Перегонщик

Глава 1

«Каждое «великое событие» не только открывает новые дороги, но и отсекает целые пучки вероятностей будущего» (Лотман Ю.М.)

Хлопок.

Через короткое мгновение высоко над головой что-то бабахнуло, взорвалось, здание будто тряхнуло, вниз полетели обломки, с грохотом приземлились на полированный гранит пандуса. Истошно закричали люди, прятавшиеся на улице, наверняка, кого-то зацепило. Оборвалась, словно по приказу, ожесточенная перестрелка на задах здания.

Правила игры изменились мгновенно – если кто-то еще питал иллюзии, что все рассосется само собой, что пули снайперов перестанут клевать облицовку центрального подъезда, что замолкнут автоматные очереди, то теперь, когда за дело взялись танки, до самого тупого дошло: «баста карапузики, танцы кончились».

Я осторожно выглянул из-за укрытия и тут же спрятал голову обратно – из ствола “коробочки”, стоявшей в одном ряду с другими приземистыми боевыми машинами на Калининском мосту, вырвалось пламя. До ушей долетел еще один хлесткий хлопок и последовавший следом взрыв наверху. Теперь вниз планировали бумаги – белые птицы Белого дома на фоне голубого, без единого облачка неба.

За ними пронеслась черная точка вертолета. Вражеского, а не помощь от друзей Руцкого, как надеялись, как обещали сверху.

Новые раскаты выстрелов. Еще и еще. Бум-бум-бум! Как будто очередь из снарядов. Они били по верхним этажам, я снова выглянул и увидел, как танк присел после очередного залпа, окутался дымом.

— Стоят? – окликнул меня Сорокин, круглолицый усатый милиционер, лежавший рядом.

Я понял, о чем он спросил. Не о танках. О сотнях безумцев, выстроивших живую стену на мосту и на набережной, на лужайке перед главным домом России, а сейчас прятавшихся где придется. Многих можно скосить одной пулеметной очередью, но они об этом не думали. Возмечтали, что бессмертные? Когда поднял голову над укрытием, на глаза попался труп молодого мужчины, в луже крови, с задранной до груди одеждой. Торчащий в небо белый живот вызвал у меня рвотный спазм.

— Лежат, – со вздохом ответил Сорокину.

Сержант завозился, в очередной раз пытаясь настроить свою рацию. Она хрипела на всех частотах, толку от нее не было никакого. Да и что он хотел услышать? Команды корректировки огня? Или сообщение сверху, что снарядом накрыло кого-то из «шишек»? Или на вражеской волне приказ пленных не брать? С улицы об этом орали в “матюгальник” каждые полчаса.

— Кабзда нам, – вымученно улыбнулся казачок, прятавшийся за соседней тумбой.

Этот невысокий гранитный параллелепипед, как и тот, что обеспечил меня и сержанта Гену укрытием, служил чем-то вроде лавочки-скамейки для посетителей – пунктирная линия в вестибюле 24-го подъезда Белого Дома. Я с ужасом ждал, когда случайная пуля превратит одно из больших окон фойе в груду осколков, которыми нас засыплет. С ног до головы – никакая тумба не спасет. Битого стекла, как и темно-красной каменной крошки, уже рассыпано было немало.

Отбросив осторожность, огляделся. И снова поразился, насколько же быстро этот пафосный проход только для Слуг народа перешел на осадное положение. Лестницы забаррикадированы офисной мебелью – только этого хватало, чтобы сообразить, что дело швах. И в том смысле, что тут уже вовсю идет война, и в том, что обороняющиеся – полные придурки, проигравшие, когда еще не прозвучало ни одного выстрела. Кого остановит заслон из столов и стульев? Разве что посыльных с верхних этажей, которым приходилось перелезать, нарываясь свернуть себе шею. Они еще рисковали кого-нибудь пристрелить, случайно бахнув из пистолета, снятого с предохранителя. Оружия у защитников имелось с избытком – самого разнообразного, но абсолютно бессильного против танков. Бутылки с самодельной зажигательной смесью? Не смешите мои тапочки! Какой от них прок, если от танков нас отделяли широкий гранитный пандус и длинная лестница, и они могли бить прямой наводкой прямо с моста или с противоположной набережной?

Из соседнего помещения доносились несмолкавшие ни на минуту стоны – туда сносили раненых. Молодых парней, женщин, стариков, даже детей. Я краем уха услышал, что какой-то безумный учитель привез из другого города целый класс “на защиту демократии”. Защитник, чтоб его перекосило! У меня в голове не укладывалось, каким местом он думал. Будь я одним из отцов школьников, втащил бы этому горе-педагогу от всей души, чтобы всю жизнь на одну аптеку работал.

«Подстава! – в который раз чертыхнулся я. – Вот и верь после этого Контролеру! Уровень миссии умеренный, угроза жизни отсутствует. Как же, как же… Сволочь!»

А как все лайтово начиналось…

***

«Вы приглашены в Игру».

Женский, неживой, какой-то механический голос, внезапно прозвучавший в голове, заставил меня подскочить с дивана и заозираться.

В комнате, как и в квартире, никого не было, а голос – был! И он повторил:

«Вы приглашены в Игру. Пройдите демоверсию».

“Похож на голос навигатора и на объявления в метро”, – подумал сначала, потом затряс головой, надеясь, что поможет. Сам себе задал вопрос:

— Какая игра, какая версия?

Тряска башкой не помогла. Голос снова повторил сообщение.

— Кто ты? – испуганно спросил я.

— Контролер. Администратор Игры.

— Пошел ты к черту, админ! Пошла ты к черту, Алиса хренова!

Меня уже колотила нервная дрожь, не давала покоя мысль, что я спятил. Впору лететь на прием к психиатру.

“Вы приглашены в Игру”, – не унимался голос. — Отстань! – я рванул на кухню в надежде обрести дзен, то бишь глотнуть кофейку, благо умный электрочайник хранил запас горячей воды.

«Вы приглашены…» – долбил и долбил голос, мешая мне сосредоточиться.

— Да заткнись ты уже! – заорал так громко, что пара голубей, ворковавших на подоконнике, чуть не свалилась с него. Только потом вспомнили, что у них есть крылья, и вспорхнули.— Хорошо, – неожиданно согласилась Алиса.

Тишина.

— Фуф! – выдохнул и намешал себе растворимого кофе.

Присел. Сделал глоток. Прислушался. Нет. Все в порядке. Тихо. Голос не звучал. Поднял глаза.

— Ох, ё! – подскочил, как ошпаренный. И “ошпаренный” здесь не фигура речи. Вскакивая, пролил кофе на руку и левую ляжку.

Красные буквы, дублирующие сообщение Контролера, непонятным образом горели на пустом простенке между дверью в кухню и холодильником. Там у меня никогда ничего не висело, даже полотенце – не было смысла как-то использовать это пространство, если оно перекрывалось дверцей старенького “Аристона”, когда приходила нужда добраться до закромов. И вот – пригодилось. Не мне. Какой-то механической бабе, решившей скрасить мои серые осенние будни и скуку безработного.

Первый – хотя почему первый? – второй шок прошел. По инерции дул на руку, не сводя глаз со стены. Прибалдел, опешил, растерялся. Одно дело – голос, но визуализация… Отложил чашку. Подошел к стене. Подождал. Нет, надпись не исчезала. Горела, зараза! Я не нашел ничего лучшего, кроме как потыкать пальцем в буквы. В строчку насчет угрозы жизни и здоровью.

Метод тыка вреда не нанес ни тому, ни другому. Вообще ничего не изменилось. Буквы все равно остались на месте – и мой палец тоже.

— Однако! – вот и все, что смог из себя выдавить. Потом нашел более верное определение. Конечно, матерное.

“Наверное, я сплю” – подумал и набодяжил себе ещё кружечку, уже с сухими сливками из пакетика. Предыдущий кофий почти весь ушел на руку и на ляжку.

Собственно, на кухню для того и приперся, чтобы взбодриться тонизирующим напитком в надежде, что голос исчезнет.

Взбодрился, да еще как! С отрицательным знаком!

Я заторможено пялился на стену, чьей-то наглой волей превращенную в информационную панель, и машинально прихлебывал химозный растворимый кофе с эрзац-сливками. В этой ситуации радовало одно: на “белочку” списать контакт с неведомой силой не выйдет, не злоупотребляю по весьма банальной причине – гол как сокол, а жилы рвать ради сомнительного удовольствия страдать похмельем откровенно лень. Я вообще не по этому делу, с моей профессией, похоже, бывшей, в стакан заглядывать – низя! Коли работаешь (работал, плак-плак) “перегоном”, то помни: враг с полосатой палкой и алкотестером не дремлет!

Но… какой нынче перегон машин с таким утильсбором?! Лавочка накрылась, колеса отвалились, сидим-ждем, когда коммерсы придумают, на что применить мою энергию. Или не придумают… В спасатели что ли податься? На пляже. Непыльная работенка. Сиди себе на солнышке, пузо чеши, да на девок пялься…

Ага-ага. Какие спасатели, Степа, в октябре?

Скосил глаза на банку растворимого кофе. А ну как подмешал кто какую гадость, после которой, по слухам, слоники розовые сквозь стены навещают?

Ёмкость была наполовину пуста, а это алиби. “Монарх” был куплен через Озон с большой скидкой, но это не повод подозревать кофе и интернет-магазин в покушении на мое психическое здоровье. Так не бывает, чтобы эффект проявился на …дцатый день после дегустации. Да и голос появился не после, а до визита на кухню.

У меня и справка из психдиспансера есть, что на учете не состою, но…

— В чем смысл Игры? – решил уточнить, чувствуя себя полным идиотом. Вступать в диалог со стеной – это, знаете ли, клиника.

“Информационная панель” так не считала. На стене добавилось буковок, а голос не иначе как из вредности промолчал.

“Изменить мир”.

Фигасе! В дурдом нужно не мне, а игроделам.

— Слышь, Алиса…

— Я не Алиса. Я – Контролер.

— И что с того? Не могу звать Алисой?

— Можете, – чуть подумав, согласилась.

“То-то же!”

— Как можно изменить мир? – спросил, лишь бы спросить.

— Вы будете перенесены в прошлое.

— Ух-ты. Прям-таки в прошлое?

— Да! Раз за разом, все глубже и глубже по шкале времени.

Меня пробил нервный смех.

— Я пока не согласился. Но у меня вопрос.

— Да.

— Почему я? В чем провинился?

— Игра – это не наказание, а награда. Вам понравится.

— С чего такая уверенность?

— Демоверсия будет сгенерирована под ваши личностные характеристики.

“Ну, сейчас я тебя…!”

— Я хотел бы, – усмехнулся и поставил чашку с кофе на кухонный стол, – сорвать ромашку!

— Ромашку? – переспросила Алиса.

— Ну, да! – улыбался уже нагло.

— Хорошо. – согласилась механическая деваха.

***

— Ох, ё! – повторил я второй раз за утро.

Думал, что, если все без обмана, меня закинет на какое-нибудь поле, на котором понежусь на травке под летним солнышком. Какое-то хитрое воздействие на мозги, в результате которого я восприму все как реальность.

Может, воздействие и было, но оно превзошло все ожидания. Вокруг царила ночь, но не это главное. И не то, что на мне остались все те же облитые кофеем треники. Я сидел за рулем любимой машины – натурально писал от нее кипятком! Новенькая БМВ М-6 второго поколения, кожа-рожа-все-дела! Девятнадцатые катки, роботизированная коробка, в водительском сидении полулежишь словно у мамы в животике, и 507 лошадок под капотом! Знакомый аппарат – гонял такой несколько раз, молясь всем богам не словить камушек в лобовое или в крыло, чтоб клиент потом на говно не изошел.

Тачила есть, я в ней, пульт дистанционного управления Comfort Access в салоне (какой идиот его оставил? или это подгон от Игры?). Поехали? Руки сами собой настроили положение руля, сидения и боковые зеркала, палец потянулся к кнопке “Старт”, и только в этот момент я опомнился и закрутил головой.

“Бэха” стояла на большой неосвещенной парковке перед каким-то торговым центром. Слева по борту, за бетонными отбойниками, просматривалась многополосная освещенная трасса, а за ней встречка, не менее широкая. С ходу локацию не определил, за последние годы в РФ понастроили немало “платок”. Какую из них мне нарисовала Игра, значения не имело.

Впереди, у выезда, было тесно от спорткаров, и кучковался народ. А сбоку, чуть в стороне, почти неразличимые в густых тенях, что-то яростно обсуждали трое мужиков в модных “косухах”, обступив крутой супербайк. Оттуда гремела музыка, заглушая голоса. Парочка спорщиков явно приехала на М-6.

Ну что ж, поиграем в GTA? Эту игрушку я любил – мало мне покатушек по отечественным трассам, так еще и Лос-Анджелес мне подавай и автостраду Олимпик на компе. А тут все, как в реале. И не надо никого выбрасывать из-за руля.

Палец ткнул в кнопку “Старт”. Двигатель негромко запустился. Долбёж тяжелого рока из динамиков супербайка прикрыл первый акт преступного деяния. Акт второй – машина тихо покатилась к выезду, который как раз начали освобождать суперкары, поодиночке выезжая на трассу. Я таки не удержался от хулиганства и, отъехав метров пятьдесят, газанул, выдав самый наикрутейший звук на планете – рык льва нервно курит за углом! Покрышки торжествующе взвизгнули, троица у супербайка задергалась – я следил за ней одним глазом в боковое зеркальце.

Угнал за шесть секунд!

“Бэха” прыгнула вперед, мгновенно достигла съезда на трассу. Меня никто не попытался задержать. Наоборот, из расступившейся толпы раздались аплодисменты и свист, один парень с флагом в руке в одной руке и рацией в другой показал мне направление движения. Кажется, он меня торопил и явно принял за владельца машины.

Только сейчас я увидел, что на абсолютно пустой шестирядной трассе три полосы заняты стоящими каждая в своем ряду “Ламборгини”, Порше” и неказистым “Эволюшеном”. Из озорства добрался до них и встал рядом, играя педалью газа, чтобы до печенок пробирало резонатором глушака.

К прихватизированному мною купе подскочил парень и закричал, чтобы я услышал за издаваемым шумом.

— Ты тоже решил вписаться? Без штурмана?

Я неопределенно передернул плечами.

— Не пропусти финиш! – надрывал горло добровольный советчик. – Он в трехстах метрах сзади. Билборд “Занадворнов, зачем тебе остров?”

Я попал на стрит-челлендж? Кольцевая ночная гонка? Мне стало безумно интересно. Приоткрыл окно.

— Длина трассы?

У парня от моего вопроса взлетели вверх брови.

— МКАД – 109 километров!

МКАД?! Дыхание сперло. Неужели смогу сделать то, что хотел с тех пор, как занялся перегоном? Поиметь эту чертову трассу, где вечно еле ползешь… Полный круг на пределе скорости! 109 километров! На М-6! Йо-ху! Ай да Контролер!

Но причем тут ромашка?

На всякий пожарный бросил взгляд на приборы. Машинально отметил для себя пробег, сбросил на “ноль” суточный одометр. Еще бы проекцию на лобовом стекле отключить, чтобы не мешала. Или пригодится?

Не успел додумать. Бесплатный консультант отбежал в сторону. За стоявшим рядом со мной “Ламборгини” взлетел и рухнул вниз флаг. Я втопил газ.

Остальные участники от меня не отстали. Взревели глушители, застонали покрышки.

Понеслись!

Вперед, ожидаемо, вырвался “911-й” и совсем неожиданно – “Эволюшн”.

“Прокаченный для гонок, – догадался я. – Внутри наверняка все ободрано до металла, усиливающие стойки и 98-й бензин. Пыжься, пыжься. Асфальтовый “экспресс” вышел на тропу, после двухсот я вам покажу!”

“Итальянец” шел со мной ноздря в ноздрю, то вылетая вперед на корпус, то отставая. На нем, как и на двух других машинах, отсутствовали номера. А на “моей”?

Моторы ревели. Цифры скорости на проекции росли, попутные машины на трассе исчезали как стоячие, “верстовые” столбы, дорожные знаки и развязки мелькали одни за другими. Но позади, как я уловил краем глаза в зеркале заднего вида, возникла приближающаяся одинокая точка света.

Супербайк! За мной погоня! Хозяин машины проснулся?

Хуже всего, если мотоциклист выскочит передо мной и начнет тормозить.

Поздно спохватились, ребятишки! Стрелка спидометра перевалила за две сотни, и теперь в полную силу заработало преимущество заднего привода. Мотоцикл поравнялся, его водитель, жутко рискуя, махнул мне рукой: «стой!» И – байк начал отставать.

220! 240! 255!

Я выбросил преследователя из головы. На высокой скорости на М-6 нельзя терять концентрацию ни на секунду. Обманчивая легкость, с которой купе проходит пологие дуги, когда кажется, будто он беспрекословно слушается руля и как будто вжимается в дорожное полотно, – этому чувству не стоит поддаваться. Скорость продолжала расти, задние фонари моих конкурентов все ближе и ближе.

Стоп-сигналы вспыхнули ярче, «Порше» и следовавший за ним по пятам «Эволюшн» сбрасывали скорость. Пост ГАИ, или увидели патрульную машину?

На всякий случай я убрал ногу с педали газа. Не хотелось бы резко тормозить и, тем более, резко маневрировать – ибо столь же резко происходит срыв колес в скольжение, и не дай тебе бог вовремя не отработать рулем и педалями.

Впереди вспыхнули проблесковые огни. Все-таки гайцы. Удерживая дистанцию в полкилометра, я наблюдал в деталях яркое шоу. Патрульная машина сорвалась с места раньше, чем с ней поравнялся «Эволюшн», выскочила перед ним и резко затормозила. «Японец» и «поршак» приняли вправо, все больше снижая скорость.

Я бросил взгляд на одометр. Ого! Пройдено больше трети дистанции. Не хотелось бы, чтобы нам запороли гонку. И попадаться, думаю, мне нельзя. Менты? Да пофиг!

Педаль в пол вдавливать не стал – чтобы умная электроника не вмешалась, – но ускорился и мимо патруля пронесся со свистом. Нагло! Наверное, у них от удивления фуражки съехали на затылки. Наплевать! Попробуй, догони!

«Ламба» притворилась законопослушной зайкой, «Порше» принял вызов и помчался следом, «Эволюшн» не рискнул, и гайцы сосредоточились на нем. Передали на ближайший пост о наглеце на БМВ?

Передали!

Из-за разрыва в отбойнике высунулась фигура в светоотражающем жилете и замахала палкой. Я принял значительно правее, прикрывшись фурой, и продолжил набирать скорость, благо трасса впереди была пустой.

315! 344! 360!

Фонари освещения слились в одну полосу! Вау! На такой скорости я еще не ездил! За всю карьеру “перегона” позволил себе разок разогнаться до заводского максимума в 255 километров в час. Похоже, над электроникой этой машиной поколдовал хороший спец и снял ограничители. А я точно заработал белый билет! И пожизненное лишение прав!

Плевать! Когда еще такое испытаешь!

Но каковы ощущения! Я словно в реале! В руках легкая дрожь, на лбу испарина. От греха подальше снизил скорость до 260, что тоже неслабо. “Порше” безнадежно отстал, как и остальные.

Говорят, если после безумной гонки резко сбросить скорость хотя бы до 60, то пассажир может решить, что машина остановилась, и попытаться выйти. Хорошо, что рядом никого нет. Вот бы писк стоял!

Пройдено более семидесяти километров. Как быстро летит время! “Бэха” лопала километры МКАДа, как участник чемпионата по скоростному проглатыванию яиц – пять, десять, пятнадцать… Скорость работала на меня: чем быстрее мчусь, тем больше шансов, что менты не успеют подготовить мне какую-нибудь бяку.

Как в воду глядел! И сглазил!

Прежде чем на одометре мелькнула заветная цифра 100, увидел впереди, как у поста ГАИ перекрывают трассу. Они там вконец съехали с катушек? Одну фуру уже поставили поперек шоссе, другая как раз маневрировала, сдавая чуть назад, чтобы закрыть просвет точно по центру, а в двух крайних левых рядах мигали проблесковыми огнями развернутые полубоком патрульные машины. Дырочка оставалась, но очень стремная – прямо у полукруглого синего строения с надписью “ДПС” на желтом фоне, – ее преграждали несколько красно-белых конусов временной дорожной разметки.

Я начал активно тормозить, выписывая плавную дугу вправо и нацеливая нос “бэхи” на гаишника у поста с автоматом в руках. Его улыбающееся в предвкушении лицо мелькнуло и пропало, когда на скорости под сто километров я вышиб, как кегли, пластиковые конусы и прорвался за баррикаду. Мотор снова взревел, электроника не подвела, не стала “душить” движок – балансируя на грани включения системы стабилизации, я четко отработал с открытием газа на полную, и “бэха” вырвалась на оперативный простор. Чувствовал ее все тоньше и тоньше, как джигит скакуна, на котором крутит фигуры, и она отвечала мне взаимностью, позволяя не тратить напрасно драгоценные секунды.

Выстрелов сзади, чего я боялся, не последовало. Кажется, мент отпрыгнул в сторону и упал. Страйк!

Я расхохотался и прибавил ходу. И тут же начал его сбрасывать, потому что одометр показал цифру “108”. Как бы ни пролететь финиш. Конечно, к отмеренным 109 км немного прибавилось за счет маневров на полосах, но совсем чуть-чуть.

Справа показался большой подсвеченный баннер. Прочесть его текст еще не мог, но вспомнил, какой вопрос на нем нарисован, и только покрутил головой: какие только приколы ни придумывают рекламщики – зачем кому-то остров? И тут же выбросил из головы неизвестного мне Занадворнова при мысли о том количестве штрафов, что успел нахватать хозяину “бэхи”…

За щитом про остров разглядел большую толпу. Скорость начал сбрасывать заранее, поэтому затормозил возле болельщиков – а это были именно они – без протестующего стона покрышек. Вылез. Ноги подрагивали. Напряжение отпускало капля за адреналиновой каплей.

Меня окружили. Девушки восторженно вопили. Парни хлопали по плечу.

— Чувак! 28 минут! Рекорд!

Брюнетка с накаченными губами и прямыми волосами, закрывающими восточное лицо, повисла на шее:

— Ты сорвал ромашку! – выдохнула в ухо.

— Почему ромашку? – напрягся я.

— Ну как же, это же приз нашего клуба подпольных гонок! – изумилась она моей неосведомленности.

“Бойтесь своих желаний”, – кажется, так где-то записано.

— Где он?!

Расталкивая толпу, ко мне рвался парень в кожаной “косухе”. Его хватали за руки, но он смог до меня добраться.

— Мужик! Прости! – взмолился я, сообразив, что передо мной владелец “бэхи”. И слегка покривив душой, отчитался: – Машина зверь, на ней ни царапинки…

— На!

В челюсть влетел кулак.

Глава 2

Мне удалось отдернуть голову буквально в последний момент. Кулак скользнул по скуле, и в ту же секунду я будто куда-то провалился. Мой маневр уклонения завершился в собственной квартире – врезался спиной в кухонный стол, сшиб с него чашку с кофе. Она загремела по полу, и звук разбившейся вдребезги фарфоровой посудины привел меня в чувство.

— Что это было?! – взревел я, хватаясь за саднящую скулу.

— Вы прошли демоверсию, – тут же откликнулась Контролер. – Желаете перейти к этапу из трех обучающих миссий?

— Вопрос не об этом! Почему челюсть болит, будто все взаправду?!

— Вы так и не поняли? – с долей ехидства уточнила Алиса. – Все – взаправду!

Я опустился на колени – не потому, что ноги не держали, хотя слабость в них до сих пор присутствовала, а потому, что принялся собирать осколки. Версия Контролера звучала безумием, но челюсть побаливала – как быть с этим?

— Это что же получается? Я мог насмерть разбиться?

— Конечно! Именно поэтому в заданиях к миссиям вам будет указан уровень сложности, прямо указывающий на степень опасности.

— И какой был у демоверсии?

— Средний. Присутствовала угроза жизни.

Час от часу не легче. Если бы я только знал…

То – что? Не стал бы жать на газ на полную? Рисковать машиной? Жизнью гайца?

Конечно бы, не стал!

— Именно поэтому я вас и не предупредила. Нужно было, чтобы вы ощутили всю полноту впечатлений.

Мало того, что приставучая Алиса психолог, она еще и мысли мои читает.

Но… Впечатлило! Еще как впечатлило! До сих пор поджилки дрожат! Ловко она меня на крючок подсадила.

— Желаете перейти к этапу из трех обучающих миссий? У геймеров он называется “песочницей”.

Я смутился. Вроде как бы и хочется, и колется.

— В чем смысл первой миссии?

— “Муж на час”. Локация: Химки-2000. Главный объект миссии – Инга. Уровень сложности – легкий, незначительная угроза здоровью.

Фигасе! Химки – это ж почти все тот же МКАД! Да еще 2000! Миллениум и все такое…

Муж на час для Инги.

Шутники…

Хотя…

Это ж не про секс, а про мелкий бытовой ремонт?

Или про секс?..

Второй вариант мне нравился больше. Намного. В своем заштатном городке я принципиально не заводил связей с противоположным полом. “Остерегайся, сынок, внутренних импульсов, они могут завести человека слишком далеко – даже до загса”, – так учил меня батя, и его науку я усвоил накрепко, дополнив ее своим богатым опытом разъездов по стране. Когда ты гоняешь тачки по просторам Родины, можно не остерегаться позывов плоти – колеса тебя унесут раньше, чем тебя потащат под венец. Но простой секс-машины по имени Степа явно затянулся, и не по его вине…

Ах, где мои боевые подруги из придорожных мотелей? Иветта, Лизетта, Мюзетта, Жанетта, Жоржетта…

Теперь какая-то Инга.

Кто такая, почему не знаю?

И ладно это. А что означает в принципе определение уровня миссии в зависимости от угрозы жизни и здоровью?! Спросить, что ли?

— Уровни делятся на: легкие – незначительная угроза здоровью; умеренные – угроза жизни отсутствует; средние – есть угроза жизни; сложные – высокая вероятность ранения или смерти; максимально сложные – смертельная опасность, – Алиса опять зазвучала в голове, вежливо отвечая на вопрос, – Например, средний означает, что в случае каких-либо необдуманных, поспешных или глупых решений и действий могут быть получены увечья средней степени тяжести. Или – тяжелой степени, которые, в свою очередь, уже повлияют на степень жизнеспособности организма.

Одно слово – машина! И изъясняется – не подкопаешься! Сухо, без воды. Без шансов! На то, что она слышит, что я думаю про себя, уже и внимания не обратил. Даже не удивился. А чему удивляться, если она все заглушает в голове и надписи пишет, где пожелает? Поэтому – без шансов. Хотя… Это же предложение. Могу же поторговаться. Вопросики позадавать…

— Демоверсия тоже была в прошлом?

— 2007 год.

— И что я поменял?

— Вы поставили новый рекорд прохождения МКАД на скорость.

— И смысл?

— Никакого. Это же демоверсия.

Тьфу!

“Интересно, могу себе выбирать Миссию и сложность? Так это же – …”

“Лафа” – произнести про себя не успел.

— Нет. Не можете, – Алиса сразу ответила на оба мои вопроса. – Миссии выбираю я. Уровень сложности тоже. Новое задание вам предоставили. Исполняйте. Вас ждет Инга. Да – нет?

— Эй, эй! Дай дух перевести!

— Начинаю обратный отсчет. Да – нет? – просто врезала поддых.

— Сука! – взвыл, не удержался. – Постой, постой! А что будет, когда отсчет закончится без подтверждения от меня?

— Game over! – равнодушно произнесла подлая девка.

— В смысле? Ты отстанешь, и все будет, как прежде? Или я сгину?

— Хотите выяснить? Три, два,...

— Да чтоб тебя!..

***

“Дзынь!”

Этот дребезжащий квартирный звонок вызвал у меня ностальгическую улыбку. Точно также звенел когда-то и мой – во времена, когда я отправился в первый класс.

Я стоял перед дверью в квартиру, за которой теоретически должна была находиться Инга. Полдня убил, пока адресок раздобыл. Волей Контролера или Игры меня выкинуло ни много ни мало в одной рубашке, спортивках и тапочках посреди гигантской очереди в первый день открытия ИКЕА. В март 2000-го года! Пришлось потолкаться по залам, повздорить с менеджерами, чуть не помахаться со штатными сборщиками мебели, пока в итоге не выяснил адрес некоей Инги Михайловны Виннер, купившей в ИКЕА стеллаж Ивар в разобранном виде. И вот я здесь.

Ну же, Инга, давай, не подведи!

Я взмолился, чтобы счастливая обладательница открытого шкафа из ИКЕА оказалась дома и чтобы у нее не нашлось под рукой толкового самоделкина, готового собрать или уже собравшего шкафчик.

Бинго!

Дверь распахнулась, и на меня с некоей долей испуга уставилась миловидная крашеная блондинка, моложе меня лет на пять. В том самом возрасте, когда у женщин отлетают прочь иллюзии и возникает нестерпимое желание произвести в доме перестановку или обновление мебели. Тот факт, что дверь открыла именно она, а не суровый обладатель майки-алкоголички и треников, значительно повысил мои шансы на успех.

Это была такая удача, что я откровенно сплоховал. Вместо заготовленных фраз я сморозил очевидную, непростительную глупость:

— Простите, вам муж на час не нужен?

— Хам!

Дверь захлопнулась перед моим носом.

Как побитая газетой собака, я заскулил перед дверным полотном, обитым кожей молодого дерматина.

— Девушка! Вы неправильно меня поняли! Муж на час – это название услуги нашей фирмы! Вы же купили шкафчик? Собрать не надо? Совсем недорого!

Пришлось распинаться минут пять, и, судя по шороху за дверью, меня все ж таки слушали.

— На бутылку не хватает? – подала голос та, которую, как я надеялся, звали Ингой.

— Обижаете! Я не пью, я мастер мелкого ремонта! Могу не только стеллаж собрать. Кран там починить, плинтус поправить.

