Перед рассветом

Глава первая. Красная орхидея

«На ложь твою уповаю, ибо правда неприятна, отвратительна, зла. Занимаю разум речами твоими, ибо рот мой грязен, запятнан истиной. Уповаю на волю твою, ибо сам я слаб, никчёмен, а тело осквернено грехом сознания. Жертвую свободой своей, дабы провёл меня, слугу твоего, путём мученика да показал закулисье, сокрытое от праведников. Ибо, став куклой твоею, сумею я узреть истинное лицо мира».

Откровения Единого. Молитва о Вестнике

Колёса старой телеги скользили по мшистому тракту. Кобыла махала хвостом, отгоняя мух, искоса поглядывала на извозчика, жующего сочное яблоко.

В этом году весна наступила рано. Равнины примерили зелёные одеяния, разрумянились цветами, подставили солнцу горбы волнистых холмов. Вдоль извилистых лент сельских троп раскрылись синие бутоны гиацинтов, распустились белые лепестки птицемлечников. Сладкий запах нектара разлился над дорогами, кружа головы пчёлам и пятнистым бабочкам.

Тэн прищурился, глядя на голубое небо, мелькавшее за пышными ветвями глициний. Розовые кисти набрали цвет и, тронутые тёплым ветерком, покачивались, словно языки безмолвных колокольчиков.

«Я сдаюсь, – простонал Дух. – Это невыносимо. Поговори со мной, иначе, клянусь Единым, я сойду с ума от скуки».

Тэн прикрыл глаза. Минуло два дня с тех пор, как маниту вернул ему контроль над телом, и за это время с губ не сорвалось ни слова.

«Я раскаялся, сотню раз извинился, трижды помолился о прощении, но ты упрямо продолжаешь изводить меня молчанием. Пожалей старую грешную душу. Я полгода ни с кем не общался, не смей лишать друга простых мирских удовольствий».

Полгода. Со стычки на перевале в Сонных горах прошло полгода.

Последнее, что Тэн помнил – пылающий меч в руке и кровь Хейна на снегу. Ярость и отчаяние, а после океан воспоминаний – холодных, точно пучина, пустых, словно бездна. Он утонул, потерялся среди видений на долгие шесть месяцев.

Тэн вспомнил детство. Мать сидела на скамье у крыльца, спицы порхали над мотком пряжи. Отец, посмеиваясь, сматывал рыболовную леску. Потом Тэн играл с деревянной лошадкой на заднем дворе чужого особняка, мать в бедном одеянии прислуги развешивала бельё. Запах мыла щекотал нос, заставляя чихать и щуриться. Ещё был зелёный воздушный змей и песок. Много песка под ногами. Отец накрывал лицо плотным шарфом и крепко сжимал детскую ладонь. Вместе они шли навстречу песчаной буре. Тэн помнил чувства, которые испытывал в каждый из моментов, но не мог сказать, где и когда это было. И сколько бы ни пытался, ни вглядывался, никогда не видел лиц. Его окружали куклы – декорации без пламени и души. Словно все они были ничтожны, не важны, не достойны памяти.

Отчасти то было правдой. Данте любил повторять, что нашёл Тэна в сточной канаве, подобрал шестилетнего ребёнка в лохмотьях, с головы до ног перепачканного тиной и помоями. В Син-Ата таких было множество. Но Данте заинтересовался не мальчиком, а маниту, скрывавшимся в щуплом теле. Тэна отвезли на маяк, и за шестнадцать лет его никто не искал.

Тэн не помнил их первую встречу, как не помнил родителей и грязные улицы города. Самое раннее воспоминание из детства – пустая, похожая на тюрьму, комната на маяке.

Он лежал на полу. За окном шумело море, так близко, что казалось, волна вот-вот разобьёт стёкла и хлынет дождём солёных брызг. Тэна знобило. Он упрямо пытался встать, но на спине будто лежало что-то тяжёлое, неподъёмное для ребёнка. Тогда он впервые услышал, а после увидел её. Шанкриа, правительницу Эсадры – в то время ещё молодую, облачённую в синее платье с серебряной вышивкой на рукавах.

Золочёный гребешок в волосах, который Тэн принял за украшение, змейкой юркнул в ладонь, вытянулся в ярко-жёлтый кнут. Для ребёнка, раньше не видевшего магии, это стало потрясением. Он опёрся на локти. Капельки пота заскользили по лицу, упали на сжатые кулаки. Издалека донёсся голос – громкий и уверенный, слышимый ему одному. Маниту заговорил с ним тогда и не смолкал по сей день.

«Прошу, давай поболтаем, – хныкал Дух. – Я ничего больше не сделаю без твоего согласия, обещаю. Готов поклясться на наших общих кулачках».

Тэн не ответил; не потому что не хотел, а попросту не услышал. Мысли возвращались к воспоминаниям, уносили в даль, сквозь метель, в мёртвый ледяной мир.

Он стоял посреди застывшего озера. Ночная вьюга пела звонкими голосами, шептала обрывки фраз, хрипела и хохотала, то отдаляясь, то касаясь лица колкими снежинками. В пелене снегопада чудились фигуры людей, силуэты маниту и порченных. Они перемещались вместе с ветром и рассыпались, когда Тэн проходил мимо. Звуки, голоса, имена – всё было так знакомо и в то же время совершенно ново. Воспоминания переплелись, смешались, и в бесконечном круговороте событий неизменными оставались только он и алый огонёк, маячивший впереди.

Сколько бы раз Тэн не оказывался в ледяных пустошах, всегда шёл к свету. Тянулся к пламени, будто в мерцании крохотного огонька заключался смысл жизни. Смысл существования давно прогнившей вселенной. И Тэн желал одного – коснуться яркого пламени и никогда не выпускать из рук.

Но огонёк ускользал. Приводил к башне в снегах и неизменно ускользал. Полгода Тэн искал его, пробираясь сквозь вьюгу, пока не вышел к храму, по крышу вмёрзшему в лёд. В затопленном зале, среди колоннад и опрокинутых скамей ждало ещё одно видение. Событие, к которому Тэн не хотел возвращаться. Но хуже было другое – алого пламени в холодном мире больше не было. Огонёк исчез, и сон превратился в сущий кошмар.

Лёд под ногами треснул, и Тэн наконец проснулся. Сугробы сменились зелёными лугами, ледяные скалы – цветочными полянами, развалины крепости на перевале обратились стайкой пёстрых бабочек. Всё превратилось в воспоминания.

– Останови, – окликнул Тэн извозчика.

Тракт уходил севернее, огибая рощу и устремляясь вдоль русла заболоченной реки. Дальше каменистая дорога соединялась с главным торговым путём, и повозок, как и любопытных глаз, становилось больше. В Лирмеоне, не тронутом Гранью, где каждый прохожий мог оказаться ткачом, порченным надлежало держаться в тени.

Тэн спрыгнул с телеги, махнул извозчику. Колёса покатились по пыльной дороге.

«Пешком, – проворчал Дух. – Опять пешком. Медленно, скучно. Знаешь, сколько времени я потратил, чтобы найти этого добряка? А вот и не знаешь! Но, если спросишь, я, так и быть, скажу».

Узкая тропа ныряла в рощу, под сень акаций и пурпурных глициний. Длинные кисти цветов раскачивались душистыми гирляндами, маня пчёл и дурманя ависор. Синие птички скакали по веткам, прятались в листве и надрывно пищали, сражаясь за место среди лепестков.

«Много, очень много времени, – не выдержал маниту. – Воспитанные люди благодарят за подобное».

Тропа петляла между деревьями, сбитыми каменными ступенями поднималась на холм. Со смотровой площадки, заросшей диким можжевельником, открывался вид на озеро и храм в низине.

«Обещаю, больше никаких легенд, – взмолился Дух. – Никаких древних историй и даже снежных пауков, гори они в адском пламени».

Тэн вздохнул и, отодвинув ветви, вышел на тропу.

Маниту контролировал его слишком долго. Это не должно было повториться. Тэн не знал, кем был, когда создание погружалось в ледяной мир, а тело подчинялось капризам Духа. Человеком, порченным, монстром? Маниту не рассказывал. По его просьбе. Ведь всё, чего Тэн с детства желал – быть свободным, жить как обычный человек.

Кусты гортензии впереди шелохнулись. На тропу, запыхавшись, выбежала девушка.

– Помогите! Прошу, помогите мне. – Высвободив из ветвей подол голубого сарафана, бросилась к Тэну: – Скорее!

«Вот только девиц в беде нам не хватало», – забрюзжал Дух.

– Ну же, идём. – Она схватила Тэна за руку и утянула в рощу.

Вдали от тропы солнце не проникало через листву, от земли веяло приятной прохладой и свежестью трав. На бледно-сиреневых, ещё не распустившихся бутонах глицинии, блестели капли росы. Девушка задела пушистую кисть, прикрылась широким рукавом, защищая лицо от воды.

«Прежде я не видел, чтобы так настойчиво просили о помощи, – заметил маниту. – Но мы, кажется, движемся к храму».

– Здесь недалеко, – сказала девушка, поправив спавшую с плеча голубую бретель. – Слышишь?

Лесное эхо принесло отголоски звенящего бубна и пения флейты. Спустя сотню шагов звуки сложились в мелодию – ритмичную и задорную, в тон щебетанию ависор и стрёкоту древесных сверчков. Тэн различил множество голосов, но прежде чем успел воспротивиться, девушка уперлась ладонями в его спину и подтолкнула к кустам гортензии.

За ширмой пышных зарослей купалась в лучах солнца лесная поляна. Между столбов, украшенных белыми и красными лентами, теснились деревянные столы. Девушки в белых шёлковых платьях расставляли корзины с цветами, нарезали фрукты, разливали по чаркам вино и мёд. У сцены подбадривали артистов мужчины, попутно опустошая подносы с закусками. Музыка и смех звучали отовсюду, очаровывая и оглушая, нарушая покой дремавшего на опушке храма.

«Свадьба, – протянул Дух. – Нас притащили на свадьбу».

– Я ухожу, – сказал Тэн.

– Что? Нет, нельзя! – Девушка удержала его за руку. – Это плохая примета. Если кто-то из гостей уйдет, союз не будет счастливым. Вон там есть свободное место. – Она указала на стол в тени высокой акации. – Как раз недалеко от алтаря, увидим всю церемонию.

«Я бы подсказал насчёт примет, но ты ведь не хочешь со мной разговаривать», – съехидничал маниту.

Тэн исподлобья оглядел толпу, спросил:

– Как долго это продлится?

– До утра, – удивившись, ответила девушка. – Не бывал на свадьбах? – Она потянула Тэна за собой. – Пойдём, я всё тебе расскажу.

«Не получится, девонька, – запричитал Дух. – Он не любит слушать старые байки. Я перепробовал сотни вариантов от легенд Преисподней до нарантских обрядов. Тебе нечем нас удивить. Кроме того, у него уже есть всеведущий лучший друг. И Тэн ни за что не променяет меня на женщину. – Дух замолчал, наблюдая, как девушка бросила в кружку щепоть ароматной травы и села на скамейку рядом с Тэном. – Правда ведь?»

Добавив мёд, разлила кипяток по чаркам.

«Правда?» – пискнул маниту.

– Это старая традиция, – пояснила девушка, когда оба сделали по глотку. – Перед началом церемонии жених и невеста отправляются на поиски незнакомцев. Каждый должен привести на праздник по гостю. Потом то же самое должен сделать гость. И так до тех пор, пока не закончится песок в стеклянном сосуде. – Она указала на пузатый графин, стоявший на трибуне близ алтаря. Из вставленной в узкое горло бумажной воронки сыпались золотые песчинки. Сосуд был почти полон. – Потом распорядитель церемонии посчитает количество приведённых гостей и определит, родится у пары мальчик или девочка. Видишь того парня в белой рубахе? Он привёл меня. – Девушка привстала, помахала человеку у сцены. – Рейз! Сюда, здесь ещё есть места.

Смуглый парень со светлыми, взлохмаченными, будто от быстрой скачки, волосами подошёл к столу. Серые глаза озорно блестели, на губах играла беспечная, по-детски наивная улыбка.

– Успела-таки? – Рейз устроился напротив, подперев кулаком левую щёку.

– Не люблю проигрывать, – с вызовом сказала девушка. – Но мы не успели толком познакомиться. Меня зовут Лика. Его – Рейз. А тебя?

– Тэн.

– Куда направляетесь? – Рейз вытянул шею, высматривая на столе кувшин с вином. – Мы все здесь по воле случая, случайные прохожие, которых затащили на праздник. Если по пути, завтра можем отправиться вместе.

– Отличная идея! – просияла Лика. – Я иду в Эрзас.

– А ты? – обратился он к Тэну.

– Мне нужно добраться до порта. – Тэн опустошил чарку. – И я не ищу компании.

– Но в одиночку дорога кажется долгой, – возразила девушка. – К тому же Эрзас всего в трёх днях пути от Катафа. Это портовый город на берегу пролива. Небольшой, но корабли там бывают часто.

Тэн раздумывал об отказе, когда Рейз лениво добавил:

– Катаф ещё стоит? Слышал, город облюбовали пираты. Переправляют контрабанду в Наранту.

Среди пиратов не водится ни ткачей, ни чести. Одинокий наёмник, моряк, беженец – контрабандистам нет дела до судьбы попутчиков, покуда в кармане звенят монеты. Если Дух будет вести себя смирно, никто не сможет разглядеть в Тэне порченного. И ему, наконец, удастся сбежать на острова.

– Куда ж он денется? – посмеялась Лика, затем обратилась к Тэну. – Я могу проводить тебя до Катафа и купить место на корабле, если по дороге мы заглянем в Эрзас.

– Хочешь его нанять? – хмыкнул Рейз.

Девушка смутилась:

– Это делается как-то иначе? Мне не доводилось предлагать людям работу.

– Зачем тебе наёмник? – спросил Тэн.

Под его хмурым взглядом девушка совсем стушевалась:

– Разве в пути с вами не безопаснее? Ткачи следят за порядком, но они не вездесущи. Кто защитит от разбойников, бандитов, крестьян и пьяниц? Трактирщиков. Злых рыбаков.

Рейз расхохотался:

– Да тебе нужна нянька, а не наёмник.

– Называй как угодно, – обиделась Лика. – Нам по пути, и я готова заплатить. Столько, сколько попросишь.

Тэн скрестил руки на груди, ответил:

– Проезд до Наранты в один конец.

– Договорились! – Хлопнула в ладоши она. – Ты с нами?

– Не думаю, что мне позволит настоятель, – растягивая слова, отозвался Рейз. – Я человек подневольный, служу Единому и несу слово Его в сердца верующих. Могу прочитать предсказание по дощечкам или подбодрить напутствием.

– Служишь в здешнем храме? – полюбопытствовала Лика.

– В Лоссере.

Мимо, разбрасывая алые лепестки, вприпрыжку пробежала девочка. Пышный красный бант на затылке подрагивал в такт шагам.

Лика понизила голос:

– Я слышала, лоссерский храм недавно сожгли.

– Беспорядки на улицах, – отмахнулся Рейз. – Какой-то умалишённый исказил текст Откровений и выкрикивал еретический вздор с крыши храма. Что-то про похожий на гнездо небесный трон и златокрылого петуха.

– Что за нелепица?

– Местные сказали, что звучало очень убедительно, – улыбнулся он. – Но всё в порядке, ткачи с ним разберутся. Моё дело – направлять грешные души на истинный путь. Так что, если понадобится совет или внимание Единого, милости прошу.

– Не стоит, – выпалила Лика.

– Нет, – одновременно с ней ответил Тэн.

Рейз округлил глаза.

– Да вам обоим не помешает возложить цветы к алтарю, – пожурил он. – Устыдились бы в присутствии священнослужителя отвергать Его благодать.

За разговорами и едой время подошло к полудню. Ветер играл с колокольчиками на деревьях, теребил бело-красные ленты. Под свист и аплодисменты отворились двери храма, и свадебная процессия проследовала к украшенному цветами алтарю. Невеста в пышном алом платье опустилась на колени перед статуей Единого, попросила благословения Небес и, не смея поднять глаз, подвязала на запястье жениха красную ленту. Затем на колени опустился облачённый в белые одежды жених. На запястье девушки вскоре появился белый бант.

– Это тоже традиция, – шепнула Лика на ухо Тэну. – Белый цвет символизирует чистоту намерений, которые движут мужчиной. Красный – любовь и жертвенность, которые дарует женщина. По поверьям, обмениваясь лентами, супруги передают друг другу частичку души. Отныне их судьбы связаны. – Она плеснула в чарку грушевого вина. – На закате будет возложение цветов на алтарь и проводы влюблённых на брачное ложе. А пока предлагаю повеселиться.

До наступления сумерек Тэн трижды намеревался уйти, но Лика каждый раз убеждала остаться. Поначалу угрожала приметами, затем настаивала на отдыхе и в итоге вспомнила о договорённости. Наёмник должен следовать за нанимателем – осознание простой истины окончательно развязало девушке руки. Сделка превратилась в бесстыжую манипуляцию с доверчивым взглядом и невинной улыбкой.

Когда солнце скрылось за деревьями, а поляну окутал свет фонарей, девушка уволокла Тэна танцевать. Однако от идеи быстро пришлось отказаться. Он не был знатоком развлечений и не мог взять в толк причины всеобщего веселья, поэтому хмурил брови, не попадал в такт и постоянно наступал девушке на ноги. С грустью поглядывая на испорченный подол сарафана, Лика вернулась к столу.

Рейз сидел на скамье, подбрасывая игральную кость. Кубик с глухим стуком падал в пустую тарелку.

– Не хочешь потанцевать? – спросила Лика, выудив голубую гортензию из растрепавшихся волос.

– Приглашаешь? – пробормотал Рейз. – Мне сегодня настолько везёт? – Кубик снова ударился о тарелку, перевернулся, замерев гранью с шестью точками вверх. – Сотню раз бросил проклятую кость, и ни разу не увидел единицу, – выругался он.

– Я могу попробовать, – предложила девушка.

– О, нет, эта игрушка только для меня. – Кубик исчез в рукаве. – Но я с радостью нашёл бы другую. – Рейз подмигнул Лике, протянул раскрытую ладонь.

Пара быстро затерялась в хороводе гостей.

Тэн устроился под акацией.

У костров вдоль поляны стучали в бубны одетые в кружево танцовщицы. Шёлковые юбки порхали у огня, точно крылья ночных мотыльков. На лицах, раскрашенных белой краской, проступил румянец, губы алели в мягком свете пламени. Музыканты, скинув верхние одежды, пустились в пляс вместе с гостями – среди песен и смеха стонали струны лютни, и надрывал голос хмельной менестрель. По другую сторону, за аллеей из цветочных арок собирались священнослужители. Мужчины в серых рясах зажигали свечи, выстраивались в две колонны, окружая новобрачных. Седой настоятель, бормоча молитву, готовился возглавить шествие к алтарю.

Уличное святилище Единого ожидало подношений. На каменном пьедестале дрожали огни десятков свечей, колыхались края кружевного покрывала. Статуя Михаэля, обвешанная венками и красными лентами, с высоты взирала на лежавший в центре алтаря томик Откровений.

К пьедесталу подошёл мужчина. На худой обнажённой спине белели шрамы – вырезанный на коже треугольник с вершинами у шеи и лопаток. Человек с почтением поклонился Единому и положил поверх книги цветок.

Тэн пригляделся к лепесткам. На алтаре лежала красная орхидея.

Музыка стихла. Всколыхнулись огни в свечах. Тронутые рукой холодного ветра, качнулись на столбах атласные ленты и, извиваясь, замерли в воздухе, словно застыли вне времени. У Тэна перехватило дыхание. Все цветы на поляне в миг обратились красными орхидеями, только что срезанными, с каплями росы на лепестках. Нет, не росы. Крови.

Тэн вскочил из-за стола, повалив скамью. Мужчина у алтаря медленно повернул голову. Мрак окутал лицо, и в следующее мгновение звуки вернулись. Музыка и голоса обрушились нестройным хором, зазвенели колокольчики на деревьях, зашелестели листвой акации. Бело-красные ленты мерно покачивались на ветру.

Праздник продолжался, процессия приближалась к пьедесталу, где рядом с Откровениями лежал букет белых гортензий.

– Дух, – позвал Тэн, потирая глаза, – твои проделки?

Маниту не отозвался.

Держась в стороне от людей, Тэн обошёл поляну, по пологой тропе спустился к озеру.

Берег порос камышом, маленький пирс вдавался в воду на пару ярдов. Тэн сел на краю, сдвинул листья кувшинки, зачерпнул воды. Прохладные капли скользнули за воротник, остудив кожу. Позади раздались шаги.

– Ты ушёл прямо перед церемонией, – пожаловалась Лика, ступая по шатким доскам.

– Бессмысленный ритуал, – ответил Тэн, снова наклонившись к воде. – Какой прок Единому от подношений? Не слышал, чтобы Михаэль хоть раз спускался за ними.

– Он и не должен. Цветы лишь знак внимания. Традиция, к которой привыкли люди.

– Если ритуал для людей, что мешает им отказаться? – Тэн смочил лицо. – И зачем тогда нужен Единый?

– Хорошо, что Рейз тебя не слышит. – Девушка присела рядом, обхватив руками колени. – Привычки зачастую сильнее здравого смысла. Как и вера. Для чего толковать Откровения и искать способ предотвратить гибель, если можно попросить Единого о спасении? Не ответит, значит не все уверовали. Не спасёт – не достойны. Иначе как ещё объяснить предсказанный восход второго солнца?

– Ты в это веришь?

– Я верю, что мы могли бы изменить судьбу. В Откровениях сказано, что второе солнце взойдёт на западе. Слышала, страны по ту сторону гор укрывал чёрный купол, не пропускавший солнечный свет. Грань защищала наш мир. Говорят, теперь её нет. И с каждым новым восходом мы рискуем увидеть два солнца. – Лика посмотрела на бледный шар луны, висевший над озером. – Ночью спокойнее. Пока над миром властвует тьма, у нас есть время до рассвета. Есть шанс что-то изменить.

– Я знал человека, который рассуждал также.

Шанкриа. Тэн не решился произнести имя. Правительница Эсадры выступала против писаний Единого, отвергала Откровения и всячески старалась предотвратить события, предшествующие Эсхатону. Она бредила знамениями, точно сумасшедшая твердила о циклах и способах разрыва бесконечной цепи. Ненавидела предсказания и боялась того, что следовало за строками о чёрном змее.

Дух рассказывал, что гибель миров всегда начиналась с прибытия белого всадника. Раздора. Ангела, лишённого крыльев и запертого в клетке над Бездной. С его появлением у людей почти не было шансов остановить Эсхатон.

Шанкриа не искала Раздора и не препятствовала пришествию. Верила, что Грани будет достаточно. Купол мешал второму солнцу родиться и скрывал Эсадру от взора Единого. Шанкриа не сомневалась в существовании Михаэля, и страшилась его гнева куда сильнее, чем девяти кругов Ада. Её пугала сила, способная отправить душу в небытие.

И всё же трепет перед Небесами не мешал истязать Тэна и ещё сотни детей, которые по глупости заключили контракт с маниту. За совершённые преступления душу Шанкриа следовало сослать в самый тёмный уголок Преисподней.

– Надеюсь, этот человек был хорошим, – сказала Лика.

– Нет. Но теперь это не имеет значения.

– Всё вокруг имеет значение. Случайная встреча, неосторожное слово, даже брошенный украдкой взгляд. Каждое действие отзывается во вселенной, словно круги на воде. От одних исходит мелкая рябь, другие создают волну. И, если деяния не заметны, это не значит, что они лишены смысла. Как пузырьки, что поднимаются со дна и исчезают на поверхности. – Девушка встала. – А порою события привлекают столько внимания, что за их ширмой мы не замечаем важных мелочей. Забываем о бдительности. – Лика наклонилась, прошептала Тэну на ухо: – И слепо окунаемся в пучину судьбы.

Хохотнув, она столкнула Тэна с пирса.

Мокрая одежда и прилипшая к лицу ряска окончательно испортили настроение. Тэн стянул с плеча стебель кувшинки, сплюнув, спросил:

– Зачем?

– Ты увяз слишком глубоко, – ответила Лика с улыбкой. – Похож на улитку. Забился в панцирь и спрятал усики. Пора выбираться наружу и познавать мир. – Она протянула Тэну руку.

Он оставил жест без внимания, путаясь в водорослях, добрался до берега. Тёмно-синяя рубаха, которую Дух раздобыл у кого-то из местных, пестрела усами липкой тины.

– В храме можно переодеться, – предложила девушка, наблюдая, как Тэн выжимает воротник и стряхивает водоросли с рукавов. – Прости. Но у тебя был такой потерянный вид, будто ты позабыл, где находишься.

– Стало лучше? – огрызнулся он.

– Определённо, – кивнула Лика. – Теперь ты хотя бы замечаешь мир вокруг. А злость скоро пройдёт.

За дверями храма властвовали тишина и покой. Умиротворение, навеянное благовониями и вязким ароматом жжёного воска. Служители возжигали свечи у главного алтаря, раскладывали на скамьях дощечки для предсказаний. У статуи Единого читал вечернюю молитву настоятель. Тихий голос блуждал по залу, сливаясь в протяжную монотонную песнь.

Для гостей, прибывших на свадьбу, выделили кельи в восточном крыле. Послушник выдал храмовое одеяние и проводил до комнаты.

Дюжина низких кроватей с соломенными матрасами были гладко заправлены и составлены друг к другу почти вплотную. На единственном столике плавилась в глиняной чаше витая свеча.

Тэн разместился у окна. Лунный свет проникал сквозь витраж, рисуя на покрывале листья винограда и тёмные, налитые соком, грозди. Развесив вещи на изголовье кровати, Тэн прислушался. Вскоре в дверь постучали.

– Я принесла кипятка. – Лика поставила на стол железный таз. От воды поднимался душистый пар. – Жаль, поблизости нет источников. С удовольствием окунулась бы в горячий бассейн. – Она села на соседнюю кровать, потянувшись, спросила: – Ты всегда такой молчаливый?

– Нам не о чем говорить, – ответил Тэн, сполоснув лицо водой.

– Расскажи о себе. – Девушка подала ему полотенце. – Чем занимаешься? Помимо наёмничества.

– Путешествую.

– Это одно и то же. У тебя есть семья? Друзья?

– Нет. – Тэн смочил полотенце, взъерошил мокрые волосы.

– Совсем никого?

– Ты, верно, плохо знаешь наёмников, – фыркнул он, но, заметив, как Лика с обидой поджала губы, добавил: – А сама-то как здесь оказалась?

Девушка смутилась:

– Шла в Эрзас.

– Одна?

– Так получилось. – Она провела рукой по покрывалу, очерчивая пальцем границу виноградной лозы. – Мой отец влиятельный человек в Валькаре. Зимой мы немного повздорили, и в наказание меня сослали в усадьбу под Лоссером. Дружба с охраной тоже как-то не задалась.

Сначала пленница, потом беглянка. Её история была похожа на жизнь Тэна в Эсадре, и он не смог остаться равнодушным. Позабыв о торжестве, они проболтали до полуночи, пока Лика, зевая, не ушла в женскую келью.

Под окном пищали ависоры. Птицы скакали по подоконнику, стучали клювами в стёкла. Круглые тени прыгали по кроватям, чистили хвосты на нетронутых покрывалах.

До рассвета ни один гость не посетил келью. Тэн не слышал шагов и эха голосов в коридоре, не различал за щебетом ависор унылых текстов молитв. Храм пребывал в покое и сонной, необычайно ленивой безмятежности.

У порога кружился сквозняк. Цепочка на засове чуть слышно позвякивала, будто озорник-ветер играл языком хрустального колокольчика. Ночью проказник погасил свечу, и теперь носился над кроватями, шелестя соломой и беспокоя края простыней. За ним в келью пробиралась зыбкая белая дымка.

– Кто-то приходил? – спросил Тэн, накинув одежду. – Дух?

Маниту не ответил. Не то хотел отплатить за два дня молчания, не то – потешить самолюбие, оставив Тэна без внимания. Он редко опускался до мелких пакостей, однако был в них весьма изобретателен.

По коридорам стелился туман, пахло гарью и дымом. Тэн миновал переходы восточного крыла, толкнул дверь в главный зал.

В центре просторного холла полыхал костёр. Сотни сваленных в кучу книг пожирало пламя. Корешки трещали, плавились кожаные обложки, тлела бумага, оседая на скамьях хлопьями серого пепла. Дым поднимался к потолку, заволакивал витражи и сгущался над алтарём, возле которого, заложив руки за спину, стоял Рейз.

– Предвосхищая вопрос, отвечу, – произнёс он, не отрывая взгляда от изукрашенного сажей изваяния Единого. – Нет. Это сделал не я.

На лбу Михаэля неровный символ солнца с тремя острыми углами. Художник пытался очертить рисунок, но палец соскользнул, и вместо ровного круга на каменном лице появилась полоса от глаза до скулы.

– Даже если ты, мне плевать, – отозвался Тэн.

– «И в пламени святом утратим мы слова, затем в огне пожнём колосья веры. Ведь праведник не убоится зла, покуда зло поёт священные напевы». – Рейз взял книгу с алтаря, покрутил в руке, рассматривая ветхий переплёт. – Так говорится в Откровениях. Часть первая, послание о начале. – Он бросил книгу через плечо. Фолиант упал в костёр, подняв сноп искр. – Но я здесь не для того, чтобы делать чужую работу. – Рейз повернулся, сел на край постамента. Развязно, будто это было привычкой, которая совсем не вязалась с образом проповедника.

Тэн положил ладонь на рукоять меча.

– Ты из Эсадры?

– Нет, – промурлыкал Рейз, словно ему удалось провернуть давно задуманную шалость.

– Тогда зачем представился священнослужителем?

– Видишь ли, я ищу кое-кого. – Рейз прищурил глаза. Левая половина лица исказилась, и Тэну показалось, что щека изуродована паутиной шрамов. – Куклу, что говорит с мёртвыми, хозяина белой птицы и немого глашатая. Этим людям суждено встретить второй рассвет на старом пепелище. Как раз следом за явлением чёрного змея. И, если моё толкование верно, один из них должен вернуться в горящий храм. – В раздумьях он потёр подбородок. – У нас есть пожар в храме, «театр мертвецов» и двое выживших. Четверо, если считать маниту. Кукла или птица? – Рейз посмотрел на статую Михаэля, процедил с раздражением: – Почему нельзя оставлять более очевидные подсказки, пернатый ты гад?

– Я не тот, кто тебе нужен. – Не убирая руки с оружия, Тэн направился мимо длинных скамей.

– Пока нет, – согласился Рейз, – и, может быть, не станешь. Но с нашей первой встречи ты всегда следовал Откровениям. «Каменная твердыня, погребённая в ледяной могиле», «факел, что открывает ворота в метели», «яблоко раздора на эшафоте». О, или ещё раньше. – Он повысил голос, перекрикивая треск костра. – Помощь слепому фермеру на равнинах Зари.

Услышав о слепце, Тэн остановился. Крепость на перевале – каменная твердыня Лирмеона – после плетения Хейна была уничтожена сошедшей с гор лавиной. Погребена в снежной могиле. При побеге из королевской тюрьмы факел, брошенный с дворцовых стен, послужил сигналом для начала штурма. Нападение отвлекло стражу и позволило Тэну и Кердену затеряться в толпе. Немногим ранее на городской площади Тесона яблоко, прилетевшее в палача, спасло Тэна от казни. И, наконец, похлёбка с иссопом, которой угостил благодарный фермер. Все эти события объединял человек с белыми волосами. Женщина, укравшая келифос, молодой стражник, бросивший факел, юнец, дразнивший палача, потерявший зрение старик в ветхом домике на равнинах. У хитреца было множество лиц, и каждый раз он примерял новую, подходящую к ситуации маску.

– Ты – порченный? – спросил Тэн.

Рейз рассмеялся:

– Не угадал. Будут ли ещё варианты?

– Я не играю в эти игры. – Он подошёл к дверям.

– Не каждый участник понимает смысл партии. Но лучше быть игроком, а не разменной фигурой. – Рейз спрыгнул с алтаря, крикнул вслед Тэну: – Захочешь вернуться, милости прошу. Двери храмов всегда открыты для праведников.

Солнечный свет разгонял туман, блуждавший по роще. Белёсая пелена поднималась над поляной, взбиралась по стенам храма, цеплялась за шпили и, сливаясь с дымом, расползалась над крышей полупрозрачным облаком. Его невесомая тень укрывала крыльцо и дремавшего на ступенях менестреля. Красный берет с гусиным пером сполз на лицо, локоть упирался в струны пузатой лютни, пальцы сжимали треснувший пополам бубен. Металлические пластинки рассыпались, раскатились по влажной земле и увязли в густых багровых пятнах. От крыльца вглубь поляны тянулся рваный кровавый след.

Тэн обнажил клинок, медленно двинулся к аркам, где накануне проходила свадебная процессия. В центре украшенного цветами коридора появилась фигура. Тёмный силуэт с воздетыми к небу руками замер под розовыми кистями глициний. Позади раздался шорох, Тэн обернулся на звук. Менестрель завалился набок и, соскользнув с крыльца, упал на траву. Из-под берета с жужжанием вылетел рой мух. Лицо человека было покрыто рваными ранами, в пустые глазницы кто-то заботливо вложил по бутону гортензии. Обломки бубна скатились по ступеням, и когда звон стих, поляну снова окутало траурное молчание.

Фигура под арками не шевелилась. Приблизившись, Тэн сумел разглядеть подвешенного среди цветов человека. На жемчужных нитях, опутывающих запястья, играли солнечные блики, в ладонях, поднятых к небу, лежали розовые лепестки. Под разорванной одеждой на обнажённой спине был вырезан такой же рисунок, как и на статуе Единого – символ солнца, заключённый в кольцо. Убийца использовал человеческое тело, как холст, а кровь – как изысканную краску. Что бы ни пытался он здесь сотворить, Тэн надеялся, что ничего не вышло.

За арками туман становился тоньше и совсем исчезал над поляной. Утреннее солнце освещало сцену и замерших на ней танцовщиц. Девушки держали шёлковые подолы, гнули спины в изящных поклонах. Танец давно завершился, но они не спешили уходить. Не могли. Те же жемчужные нити опутывали тела, удерживая людей, словно кукол. У стола мужчина в мятом красном колпаке наливал вино в чарку. Ёмкость давно переполнилась, но человек не выпускал посуду из рук, будто ждал разрешения. Или приказа. Рядом, прислонившись к столбу, обвитому цветными лентами, стояла девочка. В руках она сжимала ручку плетённой корзины, на бледных пальцах мерцали полупрозрачные нити.

Каждого человека на поляне опутывала тонкая паутина. Казалось, стоило потянуть за нить, и гости оживут, продолжат веселиться и танцевать. Не по своей воле, а по команде кукловода, создателя безумного «театра мертвецов».

Из-за завесы редеющего тумана донёсся плеск воды. Осторожно ступая по мокрой траве, Тэн спустился к озеру.

На пирсе, яростно оттирая рукава, сидела Лика. Она обернулась на оклик, взвизгнула, подскочила и, схватив столовый нож, завертелась из стороны в сторону. Рука, сжимавшая оружие, сильно дрожала.

– Не подходи! – крикнула Лика. – Ты тоже не настоящий. Не живой. Как они.

Тэн остановился у пирса.

– Что здесь случилось?

– Докажи, что ты не марионетка.

– Каким образом?

Девушка опустила нож, а потом вовсе уронила. Её била крупная дрожь, но слёз не было. Голос прозвучал ровно, почти мягко:

– Ночью я долго не могла уснуть. Никто из гостей не приходил, поэтому я забеспокоилась и пошла искать настоятеля. В коридоре встретила Рейза. Мы разговорились о Едином и, похоже, сон всё-таки сморил меня. Проснулась я уже в келье, а когда вышла из храма, увидела всё это. – Лика поймала взгляд Тэна, задержавшийся на испачканных кровью рукавах сарафана. – Это не моя, – поспешила заверить она. – Я пыталась помочь мужчине… который там… висит. – Девушка сглотнула и, глубоко вздохнув, добавила: – Это… Это было ужасно. Он ещё дышал. А потом вдруг захрипел, и из его тела вырвалось что-то. Я различила только бледно-серую кожу, чёрные глаза и рога. И много белых бабочках. Тогда я схватила нож и убежала сюда. Но, кажется, за мной не гнались. – Лика опустилась на колени и снова окунула рукава в воду. – Это какое-то безумие. Сущий кошмар.

Над театром на поляне потрудился маниту. Дикий, не пожелавший заключать контракт с человеком. Превращая людей в куклы, он лишал души огня, хотел насытиться, прежде чем вернуться в водоворот. Но в смерти душа человека выделяла мало пламени, со всех гостей маниту получил меньше, чем мог бы извлечь из одного контракта. Слишком недальновидная расточительность.

– Ты выходила ночью из храма? – спросил Тэн.

Лика с усердием выжала рукав.

– Нет. Мы с Рейзом до рассвета просидели в комнате для молитв. И я не знаю, жив ли он.

– А священнослужители?

Поджав губы, девушка покачала головой.

– Маниту может рыскать где-то поблизости, – произнёс Тэн. – Знаешь короткий путь до тракта?

– Только через рощу, – ответила она.

– Веди.

Подобрав юбку, Лика направилась к берегу. Под ноги попал обронённый нож.

– Мы не можем просто так уйти, – опомнилась девушка. – Мои вещи. Всё осталось в храме.

– Забудь, – отрезал Тэн. – Никакое барахло не стоит того, чтобы за него умирать.

– Но там все мои сбережения. Без серебра я не смогу с тобой рассчитаться.

Тэн проглотил вертевшееся на языке ругательство, бросил:

– Жди здесь.

Маниту будто наскучило безмолвное представление, и он, побросав кукол, растворился вместе с утренним туманом. На залитой солнцем поляне в беспорядке лежали человеческие тела. Столь же неподвижные, как и прежде, но теперь свободные от жемчужных пут. Гости были мертвы и старательно укрыты саваном из белых лепестков.

Над храмом поднимался столб дыма, главный зал был объят пламенем.

Рейз стоял на крыльце и, спрятав руки в карманы, цинично улыбался.

– Надумал вернуться? Лика попросила? Для девчонки нет ничего ценнее безделушек. – Он снял с плеча дорожный мешок, бросил на ступени. – Её тряпьё.

Вразвалку Рейз спустился с крыльца, показал Тэну зажатый между пальцами кубик.

– Спектакль окончен. Кукловод ушёл со сцены. Как думаешь, мне теперь тоже повезёт? – Он бросил на землю игральную кость. Кубик прокатился по дорожке и, ударившись о бубен, остановился одной чёрной точкой кверху. В голос расхохотавшись, Рейз задрал голову и прокричал, глядя в небо: – Как же опостылели твои насмешки. Или считаешь, что после Планарии я пристрастился сжигать аббатства? Пятьдесят четвёртый храм за три года, и всё без толку. – Он указал пальцем в небеса. – А я ведь уничтожаю твои святилища! Да только ни один глупец добровольно не идёт в пылающий храм.

Тэн поднял мешок. Когда обернулся, Рейза поблизости уже не было.

«Клянусь Хрустальным градом и сонмом поющих ангелов, я не обознался, – пробормотал Дух и истошно заголосил: – Тэн, не говори с ним! Не слушай его! Да как же мне до тебя докричаться. Тэн! – Маниту заорал так, что у Тэна зазвенело в ушах. – Ох, что ж за напасть. Сейчас. Вот только соберусь с силами».

– Ещё раз заорёшь, и я попрошу какого-нибудь ткача упрятать тебя в келифос, – прорычал Тэн, схватившись за голову.

«Ты услышал? Услышал! – взвизгнул Дух. – Святые бубенцы, как же я рад! Со вчерашнего дня пытаюсь до тебя докричаться. Сначала-то думал, ты нарочно меня не замечаешь. Всё внимание этой девушке. Да я же глазам твоим не поверил. Столько советов дал, а ты не прислушался. Ни к одному. Тогда-то я и понял, что тут что-то не так, – затараторил маниту. – Над поляной ведь витал дурман. И создал его маниту. Вот уж не знаю, с какого круга он прибыл, но работа искусная. Да и не слабый – сумел меня подавить. Ночью я даже пытался взять твоё тело под контроль, чтобы увести из этого проклятого места. И ничего! Ничего не вышло», – сокрушался Дух.

Шаг Тэна сбился.

«А теперь посмотри, что этот маниту сотворил, – самозабвенно продолжал кудахтать Дух. – Благо, он сам убрался. Один ты бы с ним не справился. Так что самое время поблагодарить Небеса за наше чудесное воссоединение. Твой лучший друг снова рядом и готов поддержать как словом, так и делом. А! – вскрикнул маниту, заставив Тэна скривить губы. – Я так обрадовался, что чуть не забыл. Белый всадник! Это был белый всадник».

– Ты про маниту, убившего гостей?

«В пекло гостей. И того маниту тоже, – выпалил Дух. – Рейз никакой не проповедник, не ткач и даже не порченный. Это Раздор! Первый всадник Эсхатона. И если он здесь, значит предсказания Единого сбываются».

Пока Дух говорил, Тэн миновал поляну и вернулся к озеру. Лика ждала у пирса.

– Что-то случилось в храме? – спросила она. – Почему над рощей поднимается дым?

– Книги горят. – Тэн показал висевший на плече дорожный мешок. – Ты сказала, что знаешь дорогу, – напомнил он.

Лика рассеянно кивнула:

– Да. Да, и нам лучше поторопиться, – едва не срываясь на бег, девушка пошла к роще. – И держаться подальше от оживлённых трактов. Дым виден издалека. Сюда сбегутся ткачи. Вряд ли они поверят, что мы не причастны к случившемуся.

Она придержала ветвь, протиснулась между кустами.

«Это не важно. Всё, что не касается Откровений, теперь не важно, – хныкал Дух. – Раздор явился в Рэвилт. Эсхатон грядет. Мы все умрём!».

Тэн нырнул в заросли следом за девушкой.

Глава вторая. Баллада о белых журавлях

– Почти пришли, – сказала Лика, когда вдалеке показались остроконечные крыши домов из тёмно-красной черепицы.

Закат догорал, золотистой патокой разливался по плантациям, стекая с листьев винограда, точно мёд с деревянной ложки. Зелёная изгородь молодых кустов тянулась вдоль тракта, отбрасывая на дорогу густые синие тени, среди которых, покачивая хвостом, разгуливал одинокий ворон. Подобно лавочнику, осматривающему запасы, птица проходила мимо ровных рядов и, сложив крылья, вертела клювом, выказывая крайнюю степень недовольства. За городом воронью нечем было поживиться, разве что уподобиться ворам да стащить из проезжающих телег побитые овощи или ломоть хлеба. И в кражах птицы были куда смелее местных жителей.

В Лирмеоне за порядком следили ткачи, исполняя роль и стражников, и судей. За день пути Тэн повстречал четверых человек с книгами на поясе, путешествующих по стране в компании фермеров и крестьян. Ткачи с улыбкой поддерживали разговоры, радовали детей яркими узорами плетений и, если не повезло, расспрашивали прохожих о маршруте и целях передвижения. Люди отвечали охотно, с доверием, будто незнакомцы с келифосами на самом деле радели об их безопасности. Всё-таки за драки и хулиганство по эту сторону гор наказывали чаще, чем уничтожали порченных.

И виной тому были сами ткачи. В Лирмеоне их водилось даже больше, чем в Эсадре, и потому за каждым маниту разворачивалась настоящая охота. Чаще всего существо оказывалось в келифосе до того, как успевало заключить контракт с человеком. Вот и сейчас ткачи торопились к сгоревшему храму в надежде пополнить коллекции.

– Я знаю прекрасный постоялый двор в паре кварталов от центра города, – добавила Лика. – Небольшой, но уютный. Раньше мы с отцом там часто бывали. Тебе понравится. – Она просияла и, взяв Тэна за руку, прижалась щекой к плечу.

«Ты только посмотри, – зажужжал Дух. – Да она же как ребёнок. Не умолкает ни на минуту и вечно тащит тебя за собой. Нашла мать-гусыню. Почему мы вообще разрешили девчонке пойти с нами?»

Скромный городок, названия которого Тэн не знал, размерами не превышал тернортовскую деревню – шумную и оживлённую, без мрачного кольца стен и залитых помоями переулков. Серые домики с цветочными горшками на широких балконах соседствовали с фруктовыми садами и аллеями пышных каштанов. На перекрёстках румяные торговцы угощали прохожих пряным вином, под звуки флейты носились по дорогам босоногие ребятишки. Из пекарни на углу расползался запах свежей выпечки, маняще-сладкий, с нотками мёда и магии.

В Лирмеоне всё было пропитано магией. Тэн не успевал уловить один аромат, как его сменяли десятки других. И это раздражало в той же степени, как болтовня Духа.

«Девчонка обещала заплатить за корабль в Наранту, поэтому мы с ней? – не унимался маниту. – Право, это единственная достойная причина. Иначе зачем терпеть её присутствие? Она ведь пытается забить твою голову совершенно бесполезными вещами. А ты не потрудился сказать, что место занято, и твоей голове, то есть мне, известно больше, нежели обычному смертному. Да кому вообще интересно, что зима нынче была холодной, а ависоры пушат хвосты перед дождём? – передразнил он. – Тьфу!»

Постоялый двор ютился в тупике узкой улочки. Мощёная мелкими камнями дорога спускалась с пригорка и упиралась в деревянное крыльцо, опутанное стеблями дикого винограда.

«Если не хватает серебра, ты мог поискать работу в порту или попроситься матросом на тот же корабль, – рассуждал Дух. – Сколько она нам заплатит? Вдруг эта сумма не стоит моих мучений?»

Лика взбежала по ступеням, потянула за резную ручку и, заглянув за порог, крикнула:

– Дядюшка Оттен!

Старик за стойкой оторвал взгляд от учётной книги и, шмыгнув носом с горбинкой, приподнял чёрные брови.

– Госпожа Лика?

– Ох, да какая же госпожа, – хихикнула девушка. – Столько лет меня знаете, а всё как знатную величаете.

– Как же иначе? – Оттен отложил перо, которым выводил на бумаге имена гостей. – Вы прибыли с отцом?

– Он остался в столице, а меня отправил присмотреть за имением в Эрзасе. – Лика подбежала к стойке, положила локти на высокую столешницу, едва не опрокинув флакон с чернилами. – Не могла же я проехать мимо и не повидаться с вами.

«У этого ребёнка точно водится серебро? – продолжал ворчать Дух. – Проверь её карманы. И сумку. Впрочем, сумка слишком уж лёгкая, там поди и кошелька не найдётся. Давай ночью сбежим, Небесами молю. Если не можешь решиться, только скажи. Я возьму тело под контроль, и завтра мы будем в каком-нибудь портовом городишке. Дважды моргни, если согласен».

– У вас найдутся комнаты, где могли бы разместиться я и мой охранник? – спросила Лика. – Его зовут Тэн. Отец поручил ему заботу о моей безопасности. О, и он – ткач, хоть и вынужден прятать келифос. – Девушка вздохнула и смиренно добавила: – Вы же знаете отца с его причудами.

«Теперь, вдобавок ко всему, тебе придётся притворяться ткачом, – взмолился Дух. – За это нам точно не заплатят».

Мягкий голос, услужливые слова и улыбка помогли Лике заполучить ключи от соседних комнат на верхнем этаже. Тэн зажёг свечу на прикроватном столике, подошёл к окну. За стеклом, украшенным голубой и оранжевой мозаикой, утопал в лунном свете вишнёвый сад. В доме напротив, опираясь на кованые перила широкого балкона, разглядывал прохожих пышнотелый купец, в кустах дикой розы орудовал ножами садовник.

«Но, раз уж мы решили помочь бедной девочке, не будем нарушать обещание», – проворковал Дух.

Комнаты, которые владелец пожаловал гостям, были не по карману фермерам и уличным торгашам. Одна перина на гусином пуху стоила больше, чем небольшая мельница на границе равнин Зари. Прежде Тэн не бывал в столь роскошных местах и потому старался не прикасаться к посуде и деревянным статуэткам, расставленным по подоконникам. Он обошёл даже шёлковый ковер, лежавший у входа, и перенёс медвежью шкуру с кровати на стол. Однако Духу расточительство пришлось по душе. Маниту долго нахваливал владельца, а после сменил гнев на милость и в отношении Лики. Нищий ребёнок вдруг превратился в великодушную девушку с добрым сердцем.

– Алчность тоже один из твоих пороков? – спросил Тэн, прикрыв окно ситцевой занавеской и наконец сняв меч с пояса.

За ним не следили. С момента пробуждения он перестал замечать движения теней и ощущать сладкий запах эсадровской магии. Где бы ни блуждал Дух, за минувшие шесть месяцев он сумел скрыться от слуг Шанкриа и ускользнуть от лирмеоновских ткачей.

«Я не жаден, – ответил маниту, – но мир никогда не был к нам щедр. Почему бы не насладиться моментом? А поутру наведаемся в местный храм».

– Решил исповедаться?

«Ещё чего. Хочу почитать Откровения».

– Ты знаешь их наизусть.

«Не дословно. Многое уже запамятовал, временами что-то приукрашивал. Самую малость, – заверил Дух. – Не больше половины».

Тэн положил меч у изголовья кровати.

– Почему сейчас?

«Меня беспокоит случившееся в храме, – признался маниту. – Я бы назвал это дурным знамением, ниспосланным Небесами, но всё куда хуже. Мы ведь встретили всадника Эсхатона. Настоящего. Во плоти».

– Откуда такая уверенность?

«В Откровениях говорится о белокуром юноше, который, следуя учениям Единого, заставит людей отринуть веру. Звучит как сущая нелепица, но, если предположить, что обещанным пророком может стать Раздор, всё обретает смысл».

– Ты будто собираешься рассказать очередную невыдуманную легенду, – поморщился Тэн. – Каждый светловолосый юнец теперь мессия Михаэля?

«Я знал, что ты не поверишь, и целый день размышлял над ответом», – сказал Дух со всей серьёзностью.

– Ту дюжину минут, когда молчал?

Маниту, погружённый в раздумья, не услышал иронии:

«Раздор – это конфликт, каждый участник которого по-своему трактует события. Вспомни, что случилось на перевале. Мы не собирались сражаться и уж тем более разрушать крепость, а потому не представляли угрозы. Но ткачи рассудили иначе. Для них ты был шпионом, от которого следовало избавиться. И ещё Хейн, задавшийся целью вернуть любимую игрушку Шанкриа. Три взгляда на одно событие – три лица для Раздора. Всадник видит людские пороки и принимает облик того, кому ты охотнее доверишься. Это воистину дьявольская сила. А с его умением убеждать, Раздору не составит труда вложить ложные истины в сердца верующих».

Тэн откинул покрывало из густо-синего бархата, устроился на краю кровати.

«Раздор перехитрил даже нас, когда представился фермером на равнинах, – продолжал рассуждать Дух. – По его милости ты оказался в тюрьме. Знаешь, что это означает?»

– Что для маниту ты слишком доверчив, – буркнул Тэн.

«А ты недостаточно бдителен, – бросил Дух с обидой. – Раздор следил за нами. Не просто наблюдал, а вмешивался в события, чтобы направить по нужному ему пути. Зачем сдавать нас ткачам, а после срывать казнь и помогать с побегом? В этом нет никакого смысла. Но ведь сущность Раздора состоит из противоречий. Как и большинство строк в Откровениях».

– Постарайся тратить меньше времени на размышления. Твои догадки превращаются в небылицы.

«Вовсе нет! Мы повстречали его пять раз. Это не может быть совпадением. И Раздор явно хотел, чтобы мы узнали о его истинной природе, поэтому в каждом облике оставлял подсказку. А в храме вообще перестал скрываться. Во вселенной не так много душ, владеющих побрякушками из Хрустального града, знаешь ли. Игральная кость Раздора – одна из таких».

Тэн хмыкнул.

– И ты узнал его по кубику, а не по связи с Откровениями?

«Я всего-навсего сложил воедино частицы мозаики, – насупился Дух. – Всадники Эсхатона –существа известные. Достаточно, чтобы не желать вести с ними дел. А мы привлекли внимание Раздора. Это скверно. Очень скверно».

– Или его интересовал только келифос.

«Не думаю, что дело в книге. Раздор обокрал нас полгода назад. Зачем теперь заявлять о себе и напоминать о случившемся?»

Тэн нахмурился, погасил свечу на прикроватном столике. Он до сих пор не свыкся с мыслью, что провёл месяцы, блуждая во снах, пока Дух, управляя телом, мерил шагами земли чужой страны. Будто крепость на перевале рухнула только вчера, а зимние ветра не успели смениться теплом весенней ночи.

«Всё, что произошло с нами по эту сторону Грани, не было чередой случайностей, – пробормотал маниту. – Раздор всегда действует продуманно и последовательно. И если увязался за нами, жди беды. Он либо ищет Вестника, либо готовится развязать войну».

– Рейз заверил, что непричастен к случившемуся, – напомнил Тэн.

«А я уверял, что раньше был ангелом, – прыснул Дух. – Раздору нельзя верить. Он будет врать, говорить полуправду, но никогда не произнесёт ни слова истины. «Это сделал не я» – так он сказал? Под «этим» Раздор мог подразумевать всё, что угодно. Не он сжёг храм? Не его рукой были начертаны символы солнца? Или «театр мертвецов» создал маниту могущественнее и хитрее его самого? Всадник произнёс много слов, но на деле не сказал ничего. В этом вся его суть».

Тэн ответил шёпотом, будто догадка могла спугнуть искренность в голосе маниту:

– Ты боишься.

«Конечно, я боюсь, – пропищал Дух. – «Театр мертвецов» – это плетение, которое используют в Преисподней, для получения контроля над чужим разумом. Ритуал опасен, и практикуется только на двух кругах. В Мортууме и Анмейе. Плетение на теле человека собирало пламя с жертв, чтобы питать маниту, который управлял «театром». А рисунок на статуе Единого не что иное, как попытка связаться с адской столицей. С торговцем. Определённым. Кто-то стёр часть символов, поэтому я не смог разобрать имя».

– И решил, что виноват Рейз?

«Поверь, будет лучше, если я ошибаюсь. Всадникам запрещено заключать контракты, и я не знаю существа, которое решилось бы нарушить закон. – Маниту издал звук, похожий на долгий человеческий вздох. – Но в Откровениях говорится, что такой контракт будет предложен. И если это свершится, Эсхатон станет неизбежным».

– Для Эсхатона нужен Вестник, – сказал Тэн, – и ещё три всадника. Твои слова.

«Поэтому нам и нужно попасть в храм, – согласился Дух. – Узнать, кто станет Вестником в этом мире, и нашёл ли его Раздор».

Тэн поправил подушку, проворчал в полголоса:

– А ещё нужна причина, по которой всё это должно меня беспокоить.

Будь у Духа тело, он поперхнулся бы воздухом.

«Всадники превратят мир в пепелище! – взвизгнул маниту. – Как это может не беспокоить?»

– С ангелами пусть разбираются ангелы.

«Михаэль? Да ему нет дела до смертных».

Тэн изогнул бровь.

«То есть, я имел ввиду, что Единый предпочитает не вмешиваться, – поправился Дух. – Михаэль не навязывает людям волю Небес».

– И потому угрожает Эсхатоном? – Губы Тэна скривились в усмешке. – Откровения созданы, чтобы держать смертных в узде. С помощью страха заставлять людей избрать путь, угодный Единому. Поэтому бороться со всадниками, всё равно что бросить вызов творцу. Вряд ли в мире найдётся сила, способная попрать Его волю.

«Но что нам остаётся? Смиренно ждать гибели?»

– У меня есть цель.

Дух запричитал, словно капризная девица:

«На путешествии в Наранту жизнь не заканчивается. Стыдно признать, но слова Раздора о персиковом дереве недалеки от истины. Вдруг ты пересечёшь море, но не найдёшь того, что искал?»

Тэн задавался этим вопросом с детства, с заточения на маяке. Картина далёких земель, принесённая Данте, стала не просто украшением замшелых стен подвала. Домик в цветущем саду подарил мальчику мечту, надежду однажды стать свободным. Тэн верил, что под знойным солнцем Наранты сумеет сбросить оковы прошлого и обретёт жизнь, которой лишила его Шанкриа. Даже Раздору не удалось поколебать этой веры. И если позже мир исчезнет в пламени Эсхатона, Тэн не будет сожалеть. Всем воздаётся за грехи, а Рэвилт увяз в них по горло.

В дверь тихо постучали.

«Да что ж она никак не отстанет», – взмолился Дух, услышав голос Лики.

– Не могу уснуть. – Девушка проскользнула в комнату. – Боюсь, что утром открою глаза и снова увижу мёртвых.

Шёлковая сорочка скрывала ноги по щиколотку. Лика потопталась у входа и, всё же шагнув на ковёр, поджала пальцы. Несмотря на тёплую погоду, земля не успела прогреться и вечерами от пола веяло холодом. Тэн подал девушке покрывало, потянулся к свече.

– Не нужно света, – предупредила Лика. – Я не задержусь.

Закутавшись в бархат, она умостилась у изножья кровати. Тэн отодвинулся к изголовью.

– Напрасно переживаешь, – сказал он. – Маниту, убивший гостей на свадьбе, уже наверняка в чьём-то келифосе.

– Почём тебе знать?

