Пепельные письма

Часть первая.

28 августа 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

Хочу, чтобы первая вещь, которую ты узнал обо мне, сделала меня в твоих глазах хорошим человеком. При первом знакомстве важно произвести хорошее впечатление. Больше всего на свете я люблю свою маму, ведь она самый замечательный человек, которого я знаю, и точно не мне говорить о том, что она заслуживает лучшей жизни.

Никогда прежде я не писал кому-то писем. Я даже не знаю, дойдет ли оно до тебя. Не смущайся того факта, что в твой дом оно пришло без адреса и имени отправителя. Пожалуйста, не пытайся узнать, кто я и зачем пишу тебе, потому что это не имеет значения. В штате Огайо живет много мальчишек. Честно говоря, я не знаю, какие последствия меня будут ждать после отправки этого письма и зачем я вообще взялся за него: наверное, мне хочется верить в то, что на душе станет несколько легче, когда кто-то, кто меня не знает лично, познакомится со всеми подробностями моей жизни. Возможно, ты воспримешь мои письма как способ развлечения и времяпрепровождения. Надеюсь, ты сумеешь меня понять.

Адам Вейсгаупт говорил: «Нужно говорить иногда одно, иногда другое, чтобы в итоге подлинная цель оставалась непонятной посторонним». Ты узнаешь только мое настоящее имя, потому что мальчишек в штате Огайо с ним тоже полно. По-моему, лучше присвоить всем остальным невыдуманным людям в моей жизни выдуманные имена. Таких историй, как моя, миллионы по всей планете, и большинство из них не отличаются друг от друга, но имеют более густые и насыщенные краски. Кто-то молчит, а кто-то вроде меня жаждет рассказать ее кому-нибудь, чтобы не сойти с ума. Грустно, что я не узнаю, поддержишь ли ты меня в моих идеях, но с другой стороны я не узнаю и о том, решишь ли ты судить меня. А еще не узнаю, какое у тебя было лицо в тот момент, когда ты читал письмо. Прости, иногда я слишком много болтаю.

Меня зовут Бенджамин Рид и мне четырнадцать с половиной лет. И тут ты начал перебирать в голове всех знакомых по имени Бенджамин, которые могли бы написать тебе, но вспомнил — в лучшем случае, — своего пьяницу соседа (я никогда не встречал своих ровесников тезок, а вот пьяниц — хоть отбавляй). Я дам личностям свои прозвища, и тогда образное выражение «называйте вещи своими именами» будет иметь прямое значение. Мне часто казалось, что люди не принадлежат своему имени. Бывает, смотришь на индивида, представившегося Расселом, и думаешь: какой же это Рассел, это ведь вылитый Уилл... или что-то в этом духе.

Я родился в обыкновенной семье. У меня есть мама, папа и сестра по имени Гвен. Отца зовут Джон Рид. Обычно Джонами Ридами бывают только пахнущие сигаретами и кофе большие и страшные серые копы, которые патрулируют частный магазинчик у твоего дома сутками напролет. (Да простит меня писатель Джон Рид за мою нескромную ассоциацию). Мой папа работает умным человеком и проектирует дома. Многие не могут понять, где работают их отцы, и всегда отвечают что-то вроде «разнорабочий», и никто не задает вопросы.

Если честно, я бы хотел, чтобы папа работал журналистом, потому что я уже несколько лет нахожусь под впечатлением от передач про закрытые уголки мира. Возможно, он бы брал меня с собой в свои экспедиции, и мы бы вместе изучали чудеса природы и стали ближе. Но отец работает в строительной компании главным архитектором. И хотя папа любит свою работу, он часто говорит о нетронутых лесах и необитаемых океанах, а раньше он читал много газет, потому что подписывался на каждую рассылку журналов с рекламами о мире диких животных. В детстве я любил это, потому что ему приходили журналы с пазлами и конструктором животных (сейчас я уверен, что он заказывал их ради меня). Потом, правда, когда мне исполнилось десять, ему прекратили присылать такие журналы, ведь он отписался от рассылки из-за недостатка средств. И пространства. Когда на моих полках, заставленных сконструированными животными, не осталось свободного места, папа сказал, что мы с ним введем традицию раз в месяц собираться только вдвоем (без девчонок, то есть мамы и сестры) перед телевизором за просмотром фильма. Он сдержал свое слово, теперь это наша с ним Вселенная, которая существует только для нас. Я люблю иметь секреты с кем-нибудь. Мой папа строгий человек и не скуп на ласку и улыбку лишний раз, но я считаю, что это напускное. Он очень хороший, особенно с мамой.

Я мог бы еще рассказать о папе, но он настолько посредственный и одновременно интересный человек, что обо всем сразу и не скажешь. Он хороший и сильный мужчина с железной волей, а еще никогда не отступается от своих принципов. Я восхищаюсь им и всего один раз видел, как он плакал. Кто-то считал моего отца злым и мрачным, безучастным, думал, что он точно не хотел детей и ненавидит меня и даже подбивает. Но он в жизни не поднял на меня руку.

Сейчас я должен рассказать о своей сестре. Родители не так заморачивались над моим именем, как над ее, потому что мама перечитала несколько именных журналов, когда была беременна ею, и теперь ее зовут как стерву. Гве-н! Всегда твердая «н». Конечно, я и ей дал одно из «неверных» имен, но ее настоящее звучит примерно так же, поверь. Я люблю сестру, когда она рядом, но еще сильнее, когда далеко. Псевдопсихологи по телевизору с умными лицами рассказывали, что это даже хорошо, когда брат и сестра ссорятся, потому что это неизбежно, и родителям стоит начинать волноваться, когда их дети никогда не конфликтуют.

Мне нечего сказать о сестре, она скучная. Мы с ней как будто с разных миров. Она много драматизирует, когда вспоминает, что она старший ребенок в семье, а значит и родительской любви получает меньше, но это бред, потому что родители относятся к нам одинаково. Кажется, что как будто к ней лучше. Гвен любит драматизировать. Я предложил ей записаться в кружок театра, но она еще сильнее стала на меня злиться. Она переходит в одиннадцатый класс — сестра на три года старше меня, но мне кажется, что она глупее. А еще она буддистка, и меня это раздражает, потому что Гвен страшно воображает, будто холодильник весь в ее распоряжении, поэтому она устраивает истерики, если видит рядом со своим банановым хлебом бекон.

Когда-то в детстве она с другими ребятами из своей школы смеялась надо мной. Я был смешным, у меня торчали уши, как у обезьяны, и два передних зуба как у кролика. Еще я был пухлым и неповоротливым ребенком. Откровенно говоря, некрасивым, поэтому дети считали меня каким-то чудиком и смеялись надо мной. Они думали, что если коснутся меня, то подхватят чуму или язву — из-за этого со мной мало кто дружил. Гвен тоже меня травила, хотя потом ее одноклассники вспомнили, что она моя сестра и, следовательно, тоже меня трогала, поэтому начали смеяться и над ней. Гвен после этого случая обозлилась на весь мир и сказала, что ненавидит меня, причем ей папа сделал лишь одно замечание, добавив строгое «юная леди». Он всегда говорит так, когда зол на нее, не кричит, потому что не может с ней справиться: папа по-особенному любит Гвен. А мне совсем нельзя оскорблять сестру: даже если скажу, что она тупая, то могу получить бесплатную двухчасовую лекцию о вреде ругательств.

В конце концов, как и в моей жизни, тема свелась к обсуждению моей мамы. Это особенно важно. Она у меня настоящая красавица и умница, я никогда не скрываю, что восхищаюсь ею. Папе очень повезло с ней, но он никогда об этом не говорит. Но я считаю, что это не так уж и важно — гораздо больше могут сказать поступки. Однажды учитель естествознания процитировал нам на уроке высказывание Джона Локка: «Поступки человека — лучшие переводчики его мыслей».

Маму зовут Агнесса Рид. У нее есть сестра, моя тетя Джулия, она нас очень любит, потому что у нее нет детей и мужа, только мы, и любить ей больше некого. У нее проблемы с поиском родственной души, а мои мама с папой очень стараются ей помочь в этом. Они все втроем часто сидят на кухне и обсуждают будущее тети, не разрешая нам с сестрой подслушивать. После таких разговоров папа говорит мне, чтобы я не торопился взрослеть и искать девушку. Я читал, что это из-за того, что родители не хотят, чтобы их дети совершали ошибки взрослых — но времена идут, а способы достижения своих целей не меняются, а мы как-то должны стать лучше своих родителей.

Я могу часами говорить о ерунде, она утешает. Но это не причина, из-за которой я начал писать письмо. Представляясь кому-нибудь, я говорю: «Привет, меня зовут Бен, сокращенно от Бенджамин, не Бенедикт, мне четырнадцать лет. Я люблю конструкторы с животными, у меня есть сестра, а еще моя мама больна раком». Мало приятного, но много интересного, ведь у нее лейкоз.

Меня убивает эта несправедливость, потому что многие плохие люди, которые принесли в этот мир лишь зло, живут счастливые и здоровые, и это неправильно. Моя мама не заслужила рак крови. Честно сказать, никто не заслужил. Даже плохие люди. Мне все кажется, что я сплю и что скоро этот кошмар закончится. Но сон все тянется и тянется, а ничего не меняется.

Я провел небольшую работу по составлению статистики, которую назвал «сколько подростков моего возраста знают о раке крови», и результаты ее, как любят говорить врачи, ошеломили меня. Никого из детей, в самом деле, рак не интересует, а потому никто не знает, как и когда может заболеть, потому что ровно также никто не знает, как себя обезопасить. Потому что это никому не нужно, повторяю. Лейкемия или лейкоз — это опасный злокачественный рак. Насколько я понял, при лейкемии поражаются костномозговые структуры, с помощью которых появляются очень важные для организма эритроцитарные, тромбоцитарные и лейкоцитарные клетки крови. Это не дает мне никакого представления о болезни, кроме того, что это нередко смертельно, но и не заразно, поэтому не забивай голову, я просто хотел показаться умным. Не представляю, что бы я делал, если бы болел как она. Мне бы никогда не удалось быть таким сильным как мама.

Сейчас врачи всех стран мира стараются победить рак, поэтому мы всегда надеемся, что однажды найдется способ излечить ее. Сначала мама часто падала в обмороки, много потела, кровь у нее шла носом так, что я боялся: а не вытечет ли она вся? Было много симптомов, но эти мне просто почему-то запомнились лучше. Ей очень больно почти всегда, но даже дорогие лекарства и заграничные препараты часто не помогают хотя бы унять агонии. А мама терпит и всегда улыбается.

Это было давно, как будто сотня лет назад, кажется порой, что она болела всегда, а все хорошие воспоминания с мамой — мои сны и мечты шестилетнего мальчика, который хочет пробежаться с мамой и провести с ней побольше времени. Когда о диагнозе узнал отец, он сразу стал каким-то другим. Его подменили и больше не вернули, как и маму. Он до сих пор проклинает себя за то, что не нашел и не женился на ней раньше, до того, как она успела стать жертвой вредных излучений на химическом предприятии.

Иногда чувствую себя планетой, как мой папа и Гвен, которые крутятся вокруг нашей мамы. Я ее очень люблю, но мне хочется побыть парнем, у которого есть друзья, мечты, амбиции, а не парнем, который плачет каждую ночь, потому что боится смерти и испытывает вину за желания, доступные каждому подростку.

Я хочу забыть о том, что моя мама больна, и представить себе другую жизнь. Возможно, мне удастся.

Счастливо,

Бен

4 сентября 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

Написать тебе письмо практически сразу после отправки первого показалось мне хорошей идеей. Мне всегда есть что рассказать. Я мог бы спросить у папы или Гвен, стоит ли отправлять сегодня, но я не говорил им даже о первом письме. Хочу, чтобы у меня был какой-то безобидный секрет от родных: мне надо самому совершать ошибки, исправлять их. Однако не часто мне удается принимать верные решения без посторонних. Сестра говорит, что мне надо поучиться самостоятельности. Думаю, когда окончу школу, в общежитии колледжа я научусь сам принимать решения и не переживать так сильно, сделал ли я что-то правильно. Иногда полезно ошибиться, чтобы сформировать собственное представление и мнение насчет тех или иных вещей, потому что большинство этих мнений складывается благодаря опыту чужих людей. А еще я просто не хотел показаться для тебя слабым бесхарактерным мальчишкой из Огайо. Возможно, очередным.

Я перешел в восьмой класс. Пара знакомых, с которыми я ходил в младшие классы, теперь со мной не общаются. В начальной школе со Стефаном и Анжеликой было весело, но сейчас они даже не смотрят на меня: по крайней мере — Анжелика, потому что Стефан уехал еще до того, как я пошел в пятый класс. Я не в обиде, я понимаю: так бывает.

В первый учебный день меня разбудил папа. Он мне улыбнулся и потрепал по волосам — он делал так крайне редко. Меня вообще никто не трогал, у нас в семье не очень любят касания. Гвен в коридоре только криво улыбнулась мне: я знал, что она желает мне удачи в первые дни средней школы, в новой жизни. Я на секунду даже подумал, что на самом деле люблю сестру на каплю сильнее, но затем она закатила глаза, когда папа попросил ее иногда отвозить меня в школу, и все мои нежные чувства к Гвен внезапно пропали. До школы меня все таки довез папа. Скоро и я смогу сдать на права и буду сам возить себя куда захочу. И катать девчонок. Они почему-то очень любят парней с машинами больше, чем без.

Мне школа не нравилась, потому что напоминала о начальных классах, когда я был еще, мягко говоря, «не очень». Коридоры мрачные, наполненные сонными детьми, но в то же время пустые. Гвен советовала, что если я хочу завести друзей, мне нужно усвоить две вещи. Первая: «прекратить сжимать свои тупые плечи». Она сказала, что со стороны это выглядит так, словно у меня припадок. Вторая вещь, которой она со мной поделилась, меня немного покоробила — разговаривать со всеми, даже если не знаешь о чем. Мне было важно услышать, что говорит сестра, потому что в своей школе она популярная девчонка с хорошей репутацией: она занималась спортом, хорошо училась и нравилась парням. Она бы не стала давать мне советы, если бы все было наоборот.

У нас ежегодно появляются новые ученики, поэтому наш классный руководитель ввел традицию представляться перед ними так, будто ты сам новичок. По его мнению, это должно было раскрепостить нас, узнать друг друга с новой стороны и расположить к пришедшим ученикам. Так, девушка Мэри, которая представлялась предо мной, говорила целых десять минут урока, пока все остальные только назвали свое имя и хобби. Зато теперь я знаю, что она снялась в какой-то рекламе, ходила на прослушивание, работала вместе с мамой в магазине, подрабатывала фотографом и еще многое другое. Она мне не очень понравилась, не хотелось с ней дружить. Но я не говорю о людях некоторые вещи, не узнав их поближе. Однажды в младших классах я назвал одну девчонку живодеркой, а она после школы ходила кормить бездомных животных и как-то раз даже помогла мне на контрольной строгого учителя. Я о ней с тех пор ничего плохого не говорил, а затем она перевелась. Это был для меня ценный опыт, но мне до сих пор стыдно. Она ведь ничего мне плохого не сделала, а я зацепился за нее.

После дня, проведенного в школе, я с удовольствием вернулся домой. Раньше мы с семьей всегда ужинали все вместе. Если Гвен гуляла допоздна, мы все равно ждали ее и садились за стол только когда все члены семьи были на месте. Правда, однажды родители все таки сели есть без меня, но я нисколько не обиделся. Потому что я был у тети в гостях, а когда она вернула меня, маме стало очень плохо и ее увезли на «скорой». Она всю ночь провела в госпитале, пока папа спал в его угрюмом коридоре. Гвен осталась со мной дома и мы лежали в одной комнате, пока тетя внизу убирала остатки ужина и печально бурчала что-то под нос. Тогда я понял две вещи: первая: сестра стала ко мне ближе. Вторая: я действительно испугался, что потеряю самого близкого человека.

Недавно мама сказала, что решилась на химиотерапию. Снова, спустя два года или около того. На самом деле, с того самого рокового дня время стало идти иначе. В прошлый раз химиотерапия дала удивительный, но все же не идеальный результат. Маме не надолго стало лучше, прежде чем ее здоровье вернулось в прежнее состояние.

Перед первой химиотерапией мамы я с папой искал в магазинах новые косынки и шапочки. Это был паршивый день.

Я стараюсь меньше думать о том, что будет с нами всеми, если мамы вдруг не станет. Или если продолжит мучиться от боли. Вернее, она и сейчас мучается, просто хорошо скрывает это. В детстве мне хотелось купить гитару и выучить какую-нибудь любимую песню мамы, а может и сочинить самому, после чего, как я наивно полагал, она бы исцелилась. Еще мама любила океанариум. Я хотел поднакопить денег и отвезти ее туда, чтобы она посмотрела на рыб и морских чудовищ. Но деньги мне не давали, а работать вне времени, когда я обычно учусь, так, чтобы об этом не узнали родители, у меня не было возможности. К тому же лето я потратил на то, чтобы подтянуть учебу. Да и мало кого интересовали в качестве рабочей силы четырнадцатилетние мальчишки.

Мама рассказывала, что в детстве обожала приходить на берег океана во Флориде, где она жила раньше, и бродить часами по воде, пока ноги не начинали сморщиваться от солености. Она представляла, как управляет собственным кораблем и уплывает далеко-далеко, в новый мир. Она очень много гуляла, потому что ее отчим и мама — моя бабушка — много пили. Вообще мама рассказывала жуткие моменты из жизни так, словно в этом не было ничего такого. Тетя Джулия, ее сестра, жила у других далеких родственников, которые согласились взять только одну из сестер, поэтому они почти не виделись. Не знаю, почему. Но сейчас трудно измерить их любовь друг к другу. Тетя Джулия — единственный родной человек мамы, который остался в живых.

Мой дедушка, по рассказам мамы, был очень хорошим человеком. Он работал водителем у влиятельных людей, где и встретил мою бабушку, когда та пьяная ввалилась в салон его автомобиля, пока он ждал со званого ужина своего клиента. Бабушка сказала, чтобы он вез ее на другую вечеринку. Маму всегда очень удивляла история знакомства своих родителей — они пересекались не раз, хотя город был большим. Они виделись на пышных торжествах и даже в простых очередях в магазине. Мне кажется, сама судьба сводила их вместе. А однажды дедушка решился пригласить мою бабушку на свидание, и та согласилась.

Его не стало, когда закончилась война.

Беременная моей мамой, бабушка была вынуждена найти себе другого мужа, чтобы тот помогал растить ребенка. Но она ошиблась с выбором, и отчим мамы оказался жестоким человеком. Маме часто доставалось в детстве, и я рад, что сейчас все изменилось. У нее есть своя семья, которая защитит ее. Мой папа убьет за нее.

После таких размышлений мне становится грустно. Особенно если я погружусь в воспоминания. Мне жаль, что хорошие люди проходят через непростые времена. Спасибо за молчаливую поддержку, дорогой друг.

Счастливо,

Бен

8 сентября 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

У меня совсем нет друзей в школе, в отличие от всех остальных. Я вижу, как они строят планы на неделю, чтобы вместе поесть мороженое после школы, а сам постоянно ошиваюсь один. Я бы познакомился с кем-нибудь, чтобы сходить в кино, и неважно, что потом мы можем больше не увидеться. Мама сказала, чтобы я не зацикливался и не обращал внимания. Я делаю вид, что для меня это не важно, но на самом деле еще как важно! Худшее, что может случиться — остаться одному! Сразу после смерти. Хотя не думаю, что для тебя это будет важно, потому что ты, ну, знаешь, мертв.

Когда я прихожу со школы, чувствую особую атмосферу. Я назвал это «втягиванием». Люблю и ненавижу одновременно эти моменты в начале учебного года, когда сидишь за столом в комнате, окруженный старыми учебниками и новыми тетрадями, и думаешь о том, что совсем скоро привыкнешь к школьному интерьеру, и делаешь вид, что тебе не все равно, как ты учишься. В один вечер я вдруг понял, что хотел бы почитать какую-нибудь книгу. Причем я не любил читать с детства. Мне казалось, что книга станет моим другом или поможет завести знакомства. Как говорит папа, кто-то увидит, как я читаю на перемене и захочет подойти поговорить. Или же моя репутация «ботана» отвергнет вообще всех.

Я вспомнил, как в младших классах часто приходил домой, садился на диван и ревел в его обивку. Я умолял родителей переехать или отправить меня в другую школу. Я уставал от того, что в мою голову, как в мишень, прилетали бумажки, а если ребята меня касались, то отскакивали и в ужасе бежали мыть руки. Вокруг меня постоянно пахло мылом и антисептиками. Однажды даже мальчишка с очень странными пепельными волосами и вечно грязными исписанными руками пошел их мыть, потому что его толкнули в мою сторону. Мама в какой-то момент прекратила смотреть на меня со смесью жалости и удивления, серьезно поговорила с Гвен, чтобы сначала она прекратила издеваться надо мной, а затем пошла к директору. После этого в меня не кидали мусор, но тогда ко мне даже подходить перестали. Я считал, что игнорирование лучше открытой ненависти. Так я мог сосредоточиться на учебе, но недолго. Мне стало скучно учиться.

Сейчас я не могу сосредоточиться на уроках, хотя никто мне не мешает. Я, кажется, забыл все, что изучал год назад. И хотя сейчас мы повторяем пройденный материал, я боюсь, что у меня что-то не так со здоровьем, возможно, рак. И забывчивость — это один из симптомов. Не хочу об этом думать, но иногда непроизвольно проскакивает мысль.

Гвен в первый же день учебы завела несколько друзей. За ужином она попросила разрешения привести их к нам домой, но папа отказал, посоветовав ей лучше узнать их. Гвен не обиделась и спросила меня, не завидую ли я ей. Но я не ответил, и тогда уже без язвительной насмешки она задала вопрос:

— Как твои дела?

Я удивился, но ответил ей:

— Неплохо. Я ищу книги.

И вся семья на меня обернулась: я будто признался в чем-то противозаконном. Даже мама порозовела. Мне не показалось.

— Ты хочешь книги, Бен?

— Хочешь, чтобы тебя еще и зубрилой дразнили? — все таки не удержалась сестра.

Папа взглядом заставил Гвен заткнуться. Мне стало от такого по-злому приятно.

— Это хорошая идея, — продолжил он, — книги развивают. Правильные книги, — поправил, глядя на маму, намекая на очень красноречивые романы из ее маленького книжного шкафа у входа, — если хочешь, можешь сходить в библиотеку в центре или купить свои. Читай и никого не слушай. Друзья с тобой не навсегда, в отличие от книг.

— Следуя твоим советам, он точно станет червяком к двадцати годам. Мечта, — встряла сестра.

Но отец потянулся в карман и дал мне десятидолларовую купюру. Гвен аж покраснела от злости, а я улыбнулся. Я люблю папу.

Деньги на книги я не потратил, сам не знаю почему. Мне показалось хорошей идеей взять что-то совершенно новое из библиотеки, что еще никто не читал, а деньги оставить. Мама за ужином смотрела на меня с понимающей улыбкой. Она всегда догадывалась, чего я хочу.

Счастливо,

Бен

12 сентября 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

Главное — создать видимость, что в твоей жизни все хорошо, даже если это не совсем так. Научиться радоваться, когда все вокруг плачут. Так всегда говорит мама, а на днях ее госпитализировали на предстоящую химиотерапию.

Недавно мама весь вечер смеялась за ужином и рассказывала нам истории. Мне удалось представить, как бы мы жили, если бы не ее рак. Мы бы стали чаще устраивать пикники на солнце в разгар дня, ездить в парки аттракционов и обзавелись собакой. А потом, когда я шел в свою комнату, я случайно увидел, как мама плачет. Она закрыла лицо обеими руками и сжалась: она была похожа на маленькую беззащитную девочку.

Мама никогда не плакала в нашем с Гвен присутствии, поэтому мне стало обидно и стыдно, что я застал ее в такой интимный момент. Чувство бессилия угнетало меня, я совершенно не знал, чем ей помочь. Потом мама вышла из комнаты и как ни в чем не бывало улыбнулась так, словно у нее произошло что-то хорошее. В такие мгновения мне хочется сказать ей, чтобы она не притворялась, но ничего вообще не получается произнести. Мне тяжело выражать чувства перед семьей, трудно сказать то, что я на самом деле думаю, особенно ей. Более того, я почти уверен, что Гвен и остальные в моей семье считают, что у меня какое-то расстройство и что именно из-за него мне не по силам стать более раскрепощенным.

На днях я пропустил занятия. Я не пренебрегаю этим, но мне хотелось поехать в госпиталь с мамой, где за ней приглядывала не медсестра-сиделка, которую мы нанимали на дом на первое время, а врачи. В госпитале было много плакатов о пользе грудного вскармливания и бюллетеней против ВИЧ, и я как в детстве старался не смотреть на это. Пока мама заполняла документы, я отводил глаза и умолял себя не читать это все от скуки, потому что, просматривая симптомы каких-либо заболеваний, я непременно начинал представлять их на себе. Мне казалось, что у меня рак, ВИЧ, глаукома, метастазы...

Когда я попрощался с мамой, она обняла меня. У нее слипались глаза, если медсестра говорила: «Пройдемте на кресло, пожалуйста». Наверное, это из-за привычки. Маме часто хотелось спать, когда ее клали на холодную кушетку и кололи лекарства. Папа вывел нас с Гвен в длинный, пахнущий хлоркой и дотошной чистотой коридор, а сам остался с ней. Гвен отошла и села у стены, выглядя очень озабоченно и одиноко. В коридоре не было никого, кроме нас с сестрой и спящего на лавке пациента. Иногда я представляю, какая жизнь у таких людей: чем он занимается, пока находится здесь, навещают ли его родители, дети, а может и внуки? Какая больничная еда ему нравится, а какая — нет? Боится ли он уколов?

Я часто посещал больницы с мамой, поэтому подобное явление я замечал нередко. Пациентов не гнали с лавок и стульев, когда они случайно засыпали в коридорах, не доходя до своей палаты из-за последствия каких-либо процедур. Мне хотелось бы узнать, а засыпала ли мама где-то по возвращении с туалета или кабинета в свою палату, но она никогда не рассказывала о том, как проводит время в больнице. Она ее угнетала.

Все равно скоро папе пришлось оставить маму и везти нас с Гвен домой в опустевшей машине, потому что чувство неполноценности всегда исчезало только лишь когда мама забалтывала нас. Ему предстояло собирать нас в школу и всячески подбадривать на протяжении нескольких недель. Хотя у него получалось не так, как у нее, это все равно было приятно.

Когда папа привез нас домой, мы уныло разбрелись по комнатам и отказались от совместного обеда. Я негромко включил музыку — мне нравится кантри Вейлона Дженнингса, хотя песни его довольно стары. Пролежал так до вечера и вскоре ко мне постучалась Гвен, нарушая наш с Вейлоном островок спокойствия, воцарившийся среди океана бед. Она приоткрыла дверь, подозрительно заглядывая ко мне в комнату, и позвала на ужин. Мне не хотелось спускаться, но она стояла на пороге, освещенная светом из коридора, и ушла только тогда, когда я встал.

За ужином папа включил телевизор, хотя делал он это крайне редко. Обычно мы с семьей разговаривали и делились историями, произошедшими с нами за день. В этот холодный вечер мы сидели молча, слушая новости, спортивных журналистов и глупые мелодрамы с напускными актерскими драмами. Сквозило напряжением, противно облепляло наше молчаливое трио, пока Гвен не сказала:

— Сегодня Лиззи из моего класса испачкали мелом. Задиры взяли мел, раскрошили и плюнули в него, а потом подошли к ней и высыпали весь этот белый порошок ей на голову. Лиззи вскочила и ударила одного из грубиянов прямо в челюсти! Директор негласно встал на ее сторону, поэтому обидчики будут в течение двух месяцев по субботам заниматься с отстающими учениками. Представляешь, пап?

Ему понадобилось несколько минут, чтобы перестать неосознанно кивать и отвести взгляд со своей тарелки.

— Молодец. За младших надо заступаться. Энн сильная, она справится.

— Ее звали Лиззи. И я за нее не заступалась, — произнесла Гвен. Тогда во взгляде папы проскользнуло выражение вдумчивости, — можно я пойду на ночевку к Элизабет? Она из параллельного класса и очень крутая. Ее родители разрешили.

— Можно. Но вернись к ужину.

«К завтрашнему?» — пронеслось у меня в голове, но я промолчал. Больше папа ей ничего не сказал. И ужин доедать никто не стал. Гвен собралась и ушла. Когда же мне наскучило сидеть в гостиной, я собрался подняться к себе, но папа остановил меня и потряс кассетой с фильмом «Аэроплан».

— До нашего мальчишника ведь еще рано, — сказал я.

А он:

— Сделаем исключение в этом месяце. Сегодня на парковке купил, — он как-то не очень уверенно посмотрел на обложку.

Я улыбнулся и взрастил в душе надежду на то, что хотя бы остаток вечера пройдет более радостно, чем весь день. Иногда здорово делить свой день на четыре четверти, что-то вроде матча: даже если первые три четверти дня пройдут не очень, полностью твой день не будет испорчен, если в конце случилось что-то хорошее. Но я, как и всегда, погорячился в выводами. Мы начали смотреть кино в полутьме гостиной, а я завел старую привычку задавать кучу вопросов, как повелось, и пока шла заставка, папа рассказывал о чем фильм. Он налил себе немного коньяка в тюльпановидный бокал: пить он позволял себе крайне редко, только по праздникам, и никогда не пьянел.

Еще папа никогда не обнимал меня — просто он бывает чересчур скрытным, как и я. А еще я видел его слезы всего раз в жизни — когда маме поставили диагноз. Но мы не досмотрели даже до середины фильма: папа не выдержал, и я почувствовал, как он начинает дрожать. Я медленно посмотрел на него с чувством, что внутри меня что-то с треском надломилось и воспылало. Папа, закрыв лицо руками, всхлипывал и давился слезами, покрасневший от коньяка и давления. Он прикусил губы и притянул меня к себе, прижал к груди и продолжил всхлипывать, пока я, как вкопанный, сидел и одним глазом смотрел на экран и пытался понять, что, черт возьми, это было. Папа повторял, что все будет хорошо, пока меня не затошнило от этих слов. Я не шевелился и даже, кажется, перестал вздыхать.

Затем он уснул на диване. Я укрыл его, забрал пустой бокал из под коньяка, понюхал его, поставил в раковину и отправился спать.

Счастливо,

Бен

14 сентября 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

Когда я пришел в школу, меня окликнул какой-то мальчик. Он был моего возраста, только чуть выше и очень худой. У него был взбалмошный вид, когда он подбежал ко мне, схватил меня за руку и сказал: «Что-то ты совсем не живой, как ходячий мертвец, улыбнись» и ускакал, скрывшись в толпе. Я посмотрел потом на руку и увидел редкую коллекционную карточку, хотя я такие не собираю, и постоял немного, думая, что парень обознался.

Я начал задерживаться после школы и гулять в парке. Гвен ночевала у подруги эти пару дней, и у той каждый раз менялось имя: вчера была Миранда, сегодня была Элли. Ставлю на то, что завтра будет какая-нибудь Сара. А папа стал чаще выпивать. Он пьет немного, всего стакан, но каждый вечер. Он просит меня посидеть с ним допоздна, и я не могу отказать, хотя раньше я умолял родителей позволить мне не спать подольше. Меня вся эта ситуация подкосила, но папу, как оказалось, куда сильнее. В отсутствие мамы в доме стало темнее, даже благовония Гвен, которые та любила зажигать, куда-то выветрились.

Меня беспокоит то, что сейчас происходит в нашей семье, но приходится быть сильным. Это нужно хотя бы для раскисшего папы. Он тоже когда-то был маленьким мальчиком, но сейчас папа устал. Я не хочу быть родителем для взрослого человека. Надеюсь, что это не навсегда. Это ведь не эгоизм — желать поддержки родителя, когда ты сам не можешь ее себе оказать? Не думаю, что у меня есть выбор: стать сильнее или просить папу взять себя в руки. Это было бы ужасно, если бы я последовал второму варианту. Да и самостоятельными не становятся при помощи кого-либо.

Вчера мы все вместе навещали маму в госпитале. Меня не испугал ее вид, однако страх где-то в глубине продолжал прожигать желудок. Кожа ее как будто просвечивала, когда она находилась на неярком свете из окна, выходящего на пустое больничное поле. Маму постоянно тошнило, ей было больно, она не забывала об этой боли ни на секунду. Она часто просила врачей отвести ее в туалет, чтобы ее могло стошнить и отказывалась делать это в палате. С ней обычно ходил добрый медбрат и вытирал ей рот, придерживал, чтобы она не упала, менял капельницу, однако сегодня почти то же самое делал папа, когда мы приехали. Мама слабее других пациентов, проходящих химиотерапию, она так и не восстановилась полностью с прошлой процедуры, хотя прошел не один год.

Через некоторое время мама уснула, и отец остался с ней — на случай, если ее начнет тошнить в полудреме. Ее медбрат, которого мы с Гвен видели лишь мельком, подошел к нам. Он был веселым и открытым, но сестра не особо хотела разговаривать, и медбрат понял ее. Он спросил у нас, видели ли мы клетки с бездомными животными, которые больница разместила в другом корпусе из-за переполненности питомников, и отвел нас к собакам. Мне вдруг вспомнилось, что я очень хотел собаку в детстве, но у мамы появилась аллергия на животных из-за побочных действий лекарств, поэтому моя мечта не сбылась.

Когда папа вышел к нам, я не мог понять, что он испытывает и как себя чувствует. Он сел в машину, и мы с Гвен расстались с медбратом мамы. Мне стало тоскливо, что я не поговорил с ней подольше, и грустно от того, что она еще не скоро вернется. Гвен было попроще, ведь у нее были подружки, с которыми она ночевала, а у меня не было никого.

Помню, как я зачем-то ходил на занятия по рукоделию в десять лет. Я был единственным мальчиком во всей группе, поэтому девчонки смеялись надо мной, будто в том, что парень умеет шить и выкладывать из спичек дома есть что-то смешное. Я тогда хотел научиться вязать так, как это делала бабушка по папиной линии. Они с дедушкой были очень добрыми ко мне. Когда я заболевал пневмонией, меня отправляли к ним на юг, чтобы я подлечился в их теплом климате. Вечерами, когда мое горло душил кашель, но у меня уже не было сил кашлять, я изнеможенно смотрел, как бабушка вяжет на спицах, быстро набрасывая петли, и из под ее рук получался красивый и теплый свитер, который я потом носил. Со временем я перестал ездить к ним, хотя очень скучал по варенью из шишек, которое я с тех пор никогда не ел, потому что бабушки не стало. Она умерла внезапно на пороге магазина в обычный день, когда пошла купить продуктов, чтобы порадовать дедушку новым блюдом. Врачи в таких случаях ничего не успевают предпринять. Те, кто стал свидетелями ее смерти говорили, что она упала и извивалась, схватившись за голову. Я могу представить, что у бабушки тогда точно очень заболела голова. Когда я вспоминаю об этом, у меня тоже начинается боль в затылке.

Жалко дедушку, который, просыпаясь каждое утро, не может нащупать на холодной стороне постели бабушку. Ему совсем одиноко.

Я стал часто предаваться воспоминаниям. Думая о прошлом, я легче переношу настоящее. Иногда мне страшно представить, что случится, если папа перестанет заботиться о нас с Гвен и начнет много пить, если с мамой что-то случится. Или когда. Нам с сестрой придется преодолеть терпимость друг к другу и стать ближе, чем мы сейчас.

Счастливо,

Бен

17 сентября 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

На самом деле моя семья очень дружна. Мама действует на нас как магнит, притягивая друг к другу. Я люблю папу и сестру, и когда я был помладше и увлекался мультфильмами и комиксами, я часто представлял, как становлюсь героем для своей семьи, как однажды защищаю Гвен от заносчивого мальчишки или помогаю папе в ответственный момент. Или нахожу лекарство от рака, чтобы спасти маму. Я люблю свою семью больше всего, потому что мне нечего любить что-то еще.

Однажды в день выходного дня я спустился вниз и увидел папу на кухне. Он улыбнулся мне и сказал:

— Я старался не шуметь. Сегодня по плану у нас поездка в магазин, потом к маме в больницу. Врачи ставят хорошие прогнозы.

— Она скоро вернется домой? — спросил я, преисполненный надеждой. Но ответ меня разочаровал:

— Еще очень рано. Будет лучше, если за ней понаблюдают специалисты.

— Гвен так часто ночует у подруг, — сказал я и не смог скрыть жалобный тон.

— Ты же знаешь, она неудержима. Начну запрещать — возненавидит меня. — он усмехнулся. — Ты постарайся не взрослеть так же быстро. Как твои дела? — спросил папа.

Я очень обрадовался, потому что мог бы рассказать ему интересные мысли учителя литературы — мистера Уитмена, — свои сны и прочитанный накануне рассказ. Но почему-то промолчал под внимательным взглядом отца. Я вдруг понял, что лично у меня в жизни ничего не происходит. Я понял, что мое «я» существует только тогда, когда у меня есть семья. Мои дни проходят в компании папы, поэтому у него не было смысла спрашивать, как у меня дела, потому что мы проводили время вместе чаще, чем когда-либо. Гвен могла бы рассказать о том, как она веселится, и это было бы интересно. Но она почти не общалась с нами в последнее время. Я подумал над тем, как уклониться от ответа, но его никогда особо не напрягало, если мы не рассказывали о себе.

— Как думаешь, — спросил он, — если сейчас разбудим Гвен, сильно кричать будет?

Я прыснул:

— Да, если третью тарелку ты заполнишь яичницей с сосисками. Тогда точно возненавидит.

Мне меньше всего хотелось бы выслушивать в такое прекрасное утро жалобы сестры о том, что она много учится и мало спит, а тут и мы «не упускаем момент подшутить над колоссальной проблемой мирового масштаба» или что-то вроде того. За завтраком папа ничего не выпил, а после он сказал мне вещь, которая до сих пор не выходит у меня из головы:

— С моей стороны это было некрасиво. Ты знаешь, как я силен? — спросил он. — Я и дальше буду сильным. Ни о чем не переживай.

Мне захотелось расплакаться после его слов и сказать, что он не виноват, что взрослые не всесильны и тоже поддаются моментам слабости, но у меня получилось только кивнуть ему. Когда-нибудь у меня хватит смелости и решительности сказать вслух о том, что могу сказать пока только тебе.

Когда Гвен проснулась, мы все вместе поехали в магазин. Не люблю бродить между стеллажами, как это часами может делать сестра, но уехать поскорее у нас так и не вышло. Мы брали для мамы необходимые вещи, продукты и пакеты. Мне хотелось купить что-то для нее на свои деньги. Папа взял цветы, чтобы ее палата пахла не только лекарствами и строгостью, Гвен захватила из дома теплый плед, который мама любила, потому что еще при жизни его связала для нее мама моего папы. Потом я все таки вспомнил, что мог бы купить для нее книгу, потому что мама, в отличие от меня, читать любила всегда, а не моментами. Я зашел в книжный магазин, рядом с которым меня остались ждать папа и Гвен, даже не закатившая глаза, после чего мы поехали в больницу. Я не показал им, что купил для мамы. Хотел, чтобы она первая увидела это.

Каждый раз, когда мы подбирались к госпиталю, нам вдруг становилось жутко. Мама отдыхала после утренних процедур, и когда мы зашли к ней, я увидел, как она похудела за те дни, проведенные в больнице. Возможно, лекарство убило рак в ней в этот раз, но вместе с тем и забрало половину ее красоты и здоровья. Волосы ее стали тонкими и редкими, еще не выпавшие целиком, щеки выглядели впалыми, а всегда сияющие теплые глаза выражали только лишь усталость. Но мама все равно была рада нас увидеть. Она немного поговорила с папой, и я увидел в окошко палаты с приподнятым жалюзи, как он нежно убирает с ее лба волосы и целует его. Их любовь друг к другу всегда вызывала во мне странные чувства. Потом зашли мы с Гвен и сели по обе стороны кровати матери на ее сиротливой кушетке, и мама поочередно поцеловала нас. Я прикрыл глаза, стараясь не сильно наваливаться на нее. Когда она проходила первую химиотерапию в своей жизни, я боялся, что она вернется совсем другой. Такие мысли возникли из-за пугающих рассказов с подробностями от Гвен: она говорила, что это лекарство, попадая в организм, рушит все на своем пути.

Я закрыл глаза и снова оказался дома. Навсегда запомнил один случай: мама сидела у окна рядом с прихожей и читала книгу, потому что это было ее любимое место в доме. Она будто бы контролировала улицу, иногда поглядывая в окно, прерывая свое чтение. Потом я понял, что она делала так, чтобы не напрягать зрение. Я сидел на кухне и задумчиво смотрел на нее. Не помню, о чем мне думалось, но когда мама заметила это и улыбнулась, я стушевался. Она подозвала меня к себе, чтобы я сел на ковер у кресла — детстве делал так часто, чтобы добиться ее внимания, и она никогда не отказывала, начинала перебирать мои волосы кончиками пальцев и щекотать уши. Ее улыбка — усталая, грустная, но теплая, обращенная ко мне, навсегда впечаталась в моей голове. Стала особенной. По-настоящему, понимаешь? Она снова, как в детстве, гладила меня по голове и говорила:

— Обязательно стань лучше меня. Я тобой очень горжусь.

— А как же папа и Гвен? — спросил я тогда, пораженный ее внезапным откровением. Она никого не выделяла из нашей семьи до тех пор.

— Конечно, я их тоже очень люблю. — без сомнений сказала она, продолжая поглаживать меня. — Вы мои самые дорогие, светлые и неповторимые. А ты — кусочек меня. Когда ты появился на свет, то был таким маленьким, таким тихим, только попискивал. Как сверчок.

Тогда я не сразу понял этих слов, но затем осознал, что детство у мамы было трудное — у нее не было действительно любящего родителя и взрослого, который относился бы к ней так, как она ко мне теперь. Я мог доверять маме все, потому что когда-то она не могла и мечтать о подобном. И я поделился с ней тем, что беспокоило меня:

— Я часто думаю о вещах, которые могут случиться. О плохих вещах. Но я ничего не могу сделать. Я так много чувствую, что мне кажется, будто схожу с ума. Меня пугает будущее, а ты так беспечно его встречаешь. Я бы хотел быть таким же спокойным как ты.

Ее тронули мои слова, и она сказала:

— У меня тоже бывают сомнения насчет грядущего. Но иногда вместо того, чтобы думать о будущем, нужно сосредоточиться на том, что ты можешь контролировать в настоящем. Думай о хорошем, тебе еще так рано взрослеть! Побудь еще моим прежним маленьким сверчком.

Дальше мне не хотелось ее слушать, но я не мог сказать ей прекратить. Я просто положил голову ей на колени и старался не плакать. А она говорила:

— Ты вырастешь очень сильным человеком. Не забывай, что сила в твоих чувствах, не угнетай себя, не делайся злым, даже если будет казаться, что мир этого обязывает. Даже если будет больно от обиды, предательства и обмана, помни, что для равновесия существует много хорошего.

И ее слова я старался не забывать.

Когда я открыл глаза, то оказался не в гостиной с теплым освещением, а в мрачной больнице с холодными стенами. На секунду мне показалось, что я заснул, и мне приснилось это воспоминание из прошлого. Папа сидел на стуле и тоже дремал. Гвен отстраненно стояла у окна. А я сидел на постели и грел собой холодную руку мамы. Когда я смотрел на ее синие вены, то думал о лекарстве внутри, а также гадал, больно ли ей с иглой от капельницы внутри. Она тихо вздыхала, когда я вспомнил о своем подарке для нее.

— Ты говорила, что давно хотела перечитать эту книгу. Она ждала, когда я куплю ее.

Мама устало улыбнулась мне, приоткрыв глаза — до этого я даже не видел, что она спит, поэтому испытал укол стыда. Но я знал, что ей всегда было приятно получать что-то от меня. Она приняла в свои руки книгу с названием «Фиолетовый цвет» Элис Уокер. Книга была унылая лично для меня, но я знал, что мама была бы рада снова перечитать ее. Ей нравилось читать мерзости, а нас всех это ужасало.

Мама обрадовалась. Она поцеловала меня и обняла чуть крепче, почти с прежней силой. Гвен с другого конца палаты сиротливо улыбнулась и подошла к спине папы. Тогда и он открыл глаза и уставился на нас с теплым выражением в глазах. Я вдруг понял, что сам завидую себе.

Через несколько минут и я покинул палату, оставляя маму с Гвен, а в коридоре наткнулся на маленькую девочку. Ее мама, молодая красивая женщина, постоянно кусала губы и не давала ребенку бегать. Я сел в сторонке и случайно подслушал ее историю, которую она рассказывала внимательному врачу. У ее дочери была врожденная аномалия позвонка — кажется, он неправильно развивался. Чтобы жить, как все, бегать и проявлять активность, присущую детям, а также ворочаться во сне без риска ушибиться, женщине пришлось с ранних лет приучать дочь к тому, что она принцесса и должна долго носить корсет. Наверное, действительно непросто заставить маленького ребенка носить такую обременяющую, но необходимую вещь. Девочка, кстати, была в платье. Совсем как маленькая принцесса.

Через несколько минут я вернулся к палате, чтобы позвать Гвен. Она расчесывала маму, и, каждый раз проводя гребнем по волосам, собирала большинство из них с головы. Я испугался. Гвен тоже, но ничего не смогла сделать, кроме как критично оглядываться в поиске кого-то или чего-то. Мама обернулась к ней, увидела в ее руках свои волосы: она крепко прижала к боку сестру с отстраненной улыбкой. Гвен пришлось держаться, чтобы не заплакать.

Счастливо,

Бен

20 сентября 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

Я легко поддаюсь панике и унынию. Недавно я грустил из-за отсутствия друзей и злился на сестру, которая легко заводит знакомства и даже может удержать новых друзей подольше. Но и я, наконец, смог похвастаться: в переполненном коридоре ко мне подошел парень и спросил о том, как мне новая школьная столовая. Я вспомнил его, потому что именно он дал мне коллекционную карточку несколькими днями ранее. Я думал о том, что скажу ему, если увижу снова, но мальчишка снова появился с той же неожиданностью, с какой и тогда, поэтому я растерялся и наговорил ему кучу глупостей. Он посмеялся и ушел.

Следующая наша встреча произошла в той же столовой. Во время перемен в ней всегда толпилось много школьников: я не любил там находиться, но в тот день почему-то все равно пошел туда. Среди длинных лавок и множества белых столов я заметил его снова: «карточник» был один — или же компания его друзей была настолько огромна, что никто из них даже не заметил, что он отстранился от них. Он меня увидел, подозвал к себе и спросил под взгляды любопытных девчонок-близняшек и каких-то еще ребят:

— У тебя такой блуждающий взгляд. Тебе одиноко? Если хочешь, можешь сесть со мной. Здесь никто не сидит — пока что.

Я опешил и изобразил улыбку:

— Я просто никуда не спешу. У меня все нормально.

— Не здорово, — ответил он, и близняшки потеряли ко мне интерес, — хорошие знакомства помогут в этой унылой школьной жизни, полной пустых глупых лиц. Особенно на уроках мистера Уилсона — это абсолютная безнадега. Меня зовут Эдвард Флетчер, но на самом деле меня так никто не называет, кроме матери. Зови меня просто Нед. А ты?

— Бен. Не от Бенедикта, а от Бенджамина, — произнес я и слегка смутился тому, как он закивал.

— Очень хорошо, Бен от Бенджамина. Никто не придает такого важного значения именам как я. Я уж думал, что никогда не встречу кого-то подобного. Ты мне нравишься.

— Почему ты подошел ко мне, Нед? И что значила та фраза с карточкой?

Нед потрепал сухие волосы. В его взгляде я не нашел ни капли издевки. Он весело посмеялся, когда кто-то из ребят огромной компании толкнул его, а затем снова обратился ко мне:

— Ты как будто войну прошел. С нее всегда даже живые возвращаются неживыми. А карточку ты рассматривал? Это комета из популярной игры! По сюжету она является осколком планеты Нимегоджа, на которой вечно идут дожди из алмазов. В планету врезался астероид и уничтожил ее в щепки, но на комете еще осталась раса крутых магов, которые переселились на космическую колонию с целью захватить ее и возродить свой род. В сюжете есть колдун с планеты Нимегоджа по имени Атерастарон. Этот благородный маг лишился близких и помогает несчастным обрести покой: тот, кто посмотрит в его сияющие глаза навсегда прекратит терзать свои мысли злобными думами!

— Что ты ему рассказываешь? — усмехнулся подслушавший парень со стороны. Он посмеялся, а Нед даже не посмотрел в его сторону, продолжая сверлить меня горящим взглядом. На секунду я подумал, что он и был этим магом.

— Разве я похож него?

Вокруг нас было слишком шумно. Мне приходилось прислушиваться к нему.

— Не знаю. Может и похож, а может мне хотелось, чтобы ты был таким. Ты же не выбросил карточку? Сохрани ее на память.

— Любишь метафоры?

— Обожаю метафоры! А еще ты просто напомнил мне покойника в трауре и я захотел подбодрить тебя. Интересно, бывают ли покойники в трауре?

Слова Неда нашли во мне отклик. До этого я не задумывался, насколько я замкнут и как часто переживаю за маму, если даже в школе не могу совладать с собственным выражением лица. Я думал, что после этого разговора Нед оставит меня, но он даже не повернулся к пополнившейся толпе своих друзей.

— Ты из восьмого класса, так? — я кивнул. — Здорово, я тоже, но из параллели. Не хочешь сегодня пойти посмотреть концерт ко дню основания нашей школы? На сцене будет играть театральная секция. Это будет нечто, я тебе обещаю!

— С радостью приду на концерт, Нед.

Он весело прыснул:

— Будешь моим другом, Бен от Бенджамина? Хорошо? Класс!

Потом мы попрощались, и я, воодушевленный, отправился домой пешком, не став ждать папу на машине. Мне захотелось прогуляться и освежиться после такого.

На пути домой я думал о прошлогоднем Дня благодарения и предстоящем дне рождения мамы. Почему-то я вспомнил давние праздники с тетей Джулией. В прошлый раз день рождения мамы и День благодарения наша семья отпраздновала с особым размахом. Мы объединили их в один праздник, хотя и то, и другое приходилось на разные числа сентября и ноября. Просто маме предстояло пройти важные процедуры в больнице, поэтому мы сомневались, что она будет дома в свой день рождения.

Наш День благодарения немногим отличался от праздника соседей или любого другого жителя Америки. Я, папа и иногда приезжавший дедушка смотрели футбол, мама, тетя и Гвен нарезали салаты, а после ужина мы вместе смотрели салют и благодарили соседей за хорошее сожительство. Перед сном собирались в гостиной и проводили время друг с другом, без посторонних. Мы обсуждали разные классные штуки, смеялись и даже читали, телевизор был выключен, и иногда мы и сами выключали свет, чтобы посидеть со свечами.

Хотелось снова отметить День благодарения как раньше.

Дома я попросил папу отпустить меня на концерт, и он согласился, но сказал, что заберет меня. Он в последнее время стал чересчур беспокойным из-за всей этой ситуации с мамой, начал переживать по пустякам и даже почти смог запретить Гвен ходить на тусовки и ночевки с подружками. По его словам, в нашем городе появилась какая-то нехорошая атмосфера. Но он говорит так уже давно — с тех самых пор, как несколько лет назад на одной из улиц пропал ребенок. У нас странный город: он окружен лесом, у нас есть железная дорога, но ни разу за всю свою жизнь я не услышал, чтобы мимо проехал хотя бы один поезд. Папу нельзя упрекнуть в чересчур параноидальном поведении.

Нед был чудаковатым, но мне хотелось с ним дружить. Мне нравилось, что он такой непохожий на своих друзей и такой дружелюбный со мной. На выступление, к слову, пришла бóльшая часть младших и средних классов. Меня это покоробило, потому что я побоялся все таки не найти нового друга среди толпы, но я оставил велосипед и, пытаясь сориентироваться, зашел в школьный зал вместе с беспокойной толпой. Найдя место у прохода, я занял его, совсем позабыв об окружении. Неда было сложно найти среди множества учеников, пришедших посмотреть на театральное выступление, и на миг я все таки подумал, что он надо мной подшутил. Что я ему не сдался, что он подозвал меня, чтобы высмеять мой придурковатый вид. Прости, что ругаюсь. На миг я очень растерялся и засомневался: стоило ли мне уйти, прежде чем кто-то из его компании увидит меня и расскажет Неду, что я все таки пришел и простоял как дурак.

Но я решил, что останусь, а после стал пробираться следом за удаляющейся спиной какой-то как будто знакомой рыжей девушки.

Наконец все расселись. Мне хотелось убедиться, что Неда я не выдумал. Затем все началось, зрители уставились на импровизированную сцену. Это была необычная, но интересная постановка, продлившаяся не дольше часа. Я узнал некоторые детали о нашей школе. Ее основал бедный человек еще в тысяча семьсот восемьдесят первом году, чтобы в ней могли получить образование дети местных лесопильщиков и лесников, и уроки приходили вести некогда нанятые в аристократические семьи гувернантки, обученные самым главным вещам — грамоте. Со временем это перестали вспоминать, но я считаю, что это важная деталь.

Потом ведущий объявил, что из-за забастовок в ноябре концерта ко Дню благодарения (о котором я очень кстати думал накануне) не будет, но небольшая группа юных актеров подготовила сценку. Ученики нарядились в одежду переселенцев, а костюмы коренных индейцев были так похожи на настоящих, что зрители и сами переносились в далекие времена. Реальная история возникновения праздника очень вдохновила меня, а хорошая игра ребят заставила задуматься: может, у меня тоже есть шансы стать актером и играть так же хорошо, как и они?

Предводитель индейцев поднимал посох, тряс перьями на голове и велел своему народу научить переселенцев выращивать пищу, греться в холодные времена и выживать. После окончания сценки я с живостью аплодировал ребятам, щурясь от бурных оваций и громких восхищений в адрес школьных актеров. Рыжая девушка, за которой я шел, засвистела. Однако когда участники вышли поклониться зрителям, я вдруг рассмотрел среди индейцев Неда. Он улыбался и кланялся народу, не переставая скакать. Я удивился, потому что он не уточнил, что участвует в постановке, и мне казалось, что он хотел посмотреть спектакль со мной.