— А инструмент у вас с собой? – пошел конструктив.

— Чтобы собрать ваш стеллаж, мне инструмент не нужен – он прилагается к комплекту, можете проверить, распечатав коробку.

За дверью повисла пауза.

— Сколько за шкаф?

Я завис и ляпнул наобум:

— Пятьдесят рублей!

— Меньше двух долларов?! – раздался удивленный вскрик. – Молодой человек, вы мне мозги пудрите?

Черт! Черт! Черт! Меня подвел ценник в ИКЕА, попутали столик за 900 и стул за 129 рэ. Именно такие шок-цены предлагали хитрые шведы в 2000-м году.

— Это цена за сборку от ИКЕА, вы можете мне добавить на ваше усмотрение.

Прошла томительная минута.

— Почему в одной рубашке?

— Я ваш сосед, – нашелся с ответом. – Из соседнего подъезда. Из магазина позвонили, сказали, что вам потребуется помощь.

Дверь распахнулась. На меня продолжали смотреть с подозрением, но лед явно тронулся.

— Ничего у тебя рубашка, – выдала вердикт девица, хищно раздувая ноздри и явно принюхиваясь к моему запаху.

Я поздравил себя, что не рванул сразу в нужную квартиру, а сперва привел себя в порядок и даже протерся на улице снегом, чтобы не воняло резко потом.

Выдалась и мне возможность оценить хозяйку квартиры и стеллажа Ивар. Стильная короткая прическа, серо-зеленые глаза, излишне худощава, на мой вкус, – что-то в ней было такое… эстонское что ли? Нос длинноват, но не портит – наоборот, придает некую изюминку. А еще ямочки на коленках – они выглядывали из-под короткого халатика и постоянно отвлекали, то и дело оказываясь в поле зрения. Эти ямочки я заметил позже – когда приступил к сборке.

Ямочки ямочками, но дело спорилось. Ивар – шкаф примитивный, открытые полки без дверец, вся сложность – каркас собрать. Я работал прямо в небольшой прихожей. Инга держала, когда требовалось, конструкция быстро приобретала законченный вид.

На кой черт ей сдался этот стеллаж, которому место в гараже или кладовке?

— Понесли на кухню, – скомандовала блондинка.

Оказалось, она решила заменить убогие навесные шкафчики из белого ламината, грозящие вот-вот развалиться. Их мне пришлось отдирать от стены – Инга безапелляционно командовала, пользуясь вовсю темой “муж на час”. Пришлось подчиниться, сообщения о завершении миссии не поступало.

Я пыхтел, мужественно терпел сыплющуюся на меня древесную труху и пыль, выносил на лестничную клетку обломки былого кухонного величия и, в конце концов, установил Ивар по месту.

— Красота! – известила меня Инга. – Повешу шторки, получится очень стильно.

Откровенно говоря, я сильно сомневался в практичности такого решения, не говоря уже о кухонном дизайне. Но о вкусах не спорят – раз, а два – мне плевать, ибо Контролер известила меня о завершении миссии, как только стеллаж встал у стены! Но обратный отсчет не включила. Выходит, у меня есть еще время?

— Рубашку сними, щеткой почищу, – приказала Инга и протянула руку.

Я спорить не стал, быстро разделся до пояса.

— И штаны! – она снова хищно раздула ноздри, а я уловил тонкий цветочный аромат духов и увидел, как покраснела ее шея.

И как у нее получается так доминировать? А еще принюхивается! Мне многие девушки говорили, что для них важен запах, исходящий от мужчины, когда она решает, заняться с ним сексом или нет.

— В душ? – невинно осведомилась она. – Чистое полотенце на сушилке.

А девушка, однако, боевая. Что-то мне подсказывало, что пятидесяти рублей мне не видать, как своих ушей, зато обломится кое-что поинтереснее. Бог с ними, с деньгами, мне они и даром не нужны, а попробовать тела комиссарши в халатике – это приятный бонус от выполнения миссии. Интересно, Контролер так задумала с самого начала? Типа – награда? Или все спонтанно?

Насчет планов Инги я угадал. Стоило мне выйти из душа с накинутым на плечи полотенцем, меня взяли в оборот, и не прошло и минуты, как мы оказались в постели.

В первый момент меня здорово напрягла мелькнувшая мысль, что, если сравнить даты в паспорте, я валял в койке даму, годившуюся мне в матери. Но глупости быстро испарились, все затмила страсть и энергия, бившая из Инги – она оказалась весьма страстной натурой.

Когда положил руку на её грудь и почувствовал, как она дрогнула, я вначале подумал о том, что приходит каждому мужику при встрече с такой особой: у Инги давно не было секса. Мысль примитивная, соответствующая нашим мужицким познаниям женских сердец. Но потом по мере того, как пот стал уже заливать мне глаза – а я сейчас работал как штамповочный пресс, колотил без роздыху – когда я прикинул…, когда отмотал все назад, оценил все её действия, манеру поведения, движение её ноздрей, от примитивного вывода отказался. Просто Инга по натуре была склонной к доминированию. Судя по всему – во всем. А в любовных играх – в первую очередь!

Почти уверен, что вовсе не потому, что родилась такой. Скорее всего, стала такой из-за нас мужчин – неумёх без фантазии и воображения, механических быстроломающихся роботов. Знаем же точно, что примитивные, однообразные фрикционные движения рано или поздно (чаще – слишком рано) приведут нас к удовлетворяющему результату. И совсем не задумываемся о том, чтобы и женщине выдать такой же результат. А вот мужчины, которые задумываются, меняют свое поведение в постели, потом признаются себе, что высшую степень наслаждения, удовольствия и удовлетворения они получают не от своего финала, а в те моменты, когда доводят женщину до счастливого конца. Вот поэтому приходится “Ингам” поневоле брать бразды правления в свои руки и учить нас дураков. (Жаль только, что таких меньшинство. Другие стесняются, терпят, надеются, ждут, молчат. А мы и рады: раз ничего не говорит, значит довольна! А потом удивляемся, когда в один момент женщина посылает нас и уходит к другому.)

И тут уже зависит от мужика. Есть, которые пугаются таких. Есть, которые избегают. Я не боюсь и не избегаю. Я таким благодарен. Строго говоря, не таким. Такой. Моей второй девушке. Таня. Сколько буду жить, столько буду её благодарить. Первый опыт у меня был как у всех. Ничего не мог. Ничего не знал. Тыкался, как слепой кутенок. Тут-то и попал в руки Тани. Старше меня. Все сразу поняла. Обращалась со мной в первые месяцы нашего романа как с рядовым на плацу. Просто гоняла по постели. Не шучу. Командовала. Говорила, что и как делать. Часто смеялась. Её грудной смех помню до сих пор. Так помню, что сердце сжимается и улыбка сразу на лице. Я и себе благодарен. За то, что не испугался, не артачился, не сбежал, а только выполнял её приказы. Зато через два месяца получил от неё признание, что она поражена, что учить меня больше нечему, что я хорош! Может, в будущем я переплюну Леонида Ильича по количеству наград. Но я знаю точно, что Танино признание – всегда будет одной из самых главных. Это не боевой орден, не звезда героя. Но в тот вечер, когда мы наконец отлипли друг от друга, лежали мокрые, она закурила и произнесла эти слова, я стал мужчиной. Таня, Танюша…!

Инга тоже поняла, что я не робкого десятка. Ближе к концу её доминирование “успокоилось”. Оценила, улыбнулась, расслабилась, отдалась полностью, понимая, что я смогу её удовлетворить так, как она того хочет. Я не подвел. Без хвастовства. Просто это было видно по финальной реакции девушки с суровым именем “Инга”, которой я собрал шкаф с не менее суровым названием “Ивар”.

… Я сел на край кровати и натянул трусы. Встать не вышло – Инга сцапала сзади резинку и легонько потянула на себя.

— Не торопись, – воркующим голосом сказала она. – Давай поговорим.

“А поговорить? – спросила корова у ветеринара”, – тут же всплыл в памяти бородатый анекдот.

Я замер.

— Ты только мелким ремонтом промышляешь? – осведомилась девушка.

— Я перегонщик, – ответил на автомате.

— Из Финляндии машины гоняешь? Из Германии? – заинтересованно уточнила. Очень заинтересованно.

— Типа того, – уклонился от четкого ответа. – По-разному.

— А сейчас, выходит, не сезон. Идет смена года выпуска? – продемонстрировала она глубокие познания в автобизнесе.

— Да. Ты, смотрю, петришь в наших делах.

— Страховочными машинами занималась. До кризиса. Потом все накрылось. Погорела на долларе два года назад.

Я напрягся. Страховочными машинами назывались фактически краденные. Прошаренные “бундесы” толкали свои тачки за треть цены, выжидали нужное время, чтобы покупатель успел пересечь границу, а потом заявляли о краже и получали страховку. Такие машины легко легализовали в России 90-х, пользуясь всеобщим бардаком. Но бизнес был настолько криминальным, что без эксцессов не обходилось. Ушлая девица! И со стальными яйцами.

И, похоже, переживает не лучшие дни – в однокомнатной квартирке было бедненько, пресловутым евроремонтом тут не пахло, мебель разномастная, оконный проем неплохо бы подновить, и лишь люстра под потолком – хитрое сооружение из хромированных трубочек, собранных в шар-паутинку – свидетельствовала, что когда-то Инге выпадала удача.

— Есть у меня новая тема, но мне нужен партнер, – продолжала Инга откровенничать. – На заводе “Мерседес” в Штутгарте много русских. Они могут поставлять кучу дефицитных запчастей. Возьмешься вывозить их в Рашку?

— Несуны? – хмыкнул я.

— Чтобы наш фабричный человек, да не скоммуниздил что-то с производства… – засмеялась Инга. – Что скажешь?

Я отцепил ее пальцы от трусов, встал и начал одеваться.

Девушка ждала ответа, кутаясь в одеяло.

— Подумаю, – неопределенно ответил и огляделся вокруг.

Очень хотелось проверить одну идею. Что бы такого прихватить с собой, в будущее?

На глаза попался черный бюстгальтер. Я подцепил его пальцем и мысленно произнес:

— Миссию закончил! На какую кнопку жать, чтобы домой вернуться?

***

Как есть дебил!

Я стоял в родной кухне и пялился на бюстгальтер Инги.

На кой черт он мне сдался?! Нет бы забрать у девушки свои деньги, одолжить еще, прикупить в ИКЕА приглянувшийся столик… Фетишист!

Но каково приключение! И швец, и жнец, и на дуде игрец… Гы! Ну ты, Степа, и наворотил делов! Муж на час – два в одном!

Тут стоп! Пришла простая мысль.

— Алиса! Ты здесь?

— Да.

— Если вы меня вот так вот швыряете туда-сюда…?

— Если вы о том, что исчезли, испарились и Инга упала в обморок, то не волнуйтесь. Она в порядке. И про бюстгальтер не волнуйтесь. Ей понравилось.

“Тады – ой!” – я выдохнул.

Выбросил в мусорное ведро ненужную мне деталь женского туалета и полез в холодильник, чтобы накрутить себе бутеров – я зверски проголодался. Сыр-нарезка, ветчина-нарезка, хлеб-нарезка – мое время заботилось о потребителе. Интересно, в 2000-м все это уже было?

“Не о том думаешь, Степа, – одернул себя, энергично работая челюстями. – У тебя появился шанс выправить свое финансовое положение. Как там сказала Контролер? Три ознакомительные миссии. Первая пройдена, в плюсе бюстгальтер женский, одна штука. На хрена козе баян? Ладно, спишем на незнание, на неготовность и ты ды. Вот ко второй миссии неплохо бы и подготовиться, раз сто пудово можно вытащить что-то из прошлого. Не будь, Степа, лохом, вытаскивай не “что-то”, а ценное!”

Я отложил в сторону недоеденный бутер и хлопнул себя по лбу.

Это что же получается? Я принял правила Игры?

Почему бы и не да? А – прикольно, Б – можно озолотиться. Знать бы, куда меня занесет, и запастись денежкой. Чтоб не носиться, как дурак, по мартовским хлябям в одной рубашке и не глотать слюни при виде знаменитых шведских тефтелек в столовой ИКЕА. Я там соку на халяву попил, а с митболами пролетел как фанера над Парижем.

— Миссия вторая, “Окно в Европу”, – тут же известила меня Контролер. – Уровень сложности – легкий, незначительная угроза здоровью.

Я засмеялся. Топор нужен? Буду прорубать? Главное – не тяпнуть себе по пальцу?

— Локация: Выборг-1998. Главный объект миссии – директор Павел.

Ух ты! Выборг! Знакомые места! И с сутью задания все сразу стало на свои места. Кто ж из бывавших в Выборге не знает про кинофестиваль “Окно в Европу”! Кажется, он в сентябре проходит… Или в августе?

Так! Выборг, кинофестиваль, последний месяц лета или ранняя осень. Стоп, лучше проверить даты, раз меня пинками не отправляют на миссию.

Комп работать не желал. Не иначе, Контролер постаралась.

Я задергался, не зная, за что хвататься. Вдруг меня выдернут прямо сейчас? Алиса молчала как партизан. Из женской вредности? С нее станется хлопнуть меня по загривку в самый неожиданный момент. Плавали – знаем!

Судорожно напялил на себя белую рубашку, костюм. Надел туфли.

Что дальше?

Документы!

Полез в ящик стола. Где-то у меня завалялось водительское удостоверение отца, выданное еще в СССР. Оно с фото, мы довольно похожи, авось проканает.

Вот оно! Красная книженция с надписью “водительское удостоверение, permis de conduire”. И фото молодого отца. Документик под пивко сгодится. Наверное. Если не попадется ушлый мент.

Теперь деньги.

Вытащил долларовую заначку, уцелевшую как неликвид. Банки в последнее время вконец оборзели: мало того, что за старые баксы дают хуже курс, так еще не берут, если на купюре стоит любая печать, не говоря уже о ветхости.

И вот тут меня ждал жесткий облом. Сотки – серии 2006 года, “гранты” – 2004-го, двадцатки – 2003-го. Из всего многообразия подошел только полтинник 1996 года и раритетная двухдолларовая купюра. Последнюю хранил как талисман, избавляться от нее не хотелось.

Пятьдесят два доллара, негусто. Бизнес отменяется, остается туризм экономкласса. Даже с учетом той самой жопы, в которую влетела Инга – что-то там, в 98-м, с курсом случилось, доллар взлетел как на дрожжах. Но… в какие точно даты?

Покосился на неработающий комп, чертыхнулся, что не имею модного Айфона и даже бюджетного Хуайвэя с выходом в интернет. Был Самсунг да сплыл, вместе с работой.

— Алиса, когда был финансовый кризис-98, в какие даты?

Молчит, стерва!

Да не больно и нужно. С полтосом на кармане шибко не разгуляешься. Разве что в кабаке зависнуть? Отведать, так сказать, яств из прошлого…

Ну хоть что-то. Руссо туристо, облико морале – жрицы любви меня не волновали, тем более выборгские, нон-стоп тянувшие в 90-х деньги из финнов. Спасибо Инге, я сыт, а к “бабочкам” испытывал одну брезгливость.

Или рвануть по “обменникам”, чтобы найти старые доллары? Золота попробую купить, оно нынче в цене…

Ага, щаз, разбежался…

— Принимаете миссию “Окно в Европу” – да-нет?

— Да!

— Начинаю отсчет. Три, два…

Глава 3

Эту закругленную стойку рецепции и штурвал над головой девушки-администратора я узнал сразу, мне даже не пришлось выходить на улицу, чтобы определить, куда попал. Выборгская гостиница “Дружба”, единственная приличная на весь город, внешне, если верить рекламе, напоминающая многопалубный лайнер, а как по мне, так пародию на египетскую пирамиду с откушенной вершиной. Бывал в ней не раз, когда приезжал в Выборг забирать машины, которые питерцы выкатывали через границу.

Тут же и отличия 98-го года бросились в глаза. Гостиница явно заждалась ремонта, кожаное кресло, на котором я появился в этом мире прошлого, расчертили трещины, стены не мешало бы обновить, а стойка… без слез не взглянешь. Еще палатки с сувениркой – матрешки, янтарные бусы, жостовские подносы, гжель – там, где в будущем появится паб.

А публика! О, это что-то с чем-то! Паноптикум! Будто я не на границу попал, в место встречи двух мировых систем (“Дружбу” для того и создавали к Олимпиаде-80), а в отель “Атлантик” моего родного города. Крепкие мальчики в черных кожаных или аляпистых спортивных куртках, с золотыми цепями на шеях – не то бандосы, не то валютчики. Но точно не фарца, чей век прошел с крушением “железного занавеса”. Нежные девочки в кислотного цвета обтягивающих платьях и боевой раскраске – их профессию угадать не сложно. Но дневной свет явно не для них. Он беспощадно вскрывал очевидное: не красотки, третий сорт, такие сгодятся только финнам, прилично заложившим за воротник.

“17 августа, 15 часов 44 минуты”, – информировали меня электронные часы-календарь на стойке.

Я было дернулся насчет “Окна в Европу” и тут же успокоился, разглядев на стене афишу – кинофестиваль в разгаре, он проводился с 10 по 18 августа. Завтра последний день. Но что от меня требуется? Попасть на награждение? Помочь директору Павлу? Чем? Похитить директора Павла? Получить от него контрамарку?

В голову ничего толкового не лезло, и лучше не придумал, как набраться терпения и ждать – авось что-нибудь да клюнет.

Отель жил своей суетливой жизнью – кто-то заселялся, кто-то уезжал, рассчитываясь с администратором и подтаскивая чемоданы. Два коммерса – один, белобрысый, в костюме, а другой, шатен, с зачесанными назад волосами и болотного цвета итальянском плаще – уверенно проследовали к стойке, получили ключи и скрылись в лифте. Из ресторана доносились дразнящие запахи. Официант покатил тележку рум-сервис. Мимо него протиснулась весело гомонящая компания, в которой, как мне показалось, присутствовал сильно постаревший актер Петренко. Девочки откровенно скучали и разочарованно, с бесприютной тоской пялились на краснощекого финна, подпирающего стенку, чтобы не упасть. Нализался наш гость из-за бугра. Пока не клиент. Я был удостоен парочкой призывных женских взглядов, полных намеков на страсть и цену в долларах. Проигнорировал и был сразу забыт, превратившись в предмет интерьера.

16-30. 16-40. Часики тикали.

Когда время ожидания перевалило за час, меня привлек шум у стойки регистрации. Около нее прыгал “колобок” в дорогом, но мятом костюме и со смешной прической, напоминающей тонзуру католического монаха, только барбером для него выступили прожитые годы. Он гневно жестикулировал и что-то доказывал девушке-администратору на повышенных тонах.

— Павел Сергеевич, Павел Сергеевич, – успокаивала она разошедшегося гостя.

Павел? А вдруг тот самый? Я навострил уши и не прогадал.

“Монах-колобок” был явно связан с кинофестивалем и поносил курс обмена валют, который ему предлагал отель.

— В Москве за доллар дают уже тридцать рублей! А вы мне предлагаете шесть?! Грабеж среди бела дня!

— Павел Сергеевич, – пыталась урезонить его девушка. – Но ведь вы оплачиваете номера из расчета официального курса, установленного Центробанком.

— Не оплачиваем, а уже оплатили! А доплату за предоставленные услуги вы фестивалю выкатили совершенно несправедливо. Не могли режиссеры, сценаристы и актеры столько выпить!

— Как же “несправедливо”? – спокойно, как с больным, парировала администратор, не став заострять, что уж кто-кто, а киношники пьют как лошади. – Это счет за мини-бар, и прошу вас обратить внимание, что отель “Дружба” все расчеты ведет в рублях, и не поменял свои расценки ни на копейку, невзирая на происходящее в Москве.

— Плыть в Индию, а открыть Америку… чесать левой рукой левое плечо, как и называть вещи не своими именами – это в порядке у рода людского, – выдал “колобок” глубокомысленную сентенцию.

— Я вас не понимаю! – расстроилась девушка.

Павел Сергеевич хлопнул себя ладонью по лбу и отошел от стойки.

К нему расхлябанной походкой подкатил один из отиравшихся в фойе гостиницы молодчиков.

— Мужчина! Доллары хотите продать? Могу поспособствовать.

— Почем?

— Восемь!

“Колобок” взвился.

— Вы тут, в Выборге, совсем чувство меры утратили! Восемь! Почему не пять?! Ей-богу, мне проще администратора своего в Москву отправить, чтобы одним днем туда-сюда скатал.

— Московский поезд уже ушел, – хмыкнул валютчик. – Ладно. Только из уважения к искусству… Десять!

— Да я лучше пойду и повешусь в Аллее Славы! Прямо над отпечатками рук Тихонова или Жженова! Боже, куда катится мир! Я, директор кинофестиваля, вынужден бегать по городу и целовать двери закрытых обменных пунктов! Под угрозой финальный банкет!

Валютчик демонстративно пожал плечами и отошел – проблемы индейцев шерифа не волнуют. А вот меня – еще как! Директор Павел! Мой объект! Да так быстро нашелся! Видит бог, китайцы с их философией “сиди и жди у реки” не так уж далеки от истины!

— Павел Сергеевич, – вежливо обратился я к “монаху”, вылезая из кресла. В него тут же рыбкой нырнул финн, отлепившийся от стенки. – На два слова!

— Контрамарок нет и не будет! – отрезал директор фестиваля.

— Я не с этим вопросом. У вас, как я услышал проблема. Могу помочь.

“Колобок” почесал свою плешь и с подозрением уставился на меня.

Меня обдало запахом коктейля из пота и дорогого одеколона. Вдобавок изо рта страдальца от искусства попахивало неслабым перегаром. Я сделал полшага назад, вытащил папины права и сунул их Павлу Сергеевичу.

— Зачем вы мне тычете документы? – не слишком любезно осведомился директор, но водительское удостоверение в руки взял и даже раскрыл.

— Чтобы вы не волновались в отношении моих намерений. Я знаю, как решить вашу проблему. У меня самого такая же.

Он оглядел меня внимательнее: на фоне мальчиков в кожаных куртках и “Адидасах” я в своем костюме смотрелся весьма прилично.

— Вы знаете, как выгодно поменять доллары? – с надеждой спросил он.

— Знаю. В два раза дороже, чем вам предлагают местные барыги.

— И где же?

— Рядом. Только из отеля выйти.

В нем с новой силой вспыхнули подозрения. Немудрено. Выборг в 90-е, как мне рассказывали старики-”перегоны”, превратился из города фарцовщиков в бандитскую клоаку – теперь финнов не обхаживали в надежде купить жвачку, а примитивно грабили. Местная молодежь пачками отправлялась в тюрьму.

— Прямо напротив отеля на парковке ежедневно встречаются две группы перегонщиков дорогих иномарок, – начал терпеливо объяснять я. – Одна выкатывает из Финляндии “Крузаки”, мерины и прочие джипы. Другая – их встречает и забирает машины, чтобы гнать дальше в Москву, Питер и даже в Смоленск. Конвейер. Здесь же происходит расчет за услугу прохождения границы. Питерцам, которые шастают через границу, нужны не рубли, а дойчмарки или гринбэки, тем более, когда такая турбулентность с курсом. Спрос на валюту зашкаливает…

— Почему в Смоленск? – удивился директор.

— Там машины таможат на героев России, без уплаты сборов, – раскрыл я “колобку” тайну одной из выдающихся афер из мира автосалонов конца 90-х. Все – для создания между нами доверия.

Павел Сергеевич впечатлился. Еще раз сунул нос в водительское удостоверение.

— Кацнельбоген! – протянул мне руку. – Через вас можно купить по дешевке “Мерседес”?

— Ерофеев! – я чуть не брякнул свое имя, но вовремя вспомнил, что выдал директору документы отца. А он не Степан, он Василий.

— Вася! – чуть не прослезился Павел Сергеевич, позабыв о своем вопросе насчет мерина. – Мне вас сам бог послал!

— Не спешите. Сперва сделка, потом аплодисменты. Идем?

Я кивнул на входную группу.

— Идем!

“Колобок” семенил рядом и засыпал меня своими горестями:

— Вы понимаете, в какие тиски я попал? Если оплатить счет отеля, то мне не хватит денег на банкет. Если попытаться кинуть “Дружбу”, то в следующем году нас сюда не пустят, – он притормозил, ухватил меня за рукав. – А как мы найдем ваших перегонщиков?

Я усмехнулся:

— Нет ничего проще! Высматривайте на парковке новенькие дорогие иномарки без номеров.

Мы вышли из отеля. На глаза тут же попался знакомый объект – ладья викингов, которую забрали сюда после съемок фильма “И на камнях растут деревья”. Двинулись через чахлый парк с редкими деревцами в сторону парковки.

Предчувствие, что все получится, меня не обмануло. На стоянке, за которой виднелись две торговые палатки (я их точно не застал), уже стояло несколько люксовых внедорожников, и на нее заруливал небольшой кортеж из одних могучих “Тойот”.

— Вот кто нам нужен! – обрадовал я директора кинофестиваля. – Только предоставьте вести переговоры мне. Вам сколько нужно поменять?

— Если по двадцать, то тысячу, – тихо ответил Павел Сергеевич, возвращая мне права.

Оставив его на аллейке, бодро потопал на встречу с братьями-”перегонами”, не исключая, что встречу знакомых.

И снова в яблочко!

— Здорово, Кувалда! – окликнул помолодевшего на четверть века водилу, родом с Камчатки, переквалифицировавшегося с годами в менеджера торгового зала.

Я даже знал, за что он получил такую кличку и как попал в столицу. Офигеть! Я увидел молодого Петровича! Того самого, кто в молодости на родине охотился на медведей, сбивая их БТРом и приканчивая кувалдой, чтобы шкура в целости сохранилась. Так он рассказывал, хочешь верь, хочешь не верь.

— Мы знакомы? – удивился “перегон”.

— Встречались! – скалился я в улыбке, действительно радуясь нашей встрече. – Как там Москва? Стоит?

— Ну, здорово! – неуверенно отозвался он, и мы поручкались.

Рядом с ним стояли шоферюги и, ожидаемо, обсуждали ситуацию на валютном рынке. Мое предложение махнуть не глядя тысчонку бакинских вызвало ажиотаж, сменившийся на злобные вопли, когда я озвучил курс.

— Двадцать два рубля? Ты в своем уме, паря?

Я вытащил полтинник и помахал им в воздухе. Показать живые деньги – это ключ к успеху.

Кувалда неожиданно возбудился. Подхватил меня под локоток и поволок в сторону сверкающего черным лаком “гелика”.

— Куда “купца” захапал? – заволновались “перегоны”.

— Отвалите! – Петрович был в своем репертуаре, положив с прибором на чужие хотелки. – Земеля!

— Брянский? – кто-то вынес странное предположение с учетом родины Кувалды.

— Х…янский!

Ответ отчего-то всех устроил.

— Петрович, – спросил я на ходу. – Почему брянский? Ты ж с Камчатки.

— Раньше в Брянске таможились, – быстро, но не совсем понятно сообщил он и заколотил в тонированное окно. – Усатый! Вылазь! Мы решили проблему, как с «финиками» рассчитаться!

Усатый? Неужели я сейчас увижу легенду московских автосалонов “нулевых”?

Из “гелика” вылез тот самый коммерс в плаще цвета хаки, которого я видел часа полтора назад в фойе “Дружбы”. Ничем непримечательная внешность меня не обманула – этот мужик слегка за тридцать с нагловатым лицом и полублатной лексикой через пару лет начнет творить такие дела, что и не снились лихим 90-м. Причем, абсолютно легально. Без явного нарушения закона. Утайка НДС – не в счет. Петрович мне в свое время про Усатого все уши прожужжал.

— Кувалда, что у тебя?

— Вот! ДолАры знакомый предлагает.

Петрович выставил меня вперед, как Остап – Кису Воробьянинова в роли отца русской демократии.

Будущая легенда “серого” авторынка вник в суть мгновенно, поморщился, что всего тысяча, буркнул, что курс на днях упадет вниз, но баксы нужны здесь и сейчас, и без торга вытащил из кармана плаща пачку пятисотрублевок.

— Момент! – я тут же рванул к Паше, ожидавшему результата в недопарке.

Директор вздрогнул при моем приближении, на лице надежду попеременно сменяли тревога и страх.

— Пал Сергеич! Договорился. По двадцать два рубля. Десять процентов моих.

“Колобок” счастливо выдохнул:

— Вот теперь верю, что все без обмана. Когда все при своем интересе, гешефт обещает быть честным.

— Пойдемте!

— Василий! Я в людях немного разбираюсь. Вот вам деньги, идите и меняйте. Тут вас подожду.

Несколько обескураженный оказанным доверием, я принял тонкую пачку долларов, сбегал к Кувалде и Усатому, получил причитающееся и вернулся обратно.

Счастливый Кацнельбоген спрятал деньги, не считая.

— Буду признателен, если вы, молодой человек, присоединитесь ко мне за ужином в гостиничном ресторане ровно в 19-30. Угощаю! Возражения не принимаются! На традиционный “капустник” не пойду, хочу с вами посидеть.

Северное солнце мягко играло на глади Финского залива, набрасывая причудливые тени на Выборгский замок. Я душевно радовался случившейся встрече с Кувалдой, знакомству с Усатым. Быстрый успех слегка кружил голову, Директор сиял как начищенный пятак... Все было охрененно здорово, кроме одного – Контролер не сообщала о завершении миссии.

***

Отельный ресторан выглядел на удивление весьма пристойно. Его украшали золотые шары на фоне синих “под замшу” стен, а олдскульный зеркальный потолок над танцплощадкой умилял – на нем выделывала па одинокая “герла”. Стол, накрытый белоснежной скатертью, ломился. Павел Сергеевич не поскупился – черная икра, крабы, осетрина на вертеле, водка в запотевшем графине. Все свежее, вкусное, а выбранная нами “Гжелка” была явно в экспортном варианте.