– К храму ушло много ткачей. Мы встретили четверых по дороге сюда.

– Я не обратила внимания, – в растерянности призналась Лика. – Но надеюсь, ты прав.

«Отправь девчонку спать, – сварливой бабкой забрюзжал Дух. – Она мешает нам разговаривать».

Лика заметила торчавший из-под подушки эфес меча, произнесла:

– Ты не расстаёшься с оружием. Прошлой ночью спал, вцепившись в рукоять.

«На ткачей она не смотрела, а с тебя, похоже, глаз не сводила», – возмутился маниту, когда девушка, поняв, что сболтнула лишнего, поспешила объясниться.

– Когда никто из гостей не пришел в келью, я испугалась, вдруг ты тоже исчез. Но ты спал, не убирая ладони с эфеса.

Дух продолжил ворчать:

«И зачем только заходила. Ещё и дверь прикрыть не удосужилась. Что за воспитание!»

– Привычка, – ответил Тэн.

– Через что нужно пройти, чтобы к привыкнуть к подобному? – удивилась девушка.

– Тебе не стоит об этом знать.

Лика обиженно фыркнула:

– Говоришь, как мой отец.

«Видишь! Мы для неё мамочка-наседка», – выпалил Дух и зашипел, точно рассерженный гусь.

– Твой отец – ткач? – спросил Тэн. – Поэтому соврала обо мне?

– Да. – Девушка стыдливо отвела взгляд. – Служит при королевском дворе. Путешествие без должного сопровождения вызвало бы подозрения.

– Тогда стоило поискать иное место для ночлега.

«Ну уж нет!» – запротестовал Дух.

– Это лучшее. – Лика, не сговариваясь, согласилась с маниту.

– Когда скрываешься, неразумно сорить серебром. – Тэн помрачнел и наконец озвучил терзавшую мысль. – В Эрзасе ты собираешься посетить семейное имение. Это рискованный шаг.

– Мы там не задержимся, – пообещала девушка. – Заберу кое-какие вещи и снова в дорогу.

– А потом? Один знакомый говорил мне, что всегда должно быть что-то после.

«Прислушался. Ты ко мне прислушался! – Дух едва не пустил скупую слезу. – Постой. Знакомый? Почему знакомый? Разве мы не самые верные друзья во вселенной?»

– Он цитировал Откровения, – ответила Лика. – «Ибо нет в мире большей мудрости, чем заветы Единого». В одном из посланий Михаэль призывает верующих задумываться о последствиях. За свою жизнь мы принимаем множество решений, но всё, что ждёт в конце пути, измеряется лишь сожалениями.

Холодный свет луны, пробиваясь сквозь витраж, падал на её лицо, освещая загорелую кожу и печальную улыбку на приоткрытых губах.

– Слышал историю о вознесении Единого? – спросила девушка. – О том, как ему пришлось заточить под землёй собственного брата. Последнего родного человека, который у него оставался. – Тэн коротко кивнул. Взгляд Лики ожесточился. – Разве за совершённые злодеяния Отверженного не следовало уничтожить? Михаэль смалодушничал. И за его ошибку расплачиваются люди. Мир терзают маниту – плоды пороков Самаэля.

«Что за еретический вздор? – с негодованием пропищал Дух. – Найти бы невежду, который распускает подобные слухи, и утопить в Стиксе. Уверен, что россказни о красных орхидеях тоже принадлежат ему».

У Тэна зашлось сердце.

– Красные орхидеи? – спросил он.

Маниту притих, притворившись, что у него нашлись срочные дела за пределами общего тела.

– Знаешь об этой легенде? – Лика поправила спавшее с плеч покрывало. – Мне говорили, что за пределами Лирмеона её считают отступнической.

– Расскажи, – обратился Тэн к Духу.

– В Валькаре красные орхидеи называют цветами смерти и почитают за символ утраты и скорби, – вместо маниту ответила девушка. – Михаэль сражался с Отверженным на острове, усеянном белыми цветами. Бой длился восемь дней, и каждый раз кровь братьев окропляла землю. А на девятый, когда Самаэль был пленён, цветы впитали его злобу и навсегда окрасились в алый. Тогда Единый счёл, что мир, погрязший в пороках, не заслуживает спасения. Он покинул нас. Оставил в одиночку бороться с порождениями грехов. – Лика снисходительно усмехнулась. – Иногда прихожане возлагают красные орхидеи на алтари. Но человек, принёсший их, не читает молитв. Он скорбит об утрате.

«Бесстыдная ложь, – огрызнулся Дух. – Клевета и ересь. Раздор надоумил, не иначе».

Тэн разделял мнение маниту. Остров Отверженного находился далеко на севере, за ледяными водами пролива Ассоза. На безжизненных вулканических землях не могли вырасти орхидеи. Но он был уверен, что видел на свадебном алтаре именно этот цветок. Кроваво-красные лепестки на белоснежном кружевном полотне.

– Не знаю, сколько правды в этой легенде, но так написано в Откровениях. В послании о былом. – Лика потянулась и, зевнув, посмотрела на дверь. – После появления в Эсадре чёрного купола эту часть писания сочли за предсказание Эсхатона и запретили распространять. Отец рассказывал, что в Тернорте сжигали и переписывали священные тексты. И даже строили новые храмы. Якобы, прошлый правитель видел в этом спасение от Грани. В Валькаре убеждены, что Тернорт проиграл две войны, потому что растратил казну на построение новой веры.

«Нам. Надо. В храм, – потребовал Дух. – И лучше найти полный текст Откровений. Со всеми посланиями».

– В этом городе есть храм? – спросил Тэн.

Девушка покачала головой:

– Только небольшое святилище за площадью.

– Хочу сходить туда.

– Службы проводят по вечерам. Если задержимся, сможем поговорить с настоятелем. – Лика хитро прищурилась. – А утром заглянем на ярмарку. Я прикупила бы новое платье и кое-какие припасы в дорогу.

Дух заверещал, точно объевшаяся ависора.

Тэн обречённо вздохнул. Он ненавидел праздники.

День ожидался жаркий. Торговцы, размахивая опахалами из жёстких перьев, отгоняли ос от прилавков, жгли благовония, что по поверьям сулило богатство и привлекало удачу. К несчастью, запах успеха виделся людям по-разному, и потому над лотками, заваленными овощами, витали горько-пряные ароматы. Однако торговле это ничуть не мешало. Под навесами, растянутыми вдоль улицы, ругалась и спорила разноликая публика. Гомон стоял такой, что Тэн с трудом разбирал слова. Даже грохот штормового прибоя в Син-Ата звучал тише и слаженнее. В волнах ощущалась ритмичность, на городской площади же царили суматоха и хаос. Здесь было легко затеряться и столь же легко встретить тех, кого встречать не желаешь.

Лика скользила между прилавками, точно угорь в морской воде. Разглядывала украшения из дымчатого стекла, ощупывала фрукты, проверяя на свежесть, торговалась, будто лично знала семью каждого захудалого лавочника. Плетёная корзинка наполнилась, и Тэн, по совету Духа, предложил помощь. Впрочем, у прилавка с душистым мылом в руках девушки появилась вторая корзина, и пытка, коей Тэн считал ярмарки, продолжилась.

На окраине площади торговые ряды теряли стройность. На смену ящикам и деревянным лоткам пришли цветастые шатры с бойкими зазывалами. Мальчишка в жёлтом кафтане вразлёт уговорил Лику присоединиться к состязанию по вылавливанию яблок из воды. Участникам связывали руки и предлагали ртом достать фрукт из железного таза. Первый, кто справится, объявлялся победителем. Лику опередил щуплый юноша с рыжим пушком над верхней губой. Румяная, она вытерла с ресниц капли воды и, отложив полотенце, спросила:

– Умеешь стрелять из лука?

– Немного, – ответил Тэн.

– Неподалёку проходят соревнования. Будет весело!

На самом деле с луком он обращался прекрасно. В подвале маяка Данте заставлял стрелять по мишеням в полной темноте, освещая помещение лишь на мгновение. За краткую вспышку Тэн должен был запомнить расположение целей и без промаха поразить каждую. Годы тренировок отточили мастерство, перед побегом он, не стесняясь, спустил весь колчан в тюремщиков.

Пятеро мужчин встали напротив набитых соломой чучел. Тэн натянул тетиву и, дождавшись команды, выпустил стрелу. Наконечник поразил сердце мишени. Вторая стрела вонзилась рядом, выбив первую.

Восхищенные крики зрителей разбавили вздохи разочарования. Тэн уловил настроение толпы и направил третью стрелу в крайнюю границу мишени. Он победил, даже если бы промахнулся – достойных соперников среди горожан не было.

В качестве награды Лике позволили выбрать шляпку. Пока девушка крутилась у зеркала, Тэн отошёл под навес ближайшей лавки. Над столом, залитым густым мёдом, жужжали пчёлы. Торговец, укрытый мелкой сетью, окунул деревянную ложку в пузатый горшок, протянул мужчине, стоявшему у прилавка. Тот попробовал мёд и, облизнув губы, указал на глиняный котелок.

– Разумный ход, – произнёс он, не отрывая взгляда от торгаша.

Несмотря на жару, у Тэна внутри похолодело.

«Что такое? Почему у нас вспотели ладошки? – всполошился Дух. – Зачем ты взялся за меч? Тут же полно ткачей, нельзя ввязываться в драку».

– А это не разумный ход. – Мужчина кивнул торговцу и улыбнулся кривой, самодовольной улыбкой.

Маниту заголосил ощипанным петухом:

«Данте! Здесь Данте! Прямо перед нами!»

– Я предпочёл бы не скрещивать клинки, – сказал Данте. – Пока.

В порченном ощущалась несвойственная ему небрежность. Чёрные волосы были сальными у висков, а в складках закатанных рукавов темнела дорожная пыль. На кожаном ремне, что он всегда носил на поясе, не доставало двух серебряных колец.

– С чего бы? – процедил Тэн.

– Меня интересует судьба Хейна. Старик отправился за тобой к Ирсу и не вернулся.

Тэн ответил с мрачным злорадством:

– Мёртв.

– Досадно. Твоя работа? – Данте взял у торговца пиалу с мёдом. – Мирская жизнь не для тебя, ты же знаешь. Я столько лет учил военному ремеслу не для того, чтобы развлекать крестьян. Благо, не все уроки ты пропустил мимо ушей. Первый усвоил. Помнишь, как звучит?

«Никому не раскрывать своих настоящих умений», – словно прилежный ученик, отчеканил Дух.

– Шанкриа, – прошептал Тэн. – Она мертва?

Данте раздумывал над ответом. Они не сводили взглядов друг с друга, пока тень под навесом не стала гуще, а воздух тяжелее, прохладнее. Покуда у прилавка не взметнулись широкие рукава и разрумяненное лицо не заслонило бледную физиономию Данте.

– Я готова. – Лика указала на соломенную шляпку с розовой атласной ленточкой. – Что скажешь?

Тэн стиснул зубы.

– Вы очаровательны и прекрасны, юная госпожа, – промурлыкал Данте за её спиной. – Признаюсь, я завидую вашему спутнику.

Лика повернулась к нему:

– Благодарю. Вы наблюдали за состязанием?

– Издалека. Но, судя по шуму, зрелище было… – Он угостил девушку мёдом. – Занятным.

– Я и подумать не могла, что Тэн такой меткий стрелок, – похвасталась Лика, окунув ложку в пиалу. – Сказал, что пару раз держал в руке лук, и дважды попал точно в цель.

– Полагаю, у каждого есть свой, – Данте помедлил, подбирая слова, – скрытый талант.

– Хотела бы я найти свой.

Он сузил глаза. Низкий голос прошелестел:

– Разве вы не нашли того, что искали?

– Удача пока не на моей стороне, – отшутилась девушка. – Думаю, нужно немного времени и терпения.

– Как будет угодно.

Данте расплатился с торговцем и, заложив руки за спину, шагнул под палящее солнце.

– Ты не ответил, – окликнул Тэн.

– Ох, вы разговаривали? – Лика обернулась, придержав шляпку. Рука заслонила обзор, и этого хватило, чтобы Данте исчез из вида. – Я помешала?

– Нет. – Он заставил себя отпустить рукоять меча, которую сжимал и, казалось, пытался сломать. – Мы здесь закончили?

– Почти. Осталось заглянуть к портному.

Дух не смолкал всю дорогу до лавки. Когда Лика нырнула в прохладу мастерской, Тэн остался ждать у крыльца. Поглядывал на крыши, балконы и тени под кронами деревьев, страшась увидеть знакомый, сотканный из мглы, силуэт. Солнечный свет лишал Данте магии, но даже без плетений эсадровец оставался опасным противником. Тэн наблюдал за окнами, озирался и прислушивался, в точности как во времена Второго Прилива. Окажись сейчас город во власти Грани, Тэн не отличил бы его от Соледры. Всё повторялось. Только теперь вместо верного друга его сопровождал докучающий маниту.

За три часа Дух умолк на пару минут, позволив Тэну поговорить с хромым мужичком, решившим справиться о его здоровье. Должно быть, вид у наёмника был взволнованный, а оружие, за которое Тэн иной раз хватался, привлекало внимание.

Духа он старался не слушать. Появление Данте беспокоило сильнее, нежели новость о скорой гибели мира. Откровения, всадники, маниту – всё это было частью игры, в которой Тэн не желал участвовать. Он искал тихой жизни в уединённом домике в Наранте. И своё персиковое дерево.

«Поэтому не стоит приближаться к горящим храмам, – рассуждал Дух. – И сжигать их. Даже случайно. Ещё Раздор упомянул говорящую с мёртвыми куклу. Так что не разговаривай с игрушками. Особенно с куклами».

Солнце лениво скатывалось к горизонту. Тэн отошёл от крыльца, чтобы тень от вывески держалась на расстоянии вытянутой руки.

– Сколько времени осталось до Эсхатона? – перебил он ворчащего маниту.

«Пара месяцев после восхода второго солнца. Но восход будет после змея. А змей – после рассвета. И до него кто-то принесёт сладкую жертву, чтобы разорвать порочные узы».

– И сколько это займёт?

«Кто знает, – протянул Дух. – Может быть, год, может быть, десять лет. Зависит от Раздора и Вестника. Почему спрашиваешь?»

В Эсадре встречались ткачи, способные извлекать маниту из порченных. Люди получали свободу, пусть и недолгую. За год они либо сходили с ума, либо сводили счёты с жизнью. В последние дни возможность избавиться от Духа виделась Тэну всё заманчивее. Невзирая на цену.

– Если Шанкриа мертва, что Данте нужно от меня? – подумав, спросил он.

«Информация о судьбе Хейна».

– Они не были друзьями.

«Хейн много лет возглавлял эсадровских ткачей, в то время как Данте служил исключительно Госпоже. Со смертью Шанкриа страна лишилась правителя. Многие пророчили Хейна на её место, но бедняга не выжил. – Маниту хохотнул и добавил без сожаления: – Ходили слухи, что Грань ушла из Эсадры и теперь укрывает всего один город на равнинах Зари. В землях, некогда сокрытых куполом, царит смятение. Последователи Шанкриа разрозненны, сражаются с Тернортом, маниту, порченными и друг другом. Равнины нынче сплошное поле боя. На островах, должно быть, ещё хуже. Хейн мог бы исправить ситуацию».

– Данте никогда не заботило будущее Эсадры, – возразил Тэн.

«В отличие от Эсхатона, – парировал маниту. – За раздором следует война, а мир по ту сторону гор погряз в междоусобицах».

Мимо лавки, звеня колокольчиками, промчалась телега. За пегим осликом увязалась толпа ребятишек. Тэн проводил тени угрюмым взглядом.

– Какое дело маниту до Эсхатона? Вы ведь не умираете, а возвращаетесь в Ад.

«В этом-то и проблема. Не все хотят возвращаться, – посетовал Дух. – Точнее, не сразу. Незавершённый контракт не даёт пламени и, поспешив, демон рискует возродиться на первом круге. Фоэдо – суровое место даже для нас, а обернуться вислу или соллини – вот уж настоящее унижение. К тому же, всадники Эсхатона питаются грехами, и чем чище мир, тем меньше пламени для нас».

Тэн не сдержал ехидства:

– Чем чище мир или чем меньше в нём живых?

«Это одно и то же. Как бы то ни было, с пришествием всадников маниту захотят завершить контракты и покинуть Рэвилт».

– Что-то ты не торопишься.

«Я не желаю Эсхатона. Мне нравится быть среди смертных. Да и как я могу бросить своего единственного друга?»

Дверь лавки отворилась, и Лика, придерживая подол, медленно сошла по ступеням. Синяя юбка шлейфом проволочилась по крыльцу, коснувшись дороги, окружила девушку, точно бутон колокольчика. Белый корсаж, расшитый золотой нитью, стягивал талию и прятал загорелые плечи под слоем кружева.

«Дорогое платье, – присвистнул Дух. – Сам бы в таком походил».

Лика собрала волосы под шляпкой и улыбнулась, ожидая любезностей.

– Можем идти? – сухо спросил Тэн.

– До службы несколько часов. – Она не показала обиды. – Прогуляемся до Каштановой аллеи, ткачи устраивают там представления.

Сцена среди деревьев собрала множество зрителей. На подмостках, у ширмы с изображением водопада юноша в кожаных доспехах преклонял колено перед возлюбленной. Девушка теребила венок из водяных лилий и густо краснела, когда актёр, бурно жестикулируя, клялся оберегать красотку до конца своих дней.

Лика протиснулась в толпу и, выбрав место, откуда хорошо просматривалась сцена, прошептала Тэну на ухо:

– Это «Баллада о белых журавлях». – Ей пришлось встать на цыпочки, чтобы хоть немного сровняться в росте. – Девушку зовут Миана, отец выдал её замуж за деревенского торговца шкурами. Юноша в доспехах – Морус – охотник и деловой партнёр её мужа. Он долгое время скрывал чувства к Миане, но однажды, отправившись на охоту, увидел, как девушка у пруда кормит журавлей. Пара впервые оказалась наедине, и Морус решил признаться.

Юноша на сцене поднялся, повернулся к зрителям и громко запел. Голос звучал посредственно, но песня нашла отклик в сердцах горожан. Под аплодисменты актёр снял с плеча лук, порвал красную верёвку, заменявшую тетиву и, подхватив девушку на руки, унёс за водопад. Рисунок на ширме переменился. Теперь действие происходило внутри крестьянского дома, в окружении шкур и полосок дублёной кожи.

Тэн позволил себе расслабиться, только когда толпа обступила со всех сторон, а слабый аромат магии, исходивший от сцены, смешался с запахом пота и пряностей. К тому времени актёры не раз сменили друг друга. Охотник сумел-таки добиться расположения Мианы, но первой же ночью ревнивый супруг застукал пару на сеновале. Морус успел сбежать, прежде чем торговец узнал его. Девушке повезло меньше. На утро её во всеуслышание объявили распутницей и приговорили к десяти ударам палкой. Благо у воздыхателя достало смелости и чести, чтобы под покровом ночи выкрасть возлюбленную из тюрьмы. Пара сбежала из деревни и остановилась на ночлег около того же водопада.

Но будь то ирония судьбы или капризы зрителей, влюблённым не суждено было обрести счастье. Той ночью шайка разбойников готовила набег на деревню и наткнулась на ворковавших у пруда влюблённых. В короткой схватке Морус был ранен. Миана, понимая, какая участь ей уготована, взмолилась о быстрой смерти. Со слезами на глазах она опустилась на колени перед мужчинами, и, получив отказ, обратилась к охотнику.

Слушая стенания актёров, приносивших клятвы вечной любви, Тэн изредка поглядывал на сцену. Когда Морус, обливаясь слезами пуще девицы, пронзил её грудь игрушечным мечом, над аллеей уже витали сумерки. Вдоль дорог, следуя за патрулями ткачей, зажигались уличные фонари, и тени, лежавшие на брусчатке, жирными улитками расползались по подворотням.

Охотник прощался с возлюбленной долгой песнью, что даже Дух, молчавший всё представление, заскулил, а после горестно запричитал вместе с толпой. Едва Морус схватился за рану и, испустив дух, рухнул рядом с Мианой, над сценой закружились два белых журавля. Зрители восторженно зашумели.

Покидая Каштановую аллею, Тэн не сводил взгляда с крыш. Закат успел превратиться в оранжевую полосу над горизонтом, которая стремительно таяла в присутствии одноглазой луны.

Улицы по дороге к святилищу Единого по большей части были пустынны. Жители предпочитали проводить время в парках, глазея, как бездарно ткачи растрачивают пламя келифосов, поэтому насыщенный запах магии за площадью становился острее, чётче. За сладким ароматом цветущих садов легко угадывались кислые ноты гнили и свежесть бушующих гроз. С балконов домов, покачиваясь, свисали лозы дикого винограда, в карнизах крыш не доставало чешуек черепицы, догорала свеча в высоком фонаре на перекрёстке.

«Не угрожай миру Эсхатон, я бы сказал, что такая жизнь мне по нраву, – проворковал маниту. – Жизни смертных скоротечны, поэтому именно люди способны создать нечто прекрасное. Чем может похвастаться Ад, кроме пары постановок в амфитеатре Тиземпсиса? Суккубы в ангельских нарядах соблазняют смертных и выпивают души. Тысячелетиями одно и то же. У людей иначе. Из ваших чувств рождается много внутреннего огня. Гордость, ненависть, любовь – они способны не просто разжечь пламя души, а раскалить его добела. Научись смертные пользоваться огнём, они давно покорили бы Преисподнюю».

Мимо, посмеиваясь, прошла компания из пяти человек. Манера речи выдавала солдат, а грубые, медлительные голоса – людей, давеча пристрастившихся к выпивке. Лика уступила дорогу мужчинам и беззаботно продолжила говорить:

– Мы могли бы посетить театр в Эрзасе. Но тебе не понравилось представление.

Мужчина в лёгкой куртке поверх холщовой рубахи замедлил шаг. Приглядевшись, окликнул девушку:

– Леди Молдред?

Лика вздрогнула и, спрятав лицо под шляпкой, протараторила:

– Вы, верно, обознались.

– Не похоже. – Он остановился, и растянувшаяся было компания поспешила вернуться. – Вас обвиняют в преступлении и разыскивают после побега из-под стражи.

– Я ничего не крала, – выпалила Лика, скользнув Тэну за спину.

– Ваш отец обещал щедрое вознаграждение, если до суда кто-то приведёт его несносную дочурку домой.

Мужчина откинул край куртки, показав спрятанный за пазухой келифос.

«Впрочем, забудь, – с досадой произнёс Дух. – Когда я сказал, что мне нравится такая жизнь, я имел ввиду несколько другую».

– Эй, наёмник, – обратился ткач к Тэну. – Не вмешивайся, если жизнь дорога. – Он жестом приказал солдатам привести девушку и, подмигнув, добавил с насмешкой: – А будешь молчать, мы тебе ещё и заплатим.

Тэн сдвинул брови. Сделки с ткачами всегда заканчивались одинаково – люди, мнящие себя неприкосновенными, сохраняли маску высокомерия до тех пор, покуда касались келифоса. Они не чтили договорённости, но вспоминали о них, стоило книге покинуть хозяина.

– Я не виновна. – Лика вцепилась в руку Тэна, точно утопающий в обломки судна. – И никуда с вами не пойду. Тэн, скажи им!

– Без глупостей, наёмник, – пригрозил ткач, бросив ему мешочек с монетами. – Твоя жизнь стоит дороже капризов девчонки.

Тэн поймал бархатный кошель.

«Что ж, – Дух изобразил печальный вздох, – как не хотелось бы расставаться, но мы сделали всё, что могли».

– Нет, пожалуйста, – упираясь, вскрикнула Лика. – Мы же договаривались!

– У наёмников нет чести, юная леди, – оскалился ткач. – И в сердце только серебро.

– Я заплачу больше.

Тэн позволил солдатам оттащить девушку. Тот, что с раскосыми глазами, по-видимому недавно вернулся со службы. Двигался скованно, будто грудь сжимали тяжёлые доспехи, а на поясе покоился меч без ножен. Однако оружия при нём не было. Второй – лучник, опытный, с жёсткими, стёртыми от тренировок пальцами и чуть согнутым по привычке мизинцем. Левая сторона его кожаного жилета едва заметно провисала, словно в кармане лежал кинжал или нож с увесистой рукоятью. Тэн сомневался, что стрелок когда-либо использовал оружие в ближнем бою. Носил скорее для спокойствия, нежели обороны. В присутствии ткача все полагались на магию.

На ум пришла дюжина способов избавиться от всех пятерых, не обнажая меча, но Дух умолял не вмешиваться. В городе слишком много ткачей, которые слетятся на порченного, точно вороньё. Данте воспользуется суматохой, и после поединка Тэн снова очнётся в Эсадре. Эта мысль страшила его больше всего.

Лика противилась и продолжала вырываться:

– Отпустите. Отец вас накажет, когда узнает, как вы обращались с дочерью лорда. Я позабочусь, чтобы в Валькаре судили вас, а не меня. – Угрозы вызвали у солдат лишь смех. Отчаявшись, она обернулась к Тэну: – Ты же обещал защитить меня! Ты обещал. Обещал!

Тэн дёрнул щекой. Упрёк, словно пощёчина, вернул на свадьбу, к моменту, когда мужчина со шрамами на спине положил на алтарь красную орхидею. И в тишине мёртвой, пропахшей железом и кровью, слабый шёпот, что коснулся ушей, показался грохотом снежной лавины.

«Ты обещал».

Слова растеклись и увязли в воздухе, точно в смоле. Он дал обещание. И нарушил его. После столь тяжкого греха душа не смела рассчитывать ни на свободу, ни на прощение.

Тэн был быстр. Услышал, как хрустнула шея солдата, и тело, обмякнув, упало на дорогу. Увидел жёлтую вспышку магии, прежде чем выудил нож из кармана лучника и вонзил в грудь ткача. Перехватил кулак, метивший в челюсть, и, поднырнув под рукой, приложил солдата головой о каменный забор. Только потом кто-то сумел оказать сопротивление. Тэна схватили за рубаху, оттащили от поверженного товарища. Развернувшись, он удержал солдата за шею и воткнул в глаз сотканный из пламени кинжал.

– Порче…

Тэн обернулся на голос. Лучник – последний солдат, оставшийся стоять на ногах, не успел договорить. Разбрызгивая кровь, в шею вошёл кинжал с костяной рукоятью. Тень мелькнула за его спиной, задержалась за левым плечом Лики и, сместившись к домам, обрела черты дымного силуэта.

– Убивать ты научился, а вот защищать, – Данте цокнул языком. Кинжал исчез из шеи солдата и появился в ладони порченного. Тёмное лезвие вспороло вечерний воздух. – Упс, – произнёс он одновременно со взвывшим от боли ткачом. – Не рассчитал.

Кинжал пригвоздил руку ткача к келифосу.

Это было ошибкой. В небе тотчас распустился огненный цветок. Сигнал тревоги – Тэн видел десятки таких над Соледрой. Рванув к харкающему кровью ткачу, Тэн вынул нож из его груди и резким движением перерезал горло.

«Данте нарочно тебя подначивает», – запричитал Дух.

– Умолкни!

К плетению, окрасившему небеса, начинали сбегаться люди. Тэн посмотрел на место, где мгновение назад стоял довольный собой Данте, но различил лишь кусты роз под окном и тусклый свет в глубине дома. Гостеприимные поутру улицы стали враждебными.

Он вспомнил, что у Каштановой аллеи, за два квартала отсюда, видел зарево заката и макушки виноградников, мелькавшие между домами. Это был кратчайший путь из города. Если они вообще сумеют выбраться. Тэн тихо выругался. Теперь, помимо Духа, у него появилась ещё одна забота – девчонка. Благо в отличие от маниту она хотя бы не верещала.

– Ты ткач или порченный? – спросила Лика, отступив от лежавших на дороге тел.

– Потом, – отрезал он. – Сейчас ты либо идёшь со мной, либо возвращаешься к отцу.

Девушка раздумывала недолго. Вместе они промчались по укрытому тенями переулку, пронеслись мимо кабака и, сорвав удивлённые взгляды прохожих, юркнули в парк. Подростки, ворковавшие на скамейках, точно стая краснощёких попугаев, бросили вслед бесстыдно-циничную шутку.

За аллеей каштановых деревьев Тэн резко сменил направление.

Их искали, преследовали. Он ощущал отголоски плетений, приближающиеся, будто гончие, взявшие след.

Лика его задерживала. Отставала на десяток ярдов, задыхалась и путалась в платье. Подол, испачканный чужой кровью, волочился по траве, цепляясь за шипы розовых кустов и мешая бежать.

Тэн вновь выругался. У ткачей были чирэ, на одежде девушки – пятна крови. Кристалл и плетение поиска – излюбленный способ ткачей для розыска непокорных. Им пользовались от мрачных берегов Эсадры до солнечных земель Нарантских островов. Всегда и везде ткачи действовали одинаково.

Остановившись, он обнажил меч и шагнул Лике навстречу.

– Что? – успела взвизгнуть она, когда Тэн наклонился и срезал длинный подол. Всё ниже колена.

Чирэ приведут ткачей к клочку ткани, и сумеречная охота завершится.

– Ищейки? – спросил Тэн, убрав клинок в ножны.

«Нет, не заметил», – отозвался Дух.

– Живее, – бросил он девушке.

В свете восходящей луны плантации, окружавшие город, походили на полуночное море. Холодный, мертвенно-бледный свет стекал по треугольным лепесткам, серебрился и таял, растворяясь в пустой, безжизненной темноте. Ровные ряды виноградников, подобно пенным волнам, вырастали над землёй и с мерным шелестом уносились к апельсиновой роще, тёмным пятном маячившей у горизонта.

Тэн пропустил Лику вперёд, закрыв собою белый корсаж. К тому моменту девушка кашляла и с трудом передвигала ногами. Люди не отличались выносливостью – он убедился в этом ещё в Тесоне, когда бежал из дворца вместе с Керденом.

«Пригнись», – вдруг вскрикнул Дух.

Без объяснений Тэн повалил Лику на землю, накрыв рукой плечи и придержав голову. Они упали под куст винограда, ободрав кожу и разбив колени.

«Не высовывайся», – добавил маниту.

– Заметили? – спросил Тэн, отпустив зашипевшую от боли девушку.

«Нет».

– Сможешь сбить их со следа?

«Обнаружат, – проворчал Дух. – Местные ткачи, похоже, умеют пользоваться головой».

– Данте?

«Не видел его».

Тэн помог Лике подняться. Не выпрямляя спин, они добрались до рощи.

Тенистый лес, издалека казавшийся густым и диким, на деле обернулся ухоженным апельсиновым садом. Среди деревьев с густыми, похожими на шары кронами, петляли заросшие тропки, едва различимые в тусклом свете. Лика прислонилась к стволу и, тяжело дыша, посмотрела на оставшийся позади город. Цветок в небе почти растаял, огненные лепестки оседали на землю дождём золотых искр.

«Ты убил ткача, – сказал Дух. – Теперь нас будут искать».

Тэн свернул с тропы, углубляясь в рощу. Лика посеменила следом.

– Знаю, – отмахнулся он.

«Если Данте не отыщет нас раньше».

– Знаю.

«И всё ради девчонки, с которой знаком пару дней. Найти корабль в Наранту проще, чем удрать от сотни ткачей. Да даже захватить корабль проще, чем выбраться из ямы, в которой мы только что оказались».

– Я. Знаю, – процедил Тэн в ответ.

Маниту не унимался:

«Для чего? Зачем нужно было так рисковать?»

Тэн поднырнул под ветвью с крохотными, набирающими цвет, бутонами, ответил:

– Я дал обещание.

«Обещание – не контракт, – простонал Дух. – За его нарушение душа не отправляется в Бездну».

– А я – не маниту, – рявкнул Тэн. – И не делю мир на контракты и сделки. – Не совладав со злостью, он остановился и прорычал в темноту: – И я не стану опускаться до твоей природы и предавать то, во что верю.

«Ты называешь меня предателем? – вскинулся Дух. – После всего, что я для тебя сделал?»

– Всё, что делал, ты делал для и ради себя.

«Не забывай, что ты согласился на контракт».

– И не было ни минуты, чтобы я не сожалел об этом.

Дух замолчал, и Тэн, сжав кулаки, прерывисто задышал. День выдался долгий, но оставался ещё один неразрешённый вопрос: девушка, из страха или по незнанию увязавшаяся за ним. Лика не проронила ни слова, пока он расправлялся с солдатами, не испугалась, увидев тела на мостовой и кровь на платье. Спросила лишь – порченный Тэн или ткач. Будто между контрактами была какая-то разница. И он не понимал, вело её слепое безрассудство или упрямое бесстрашие. Ответил прямо:

– Порченный. Да.

Тэн склонил голову, исподлобья взглянул на девушку. Растрёпанная, с разбитыми в кровь коленками Лика выглядела в точности, как описывал Дух. Ребёнок – неискушённый и чистый в своей безграничной наивности.

Она сжала рукав, спросила со смесью тревоги и любопытства:

– И вы с маниту общаетесь?

– Чаще всего я жду, когда он заткнётся.

Лика хохотнула, поравнявшись с Тэном, сказала:

– Отец всегда считал порченных чудовищами, не способными говорить и мыслить. – Он фыркнул, а девушка с благодарностью прошептала: – Спасибо, что не бросил. И что не задаёшь неудобных вопросов.

– Ты не лезешь в мою душу, я не лезу в твою.

– Похоже на честную сделку. – Лика приблизилась, сократив расстояние до раскрытой ладони. – И мне тоже следует быть откровенной. На самом деле мне нужно в Эрзас, потому что я кое-что взяла. Точнее, одолжила. Ткачам это не понравилось.

Она извлекла из-под корсажа украшенный сапфирами золотой гребешок.

Но то было не простое украшение. Это был келифос, некогда принадлежавший Шанкриа.

Глава третья. Город мёртвых

В старом храме было тихо. Холодно, точно в могильнике. И тихо. Настолько, что было слышно, как оседает пыль на гладких камнях. Лёгким касанием песчинки ложились на пол и шелестели, перекатываясь в такт движениям. Движениям, которых здесь быть не должно.

Балаашир открыл глаза, и с тишиной, что наполняла зал, исчезла приятная темнота. Зажглись огни в стеклянных лампадах. Бледный бирюзовый свет протянул костлявые пальцы к витражам, оцарапал сводчатый потолок, паутиной повис на бронзовых канделябрах. Оттуда, огибая колонну, спрыгнул на череп скелета и замерцал в ритме биения магического сердца. Двенадцать немых стражей подняли головы. Позвонки захрустели, и Владыка Смерти, подпирая щёку кулаком, в мыслях издал вздох разочарования.

Магии в этом мире не хватало шарма, изящества. Марионетки были шумны и нерасторопны, и сколько бы пламени он ни вкладывал, плетения не могли заменить сознания смертных душ. Без команды игрушки не отличали порченного от смертного и гостя от нарушителя.

Вспомнив о нарушителе, Балаашир обвёл взглядом просторный зал. Одно существо – порченный – наблюдало из тени.

Данте.

Владыка Смерти ощутил присутствие сразу, как тот пересёк границу купола. Но, как всякий житель Преисподней, поддался азарту и, будучи опытным игроком, уступил гостю право первого хода. Балаашир погрузил город во тьму и утопил в тишине, а после принялся ждать, усевшись на каменный трон. И, кажется, задремал.

К своему бескрайнему сожалению из-за контракта Владыка Смерти по-прежнему зависел от нужд смертного тела. Он мог отсрочить потребность во сне, заглушить боль или насытить тело магией вместо пищи, но полностью избавиться – никогда. Пока не нашлось иного способа соблюдать условия контракта, Балаашир оставался прикованным к человеку. К мыслям, чувствам и душе ткача, который именовал себя Керденом.

За месяцы, проведённые в Эрлуне, они пришли к соглашению. Керден спал, и Балаашир позволял ему не вмешиваться в дела. Изредка, когда Владыку Смерти охватывала хандра, а пламя начинало тосковать по дому, он выпускал ткача на прогулку. Точно призрака на привязи или новорождённую гончую. Ужас охватывал смертного и, ведомый отчаянием, ткач силился сбежать из-за Грани, а то и вовсе разорвать контракт.

Дважды Балаашир пресекал попытки оборвать их жизни. В первый раз вместо падения с колокольни Керден мягко коснулся ногами колючего снега, второй – подхваченный мертвецами, поднялся со дна Элиры, порядком наглотавшись ила. Это произошло недавно, по весне, когда талые воды омыли прошлогодние льды, и обломки судов гниющим мусором расползлись по реке.

Поведение смертного забавляло Владыку Смерти в той же степени, как раздражала смена сезонов. Снег и промозглые ветра, тепло и проливные дожди – переменчивый климат Рэвилта не шёл ни в какое сравнение с постоянством Мортуума. Жизнь пребывала в движении, хаосе, смерти же требовался покой. В конце концов Балаашир сделал с Эрлуном то же, что тысячелетия назад сотворил с Тиземпсисом – соединил город с Гранью и своим огнём. Упразднив беспорядок, он словно разложил ингредиенты по полкам, что позволило изменять состав в зависимости от настроения. Владыка Смерти контролировал всё – погоду, запахи, звуки, каждую крупицу пыли в безмолвном городе.

И когда пыль шевельнулась без его ведома, Балаашир пробудился.

Развалившись на троне, возведённом на обломках алтаря, он прикрыл глаза и медленно, с ленцой зевнул. В жесте не было необходимости, но Данте тянул с предложением, а Владыка Смерти не мог говорить.

Проклятие, три столетия назад наложенное Самаэлем, жило по сей день и не ослабевало с годами. Свидание с Лилит обошлось слишком дорого. Однако, благодаря заключённому тогда контракту, Балаашир всё же смог договориться с творцом и теперь явился в Рэвилт, чтобы получить плату.

Данте наконец соизволил выйти на свет. Тень у основания колонны шевельнулась, и из клубов чёрного дыма вынырнул высокий силуэт.

В Преисподней он был единственным дьяволом, не имевшим тела. Дымка, что стелилась над городом, тени, ползущие по дорогам, туман и морок – Данте мог стать кем угодно, проникнуть в замочные скважины и просочиться в покои с вечерним сумраком. Идеальный шпион, убийца. Опасный враг.

Тело он получал в мире смертных. Плоть позволяла оставаться среди живых и не таять под солнцем. Будучи душой без облика и пламени, дьявол мог переместиться в любое сокрытое мраком место. Словно тень – безликая и вездесущая.

От Балаашира не укрылось, что тело Данте пребывало в беспорядке. За пылью, опадавшей с одежды, стелился запах тины, а два серебряных кольца, исчезнувших с пояса, поведали о том, что дьявол недавно побывал в Аду. И вернулся. Балаашир подозревал, что они оба находились в Рэвилте по одной причине, однако цели преследовали разные.

– Для дьявола, нарушившего контракт, ты выглядишь на удивление спокойным. – Данте вышел в центр зала, направился вдоль колоннады, мимо молчаливых костяных фигур.

Балаашир повёл указательным пальцем. Над троном поочерёдно зажглись бирюзовые символы:

«Условия соблюдены».

С плеч Данте заструилась чёрно-серая хмарь.

– Ты должен был прикончить Шанкриа, – с рыком прошелестел он. – Но вместо этого переместил её душу в Лирмеон, в тело смертной по имени Лика.

Владыка Смерти мысленно усмехнулся. Он ожидал, что Данте нагрянет с визитом. Раньше. Намного раньше. Полгода – долгий срок для раскрытия маленького предательства. Балаашир безмолвно пожурил себя и исправил оговорку: маленькой оплошности. Разумеется, речь шла о досадной, случайной оплошности.

Символы над троном изменились:

«Сроки контракта не оговаривались».

– Сроки? – Данте взревел так, что от эха задрожали витражи. – Я привёл тебя к Шанкриа. Убедил её потратить уйму сил на расширение Грани. Позаботился, чтобы она осталась без защиты. А ты подарил ей новую жизнь. – Голос опустился до низкого злобного шёпота. – Потрудись объясниться.

Сияние символов осветило храм утренним солнцем:

«Ты забыл о первом контракте».

Пламя в лампадах затрепетало, и в танце света и теней на теле Балаашира проступили очертания цепей.

Данте расхохотался громко, с дерзостью, свойственной победителям.

– Уговор был, что Тэн не вернётся под купол. Но Грань всё ещё в этом мире, и вероятность возвращения существует. Контракт не исполнен.

Вот она – истинная демоническая природа. Даже прожив сотни веков, Балаашир не смог выйти из игры. Тяга ко лжи и предательству въелась в кости и пропитала душу. В каждом контракте демоны оставляли лазейку, неточность, которой охотно пользовалась любая сторона. И теперь Владыка Смерти мог с уверенностью сказать, что партия завершилась вничью. Путь в Мортуум оставался закрыт, но и Данте не обрёл желанной свободы.

– Ты знатно меня подставил. – Данте остановился у крайней колонны. Дымка бархатным плащом окутала тело. – Душа Шанкриа не очистилась в водовороте, и контракты не утратили силу. Случись с ней что-то за эти полгода, меня проглотила бы Бездна. Изящно, признаю.

Поединок в хитрости остался за Владыкой Смерти.

– Но есть одна мелочь, которую ты не предусмотрел, – сказал Данте без тени улыбки. – Шанкриа нашла Тэна. Угадаешь, что она намерена сделать?

Догадки не приводили к победам. Балаашир молчал.

– У тебя осталось пять дней, чтобы убить её и завершить контракт. Иначе Шанкриа получит контроль над разумом Тэна и станет недосягаема. Как и Преисподняя – для тебя.

Теперь блуждавший по залу взгляд Владыки Смерти был прикован исключительно к Данте. Он даже забросил марионеток, которыми управлял последние пару минут. Кабак на окраине города давно следовало перестроить, у него как раз появилось время заняться ремонтом.

– Итак, вернёмся к мальчишке. – Голос Данте стал резким, колючим. – Тэн не был коренным жителем Эсадры и попал к Шанкриа во время Первого Прилива. Его и ещё сотню порченных доставили на острова из Тернорта. Для экспериментов над Гранью. – Покручивая в ладони тень кинжала, он зашагал между колоннами. – Шанкриа растратила пламя всех пленников, а с мальчиком не совладала. Не смогла разорвать его контракт с маниту. Любопытно, правда?

Данте срезал с лампады нить паутины.

– Тогда, шестнадцать лет назад, она начала работать над плетением, которое разделило бы Тэна и его маниту. Не повреждая души. – Он подбросил кинжал и продолжил мерить шагами зал. – Но, чтобы плетение сработало, нужно полностью контролировать человека. Вера и слепое подчинение. А мальчишка не из тех, кто умеет доверять. Я позаботился об этом, пока учил его. – Данте выдержал паузу. – И всё же перед Вторым Приливом Шанкриа нашла способ сломить Тэна. Захватила маниту, способного провести «театр мертвецов», и с его помощью планировала подчинить душу мальчишки.

Владыка Смерти выпрямил спину.

«Театр мертвецов» – сложное и опасное плетение, сотворить которое под силу демонам третьего и восьмого кругов. Чтобы подчинить душу смертного, нужно контролировать её пламя. В этом особенно искусны демонессы Анмейи – приближённые или рабыни Лилит.

Балаашир посмотрел на кольца на поясе Данте.

– Догадался? – хмыкнул дьявол. – Недавно я посетил Анмейю. Когда армия Виарина атаковала дворец Тысячи Желаний, одна из любимиц Лилит погибла. Примерно в это же время Шанкриа резко продвинулась в исследованиях. – Данте задержался у колонны, спросил с издёвкой: – Насколько сильно Владыка Смерти верит в совпадения?

Начался новый поединок в вероломном соревновании.

Холод, сковавший храм, превращался в зимнюю стужу.

Заложив руки за спину, Данте прошествовал к скелету.

– Плетение, прозванное «театром мертвецов», запрещено, поскольку искажает демонические души. Жертва ритуала становится неспособной впитывать пламя извне. – Он встал напротив костей, связанных магией, точно старый манекен – пряжей. – Последний раз «театр» использовали на егере пару веков назад.

Балаашир слышал об инциденте. Более того – сам проводил ритуал. Только имя егеря запамятовал.

– Диинтас, кажется. – Данте постучал по рёбрам скелета, изобразив песнь костей, что порою звучала в кабаках Тиземпсиса. – Как и все егеря, он был связан контрактом с Самаэлем, но всё же присоединился к восстанию, а после бесследно исчез. – Данте соткал кинжал и, подцепив лезвием бирюзовую нить, потянул в сторону. Марионетка задрожала. – Но примечательно другое. Во время восстания егерь владел копьём Михаэля. Которое, к слову, считалось утерянным последние три столетия.

Он отпустил нить. Музыка костей смолкла.

– И объявилось оружие одновременно с возвращением Виарина из Бездны. – Голос Данте привычно зашелестел. – Не где-то, а именно на первом круге, у Содт. И в тот же день Владыка Смерти, известный постоянством и неприязнью к путешествиям, ненадолго покидал Мортуум. Вряд ли чтобы взглянуть на солнца Фоэдо. – Кинжал подцепил нить у позвонков под черепом. – Как думаешь, если Самаэль узнает, чья голова первой полетит с плеч?

Данте повернул рукоять. Жёлтая черепушка отскочила и, ударившись о рёбра, упала к ногам дьявола.

Двенадцать костяных стражей выставили копья. Безголовый скелет даже попал. Копьё прошло сквозь тень, рассеяв дымку по залу.

– Заключить контракт с Лилит с целью заполучить копьё, а после хранить его триста лет, чтобы с помощью егеря заставить оружие послужить мятежнику. – Данте возник рядом с троном и, положив череп на подлокотник, прошептал: – Я недооценил твою изобретательность.

Балаашир прислонился спиной к холодному камню и, снова подперев щёку кулаком, позволил себе вздох разочарования. Глупые медлительные марионетки годились на роль пугала в пшеничных полях. Для предстоящей войны требовалось нечто большее. Умнее, искуснее. Или стоило создать армию мертвецов и задавить врага числом. В конце концов кости были и у мёртвых, и у живых.

Он собирался влить в череп порцию пламени, когда вспомнил, что Данте до сих пор стоит рядом. На треснувшей жёлтой кости вспыхнули символы:

«Излагай суть».

– Пять дней, Балаашир, – раздалось над головой. – Если не хочешь, чтобы я поведал Самаэлю твою многовековую тайну, поднимай смертный зад и отправляйся в Грун.

Они словно обменялись невидимыми ударами, и оба остались ни с чем. За шесть месяцев ни один контракт не был исполнен в полной мере.

– Тэн учует твою магию за лигу и не позволит подступиться к Лике, – сказал Данте, отступив от трона. – Мне Госпожа приказала держаться подальше. Поэтому я нашёл человека, который возьмёт на себя основную задачу. Мы условились встретиться в Груне. – Он направился вдоль колоннады, бросил Балааширу через плечо: – Фрегат в порту на ходу?

Внимание к мелочам и умение просчитывать ходы наперёд – то, что отличало дьяволов от низших демонов, вроде сирен и псов. Помимо прожитых тысячелетий. Данте подготовил поле и расставил фигуры, Владыке Смерти оставалось понять, кем дьявол собирался пожертвовать.

Снаружи эрлунский храм почти не изменился. Балаашир приказал слугам убрать статую Михаэля и восстановить термы. В столкновении с порченными, случившемся полгода назад на заднем дворе, сводчатый купол над источником был разрушен. Вода долгое время бурлила в развалинах, размывала дорожки и топила главный зал храма. Журчание раздражало слух, и Владыка Смерти отправил сотню марионеток разбирать камни.

С прибытием скелетов стало только хуже. К звонкому чавканью воды добавились скрип костей и треск ломающейся плитки. Не минуло ночи, как Балаашир, отбросив гордость, сам занялся ремонтом. Пламя восстановило стены, вернуло стёкла в окна, расписало арки перевязью плетений. Едва журчание стихло, и густой пар повалил из-под купола, Владыка Смерти вернулся на трон, где наконец смог насладиться тишиной.

Первый месяц ушёл на сужение Грани. Шанкриа укрыла куполом третью часть мира, захватив моря, острова и западную часть континента. Контроль над обширными территориями зря пожирал пламя, и потому Балаашир сократил границы до одного города, остановив Грань у внешних стен.

Затем он попытался превратить Эрлун в Тиземпсис, и с глубочайшей досадой признал, что смертный мир с его непостоянством с трудом поддавался изменениям. Владыка Смерти перестраивал дома, расширял улицы, возводил верфь и углублял реку, но за фасадом адской столицы по-прежнему виднелся лик брошенного людского городка.

Каждый раз, разворачивая новую стройку, Балаашир испытывал лёгкое отвращение. Будто выловил беса в трущобах и силился его причесать, невзирая на язвы и вонь. Оборванец осмеливался спорить – стонал ледяными ветрами, плевался дождём и кидался грязью, покуда с весенней капелью Владыка Смерти не утратил терпение и не заткнул сорванца.

С той поры Эрлун признал хозяина.

У лестницы, ведущей к храму, тлели тела порченных. Бирюзовые пики сияли, по крупице вытягивая пламя из маниту. За полгода их стало больше. Четырежды храм подвергался нападению порченных, пока глупцы не осознали, кому на самом деле принадлежала Грань и всё, что находилось под куполом.

Данте сошёл со ступеней и, уступив дорогу призраку, волочившему за волосы собственную голову, присвистнул.

Город, окутанный мраком, ожил.

На площади, где раньше располагались шатры и сцена для музыкантов, ныне галдела листвой призрачная аллея. Деревья тянули ветви к прохожим и сыпали проклятиями, когда юркие зелёные огоньки с писком проскальзывали среди крон. Проказники спешили к главному городскому монументу – горе пылающих костей с черепом птицы на вершине.

Балаашир позволил слугам проявить изобретательность и принести любую безделушку, которая украсила бы памятник. К несчастью титул Владыки Смерти навевал маниту мысли о могильниках, поэтому негласным символом города стали груда костей и полированная птичья голова.

Балаашир удивился, узнав, что мёртвым жителям Эрлуна сия безвкусица пришлась по нраву. И огорчился, увидев, что мертвецы действительно пробуют монумент на вкус. За пару недель марионетки добела обглодали кости и, справедливости ради, выложили из останков грубое подобие алтаря. Владыка Смерти посмотрел на безобразие и порадовался, что не отправил в центр города бывших моряков, иначе на площади красовался бы остов корабля с парусами из рыбьих голов.

– Да ты истосковался по Тиземпсису, – хохотнул Данте, спугнув стаю костяных псов, деливших на дороге гнилую плоть. – Впрочем, Эрлун сейчас немногим отличается от столицы.

Балаашир ответил переплетением символов над раскрытой ладонью:

«Что с Мортуумом?»

– Совет уничтожен, Кашиир занял трон. Корабли доставляют души к водовороту, но их ничтожно мало. Грешники в оковах, а демоны пируют на пламени.

Они ступили на призрачную аллею. В жемчужно-серых переливающихся лепестках отразились задумчивое лицо Данте и бирюзовое пламя в глазах Балаашира. Завидев холодный блеск, деревья подняли кроны над брусчаткой и поспешили захлопнуть беззубые рты.

– Кашиир не следит за порядком, – добавил Данте. – И безопасностью. Я бы сказал, что меня проводили в твою лабораторию, если бы болваны сумели её найти.

Подземелья под башней Совета хранили множество тайн. В прошлом Владыка Смерти приложил немало усилий, чтобы слухи о его скрытом убежище непременно касались подвалов близ площади, в то время как настоящее логово располагалось в склепе на восточном кладбище. Огненная сеть Виарина разогнала туман и могла обнажить покрытый паутиной вход. После предательства Кашиира у Балаашира не было возможности проверить.

«Ты посещал порт Тиземпсиса», – сказал он с помощью клубка зелёных символов.

– О, вонь столичной тины может пропитать даже тени, – поморщился Данте. – Чем тебе полюбился Мортуум? Я слышал, в прошлом мысли Владыки Смерти занимали лишь корабли. – Он потянулся к призрачной ветви. Листва разразилась базарной бранью. – Если скучаешь по морю, лучше отправиться в Салту. На одном из островов живёт похожая роща. Души самоубийц пускают корни в песок, а листву заменяют души висельников. В шторм призрачный лес тихо поёт, и песня эта слаще поцелуя сирены.

Лицо Данте заволокла тень, и по дороге до порта с губ не сорвалось ни слова.

Дома вдоль побережья Элиры Балаашир разрушил весной. Оказавшись под куполом, старые рыбацкие постройки не приносили пользы, поэтому на месте отсыревших развалин выросли плотницкие мастерские и кузни. Сутками напролёт в руках порченных не смолкали молотки, раздували белое пламя призрачные меха, и полусгнившие трупы плавили в печах собранный в городе металл.

Марионетки ковали цепи, скелеты закапывали звенья в землю. Балаашир насыщал город магией. В Тиземпсисе он тайком вытягивал пламя из призрачных оков, удерживающих столицу наплаву, капля по капле заменяя яростный огонь Самаэля ледяным пламенем смерти. За века это стало привычкой и способом контролировать город. Даже оказавшись за лиги от Грани, Балаашир мог управлять Эрлуном, будто шагал по тёмным улицам и наслаждался сиянием купола.

Порт кишел марионетками. Брякали кости, скрипела сухая кожа, звенели цепи, развешанные вдоль мостовой. Мертвецы восстанавливали причал, размытый талой водой. Работы должны были завершиться месяц назад, но Балаашир предался унынию, и город заволокло непроглядным туманом. Ремонт пришлось отложить, пока у хозяина города не пройдёт весенняя хандра.

Мертвец с гарпуном вместо левой ноги заторопился навстречу. Из перекошенного рта вырвалось приветственное мычание.

Балаашир жестом приказал готовить фрегат к отплытию. Смотритель округлил впалые глаза и, размахивая закостенелыми руками, вприпрыжку помчался за призраками. Поразмыслив о «вприпрыжку» и «помчался», Владыка Смерти заменил слова на «неловко» и «поковылял».

Слугам требовалась доработка. Больше магии, меньше огня. В Рэвилте плетения нуждались в постоянной поддержке, и марионетки быстро привыкали к притоку пламени. Уподобляясь паразитам, теряли самостоятельность. Балаашир предпочёл бы наполнять куклы душами, однако для этого пришлось бы снова растянуть Грань над Тернортом.

– Приведи своё тело в порядок, – сказал Данте, проводив взглядом одноногого мертвеца. – Выглядишь чуть живее, чем этот покойник. – Он счёл молчание за протест, с нажимом добавил: – Тебе, может, это и не мешает, но смертным не стоит знать о твоей истинной природе. И, раз уж ты не подавил Кердена, дай ему волю. Ткач лучше знаком с миром. Пока не доберёмся до Шанкриа, он будет полезнее.

Балаашир нахмурился. Совсем по-людски, как делал Керден, когда пытался скрыть правду или уйти от ответа. Данте не знал о маленькой ссоре под куполом термов, из-за которой источник превратился в руины, а Балаашир оказался лицом к лицу с Бездной.

Когда потолок рухнул, и девочку с ткачом придавило обломками, Владыка Смерти услышал, как ломаются кости в хрупких телах. Почувствовал, как рвётся кожа, и кровь с пульсацией вытекает из ран.

Ощущения напомнили Балааширу о разрушении Каэрна, и событиях, что за этим последовали. Тогда его душу терзал водоворот, грызли мёртвые воды Мортуума, а после истязала Бездна. Но он сумел договориться с ненасытной утробой. У пустоты был глашатай в те времена. И он ответил на зов сейчас.

Фрегат расправлял паруса. Бирюзовое сияние наполняло порт.

Цепочка символов закружилась над ладонью Балаашира:

«Какой маниту находится в теле Тэна? И откуда Шанкриа о нём узнала?»

– У меня есть только догадки, – ответил Данте. – Но, если ей удастся разорвать их контракт, начнётся Эсхатон.

«Эсхатон – естественный исход любого смертного мира».

– Боюсь, речь идёт об Эсхатоне для Преисподней, а с ней – всего сущего. Для этого не нужны ни всадники, ни Откровения. Достаточно одной души. – Голос Данте слился со звоном цепей и грохотом молотков. – И мы оба знаем – какой.

Владыка Смерти и правда знал. Из-за неё он пришёл в Рэвилт.

Фрегат провожали скелеты змей и полуистлевшие, ощипанные тела ворон, скакавшие на берегу. Гальюнная фигура вторила птицам: раскрывала призрачные крылья и, скрипя, поворачивала клюв к востоку.

Вода у кормы забурлила. По вантам пробежала мелкая дрожь. Резьба на штурвале налилась изумрудным огнём, и Балаашир услышал, как застонали в нетерпении паруса. Корабль изнывал в ожидании первого плавания.

Вместе с фрегатом Владыка Смерти вдохнул прохладный эрлунский воздух, щёлкнул пальцами.

Судно исчезло из порта.

Гальюнная фигура подавилась чайкой.

Глава четвёртая. Жертвы раздора

Капли дождя ударялись о штурвал, оставляли влажные полосы, собирались у пальцев, опадали на палубу.

Керден поднял голову.

Небеса обернулись траурным чёрным платком и безутешно рыдали, проливая крупные слёзы и причитая холодным ветром. Вода стекала по мачтам, искрилась в парусах, осыпала лицо мелкими брызгами. Рубаха, за зиму ставшая грязной и рваной, промокла, ткань прилипла к худому, покрытому шрамами телу. К плоти, которую Керден больше не считал своей.

