы остановились перед дверью, на которой тоже красовалась надпись о строгом невхождении посторонних лиц, Бахром отпустил мою руку:

– Тут.

И всё.

У меня ноги приросли к полу. Я боялся, искренне боялся. Всего, что мог увидеть: изуродованное тело, полуживой овощ без движения, да мало ли каких ещё ужасов. Оглянулся на Бахрома, который что-то тихо говорил медсестре, подбежавшей к нам, глубоко вздохнул и шагнул в палату, мир которой состоял из мерного писка двух приборов у двух кроватей. Помню ещё, что меня очень удивило, что кроватей две.

И я увидел Юльку…

Я очень по ней соскучился. И она нисколечко не изменилась. Лишь нелепые трубки от капельниц ей совсем были не к лицу. Постриглась вон даже. Смешная причёска, она совсем подростком стала выглядеть. Ну, еще совсем чуть похудела. И совершенно спокойное лицо, даже улыбается уголками губ.

Юлька лежала на спине, и, если бы не писк приборов, я бы подумал, что она спит…

– Юль…

Я ждал чего угодно: вздоха, тихого голоса, жеста. Хоть что-нибудь.

– Юлька?.. Миленькая, ответь, а? Ну хоть что-нибудь! Юлька…

Я сел на кровать, осторожно, сморщившись от напряжения. Устроился так, чтобы ненароком не сесть на Юлькину тонкую руку, в которую вросли иглы капельницы. И тронул осторожно её мягкие губы:

– Ты спишь? Слышишь, Юль, я вернулся. Я ради тебя вернулся. Юлька… Где ты сейчас, Юль?..

Мне даже показалось, что её закрытые веки дрогнули. Нет, показалось. Потому что мерный писк на крохотном мониторе не изменился ни на секунду. Я осторожно поцеловал её в прохладный лоб и провёл пальцем по щеке:

– Возвращайся, ладно? Пожалуйста…

– Больной, ну нельзя сюда! – раздался от двери просительный голос.

– Давно она здесь? – не оборачиваясь, спросил я.

– Нельзя сюда, – упёрто буркнул голос.

– Да что ж вы за нелюди такие! – взорвался я и встал, обернувшись на испуганно сжавшуюся медсестру. – Я уже здесь! Уже вошёл. Сижу. Стою! Я всего лишь спрашиваю – она давно здесь? Ответить тяжело?!

– Нельзя… – уже совсем шёпотом прохрипела медсестра.

Я готов был ударить кого-нибудь. И лишь увидев Бахрома, всё так же стремительно ворвавшегося в дверь, опустил руки.

– Миш, идём.

– Куда?

– Идём, не кричи. Я тебе всё расскажу, брат. Идём…

…Мы сидели на широком подоконнике, на последнем этаже, возле какого-то склада, откуда несло мокрыми тряпками, заодно примешивался кислый запах хлорки. Но спасало то, что в самом стекле окна была дырка. Треугольная обычная дырка, просто отсутствовал уголок. То ли выбили, то ли сам вывалился… Оттуда тянуло холодом, перебивая запахи, и я часто наклонялся к этой дырке, чтобы вдохнуть в себя глоток чистого зимнего воздуха.

–…Мне медики позвонили уже после операции, – продолжал Бахром, разминая в пальцах уже не знаю какую по счёту сигарету. – Откуда они узнали мой номер – не в курсе, но позвонили. Мол, так и так, вот тут у нас парень один. Знаете такого? Я руки в брюки и сюда. Увидел тебя – и сердце чуть не остановилось: весь в бинтах, кровищи вокруг… Нет, думаю, не буду Юльке пока звонить, хотя, за то время, что я тут тебя ждал, она раз сто меня набирала, типа – тебе Мишка не звонил?.. Не буду, подумал. Но она вдруг сама пришла. Убей меня, но никак не пойму, как она узнала, что ты здесь. Я не звонил, медики тоже. Как узнала? Без понятия! – Он закурил и выпустил струйку дыма, которую тут же втянуло в оконную дырку. – Увидела меня, потом тебя в операционной, я ж там у окна стоял. И всё. Думал, что ловить придётся, сейчас в обморок свалится. Но я ж тебе говорил, что она у тебя сильная? Вцепилась пальцами в сумку, да так, что материал заскрипел. И тихо так спрашивает – что случилось? А что мне врать, брат… Сказал, что авария была, что тебя с моста снесло. Она только тогда заплакала. Не хотела, говорит, тебя отпускать тогда. Сердце рвалось на части, как в последний раз видела. И плачет, Мишка… Тихонечко так… Знаешь, как вот когда детям маленьким страшно, они забиваются в угол и плачут. Думал, что теперь у меня сердце во второй раз не выдержит. Так и сидела до последнего, пока тебя оперировали. Уж не знаю, как она уговорила врачей, но ей позволили остаться с тобой. А я поехал к тебе, забрал собаку в свою квартиру.

– Спасибо, Бахром. Дай мне сигарету.

– Голова закружится.

– Мне всё равно.

– Как знаешь. – Он выщелкнул из пачки сигарету и протянул мне. Щёлкнул зажигалкой… – Потянулись дни. Тебя восемь раз оперировали, пока твой врач уже не сообщил, что достаточно. Какие-то там вены и мышцы порваны были, плохо срастались. Боялись, что вообще рука работать не будет. Да и умирал ты, там, у них на столе. Даже шутили хмуро, мол, опять пациент дуркует, мол, погуляет и вернется… Смех смехом, но так и выходило – ты возвращался. Будто и вправду выходил ненадолго. А в последний раз так вообще приборы сгорели все, представляешь? Ка-а-ак бабахнуло – и погасли все. Врачи в шоке, носятся. Включили аварийное питание, а ты дышишь спокойно, будто спишь, будто и не было ничего. Где ты был, Мишка?

– Не помню, брат.

– Эх… А Юлька ни разу тебя не оставила. Плакала тихо, пока никто не видел. С ложечки кормила, потом тебя уже перевели на искусственное питание. Утки выносила. Шикала на всех, если громко говорили. И читала тебе стихи.

– Стихи?! – опешил я и закашлялся. Швырнул недокуренную сигарету в дырку. – Какие стихи?

– А мне почём знать? – улыбнулся Бахром. – На английском читала. Певучие такие. Говорит, что Шекспир написал. Ну, книжечка такая маленькая, коричневая…

И я вспомнил про тот томик стихов Шекспира, который подарил Юле на день рождения. В груди наливалась тяжесть…

– А потом что-то пошло не так… – продолжал глухо Бахром. – Я сначала не обращал внимания на то, что она часто спала сидя, в какой-то странной позе. Ну, мало ли… устал человек, где сморило – там и уснул. Потом заметил, что шепчет что-то во сне. И, помню, как-то попробовал её разбудить… и не смог. Медики разбудили. Укололи чем-то, потрясли – проснулась.

– Странно.

– Угу, более чем. Раз, два, три, пять, десять… Она всё чаще в такой позе засыпала. А потом я всё понял.

– Что именно?

Он достал из кармана маленькую книгу и протянул мне:

– У неё в сумке нашёл. Она за тобой ходила. Искала.

Я недоуменно захлопал глазами и взял книгу. «Сны и реальность. Как путешествовать там, где никто не был». И имя автора: Алексо Броударо какой-то…

– Ничего не понимаю, – пробормотал я и открыл наугад страницу. – О чём здесь?

– О том, как попасть в другую реальность, Мишка. Название всё говорит. Юля занялась шаманскими обрядами, в попытке попасть туда, где ты бродил. Это я виноват.

– А ты-то причём? – окончательно запутался я.

– Всё ей рассказал. Всё! – Он посмотрел мне в глаза и криво усмехнулся. – Я знал, что это не совсем кома. И где твоя душа. И почти знаю, что ты делал. Не скажу словами, это чувствовалось. Я ведь связан с тобой, брат. И я всё ей рассказал…

– И?… – У меня сердце бухнуло где-то в груди тяжелой кувалдой. Вдруг захотелось закричать…

– Она раздобыла эту книгу. Между прочим, автор запрещён к изданию в семидесяти двух странах.

– Я тебя сейчас убью…

Бахром достал новую сигарету:

– В книге описываются старые шаманские способы вхождения в транс. Общение с духами и всё такое. Считается, что в такой момент душа выходит из тела и может попадать в миры, куда живой человек не попадёт. Только одна проблема.

– Какая? – похолодел я от предчувствия.

– Чем больше ты делаешь такое – тем больше шансов не вернуться однажды. Она не вернулась два месяца назад. Сказала, что будет искать тебя до последнего… Я не смог удержать. Прости.

Я его не винил. Да и что толку? Сам не ожидал от Юльки такой прыти и силы. Найти какой-то способ пойти туда не знаю куда. И ведь умудрилась же… Шаманы, грибы, ещё черт знает что. Упершись локтем в матрас, я сел, вытянув занывшие ноги.

Где ты сейчас, Юль? Зачем ты пошла за мной? Я бы и так вернулся. А может – нет? И какая сволочь вообще придумала, что я, Мишка Одинцов, нужен им для каких-то избранных целей?! Книжек начитались, что ли? Желание свернуть шею кому-то неведомому вновь заиграло в голове. Только вот знать бы кому…

*******

Мне разрешили поехать домой, когда я, совершенно осатаневший от бесчисленных проверок, просто встал с очередной из них и поковылял из операционной, не слушая удивлённых воплей медперсонала. А после, глядя в глаза своему врачу, сообщил, что против такого издевательства. Мне нужно отдохнуть. Помыться, побриться. И тогда я опять приеду к ним, чтобы они продолжили свои пытки.

После чего врач хмуро сообщил, что он согласен дать мне неделю отдыха, но после – чтобы я как штык был в больнице. Я согласился. Мне и вправду надо было отдохнуть, потому что один вид очередной таблетки вызывал жгучий порыв к рвоте…

Единственное, что врач отстоял – это чтобы ко мне раз в день приезжала Катя, медсестра, которая ухаживала за мной, и проверяла мои пульс, температуру и прочие моменты радости бытия.

Бахром согласился, не раздумывая, когда я предложил ему эту неделю пожить в моей квартире. Только, сказал он, запихивая сумку с вещами под стол, сначала тебе Тимофея привезу. А то, сказал, он там с ума сходит в компании Дили. И привёз моего Тимошку меньше, чем через час.

Такого воя, лая, визгов и писков я ни разу ещё не слышал. Мой, совершенно ошалевший от радости пёс, пытался делать несколько дел одновременно: облизать меня, пытаясь вскарабкаться по ноге поближе к лицу, обнять лапами, гавкнуть от избытка чувств, обнюхать мои тапочки и ещё кучу всего.

В конце концов, когда я сел на диван и схватил его, сильно подросшего за это время, и прижал к себе:

– Всё, малыш! Успокойся. Я здесь.

И Тима сдался. Но нервно вздрагивал, словно боялся, что опять уйду, когда я шевелился, чтобы подтянуть повыше затекшую ногу… Бахром притащил из кухни поднос с кучей бутербродов и уселся рядом, поставив его на колени. Протянул здоровенный бутерброд:

– С колбасой. Я, конечно, не Юля, вкусно не могу делать, как она…

– Не прибедняйся. Всё равно вкусно, – ответил я с набитым ртом. – После больницы всё вкусно.

Дожевав, я взял стакан с чаем, заваренным моим другом, и потянулся к пачке сигарет:

– Что делать, Бахромчик?

– Ты о чём? – протянул он мне зажигалку.

– О делах наших, брат. Юльку надо вытаскивать.

Он тоже закурил и приоткрыл форточку, из которой сразу потянуло морозным воздухом. Помолчал, пуская струйку дыма, и произнёс:

– Ты знаешь… Вот то, что сейчас происходит, ещё лет десять назад вызвало б у меня приступ смеха и волну недоверия.

– Почему?

– Сам посуди. Переговорщик, Сопроводители, миры потусторонние… Ни один нормальный человек этому не поверит.

– А мы нормальные?

– Нет. Потому что занимаемся этим. Вернее – ты занимаешься, а я сбоку припёка, ничего больше не могу, – с горечью добавил он. – Ладно, помолчи, знаю, что скажешь… Ты помнишь, как мы познакомились?

– Смутно, ежели честно.

– Ты напился и уснул у меня в чайхане. Помнишь?

– А, блин… Ну да, было дело. И ты вроде забрал меня к себе домой.

– Точно, – улыбнулся он. – Я всё вокруг тебя ходил. Не мог понять, почему так притягиваешь.

– Ну, я для всех такой неотразимый, наверное.

– Да иди ты! – расхохотался друг и через минуту поник. – Не, правда. Увидел тебя – и как током ударило. Вот тянет что-то, подойти, поговорить. Пока ты не вырубился. Тронул тебя за плечо… и тоже вырубился.

Я удивленно перевел на него взгляд:

– Ударил тебя, что ли?

– Нет. Ты знаешь, как удар шокером. Только помощнее. И за эти пару секунд, когда я пытался сообразить, чего ты током бьёшься, у меня тогда всё и промелькнуло перед глазами.

– Что?

– Всё, Мишка. Именно всё то, что происходило и происходит. И кто ты, и кто я, и зачем мы здесь. И что ты делаешь и будешь делать. Как я тебе помогать буду, до конца дней своих. И как ты помогаешь людям. Откуда ты, кто ты. Всё и увидел. И выключился.

Я помолчал, глядя на него, потом отвернулся и потянулся за новой сигаретой, машинально поглаживая Тимофея, лежавшего у меня на коленях:

– В смысле – ты видишь будущее?

– Ну вот еще! – фыркнул Бахром. – Всего лишь узнал, кто есть кто в этом и том мире. Даже смутно еще помню расплывчатое изображение Сопроводителей. Большие, крылатые, вроде безглазые. Страшные.

– Это точно. И вредные, как ты.

– И всё. Не могу теперь от тебя никуда деться, – грустно улыбнулся Бахром. – Впрочем, не очень-то и хочется. Ты хороший друг, Мишка. Хоть и сам вредный иногда до такой степени – прибил бы нахрен и напрочь.

– Нельзя, – ответил я, делая большой глоток чая. – Мне еще Юльку спасать надо.

При этих словах Бахром помрачнел еще больше:

– Не знаю, что делать, Мишка… Вот как если с тобой что-то – будто картинка живая перед глазами, решения сами приходят. Куда бежать, что делать, с кем говорить. А с Юлей… вот не знаю…

– Твоя задача – меня беречь, угу? – Он кивнул. – Вот и береги. А за Юлей я сам присмотрю.

– Ты что-то придумал?

– Ещё нет, брат. Ещё нет…

И правда не придумал. Хотя непрерывно перебирал в голове варианты. Например, поймать Сопроводителя и взять его в заложники, пока Юлю не отдадут. Или накостылять их главнокомандующему по шее, чтобы вернул. А если честно, то голова работала плохо. Лишь одна мысль ярким огненным цветком вспухала в голове – где Юлька и как её вернуть… Знать бы где искать. На край света пошёл бы, но нашёл бы. Стоп! Меня как кувалдой шарахнуло. На край света…

Стоп. Погоди, не так сразу.

– Ты чего? – изумился Бахром, когда я заговорил сам с собой.

– Да так. Мысль одна в голову пришла. Брат, послушай… – зашептал я, будто боялся, что нас подслушают. – Бахромчик! Где мой нож?

Он замер. Потом как-то вяло махнул рукой, и стал преувеличенно бодро собирать огрызки обратно на поднос:

– Так… Сейчас посуду помою… Мусор надо вынести…

Я удивлённо хмыкнул и спокойно ещё раз спросил:

– Брат, где он?

Бахром сел рядом, поставив поднос на стол:

– Нет его, – вдруг резко произнёс друг, будто набравшись духу. – Исчез. Рассыпался в пыль.

– Переведи, – ещё спокойнее сказал я, чувствуя, как тяжелеет мысль, которая пришла мне в голову пару минут назад. – Он мне нужен, слышишь?

Бахром посидел немного, играя желваками на выпирающих скулах, и заговорил глухо:

– Ты знаешь, что я всегда был в курсе, где нож. С тобой ли, выкинул ты его или нет. Всё знал. Когда тебя доставили в больницу, я вытащил его из кармана своей куртки. Не знаю, как он там оказался. Унёс к себе. И в тот день, когда сгорели все приборы на твоей операции последней, нож рассыпался. Да, просто взял и рассыпался в пыль. Я не меньше твоего удивлён, ведь его уничтожить нельзя. А тут… вот так – раз и нету… Вот. – Он опустил голову и вздохнул. – Не знаю, что думать, Мишка. То ли то, что нет тебе больше пути назад, то ли то, что новое оружие будет. Правда, знаю, что если бы он окончательно исчез, то и я бы исчез. Или тебя забыл. Или ещё что-нибудь этакое. Да что я распинаюсь? Идём.

– Куда?

– Идём, покажу.

Я подчинился. Доковылял с ним до спальни и уставился на чёрное выжженное пятно на дне выдвижного ящика, отдалённо напоминающее по форме сложенный нож. Потрогал пальцем, ощутив шершавую поверхность сгоревшего дерева:

– Ни единой пылинки не осталось?

– Нет. Фырк – и всё.

Я молчал. А в голове проносились мириады мыслей, которые все упирались в одну – что делать?

– От него остался… – Бахром замолчал, ощупывая карман.

– Что остался? – не сразу сообразил я.

– Как ты его называешь? Темляк?

Он вытащил из внутреннего кармана куртки шнурок, на котором была привязана бусинка. Обычная серебряная бусинка, которую я купил в каком-то переходе возле метро. Со странными узорами, которые мне понравились. Которые были похожи на руны ножа.

Господи…

Только не говорите мне, что и она связана со мной и подсунута мне силами свыше. Я взял в руки шнурок, который связал из обычных черных нейлоновых толстых ниток. Чуть оплавленный на кончиках, бусина, продолговатая, резная, почерневшая. Да, я сам повесил темляк на свой нож. Так его удобнее из кармана доставать…

– Я её снял зачем-то, как раз перед тем, как к тебе собрался. Она не исчезла, наверное потому, что не относится к ножу? – задумчиво спросил Бахром.

– А вот даже не знаю, друг. Если относится? Хотя, как это узнаешь теперь… Ладно. Буду думать дальше.

– О чём?

– Обо всём. Мне вдруг стали неинтересны некоторые моменты жизни, напрочь выпавшие из памяти. Правда, я не помню что-то из жизни. А теперь мне глубоко на это начхать.

– Почему?

– Потому. Сам не знаю, – пожал плечами и вздохнул. – Ладно. Если ты не против, выйду с Тимошкой ненадолго погулять.

– Давай. Где у тебя постельное бельё?

– В этом же шкафу. Наверху. Если Юлька не переложила куда.

– Ладно, найду. А ты там осторожно, скользко у подъезда.

– Не боися, боярин, – пробасил я. – Вернуся. Тимофей? Гулять идём?

…У подъезда и правда было скользко. Хорошо, что хоть Тимошка не рвался на поводке, как раньше бывало. А заботливо вертелся у ног, когда я осторожно сползал с промерзших ступенек. Уже почти стемнело, но из-за грязного снега вокруг можно было рассмотреть даже номер на углу дома.

– Давай, пацан! – расстегнул я карабин поводка. – Валяй, делай дела.

Тимофей радостно рванул к ближайшему столбу. А я обернулся на такой донельзя знакомый голос:

– О! Мишаня! Друг мой, соседушка мой сердешный! Скока лет, скока зим! – Сёма пьяно качнулся и схватился за меня. – Ты откуда?

– Гуляю, – усмехнулся я. – А ты чего тут делаешь?

Тимошка сунулся Сёме в ноги и вильнул хвостом. Потом отбежал к дереву и задрал ногу, потеряв всякий интерес к соседу…

–Я тоже! Гуляю! – гордо сказал Сёма и чуть не свалился. Я его удержал, хотя сам еле стоял. – Маловато нам было, понимаешь… Ну, пацаны и отправили меня за бутылочкой. – Сема прищурился: – Мишань?

– Чего?

– Дай сотню до получки?

Я вздохнул и полез в карман:

– Ты вообще-то мне уже три своих зарплаты должен, Сёма. Как отдавать будешь?

– Миша! – Сосед обиженно стукнул себя в грудь и снова чуть не упал. – Я когда-нибудь долги не возвращал?

– Да, – ответил я и закурил.

– Верну! – с достоинством произнес сосед. – Мамой клянусь!

– Ну-ну… Иди уже, сосед. Дорогу найдешь?

– А то, – ответил Сема. Набрался духу и отцепился от меня. – Пошел. Спасибо, сосед! Ты, это… Супружнице привет передавай! Скажи, Сёмка передал, мол, с уважением и всё такое. Ну всё, пошёл.

– Бывай, – усмехнулся я и повернулся к Тимофею. – Пошли, мужик. Нам тоже пора.

Я наклонился, чтобы взять его на руки, но Тимофей вдруг зарычал. Потом как-то жалобно тявкнул и снова зарычал, попятившись.

– Тим… Ты чего?

Но он меня не слышал. Продолжал пятиться, вздыбив шерсть на загривке…

– Хороший сторож, – каркнул кто-то за спиной.

Я плавно развернулся и шагнул в сторону, выставив перед собой трость. Передо мной стоял Сопроводитель. Точно он, ни с кем не спутаю. Я его вдруг вспомнил. Это он хватал меня за ноги и орал, что не хочет меня. И вдруг окончательно всплыло в голове: Сопроводитель, я строю дом, пустыня, мысли, как молния…

Господи…

продолжение 14

– Тихо, Танго. Ты чего такой испуганный?

– Ты откуда взялся?!

Я перебросил трость из руки в руку, чуть присев и приготовившись к атаке, не обращая внимания на занывшую ногу. Он поморщился и взмахнул когтистой лапой:

– Успокойся. Я поговорить пришел…

Тимошка прижался к моей ноге, дрожа всем телом.

– О чем? И как ты вообще сюда попал? Ты, насколько я помню, не можешь переходить грань Мира Тишины и Мира Жизни. А если ты ее перешел, то ты…

– Правильно. Я тогда сдохну быстро, потому что Мир Жизни для меня – Смерть.

– А чего тогда пришел?

– Поговорить, – повторил он. – Ты выслушаешь меня?

– Да. Говори. У тебя почти нет времени, насколько я понял… Да и увидеть тебя могут.

– Не увидят. Сам посмотри.

Я оглянулся. Крохотные снежинки, застывшие в полёте. Сёма, занесший ногу над ступенькой в движении и застывший как статуя. Какой-то человек неподалёку, тоже замерший в движении. И полнейшая тишина вокруг.

– Круто, – усмехнулся я, чувствуя, как дрожь пробирает по всему телу. – Так что ты хотел?

Он сел, сложив ноги под себя, и чуть расправил крылья. Качнул головой и начал нараспев говорить высоким, чуть хрипловатым голосом:

– Это всегда так было. Испокон Времен. Было два Мира – Мир Тишины и Мир Жизни. Мы были созданы беречь Мир Тишины, в который уходили те, кто прожил свой срок в Мире Жизни. И так было. Никто не оспаривал это право со Дня Создания. Пока люди из Мира Жизни не выросли…

– Как это? – вклинился я.

– Они стали эмоциональнее, умнее и более жизнелюбивыми. На Мир Тишины это повлияло мало. Мы забирали их, не считаясь с их болью. Нам было неважно, что они не прошли свой Срок. Пока не пришел Он…

– Кто?

– Великий Пустынник…

Сопроводитель стал слегка раскачиваться. Я присел перед ним на корточки, не сводя с него глаз.

– Пустынник… Порождение Жизни и Смерти. Попирающий и Восстанавливающий Законы. Сильный и жизнелюбивый. И возвращающий к Жизни…

– Кто он?

– Ты.

Меня толкнуло что-то несильно в грудь. Я качнулся и сел на землю, прижав руку к груди, выронив трость, чувствуя, как внутри зарождается боль. Сильная, неистовая, бешенная… Меня затрясло.

– Пустынник-Созданный-из-эмоций. Из неистребимой тяги к жизни. Сотканный из сотен слез и стенаний. Собранный из тысяч просьб. Внемлющий жалобам живых и благосклонный к мертвым. Великий Пустынник, создавший Списки изменений, Смутные списки. И сумевший пойти против Смерти…

Кожа нагрелась. Я чувствовал, что меня просто разорвет изнутри, если не предприму что-нибудь. Но не мог пошевелиться.

– Он смог убедить Смерть, что те, кто не выполнил свою Миссию и Срок в Мире Жизни, обязаны вернуться, чтобы прожить ее до конца. Даже если судьба предрешена. Пустынник – он спорит со Смертью. Потому что Смерть не любит игр, но приняла его правила…

Я упал. Закрыл глаза. И закричал, тихо, беззвучно. Потому что больно.

Потому что очень больно…

Потому что это уже видел, точь-в-точь. Как в быстром и немом кино. Сотни и сотни образов, чьих-то лиц и рук. Огонь. Цветок. Ребенок. Солнце. Ночь. Темнота. Боль. Горечь. И снова боль. Чьи-то пальцы аккуратно снимают боль – снова солнце. И так тысячи раз. Сотни тысяч. Как один. Желтое пламя, синее пламя. Боль в пальцах. И чьи-то пальцы снимают боль…

Я знаю, что будет дальше. Перед глазами появился чей-то силуэт. Вот он, рядом. Протяни руку и коснёшься. Но он так далеко, девичий силуэт, идущий ко мне. Один шаг до меня, шаг, в котором тысячи шагов. Девушка шла неспешно. Я с каким-то отстранённым интересом смотрел, как она идёт: будто на месте, только позади движется всё.

Она подошла ко мне, далёкая и близкая одновременно. Поправила короткие волосы и что-то сказала. Я закричал: она была безглазой и с крыльями. Но притягивала своей совершенно непонятной, безумной красотой, не из этого мира красотой. Притягательная, на неё нельзя было смотреть без содрогания, но она так манила к себе.

Я всё смотрел на неё и вдруг понял, что она…

Стало холодно. Я резко сел. Посмотрел на Сопроводителя, который на глазах начинал съеживаться и сереть:

– Почему я ушел в Мир Жизни?

– Потому что ты – человек. Ты – как они все. Мысли, поступки, эмоции, любовь, жизнь – ты человек. И ты не человек. Ты – Судьба. И твое место – здесь. И только ты умеешь вести переговоры с Миром Тишины из-за судеб, которые начертаны в Книге… Про тебя позабыли, когда ты восстановил Законы – и ты всё забыл. А теперь, когда Законы вновь нарушены – тебя позвали.

– Ты говоришь, что меня создали и придумали…

– Да. Придумали люди. Ты ушел в Великую Пустыню, неподвластный никому, чтобы беречь Законы, созданные тобой. Ты создал оружие… – Он открыл глаза – и у меня в голове промелькнул нож, от которого теперь осталось лишь выжженное пятно. – …совершенное и опасное. Для нас. Ты придумал Знаки, оберегающие твой Путь. Оберегающие твою жизнь в Пустыне. И придумал, как забирать людей обратно.

Он мелко затрясся. Чуть слышно зашипел и расправил крылья. Тимофей снова зарычал и тявкнул. Крылатый мягко завалился набок. Левое крыло обломилось с неприятным хрустом, потом покрылось пепельной пылью…

– Почему ты пришел, Сопроводитель? – тихо спросил я, взяв его за лапу.

Он слегка сдавил мою руку, чуть не сломав кость:

– Чтобы рассказать тебе. Чтобы ты остерегался. Ибо нет прощения от Матери-Природы тому, кто убивает ее служителей. Когда ты убил моё второе «я», там, в Пустыне – Природа решила соединить нас. Чтобы ты понял, кто ты и зачем ты там и здесь. Ты наполовину и её создание. Она меня прислала.

– Круто, – ухмыльнулся я. – А кто её просил? Мне еще и с ней спорить?

Он как-то протяжно вздохнул:

– Ты и так с ней споришь, Танго. Когда ты вдруг пропал, в Мире Тишины воцарился мир. Свой мир. Всё стало как прежде: мы сопровождали людей, иногда против их желания. Мы не умеем лгать, Танго. Но мы ничего не говорили людям, потому что посчитали, что, раз нет Пустынника – такова воля Матери. И не открывали Списки лишний раз, чтобы удостовериться, что человек должен быть сопровожден… Но ты вернулся. Никого не узнавая. В другом обличье. С новым именем. И с новой силой. Я знаю почему. Ты восстановишь Мир, свой мир. Что с тобой было, Пустынник?

– Я не Пустынник, – жалобно сказал я. – Ты ошибаешься, Сопроводитель…

– Мы никогда не ошибались, Танго. Пока не пришел ты.

– Я не помню, что было.

– Но ты вернулся. Значит – такова Судьба. Если ты вернулся – значит, нарушено Равновесие Жизни и Смерти. Так было написано… Прощай, Великий. Спасибо, что выслушал. И мне почему-то хорошо от мысли, что часть меня – в тебе.

– Погоди! Стой, ещё один вопрос! Моя женщина… она…

– Она не вернулась, знаю. Ты можешь её найти.

– Где? Как? Я могу её забрать?

– Если останешься сам.

– Где? Как – сам? Эй! Не молчи! Не уходи, сука! Эй…ну что же ты, Сопроводитель…

Но это было бессмысленно. Крылатый умер. Исчез. Рассыпался. По крайней мере, эту серую кучу пепла тяжело было назвать чем-либо, кроме как пеплом… Я медленно провел рукой по холодному пеплу. Что-то щёлкнуло и мир вокруг ожил.

А мне стало горько. Наплёл он тут много непонятного, а где и как найти Юльку… как вообще вернуться туда – не сказал. Я вздохнул. Подхватил Тимошку и поднялся:

– Идем, мальчишка…

Он лизнул мне руку и завертел хвостиком, с подозрением поглядывая на небольшое грязно-серое пятно посреди тротуара.

И вдруг я остановился. Как он сказал? Если останешься сам? Вместо Юльки? Ага… Это то, что надо.

Бахром читал книгу, улёгшись на диване. Ту самую, Юлькину, про сны, которую он забрал у неё. Увидев меня, он поднялся и сел:

– Как там на улице?

– Холодно. – Я снял куртку и проковылял в комнату. – А ты как тут?

– Читаю. – Он вдруг вытянулся и встал: – Миш, а ты где был?

– В смысле?

– Не знаю, как сказать… – Он заходил по комнате, поглядывая на меня. – Ты будто опять вернулся оттуда. Вот как будто чувство какое-то у меня всегда, непонятное. Знаю, где ты был. И я…

– Сопроводитель приходил. Потрещали немного за жизнь. Ну, и за смерть заодно. Он ласты… то есть – крылья загнул. Нельзя ему тут. Помер.

Бахром обалдело уставился на меня:

– Он здесь?! Где?! Внизу? Мишка! Что он делал?

– Остынь, брат. Говорю же – умер. В пыль рассыпался. Ему наш мир опасен. Они тут аки мухи после репеллентов мрут…

– Опять шутишь, – обессилено опустился он на диван.

– Нет. Расскажу при случае, долгая история.

И только сейчас понял, что мне мешало.

В кармане спортивных штанов что-то настойчиво жгло бедро. Я сунул руку и вынул темляк с бусиной. И теперь окончательно дошло, что надо было делать.

Бахром поднял голову. И удивленно крякнул, когда я радостно прохрипел и показал ему сжатый кулак:

– Нет, родной. Нет. Она его часть. А ты хранитель его, помнишь? Вот если бы нож был с тобой – он остался бы целым. Или нет? – запутался я.

– Ты о чём вообще?

Думаю, что Бахром готов был бежать из квартиры, настолько, наверное, у меня был безумный взгляд.

– Да про темляк, о чём же ещё! Про бусинку на нём.

– Не знаю, Миш… – всё так же задумчиво произнёс друг. – А вдруг тоже рассыпалась бы?

– И я не знаю. Неважно. Слушай!

Я поделился с ним мыслью, крепко сжимая бусину в руках и ощущая, как тихонько начинают покалывать пальцы. По мере того, как я развивал идею, Бахром всё шире разевал рот от удивления. И замотал отрицательно головой:

– Ты с ума сошёл! Ножа ведь нет! Да и куда ты собрался?!

– Ага, – весело согласился я. И разжал ладонь, на которой светилась синим светом бусинка… – Я за Юлькой.

Бахром, как зачарованный, уставился на маленькую каплю серебра. И тихо спросил:

– Но ведь ею нельзя открыть дорогу…

– Можно. Тяжеловато дастся, но можно. Если поможешь.

– Даже если и можно – где ты найдёшь Юлю? И как я помогу?

– Найду где угодно. Я знаю, что делать. А помочь ты сможешь. Убей меня.

У него даже пальцы побелели:

– Тебя… что?!

– Убить. Ну, или ранить тяжело. Чтобы я умер. Почти умер. Только надо сначала бусинку на шею надеть. Сейчас, погоди… расплету нитки…

– Миша… – Бахром вдруг опустился на колени: – Ты просишь невозможное! Я…

– Ч-ч-ч, брат! Не говори. Не хочешь – не надо. – Я посмотрел в окно. – Только пообещай одно.

– Что? – совсем обессилено спросил он.

– Что не оставишь моё тело до конца. И не пускай Юльку меня искать, если раньше времени очнётся. Я вернусь. Ах, да. И придумай сам что-нибудь, Кате и доктору скажешь. Ну, типа, не перенёс мучений этой жизни. Короче, придумаешь.

Меня уже била нетерпеливая дрожь.

– Что?! Что ты собрался делать, Миш?

– Тихо! – Я завязал нитку с бусинкой на шее, стал подниматься. – Стой здесь!

– А…

Я обнял его, крепко, порывисто:

– Так надо, брат. И помни, что просил тебя сделать.

Я поковылял к окну, смиряясь с тем, что опять будет больно. Остановился у низкого подоконника, слушая, как за окном шумит ветер, улыбнулся Бахрому, стоявшему, как статуя:

– Прости. Не суди строго. Надо. Стой здесь! – прикрикнул я на Тимошку, который двинулся ко мне, виляя хвостом.

Он замер. Я улыбнулся ему. И, отойдя на пару шагов назад, со всего разгону бросился всем телом на тонкую оконную раму. Надеюсь, что хватит мне высоты в четыре этажа. Услышал напоследок затихающий крик Бахрома и раздирающий душу лай Тимофея.

Тонкий посвист пролетающих рядом осколков стекла. И не стал закрывать глаза, когда асфальт, блестевший под ночными фонарями, вдруг вырос перед моим лицом. Неумолимо и неизбежно. Я иду, Юль…

Удар был сильный. Потому что боль, которая ещё только стала вползать в голову, вдруг исчезла, растворив все звуки на свете. Но последнее, что я увидел – сверху падает моя собака, мой Тимошка, который прыгнул вслед за мной. Я хотел подставить руку, чтобы поймать его, но она уже не слушалась…

Ну зачем ты прыгн…

продолжение 15

Часть третья

Пустыня

*******

Меня всегда интересовал такой момент, который в научной литературе называется «избирательная память». То есть, ты помнишь, например, как вчера целовался с подругой и что было потом. Но в упор не помнишь, что позавчера ударил себе по пальцу молотком, забивая гвоздь в стену. Или же, что пообещал прийти на встречу с кем-то ещё вчера, но память как-то решила не подсказывать тебе этот нужный момент и ты благополучно забываешь. А то и вообще есть вещи, которые ты делал, но забыл. Потом тебе про них рассказывают, и ты хватаешься за голову, недоверчиво глядя на собеседника: я?! так и сделал?! О, Господи…

Что ни говори, но это вообще мелочи по сравнению с тем, что твоя память отказывается вспоминать целые дни, а то и месяцы, бывает, что и пару лет как минимум из твоей жизни. Будто ты спал всё это время и кроме смутного сна ничего не можешь вспомнить.

Ты мучаешься, силишься сложить из обрывков неясных воспоминаний хоть что-то, а потом машешь рукой: ай, не вспомнил и не надо. Но мысль о том, что где-то что-то упустил – она так и сидит занозой в голове, заставляя каждый раз возвращаться назад, в попытке вспомнить, где тебя носило или что ты сделал полезного или наоборот для этого мира…

Я лежал на спине и смотрел в серое небо. Такое знакомое, без единой тучи, будто затянутое пыльной плёнкой. Лежал уже не знаю сколько времени, просто так, пытаясь сформировать хоть какой-нибудь образ в голове. Но, кроме картинки, вертевшейся перед глазами, больше ничего не смог придумать. Я прыгаю на тонкую раму окна, лечу вниз, красиво так лечу, в окружении осколков…

И вдруг кольнула мысль: моя собака!

Небо стало гуще. А я застонал. Пёсик мой… Зачем ты прыгнул? Надо было попросить друга… забыл его имя… привязать тебя, чтобы ты не делал этого. Я сам виноват. Так долго не был и почти сразу опять исчез. Какой пёс это выдержит? Но даже и представить не мог, что он прыгнет вслед за мной. У меня вдруг защипало в глазах.

– Мишка?!

Я поднял голову. Вернее – непроизвольно посмотрел снизу вверх, если можно так было назвать это движение из положения лёжа. Извернулся, как смог, чтобы посмотреть на говорящего, выросшего надо мной. Такая простая мысль как подняться или сесть, мне даже в голову не пришла.

– Привет, Серёга, – сказал я, пытаясь сфокусировать на нём взгляд.

– Ха! – вдруг обрадовано сказал он и присел на корточки сбоку от меня. – Ты что, помнишь меня?

– Угу. Почему не должен помнить?

Я поерзал, стараясь устроиться поудобней, потому что мелкий камушек под спиной упорно не давал этого делать. Давил чуть не до самых рёбер, зараза.

– В прошлый раз дурака валял, говорил, что не помнишь. Сарай какой-то строил, умные мысли пытался говорить. Не помнишь, что ли?

Камешек над лопаткой меня достал. Я досадливо поморщился и сел:

– Помню. У меня тогда память переклинило, веришь?

– Странно как-то звучит – переклинило. – Сергей сел рядом и запустил пятерню в волосы. – Клинит обычно двери. Хотя… Ты, наверное, и есть дверь.

– А в лоб кто-то сейчас хочет? – мрачно спросил я, почёсывая спину. Этот камешек умудрился мне под куртку заползти, что ли?..

– Тю! А кто же ты, если не дверь? – захихикал парень и лёг на спину. – Ты впускаешь и выпускаешь души. Нет?

– Хе… Интересное сравнение. Похоже. Но за «дверь» в следующий раз в лоб точно дам. Нет, чтобы как-то поэтичней назвать… ну, не знаю… «Врата рая»! Во! Как тебе?

– Охренеть! – заржал уже в голос Серёга. – Да ты поэт, брат.

– А то, – гордо изрёк я. – Как дела?

– У меня? Нормально. Конфет хочется. Ты не принёс, случаем?

Я пошарил в карманах и вздохнул с сожалением:

– Не-а, прости.

– А ты каким ветром сюда? Или опять договариваться?

– Девушку одну ищу.