Радовала и публика. Никакой урлы, в ресторане гуляла фестивальная богема. За соседним столом какой-то невысокий худощавый “абрек”, лысый и с густой черной бородой, что-то вдохновенно показывал друзьям, поминутно вскакивая и пластично взмахивая руками.

— Актер? – уточнил я у Пал Сергеича, накалывая на вилку маринованный грибочек.

— Бородатый? Уже нет, раньше снимался, а сейчас известный режиссер рекламных роликов. Актеры на “капустнике”. Каждый вечер, после официальных мероприятий, в буфете кинотеатра “Выборг-Палас” проходит фестивальная тусовка. Только для своих плюс немного избранных из состава столичных гостей и хозяев города. Скромный ужин, много выпивки и номеров, которые артисты показывают своим коллегам. Традиция. Ну, за вас!

Он поднял рюмку, мы чокнулись, выпили – Пал Сергеич залпом, а я лишь пригубив. К крепкому алкоголю был равнодушен, лучше на икорку налечь. В рот отправился бутерброд.

— Не знаю, как все устроить завтра, – посетовал директор, когда ночные тени скрыли от нас воды залива Салакка-Лахти. – Церемония закрытия проводится в Выборгском замке, после – банкет, но боюсь, как бы не задрали счет.

— Зачем же дело стало, Павел Сергеевич? Вы цены видели в меню? Мой заказ обошелся в два-три доллара, если брать в расчет курс, по которому мы поменяли баксы, и не замахиваться на икру. Прямо сейчас ступайте к метрдотелю, внесите предоплату. Никуда они не денутся и ни за что не решатся на конфликт с таким клиентом, как фестиваль.

Кацнельбоген откинулся на спинку стула и восхищенно воскликнул:

— Если бы не знал, Василий, о вашей профессии, решил бы, что вы закончили экономический факультет ВГИКа – эту кузницу продюсеров. Мне такой человек, как вы, не помешал бы. Не хотите сменить амплуа? Подумайте, а я пока сбегаю к администрации ресторана и обо всем договорюсь.

Он отбросил салфетку и стремительно удалился.

Предложение «колобка» создало легкий раздрай в душе. Что если реально остаться в этом времени? Зашибить деньгу не так уж сложно – хоть через того же Кувалду и Усатого. Будут бабки, можно сделать себе документы, решить вопрос с жильем – через Ингу, например. У нее сейчас начнется полоса неудач, а тут я – весь в белом. Риски? Куда ж без них. Но и плюсов немало. Я потрогал золотую цепочку на шее, приобретенную у выборгских барыг, и довольно хмыкнул. Терзало меня подозрение, что “цепура” краденая, но на безрыбье и рак за омара сойдет.

Я забыл о том, что не свободен в выборе своего решения. Стоило мне подумать о том, чтобы остаться, о себе напомнила Контролер. Ее голос прозвучал неожиданно и как-то искаженно – словно, радиопередача с активными помехами. Но все же разобрал главное: миссия завершена! Обратный отсчет не включился.

Довольный до соплей Кацнельбоген вернулся к столу.

— Все отлично устроилось! Спасибо, Василий!

Он принялся активно добивать остатки водки из графина.

Я решил, что настал момент осуществить задуманную проверку, операцию с кодовым названием “Крыло бабочки”. Вытащил из кармана двухдолларовую купюру, протянул ее директору.

— Павел Сергеевич! Это не расчет за мою долю в ужине. Подарок. Как память о приятном знакомстве.

Директор захмелевшим голосом вскричал:

— Ух, ты! Редкость! Никогда в руках не держал.

Он отнекиваться не стал, купюру спрятал, но потребовал, чтобы мы продолжили банкет в его номере. С этой целью немедленно заказал у официанта бутылку “Наполеона”.

Не сказать, чтобы меня тянуло продолжать пьянку, но когда мы поднялись в директорский номер, поздравил себя с открывшейся возможностью. Кацнельбоген занимал роскошный люкс, в котором была джакузи! Я набрался наглости и попросил разрешения воспользоваться такой роскошью.

— Валяй! – милостиво позволил Павел Сергеевич, немедленно приступивший к дегустации коньяка. – Чистый халат найдешь на вешалке.

Класс!

Я нежился в водных пузырьках и размышлял. Происходящее со мной требовало анализа. И накопились кое-какие данные, которые можно попытаться выстроить в некую систему.

Внешне в каждой миссии словно присутствовали небольшие рояли. Во-первых, меня забрасывали в знакомые места. Во-вторых, в миссии уровня “легкая” мне буквально под нос подсунули ее объект и, кроме того, даже нашлись знакомые в лице Кувалды. Выходит, уровень миссии напрямую связан со степенью сложности ее прохождения, а не только с угрозой жизни и здоровью? Допустим. Но не стоит забывать, что я лишь знакомлюсь с Игрой. И вовсе не факт, что на основном этапе лафа сохранится.

Я уже допускаю свое участие в продолжении Игры?

Неожиданно…

Далее… Почему мне прямым текстом не сообщают, что от меня ждут? Ладно, в случае с Ингой была подсказка, хотя ее можно было трактовать двояко. А с директором Павлом? Где гарантия, что он единственный директор с таким именем? Момент, что он напрямую связан с “Окном в Европу”, ничего не доказывает. Вполне возможно, что есть и другие Павлы, директор школы или босс судостроительной верфи, имеющие отношение к кинофестивалю. То есть у меня есть право выбора объекта? И что требуется, в конце концов? Помочь? Помешать? Снова – выбор?

Я включил кран горячей воды, чтобы сделать воду потеплее.

Из-за двери доносился звук работающего телевизора. Диктор рассказывал об ажиотаже, творящемся в Москве у обменных пунктов.

Кто сказал, что суть миссии заключалась именно в конвертации валюты? Мало ли какие возможные комбинации могут возникнуть при взаимодействии двух людей? Например, некий Павел № 2 сегодня набрался как свинья, а ему приз зрительских симпатий завтра вручать. А я его разыщу, приведу в чувство и доставлю в “Выборг-Палас”. Чем не вариант? Или наоборот. Разыщу, напою, и награждение сорвется. Ха-ха!

Алису не спросишь. Опять начнет булькать или отмалчиваться в своей манере. Почему именно здесь, в “Дружбе”, наблюдался очевидный сбой связи? Для окончательных выводов слишком мало данных.

И еще… Все знают про пресловутое крыло бабочки Рэя Брэдбери. Как отражается на будущем мое вмешательство – вот вопрос вопросов! Именно с этой целью я подсунул Павлу Сергеевичу двухдолларовую купюру. Зачем? Все просто. Хочу проверить, что изменится. На первый взгляд, бюстгальтер Инги ничего не поменял. А если в прошлом окажется предмет из будущего? Какие выйдут из этого последствия? Ах да! Забыл про полтинник из дома. Два предмета, не один! Весомо! Немного ссыкотно, но попробовать стоило.

Хватит, хорошенького понемножку. Я вылез из джакузи, обтерся халатом, оделся и вышел из ванной. Кацнельбоген дремал на диване перед недопитой рюмкой. Пора и честь знать.

Я покосился на бутылку коньяка, решая, взять ее с собой или нет. Зачем она мне нужна? Еще раз убедиться, что могу что-то затащить в свое время? Дотронулся до золотой цепочки на шее за сто пятьдесят баксов (на нее ушли и моя комиссия за обмен, и домашняя заготовка в виде “гранта”) – чем не доказательство?

— Алиса! Возвращай меня обратно.

Снова бульканье в эфире, еле разборчивый обратный отсчет. Я мысленно подгонял Контролера, не терпелось попасть домой. Меня ждало новое приключение и приятные плюшки в его конце. После первой миссии получил хороший секс. После второй – отличный ужин и встречу со старым знакомым. Чего ждать от третьей?

Если бы заранее знал, какие “плюшки”, точно не стал бы торопиться. Но человек – существо наивное, всегда надеется на лучшее, а в итоге получается полное дерьмо. Закон бутерброда.

Глава 4

Первым делом, оказавшись в квартире, я убедился, что цепочка на шее, а потом бросился к столу, где была спрятана заначка из долларовых неликвидов. Достал. Пролистал. И – выпал в осадок. Двухдолларовая купюра была на месте, а полтинник отсутствовал. Мир за окном ни капельки не изменился, дождь, как поливал, так и продолжал барабанить по стеклу.

И как это понимать?

Алиса молчала. Я морщил мозг, но ничего путного в голову не приходило.

— Планида у тебя такая – мне достаться, – сообщил я вернувшейся купюре и отправился спать.

Проснулся свежим и бодрым. И сразу же от Алисы прилетело:

— Миссия третья, финальная на ознакомительном этапе. “Подвиг милиционера”. Локация – Москва-1993. Объект миссии – сержант Сорокин. Уровень сложности – умеренный, угроза для жизни отсутствует.

Неожиданно: описание миссии во многом опровергало мои выкладки по поводу Игры. Выбор явно сужен: я, конечно, понимал, что Сорокин – фамилия распространенная, но вряд ли в Москве-93 толпами бегали милицейские сержанты Сорокины, готовые совершить подвиг. Вопрос еще в том, где он его совершил? Или совершит благодаря мне? В схватке с бандитами, которыми полнилась столица в начале 90-х? На защите Белого Дома? При его атаке? На знаменитом концерте Майкла Джексона в Лужниках? Да мало ли событий произошло в тот судьбоносный для страны год.

— А вы думали, что все время будете срывать цветы удовольствия? – спросила Алиса.

“Эвона как!” – растерялся на секунду.

Мой механический Контролер в первый раз позволил себе живую человеческую реакцию. И, хотя, произнесено было, как и прежде, ровным бесстрастным голосом, но и юмор, и затаенная улыбка присутствовали явно.

— Думать не думал, – ответил я, выбравшись из замешательства. – Надеялся.

И не думал, и не надеялся. Было же очевидно, что каждая миссия ступенькой выше предыдущей. Вопрос времени. Рано или поздно. Классика жанра.

— Алиса?

— Да?

— Отсчет сразу?

— А что?

— Мне бы подготовиться. Времени чуток.

— Разумно. Как будете готовы, сообщите. Через два часа, например.

“И опять… Вроде, и не подкопаешься. Но это же явная ирония! Классно подколола: “как будете готовы”. И тут же: “через два часа”. Такими темпами скоро в отношения с машиной влезу!”

Так, что берем?

Водительские папы – само собой. Денег нет и не будет, но вы держитесь. Одежда?

Почему-то мне показалось, что коль речь зашла о подвиге (даже при отсутствии угрозы для жизни), то логично нацепить камуфляж, в котором иногда выбирался на рыбалку. В нем тепло, он практичный, а ежели случится какой-то трэш – подвиги всегда им чреваты, – то лучше одежки не придумать.

— Я готов!

— 10, 9, 8… – Алиса начала отсчет.

— Алиса!

— Что-то забыли?

— Нет. Спросить хотел.

— Слушаю.

— А если все-таки откажусь? Что, взаправду убьете? Аннигилируете? Сотрете, будто меня и не было вовсе?

— Больно надо!

“Да, твою ж! Она точно измывается! Хорошо, что еще не фыркнула!”

— А как тогда?

— Очнетесь в своей постели ровно в тот день и момент, когда все началось. Заживете прежней жизнью.

— И, как я понимаю, ничего помнить не буду?

— Правильно понимаете.

И вы, конечно, думаете, что в этот момент я, Степан Ерофеев, захлопал в ладоши, крикнул “Ура!”, запрыгал по комнате и закричал: “Да! Да! Хочу обратно в тот день, в свою постельку! И чтобы ничего не знать про тебя, Алиса!”

Нет. Я усмехнулся. И, наконец, признался себе в том, о чем ни в мыслях не думал, ни вслух не произносил.

Они меня просчитали. Очевидно. Все знали про меня. Не удивительно. Они же не методом тыка работали. Выбирали.

Мол, вон счастливый человек. Не важно – богатый, бедный. Счастливый. Не важно – одинокий или у него пятеро детей. Счастливый. В мире с самим с собой. И ничего его не гложет. Никакие страсти ненужные. Зачем к нему соваться? Пошлет сразу.

А вот – Стёпа. Не устроен, не обласкан. Уже плюс. И даже не это главное. В нем есть то, что нужно: кипящие внутри страсти, тщеславие. Не ущербное тщеславие. Нет. А такое… Романтическое, если хотите. Из того разряда, когда до дури хочется быть первым в чем-то. Избранным. Нас таких – тьма! Вот почему человечество во все века так обожало всякие тайные общества, кружки избранных, посвященных. И не важен масштаб! Масонская ли ложа или круг, ну не знаю, “почитателей божьей коровки”, например. “Нас в мире всего 12 человек божьекоровколюбителей!” – будет с восторгом и горящими глазами рассказывать скучный персонаж в дешевом костюме и стоптанной обуви. И стой ты напротив в изысканном смокинге с бокалом шампанского ценой в весь его гардероб – ничего не изменится. Потому что ты – всего лишь один из миллиардов, а таких, как он – всего 12 на всем земном шарике!

Слаб человек! Слаб. И я слаб. Они знали. Потому и выбрали. И я знаю, что теперь я – избранный. Один из… Не знаю скольких. Но уверен, что не в меня одного ткнул Контролёр и тот (те?) кто над ним. Не имеет значения, сколько таких, как я, сейчас стоят в своих комнатах и слушают обратный отсчет. Одиноких, до кого нет никому дела и желающих потрясти мир. Значение имеет то, что я уже на свою прежнюю роль и место в этой жизни не соглашусь.

Как там было в Бонде? Бабушка велела всех крыс на островке загнать в бочку. По итогу крысы стали жрать друг друга. Остались две. Надо убить? Нет, конечно. Выпустить. Просто потому, что эти крысы уже не будут есть все, что ни попадя. Они теперь крыс будут есть! Может, и так себе сравнение, противное, но по сути верное.

Я вкалывал и боролся за свою жизнь на маленькой базарной площади. А меня взяли за руку и вытолкнули за край этого базарного пятачка. И выяснилось, что мир велик, а Вселенная бесконечна. И как после такого вернуться на маленький пятачок?

Разумный человек, конечно бы, вернулся. И я, разумный, трезвый, безбашенным не был никогда. Но то, что я увидел, испытал, и то, что я хочу увидеть еще и еще в своих скачках во времени и пространстве, через годы… Того стоит, чтобы не обращать внимания на вводные Миссии. Я не хочу обратно. Я хочу быть избранным.

Я усмехнулся еще раз.

— Я так понимаю, мне не нужно продолжать обратный отсчет? – спросила Алиса.

Уже в который раз за вечер со мной говорил механический голос, но с живыми реакциями. Кажется, Алиса не удержалась и усмехнулась, очевидно прочитав все мои мысли.

— Ты правильно понимаешь, Алиса! Швыряй!

***

Ситуацию, что крепко попал, просек сразу. Что там сечь, когда вокруг все строчат из автоматов, таскают раненых, а с улицы доносится грохот танковых траков и пулеметно-артиллерийская пальба. Все ж таки мне выпал не Майкл Джексон, а Белый дом, будь он неладен! И сторона защитников, а не нападавших. Открыл глаза в каком-то чулане, вышел и сразу очутился в эпицентре событий. Вокруг бегали оглашенные люди в таком же камуфляже, как на мне, только в брониках, и мутные личности в штатском. Ор стоял страшный. А за окном виднелось узнаваемое здание гостиницы “Украина”.

— “Белка”, “Белка”! Я “Шестой”, ответьте! Как слышите, прием! – вопил в рацию мужик с безумными глазами, с трудом удерживая ее обеими забинтованными ладонями. За его плечом болтался короткоствольный “Калаш” со складными прикладом.

Зачем ему автомат, если он и рацию с трудом держит?

— Гнать всех! Если надо – обозвать евреем и провокатором, но из всех националистов здесь останемся только мы, – сердито цедил сухощавый “перец” с косичкой на затылке, окруженный группой парней в черных рубашках и брюках-галифе, заправленных в сапоги и берцы. Он восседал на стуле, будто на троне, посреди коридора, а свита стояла, внимала и пыхтела сигаретами.

Простоволосая седая бабка в драном пальто махала руками, как на митинге, плевалась в их сторону и хвалилась, что уже третий день кидается грязью в милиционеров из оцепления.

Парень в обтянутом зеленой тканью бронежилете поверх армейской “оливы” снисходительно кивал в такт ее словам. У него из одного кармана торчал вскрытый блок “Примы”, а из другого – горлышко водочной бутылки с целехонькой “бескозыркой”.

— Наверху сидит банда пидорасов, а ты их защищаешь! – вдруг взвизгнула бабка. – Дай сигаретку!

— Ночью “внедрилу” взяли от Коржакова, – слышалось из полуоткрытой двери в кабинет с окнами во внутренний двор. – Говорит, “Альфа” и “Вымпел” отказались идти на штурм.

Под ногами пролетел французский бульдог с мотающимся поводком.

Дурдом!

Меньше всего на свете мне хотелось ползать по этажам и разыскивать сержанта Сорокина. В коридорах полно было битого стекла и обрывков индивидуальных пакетов, окровавленных бинтов и пустых бутылок, залетавшие пули дзинькали, рикошетили или прошивали тонкие перегородки, и лежали трупы, присыпанные гипсовой пылью. Натуральный бардак, лишь парни со стремной эмблемой РНЕ, за которую в моем мире могли вкатить серьезный срок, пытались поддерживать видимость порядка. Группа людей в синих халатах деловито тащила скатанные ковровые дорожки и снятые двери, сваливали все это хозяйство в импровизированную баррикаду, перекрывающую один из входов на межэтажную лестницу. Другая компания, вооруженная одним противогазами в сумках, лезла с матюгами через эти завалы, чтобы подняться на верхние этажи. В темных помещениях горели свечи – электричество отсутствовало. На первом этаже в гардеробе прямо на полу спал человек в форме казака, подложив под голову папаху. Сунулся в подвал – там старики-пенсионеры, женщины с детьми. Как сюда попали? С автобусом перепутали?

Ужас захватывал меня с каждой минутой все сильнее и сильнее, я не был готов к такому, это было совсем не весело, и ничего хорошего впереди не ждало. Мне, глубоко гражданскому человеку, было нестерпимо жутко смотреть на трупы, слушать, как здание крошат пули, как плачут дети, как трещит само мироздание под лязг танковых гусениц и стрекот боевых вертолетов. “Заберите меня отсюда! Это не моя война”, – так и хотелось крикнуть в небеса, но я понимал, что Контролеру плевать на мои желания, что она сунула Степу Ерофеева, как кутенка, в ледяную воду – выплывай, как знаешь, а мы посмотрим, чего ты стоишь.

Проверка! Это гребанная проверка! На стрессоустойчивость, выживаемость в экстремальных условиях или еще не знаю на что… Меня откровенно и с особым цинизмом развели как пацана – обещали конфетку, а подсунули горящие угли. И ничего не оставалось другого, кроме как искать злополучного сержанта Сорокина и выполнять миссию. С горечью пришлось признать: я влип по уши!

***

Младшего сержанта Сорокина я нашел в вестибюле 24-го подъезда, служебно-парадного, ближайшего к мэрии. Его двери выходили на пандус, а просматривающийся сквозь окна коридор и лестница на второй этаж были изрядно нафаршированы пулями разных калибров и снарядами БМП.

— Я утром сюда пришел. Сам. Без приказа. Никто меня не посылал, – этому круглолицему усачу верилось без труда, мало встречал столь располагающих к себе людей, особенно в милицейской форме. – Знаешь, когда в доме дерутся два соседа, всегда нужен кто-то, кто вмешается и разнимет.

Как он этого собирался добиться, я не понимал. У Гены не было оружия. Камуфлированный ватник без бронежилета, планшетка через плечо и портативная радиостанция – вот и весь его арсенал. Он младше меня, но успел побывать на войне – в Афгане. Все эти подробности я вызнал, пока мы прятались от обстрела за гранитными тумбами.

Само его появление здесь – уже подвиг. Людям в милицейском форме около Белого Дома появляться было крайне опасно: еще вчера, когда демонстранты прорывали блокаду, менты бежали, срывая с мундиров знаки различия. Многих крепко побили. Как Гена добрался, как его озверевшие бабульки не растерзали? За форменную голубую рубашку с галстучком, за китель с пуговками золочеными, за фуражку с кокардой. На прямые вопросы он лишь хмыкал, пожимал плечами и… травил анекдоты.

А потом нам стало не до веселья. Танки начали стрелять прямой наводкой. После второго взрыва, в наступившей тишине, откуда-то сверху донеслось нестройное пение – женские голоса выводили “Варяга”. Пошли шепотки о каких-то “бейтаровцах”, которые стреляют в обе стороны. Бойцы РНЕ разразились тоскливым матом. Наслушались за прошедшие часы крики с улицы в матюгальник: “Баркашовцы, на выход. Вам все равно два часа осталось до смерти!”

В третьем часу пополудни стрельба стихла, и мы рассмотрели, как от мэрии к парадной лестнице приблизились три БМП. На ступеньки начал забираться прятавшийся от обстрела гражданский люд, и за их спинами удалось рассмотреть несколько военных в “сферах” и “брониках”, но без оружия. В руках одного нечто вроде куска проволоки с белой лентой – позже я узнал, что роль белого флага исполняли бинты из индивидуального пакета.

— Это чо за космонавты?

— “Альфовцы”.

— Пусть только сунутся сюда, уроем!

— Проход! Проход спецназу, – послышались с улицы нестройные крики.

Сорокин встрепенулся, поднялся в полный рост:

— Я пойду! Нужно, чтобы кто-то вмешался. Это переговорщики.

Я оглянулся кругом, громко крикнул:

— Эй, есть у кого “матюгальник”? Дайте сержанту, – громкоговоритель нашелся, его отдали Гене. – Удачи тебе, братишка!

Милиционер смело двинулся к выходу. Я не решился последовать его примеру, занял позицию в дверном проходе, укрывшись за гранитной колонной.

— Слушайте меня все, – обратился Сорокин к толпе на улице, а потом к поднимавшимся по ступенькам военным. – Ребята! Стойте все там! Стоять, ребята! Ваши полномочия? Кто вы такие?

— Мы, сотрудники группы «Альфа». Наши условия: или сдача, или через час группа «А» и группа «Вымпел» берут здание штурмом, – отчеканил офицер в зеленом бронежилете и шлеме с открытым пуленепробиваемым забралом.

— Мы не хотим штурмовать… Нужно их представителя… и вынести раненых… Любого, одного из них!.. – перебивая старшего, зачастили другие переговорщики. – Нас снова хотят подставить, но этому не бывать!

Гена поднес к уху рацию и принялся в нее что-то говорить. Неужели она заработала? Или, быть может, раньше глушили?

— Ребята с группы «Альфа», пройдите ко мне сюда, пожалуйста! — Сорокин рявкнул на толпу: – Все назад! Группа «Альфа» ко мне! Все назад, только группа «Альфа» прошла! Я сказал, всем назад! Стоять всем! Вы демократы или кто? Ну-ка пару выстрелов сделай! – попросил он “альфовца”.

Тот беспрекословно подчинился и выстрелил дважды.

Просто офигеть: младший сержант – даже не офицер! – но его слушали беспрекословно все, вплоть до старшего “альфовца”, назвавшегося подполковником Комаровым. И старшие офицеры, засевшие в Белом Доме! После недолгих переговоров в эфире Сорокин сообщил:

— “Альфа”, “Вымпел”, оружие вниз. Два человека идут внутрь. Без оружия. Не стрелять! Не мешать переговорам! – это уже толпе.

Безоружные спецназовцы спокойно, будто и нет кругом беснующейся толпы, взвинченных бойцов с автоматами, проследовали мимо меня в Белый дом. Сорокин оставался на месте. Расхаживал по пандусу и командовал в “матюгальник” – успокаивал самых резвых из числа сторонников Ельцина, их число росло с каждой минутой, и в любой момент события могли понестись по самому худшему сценарию, вплоть до прорыва в Белый Дом и безжалостной расправы над осажденными. Господи, на всю великую Россию нашелся лишь один человек, да и то лишь в ранге младшего сержанта, способного не допустить ненужного кровопролития! Но ведь нашелся!

А я ему ничем не помог – запрос на “матюгальник” не в счет, – и, наверное, поэтому моя миссия не закрылась. Я все еще здесь, на самом острие ножа, просто свидетель, статист. И в любой момент случайная пуля может оборвать мою жизнь, и это не образное выражение – автоматные очереди то и дело разрывали условную тишину, и многие выражали опасение, что могут вмешаться неведомые силы, которым нужна бойня, а не почетная сдача.

Секунды тикали, напряжение росло, толпа вокруг становилась все агрессивнее. Переговоры затягивались.

— Всем отойти назад и внимательно слушать мои распоряжения! Я прошу прекратить шум мотора, – закричал Сорокин, когда миновал почти час, как “альфовцы” добрались до 24-го подъезда. – Дайте подъехать “скорой помощи”.

Среди осажденных поползли слухи, что удалось договориться, что будут выводить раненых, что “альфовцы” обещают подать автобусы и всех вывезти, а если кто попробует помешать, подавят огнем. И действительно, ближе к 16-00 из Белого Дома начали выводить людей, а Сорокин – все также дирижировал и командовал даже генералами.

Я смотрел на Гену, на этого простого парня с добрым лицом, и не мог им не восхищаться. Да, “альфовцы” ребята крутейшие и понятие чести и долга у них выше всяких похвал, но не будь этого простого сержанта, смогли бы они в одиночку отменить Гражданскую войну?

***

Мне не повезло со средством эвакуации. На доставшийся мне автобус не хватило сопровождающего от “Альфы”, как вышло с выехавшими раньше, куда забрались парни из РНЕ. Оставалось лишь положиться на удачу.

Автобус ехал медленно, объезжая Белый дом, – верхние этажи окутывал черный дом, а из него вырывались языки пламени. Только миновали группу задержанных, которых поставили на колени и били ногами менты, как около входа на футбольный стадион, сразу за баррикадой из булыжников и досок на Горбатом мосту, нас задержали – выскочил наперерез солдатик с заправленными за ремень полами шинели и в болтающейся каске, дал над крышей автобуса очередь, заорал:

— Стой, б…! Куда фашистов повез?!

Автобус замер. К нему подлетели еще солдаты с перекошенными пьяными лицами.

— Вот этого – сюда, – завопили, тыча в меня пальцами.

Меня вытащили наружу и, охаживая прикладами, потащили на стадион, на ровное поле с футбольными воротами и скамейками для зрителей. Качать права, что-то доказывать не имела никакого смысла – против меня, как я догадался, сыграл мой грязный камуфляж с полуоторванным рукавом. Меня приняли за того, кто этих солдат поливал автоматными огнем несколько дней подряд. Мстили за погибших сослуживцев? Отыгрывались за свой страх? Почуяли себя небожителями? Когда в городе Гражданская война, такое в порядке вещей. Но мне от этого не легче.

— Ты, сука, по нам стрелял!

— На руки мои посмотрите! – только и нашелся, что крикнуть в ответ. – Ни смазки оружейной, ни порохового следа.

Кто бы меня услышал – удары посыпались градом, хорошо хоть только руками.

“Почему нет сообщения о завершении миссии?!” – лишь одна мысль билась в голове. Вместо ярких букв обратного отсчета на глаза попались надпись “Асмарал”, несколько легковушек у входа, изрешеченных пулями, и зеленый газон, убитый гусеницами бронетранспортеров. Один из них все еще был здесь. А за ним…

Лучше бы я этого не видел. В правом дальнем углу, рядом с небольшим пустым бассейном, два домика, отделанных профилированным дюралевым листом, служили расстрельной стенкой. К ним отводили пленных и в них почти в упор садили по рожку из автомата. Трупы оттаскивали в сторону, скидывали в бассейн, и меня вели туда же, к домикам! И таких, как я, было человек восемь.

Я почувствовал, как к горлу подкатила рвотная масса, с трудом удержался, чтобы меня не вывернуло наизнанку. В голове все смешалось: победители казались чертями, выпрыгнувшими из канализационных люков и затеявших шабаш на стадионе.

— Алиса! Контролер! Что за “педаль в пол”?! Тормоза отказали?! – воззвал я к небесам.

Может, все дело в том, что я ничем собственно не помог Гене Сорокину и был просто наблюдателем? Миссия провалена, и мне хана?!

— Чего орешь? – окрысился чертов охранник, вооруженный жгучий брюнет в гражданке, с белой повязкой на рукаве. – Деньги есть?

— Отпустите меня, я найду! Много! Кучу долларов! – ожил с трудом державшийся на ногах избитый парень в балахонистых штанах и одной тельняшке, запачканной кровью и перехваченной подтяжками.

— Пасть заткни, шлимазл, – разозлился вымогатель и сбил ударом приклада “десантника”. Он уставился мне в глаза и мотнул стволом в сторону домиков. – Иди!

Ну охренительная у Игры “песочница”!

— Алиса!

О, чудо! Контролер отозвалась.

— Миссия завершена. Желаете перейти к первой части основного этапа?

— Двигай поршнями! – злобно тыкал в меня автоматом охранник.

Я сделал несколько шагов, чтобы его не провоцировать, мысленно ведя диалог с Алисой.

— Домой хочу! Мы так не договаривались!

— Вы желаете перейти… – она снова включила механическую интонацию, вычеркнув все живое, что появилось перед миссией.

— Домой хочу! – упорствовал я. – К черту твою Игру!

А домики с изуродованными пулевыми отверстиями стенами все ближе.

— Вы желаете…

Что мне оставалось делать?

Выдавил из себя:

– Да!

Глава 5

— Подполковник милиции Геннадий Сорокин скончался от инсульта в 2011 году. За свой подвиг у Белого Дома ничем награжден не был. Его имя почти забыто, – предваряя вспышку моего возмущения, бесстрастно сообщила Алиса.

"Да плевать мне на несостоявшуюся славу сержанта Гены! С высокой колокольни!"

То бишь, нет. Конечно, не плевать. Конечно, это паскудство со стороны властей никак его не отметить. Увы, для России-матушки характерное. Стыдно, что вырвалось такое. Но и меня можно было понять.