После обрушения термов Балаашир запер его во тьме, пропахшей мертвечиной и водорослями. Просоленная тюрьма стала последним пристанищем для уставшей души.

Той ночью Керден умер. Человек не сумел бы выжить под горящими обломками, со сломанными костями и пробитым черепом. Не существовало силы, способной обратить вспять течение жизни. Поэтому, очнувшись спустя несколько месяцев, он счёл, что погрузился в кошмар.

Тело собрали по кусочкам. Срастили кости и зашили раны. Кровь смешали с пламенем – ледяным и колючим, мёртвым, как и бывший некогда родным город.

Стараниями Балаашира Эрлун изменился до неузнаваемости. Исчезли кабаки на окраинах, истлели палатки торговцев, обратились в пепел сады с пышными яблонями. На месте косого здания, где детей обучали грамоте, выросла кузня без крыши, под боком свечной лавки высилась башня с зелёными огнями в круглых бойницах. Родительский дом облюбовали призраки, и вечерами из гостиной доносились вой и стук игральных костей.

Или то было по утрам. За Гранью не получалось определить время суток. Изумрудные звёзды одинаково мерцали, будто бумажные фонари, развешанные под потолком. Пустые, безжизненные декорации, за которыми скрывалось истинное лицо мира. Рэвилт стал сценой, Эрлун – мрачным закулисьем с немыми актёрами.

Керден видел, как по улицам бродят гниющие трупы, поднимаются из земли и шагают в порт скелеты, пожирают друг друга крысы в переулках. Будто мир под куполом восстал против природы, заразив город смрадом смерти. И Керден находился в центре безумия – очередная марионетка в костлявых пальцах Балаашира.

Но ткач не желал становиться куклой. Пробуждаясь, искал способ удрать, покинуть Грань и вернуться под солнце, чтобы сорвать наброшенный маниту ошейник и отправить обоих в Преисподнюю. Но Балаашир крепко держал поводок. Две попытки оборвать жизнь потерпели неудачу. Керден засыпал, и всё начиналось сначала.

Это походило на бесконечный круговорот, игру, в которой никогда не будет победителя. Только смертный – единственный участник и проигравший.

И Керден смирился. Поднял лицо к рыдающим небесами и наслаждался кратким мгновением свободы. Последней ценностью, что осталась.

Ветер коснулся парусов, насытив плетения ароматом недавней грозы.

Балаашир не любил шум и не позволил бы грому просочиться под купол. Значит, они покинули Эрлун. Впервые за долгие месяцы.

Керден убрал руку со штурвала, и корабль, пробороздив ильное дно, остановился.

За спиной раздались шаги. Шаркающие, перемежающиеся тупыми ударами металла о дерево.

К ткачу ковылял мертвец. Серая, пропитанная маслом стёганка висела на плечах поверх рваной рыбацкой сети. Подобно мешку, леска удерживала на месте куски омертвевшей плоти. Покойник раззявил беззубый рот и, замычав, указал половинкой пальца на восток.

Вдалеке, за бледной вуалью дождя виднелось пятно света. Город. Тёплый и живой.

Мертвец стянул меховую шапку, разбрызгивая воду, замахал однорукому призраку, висевшему на рее вниз головой. Паруса погасли. Выплюнув перья, замерла гальюнная фигура. Фрегат затаил дыхание в ожидании нового приказа. Или похвалы.

– Недурно.

Керден вздрогнул. На палубе, держась за швартовый канат, стоял Данте. Дождь делал фигуру размытой, едва различимой рябью на фоне ночного мрака.

– До города доберёмся пешком, – добавил порченный.

Браслет из зелёных нитей над запястьем Кердена сделал полный оборот. От палубы к берегу протянулась призрачная дорожка.

Покойник вернул шапку на голову, провожая хозяина, застучал пустым железным фонарём.

До берега шли в молчании. Тень Данте маячила впереди, то становясь полупрозрачной, то обращаясь чёрной, изрезанной водой дымкой, будто в непогоду ему было сложнее поддерживать форму.

Они не виделись с начала зимы, с тех пор как Данте отослал Хейна и проводил Кердена за Грань. Тогда равнины укрывала снежная шаль, и голодный мороз вгрызался в кончики пальцев. Теперь над полями властвовал дождь. У речных берегов поднимали головы стебли рогоза, а мелкая ряска, не успев захватить заводи, уносилась вниз по течению.

Приближалась середина весны.

В это время в Тернорте частенько бушевали грозы, а расползающийся поутру туман бывало не рассеивался дюжину дней. Ненастье особенно докучало поселениям близ Элиры.

Ступив на берег, по колено сокрытый белой пеленой, Керден спросил:

– Где мы?

Полгода молчания превратили голос в хрип под стать мертвецу. Прочистив горло, он повторил вопрос.

– О, ты прислушался к совету, – отозвался порченный. – Весьма лестно.

Браслет над запястьем Кердена погас. Призрачная тропа исчезла, и корабль без парусов растворился в зыбком тумане.

– Не беспокойся, – сказал Данте. – Я расскажу ткачу только то, что ему следует знать.

Порченный действительно был немногословен. Обмолвился, что зимой Балаашир не выполнил свою часть контракта, поэтому Данте явился взыскать долг. Однако за полгода обстоятельства изменились и, чтобы избавиться от Шанкриа, понадобился посредник. Встречу назначили в Груне.

Керден плохо помнил события той ночи. За Гранью на постоялом дворе ему привиделись слепая на один глаз старуха с обожжёнными до углей пальцами и бирюзовая цепь, которая связала их тела. Почудились рёв водоворота и треск разрушающегося корабля, лазурная сеть над пропастью и хищный взгляд из пустоты.

Впервые пробудившись в Эрлуне, Керден решил, будто путешествие между мирами на призрачном фрегате было частью кошмара. Сейчас он понимал, что с Балааширом промчался по границе небытия. Не смерти, коей страшатся люди, а Бездны, от упоминания которой трепетали сердца маниту. Твари тоже ведали вкус страха. И это давало ткачу надежду.

Тракт размыло. Мутные ручьи журчали у обочины, пенились в колеях и стекались в глубокую лужу у городских ворот. Под аркой ютился на островке грязи одинокий стражник. Натянутый на глаза капюшон укрывал лицо от факела, коптившего зубья решётки.

Тело Данте рассыпалось мокрым пеплом и вынырнуло из тени рядом со стражником.

– Доброй ночи, – сказал порченный, шагнув в рассеянный ореол света.

– А? Что? – встрепенулся юноша, подхватив алебарду. Кончик древка скользнул по воде, окатив Данте волной грязных брызг. – А, это вы. Простите, господин, не признал. – Он удержал оружие, потеснился, уступив место на островке. – Час поздний. Не надобно вам за городом шастать.

– Твоя правда. – Данте выжал волосы, лежавшие на плече, точно крысиный хвост. – Отправился встретить старого друга, но нас нагнала непогода.

– И не говорите. С самого утра поливает. Того и гляди, завтра по пояс в воде проснёмся, – согласился стражник. – Вы проходите, негоже тут торчать. А это? – Он разглядел бредущего к воротам Кердена.

– Друг, которого я встречал, – ответил Данте, с укоризной глянув на промокшие лохмотья ткача. – Дорога выдалась долгой. Он не доставит хлопот. Я присмотрю.

– Как скажете.

За городскими стенами дождь превратился в шумный ливень. Вода косыми струями стекала с крыш, топила дворы и подвалы. Холодные потоки разносили по улицам помои и мусор. Света фонарей едва хватало, чтобы осветить затопленные тротуары и сломанные оградки у деревянных домиков.

– Успел втереться в доверие к местным? – спросил Керден, наступив в лужу. Вода с чавканьем вылетела из ботинка.

Данте, ещё пытавшийся сохранять достойный вид, тенью скользил вдоль забора.

– Смертные доверяют тем, кто им помогает, – отозвался он. – Либо делает пожертвования в чей-то кошелёк.

– Купил, значит.

– Помог.

– Обменял серебро на возможность свободно входить в город, – фыркнул Керден. – Это подкуп.

– Безвозмездно отдал монеты, чтобы люди могли заняться восстановлением города, – парировал Данте. – Это милосердие. А смертные, как известно, питают слабость к дарам.

– Пока не узнают цену.

– Плата не всегда очевидна.

– Но всегда существует.

– Общение с Балааширом пошло тебе на пользу. – Дымка сложилась в улыбку.

– Балаашир не говорит, – буркнул ткач. – Иногда я улавливаю отголоски его мыслей. Словно исчезающее эхо в лесу.

– Я предлагал тебя подавить. Души смертных мешают.

– Как ты подавил своего человека? – спросил Керден с ехидством. – Кому принадлежало это тело до контракта?

Тень юркнула на крыльцо полусгнившего дома, перепрыгнула через ржавую оградку и, обогнув лужу, вернулась на дорогу.

– Предпочитаю избегать контрактов со смертными, – ответил Данте. – Вы слишком много лжёте.

– Мы? – Керден вытер воду со лба, пригладил волосы. За полгода пряди отросли и норовили попасть в глаза. А ещё у него появилась борода. Длинная кудрявая соломенного цвета борода со светлыми, щекотавшими губы, усами. – Это говорит порченный, не произнёсший ни слова правды.

Дымный силуэт обрёл чёткость.

– Или ты так привык ко лжи, что позабыл, какой бывает искренность, – подмигнул Данте, прежде чем раствориться за ширмой ливня.

Улица привела к храму Единого, зажатому между целительским домом и колокольней. Деревянным стенам не доставало места, узкие окошки соседствовали с косой крышей и столбами замшелой виселицы. В петлях качалось два тела. От воды плоть распухла, но пока не начала гнить.

Керден подошёл к помосту.

– Обойдёшься без игрушек, – крикнул Данте из-под треугольного козырька над дверями храма. – Сюда.

В пустом зале шелест дождя звучал точно вкрадчивый шёпот. Ветер пробирался в окна и, напевая молитвы, гулял среди скамей да вился у алтаря, силясь укусить свечу. Пламя сопротивлялось и шипело, тянулось к прихожанке, что, преклонив колени, сидела у статуи Михаэля.

– Я разыщу вас позже, – прикрыв дверь, обронил Данте.

Скрип петель протяжным эхом разнёсся по залу. Девушка поднялась, вглядываясь в темноту, произнесла:

– Двери храмов всегда открыты для праведников.

Керден не решился приблизиться. Остался во мраке, за границей света, ласкавшего каштановые волосы и паутину шрамов на светлой коже. Следы от ожогов побелели, рваные рубцы покрывали шею и видневшуюся из-под одежды ключицу.

Мисарра подняла воротник, спрятав шрамы под тканью.

– Вы пришли помолиться?

Ткач не нашёлся с ответом. Смотрел на невинное, окутанное мягким светом лицо и не мог подобрать слов. Боялся пошевелиться, будто неосторожное движение могло причинить боль. Словно его присутствия было достаточно, чтобы вызвать в душе Мисарры гнев и отвращение.

– У меня найдётся ещё одна свеча, – прошептала она, потянувшись к серому платку на краю алтаря.

– Не нужно, – ответил Керден.

Мисарра долго всматривалась в худое лицо, пока губы не дрогнули. Выдохнув его имя, она, точно ребёнок, заключила Кердена в объятия.

Ткач ощутил тепло. Прикосновение пальцев к спине, частое дыхание, щекотавшее грудь, жар от слезы, что скатилась по щеке и впиталась в карман рубахи. Словно мертвец, выбравшийся из могилы, он коснулся солнца и едва не лишился рассудка. Тепло человека, сжимавшего его продрогшее тело, сводило с ума.

Керден вцепился в Мисарру, будто в искру, последний уголёк в царстве вечного холода. Гладил девушку по плечам, и ткань обжигала пальцы. Проводил по волосам и представлял, что касается шёлка. Вдыхал запах полевых трав, впитавшийся в кожу, поглощая с жадностью, словно воду в пустыне. Пил и не мог насытиться. Он забрал бы и душу, если бы пламя смертной позволило вновь ощутить вкус жизни.

Опомнившись, Керден отстранился. По привычке потёр переносицу, закрыв ладонью налитые тьмой глаза.

– Данте обещал, что приведёт тебя, но я боялась верить, – прошептала Мисарра. – Только молилась. И Единый услышал.

– Не думаю, что это заслуга Единого, – отозвался ткач, не поднимая взгляда. Принадлежало ли ему желание обнять девушку или то был каприз Балаашира, но отчего-то душа её казалась опьяняюще сладкой.

– Решения Единого непостижимы, но благочестив путь, что направляет души к свету. Ты жив. Это главное.

– Мисарра, прости, – не слушая, произнёс Керден. – Я не должен был… Всё, что произошло в Тесоне… Моя вина.

– Тсс. – Она накрыла его губы ладонью. – Случилось то, что должно было. Мы исполнили волю Михаэля, такова судьба. Я тебя не виню. И ты прости себя тоже.

Керден убрал от лица её руку.

– Данте не рассказал, почему ты нашла меня на тракте тем летом?

– В этом нет необходимости. – Мисарра сжала его ладонь, переплела пальцы. – Я всегда знала ответ.

– И после этого ты продолжаешь ему доверять?

– Единый направил меня тогда, направляет и сейчас.

Ткач покачал головой:

– Нет. Данте привёл тебя. Ты следовала за тенью.

– Я шла за светом, – шепнула девушка.

– Не правда, – процедил он в ответ. – Данте сознался. Наша встреча – результат сговора двух маниту, а не небесное провидение.

– Не стоит говорить подобные вещи в священных стенах. – Мисарра накинула платок на голову и, не выпуская руки Кердена, направилась к выходу. – Я живу недалеко. Данте, должно быть, уже заждался.

Маленький домик на окраине города пропах ладаном. Мисарра зажгла свечу и засуетилась у печи, раскладывая поленья да шурша берестой. Когда кухня наполнилась дымом, девушка вручила Кердену сухую одежду и отправила в купель на заднем дворе.

В помещении с круглым окном было темно. Керден снял висевший над дверью фонарь, зашарил по полкам в поисках огнива. Пальцы коснулись железного таза, смяли душистый веник, опрокинули чашу с маслом. Сдавшись, ткач создал плетение. Купальню наполнил бирюзовый свет.

Пол устилала деревянная решётка. Три ступеньки вели к широкой бочке, в которой без труда могли разместиться несколько человек.

Керден присел на бортик. Над водой нависало серое лицо покойника с тусклым зелёным блеском в зрачках. От глаз, наполненных чёрной смолой, тянулись тёмные полосы, ныряя под одежду и теряясь за опутавшей шею цепью. Каждый раз, обращаясь к магии, ткач превращался в чудовище.

Он опустил руку в остывшую купель и не почувствовал холода. Привык. Не дожидаясь кипятка, омылся, сбрил усы и бороду. Потянулся к мокрой одежде. Лазурное сияние окутало ткань, стерев грязь и залатав дыры. Керден с горечью усмехнулся, сказал в пустоту:

– Любой ткач увидит твои плетения.

Балаашир погасил пламя, одежда вновь превратилась в лохмотья.

Вещи, которые дала Мисарра, оказались не по размеру и подходили скорее подростку, нежели мужчине. Однако тело, истощённое голодом, с лёгкостью уместилось в серой рубахе и мятых холщовых штанах.

С кухни веяло жаром. На столе дымилась похлёбка. Развалившись на куске хлеба, слюнявил ложку золотой бурундук. Шершавый язык скользил по металлу, оставляя сальные пятна. Увидев ткача, Рики подскочил, водрузил ложку на голову и грозно зарычал, постукивая лапкой по столу.

– От Кердена больше не пахнет гнилым мясом, – шикнула на маниту Мисарра. – И я не понимаю, что означает «мертвый живой».

Данте хмыкнул, подул в стакан с молоком и, закинув ногу на ногу, привалился к стене, касаясь затылком свежих берёзовых веников.

– Как маниту различают друг друга? – Керден подсел к столу, отогнал махающего ложкой бурундука.

– По запаху магии, – ответил Данте. – Если знаешь, что искать.

– Он знает? – Ткач ткнул в пушистое пузо.

Рики поджал уши, надулся и покатился между тарелками, точно кожаный мяч.

– Понимает. – Данте покрутил стакан, рассматривая вырезанный в дереве узор. – Но вряд ли помнит.

Золотой шар подкатился к краю стола, зацепился хвостом за подсвечник и, раскачиваясь, повис над корзиной с травами. Керден ударил ложкой по растянувшемуся хвосту. Рики не удержался и с визгом ухнул в листья крапивы.

– Балааширу он не нравится, – сказал ткач.

– Не удивительно. – Данте отпил молока, спрятав улыбку за бортиком.

Мисарра помогла Рики выбраться из корзины.

– Что за Балаашир? – Она посадила маниту на подоконник. Бурундук прильнул к раме и принялся лихорадочно чесать спину, плюясь и подпрыгивая. – Впервые слышу такое имя. Кто-то из Халледа?

– Из Мортуума. Новый лучший друг Кердена, – хохотнул Данте. – Извини, но я взял на себя смелость рассказать Мисарре обо всём, что случилось в Тесоне. И, кажется, проболтался, что ты больше не ткач.

Керден стиснул зубы.

– Это не важно, – поспешила заверить девушка. – Я не боюсь. Данте тоже порченный, но всё равно помогает городу.

Мисарра говорила чужими словами – порченного, который по доброй воле помогал жителям Груна. Без корысти и злого умысла. Но, как и большинство горожан, она не задумывалась о плате. Будь то информация или услуга, однажды Данте напомнит об одолжении и не потерпит отказа. Он уже выменял у Мисарры свободу для Рики, и Керден надеялся, что сделка не навредила девушке.

– Балаашир – имя маниту, с которым ты связан? – спросила Мисарра, плеснув в стакан горячего молока.

– Связан, – с презрением повторил ткач. – Это не так называется. Балаашир – тварь, которой не место в нашем мире. – Керден исподлобья глянул на Данте. – Как и тварям вроде него.

Порченный засмеялся:

– Похоже, к нам вернулся ткач.

– Если он может помочь, то какая разница? – вступилась за Данте Мисарра. – Порченные, маниту, ткачи – это всего лишь названия. Когда кто-то придёт на помощь в минуты нужды, будешь ли ты клеймить его за происхождение? Ведь если брат не вступится за брата, придёт война смену распрям, и кто тогда спасёт нас от греха?

– Со стороны маниту это не помощь, – огрызнулся Керден. – Это сделка. Данте отпустил Рики. О чём вы договорились?

– К тебе это отношения не имеет, – ответил порченный.

– Он тебе угрожал? – не унимался ткач. – Заставил заключить контракт?

– Нет. – Девушка поставила на печь опустевший кувшин. – Все эти месяцы Данте помогал. Я жива только благодаря ему.

– Я всего лишь сдержал обещание. – Данте повёл плечом, сбросив повисшего на рукаве бурундука. – Хотя бы в одной сделке мы не стали дурить друг друга.

– Что ты ему пообещала?

– Керден, перестань, – попросила Мисарра.

– Он предаст. Обманет, как делал это не раз. – Ткач отмахнулся от её руки, поднялся и, с отвращением посмотрев на Данте, прорычал: – Он из Эсадры. И я до сих пор не знаю, кому на самом деле он служит. Уж точно не Шанкриа, если пожелал её смерти. На чьей же стороне сражается она?

Порченный сузил глаза, процедил:

– Не на твоей.

– Ты устал. – Мисарра положила руку на плечо Кердена. – Я провожу до кровати.

Крутая лестница вела на второй этаж. Подпевая ливню, скрипели старые половицы. Девушка толкнула дверь и, поставив свечу на комод, принялась шарить по ящикам.

– Данте помогает из личной выгоды. – Ткач вошёл в комнату следом за Мисаррой. – Не думай, что его волнует судьба города или жителей.

– Судьба жителей не волнует никого, кроме их самих. Даже Единый не в силах спасти каждого человека, что уж говорить об одном порченном.

– Но ты ему доверяешь. – Керден поймал брошенную на кровать простынь. – Больше, чем мне.

– Данте спас меня от королевского палача, вывез из Тесона и доставил в Грун. Выходил, подарил дом и сейчас заботится о том, чтобы мы с братом ни в чём не нуждались. – Она достала из ящика чистую наволочку. – Порченный сделал для меня больше, чем кто-либо другой.

Керден смял простынь.

– Говоришь, что Данте привёл меня на тракт? – спросила Мисарра. – Если так, то ты обязан ему жизнью. Отчего же ты его ненавидишь?

– Всё сложнее, чем кажется.

– Это ты всегда усложняешь. – Девушка хлопнула ящиком. – Чувство вины засело в твоей голове и пожирает изнутри. Очисти душу. Иначе не найти искупления.

– Избавь меня от религиозной чуши.

– Ты не веришь, я знаю, – кивнула Мисарра. – Но всё происходящее описано в Откровениях. Каждый шаг, каждое решение – всё предрешено. Единому ведом верный путь. Он проведёт нас.

– Нет никакого пути. – Керден бросил простынь в изголовье кровати. – А Михаэль всего лишь маниту. Такой же лжец, как и прочие.

Мисарра поджала губы и, отвернувшись, произнесла:

– Не хочу спорить о вере. – Она шагнула к двери.

Ручку опутала бирюзовая нить. Дверь захлопнулась. Сдвинулся дубовый засов, и на креплениях распустились кольца плетений.

– Не уходи. Я… Проклятие. – Прикрыв глаза, ткач отступил к окну. – Я не хотел. Не могу это контролировать. Балаашир у меня в голове, управляет телом и магией, как вздумается. Не знаю, когда я снова утрачу рассудок. Прошу, останься. Мне страшно, – прошептал Керден. – Мне очень страшно.

Свеча на комоде погасла. Вспыхнул зелёный браслет над запястьем.

– Когда маниту меня подавляет, – с дрожью в голосе сказал ткач, – я не знаю, что делаю. Не знаю, кем становлюсь. Я даже не понимаю, кто я теперь. Кем я стал?

Мисарра сделала неуверенный шаг навстречу.

– Ты тот, кем был всегда, – ласково, будто убаюкивая ребёнка, ответила она. – Ткач, герой битвы при Соледре. Человек, переживший две войны. Разве этого недостаточно? – Она заставила Кердена убрать руку от лица. – Какой бы контракт вас не связывал, это не изменит твоей души.

Ладонь, мягкая и тёплая, коснулась щеки Кердена. Взгляд изучал чёрные глаза без страха и неприязни.

– А сейчас тебе просто нужно отдохнуть, – сказала Мисарра.

Тёплая. Её кожа такая тёплая.

– Дело не в этом. – Прильнув к горячим пальцам, сказал Керден. – Отдых не успокоит маниту, не утолит его голода.

Такая обжигающая. Живая.

Он не хотел расставаться с манящим теплом.

– Останься, – попросил ткач. Пальцы очертили линию её подбородка, скользнули по обожженной скуле. Спустились к шее, где жизнь трепетала под кожей. – Я не хочу проводить ночь в одиночестве.

Смертная. Чистая, не тронутая грехами душа.

Керден склонил голову, прикоснулся губами к её горячим губам.

Ему хотелось вкусить невинную душу. В конце концов она так дурманяще пахла.

Холодная морось оседала на стекле, собиралась в карнизах, весенней капелью растекалась по подоконникам. Над городом занимался рассвет, но хмурые тучи не подпускали лучи к остывшей земле. Туман расползался по крышам, нырял в трубы, скалясь, заглядывал в окна.

Керден выбрался из постели, укрыл Мисарру шерстяным одеялом. Набросив на плечи рубаху, спустился на кухню. Его разбудили плеск воды и звонкий удар камня в стекло. Во дворе босоногий юноша, забравшись на забор, бросал в окна мелкие камушки.

– Рейз? – выйдя на крыльцо, позвал Керден.

Юноша встрепенулся и собирался было удрать, как вдруг округлил глаза.

– Господин ткач. – На лице расцвела озорная улыбка. – Знаете моё имя?

– Брисса сказала. Вы, кажется, знакомы.

Рейз сел на деревянный столбик и, свесив ноги, в задумчивости постучал пальцем по подбородку:

– Брисса, Брисса. А, та изукрашенная девица, что выдаёт себя за обслугу в доме терпимости? –Безделушка в его руке, которую Керден принял за камень, на деле оказалась белой игральной костью. – Мы встречались.

Ткач задержался на верхней ступени, не желая выходить под моросящий дождь.

– Что ты здесь делаешь?

– Охочусь на птиц. – Рейз вытащил из кармана горсть зерна. – Поутру они менее бдительны, проще поймать.

– Для птиц ещё слишком рано. Да и погода неподходящая. Но я спрашивал о том, как ты оказался в Груне.

– Как и все, – с ленцой отозвался юноша, рассыпав над лужей круглые зёрна. – Приехал с беженцами. В столице нынче небезопасно. При королеве беднякам ещё удавалось сводить концы с концами, а сейчас, ежели поймают босого да голодного, тут же вздёрнут. Двоих давеча на местной площади порешили. На милость Его Величества уповают. Да только зазря это. Нет у лжецов ни доброты, ни чести.

– Его Величество? – Керден решил, что ослышался. – Ты ничего не путаешь?

– Да как же тут спутаешь, господин ткач, – удивился Рейз. – Вы в Тесоне давно не были али новости не слыхали? Казнили королеву. По зиме. Как Грань к Эрлуну отступила, так и власть в стране поменялась.

Керден ухватился за перила. Земля под ногами качнулась, точно палуба в шторм.

– На костре сожгли. В столице, на площади. Бедняжка так кричала. – Юноша стряхнул прилипшую к пальцам шелуху. – Лучше бы повесили по-человечески. Будто мало бед на её долю выпало.

– Кто посмел пойти против короны?

– Так ведь известно кто. Совет во главе с господином Шале. Он и стал новым королём.

Керден почувствовал, как тело сдавила незримая цепь. Ледяные звенья поползли по спине и, сжимая рёбра, помешали сдвинуться с места. Балаашир натягивал поводок. Игрушка, обладающая волей, была маниту не по нраву.

– Мне следовало прикончить его, – прохрипел ткач. – Ещё там. В тюрьме под дворцом.

– А? – Рейз вскинул бровь.

– Данте остановил меня. Почему? – спросил Керден. Балаашир не ответил, цепь натянулась сильнее, сдавив горло. – Он знал, что должно случиться? Знал, что замышляет Шале? Поэтому приказал оставить предателя в живых? Это тоже часть вашего контракта?

В серых глазах юноши заплясали искры веселья.

– Да вам, господин ткач, никак, не здоровится? – оскалился Рейз. – Лекаря позвать али сами к ткачам наведаетесь?

– Я в порядке.

– Как же ж в порядке? С пустотой говорите и двигаетесь неловко. – Юноша зажал кубик между средним и указательным пальцами, нарочито медленно произнёс: – Будто кто-то за ниточки дёргает. Как марионетку.

Влияние Балаашира ослабло. Потирая шею, Керден спустился с крыльца.

– Не знал, что Эллоя мертва. Но точно знаю, что сделаю с Шале, когда найду его.

– Зачем же искать? – Рейз спрятал кубик в рукаве. – Его Величество сегодня прибудет в Грун. Прямо сейчас карета подъезжает к западным воротам.

Улицы сонного города пропахли сыростью и помоями. Дождевая вода вымыла из подворотен старую грязь, смешалась с нечистотами и хлюпала под ногами, точно болотная топь в центре равнин Зари.

По совету Рейза Керден обошёл тупик за амбарами, миновал аллею с косыми пнями, пересёк затопленный переулок, перескакивая по доскам завалившегося забора. У колодца свернул к домику с круглой вывеской над крыльцом. Отсюда до главной дороги пролегала тропа через двор ткацкой мастерской.

Пробравшись за калитку, Керден по щиколотку утонул в грязи. Ему вдруг вспомнился прошлый сезон дождей, когда он вместе с возничим выталкивал карету из ямы на кронсборгском тракте. Тогда он продрог до стука зубов, повязки на руках вымокли и прилипали к ранам, заставляя шипеть от боли. Ещё осенью мелочи, вроде волдырей на запястьях и украденных пожитков, беспокоили душу. Теперь всё это казалось пылью.

С тех пор как Балаашир явил себя в Тесоне, ткач лишился воли, но обрёл неведомую доселе магию. Плетения Владыки Смерти позволяли строить корабли, изменять города, поднимать мертвецов из могил. Убивать и мстить.

Ступая по лужам среди перьев тумана Керден размышлял о каре для королевского палача. О казни на городской площади. Представлял, как огонь пожирает тело предателя, и крики звенят в тишине, лаская слух, точно соловьиная трель. Как запах горелой плоти сладким нектаром расползается по округе, а кости превращаются в угли. И замирает навеки лживое сердце. Но даже тогда Керден не собирался отпускать душу Шале. К чему разбрасываться ценным материалом?

Он подобрал бы подходящее вместилище – скелет воробья или крысы – и подвесил за лапы над клювом гальюнной фигуры. Чтобы, отправляясь в плавание, услаждать море плачем грешника и улыбаться ветру, немому к чужим мольбам. А после, когда наскучит, использовать душу смертного как удобрение для призрачного леса. Болтливые семена охотнее прорастают в нечестивой земле.

Добравшись до ветхого дома, некогда служившего сиротским приютом, Керден различил ореол света вдалеке. Жёлтое пятно проплыло между домами и скрылось за поворотом.

Ткач бросился наперерез.

Карета не спешила. Кучер вёл экипаж с осторожностью, огибая лужи и мусор, плывущий по мостовой.

Пробежав два квартала, Керден обогнал медлительного коня и остановился под дощатым навесом у рыбной лавки. Свет фонаря неторопливо приближался. Фыркнул усталый конь.

Браслет над запястьем вспыхнул и погас. Керден встряхнул рукой. Изумрудная нить опутала пальцы, затрещала и рассыпалась, словно остывший пепел.

– Не мешай, – рявкнул ткач. В ладони заискрился клубок плетения. – Я должен убить его. Должен!

Пламя не слушалось. Нити растягивались и рвались, таяли, опадая на кожу каплями чёрного воска.

Разбрызгивая грязь, прошествовал мимо пегий конь. Следом прокатилась карета с голубыми знаменами. Мокрые стяги прилипли к флагштокам, дремал на запятках закутанный в плащ слуга.

– Дай мне прикончить Шале, – взмолился Керден, глядя на удаляющийся экипаж. – Он заслужил.

С пальцев слетела стайка лазурных искр. Балаашир не позволил коснуться пламени.

– Ты ведь никогда никого не щадил. – Сказав это, ткач вспомнил о Бриссе. – Хочешь заключить сделку, да? Помоги убить Шале и обещаю, что больше не стану противиться твоей воле. Мечтал получить говорящую куклу? Не упусти свой шанс.

Над ухом раздался звон. Впервые Керден рад был услышать песнь металлических звеньев.

Цепи упали в воду. Бирюзовыми бликами заскользили по лужам и, вынырнув из земли, вцепились в колёса кареты. Дерево треснуло, задняя часть экипажа рухнула на дорогу. Слуга свалился с запяток, но был подхвачен лазурной нитью и вздёрнут за шею на крыше соседнего дома. Конь испугался, рванул в сторону, и карета, прокатившись на одном колесе, завалилась на бок, перекрыв переулок.

– Защищайте короля! – успел крикнуть ткач с облучка, прежде чем зелёный гарпун, разрезав полумрак, пробил ему грудь.

Тело упало в воду, опутанное цепью, проволочилось по земле к ногам Кердена. Юный ткач не успел даже дотянуться до келифоса. Книга в кожаной обложке осталась болтаться на поясе.

Балаашир не удостоил мёртвого взглядом, перешагнул через тело, на мгновение задержав руку над келифосом. Бумага истлела, клочки обгорелых страниц разлетелись над дорогой.

Дверца кареты приподнялась, и наружу, цепляясь за подножку, выбрался человек. Золотая лента слетела с его руки, взмыла над мостовой, осветив улицу. Ткач бегло огляделся и, бросив за спину короткое: «Порченный», – приготовился к бою.

– Тьери, – сдвинул брови Керден, разглядев в жёлтом свете тёмные кудри и жидкую взлохмаченную бороду.

Над каретой соткались три золотых шара.

Керден знал излюбленный приём друга. Плетение «трёх солнц» – Тьери вычитал о нём в одном из учебников по истории и долгое время оттачивал мастерство, отлавливая порченных близ Тесона. Без ложной скромности можно было сказать, что Счастливчик освоил его в совершенстве.

Сияние ослепило. Керден прищурился, не выдержав, заслонил лицо рукой. Сквозь пальцы различил алое копьё и стаю золотых игл.

– Не надо, – сказал он, когда браслет над запястьем разделился на две части.

Воздух наполнился гулом. Низким, тягучим, похожим на стон набата, застрявшего под куполом храма.

– Тьери, не нападай!

Голос растаял в грохоте колокола. Бирюзовый набат с тяжёлой цепью вместо языка качнулся над дорогой, и от удара в домах задрожали стёкла. Центральный шар в плетении Тьери треснул. Счастливчик отшатнулся, ухватился за карету, силясь устоять на ногах.

Второй удар колокола обратил плетение в янтарную пыль.

– Не убивай его, – попросил Керден, перехватив вращающийся над запястьем браслет. – Он – друг. Просто не знает, с кем сражается.

Колокол качнулся в третий раз и, будто сорвавшись с хомута, рухнул на Тьери, вогнав тело глубоко в землю.

Плетения погасли, улицу окутал предрассветный сумрак. Только лазурная нить, удерживающая мертвеца, мерцала на углу крыши.

– Зачем? – закричал Керден. – Я мог ему всё объяснить! Мы могли бы договориться. Но ты убил его также, как Орану! – Он осёкся. – Ты… Это был ты. Тогда, в лесу.

Тело больше не слушалось.

Балаашир подошёл к карете.

– Я гнался за келифосом, когда ты мог расправиться с порченным, не моргнув и глазом, – сказал Керден.

Владыка Смерти вытянул руки. Цепи с обеих сторон опутали опрокинутый экипаж.

– А я всё гадал, почему той ночью Орана не удержала щит, – продолжал говорить ткач. – Порченный не совладал бы с плетением. Ты разрушил его. Ты убил девушку, которую я любил.

Балаашир развёл руки. Карета раскрылась, точно хрустящее яблоко, но в отличие от спелого плода в сердцевине было пусто. Через дыру в крыше виднелся заваленный хламом переулок.

Керден зашёлся безумным хохотом.

Должно быть, со стороны он действительно выглядел сумасшедшим. Порченным в своей истинной сути. Тело оставалось неподвижным, губы застыли в злобном оскале и даже не дрогнули, пока из горла с хрипом вырывался смех. Крик полный горя и отчаяния. Только глаза, по-прежнему живые, изучали дорогу и следы от ботинок, медленно заполняющиеся водой.

Махнув рукой, Балаашир отшвырнул половину кареты в сторону. Из тумана, увернувшись от обломков, выскочил Рейз.

– Ну и беспорядок вы тут устроили, господин ткач. – Юноша цокнул языком, с любопытством поглядывая на тело, раздавленное колоколом. – Это порченный? Эдак вы его приложили. Я бы на месте Его Величества ещё не так удирал.

На левой щеке Рейза темнел рваный шрам, оставленный раскалённым копьём. Раньше Керден этого не замечал.

– Ты видел Шале? – спросил ткач.

– Ага. – Он указал большим пальцем на переулок. – К храму побежал.

В детстве Керден часто слышал от матери, что в веру людей приводит страх. Боязнь потерять родных, лишиться благ или собственной жизни. Ещё до появления Откровений трусость и малодушие заставляли людей искать покровительства у Небес и преклонять колени перед Единым. И именно упрямцы и гордецы рьянее прочих сбивали лбы об алтарь, прося о милости и умоляя о снисхождении. В надежде избежать кары.

Шале был одним из них. Трусом, безродным щенком, прибившимся к стае волков и возомнившим себя диким хищником. В столице он угрожал и запугивал, сейчас – удирал, поджав хвост. Палач боялся и, как всякий смертный, уповал на благосклонность Михаэля. Неужели король думал, что Владыка Смерти не последует за ним в храм?

На виселице по-прежнему болтались два тела. Дождь размыл землю у подмостков, и конструкция накренилась, потянувшись перекладиной к священным стенам. Днём верующие сочтут это дурным знамением. И не ошибутся. Смерть приходит за каждым, и всякий раз у неё разные лики. Сегодня она примерила личину ткача с бирюзовым пламенем вместо глаз.

Балаашир вёл Кердена к храму. Проходя мимо висельников, задержал взгляд на распухших пальцах и языке, вывалившемся изо рта. К вечеру прекрасные образцы превратятся в низкосортное сырье. Стоило бы напитать тела магией и отправить на корабль. В трюме достаточно места, чтобы разместить пару сотен трупов.

Пальцы вывели в воздухе пылающий символ. На последней нити пурпурная вспышка осветила площадь, и плетение Балаашира рассеялось, словно дым от погасшей свечи.

Владыка Смерти повернул голову. Перед храмом, вцепившись в келифос дрожащими руками, стоял мальчишка. Неопытный подросток, с трудом удерживающий тонкий фиалковый щит.

Они обменялись ударами. Сгусток бирюзового пламени смял плетение ткача и, врезавшись в щит, окатил стены зелёным огнём до самой колокольни. Мальчишка ахнул, удивившись, что простое плетение сумело сдержать атаку порченного и лишь потом обнаружил, что пригвождён к дверям храма. Молодой защитник Его Величества харкнул кровью и, опустив голову, безвольно повис на бирюзовом мече.

Балаашир вытянул маниту из келифоса и ощутив, как нагреваются цепи, ослабил поводок. В храме Кердена ожидала желанная месть, и Владыка Смерти готовился насладиться зрелищем.

На полу просторного зала плясали блики пожара. Бледный изумрудный свет разливался по скамьям, подбирался к келифосу, парившему над алтарём. Со страниц фолианта водопадом стекали жемчужные нити.

– Думаешь, порченный сможет совладать с ткачом? – крикнул Шале, выглянув из-за статуи Михаэля. – На дороге ты застал нас врасплох, но сейчас у тебя нет преимущества.

Должно быть, он говорил о плетениях, разбросанных по полу храма. Простенькие ловушки, созданию которых обучали ткачей в первый год в Академии. В реальном бою большинство из них были бесполезны. Участники войны знали об этом не понаслышке.

Оставляя мокрые следы, Керден вошёл в зал. Жемчужные плетения таяли под ногами.

Серебряная стрела взмыла над келифосом. Со свистом распоров воздух, вонзилась в бирюзовый диск над плечом.

Цепочка следов за спиной Кердена стала длиннее.

Одна за другой стрелы срывались со страниц, шипели и бросались в атаку. Зал освещали вспышки плетений. Белые искры кружились над полом, брызги зелёного пламени разлетались по скамьям.

Керден шёл сквозь огненное безумие молча, наблюдая, как в глазах Шале распускаются цветы ужаса, и он беспомощной крысой мечется у алтаря. Паразит, попавший в силки в попытке урвать кусок сыра с королевского стола.

– Что тебе нужно? – взвизгнул Шале, осыпав зал градом серебряных игл. – Порченным здесь не место. Издохни, наконец! – Он запустил в Кердена жемчужный меч.

Остриё клинка замерло в половине ярда от лица. Керден коснулся лезвия. Светлые нити окрасились бирюзой, и плетение, развернувшись, обратилось против создателя.

– Нет, не смей! – крикнул Шале.

Меч пролетел над алтарём, разрезав переплёт келифоса. Половинки обложки с распоротыми серебряными нитями упали на постамент. В тот же момент цепь опутала ноги Шале и, притянув к статуе, подвесила над полом вниз головой. Звякнула о камни корона.

– Отпусти! Я – король! Я возглавляю Совет! – размахивая руками, верещал Шале. – Это моя страна. Убирайся! Изыди.

Керден коснулся половинки келифоса. Маниту внутри жаждали свободы, мести, и он собирался подарить им и то, и другое. Зелёные нити поползли по алтарю, медленно сплетаясь в остроконечную звезду.

– Эллое ты говорил то же самое?

Шале забился в оковах:

– Не может быть. О’Картэ? Разве Грань тебя не прикончила? – давясь слюной, выпалил он. – Отпусти меня, пёсий выродок! – Шале дёрнулся, и из-за пояса выпал затёртый томик Откровений.

Книга упала на постамент, сбив огарок свечи.

– Проклятый порченный! Тронь короля, и против тебя ополчится вся страна. Ни одно убийство тебе с рук не сойдет. Закончишь также, как твоя надменная подружка!

Шале сыпал угрозами, когда Керден, подняв фолиант, тихо спросил:

– Откуда он у тебя?

– Закрой пасть, щенок! И отпусти меня. Обещаю, я убью тебя быстро, пока маниту не лишил последних мозгов!

Цепь обвила шею короля.

– Откуда у тебя келифос Ораны? – повторил Керден.

Он узнал бы эту книгу из сотен других: старый томик Откровений, который Орана превратила в келифос. После побега из тюрьмы Керден по ошибке отдал его Тэну вместе с курткой.

– Отвечай.

Звенья надавили на горло.

– Мальчишка. Это всё он, – затараторил Шале. – Рейз! Это он убедил меня приехать в Грун. И дал книгу, сказав, что она изменит мою судьбу. Убережёт от страшной участи. Нужно было принести её в здешний храм. Я даже не знал, что это келифос! Маниту в нём давно нет. – Лицо покраснело, и он, кривясь, сплюнул. – Может, он сам их к рукам и прибрал. Проклятый лжец!

Юноша и правда имел привычку появляться в нужном месте в нужное время. И обладал редким даром убеждения, будто заранее знал, какие слова необходимо сказать или какой подарок преподнести.

– Рейз не солгал. – Керден вернул келифос на алтарь.

– Да мне дела нет до его болтовни. И до твоей тоже. Убери цепи и скули о девках сколько угодно. Одна не лучше другой. – Шале попытался дотянуться до келифоса. От натуги вены на лбу вздулись. – Орана ведь часто тебя вспоминала, пока была жива. Вечно жужжала, что Керден не дезертир и ни за что не предал бы страну. Наивная дурочка! Всё не могла смириться, что равнинная псина, вроде тебя, ей не пара. – Он тяжело задышал, по щеке потекла слюна. – Что, герой Соледры, духа не хватит убить безоружного? Заканчивай этот цирк. Боишься испачкать руки, так хоть сдохни достойно.

Рука Шале коснулась постамента. Кряхтя, он потянулся пальцами к белой странице.

– Да, пора заканчивать. – Керден отступил от алтаря.

– Правильно. Ползи в угол, в котором сидел весь прошлый год, и молись, чтобы ткачи нашли тебя раньше, чем маниту полакомится рассудком. Столько слов о победе над Эсадрой, а герой страны – не кто иной, как один из треклятых порченных. Вот так насмешка судьбы. – Шале схватил лист, запыхтел от натуги, так что глаза налились кровью. – Что ты сделал? Почему я не могу создать плетение? Почему маниту не отвечают?

Керден покачал головой и не спеша побрёл мимо горящих скамей.

– Трус! Вот ты кто, – прокричал король. – И как? Стать порченным лучше смерти?

– Ты ничего не знаешь о смерти, – ответил Керден.

– Что ты там бормочешь? Освободи меня! Или решил сжечь своего короля вместе с храмом?

– Скоро огонь не будет тебя волновать. Келифос – тюрьма для маниту. А заключённые не любят тюремщиков.

– Это маниту тебя надоумил? Убери цепи, иначе…

Керден больше не слушал. Не замечал пустых угроз и брошенных вслед оскорблений. Лишь улыбнулся, когда эхо пустынного храма подхватило крики и разнесло по залу звук разрываемой плоти. Щёлканье жвал и чавканье пасти, скрежет когтей и голодный рык. Музыка смерти отразилась от стен и вознеслась к Небесам. Этим утром только маниту пели молитвы Единому.

Ткач переступил порог горящего храма и, сунув руки в карманы, направился к виселице.

Небо начинало светлеть.

Глава пятая. Кровь и мёд

– Если Мисарра узнает, что я помогаю тебе воровать, заставит неделю молиться Единому, – проворчал Райнер, натянув на лоб капюшон. Юноша говорил вполголоса, полагая, что сможет скрыть волнение и запоздало пришедший азарт.

Брисса спрятала кошелёк под корсет.

– Не беспокойся, я сказала ей, что ты отправился чистить ночные горшки.

– Что?!

Реакция парня её позабавила:

– Разве сестра не учила тебя, что к любому труду нужно относиться с уважением? Особенно если за работу хорошо платят.

– Что-то я не заметил, чтобы тебе хорошо платили в доме терпимости. Закончились клиенты?

Брисса отвесила мальцу подзатыльник.

– Да, ведь самым болтливым я отрезаю языки.

– Не встречал в городе немых пьянчуг, – улыбнулся Райнер, потирая макушку. – Похоже, твои услуги и впрямь никому не нужны. Неужто тётушка Брисса настолько плоха в постели?

– Хочешь проверить? – Она схватила юношу за плечи и с силой прижала к груди.

В липком тумане было видно, как заалели щёки подростка.

– Нет, отпусти. – Райнер зажмурился, в неуклюжих попытках вырваться ненароком ощупал шнуровку корсета.

Девушка надула губы:

– В чём дело, благодетель? Нечем платить за компанию леди?

– Уф. – Юноша отпрянул и, поправив капюшон, зашагал по лужам. – Это даже звучит мерзко.

– Скажу Мисарре, что тебе не понравилось, – хохотнула Брисса, свернув за парнем к скрипучей калитке у храма.

– Попробуй, и я расскажу, сколько карманов ты обчистила с тех пор, как приехала в Грун.

– О, маленький ябеда, можешь смело прибавить пару десятков. Ты ведь не думал, что мне нужен помощник на каждую вылазку?

Город пропах дождём. Пропитался водой и грязью, точно выгребная яма в одном из столичных стоков. Туман, что давеча приполз с равнин, прикрыл гадкий лик, превратив кривые постройки в серые миражи, хмурые и молчаливые, словно бараки в бедном районе Тесона. Они и смердели также – гнилью и отсырелой плесенью.

Наморщив нос, Брисса изучала косые улицы Груна. Старый, нетронутый войной город не мог похвастаться столичным размахом и походил на деревню, силами местных крестьян окружённую укреплениями – деревянным частоколом с парой башен, которые гордо именовались главной городской стеной. Смех, да и только.

Брисса ни за что бы не призналась, что скучала по Тесону. По тёплому гнёздышку в доме терпимости с продажными девицами и кислой выпивкой. Шумным кабакам, где вечерами обыгрывала в «Дамнум» богатых господ и, уходя, срезала у охраны кошельки. По хлебной лавке, в которой коротала дни, скрываясь от прихвостней Академии. С тех пор как Грань отступила от столицы, всё пошло наперекосяк.

Во время эвакуации больше всего пострадал внешний город. Вспыхнувшие из-за беспорядков пожары уничтожили южные кварталы, голодные беженцы превратили дома в руины. Когда купол отступил, жителям некуда было возвращаться. И в том обвинили королеву.

На развалинах и в затхлых переулках собирались толпы недовольных. Народ требовал крови, угрожал штурмом дворца. Ткачи объявлялись, лишь когда дело доходило до стычек. И только им удавалось держать ярость людей в узде.

Влияние Академии росло. Слухи о победе над Гранью укрепляли веру в Совет и обесценивали заслуги короны. К концу зимы ткачи выступили против королевы. Эллоя не сопротивлялась. Брисса не пошла на казнь.

Не минуло недели после расправы, как многих учеников Академии сослали на равнины – наблюдать за Гранью и добивать порченных. В столице остались лишь верные Совету ткачи.

Однако череда несчастий не закончилась. Следующим утром глава Академии оказался сражён неведомой хворью и перестал покидать покои. Спустя два дня скончалась в постели Кальра. Тем же вечером Локнор спешно отбыл в освобождённый Кронсборг, и Шале, будучи последним членом Совета, возглавил Академию. А вместе с ней и страну.

К моменту коронации Брисса уже покинула Тесон. В пути до неё доходили слухи, что дом терпимости по воле короля был предан огню. Девочек отправили на виселицу вместе с бедняками, не пожелавшими уходить в поля. Беженцев изгнали на равнины, а тех, кто остался, обязали трудиться за медяки. Внешний город опустел. Во внутреннем ещё теплилась жизнь, но и она походила на призрак былого величия.

В заброшенной таверне близ Гирлема Брисса встретила Данте. Порченный предложил помощь. Разумеется, в обмен на услугу.

– Мы не успеем вернуться до рассвета. – Райнер протиснулся между ящиками под окнами храма. Инструмент для ремонта колокольни доставили вчера, но из-за ливня строители так и не приступили к работам. – Мисарра встаёт с первыми петухами, и если увидит, что меня нет…

– Скажешь про горшки.

Брисса вынырнула из проёма следом за юношей. Придержав за плечо, толкнула Райнера к стене.

– Эй, – возмутился он, – я не один из твоих ухажёров.

Малец покривил душой. Брисса не раз замечала, как Райнер украдкой изучает её томным взглядом и густо краснеет, когда расстояние между ними сокращается до пары ладоней. Но он был мелким уловом, наивным ткачом без серебра в карманах и влиятельных господ за плечами. Игрушкой, покуда не наскучит. Однако сейчас обстановка не располагала для игр.

Брисса приложила палец к губам.

Тишину площади, укрытой туманным облаком, нарушал плеск воды. Не шелест дождя, который к утру превратился в морось, а звонкий, ритмичный звук. Будто кто-то бежал по мостовой, невзирая на грязь и лужи.

Брисса прильнула к стене, прислушалась. За хлюпаньем жижи различила хриплый голос и частое сбивчивое дыхание.

К храму приближался человек, бежал, оглядываясь и осыпая проклятиями спящий город. Под деревянным козырьком мужчина остановился и, сплюнув, вытащил из-за пазухи келифос. Бледный свет жемчужного плетения осветил уставшее лицо и золотой венец на голове.

– Это Его Величество, – вытянув шею, прошептал Райнер. – Я слышал, что сегодня он собирался приехать в город.

Брисса придержала парня:

– Один? – выдохнула она над ухом мальчишки.

Правитель Тернорта без слуг, охраны и ткачей в одиночестве бродил по ночному городу. В холод и слякоть, без кареты. Пешком, по колено в грязи. Бежал, будто его преследовала стая волков. Или порченных.

– Нужно узнать, что стряслось, – сказал Райнер.

Брисса сузила глаза:

– Точно ничего хорошего.

– Вдруг ему нужна помощь.

Характером юноша пошёл в сестру. Но доброта и сострадание, о коих пели в храмах, не помогали набить желудок и обогреться в морозы. Как милосердие не защищало людей от маниту.

– Конечно она ему нужна, – шикнула Брисса. – Иначе бы Шале не убегал.

Благо, здравомыслия у Райнера было чуточку больше, чем у Мисарры. Юноша не сдвинулся с места.

В окнах храма заиграли серебристые отблески. Брисса отступила к ящикам, провела пальцем по шпильке в волосах. Келифос отозвался приятным теплом. Райнер последовал её примеру и тоже взялся за книгу.

– Его Величество создаёт защиту, – сказал юноша, разглядев за стеклом перевязь плетений. – Нас учили этому в Академии.

– Всех этому учили. – Брисса спрятала шпильку глубже в причёску. – Но я не уверена, что хочу знать, от кого он собирается защищаться.

– Разве наш долг, как ткачей, не обязывает помогать королю?

– Прежде всего долг обязывает оставаться в живых. А уж потом решать, стоит ли чья-то жизнь твоей помощи.

– Мисарра бы с этим не согласилась. – Райнер открыл келифос. – Я проверю храм.

Похвалив мальца за осмотрительность, Брисса всё же поторопилась. Общая кровь порождает одинаковые грехи. Дети повторяют ошибки родителей, брат и сестра – пороки друг друга. За месяц знакомства с Мисаррой Брисса стёрла язык в попытках вразумить девушку и убедить сохранять хлеб для семьи, а не раздавать дармоедам, слоняющимся у храма. Ведь из-за её жалости к страждущим в карманах ткачей больше не водилось монет, и Бриссе пришлось вернуться к привычному ремеслу. Райнер недалеко ушёл от сестры: не верующий, но столь же простодушный юнец силился помочь всем и каждому.

Брисса бросилась было вдогонку, когда с другой стороны площади раздался звон. Гулкий, протяжный, будто цепи волочились по земле, разбрызгивая воду и ударяясь о камни. Пара железных оков гремели в тумане долгой похоронной песнью. И вместе с ними, разгоняя сумрак, приближались к храму два бирюзовых огонька.

Мелкая дрожь ужалила затылок, колючим языком прошлась вдоль позвоночника. Брисса узнала закованную в цепи фигуру – бывший ткач, герой войны. Последний раз они виделись в Тесоне. Тогда порченный запер её в комнате дома терпимости и, не стесняясь, принялся пожирать келифосы, покуда Брисса не схватилась за шпильку и не взмолилась о смерти. Она до сих пор помнила липкий страх, застрявший в горле, душивший, точно петля. А бирюзовые глаза, сочащиеся чёрной смолой, потом долго являлись в кошмарах.

За полгода маниту полностью овладел разумом Кердена. И переделал тело.

В щеке ткача темнела дыра, будто яд или кислота прожгли кожу и расплавили зубы. Тонкая зелёная нить стягивала края, удерживая внутри половину языка. Чёрные слёзы по-прежнему струились по щекам и, собираясь на подбородке, опадали на цепи густыми маслянистыми каплями. Худое тело покрывал чёрный балахон. Сквозь дыры виднелась кожа и проступающие под ней кости. В свете бирюзовых браслетов, что мерно вращались над запястьями, она казалась мертвецки-бледной, испещрённой шрамами. Перештопанной, словно ткань на старой игрушке.

Порченный остановился у виселицы. Костлявые пальцы вывели перед трупом пылающий символ.

Плетение Райнера разрезало надпись. Брисса ахнула, когда волна зелёного огня окатила храм до самой колокольни, а брошенный следом бирюзовый меч пригвоздил паренька к дверям. Юноша повис на клинке, в помощи больше не было необходимости.

Юркнув за угол, Брисса тихо выругалась. Крадучись, вернулась во двор позади храма и, перемахнув через калитку, бросилась прочь.

Зарево от горящей колокольни было видно за несколько кварталов. Озираясь по сторонам, девушка обогнула площадь, миновала переулок у заброшенного сиротского приюта и вышла к ткацкой мастерской.

Дорогу перекрыли обломки кареты и изувеченные тела на мостовой. На углу дома болтался в петле королевский слуга. Бирюзовая нить лопнула, и тело со звучным шлепком упало в воду. Вздрогнув, Брисса припустила обратно. Благо она успела изучить город и знала не менее трёх путей, чтобы безопасно вернуться домой.

За ночь тропки на окраинах превратились в болота. У крыльца с шаткими, размокшими от дождя перилами расползлась лужа, затопив тротуар и цветник у ступеней.

Брисса прошла по каменному бордюру и, не поднимая брызг, перескочила на крыльцо. Золотая лягушка, сидевшая у кромки воды, звонко заверещала.

– Тихо, – шикнула девушка, толкнув Рики сапогом. – Ты меня не видел. Взамен я не скажу Мисарре, чем занимался её драгоценный питомец.

Маниту запрыгнул на забор и, квакнув, языком выловил из воды тёмное зёрнышко. Лягушачье пузо раздулось. Рики выпучил глаза, икнул и принялся высматривать в грязи очередную добычу.

– Гадость. – Брисса толкнула дверь, переступив высокий порог, замерла у входа. – Когда ты вернулся?

Данте оторвал взгляд от окна. В небесах, за пыльным стеклом виднелись отсветы далёкого пожара.

– Я слышал звон погребального колокола, – отозвался порченный.

– Не знаю о колоколе, но я видела О’Картэ. – Брисса бросила на табурет мокрый дорожный плащ. – Ты, кажется, обещал не пускать порченных в город.

– Где он?

– На площади. Судя по всему, прикончил короля.

Лицо Данте заволокла тень.

– Я думала, О’Картэ испустил дух в застенках Тесона. – Брисса отыскала в шкафу глиняный стакан. – Реган опоил его иссопом, а после ткачи уволокли во дворец. Бедняге влили настой прямо в горло. Для порченных это верная смерть.

Она поставила стакан на край стола, потянулась к графину. Фигура, возникшая на пороге, заставила отпустить глиняную ручку и схватиться за келифос. Лотосы на шпильке вспыхнули алым.

Керден придержал дверь.

– Огорчена, что я всё ещё жив? – В его левой ладони заплясали зелёные черепки. Размером с фалангу пальца, они трещали и подпрыгивали, точно зёрна кукурузы на раскаленной сковороде.

Данте встал между Бриссой и Керденом:

– Ты использовал колокол, – процедил он. – Сколько мертвецов откликнулось на зов?

Черепушка запрыгнула на кончик пальца, задрожав, плюнула в Данте огнём. Порченный остался равнодушен к шалости:

– Я просил тебя не прикасаться к трупам.

– Подожди-подожди, – вмешалась Брисса. – Это ты привёл О’Картэ в город?

– По необходимости. – Данте скрестил руки на груди. – Что с Шале?

Керден сжал кулак. Плетение, облизнув пальцы, разлетелось изумрудной пылью.

– Ему было больно, – ответил он.

Данте шумно вздохнул:

– А его келифос?

– Можешь поискать в храме. На алтаре, среди пепла.