Взлохмаченные перья орла на его голове подскакивали каждый раз, когда он мотал головой, а разрисованное гримом лицо выражало целую гамму эмоций. Ума не приложу, как мальчишке удалось изобразить величие вождя индейцев, но это было поразительно. Нед не переставал удивлять. Хотел ли он проникнуться своей ролью, чтобы сбежать от самого себя, или же это только мои фантазии? После того, как половина школы выплыла из зала, я остался одним из немногих, кто по какой-то причине задержался. Я почему-то побрел в сторону гримерки, чтобы встретиться с Недом. Не то чтобы я расстроился, если бы меня не впустили, но я думал, что он исчезнет, если я не попытаюсь.

В коридоре, ведущем к гримерке, было темно. Мне удалось дойти до нее, однако неизвестное предчувствие заставило остановиться у двери. Я постоял в нерешительности, прежде чем дверь открылась, и появившаяся девушка вздрогнула от неожиданности и с подозрением посмотрела на меня. К ней обратились другие взгляды находящихся в гримерке, и тогда я понял, что нахожусь в центре внимания и выгляжу крайне глупо. Мне захотелось сбежать, пока девушки с пахнущими лаком волосами возмущались, а парни, выходящие из раздевалок, что-то бурчали. Но после неразборчивый гомон прекратился, когда я услышал:

— Это Бенджамин, мой друг, заходи, Бенджамин! Как ты нашел нас?

— Я не знаю, — смущенно отметил я, проходя мимо девушки. Нед улыбался. Кое-где его лицо было красным из-за плохо смытой краски или перегрева после сцены, а растрепанные волосы пребывали в еще большем беспорядке, чем обычно, — ты не сказал, что участвуешь в постановке.

— Я не только король метафор, но еще и лорд интриг. Подозреваю, ты тоже кое-что таишь в себе. Тебе понравилось выступление?

Я кивнул.

— И... как всегда многословно! Мой индеец-вождь получился очень благоразумным и мудрым! Но кажется, я где-то переборщил.

— Все было супер. Не будь так критичен к себе, ты хорошо сыграл. Я бы не справился.

— И я так думал. Сейчас я считаю, что не найду дела лучше, чем играть в постановках. Это типа что-то очень крутое, понимаешь? Дело увлекательное, освобождающее. Я могу исследовать себя через переживание эмоций и чувств того, кого я играю. А еще это очень помогает узнать чувства других людей тоже.

Меня посетила какая-то неведомая ранее гордость и хорошая зависть. Слова Неда очень вдохновляли. А он сам продолжал неряшливо вытирать лицо, хмуря брови и тщательно надавливая ватой на особенно яркие красочные пятна. Я немного постоял, после чего почти все участники постановки покинули гримерку. Затем последовал стук, и к нам заглянула высокая женщина в строгом костюме.

— Класс, не знал, что ты придешь, мам, — сбивчиво сказал Нед женщине. Он задал ей тот же вопрос, что и мне, но в ответ получил сжатые челюсти и холодный взгляд. Я оставил их и ушел. После встречи с мамой нового знакомого меня слегка перетрусило.

Я остался стоять у ворот школы, когда уже совсем стемнело, а меня начало неслабо трясти от холода. Папа приехал ровно в то время, в которое обещал. Он поинтересовался, как все прошло, но я попросил его немного постоять. Он удивился, и мне пришлось рассказать ему о своем знакомстве с Недом. Папа понял, почему я хотел его дождаться и не стал торопить меня. Мы просто сели в машину и грелись, а я выглядывал в окно и цеплялся взглядом за проходящих ребят, щурясь в темноте.

Через некоторое время, когда папа успел вздохнуть трижды, что свидетельствовало о прошедших пятнадцати минутах, я разглядел появившегося Неда, торопящегося впереди своей мамы. Я быстро вышел из машины, и он заметил меня. Невзирая на строго хмурящуюся мать, он подскочил ко мне.

— Ты ждал меня? Ты удивляешь, Бен от Бенджамина!

— Зови меня просто Бен.

— О’кей, просто Бен, — я вздохнул, — ты хотел поговорить о том, что за монстр в смокинге преследует меня? Моя мать крайне истеричная и упертая женщина, которая ненавидит то, чем я занимаюсь в театральной секции. Но я такой же упрямый, как и она, а потому наши мечи только-только скрестились. Не унывай и не вешай нос, просто Бен! Как-нибудь я подгоню тебе еще карточку крутого персонажа. Я очень тебе признателен, пока!

Неожиданное откровение Неда привело меня в смущение. Я никогда не рассказывал малознакомым людям о том, что происходит в моей семье, а он открылся незнакомцу с такой легкостью, будто мы с ним дружим не один год. Нед казался мне самым необычным парнем, какого я только знал. Я хотел верить, что у нас, на самом деле, есть много общего.

К слову, я считаю, что сомнение в твоих успехах может стать мотивацией. Особенно для такого мальчишки как Нед — его жажда доказать, чего он стоит, определенно восхищает. Если бы в детстве мне сказали прекратить собирать животных из конструктора, я бы все равно этим занимался втайне. Я бы делал это назло тем, кто хотел заставить меня прекратить и дал волю ярости, толкающей на свершения.

Я понял несколько вещей после знакомства с Недом. Первая — мне хочется найти свое призвание. Вторая — я буду добиваться своего, несмотря на то, что найдутся те, кто не будет меня в этом поддерживать. Разумеется, люди не из моей семьи. Уверен, они меня подбодрят в любых начинаниях.

Я сел к папе в машину. Через пару дней обычное утро началось с домашней суеты в гостиной. Я вышел из комнаты, встреченный визгливыми криками безумного какаду тети Джулии — иногда она брала с собой к нам в гости своего сумасшедшего попугая Чушика. Он уже был старичком и все еще любил играть, но много матерился. Когда мне было девять, папа запрещал тете брать Чушика с собой, потому что уже тогда я узнал от него интересные слова. Суета, кстати, приходилась по случаю дня рождения мамы.

Все почему-то вели себя так, словно всерьез собирались праздновать без нее, и я с каждым часом все больше и больше напрягался от наводящих мыслей. Позже папа дал мне денег и сказал, чтобы я съездил в магазин и купил какой-то бессмысленный ингредиент для салата, хотя стол был уже накрыт.

Я вышел на улицу, сел на велосипед и, удрученный, покатил по дороге к магазину. Я завернул за поворот, остановился и расплакался от обиды и злости. Меньше всего на свете я хотел отмечать день рождения мамы без самой мамы. Я не собирался притворяться, что все хорошо, пока она одиноко лежит в больнице. Я отказывался верить в то, что папа допустил это. Он любил маму больше всего в мире, но неужели он не отменил визит ее сестры? Это ужасно! Более того — я ни разу не увидел, чтобы он действительно загрустил. Казалось, это какая-то злая шутка. Казалось, что я, вернувшись домой, разругаюсь как попугай тети.

Когда я вернулся без покупки чего-то, что забыл еще по пути в магазин, дома было еще более суетно. Я смотрел на окружающих меня родственников, которые пытались что-то у меня спросить: наверное, почему я все еще стою у входной двери. Но сказать что-то было очень тяжело, потому что мучило осознание: если вдруг решусь сказать что-то — разрыдаюсь снова, но уже при родственниках. Но мне удалось набраться сил и спросить:

— Вы всерьез собираетесь праздновать? Без мамы?

Они все молчали и, точно скрывая что-то, отводили взгляд. На миг я подумал, что мама выйдет из соседней комнаты. Тетя Джулия отбирала ложку у Чушика. Папа смотрел на меня, но я не мог прочитать его эмоций — никогда не мог. Гвен болталась в стороне с тарелками в руках и наверняка испытывала то же, что и я — не знаю точно, — ее тоже, как и папу, тяжело понять. Ее губы были плотно сжаты, как бывает, когда ты изо всех сил стараешься скрыть улыбку или накатывающую истерику. В воздухе стояла тяжесть, которой было трудно дышать. Я разозлился и обнял себя за плечи. Папа подошел ко мне.

— Мы бы никогда не поступили так с ней, — тихо сказал он и вышел из гостиной.

— Ты любишь драматизировать, не думал пойти в кружок театра? — спросила сестра, передразнивая мою старую шутку, которую к тому моменту забыл даже я.

Мама вышла из комнаты родителей вместе с тетей и папой. Она была слаба, но достаточно бодра, чтобы идти самой. Было странно видеть её такой: она будто заново училась ходить. Новогоднее чудо в детстве невозможно сравнить с возвращением мамы из госпиталя. Родственники скрывали это от меня, а Гвен держала себя в руках, чтобы не проговориться. Чушик страшно заорал. Я не понимал, зачем нужно было разыгрывать весь этот спектакль ради одного меня, но, думал, все знали, что у нас с ней особая связь.

Мама выглядела усталой, но она все равно обняла меня. Пару лет назад она не была такой: раньше ее глаза светились от счастья, а сейчас она уже не была похожа на саму себя, и нам оставалось только надеяться, что однажды все изменится. Это было жутко. От нее пахло больницей, лекарствами, чужим. Когда она обняла меня, мне захотелось уснуть. На ее голове уже была косынка, которую носят онкобольные после выпадения волос. За столом мы с ней переглядывались, загадочно улыбаясь друг другу.

Счастливо,

Бен

Часть первая. (2)

24 сентября 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

С возвращением мамы все встало на места. Даже Гвен прекратила отпрашиваться к подружкам и стала больше времени проводить дома. Папа много ухаживал за мамой и совсем не отходил от нее, поэтому, когда мне хотелось побыть с ней, я ни разу не заставал ее одну. Но даже когда ей удавалось оставаться наедине, я ей не мешал, чтобы она отдохнула. Она стала раздражительнее из-за боли, которая не давала покоя, но очень старалась не срываться на всех нас.

Я не просил маму готовить мне завтраки. Давно пора было научиться делать это самостоятельно. Но у меня это плохо получалось, поэтому Гвен нехотя помогала мне, обзывая криворуким, и убегала в школу.

Но что-то постоянно тяготило меня, и я не мог понять, что именно. В целом все было хорошо, но меня не покидало ощущение как в старой игре: за спиной у тебя стоит несколько человек. Они наносят удары по голове, а ты должен угадать, кто именно ударил в этот раз. Если я ошибаешься, они продолжают бить. Я целился в причины своей тревоги, но никак не мог угадать. Они продолжали нещадно колотить меня по голове, а я отчаянно мотал головой, но ничего не видел.

Я читал книги, чтобы отвлечься от боли мамы: она быстро и шумно дышала, часто останавливалась в каком-то месте дома, опираясь на выступы, постоянно все роняла из-за тряски рук. А недавно она и вовсе перестала ходить, потому что у нее была дикая слабость. Папа возил ее в каталке. Такое уже было однажды, поэтому я почти не переживал.

Так, в детстве я ненавидел чтение, потому что совершенно не мог сосредоточиться и сконцентрировать необходимое внимание на тексте. К тому же читать меня заставлял папа, потому что все хотели, чтобы я учился. Гвен-то у нас хорошистка, она собирается на отличительную медаль, а я был лентяем, и потому от меня ничего не ожидали. Масштабного, в смысле, вроде открытия радия или чего-то такого. Я знал, что в любом случае родители меня поддержат, даже если я не так хорош в учебе как Гвен.

Теперь же, читая книги, я научился проникаться, представляя все, о чем писал автор. Представляя его мысли. Описания настолько увлекали меня, что я полностью погружался в них. В такие моменты я забывал о своих тревогах и не слышал, что меня звали: я настолько увлекался выдуманным миром, что переставал замечать происходящее вокруг. Мама наверняка сказала бы мне, что избегание проблем — не выход. Но что если я не знаю, как мне их решить? Я бы обратился за советом к ней. Но она так уставала от последствий химиотерапии, продолжая ожидать каких-то улучшений, что я попросту не мог беспокоить ее по пустякам.

В общем, я не умел, но очень старался бороться с невидимыми проблемами в своей голове.

И, пожалуй, это все, о чем я хотел сказать. Я надеюсь, ты знаешь, что делать в таких ситуациях. Хотел бы я услышать твой совет. Мне сказали, ты умный.

Счастливо,

Бен

29 сентября 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

Спустя несколько дней я решил все таки рассказать о том, что произошло. Я верен своему обещанию рассказывать в письмах о подробностях своей жизни. Это должно быть важно, понимаешь?

Пенси — темнокожий мальчишка со странным именем, которое обычно дается девчонкам. Он учится в старшей школе Гвен. Я сказал, что он темнокожий не потому что они имеют больше проблем, нет. Я просто хочу, чтобы ты представил себе тех людей, о которых рассказываю. Я не расист и делаю это только для полноты картины. Как правило, тихони вроде меня держатся подальше от таких как Пенси. Мы с ним живем в разных мирах.

Он начал курить и пить, когда был младше меня. Не знаю, как это характеризует человека, но такая жизнь — не круто, чему бы тебя ни учили ребята из твоей школы. Я не могу осуждать его за это, потому что если ты рос в бедной семье алкоголиков, ты либо становишься алкоголиком тоже, либо в жизни даже не смотришь в сторону пойла и веселящих штук. Пенси выбрал свой путь. И не мне говорить о том, какой он — легкий он или же тяжелый.

Тебе также стоит знать, что я не против него и вообще любого другого человека, который может на меня повлиять своим образом жизни, но и дружбу с Пенси водить я не желал с самого начала. С ним опасно иметь дело — уже пару раз у него были проблемы с законом, не считая мелких аварий; кражи со взломом и избиение ровесника — обычное дело для таких ребят как он. Они хвастаются этими вещами, как хвастается Пенси своим шрамом над пупком, полученным, как оказалось, не в жестокой схватке с полицейским, а после избиения отцом. Об этом мне рассказал Сэмми, но о нем тоже позже.

Я лишний раз не шляюсь по школе, поэтому и друзей у меня там нет: столовая, библиотека и классы, отведенные для уроков — единственные места, которые я посещаю. Еще мне нравится приходить смотреть на репетиции Неда в театральном зале. Я сажусь на самую середину в ряду сидений, иногда представляя, как меркнет свет, и по всему залу раздаются рукоплескания. Нед снова погружается в свою роль, а я смотрю и страшно вдохновляюсь. Глядя на него, я чувствую зависть и сильное желание записаться в театральный кружок, чтобы подобно Неду отдавать сцене всю свою душу. После его репетиций я ни о чем другом думать не могу. Мне хочется оставлять частичку себя каждый раз, когда я ухожу со сцены, и одновременно растить в себе нечто большее. Наверное, Нед смог бы выразить свои мысли более точно и менее глупо, чем я. Но пока я не могу спросить его об этом. Кстати, Нед — не единственный парень в театральном кружке. Там гораздо больше девушек, поэтому любой мальчишка оказывается в центре внимания.

Особенно, если это Этьен Холт. Он привлекателен, но не более, потому что играет он не так хорошо, как Нед. Этьен никого к себе не подпускает и почти ни с кем не общается, не считая моего нового товарища. И не удивительно — этот парень познакомится с кем угодно, если в моменте у него будет желание и упорство. О, у Неда это было, еще как! — Иначе я бы не присутствовал почти на всех его занятиях.

После очередной репетиции я захотел пообщаться с ним. Во всем зале сидело несколько человек: руководители Неда, наставники в театральном и некоторые школьники, которым обычно нечем заняться после уроков. Я нечасто оглядывался, чтобы изучить взглядом остальных, потому что мне там было немного некомфортно: я единственный приходил без компании. Через непродолжительное время изучения присутствующих я все таки заметил, что на пару рядов вперед сидела девушка, тоже одна. Она не раз приходила в одиночку на каждую репетицию и сидела незаметно для всех на самом краю. По-моему, даже не шевелясь, поэтому иногда я не замечал ее. Мы с ней переглядывались несколько раз, когда встречались в зале, но ни разу не подходили друг к другу и не здоровались.

Я считал, что со временем все встанет на свои места. Возможно, нам вовсе не стоило знакомиться, потому что бывает так, что вы должны были увидеться только ради того, чтобы изредка переглядываться и затем исчезнуть из жизни друг друга так же стремительно, как в ней и появились. Но меня продолжала смущать в ней эта безэмоциональность, с которой она приходила, молча и неподвижно смотрела каждую репетицию ребят, после чего, когда та подходила к концу, вставала и также молча уходила. Что-то меня в ней цепляло.

В какой-то момент мне кажется, что я должен хорошо запомнить лица некоторых людей, потому что однажды могу никогда больше не увидеть их и свою новую безымянную подругу по гляделкам в театральном. Я пытался понять, сколько всего людей мы встречаем за жизнь, сколько забываем, а потом находим их и становимся с ними друзьями, даже не помня, что мы виделись однажды. Я смотрел ей в затылок, наблюдая издалека, и пытался представить, какая она вблизи. Почему она меня интересует и заставляет смотреть на себя, пока на сцене пыхтит Нед? Кто из ее родных обладает рыжими волосами, как и она, кто на сцене ее друг или знакомый, какая у нее стена в комнате — много ли плакатов, фотографий, постеров? Это многое говорит о человеке — на моей стене висят только фотографии семьи.

Однажды я сидел позади нее, когда она повернула голову назад, быстро стрельнув взглядом по моей стороне, не улыбнулась, как это делала почти каждая девушка в театральном, и даже не подняла всегда хмурые брови. Я перестал пялиться, но продолжила она. После репетиции я думал о том, что зря поверил в то, что Нед хочет со мной дружить. Я решил, что больше не приду сюда, а он и не заметит моего отсутствия. А затем я увидел Этьена, направляющегося в мою сторону. Кажется, именно в этот момент все и началось.

Он небрежно махнул мне рукой и остановился рядом, немного поглядывая по сторонам.

— Это ты Бен?

— Бенджамин, — кивнул я, но наткнулся на суетливый взгляд Этьена.

— Еще раз. Сделаем вид, что ты нормальный. Ты Бен?

Я покраснел:

— Да, конечно, это я.

— Нед просил узнать, не хочешь ли ты прокатиться с нами?

Я смутился и неуверенно спросил:

— На велосипедах?

Этьен прыснул от смеха:

— Ага, на велосипедах. Четырехколесных и с флажками. Не глупи, у наших есть машины.

Вообще-то я должен был отказаться от этой затеи. Но я не отказался. Ты должен понять! У меня не было друзей уже очень давно, а Гвен говорила, что лучший способ завести их — больше общаться. Тогда мне ничего даже делать не пришлось, потому что мне предложили и без моих упрашиваний.

— Я приду. Спасибо за приглашение.

Этьен удивился, будто не ожидал, что я соглашусь, но с воодушевлением ухмыльнулся. Напоследок он сжал мою ладонь в своей холодной и сказал, что через час все встречаются у школы, и покинул зал. Потом я заметил, что девушка с первых рядов ушла следом за ним. По пути к выходу она обернулась в мою сторону и прищурилась так, словно впервые видела меня.

В течение следующего часа я ездил домой и отпрашивался у родителей, самодовольно покрутившись перед Гвен — не только она завела новых друзей! Мне, конечно, стоило бы задуматься над тем, у кого из новой компании неизвестных мне ребят были водительские права. Но некоторые из них уже были старше меня, поэтому я об этом не переживал — был слишком взбудоражен и рассеян. Еще через время меня начинало потряхивать от переизбытка эмоций. Я успел придумать сотни сценариев: от тех, где я прекращаю вести себя как дурак до тех, в которых вовсе не появляюсь, потому что Этьен меня обманул.

Когда я оказался на месте, то никого не обнаружил, и мысль, что меня надули показалась очень даже вероятной. Но, обойдя школу и оказавшись подальше от входа, я разглядел две машины: какой-то унылый «форд фалькон» шестидесятых и черный «шевроле» в почти таком же плачевном состоянии. Возле машин толпились ребята, громко смеясь и обсуждая непонятные мне вещи, ведь я только пришел. Спустя мгновение вся компания заметила меня и громко рассмеялась. Я чувствовал себя неловко. Среди незнакомых подростков я увидел Неда и Этьена. Еще там была девушка, которая всегда сидела на первом ряду на репетициях Неда. Я удивился, она, по моему, тоже, когда мы переглянулись. Ребята замолчали и пригласили меня присоединиться к ним. Они хотели, чтобы я перестал стесняться. Так началось мое знакомство с Пенси — молчаливым парнем, который все время стоял в стороне. Он незаинтересованно взглянул на меня и отвернулся со словами:

— Это все? Тогда по местам, это будет долгая ночь! Сэмми, заводи свое корыто!

— Не обижай моего старичка, он еще на многое способен, — ответил лениво, как я понял, Сэмми.

— Кончай трепаться, давай проверим это на деле.

Я посмотрел на разваленную машину и сглотнул. Подростки допили пиво, побросали бутылки в багажники и сели по местам. Мне перехотелось залезать в салон, потому что внезапно скрутившее живот чувство тревоги возбудило во мне тошноту. Пока все мельтешили, толкались и смеялись, ко мне подошел этот самый Сэмми — он был очень высоким азиатом с сонливым взглядом, — и сказал:

— Залезай в мою, парень, у них там своя атмосфера. — вполне дружелюбно предложил он. — А мы познакомимся поближе. Нед о тебе много рассказывал.

Я что-то сказал ему и неохотно сел в машину рядом с водительским местом — так уж вышло. Сэмми громко хлопнул дверью, заставив меня вздрогнуть. Обернувшись назад, я столкнулся с еще двумя незнакомыми девушками-близняшками и Недом. Я выглянул в окно и увидел, что девушка из театрального зала сидит рядом с Этьеном на заднем сидении в другой машине. Она тоже посмотрела в окно, и мы переглянулись опять. Я не мог знать, взволнованна ли она так же, как и я, потому что ее лицо не выражало никаких эмоций.

Затем Сэмми завел свою ужасную машину. До меня то и дело доносился скромный смех девочек с заднего сидения. Вдруг Нед нагнулся вперед и нервно схватил меня за плечо:

— Я впервые еду с этими ребятами, поэтому я решил позвать тебя и Сэмми. Вы уже познакомились? Сэмми хороший, вы поладите. Сегодня будет круто!

Я кивнул ему и начал нащупывать ремень безопасности. Каждый раз, когда мы с семьей куда-то выбирались, иногда мне или Гвен выпадала возможность поехать спереди, рядом с папой. Чаще, конечно, там сидела мама, чтобы предотвратить наши с сестрой ссоры и истерики, но когда я мог отвоевать место, то папа всегда красноречиво смотрел на меня — не только на меня, но и на остальных, спрашивая, что мы должны сделать. И он не трогался, пока я не пристегивался. В машине Сэмми я понадеялся поступить также, но девушки, сидящие позади, рассмеялись над моими тщетными попытками найти ремень безопасности, а Сэмми сказал, что он сломан. Я напрягся и вжался в кресло, пообещав себе, что попрошу его остановиться сразу, как только достигну высшей точки дискомфорта и почувствую себя в опасности. Жаль, что я не вышел из машины сразу, как только подумал об этом.

Мы едва успевали за машиной Пенси, глотая пыль из открытых окон, которые Сэмми все таки закрыл после ругательств сидящих сзади девушек. Я так крепко держался за сидение, что перестал чувствовать пальцы. Все были довольными и счастливыми, и вскоре после того, как мы выехали на ровную дорогу и низ машины прекратил царапаться о камни, я немного успокоился. Нед бы не стал соглашаться на подобную «прогулку» и садиться в салон, если бы знал, что это точно будет опасно. От двух девчонок позади пахло пивом. Они держали по бутылке в руках, расплескивая его по сторонам, из-за чего Сэмми начинал ругаться. Беззлобно, скорее предостерегая. Он же был трезв.

Так мы проехали почти пятнадцать минут и оказались на каких-то пригородных местностях, окруженных старым лесом и редкими столбами с проводами. Одичалость нового мира немного пугала, особенно в темноте, когда огни города были скрыты за лесом. Пенси и Сэмми остановились, и мы вышли из салона, пропитанные запахом алкоголя. Те, кто вывалился из машины Пенси, были не только с бутылками пива, но и с сигаретами — их раскуривали два парня. Это меня снова взволновало. Заставило думать, что я попал в плохую компанию. Возможно, я не ошибался.

Вскоре ребята включили в машине музыку и расселись на прохладной траве, в которой прятались голодные комары. Я решил осмотреться. В лесу, среди неизвестного, мне было бы спокойнее, чем в компании пьяных подростков, которые начинали подшучивать надо мной. Из присутствующих я знал только Неда, Пенси, Этьена и Сэмми (Нед рассказал мне немного обо всех, пока мы ехали в машине Сэмми, с которым он дружил до того, как познакомился с остальными). Двух девушек-близняшек на заднем сидении звали Катрина и Кэтрин. Не важно, кто из них Катрина, а кто — Кэтрин, потому что они вдвоем отзывались на оба имени. Я так и не понял, была ли это шутка или их родители и правда очень своеобразные люди, но в компании все звали их так. Они оказались хорошими и милыми.

Моя подруга по гляделкам все время молчала, смотрела хмуро и совсем недружелюбно, поэтому я старался не разговаривать с ней. Но как раз с ней мне и хотелось пообщаться больше всех. Ты знаешь, эта вещь в виде простых переглядываний... Я чувствовал, будто сблизился с ней. Я сидел в стороне и прислушивался к разговорам, силясь выловить из гула завываний и грохота музыки имя этой девушки. И наконец дождался: к ней подошла одна из близняшек и спросила:

— Роуз, ты не взяла пластырь? Ты должна понять, эти мерзкие туфли натерли мне все пальцы!

Когда я услышал ее имя, я вспомнил штат Джорджия и испытал бурлящее чувство ликования. В облике этой девушки было что-то южное: что-то, что отличало ее от других. Лицо у нее было выразительным, острым, четким. Она не разговаривала ни с кем, а на попытки завести беседу отворачивалась или щекотала ладонь кончиками сеченых волос. Я старался не смотреть на нее лишний раз, потому что когда наши взгляды случайно встречались, я невольно думал о том, что она умеет читать мысли. Я думал, она прочтет меня.

А в ответ на просьбу близняшки Роуз пожала плечами, и та отстала от нее. Затем кто-то развел огонь, и все ребята дружно закричали. Я отодвинулся подальше от костра и стал вглядываться в оранжевые лица присутствующих.

Этьен нелепо покачивался из стороны в сторону в такт музыке из машины. Пенси, двое его ребят и близняшки поочередно обнимали друг друга и постоянно сменялись парами. Это было не очень, потому что Пенси как бы невзначай гладил руками голые животы девчонок. Я смущался и старался не смотреть. Так мы и разделились на два лагеря: те, кто танцевали и те, кто сидели и общались. Нед и Сэмми болтались в стороне, что-то бурно обсуждая, но до меня доносились лишь обрывки фраз. Затем Нед подскочил к Роуз, внезапно потряс ее за плечи и выскользнул прямо перед ее носом. Мне даже показалось, что они поцеловались, но мой товарищ только заговорил с ней, быстро бормоча какие-то предложения. Роуз не хмурилась, когда он был так близко, но и не улыбалась. Нед вернулся к Сэмми, и они пошли танцевать. Сразу после того, как им не удалось уговорить меня присоединиться.

Я нашел себе другое времяпрепровождение в виде разглядывания новой знакомой. Я даже не заметил, как оказался рядом с ней. Я мог бы заговорить и познакомиться, но с девчонками мне всегда было все куда сложнее, потому что никогда не понимал, что происходит в их головах. Та же Гвен, которая закатывала глаза каждый раз, когда представлялась возможность и прятала свою пассивную агрессию за маской сарказма и колких подтруниваний вызывала во мне дикое желание напакостничать ей. Особенно трудно было, когда Гвен начала взрослеть, но это случилось слишком рано: уже в двенадцать лет сестра стала грубой и не по-детски серьезной. Папа говорил, что у девочек наступает такой период, который нужно просто пережить, а мы могли только быть рядом с ней.

Несколько раз ребята постарше предлагали мне пиво, но я был опьянен мраком сентябрьского вечера, дымом костра и своим присутствием в незнакомой компании. Роуз все молчала и сидела на месте, и никто ее не трогал и не предлагал пиво.

Когда уже все были пьяны и азартны, ребята уселись кто куда и начали бурно обсуждать друг с другом разные вещи. Гомон на тихой поляне посреди леса стоял невыносимый. А мне не давала покоя Роуз, сидевшая в стороне и иногда хмыкающая в ответ на глупые шутки, поэтому я не мог ничего с собой поделать. Я подсел немного ближе к ней, потому что места на старом бревне было мало для желающих рассесться на нем, а не на холодной траве в компании комаров.

Уверен, она знала что я хочу с ней заговорить с самого начала, но это ей только польстило, и она сделала вид, что не поняла меня. Меня это очень раздражает в девчонках! Но я вздохнул и, когда все отвлеклись на спор, заведенный Недом, я задал самый глупый вопрос, который мог спросить у нее, потому что он интуитивно возник у меня в голове, когда я услышал ее имя:

— Ты из Джорджии?

Она, лениво удивленная, подняла одну бровь и хмыкнула:

— Да. Олбани.

Я решил общаться с ней как с сестрой. Они были похожи в своей отстраненности. Думаю, они бы сдружились. Но я этого не хотел — если это произойдет, они меня уничтожат. Я спросил:

— Ты впервые тут?

— Нет, — она впервые улыбнулась и немного повернулась ко мне, почесывая тощие ноги с красными крапинками-укусами, — а ты что здесь забыл, Кен?

— Я Бен. От Бенджамина, не Бенедикта. Меня позвал Этьен. Вернее, Нед, но я уже не уверен. Здесь немного не по себе.

— Так ты напуган? — спросила она, обжигая взглядом желтых от костра глаз. — Я могу тебя отвлечь веселой игрой. Называется «предскажи будущее тихони». Давай посмотрим. Ты совсем еще малыш и тебя позвали сюда только затем, чтобы высмеять. Я тоже посмеюсь, если окажется, что ты действительно думал, будто нужен кому-то среди этой коммуны. Но именно так и будет, потому что у тебя нет друзей и ты пришел сюда, потому что у тебя не было выбора, но ты боишься одиночества. Это был бонус.

Роуз наклонилась ко мне, от нее пахнуло табаком, но последний час она не курила.

— Теперь о твоем будущем. Ты станешь таким как Пенси. Или таким как Логан, вон тот кретин с дредами. Он белый, но одевается как негр, потому что в душе считает себя таковым. Не придурок ли? Но вернемся к тебе: неужели трепещущее непонимание того, где и с кем ты оказался ни на миг не заставило тебя засомневаться в правильности своего выбора? — среди незаинтересованных в нашем разговоре Роуз поймала взгляд Неда, суетливый и предостерегающий, но продолжила, наматывая на тонкий палец волосы. — Заставило, конечно. Но ты так одинок, что не тебе кривить душой. Ты обретешь друзей. Возможно, полную твою противоположность. Возможно, все мы станем твоими друзьями. Но ты всегда будешь чувствовать себя одиноким. А в будущем, когда у тебя появится жена и двое отпрысков, ты почувствуешь, что у тебя нет семьи. Потому что дело не в том, кто у тебя есть, а в том, чтобы чувствовать, что ты привязан к кому-то так же, как привязаны к тебе.

— Я не знаю, что мне на это ответить. Ты правда так думаешь? — спросил я.

— Ожидаю, — ухмыльнулась она.

Я молча смотрел на Роуз. Меня завораживал ее голос. Я даже почти забыл все грубости, которые она мне наговорила, потому что вряд ли она сама хотела обидеть меня. Она казалась очень умной. У Роуз был широкий рот, из-за чего уголки ее губ немного приподнимались. Создавалось впечатление, что она улыбается, когда говорит, но как только она заканчивала фразу, ее лицо снова становилось серьезным и бесстрастным.

Что бы ни значили эти слова, они попали в цель.

— Ты правда предсказываешь будущее?

— А ты все еще не поверил?

— Это было грубо и жутко.

— Люди всегда недовольны тем, что является правдой, потому что все ее хотят, но никто ее не любит, ведь все также жаждут услышать то, что приятно слышать.

На ее лице появилась довольная ухмылка. Она выдернула палец из пучка волос и распрямила острые плечи. Роуз была диковатой, тощей, хамоватой, но явно не злой. Я даже не пожалел, что познакомился с ней. Я хотел узнать, что она думает о своем будущем. Сейчас, вспоминая события тех суток, понимаю, что знакомство с Роуз было самым приятным событием того вечера.

Все началось, когда Этьен, пьяный от пива, поднялся с травы. Он косо смотрел на меня так, словно вот-вот сел бы за руль и переехал меня на машине. Тогда мне пришло в голову, что они вместе, ведь даже в зале репетиции она уходила с ним. Я перестал разговаривать с Роуз, все куда-то засобирались: Пенси и близняшки с Недом сели в машину. Я остался с Сэмми, Роуз и Этьеном (потому что двое ребят Пенси куда-то ушли), все еще неотрывно смотрящим на меня. Он вот-вот открыл бы рот, чтобы сказать мне что-то, но Сэмми схватил его за локоть и засунул на переднее сиденье. Я и Роуз оказались вместе на заднем. В следующий раз я нашел ремень безопасности и пристегнулся под подозрительный взгляд теперь уже не безымянной подруги по гляделкам. Я старался сидеть поближе к двери и оставить побольше расстояния между собой и Роуз. Не потому что Этьен все таки переехал бы меня, а потому что от нее исходил почти физический холод. Забавно, да? — девушка из теплых краев, где летом температура поднимается до сорока градусов, источала загробный холод.

А еще мы потушили костер. Пьяные, но они помнили о том, что нужно быть осторожнее с костром в лесу. А Роуз между тем спросила:

— Куда мы сейчас?

— Пенси с близняшками Пламмер захотели наведаться в одно интересное местечко, — ответил Сэмми, — ты как всегда все прослушала! И прекрати пугать друзей Неда!

— Он что, ребенок? — недовольно фыркнула она.

— Бен, не обращай на нее внимания, она грубая, но не злая. Может быть душкой, когда захочет.

— Ты придурок, а еще я надеюсь, что тебя настигнет карма из-за привычки язвить.

— Я буду очень ждать этого. Но сразу после того, как мы навестим заброшенную бензоколонку. Сто лет там не был. — Сэмми беззлобно подмигнул мне и усмехнулся. Он мне нравился. Он единственный, не считая Неда, сразу хорошо ко мне отнесся. — Слышал о бензоколонке? Она уже лет как пятнадцать стоит в глуши. Там раньше и магазин был, потому что рядом проходила вторая дорога. А потом ее убрали, владельцы съехали и все оставили.

— Расскажи ему о том, — напомнил Этьен, — что там мафия убивает своих должников. Возможно, прямо сегодня.

Я напрягся. Роуз со вздохом уставилась в окно. Сэмми сделал музыку погромче и сказал мне не волноваться. Но и не опроверг слова Этьена. Мы ехали, сильно шатаясь, поэтому, когда я пару раз ударился головой, мне все таки пришлось подвинуться к Роуз ближе. Чем глубже в лес мы забирались, подскакивая на кочках той самой старой дороги, поросшей травой, тем хуже виделся удаляющийся «шевроле» Пенси, освещавший нам дорогу.

Вскоре мы приблизились к одинокому строению. Я растерялся: у меня не было желания бродить там, среди замшелых булыжников и металлического мусора, покрытого ржавчиной. Все это со стороны выглядело уныло и жутко: нас там явно никто не жаловал. Я выглянул в окно и вышел наружу — быстрее, чем Роуз или Сэмми, чтобы не оставаться внутри с Этьеном даже на секунду. Он меня почему-то пугал, как-то недобро косясь в мою сторону.

Мы все начали осматриваться на территории подобно исследователям новой планеты. Перед нами стояла машина Пенси, и он, выйдя наружу, убежал вперед, провожаемый мигающими фонариками и вскриками Катрины и Кэтрин. Я взглянул на Неда в тот же момент, когда он обернулся на меня. Я ожидал увидеть на его лице хоть каплю бодрости, но прочел только смятение. Наверное, его настроение подпортилось, когда он ехал с другими ребятами. Что же, браво, Шерлок Холмс, ты докопался до правды и точно просек всю суть эмоций друга, но это все равно не спасло тебя от последствий! Вообще, нам стоило уехать оттуда сразу, как мы с Недом поняли друг друга, но если говорить об этом, то стоит сказать, что нам вовсе не следовало приезжать на старую бензоколонку.

Я уже не думал о наивно доверяющих мне родителях, потому что не думал ни о чем вообще. Мне было страшно, но если бы я сказал об этом, меня бы все засмеяли. Мне нужно было убедиться в том, что Роуз не возненавидит меня за эту слабость. Она отвернулась от меня так внезапно, что я не успел разглядеть ее лицо. Мне показалось, что она плачет. Это было злобной шуткой моего взыгравшего воображения, потому что на самом деле она не плакала, но было уже поздно, когда я схватил ее за плечо. В ту же секунду мою руку скрутил появившийся рядом Этьен. Я выпустил плечо Роуз, удивленно вытаращившейся на меня.

Он сурово сверкнул глазами. У него был зловещий взгляд: совсем как у бешеного волка. Я знал, что если попытаюсь сделать что-то, он затеет драку.

Роуз ничего не сказала. Она молча наблюдала, отойдя в сторону. Тогда мне помог Нед: он ненавязчиво потянул меня за другую руку, и Этьену пришлось отпустить, продолжая пялиться.

— Неприлично хватать людей, — пробурчал он.

— Мне показалось, что она плачет, — сказал я.

— Бен просто очень учтивый паренек с большой долей фантазии. Он не хотел задеть Роуз. Да ведь?

Этьен грубо высказался о том, как мало его это заботит и воровато отошел в сторону. Я заметил, что Сэмми, стоя у бензоколонки, напряженно смотрит на Неда, а тот прячет взгляд. Я был сбит с толку этими непонятками и немного напуган. Но благодаря безразличию остальных из этой неловкой ситуации никто не стал раздувать скандал. Все почти сразу об этом забыли — или мне хотелось так думать.

— Будь очень осторожен с ним, — сказал Нед, оказавшись ко мне так же близко, как ранее перед Роуз, — когда я говорю «очень», это значит, что ты должен быть очень аккуратен. Понимаешь? Прости за это, мне стоило сразу сказать, но все как-то не представилось возможности. Не бойся, Бен, просто веди себя обычно, и тогда все будет хорошо.

Я покачал головой и ответил ему, смущенный резкими воплями ребят на стороне:

— Это было неожиданно. Я правда подумал... я тебя услышал.

Нед в темноте загадочно улыбнулся, но ничего не сказал, и мы разошлись. Недолго я шел за ребятами в потемках, силясь разглядеть хоть что-то, поскольку мы отходили от машин со включенными фарами все дальше и дальше. Мы постоянно наступали на какой-то мусор, спотыкались и оглядывались. Место, в котором мы оказались, с трудом можно было назвать «бензоколонкой». Возможно, все таки когда-то там было небольшое здание, но из-за разгрома других подростков, которые тоже нередко приходили пошуметь, узнать магазинчик было нереально. У него даже обвалилась задняя стена.

Когда мы разбрелись по округе, я услышал, как пронзительно закричали близняшки и выругался Пенси, пока я, Нед и Роуз стояли в смятенном молчании. Я бы сказал «гробовом», но это было бы очень неуместно. Вернее, уместно, но грубо.

Мне не доводилось видеть мертвые тела ранее. На похороны бабушки я не приехал, потому что родители с тетей оставили меня и Гвен с соседями, чтобы поехать поддержать дедушку. Мертвых я видел в детстве только в фильмах ужасов, которые смотрел вместе с сестрой (потому что мне хотелось провести с ней время, а она соглашалась, только если я занимался тем же, чем и она и не произносил и слова. Так я не раз надолго запоминал жуткие моменты, из-за которых прибегал в комнату к родителям посреди ночи).

А в лесу началась суматоха, поднятая из-за перепуганных сестер и взбудораженного Пенси. Хотя было очень темно, я все таки точно знал, что увидел в кустах. И никому это не понравилось. Можно было подумать, что человек, лежавший под разрушенной стеной магазинчика, был пьян, и никто не думал о том, как его занесло в лес. Наконец, кто-то догадался включить фонарь, хотя до этого нам приходилось пробираться в кромешной темноте.

Я не видел лица лежащего, потому что он находился в странной неестественной позе. Лицо у него было мертвым. Никак иначе у меня не получается описать неживого человека — он просто мертвый. Бездыханный и серый, некогда живший, наверное, неподалеку от нас, и он занимался теми же делами, какими сейчас занимаются все взрослые в округе. Он наверняка ходил на работу, может быть, у него была семья и ребенок, и этот человек приходил на его школьные выступления. Но теперь он лежал в темноте леса, брошенный всеми, возможно, убитый, и на него наткнулась не поисковая группа, организованная взволнованными родственниками, а глупые подростки.

Я услышал, как кого-то стошнило, возможно, одну из сестер. Я подумал, что меня тоже стошнит, а потом пойдет цепная реакция, но вместо того, чтобы избавиться от содержимого желудка, мой организм исполнил трюк, заставив меня изобразить рвотный позыв, из-за которого мой ступор прекратился. В ушах у меня звенело. Я хотел домой, не думая ни о чем. И уж тем более о том, что лежало за моей спиной, когда я отвернулся. В фильме, который включала Гвен, пока та лениво подпиливала ногти, я видел, как мертвец нападает на ослабившего бдительность беднягу и разрывает ему шею гнилыми зубами.

Мы услышали хлопок двери машины. Пенси сел за руль «шевроле». Он завелся, а мы опешили, ожидая дальнейшего: не мог же он нас оставить, так сильно перепугавшись мертвеца? Мне сказали, что Этьен — лучший друг Пенси. Он подбежал к его «шевроле» и дернул дверцу, но тот заблокировал все входы. Этьен дернул еще несколько раз так нетерпеливо, будто мертвец бежал за нами и уже наступал на пятки. Он пришел в такую ярость от осознания того, что его не пускают, что начал бить кулаками по всей машине: по стеклам, крыше, дверям.

— Что ты вытворяешь? Открой дверь, ублюдок!

— Отвали! Мне не нужны еще проблемы! — послышалось изнутри сквозь грохот мотора.

А затем, резко нажав на педали, Пенси с трудом отъехал от нас и ускорился. Этьен погнался за его машиной. Сейчас, вспоминая события того вечера, я понимаю, что это выглядело как самое настоящее безумие. Повторюсь: как будто мертвец и правда бежал за нами.

Итак, остались мы с Недом, Роуз, Сэмми и близняшки. Роуз стояла у стены магазинчика и смотрела на тело. Ее как будто влекло к нему, и это было жутко, потому что она собиралась подойти. Роуз не плакала, как это делали Катрина и Кэтрин или как поступила бы любая другая девчонка на ее месте — она стояла, растерянная и напряженная, и смотрела вглубь. Сэмми крикнул, что это не безопасно, что мы можем «наследить», но она не слушала. И я снова схватил ее за руку, но в этот раз, клянусь, это вышло инстинктивно. Она лишь коротко взглянула в мою сторону, когда подбежал и Нед, уводя ее от завалов. Она начала протестовать:

— Да отпустите меня оба, я не сошла с ума! А вдруг он жив и ему нужна помощь?

— Тогда сомневаюсь, что визги Пенси его не реанимировали, — Нед толкнул ее на заднее сиденье в машину Сэмми. Он сбивчиво засовывал ключ в зажигание, иногда поглядывая в сторону колонки. Он бил по рулю, периодически вызывая из машины глухие сигналы, и ждал, когда мы все завалимся внутрь. Нед тряс двойняшек, стараясь тех утешить. Но тогда меня это не волновало. Если честно, я даже не понял, почему мы сразу убежали, ведь это был мертвый человек, который уж точно в тот момент уже никуда больше не торопился...

Затем мы увидели совершенно взбешенного Этьена, возвращающегося в нашу сторону с голыми руками. Если бежать и стоило, то от него. Мы с Недом встали перед машиной и ошарашенно посмотрели на него. Он шел прямо на нас и яростно вопил:

— Роуз, не смей садиться в машину!

Наконец я понял, что все еще держу ее руку в своей. Она вдруг вся извертелась, выбираясь из моей хватки, и выскочила наружу.

— Ты должна сесть, Розалия, мы уезжаем, — нервно говорил ей Сэмми.

— Я не могу, — только и отвечала она.

— Роуз! Быстро тащи сюда свою тощую задницу!

Я удивился: неужели он и правда разговаривал так со своей девушкой? Неужели она ничего не ответит ему? Мы стали наблюдать. Роуз отошла от машины, и в этот момент к ней бросился Нед. Этьен подбежал к нам, схватил ее и сверкнул на меня бешеными глазами. Он толкнул меня, не Неда, и я упал на землю, неплохо приложившись головой об двери машины. Перед глазами у меня все смешалось: непонимание, разочарование, замешательство.

Роуз вдруг рассеянно посмотрела на меня, но это выражение лица продлилось не дольше секунды. Довольный полученным, Этьен рассмеялся. Он достал из кармана зажигалку и сигарету. Меня вдруг испугала мысль, что он может бросить ее в сторону бензоколонки. Этьен смотрел только на Роуз, но когда эта идея посетила мою голову, он взглянул на меня. Он будто понял, о чем я думал, прочитал мои мысли, и это заставило меня совершенно ужаснуться.

Я слышал, как Сэмми продолжал уговаривать нас сесть в машину и уехать, потому что двойняшки на заднем сидении не замолкали. Пенси уже давно не было. Никто не слушал Сэмми. Даже Нед, неотрывно следящий за действиями Этьена. Он был готов снова дернуть Роуз назад. И он сделал это. А Этьен сделал то, о чем я думал.

Он повернулся и бросил в противоположную от нас сторону сигарету. Нед повалил нас с Роуз на землю, а Сэмми снова стал пытаться завести машину, быстро и нервно ругаясь. Все закрыли уши и приготовились к взрыву. Но вместо него раздался жуткий смех Этьена. Он даже не шелохнулся.

— Вы и правда думали, что все взорвется как в глупом боевике? Вы такие идиоты, здесь уже давно нет бензина...

Сразу после его слов раздался грохот, оглушивший нас. Не верится, что это было взаправду — взрыв пронесся мимо горячей волной. Я подумал, что умру. Вернее, я верил, что уже умер, потому что совсем не почувствовал боли. Но это было другое чувство, в разы противнее, да настолько, что лучше бы я и правда почувствовал боль.

Несколько секунд рев старых ржавых колонок, гнущихся от огня, не смолкал. Произошедшее исчерпало все мои силы, и я ощутил, что отключаюсь, но лишь на мгновение. Через несколько минут я уже сидел рядом с Роуз и близняшками, а Сэмми вез нас прочь.

Я старался не думать о найденном теле, потому что наверняка он зажарился, как индейка в духовке (извини за грубость).

Когда Сэмми набрал скорость, я смог обернуться назад и посмотреть на последствия взрыва. Но было уже темно. Машина мчала по неровным дорогам, ломая ветки свисающих деревьев. Без Этьена. Нет, он не умер в небольшом, но ощутимом взрыве, потому что успел сбежать. Так сказала Роуз. Никто в этом не сомневался. Ветер снаружи бил в открытое окно. Роуз угрюмо смотрела вниз, а двойняшки молчали и в тишине сидели друг у друга на коленях.

Через пару минут мы выехали на дорогу, а после и на главное шоссе. Нам всем было не до сигналящих позади водителей, особенно Сэмми за рулем, умело объезжающего их. Нас заносило то влево, то вправо, и чем сильнее Сэмми крутил руль, тем больше немели мои ноги. Никогда в жизни мне не хотелось побыстрее оказаться на своих двух подальше от его чертовой тачки и всех остальных. Я посмотрел на Роуз. Она не плакала, как и тогда, но взгляд ее был пустым, задумчивым. Затем она спросила:

— У вас тоже в ушах ангелы поют?

— Скорее Этьен хохочет, — отозвался Нед.

Внезапно Сэмми выругался и дал по тормозам. Нас настолько выбросило вперед, что мы едва не врезались лбами в переднее стекло. На секунду мне даже показалось, что я снова отключился. Еще чуть-чуть, и я бы выскочил из машины, оставив все так, как есть, и пошел бы домой пешком, понятия не имея, куда идти. Сэмми не шевелился и смотрел вперед. Он шикнул на нас, и мы все увидели две-три проезжающие патрульные машины, направляющиеся в ту сторону, откуда мы сбежали. Кэтрин и Катрина испуганно прижались друг к другу.

— Чертов Пенси вызвал местный патруль!

— Почему ты думаешь, что это был Пенси? Вдруг это Этьен? Или те двое? Почему они вообще ушли? — спросил Нед.

— Этьен бы не успел добраться до ближайшей телефонной будки быстрее нас.

— Они же выйдут на наш след, — произнесла Катрина, — мы оставили там бутылки с отпечатками пальцев. Они найдут остатки мужчины и подумают, что мы убили его и взорвали бензоколонку, чтобы избавиться от него.

— Перестань, никому нет дела до мусора. Что за бред? — прервала Роуз. — Им придется сделать экспертизу, чтобы узнать, что труп был там до нашего прибытия. Но теперь вряд ли они что-то сделают с горсткой пепла... Сэмми, зубы же не горят?

— Замолчи.

— Когда я нервничаю, я много говорю. Поэтому дай мне успокоиться!

Мне было тяжело слушать их невнятный разговор, состоявший из сарказма и ругательств. У них у всех сдавали нервы. Я не заметил, как расплакался. Все пятеро посмотрели на меня и замолчали. Нед, сидящий на переднем сиденье, вышел из машины и перешел на мою сторону, не слушая предостережения Сэмми, чтобы успокоить меня. Я пытался прекратить, но начинал задыхаться, кашлять и давится слезами. Мне было страшно, я не понимал, как остальные это выдерживают. А еще мне было стыдно, очень.

Помню, как посмотрела на меня Роуз. В ее взгляде не проскользнуло и капли сочувствия, ни на один миг она не прищурилась, как бы выражая разочарование, печаль, испуг или что-то еще, что я ожидал увидеть. Я знал, что она презирает мою слабость. Только после этой мысли мне удалось прекратить истерику, но я сразу разозлился на себя, потому что сил мне придало именно ожидание реакции Роуз. Я чувствовал себя так ужасно, словно того мужчину убил и спрятал я.

— Ладно, — закончил Нед, — тихо и без подозрений довезем Бена и близняшек домой. Мы просто ребята, которые решили покататься и оказались не в то время не в том месте.

— Ты говоришь это патрульной машине, проехавшей мимо три минуты назад? Сомневаюсь, что они тебя слышат. — сказал Сэмми.

— Я говорю это тебе, дурак! Роуз, как ты?

Она не ответила. Все расценили это как согласие вернуться. Всю дорогу, что мы ехали обратно, я постоянно оборачивался. Мы ехали в тишине и думали о том, что будет с нами. Как поведет себя Пенси после случившегося? А Этьен? Периодически кто-то иногда тяжело и шумно вздыхал, но ничего не говорил. Я восхищался выдержкой Сэмми, который сел за руль и помог остальным свалить оттуда, а потом еще и отвезти нас домой, отвагой Неда, который утешал каждого, и напускным безразличием Роуз. Поступил бы я также мужественно как ребята?

Я был так занят этой мыслью, что совсем не заметил, как оказался на знакомой улице..

Самым ужасным в этот вечер было то, что я наверняка заставил маму беспокоиться обо мне. Она еще не совсем оправилась от болезни, но, вероятно, все еще ждет меня в такой поздний час. Я бы многое отдал, чтобы, возвращаясь домой, не чувствовать угрызений совести. Когда Сэмми остановил машину недалеко от моего дома, я ушел, неловко попрощавшись с ребятами. Они уехали хмурые и разочарованные. Каждый из нас чувствовал себя виноватым за то, что мы вообще туда пришли. Тогда я понял, что мечтать о яркой юности, конечно, хорошо. Но иногда это переходит границы. Я точно не хотел ввязываться в сомнительную компанию, натыкаться на мертвых, косвенно участвовать в подрыве старой бензоколонки и скрываться от полиции — и все это за один вечер. Косые взгляды от парня Роуз были самым незначительным, что произошло со мной в этот вечер. Я бы даже был рад увидеть Этьена еще раз, только бы это не повторилось.

Я зашел домой. Внутри царили тепло и тишина, звеневшая в ушах. Оглядев все вокруг, словно это был и не мой дом вовсе, я не увидел никого: ни отца, сидящего в гостиной, ни мать, ожидающую на кухне и с испугом смотрящую на трубку телефона, ни Гвен, сиротливо озирающуюся в дверном проеме. Было темно, только светильник в прихожей излучал слабый свет — иногда папа оставлял его работать на ночь, чтобы Гвен, поздно вернувшаяся с прогулки, не включала свет во всем доме. Ей почему-то разрешалось гулять подольше. И я понял, почему: она вряд ли попадала в такие ситуации.

Я подошел к светильнику и замер над ним. Мне хотелось упасть в мамино кресло и уснуть, чтобы забыть все события того вечера. У меня дрожали колени, а тело покрывалось противными мурашками при мысли о мертвеце. А что если Роуз была права, и он на самом деле был еще жив? Получается, мы его убили?

Лестница позади меня заскрипела под натиском чужих шагов, и я подпрыгнул от неожиданности. И хотя я различал звуки шагов родственников и точно знал, что это Гвен, мое обостренное чувство страха не отступило даже когда я переступил порог дома. Она уставилась на меня и нахмурилась.

— Ты что, только вернулся, дурила? На кого ты похож?

Я оглядел себя. Вся моя одежда была грязная, кое-где я порвал штаны и поцарапал руку. Она посерьезнела почти как Роуз. От этого сходства меня перетряхнуло. Гвен перестала грубить, когда увидела меня. Она кивнула, чтобы я шел за ней наверх, и удивленно вытаращилась на меня, когда я с несвойственной мне громкостью затопал по лестнице. От Гвен, идущей впереди, вкусно пахло духами.