Почему у меня вырвалось такое непотребство по отношению к Сорокину? Потому что застыл с открытым ртом.

Потому что попал я не в любезную сердцу привычную и безопасную квартиру на Первомайской, а черти куда! Описать это помещение невозможно! Это и пространством нельзя было назвать, не то что комнатой. Такое не водится на планете Земля! Здесь отсутствовали привычные ориентиры низа и верха. Я словно очутился в разрыве сиреневого тумана, а под ногами ощущалось нечто вроде водяного матраса. То есть я вроде как бы стоял, а вроде и нет. И, вроде бы, стоял на чем-то, но из-за того, что это "что-то" не имело никакого привычного вида – земля, трава, бетон, паркет, грязь, лед и т.д. до бесконечности – то казалось, что я вишу в воздухе. И сколько там подо мной до привычных, перечисленных выше поверхностей расстояния – я не понимал и не знал.

Страх-то какой! Боялся с места сдвинуться. А вдруг сделаю шаг и провалюсь на хрен?! А крыльев и парашюта у меня нет.

— А-а-а… – вырвалось у меня, но я ничего не услышал.

Сглотнул.

— Где я? – мысленно спросил, догадавшись, что Алиса все же здесь и диалог с ней возможен, раз услышал о судьбе Сорокина.

— Вы в стартовой локации Игры.

— И какого я здесь, а не в своей квартире?

— Таковы условия.

— Вы же не быстрые кредиты выдаете?

— Не поняла.

— Ты да не поняла?! – ну, если начал шутить, то начал и приходить в себя. – Вы это условие мелким шрифтом прописали в конце договора, что ли?

— Мы никаких договоров не прописываем.

— Да, не прописываете. Вы сразу по башке кувалдой. Чего зря бумагу изводить? Санитары леса. Волки позорные!

Алиса смолчала.

Я еще раз огляделся. Подумал: чего стоять, как вкопанный? Сколько бы я сейчас ни орал, ни возмущался, обратно на родной диван не вернут. Силы лучше поберегу. У меня еще куча вопросов к ней.

Осторожно поднял ногу. Вытянул. Сделал шаг. Осторожно поставил ногу на... туман. Перевел центр тяжести на эту ногу. Никуда не провалился. Зашагал. Матернулся вслух. Все это небольшое на глаз пространство – комнатка, закуток два на два – послушно следовало за мной! Проверять более не стал. Понимал, что пробеги я сейчас хоть марафонскую дистанцию, ни к какой двери или другому возможному выходу не приближусь ни на шаг. Закуток этот размером с туалет в малогабаритке, судя по всему, обладал свойством Вселенной. Т.е. был бесконечным. Он словно был надет на меня. Как дождевик – сиреневый, мутно-полупрозрачный, из полиэстера. Вот только снять этот дождевик я не мог.

Раздражение, гнев вспыхнули с новой силой.

— Да я свихнусь здесь! И дня не пройдет! И не только я! Любой тут свихнется!

— Вы не любой...

"Она что, льстит мне?!"

— ... и вы не свихнетесь.

— Свихнусь! Свихнусь! Будь уверена! Мне, чтобы прийти в себя после такого, что ты мне подложила... Ты же видела: меня чуть не расстреляли! Мне же отдышаться нужно! Хотя бы дрожать перестать! Сил накопить! А здесь я как буду дышать и силы накапливать?!

— Вы дрожите?

— Не придирайся к словам! Я в переносном смысле.

— Вы чувствуете себя уставшим?

— Сейчас нет. Но это же не всегда так будет?

— Это всегда так будет.

— Как так?

— Так, что вы не будете чувствовать себя уставшим.

Я застрочил, как пулемет по одной простой причине: не хотел, чтобы Алиса считывала мои размышления. Предупреждала удары. Думал, загоню её. Может, и подловлю на чём. Наивный? Да, конечно. А вы сами попробуйте повисеть в непонятном пространстве без видимой опоры! Сразу вспомните про соломинку, спасительный круг.

— Я хочу есть!

— Не хотите.

— А если...

— Не захотите.

— Мне бы поспать.

— Вы не хотите спать.

— Захочу через час.

— Не захотите.

— Через пять часов.

— Нет.

— А нужду как мне справлять здесь? В ладошку? Под кустик? Так у вас здесь нет кустиков! А?

— Вы не будете хотеть справлять нужду.

— Т.е. не обосрусь?

— Нет.

Набрал воздуха. Выдохнул.

"Ну, что? Подловил? Охотник за привидениями!"

— Ты хочешь сказать, что никаких физических потребностей я здесь не буду испытывать? Никаких желаний? Можешь не отвечать. Сам допетрил.

Лег. Вытянулся.

"Попадос! С одной стороны – прикольно, не подкопаешься. А с другой..."

— Я буду называть эту комнату – Патагония!

— Как пожелаете.

— Не хочешь спросить: почему "Патагония"?

— Почему?

— Потому что система у тебя – потогонная! Думаешь, я не понимаю, с чего вы все так тут затеяли?

— Думаю, догадываетесь.

— Думаешь или уверена?

— Почему?

— Чтобы особо не засиживался. Так бы вернули в мою квартиру. Или предоставили бы коттеджик у моря. Я бы, наверное, неделями отмокал и в себя приходил. А в Патагонии ни один нормальный человек больше часа не выдержит! Сразу попросится обратно в дело. Любую Миссию! Только бы не сидеть в этом сиреневом дождевике! На хрен я вам сдался "отмокающий"?! Цигель-цигель, ай лю-лю! Это на Первомайской работа – не волк. А здесь прохлаждаться нельзя! Здесь не работает: сделал дело – гуляй смело! Здесь работает: сделал дело – сразу нового быка за рога! Что, не так?

— В том числе.

— То-то же!

Ну, хоть один раунд по очкам выиграл!

— Хорошо. Вернемся к нашему "договору". Хочется все-таки его прочитать. В том числе и то, что вы мелким шрифтом вписали. Ответишь на пару вопросов?

— Если эти вопросы...

— Не заводись! И так понимаю, что на неудобные не ответишь. Ответишь, на какие сможешь.

— Да.

— Хорошо. Погнали. Какова цель Игры?

— Цель любой игры – играть.

Да она надо мной издевается! Что за РеалРПГ?! Пойди туда не знаю куда, сделай то, не знаю что?! Так не бывает! По крайней мере в играх, где есть миссии и финальная точка.

— Обратный отсчет сохранится?

— Да!

— И каков критерий завершения миссии, если в условиях дается только намек на суть задания?

— Это решаю я!

— Волюнтаризм!

— Никто не обещал, что будет легко. Вы знали, на что вы шли. Или, выражаясь вашим языком, вы знали, под каким договором ставили свою подпись.

Она не только надо мной издевается, но и играет!

— Так я ведь на что соглашался?! – во мне заговорил Шарапов. – Уровень – умеренный. Угроза жизни – отсутствует. А что б вот так под пули – я не согласился бы!

— Вас не посылали под пули...

— Алиса! Ты, блин, дурочку сейчас не включай!

— Вы не дослушали. На стадион вас привели не мы. На стадион вы привели себя сами. Ваши решения и ваши действия.

— Мне нужно было стать героем? Как Сорокину?

— На ваше усмотрение. Нужно лишь выбрать свой путь и по нему пройти. И выполнить Миссию.

Яснее не стало. Но хорошо хоть не нужно геройствовать. А то получится как в анекдоте. Хочу стать Героем Советского Союза! И остался мужик с двумя гранатами против пяти танков.

— Т.е. я мог просто сразу где-нибудь спрятаться или сбежать?

— Могли, конечно.

— А Миссия как же тогда?

— А Миссия как же тогда?

"Тьфу! Изящно она меня в угол загнала!"

— И тогда вступает правило, по которому решаешь ты?

— Да.

— Вернула бы обратно?

— Может быть.

— А если бы вернула с проваленной Миссии, дала бы новую?

— Может быть.

— Но ты же не потерпела бы бесконечных провалов?

— Миссию невозможно провалить, но, конечно, за саботаж, за итальянскую забастовку последует наказание.

— И что тогда?

— Нам не нужен такой игрок.

— Выбросите?

— Выбросим.

— Сотрете?

— Может быть.

— А может, и нет?!

— А может, и нет.

— И заживу прежней жизнью?

— А сможете?

"А вот этот угол уже посерьезнее".

Надо было ответить на вопрос. И не Алисе. Себе.

Я поднялся на ноги. Быстро зашагал, размышляя. Патагония шла следом. Сопровождала, не уменьшаясь и не увеличиваясь. Клетка постоянных размеров.

— Да чтоб тебя! Алиса!

— Да.

— Я уже все понял про Патагонию. Хватит мне демонстрации. Знаю, убедился, что никуда я не денусь. Можно просто сделать её нормальной неподвижной комнатой? И не такой маленькой? Ну, хотя бы пять на пять.

Алиса не ответила. Просто исполнила мою просьбу. Комната вмиг расширилась. Как я и попросил: пять на пять. Сиреневый цвет по углам стал чуть более темным, из-за чего можно было различить эти самые углы.

— Спасибо, – фыркнул я, подойдя к стене.

Потрогал. Рука не проваливалась. Ощупал. Явно не бетон.

"Может, был до меня какой-то умник. Так же попросил. Подумал, что потом разбежится и головой в стену впечатается, чтобы со всем покончить. Так не получилось бы. Об такую стену удариться – даже шишки не набьешь. Да и Контролер не позволил бы. Вернул бы туман. А там хоть обстучись!"

Нет. Я не собирался головой об стену. Во-первых, это бессмысленно там, где ничего не чувствуешь, включая боль (побои-то, полученные на стадионе, не ощущались!). А во-вторых, мне как раз голова сейчас нужна была в целости и сохранности. Чтобы покумекать. Что сказать: удивила меня Алиса своим "а может и нет" по поводу стирания. Подловила.

Сел на пол. Прислонился к “стенке”, мягко-упругой, как диванная подушка.

Да. Ловко подловила. "Может, и не сотрем". Может, и врет. Может, и нет. В любом случае – веры ей нет. А она и не парится по этому поводу. Плевать ей: верю я или не верю. А зачем стирать? Хочешь проверить? Так – милости просим. И, ведь знаю, что ответит, если спрошу. Ответит: "А что ты Степа с этим знанием будешь делать?"

А что я буду делать? Побегу в ФСБ, в Белый дом, в Кремль с криками, что есть такой Контролер и что всякие безобразия творит, над простыми тружениками измывается и экспериментирует да над историей глумится?! Меняет эту историю. Нарушает этот самый пространственно-временной континуум. Будь он неладен. И ко мне прислушаются? Конечно! Так прислушаются, что возьмут под белы рученьки и в сумасшедший дом определят. В палату номер 6. И тогда мне Патагония покажется номером-люкс в лучшем отеле мира по сравнению с этой палатой.

Значит, никуда не побегу. Значит – рот на замок. Молчок. А вот тут на сцену выходит боров. И, ведь, чувствую, что борова этого в мозг мне подсунула Алиса. Сам бы до такого сравнения никогда не дошел бы. Нет такого полета в мыслях. Что за боров? А тот самый, в которого превратился Николай Иванович, Маргаритин сосед снизу. И откуда у меня такие познания? Как это я удосужился "Мастера и Маргариту" прочитать? Так не удосужился бы, если не Марина. Был у меня роман с ней. Чуть больше года. Она как узнала, что я “Мастера” не читал, сразу завопила. Мол, жить не желает с таким, кто не читал величайшую книгу в мировой литературе! Её, Маринину, библию! Я хоть и мало читал, но уж точно понимал, что "величайшей" книгой “Мастера” никак нельзя назвать. И уж тем более – Библией. Поскольку по сути это – антибиблия. Но рот не разевал. Маринка, прокричавшись, заявила, что пока не прочитаю, доступа к её телу не получу. На тот момент (а, наверное, и на любой другой) самой страшной угрозой для меня было бы отлучение от руля. Отлучение от тела Марины – второй по силе угрозой. Потому что более красивой фигуры я в жизни не встречал. А в придачу к фигуре Марина и в постели выкидывала такие коленца, что я, слова не сказав в ответ, “Мастера” осилил за день. Так она все равно сразу в постель не пустила. Устроила экзамен. Чуть ли не всю книгу пересказал, прежде чем она скинула халатик.

И вот теперь этот “боров” стоял передо мной. Скалился. Спрашивал:

— Помнишь, чем все закончилось?

Помню, конечно. Сидел Николай Иванович на лавочке. Вздыхал, вспоминая голую Наташку Прокофьевну у себя на загривке: "Венера! Венера!.. Эх я, дурак! Зачем, зачем я не улетел с нею? Чего я испугался, старый осел! Бумажку выправил! Эх, терпи теперь, старый кретин!"

Вот и спрашивается: не такой же финал ждет и меня? Даже если Алиса не врет и сейчас отпустит. Выдаст бумажку "уплочено" и отпустит. Я уверен, что не буду потом, как Николай Иванович, вздыхать и поносить себя? Я уверен, что не хотел бы остаться боровом, но с молодой, красивой и голой девахой на спине, а хотел бы вернуть человеческий облик и лишить себя всего этого? Вот вопросы, на которые мне нужно было ответить.

Я и начал отвечать.

Мне внезапно пришла в голову мысль, что выбор меня Контролером в качестве подопытной крысы объясняется не только моим бессознательным желанием стать в чем-то особенным, но и свойственным мне индивидуализмом. Профессия наложила отпечаток. Все перегоны – одиночки. Даже семейные. Когда большую часть жизни проводишь за рулем, возникает некоторая отчужденность, отрицание коллективизма. А у тех, кто гоняет дорогие тачки, даже шоферское братство не в почете. Остановишься помочь и получишь монтировкой по голове. Это постоянное ощущение опасности запечатывает тебя в кокон безразличия. Будь ты хоть душа компании, но покатаешься с мое и начнешь сторониться общества. И поостережешься протягивать руку помощи. И болтать с посторонними на заправке или в баре придорожного мотеля. Вот такой вот образ мыслей.

Как-то раз мне попалась книжонка одного продвинутого бизнесмена. Заказчики пожлобились на авиабилеты и отправили меня “железкой” во Владикавказ, а оттуда на перекладных до Ларса. Пока трясся в поезде, читал.

Зацепило. Можно сказать, неизвестный мне Мур подарил мне жизненную философия. Правило рычага.

Принял я, конечно, не все, для меня многое было лишним, но главное усвоил. Автор утверждал, что общество навязывает нам – буквально заставляет – лезть из кожи вон, чтобы добиться успеха. Упорно трудись, и удача повернется к тебе пышной грудью. Помогай окружающим, будь как все, не отрывайся от коллектива. Хрен там плавал, уверил меня Мур. Чушь это все. Как правило, затраченные гигантские усилия приводят лишь к тому, что ты напрасно тратишь лучшие годы жизни. Результата можно добиться только тогда, когда ты поймешь, что нужно конкретно тебе, а не всем. И осознав себя, ты начнешь жить сегодня, а не в мифическом завтра, ясно представляя себе, чего хочешь от жизни. Научись эффективно контролировать свое время, чтобы добиться результата кратчайшим путем, с наименьшими затратами всех своих сил. Не поддавайся внешнему давлению – от тебя хотят получить то, чего ты хочешь для себя, а не для других.

Лишь в одном не преуспел. Мур требовал осознать, какой хочешь оставить след после себя. С этим у меня выходило сложно. Не прослеживался след, хоть ты тресни.

Как-то раз я изложил эту концепцию приятелю, а он поднял меня на смех.

— Ну и где же твой успех? Ты же на дядю работаешь!

Мне не удалось ему объяснить, что успех не в том, чтобы заработать кучу бабла и язву желудка в придачу. Вернее, для кого-то солидный счет и дом полная чаша – вполне себе законная и желанная цель. Но не для меня. Тяга к перемене мест и всепоглощающая страсть к машинам – вот что мной двигало. Вот что заставило меня выбрать профессию перегонщика. За рулем нового дорогого аппарата я был счастлив. И плевать, что он мне не принадлежал. Завтра будет другой, еще круче. Или проще, дешевле, но, один черт, в нем будет пахнуть кожей, на которой и муха не сидела, а обшивка не будет вонять табачищем. Нет автолюбителя, не кайфующего от запаха новой тачки, а я с ним не расставался годами!

Одним словом, жил в ладу с собой, сделав, как учил Мур, осознанный выбор. Не тратя свое время на других. Управляя своим по собственному усмотрению. И был до последнего уверен, что счастлив.

Первый пробой случился, когда временно лишился работы. Такое бывало, но в этот раз все обернулось весьма печально.

Второй – когда ясно осознал, что стал избранным. После второй миссии. Еще не зная, что меня ждет настоящая засада. Когда чуть к стенке не прислонили. Вот тут вчерашний я сразу сказал бы “стоп!”, но кто меня спрашивал? Алиса твердит о выборе пути, но на самом деле, по большому счету выбора у меня нет. Лишили. Бегай как белочка, крути колесо… Или здесь лукавлю?

Я уставился перед собой, видя лишь сиреневые “стены”. Они будто дышали, меняя плотность, насыщенность по неведомым законам. Куда же меня все-таки загнали? Внутри нарастал дискомфорт, желание увидеть солнечный свет, ощутить твердую землю под ногами. Просто промочить водой горло. Не затем, чтобы унять жажду – ее не было. Чтобы почувствовать себя живым.

Выбор… Вот Сорокин выбрал так выбрал! Кто его тянул в Белый дом? Кто толкнул встать между противниками и буквально руками развести вооруженных с ног до головы озлобленных людей. Подвиг? Да! Герой? Да! Но когда он пошел с одним “матюгальником” наружу к “альфовцам”, он об этом не думал. Делал что должно. Я бы так не смог.

Не смог, потому что индивидуалист. Потому что лично я заказал себе тратить время впустую. Но сержант так не считал. Другое воспитание, РФ не СССР? Так. И его пример наводит на мысль, что не во всем прав мистер Мур. Для него мерило всего – бабки. Но ведь есть и другое. Чужая жизнь, например. Или судьба страны.

Я готов поставить свою ради спасения чужих? Очень сложный вопрос. Не пробовал, не знаю. Или знаю? Отступлю, когда встану перед таким выбором?

Вот же прицепился ко мне этот выбор! Не хочу выбирать и даже оказаться в такой ситуации!

Или опять лукавлю?

Да, я не прочитал мелкий шрифт под договором. Сам виноват. Так обрадовался избранности, что попер без раздумий особых. Канцелярию разводить не стал. Так что про белочку в колесе жалиться нечего. Алиса права: мы сами выбираем тот путь, по которому идем. Я и выбрал. И пошел. И к стенке себя сам привел, хоть и не хотел. И какая разница: хотел ли я быть героем, или чур меня, чур? Привел же! По-другому не мог? Мог. Вон, говорит же, что мог даже сбежать. Так не сбежал же. Чуть в штаны не наложил, но не сбежал. Гордиться собой? Нет. Чем тут гордиться, если не мог по-другому? Я такой, как есть. Таким меня взяли в Игру. Изменит ли она меня? Конечно. Но я же понимаю, что если эти изменения приведут к тому, что я начну при каждом шорохе штаны дерьмом заполнять, то такой я мне на хрен не сдался! Лучше уж к стенке! Потому что, чтобы быть счастливым, любимым другими, прежде всего нужно полюбить себя. А я не собираюсь любить себя дурно пахнущим и обмазанным своим же дерьмом. И раз уже ввязался в драку с радостным криком: "Я избранный!", то уже жри, не подавись!

И про выбор. Конечно, лукавлю! Да, совсем не хочу выбирать и оказаться в такой ситуации, когда буду решать про свою и чужие жизни. Но. Забавно то, что я, может, до конца и не понимая, свой главный выбор уже сделал. Я согласился на Игру. А дальше мне просто нужно не потерять себя. Хотя и придется плясать под её дудочку, условия выполнять. Но это же я решаю: как плясать и как выполнять. Я решаю! С меня и спрос. И не с Контролера спрос. У него своя бухгалтерия. У меня своя. Делай что должно, и будь что будет. Не обосрись. Не верь, не проси. Не ной. Не будь гадом и подлецом. Делай так, чтобы тебе можно было руку подать. Чтобы тебя можно было любить. Сложная бухгалтерия? Да. Очень. И в то же время – очень простая. Человеческая.

— Алиса!

— Да.

— С твоей стороны очень любезно, что ты не спросила: хочу ли я чего? – я не удержался.

— Нет нужды, – спокойно парировала Алиса.

— Ну, да. Ты же все знаешь, – я усмехнулся. – Тогда, – я встал на ноги, придал торжественности голосу, – "Встать! Суд идет!" Давай, зачитывай приговор! Я готов.

— Первая миссия первого этапа Игры, – мой "судья" не стал настаивать, чтобы его упрашивали. – Тропа хиппи. Локация – Стамбул-Тегеран-Герат-Кандагар–1973. Объект миссии – Чарльз Собрадж. Начинать отсчет?

"Нехило так прыгнуть во времени предложили! – я окончательно вышел из своих глубоких раздумий. Во мне зажегся базарный торгашеский огонь. – Аж на 17 лет, если считать от последней миссии. Хорошо хоть не Афган 80-х. Как-то неохота бегать за “духами” по горам с автоматом наперевес. Я глубоко мирный человек. И еще… "

— Эй, алло гараж! Что за смена декораций?! Кто этот Чарльз? Он хиппи? Раньше было указание на должность или звание…

— В случае с Ингой – не было, – опровергла меня Алиса. – Да это и неважно. В “песочнице” общее представление вы получили. Пришла пора серьезной Игры. Без поддавков и подсказок.

— А попроще ничего нельзя получить? Хотите меня сунуть к талибам? К исламским фундаменталистам? Чтобы мне там башку сразу открутили?

— Вы сильно преувеличиваете степень опасности. Уровень миссии средний.

— Ага! В Белом доме я с вашей “умеренностью” чуть на тот свет не улетел.

— Но уцелели же! Немного синяков не в счет! Но предупреждаю сразу: поскольку все реально, можно и жизнь потерять. Травмы мы вам залечим, но с того света вернуть не сможем.

Твою мать!

Я снова начал заводиться. Потом включил голову: решил же, что буду “боровом” с голой девкой, а не старым вздыхающим кретином, что с жизнью я и на Первомайской или на трассе могу по недоразумению, в любой момент расстаться. Спокойно спросил:

— А документы? А шмот? А язык? Я по-английски еле шпрехаю. Вводная информация? Историческая справка? Или выплывай как знаешь?

— Именно так!

" Засада! Так нечестно! – начал было я. Потом вспомнил. – Не ной!"

— 10, 9...

— Проще мертвый трактор, сдохший еще при социализме в колхозе “Век без урожая!”, оживить, чем тебя пронять, Алиса, – кольнул напоследок.

Алиса не ответила. Счетом была занята.

Э-хе-хе. Чудится мне, что цель моей миссии – банальное выживание. Какое уж тут геройство!

И да! Еще одно забыл из списка, где не верь, не проси, не ной. Мой девиз!

"Весело взяли! Весело понесли!"

Глава 6

— Здравствуй, брат!

Девушка щелчком отбросила сигарету. Я по инерции проследил взглядом. Но даже не успел увидеть, как окурок упал в Босфор. Просто ошалел, потому что, отбросив окурок, девушка потянулась ко мне и коротко поцеловала в губы. И хоть поцелуй был без какого-либо эротического подтекста, действительно, как если бы сестра поцеловала брата, все равно из-за неожиданности нельзя было не удивиться.

Этот наш первый поцелуй произошел в Стамбуле, на набережной Босфора, возле красного моста, соединяющего два континента. Я не шел к набережной целенаправленно. Просто сразу оказался на ней по прихоти Контролера. С минуту приходил в себя, машинально отметив, что цел и невредим после приключений на стадионе позади Белого дома. Ощупал лицо, ребра – все цело! Перезагрузили! Как и обещали! Но это еще не все. Снова поймал себя на мысли, что все никак не привыкну к столь молниеносным переносам и к изменяющимся видам. Огляделся. Хорошо, что места знакомые, несмотря на то, что оказался здесь в 1973 году. Сначала подумал, что все так выглядит, будто я смотрю фильм из далекого прошлого. Цвета старой пленки: чуть более потускневшие и размытые. Когда глаза привыкли, сравнение отбросил. С цветами все было в порядке. Просто я смотрел на Стамбул полувековой для себя давности.

Потом я заметил её. Стояла у края. Курила короткую сигарету без фильтра. Пачку держала в руке. "Голуаз". Оглядел её всю с ног до головы, убедившись, что Алиса не зря меня швырнула именно в эту точку. Девушка явно принадлежала к бесшабашному сообществу хиппи. Разодета была так, что даже привыкшие к буйству красок местные жители, проходя мимо неё, нет-нет да оглядывались, оценивая пеструю длинную юбку, расшитую сорочку, яркий коричневый жилет. Все это "усугублялось" огромным количеством разноцветных фенечек на обеих руках. И на шее висели каскадом такие же нитяные ожерелья, цепочки. Правда, вперемешку с настоящей бижутерией. Бисер разного диаметра. Каскад этот венчало длинное до пупка крупной вязки украшение. (Потом просветила, что такой длины разновидность называется "сотуар"). И, если бы она этот сотуар несколько раз не обернула вокруг шеи кольцами, то конец его вполне мог бы волочиться по земле. Еще и курила. Может, поэтому некоторые из оглядывавшихся на неё местных недовольно качали головами. Но таких было меньшинство. Остальные, в том числе и я, сразу проникались к ней симпатией. Пусть и наряд странный, и волосы распущены, и курит. Но... Это невозможно было определить сразу... От неё веяло таким спокойствием. И в то же время была хрупкой, беззащитной. Потому что была открыта. Светлая. И никакой угрозы во взгляде. Страха.

"Как цветок, – подумал я. – Красивый цветок. С веснушками и слегка облупившемся от жаркого солнца носом, и оттого еще более привлекательная. Потому что земная. И одинокая. Поэтому все и любуются. И в то же время любой может подойти и сорвать. Или, что хуже, раздавить тяжелым сапогом. Поэтому хрупкая и беззащитная".

Налюбовавшись и покончив со сравнениями, подошел к ней. Ибо если и был более простой путь найти нужную мне Тропу хиппи, то я его не знал. Как говорится, на ловца и зверь бежит. В данном случае – ловец набрел на симпатичную девушку.

— Привет! – сказал, улыбнувшись, чтобы не думала, что от меня может исходить хоть какая-то угроза.

Она вышла из своих раздумий. Посмотрела на меня. Улыбнулась.

— Здравствуй, брат! – ответила, отбросила сигарету, поцеловала.

Я растерялся. И не только из-за неожиданного поцелуя. Успел вдохнуть её запах. Наверняка из-за того, что в моей голове образ хиппи всегда ассоциировался с чем-то немытым, грязным, был готов к тяжелому и неприятному запаху. А тут... Моя бы воля, прямо сейчас бы зарылся в её шею только ради того, чтобы вдыхать её запах. Настолько он был свежим, чистым, что перебивал все запахи многомиллионного города.

— Мелли, – сказала девушка, мягко улыбнувшись.

Совсем потерялся. Тяжело без языка. Что означает это "Мелли"? Я уже не говорю про то, на каком языке? Девушка сразу поняла причину моего замешательства. Улыбнулась шире.

— Меня зовут Мелли, – всё объяснила.

— Аааа! – я выдохнул. – Степан.

— Степан? – не ожидал, что теперь и я смог поразить девушку.

Пожал плечами. Ну, да. Родители так назвали. Мама потом объяснила, что так долго меня ждали, с такими мучениями рожала. В общем, был для них "венцом" всех их многочисленных, растянувшихся на двенадцать лет попыток. Поэтому и Степан.

— Ты русский? – она говорила с еле заметным акцентом.

Такими темпами она не даст мне закрыть рта из-за того, что у меня челюсть опять отвисла от удивления. Я понял, что она спросила, не потому что вопрос был примитивный, а потому что спросила на русском. Ну, почти на русском. Стал соображать. Она опять меня опередила.

— Я из Югославии. Сербка.

"Сербка! Ну, конечно! Сербский язык! Считай, что русский. Вот свезло, так свезло! Алиса, респект и мерси! А то задолбался мычать, пытаясь вспоминать английские слова!"

Видимо, облегчение, испытанное мной, так явно отразилось на лице, что Мелли не удержалась, рассмеялась. После этого я окончательно попал под её обаяние. Этот смех тоже был венцом всего её образа. Чистая светлая девушка.

— Пойдём, – она протянула руку.

"Вот же...! Как у неё так все просто и естественно получается?! Поцеловала. Теперь руку протянула. Нельзя же быть настолько открытой, не бояться?! А, с другой стороны, почему – нельзя? Потому что большинство так решило? Человек человеку – волк. А потому любой такой жест со стороны незнакомого человека сначала воспринимаем с недоверием, подозрением в штыки. Мол, с какой стати? Нет ли подвоха? Трудно же поверить, что человек может все это делать с чистейшим сердцем и без какого-либо умысла. А мы сразу ярлыки вешаем. Наши бы люди её заклеймили сразу, как редкую чудилу. К гадалке не ходи! А я не буду. Нравится она мне. Легко с ней!"

Я взял её за руку. Она сделала первые шаги. Я безропотно последовал за ней.

Безропотным оставался недолго. Разговорились. Первое, что я сделал, отвечая на её вопросы, так это совершил самое тяжкое преступление (статья 275 УК РФ, какая была в СССР – не знаю) – "предал" Родину. Разведчик из меня пока так себе. Достойной легенды придумать не успел. Все же это время стоял ошарашенный рядом с ней. Поэтому на её естественные вопросы – кто я, что я, откуда – ляпнул первую, как посчитал, более-менее разумную и оправданную версию – что я моряк, что сбежал с корабля, не хочу возвращаться на Родину, хочу остаться здесь. Только так мог связно объяснить и отсутствие документов, и более чем странный наряд – порванный бушлат, который я сразу сбросил на руку из-за жары, не первой свежести майку, камуфляжные брюки и стоптанные кроссовки. Наверное, мой бомжатский прикид создал у девушки ощущение, что я “свой” и решил свалить за “железный занавес”, потому что “свой”.