– Потерялась? Или раньше срока… ну, того…?

– Скорее – потерялась. Не видел, случаем? Невысокая, серые глаза, стройная, короткая стрижка…

Серёга повернул ко мне голову:

– Звучит неплохо. Только, если б встретил – уже женился бы давно. Договорился б с тобой, чтобы оставил её. Домик бы поставили…

– Это моя девушка.

Парень рывком сел и посерьёзнел:

– Вот же, а… Прости, Мишань. А стряслось чего? Какого чёрта она тут забыла?

– Не чёрта. Меня.

Я рассказал ему почти всё, опустив пару деталей. Он слушал молча, ковыряя пальцем пыль под коленом, задумчиво поглядывая на узоры. Когда я закончил, он одним движением стёр все линии и спросил:

– Тяжело быть переговорщиком, а? И что делать будешь? Пустынник, ёлки зелёные.

– Слушай, ты ещё хоть не издевайся? Я не Пустынник.

– А кто же? Бродишь тут как дома. Я-то ладно, привидение, а ты ведь нет. Ладно, ерунда это всё, Мишка. Что делать будешь?

Я посмотрел в серое небо. Оглянулся по сторонам, словно искал ответа у низких бесформенных холмиков. И пожал плечами:

– Искать.

– Как? Где?

– Не знаю. Пока ноги не сотру – буду искать. – Я встал и снял куртку: – Слушай, что там на спине? Мешает, сволочь…

Сергей встал и принялся изучать:

– Так… Пара синяков приличных. Скоро пройдёт. А здесь… – тронул он место возле лопатки, где чесалось, – тоже синяк приличный. Вон как вздулся. С другой стороны точно такой же. Вот тут…

– Ай! Ещё и болит. Ладно, хрен с ним. Пройдёт.

– Так ты куда сейчас? – Он помог мне натянуть куртку.

– Не знаю. Ты сказал про какой-то сарай, который я построил.

– Ага. Корявый такой, кривой. Смотреть будешь? – деловито осведомился он.

– Ну да. Зачем-то ж я его строил.

– Идём. Покажу сие корявое творение. Только смотри, сам от смеха не лопни.

Мы шли недолго. До какого-то холма, усыпанного камнями. По маленькой, еле заметной тропинке. До меня дошло, что раньше я её не видел…

– А она тут откуда?

– Кто? – приостановился Сергей.

– Тропка. Вот эта, – ткнул себе под ноги пальцем.

Он удивленно закрутил головой:

– Вот те раз! Сколько тут бывал – сегодня первый раз вижу.

– Так, может, ты и натоптал?

– Вряд ли. Я всегда оттуда иду, – показал он в сторону. – А там что?

– Я себе там японский садик сделал. Чего ты лыбишься? – деланно нахмурился он. – Ты себе сараи строишь, а я не могу садик собрать?

Я ещё раз посмотрел на тропинку. Правда, откуда ты взялась-то?.. Проследил еле заметную полосу, уходящую за холмы, и пожал плечами. Раз я уже тут и собрался идти до конца – по ней и пойду. Не зря ж она тут? И куда она меня приведёт – один бабай ведает…

– Вот. Прошу. Великое творение Михаила Танго! – торжественно объявил Сергей. – Называется «Памятник архитектуры Танго»!

– Шутник, – буркнул я, оглядывая строение.

И правду, вкривь и вкось. Я очень и очень смутно помнил что-то этакое, связанное с этой развалюхой, отдалённо напоминающей шотландские дома. Как камни собирал, как небо меня по щеке гладило…

– Дунь и развалится, – продолжать заливаться Серёга.

– А ты дунь, – усмехнулся я, уже зная, как он ошибается.

Он подшагнул к домику без крыши и поднял ногу:

– Не обидишься? А то вечно глаза мозолит.

– Валяй.

Парень примерился и пихнул ногой в стену. Само собой, ничего не произошло. Сергей постоял, соображая, потом отошел на шаг и въехал ногой уже от души. Крякнул, отбив ногу, и принялся лупить со всех сторон, сбивая с камней осевшую на них пыль. Домик и не думал рушиться. Даже камушка не свалилось.

– Не понял… – пробормотал парень, отступая и засовывая руки в карманы штанов. – Она ж на ладан дышит! По крайней мере, внешне. Ты её на бетон сажал?

– Кого?

– Кладку, кого ж ещё! Она даже не шевелится.

Я хлопнул его от души по плечу и присел на камень:

– Ты помнишь, как ты себя назвал?

– Сергей?

– Нет.

– А! Привидением, что ль? Поэтому не могу, да?

– Да. А я могу. Наверное. Но не буду. Жаль мне его. И, знаешь ли, даже в этом мире нет случайностей. Зачем-то ж я его строил?

– Жить хотел тут. Наверное, – поддразнил он. – Впрочем, да, ты прав, не зря. Только вот знать бы – зачем. Ты не в курсе?

– Нет. Пойдём, посмотрим на твой садик. Потом пойду дальше.

– Как скажешь.

Никогда б не подумал, что фантазия человека, бродящего где-то среди пустыни вечности, может придумать много чего интересного. Но тут даже я ахнул восхищённо. А Сергей горделиво надулся и важно сказал:

– Да, вот так вот, Мишаня! Эт тебе не какой-то там памятник архитектуры ставить не-пойми-зачем.

Я медленно обошёл площадку, выложенную из камней, правильный круг метров двадцать в диаметре. Геометрично расположенные камни правильной формы образовывали несколько узоров, вроде бы расположенных хаотично, но, в общем, потом соединялись в один большой правильный ансамбль. Даже несколько типа банзаев стояло. Только грубо вырезанных из камней. Я перелез через ограждение и принялся осматривать изваяния:

– Твоя работа?

– Моя, – подошёл ко мне парень. – Как тебе?

– Круть! Кроме шуток! А чем обтёсывал?

– Камнем, чем же ещё… – Он достал из кармана то ли нож, то ли скребок, напомнивший иллюстрации из жизни первобытных людей. – Вытесал сначала этот, потом принялся им обрабатывать какой-то валун. Так, знаешь, необдуманно. Глядь – а он так легко обрабатывается. Как песчаник какой-то, не знаю. Долго ковырял. Хотел статую сначала сделать, потом махнул рукой, скульптор из меня неважный. Наковырял то ли дерево, то ли куст. Вот это первое, – погладил он корявое изваяние. – Ну, и пришла в голову идея – а не попробовать ли мне соорудить что-нибудь этакое… Помню не очень хорошо, как они выглядят, эти сады. Ай, махнул рукой и принялся тут фантазировать. Нравится? – довольно спросил он.

– Ага. Я б не додумался.

Серёга напыжился от гордости и принялся объяснять, показывая на камни, а я вертел его скребок. Потом вдруг спросил, перебивая на полуслове:

– А мне такой можешь сделать?

Он запнулся и замолчал. Потом как-то неопределенно пожал плечами:

– Могу. Но лениво. Давай, ты сам себе сделаешь?

– Это долго. Доделай мне этот. Вот тут лишнее убрать… тут нос острее… тут сбить лишнее, как рукоять оставить… сделай, а?

Сергей недоумённо повертел камень в руке. Поискал глазами, нашёл ещё один, уселся на один из камней в саду и принялся отбивать свой скребок, ворча что-то под нос. Я сел рядом, наблюдая за работой:

– Где научился такие делать?

– А я и не умел, – ответил он, увлечённо отбивая мелкие кусочки с края. – В книге процесс прочёл. Дай, думаю, попробую хоть раз. Вроде получилось… Вот смотри. Что ещё подправить?

– Тут немного убери… Здесь можно и так оставить. Острие немного подправь тут…

– Слушай! – Он продолжил отбивать камень, поглядывая на меня и машинально сметая каменное крошево с колена. – А ты ведь обычно ненадолго приходил? Серьёзно, ты собрался искать девушку, пока не найдёшь? Как, кстати, её зовут?

– Юля. Да, пока не найду…

– Даже если всю жизнь потратишь? – Его рука зависла, не стукнув по камню.

– Угу. Ты работай, работай. Идти надо.

– Откуда знаешь?

– Чувствую.

И правда, что-то нетерпеливо нарастало в груди, толкая вперёд. Мол, чего сидишь, двигай давай! Но я ждал, когда Сергей закончит работу. Как будто это и сдерживало от необдуманного бега вперёд.

– Вот. Так пойдёт?

Я взял каменный нож в руку. Взвесил на ладони, прислушиваясь к ощущениям. Мягкий камень в руке вдруг запульсировал, наливаясь теплом. И стал ощутимо твёрже. Я хмыкнул.

– Ты чего? – спросил Серёга, отряхивая штаны.

– Мягкий камень?

– Ну… мягче кремня, конечно. Швырять не рекомендуется.

Он с интересом наблюдал, как я снял с шеи нитку с бусиной, развязал её и принялся обматывать рукоять ножа. Домотал до конца и остатка нитки хватило, чтобы завязать на конце узелок, оставив петельку с бусинкой. Идеально хватило, на всю рукоять, будто так и надо было.

Нож стал совсем горячим… Взвесив его на ладони ещё раз, я резко перехватил его и со всей дури воткнул в камень рядом с собой. Сергей ойкнул, когда каменное грубое лезвие мягко вошло в камень, расколов его надвое.

– Опа… – пробормотал парень. – Твоя работа?

– Какая? Эта? Твоя.

– Нет, я про твёрдость. Я пока не научился камень в алмазы превращать. Он же мягкий на излом!

– Не знаю, почему так. Извини. Я возьму себе?

– Уже взял. А что за веревочка такая волшебная?

Я объяснил. Парень взял нож, покрутил в руке и отдал обратно:

– Ну… Ладно тогда. Чёрт ногу сломит, с этой вашей потусторонней магией.

Встав, я сунул нож в карман и отряхнул штаны:

– Надо идти.

– Так идём, – поднялся и Сергей.

Я пошёл вперед, выискивая глазами тропинку, которая не давала покоя. И остановился. Повернулся к Сергею:

– А ты куда?

– С тобой, – просто ответил он. И поднял руку: – Стоп! Стоп, Мишка! Я знаю, что ты сейчас начнёшь говорить. Там страшно, опасно, так, что спать не смогу, что бабайки всякие ходят, меня могут убить и всё в таком же духе. Верно?

Я кивнул. Хотя, на самом деле, не видел ни одной причины, по которой он не смог бы пойти со мной.

– Ну вот и замечательно. Будем считать, что ты уже всё сказал, Мишаня. А я иду с тобой. Могу назвать минимум пару причин, по которым я тебе выгоден. Не, вру – три причины. – Он поднял ладонь перед моим лицом и стал загибать пальцы: – Первая. Я и так уже фактически мёртвый, ага? Так что, помру сейчас или позже – уже всё равно. Вторая. Я привидение. Меня твои крылатые чертяки не видят, так что я тебе пригождаюсь по всем статьям. Сыграем в ниндзя: я буду тебе разведданные приносить, а ты будешь думать аки большой самурай-полководец – кого и как лупить. Вот. Так что идём.

– А третья причина?

– Я уже достаточно насмотрелся на дивный пейзаж вокруг. Осточертел до коликов, знаешь ли… Меня не забирают и обратно не возвращают. Так что… вот, собственно.

– Подходит.

Я зашагал по тропинке, на ходу застёгивая куртку и проверяя, что ничего не гремит и не болтается на мне. Привычка осталась с гор: всё должно быть пригнано как надо. Проверив, что всё в порядке, я зашагал бодрее. Хотя осталось совершенно неясным – а куда, собственно, идти? Можно, конечно, было дождаться Сопроводителей и спросить у них.

Не знаю как. Вариант взять кого-нибудь в заложники отпадал по одной причине – это был нелепый вариант. Чувствовал, что Крылатых можно было ждать до тех пор, пока сам бы не стал камнем. То есть – до посинения и полного окаменения. Что-то внутри говорило, что я не дождусь никого, что не смогу открыть Списки, что не смогу договариваться. Да и о чём? Как сказал тот умиравший Сопроводитель? Мать-Природа проверяет меня? Ну и дура, прости, Господи… Делала б свою работу. Хотя, по-своему, может, она и права. Делает. Только убрала меня в сторону, потому как под ногами путаться начал. И прибить болезного жаль и работу давать не хочется. Может, сидела где-то там у себя и наблюдала с улыбкой, как мы с Сопроводителями игрища-ристалища устраиваем.

Так и представилось: сидит она, вся такая таинственная и загадочная, пивко попивает, ставки делает сама с собой… Не, про пиво перебор. Но всё равно неприятно. Эх. Хоть бы указатель какой. Я ж дальше тех холмов нигде и не был. Ну, пошёл по тропинке. Ну, вышел куда-нибудь. Иди знай, может, вьётся та тропка на много тысяч километров впереди, а то и по кругу вообще. И буду я тут нарезать метры и мили, пока и вправду ноги не сотру…

О! Идея!

Я остановился и вытащил нож. Подошёл к ближайшему валуну у тропинки и начал выцарапывать на нём корявую стрелку.

– А это на кой? – спросил позади Сергей.

– На всякий случай. А вдруг дорога вообще кольцевая?

– Логично.

Полюбовавшись на корявый знак, я пошёл дальше.

– Мишка? – догнал меня парень и зашагал рядом, спотыкаясь иногда на камешках, валявшихся, кажется, везде, где только можно. Не могли сделать какой-нибудь пляж с пальмами, чтоб их…

– Чего?

– План какой?

– Найти, набить морду, забрать Юлю и вернуться.

Сергей захохотал:

– Полководец, говорю же! Всё гениально и просто. – Он похихикал ещё немного и успокоился: – Ну, это-то понятно. Пришёл, увидел, наследил. А куда пришёл?

– Понятия не имею, Серёга. Правда, не смотри так. Пока не почую что и как – вряд ли скажу. Вот сколько идём – что-то толкает вперёд. Не знаю, интуиция, ненависть, просто ноги несут, короче, вперёд и вперёд. Я и подчиняюсь. Давай для простоты восприятия назовём это обычным словом «интуиция»?

– С твоей интуицией спорить смысла нет, – отозвался парень. – Она у тебя покруче моего развита. С такими-то способностями.

– А я с удовольствием махнулся с кем-нибудь ими, веришь? Чтобы было всё проще и понятней. Чтобы можно было спать спокойно, не боясь, что ночью тебя разбудит собственный нож и заставит проваливаться хрен знает куда. Да ещё и будет весомым аргументом с существом, который в нашем мире больше двадцати минут и не сможет жить. Зато я в их мире могу долго. Я им же и создан. Если верить Крылатым. Я хочу жить обычной жизнью, чтобы можно было любить, шастать по горам, ждать жену с работы или от подруги, гулять вечером, не думая о том, за кого ты в следующий раз будешь биться. Вот так, Серёга…

Он молчал, шагая рядом, сунув руки в карманы. Молчал долго. Потом глухо сказал:

– Понимаю тебя. Не понимаю только, как ты до сих пор не свихнулся от такого.

Я пожал плечами и остановился:

– А что тут понимать? Всегда казалось, что так и должно быть. Никогда не удивлялся, никогда не пытался переделать. Только в какой-то момент, понял, что уже не могу так. Особенно, когда понимаешь, что кто-то свыше издевается над тобой. Не знаю, на слабо проверяет, что ли…

– Ты о чём?

– Обо всём. Сначала родителей забирают. Хорошо, что тогда ещё не ходил договариваться, а то порвал бы всех и вся нахрен. Но и этот кто-то сверху, видимо, знал об этом. Потом лучшая подруга гибнет, и я не мог её отобрать обратно. Следом уходит отец моего фактически брата. Лучший мой друг детства умирает у меня на руках – и я ничего не могу сделать. – Мне опять стало настолько горько, что я чуть не завыл… – Как ты думаешь, такое может надоесть?

– Да, – очень тихо сказал Сергей.

– И я так думаю. Плюнул, не стал отзываться – сначала Сопроводитель чуть не убил, в другой раз сбросили с моста, искалечили. Что-то вроде намёка, что надо дальше делать своё дело. Ну, или что зарываюсь. И хрен с ним. Но они не вернули мою женщину…

– Она ж вроде сама пошла?

Я уселся возле тропинки, опёршись спиной на камень, и с удовольствием вытянул ноги:

– Сама. Но весь фокус в том, что не смогла бы она это сделать, понимаешь? Тут мир мёртвых, ну, или типа того. Всякой шаманской фигнёй сюда дорогу не откроешь. Но её впустили. Если бы она не прожила жизнь до конца – забрали бы дальше. Или вышвырнули обратно. Даже не впустив вначале. Но ей услужливо открыли двери – и увели. А вот зачем, спрашивается?

Сергей уселся рядом, откинувшись на другой валун:

– Прямо шантаж в чистом виде. Никогда б не подумал, что и тут интриганы есть. Средневековье отдыхает со своими дворцовыми тайнами.

– В средних веках вряд ли шастали сюда. Хотя, возможно и да. Суть не в этом. А на шантаж похоже, ага. Типа – а вот, друг ты наш любезный, Михал Алексеич, зарвался ты в своем рвении, юноша. Ах, не желаешь слушать? А вот мы того, девицу твою ясную заберём, ежели ослушаешься. И не вернём. И не вернули. Но прав был Сопроводитель, который мне перед смертью нарассказал кучу интересного.

– В чём прав?

– В том что мы, люди, человеки, мы, в общем, стали другими. Эмоций побольше стало, от чего и спорить приходиться. Потому что не могут решить, что делать. Раньше проще было, теперь не так. А я человек эмоциональный. Аки вулкан, взрывной весь, нетерпеливый. Вот если б у тебя женщину забрали, ты бы что сделал?

– Прибил бы.

– Вот и я об этом. Что и собираюсь сделать.

– А вдруг не выйдет?

– Это ещё почему?

– Откуда я знаю? Твои же работодатели обрадовано накидают тебе работы, загрузив хорошенько так, что и не вспомнишь, на кой ты туда пришёл. Что будешь делать?

Я пожал плечами и улыбнулся:

– Ты знаешь… Я такой ленивый и такой упрямый, что меня заставлять делать что-то помимо моей воли – это себе дороже.

– Типа – дайте мне лопату с моторчиком?

– Даже лучше: это лопата с моторчиком? Вот и отлично, вам она к лицу. А я за Юлькой пришёл.

– Запутанно как-то всё, Мишка. Я ещё до конца не понял, о чём ты вообще, но идея устроить бардак в чужом монастыре мне даже нравится.

– Почему? – Опять зачесалось над лопатками, противно так, назойливо.

– Потому что так и не удалось в той жизни нормально подраться, – улыбнулся Сергей. – Может, хоть тут можно…

– Ай! – Подпрыгнул я, когда нож неожиданно выстрелил коротким разрядом, пронзившим до самых печёнок.

– Ты чего? – изумился Серёга.

– Нож током бьётся.

– Да ладно? Почему? – И замер… – А это что?

– Где?

– Вон там… – Он встал и вытянул руку. – Город, что ли?!

Он оказался прав. За нескончаемой грядой холмов, еле заметный в пыльном мареве, стоял город. Маленький, но, несомненно, город. Сердце гулко бухнуло в груди:

– Идём туда.

– Точно?

– Не знаю, Серёга. Не знаю… Но идём.

продолжение 16

Это был не город. Больше на посёлок смахивало, а ещё вернее – на поселение. Маленькое, разбросанное по каменистым холмам. Будто взяли эти кривобокие домики в горсть, размахнулись и от души, широким таким жестом, от души, швырнули вперёд. Где какой упал – там и остался.

Между домиками – даже не улицы, скорее давно протоптанные дорожки, широкие, на которых даже пыль была подобна асфальту, утрамбованная от множества шагов. И опять та же унылая картина: нет никакой растительности. Ну, если не считать полудохлую сухую траву клубками, которую я впервые только увидел здесь. Похожая на верблюжью колючку, корявая. Судя по всему, это был единственный материал для покрытия крыш. И всё. Зато посреди площади, как я окрестил широченную, расчищенную от камней, ложбину, стоял самый настоящий колодец. Выложен по краям округлыми булыжниками, чтобы земля не осыпалась, с привязанной веревкой, которая уходила под плетёную из всё той же колючки циновки, накрывающей колодец.

И полная тишина вокруг… Не считая ветра, который не было слышно, но который поднимал небольшие клубы пыли. Впрочем, эта вездесущая пыль была вокруг.

– Как думаешь, есть тут кто? – спросил Сергей, спускаясь следом за мной с насыпи, на которой мы долго лежали, наблюдая за поселением.

– Без понятия. Вот и посмотрим. Ты, это… Не лезь без надобности, хорошо?

– И не собирался. А вдруг я и для них невидим? Было бы хорошо.

– Почему?

Я постоянно дергал плечами. Потому что над лопатками чесалось немилосердно, а Сергей сказал, что те синяки стали больше, будто распухли. Интересно, в этом мире антисанитария тоже есть?.. Как-то не было желания подхватить заражение крови.

– Как почему? Разведку делать. Всегда мечтал быть этаким невидимым разведч… Ой…

Он дёрнул меня за руку, останавливая, и крикнул:

– Здравствуйте, тётенька!

– Это кто – тётенька? – спросил я, поднимая голову.

– Она.

И вправду. Женщина. Полная, невысокая, с тёмной загорелой кожей на руках. Всё остальное было скрыто под длинным одеянием, почти до самых щиколоток. На голове – платок, закрывающий всё лицо, лишь глаза видно. Какого они цвета – отсюда не видно. Но я обрадовался и немного растерялся. Это что, всё время, что я тут устраивал разборки с Сопроводителями, кипела жизнь? А как же тогда понимать слова Брарро о том, что этот мир – переходный? Или… Или – что?

– Здравствуйте, – вежливо сказал я, подходя к женщине, которая стояла, не шелохнувшись, ожидая, когда мы подойдём ближе. – Вы здесь одна?

Она смотрела на меня. Глаза оказались тёмные и немного пугающие. Знаете почему? Обычно при ярком свете зрачки уменьшены. А у неё были расширены. Как у кошки в темноте… Я остановился:

– Здравствуйте. Вы понимаете меня?

Женщина кивнула, продолжая наблюдать за моими движениями. Потом медленно подошла и начала меня осматривать со всех сторон, обойдя по кругу. Подняла руку и показала жестом следовать за ней. Всё так же неторопливо, даже немного величаво, пошла по дорожке к домикам.

– Ты что-нибудь понял, Миш? – шёпотом спросил Сергей, шагая рядом. Даже дышать перестал от волнения.

– Нет. Но нас куда-то пригласили и это уже неплохо. Только давай договоримся так: как только я почувствую, что здесь что-то не так и скажу тебе бежать – беги. Не спрашивая и не задавая вопросов.

– Куда бежать?

– Обратно. Откуда мы пришли. Запомнишь?

– Угу. А что пойдёт не так?

– Иди знай – что. Может, нас заманивают, чтобы шашлык сделать на ужин. Из нас. Ты где-нибудь съестные склады видишь?

Сергей остановился:

– Так, может, я уже пойду обратно?

– Иди.

– Чёрт тебя возьми, Мишка! Мог бы поддержать шутку, мол, да не бойся, всех поломаем! А ты сразу – иди… – Он обиженно засопел и догнал меня. – Никуда я не пойду.

Женщина по дороге всё время оглядывалась, будто проверяя, идём мы следом или нет.

– Иду, иду… – пробормотал я, оглядывая серые пыльные домики. Хоть бы выглянул кто. – Иду, не смотри так.

Впрочем, шли мы не так долго. Свернув ещё пару раз, мы вышли к широкой тропе между двумя холмами, на склонах которых налепились домики. Тропа напоминала улицу, которая проходила у подножия домов, поэтому всё время приходилось поднимать голову, чтобы попытаться разглядеть хоть что-то в грязных окнах. Бесполезно, мутный свет вкупе с вездесущей пылью скрывал всё. Женщина остановилась перед одним из домов, оглянувшись в очередной раз на нас, и принялась медленно подниматься к каменному крыльцу. И всё молча. Хоть бы покряхтела, что ли, мелькнула мысль. Но всё молча. Вскарабкалась на крыльцо, посмотрела сверху и призывно махнула рукой, мол, чего стоите, идите сюда.

– Ну? Кто первый? – спросил я.

И, не дожидаясь ответа, полез по камням к дому. Серёга хмыкнул позади и тоже двинулся вслед за мной, ворча себе что-то под нос. Добравшись до крыльца, я поднял голову. Дверь в дом была распахнута. Призывно так, даже плотоядно. Входите, гости дорогие… Я оглянулся на парня, который вцепился в мой локоть и шёпотом спросил:

– Как думаешь, что там?

Он не ответил. Отпихнул меня и вошёл в дом:

– Здравствуйте, хозяева!

Я вздохнул. Хотя, чего толку примерять примеры нашего мира с этим? Это у нас там так просто не войдешь, а здесь дверь была открыта. Значит – можно, наверное…

– Здравствуйте, – сказал я, входя и оглядываясь, чтобы быстрее привыкнуть к полумраку.

На удивление было прохладно. И пахло едой. Самой настоящей едой: жареным мясом, свежим хлебом, чем-то рыбным, даже запах яблочного пирога угадывался. Запахи ассоциировались с едой, но аппетита почему-то не вызывали. Как, впрочем, и раздражения. Скорее – недоумение: а откуда здесь еда?

– Чувствуешь, как пахнет? – спросил Сергей.

– Угу. Эй, есть кто живой? – крикнул я.

Потому что в комнате, где мы стояли, не было никого. Лишь за узкой дверью, которая находилась в противоположной стене, раздавался неясный шум, будто что-то там собирали: тихий стук, шуршание, изредка шум воды. Женщина куда-то делась, хотя, чего тут думать. Скорее всего за дверь и делась, идти ей больше-то некуда. Да и комната была верхом примитивизма: кривобокий деревянный стол, четыре стула, два столба, подпирающие крышу. В стену вбит деревянный штырь, на котором висела веревка. Да в углу примостился огромный прямоугольный ящик с крышкой, похожий на сундук. И всё.

– Эй! Кто живой есть? – крикнул я уже погромче.

Дверь открылась. Вышла женщина, которая нас сюда привела, а за ней следом мужчина. Высокий, плотный, даже толстый, в белой длинной рубахе и темных штанах. И босой, что удивило. Только вот лицо обвязано платком, как у женщины, лишь большие темные глаза выделяются.

– Здравствуйте, – сказал Сергей. – Можно к вам в гости?

Женщина указала рукой на стулья, и, показывая пример, уселась на один из них.

– Можно, – вдруг ответил мужчина.

Глухой надтреснутый голос никак не вязался с внешним обликом. Я почему-то думал, что у него будет резкий басок. Показалось…

– Спасибо, – вежливо кивнул я и выдвинул стул. – Присаживайся, Серёга. Пока приглашают.

– Откуда вы? – Мужчина с трудом выговаривал слова, и у меня возникло ощущение, будто перемалывают сухую глину.

– Из внешнего мира, – сказал я, опередив Сергея, который было открыл рот. – А вы?

Мужчина будто с мыслями постоянно собирался, так долго он открывал рот, чтобы ответить:

– Я? Тоже. Тоже… Живу здесь. С моей женщиной. Ильда.

Женщина чуть привстала и кивнула. И неожиданно произнесла:

– Живём тут. А внешний мир – это какой? Мир Жизни или Тишины?

Вот тут даже я недоумённо замолчал. Потому что голос у неё был под стать мужчине – хриплый, глухой, будто песка в рот набрала.

Сергей посмотрел на меня и, вздохнув, выпалил:

– Жизни, тётенька. А вы откуда?

Они переглянулись. Даже глаза вспыхнули. Странные какие-то…

– Мы… Я…

Она запнулась. И было видно по глазам, что пытается мучительно что-то вспомнить. Что она, что он. Женщина вцепилась побелевшими от напряжения пальцами в столешницу:

– Я… из… Я не помню. Грег, откуда я?

Грег. Ильда. Что-то прибалтийское, наверное. И ляпнул:

– А вы не из Литвы? Или Латвии, наверное.

Мужчина думал долго, сверля меня глазами, и ответил:

– Литва? Это что?

– Страна такая. Прибалтийская. Имена у вас просто чем-то напоминают прибалтийские. Я просто спросил.

– Нет.

Этим «нет» он как обрубил разговор. Что имелось в виду – я так и не понял, но не стал спрашивать. Как почувствовал, что не стоит этого делать…

– Сколько вас здесь? – спросил Сергей.

– Трое, – после лёгкой запинки ответила Ильда. – Есть ещё и дочь. Наша. Наверное. Я не помню. Дочь.

– Нет, я спрашиваю про город.

Женщина посмотрела на своего мужа. Тот не удостоил её взглядом, продолжая смотреть на меня. Даже как-то неуютно стало… Я нащупал каменный нож в кармане, чувствуя, как он нагревается от прикосновений, и в упор спросил:

– Почему вы здесь?

– Много вопросов. – Мужчина прохрипел эту фразу с лёгкой угрозой и вдруг обессилено произнёс: – Много еды.

– Чего?! – удивился я.

– Еда.

Голос стал совсем неразборчивым. А женщина вдруг жадно спросила:

– Кушать хотите? Есть хотите?

Теперь переглянулись мы с Сергеем. Я пожал плечами и ответил:

– Да.

– Нет, – ответил парень.

Есть и правда не хотелось. Запахи лишь вызывали в памяти вкус тех блюд, которыми пахло. Но желудок стойко молчал. Сергей наклонился ко мне и зашептал в ухо:

– Ты будешь есть?

– Нет. Но попробую. А ты?

– Не знаю. Не хочется. Только где-то внутри что-то отзывается.

– Может, видимость создадим? Мне интересно, что тут происходит. Чую, это только начало.

Пока я говорил, мужчина зашёл в другую комнату, и вновь послышались знакомые звуки: тихий стук, будто ножом шинкуют на доске, шум воды, звяканье чашек. Там, наверное, кухня. Женщина тоже скрылась за дверью.

– Начало чего? – спросил Сергей.

– Что ты меня-то спрашиваешь? Я откуда знаю? Мне просто всё происходящее интересно, вот и всё. Есть маленькая догадка…

Я не договорил. Дверь распахнулась и вошла девушка, с подносом в руках.

Господи…

Сердце гулко стукнуло в груди и остановилось. Как и всё вокруг. Даже за этим платком, или повязкой на лице, я узнал Юльку.

– Ты чего? – изумился Сергей, когда я судорожно выдохнул.

– Юля!

Он тоже подскочил, когда я ринулся к девушке. Выхватил поднос и поставил на стол, даже не обратив внимания на то, что пара тарелок с какой-то едой шваркнулась на пол. И схватил девушку за плечи:

– Юлька! Юля… Девочка…

И только сейчас я понял. Что люблю её. До боли, до скрипа в зубах, до остервенения. До глубокой грусти и тоски. Если так можно…

Девушка повела плечами, сбрасывая мои руки и, не глядя на меня, произнесла, всё таким же скрипуче-пыльным голосом:

– Юля. Нет. Я не Юля. Еда. Горячая еда.

И принялась собирать вязкое месиво, в которое превратилось блюдо, причём вместе с глиняными чашками. Я затравленно оглянулся на Серёгу и пробормотал:

– Ничего не понимаю…

– Это… она? – выдохнул он.

Я кивнул. Сергей попытался что-то ещё спросить, но промолчал, наблюдая за девушкой.

– Юль… – тихо сказал я. – Ты меня совсем не помнишь?

Её движения замедлились. Тонкие пальцы, измазанные варевом, мелко задрожали и она подняла голову. Долго смотрела на меня, потом как-то неуверенно спросила:

– Ты приносишь еду?

Я в отчаянии сел на пол, сложив ноги по-турецки. И принялся говорить, раскачиваясь взад-вперед:

– Меня Мишка зовут, помнишь? Я Мишка, мы с тобой танцевали танго. Я знал твою маму, её Таня звали, помнишь? У нас с тобой есть… был собака, Тимофей. Тимошка… Юлька…

Девушка смотрела куда-то в стену. А потом, медленно-медленно, подняла руку и облизнула грязные пальцы:

– Кушать.

– Уходите, – проскрипел сухой глиной голос Грега.

Что-то щелкнуло в голове и я встал:

– Не уйдем. Еда. Мы хотим кушать.

– Охренел, Мишань? – прошипел сзади Сергей. – Валим отсюда!

А меня уже начал скручивать голод. Неуверенный вначале, он постепенно и довольно настойчиво стал колотить в желудок, ноя и выпрашивая еду. Я даже не удивился столь странной перемене. Потому что стали вдруг различимы запахи, идущие из кухни. Потому что вдруг перед глазами высветились разноцветные круги, каждый из них почему-то имел свой запах, вкусный и дразнящий запах еды…

– Сейчас, Серега… – прохрипел я, сглатывая слюну. – Поедим и пойдём, ладно?

– Чего?! Миш, ты чего творишь?!

Я опустился на колени, уже понимая, что никуда не пойду. Тут много еды, её очень много, свежей, вкусной, любой. Наклонившись, принялся слизывать с пола грязную кашицу, которую не дособрала Юля и принимался жевать, не чувствуя вкуса и не ощущая хруста земли на зубах. И голос Сергея, ставший вдруг несущественным и непонятным. Он даже вроде пытался меня оттащить от еды, помню, что зарычал на него и лягнул назад ногой, отбиваясь. Попал, кажется… От меня отстали.

Теперь Грег и Ильда смотрели на меня даже с какой-то любовью, что ли. И я их любил. И Юльку любил. Потому что тут была пища, а те, кто её любит – они все для меня родные. Невероятная волна радости захлестнула так, что я задохнулся от какого-то распирающего изнутри чувства. Мы все вместе будем пировать! Есть, есть, есть!

И лишь внутри что-то мешало кричать от восторга. Мелкая заноза, протестующее ноющая о том, что всё это… нет, не то чтобы неправильно… не моё, что ли… но голод подпирал и я машинально отмахивался от занозы. Пока она опять не начинала скулить.

– Миша? – опустился передо мной на колени какой-то парень со смутно знакомым лицом. – Миш, пойдём, а?

Я долго смотрел на него. Понимал, что откуда-то знаю его, но не мог вспомнить. Потряс головой и спросил:

– Ты кто?

– Приплыли… – с каким-то отчаянием произнёс он. – Миша! Я Сергей!

– Сергей… – Я покатал это имя на языке, смакуя. И мне оно представилось со вкусом мясной подливки на черном хлебе. – Вкусно.

– Что – вкусно?

– Сергей. Вкусно.

Отпихнув его, я встал, вытирая руки о штаны. И посмотрел на Грега:

– Еда?

Он кивнул, показав глазами на кухню. Я ринулся туда, уже не видя ничего от голода, и рывком распахнул дверь. Сзади на меня налетела Юля. На неё уже Ильда и Грег. О, Господи… Раздолье-то какое!

Я не помнил размеры дома. А сама кухня оказалась огромной комнатой. В углу – каменная печь, от которой начинался широкий деревянный стол, уставленный горшками, чашками, кастрюлями, стояли в ряд глиняные кружки, забитые деревянными ложками и вилками. А посередине кухни… а посередине стоял широченный огромный стол, уставленный едой. Я даже застонал от предвкушения, краем уха услышав чей-то голос с оттенками ужаса:

– Ёлки зелёные! Ну и вонь!

Пусть вонь, но не для меня. Это самый восхитительный запах, который я чувствовал. Пританцовывая от нетерпения, кинулся к столу, не зная с чего начать… Махнул рукой и начал с того, что было ближе ко мне – с огромной свиной ноги, одним краем свисающей со стола. Вцепился в неё зубами, рыча от наслаждения. И рвал, рвал исступленно, будто боялся, что её сейчас отнимут. Глотал почти непрожёванные куски, проталкивая их в горло пальцами. Пока не увидел дымящийся горшочек с каким-то тушёным мясом. О-о-о… А вон горка черного хлеба, а рядом нежно-розовая ветчина…

Заноза опять пискнула.

Я всё равно чувствовал голод. Ведь есть ещё целая кастрюля гуляша. Только почему-то очень болел живот. И голод. Голод, раздирающий изнутри. Ладно, гуляш я съем позже, а пока надо съесть вот этот потрясный кусок копчёной рыбы, размером с мою голову…

Челюсти ныли от усиленного жевания. Чертовски болел живот. А я всё не мог насытиться. Вот ещё этот кусочек…

– Мишка! – заорал кто-то над ухом так, что я остановился, втянув голову в плечи. – Да остановись же! Ты же сдохнешь сейчас! Мишаня!!!

Заноза уже верещала. Я обернулся и увидел того парня, со странным именем и смутно знакомым голосом, который стоял с перекошенным лицом, сжав кулаки. И орал:

– Ты ведь сдохнешь, дурак! Идём отсюда!

Я ударил его, когда он попытался потащить меня. Ударил сильно, понимая, что он утаскивает меня от еды. Парень качнулся и звучно свалился на пол, задев край стола с чашками, в которых стояли горкой фрукты. И этим самые чашки не заставили себя упрашивать, свалившись на парня и заляпав его соком. Мне почему-то это казалось жутко смешным. Только смеяться я не мог. Мне хотелось есть.

Я потерял интерес к этому непонятному парню и ухватил со стола кусок кровяной колбасы. Когда увидел, что к моему недоеденному куску свинины тянутся чьи-то тонкие пальцы. Я зарычал. Пальцы дрогнули, но кусок не выпустили. И тогда я прыгнул на обладателя руки, зажав колбасу в зубах…

Моя еда. Не касайся её! Слышишь, ты!

И только когда звучно хрустнула шея, я вдруг отчётливо увидел лицо Юльки, которая безвольно повисла у меня на руках. Юля.

Юля?!

Я отпустил её и затравленно оглянулся.

И тут меня вывернуло наизнанку. Я захлебнулся криком, ощутив жуткую вонь вокруг, и чувствуя, как распирает от невыносимой тяжести желудок, который вот-вот порвётся. Увидел Серёгу, лежавшего без сознания на полу, оглянулся вокруг и бросился к окну. Еле успел распахнуть его и высунул голову…

Меня полоскало долго. Я почти терял сознание, упираясь руками в створки окна, но каким-то чудом умудрялся не вылететь следом за той мерзостью, которую выдавливал из себя. Боль постепенно отпускала и обессилено опустился на пол, закрыв глаза. Вот блин…

– Еда? – спросил кто-то над ухом.

Я открыл глаза и подскочил от неожиданности, когда увидел перед собой стоящую Юльку, со странно повёрнутой шеей и куском протухшего мяса в руке, который она протягивала мне. Увидев его, я опять высунулся в окно. Когда отпустило, Юли уже рядом не было. Я видел лишь три пары ног и откуда-то раздавалось чавканье и постанывания.

Я пополз к лежащему Сергею, стараясь не дышать. Сел рядом и осторожно потряс его за плечо:

– Эй? Серёга? Слышь?

Он вздрогнул и медленно открыл глаза. Даже рот приоткрыл, чтобы заорать, когда я накрыл его губы ладонью и прошипел:

– Не ори! Понял? Отпущу – обещаешь не орать?