— Тебе стоит чаще мыться. Если ты думаешь, что от тебя не воняет, ты ошибаешься.

— Прости.

— С каких пор ты извиняешься?

Я молча зашел в комнату, чтобы взять чистые вещи, пока Гвен стояла снаружи с таким видом, будто мы воры, проникшие в чужой дом, а потом я заперся в ванной. У меня все еще шумело в ушах. Помню, в детстве, когда я играл с младшими детьми нашего соседа, его старший сын включил старую колонку, стоящую позади нас, ребят, и та загрохотала с такой ужасающей громкостью, что я еще долго заикался. После душа сестра позвала меня к себе в комнату. Я сел на ее кровать, пока она в последний раз выглянула в коридор и заперла двери. Сестра села напротив меня. Она пыталась быть открытой, но ее это смущало. В конце концов Гвен доверительно сказала:

— Если ты знаешь, почему поднялись патрульные машины, тебе стоит рассказать мне об этом. — она помолчала, сжимая губы в тонкую полоску. — Это как-то связано с твоим поздним возвращением?

— Я не знаю. Я бы хотел поговорить об этом утром, или, если это возможно, не говорить вообще.

— Я неправильно выразилась. Если это может повлечь за собой плохие последствия, ты должен мне рассказать. Сейчас. Мне. И если ты ввязался во что-то ужасное, я тебе помогу, — чуть менее навязчиво попросила она. Я вдруг представил на ее месте Роуз. С ней я бы это обсудил. Она бы меня не жалела.

— Ты знаешь Пенси из старших классов?

— Хвастун своим пупком? — кисло отозвалась она. — О нет... скажи, что ты убил человека, но не связался с этим придурком.

— Меня это не утешит, — сказал я. Сестра вздохнула, но продолжила слушать, стискивая зубы и хмурясь, — еще там был Сэмми, Нед, Роуз и Этьен, а еще близняшки Пламмер... мы все пришли на эту бензоколонку. Я не знаю, почему, но вдруг кто-то отошел, потом вернулся, и мы все увидели, что там лежал...

Сестра внимательно слушала мой сбивчивый рассказ, иногда лишь быстро моргая от непонимания, когда я перескакивал с события на событие. Мне хотелось, чтобы меня обняли, но когда глаза снова начали краснеть и размываться, Гвен ничего не сделала. Она терпеливо молчала, не торопя меня.

— Кто лежал, Бен?

— Мужчина. Мертвый мужчина, — уточнил я и икнул от переизбытка эмоций, — его никто из нас не трогал. Он был там еще до нашего прибытия.

— Ты плачешь, потому что увидел его и испугался?

Я закачал головой и взял маленькую подушку сестры, сжимая ту в руках.

— Здесь тихий район, убийство в таком месте поднимет на уши всех, уже завтра каждый будет знать об этом, по местному телевидению покажут взрыв бензоколонки. Чертов Этьен, зачем он бросил ту зажигалку?! Патруль выяснит, чьи отпечатки пальцев на бутылках из под пива, но я не пил, но кто-то расскажет, что там был я, и всех нас заподозрят в убийстве того мужчины, и мама просто не переживет, а папа убьет меня.

Я начинал задыхаться. Потом уже Гвен обняла меня. Не смущенно, как если бы нас заставили сделать это для общего семейного фото, а по-другому. Я хныкал и все тер глаза до тех пор, пока мир не начал темнеть.

— Ты бредишь. Это о той заправке на старом шоссе? — она отстранилась и как будто даже со скучающим выражением посмотрела на меня. — Там вечно тусуются подростки. Вас никто не заподозрит, потому что вы не первые, кто там отрывается. Не накручивай и не выдумывай. И постарайся не возиться с этими ребятами больше.

— Ты расскажешь маме?

— Есть вещи, без знания которых можно прожить. А ей — тем более. Мы обойдемся без родителей.

Я посмотрел на нее и замер, и она слегка смутилась.

— Мы? Гвен, это я виноват.

— Да ни в чем ты не виноват, успокойся, — вспылила она, — я ведь не настолько ужасна, чтобы оставить тебя накручивать себя. Если ты думал иначе, я спешу тебя разочаровать и сказать, что мне крайне неприятно. Я по-прежнему твоя старшая сестра, которая в силах повлиять на тебя, если не в силах мама с папой.

Честно говоря, в ту ночь я не хотел возвращаться в свою комнату. Во всем доме она была самая темная. Я сказал сестре, что не хочу засыпать один. Тогда она указала на свой диван. Я упал на него и почти сразу отключился, хотя в ушах у меня ужасно звенело. В тот момент я не думал о ребятах и о том, как они чувствовали себя, когда вернулись домой. Одно я знал точно: даже спустя несколько дней полиция не искала нас. Но я все еще прислушиваюсь к стукам в дверь, когда кто-то приходит, все еще напрягаю слух, когда нам звонят на домашний телефон, и все еще боюсь встретиться в школе с Недом, чтобы поговорить. Я знал, что ему не захочется обсуждать события той ночи.

В общем, если бы меня попросили оценить прогулку по десятибалльной шкале, я бы поставил ей единицу. Папа научил меня вычитать из плохого дня хорошие вещи. Я рад, что Нед и Сэмми оказались хорошими и не бросили нас. Я рад, что сестра поддержала меня. Я рад, что познакомился с Роуз.

Счастливо,

Бен

4 октября 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

Пишу тебе в совершенном заблуждении. Гвен говорит мне, что я не сделал ничего плохого, и я слышу ее и понимаю, но мне тяжело считать иначе. Чувство, будто на моих плечах огромная ноша и ответственность за того мужчину не покидало меня с самого возвращения домой в ту ночь. Мне часто снятся кошмары, а когда родители желают мне спокойной ночи, я делаю вид, что засыпаю в своей комнате, а после иду к Гвен. Она прекратила вздрагивать, когда я открываю двери: она попросила заходить тихо, не извиняясь, и заходить быстро, а не как крадущийся в ночи монстр. Ее диван не удобный, но спать одному страшнее.

Не бросаю надежды на то, что вскоре страх уйдет, и в будущем я буду со стыдом вспоминать, как спал в комнате сестры в четырнадцать с половиной лет, потому что боялся теней веток за моим окном. Утром не страшно. На второй день после случившегося я набрался смелости и решил посмотреть что-то в газете о происшествии той ночью. В нашем доме с утра до вечера работает телевизор: мама любит сериалы, Гвен иногда подсматривает шоу в перерывах, когда не собирается куда-то, а папа — спортивные игры, прогнозы и новости. Первые дни я постоянно ошивался на первом этаже, прислушиваясь к местным новостям.

Но, к счастью, я так и не услышал за все эти дни о том, что случилось на бензоколонке. Новости не могут крутить сутками, поэтому я прекратил следить за ними. Потом я начал читать в газете о всех случаях взрыва в моем городе, об остатках сгоревшего тела и предположения о новой группе подростков-вандалов и, вероятно, убийц. Но в газетах тоже было пусто.

Я нашел одну статью на довольно непопулярном сайте такой же непопулярной электронной местной газете нашего — и соседнего, — города на компьютере в библиотеке. В статье описывались события того вечера — смутные предположения редакторов и невероятно точные косвенные фразы детективов. Я помню строчки: «Подростки собрались выпить, случайно наткнулись на труп и сбежали в испуге быть пойманными. А взрыв — несчастный случай». Когда я прочитал это, я снова испугался, потому что подумал, что они могли бы выйти на нас всех, но никого это, по-видимому, не волновало.

Потом чуть ниже была статья о мужчине, которого мы нашли в тот вечер. Я увидел его фотографию с лицом и захотел разрыдаться. Его звали Эрик Маккартни, и его похоронила старая жена, которой было абсолютно плевать на то, что он пропал. Ему незадолго до смерти исполнилось пятьдесят три года, а двое взрослых детей уже жили отдельно от него. Он работал маляром: на въезде в соседний город у него стояла своя лавка. Эрик Маккартни увлекался казино, которое и помогло ему свести счеты с жизнью. Я так и не понял: то ли он задолжал денег, то ли наоборот — сорвал большой куш, но причина его смерти вертелась вокруг денег. Я закрыл вкладку и на всякий случай пролистал какие-то книги рядом с собой (казалось, что за мной наблюдают, поэтому я сделал вид, что учусь). Мне было грустно после прочтения этих статей, но в то же время я немного успокоился — искать нас никто и не собирался. Я пытался думать о том, как сложилась бы жизнь мужчины дальше, если бы не его смерть. Пытался представить его семью и родственников. И почему-то в голове вырисовывалась унылая картина: маленький домик у дороги, возможно, в поле, пропахшие кошками ковры и сильно разбавленный водой пунш на похоронах.

Складывалось впечатление, что мама догадывалась о каких-то вещах, произошедших со мной. От нее тяжело что-то скрыть. Но она была слаба и много уставала. Мне в такое время хотелось отдалиться от нее настолько, чтобы не чувствовать вины за то, что я подверг себя огромной опасности, и за то, что со мной и другими ребятами могло что-то случиться. Разумеется, не по моей инициативе. Больше всего на свете я не хотел умереть раньше мамы. Когда мне было одиннадцать, я вдруг принял решение, что смогу жить с болью после ее утраты, но не позволю ей жить с болью утраты меня. Я это переживу, а она — нет.

Я поделился с Гвен своими шпионскими исследованиями в библиотеке. Она выслушала меня, смотря грубо, как папа, но глазами мамы, поэтому я чувствовал смятение. Она успокоила меня общими фразами и пообещала, что никогда не выдаст мой секрет, потому что, собственно, в этом и не было ничего такого: «Ты просто оказался не в том месте не в то время, Бен. Мы не скажем об этом родителям, потому что это лишний раз заставит их волноваться». После того разговора я снова перешел в свою комнату и почувствовал, что мы с Гвен чуть больше доверились друг другу. Возможно, мы с ней смогли бы больше времени проводить вместе и почаще веселиться.

Гвен не особо любила со мной возиться, а после моего восьмилетия никогда не проявляла свои чувства при мне и стала вести себя отстраненно. Уж не знаю, с чем это связано. Но я догадывался, что папа знал ее намного больше, чем любая подружка Гвен. Они всегда были близки, но я не ревновал. Когда Гвен родилась, по рассказам мамы, наш папа взял ее в руки — крошечную, сморщенную, синюю, страшно визжащую, и она поместилась почти в одну его ладонь. Он большой. Он сказал, что тотчас забыл все, чему учился, пока мама была беременна, и испугался. Мама говорила, что отец соврал ей, когда обещал покориться лишь одной женщине в мире, потому что в его жизни появилась маленькая капризная принцесса. Это было удивительно.

А я с того дня не виделся с новыми друзьями. Мне хватило приключений, в которые они меня втянули. А потом во время обеда в школе ко мне подошел Сэмми. Он сел рядом и заговорил со мной, и мы обсудили Пенси, которого, как оказалось, на днях поймал тот самый патруль. Он не выдал никого из нас, несмотря на то, что бросил одних с маленьким «фордом» Сэмми, который чудом увез нас оттуда целыми (и заглохнул на днях). Надежда на то, что Пенси пораскинет мозгами и подумает о последствиях, которые затем его настигнут, если он нас сдаст, покидала с каждой минутой, но все таки не канула в небытие. Он бросил Этьена, а он мог быть страшным врагом. Сэмми похлопал меня по плечу, сказал не волноваться и убедил, что скоро все образуется. Он предложил встретиться снова, но без ребят, которых никто видеть не хотел: без Этьена и Пенси. Расскажу об этом подробнее.

Две близняшки часто бродили по внутреннему двору школы и разговаривали только друг с другом. Этьен, как и Роуз, с того дня совсем не появлялись в школе. Я не спрашивал о них, а сам наблюдал, не замечу ли я вдруг каменное лицо Этьена или безучастный взгляд Роуз, направленный в толпу. Этьена я невзлюбил сразу, в отличие от его девушки. Не думай, что я пытаюсь ее расположить к себе, чтобы увести или вроде того — как будто у меня был шанс, — я искренне хотел с ней дружить. Не более, честно. Но меня оскорбляло унижение Этьена в сторону своей девушки.

Однако, когда я встретился с ней в следующий раз, мне подумалось, что я попал в пустыню и застал мираж.

Я заметил ее в школе через несколько дней после того происшествия. Сначала подумал, что мне показалось, как часто бывает, когда видишь неожиданное лицо в толпе. Но это точно была она, ведь я бы не спутал ее рыжие волосы ни с чьими другими. Она не посмотрела на меня, хотя я махал ей рукой. Я думаю, это из-за Этьена. Он был рядом с ней. Она скрылась в толпе так же быстро, как и появилась. Мне пришлось отправиться на урок в своем кабинете.

Если бы я не был так труслив, я бы подошел к Роуз, чтобы поговорить. Возможно, она бы оценила это. Если бы не смотрела на меня сверху вниз, причем буквально: она выше меня на голову. И все, что я мог, ограничивалось моими нескромными мечтами и фантазиями, которым было не по силам пробить мою голову. На уроках я исправно учился, а на переменах искал глазами кого-нибудь, кто не стремится уйти от меня или втянуть в авантюры, подобные тем, в которых я уже побывал. Но единственного, кого я увидел и кто первый подошел ко мне оказался Сэмми. У него на шее висели огромные наушники, из которых грохотала непонятная музыка, а он весело шагал в мою сторону в полупустом коридоре.

— Чертов городишка наконец дает представление обо всем своем потенциале, да? — сказал он, пожимая мне руку. — Вышло убого.

— О чем ты?

— О взрыве бензоколонки уже забыли. Но мы здорово пошумели. А труп, подорвавший... то есть, вызвавший такой интерес, только и подмывает школьников заявиться туда, чтобы самим увидеть все своими глазами. Вот идиоты: наивно полагают, что там осталось что-то еще, кроме обугленных бугров, мусора, железяк и, возможно, трупной пыли! Патруль оставил то место уже через пару дней, но зато старые егеря не упустят возможности показать, на что способны. Постоянно что-то вынюхивают. По их словам, это были не подростки, а НЛО, упавшее в глуши. Не могу поверить, что живу среди таких людей!

Сэмми присел на лавку рядом со мной со словами:

— Все таки я еще не понял, кто ты такой.

— Мы ведь уже познакомились.

— Я не об этом, — он покачал головой, — Великий Эдвард Флетчер — легенда театрального кружка — так и не дал мне общее представление о тебе. Это обижает, знаешь ли.

— Почему?

— Потому что я как будто бы даже ревную от такого высокого уровня интереса, проявленного в твою сторону. Предлагаю наведаться к нашему drazhaishemu tovarishu и все разузнать.

— Почему ты внезапно заговорил на русском?

— А почему ты задаешь так много вопросов? Во время перерывов он обычно идет отсидеться в старый кабинет, где раньше находился компьютерный клуб или музыкальный кабинет. Идешь?

— Разве нам можно?

Сэмми улыбнулся, щуря и без того узкие глаза, и продемонстрировал в руках связку ключей с брелоком солдата из «Звездных войн».

— Туда уже вечность никто не заходит, а если и решит, то можно спрятаться за десятками коробок и старых шкафов. Там есть музыкальные пластинки и проигрыватель, совсем как лет тридцать назад, прикинь? Школу перестраивали раза три, а музыкальный зал ремонтировали около шести. От туда вечно что-то таскают в начале учебного года, постоянно обновляют музыкальные инструменты и портреты на стенах. Единственное, что не меняется, это всевидящее лицо нашего знаменитого кумира Бетховена.

Я не пропустил мимо иронию, проскочившую в голосе Сэмми, когда он заговорил о композиторе. Он не ладил с учителем музыки, как он потом рассказал, хотя уроков с нами у него не было, но то, как тот восхвалял Бетховена и называл каждую подобранную с улицы собаку его именем не могло ускользнуть от Сэмми и не стать причиной насмешек с его стороны.

Старый компьютерный зал, как его нарекли ребята, находился в темной части школы: там проходил всего один урок — французский язык. На нем всем постоянно хотелось спать, потому что он стоял первым в списке по средам. Дверь класса, на которую мне указал Сэмми, была старой и заклеенной всякими листовками от учеников, которые у нас уже и не учились.

— Это наша база, — с гордостью сказал Сэмми, — мы не приводим сюда кого попало. Но ты здесь, потому что так Нед решил, а я намерен выяснить причину.

Сэмми отбил по двери несколько стуков, похожих на предложение из азбуки Морзе, после чего приглушенный голос из кабинета потребовал пароль.

— Киски ходят тихо.

Дверь открыл взбалмошный Нед. Он увидел меня и ухмыльнулся со словами:

— Бен, какой приятный сюрприз в такой неприятный день!

— Не делай вид, будто ты не упрашивал меня пойти за ним, — съязвил Сэмми.

Улыбка друга стала шире. Я уклончиво ответил что-то, после чего меня пропустили внутрь. Я сразу ощутил тот самый запах, который возникает в давно не проветриваемых, всеми забытых помещениях. Эхо в коридорах школы было гулким, грустным, от него звенело в ушах, но в классе, забитом всяким хламом почти до потолка, голоса и шаркающие шаги не приобретали противные отклики: там можно было уединиться и успокоиться.

Оглядываясь по сторонам, я замечал коробки с кассетами, виниловыми пластинками, старой фотоаппаратной пленкой, торчащей из ящика, как зловещие паучьи лапы, и много тетрадей с нотами и учебников по истории музыки, по которым уже давно никто не учился. Цветная бумага, безнадежно сломанные принтеры и какие-то экраны, куча проводов, которые парни распихали по коробкам и углам, но тех не стало меньше, прилипшие к полу белые листы со следами от обуви, желтый свет длинных ламп и узкие проходы между шкафами с наклейками — все это находилось в упорядоченном хаосе, если можно так сказать.

Сэмми вытащил из под стола стул на колесах и подкатил его мне.

— Чем вы занимаетесь здесь?

Он усмехнулся и повернулся к свободному столу со стоящим на нем компьютеру и любопытно выглядывающим Недом..

— Мы занимаемся возрождением давно утраченных ветхих вещиц, которые еще могут послужить человечеству, но это же самое человечество, запихнувшее их в самый дальний угол старой каморки, пытается помешать нам раскрыть в себе талант реставрации.

— Он пытается оживить этого старика, — сказал Нед, указывая на компьютер, полностью обмотанный изолентой и проводами, — если у него получится, то мы сможем выходить в Интернет здесь, когда захотим.

— Это здорово, а для чего он вам нужен?

— Хотя бы для того, чтобы посмотреть на сиськи, — довольно ухмыльнулся Сэмми, не отрываясь от клавиатуры, — и можно будет глянуть фильмы, списать домашку и найти ответы на самостоятельные.

— Держу пари, — продолжал Нед, — они все знают, что мы сюда заявляемся, но им все равно. Смотри, не выдай нас, Бен. — он вдруг посмотрел очень серьезно, глядя мне прямо в глаза, а после улыбнулся. — Мы достаточно долго оборудовали тут все так, чтобы нам было удобно и преподаватели не заявились и не поняли, что мы основали себе гнездо. За такое не похвалят.

— У меня и в мыслях не было.

Затем, когда Сэмми нажал на выключатель и зажег старую новогоднюю гирлянду, я и правда прочувствовал всю атмосферу их крохотного и ограниченного, но стойкого мирка.

— Кто-то еще сюда приходит?

— Пару раз тут побывала Роуз, но после того, как Сэмми упомянул первостепенные планы по окончанию починки компьютера, сюда она больше не заявлялась. Хотя не обиделась, это точно.

— И у вас много таких уголков?

— А тебе все расскажи, — хитро сказал Сэмми.

— Я просто интересуюсь.

Я наткнулся на взгляд Неда и сразу понял, что он хотел что-то сказать. Сэмми повернулся к нему с надутым видом.

— Он славный, ему можно доверить это, — оправдался он, — я расскажу.

После этих слов Сэмми фыркнул и отвернулся к компьютеру, пожимая плечами, и с прежней сосредоточенностью приступил к работе. Нед с наступившим энтузиазмом обратился ко мне, отчего-то делая свой голос тише:

— Знаешь о старом железнодорожном вокзале? — спросил он. — Дорога попала под сокращение в начале восьмидесятых. Теперь там просто свалка. Мы с Сэмми часто ходили на вокзал, когда были младше, чтобы найти приключения. Знал бы ты, сколько там старых и никому не нужных снятых с рельс вагонов! И мы основали...

— Мы основали в одном из них свою базу, когда он был в пятом классе, а я — в шестом, — перебил Сэмми, внезапно также воодушевленный рассказом Неда.

— И мы до сих пор ходим туда. Если хочешь, можем взять тебя с собой в следующий раз. Мы обустроили его так, чтобы вагон выглядел как полноценный дом. Вернее, комната. Но очень просторная комната.

— Дом на колесах, — с каким-то отвращением сказал Сэмми.

— Он их терпеть не может, — улыбнулся Нед, хотя уголки его губ болезненно сжались.

— Я был бы очень рад, — признался я, — ни разу не был на старом вокзале.

— Серьезно? Ты точно всю жизнь прожил тут и ходил с нами в одну школу?

— Да, я родился и вырос здесь. Единственный переезд, который был в моей жизни произошел лет шесть назад, когда родители купили дом получше в нескольких кварталах от старого. Маме не нравилось на прошлом месте, там всегда стоял шум и от трассы неприятно пахло бензином.

— Удивительно, что такой глубокий человек, как ты, ни разу не появлялся в подобных местах. Я думал, ты любитель побродить вдали от всех, — сказал Нед, и я оказался немало удивлен его откровением, — жаль, что мы не были знакомы раньше. Мы всего немного старше тебя!

— Я, Нед, — сказал Сэмми, поворачиваясь к нам, — это я старше вас, а ты его ровесник. Тебе же четырнадцать?

— Да, — ответил я, — но у меня было не много друзей, чтобы меня смущала такая разница.

За всю жизнь у меня было лишь два друга, с которыми я постоянно общался — Стефан и Анжелика. Мы учились в одном классе. До сих пор не знаю, почему мы перестали дружить, но это было давно, поэтому я не сильно переживаю. Моими друзьями стала семья и попугай тети. Мы с Гвен, несмотря на темные времена, много веселились вместе. У нас было много игр, которые придумывали только мы: строили плот в бассейне с соседскими детьми, пытались делать тринадцать дел одновременно, придумывали своим игрушкам жуткие истории. Когда Гвен внезапно от меня закрылась, играть со мной стала мама. Я поэтому стал больше ее ценить, потому что понял, что она находила на меня время и силы, чтобы я не чувствовал себя обделенным.

Когда твой родственник сильно болен, тебя морально подготавливают к возможным последствиям как космонавта перед полетом в космос. Поэтому я с детства знал, что мама может «уйти очень далеко и никогда не вернуться», и я не понимал, зачем ей уходить от нас, мы ведь все друг друга любим. Когда стал старше, я вдруг понял, что это значит «умереть». Осознание этого факта мне пришло ночью — внезапно и без предупреждения, потому что ночью я редко засыпал, не поразмышляв о каких-нибудь бестолковых вещах. Так я и догадался, что до меня хотела донести моя семья и психолог, у которого мы все вместе были дома на семейном ужине с его детьми, потому что он был другом папы.Он производил впечатление хорошего человека, и к счастью — что у меня не было проблем с принятием возможной смерти мамы — я больше не встречался с ним, и к сожалению — что он всегда разговаривал со мной на равных настолько, чтобы я решился доверить ему все свои секреты.

Когда-то я делился с тобой своей заветной мечтой — стать обычным подростком. Для кого-то это само собой разумеющееся, а кто-то должен постараться, приложить усилия, чтобы найти друзей и просто наслаждаться жизнью. Я расту, как и многие другие подростки, и по правилам должен спорить и пререкаться. Не знаю, кто эти правила установил, но им следуют все подростки.

Внезапно Сэмми вскочил со стула. Он завопил и замахал кулаками. Нед поддержал его в этом неожиданном всплеске бушующей радости и запрыгал, не совсем даже понимая, почему друг весел.

— Получилось! — сказал он. — Мне удалось запустить эту рухлядь! Я два месяца боролся и одержал победу! Бен, ты настоящий талисман удачи.

По мере того, как компьютер загружался, наше ликование постепенно сходило на «нет». В конце концов мы остановились, уставив глаза в экран, и неловко замолчали, когда высветилось «введите пароль».

— Черт, проклятье! Ты это серьезно?

Сэмми выглядел таким разбитым, каким его не видели ночью на заправке. Вместо того, чтобы посочувствовать, Нед с улыбкой вцепился в его плечи согнутыми пальцами и вкрадчиво протянул:

— Не расстраивайся. Из тебя вышел отличный компьютерщик. Разве для тебя проблема взломать пароль?

— Не знаю. — ответил он напряженно. — Это будет непросто. Удивительно, что я вообще запустил его, еще и без помощи кое-чего очень для тебя занудно звучащего, и которое я сейчас нигде не достану. Я мог бы попробовать взломать пароль через другой компьютер, более технологичный, но мы его нигде не найдем. Придется либо искать пароль, либо спрашивать у преподавателей, что нам очень не выгодно, либо... методом подбора. Единственное, что мне известно: у него не больше восьми знаков.

— Да, хорошего мало, — сказал Нед, — но ты будешь не один справляться с этой проблемой! Друзья в беде не оставят, скажи, что тебе нужно, а мы с Беном это поищем.

— Совесть свою поищи! Ты сказал то же самое, когда я только достал эту пыльную коробку и предложил восстановить.

— В этот раз все будет иначе! Бен, ты разбираешься в компьютерах?

— Вовсе нет. В таких — уж точно.

— Минус на минус дает плюс, — ухмыльнулся Нед, — мы станем отличной командой.

— От вас никакой пользы.

— Я хорошо разбираюсь в эмоциях и людях, а не в математике!

Я оставил их и начал бродить между стеллажей и шкафов с бесконечным множеством книг, пыли и ящиков. Там, где, по идее, располагалось окно, стена была завешана плакатами, портретами известных политических деятелей, историков и музыкантов, стендами с химическими уравнениями и подсказками для уроков физики. В дальнем углу расположился старый громадный проигрыватель, какие до этого я видел только в кино, а рядом с ним стояла целая коробка пластинок. Мне стало интересно, как он работает и громко ли воспроизводит музыку, действительно ли он слегка шипит, когда крутится неровная, потрепанная временем пластинка, но поймал себя на мысли, что Роуз это бы наверняка понравилось. Не знаю, почему я так решил.

— Ну, пора сворачиваться.

— Согласен, — вздохнул Сэмми, с трудом вставая со стула, — к черту.

— Выше нос, Сэм, — поддержал Нед и снял связку ключей, — не все потеряно, что можно восстановить.

Мы вышли из класса, оглянувшись по сторонам, и как ни в чем ни бывало покинули опустевший коридор.

События того дня были смазанные, разделенные и отрезанные, как разделившиеся куски старой пленки, склеенные не в тех кусках и не тех местах, но так проходит вся моя жизнь. Вечером того дня я встретил Роуз в новом сквере, недалеко от школы. Это была неожиданная встреча. Я подумал уйти, потому что мне стало неловко начинать с ней диалог без Неда и Сэмми.

Уже начались холода, но Роуз была одета явно не по погоде: она будто вышла на пять минут, чтобы встретиться с кем-то, а потом снова уйти. Образ Роуз плотно засел у меня в голове. Тем вечером она выглядела даже немного жутко: совершенно одна, не шевелясь, она сидела на скамье и смотрела как будто прямо на меня, хотя я, конечно, не видел ее лица даже со светом фонарного столба. Я остановился и смотрел на нее, а она, наверное, на меня, и мы были одни на пустой улице, не считая редко проезжавших мимо велосипедистов в кожаных куртках.

Все еще размышляя над тем, заметила ли меня Роуз, я гадал, стоит ли поздороваться с ней и как-то обозначить свое присутствие, но мне не пришлось делать что-то: она повернулась ко мне — теперь я был в этом уверен, — засунула руку в карман, достала что-то и снова остановилась.

— Интересно?

Ее голос был слегка хриплый, какой-то обиженный, будто после слез, но наверняка от холода, и грубый, но она, все равно устало вздохнув, продолжила перебирать в руках какой-то предмет. Я начал топтаться на месте, как идиот, и невнятно бормотать под нос. В этот момент мне и вовсе захотелось сбежать, чтобы Роуз не поняла, с каким придурком связалась на самом деле, но я поковылял в ее сторону. Она бесстрастно смотрела куда-то в пустоту, будто ничто не имеет над ней власти, и загадочно улыбалась. Она выглядела опечаленной чем-то и была похожа на бетонный цветок среди зеленых джунглей.

Роуз даже не взглянула на меня, когда я, небрежно, но уж точно не раздраженно, махнул ей рукой. А затем она сунула в губы сигарету и чиркнула зажигалкой. Я опешил:

— Ты куришь?

— Нет, — она ухмыльнулась и затянулась, чтобы я уж точно увидел это своими глазами, — а что? Разлюбил?

— Просто спросил.

— Ну конечно.

Она стрельнула глазами так, словно бросала вызов не только мне, но и всему миру. Но скорее устало, нежели азартно и с ожиданием. Казалось, ничто в мире не заинтересует ее в этот вечер.

— Что ты делаешь здесь? Ты, по-моему, живешь в нескольких кварталах отсюда.

Роуз пропустила сквозь зубы дым, а я поморщился: у меня в семье никто не курил, как и среди знакомых, поэтому я с трудом проигнорировал дым в воздухе. А она все сидела, наверняка замерзшая, в цветной майке и тонкой мужской куртке, наполовину съехавшей с ее бледных плеч в веснушках. Она смотрела на меня снизу вверх и курила, не сводя своих глаз цвета болота с моих, которые я постоянно то прятал, то отводил, то устремлял на небо или завитки сигаретного дыма, похожего на ее непослушные волосы. Роуз посмеялась:

— Просто решила погулять. Как и ты решил «просто спросить».

— И тебе не холодно тут?

Она немного помолчала. На ее тонких губах играла безучастная улыбка. Она была прям при мне, но мыслями — в совсем другом месте. Недосягаемом для меня.

— Нет места холоднее, чем то, откуда я пришла.

Плечи Роуз дергались время от времени, но будто и не от холода. От нее пахло сигаретами, и та, что была в ее руке, оказалась точно не первой. Смотря на то, как она с затягом курила, я подумал, что сигарета согревает ее, но это только сильнее меня смутило.

— Почему ты не ходила в школу все это время?

Мне пришлось что-то спросить у Роуз, иначе ее взгляд, внезапно направленный на меня, длился бы вечно.

— Я была занята. А что?

— Я просто...

— Хватит. Ты мне надоел своими глупыми разговорами. — нервно ответила она. — Я ушла подальше от дома, чтобы побыть одной. А теперь уходи, тебя заждалась мамочка.

Она стремилась уколоть, ужалить, ущипнуть, поцарапать, подколоть, и попадала будто нарочно не в глаз, а в бровь: не в точку, но рядом, чтобы стало обиднее, потому что она знала, что может обидеть гораздо сильнее, и пользовалась этим, зная о том, что к ней будут снисходительны. Я разозлился, но точно не на Роуз — в тот момент было непонятно.

Она бы, наверное, не говорила ничего о моей маме, если бы знала правду.

— Если мы с тобой можем стать друзьями, — сказал я, — ты сможешь прийти ко мне в гости. Мои родители вкусно готовят. А еще я ждал, когда ты вернешься в школу.

— Какой подвиг! — она снова засмеялась, но на этот раз ее смех не звучал наигранно, а взгляд стал растерянным и суетливым. — И что дальше? Я теперь тебе чем-то обязана? Уйди уже, правда достал.

Когда она посмотрела на меня, выражая свою неприязнь, то вскочила с лавки так быстро, что я подумал: «Она врежет мне», но Роуз натянула на плечи штормовку и ушла первая. Наконец и я отлип с места и отправился домой, не зная, как справиться с огромной гаммой эмоций.

Мне захотелось догнать Роуз, но она скрылась за домами, среди переулков, оставив после себя только лай взбешенных собак в вольерах. Я был не шибко сообразительным, но и дураком не был, чтобы не понять, что девочек в такие моменты лучше оставить одних.

А еще я понял, что Роуз очень похожа на мою маму.

Счастливо,

Бен

Часть первая. (3)

13 октября 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

Каждый раз, садясь писать тебе письма, меня наполняет радость от того, что я могу высказаться. От того, что кому-то не все равно. Вместе с повествованием дней своей унылой жизни я заново погружаюсь в прожитые воспоминания, не давая им покрыться слоем пыли. Всякий раз, когда в моей жизни происходит что-то приятное, я стараюсь сохранить этот момент в памяти, чтобы не забыть его. Я дорожу воспоминаниями и часто возвращаюсь к ним. Однако со временем эти воспоминания могут вызывать негативные чувства. Лично меня начинает тошнить от них. Человек словно для того и устроен, чтобы наслаждаться каждым мигом без права вернуться к нему, прокрутить снова, как старый фильм, и чтобы ко всему прочему это не начало колоть, резать, щипать — двумя словами: причинять боль.

У меня есть воспоминание, к которому я не боюсь возвращаться слишком часто. Это было год назад, когда мне поручили разобрать коробку с кассетами. Я должен был вставить каждую кассету в приемник и просмотреть их, чтобы рассортировать по упаковкам. Поначалу это было интересно, иногда я даже засматривался и забывал о том, что следовало сделать. Я достал очередную неподписанную кассету и вставил ее в приемник. На экране монитора я увидел маму: она лежала на больничной постели, усталая и улыбчивая, как всегда, и я подумал: «Зачем ее снимали? Это же не первая ее госпитализация?». А потом мама взяла камеру, чтобы заснять папу, держащего младенца на руках. Рядом с ним стояла совсем маленькая девочка, визгливо просящая посмотреть, и я узнал в ней черты Гвен.

Я очень удивился, потому что мне ни разу не показывали видео с моего дня рождения. Когда я пересматривал его пятый или шестой раз, в комнате появилась сестра. Она молча смотрела в экран несколько долгих секунд, пока я не вынул, наконец, кассету и не заметил ее. Она полюбопытствовала:

— А есть такое же со мной?

— Наверняка есть. Папа бы не упустил возможности заснять тебя в твой первый день.

Гвен, собравшаяся уйти, остановилась. Она будто что-то вспомнила и повернулась ко мне, очень довольная собой.

— Он ведь не снимал меня, не правда ли, потому что был слишком взволнован, чтобы вспомнить, что забыл включить камеру. Меня это оскорбляет!

На восклики Гвен отреагировал папа из соседней комнаты:

— Я не расслышал, кого и что здесь огорчило?

— Я хотела увидеть видео со своего дня рождения в роддоме, — пожаловалась Гвен, — но теперь я делаю выводы, что Бен ваш с мамой любимчик.

— Наш с мамой любимчик — Чушик, если ты не забыла, — он прищурил глаза, и только из-за этого мы поняли, что он улыбался, потому что его борода сильно отросла и скрывала рот, — но в свое оправдание я скажу, что Бена ты любила больше всех.

— Что-о? Это не правда!

Папа с ностальгичной улыбкой продолжал:

— Ты очень любила нянчиться с ним.

— Ну, никакие куклы не могли сравниться с живым пупсом, который кричит, смеется, спит и мочится. И не только — ухмыльнулась она, довольная тем, что подколола меня.

— Ты сама такой была, и мама была, когда только родилась, и даже папа! Я имею права не испытывать стыд за это.

Участливый голос папы прервал следующую реплику Гвен:

— А твоя сестра писалась до десяти лет!

— Папа, я не просила говорить об этом! — возмутилась сестра и ушла жаловаться маме. Отец подмигнул мне и ушел следом. А я положил кассету в новую коробку.

Это был один из самых светлых дней в моей жизни. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что все мои попытки сохранить память ушедших дней заканчивались тем, что мне начинали сниться кошмары о них, даже если это был поход на футбол с папой (он любил футбол еще с тех времен, когда играли «Нью-Йорк Никербокерс» и уже его отец водил моего папу на игру).

Следующая неделя после посвящения меня в тайный клуб пыльного кабинета закончилась еще и экскурсией в обустроенном под дом на колесах вагоне, где ребята тоже основали место своих сборов. Состав его был тем же: Нед, Сэмми, я и на тот раз Роуз. Уже потом я выяснил, что Катрина и Кэтрин были не в курсе про эти их секретные места.

До железной дороги мы с Недом ехали на велосипедах в то время, как Сэмми уже ждал нас среди старых, отдельно лежащих частей машин, бывших автобусов и отслуживших тракторов. Забытую железную дорогу превратили в свалку ненужных машин. Там Сэмми нашел множество деталей для своего «форда» и несколько раз воскресил его. На базе у ребят был свой упорядоченный обряд: я повторял за Недом. Сначала он осматривался, а затем прятал в углубление под колесом огромного трактора свой велосипед. Мне объяснили, что свалку иногда разбирали, поэтому нередко среди хлама виднелся фонарь ленивого и невнимательного сторожа. Я был почти уверен в том, что он знал, что ребята вроде нас приходят на железную дорогу и делают себе дома из старых вагонов, но никто нас не ловил.

Я совру, если скажу, что не ожидал увидеть Роуз: я знал, что она придет. Но я не знал, что она будет зла на меня: девчонки в принципе часто обижаются на то, что мы, парни, не замечаем. Это меня в них и восхищает — в девчонках, в смысле: они смотрят на вещи глубже, чем парни. Иногда это хорошо, а иногда хочется переселиться на другую планету.

Я постарался не пялиться на Роуз, но в этот день она была особенно мила: в коротком цветном свитере и в клеш-джинсах. На шее у нее было причудливое украшение, вероятно, сделанное ею из старых пуговиц: из самых ярких, какие та только нашла. Она сидела, неизменно сложив руки на груди, как будто была зла не только на меня, но и на весь мир, и слушала что-то свое в наушниках Сэмми, пока он кивал под музыку, доносившуюся из проигрывателя у окна вагона, украшенного плетеными занавесками. Играла песня «Take Me Home, Country Roads» в исполнении Джона Денвера. Очень красивая песня, я советую тебе прослушать ее. Она напоминает мне лето и долгую поездку с семьей. Когда мы пришли, Сэмми говорил будто в никуда:

— Он вызывает у меня тоску и причиняет невероятную боль. Но эта боль заставляет меня чувствовать, что я живу. Как же я жалею, что не родился пару десятков лет назад! Я бы лично пожал ему руку. Он свел меня с ума.

Сэмми выключил музыку, и я посчитал, что Джон Денвер был для него настолько важен, что он предпочел его выключить вовсе, чтобы не перебивать нашими голосами.

— Как ваше «ничего»? — спросил Нед, влезая в вагон. — И что за счастливчик вскружил голову нашему Сэмми похлеще девчонки из Кантона?

— Девчонка из Кантона оказалась мальчишкой, но это не важно, потому что его звали Макс и нам было семь лет. Там разве разберешь?

Под взглядом Роуз мне было неуютно. Ребята болтали и старались скрыть эту неловкость, но она все равно никуда не делась. Нед сказал:

— Сэмми, устрой Бену экскурсию по нашему скромному обжитому уголку.

— Виноват, это огромное упущение, что я не додумался раньше, — кивнул он и встал, подойдя к окошку, закрытому тремя шторами и занавесками.

Он указал на стену, которую я заметил сразу при входе. Она бросалась в глаза и вся была облеплена разными листовками, брошюрами, записями, рисунками и иногда даже некультурными надписями, проскальзывавшими сквозь все это. Подозреваю, их сделала Роуз.

— Наша главная достопримечательность — стена воспоминаний. — с гордостью сказал он. — Все время, что мы дружим, мы заполняем ее всякими вещами. Здесь все с самого первого дня нашего знакомства.

Я обратил внимание на фотографию расставленных на столе вещей: тарелка с яблоками, мягкий плюшевый заяц и варенье из шишек. То самое, которое делала мне бабушка. Наверное, поэтому я испытал странные чувства. Как будто бы даже заревновал это варенье, потому что думал, что эта вещь принадлежит только моей семье.

— А кто сделал эту фотографию?

— Роуз, она раньше много фотографировала, — сказал Нед, падая рядом с ней на старый диван, — ну же, злодейка, сними наушники, у нас гость!

Он сдернул их с Роуз, и я подумал, что она вскочит и начнет на него ругаться, но девушка только вздохнула и закатила глаза.

— Я не глухая. И не говорите обо мне так, будто меня здесь нет.

— Ты сама замкнулась, противная! Я как могу восстанавливаю твою репутацию в присутствии единственного человека из школы, которому не все равно, так что поспособствуй этому. Я уверен, ты можешь!

— Я все еще способна распознавать сарказм, болван, — оборвала она остро и мотнула головой в мою сторону, — зачем ты привел его? Он ведь совсем мелкий.

— Ты сама младше меня на год, Розалия, — сказал Сэмми.

Она наводящим тоном прогремела:

— Ты не будешь так меня звать при посторонних.

— Боже, Роуз, — воскликнул Нед, — умоляю, хоть раз поведи себя дружелюбно. Бен крутой, мне он понравился, мы с ним похожи, поэтому отнесись к моему другу с должным уважением.

— Я что, одна тут в своем уме?— она расхохоталась и вскочила. — Нед, ты подобрал какого-то мальчишку с улицы, как щенка, и ведешь себя так, словно всю жизнь с ним знаком. Почему вы не взяли в команду того же Гарри, который несколько месяцев назад пытался внедриться к нам? Почему его место занял какой-то зашуганный мальчишка? Ты привел его к нам, показал наши базы, а теперь вынуждаешь меня принять его! Я не хочу, это был не мой выбор, потому что ты никому не сказал о своем решении, как обычно!

Нед вскочил следом за ней. Она была выше него, поэтому смотрела слегка вниз, обиженно прикусив губы с болезненно дернувшимся выразительным подбородком. Нед ткнул ее в грудь:

— Гарри хотел тусоваться с нами, чтобы к тебе подмазаться, потому что ты ему нравилась, а на нас с Сэмми ему было плевать. Ты, кстати, так и не сказала мне «спасибо» за то, что я его отвадил, хотя тебя он тоже бесил! Если ты не можешь сказать хоть что-то хорошее в сторону моего друга, то лучше вообще промолчи! Ты не главная, и не ты можешь решать за нас всех. Мне напомнить тебе, что именно мы с Сэмми тебя приняли в свою команду? Или ты уже подзабыла? Когда ты прекратишь вести себя как стерва?

— Ты невыносим! У нас демократия, каждый имеет право высказать свое мнение насчет нового участника, идиот!

— Знаете что, — встрял Сэмми, — идите оба отсюда, проветритесь, а то эта фотография с шишками на вас странно повлияла. Давайте!

Все это время я просто стоял и смотрел, как распаляется Роуз и злится Нед. Я еще не видел его таким и подумал, что мне очень повезло с ним дружить, а не воевать. Сэмми выставил товарищей за дверь и закрыл ту прям перед их носами. Он повернулся ко мне и неловко улыбнулся. Я чувствовал огромную вину.

— Вау, вот это да. Извини, что тебе пришлось увидеть этот концерт.

— Все нормально, — стыдливо ответил я вдруг ставшим высоким голосом, — я привык.

— Их обоих можно понять. Но в этой ситуации кто-то должен принять твою сторону. — он по привычке подмигнул. — Роуз — она, знаешь, не злая. Ты просто стал для всех большой неожиданностью.

Были времена, когда я дружил с одним мальчиком. Он один не обзывал и не высмеивал меня, мы даже пару раз ходили друг к другу на семейный ужин. Но этот мальчик не мог дружить только со мной, у него тоже были свои друзья, которые не очень хотели дружить со мной. Разумеется, он выбрал большинство, потому что с несимпатичным неинтересным ребенком общаться было неприятно, а выбрать изгоя означало подписать себе такую же участь. Я на него не обижался, потому что не знал, как бы поступил в его ситуации. Но хуже всего то, что до сих пор не знаю, как поступлю, если представится случай.

Поэтому я был готов к тому, что Сэмми и Нед, которые после слов Роуз начали подозрительно переглядываться, выберут ее. Ведь они знали девушку уже довольно долго, судя по всему, а меня они, как выразилась Роуз, «подобрали» совсем недавно. Я даже сам не мог охарактеризовать себя, потому что не понимал, кто я такой. Познание себя происходит через глаза других, говорила мама. И я знал, что не обижусь, когда они решат выбрать Роуз. Это даст мне какое-то представление о себе. Нельзя расслабляться, никогда.

Итак, мы с Сэмми остались одни. Он сел на диванчик и наклонился вперед, сцепив руки в замок, после чего сказал:

— Не расстраивайся. Она ко всем так. Ты знаешь, когда мы только познакомились с ней, она оскорбляла нас! Гораздо чаще и грубее, чем сейчас.

Меня тронула забота и участие Сэмми. Он был очень обходителен и добр. Я почти расплакался.

— Я не хотел, чтобы вы перессорились.

— Брось, — он усмехнулся так, что я действительно поверил, будто сморозил глупость, — думаешь, это они впервые так? Они вечно ссорятся, но быстро мирятся. В следующий раз ты увидишь их, идущими под ручку. И они будут петь песни о дружбе.

А случится ли, думал я, этот следующий раз? Сэмми помолчал и вздохнул, после чего продолжил:

— Но кое в чем Роуз права: не знаю, зачем Неду это понадобилось. Он прекратил заводить близких друзей с тех пор, как мы втроем организовали команду. Он всегда был чувствителен к изменениям среди нас. Этого я тоже не понимаю. Всегда можно поговорить и обсудить это вместе.

Он собирался дополнить что-то еще, но только неуверенно ковырял порванную обивку кресла. Я вдруг понял, что за этим кроется какая-то тайна.

— Я верю, что ты хороший человек. Нед бы не привел тебя к нам, не показал наши тайные места и не вступил в спор с Роуз просто так. Но пока мы все не будем в тебе уверены, пока все не начнем доверять, — он подчеркнул, — даже Роуз, мы не сможем рассказать тебе некоторые вещи.

— Ничего, я понимаю. Это правильно.

Я всегда верил, что плохих людей не бывает — бывают те, которых сломили тяжести жизни. Так мне говорила мама. Она хотела, чтобы я не сломался, если вдруг ее не станет. И я не сразу заметил, что она стала заменять слова с «если вдруг» на «когда». Понятно, мы все рано или поздно умрем, но конкретно тогда она начала иметь ввиду ближайшее будущее. Но, говоря о Роуз, я с ужасом думал о том, что заставило ее быть такой.

Мы с Сэмми недолго сидели в тишине одни, потом он негромко поставил кассету другого музыканта на фоне. В этот раз песня оказалась более унылой и называлась «And I Love You So» в исполнении Дона Маклина. Сэмми слушал и улыбался. Не знаю, почему мои новые знакомые так любят старье, но это оказалось очень даже приятным открытием, учитывая то, как мне нравится Вейлон Дженнингс.

— Могу рассказать тебе пару забавных ситуаций. Знаешь, откуда этот диван? Мама Неда собиралась продать его на аукционе. Накануне перед этим она поссорилась с ним, и Нед решил отомстить. Мы с ним утащили диван прямо из дома под носом миссис Флетчер, пока Роуз забалтывала ее.

— Какой кошмар. Она не вызвала полицию?

— Она богатая женщина, Бен, потеря пары сотен не сильно разорили ее. Она догадалась, что Нед замешан в пропаже дивана, но ничего не стала предпринимать.

Я посмеялся. Он улыбнулся и сказал:

— А ты не очень любишь говорить о себе. Молчишь постоянно.

— Прости. Я обычно не знаю, что сказать.

— Брось, будь проще. Расскажи о том, что ты подумал, когда Нед впервые к тебе подошел?

И я ему рассказал. Мы общались, смеялись, и больше я не чувствовал себя лишним. А на Роуз я не обиделся. Я бы, наверное, тоже расстроился, если бы мои друзья утаили от меня появление нового члена команды. Она меня поэтому и невзлюбила. Думаю, при других обстоятельствах мы бы с ней подружились.

Вскоре вернулся Нед — один. Было сложно определить, о чем он думал, до тех пор, пока возмущенно не всплеснул руками:

— Она ушла. Я не могу извиниться перед ней за свои слова сейчас, потому что я все еще зол. Прости, Бен, не круто вышло. — я пожал плечами. — Думаю, собрание нашего тайного клуба переносится на следующий день.

Он с тоской посмотрел на стену с рисунками и прочим. В его взгляде промелькнуло сочувствие, смешанное с гордостью и злобой.

— Вы планировали собрание?

— Церемония посвящения новобранца и традиционное воздвижение великой короны на макушку, — сказал Сэмми и указал на бумажную диадему.

— Не зря я не заказал заранее пиццу и не зашел за снеками к старику Джону.

— А это уже предательство, Нед! В «У Джона» лучшие снеки и плитки с нугой, ты не мог так поступить.

— Держу пари, когда наступит конец света, первым делом ты побежишь спасать снеки из магазина.

— Не только, — задумался Сэмми, — придется спасти и самого Джона. Он изобретет способ найти их в апокалипсисе.

Мы втроем покинули вагончик. Нед даже закрыл его на новый замок.

— На самом деле, — продолжал потом он, когда мы забрали свои велосипеды и покатили по извилистым дорожкам, — мы должны были все вместе обсудить Этьена. Теперь он знает, где мы тусуемся. Он все еще точит зуб на меня после того, как я схватил Роуз.

— Это плохо, — ответил Сэмми, щурясь от ветра, бьющего в лицо, — он не упустит возможности подгадить нам после случившегося. Ты бросил ему вызов.

— Было ли что-то, с чем мы не справились? К тому же, теперь с нами Бен, наш талисман удачи.

После услышанного я стал сомневаться в том, что боюсь Этьена.

Счастливо,

Бен

19 октября 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

Ты знал, что бизоны могут весить до двух тысяч фунтов? Они сильные животные, величественные, быстрые, непокорные. Я бы хотел стать бизоном и быть таким же диким и несломимым.

Маму увезли на очередное обследование, и я снова остался с папой: Гвен появлялась дома не реже нашего первого кота, который жил с нами, когда мне было три года.

У дома почти сутками караулит белый «понтиак», а потом, когда я провожу взглядом из окна сестру, мчащуюся к машине — всю раскрашенную и свежую, — он устремляется вверх по улице и исчезает за ветками дерева, которое растет в нашем саду.

Когда пришло время очередного «мальчишника» с папой, я попросил купить его снеки из «У Джона» и заверил, что там они самые лучшие. Папа взял побольше вредных, но вкусных вещей, и мы сели смотреть фильм про боксера, в названии которого было что-то про быка. Этот наш осенний вечер конца октября в компании снеков напомнил мне времена, когда я и Гвен собирались вместе на Хэллоуин. Но у сестры были свои подружки, с которыми она ходила клянчить конфеты, и родители отпускали ее только в том случае, если с собой она брала меня. Я не особо рвался, но втайне мне действительно хотелось пойти за конфетами с сестрой. Но каждый год это превращалось в очередную травлю: Гвен с подругами смеялись надо мной, убегали, оставляя одного, а после ее девчонки смеялись и над Гвен, а она устраивала слезливую тираду о том, что ненавидит меня. После десяти лет мы оба перестали ходить за конфетами. Единственным плюсом кануна Хэллоуина было то, что папа забирал меня у сестры и мы с ним собирали конструкторы с животными. Иногда он даже дарил мне его в сам праздник. Я все еще помню конструктор с сурикатами.

Но в тот уютный вечер, когда, казалось бы, я уже не получу в подарок кассеты с крутыми фильмами, меч звездных воинов или комиксы перед Хэллоуином, я получил кое-что гораздо ценнее, чем эти вещи. Конечно, они тоже были важны, но совет папы оказался более полезным и нужным.

За последнюю неделю я так и не смог поговорить с Роуз снова, потому что она избегала меня и постоянно ходила с Этьеном. Тогда мне не оставалось ничего, кроме как все таки попросить совета у человека, который знает, как общаться с женщинами — у моего папы, однажды арендовавшего лимузин на их свадьбу с мамой и прыгнувшего ради нее с высоты сорок футов в озеро. Мне было неловко, потому что я никогда раньше не доверял папе что-то подобное. Поэтому в течение всего фильма я думал, как выбрать подходящий момент, чтобы спросить его об этом. И вот, когда папа встал, чтобы положить в тарелку побольше доритос и сальсы, я решился:

— Мой друг облажался. Ему нужен совет.

Если бы Роуз увидела это, она бы не только меня ненавидела, но еще и засмеяла. А он посмотрел на меня с беспечностью на лице и удивленно кивнул.

— Я думаю, если такой умный взрослый, как ты, скажет мне, что ему делать, я передам другу.

— Хорошо, но за такое подхалимство я твоему другу снижу баллы за оригинальность, — папа привычно прищурился, улыбаясь, а на его бороде виднелся соус, — насколько велика степень ужасности случившегося по десятибалльной шкале?

— Восемь из десяти, — сказал я, немного подумав: десяткой я оценил бы только смерть.

— Значит, тебе повезло, что я еще в силах помочь.

Я застеснялся и начал рассказывать ему: неуверенно, запинаясь и сдирая ногтем заусенцы с пальцев.

— Он познакомился с одной девчонкой, но дружить с ней — как ходить по лезвию, потому что она его сразу невзлюбила. Друг раньше не общался с девушками и не знает, как ему к ней подступиться.

— Неоднозначная ситуация, — сказал папа задумчиво, — твой друг как-то ее задел?

— Я же говорю, она не такая, как другие, и вообще как будто дикая, она не любит его без причины.

— Ничто не бывает без причины, Бен. Вот пусть твой друг и выяснит эту причину: может, он оттеснил ее, затмил, сказал что-то грубое или просто повел себя как идиот, — после этого он замолчал, — маме ни слова о том, каким словам я тебя учу. Пусть он поговорит с ней по-человечески.

— И все? Так просто?

— Так просто, — кивнул папа, — мы нуждаемся в упрощении жизни, но вместо этого продолжаем ее усложнять.

— Я... он попробует, я передам ему твои слова. Он их хорошо обдумает и примет к сведению.

— Очень осмысленные у тебя друзья.