– Ты выпустил маниту в город?

На лице Кердена не отразилось эмоций.

– Я проявил милосердие.

– Милосердие? – Брисса выглянула из-за спины Данте. – Да маниту сожрали короля живьём задолго до того, как рухнула колокольня.

Керден перевёл на девушку пустой взгляд. Глаза, налитые тьмой, смотрели прямо, но будто не замечали ни её, ни Данте, ни бедного убранства домика. На лице, почти вернувшем человеческий облик, застыла маска спокойствия и вековой усталости. Только голос, низкий и злобный, напоминал о том, что кукла маниту всё ещё была живым человеком.

– Это было милосердно, – сказал Керден. – Поверь.

– О, нет, я не то чтобы верить, слушать тебя не желаю. – Брисса ткнула шпилькой воздух, представляя, что пронзает сердце бывшему ткачу. – После того, как ты лишил меня келифосов, не рассчитывай, что я проявлю к тебе хоть толику доброты. Зачем ты вообще пришёл?

Данте коснулся её руки, заставив опустить келифос, после чего снова обратился к Кердену:

– Ты поступил глупо. Смерть короля положит начало новой войне. В Тернорте нет достойных кандидатов на трон, как и нет силы, способной усмирить народ. – Он потеснился, пропустив Кердена к лестнице. – Я трачу уйму времени, чтобы сдержать волнения в Эсадре, а ты разрушаешь и без того хрупкий мир на материке. Ради мелкой мести смертного ты приближаешь Эсхатон.

Керден шагнул на нижнюю ступень.

– Балаашир! – прогремел Данте. – Миру сейчас не нужна война.

Половина лица Кердена исказилась, губы скривились в улыбке, которая тотчас погасла.

– Какой прок от Эсхатона, если ты больше не контролируешь всадников? – не унимался Данте. Бирюзовая цепь волочилась по лестнице. – Раздора заботят исключительно братья. А ты был тем, кто заточил Мора в тюрьме Салту. Думаешь, после этого Раздор согласится тебе помочь? Я знаю, что ты здесь из-за творца. Но ради кого из четверых?

Керден остановился в центре лестницы. Оковы исчезли, и вместе с ними пропал раздражающий слух звон.

– Что-то случилось? – крикнула с верхней ступени Мисарра. – Вы так шумите. – Она потёрла щёку, на которой алел отпечаток подушки, и, перегнувшись через перила, оглядела кухню. – Ох, Брисса, давно ты вернулась? А где Райнер?

Брисса зажала шпильку между зубами и принялась собирать волосы на затылке.

Она не любила дурные вести. Ни слышать, ни приносить. И хотя Брисса невзлюбила девчонку, глядя в искренние, по-детски доверчивые глаза, она испытывала лёгкую жалость. Сочувствие, которое не проявляла даже к сиротам. Мисарра лишилась родителей, едва не погибла в столице, а теперь, когда всё начало утихать, потеряла брата. Тварь, стоявшая рядом, убила его.

– Всё в порядке. – Данте ответил прежде, чем Брисса сумела подобрать слова. – Кердену нездоровится. Буду признателен, если ты дашь ему немного иссопа.

Керден дёрнул щекой, и бледно-зелёный блеск в глазах окончательно погас.

– У меня сохранился настой, – растерялась Мисарра. – Но ты уверен, что без него не обойтись?

– Не нужно. – Керден прошёл мимо девушки. – Я устал.

Брисса закрепила волосы шпилькой и заговорила, только когда порченный с Мисаррой скрылись за дверью.

– Какого Отверженного ты позволяешь О’Картэ так разговаривать? – Она вернулась к столу и наконец смогла смочить горло. – Что между вами происходит?

– Не хочу враждовать с его маниту. – Данте повесил на крючок брошенный Бриссой дорожный плащ. – Но он не оставляет выбора. Что с Райнером? Ты затянула с ответом.

Девушка понизила голос:

– Керден убил его. Тело приковано к дверям храма.

Ей показалось, что с губ порченного слетело ругательство.

– Я уничтожу маниту, которых выпустил Балаашир, – сказал Данте. – И принесу тело.

– Не надо. Если Мисарра узнает, в конец тронется рассудком. – Брисса покрутила пальцем у виска. – Она и так во сне болтает с Единым. Хватит на мою долю сумасшедших верующих.

– Если намерена врать, скажи ей сама.

– Почему я?

– Потому что я лгать не могу.

Данте исчез, и Брисса, снова взявшись за кувшин, пробормотала:

– Ты говорил это с дюжину раз, и каждый раз находил лазейку.

Сделав пару глотков, она вспомнила о кошельке. Кожаный мешочек, набитый монетами, с глухим стуком упал на стол, чуть не размозжив голову Рики. Золотая жаба встала на задние лапы и, изобразив обморок, как любили делать знатные девицы, растянулась на медном блюдце. Пузо, набитое зёрнами, растеклось по тарелке. Маниту ощупал живот и изрыгнул на стол комок мутно-жёлтой слизи.

Брисса поморщилась. Кабы не сделка с Данте, она не засиделась бы в Груне. Не стала бы нянчиться с юным ткачом и его верующей сестрицей с полоумным маниту в придачу. Но ей нужны были келифосы. Или порченные, коих раньше в округе водилось в избытке.

Увы, с окончанием Третьего Прилива Грань отступила, и твари сбежали к побережью. В восточных регионах ткачам стало нечем поживиться. Данте пообещал ей келифос – золотой гребешок, которым некогда владела Шанкриа. Ради столь щедрой награды Брисса была готова на многое. Даже терпеть тронувшегося умом ткача и блюющую лягушку.

Поначалу она хотела прибрать Рики к рукам – маниту с лёгкостью уместился бы внутри деревянной шпильки. Однако мелкий паразит ускользнул из плетения, а после неделю заливал слизью постель и подбрасывал тараканов под подушку. Вторую попытку пленить пакостника пресёк Данте. С тех пор девушке приходилось мириться с выходками золотошкурого ябеды.

Кутаясь в шаль, на кухню спустилась Мисарра.

– Выглядишь взволнованной. – Она поставила чайник на печь и занялась очагом.

– Я не чувствую себя в безопасности рядом с этой тварью. – Брисса указала пальцем на потолок. – Когда Данте его притащил?

– Сегодняшней ночью. – В печи затрещали поленья. – Керден – порченный, но, уверяю, он не сделал ничего дурного.

– Ты, видно, плохо знаешь О’Картэ, – прыснула Брисса. – Он всегда попадает в неприятности и тянет за собой остальных.

– Единый не даровал ему удачу, но подарил доброе сердце.

Брисса закатила глаза:

– Запомни, девочка, порченными не становятся по доброте душевной. Это всегда контракт. Греховный, если угодно.

– Контракт можно заключить и во благо. – Мисарра почесала лягушачье пузо. Рики растопырил лапы и заурчал от удовольствия.

– Не с маниту. И уж точно не с тварью, с которой связался О’Картэ.

Мисарра пододвинула табурет к столу.

– Керден напуган. Сильнее, чем когда-либо. Он не был таким в Тесоне.

– Вот и держись от него подальше. Бесплатный совет от ткача.

Вскоре засвистел чайник. Мисарра засуетилась у печи, и кухню наполнил терпкий аромат полевых трав. Брисса поглядывала в окно. Уже рассвело, но небеса по-прежнему были затянуты облаками, серыми и тяжёлыми, предвещавшими скорый дождь.

– Данте сказал, что вечером вы уйдёте. – Мисарра выудила пучок трав из корзины, перевязала бечёвкой, подвесила на верёвку под потолком. – Но не говорил – куда и зачем.

– Не вмешивайся в его дела.

– Я и не пытаюсь, но, – она потупила взгляд и, сцепив пальцы, спросила: – Керден отправится с вами?

Уши Бриссы вспыхнули. Данте упоминал, что для убийства какого-то высокородного ткача в Лирмеоне понадобится помощник. Девушка и помыслить не могла, что им окажется порченный. Нет, хуже. О’Картэ.

– О, Единый, нет, – взмолилась она. – Надеюсь, что нет.

– Если желаешь, я за это помолюсь, – предложила Мисарра. – Сегодня в храме будет много прихожан, Единый не оставит нас без внимания.

– Сегодня, пожалуй, не стоит. – Брисса выскользнула из-за стола и, приобняв, убедила Мисарру сесть. – Никуда не ходи, пока не вернётся Данте. – Она поправила шаль, затянув у горла.

– Почему?

– В город пробрались порченные, – промурлыкала Брисса, подражая манере Данте растягивать слова. – На улицах не безопасно.

– Но за окном светло. Мне ничего не угрожает.

– Туман не рассеялся. К тому же Данте просил, чтобы ты его дождалась, – соврала она.

– А Райнер? – всполошилась Мисарра. – Мы собирались вместе провести службу.

– Ты же знаешь, как глубока его вера, – с иронией ответила Брисса. – Не забывай, что он подросток. Небось, дрыхнет с подружкой на каком-нибудь сеновале.

– Ты обещала за ним присмотреть. – Мисарра придержала шаль. – И если в городе порченные…

– Никто не справится с ними лучше ткачей. Райнеру ничего не угрожает. Данте отыщет его. А ты пообещаешь остаться дома. – Брисса щёлкнула девушку по носу. – И, коли Единый обязывает верующих исполнять обещания, я могу вздремнуть со спокойной душой.

Она юркнула в комнату раньше, чем Мисарра успела ответить.

Вечером Бриссу разбудили голоса. Сквозь щели в двери пробивался свет тлеющего очага. Фигура, кружившая у печи, отбрасывала на порог длинную тень. В разговоре участвовали трое, речь шла о погоде.

Накинув халат, привезённый из Тесона, Брисса затянула пояс и расправила широкие рукава. Белые лотосы на ткани всколыхнулись, словно цветы на озёрной воде. Шпилька, которую во сне девушка не выпускала из рук, заняла привычное место в высокой, наскоро собранной причёске.

На кухне пахло маслом и овощами. Керден сидел у окна и, склонившись над миской, уплетал похлёбку. Сон пошёл ему на пользу – кожа приобрела живой оттенок, на впалых щеках проступил румянец. Порченный всё ещё походил на тощего мертвеца, при жизни страдавшего болезнью лёгких, однако выглядел бодро и пребывал в здравом уме. Орудуя ложкой, игнорировал задумчивый взгляд Данте и повисшего на рукаве Рики.

Маниту злился. Рычал, вцепившись зубами в ткань, и издавал тонкий писк всякий раз, когда рука Кердена опускалась, и бурундук приземлялся на хвост. После очередного удара Рики раскрыл пасть, раздулся и срыгнул зёрнышко. Тёмное, покрытое слюной семя, отскочило от миски, Данте поймал его в дюйме от своего стакана.

– Что это? – Мисарра подала Данте полотенце. – Похоже на семя красной орхидеи. Такие растут в Наранте.

– Целая горсть валялась у крыльца. – Брисса отодвинула табурет подальше от Кердена. – Маниту жрал их всё утро.

Данте вытер ладонь. Рики, виновато поджав уши, накрыл голову пушистым хвостом.

– Раз уж все в сборе, – Данте бросил полотенце на отсыревший подоконник. – Ты закончила с делами в городе?

– Да. – Брисса приняла из рук Мисарры миску с похлёбкой. – Но, прежде чем мы двинемся в путь, будь любезен, посвяти в детали.

О предстоящем путешествии в Лирмеон она знала давно. Одежда, припасы и мешочек с монетами дожидались своего часа, припрятанные в кожаной сумке в кладовке. То был один из дюжины тайников, что она схоронила в Груне. Не из опасности, а в силу привычки. В столице Брисса успела провернуть множество дел, которые корона сочла бы непозволительными, даже преступными, и было бы наивно полагать, что, покинув Тесон, она избавится от злопыхателей, чьи карманы стали легче благодаря её ловким пальцам. Воровство и жульничество с юности стали основным ремеслом. Заказы на убийства девушка брала редко.

– Нам нужно в Катаф, – сказал Данте. – За городом находится порт, которым заправляют контрабандисты. Пришвартуемся там.

– Прекрасная идея. – Брисса откинула ткань с плетёной корзинки, выудила подсохшую краюшку хлеба. – Ты видел карты? Катаф расположен по другую сторону материка. Туда не добраться за четыре дня. Верхом, через горы, около месяца. Морем, не знаю. Полгода?

– Будем на месте к полуночи. Я прав?

Керден кивнул, ложка продолжила стучать по тарелке.

– Твоя цель – Лика Молдред, дочь известного валькарского ткача. – Данте оперся локтями на стол. – Семья богата, владеет десятком виноградных плантаций и несколькими особняками у побережья. Некоторое время назад Лика повздорила с отцом и отправилась путешествовать по стране. Сейчас они в Эрзасе.

– Они? – уточнила Брисса.

– Девушку защищает порченный.

– Сильный?

Керден оторвался от тарелки:

– Тэн.

Брисса отбросила ложку и, швырнув в Данте краюхой хлеба, воскликнула:

– Да ты издеваешься?

В сарае, когда Тэн отобрал келифосы и сжал шею так, что перехватило дыхание, Брисса успела проститься с бренным миром. Жёсткие, стёртые до мозолей пальцы двигались с выверенной точностью и, казалось, не знали жалости. Будто их порченный хозяин не ведал разницы – касается он рукояти меча, мягкой женской кожи или напильника, которым едва не отрубил Бриссе пальцы.

Данте вскинул бровь.

– Сначала притащил этого. – Брисса ткнула в макушку Кердена. – А теперь хочешь, чтобы я подобралась к дочурке ткача, которую защищает порченный, одним ударом разнёсший городские ворота. Ты внимательно слушаешь? Потому что это звучит как самоубийство.

– Керден тебе поможет, – ответил Данте.

– О, это должно меня успокоить? О’Картэ уже «помог» королю, – съязвила она. – Да так, что ни могила, ни гроб не понадобились.

Керден отодвинул миску:

– Откажись, если страшно.

– Обойдусь без советов. – Брисса вырвала кусок хлеба из лапок Рики. – А сам-то чего не откажешься? Связь с маниту не делает тебя бессмертным.

– У меня контракт. – Он поблагодарил Мисарру и, дождавшись новой порции, снова принялся за еду.

Данте вернулся к разговору, когда тарелки опустели, а золотой бурундук, вдоволь покувыркавшись по подоконнику, жирной лужицей растекся на печи.

– От Катафа до Эрзаса три дня пути. По прибытию у тебя останутся сутки, чтобы убить Лику.

– Этого мало, – возразила Брисса. – Нужно изучить местность. Особняк наверняка охраняют.

– Нет. Девушка в бегах. В доме они вдвоём.

– Да и дом не мешало бы осмотреть, – парировала она.

Тени сгустились над столом. Из чёрной дымки выросли стены, соткались коридоры, раскрылись окна, затянутые серым мороком. Мгла клубилась, пока над трёхэтажным особняком не раскинулась покатая крыша, и во дворе во окружении пихт и акаций не зашипел тенистый фонтан.

– Скажи, что тебе нужно, – прошелестел Данте. – И у тебя оно будет.

До поздних сумерек Брисса изучала дымный макет и избегала расспросов о Райнере. В конце концов Данте произнёс лаконичное: «Мальчик в безопасности», и Мисарра, верившая в порядочность порченного, успокоилась. Он почти не лукавил – после смерти людям действительно ничего не угрожало.

Пока Мисарра хлопотала в кладовой, Брисса разузнала о ситуации в городе.

Керден хоть и сжёг храм, но не позволил огню распространиться по крышам. Пламя угасло, едва обвалился потолок, и ржавый колокол рухнул в угли. Маниту, полакомившись телом Шале, разбежались по улицам, некоторые успели вселиться в горожан. Данте избавился ото всех, а после пресёк слухи о нападении на карету и гибели короля. Брисса подозревала, что зачистка не обошлась без крови: как порченных, так и случайных свидетелей.

Неясным оставались исчезновение тел с виселицы и изуроченные могилы за городом. На выяснение обстоятельств не хватило времени.

Перед полуночью они покинули Грун.

За городскими стенами властвовал мрак. Туман опустился к земле и лип к ботинкам не хуже болотной грязи, что окружила Грун, точно армия порченных – баррикады Соледры. Вода размыла дороги, затопила тропки к реке, принесла мусор к берегам, засыпав дырявый рыбацкий пирс.

Брисса толкнула доску ногой и, погрузившись в воду по щиколотку, покосилась на Кердена. В глазах порченного разгоралось зелёное пламя, от которого по спине бежали мурашки, а рука тянулась за келифосом.

– Настаиваю на контракте, согласно которому О’Картэ ко мне не притронется, – сказала она, отступив от пирса.

Над запястьем Кердена соткался из огня бирюзовый браслет.

– Мне не нужно к тебе прикасаться, чтобы убить. – Голос прозвучал тихо, будто эхо принесло слова из глубины лесной чащи.

– Видишь, он не помогает. – Она обратилась к Данте, чей силуэт застыл у берега и, сливаясь с туманом, становился едва различим на фоне стеблей рогоза. – Сможешь за него поручиться?

– Да, – отозвалась тень.

Брисса застегнула куртку, проворчала:

– Мог бы предупредить, что нам придётся работать вместе.

– Ты бы отказалась, – ответил Данте.

– И поступила бы мудро. Я могла бы неплохо устроиться в Груне, подкопить денег и спустя пару лет перебраться в Кентон или Рьяру. Нашла бы богатого благодетеля и жила припеваючи. – Она подняла воротник. – Долго нам здесь торчать?

От берега в центр реки протянулась дорожка зелёного света. Керден первым ступил на плетение и, звеня цепями, скрылся за белой пеленой. Он больше не говорил. И словно не замечал мира вокруг.

Изумрудный мост поднимался над водой. Тёмная гладь реки исчезла из вида, и на десяток шагов Бриссу окружила бледно-зелёная мгла. Воздух наполнился прохладой и сладким запахом могильной гнили.

Вскоре впереди проступили очертания растянутых корабельных вант и отсыревших рей.

– Ну и вонь. – Брисса взошла на палубу. Дорожка света рассеялась, в темноте натужно заскрипели канаты. – В трюме кто-то сдох?

Она коснулась келифоса, и на ладони, расправив лепестки, закружилась алая лилия. Тёплое сияние осветило мачту, подвешенный на крючок разбитый фонарь и коренастого мужичка в мокрой меховой шапке. Припав на левую ногу, моряк шагнул навстречу. Заветренные губы растянулись в оскале, обнажив чёрные зубы и прилипшую к языку водоросль.

– Вот же плешивая портовая крыса! – Брисса отпрыгнула и, прислонившись спиной к вантам, заголосила: – Труп! Здесь клятый оживший труп!

Мертвец стянул шапку и энергично, насколько позволяли высохшие хрящи, закивал.

Из тумана донёсся смех.

– Данте, чтоб тебя! – выругалась Брисса, скользнув вдоль борта. Лилия разгорелась, отпугнув мертвеца. – Прикажи этой твари держаться от меня подальше.

Порченный появился у мачты:

– Я ими не командую.

– Ими? – Брисса взвизгнула, когда мертвец, выдав протяжное «ыааа», указал половинкой пальца в небо.

Палубу осветили паруса. Бирюзовые полотна бесшумно раскрылись и, будто поймав попутный ветер, низко загудели, вторя песне канатов.

– Ах-ха. – Мертвец постучал кулаком по тросам, обмотанным вокруг мачты, и натянув шапку, поковылял к Кердену, вставшему у штурвала.

Корабль мелко задрожал, затрясся, точно дворовый пёс, забытый на улице в непогоду.

– Держись, – сказал Данте, ухватившись за ванты.

Вода за бортом забурлила. Брисса схватилась за трос, и ощутила, как проваливается в пустоту. Падает вместе с кораблём, летит сквозь тьму под стон парусов и рёв гальюнной фигуры. Она зажмурилась, вцепилась в канат обеими руками и бесстыдно, точно ребёнок, завизжала, когда судно рвануло вперёд.

Солёные брызги окатили лицо. Запах гнили рассеялся. Волосы ласкал тёплый ночной бриз.

– Левее! – крикнул Данте. – По ту сторону мыса.

Корабль дал крен. Брисса не удержалась на ногах и, приложившись боком о просоленный борт, растянулась на палубе. Звёзды над мачтами закружились в бешеном танце.

Она лежала, хватая ртом воздух, пока судно не выровнялось, и тишину не заполнил мерный шелест воды о корму. Ветер стих. Корабль сбавлял ход.

– Я договорюсь о швартовке, – услышала она голос Данте. – Правь вдоль мыса, пока не увидишь огни. – Порченный исчез в полуночной мгле.

За бортом до горизонта простиралось море. Половинка луны отбрасывала на воду бледный свет, что замирал на пенных гребнях и таял в глубине. С носовой части корабля виднелась земля. Горная гряда с отвесными скалами неприступным исполином возвышалась над берегом, гремела и рычала, разбивая волны о камни.

Одноногий мертвец неразборчиво замычал, и призрачные фигуры на мачтах убрали паруса. Движение судна замедлилось. Всплеснув руками, труп побежал к трюму, в нетерпении заколотил остриём гарпуна по крышке грузового люка.

Снизу раздался шум. Топот, скрип и снова топот. Гулкий плеск воды за бортом. Размеренный, ритмичный. Моряки налегали на вёсла, с ужасающей координацией поднимая и опуская прогнившие деревянные шесты.

Крышка люка приподнялась, из проема высунулась распухшая лысая голова.

– Клейми меня, Отверженный, – прошептала Брисса.

Человек, томившийся в трюме, был ей знаком. Вместе они провернули в Груне с десяток дел, покуда бедняга не сорвался с крыши, повредив ногу. Той ночью стража долго висела у них на хвосте и, в конце концов, получила награду в виде хромого воришки и его седого подельника. Брисса сумела удрать, помощников поутру вздёрнули на виселице.

Девушку едва не стошнило: висельники, которых в Груне разыскивал Данте, ныне служили матросами на порченном корабле.

Бритоголовый мертвец тем временем высунул распухший язык, показал одноногому трупу оскорбительный жест и пригрозил призраку кулаком. Полупрозрачная фигура свесилась с мачты, раззявив рот, выдохнула облако пара. Сизая дымка изобразила петуха с ощипанными крыльями и задранным кверху хвостом. Завязалась безмолвная перепалка.

– Клянусь, О’Картэ, тебя прокляла сама жизнь. – Брисса посмотрела на волны.

Голова закружилась, ком подступил к горлу. Девушка схватилась за живот и, перегнувшись за борт, исторгла в море содержимое желудка. Хотела выругаться, но рот снова наполнился горькой жижей.

Со слезами Брисса смотрела на приближающийся огонёк.

Пирс с одиноким фонарём на столбе вдавался глубоко в море. Широкие доски пестрели полосами соли и россыпью витых моллюсков, что облепили древесину и в полдень дразнили чаек цветными раковинами.

Корабль пробороздил дно, с тяжким скрипом, похожим на хриплый вздох, остановился. Мертвецы занялись швартовкой.

Данте забросил на палубу отсыревший канат, помог Бриссе спуститься с трапа.

– Проклятая качка. – Девушка обняла столб обеими руками, прижалась лбом к влажному дереву. – Ненавижу море. Ненавижу клятые корабли. – Она услышала грохот цепей и, размазав слезы по щеке, пробормотала: – Ненавижу тебя, О’Картэ.

Керден подошёл к борту, соткал из пламени бирюзовый шар. Огонёк пролетел над пирсом и, юркнув под свод скалистого грота, осветил рыбацкие лодки и быстроходные шхуны с собранными парусами.

– Порт пропах смертью. – Он направил плетение к берегу, где, омываемые волнами, лежали на песке человеческие тела. – Переговоры не задались или ты не пытался?

– Мы пришли к соглашению посредством грубой силы, – ответил Данте. – Это тоже результат.

– Да вы сумасшедшие. Оба, – простонала Брисса и, опустившись на колени, свесилась с пирса.

Её рвало до кашля и сбивчивых жалобных всхлипов, тошнило, покуда перед глазами не возникла рука мертвеца с комком пережёванных водорослей на ладони. Одноногий труп издал знакомое «ыааа» и сунул угощение девушке под нос. От запаха слюны и гнили Бриссу снова скрутило.

– Трава поможет от морской хвори, – сказал Керден. – По крайней мере он в этом уверен.

– Ты что, – отдышавшись, буркнула Брисса, – всерьёз предлагаешь мне это съесть?

– У нас нет времени на отдых, – поддержал Данте.

– Это не повод, – девушка отползла к столбу, – жрать всякую дрянь.

Мертвец понурил голову и, размазав водоросли по языку, засеменил к кораблю.

– Я о ней позабочусь, – обратился Данте к Кердену. – Утром будем в Катафе. Я дам знать, если что-то понадобится.

Керден кивнул, бледное пламя в глазах налилось бирюзой.

Фонарь на пирсе погас. Следом за ним погрузился во тьму порт. Только зелёный огонёк, паривший над берегом, продолжал разливать свет над мёртвой гаванью. Он порхал, точно мотылёк, перелетал от трупа к трупу, оставляя на телах изумрудную пыль.

– О’Картэ ведь не собирается оживлять всех этих людей? – Брисса поднялась и, покачиваясь, побрела к берегу.

Данте поддерживал её под руку.

– Нет. А вот Балаашир, похоже, создаёт армию мёртвых.

Огонёк пролетел над пирсом, бирюзовое пламя коснулось тела, висевшего на носу маленькой вёсельной лодки. Плечи мертвеца дёрнулись, рука изогнулась и, за волосы выудив голову из воды, попыталась приладить её на прежнее место. Плетение кривыми стежками проштопало кожу. Покойник резко сел, ощупал шею и утробно загоготал.

Воздух наполнился запахом мертвечины, от которого у Бриссы вновь навернулись слёзы.

Убежище контрабандистов состояло из пары домов и склада, организованного внутри каменистой пещеры. Вдоль тропок валялись кирки, проходы захламляли бочки и пыльные ящики с награбленным добром. Наружу вёл извилистый скальный лабиринт. Не зная дороги, по узким проходам можно было блуждать с рассвета до сумерек, да так и не выйти к порту.

Следуя за Данте по тёмным тоннелям, Брисса подумала, что бандиты выбрали удачное место для схрона. С воды гавань укрывал естественный грот, мешавший крупным судам атаковать с моря, а сеть пещер под скалой позволяла проворным лодкам незаметно выбраться с другой стороны мыса. На суше защитой служили горы: скалы скрывали лазейки, шторма стирали следы.

На пригорке у можжевельника, раскинувшего крону над пропастью, Брисса обернулась, но не смогла разглядеть ни прохода среди камней, ни зелёных огней на воде.

Ветер дул с суши. Мягкий и тёплый бриз ласкал кожу и щекотал нос свежестью горных трав.

– Как О’Картэ терпит трупную вонь? – От воспоминаний о запахе девушка поёжилась.

– Не чувствует.

Данте отвязал поводья, обмотанные вокруг кривого можжевелового ствола. Забравшись в седло, усадил девушку за собой. Брисса уткнулась лицом в широкую спину, задержала дыхание. Мерный лошадиный шаг напоминал качку проклятого корабля.

Она не задавала вопросов. Не интересовалась, как Данте в одиночку сумел зачистить порт, откуда узнал дорогу и когда успел подготовиться к путешествию. За десять лет знакомства привыкла, что порченный всегда знал события наперёд. И если бы завтра взошло второе солнце, Данте сказал бы, что делать. А после снова загнал бы её в долги.

Рот наполнился горькой слюной, и Брисса, желая отвлечься от подступившей к горлу тошноты, произнесла:

– Я видела, как он выглядит. Балаашир. На площади Груна, когда он создавал плетение, в нём не было ничего человеческого.

– Маниту не похожи на людей, – отозвался Данте.

– Но вы используете наши тела. В О’Картэ осталось хоть что-то от человека?

Порченный пустил лошадь рысью.

– Душа.

– Душа? – Брисса крепче обхватила его за талию. – Возможно, она даже есть не у всех. У Балаашира вот точно нет.

– «В неведении и да рождается истина».

– Очередная строчка из Откровений?

Ей почудилось, что Данте усмехнулся, прежде чем ударил лошадь в бока.

Шумный Катаф встречал путников гаванью, что начиналась у песчаной косы и простиралась до дальнего берега бухты. Из-за серповидного побережья и особого контингента людей, не побоявшихся бороздить опасные воды пролива Ассета, порт прозвали Полумесяцем алчности. Пираты и контрабандисты, торгаши и мошенники – город стал сердцем преступного мира в восточной части материка. Чахлым цветком одуванчика в пышном розовом саду. И потому, порхая между прилавками, Брисса ощущала себя важной маленькой пчёлкой, пробравшейся в чужие угодья.

На въезде в город к ним подбежал мальчишка, одетый в добротную форму конюха, и предложил за три медяка отвести лошадь в стойло. Воришка пел складно, со знанием дела рассказывал о городе и игорных домах, которые стоило посетить заморским гостям.

Брисса спрыгнула с лошади, нарочно звякнув привязанным к поясу кошельком. Не прошло минуты, как малолетний прохвост заглотил наживку. Девушка поймала загорелую ладонь и, утянув мальца под дырявый навес над рыбным прилавком, пригрозила келифосом.

Дело было в том, что по эту сторону Сонных гор ткачей уважали, почитали, точно родителей. И теперь незадачливый вор с благоговейной улыбкой сопровождал почётную гостью, а не глупую чужестранку.

Первым делом они посетили базар. Прогулялись по душным лавкам, под жарким утренним солнцем потолкались у лотков с фруктами, заглянули в переулок, пропахший жареной рыбой и пряностями. Вдоволь набив животы, отправились к палаткам с тканями.

Дважды у Бриссы пытались срезать кошелёк, у шатра с веерами девушка сама запустила руку в чужой карман. Когда моряк опомнился, она уже примеряла платье в лавке напротив.

Сначала Брисса сменила одежду. Тёплые вещи, рассчитанные на холода и затяжные тернортовские дожди, не подходили мягкому климату южного Лирмеона. Грубые холщовые штаны и куртка с подкладкой делали девушку слишком приметной, выделяли из толпы.

С лёгким голубым платьем не бедным, но и не вычурно богатым, Брисса приобрела сандалии, круглую соломенную шляпку и белые перчатки с шёлковой вышивкой по краям. Люди часто недооценивали важность маленьких привычных деталей. Перчатки привлекали внимание к рукам, уводили взгляд собеседника от лица. То, что нужно, чтобы остаться неузнанной.

Затем Брисса купила белила, румяна, душистую пудру, карминовый порошок и ещё целую корзинку средств для изготовления грима. Не прошла и мимо мыла с оливковым маслом, чтобы при первой возможности смыть с тела соль и могильную вонь. Даже дурманный катафский базар не смог перебить аромат гнили, стелившийся за девушкой стойким шлейфом.

После мальчишка привёл к сцене при скромном домике театра. За доброе слово и пару монет Брисса одолжила белокурый парик. И напоследок забежала в лавку с вывеской в форме пчелы, где разжилась бутылкой медового нектара. Путь предстоял неблизкий, и она не могла себя не побаловать. Жизнь без капризов виделась девушке слишком пресной.

В полдень телега с двумя пассажирами покинула город.

Брисса уместилась под округлым тентом и, обложившись подушками, потягивала через соломинку медовый напиток. Данте обливался потом на облучке. От жары не спасали ни закатанные рукава, ни расстёгнутая рубаха.

Девушка закинула ноги на окованный серебром сундучок, вспоминая утренний разговор.

– Что тебе известно о Лике? – спросила Брисса, глядя на оранжевые перья рассвета. Солнце поднималось из-за моря за нарантскими островами, где по рассказам моряков лазурные волны ласкали жемчужно-белый песок. – Как часто она покидает особняк? В какое время? Её вкусы и привычки.

Ветер принёс тихий ответ:

– Они не покидают дом. Утром отдыхают на террасе, а вечером гуляют по саду.

– Похоже на обычную жизнь богатых влюблённых. – Брисса отвернулась от солнца, уткнулась носом в спину Данте. Они всю ночь провели в седле, тело одолевали сон и усталость. – Чем девчонка тебе насолила?

– Судьба смертных предрешена. Её тело занимает чужая душа.

– Говоришь, как проповедник Единого, – зевнула девушка. – Много напыщенных слов и никакого смысла. Лика тебя обидела? Променяла на другого мужчину, отравила мать или обокрала – это я бы поняла. А рассуждения о судьбе и воле Небес, тут не ко мне. Мисарра, к примеру, бредит Откровениями, но, сколько её не слушай, Единый не явится. – Брисса улыбнулась, обдав кожу Данте горячим дыханием. – Намедни она всё твердила о раздоре, эдакой великой распри. Думаешь, сгоревший храм можно считать предзнаменованием?

– Это не знамение, а условие.

– Для наступления Эсхатона? – Она наморщила нос. – Нет уж, простите. Единый, верно, был глупцом, если вместо заветов о благой жизни написал свод правил, которые приведут народ к гибели. Коли так, то Михаэль редкостный шутник с крайне скверным чувством юмора.

– «Святилище, объятое огнём, куда вернётся тот, кто песнь недавно слышал», – отозвался Данте. – «Среди горящих строк под белою луной и вой грехов под треугольной крышей». Храм в Груне подходит под описание. Его сожгли не случайно. – Порченный покачал головой, прошептал: – Девятое пекло, Балаашир, что ты задумал?

Брисса задала вопрос, который терзал её с минувшей ночи:

– Разве вы не партнёры? В Тесоне, когда ты забрал келифос Кердена, я услышала именно это слово. Но вы больше похожи на соперников.

– Мы на одной стороне, пока нас связывает контракт. Когда Лика умрёт, контракт истлеет. – Данте направил лошадь по пологой тропе, к берегу. – И я не знаю, что Балаашир предпримет дальше.

– То есть помощи ждать не стоит?

– Он присоединится, если дело дойдёт до боя. Я хочу этого избежать, поэтому и нанял мастера.

Обращение ей польстило:

– Хорошо. Но что мне делать после?

– Возвращайся в Катаф. Если Балаашир сдержит слово, ты вернёшься в Грун, – ответил Данте. – Иначе я найду тебе корабль до Тернорта. – Брисса жалобно застонала, и он с улыбкой добавил: – Или караван.

Она зевнула и вновь повернулась лицом к рассвету:

– Ты тоже со мной не пойдешь? Из-за Тэна?

– Моё присутствие осложнит ситуацию. Днём я буду в Эрзасе, после заката – присмотрю за Балааширом.

По берегу бегали чайки. Волны стирали свежие следы на песке.

– Тогда мне нужна информация. О слабостях Лики, её интересах и увлечениях. Что-то, перед чем она точно не сможет устоять.

Данте ответил, будто знал девушку много лет:

– Золото и сапфиры.

В Катафе Брисса заставила порченного скупить все драгоценные побрякушки в порту и на рынке. Безделушек скопился полный сундук. Лежа под тентом в трясущейся телеге, девушка тихо хихикала, вспоминая, в какую сумму обошлась авантюра.

На серебро, потраченное на подделки, Брисса могла купить поместье в центре столицы, а денег, которые Данте выложил за настоящие драгоценности, хватило бы, чтобы выкупить Грун. Весь. С портом и деревней на другой стороне реки.

Но вложение того стоило. Спустя три дня в особняк семьи Молдред нагрянет торговка украшениями и, кроме обычных лирмеоновских безделушек, привезёт особые товары для изыскательных и щедрых клиентов.

Брисса облизнула губы и приложилась к соломинке.

Владения семьи Молдред располагались за четверть лиги от Эрзаса. Особняк в точности повторял теневой макет, воссозданный Данте на столе бедной крестьянской кухни. Даже дымный колокольчик на воротах не отличался от настоящего.

Брисса потянула за медный язычок. Мощеную аллейку перед домом огласил мелодичный звон, похожий на песнь бубенцов и лязг тяжёлых монет.

Никто не вышел навстречу.

Девушка с минуту простояла у железной калитки, прежде чем снова нарушить покой залитого солнцем сада.

Светлая занавеска в окне второго этажа всколыхнулась. Брисса сделала вид, что не заметила движения, и, прижав ладонь ко рту, прокричала:

– Хозяева! Есть кто дома?

Зверь всегда чуял охотника, а значит, опытному ловцу требовались не дюжее терпение и щепоть смекалки.

– Я продаю украшениями со всего света, – крикнула она. – Добрые люди в Эрзасе подсказали, что вас может заинтересовать мой товар. Прошу, уделите минутку. – Брисса затрезвонила в колокольчик. – Ослик устал тащить повозку по такой жаре.

Особняк молчал. Не спал, как бывает, когда владельцы скупятся на прислугу, а выжидал, прищурившись, с недоверием поглядывая на муху, что вилась и жужжала у ворот.

– Хозяева, вы дома?

Обычно, когда дело принимало дрянной оборот, Брисса пользовалась запасным планом. Простым и надёжным, не раз выручавшим в щекотливых, рискованных ситуациях. Он звучал кратко: «Сомневаешься – убегай». Ибо, сколь бы заманчивой не казалась награда, ею нельзя воспользоваться, сидя за решёткой или идя на эшафот. И сейчас Бриссе не нравилась тишина, которой отвечал особняк.

– Эй, добрые господа! Ежели самим драгоценности не нужны, хоть супругу порадуйте. Али дочь. В повозке изделия на любой вкус!

Широкая дверь на крыльце дрогнула. Деревянная, расписанная цветами створка сдвинулась в сторону, и за порог выбежала молодая девушка. Босоногая, в розовом ситцевом платье и ободком из гортензий в чёрных волосах. Лика. Именно такой описывал её Данте.

– Подождите! Я сейчас открою.

Брисса почесала ослика за ухом, украдкой наблюдая за целью. Без оружия и охраны девчонка виделась лёгкой добычей.

– Ох, благодарю, юная госпожа. – Брисса согнула спину в учтивом поклоне. – Я уж подумала, будто в Эрзасе меня обдурили. Отправили одну да в пустой особняк.

Лика откинула щеколду на воротах, толкнула решётку.

– В любом случае вам не о чем беспокоиться. – Лицо сияло улыбкой, до тошноты похожей на обходительную гримасу Мисарры. – В этих краях безопасно. Ткачи хранят нас.

– И то верно, госпожа. – Брисса повела ослика во двор. Телега, стуча колёсами, покатилась следом. – Кабы не их чудесные книжки, мир поглотил бы хаос. А там, где хаос, нет места торговле.

Она приметила на крыльце мужчину и быстро свернула к ближайшей лавочке. Фонтан заслонил воркующих девиц.

Было бы удачей, оставь Тэн их наедине, однако фортуна, глотнув трупной вони, сначала сбежала с корабля, а после удрала из Лирмеона, прочь от жары и ветров.

Порченный подошёл, когда Брисса откинула тент.

– Ах, господин, я вас не заметила. Прошу простить мою бестактность. – Она исполнила поклон, придержав шляпку. Соломенные края укрыли верхнюю половину лица.

Тэн не признал бы в ней столичного ткача. Последние четыре часа Брисса провела у зеркала, накладывая грим и слой за слоем покрывая смуглую кожу светлой пудрой. Прятала тёмные волосы под париком и заплетала косы, что ныне обрамляли грудь и ниспадали до пояса, позвякивая жемчугом на заколках. Она сама с трудом признала себя в отражении. Что уж говорить о человеке, единожды видевшим её в полутьме.

И всё же Брисса имела дело с порченным. Будь Тэн вполовину наблюдателен, как Данте, любая деталь могла разоблачить маскировку. После долгих сомнений девушка даже рассталась с келифосом. Спрятала шпильку за пятым столбиком забора у виноградника по дороге к особняку. Ненадолго она стала обычной торговкой, продолжавшей дело почившего отца.

– Скажите, господин, что предпочитает ваша леди? – Брисса подтянула сундучок к краю повозки, постучала по крышке. – Найдутся золото, серебро, цветное стекло и драгоценные камни.

Рука в белой перчатке завладела вниманием Тэна. Пальцы вскрыли замок, откинули крышку, расправили ожерелье из розового жемчуга. Половина бусин была подделкой, весьма искусной, рассчитанной на неискушённого покупателя.

– Как насчёт этого? – Брисса взвесила ожерелье в руке. – Доставили из Хагоса. Всего три экземпляра.

Тэн дёрнул головой и, приложив ладонь к виску, отошёл в тень жёлтой акации.

Многие порченные были чувствительны к солнечному свету, а в полдень зачастую лишались сил, поэтому Брисса наведалась к леди Молдред в самый солнцепёк. Хитрость удалась.

– Если не нравится, я с радостью подберу что-то другое. – Она отложила жемчуг, подняла серьги из красного стекла. Блики света заиграли на гранях, осыпав тент алыми горошинами. – Работа известного катафского мастера. На побережье пользуется большим спросом.

Брисса нарочно предлагала безделушки. Опытный рыбак прикармливал рыбу, прежде чем забросить крючок. Сейчас девушка лишь разведывала обстановку и оценивала риски. К вечеру ей нужен был повод вернуться, поэтому самые ценные товары остались на постоялом дворе в Эрзасе.

– Я посмотрела бы более дорогой товар. – В нетерпении Лика заглянула в повозку. – Золото и камни.

– Госпожа юна, но разбирается в украшениях. – Брисса улыбнулась, украдкой бросив взгляд на порченного. – Могу предложить кольца из золота Сонных гор или позолоченную брошь с изумрудом. Камень чистейший. Прошу. – Она подпустила Лику к сундучку. Встала рядом, подметив искусный гребешок в волосах девушки. Золото и сапфиры – всё, как говорил Данте. Брисса прикрыла губы перчаткой, наклонившись к девушке, прошептала: – Извините, госпожа, но мне кажется, вашему спутнику нездоровится.

Тэн что-то бормотал. Держался за голову и кривил лицо, будто его мучила жгучая боль. Иногда рука вздрагивала, и он, отгоняя невидимых насекомых, отступал к дереву.

– Нет-нет, всё в порядке. – Лика усадила порченного на скамью. – Должно быть, устал от жары.

– И правда, духота ужасная, – согласилась Брисса. – Я не упомню в последние годы такой жаркой весны. – Она достала из сундука светло-зелёный веер, кружева запорхали над шляпкой. – Признаюсь, юная леди, я вам немного завидую. Нынче не каждый мужчина пойдёт на жертвы ради любимой. Особенно если он слаб здоровьем.

– Мы, – произнёс Тэн, поморщившись. – Я не…

Он глухо зарычал.

– Не беспокойся, милый. – Лика пригладила его волосы. – Когда жар спадёт, всё вернётся на круги своя. Помнишь, о чём мы договорились? Что ты мне пообещал?

– Я, – порченный поднял голову. – Это я виноват в том, что случилось. Не ты. – Тэн упёрся локтями в колени и заговорил сбивчиво: – Не она. Не то. Всё не то. Когда ты вмешался? Зачем? Ты знаешь, о чём был контракт. Я ведь пообещал.

– Да, обещание, – промурлыкала Лика. – Важно, чтобы ты помнил о нём.

Порченный схватился за голову:

– Я разыщу твою душу, где бы она ни была. Клянусь. Но прошу, дай мне тишины. Я просто хочу тишины.

Тэн и раньше вёл себя странно, а за полгода совсем повредился рассудком. Такая судьба ждала каждого порченного, и, если Керден был в середине пути, то Тэн балансировал на острие. Бриссе его состояние было на руку. Спутанный разум недостаточно быстр, тело слабо и медлительно. Днём в помощи нуждался защитник, а не жертва.

Брисса свернула веер:

– Леди что-нибудь приглянулось?

– Боюсь, что нет. – Лика запустила пальцы в волосы порченного. Он поддался легко, словно слуга – госпоже. – Я купила бы серьги с сапфирами. Или браслет.

– Что же вы сразу не сказали? – Брисса ударила веером по ладони. – У меня есть частная коллекция. Для избирательных особ. Если бы меня предупредили, что здесь живёт настоящий ценитель, я привезла бы товар с собой. Увы, он остался в Эрзасе. – Она захлопнула сундучок. – Если госпожа не возражает, вечером я привезу подлинное искусство.

Всё шло по плану. Девчонка не подозревала о развернувшейся за ней охоте, и с лёгкостью согласилась встретить торговку перед закатом.

Возвращаясь в город, Брисса напевала фривольную песенку о романе моряка с тремя королевскими дочерями. Солнце выбралось из зенита и припекало так, что платье прилипало к коже, грим таял, и пудра с каплями пота стекала за воротник. Ослик пыхтел, опустив уши, жался к забору, высматривая в винограднике лакомства или воду.

Плантация заканчивалась у рощи лиловых глициний. На крайнем столбике забора, покачивая ногами, сидел паренёк. Миловидный, с ямочками на загорелых щеках и тёмно-коричневой родинкой под левым глазом. Его окутывал сладкий запах цветов с тонкой ноткой мускуса, а белые волосы со светло-голубой, лоснящейся на солнце рубахой, нагоняли ощущение лёгкой морозной свежести. Парень наблюдал за бабочками и крутил между пальцев деревянную шпильку.

Её шпильку.

Брисса придержала ослика.

– Я видел гладь небес, что простиралась от края до края мира. И глубину морей тёмную и холодную, точно бездна, – проговорил незнакомец, подражая бродячим бардам. – Наблюдал, как рождается и тает на исходе дня солнце. Но никогда прежде взор мой не ласкали очи прекрасной девы, что проезжала мимо в телеге, запряжённой ослом.

Брисса натянула поводья.

– Что за чушь ты городишь?

– Вообще-то «Баллада о белых журавлях» довольно известна в этих краях. – Он постучал по щеке кончиком шпильки. – Будь ты местной, знала бы. Повезло, что леди Молдред ничего не заподозрила, правда?

Девушка не спускала взгляда с келифоса.

– Ты кто такой?

– Друг. – Парень откинул со лба белоснежную прядь. – Или недруг. Зависит от обстоятельств.

От него веяло уверенностью и азартом. Игрок. Брисса знавала мужчин, которые кичились удачей, а, проиграв, сыпали проклятиями и рвали на себе волосы. Порою даже сводили счёты с жизнью где-то на задворках дешёвых кабаков. Гордецы были падки на лесть и красивых женщин.

Девушка отложила поводья и медленно повернулась, положив ногу на ногу.

– И каковы обстоятельства? – Она провела пальцем по подбородку. Белая ткань перчатки коснулась уголка алых губ.

Парень заглотил наживку, словно голодная рыба:

– Зависит от того, насколько азартна красотка.

Брисса покрутила пуговицу на воротнике.

– Я принимаю только высокие ставки.

– Не сомневаюсь. Наёмница, воровка, прислуга в доме терпимости, торговка драгоценностями, дочь пекаря, шпионка, ткач. Ух. – Он закусил губу. – У тебя столько личин, что даже я запутался, какая из них настоящая. – Парень спрыгнул с забора, размахивая шпилькой, обошёл ослика. – Не удивляйся. Я многое о тебе знаю. И будет справедливо, если и ты узнаешь кое-что обо мне. Мы ведь уже знакомы. Я – Рейз, кстати говоря.

Брисса знала только одного человека с таким именем – бездомного столичного попрошайку, который сорвал казнь Тэна, однако тот был моложе и выглядел иначе. Разве что волосы отливали одинаковой белизной.

– Ты верно принял меня за другую, – сказала девушка.

– Не узнала? – Рейз приблизился к облучку. – А так?

Лицо изменилось, сделалось юношеским, худым, с пятнами грязи на лбу и у носа – в тех же местах, где они были в день знакомства.

– Порченный. – Брисса вжалась в бортик сиденья.

– Нас часто путают. – Рейз запрыгнул на облучок и с беззаботным видом устроился рядом. – Но я не в обиде.

Сиденье, обтянутое парусиной, не было рассчитано на двоих. Плечи соприкоснулись, дыхание парня обожгло Бриссе ухо. В этой навязанной близости девушка вымучила улыбку и потянулась за шпилькой. Рейз поймал её за запястье.

– Играешь не по правилам.

Брисса оттолкнула его, ударила локтем в грудь и перехватила руку, державшую келифос. Рейз разжал кулак, шпилька упала на дно телеги. Девушка юркнула за ней, в суматохе зашарила пальцами под ногами.

Порченный навалился сверху:

– Впрочем, я тоже правила не люблю.

Брисса нащупала деревянную палочку. Представила, как в ладони сплетается из пламени веер, раскрываются острые пластины, и огненное кружево замирает в дюйме от шеи Рейза. Она замахнулась и, не ощутив касания магии, обнаружила, что сжимает обычную шпильку. Простое девичье украшение с резьбой на тонком стержне. Подделка. Брисса так взволновалась, увидев келифос в руках незнакомца, что упустила из вида рисунок. Её шпильку украшали лилии, здесь темнели на рукояти пионы.

Облик Рейза вернулся к миловидному пареньку. Он потёр родинку под глазом, сказал, посмеиваясь:

– Твой келифос у меня. Обменяю на услугу.

У порченных всё и всегда сводилось к сделкам.

– Что тебе нужно? – насторожилась она.

– Давай сыграем в кости.

Гвардеец, справлявший нужду на ботинки короля, удивил бы Бриссу меньше, чем предложение Рейза.

– Выбросишь «единицу», я верну тебе келифос. – Он достал из кармана белый кубик. – В противном случае поможешь провернуть одно маленькое дельце. Ничего сложного.

Брисса не заключала сделок, покуда не знала условий. Или пока выгода значительно не превышала риски.

– Что за дельце?

– Расскажу, если проиграешь. – Рейз вложил игральную кость в её ладонь. – Неужели я не сумел разбудить твоего любопытства?

– Нет. – Девушка взвесила кубик в руке.

Он был чуть тяжелее детской игрушки, сделанный из кости или шлифованного камня. Прохладный, с острыми уголками и ровными, не сбитыми краями. Вес не был смещён, и количество чёрных точек на гранях не повторялось.

– На этот раз всё честно. – Рейз спрыгнул на землю, освободив место на облучке. – Даю три попытки.

Брисса бросила кость. Кубик прокатился по парусине, лёг кверху гранью с пятью точками.

– О, совсем забыл. – Парень щёлкнул пальцами. – За каждый проигрыш ты отвечаешь на один вопрос. Искренне. Мы ведь не уличные шарлатаны, правда? Итак, – Рейз не видел кубика, но знал, что Брисса проиграла. Подавшись вперёд, вытянул шею, точно любопытный кот, спросил: – расскажи, как ты планируешь убить Лику?

Девушка почувствовала, как сердце ухнуло в ноги и в панике застучало где-то под пяткой.

– Это будет нож в сердце, кинжал под ребро или нечто более традиционное? – Рейз провёл пальцем по горлу. – Твой маленький секрет останется между нами. Обещаю.

Брисса нервно застучала пальцами по краю облучка. С тех пор, как она стала ткачом клятые порченные вились рядом, словно пчёлы у душистого цветка. И один был чуднее другого. Если Данте многое знал и не желал откровенничать, то Рейз наслаждался игрой и неуёмно болтал, отчего разгадать его намерения становилось только сложнее.

– Ядом, – ответила девушка. Если принимать правила чужой игры, то с выгодой для себя.

– Ну конечно, оружие женщин. Тебе повезло, у меня как раз завалялся пузырёк. – Он похлопал по карманам и вытащил хрустальный флакончик размером с монету. – Халледский песчаный скорпион желает тебе удачи.

Брисса поймала пузырёк.

Яд этого скорпиона считался сильнейшим токсином, который за пару минут превращал кровь жертвы в густой багровый мёд. Из-за сладкого запаха его часто добавляли в выпечку и подавали к столу вместе с фруктовым пирогом или ягодным десертом. Знатные леди даже прозвали отраву «сахарным жалом» и скупали все хрустальные пузырьки, едва те появлялись на рынке.

– Продолжим? – Улыбнулся Рейз и указал на кубик.

Выпала «двойка».

Между бровей Бриссы залегла морщина. Порченный жульничал, но девушка не понимала, каким образом ему удавалось перевернуть кость на нужную грань. Рейз не использовал плетений и не воздействовал на окружение, не прикасался к кубику, вообще не смотрел на него. Заговорил, едва кости остановились:

– А что планируешь делать с Тэном? Он ведь может вступиться за девушку.

– Я видела его в деле, – ответила Брисса. – Парень не из тех, кого заботит чужая судьба. К тому же он не в себе.

Рейз цокнул языком:

– Да, не повезло с маниту. Но мне любопытно узнать, что ты предпримешь, если придётся сражаться?

– Я не настолько глупа, чтобы дожидаться действия яда. – Брисса снова присмотрелась к кубику. – Когда девчонка умрёт, я буду на пути в Катаф.

– Вот как. – Порченный надул губы, точно обиженный ребёнок. – Но этот яд подействует сразу, и что тогда?

Брисса бросила флакон обратно:

– Я не собираюсь его использовать.

– Возьмёшь что-то из местных? – Рейз рассмотрел прозрачную жидкость за гранями хрусталя. – «Чёрную ягоду» или «голубой дым»? – Прижал крышку, взболтал пузырёк. – Маниту Тэна учует любую известную смесь до того, как ты успеешь ею воспользоваться.

– А «жало» не учует? – поддела девушка.

– И его тоже, – согласился парень, – но Лике это не поможет. Как и тебе. Если хочешь остаться в живых, нужен другой план. – Он взобрался на забор, свесив ногу, застучал пяткой по дереву. – Видела кедры за воротами? Ветви прочные, с них хороший обзор. При должной сноровке можно убить девчонку одним выстрелом. Не стрела, так яд добьёт. А у тебя хватит времени, чтобы удрать.

Брисса сделала третий бросок. Пока Рейз болтал, перевернула кубик на грань с одной точкой.

– И раз уж ты проиграла, – сказал он, – вот что мне нужно.

– Не спеши. Здесь «единица».

Парень расхохотался, заглушив стрёкот птиц, словно игрок, который встретил достойного противника и наконец сумел насладиться давно приевшейся партией.

– Ладно-ладно, я верну тебе келифос, – сказал он, схватившись за живот. – После того, как Лика будет мертва.

– Тебе-то она зачем? – удивилась Брисса.

– Мне нужна жертва. Определённая, – отшутился Рейз. – Капризы порченных, не бери в голову. Вот моё предложение. – Он наклонил голову, подставив левую щёку палящему солнцу. – На закате я пойду в особняк вместо тебя. В это время западная сторона горизонта залита светом, а кедры кажутся чёрными тенями на фоне золотого неба. Если захочется рассмотреть украшения, придётся повернуться к солнцу. Двор с той стороны открыт. Один точный выстрел, и все получают то, чего хотят.

– Или ты сейчас же возвращаешь мне келифос и катишься, куда вздумается, – отозвалась девушка. – Это моё предложение.

– Нет, – промурлыкал Рейз. – Главное правило улицы: кто нашёл, того и башмаки. А я нашёл твою шпильку на дороге.

– Главное правило дома терпимости – не предлагать постоянным клиентам разных девок, – парировала Брисса. – Ты вряд ли сойдёшь за торговку.

– Совсем не похож? – Голос порченного переменился, а с ним изменился и облик. С дерзкой улыбкой на Бриссу смотрела её точная копия. Рейз сдвинул на макушку соломенную шляпку, замахал кончиком светлой косы, точно веером. – Ох, благодетельница, не подбросите леди до города? А я уж в долгу не останусь.

Парень, кем бы он ни был, скопировал всё от интонаций до пятен пудры на воротнике. Не дожидаясь разрешения, забрался в телегу и, закинув ноги на сундучок, затянул песню о романе моряка с тремя королевскими дочерями.

Телега остановилась у постоялого двора. Ослик просеменил в тень и, поджав уши, уткнулся мордой в корыто с водой. Брисса хотела повторить за ним.

Жары, что захватила Лирмеон, на родине не бывало даже летом. Весна в Тернорте славилась прохладой и затяжными дождями, снега сходили месяцами, талая вода заливала равнины, топила поля. Потом прилетали тёплые ветра, распускались цветы, и оказывалось, что минула половина лета. Однако по эту сторону Сонных гор зной будто не спадал никогда.

Девушка велела Рейзу ждать в телеге, поднялась в комнату. Если кто и мог избавиться от порченного, то другой порченный. Но вместо Данте, дремавшего в тенях, Брисса обнаружила на столе букет алых маков и короткую записку.

Кто-то доложил в Тесон о смерти короля, и Данте срочно отбыл в столицу, чтобы остановить беспорядки. Именно сейчас, когда Брисса нуждалась в помощи.

Девушка смяла бумагу, посмотрела в окно на залитый солнцем двор. Другая «Брисса» нежилась под тентом телеги, покусывая соломинку. Без келифоса у неё не было шансов против порченного, а Рейз наотрез отказывался отдавать заветную шпильку. Оставалось либо играть по правилам, либо рисковать головой.

Драгоценности, которые Брисса подготовила для второго визита к леди Молдред, покоились в шкатулке из слоновой кости. Под крышкой с орнаментом звёздного неба на бархатном полотне среди золота и сапфиров лежал пузырёк с ядом. Данте купил его в Эрзасе. «Чёрная ягода» – растительный токсин, пахнущий брусникой и свежей листвой. Брисса планировала нанести каплю на серьгу и невзначай поцарапать Лике кожу при демонстрации. То вышло бы изящное убийство, без крови и ненужных свидетелей. Но Данте не упоминал, что маниту Тэна избирателен в запахах.

Девушка ещё раз выглянула в окно, заменила «ягоду» на «жало» и отправилась смывать грим.