Он засопел под моей ладонью и кивнул. Я отпустил руку и осторожно спросил:

– А ты чего на полу валяешься-то?

– Дать бы тебе в лоб… да руку жаль. Свою руку, не твою, – проворчал парень и сел, вытирая разбитую губу. – А ты не помнишь?

– Чего?

– Что ты тут творил. Ну… жрать вдруг кинулся. Мне вот в челюсть дал. Юлю убил. Или не убил, не помню. Судя по звукам – ещё жива.

Я поскрёб в затылке:

– Не помню… Челюсть целая?

– Угу.

– Не Юля это.

Сергей медленно, кряхтя и постанывая, поднялся и оглянулся:

– Вроде она.

– Не она. – Я встал и принялся отряхивать рукав, на который налипла какая-то гадость. – Уже знаю, что не она.

– Ест много? – ехидно спросил Серёга, но попятился. – Мишка…

– Не подковыривай, и так настроения нет… Серёг, ты чего?

Он не ответил, лишь показал трясущимся пальцем мне за спину. Да я и сам почувствовал, что за спиной происходит что-то. Обернулся и тоже попятился…

Вся странная троица менялась на глазах. Это было похоже на густой рисунок из гуаши, на который вдруг плеснули хорошенько водой, от чего тот стал оплывать, обнажая самый нижний слой. Грег стал ниже ростом, толще, приземистей, что ли… С куском тухлого мяса в руке, он пытался вернуть на место челюсть, с черными зубами, которая упорно отваливалась. Он исступленно повторял одну и ту же операцию: пытался засунуть в рот кусок и удержать при этом челюсть. Ильда сидела на полу, посиневшая, распухшая, пытавшаяся затолкнуть себе в горло как минимум два огромных яблока, которые упорно пытались не поддаться. А Юля…

Я отвернулся и выдохнул:

– Серёга, надо валить отсюда…

– Куда?

– Не знаю. Уходим!

Парень кивнул и бочком-бочком, стараясь не задеть ни стол, ни хозяев, проскользнул к двери, старательно переступив через Ильду, которая вяло попыталась что-то сказать. Не получилось, Сергей уже исчез за дверью. Я тоже шмыгнул следом, толкнул дверь, когда услышал за спиной жалобное:

– Мишка…

Как на столб налетел. Её голос. Слабый, жалобный, тягучий, но её, Юлькин. Я остановился и махнул Серёге, который удивлённо застыл у двери:

– Иди. Я сейчас.

Он кивнул и выскочил. А я повернулся. Юлька стояла посреди комнаты, всё с такой же неестественно вывернутой шеей и протягивала ко мне руки. Нормальная. Обычная. Она.

– Мишка… Ты куда?

Я судорожно вздохнул и прислонился к косяку двери:

– Ухожу.

– Не надо. Останься, Миш.

Сердце дёрнулось и ухнуло куда-то вниз. Она шагнула ко мне, продолжая протягивать руки:

– Пожалуйста… Тут холодно, Мишка. И… и тут много еды.

Я еле успел отскочить, когда она наотмашь ударила меня в грудь. Вернее, попыталась. Не попала. И в ту же секунду Юлька исчезла. Резко проступили размытые черты лица, не её, чужого, страшного, обезображенного одним страданием – потребностью есть.

– Не уходи.

Голос, всё такой же привычно-родной, звучал из горла, будто запись на магнитофоне. Я опять отпрыгнул, успев сбить её руку, но не удержался, поскользнувшись на чём-то слизком и противном, грохнулся на пол. И не успел увернуться, когда это нечто свалилось на меня с тихим воем.

– Уйди… – прохрипел я, пытаясь одновременно удержать её руки и отодвинуть воняющий рот с огрызками зубов.

– Мишечка, родной мой… тут холодно… тут я, тут еда… ты ведь любишь меня, правда?

– Уйди же!

Я резко ударил её головой, чувствуя, как попал во что-то мягкое и холодное. Резко запахло гнилью. Извернулся, спихнул с себя и вскочил, вытирая рукавом лицо, чувствуя, как опять подкатывает к горлу тошнота.

– Ты ведь любишь меня? – как заведённая, повторяла она раз за разом.

– Угу. Правда, не тебя. Увы.

Я шагнул к двери, но там уже стоял Грег, с большой вилкой, на которую был насажен кусок сыра.

– И ты… ушёл бы, а? – прищурился я, понимая, что уже не пройду. Потому что медленно поднялась и Ильда. – Ладно. Спасибо за угощение.

Грег ударил первый. Я увернулся, толкнул его на женщину, выдернул свою ногу из руки не-Юльки, которая вцепилась в меня, и рванулся к окну. Даже не стал проверять, пролезу или нет, просто прыгнул на него всей массой, проломив серые от пыли створки. Лишь услышал за спиной вой, протяжный и тоскливый, тяжёлый такой. И со всего размаху грохнулся на камни, которые услужливо покатились подо мной, увлекая вниз. Попытался вцепиться во что-нибудь, но лишь руки содрал.

И вдруг всё затихло. После того, как я от души влепился головой в какой-то валун, остановивший мой полёт вниз. И затряс головой, оглушённый, всё ещё слыша вой где-то сверху…

– Живой? – раздался голос Серёги сбоку.

Он вынырнул из клубов пыли, и принялся стягивать меня ещё дальше. Я взвыл:

– Нога!

– Вроде цела, – пропыхтел парень, дотащив до дороги и остановился. – А ты про какую ногу вообще?

– Про ту, что болит, – выругался я, ощупывая колено. – Не, вроде целая. Но больно, чтоб тебя так…

– А я тут причём? – изумился парень и чихнул. – Уф… Это ты вон как по-джентльменски покинул негостеприимный дом. Лоб вон расколотил. Я-то через дверь вышел. Кстати, а ты чего задержался?

– Неважно. Помоги встать… спасибо… болит, зараза… Слушай, опять что-то на спине мешает. Глянь, а?

– Давай потом? Надо валить отсюда! – показал он глазами наверх.

Я тоже глянул. Грег пытался вылезти из окна, и дверь была открыта с другой стороны, где уже копошилась Ильда.

– Ладно.

– Берегись! – вдруг гаркнул Серёга и поволок меня в сторону.

Сверху посыпались камни, здоровенные, черные с серым. Грохались перед нами, взбивая пыльную взвесь, и разлетаясь на куски. Я отпрыгнул от крупного осколка, налетел на другой и свалился. Рядом грузно шмякнулся парень, закрывая голову. И что-то прокричал. Я смотрел на его рот, но не слышал ничего. Лишь видел тонкие губы, покрытые серой пылью. И судорожно пытался выдохнуть горячий пыльный воздух, который забил мои лёгкие. Не получилось. Мир стал ещё темнее и тогда я решил во что бы то ни стало отрубиться окончательно. Ну, чтобы совсем не видеть эту чёртову пыль…

продолжение 17

*******

– Эй?

Кто-то осторожно ощупывал моё лицо. Даже немного щекотно было и я, неожиданно для самого себя, улыбнулся. И открыл глаза. Снова закрыл. Нет, нельзя же так.

– Эй? Ну ты же открывал глаза. Ты меня слышишь, Миш?

– Слышу, – пробормотал я. – Ты ненастоящая. Оставь меня.

– Почему? – В голосе Юльки просквозила самая настоящая обида. – Я тебе не нравлюсь уже?

Я лежал молча, стараясь унять сердце. Слушал её дыхание. Потом рывком сел и уставился на неё:

– Как зовут моего пса?

– Кого?!

– А! – Я встал и потянулся, отметив вдруг, что на губах нет привкуса пыли. – Значит – опять я где-то и как-то. – А ты не Юля. Или Юля?

– Знаешь что? – Девушка тоже встала и вдруг от души влепила мне пощечину. Да так, что от неожиданности я икнул. – У тебя сроду пса не было. А с Тиминой сам разбирайся!

Развернувшись, она энергично пошагала по дорожке, фыркая на ходу.

– Юль, с какой Тиминой?!

– С собакой своей! Сучкой!

Опа… И только сейчас я заметил, что нет пустыни. Вернее, была. Но не пустыня, а… Чёрт возьми. Скорее, оазис в пустыне. Мираж. Городок, у стен которого я стоял. Или не стен.

Чёткая линия каменной кладки небольшого, по щиколотку, бордюра четко отделяла каменистую почву от ярко-зеленой травы. Настолько яркой, что невольно прищурился, рассматривая крохотные цветочки на длинном стебле. Над бордюром колыхалась невидимая преграда, как марево в жаркий день. Невидимая, но живая. Не знаю, как объяснить. Я протянул руку к цветку и почувствовал, как прошёл через невидимую полосу. Ладонь обдало прохладой…

– Ну, чего ты там застрял? – крикнула обиженно Юлька, остановившись на повороте.

– На цветочки любуюсь. – Я вытер руку о штанину и пошёл к ней. И остановился: – А где Серёга?!

Юля вздохнула:

– Кто просил тебя за ограду выходить? Теперь вот галлюцинации начались.

Я обернулся, оглядывая местность. Нет, всё же пустыня. И этот, как его там… оазис? Или город какой. Иди знай, что там в голове у Создателя, налепившего кучу всяких параллельных реальностей. С другой стороны, Юлька вроде настоящая. А, может, и нет, проверю.

Но где мой несносный попутчик?

– Серёга-а-а! – заорал я. – Эй! Не прячься! Я знаю, что ты тут!

Как ни странно, никто не отозвался, лишь Юля подошла и осторожно взяла за руку:

– Пойдём, а?

Открыл было рот, чтобы объяснить, но передумал. Может, он раньше меня сюда зашёл?

– Юль, а мы где?

Она уставилась на меня большими глазами:

– Как это – где?! Дома! Слушай, ты уже реально меня пугаешь глупыми вопросами! Ты идёшь или так и будешь стоять?

Я молча обошёл девушку и пошёл по утоптанной тропке к небольшой арке. Вход, наверное. Зачем-то она там торчит?

– Мишка? – Юля попыталась остановить меня, забегая передо мной. – Слышишь? Не сердись, а? Ну… Ну бывает. И что тут такого? Чего ты завелся?

– То есть, по-твоему, нормально, что ты наорала на меня? – Я продолжал идти, не оглядываясь на девушку, которая почти вприпрыжку неслась за мной.

– Ну, прости, а? Ну, Миша-а-а-а!

Я ничего не ответил, лишь ускорил шаг. Интересно, что за марево такое, над барьером? И ведь держит, не пускает, судя по всему, жаркий воздух внутрь ограды.

Юлька чуть отстала, продолжая причитать что-то жалобно. Не то, чтобы я обиделся, просто её поведение обескуражило. И вот тут и кольнула мысль, что, в принципе, я нейтрально отношусь к такому её поведению. Будто знал, что ли, что она такая. Нервная, эмоциональная. Знал, что так поведёт себя, но как-то спокойно отреагировал. Привычно. Странно, конечно. Не люблю, когда на меня голос повышают, а Юльке вот как-то позволяю. Или позволял.

Смутно внутри мысль шевельнулась, что как-то всё неправильно это. И я, и город, и Юля. Или правильно? Я резко остановился перед входом, перед этой аркой. Юлька с размаху налетела на мою спину и встала как вкопанная:

– Ты чего?

– Ничего. День странный просто.

– Это ты какой-то странный, Мишечка, – задумчиво протянула она. – Хотя, тебе, как миллионеру можно всё.

– Кому?! – ошарашенно повернулся я к ней. – Какому миллионеру?

– Одинцову, спасителю города.

– Зашибись… – буркнул я.

И подпрыгнул, когда меня ударило током. Аж искра проскочила. Юля удивлённо ахнула, тряся пальцами:

– Ты чего током бьёшься?!

– Так получилось, – ответил я, стараясь унять пляшущие перед глазами картинки.

И вошёл в арку. Господи, как хорошо! Прохлада нахлынула приятной волной, окатив до дрожи. Никогда не подумал бы, что так приятно будет. Я вдохнул прохладный воздух полной грудью и огляделся.

Да, это город. Вернее, небольшой городок. Маленький, разбросанный по серо-зелёным холмам. Будто взяли эти аккуратные уютные домики в горсть, размахнулись и от души, широким таким жестом, швырнули вперёд. Где какой упал – там и остался. Ровные мощёные каменной плиткой дорожки, вьющиеся между домами, невысокие кудрявые деревца вдоль дорожек и около домов. Невысокая густая трава, фактически везде.

Я довольно вздохнул: это всё благодаря мне. Это я изобрёл воздушный охлаждающий экран, способный защищать от всепроникающей жары и пыли в пустыне. Потому и считают меня спасителем города и обожают. Потому и заработал я сотни миллионов на своём изобретении. Потому и добилась меня Юля. Что ещё надо для счастья…

Кстати, а почему она меня добилась, а не я её? Хм…

– Миш? – обняла меня сзади Юлька, обхватив руками за талию. – Ты меня любишь?

– Ага.

– Вот, всегда только и слышу «ага»! – чуть сдавила она меня руками и, поднявшись на цыпочки, промурлыкала в ухо: – А хочешь, перед обедом в спальню заглянем?

Я поёжился от её воркования и нетерпеливо кивнул головой:

– Конечно. И можно пойти прямо сейчас.

Юлька схватила меня за руку и потащила в сторону дома, стоявшего особняком на пригорке. Серьёзного такого дома, который я сам и спроектировал. Сложенный по древним традициям шотландцев, из плоских длинных камней, которые мне насобирали жители в пустыне вокруг. Правда, само здание было из камней, всё остальное вполне себе из современных материалов.

Юля толкнула мощную тяжёлую дверь, которая неожиданно легко подалась под её рукой, и буквально впихнула меня внутрь.

– Иди наверх, родной, я сейчас приду…

Кто ж отказываться будет, вздохнул я, и понёсся наверх, в спальню…

…Юлька уснула быстро, после пары бурных часов в постели. А я ещё полежал немного, любуясь ею, потом осторожно выбрался из кровати и, прихватив бутылку с пивом, пошёл на балкон.

Уселся в любимое кресло, вытянул ноги и блаженно вздохнул. Хорошо-то как… Только вот из головы не выходил Серёга. Серёга… Кто такой Серёга? Почему вдруг я вспомнил про какого-то смутно знакомого? Странно.

Есть друг, тоже Серёга. Он, кстати, и подарил мне Тимину, мою собаку. Я помотал головой, отгоняя какое-то смутное видение, и негромко свистнул. Потом ещё раз. И услышал, как Тимина несётся на балкон, негромко цокая когтями по каменному полу. Ворвалась в дверь и тут же взлетела на колени. Завертелась, поскуливая, пытаясь одновременно и лизнуть, и обнять…

– Да погоди… Тимина!… ай… зализала всего!.. Ты ж моя девочка… привет, привет… ай!

Дальше произошло что-то совсем непонятное. Собака вдруг перестала вертеться и замерла. Потом осторожно спрыгнула с коленей и начала настороженно меня обнюхивать.

– Тима? – так же осторожно протянул я руку. – Ты чего, девочка?

Тимина зарычала, вздыбив шерсть на загривке. Невысокая, поджарая, она, тем не менее, внушала страх. Гладить её я не решился. Зато с собакой творилось странное: продолжая рычать, она медленно отступала к лестнице, не сводя с меня взгляд. Потом, коротко взвизгнув, вылетела наружу. Чего это с ней…

Я встал и подошёл к зеркалу. Ну, и? Из зеркала на меня смотрел я сам, вроде никаких изменений. Хм… Задумчиво потёр шею и почувствовал, как над лопатками нестерпимо зачесалось. Извернулся, кое-как достав рукой, и замер, нащупав какой-то нарост. Медленно повернулся и ошарашенно уставился в зеркало. Два нароста над лопатками, немаленькие такие. На одном слегка лопнула кожа, красная, воспалённая.

Блин… Это ещё что?

Я подошёл ближе, но разглядеть так и не смог. Ну, не крылья ж растут, в самом-то деле?

– Ты чего, Миш? – появилась в дверях сонная Юлька. – Никак не налюбуешься?

– Слушай, а чего это у меня? – спросил я, повернувшись к ней спиной.

– Спина. А что? Симпатичная такая спина, – мурлыкнула девушка.

– Да погоди ты! – отодвинулся я от её попытки обнять меня и, вывернувшись показал на опухоль. – Вот это что?

– Да где?!

– Вот! Юль, ну, вот же! Вот опухоль, видишь?

Юля осторожно тронула пальцем и недоумённо протянула:

– Спина. Ничего здесь нет.

А я увидел, в зеркале, как её палец прошёл насквозь опухоли. Будто там и правда нет ничего. Что за нафиг?! Юля продолжала водить пальцем:

– Не чувствую никакой опухоли… Миш? Врачам покажешься? Нет? Может, тогда сходим сегодня на фестиваль? Отдохнёшь, развеешься.

Я молча надел футболку. Натянул джинсы, хмуро глядя в окно. И вздохнул:

– Да. Пойдём. Что-то мне уже глюки мерещатся…

…Пока мы шли по улице, я заметил, что до сих пор не встретил ни одного человека. Впрочем, Юлька уверяла, что все на фестивале. И праздник этот тоже я организовал когда-то, для жителей. Чтобы скучно им не было. Только вот и жителей не вижу.

Когда тропка круто взяла вверх, я услышал отдалённый шум толпы. А, вот и оно… Огромное каменистое ущелье, поросшее негусто короткой жёсткой травой да несколько чахлых деревьев – вот, собственно, и всё.

А вот посреди самого ущелья, в уютной распадине довольно толково расположился амфитеатр – круглое гигантское здание, похожее на стадион и выстроенное всё из того же серого пустынного камня. Впрочем, ужасно это не смотрелось, скорее – уместно, в такой-то местности. Да и каменотёсы постарались, придав более-менее нормальный внешний вид.

И меня вдруг распёрла гордость: это и мой проект! Я так хотел. Чтобы высокий, мощный, чтобы людям нравился! Чтобы можно было устраивать фестивали и концерты. Чтобы… и чтобы… Меня просто распирало. Я вспомнил овации, которые мне устроили жители, когда состоялось открытие. Я купался в аплодисментах. Как Юля смотрела на меня влюблёнными глазами. И мне хотелось ещё… Всего: и аплодисментов, и обожания толпы. И амфитеатр не подвёл. Как только мы появились в поле видимости, раздался чей-то усиленный микрофоном голос:

– И вот, наконец, появился он! Спаситель города, меценат, славный и скромный человек. И просто самый лучший… Михаи-и-ил… Алексееви-и-ич… О-о-одинцо-о-ов!!!

Огромная толпа дружно развернулась в нашу сторону и начала громко хлопать. Все ринулись к нам. Я остановился, задыхаясь от восторга, болезненного, так мне нужного.

Меня подхватили на руки и понесли. Я качался на волне людских рук, счастливо улыбался и смотрел на небо. Теперь меня переклинило окончательно. Это моё счастье – быть знаменитым. Это моя радость. Моё!

Восторженная толпа несла меня в амфитеатр, передавая из рук в руки, и я откинулся на руки, полностью отдавшись ощущениям. Посмотрел на небо и подмигнул ему. Оно мне не ответило, и даже немного отрезвило: так всё красиво-зелено вокруг, несмотря на пустыню, а вот небо… Небо серо-пыльное, грязное, мутное. Можно было бы свалить на непогоду, но…

Краешек сознания отчаянно завопил, что это не настоящее, неправда, это всё не так. Что именно не так – я не успел додумать, меня уже внесли внутрь и бережно подняли на большой пандус посреди огромной площадки. Подвинули большой резной стул, такой же поставили рядом. Для Юльки, которая незамедлительно туда и взобралась. На плечи накинули тёмно-синие накидки, отороченные серебристым мехом.

И людская волна отступила, любуясь нами и продолжая восторженно восклицать. Всё тот же приятный басок, усиленный микрофоном, ворвался в сознание:

– Что может быть приятнее, когда такой великий человек почитает нас, простых людей, своим присутствием? Тот, кто защитил наш город от ужасной пустыни? Тот, кто жертвует деньги на благотворительность? Это великий человек, друзья! Давайте ещё раз поприветствуем его!

Я прикрыл глаза и нащупал ладонь Юли, которая восхищенно что-то говорила, сжимая мои пальцы. Чёрт возьми, как же всё-таки приятно обожание… Эх, прямо сердце радуется, не зря я так старался в своё время. Встав, я одним взмахом руки остановил овации и медленно обвёл глазами толпу. Немое обожание, радость на лицах, обращённые ко мне взгляды. Правда, немного странные глаза – с огромными расширенными зрачками, безжизненные, как-то не особо гармонирующие с радостью. Ну да ладно, главное не глаза, а состояние души, как говорил мой отец когда-то.

Я смотрел на каждого из них, понимая, как мне важно их обожание. Пока не выхватил взглядом высокого парня, который смотрел на меня немигающим взглядом. О, Серёга! А я думал, что не придёт. Парень махнул рукой, показав глазами в сторону и стал пробираться сквозь толпу.

– Братья и сёстры! – громко сказал я, и мне тут же подсунули под нос микрофон. Я прокашлялся и продолжил: – Очень рад, что мы опять собрались на ежегодный фестиваль искусств! Теперь осталось дело за малым – повеселиться от души! Так и сделаем!

Толпа взревела и начала растекаться, занимая места. А я спустился вниз и пошёл за Серёгой.

– Миш, ты куда? – догнал меня вопрос Юльки.

– Сейчас, с Серёгой поболтаю и вернусь. – Опять? – изумилась она, спускаясь вниз.

– Какой Серёга? Миша? Что с тобой? В последнее время ты сам не свой. То какие-то Серёги мерещатся, то во сне про каких-то сопровождающих говоришь…

В голове что-то щёлкнуло. Смутный образ летающего существа всплыл перед глазами и как-то закололо над лопатками.

– Скоро приду, – отрезал я и ушёл.

Парня я нашёл в закутке между двумя трибунами. Он стоял не двигаясь, заложив руки за спину. И лишь шевельнулся чуть, когда я спросил в упор:

– Ну, и?

Серёга изучал меня взглядом, замерев, словно изваяние.

– Так и будешь молчать?

– Ты обещал мне помочь, – наконец-то произнес Сергей. – Ты обещал, но так и не сделал.

А, точно. Мы куда-то хотели пойти попутешествовать, да я чего-то забыл об этом. Или что-то другое. Всего и не упомнишь…

– И что? Ты обиделся?

– Я хотел побыть только с тобой, Мишка! – выпалил Серёга. – Ты ж обещал. Сколько я тебе помогал и выполнял обещания? Много. А ты?

– А я забыл, – просто пожал плечами. – Бывает.

– Друг называется… – буркнул Серёга, глядя себе под ноги. – Занят он, видишь ли. Между прочим, Тимину я тебе подарил. Это единственная собака в городе. Знаешь, как тяжело было раздобыть щенка?

– Знаю. И благодарен тебе за помощь. Кстати, а ты не в курсе, что с ней?

– С кем?

– С Тимкой. – Мне приходилось постоянно поворачиваться и пожимать руки проходящим рядом людям. Меня постоянно окликали, трогали за плечи, тянули руки. – Сегодня нарычала на меня, будто не узнала…

– Без понятия, – пожал плечами Серёга. – Девушка, что с неё взять.

– Тоже верно.

– А как Юля?

– Сам посмотри. Резвится… – Я кивнул в ту сторону, где на пандусе продолжала сидеть Юлька, весело размахивая руками.

Серёга неторопливо выглянул и кивнул:

– Как всегда.

– В смысле?

– Ну… жизни радуется. Что ты есть у неё. Что её все любят. Тщеславие – вещь такая. Затягивает…

Я прищурился, чувствуя, как нестерпимо заныло над лопатками и меня начинает распирать от злости:

– Ты считаешь, что она страдает тщеславием? Или я?

– Нет, с чего ты взял. Тщеславие – двигатель амбиций. Если бы не оно – вряд ли продвинешься.

Немного поостыв, я вздохнул:

– Ну, если смотреть в принципе… Да, как-то так, наверное. Идём перекусим.

Я повернулся и пошёл к столикам в дальнем конце амфитеатра. А вокруг уже разворачивалось грандиозное шоу. На большой сцене музыканты настраивали инструменты. В стороне разминались гимнастки и какая-то группа поддержки. Тут и там слышались распевки небольших группок людей, готовящихся выступать. Чудненько…

У небольшого духана с едой я остановился, поджидая Серёгу. Ко мне тут же подскочила молоденькая официантка и радостно защебетала:

– Боже, какая радость! Михаил, для меня будет большая честь обслужить вас!

– Спасибо, – улыбнулся я и направился к столикам поодаль. – Принесите нам меню и пару бокалов минералки.

Девушка, миловидная юная брюнетка, тут же умчалась. Серёга уселся напротив и вытянул под столом ноги, довольно выдохнув.

– Ну, так что там у тебя?

– Да неважно пока, – отмахнулся он. – У меня из головы не выходит Тиминка. Нарычала, говоришь?

– Угу, – принимая из рук подошедшей официантки меню, буркнул я. – Сначала залезла на колени, облизала, потом вдруг как с цепи сорвалась – рычала, огрызалась и рванула куда-то.

– Мне показалось, что она где-то здесь была.

– Кто?! Тимина? С какого перепугу?

– Не знаю, – откликнулся Серёга. – Может, бегала, гуляла, за тобой по следам пришла. Ты ж без неё никуда.

– Тогда да, тогда может и так..

Еда была вкусной и приятной. Мы быстренько перекусили, почти не разговаривая, а под конец ко мне подошёл Андрей, распорядитель фестиваля и его бессменный ведущий. Окатив меня взглядом полным обожания взглядом, он наклонился и тихо спросил:

– Мы можем начинать, Михаил? Я жду только вашей отмашки.

– Валяй, – кивнул я.

Андрей радостно выдохнул и рванулся к сцене, потирая на ходу ладони.

– Любят тебя очень, – задумчиво произнёс Серёга, проводив его взглядом.

– Не без этого. Все хотят прикоснутся к прекрасному. И это прекрасно.

Серёга фыркнул, но ничего не сказал.

– Слушай… – Я только сейчас сообразил. – Ты ж знаешь Юльку?

– Ага. Хоть и странный вопрос.

– Скажи мне теперь вот что. Как только я завожу разговор о тебе – она вертит пальцем у виска. Она считает, что ты вымышленный человек и у меня глюки.

Серёга задумчиво смотрел на веселящуюся Юлю и бездумно теребил рукав куртки. Вздохнул тяжело и как-то неуверенно пожал плечами:

– Неужели так и не простила?

– Не понял! В каком смысле? Кого?

– Меня. И сказала, что не будет замечать и дальше. Вот, по ходу дела, и того… Я глубоко вдохнул и шумно выдохнул:

– Друг, я вот прямо тут и закопаю тебя глубоко. Понял?

– Да понял, понял… – проворчал Серёга. Оглянулся на Юльку и стал говорить, неторопливо, подбирая каждое слово. – Миш, ты только пойми правильно… Я встречался с ней когда-то. Не-не! – поднял он руки, увидев, как я недобро прищурился. – Задолго до тебя. Любовь-морковь, все дела. Встречались бурно да страстно, даже вот я, заметь я сам, заговорил о женитьбе. А чего? Перспективный, красив собою… Не фыркай, не ты один красавчик! Она была фактически идеальной подругой и невестой. Пока не появился ты, блин… Да, не смотри так. Ты, Миш. Человек, победивший пустыню. Человек, вознёсший своё богатство до небес. Человек, которого знает каждый…

Я кивал, чувствуя, как его слова льются в душу. Приятно быть первым, что ни говори. Я бы ещё покивал, да вдруг нестерпимо заныло над лопатками… А Серёга продолжал монотонно бубнить, глядя в сторону:

– Ну, она и порвала со мной. Ты, говорит, не достигнешь никогда высот, как Миша. Ты не станешь великим. Мне нужен только такой, как Миша. Ну, и всё такое в том же духе. Я сорвался, нагрубил и всё такое. Вот и сказала, что не будет больше замечать меня. Как-то так, Мишка…

– Понятно.

С одной стороны – мне было приятно. Самая красивая девушка добилась меня, обойдя конкуренток, коих было немало. Приятно, опять же, что оценили выше других. В частности – моего друга. И хорошо-то как…

– Ладно, не кисни, – хлопнул я Сергея по плечу. – Как ты сказал? Тщеславие – вещь нужная?

– Угу. Но…

– Без «но», Серёга, без всяких «но». Мир не рухнет, если победит сильнейший.

– А мне как быть?

Ответить я не успел. Вернее – не смог. Потому что адская боль скрутила меня так, что я свалился на землю, пытаясь вдохнуть воздух. Плечи и шею скрутило так, что спёрло дыхание и выбило слёзы из глаз.

– Ты чего?! – изумился Серёга, присев надо мной и пытаясь удержать мои руки, которые жили своей жизнью, рисуя какие-то узоры в воздухе.

– Я… дышать… мне… Я… кххххррр…

Пытаясь одновременно вдохнуть воздух и остановить собственные руки, я вдруг почувствовал, как лопнула кожа над лопатками, там, где были эти проклятые опухоли.

Взвыв от боли, я сел, вцепившись усилием воли в Серёгу. Вокруг начала собираться толпа. Я совершенно машинально, краешком не задетого болью сознания, увидел их пустые странные глаза. И совершенное безразличие. Как у манекенов. Которые без всякого интереса наблюдали, как я бьюсь в судорогах.

– Ю…лька… – прохрипел я.

–Далась она тебе, – неожиданно равнодушно фыркнул Серёга и цепко, одним рывком сбросил мои руки. – Лежи уж. Гений…

Но Юля уже пробиралась сквозь толпу. И, когда остановилась передо мной, я заметил те же равнодушные глаза. И мне стало жутко.

– Юль… мне больно…

Она разлепила губы:

– Правда? Ты умираешь, что ли? Блин! А как же я?

Плечи саднили. Я чувствовал, как что-то шевелится под разорванной кожей и от этого становилось ещё больнее. И ещё страшнее от того, что Юля не предпринимала никаких попыток помочь. Лишь развернулась к Сергею и спокойно так, обыденно, спросила:

– Ты ещё не передумал стать великим?

– Нет, – улыбнулся тот хищно. Окинул взглядом толпу и громко сказал: – Ваш великий и могучий кумир умирает!

Толпа зашевелилась, недоумённо переглядываясь. Кто-то даже воскликнул:

– А что будет с нами?

– Я буду с вами, мои дорогие! Король умер, да здравствует король! И его прекрасная королева!

Я настолько оторопел, что на какое-то мгновение забыл про боль. Сел рывком и прохрипел:

– Эй… кхррр… Я ещё здесь! Я… ещё жив!

Но не услышал своего голоса. Потому что толпа, взревев от восторга, подхватила Юльку и куда-то понесла прочь на руках. А Серёга, быстро оглянувшись по сторонам, толкнул меня в грудь ногой, опрокидывая на спину, и присел рядом. Усмехнулся криво и вздохнул:

– Миш… Ты, это… ты не расстраивайся. Выживает сильнейший, ага? Фраза про тщеславие – она не моя. Ты её придумал. И ты же первый изобрёл шагать по трупам для достижения цели. Я тоже хочу обожания и признания. Я тоже хочу всеобщей славы. Хвала небесам, народу вообще пофигу, кто главный. Важнее – кто будет объектом их обожания. Не я придумал этот мир. Не мне его менять, дружище… Судьба таких негласных правителей незавидная, как показывает история. Чем больше ты хочешь славы, тем больнее тебя свергают с пьедестала. Я долго ждал, когда твоя болезнь возьмёт над тобой верх. Дождался. Ты уж удружи, ты уж сдохни побыстрее…

На секунду мелькнуло видение: лицо Серёги поменялось, став страшным и безглазым. Лысая крупная голова, морщинистая кожа. И видение крыльев за спиной. Но видение было секундным. И таким долгим…

Я закрыл глаза. Потому что опять вернулась боль, к которой стала примешиваться боль от разочарования.

– Прости, Миш. Я не могу ждать.

Не осознав ещё до конца смысл фразы, я уловил движение и попытался сблокировать удар кулаком в лицо. Получилось плохо: удар был мощным – и во рту моментально стало солоно от крови.

– Скотина… – ругнулся я, силясь сплюнуть кровь и борясь с подкатывающей волнами болью.

Следующий удар был точнее и пришёлся мне в ухо. Я зарычал, пытаясь ударить в ответ. И почувствовал, как в руку вцепилось что-то. Или кто-то. И заорал от боли, чувствуя, как это нечто небольшое, но сильное рвёт мне мышцы на руке…

– Видишь? – засмеялся хрипло Серёга, вставая. – Даже собака тебя не хочет уже признавать.

Извернувшись, я увидел Тимину, из всех сил вцепившуюся мне в руку, и которая, рыча, рвала меня.

– Ату его, девочка! Ату! – веселился Серёга, заходя сбоку. – Напомни ему, кто тут главный.

Он занёс было ногу, чтобы ударить. И заорал благим матом, когда быстрая тень оторвала от моей многострадальной руки Тимину, завопившую от страха и неожиданности. Правда, звук очень быстро перерос в клокочущий всхрип. А Серёга медленно отступал, глядя куда-то расширенными от ужаса глазами:

– Фу! Как тебя там… Сидеть! Уйди нахрен от меня!

Собравшись, я дёрнулся, перевернувшись на живот, и встал на четвереньки, сплёвывая кровь, и чувствуя, как нечто на спине растёт и удлиняется. Серёга продолжал вопить, отступая и вдруг бросился бежать.

Я лишь уловил быстрое движение: кто-то, только что убивший Тимину, теперь метнулся за парнем. Раздался высокий вопль, который потерялся среди шума происходящего вокруг. Только вокруг послышались слабые удивлённые восклицания.

А потом я почувствовал чьё-то учащённое дыхание возле лица и закрыл глаза. Но попыток нападения на меня не происходило – и я решился. Превозмогая боль, поднял голову и увидел перед собой… собаку.

– Тимошка?! – щёлкнуло что-то в голове.

Пёс радостно гавкнул и завертел хвостом. Лишь жутковато смотрелась свежая кровь, в которой была перемазана его пасть. Свежие рваные раны на боку, с торчащим наружу ребром, сломанным и пробившим кожу. Сбитая шкура на шее, будто срезанная мощным ударом. Сломанная передняя лапа, торчавшая под неестественным углом. Пёс напоминал какого-то зомби из фильма ужасов.

Только вот глаза его – они были живые. И он плакал…

Дальше всё завертелось. Пёс подошёл ко мне и лизнул в лицо, несмотря на мою слабую попытку увернуться. И всё встало на свои места. Цвета, звуки, запахи. Мир стал светло-серым, как и вся пустыня вокруг. Просто пустыня. Застывшие вокруг люди, с пустыми безжизненными глазами. Выгнувшийся в агонии Серёга. Впрочем, не Серёга. Какое-то существо, лысое, скрюченное, безглазое.

Я встал, покачиваясь. Меня тут же вырвало, но легче не стало. Тимошка вертелся под ногами, радостно взлаивая, то отбегая, то пытаясь запрыгнуть на руки. Правда, со сломанной лапой не особо получалось. Поэтому пришлось остановить его попытки взмахом руки….

– Вот оно что, родной… – пробормотал я, пытаясь сфокусировать взгляд на груде бесформенных камней, которые ещё минуту назад были людьми.

И меня захлестнула горькая волна разочарования. Из-за всего: из-за моих попыток быть знаменитым. Из-за Юли, которой я нужен был лишь для удовлетворения чувства собственной значимости. Из-за Серёги, которого считал лучшим другом, и которому тоже нужен был для чего-то другого.

– Вот оно как… Захотелось славы, блин… Ну? И как тебе падать с небес, Мишка? – спросил я сам себя и сплюнул красной слюной. – Цена славы иногда бывает хреновой, чтоб ты знал…

Я не знал, что делать. Я бы мог лишь подать знак – и толпа линчевала бы Серёгу. Да и Юльку заодно. Но… Блин… Я готов подвинуться, готов уйти навсегда с трона. Лишь бы только знать, что Юлька и правда меня любит.

Только сейчас со всей остротой ощутил, что это всё: слава, богатство, признание… чёрт с ним, и тщеславие – это всё и ломаного гроша не стоит без любви.

Я застонал. Боль нарастала, боль во всём теле. Но больше всего саднила спина. Попытался дотянуться рукой, смахнуть боль, но лишь нащупал нечто корявое, влажное, растущее из моих лопаток. И от этого стало ещё страшнее…

Тимошка наконец успокоился. Улёгся в пыль, сложив голову на лапы, и уставился на меня.

– Ты откуда взялся тут, малыш? – с трудом присел я перед ним.

Но он не ответил. И за какое-то мгновение превратился в серый продолговатый камень, отдалённо напоминавший лежащего пса.

– Да чтоб тебя, твою мать! – рявкнул я, обращаясь неизвестно к кому. – Зачем?! Что тебе надо от меня?

Пустыня не ответила. Лишь голос потерялся где-то между камней. Я наклонился и погладил камень:

– Спасибо, Тимка… Я помню, как ты прыгнул следом. Помню, пёсик. Спасибо. Не знаю, где ты сейчас, но пусть тебе будет хорошо. Если встречу тебя где-то – обещаю, загрызу любого, но не отдам тебя. Спасибо, родной.

Выпрямился, стараясь загнать боль поглубже, и соображая, что делать дальше. Машинально сунул руку в карман и нащупал продолговатый предмет. Вытащил и уставился на каменный нож, обмотанный шнурком, на конце которого болталась серебряная бусинка. Которая вдруг сверкнула синим светом, вычерчивая в воздухе руны.

– Понятно, – вздохнул я и потряс головой. Всё встало на свои места. – Иду.

Но не успел. Последнее, что я услышал, был голос Юльки:

– Тварь ты такая! Всю жизнь мне поломал…

И удар в голову. Страшный, мощный. Падая, я лишь успел сжать нож в руке и повернуть голову, чтобы не врезаться лицом в большой тёмный камень под ногами. Но не ударился об землю.

А провалился куда-то, в вязкий тягучий кисель темноты, услужливо подхватившей меня в нежные объятия небытия…

продолжение 18

*******

Сон был яркий. Я куда-то падал и падал. Страха не было, а было щемящее чувство полёта, понимание, что не разобьюсь, а лишь мягко приземлюсь. Над самой землёй я расправил крылья, выравнивая полёт и, мощно взмахнув ими, я рванулся наверх. Но почему-то не получилось сразу набрать высоту. Будто кто-то или что-то держало меня за руку, не отпуская. Попытался выдернуть руку. И вскрикнул, когда получил болезненный разряд током в пальцы.

Я дрыгнул ногой и проснулся…

– Хватит уже руками махать, птичка, – насмешливо улыбнулась Юля и уютно устроилась головой у меня на груди. – Где ты опять летаешь?

Я выдохнул и потряс головой:

– А шоб я знал – где. Ещё и током бьётся. Куда-то опять меня несёт.