На лице папы промелькнула тень гордости за «моего друга». Зазвонил домашний телефон, и я снял трубку: это был Нед, потому что мы уже успели обменяться номерами, и тем вечером он пригласил меня к себе домой. Я и засомневался, потому что раньше меня не отпускали после восьми.

— Друзья зовут? — спросил папа тотчас, даже не оборачиваясь в мою сторону.

Я промычал. Он серьезно посмотрел на меня. Как на идиота.

— Ты думаешь, я могу тебе доверять?

Я пожал плечами.

— Весомый аргумент. — он подумал и мотнул головой. — До девяти.

— Девяти двадцати! Меня проводят, честно!

— Когда ты научился торговаться? — удивился папа. — Соглашусь, только если не подведешь. И не скажешь маме.

— Ни в коем случае, спасибо!

На улице я вытащил из гаража велосипед и захватил фонарик, а затем помчал к Неду со скоростью «понтиака», приезжавшего почти каждый вечер за сестрой. Весь день у меня в голове звучала песня «Call Me» любимых в детстве «Волшебных путешественников во времени», и в тот миг, когда я колесил по пустым дорогам, она звучала не только в голове, но и во всем мне. И я будто сам был этой песней, счастливый, свободный, юный.

Я знал, где живет Нед. Его симпатичный дом с дотошно чистой лужайкой производил хорошее впечатление. Не то чтобы мне было не все равно, просто почему-то взрослым важна идеальная чистота. В двух окнах горел теплый желтый свет, но меня никто не встречал. Тогда я оставил велосипед и постучал в двери, но со стороны послышалось взволнованное шипение. Ребята, Сэмми и Нед, затаившиеся в кустах, подзывали меня. Сэмми подскочил, взял мой велосипед, а Нед схватил меня за руку и потащил на задний двор своего дома.

— Мама сейчас принимает ванную с книгами и старыми песнями своей молодости. То есть, слушает первобытные звуки мамонтов. Надеюсь, она не слышала твой стук!

— Ты пригласил меня к себе втайне от своей мамы?

— Однажды Сэмми ночевал у меня три дня подряд, и она ничего не заподозрила. Идем, есть идея.

Нед с трудом подавлял возбужденность. Когда он сказал, что кое-что придумал, я почувствовал, что ничего хорошего не произойдет. Мы засели в прохладном гараже как дрожащие мыши. Нед и Сэмми упали на старые кресла и уставились на меня.

— Ты знаешь кто живет на Голд-стрит, чуть западнее отсюда?

— Сомневаюсь, что да.

— Ну конечно, он не знает!

Нед задорно прищурился, пропустив сквозь себя вздох Сэмми:

— И ты не слышал историй о сумасшедшем Вуди Уокере? О лесном потрошителе? О зловещем каннибале?

В нашем городе всегда были популярны городские легенды. Уверен, что там, где живешь ты, тоже найдется что-то интересное. В основу таких легенд, как правило, входят абсурднейшие вещи, которые стали известны совершенно случайно из-за того, что кто-то проболтался. Истории эти обрастали новыми подробностями, как снежный ком, катящийся со склона. Но о Вуди Уокере я слышал впервые.

— Сэмми видел, как он шел с лопатой и мешком в сторону леса.

— Кто это? — спросил я. — И почему он сумасшедший?

На самом деле в том, чтобы идти с лопатой рядом с лесом, была капля ненормальности, но точно не безумия.

— Он из старших классов, — рассказывал Сэмми, — там с ним никто не общается, все читают его странным, потому что он живет в лесу, его мама помешалась, а отец работает с трупами. Кто-то рассказывал, что он задушил своего младшего брата! Но мы не знаем, правда это, или нет. Во всяком случае, мальчик действительно исчез. В общем, он жуткий тип с загадочной историей.

— И мы с Сэмми планируем проследить за ним! Ты с нами?

— Если это не опасно, — я нерешительно посмотрел на двери, — мне нужно быть дома в девять двадцать.

— Мы не уложимся, — Сэмми подозрительно посмотрел на меня, — или это была отговорка, потому что ты испугался?

— Не правда, я хочу пойти с вами!

— Видишь, Сэмми, я же говорил, что он не из робкого десятка! Так держать, парень, а теперь по великам и вперед!

— Почему мы не можем поехать на машине Сэмми? Так же значительно быстрее, — спросил я.

— Это может спугнуть Вуди, а еще мама поехала на ней на работу, — объяснил он, — если поднажмем, доедем за десять минут до Кавилл-стрит, потом свернем на шоссе Гринфилд, а за ним и на Голд-стрит. Уйдет минут двадцать, лес далеко.

— Заканчивайте трещать, давайте скорее, иначе он закончит свои темные дела и уйдет раньше, чем мы придем! — прервал нас Нед.

Вера в то, что мы не попадем в передрягу с каждой минутой все слабла. И мы вместе покинули гараж — не самое уютное, но точно безопасное местечко. Иногда по дороге мы перебрасывались лишь несколькими словами, потому что на такой скорости ветер бил в лицо и мешал нам расслышать друг друга. Но в конце концов я задал вопрос:

— Роуз говорила что-то обо мне? Она все еще злится?

— Нед виделся с ней на днях, но продуктивного разговора не вышло.

— Ей еще нужно время. Мы ей расскажем, что ты поехал с нами шпионить за Вуди, и она передумает на твой счет. Она вообще голову потеряет!

— Ага, от зависти, что шпионил Бен, а не она, — прыснул Сэмми.

— Вы не позвали ее из-за меня?

В ответ я получил молчание.

— Мы могли бы. Но к ней домой звонить нельзя.

Потом мы ехали, больше не переговариваясь, и мне стало неуютно.

Некоторые улицы, несмотря на то, что прожил я в городке всю свою жизнь, я видел впервые: в детстве мне не особо нравилось гулять, поэтому я много времени проводил дома, а если выбирался из комнаты, то это была семейная поездка с семьей в Денвер, штат Колорадо, к родителям папы. Помню, там было поле для гольфа, какое-то озеро и много частных кафе. Мне там нравилось, потому что я никого не знал. И никто не знал меня и не мог услышать историй о неказистом мальчишке-неудачнике из школы забытого городка в Огайо.

— Мы на месте. Надо спрятать велосипеды и идти дальше пешком, — прервал молчание Нед, когда мы преодолели шоссе и вышли в темноту начинающегося леса. Мы смотрели вниз, на спуск с главной дороги, и я думал о том, что еще не поздно свернуть и объехать, чтобы, сделав круг, снова оказаться в центре. Но никто, конечно, уезжать не собирался, но я уверен, что все мы задумались над этим. Затем Нед с сомнением спросил:

— Ты уверен, что видел Вуди Уокера тут?

— На все сто, я эту улицу знаю как свои пять пальцев. Правда, я не знаю, как называются пальцы на ногах. Неужели второй после Большого — тоже Указательный? — ответил Сэмми и покатил велосипед в чащу, в противоположную от дороги сторону. Он оставил его у дерева, осмотрелся, оценивая и изучая обстановку, и набросал опавших листьев. Мы с другом последовали его примеру.

— Я взял фонарики, — Нед достал их из рюкзака и раздал нам, но я продемонстрировал свой, — если услышите шум, выключайте его. Сэмми, правда, что лес здесь имеет сомнительную репутацию?

— Я слышал о трупах в глуши, но я думаю, что это не правда. Я считаю, взрослые рассказывали это нам с целью запугать, чтобы мы не лезли, куда не надо.

— И вот мы здесь, — пробормотал я, оглядываясь и поеживаясь от холода и легкого страха, когда на ветку сверху садилась ночная птица.

— Когда-то тут пропал ребенок, — продолжал Сэмми, — наверное, тот же брат Вуди.

— Наш лесной потрошитель уже ушел, пока мы тут прохлаждались! — занервничал Нед, но скорее не от тревоги от возможной встречи с городской легендой, а от того, что он может его не застать. Маленькое облачко пара, образовавшееся от его слов, исчезло в темноте.

Мне было страшно идти дальше. Мы оставили наши велосипеды и удалялись от шоссе в опасное место, где нас поджидали неприятности. Ребята постоянно пугали меня рассказами о диких животных, которые водились в наших густых лесах: олени, волки, медведи и прочие. Но страшнее всего было встретить лося. Я их страшно боялся, потому что однажды в детстве Гвен рассказала страшную историю про лося, который гнался за маленьким мальчиком, встав на задние копыта. Это произвело на меня такое впечатление, что я очень долго не мог заснуть один. Это действительно жуткие животные.

Мы старались не шуметь, но это было почти невозможно из-за вороха сухих веток и листьев, наступая на которые, мы неловко переглядывались из-за проносящегося по округе эхо. Оно отскакивало от дерева к дереву и исчезало в туманности ночи. Замыкал нашу группу Сэмми, а Нед рвался вперед с такой решимостью, словно искал не сумасшедшего, а пиратский клад.

— Кажется, надо немного разделиться, — сказал Нед и, не дождавшись нашего ответа, убежал в сторону. Сэмми крикнул ему вслед:

— Здесь опасно одному, Нед! Вернись! Вот уж кто и болван... — не дождавшись от него ответа, он повернулся ко мне, — Бен, не смей убегать, нужно держаться вместе не потому что здесь сумасшедший, а потому что здесь могут быть очень старые капканы. Иди за мной, я хорошо знаю местность и безопасные места.

У меня и в мыслях не было оставлять его: я боялся, что это он меня оставит. Тогда я покрепче перехватил фонарик, и мы стали звать Неда. Ночь была лунная, туманная, прохладная, а в руках мы держали фонари, но деревья, потресканная кора которых напоминала монстров, наблюдающих за нами, переплетались так тесно друг с другом, что это мешало нам идти, набрать скорость или хотя бы рассмотреть то, что находилось впереди. Вокруг все гудело и дышало, как будто мы оказались не в лесу, а в желудке спящего гиганта.

— Мы не заблудимся? — спросил я, уже не надеясь на благополучный исход нашей вылазки.

— Нет, я правда хорошо ориентируюсь. Я приехал сюда из Нью-Хэмпшира, там очень красивые и густые леса.

— Ты родился не здесь?

— Нет. Нам с мамой пришлось уехать, — сказал он и замолчал.

Мы еще раз позвали Неда, и наконец он отозвался:

— Ребята, тут такое! Скорее, сюда!

Его звонкий голос пронесся по всем сторонам, и мне показалось, будто он звучит в самой моей голове. Следом послышался грохот, похожий на оглушительный треск от огромного дерева, упавшего на гору сухих веток соседних верхушек. Я прирос к земле и встал спиной к Сэмми. В последний раз мне было так страшно только в тот вечер у бензоколонки. У меня подкосились ноги.

— Нед! — закричали мы, но не услышали друга. Мы звали и звали, пока, наконец, Сэмми не выпятил ладонь, чтобы я замолчал. Мы стояли, прислушиваясь к тишине леса и шорохам, и услышали в едва различимом гудящем молчании его жалобный зов. Он был тихий, приглушенный, как будто из под земли.

— Нед! Где ты? Что это было?

— Я провалился в какую-то яму! — продолжал он тихо. Эхо мешало нам, сводило с пути, а в кривых деревьях я узнавал силуэт притаившегося маньяка, и был он везде: в каждом кусте, в каждом сучку и тени.

— Говори, говори! Мы идем на твой голос.

Сэмми взял меня за руку, чтобы не потерять, и медленно пошел в сторону, откуда, как нам казалось, голос Неда звучал громче обычного.

— Мне рассказать вам анекдот? Почему британский крокодил...

— Господи, Нед! — взвыл Сэмми.

— Ну, как хотите. Знаете, мне показалось, что я кого-то увидел за деревьями, — продолжал друг, — это был он! Представляете, если он на самом деле каннибал, и все эти ловушки вырыл он?

Мы подбирались все ближе и ближе, едва различая дорогу среди миллиона похожих друг на друга листьев.

— Ты не ушибся?

— Я в порядке, но вам лучше быть осторожнее, он наверняка где-то здесь!

Вдруг Сэмми остановился и погасил фонарь. Он замер, закрывая меня своей спиной, и пригнулся к земле. Его холодные пальцы, приклеенные к моему запястью, с такой силой потянули меня вниз, что я упал на колени. Листья под ногами захрустели, и Сэмми ошарашенно посмотрел на меня, безмолвно призывая не шуметь. Я всмотрелся в чащу.

Моему взгляду открылась неровная поляна с высокими буграми. Деревья пропускали лунный свет, поэтому и без фонаря нетрудно было разглядеть между двух насыпей углубление, накрытое переломанными старыми ветками. Робкий луч света фонаря исходил из ямы, в которую угодил Нед.

— Ребята, тут, по-моему, кости... и черепа! Ребята, вы где?

Но мы молчали. Мы больше не смотрели на яму. Мы взывали ко всем силам, чтобы Нед замолчал и притаился. Но для этого было уже поздно. На поляне появился высокий человек с лопатой. Я закрыл рот руками, чтобы не издать и звука, и Сэмми обернулся на меня с таким видом, будто я все таки закричал.

Вуди Уокер, поглощающий свет луны своей тенью, шел, волоча за собой лопату, прямо к яме, из которой беспомощно и безуспешно карабкался Нед. Я подумал, что это конец. Что даже Сэмми, который нас защищал, окажется бессилен против Уокера. Что никто нам и не поможет, а друг последние минуты своей жизни проведет с осознанием того, что его друзья — предатели...

Крадущийся Вуди, медленно склоняющийся над ямой с упором на лопату, крики Неда и растерянные дергания Сэмми заставили меня отпрянуть назад, приземлившись на листья. Под руками я почувствовал тяжелую палку, и эта находка стала настоящим чудом. Это был наш шанс спасти друга и сбежать самим. Сэмми обернулся на меня, увидел палку и сообразил, что нужно делать: он выхватил ее из моих рук, отталкивая меня назад, и выбежал из укрытия с импровизированным оружием прямо на Вуди Уокера. И я выскочил следом, ведомый непонятным на тот момент (да и сейчас, спустя время) чувством, и беспомощно наблюдал, как мой друг мчится на психа, который собирался прикончить Неда лопатой.

Сэмми споткнулся о бугор и упал. А я смотрел, как Вуди поднимался на ноги, держа в руках дергающегося Неда. Он бил его кулаками, дергался, дрыгал ногами, попадая по его коленям и вообще везде, где мог достать, но тот не подгибался, как огромная каменная статуя. Сэмми поднял голову.

Вуди опустил Неда на землю, и тот отшатнулся и выхватил его лопату. Сэмми поднялся и подгреб мою палку, похожую на копье индейца. Они направили свои «оружия» на Уокера и быстро тяжело задышали.

Сначала Вуди молчал, но эта его тишина только сильнее пугала нас. Я осмелился навести на него фонарь, зажатый моей вспотевшей ладонью. В такой ситуации ожидаешь увидеть изуродованное лицо, наполовину прикрытое маской или вроде того, но ничего такого не было. Дрожащий свет фонаря озарил его. Уокер был взрослым парнем явно старше нас, а на его лице застыла одна эмоция: негодование. У него будто всегда было такое лицо, а не от того, что мы подняли на уши весь лес. Он протянул руку в сторону Неда, и тот дернулся. Штаны его были порваны, а кожа поцарапана. Друг оглядел себя:

— Я упал в яму с человеческими костями! Трупный яд попадет в рану, и я умру!

— Свиными, — сказал Вуди. Мы все взглянули на него, испуганно и ошарашенно, все еще не сводя свои средства защиты с него, — туда скидывали свиные кости.

— Ты Вуди Уокер? — напряженно спросил Сэмми.

— Уходите домой, иначе вызову патруль. Вас не учили, что нельзя ходить в лес ночью?

— Детям в лесу, значит, нельзя, а чудакам с лопатой и мешком можно? — спросил Нед. — Отвечай, с какой целью ты здесь, пока я не... пока я не умер от заражения свиным зомби-вирусом!

Вуди посмотрел на нас абсолютно бесстрастно. Он сделал один широкий шаг в нашу сторону, а мы отпрянули на несколько маленьких торопливых назад. Нед от неожиданности и еще не унявшейся тряски рук выронил лопату. Вуди поднял ее. Но вместо того, чтобы проучить нас, он отвернулся вовсе и пошел в противоположном направлении, больше не обращая на нас внимания. Он молча начал сгребать насыпи земли и сбрасывать в яму под удивленные взгляды друзей.

— Значит, ты тут работаешь? — спросил Нед, слегка разочарованный, хотя еще несколькими минутами ранее думал, что распрощается с жизнью. — И ты на самом деле не закапываешь похищенных людей в лесу?

— Наверное, нет, — сказал Вуди отстраненно и снова устало обратился к нам, — я же сказал, уходите. Я сломал из-за вас лопату.

Мы с друзьями переглядывались и несдержанно топтались на месте. Это были странные ощущения, вроде стыда и еще чего-то.

— Но зачем эти овраги вообще вырыли? Тут же могут ходить люди. — продолжал Нед.

— Сюда сбрасывали отходы. — догадался Сэмми. — Эти самые свиные кости. Если просто выбросить их в лесу — растащат дикие животные.

— И ты зарываешь эти ямы?

— Да, — ответил коротко и тихо Вуди.

Мы с Сэмми подтолкнули Неда, призывая его уйти. Но он даже не посмотрел на нас:

— Почему именно ночью? — продолжал спрашивать он.

— Днем меня все видят и боятся. Я хожу копать, когда темнеет, но сегодня мне повезло наткнуться на вас.

Несмотря на то, что Вуди был не заинтересован в нас и пытался избавиться от нашей компании, мы не уходили. Сомневаюсь, что только из-за Неда, вдруг проявившего в его сторону интерес, ведь мы не могли его оставить. Вуди был старше нас, а дружить не с ровесниками нам запрещали родители. Вернее, это стало негласным правилом и сказано было лишь однажды в далеком детстве: не подходи к незнакомым старшим, не разговаривай с чужими взрослыми, не дружи с ними: взрослые, которые хотят дружбы с детьми, могут иметь злые намерения. Разумеется, это не объяснило, почему мы должны следовать этим указаниям.

И вот мы втроем стояли и непринужденно болтали со старшеклассником с лопатой в темном лесу, окруженные ямой со свиными костями, напрочь забывшие все наставления родителей. И жутко было не от того, что мы с ним общались, а от того, что об этом могут узнать взрослые.

И вдруг я вспомнил о времени. Я пошарил по карманам, хотя прекрасно знал, что часов у меня с собой не было.

— Ребята, который час?

Они не ответили, и тогда Вуди закатил рукав и сказал:

— Девять часов и десять минут. Вам следует поторопиться, пока по ваши шкуры не хватились.

Я посмотрел на ребят в надежде, что Сэмми заставит Неда отстать от Вуди, и мы уйдем. Уокер прекратил копать, встал посреди поляны, как чучело в полях с колосьями, и всмотрелся сверлящим взглядом нам в спины, наблюдая за тем, как мы со всех ног мчимся к велосипедам. Нед оборачивался, тормозил, точно пересекался глазами с Вуди Уокером в почти кромешной тьме.

Он не погнался следом, если тебе интересно. Я бы не написал письмо, если бы меня съел лесной «маньяк». Тогда мы не знали, что сказать друг другу: у нас были противоречивые мысли и чувства. Сэмми злился, что Нед убежал от нас, а сам Нед недоумевал, почему его не спасли прежде, чем подоспел Вуди, а мне было просто грустно из-за того, что мы снова нашли нехорошие приключения.

Мы старались мчать так быстро, как могли, поэтому прибыли к моему дому спустя чуть больше двадцати минут. Я предложил Неду помочь с царапинами, поэтому, попрощавшись с Сэмми, снова спрятал велосипеды и решил, что смогу забраться в мою комнату на втором этаже. Папа бы не одобрил моего позднего возвращения и точно бы узнал, что мы попали в передрягу ночью. Вход через окно стал самым верным вариантом. Я ни разу не сбегал из дома, но много лазал по дереву, растущему под моим окном, ведь это было весело, поэтому я забрался первый, открыл его и тихо пробрался внутрь. Нед проследил за тем, как я ползу вверх, и последовал по моим следам с куда большей грацией. Забравшись, мы остановились посреди комнаты и прислушались, но ничего, кроме прерывистого дыхания друг друга и грохота в груди не услышали.

— Я возьму аптечку в ванной, жди тут.

Нед кивнул и принялся рассматривать немногочисленные фотографии на стене, поглаживая ушибленный локоть. Я вышел, не надолго оставив его одного и взял необходимое. Тишина и тусклый свет на первом этаже говорили о том, что папа уже отправился спать.

Я вернулся и застал Неда за разглядыванием нашей общей семейной фотографии.

— У тебя есть сестра? — спросил он.

— Да, ее зовут Гвен. Она учится в той же школе, что и Вуди Уокер.

— Да уж. Он действительно жуткий тип. — друг помрачнел.

— Он вытянул тебя из ямы, — напомнил я, — это повод поменять свое мнение о нем. А там правда были свиные кости?

— Да ты добряк до мозга... костей. В этой ловушке были еще и черепа. Я думал, что они человеческие. — я подал ему аптечку. — Спасибо. Уже чувствую, как свиные демоны начинают проникать в меня и захватывать разум.

Он захрюкал, а потом я услышал, как по ступеням поднимается папа. Я не придумал ничего лучше, чем закрыть окно, затолкать Неда в шкаф и прыгнуть под одеяло, спрятав аптечку — и все за несколько секунд. Папа постучал, но в этом не было особого смысла, потому что все в моей семье открывали дверь сразу после стука, не дождавшись ответа.

— Ты уже дома? Я не услышал, как ты вошел. — он остался на пороге, оглядываясь вокруг.

— Правда? А мне показалось, что я слишком шумел.

— Все нормально? — спросил он, потому что голос мой внезапно задрожал.

— Да, просто я уже собирался спать, и тут ты.

— Хорошо, я понял. Ну, мой совет помог твоему другу?

— Что? — на мгновение я забылся, а затем уловил в воцарившейся тишине, как Нед шуршит в шкафу, поэтому мне пришлось кашлянуть и повысить голос. — Ой, я не знаю. Он скажет потом. Я правда устал, пап. Я все расскажу тебе завтра, о’кей?

— Ладно, отдыхай. Хотел сказать, что звонила мама и передавала, что скучает.

Папа улыбнулся, как будто узнал все, что я от него скрываю, пожелал мне спокойной ночи и ушел. Я прислушался, как он спускается вниз, чтобы, наверное, засесть в зале перед телевизором, и вскочил с кровати. Нед открыл шкаф.

— Ты шумел!

— Я знаю, но у тебя так много одежды, а царапины болят, если ерзаешь. Это ведь твой папа, да? Я видел его через шкаф, он такой высокий. Твоя мама живет не с вами? Извини, что спрашиваю.

— Ничего, все хорошо. Нет, мы живем все вместе, и сестра тоже, но мама сейчас в больнице.

Нед сдвинул брови "домиком" и чуть приоткрыл рот.

— Надеюсь, что ничего серьезного. И что ты расскажешь нам с Сэмми о том, что тебя беспокоит. Что расскажешь мне. От меня много проблем, но я, кажется, неплохой друг. Роуз, — он помолчал и в задумчивости пожевал губами, — она еще остынет к тебе. Точно, остынет! Спасибо за аптечку, мне уже пора. Это была сумасшедшая ночь.

— Мне нравится проводить с вами время, но если бы была гарантия, что каждая наша встреча перестанет быть такой опасной, я бы гулял с вами чаще.

Он улыбнулся, я поблагодарил его за все и снова открыл окно, перед которым еще долго сидел и наблюдал за исчезающим вдали велосипедом с чувством удовлетворения и покоя. Мне было действительно хорошо. И немного стыдно из-за Вуди.

Счастливо,

Бен

Часть первая. (4)

26 октября 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

Я в детстве не любил фильмы ужасов. Да и сейчас не люблю. Особенно те, в которых героя заменяют злые силы, проникая в его тело. Я люблю маму, но я боюсь: с тех пор, как она вернулась домой, ее словно подменили. Она часто пребывает в раздражении, потому что у нее постоянно что-то болит — мама не объясняет, что именно, но говорит, что ей больно. Моя бедная мамочка, я совершенно не могу ничем помочь ей, а она страдает и мучается. Я бы хотел, чтобы это все прекратилось, чтобы ей больше не было больно — даже если ей придется нас оставить.

Таблетки, капельницы, таблетки, склянки, таблетки, иглы, таблетки... всего этого стало так много, что я начал теряться в собственном доме. Меня пугает мама, которая по ночам встает и ходит по коридорам в ночной рубашке без шапочки для головы, заходит к нам с Гвен в комнаты и тихо стоит, полагая, что ее не слышно. Но я слышу. Я лежу под одеялом и слушаю, как она вздыхает, как ходит, как кашляет и стонет, и в каждом ее движении чувствуется боль — непереносимая и мучительная. Я мечтал забрать хотя бы часть ее боли себе, особенно в тот вечер, когда Гвен пришла ко мне и позвала в свою комнату, где я и уснул. Нам вдвоем никогда не было страшно, мы переставали думать о том, что маме плохо настолько, что она не может спать: ей запретили пить много снотворных, а обезболивающие лекарства ей уже слабо помогали. Самые сильные, такие как морфин, остались для худшего дня, который я надеялся не встретить.

Но мама очень хотела спать. Она умоляла папу, чтобы он колол ее. И он делал это. Проклинал себя, ее лейкемию и шприц в своих руках. В детстве казалось, что папа всесилен, но теперь он тоже ничего не мог сделать для нее.

Дома я много времени проводил в комнате с Гвен — она постоянно висела на телефоне со своими подружками, но в такое непростое время для нашей семьи она почти никому не звонила. Мы общались с ней, обсуждали фильм, посмотренный накануне, вспоминали свои детские мечты.

На днях мне стало интересно, знает ли она Вуди Уокера, и я спросил ее об этом, а Гвен задумалась:

— Он странный, — она лежала на кровати и смотрела в потолок, — на уроках его никогда не видно. На переменах — тем более. Не то чтобы его гнобят, им скорее интересуются, потому что он очень скрытный. Почему ты знаешь его?

— Мне знакомые рассказали, — ответил туманно я, но все же не соврал, — может, он совсем не такой, каким его считают? Меня в детстве тоже дразнили, но я не ел кошек, как другие говорили, и не ночевал в подвалах соседей.

Гвен грустно посмотрела на меня. Я понял ее взгляд, но ни в чем не винил. Я бы не смог.

— Наверное, из-за того, что у него нет друзей, он чувствует себя очень одиноким.

— Даже не думай. — она привстала, продолжая прожигать меня настороженным взглядом. — Делай что хочешь, но меня не втягивай. Мне хватает друзей, и каждому из них надо уделить внимание.

— Может, если бы ты могла, ты бы поддержала его? — не унимался я, хотя знал, что это разозлит сестру. Но мысли о Вуди с той ночи не давали мне покоя: у него был очень грустный вид.

— Вот ты и поддержи, раз тебе делать нечего, — буркнула она, — а у меня не так много свободного времени. Ты и сам знаешь, когда папа устает, нужно помочь ему делать маме уколы и ставить капельницы. У нас больше нет столько средств, чтобы оплатить сиделку Энн.

И так было вечно, из раза в раз — о чем бы мы не разговаривали, все наши темы сводились к ней.

— Как думаешь, долго ли еще живут в таком состоянии?

Сестра пересела за стол и принялась расчесывать волосы: задумчиво, медленно и хмуро. Потом ответила:

— Я знаю, что были люди, которые выздоравливали даже на самых критичных стадиях своих болезней.

— Ты думаешь, мама — одна из них? — спросил я с надеждой, а она с надеждой ответила:

— Мне хочется в это верить.

Потом она взялась рассказывать мне свои буддистские бредни про олицетворение мыслей. А утром я снова пошел в школу. Там у меня другая жизнь. Там мне удается отвлечься. Каждый раз, когда мои мысли не занимает болезнь мамы, я думаю о своих друзьях, о недавно прочитанных книгах, которые совсем перестал читать, и об отношении Роуз ко мне.

Осень у нас холодная. Я люблю ее, но это слишком тоскливое время года, особенно сейчас, когда уюта не сыскать нигде: ни дома, ни на занятиях. На уроках я думаю об Альберте Эйнштейне, формулах, литературных средствах и разностях чисел, а на переменах дурачусь с Недом. Он делится со мной очередными выходками своих глуповатых одноклассников, и мы вместе с ним хохочем над ними. Беззлобно, чтобы не подумал, что я плохой. Так у нас и проходит каждый день, а иногда я встречаю Роуз в коридоре или столовой.

На днях я зашел в библиотеку. Это было самым тихим местом во всей школе, мне там нравилось сидеть, потому что кое-где между стеллажами стояли диванчики. Я стал прятать под обивкой одного диванчика книгу, которую только-только начал читать. Ты скажешь, что я мог бы просто взять ее домой, прочитать, а затем вернуть обратно, но я-то знал, что если сделаю так, книга никогда не вернется на свое место. Я читал какой-то атлас про насекомых, но сейчас это уже не важно. В тот день библиотека была не пуста, и, за исключением некоторых ребят, за одним из столов одиноко сидела Роуз.

Что-то в ее одиночестве показалось мне таким хрупким, но изящным, что я не осмелился подойти. Она бы не разозлилась, если бы я это сделал, но разочаровалась, а это казалось хуже. Я бы потерпел, если бы она покричала, но это не стоило разговора с ней. Я занял место на диванчике за стеллажом, чтобы иногда оборачиваться и поглядывать на нее. Роуз шумно и нетерпеливо перелистывала страницы, смахивала волосы назад или нагибалась к самому столу настолько близко, чтобы это сделало ее осанку кривой и некрасивой. Она, казалось, забыла, что находится в библиотеке, и поджала к груди ногу. Я думал о том, какая книга так заинтересовала ее. Представлял, что эту книгу читали мы оба, чтобы однажды обсудить. Окружавший нас книжный мир делал меня чуть-чуть ближе к Роуз, забирал немного моей боли. Ее, наверное, тоже. А может, она не придавала значения прочитанному и забывала об этом.

Через некоторое время Роуз встала, неторопливо подошла к полкам и положила книги на место. Я осмелился выглянуть и осторожно понаблюдать за ней снова. Обычно она все делала резко и быстро, но книги она складывала аккуратно: не так, как листала их страницы.

Я не успел испугаться, когда она заметила меня, и только беспомощно вздрогнул и выпрямился, слушая направляющиеся в мою сторону тяжелые шаги легкой Роуз. Она появилась из-за стеллажа с красными от усталости глазами и нависла надо мной грозной волной из гнева и ненависти. Я старался, но не мог понять, почему она так зациклена на причине своей нелюбви ко мне: неужели она так ревнует своих друзей?

Роуз выплюнула:

— Ты, сумасшедший, прекрати шпионить за мной!

— Я не шпионил, просто так получилось, что я оказался в том же месте в то же время, где и ты.

— Я все время чувствовала на себе твой взгляд. Я дала тебе время, чтобы ты ушел, но ты остался и смотрел на меня. Это некрасиво, так делают только извращенцы.

Я привстал, чтобы казаться хотя бы немного выше, и с возмущением выдал то, что сам от себя не ожидал:

— Почему ты так меня ненавидишь? — она сделала такое лицо, какое я увидел у нее вечером в парке. — Ты думаешь, я уведу твоих друзей? Почему ты не подумала, что мы можем дружить все вместе?

Роуз сменила выражение лица, будто ей действительно стало жаль меня, но жалость эта была паршивой: как к бездомной кошке. Ей не было по-человечески меня жаль — даже если я был прав, и ей просто не хотелось со мной дружить, даже если этого, возможно, хотели Нед и Сэмми. Я не нужен ей в ее воспоминаниях, мыслях, голове, потому что Роуз уже отдала себя другим людям.

— Ты от меня отстанешь, если я отвечу на твои вопросы? — не дождавшись моего ответа, она продолжила, фыркнув в спадающие волосы. — Нед притащил тебя, ничего мне о тебе не сказав. Это знаешь ли, заставило меня думать, что с проходимцем он считается, в отличие от меня. Я уже больше не важна для него.

В выражении ее лица проскользнула искорка печали. Она обняла себя за голый локоть и снова нахмурилась:

— Но мне ничего и не надо от него! И от тебя тоже, раз на то пошло. Пусть он теперь с тобой советуется, а я сильна в своем одиночестве!

Я посмотрел не на дикарку Роуз, а на угнетенную девчонку, боящуюся потерять друга, и сам испытал вину.

— Мне жаль, — сказал неуверенно, но так, чтобы это растопило лед в ее сердце, — что я оказался ни к месту. Я, как и ты, тоже нуждаюсь в близких людях, даже если ты говоришь, что это не так. Они, на самом деле, тебя очень ценят.

— Еще бы, — прыснула она недовольно, — мы уже давно знакомы. Достаточно, чтобы я доверяла им, но не тебе.

— Я не хочу с тобой ссориться.

Я надеялся, что это что-то всколыхнет в Роуз, и внезапно улыбнулся от абсурдности ситуации. Она прищурилась:

— Как трогательно, — она всплеснула рукой и отвернулась, — этим ты меня и бесишь. И Нед с Сэмми меня бесят. Вы не воспринимаете мое мнение, потому что вам все равно: вы все, мальчишки, такие. Потом вы вырастаете жестокими мужчинами. И никому из вас нет дела до того, что чувствует девушка, потому что вы даже не пытались ее понять.

Я смутился и промолчал. Роуз впервые поделилась своими обидами, и я решил ничего не говорить, чтобы она не разозлилась снова. Но Роуз снова посмотрела на меня ошарашенно:

— Перед кем я вообще распинаюсь? Ты все равно надолго не задержишься. Плевать. Делай что хочешь.

— Это не совсем то, что я хотел услышать.

Она загадочно ухмыльнулась, схватила пару книг и сказала:

— Ты правда думал, что Нед просто так тебя выделил? Вот бедняга, мне даже почти жаль. А теперь, серьезно, прекращай шпионить, иначе ты вылетишь раньше, чем мог бы.

Роуз ушла, незаметно для себя хлестнув меня волосами по лицу. А я почувствовал себя неплохо отколошмаченным. Я пытался подумать над тем, что она сказала напоследок, но никакой позитивной мысли при этом не возникло.

К концу учебного дня школа опустела. Но я знал, что Сэмми и Нед еще не ушли, и знал, где именно они находились. Я пришел в дальний коридор с кабинетом их тайного клуба, а затем произнес тайный пароль: «Киски ходят тихо». Не знаю, почему именно такой пароль. Сэмми часто говорил несвязные предложения, возможно, это стало их личной шуткой, а затем и паролем.

Ребята открыли мне двери и снова замуровались внутри.

— Нашел? — спросил Нед, не отвлекая Сэмми от компьютера.

— Да, — я достал из портфеля неактуальные пособия и инструкции. Наш компьютер был уже довольно стар, я не сомневался, что в них найдется что-то, что может помочь Сэмми. Он вообще был очень умным и разбирался во многих вещах: он менял запчасти в своей машине. Жаль, что не додумался починить ремень безопасности.

Мы с Недом мало чем могли помочь, и Сэмми прямо сказал нам об этом, поэтому мы оставили его и перебрались в конец заваленного хламом кабинета: туда, где находился древний проигрыватель с пластинками. Друг внезапно проникся симпатией к старой музыке, потому как ему стало очень интересно рассматривать пожелтевшие обложки пластинок.

— Мы с Роуз встретились в библиотеке, — сказал я, — и нам удалось поговорить.

— Тогда я считаю, что мы должны это отметить, — ответил он, вынимая пластинку, — Крейг Дуглас или альбом Ника Дрейка «Bryter Layter»? Черт, это хорошая музыка, Сэмми, почему ты не забрал эти пластинки? Роуз такое любит!

— А можно я заберу?

Нед загадочно ухмыльнулся, почти как Роуз ранее, и спросил:

— У тебя есть проигрыватель?

— Нет, но я попрошу дедушку привезти в следующий раз.

— Держи, — все с той же улыбкой сказал он, отдавая мне стопку пластинок. Я смутился, — и что? К какому выводу ты пришел после продуктивного диалога с Роуз?

— Она сказала...

— Нет, Бен, я о том, что ты решил после общения с ней. То, что Роуз говорит можно растолковать только со всеми учеными умами мира.

— Я думаю, все прошло нормально. Возможно, все будет хорошо.

— Славно, я рад.

Мы провели в кабинете достаточно много времени, чтобы прочитать названия всех песен и посмеяться над сумасшедшими обложками всяких групп, чтобы вскоре к нам присоединился Сэмми. Он сказал, лениво разглядывая альбом старого исполнителя:

— Я решил, что если осмелюсь подбирать наугад восьмизначные комбинации, у меня уйдет... несколько тысяч попыток? Это обнадеживает, да?

— О да, это значительно сужает круг поиска, — кивнул Нед, — и знаете, что я подумал? Как будто мы главные герои какого-то крутого сюжета. Я точно был бы ассассином-бардом из карточной игры, великим Сянь Хуанем, Сэмми — гением из страны Нортсвилль, который выкрал секретную информацию целого государства вражеского народа! Роуз... она была бы прислугой царицы Лавовых Водопадов, а Бен...

— Шпион, — прозвучал хитрый голос позади. Роуз, притаившаяся среди заставленных хламом шкафов, вышла к нам, а Нед нахмурился:

— Почему шпион? Нет, он могущественный маг Атерастарон. А ты почему ты не сказала наш секретный пароль?

Роуз толкнула его и забрала пластинку из рук друга.

— Я не участвую в ваших тупых играх.

— Ты рушишь наше братство!

— И почему это я служанка царицы? — продолжала она в ответ на недавние фантазии. — Мне она не нравится.

— Потому что на самом деле она очень крутая. Ты не могла забыть, как она нашла и отомстила убийце всей ее семьи!

— У нас с ней нет никакого сходства, — прыснула Роуз.

— А вот и есть! Вы обе девчонки.

— Что за патриархальные предрассудки? Ты что, сексист?

— Если бы Нед был сексистом, — внезапно сказал Сэмми, — ты бы узнала об этом раньше и перевоспитала его.

— Я обожаю женщин! — восхитился друг. — Но почему ты пришла сегодня?

Роуз стушевалась, но только из-за меня, но все равно продолжила:

— А база сегодня свободна?

Все трое переглянулись с завидным пониманием, а я один стоял и смотрел, как Роуз теребит браслет из выцветших ниток на тонком запястье.

— Наша старушка свободна всегда. А это значит, что самое время закупиться едой. — сказал затем Нед. — Бен, сходишь с нами в магазин?

— С радостью, но мне нужно предупредить родителей, что я задержусь.

— Так не пойдет, — возразила Роуз, опираясь на старый шкаф, — никто не должен знать.

Глаза ребят остановились на ней — их лица были темные и ожидающие.

— Мои родители не знают о вас, — заверил я, — могу позвонить из любой телефонной будки домой, мне не обязательно тратить время, чтобы идти туда. Но предупредить их я обязан.

Видимо, Роуз стоило приложить усилия, чтобы не скривить лицо и удержаться от язвительного комментария в мою сторону, судя по тому, как ехидно дернулись ее губы. Она согласилась, и мы все покинули школу едва ли не позднее всех остальных учеников, которые, в отличие от нас, задерживались в школе, чтобы позаниматься.

Они совершили целый налет на маленький магазин «У Джона», находящийся в одном повороте от школы и стоящий на углу, пока я звонил родителям из местного таксофона, обклеенного дешевыми наклейками из таких же дешевых жвачек. Ничего из витрин не стоило всех наших сбережений. За прилавком сидел молодой парень со скучающим лицом. Роуз подшутила над ним из-за возраста и выяснила, что он был сыном хозяина магазинчика. После непродолжительной прогулки между стеллажами, ребята вывалили на прилавок целую гору непонятной еды, и пока парень считал, Сэмми проворно стащил пачку сигарет. Я округлил глаза, когда увидел это, но он только улыбнулся и мигнул, и я промолчал.

Когда мы вышли из магазина и оказались на улице, подальше от окон «У Джона», он отдал сигареты Роуз.

— Я тут подумал, — сказал Нед и резко обернулся к нам, болтая пакетами с провиантами, — нам с Беном нужно кое-что уладить. Идите без нас, мы скоро примчимся!

Роуз недоверчиво уставилась на меня, но Сэмми повел ее вперед. Он забрал бумажные пакеты из ее рук, после чего ребята исчезли на соседней улице, противоположной от школы. Нед повернулся ко мне и принялся с действительно озабоченным видом объяснять:

— Я знаю, что ты хочешь спросить, но мы пока еще не можем рассказать. Постарайся делать вид, что так и должно быть, о’кей? Бывают времена, когда Роуз не нужно находиться дома.

— Я понимаю, — ответил ему растерянно, — вы хотите ей помочь. Наверное, все плохо. Мне жаль.

Нед посмотрел на меня так, будто впервые увидел. Затем кивнул и, наконец, улыбнулся. Он будто думал, что я не пойму и потребую объяснений. Но в моем положении требовать от них хоть чего-либо было верхом неприличия.

— Нам тоже, Бен. Нам тоже.

— Почему Роуз не может попросить помощи у своего парня? И его не смущает такая близость с вами?

Нед слегка поежился от прохлады и уставился на меня. Он долго молчал, затем покачал головой и спросил:

— Парень? О ком ты, Бен?

— Ну как же... Этьен не ее парень?

Он расхохотался до такой степени, что мне и самому стало смешно.

— Поверить не могу, и ты действительно в это верил? Чтобы у Роуз был парень... это удивительно! Сомневаюсь, что кто-то выдержит ее характер. Кроме Пенси, разумеется. Они оба на пару отбитые. Этьен ее брат, Бен, и я очень сомневаюсь, что у нее есть тайные извращенные желания. То есть, конечно есть, но эта — явно не от них.

После его объяснений мне стало необычайно спокойно. Хорошо, что иногда ты можешь оказаться неправым.

Пришли мы на железнодорожную свалку старых вагонов и машин не раньше Сэмми и Роуз. Они тоже прогулялись, чтобы не идти без нас, а когда мы все были в сборе, Сэмми разобрался с потрепанным обогревателем. Очень быстро в вагоне стабо тепло и уютно, а еще ребята зажгли самодельные фонарики из керосиновых ламп, изъятых из кладовки в школе, полагаю, и включили новогодние гирлянды, и мы смотрели на потолок, увешанный ими.

Мы играли в настольную игру, которую придумали ребята, и ее правила были очень сложны и запутаны для меня, потому что они постоянно добавляли в игру что-то свое, но я быстро разобрался. Мне нравилось, как выглядели герои-фишки, сделанные Роуз из клея и бумаги, а после раскрашенные цветными красками. Через время, когда нам уже надо было уходить, Сэмми развалился в углу и снял жилетку.

— Ты собираешься остаться? — спросил я.

— Конечно!

Я очень удивился, но Нед принялся объяснять мне, пока Роуз делала последний ход фишкой, довольно ухмылялась и выгребала из старой посудины остатки дешевого попкорна. Нед возмутился, когда она стряхнула крошки на него, и снова повернулся ко мне:

— Кто-то из нас всегда остается ночевать с Роуз. Обычно это Сэмми, потому что его мама часто работает в магазине в ночную смену. Иногда я, но командировки моей мамы не всегда совпадают с нашими планами.

— Здесь может быть опасно ночью?

Роуз ответила, незаметно вытирая руку о рубашку Неда:

— Я слышала, как кто-то шумит снаружи. Может, это всего лишь бездомные, но все равно не по себе. Когда становится холодно, они всегда ищут укрытия.

— Скоро зима, на Новый год мама обещала подарить мне рации, — сказал Нед, поглядывая на ленивого Сэмми, рассматривающего старый будильник, — в качестве извинения за то, что редко уделяет мне внимание. Мы можем связываться на больших расстояниях!

— А если вдруг какой-то бездомный решит зайти к нам?

— На этот случай у нас есть замок, — Сэмми продемонстрировал новые ключи, которыми недавно запирал дверь, — дверь только выглядит хилой, а ты попробуй выломать! Однажды я куплю капкан...

— И ноги моей здесь не будет, — пообещала Роуз, — а еще я победила и вы все тупицы!

Потом мы с Недом ушли и проводили друг друга в темноте холодных улиц, пустых, как мое понимание ситуации с Роуз.

Счастливо,

Бен

2 ноября 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

Наша семья не праздновала Хэллоуин уже несколько лет, но мама настояла на том, чтобы мы украсили дом, если захотим. Мы бы обошлись в этом году и без декораций, но я догадался, что мама хотела этого. Наши соседи и большинство других жителей городка уже украсили свои сады, расставили на улицах фонарики в виде светящейся головы Джека, а на окна повесили декоративную паутину — выглядело все так, будто я попал в сказку Роберта Лоуренса Стайна. Я любил читать его страшилки в детстве, а Гвен увлекалась его подростковыми детективами.

Несмотря на то, что Хэллоуин мы не отмечали в последние года — только раздавали детям, которые приходили к нам конфеты, — у нас еще оставались украшения для дома, поэтому я принялся за украшение лестницы и кухни. Гвен даже помогла мне, вместо того, чтобы уехать на своем «понтиаке». Мама наблюдала, как мы втроем с папой украшаем гостиную, но участие не приняла. Она уже не сидела в инвалидном кресле: папа использовал его, только если мама не хотела, чтобы он переносил ее на руках из комнаты в комнату, и сама она уже могла стоять, но недолго. Она заснула, сидя в своем кресле в прихожей, и папа сказал, что мы с Гвен можем закончить украшать позже, чтобы не мешать ей, и мы разбрелись по комнатам.

Утром тридцать первого я высыпался дома. Папа сказал, что мама особенно не в духе, поэтому ее лучше не тревожить. Он сказал, что я не должен дать ни единого повода забеспокоиться. И я согласился, сказал, что не буду собирать конфеты вечером. Это был пасмурный субботний день, когда мне позвонил Нед и предложил встретиться в нашем вагоне, чтобы навестить Роуз и Сэмми, ночующими там через день-два. Я согласился, сказал папе, что меня ждут друзья, и в первой половине дня уехал на велосипеде навстречу к Неду. Я взял из дома термос с горячим чаем в надежде, что Роуз оценит мою инициативу.

Я не задавал другу вопросы при встрече, потому что все они так или иначе касались побегов Роуз.

— Ты идешь сегодня клянчить конфеты? — спросил Нед, опережая меня на велосипеде и оглядываясь назад. — Я знаю, в каких домах дают очень вкусный шоколад, а в каких — противную лакрицу.

— У меня вечером есть дела, — соврал я, — нужно помочь папе с кое-чем.

— Какие могут быть дела в эту ночь! Ты должен пойти с нами в этом году, — заявил он, — вот увидишь, будет очень весело. Я могу отпросить тебя у твоего отца. Никто в жизни не устоит перед моим очарованием!

Послышался треск, а затем в спицы велосипеда Неда влетел продолговатый камешек. Он застрял в колесе и довольно резко затормозил его, выбросив Неда вперед как упертый конь. Друг упал на землю вниз и болезненно проехался по асфальту. Я соскочил со своего велосипеда, тревожно спрашивая:

— Нед, ты в порядке?

Он посмотрел вбок от меня и уставился на мужчину, который стриг траву у своего дома электрической косилкой. Он был в темных очках, закрывающих половину его лица, поэтому не видел, что мы распластались прям перед его лужайкой. Нед злобно подтянул к себе велосипед и посмотрел на согнувшиеся спицы и слетевшую цепь. Я помог ему подняться. Он, хромая, поковылял к мужчине, почти не обращая на меня внимания.

— Сэр, вы погнули мне спицы! — закричал он, и мужчина, наконец, услышав недовольные возгласы, выключил газонокосилку. Он снял очки и посмотрел в нашу сторону нечитаемым взглядом. Нед продолжил доносить свое возмущение. — Ваша косилка отбросила камень в мой велосипед, и я упал!

Незнакомец оставил свои дела и подошел к нам, смущенно хмурясь и потирая светлые усы. Он был жилистым и плотно слаженным, и меня напугало то, с каким злым видом он направлялся прочь от газонокосилки, но Нед стоял, непоколебимый и грозный.

— Неужели? Ты сильно ушибся? Простите меня, ребята, — начал раскаиваться он вместо того, чтобы отругать, — я мог бы сделать это вечером, когда мой дом проходит меньше людей, но у меня совсем не будет времени позже. Сегодня суббота, дети часто заглядывают ко мне на Хэллоуин, поэтому я подумал, что стоит привести лужайку в порядок.

После его слов Нед немного унялся, но дуться не перестал. Друг все еще с ожиданием глядел на мужчину.

— Давайте вот как поступим: я знаю, что родители учили вас не общаться с незнакомыми людьми, но я хотел бы загладить свою вину. Я заберу велосипед и выровняю спицы в колесах, дам вам ранозаживляющие мази и угощу чаем. Это сойдет в качестве извинения?

Нед посмотрел на расцарапанные руки, на ранках которых уже виднелись бусины крови, и улыбнулся:

— Хорошо, сэр. Я согласен на эту сделку!

Затем мужчина с добрым лицом и виноватым видом пригласил нас к себе домой, пропустив вперед.

В его гостиной было темно, несмотря на раскрытые шторы, а на столиках, диванных тумбах и стеллажах стояло много всякого хлама. Он будто бы коллекционировал его. Еще пахло чем-то странным: мы с Недом сразу почувствовали это и переглянулись. Как будто в доме каждый день мылись полы, и потому от такой чистоты было неуютно. Я никогда не испытывал подобного жуткого чувства, придя в гости. Но Нед игнорировал его, возможно, потому что он не поделился со мной своими опасениями после.

Мужчина заварил нам чай, и мы втроем устроились на диване в гостиной. К запаху свежести добавились травяные пары и душистость лекарств, которыми Нед старался заживить полученные при падении раны.

Незнакомца звали Вольдемар Сапетски. Он показался нам злым человеком, но когда мы сели пить чай и общаться, от прежней серьезности не осталось и следа. У него была добрая улыбка и такой же добрый прищур глаз, еще он интересно рассказывал истории. Так мы с Недом узнали, что он эстонец и прибыл в Америку еще в пятидесятых годах, когда ему исполнилось немного больше двадцати лет. Он был чуть старше моего папы, но следов присутствия других людей в его доме не наблюдалось. Я сделал вывод, что у него нет жены, но, возможно, есть дети, потому что на верхней полке шкафа стояла целая коллекция игрушек лошадей. Они были абсолютно разные, но их казалось так много, что сфокусироваться хотя бы на одной фигурке не представлялось возможным. Эта деталь в его доме запала мне в душу, поэтому я не мог не поглядывать иногда на лошадей, аккуратно выставленных на полке в стройный ряд. Я бы, наверное, тоже коллекционировал животных в будущем. И не позволял бы детям играть с ними. Мистер Сапетски чинил велосипед Неда прямо на своем диване и у него это здорово получалось. Еще он заменил камеру в колесе и смазал цепь. Нед пришел в восторг.

Мистер Сапетски оказался очень умным, но одиноким человеком. Неужели люди с некоторыми привилегиями не всегда будут в центре всеобщего внимания? Он рассказывал нам интересные вещи, а мы слушали, раскрыв рты. Еще он был хорошим поваром. Например в чай он кладет немного варенья из фрукта айвы, потому что так полезнее. Ну а когда мужчина все таки заметил, как я смотрю на коллекцию лошадей, он поправил очки и улыбнулся в усы:

— Это коллекция моей дочери. Она очень любит лошадей.

Спрашивать о его ребенке мы не решились, потому что это было некультурно. Возможно, с ней что-то случилось, а может, она просто выросла, а он от не унявшейся со временем привязанности сохранил коллекцию, чтобы с гордостью показывать гостям в своем доме.

Когда мистер Сапетски закончил чинить велосипед Неда, мы собрались уходить.

— Ну, вот и все, — заключил он, довольный собой, — заходите как-нибудь еще. Я знаю много интересных историй, заварю в следующий раз чай с русскими ингредиентами и еще проверю ваши велосипеды.

— Спасибо большое! — сказал Нед, любуясь колесом. — Было приятно иметь с вами дело, мистер Сапетски.

— И мне, ребята, — он усмехнулся, и улыбка его напомнила мне о чем-то старом, давнем, приятном.

Перед уходом он дал нам конфет, и мы, наконец, ушли к своим друзьям. Нед снова вырвался вперед, обгоняя меня:

— Его чай насытил меня энергией! Мне нужно захватить всю власть этого городка!

Кое в чем мистер Сапетски был прав. Нам нельзя было общаться с незнакомыми взрослыми, а уж тем более — пить с ними чай. Но его дом находился на одной из оживленных улиц, а все произошедшее случилось днем: неужели, если бы он оказался маньяком, никто бы и не заметил, что мы с Недом пропали именно у его дома? Нельзя назвать наши действия обдуманными и правильными, потому что мы все таки ослушались родителей, но ведь и сами взрослые часто так делают! Они тоже могут зайти к незнакомым людям в дом, совершенно не побоявшись этого.

Сэмми и Роуз уже ждали нас, недовольные и угрюмые из-за нашего опоздания. Но после того, как Нед во всех красках рассказал им о нашей встрече с мистером Сапетски, от злости ребят осталось лишь замешательство. Роуз, разумеется, начала шутить, что он мог убить нас и съесть, но Нед не смеялся. Наверное, мне стало бы легче, если бы он все таки хотя бы всхохотнул, но я знал, что он еще собирается пойти в гости к нему, а значит, мне остается только поддержать его и ходить вместе с ним всякий раз, когда Нед решит.

— Это все уже не важно, — сказал он задумчиво, замяв ситуацию, — важно то, что сегодня Хэллоуин, а значит мы идем за конфетами в этом году.

— Вы отлично проведете время без меня, — закивал я.

Неда это расстроило, но он не терял возможности уговорить остальных. Мы остались в вагоне и решили сыграть в настольные игры снова. Нас очень затягивала эта игра, придуманная ребятами, и они сказали, что в следующий раз, когда представится случай, мы можем внести в нее новые изменения и усложнить. Но во всей этой атмосфере веселья я чувствовал что-то, похожее на притаившееся среди нас четверых напряжение. Я замечал, что ребята не утаивают важные вещи (и хотя Роуз не доверяла мне, она позволяла помогать), но я понимал, что совершенно не могу рассказать им о том, что происходит на самом деле. Я не мог рассказать им, почему не согласился пойти с ними за конфетами. Я не мог рассказать, как сильно переживаю из-за мамы, теряющей себя, насколько я загнал себя собственными мыслями.