Солнце спускалось к роще, когда телега снова поехала к особняку.

– Верни келифос, – попросила Брисса, потянувшись за шкатулкой. – Я уже согласилась на твои условия.

Рейз опередил девушку:

– Чтобы ты воспользовалась магией и умерла самой нелепой смертью из возможных? – Он выудил из шкатулки кольцо с крупным алмазом.

– Я не умру.

– Умрёшь. – Кольцо, сверкая гранями, уместилось на мизинце. – Тэн убьёт тебя. Вырвет сердце. И съест. – Увидев лицо Бриссы, порченный прыснул в кулак. – Шучу.

Девушка захлопнула шкатулку.

– Болван. – Она закинула лук на плечо и спрыгнула с телеги.

С колючего кедра открывался вид на сад с белоснежным фонтаном. Брисса устроилась на крепкой ветви, примотала к суку две стрелы. Третью положила на тетиву. Сдвинула иглы, прицелилась. Опустив лук, поморщилась.

Стрелком она была неважным. Магия приносила больше пользы и была куда практичнее. С келифосом Брисса могла создать лук и стрелы, щит и клинок – любое оружие, какое пожелает. Без плетений она могла рассчитывать лишь на ловкие пальцы и подругу-удачу.

Зазвенел колокольчик. Босоногая девица открыла ворота, и телега, следуя за усталым осликом, притормозила у той же скамьи, что и днём. До Бриссы донеслись обрывки разговора и весёлые девичьи голоса.

Она вернула стрелу на тетиву, прищурилась. Наконечник скользнул по двору, задержался на спине Рейза и остановился на Тэне. Порченный сидел на крыльце изнурённый и потерянный, брошенный, будто наскучившая кукла. Иногда дёргал щекой, кривил рот и вздрагивал всем телом, сдерживая внутри дикую сущность маниту.

Брисса совладала с порывом пустить стрелу ему в лоб. Без келифоса гибель порченного виделась пустой тратой ресурсов. Она окунула наконечник в яд и стала наблюдать за Ликой.

Пока «торговка» увлечённо рассказывала о драгоценностях, леди Молдред крутилась у фонтана, разглядывая отражение. Примерила серебряную шпильку, круглую брошь в форме чайки, оценила блеск круглого алмаза на пальце. Рейз придержал девушку под локоть, призывая поднять руку выше, к солнцу.

Камень отливал закатом. Блестел, ослепляя и завораживая девушек игрой света. Лицо Лики было точно за ним, по направлению полёта стрелы.

Брисса отпустила тетиву. Наконечник вонзился девчонке в шею.

«Торговка» завизжала. Громко, отчаянно. Закрыв голову руками, рухнула на землю и заползла под телегу, измарав подол чужой кровью. Оттуда, схватив ослика за копыто, взвыла, точно несчастная деревенская баба.

Брисса не стала ждать окончания представления. Подхватив стрелы, соскользнула по шершавому стволу и бросилась к винограднику. Юркнув в кусты, заскользила между рядами, словно водяной жук по зарослям камыша.

Рейз обещал, что встретит девушку у рощи, за пятым столбиком, где она прятала келифос, вернёт шпильку и навсегда исчезнет из жизни Бриссы. Они даже разойдутся миром. Порченный осядет в Эрзасе, девушка отправится в Катаф. Данте нагонит её в пути.

Добравшись до рощи, Брисса погрузилась в цветочные заросли. Лиловые гроздья глициний клонились к земле, голубые бутоны гортензий пышным забором преграждали дорогу. Девушка прошмыгнула в кустарник, распугав ависор, скрылась за душистой гирляндой розовых бутонов. Прислушалась. Среди деревьев блуждали только шелест листвы и писк перепуганных птиц.

Вынырнув из укрытия, Брисса налетела на девушку.

– Это я, – услышала она собственный голос. – Всего лишь я.

Рейз отступил к кусту розовой гортензии. Внешность торговки сменилась худым юношеским лицом с уродливым шрамом на левой щеке.

– Мы условились встретиться дальше, – прошипела Брисса. – Как ты меня обогнал?

– Торопился. – Он улыбнулся, отчего шрам исказил половину лица, обнажив паутину белых рубцов на скуле. – Решил, что келифос тебе всё-таки пригодится.

Брисса протянула руку:

– Давай сюда.

Порченный взъерошил волосы и с виноватым видом потупил взгляд:

– Я бы с радостью, но у меня его нет. Да и не было никогда.

– Давай сейчас же! – рявкнула Брисса.

– Честное слово. – Рейз захныкал, словно ребёнок. – Я к нему не притрагивался. Всё это время шпилька была там, где ты её оставила.

Порченный её обдурил. Да и чего Брисса ожидала от человека, одержимого маниту. Даже Данте с туманными намёками и извечными недомолвками казался порядочным лжецом в сравнении с этим поганцем.

– Клянусь адским пламенем. – Рейз поднял пустые руки. – Люди склонны судить о других по себе. Но я-то не вор.

– Ты – лжец!

– Этим, увы, грешу, – с улыбкой согласился он. – Но только так я могу уберечь людей от грехов.

– Ты хотел, чтобы Лика умерла, – процедила Брисса, положив стрелу на тетиву. – Я убила девчонку. Что ещё тебе нужно?

Рейз постучал пальцем по подбородку:

– Разве я говорил, что желаю ей смерти?

– Будешь отрицать?

Порченный словно не замечал направленной на него стрелы.

– Никто не слушает дядюшку Раздора, – посетовал он и, горестно вздохнув, с нажимом произнёс: – Я сказал, что верну келифос, когда Лика умрёт.

– И в чём разница?

– Не было ни слова о моих желаниях.

Девушка теряла терпение:

– Ты хотел жертву. Ты её получил.

– Но разве я сказал, что жертвой будет она?

У Бриссы кровь отхлынула от лица.

– «Многоликая дева, что возляжет в могилу из цветов, ибо нет у неё ни сердца, ни совести», – проговорил Рейз. – Сладкая жертва. Вот, что мне нужно. – Он перевёл взгляд на гирлянду глициний за спиной девушки. – А вот и палач.

Брисса тоже услышала звон. Обернулась и выпустила стрелу наобум, не целясь, доверившись чувствам. Промахнулась, схватилась за вторую. Стрела затерялась в листве, так и не добравшись до цели.

Помянув Единого, девушка отбросила бесполезный лук. Изо рта вырвалась струйка пара.

Мороз укусил кончики пальцев.

Земля покрывалась инеем. Деревья застывали, превращались в полупрозрачные скульптуры, кристально-чистые, словно отлитые из горного хрусталя мастерами Валькары. Ледяная роща искрилась на солнце и тихо пела, позвякивая стеклянной листвой.

Стая синих птиц сорвалась с ветвей. Брисса повернулась на звук и ощутила, как холод обжёг грудь. Пальцы, объятые ярким голубым пламенем, прошли сквозь кожу, обняли её горячее сердце.

– Замолчи, – услышала она голос Тэна.

Порченный сжал кулак и вырвал руку из её груди.

Алая кровь окрасила хрустальные цветы.

Глава шестая. Театр кукол

Костяная змейка скользила по траве.

Половинка солнца уже скрылась за деревьями, и тёплые золотые лучи перестали касаться земли. Тени повисли на ветвях, залегли в бутонах глициний, точно капли жидкого мёда. Рощу окутала сумеречная синева, в которой змейка с лёгкостью могла затеряться.

Балаашир приказал питомцу следовать за Бриссой, а сам занялся мертвецами в порту. Армия заботила его больше, чем просьба Данте присмотреть за девчонкой. Смертная выполнила заказ, контракт завершился, и теперь Владыка Смерти мог сосредоточиться на главной цели путешествия.

За три дня десятки покойников покинули гавань. Вооружённые погребальными колокольчиками они уходили в Эрлун, по пути вороша погосты и призывая мёртвых к служению. Балаашир готовился к войне, которая неизменно последует за Раздором.

Именно из-за всадника Владыка Смерти продолжал наблюдать за девушкой. Змейка сопровождала телегу в Эрзасе, скрывалась в траве, пока Брисса посещала особняк, лежала на ветви пышного кедра, когда с тетивы сорвалась роковая стрела.

Шанкриа умерла, и на сей раз её душа отправилась в Мортуум, в лабораторию под восточным кладбищем Тиземпсиса. Место, где двадцать лет назад она заключила контракт с творцом.

Смертной была поручена простая задача – разыскать в Рэвилте древнюю душу и схоронить за Гранью. Владыка Смерти дал для этого всё необходимое: знания об устройстве вселенной, пламя сотни демонов, безграничную власть над куполом. Он даже создал человеческое тело и под прикрытием первого восстания Виарина переместил Шанкриа в мир смертных.

Поначалу всё шло по плану.

Когда Балаашир заполучил копьё Михаэля, в Тиземпсис явилась одна из творцов. Лираэль – мятежница, восставшая против порядка, предложила выменять реликвию. Платой стала власть над водоворотом душ.

Но у капризного вихря уже был хозяин, и им потребовалось три столетия, чтобы одурачить его. Цикл за циклом, словно звенья в бесконечной цепи, каждый участник продолжал играть свою роль, незаметно стачивая металл. Они заключали контракты, планировали союзы на годы вперёд, просчитывали события, дабы в назначенный час цепь лопнула.

Прошлый цикл завершился гибелью творца. На краю Флумейна Лираэль расколола душу на две части. Разумный осколок отправился в мир смертных, пламя опустилось в Аркс и, обретя сознание, назвалось Виарином.

То был рискованный, но необходимый шаг.

Выброс пламени уничтожил половину пятого круга, что на время ослабило бдительность Самаэля. Пока Владыка Преисподней собирал Флумейн по частям, Балаашир воплощал в жизнь замысел мятежницы.

Первым делом он связался с Диинтасом. После «театра мертвецов» егерь служил не хуже ручной зверушки. По приказу Балаашира демон разыскал Виарина в Арксе и присягнул на верность. Так был заложен фундамент нового цикла.

Затем Балаашир подменил купол над Тиземпсисом. Настоящая Грань была передана Шанкриа и отправлена в Рэвилт. Отсюда новый цикл начал отсчёт.

Первое восстание Виарина провалилось. Это тоже было частью плана. Демон сохранил воспоминания творца, а для победы требовался неискушённый игрок. Балаашир убедил Самаэля избрать наказание Бездной и вызвался стать палачом. Его стараниями Виарин завис на границе пустоты – достаточной, чтобы лишиться памяти и не сгинуть. Утрату пламени Владыка Смерти счёл допустимым ущербом.

После наступило затишье. Двадцать лет расчётов и подготовки.

Он понял, что настало время для следующего шага, когда клетка Раздора опустела. Всадника призвали в Планарию, что означало только одно – смертный осколок души Лираэль был найден. И значит пришла пора второй половине вернуться на сцену. В тот же день Балаашир выдернул Виарина из Бездны, бросил в Фоэдо и приставил егеря для охраны, а по пути обронил копьё Михаэля у логова Содт. Диинтасу надлежало доставить реликвию в Никсию. Не взирая на цену.

Первая ошибка была допущена в Мортууме. Прибытие Самаэля в Тиземпсис помешало Балааширу заманить Виарина в лабораторию, чтобы объяснить истинный порядок вещей. Не вызывая подозрений, он сумел лишь посетить слепого пророка и оставить послание для бунтовщика. Однако глупый осколок не внял подсказкам. Контракт с Кашииром поставил их по разные стороны баррикад и наградил Балаашира оковами.

События в Рэвилте тоже отступили от замысла.

Шанкриа не справилась. Грань покрывала обширные территории, отчего купол истончился и едва сдерживал натиск маниту. Побег пленника был вопросом времени.

Потребовался год, чтобы вернуть цикл в нужное русло, однако теперь события отставали от плана. Виной тому стали своеволие Шанкриа и вмешательство Данте. Балаашир долго размышлял о причине, по которой дьявол попал в услужение к смертной, и не находил ответа. Он не питал надежд на союз и предпочёл избавиться от лишнего звена до того, как его вплетут в цепь.

Возможность подвернулась, когда Шанкриа предложила контракт. Переместив душу в другое тело, Владыка Смерти не освободил её от прошлых долгов. Это был изящный способ устранить Данте, не вступая в открытый конфликт.

Но и тут план дал слабину. За полгода Шанкриа не испустила дух, а, завладев телом Лики, сумела разыскать Тэна и провести «театр».

Мысли о запретном плетении приводили Балаашира в ярость. Он мерил шагами пирс, сжимал кулаки и по-людски хмурил брови. За подобный проступок душу смертной следовало скормить сиренам, стенающим в водах Мортуума, а не возвращать в уютную клетку в лаборатории.

Владыку Смерти не заботила судьба маниту, проводившего ритуал, как не волновал и сам «театр». А вот с душой Тэна дело обстояло иначе. Маниту имел на него больше влияния, чем показывал. Балаашир заподозрил неладное в ещё в Соледре, в Эрлуне Данте подтвердил опасения. Если догадка окажется верной, весь цикл будет под угрозой.

От размышлений его отвлёк далёкий звон. Пение хрусталя зазвучало на границе сознания, щекоча кожу и впиваясь когтями в затылок. Мелодия Хрустального града – скорбная, точно плач ветров в землях Никсии, позабытая, как история Преисподней.

Балаашир остановился на краю пирса и обратил взор на костяную змейку. В белом черепе существа разгорелся бирюзовый огонь. Марионетка скользнула по льду и затаилась на ветви застывшего дерева, костлявая голова выглянула из-за кисти глицинии.

Роща утопала в пожаре закатного солнца. Медно-алые лучи отражались в листве, осыпали золотыми бликами землю и залитое кровью тело Бриссы. Над раной в груди поднимался дым, края разорванной рубахи тлели голубым огнём.

Тэн возвышался над девушкой, сжимая в руке пульсирующее сердце. Багровые капли стекали по пальцам и опадали на стылую землю густым кровавым дождём. Пламя в ладони вспыхивало и гасло, будто кто-то чиркал огнивом, но не мог распалить огонь. Взгляд блуждал по траве, не задерживаясь и не замечая клубов пара, вырывавшихся изо рта с частым дыханием. Парень выглядел совершенно безумным и с каждым выдохом повторял одно и то же слово.

– Молчи. Молчи. Молчи, – твердил он. – Хватит. Я не буду слушать. Молчи. – Тэн упал на колени и, отбросив сердце девушки, схватился за голову. – Не смей вмешиваться. Ты начал всё это. И я принял условия. Замолчи. – Он закрыл лицо, размазав кровь по щекам. – Я не хотел. Это был единственный путь. Молчи. Хватит!

Голубое пламя окутало его с ног до головы. Песнь хрусталя прервалась, и в напряжённой тишине раздался звон тысяч треснувших зеркал.

Дерево раскололось, змейка упала с ветви. Ледяные обломки размозжили кости.

Взгляд Балаашира прояснился. Марионетка погибла, погребённая под осколками рощи, и он вернулся в пропахший тиной порт. К покойнику, прибитому волнами к пирсу. Владыка Смерти напитывал тело пламенем, когда заметил Раздора, увязавшегося за Бриссой. Многие часы внимание оставалось прикованным к всаднику и смертной.

Присутствие в Рэвилте Рейза не было неожиданностью. Проказник раскрыл себя в Тесоне, подняв на смех королевского палача. Из цикла в цикл он использовал те же методы, что и тысячелетиями назад. Неизменный, как людские пороки, Раздор был звеном в каждом витке бесконечной цепи.

Балаашир веками управлял всадниками и узнал бы Рейза будь тот в обличии ребёнка, прекрасной девы или статного мужа. Смрад Бездны тянулся за ним дымным шлейфом, и никакой фасад не мог скрыть кислой вони неутолимого голода. Их объединяло общее прошлое, и разделяла пропасть, имя которой – Мор.

Во время Эсхатона в мире, чьё название стёрлось из памяти, Абигор встретил творца. Воспоминания о расколе Преисподней тогда ещё были свежи, а легенда об Истиннорождённом передавалась из уст в уста. Всадник узнал о событиях в Каэрне и по примеру творца попытался изменить цикл. Егеря подавили бунт. Мора пропустили через Чистилище и бросили в клетку на нижних ярусах тюрьмы Салту. Остальных всадников заперли в клетках над Бездной. Балаашир стал тюремщиком.

Потеря старшего брата ударила по рассудку Раздора. Малец обвинил Владыку Смерти в предательстве и саботировал следующий Эсхатон. Всадники вернулись в клетки голодными. Без пламени, находясь на поверхности Бездны, их души оказались на грани гибели. Чтобы исправить ошибку Рейза, Балааширу пришлось отказаться от участия в Эсхатонах. Охоту за Истиннорождённым возглавил Михаэль.

Спустя цикл Балаашир осознал, что поспешил с решением. Утратив возможность влиять на Откровения, он лишился шанса разыскать творца и обрёл врага в лице Раздора, а вместе с ним и всех всадников. Ненависть крепла веками и по сей день пылала ярче солнц Фоэдо.

Владыка Смерти опасался, что, признав в теле Кердена давнего неприятеля, Рейз пожелает отомстить. Если не своими руками, то силами Войны. Против двух пресытившихся грехами всадников не выстоит даже дьявол, поэтому после встречи на площади Тесона Балаашир искал способ защитить от Эсхатона себя и ткача. Решение пришло в грунском храме, когда Мисарра заговорила строчками Откровений.

Он вспомнил послание о начале – стих о горящем храме и человеке, который ночью ступит под пылающий свод. Смертном, которому Раздор не стал бы вредить ни при каких обстоятельствах. Строки о Вестнике Эсхатона.

По обыкновению, на роль Вестника подходило с дюжину людей. Рейз наблюдал за каждым, направлял и подсказывал, выжидал, когда условия Откровений будут соблюдены. Он долгое время следовал за Керденом, и Балаашир постарался, чтобы труды Раздора не пропали даром.

В Груне Владыка Смерти толкнул ткача на путь мести. Заставил скорбеть по Эллое, распалил ненависть к королю, а после поджог колокольню и с триумфом ступил под объятый пламенем свод. Керден вошёл в храм порченным, а вышел Вестником Эсхатона.

С той ночи Балаашир перестал скрываться.

Бирюзовая искра слетела с пальца и опустилась на спину мертвеца. Тело, омытое волнами, просоленное и распухшее, шевельнулось. Покойник опустился на дно, зашагал к берегу, собирая ногами водоросли и разрезая стопы о гребни ракушек. Он был последним. В порту не осталось тел, из которых получились бы достойные марионетки.

Восточный горизонт потемнел. За рельефным сводом косого грота шелестело море, шаркали ногами мертвецы, слоняясь по палубе корабля. Гальюнная фигура глотала ветер и с недовольством скрипела канатами, силясь стряхнуть с бушприта перья чаек. На подмогу подоспел призрак. Бедняга не подозревал, что души без плоти не могут касаться мира за пределами корабля. Бледные пальцы вцепились в брус, не потревожив пера. Матрос почесал призрачную голову и принялся размахивать руками да дуть на перья, наполняя воздухом щёки и плюясь белым паром.

Балаашир нашёл ситуацию забавной и наблюдал за сражением, пока на пирс не опустился жемчужный мотылёк. Крылья источали яркий свет, похожий на сияние луны в тёплую летнюю ночь.

– Владыка Смерти, – прозвенел он, расправив серебряные усики. – Я надеялась, что нюх меня не подводит. Прошу, помогите.

В чистом облике бабочки скрывалась гнилая душа маниту. Запах цветов и мускуса выдавал демонессу Анмейи, рабыню Лилит, что встречала гостей у врат и провожала к дворцу Тысячи Желаний. До Балаашира доходили слухи, будто во время восстания армия Виарина атаковала сердце восьмого круга. Рабыня могла погибнуть при штурме.

– Молю, Владыка, – сказала она, – в этом мире мне больше не к кому обратиться.

Просьба звучала жалко. Не менее унизительно выглядела жемчужная пыльца, при каждом слове опадавшая с усиков. Крылья, прижатые к пирсу в болезненном поклоне, кровоточили пламенем. Раны вскрывались снова и снова, истекая мутной, похожей на гной, жижей. Такие увечья наносил своему создателю только «театр мертвецов».

Браслеты на запястьях Балаашира налились огнём.

– Не гневайтесь, Владыка, – задрожал мотылёк. – Я знаю, что вы не заключаете контрактов с демонами, но смею молить о сделке. Вы – мой единственный шанс вернуться домой. Прошу, даруйте посмертный поцелуй и ниспошлите новую жизнь.

При упоминании строчки из спектакля, который играли в амфитеатре Тиземпсиса, оковы Балаашира раскалились добела. Юным демонессам нравилась сказка о мёртвом правителе, спасавшем заблудшие души, и по неопытности многие принимали на веру выдуманный сюжет. Жителям Мортуума подобная фамильярность стоила жизни.

– По воле Шанкриа я провела запретный ритуал, – проговорила рабыня. – Теперь мне не хватает пламени, чтобы вернуться в Ад.

Это было ложью. Даже раненая «театром» душа могла добраться до водоворота и осесть на первом круге.

Демонесса прочитала ответ в бирюзовых глазах.

– Знаю, о чём вы думаете. Но Шанкриа изменила ритуал. Вы лучше всех знакомы с «театром». Вы его придумали. Умоляю, помогите мне исцелиться.

Контракт с творцом и власть над Гранью, должно быть, повредили рассудок Шанкриа, если она посмела исправить плетение Владыки Смерти.

Бледно-зелёная нить отделилась от браслета и сложилась в символ:

«Рассказывай».

Мотылёк тряхнул усиками.

– Перед ритуалом Шанкриа выпустила меня из келифоса и поместила в тело человека. Затем она приказала использовать души смертных, чтобы насытиться пламенем, – пролепетала рабыня. – Я сделала, как велено, и протянула жемчужные нити от её пальцев к разуму порченного, чтобы Шанкриа могла повелевать им, точно куклой. Одним касанием. – С крыльев мотылька посыпалась серебряная пыльца. – Это влияние сильнее обычного «театра». Приказы не забудутся со смертью Шанкриа. Они продолжат отравлять разум жертвы, покуда не будут исполнены. – Демонесса сложила крылья. – Я сбежала после ритуала. Пыталась связаться с Тиземпсисом, с Ксафаном или кем-то из торговцев, но никто не ответил. «Театр» забрал всё моё пламя. Изувечил душу. Прошу вас, помогите.

Оковы Балаашира пылали. Искры разлетались с цепей, опадали на пирс и разгорались, словно угли, вымоченные в масле.

Рабыня смела молить о помощи. После того как добровольно отдала душу на заклание. После того как из трусости посмела вмешаться в события цикла. Теперь Владыка Смерти понимал, отчего в глазах Тэна пылало безумие. Что Шанкриа успела ему приказать?

Бирюзовое пламя взметнулось к потолку грота, разогнав сумрак. Сияние мотылька померкло в свете дьявольской мощи.

Демонесса дрожала. И не напрасно. Умоляла о сделке и уповала на милосердие. Она считала «театр» проступком, но ошибкой было выбрать в качестве жертвы не ту душу.

Владыка Смерти указал на фрегат. Зелёные нити опутали мотылька и утянули к борту, распяв под русленем. Затряслись просоленные канаты. Гальюнная фигура зашлась скрипучим смехом, повернула костлявую голову и вцепилась клювом в душу демонессы, словно падальщик в потроха.

Пламя рабыни слилось с кораблём.

Поднимаясь на борт, Балаашир ощущал, как преображается судно. Гаснут бирюзовые паруса, превращаясь в белые заветренные полотнища, опускается призрачный флаг и его место занимает бело-голубая тряпица с гербом Тернорта. Слышал ворчание гальюнной фигуры, прятавшей костяные крылья и примеряющей облик жемчужной бабочки. Демонессы Анмейи славились умением создавать иллюзии, и Владыка Смерти намеревался в полной мере использовать мастерство рабыни.

Он положил ладонь на фальшборт, подозвал смотрителя. Мертвец, натянувший обличие престарелого рыбака, вприпрыжку проковылял по палубе.

Приказ отправляться команда восприняла с воодушевлением. Призраки в облике побитых мальчишек вскочили на реи, трудяги в трюме взялись за вёсла.

Судно взяло курс на Катаф. Если Шанкриа приказала Тэну вернуться за Грань, цикл можно считать проигранным. В ином случае парню понадобится корабль.

Глава седьмая. Дом в персиковом саду

Солнце припекало с самого утра, обжигало землю кузнечным горном, раскаляло песок и нагревало ракушки, прибитые к берегу ночным приливом. Бухту заволокло знойное марево, отчего порт и вечно жужжащий рынок казались расплывчатыми пустынными миражами. Полумесяц алчности изнывал от жары и задыхался от смрада гниющей рыбы.

Вонь стояла невероятная. Запах исходил от кораблей и нависал над гаванью густым неподвижным облаком. Виной тому был штиль, захвативший пролив Ассета и превративший восточные берега в пиршество для мух. Насекомые кружили над палубами, вились близ портовых рабочих, облепляли моряков, таскавших к фрегату дубовые доски.

Укрепление правого борта было первым распоряжением Балаашира по прибытию Катаф. Пламя мотылька сделало корабль похожим на торговое судно, но нанесло увечье, из-за которого в трюме постоянно появлялась течь. По ночам воду удерживало плетение, днём приходилось прибегать к помощи мертвецов. Под видом усталых матросов трупы третьи сутки латали дыры и смолили доски.

Керден согнал муху со щеки, растянулся на фальшборте, заложив руку за голову. Тень от фок-мачты накрыла лицо, и он заметил стоявшего у трапа смотрителя порта. Поджарый старик в курте из синего льна и широких белых штанах, шнурком затянутых вокруг талии, размахивал бумажным веером. Слуга, мальчишка лет десяти, отгонял насекомых перьевым опахалом.

– Я к вам по делу, капитан, – сказал смотритель. – Сколько ещё ваш корабль будет стоять в нашей гавани?

Вторым распоряжением Балаашира была взятка хозяину порта. В гроте контрабандистов мертвецы заполнили трюм товарами, часть из которых Керден внёс в счёт оплаты простоя и ремонта судна. Условились на четыре дня, и завтрашним утром благосклонность смотрителя подходила к концу.

– Уйдём ночью, – отозвался Керден.

– В штиль? – Старик облизнул сухие губы. – Тяжко вам в море придётся, учитывая состояние и возраст команды. – Он видел в мертвецах людей старых и немощных, некогда лихих моряков, которых пока не прибрали к рукам морские пучины. – Вчера у северного мыса шхуна села на мель. Матросы сидят без дела. За справедливую плату они пойдут с вами в Тернорт, а я разрешу задержаться в порту ещё на день.

– Не те ли это матросы, что ночью затеяли драку на берегу?

Смотритель сложил веер.

– А вы проницательны, капитан. Заберите дебоширов, и я гарантирую вам лучшие цены на местном рынке.

Керден прикрыл глаза:

– Не интересует. Благодарю.

– Что ж, как хотите. С рассветом на это место должен встать другой корабль. Прошу не задерживаться с отправлением. – Он пропустил к трапу мертвеца с прелой тиной на шее, прикрыл нос кончиком веера. – Ну что за вонь?

– Рыба гниёт, – хмыкнул Керден.

К полудню от жары взвыли призраки. Сгустки белого киселя растеклись по мачтам, поползли к решётке грузового трюма, во тьму и прохладу. Гомон рабочих стих, и с берега повеяло терпким ароматом специй.

Керден последовал за запахом.

Катафский базар бурлил, точно разворошенный муравейник. Загорелые торговцы сновали у прилавков, хвастали выручкой и не стеснялись хватать за руки прохожих, чтобы затащить под навес и, отогнав мух, показать наилучший товар. Здесь продавали всё: от крохотных фигурок из цветного стекла до шёлковых хагосских ковров, расписных лютней и нарантского табака. О ценах спорили часами, покуда не иссякнет терпение или голос.

Аллея, где варили крабов и жарили на огне овощи, начиналась за сценой уличного театра. Музыка заглушала звук скворчащего масла, танцовщицы в расшитых монетами платьях услаждали взор. Керден свернул к зелёному шатру, занял место в длинной очереди у входа. Пропустив женщину с плетёной корзинкой на плече, вышел под палящее солнце.

За минувшую неделю его жизнь стала похожей на непрерывный круговорот. Днём Керден был человеком, что волею судьбы оказался в чужой стране. Смертным без келифоса – бывшим ткачом. Ночью он превращался в монстра. На закате Балаашир брал тело под контроль и возвращал с рассветом. Каждый раз Керден пробуждался в разных местах. То был пропахший тиной грот, склад контрабандистов в недрах сырой пещеры, фальшборт фрегата, пришвартованного в порту Катафа. Свет истощал магию Балаашира, и тварь предпочитала не выбираться из сумрака без нужды.

Прознав о слабости, Керден не упускал шанса досадить маниту. Часами гулял по набережной, лежал на горячем песке и обливался потом, пока сидел на носу корабля и кормил чаек над гальюнной фигурой. Даже в очереди у шатра он нарочно не вернулся в тень и, утомлённый жарой, улыбнулся.

– Извините, пропустите. Дорогу, дорогу! – Из шатра, подняв над головой деревянные миски, вышла девушка. – Прошу прощения, дайте пройти. – Она боком протиснулась в очередь, налетела на Кердена.

– Брисса? – спросил он.

– Оу… Эм, хе-хе, Керден. – Она вымучила улыбку. – Что ты здесь делаешь?

– Хотел спросить о том же.

– Я, – протянула девушка, – у меня дела в городе. Да. Очень важные. И срочные. – Она попыталась улизнуть, но Керден преградил дорогу. – Ох, ты не мог бы меня пропустить? То есть, я хотела сказать – отойди. Ты меня задерживаешь. – Брисса вздёрнула нос и посеменила к соломенному навесу у сцены.

Гомон сотен голосов заглушал пение флейт и бой одинокого барабана. Звенели монеты, ударяясь о бёдра танцовщиц. Брисса сдвинула полог из серой ткани, юркнула в тень, на пыльный ковёр и стёртые бархатные подушки. Миски с горячей рыбой уместились на низком столике рядом с медной чашей для благовоний.

– Глянь, что мне удалось раздобыть, – похвасталась девушка, выудив из кармана грязную вилку. – Местные палочки для еды ни на что не годятся. – Она ослабила шнуровку под горлом, села напротив мужчины, крутившего между пальцев коричную палочку. Подушка с коротким «пуф» вжалась в землю.

Мужчина уделил Бриссе внимания не больше, чем мухе, вьющейся над тарелкой. Однако девушку это не смутило.

– Не поверишь, кто повстречался мне по дороге. – Она положила в рот кусочек рыбы, покосилась на откинутый полог. Поперхнувшись, прокашляла: – Вот он.

Коричная палочка замерла между средним и безымянным пальцами. Мужчина повернул голову, и Керден с трудом узнал бывшего тесоновского пленника. Коротко остриженный, без щетины и синяков под глазами Тэн выглядел на десять лет моложе, а бронзовая от загара кожа и вовсе делала его похожим на местных. Лишь светлые глаза выдавали уроженца другой страны.

– Ткач, – произнёс он. – А ты здесь по чьей воле?

Керден шагнул под навес, вытер пот со лба.

– Сослали в Лирмеон за то, что сорвал твою казнь.

– Понятно. – Тэн отвернулся, устремил взгляд на крыши, за шпилями которых появлялись и таяли в знойном мареве мачты кораблей. – Я видел письма. На перевале тебя бы убили.

– Раз уж речь зашла об этом, не объяснишь, как келифос Ораны оказался у Шале?

– Кто это? – спросил Тэн.

– Королевский палач в Тесоне, – пояснила Брисса.

Палочка корицы продолжила танцевать между пальцев:

– Келифос украл Раздор.

– Кто? – не понял Керден.

– Первый всадник Эсхатона. – Брисса выловила из тарелки кусочек варёной моркови. – Рейз.

Керден потёр переносицу:

– И я должен поверить, что тебя обокрал босоногий мальчишка?

– Верь во что хочешь, – отозвался Тэн. – Это не изменит сути.

– Ну что за грубиян, – взмолилась девушка, подала Кердену палочки для еды и пригласила к столу. – Помнишь наш разговор в «Последнем приюте»? Разве сейчас не выпала возможность поблагодарить Кердена за помощь?

– Я ничего ему не должен, – процедил Тэн сквозь зубы. – Запомни это.

Брисса покачала головой и, подперев рукой подбородок, пожаловалась:

– Вот видишь, с кем приходится иметь дело. Из всех людей мне достался самый упрямый. – Она поймала взгляд Тэна и, прикусив губу, склонилась над тарелкой.

Керден отложил палочки.

– Почему вы приехали в Катаф вместе? – Он посмотрел на девушку, затем на Тэна, который так и не притронулся к пище. – Хочешь вернуться в Тернорт? Грань отступила, западное побережье свободно. Раз уж Шанкриа мертва, нет смысла бежать.

– О, нет-нет-нет, – замахала руками Брисса. – Хватит с нас Грани, Эсадры и Тернорта. Теперь только в Наранту.

– Зачем? – спросил Керден.

– А ты не слышал? – Девушка оживилась и, позабыв о еде, затараторила: – Ходят слухи, что на южном острове живёт ткач, который умеет говорить с мёртвыми. Только представь – можно воззвать к почившим королям, могучим ткачам прошлого или погибшим родным. – Она округлила глаза, добавила полушёпотом: – К любой душе, покинувшей этот мир.

О нарантском ткаче молва ходила минувшей осенью. Керден слышал о нём по пути из Кронсборга, на постоялом дворе, где останавливался с Мисаррой. Тогда они ночевали в хлеву, слушая лай собак и храп извозчика, а поутру лишились припасов и кареты. В тот день Керден был слишком зол, чтобы тратить время на крестьянские россказни.

– Это лишь слухи, – сказал он.

– А слухи не возникают из ниоткуда. – Брисса заправила за ухо тёмную прядь. – Сплетни сродни легендам. В основе всегда лежит зерно истины, но прорастает оно фантазиями и домыслами. Порою настолько, что невозможно отличить правду от вымысла. Например, легенда о проклятом маяке в Син-Ата. – Девушка пересела на ковёр ближе к Кердену. – Говорят, его возвели три века назад на крохотном острове среди скал и долгое время использовали как лабораторию для изучения порченных. Люди умирали в муках, с проклятиями на устах. Ненависть и злоба въедалась в камни, а пламя душ наполняло стены. Это превратило маяк в огромного маниту, одержимого жаждой мести. – Брисса приблизилась, прошептала Кердену на ухо: – И голодом. Столь сильным, что любое плетение, сотворённое на маяке, тотчас обращалось в пыль. И тогда, семнадцать лет назад…

– Умолкни, – прервал её Тэн.

– Но, – успела выпалить девушка, прежде чем порченный снова велел ей замолчать.

– Ткач здесь не для того, чтобы слушать истории. – Тэн бросил коричную палочку в чашу для благовоний. – Если не можешь заткнуться, иди докучать торговцам.

– Вот поэтому никто и не хочет тебе помогать, – проворчала она и, надув губы, добавила: – Будь ты чуточку дружелюбнее, нас давно взяли бы на корабль.

– Мне отказали из-за тебя.

Девушка округлила рот. Дважды хлопнув ресницами, запричитала:

– Не моя вина, что местные погрязли в предрассудках. Нет ничего постыдного в том, чтобы брать женщину в море.

Тэн поднялся, застегнул ножны на поясе.

– Что бы ни происходило, ты всегда не при чём, – ответил он.

– Если ищешь корабль, я могу помочь. – Керден встал вслед за Тэном. – В порту стоит фрегат под флагом Тернорта. Капитан – мой давний знакомый. Он согласится подбросить тебя до Наранты.

Брисса подскочила, точно наседка, растерявшая яйца. Схватила Тэна за руку, увлекая прочь от полога.

– О, нет, не стоит, – промурлыкала она. – Капитаны – люди занятые, а до Наранты два дня пути по морю. Совсем не по дороге в Тернорт. Да и денег у нас не водится.

– Серебра у него в достатке, – сказал Керден. – Лучше окажи услугу.

– Чего ты хочешь? – Тэн высвободил руку.

– Не мне, – ответил Керден. – Капитану.

– Нет, нет и нет! – Брисса выбежала под солнце, перекрыла дорогу, уперев руки в бока. – Это плохая затея. Прескверная! В качестве благодарности мы могли бы оказать услугу Кердену. Но задолжать незнакомцу – это чересчур. Вдруг он задумал что-то недоброе? Промышляет рабством или грабежом? На чьи плечи ляжет подобный грех?

– Веди, – сказал Тэн и оттолкнул девушку.

Доски широкого пирса скрипели под тяжестью бочек. Рабочие набивали товарами трюмы, толкали тележки, гружённые пыльными ящиками. Под слоем паутины мелькали гербы морского змея и черноголовой чайки. Раздетые по пояс матросы накрывали тканью корзины с прелыми фруктами, растягивали брезент над бурдюками с кислым молоком.

Брисса заглянула под парусину, наморщила нос:

– В порту кто-то сдох? Или откуда такая вонь? – Она разглядела над мачтами белый с голубым флаг Тернорта, в голос запричитала: – Только не на это корыто. О, Единый, только не туда.

Над фрегатом Балаашира роились мухи. Тысячи маленьких тел облепляли свёрнутые паруса, ползали по мачтам, копошились и жужжали над палубой. Издалека казалось, будто корабль пребывает в движении, плавится и кровоточит чёрной смолой, словно раненый угорь под солнцем.

– Да от этой посудины на лигу смердит помоями. – Брисса остановилась у трапа. – Святые Небеса, меня сейчас стошнит. – Она зажала нос ладонью, промычала: – И не надейтесь, фто я фтуплю на палупу этой выгрепной ямы. Не корапль, а плафучий гроп с покойниками.

– Оставайся. – Тэн обогнал девушку, первым поднялся по шаткой лестнице.

– Что? Нет, подожди. – Брисса побежала за ним.

Керден поднялся на борт последним. Мухи взвились над трапом.

– Это невыносимо. О, Михаэль, я задыхаюсь. Клянусь, ещё немного и гнилой воздух не протиснется в лёгкие. – Стонала Брисса, обняв грот-мачту. – И желудок. О, пламя, мой желудок. Я не хочу прощаться с рыбкой, которую только что съела.

– У боцмана есть средство от морской хвори, – напомнил Керден.

– Я не страдаю морской болезнью, – выпалила девушка. – Но этот смрад. Он сведёт меня с ума.

Керден почувствовал, как от её слов похолодел затылок, и цепи затянулись на шее.

– Располагайтесь, – прохрипел он. – Я поговорю с капитаном.

– Пусть вычистит трюм перед отправлением. В море мы все передохнем от вони. Да помогут нам Небеса. Особенно мне. Как же тяжело.

Под палубой тело окутала приятная тень. Прохлада с запахом гнили пробралась в нос, занозой засвербела в горле. Керден спустился до кубрика, толкнул дубовую дверь на смазанных жиром петлях. Бирюзовый свет разогнал полумрак. Цепи упали на пол двумя неподъёмными якорями.

Балаашир был зол. Керден ощущал на коже жжение магии, слышал треск плетения на кончиках пальцев. Маниту вытянул его руку, и над ладонью соткался ярко-зелёный символ. Огонь ярился, исторгал лазурные молнии, от вида которых призраки попрятались в лампы, а мертвецы с небывалой прытью разбежались по углам.

– Не понимаю, – сказал Керден.

Ответ привёл Балаашира в ярость. Символ изменился, раскалился добела и огненным копьём взметнулся к потолку. Мертвецы бросились к вёслам. Второй символ, сорвавшийся с пальцев, погнал призраков на палубу. Едва кубрик опустел, капля белого пламени скользнула к Кердену. Нарочито медленно, маниту начертил в воздухе две горизонтальные линии в перевёрнутом треугольнике.

– Я не знаю вашего языка, – произнёс Керден.

Символ рассыпался. Стыки досок на полу налились сиянием, и Кердена ослепил бирюзовый свет. Он проникал отовсюду, обжигал кожу, клеймил символами каждый дюйм тела. Магия текла сквозь него, точно вода через сито, причиняя боль и выбивая воздух из лёгких.

Керден прислонился к стене, сполз на пол и заскулил, точно побитый пёс. Балаашир заглушил звук. Улыбнулся, обрушив на смертного всю тяжесть древнего демонического языка. То была месть за долгие часы, что они провели под солнцем.

Волны ласкали корму, шелестели у носа корабля, шипели и плевались солёной пеной.

Шли на вёслах. Палуба покачивалась в такт ритмичных, выверенных движений. Мертвецы работали слаженно, будто с рождения были едины с фрегатом.

Керден ухватился за бочку, вытер кровь под носом. Он по-прежнему находился в кубрике, но не мог вспомнить, как оказался на ногах, и почему вокруг лежали разбитые масляные фонари.

В ярде над полом парили два бирюзовых символа. Первый читался как «ткач», второй обозначал «увядание» или «смерть».

– Мёртвый ткач? – Керден поднял воротник, вытер испачканный кровью подбородок. – Что ты имеешь ввиду?

«Смертная».

– Всё ещё не понимаю.

Цепи сдавили шею. Символы сменились так быстро, что Керден успел разобрать слова: «глупый, бесполезный, кукла, мясо». Последний символ Балаашир начертал в спешке, и Керден сомневался, что правильно истолковал значение.

– Я не стану лучше понимать ваш язык, если ты продолжишь меня душить.

«Не она».

– Не она? – повторил Керден, растирая покрасневшую кожу. – Брисса? Я догадался. Она никогда себя так не вела. И не называла меня по имени. Тебе известно, где настоящая?

«Смерть».

– Мертва? Но как? Кто?

Бирюзовые символы поочерёдно сменили друг друга:

«Данте. Наверху. Разговор».

– Данте вернулся? – Керден направился к лестнице. – Он знает, что случилось?

Балаашир ответил, когда солнечный свет, пробравшись через решётку, коснулся пальцев.

«Не говори о Шанкриа», – прочёл Керден в блёклых символах.

Море простиралось до горизонта. Облака, что с утра собирались у горных вершин и расползались над сушей ленивыми караванами, растянулись в тонкую полосу у границы воды. Невесомую, почти сливающуюся с зеркальным полотном. Пролив Ассета дремал, избалованный солнцем и позабытый ветрами.

Призраки скучали на реях. Двое мальчишек качались на вантах грот-мачты, размахивая рваными рукавами. Выше, сверкая стёртыми коленями, насвистывал мелодию загорелый матрос. Пальцы теребили натянутый трос, отчего над палубой разливался низкий отрывистый гул. Паруса подхватывали песнь и тихо шелестели в такт ударов вёсел о воду.

– Вот ты где! – Перепрыгивая ступени, Брисса сбежала с верхней палубы. – Я тебя обыскалась. Даже подумала, что команда пустила ткача на корм рыбам. Так ведь обычно говорят моряки?

Её тень пересеклась с тенью грот-мачты, и в месте касания соткался из пара призрачный силуэт. Туманное облако проследовало за Бриссой по шкафуту, исчезло на солнце и появилось в тени у фальшборта.

– Что сказал капитан? – спросила она, выглянув за борт. – Корабль быстро отчалил и, судя по солнцу, взял курс на Наранту. Значит, вы пришли к соглашению. Хотя самого капитана я так и не увидела.

Керден остался в тени парусов.

– Он отдыхает в трюме. Плохо переносит жару.

– И правда. Чувствую себя кусочком масла, размазанного по горячей лепешке. Не будь мы в открытом море, с удовольствием бы искупалась.

Облако за её спиной наконец обрело форму.

– Это можно устроить, – прошелестел Данте.

– Ааа! – Брисса подпрыгнула, ухватилась за трос абордажной кошки, намотанный на ржавый кнехт. – Ты! Ты, – задохнулась она. – Нельзя же так пугать. У меня чуть сердце не выскочило.

Данте замер на границе тени.

– У тебя его нет.

– Что за вздор? У всех оно есть. У тебя, у меня, даже у Кердена. – Девушка вжалась в борт. – Так повелело мироздание. Каждому смертному по сердцу.

– А сердце Бриссы не осталось ли в Эрзасе?

Парус дрогнул. Солнечные лучи согрели спину Данте, разогнали тьму, стекавшую по одежде.

– Как бы моё сердце осталось там, если я здесь? – пролепетала девушка.

Данте отступил на шаг, на мгновение обратившись серой дымкой:

– Быть может, дело в том, что Брисса мертва, а ты занимаешь чужое тело?

– Так не бывает. Все знают, что так не бывает.

– Проверим? – Кинжал в ладони Данте сверкнул багрянцем, словно обнажённый клык хищника. – Расстегни рубаху.

– Зачем? – Девушка сжала шнуровку под горлом. – Мне нравится носить одежду. Да и кто вообще предлагает подобное женщине. Устыдись. – Она оглянулась на Кердена и, не отыскав поддержки, закусила губу.

Одна в полоске света, окружённая порченными и тенью парусов, Брисса походила на птенца, запертого в клетке под взором голодных зверей. Жалкая и напуганная, слабая и беззащитная. С дрожащими губами и глазами, влажными от непролитых слёз.

И всё же от неё не пахло страхом.

– Расстёгивай. – Данте развернулся вполоборота, поднёс кинжал к груди. – Или говори правду.

– Какую правду ты хочешь услышать? – всхлипнула девушка.

– Твоё первородное имя.

– Не понимаю, о чём ты. Керден, скажи ему. – Слёзы потекли по щекам. – Скажи, чтобы оставил меня в покое. Ты ведь всегда вступался за женщин.

– Сейчас я тоже не прочь услышать ответ, – произнёс ткач.

Брисса вертела головой, пальцы сминали воротник и теребили шнуровку:

– С каких пор у вас общие интересы? Что вы задумали?

– Я видел, что стало с рощей под Эрзасом, – проговорил Данте, по привычке растягивая слова. – Плетение такого масштаба привлекло ткачей со всего региона. Они ещё долго будут изучать осколки. – В левой руке мелькнула костяная рукоять. – Но зрелище напомнило мне о Хрустальном граде. Когда дворец рухнул, осколки посыпались в Никсию, и ледяное пламя, что вырвалось из них, навсегда заморозило круг. Ангелы пытались остановить бедствие. Все, кроме одного. Говорят, уже тогда в глазах его жила тьма, а сердце было мрачнее бездны. И он не лил слёз по расколотой Преисподней, ведь он был тому причиной. Верно, Каин?

– Я не поняла и половины из того, что ты сказал, – противилась Брисса.

Данте опустил кинжал:

– Мало кто верит в твоё существование, даже я доселе считал тебя лишь легендой. Но я слышал, ты любишь заключать сделки. Как насчёт одной? – Он вышел под солнце, позволив оружию обратиться в дым. – Если мои слова правдивы, ты расскажешь, для чего явился сюда. Если нет, я приму твои условия.

– И кто будет судить? – спросила девушка, исподлобья глянув на порченного.

– У меня есть друг, который подойдёт на эту роль как нельзя лучше. Самаэль лишил его голоса, с тех пор он использует голоса ангелов. – Данте развёл руками. – Вряд ли есть разница, кому этот ангел служит.

Брисса скривила губы:

– Балаашир не кажет носа из Мортуума вот уже сорок тысячелетий.

Данте расплылся в улыбке:

– Тогда нам несказанно повезло.

Цепь опутала запястье Кердена, бирюзовые звенья качнулись над палубой. В нос ударил запах тины и прелой, залежавшейся плоти.

– Нет! Этого не может быть. – Брисса схватилась за сердце. – Я сдаюсь. Сдаюсь! Называй как угодно, но избавь от проклятой вони. – Она ткнула пальцем в грудь Данте. – А ты не смей угрожать своими зубочистками.

Поведение изменилось столь неожиданно, что Данте осёкся на полуслове, а оковы Балаашира погасли. Девушка прыснула в кулак и разразилась искренним смехом:

– Видели бы вы свои лица. О, момент стоил того, чтобы прозябать в этом мире двадцать с лишним лет. – Брисса уселась на фальшборт, потянулась, свесив ноги над палубой. – Твои уста, как и прежде, изрекают истину, дьяволёнок, – прощебетала она. – Но угрозы, – девушка цокнула языком, – слабоваты. Балаашир не причинит мне вреда, поскольку порядком задолжал. А ты не поднимешь клинка без приказа. Ах, – Брисса снова схватилась за сердце, – но ведь этого никогда не случится, поскольку твой хозяин тоже мне должен.

– Я и не собирался. – Данте вернулся в тень парусов. – Как и сказал, я здесь ради правды.

– Неужто не воспользуешься знанием?

– О тебе мало что известно. А от легенд нет никакого проку.

Брисса пожала плечами:

– Не буду спорить. В легендах ты разбираешься лучше прочих. Жаль, что твою уже никто не помнит. – Девушка усмехнулась, заметив морщину между сведённых бровей. – Настоящую, а не сказку, что так полюбилась демонам.

– Для меня твоя сущность не представляет интереса, – отозвался Данте. – Я буду в трюме. По крайней мере до заката.

Серая дымка рассеялась над палубой.

– Я один ничего не понимаю в происходящем? – спросил Керден. – Кто ты такой? Откуда взялся? И как оказался в теле Бриссы?

– О, я с радостью помогу разобраться. – Девушка спрыгнула с фальшборта. – Меня зовут Каин. Но для друзей просто Дух. – Покачивая бёдрами, он подошёл к Кердену и бесцеремонно, как делала Брисса, повис на плече. – Хотя с тобой мы давно знакомы. Или не то чтобы знакомы. Но мы встречались. В Соледре. Пусть ты меня и не видел. Это ведь тоже можно считать за встречу?

Керден убрал руки Бриссы с плеча:

– Выражайся яснее, – попросил он.

– Куда уж проще? – Закатил глаза Каин. – Последние семнадцать лет я находился в теле Тэна. И вот, наконец, свободен. – Он хлопнул в ладоши перед лицом Кердена.

– Так ты – его маниту?

– Нет-нет-нет. – Каин погрозил пальцем, точно учитель, разочарованный суждением послушника. – Скорее он – моя кукла. Как и вся эта Вселенная. Но не расстраивайся. Смертным свойственно заблуждаться. Вы полагаете, что, заключив контракт с маниту, обретаете власть над его пламенем и душой. Но забываете, что это вы смертны. И хуже того – смерть может нагрянуть в любой момент. А когда это случится, маниту получит ваше пламя, а не наоборот. Экая ирония, правда?

Керден не слушал:

– Как вы разделились? Люди теряют рассудок после разрыва контракта, а Тэн не похож на умалишённого.

– Оу. – Каин почесал затылок. – Тэн меня выгнал. Весьма грубо, хочу заметить. – Он упёр руку в бок, запричитал: – После всего, что мы пережили вместе. Я не расстроен. Я крайне огорчён.

– Как? – прошептал Керден.

– Путём долгих споров. И небольшого количества пламени. Правда, в какой-то момент переговоры зашли в тупик, и ситуация вышла из-под контроля. – Каин сцепил руки на груди и, качнувшись с пятки на носок, виновато добавил: – Кажется, мы случайно заморозили рощу и убили обладательницу этого прекрасного тела.

Керден сжал кулак. По спине, царапая кожу, поползла холодная цепь.

– Меня не интересуют обстоятельства. – Он проигнорировал недовольство Балаашира. – Опиши процесс.

– Эй, это ведь Тэн меня вышвырнул, – возмутился Каин звонким девичьим голосом. – Спрашивай у него. И хоть я не ждал бы ответа, – крикнул он вслед Кердену, – всё равно желаю удачи!

Тэн дремал на верхней палубе, привалившись спиной к основанию фок-мачты. Ладонь покоилась на эфесе меча. Оружие лежало поверх ножен, и солнечные лучи, отражаясь от лезвия, бросали на паруса жёлтые блики. Яркие пятна отпугивали призраков и слепили впередсмотрящего.

Тень Кердена накрыла клинок.

– Как ты разорвал связь с маниту? – в нетерпении спросил он. Будь на запястьях цепи, звон от дрожи заглушил бы песнь парусов и плеск волн.

– У тебя не получится, – не открывая глаз, отозвался Тэн.

– Почём тебе знать?

– Если скажу, это можно счесть платой за корабль?

В прошлом Керден уже заключал сделку с Тэном и вместо помощи в борьбе с Шанкриа получил простейший совет – бежать. Не было гарантий, что спустя полгода ответ станет менее лаконичным.

– Зависит от того, что ты скажешь.

– Тогда я промолчу, – услышал ткач краткий ответ.

Керден не мог упустить шанса избавиться от Балаашира. Разорвать контракт, который связал их в Соледре, после войны стало единственной мечтой. Недостижимой, почти сгинувшей в океане смирения.

– Да, это можно считать за плату, – без торгов согласился ткач.

– Тебе или капитану?

– Обоим.

Тэн открыл глаза.

– Условия контракта не обязывают нас пребывать в одном теле. Даже находиться рядом не требуется. – Он прищурился на один глаз, повернул голову, спрятав лицо в тени Кердена. – Дух увязался за мной ради забавы, а не в силу необходимости. Пламя душ не сливалось, и мне хватило огня, чтобы разорвать путы. Как видишь, он сразу обзавёлся другим телом. В твоём случае всё иначе.

Керден спрятал руки в карманах.

– Обычно маниту питается пламенем человека, – продолжил Тэн. – У вас наоборот. Маниту поддерживает тепло в твоей душе. Без него ты умрёшь.

– Может, я этого и хочу? – буркнул Керден.

– Тогда желание не исполнится, пока маниту тебя не отпустит.

– Должен быть способ.

Тэн расправил плечи и, прикрыв глаза, произнёс:

– За вашу помощь я уже рассчитался.

Каин подслушивал у лестницы, уперев локти в перила. Увидев Кердена, прощебетал:

– Ну как? Я был прав? Ах, не отвечай, вижу по лицу. Упрямство у Тэна в крови. Без нужды и рта не раскроет.

– Сгинь, – бросил Керден по пути в трюм.

На нижней палубе пахло илом и плесенью. Ряды пузатых бочек заволокла паутина, просмоленные канаты лежали на полу хвостами чёрных змей. Балаашир прошёл мимо тюков парусины, дотянулся до медной лампадки под потолком. Жест показался бы людским, обыденным для моряка, если бы пламя, занявшееся на фитиле, не отливало ядовитой бирюзой.

Свет коснулся верёвок, ржавых крюков и гамака, сооружённого из рваных вант. Нога в кожаном сапоге свесилась с края и, оттолкнувшись от бочки, привела канаты в движение.

– Пришёл позлорадствовать? – спросил Данте. – Да, я просчитался. Думал, Шанкриа удерживает Тэна за Гранью, а она пыталась не выпустить Каина. – Порченный заложил руку за голову. – И вот он здесь. Переиграл всех.

Керден сдул пыль с крышки, сел на бочку под лампадой.

– Кто он?

– Посланник Бездны. Если верить легендам.

– Маниту?

Из гамака донёсся тихий, наполненный печалью голос:

– Иногда я забываю, что имею дело с человеком. – Данте раскачал гамак и заговорил, вслушиваясь в скрип корабельных канатов. – Я плохо помню раскол Преисподней. Был в Каэрне, а когда вернулся, обнаружил обломки Хрустального града и вечные льды, сковавшие Никсию. От древней столицы остались ветра да вьюга. – От шумного вздоха всколыхнулось пламя в лампаде. – В метели я добрался до края круга и увидел гигантскую пасть под Чистилищем. Бездну. Она была столь же черна и голодна, как и по сей день. И когда я решил, что творцы пали под её натиском, из сердца Никсии в пустоту хлынул поток огня. Небесно-голубого, чистого, как шпили Хрустального града. Он питал прожорливое нутро, пока Бездна не заурчала от удовольствия, а сам он не превратился в крошечный ручеёк, а потом и вовсе иссяк. Я искал источник, но не нашёл ничего, кроме снега и льдов. – Данте упёр сапог в бочку. – Когда покинул Никсию, все уже твердили о новой столице и Истиннорождённом, демоны успели позабыть историю, а легенды столько раз переврали, что в них не осталось правды.

Порченный замолчал, слушая плеск волн за бортом.

– Первое, что я услышал по прибытию в Аркс, – прошелестел он, – было имя. Каин. И больше ничего. Ни единого слова или упоминания. Каина будто не существовало, как и его истории. Я потратил тысячелетия на поиски и всё, что могу рассказать о нём, уместится в паре фраз. – Данте качнул гамак. – До раскола Каин был ангелом на службе творцов. Теперь он служит Бездне. По его милости когда-то пал Каэрн, а жизнь во вселенной превратилась в череду циклов. Ходили слухи, что со времён раскола он контролирует водоворот. Но я не знаю, насколько они правдивы. – Гамак остановился. – Я не игрок, Балаашир. И выйду из партии, едва представится шанс.

Бирюзовая нить взвилась к потолку, на балке среди мха появились два символа.

«Уходи сейчас», – прочитал Керден.

– Не могу, пока не завершу контракт.

Балаашир швырнул в гамак лазурный символ:

«Марионетка».

Данте ответил без злобы, со смирением и вековой усталостью:

– Мы все марионетки. А главный актёр сейчас разгуливает по палубе. Ты заблуждаешься, если решил, будто можешь тягаться с творцами. Или самой Бездной. Покуда существует цикл, мы все останемся куклами на потеху Каину.

С последним лучом закатного солнца призрачный ветер наполнил паруса. Фрегат помчался на юг вдогонку за созвездием альбатроса.