– А ты возвращайся. Ко мне, например… – Её ладошка скользнула вниз, под одеялом, и я тихо ойкнул. – Тем более, что есть куда и к кому, муж мой.

Хотел было что-то спросить, но Юлька оказалась настойчивее. Отбросив все вопросы, я перевернул её на спину:

– А ты, жена моя, будешь ждать?

Она лишь кивнула и охнула, выгибаясь под моими пальцами. Я расправил крылья, укрывая нас обоих от любого шума, и полностью отдался ощущениям…

…Через час Юля уже отпихнула меня, дав шутливый подзатыльник:

– Хватит уже, ненасытный!

Я откинулся на подушку, и заёрзал, устраиваясь поудобнее:

– Гиперсексуальность – это не наказание, счастье моё. Скорее благо. На радость всем. В смысле – мне и тебе.

– Ну-ну, – хмыкнула Юля, поднимаясь. – Не у всех она такая. Завтракать будешь?

– Не откажусь.

– Не сомневаюсь, – послала мне весёлый взгляд жена и пошла на кухню, как есть, нагишом, абсолютно не стесняясь.

Невольно залюбовался её тонкой стройной фигуркой. Эх, хороша… И мысли тут же сползли куда-то. Перед глазами встала Алина, кареглазая, высокая стройная брюнетка с шикарной грудью, которая вчера подарила такой взгляд, что долго ещё не мог успокоиться. Да ещё продефилировала мимо, обдав запахом женского тела. Чего мне стоило удержаться, чтобы не пойти следом – только я и знал…

С некоторых пор я стал популярен в нашем городке. Особенно, когда обзавёлся крыльями. И никого это особенно не удивило, но вот женщины стали реагировать как-то интенсивно. Не знаю, уж что их так привлекало. Но я был, в общем-то, не так уж и против. И даже во вкус вошёл как-то… И даже как-то не особо стыдно перед женой было, потому как скрывал умело.

– Мишка, идём! – крикнула Юля.

– Иду…

Я встал, потянулся, и пошёл на кухню, откуда доносились приятные запахи. Остановился на мгновение перед зеркалом: высокий, стройный красавец, с брутальным шрамом на лице, переходящим на шею и плечи. Самое смешное, что не помнил, откуда такой получил, сказали, что разбился, только я не помнил. Но женщинам нравились шрамы, и я особо не интересовался, какой медведь меня так расцарапал. Или откуда я там упал. Крылья, мощные, моя гордость. Расправил их, взмахнул, разминаясь, и смахнул со стола бумаги и карандаши.

– Ты чего тут делаешь? – выглянула Юля.

– Зарядку, – усмехнулся я, поднимая разбросанное.

– Идём уже, спортсмен.

Вкусно пахло жареным беконом и апельсинами. Я уселся за стол, уставленный тарелками, и посмотрел на Юлю, которая продолжала щеголять нагишом. Кхм… Почувствовав, что сейчас опять потащу её в спальню, я уткнулся в тарелку и начал есть. Юля села напротив. Она всегда любила смотреть как я ем…

– Миш?

– Ая?

– Сегодня мама с Сергеем приходят, не забыл?

– Забыл. А зачем?

Юля кинула в меня виноградинкой:

– Ну, блин! Ты ж сам пригласил! В честь дня рождения!

Точно, забыл. Про сам день рождения жены помнил, а вот про то, что пригласил Таню и Серёгу – вообще забыл. И ведь с приглашением остаться у нас с ночёвкой.

– Забыл, – виновато покрутил головой, доедая яичницу с беконом. – Но раз ты помнишь – так тому и быть.

– Всё время только я и помню, – вздохнула Юлька. – Поможешь хоть по кухне?

– А то! – Я пальцем собрал последнюю каплю с тарелки и облизнул: – Спасибо, счастье моё, не дала с голоду умереть.

– На здоровье, – отозвалась жена.

Готовили мы чуть ли не полдня. Когда на столе уже не осталось места для всяческих пирогов и салатов, я взмолился:

– Давай на перекур уже?

– Иди, – благосклонно кивнула Юля, поправляя фартук.

Я подхватил сигареты и вышел на крыльцо. Сел на ступеньки, закурил и стал лениво пускать дым, поглядывая по сторонам. Хоть и находился наш городок в пустынной местности, всё равно смотрелся богато. Маленький, разбросанный по серо-зелёным холмам. Будто взяли эти аккуратные уютные домики в горсть, размахнулись и от души, широким таким жестом, швырнули вперёд. Где какой упал – там и остался. Ровные мощёные каменной плиткой дорожки, вьющиеся между домами, маленькие кудрявые деревца вдоль дорожек и около домов. Невысокая густая трава, фактически везде. Я всё смотрел и думал, что где-то уже видел такое. Хотя, если разобраться, таких городков, понастроенных в пустынных местностях, полно. Особо не разгуляешься в плане дизайна и ландшафта, зато жить можно с комфортом. Температура постоянная, тепло, дождей особо никто не ждал, воды было достаточно и для пользования, и для питья. И люди сплошь все тихие и спокойные… Правда, небо вот только всё время странное: серая пелена никогда не меняла ни цвет, ни интенсивность. Даже тучек никаких не пробегало. Да и ладно.

Я выбросил окурок в жестяную банку у ступенек и поднялся. Как бы навестить Алину? Незаметно и с удовольствием. Надо подумать. При мысли о её шикарном бюсте мужские мысли шевельнулись слишком уж настойчиво. Я выдохнул, прикрывшись футболкой и пошёл обратно.

– Мишка-а-а-а! – раздался голос сзади. – Ты нас тут бросаешь?!

Обернувшись, увидел, что к дому приближается Таня под ручку с Серёгой. И широко улыбнулся:

– Эх, не получилось слинять! Привет!

Так уж получилось, что со своей будущей женой Серёга познакомился случайно: врезался в её забор на велосипеде. Свалился, разбил локоть, а Таня понеслась его спасать. Дальше там завертелось-закружилось. Несмотря на разницу в возрасте, они оказались на одной волне. Встречи стали ещё более страстными и бурными, и Серёга сделал ей предложение. Таня не отказала. Только на свадьбе я с ней и познакомился. Правда, никак не мог вспомнить, где видел её раньше. Долго всматривался в её жесты, улыбку, движения – и никак не мог вспомнить. Там же, на свадьбе, познакомился с Таниной дочерью, которая потом стала моей женой. Вот такой у нас сериал о любви…

– Привет, Миш! – Таня чмокнула меня в щёку и чуть прижалась. – С днём рождения супруги!

– С днём рождения дочери, мамочка, – ответил я с улыбкой, сдерживая дрожь. Чёрт, как же она прижалась… – И тебя, папочка!

– Да иди ты, – засмеялся Серёга, обнимая меня. – Папа не может быть старше дочери на пару лет.

– Ну, как знаешь.

– Держи. Торт. Танюха сама пекла.

Я забрал у него увесистую коробку и посторонился:

– Прошу в дом.

…К вечеру стало чуть прохладнее. После обильных посиделок с дегустацией всяческих напитков, решено было перебраться на балкон, на второй этаж. Места там хватало. Поэтому, набрав лишь лёгких закусок и взяв несколько бутылок, дружно перебрались туда.

Не знаю, кто проектировал дом, но балкон был что надо. Вид на городок открывался шикарный, потому что мой дом стоял на пригорке, чуть в стороне, возвышаясь над всеми. Поэтому, собственно и купил. Обстроил, обустроил, жену вот привёл…

Серёга плеснул в стаканы коньяк и подвинул мне:

– Давай.

Я поднял стакан:

– За Юлю. И чтобы всегда была самой лучшей.

– Годится, – кивнул Серёга и выпил.

Таня с Юлей о чём-то негромко переговаривались, забравшись с ногами на небольшой диван. Я слушал Серёгу в пол-уха и задумчиво бросал взгляд на Таню. Определённо, где-то мы с ней пересекались. Уже столько лет не могу вспомнить – где. Но то, что раньше виделись, это сто процентов. Я скользнул взглядом по её длинным ногам и уставился в разрез блузки. Блин… В этот момент Таня задумчиво нагнулась за стаканом на маленьком столике перед диваном, и моему взору открылась грудь во всём её великолепии. Аж дыхание перехватило…

– Мишань, ты чего? – сквозь туман услышал я голос Серёги.

– А? – повернулся к нему. – Чего?

– Ты чего завис, спрашиваю?

– Да так… – заставил себя широко улыбнуться. – Красивые у нас женщины, согласись?

– Соглашусь, – легко пожал плечами друг. – Мы тоже лучшие, так и женщины нам под стать.

– За это надо выпить!

…Через пару часиков я поднялся. Юлька давно спала на диванчике, заботливо укрытая пледом. Таня просто сидела и смотрела куда-то вдаль. Хотя чего можно было рассмотреть в подступившей густой темноте – понятия не имею. Серёга уснул на стуле ещё раньше. Я аккуратно пересадил его в широкое кресло, тоже укрыл пледом и потянулся:

– Пойду.

– Ты куда? – повернула голову Таня.

– Спать, куда же ещё. Ваме постелили в соседней комнате, если что.

– Пусть тут спят? – кивнула она на спящих и тоже встала.

– Да пусть тут. Не холодно. Проснутся – сами придут.

– Точно.

Я улыбнулся ей и пошёл вниз. Добрался до холодильника и нацедил себе полный стакан сока.

– И мне тоже, – раздался голос Тани позади. – Во рту как в пустыне от этого вина…

– Да запросто. Держи. Сделать тебе бутерброд?

– Не. Просто посижу.

– И я за компанию, если ты не против.

– Чего это я против? – улыбнулась Таня, усаживаясь на стул. – Я только «за».

Повисло неловкое молчание. Она сидела, рассматривая стакан в руке и качая ногой. Я украдкой поглядывал на неё, и взгляд невольно скользил вниз, туда, за отворот блузки. И не знаю, что пьянило больше: её запах, близкое присутствие, дикое желание обладать…

– Миш? – окликнула Таня, и я поднял взгляд. – Ты чего такой задумчивый? Устал?

– Угум-с… – только и промычал я. Потом, неожиданно для себя, брякнул: – Где-то я тебя видел.

– В смысле?! – изумилась Таня и отставила стакан. – Вот она я. И до этого в гостях не раз была.

– Нет. – Я нервно закрутил в руке стакан, потом допил сок и со стуком тоже отставил его в сторону. – Где-то раньше знал. Не могу никак вспомнить.

Таня молчала долго, изучая глазами исподлобья. Потом тихо вздохнула и глухим голосом спросила:

– Если скажу, что тоже где-то тебя видела – поверишь? – Я кивнул. – Не знаю, Миш. Первый раз, когда увидела тебя, всё гадала – что за незнакомый парень с таким знакомым лицом. Потом как током ударило, вспомнила. До этого… только не смейся!.. я видела тебя в снах. Да-да, в снах.

– Что там было?

– Ты меня как будто спасал. Что меня забирают какие-то монстры, но ты не отдаёшь меня. Бр-р-р! – поёжилась она и подсела ближе. – Будто мы с тобой упали откуда-то, и монстрам нужна была только я. А ты, как настоящий мужчина, встал на мою защиту….

Я чувствовал её дыхание на своём плече, и сердце от желания стучало так, что, наверное, его слышали соседи. Блин! –одернул себя мысленно. Это мама твоей жены! Тёща, блин! Жена близкого друга! Но самоуверенная мужская похоть не просто верещала – она толкала на действия… Я тоже чуть подался вперёд, почти касаясь щекой её волос:

– Я тебя спас?

– Нет, – горько усмехнулась она. – Монстры оказались сильнее. Крылатые такие, безглазые.

Я вздрогнул и чуть отодвинулся:

– Безглазые?

– Ну… в смысле, глаза были, но какие-то… без зрачков. Страшные. Хотя видели всё прекрасно эти монстры.

– Я тоже с крыльями.

– Но ты-то не монстр.

– А кто?

Она повернула голову, молча и долго смотрела в глаза, словно решая какую-то задачу. Потом я не выдержал и впился в её губы поцелуем. Не знаю, сколько он длился. Но меня захлестнула такая волна желания, что я задохнулся. Отстранился от Тани, переводя дыхание, и наткнулся на насмешливый взгляд:

– Мог бы и раньше поцеловать. И не только…

– Я… ты, это…

– Ладно, поняла, ухожу. – Таня встала и оправила блузку: – Спасибо за ужин, всё было очень вкусно. Спокойной ночи, Михаил.

И пошла к спальне, нарочито плавно виляя бедрами. Вот чёрт… Я посидел ещё минут десять, приходя в себя, потом медленно поднялся и ушёл в нашу комнату, стараясь ступать как можно тише. Но, проходя мимо гостевой спальни, почувствовал, как чья-то гибкая рука схватила за футболку и рывком втащила в комнату. Таня рывком развернула к себе, схватила ладонями моё лицо и тоже впилась губами, жадно, неистово. Господи, столько страсти я не видел очень давно…

– Погоди… – выдохнул я, отступая на шаг.

– Что?

– А… э-э-э…

– Сергей? Слушай, не парься, а? Оба долго спать будут. Я тебе точно говорю.

И, подступив на шаг ближе, толкнула ладонью, опрокидывая на кровать. Неторопливо сняла блузку, юбку и трусики, одним плавным движением скользнула в кровать. Оседлала сверху, наклонилась, прижимаясь тёплой грудью, и прошептала на ухо:

– Миш, не морочь голову. Просто получи удовольствие. И дай мне расслабиться.

Дальше всё напоминало калейдоскоп.

Мы целовались, неистово, взахлёб, жадно, до боли в губах. У Тани были такие сильные и умелые руки, которыми она управляла мной, направляя все мои движения. Меня захлёстывала радость, от обладания ею, отбивая напрочь все звуки и мысли. Меня накрыла такая волна желания, что я зарычал. Опрокинул Таню на спину, потом перевернул на живот, целую спину, ложбинку между лопаток. А пальцы продолжали жадно ласкать тело, которое я сейчас желал больше всего на свете. Целовать и ласкать, обладать и властвовать. Войти в неё, остановиться на мгновение, чувствуя пульсирующую нежность, и двигаться дальше, глубже, грубее, сильнее, до крика, до нежной боли, до бесконечности…

Таня застонала, задышала часто, направляя мою руку. Потом рывком перевернулась на спину, почти силой затянула на себя и прохрипела в ухо:

– Возьми меня…

Я остановился. Она банально хотела много секса, сейчас, со мной, жёсткого необузданного секса.

– Ну же… – выгнулась подо мной Таня, притягивая ближе. – Ты не хочешь меня?

– Ещё как хочу…

Я широко развёл её бёдра, и, опрокинувшись на спину, посадил на себя. Она ойкнула, устраиваясь поудобнее. И задвигалась…

Только вот вместо тепла, вместо щемящего, поднимающегося откуда-то изнутри крика, ощутил нечто холодное. Нет, не тело женщины, что сейчас пыталась овладеть мной. Будто ветерок холодный прошёл над кровати, коснувшись щеки…

Юлька…

Я остановился. Опрокинул набок Таню, и сжал её руку:

– Остановись.

Та открыла мутные, с поволокой желания глаза, и с недоумением прошептала:

– Ты чего?

А меня уже распирало. В голове складывались картинки, образы, соединяясь в один большой, только мне видимый пазл. И, почувствовав, как Таня коснулась пальцами моей щеки, резко встал:

– Уходи.

– Миш…

– Просто уходи, Тань.

Она полежала немного, глядя на меня и покусывая губу, потом неторопливо поднялась и начала одеваться. Демонстративно надела трусики, юбку и блузку. Усмехнулась краешками губ:

– Испугался?

– Нет.

– Тогда ты уходи. Вроде как твоя спальня дальше?

А, точно. Я прикрыл крыльями своё достоинство, продолжавшее гордо демонстрировать мужскую силу, развернулся и выскочил из комнаты.

Юлька…

Я осторожно пробрался через кухню, снял с холодильника пачку сигарет и неторопливо стал подниматься на балкон. Но остановился, когда услышал приглушённый смех, оттуда, с балкона. Смех, изредка перемежавшийся стонами. Сердце ухнуло куда-то вниз, и я осторожно выбрался к двери, прислушиваясь. Что-то чуть слышно бормотал Серёга, ласкавший грудь Юли, она тихонько смеялась. И было что-то такое в этом сплетении тел, что я замер. Не знаю, что-то нормальное, спокойное что ли. Неправильное.

– Ну, как тебе? – раздался спокойный тихий голос Тани позади. – Каково это, бороться с желанием? Не все справляются, как видишь…

А я всё стоял и смотрел. Серёга легко подхватил Юлю, одним движением посадил на стол. Постоял мгновение, глядя ей в глаза, потом неторопливо развёл её бёдра и приник, властно, неторопливо. Юля застонала, откинув голову, обхватила его ногами. И они, слившиеся в одно целое, слитное и страстное, занялись древним, как мир, танцем…

В какой-то момент Юля открыла глаза, огромные, пустые, в которых плескалась страсть, любовь, отрешённость, и я встретился с ней взглядом. Ни один мускул не дрогнул у неё на лице. Лишь медленно закрыла глаза опять и вцепилась пальцами в спину Сергея, который неторопливо наращивал темп, дыша размеренно и тяжело.

– Доволен? – опять спросила Таня за спиной. – А ты «не надо, не надо»…

– Уйди. Прошу по-хорошему.

Но она не ушла. Схватила цепко за плечо, развернула и впечатала меня в стену. Впилась губами, сунув руку мне в штаны, умело лаская. И я вдруг сдался. Стало неважным, что за моей спиной моя жена сейчас занимается сексом с моим другом. А его жена в этот момент меня просто раздевает. Стало неважным, что это ненормально и нельзя так. Неважным, что это противоестестве… ах…. Ещё… Что так нель… да… обними меня… целуй… Я попытался ещё раз отвести руки Тани, слабо, почти не стараясь, но не получилось. Она как-то легко уложила меня на пол, уселась сверху, удобно устроившись и не давая мне шанса сбежать. Меня охватило такое желание, что я зарычал, прижимая её к себе.

Таня вела. Знаючи, властно, нежно. Направляла меня, останавливала, и снова вела. Желание перестало быть нежным – оно переросло в похоть. Жаркую, тяжёлую, когда мысли исчезают совсем, и есть только ты, есть только женщина и есть страстная боль, от которой уже не сбежать. Пальцы, крепкие, сильные, вцепившиеся в кожу – но это не больно, это ещё больше заводит. Губы, оставляющие непроходящие ожоги на твоих губах. И страсть… о-о-о… да… Сильнее!.. Господи… Ещё немного, ещё… продли… но я не могу… Ещё… Так, да…

Я закричал. Выгнулся, когда мир взорвался ослепительным светом. И ослеп. На мгновение, на какую-то секунду Вселенной. В секунду, в которой я увидел всё: неистребимое влечение, ненормальность происходящего, красоту Природы, создавшей желание, женщину, красивее которой сейчас не было. И боль… И страстное желание продолжать бесконечно.

Таня остановилась. Замерла на мгновение, отводя волосы с лица. И вдруг закричала, с расширившимися от ужаса глазами. Рванулась с меня, пятясь спиной, как-то неуклюже шлёпнулась на пол, и стала отползать.

– Ты чего? – спросил я удивлённо, переводя дыхание.

Она не ответила. Вскочила и побежала по лестнице вниз, как была, голая. Я услышал, как хлопнула входная дверь и обернулся. Нет никого, лишь продолжала стонать за спиной Юля. Я постоял мгновение, решая, что делать. То ли бежать за Таней, то ли с женой разбираться. Впрочем, и сам хорош… Удержаться от соблазна – это тяжело. Не удержался. Ладно…

Но меня больше волновал вопрос – что так напугало Таню. Надо ловить, а то полиция ещё арестует. Оделся, подхватил её одежду, спустился тихо вниз и побежал к двери. Пока открывал, бросил мельком взгляд в зеркало у двери. Да так и остался стоять…

У меня не было глаз.

В смысле – были, но не было зрачков. Я ошарашенно смотрел на себя: мощные крылья, высокий, стройный, всё на месте. Но не было зрачком. При этом видел всё происходящее великолепно. Даже ещё лучше. М-да, жутковато смотрится, я б тоже так орал с перепугу. Потряс головой, отгоняя видение, но всё осталось так же. Даже какие-то странные складки появились на щеках. Показалось, или нос тоже меньше стал? Блин…

Я рванулся обратно на балкон. Парочка закончила, и теперь они просто лежали и целовались. Юля повернула голову на шум, и я даже не успел рта раскрыть, как она закричала от страха. Серёга подскочил, как ужаленный, кинулся к одежде, и остановился, увидев меня.

– Привет… – тихо сказал я, заметив, как он стремительно бледнеет.

Юля пыталась что-то произнести трясущимися губами. Сергей молча выхватил откуда из-под одежды маленький тяжёлый револьвер и навёл на меня.

– Э, э, э! Спокойней!

– С-с-серёж, кто это?!

Я шагнул вперёд. И нервы у друга сдали.

Три выстрела для меня слились в один. В один долгий мощный удар в грудь. Удар, который отбросил меня назад. Назад, на лестницу. На которую я свалился со всего маху, ударившись затылком. По инерции меня протащило вниз, и остановился лишь тогда, когда гулко ударился головой о пол.

Где-то протяжно кричала Юля. Хрипло завывал Серёга.

А я лежал, чувствуя, как по капле из меня уходит жизнь. Тонкая, живая, эта. И медленно вливается холод. Не тот, от которого коченеют, но тот, от которого стало вдруг легко и спокойно. От которого стало легко и понятно, что для меня есть только одна женщина. И это совсем не Таня, не Ольга, не Дженни.

Быстрые шаги по лестнице и надо мной наклонился Серёга, такой же бледный, с огромными от ужаса глазами. Тихо произнёс что-то, наведя на меня револьвер.

Я улыбнулся. Тяжело бороться с диким желанием, это да. Контролировать себя, прятаться. Но уже не хочу. Я не хочу бороться ни с чем. Хочу всё оставить за спиной и остаться с Юлькой. Моей Юлькой…

Резким движением схватил руку Серёги, подвёл ствол револьвера к своей голове, закрыл глаза и тихо сказал:

– Не хочу.

Просто физически почувствовал, как непроизвольно сократились мышцы чужого пальца, сгибая его в суставе. Как с хрустом и громким щелчком сдвинулся барабан с патронами. Как боёк с таким долгим протяжным свистом ударил в капсюль, воспламенивший порох. Который, в свою очередь, выбил маленький стальной цилиндрик, рванувшийся по стволу вперёд. Вылетевший на свободу в облаке пороховых газов и дыма. И за свой короткий, яркий полёт сразу нашедший свою цель.

Мою голову…

Не хочу…

продолжение 19

*******

– С ума сошёл?! Идиот!

Что-то оглушительно громыхнуло. Да так, что дрогнула земля. Через секунду по ушам ударила оглушающая волна и в лицо стеганули комья земли и мелких камушков. Кто-то, крепкий и сильный, схватил меня за шиворот и куда-то поволок.

Я попытался отмахнуться, но на меня не обращали внимания. Швырнули вниз, в какую-то яму и свалились рядом.

– Блин, охренеть, Мишань! Ты это видел?! Почти в нас прилетело!

Я с трудом разлепил глаза. Немилосердно болела спина, ныли суставы, и правое крыло как-то неприятно кололо в сочленении…

– Очухался? Надо валить отсюда!

Передо мной вырос Серёга, грязный, в пятнистой, в лохмотьях, одежде. И абсолютно седой. Длинный рваный шрам через всё лицо, нервный бегающий взгляд. Он быстро выглянул из ямы, куда меня притащил, и начал негромко считать:

– …три… четыре… пять… шесть… всё!

Опять что-то оглушительно шарахнуло.

– Бегом, бегом!

Он рванулся наверх, подхватив меня, и мы кинулись к какому-то бетонному заграждению, покрытому колючей проволокой, с повисшей на одном крючке табличкой «Осторожно, мины!». Вернее – бежал Серёга. Я просто пытался не отстать…

Друг добежал до ограждения и вдруг исчез. Я не сразу сообразил, что он прыгнул в узкий лаз, скрытый за крохотным холмиком. Разогнавшись, прыгнул следом, как-то умудрившись не удариться головой в низкий косяк. Скатился вниз, выставив перед собой руки, и замер.

– Мишка, бегом! – прохрипел откуда-то сбоку Серёгин голос

Меня схватили за руку и втянули под землю, в непроглядную темноту. Потом появились ещё чьи-то руки и теперь меня втаскивали с удвоенной силой.

– Да мать вашу так! – взвыл я, чувствуя, как застрял. – Крыло сломаете!

И неожиданно меня выдернули из тоннеля. По глазам ударил свет и я зажмурился. Поморгал немного, привыкая, и огляделся. Невысокая, примерно в мой рост, комната, немаленькая такая, метров двадцать в длину и ширину. В дальнем углу, отгороженный перегородкой, стоял стационарный пульт, с тремя мониторами, перед которыми в напряжённой позе сидели несколько человек, наблюдая за передвижениями каких-то точек и цифр.

Левее, в тёмном малоосвещённом углу сидели несколько мужчин, курили и о чём-то негромко переговаривались. Такие же как Сергей, грязные и взъерошенные, нервные и угрюмые. При нашем появлении встали все, отдав честь…

– Вольно, – буркнул Серёга и уселся на колченогий стул. – Что нового?

Один из мужчин пожал плечами:

– Особо ничего. Андрея схватили вот, не успел удрать.

– И что? – заинтересовался друг.

– А ничего, – бросил на меня быстрый взгляд мужчина. – Голову срубили и бывай здоров. Что-то прямо разошлись бабы, чтоб их…

– Какие бабы? – изумился я.

Серёга с удивлением посмотрел на меня и даже присвистнул негромко. Встал, пощупал мой лоб и вздохнул:

– Видать, контузия… Обычные бабы, Миш. Женщины, девушки, тётки, девочки. В общем, женский пол.

– Ты о чём вообще?!

Серёга схватил меня за грудки и потащил в угол. Прижал к стене и, глядя в глаза, прошипел:

– Мишань, лучше не зли. Не меня, мужиков не зли. И так ситуация аховая, тут ты ещё дурочку включил, типа не понимаешь, о чём речь!

– Но я правду не понимаю! Или реально шибануло по башке, что как-то детали забыл.

И взвыл, когда что-то ударило меня разрядом в руку.

– Ты меня шокером долбанул?!

– Мишань, совсем крыша съехала? Каким, нахрен, шокером? – Серёга постоял мгновение, продолжая прижимать к стене и изучая взглядом. Потом отпустил и тихо сказал: – Твоё счастье, что пацаны ещё верят тебе. А то давно б задушили да сдались… Тяжело быть палачом целому народу, а?

Он отпихнул меня и вернулся к мужчинам. Сначала раздался тонкий, еле слышный свист, потом моментально стало темно.

И в этот момент что-то оглушительно и ослепительно рвануло. Я сполз на пол, закрывая уши и разевая рот. Сквозь глухую пелену звона в ушах слышал чьи-то вопли. Кажется, я и сам кричал.

Разглядел смутные силуэты, которых вдруг стало раза в два больше. Увидел вспышки выстрелов – и силуэты стали реже. Кто-то стрелял в кого-то. А я поднял голову, когда разглядел перед собой чьи-то стройные ноги. И явно женские. Поднял голову и увидел Дилю, сестру моего давно без вести пропавшего друга Бахрома. Она просто стояла и смотрела на меня, согнувшегося в три погибели от боли и шума в ушах.

Потом улыбнулась и, последнее, что я успел разглядеть в темноте – тяжёлый армейский ботинок с грубой рифлёной подошвой. Который довольно мощно впечатался мне в голову. Никогда б не подумал, что девушка так умеет бить…

…Во рту было кисло. Я попытался было вяло сплюнуть, но выходило плохо. Слюна стекала по щеке и липкой холодной полоской заползала куда-то за ухо. Меня несли. Причём, как-то не особо церемонясь. И со связанными за спиной руками.

– Всё, девчонки. Сюда его.

– Прямо сюда?

Меня бесцеремонно швырнули на бетонный пол.

– Да что с ним будет? О, очухался. Привет, козлик!

Мне влепили оглушительную затрещину. Я замычал, разлепляя глаза, хотел было увернуться, но ещё раз ударили так, что почти снова отключился…

– Машка, ты чего?! – ввинтился в голову чей-то испуганный девичий голосок. – Нельзя так с пленными!

– Мне можно, – ответила невидимая Машка. – Поставьте его на ноги.

Меня подхватили, поставили, прижав к стене. Да так и держали, пока не открыл глаза. Просто какая-то комната, серые бетонные стены, с трещинами, через которые проглядывала ржавая арматура. Унылая лампочка под потолком, дававшая тусклый и такой же унылый свет. Мусор на полу, битые стёкла. И больше ничего, от слова «совсем». Только люди.

Несколько женщин в возрасте, три молодые девушки. Почти все одеты в камуфлированную форму, без опознавательных знаков. Уставшие, ни капли интереса в глазах, лишь злость.

– Дамы, привет… – разлепил я губы.

И тут же получил в челюсть, от высокой стройной девушки, крепенькой такой, с голубыми ясными глазами.

– Не стоит говорить, Миша, пока я не разрешу, – произнесла она тихо.

Судя по голосу – это Маша. Откуда-то знающая моё имя, хотя вижу я её первый раз в жизни.

– Не стоит распускать руки, девочка, – с неменьшим нажимом произнёс я, выдержав её колючий взгляд. – Могу и втащить, ежели чего.

– Ну, попробуй.

Я ударил головой, попав в нос, вывернулся и добавил плечом в горло, когда девушка запрокинула голову, получив удар. Перенёс вес тела на левую ногу и подсёк её ногу. Маша со всего маху грохнулась на пол, гулко приложившись затылком.

– Ну всё, хана ему…

– Убьёт сейчас…

– Блин, ну и дурак…

– Ой, реально дурак…

Это зашептались женщины, расходясь от нас подальше. Маша медленно поднялась. Прямо физически почувствовал, насколько она разъярена.

– Ты как? – вежливо спросил я, улыбнувшись разбитыми губами.

И получил удар под дых, согнувший меня пополами. Приготовился к тому, что меня сейчас будут пинать толпой, но сквозь боль услышал чей-то знакомый голос:

– Прекратить!

Маша как на стену налетела. Разжала кулаки и отступила назад, одарив меня полным ненависти взглядом. А к нам подошла пёстрая компания, ведя под руки молодую женщину в чёрных солнцезащитных очках, невысокую, стройную, с короткой стрижкой и в камуфлированной одежде.

– Привет, родной, – сказала она и улыбнулась.

Юлька…

Моя нежность, моя боль.

Моё наказание и моё счастье. Моя жена и женщина, благодаря которой больше половины мужского населения планеты исчезло с территории нашей страны.

Благодаря отношениям с которой сейчас шла жуткая война, в горькую шутку прозванная «Марсианско-Венерианской», намекая на мужчин и женщин.

По идее, всему виной была та вспышка ярости, которая породила всю цепочку событий. Мы сидели большой компанией на природе, шутя и выпивая. Пока Борька, мой друг, не брякнул про женщин что-то обидное. Мол, не умеете шашлык жарить – нефиг лезть куда не просят, и вообще, ваше дело нас на руках носить. Вроде, как и шутка, хоть и обидная.

А дальше вдруг произошло всё молниеносно. Его хорошо подогретая алкоголем подруга Оксана оскорбилась и в трёх словах объяснила ему куда идти. Борька тоже оскорбился и ударил её. Подруга была достаточно пьяна, что схватить большой шомпол, напоминавший большую рапиру, и одним ударом убила Борю на месте.

Тут уже проняло друга Бори, который схватил стул и начал лупить всех женщин подряд и вырубив Оксану. Начал пинать её остервенело, вопя что-то во всю глотку. Пока его не застрелила Юлька, моя жена, работавшая в полиции, а посему носившая с собой табельное оружие.

Всех забрали в полицию, а дело получило огромный резонанс, когда о нём написали в газете. Сотни тысяч женщин вышли на улицы, требуя наказать мужчин и требуя равноправия во всём. Их мужья вышли следом, пытаясь утихомирить, но получили неожиданный отпор. Та бойня на улицах, в результате которой погибли сотни женщин и ещё больше мужчин, получила название «Багровый вторник».

Юля тоже кипела гневом. Сначала из-за того, что я отказался признать правоту дела рук Оксаны. Потом из-за того, что поддержал друзей и вообще мужчин.

А потом я вышел из себя… Схватил её и отшвырнул будто куклу. И только потом понял, насколько огромную ошибку совершил, благодаря своей импульсивности. Юлька медленно поднялась, вытирая кровь с рассечённой брови. Пошла к стулу и из вороха одежды вытащила пистолет. Она начала стрелять в меня, но не попала, я успел вывалиться в окно, упав со второго этажа и сломав левое крыло.

На моё счастье, ко мне приехал Серёга, который быстро сообразил и увёз на машине за город. И совершенно неожиданно мы стали с моей женой символами борьбы за свои права. Я – мужчин, она женщин.

Нелепая, по сути, ситуация, но она произошла. Разразилась война. Сначала очаговая, в небольших городах, потом постепенно перекинулась на крупные города. Армия, преимущественно состоящая из мужчин, сначала хорошо так разносила всё. Потом что-то пошло не так, и инициатива оказалась в руках женщин. Юля умело руководила своей армией, зачищая города от мужского населения, поражая своей жестокостью, и абсолютно наплевав на мировое общественное мнение и угрозы со стороны всякий европейских и не только государств. В итоге и там уже начались брожения, когда, благодаря умелой агитации, женщины тоже начали устраивать митинги в поддержку войны у нас. И разгоралось всё больше.

Борьба за любовь? Или за равноправие? Или просто месть за мою и не только мою глупость? За мою трусость, когда я прикрылся гневом от безысходности, показал силу? Не знаю…

Никто не знал.

Многие мужья добровольно шли на смерть, отдаваясь только своим жёнам для казни. Многие жёны прятали мужей и сыновей, и горе было такой женщине, если её ловили – казнили вместе с мужчинами. Впрочем, мужчины не уступали в жестокости, творя иной раз такие вещи, что волосы вставали дыбом.

За мою голову была назначена крупная награда. Такая, что я стал разыскиваемым номер один в мире. Остальных мужчин просто уничтожали.

Боже, как давно всё это было…

– Привет, – повторила она и наклонила голову.

Как же я по ней скучал… Нет, не по сексу или прочим радостям. По ней, по моей жене. Поговорить бы и забыть. Остановить этот безумный кошмар. И продолжать жить, как это было сотни тысяч лет.

– Привет, Юль.

– Не называй её так, ты, долбаный козёл! – взвилась Маша. – Ты…

– Маш, успокойся, – тихо поморщилась Юля. – Выйдите все. Нам надо поговорить.

Сопя, толкаясь и переглядываясь, женщины поплелись к выходу. А напоследок Маша подарила такой взгляд, что стало понятно – даже если договорюсь, вряд ли выйду живым.

– Её что, так вот прямо сильно обидели? – поинтересовался я.

– Кого? Машку? Да, было дело. Взяли в плен, долго издевались. Знаешь, где она была? В мужской зоне. Когда решили, что уже умерла – выбросили в поле. Но она выжила. Вряд ли после этого останешься добрым…

Юля говорила это так спокойно, обыденно, что мурашки по коже пошли.

– Юль?

– Что, милый?

– Как мы дошли до этого?

– До войны? Как-то дошли. Всему своё время, видимо, было.

– Просто тогда Оксанку б посадили да затихло бы всё. А ты начала защищать её.

– А ты того придурка. И Борю заодно.

– А ты…

– Нет, ты…

– Стой! – поднял я руку. И опустился на пол. – Погоди… Опять мы начинаем грызню.

– А что ты хотел? – пожала Юля плечами. – Просто ты, да и все мужчины заодно, никак не можете признать, что мы равны. Не меньше вашего. Видишь, даже военное дело изучили так, что все хвалёные мужские армии прахом пошли.

– Юлька! – взмолился я. – Не про это говорю!

– А про что?

– Про то, что всё можно было б решить по-другому. Без войн.

Юля молчала долго. Я не видел её глаза, даже не смог понять, о чём она думает. Сидела она неподвижно, словно что-то обдумывая, потом встала. Я тоже встал.

– Ты знаешь… Я долго думала. Обо всём. О нас с тобой. О происходящем. О грядущем. О прошедшем…

– И… что?

Она медленно сняла очки и развернулась ко мне.

– Господи… Юлька…

Она была слепой.

Нет, не естественным образом. Кошмарные шрамы на проваленных глазницах, корявые, уродливые – у неё просто не было глаз.

– Что можно после этого думать, Мишка? Когда тебя держат трое и грязным куском железяки выковыривают глаза – ты думаешь, после этого возлюбишь мир? А когда они же избивают тебя до такой степени, что ни одной целой кости – это как тебе? Женщины жестокие, но всё же гуманные. Они просто убивают, без лишних пыток. А мужчины…

– Юль… Я не знал. Я…

– Ты знал, Мишка. Знал. Ты просто не хотел пойти на компромисс. Хотя бы раз. Жёсткий и несгибаемый Одинцов решил, что никогда не склонит голову перед женщиной.

– Я не знал, что так с тобой обошлись!

Юля подняла руку в упреждающем жесте, надела очки и вздохнула:

– Дело вообще не в этом. Поздно, милый. Женский гнев отличается от мужского. Если мужчина готов остановиться, то женщина – нет.

– Так выслушай меня!

– Слушаю.

Я долго смотрел на неё. Я не видел этих жутких шрамов. Я видел лишь Юльку. Мою девочку, мою родную, мою жену, когда пошла за мной, которая делила всё вместе, и взлёты и падения. Которая прошла через ад, когда за ней развернули охоту. Когда весь мир ополчился против. А я не знал: меня тщательно охраняли и не давали толком никакой информации. Я бы всё-таки это прекратил. Не знаю как. Но за Юльку прекратил бы. Пусть ценой жизни.

– Я люблю тебя, Юль… Юль? Ты плачешь?

Она смотрела на меня. Я видел её несуществующие глаза, те, которые ещё помнил, её глаза цвета янтарного виски. Чувствовал, как разгорается внутри неё плач. Но плакать было нечем.

– Нет, родной… – Она опустила голову. – Я не могу плакать. Если физически мне это невозможно, то как выплакать боль? Вот оно и остаётся внутри. Невыплаканное. И знаешь… – Она резко встала. – Я нашла способ успокоить боль.

Я с недоумением смотрел на эту перемену настроения, уже понимая, чем она закончится. Юля развернулась и уверенно пошла к выходу, щёлкнув пальцами на ходу. Из ниоткуда появилась высокая молчаливая девушка, подхватила её под руку. Остальные высыпали из дверного проёма, молча, поглядывая на Юльку. Которая, пройдя ещё несколько шагов, остановилась и сказала, ни к кому не обращаясь:

– Соберите всех на площади. Я сама его казню.