Но с ними я мог забыть, кто я такой в своем доме, чтобы стать тем новым Беном, с которым всем захочется дружить. Тем Беном, чья жизнь существует разве что в сказке.

Потом мы распрощались, и я поколесил по улице, где жил мистер Сапетски. Когда ехал, уже начался дождь, и я достаточно неплохо промок. Тогда мне пришлось остановиться под крышей автобусной остановки, с которой было видно дом мужчины, и переждать. Я смотрел и видел сквозь прорезающие воздух водяные иглы горящий свет в его комнаты. В доме не было ничего странного, скорее наоборот: он оставался таким, как все, несмотря на синюю туманность дождя, и до того печальным, что мне самому стало грустно смотреть на него. Я представлял, какой была его жизнь, много ли хорошего у него случилось и остались ли у него родственники.

До своего же дома я доехал, когда дождь прекратился. Удивительно, как отличаются чувства, когда ты стоишь на чужом пороге и на своем собственном. Я понял, что заходить внутрь мне совершенно не хочется. Мне должно быть очень стыдно за то, что я испытываю такие чувства, потому что это была моя мама, самый близкий человек, так почему я отчаянно хотел сбежать от нее? Думал, что смогу поговорить об этом с Гвен, но я сомневался, что она поймет меня правильно. Я не хотел, чтобы мама умирала: мне хотелось, чтобы ей стало легче. А смерть, как говорят, избавляет от боли. Я смогу это пережить, и буду убеждать себя в этом ради нее.

Гвен встревоженно выскочила со второго этажа, когда услышала, как хлопнула входная дверь. Увидев меня, она перестала задерживать дыхание. Меня испугал ее взгляд: бешеный и затравленный. Такие взгляды мы всегда бережем на худшее.

— Где она? — спросил я пусто. Гвен промолчала и сделала странное лицо. — Где? — повторил я вне себя от ужаса, охватившего ноги.

— Папа отвез ее на плановый осмотр в госпиталь. Тебе не сказали, да? Прости, ты меня просто... — сестра бессильно пожала плечами, — я не ожидала, что ты вернешься так рано.

От Гвен не ускользнуло то, как расслабились мои плечи, и она понимающе извинилась. Я попытался отшутиться:

— Ты привела домой мальчишку и испугалась, что вернулись родители?

— Ой, заткнись, дурила! Я слушала музыку. В следующий раз возвращайся потише, а не как отставший от стада. Родители вернутся позже, найди, что поесть.

Сестра ушла, а я включил телевизор и, мокрый после дождя, завернулся в одеяло и разлегся на диване. Я решил не переключать новости, и это навело меня на мысль, что я повзрослел, потому что раньше совсем не понимал, о чем говорят мужчины и женщины в строгих костюмах. До возвращения родителей я бездельно провалялся перед телевизором. А после они вернулись, и мы все вместе с Гвен сели смотреть фильмы. Мама была измотана. Она комментировала фильмы и слабо улыбалась.

Руки ее все время были холодными как у покойника. Пахла она насквозь пропитанной больницей, и я пытался отыскать в ней прежнее тепло, детское, и ее давний запах, не меняющийся с годами, но это казалось невозможным. Я испугался, когда вспомнил свои мысли на пороге, и постыдился. Пока все смотрели фильм, я тихо попросил у нее прощения. Она с потрясающим пониманием ухмыльнулась и прижала меня к себе. Слышать, как мама смеется, когда все пугаются, иногда вздрагивает и говорит «фу-у» было весело, потому что мы перестали смотреть фильмы вместе. Кажется, в последний раз это было очень и очень давно.

Еще позже мы разбрелись: нам с Гвен разрешалось не спать дольше в праздничные выходные. В комнате мне стало душно, поэтому я приоткрыл окно (это важно!) и сел за книгу на полу. Читал я то, что читала Гвен в моем возрасте — детективы Роберта Лоуренса Стайна. И хотя она уже давно их переросла, она все еще ревновала свою коллекцию книг, поэтому с неохотой дала их мне. Первый мой детектив для подростков от Стайна, с которым я ознакомился, назывался «Ночные кошмары», и это стало моей любимой книгой, потому что она меня завораживала и пугала.

Так я зачитался до самой ночи, пока прохлада из окна и свет лампы не начали клонить меня в сон. На улице стояла синяя ночь, ветреная, и дождь прекратил накрапывать. Я встал, чтобы закрыть форточку, но не смог ничего сделать: в окно лезла большая голова уродливой рычащей гориллы, карабкаясь ко мне в спальню по дереву. Я не закричал, но замер, как вкопанный, и если существовала вероятность быть съеденным дикой гориллой у себя дома, то я умер бы чертовски странной смертью.

Она лезла ко мне в комнату, не долго рыча, после чего утробно засмеялась. В этом смехе я узнал голос Неда, и мой страх ушел, а холодок из пяток снова вернулся обратно и разлился по всему телу. Нед смеялся и лез, едва держась за подоконник, потому что хохот ослаблял его, а потом рассмеялся и я.

— Что это такое?

— Я в жизни не забуду, какое ты сделал лицо! — он ловко перепрыгнул подоконник, перебросив через плечо рюкзак. — Сегодня ведь Хэллоуин, все ходят в костюмах! Я променял свои старые игрушки на маску гориллы у одного мальчишки из младшего класса. Я боялся, что у тебя будет закрыто окно, поэтому мне пришлось бы кидать в него лакричные конфеты, чтобы ты подошел. Но тогда сюрприз был бы испорчен.

Я улыбнулся ему.

— Почему ты пришел? Разве все уже разошлись по домам?

— Разошлись, — вздохнул он неопределенно, — но ты не пошел за конфетами с нами, а значит, должен услышать душещипательную историю о том, как злой старик в двух кварталах отсюда спустил на нас свою собаку. Но мы не расстроились: у него по-любому был только горький шоколад. Роуз и Сэмми отправились к миссис Чон, его маме, а я — к тебе.

Нед снял рюкзак со спины и высыпал из него конфеты на пол. Их было так много, что некоторые из них закатились под кровать. Столько сладостей не собирала даже Гвен за несколько праздников вместе взятых. Я прислушался к звукам за дверью, чтобы убедиться, что никто не идет, привлеченный шумом, а потом вернулся к Неду. На его лице я прочел ожидание одобрения, он улыбнулся.

— Неужели ты сам столько собрал?

— Ага, но еще часть пришлось отдать тому мальчишке — он умело торговался за маску гориллы. Но я не выдал ему, какие конфеты самые вкусные. Попробуй эти, а еще эти: они, как по мне, самые лучшие!

Он рассказывал истории, произошедшие с ним и ребятами в прошлые праздники, и грелся, а я слушал его и придурковато улыбался. Просто не мог не делать это: я был счастлив даже несмотря на то, что не пошел за конфетами в этом году.

Счастливо,

Бен

7 ноября 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

Спешу поделиться последними новостями. Роуз, конечно, была опасна, но ее грубость — это просто меньшее, с чем приходится мириться. Настоящее зло — ее брат Этьен, откровенно отвратительный человек. Он настоящий тиран, непонятно почему ограничивающий общение своей сестры. В смысле, с Сэмми и, как оказалось, со мной — Нед его не волновал. А я понемногу подбирался к правде.

Она не рассказывала нам, что все таки случилось, когда ей пришлось вернуться домой, но в понедельник в школе она вела себя как обычно. Вернее, как обычно, когда рядом с ней ходил Этьен: замкнутая, мрачная, неразговорчивая.

На днях он выследил Сэмми, перехватил его в коридоре и на глазах у всей школы пригвоздил его к стенке. Никто не слышал, что моему другу говорил Этьен, но нам с Недом Сэмми передал: «Еще раз увижу вас с ней, плохо будет каждому из вашей паршивой компании».

Тогда после уроков я, Нед и Сэмми собрались в нашей старом пыльном кабинете, чтобы обсудить это. Нед сидел на старом столе и задумчиво смотрел на кончики ботинок, говоря:

— Давайте его прибьем, — наши взгляды сошлись на бесстрастном лице друга, — выследим за школой и отколошматим. А что? В отличие от вас я не пацифист! Это Махатма Ганди пусть говорит вам о любви к ближнему, а я за друзей буду мстить!

— Он как раз учил бороться и быть в гуще событий, — пробурчал Сэмми.

— Надо поговорить с ней, — уверенно заявил друг и спрыгнул со стола, — Роуз можно помочь только в том случае, если она захочет этого. А если не захочет — заставим! Мы разработаем беспроигрышный план по устранению Этьена.

— Мы не в кино, Нед! Надо действовать осторожно, чтобы не навредить ей.

— Почему ты так взъелся? Влюбился, что ли? — саркастически улыбнулся Нед. Сэмми фыркнул от возмущения:

— Перестань! Все наши действия отразятся на ней, я это хотел сказать.

— Блестяще, мистер очевидность! Вот раз ты такой умник у нас, то мы с удовольствием послушаем, какой план предложишь ты.

Я отошел, прекратив наблюдать за спором друзей, и остановился между стеллажами в дальнем углу. Там на старых шторах сидела Роуз, безучастно слушая слова Неда и Сэмми, доносившихся до нее. Она царапала на картонке найденным осколком ручки узоры. Я представил, что ей хотелось бы сделать сейчас, и сказал:

— Может, погуляем?

Она впервые посмотрела на меня не как на идиота, и я обрадовался своей первой маленькой победе. Мы покинули класс в надежде, что Этьен не поджидал ее в школе.

Роуз шла по двору, с неохотой глядя по сторонам с подобием брезгливости. Я старался не говорить ничего вообще, чтобы не сказануть лишнего, потому что явно ощущалась ее встревоженность, хотя лицо у нее было равнодушным. Роуз не дрожала и не ежилась, хотя было холодно, а она бродила по округе в тонкой куртке. В любое время ее тонкие рыжие волосы вечно были распущенными, а спутанные соломины лезли ей в бледное лицо, зеленоватые глаза-хамелеоны, и в покусанные тонкие губы. Она была симпатична, несмотря на сильную худобу, высокий рост, синяки под глазами, покусанные ногти и острые, почти грубые черты лица. Роуз была выразительная и удивительно необычная. И, конечно, она замечала, как я пялюсь на нее, поэтому только недовольно сдвигала брови. А я не мог не смотреть на нее, потому что первая моя подруга была очень красива. Анджела тоже, но это другая красота, поверь.

Но я ей об этом, конечно, не сказал. О том, в смысле, что Роуз привлекательнее моей самой первой подруги. Она села на качели в школьном дворе, но не оттолкнулась от земли. Тогда она посмотрела на меня снизу вверх безразличным взглядом — слишком серьезным для девушки пятнадцати лет.

— Может, подтолкнешь?

Я взялся за качели и несильно раскачал ее — это было нетрудно, потому что Роуз оказалась ожидаемо легкой. Но мне с ней всегда становилось не по себе, потому что она уж точно была сильнее меня.

— В Джорджии у меня еще бабушка есть, — сказала вдруг она, — по маминой линии. Я уеду к ней, когда закончится школа.

— Тебе не нравится здесь?

— А тебе разве нравится? — недовольно прыснула Роуз.

— Я здесь родился и больше нигде не был.

— В Олбани тебе бы понравилось. — она кивнула. — Там чисто. И люди хорошие. Разве что слишком много консервативных набожных христиан.

— Скучаешь по дому?

— Еще бы. Все, что меня окружает здесь, отталкивает, не принимает. Никогда не принимало, с самого первого дня.

— Разве тебе не будет грустно расстаться с Недом и Сэмми?

Роуз ничего не ответила. Я не стал больше задавать ей вопросы. Через некоторое время она встала, и качели ударили меня по ногам.

— Скажи им, что я ушла.

Я кивнул. В ее глазах промелькнула эмоция спокойствия, но она ничего не сказала мне. Я еще стоял у школы, наблюдая за тем, как она удаляется, и боялся, что по дороге с ней что-то случится. Потом, дождавшись ребят, я ушел вместе с ними.

Нед и Сэмми все еще обсуждали Этьена, а я думал о ней. Мы проходили дом мистера Сапетски, но снаружи его не оказалось. Газон его был аккуратно выстрижен, но листья, которые все еще сыпались с деревьев, укрыли лужайку безобразно красно-серым ковром. Они усеяли улицы и мокрые асфальтированные дороги, а деревья рядом с домом мужчины остались лысыми и одинокими, как и он сам.

— Думаете, стоит зайти к нему? Он мог бы дать нам совет, как поступить, — спросил Нед, но остался на месте. Он ждал нашего мнения, но я сразу отказался.

После прощания с друзьями я остался один и побрел мимо детской площадки с играющими ребятами. Не знаю, зачем, но мне захотелось остановиться, чтобы немного понаблюдать за ними — на меня внезапно напала какая-то тоска. Дети весело смеялись, гонялись друг за другом, играли во что-то непонятное, но явно очень веселое, а их родители беспечно курили в стороне. Каждый ребенок состоял в небольшой группке. Девочки, разумеется, играли отдельно от мальчишек, и у них были розовые игрушки.

Я стоял и вспоминал, как сам в их возрасте пытался привлечь внимание ровесников. У меня было много разных игрушек, но больше всего я любил играть своей коллекцией животных. В первом классе со мной дружили только тогда, когда я приносил с собой игрушки, а потом домой я нередко приходил без них, потому что дарил своих животных одноклассникам в надежде стать с ними друзьями. Я дарил им важные для меня вещи, потому что мама говорила, что, давая что-то, что тебе дорого, ты обязательно со временем получишь нечто гораздо дороже. Разумеется, она не имела ввиду, чтобы я дарил незнакомым ребятам свои игрушки.

Но у детей на площадке не было изгоев. Они играли вместе, у каждого был друг и никто не оставался одиноким. В моменте я даже увидел шестилетнего себя на лавочке, не опечаленного отсутствием друзей.

Я посмотрел, чем занимаются мальчишки. Они столпились около большой трубы, совали туда палки и руки, перебивали друг друга звонкими голосами и толкались. Я решил подойти к ним и услышал от них «кошка-там-кошка-кошка-там-застряла-кошка» наперебой. Они уставились на меня с немой просьбой в глазах, бросив палки рядом с трубой. Они замолчали, и я услышал, как оттуда доносится жалобное мяуканье, после чего ребята снова загалдели. Расчистив трубу от палок, я сунул туда руку и позвал животное.

Родители мальчишек кричали на них, но те с неохотой отходили от меня. Я просунул руку глубже и схватил за шерсть мокрую испуганную кошку, испачкался, но был очень доволен собой: теперь у меня в руках она оглядывалась, мяукала, пыталась вырваться, но я прижимал ее к груди, чтобы не спугнули галдящие рядом со мной дети.

После угроз от родителей им пришлось меня оставить.

Когда-то и у нас был кот, но после его пришлось отдать нашим прошлым соседям из-за аллергии мамы, а потому с тех пор я практически не помню, когда в последний раз держал его в руках. Я от этого контакта испытал давний детский восторг, но все равно не мог забрать бездомную кошку трех цветов домой. Особенно сейчас, когда маме было нехорошо. Но и оставить ее я тоже не мог: она все мяукала и мяукала, причем так жалобно, что я думал, будто делаю ей больно. У нее не было никого, кроме меня, и я чувствовал себя таким же, хотя у меня была семья и появились друзья. Но, знаешь, я почувствовал, что мы с ней действительно похожи.

От безвыходности я просто сел на лавку подальше от площадки и принялся успокаивать ее, потому что кошка все еще недоверчиво вопила. Тогда ко мне подошел Этьен. Я его не заметил, поэтому вздрогнул и вскочил на ноги, отойдя на несколько шагов назад. Он недолго молча смотрел на меня.

— Милый кот, — сказал он в сторону животного и протянул руку, чтобы погладить ее, но та задергалась и попыталась вырваться из моих рук с еще большим усердием, — чего ты трясешься? — продолжал Этьен то ли мне, то ли ей. — Я тебя не обижу. Хочу просто поговорить.

Брат Роуз перевел взгляд с кошки на меня. Он был так близко, что я мог чувствовать его неприятный запах. Я бы назвал это запахом опасности, но, переиначивая, говорю, что пахло от него жженым.

Я всегда выдаю одно предупреждение. — Этьен выставил палец. — На второй раз жалеют те, кто не услышал с первого. А до третьего, как правило, не доходило. Так что послушай меня внимательно сейчас, потому что, несмотря на твою несчастную мордашку, исключений я не делаю.

Он наклонился еще ближе и схватил меня за куртку. Я почувствовал, как встаю на цыпочки, хотя и не приложил для этого никаких усилий. У меня в животе все заворошилось от страха, как будто внутри насекомые поедали мои органы.

— Я знаю, кто состоит в этой вашей чертовой компании неудачников. — между тем продолжал он. — И я знаю всех, с кем трется Роуз. — Он встряхнул меня так, что я клацнул зубами. Кошка в моих руках продолжала время от времени жалобно мяукать. — Тусуйся со всеми неудачниками школы, да хоть из обеих, но не смей общаться с Роуз с этого момента. Именно с этого. После нашего с тобой разговора. Потому что во второй раз я не повторяю. Но повторил сейчас. Потому что ты выглядишь как идиот.

Он улыбнулся и резко отпустил мою куртку. Внутри меня все похолодело, а руки сомкнулись на кошке мертвой хваткой. Этьен грубо опустил свою ладонь мне на волосы и больно потрепал.

— Я обязательно узнаю, если вы будете общаться. Главное не заплачь и кота своего береги. Ему тут не место, если понимаешь.

Противно ухмыляясь, он ушел. А я направился домой и, как ни стараясь, не мог заставить себя идти быстрее.

Я решил, что поухаживаю за животным, а потом отдам кому-нибудь, кто мог бы оставить ее себе. Про угрозу Этьена я больше не думал, потому что меня, на удивление, каждый раз пробирала злость при одной только мысли о нем. Гораздо важнее было объяснить мой план касаемо кошки родителям. Папа даже не стал меня слушать, и как увидел ее в моих руках, сразу пришел в ярость, а мама нерешительно и смущенно спорила с ним, пока мы с Гвен стояли в стороне.

Папа смотрел на меня, в его глазах стояла бешеная муть, и я подумал, что разрыдаюсь прямо в коридоре.

— Ты хочешь, чтобы маме стало еще хуже?

А она попыталась:

— Я не умру от одной кошки, пусть она остается не надолго.

А он:

— Тебя убивает буквально все! Ты понимаешь, что любая мелочь сведет тебя в могилу?

Потом Гвен увела меня в ванную, где мы помыли кошку. Пока сестра занималась ею, я сидел на краю ванны и иногда прислушивался к звукам за дверью, хлюпая носом, потому что родители все еще спорили. Я знал, что поступил неправильно, забрав животное домой, но я не мог оставить ее на улице одну. Я не хотел выбирать меньшее из зол: я хотел, чтобы мой порыв спасти ее никому не навредил. Гвен постоянно на меня смотрела, но ничего не говорила, и только ее пенные руки рассеянно проезжались по шерсти кошки, которую она после обернула полотенцем и вздохнула:

— У папы сегодня стресс. На работе неудачный день. Кто-то забрал его важные чертежи и не сказал об этом.

Я кивнул.

— У меня есть друзья, которые могут ее забрать. Она не задержится надолго.

Гвен ничего не ответила. Голос папы с первого этажа не стихал. Я услышал что-то про «он тебя добьет», но Гвен грубо заглушила:

— Ее надо покормить, — она передала кошку мне и стукнула по ее носу мизинцем, — я пойду поищу что-нибудь, а ты иди в свою комнату. Я только что убралась у себя и мне не нужно, чтобы она все там разнесла.

Кошка посмотрела на меня своими большими глазами и негромко замурчала. Она поняла, что теперь я ее друг. Жаль, что люди не мурчат — я бы лучше понимал Роуз. И папу, и Гвен. Сестра ушла, а потом и сама завела скандал. Она крикнула на папу: Гвен редко защищала меня, но если это происходило, то он всегда замолкал и никогда не продолжал спор. Даже если был прав.

Счастливо,

Бен

12 ноября 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

Дружба с Роуз — настоящая пытка. Но это не значит, что я бы предпочел не знать ее вовсе. С ней тяжело, но бывают и хорошие моменты. Когда существуют вещи похуже характера друга, ты учишься с ним мириться. На днях случилось кое-что нехорошее.

Роуз пришла в школу в удивительно приподнятом настроении. Это было странно даже для нее: она заявилась к нам в школьный клуб и не поссорилась ни с со мной, ни с Сэмми, ни тем более с Недом. Она впервые за долгое время была действительно тепло одета. У нее даже отсутствующие щеки порозовели, и Нед не удерживался, чтобы не щипать Роуз за лицо, но подруга давала отпор. Они дурачились в кабинете и обзывались. Все было как обычно. Она и со мной пообвыклась, все реже ругала и чаще улыбалась.

Мы все вместе встречались на переменах, рассказывали друг другу нелепости и смеялись, а после занятий снова запирались в своем кабинете. В следующий раз Сэмми с завидным упорством принялся подбирать пароль по новым тактикам из учебников. Мы шумели, но его это не отвлекало, потому что он был очень сосредоточен. Особенно в сезон предстоящих бесконечных контрольных работ и проверочных, ответы на которые мы могли получить через этот компьютер, выходя во время самостоятельной «в уборную». Дорогой друг, тебе должно быть известно, на что пойдет школьник, чтобы не учить материал! Даже если это будет тяжелее, чем просто выучить и подготовиться самостоятельно.

И пока наш друг был занят, мы втроем устроились в конце кабинета, где Роуз, отбившись от Неда, попробовала включить старый проигрыватель. Он был пыльный, но в хорошем состоянии — ребята посчитали, что через него еще можно было послушать музыку, поэтому оставили его, чтобы Роуз могла насладиться. Она провела рукой по многочисленным виниловым пластинкам в упаковках и достала первую, которую успели захватить пальцы. Не читая названия, Роуз поставила ее и настроила проигрыватель. По всему кабинету пронеслась звонкая мелодия песни «California Dreamin’» группы «The Mamas and the Papas». Роуз прищурилась, задумалась, а затем начала танцевать, рассказывая нам о том, что это была любимая песня ее бабушки, пока группа не стала баловаться наркотиками — женщина была очень серьезна к таким вещам.

Иногда до нас доносилось гневное «вы мне мешаете!» от Сэмми, но Роуз прокричала, что он сноб, и к ней присоединился Нед. Они очень хорошо танцевали вместе, смеялись, и хотя дикие пляски Роуз едва ли можно было назвать настоящими танцами, ей было весело. Они с Недом схватили меня за руки, и мы закружились и зашатались, сгребая за собой весь хлам с полок, и Роуз будто специально ухватилась за старую штору, набрасывая ее на нас. Когда мы выбрались, серые и грязные, над нами стоял Сэмми с пластинкой в руках.

— А вот и мистер кайфоломщик, — пробурчала Роуз, — из этой шторы вышло бы крутое платье.

— Вы мне мешаете.

— Не будь таким ворчливым! — воскликнул Нед.

— Я почти справился со взломом пароля, и нам не придется искать его у учителей, потому что...

— Да-да, мы поняли, зануда, — Роуз закатила глаза, зная, что если не остановит его, то Сэмми будет говорить очень долго.

Через некоторое время я ушел домой в одиночку. Мне было слишком хорошо, чтобы я тревожился мыслями об Этьене или заметил, что территория школы опустела, потому что танцы с друзьями придали мне бодрости. Я даже, кажется, подпрыгивал по пути и напевал песню одними губами.

Обычно, когда сзади пробегали ребята из младших классов, я не оборачивался, но в тот раз я услышал, как бегущий позади меня интенсивно ускорился. Я не успел обернуться, потому что меня хлопнули по плечу. Это был догнавший Нед, тяжело дышащий паром в холодный полдень ноября.

— Почему ты гнался за мной?

— Сэмми снова включил роль руководителя в нашей демократичной команде и прогнал меня. Я решил, что ты еще недалеко и сумею догнать тебя.

— Роуз тоже ушла?

— Нет, она осталась. Сказала, что у нее появились кое-какие соображения насчет взлома пароля. Удивительно, правда? Она едва ли знает, как работать за ним!

Так мы поравнялись и пошли домой уже вместе. Он пинал камни под ногами и редко смотрел по сторонам, едва-едва щурясь. Я спросил, почему он так делает, и он покраснел, сказав, что у него упало зрение, но он не хочет носить очки. Он быстро перевел тему, спросив:

— Сегодня снова иду на секцию, ты придешь посмотреть, как я играю?

— Конечно. Какая у тебя роль в этот раз?

— Еще не знаю. Это новая пьеса. Но ребята уже пустили слух, что на Новый год мы будем ставить «Зимнюю сказку» или что-то из Библии. Но я более чем уверен, что на Рождество будет постановка из рождения Иисуса, потому ее ставят вечно.

— Ты очень любишь играть на сцене. Почему тебя это так занимает?

Он ответил, недолго думая:

— Мной все восхищаются, это делает меня самоуверенным. Понимаешь ли, Бен, я могу стать тем, кем захочу, но пока что только на сцене. По-моему, я уже говорил тебе об этом. Моя реальная жизнь мне не принадлежит, потому что мама против моего увлечения, но пока в этой холодной войне я держу оборону. — он мечтательно вздохнул. — Однажды все изменится. А что любишь ты? У тебя есть хобби?

Я не знал, что ему ответить. У меня не было таланта и стремления делать что-либо, но потом я вспомнил о письмах: со стороны они наверняка выглядят как маленькие рассказы о моей жизни. Не намекая ему на свой секрет, я сказал без задней мысли:

— Я люблю сочинять истории.

Но он отреагировал слишком бурно, не так, как я ожидал:

— Правда? У тебя уже есть что-то из написанного? Это здорово! Хочу увидеть твои работы. Обязательно напиши что-нибудь, если не писал. Я не люблю читать, но если это будет твоя работа, я пожертвую своим самолюбием. Напиши про меня, про нас всех. Только не делай меня слабаком и трусом, надели меня такими качествами как отвага и бесстрашие.

— Если я соберусь писать о тебе, в моей книге ты будешь тем, кем являешься на самом деле.

Нед растер ладони от холода и остановился. На мгновение мне показалось, что взгляд его стал очень печальным, осознанным и даже несколько благодарным. Он медленно улыбнулся и прыгнул на меня, чтобы встрепать волосы. Когда мы с ним свернули на пустую улицу, где жил мистер Сапетски, тогда все и началось: в нашу сторону направлялся обезумевший Этьен.

Мы встретились с ним взглядом. Тяжело передать, какие мысли я разглядел в его глазах, когда он смотрел на меня — бешеные, круглые, огромные огоньки кружили в них, и явно не предсказывали ничего хорошего. Он стал подходить к нам с мешком в руках, пока мы с другом недоуменно переглядывались. У меня онемели бока и забилось сердце от страха неизвестности.

— Бен, но не от Бенедикта — сказал он, и мое имя, с шипением произнесенное его привычной грубой интонацией, пронеслось по улице, — я тебя предупреждал!

Он поднял мешок: тот был старым, но крепким. Этьен бросил его на землю, прямо на асфальт, недалеко от нас, и стал наблюдать. Внутри у меня все похолодело, и я словно перестал чувствовать свое собственное тело.

Мешок пошевелился.

— Он был очень непослушным. Прямо как его хозяин, — проскрипел Этьен.

Я открыл рот и беззвучно зашевелил губами. Нед схватил меня за руку и дернул, громко шепча:

— Бен, что в мешке?

Я посмотрел на него:

— Кошка. Моя кошка, Нед, он выкрал ее из моего дома!

Бедное животное замяукало, услышав знакомый голос. Вероятно, теперь она считала меня предателем. Этьен достал из кармана зажигалку и бутылку. Он открутил ее и щедро вылил содержимое на мешок, продолжая смотреть на меня красными глазами. Он наблюдал и откровенно наслаждался видимой реакцией нас обоих. Его питал мой страх, ужас и паника.

— Он хочет ее поджечь! Бен, мы должны ее спасти! — Нед с новой силой задергал меня, будто я мог остановить все это силой мысли.

— Оставь ее! — закричал я Этьену. — Что ты делаешь?

— Ты расторг наш маленький договор. — он вылил остатки бензина и выбросил бутылку. Кошка забилась с небывалой прыткостью. — Я ведь просил тебя лишь об одном!

— Ты сумасшедший! Бен, о чем он? О каком договоре он говорит?

— Я никогда не повторяю дважды, — сказал Этьен тихо и усмехнулся собственной противоречивости.

И чиркнул зажигалкой. Ее звон пронесся по улице и прогремел внутри меня.

Мы с Недом сорвались с места, но даже при огромной скорости не смогли бы за долю секунды преодолеть расстояние в несколько метров, разделяющих нас, как бесконечный горизонт, отдаляющийся все быстрее и быстрее. Зажигалка упала. Мешок воспламенился прежде чем огонь достиг земли. Сине-красно-оранжевое пламя растеклось по мокрым от бензина местам, жадно пожирая его следы. Этьен отошел назад, чтобы огонь не занялся им, и продолжил бесстрастно смотреть.

Кошка издавала самые ужасные животные крики, которые я только слышал. Нед бросился к ней, а я — на Этьена. Я в тот момент не думал ни о чем. Вряд ли ты видел зрелище более нелепое, чем драка двух мальчишек. Он пнул меня ногой, будто ему ничего не составляло труда сделать это, и я упал на землю. Слезы застилали мои глаза и мешали разглядеть картину перед собой. Я бросился на него снова, но в этот раз мне удалось повалить его на асфальт и оказаться сверху. Он схватил меня за ворот куртки, а я — его. Мною двигала та же злость, что и им ранее: я поджимал Этьена, а затем впечатывал в землю, ударяя затылком, и так снова и снова, пока его руки не отпустили куртку и не вцепились в мои похолодевшие кулаки. Я дернулся и ударил его прямо в нос. А затем еще раз и еще, пока не почувствовал, как сильно взмокли костяшки пальцев. Из носа Этьена хлынула кровь — бордовая и густая, а мой противник улыбался так, будто все происходящее его только раззадоривало. Этьен быстро скинул меня с себя, навис надо мной и тоже ударил меня по лицу. Жгучая боль обожгла мои щеки, я больно прикусил язык и придавил губу, а запах «пыли» в носу выбил из легких воздух и помешал мне дышать.

Потом Этьен быстро вскочил на ноги, сплюнул и пропал. Я медленно перекатился на бок и попытался встать. Помню, я думал о том, что не знаю, как объяснить случившееся дома. Ко мне подскочил Нед в одном тонком свитере.

— Бен, ты в порядке? Вот черт, этот урод сбежал! Поверить не могу, он зашел так далеко. Держись, давай помогу!

Я обернулся, чтобы посмотреть на мешок. На его месте лежала верхняя одежда Неда.

— Я потушил огонь, Бен! Я накрыл ее и прекратил пожар!

Я упал перед ней на колени. Мои руки блуждали по куртке, грязной от влажного пепла.

— Надо отнести ее мистеру Сапетски. Он совсем рядом, — сказал Нед тихо, но навязчиво, — давай же, она не умерла, но ей нужна помощь. Но если ты это не сделаешь, она точно умрет.

Друг был прав. Я взял на себя ответственность за живое существо. А значит, как бы мне не было плохо, мне нужно было о нем позаботиться, потому что у кошки больше никого не было. Я взял одежду друга и вскочил на ноги, с трудом игнорируя шум в ушах. Я не чувствовал шевеления, вкуса крови, жжения кулаков и остывающих слез.

Мы залетели на порог дома мистера Сапетски, и Нед начал с такой силой тарабанить в дверь, что мужчина внутри должен был перепугаться и уж точно не открыть настойчивым гостям. По крайней мере, я бы на его месте так и сделал. Но нам повезло: он распахнул двери и в замешательстве уставился на нас с Недом.

Друг бормотал вместо меня что-то про огонь, Этьена и ветеринара, а я стоял и сжимал в руках кошку, чьей морды даже не было видно. Во взгляде мужчины промелькнула сотня вопросов, которые он не успел задать нам. Он скрылся в доме, чтобы взять ключи от машины, после чего снова выбежал и открыл гараж. Меня и теперь удивляет, как мы все не растерялись, потому что я в таких ситуациях очень паниковал и просто впадал в ступор, пока окружающие решали проблемы.

Нед открыл мне двери, мы сели на задние сиденья, пока мистер Сапетски заводил старую машину. Он ехал быстро, но осторожно, и я, оказавшись в безопасности, почувствовал, как щиплют раны.

— Все будет хорошо, — заверил он, поглядывая назад, — не нужно заставлять себя смотреть, если не можешь. Просто держи ее, мы скоро доедем. Кто решится на такое зверство...

Я не помню, как мы доехали до клиники. Мистер Сапетски забрал у меня куртку Неда, отнес ее вместе с кошкой врачам. Мы с другом остались ждать. Там Нед покинул меня, чтобы найти что-то, чем можно было обработать раны. Я сидел в коридоре и думал о том, как скрыть следы драки от мамы. Очень быстро Нед вернулся со слегка затравленным видом.

— Возьми, — он протянул мне несколько ватных дисков, смоченных в спирте, — какая-то женщина дала. У тебя кровь из носа. Давай помогу?

И он стал обрабатывать раны на моем лице, иногда дуя на них, как мама в детстве, если сильно щипало. Я не представлял, как мои ушибы выглядят со стороны, поэтому постоянно спрашивал у него об этом, а друг отвечал, что все не так уж плохо. Редкие посетители в коридоре, сидящие со своими спокойными бульдогами и непоседливыми чихуа-хуа, смотрели на нас и переглядывались.

— Думаешь, — сказал я ему, щурясь в перерывах, — это хороший знак, что мистер Сапетски так долго не выходит из кабинета?

— Да. Если бы все было плохо, он бы сразу вышел и сказал... короче, нам повезло.

— Повезло, — задумчиво произнес я и посмотрел на кровавые ватные диски.

Нед старался осторожно разговаривать со мной, хотя иногда неодобрительно хмурился, прям как взрослые, и вздыхал.

— Бен, — осторожно позвал он, — о чем говорил Этьен? Почему ты не рассказал нам? Почему не рассказал мне? Мы же с тобой друзья, правда?

И я коротко пересказал ему об угрозах на площадке, где я нашел кошку. Но не рассказал о том, почему я решил скрыть: Роуз в этот день была очень веселая, я подумал, что это подождет. Но Неда такое не устроило, он недовольно всплеснул руками:

— Ты посчитал, что Этьен ничего не сделает? О Бен... это действительно фигово. На самом деле, это моя вина, что я не рассказал тебе о нем больше. Достаточно, чтобы уберечь. С ним опасно сталкиваться. Он не шутит, когда угрожает. Теперь мы не можем отступить, мы сильно вляпались.

— Мы? — переспросил я и почувствовал, что готов разрыдаться. Гвен тоже разделила мои проблемы когда-то. Ну почему я не могу не втягивать в свои проблемы друзей и близких? — Это я ему не понравился, Нед. Ты не при чем. Если и разбираться с ним, то только мне.

Он снова нахмурился, как будто злился на меня, и когда чья-то собака тявкнула, Нед шикнул на нее.

— Ты дурак, Бен! Я не хочу даже говорить об этом, но ты обязан знать, что мы с ребятами на твоей стороне, и если кто-то ссорится с тобой, он ссорится со мной — как минимум — тоже!

Он выдержал паузу, после чего продолжил:

— Но ты ему так круто вмазал, — улыбнулся друг, — я почти не видел, но ты с таким упорством боролся! Мало кто до сего дня давал Этьену отпор. Ты либо сумасшедший, либо... нет, ты просто сумасшедший. Он не забудет, как ты на него набросился. Прямо как в «Повелителе летающей гильотины».

— Мы должны рассказать об этом Сэмми и Роуз, чтобы вместе прекратить выходки Этьена, — он удовлетворенно закивал, — он на ней помешан.

И вскоре мужчина вышел. Кошка по-прежнему лежала в куртке Неда — безвозвратно испорченной. Но друг нисколько не расстроился, потому что попросить свою маму купить ему новую для него ничего не стоило. А кошке ввели снотворное, поэтому она обессиленно спала на руках мистера Сапетски. Ее шерсть местами выглядела обгорелой, но самое главное, что она осталась жива. Самое главное, что Нед успел.

Меня пугало то, что Этьен знал, где я живу. Ему не составило труда найти меня, забраться в мою комнату и навредить. Этьен мог с легкостью вломиться ко мне снова и без проблем попытаться еще раз проучить меня. Но уже ночью, когда я, беззащитный, буду спать.

Мы дошли до машины и снова сели позади. Нед пересказал историю мистеру Сапетски, скрыв кое-какие детали, но мужчина и без того был глубоко поражен. Он повез нас к себе, чтобы успокоить чаем и разговорами на отвлеченные темы.

Когда Нед сел в машину, он вдруг вспомнил, что на улице холодный ноябрь, а он брел в тонком свитере: он быстро замерз. Он тоже повел себя, как герой, к тому же помог мне обработать лицо, поэтому я отдал ему свою куртку, а мистер Сапетски начал извиняться за плохой обогреватель. Но нам было все равно и всю дорогу обратно мы улыбались и иногда переглядывались, чтобы толкнуть друг друга.

Меня восхищало то, как быстро среагировал друг, бросившись тушить огонь. Я бы предпочел быть избитым снова, если бы знал, что Неду и кошке больше ничего не будет угрожать.

Кстати, мистер Сапетски решил оставить ее себе, и я очень обрадовался этому, потому что папа перестал бы злиться, а мама — нервничать. Может, с кошкой ему будет не так одиноко.

Со своей коллекцией лошадей на полке.

Счастливо,

Бен

Часть первая. (5)

19 ноября 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

Разгребать последствия своих действий чаще всего приходится в одиночку. Скрыть что-то от родителей — это одно, но скрыть от сестры — совершенно другое, особенно, если она видит тебя насквозь. Особенно, если у нее глаза мамы.

Конечно, я рассказал Гвен, что случилось на самом деле. Конечно, она прикрыла меня перед родителями и даже дала свою косметику и научила как закрашивать синяки. Я брал что-то из ее косметички с собой в школу, а потом, закрывшись от всех в туалете, я подмазывал синяки и наносил на лицо много пудры. Учителя могли заметить, что я хожу избитый, а в младших классах к таким вещам относились серьезно. Дежурные и классные руководители тотчас звонили родителям ребенка, если замечали, что он покалечен, но это в худшем случае. В лучшем — учитель оставлял школьника наедине с собой, чтобы никто не смущал, и спрашивал, все ли с ним хорошо и хочет ли он поговорить. Я говорить не хотел, уж точно не со школьным психологом. Если бы такое произошло, я с таким же успехом мог бы провалиться сквозь землю от позора. У меня не было проблем в школе, не считая тех случаев, когда я не мог сдержаться и плакал из-за обзывательств.

Мама пришла бы в ужас, если бы узнала, чем я занимаюсь вне уроков. Изменения пугали меня, как и то, что мне понравилось бить Этьена.

Несмотря на то, что у нас с Гвен уже давно были напряженные отношения, в последнее время она стала открываться мне. Наверное, из-за того, что я взрослею. Мы теперь больше понимаем друг друга. На днях она зашла ко мне, чтобы поговорить. Она села за мой стол и, оглядываясь, сказала будто невзначай:

— В моей школе есть много разных секций. Некоторые из них основали либо бывшие выпускники школы, которые по каким-то причинам не попали в колледж, либо нынешние ученики, свободные от экзаменов.

Я соображал, к чему она клонит, но Гвен продолжала объяснять:

— Я дружу с ребятами, которые руководят секцией борьбы. Если хочешь, я могла бы договориться, чтобы они позанимались с тобой.

- Я не готов для драк. Мне не хочется бить людей.

— Я боялась, что однажды тебе придется постоять за себя. Ты же дохлый, — сказала она, а я разглядел в ее наставлениях настойчивость и серьезность, присущие разве что папе, — в следующий раз все может закончиться еще хуже, Бен. Пусть папа разговаривает с тобой об изменениях в твоем теле и характере, а я ограничусь меньшим.

Я промолчал и опустил глаза.

— Ты хочешь сказать, что меня тайно будут учить драться в секции в твоей школе после уроков? Среди взрослых подростков-парней, у которых мускулы больше, чем я сам?

- Да, — Гвен пожала плечами, хотя сама ненавидела, когда я так делал, но у нее это получалось мило, — говорю же, я все улажу, если попросишь. А вдруг ты узнаешь что-то полезное. Кроме разговоров о девчонках, разумеется: они убеждают, что знают, чего мы хотим, но их идеи стары как мир.

Она закатила глаза и проехалась по комнате на моем стуле на колесах, забросив ноги на часть кровати. Она дождалась, когда я кивну и ушла.

В субботу провинившиеся ребята старшей школы оставались на выходные, чтобы помочь отстающим ученикам в качестве отработки. Хулиганы постарше ходили рано утром в течение нескольких недель, пока не истекал их срок наказания, и убирались в коридорах.

Были и старосты, которые приходили в выходные по собственному желанию. Правда, я не представляю, чтобы такие ребята существовали. Но мой друг детства Стефан часто оставался в школе после уроков. Мне это было непонятно, потому что все хотели домой в течение дня и радовались, когда звенел последний звонок, но его это огорчало. Потом я узнал, что отец бил его, причем сильно. Мне говорили, что итальянцы вспыльчивые, но степень моего представления была мала. Так, Гвен хорошо училась, не отставала по предметам, поэтому и сама иногда приезжала в субботу, чтобы помочь ученикам. Иногда они ей за это подплачивали.

Ребята из моей школы не должны заявляться в школу для старшеклассников. Там они могли нарваться на неприятности, получить нагоняев от местных хулиганов или быть застуканными дежурными учителями, которые обязательно позвонят родителям. Для своих я все еще оставался милым глупеньким младшим ребенком, и пусть так и будет для них всегда, потому что мой бурный пубертатный период не принес бы им никакой радости. Я это уже сейчас понимаю, потому что Гвен доставляла маме с папой кучу хлопот, и мне было бы очень стыдно, если бы им пришлось контролировать и меня.

Я с надеждой ждал возвращения сестры, так часто выглядывая в окно, чтобы это стало подозрительным. Мама заметила мою суетливость, но я сказал, что Гвен обещала привезти кассету нового фильма «Робокоп», чтобы мы вместе посмотрели его. Это не помогло ей перестать сомневаться, потому что мы с сестрой уже очень давно не смотрели что-то вдвоем. Мама позвала меня, чтобы я сел рядом, пока она была занята готовкой. Я знал, что она может увидеть мои пожелтевшие синяки, но подошел. Она улыбнулась — усталая и бледная, потрепала меня по голове и сказала:

— Как твои дела? Случай с кошкой тебя не покоробил? Папа тебя очень любит. Он не хотел сделать тебе больно.

Мне стало неловко, но я не ушел, потому что мы редко оставались наедине.

— Все нормально, — я вскинул руки так простодушно, как только мог, — ничего интересного. Но я завел новых друзей. Мне классно с ними, они хорошие и не пытаются дружить со мной ради моих игрушек.

Мама слабо посмеялась:

— Не стесняйся приглашать их как-нибудь к нам. Вот увидишь, мне совсем скоро станет хорошо, и мы это отпразднуем.

— Буду очень ждать, — сказал я и представил, как знакомлю ее с Роуз, — возможно, тебе бы понравилась моя новая подруга. Она сложная.

Мама издала забавный звук удивления и изучила мое лицо. Она пыталась найти в нем намек на то, что я мог влюбиться. Взрослые всегда так делали.

— Люблю сложных людей.

— Я подружился с ней, но думаю, что ей не интересна эта дружба. Может, ты знаешь, что мне сделать?

— Ты сказал, сложный человек, — она помолчала, осознанно заморгала и отстранилась от туши курицы, — а может, сложная ситуация? Попробуй поговорить с ней по душам, вдруг у вас непростые отношения из-за какого-то недопонимания?

Никто в моей семье не умел давать советы по части отношений. От родителей это звучало неловко и устарело, но все же очень ценно. А советы Гвен отличались практичностью и поразительной точностью. Но ей я боялся доверять такое. Я поблагодарил маму, но мне захотелось побыстрее закрыть эту тему. Про Роуз она спрашивать не стала и вдруг заметно нахмурилась:

— У тебя лоб немного грязный.

Она протянула руку и провела пальцем по синяку, который я не смог скрыть полностью. Мне стоило приложить усилия, чтобы не сощуриться от неприятных ощущений. Я быстро встал, но не успел уйти, как вернулась Гвен. Она бросила ключи от машины на стол, поздоровалась с нами и собралась к себе, но мама вопросительно посмотрела на сестру:

— А где же кассета?

- Кассета? — переспросила Гвен, а потом посмотрела на меня. Я зыркнул на нее, надеясь, что она поддержит мою ложь.

— Ты не привезла «Робокопа»? Мы же так хотели посмотреть его!

— Ой, прости, Бенди. — сказала Гвен немного переиграно. — Друг отказался одолжить. Как-нибудь в следующий раз.

Я сделал вид, что страшно расстроился и ушел в свою комнату, недовольный разыгранной перед мамой сценой. Врать ей входило у меня в привычку, обыденность, а втягивать в это и других не составляло труда — я хотел ее уберечь от всего этого. Ей не обязательно знать, чем я занимаюсь, потому что я достаточно взрослый и самостоятельный.

Вскоре зашла сестра. Она прикрыла двери и как в тот раз присела за мой стол, а я с надеждой уставился на нее:

— Так значит, «Робокоп»?

— Придумала бы сама что-то, раз такая умная! Что со школой?

— Надо мной смеялся весь состав секции. Но взять тебя согласились. Скорее, чтобы посмеяться, чем действительно поднатягать. — она шумно втянула воздух и взглянула в небольшое зеркало, на свои темные тени под глазами. — Остальное в твоих руках.

- Когда начинаются занятия? — спросил я, не веря в свой успех.

— По средам и пятницам в шесть вечера. Еще они собираются где-то по воскресеньям, но это вне школьные занятия, поэтому не вздумай с ними, даже если предложат.

Я кивнул.

— Я серьезно, Бен.

- Да не пойду я!

— Как взъелся! По-твоему, это я постоянно ищу неприятности?

Я снова кивнул, согласный с ней. Сестра серьезно смотрела на меня, и мне показалось, что у нее слегка размылась тушь.

— У меня есть свои условия.

- Наивно было предполагать, что ты не попросишь чего-то взамен, — ворчливо отозвался я.

— Я не о том, но спасибо за подсказку, как-нибудь воспользуюсь. Сейчас рано темнеет, не хочу, чтобы я была виновата в твоей пропаже — если вдруг что. Ты знаешь, такая чертовщина происходит. Я прослежу, чтобы после своих уроков ты добрался до моей школы и вернулся домой сразу после. Папа рассчитывает на меня. Без выходок, Бен! Руководит секцией борьбы бывший выпускник нашей школы — Томас Санчес. Так он зарабатывает себе на колледж в следующем году, и за каждую тренировку ему подбрасывают деньжат.

- Мне придется платить?

— Не придется, успокойся, я пошутила. Главное веди себя прилично, не пытайся строить из себя вожака в первый день, но и в углу не стой. — я закатил глаза. Нравоучения сестры меня всегда бесили. — Ты все еще не перестал пожимать плечами, но шансы у тебя есть.

- Мне стоит отблагодарить тебя?

— Простого «спасибо» будет достаточно. — задумчиво сказала она и самодовольно ухмыльнулась. — А также посмертные лавры и памятник при жизни мою честь. Ты еще не раз услышишь, что у тебя потрясающая сестра.

Я улыбнулся ей. Наплыв сентиментальности заставил меня обнять Гвен, которая вмиг сделала такое лицо, будто ее обнимает самый грязный на свете бездомный.

— Уйди уже.

- Ты в моей комнате.

— Тогда уйду я, ничего не поделаешь. — она встала, ударила себя по бокам и на пороге заявила. — Будь там осторожнее. Потому что я не собираюсь тратить свои дорогущие тени «Nakeds» для того, чтобы скрыть твои синяки и ушибы.

Гвен ушла, и только тогда я понял, во что вляпался. В очередной раз.

Счастливо,

Бен

27 ноября 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

У нас выпал первый снег. Был чудесный вечер, когда он пошел. Мама читала книгу Гвен, сидя у окна, и вдруг позвала всех нас. Папа подоспел к ней, но тут же унялся — он всегда торопился. Она заставила нас выключить свет в доме и посмотреть в окно. Тогда я увидел, как крупные снежные лепестки усеивают дороги, а свет от фонарей превращается в прожекторы, в которых, как на сцене, водили хороводы снежинки. Возможно, где-то среди них была снежинка Неда. Возможно, была и моя.

Снег выпадал каждый год, но мы всегда смотрели на него как в первый раз. Пока я обувался, а Гвен натягивала на голову шапку, подталкивая меня локтем, я взглянул на родителей. Они смотрели на нас и улыбались, и почему-то я захотел расплакаться. Это была особенная картина: я как будто увидел всех нас со стороны, видел свою будущую семью и моих детей.

Единственное, что не менялось с годами, это то, как мы с Гвен во время первого снега выскакивали на улицу и пытались лепить снежки из еще неокрепших белых обрывков. В этот раз мы вышли на улицу, обежали дом и оказались перед окном, в которое смотрели наши родители. Увидев нас, мама заулыбалась и замахала тонкой рукой, а я, стоя в свете одинокого фонаря, стоически принимал на себя броски снега от Гвен, пока смотрел в окно. Мне чудилось, что если я зайду в дом, там никого не окажется. Ни волшебной красоты мамы, ни теплой улыбки отца. А Гвен внезапно исчезнет в синей ночи, и ее белая шапка станет не более, чем очередной снежинкой из множества множеств миллиардов.

В этот вечер мне не спалось. Я иногда поглядывал на снег в окне, читал при свете походного фонарика под одеялом (утром мне нужно было идти в школу, а родители не одобряли моих поздних посиделок) и все никак не мог заснуть. Я думал обо всем: о Гвен и секциях, о маме и папе, об учебе, друзьях, о своих проблемах и Этьене… и еще о Роуз. Тогда я и вспомнил слова Неда и обещание сочинить свой первый рассказ. Я нашел тетрадку, ручку и принялся писать, и писал о своих чувствах. Это было несложно, потому что часто говорю о них в письмах. Мне стало легче выражать их. По крайней мере, настолько, насколько способен четырнадцатилетний мальчишка. Я мог бы показать письма Неду, он бы точно оценил, но они были слишком личными, слишком интимной вещью — почти как нижнее белье. Да, точно, как нижнее белье. Эти письма были тем, что никто никому обычно не показывает.

Я не знал, что сильно втянусь в этот поток состояния и даже не заметил, как писал обо всем на свете почти до трех часов ночи. Спать мне не хотелось, но когда я увидел время и шесть исписанных листов, на меня внезапно напала сонливость. Чуть я убрал тетрадь в портфель и снова лег на кровать, отключив фонарик, как в мгновение уснул.

Занятия в школе проходили медленно. Я все ждал, когда прозвенит звонок и закончится очередной урок, чтобы приблизиться к окончанию дня. Мне чего-то не терпелось в этот день. За все время мы с друзьями так и не придумали, как нам проучить Этьена. Но меня он обходил и к ребятам не лез. Хотя я подозревал, что это далеко не из-за того, что он меня боится, а из-за того, что я ему, откровенно говоря, противен. Наверняка он готовил план похлеще прежнего, чтобы уж точно не оставить нам шансов. Роуз не общалась с нами, но ребята сказали мне, что однажды они не разговаривали месяц, и что все наладится, как только ситуация утихнет. В общем, она не могла посвятить нас в планы своего сводного брата.

В школе никто не узнал о нашей драке с Этьеном, а на его очередную порцию синяков никто не обратил внимания, потому что он постоянно дрался. Из-за этого он был не особо красивым: когда-то ему определенно точно сломали нос. Но целом все встало на свои места, и я по-прежнему ходил с Недом и Сэмми в наш школьный компьютерный клуб (состоящий из одного наполовину рабочего компьютера), где мы пытались подобрать пароль, а иногда наблюдали за репетицией Неда — клянусь, в абсолютно любое время.

Мой навык письма по сравнению с театральными навыками друга все больше и больше казался мне какой-то шуткой. Отклонением, мутацией, попыткой создать что-то, когда тебе просто не дано. И хотя утверждение «если у тебя нет к этому расположенности, то тебе никогда и не научиться этому» — спорное, я отчасти тоже считал так. Но еще я считал, что можно чему-то научиться, если ты в меру целеустремленный человек.

Я решился поделиться с ребятами своей рукописью, которую написал накануне ночью. Первым в нее вцепился читать Нед, а Сэмми заглядывал ему через плечо и едва успевал читать за другом: он тряс его за плечо, потому что Нед яростно перелистывал страницы и нарочито громко вскрикивал каждый раз, когда Сэмми щипал его. А я сидел и ждал, как будто проходил собеседование, и вытирал вспотевшие ладони. Моя рукопись не была похожа на какой-то рассказ с конкретными людьми, персонажами и животными, там не было завязки, кульминации, развязки. Шесть исписанных мной листов представляли собой сочинение на темы «принятие себя», «конфликт с окружающими», «самобичевание».

Нед закончил читать, и на его лице я увидел выражение глубокой заинтересованности.

— Это невероятно, Бен, — он еще раз посмотрел на измятую тетрадь, перешедшую в руки друга, — ты сам написал это?

Я кивнул и спросил их мнение.

— Очень круто. Вдохновляет, — заверил Сэмми, — у тебя необычный поток мыслей. За ним сложно уследить, особенно когда на ухо орет этот негодяй. Тяжело понять, но если схватить общую мысль… для новичка это хорошо.