Мелли такое признание совсем не удивило. Бровью даже не повела.

— Я тебя понимаю, – только и ответила.

"Ну, да. Наверное, понимает. Из Югославии же. Тито не самый приятный парень".

Потом спросила, как я думаю остаться, как жить дальше?

Я пожал плечами в ответ. Пока не знаю.

— Поехали с нами! – весело предложила она. – Дорога успокаивает. Придешь в себя. Подумаешь. Поймешь. Решишь.

Тут не поспоришь. Может, кто и считает по-другому. И даже, наверняка. Но для меня дорога всегда была самым лучшим и успокаивающим лекарством.

— Поехали куда? – все-таки спросил я.

Мелли стала рассказывать. Пока рассказывала, я и медленно охреневал, и корил себя за то, что мало читал, был не особо любопытен. А тут оказывается, вон какие коленца наши предки выкидывали!

"Тропа хиппи"! Лондон – Непал. Более 12 тыс. км. На автобусе за три недели! На обычном автобусе, переделанным из школьного! Хиппи прозвали его "Мэджик бас". Стоимость всего путешествия – сущие копейки, всего 100 долларов, если проехать маршрут полностью. Зато впечатлений – на миллион. Мелли подсела в автобус в Белграде. Разъяснила, что здесь, в Стамбуле, тропа дальше разветвлялась. На Северную – Иран, Афганистан, Пакистан, Индия, Непал. И Южную – Сирия, Иордания, Ирак, южный Иран, Пакистан. Сходились они в единственной точке перехода из Индии в Пакистан. Далее через Индию в Непал. Некоторые добирались и до Таиланда. А совсем лихие и вовсе – до Австралии. Меня окончательно добило, что путешественники не видели в этом маршруте ничего страшного. Сели да поехали! Будто и нет моджахедов и исламского фундаментализма! Или все проще? Весь этот ужас еще впереди?

— А ты какой трассой поедешь? – вклинился я со своим вопросом.

— Северной.

— И что: прямо до Австралии?!

— Нет, нет, – она рассмеялась. – Я в Непал. Всегда мечтала. Не знаю, может, останусь там навсегда.

"Не удивлюсь, – подумал я. – По всему, в Непале тебе, такому цветку, самое и место. Подальше от этого гребаного мира, где каждый второй может тебя растоптать"!

— Но как я...? – вопрос повис в воздухе.

— Ты согласен?

— Что с моего согласия? Я сбежавший матрос. У меня никаких прав. Я уже не говорю про паспорт...

— Мы как раз и идем туда, где все эти проблемы решим, – уверенно ответила мне эта странная и чудесная девушка.

Привела она меня в ресторан "Lale Pudding shop" напротив мечети Айя-София. Уже на подходе – не нужно быть для этого особо сообразительным – стало понятно, что этот ресторан – стамбульская Мекка для всех кочующих хипарей. По мере приближения к “Магазину пудингов” мы с Мелли уже не выглядели белыми воронами в толпе приличных горожан. Наоборот. Стамбул, как и все его жители, на улочках ведущих к ресторану, казалось, остался позади. Настолько много было "детей цветов" вокруг. Все веселые, благожелательные. Улыбались, обменивались приветствиями. Поцелуями. Мелли не была исключением. Всем дарила свою улыбку. Некоторым и поцелуи. И, хотя они были такими же невинными, как и наш, все равно каждый раз сердце мое ёкало. И знал, что нет ничего между нами, что девушка просто мне нравится, без каких-либо низких мыслей, далеко идущих целей, а все равно... Уже ревновал. На пустом месте. Без единого на то основания.

Еще одним открытием стали заполнившие прилегающие улицы хиппи-басы – небольшие красочные фольксвагены-минивены, раскрашенные цветами, радугой, лозунгами, портретами… На любой вкус. С переизбытком фантазии. И некоторые были превращены в домик на колесах. Меня так и тянуло спросить Милли, во что тогда превратили школьный автобус? В словосочетание “Мэджик бас” заложена немалая доля позитива.

Вошли в ресторан под звуки “The House of the Rising Sun” в исполнении группы “Энималз”, многие ей подпевали , словно звучал гимн. Шумная компания в левом дальнем углу сразу заприметила Мелли. Бурно её приветствовали. Мелли, по-прежнему не выпуская моей руки, заструилась между столиками. Подвела к компании. Со всеми расцеловалась. Потом представила меня. Честно, без прикрас. В том смысле, что сообщила о моем бегстве с корабля. Ответом был уж совсем громкий взрыв радостных приветствий. Потом объятия, поцелуи.

"А они, ведь, так радуются не потому что я, как бы сказали щелкоперы, "выбрал настоящую свободу, преодолев “железный занавес” и покинув империю зла!" Нет. А потому что я выбрал настоящую свободу в том смысле, что для них все страны с их президентами, премьерами, королями, полицией, налогами – зло. Поэтому так и тянутся в Непал. Чтобы дзен, мир, покой. Без долбоклюев над головой".

За всеми этими мыслями толком не смог запомнить, порой и разобрать, имен тех, с кем сейчас обменивался приветствиями. Все разные, непохожие друг на друга. Вот уж воистину: все флаги в гости к нам. Только одного запомнил. Худого чернявого бородача, громко повторявшего, пытаясь крутиться на месте: “Дарвиш! Дарвиш!”

— Хватит, Коэльо, – прикрикнула на него Мелли. – Где Шарль?

Когда закончили с поцелуями, рукопожатиями и объятиями, сразу несколько человек из толпы бросились рассказывать, где это самый незнакомый мне Шарль. За шумом и беглым английским почти ничего не разобрал. Только видел, как у Мелли, по мере того, как доходила необходимая информация, менялось лицо. Напряглась. Кивнула всем. Потом схватила мою руку.

— Побежали! – приказала. – Может, успеем!

— Что за Шарль? Почему мы должны успеть? – не удержался, спросил на бегу.

— Паспорт! – ответила Мелли. – У него всегда есть паспорта.

— Он их печатает что ли?

— Нет, – Мелли, хоть и запыхалась немного, рассмеялась.

Потом рассказала про одну фишку хиппи-пилигримов. Тупо продавали паспорта, когда были нужны деньги. И следом шли в свои консульства. Объявляли о пропаже. Это если без фантазии. А те, которые с фантазией, расписывали ужас нападения, ограбления. Слезы, наверное, размазывали, восклицая: "Все! Все, что нажито непосильным трудом" отняли! Еще и по тыкве надавали!" Просто и без затей. Что шесть рублей, что два по три! Наверняка, бизнес процветал, судя по той нешуточной движухе, которую я уже видел. Наверняка, в консульствах понимали, что врут, шельмы, хоть и рыдают! Наверняка, хотелось приличным и законопослушным дипломатам взаправду надавать по тыквам этим "цветам жизни" и пинками выбросить за кованые ворота благопристойного консульства. Ан, нельзя! Не по протоколу! Да и соотечественник, все-таки. Хоть и подлец, и проныра!

По итогу, и в этом бизнесе, как и всегда в человеческом обществе, возникла градация и своеобразная пирамида. Паспорта видных и статных скандинавов-блондинов – были на нижней ступени, а бразильцев – на самой вершине. Мелли даже не стала объяснять, почему. Сам сразу допетрил. Паспорт скандинавов годился лишь блондинам. Другое дело, если ты бразилец – в стране, где много диких обезьян, всякой твари по паре, гораздо легче подобрать что-то похожее. И вообще здоровенным шведам, наверное, дискомфортно на Востоке. Идешь такой, возвышаешься над всеми своей светлой копной! И каждый пальцем тычет – свининоед! Хотя кто их, хиппи, знает? Может, им вообще все по барабану.

"Мне, по уму, – размышлял я, – где-то посередине этой пирамиды светит. Что-нибудь нейтральное. Куда мне до дона Педро! И до Карлсона не дотягиваю!"

***

Успели. Я понял это, когда мы вынырнули из-за угла и лицо Мелли просияло. Я глянул вперед. Возле низкопробной гостиницы стоял вполне себе "Мерседес". Тот самый знаменитый 123-й песочного цвета. Над раскрытым багажником спиной к нам склонился какой-то парень с рюкзаком на плече. Рылся в багажнике.

— Шарль! – закричала Мелли и уже подняла руку, приветствуя водилу.

Тот обернулся.

"Метис! – сразу определил я. – Половина – азиатская. В этих больших очках похож на черепаху Тортилу. И взгляд змеиный".

Шарль, завидев Мелли, обрадовался. Так обрадовался, что сердце моё опять ёкнуло.

— Мелли!

Метис было бросился к ней, уже раскинув руки для объятий, но застыл. Мелли на него не смотрела в этот момент. Она обернулась ко мне.

— А ты везучий! – и рассмеялась так, что тут же заставило Шарля перестать улыбаться.

Он опустил руки. Внимательно смотрел на меня. Поморщился, как от зубной боли. И хоть до него было еще метров пятнадцать, короткий злой всплеск в его раскосых глазах я заметить успел.

Он быстро пришел в себя. Сменил гнев на милость. Потому что Мелли подлетела к нему, впорхнула в его объятия. Поцеловала.

"В щечку, а не в губы!" – с удовольствием отметил про себя.

— Как хорошо, что мы успели! – Мелли затараторила, рассказывая о проблеме.

"Проблема", с которой Шарль не сводил глаз, стояла чуть позади, общению не мешала. Но и взгляд не отводила.

"Ты хоть дырку во мне прожги, азиат недоделанный, – уже хамил про себя. – Не на того напал! И по херу мне твои любовные планы на Мелли! Тем более, что и ты ей до... Ты ей... Короче, ты такой же для неё, как и все остальные! И у меня к ней все по-братски! Так что, хорош сверлить меня. Тоже мне – дрель!".

Шарль думал по-другому. Не иначе как считал свой взгляд гипнотическим. Не знаю на кого, но на меня он не действовал. Очкарик наконец это сообразил и перешел к гадостям. Мелко гадил, как я определил про себя. Жирно намекал на свои права на Мелли. Которых у него и не было вовсе. Что бы он ни думал, как бы ни мечтал! Но все равно предъявлял. Не отпускал Мелли из объятий, хотя уже давно должен был это сделать. И, может, и уел бы меня. Да только Мелли вообще не обращала внимания на его руки у себя на талии. Словно и не было их. Словно и не сжимали они её хрупкие бока! И это было так очевидно, что я, по-прежнему, не отводя глаз, усмехнулся. Шарль опять поморщился, понял, что трюк с обнимашками не сработал. Руки разомкнул. Мелли, совсем не обратившая внимания на брачные игры двух оленей, схватила меня за руку, притянула к себе.

— Знакомься, это Шарль. А это – Степан.

Были вынуждены обменяться рукопожатиями.

— Я думала, ты с нами поедешь, – Мелли продолжила начатый разговор.

— Да. Только тут удачная работенка подвернулась. – Шарль начал бахвалиться. – Видишь? – указал на "Мерседес".

— Хочешь сказать – твой? – рассмеялась Мелли.

— Нет, – выдавил улыбку Шарль. – У меня будет круче. Просто наняли перегнать в Тегеран. Слишком хорошие деньги, чтобы отказать. Я вас там дождусь. Дальше вместе поедем.

— Отлично! – Мелли радовалась искренне. – Выручишь?

Шарль бросил короткий взгляд на меня.

— Паспорт?

— Да, – ответила Мелли за меня.

Будь я с ним один на один и будь у него при этом тысяча паспортов всех стран мира, на любой вкус и цвет, он бы мне со всем своим удовольствием продемонстрировал хрен по моей наглой морде. Но мы были не один на один. Рядом стояла Мелли. И Мелли сейчас сложила обе руки ладошками.

— Очень тебя прошу!

Шарль вздохнул.

— Ну, ты же знаешь... – это он говорил уже мне. – Я его не на дороге нашел.

Я без слов снял с шеи единственное мое достояние – золотую цепь.

— Мне кажется, этого должно хватить.

Шарль принял цепочку. Конечно, взвесил на руке. Конечно, потянул паузу, кривя губы.

— Ну хорошо! – выдавил, наконец.

В награду получил прыгнувшую к нему на шею Мелли. Плюс чмокнула его. Чуть разомлел.

— Сейчас. Подождите.

Залез в машину, сняв рюкзак с плеча. Начал в нем копаться. В первую очередь достал приличных размеров нож в чехле. Положил рядом. Следом одежда.

"Не хочет, гад, показывать закрома! – понял я. – Тут не осудишь! Его право! Я бы так же поступил".

Копался недолго. Вышел. Протянул паспорт. Я взять не успел. Мелли перехватила. Раскрыла. Наморщила лоб.

— А другого нет? – спросила с надеждой. – Шарль, ты же знаешь... У тебя же всегда несколько разных.

— Мелли, только этот могу. Есть еще два, но уже обещал другим. Извини.

Мелли грустно вздохнула.

— Ладно! – протянула паспорт мне. – Что-нибудь придумаем!

Я взял паспорт. Раскрыл. Практически был уверен в своей догадке, понаблюдав за переговорами Мелли и барыги. Ну, так и есть! Низшая ступень пирамиды! Дамы и господа, позвольте вам представить гражданина Швеции! Лукас Ларссон! Как полагается – блондин!

"В честной борьбе одолеть не смог, шуруповерт, так хоть здесь подгадил! – думал я, разглядывая скульптурное лицо шведа. – Ни хрена ты никому другие паспорта не обещал! Об любой заклад побьюсь! А с другой стороны, ты-то чего на дыбы встал?! Если бы не Мелли, он мог вообще тебя послать! Имел полное право. Так что, варежку не разевай! Дареному коню...!"

Я принял должный вид. Закрыл паспорт. Протянул руку Шарль.

— Большое спасибо! Ты меня очень выручил! – сказал на русском, единственное, что мог позволить себе в качестве ответки. – Мелли, переведи, пожалуйста.

Руки не расцепляли, пока Мелли переводила.

— Ну, мне пора! И так задержался! – сказал Шарль, не преминув еще раз поцеловать Мелли.

Сел в машину.

— До встречи в Тегеране! – помахала ему Мелли.

— Название гостиницы помнишь? – спросил Шарль, выруливая.

— Да, да! Amir Kabir. Улица, она же название отеля. Это все на Тропе знают.

— Пока! До встречи!

Уехал.

“Чтоб ты сломался по дороге, задница!”

Мелли обернулась ко мне. Улыбнулась.

— Ну, что, Лукас, – хохотнула, – пошли селиться!

Я не двигался.

— Что? – удивилась Мелли.

— Но, Мелли... – замялся.

— У тебя нет денег?

Вот же... девушка! Тут почти катастрофа, а она улыбается!

Так же улыбаясь, она подошла, выставила мою руку крендельком, просунула свою. И таким чинным образом потянулись мы к входу в гостиницу.

— Все нормально. Цены тут смешные. Потом отдашь. Тебе сейчас не об этом нужно думать.

— А о чем?

— О том, как стать Лукасом Ларссоном.

Я пожал плечами. Она чуть прищурилась. Хмыкнула. Потом рассмеялась.

— Придумала!

И за что мне такая награда?

Глава 7

Я сидел в туалете. "Туалет" в данном случае звучало неподобающе пафосно для обычной дырки в полу! Ну вот такая гостиница! Утешало только то, что Мелли не лукавила, когда говорила про дешевизну. Если не воротить нос от этой дырки, то в остальном крохотный номер с трудом, но дотягивал до эпитета "вполне". А уж для мотающихся по свету с пустыми карманами хиппи – так, вообще, нормалды! Меня безропотно приютил веселый британец со звучным именем Байрон. Быть может, это была кличка – я не разобрался. Меня-то он сразу окрестил Степом.

Я сидел в туалете и в очередной раз размышлял о человеке, как о поразительно странном существе. Вот был я в сиреневой комнате. Вроде, исполнилась мечта всех людей. Я о том, что нет никаких позывов, которые, как мы считаем, мешают нам жить, отнимают кучу времени и денег. Я о необходимости поесть, попить, поспать и, в особенности, несколько раз на дню посетить туалет. А тут все это опять вернулось. И башку ломит от того, что нет тугриков и жрать охота! И сижу над дыркой в полу. Но все равно! Есть в этом кайф! В простых человеческих действиях. В реальном мире, а не в облаках или где-то там еще.

"Сейчас бы еще книжку какую! – подумал. – Газетку!"

— Степан! – раздался голос Мелли из коридора.

Засмущался.

— Я здесь, Мелли, – решился таки подать голос из общественного туалета, одного на весь этаж.

Югославка рассмеялась:

— Как освободишься, приходи ко мне в номер.

— Пара минут.

Мелли ушла. Быстро привел себя в порядок, помыл руки. Вышел в коридор. Мелли жила через три каморки от “места удобства”. Постучал.

— Заходи!

Зашел. Опять засмущался. Кроме Мелли в номере были еще две девушки. Познакомился. Джейн и Магда, наряженные в желтое и голубое платья-комбинезоны с открытыми плечами, удобные для поездки, но осуждаемые Востоком. Они пристально меня разглядывали.

— Что? – я забеспокоился.

— Шведа из тебя будем делать! – объявила Мелли.

В общем, способ девахи применили простой и надежный. Взяли да покрасили меня в блондина! Пергидролем! А и вправду: чего изобретать велосипед?! Когда позволили мне, наконец, взглянуть в зеркало на результат своих трудов, я не отшатнулся. Скорее, удивился. Совсем не ожидал, что новый цвет меня не уродовал, не смотрелся чужеродным. Ничего так. Вполне. А главное, что я мог теперь спокойно "щеголять" своим новым паспортом! Ради этого стоило потерпеть страшный зуд на голове!

Подружки тоже остались довольны. Свой восторг выразили обычным способом: щебетали без умолку. Мелли всех угомонила. Протянула мне стопку одежды и открытые сандалии. Пояснила, что "собрали с миру по нитке", если по-нашему сказать. Кажется, я покраснел. Была бы Мелли одна, а тут еще две девушки наблюдали за моим беспомощным положением.

— Все нормально! – Мелли предупредила мое блеяние об отсутствии денег. – Мы все друг другу помогаем. В такой длинной дороге по-другому нельзя. Наступит и твой час. И ты кому-нибудь поможешь.

Сопротивление было бесполезно. Я забрал стопку.

— Все! Иди, отдохни, поспи! В восемь вечера зайди за мной. Пойдем, поужинаем. Спать нужно лечь пораньше. Завтра выезд в пять утра.

Я послушно кивнул. Поблагодарил "дом быта" еще раз. Пошел в номер. Взглянул на кровать. Опять подумал, что человек – редкая...! Только что радовался, что все чувства вернулись. А теперь требовал убрать желание поспать! Очень хотелось! Манила кровать подлая!

"Не, Степа! Так не пойдет! На шее девушки ножками помахивать не будешь! Не старик, не калека!"

Вышел из номера. Спустился вниз. Подошел к владельцу гостиницы.

— Мне нужна работа. Деньги! – заявил сходу без прелюдий.

Он бровью не повел! Я сообразил, что при такой клиентуре, такую просьбу он слышал уже не раз и не два. Внимательно меня осмотрел. Как лошадь, которую хотел купить. Только в зубы не заглянул. А так как напротив него стоял не задохлик, а мужик крепкий, остался доволен. Вышел из-за стойки, коротко махнул, указывая, что надо за ним последовать. Я и последовал.

Вышли на улицу. Через дорогу возле небольшого магазинчика сидел хозяин.

— Аддис! – хозяин гостиницы даже не удосужился перейти через дорогу.

— А! – заорал хозяин магазина в ответ.

"Гостиница" затараторила, указывая на меня. "Продуктовый", кинув короткий взгляд, произнес то, что и я понял:

— Яхши!

"Гостиница" ткнул мне в направлении "Продуктового". Я перешел через дорогу и добровольно сдался "в рабство". Не разгибая спину, ворочал мешки и ящики, мыл, чистил, убирал все подряд до начала девятого. "Продуктовый" остался мной доволен. Честно расплатился, хлопнул по плечу.

— Яхши? – спросил я.

— Яхши, яхши! – он рассмеялся.

Я вышел из магазина. Вечерело. Мелли, озираясь, стояла возле входа в гостиницу. Увидела меня. Улыбнулась. Помахала рукой. Я перебежал дорогу. Сам не понял, как, не смущаясь, обнял её и коротко поцеловал.

— Привет! Извини за опоздание! Это мой долг! – протянул ей несколько турецких лир разного номинала.

Она не нашлась, что ответить. Вспыхнула. Посмотрела с долей восхищения. Я не дал ей опомниться, выставил руку крендельком.

— Пойдем! Очень есть хочется!

Она засмеялась.

— Может, переоденешься?

Да, действительно! Куда я намылился в таком виде и с таким амбре?!

— Я подожду! – Мелли опять предупредила мои извинения, доставая сигарету.

Я метнулся наверх. Быстренько помылся в общей душевой. Примерил одежду, выданную мне заботливыми девушками. Присвистнул. Нет, конечно, джинсы мне не достались, это слишком дорого для начала 70-х, их могли себе позволить только богатенькие Буратино с набитыми карманами. Простецкие хлопковые брюки, открытая футболка с большим вырезом, жилетка пестрой расцветки – куда же без нее. Но уж лучше так, чем в камуфляже.

Выскочил наружу. Мелли оглядела мои обновки. Издала одобрительный звук. Даже с долей удивления.

Взяла меня под руку. Пошли.

— Мелли, все хотел спросить...

— Да.

— Мелли это...

— Это от "Мелания"! – чудесная девушка догадалась, что я хотел узнать. – Правда, звучит совсем по-русски?

— Правда. А куда идем?

— Туда же.

— Я угощаю!

— Настоящий кавалер! – рассмеялась Мелли.

***

Как я не пыжился, а проспал бы точно, если не Мелли. И хоть в “Магазине пудингов” сидели недолго, все равно усталость свое взяла. Спал без задних. Даже не смог бы сказать, сколько Мелли пыталась до меня достучаться. Вскочил, завертелся волчком.

— Не торопись! – успокоила меня Мелли. – У нас проблема.

Я все-таки поторопился. Спустился вниз. Обнаружил толпу пассажиров, стоявшую у знаменитого Мэджик-баса. Снова шок. Не от толпы, а от “Волшебного автобуса”. Думал, что будет желтый, раз школьный. И разукрашенный, как хиппи-басы. Куда там! Простой автобус неяркого бордового цвета – вот и все “волшебство”!

Ребята возле Мэджик-баса что-то пытались втолковать водителю. Говорили на повышенных тонах, жестикулировали, словно ветряные мельницы. Я наклонился к Мелли.

— Что за проблема? – прошептал ей в ушко.

Мелли объяснила. Автобусом управляла пара водителей. Разумно. Вообще – единственный вариант для такой длинной дороги. Напарник нашего, индус, накануне жестко отравился, загремел в госпиталь. Когда придет в себя – неизвестно. В лучшем случае – неделя. И то – вряд ли. А без напарника наш упитанный водила ехать категорически отказывался. Дружина хиппи пыталась убедить его изменить мнение.

— Ну, он прав! – я, конечно, встал на сторону своего профсоюза.

— Но нам нельзя оставаться! – Мелли немного удивилась тому, что я защищаю водилу.

— Не останемся, не волнуйся!

Я шагнул вперед. Вежливо растолкал взволнованную толпу.

— Переведи, пожалуйста! – попросил Мелли.

Все притихли. Водила с любопытством смотрел на человека, в один момент обрубившего кипиш.

— Я поведу!

Водила усмехнулся. Потом что-то долго объяснял.

— Он не уверен, что ты справишься. – Мелли, полагаю, переводила вежливый вариант. – Руль правый.

Я рассмеялся в упитанное лицо наивного водилы. Да хоть сзади его поставь или на крышу! Если есть руль и педали, то Степа..., то Лукас Ларссон по-любому сдвинет колымагу с места! Даже без водительского сидения. Был в моей жизни случай, когда я управлял “Пазиком”, сидя на табуретке! И ничего – справился!

— Пусть проверит, – спокойно предложил я.

Водила, услышав предложение, вздохнул. Вышел из баса. Кивнул мне, указывая на сиденье. Я запрыгнул. Водила сел рядом.

— Ждите. Мы скоро! – улыбнулся я Мелли.

Через пять минут бас остановился напротив переминавшихся с ног на ногу “цветов жизни”. Открылась дверь. Водила, англичанин Том, не говоря ни слова, кивнул, указывая, что можно рассаживаться. Хипари издали победный вопль. Забрались в автобус. Я, получив наградные поцелуи от всех трех девушек, тронул бордовое недоразумение в путь.

***

Наверное, эти четыре дня, за которые мы добрались до Тегерана, были одними из самых спокойных и радостных в моей жизни.

Мелли. Все время была рядом под предлогом моей зависимости от переводчика. Нет, наши отношения не пересекали черту, за которой можно было бы говорить уже о другом уровне. Когда впереди неизбежно маячит постель. Она была чудесной и в то же время – чуднОй девушкой. Настолько выпадала из среднестатистического человеческого, что, поневоле я сразу озаботился тем, чтобы уберечь её, оградить от всего нежелательного. Цветок же! Очень красивый цветок! Можете любоваться. Можете вдохнуть аромат. Только не смейте срывать. И уж, тем более, топтать.

Дорога. Самое успокоительное лекарство для меня. Пусть и две с половиной тысячи километров. Но мы с Томом не ставили перед собой задачу поставить рекорд преодоления. Двигались спокойно. Можно сказать – вальяжно. Том проникся ко мне. И человек был неплохой. Да и я, учитывая его возраст (был старше меня на пятнадцать лет), разделил наши вахты в пропорции 70 на 30. Мне было без напряга. Том это оценил.

Тропа хиппи. Просто бомба! Потому что я увидел столько, сколько не довелось бы увидеть, не впишись я в эту Миссию. Может, конечно, в нормальной жизни еще раз попал бы в Стамбул. Может и до Тегерана добрался. Кто его знает? Но уж точно, никогда бы не увидел все города, городки, деревни, пейзажи, людей, которые пронеслись мимо за эти две с половиной тысячи километров.

Удобства. Путешествие на автобусе не сахар. Жесткие сидения, ночевки на них же в спальниках (в моем случае – завернувшись в бушлат). Питание сухпайками, которые, как оказалось, входили в стоимость билета. Вода, набранная из сомнительных источников на бензоколонках. Мытье и постирушки в озерце с видом на Арарат в безлюдном месте. (А раз людей не наблюдалось, девушки без всякого стеснения разделись догола, подав нам пример, и бросились в ледяную воду). В общем, очень скоро я вкурил романтику путешествия на “Мэджик басе” и часть пути провел на крыше, прижимая к себе Мелли, Джейн и Магду. Кто не пересекал Курдистан на крыше автобуса в обществе трех классных девчонок и бухтит по поводу удобств, тот бивень, затупок и редиска в одном лице! Или глубокий старик! Я себя таковым не считал.

Мое состояние. Полное умиротворение. Голова не болела из-за моей беспомощности. Из-за того, что уже не был нахлебником. Том честно со мной расплачивался. Все долги я вернул. Мелли, а часто и вся гоп-компания, ничего не платила во время наших перекусов, если у придорожных торговцев закупались фруктами или свежими лепешками.

Мое положение в обществе. Высочайшее. Не только из-за щедрости. Не только из-за того, что выручил их, став вторым водилой. Я точно не был говном. Вел себя подобающе. Больше молчал. Не потому что с языком беда. Просто было интересно наблюдать за ними, слушать их. Никогда же прежде не сталкивался с подобными. Ребята это ценили. Человек всегда ценит тех, кто умеет выслушать.

За несколько дней в дороге выяснил несколько интересных подробностей о компании. Она состояла не из одних только хиппи. Детей цветов от силы набралась треть, так что название “Тропа Хиппи” – чистой воды узурпация. Остальные две трети были просто путешественниками, ищущими ярких впечатлений. Они называли себя оверлендерами, бекпекерами-рюкзачниками и отличались в выгодную сторону от настоящих хиппи, именуемых фриками.

Особенно парни. О, хипари, это было что-то с чем-то, на их фоне я выделялся как бык среди телят. Патлатые, небритые и совершенно безобидные юнцы с потерянными лицами и торсами, расчесанными до красноты из-за укусов насекомых. Один был похож на старика своими бесцветными глазами и скупостью движений, про него шептались, что его “поцеловала игла”. У каждого на шее болтался кошелек с паспортом, деньгами и трэвел-чеками, и все как один, кроме до срока постаревшего, напоминали мне Распутина из советского фильма. «Свободная любовь!», «Долой капитализм!», «Требуем открыть границы для всех!» или «Буржуа, вы ничего не понимаете!» – лозунги французских студенческих протестов не прошли бесследно. Отправились в дальний путь в поисках духовных откровений. Так они утверждали. А в итоге, для большинства все сводилось к косяку и клинике для наркозависимых.

Уже сейчас, на пороге грехопадения, эти "бунтари" очень зависели от девушек-хиппи, им они вручили в руки свою жизнь. Каблуки и маменькины сынки, вообразившие, что вырвались из-под родительской опеки. Как ни странно, но впоследствии, как я слышал, этот новый крестовый поход детей породил немало выдающихся личностей – рок-музыкантов, писателей и художников.

Девушки были побойчее. С проснувшимся материнским инстинктом они руководили жизнью нашей маленькой передвижной колонии. Этот почти матриархат был особенно удивителен, если вспомнить, где мы ехали. “Молчи, женщина!” – этот принцип Востока никуда не делся, хотя оказавшись в Иране, мы увидели и женщин-учителей, и короткие юбки, и отсутствие паранджи.