…Утро медленно обволакивало зябкой прохладой. Я так и не уснул, пристёгнутый наручниками к ржавому кольцу на стене. Чёрные пятна на полу не давали мне покоя, пока не сообразил, что это застывшая и засохшая кровь, которой было так много за долгое время, что бетон её уже не впитывал.

Даже не хотелось думать, что тут творилось. Да и мыслей никаких не было. Я так и сидел на полу, глядя в крохотную дыру-пробоину в стене, в которой сначала было темно, потом постепенно начало сначала сереть, потом медленно светлеть, а потом и вовсе появился солнечный зайчик, притаившийся слева от меня. Сидел, смотрел на него, и перебирал в голове нашу с Юлькой жизнь. Вспоминал и вспоминал, улыбнулся, вспомнив её испуганный взгляд, когда делал предложение на вершине скалодрома в Ельчинке.

Любовь моя…

Прости меня за необдуманный шаг. Как сможешь – так и прости…

Где-то через час пришла Маша в сопровождении той самой девушки, что помогла идти Юле. Ни враждебности во взгляде, ни в действиях. Маша просто отстегнула меня, помогла подняться, вновь застегнув наручники за спиной. А заодно достала наручники на длинной цепи, как-то ловко защёлкнула оба крыла и чуть подтолкнула вперёд:

– Иди. А это, чтобы не вздумал улететь… – зачем-то объяснила она свои действия.

Я кивнул и пошёл к выходу, неторопливо и спокойно. Девушки шли позади, направляя голосом куда идти. И, в конце концов, через несколько длинных проходов и коридоров мы вышли наружу.

Ещё издалека я услышал шум множества голосов, а потом и увидел… Женщины. Я никогда раньше не встречал такое количество женщин в одном месте. Минимум три-четыре тысячи. Я огляделся. Похоже на стадион, если б не разрушенные взрывами стены. Посреди бывшего футбольного поля огромный постамент из досок, возвышавшийся на головами. На нём уже стояли несколько человек, с чёрными повязками на глазах.

Интересненько…

Виселиц не видно. Зато стоит огромный чурбак, в лучших традициях средневековых казней. Вон, даже меч нехилый такой воткнут в нём… Пока мы шли людская волна расступалась перед нами. В меня впивались сотни взглядом, от ненавидящих до восхищённых. Меня касались, дёргали, толкали, даже попытались подножку поставить. Но бить никто не собирался. Маша шла позади, покрикивая на особо ретивых, и направляя меня куда нужно.

– Поднимайся, – кивнула она на кривую лесенку, ведущую наверх. – Сам или помочь?

– Уж как-нибудь.

– Дело твоё.

Я остановился, поставив ногу на ступеньку:

– Если ты отстегнёшь наручники – буду благодарен.

– Нужна мне твоя благодарность… – фыркнула она, но просьбу выполнила.

– Маш?

– Что? – повернулась она.

– Прости меня. Ну… за вчерашнее. Да и вообще.

Она постояла немного, кусая нижнюю губу, потом обречённо вздохнула:

– Прощаю. И прощай.

– Прощай.

Я полез наверх, не обращая внимания на шум вокруг, который поднимался по мере того, как я карабкался наверх. Сверху меня кто-то подхватил и втянул наверх, бесцеремонно и сильно. Поставили на ноги.

– Спасибо, – кивнул я рослой высокой женщине в маске на пол-лица.

Она кивнула в ответ и отошла. Я оглянулся. Четверо мужчин. В том, что это мужчины сомневаться не приходилось. Все с повязками на глазах и связанными руками. С краю, на массивном деревянном стуле, будто на троне, уже сидела Юля, рядом её помощница, которая что-то её негромко говорила. И, когда меня подвели к остальным, Юля встала.

Мгновенно стало тихо так, что я даже оглянулся по сторонам. Все собравшиеся вокруг молчали, подняв голову. И никто не говорил, не двигался. Будто по команде все замерли. Сюрреализм какой-то…

Я посмотрел на небо. Такое серое, монотонное, без туч. Всегда такое было. Война превратила некогда цветущую страну в серую пустыню с развалинами. Наша война. Юля подошла ко мне и встала рядом:

– Ты как?

– Неважно. Как бы ты себя чувствовала, зная, что жить осталось пять минут?

– Неважно, если честно. Но я уже умерла. И умру ещё много раз.

Она махнула рукой. Стоявшая неподвижно женщина в маске ожила, подшагнула к первому стоявшему, схватила его и рывком подтянула к чурбаку, на ходу выдернув меч. Мужчина завопил, замотал головой, пытаясь отползти. Но не получилось: женщина сноровисто уложила его головой на деревяху, вытащила из-за пояса толстый шнурок. Захлестнула петлю на шее и просунула другой конец через кольцо, вкрученное в торец чурбака. Спокойно так, буднично, будто щенка непослушного привязывала.

Мужчина вырывался и верещал, за что и получил оглушающий удар по затылку. Дёрнулся обреченно и затих…

– Женщины! – неожиданно мощным голосом воззвала Юля, развернувшись к толпе. – Что мы хотим?

– Равноправия! – слаженно ответил многотысячный хор голосов. – Для чего мы это хотим?

– Для мира!

– А что ждёт тех, кто жаждал войны? – ещё более сильным голосом крикнула Юля.

– Смерть!

Женщина в маске отступила на шаг, неожиданно легко взмахнула тяжёлым мечом и, хыкнув, одним движением срубила голову затихшему мужчине. Я зажмурился, когда голова с противным глухим стуком грохнулась на доски помоста. Ожидал криков, воплей, чего угодно, но только не этой оглушающей тишины.

Ещё двоих казнили одного за другим. Они даже не дёргались. Лишь один поднял голову и крикнул куда-то в безмолвную толпу:

– Таня, прости меня! Прости сына! Прощай… Я иду к тебе.

Все заозирались, вглядываясь друг в друга. Пока до всех не дошёл смысл последней фразы. Но Юля кивнула – и обезглавленный мужчина свалился рядом с мёртвыми, скребя ногами доски.

– Знаешь, Миш… – задумчиво сказала моя жена, когда казнённый успокоился. – Это всё же милосердие.

– Что? Отрубить голову?

– Ага. Вместо того, чтобы разъярённая толпа тебя била и насиловала, не переставая бить. Раз и всё… Катя, давай следующего, – повернулась она к палачу. Потом, нащупав мою руку, чуть сжала её. – Это тебе подарок.

Последним оказался Сергей, который зажмурился от света, когда с него сдёрнули повязку. Увидел меня и крикнул:

– Мишань, выше голову!

– Куда уж выше… – усмехнулся я, кивнув на трупы.

– Ничего не хочешь сказать напоследок? – развернулась к нему Юлька.

– Хочу… – Серёга постоял немного, нервно кусая губы, потом обвёл глазами собравшихся и прокашлялся. – Дамы! От имени всех мужчин хочу сообщить вам одну вещь. – Его слушали всё так же молча, и Серёга вдруг заорал, наливаясь злобой: – Что? Что вы молчите? Твари вы, вот вы кто! От имени всех мужчин хочу сказать вам – да пошли вы нах…кхр-р-р…. Гл-л-лхр… – и гулкий звук отсечённой головы, с высоты ударившейся о доски.

– Ну вот зачем? – даже как-то обиженно произнесла Юлька. – Почему? Сам себе такую речь испортил, дурак…

Вздохнула и протянула руку, в которую палач вложила меч. Я думал, Юлька его выронит, но не тут-то было. Она аккуратно воткнула его в пол и, опершись на рукоять, спросила:

– Ты тоже будешь портить речь?

Страха не было. Я молча смотрел на свою жену, на меч, потемневший и напившийся крови на столетия вперёд, на людей вокруг. На это чёртово серое небо. И молчал.

– Ну? – резко спросила Юля и я почувствовал, как она заводится. – Есть желание?

Я вздохнул:

– Есть. – Развернулся ко всем и громко сказал: – Дамы! Я не буду кричать лозунги или плакать. Молить о пощаде или уговаривать об отсрочке. Не хочу. – Толпа безмолвствовала, лишь заметил, насколько пустые и безразличные теперь глаза у всех. – И хочу лишь сделать одно – попросить у вас прощения. За всё. За… за… Я не знаю. Просто простите.

Мне никто не ответил. Я постоял немного, вглядываясь в лица, но никто так и не шевельнулся. Повернулся к Юльке и тихо спросил:

– Они хоть слышат?

– Слышат, – раздражённо буркнула она и подкинула меч в руке. – Всё сказал?

– Нет. Тебе хоть можно что-нибудь сказать?

– Не хотелось бы. Ну да ладно.

Она стояла злая и раздражённая. А я всё смотрел на неё и думал, как много глупостей может натворить одно в горячке брошенное слово. Или сделанное со злом. Как много мы теряем. Я смотрел на жену и впитывал её движения, жесты, мимику. Я не буду сопротивляться или умолять о пощаде. У меня тоже есть гордость. Но если это изменит мир и моя жена избавится от боли – пусть.

– Юль…

– Ну?

– Я люблю тебя.

– Всё?

– Да. – Я наклонил голову и медленно опустился на колени. – Прости.

Она вдруг встала передо мной, приподняла мне голову за подбородок пальцами, наклонилась… и поцеловала.

И столько было нежности в том поцелуе, столько любви, что я задохнулся…

– Ты ещё не пришёл ко мне, родной… – тихо сказала она так, что я вздрогнул. – Знаю, что ты меня любишь. Но не здесь и не сейчас. Ищущий да найдёт. Прощай.

Она молниеносно отступила на шаг в сторону, замахиваясь мечом.

Я лишь успел закрыть глаза, увидев напоследок потёртое, чуть зазубренное лезвие меча, в мгновение ока промелькнувшее перед моим лицом.

И улыбнулся.

Иду…

продолжение 20

*******

Ноги затекли от долгого сидения в неудобной позе, и я поморщился, выпрямляя их. Так сидел уже давно, подписывая векселя и аккуратно складывая в железный ящичек долговые расписки. Маловато как-то расписок этих… Народ нынче жлобистый пошёл, никому золота в долг не надо. Зараза… Я задумался, глядя недвижно на мерцающий огонёк свечи, и не сразу расслышал тихий стук в дверь. Встал, нехотя накрыл скатертью все бумаги и поковылял к двери, расправляя крылья. Тяжело так долго сидеть, крылья вроде складываешь, а всё равно болят. И как только люди рождаются с таким уродством? Лучше бы не родился…

– Чего надо? – сварливо спросил я, остановившись у двери.

– Миша, открой! Это я!

Я тронул за ручку. И чуть не упал, когда в ладонь ударила яркая синяя искра, пробив болью.

– Это ещё что за ерунда? – изумился я. Потряс рукой, успокаивая боль, тронул с опаской ручку. И, убедившись, что больше током не бьёт, потянул в сторону тяжёлый потёртый засов и открыл дверь. Серёга, мой компаньон по делам, протиснулся боком в комнату и кивнул на стол:

– Всё трудишься?

– Чего ты хотел? – опять спросил я, закрывая дверь.

– Так, просто… – Он уселся у камина и протянул руки к огню. – Блин, Миш… Сколько смотрю на тебя, а так и не привык. Особенно к глазам.

Я кинул взгляд на огромное зеркало на стене. Безносый, зрачков нет, лысый, высокий и худой, да ещё и с крыльями… Ну да, не красавец. Но женщины не жалуются, даже в очередь выстраиваются. Хотя, как подозреваю, ради денег и такой вид можно стерпеть. А они, женщины, падкие на золото. Ни одну ещё не встретил, чтобы вот не о деньгах думали. От мысли, что кто-то думает о моём золоте, я поморщился, уселся за стол и накинул на себя тёплый плащ. Особенно кольнуло, когда вспомнил Юлю…

– А ты не смотри, – буркнул я. – Насколько знаю, ты так просто не приходишь. Чего надо?

– Дело есть. Ты не против, я себе коньяку плесну?

– Только немного.

Он налил себе немного в баре, уселся обратно и покрутил бокал в руке.

– Ты знаешь… Вот сколько его пью, а вкуса нет.

– Тогда вылей обратно! – проворчал я.

– Нет, ты не понял. Ощущение, что никогда его и не пил. Вроде как пил, а вроде и нет.

– Слушай! – взбеленился я. – Или пей и убирайся, или пей и говори, зачем пришёл!

Серёга вздохнул, продолжая задумчиво крутить бокал. Потом залпом выпил всё и аккуратно поставил на стойку:

– Что пил, что не пил. Ощущение, будто во сне каком-то живу…

Я швырнул в него пером, которым писал и поднялся.

– Да молчу, молчу! – Он поднял руки и улыбнулся. Но через мгновение стал серьёзным, встал и заходил по комнате. – Дело есть. Ты только выслушай до конца, хорошо? Ладно. Позавчера познакомился с человеком. Серьёзный, деньги есть. Говорит, что придумал новую игру. И есть шанс заработать при этом огромные деньги.

Я напрягся. Мой опыт подсказывал мне, что в этом быстро меняющемся мире возможно всё. В том числе и заработать денег на какой-то игре.

– Ты слушаешь? – остановился Сергей. – Так вот. Игра называется «казино». Принцип прост, как пара монет. Устанавливается колесо, разделённое на секции, каждая пронумерована. Колесо вращается, а раздатчик кидает шарик, который, по мере вращения, попадается в какую-то секцию. Какое число выпадет – тот и победил. Погоди, объясню! – поднял он руку, видя, как я собираюсь возразить. – Колесо установлено на столе, и перед ним поле, расчерченное на квадраты. Каждый со своей цифрой. Ты делаешь ставку, ставишь деньги на какой-либо номер. Если он выпал – ты забираешь всё, нет – твоя ставка уходит счастливчику.

– А если никто не выиграл?

– Забирает раздатчик. И выигрыш остаётся игорному дому.

Хм… А ведь в этом что-то есть. Получается, что… что… примерно сто тысяч к одному, что ты выиграешь. А если просчитывать ходы, или же, вообще, подкинуть раздатчику по-тихому пару монет, то можно и куш сорвать. Только если ты играешь. А если тебе принадлежит эта игра – то можно и не делать ставки. За вечер можно поднять кучу денег. Мне стало жарко…

– Где он остановился? Или где проживает?

Серёга остановился и задумчиво уставился на меня. Потом с усмешкой протянул:

– Ага! Проняло, как я погляжу!

– Да поди ты! – фыркнул я. – Так, проснулось немного интереса…

– Я сколько тебя уже знаю, Миш? Целую вечность. Или всего ничего…

Я невольно поёжился. Чем-то таким повеяло от его слов… чем-то непонятно-забытым, что ли… И правда, а сколько мы знакомы?.. Не могу вспомнить. Перед глазами мелькнули обрывки видений, то ли снов, то ли просто воспоминаний. Какая-то серая пустыня, тоска…

Помотал головой, отгоняя видения и поднялся:

– Нам надо встретиться с этим человеком. Прямо сейчас.

– Ты шутишь? – изумился Серёга. – Ночь на дворе.

– Плевать.

Я накинул плащ, подвязав его под крыльями, надел котелок и позвонил в колокольчик, шнур от которого проходил по потолку и оканчивался у моего стола. Через минуту тяжело скрипнула внутренняя дверь и ввалился Борька, сонный и всклокоченный:

– Здесь я, господин!

– Карету приготовь! – бросил я ему.

– А… – застыл очумевший от сна приказчик. – Сейчас?

– Ты не ослышался, дружок, – ледяным тоном протянул я и налил себе немного коньяку. – Марш!

Борька исчез, бросив недоумённый взгляд на Серёгу. Но тот отвернулся к окну, сделав вид, что он не причём. Я постоял немного, глядя на неторопливый огонь в камине, и допивая коньяк. Если всё же Серёга не соврал, а он не соврал, чую, то можно сорвать нехилый куш денег. Меня аж в дрожь бросило от нетерпения. И, как только Борька снова возник в дверях, я со стуком поставил бокал на стол:

– Поехали.

…Человек, о котором говорил мой друг, жил не так уж и далеко, всего в пяти кварталах от моего замка. Впрочем, тяжело назвать это замком, так, каменное монолитное строение, выложенное в шотландском стиле из плоских камней. Но, тем не менее, в реестрах градоначальства мой дом значился как замок.

Мы неспешно катили по опустевшим улицам. Тусклые газовые фонари давали достаточно света, чтобы видеть невысокие приземистые дома, с крытыми тёмной от времени черепицей крышами. Находился наш городок в пустынной местности, и из-за этого смотрелся убого, как и другие похожие городки по стране. Маленький, разбросанный по серо-зелёным холмам. Будто взяли эти унылые домики в горсть, размахнулись и от души, широким таким жестом, швырнули вперёд. Где какой упал – там и остался. Ровные мощёные каменной плиткой дорожки, вьющиеся между домами, невысокая густая трава, фактически везде. Я всё смотрел и думал, что где-то уже видел такое. Где-то забытое, но ощущение повторяющейся жизни не отпускало. Температура постоянная, дождей особо никто не ждал, воды было достаточно и для пользования, и для питья. И люди сплошь все тихие и спокойные… Правда, небо вот только всё время странное: серая пелена никогда не меняла ни цвет, ни интенсивность. Даже тучек никаких не пробегало. Вот и сейчас, небо ночью отсвечивало тускловатым светом, нагоняя тоску. Хоть бы дождь пошёл, что ли…

– Приехали… – негромко сказал Серёга. – Останови!

Сонный кучер натянул поводья и лошади стали, фыркая на всю округу. Я окинул взглядом дом: серый, неприметный, с тронутыми ржавчиной железными ставнями. Серёга тяжело спрыгнул, подошёл неспешно к калитке и тихонько постучал трижды металлическим молоточком по выпуклой полированной пластин. И почти сразу же распахнулась калитка и вышел высокий статный мужчина. Обменялся парой слов с моим другом, и посторонился, распахивая калитку пошире. Сергей махнул рукой и пошёл в дом. Я следом, коснувшись указательным пальцем котелка. Мужчина вежливо кивнул в ответ и закрыл калитку за мной.

– Рад гостям! – раздался голос. – Проходите, джентльмены, мой дом – ваш дом!

Интересно… Азиат, что ли? Чуть раскосые глаза, смуглый, аккуратно подстриженная борода, рослый, подтянутый. Глаза живые и внимательные. Блин, где я его видел?! Что встречались – несомненно! Но где…

– Здравствуйте, Сергей! – протянул незнакомец руку компаньону. Повернулся ко мне и крепко пожал мою ладонь. – Здравствуйте, Михаил! Я много слышал про вас, рад знакомству. Позвольте представиться: негоциант и бизнесмен Бахром Шухратович Мухамеджанов. Можно просто Бахром.

Он оценивающе посмотрел мне в глаза. А я стоял, как истукан, пытаясь вспомнить, где мы пересекались в этой жизни. Или в прошлой? Но то, что я его или видел, или знаю – несомненно.

– Э-э-э… Скажите, уважаемый Михаил, а мы раньше нигде раньше с вами не встречались? – неожиданно тихо спросил Бахром.

Я с трудом выдержал его взгляд, хотя, думаю, ему было сложно смотреть в мои глаза без зрачков. Но выдержали оба. Улыбнувшись, я прошёл в комнату, бросив на ходу:

– У меня тоже такие же ощущения. Но, так же, хорошая память. Ваше лицо знакомо, но не припомню встречи.

– Всякое бывает, – с видимым облегчением сказал хозяин и закрыл дверь.

Он достал бокалы, вынес бутылку хорошего, дорогого рома, и тарелку с сыром и яблоками. Сноровисто, как заправский ресторатор, расставил на столе, и, не спрашивая, наполнил бокалы. Поднял свой и негромко сказал:

– За встречу! Где бы она ни происходила!

Я выпил медленно, смакуя драгоценный напиток. Сергей выпил залпом, негромко крякнул и захрустел долькой яблока.

– Итак, господа! – Бахром уселся в кресло и достал трубку из тёмного дерева и начал неспешно её набивать. – Вижу, что вас заинтересовала моя идея.

– Да, уважаемый хозяин, – кивнул Серёга и тоже потянулся к сигарам, лежащим на краю стола. – Мы хотели бы…

– Мне интересна сама игра, – неожиданно для себя брякнул я.

Повисла тишина. Сергей открыл рот, собираясь что-то сказать, но я поднял руку:

– Не стоит. Я хочу попробовать игру. Если результаты меня удовлетворят – я готов вложиться. Как в рекламу, так и в создание игорного дома.

Внутри нарастало нетерпение. Я уже считал мысленно, сколько заработаю с каждого, кто придёт. Чёрт-чёрт-чёрт! Зажмурился, выдохнул и резко поднялся:

– Вы можете мне продемонстрировать?

– Прошу в комнату! – поднялся и Бахром.

Мне показалось, или Сергей покачал осуждающе головой? Впрочем, плевать. Я скинул плащ на руки дворецкому, и отправился следом за хозяином. Мы спустились вниз, в подвал. Бахром открыл массивную дверь и посторонился:

– Михаил, прошу…

Огромная комната, столик с напитками в углу, без окон. И посреди немаленький такой стол, за которым сидел рослый белокурый парень, вскочивший при нашем появлении:

– Господа, моё почтение!

Мы кивнули и Бахром подошёл к столу:

– Ознакомьтесь. Моё изобретение.

Сергей описал верно: большой никелированный круг, похожий на плоскую чашу, и поделённый узкими перегородками на десяток секций. Каждая пронумерована и окрашена в красный и чёрный цвета. В центре никелированная же рукоять, с помощью которой круг приводился в движение. Стол расчерчен на секции, каждая пронумерована и соответствовала номеру в круге. Всё гениальное просто, мелькнула мысль…

– Хотите попробовать сыграть раунд-другой? – неожиданно пригласил Бахром.

Я переглянулся с Серёгой. Тот равнодушно пожал плечами и отказался. А я, пожалуй, попробую. Пощупал карман с кошельком и кивнул:

– Не откажусь.

Азарт нарастал, нетерпение тоже. Прямо тянуло к этому блестящему чуду, хоть тресни.

– Скучно играть вдвоём, – спокойным голосом сказал Бахром. – Давайте пригласим моих друзей?

– Э-э-э… Ночь на дворе! Кто сейчас придёт?

– У меня остановились добрые мои приятели, по случайности. Если вы не против…

– А зовите!

Бахром ушёл, а я уселся за стол, разглядывая конструкцию. Сергей молча сел в углу, и я мысленно поблагодарил его, что хоть не пытается отговорить. Белокурый парень принялся натирать и без того сверкающий круг, тщательно и с любовью оттирая видимые только ему пятнышки.

Через пару минут вернулся хозяин, а с ним и ещё двое мужчин. Один – низкорослый, с живыми глазами, окладистой бородой и совершенно потрясающей лысиной, сверкающей из венчика редких волос на макушке. Второй – полная его противоположность: высокий, худющий, с густой шевелюрой и гладко выбрит. Низкий представился Алексом, торговцем недвижимостью в соседнем городе. Высокий Георгий оказался банковским служащим, занимавший немаленький пост в центральном банке. После всех церемоний Бахром пригласил нас за стол. Как по мановению волшебной палочки возникли стулья, и мы расселись. Наконец-то…

Белокурый парень оказался раздатчиком игры. Он выудил из кармана блестящий стальной шарик, продемонстрировал нам и принялся катать его между ладоней. Бахром негромко произнёс:

– Господа, прежде, чем мы начнём… Я предлагаю продемонстрировать серьёзное отношение к игре и начать играть по-настоящему. То есть – если вы проиграли, значит проиграли, деньги и ставки не возвращаем. Кто сорвёт куш – может оставить себе. Вы согласны?

А меня уже раздирал зуд нетерпения. Я достал золотую монету достоинством в тысячу кредитов и положил на чёрный квадрат:

– Чёрное два!

Высокий восхищённо цокнул языком и кинул горсть монет:

– Красное семь.

Бахром поставил на красное ноль, а бородатый Алекс на чёрное восемь.

– Ставки сделаны, господа! Ставки больше не принимаются и не меняются! – сказал Бахром и кивнул парню.

Тот улыбнулся, двумя взмахами раскрутил круг и как-то красиво, с лёгким вывертом запустил шарик в противоположную от вращения сторону. Шарик зажужжал, вращаясь, потом неторопливо затарахтел по перегородкам, и, наконец, свалился в одну из секций. Все вытянули шеи, пытаясь рассмотреть, но в мельтешении было трудно понять. Парень притормозил вращение пальцем и громко сказал:

– Чёрное пять. Выигрыш отходит игорному дому.

Я встал и нервно заходил вокруг стола, бросая на него взгляд. Потом вытащил купюру и бросил на квадрат:

– Красное один.

Сергей покосился на меня, но ничего не сказал. Бахром и оба его гостя тоже кинули деньги, сделав ставки. Шарик в руках раздатчика ожил, вылетел из пальцев и принялся тарахтеть по краю тарелки, не падая лишь из-за инерции…

– Красное один, – спокойно сказал раздатчик.

Я аж подпрыгнул. Выиграл! Чёрт побери, выиграл! Увидел, как натянуто улыбнулся Бахром, когда я сгрёб выигрыш в кучку перед собой, но отмахнулся двумя купюрами:

– Удваиваю ставку!

У Серёги вытянулось лицо. Я улыбнулся и оглядел всех присутствующих:

– Ну? Кто смелый сегодня?

Георгий усмехнулся и кинул на стол купюры. Алекс положил пару золотых монет, а Бахром, спокойно попыхивая сигарой, бросил горсть серебряных.

– Красное девять, – бросил он негромко.

– Ставлю на чёрное пять, – сказал я.

– Я тоже сыграю, – сказал Сергей и вытащил кошелёк, бросил купюры на клетку и буркнул: – Возьму чёрное семь.

– Ставки сделаны, ставок больше нет! – объявил раздатчик, грея шарик между ладонями.

Я выдохнул и затаил дыхание, глядя, как шарик полетел на раскрученный край тарелки. Лишь бы мне, лишь бы я, лишь бы мне, лишь бы я, лишь бы мн…

– Чёрное пять.

Аж дыхание перехватило, когда я перевёл взгляд. Как говорила одна моя знакомая – если пошёл фарт, то не тупи.

– Продолжаем? – нетерпеливо спросил я, раскладывая монеты и купюры по отдельности.

Выигранной суммы с лихвой хватит окупить мои траты с долговыми расписками, ещё и останется. Но не это было важным. Меня жгло нетерпение, причём такое, что я готов был сразу всё поставить на кон.

В полной тишине все сделали ставки. Шарик опять протарахтел, отсчитывая кому-то выигрыш. Мне, собственно. Выпало моё поле и меня накрыло…

– Увеличиваю ставку! – хрипло каркнул я, горделиво посматривая по сторонам.

Бахром пожал плечами, и начал раскуривать трубку:

– А если не повезёт?

– Боитесь? – прищурился я, стараясь не злиться.

– Проигрыша? Нет. Не азартен, увольте. За вас переживаю.

Я выдержал его взгляд. Подвинул пальцем деньги на красный квадрат и произнёс:

– Не за меня бойтесь. За свои деньги.

Он подвинул свои деньги, лежавшие стопкой перед ним, и оглядел присутствующих:

– Кто с нами, господа?

Через двадцать минут выбыл долговязый Георгий, проигравший вчистую всё. Следом вышел Сергей, с удивлением заглянувший в кошелёк. Низенький толстяк Алекс бился, до последнего, но и он тоже выбыл. А мы с Бахромом пили, не пьянея, чёрт знает какой по счёту бокал рома, и рубились. Выигрывали по очереди, весело перекидываясь шутками, пока не наступил переломный момент.

– Красное ноль!

Не моё. Ну и ладно. Я оглядел внушительную кучу денег передо мной, и ликовал: а это вот моё. Мне до чёртиков нравится эта игра. И, если грамотно раскрутить – таких кучек будет сотни. Я зажмурился от предвкушения.

– Чёрное девять!

Так, опять не моё.

– Чёрное два!

Я начал заводиться. Денег ещё много, но меня манили купюры и монеты, лежавшие перед Бахромом. Ладно, будут мои…

– Миш, остановись… – тихо сказал Сергей.

– Закрой пасть! – так же тихо прорычал я, отсчитывая деньги на очередную ставку. – Мне везёт сегодня! Не завидуй.

Он улыбнулся и сел в дальний угол, поближе к камину. Мне было не до него. Ещё и гости, распрощавшись, ушли к себе, с сожалением глядя на проигранное. Идите, везёт только таким как я сегодня.

– Михаил? Может, и правда? Остановимся? – сказал Бахром, глядя исподлобья.

– Могу денег одолжить, если свои кончились, – нетерпеливо поёрзал я. – Ставка?

– Пожалуй…

…Сначала я поставил свои часы, полностью золотые, тяжёлые, фамильное наследство. Потом редкую мебель в своём доме. Следом отправились лошади, карета, а заодно вечно сонный Борис. Впрочем, его я отыграл быстро. Но мне нужны были деньги…

Мне было всё равно. Дом, лошади, всё остальное для меня ничего не значили. Меня накрыло так, что вскоре я проиграл всё, включая одежду даже на мне. Долго сидел молча, опустошённый, выпотрошенный морально, и нищий.

– Играете, Михаил? – спросил невозмутимо Бахром. – Хотя, думаю, вам уже нечего ставить. Считаю, что надо остановить игру.

Я поднял на него глаза и просипел:

– У меня всегда есть что предложить.

– И что же?

Из угла на меня заинтересованно посмотрел Серёга. Я улыбнулся ему. Потом расправил крылья, разминая затекшие суставы, и спросил:

– Ставка любая?

Бахром кивнул. Вытянул ноги под столом и отложил трубку:

– Заинтригован.

– Тогда ставлю жену.

– Простите? – озадаченно хлопнул глазами хозяин дома.

– Ты с ума сошёл? – спросил не менее озадаченно Сергей и встал.

– Зовут Юлия. Молодая, двадцати двух лет. Хороша собой, отличная хозяйка, не менее прекрасно ведёт экономию в доме. Управляется со слугами наипрекраснейше, умеет руководить. Одно «но» – мы разводимся.

Бахром долго молчал. Потом начал набивать трубку, нервно так, быстро.

– А что? – пожал я плечами. – Моего слугу в качестве ставки вы приняли же.

– Но то слуга, – задумчиво произнёс хозяин. – Что его жизнь по сравнению с жизнью женщины, тем более жены.

– Фактически бывшей.

– Не имеет значения! – обжёг он меня взглядом. – Позвольте узнать, почему она?

Я нервно пожевал губами, и выдохнул:

– В своё время она решила разорить меня, обманом затащив под венец. Я вовремя распознал ложь, хоть и потерял некую сумму денег. Экономен, да. Умею считать деньги. Не спорю, звучит несколько аморально, но… Но уверен, что вы примете эту ставку. И я непременно выиграю.

– Откуда, позвольте узнать, такая уверенность? – вдруг широко улыбнулся Бахром. – Особенно в том, что я приму ставку?

Я пожал плечами:

– Вы любите необычное. В крайнем случае, у вас появится умная и расчётливая женщина. Которая, если вам глянется, может и стать вашей, если хотите, женой. Или наложницей. Она мне должна и поэтому не имеет никаких прав. Так признал суд.

Бахром опять надолго замолчал. Потом, решив что-то для себя в уме, резко поднялся и протянул руку:

– Принимаю ставку! При одном условии – она последняя, неважно что вы захотите потом предложить.

– Согласен.

– Вы оба рехнулись, что ли?! – рявкнул из угла Сергей.

Мы даже не обернулись на его голос. Так и стояли друг против друга, сцепив руки в крепком рукопожатии и глядя глаза в глаза. От него веяло решимостью и… и, блин, каким-то теплом повеяло, что ли… будто жалел он меня… будто пытался мысленно уберечь от чего-то, что ли… чувство какой-то дружеской преданности и чего-то ещё забытого для меня… Я закрыл глаза, замотал головой, отгоняя видения и расцепил пожатие:

– Начнём.

Меня опять захлестнуло. Выиграю, обязательно. Что мне Юлька, вечно серьёзная и молчаливая? И без неё хорошо. Максимум – проиграю, невелика потеря. Меня бил озноб, то ли от холода, то ли от нетерпения. Я кивнул раздатчику:

– Прошу вас.

Тот посмотрел на Бахрома и раскрутил круг. Подумал, наблюдая за сверкающим верчением никеля, и запустил шарик. Сильно запустил, точно рассчитав траекторию движения. Время замедлило свой ход и зачарованно следил за этой металлической бестией, несущейся навстречу цифрам.

– Чёрное ноль.

Я не сразу включился, переваривая всего два слова, которые означали мой конец. Чёрное ноль. Не моё. Нет. Не моё.

Серёга с шумом встал и вышел, демонстративно топая каблуками по деревянному полу. Я даже не обернулся. А Бахром протянул руку к бутылке и налил остатки в бокалы. Подвинул мне и спросил:

– Тяжело?

– Угу.

– Знаю. Будете расплачиваться сейчас или позже? И помните, истерик я не приемлю. Долг чести, если вам что-то это говорит.

– Говорит, – кивнул я.

И ощутил, как меня отпускает азарт. Как противно воняет в комнате трубочным табаком. Как внимательно, и даже с интересом, наблюдает за мной Бахром. Как я проиграл всё, включая любимую женщину, которую поклялся любить и оберегать, даже после развода. Это была неправда, что она была должна мне, я отозвал иск. Но мне надо было отыграться.

И только сейчас вспомнил о банковских заначках, которые были на чёрный день. Но вряд ли они помогли бы сейчас. Надо было вспомнить о них десять минут назад. У Серёги попросить взаймы. Но… Долг чести. Если с денежным долгом я ещё как-то расхлебался бы, а вот с остальным…

– Бахром…

– Что?

– Как мне вернуть всё назад?

Он ответил не сразу. Пыхтел свою трубку, глядя на меня прищуренными глазами. Докурил, неспешно выбил пепел в маленькую чашку и вздохнул:

– Зависит от того, насколько тебе это всё важно. То, что ты хочешь вернуть.

Я уставился в его глаза. Уставшие, покрасневшие. Мудрые. В которых не было ни ненависти, ни безразличия. Лишь тепло…

– А если очень хочу? Что посоветуешь?

Даже не заметил, как перешли на «ты». Но мне почему-то именно сейчас надо было услышать от него нечто важное. Не относящееся к игре. К жизни. К происходящему здесь и сейчас. Будто не было этого мира, были только он и я.

– Останься верен себе, Миш. Своей выбранной дороге. Остальное так, шелуха. Которая исчезнет, как только ты поймёшь, что ты делаешь и для чего.

Он встал и пошёл к окну. Взял коробку с подоконника и вернулся обратно, поставив коробку передо мной:

– Открой.

Открыл, отщёлкнув тугую защёлку и с удивлением уставился на грубо отёсанный каменный нож, обмотанный чёрным шнурком, с тусклой бусинкой на кончике.

– Это что?

– Мой подарок тебе. Если честно, то не совсем помню, откуда он взялся у меня. А как тебя увидел, почему-то сразу понял: его надо отдать именно тебе. Не спрашивай, сам не понимаю. – Бахром осторожно вынул нож и сунул мне в руку. – Ты, думаю, поймёшь, что надо сделать.

– Вены вскрыть, что ли? – горько усмехнулся я, рассматривая странный подарок, от которого веяло теплом и какой-то силой, что ли…

– Не обязательно. – Бахром взял меня под локоть. – Иди домой, Миш. Поспи, подумай, и реши, что ты хочешь. Вернуть долг или остаться верным выбранному пути.

Я не понял, что он хотел сказать. Но послушно кивнул и пошёл к выходу. Поднялся по лестнице наверх, взял услужливо протянутую слугой свою шляпу. Дворецкий открыл дверь, выпуская меня на улицу. И я пошёл домой. Но не прошёл и десяти метров, как из сумрачной тени, отбрасываемой каким-то домом, вышел Сергей. Высокий, решительный, он перегородил мне дорогу, нацелив в грудь длинный револьвер. Который, собственно, я ему и подарил когда-то…

– И? – усмехнулся я.

– Ты последняя конченная сволочь, Мишка… – выдохнул он и ствол заплясал в его руке.

– Знаю.

Я резко подшагнул к нему. Просто физически почувствовал, как непроизвольно сократились мышцы чужого пальца, сгибая его в суставе. Как с хрустом и громким щелчком сдвинулся барабан с патронами. Как боёк с таким долгим протяжным свистом ударил в капсюль, воспламенивший порох. Который, в свою очередь, выбил маленький стальной цилиндрик, рванувшийся по стволу вперёд. Вылетевший на свободу в облаке пороховых газов и дыма. И за свой короткий, яркий полёт сразу нашедший свою цель.

Моё сердце…

Я упал на спину, сваленный выстрелом. Нож выпал из пальцев, и я потянулся к нему, в отчаянной попытке схватить. Почему-то это стало очень важным – не потерять его. Как-то дотянулся лишь до бусинки. Которая вдруг засветилась и взорвалась ослепительным кольцом света.

Потом наступила темнота.

А потом и её не стало…

продолжение 21

********

Не знаю, где так наэлектризовался нож, но током он меня долбанул от души. Я подул на пальцы, наблюдая, как заходят гости в дом, и вздохнул. Они вошли, поздоровались, и я наклонился и погладил по голове ребёнка. Маленькую девочку, которую держала за руку мама, высокая худая женщина, с пустыми глазами.

– Ну, ты довольна? – радушно улыбнувшись, спросил я.

Она кивнула. Повернулась к маме и спросила:

– А дядя Миша сделает меня феей?

Женщина посмотрела на меня. Я пожал плечами и, продолжая улыбаться, кивнул:

– Конечно! Ты будешь лучшей феей! Смотри! – Я взмахнул крыльями и хлопнул три раза в ладоши. – Фокус и магия! Теперь ты фея!

Девочка равнодушно кивнула и потянула маму за руку:

– Идём.

Та послушно ушла вслед за дочерью, даже не закрыв дверь. Я долго смотрел им вслед, сжимая кулаки. И чего тут нашёл, в этом дрянном городишке, выстроенным чёрт знает когда посреди пустыни?

Маленький, разбросанный по серо-зелёным каменистым холмам. Будто взяли эти домики в горсть, размахнулись и от души, широким таким жестом, швырнули вперёд. Где какой упал – там и остался. Кривенькие, мощёные каменной плиткой дорожки, вьющиеся между такими же однотипными кривоватыми домами, невысокие кудрявые деревца вдоль дорожек и около домов. Невысокая густая трава, фактически везде. Ну, ещё пара-тройка заведений типа баров и одного концертного зала. Да и всё, собственно…И пустыня, мать её так. Везде, куда ни кинь взгляд. И чёртово серое небо, на котором солнца и не увидишь.

А меня занесло сюда каким-то боком. Впрочем, сам сюда напросился. Потому что приняли как мессию. Ну, или как сына бога. Помню, впечатлил всех, взмахнув крыльями. Жители, как один, опустились на колено, склонив голову. Чем и подкупили. Пришлось типа нехотя соглашаться остаться, ненадолго вроде.