— Ты правда не соврал, что пишешь впервые? Ты мог бы написать какой-нибудь интересный сюжет, где герой стоит против всего мира ради своих собственных убеждений. И он намерен защищать их до конца ценой собственной гордости!

— Придумай что-то более оригинальное, ты вечно берешься за эту идею! — возразил Сэмми.

Нед закатил глаза и подпнул его ногой.

— Такие герои самые интересные, почти как злодеи, а ты просто надоеда. Кому нужно что-то другое, когда в жизни самое важное — борьба за личные ценности и умение их проявить?

- Я не уверен, что Бен захочет писать по твоим фантазиям, — засомневался Сэмми, складывая руки на груди, и облокотился о стол.

- В будущем мы все объединимся и создадим что-то невероятное. — грезил Нед. — Бен напишет сценарий и станет знаменитым писателем, и я буду играть в театре его пьесы, а ты…

— А я приду к тебе на концерт, — он положил ему руку на плечо, — у меня будет большой букет… и пакет, полный тухлых помидоров.

— Когда ты взломаешь компьютер, я сменю пароль и не скажу тебе об этом, — пообещал Нед.

— А кем будет Роуз? — как бы между прочим спросил я, поглядывая на толстый слой пыли под столом.

Нед задумался, бросая на Сэмми вопросительные взгляды, но тот только пожимал плечами:

— Если так пораскинуть, — сказал он, — мы понятия не имеем, что ей нравится. Она никогда не делилась с нами своими интересами, кроме некогда прошедшего увлечения фотографиями. Складывается впечатление, будто мы ей нужны только для одного — чтобы скрыть ее в нужный момент и не лезть слишком близко.

- Неправда, — сказал я неожиданно для себя, — возможно, мы ее просто не понимаем.

— В каком это смысле? — Сэмми удивленно посмотрел на меня.

— Ну, мы парни… для нас девушки всегда будут загадкой. Может, мы слушали, но не слышали ее?

- Я все равно не понимаю.

— Я понимаю, — закивал Нед осознанно и начал жестикулировать, — Бен прочувствовал всю мудрость жизни! Женскую мудрость! Все намного глубже, чем кажется. Ей с нами попросту скучно! И теперь, зная причину, мы можем решить проблему. Что нравится девчонкам?

— Другие девчонки, — я посмотрел под ноги, а когда поднял голову, увидел, как синхронно удивились ребята, — в смысле, у нее же нет подружки? Ей не с кем секретничать, обсуждать мальчишек, устраивать ночевки или чем там занимаются девочки.

Ребята посмотрели на меня так, будто я был пророком.

— Надо найти ей подружку… всего-то найти ей похожую на нее саму девчонку!

- Черт, Нед, — Сэмми устало вздохнул и рассмеялся, — ты думаешь, она не пошлет ее при первой же возможности, как и Бена? Особенно, если она будет похожа на Роуз?

- В конце концов, она его признала и перестала угрожать, что уйдет из нашей команды.

— Нет, Нед, — тактично сказал Сэмми, тормозя его, — я не думаю, что в этот раз сработает. Тебе будет легко завести друзей из толпы злостных троллей или жаждущих нашего порабощения инопланетян. Но ты представляешь себе, что будет, если ты попытаешься подружить Роуз с кем-нибудь, ей подобной?

Я вдруг вспомнил о своих занятиях в школе Гвен, и больше я не вникал в споры друзей, а с тревожным предвкушением думал о предстоящих делах. Но так как уроки у нас закончились, а мы с Недом и Сэмми сидели в своей кладовке, время было на исходе. Я даже передумал ехать вовсе, потому что боялся, что там меня будут бить посильнее, чем я могу выдержать, но сестра уже сказала им, что я приду. Я не мог ударить лицом в грязь и показать себя с паршивой стороны и тем самым подвести Гвен. Мне хотелось доказать самому себе, что я смогу стать сильнее, если буду усердно трудиться. Потому что я всегда был слабаком.

Я попрощался с ребятами, отказавшись идти с ними домой, потому что у школы меня ждала Гвен на машине. Сэмми и Нед увидели ее, но ничего не сказали, хотя я знал, что они обязательно спросят при следующей встрече. Она была им интересна.

Сестра вышла из машины и стояла неподалеку, ожидая меня. Она выбрала самую вычурную одежду из своего гардероба, поэтому не заметить ее было сложно. Я сел рядом на переднее и пристегнулся, дожидаясь, когда она сядет следом.

— Почему ты так вырядилась?

— И тебе привет, дурила, — она прыснула, - меньше вопросов. Сегодня у меня тусовка с ребятами. Домой тебя отвезет мой друг из секции, потому что я не успею.

Я промолчал, хотя мне не особо хотелось ехать с людьми, которых я не знал. Я не доверял сестре, если она хотела угостить меня своей сомнительной веганской стряпней, чтобы пополнить свою армию буддистов, но доверял в отношении таких серьезных вещей, потому что она с детства несла некую долю ответственности за меня. Она могла нарочно придавить меня дверью или оставить ее открытой, когда заходила в мою комнату, могла также посмеяться надо мной со своими подружками, но с тем, что касалось моей жизни Гвен не шутила. Иногда я чувствовал себя так, будто у меня были две мамы. Только одна из них чаще всего противная.

Ехали мы недолго, и я старался запомнить окрестности. Школа Гвен была на этаж выше, чем маленькая двухэтажная моя, а на видимом дворе уже никого не было. Сестра не остановила машину у главных ворот, а объехала школу и только тогда вышла наружу. Я последовал за ней с ощущением, что делаю что-то противозаконное.

Мы шли по коридорам, отдаленных от смежных. В школе было пусто, а запозднившиеся учителя сидели в своих кабинетах. Мы одолели всего два прохода от заднего входа в школу и оказались в большом спортивном зале, превосходящим размер спортзал моей школы в два раза.

Гвен остановилась у двери и повернулась ко мне со словами:

— Не позволяй им себя запугать. Они ведут себя так, словно главные во всем городе, а на деле придурки первого сорта. Постарайся не нахвататься от них чего-то, помимо новых приемчиков для борьбы или чем вы там будете заниматься. Домой ты поедешь с Бакстером Кингом. Это тот накачанный блондин, бросающий мяч в кольца, — Гвен указала на парня через стекло двери. Он показался мне просто огромным и жутким. - Он единственный адекватный из толпы. Насколько это возможно…

Я вздохнул. Мне уже в тот миг хотелось уйти, потому что все парни, которые находились в зале, были старше меня на пару-тройку лет. Гвен ничего не сказала мне и ушла, а я остался один за дверью в темноте, наблюдая через окошко за высокими сильными ребятами, которые швыряли мяч, громко смеялись, били грушу и тому подобное. Я как будто попал на арену гладиаторов, которым нужно было драться друг против друга, чтобы выжить. Сосчитав до трех, как меня учил папа, когда я боялся решиться на что-то, я толкнул двери.

Все присутствующие тут же на меня уставились. Молча, скорее из любопытства, чем желания отпинать меня, которое я наверняка выдумал. Я же сгорал от стыда и пытался выдавить из себя хоть слово.

— Это еще чей малыш? — с самым наигранным удивлением спросил парень, которого до тех пор я не замечал. После его слов зал заполнился хохотом старшеклассников. — Ты потерялся? Секция кормления грудью находится слева по коридору.

Мне было не смешно, но я улыбнулся. Я нашел глазами Томаса Санчеса, про которого мне говорила Гвен, и искренне понадеялся, что он тот, кто мне нужен. Огромный парень, отдаленно похожий на Бакстера Кинга, уже имел усы. Томас смотрел на меня и хмурился под хохот подростков, которые, не сдерживая свое любопытство, окружили меня со всех сторон, будто в жизни не видели четырнадцатилетнего парня. Они подталкивали друг друга и смеялись так, словно я был похож на забавную обезьянку в клетке зоопарка. Только я чувствовал себя по другую сторону этой клетки. Их смех и подтрунивания, весьма не обидные, но раздражающие, напоминали мне давно прошедшие дни, когда я был некрасивым и отталкивающим, и надо мной смеялись все, кому не лень. Меня начало мутить.

Долго мое «знакомство» с ними не продолжалось. Томас велел им заткнуться. Ребята потеряли ко мне интерес и разбрелись.

— Я Бен, — сглотнул я, и мой голос показался мне самым паршивым звуком на свете, — Бенджамин…

— Я знаю, кто ты, Рид, — прервал он безынтересно. В отличие от моего, его голос был грубым и низким, — твоя сестра приходила. Пошли поговорим, а то так и будут смотреть. — он обернулся к ним. — Чего уставились?

После его слов все от меня отвернулись. Я восхитился его лидерскими качествами. Он мотнул головой, и я последовал за ним на выход. Томас вспотел: до моего прихода он занимался какой-то физической нагрузкой. Мы зашли в темную раздевалку, и он взял свое полотенце, чтобы вытереть шею.

— Удивительно, что ко мне заявился малолетка. Не в обиду. Я никогда не занимался с младшими школьниками. Ума не приложу, что с тобой делать. — без предупреждения он взял мою руку и поднял ее вверх. — Раньше не занимался? Совсем ты какой-то…

— Я никогда не думал об этом, — вяло признался я, — если бы сестра не предложила, то меня бы здесь не было.

- Какие у тебя цели? Зачем ты пришел?

- Я все-таки столкнулся с тем, что однажды придется давать сдачи, — сказал я, — и мне нужна хотя бы минимальная физическая подготовка.

- Минимальным я не занимаюсь, — бросил он, — по средам и пятницам тебе придется несладко. Будет больно, будет трудно, очень. Если не готов, советую уйти сейчас и не тратить наше время.

- Если бы я не был уверен, меня бы тут не было.

Моя уверенность в себе и упрямство позабавили Томаса, весело всхохотнувшего и ударившего ладонью себе по подбородку. Он меня всерьез не воспринимал, и это угнетало. Отсутствие внимания не мотивировало меня биться, а отбивало желание заслуживать его — я не агрессивный победитель, а пассивный испытатель.

— У нас не фитнес, а борьба, — напомнил он, — я не пущу тебя бить грушу или драться тет-а-тет с парнями, пока мы не приведем тебя в форму.

— Я же говорю, что готов.

Томас все еще хмурился. Диалог со мной не доставлял ему удовольствия, он стремился отделаться от меня — и наверняка сделал бы это, если бы не Гвен. Мне вдруг стало интересно, что их связывало. Был ли он водителем «понтиака»?

— Ты будешь делать то, что тебе говорят.

Мне хотелось куда-то деться от его взгляда, но я не прерывал зрительный контакт, силясь показаться стойким. Я не хотел, чтобы меня отправили домой, если Томас увидит, какой я слабак на самом деле. Все это посвящение напоминало мне вступление в какую-то серьезную группировку, а не простую секцию по физической подготовке. Но он больше ничего не сказал, вывел меня к остальным и представил. Я уже был не интересен парням, хотя иногда они поглядывали в мою сторону.

Томас следил за мной. Когда я приседал и пробовал подтягиваться, забираясь на самую высокую (единственную) планку, мне становилось страшно упасть, но внизу караулил Томас. Я выкладывался так сильно, на сколько только мог, и под конец занятия у меня начало болеть все тело.

Я был настолько погружен в процесс, что не смотрел ни на кого, поэтому и не замечал, как на меня смотрели другие. Когда занятие закончилось, даже тусклый свет в зале начал казаться мне светлее моего желания продолжать все это. Но когда Томас со мной покончил, я еще несколько минут сидел на лавке, жадно выпивая воду из предложенной кем-то бутылки. У меня нашлось время изучить всех, кто посещал эту секцию. Парней было не так уж и много, не более десяти, но все они занимались с таким упорством, что я начинал завидовать их запалу.

Вдруг в толпе промелькнуло знакомое лицо — лишь на короткий миг; так, чтобы я подумал, будто все это мне показалось. Но потом все-таки я опять попытался разглядеть его: этот парень редко общался с кем-то, чаще отжимался один или бил грушу поодаль от остальных. Но чем чаще я смотрел на него, тем больше убеждался, что точно где-то видел.

Вуди Уокер, бродящий во тьме леса с лопатой, изо всех сил колотил грушу в спортзале.

В нем кипела ярость, заставляющая его полыхать и, казалось, что еще чуть-чуть и он задымится. Я старался не попадаться ему на глаза, хотя он наверняка обратил внимание на мое появление в зале. Он будил во мне волнение.

Потом ко мне подошел Бакстер, я попрощался с Томасом и мы с моим провожатым отправились на улицу. Парень этот был не особо разговорчив, но если и спрашивал что-то, то только касаемо Гвен. Он был притворно мил со мной, но я подозревал, что этому тоже была причина — моя сестра. Возможно, он уже запал на нее и хотел через меня приблизиться к ней. Мне не хотелось его расстраивать, потому что даже в этот день, когда он пообещал ей отвозить меня домой, она ушла гулять с другими друзьями. Гвен было нелегко понравиться, поэтому мне стало даже жаль Бакстера.

Он отвез меня домой, а не вывез в лес и убил, как я думал сначала, и уехал на своем шевроле шестьдесят седьмого восвояси. А дома я почти попался. Это было так:

Лишенный сил, я брел в ванную комнату, чтобы поскорее искупаться и лечь спать, но меня остановила мама. Она взяла меня за плечо исколотой рукой и заглянула прямо в глаза:

— Ты сегодня так поздно, все хорошо?

— Я играл с друзьями в настольные игры у кое-кого дома. Мы засиделись. Но меня отвезли обратно.

- Да? Сегодня звонил какой-то мальчик, требовал тебя к телефону, — сказала она, и хотя у нее не было привычки обвинять никого из нашей семьи, в ее глазах промелькнула тень сомнения, — представился как Недди.

— Ой, он… — я замялся и стушевался, поэтому сказал заплетающимся языком первое, что пришло в голову, — он очень надоедливый. Мы сегодня сказали, что не будем собираться, а он обзванивал всех родителей моих друзей. Он плохо себя ведет, мы с ним не общаемся.

Прикусывая внутреннюю сторону щеки, я мысленно просил у Неда прощения.

— Очень жаль, надеюсь, он изменится.

— Да, — протянул я, — я пойду.

Наивно полагающая, что ее сын всегда говорит правду, мама оставила расспросы, а я ушел. Для меня осталось загадкой, зачем звонил Нед, поэтому я, набрав его домашний телефон, перезвонил. Ответил он не сразу, но по его голосу я догадался, что произошло что-то странное:

— Бен, где ты был? Твоя мама сказала, ты не дома.

— Я много соврал, — признался я ему тихо, — я был в школе своей старшей сестры.

- Что? Чем ты там занимался? Как тебя пустили?

— Я все расскажу завтра, честно. Скажи, зачем ты звонил?

— Я хотел предложить тебе и Сэмми встретиться и кое-куда сходить. Но ты не взял трубку.

- Куда? На улице уже темно и может быть опасно. Родители узнают, что я сбежал.

- А если я скажу, что у тебя вполне удобное окно? — спросил он манипулятивно, недолго помолчав в трубке.

- Наверное, ничего хорошего из этого не выйдет.

Но я, конечно же, согласился, накидал подушек и одежды под одеяло, чтобы выглядело так, будто под ним сплю я, а затем открыл окно. Это был первый раз, когда я действительно сбежал из дома из своего окна. И, я надеялся, последний.

Нед сказал переждать у гаража. Я шел один по темной снежной улице и оборачивался, чтобы убедиться, что сзади никого нет. Будто папа бежит за мной, крича: «Ты огорчишь маму!», и эти мысли меня преследовали на каждом шагу. Снег под ногами хрустел и хрустел, выдавал с потрохами, заставлял идти как можно быстрее, но я и так почти срывался на бег. Ничего, кроме скрежета и моего дыхания я не слышал, а мышцы ног умоляли о пощаде после и без того трудной тренировки. Нед так и не раскрыл мне причину, по которой он вытащил меня и Сэмми из дома, поэтому муки интриги только побуждали поторопиться.

С другой стороны я был только рад, что увижусь с другом без причины. Даже почти зимней ночью.

Я дошел до его дома за несколько минут и жутко устал. Свет не горел ни в одном окне, занесенном снежной пылью. Я старался не маячить рядом с ними, чтобы его мама не заметила непрошенного гостя ночью у себя на участке, и пробрался к гаражу, в котором горел тусклый свет. Я негромко постучал, а на меня упали небольшие горки снега с крыши. Гаражная дверь приоткрылась, ко мне вышел Сэмми. Он быстро впустил меня и оглянулся так, будто за мной мог кто-то идти. Внутри сидел Нед — возбужденный и взъерошенный, и я только догадывался, что с ним случилось, потому что с ним могло произойти что угодно: дали роль в спектакле, достаточно крутую, чтобы он позвал к себе Сэмми с другого конца городка, а может, с ним на контакт вышли инопланетяне или он поймал по рации какой-то супер секретный сигнал. Он был непредсказуем.

Он встал, расхаживая перед нами, и заявил:

— Что же, теперь, когда мы почти все в сборе, не считая нашей дамы, я хотел бы рассказать вам, ребята, важную новость.

Сэмми был уставшим, но терпеливым по отношению к нему, и спросил:

— Эта новость точно стоила того, чтобы я бросил свои домашние дела и примчался?

— Еще бы, — закивал Нед, взбивая старое пыльное кресло.

— В прошлый раз тебе приснился сон, и ты позвонил мне посреди ночи, чтобы я приехал и обсудил с тобой его концепцию.

- Ах, значит, по-твоему, люди-белки в костюмах охотников на приведений недостаточно странная штука?!

- Разве уже не время, чтобы ложиться спать, а не выполнять домашнюю работу? — спросил я у старшего друга.

— Мама сегодня опять в ночную смену, — пояснил Сэмми, нежно улыбаясь, — хотел порадовать ее уборкой в доме. Если Нед поторопится, я еще успею прибраться, прежде чем лишусь сил.

Друг заставил нас сесть, а сам устроился на старом, как руины, кресле, но тут же снова вскочил и встал перед нами, словно ребенок, собиравшийся рассказать стих. Сэмми ухмыльнулся, но Нед больше не улыбался. Он собрался и закатил глаза со всей серьезностью, на которую был способен:

— Сегодня мама сказала мне кое-что очень важное.

Он дал нам настроиться на разговор, так что даже Сэмми подался вперед с хмурым видом и без того прищуренных глаз.

— Она собирается отправить меня в соседний штат к отцу, — сказал он, — в Род-Айленд.

— Как это? Навсегда? — схватился друг.

- Нет, никогда. — Нед и сам передернулся с облегчением, поежившись от прохлады. — Она хочет, чтобы зимние каникулы я провел с ним. Подозреваю, что это из-за ее нового перспективного напарника по работе. У них кое-что намечается, а я мешаю.

Нед был недоволен и раздосадован.

— Ты сам хочешь увидеть его? — тихо спросил Сэмми.

Друг задумчиво мерил шагами расстояние от двери до машины своей матери. Он хмурился от злости, что не может понять себя — чтобы увидеть это, не пришлось гадать. Все было написано на его лице.

— Не знаю, — наконец он раздраженно пожал плечами и сел рядом с нами, — мне было три года, они с мамой развелись, поэтому виделся я с ним всего пару раз после — лет в пять и семь. Сейчас папа работает исследователем-биологом в Атлантическом океане. Спасает какие-то исчезающие виды морских животных и рыб. В детстве здорово было ходить с ним на рыбалку, но я и понятия не имел, как сильно его тянет в океан, раз он решил из Огайо переехать в Род-Айленд. Помню, на мое десятилетие он прислал огромную посылку с игрушками и письмом. До сих пор храню его. Втайне от мамы, разумеется. Она почему-то против, чтобы я с ним общался, поэтому мы даже не созваниваемся. А сейчас она вдруг решила, что хочет, чтобы я поехал к нему… в Провиденс, кажется.

Он улыбался, но ему было не весело. Я мог только представить себе, что чувствовал Нед, будучи единственным звеном, соединяющим своих разных родителей. Он боялся, сомневался, потому что бóльшую часть жизни провел с матерью, конфликты с которой стали для него обычной вещью. Ехать к родному отцу, ставшему для тебя совсем чужим, было как минимум неловко. От этой неловкости Нед хотел избавиться. Но я это понял уже позже.

Если честно, я его не понимал полностью. Мои родители всегда были рядом, и я видел, как они любят друг друга и нас с Гвен. И, наверное, я бы свыкся с мыслью, что у меня нет отца, или матери, или сестры, если бы у меня не было их с самого начала, но сейчас, когда я так сильно привязан к ним, я не мог вообразить отсутствие кого-либо из них.

Нед держался стойко.

— Я думаю, — сказал несмело Сэмми, — это хорошая возможность узнать своего отца. Сейчас ты стал взрослее, сможешь понять его и стать к нему ближе. Наладить отношения. — почувствовав уверенность, он продолжил. — Если бы моя мама рассказала, кто мой отец, наверное, я бы попытался найти его, чтобы задать вопросы. Например, почему он нас оставил. Возможно, я бы его ударил, если бы узнал, что причина недостаточно веская.

— Я тоже так считаю, — согласился я, поглядывая на исцарапанные от работы руки Сэмми, — тяжело представить, что ты уедешь на все зимние каникулы, но тебе необходима эта встреча. Даже если сейчас ты сомневаешься, что хочешь поехать, разве ты не рад, что весело проведешь время в другом штате?

Нед уныло улыбнулся и почесал шею:

— Рад. Но у меня были грандиозные планы на вас. И на Роуз, у меня к ней кое-что есть. Я бы хотел провести каникулы с теми, кого я знаю лучше, чем своего родителя. Мне… — он неловко замялся, — страшно, что он изменился и уже не такой добрый и веселый, каким я помню его в детстве.

-Ты всегда можешь позвонить маме, чтобы она забрала тебя, — заверил Сэмми, — но я уверен в том, что твой отец по-прежнему такой же, каким ты его описал, и так же скучает по тебе. Я уверен, он тоже боится, что ты слишком изменился. Мы не сможем забыть людей из прошлого, как бы ни пытались, потому что нас связывают с ними не просто общие воспоминания. Ты его сын. Он будет рад тебе.

- Выбери то, что не выбрать ты не можешь, — сказал я, — поездка пойдет тебе на пользу. К тому же, это не последние наши совместные каникулы. Нам еще долго придется учиться в одной школе.

— Ты сказал это так, будто мы тебе уже надоели, — рассмеялся старший друг, и на этот раз Нед улыбнулся искренне и радостно. Он так облегченно выдохнул, что зарычал от переизбытка эмоций, и Сэмми положил ладонь ему на плечо и хмыкнул следом.

— Я надеюсь, ты сможешь решить, хочешь ли ты поехать к своему отцу, — вдумчиво произнес он, — не принуждай себя ни к чему. Мы с Беном сказали свое мнение.

- Наверное, мне и правда будет не особо весело проводить каникулы с мамой и ее новым бойфрендом. — несмело согласился Нед. — Спасибо, что пришли. Мне не хотелось рассуждать об этом в одиночку, знаете. Боялся, что сделаю глупый выбор.

- Не вопрос, мы всегда на твоей стороне, — Сэмми встал, — а теперь, если не возражаешь, я пойду домой. Если твоя мама в силах нанять горничную, то моя мне нахлопает по ушам, если не уберусь.

Нед посмотрел на меня. Я сразу понял его взгляд, потому что он все еще ждал от меня объяснений, а утаивать это от Сэмми было бы глупо. Но друг хотел домой, поэтому мы не задерживали его и немного проводили, выйдя на заснеженную улицу.

Мы с ним наблюдали, как удаляется спина Сэмми, когда он шел вниз по улице: дорога ему предстояла неблизкая, но велосипед в такую погоду только мешался бы. Я повернулся, чтобы снова зайти в сухой гараж, но Нед задержал меня:

— Посмотри со мной, пока он не исчезнет совсем.

- Зачем? Он ведь уже далеко.

Он усмехнулся, не глядя на меня:

— Мы всегда так делаем: если кто-то из нас уходит, то до последнего глядим ему вслед.

— Интересная традиция.

И мы досмотрели, как удаляется Сэмми под нашим бдительным взглядом. А затем спрятались в гараже.

— У тебя все хорошо? — задал вопрос Нед, как бы прощупывая почву, когда мы снова устроились на старых креслах. — Ты уверен, что тебя ничего не беспокоит и ты ни о чем не хочешь поговорить?

Я кивнул ему. Для меня было ценно проявление такого внимания, потому что подобные вопросы задавали мне редко. И я никогда, отвечая на них, не врал — до недавнего времени.

— Спасибо. Все круто. Просто я решил, что хочу заниматься борьбой, — сказал я и вдруг понял, как глупо это звучит со стороны. Я ожидал, что Нед посмеется, но он удивленно уставился на меня.

- Ничего себе! Это здорово, но почему именно борьба? Это из-за Этьена, да?

— Отчасти, — кивнул я, — сестра предложила мне посещать секцию в ее школе.

- Это же очень тяжело.

- Но я хочу этого. — я позволил себе сказать ему чуть больше. — Боюсь, что однажды произойдет что-то нехорошее. И если я не справлюсь и не защищу близких, то буду винить себя.

- Неправда, тебе не должно быть стыдно. — Нед быстро закачал головой. — Это признак силы. Ты реально сильный, Бен, и ты все сможешь. Не хочешь говорить об этом Сэмми?

— Мне нечего скрывать. Но я правда не хочу нагружать его.

— Да, — кивнул друг, — он всегда был в своем мирке. А сейчас у него едва хватает свободного времени на нас.

- Ты не чувствуешь, будто вы отдаляетесь таким образом?

Нед внезапно заерзал. Он не смог скрыть от меня своей неожиданной тревоги, и я тут же уловил в этом странную связь. Он нервно рассмеялся и сказал:

— Вовсе нет! Я понимаю, когда мои друзья начинают реже болтать со мной, поэтому не обязываю их продолжать общение. С Сэмми иначе. Мы с ним давно знакомы, но если он отдаляется, то всегда возвращается. Я стараюсь ради этого.

Я еще долго общался с Недом, и мы смеялись и обсуждали грустные вещи, затем снова смеялись. А потом, когда было уже почти за полночь, я все-таки решил, что пора идти домой. Обычно ночью родители не заходили в мою комнату, чтобы проверить, сплю ли я, но теперь это часто делала Гвен: уж не знаю, только ли из-за того, что она привыкла, что мы спим в одной комнате, пока по коридору бродит мама с бессонницей, или как раз из-за того, что не особо доверяла мне.

Нед немного прошелся до третьего дома, где мы попрощались. Забавно, что из такого множества людей, с кем он был знаком, он принял в свою команду именно меня. И я брел домой по пустой улице, размышляя над этим. Когда я обращал внимание на уединенность и одиночество ночи, то замечал в свете фонарей, как медленно шел снег, а в окнах домов, которые я видел всю жизнь, изредка загорался теплый свет. Было холодно, мне хотелось спать, тело после усиленных тренировок требовало отдыха, а я шел и восхищенно вздыхал.

Чтобы ты знал, зачем я тебе все это рассказываю: я решил продлить свой путь и, несмотря на поздний час, прогуляться еще немного, прежде чем вернуться в свою комнату через окно. Лучшим путем для этого оказалась улица рядом с Кавилл-стрит, на которой жил Вольдемар Сапетски.

Проходя мимо, я, по обыкновению, посмотрел в его окна издалека. К моему удивлению, он не спал, либо просто оставлял свет включенным на ночь в определенной комнате — уж этого я не знал. Снег начал идти с новой силой, мешая мне разглядеть что-то.

Неведомое чувство заставило меня смотреть в окна мужчины. Вернее, в одно единственное, в котором я мог что-то разглядеть благодаря тусклому свету.

И сквозь снежные порывы я разглядел небольшой силуэт: скорее всего, это была девушка, потому что мистер Сапетски казался крупнее. Я подумал, что это могла быть его дочь, о которой он однажды рассказывал нам, и она, возможно, приехала к нему погостить. Затем я все-таки ушел домой, потому что отчего-то мне стало совсем нехорошо.

На утро четверга у меня болело все тело: не привыкшие к такой нагрузке мышцы требовали отдыха, но мне нужно было отправляться в школу. Хотелось поговорить с Роуз, потому что мы уже давно не виделись, и рассказать ребятам о моем наблюдении перед домом мистера Сапетски.

На занятиях меня клонило в сон, а на переменах я выглядывал Роуз и искал ее в тех местах, где обычно видел чаще всего. Мне это не удалось — она снова как будто пропала и не оставила после себя ни следа присутствия. Роуз, подобную миражу, никто не искал, кроме меня: ребята были уверены, что она сама вернется, когда придет время, и меня это попросту возмущало.

После занятий я ушел домой. И так продолжалось каждый день: я без изменений ходил в школу, с трудом посещал секции с Томасом, после чего каждый сантиметр моего тела нещадно болел. Он не жалел меня, но такая боль приносила мне довольство собой. В другое время я думал об отъезде Неда, о кошке мистера Сапетски, об избегающем меня Этьене и пропавшей Роуз. У тебя, возможно, сложилось впечатление, что я в нее влюбился, но это не так. Я знал ее до отвращения мало, а она и не торопилась сближаться со мной и раскрывать свои тайны. Она очень интриговала. От ее отсутствия мне становилось одиноко, но вместе с тем я впервые понял, что значит борьба за внимание. Раньше я не встречал тех, за которых хотелось биться. Нас было трое, но без Роуз в нашей компании царило какое-то уныние — говорю это, чтобы ты не подумал, будто я влюбился или вроде того. Второй раз.

Счастливо,

Бен

1 декабря 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

На ближайших выходных мы с ребятами запланировали пойти в кино на третью часть фильма «Кошмар на улице Вязов», которая вышла совсем недавно. Это было здорово, потому что до этого я ходил в кино только с родителями: это было очень давно, а ужасы мы смотрели только на Хэллоуин.

Единственное, что препятствовало мне согласиться — отсутствие денег на билет. Он стоил совсем не много, но карманные мне никогда не выдавали. Вернее, это был наш семейный уговор — давать деньги на личные нужды только по достижении пятнадцати лет. До моего дня рождения оставалось только полгода, и ждать этого не стал бы никакой подросток. Я мог бы попросить немного у родителей, но по какой-то причине я никогда так не делал. Наверное, это все-таки объяснялось болезнью мамы, когда большая часть дохода семьи ушла на оплату лечения, госпитализации, заграничных дорогих препаратов и оплата услуг сиделки-медсестры, в которой мы вскоре прекратили нуждаться, так как папа и мама выучили все особенности ее рака. Двенадцать таблеток утром, еще семь в обеденное время, и шесть вечером, в том числе снотворное. Двенадцать-семь-шесть-один.

Мы не были бедны, но я не мог попросить у родителей даже цента, потому что мне становилось стыдно. Я рассказал об этом Гвен, но свои деньги за месяц она уже потратила, поэтому не могла одолжить их мне. Она сказала, чтобы я перестал валять дурака и попросил у родителей, потому что они не откажут. Я знал, что не откажут. Я просто не мог — и все.

До премьеры фильма я решил повременить и забыть об этом на некоторое время. И тогда объявилась Роуз.

Когда она после занятий пришла в класс и произнесла пароль, Сэмми и Нед волнительно набросились на нее с крепкими объятиями. Я остался в стороне и думал о том, как реагируют учителя на ее пропуски, но улыбнулся Роуз при встрече: мне даже показалось, что она приподняла брови в качестве выражения приветствия. А затем Нед пересказал ей, как я избил Этьена за кошку в мешке. Роуз косо взглянула на меня — в ее взгляде я не уловил и капли неприязни. Она разглядывала меня с интересом.

— Сегодня у меня репетиция, вы придете посмотреть? — спросил Нед невзначай. — У меня второстепенная роль, но она заслуживает внимания! Роуз, ты обязана увидеть, я хотел обсудить ее с тобой.

- Обязательно придем, — пообещал Сэмми, — в конце месяца тебя уже здесь не будет. Ты успеешь отыграть пьесу?

- Нед куда-то уезжает? — спросила Роуз и вскинула голову, сидя в стороне на старом столе, подальше от пыльных полок, и теребила в руках выцветший браслет.

— Я еду к отцу в Род-Айленд, — сказал он бодро и с улыбкой. Не как в тот вечер, когда он с сомнением рассказывал нам с Сэмми о предстоящей поездке, — всего лишь на новогодние каникулы, вы не успеете соскучиться.

— Мы и без тебя найдем, чем заняться, — съязвила абсолютно беззлобно Роуз, — обойдусь и без твоих разговоров о пьесах на этих каникулах.

— Я сказал ему то же самое, — посмеялся Сэмми и был атакован Недом, прыгнувшем ему на спину. Пока ребята баловались, мы с Роуз посмотрели друг на друга. Она — чуть заинтересованно, шаловливо, а я — неуверенно, потому что смотрел на нее. Наконец мы устроились по разным углам кабинета, и подруга спросила:

— Сэмюэль, какие планы на Новый год?

Друг только пожал плечами:

- Отпраздную с мамой и бабушкой из Нью-Хэмпшира, как и всегда.

— Разве не уныло?

- Нет. Я люблю время в их компании. Тем более, когда бабушка так редко бывает в Огайо, а мама вся в работе.

- Было бы здорово, если бы я могла поехать к своей бабушке в Олбани, — мечтательно произнесла Роуз, глядя в пустой безжизненный потолок, будто он был прекрасным северным сиянием. Она медленно поморгала короткими ресницами и подняла глаза на меня, поджимая под себя ногу, — а ты, шпион? Как отпразднуешь свой Новый год?

Я хотел возразить, что я не шпион, но понял, что это только даст ей больше поводов подкалывать меня.

— Каждый год я отмечаю со своей семьей. А ты?

Она посерьезнела.

— И я, — коротко ответила она, — раньше с бабушкой проводила, было весело. Она всегда готовила странные, но вкусные салаты, находила цветы, чтобы поставить их в вазе на праздничном столе, дарила мне вещи, связанные с моими увлечениями. — Нед переполз на стол, где она сидела, и лег на него, но места не хватало, поэтому подруга даже не обратила внимание, когда он опустил голову ей на худые колени и зачарованно прислушался. Роуз задумалась и продолжила с улыбкой. — Я много фотографировала, поэтому получала от нее запасные пленки для фотоаппарата, разноцветные открытки, которые коллекционировала до десяти лет. Иногда я засыпала рядом с бабушкой у камина.

Нед улыбнулся и предался воспоминаниям, и вскоре ее потертый браслет перешел ему на запястье:

— А мы с папой как-то ходили рыбачить на озеро. Помню день, когда я поймал огромную рыбу, но удочка ускользала у меня из рук. Я испугался и подумал, что папа перехватит ее, но он доверил мне вытягивать рыбу, а сам протянул сачок. Он громко подбадривал меня, кричал, что я, вроде, молодец и силач. Мама тогда еще любила готовить, поэтому у нас был крутой ужин. А папа весь вечер хвалил меня. Перед сном он рассказывал мне свои невероятные истории экспедиций в Атлантическом океане. До тех пор, пока полностью не посвятил себя ему. Это удивительно — любить океан больше, чем семью. Но я бы на его месте, наверное, поступил также: я бы выбрал театр.

Сэмми отстранился от компьютера и, как и Роуз ранее, вгляделся в потолок с легкой ухмылкой.

— Помню времена, когда у нас было так мало денег, что мама не могла позволить купить мне новую одежду в первый класс. Она шила ее сама: на работе, дома, в автобусе, пока ехала на вторую работу… она сшила мне красивые штаны и рубашку на вырост, и я выглядел тупо на фоне остальных, но мне было все равно. Мне хотелось сделать ей подарок на Рождество, поэтому я взял очень старую гитару с чердака… и пошел играть на поломанном инструменте на людях! — он засмеялся, вызывая у нас всех ответную реакцию. — И я не преувеличиваю: гриф гитары был сломан. Напополам! Но жалобным видом и отсутствием таланта я смог собрать сумму маме на подарок. Я купил ей какой-то дорогой крем для рук, потому что они у нее были сухие и грубые. Честно говоря, лучше бы я отдал ей эти деньги, но крем в железной баночке она хранит до сих пор.

Роуз улыбалась так нежно, что у меня защемило сердце. Нед чувственно ухмылялся. Ребята посмотрели на меня, как бы ожидая, что я тоже скажу какое-то воспоминание из детства. Я неловко заерзал на стуле.

— Ну, — я и не сразу вспомнил, что я мог бы рассказать им, — когда мне было семь лет… по-моему, точно семь, мама попала в больницу. Папы и сестры не было дома, поэтому мне пришлось самому вызвать помощь. Это был первый раз, когда ее забрали на «скорой». Я плакал и меня взяли с собой в машине. Пока врачи реанимировали ее, она крепко держала мою руку. В больнице маму положили в палату, а меня удалось оттянуть от нее и оставить в коридоре. Со мной все время сидели медбраты и медсестры, и успокоить меня не смогли даже подъехавшие папа с сестрой. Когда она пришла в себя, то вытребовала у врачей, чтобы они позвали меня к ней в палату. Я примкнул к маме и уснул рядом на больничной койке. Это был самый крепкий мой сон за всю жизнь.

Я смотрел куда-то в пол, а когда поднял голову, увидел, что все трое смотрят на меня ошарашенно, с незнанием как реагировать на такой рассказ. Даже Нед поднялся с Роуз и уставился очень удивленно. Они все молчали, но мне не требовались соболезнования или утешения. Я испытывал потрясное чувство спокойствия от своего рассказа, хотя и вернулся на миг в то время, когда боялся, что могу лишиться мамы.

Молчание затягивалось. Я понял, что нарушил неподходящим воспоминанием эту теплую атмосферу, редко царящую между нами, поэтому мои слова еще долго висели в воздухе.

— Это… — начал Сэмми через некоторое время.

- Все хорошо, — сказал я, — вам не нужно что-то отвечать на это. Я в порядке. Оно само вырвалось, простите. Я помню, как мне было хорошо, когда я проснулся рядом с ней, вот и…

- Ничего, — прервал Нед, — ты нам доверяешь, поэтому и рассказал то, что, как тебе показалось, тебе нужно было сказать. Ребята, не держите все в себе! Давайте будем больше доверять друг другу. Почаще рассказывать такие истории, чтобы больше сплотиться! Мы ведь одна команда и уже достаточно много всякого прошли вместе.

На удивление Роуз кивнула. А затем мы все вместе пошли домой. Но на полпути она прямо заявила, что хочет поговорить со мной наедине. Нед и Сэмми неохотно оставили нас, явно подозревая, что она снова сорвется, и я ушел от них с таким чувством, будто меня собираются четвертовать, и тело мое потряхивало. И неизвестно, что меня ждало в конце эшафота: гильотина ли…

Так мы с Роуз шли по снежной улице, по которой бегали дети. Было светло, ярко и свежо, и мы брели, не торопясь, смотря по сторонам. Вернее, смотрела Роуз — я же глядел на нее. Она казалась мне особенно чудесной на фоне снега, как рыжая лисица, поэтому не смотреть на нее было невозможно. Чем дольше я задерживал на ней взгляд, тем сильнее рисковал получить подзатыльник, но Роуз была спокойна. Вскоре она заговорила:

— Ты и правда задал трепку Этьену, — она усмехнулась, — а я все думала, почему он вернулся такой раскрашенный и дикий. Невероятно: наверное, стало совестно, что мальчишка младше него смог сломать ему нос.

- Я сломал ему нос? — испуганно вырвалось из меня.

- Нет, я шучу, но лучше бы ты в тот раз посильнее ударил. Мозги у него от этого на место бы не встали, но мне было бы приятно.

- Я подрался с ним не для того, чтобы тебе было приятно, — неожиданно грубо сказал я и опустил голову. Но Роуз только невесело усмехнулась.

— Я знаю, чего он хотел от тебя. — она серьезно посмотрела на меня. — По какой-то причине ты ему не понравился. Считает, что ты как-то влияешь на меня. Бред, да? Неда и Сэмми он еще терпел, но теперь он возненавидел всех. А ты — маленький спусковой крючок.

Мне нечего было ответить на это, поэтому я молчал. Роуз хмыкнула в мою сторону, и я вдруг оттаял.

— В любом случае, спасибо, типа. Знаю, что ты делал это не ради меня, но… — она замялась, до крови царапая заусенцы, — даже после таких угроз ты не отступился и все равно пошел со мной. И мне жаль. За кошку.

- С ней все хорошо, — заверил я. Роуз кивнула.

Я улыбнулся — ничего не мог с собой поделать.

— Твоя история про маму, — напомнила она, искоса глядя на меня, — почему ты ее рассказал?

Я честно пожал плечами. Бывают вещи, которые ты необъяснимо хочешь сделать. Я определенно точно не хотел шокировать друзей, но мне было необходимо рассказать об этом кому-нибудь.

— Понятно, — коротко сказала Роуз, — что с ней тогда случилось?

И вот так я приблизился к этому моменту. Я знал, что нельзя оттягивать такое, потому что рано или поздно они бы узнали. Не то чтобы это была тайна, и я не особо тщательно скрывал болезнь мамы, иначе бы не рассказал им эту историю и не объяснил тогда вечером Неду в своей комнате, что она лежит в больнице. Возможно, как раз таки Неду я бы об этом рассказал, но уже Роуз не вызывала у меня доверия. Я привык к тому, что мне не приходится говорить о ней, когда я общаюсь с кем-то. Мне было от этого неловко, поэтому я остановился и сказал Роуз:

— Я расскажу об этом, когда буду готов. А сейчас не могу.

Она изогнула тонкие брови, посмотрела на меня выцветшими зелеными глазами и качнула головой.

— О’кей.

Дальше мы шли до перекрестка дорог в молчании. Но мне было приятно молчать с ней, радостно. А она не стремилась уколоть меня побольнее своими острыми словами. Затем мы распрощались, а я остался стоять и смотреть ей вслед, пока она не исчезла вдали. И пошел домой, приятно взволнованный ее благодарностью.

Помнилось, что в этот день мы с Гвен были дома одни: маму снова вызвали на новое обследование, куда с ней поехал и папа. Я не волновался — в этом уже не было никакой необходимости, да и что нового врачи могли найти? Хотя каждый раз, когда она покидала дом, становилось пусто, серо, одиноко.

Недолго побездельничав в мамином кресле у окна и полистав книгу, которую она читала, я услышал со второго этажа шум. Дверь комнаты сестры распахнулась и ударила по стене. Гвен слетела со ступеней, явно куда-то торопясь, и выглядела так, будто ее ждали на сумасшедшую вечеринку.

Она бы даже не заметила меня, если бы я не спросил:

— Куда ты?

Сестра взглянула на меня, словно я был чужаком, вломившимся в дом, уж точно принадлежавший не мне. Сумка, безвольно висящая на ее плече, покачивалась из стороны в сторону, пока Гвен непривычно улыбалась.

— Ребята ждут. День рождения у одноклассницы. Сам побудешь?

Мне ничего не осталось, только кивнуть.

— Ты надолго? — крикнул я вдогонку убегающей сестре.

— Да, — прозвучало краткое и холодное в ответ, после чего я выглянул в окно, проследил, как она соскакивает с порога и мчится к подъехавшему «понтиаку», водителя которого я еще ни разу не видел.

Теперь, когда я узнал, каково иметь друзей, одному мне было довольно скучно. Книги не читались, фильм не смотрелся, а телефон висел на стене и манил к себе. Тогда я решился позвонить Неду и Сэмми, чтобы они пришли ко мне. Даже если бы родители вернулись раньше обеда (в чем я сомневался, поскольку после таких поездок они навещали других наших знакомых, хотя бы тетю Джулию, а это затягивалось до позднего вечера), я смог бы объяснить им, что играл с друзьями в своей комнате. Возможно, я бы представил их маме и папе.

Нед пришел ко мне раньше Сэмми. Я провел другу экскурсию по дому, а после искренней заинтересованности пообещал, что познакомлю его с родителями, если те приедут до тех пор, пока он не решит уйти.

Моя коллекция животных из конструктора, которых я собирал в детстве, впечатлила Неда больше остального. Вернее, из «остального» у меня была разве что галерея на стене, состоящая из фотографий, сделанных в течение всей моей жизни. На них в основном был я, но на многих мелькали родители и Гвен: дни рождения, день независимости, день благодарения, фотография со дня заключения неполной ремиссии мамы, пикники и походы в боулинг. Моя комната понравилась Неду. Он так и сказал:

— Здорово, очень круто! Мне мама запрещает клеить что-то на стены и «создавать визуальный шум». В моей комнате нет плакатов, игрушек и чего-то подобного. Зато есть гитара, она отцовская, хотя он на ней почти не играл. Я бы не смог ее убрать, даже если бы пришлось побороться за нее с мамой. — он усмехнулся, пожав лапу игрушечному волку. — Не знаю, зачем храню ее в своей комнате, если даже у меня нет желания играть на ней. Поездка, а Род-Айленд — самое противоречивое желание! Ты часто остаешься один?

- Нет. Это редкость, потому что сегодня ушла еще и сестра. Думал, мы поиграем в настольные игры.

Нед кивнул. Он посмотрел на мой стол, заваленный тетрадями. Тогда я вспомнил, что забыл спрятать письмо, которое я пишу в течении нескольких дней, прежде чем отправить его тебе. Оно лежало под моей школьной тетрадью и в целом не привлекало бы к себе внимания, если бы Нед не рассматривал и дальше.

— Ты писал что-нибудь еще?

- Нет вдохновения, — сказал я, надеясь, что это отобьет у него желание смотреть дальше.

— Разве такое бывает? Если бы все великие люди ждали вдохновения, то мир искусства опустел.

— Я попробую снова позже.

Мы дождались прихода Сэмми. Но когда он все-таки пришел, я понял, что сыграть в настольные игры у нас не выйдет: друг был очень серьезен.

— Встретился с Этьеном по дороге сюда, — сказал он, — так больше не может продолжаться. Мы должны дать ему отпор!

— Он что-то сделал с тобой?

— Я увидел его с двойняшками Кэтрин и Катриной. Он не давал им покоя, когда они вдвоем собирались куда-то пойти. Они так упорно спорили, что Этьен толкнул одну из сестер и та упала на оживленную дорогу. Если бы водитель во время не затормозил… страшно представить. Мы не можем общаться со своей подругой, не спрятавшись в пыльной кладовке. Вам не жалко кошку и Роуз? Это не может дальше продолжаться!

— Сэмми, нужно быть умнее, — сказал Нед, — ты сам так говорил. Он правда опасен, раз смог выкрасть кошку из дома Бена, осмелился ее поджечь и толкнуть одну из сестер Пламмер. Мы так просто не отделаемся, если полезем к нему, не имея плана.

Сэмми молчал. На его лице отражалось отвращение, бессилие унижало его гордость.

— Думаете, он тесно общается с Пенси? — спросил Нед, замерев на моем стуле.

- Ты что-то придумал? — с надеждой спросил друг.

— Нет. Не думаю, что они сейчас в ладах, потому что Этьен такое предательство на бензоколонке не простит. Но если мы дадим отпор, то рискуем получить в ответ похлеще нашего, если они с Пенси и правда дружат. Он ведь нисколько не лучше. Только представьте себе: два Этьена!

- Такое чувство, что у нас у всех один мозг на троих, — недовольно выразился Сэмми, — неужели мы бессильны и ничего не можем придумать? Нельзя больше тянуть. Я хочу… чтобы мы все могли общаться с Роуз, не боясь, что за это нам влетит.

И никто не сказал, что он не прав. Еще как прав, но у нас не было ни единой идеи!

— Надо вызвать его на серьезный разговор. Решиться высказать все в лицо и угрожать, если придется.

- Угрожать? Сэмми, ты нас видел?

- Да, Нед, угрожать. Мы так и останемся жалкими неудачниками, если не выложимся на полную. И вообще, я тебя не узнаю! Обычно это ты всех мотивируешь, а не я. Я не умею говорить громкие речи, но хочу, чтобы вы не остались в стороне! Вызовем Этьена на разговор, когда озеро замерзнет, и я подстрою все так, что лед под ним проломится, вот и все дела!

Мы с ужасом посмотрели на Сэмми, не веря в то, что он действительно говорил. Он глядел на нас с нечитаемым лицом.

— Ты правда так думаешь, друг? — спросил Нед, ошарашенный его идеей. — Мы его припугнуть хотим, а не убить!

— Там не глубоко. Он не утонет при всем желании, но перепугается. Пусть знает, что с нами опасно иметь дело!

- Это слишком рискованно. Мы не должны так поступать. Иначе чем мы будем лучше него?

- Вот и дрожите в страхе, как стадо… баранов в ожидании, когда волк съест одного из вас.

Сэмми вскочил. Мы с Недом переглянулись и быстро встали следом. Он засобирался домой. Впервые я видел его таким злым, поэтому просто ничего не делал и наблюдал за развязкой.

— Ты уходишь? — неверяще спросил Нед. — Сэмми, подожди! — он ухватил друга за плечо, но тот вывернулся. — Послушай себя, ты знаешь, что ты вообще собираешься сделать? Это звучит как покушение на жизнь!

— Я сделаю все, чтобы он не трогал Роуз, вас и остальных. И мне плевать, со мной вы или нет. Если считаете, что месть сделает меня похожим на него, на этом можно и закончить.

— Да стой ты, дурак!

Мы гнались за ним, пока он преодолевал ступени и на ходу набрасывал куртку. Нед тянул руки, стремясь его схватить, но у него ничего не выходило, и он сжимал воздух.

— Сэмми, я знаю тебя много лет! Постой! Я тебя никогда не считал похожим на него. Ты сам выдумал это. Я хочу, чтобы ты услышал меня, Сэм!

Друг задержался на пороге, но мгновенно покинул мой дом, хлопнув дверью. Мы с Недом остались одни, в долгом тяжелом молчании, которое висело в воздухе около двух минут. Нед повернулся ко мне и несмело улыбнулся.

— Прости за это.

- Ничего.

- Раньше он тесно дружил с близняшками Пламмер. А Роуз для него как сестра. Если что-то касается ее, он приходит в бешенство. Он старше всего на пару лет, а ведет себя с нами со всеми как… не знаю, как брат? Он хочет нас защитить, потому что ему пришлось рано повзрослеть.

— Он ведь остынет?

Нед ответил не сразу:

— Да! Но такого давно не было. С ним что-то происходит. Но я не узнаю об этом: Сэмми никогда не говорит, что его беспокоит. Не думаю, что дело в недоверии, просто, — он замялся, — он любит держать все под контролем, понимаешь? Хаос в голове и отношениях жутко бесит его.

— Мы не пойдем за ним?

- В этом нет необходимости. Он будет в порядке. Ты еще раз извини. Дадим другу немного времени подумать о его плане. Ты ведь не считаешь, что верно таким образом мстить человеку? Конечно, я бы тоже надавал Этьену, но то, что задумал Сэмми реально опасно. Нас могут обвинить в убийстве, если что-то пойдет не так. А мне еще в университет поступать!

Я покачал головой. С уходом друга дома как будто помрачнело. Мне не хотелось, чтобы уходил и Нед, но он, вероятно, и не собирался, хотя настроение наше было испорчено. Мы перебрались в гостиную, где сели на полу перед выключенным телевизором.

— Я рад, что знаком с Сэмми, — сказал я, водя рукой по ковру, — когда вы с Роуз повздорили и вышли из вагона, он остался со мной. Мы здорово поговорили. А еще он очень волновался за тебя, когда ты пропал в лесу. Держал меня за руку, чтобы я тоже не потерялся. Он увез нас от бензоколонки, хотя мог оставить, как и Пенси, и еще скрывался от патруля.

- Сэмми замечательный друг, — сказал Нед и сел поудобнее, и в его голосе проскользнула гордость, — у нас с ним много историй. Я раньше не был таким общительным.

— Не верю в это.

- О да! И я стал таким благодаря Сэмми. Он был моим первым другом. Ко мне пристали ребята, а он по классике жанра помог мне от них отвязаться. Он тогда был очень смурной и замкнутый. Наверное, что-то плохое в семье, я не спрашивал — он бы все равно никогда не рассказал. Общались мы с ним много, после чего как-то сблизились. Пару раз я оставался на ужин с его мамой. А потом стал частым гостем. Потом, еще спустя время, я привел к нам Роуз. Если честно, мы с ней тогда не сразу поладили, тоже часто ссорились, — он улыбнулся, — это была насыщенная история. Наша дружба быстро развивалась, прошла много ссор, примирений, а потом я увидел тебя в школе.

Я решил спросить у него о том, о чем думал каждую ночь в моменте потока мыслей:

— Чем я показался тебе настолько интересным, что ты решил заговорить со мной, а потом познакомить со своими друзьями и пригласить в вашу команду? У тебя же куча других друзей.

Он удивленно посмотрел на меня, засмеялся и пожал плечами.

— Я не знаю, Бен. Считай, ты напомнил мне меня. Вернее, каким бы я стал, если бы у меня не было друзей.

— Ну спасибо.

- Я не в обиду, но это же реально так? Сэмми увидел, что ко мне пристают, и подружился со мной. Затем я увидел, что ты один, и подружился с тобой. По-моему, ты должен продолжить цепочку однажды!

Нед улыбался, но я замечал, что он будто пытается что-то скрыть.

— Вы с Сэмми отдалились друг от друга? — спросил я вдруг вслух. Нед заморгал и снова засмеялся.

— Ты чувствуешь окружающих. Мне нравится такое. Ладно, я соврал тогда, в гараже. Раньше мы часто общались только вдвоем, а теперь у нас есть вы с Роуз и собеседники на стороне. Мы с ним вдвоем гуляли и веселились, а теперь с ним происходит что-то странное. Я увидел тебя в коридоре и понял, что ты нужен мне, чтобы вернуть Сэмми. Я посчитал, что ты можешь помочь мне. Всем нам. И я не ошибся, а теперь очень горжусь этим!

Нед говорил и говорил, а я испытывал странную смесь чувств. Он увидел, что я пытаюсь совладать с собственным лицом, и посерьезнел:

— Все нормально?