Я был настолько спокоен и счастлив, что оказавшись на границе между Турцией и Ираном, ни на секунду не обеспокоился по поводу таможни и своего липового паспорта. Точнее, паспорт-то был не липовый. "Липовым" был я. Мелли подрагивала, смотрела на меня с удивлением, не понимая, с чего я такой спокойный. Так это на руку и сыграло. Не впервой. Я-то, перегонщик со стажем, отлично знал, как пересекать пограничные пункты! Любой хороший пограничник всегда учует волнение и страх стоящего напротив клиента. А, глянув на меня, иранский больше пары секунд не потратил. Кивнув, тут же вернул паспорт, проставив четырехдневные транзитные визы и не особо вглядываясь в фото, прикрепленное к странице двумя полыми заклепками. Возможно, его безразличие объяснялось бакшишем, который передал Том. Без взяток тут не обходилось ни на одном блокпосту.

Почему я так подробно описываю свое безмятежное состояние за эти четыре дня? Потому что вся эта нирвана рухнула в одну секунду, когда мы подъехали к нужной гостинице в Тегеране, и я уже издалека заприметил Шарля, маячившего у входа в отель “Амир Кабир” на улице Амир Кабир, этой точке сбора идущих по Тропе хиппи с востока на запад и с запада на восток. Отель, конечно, громко сказано – скорее ночлежка на третьем этаже, а на первом торговали шинами. И на их фоне – прилипчивый метис, испускающий гипнотические лучи из-за своих больших окуляров.

Он коротко удивился, когда обнаружил меня за рулем. Потом зашумел, здороваясь со всеми. И хоть вся наша уже дружная компания вроде бы ответила ему таким же радушием (кроме меня), я понял и почувствовал, что все отнеслись к его появлению так же, как и я. Шарль был помаркой, кляксой, досадным недоразумением. Лишним.

В этом мнении я только утвердился в последующие дни, по дороге в Афганистан. Тихое и мирное благолепие нашей жизни было нарушено назойливым присутствием Шарля. Настолько назойливым, что даже сравнение его с соседской дрелью в пять утра в воскресенье, оскорбляло бы и соседа, и дрель.

Болтал почти без умолку. Бахвалился все время. Все время тянул одеяло на себя. Почти всегда вступал невпопад. Все было настолько невыносимо, что даже мой напарник, добряк Том, как-то втихаря признался мне, что более надоедливого и хвастливого персонажа он в жизни не встречал! И деваться было некуда! Избавиться от него можно было только ночью во время сна. Все остальное время этот репей от нашей компании не отцеплялся.

И главной причиной была, конечно, Мелли. Весь его хвастливый треп был в первую очередь направлен на неё. Этот идиот наивно полагал, что таким образом впечатлит её. Настолько, что она сама упадет ему в руки, отдастся. Не меньшая часть его усилий была направлена на меня. Оттирал от Мелли, вызывая у меня одновременно и улыбку снисхождения, и, что греха таить – ярость. Еле сдерживался, чтобы не схватить его за глотку. Особенно после того, как Мелли намекнула мне, что в Стамбуле Шарля подозревали в работе на арабов, которым он поставлял “экзотические сексуальные впечатления”, то бишь девушек-шведок из тусовки хиппи. Я понимал, что добром это вряд ли кончится. Терпежу не хватит. Но если бы я знал, насколько это не кончится добром.

Но мы старались выбросить прилипалу из головы и наивно радовались жизни, тому, что проехали полпути, что покидаем осточертевший Иран с его наглыми полицейскими. Мы весело распевали “Дом восходящего солнца”, сидя на крыше автобуса и подставляя лица рассветным лучам. И лишь одна мысль заставляла меня иногда вынырнуть из своей нирваны: когда же я, наконец, столкнусь с объектом моей Миссии? Где этот крендель – Чарльз Собрадж?

Глава 8

Когда перешли границу с Афганистаном, Мелли обернулась и неожиданно рассмеялась.

— Что? – спросил я.

Она указала на большое объявление.

— Переведешь? – попросил.

Я хоть и изрядно поднаторел в английском за эти дни, но уж не до такой степени, чтобы разобраться в длинном объявлении.

Мелли перевела. Я тоже рассмеялся. Было от чего. Объявление гласило: «Если имеешь при себе наркотики, лучше избавься от них сразу, так как мы найдем их все равно. Не найдем мы – найдут иранцы, и тогда да поможет тебе Аллах, малыш”.

Ничего не скажешь, заботливые ребята! Знали, о чем говорят и с кем имеют дело.

Первая остановка на ночлег была запланирована в Герате. Уже на подъезде Шарль начал окучивать Мелли разговором о каких-то крутых корешах, которые ждут его не дождутся, чтобы принять как короля. И что Мелли обязательно должна пойти с ним, что ей покажут невероятные руины какого-то древнего храма Муссаля в окрестностях города. Мелли, добрая душа, отказать не смогла.

Разместились в гостинице, которой командовал пацан, бойко болтавший по-английски. Двенадцатилетний! Один! “I`m the boss”, – ответил мне, когда спросил, где главный.

Сбросили вещи в скромных комнатах – две узкие койки и окно, прикрытое ставней, а больше ничего. Заперли двери на большие висячие замки типа амбарных. Вышли. Сэм, Джейн и Магда пошли по своим делам. Я, Байрон и Мелли стояли у входа. Мелли попросила. Сказала, что Шарль должен подъехать, забрать её.

Громко сигналя, подъехала “Тойота”. Джип. Шарль выскочил. Открыл дверцу, приглашая Мелли.

— Ты же не долго? – спросил я.

— Нет, – Мелли улыбнулась. – Устала очень. Часа через три вернусь.

— Хорошо, – я улыбнулся в ответ.

Мы разговаривали, не замечая Шарля, у которого уже скулы свело. Только после этого я бросил взгляд на него. Думаю, он понял, о чем я думал в этот момент, о чем его предупреждал: "Если через три часа Мелли не будет в свое постельке, я тебя...!"

Он так и не нашелся, что ответить. Джип уехал. Я вздохнул. Посмотрел на Байрона. Он мягко усмехнулся.

— Перекусим? – предложил.

... — Кто он вообще? – спросил, когда уселись в какой-то забегаловке и сделали заказ.

— Собрадж?

Хорошо, что нам пока не принесли еды. Иначе я бы точно подавился или сбросил со стола тарелки. Как обухом по голове!

— Так это он – Чарльз Собрадж?!

Байрон удивился.

— Да.

— А почему Шарль?!

— Степ, ты чего? – Байрон не понимал, с чего я так разволновался. – Чарльз и Шарль – это же одно имя.

Что за подстава, Алиса?! Мне что, теперь пылинки сдувать с этого мутного типа?!

— Наградил же Господь! – не удержался и пробурчал я.

— Да. Да, – улыбнулся, соглашаясь Байрон. – Я не так много знаю о нем. Он метис. Мать – вьетнамка, отец – индус. Отсюда и фамилия такая. Развелись. Его усыновил какой-то француз. Военный, как рассказывал Собрадж.

Байрон замолчал.

— И?

Байрон пожал плечами.

— Ну, ты же сам видишь, он темный малый. Ничего конкретного не знаю. Но слухи...

— Да, вижу.

Байрон опять улыбнулся.

— Да ты зря волнуешься. Мелли ему не по зубам. Все будет хорошо.

— Ну, если будет плохо, он свое получит.

— Не сомневаюсь, – Байрон рассмеялся.

Принесли еду. Начали есть. Я немного успокоился. Подумал, что хватит про метиса разговаривать. Спросил Байрона, как он-то сюда попал. История, наверное, как тысячи других. Лондон. Сын богатеньких. Восстал. Бросился в пучину нигилизма и отрицания всего и вся. Стал хиппи. А в один из дней сел в бордовый автобус.

— Что дальше? – спросил.

Байрон пожал плечами. Не ответил. Но я почему-то был уверен, что он, в конечном итоге, когда наестся свободы, образумится. Вернется домой блудный сын. Сострижет патлы. Обзаведется брюшком. Наденет приличный костюм. Встроится в систему. Станет примерным джентльменом.

— И у тебя все будет хорошо! – заверил я его.

— Господа ференджисы не желают спешл фуд? – спросил на ломанном английском подавальщик, ловко извлекая из-под легкого халата несколько самокруток.

— Спешл фуд? – переспросил Байрон, и мы закатились от смеха.

***

Вернувшись в гостиницу, не ложился. Не отходил от окна. Расплылся в улыбке, когда увидел знакомый джип, а потом вышедшую из него Мелли. Собрадж продолжал ее обхаживать. Не отставал. Мелли мягко отшивала. Послышались их шаги в коридоре. Думал уже выйти и шугануть Собраджа по-мужски. Не потребовалось.

— Спасибо за вечер и спокойной ночи, Шарль, – послышался голос Мелли и потом стук захлопнувшейся перед его носом (с наслаждением представил себе) двери её номера.

Собрадж последовал к себе.

Я лег. Уснул с улыбкой на довольном лице.

Была глубокая ночь, когда услышал стук в свою дверь. Подскочил, открыл. Мелли, не говоря ни слова, прошла в комнату, на ходу снимая ночнушку. Голая легла в постель. Улыбнулась, наблюдая мое очередное отвисание челюсти.

— Все в порядке. Я так хочу, – сказала, мягко хлопая ладонью по кровати. – Иди сюда.

Не думаю, что когда-нибудь еще мне доведется испытать такой опыт в занятии любовью. Настолько трогательный, нежный и... целомудренный. Трудно, конечно, представить себе сочетание "целомудренный секс". Но так и есть. Так и было. Лучше я не придумаю. И описывать не хочу. Не получится передать тот масштаб нежности и умиления, которое я испытывал. Не применимы эпитеты "бешеный", "громкий". Могу только привести простое сравнение. С реками. Эта ночь не напоминала горную реку, быстро несущуюся, бурлящую, кипящую, грохочущую. Нет. Это была река со спокойным, почти не различимым глазу течением. Окутанная тишиной. Но вовсе не значит, что эта тихая река была неполноводной. Наоборот. Её спокойствие, величина и достоинство наголову перекрывали всё внешнее позёрство горной реки.

Под утро Мелли встала. Надела ночнушку.

— Протяни руку, – попросила. – Не важно, – предупредила вопрос "какую?".

Я протянул левую. Она сняла со своей руки один из многочисленных цветных браслетов. Ловко надела на мою руку.

— Он из одного монастыря на Кипре. Будет хранить тебя, – сказала.

Пошла к двери. На пороге обернулась, улыбнулась.

— Хорошо, что завтра выезд в полдень. Выспимся!

Ушла.

"Да! Хорошо, что в полдень!" – подумал я, засыпая с улыбкой.

***

В полдень Мелли к автобусу не вышла.

Значения не придал. Даже хохотнул про себя. С нежностью подумал о том, что и она человек. Проспала.

Напрягся, когда Магда заявила, что на стук никто не отвечает.

Вышел Собрадж. Заявил, что мы зря ждем Мелли. Столкнулся с ней утром. Она сказала ему, что возвращается домой. Села в какую-то машину к своим сородичам. Уехала.

Том призывал всех занять места в автобусе. Я стоял оглушенный. Понимал, что эта чудная девушка могла так поступить. Цветок. Никого не спрашивает. Растет, где хочет. Никто ей не указ. "Здравствуй, брат", – сказала мне, когда впервые увиделись. И поцеловала. И меня это поразило. И уехала, исчезла из моей жизни таким же образом. Поразив.

Но я жил в другой системе координат. В которой всему должно быть объяснение. В которой нет места чуднЫм поступкам. Нелогичным. Не от мира сего.

— Я остаюсь, – моя приземленность заставила это сказать.

Все зашумели. Особенно Том.

— Я поведу, – Собрадж не скрывал своей злобной усмешки.

Меня пытались отговорить. Я – ни в какую. Со всеми нежно попрощался. Излишне говорить, что к Собраджу это не относилось. Он дождался, когда все сядут в автобус. Еще раз с насмешкой посмотрел на меня. Потом в сторону. Усмехнулся. Сел за руль. Автобус уехал. Я по инерции посмотрел в ту сторону, куда до этого кинул короткий взгляд Собрадж.

Ко мне направлялись двое полицейских. Подошли.

— Паспорт! – потребовал один из них.

Я, ни о чем не беспокоясь, достал и протянул паспорт, думая лишь о том, каким образом смогу догнать и найти Мелли.

На землю меня спустили стражи порядкак. Неожиданно заорали что-то, выхватили и наставили на меня пистолеты.

Через минуту я трясся в их машине, закованный в наручники.

В участке завели в кабинет начальника. Усадили на стул. Положили перед ним мой раскрытый паспорт. Возбужденные и радостные докладывались ему. Начальник слушал отчет, изредка перебрасывая взгляд с раскрытого паспорта на меня. И надо сказать, что взгляды эти были совсем не приветливые. Когда дослушал, кивнул. Потом открыл один из ящиков своего стола. Достал и положил на край стола передо мной диктофон. Включил его. Что-то наговорил на своем родном – дари или пушту. Тут я пас. Потом перешел на английский.

Обращаясь ко мне, показал фотографию. Нет. Не в паспорте. Он показал фото Лукаса Ларссона, напечатанное на обычном листе бумаги формата А-4. Фото размещалось ровно по центру листа. Сверху и снизу обрамляла изящная вязь арабских букв. Я дурачком не прикинулся. Переводить не просил. И так было ясно, о чем было написано на листке. Что в такой-то момент гражданин Швеции Лукас Ларссон пропал. Всех видевших или знающих просьба сообщить. Номера телефонов. Все с подобными листками сталкивались. Если не в жизни, то в кино много раз видели.

Сразу стало понятно, в какой заднице я оказался. Лукас исчез. А его паспорт у меня. Конечно, тут мог прикинуться дурачком, плюнуть им в морды, сказать, что ничего у них на меня нет, а паспорт я купил.

Но! Во-первых, пока докажу, что не верблюд, мне и рога поотшибают, и два нужных горба на спину кулаками и ногами "наложат". То есть, все-таки, докажут, что я – верблюд!

А, во-вторых, никакой защиты, а, значит, и прав у меня не было. Так бы мог встать, заявить: "Завидуйте, басурмане! Я – гражданин Советского Союза! И быстро консула мне сюда! И трехразовое питание, пока он не явится!" Так сам же все пути и отрезал, объявив себя сбежавшим матросом. А даже, если бы и плюнул на это обстоятельство. Пришел бы консул. И что? Да охренел бы сразу! Вот что! Потому что Степана Ерофеева в 1973 году и на свете не было. Не уродился еще Степан Ерофеев! А нет человека, и дела нет! И проблемы для консула нет! Встал бы наш орелик со стула и, покидая кабинет, сказал бы начальнику, как американский адвокат: "Подозреваемый – ваш!"

Ну и, в-третьих. Главное. Я сейчас вовсе не был озабочен своим нахождением в не самой приятной физиологической точке. И не о последствиях думал. Я крыл себя матом, самым отборным и распоследним. Я кипел и бушевал, насылая на свою голову все возможные проклятия. Потому что я почти был уверен в том, что Мелли я больше никогда не увижу. Что она, скорее всего, мертва, как и Лукас Ларссон. И что если Лукаса мне, конечно, жаль, но не моя вина, то вот смерть Мелли целиком и полностью на мне. А, значит, чем дольше я буду здесь отсиживаться, тем меньше у меня шансов добраться до этого гада!

И я ведь засомневался ночью на мгновение. Подумал, что странная тень маячит у меня под дверью. Махнул рукой. Голая Мелли была рядом. Любовь была рядом.

"Ах ты ж... Как же он меня провел, гном злобный. И как грамотно подставил! Все предусмотрел! Дождался Мелли. Вряд ли ждал у двери. Скорее, просто уже в номере её сидел. Все провернул. Следы замел. Полицейских с утра навострил. А судя по арабской вязи, ориентировкой на Лукаса запасся в Иране. Тогда почему меня на границе не тормознули? Бюрократия? Не дошло пока? Какая нах разница?! А, может, и не так. Может, Мелли с утра дождался. Или позвал на завтрак. И, опять-таки: какая разница? Сейчас не это важно..."

Мой гневный внутренний монолог прервал полицейский начальник. Громко окликнул, заставив посмотреть и на него, и на вытянутую в руках ориентировку с фотографией Лукаса.

— Где спрятал тело? – спросил, прищурившись.

"Миссия завершена. Начинаю обратный отсчёт: 3, 2..." – неожиданно зазвучал в голове бесстрастный голос Алисы.

— Не смей! – заорал я, напугав полицейских.

Потом перешел на беззвучную связь

"Не смей! Только попробуй, и я, вернувшись, урою вас!"

Угроза была наивной и бессмысленной. Но удержаться не мог. Алиса, естественно, не испугалась. Пропустила мимо ушей. Если, конечно, они у неё были.

" Но..." – попыталась она вразумить меня.

" Прошу тебя, не надо! У меня есть план. Поверь. Просто дай мне время. А эвакуировать ты всегда успеешь".

Машина задумалась на мгновение.

"Хорошо”, – согласилась.

План был улетным. И в то же время – почти невыполнимым. Но если есть это "почти", значит, есть и шанс. Так что попытаться стоило. И чтобы его исполнить, мне было необходимо выполнить четыре пункта плана. А чтобы эти четыре пункта были исполнены, мне необходимо было прямо сейчас нарваться и получить реальных и смачных люлей. Стоп. Получается, что п...ли мне также необходимы? Значит, неправильно посчитал. Мне нужно выполнить пять пунктов. Первый из них – подставиться под раздачу!

Это была самая легкая часть плана. В успехе не сомневался. Все полицейские мира одинаковы. Заставить их взять в руки резиновые дубинки и начать охаживать тебя – плевое дело. И вариантов вызвать у них гнев много. Я выбрал самый надежный. Вскочил, перегнулся через стол и вмазал главному.

Ответа долго ждать не пришлось. Уже через пару секунд я валялся на грязном полу, и все мое тело "массировали" три дубинки и тяжелые ботинки главного. На тело мне было плевать. Спасибо сиреневой комнате и обещанию Алисы все исправить. Хотя голову и ребра пытался защитить всеми силами. Голова – понятное дело. Ребра было желательно оставить в целости, чтобы успешно исполнить оставшиеся части плана.

Продолжительность избиения регулировал я. Серьезно. Не шучу. Мне было необходимо довести блюстителей до высокого градуса. При этом в нужный момент убедить их, что я готов, сопротивляться больше не смогу, даже если бы очень хотел. Как такого добиться? Тоже – проще простого. Чтобы их пыл не угасал, я время от времени огрызался, больно их лягал. Они, конечно, покупались, заводились с новой силой, продолжали колошматить, осыпая меня отборной, наверное, (языка же не понимаю) руганью, брызгая при этом слюной.

Стоп-сигналом для них послужил тот момент, когда я распластался на полу словно медуза. Для большей убедительности пару раз харкнул кровью. Начальник от души пнул меня в последний раз. Что-то приказал одному из подчиненных. Его, кажется, звали Амир. Этот самый Амир подхватил меня за шкирку, усадил на жопку. Поднимать на ноги не имело смысла, поскольку начальник чуть наклонился. Так что мы теперь были глаза в глаза. Начальник что-то прошипел на английском. Понимать было необязательно. Клал я с прибором на его слова. Не имело значения, что он нес. Угрожал ли, спрашивал ли – понравилось, или может добавить еще, обещал ли стереть меня в пыль, требовал ли сейчас же признаться. Насрать! Я следовал своему плану. И следуя ему, моя голова вначале безвольно повисла, потом открылся мой рот, издавший всего несколько слов.

— Хорошо. Я показать место. Тело.

Полицейские остались довольны. Что-то бурно обсуждали. Наверное, радовались, что так быстро, легко, а главное привычными, без психологических заморочек, методами добились результата.

— Где? – спросил начальник.

Я назвал Кандагар, в который сейчас ехал школьный автобус без меня. “Мэджик басу” пришлось забираться на юг, потому что автобус не осилил бы прямую дорогу на Кабул через горы.

— Роуд, – вспомнил нужное слово.

А как сказать "в стороне" не знал. Показал рукой. И тут же вспомнил, как звучит "в стороне", потому что начальник понял мой жест, переспросил.

— Да, – кивнул я. Потом предложил. – Поехать сейчас.

Мог бы и не предлагать. Они сами чуть не подпрыгивали на месте от нетерпения. Начальник поставленным голосом начал давать распоряжения. Троица полицейских бросилась исполнять. Меня подняли на ноги, вывели во двор. Я сам, конечно, идти не мог. Хорошо изображал. Поэтому подхватили с двух сторон, просто поволокли. Ногами загребал пыль, подняв изрядное её количество в воздух. За это один из полицейских, который не Амир, не удержался, и ударил дубинкой по почкам. Больно, сука!

Подошли к "Тойоте". Словно мешок с картошкой закинули в открытый багажник. Начали совещаться. Балакали долго. Я очень надеялся, что природное чистоплюйство человека и обычное восточный пофигист будут на моей стороне. Было понятно, что никому из троицы не хотелось трястись рядом со мной в открытом багажнике, глотать пыль. А в салоне – только два места. По восточной привычке препирались долго, с каждой минутой разговаривая быстрее и громче. Договорились до того, что вышел начальник. Устроил им разнос. Разрулил. Наверняка, указал на то, что в таком состоянии я никуда не денусь. Дохлый же почти. Знакомого мне Амира подозвал к себе, что-то приказал. Амир исчез в участке. Двое уселись в салон. Слава вашему Аллаху! Я не ошибся в своих предположениях.

Поехали. Ощупал себя. Нет, в одном ребре, скорее всего, трещина. Но ничего. Терпимо, хотя тяжело глубоко вдыхать. Приподнял голову. Пара весело и бурно общалась. Ждал минут сорок, чтобы и отъехать от участка подальше, и чтобы в чистом поле (не самая лучшая метафора в применении к Афганистану) и без свидетелей. Дождался. Лежал головой по направлению дороги. Поднял закованные руки, начал стучать по стеклу, чтобы обратили внимание. Те, конечно подумали, что мы приехали на место. Тормознули. Выскочили.

— Здесь? – спросил один из них.

Судя по произношению, был мне ровня в познании английского.

— Нет, – ответил. – Пис-пис.

Моя высказанная детским языком просьба тут же их взорвала. Опять бурно забалакали, насылая на мою голову проклятия. Может, один из них предложил мне нассать в штаны. Может. Только второй, водила, был против того, что его зверя пометил гяур. Он подошел, откинул борт. Не заморачиваясь, потянул меня за левую ногу.

— Помоги! – наверное, потребовал у второго.

Второй подошел, схватил меня за правую. Они посмотрели друг на друга, засмеялись, предчувствуя, что будет дальше. С силой одновременно дернули меня за ноги, так, что я вылетел из пикапа и, словно жаба, плюхнулся на землю. Пара загоготала пуще прежнего. Потом один из них подошел, пнул меня.

— Вставай! – наверное, потребовал.

Я оглянулся на него.

— Иди, иди! – махал он мне рукой.

Явно указывал на то, чтобы я не надеялся, что он меня подтащит к краю дороги. А уж тем более поможет расстегнуть ширинку! Ничего! Я не гордый. Сам, так сам. Мне только нужно, чтобы ты был рядом.

Продолжая вдохновенно актерствовать, я пополз к краю дороги на четвереньках. Был в этом еще один смысл. Простая подстава. Был уверен, что, видя перед собой ползущего раком "убийцу" и чужака, полицейский не выдержит. Мало кто выдержит в такой момент, чтобы не дать смачного пендаля. И этот не удержался. Приложился от души. Так что я мордой немного землицы пропахал. Пустяки. Главное, что вы, ребятки, опять захохотали. А, значит, совсем расслабились.

Дошел до края. "Еле-еле" поднялся на ноги. Покачивался. Второй встал рядом. Решил, что можно и за компанию отлить. Ну, вообще царский подарок! Я изображал мучения с расстегиванием ширинки. Но цели расстегнуть не было. Цель была дождаться, когда сосед рядом достанет свой “обрез” и начнет поливать придорожную пыль.

Зажурчала струя.

В этот момент Илья Муромец, спавший на печи тридцать лет и три года, нежданно-негаданно очнулся. И – раззудись плечо, размахнись рука!

Я подскочил к ссущему, выхватил пистолет. Это был самый ответственный момент. Прежде, чем метнуться молнией, несколько раз мысленно примерился, учитывая наручники. Если бы завозился – прощай, горемыка! Но злость и подгоняла, и не потерпела бы ошибок. Выхватил, тут же перекинул руки через его шею. Не церемонясь, изо всех сил, чтобы захрипел, вдавил цепочку в его шею, одновременно разворачивая к машине. Пистолет направил на второго. Даже не заморачивался по поводу предохранителя. Блеявший с перехваченным насмерть горлом полицейский – уже значимый козырь в переговорах. Ни он, ни его напарник ничего понять не успели. Сразу оказались в ситуации, когда им в кровь влилась лошадиная доза адреналина, не дававшая им ни сосредоточиться, ни предпринять что-либо. Хладнокровием и не пахло. Пахло только мочой. Зажатый в тисках наручников полицейский продолжал орошать. Только теперь не землю, а свои ботинки.

— Пистолет достал и в сторону. Подальше! – конечно, орал на русском.

В такой ситуации любой язык сгодится. Второй же прекрасно понимал, что я ему в такой момент предлагаю сделать именно это, а не рассказать таблицу умножения.

— О`кэй, о`кэй, о`кэй! – три раза повторил второй.

Одновременно достал пистолет, чуть присев при этом.

— В сторону! – крикнул еще раз, и мотнул головой, чтобы понял – в какую.

Он понял. Откинул пистолет в ту сторону, куда я указал головой.

— Ключ! Наручники!

Я чуть ослабил хватку. По всем статьям – вовремя. И первого спас от смерти: он уже был на грани, так что теперь жадно хватал воздух. И второму указал, что делать дальше. Второй не юродствовал, дурака не включал. А, значит, меня не бесил. Также в полуприсяде достал ключ, и, не выпрямляясь, вытянув обе руки перед собой, что должно было означать: "ты только не волнуйся, не глупи, не стреляй, я все сделаю, как ты скажешь!" – заковылял ко мне.

Подумал, что первому хорош воздух задарма глотать. Пора и послужить правому делу. Опять крепко прихватил. Пусть похрипит. Второму хорошее предупреждение, чтобы не геройствовал. Он демонстрации внял. Подошел. Начал отстегивать наручники. Губы его дрожали, руки его дрожали. Но отстегнул.

— Теперь наручники на себя! – я приставил пистолет к виску первого, скосив глаз на предохранитель.

Конечно, на запоре. Щелкнул, высвобождая. Вспомнил: если уж взял оружие в руки, то стреляй! Эти оба вроде не кочевряжились. Ну да, чтобы и мысли не возникло, для профилактики. Выстрелил в воздух. Профилактика возымела свое исцеляющее действие. Если и были в головах обоих какие-то революционные идеи, то тут же унеслись прочь, вместе с дымом от выстрела!

— На себя! – приказал еще раз, ткнув в наручники.

Второй безропотно защелкнул наручники на правой руке. Уже готовился на левой.

— Стой! – остановил. – Этого к себе!

Второй был сообразительный малый. Исполнил. Можно было перевести дух на пару секунд. Потом достал наручники второго. Опять приковал обоих. Теперь напоминали детей в детском саду на утреннике. Стояли, взявшись за ручки. Только так и не заправленный в "закрома" и торчавший наружу причиндал первого нарушал идиллическую картинку. Явно портил аналогию с детским садом. В другой раз полюбовался бы. Но не сейчас. Были дела поважнее. Быстро обшмонал обоих. Забрал все деньги.

— Вы простите меня, – извинился, как и полагается за свои бандитские действия. – Я вас тут оставлю. Вы хоровод пока поводите, ребятки, а мне некогда. Мне убийцу настоящего нужно найти!

Я не только ласково обратился. Я и смотрел на них жалеючи. Они удивились. Удивились сильнее, когда я отбросил второй пистолет к первому. Играл бы в петанк, заслужил бы похвалу. Рядышком уложил. Пошел к машине. Знал, что там на сидении должна лежать бутылка воды. Пить, конечно, очень хотелось. Но важнее было привести лицо хоть в какой-то минимальный порядок и благообразность. Смыть кровь, грязь. Получилось. Пугаться горожане при встрече не будут. Хватило, чтобы и жажду чуть утолить. Закончил с туалетом. Обернулся к блюстителям напоследок.

— Я не виновен! – сказал по-английски как мог. – Я найду, кто это сделал!

Кивнул. Они от неожиданности кивнули в ответ. Сел в машину. Успокоился окончательно. Я всегда в машине успокаиваюсь. Выдохнул. Что ж: третий пункт плана из пяти мне удался. Я освободился. Можно газовать! Но сперва я нацепил на голову прихваченную полицейскую фуражку, чтобы прикрыть свои светлые лохмы.

Глава 9

Между Гератом и Кандагаром полтыщи верст с гаком, меньше чем между Москвой и Питером. Можно легко домчать за ночь, если не перехватят по дороге. Наиболее уязвимый пункт моего плана. Мне оставалось лишь уповать на то, что полицейских хватятся не быстро, что в мою пользу сыграет беспечность афганцев, которую уже успел оценить по дороге от иранской границы до Герата, что мне по дороге не попадутся парни с радарами, если таковые уж появились. Афганистан 70-х разрушил мои представления об этой стране, здесь царил дух свободы и пофигизма, девицы разгуливали с открытыми всеобщему обозрению ногами, а в ресторанах внаглую предлагали ганджубас.

Видимо, мне ворожил бог-покровитель шоферов. Гнал остаток дня и полночи, утапливая педаль газа до кикдауна, по убогой двухполосной дороге по плоской равнине, и на пустых по ночному времени блокпостах меня не тормознули, не встретилась ни одна патрульная машина. Афганистан спал, но я наглеть не стал, в Кандагар заезжать не решился. Глубоко заполночь бросил у города машину, спрятав её за небольшой пригорок. Полицейскую фуражку оставил на сидении. Не расслаблялся. Кто ведает, когда на меня объявят погоню? Поэтому бегом по улочкам просыпающегося Кандагара. Цель – гостиница "Басра" на Чикен-стрит, на еще одной знаковой точке на Тропе хиппи и, судя по рассказом, жалкой копии одноименной улицы в Кабуле. Знал, что там дружки остановятся, мимо не проедут. И понимал, что именно там меня и будут искать, так что времени у меня в обрез.