Да так и остался, став местной знаменитостью. Лечил потихоньку страждущих, получая за это вполне себе нормальное вознаграждение. Чем не жизнь-то?.. Но… Как-то мало было, что ли… Серёга, мой секретарь, каждый раз организовывал встречи с желающими, и умудрялся сделать так, что поток не иссякал. Я лечил, показывал фокусы, потом помогал деньгами. Но всё это было не то. Мне хотелось славы и признания. Чтобы не просто обо мне говорили, а боготворили.

А пока что вот такие вот приходят, как эта девочка и её никчёмная мама… Фокус ей покажи, в фею преврати… Я зло сплюнул и ушёл в комнату, где меня ждал Серёга.

– Как дела? – вяло поинтересовался он, когда я с грохотом захлопнул дверь.

– Как в сказке! – зло фыркнул я. – Чем дальше в лес, тем толще партизаны.

Он хохотнул, смешно дрыгнув ногой:

– Опять в волшебника играл?

– Да пошёл ты.

Я уселся в кресло, сложив крылья, чтобы не мешали. И вытянул ноги.

– Серёга, нам нужно что-то сделать.

– Давай в карты сыграем.

– Заткнись, а? – кинул я в него пачкой сигарет со стола.

Он легко отбил её и откинулся на спинку кресла.

– Чего-то меня задолбало быть просто волшебником. Хочу больше.

Он задумчиво смотрел на меня, не произнося ни слова. А меня несло:

– Послушай. Все эти представления хороши. Для местного населения хороши, имею в виду. Но я умею больше, согласен?

– Абсолютно. Ты и умеешь больше, и можешь больше. Тебе надо как-то посерьёзней талант раскрыть.

– Вот! Во-о-от! В самую точку! Вот за что и уважаю. Молодец!

– Не только уважаешь, но и платишь хорошо. Я обязан тебя любить.

Он вскочил и заходил по комнате, заложив руки за спину:

– Нам нужно чудо! Не знаю ещё какое, но нужно. Тем более, что скоро выборы мэра. Если ты станешь мэром – там можно и в губернаторы баллотироваться. А из губернаторов заявочку уже и на президента подадим. Сечёшь идею, а?

Я выдохнул восторженно:

– Продолжай!

– А что продолжать? Станешь президентом – там весь мир под ноги ляжет.

От такой идеи я зажмурился. Представил, как сижу в верхней Палате Главного Конгресса и раздаю указания. А вокруг министры, послы. И все внимают моим словам, записывают, согласно поддакивают. А я одним лишь своим повелением устанавливаю мир во всём мире. И потом…

– Миш? Ты тут? О, привет, Серёжа!

Я помотал головой, нехотя отгоняя приятные видения, и с неприязнью уставился на Юльку, топтавшуюся возле двери.

– Привет, Миш, – робко улыбнулась она. – Ты обедать идёшь?

И, тонко пискнув, исчезла за дверью, когда я поднялся во весь рост и швырнул в неё стул. Он лишь треснулся со всей дури об косяк и свалился.

– Мишка, ты чего? – изумился Серёга.

– Да какой, нахрен, обед, когда тут такие идеи обсуждаем!

– Ты сам её в жёны взял. Так что терпи.

– Иногда жалею… – хрипло буркнул я, усаживаясь. – Так когда тут выборы?

…Мы почти победили в этой сумасшедшей гонке. Ещё чуть-чуть – и я стану мэром города, обойдя по-крупному конкурентов. Хотя, если честно, они не особо старались, особенно после серьёзных таких денежных подарков.

С одной стороны, мне нравилось безволие жителей: спокойные, несуетливые, глаза пустые. Послушные, если дело касалось чего-то. С другой стороны, мне хотелось больше. Не знаю чего. Жизни, что ли… Движения. Драйва. Власти. Но всё было обыденно и спокойно. Меня удерживала лишь идея Серёги. И я пёр как танк к намеченной цели, снося всех и вся на ходу...

– Здравствуйте, Михаил!

В дверь протиснулся мужчина. Грязноватая одежда, бородка всклокочена, высокий, смуглый, с тёмными глазами. Живыми…

– Куда?! Куда без разрешения?! – взвился в коридоре голос Серёги, и мужчина испуганно втянул голову в плечи.

– Всё нормально, друг мой! – крикнул я, вставая. – Я приму гостя!

Осадил взглядом Серёгу и взял мужчину под локоть:

– Проходите, уважаемый! Присаживайтесь, – подтолкнул его к стулу и сел напротив, широко улыбаясь. – Чем моя скромная персона заслужила ваш визит?

На самом деле я ловил его взгляд. Не беру в расчёт Серёгу, там другое. Но этот гость смотрел на меня живыми глазами. Блестящими и умными.

– Михаил, выслушайте меня! – Мужчина подался вперёд, нервно сцепив пальцы. – Мне сказали, что только вы и можете помочь. Что нет целителя лучше, чем вы! Вы богу подобны! – так сказали. Слышал про ваш волшебный дар…

Он осёкся, когда я сел поудобнее, расправив крылья. Я улыбнулся:

– Продолжайте, друг мой!

– Если честно, немного жутковато видеть ваши… – Он помолчал, подбирая слова. – Ваше…

– Уродство?

Он опустил взгляд:

– Не то я говорю, простите.

– Ничего, я привык, – спокойно ответил, хотя готов был от души врезать ему в челюсть. – Итак…

– Меня зовут Бахром. И обращаюсь к вам за помощью, Михаил.

Я вздрогнул, когда он представился. Странное имя. И такое знакомое. Я вглядывался в его лицо, силясь вспомнить, где виделись, но не смог.

– Говорите.

Бахром встал, вышел в коридор и вернулся с грязной сумкой, небольшой, но увесистой. Я ошарашенно уставился на неё, когда там кто-то зашевелился. Гость аккуратно расстегнул её и вытащил собаку. Такую же грязную и немытую, как хозяин.

Только вот пёс был странным… Свежие рваные раны на боку, с торчащим наружу ребром, сломанным и пробившим кожу. Сбитая шкура на шее, будто срезанная мощным ударом. Сломанная передняя лапа, торчавшая под неестественным углом. Пёс напоминал какого-то зомби из фильма ужасов. Только вот глаза его – они были живые. И он плакал от боли…

– Что это?!

– Скорее – кто. Это Тимка, мой пёсик, – сказал Бахром. – Я нашёл его случайно, да так и оставил себе. А потом вот приключилась беда. Это произошло совсем недавно. Мы с ним гуляли во-о-он на тех холмах… – он махнул куда-то рукой. – и вдруг Тимка как взбесился. Смотрел на город и скулил. Потом вдруг рванулся… и слетел со скалы. Вот результат.

Пёс слабо пошевелился и с трудом вильнул хвостом. Я присел над ним, осматривая раны:

– И что вы хотите от меня? Он не жилец, с такими-то повреждениями.

– Не говорите так! – вдруг взвился Бахром. И неожиданно опустился на колени: – Спасите, а? Всё отдам!

Я вздохнул. Ну, если подлечить только, чтобы не мучился пёс. Почему-то слегка жалко стало, хоть и не воспринимал животных как живых существ. Живут и живут где-то рядом, пусть их. А тут вот прямо чего-то как-то кольнуло вдруг.

И как щёлкнуло что-то в голове. А что если помочь… ну, как помочь… так, за услугу небольшую. Доброе дело, то да сё. Но потом нахлынуло привычное:

– Не знаю, честно говоря. Хорошая медицина и лечение требуют не менее хорошего… скажем так – пожертвования.

– Деньги – ничто, – сказал просто Бахром. – Я оплачу.

Пёс почти не дышал. Я положил ему руку на загривок, выискивая жилку жизни, нащупал и начал удерживать её на кончиках пальцев. Которые вдруг заболели, непривычно и колко… Я вздрогнул, но руку не убрал. Потом бросил через плечо:

– Сто тысяч кредитов.

Бахром замолчал. Потом натужно выдавил:

– У меня нет таких денег, Михаил…

– Тогда, вы ж понимаете, мне будет сложно помочь вам.

– Но это непомерно большая сумма.

– Вы выбираете смерть вашего друга?

Он поник:

– Но у меня нет таких денег…

Я отпустил загривок, глядя с удивлением на дымящиеся пальцы. На призрачный синеватый огонёк, плясавший на кончиках ногтей. Сунул руку в карман и поднялся:

– Вы знаете, у меня есть идея.

– Что угодно! – воспрял духом гость.

Я уселся обратно, не сводя взгляда с умирающего пса. Что-то меня останавливало от циничного «нет». Не знаю что. Не вид окровавленного животного. Я закрыл глаза и вздохнул:

– Вы сможете мне помочь. А я помогу вам. Разумеется, не просто так. Деньги – пыль, как вы сказали. А вот пару слов, нужных и добрых, вы скажете.

– Вам?

– Нет. Жителям города.

…Серёга восторженно хлопнул меня по плечу:

– Да ты чёртов гений! Нам сейчас любая реклама нужна. Но такая точно будет в тему. Любовь и сострадание – вот главный девиз мэра Михаила Одинцова.

– Да помолчи ты, – буркнул я незлобливо, наблюдая, как во дворе суетится Юля, сгребая в маленькую кладовую ненужный хлам. – Главное, чтобы это сработало.

– А ты постарайся, – улыбнулся Серёга. – Речь пока порепетируй. Ну, там бровями мужественно поиграй, крыльями помаши.

– Я тебя сейчас точно пришибу.

– Не, нельзя. Я должен кому надо чеки выписывать. Кстати, напомнить кое-кому кое-чего надо… – Он выхватил из кармана мобильный телефон и вышел на улицу.

Юля уже убрала ненужное, приведя маленький наш дворик в более-менее сносный вид. Отряхнула платье и устало поплелась в дом. Прошла на кухню и загромыхала посудой.

– Юля, – позвал я.

– Что?

– Иди ко мне. Поговорить надо.

Она вошла в комнату и нерешительно встала на пороге.

– Да сядь ты, – чуть улыбнулся я. Потянул за руку и усадил рядом. – Чего как не родная?

– Всё нормально, – вымученно улыбнулась она. – Устала немного.

– Точно?

– Угу.

– А теперь соберись. Выбери лучшее платье или чего там у тебя. На голове бардак убери. Короче, когда приедет телевидение, надо чтобы ты выглядела как положено жене мэра.

Она удивлённо захлопала глазами:

– А тебя уже избрали?

– Почти. Дело времени. Но победа точно у меня в руках.

– Ну… Если только так…

Я взял пальцами её за подбородок и, чуть сжав, подтянул к себе, уставившись в глаза:

– А ты сомневаешься во мне?

Она нервно дёрнулась, пытаясь вырваться, но я сдавил ещё сильнее.

– Миш… мне больно!

– Я просто спрашиваю – ты сомневаешься во мне?

– В тебе – нет. В себе вот только…

Я разжал пальцы. Она от неожиданности отшатнулась и пересела подальше.

– Юля, вот сейчас мне точно не нужны разборки. Давай, соберись. Иди переоденься.

Она помолчала, уставившись в одну точку, потом вздохнула и встала:

– Хорошо. Я скоро.

Проводил её взглядом и отвернулся. Нет, я не был таким жёстким. Оно как-то само пришло. Юлю я встретил тут же, в этом городе. Вылечил от травмы. Да и завертелось потом как-то всё: встретились раз-другой, общались, потом просто предложил выйти замуж.

Меня она устраивала, спокойная, тихая, дом хороша вела по хозяйству. Сопровождала тихо иногда, не влезая в разговоры. Но почему-то иногда бесила её покорность. И я выходил из себя. Страдала она тоже молча, терпеливо снося мои выходки. А раз терпит – пусть смирится. Не сахар я, но и не слабак. Даже настроение поднялось.

Впрочем, я уже забыл про жену, обдумывая план действий. Приедет телевидение. Интервью и всё такое. А там и Бахром появляется, вместе со своим псом. Порыдает немного, покажем крупным планом раненого Тима. И как бы я и подключусь. Вылечу собаку. Рейтинг вверх, мне плюсы – Бахрому радость. И будем квиты. Что там лечить-то, так, пара переломов. В том, что справлюсь, я не сомневался ни разу. Только надо поэффектней как-то сделать…

…Телевизионщики приехали быстро. Пока что вызванный ветеринар вколол псу обезболивающий укол и обессиленный Тимка уснул, замотанный в тряпки, на руках у Бахрома. Я вывел их через внутреннюю дверь на задний двор и подвинул скамейку к стене дома:

– Вот, тут сидите. Как договаривались, подам сигнал, вы появитесь, и дальше – как обсуждали. Только чтобы к тому времени пёс проснулся.

– И как мне это сделать? – осторожно спросил гость.

– Откуда я знаю? – Пожал плечами и уставился ему в глаза: – Ваш пёс, вам и решать.

Я повернулся и ушёл в дом, увидев напоследок, как сверкнули глаза Бахрома. Ну и пусть…

Серёга обсуждал что-то с режиссёром программы, худым ушастым типом в огромных очках на длинном носу. Я широко улыбнулся и подошёл к ним:

– Друзья мои!

Ушастый испуганно вскинулся и тоже заулыбался в ответ:

– Михаил! Рад знакомству вживую! – Он неожиданно крепко пожал мою руку. – Позвольте представиться: Алексей Кижеватов. Я режиссёр этой прогр…

– Знаю кто вы, Алексей… – Согнал с лица улыбку и цепко ухватил его за локоть. Он пискнул, а я заговорил, понижая голос: – Уважаемый, давайте будем деловыми людьми. Мне от вас нужно красивое интервью, в нужном ракурсе. А я, в свою очередь, точно не обижу…

Не оборачиваясь, щёлкнул пальцами, протянул руку – и Сергей вложил небольшой увесистый конверт, который я запихнул в карман пиджака Кижеватова:

– Думаю, вы меня поймёте.

Он молча смотрел на меня, что-то обдумывая, потом широко улыбнулся:

– Михаил, вы человек, которого очень хорошо понятно с первого слова! Редкость в наши дни, знаете ли. – Он развернулся к съёмочной группе и громко хлопнул в ладоши: – Господа, живее, живее! Надо работать, чего вы возитесь?

Я подмигнул Серёге. Он подмигнул в ответ, и уселся на кресло в углу.

– Итак… – Алексей подвинул стул по софиты и посмотрел на оператора: – Мы готовы?

Оператор, невысокий толстый мужчина в кепке, поднял большой палец и кивнул:

– Да. Снимаем?

– Да. Три-два-один… Тишина! Снимаем!

Оператор склонился к окуляру камеры и махнул рукой. Алексей тронул маленький наушник с микрофоном и заговорил хорошо поставленным баском, глядя в камеру:

– Добрый вечер! Так уж получилось, что волею судеб мы оказались в этом тихом месте, в маленьком, но волнительно чудесном городе под названием Междумирск. Самое интересное, что мы оказались, как ни странно, в самое судьбоносное для города время – выборы в органы местной власти. И сейчас мы находимся в доме замечательного человека с нелёгкой судьбой, решившего взять судьбу Междумирска в свои руки. Позвольте представить кандидата на пост мэра города… – Камера стала разворачиваться в мою сторону. – …Кандидата, кто уверенно идёт к победе… Михаил Одинцов, уважаемые дамы и господа!

Я улыбнулся в камеру. Широко и непринужденно, выученно. Кивнул.

– Михаил… – Алексей чуть подвинулся ко мне, выражая всем телом интерес к моей такой неординарной особе. – Я слышал, что вы человек, обладающий не только незаурядной харизмой и острым умом. По стране давно ходят слухи о вашем, так сказать, необычном даре. Поведаете нам о себе немного?

Я откинулся на диване, заложив ногу за ногу:

– Право, Алексей, даже не знаю, с чего начать… Родился я в далёком городе, на севере страны. Детство помню мало, да это и не суть как важно. Помню, проснулся как-то. Лежал и смотрел в потолок, слушая звуки города за окном. И вдруг пришло понимание… Понимание того, что надо помогать людям. С этого всё и началось.

– Интересно, – живо подхватил режиссёр. – А когда вы почувствовали свой дар?

– Да какой там дар… – смущённо, отработанно, протянул я. – Так, немного целительства, немного любви и сострадания – и это всё вместе лечит многое. Вот, кстати! – Я встал, увидев, как в дверях появилась Юля и протянул к ней руки. – Позвольте представить вам свою супругу Юлию. Женщина, без которой я бы не стал тем, кто я есть.

И замолчал. В голове как бомба взорвалась, когда я увидел жену. Красивую, незнакомую. В новом лёгком платье, с собранными в хвост волосами. Изящные серьги, неброский кулон на шее. И спокойный, абсолютно спокойный, изучающий взгляд. Это была Юля.

И не она.

Взрослая, сильная женщина, которую я знал давно. И увидел впервые только сейчас… Юля. И правда стал другим благодаря тебе. Во всех смыслах…

Она подошла, села на диван и улыбнулась смущённо:

– Здравствуйте.

Алексей засуетился, незаметно показывая оператору сделать крупный план:

– О, какая честь! Юлия, я очень рад знакомству и возможности вживую познакомиться с такой женщиной.

Меня кольнул укол ревности. Впрочем, как кольнул – так и исчез. Я чуть повысил голос, подавая незаметно сигнал Серёге, который тут же бесшумно исчез за дверью:

– Так вот! Когда я понял, что могу лечить людей, я задался вопросом: а что ещё могу сделать для них? И тогда я отправился на поиски…

– Помогите! – раздался вдруг за окном голос Бахрома.

Алексей аж подпрыгнул от неожиданности. Оператор тоже чуть не уронил камеру.

Бахром сделал всё как надо. Ворвался в дом, неся на руках измученного Тима. Поднял небольшой ураган, вопя и стеная на все лады. Сунул как-то незаметно под око камеры окровавленного пса, для крупного плана. И взвыл, призывая к помощи. Я наблюдал за ним, незаметно удивляясь его актёрскому таланту. Прониклась вся съёмочная группа, суетясь вокруг пса.

И только Юля спокойно сидела, наблюдая за происходящим со стороны…

– Михаил! – пробасил плачущим голосом Бахром, протягивая мне Тима. – Проявите сострадание! Я заплачу любые деньги!

Камера развернулась ко мне. Оператор чётко ухватывал, в какие моменты надо работать.

– Ну, что вы, уважаемый! – поднял я руки. И бережно взял пса, прижимая к себе. – Какие деньги? Это же живое существо…

Стало тихо. Я сел на диван, уложив Тима на колени. И, посмотрев на Юлю, положил руку ему на спину.

– Ты вылечишь его? – неожиданно глубоким, севшим голосом спросила жена.

Я вздрогнул, от этих незнакомых ноток в голосе:

– Юль, постараюсь…

Пёс не шевелился. Я закрыл глаза, высвобождая энергию из груди. Направил её к пальцам, выискивая сердцебиение. И с ужасом обнаружил, что не слышу его.

– Он умер… – пробормотал я растерянно.

– Что?! – вскрикнул Бахром.

– Что?! – повторила Юля.

Алексей растерянно посмотрел на неподвижного Тима и упавшим голосом спросил:

– А… А вы сможете… это… ну…

И вдруг стало важно всё. Взгляд Юли и слёзы Бахрома. Что-то непрерывно стучало в голове, будто билась застывшая мысль – надо, надо, надо. К чёрту всё происходящее вокруг. Жизнь, любовь – вот что важнее.

Я погладил ещё тёплое тело и тихо сказал:

– Тимка… не уходи. Пожалуйста.

Столько нежности нахлынуло, что я поперхнулся словами. Медленно провёл по ранам собаки ладонью И мысленно толкнул сердце пса. Ещё раз. Оно устало и не хотело отзываться.

– Миш… – Это Юля.

– Михаил? – Это Бахром.

А я всё нащупывал хотя бы слабый отзыв сердца. Это было важным и очень-очень нужным. Но сердце не отзывалось. И тогда я решился. Мысленно сгустил в крохотный шарик ритм моего сердца, сминая его в тугую силу. Пальцы заныли и окутались синеватым светом. Ну и пусть. Шарик засветился и медленно поплыл туда, куда направили – к замершему сердцу пса по имени Тим.

Я выдохнул. Что-то громко щёлкнуло – и со звоном лопнули софиты. Оператор испуганно крякнул, когда его камера хряснулась о пол вместе со стойкой. Потом начали с противным треском взрываться лампы в комнате. Я втолкнул шарик в сердце пса. И раскрыл его, будто цветок. Тим дёрнулся, с хрипом втянув воздух оскалённой пастью. А я продолжал накачивать сердце синим пламенем, заставляя биться его быстрее…

Алексей сдавленно пискнул, вскочил и кинулся из комнаты на улицу. Через секунду за ним рванула вся съёмочная команда.

– Не уходи, пёсик, – наклонился я к уху собаки. – Не уходи. Пожалуйста. Ты мне нужен. Хоть и не знаю почему.

Наши сердца бились в одном ритме. Мои пальцы продолжали гореть синеватым огнём. Я махнул рукой, но огонь не погас. Тима шевельнулся и поднял голову, уставившись мне в глаза. Погладил его за ушами и улыбнулся:

– Пока я жив – ты тоже будешь со мной, пёсик.

Юля встала, подошла и обняла меня сзади. Потом подошёл Бахром, обнял сбоку. С другой стороны обнял Сергей. А Тим, с трудом поднявшись на лапы, вдруг лизнул меня в нос. Стало тихо.

Я слышал стук сердец всех четверых, бившихся в абсолютный унисон. Я люблю тебя, Тимка. И тебя, друг мой, Бахром. И тебя, неожиданный мой спутник Сергей. И тебя, любовь моя. Юлька. Я люблю тебя…

Поднял голову, ощущая её дыхание на своей шее. Ты здесь, рядом, я знаю. Я скучаю по тебе. Повернулся к ней и поцеловал. Вложив всю нежность в поцелуй, как в последний раз. Она вздохнула и улыбнулась:

– И я тебя люблю, родной…

И вдруг мир взорвался. Синим, призрачным огнём, который всосал всю боль. Лишь тихо бился пульс на моей шее.

Её пульс.

Я ещё живой.

Я иду к тебе, родная…

продолжение 22

*******

Холодно. Чертовски холодно. Я медленно открыл глаза и зажмурился. Яркий ослепительный свет чувствительно резанул глаза, выбивая слёзы. И холодно…

Сжав пальцы, я почувствовал, как зачерпнул горсть снега. Снега? Только что пустыня была же? Память услужливо подбросила отрывки: Юлин голос, оглушающий удар. Не открывая глаз, медленно просунул руку под затылок, ожидая нащупать как минимум приличный синяк. Но ничего не было. Странно… И почему снег, скажите на милость?

Пришлось садиться. Правда, ожидал, что не смогу, слишком яркими были ощущения боли, когда Серёга ударил. Это было… Стоп! А когда это было? И было ли?

Я сел, с усилием вдохнув холодный воздух. Неприятно холодило лицо и абсолютно ничего не болело. Посидев пару минут и проморгавшись, чтобы свет не так сильно бил по глазам, я решился встать.

И присвистнул.

Вокруг были горы. Дикие, холодные, высокие, запутавшиеся макушками в темных клочьях облаков. Вдобавок заснеженные. Я поёжился, оглядываясь. Что точно могу сказать – это всё та же пустыня, только теперь горная и засыпанная снегом. На моё счастье было безветренно, я слишком хорошо знал, как замерзают в горах…

– Ау-у-у! – попытался я покричать, хотя краешком сознания прекрасно понимал, что никто не отзовётся. Даже эхо… – Э-э-эй! Есть кто живой?

Лишь снег под ногами хрустнул. Весело… Чувствуя, что начинаю замерзать, я сунул руки в карманы и нащупал продолговатый острый предмет. Вытащил каменный нож, уставившись недоумённо: а это ещё что?.. Только собрался выкинуть его, как сверкнула синим бусинка на кончике шнурка, которым была обмотана рукоять ножа. Я ухватился за шнурок, приподняв нож, пытаясь сообразить, откуда у меня это чудо времен неолита. Бусинка сверкнула ещё сильнее – и в ладонь ударил синяя длинная искра.

– За что? – взвыл я, пытаясь выкинуть нож, но рука будто онемела.

Искра, колючая и быстрая, опять ударила по пальцам – и они вдруг засветились синеватым огнём. Вот теперь стало очень больно. Я заорал и прыгнул к сугробу, выставив руку. Которая провалилась в снег, плавя его почти мгновенно, но огонёк не потух. Завывая, попытался сбить его, то тряся рукой, то дуя, да только огонёк не реагировал.

– Что ты хочешь? – уже заорал я.

И в этот момент что-то изменилось. Исчезла боль в пальцах и вдруг стал горячим нож. А перед глазами вспыхнула ярким светом картинка: Юля, сидящая с ногами в кресле возле моей кровати и увлечённо читающая какую-то книгу. Что-то там про сны и реальность. Юля. Юлька, родная моя…

Я всё понял. Только куда идти?.. Боль отпустила пальцы, но нож стал ещё горячее. Я удивлённо уставился на него:

– Чего ещё?

Он нетерпеливо мигнул синеватым светом. До меня дошло. Я медленно стал разворачиваться влево – и тепло от ножа стало чуть тише. Повернулся на сто восемьдесят градусов – и в руках оказался холодный заледеневший осколок камня.

– Да понял, понял, – пробормотал, разворачиваясь в другую сторону. – Поиграем в «холодно-горячо»?

Нож опять нагрелся, как только я повернулся обратно. Повертевшись для порядка ещё немного, я вздохнул. По версии ножа, решившего сыграть роль навигатора, надо было идти в сторону вон той здоровенной горы, облепленной ледниками.

– Ты шутишь… – буркнул я хмуро, окинув взглядом намечавшийся путь. – Без снаряжения, да ещё по ледникам. Не хочешь путь попроще поискать?

Но нож был иного мнения. Он не только нагревался, а заодно начинал слабо светиться, если я вставал лицом к нужному направлению. Понятно, чего уж там. Вот чего действительно не хотелось, так это ползти сейчас по снегу в лёгкой одежде. Проведя ревизию, обнаружил в кармане маленькую зажигалку, какой-то ключ с металлическим брелоком в виде сидящего смешного щенка, и…

И всё.

Штаны, кроссовки, футболка да лёгкий свитер. Вот и всё мое снаряжение. Пощёлкав зажигалкой, я выбил крохотный огонёк и почему-то очень обрадовался. Огонь – это всегда хорошо, это тепло и уют. И еда. При мысли о еде я невольно сглотнул. Когда в последний раз ел? Не помню… Что-то такое всплыло в памяти, какие-то жуткие лица, похожие на мертвецов, помои вместо еды, вонь… Я поморщился, вспомнив, и аппетит улетучился.

Нож нетерпеливо мигнул, переливаясь теплом.

– Ладно, уговорил… – вздохнул я. – Хоть и нет желания переться по твоей указке. Мы только посмотрим, что там, хорошо...

Странное началось почти сразу. Я опасался, что придётся идти по снегу, проваливаясь минимум по колено. Но на удивление, снег оказался прочным, подмороженным настом. Впрочем, как только я отступил на шаг в сторону, везение сразу закончилось – я провалился в сугроб, почти по пояс. Матерясь на чём свет стоит, выполз обратно, нащупывая руками края твёрдой корки. Ну, теперь ещё яснее стало, типа – не сворачивай никуда, а то прямо здесь по башке получишь. Вспомнив этот старый анекдот, я невольно рассмеялся. Ладно, по тропинке так по тропинке…

…Через час блужданий мне стало ясно, как двигаться. Следить за ножом как за компасом и все дела. Особенно после того, как несколько раз провалился в снег. Чего уж непонятного… А ещё часа через три понял, что гора не приблизилась ни на метр. Я оглянулся, но пригорок, откуда я начал путь, давно потерялся в морозной дымке. Куда ни глянь – сплошные каменные холмы да снежная равнина. И ни единого деревца, или, хотя бы, кустика. Мысль о небольшом костре перестала казаться реальной. Не из чего было делать костёр.

А заодно стала подкрадываться и другая мысль: ночевать или отдыхать придётся на снегу. Вот уж чего не хотелось бы… Я в отчаянии оглянулся. Нет, не добраться мне быстро до горы, хоть ты тресни. Я повертел нож в руках:

– И что дальше? Молчишь? А мне что делать? – Нож не отвечал, лишь мерцал нетерпеливо. – Понятно. Делай, что хочешь, да? И хрен с тобой.

Прошёл ещё пару шагов и вдруг провалился в снег почти по самую шею. Пошевелился в попытке выбраться, да только увяз ещё глубже.

– Эй? – окликнул я нож, ощущая, как он нагревается в руке. – Мы так не договаривались!

И провалился с головой в ледяную воду. Сначала не сообразил, и, лишь когда ледяная вода выбила из лёгких весь воздух, судорожно забарахтался в попытке ухватиться за что-нибудь. Куда там… Вода подхватила меня и куда-то понесла, немилосердно мотая из стороны в сторону. Я рванулся вверх, в попытке выбраться наружу, но лишь треснулся макушкой об лёд. Как ни странно, свечение ножа не погасло, освещая прозрачную воду вокруг.

Что, собственно, и выручило: я увидел воздушный карман возле тёмного камня и рванулся туда из всех сил. Выскочил, как пробка, приложившись головой о край камня, но тем не менее, это был хоть какой-то шанс. Как я не выпустил нож из руки – до сих пор не знаю, Хотя и догадывался, что так просто его не потеряю. С глубоким всхлипом вдохнул холодный затхлый воздух, дрожа всем телом, и огляделся. Карман большой, метра три в диаметре. Воздуха хватит, но как быть с холодом? Я и так уже окоченел дальше некуда, как меня ещё гипотермия не шарахнула – не знаю. Но вот крылья заледенели совсем, от чего жутко болели. Нож опять нагрелся.

– Иди к чёрту! – буркнул я. – Если согласился идти, то уж никак не под водой! Ты же умный, навигатор из себя изображаешь. Только вот с картой местности у тебя не очень, понял?

Ладно. Ворчи-не ворчи, а двигаться надо. Пока прикидывал дорогу, несколько раз глубоко вдохнул, накачивая кровь кислородом. Потом решился, и, вдохнув напоследок как можно глубже, нырнул.

Блин… как холодно…

Стиснув зубы, неторопливо погрёб вперёд, подчинившись течению. Заодно посматривал на нож, который так же неторопливо подсвечивал дорогу синим светом. Я мысленно усмехнулся. Это называется «бойтесь желаний своих»: захотел побыстрее добраться, вот, получи бонус в виде подземной реки. Ну и что, что холодно? Зато быстро и бесплатно. Только вот начало поджимать лёгкие и я зашарил глазами, выглядывая очередной воздушный карман. Не видно… Нож продолжал упрямо показывать в том направлении, куда нас несло течением. Но что делать с воздухом?! Чувствуя, что меня сейчас разорвёт, я заметался. Натыкался на подводные камни, бился головой об лёд – кармана не было. Вот тут паника и подступила…

Я решился. Выставил руку с ножом и изо всех сил рванулся вверх. Ожидал чего угодно: удариться рукой, потерять нож, наткнутся на непробиваемую толщу льда. Но вместо этого нож с лёгкостью разрезал толстую ледяную корку, обдав тёплым пузырьками воздуха. И меня выбросило наружу…

Никогда ещё ледяной воздух не был таким приятным. Я выполз на берег, на покрытую инеем каменную крошку, и свалился на спину, глотая воздух. Отшвырнул нож и закашлялся.

– Твоя работа? – спросил я, с ненавистью глядя на светящийся осколок камня. – Я не просил топить меня! Что теперь прикажешь делать с мокрой одеждой? Вот и молчи…

Но нож вдруг щёлкнул громко и стал раскаляться. Я с опаской отодвинулся, ожидая чего угодно. Но этого самого «чего угодно» не произошло. Каменный осколок стал ярко-малиновым, осветив приличный кусок берега, и даже в метре от него я почувствовал живительное тепло.

– Да ладно!.. – забормотал я, сгребая в кучу камни покрупнее. – Мало того, что ты навигатор из себя корчишь, ты ещё и печка, что ли? Не откажусь, знаешь ли…

Я не рискнул брать нож в руки, лишь начал выкладывать полукругом камни, строя импровизированную стену вокруг ножа. Тепловой экран сэкономит тепло, а заодно сконцентрирует его в одном месте. Быстро скинул с себя одежду, уложив на камни вокруг ножа, и уселся рядом. Правда, опасался, что камни будут холодным, но пронесло: тепло от ножа почти моментально нагрела гальку. И только теперь удосужился оглядеться.

Ёлки зелёные, мы ж в пещере! Я поднял голову и присвистнул. Огромный купол терялся где-то высоко в темноте. Навскидку метров под сорок, не меньше. Получается, что река выбивалась где-то здесь, разлившись небольшой заводью в пещере, и опять уходила куда-то. Куда – мне не было видно, Света от ножа было достаточно, чтобы разглядеть корявые стены скалы рядом – и только. Ладно…

– Эй! – громко рявкнул я.

Эхо отозвалось глухо, смешавшись с тихим звуком воды, журчавшей подо льдом. Ясно. Пещера высокая, но не широкая.

– Куда ты меня привёл, друг мой серо-буро-малиновый? – тихо спросил я у ножа, продолжавшего источать тепло.

Он, конечно же, не ответил. Тогда я осторожно свернулся калачиком, глядя на переливающегося алым с малиновыми оттенками неожиданного попутчика, обладавшего такими разными свойствами. И почти сразу выключился…

…Как ни странно, я выспался, хотя по ощущениям проспал всего часа три-четыре. Подскочил ошарашенно, оглядываясь. Ничего не изменилось: нож продолжал всё так же давать тепло, щедрая нагревая им всё в радиусе пары метров. Заодно высушив всю одежду. Я с наслаждением натянул на себя сухую одежду и потянулся с хрустом.

– Не устал? – подмигнул я ножу. – Не знаю, где у тебя батарейки, но они мощные.

И вдруг стало темно. Нож перестал греть, тут же остыв. И сразу же стал подступать холодный воздух. Я от неожиданности подскочил:

– Ты чего творишь?!

Нож мигнул и засветился синим светом.

– Да иду, иду… – проворчал я.

Быстро размялся, в темпе проминая мышцы, заодно, чтобы согреться. Потому как сразу потянуло холодом. И как-то вдруг подступила тоска: а что дальше? И, главное – куда? Зачем – понятно, за кем – тоже. Но вот только как… Я вздохнул и подкинул нож в руке:

– Веди.

…Через три дня блужданий я уселся на камень и швырнул нож на землю:

– Всё. Иди к чёрту. Я всё. Я ничего не хочу.

Пещера оказалась не просто пещерой, а гигантской сетью лабиринтов, каких-то неведомых проходов, узких коридоров. И это всё периодически пересекалось с этой самой рекой, скованной льдом. А, может, и с другой, не знаю. Но оглушающая тишина, скрадывающая мои шаги и звук воды, начинала не просто действовать на нервы. Она угнетала. Только сегодня я понял, насколько…

Я потерял счёт времени. Я сходил с ума, гадая, что сейчас: день или ночь. Спал урывками, проваливаясь в какие-то тягучие долгие сны. Три дня или три месяца – не знаю. Но как же устал… Нож уверенно показывал поворот то в один проход, то в другой. Вёл только ему ведомыми тропами, стреляя каждый раз в ладонь несильным разрядом, если я отклонялся. Но стёртые ноги и отсутствие сил довели дело до логического конца – я выдохся.

Нож нетерпеливо мигнул, только мне и вправду было всё равно. Навалилась апатия: куда иду, зачем… Я и правда подзабыл. Одно радовало, что мне абсолютно не хотелось есть и пить. Еда казалась нечто абстрактным и это тоже не особо радовало. Я сполз с камня и вытянулся на холодной земле, уставившись в темноту, которая наглухо спрятала потолок пещеры.

Замёрзну так замерзну. Даже нож просить не хотелось дать тепла. Впрочем, он каким-то своим каменным чувством знал, когда включаться. А сейчас было уже всё равно. Я где-то непонятно где. Не помню зачем я здесь. У меня жутко болели крылья, которые за эти дни блужданий стали ещё больше. Я не знаю где выход. Я устал от пещеры и темноты. Устал от тишины, которая глушила звуки. От этой чёртовой речки, то тут, то там подворачивающейся под ноги. От холода тоже устал.

Я вздохнул и закрыл глаза. Что-то тихо щёлкнуло и в руку ударил несильный разряд.

– Отвали… – пробормотал я, не открывая глаз. Второй разряд заставил меня подскочить. Это было больно! – Что ты хочешь? – рявкнул я, тряся ноющей рукой.

Нож стал ярче, неожиданно развернувшись в сторону узкого прохода. Даже не знал, что он и так может.

– Не пойду, – замотал я головой и пытаясь отползти. – Не хочу.

Увернуться не успел. И росчерк разряда, который шибанул меня в ногу, тоже не заметил. Зато взвыл от боли:

– Да пошёл ты… в… в... в сам знаешь куда! – неожиданно вырвалось у меня.

Я встал, с ненавистью глядя на нож. С опаской поднял его и уставился на мерцающий, ставший уже раздражающим, свет. Нож мигнул и развернулся в ладони, указывая путь. Развернулся настойчиво, кольнув руку несильно искрой.

– Ладно. Последний раз. Но если мы никуда не выйдем – я тебя сам выброшу в реку, – вяло отозвался я и поплёлся в указанном направлении.

Никак не пойму, как так получалось. Идёшь вдоль реки, вроде входишь в проход, делаешь несколько шагов, возвращаешься – а поворота назад уже нет. Сколько раз утыкался в скалу – уже и не вспомню. Будто закрывали ворота перед носом, не пуская. И реки уже нет. Где-то потом появится.

Холодно опять, зараза… Я шёл бездумно вперёд, вяло пытаясь думать хоть о чём-то. Пока не выхватил взглядом из темноты нечто, нарисовавшееся передо мной впереди. Остановился, с изумлением разглядев очертания сидящего человека. И присел, чувствуя, как гулко заколотилось сердце..

– Эй! – негромко окликнул сидящего, нащупав под ногой округлый камень. Ухватил его поудобнее… – Эй? Слышишь?

Сидящий не отзывался. Нащупав еще один небольшой камушек, я тщательно прицелился и кинул в спину незнакомцу. Камешек тихо стукнул его по спине и отскочил. Сидящий не пошевелился. Тогда я решился. Встал и очень осторожно двинулся вперёд, держа руку с камнем на отлёте, на всякий случай. Не доходя пары шагов остановился и тихонько свистнул. Ноль эмоций.

И тут до меня дошло…

Откинул камень, и, подсвечивая себе ножом, который стал чуть ярче, обошёл сидящего по кругу. Опустился перед ним на корточки и тихо сказал:

– Ну, привет…

Человек был мёртв. Причём, судя по состоянию кожи, очень и очень давно. Жутковатая, застывшая гримаса на давно высохшем лице. Холод сделал своё дело, высосав всю влагу и превратив мертвеца в мумию.