— Ты ведь не используешь меня сейчас? Клянусь, тебе лучше сказать правду…

Он округлил глаза, и я услышал, как в воцарившейся сильно забилось его сердце. Нед продолжил:

— Конечно нет, Бен! Я больше не лгу тебе, дослушай до конца, пожалуйста! Так вот, я подумал, что с помощью тебя смогу заставить Сэмми… типа, приревновать. Ох, не знаю! Я думал, когда он увидит, что у меня новый друг, то захочет дружить как раньше. Но потом ты стал для нас… в смысле, я думал, ты не воспринимаешь нас всерьез, а потом оказалось, что у тебя никого больше нет, кроме нас, и мы как-то… я думал, ты уйдешь сам, но мы и правда подружились. Прости, что скрыл, но сейчас я подумал, что тебе все-таки нужно знать правду. Эй, все о’кей?

Я сглотнул вязкую слюну.

— Наверное.

- Черт, ты побледнел! Прости, Бен, никто из нас сейчас тебя не обманывает. Мы ведь и дальше будем дружить и все будет хорошо. Верно?

- Спасибо за правду. Но я не ожидал ее сегодня.

Он едва-едва улыбнулся одной стороной губ. Меня мутило от волнения, но когда все уладилось, даже похолодевшие кончики пальцев потеплели. Я сжал вспотевшие ладони. Не думал, что в действительности окажусь лишь инструментом для достижения чьей-то цели, но с другой стороны это было логично: неужели я наивно рассчитывал, что сдался кому-то просто так?

Но если все было так, как сказал Нед, то мне больше не стоит волноваться, верно? Мне нужно было на него разозлиться? Как я должен был отреагировать?

Нед ничего не ответил. Он задумался. Я решил отвлечься от размышлений и наладить атмосферу:

— Поиграем в «Ghosts N’Goblins»? У меня есть консоль, — предложил я.

И друг согласился. Больше никто не думал об этой истории. Мы играли в игру, позабыв о времени, и нам было так весело, что я совершенно забылся и не услышал, как вернулись родители. Они застали нас у приставки, смеющихся и увлеченных.

Мама с интересом ждала, когда я его представлю. Папа же почти мгновенно оттаял и перестал внушать серьезность, какую внушал всегда и везде при незнакомых людях. Мама спросила, хотим ли мы поужинать лазаньей тети Джулии: я сказал «да» и уговорил смущенного Неда остаться на ужин. Ему пришлось позвонить своей матери, чтобы сказать, что он задержится. А пока он стоял у телефона, я и мама на кухне грели лазанью.

— Не хочешь мне кое-что рассказать? — наводящим тоном спросила она, чуть щуря глаза. — Например, почему он твой лучший друг, если ты считал Недди надоедливым?

Я сглотнул и вцепился взглядом в зеленые листья салата, которые мыл в раковине.

— Знаешь, никогда нельзя судить о людях, не узнав их получше! Он классный.

— В этом ты прав, — она улыбнулась, довольная моим ответом, — а Гвен разве не дома?

— Нет, — я пожал плечами, — она ушла сразу, как я пришел домой.

- Надеюсь, вернется хотя бы к комендантскому часу.

— Как прошел твой осмотр?

- Оказалось, что у меня бессимптомная пневмония.

Я с ужасом посмотрел на нее. И снова тяжело вздохнул.

— Мама.

— Я в порядке! Лучше, чем могло бы быть. — она подмигнула мне. — Я посчитала, что не стоит тебе врать. И не стану врать, если мне будет плохо, честно. Количество таблеток, которые я принимаю, увеличится, ничего со мной не случится. Я, знаешь, какая крепкая? Прости, что мы не вернулись пораньше: может быть, я бы успела сделать курицу в духовке. Но ты знаешь тетю Джулию, она быстро не отпустит. И Чушик по нам соскучился. Так, с Недом ты учишься в одном классе?

— Мы одногодки, но он в параллельном.

Я выглянул в коридор. Сконфуженный Нед стоял у телефона с потерянным видом. Он не заметил меня, поэтому я немного постоял рядом и случайно подслушал, как он говорил: «Я тебя никогда в жизни не позорил! Я знаю, насколько важна твоя репутация, но при чем тут это? Я что, не могу провести вечер с другом и его семьей? Нет, друзья для меня не важнее семьи. Я правда очень хочу… они сами предложили мне остаться» и прочее. Я тактично отступил, чтобы он меня не заметил, и тут меня спас папа. Он чуть громче включил по телевизору розыгрыш кубка в чемпионате по бейсболу и позвал нас смотреть. Вскоре Нед положил трубку, а я помог маме накрыть на стол, пока они общались и смотрели чемпионат. Мой папа был не особо общителен с незнакомыми, но в присутствии Неда он казался открытым и доброжелательным. Они обсуждали аудиторию любителей «Boston Red Sox». Разговорчивость и дружелюбие Неда не оставались игнорированными.

Когда все сели за стол, папа сказал, что мы не особо набожная семья и исповедуем католическое христианство, а моя сестра — буддизм, но молимся разве что в праздники. Он сказал, что если Нед относится к другому вероисповеданию, он может помолиться, как он хочет, или не молиться вовсе, и что мы это примем. Неда такое внимание тронуло, поэтому он улыбнулся и сказал, что тоже является приверженцем Римско-католической церкви, как и его очень влиятельные предки шотландского происхождения. Мне особо не было дела до того, какие у него корни, потому что я дружил с ним не из-за каких-то благородных кровей, но маме и папе это было интересно, поэтому Нед с удовольствием рассказывал обо всем, что мог. Он умел произвести впечатление и расположить к себе, а все так любили его, что я даже немного завидовал. Но вместе с тем был рад, что мой друг смог расслабиться в моей семье и хотя бы на миг забыть о невзгодах в своей.

Мы до позднего вечера сидели за одним столом и обсуждали все на свете, и мне было приятно слушать какие-то истории из прошлого, которые неожиданно вспоминала мама. Она рассказывала про мой первый день независимости, когда я так испугался салютов, что попросился домой. А Нед рассказывал, что смотрел салют с папой, сидя у него на шее, и с восторгом смеялся под взрывающиеся цветы на черном небе.

Затем, когда мы незаметно заговорились настолько, что время на часах перевалило за десять, мама забеспокоилась:

— Недди, твоя мама не будет волноваться?

— Вряд ли, миссис Рид. Она рано ложится, поэтому не проверяет, во сколько я прихожу домой. Вероятно, когда я вернусь, она будет спать.

— Ты собрался идти ночью зимой один? Я мог бы отвезти тебя на машине, — предупредил папа.

— Не выдумывайте оба, — прервала мама, — никто никуда не уйдет в такое время! Недди, останешься ночевать с нами? В комнате Бена можно поставить раскладушку, она довольно удобная.

- Останься, — попросил я сразу. Мои друзья еще никогда не были у меня на ночевке. Ну, я тоже. И Нед согласился.

- Джон, поищи мобильник Гвен. Если ты не забыл, у нас есть еще один ребенок, в чем я уже сомневаюсь. Если не найдешь, я попробую дозвониться до ее подружек. Могла хотя бы записку оставить или сказать Бену, куда и насколько уходит!

Поблагодарив маму за плотный ужин, мы убрали посуду, и мама нежно погладила нас по плечу, вынуждая Неда удивленно вскинуть брови, а потом мы отправились в мою комнату. Когда смогли разобраться с раскладной кроватью, маме удалось дозвониться до сестры. Но я не вникал в разборки, поэтому мы с Недом с глупыми улыбками на лицах сели на кровати. Позже поднялись родители, пожелали нам спокойной ночи, выключили свет и закрыли двери. После всего Нед приподнялся на локтях и пробормотал в темноте:

— Поверить не могу, — сказал он, — я очень счастлив! Спасибо, Бен. Это лучший вечер за последнее время. Нет, за всю мою жизнь! У тебя очень добрые родители. Они так хорошо относятся друг к другу.

Я улыбнулся:

— Ты можешь задавать мне любые вопросы, — сказал я тихо, — я знаю, ты хотел бы. И я отвечу.

Он замолчал, но не надолго:

— Твоя мама, — послышалось робкое, — она больна?

Я кивнул.

— Да.

— А чем?

— У нее уже давно это. Лейкемия. Рак крови, если ты вдруг не знаешь.

- Ой, — ответил он и снова повисло тяжелое молчание, — я… я очень сочувствую. Она же поправится? Выглядит здорово.

— Я не думаю.

Сказать об этом получилось легче, чем мне казалось. Я не представлял, что это будет звучать так просто и банально.

— Обязательно поправится, — настаивал он, — хорошие люди не заслуживают быть настолько больными. Да и плохие, если честно, наверное тоже… твоя мама очень добрая. Я не припомню, когда в последний раз моя так внимательно слушала меня. Прости, если я показался слишком болтливым. Я и сейчас слишком много болтаю. Могу перестать?

Я покачал головой, но вспомнил, что он меня не видел.

— Все хорошо. Мне нравится слушать тебя.

- Это хорошо. Бен, мне правда жаль. Ей обязательно станет лучше. Если это поможет, я могу начать молиться за нее. И попрошу папу, чтобы он поймал ей лучшую океанскую рыбу! Он говорил, она очень полезная. Не знаю, правда, как я ее привезу, но у меня все получится.

Я вдруг понял, что мои слезы скатывались по вискам и исчезали в волосах и подушке. Нед сразу понял, что я плачу, потому что я слишком громко шмыгнул носом. Он вздохнул.

— Не унывай! Ты не останешься один. Твоя семья тебя любит и никогда не бросит. И я не брошу. Иначе я буду полным придурком!

Я был очень благодарен Неду. В ту ночь я благодарил Бога за то, что у меня были именно эти люди.

А еще в кино мы так и не сходили.

Счастливо,

Бен

9 декабря 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

Я обещал себе наладить свою жизнь. Возможно, давно стоило отметить, что счастья во многом я добился. Но невзгод стало больше вместе с ним.

После той ночевки я и Нед стали много времени проводить вместе. Я был очень рад, потому что мог назвать его своим лучшим другом без сомнений. И, я надеюсь, так будет и дальше. Сэмми остыл, но осадок остался, хотя, как обещал Нед, он должен был скоро развеяться. Тяжелее оказалось в его присутствии рассказать Роуз почему же он такой хмурый.

Я не знал, отказался ли Сэмми от своей идеи, пока не произошли следующие события.

Эта зима была ранняя и очень холодная — в Огайо такое не редкость разве что в Кэнфилде, где температура чаще всего ниже нуля, поэтому этот год стал для нас действительно холодным. На улице минус десять держалось с конца ноября. Должен сказать, в нашем городке есть озеро. Не нужно было ждать сильных холодов, чтобы оно покрылось льдом, а наступившей зимой оно замерзло достаточно рано. Школьники, умеющие кататься на коньках, часто проводили там свое свободное время. Однако же на середину озера никто не ходил, когда оно только-только замерзло. Еще не было случаев, когда кто-то проваливался под лед: по крайней мере, я о них не слышал, но правила техники безопасности соблюдали все.

Говоря открыто: хоть мы и не планировали, нам удалось заманить Этьена на это озеро. Только все вышло совсем не так, как хотели бы мы. Ну, или Сэмми.

После занятий в школе я чувствовал себя разбитым. Это было из-за постоянно усложняемых занятий с Томасом, потому что на утро после них я чувствовал, что не способен перевернуться на другой бок. К середине дня все проходило, но вечером опять я разваливался, как столетний старик со всеми возможными болезнями костей и мышц. В тот день, когда все случилось, я был свободен: ни занятий с Томасом, ни репетиций Неда, ни наших собраний в клубе. Мы с ребятами сразу выбрали путь домой. И Роуз шла с нами.

Надо отдать ей должное: она скрасила этот день так, что я и думать забыл обо всем прочем. Она часто улыбалась, смеялась и участвовала в наших разговорах. Казалось, мороз ее нисколько не трогает, потому что она будто бы вечно горит изнутри. А рядом с ней становилось тепло — во всех смыслах. Она шагала по снегу, хрустящий под ногами, как лед, и размышляла про ночь хрустальных ножей, потому что это была тема по истории, которую она проходила в тот день.

Это было интересно. Ребята могли всю дорогу проводить дискуссии на темы вроде пользы нахождения на солнце в отличие принятия витамина C, могли рассуждать о том, как койот и барсук договорились о симбиозе и, как по мне, самое интересное: почему не странно то, что люди едят разные блюда на ужин, но странно заказывать одно и то же блюдо в ресторане?

Не знаю, что нас побудило пойти к озеру, но мы все же оказались там. Мы не очень удивились, когда увидели неподалеку Этьена: только вздохнули. Роуз заметно стушевалась. Она посмотрела на нас так, будто впервые видела. А он стоял на берегу замерзшего озера и, засунув руки в карманы, смотрел на нас. Сэмми выступил вперед, пряча нас за спиной:

— Ты следил за нами? Сколько можно? Оставь нас в покое, придурок!

- Помолчи, китайский болванчик. — сказал он небрежно, будто отмахиваясь. — Вы мне ужасно надоели.

Этьен липко взглянул на меня и с явным довольством будто бы несмело ухмыльнулся. Я от подобного сжал зубы, но ничего не сделал. Вряд ли мои достижения с Томасом как-то проявились за такой короткий срок. Кроме того, я бы предпочел остаться в стороне и не вступать в драку до тех пор, пока мог ее избежать.

— Мы с вами друг друга не понимаем, — продолжал он, — и это очень обидно. Мы могли бы состоять в хороших отношениях, но вы начали упрямиться и плевать хотели на мои слова.

- Ты подлый и злой человек! — вскрикнул Нед горячо. — Надеюсь, ты всю жизнь будешь мучиться из-за своих ошибок и однажды поймешь, что заслужил все это!

- Ты пытаешься пробудить во мне совесть? — он рассмеялся. — Я должен следить за своей сестрой. Каждый раз, когда она пропадает из дома, я почему-то удивительным образом обнаруживаю, что она ошивается где-то рядом с вами. Мне все равно, что вас, неудачников, стало на одного больше. Я не позволю склонять ее в свою сторону — против семьи.

Роуз посмотрела на нас.

— Я пойду с ним, и вы успокоитесь.

Я был поражен ее словами. Роуз, которая ни перед кем не пресмыкалась и вечно шла наперекор окружающим приготовилась отступить, чтобы снова терпеть. Только вот Этьена это больше не убеждало. Мы знали, что он захочет разобраться с нами, и если в прошлый раз он осмелился поджечь кошку, то никто не знал, что будет в следующий. Его не волновали последствия своих действий и он всегда оставался безнаказанным.

Но меня оскорбляла слабость Роуз — ее собственное унижение, и я посмотрел на нее и сказал так, словно мог что-то разбудить в ней:

— Ты не можешь просто уйти.

Она прищурила глаза, делая взгляд серьезным, но по-прежнему хитрым.

— Могу и сделаю.

- Нельзя убегать, Роуз, — вспылил я, — ты должна бороться.

Она с ненавистью зыркнула на меня. Сэмми взял ее за руку, но она от нас отвернулась, и я заметил промелькнувшее на ее лице болезненное выражение.

— О чем вы шепчетесь? — спросил Этьен. — Я не собираюсь ждать и жалеть вас!

Последние капли самообладания Неда иссохли. Он кинулся на Этьену — мы не сразу даже поняли, что он собрался сделать, но когда все-таки осознали, Этьен уже замахнулся на него. Роуз выбежала вперед, крича брату, чтобы он не трогал Неда, а мы с Сэмми помчали вслед за ней.

В какой-то момент Сэмми отвлек Этьена и набросился на него, пытаясь нависнуть сверху и не оставить шансов на побег. В ответ Этьен бил ему в живот. На нем была теплая куртка, смягчающая удары. Битва выглядела самой идиотской на свете и была похожа спор глупых мальчишек. Сэмми разошелся не на шутку и бил своего противника так яростно и безжалостно, что где-то на снегу мелькнула чья-то кровь. Этьен вырвался из-под его хватки и угодил кулаком ему прямо в нос. Сэмми пошатнулся и упал.

Роуз, обезумевшая от страха и ярости, стремилась вырваться из хватки Неда. С покрасневшей щекой он держал ее обеими руками, но та дергалась и кричала, умоляя прекратить: брата или друга — было неясно. От Неда только и слышалось: «Не лезь, дура, не лезь!»

Я же совсем растерялся, когда Этьен достал из кармана раскладной нож-бабочку. Он оскалился, подманивая Сэмми к себе. Друг совсем оторопел. Я почти почувствовал, как внутри у него все похолодело, а жизнь пронеслась мимо. Мы замолчали.

В разгаре этой перепалки наша компания забралась на середину озера. Берег был уже далеко — не преодолеть за пару секунд. А нож в руке Этьена блестел с такой же яркостью, с какой и его бешеные безжалостные глаза с искрой издевки. Сэмми пятился спиной к середине озера мелкими шагами, нервно сглатывая и не упуская из виду вооруженного Этьена.

— Закончились кошки-мышки? — сказал он. — Давай сюда, больно не будет.

Роуз замолчала и застыла, а Нед, с ужасом и надеждой смотрящий на Сэмми, ослабил хватку. Оставался один я — жалкий и беспомощный, прикованный онемевшими ногами ко льду. В глазах у меня рябило, я чувствовал, что нахожусь на месте Сэмми.

Затем он поскользнулся и упал на лед. Мы все отдалялись друг от друга, потому что Нед пытался оттянуть Роуз, а Этьен загонял Сэмми все ближе и ближе к середине озера — неустойчивой и совершенно тонкой. Противник набросился на Сэмми сверху и тот, перехватив его руки, смог увернуться, из-за чего нож вонзился в нескольких сантиметрах от головы. Лед хрустнул, нож застрял в нем, и пока брат Роуз пытался вытащить его, Сэмми удалось выкроить пару секунд свободного времени. Он оттолкнул его от себя обеими ногами, но вместе с тем Этьен выхватил и нож, выскочивший из его рук и приземлившийся рядом с Сэмми. Снова пронесся треск, но в этот раз он был громче. Я понял, что лед под ними ломается, медленно заходится скрежетом и глухим хрустом, а льдины наползают друг на друга, угрожая забрать ребят вместе с собой. Облепленные снегом, Сэмми и Этьен расчистили замороженную кору под собой и только после заметили белесые трещины.

— Сэмми, уходи от туда, лед сейчас обвалится! — закричал я в попытке как-то помочь другу. Он заметил это, но Этьен не давал ему шанса на отступление. Казалось, он сам был готов провалиться, только бы забрать с собой его.

Он снова кинулся на друга, но на этот раз Сэмми отскочил от него. Роуз выждала и смогла вырваться из рук Неда и, словно спятившая, помчалась к ним на лед. Не помня себя, за ней помчался и я, видя перед собой на фоне белого мира только ее красное флисовое пальто, а за мной побежал и Нед. Какие же мы идиоты…

Она попыталась наброситься на Этьена, и Сэмми, успевший отбежать на достаточное расстояние, чтобы быть в безопасности, не успел перехватить ее. Ближе всех к ней оказался я. Роуз не успела схватить брата, потому что лед под ним оглушительно треснул. Мы замерли от страха. Но парализовавший нас ужас в миг отступил, когда он, быстро погружаясь в ледяную воду, инстинктивно обхватил ноги Роуз руками. Она коротко вскрикнула от неожиданности и, теряя равновесие, упала следом, прямо на тонкий лед, чередом ломающийся там, куда она пыталась дотянуться. Все, чего она касалась, рушилось в одночасье, а синяя вода стремилась забрать ее с собой. Брат и сестра остались один на один в этой борьбе за выживание, но Этьена захлестнула ярость и безумие и, движимый ими, он топил Роуз, хватаясь за нее.

Не знаю, чем я думал в тот момент. Возможно, я мог бы уйти под лед тоже, возможно, Этьен и Роуз могли потянуть меня следом, возможно, лед проломился бы и подо мной…, но я очнулся уже тогда, когда был рядом с ними. Это нельзя назвать отвагой: только беспросветной глупостью, потому что никто не подумал о технике безопасности. Мысль о том, что Роуз могла утонуть ужасала и двигала мной. Не помню, как я лег на лед и стал тянуть ей руку. В фильмах, где герои тонули посреди замерзшего озера все выглядело проще, словно их не стесняла одежда. Под руками не было никакой палки в качестве опоры, мне могли помочь только Нед и Сэмми. Последний же снова ринулся к нам, приказав Неду не двигаться с места и держать меня за ноги на случай, если я вдруг уйду под воду следом. Только сейчас понимаю, как это было опасно, но Сэмми опустился почти на самый край, где лед уже находился под наклоном, и помог мне дотянуться до Роуз. Мы вместе схватили ее за обе руки и стали тянуть на себя, но это было совсем не просто. Я чувствовал, что качусь вниз, прямо в ледяную непроглядную глубину, прямо к двум телам, прямо навстречу своей смерти. Этьен утаскивал Роуз вниз; ее пальто промокло, потемнело, делало ее тяжелой. А он постоянно наплывал на нее, топил, препятствуя сделать хотя бы один вдох, а она так отчаянно бултыхалась в воде, что начала терять силы. Ее волосы развеялись под водой, как огненные перья, а глаза, похожие на черный лес, с ужасом смотрели в пустоту.

Подлость Этьена помогла ему выжить. Он вылез на крепкий лед прямо по ней, отталкиваясь руками и ногами от Роуз и от нас, но мы не могли воспротивиться ему, потому что если бы мы отстранились, то оставили подругу и, возможно, убили ее. Нам втроем вместе с Недом удалось достать Роуз без невероятных усилий.

Через несколько секунд Этьена уже не было — не знаю, как он, жадно борющийся за свою жизнь, успел отдышаться и тем более убежать, искупавшись в ледяной воде. Но никому уже не было до этого никакого дела. Нам втроем стало безумно жарко от такого приключения, поэтому мы быстро отползли на безопасное расстояние, оттянув и бедную Роуз, и, не разговаривая, каждый снял с себя куртку. Мы расстегнули ее пальто, отбросили его в сторону и быстро накинули на нее свою одежду. Роуз вся тряслась и щелкала зубами.

— Совсем рядом магазин мамы, — сказал Сэмми, дрожа от пережитого шока и вытирая кровь из носа, — я быстро сбегаю к ней, возьму ключи от машины, на которой она сегодня уехала…

— Меньше слов, Сэмми! — нетерпеливо крикнул Нед, обхватывая Роуз, источающую белые пары.

Друг убежал так быстро, как только мог. Мы с Недом остались с ней. Он крепко обнимал ее и укачивал, словно сам упал в озеро, а она и не двигалась, точно спала, убаюканная в его руках. Когда она пришла в себя, мы переместились к лавочке у озера, где обычно старики кормили уток. Удивительно, что никто не обращал на нас внимания, потому что людей на улице было мало. Сэмми не заставил себя долго ждать, и уже через несколько минут его машина стояла у склона, с которой шла дорога к озеру. Мы довели Роуз и усадили на заднее сиденье.

Нед примкнул к ней и нервно рассмеялся, что-то шепча ей на ухо. Она слабо улыбнулась, копируя его собственный смех.

Было принято решение ехать к дому Сэмми, почти в конец нашего городка, потому что только у него не было никого дома. Пока мы ехали, она полулежала с закрытыми глазами и сильно дрожала. Но когда Нед растирал ей плечи, она переставала. Казалось, что Роуз засыпала на нем, но время от времени снова начинала дрожать и дергаться. Удивительно то, как ему удается утешать людей. Я даже почувствовал легкую зависть. Но уже после всего. Сэмми часто поглядывал на зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что с Роуз все в порядке.

Какие последствия нас ждали после — никто не предполагал. Мы ведь все-таки забрали ее, отбили, отвоевали. Оставалось верить, что после такого Этьен уж точно отстанет. Каким бы чудовищем он ни был, даже ему должно быть стыдно попытаться нарваться снова. Особенно после того, что он сделал.

— Как тебе удалось объяснить матери, что ты заберешь «форд»? Ты же ворвался к ней без куртки, растрепанный и избитый.

— Я пообещал ей, что позвоню, когда вернусь, а вечером расскажу, в чем причина, — ответил он, вцепившись в руль посиневшими руками.

— Вот черт, — выругался Нед, обнимая Роуз, — мы попали.

- Если бы я не сказал об этом, я бы не получил ключи. Она мне доверяет, пока я рассказываю ей о происходящем, — возразил он уныло, — Нед, не переставай растирать плечи. Нужно разогнать кровообращение, иначе она заболеет.

— И без тебя знаю, умник! — он обратился к всколыхнувшейся девушке, тихо и терпеливо. — Ну, ты чего?

И вскоре мы доехали. Дом Сэмми выглядел почти как хижина в лесу благодаря летней террасе, занесенной снегом. Это было вполне уютно, но я не успел оценить всю эстетику его жилища, потому что мы должны были торопиться. Пока Нед с ключами Сэмми спешил открыть входную дверь, тот сказал Роуз, что понесет ее на руках до дома, если потребуется, но та отказалась и стойко добрела сама. Мы помогли ей, после чего Сэмми включил все находящиеся обогреватели в своем доме и расставил их перед Роуз, пока в кастрюлях и чайниках на всех конфорках плиты грелась вода для ванной. Это дало нам время отогреть подругу и ознакомиться с домом в первый раз — лично для меня. С виду можно было предположить, что жила семья Сэмми не особо богато, но у них были необходимые для жизни вещи. А старые кресла даже придавали уюта гостиной, почти как и мягкий диван и пыльный торшер.

— У меня нет ничего подходящего, — сказал Сэмми смущенно, — но есть одежда мамы. Она, конечно, не такая худенькая, как ты, но тебе же не важно? Я поищу что-то потеплее. Нед, ты знаешь, где ванная комната, отведи ее туда. Бен, как только вода нагреется, поможешь ему перелить.

Отдав распоряжения, он удалился в дальнюю комнату. Я понемногу принялся таскать кастрюли с кипятком в ванную и выливать их, пока Нед продолжал греть Роуз. Никто из нас не знал, как нужно себя вести с человеком, который только что искупался в ледяной воде, и нас не учили этому в школе, но мы действовали инстинктивно и, как нам казалось, логично. Сэмми был старше и умнее, под его четким наблюдением мы сделали все так, как он велел.

Он вернулся с теплыми вещами своей матери и забрал Роуз в ванную комнату. Подождал за дверью, пока она разденется и отдаст ему промокшую одежду, и отошел. Когда он развесил ее рядом с обогревателями, мы все втроем опустились на диван, тяжело, наконец, выдохнув. Затем, когда мы успокоились, Сэмми понял, что раны, нанесенные Этьеном, саднит, и ушел за мазью. Нам с Недом было так паршиво, что мы даже не переглядывались лишний раз, слушая, как он разговаривает по телефону.

— Успокоил маму, — сказал друг, вернувшись через время, от него пахло спиртом, — черт… мы очень рисковали.

— Тебя едва не прирезали, — сказал затравленно Нед, слушая, как гудит обогреватель, — и вы с Беном повисли на самом краю. А лед все двигался и двигался…

— Все обошлось. Теперь единственное, что нам угрожает, это простуда и нагоняи от моей матери за то, что Этьен вспорол мне куртку.

- Серьезно? — спросил друг. — Я куплю тебе новую куртку.

Иногда Сэмми подходил к двери ванной и спрашивал, в порядке ли Роуз, и, получав положительный ответ, снова присоединялся к нам. Мы говорили о глупостях и незначительных вещах, чтобы отвлечься.

У меня было время подумать о том, что произошло. О том, что еще произойдет. О том, что мама умрет, если узнает обо всем. Я постоянно нарывался на проблемы. Героем в этот день был Сэмми, который голыми руками сразился с вооруженным ножом Этьеном, не провалился под лед и спас Роуз.

Через некоторое время подруга вышла. Мы синхронно повернулись в ее сторону и встали с дивана. Она медленно обошла его и села рядом с нами, совершенно разбитая.

— Я его убью. Возьму и задушу ночью, когда он будет спать.

- Молодец, долго репетировала? — спросил Сэмми. — Сейчас я поищу, чем можно тебя накормить, а о великой мести подумаем на свежую голову. Ребята, есть хотите? Мама всегда много готовит перед уходом и думает, что я смогу столько съесть в одиночку. Могу предложить макароны с сыром… или сыр с макаронами.

Сэмми отошел, но Роуз недовольно воскликнула:

— Прекрати! Можешь говорить что хочешь, но я это так не оставлю! — она прищурилась. — Он чуть не убил тебя! А я едва не утонула.

— Роуз, — сказал он серьезно, — не сейчас, ладно? Мы слишком устали сегодня. Обсудим это позже.

Она в ожидании посмотрела на нас с Недом в надежде найти в ком-нибудь поддержку. Но я пожал плечами, а Нед сказал:

— Сэмми прав, — он недовольно прыснул, — послушай хотя бы его, если не слушаешь меня! Нам бы не пришлось доставать тебя и рисковать жизнями, если бы ты хотя бы немного доверяла нам.

— Ты не можешь так со мной разговаривать! Мы с вами все еще дружим только потому что я… он…

— Какая же ты проблемная!

— Замолчите оба, — сказал Сэмми, — вы в моем доме, и я прошу не ссориться. Вы забыли, кто виноват. Этьену будет только на руку, если мы перессоримся друг с другом. Перестаньте собачиться и давайте есть чертовы макароны.

Я просто молчал и наблюдал. Трудно было принять чью-то сторону. Они все по-своему были правы.

Когда день, наконец, подошел к концу, мы приняли решение оставить Роуз у Сэмми. У подруги начался жар, поэтому мы, дождавшись его маму, покинули их. Она предложила нам с Недом остаться или потерпеть, когда Сэмми освободится и отвезет нас домой, но мы отказались. Его мама была чуткой и доброй женщиной, которая не стала тут же расспрашивать о том, что случилось с Роуз и молча начала заботиться о ней. Подруга осталась в надежных руках, поэтому мы с Недом, неловко попрощавшись с Сэмми, пошли домой по длинным пустым улицам.

Когда я вернулся, то сразу почувствовал, будто у меня дома что-то не так. Родители окружили меня и стали расспрашивать о том, где я был. Я подумал, что они каким-то образом все узнали, и почувствовал, что готов распасться на миллиарды молекул, таких же унылых, как уроки химии в школе.

— Нед предложил посмотреть его репетицию. Он участвует в новогодней пьесе.

И мама прошагала по гостиной, мимо дивана, на котором я сидел и нервно потел.

— Что-то случилось?

Она с недоверием посмотрела на меня, но все-таки махнула рукой:

— Прости, я просто взвинченная. Придумала себе что-то, вот и беспокоюсь без причины.

- Тебе нельзя волноваться, — напомнил я, но это прозвучало так, будто я разговаривал с душевно больным человеком, — а где папа?

— Он с Гвен.

- Почему он с Гвен?

Я чувствовал себя нехорошо.

— Она опять вернулась под утро и спит весь день. Не пошла в школу. Вот я и волнуюсь. Может, заболела…

— Я думаю, да, — сказал я, вдруг страшно испугавшись. Что происходит с сестрой? И виноват ли в этом «понтиак», который забирает ее из раза в раз? — сейчас часто болеют.

— Она обычно сразу говорит, если чувствует себя плохо, — попыталась возразить мама, — наверное…

- Ты делаешь очень вкусный чай с шалфеем и ромашкой. Он помогает мне в простуду. Возможно, и ей поможет?

— Ты прав, — она неохотно улыбнулась и поправила косынку на голове, — займу чем-то руки. А ты почему такой растрепанный?

Я пожал плечами и вскочил на лестницу, но заметил в ванной комнате свет. Я подошел ближе и открыл двери. Внутри был папа, который искал что-то во всех шкафчиках.

— Что ты делаешь? — тихо спросил я.

Он едва вздрогнул и вздохнул, как будто я застал его за чем-то неприличным.

— Ты сегодня поздно. Да я тут, — он замялся, и я понял, что он врет, потому что они с Гвен всегда прятали глаза и растягивали гласные, когда хотели что-то скрыть, — потерял свою зубную щетку. Подумал, что вы взяли.

— Понятно, — произнес я наводящим тоном, — мама говорит, Гвен заболела.

Он закивал.

— Я не попал к ней. Ну, ничего, потом откроет. Не буду же я ломиться к ней. У нее сейчас такое непростое время, — я захотел, чтобы он вспомнил, что у меня тоже непростое время, — свои секреты.

Он неохотно ушел. Я аккуратно зашел в ванную, чувствуя слабый запах его одеколона, и понял, что он искал зубную щетку в нижних и верхних ящиках, под ванной, раковиной и на полках с шампунем. В комнате был хаос. Меня неприятно кольнуло, и я вышел. После насыщенного дня я не смог сесть за домашнее задание. Я думал о странности родителей и Гвен, но мои размышления только сильнее погружали в апатию. Когда родители легли спать (наверняка с нелегким грузом на сердце), я выбрался из комнаты и тихо постучал в комнату сестры.

Тогда я почему-то вспомнил не особо приятную историю из жизни. Мне было восемь или девять лет, у нас с Гвен начался особо тяжелый период, мне с трудом удавалось ладить с ней, потому что я не понимал, что изменилось. Она постоянно кричала на меня, если ее не устраивало мое поведение, а однажды и вовсе написала на листке все известные ей ругательства и проклятия и подсунула его под дверь моей комнаты. Не помню, что стало причиной этому, но я сильно расстроился. В ту ночь я тоже стучал в ее комнату, заплаканный и ненавистный родной сестрой, но она мне не открыла.

Так вот, я постучал к ней и попытался воззвать к доверию:

— Гвен, все хорошо? Родители уже спят.

Я приложил ухо к двери и не услышал ничего. Ни единого шороха.

— Откроешь мне? Давай поговорим. Ты так помогаешь мне, и я тоже очень хочу поддержать тебя. У нас ведь теперь все наладилось, да?

Я постоял еще несколько минут у нее под дверью, но больше не стучал. Я не сомневался, что она слышала мое дыхание и думал, что это разозлит ее в достаточной мере, чтобы открыть двери и прогнать меня прочь. Мне было достаточно и ее криков с проклятиями, если бы это не означало, что она будет вечно молчать.

— Знаешь, у меня сегодня был чертовски странный день. Я мог бы рассказать тебе об этом. Поделимся секретами. Как недавно вот… начали.

Я ушел, оставив сестру в покое. Ни родителям, ни мне она не доверилась. Я не сразу уснул, но с успокоением подумал о Роуз, лежащей на заднем сиденье в машине, и ее синих веках, под которыми быстро бегали поблекшие глаза.

В детстве я не понимал выражения «бойся своих желаний».

Счастливо,

Бен

Часть первая. (6)

18 декабря 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

Надеюсь, сумасшедшие пересказы сумасшедших историй, происходящих со мной, не сильно тебя утомляют. Если бы я знал, что буду главным героем идиотского фильма для подростков, в котором нет места счастью — только банальным драмам — я бы никогда не согласился заключать контракт с режиссером. Более того — я бы бежал от него сломя голову.

День, когда Роуз и Этьен едва не утонули, а моя сестра объявила бойкот остался позади. Следующий же был выходным, совершенно непохожим на предыдущий. Это было хорошее утро: мы завтракали почти всей семьей: я с папой делал сок, пока мама измеряла давление. Должен сказать, очень многие люди, больные раком, чувствуют себя беспомощными, даже впадают в депрессию из-за того, что все делают за них, но папа с самых первых дней никогда не ущемлял маму в этом случае. Он всегда подбадривал ее и сам значительно изменился, став более открытым и разговорчивым, потому что сама мама перестала так много разговаривать — он старался быть как она. Этим солнечным утром мы втроем были какие-то особенно бодрые. По телевизору шли новости, где диктор лениво рассказывал о супер-популярном зоопарке, о котором я никогда не слышал, где панда родила малыша. На столе лежал свежий рулон газеты. Папа еще с утра предложил: «Не лучше бы нам отказаться от рассылки бесполезной макулатуры, колонки в которой только огорчают?», и мама поддержала его идею.

А когда он непонятно отчего начал раздражаться и заявил, что «вынесет дверь, если их старший ребенок не выйдет из комнаты в течение получаса», чудесным образом на лестнице появилась Гвен. Мы все ошарашенно посмотрели на нее.

— Неужели, спящая красавица пробудилась от спячки собственными усилиями, — всплеснул руками папа, — мы уже думали, пора искать тебе принца на белом коне! Но, судя по твоему поведению, обойдешься одним конем!

— О чем вы? — беспечно спросила Гвен, подняв брови.

— Я надеюсь, что ты заготовила продуманный сарказм, — продолжал папа, — потому что иной ответ я не восприму! Мать чуть не сошла с ума, юная леди!

— Вы что, испугались? Я уснула в наушниках, — она неловко улыбнулась, — у нас скоро ряд важных контрольных работ, я готовлюсь с друзьями в библиотеке, а когда прихожу домой, включаю музыку, чтобы мне никто не мешал, и готовлюсь сама. Я не думала, что таким образом вызову общесемейный ажиотаж.

— Ты нас правда напугала, — сказала мама, — могла бы предупредить нас, что у тебя настолько важный период. Мы же всегда тебя поддержим.

— Все нормально, мам, — бросила она как-то слишком грубо, — чем вы мне поможете?

Я утратил аппетит к завтраку и заметил, как переглянулись родители: папа — с недовольством, а мама — с недоумением.

— Полегче, Гвен, мы не твои враги, — сказал папа, — что с тобой, дочка?

Гвен достала из холодильника банановый хлеб и маслянистую жижу из авокадо с удрученным видом. Она остановилась и нахмурилась.

— Да все в порядке, — повторила, — я просто сильно устаю, вот и все. Больше ничего!

Папа долго смотрел на нее и кивал.

— Не переусердствуй с занятиями допоздна, хорошо? — сказала мама и с успокоением погладила его по спине. — И старайся предупреждать, если будешь поздно. Сейчас, знаешь ли, зима и темнеет рано.

— Я знаю. Меня привозят домой друзья. Я не остаюсь одна.

— О’кей, — снова сдалась мама, — а не пора ли украсить дом?

И я с восторгом поддержал эту идею. Новый год неумолимо приближался, как и дата отъезда Неда к отцу на зимние каникулы. В последнее время мы с ребятами составляли список, чем стоит заняться, когда он приедет в Род-Айленд и какие места можно посетить. Нед не думал, что отец всерьез согласится, но очень надеялся, что сможет отправиться с ним в открытый океан, хотя бы недалеко, когда еще видно берег, чтобы поймать рыбу, которую рыбаки поставляли на рынки и магазины в порту. И провезти через штаты лучшую рыбу для моей мамы. Меня это трогало. Я не знал, что изменится в момент отсутствия Неда, потому что без него было как-то не очень весело.

На днях мне удалось увидеться с Роуз и даже поговорить с ней. Она пришла в школу, здоровая и невредимая по большей части благодаря маме Сэмми — мисс Чон Бао. Эта женщина смогла предотвратить простуду Роуз, а также выступила перед ее отчимом, чтобы он не ругал ее. Этьен тоже к ней не приставал, поскольку все-таки заболел и перестал посещать школу, а их отец, чтобы не возиться с сыном, отдал его какой-то своей знакомой женщине, которая лечила его в своем доме. Подозреваю, что эта женщина любила их с Роуз отца, поэтому согласна была взять на попечение чужого ребенка. Обычно взрослые, которые любят других взрослых, имеющих других детей, мирятся с ними только из-за большой страсти. Но это не мое дело.

Когда я встретил Роуз, она улыбнулась мне одной стороной лица. Меня это всегда заставляло улыбаться тоже. На нее хотелось смотреть, потому что она была красива. И улыбаться, когда улыбается она.

— Не видел Сэмми и Неда? — спросила она меня, когда мы отдалились от потока школьников, и я покачал головой. — Ну и ладно.

— Тебе уже лучше?

— Клянусь, если еще кто-то об этом спросит, я взорвусь! Еще бы мне не стало лучше. Мама Сэмми каждый час носила мне горячий чай. Я еще на год вперед не буду болеть.

Я не подумал и спросил:

— Тебе было сильно страшно?

Она посмотрела на меня, как на идиота, и мне показалось, что она уйдет, но Роуз осталась. И даже ответила:

— Я ненавижу плавать.

— Прости.

— На самом деле, — сказала она вдруг неловко и помотала головой, — хотела сказать тебе спасибо, типа. Снова.

— Я же ничего не сделал.

— Только не прикидывайся тихоней. Меня тошнит от такого. Ты первый бросился за мной.

Я едва скрыл улыбку. Благодарности Роуз стоили того, чтобы я повторил тот день. Но после этого я верну свои слова назад, потому что это было очень непростое приключение.

— Значит, чтобы дружить с тобой, мне нужно рисковать собой?

— Да-да, а еще почаще со мной ссорься, — фыркнула она, — в стрессовых ситуациях раскрываются все стороны человека. Я знаю, что ты не трус и не подлец, как считаешь сам. По крайней мере, кто-то из нас двоих имеет ошибочное утверждение о тебе. Предпочту, что ты мне не уступишь в этом плане.

Я не видел себя таким храбрым и достойным человеком, каким меня выставляла Роуз. Мои действия скорее напоминали попытку казаться таковым, потому что мне нравилось, что обо мне думали так, как думала она. Но эгоизмом я бы это не назвал — все люди любят, когда о них хорошо говорят, а тем более им в лицо.

— Ты уже начал готовить подарки остальным? — спросила вдруг она. — Мы хотим устроить Тайного Санту, когда вернется Нед.

Я удивился, потому что все-таки уже начал кое-что делать: я взялся сочинять сборник рассказов для ребят. Вернее, не совсем сочинять, потому что в основу этого сборника лег рассказ Эдварда Моргана Форстера под названием «Небесный омнибус». Я нашел его книгу в неприятном месте, потому что никакому писателю не было бы приятно узнать, что их книга находилась именно там, где я ее подобрал. В общем, я открыл этот рассказ с интригующим названием и прочитал в тот же час. Сюжет строился вокруг мальчика, который смог увидеть потрясающий мир, а когда он попытался рассказать о нем взрослым, те наказали его. Он был полон решимости показать старшим этот мир, но когда с ним в неизвестный омнибус садится друг их семьи, тот не может погрузиться в волшебный мир, поскольку оказывается слишком далек от этого, и умирает. Рассказ вдохновил меня написать что-то подобное для своих друзей — каждый получил бы от меня сочиненную мной сказку, в которой чужой для своего мира ребенок находит утешение в сказочном, диком для других людей. Но Роуз идею подарка я не рассказал.

— Да, я готовлю кое-что особенное, — кивнул я, — думаю, вам всем понравится. Мне еще не доводилось праздновать Тайного Санту с друзьями.

— Ты отмечал с семьей? Кому тебе выпадало делать подарок?

Роуз казалась искренне заинтересованной. Она села на подоконник, наклонила голову и прикусила кончики пряди.

— У меня были не особо хорошие отношения с сестрой, поэтому чаще всего родители жульничали, чтобы мне выпала бумажка с ее именем, а ей — с моим. Они считали, что таким образом это сблизит нас. Так и было, правда, до первой ссоры. Но когда выпадал шанс сделать сестре подарок, мне приходилось просить помощи у папы. Мы ходили по музыкальным лавкам, чтобы найти новый альбом ее любимой музыкальной группы. Она всегда была довольна, а я получал в ответ комиксы вселенной «Марвел» или «Звездных войн».

— Это здорово, — сказала она задумчиво, — но я бы и дальше думала, что ты занудный мальчишка, если бы ты не сказал про «Марвел». Круто. Я очень любила эти комиксы несколько лет назад.

Честно говоря, впервые я встретил девчонку, любящую некоторые вещи, которые принято считать только мальчишескими. Поэтому эта новость только развила во мне симпатию к Роуз. Ее нельзя было назвать популярной в школе красоткой или общительной и дружелюбной милашкой, или авторитетной и яркой девушкой, но она была девчонкой. А я — мальчишка. И, конечно, любой в нашей школе, который видел общающихся друг с другом подростков разных полов, считал своим долгом закричать «они встречаются!», после чего со всех сторон слышалось низкое «у-у-у!». Такое произошло и с нами: когда мы общались, со стороны подбежал какой-то парень из младшего класса и покривлялся перед нами, обозвав парочкой. До сих пор не понимаю, почему меня это так разозлило, но на этом мы с Роуз расстались и разошлись по своим кабинетам; конечно, сразу после того, как она дала ему сильный подзатыльник. Когда я оглянулся, она оглянулась тоже и улыбнулась мне.

Еще пара дней прошла без происшествий, а потом все пошло под откос.

Началось это утром выходного дня, когда папа решил сводить маму на свидание в кафе. Он заявил, что они намерены забыть о нашем с Гвен существовании, чтобы провести время наедине и поднять маме боевой дух. Меня это только обрадовало, потому что я любил оставаться дома один: я подозревал, что Гвен тоже вскоре умчит к своим друзьям на «понтиаке», чтобы «готовиться к экзаменам».

Я остался в гостиной, наблюдая, как папа помогает маме надеть пальто. Но она оставалась собой, потому что продолжала давать мне указания до тех пор, пока папа не закрыл за ними дверь. Впопыхах он оставил меня за главного, о чем я сразу поспешил рассказать Гвен, сидящей на ступенях.

— Я слышала, дурила, — сказала она и поднялась к себе, — пригласи там кого-то, а меня не трогай, я буду готовиться в комнате.

Мне это показалось странным, потому что я подумал, что наши отношения с сестрой наладились и она перестала на меня злиться просто за то, что я существую. Мне хотелось многое ей рассказать. Но это не сильно меня огорчило, потому что я уже представил, как приглашаю Неда поиграть на приставке в последний раз перед его поездкой. Я позвонил ему домой, надеясь, что трубку не возьмет его мама, и облегченно выдохнул, когда ответил друг.

Не буду вдаваться в подробности нашей сумасшедшей игры, затянувшейся практически до вечера. Скажу только то, что мы здорово повеселились, а Нед освоил новые техники боя.

После он ушел, а я остался один. Гвен просила ее не тревожить, но вскоре я проголодался и решил спросить, хочет ли она потому что я не любил есть в одиночку. Я поднялся на второй этаж и остановился у ее комнаты с табличкой «не входить». Конечно, повесила она ее для эстетического удовольствия, потому что никого эта вывеска, в самом деле, не останавливала. Я постучал и вспомнил, что точно так же стоял ночью перед ее дверью и не получил ответа.

— Гвен, хочешь, я разогрею картофель с сосисками? Для тебя, разумеется, картофель с горошком. Я не буду греть его, чтобы он не размяк, как в прошлый раз. Только вспомни обо мне, своем брате!

Я приложил ухо к ее двери, не совсем понимая, на что я рассчитывал, но мне все равно отчего-то стало не по себе. Меня всегда начинает мутить, когда должно случиться что-то волнительное, но тогда я это проигнорировал.

— Гвен, папа сказал, что мы должны поужинать. Ты не выходила даже на обед. У тебя скоро формулы из ушей польются.

Я застучал по двери несколько раз, причем достаточно громко, чтобы она услышала это даже в наушниках, и услышал в ответ какое-то бормотание. Эта сцена напомнила мне классический фильм ужасов, и что если я открою двери, на меня напрыгнет монстр и растерзает в клочья. Я дернул ручку и оказалось, что Гвен не заперлась. Она услышала, как открывается дверь, и сказала что-то похожее на «не заходи».

Я приоткрыл лишь слегка, чтобы не увидеть что-то непотребное и не смутить сестру.

— Почему ты не отвечаешь? Что с тобой происходит?

— Уйди! — невнятно прокричала Гвен.

Но я не только не ушел, но еще и полностью открыл двери, включил свет и нахмурился. Внутри у нее было душно и нечем дышать, закрытое окно оказалось занавешенным шторами, а Гвен валялась на кровати в позе морской звезды. Вокруг было убрано. Сестра заворочалась на кровати, раздраженная включенным светом. Я почувствовал запах чего-то жженого. Однажды она спалила себе волосы маминым прибором для причесок и тоже долго не выходила из комнаты.

— Гвен, ты спала?

— Какая мерзость, оставь меня!

— Да что с тобой? — я разозлился и подошел ближе. — Ты что… ты пьяна?

Гвен взглянула на меня и громко рассмеялась. Не то чтобы я раньше видел сильно пьяных людей, но мне не с чем было сравнить это состояние. Она смеялась и смеялась, и я боялся, что она задохнется от нехватки воздуха, а то и вовсе обмочится, как дети, когда их долго щекочут, потому что я никогда не видел, чтобы она так вульгарно хохотала.

— Когда ты успела? В смысле, зачем? Гвен, скоро вернутся родители! Ты и в тот раз на самом деле была пьяная?

— Я не пьяная! — закричала она снова. — Я не пью… никогда в жизни.

Я осторожно наклонился и увидел бумажки вокруг нее. Сначала мне показалось, что это были конфеты, но Гвен так ерзала, стараясь скрыть их, что я отпрянул.

Мне доводилось видеть что-то подобное в фильмах про мафию, которые я смотрел только с папой втайне от мамы на нашем мальчишнике, но не думал, что увижу что-то такое в реальности. Несмотря на мою малую осведомленность из-за того, что таким я никогда не интересовался, я все-таки посчитал, что это наркотики. Теперь, наведя справки, я уже знаю, что это была трава или самокрутка, которые Гвен курила втайне от родителей, даже когда они были дома и могли узнать об этом!

Мне не верилось, что сестра — моя сестра, — примерная ученица, красивая девушка с хорошей репутацией и множеством друзей, могла заниматься такими вещами. Мне не верилось, что она так пренебрегала ситуацией дома, рискуя попасться маме, которая бы этого не пережила, или папе, который очень бы расстроился. Я так испугался, что в страхе отскочил. Я не знал, как это действовало на нее, поэтому жутко перепугался. Гвен меня не особо любила, поэтому я допустил вероятность того, что она убьет меня. Наркоманы в фильмах всегда убивали. Картина у меня в голове возникла довольно красноречивая: родители вернутся домой, а я лежу где-то прирезанный (или простреленный, у наркоманов из фильма всегда были еще и пистолеты), а Гвен, осознав, что натворила, сидит рядом со мной и рыдает, и мама, завидя все это…

Так, я отскочил от сестры. Она приподнялась, проследила за моим взглядом и ухмыльнулась.

— Тебе нельзя такое. Это плохо, — сказала она шепотом, глядя на меня красными глазами.

— Зачем тебе это, Гвен? Это надо как-то… вывести из организма. Ты знаешь как? Тебе нужно умыться, пойдем в ванную.

— Я тоже умираю, Бен, — сказала она, — мы все умираем.

Она дернулась и подскочила, схватила меня и мы упали на ее кровать. Она снова засмеялась, а я попытался вырваться. Для нее это было забавно, но я сам едва не завопил. И хотя Гвен оказалась не в состоянии контролировать собственное тело, хватка у нее была крепкая. Но Томас учил меня, что делать, если тебя захватили и крепко держат, поэтому я, вспомнив его уроки, смог выкрутиться из рук сестры.

Я выбежал из комнаты и споткнулся, привалившись к домашнему телефону. Не знал, кому звонить: Роуз? Неду? Сэмми? У меня не выходило успокоиться — сестра была вне себя под действием наркотика, а я боялся лишний раз взглянуть на двери. Я так сильно испугался, что сел на ступени и заплакал. Я не знал людей, которые могли бы помочь мне и подсказать, что делать в таком случае.

Через несколько минут я все-таки успокоился. Гвен нужна была моя помощь, она нуждалась во мне. Я снова взял телефон в руки и на этот раз мне удалось вспомнить телефон Томаса.

Он взял трубку и ответил мне своим самым недовольным тоном, но когда услышал мой голос, сказал, что скоро приедет. Не помню, что я ему говорил: возможно, я только и делал, что бормотал. Томас и Гвен знали друг друга, хотя он был несколько старше нее и уже не совсем учился в школе. Кроме того, он всегда вел здоровый образ жизни, поэтому у меня не было причин не доверять ему. Томас — единственный из моего окружения, который знал, как поступить в такие моменты и помочь человеку. Несмотря на наши с ним натянутые отношения, я знал, что могу обратиться к нему за помощью.

Пока он не приехал, я все ждал у комнаты Гвен в нерешительности. Я попросил ее говорить о чем-нибудь, чтобы знать, что она в порядке, и она так и начала болтать без умолку, а потом запела. Никогда не думал, что сестра будет способна принять подобные вещи: Гвен следила за своим здоровьем и никогда бы по собственной воле не решилась попробовать наркотик.

Периодически из ее комнаты доносились шорохи: она старалась встать, но у нее не выходило.

Когда за окном возникал звук мотора, я начинал молиться, чтобы это оказались не вернувшиеся родители. Но каждый раз это были проезжие мимо водители. Я корил себя за беспомощность и надеялся, что сестре не будет плохо от того, что я ничего не делаю, что родители не приедут раньше Томаса, что сестра объяснится и перестанет делать это, что снова все наладится…

Пока я сидел на ступенях и раскачивался в стороны, позади показалась Гвен. Она как будто удивилась, увидев меня, издала забавный звук удивления и принялась спускаться вниз. Я вскочил, боясь, что она свалится и переломает себе конечности. Сестра удивительно опасно спускалась, шаталась, но не оступалась, а когда достигла последних ступеней, я заставил ее сесть на них.

— Как у тебя все легко, — сказала она, приуныв, — живешь себе, привык, что уже всем на тебя плевать, потому что мама у нас центр Вселенной.

— Она больна, не говори так. Если тебе не хватало внимания, ты могла бы сама проводить с нами время: тебя никто не ограничивал.

— Да я всю жизнь с вами прожила как тягостное напоминание! — вдруг взвилась она, яростно сверкая глазами. — Мне нужно было это в детстве, а не сейчас! Сейчас им уже плевать. Всем плевать. И ты не притворяйся, что тебе до меня есть дело!

— Это неправда, — тихо возразил я, потому что все еще боялся, что в порыве гнева она меня убьет, — никому не плевать на тебя. Ты моя сестра, и вообще-то это ты меня все детство унижала, а я пытался быть с тобой.

Я вдруг ощутил сильную обиду, глаза у меня взмокли, но я вскочил и сбросил с себя руки Гвен, хватающие меня за плечи. Она посмотрела отупевшим взглядом и инстинктивно встала. Мне представилась возможность высказать ей все, когда она так внимательно меня слушала, что я копил годами. Знал бы ты, дорогой друг, как мне было обидно и больно!