По дороге взял грех на душу. На торговой улочке большого старинного базара, где куча одежды прямо под открытым небом, стибрил шапочку – пергидроль нужно было прикрыть – и накидку. Можно было, конечно, и деньгами полицейских расплатиться. Но подумал, что лучше поберечь. Мало ли что. А торговцы не обеднеют. Надел краденое. Теперь напоминал обычного придурковатого туриста, накупившего несочетаемый местный колорит и тут же напялившего все это на себя. В самый раз.

Гостиницу нашел сразу. Почти сразу. Язык до Киева доведет. А в данном случае много спрашивать не нужно. Вежливым взглядом остановил какого-то аксакала, поклонился, вызвав его одобрение, и произнес нужное мне название – "Басра", Чикен-стрит. Аксакал, не делая скидок на мое незнание языка, зашелся в длинной речи. Было ощущение, что сейчас он рассказывает мне историю города со дня закладки первого камня. Но я за речью не следил. Я следил за его рукой. А рука его лучше любого переводчика указывала мне нужное направление и, хвала Всевышнему, всего два поворота. Оба налево. Наконец, старик закончил свое повествование. Я поклонился еще ниже, чем в первый раз, чем вызвал еще более широкую улыбку его беззубого рта. Он пожелал мне удачи. Надеюсь. Хотя, может и сказал, чтобы я проваливался ко всем чертям, неверный! Сейчас без разницы. Не до этих лингвистических тонкостей.

Все-таки чуть поплутал. Из-за поворотов. Налево-то налево, только на каком перекрестке? Набрел на улочку, где торговали цыплятами, возрадовался, но оказалось, что попал на Цветочную. А на нужной мне Куриной, оказавшейся обшарпанным переулком длиной в два квартала, зазывалы предлагали не птицу во всех видах, а антиквариат, сувенирку, ковры и прочие туристические радости. Нашел ее известным родным методом проб и ошибок, дополнительными расспросами аборигенов, пробежавшись туда-сюда. Окончательно успокоился, когда обнаружил припаркованный у бровки бордовый автобус.

Никаких эмоций. Мне они сейчас ни к чему. Только трезвый расчет, холодная голова. Никуда очертя бросаться не буду. План требовал терпения. Иначе все бы пошло коту под известное место. Поэтому, оглядевшись, заприметил небольшую кебабную напротив. Зашел, сел. Заказал чаю.

И жажду утолил, и успокоился, практически до полного умиротворения, и сон немного отогнал, хотя спать хотелось так, что зевал безостановочно. Ждал. Поглядывал по сторонам. Совсем не было желания еще раз напороться на местных фараонов. Минут через сорок и пятую чашку чая дождался. Собрадж выполз из гостиницы вместе с гурьбой остальных. Что-то бурно обсуждали. Наверное, решали, куда пойти набить брюхо. Двинулись, наконец.

Я спокойно допил свой чай, рассчитался. Посидел еще минут пять. И только потом вышел из кебабной, пересек дорогу, вошел в гостиницу.

Молодой парень за стойкой приветливо встретил. Улыбнулся, не обратив внимания на мое опухшее лицо в синяках. Низкопробный уровень его "отеля" подразумевал, что только такого рода клиенты-оборванцы, вроде меня, и будут в нем селиться. Зайди я в отель парой-тройкой рангов повыше, на меня бы смотрели с опаской. А, скорее всего, просто охрана вышвырнула бы, не дав даже дойти до стойки регистрации. А в этом я был желанным гостем.

Я улыбнулся в ответ менеджеру. По-английски мы оба общались через пень-колоду, но прекрасно друг друга поняли.

— Привет!

— Здравствуйте!

— Я ищу своего друга. Чарльз или Шарль Собрадж. Он предупреждал меня, что остановится у вас.

— Да! Да! – парень даже не стал заглядывать в свой журнал-кондуит. – Он поселился поздно вечером.

— О! Здорово! А в каком номере?

— Восьмой. На втором этаже. Только, сэр, он минут пятнадцать назад ушел с друзьями.

— Ах, какая жалость! Но у вас же еще есть свободные номера?

— Да, конечно, – чуть подумал. – Прямо напротив его есть свободный!

— Прекрасно. Я возьму его. Подожду в номере.

Протянул деньги. В ответ парень протянул ключи.

— Еще одна просьба.

— Да, сэр!

— Пожалуйста, когда Чарльз вернется, ни в коем случае не говорите ему про меня. Сюрприз!

Свою просьбу я подкрепил внушительной для парня суммой. (Ну, по правде, я оплатил вперед тот урон, который намеревался нанести его хибаре.)

— Конечно! Конечно! – парень расплылся в улыбке, принимая бакшиш.

— Спасибо! Пойду, чуть посплю. Устал очень!

— Приятного отдыха, сэр! Вас не побеспокоят.

Что мне и было нужно!

Поднялся на второй этаж. Сразу пошел к восьмому номеру. Еще одна "прелесть" подобных гостиниц заключалась в том, что ничего дорогого, серьезного, крепкого и основательного в обустройстве не присутствовало. Поэтому двери в комнаты были простые, хлипкие. На соплях. А мне это было на руку. Чуть оттянул в сторону. Чуть подпер плечом. Чуть надавил. И вот я уже внутри.

Прикрыл дверь. Не суетился. Не стал лихорадочно бегать по комнате, открывая все подряд и роясь во всех шкафах и шкафчиках, как это обычно показывают в фильмах. То, что мне было нужно, стояло прямо перед глазами. Рюкзак Собраджа. Даже не на стул поставил, а прямо на стол.

Подошел, взял рюкзак в руки, открыл, перевернул, вывалил все содержимое. Его хваленый нож отложил в сторону. Он мне очень пригодится. Если, конечно, я прав в своих догадках. Ничего более интересного в ворохе грязного белья и одежды не обнаружил. Так я и не думал, что будет так легко. Если я прав, то нужно поднапрячься. Стал ощупывать рюкзак. Подумал, что сам, если что, устроил бы схрон на дне. Собрадж думал так же. Примитивное второе дно.

Я церемониться не стал. Просто отодрал к чертовой матери обшивку, отбросил в сторону. Под ней обнаружил деньги. К слову – внушительная пачка. Но они меня не интересовали. А интересовал меня паспорт, который лежал под пачкой денег. Мог бы и не открывать его. Уже по виду понимал, что в своих догадках был прав. Но все-таки раскрыл.

Она даже на такой официальный документ умудрилась сняться со своей милой, светлой и доброй улыбкой. Мелания Марич. Мелли.

Горевать времени тоже не было. Скупую мужскую слезу выдавлю потом. Сейчас же нужно было подготовиться к встрече. Обещал же сюрприз!

Достал нож из чехла. Подошел к кровати. Следующие минут пятнадцать занимался тем, что нарезал из простыни и покрывала полоски. Я же предупреждал про урон отелю. Потом из полосок скрутил веревки. Когда закончил, поставил стул около двери. Сел. Теперь только ждать. Главное не уснуть.

***

Шаги раздались через час с небольшим. Я встал. Прислонился к стенке.

Собрадж по инерции вставил ключ. Обнаружил, что дверь открыта. Задергался сразу. Резко открыл. Успел только убедиться в том, что не зря заволновался, увидев перевернутый рюкзак на столе и кучу шмотья. Более ничего не успел. Я вырубил его. Рукояткой ножа в лоб со всей дури, без церемоний.

Когда он очнулся, обнаружил себя возле стола крепко и на совесть привязанным к стулу – так, что не шелохнуться – и со своим грязным и вонючим носком во рту в качестве кляпа. С разбитым в кровь лбом. Ну, и меня, конечно, сидящим напротив на другом стуле, с ножом в руке. Глаза его расширились. Стал что-то мычать. Я поднял палец. Мычать перестал. Потом я показал ему раскрытый паспорт Мелли. Отложил в сторону. Потом достал из кармана и положил на стол второй по списку, но последний в данном случае пункт из моего убойного и почти невыполнимого плана. (А вы думали, я со счета сбился?). Диктофон. Советская “Электроника”! Которую я заныкал, после того как врезал начальнику в полицейском участке и тут же сам бросился на пол, "по дороге" прихватив необходимую мне штуковину.

Включил диктофон.

— Я сейчас достану твой вонючий носок изо рта. Заорешь – воткну нож в левую ногу. Потом задам тебе вопрос. Станешь вилять, врать – воткну нож. Понял?

Собрадж опять замычал. Не верил. Что ж. Вольному воля. Давай, рискни. Я достал кляп. Был готов к тому, что Собрадж тут же попытается позвать на помощь. Не успел он издать первый вопль, как я тут же впихнул носок обратно ему в глотку. Потом со всего размаха воткнул нож ему в левую ногу. Как и обещал. Выключил диктофон.

Привязал его я крепко-накрепко. Поэтому извиваться у него не особо получалось. Но пытался изо всех сил. Больно же было. Очень больно. Пот прошиб. Мычал. Смотрел на меня сквозь бегущую по лицу кровь. Лишенный возможности говорить, глазами пытался убедить и умолить меня в том, что я не прав. Чтобы я одумался. Я не обращал внимания. Был занят. Дальнейшие мои действия внушили Собраджу надежду. А зря. Никакой надежды я ему не собирался давать. А то, что я сейчас полоской простыни крепко перевязывал его ногу повыше раны, так это мой шкурный интерес. Мне не нужно было, чтобы он истёк кровью и откинулся. Мне нужны были ответы на мои вопросы. И его признание.

— Я сейчас достану твой вонючий носок изо рта. – я уподобился Алисе в её машинном и бездушном обращении. – Заорешь, воткну нож. Но теперь уже в правую ногу. Потом задам вопрос. Станешь вилять, врать – воткну нож. Понял?

Он быстро закивал.

— Хорошо! – я не торопился. – Учти. Если что пойдет не так, я воткну нож не в ногу, а вот сюда, – я ткнул ножом в шею. – Понял?

Собрадж опять часто закивал. Я включил диктофон. Потом вытащил вонючий носок из его рта.

Минут через пятнадцать я выключил диктофон. Перемотал на начало. Включил. Чуть послушал через маленький наушник. Хотя, многое не разобрал, конечно. Но мне это не и нужно было. Основное – “I'm Charles Sobhraj killed Lukas Larsson, I'm Charles Sobhraj killed Melanya Marich” и слово “body” – и я понимал. А уж что он с body сделал: зарыл ли, выбросил в море, сжег ли, разрезал на кусочки – пусть местные разбираются.

Наконец, меня отпустило. Расклеился. Губы задрожали. Посмотрел на подонка. Не удержался. Выступили слёзы на глазах. Заговорил. Мой короткий монолог напоминал монолог Васькова из "А зори здесь тихие". "Пять девочек было! Пять!..." Я орал про одну: про милую, добрую светлую девушку Мелли. И пока орал, плача, я понял, что именно в эту минуту Собраджу стало так страшно, как не было прежде. Хотя я всего лишь выл на судьбу, а не тыкал в него ножом…

Когда я спустился вниз к стойке регистрации, парень за стойкой даже слова вымолвить не смог. Встал с отвисшей челюстью. Вряд ли кто-нибудь на его месте поступил иначе. Ни у кого в голове не уложилось бы, что обещание "сюрприза для дорогого друга" может выглядеть подобным образом. Каким? Я, конечно, не стал развязывать Собраджа. Нет, от стула освободил. Но и только. А так он был по-прежнему сверху-донизу перевязан обрывками простыни и покрывала. Так что пришлось его донести до первого этажа на собственном горбу. Не велик труд. И кляп по-прежнему торчал у него во рту. Кровь чуть сочилась из раны на ноге.

Скинул Собраджа на дешевое потертое кресло, стоявшее напротив стойки. Подошел к парню. Объяснять в подробностях времени не было. Да и не смог бы. Парень по-прежнему был в состоянии шока. Привел его в чувство неожиданными действиями. Сначала показал ему паспорт Мелли. Потом включил диктофон. Маленькие круглые бобины закрутились, из наушника раздался еле слышный голос Собраджа. На словах его признания парень пришел в себя, перекинул взгляд от меня на него. Часто задышал. В глазах появились признаки полного возврата к реальности: прищурил их и уже смотрел на убийцу с ненавистью. Потом посмотрел на меня. Кивнул, сообщая мне, что готов выслушать.

— Понял? – спросил на всякий случай.

— Да, сэр.

— Звони в полицию.

Парень схватил трубку. Я пошел к выходу.

— Но, сэр... – крикнул парень вслед.

— Все нормально, – потом добавил на русском. – Ты справишься.

Потом обернулся на Собраджа.

— А ты, паскуда, сиди здесь. Никуда не уходи!

Вышел из отеля. Перешел на другую сторону. В кебабную заходить не стал. И так хозяину надоел. Пристроился за фонарным столбом. Ждал.

Видимо, парень так взволнованно орал в трубку, что полиция примчалась вихрем. Забежали внутрь. Я ждал. Минут пять им нужно будет, чтобы прослушать запись.

Опять послышался вдалеке звук полицейской сирены. Глянул. Еле удержался, чтобы не рассмеяться. Это доблестный начальник участка, у которого я “одолжил” диктофон, на личной машине, и его верные нукеры прискакали к месту события. Ну, понятно. Обо мне объявили. Искали. Коллеги их надоумили, что это я в "Басре" устроил представление. Вот и примчались. Забежали внутрь.

Я представил, как они все теперь в своей восточной манере быстро и громко разговаривают. Бурно жестикулируют. Потом местный начальник призывает их к тишине и снова включает диктофон. Они слушают, косятся на Собраджа.

Вывели распеленутого, но теперь в наручниках гаденыша минут через пять. Никак не могли угомониться из-за изрядного возбуждения. Продолжали хором говорить. Всем хотелось лавров поимщиков двойного убийцы. Как я понял, сговорились по-дружески, судя по финальным улыбкам и одобряющим взаимным похлопываниям по плечам. Начали рассаживаться по "коням".

— Алиса!

— Да. Начинаю обратный отсчет. – поняла механическая деваха без лишних слов. – 10, 9 ...

Я вышел из-за столба. Специально.

— 8...

Один из участников хоровода как раз смотрел в мою сторону. Чуть не присел, заприметив. Воскликнул, привлекая внимание остальных.

— 7...

Теперь смотрели все четверо из участка, включая парочку избивших меня вначале, а потом униженных.

— 6...

Я улыбнулся.

— 5...

Потом достал из кармана оставшуюся часть реквизированных у них денег, показал её, наклонился и положил под столб.

— 4...

Первый из хоровода неожиданно улыбнулся в ответ. Потом расхохотался и шутливо погрозил мне пальцем.

— 3...

Начальник поступил еще неожиданнее. Положил правую руку на грудь, кивнул. Наверное, благодарил. Но и отпускать не хотел ценного и единственного свидетеля. Его подчиненные двинулись в мою сторону.

— 2...

Я повторил его жест. Кивнул в ответ. Мол, "без обид".

— 1...

Потом зашел обратно за столб. Не хотел добивать их своим моментальным исчезновением.

— 0…

***

“Комната”. Я жив-здоров. Ни одного признака, что меня недавно оприходовали три дубинки и пара тяжелых ботинок. Никаких чувств: голода, страха, желания поспать. Обнулился.

Лег на сиреневый туман.

— Алиса!

— Да.

— Если ты можешь отнять у меня все физические желания, то можешь и вернуть? Хотя бы на короткое время?

— Чего-то хочется? – Алиса дипломатично ответила вопросом на вопрос.

— Покурить. Можно?

— "Голуаз", полагаю?

— И почему я не удивлен? – я усмехнулся. – Да.

Рядом с рукой обнаружилась пачка "Голуаза" и простенькая “Зиппо”.

— Спасибо, Алиса! – сказал закуривая.

Вкуса сигареты не ощутил, но она все равно была нужна – и чтобы успокоиться, и чтобы помянуть Мелли. Хотя бы так.

— Кто он, этот Собрадж? И что он, если бы я?..

— Если бы вы его не остановили?

— Да.

— Убил бы еще 10 человек. Или двадцать. Никто точно не знает число его жертв.

— Понятно, – буркнул я. – Так это что получается: даже вам не все известно до конца? Или колоться не хочешь?

Алиса не ответила.

Ну, другого “ответа” я и не ожидал! До конца будет темнить: вечные её “может быть”. Морковка перед мордой Стёпы-ослика.

Я взглянул на свою левую руку. "Браслет" Мелли. Снял с руки. Встал. Подошел к "стене". Приложил браслет. Остался висеть в воздухе.

— Он же не исчезнет? – спросил на всякий случай.

— Нет, – успокоила Алиса. – Все, что приносите с собой, останется здесь.

Смотрел на браслет. "Все, что смог, Мелли. Все, что смог. Ты уж прости".

— Алиса!

— Да.

— Я так понимаю, что душевные раны в этой комнате лечению не поддаются?

— Нет.

— Слава Богу!

— Почему? – Алиса не смогла скрыть своего удивления.

— Потому что есть что-то важное для нас людей, до чего вы не можете добраться.

— Спорное заявление.

— Почему?

— Потому что в подавляющем большинстве вы всегда просите, чтобы вас не терзали эти, как вы их называете, "душевные муки".

Машина. Что с неё возьмешь?

— Да. Просим. Конечно, просим. Но, ведь, знаем, что ничего не получим по щелчку. Что будем переживать. Должны. Поэтому и остаемся людьми. Живыми. Потому что способны переживать, мучиться, помнить. А иначе стали бы, как ты. Без обид. Хотя, ты не знаешь, что такое "обида".

Алиса смолчала. Я докурил. Поискал было вначале глазами пепельницу. Потом просто отбросил окурок в сторону. Ожидаемо он исчез. Зажигалка перекочевала в карман.

— Может, хотите отдохнуть? – предложила Алиса.

— Нет. Не хочу, – в “комнате” я чувствовал себя настолько дискомфортно из-за отсутствия физических потребностей, что хотелось отсюда поскорее смыться.

— Тогда...

— Да, Алиса. Да. Что там дальше?

Глава 10

Когда проморгался после переноса, увидел перед носом информационную табличку на придорожном столбе.

Щелкнул зажигалкой от Алисы. Порыв ветра направил пламя в мою сторону. Сильно обожгло палец.

— Merde! – выругался, засунув палец в рот.

Тут-то до меня дошло. Открытие было настолько неожиданным, что я так и стоял, словно карапуз, с большим пальцем во рту, пытаясь переварить. Нет, не палец. Открытие.

Да, даже мне, не особо начитанному и образованному парню с глубинки, это французское мягкое ругательство было известно. Из знаменитого ответа генерала Камбронна. Гвардия умирает, но не сдается. Помню, прочитав впервые, по-пацански отметил про себя: "Красава!"

И в чем открытие? А в том, что весь мой внутренний монолог, который я сейчас ворочал в своей башке перед информационной табличкой, я вел на французском языке! Без усилий! Без запинки! Словно говорил на родном языке.

Когда осознание факта, больше похожего на чудо, окончательно устаканилось, вытащил, наконец, палец изо рта.

— Алиса? – осторожно спросил.

— Нет, вам не кажется, – Контролеру дополнительных вводных не было нужно. – Вы действительно в совершенстве владеете французским.

Первые наивные, но оправданные реакции на такое известие – офигеть! круто! вау! – вслух не проорал. Удержался.

— Как так? – спросил.

— Награда. За блестяще выполненную предыдущую миссию, – сухо доложила Алиса.

— Сектор "Приз" на "Поле чудес"? – усмехнулся я, снова щелкнув зажигалкой.

Прочел: “Pont St. Esprit, département Gard, France”.

— Не совсем точная аналогия. Если вы в "Поле чудес" забираете приз, вы покидаете игру.

— Ну да, ну, да. А здесь не "Поле чудес". Подводная лодка, из которой я никуда не денусь.

Сделал шаг, оставив табличку позади. Нырнул в город, как в морскую пучину. Алая заря едва брезжила на горизонте. Первые лучи солнца робко выглянули из-за длинной горной гряды, обещая новый жаркий день, но еще не набрав достаточно силы, чтобы разогнать густые тени, оккупировавшие узкие каменные улочки. Практически на ощупь, чуть касаясь рукой сплошной стены и поминутно вздрагивая в предчувствии страшного. Звуки моих шагов гулко отражались от старинных домов, и это естественное эхо было не в силах развеять мою тревогу. Наоборот – усугубляло.

Внутреннее напряжение росло, я уже ругался на себя, что полез в городок, не дождавшись утра. “Огни Святого Антония. Локация – Пон-Сен-Эспри, Франция-1951, сложный уровень, высокая вероятность ранения или смерти”, – так называлась моя новая миссия, и одно только это предупреждение поселило в сердце тревогу.

Беседуя с Алисой, двинулся вперед.

— Это как в детской игре. – продолжил искать аналогию. – Когда бросаешь кости. Шагаешь вперед к цели. И, если повезет, попадешь на поле, с которого тебе можно будет скакнуть вперед! Хотя, можно было нарваться и на плохое поле. Откатиться назад. Я обожал эту игру!

— Ближе, – "кивнула" Алиса. – Если вы заговорили об играх, то самая точная аналогия – "Монополия". Вы в неё никогда не играли...

("Вот же черти! Даже такую мелочь про меня знают!")

— ... но суть вам известна, – продолжала Алиса. – Тоже бросаете кости. Попадаете на поле. Повезет, попадете на поле "Шанс". "Со всякими ништяками" – как вы выражаетесь...

"Опять измывается!" – я уже был внутри города, двигался в хитросплетении тесных переулков.

— Но все равно это не самая точная аналогия. Свой приз вы получили не случайно, не за удачный бросок костей. Но, если вам так удобно, считайте, что кости, брошенные вами в прошлой Миссии, как раз и привели вас на это поле. И ваш "ништяк" – французский...

Дослушать не успел.

Над головой с грохотом распахнулось окно, на улочку вырвался сноп света, заставив вздрогнуть, отшатнуться.

Я поднял голову. Прифигел. На подоконнике стоял упитанный мужик в ночной рубашке. Дергал головой короткими рывками, словно птица. Увидел меня.

Взгляд безумный. Я напрягся. Мужик больше не вертел головой. Не мигая смотрел на меня, будто я был тем насекомым, которое он искал. Он продолжал смотреть.

Вдруг он раскинул руки. Я по-прежнему не мог шелохнуться. Ничего не понимал. Не знал, что будет дальше.

— Я самолет! – гордо сообщил мне мужик.

"Нет, батенька, вы не феномен..." – мозг пытался взбодрить, напоминая бородатый анекдот. Получилось не очень. В другой раз может и посмеялся бы над такой картиной. Но сейчас было жутко. И ноги прилипли к земле, и язык – к нёбу. Ни двинуться, ни сказать что-либо не мог.

— Иду на таран! – предупредил меня мужик-самолет.

И слово с делом у него не разошлось. Он завыл как атакующий истребитель. А потом... А потом ­– сиганул из окна!

"Твою ж..."

Удар!

"...мать!"

Треск костей!

Я вытаращил глаза, сердце ухнуло: пострадавший безумец в ночной рубашке переломал обе ноги, но, не обращая внимания на боль, кровь и торчащие из порванной кожи осколки костей (меня чуть не стошнило), бросился на меня. Продолжая завывать как атакующий истребитель! И с разведенными как крылья руками! Явно намеревался исполнить свое обещание и протаранить меня!

Я не стал ни храбриться, ни ждать столкновения. Бросился наутек, ничего не соображая.

Он – за мной,!

На бегу я нашел в себе силы обернуться.

— Окстись, мужик! – заорал на русском.

Потом вспомнил, что знаю его родной язык. Пытался вразумить на французском. "Истребитель" команд и увещеваний не слушал. Пёр!

"Как же так?! С поломанными ногами?! – спрашивал себя. И сам же себе ответил. – А как та курица, которой отрубают голову, а она еще после этого может пробежаться метров пять, хлопая крыльями!"

Мы с мужиком пробежали не меньше сорока, прежде чем он, наконец, упал.

Долбанный “мессер”! Напугал так, что чуть кирпичный завод не открыл! Я улепетывал с такой скоростью, будто за мной гналась шайка членовредителей с инструментами для кастрации. И мысли не мелькнуло остановиться и прийти на помощь. По крайней мере, в первые минуты. А когда отбежал достаточно, чтобы включить мозги, мои мысли заняли новые траблы, хоть в ушах все еще стоял звук ломающихся костей, а паника билась на задворках мозга.

Остановился. Чуть отдышался, все время посматривая на мужика. Он угомонился, упал, безмятежно разлегся на булыжной мостовой. Кажется, заснул. Или отключился. Проверять желания не было. Как и не было желания идти обратно в город.

"Вот тебе, Степа, и парле ву франсе, и мерси, и пардон! Встретили, блин! Не! Соваться вот так наобум...! Если этот меня не протаранил, так другой какой-нибудь в пыль разбомбит! Нужно осмотреться!"

Решение было логичное и надежное. Я попытался сориентироваться. Дорога шла вверх, сворачивая к холму с руинами посреди довольно крутого ската .

"Отличная смотровая площадка!" – обрадовался я.

Побежал. Вскарабкался на сохранившуюся древнюю стену. Посмотрел на город, лежавший передо мной, почти как на ладони. После того, что увидел и услышал, похвалил себя за то, что не ринулся в него, очертя голову.

Пон-Сен-Эспри просыпался, будто его стукнули обухом по голове. Светало быстро, и с исчезновением тьмы, опровергая классику ужастиков, город наполнился дикими криками. Слова разобрать было трудно, и проблема была не в том, что я плохо усвоил подаренный мне французский. Я и по-русски бы не разобрал бессвязные вопли, несущиеся из домов. Из одного доносилось, что пропало сердце, из второго – “мои дети превратились в колбасу!”, из третьего – “у меня в животе горящие змеи!”, в четвертом стояли ор и грохот от переворачиваемой мебели и бьющейся посуды.

Я только успевал вертеть головой, наблюдая за всей этой фантасмагорией. Стороннему наблюдателю, каковым я и был сейчас, все это “дети-колбасы” и “змеи” могли показаться гротеском, глупой комедией. Будто весь город сговорился и устроил невиданное представление, которое должно было бы вначале испугать тебя, а потом восхитить своим грандиозным масштабом и задумкой. Чтобы ты сбил ладони в кровь, аплодируя, когда жители выйдут на поклон в конце спектакля. Но когда ты внутри, тут не до смеха.

Упавший сверху камешек, вслед за тихим шорохом и невнятной речью, заставил меня напрячься. Сразу. В одно мгновение. Что я мог подумать в первую очередь? Ну, конечно то, что меня и здесь настиг очередной свихнувшийся горожанин. А уж кем он мне представится – очередным самолетом, но теперь уже бомбардировщиком, который, как я уже нагадал, сотрет меня в пыль. Или свежим багетом, который я должен буду сначала понюхать, потом чуть надавить, чтобы услышать сладостный хруст, а потом непременно попробовать. Или амазонской анакондой… Значения не имело. Нужно было делать ноги. Я даже перестал дышать. Сделал пару шагов – назад и в сторону, под защиту руин. Осторожно взглянул наверх.

Холм, на который я взобрался, возвышался уступами. Я стоял на среднем, укрытый фрагментами какой-то колонны. Надо мной сейчас стояли двое мужиков. Делали то же, что и я. Наблюдали. Но, в отличие от меня, подготовились. У одного из них был бинокль. Второй что-то записывал под короткую диктовку первого. Этот первый, и видимо, главный, так же как и я, вертел головой, перебрасывая взгляд от одной горячей точки городка к другой. Говорил на английском. Телеграфным манером. "Объект номер 8... " – услышал и разобрал. Дальше уже не разобрал. Но, полагаю, давалась характеристика этого объекта. То, каким образом он свихнулся. Наверное. Судя по тому, что на меня не обращали никакого внимания, значит, не видели, как я карабкался на холм.

Меня не заметили. От этого полегчало, конечно. Но теперь стояла другая проблема: сколько они будут здесь торчать? Мне торчать столько же? А бросаться к ним с криком: "Слава Богу, что я встретил вас, нормальных!" – совсем не хотелось. Они, конечно, нормальные. Но совсем не значит, что не опасные. Даже – наоборот. Больно стремная ситуация и странное поведение. Говорят не на французском, словечки нечеловеческие какие-то... "Объект"! В общем, попахивает тем, о чем я вспомнил, когда обжегся зажигалкой на входе в город. Нет! Нельзя к ним в объятья бросаться!

Простояли они недолго. Все ходы записали. Свалили. Я перевел дыхание.

Удар колокола.

Я дернулся, чуть не подпрыгнул.

"Да что ж за город такой?! Только переведешь дыхание, как тебя опять до кондрашки доводят! Фуф! Ладно. С наблюдением закончим. Вроде, не весь город – ку-ку. Если осторожно, то получится. А вот отсидеться – нет. Миссию выполнять нужно. Иначе – никаких "Шансов" мне не видать! Ну что, Степан... А на французский манер? Стефан, наверное..."

Спустился с холма. Прошелся по улице. Замер на перекрестке. Дневного света уже хватало, чтобы разглядеть в подробностях древние дома, блеск речных вод в конце длинной лестницы, перекрытой тяжелой аркой, массивную прямоугольную колокольню, похожую на уменьшенную копию сгоревшего Нотр-Дам. И немногих людей, выходивших на порог, чтобы испуганно прислушаться к творившемуся по-соседству безобразию. На их лицах читалась растерянность, робкое любопытство. А победила – осторожность. Горожане предпочли за лучшее спрятаться, двери и открытые ставни с грохотом захлопнулись.

— На помощь! – раздался пронизывающий крик из единственной незакрытой двери в десятке метров от меня.

Переборов себя, я подошел, заглянул в просторную комнату, вошел.