– Кто же ты? – отрешенно спросил я, вглядываясь в незнакомые черты.

Грубого покроя кожаная куртка, такие же штаны, сшитая из толстой шкуры обувь. Котомка, превратившаяся в истлевший ком. Европейского типа лицо, правда, с какими-то азиатскими чёрточками. Не силён в антропологии, зато прекрасно знал, как выглядят мертвецы, сохранившиеся в холоде. Иногда встречали на высокогорье.

Но здесь мне интуиция подсказывала, что этот человек умер как минимум за несколько сотен лет до моего рождения. Или тысячелетий… Я подсел поближе и тронул мертвеца за плечо. И тут же отскочил: он неторопливо свалился набок, затрещав негромко истлевшей одеждой.

– Твою мать… пугаешь… – буркнул я трясущимися губами, чувствуя, как страх потихоньку подкрадывается изнутри. – Ладно. Я пойду, наверное…

Встал и, сделав шаг, замер. Из-под истлевшей куртки незнакомца выглядывало крыло. Как у меня. С кожистой перепонкой. Правда, давно мумифицированное, но, несомненно, крыло. Я аккуратно оттащил кусок отпавшей куртки и тронул крыло. Блин…

– Ты не дошёл, да? – спросил я. Скорее, не у него, а у самого себя. И сам себе ответил: – Не дошёл.

Стало страшно. И ещё больше тоскливо. Поднял нож и спросил:

– Это специально, да? Спасибо, чего уж. Поддержал, чего уж. Сука…

Идти дальше перехотелось. Я ещё долго стоял над мумией, бездумно разглядывая давно ушедшего в никуда человека. И мыслей в голове не было никаких. Опять навалилась тоска, от которой я попытался мысленно отмахнуться как всегда, но выходило плохо. Нож мигнул и свет стал тише. Кольнув искрой, каменный кончик медленно повернулся в руке, указывая куда-то вбок.

– Там нет ничего, – отмахнулся я. И присел над мертвецом: – Вот так, дружище. Я тебя понимаю, идти чёрт знает куда, чтобы вот так остаться нигде. Хотя, думаю, тебе уже давным-давно всё равно. Спи, дружище. Здесь тебя точно никто не тронет. Прощай.

Вздохнув, развернулся туда, куда упорно тянул нож, и ушёл не оглядываясь…

…Эту тропинку я увидел где-то день на восьмой или девятый, когда окончательно оглохший и ослепший от пещеры вышел наружу. Причём совершенно неожиданно. И встал как вкопанный, разевая рот от боли, когда яркий снежный свет врезал по глазам. Метнулся было назад, но со всего маху врезался лицом в скальную стену, которой ещё пять секунд назад не было.

– Да хватит уже… – взвыл я, присев на корточки и закрывая рукой глаза.

Сидел я так долго. Пока не рискнул приоткрыть глаза. И ещё столько же сидел, привыкая к свету. Как больно же…

Прищурившись, попытался осмотреться, но смотреть особо нечего было. Мы вышли почти туда же, где я провалился под лёд в начале пути. Вон, даже свои следы вижу, и тёмную прогалину в снегу, уже затянувшуюся тонким хрупким льдом. Было одно маленькое «но» – между мной и тем местом была, хоть и неширокая, но вполне себе бездонная пропасть. Чего не было в начале.

– Да ты шутишь, что ли?! – прохрипел я, разглядывая глубокую пасть пропасти. – Мы вернулись обратно!

Нож продолжал безмятежно мерцать, показывая куда-то вбок. Я перевёл взгляд и увидел тропинку, начинавшуюся фактически сразу у скальной стены. Я знаю такие дорожки, узкие, извилистые, часто идущие прямо по скале. Такие часто делают горные козлы, когда пищу ищут. И реже – люди, которые устроились жить на высокогорье. Правда, тропинка выглядела давно заброшенной, но то, что это была именно дорога, сомнений как-то не вызывало…

Я вздохнул. Сил уже не было никаких. Я замёрз и устал. Крылья немилосердно болели, любое движение отдавалось в плечах болью. Ещё и тропинка эта. Я молча смотрел на неё и решал для себя один-единственный вопрос: зачем я во всё это ввязался? Глухая тоска уже не подначивала иногда, она просто давила изнутри.

– Не смогу… – разлепил я губы, обращаясь неизвестно к кому.

Нож кольнул разрядом. И я послушно шагнул вперёд, сунув его в карман. Постоял немного, изучая привычно все трещинки и выступы. Поставил ногу, ухватился пальцами за крошечный выступ, обжегший холодом. И полез наверх…

…Мыслей не было. Были механические движения: захват, шаг, ещё шаг. Переступить на маленьком бугорке, перехватиться руками. Помнить, что минимум три точки должны быть в захвате: рука-нога-рука. Нога-рука-нога. Рука-нога-рука. И ещё раз. И ещё, В сотый раз. В стотысячный раз. Пальцами сюда, ногу – вот сюда. Шаг. Ещё шаг. Крохотный шажок, похожий на топтание на месте. Тропинка щла всё время наверх. Рука-нога-нога. Жутко замерзли крылья. Впрочем, это можно стерпеть. А можно и не терпеть. Рука-нога-рука. Шаг. И ещё один. Как же пальцы болят. Пальцы, оставляющие красные точки на скале. Красные точки замерзают, темнеют и осыпаются. Нога-рука-нога. Отдохнуть. Нетерпеливо колет из кармана нож. Рука-нога-рука. Шаг. И ещё один, сто тысяч пятьдесят первый. Лёгкие горят и немеет левая рука. Нога-рука (чёрт тебя подери, шевелись!..)-нога. Красные точки от пальцев потихоньку превращаются в красные полосочки, так же замерзающие на скале. Нога-рука-нога. Сто тысяч сто первый шаг. И всё та же ненавистная скала перед глазами. И звуки всё тише. И мороз всё сильнее. Пальцы? Нет их, не чувствую. Рука-нога-… что там?.. – нога или рука?.. Шаг, сто тысяч… миллионов… сто-какой-то-там. Я забыл цифры. Нога-рука-рука. Сейчас бы вот так разжать пальцы, отпустить руки-ноги-руки-ноги и… Шаг. Ещё шаг. И ещё. Подо мной глубина. Я не вижу дна и не вижу неба. Мне плохо, я не хочу ничего. Я не хочу. Нога-рука-нога. Я устал. Отпустите меня. Отпусти меня небо. Отпусти боль… Шаг. Нога-нога-рука.

Я остановился. Потому что взгляд упёрся в надпись, над крохотной скальной полкой. Не знаю, чем она была сделана, но видно было чётко. Неровные, кривые буквы. Как крик…

«Катя, милая, родная моя. Счастье моё… Прости меня. Я не могу. Я усталъ. Прости, родная. Прощай… Твой Олег. 27 мая 1912 годъ от РХ»

Нога сорвалась. Пальцы руки, столько раз выручавшие меня, не подвели. Я повис над пропастью, куда шагнул в свою последнюю боль неведомый Олег. Я висел и смотрел вниз.

Может… Я тоже… вниз?.. Невозможно пройти эту тропку. Вниз… Глубина манила. Она звала, ласково, нежно, играя гривой снежной пыли, которую сдувала со скал. Посмотрел наверх. Небо тоже манило, отнимая силы. Или вниз?..

Я перехватился, упёршись коленом в стену, потряс рукой, восстанавливая кровообращение, и вытащил нож. Царапнул стену и увидел довольно глубокую чёткую полоску. Ага… Получается, Олег этот тоже чем-то таким писал? И его тоже нож вёл?… А, не хочу. Не буду. Шагнуть вниз, ощутить полёт и… и всё… И всё? Неужели всё? Я бесцельно смотрел перед собой, выискивая глазами крохотные трещинки. Потом, решившись, подтянулся, устроился поудобнее, цепляясь за все выступы. И неторопливо, аккуратно вывел ножом под старой надписью Олега:

«Хрен тебе, тропинка. Танго»

Сунул нож в карман, глубоко вдохнул ледяной воздух. Качнулся и резко рванулся вверх, выбросив руку. Там был крошечный выступ, я хорошо его видел. Но вместо этого пальцы ухватили пустоту. От неожиданности я чуть не сорвался, цепляясь изо всех сил за скалу, и поднял голову. Скалы больше не было. На расстоянии вытянутой руки была вершина. Та самая, до которой я долго карабкался. И до которой не дошёл Олег…

Шаг. Ещё один. Сто миллионов шестьсот двадцать сто пятый шаг… Ещё чуть. Ну, пожалуйста… И пустота милостиво отозвалась, подтолкнув меня ветром в спину в тот момент, когда я выполз на площадку на вершине скалы.

Хрен тебе, тропинка…

Я смог.

Я это сделал. Ай да я, ай да су… э-э-э…ай да я, в общем. Я лежал на вершине горы и смотрел в это чёртово небо, безжизненное и холодное. Потом показал ему язык:

– Не для тебя роза расцвела, поняло?

Небо не ответило. А я всё лежал и думал, где граница между отчаяньем, когда уныние от бессилия заставляет опустить руки, и где тот переломный момент, когда рука сама цепляется за жизнь? Похоже, никто не знает, кроме тебя самого…

– Да ты философ, блин, – заржал я в голос сам над собой.

И сел, поёживаясь. Потом встал, когда увидел в снежном тумане неподалёку ещё одну сидящую фигуру.

– Сговорились, что ли… – пробормотал я, вглядываясь.

После гуляний по пещере я бы уже, наверное, не удивился, если бы это оказался тот же древний мертвец. Но я ошибся. Этот тоже мумифицировался, сидя на земле и опираясь спиной на небольшой камень.

Правда, для порядка я его окликнул, чтобы хоть убедиться. Понятное дело, что он не ответил… Присев перед ним на корточки, я вгляделся в почерневшее лицо. Этот точно европеец, тут и антропология не нужна. Спокойное, застывшее лицо, без гримасы, закрытые веки, белокурый завиток выбился из застывшего на морозе капюшона, толстая меховая куртка и штаны. Да меховые сапоги. Мелькнула мысль, что неплохо бы забрать одежду. Да как мелькнула – так и исчезла. Иди знай, сколько лет он тут.

Протянул руку, ощупывая ему спину, и вздохнул: крылья у него тоже были. Больше и мощнее, чем у предыдущего незнакомца. Кто же вы такие-то, а?

– И ты не дошёл, друже… – скорее, утвердил я, чем спросил. – На чём ты сломался, хотелось бы знать.

Я потянул его скатку, лежащую у ног. Она шевельнулась, разваливаясь, и явила на свет несколько предметов. Мешочек, глиняная чашка с треснувшим боком, кремень с привязанным к нем кресалом, игла с мотком грубых ниток. Ржавый кусок железа, очертаниями похожий на нож. Деревянная, грубо вырезанная из дерева ложка. И всё, собственно. Обстоятельно готовился к походу.

Сложил всё аккуратно кучкой и хотел идти дальше, когда увидел в закостеневших пальцах мертвеца лоскуток ткани. Осторожно, боясь сделать лишнее движение, я попытался разжать пальцы. Да куда там. Сустав указательного пальца противно хрустнул и повис на сухой коже, болтаясь не ветру.

– Блин… Прости.

Зато лоскуток поддался. Вытянув со всеми предосторожностями тонкую полоску ткани, я аккуратно развернул её. Текст, написанный на ткани чем-то тёмным, похоже на какую-то краску. Скорее всего – на латыни.

«Amicus meus, memento: finis vitae sed non amoris!»

Точно, это точно латынь. В голове что-то щёлкнуло, и я медленно проговорил вслух:

– Друг мой, помни! Кончается жизнь, но не любовь… – И беспомощно посмотрел на сидящего: – А откуда латынь-то знаю?!

Он не ответил. Да уже и не надо было. Всё правильно, кончается жизнь, но никак не любовь. Она и не даёт опускать руки… Я осторожно погладил лицо сидящего:

– Спасибо, друг. Спи спокойно, ты прошёл свою дорогу. – Достал из кармана нож, всё так же неторопливо мерцавший синими всполохами и спросил: – Ну? Куда дальше?

Он лишь мигнул, разворачиваясь. Я усмехнулся и шагнул вперёд.

И всё.

Потому что шагнул в пустоту, ощущая, как ухнуло куда-то сердце. Лишь успел заметить тёмную громаду скалы перед лицом, ощутить, как ветер шибанул колкими снежинками. И быстрый полёт в никуда.

Сволочь ты, тропинка…

И ты, нож, тоже…

продолжение 23

*******

Сны тем и притягательны, что ты находишься на грани двух реальностей. Когда ты понимаешь, что это сон, то падение или драка, или ещё что там – они становятся некоей игрой. Ты не боишься разбиться или получить рану, не боишься убежать, чтобы снящийся монстр тебя не схватил. Но когда ты не понял, что это сон – то он становится кошмаром. Минимум – просыпаешься уставшим и раздражённым. Максимум – подскакиваешь с криком, мотая головой. А как понять, где сон, а где явь? Наверное, только твой опыт может подсказать. Или восприятие мира. И та информация, что осела у тебя в голове.

Ту картину, что я сейчас наблюдал, мой мозг никак не хотел воспринимать, никогда такого не видел. Хоть это и не пугало, но всё же ощущение нереальности не пропало. Но, что самое интересное, не было ни страха, ни ужаса. Даже любопытства не было. Только отметил про себя, что для меня это некое привычное состояние. Как объяснить-то… Будто я тут был, это место для меня не то, чтобы родное… Привычное, что ли. Мой мир. Моё состояние души. И моя душа.

Я медленно шёл между висящими в воздухе людьми. Между миллиардами тел, будто подвешенными за невидимые нити. И застывшими в каком-то своём последнем движении. Как заморозил кто. Кто-то успел улыбнуться, запрокинув голову, а кто-то скривил рот в крике. Кто-то спокойно будто спал, со спокойным лицом. У кого-то на лице читалось застывшее напряжение мысли. А кто-то смотрел задумчиво в одну точку, замерший в мгновение. Ощущение, что каждый из них будто сфотографирован в его последнем стремлении, будь то движение мышц или просто жест, просто вздох или улыбка. Движение жизни каждого из них застыло в мгновение ока, словно тут и закончилась жизнь. Не там, где они были, а тут. В этом непонятном, огромно-бесконечном пространстве, будто сотканном из живых застывших тел. Из их замерших эмоций, недосказанных слов и желаний. Они жили ещё какое-то время, пока не попали сюда, в эту бесконечность, нежно и бережно окутавшую их. Будто убеждала она, что всё, остановись, замри. Хватит бежать и жить, остановись в этом покое, такой как есть…

И было ощущение, что каждый из них не хотел этого. Он продолжал бежать и жить. Сопротивляясь остановившей бесконечности. Словно сделали стоп-кадр, чтобы вновь отпустить и человек продолжил жить с того мгновения движения, на котором остановился. Подзарядил батарейку, и вернулся обратно, продолжать бесконечный цикл жизни…

Я остановился перед девушкой, ещё молодой и очень красивой, с тронутыми улыбкой губами. Коснулся её тонких длинных пальцев и увидел, как она чуть заметно шевельнулась.

– Что ты тут делаешь? – тихо спросил я у неё, зная, что не ответит. – Жить да жить бы, а ты тут…

Она и не ответила, продолжая улыбаться чему-то своему. Я пошёл дальше, вглядываясь в лица. Сколько же вас здесь… Интересно, с какого момента истории жизни? Мой неизвестный, но богатый опыт подсказывал мне, что от появления первых эмоций. Откуда я всё это знаю, блин…

– Потому что ты сам бесконечный цикл жизни, – раздался спокойный каркающий голос за спиной.

Я аж подпрыгнул, разворачиваясь. И уставился на своё почти отражение в жизни – высокого, безволосого, безглазого крылатого существа. Будто в зеркало смотрел.

– Пугаешь… – буркнул я. – Ты ещё кто?

Он сложил крылья и уставился на меня:

– Долго же ты шёл.

– Куда?

– Сюда. Ко мне. Домой.

Я тоже сложил крылья и оглянулся. Подвешенные в воздухе тела светились призрачным светом. И только сейчас заметил, что иногда они исчезали. Таяли. Растворялись, будто стирали их из этого места. Надеюсь, не навсегда.

Я повернулся к крылатому:

– Здесь мой дом?

– Да. Только ты никак не хочешь это принять. Хотя не мудрено. Пустынники никогда не становились Сопроводителями. И я готов умереть, чтобы вернуться в другом теле. Не надо было тебе убивать Брарро.

– Почему?

– Кто-то должен его заменить, таков закон Природы.

– И этот кто-то – я, ага? Знаешь, что самое интересное? – медленно протянул, глядя ему в глаза. – Ты ведь приходил уже ко мне, верно? Туда, к дому? – Он кивнул. – Но ты ведь умер! В пыль рассыпался!

– Не умер, Танго, – чуть устало ответил Крылатый. – Из-за того, что баланс не был восстановлен после гибели моей половины, я возродился здесь. Пока не стану одним целым с кем-то. Хотя мне не очень нравится идея быть целым единством с Пустынником…

Опустившись на землю, я уселся, сложив ноги по-турецки и похлопал ладонью по мелким камешкам:

– Присядь. Поговори со мной. Всё, что ты говоришь не понятно мне. Поговори со мной. Чтобы тебе было легче – я тоже как-то не горю желанием коротать с тобой свои дни.

Я почему-то ощущал какую-то нежность к нему. Будто ту самую свою половинку, от которой отдалился, и которой мне чертовски не хватает. Крылатый осторожно опустился на землю, не сводя с меня глаз без зрачков, и заёрзал, устраиваясь поудобнее.

– Тебя как зовут? – спросил я.

– Кьеррс. Брарро – моя половина.

– Как это так? – удивился я. – Однополый брак, что ли?

– Сам ты… брак, – рыкнул Кьеррс. – Мы с ним – одно целое, если ты еще не понял. Понятия не имею, почему ты не помнишь об этом. Ты же Пустынник.

Я беспомощно оглянулся и наклонился к нему:

– А если скажу, что мне отшибло память, ты мне поверишь?

Сопроводитель долго смотрел на меня, потом произнес:

– Когда умирал Брарро, он просил помочь тебе. Не знаю, почему ему это надо было. Когда увидел тебя тогда, беспомощного, без памяти, он вдруг завёлся, решив уничтожить тебя. Я предостерёг его от этого шага, и в итоге он погиб. Но успел попросить помочь тебе.

– Безвозвратно? Извини, если ты переживаешь из-за этого до сих пор, но он первый начал.

Сопроводитель как-то неопределённо пожал плечами:

– Я не переживаю. Мы не исчезаем бесследно, как и вы. Вы возвращаетесь в Мир Жизни, мы возрождаемся в Мире Тишины. Но мы не можем быть в одиночку. Равновесие Природы не должно нарушаться. И когда умирали Сопроводители – взамен приходили другие. По закону жизни погибших заменяли те, кто становился причиной их смерти.

– Зашибись, – покачал я головой. – Только пока я не согласен. Между прочим, кто-то из вас меня тогда почти убил. Морду вот расцарапали, с крыши толкнули…

– Я, – кивнул Кьеррс. – За то, что покалечил Брарро.

– Блин… Один-один, чего там. Вот не поверишь – вы все для меня на одно лицо. Кто из вас тогда там был – не знаю. И, по ходу, только покалечил, а не убил, раз ты восстановился. Но не надо было драку начинать. Мирно б разошлись… И да, кстати. А почему он – твоя половина? Как это вообще работает?

– Мы бесполые. И нас создавали из двух частей. Одна дополняет другую. Одно целое…

– А если гибнет один из вас?

– Второй тоже вскоре умрет. Со мной, правда, это не произошло. – Кьеррс помолчал и добавил. – Потому что только два Сопроводителя могут забрать человека в Мир Тишины…

– Сбежит, что ли? – усмехнулся я.

– Нет. – Кьеррс откинулся назад, упёршись руками в землю. – Что ты знаешь о понятиях «добро» и «зло»?

– Хороший вопрос. Ну… Добро – это… Добро, короче. Сделать доброе дело, к примеру: спасти кого-нибудь от гибели. Или выручить деньгами. Или… Что-то в этом роде.

– Это – материальные ценности. Они имеют к человеку лишь косвенное отношение.

– Ну ничего себе! – деланно удивился я. – Деньги тоже?

– Косвенное, говорю тебе! – нетерпеливо отмахнулся Сопроводитель. – А внутреннее добро, в душе?

– Да что ж вы такие любители туман-то подпускать… – пробормотал я. – Ты говоришь о внутреннем мире человека?

– Да, – кивнул Кьеррс. – О том, что человек уже рождается с добром и злом. Только все зависит от его окружения и его внутреннего мира.

– Хочешь сказать, что закоренелый преступник в душе мягкий и пушистый?

– Что-то вроде, – кивнул он.

– Ага… «И хотел бы – не убил бы, но зло пересилило добро – и он убил…» Так что ли?

– Это твои слова песни? – поинтересовался Кьеррс.

– Нет.

– Ясно… – Сопроводитель помолчал, потом вздохнул. – Человек рождается таким. Добро и зло в нем при рождении поделено ровно на две части, две сущности. И в зависимости от того, что и кто окружают его в жизни, чаша весов склоняется в одну сторону. А иногда – остается в равновесии. То есть, кого-то убил, а потом спас тонущего человека, не прервав жизнь.

– Равновесие? – спросил я. – Забрал жизнь, но спас другого?

– Да, – уважительно протянул Сопроводитель. – А ты умный. Правильно понял.

– Не-а. Ты так путанно объясняешь про циклы жизни, что я вообще потерялся. Расскажи мне про них. В вашем понимании. Почему умирают люди? А если он не хочет?

– Погоди, попробую объяснить. Смотри.. – Он начертил на земле круг, но не довёл линию до конца. – Цикл жизни прерывается по трём причинам. Первая – человек становится ненужным для него. Толку от него нет, скажем так. И не обязательно, что он наркоман или пьяница, или даже убийца. Совсем нет. Тут это было неважно. Важнее было то, что мог дать этот человек в продолжении. В другом теле. В другой жизни. Даже самый отпетый разбойник в своём дальнейшем воплощении бывал отличным отцом или спасателем жизни людей… Ну, а если человек повторял этот цикл убийцы или прожжённого пьяницы – он так и оставался здесь навсегда. Но не исчезал. Природа никогда не уничтожает свои творения. Она просто хранит созданное.

– Типа – а вдруг пригодится? – усмехнулся я.

– Скорее всего, – не отреагировал на мой смех Кьеррс.

– А вторая причина?

– Просто смерть, которую человек сам и притягивает. Много из чего это складывается. Депрессия, неустроенность в жизни, болезнь, просто усталость… да много чего. И человек начинает думать о том, что надо отдохнуть. Умереть. Забыться от всего. Я же сказал, Природа не уничтожает свои творения. Она просто помогает этому человеку покинуть мир раньше. Неважно как. Она не знает боли, она лишь ограждает своё творение. И потом возродит его в другом теле. Немного понятно стало? Ну и вот. И поэтому мы созданы как пара, как добро и зло, неразрывное друг от друга. Мы забираем не тело, мы забираем душу. В которой до конца остается все то, что дается человеку при рождении.

– А, вот ты о чем… – протянул я. – Один из вас сопровождает Добро, другой – Зло?

– Абсолютно верно, – кивнул Крылатый.

– Весело вам живётся, однако… А третья причина?

– Ты что, смеёшься?! – изумился Сопроводитель. – Естественная смерть.

– А, точно. Извини, не сообразил, – улыбнулся я. – Кьеррс?

– Что?

– Мне только последнее осталось интересно, крылатый. Почему вы убрали всех, кто мне дорог?

Он завис. Абсолютно по-идиотски хлопая глазами. Ага, попался…

– У меня нет много друзей, Кьеррс. Я вообще стараюсь их не заводить. Но вы отняли у меня всех, кто дорог хоть как-то. Оставим родителей, сошлёмся на несчастный случай. В школе был друг, Сашка Коломасов. Родная душа, который всегда меня понимал. Сгорел, когда его пьяный отчим уснул с сигаретой. Валька Спиридонов, добрый здоровяк – он-то что вам сделал? И мухи не обижал, а поди ж ты, утонул. Таня, мой друг и подруга, прошедшая со мной сотни километров горных дорог, дважды спасшая меня. Борька, мой друг и брат – а он что сделал не так?! – Я почти кричал. – У меня осталась лишь Юлька. И Бахром, который…

Я вдруг замолчал.

– Не остался, Танго. Смотрю, ты и сам всё понял. Ты б его не встретил в Пустыне. Да ладно, не смотри так. Он вернулся. Не его это линия жизни, он не должен быть здесь. А все твои друзья… Их цикл закончился. И каждый ушёл в новый цикл жизни. Да, это так. Тебе выпало соприкасаться с людьми, чей цикл жизни короткий. Это не твоя вина, и не вина Природы. У каждого свой срок, и у твоих друзей он вышел. Прости, но у твоего пса-друга тоже. Мы не отвечаем за его жизнь.

Я долго молчал, наблюдая за телами. Не было ни злости, ни разочарования. Будто безоговорочно принимаешь неизбежное. Но от этого и правда не легче.

– А почему они исчезают?

– Кто?!

– Ну… они, – показал я пальцем на неподвижных людей. – Вон! Вон, смотри! Видишь того? Исчезает!

– А-а-а… Его возвращают в цикл. Значит, кто-то сейчас рождается. И он будет в нём продолжать жизнь.

– Вон оно чё, Михалыч… – протянул я. И посмотрел на Сопроводителя. – Объясни мне вот что… Помню своё детство. Не полностью, но помню. Могу все свалить на травму, которую получил, когда погибла Таня. Но я всё равно помню детство. Школу. Наш двор. Драки с соседскими пацанами. Немного помню институт. Немного – армию. Не помню первый поцелуй и свою первую женщину. Помню почему-то первые, серьезно разбитые колени, когда учился ездить на велосипеде, но не помню, как я научился лезть по скале…

– Выборочные воспоминания. Ты помнишь все, но только самые яркие события вспоминаются отчетливее. Ты просто спрятал то, что считаешь не нужным или несущественным.

– Ладно, черт с ним, – отмахнулся я. – Но что я всегда помню – это сны. С самого детства. Яркие, бешеные, нереальные сны. В снах я взрослый, сильный, могущественный. Видел миры, которых нет. Вещи, которые давно исчезли. Лица, которых не знаю. Я одним движением мизинца убивал страшных демонов, которые мне снились… Типа тебя. И всё такое.

– Это не сны, Танго… – перебил Кьеррс.

– А что?

– Воспоминания. Тебя прошлого, во всех воплощениях. Ты помнишь сны, но не помнишь куски своей жизни. Сон – это хранящаяся в мозгу информация. Причём, и та, которая тебе досталась в наследство. Только Мать-Природа мудра. Она не даёт тебе до конца воспоминания, чтобы ты не умер от переизбытка информации. Только вот с тобой какой-то сбой. Ты слишком много помнишь. Может, поэтому ты и стал Переговорщиком?

– Никогда бы не подумал, но скажу честно – иди ты нахрен, Кьеррс. Только-только стал включаться в вашу систему ценностей, как ты опять напустил туману.

Кьеррс вдруг хрипло рассмеялся, запрокинув голову.

– Ничего смешного, – фыркнул я. – А почему я вообще здесь? И почему меня все считают каким-то Пустынником? И что это за Книга такая, Списки? Ты хоть можешь сказать?

Кьеррс перестал смеяться. Задумчиво уставился на меня, водя пальцем с длинным когтем по земле, рисуя какие-то узоры. Будто обдумывал – сказать или нет. Вздохнул хрипло:

– Когда-то был баланс. Равновесие восстанавливалось, после смерти людей, но, как это бывает, у любой матери бывают расшалившиеся дети. Сопроводители когда-то давно решили, что не обязательно соблюдать все тонкости – и людей стали забирать уже не в Пустыне, а прямо из Мира Жизни.

– Зачем им это надо было? – удивился я.

– А вот просто так, – отмахнулся Кьеррс. – Скажем так: скучно было. Не смотри так, и у нас есть эмоции. И, как это бывает у хорошей матери, Природа не дала развалиться всему. Слишком много всего стало. Помнишь, что я сказал тебе, когда пришёл в Мир Жизни? Кто ты? Кто вы, живущие в твоей памяти? Пустынник-Созданный-из-эмоций. Из неистребимой тяги к жизни. Сотканный из сотен слез и стенаний. Собранный из тысяч просьб. Внемлющий жалобам живых и благосклонный к мертвым. Великий Пустынник, создавший Списки изменений, Смутные списки. И сумевший пойти против Смерти… Как появился первый из вас – уже никто не знает. Но именно он сумел убедить когда-то смерть, что не стоит торопить события.

Я даже как-то загордился своим предшественником. А потом как-то вдруг щёлкнуло в голове, что этот предшественник я и есть. Или он – это я. Или… Блин. Запутался.

– Он придумал Смутные списки.

– Зачем? Это же нарушает баланс. Вроде как, – добавил я.

– Ты упускаешь момент: нелепая смерть. Совершенно непредсказуемая. Ты даёшь много Миру Жизни, пополняешь его неважно как, и вдруг у тебя останавливается сердце. От перенапряжения, например. И сотни тех, кому ты ещё нужен, вдруг в едином порыве обращаются к Природе. Ну, они-то просто оплакивают смерть, но для Природы это как обращение. Эмоциональный барьер, который останавливает тебя от Мира Тишины. И ты попадаешь в Пустыню, неприкаянный и одинокий. Природа не может тебя оставить одного и присылает нас.

– А потом прихожу я? – заинтересовало меня такое положение дел.

– Да. Но лишь в том случае, когда человек действительно не закончил цикл. Нам это неведомо, наша задача забрать прибывшего, мы не знаем, что он делал в Мире Жизни. Мы созданы быть Сопроводителями, привести человека в Мир Тишины, уберечь его от страха, что не переродится, успокоить. Но если пришёл ты – значит цикл не завершён.

– А чего вы тогда упираетесь, блин? – возмутился я. – Без ругани отдавали бы мне его – и все дела.

– Мы такими созданы, – просто сказал Кьеррс. – Если ты прибыл – надо забрать. Это как команда, которую ты не можешь отменить. Некий внутренний приказ, который не обсуждается. И ничего с этим не поделать…

Тяжело. Как муравьи прям. По команде, которую не отменишь по собственному желанию. Даже жалко немного стало этих Сопроводителей…

– Поэтому, чтобы это не было напрасным, чтобы мы не нарушили баланс сил – появились Списки. Это тоже задумка Природы, если быть честным. Потому что наша жизнь – сопровождать и оберегать. А чтобы приказ не дал сбой – надо убедить, что необходимо вернуть назад не прошедшего цикл человека. У нас нет такой команды, зато Списки, как приказ извне от Природы – вполне её заменяют.

Отсюда и злость, дошло до меня. Существо, которое не может исполнить команду, свой смысл жизни, пытается сделать это любыми способами, вплоть до устранения помехи. В данном случае меня. Вот почему они всё время стремились отстоять право забрать человека. Господи, Природа, ты зачем такие сложности создаёшь?! Но ответа я вряд ли дождусь… Впрочем, мне и не дано понять логику высших сил, которым подчиняется всё живое. Если это происходит – так и надо. Блин, как бестолково-то всё.

А Кьеррс, тихо вздохнув, произнёс:

– Ты и правда какой-то сбой, Танго. Ты догадался, как прийти сюда. Ты прошёл много дорог – и преодолел их. Ты загадка. Хотя нет, не только ты. Все Пустынники, которые были до тебя. Я не знаю их, просто моя память помнит об их присутствии в прошлом. Это доступно только нам, но сбой в том, что ты хранишь воспоминания своих предшественников. Все они в прошлом – ты настоящий сейчас.

– Едрёна вени-и-ик… – протянул я. – Поэтому я латынь знаю?

– Чего знаешь? – насторожился Кьеррс.

– Неважно…

Кажется, догадываюсь, почему встретил тех мертвецов по дороге. Не дошедших сюда. Я повторяю цикл жизни. Я повторяю одну и ту же историю, историю любви. Каждый из них шёл искать здесь свою женщину. Свою половину. Которая ушла за ним в бесконечность, в поисках единого целого, не смирившись с потерей – и не вернулась.

Юля…

Кьеррс дёрнулся от неожиданности, когда я одним движением вскочил на ноги и уставился на парившие в воздухе тела. Потом на Сопроводителя:

– Почему я дошёл?

– В смысле? – удивился Кьеррс.

– Что это за испытания мне устроили? Почему я переживал разные жизни в разных обстоятельствах? Почему у меня росли крылья? Почему, морда крылатая?!

По мере того, как подступал, Сопроводитель отползал от меня, ощерившийся и настороженный. Потом вскочил и выставил руку перед собой:

– Остановись, Танго!

Я остановился, переводя дыхание.

– Остановись… – ещё тише повторил Кьеррс. – Я объясню. Только остынь.

Он боялся меня! Даже на расстоянии чувствовал, как он боится. Даже немного смешно стало. Если я его будущая половина, то, наверное, половина зла? Или добра? Отмахнулся от этих мыслей и сложил руки на груди:

– Валяй. Только убедительно.

продолжение 24

Он постоял немного, глядя настороженно, потом как-то зябко повёл плечами:

– Религия.

– Чего?

– Религия. Вера, эмоциональная вера, которая во много раз сильнее обычных эмоций. Верить в высшие силы – для этого нужна сильнейшая эмоция, а не просто разум. Когда-то ваши религиозные предводители выделили семь грехов, которые надо побороть, чтобы стать чище и выше. Слишком много эмоций в это вложили сотни поколений людей. И они стали непреодолимым щитом для тысяч душ. Поэтому многие не справлялись с этим, предаваясь своим излюбленным занятиям. Но ты смог, ты справился.

– Погоди, погоди… – пробормотал я. – Как их там… чревоугодие, алчность… что ещё… не возжелай и всё такое… Это что ли?

– Угу, – буркнул Кьеррс.

– Понятно. Не, не понятно. Ещё вопрос… Не смотри так, мне надо сообразить. Сколько вас? Сопроводителей?

– Двое.

– Сколько?! И вы везде успеваете?!

Он вдруг исчез, взмахнув крыльями. И появился с другой стороны совершенно бесшумно.

– Понял? Мы очень быстро перемещаемся. Для тебя это лишь мгновение. Для нас – очень много. Время здесь имеет другое течение. Мы успеваем облететь всё. Мы чувствуем их всех и по отдельности каждого. Одновременно: куда прийти, где отправить, где принять. Я не знаю как объяснить.

– Ясно. А Пустынников? Меня, в смысле? Я один такой?

– Да.

– Никак не пойму! Я помню… ну, с десяток встреч с вами, это максимум. А тут миллиарды душ и тел! Значит, нас тоже должно быть много.

Кьеррс помотал головой:

– Нет, ты один. Я говорил про одновременное чувство видеть всех сразу и чувствовать каждого. Ты такой же. А встречи помнишь лишь когда приходишь из места, где родился и где остались самые яркие воспоминания. – Он растянул тонкие губы в подобии улыбки: – Я же говорю, если тебе открыть всю память – ты сойдёшь с ума.

– Не сомневаюсь. Ты уже и так мне все мозги набекрень сдвинул. Хорошо. А крылья почему росли?

Кьеррс в этот раз молчал долго. Когда я почти потерял терпение, он заговорил:

– Природа не прощает убийства своих детей, я уже говорил. Тот, кто убил – то становится на место исчезнувшего. В наказание.

– Вот сука… – выдохнул я.

– Нет. Баланс, Танго. Ты нарушил – ты и восстанавливаешь.

– И, получается, я прошёл это всё, что очиститься, понять себя и стать с тобой единым целым?

– Да.

Он не успел увернуться от моего удара. И отлетел от мощного хука справа, треснувшись затылком об землю.

– Врёшь, Кьеррс, – медленно сказал я. – Врёшь и не краснеешь. Я не к тебе шёл.

И он закричал. Обхватил лысую голову ладонями и закричал. Столько боли было в этом крике, что у меня невольно заныло сердце.

– Не вопи, баба базарная, – устало сказал я. И сел. – Кьеррс, послушай. Сбой я или ошибка – мне вообще фиолетово. Я шёл за своей половиной. Но не к тебе. Я шёл за своей женой, хочешь ты того или нет.

– Не хочу, – тонким голосом вскрикнул крылатый и медленно осел на землю. – Ты нарушаешь баланс, Танго.

– Да и пофигу, ты ж знаешь, братан, – пожал я плечами. И оглянулся: – Где моя жена?

…Мне достаточно было вспомнить все её поцелуи. Дыхание на своей щеке. Прикосновения её волос, приятно щекотавших шею. Вспомнить, какая она была, там, где я был. И от этого настоящие воспоминания становились ещё отчётливее. Мне достаточно было вспомнить её тот первый робкий поцелуй. И её тепло, обнявшее меня, когда я бродил по Пустыне. Мне надо было лишь вспомнить все ощущения – и тогда я почувствовал ту тоненькую невидимую нить, которая начала сматываться в сверкающий клубок, ведя по одному лишь ей ведомому пути.

Юлька улыбалась. Она висела над землёй, уютно свернувшись клубочком, будто уснула и ей снились тёплые ветра. Может, так и было…

– Юль… Юлька? Ты слышишь меня, родная? Юль, я пришёл, слышишь? Юль, идём домой?..

Я взял её ладошку в свои руки. И потянул к себе. Но не сдвинул даже на миллиметр. Попытался ещё раз – с тем же результатом. И последующие попытки не принесли плодов, лишь заболело плечо, когда я рванул её к себе и безвольно сел на землю.

– Кьеррс!!! – завопил я. – Кьеррс! Ты где?

– Здесь, – прошелестел он сзади.

– Почему не могу её забрать? – спросил я не поворачиваясь.

– Ты нарушаешь баланс, говорю же тебе. Природа не позволяет.

– То есть, я должен остаться здесь, чтобы она могла вернуться?

– Да. – Кьеррс осторожно взял её руку и тут же отдёрнул. – Но… Она не закончила цикл жизни!

– Точно, – кивнул я. – Потому и смог прийти за ней. Сам в шоке.

– Но… но это невозможно! – изумился Сопроводитель. – Если ты забираешь её из Мира Тишины, ты должен заменить её! Иначе всё погибнет. Всё. И все они.

– Погоди-ка! – повернулся я к нему. – Её или Брарро?!

– Или её, или его. Заменишь её – я умру, но придёт кто-то другой. Заменишь Брарро – она получит новое тело и новую жизнь. Заново, потому что цикл её жизни сейчас не завершён. А из-за того, что пришла сама – исчезнет память.

– Путь лишь для избранных? – усмехнулся я. – Чтобы не шастали тут кто попало?

– Как-то так, твоя правда. Тебе решать…

И вот тут-то меня и накрыло. Только сейчас до меня дошло, что я ничего не смогу сделать. Против меня была Природа. Сама жизнь. Бесконечная сила. Любовь. И весь мир.