Сумерки и прохлада оживили команду. Призраки взялись за швабры, с азартом гоняли по палубе тряпки с лавандовой мыльной пеной. В надраенных досках вскоре заиграли блики кормовых огней. Иллюзия демонессы сделала пламя похожим на настоящее, и лишь отражения выдавали истинную природу корабля. В тёмной воде тянулись за судном бледные бирюзовые ленты.

Керден подбросил в фонарь горсть рыбьих костей, занял место у штурвала. Хотел заговорить с Тэном, по-прежнему сидевшим у мачты, но маниту не позволил раскрыть рта. Под пение ветра Балаашир поглаживал гладкое колесо и иногда сверялся со звёздами. Керден смотрел на небо вместе с ним, но не различал созвездий и положения луны над морским горизонтом. Он мог определить стороны света и рассчитать время до восхода, и всё же был далёк от мореплавания. Бескрайние воды не вызывали трепета, скрип канатов не услаждал слух, а жизнь на корабле и вовсе не имела описанной бардами романтики.

Кормовые огни погасли, когда горизонт прикрылся алой вуалью. Сникли паруса, и мертвецы вновь взялись за вёсла.

Тэна разбудило солнце.

– В Наранте с три дюжины островов, – сказал Керден. – Какой тебе нужен?

– Тот, где растут персики.

– Я никогда там не был, но отчего-то уверен, что под описание подойдут многие. Если не все.

– Тот, что с белым песком. – Тэн положил меч на колени, добавил вполголоса: – Так сказал Дух.

На штурвале зажегся символ. Керден повернул колесо, уводя судно на юг.

– Ты знаешь, что Дух это… – осторожно начал он.

– Каин, – прервал Тэн. – Да.

– И ничего не предпримешь?

– Мне нет до него дела, пока соблюдается контракт.

– О чём вы договорились?

Тэн нахмурил брови и больше не проронил ни слова.

За пару часов до полудня взвыл на верхней мачте вперёдсмотрящий. На утробные крики сбежались призраки и Каин, сладко храпевший в капитанской каюте.

– Прибыли? Уже? – Босиком, облачённый в тонкую ночную рубаху, он прошлёпал до бушприта, вглядываясь в стайку облаков над горной грядой вдалеке.

– Оденься, – крикнул ему Тэн. – И раз уж разболтал о себе, перестань прикидываться слабоумным.

Каин фыркнул, показал язык призракам и, звонко топая, засеменил обратно в каюту.

Фрегат встал на якорь в маленькой бухте у острова. Мертвецы спустили на воду лодку с отсыревшим, поросшим мхом дном. Каин передал Тэну вёсла, покрытые пятнами жёлтой плесени, устроился на сидении, раскинув руки и подставив солнцу пышную грудь. Вид скрасил бы дорогу, если б не дыра между рёбрами. Сердце Бриссы действительно осталось в Эрзасе.

– Итак, разговор с мертвецом. – Каин окунул пальцы в солёную воду. – Керден, дружище, с кем бы ты хотел поговорить?

Керден размышлял об этом с тех пор, как корабль покинул порт Катафа. Встреча с родными принесла бы печаль и сожаление, разговор с Эллоей пробудил чувство вины, а взгляд Ораны исподлобья, с немым укором наполнил бы сердце раскаянием. Керден не желал пускать в душу ни одно из этих чувств.

– В моей жизни достаточно мёртвых, – ответил он. – И лучше бы они молчали.

Каин закинул ноги на бортик лодки:

– Тогда зачем идёшь с нами?

– Из любопытства.

То было ложью. Приказом Балаашира, с которым Керден не мог поспорить.

– А кто нужен вам?

– Лика Молдред, – с охотой отозвался Каин. – Её убила Брисса. Не спрашивай, не имею ни малейшего понятия о причинах. Девочка говорила, что повздорила с отцом, но ведь это не повод посылать убийцу. Тем более из другой страны. Тэн хочет найти и обезглавить виновных.

Вёсла ударились о воду.

– Почему бы не спросить Бриссу о нанимателях? – предложил Керден.

– Она не скажет. Мы ведь её убили, – прыснул Каин. – Да и представь, что будет, если душа вдруг увидит своё прошлое тело. Я не хочу, чтобы она выцарапала мне глаза. Как потом созерцать этот прекрасный мир?

– Дыра в груди тебе не мешает, – заметил Керден.

– Исправлю, когда восстановится пламя. Стычка в роще отняла много сил.

– Данте рассказал. Это ты превратил деревья в хрусталь?

Каин покрутил пальцем в воздухе, размышляя, стоит ли разговор откровенности, и, выпятив нижнюю губу, указал на Тэна.

Лодка ускорила ход.

– Лика сказала, что я должен найти её. Она собиралась рассказать о чём-то важном, но не успела, – сказал Тэн. – На этом всё. А теперь замолчите. Оба.

Полоса белого пляжа простиралась от берега до пальмовых зарослей. Густой тропический лес поднимался в гору, пестрея отвесными скалами и пятнами диких цветущих садов. У восточного склона, где крутые утёсы плавно сползали в низину, виднелись развалины храма и остовы древнего города.

Тэн вытащил лодку на берег.

– Про пляжи Наранты говорят, что их благословили Небеса. – Каин снял сандалии, спрыгнул за борт, по щиколотку утонув в песке. – Но на самом деле в давние времена часть островов находилась под водой. С вознесением Михаэля море отступило, рифы стали сушей, а ветер и песок превратили ракушки в жемчужную пыль. – Он поймал крохотного краба, гревшего панцирь на берегу. – Из-за слухов о жемчуге острова облюбовали пираты. Искали сокровища и реликвии эпохи Единого. В бухтах появлялись порты, высились поселения и разрастались рынки. Ныне Наранта – богатейшая страна в мире. Эй, подождите меня! – Каин отбросил краба и побежал к деревьям.

Пальмовый лес выглядел диким, не тронутым человеком со времён зарождения мира. Листья крупного папоротника преграждали путь, и Тэн не брезговал мечом, чтобы пробиться сквозь заросли. Каин подсказывал дорогу, путаясь в ориентирах и меняя направление каждую сотню ярдов.

У водопада близ подножия горы они наконец вышли на тропу. Извилистая дорожка, по которой ступала едва ли дюжина ног, взбиралась по склону, обрастая забором зелёного бамбука и старой, втоптанной в землю плиткой. У развилки высилась статуя чайки с чёрной головой.

Каин завёл рассказ о происхождении нарантского герба и ненавязчиво свернул на тропу вглубь острова.

Заросли поредели, и за широкими стволами бамбука стали мелькать руины домов с плоскими, истерзанными дождями крышами. Дорожка обогнула здание, украшенное выцветшими чёрно-белыми флагами, и нырнула под каменную арку, в низину, тонувшую в розовых цветах.

В это время года в Наранте цвели персики.

Керден увидел под ногами розовые лепестки и, подняв взгляд, различил за деревьями белый фасад двухэтажного домика с треугольной крышей из тёмно-красной черепицы. От арки до крыльца тянулась мшистая дорожка с каменными фонарями на низких пьедесталах. Внутри каждого стояли свежие свечи.

В отличие от поселения среди пальм и бамбука здесь до сих пор кто-то жил.

Тэн остановился под аркой.

– Я тоже не поверил, когда увидел. – Данте вышел из тени по другую сторону каменного свода. – Домик в точности как на картине на маяке. Не знал, что это место существует.

Тэн не удивился его появлению, сжал кулак и тихо спросил:

– Где ты взял ту картину? – Голос дрогнул.

– На рынке в Син-Ата. Тебе было восемь. Мы возвращались из порта, когда ты вцепился мне в руку и указал на картину. В тот пасмурный день она казалась единственным ярким пятном в этом грязном мире.

– Я помню, что Дух просил купить её, – шёпотом отозвался Тэн. – И помню, что Шанкриа приходила каждый вечер. Испытывала плетения. Ты всегда следовал за ней. Стоял в стороне и наблюдал. – Он прислонился лбом к мшистому камню, вздохнув, добавил: – Я не простил. Просто сейчас есть более насущные дела.

– Я делал то, что необходимо, – ответил Данте. – Не будь картины на маяке, Шанкриа сломила бы твою волю.

– Эй, чего встали? – помахал Каин, задержавшись у каменного фонаря. – Видом полюбуетесь позже.

– Я догоню, – прошептал Тэн.

Широкое бамбуковое крыльцо, точно ковром, было укрыто розовыми лепестками. Витражные окна первого этажа отбрасывали цветные блики на траву, дорожку из разбитых камней и серую простынь на бельевой верёвке. Под ней, склонившись над тазом, сидела девушка. Подол скромного синего сарафана лежал на земле, защищая колени от песка и грязи. Соломенные волосы, собранные на затылке белой лентой, закрывали шею и, разметавшись по спине, почти касались талии.

Завидев гостей, девушка опустила мокрую рубаху обратно в таз.

– Доброго дня! – крикнул Каин. – Здесь проживает говорящий с мёртвыми ткач?

Девушка встала, тыльной стороной ладони убрала прядь волос со лба. Над правой бровью белела косая полоса шрама.

– Мы прибыли из Лирмеона, чтобы встретиться с ним, – с улыбкой уточнил Каин.

Девушка оглядела каждого гостя с головы до ног.

– Может, она немая? – прикрыв рот, шепнул Кердену Каин. – Юная леди, мы, – он указал на себя, – были бы признательны, если бы вы, – обратив раскрытые ладони к небу, Каин указал на девушку, – подсказали, где искать достопочтенного ткача. Человека, который оберегает от зла сей чудесный остров. – Не получив ответа, он громко произнёс по слогам: – Вы меня понимаете?

Не отрывая взгляда от размахивающей руками Бриссы, девушка подошла к окну.

– Клиос, – позвала она. – Посетители.

Голос прозвучал с лёгким акцентом, излишне растягивая букву «и».

– Понимаете, да? – смутился Каин, неуклюже почесав подбородок.

– Проводи в дом, – ответили девушке. – Я встречу.

Девушка указала Каину на дверь.

– Благодарю. – Он хлопнул в ладоши и вприпрыжку помчался ко входу.

Данте задержался у крыльца:

– Прошу нас извинить. Мы прибыли издалека и не знакомы с обычаями Наранты.

Взгляд девушки скользнул по бледному лицу и устремился за спину, в сад, где стоял у арки неподвижный силуэт.

– Ваш друг? – спросила она.

– Его утомила дорога, – нашёлся Керден. – Присоединится позже.

В доме витал густой запах храмовых благовоний, мирры и жжёного воска. Деревянная лестница в полу начиналась в трёх шагах за порогом и вела к квадратному столику в центре зала. Ступени использовались вместо скамей и были укрыты циновками из сжатого кокосового волокна. С дальней ступеньки свисало шерстяное одеяло, в нарантскую жару казавшееся совершенно не к месту. Складки ещё хранили очертания фигуры, ночью ютившейся на жёсткой подстилке, а капли воска из опрокинутой свечи удерживали уголок подушки, грозившейся соскользнуть со скамьи от лёгкого сквозняка.

Ступени вокруг лежанки были завалены молитвенниками. Десятки книг громоздились на полу, укрывали стол, словно бумажная скатерть, занимали шкафы и полки, косыми стопками высились по обе стороны от камина. Вырванные страницы из священных писаний, вырезки из Откровений, обрывки строк из молитв покрывали стены и пол, будто осенняя листва землю. Здесь было всё от древних храмовых свитков до пахнувших свежей краской дощечек для предсказаний. Словно капризный ураган ворвался в столичную библиотеку, разорвал свитки, разбросал бумагу и вылетел в окно, самозабвенно хохоча.

– Впервые вижу, чтобы ткач так интересовался религией. – Керден пригляделся к связке листов, перевязанных красной нитью. Сбоку виднелась надпись: «Послание о Вестнике».

Девушка поспешила спрятать бумаги и, небрежно смахнув со стола вырезки из молитвенников, указала гостям на циновки.

– Я бы назвал это помешательством, – шепнул Каин. – Глянь. – Он ткнул пальцем в пожелтевшее полотно, растянутое между окнами.

Десятки ржавых булавок удерживали на стене записки, начертанные кривым размашистым почерком. Часть были стянуты красными и жёлтыми нитями. В центре, множество раз обведённый чернилами, темнел символ на демоническом языке. Всего одно слово – Истиннорождённый.

Керден не успел спросить о значении.

Навстречу гостям вышел мужчина. Чёрные волосы в беспорядке лежали на плечах, на щеке алел след от подушки. Он на ходу запахнул бархатный лиловый халат и, зевнув, сунул ноги в махровые тапочки.

– Приготовь чай, – с ленцой бросил он девушке, после чего с улыбкой обратился к гостям. – Меня зовут Клиос. Чем могу быть полезен?

Каин расположился на циновке, подтянув ноги под себя и в нетерпении постукивая пальцами по коленям.

– Хотим поговорить с умершим. Слушали, что ткач, который живёт здесь, обладает таким даром.

– Сразу к делу? – хмыкнул Клиос, выудив из-под томика Откровений длинную трубку. – Ни приветствий, ни даров? В наших краях так не принято. – Он заглянул под свиток, залитый чернилами. – Как не принято женщинам раскрывать рот в присутствии мужчин.

Замечание позабавило Кердена. Каин порою забывал, что пребывал в женском теле, и оттого выглядел нелепо, словно жонглёр в разгар охоты на уток.

– Я уже принёс извинения юной леди, – вмешался Данте. Пухлые губы Бриссы сомкнулись на полуслове. – Мы не знаем традиций Наранты. Кроме того, я слышал, что обычаи различны на каждом из островов. Меня зовут Данте. Это Керден и Брисса. Мы прибыли, чтобы попросить вас об услуге. И, разумеется, обсудить цену.

– Вот это деловой подход. – Клиос нашёл под ворохом бумаг мешочек с чайными листьями, растёр и засыпал в трубку. – И чья же душа вам нужна? – Чиркнул огнивом и, приложив трубку к губам, вдохнул мятный дым.

Девушка вернулась в гостиную с пузатым чайником и железным подносом в руках, присела на циновку и принялась расставлять на стол глиняные кружки. На её левом запястье Керден заметил бледный шрам – кубик с десятью гранями, вырезанный на коже будто раскалённой иглой. Девушка поймала его взгляд и повернула кисть, обратив рисунком к столу.

– Умерший был ткачом, порченным или простым человеком? – Клиос выпустил через нос ароматный дым. От улыбки на щеках появились ямочки.

– Человеком, – выпалил Каин.

– Ткачом, – одновременно с ним ответил Данте.

– По очереди, уважаемые, – хохотнул Клиос. – Я не сторонник благотворительности и не уверен, что соглашусь на призыв одного. А вы просите сразу о двух.

Девушка кашлянула в кулак и, извинившись, удалилась, бросив поднос поверх стопки бумаг. Створки бамбуковых дверей прошелестели по полу и с грохотом ударились друг о друга.

– Вряд ли это имеет значение, – сказал Керден. – Будь то душа ткача или порченного, она всё равно принадлежит смертному.

Клиос приложил кончик трубки к губам:

– Верно.

Это была проверка на знание дела и возможность поднять цену за услугу.

– И что же вы хотите за разговор с душой? – Керден сдул вившийся над носиком чайника горячий пар.

– А что ты можешь предложить?

Торги. Керден ненавидел проклятые торги. В неприязни к сделкам они с Балааширом были похожи.

– Расскажите о плетении. Что за маниту способен воззвать к мёртвым, не превратив их в марионеток? Я слышал только о Владыке Смерти, но и ему не под силу подобное. Как ткач, вы должны понимать, что невозможно вернуть умершего в мир живых.

Каин спрятал лицо в ладонях:

– О, священные бубенцы, только не говорите, что этот человек – шарлатан. Тэну это не понравится. Очень не понравится.

– Откуда вообще пошли слухи, будто ткач может говорить с мёртвыми? – спросил Керден.

Он уловил, как напрягся Данте. Тень, похожая на кинжал, юркнула под стол и вынырнула перед лицом Каина.

– Из Откровений, не так ли? – прошелестел порченный. – Это ты пустил слухи о нарантском ткаче?

– А что мне было делать? – взвизгнул Каин голосом Бриссы. – Тэн словно помешался на своём глупом обещании. Если бы я не выдумал эти слухи, мы до сих пор прозябали бы на вонючем эсадровском маяке.

– Та картина с персиковым садом, навязчивое желание Тэна попасть в Наранту, а теперь этот дом. Всё было частью игры. – Кинжал исчез, и Данте, схватив Каина за грудки, прорычал в лицо: – Для чего мы здесь? Ты пытаешься начать Эсхатон?

Бирюзовые символы над головой Бриссы сменились столь стремительно, что Керден не успел разобрать слова.

– Прости, дьяволёнок, – оскалился Каин, – кажется, я забыл тебе рассказать. – Он хлопнул Данте по плечу. – Вот-вот поднимется занавес. Я занял вам места в первом ряду.

И в этот момент с улицы раздался женский крик.

Клиос отбросил трубку, растеряв тапочки, побежал к дверям. Данте тенью скользнул за ним.

Девушка стояла под персиковым деревом. Розовые лепестки опадали на плечи, путались в шнуровке сарафана, застревали в волосах, намотанных на кулак и прижатых к затылку. Тэн нависал над ней, точно статуя Единого над главной площадью Валькары.

– Отпусти её! – крикнул с порога Клиос.

Кожу девушки от локтя до запястья опутали золотые нити.

– Я не буду повторять дважды. – От шагов Клиоса затрещали ступени.

Тэн взял девушку за руку, переплёл пальцы и, склонившись, зашептал на ухо. Зрачки вспыхнули ярким голубым светом. Девушка ахнула, и через мгновение оба исчезли в ало-голубом вихре.

Розовые лепестки упали на обгоревшую траву.

– Я найду их. – Данте сорвал с пояса серебряное кольцо и растворился в ворохе искр.

Клиос рванул к дому.

– Куда они делись? – Керден последовал за ним. – Что происходит?

– Сейчас, сейчас. – Запинаясь, он пробежал по циновкам, зашарил по шкафам, сметая книги, свечи и посуду. Гостиная утонула в звоне разбитых тарелок. – Да где же? Чёрт! – Клиос хлопнул дверцами комода, зарылся в ящик у камина.

– Что ты ищешь? Это поможет?

– Поможет, да. Ещё как, – отмахнулся он. – Ух, вот же она. – Выудил из-под тряпок бутылку янтарного рома, зубами выдернул пробку. – Не так я планировал провести свой последний день. – С жадностью зверя Клиос приложился к бутылке. Не отрываясь, указал на сгоревшую траву у крыльца.

Жест окончательно сбил Кердена с толку:

– Что это значит?

Клиос ответил, когда бутылка наполовину опустела:

– Что они спустились в Преисподнюю. В самое дьявольское пекло. И если Лирэ там, значит я в любой момент могу вернуться к Стиксу. Так что не мешай пить. – Он сел на стопку книг, приложил палец к губам, призывая к тишине. – И не задавай вопросов. Раздражает.

– Ты можешь спросить обо всём у меня, – окликнул Кердена Каин. Он так и сидел на циновке, покручивал кружку с душистым чаем и наблюдал за происходящим с выражением крайней скуки. – Но прежде утоли моё любопытство. Скажи, неужто Владыка Смерти всерьёз полагал, что я не знаю о его проделках?

Цепи на теле Кердена похолодели.

Глава восьмая. Хозяин белой птицы

Тьма. И пепел. Тёплый, мягкий. Он прилипал к пальцам, забивался под ногти.

Воздух, наполненный свежестью росы и прохладой дождливого утра – стоило однажды вдохнуть этот аромат, и он навсегда оставался в памяти. Точно клеймо или старый ночной кошмар. Сон, из которого Лирэ не смогла убежать.

Три года назад она также сидела на рыхлой, покрытой золой земле. В легком платье, испачканном пеплом, с тонкой ленточкой в волосах, дрожащей на ветру. В тот день Лирэ дрожала вместе с ней и молила Небеса, чтобы Диинтас не обернулся. С тех пор мало что изменилось.

Её вновь окружали зола и мрак. Мелкие камни под слоем сажи и вспышки молний у горизонта.

Аррион. Спустя месяцы мирной жизни Лирэ вернулась на четвёртый круг – в царство ночи и безжалостных гроз.

Белый кнут молний разогнал тьму на востоке. Или то было на западе? Во владениях Ламии не существовало ориентиров, чтобы определить стороны света. И рядом не было егеря, знавшего круг, словно отчий дом.

Лирэ щёлкнула пальцами, на ладони появился крохотный огонёк. Золотой шарик размером с горошину осветил серую землю и стены древних руин.

Лабиринт.

Она уже блуждала по выжженным коридорам, когда смотрела на мир глазами Виарина, и оказалась здесь во плоти, впервые сбежав из Планарии. Три года пролетели как одна ночь. Тихая и туманная, с призраком бури, слоняющимся у горизонта.

Огонёк взмыл над головой, зарделся, разогнав тени. Алый свет упал на следы и человека, что в одиночку стоял во тьме.

Мужчина не был ей знаком. Он прибыл на остров в компании ткача, но отчего-то держался в стороне и не вошёл в дом. Лирэ слышала разговор посетителей с Клиосом – как и сотни людей до них, гости просили о разговоре с умершим.

Слухи, будто в Наранте скрывается ткач, способный воззвать к мёртвым, пришли с материка прошлой осенью и привлекли внимание к острову. К маленькому дому в персиковом саду потянулись сотни просителей. Одни молили о встрече с родными, другие – требовали призвать к ответу давно почивших лжецов. Клиос извлёк из выдумки пользу. Во время визитов они примеряли роли ткача и прислуги, дабы спровадить гостей и по возможности разжиться серебром.

Зимой поток просителей иссяк. После сезона ливней домик в саду посетили впервые.

Лирэ не хотела продолжать бессмысленную игру. Грохот подноса, брошенного поверх книг, звучал красноречивее слов. Но Клиос не прислушался. Своенравный дракон чах над монетами, точно бабка над грибной похлёбкой, а драгоценные камни вызывали у генерала поистине детский восторг. Он продал бы душу за горсть рубинов, если б сначала сумел расплатиться со Стиксом.

Жизнь в глуши сделала обоих беспечными. Воскресший дракон и расколотая душа творца – кто мог бы напасть на них? Была ли в Рэвилте сила, которая представляла угрозу?

Лирэ не спускала взгляда с человека, стоявшего посреди руин. Когда они столкнулись у персикового дерева, мужчина не сводил с неё глаз, теперь – не оборачивался, будто не желал видеть. В саду под снегопадом розовых лепестков незнакомец сжал её руку и спросил: «Почему?». Безумец.

После событий в Салту и цены, что пришлось заплатить за проход на восьмой круг, Лирэ избегала прикосновений. Даже касание пальцев за трапезой или удар локтем на рынке вызывали дрожь и откликались липкими, холодными прикосновениями драконьей чешуи к обнажённой коже.

Она отдёрнула руку, отпрянула, точно от ядовитой змеи. Человек разозлился. Лирэ вскрикнула, когда мужчина схватил её за волосы, и задохнулась от хлынувшего в тело тепла. Пламя Виарина наполнило душу, жидким золотом потекло по рукам.

Лирэ помнила это чувство. Жар и жгучую боль, от которой хотелось рыдать и свалиться без чувств. В Планарии перед призывом Войны Рейз провернул тот же трюк. Под ликом Отца всадник сжал её руку и вытянул пламя из души. Из яростной, полной огня половины. Украл у Виарина.

Под цветущими персиками незнакомец коснулся её пальцев, склонился к уху и прошептал: «Спускайся. Нужно поговорить с хранителем». Нить, что по-прежнему связывала Лирэ с Виарином, раскалилась. Дрогнули демонические крылья, но их хозяин остался безмолвен. Мрачен и недвижим, точно Бездна, ласкавшая взглядом тюрьму под Чистилищем.

После заточения Виарин бывало напоминал о себе. Каждую ночь являлся во снах, однако ярость и злоба со временем утихали. Демон сидел в центре клетки, смотрел на бирюзовые прутья и размышлял о прошлом. Об ошибках, которые совершил за два похода по Преисподней.

Порою гнев одолевал, и Виарин взывал к частице души в надежде поменяться местами. Лирэ чувствовала, что демон наблюдал за ней. Как и она засыпала на циновке у камина и открывала глаза в клетке над Бездной, Виарин видел Рэвилт её глазами. Путешествовал на лодке к соседнему острову, слушал разговоры в порту, изучал Откровения и тексты местных молитв. Ему претила мирная жизнь, свобода смертной вызывала зависть, и демон растрачивал пламя, чтобы выстроить мост между мирами.

Виарин помнил, как среди боя Михаэль вышвырнул его из Планарии. Лестница из огня и света протянулась до Аркса, и он скатился по ступеням, будто слепая новорождённая саламандра. И всё же рисунок плетения сохранился в памяти. Раз за разом демон сплетал огненный мост, тянулся к смертному миру и падал на дно клетки, лишённый сил. Тюрьма Балаашира пожирала любую магию.

Десяток тщетных попыток остудили пыл. Полгода назад Виарин закрыл глаза и погрузился в сон. Было чудом, что кража пламени не заставила его пробудиться.

Прикосновение незнакомца соткало тот же рисунок. Ало-золотой мост протянулся от острова вниз, во тьму, и Лирэ скользнула по нему, полетела в пропасть, словно в бездонный колодец. Чужая магия обожгла ладонь, колени утонули в пепле. Незнакомец отступил, и она, узнав запах Арриона, разожгла огонь.

– Здесь нельзя оставаться во тьме, – Лирэ повторила слова, которые когда-то слышала от Диинтаса.

– Нужно было спуститься к хранителю, – отозвался мужчина.

Он не обернулся. Сжал кулак и продолжил смотреть в темноту.

– Я не знаю дороги. – Лирэ поднялась, отряхнула подол. На тонкой ткани остались следы золы.

– До архива придётся идти пешком.

Мужчина положил ладонь на эфес и зашагал вдоль осыпающихся стен.

Кем он был?

Лирэ пошла за незнакомцем, огонёк красной звездой парил над головой.

Был ли гость острова демоном? Дьяволом? Жители Ада не появлялись в смертных мирах во плоти – таков закон. Виарин стал исключением, но, увы, не единственным. За долгую историю перемещения между мирами случались и неизменно приводили к Эсхатону. Всадники возвращали беглецов в Преисподнюю, попутно уничтожая мир. Рэвилту не грозила гибель до восхода второго солнца, а предпосылок к тому пока не было.

Или незнакомец был порченным? Ткачом? Странные названия Лирэ впервые услышала, когда оказалась в новом, незнакомом мире. В Рэвилте так нарекали людей, заключивших контракт с маниту. Отчего-то первых считали проклятием, вторых – благодатью, хотя и те, и другие отдали души в обмен на мирские блага. Магия, серебро, талант или сила – смертные расставались с духовным пламенем, не задумываясь, не ведая истинной ценности своего огня. Но сколь могущественным не был бы маниту, находясь в теле человека, он оставался лишь тенью, отголоском былого. Сгустком пламени, который не мог вернуться в Ад без помощи водоворота.

Мужчина шёл впереди, держался у границы света, не отступая и не пересекая черты, за которой клубился мрак. Пальцы поглаживали рукоять меча, но то было привычкой, жестом человека, не знавшего жизни без сражений. Лирэ рассматривала серую рубаху с жирным пятном на плече, кожаный с трещинами ремень, стёртые ножны, порхавшие у чёрных штанин.

Кем же он мог быть?

Коридор оканчивался тупиком. В углах стен тлели лианы мёртвого плюща. На серых камнях, за обугленными стеблями, виднелись следы от когтей.

Когда-то Виарин прошёл этой дорогой. Вскарабкался на стену, проклиная колючий плющ, и сжег растение, едва приземлился с другой стороны. Лирэ запомнила это место, одно из немногих в руинах скорби.

Огонёк взлетел над стеной. Глыба в шесть или семь человеческих ростов преграждала путь. Незнакомец приложил ладонь к шершавому камню, от руки расползлась паутина трещин. Из стены просочился яркий голубой свет, и камень в один удар сердца обратился в стекло. Мужчина стукнул по нему костяшкой пальца.

Стена осыпалась тысячью зеркальных осколков. Звон хрусталя затопил лабиринт.

Кем был этот человек? Воплощённым? Ангелом?

Рейз говорил, что слуги Михаэля не покидали стен Хрустального града и презирали Ад хуже смертных грехов. Они проходили водоворот, дабы очиститься, сбросить грязь людских душ с лучезарных крыльев и возвратиться к хрустальному трону в былом великолепии. Как и демоны, ангелы не являлись к смертным в своём истинном обличии. Они воплощались в телах верующих, получая полный контроль над человеком. Но, даже находясь в чужой плоти, ангелы не теряли своего внутреннего огня и были способны творить настоящие чудеса.

Догадка походила на правду.

– Ты не представишься? – спросила Лирэ, ступая по осколкам.

Незнакомец не удостоил ответом.

Лабиринт пребывал в скорбном молчании. Тени, подобно чёрным змеям, ползли по стенам, дождевыми червями зарывались в пепел. Они были живыми, густыми и голодными, и торопились укрыться от света, чтобы наблюдать и скалить зубы из темноты. Мгла Арриона не жаловала гостей – ни демонов, ни смертных.

Рабы Ламии следовали по пятам. Мороки и фантомы, дети тьмы, что истребили половину армии Виарина, слетелись на звон хрусталя. Земля за границей света шевелилась, со стен осыпалась крошка. Пару раз Лирэ замечала крылья над огоньком и стаи насекомых в провалах боковых коридоров.

За поворотом лабиринт снова упирался в тупик. Камни с вершины стены завалили проход, оставив дыру, через которую ныне виднелись вспышки молний. Теперь гроза бушевала по другую сторону круга.

Мужчина взобрался на камень и юркнул в дыру под завалом. Тьма на мгновение поглотила силуэт. Лирэ направила огонёк к пролому и, придержав подол, пробралась следом.

– Уже недалеко, – сказал незнакомец, когда красный свет вновь коснулся его спины.

– Разве имя – великая тайна? – Лирэ направила пламя выше. Горошина окрасилась золотом и осветила пустырь с истерзанной молниями землёй. – Я ведь не спрашиваю о первородном.

Незнакомец ускорил шаг.

Ангелы славились неприязнью к демонам и всем, кто связан с Преисподней. Его молчание лишь подтверждало догадку.

– Тэн, – через плечо бросил мужчина. – Твоё имя мне известно.

Лирэ остановилась. Огонёк, моргнув, едва не погас.

Они замерли в кольце света по разные стороны от пламени.

Воплотившийся Михаэль?

Лирэ по сей день просыпалась в холодном поту, когда во сне за бирюзовыми прутьями клетки мелькало смиренное лицо Анвелла. Пустые глаза, затянутые белой пеленой, и золотые трещины на щеках повергали в безмолвный ужас. Она с содроганием вспоминала заснеженный двор поместья, разбитый фонтан и людей, обращённых в лёд. Страшилась цокота копыт за спиной и задыхалась, когда во сне коса Смерти пронзала грудь. Кошмары не покидали её, и каждый был связан с Михаэлем.

Проделки ангела превратили жизнь в Ад, игру, затеянную капризным ребёнком. В Планарии Лирэ проиграла – с владыкой Хрустального града не совладали ни всадники, ни Виарин. Что же мешало ему воплотиться в Рэвилте, чтобы продолжить жонглировать игрушками? Михаэль знал её имя, как ведал об имени и происхождении Виарина. Находясь в Планарии, он связывался с Самаэлем через огненное зеркало. Так были ли преграды для его спуска в Преисподнюю?

– Воздух пропах грозой, – сказал Тэн. – Лучше поторопиться.

Он представился лишь после того, как Лирэ упомянула о первородном имени. Солгал. Хитрость вполне в духе ангелов.

За путешествие по девяти кругам и знакомство со всадниками Лирэ усвоила главное правило игры – не доверять никому. Второе осознала в Рэвилте – не ждать ответов. Каждый лгал в угоду себе, и у каждого была своя правда. Лирэ пыталась отыскать свою.

На острове она часто вспоминала наставления Рейза. Спроси она у Раздора: «Кто ты?», – и всадник солгал бы. Назвался ангелом, защитником Вестника, освободителем душ, искуплением смертных – любой ответ был бы правдой, но ни один не отражал истины. Лирэ должна была решить, кем Рейз является для неё. Спасителем, учителем, лжецом, убийцей? Роли менялись вместе с обстоятельствами, и с каждым поворотом судьбы неизменным оставалось только умение извлекать из ситуации выгоду.

Лирэ перестала гадать. Она хотела вернуться в Рэвилт, и Тэн был мостом на пути домой. Ангел, даже будь то воплощённый Михаэль, не задержался бы в Преисподней надолго. И, если для спуска требовалось пламя Виарина, оно понадобится и для вознесения. Они смогли бы договориться.

Однако для любой сделки требовался подходящий момент, и Лирэ чувствовала, что он ещё не настал.

Свет упал на изгородь, сложенную из мелких костей. Низкую калитку припорошило пеплом, сделав жилище хранителя почти неразличимым среди серых барханов. Под слоем песка и пыли виднелись белые пятна барельефа и чёрные стебли древесных корней. Три года назад Диинтас срезал их копьём Содт, и за минувшие годы ветви не отросли.

Песок у калитки почернел, под хлопьями пепла угадывались очертания выжженного на земле солнца. В прошлом здесь Лирэ с Виарином поменялись местами, и демон вступил в бой с дочерью Ламии.

Тэн стёр грязь с барельефа, на камне проступил рисунок костлявой ладони с множеством круглых глаз.

– Мне нужен хранитель, – сказал он.

Каменные пальцы поочерёдно согнулись. Рука по локоть высунулась из барельефа и, стряхнув пыль, обратила на гостя дюжину кошачьих глаз.

– Только дьяволам дозволено пользоваться архивом, – ответили ему.

Тэн схватил руку за запястье, потянул и по плечо вытащил демона из камня. По ту сторону калитки раздался визг.

– Что за дела? – Из барельефа показалась зелёная, покрытая густой шерстью голова. – Да где это видано, ай! Осторожнее! – Пузо застряло, и демон заголосил: – Больно! Больно!

Хранитель вывалился из камня, ободрав бока. На барельефе остались клочки шерсти.

– Я ищу душу. – Тэн поднял демона на уровень лица. – Лика Молдред из Рэвилта. Умерла пять дней назад.

– Ничем не могу помочь. – Хранитель собирался сложить руки на груди, но, осознав, что правую по-прежнему сжимал Тэн, почесал оцарапанный бок. – Информация о душах доступна исключительно дьяволам.Или тем, кто готов щедро заплатить. Ты не дьявол, так что… – Шерсть на его животе встала дыбом.

– Ещё раз попытаешься коснуться моего пламени, и я скормлю тебя местной саранче. – Запястье демона покрылось льдом. – Душа, – с нажимом повторил Тэн.

– Да-да, сейчас. – Хранитель с усилием подтянулся, чтобы стряхнуть иней с шерсти. – Мне нужно к обратиться к архиву, если позволите.

Тэн повернул демона лицом к изгороди. Белёсые глаза хранителя быстро заморгали.

– Здесь, она точно здесь, – пробормотал он. Из костяной кладки вынырнула каменная рука, показав демону табличку с датой и именем. – Водоворот отправил эту душу в пустоши Фоэдо.

– Покажешь дорогу, – сказал Тэн и, не оборачиваясь, протянул руку Лирэ. – Мне нужно твоё пламя.

– Нет. – Она попятилась. – Сначала предложи что-то взамен.

– Жизнь подойдёт? – Тэн приблизился, обхватил её сжатые в кулак пальцы. – Скоро начнётся гроза. Спорить сейчас не разумно.

Огонёк над калиткой погас. Золотые капли потекли по коже. Лирэ ощутила, как горячий ветер облизнул лицо, и воздух наполнился гулом, тягучим, оглушающим до звона в ушах.

Алая вспышка разрезала небеса. Огненный кнут вспорол тьму между солнцами и опустился на Фоэдо, точно кузнечный молот.

От удара застонала земля. Скалы вдалеке раскололись, из недр хлынул фонтан лавы.

– О, Владыка, смилуйся, – взвизгнул хранитель. – Это конец!

Поток раскалённого ветра подхватил камни, серо-красным смерчем понёсся по пустоши. Стаю вислу освежевало до костей, по скалам разлетелись куски поджаренной плоти.

Хранитель закрыл глаза свободной рукой. Пепел, упавший с шерсти, завис в воздухе.

Их окружили тысячи белых кристаллов. Ледяной купол соткался над головой, и Лирэ показалось, что время под ним застыло. Замерли, не долетев до земли, крупицы пыли. Капля огня сорвалась с пальцев, но так и не коснулась земли. В хрустальных гранях отразились блики солнц и тьма надвигающегося вихря.

С рокотом смерч промчался над куполом и устремился в пустоши.

– Веди. – Тэн бросил демона на землю. От руки к шее хранителя протянулась голубая нить.

– К-конечно, – заикаясь, подобрался демон. – С-с-сюда.

Купол обратился снежинками, которые тотчас растаяли в жаре Фоэдо.

Хранитель прошмыгнул между валунами, на пузе скатился с пригорка. Отряхнув колени, указал на треснувший камень.

– Здесь. Внутри.

Души смертных, обречённые отбывать наказание на первом круге, проходили истязание плотью. Они сливались с твердью Фоэдо, горели и кровоточили лавой, закалялись ветрами и обращались в пыль под светом двух солнц. Очищение огнём было самым жестоким испытанием на девяти кругах.

Тэн поделился с душой своим огнём. Голубая капля упала на камень, испарилась, оставив в воздухе струйку белого дыма.

– Кто здесь? – Дымка вытянулась в тонкий полупрозрачный силуэт. – Где я? Почему так больно? – Душа всколыхнулась от дыхания горячего ветра. – Вы меня видите? Я вас не знаю.

– Это не та душа, – обратился Тэн к хранителю.

Демон отполз к валуну, на сколько позволяла длина нити.

– Ошибки исключены. – Он растопырил мохнатые пальцы. На ладонях появлялись и исчезали жёлтые кошачьи глаза. – Лика Молдред. Мир смертных – Рэвилт. Попала в Фоэдо пять дней назад. Умерла, – хранитель осёкся, – умерла полгода назад при побеге из Валькары. Убита ткачом. – Демон встряхнул руками и снова всмотрелся в глазницы. – Возвратилась в Рэвилт через водоворот. Что за бессмыслица? – Он ткнул пальцем в глаз в центре ладони и взвизгнул от боли. – В хрониках записано, что после смерти Лика делила тело с другой душой. И они вместе покинули Рэвилт, когда тело пронзила отравленная стрела. Вторая душа, – глаза на кончиках пальцев часто моргали, будто о чём-то спорили, – в Мортууме. Под восточным кладбищем Тиземпсиса. Имя, имя, имя, – бормотал демон. – Вот. Нашёл. Шанкриа Арэн.

У Тэна кровь отхлынула от лица.

– Да не может такого быть, – добавил хранитель. – Владыка Смерти не допустил бы подобного безобразия. – Демон показал Тэну ладони. – В записях сказано, что Шанкриа умерла больше двадцати лет назад и была приговорена к очищению в мертвых водах Тиземпсиса. Но душа не проходила Чистилище. Совершенно точно. Как тогда она могла вернуться к смертным?

Тэн зажмурился, грудь вздымалась от рваного, сбивчивого дыхания.

– Нет-нет-нет, – не унимался демон, – Балаашир не пошёл бы на такое кощунство. В Мортууме попрали законы Преисподней? Нужно немедля доложить Владыке.

Хранитель помчался к пригорку, позабыв о поводке. Нить натянулась, и демон, завалившись на спину, прокатился по камням.

– Сначала отведёшь нас к Шанкриа. – Тэн намотал поводок на кулак, протянул Лирэ раскрытую ладонь. – Пламя, – сказал он.

– Нет, хватит. Ты и так забрал слишком много, – ответила Лирэ. – Верни меня в Рэвилт. Смертным запрещено спускаться в Преисподнюю.

– Руку, – прорычал Тэн. – И пламя. Не заставляй забирать его силой.

– Да что же творится в Аду в последние годы? – запричитал демон. Ощупав голубую нить, поморщился. Жёлтый глаз на мизинце повернулся к Лирэ. – Постойте-ка. Ты ведь та душа, которая приходила с Диинтасом. Госпожа Ламия дважды обращалась в архив, чтобы узнать дату его смерти, но информации до сих пор нет в хрониках. Куда запропастился егерь? И где тот демон, который связался со смертной? Как вы его назвали?

Пока хранитель вспоминал имя, Лирэ вложила руку в ладонь Тэна.

В Мортууме властвовала ночь. Свет бирюзовых звёзд разливался над городом холодным северным сиянием. С моря приполз туман, ленивой черепахой выбрался на берег и развалился среди старых могил. Промозглая пелена накрыла землю, заплутала в паутине надгробий, пробралась в склепы.

Лирэ прислонилась к обелиску, влажный камень остудил горячие пальцы.

Переход между кругами пожирал пламя, точно Стикс падаль. Оказавшись в Фоэдо, Лирэ почувствовала усталость, провалившись до Мортуума, ощутила пустоту и холод в груди. Душа была истощена, испита до пары последних капель.

Она боялась духовной слабости. Страшилась, что при малейшей опасности обратится за помощью к Виарину. Демон ответит, и Лирэ займёт его место в клетке.

Балаашир создавал тюрьму над Бездной с единственной целью – сдерживать всадников Эсхатона. Клетки поглощали магию, творимую изнутри, и пропускали любое влияние извне. Однажды переместившись, Лирэ не смогла бы вернуться. Виарин не был глуп, чтобы согласиться на заточение, и обладал достаточной хитростью, дабы понимать выгоду от пленения своей смертной половины. Над Бездной Лирэ угрожало лишь истощение, но проблема легко решалась обменом духовным огнём. Демон превратил бы её в питомца, зависимого от пламени, жалобно скулящего, когда хозяин забывал его покормить. Такой жизни Лирэ не желала.

Камень обелиска впитал тепло. Под каплями росы зарделись светом линии рогов и мелкие царапины, оставленные когтями. Здесь же три года назад Виарин опустился на землю и впервые узрел мир смертных. Ярость превратила кладбище в пашню.

Лирэ смахнула воду с гладкого камня. Её не покидало чувство, будто судьба нарочно проводила по памятным местам, указывала на ошибки, допущенные демоном. Или ею самой, будь душа творца цельной.

– Шанкриа здесь, в крипте под склепом. – Хранитель взобрался по ступеням, зацепился пузом и повис на пороге. – Но кто-то уже беспокоил мёртвых до нас. Если Владыка Смерти узнает, ох. – Круглый живот утянул демона обратно на лестницу.

Нить на шее растаяла.

– Убирайся, – сказал Тэн, ступив под округлый свод.

Мохнатый зелёный шар умчался в туман. Ветер принёс с берега звон цепей, и Лирэ, вспомнив о стражах города, предпочла спрятаться в склепе.

Сквозь трещины в крыше проникал тусклый свет. Рассеянные лучи окрашивали стены мягкой бирюзой, серебрились в сетях паутины. Нити опутывали постамент в центре зала и ржавый якорь на его вершине. На треугольных лапах под слоем высохшей краски темнела гравировка – заключённая в треугольник красная орхидея.

Лирэ обошла покрытый вековой пылью пьедестал, остановилась у лаза в полу.

Золотой огонёк осветил косой потолок и ведущую во тьму каменную лестницу. На крутых ступенях виднелись влажные следы ботинок. Осторожно касаясь стены, Лирэ спустилась в крипту.

Прежде ей не доводилось посещать могильники. В Планарии усопших сжигали и предавали прах земле под заунывную песнь молитв. В портовых городах останки дарили морю, в Рэвилте – обряжали в дорогие наряды, помещали в деревянный ящик и засыпали землёй. Лирэ боялась представить, как обходились с мёртвыми в Преисподней. На многих кругах демоны питались останками, не брезгуя гнилой или поджаренной плотью, а в Мортууме Совет находил применение даже трупам.

Воздух внизу пропитался сыростью и смрадом гнилого тряпья. Прикрыв нос, Лирэ вошла в квадратный зал.

Помещение служило усыпальницей для полусотни тел. В стенах в глубоких нишах покоились замотанные в ткань останки. Плоть давно обратилась в прах и только перья на краю каждой гробницы казались не тронутыми временем. В крипте спали ангелы. То, что от них осталось.

След из хрустальных осколков вёл к узкой дыре в дальнем углу. Лирэ прижала подол платья к ногам, протиснулась в проход, избегая льда на стенах. Под ногами захрустело стекло, пустая пробирка укатилась в темноту.

Диинтас упоминал, что где-то под городом сокрыта лаборатория Балаашира, однако Лирэ сомневалась, что вход в святыню Владыки Смерти мог открываться столь просто. Сеть Виарина разрушила защиту или Кашиир, став хозяином Тиземпсиса, получил доступ к подземелью?

За стеллажами с пузатыми колбами мелькали всполохи голубого света.

– Что тебя так задержало? – услышала Лирэ женский голос. Звенящий, с отголосками журчащего ручейка и пением ветряного колокольчика, он принадлежал душе, недавно покинувшей смертный мир.

– Для чего я здесь? – спросил Тэн. – Что ты сотворила со мной?

– Я? За шестнадцать лет ты так и не понял, что на самом деле творится в мире. Я пыталась освободить твою душу. И, раз уж ты здесь, значит мне удалось.

Лирэ погасила огонь, медленно пошла вдоль стеллажей.

– Освободить? – вскинулся Тэн. – Избавь меня от лицемерия. Ты захватила тело Лики и притворялась ею. Для чего? Кто помог тебе избежать смерти? Данте?

От звонкого смеха души треснули пробирки.

– А ты всё тот же ребёнок, спасавший смертную мамашу в порту Армира, – ответила женщина. – Неужто ничего не вспомнил, когда избавился от Каина?

Тэн сжал кулаки, голубое пламя облизало рукава.

– Умерь злость, – фыркнула женщина. – После того, как ты предал нас в прошлом цикле, тебе нечем меня удивить.

– Ты ничего не знаешь о случившемся. Я поступил как должно. Это был единственный путь.

– Путь, навязанный Бездной?

Призрачная дымка парила над столом. Тэн стоял перед ней, окружённый огнём и белыми кристаллами.

– Это был мой выбор. Всегда.

– Тогда ты не учишься на ошибках, – прозвенела душа. – О чём ты думал, когда впустил в тело Каина? Меня отправили в Рэвилт, чтобы найти и уберечь тебя от этой заразы. Грань скрывала Эсадру от Бездны и её прислужников, а маяк изолировал от магии, чтобы ты по глупости не выдал своё присутствие. Всё было спланировано. Вот только Каин добрался до тебя раньше.

Лирэ остановилась по другую сторону стеллажа, прислушалась к разговору.

– Я потратила шестнадцать лет, чтобы избавиться от него, – продолжила женщина. – Но ты отказывался расставаться с поганцем. Всё это время Каин питался твоим огнём и заменял воспоминания, как ему вздумается. «Театр мертвецов» стал последним шансом на избавление.

– Что? – Голубое пламя погасло. – Ты провела надо мной «театр»?

– А для чего, по-твоему, «Лика» затащила тебя на свадьбу? Смертные были лишь декорациями, но и тут Каин не позволил тебе взглянуть дальше своего носа. Будь благодарен, что ныне ты свободен от его влияния.

Тэн пошатнулся, раздавил колбу с изумрудным порошком.

– Что ещё ты мне приказала?

– Избавиться от твари и последствий вашего совместного пребывания, а после разыскать меня, чтобы наконец узреть правду. Не от неё ли ты пытался сбежать, когда принял предложение Каина?

– Если всё так, – прошептал Тэн, – значит…

– Да. – Эхо разнесло голос по лаборатории. – Лираэль расколола душу. Прошлый цикл завершился не так, как должно, и Каин помчался к тебе, чтобы исправить ошибку. Лираэль предвидела этот шаг и даровала мне Грань, выменяв купол у Владыки Смерти. Твоё упрямство поставило под угрозу её грандиозный план.

Речь шла о творце, о той, кем была Лирэ до раскола души. После пленения Виарина на вершине Цитадели Самаэль назвал её тем же именем.

Тэн отвернулся от стола, растерев ногами стекло и порошок.

– Если приказы «театра» исполнены, у меня нет причин оставаться. Пусть местный дьявол не будет к тебе милостив.

– Балаашир? – хохотнула женщина. – Он покинул Тиземпсис. И будет рад поболтать с тобой в Рэвилте.

Тэн вышел из-за стеллажа в ярде от Лирэ:

– Всё услышала? – взял её за руку, потянул пламя из души.

Янтарная нить проступила на коже. Лирэ почувствовала, как дрогнули веки Виарина, и ручеёк, соединявший их души, потускнел. Плетение рассыпалось, и Тэн, пнув бутылку из синего стекла, поволок Лирэ к выходу.

– Куда теперь? – спросила она, протиснувшись в крипту.

Тэн до боли сжал запястье и подтолкнул к лестнице.

Туман подобрался к порогу склепа, разбросал по ступеням росу и морскую соль. С берега повеяло сырой древесиной. Тиной и тухлыми яйцами. Стойкий шлейф серы окутал кладбище запахом чуждым для Мортуума. И хозяин сей вони важной птицей расхаживал у обелиска.

– А я уж подумал, что егеря пошутили. – Ваалберит расправил крылья, в тёмно-зелёной чешуе отразилась яркая бирюза небес. – Вот так гости. – Он повернулся к склепу, в приветствии развёл лапы. – Давненько ты не был в наших краях. Со времён падения Каэрна, если я правильно помню.

– Самаэль. – Тэн переступил порог. – Или как тебя теперь называть?

– «Владыка» вполне сгодится.

– Теперь ты такой же владыка, как крыса, застрявшая в мусорной бочке.

– Как и ты, мой дорогой друг. – Самаэль улыбнулся, обнажив кривые жёлтые зубы. – Как и ты. – Он подмигнул Лирэ двумя парами чёрных глаз и обратился человеком. Сорокалетним торговцем с красным, изъеденным болезнью лицом. – Как путешествие? Понравился Рэвилт?

– Сносно, – ответила она.

– Хочешь обратно?

– Не настолько, чтобы довериться тебе.

Самаэль поправил спавший на лоб бордовый тюрбан:

– Неужели в прошлую встречу я не избавил тебя от предубеждений?

– Ты насмехался и лгал. А я искала ответы.

– Мышление смертных, – посмеялся Самаэль. – Жаль, очень жаль. – Он почесал щёку, размазал по пальцам кусочки заветренной кожи. – Вспомни наш разговор в Цитадели. Вспомни хорошенько, до мельчайших деталей. Я дал тебе всё, что нужно, и рассказал, где искать остальное.

Он обратил взор к небу. В уголках глаз собрались капельки крови, расползлись по лицу алыми слезами. Тюрбан загорелся, и на его месте выросли два бараньих рога. Самаэль стряхнул с головы остатки пепла, сложил за спиной красные с золотыми прожилками крылья.

– Преисподняя изменилась. Мы все изменились. И лишь один из творцов из цикла в цикл сохраняет облик.

– На то есть причины. – Тэн не разделил его печали. – И тебя они не касаются.

– Твои мотивы давно не секрет, – отмахнулся Владыка Ада. – Как и упрямство. Оно погубило Каэрн и заманило в ловушку всех нас.

– Я спустился не для того, чтобы слушать отповеди. – Тэн взял Лирэ под локоть, потянул к берегу.

– И не для того, чтобы погостить. – Красные полосы на щеках дьявола занялись огнём. – Без Лираэль тебе закрыта дорога в Ад. На любой круг, кроме Никсии и Хрустального града. А мне доложили, что ты успел побывать на трёх.

– И что с того?

– Ничего. – Самаэль повёл крыльями, словно пожал плечами. – Желаю счастливого пути обратно в мир смертных.

Тэн остановился, Лирэ воспользовалась заминкой и, высвободив руку, попятилась к склепу.

– В чём дело? – вдруг озаботился дьявол, снова примерив облик торговца. – Дайте-ка угадаю. Проблемы с плетением? Не хватает огня для вознесения? – Пальцы забарабанили по подвязанному к поясу кошельку. – Можешь забрать девушку в Никсию и попытаться вознестись оттуда.

– Она не, – Тэн осёкся, – Никсия не место для смертных. И раз уж ты до сих пор здесь, я готов выслушать предложение.

Самаэль согласился на сделку слишком легко.

– Я верну вас в Рэвилт.

– А взамен? – спросила Лирэ.

– Попрошу сущую мелочь. Пустяк. – Торговец вытащил грязь из-под ногтя. – Портал в обмен на маленькую тайну о нашем общем прошлом.

– Нет, – ответил Тэн, положив ладонь на эфес меча.

– Вот так сразу? – Он указал на Лирэ. – Ей будет любопытно узнать.

– Нет. Сделка не состоится.

– Я могу рассказать, если ты струсил.

Ступени у склепа покрылись инеем.

– Попробуй.

– Хорошо-хорошо, – тотчас уступил дьявол. – Мы ведь не хотим снова сровнять столицу с землёй. Однако, прежде чем вы уйдёте, – торговец развязал кошелёк, – не хочешь повидаться со своим давним другом? – Он бросил Лирэ круглое семечко.

Жёлтая кожура на ощупь оказалась мягкой, похожей на бархат.

– Что это? – спросила она.

– Вклад в будущее.

– Её пламя у тебя? – вмешался Тэн.

– Хранил, как мог. – Дьявол изобразил поклон, точно делец, провернувший удачную сделку. – Я позаботился о Виарине лучше, чем смог бы он сам.

– Позаботился? – опешила Лирэ. – Ты чуть его не убил, а потом бросил в клетку над Бездной.

– Чем спас от саморазрушения. – Самаэль ткнул пальцем в воздух. – Где бы ещё он вёл себя так смирно? У Виарина недостает ума, чтобы понять, когда нужно остановиться. А у тебя не хватает сил, чтобы приструнить свой же огонь. Если бы в Арксе я позволил вам объединиться, вселенная лишились бы творца.

– Я не хотела объединяться с ним.

– Да неужели? С расколом души твоя война вдруг закончилась? Не смеши. Уловка слишком очевидна.

– Пусть пламя остаётся в клетке, – сказал Тэн.

– От меня это не зависит, – поднял руки Лукавый. – Тюрьму создавал Балаашир, а всадники ныне принадлежат Михаэлю.

При упоминании ангела лицо Тэна исказилось от злости.

– Не произноси это имя, – процедил он, почти не размыкая губ.

– Михаэль, – громко повторил дьявол, – виноват в случившемся не больше остальных.

– Что ты, что Каин, – отозвался Тэн полушёпотом, – никогда не можете удержать язык за зубами. Заканчивай болтать и создавай портал. Или проваливай.

– И оставить вас хозяйничать в Тиземпсисе? – Самаэль махнул рукой в сторону склепа. Над порогом закрутилась чёрная воронка портала. Дьявол обратился Ваалберитом и, блеснув чешуёй на крыльях, добавил: – Лучше бы ты сам рассказал. Правда откроется. Рано или поздно.

– Идём. – Тэн подтолкнул Лирэ в темноту.

За окном лил дождь. Ветер ревел, швырял воду в стекло, угрожал затопить круглую каморку с низким потолком.

Лирэ разбудил гром. Белая вспышка озарила комнату, свирепое море заглянуло в окно и с грохотом разбилось о стены.

Портал привёл не в Наранту. И, возможно, даже не в Рэвилт. Лирэ помнила затхлое дыхание склепа, толчок и острую боль в груди. А после – пустоту, мрачную и холодную, без света и проблесков пламени. Лирэ тонула в ней, пока крохотное окно не задрожало под яростью шторма.

Молния осветила пол с пятнами серого мха и кучу тряпья под ногами.

Лирэ потянулась к внутреннему огню. Щёлкнула пальцами один раз, второй, но золотой уголёк, часто сопровождавший её, не появился. Не удалось соткать даже искры. Она не ощущала в душе тепла и не могла дотянуться до Виарина.

Каморка в сердце шторма была отрезана от магии.

Впервые за три года Лирэ почувствовала себя беспомощной. Слабой, глупой девчонкой, которой была в Планарии. Человеком. Теперь это звучало страшно.

Поход Виарина завершился гибелью мира смертных. Как и было предсказано, всадники очистили Планарию от грехов, попутно уничтожив людей и испепелив города. Некогда цветущий, полный жизни мир превратился в пылающий шар – третье солнце в небе над Фоэдо. Далёкое, едва различимое в перерывах между вспышками.

Портал, созданный Самаэлем в Цитадели, перенёс Клиоса и Лирэ в Рэвилт на белые пляжи Наранты. Там их нашли моряки.

Первое время пришлось нелегко. Лирэ не знала языка и объяснялась с местными с помощью жестов и рисунков на песке. Ей отказали в помощи. Сначала рыболовы, потом – торговцы, священники и наконец пираты. Сжалилась только старуха, просившая милостыню в порту. Она привела к шалашу в пальмовом лесу, угостила чёрствым хлебом и помогла дотащить Клиоса до лежанки из гнилого бамбука. Перед закатом старуха ушла и больше не возвращалась. Лирэ запомнила лишь белые волосы, лоснящиеся на ветру, и тонкую полоску шрама у рта.