На полу лежал ковер, а на ковре – человек. Вернее то, что им только притворялось: когда он поднял голову, на меня уставились закатившиеся глаза, руки и ноги исполняли немыслимые движения, будто норовили вывернуться из суставов и поменяться местами. Безумец издавал воющие звуки – то хрипло-клокочущие, то ноющие, то срывающиеся на истеричный крик, лишь отдаленно напоминавший призыв о помощи. О чем-то спрашивать, не имело никакого смысла. На меня не бросался и на том мерси! Тут требовалась смирительная рубашка и парочка дюжих санитаров. Я сделал шаг назад и прикрыл дверь.

Срочно нужно найти врача. Полицейских. Хотя бы пожарников. Но где их искать? И не получится так, что меня сочтут подозрительным иностранцем и обвинят в случившемся? Лохматый загорелый бродяга, в странной одежде, без документов и денег в кармане – чем не подходящий обвиняемый в городском помешательстве? Я догадывался, что для Франции 1951-го года выглядел, мягко говоря, необычно.

Я-то ладно, но насколько обыденно то, что творится вокруг? Яркий солнечный свет и натуральная чертовщина. Чувствовал, как сердце ходит ходуном, как дрожат кончики пальцев – вот он, красивый средневековый город, как с туристической открытки, и, вот она, жуть во плоти, летящая не на крыльях ночи, а под голубым небом.

Поднял голову: а ну как сверху спикирует птица с растопыренными когтями?

Перевел взгляд на канализационный люк, ожидая нашествия крыс.

Опасность таилась повсюду, за каждым углом, в любой подворотне. Прислушался к себе, пытаясь понять, не опутывают ли меня невидимые галлюциногенные миазмы. Вдруг все мне лишь привиделось?

Ущипнул себя за руку. Кажется, я в норме.

Не нашел ничего лучше, чем спуститься к реке, на каменную набережную. По крайней мере, подумал, там на меня никто неожиданно не выскочит.

Ага! Щаз! Не успел я спуститься по лестнице, как навстречу выбежала парочка, державшаяся за руки, – юноша и девушка.

— Беги! – крикнула девушка мне в лицо, но споткнулась и упала на ступеньку.

Молодой человек, ее спутник, не сделав и попытки ей помочь, отпустил руку и побежал дальше. А на лестницу выбежал всклокоченный человек с безумными глазами, размахивая ножом.

— Я отрежу вам ослиные уши! – ревел он обиженно-раздраженно.

Очередное сумасшедший. Выбора не было. Когда он замахнулся на девушку, игнорируя мое присутствие, пробил что есть силы ему в печень, а затем резко ударил в челюсть.

Его отбросило назад, но нож как приклеенный остался в руке – я будто отоварил манекен, не чувствующий боли. Но этой заминки хватило, чтобы девушка снова оказалась на ногах и припустила по ступенькам. Она обернулась на ходу, когда достигла верха лестницы – как раз в тот момент, когда я толкнул нападавшего в грудь. Он потерял равновесие, нелепо взмахнул руками, чиркнув ножом по каменной стене, и опрокинулся навзничь, голова с неприятным стуком подпрыгнула на камне. Глаза закатились, безумец отрубился.

Я наклонился над ним, вырвал нож и с силой бросил примитивную стальную полоску на деревянной ручке в направлении реки. Раздался всплеск.

— Ты убил его? – тревожно спросила девушка сверху.

Наклонился. Проверил пульс.

— Дышит! Он в отключке.

Я поднялся по ступенькам, встал рядом с девушкой, уверившись окончательно, что все реально, что меня не терзают галлюцинации.

— Почему ты не сбежала?

— Вдруг понадобилась бы медицинская помощь.

Она всхлипнула.

— Анри! – девчушка стояла как пришибленная и смотрела в спину удиравшего от нее парня. – Негодяй! Клялся всю ночь, что я единственная, и при первой опасности сбежал.

— И хорошо! – я равнодушно пожал плечами.

Девушка перестала всхлипывать. Округлив глаза, посмотрела на меня.

— Что тут хорошего?!

— А было бы лучше, если вы поженились, нарожали детей, а потом выяснилось бы, что он трус и не защитит семью, а сбежит? – ответил вопросом на вопрос.

Девушка оценила.

— Да. Было бы хуже, – пришла в себя, заулыбалась.

— Что произошло?

Она разразилась потоком слов, из которых явствовало, что парочка весело проводила время, гуляя вдоль Роны (ага, в полной темноте, верю-верю), а когда решили вернуться домой, наткнулись с безумца с ножом, который гнался за ними с другого берега – сперва по мосту, а потом по набережной.

— Мы пробежали больше километра! Как тебя звать? Ты видел других слетевших с катушек? Почему ты не брит и плохо стрижен? – вопросы сыпались как из пулемета.

— Я Стефан, но друзья зовут меня Степ, – только и успел вставить.

Девушку нельзя было назвать красивой, но она была стройна и окружена ореолом молодого энтузиазма – из нее так и бил огонь. Это делало ее дьявольски привлекательной, несмотря на посредственную внешность и прическу под мальчика. Ей бы еще меньше болтать – цены бы ей не было. Но даже с таким изъяном я готов был носит ее на руках, ибо ее звали Мишель. Мишель Риду. Я нашел объект миссии.

***

Дорога до квартирки Мишель выдалась непростой, хотя пришлось пройти всего ничего. Людей с ножами, к счастью, больше не попалось, нам хватило двух мегер в простецких ситцевых платьях, убегавших от “тигра”, и одного пацана, который бился головой об стену. Понадобилась сила двух крепких мужчин, чтобы прижать к тротуару извивающегося подростка.

Мишель жила в небольшом домике, занимая второй этаж, справа и слева подпирали соседские, не оставляя и клочка для зелени. Чтобы попасть внутрь, нужно было пройти по маленькому мостику, висящему над проездом. Необычно, но довольно миленько.

В гостиной на стене висело много фотографий, групповых и одиночных, в том числе мужчин, один из них – тот, кто пытался помочь Мишель, а потом убежал. Ухажер и полный придурок! Сдристнул – туда и дорога!

Мишель предложила мне выпить с ней кофе. Отказываться, естественно, не стал. Я не собирался отходить от неё ни на шаг. Хватит с меня Мелли.

— Ты живешь одна? – спросил я, надеясь что мой вопрос не слишком бестактен.

— Одна! – вздохнула помрачнев Мишель. – Война!

Этим словом была сказано слишком много, чтобы продолжать расспросы.

Мишель притащила с кухни кофейник, сноровисто накрыла на стол. Мы пили бодрящий напиток и обсуждали происшедшее с Пон-Сен-Эспри как два старых знакомых.

Что же здесь стряслось? Я терялся в догадках, в голову лезла одна лишь чертовщина.

Этот вопрос преследовал и хозяйку дома. Звучавший из приемника голос Карлоса Гарделя призвал нас танцевать танго, но нам было не до танцев.

— Может, у вас кто летучую мышь съел? – спросил я, памятуя о своем будущем и ковиде.

— Фииии! – скривилась Мишель. – Мы же не дикари!

"Ох ты ж... Фу-ты, ну-ты! Не дикари они! А как голод прижал – набросились на лягух, улиток и устриц! Одно слово – лягушатники! Хотя, надо вам отдать должное! Это же как они ловко весь мир убедили, что все это, от чего мы, русские, нос всегда воротили, – изысканные деликатесы! Молодцы! Не то что мы. Икра черная, икра красная – это так... Фигня! А вот икра заморская, баклажанная! Это – да! Нет чтобы у них научиться! Сейчас бы весь мир щи уплетал да кулебяками закусывал! – тут себя одернул. – Ты тоже хорош! Вот с какого ты про летучую мышь разговор завел?! У тебя какая миссия, хренов ресторанный критик, а? "Огни святого Антония"! Вот какая. Так и спрашивай про них, лапоть!"

Так завелся, что поперхнулся. Откашлялся.

— Скажи, Мишель, ты не знаешь, что такое “огни Святого Антония”? – спросил я в надежде подтолкнуть девушку к размышлениям и найти ключ к разгадке.

— Это эрготизм, – автоматически ответила она, и в ту же секунду ее глаза осветила догадка. – Ну конечно! Как я сразу не догадалась. Все схоже!

— Схоже – что и с чем?

— С “ведьмиными корчами”.

"Ну, легче не стало" – пробурчал про себя.

Девушка вскочила, чуть не опрокинув стол, и бросилась к книжному шкафу. Предмет ее поисков – толстый фолиант – был найден быстро и водружен передо мной. Раскрыл тяжелые страницы, перелистал, разглядывая иллюстрации жутких страданий седобородого старца, которого терзали черти и монстры.

— Искушение святого Антония, а его огни – это страшная эпидемия в средние века, – как о чем-то само собой разумеющимся сообщила Мишель, но разглядев недоумение в моих глазах, отобрала фолиант и начала читать: – «Многие гнили заживо под действием «священного огня», который пожирал их нутро, а сожженные члены становились черными как уголь. Люди умирали жалкой смертью, а те, кого она пощадила, были обречены на еще более жалкую жизнь с ампутированными руками и ногами…” Это хроника описания эпидемии 1090 года. Одной из многих. Они преследовали человечество на протяжении веков. Лишь в 1670-м году месье Тулье доказал, что причиной является зараженный спорыньей хлеб.

— То, что мы видели, нельзя назвать гниением заживо.

— Это только начало. Одна форма болезни сопровождалась корчами, другая – гангреной, вызывающей сильнейшие галлюцинации.

— Ужас какой! Но откуда ты все это знаешь?

— Я заканчиваю курс психиатрии в университете Монпелье. Приехала домой на летние каникулы, – с гордостью сообщила Мишель. – Случай в моем родном городе может дать мне интереснейший материал для работы над дипломом.

Я смотрел на это более практично.

— Твой ученический энтузиазм похвален, но не забывай об опасности. Хлеб! Его следует исключить из рациона. Я бы поостерегся пить также воду. Кто знает… И не стоит шляться по улицам с целью научных наблюдений.

Но девушку было не остановить. Позабыв обо мне, она придвинула к себе телефонный аппарат и принялась названивать всем подряд – в полицию, в больницу, соседям, знакомым. И фиксировать на бумаге полученные сведения. Лист-другой – сообщения текли рекой.

— Странно. Клиническая картина выглядит странно, – с сомнением в голосе сообщила она. – Мне рассказали о случае, как собака бросилась грызть дерево и обломала об него все зубы. И о человеке, который на ходу сочиняет стихи. Говорят, неплохие. Степ, давай прогуляемся по коммуне.

Глава 11

,

Я посмотрел на Мишель, как на умалишенную. С нескрываемым подозрением. Не только из-за абсурдности, если не сказать, из-за откровенной опасности ее предложения.

— Эй, ты чего? – напряглась она, поправляя короткие взлохмаченные волосы.

— На меня посмотри. – подсказал я. – Далеко, по-твоему, уйду в таком виде?

До Мишель дошло. Она рассмеялась.

— Упустила из виду, прости. Ты похож на цыгана. Твой французский похож на канадский. Ты из-за океана к нам прибыл? Или из Румынии?

Я неопределенно мотнул головой.

— Это тайна? – ее глаза загорелись.

— Мишель! – взял ее за руку и, честно глядя в глаза, попросил: – Не задавай мне вопросов о прошлом. Для тебя я абсолютно безопасен. Более того, готов защитить в случае нужды. Костьми лягу. И на мне не висит ничего криминального, ничего, задевающего мораль и нравственность…

— Ни слова больше! Я тебе верю! – вспыхнула девушка. – Ты уже доказал, что готов помочь. Но… – она лукаво улыбнулась, – не мешало бы переодеться. Чтобы не дразнить мораль и нравственность, – она рассмеялась. – Идем!

Она высвободила руку и потащила меня вглубь дома.

— Комната моего старшего брата, – сообщила она, открывая дверь в пыльную спальню, и, предупреждая вопросы, объяснила с вымученной улыбкой: – Он был в маки. Погиб в 44-м. Его гардероб в твоем распоряжении, – она указала рукой на красивый ореховый шкаф. – Наслаждайся, брат был завзятым модником.

Мне было неловко, вдобавок, в карманах хоть франком покати, но такова уж доля попаданца во времени, я к ней потихоньку уже привыкал. Плохо, что не смог на предыдущей миссии как-то подготовиться к следующей.

Девушка ушла, чтобы меня не смущать. Начал ревизию, отбросив церемонии.

— Мишел, май белл… – напевал я, перебирая рубашки, свитера и костюмы.

Я вернулся в небольшую комнату, служившую гостиной. Застыл на пороге. Мишель ждала меня с ножницами в руках.

— Ты бы видел свое лицо! – захохотала она. – Решил, что сейчас на тебя наброшусь? Садись! – она указала на стул. – Приведу в порядок твои волосы.

Она подстригла меня, продемонстрировав неплохую сноровку. Отправила в душ и переодеваться. Когда я предстал перед ней обновленным, в свитере и мягких брюках, удовлетворенно цокнула языком:

— Не слишком современно, но сойдет. Теперь давай костюм. Я повяжу тебе галстук.

Так мы страдали ерундой до самого вечера. Слава богу, идея “прошвырнуться по городу” была временно забыта и отложена на завтра. А когда пришло время идти спать, Мишель, мило покраснев и зевая, выдавила из себя:

— Степ! Извини, но мне страшно. Все время думаю, что нас ждет ночь апокалипсиса. Ты не мог бы посидеть в моей комнате?

"Милая Мишель. Даже если бы ты не попросила, я бы сам предложил. И настоял бы".

— Удобное кресло найдется? – улыбнулся поднадзорной.

***

Проснулся поздно. Всю ночь из городка неслись крики, заставляя нервничать и сжимать выданную мне Мишель кочергу. Момент, когда отключился, не помнил.

Крики же и разбудили. И раздавались они довольно близко.

Позевывая, отправился искать Мишель. Она нашлась во входных дверях, за порогом, встревоженная, но с накрашенными губами, полностью одетая, на каблучках, в элегантном платье и с ярким платочком на обнаженной шее. С сумкой в руках, из которой торчали две когтистые куриные ноги.

— Там! – неопределенно сказала.

— Что?

Я заглянул через ее плечо.

Полицейские в круглых фуражках театрально теснили толпу зевак, пока их коллеги выносили носилки с сидевшим на них человеком – его лицо искажал панический страх, и казалось, что он вот-вот вскочит и убежит куда глаза глядят. Мы с Мишель смотрели на него и фликов сверху, с мостика-перехода. Подъехала машина скорой помощи. Выскочившие санитары помогли погрузить пострадавшего. Он не издал ни звука, храня зловещее молчание.

— Это наш аптекарь. Это ужасно, Степ, – грустно обронила девушка. – Нужно что-то делать. Уже несколько человек погибли, а счет пострадавших перевалил за сотню. Самое страшное то, что в городе поползли слухи о колдовстве. И о виновности пекаря. Его лавку закрыли. Могли и линчевать, если бы жандармы не вмешались.

— Откуда ты все это знаешь?

— Пока ты спал, ходила на рынок. Обсудила дела с утренними покупательницами. Бог мой, куда катится мир: килограмм дохлой курицы дошел почти до пятисот франков.

Эту девицу было бы неплохо отшлепать.

— Зачем ты рисковала? Сама же просила тебя защитить.

— Ты так сладко храпел…

После обеда и серии телефонных звонков Мишель выяснила, что ситуация усугубляется. Количество затронутых странной эпидемией увеличилось вдвое. Десятки домов превратились в мини-госпитали, где на походных кроватях лежали привязанные к ним люди, погруженные в свои кошмары. Врачи разрывались на части. В город прибыло усиление жандармов, а с ними и репортеры. Если утром Мишель мечтала отвести меня на Рону, чтобы искупаться, то теперь ее планы изменились. Развлекаться расхотелось. Мы сидели в доме, пили кофе, после того как разделались с запеченой курицей, и молчали.

— Можно подумать, – задумчиво молвила Мишель, когда последние лучи солнца покинули комнату, – что город погрузился в стамбульский психоз.

— Что это?

Меня поневоле пробило, когда я услышал про Стамбул. Опять лицо Мелли встало перед глазами. Опять улыбалась. Хотя должна была бы смотреть с укоризной. Не сберег же. И хоть цель Миссии была другая... И выполнил так, что языком наградили. А покоя нет.

— Психическое расстройство, вызванное стимуляторами, – Мишель ничего не заметила.

У меня в голове будто щелкнуло. Общение в “Мэджик басе” с фриками подарило мне богатый опыт наблюдения за людьми в поисках химического способа воздействия на сознание. Со всеми вытекающими.

— Ты слышала про ЛСД?

На Мишель мой вопрос впечатления не произвел.

— Если ты намекаешь на психоделическую психотерапию, то она входит в преддипломную практику. Помогает лучше понять пациента, страдающего психозом.

Я запутался, о чем прямо сказал.

— Ее еще называют “ЛСД-терапией”, – снова непонятно пояснила Мишель. – Пациенту дают строго дозированные порции лекарства и потом изучают его трипы, точно также, как психоаналитики – сновидения.

Не поверил собственным ушам.

— Ты хочешь сказать, что людей заставляют принимать сильнейший наркотик?

— Строго в рамках научного эксперимента.

— А если его распылили с воздуха, добавили в городскую воду или в ту же муку? В опасной концентрации.

— Ты шутишь? – воскликнула девушка.

Я покачал головой.

Мишель задумалась и надолго замолчала.

— Такой вариант исключить нельзя, – признала она мою правоту. – Но кто мог бы совершить такое ужасное преступление?

— Скажи, а ты не сталкивалась случайно с двумя мужчинами...? – я как мог описал ту пару, с которой столкнулся на холмах.

— И кто они?

— Не знаю. Знаю только, что, скорее всего, англосаксы. И знаю, что очень интересовались тем, что творится в городе. Так интересовались, что мне показалось, будто они это и натворили. Так как?

— Я ничего не слышала, – Мишель улыбнулась. – Но у нас же есть мадам Каню!

— И кто такая мадам Каню? Чем знаменита? Как поможет? – посыпались вопросы от меня.

— О, Степ! Мадам Каню – удивительная женщина. Гордость нашего города! А учитывая её 96 прожитых лет здесь, за которые она Пон-Сен-Эспри ни разу не покинула, можно сказать, что она одна из самых больших достопримечательностей нашего городка! И при этом у неё ум и рассудок молодой девушки!

— Я, конечно, впечатлен. Но, все-таки, чем она может нам помочь?

— А тем, что если кто и знает про этих двух, то точно она, – Мишель бросилась к телефону. – Мимо неё в городе ни одно событие в городе не пройдет! Ни одна мышь не проскочит! Даже летучая! – рассмеялась, кольнув моим же оружием.

Быстро переговорила с матриархом городка. Победно бросила трубку на рычаги.

— Что я говорила?! – было понятно, что мадам Каню и на этот раз не подвела, выдала нужную информацию. – Не просто англосаксы, а американцы!

— Рассказывай.

— Ну, если честно, я не удивлена, – начала Мишель, ничего пока не прояснив. Заметила мое недовольство. – Я подумала, что если есть двое незнакомцев, которые могут быть причастны к этому ужасу, то первый из наших, кто попадает под подозрение, это месье Гийо.

— Тоже достопримечательность вашего городка?

— Можно и так сказать. Только уже позорная достопримечательность. Он недавно вернулся из Индокитая, где, как пишут газеты, появились советники из США. Опасный. Говорят, он пытал коммунистов.

— Это, действительно, его не красит, – я уже терял терпение. – Но...

— Но дело в том, что, по словам мадам Каню, он уже как с полторы недели приютил эту парочку. Сказал, что туристы. Что сдал им комнаты. Врет наверняка!

— Где живет?

— Недалеко от мельницы…

— Ага! – я задумался.

— И что тут думать?! – вспыхнула Мишель. – Мы должны навестить месье Гийо. Поздно вечером! – отрезала эта темноволосая Пеппи Длинный Чулок французского разлива.

Мне хотелось схватиться за голову, а лучше по ней врезать. По той самой непутевой голове, что подсказала девушке смертельно опасный вариант, толкнула ее на тропу, с которой могут вынести вперед ногами.

“Степа! Ты идиот! Тебе мало несчастной Мелли? Держал бы язык за зубами. Потом пошел и сам! в одиночку! с этими пиндосами разобрался! А теперь от неё не отвяжешься!”

Но я попытался. Начал небрежно, с легкой артиллерии. Мол, рыскать в окрестностях города в поисках американцев, когда все стоят на ушах и следят друг за другом, – такая себе идея. Поэтому будет правильно, если я пойду, сначала разведаю... В этом месте Мишель меня "прихлопнула", не дала договорить, не согласилась. Легкий вариант не прошел. Ввёл в бой тяжелую артиллерию. Стал стращать ужасами, опасностями. Тут времени еще меньше дала. Варежку мне прикрыла категорическим:

— Я тебя никуда одного не пущу! Я с тобой!.

Аргументов у меня больше не было. Мишель почувствовала, что я готов вот-вот сдаться, принялась осыпать меня поцелуями. Один в один, как Мелли, без всякого эротического подтекста. Так она, вероятно, добивалась своего от старшего брата и относилась ко мне точно также. Брат вернулся, брат защитит и – будет прыгать по ее свистку. Здравствуй, брат!

Она заставила меня переодеться в темный свитер, сама нарядилась в обтягивающий черный костюм, но не преминула повязать на шею оранжевый платочек. Я только головой покачал – француженки, они такие француженки!

Когда ночь завладела Пон-Сен-Эспри, мы пошли на дело, только выпить не захотелось.

Городок маленький, от старого квартала, где жила Мишель, до окраины рукой подать. На улицы не совались – их уже начали патрулировать жандармы. Она вела меня окольными путями, сперва через задворки, потом мимо каких-то сараев. И вот мы очутились в чьем-то огороде, засаженном высокими кустами.

— Прямо – мельница, а нам туда, – Мишель показала на одинокий коттедж в окружении высоких деревьев и смело двинулась в его сторону, громко шурша сухой травой.

Мне уже порядком надоел ее энтузиазм – всему на свете есть предел, и моему терпению тоже. Я легонько похлопал ее по плечу, призывая поумерить пыл.

С тем же успехом можно пытаться заткнуть разгулявшихся девиц в караоке. Или понесшую лошадь.

— Как не остановить бегущего бизона, так не тормознуть поющего Кобзона, – вырвалось у меня по-русски.

— Что ты сказал?

Я отмахнулся.

— Какой план?

— Нужно сперва ввязаться в бой, а там увидим, – бесшабашно процитировала Наполеона мадемуазель Риду.

Мы оказались около каменной изгороди, доходящей нам до груди. За освещенными окнами можно было разглядеть несколько фигур.

— У Гийо гости, – констатировала Мишель. – Полезли.

Спорить бесполезно. Я помог ей перебраться и перебрался сам на другую сторону. С этого момента игра пошла по новым правилам. Мы спрятались за пышным кустом, усеянном крупными ягодами черной смородины.

Дверь коттеджа распахнулась, на пороге показался мужчина, хорошо заметный на фоне ярко освещенной комнаты. Он закурил, на мгновение осветив свое лицо.

Узнал его! И, наконец, смог разглядеть в подробностях. Так-то при первой встрече он все время прикрывался биноклем. Главный, тот, кто верховодил на холме. Красавчик! Волосок к волоску! Костюмчик с отливом! Мне хватило одного взгляда на этого пижона, чтобы сообразить, что с ним нас ждут проблемы. Уж больно вызывающе оттопыривался его пиджак на левой половине груди, когда он жестикулировал, обращаясь к невидимым собеседникам внутри дома. Нетрудно было догадаться, что подмышкой скрывался пистолет в наплечной кобуре.

"Не иначе, как из ЦРУ!" – решил про себя.

Красавчик вернулся обратно в дом, двор погрузился в полумрак.

Конечно, факт присутствия в доме вооруженного человека ничего не доказывал. Тем более, его связей с американской разведкой. Но я был почти уверен в своей догадке.

— Я попробую подобраться к дому с задов, а ты оставайся здесь, – девушка с шилом в попе продыху не давала. – Если поднимут тревогу, постарайся их отвлечь!

— Куда?! – зашипел я как рассерженная кобра, но Мишель и след простыл.

Вот же оторва!

Верх нелепости – сидеть под колючим кустом и поджидать девушку, собравшуюся проникнуть в одиночку в дом, где обитали, как она полагала, звери в человеческом обличии. Еще и вооруженные.

Я потащился на поиски Мишель. Нашел ее на задворках дома прижавшей нос к оконному стеклу, за которым пряталась погруженная в темноту комната.

— Там что-то вроде кабинета, а на столе видна папка, – шепнула она, нисколько не удивленная моим появлением. – Как бы внутрь прокрасться?

— Ты спятила? Хочешь, чтобы тебя подстрелили?

Мишель фыркнула.

— Вот еще! Ничего сложного, окно не закрыто, я проверила. Достаточно лишь отвлечь жильцов. Придумай, как.

— Не вздумай!

— Хорошо. Лезь ты. А я просто подойду, постучусь в дверь и наболтаю какую-нибудь чепуху. Гийо меня знает, мое появление не вызовет подозрений.

Рука-лицо!

— Мишель, хватит маяться ерундой. Уходим.

— Ну нет! Выбирай, кто полезет – или ты, или я?

Что с ней делать? Меня так и подмывало скрутить ее в охапку и утащить отсюда.

Я проверил окно. Рама легко поддалась.

— Хорошо. Я устрою шум во дворе. Ты залезаешь, берешь папку и быстро убегаешь, не издав и звука. Но для начала проверим пути отступления и наметим место встречи.

Мишель – о, чудо! – подчинилась. Мы осторожно прокрались до забора, нашли приметное место, назначили его точкой сбора и вернулись обратно. Хорошо, что нет собак.

— Я пошел. Лезешь только тогда, когда услышишь шум. Обещай!

— Клянусь! – она прижала руку к сердцу.

Я потащился на передний двор, мучительно соображая, что бы такое устроить. Мне на глаза попалось старое дерево с веткой, дышавшей на ладан. Листья на ней отсутствовали, как и свежие побеги, ее держала подпорка.

Что если ее выбить и повиснуть на ветке? Хватит ли треска ломающегося дерева, чтобы привлечь обитателей дома? Ветка здоровая, метра три-четыре, шума от нее выйдет немало.

План казался мне надежным – подпорки вылетают по прихоти ветра или природы, старые ветки ломаются, кто заподозрит, что дело нечисто?

Я аккуратно освободил ветку, покачал – старое дерево скрипнуло.

“А ведь мы прилично натоптали, нас выдадут следы”, – мелькнула в голове мысль, но отступать было поздно.

Резко дёрнул ветку вниз, помогая весом своего тела. Ночную тишину прорезал резкий звук. Треск. Ветка громко упала.

Я бросился наутек, надеясь, что все получится. Нервы у всех в городе напряжены, малейший шум должен привлечь внимание.

Так и получилось. Двор снова озарил свет из комнаты, послышались голоса, но меня там уже не было. Со всех ног бежал к выбранному точкой проникновения окну, наплевав на предварительную договоренность. И достиг его как раз в тот момент, когда Мишель из него вылезала – ее атака комнаты заняла меньше минуты. Помог ей выбраться, и мы припустили к забору.

Перебрались на другую сторону, вернулись на огород с кустами, скорым шагом двинулись обратно домой, обходя полицейские патрули.

— Пляши джигу, Степ, у меня получилось! – глаза Мишель озорно блеснули.

Достала папку из-за пазухи. Мы склонили головы. Прочитали: “Проект SPAN. CIA”.

— ЦРУ! – Мишель не поверила своим глазам.

Я же спокойно отметил про себя, что был прав в своей догадке. Не от великого ума. Просто, если какая гадость на свете, ткни наугад, получишь CIA или Ми-6 – и в 99 процентах не ошибешься! Такие уж они... Неугомонно гадящие.

— Что там?

— Сейчас взгляну.

Она юркнула в подворотню, куда падал свет от городского фонаря. Раскрыла папку.

— Здесь разные документы, – быстро листали бумаги. На одной чуть задержалась. – Ты был прав: ЛСД! Здесь есть письмо из швейцарской клиники Sandoz. Именно там в 38-м году синтезировали наркотик.

Мишель была явно измучена ночным холодом, усталостью и напряжением, лицо осунулось, пальцы дрожали, но держалась молодцом, не ныла. Ее бы хорошенько выпороть, но я чувствовал, что в уме нисколько не сержусь – на нее нельзя было злиться.

— Ты порвала свой платок. Где?

Девушка напрягалась, стянула с шеи яркую косынку и расстроено чертыхнулась.

— Наверное, зацепилась в саду.

Я забрал из ее рук ткань, расправил, внимательно рассмотрел.

— Не хватает нескольких нитей, – заключил.

— Ерунда! – отмахнулась Мишель.

Нет, она неправа: даже тонкая нить может привести к нам ЦРУ. Я испытывал тревогу и в то же время подъем: мы сделали это! Теперь ход за американцами.

— Мишель, когда агенты обнаружат пропажу, они весь город перевернут в поисках папки. Нужно покинуть город с рассветом, пока все спокойно. Мы оставили уйму следов.

— Спокойно? – криво улыбнулась француженка. – Ты это называешь спокойствием? Городскую трагедию? Думаешь, на вокзале не дежурят флики? Не удивлюсь, если выставили кордоны и на выездах из города. Хотя…

— Что – хотя? – поторопил ее.

— У моего дяди есть машина, а сам он живет на окраине. От его дома в горы ведет проселок. Можно проскочить далеко на юг, а потом выбраться на дорогу в Марсель.

Она задумалась, смешно морща лоб.

Я ждал.

— Мне и нужно в Марсель, – она приняла решение. – Папку должны увидеть журналисты и оценить, можно ли с ней работать. Я знаю одного. Серьезный. Влиятельный. Неподкупный. Он из Сопротивления.

— Так зачем же дело стало? Едем.

Мишель покраснела.

— Я не умею водить.

Я облегченно рассмеялся.

—Считай, что ты нашла себе персонального шофера.