– Кьеррс… – беспомощно сказал я. – Почему она так с нами?

– Она мать, – пожал он плечами. – Она всегда считает, как лучше будет. И для неё и для всех. Она любит тебя бесконечно. Но нарушать её законы не позволит. Выбирай, Танго. Выбирай…

Он отошёл и сел на землю, закрыв глаза.

А я всё стоял и смотрел на Юльку.

Девочка моя, только сейчас я понял, насколько бесконечно ты дорога мне.

Слишком поздно нашёл тебя.

Как же мне плохо без тебя, Юлька…

Я посмотрел на небо. Светлое, спокойное, без солнца и облаков. На людей, парящих в невесомости. На Кьеррса, сидящего неподвижно.

И вглубь себя.

Что ж… Так, наверное, и надо. Любить бесконечно. Меня тоже любят… или любили… бесконечно, искренне. И Сашка, И Валька, Боря и Таня. Бахром. Мама и папа. И все те, кого любил я. Только не отдавал себе в этом отчёт. А вот сейчас понял. Неужели надо пройти все эти дороги, чтобы всё понять? Наверное, да. Потому что вдруг отчётливо стало ясно, что Юля – моя половинка. Неважно, добра или зла. Моя. Единственная, кто понимал меня с одного взгляда в это долбанной бестолковой жизни. Я жил, не зная зачем. Жил и жил, принимая как само собой разумеющееся приход в Пустыню. И продолжая не понимать, зачем живу. Я не думал о будущем – не хотел. Живу и то ладно. Только с Юлькой стало понятно зачем. Зачем нужна любовь. И жизнь. Зачем идёт этот бесконечный цикл жизни. Только соединившись с ней в одно целое, я многое понял. Как-то слишком поздно…

Надо что-то решать.

Надо.

Хотя, я давно уже решил. Сразу.

– Кьеррс? – тихо позвал я. – Как это работает?

– Что? – открыл он глаза.

– Ну… это. Возвращение. Я согласен. Только верните её обратно…

Он медленно поднялся и подошёл ко мне. Наклонил голову, упёршись лбом в мой лоб, и произнёс, глаза в глаза:

– Ты всё решил?

– Да. Отпустите её.

Он молчал, продолжая смотреть мне в глаза. И одними губами произнёс:

– Мать-Природа, будь милостива.

Что-то неуловимо дрогнуло в воздухе. И погасло, когда я услышал шаги за спиной.

– О! Мишань, а ты чего делаешь? Бодаетесь, что ли? – раздался позади голос, от которого сердце ухнуло куда-то вниз.

Я медленно повернулся и уставился на Серёгу, который стоял и улыбался. Так, как мог только он. Широко и открыто.

– Это ещё кто? – ошарашено спросил Кьеррс.

– Блин! Он меня видит?! – не менее ошарашено отскочил Сергей.

Кьеррс зашипел, расправляя крылья. Серёга нагнулся быстро и подхватил камень.

– А ну, стоять! Оба! – рявкнул я со всей дури.

Они остановились, глядя друг на друга. Я встал между ними и тихо сказал:

– Стоять. Иначе обоим голову оторву. Сначала спрошу тебя, друг мой… – повернулся к Сергею. – Ты чего тут делаешь?

Он отошёл на несколько шагов и сел на корточки. Долго смотрел на меня снизу вверх, потом заговорил, выронив камень:

– Ты разрешил мне идти с тобой, помнишь? Дальше – будто сон какой-то, что ли… Будто прошли мы с тобой в разные страны и города. Ощущение, что сон видел, долгий и красочный. Даже вроде как голову мне кто-то отрубил… – Он зябко повёл плечами: – Бр-р-р! До сих пор страшно! И вот понимаю, что сон, а от ощущения реальности не мог отделаться, представляешь. Потом как толкнуло что-то.

– И?

– И вижу тебя. Вот с ним. И правда, бодались, что ли?

– Нет.

– И то хорошо. А то подумалось было, раз он меня видит – значит, кирдык мне, ласты согнул.

– Трепло, – негромко бросил я. – Но знал бы ты, как я рад тебя видеть.

– Дык и я тебя, чудак, – улыбнулся Серёга. – А я что, и правда… это… того… А?

Я посмотрел на Кьеррса, стоявшего неподвижно, как статуя. Он перевёл на меня взгляд и чуть заметно помотал головой.

– Судя по всему – ещё нет. Кьеррс?

– Что? – ожил тот.

– Он здесь, потому что прошёл все пути со мной?

Крылатый молчал. Но чувствовалось, как он мучительно раздумывает, что сказать.

– Правду, что ж ещё, – усмехнулся я.

– Да. Поэтому и смог прийти. Но он ещё жив? Почему? Он не завершил свой цикл!

– Потому что в коме. Знаешь, что это?

– Нет.

Серёга вскочил и возмущённо фыркнул:

– А ничего, что я вас слышу?

– Не мешаешь, человек, – отозвался Кьеррс. – Но помолчи.

– Я…

Он смолк под моим взглядом. Обвёл глазами местность вокруг и вскрикнул:

– Нихрена себе! Мишка, ты это видишь?!

– Людей? Да.

И меня вдруг прорвало. Я рассказал ему всё. Начиная с момента гибели Тани и заканчивая встречей с ним здесь. Он слушал молча, не перебивая и не спрашивая. Только с каждым разом становился всё более серьёзным. А когда я замолчал, быстро подступил и обнял меня. От неожиданности аж дыхание спёрло. А Серёга отступил, глядя в глаза:

– Мать вашу так, Михаил Батькович… извини, отчества не знаю. Миш, я думал, что видел в снах всё. Но ты меня переплюнул. А если серьёзно… Я бы мозгами поехал. Нет, ну правда! – Он засмеялся, горько и коротко. – Ты столько уже видел. Ты силён, брат.

Дальше было совсем всё неожиданно. Он постоял мгновение, глядя мне в глаза. Потом резко развернулся к Кьеррсу и спросил:

– Ты отпустишь его и Юлю?

– Нет, он…

– Заткнись, Миш! – бросил через плечо Серёга таким тоном, что я подавился словами. – Крылатый, ещё раз спрашиваю – ты отпустишь его и её?

Кьеррс ответил не сразу. Долго смотрел в глаза Серёги. И в какой-то момент показалось, что между ними протянулась тонкая ниточка… Я всё стоял и смотрел на два неподвижных силуэта, даже не пытаясь угадать, что произойдёт.

– Я не могу, – неожиданно произнёс Сопроводитель. – Мне нужна половина. Мир исчезнет, если не восстановится баланс.

– Серёга, я…

Он медленно повернулся ко мне и… даже не сказал – прорычал:

– Прямо здесь сейчас убью, если ещё хоть слово скажешь. – Повернулся обратно и заговорил: – Я тебя понял, Кьеррс. Этому миру нужен Переговорщик. Пустынник. Он, – показал он пальцем в мою сторону. – Этому миру нужен ты. Вы, как одно целое. Иначе нарушится баланс сил, верно? Вот. И тогда возникает вопрос – как? Как восстановить всё? Природа мудра, она знает, потому что она создала всё это. Не знаем только мы. Но она не была бы столь мудрой, если б не вложила частичку себя в нас. И она не вправе решать за нас, её задача – поддержать нас. Верно? Значит, я прав… И я прошёл с ним путь, очистив рассудок. Кьеррс, Сопроводитель Мира Тишины, я задаю тебя вопрос: согласен ли ты, чистый разумом, взять меня своей половиной?

Мир снова дрогнул. Неуловимо, неумолимо, раскалываясь на две части. Воздух посветлел и появились мириады кружащихся крупинок света, появившегося ниоткуда и окутавшего их двоих…

– Сергей, нет! – заорал я, чувствуя, как подступает боль.

– Да, – просто усмехнулся он, продолжая смотреть в глаза крылатого. – Кьеррс, моя жизнь и мой брат, половина чистого света, берёшь ли ты мой разум в единое целое с твоим?

– Да, – откуда-то издалека расслышал я хриплый голос. – Да, беру. Иди ко мне.

Я рухнул на колени, разевая рот и пытаясь втолкнуть в лёгкие хоть немного воздуха. Боль, синяя, пронзительная, боль, которая выламывала суставы и ослепляла – она сейчас лепила из меня, что хотела. Я свалился на спину, каким-то неведомым чувством ощущая, как отламываются, исчезают крылья. Как поменялся цвет вокруг, когда глаза обрели зрачки. Как медленно втягиваются когти, вспарывая кожу. Завывая и задыхаясь, я катался по земле, пытаясь дотянуться и остановить Серёгу. Но не получалось. Будто опутали коконом, сильно и бережно, не давая нарушить начатое не мною.

А Серёга исчезал. Растворялся в Кьеррсе, улыбаясь и закрыв глаза. Потом медленно обнял его и обмяк. Последнее, что я видел – силуэт высокого тела с крыльями, отсоединившегося от Сопроводителя. Воздух дрогнул сильнее. Потом ослепительно сверкнула молния, ударив точно между двумя телами… и всё погасло.

Я поднялся на ноги только с пятой попытки, ощущая навалившуюся тяжесть во всём теле. Медленно побрёл к Юле, стараясь идти прямо, но получалось плохо. Внутри будто часы тикали, отсчитывая оставшееся время.

– Он не должен быть здесь, – раздался каркающий хриплый голос.

Я обернулся и уставился на двух Сопроводителей. Неуловимо похожих друг на друга, высоких, жилистых. И не смог понять, кто из них Серёга…

– Не должен, – согласился второй. – Это Пустынник. Он пришёл за ней.

Крылатый бережно обхватил Юлю и опустил на землю.

– Что будем делать? – каркнул первый.

– Пусть идёт. Бери её, – кивнул второй на Юлю, продолжавшую улыбаться в своём сне. – Скорее, ты умрёшь, если задержишься здесь.

Я молча подхватил тело, прижав к себе. Поцеловал в висок и посмотрел на Сопроводителей:

– А теперь что?

Они как-то слаженно подхватили меня под руки… и мир исчез. Всего на мгновение, будто кадр переключился. От неожиданности я чуть не выпустил жену, когда они меня поставили на ноги. И так же синхронно подтолкнули к огромному валуну:

– Иди. Здесь твой мир, Пустынник. Но больше не приходи.

Один развернулся, присел и исчез, подняв облачко пыли. Второй чуть задержался. Постоял мгновение, раздумывая. Потом вынул откуда-то из воздуха складной нож и протянул мне:

– Тебе нет места в Мире Тишины, Пустынник. Ей тоже. Не приходи больше. Иди домой.

Я открыл было рот, но Сопроводитель вдруг улыбнулся и тихо сказал:

– Так надо. Живи. И не забудь леденцы. Прощай…

Вжух-х-х…

Он исчез. А я долго стоял и смотрел туда, куда он исчез. В никуда. В свой мир, где ему сейчас хорошо и уютно.

Спасибо, брат.

Спасибо…

Нож нетерпеливо кольнул разрядом. Но не сильно, так, будто напомнил о себе.

– И что? – открыл я ладонь. – Привет, бродяга. Отведёшь нас домой?

Руны на рукояти высветились синим, рисуя узор. Я покачал нож в руке, потом поудобнее перехватил Юлю, прижав к себе. Привычно вычертил узор, раскроивший воздух пополам. И посмотрел на жену:

– Пойдём домой? Я соскучился…

*******

Пи-ип.

Пи-ип.

Пи-ип.

Пи-ип.

– Ой… Вы это видели, Аркадий Николаевич?

Пи-ип.

Пи-ип.

– Не может быть… Бегом медиков сюда!

Пи-ип.

Пи-ип.

Пи-ип.

Пи-ип.

Мир оживал. Звуками, запахами. И к звонкому и далёкому «пи-ип» присоединился ещё один.

Пи-ип. – Пи-ип.

Пи-ип. – Пи-ип.

В унисон, слаженно.

– Что? Ого… Катя, бегом! Анестетики, шприц! Не стой, Николаич, помогай!

Пи-ип. – Пи-ип.

Пи-ип. – Пи-ип.

– Её тоже под капельницу! Алексей Петрович, повыше её положите. Вот так, да, я сейчас. Ему только укол поставлю.

Пи-ип. – Пи-ип.

Пи-ип. – Пи-ип.

Мир оживал ощущениями. Что-то больно кольнуло в руку, и я сморщился от боли. Хотел выругаться, но получилось лишь мычание.

– Ч-ч-ч, мой хороший, – пробасил кто-то над ухом. – Сейчас, не шевелись.

В руку опять кольнуло. И по венам побежало тепло. Только теперь к звуку двойного «пи-ип» присоединился ещё один. Длинный, такой же звонкий. Протяжный, рвущий нервы. Кто-то вскрикнул, что-то упало на пол и со звоном разбилось. Все, кто находился в комнате, затопали-загомонили разом, вызывая ещё одну бригаду реаниматоров. А я всё боролся с мутной пеленой, которая никак не давала открыть глаза. Поднял с трудом руку и вскрикнул, когда резануло кожу на руке.

– Да чтоб вас! – рявкнул кто-то, хватая меня за рукой, сильно, но бережно опуская её обратно. – Сговорились, что ли?!

– Кто? – хрипло спросил я, пытаясь освободить руку, но мне не давали.

– О! Он говорит! – Кто-то сильный уложил всё-таки мою руку и буркнул: – Ты да она.

– Она?

Протяжный писк не прекращался, под яростные вскрики невидимых медиков. Потом крякнуло что-то, когда кто-то крикнул «Разряд!», потом ещё дважды. Писк так и не стал прерывистым.

А я всё лежал и слушал двойной «пи-ип. – пи-ип.». И это было почему-то очень важным. Чтобы он был двойной. Чтобы он был в унисон. И он не отказывал мне…

Финал

Наконец протяжный писк прекратился и стало тихо. Лишь нужный мне, двойной, продолжал мерно отсчитывать звуки жизни.

Кто-то яростно выматерился, кто-то что-то буркнул. Завозились, складывая и звякая, вещи на тележку, стали выходить по одному, молча. Я слышал каждый звук, ощущал каждое движение. И, когда стало тихо, нащупал торчащие из руки иглы капельницы, выдернул, тихо ругнувшись от боли. И сел, рывком выдирая тело из тягучего киселя немощности. Кто-то рядом вскрикнул и ухватил меня за плечо:

– Ты чего творишь?!

– Убери руку.

Ладонь с плеча исчезла.

Пи-ип. – Пи-ип.

Пи-ип. – Пи-ип.

Пи-ип. – Пи-ип.

Пи-ип. – Пи-ип.

Я открыл глаза. Заморгал, слезясь от света, и помотал головой. И как сквозь туман увидел ворвавшихся в комнату людей в белых халатах. И все зачем-то кинулись ко мне.

– Эй, спокойно! – хрипло каркнул я, выставив ладонь.

Но меня быстро подняли и усадили в кресло-каталку. Высокий седой врач (не рассмотрел толком лица), властно махнул рукой:

– В реанимацию его! – Повернулся и кинул через плечо: – Её тоже.

Как сквозь сон услышал чей-то хриплый, но, несомненно, женский голос. И рванулся к нему:

– Юля!

– Да сядь ты! – с раздражением сказал кто-то, удерживая меня.

– Юля!

– Сядь, говорю!

– Миш, всё хорошо… – хрипло ответила Юлька. – Я с тобой.

Я отпихнул санитара, стоявшего передо мной. И встал. Мышцы слушались плохо. Ощущение, что разгрузил вагон кирпичей. Впрочем, меня это не останавливало. Санитар попытался усадить обратно, но согнулся пополам, когда я ударил его под дых:

– Не тронь меня!

– Миш, не надо, – откуда-то издалека взмолилась Юлька.

Я свалился на четвереньки и пополз на её голос, отпихивая чьи-то ноги. Меня хватали за руки, силясь поднять, но я упрямо отбивался. Пока не уткнулся головой в человека, вставшего передо мной.

– Уйди, – буркнул зло.

– Уйду, – легко согласился он. – Если объяснишь, куда собрался.

– К ней. – Не поднимая головы я указал рукой в сторону голоса Юли. – К моей жене.

– Давай помогу. – Он неожиданно легко подхватил меня и осторожно поставил на ноги. – Медленно, не спеши…

Довел до кровати и усадил. И я почувствовал, как он вложил её холодную ладошку в мою:

– Пара минут. Потом вы отправляетесь в реанимацию. Угу?

– Угу.

Я молчал, глядя сквозь туман в осунувшееся лицо Юльки. Погладил по щеке:

– Привет, Юлькин…

– Привет, мой родной…

Огромные глаза, впалые щёки, отросшие волосы до плеч. Чёрт, сколько ж нас не было-то…

– Я соскучился, Юль.

– Знаю, Мишечка. И я. Очень.

Я всё смотрел и смотрел на неё. А перед глазами прыгала картинка: Юлька, висящая в воздухе, а потом так доверчиво прижавшаяся ко мне, когда говорил с Сопроводителями. И Мир Тишины, да и другие миры, казались чем-то нереальным, приснившимся.

Она медленно подняла ладонь и провела по волосам:

– Совсем белый стал…

– В смысле?

– Седой, Миш.

Я хотел было пойти к зеркалу, висящему у двери, да махнул рукой:

– И хрен с ним.

– И правда, – слабо улыбнулась Юля. – Ты так мне ещё больше нравишься. Миш?

– А?

– Это правда было?

– Что?

– Всё… – Она как-то неопределённо махнула рукой наверх. – Это всё. Там, не у нас. Правда, да?

Помолчав, я всё-таки кивнул.

– И ты пришёл за мной, да? Правда?

Опять кивнул. И тут Юлька заревела. Тихо, жалобно, всхлипывая, вцепившись в мою руку

– Опа! А что тут за розовые сопли?! – пробасил от двери невесть откуда появившийся доктор. Подошёл быстро и пощупал пульс, сначала у Юли, потом у меня. – Ясно. Так, ребятки, руки в брюки и в реанимацию. Сейчас санитары придут.

Санитары вошли практически сразу. Сначала усадили со всеми предосторожностями Юльку, потом меня. А ещё двое втащили длинную каталку.

– А это зачем? – удивился я.

– Не для вас, успокойся, – отмахнулся доктор и принялся раздавать негромко команды.

И только сейчас я заметил в углу кровать, на которой лежало тело, укрытое простынёй. Так вот чей это был протяжный писк…

– Так… – Доктор пролистнул большой блокнот, который протянул ему один из пришедших, и принялся неспешно заполнять. – Коновалов… Сергей… Андреевич… так. Остановка сердца… та-а-ак… в десять четырнадцать… реанимационные процедуры… так… не принесли результатов…

Простыня съехала с лица умершего, когда его перекладывали на каталку. И я застыл, вцепившись в подлокотники коляски.

– Миш, ты чего? – осторожно спросила Юлька.

– Серёга… – прохрипел я, вглядываясь в лицо парня.

– Боже… – прошептала Юля. – Серёжа…

Доктор споткнулся на полуслове и удивлённо уставился на нас:

– Вы что, знакомы с ним?!

Я не ответил, лишь встал, подхватил Юлю с коляски и медленно подошёл к каталке. Ошарашенные санитары дружно отодвинулись, наткнувшись на мой взгляд.

– Привет, дружище… – прошептал я. – Привет…

Юля наклонилась над ним, вглядываясь в лицо. Спокойное, худощавое, с замершей на губах лёгкой улыбкой. Будто спал, улыбаясь чему-то своему во сне. Чему-то, известному лишь ему… Юля всхлипнула и подняла на меня мокрые глаза:

– Он ведь тоже был, да?

Я вздохнул:

– Был. Всё время.

– Где был? Кто был?! Он был?! – вклинился доктор. – Как был? Вы в своём уме?! Он уже несколько лет овощ, ребятки. Как он столько прожил – не понима…

– Да помолчите, пожалуйста! – неожиданно сильным, с металлическими нотками, голосом осадила его Юля. – Просто помолчите.

Доктор настолько растерялся, что даже поперхнулся. Закашлялся, махнул рукой и отошёл. А я всё стоял и смотрел на Серёгу. Вспоминая самую первую встречу. И его последний, им же избранный путь.

– Миш?

– Что? – поднял я голову.

– Как думаешь, он сильно мучался? Ну… это… когда умирал?..

Ответил не сразу. Потом вздохнул и улыбнулся:

– Нет. Ему сейчас хорошо. Правда, хорошо. Я знаю.

Юля осторожно протянула руку и погладила лицо Сергея:

– Спасибо, Серёж… Спасибо, что был и что не бросил. Спасибо. Спи. Прощай, родной…

Я невольно вздрогнул: столько нежности было в её жесте. Она постояла ещё немного, вздохнула и медленно пошла к коляске.

– Спасибо, брат. – Я аккуратно поправил простыню и провел пальцами по его волосам. – Помню. И вряд ли забуду. Спасибо. Не буду прощаться. Ещё увидимся.

– Да чтоб вас! – ругнулся оживший доктор и ухватил меня за плечо. – понятия не имею, что у вас тут происходит… Но давай уже, двигайте отсюда! Саша, увозите их!

Рослый улыбчивый санитар вежливо подхватил меня под руку и усадил в коляску…

…Мы провели в реанимации пять дней. Никого к нам не пускали, никуда не выпускали. Санитарка, пожилая весёлая тётка Оля, пару раз шёпотом сообщала, что к нам пытается прорваться какой-то парень.

– Вот чисто басурманин! – вполголоса, торопливо, тараторила тётка. – Ругается, кричит, грит, там моя семья.

– А почему басурманин, тёть Оль? – удивлённо спросила Юлька, уютно устроившаяся у меня под боком, пока никто не видел. – У нас вроде как нет басурман в семье…

– Как, говорите, его зовут? – осторожно спросил я, ища ногой тапочки. Юля удивлённо посмотрела на меня, потом тихо ахнула и тоже стала искать тапочки.

– Сейчас… чуднО как-то… сейчас… То ли Бахрот, то ли Бахнор…

– Бахром?

– Во! – обрадованно ткнула в меня пальцем санитарка. – Вот так вот и зовут! Ой, Господь Вседержитель!

Тётка чуть не заверещала, когда в наше окно на третьем этаже кто-то негромко постучал. Я вовремя закрыл ей ладонью рот и весело зашептал:

– Тёть Оль, не кричите! Это и правда мой брат. Вот такая у нас странная семья, ага.

– Бахромчик! – радостно пискнула Юлька и кинулась к окну, завозилась с защёлкой.

– Ну вас, оглашенные, напугали! – фыркнула с облегчением санитарка и тут же посуровела лицом: – Не положено!

– Ну, тётечка Олечка! – взмолилась Юлька, не справившись с защёлкой. Я поспешил помочь, а она повисла на шее у санитарки и стала целовать её. – Ну, пожалуйста, ну, пять минуточек…

– Ой… ай!.. Ладно, ладно! Щекотно, дурёха! – хохотнула тётя Оля и пошла к двери, бросив через плечо: – Пять минуточек можно. Но чтоб ни-ни, а то я того-этого!

– Спасибо! – дружно отозвались мы и кинулись к распахнутым ставням.

Бахром раздобыл где-то машину с ремонтным подъёмником и теперь она медленно качалась перед нашим окном, а друг подавал невидимому кому-то сигналы руками, пока кабинка не замерла на уровне подоконника… Он легко подпрыгнул, ухватившись за поручень, опасно качнув кабинку, перемахнул подоконник и мягко спрыгнул в палату.

– Хай, салам алейкум, Миша, – тихо сказал Бахром. – Здравствуй, Юля.

И, подшагнув, крепко обнял нас обоих. Юлька сразу заревела, а я просто стоял, обняв друга, чувствуя, как ко мне возвращается жизнь. И спокойствие.

Бахром, наконец, отпустил нас, отступил на шаг, весело глядя повлажневшими глазами, и спросил:

– Вы как тут? Не надоело?

– Ты не представляешь как, – буркнул я.

– Вещей много? – спросил он, незаметно кивнув на окно.

Я понял его сразу. Потом много чего было. И испуганно ахавшая Юлька, которую я осторожно передал в руки Бахрому, и рассерженный вопль санитарки из палаты, когда мы уже почти спустились вниз. И сумасшедшая езда по вечернему городу, ну, хоть на полицию не нарвались и никуда не врезались. Впрочем, друг вёл машину виртуозно, что есть – то есть.

И, наконец, въехали во двор ресторанчика Бахрома, погасив фары и припарковавшись под густым деревом.

– Прибыли! – Он выскочил из машины, открыл двери Юле и мне и показал рукой на ресторан: – Вперёд, плов остывает.

– Диля! – радостно подпрыгнула Юлька, увидев, как в дверях появилась сестра Бахрома, которая тоже взвизгнула и кинулась обниматься.

– Идём, брат, – мягко взял под руку друг. – Идём. Много чего есть рассказать и спросить…

После двух ляганов плова кого хочешь в сон потянет. Юлька выключилась быстро, пристроившись на моём плече, поэтому Диля увела её в дом, который Бахром наконец-то пристроил к ресторанчику. Потом пришла, пожелала всем спокойной ночи и тихонько вышла, деликатно закрыв дверь.

– Ты как, Миш? – спросил Бахром, наливая коньяк в крохотные рюмочки. Закурил и подвинул сигареты. – Бери.

– Не, не хочу.

– Ну и хорошо, – улыбнулся друг и распахнул окно. – Рассказывай.

– Что?

– Всё.

– Ну, уж хрен тебе, – улыбнулся я. – Сначала ты.

…После моего прыжка в неизвестность той памятной ночью, Бахром вызвал медиков. Которые честно бились за мою жизнь, введя в кому и подключив к аппарату искусственного дыхания. Уговорил перевезти нас с Юлей в одну палату, для общего наблюдения. И принялся навещать каждый день, наблюдая за врачами, чтобы всё было как надо. А перебирая вещи в моей квартире, нашёл Юлькины книги. Тут-то и возникла мысль найти меня. Нас. Найти там, куда простым смертным путь заказан.

Он не пошёл путём Юли, он решил использовать момент по-другому. Долго читал нужные материалы, нашёл специалистов по космоэнергетике, дополнительную литературу и врачей с консультациями. А потом уговорил Дилю помочь. Выложил большие деньги врачам больницы, фактически купив место в палате с нами. И всё. Приехал какой-то крутой профессор вместе с не менее крутым профессором по космоэнергетике. Собрался целый консилиум, долго не решавшийся на рискованный эксперимент. Лишь когда Бахром пообещал эксклюзивный материал – дело сдвинулось.

Моего друга погрузили в искусственную кому, облепив датчиками и влив в него литры какого-то специального раствора. А ровно через два месяца, за несколько недель до того, как очнулся я, его вывели из коматозного состояния. Даже реанимация не потребовалась, настолько хорошо всё прошло…

– Сколько я был в отключке? – спросил я, когда Бахром закурил опять.

– Почти год, Мишка, – напряжённо ответил друг. – Но ты не думай, я не оставлял тебя ни на один день. Ни тебя, ни Юлю. Знал, что вы вернётесь.

– Я не сомневался, брат. Правда. Спасибо тебе за помощь.

Бахром вздохнул, подпёр кулаком щёку:

– Одно большое «но». Я ничего фактически не помню.

– Чего не помнишь?

– Ничего. Где я был. Что делал, как делал. Хотя уверен на сто процентов, что сделал много.

– Ты не представляешь – насколько…

Я рассказал ему всё. За исключением нескольких моментов. Говорил долго, а когда закончил – за окном уже начало светать. Бахром не перебивал. Лишь курил, много и нервно. Пару раз разогрел чай. Пил горячий, не замечая, что кипяток. И слушал, глядя на меня внимательными серьёзными глазами. А когда я рассказал, что сделал Серёга – Бахром встал и заходил по комнате, соря пеплом и не замечая ничего.

– Вот так, брат, – закончил я, устало откинувшись на стуле. – Вот я и вернулся… Благодаря тебе. И всем вам. Вернулся и привёл Юльку.

Бахром сел на стул и вытер повлажневшие глаза:

– Прости, Миш… Я и правда думал, что нихрена у меня не получится. Что те обрывки воспоминаний – это не сон. Когда я вернулся и застал вас всё в том же положении – у меня чуть крышу не снесло, думал, рехнулся и всё показалось… – Он потянулся за сигаретной пачкой, но она оказалась пустой. – А потом просмотрел записи твоей мозговой активности, мне врачи показали. Твой мозг работал так, как и у здорового-то человека не всегда работает. Да и Юлин тоже, на самом деле. Причём активность была синхронной, когда начиналось у тебя – подключалась она. И тогда я понял, что где-то там ты жив. И она тоже. Это потом вас перевезли в частную клинику, когда про необычных пациентов прознали журналисты. Пришлось кое-кому платить, чтобы тайком перевезли.

– Я отдам сполна, Бахром.

– Опять обижаешь, брат, – улыбнулся друг. – Много раз говорил, и скажу опять – деньги есть всегда, не в них дело. Просто… как бы объяснить-то… моя суть жизни – помогать тебе. Моя помощь важна не только тебе, ты выполняешь суть своей функции, я лишь помогаю правильно функционировать здесь, чтобы ты мог помочь где-то там. Путанно, извини. А тебя не станет – не станет и меня. Не в плане смерти, нет. Я исчезну как человек, как личность. Как субъект Природы. Останется лишь оболочка. Всю жизнь чувствовал, что для чего-то живу. Потом понял, когда тебя встретил. Ну, я рассказывал тебе. Поэтому было важным оберегать тебя здесь. А деньги… Сами приходят когда надо. Кому-то мы нужны… – Он неопределённо ткнул пальцем наверх. – …и кто-то этот и помогает. Раз так – чего отказываться. Ещё плов будешь, кстати?

– Не-а, – мотнул я головой. – Чай буду.

– Сейчас.

Он сноровисто убрал лишнее со стола, принёс ещё тёплые лепешки, сухофрукты и мёд. Сполоснул чашки и заварил свежий чай.

– Кстати! – Бахром подошёл к шкафу и вытащил маленький свёрток, который положил передо мной. – Возвращаю.

Развернув плотную ткань, я вынул свой нож. Чуть потемневший, поцарапанный, но всё такой же родной и грозный.

– Где ты его взял? Помню, он рассыпался в пыль.

– Не рассыпался. Когда я привёз тебя в больницу, то обнаружил его почему-то в своём кармане. Будто он спрятался у меня от всех. А потом как-то странно вёл себя. То исчезнет, то появится в другом месте. Например – в шкафу. Но я всегда знал, что он есть и где на данный момент находится. Один раз вообще был горячий-горячий и шибанул меня током.

– Это чтоб ты не мешал, – улыбнулся я. – Он мне дорогу показывал.

– Не сомневаюсь, – тоже улыбнулся друг. – Я просто увидел, как он светится и хотел потрогать. Потрогал, блин… – Он продемонстрировал маленький свежий шрам ожога на ладони.

– Да ладно, могло быть и хуже. Спас его, спрятал – и это главное.

– Единственное… – сказал Бахром, разливая чай. – Мне так и не удалось спасти твоего Тимошку. Он так неожиданно сиганул вслед за тобой, что я растерялся. Когда спустился к вам, ты дышал. А он уже умирал. Как-то ты умудрился обнять его, у тебя на руках он и умер, и реанимация не помогла. – Он посмотрел в окно. – Никогда б не подумал, что собаки такие верные… Много видел, но такое в первый раз.

– Тимка помог мне, – тихо сказал я, вертя в пальцах кусочек лепёшки. – Раз спас мне жизнь, там, в Пустыне. Потом я пытался спасти ему, когда ты принёс его. Но не смог. Слишком большим было искушение покрасоваться перед камерами. А когда дошло – было поздно. Видимо тогда он и умер окончательно, не дождавшись меня.

– Погоди, погоди! – перебил Бахром. – Куда я его принёс?!

– Там, в Пустыне. Ты гулял с ним. Когда он почувствовал меня, кинулся искать и упал со скалы. А я был, кажется, целителем. Ты принёс ко мне домой Тимку, попросил вылечить. А я не сделал это сразу, хотел покрасоваться перед телевизионщиками, чтобы в прямом эфире вылечить. Но не успел.

Бахром потрясённо смотрел на меня. Потом шумно выдохнул:

– Что-то такое обрывками помню. Но не думал, что это настолько глубоко было.

– Было, брат… – Я помрачнел. – Но Тимку не спас. Это моя вина.

– Значит, он где-то сейчас в своём Мире Тишины. Ждёт своего часа. Ты же сам сказал, что мы не уходим навсегда.

– Ты прав, дружище. Но всё равно обидно.

– Хочешь попросить прощения?

– У кого?!

– У своего Тимки, – серьёзно сказал Бахром. – За городом есть маленькое собачье кладбище, частное. Ребята одни организовали. Там его похоронил, памятник маленький поставил. За верность.

– Поехали! – поднялся я.

…Бахром сказал правду. За городом группа молодых людей, любителей животных, выкупила участок земли и организовала там кладбище для всех желающих похоронить своих любимцев. За символическую плату за могилками ухаживали и даже свежие цветы приносили. Тимкину могилку я нашёл сразу. Бахром нашёл фотографию и в мастерской вырезали из камня точную копию моего собакина. Каменный пёс лежал на животе, положив морду на вытянутые лапы. Лишь левое ухо было поднято, как будто слушал. Так она всегда делал, когда лежал у моих ног…

– Здравствуй, мальчишка… – сказал я, опускаясь на траву рядом с памятником. – Я пришёл.

Бахром деликатно ушёл в сторону. А я погладил полированный камень:

– Тим? Не надо было прыгать, малыш. Я бы вернулся. Хотя… Тебе было бы сложно это объяснить, да? Ты постоянно ждал меня. И в тот раз не выдержал, кинулся следом. Прости, мальчишка. Прости, что не объяснил. Прости, что не спас, когда надо было. И спасибо тебе, что выручил тогда в Пустыне, Тим… Она б меня разорвала, эта сволочь. А ты вот пришёл…

На мгновение показалось, что каменный Тимка вздохнул. Но показалось. В глазах защипало, и я поднял голову, сдерживаясь… Сколько всего нужно пройти, чтобы понять, что тебя любят и ты не один?

– Мальчишка, я пойду, ладно? Надеюсь, ты где-то там, ждёшь жизни и тебе сейчас тепло и уютно. Ты только помни, ладно? Помни, что очень тебя люблю, пёсик. Спасибо, что был рядом до конца.

Я медленно наклонился и поцеловал каменный нос. Потом поднялся и махнул Бахрому рукой:

– Поехали, брат.

...Юля села на лавочку и принялась доставать свёртки и пакетики. Диля поставила большую сумку рядом и начала помогать накрывать маленький стол. Бахром ушёл к машине зачем-то там. А я всё стоял и смотрел на вырезанное в камне лицо Серёги.

Памятник поставили вчера, ребята из камнерезной мастерской сами и привезли его. Родители Сергея, которых нашёл через медиков в больнице, долго не могли понять, кто я такой. Пришлось на ходу выдумывать историю дружбы. Не особо поверили, конечно. Но успокоились, когда увидели, как я суечусь, отдавая команды по установке памятника. А сегодня мы приехали сами.

Нам стоило больших нервов и усилий похоронить Сергея на кладбище, где были похоронены все те, кого я знал. И родители, и Таня, и Борька… Теперь вот и Серёга.

– Привет, дружище…

Аккуратно присел на край оградки и вздохнул:

– Ты знаешь… Когда я первый раз тебя увидел, то даже растерялся немного. Что, мол, за привидение тут шастает. Но ты так красиво меня убедил, что тебе там нравится. Да и, если честно, очень уж импонировало твоё чувство юмора. Человек, живущий на грани жизни и смерти, сохранивший в себе возможность посмеяться над ситуацией – это многого стоит. И когда ты напросился со мной… Честно говоря, думал, что так, испугаешься и сбежишь по дороге. А сейчас понимаю, что ты появился не зря. Мать-Природа – она, несомненно, достойна восхищения. Можно, конечно, сказать, что это был её продуманный план: некий дублёр, если Переговорщик откажется. А сейчас понимаю, что она не способна плести такие интриги. Она просто берегла и меня, и тебя, отдав в помощь друг другу. Там мы уже сами разобрались, кто уходит, а кто остаётся… – Я вздохнул. – Ты знаешь… Не справился бы без тебя, Серёга. Всегда быстрее что-то движется, когда ты видишь кого-то адекватного и знакомого. Ты оказался рядом в нужный момент. И продолжал быть рядом, в той или иной ипостаси. Где-то убивал меня, где-то спасал. Но всего лишь в моей проекции восприятия ситуации. В любом случае, ты всегда был рядом. Было ли это волей случая, специально рассчитанной акцией или просто так звёзды сложились – не знаю. Но все мои дороги прошли вместе с тобой. И, скорее всего, это был и твой, отдельный путь. Видишь, как в конце получилось. Хрен его знает, как тебя воспринимать, когда увижу в Пустыне. Но, думаю, уж с тобой мы как-то да договоримся.

Бахром тихо подошёл. Протянул мне две стопки, одну для меня, другую, накрытую кусочком хлеба, я поставил у памятника. Друг молча кивнул и ушёл к девушкам.

– Вот так, брат. Получается, что мы оба шли по своим дорогам и вместе. Я за Юлей, ты за своей линией жизни. Ты хотел жить – и ты получил жизнь, хоть и в другом месте. Ты ведь сразу для себя решил остаться, верно? Чувствую, что да… Спасибо, Серёжка… Правда, спасибо. Что хотел жить – и забрал себе право жизни, хоть и не здесь. Спасибо, что понял и понимал всё. Ещё много хотел сказать, но не буду. Я просто благодарю тебя, брат. Спасибо…

– Давай помянем, – сказал Бахром, когда я вернулся. – Не чокаясь.

Девчонки пригубили, а потом Юлька засобиралась к Тане. Диля вызвалась помочь.

– Что дальше, Миш? – тихо спросил Бахром, закуривая, и глядя, как девушки неспешно достают тряпочки и щётки.

– А всё то же самое, брат, – пожал я плечами, глядя на чистое небо. – Всё то же самое. Я буду ходить. Ты будешь беречь меня здесь. И жизнь продолжится. Ты готов?

– Я-то всегда готов. А ты?

– От меня не убудет, если пару раз сцеплюсь за чью-то жизнь.

– И то верно.

– Ладно… – Я поднялся. – Пойду прогуляюсь к своим.

– Догоню вас, – сказал Бахром, сворачивая пакетики. – Идите пока.

– Хай. Только… сейчас… как обещал.

Юля удивлённо посмотрела на меня, когда я достал из кармана жестяную баночку с леденцами и поставил у памятника Серёги.

И только Бахром понимающе улыбнулся и кивнул головой…

_______________________

2011-2121

_________________________

Автор искренне благодарит всех, у кого хватило терпения и интереса прочитать всё до конца. И так же искренне надеется на отзывы и комментарии. Которые нам, авторам, так нужны :)

Искренне ваш, Роман Дингер