Клиос очнулся на третий день. Вместе они украли рыбацкую лодку и схоронились в деревушке на соседнем острове. К вечеру их сдали пиратам. Переговоры не задались, и Лирэ пришлось воспользоваться пламенем. Тогда она впервые услышала слово «ткач» и поняла, что здесь с её огнём будут считаться.

Как оказалось, Рэвилт полнился магией. Люди не чурались контрактов с маниту и с радостью выменивали души на силу. Часть становилась ткачами, остальные – порченными. На уничтожении последних можно было неплохо заработать.

В охоте пригодились умения Клиоса. За полгода они взялись за сотню заказов и вскоре смогли купить лачугу близ храма. В нём поклонялись Единому – Михаэлю, как позже узнала Лирэ.

Следующим летом обещания Самаэля стали сбываться. Молот Творца гор укрепил связь с Виарином, и половинки души начали тянуться друг к другу. Ночью Лирэ не могла спать, днём падала без сил. Ярость пленённого демона клокотала в груди, и порою жар вырывался наружу. Огонь окутывал тело, и Лирэ сжигала всё, что попадалось на пути.

В одном из всплесков сгорела деревня.

Дабы избежать слухов, Клиос заверил местных, что виной тому стал порченный, а после приукрасил картину, приврав о стае маниту в горах за храмом. К зиме поселение опустело, и Лирэ с генералом перебрались вглубь острова, в дом посреди персикового сада.

Вскоре Виарин уснул. Наступили полтора года покоя.

Лирэ последовала совету Самаэля и бросила силы на поиски Истиннорождённого. Клиос обшарил храмы Наранты, скупил десятки томов Откровений, переписал сотни молитвенников в надежде найти подсказку или намёк на присутствие в мире творца. Тщетно. Как разыскать того, кто не желает быть найденным? Два чужака в незнакомом мире – разве могли они справиться лучше всадников?

Минувшим летом Лирэ оставила поиски и сосредоточилась на Откровениях. С материка приходили слухи о пожарах в храмах Единого и чёрном куполе, что полз с запада. О войне в Тернорте и лавине на перевале в Сонных горах. Но никто не говорил о мужчине со шрамом в половину лица и чуждым для мира именем – Рейз.

Лирэ пыталась расшифровать предсказания и раз за разом заходила в тупик. Стихи противоречили друг другу, легенды полнились вымыслом, а за событиями в мире не получалось уследить, сидя в глуши.

И она решила остаться в тени. Слушать, наблюдать и, будь на то воля мира, убить Вестника, если таковой объявится в Рэвилте. Для этого нужны были Клиос, огонь и немного удачи.

Теперь у неё не было ничего.

Лирэ в последний раз щёлкнула пальцами, звук утонул в грохоте волн.

Молния разрезала тучи, осветила ветхую дверь и картину в затёртой деревянной рамке. Краски утратили яркость, но от грубых мазков до сих пор веяло весенним теплом и сладким ароматом персиков. Над морем розовых цветов высился дом с треугольной крышей. Дом, в котором жила Лирэ.

От картины по коже побежали мурашки. Самаэль соткал портал в Рэвилт, но куда именно привели врата? В какой уголок огромного мира? И где человек, которого Лирэ по ошибке приняла за Михаэля?

Она поднялась, задела ногой железные кандалы. Разглядела согнутый пополам ключ, валявшийся у сломанного замка.

Портал перенёс в заброшенную тюрьму или покинутую крепость на побережье.

От раската грома содрогнулись стены, с ударом волны по стеклу поползла трещина.

Лирэ толкнула дверь, выглянула в тёмный коридор. По обе стороны, прилегая к стене, тянулась крутая лестница. Левый край уходил во тьму, правый – по кругу взбирался к вершине башни.

Под грохот шторма Лирэ побрела на крышу маяка.

Через два оборота лестница нырнула в круглую комнату в центре башни. Света здесь было больше и, казалось, недавно здесь кто-то жил. Ребёнок или подросток.

На низкой кровати лежал деревянный меч – игрушка со стёртой рукоятью и сбитым в щепки остриём. Владелец хотел замотать его в ткань, но лоскута не хватило, и оружие, перевязанное полотенцем, точно лечебной повязкой, осталось брошенным у подушки.

Лирэ перешагнула рубаху со связанными между собой рукавами, подошла к бумажной птице, забытой на подоконнике. Журавлик с помятыми крыльями взирал на неё свысока и, опираясь на хвост, тянул стёртый клюв к небесам. Его не пугали кнуты белых молний и рёв безумного моря. Лирэ не стала беспокоить птицу, прошмыгнула в проход перед витой железной лестницей.

На крыше было удивительно тихо. Площадку с очагом окружало толстое стекло с перевязью жемчужных плетений. Нити лежали снаружи и мелко мерцали, отчего море и небо сливались в единое полотно серого горизонта. Будто не шторм, а вьюга кружилась и завывала над буйными водами.

Тэн сидел у стекла, вглядываясь в сизую даль. Меч, замотанный в ремни столь же небрежно, как на деревянной игрушке, стоял рядом, прислонённый эфесом к узлу плетения.

Он услышал шаги, склонил голову и тихо произнёс:

– Я никогда не видел рассвета в Эсадре. Даже сейчас, когда Грань отступила, небеса продолжают рыдать.

Лирэ остановилась у очага. В железной чаше не было золы, словно огонь здесь никогда не горел.

– Ты – Истиннорождённый? – спросила она.

В стекле отразился блеск молний.

– Я не люблю это прозвище. И тебе это прекрасно известно.

– Если мы были знакомы в прошлом цикле или раньше, то я не помню.

– Как удобно. – Тэн поднялся, не отрывая взгляда от горизонта. – Врать ты всегда умела лучше других.

В отражении между жемчужных нитей Лирэ различила наполовину прикрытые глаза и губы, сжатые в тонкую линию. Словно мужчину терзала боль, которой он не мог поделиться.

– Но это правда. Если ты помнишь Лираэль, то её больше нет.

– Это насмешка? – Голос Тэна сорвался до хрипа. – Помню ли я? – Он обернулся, и Лирэ по наитию сделала шаг назад. – Помню ли я, как ты убила меня в прошлом цикле? Всадила копьё в спину, а теперь ведёшь себя так, будто не имеешь к этому отношения. Чего ты ожидала? Что я «забуду»? Притворюсь, будто прошлого цикла не было?

Лирэ покосилась на меч и отступила ещё на шаг. Тэн заметил её взгляд:

– Хочешь повторить? – Он поднял оружие, сбросил ремни с клинка. – Держи. – Протянул меч рукоятью вперёд. – Только на этот раз смотри мне в глаза. Я хочу знать, что ты испытала, когда отняла мою жизнь. Было ли это проще, чем сотворить то, что ты сделала со своей душой?

Глава девятая. И молвил он чужими устами

Солнце опускалось к воде. Оставалась пара минут до того, как оно коснётся горизонта и лопнет, точно спелый апельсин, разбросав над морем капли рыжего сока. Волны окрасятся золотом, и чёрный силуэт корабля на миг растворится в сиянии, будто мираж, призрак из пиратских баек.

Керден хотел, чтобы фрегат исчез навсегда. Чтобы закат опалил паруса, выжег палубу, и воды залива погребли обломки под слоем песка и водорослей. Словно утопленника, покойника под стать команде и капитану.

Он сидел на берегу, привалившись к стволу финиковой пальмы и вытянув ноги навстречу приливу. Прохладная вода щекотала пятки. Это было забытое и оттого приятное чувство. Людское, из мира живых.

Каждый раз, когда Балаашир брал тело под контроль, что-то исчезало внутри, холодело, как море перед закатом. Будто маниту по крупицам вытягивал тепло из души, гасил в смертном искру жизни. И Керден цеплялся за человечность, старался отсрочить момент, когда бездонный мертвенно-зелёный океан поглотит и его солнце.

– Так значит девица вовсе не девица. – Клиос опустился на песок у кромки воды. – И даже не человек. – Он покрутил бутылку за горлышко, взболтав остатки нарантского рома. – Зря ты ушёл. Каин рассказал много интересного.

– Я сыт играми маниту по горло.

– Согласен. Тот, кто много болтает, не лучший союзник. – Клиос сделал глоток, погонял ром во рту. – Что также означает две вещи. Либо Каин никого не боится, либо знания о прошлом уже не повлияют на будущее. Даже не знаю какой вариант хуже.

– Любой. – Керден зарылся пальцами в мокрый песок, прибой облизал щиколотки. – Что бы люди ни сделали, в итоге оказывается частью плана маниту. Ни одного, так другого.

Солнце поцеловало горизонт. Полоса яркого света разрумянила гребешки волн, окатила теплом берег и жёлтые гроздья фиников у макушки пальмы.

Клиос отставил бутылку, по стенкам которой ещё стекали янтарные капли.

– А ты, значит, Балаашир.

– Мы заключили контракт.

– Повезло. – Он лёг на песок, волны подхватили длинные волосы, прибили к берегу вместе с перьями белой пены. – Если хоть половина из того, что я слышал о Владыке Смерти – правда, у тебя в руках мощь целого круга.

Керден посмотрел на бледную ладонь с синими полосами вен:

– У него в руках.

– Или так. Балаашир сбежал из Преисподней, чтобы сохранить пламя. И вряд ли оно предназначалось для смертных.

– Вы знакомы?

– Я знаю дьявола, который занял трон Тиземпсиса. И отзывался он о Балаашире весьма нелестно. Грозился уничтожить лабораторию и всех его творений. – Клиос приподнялся на локтях, повернулся к солнцу. – Судя по кораблю, Кашиир не бросал слов на ветер. Это ведь «Песнь сирены»?

В жёлто-алых лучах чернели свёрнутые паруса и линии стоячего такелажа.

– Всего лишь корабль, – ответил Керден.

– Этот фрегат стоял в порту адской столицы, когда мою душу доставили к Кашииру, и полыхал, точно вулкан, когда я покидал Мортуум. Если корабль, способный пройти водоворот душ, для Балаашира всего лишь игрушка, то я сожалею, что не застал дьявола в Тиземпсисе. – Клиос потянулся к бутылке и, разочарованно цокнув, выбросил её в море. – Виарину не хватало такого союзника.

– Если Балаашир столь силён, зачем остаётся со смертными?

– Я надеялся, ты расскажешь.

Было наивностью полагать, что Клиос пришёл ради знакомства. После исчезновения Тэна Каин завёл разговор о событиях прошлого – деяниях и ошибках Балаашира, коих за последние века скопилось немало. Керден задал один вопрос и, получив ответ, покинул цветущий сад. Даже тварь, занявшая тело Бриссы и возомнившая себя хозяином вселенной, не могла разорвать его контракт с Владыкой Смерти. Клиос остался и спустя долгие часы нашёл Кердена на берегу.

– Я ничего не знаю о планах Балаашира. Он не из болтливых.

– Как и большинство дьяволов. – Клиос смочил лицо солёной водой. – Хотя я знавал одного во Флумейне. Болтает чуть меньше, чем жрёт, а жрёт он чаще, чем дышит.

Верхняя граница солнца сровнялась с грота-реем.

– Каин не сказал, что Тэну могло понадобиться от прислуги? – спросил Керден.

– Прислуга? А, ты о девчонке, – хмыкнул Клиос. – Лучше скажи, с каким дьяволом Тэн заключил контракт, чтобы свободно перемещаться в Преисподнюю.

– С чего ты решил, что они в Аду?

– А ты не заметил на траве символ солнца? После перехода всегда остаётся след.

– Это не в первый раз?

Клиос выудил из волос синюю ветвь водорослей:

– Некоторые, – он помедлил, – существа могут перемещаться между мирами. Видел подобное, пока был в Аду.

– Так ты, – Керден осёкся, ощутив на спине тяжесть металлических звеньев. Тень накрыла часть острова, сползла по пальмовым ветвям, колючему стволу и опустилась на плечи чернильным мраком.

– Был мёртв пару-тройку столетий, – подтвердил Клиос.

Керден подвинулся к воде, ещё мерцавшей в лучах заката:

– А как вернулся к живым?

– Заключил контракт. Вот только демон не рассчитался за мою душу. Поэтому я пришёл с предложением. – Он стряхнул песок с рукавов, проворковал: – Если бы Владыка Смерти согласился пожертвовать Стиксу сто тысяч душ, я поделился бы информацией о творце.

Из зарослей, уже сокрытых тенью, донёсся хруст веток. Голос Данте прозвучал раньше, чем дымка рассеялась, и тело обрело привычную форму:

– Я нашёл их.

– Где? – спросил Керден.

– В Син-Ата. – Данте вышел на берег. – Самаэль отправил их на маяк за северным мысом. Я не смог подобраться ко входу.

Порченный выглядел потрёпанным. С одежды стекала вода, на рукавах, закатанных по локоть, темнели пятна грязи. Из девяти колец, висевших на поясе, теперь не доставало четырёх, и ткань на их месте медленно тлела, невзирая на влагу.

– Маяк, – пробормотал Керден. В последнее время он перестал верить в совпадения. – Уж не о нём ли рассказывал Каин?

– О нём, если речь шла о месте, отрезанном от магии. – Данте потушил искры на воротнике, похлопал по поясу. – Оттуда не выбраться. Дверь открывается снаружи плетением, которое знала только Шанкриа. Возможно, Балаашир сумеет подобрать ключ. Но к маяку сейчас не подойти. У берегов бушует сильнейший шторм, даже «Песнь сирены» не справится с волнами.

Клиос поднялся, половинка солнца осветила решительное лицо:

– Покажи дорогу.

– Ты не расслышал? – отозвался Данте. – Маяк далеко от берега и окружён рифами. Если зайдём с моря, понапрасну загубим корабль.

– В пекло море. – Клиоса окружило голубое сияние. – А то, что нельзя открыть, всегда можно разрушить.

Яркий свет залил берег. Тело Клиоса увеличивалось в размерах и покрывалось чешуёй, пока гигантская фигура не заслонила солнце, и рваные крылья не накрыли часть острова, побережье и маленький фрегат, стоявший на якоре в бухте. Чёрный змей оттолкнулся от земли, песок просел под тяжестью лап. От взмаха крыльев затрещали пальмы, и Кердена прибило к земле потоком воздуха.

– Давно пора перестать удивляться. – Он выудил финик из-под воротника. – Хоть кто-то в нашем мире является тем, за кого себя выдаёт?

Змей полетел к горизонту, Данте стоял на хребте мрачной тенью. Их силуэты слились в тонкую полосу у границы моря и растворились во тьме с последним лучом заката.

Солнце погасло. Бухту наполнил холодный свет кормовых огней.

Оставалась пара мгновений до того, как Керден закроет глаза и пробудится с рассветом на другом краю мира. Он прислушался к шелесту прибоя и шепоту, что прозвучал над ухом:

– «И когда первый луч согреет земли вечной ночи, чёрный змей принесёт с запада второе солнце».

Мимо прошёл белый конь. Белокурый всадник перевернул страницу Откровений и торжественно зачитал:

– «И в тот же день падёт на пепелище яблоко раздора, чтобы в сиянии погибшего мира поднять над городом зари сожжённый стяг войны». – Рейз захлопнул книгу. – Я и не думал, что строки о чёрном змее написаны столь буквально.

– А ты что здесь делаешь? – спросил Керден.

– Соскучился по своему драгоценному Вестнику. – Он спрыгнул с коня. – Но для начала хочу поболтать с твоим мёртвым другом. – Конь обратился сизой дымкой, и между пальцев Рейза появилась игральная кость. – Нам есть что сказать друг другу.

Ночной бриз разметал по песку полы рваного балахона.

– В Груне я сомневался. – Лицо Раздора ожесточилось, шрамы побелели в свете бирюзовых цепей. – Но ты и впрямь посмел вмешаться в Эсхатон. Предатель. – Он перекинул кубик в другую руку.

Тихий голос коснулся ушей Балаашира. Неясный, сбивчивый, похожий на шёпот прихожан во время вечерней молитвы, он зазвучал отовсюду, заглушил шелест листвы и плеск волн. А после разделился, размножился на десятки голосов и зазвенел в воздухе, подобно песне церковного хора. Чарующий сонм окутал берег, и Балааширу почудилось, что на плечо легла тёплая длань ангела. Существа, которому можно доверить самый потаённый страх.

Владыка Смерти бросил в Рейза плетение, даже не удосужившись придать нитям форму. Сгусток пламени пролетел сквозь всадника.

Морок. Трюк времён первого Эсхатона. За тысячелетия Раздор не потрудился придумать что-то новое.

Над предплечьями Балаашира соткались два круглых щита. В руке Рейза появился белый полупрозрачный клинок.

Они уже играли в эту игру после заточения Мора – много, очень много веков назад. Тогда Балаашир не обладал силой и опытом дьявола и вынужден был сбежать от поединка, отправив корабль к оку бури. Фрегат спас его от Раздора, но лишился мачт и команды.

Меч Рейза описал дугу и врезался в щит прямым колющим ударом. Лезвие отскочило, скользнуло по плетению и разрезало воздух в быстром косом взмахе. Балаашир укрылся вторым щитом, поднырнул под клинком. Оказался за спиной Рейза, ударил наотмашь. Нить вспорола иллюзию, точно нож обивку перины, рассекла тело всадника чуть выше пояса. Из раны хлынул белый дым. Рейз взял меч обратным хватом и, не оборачиваясь, атаковал клинком, словно копьём. Остриё врезалось в центр щита. Балаашир отступил, занёс руку для тяжёлого удара, когда кожу под левым плечом вдруг обожгло. Рука обмякла, и нити повисли над землёй мерцающей зелёной бахромой.

Ни Балаашир, ни Керден не почувствовали боли. За два года контракта тело столько раз штопали и собирали по частям, что оно позабыло о чувствах. И новая дыра под лопаткой уже не пугала.

Призрачный клинок покинул плоть. Бирюзовое пламя прижгло рану. Владыка Смерти расправил плечи и, вновь соткав щит, замер между иллюзиями. Противников стало двое – точные копии Раздора с одинаковой наглой улыбкой и мечами, обагрёнными кровью смертного.

Двойники пошли в атаку одновременно. Рубящий удар сверху вниз и подсечка. Балаашир подставил щит под клинок, вторым щитом прикрыл правую ногу. Развернулся, чтобы отразить удар в спину. Меч третьего двойника увяз в плетении, лезвие четвёртого клинка вошло глубоко в грудь.

Балаашир зашипел от злости. Ему давно не приходилось сражаться в ближнем бою, а тратить пламя на марионеток и вовсе было забавой ниже достоинства дьявола.

Из щита вынырнула зелёная черепушка, перекусила клинок, застрявший в груди. Зубы перемололи металл в труху, и череп, клацнув челюстью, помчался к ближайшему двойнику. Балаашир укрылся щитом, достал из груди обломок меча. Отразил удар, прокатился по песку, вонзил острие в ботинок Рейза – одного из дюжины, что танцевали с мечами на берегу. Двойник не заметил раны и сразу пошёл в атаку.

К счастью, Раздор тоже не был опытным фехтовальщиком. Меч просвистел в дюйме от шеи Балаашира и врезался в гладкий затылок черепушки. Кость треснула. Череп завертелся на месте, разгорелся лазурным огнём и бросился на обидчика. Зубы сомкнулись на щеке Рейза, пламя подпалило волосы. Иллюзия выронила оружие и рассеялась белой дымкой. Её место тотчас заняла новая.

Владыка Смерти припомнил слова, которые любил повторять в Тиземпсисе: «С марионетками должны сражаться марионетки». Сотня черепов окружила Балаашира огненным смерчем, сцепилась с двойниками Раздора в убийственном танце. Зазвенел металл, затрещали кости.

Черепушка промчалась над плечом, зубами поймала призрачный клинок. Лезвие раскололось, и вместе с ним разлетелась на осколки горящая голова, получив мечом между глазниц. Другой череп врезался в щит и срикошетил в колено Рейза, ещё с десяток голов проскользнули через дыру в балахоне и налетели на двойников, точно рой диких пчёл.

Дымка от уничтоженных иллюзий быстро затянула берег. Ушей Балаашира вновь коснулся пылкий шёпот. На сей раз голос звучал ближе, а слова – разборчивее. Владыка Смерти, привыкший к уловкам Раздора, с удивлением обнаружил, что прислушивается. Однако греховные речи были обращены не к нему. Всадник взывал к смертному – слабости, которую всё же сумел отыскать.

– Вы не союзники, – промурлыкал Рейз. – Он предаст тебя также, как предал моего брата.

Балаашир запрыгнул на черепушку. Перескакивая, словно по ступеням, поднялся над берегом.

– Думаешь, его заботит твоя судьба? Дьяволы не ценят жизни смертных.

Над белым песком в беспорядке носились черепа. Не было ни двойников, ни тумана. Лишь следы от ботинок и пятна свежей крови.

Рейз стоял у воды, на ладони покоилась игральная кость. Верхняя грань мерцала в свете плетений, отчего две чёрные точки то появлялись, то исчезали во мраке. Балаашир покачал головой: «двойка», конечно, это могла быть только «двойка». В распоряжении Раздора находилось одно из величайших творений Хрустального града, а всадник использовал его, точно игрушку.

Песок вокруг Рейза окрасился бирюзой. Он поднял голову и едва успел увернуться от якоря, рухнувшего с небес.

– Да чтоб тебя! – выругался всадник и рванул к деревьям.

Цепочка якорей преследовала его до пальм.

Когда последний тренд врезался в землю у зарослей, Балаашир нахмурился. Раздор убегал, не отступал и не пытался избежать поединка, а удирал, поджав хвост. То было поведением, не свойственным всаднику Эсхатона.

Черепушка под правой ногой заскрипела зубами.

– Балаашир мог бы спасти столько жизней, но не пошевелил и пальцем, когда Шанкриа уничтожала целые города, – продолжал нашептывать Раздор Кердену на ухо. – Не остановил Грань, хотя ему это было по силам. Не защитил Мисарру от палача, хотя знал, что девушка тебе дорога.

Нижняя челюсть у черепа хрустнула, зубы посыпались на песок горящей зелёной шелухой.

Смертный начинал сопротивляться. Несмотря на контракт, Керден не стал послушной куклой и норовил испортить плетения при любой возможности. А солнце, о, каких усилий стоили Балааширу его прогулки под солнцем. Глупец не подозревал, что, нежась в тепле, приближает свою кончину.

Черепушка треснула. Балаашир соткал новую и быстрыми короткими прыжками переместился вглубь бухты. Вдали от берега воды были спокойнее и темнее, дно – дальше. Достаточно, чтобы фрегат мог подойти, не пробороздив рифы килем.

– И он не потрудился спасти Орану, – прошептал Рейз.

Владыка Смерти замер, не донеся ноги до черепа.

– Позволил девушке умереть. Или Балаашир был её убийцей? Орана пережила войну, прошла через десятки сражений и погибла от руки жалкого порченного? Ты сам-то в это веришь?

Цепи под балахоном побелели, сковали движения. Смертный использовал против дьявола его же уловки.

– Мы оба знаем, что причина всех бед скрывается внутри твоего тела, – проворковал Раздор. – И имя ей – Балаашир. По его прихоти ты год мнил себя сумасшедшим. Его влияние превратило тебя из ткача в ходячего мертвеца. Марионетку, удобную оболочку для дьявола. Думаешь, после этого ваш контракт чего-то стоит?

Владыка Смерти балансировал на одной ноге, словно пугало в центре ржаного поля.

– Он не сказал, что сделал тебя Вестником? И обязал меня и ещё трёх всадников служить тебе до наступления Эсхатона? Сбрось дьявольские оковы, и я помогу тебе вновь ощутить вкус свободы.

Белый конь появился в ярде над Балааширом.

– Попался, – улыбнулся Раздор.

Тяжёлое копыто ударило в грудь, Владыка Смерти сорвался с черепа. И в то же мгновение правый борт корабля озарила яркая зелёная вспышка. Огненный шар пролетел над водой, сбил Раздора с коня. Кубик выпал из рук.

Балаашир поймал игральную кость, расправил рукава балахона. На крыльях ночного бриза спланировал к берегу.

Рейз упал в воду. Из сумрачной бухты донёсся плеск и кашель.

Всадник был слаб. Кто-то порядком его измотал, и это была не Бездна, как поначалу счёл Владыка Смерти. С прошлого Эсхатона минуло всего три года – маленький срок, чтобы лишиться сил. Всадники уничтожили Планарию, в том не было сомнений. Маниту наперебой твердили о третьем солнце над Фоэдо, а им мог стать только сожжённый Эсхатоном мир. Отведав людских грехов, Раздор должен был распалить свой огонь и обрести мощь, сравнимую с дьяволом. Но всадник ослаб настолько, что умудрился растерять кости.

Балаашир сел у воды, покрутил кубик в руке. Игрушка творцов попала к нему как нельзя кстати. Когда контракт с Лираэль завершится, она обратит копьё против Преисподней и попытается уничтожить единственное, что не даёт кругам развалиться на части. Если она преуспеет, цепочка циклов прервётся, и тогда ничто не убережёт Ад от падения в Бездну. Вселенная рухнет, всё обратится в небытие. Балаашир видел иной путь, но, чтобы ступить на него, придётся перейти дорогу творцу.

Игральная кость налилась бирюзой. На запястье появился рисунок шестигранного кубика с «единицей» сверху и «шестёркой» на боковой грани. Трюки Раздора пригодятся, если что-то пойдёт не по плану.

Впрочем, в последние дни не по плану шло практически всё. Присутствие Каина обесценило труды минувших двадцати лет. За сутки Балаашир превратился из игрока в куклу и снова вернулся в игру, заполучив кубик Раздора. Однако положение оставалось шатким. Дракон узнал в корабле «Песнь сирены» и мог продать информацию за горсть драгоценных камней.

Владыка Смерти скривил губы.

Откуда в Рэвилте вообще взялся дракон? Предки этих созданий населяли верхние миры и не спускались к Преисподней, избегали контрактов и никогда не ввязывались в Эсхатон. Исключением была Зонтаноста, но старуха пала от рук Виарина. Кроме Балаашира, на девяти кругах жил всего один дьявол, способный вернуть жизнь её древним костям. И именно с ним Виарин заключил сделку. Значит, Кашиир подарил демону не только армию мертвецов, но и дракона. Слугу, который должен находиться подле хозяина. А дракон без раздумий помчался за девчонкой.

Балаашир округлил глаза.

– В следующий раз я брошу тебя в центре океана. – Рейз доплыл до отмели. Встал и, сбитый волнами с ног, окунулся в воду с головой. – Бесов ты сын.

Ползком он выбрался на берег. Откашлялся и растянулся на песке, точно обычный смертный.

Балаашир бросил игральную кость ему на грудь.

– Какая щедрость. – Рейз спрятал кубик в кулаке. – Упасть к твоим ногам в благодарности?

Владыка Смерти повёл плечом.

«Песнь сирены» снималась с якоря, призраки расправляли паруса, готовили фрегат к прыжку до Эсадры. С правого борта скалились дула корабельных орудий.

– Я не планировал сражаться, – сплюнул Раздор. – Не устоял перед соблазном очистить твою грешную душу.

Под очищением подразумевалась смерть и возвращение в Ад через водоворот – игра слов для доверчивых смертных.

– Я не причинил бы вреда Вестнику, ты же знаешь. – Рейз сел. – Но Керден мне нужен. Сегодня в полночь на площади Тесона. С тобой или без тебя.

Балаашир фыркнул. Попытка выведать детали его контракта со смертным выглядела слишком жалкой.

– Ты дважды помешал мне призвать брата. Сегодня последний шанс.

То было правдой. В Соледре Балаашир вмешался в сражение из-за контракта с Керденом и случайно остановил войну. Под Тесоном он убил Шанкриа в силу контракта с Данте, чем вновь прервал течение Эсхатона. Не удивительно, что Раздор утратил терпение и обозлился. О прочих обидах всадника Владыка Смерти предпочитал не думать.

– Судьба Вестника известна, – добавил Рейз. – Если уж сунул голову в петлю, изволь остаться на эшафоте и следовать Откровениям. Иначе явится Михаэль, а я не хочу снова видеть его самодовольную рожу.

Так вот что произошло в Планарии. Раздор дал Балааширу подсказку или попросту не счёл события тайной. Лираэль сумела втянуть в игру Михаэля, хотя знала о бедственном положении Хрустального града и его светоносного владыки. Умный ход, который к концу цикла позволит ей оказаться на шаг впереди.

Балаашир нарисовал на песке треугольник с косой линией у вершины и символ, похожий на птицу.

– Не понимаю ваших древних каракуль. – Рейз вылил воду из ботинка. – Говори. Или Михаэль станет исключительно твоей проблемой.

Уголки губ Балаашира приподнялись. За тысячелетия он позабыл, что души всадников прошли через Чистилище, где лишились огня и воспоминаний. Печи выжгли ангельскую суть, стёрли знания о мироздании, легендах, даже языках. Они возродились, как дети, чистые и невинные, бескрылые создания, призванные служить Эсхатону. Призраки тех, кем они были до трагедии в Каэрне.

Владыка Смерти указал на мокрый том Откровений за поясом Рейза. Вода размыла чернила, однако часть текста можно было прочесть. Раздор собрал фразу из слов, на которые показывал Балаашир:

– Думаю, мы смогли бы договориться. – Он поднялся. – Мне нужно, чтобы Вестник «свершил суд над мнимым благодетелем», и свидетелем тому была «сотня лиц». – Рейз бросил кубик на песок, на верхней грани выпала «единица». – Я рассчитывал всё провернуть, когда Шале пытался казнить Тэна. Помнишь, кто помешал? – Он взобрался на коня, смерил Балаашира взглядом. – Кстати, я упоминал, что последние пару дней провёл в Тесоне и подружился с ангелом? Поганец скрывается в теле ткача и всячески избегает воплощения. Если бы Вестник решил сегодня посетить столицу, они могли бы встретиться. – Рейз придержал коня за гриву. – И мне наплевать, что стало бы с клятой ангельской душой.

Всадники не заключали сделок, но Раздор сумел обойти запрет Михаэля. Душа ангела стала ставкой, от которой Балаашир не смог отказаться.

– Я подброшу тебя до столицы, – усмехнулся всадник.

В Тесоне пахло дождём. Холодные капли стекали с крыш, стучали по брусчатке, шелестели в лужах под косыми заборами. Слышались топот копыт и удаляющийся стук колёс. Чавканье грязи под ногами и приглушённые голоса. С востока доносились раскаты грома.

Шумно. В людских городах всегда было слишком шумно.

Рейз остановил коня у лавки травника в квартале мастеровых.

Прошлой осенью Керден с друзьями спасались здесь от дождя, а Раздор притворялся уличным попрошайкой. В тот день на прилавках лежали товары, и над дверью звенел колокольчик. Теперь под навесом скопилась вода, витрины превратились в угли, корзины и травы обратились золой. Всё, что не смогли унести беженцы, стало пищей для пожара.

– Знакомые места, – сказал Рейз. – Пришлось потрудиться, чтобы придать городу подобающий для Эсхатона вид.

Балаашир спрыгнул с коня, босые ноги утонули в дорожной грязи.

– Ты не мог бы спрятать свой милый лик за хмурым лицом Кердена? – Раздор не стал спешиваться. – Меня не удивишь, а смертных перепугаешь. Меньше всего нам нужно, чтобы сюда сбежались ткачи.

Балаашир остался глух к просьбе – помнил хвалёных ткачей Тесона. Необученные дети и невежды под стать Шале, что брызгали слюной и скулили при виде дьявола.

– Вот же упрямый старик, – проворчал Рейз, мягко ударив коня в бока. – Не говори, что я не предупреждал.

Прошедший дождь прибил к земле пыль и пепел. В воздухе висела прохладная морось, отчего улица казалась затянутой лёгкой дымкой. Свет бирюзовых цепей отражался в лужах и крупных каплях, стекавших по стёклам.

Балаашир полагал, что Раздор поведёт его к площади. Согласно Откровениям, именно там смерть должна настигнуть мнимого благодетеля. Но на углу кузни, от которой пожар оставил печь да крыльцо с железной вывеской, всадник свернул на аллею с высокими клёнами.

За деревьями мелькнул свет факела.

– Вон! Кажись, ещё один, – крикнул мужчина. – Зовите ткача!

– Окружайте! Окружайте проклятую тварь! Она боится огня!

Маленький сад наполнился светом и людьми.

– Я и есть ткач. – Рейз поднял над головой мокрый том Откровений. – Вот мой келифос. – Он покрутил книгу в руке, указал на Балаашира. – И порченный, которого я поймал около лавки травника.

Владыка Смерти покосился на всадника.

– А я говорил, что торгаш служит Эсадре. – Из-за деревьев вынырнул мужичок. Поднял факел, силясь рассмотреть лицо Рейза. – Нормальный человек не продавал бы лекарства втридорога.

Аллею обступили солдаты и беженцы, вооружённые кузнечными инструментами.

– Вот и поделом, что его лавка сгорела, – согласился мужчина, с головы до ног укутанный в грязную простыню. – Надо было не только торговца сжечь, но и всю проклятую семью.

– А дочь его видели? – Солдат поправил спавший на лоб шлем. На поднятом забрале виднелись царапины и пятна свежей крови. – За красоту свою небось тоже душу продала.

– Найдём и покараем еретичку!

– Сначала разберёмся с порченными.

– Они никуда не денутся.

– Баба твоя тоже.

– Следи за языком! Тебя ткачи не проверяли. Сам поди Эсадре служишь.

– Так и тебя не проверяли.

Толпа загалдела.

Эсхатон начинался с раздора, с безумия и хаоса, что заражали сердца людей и неизменно приводили к войне. Миры погибали из-за пороков смертных. Цикл за циклом. Со времён падения Каэрна вселенная угасала, а игра, которую развязали творцы, лишь ускоряла процесс. Лираэль почитала эту борьбу за благо, и порою Балаашир не мог не согласиться. За тысячи Эсхатонов он видел столько зла в людских душах, что перестал испытывать жалость к смертным. Глупое стадо всегда следовало за пастухом. Даже если им был Раздор.

– Так вот же ткач, пусть и рассудит, кто порченный, а кто нет, – взмахнул стальными клещами паренёк.

– И правда. Испытайте нас, господин.

– Я готов! – Солдат ударил кулаком в грудь.

– И я.

– И я тоже.

– Очистим город от неверных!

Балаашир сдвинул брови.

«Неверные» – так называл порченных только Михаэль. Грешники, отступники, праведники, сбившиеся с пути – каждого, кто запятнал душу сделкой с маниту, ангел причислял неверным и осуждал на смерть. Священные походы против еретиков начинались по прихоти и с благословления владыки Хрустального града. Он воплощался в мирах смертных, чтобы восстановить и направить течение Эсхатона. Но сколько раз за последние годы события в Рэвилте сворачивали с намеченного пути? Михаэль не собирался присоединяться к игре, он уже участвовал в партии. Раздор не мог об этом не знать.

– Читали ли вы Откровения? – Рейз открыл фолиант на случайной странице. – Послание о грядущем, стих шестнадцатый. В нём говорится об отпущении грехов через очищение огнём. – Он поднёс руку к груди, как делали священнослужители, когда обращались с молитвой к Единому. – Но я не встречал смиренных, которые отважились бы на подобное.

Люди притихли. На лицах, испачканных грязью и сажей, застыло недоумение.

– «Ибо священное пламя очистит души неверных», – сказал солдат. – То есть мы должны сжечь себя?

– Или других, – подсказал Рейз. – Разве грешно помогать ближнему своему?

Солдат вырвал факел из рук мужичка, оглядел толпу:

– Признавайтесь, выродки, кто из вас якшается с маниту?

– Он! – Худощавый паренёк в красном шёлковом халате подобрал широкие рукава, ткнул пальцем в здоровяка, стоявшего в центре тропы. – Я видел, как он молотком искры из металла высекал.

– Он кузнец, дурья башка, – крикнули из толпы.

– А ежели кузнец, значит и порченным стать не может? – нашёлся паренёк. – Мы тогда все здесь кузнецы.

– И то верно, – загалдели беженцы. – Я ежели молотком по гвоздям стучу, искр не вижу.

– Да ты слепой на левый глаз, вот и не видно.

– Брешешь! Правым не вижу.

– Это маниту его попутал. Он порченный!

– Так он сам говорил, что левым не видит, а теперь, получается, прозрел?

– Да они оба с маниту спелись. Небось от травника заразу и подхватили.

– Каждого испытать нужно. Каждого!

Солдат счёл предложение разумным и ткнул факелом в лицо мужичку. Истошный крик эхом разнёсся над аллеей.

– Глянь, как орёт, – протянул мужчина в лохмотьях. – Неужто угадали?

– Это душа от грехов чистится, – кивнул паренёк. – Как и завещал Единый. А маниту, видать, выползать не хочет. Может огня добавить?

Солдат поднёс факел к одежде несчастного. Рваная рубаха занялась пламенем. Мужичок упал, закатался по земле, силясь сбить огонь.

– Держи его, держи! – закричали беженцы. – Удерёт ведь.

Толпа накинулась на жертву, точно саранча на молодой тростник. Раздор посеял сомнения в сердцах смертных, и теперь ни один из безумцев не доживёт до рассвета.

Аллея оканчивалась железной аркой и превращалась в переулок с десятком домов, жавшихся друг к другу, точно ависоры в сезон холодов. Узкие балконы с мокрыми, гнилыми перилами нависали над дорогой, закрывая синие тучи.

Рейз спешился, юркнул под козырёк над дверью заброшенной мастерской. Балаашир схватил его за воротник.

– Михаэль был здесь, – прошептал всадник. – Истребление неверных – это его почерк.

Ткань в руке Балаашира затрещала.

– Я не знал. – В глазах Рейза отразился бирюзовый свет. – Для меня это тоже новость и далеко не самая приятная. – Он оттолкнул Владыку Смерти, поправил рубаху. – Я не повёл бы тебя к Михаэлю. Какой смысл рисковать Вестником?

Жизнь Кердена и правда была для Раздора слишком высокой ставкой. А жизнь Балаашира – ржавой монетой, от которой всадник жаждал избавиться. Однако стравливать дьявола с Михаэлем до наступления Эсхатона было непозволительной глупостью. Ангел испытывал неприязнь к жителям Тиземпсиса и славился особой жестокостью в отношении существ, хоть раз коснувшихся Бездны. Встреча с Балааширом могла спровоцировать безумие, которое Михаэль предпочитал именовать праведностью.

Владыка Смерти посмотрел на аллею, где лежали среди клёнов горящие тела.

Под влиянием Михаэля смертные становились фанатиками. Присутствие Раздора превращало их в одержимых. Ведомые слепой верой люди обращали оружие против еретиков: поначалу маниту и порченных, затем – ткачей, и наконец против друг друга. Верующие становились армией бесстрашной и непредсказуемой в своём помешательстве. Когда-то Балаашир возглавлял это войско безумцев, в Рэвилте ему надлежало повести им навстречу орду мертвецов.

Михаэль уже занял смертное тело, до Эсхатона оставалось всё меньше времени. Какой бы ангел не промышлял в Тесоне, Балаашир не желал тратить на него силы. Путешествие в Лирмеон и остановка в Наранте отвлекли от главной цели – Эрлун по-прежнему не был готов к обороне, а без надёжного оплота, армии и ангельского копья не существовало и шанса, что Лираэль выполнит свою часть контракта. Следовало вернуться в Эрлун как можно скорее.

Балаашир забрал у Рейза промокший фолиант. На бумаге поверх размытых чернил появился рисунок корабля.

– У нас был уговор, – ответил всадник. – Избавься от ангела, и я доставлю тебя, куда пожелаешь.

Владыка Смерти вздохнул. В воздухе, пропитанном дымом и сыростью, уловил сладкий запах полевых цветов. Лёгкий шлейф, похожий на дуновение весеннего ветра. Так пахла магия ангелов, и обжигало тепло их непорочных душ. Балаашир бросил Откровения в грязь и последовал за ароматом.

Круглая площадь перед храмом Единого пропиталась кровью. Багровые ручейки расползались по брусчатке, смешивались с дождевой водой, собирались в бурые лужи у домов. Двое священнослужителей, закатав рукава, стаскивали трупы к колодцу, где возвышалась над землёй куча изувеченных тел. Рядом, утопив колени в грязи, напевал молитву настоятель. Курильница в руке мерно раскачивалась, изрыгая клубы жидкого дыма.

У храма сновали прихожане. С десяток человек корпели над ранеными, вдвое больше били поклоны, опускаясь лбами к влажной земле. Облачённые в серые рясы послушники обходили площадь, извлекали из погибших вилы и топоры, собирали в вёдра отрубленные конечности. Мужчина в мокром дорожном плаще расставлял на брусчатке лампады. Полсотни сосудов уже освещали площадь тёплым золотым светом.

Человек откинул край плаща, склонился над раненым. Худые пальцы коснулись келифоса. Яркое плетение, точно луч солнца, опустилось на лоб умирающего. Человек захрипел, с губ сорвалось тихое: «Во славу Единого», и руки, сжимавшие застрявший в груди тесак, расслабились.

Плетение погасло. Мужчина вытер кровь в уголке рта, поднял взгляд на Балаашира.

Реган – последний оставшийся в живых друг Кердена. Владыка Смерти знал, что болезненное состояние ткача обусловлено влиянием чужого пламени, но полагал, что виной тому был маниту. И даже краткая перебранка смертного с Данте во время побега из тюрьмы не вызвала подозрений.

Балаашир заскрипел зубами. Ангел его перехитрил: поганец не прибегал к магии в присутствии Кердена и потому сумел скрыть свою истинную природу. Однако жар ангельской души ему спрятать не удалось. Пламя Хрустального града пылало ярче, чем демоническое, и медленно выжигало смертного изнутри. Тело ткача разрушалось, и на его поддержание ангелу требовалось всё больше сил.

Бирюзовый гарпун пролетел над брусчаткой. Остриё врезалось в раскрытую ладонь Регана. Ткач сжал кулак, и плетение обратилось стайкой жёлтых бабочек.

Прихожане схватились за вилы:

– Ещё один неверный!

– Им я займусь сам, – сказал ткач, обратив в мотыльков второй гарпун. – Прошу, уходите. – Он перешагнул через тело, обратился к Балааширу. – Позволь смертным отступить. Нет причин отправлять души в Преисподнюю раньше срока.

Над плечом Владыки Смерти появились три гарпуна. Реган отразил плетения, ярко-жёлтые вспышки осветили площадь.

– Да у тебя дьявольское терпение, – заметил ткач.

Насмешка разозлила Балаашира. Он знавал многих ангелов и большинство ныне покоились в криптах под Тиземпсисом. Среди ста сорока восьми гробниц дьявол сумел бы отыскать место для ещё одного пера.

Вода под ногами Регана забурлила. Бирюзовый шип вырвался из земли, расколов брусчатку. Ткач ушёл вправо, отбил гарпун золотым плетением и перепрыгнул через мертвеца, уходя от второго шипа. С укором взглянул на Балаашира, когда шип прошёл сквозь тело, насадив покойника, точно на вертел. Труп повис в ярде над дорогой, продолжив заливать площадь кровью.

Дорога перед храмом быстро превратилась в частокол с нанизанными на острия телами. Балаашир атаковал, Реган уклонялся и отступал, изредка укрываясь бледно-жёлтым щитом. Но с каждым плетением ткач слабел, на лице проступала гримаса боли, а в уголке рта скапливалась кровь, которую он не успевал вытирать. В конце концов тело не выдержало – Реган зашёлся кашлем и, опрокинув лампаду, согнулся над лужей. Золотые слезы потекли по щекам, мозоли на пальцах лопнули, и из огня и крови соткалась в руке янтарная глефа. Лезвие вспыхнуло утренним солнцем, и волна жара захлестнула площадь.

Свет ослепил Балаашира. Прикрыв глаза, он ощутил, как плавятся шипы, и мертвецы с глухими ударами падают на дорогу. Услышал плеск воды и уловил запах трав у самого носа. Поток тепла коснулся лица, Балаашир едва успел подставить руку под удар.

Лезвие глефы врезалось в цепь на запястье. От звона оков вода пошла рябью, затрещали витражи в храме. Регана отбросило к колодцу, и он, приложившись о бортик, рухнул в багровую лужу.

Владыка Смерти прокатился по грязи пару ярдов, но устоял на ногах. Цепь на руке раскалилась добела. На одном из звеньев Балаашир заметил царапину и в негодовании скривил губы – даже ангельское оружие не смогло разрушить оковы Самаэля, а ведь он возлагал на это большие надежды.

Над колодцем соткался лазурный якорь. Реган рванул в сторону, отбил янтарным древком брошенный следом гарпун, поднял глефу над головой. Луч света сорвался с острия, взметнулся к небесам, разогнав тучи над городом. Лампады замерцали, точно десятки звёзд, и Балааширу показалось, будто над Тесоном разверзлись врата Хрустального града.

Золотые перья обрушились на площадь огненным дождём, смяли бирюзовый щит и вонзились в грудь горячими иглами. Прочными, как металл, и обжигающими, словно лава. Рваный балахон тотчас пропитался кровью. Владыка Смерти попытался вытащить перо, но лишь обжёг пальцы.

Веер крыльев пронёсся перед глазами, поток раскалённого воздуха ужалил спину. Удар был такой силы, что Балаашир пролетел десяток ярдов и врезался в гору трупов. Тела покатились с вершины, засыпав дьявола по пояс. Под тяжестью мертвецов два пера выскользнули из груди, третье вошло глубже в плоть, застряло между рёбрами.

Впервые за десять тысячелетий Владыка Смерти почувствовал боль. Жар ангельского пера разъедал плоть, словно ядовитые солнца Фоэдо, и чтобы усмирить пожар, требовалось слишком много огня.

Он приподнял мертвеца, выбрался из завала. Перевернулся на бок, ощутил горячее прикосновение к лодыжке, и Балаашира, словно молодого соллини, проволокли по дороге, подняли за балахон и швырнули в окно храма.

Витраж разлетелся на цветные осколки. Владыка Смерти прокатился по полу и растянулся между скамьями для прихожан. Один в темноте.

Это было спасением. Вдали от лампад он чувствовал себя лучше и мог свободно использовать магию. Цепи пришли в движение, мелкие звенья обмотались вокруг пера и вытянули металл из груди. Рана затянулась, оставив под ребром тонкий шрам.

Через окно Балаашир сумел разглядеть ангела.

Два сложенных крыла на ярд возвышались над головой и кончиками касались земли. На гладких перьях острых, точно кинжалы, играли отблески горящего нимба. Жёлтые без зрачков глаза сочились слезами, что, словно воск, струились по лицу и опадали на одежду тягучими каплями. Сквозь дыры в грязном плаще виднелись кованые золотом латы и томик Откровений, подвязанный к поясу.

Ангел сбил древком глефы обломки рамы и без труда поднялся на подоконник. Стекло захрустело под тяжестью шагов.

Балаашир откатился под скамью. Закрыл глаза и потянулся магией к мертвецам. Прислушался к шуму.

Треснул камень под ногами ангела. Перья царапнули пол. Всколыхнулась вода в луже у колодца. Хрустнули кости.

Ангел остановился, и Владыка Смерти не смог сдержать улыбку. Жители Хрустального града ненавидели, когда дьяволы оскверняли мёртвых.

Покойники повалили в окно, точно голодные муравьи. Ангел крылом обезглавил первый ряд мертвецов, поймал бывшую прихожанку за голову и кулаком размозжил череп. Глефа разрезала пополам безрукого стражника, пронзила грудь беженца и увязла в телах, навалившихся на остриё. Ангел потянул за древко, толпа качнулась, и мертвецы хлынули в зал неудержимой волной. Сияние перьев скрылось за плотью марионеток.

Балаашир отполз в центр зала, прошмыгнул к алтарю. Окутал плетением статую Единого и, замахнувшись, запустил изваяние в ангела. Камень смял толпу и вылетел на площадь, выбив дверь и разрушив стену. Перекрытия треснули, потолок над входом обвалился. Зацепившись цепью за парапет, Балаашир проскользнул на крышу.

Он успел сделать шаг, когда небо над храмом окрасилось золотом, и балахон снова пропитался кровью. Перо вошло между лопаток, чудом не зацепив позвоночник. Ангел пронёсся над храмом, сбросил на Балаашира мертвеца и скрылся за колокольней.

Покойник сбил дьявола с ног, вместе они упали на крону высокого клёна и, ломая ветви, рухнули в куст лопуха. Владыка Смерти уткнулся носом в землю, поперхнулся кровью, когда сверху упало тяжёлое тело. Тупоголовая марионетка даже не подозревала, что придавила хозяина. Впрочем, от обезглавленной туши всё-таки была польза – град перьев обрушился на храмовый сад, изрешетив слугу вместо кукловода.

Плетение, поднявшее мёртвую плоть, рассеялось, но и останкам Балаашир сумел найти применение. Он прислонил тело к дереву и принялся накачивать огнём холодную плоть.

В окнах соседнего дома мелькнули всполохи света. Ангел обогнул парапет, выставил глефу и спикировал к земле. Балаашир бросил останки ему навстречу.

Остриё пронзило грудь мертвеца, плетение лопнуло, и тело взорвалось, засыпав сад кровавыми ошмётками. Алые брызги окропили лицо ангела, не разбирая дороги, он взмыл к небесам. Бирюзовая цепь опутала латный ботинок, Балаашир дёрнул за звенья и с размаха опрокинул ангела на уцелевшую часть храма. Свет крыльев исчез под слоем камней и пыли.

Владыка Смерти стиснул зубы, обхватил кончик пера, торчавший из груди. При падении металл вонзился в плоть и теперь угрожал расплавить кости. В мыслях помянув Михаэля отборной матросской бранью, Балаашир вытащил перо, обмотал краем балахона и спрятал за поясом. Скривился, когда глаза заволокла красная пелена. Он несколько раз моргнул, махнул рукой, отгоняя дымку, и лишь потом догадался, что алое зарево ему не привиделось.

Небо над городом украшали огненные цветы. Четверо ткачей приближались с севера, двое – с востока. Самонадеянно было полагать, что стычка не привлечёт внимания смертных. И пусть они не навредят, но хлопот доставят.

Цепь проползла по запястью и устремилась к деревянной перекладине над колокольней. Балаашир взлетел следом, к вершине башни, остановился на краю круглой площадки.

С высоты хорошо просматривалась освещённая лампадами площадь. По разбитой брусчатке, бередя подошвами воду, слонялись мертвецы. Не сумев добраться до ангела, они, словно пустоголовые чучела, толпились у развалин в ожидании новых приказов. И подобно хозяину, старались держаться в тени, подальше от огня и разлитого над городом света плетений.

В храме над алтарём темнела дыра. Сквозь сумрак и пыль Балаашир различил обращённые к нему жёлтые глаза и раскалённый добела нимб. В былые времена Михаэль называл это праведным гневом, яростью Хрустального града, которая косила неверных, точно серп спелую рожь.

В небе над колокольней выросла бирюзовая коса. Двадцатиярдовое лезвие вспороло воздух, срезало крыши со зданий и разрубило стены храма, словно топор сухие дрова. Ангел улизнул через дыру за миг до удара, юркнул в переулок. Блеск перьев затерялся среди домов и заборов. Балаашир направил косу вслед за светом. Плетение обратило в руины половину квартала, утопило улицы в огне и обломках.

Ангел вынырнул из развалин, боком пролетел над дорогой и, разминувшись с косой, метнул глефу в колокольню. Владыка Смерти укрылся за колонной. Янтарное лезвие врезалось в колокол, набат сорвался с креплений и с грохотом рухнул с башни. Звон оглушил Балаашира. Прикрыв уши, он прижался к колонне, дожидаясь треска брусчатки и гулкого «бом», что эхом разнесётся по округе. Однако удара не последовало ни мгновение спустя, ни дюжиной секунд после.

Вместо него свет залил вершину башни. Ангел поравнялся с площадкой, раскрутил набат за язык и запустил в колокольню. Колокол разворотил перила, смял колонны и вылетел с противоположной стороны вместе с Балааширом.

В падении под тяжестью металла Владыка Смерти оказался бессилен. Как только тело коснётся земли, набат раздавит плоть и переломает кости. Он уже переживал подобное в Эрлуне, когда Керден обрушил крышу купален, но сейчас в запасе не было шести месяцев на восстановление.

Рисунок кубика на запястье вспыхнул зелёным огнём. Грань с «единицей» исчезла, и Балаашир переместился обратно на вершину колокольни, за спину ангела. Бирюзовая коса срезала золотое крыло, гарпун пробил доспех. Слуга Михаэля рухнул на землю рядом с набатом, щедро окропив дорогу янтарной кровью. Его тотчас обступила толпа мертвецов.

На черепах Владыка Смерти спустился к руинам. Подошёл к ангелу и, не скрывая злорадства, наступил на крыло. Тело Регана содрогнулось, изо рта потекли капли жёлтого воска.

Окажись в Тесоне иной дьявол, ангел отделался бы смертью ткача и уязвлённой гордостью. Увы, этой ночью ему не повезло. Слухи о том, что правитель Тиземпсиса пожирает души Хрустального града, были правдивы. Только с их помощью он мог распалить свой огонь и обрести голос.

Ангел потянулся за глефой, захрипел, когда Владыка Смерти вытащил гарпун из его груди и вонзил в руку. Зашептал молитву, стоило дьяволу сесть на золочёные латы и положить большие пальцы поверх жёлтых глаз.

Михаэль завещал, что накануне второго рассвета душа Хрустального града растворится в пламени Преисподней, и свидетелем тому будет сотня лиц. И Откровениям не важно, принадлежали лица мёртвым или живым.

Пальцы Балаашира погрузились в горячий воск. Жар ангельской души отозвался мурашками по коже. С губ Регана сорвался рваный хрип, и Балаашир ощутил, как воздух наполнил лёгкие. Они задышали, точно единое существо, сердца застучали в одинаковом ритме. Медленнее, реже, звучали в унисон, пока одно из них не затихло. И с ним погасли огни в лампадах.

На площадь наконец опустилась благодатная тишина. Приятный сумрак окутал улицы столицы, столь же пустые, как безымянные закоулки Эрлуна.

Спустя полгода Тесон перестал отличаться от мира за Гранью. Лишь алые лилии в небесах да безумцы, снующие по дворам в поисках еретиков, поддерживали тлеющую искру жизни. Крохотный уголёк, который под влиянием Михаэля вскоре превратится в пожар, безжалостную бурю, что уничтожит и грешников, и праведников. Было бы милосердием избавить людей от бремени жизни сейчас, до того, как всадник войны отправит орду фанатиков штурмовать Эрлун.

Балаашир положил ладони на землю. Душа ангела ослабила оковы Самаэля, пламени было достаточно, чтобы соткать погребальный колокол размером с город. Мертвецы явятся на зов, какую бы мелодию он ни сыграл.

В синей перине туч заискрились зелёные молнии. Ветер принёс запах тины и прелой, гниющей рыбы. Из-под земли, со всех уголков столицы донеслись голоса мёртвых – скрежет костей и треск разрываемой плоти.

О палец ударилась игральная кость.

– Извини, но не сегодня, – промурлыкал Раздор.

На кубике выпала «единица». Всадник подхватил Балаашира под локоть и выбросил на траву близ старого пепелища. Тесон остался за много лиг позади.

– Чуть не опоздали. – Рейз сел на нижнюю ступень деревянного крыльца, выудил из кармана маленькое зелёное яблоко. – Слышал, здесь когда-то жила целительница.

Кубик перенёс их к дому Мисарры. За год сорняки захватили двор, крапива подобралась к обгоревшим стенам, и лопухи запустили в окна пышные листья. Но над обугленной дверью всё также звенел колокольчик, а с шатких перил облезала краска.

Рейз обтёр яблоко о рукав, обратил взор на горизонт:

– Они разобьются, если ты не поймаешь.

С запада приближалась огромная тень. Дракон, расправив чёрные крылья, летел над равниной, когти сжимали белую башню маяка. Здание рассыпалось, камни падали на дорогу, крушили деревья вдоль тракта, сминали молодой урожай на полях.

Балаашир поднял руки, представил, как башня ложится в ладони и опускается медленно, плавно, точно младенец в мягкую колыбель. Нити сплелись в две гигантских руки, обхватили маяк у вершины и основания. Дракон издал низкий рык, выпустил добычу и, взмахнув крыльями, резко набрал высоту.

Ветер прибил деревья к земле, открыв Балааширу ярко-красный горизонт.

Солнечные лучи согрели лицо Кердена. Прищурив глаза, он осознал, насколько не вовремя пробудился.

Глава десятая. Перед рассветом

В круглом навершии меча, начищенном до блеска, так что были видны мелкие сколы, отражались блики молний. Лирэ положила ладонь на рукоять. Полоски дублёной кожи ещё хранили тепло чужих рук и казались неуместно горячими в зябком сумраке маяка.

Тэн отпустил лезвие, и ей пришлось обхватить рукоять двумя руками, чтобы удержать клинок навесу.

– Раскол души, – произнёс он. – Я умолял этого не делать, но ты не послушала. Снова.

Лирэ приняла оружие, но не знала, как с ним обращаться. Кроме того, полуторный меч оказался слишком тяжёлым для неумелых женских рук.

– О прошлом мне известно лишь то, что рассказал Самаэль, – ответила она. – И мне очень жаль, если Лираэль когда-то обидела тебя.

Слово «убила» показалось Лирэ неуместным, будто оно могло разбередить едва затянувшуюся рану.

– Не говори так, словно она умерла. Будто после раскола вселенная лишилась творца. – Тэн придержал меч, поднёс остриё к груди. – Если так проще, убей меня снова. Я не смогу остаться в стороне и наблюдать, как ты раз за разом жертвуешь всем ради ложной надежды.

– Что ты знаешь о циклах? – прошептала Лирэ.

На этот раз Тэн не отвёл взгляд:

– Каждый заканчивается твоей смертью. И я не в силах этого изменить.

Ком подступил к горлу, жестокие слова отозвались горечью на языке. Лирэ проглотила вязкую слюну и опустила клинок.

Она была полна решимости выяснить правду ещё с Эсхатона в Планарии, но теперь, получив ответ, вдруг стушевалась. Лирэ не признавалась, даже себе, что надеялась отыскать Истиннорождённого и таким образом избавиться от проблем. Будто появление творца, знавшего всё об устройстве вселенной, могло защитить от Преисподней, вызволить из игры, которую навязал Михаэль. Истиннорождённый должен был стать спасителем, в чью праведность она отчаянно верила, но вместо освободителя перед нею предстал палач. Петля прошлого, висевшая на шее все эти годы, наконец затянулась.

Цикл завершится её смертью.

С одной стороны, это не стало новостью. Лирэ была смертной, и, как любой человек, рано или поздно должна была покинуть мир живых. С другой – душа её некогда принадлежала творцу и по сей день была связана с демоном, поэтому Лирэ надеялась, что смерть не явится внезапно, как случилось в поместье Дуана. Тогда её спас Виарин, и она рассчитывала, что демон сделает это снова.

– Мне нужно знать, – голос Тэна прервал размышления, – от раскола пострадала только память или пламя тоже?

– Виарин в порядке. – Лирэ показалось, будто имя, прозвучавшее в тишине, отозвалось болью в глазах Тэна. Он поспешил отвернуться. – По крайней мере был, пока мы не попали сюда. Сейчас я не ощущаю связи и вообще не могу дотянуться до пламени. Что это за место? Заброшенный маяк? Почему Самаэль отправил нас сюда?

– Поговорим внизу. Башня, – он зажмурился, тряхнул головой, – навевает воспоминания.

В комнате слышался рокот шторма. Море обозлилось, с остервенением обрушивало волны на стены, стучало в окна пенными гребнями. Вода заливала стёкла, разбивалась о скалы у подножия, чтобы скатиться по гладким камням и снова вернуться в море.

Лирэ просунула руку между прутьями оконной решётки, протёрла влажное стекло. Вдалеке, за пеленой ливня, виднелась чёрная полоса незнакомого побережья.

– Мы в Рэвилте. – Она припомнила картину в подвале. – Но не в Наранте. На островах не бывает таких свирепых штормов.

– Это Эсадра. Северный мыс неподалёку от Син-Ата.

Тэн держался в стороне, не приближался и не поднимал глаз, лишь украдкой глянул на меч, который Лирэ положила на кровать, и замолчал, ожидая вопросов.

– Ты уже бывал здесь?

– Жил последние шестнадцать лет.

– Один? – Она случайно задела локтем бумажную птицу. Журавлик описал в воздухе полукруг и ударился клювом о пол.

– Временами заходила твоя подруга. Старалась, чтобы я не забыл, чем закончился прошлый цикл.

– Не уверена, что понимаю, о ком идёт речь. – Лирэ подняла журавля.

– Шанкриа, – ответил Тэн. – В прошлом цикле вы были друзьями. По крайней мере, до моей смерти. И ты ей доверяла, раз уж отправила сюда.

– Та женщина из крипты в Тиземпсисе, – догадалась Лирэ. – Но как? Разве возможно вернуть душу в мир живых, минуя водоворот и Чистилище?

– Кто-то тебе помог. И лучше мне не знать – кто.

– Почему?

– Придётся его убить. – Уголок рта дёрнулся, словно Тэн хотел рассказать о чём-то ещё, но заставил себя замолчать. – Правила едины для всех, будь то смертный, дьявол или творец.

– Разве не творцы устанавливают правила для вселенной?

– Уже нет.

Лирэ вернула журавлика на подоконник:

– Расскажи мне всё. Про раскол Преисподней, циклы, и как со всем этим связана Лираэль.

От раската грома задребезжало стекло.

Тэн поднял с пола рубаху, развязал рукава. Одежда принадлежала ребёнку, сорванцу, что убегал из дома с рассветом и возвращался под вечер со сбитыми в кровь локтями.

– Это не те воспоминания, которыми хочется поделиться. – Он провёл большим пальцем по краю воротника.

– Но мне больше не к кому обратиться. Самаэль не расскажет всей правды, и я не думаю, что могу ему доверять. – О том, что Тэн тоже не вызывал доверия, Лирэ предпочла умолчать. – Он уже пытался меня обмануть, а я не хочу попадать в одни сети дважды.

Тэн улыбнулся, однако улыбка вышла печальной.

– Тогда не стоит верить и мне. Лираэль бы не стала.

– За что она тебя убила?

Волна врезалась в стены, и комнату на мгновение окутала темнота.

– Я дал обещание, которое не сумел сдержать, – вполголоса ответил он.

– За это не убивают. – Лирэ отошла от окна, растёрла замёрзшие плечи.

– Обычно ты несколько… безрассудна.

– Не я. Она, – поправила Лирэ. Тэн намотал рубаху на кулак, но спорить не стал. – Вы хорошо знали друг друга?

– Недостаточно. Иначе всего этого не случилось бы.

Матрас ощетинился стеблями соломы, когда Лирэ присела на край кровати. На жёсткой подстилке, сложенной из досок и влажного, затхлого тряпья, было неудобно сидеть, и едва ли возможно спать. Должно быть, для ребёнка это стало настоящим испытанием. Один в полутьме, запертый на маяке среди буйных вод, знал ли он, что причиной столь незавидной судьбы был каприз Лираэль?

– Что произошло в Преисподней? Я слышала только легенды.

– Кто рассказывал? – спросил Тэн. – От этого зависит, какая их часть была правдой.

Некоторое время Лирэ раздумывала, стоит ли откровенничать.

– Раздор, – призналась она.

Ткань на кулаке натянулась.

– Тогда верь всему, в чём он усомнился.

Лирэ ожидала иного ответа – длинного рассказа о прошлом, очередной легенды, приправленной вымыслом, точно пирог специями, даже грубой просьбы не бередить воспоминания. Или, в конце концов, правды. Но всё, чем Тэн согласился поделиться, ограничивалось выбором сказки, в которую она сама пожелает поверить.

– Раздор говорил, что Истиннорождённый обрушил на Преисподнюю мир смертных в отместку за гибель любимой, – сказала Лирэ. – Но Рейз сомневался в мотивах. Истиннорождённый – один из творцов, и он не стал бы рисковать вселенной ради чувств к смертной женщине. – Тэн проигнорировал замечание, и она продолжила вспоминать слова всадника: – На самом деле конфликт возник среди творцов, и раскол Преисподней лишь результат неудачно разыгранной партии. Не похоже, чтобы вы с Самаэлем враждовали. Значит, проблема в Михаэле?

– О, проблема определённо в нём. – Тэн смял рубаху. – В самом его существовании. – Он бросил свёрток на кровать, рубаха повисла, зацепившись рукавом за край.

– Из-за вас откололся Хрустальный град?

Тэн собирался ответить, но замолчал. Нахмурился и, понурив голову, произнёс:

– Преисподняя лишилась Хрустального града из-за смертных. Сотворить их было ошибкой. А Михаэль не сделал ничего, чтобы это исправить.

– Но смертные не способны навредить Аду. Ни один человек не справится с демоном, а на защите Преисподней были творцы.

– Всё сложнее, чем кажется. – Тэн потёр переносицу. – Не стоит ворошить прошлое. Пока твоё пламя заперто, есть шанс, что воспоминания не вернутся, и ты не повторишь прежних ошибок. Хотя бы в этом цикле.

Рубаха упала с кровати, Лирэ наклонилась, чтобы поднять её. Матрас захрустел, прогнулся, и деревянный меч, лежавший у подушки, соскользнул на пол. Она поймала сбитое остриё.

– Ты сказал, что цикл завершится моей смертью. – Лирэ положила игрушку рядом с мечом. – Но я уже умирала.

– Десять раз. Я знаю. Видел шрам у тебя на запястье.

Она прикрыла рубахой белые полосы.

– Кто хотел забрать твой огонь? – спросил Тэн.

– Содт. Виарин сражался с ней в Фоэдо, потратил девять граней. Потом меня убил всадник Эсхатона. Точнее, убил бы, если бы Виарин не воспользовался кубиком.

Волна окатила маяк, оставив на стекле чёрную нить водорослей.

– Держись подальше от всадников, – попросил Тэн.

– Они убивали Лираэль?

– Нет. Причиной смерти всегда был Михаэль.

Лирэ не нашлась с ответом.

Михаэль и правда пытался убить её. Сначала в аббатстве Акри-ту-Кентро, затем в крепости культистов, и наконец в поместье Дуана. В последнем ему удалось, пусть и не своими руками.

– За какие грехи? – спросила Лирэ.

– Лучше тебе спросить у него.

Тэн поджал губы. То было жестом человека, который знал ответ, но отчего-то не пожелал говорить. И Лирэ гадала – был ли Истиннорождённый зол на Лираэль, таил обиду или, как и она, сомневался в искренности собеседника. Творцы знали друг друга в прошлой жизни, а, может, и в сотнях других, но Лирэ не понимала, какие отношения их связывали. Не верила, что одно нарушенное обещание могло привести к убийству и расколу души, который за ним последовал.

– Если и ты, и Лираэль не ладили с Михаэлем, то какой смысл ей убивать тебя? Зачем избавляться от возможного союзника?

Тэн ответил тихо, будто ему претили слова, которые он произнёс:

– В определённых обстоятельствах даже союзник может стать помехой.

– Например, если нарушит слово?

– Да.

– Что ты пообещал?

Тэн молчал дольше обычного. Подошёл к окну, коснулся запотевшего стекла в точности, как сделала Лирэ, и наконец ответил:

– Что больше не вернусь в Хрустальный град.

В Планарии Рейз упоминал, что город откололся от Преисподней, и с тех пор никто не ведал, где искать обитель ангелов. Даже всадники оказались бессильны в поисках. Истиннорождённый знал тайну, что за века успела покрыться пылью.

– Ты знаешь, где город? Что стало с ним после раскола? – Лирэ облизнула губы и затаила дыхание.

– От города остались только руины, и Михаэль их единственный пленник. – Тэн понял, что сказал лишнего, и посмотрел на Лирэ в надежде, что она не придаст значения обронённым словам.

– Пленник? Разве он не правит Небесами? – затараторила она. – Михаэль ведь владыка Хрустального града, Отец всего сущего, один из творцов, в конце концов.

Лирэ осеклась, услышав усталый вздох.

– Михаэль не смог бы покинуть Хрустальный град, даже если бы захотел. Впрочем, до его желаний никому нет дела. – Тэн разгладил крыло бумажного журавля. – Сомневаюсь, что в нём осталась хотя бы крупица воли, чтобы отличать свои желания от прихотей Каина.

– Кто это? Ещё один творец?

– Хорошо, что он тебя не слышит. Каину бы это польстило. – Он развернул птицу к окну, позволив игрушке созерцать небеса. – Творцов всегда было четверо. Каин – творение Михаэля, ангел, который решил, будто сможет контролировать Бездну. Его стараниями она просочилась в Преисподнюю и выжидает момента, чтобы проглотить вселенную. – Тэн скрестил руки на груди, прислонился плечом к стене. Поза казалась расслабленной, но Лирэ чувствовала исходившее напряжение. Рассказывая о прошлом, Тэн был сосредоточен и собран, будто неосторожное слово могло разрушить легенду. – До раскола водоворот был спокоен. Мы создавали его как гавань, чтобы наладить сообщение между кругами. Ни врат, ни порталов в то время не было, и корабли исправно ходили от Цитадели до Хрустального града, пока в одном из портов не появились слухи о воронке под Арксом. Болтали, будто она затягивала корабли вместе с командой, и никому не удавалось спастись.

Раскат грома, прозвучавший над крышей, ненадолго прервал рассказ.

– Мы не прислушивались к байкам моряков, – продолжил Тэн, – пока однажды Балаашир не нашёл ангела, дрейфующего в водах рядом с Чистилищем. Он был ранен и едва мог связать пару слов. «Песнь сирены» доставила его в Каэрн, там о душе могли позаботиться. – Он усмехнулся, будто вспомнил неудачную шутку. – В тот день в Каэрне был только Михаэль. Я не знаю, что произошло между ними, но, когда половина Хрустального града рухнула в Никсию, мы оказались в ловушке. Самаэль лишился тела, ты едва не погибла, а Михаэль потратил всё пламя Каэрна в попытке сохранить Преисподнюю. И всё ради того, чтобы Каин смог навязать контракты творцам. Контракты с Бездной, если называть вещи своими именами.

Молния осветила угрюмое лицо.

– Думаю, уже тогда Каин понимал, что рано или поздно Бездна полакомится его душой, и решил откупиться, предложив ей пламя творцов. Я согласился на контракт и насытил Бездну своим огнём. Этого хватило на сотню лет, потом она потребовала ещё. – Тэн отвернулся к окну. – Каин сделал всё, чтобы я не смог отказаться. Так завершился первый цикл и миллионы циклов после. С тех пор голод Бездны лишь возрастал, а продолжительность циклов сокращалась. Сейчас она согласна ждать не больше тридцати лет.

– Значит осталось семь.

– Вряд ли. – Тэн заговорил тише, словно боялся, что его осудят за откровение. – В конце прошлого цикла Бездна впитала пламя, которое осталось после раскола твоей души. Но этого мало. Она давно голодна и заставит Каина начать Эсхатон как можно скорее. В Рэвилте цикл завершится.

Лирэ потёрла запястье, полосы шрамов неприятно щекотали кожу.

– Ты утверждаешь, что циклы заканчиваются Эсхатоном, во время которого Михаэль убивает Лираэль, – проговорила она. – Но Эсхатон уже случился в Планарии три года назад.

– Я об этом не слышал. Для Эсхатона нужны всадники, а они не приходят в мир, если в нём нет творца.

– Всадники приходили за мной, их призвал Михаэль.

Тэн выпрямился, коснулся кожаного ремня, где раньше покоился тяжёлый клинок.

– Ты возродилась не в Рэвилте? – Пальцы прошелестели по трещинам, не нащупав эфеса.

– Нет. – Лирэ отодвинула меч за спину. – Я родилась и выросла в Планарии, среди смертных и ничего не знала о творцах, пока не встретила Раздора. В Рэвилт меня отправил Самаэль.

– Это многое объясняет, – процедил Тэн. – Пусть ненадолго, но тебе удалось вырваться из цикла. – Он ударил кулаком по стене. – Вот почему мы не встретились раньше, и почему Шанкриа не выпускала меня из-за Грани. Лучший способ предотвратить Эсхатон – не позволять творцам использовать пламя, чтобы не привлекать внимания всадников. Свой огонь ты оставила в Преисподней, а меня заточила здесь. Да вы с Шанкриа и впрямь всё продумали. – Тэн смерил шагами маленькую комнату, остановился у двери. В голосе прозвучала плохо скрытая злость. – Михаэль не может покинуть Хрустальный град, воплощение – всё, что у него осталось после раскола. Самаэлю доступны порталы в любое место во вселенной, но сам он никогда не сможет выйти за пределы Ада. Это условия контрактов с Каином, и ты о них знала. Для Эсхатона подходят лишь два творца, и потому ты лишила огня нас обоих. А я-то думал, копьё в спину было местью.

– Не обвиняй меня в том, что совершила Лираэль. Если в каждом цикле она умирала, никто не в праве винить её за желание освободиться.

– Освободиться? – вскинулся Тэн. – Свобода творцов означает гибель вселенной. Бездна уничтожит всё – Преисподнюю, Хрустальный град, смертных, нас. – На последнем слове он растерял пыл и заговорил спокойнее. – Я понимаю, почему ты хочешь сбежать. Но мы пытались изменить цикл миллионы раз и всегда приходили к одному финалу. Что бы мы ни делали, Каин всегда получал своё и отправлял нас в новый мир на следующие тридцать лет. Мы рождались и жили как смертные, пока Каин не приказывал Михаэлю начать Эсхатон.

Чем дольше Тэн говорил, тем больше Лирэ сомневалась:

– И смертные ничего не заметили? Неужели их не смущало, что дети слишком умны и опытны для своего возраста?

– Сложно было только первые циклы. Потом привыкаешь. Понимаешь, как должен вести себя, будучи ребёнком, подростком, взрослым. К тому же, после Эсхатона у нас почти не остаётся огня. Каждый цикл всё равно что новая жизнь.

– Но всадники приходят на пламя творцов. Если его не использовать, Эсхатон не начнется. – Лирэ оперлась рукой на матрас, солома впилась в кожу. – Лираэль всё сделала правильно.

Голос Тэна прогремел, заглушив стук дождя:

– Мы спорим об этом третье тысячелетие, и каждый раз я слышу одни и те же слова. Не забывай, что Каин планирует цикл наперёд и отправляет нас в мир, где для призыва Раздора остаётся только чихнуть. Мы пытались не использовать пламя, пытались сжигать Откровения, переписывать историю. Да чего мы только не делали. – Тэн махнул рукой на манер Самаэля, будь у него доступ к магии, в стене появилась бы дыра. – Но мы не опускали руки и продолжали сражаться, пока ты не сказала, что устала от вечной борьбы. Думаешь, я не понимаю, ради чего разыгран этот спектакль? Последний цикл ради последнего Эсхатона. Так ты говоришь? – Лирэ вздрогнула, вцепилась в мечи, стальной и деревянный, когда Тэн подошёл к кровати и замер, сжав кулаки. – Я не верю, – прошипел он. – Не верю, что ты готова отказаться от будущего, забыть обо всём и стать пищей для Бездны. Я не позволю. И никакое копьё этого не изменит.

Он ушёл, Лирэ слышала шаги на лестнице, но не решалась пошевелиться, пока пальцы, сжимавшие клинки, не онемели. Она понимала, что не смогла бы справиться с Тэном, будь у неё даже сотня мечей, и до последнего надеялась, что он сумеет обуздать злость. Впрочем, от гнева тоже была польза. В порыве Истиннорождённый рассказал больше, чем планировал, и только эти слова Лирэ принимала за правду.

Раздор научил её сомневаться, Эсхатон доказал, что никому нельзя верить. Врали все – от творцов до фермеров, от дьяволов до авторов священных писаний, и даже Истиннорождённый не стал исключением. Его версия легенды отличалась от сказки Рейза и имела ряд неувязок – не объясняла, как часть мира смертных оказалась в Никсии, и почему Михаэль стал одержим её смертью. Точнее, смертью Лираэль.

Лирэ раздражало, что каждый, будь то демон или творец, норовил назвать её чужим именем и обвинить в предательстве. Отчего-то всякая история, связанная с Виарином или Лираэль, начиналась с обмана и им же заканчивалась. Будто один из них и был тем самым пауком, что опутал Преисподнюю сетью интриг.

Она поёжилась, обмотала ладонь краем рубахи. В споре Лирэ схватилась за меч так крепко, что не заметила, как порезалась. Матрас впитал капли крови, и она поспешила прикрыть пятна деревянной рукоятью.

Самаэль наверняка поглумился, когда открыл портал на маяк, а после хохотал до слёз, сидя на троне в недрах Цитадели. Изощрённая шутка вполне в духе Лукавого.

Дьявол знал, как завершился прошлый цикл, и догадывался, к чему идёт текущий. Лирэ часто вспоминала разговор в Арксе и гадала, какую роль исполнял Самаэль. Был ли он зрителем, скупо рукоплескавшим из зала, или толпа обязала его стать игроком. Хотел ли он помочь или следовал воле цикла?

С лестницы донеслось эхо шагов. Лирэ обмотала рубахой стальной клинок, отодвинула к изголовью кровати, спрятав окровавленный рукав под подушкой.

– Извини. – Тэн поставил на угол матраса стакан из серой глины. – Промой рану. Чистых повязок здесь не найти.

Под ободком рядом с косым сколом Лирэ заметила нацарапанный рисунок. В неровных линиях, выведенных осколком стекла, угадывались очертания распустившейся орхидеи – такой же, как на якоре в крипте Тиземпсиса.

– В Мортууме Самаэль дал мне семечко, но я не нашла его, когда проснулась.

Тэн ответил не охотно, но с уверенностью:

– Будет лучше, если оно останется у меня.

– Что это?

– Семя порчи. Любимая игрушка Абигора.

Прежде Лирэ уже слышала это имя.

– У каждого всадника есть такая. Памятная безделушка из Хрустального града – так они думают. – Тэн вернулся к окну, устремил взгляд к побережью, тающему за пеленой ливня. Стоя к Лирэ спиной, он не заботился, что безоружен, и не дрогнул, когда матрас зашелестел, а стакан накренился, расплескав воду. – По приказу Каина воплощённый Михаэль вырвал крылья пятерым ангелам и бросил души в Чистилище. Самаэль пытался вмешаться, но успел лишь схоронить их пламя в вещах, которые в тот момент подвернулись под руку. Так появились первые келифосы. Семя принадлежало Мору. Ходили слухи, что после второй чистки Абигора заточили в Салту, и безделушка попала к Самаэлю.

– И спустя столько лет он отдал семя мне? – Лирэ сполоснула рану ледяной водой, зашипела от боли. На пол упали бледно-алые капли. – Какой в этом смысл?

– Вероятно, Самаэль хотел, чтобы семя попало в мир смертных, а передать его раньше не выпадало возможности. После раскола вы редко встречались и каждый раз ссорились.

Лирэ вылила на ладонь остатки воды:

– Он упоминал, что мы не ладили.

– Ещё бы. Ты имеешь привычку разрушать его облики. – Бегло посмотрев на лужу у кровати, Тэн задержал взгляд на подоле платья, которым Лирэ промокнула рану. Заметив, что она наблюдает, отвернулся. – Когда рухнул Каэрн, обломки провалились до Аркса и уничтожили круг. Цитадель – всё что осталось.

– Но я была в Арксе. Круг цел и выглядит…

– Живым? – перебил он, усмехнувшись. – Самаэль поддерживает Аркс силой своего пламени. Из-за этого его душа балансирует на грани распада и не может долго находиться в каком-либо теле. Смена обличий – не прихоть, он вынужден постоянно менять оболочку. Видела тела, из которых сейчас состоит Аркс? Все они – Самаэль. Убьешь одного и облик рассеется, частица плоти отколется от круга, а душа Самаэля переместится в ближайшее тело. И вот он снова жив и невредим.

– Бессмертный?

– Почти.

Истинная причина, по которой Самаэля не заботили походы Виарина, крылась не в слабости мятежников, как полагало большинство дьяволов. У бунтовщиков изначально не было шансов. Должно быть, кампания демона, провозгласившего себя Истиннорождённым, порядком развлекла Владыку Преисподней. Самаэль искренне хохотал, когда понял, что половинки души Лираэль не унаследовали воспоминаний творца. Лирэ не знала о природе Аркса, как не ведал и Виарин.

Впрочем, после путешествия в Никсию, когда Виарин лишился союзников и от отчаяния бросился в пасть Стикса, поход, казалось, обзавёлся некоторой долей удачи. В Салту к армии присоединились егеря, Лилит проявила к гостям неожиданную благосклонность и даже пообещала сопроводить войско к вратам в Аркс. Обстоятельства сложились так, что Клиос уверился, будто сумеет переиграть Самаэля.

Знай Лирэ о бессмертии, они не стали бы тратить время переговоры и штурм дворца Лилит. Самаэлю было невыгодно сражаться с мятежниками за пределами Цитадели – он потерял бы множество обликов, и с ними – часть круга. Дать бой в сердце Аркса было лучшим решением, и, значит, в какой бы портал ни вошла армия, каждый привёл бы в Цитадель.

Лирэ прикусила губу, чтобы не произнести слова, вертевшиеся на языке.

Марионетки. Каждый участник похода от мелкого вислу до Виарина – с самого начала все были куклами на сцене большого театра. И Лирэ не могла понять, где притаился главный кукловод. За столетия нити вселенских заговоров переплелись и запутались, и отыскать начало паутины стало сродни чуду.

– Откуда ты знаешь о Самаэле? – спросила она. – Ты его убивал?

– Нет. Я не могу спуститься в Аркс. Самаэля убивала ты. По большей части.

Они замолчали, слушая рокот шторма.

Лирэ расправила подол, испачканный пеплом и кровью. Пару лет назад её взволновало бы испорченное платье и смутила близость мужчины, с которым по воле случая она разделила кров, однако теперь даже ярость бури по другую сторону стен казалась мелочью. Страх не исчез, притупился и всё реже казал нос из своего укромного уголка.

– Как получилось, что творец не может войти на круг? Из-за контракта?

Тэн кивнул.

– Но с моей помощью ты прошёл.

– Некоторые запреты можно обойти, если использовать лазейки в трактовке.

– У Лираэль тоже были ограничения?

Он ответил после краткой паузы:

– Хрустальный град.

Всё это время Лирэ размышляла, почему за столько циклов Лираэль не предпринимала попыток поквитаться с Михаэлем. Уничтожить врага до того, как он воплотится и обзаведётся союзниками в мире смертных казалось разумным шагом. Однако кукловод предусмотрел и подобный исход. Лираэль попросту не могла добраться до хрустального трона, чтобы воздать убийце по заслугам.

И всё же одна деталь в огромной головоломке не вставала на место. Лираэль могла попросить Тэна о помощи, но вместо этого убедила не возвращаться в Хрустальный град, а после и вовсе обратила копьё против союзника. В их истории было что-то ещё, о чём Истиннорождённый предпочёл умолчать.

– Ты вправе не верить моим словам. – Тэн верно истолковал причину молчания. – В конце концов Лираэль заключила много контрактов, о которых мне ничего не известно.

Лирэ задала вопрос, терзавший её с начала разговора:

– Почему творцы не могут нарушить контракт с Каином? Если наше пламя необходимо, чтобы кормить Бездну, он должен быть заинтересован в том, чтобы не дать нашим душам исчезнуть. Это делает Каина зависимым и развязывает руки творцам. Так почему вы продолжаете исполнять его волю?

– Подобные суждения каждый раз и приводят тебя к смерти, – в тихом голосе прозвучали печаль и смирение. – Мы утратили контроль над вселенной, когда создали смертных. Теперь никто из нас не обладает прежней мощью. И ты тоже. Не забывай об этом. – Тэн понурил голову, ссутулился, будто ноша, лежавшая на плечах, стала совсем неподъёмной. – Просто знай – всё, что я делал, каждый выбор – я делал ради того, чтобы уберечь то немногое, что у нас осталось. Даже если это означало…

Он не договорил. Волна захлестнула маяк, утопив во тьме маленькое окно и круглую комнату, пропахшую солью и сыростью. Испуганное эхо ураганом пронеслось по лестницам, рвануло к крыше, оставив в коридоре отзвуки треснувшего камня.

Основание башни дрогнуло, ножки кровати оцарапали пол, с натужным скрежетом поползли по камням. Упал на крыло и соскользнул с подоконника бумажный журавлик.

– Что происходит? – взвизгнула Лирэ.

Тень, накрывшая окно, исчезла. Из подвала донёсся грохот, и маяк начал медленно заваливаться набок.

– Наверх, – отозвался Тэн. – Быстрее.

Лирэ выбежала на лестницу, ухватилась за перила и, перепрыгивая ступени, помчалась к крыше. В середине пролёта тьма вновь заслонила окна. Маяк на мгновение замер, а после резко накренился в другую сторону. Вцепившись в железный поручень, Лирэ увидела, как основание башни отделилось от скал, и в просвет тотчас запустило руки холодное море. Вода облизала стены, ощупала ступени на нижних этажах, пеной заурчала среди обломков.

Однако маяк не упал, завис над морем, стоя на одной стене, точно акробат на канате. И Лирэ последовала его примеру – не сводя взгляда с пропасти, передвинула ногу на ступень выше, не разжимая пальцев, осторожно сместилась вдоль перил. Затем повторила действия ещё раз и ещё, пока над головой, в половине лестничного оборота, не показался серебристый свет.

Она перешагнула ступень и почувствовала, что башня начала заваливаться назад. Кладка затрещала, и маяк ухнул на скалы, словно упитанный циркач на надутый кожаный мяч. Не оглядываясь, Лирэ побежала к вершине.

Лестница осталась позади незадолго до того, как маяк лёг набок и, покачиваясь, будто в колыбели, повис над морем.

Под ногами, за жемчужными нитями, окружавшими стекло плотным коконом, Лирэ различила тёмное пятно скал с тупыми зубами старого фундамента. Море набрасывалось на обломки, рычало, скалилось пеной, силясь дотянуться до башни, и со злобой наблюдало, как маяк медленно поднимается в небеса.

– Дракон. – Тэн скатился по камням, приземлился под чашей с сигнальным огнём. Теперь конструкция висела в центре стены и грозилась сорваться, разбив стекло и рухнув в воду вместе с людьми. – Он тоже здесь по твоей милости?

– Клиос? – В тени, нависшей над крышей, Лирэ не смогла рассмотреть чешуи и чёрных когтей, сжавших башню, точно тропический змей добычу. – Самаэль позволил забрать его в Рэвилт.

– Какая невиданная щедрость со стороны Самаэля – приставить к творцу одно из своих созданий. И правда, что в этом удивительного.

– При чём здесь Самаэль? Клиос служит мне. И Виарину.

– Служит – неподходящее слово для дракона. – Тэн бросил меч под ноги, рубаха, которой Лирэ обмотала клинок, до сих пор болталась на эфесе. – Драконы были первыми творениями Самаэля и в полной мере унаследовали характер создателя. Он предаст тебя сразу, как найдёт более состоятельного покровителя.

– Ему не выгодно меня предавать.

– «Выгода» понятие переменчивое. – Тэн сел, скрестив ноги. – То, что ценно сегодня, завтра может ничего не стоить, и Каэрн – лучший тому пример.

Гром разорвал тучи боем тысячи барабанов. Оглушительный раскат пронёсся по небосводу и вынырнул из завесы дождя у крыла Клиоса. От грохота стекло задрожало, с башни посыпались камни. Дракон перехватил маяк другой лапой и, заложив крутой вираж, взмыл в облака.

Поворот вышел резким, Лирэ приложилась плечом о стену, осела на пол неподалёку от Тэна. В ушах зазвенело, и ей показалось, будто воздух становится тяжёлым и плотным, похожим на вязкий болотный ил.

– Далеко до суши? – Она упёрлась пятками в стекло, прижалась к стене.

– Смотря к какому берегу дракон принесёт башню.

– К ближайшему.

Тэн подтянул меч за край рубахи.

– Уверена, что дракон тебе служит? Может просто нравится в это верить? – Навершие ударилось о стену, тихо звякнув. Клинок лёг между ними, точно граница, которую пересекать не следовало. – Ближайшим было побережье Эсадры, а оно осталось позади. Не удивлюсь, если дракон бросит маяк в центре пролива.

– Не бросит, – с вызовом ответила она. Слова прозвучали излишне пылко и источали уверенность, которой на самом деле не было. Лирэ заметила лёгкую улыбку на губах Тэна и попыталась отвлечь внимание от очевидной лжи. – И ты это знаешь, иначе не был бы так спокоен. Или я не права?

Тэн расправил плечи, прикрыл глаза и, словно прислушиваясь к далёкому, только ему знакомому шуму, проговорил:

– Если он продолжит лететь с той же скоростью, не сменит направление и не будет сотрясать башню понапрасну, к моменту, когда мы достигнем берегов Тернорта, от маяка останется меньше половины. Стекло покрыто плетениями и выдержит пару ударов о сушу, но прежде чаша, – Тэн поднял палец, указав на железную конструкцию над их головами, – сорвётся и раздавит нас обоих. В текущей ситуации будет проще, если маяк упадёт в воду. Крыша тяжелее основания, значит первой коснётся дна. От удара большая часть стен разрушится. Если успеем выбраться за пределы башни до того, как закончится воздух, я смогу нас спасти.

Его рассуждения, лишённые всяких эмоций, вызвали у Лирэ беспокойство:

– Каким образом? Совершив ещё одно перемещение в Ад?

– У тебя не хватит огня. – Тэн ответил серьёзно, будто не заметил ехидства.

– Но ты мог бы спуститься в Никсию.

– Тебе там не выжить. Не в этом теле.

– Меня брать с собой вовсе не обязательно.

На этот раз Тэн не скрывал улыбку:

– Ты умнее, чем хочешь казаться. И мы слишком давно знаем друг друга, чтобы я попался на столь простую уловку.

Лирэ наморщила нос. Её действительно беспокоили полёт, рассыпающаяся башня, чаша, висевшая над головой, точно гильотина, и предстоящее приземление на незнакомых берегах. Но она помнила наставления Рейза и знала, что перед лицом опасности люди становятся особенно откровенными. Увы, знания – обоюдоострый клинок, и в этом поединке Истиннорождённый оказался искуснее.

Более того, Тэну удалось нанести ответный удар и посеять семена сомнений в её сердце. После возвращения в Рэвилт Лирэ не покидала башню и не могла воспользоваться пламенем, чтобы связаться с Клиосом. Дракон не смог бы узнать, где её искать, если бы кто-то не подсказал. И Лирэ не нравились кандидаты на роль таинственного благодетеля.

Вскоре серые тучи превратились в белёсую дымку и окрасились мягким багрянцем расцветающей зари. Море, изредка видневшееся за перьями облаков, присмирело и с любопытством поглядывало на парившую над волнами драконью тень.

Лирэ разглядывала горизонт, пока стекло не запотело, и плетения не заискрились, точно снег в лучах зимнего солнца.

– Если ищешь покоя, смотри в небеса, – сказал Тэн.

– Тебе ли не знать, что они не помогут.

– Некоторые слова стоит воспринимать буквально.

Над головой, поверх жемчужных нитей темнели подошвы ботинок. Лирэ не разглядела их обладателя и в растерянности посмотрела на Тэна.

– Я спокоен не потому, что уверен в драконе. А оттого, что знаю – Данте так просто меня не отпустит.

Мужчина по ту сторону стекла опустился на корточки, в просвете между плетений вывел две вертикальные линии и косую дугу под ними. Рисунок изображал лицо с кривой злорадной улыбкой.

– Я расскажу больше, – пообещал Тэн, – если мы оба переживём этот рассвет.

Клиос начал снижаться, и золотисто-красная хмарь облаков быстро сменилась синей вуалью далёкого берега. Около устья реки заалел огнями портовый город.

Пятна света приближались, пока не затмили горизонт, и под башней, оставив длинный шлейф, не пронёсся сгусток пламени. Дракон рванул в сторону, Лирэ, прокатившись по стеклу, различила с десяток вспышек, окрасивших небо, точно залп пылающих стрел.

– Что это? Плетения? – Она врезалась в крышу, придержалась за балку, когда Клиос лёг на крыло, и маяк ненадолго завис основанием кверху.

– Да, ткачи Тернорта. – Тэн просунул меч между балок, подвязал рубаху к перекладине.

– Почему они нападают?

– В этой стране не жалуют порченных. – Он скрутил рукав. – Держись.

– Но как они узнали? – Лирэ поймала смятую ткань.

– Михаэль подсказал.

– Он в Рэвилте?

Дракон взревел, и Лирэ позабыла о вопросах. Сноп алых искр врезался в крыло, окатил стекла огненным дождём. С лестницы донёсся грохот рассыпающихся стен.

Лирэ зажмурилась и что было сил вцепилась в перекладину. Почувствовала, как башня вращается вместе с драконом и вздрагивает всякий раз, когда Клиос меняет положение лап. А когда гонка вдруг прекратилась, и она осмелилась открыть глаза, маяк полетел к земле.

Бирюзовый свет наполнил комнату. Падение замедлилось, стало плавным, будто башня утопала в перине из мягкого гусиного пуха. Но стоило драконьей тени взмыть в небеса, как плетение рассеялось, и маяк рухнул поперёк старого тракта.

Приземление вышло жёстким, от удара балка треснула, и Лирэ сорвалась, больно приложившись головой о стекло. В ушах зазвенело, перед глазами затанцевали тёмно-красные всполохи, и она, приложив ладонь к виску, тихо застонала.

– Поднимайся. – Тэн придержал её за плечо.

Ощутив на коже холод чужих пальцев, Лирэ отпрянула:

– Не прикасайся.

Вспышка зелёного света озарила тонкую полосу губ и брови, сдвинутые к переносице.

Снаружи раздались голоса. На башню обрушился поток бирюзовых плетений. Паутина на стекле мелко замерцала, зашипела, точно вода на углях. Тэн подобрал меч, неспешно поднялся. За бликами света различил тёмный силуэт и, заведя клинок за спину, двинулся навстречу.

Штурм маяка продолжался, пока жемчужная сеть не вспыхнула, словно солома. Нити истлели, подхваченные ветром, разлетелись над трактом бирюзовой пылью.

А затем всё стихло.

Человек снаружи поднял руку, между пальцев появился зелёный огонёк. Тэн отвёл правую ногу назад, чуть согнул колени, готовясь к удару.

Лирэ затаила дыхание.

Пару мгновений никто не решался пошевелиться.

Она знала, что один из них неизбежно нарушит тишину, но всё равно вздрогнула, когда зелёный гарпун врезался в стекло. Остриё пробило преграду, на половину ярда вошло в комнату. Мужчина повернул раскрытую ладонь, и гарпун, подобно огромному ключу, сделал полный оборот. Стекло покрылось трещинами, человек по ту сторону сжал кулак.

Впрочем, существо, которое предстало перед Тэном сложно было назвать человеком. Тело, закутанное в рваный балахон, было настолько худым, что едва ли подходило мертвецу, нежели живому человеку. Волосы, тронутые сединой намного раньше срока, слиплись от грязи, по бледной коже, исчерченной шрамами, стекали капли воды. Он походил на раба, избитого хозяином и ночевавшего на скотном дворе в компании жирных свиней. Даже запах от мокрых одежд был под стать. Однако лицо, осунувшееся, с глубокими тенями, залегшими под глазами, оставалось молодым и казалось Лирэ знакомым.

Мужчина опустил руку, бирюзовая цепь на запястье скрылась под балахоном, словно маленькая юркая змейка.

– Нихаэль, – произнёс он голосом, совершенно не подходившим к внешности. Мягким и чистым, благозвучным на зависть церковным певцам.

Тэн ответил, не опуская клинка:

– Выглядишь хуже портового беса.

– Видел бы ты, какие бесы нынче водятся в Тиземпсисе.

Тэн расслабил плечи, и до Лирэ донеслось имя:

– Балаашир. – Меч выпорхнул из-за спины и занял привычное место под кожаным ремнём. – Дружище, я думал, ты погиб в Каэрне.

Они ударили друг друга по плечам, точно давние приятели.

– Так и было, – отозвался Владыка Смерти. – Меня спас Каин.

– Значит и ты не избежал этой участи.

Их разговор прервал Клиос, опустившийся на землю рядом с Балааширом. Дракон принял облик человека и пребывал в полном боевом облачении, в коем когда-то командовал армией Виарина. Чёрные латные лепестки у локтя оплавились и едва заметно дымились. Рана, спрятанная под бронёй, наверняка причиняла боль, но генерал сумел изобразить улыбку и, пнув осколок стекла, крикнул вглубь маяка:

– Эй, золотко, ты жива?

Едва ли её здоровье на самом деле заботило генерала, однако Лирэ была рада и такой мелочи. Среди присутствующих Клиос был единственным, кому она могла довериться. Не в полной мере, но достаточно, чтобы вздохнуть с облечением и найти силы подняться.

– Не благодаря тебе, – отозвалась Лирэ.

– Сочту за благодарность. – Клиос скрыл за улыбкой гримасу боли. – Помощь нужна?

– Справлюсь.

Так было всегда. На протяжении трёх лет их связывал контракт и объединяла общая цель – выжить, ради которой каждый готов был поступиться чувствами. Лирэ ценила это в той же степени, как ненавидела. Они играли в заботу и обменивались колкостями, но оба понимали, что при опасности должны подставить друг другу плечо. Не потому, что хотели, а оттого, что извлекли ценный урок из штурма дворца Лилит.

– Как ты узнал, где нас искать? – Лирэ промокнула подолом царапину на ладони, изобразив смущение, обошла Балаашира стороной.

На её счастье, бывший правитель Тиземпсиса, хотя и знал о смертной половине Виарина, никогда не видел её воочию. И Лирэ надеялась хранить опасную тайну как можно дольше. В конце концов, именно Виарин стал причиной бегства Балаашира из Ада, и не было гарантий, что дьявол не захочет поквитаться.

– Подсказал тот чудной порченный. – Клиос огляделся и, не найдя попутчика, привалился к стеклу.

Балаашир обратился к дракону:

– Магия Кашиира основана на переносе духовного пламени из одного тела в другое. Чтобы исцелиться, тебе придётся поглотить душу.

– А ты знаток, как я погляжу, – скривился генерал. – Однако башню не удержал.

– Сунуться в город, полный фанатиков, в своём истинном облике было глупостью. – Балаашир отступил к стене, где лежала зыбкая тень. – И почему Самаэль считает драконов умнейшими из созданий?

От смеха, прозвучавшего вдалеке, по спине Лирэ пробежал холодок.

– И правда, очередная загадка вселенной. – Белокурый паренёк, развалившись на крыльце, покручивал в руке маленькое зелёное яблоко. – Надеюсь, вы не в обиде, что я прервал вашу дружескую беседу.

В воздухе до сих пор витала пыль, и остовы дома с печью, возвышавшейся над развалинами, словно поднятый кошачий хвост, казались затянутыми туманом. Солнце пока не явило лика из-за крыши деревенского храма, но золотистые лучи уже расползлись по равнинам, играя тенями, превращая деревья и постройки в чёрные безликие силуэты. И на ступенях старого пепелища, подставив лицо утреннему теплу, сидел человек, которого Лирэ не ожидала увидеть.

– Рейз, – прошептала она.

– Знаешь его? – тотчас подобрался Клиос. – Друг или враг?

Раздор подбросил яблоко и, поймав, точно умелый жонглёр, повернулся к башне изуродованной половиной лица. На губах застыла улыбка, от воспоминаний о которой Лирэ стало тошно.

– Зависит от обстоятельств, – процедила она.

Рейз рассмеялся с юношеским, свойственным ему озорством:

– Похоже, мои уроки не прошли даром. Но, признаю, я удивился не меньше, когда впервые увидел тебя в Рэвилте. Планария сгорела, а Вестница жива, здорова, да ещё и обзавелась необычным компаньоном. Чудеса, да и только. – Он надкусил яблоко, зажевал, разбрызгивая сок.

– И всё же, что это за умник? – спросил Клиос. – Очередной маниту, не поделивший Ад с Виарином?

Ответ пришёл внезапно, из тени у покосившейся оградки:

– Он один из всадников Эсхатона. – Из клубов дыма вышел Данте. – И наглец, посмевший перейти мне дорогу. – В его руках появились кинжалы с лезвиями, отливающими закатным багрянцем.

– Мне льстит, что ты обо мне слышал, – улыбнулся Раздор, – но я тебя впервые вижу, дедуля.

Сложно сказать, разозлился Данте из-за сравнения со стариком или причиной тому были дела давно минувшие, но он направился к Раздору, не сбавляя шага и не замечая солнечных лучей, слепивших глаза.

– Знаешь обо мне, но всё равно прёшь на рожон? – Рейз встал, попятился, пока не поднялся на верхнюю ступень и не упёрся спиной в перила.

– Я потратил много сил и времени, чтобы сохранить мир в столице, – прорычал порченный. – Но ты пробрался в город, словно крыса, и заразил смертных безумием.

– Так тебе не по душе верующие? Я тоже от них не в восторге, – нашёлся всадник. – Как думаешь, мы смогли бы договориться? – Он отступил вглубь крыльца, в тень высокой печи.

– Конечно, мы бы смогли. Но ты не понимаешь языка, кроме боли.

Данте исчез и вынырнул из темноты за спиной Рейза. Чёрные лезвия вонзились в тело всадника, распороли рубаху и вышли из груди, словно два звериных клыка.

– Может, стоит отправить тебя обратно в клетку и позволить наблюдать, как твои братья умирают от голода? – прошелестел он, повернув рукояти кинжалов. – Бездна отведает их огня и выпотрошит, будто соломенных чучел.

Рейз схватил воздух ртом, не сумев вздохнуть, дёрнулся.

Это походило на розыгрыш, немой спектакль с актерами, что вжились в роли и перепутали сцену с закулисьем. Лирэ смотрела, как на одежде Раздора проступают алые пятна, наливаются кровью светлые глаза и кадык вздрагивает в попытке не вдохнуть, так хотя бы проглотить воздух. Видела, как Данте по рукоять вгоняет кинжалы в плоть, и всадник выгибается, едва касаясь земли. И не могла поверить.

В Планарии Лирэ искала способ прикончить Рейза, но коса Смерти настигла её раньше. Вестницу принесли в жертву Эсхатону, и Раздор был пастухом, который взрастил доверчивую овцу. После Лирэ втайне мечтала, что сумеет отыскать всадника и с упоением вонзит в его грудь сотканное из огня копьё. И всякий раз понимала – даже смерть для Раздора может быть частью плана.

В попытках расшифровать Откровения она лишь однажды наткнулась на прямое упоминание всадника.

– В день, когда чёрный змей принесёт с запада второе солнце, падёт на пепелище яблоко раздора, чтобы над городом зари поднялся флаг войны, – припомнила Лирэ одну из трактовок.

Из руки Рейза выпало зелёное яблочко и, глухо ударившись о крыльцо, покатилось по ступеням.

– Нет! – крикнула она, выбежав за пределы башни.

Рассветные лучи согрели кожу приятным теплом, запах полевых трав защекотал нос. У обочины пыльного тракта Лирэ обернулась и ахнула. С запада, тонкой дугой возвышаясь над горизонтом, поднималось второе солнце. Рубиново-красное и обжигающе горячее, как демонический огонь, пульсирующий в груди.

Она едва не задохнулась от жара, внезапно охватившего тело. На кончиках пальцев заиграли всполохи пламени, и Лирэ, сжав кулаки, покосилась на Клиоса. Генерал уже был свидетелем ярости Виарина, поэтому понял просьбу без слов. Вот только иссопа под рукой не оказалось.

И всё же Клиос поспешил на помощь.

– Прекрасное зрелище, правда? – голос Рейза прозвучал совсем близко, Лирэ завертела головой в поисках всадника. – Погибший мир над миром, которому ещё предстоит сгореть. Жаль, что в Планарии мы этого не увидели.

– Вот же мелкий сын поганого соллини! – выругался Данте.

В месте, где минуту назад висело тело Раздора, болталась белая простыня с двумя неровными дырами. Порченный опустил клинки, и ткань опала на крыльцо, точно сброшенный погребальный саван.

– Мнить себя умнее других – первая ошибка новичка, – отозвался Рейз с крыши маяка. Конь под ним ярился, бил копытами по стеклу и рвался в бой не хуже гончей, почуявшей кролика. – Не подумай, я обучил бы паре приёмов даже старика, но опаздываю. Братец не любит появляться в новом мире в одиночестве.

Данте вынырнул из тени у основания башни.

– Ты пожалеешь, когда я до тебя доберусь.

– Если догонишь, – хохотнул Раздор, после чего оба исчезли в тенях и дыме.

– Надеюсь, они друг друга прикончат, – проворчал Клиос.

В свете двух солнц его броня приобрела глубокий бордовый оттенок, став похожей на облака в небе над Флумейном. Лирэ испугалась пришедшему на ум сравнению.

– Ты как? – спросил генерал. – Почему именно сейчас?

– Не знаю. Виарин будто разозлился, когда я увидела второе солнце.

– Это не солнце. – Голос Балаашира зазвучал над дорогой протяжной церковной песнью. – Это Планария. В Рэвилте собралось много лишних душ, из-за которых мир опускается к Преисподней. Если Эсхатон не случится, и быстро, Рэвилт столкнётся с Фоэдо.

Поток демонического огня хлынул в душу, и Лирэ схватилась за грудь, словно это могло удержать пламя внутри.

– Не могу его контролировать, – прошептала она.

– Ты не вмешаешься? – обратился Балаашир к Тэну.

Истиннорождённый, доселе не проронивший ни слова, даже не повернулся:

– Она бы этого не хотела.

Пламя обожгло пальцы. Волна огня вырвалась из тела, оплавив землю и обратив стебли травы в угли. Лирэ вскрикнула, обхватила плечи руками. Её била мелкая дрожь, перед глазами мелькали размытые очертания бирюзовой решётки, и далёкий гул, похожий на вой метели в зимнюю ночь, медленно нарастал, поглощая голоса и звуки летнего луга.

– Судьба вселенной важнее желаний творцов, – сказал Балаашир.

Лирэ не слышала спора, завязавшегося у башни. Не видела, как меч воткнулся в землю на краю дороги. Лишь ощутила холодное прикосновение к щекам и по привычке отпрянула. Её удержали, чужие руки сжали лицо, и голос, заглушивший водоворот, приказал:

– Смотри на меня.

Высокомерный тон и небрежность, с которыми прозвучали слова, привели Лирэ в ярость. Она рванула в сторону, ощутила, как встрепенулись затёкшие крылья, и хвост, шаркнув по дну клетки, врезался в бирюзовые прутья.

– Смотри на меня, – повторил Тэн. – Только на меня.

Не в силах ослушаться, Лирэ подняла тяжёлые веки и встретилась взглядом с яркими голубыми глазами. По круглой радужке блуждали белые молнии, а в глубине зрачков отражалось её растерянное лицо. Однажды Лирэ уже смотрела в эти глаза. Очень, очень давно.

В тот день Тэн стоял также близко, и повторял те же слова:

– Смотри на меня.

Надменный голос отозвался эхом воспоминаний.

Каэрн. Беседка в персиковом саду

год до раскола Преисподней

– Смотри на меня, – повторил Нихаэль. – Следи за движениями.

Он убрал тренировочный меч от её шеи, отступил на шаг.

– Мы зря тратим время, – пожаловалась Лираэль, взвесив в руке деревянную рукоять. – Либо ты никудышный учитель, либо я бестолковая ученица.

– Тебе недостаёт терпения. – Нихаэль завёл клинок за спину, выставил ногу вперёд. – Ты привыкла полагаться на пламя и использовать чувства, как топливо. Но в ближнем бою эмоции – главный враг. Сосредоточься. Думай и считай.

Он атаковал. Лираэль отразила удар, ушла в сторону и получила лёгкий укол в бок. Отмахнулась и, не достав противника, бросила меч на пол. Рукоять отскочила от камня, дважды ударившись, приземлилась в кучу розовых лепестков.

– Мне с тобой не справиться. Если нет шансов, зачем сражаться?

Нихаэль снова завёл меч за спину.

– Ты хочешь победить, а не научиться, – по-наставнически ответил он. – Поэтому допускаешь ошибки. Следи за движениями, просчитывай ходы наперёд. Сражение сродни танцу, если пойдёшь напролом, непременно оступишься.

– В этом танце у меня слишком пышная юбка, – съязвила она, но всё-таки подняла оружие. – Я оступлюсь в любом случае.

Лираэль сдула упавший на нос лепесток, встала в защитную стойку.

– Тогда выбирай противника с умом.

Она уклонилась от удара, поднырнула под клинком. Нихаэль плавно ушёл от атаки, играючи отбил деревянное остриё, приблизился. Клинки скрестились. Мужчина перехватил рукоять левой рукой, ослабил напор и, пропустив Лираэль вперёд, осторожно коснулся краем клинка её шеи. Девушка развернулась, замахнулась мечом, но вместо удара швырнула в Нихаэля сотканный из огня кинжал. Плетение врезалось в кристальный щит.

– Снова жульничаешь, – пожурил он, смахнув с плеча алые искры.

– Уравниваю шансы. В ближнем бою тебе нет равных. Так почему бы мне не использовать свои сильные стороны?

– Уловки затянут бой, но не приведут к победе.

– Ты недооцениваешь силу слов. – Лираэль поправила ленту в волосах, завела клинок за спину, повторив стойку Нихаэля. – Хитрость помогает добиваться побед, избегая сражений, что эффективно, когда ставки явно в чужую пользу. К примеру, сегодня я могла сослаться на скверное настроение и провести день, слушая сверчков на хрустальном лугу, вместо того, чтобы размахивать палкой посреди сада.

Лираэль атаковала. Тремя быстрыми ударами мужчина выбил оружие из её рук.

– Мне никогда тебя не одолеть, – простонала она.

– Пока не возьмёшь эмоции под контроль, нет. – Нихаэль выудил меч из куста белых лилий.

Скривив губы, Лираэль взяла протянутый клинок:

– Какой в этом толк? Ты даже не пытался сражаться всерьёз, а я всё равно проигрываю раз за разом.

С измученным видом она выставила меч перед собой. Нихаэль покачал головой, мягким касанием приподнял её локоть, чуть развернул запястье.

– Видишь? – взмолилась Лираэль. – Ни единого шанса. – Почувствовав его ладонь над талией, она выпрямила спину. – Я не смогу победить, даже если ты поддашься.

Голос прозвучал над ухом, словно дыхание тёплого ветра:

– Ты бы желала такой победы?

Лираэль на мгновение растерялась. Она не привыкла проигрывать и давно знала, что не существует цены, которую творец не смог бы заплатить. Самаэль называл такой подход безумием, Михаэль – жертвенностью. Но Лираэль предпочитала иные слова, краткие, тонко передающие суть, и потому именовала сущее игрой. Каждый спор, что они затевали, каждое решение, даже каждый прожитый день – всё было частью игры. Головоломки, от разгадки которой ежеминутно менялась судьба вселенной. И Лираэль нравилось быть её частью. Однако истинное удовольствие доставляла только победа.

– Это последняя попытка, – ответила она. – И ты будешь сражаться в полную силу.

Они пошли в атаку одновременно. Дважды мечи столкнулись. Третий удар отозвался болью в запястье, а быстрый укол в живот Лираэль ощутила острее обычного. Будь в руках настоящий клинок, Нихаэль бы её убил.

Лираэль отразила следующий удар и ощутила прохладное прикосновение дерева к коже. Тупое остриё прошло от лопатки до поясницы, зацепив шнуровку корсета. Убил. Широким замахом она заставила Нихаэля отступить, развернулась боком, перехватила рукоять обратным хватом. Увернулась от чужого клинка, сделала выпад назад. Нихаэль поймал её за запястье, приставил к шее деревянное лезвие. Лираэль оттолкнула его локтем, повернулась и замерла. Шершавое остриё мягко упёрлось ей под подбородок.

Нихаэль победил. Опять.

– Так и не уступил, – с улыбкой сказала она.

Нихаэль был творцом, который не отступал, даже когда того требовали обстоятельства. Их споры с Михаэлем могли продолжаться годами и приводить к переделке миров. Бывало, последствия затрагивали Преисподнюю. Тогда Михаэль благоразумно уступал, сославшись на дела, а после крушил хрустальный дворец и проклинал упрямца. Порою крики доносились до порта, и Лираэль удавалось разобрать слова: «твердолобый», «гордец», «спесь». Впрочем, в одном Михаэль оказался прав – Нихаэль был излишне упрям, и оттого предсказуем.

Лираэль шагнула ему навстречу, дерево царапнуло подбородок. Нихаэль поспешил убрать клинок, но девушка поймала его за локоть.

– Я надеялась, что ты всё же подаришь мне одну победу.

В ярких голубых глазах блуждали белые молнии. Ей было бы жаль, если однажды их свет вдруг померк.

Нихаэль ответил с достоинством:

– Уступлю, если попросишь.

– Хочешь потешить самолюбие? – Жёсткий корсет прижался к его груди. – А как же рассказы о том, что эмоции – главный враг?

– Ты снова переворачиваешь всё с ног на голову, – нахмурился Нихаэль.

– Я только учусь. – Лираэль привстала на носочки, зашептала, нарочно коснувшись губами его уха. – И, кажется, осознала ошибку. – Она почувствовала, как напряглись плечи под её пальцами, улыбнулась украдкой. – Если не следить за движениями, можно пропустить удар.

Остриё тренировочного меча упёрлось Нихаэлю в грудь.

Убила. Сегодня она впервые прибегла к уловке и победила.

– В следующий раз смотри не на меня, – рассмеялась Лираэль. Отстранившись, с удовольствием наблюдала, как удивление на лице Нихаэля сменяется растерянностью. – Увидимся завтра.

Она забросила меч в куст душистых лилий, вприпрыжку выбежала из беседки.

– Нет.

– Что? – Лираэль обернулась на голос, прозвучавший необычно сухо. – Почему? Ведь не из-за этой маленькой шалости?

Нихаэль заговорил спокойно, будто знал ответ очень давно:

– Я не смогу не смотреть на тебя. Ни завтра, ни тысячелетием после.

Лирэ вынырнула из воспоминания, будто поднявшись с ильного дна. Пруд, в который её окунули, оказался слишком глубоким, а вода ледяной и горькой на вкус. Она тонула во мраке, безмолвная, напуганная, сопротивлялась, пока буря в душе не утихла, и жар демонического огня не начал отступать.

И, наконец, достигнув поверхности, Лирэ вдохнула пропитанный серой воздух.

Её окружила тьма и бирюзовые прутья тюрьмы.

В клетке над Бездной демон открыл глаза.