— Ты моя сестра! — снова напомнил я, сорвавшись на крик. — Ты должна поддерживать меня, а не ненавидеть! За что, кстати? Что я сделал тебе? Разве я заслужил это?

Она задумчиво хмыкнула.

— Видишь, ты даже ответить не можешь! Я всегда искал твоего одобрения, я только хотел чаще с тобой играть, а ты прогоняла меня отовсюду и вместе с остальными тыкала в меня пальцем: «Посмотрите, он толстый, у него прыщи и торчат зубы, он как будто из фильма ужасов вылез!» Представь хоть на секунду, каково было мне слышать подобное от родной сестры. И даже сейчас я тебя не бросаю, я до последнего стремился все наладить! Наладить то, что натворила ты! Ты… Гвен, ты дура! Ты тупая сучка!

Я начал захлебываться рыданиями. Мне было больно это все говорить и оскорблять ее, но я продолжал. Мне хотелось, чтобы ей стало хотя бы немного также больно, как и мне. А Гвен тупо глядела на меня, как будто мой монолог только усыплял ее. Я закрыл глаза руками и захныкал.

— Ты хочешь правду? — спросила она. — Она тебе очень не понравится. Тебе не понравится тот, с кем я тебя сравниваю.

— О ком ты?

Сестра поднялась, искривляя тело, как змея, и пошла наверх, не оборачиваясь.

— Твоя сестра не только сучка, но и потаскуха, которая раздвигает ноги на вечеринках!

Она захохотала, а меня передернуло.

— Хватит, я не хочу слушать подробности твоей…

— Ты хотел знать, мелкий говнюк, поэтому слушай! — закричала она. — Он был красавчиком, старше меня на несколько лет, его все любили, все ему доверяли, и я доверилась! А когда отказала ему, он напоил меня на дне рождении одноклассницы и взял. Мне было двенадцать. Мать твою, двенадцать лет!

Она, спотыкаясь, забрела еще на несколько ступеней выше. Я на негнущихся шагах последовал к началу лестницы, уставившись на шмыгающую сестру с раскинутыми руками, будто собирался ловить ее. У меня гудело в голове, скрутило живот.

— А ты стал так похож на него: неаккуратные темные волосы, светлые глазки… ты мне был так противен! Я считала, если оторвусь на тебе, внутри все успокоится. Но я временами просто киплю от ненависти!

Я хотел, чтобы ей стало больно от моей боли, но мне стало в миллион раз больнее от ее. Она убивала ее, разрушала и погружала на самое дно. Гвен все время нуждалась в помощи.

Она искренне меня любила, когда я был еще слишком мал: она нянчила меня, как будто я был ее ребенком, и всюду водила за собой. А я упустил из воспоминаний тот момент, когда она стала относиться ко мне иначе. Моя сестра была травмирована гадким человеком. Ее ненависть никогда не была для меня — она была для другого человека.

Мне было жаль Гвен, очень. Я даже продолжил плакать, но уже из-за того, что попробовал понять, что она могла чувствовать в этот миг, но меня от этого затошнило, и я зажмурился, чтобы не видеть ее лица. Я догадывался, почему она никому об этом не рассказала. Примерно в то время болезнь мамы приняла серьезный характер, и мы действительно направили все внимание на нее. Гвен почувствовала, что никому не нужна. Она испытывала вину за то, за что не должна была. Она боролась так, как могла.

Я смотрел на нее, вдруг снова такую маленькую и беззащитную, и не мог поверить в то, что кто-то посчитал, будто может касаться ее. Я почувствовал, что смогу убить его, я почувствовал, что в этом все-таки виноват я, что не защитил ее, я почувствовал… я почувствовал слишком много, ты понимаешь? Все и сразу. Я так ее любил, так мечтал, чтобы она всегда мне улыбалась, но кто-то отнял у меня возможность увидеть ее прежнюю, счастливую и искреннюю, не боящуюся весь мир и не отвергающую его.

Сестра схватилась за волосы и взвыла. Она покраснела и истерически засмеялась. И вдруг оступилась. Я не успел ничего сделать, когда она подвернула ногу и покатилась вниз по лестнице, приземляясь на твердый пол.

— Гвен!

Я ринулся к ней и сел рядом, не решаясь тронуть ее. Но все-таки я осторожно осмотрел сестру.

— Ты цела, Гвен?

Одурманенная и ушибленная, она слабо пошевелилась, отталкивая меня. В этот момент в двери позвонили, и я сорвался с места в надежде, что это был Томас. Вернее, сомнений не было — родители не стали бы звонить, прежде чем войти, но тогда я ни о чем не думал.

Я открыл дверь и увидел на пороге высокого парня. Он окинул меня, заплаканного и испуганного, таким же испуганным взглядом. Не помню, что я ему и говорил и о чем просил, но он быстро ворвался внутрь и обратился к сестре на полу, поэтому я даже не сразу заметил, что пришел он не один. Позади Томаса стоял Вуди, одинокий и смущенный. Мы уставились друг на друга всего на несколько секунд, потому что Томас не дал мне времени для размышлений, а потом в его глазах промелькнуло узнавание. Санчес быстро осмотрел сестру и подхватил ее на руки.

— Ничего страшного не произошло, — сказал он мне нервно, — Вуди, помоги. Где ее комната?

Я забежал на лестницу, показывая им путь, и они вдвоем поволокли Гвен. Вернее, Вуди подошел, чтобы помочь Томасу, но тот был достаточно силен, чтобы в одиночку и донести ее вверх по лестнице. В моем присутствии он уложил ее на кровать, а Вуди убрал все бумажки.

— Она принимала что-то? — спросил он тихо, как тогда в лесу. Я оторопело кивнул.

— Сейчас она уснет. — сказал Томас. — Твоя сестра была дома весь день, а ты понятия не имеешь, чем она занималась?

— Она просила не трогать ее, — сказал я неуверенно, — иначе очень злится.

— Понятно, — кивнул тренер, — она ничего не сделала? Тебя трясет.

Внимание со стороны холодного и временами грубого Томаса вернуло меня в сознание. Я посмотрел на сестру и постарался не разрыдаться снова. Я не имел права рассказать им обоим о том, что она выпалила в разгаре истерики.

— Я просто испугался.

— По крайней мере, тебе удалось дотянуть время до приезда. Это сильная дрянь. Проснется — будет голодная, съест все, что есть в холодильнике. Родители не знают? — я покачал головой. — Ясно. Не говори с ней о произошедшем, если не хочешь ты или она, я потом сам с ней поговорю.

— Она меня убьет! — крикнул я. — За то, что позвонил тебе и ты видел ее такой.

— Не волнуйся.

— Ты знал? — спросил я. — Ты был в курсе, что Гвен принимает наркотики?

— Это трава. — Томас повел ладонью, чтобы мы вышли из комнаты сестры. — И нет, я не знал, но догадывался. Такая дурь вызывает очумелое привыкание и толкает на препараты посильнее. У нее еще есть шансы соскочить.

— Вы с ней общались. Почему ты не отговорил ее?

— Мы с Гвен не друзья. Она не стала бы меня слушать.

— А теперь вы вдруг друзья?! Теперь она станет?

Все это время Вуди молчал. Вероятно, он и сам не знал, зачем приехал вместе с ним и не оказался полезен.

— Полегче с обвинениями, парень, остальное в моих руках. С ней все будет хорошо. Немного поболит голова, возможно, но уже скоро будет свежая. Родителям скажи, что уснула рано, придумай что-то. И не трясись, все уже прошло, — Томас невесело усмехнулся, — видел бы ты, что за переулками Филадельфии происходит. Джиа Каранджи была красоткой, а подсела на тяжелую дрянь и сгнила по кускам. Не советую принимать такое даже из любопытства.

Томас и Вуди спустились на первый этаж. Я волочился за ними. Трудно описать, что я чувствовал тогда. Я был потерян и ужасно расстроен, но, представляя, каково было Гвен, становилось только хуже. Могла бы она и дальше хранить эту тайну годами, ничего не рассказывая даже самым близким, если бы мы не поссорились снова? Что бы это изменило в ней? А что изменило теперь?

Когда я собирался открыть двери, чтобы проводить ребят, снаружи послышался гул машины родителей. Я снова перепугался и понял, что не смогу выпустить их из дома так, чтобы тех не заметили, поэтому заставил перейти в другую часть дома и вылезти через окно на кухне. Томас сказал, что припарковал машину подальше, поэтому родители ничего бы не заподозрили. Затем я закрыл окно, проследив, как они спускаются и уходят к дороге, вернулся наверх, также закрыл двери комнаты Гвен и выключил у нее свет. Папа и мама уже вошли, поэтому я слышал их довольные голоса. За несколько секунд я привел себя в порядок, постарался стереть со своего лица выражение страха и опухлости после слез.

— Как погуляли? — спросил я родителей, с трудом улыбаясь. Они меня даже не сразу заметили.

— Мы немного посидели в кафе, а потом узнали, что в доме культуры проходил концерт, — сказала устало мама, снимая пальто, от которого пахло морозом, — какая-то благотворительная пьеса, сыграли чудесно. Но от таких свиданий устаешь больше, чем от готовки и уборки.

— Тебе пошло это на пользу, даже щеки порозовели, — сказал папа, — Гвен не встретит нас?

— Она уснула, — быстро протараторил я, — я видел, как усердно она учится.

— Может, хотя бы поужинает с нами?

— Пускай спит, уже поздний час, — отстояла мама, — и я пойду, просто валюсь с ног!

На том и закончили. Я сидел в своей комнате прямо под дверью, прислушиваясь к каждым звукам, которые могли внезапно послышаться на лестнице. Сторожил как пес. Когда мне показалось, что мама уже ушла в комнату, а папа остался в гостиной перед телевизором, я спустился вниз и налил в стакан молоко — наверное, сестре оно бы помогло. Я читал, что молоко выводит заразу.

Гвен спала крепким сном, обиженная и обозленная на весь мир, беззащитная, имеющая дружную семью, но до невозможности одинокая. Я снова начал плакать и осторожно приобнял ее, чтобы не разбудить. Я надеялся, что она проснется только утром, а заодно поймет, что я на ее стороне и теперь она, наконец, не одинока.

Ночью ее начало мутить, и я проснулся от характерных звуков из ванной, увидел ее, зеленую, и встал рядом, держа ее волосы.

Счастливо,

Бен

27 декабря 1987 год

Здравствуй, дорогой друг!

Недавно начались зимние каникулы, и Нед уехал. Он был так воодушевлен и взволнован предстоящей поездкой, что только и мог говорить об этом каждый раз, когда мы виделись. Мы попрощались за день перед его отъездом, после чего на утро я уже чувствовал легкое одиночество.

Днем мы с родителями украшали дом и, конечно, наряжали елку — в этом году папа достал для нас настоящую, живую, вкусно пахнущую и свежую, правда, было слегка грустно, потому что это стал последний Новый год для дерева. Но во всем доме, а в особенности в гостиной, приятно пахло праздником. Елку украшали мы с Гвен.

На утро после произошедшего она проснулась и сказала, что голова у нее раскалывается на части так, будто ее всю ночь колотили. Она не сразу вспомнила, что произошло накануне, но я дал ей немного времени, после чего она расплакалась и долго ничего не говорила, безудержно рыдая, сидя на своей кровати. Мы с ней обнялись: вернее, она позволила мне обнять ее, после чего сама обхватила меня руками. Это было похоже на глоток свежего воздуха. Я знал, как сильно она хотела этих объятий, как сильно жалела обо всем, но я сказал ей, что ничего страшного, что я все равно ее брат и не буду ненавидеть, что бы ни случилось. Она попросила держать язык за зубами, и я мог только пообещать ей, что сдержу слово. С этих пор нам осталось только верить, что между нами все наладится, но для этого нужно было время, потому что вскрылись старые глубокие раны, о существовании которых я не подозревал.

Но Гвен сказала, что будет в порядке. Она решила оставить все прошлое в этом году и войти в новый только с приятными воспоминаниями. И, конечно, со мной. Теперь она даже смотрела на меня иначе. Я и не подозревал, что для того, чтобы освободиться от кандалов тяжелого прошлого нужно слезно позволить ему вырваться наружу, дав ранить себя, но зато потом, когда все снова заживет, будет уже не так тяжело. Это как тошнота: когда она наступает, тебе плохо до тех пор, пока ты не заставишь себя стошнить. Нам с Гвен нужно было просто пережить это, чтобы все прошло. Протошниться.

Накануне днем я вышел прогуляться, но встретил Вуди. Это была незапланированная встреча, совершенно неожиданная для меня. Честно сказать, даже несмотря на спасение Неда, с самого начала этот парень немного пугал. Я не знал, чем он занимался, кем были его друзья, что из слухов являлось правдой.

В тот день я гулял недалеко от озера, у которого едва не пострадал, а также бродил рядом с расположенным недалеко от водоема сквером, где круглый год люди пили кофе и заказывали выпечку. Я гулял по заснеженным улицам в одиночестве — мне так захотелось, хотя совсем не было грустно. Там был он. Если бы он за мной следил, то тут же скрылся, увидев, что я его поймал, но Вуди пошел в мою сторону. Я остался стоять на месте и ждать, надеясь на то, что он, если и решил на меня напасть, не сделает это посреди улицы.

— Привет, — неловко сказал он, когда мы поравнялись, а я повторил, — все нормально?

— Да, — я посмотрел в его глаза, черные и полуприкрытые, — Томас попросил узнать в порядке ли Гвен?

— Мы с ним не всегда действуем вместе, — уклончиво ответил он.

— Тебе известно что-то?

— Наверное.

Я ненавидел вытягивать ответы из людей, и он был как раз таким человеком. Это было и хорошо, что он оказался не особо разговорчив, но и плохо, потому что я чувствовал себя обязанным дать ему что-то взамен на ответы. Но Вуди не выглядел заинтересованным в этом, и вскоре взгляд его стал осознанным:

— Томас нашел ребят, подсадивших твою сестру.

— Она не подсела, — возразил я, — с ней все хорошо.

— И немного запугал их, — продолжал Вуди, — она не расстроилась, когда круг ее друзей сузился?

— Она не говорит о своих друзьях. В любом случае — это меньшая жертва.

— Остатки, которые я забрал тогда… — сказал он тихо, — я их сжег, чтобы никто не нашел в мусорных баках.

— Спасибо, — искренне выдавил я, — и за то, что вы тогда с Томасом приехали. Ты хорошо знаешь Гвен?

— Нет. Я никогда не разговаривал с ней, — в том, что Вуди не называл мою сестру по имени, было что-то сакральное, — в тот день я оказался в его машине, — предчувствуя мой вопрос, он продолжил, хотя вовсе не обязан был, — вез меня домой.

— Если тебе интересно — Гвен никогда о тебе не рассказывала.

— Мне не интересно, — ответил Вуди.

— Ты злишься, что мы с друзьями оказались в лесу той ночью?

Он испытующе посмотрел на меня, а затем хищно прищурился.

- Я не был уверен в том, кого ты мне напоминаешь, — мое сердце быстро забилось, — у меня проблемы с запоминанием лиц, имен и голосов людей.

— Ты бы все равно узнал меня рано или поздно, так?

— Вряд ли, если бы ты не трепался, — сказал он, смотря сверху вниз, — я рассматривал тебя в зале и думал, что ты кого-то мне напоминаешь.

— Так, ты злишься?

— Уже нет. Но все еще не понимаю.

Мы шли куда-то по снежной улице, и я не встречал ни единого знакомого. Высокий Вуди, который делал один шаг как несколько моих, мрачно отвечал на вопросы, которые я ему задавал, и мне было уже не так тревожно.

— Главное, что теперь вы так не будете делать. Вы придумаете что-то более бездумное и дурное.

— А почему ты закапывал там кости свиней? У нас же нет ферм.

— Эти свиньи были не для еды.

Вуди снова не хотел раскрывать мне секрет, поэтому я осторожно вытягивал из него ответ за ответом, стараясь не разозлить, пока он в конечном итоге не выплюнул:

— Чем больше детей знают об этом, тем чаще я достаю идиотов, вроде твоего друга, из ям.

— А если я дам слово никому не рассказывать?

— Я не вижу смысла брать с тебя обещание.

Но после загадочно брошенных пары слов мне стало еще интереснее. Мы недолго молчали, пока он хмуро смотрел на меня, после чего Вуди все-таки сдался: я знал, что он сдастся. Он невесело объяснил мне:

— Если человек пропал и его тело нашли спустя некоторое время, тяжело определить, сколько оно там пролежало. Определение четкого отрезка времени дает большое преимущество криминологам и детективам, которые расследуют дело пропавшей жертвы. Тело свиньи особо схоже с телом человека по многим параметрам, поэтому может помочь в изучении степени разложения тела. Сдохшую свинью оставляют на разных территориях, часто не защищая от внешних условий, и ждут годами. Она разлагается, а животные часто сторонятся падали с опарышами. Потом ученые изучают и дают характеристики степени разложения, сравнивая наиболее похожие варианты с найденным человеком. Я удовлетворил твой интерес?

— В полной мере, — сказал я восторженно.

Но на самом деле, не думал, что услышу то, что услышал. Но я хотел этого, поэтому оставалось только принять полученную информацию и поблагодарить за нее. Никогда не догадаешься, какую правду ты узнаешь на самом деле, пока она тебе не откроется. И если ты не готов к любой — нечего спрашивать. К счастью, это меня не особо шокировало, потому что за последние месяцы я испытал достаточно бурных эмоций. Я предполагал, что свиные кости хранятся в лесу для того, чтобы их обгладывали дикие звери, возможно, находящиеся на грани исчезновения, и чтобы голод не вынудил их охотиться на людей… сейчас, вспоминая это предположение, понимаю, как глупо это было с моей стороны.

— Это называется ферма трупов, да? — спросил я. — Таких немного. Я читал где-то, что даже люди жертвуют свои тела после смерти во имя науки.

— Потрудись не разболтать об этом всем. Как минимум, в этом случае мое доверие к тебе упадет до минимума.

— А сейчас ты мне доверяешь? Мы ведь даже не друзья.

— У меня к тебе встречный вопрос. — Вуди сунул руки в карманы и лениво уставился на меня. — Я тебя не знаю, и ты меня тоже. Вдруг я все-таки маньяк?

- Ты не можешь быть маньяком.

- Почему?

- Ты помогаешь... и не намного старше меня, почему я должен избегать тебя? — спросил я, вспоминая, как во время первых занятий в зале старался прятаться от Вуди и скрываться.

— Потому что другие меня избегают, — ответил он простодушно.

Мне стало грустно. О Вуди ходили всякие слухи, очерняющие его, мешающие ему заводить друзей. Каким бы человеком он ни был, я уже не мог считать его плохим, потому что он помог двум дорогим мне людям. Единственное, что нашлось ответить ему, стоящему в тонкой куртке — и той расстегнутой — и высоких берцах:

— Но я же не другие.

Вуди на это только непонятно прыснул, но это не было похоже на смех:

— Не теряй бдительности. Не все на свете хорошие.

Потом он ушел, а я отправился домой. После разговора с ним меня не покидало чувство опустошения. Вуди будто бы передал мне часть того, что он испытывал изо дня в день, и мне было тяжело. Я надеялся, что ему было приятно поболтать со мной. Хотя бы немного.

Дома задумчивая мама сидела у окна, погруженная в чтение журналов с громкими заголовками о лечении рака на всех стадиях. Последние недели ее лечения пневмонии не дали никаких значимых осложнений, но она почти все время была хмурая и чаще обычного уединялась. Мы все знали, что это рак заставляет ее так себя вести: злиться, иногда ругаться, потому что ей было больно. Не представляю, как можно жить в постоянной боли и не испытывать ее разве что во сне. А может, во сне она тоже болела. Это было бы просто ужасно.

Телешоу с гостиной, где папа смотрел телевизор, доносилось до входной двери. В этот момент мама крикнула, чтобы он убавил звук. Она выглядела очень злой и напряженной и всем своим видом намекала, чтобы ее не трогали. Я не потревожил ее.

Через несколько минут мама уже билась на полу, страшно плача, а я сидел наверху на ступенях и наблюдал за тем, как папа пытается обнять ее. Он прижимал ее к себе.

Мама говорила, что совершенно не хочет больше все это продолжать и хочет уйти. Потом Гвен, тоже вышедшая на шум, утешила меня тем, что ей нужно было просто выплеснуть эмоции, и что на самом деле она так не считает. Но меня это не убедило. Когда я хочу выплеснуть все самое неприятное, я пытаюсь исписать листы тетради в клочья. Не говоря, что хочу умереть, не умоляя родителей дать мне уйти.

Надеюсь, в следующем году у тебя все будет хорошо. С наступающим!

Счастливо,

Бен

6 января 1988 год

Здравствуй, дорогой друг!

Я мог бы иронично извиниться за то, что писал тебе только год назад, но от этого уже никому не смешно. За несколько дней до Нового года все наладилось, а утром тридцать первого числа, когда я проснулся и спустился к родителям, был встречен дедушкой, тетей Джулией и Чушиком. Это напомнило детство: раньше я обожал веселиться с тетей и прятаться за диваном, на котором, бывало, дремал дедушка, чтобы вместе с попугаем щекотать его седые волосы: он спал, но инстинктивно поднимал руку, чтобы почесать голову, и я сдерживал смех. В последнее время дедушка часто болел и мог не приехать, но в этом году ему удалось навестить нас. Мама, окруженная родными, немного повеселела, хотя в ней все еще угадывалось легкое раздражение от всего на свете, поэтому папа, чуткий человек, помогал ей со всем, с чем мог помочь. Но потом весь женский состав переместился на кухню во главе с тетей Джулией и ее помощницей Гвен, а папа с дедушкой изредка вступали с ними в диалог из гостиной, а сами общались и смотрели новогодние фильмы, под которые громко кричал несносный Чушик. Один я не мог найти себе занятие: с папой и дедушкой было скучно, потому что они оба любили помолчать, а с родственницами я сидел недолго, потому что все их темы сводились к красоте и ухожу за собой, к мальчишкам Гвен и сплетням о совершенно незнакомых мне людях. Девушки вечно сплетничали!

Я немного побыл с родными, но потом вернулся к себе и взялся за написанные рассказы для друзей. Мне удалось выпросить Гвен, чтобы она отвезла меня в маленький магазинчик услуг по типографии, где мне сделали копии. Сестра не спрашивала, что я собирался делать со своими рукописями, потому что не знала, что это было написано мной. Я отмахнулся, что это потребовали для школьной газеты, с которой я сотрудничал (на самом деле нет), и она отстала. Подарок для родителей готовили мы с Гвен. Он был творческий и устный: я ввязался сочинить с сестрой поэму. Она не захотела, чтобы это прочитал кто-то еще, кроме родных, поэтому копию она у меня обещалась забрать сразу после того, как мы прочтем семье.

Затем до самой ночи нарастала домашняя суета. Мы собрались в гостиной за большим праздничным столом и в ожидании полночи беседовали вместе и смеялись. Родственники начали дарить друг другу подарки. Я получил карманные деньги от большинства, но родители заморочились, чтобы подарить мне кое-что: они даже упаковали это в коробку с красивой оберткой.

Ежегодно я получал на Новый год какую-то вещь, связанную с увлечением, которое нравилось мне. В этом году я перестал явно интересоваться какими-то играми или фильмами, поэтому даже не предполагал, что могло быть в коробке. Внутри лежали на первый взгляд странные вещи: баночка с каким-то зерном, декоративные растения и лампы. Родители увидели недоумение у меня на лице, потом папа быстро отошел в другую комнату и вернулся с аквариумом в руках! Он был совсем небольшим, размером с экран нашего телевизора, но папа держал его с трудом. Внутри плавало несколько пестрых рыбок с яркой окраской. Мне до последнего не верилось, что у меня появились мои первые домашние питомцы, которые были бы только моими.

— Гвен помогала выбирать декор в их аквариум, — сказал папа.

— Прости, что не можем завести животное побольше и поразумнее, — продолжила мама сочувственно, а мне и вовсе стало стыдно за желание иметь домашних зверей.

Я покачал головой и сказал, что очень рад получить такой подарок, особенно потому, что это было правдой. Потом мы с Гвен прочитали всей родне поэму собственного авторства под редкие всхрапы дедушки и дразнящего его попугая.

Нас слушали очень внимательно, и пока читала сестра, я изучал лица родных: все они улыбались, наслаждаясь голосом Гвен. В этот момент мне хотелось, чтобы Новый год никогда не заканчивался: даже усталая мама с полуприкрытыми глазами с любовью смотрела на нас. А мне хотелось вечно смотреть на нее, видеть ее как прежде здоровой и бодрой.

После полуночи Гвен собралась праздновать Новый год со своими друзьями, и родители предложили ей взять меня с собой. Она не раскричалась, как сделала бы в любое другое время когда-то, и даже задумалась. В конце концов она согласилась, а я удивился так, словно такое было впервые. На самом деле да, впервые, если не считать дни рождения ее друзей давным-давно, когда именинники приглашали сестру и меня за компанию на свои торжества.

Мне уже не хотелось уйти и лечь спать, как обычно и происходило, и я даже принарядился, чтобы ее друзья не посчитали меня занудой. Она стала популярной девушкой, мне нужно было соответствовать.

— Я выгляжу на шестнадцать? — спросил я нервно, разглядывая себя в зеркало.

— Разве что на пятнадцать, — улыбнулась она и встрепала мне волосы, — хватит крутиться, меня уже ждут.

— А ничего, что я приду с тобой?

— Этот парень каждый Новый год устраивает тусовку с кучей людей, потому что его родители уезжают к родственникам. — она вплеснула руками. — Сам он уже пьяный, когда народ подтягивается, поэтому не запоминает никого в лицо. Однажды на вечеринку явилась тетя одного из ребят, а он перепутал ее со старшеклассницей и… ну, ты не переживай. Главное — не жми плечами, как я тебе говорила, и тебя не примут за фрика.

Я закивал. Мы покинули дом, пока родители убирали со стола и провожали нас пожеланиями хорошо повеселиться, а на пороге нас уже ждала машина. Не «понтиак», который часто приезжал за сестрой. Какой-то серый «шевроле» шестидесятых, за рулем которого сидела девушка. Они с Гвен тепло поприветствовали друг друга, после чего девушка принялась обсуждать, как ее пьяный отчим облапал одну подружку, пришедшую праздновать к ней Новый год (эта самая подруга сидела на заднем сиденье и подправляла макияж, ругаясь на неаккуратное вождение девушки за рулем), при этом не обратив на меня абсолютно никакого внимания. Через несколько мгновений она все-таки спросила, кто я такой, и Гвен представила меня своим подругам. Мне пришлось сесть на заднее сиденье, потому что на переднем уместилась сестра, а сидящая сбоку от меня девушка с раздутой афропрической улыбнулась мне одной стороной лица.

— Гвен, он что, еще совсем малолетка? — спросила она заинтересованно. Сестра удивленно посмотрела на нее, словно та задала самый идиотский вопрос из существующих, а потом закатила глаза:

— Ему шестнадцать, Шайла, я что, похожа на дуру — звать мелкого пацана на такую крутую вечеринку?

Я правдоподобно кивнул, как будто тоже был удивлен ее вопросом. Девушка отмахнулась, поверив, и продолжила ругаться на подругу за рулем, которая налетала на кочки на своем «ржавом корыте». Но та громко включила «Kids in America» и помчала вперед. Я слушал музыку, переполненный радостью перед предстоящей вечеринкой с сестрой, и держал в руках и на коленях всю косметику Шайлы, которую та на меня выгрузила, чтобы подкрасить ресницы, широко раскрыв рот (они зачем-то все так делают, даже моя сестра).

Потом мы подъехали к дому, у которого уже стояло машин пять с неуверенно мнущимися подростками. Все были ровесниками Гвен, а то и постарше — изредка я замечал ребят из колледжа, но сомневался в этом, потому что из школы сестры я не знал никого.

Гвен не ушла от меня при первом подвернувшемся случае, поэтому мы вместе зашли внутрь, а я понадеялся, что меня не засмеют, если вдруг поймут, что мне не шестнадцать лет. Но на меня почти никто не обращал внимания: все были очень громкие, общались группами и приносили друг другу напитки в красных стаканчиках: их наполняли смешанным содержимым из больших емкостей, в которых плавал мармелад, лимон, лед и мята.

— По возможности не пей ничего, ладно? — попросила Гвен. — Их гнойные души ты увидишь только на следующий день, ощутив послевкусие последствий ночи.

— Я не пью алкоголь, — возразил я.

— Тебе принесут сок, а в нем может оказаться что-то похуже алкоголя.

— Почему им всем обязательно меня травить?

— Чтобы подсадить на всякую дрянь, — простодушно заявила она, — ты выпьешь это, а потом будешь на стену лезть, только бы попробовать снова. А предложивший обдерет тебя до нитки.

— По-моему это слишком категорично. Не все же поголовно тут… — я замолчал, подбирая слово, — дилеры.

Сестра ухмыльнулась:

— Просто говорю тебе, что так бывает. Веселись, но головы не лишайся. Я пойду к своим.

— Ты просто уйдешь?

Она кивнула и затерялась в толпе. Я остался один среди незнакомых ребят, испытывая странное чувство от того, что сестра не стала знакомить меня со своими друзьями. Но в этом не было ее вины, хотя я бы, наверное, познакомил ее со своими.

Я отошел и занял место на мягком диванчике. Со стороны я выглядел так, будто кого-то ждал, а следовательно — жалко, потому что так никого и не дождался. На длинном диване тоже сидели другие ребята и вполголоса обсуждали застолье с родителями часом ранее, прошлый Новый год, хозяина дома и школьных знакомых. Всех них я, конечно, не знал, но вдруг понял, что сплетничают не только девушки.

По комнатам дома бродил большой пес — черный лабрадор с розовым языком. Он дружелюбно относился ко всем подросткам, которые обращали на него внимание и трепали за ухом, после чего снова шел к другим ребятам, недолго сидел с ними и лениво выпрашивал снеки. Как будто бы приглядывал за всеми и убеждался, что каждому хорошо. Потом пес подошел ко мне и запрыгнул на свободное место на диване. Я погладил его, слегка боязно протянув руку, потому что никогда не имел дело с большими собаками. Лабрадор был очень добрый и довольно фыркал, жмурясь от количества внимания, уделяемого ему. Девушка, сидящая по другую сторону дивана, восторженно ахнула, когда увидела пса рядом со мной. Она его погладила, и он лег. Я взглянул на девушку и убедился, что не видел ее раньше.

Она была симпатичная и очень мило смеялась, обнажая ровный ряд белых зубов. Ее синие глаза, подведенные черной тушью, устремились только на пса, будто ничего больше в мире и не существовало, а несобранные светлые волосы спадали вниз, на открытое декольте. Когда лабрадор устал от внимания и ушел, мы с ней пересеклись взглядами. Я почувствовал почти то же самое, когда впервые увиделся с Роуз, поймав ее взгляд, острый и пронизывающий, но глаза этой девушки были глубокие, как бездна, нисколько не хищные, как у Роуз, даже когда она щурилась. Девушка неловко улыбнулась мне, а я понял, что краснею.

— Я Лили Трэмблей.

Я осознал, что мне ее имя должно было о чем-то сказать, но так как не учился в старшей школе — понятия не имел, кто она такая.

Разве что оставалась вещь, которую я знал наверняка — Лили была потрясающей красоткой. Таких девушек, как она, мне никогда не доводилось видеть, а тем более разговаривать с ними.

— Я Бен, — сказал я, не совсем понимая, что последует дальше, — от… Я Бен Рид.

— Ты брат Гвен? — спросила она удивленно. Я кивнул, наблюдая, как по ее лицу расползается чарующая улыбка. — Здорово! Она крутая. Я тебя никогда не видела, ты что, не ходишь в школу?

Вообще-то, мне хотелось сказать правду, честно. Но я как будто отупел, пока она смотрела на меня своими невероятными дивными глазами, поэтому только снова кивнул. В этот вечер мне просто хотелось побыть взрослым, чтобы она, не узнав, что мне всего четырнадцать, не начала сюсюкаться со мной, а то и вовсе попытаться предпринять попытку ретироваться.

— Ты пришла с друзьями?

— Все мои друзья находятся здесь, — она раскрыла руки, чуть откидываясь назад, на спинку дивана, и ее грудь немного затряслась. Я не понимал, специально ли она нашла в своем гардеробе самую маленькую ей кофточку, но старался не пялиться на нее. При этом каждую секунду общения с ней я испытывал что-то колющее внутри.

— Ты не особо разговорчивый, — заметила она, — а ты здесь один? У тебя нет друзей?

— Да. Я же не хожу в вашу школу, — вообще-то, я не солгал…, а она снова улыбнулась, как будто ей доставляло удовольствие вводить меня в заблуждение.

— Здорово, наверное, — сказала она задумчиво, — домашнее обучение, все дела… сидишь дома сколько захочешь, еще и с такой сестрой.

— Я не знал, что Гвен настолько популярна.

— Среди некоторых классов — о да, еще бы! Ребята из параллели носятся за ней, сломя голову: друг другу, разумеется, а крутые девчонки все хотят ее к себе в компанию. Но твоя сестра всегда сама по себе, никогда не состоит в одной группе, но дружит со всеми. Ее ненавидят за эту черту, и обожают. Очень выгодное положение!

— Как она достигла такой популярности?

— Ты совсем ее не знаешь! — Лили засмеялась. — Наверное, ходила в разные секции, где собирала друзей. Неделя занятий по шахматам, неделя занятий по волейболу, потом еще куда-то… так и собрала вокруг себя массу поклонников разных сортов. Ей это выгодно, парни поумнее могут за нее делать проекты.

— Она их использует?

— Я не слежу за твоей сестрой ежеминутно, — сказала она, — кто знает, все может быть.

В эту минуту ее взгляд стал более выразительным, а прищур придал ей пытливый вид.

— Мне не интересно обсуждать других людей. Даже твою сестру. Расскажи что-то о себе.

Я не мог понять, интересовалась ли мной Лили и как называлось это наше с ней странное общение, но одна мысль об этом усиливала колющее чувство внутри: что-то вроде тревоги, сочувствия, ощущения, что я нахожусь не там, где надо и, конечно, тошноты. И хотя мне было приятно ее внимание, оно меня пугало. Девушки с пустого места не общались со мной, а Лили уж явно не планировала сблизиться с моей сестрой через меня: скорее это напоминало пассивное созерцание, я знал. Я хотел было пожать плечами на вопрос Лили, но внезапно вспомнил о недовольствах Гвен и даже выпрямился.

— Мне нравится сочинять, — неуверенно ответил я, — всякие истории.

После моих слов Лили распахнула глаза и наклонилась вперед, будто специально выпирая грудь. Либо это я такой извращенец, который пялится на грудь незнакомой девушки. Ну, в смысле, даже если бы она была моей знакомой это все равно было бы плохо. В любом случае, она заговорила:

— Правда? Я тоже! Потрясающе, так приятно встретить человека, близкого по интересам. У меня в окружении нет друзей писателей, кроме меня самой. А что ты сочиняешь? Почему тебе это нравится?

Я об этом не задумывался. Мой первый рассказ, похожий на исповедь потерявшегося ребенка, родился благодаря Неду, и вряд ли бы я написал что-то, если бы не его вера. Но я уже соврал Лили, поэтому решил соврать еще. Она восхищенно открывала рот каждый раз, когда я говорил что-то, поэтому я подумал, что-либо она притворяется, либо ей действительно очень интересно.

— Один мой друг замотивировал меня, я не смог отказать ему. Потом я понял, что мне это нравится. Сочинять, в смысле.

Лили улыбнулась. Несмотря на мою недосказанность, она осталась удовлетворена ответом.

— Ты, наверное, очень эрудирован. И много книжек читаешь.

— Возможно, но я не особо умен, — признался я.

— Дай угадаю, — она прищурилась, — ты из скромнячков, и твоя мечта связана с твоим хобби!

Лили не угадала. Я любил читать, и писать мне нравилось, но это была явно не та вещь, которой я бы посвятил всю жизнь. По крайней мере сейчас, когда еще не встретил то, что взволнует меня.

— Я боюсь не найти свое призвание, — признался неожиданно для себя я, пока мимо нас маячили пьяные подростки, и чтобы расслышать меня, Лили подсела ближе, — как понять, когда оно найдется?

— В погоне за ним люди теряют оставшееся, — вздохнула Лили. Она приуныла, но затем снова выдавила усмешку, — давай выпьем. За то, чтобы найти себя в этом жутком мире, полного лицемерия.

Прежде, чем я ответил она отошла, взяла со стола две бутылки пива и вернулась. Мне доводилось попробовать пиво, но на вечеринках я ни разу не выпивал, потому что на такие мероприятия ходил нечасто. Бутылка перешла мне в руки.

— И, конечно, за твои успехи в писательстве, — добавила она, а затем мы стукнулись. Я сделал всего несколько маленьких глотков, но Лили придержала дно, не давая мне опустить бутылку, и мне пришлось проглотить еще больше, чтобы не разлить. Она засмеялась — довольно и хитрó.

— Давай немного потанцуем! Не хочется в такую особенную ночь сидеть на диване.

Я в жизни не танцевал на публике, но забыл об этом, когда она попросила. Лили встала и оказалась чуть ниже меня — я скрыл удивление, потому что привык, что все мои знакомые обычно выше и мне приходится либо приподнять голову, либо перевести глаза выше, но в случае с Лили уже мне пришлось опустить взгляд. Она взяла меня за руку и, очаровательно смеясь, потащила в середину гостевого зала. На фоне играла песня «Burning Heart» из популярного фильма, и все танцевали, никто не обращал друг на друга внимания, поэтому и мои унылые навыки никого не волновали. Лили подхватила волну толпы и закрутила бедрами, обтянутыми в короткую мини юбку.

Она играла плечами, заставляя грудь подпрыгивать (я правда старался не пялиться, но если бы ты был на моем месте, ты бы тоже не смог!). Я двигался настолько нелепо, что даже теперь у меня отсутствует любое желание вспоминать это, но Лили — о чудо — была довольна. Она крутилась и пела, прыгала, а главное — была совершенно без ума от счастья. Я тоже был счастлив, потому что находился в компании красивой девушки среди подростков постарше, и те не смотрели на меня искоса из темных углов, не оскорбляли меня и тоже улыбались. Меня даже перестало тошнить. Я уже посчитал, что Гвен оказалась неправа насчет всех этих ребят: нельзя быть настолько категоричным человеком. Такие, как Лили, наслаждались обществом друг друга, смеялись и заводили друзей. Быть может, она тоже могла бы стать моим другом, думал я.

Через несколько минут энергичного танца в руках Лили возникло два крупных бокала с содержимым, как я догадался, увиденных ранее емкостей с алкоголем и всеми возможными добавками. Иногда она лениво потягивала напиток. Затем музыка сменилась, и все разделились на пары. Начался медленный танец, сопровождаемый редкими смешками девушек в объятиях своих партнеров. Я понял, что нахожусь практически в середине гостиной вместе с Лили — с самой красивой девушкой, присутствующей на вечеринке в тот вечер. Я бы так и стоял, если бы ее улыбка не приобрела скромные, нежные оттенки, а глаза не устремились на меня с выражением томной раскованности. Она оставила один бокал где-то рядом со столиком, протянула свободную руку и коснулась моей вспотевшей ладони, проводя сквозь нее электрический разряд. Лили смотрела на меня долго и неотрывно, то опуская, то снова поднимая взгляд полуприкрытых глаз. Я находился в том состоянии, когда уже не мог обращать внимание на все окружающее и собственное чувство беспокойства, но еще был в силах придумать эпитеты и метафоры, которые относились бы к Лили. Так, я стоял, как рыбак на лодке в предштормовом море, околдованный прекраснейшим из всех созданий не то дьявола, не то Бога — сиреной. Пафосно, однако я ничего иного бы и не сказал.

Лили положила мне на плечи свои руки, вытягивая их далеко за моей головой, и довольно улыбнулась. Она прижалась ко мне и, вероятно, среди грохота музыки, все же почувствовала, как бьется мое сердце. Затем она приблизилась к моему лицу, чтобы поцеловать меня, хотя я не хотел с ней целоваться, но не мог ничего сделать (я все еще стоял, будто и правда околдованный, а на самом деле я просто идиот).

Затем «чары» спали. Так внезапно, будто меня окатили содержимым из всех стаканчиков присутствующих на вечеринке, но без "будто". Лили (и не только она, кажется) выплеснула мне на голову напиток. В нос ударил мерзкий запах пойла, пока мне за шиворот текли струи алкоголя. Все вокруг смеялись, а девушка, стоящая напротив, хохотала с такой силой, словно я сборник анекдотов. Ожидаемые реакции покинули меня, и я сделал то, чего сам не ожидал: я усмехнулся, потому что был рад, что не поцеловался с Лили, а еще потому, что интуиция никогда меня не подводила, но я весь вечер упорно игнорировал беспокойную тошноту, за что потом поплатился.

В общем, я стоял, мокрый, недвижимый, опозоренный, пока надо мной смеялись подростки, и слушал, что говорила Лили, вдруг показавшаяся намного выше, чем была:

— Ты правда думал, что тут все придурки и не поймут, что ты малолетка? Боже, мне тебя даже немного жаль! — она слегка подалась вперед и сдвинула брови. — Ох, ты ведь не надеялся, что у нас с тобой что-то может получиться, правда? Не расстраивайся, это просто шутка, все отстирается, малыш.

Я снова испытывал странную смесь ощущений, когда она повернулась к некоторым своим подружкам. Ребята смеялись надо мной, окружив нас с Лили, и с притворным умилением галдели мне что-то прямо в лицо. Мне хотелось найти сестру, но мой взгляд потерялся среди десятка чужих глаз. Я посмотрел в сторону и увидел только лабрадора, печально глядящего в мою сторону, как бы говорящего: «Это же не моя вина, даже не знаю, чем тебе помочь, друг». Я искал кого-нибудь, кто мог бы увести меня из этого адского круга, но сталкивался лишь с насмешливыми ухмылками присутствующих. Шутка, конечно, не угрожала моему здоровью, однако от позора мне теперь не отмыться. Через несколько лет я стану ходить в ту же школу, в которую ходит и Гвен, но все будут помнить, что я тот самый Бенджамин Рид, который наивно полагал, что самая красивая девушка на вечеринке просто так подошла к нему. Они вспомнят мокрого мальчишку в центре зала, которого охмурила красивая до мозга костей девчонка. Они запомнят самоуверенного мальчишку, который не смог за себя постоять и продолжал слушать от Лили Трэмблей о том, какой он жалкий.

Самым сложным оказалось заставить свои ноги унести меня подальше. Но прежде, чем я успел скрыться из плотного круга, как меня затошнило от выпитых ранее торопливых глотков пива «Black label». Казалось глупым вспоминать, как меня дразнили в детстве, но остановить поток воспоминаний было так же тяжело, как и заставить себя пошевелиться. Ребята старшей школы смеялись надо мной так, что я действительно поверил, будто в этом есть что-то смешное, а потом меня стошнило — внезапно и совершенно спонтанно: я не успел даже отвернуться, да и некуда было, потому что со всех сторон на меня смотрели… затем все стихли на пару секунд, и «милая» кофточка Лили, явно жмущая ей в районе ее проклятой груди (которая, кстати, тоже), оказалась обезображена содержимым моего желудка. Фокус сменился с меня на Лили. Теперь на нас смотрели уже все без исключения. Ребята смеялись, но уже не надо мной, а над девушкой, которая с открытым ртом уставилась на меня, да с таким видом, что была готова броситься. В иной ситуации я бы даже попробовал позлорадствовать, однако только пробормотал сбивчивое извинение, после чего меня замутило снова, поэтому пришлось быстро вырваться из душного круга под внезапно одобрительные возгласы пьяных подростков.

Наконец среди десятков глаз я нашел лицо обескураженной Гвен. Она схватила меня за локоть и потянула на улицу, на ходу одевая нас в верхнюю одежду.

Она совершенно исступленно спросила, вытаращившись на меня:

— Бен, что ты, черт возьми, уже натворил?

— Я еще сам не понял, — пробормотал я, — кажется, меня стошнило на девчонку.

— Я успела это увидеть, — сказала она слегка нервно. — Тебя стошнило на королеву стерв моей школы. Теперь тебя прозовут «Сбивающий спесь доблестный тошно-рыцарь» или вставь сюда любое другое идиотское имечко.

Она засмеялась, но быстро успокоилась.

— Мне что-то не очень весело.

— Так ей и надо. За нее не переживай, она плохой человек. Тебе уже лучше?

Я пожал плечами, а сестра никак не отреагировала. На заснеженном пороге мне стало определенно свободнее, но возвращаться обратно к пьяным ученикам уже не хотелось.

Гвен даже не заметила, что я мокрый, потому что и сама немного выпила, хотя была вполне вменяема. Она стояла со мной на пороге и просто молчала, пока мы дышали холодным ночным воздухом, а меня клонило в сон.

— Я хочу домой, — признался я.

— Не вешай нос, — сказала она, — могу попросить подругу, которая нас привезла, отвезти тебя. Она не пьет.

— Не надо. Хочу прогуляться сам.

Гвен никогда не настаивала. Она похлопала меня по плечу, из-за чего я снова почувствовал, как одежда липнет к шее, и завернулся в куртку.

Я покинул дом тусовщика в смешанных чувствах, потому что не так себе представлял свою первую вечеринку. Было холодно, мокро, а еще в ту ночь мне хотелось спать, а во рту присутствовал мерзкий привкус тошноты, поэтому я шел и время от времени жевал снег, слушая, как редкие пьяные прохожие поздравляют меня с наступившим Новым годом.

Я брел по улице, дрожа от холода, и натягивал капюшон так, что видел впереди только собственные ноги. Изредка мимо проезжали машины, и свет фар делал снег еще белее, чем обычно, и я останавливался, не зная, зачем, но потом снова шел и размышлял о произошедшем. Я не понимал, действительно ли это так смешно со стороны, но я бы никогда не высмеял человека, с которым случилось то же самое, что и со мной. Разумеется, если он сам не засмеется, ликуя над новоприобретенной репутацией. Мне же такая оказалась не по душе.

Как Новый год встретишь — так его и проведешь. Старая избитая фразочка, угнетающая до того, что после не хотелось вообще ничего, даже продолжать эту жизнь.

Домой я дошел только через час, уже продрогший, после чего постарался бесшумно подняться по лестнице и не разбудить дедушку, спящего в комнате за гостиной. В детстве я старался быть очень тихим и медленным, если кто-то из родителей спал, но все-таки всегда их будил, потому что много суетился. Я вымылся, переоделся и лег спать. Затем все вернулось на круги своя.

Пятого числа домой вернулся Нед, возвращения которого я очень ждал. Мы встретились в тот же день, и он, как и обещал, привез для моей мамы рыбу… маленькую подвеску на шею — на удачу. Не представляю, откуда в нем столько сил, потому что сразу после того, как он вернулся, он не утаил ни единой детали и с восторгом рассказал о своих каникулах.

Его приветствие с отцом вышло неловким и смазанным, он почти ничего про их встречу не рассказал, потому что его папа оказался очень скромным, замкнутым и одиноким человеком.

Не знаю, как Неду удалось уговорить его, но он попал на борт баржи, которая ушла в океан так далеко, что берег был едва виден. Там его отец и другие рыбаки забрасывали огромные сети в синюю воду. Тепло одетые и неразговорчивые, однако очень матерые, они ловили рыбу, и только к вечеру возвращались в порт. Нед сказал, что никогда не забудет дельфинов, плывущих параллельно другим рыбацким кораблям. Домой друг хотел с неохотой, потому что и отец потеплел, и каникулы заканчивались, а интересных занятий там нашлось больше, чем в нашем городке. Хотя бы его новые друзья: группа взрослых актеров, которые путешествовали по штатам и играли на публику известные пьесы, и как-то Нед присоединился к ним, потому что точно знал, что они играли, и взрослые похвалили его и сказали, что у него талант.

После каникул я подарил ребятам свои рукописи, когда мы снова устроили собрание на базе у железной дороги. Нед был в восторге: он прочел весь сборник в тот же вечер. Разве что Роуз странно отреагировала, но я подумал, что она просто не ожидала получить что-то от меня, поэтому удивилась. По крайней мере, это было приятнее, потому что на лице у нее все было предельно ясно написано, в отличие от Лили.

— Ты писал сам? — спросила она. Я кивнул. — Здорово.

И потом ничего не сказала, но мне хватило и этого.

Даже если она не прочтет мой сборник, я не пожалею, что подарил ей его. Быть может, однажды ей захочется прочитать…

О том, что случилось на новогодней вечеринке старшей школы я ребятам не рассказал. Не из-за того, что хотел скрыть. Просто потому что Нед начал бы истерично смеяться из-за того, что я «дал отпор» Лили, а следом за ним и Роуз, а потом и Сэмми, когда уже не смог бы делать вид, что ему реально очень жаль меня.

Счастливо,

Бен

Часть первая. (7)

13 января 1988 год

Здравствуй, дорогой друг!

На днях мы с Недом снова навещали мистера Сапетски. Он угостил нас вкусным чаем, как и обещал, и рассказал о том, как его занесло в Америку. Я, по-моему, уже говорил, что он приехал из Эстонии, где служил в каких-то внутренних войсках, которые боролись с повстанцами. После одного трагичного случая, о котором он нам не рассказал, чтобы избежать смерти, мистер Сапетски вынужден был сбежать очень далеко, оставив там всю свою прошлую жизнь, и начать новую с чистого листа. Еще он показал нам несколько фотографий своей молодости и со времен службы. Он рассказывал, какой строгий режим был в его юношестве, но я ничего не запомнил, потому что политика мало меня интересовала и я ничего не понимал.

А еще на днях состоялась пьеса, в которой участвовал Нед. Во время новогодних каникул произошел несчастный случай, когда один мальчик, который должен был исполнить главную роль, сломал ногу во время катания на лыжах в горах, поэтому его в пришлось заменить кем-то другим. Разумеется, я даже не сомневался, что актерский состав ребят выберет на эту роль харизматичного и талантливого Неда, который, не веря в свое счастье, сутками готовил текст. Уже на следующей репетиции под него подгоняли костюм, а друг уже знал весь текст наизусть, в том числе и реплики других ребят. Удивительно, как ему это удается.

В день премьеры мы с ребятами пришли посмотреть на выступление. Мы с нетерпением ждали появления друга на сцене, а после первого акта аплодировали громче всех присутствующих, чтобы каждый точно знал, что мы — его друзья. Роуз была громче нас с Сэмми: она свистела, кричала, вопила, всячески привлекала внимание Неда на сцене, застенчиво сдерживающего улыбку каждый раз, когда подруга шумела. Она была очень красива в этот миг. Я завидовал, что Роуз уделяла особое внимание Неду, и думал, что если бы на сцене был я, то она бы так себя не вела.

В этот день мне удалось выпросить у папы нашу семейную видеокамеру, на которую мы снимали в основном по праздникам или другим особым случаям. Папа с первого раза, конечно, запретил мне: сказал, что я прошу невозможного, потому что этой камере много лет, и она дорога ему, но потом он сам пришел ко мне в комнату и отдал ее. Я был очень рад и старался запечатлеть побольше мгновений, чтобы никогда их не забыть. И овации Роуз я не мог упустить, поэтому, конечно, сфотографировал ее. Она удивленно посмотрела на меня, и мне показалось, что она была недовольна моей выходкой, но потом загадочно улыбнулась и ничего не сказала, потому что весь зал молчал. Жаль, я не смог запечатлеть и этот момент.

Потом был долгий монолог третьестепенного персонажа, и я немного заскучал. Роуз тоже, потому попробовала разговорить сидящего рядом Сэмми, но он очень внимательно смотрел пьесу, а когда ее попытки не увенчались успехом, повернулась ко мне. Она мотнула головой, приглашая выйти, и я согласился, хотя мне было немного холодно.

Мы с ней прошли через запасной выход и отошли подальше от курящих родителей, скрываясь в темноте наступившего морозного вечера. Роуз показалась на улице без своего пальто, но ее это, казалось, нисколько не смущало. Не знаю, как ей удается не замерзать, не считая, конечно, того дня на озере, но если бы она не дышала паром, я бы подумал, что Роуз неживая.

Найдя ближайшую незанятую лавочку, она стряхнула с нее снег и села, тут же закурив сигарету. В ее присутствии я всегда вел себя, как дурак, и понимал это уже после расставания, и даже в тот момент я не сразу додумался снять с себя куртку и ненавязчиво набросить ей на плечи. При этом Роуз посмотрела на меня так, будто я предложил ей что-то отвратительное. Но теплую одежду она все-таки приняла и стала с интересом смотреть, как мерзну я. Если она только делала вид, что ей не холодно, то ей это удавалось без труда, в отличие от меня. Она затянулась и протянула сигарету мне. Я покачал головой.

— Решил придерживаться видимости пай-мальчика?

— Могла бы не звать меня пойти с тобой.

У нас с Роуз никогда не клеился стоящий разговор. Хотя мне всегда хотелось узнать о ней все. Но в тот вечер все было по-другому.

— В следующий раз я предпочту пойти домой одна. Надеюсь, когда-нибудь меня похитит маньяк и мне не придется больше ходить в школу и с позором выпрашивать Сэмми достать мне сигареты.

— Ты всегда можешь бросить.

Она посмотрела на меня беззлобно, но недовольно, и вдруг в ее голосе промелькнула интонация задумчивого разочарования:

— И что мне тогда останется?

Я подождал, пока она докурит, стараясь не трястись от холода, и после она выбросила сигарету в сугроб, но не спешила уходить обратно.

— Из тебя отвратительный шпион, — сказала она.

— Мне хотелось, чтобы у меня была эта фотография.

— Извращение, — процедила недовольно, — самые лучшие фотографии получаются, когда объект не подозревает, что за ним наблюдают. Попробуй в следующий раз.

Она встала и прошла мимо меня, а затем обернулась, потому что я стоял на месте. В этот момент я снова сфотографировал ее. Роуз кивнула и ухмыльнулась:

— Ты быстро учишься.

Потом мы вернулись, и я был доволен так, что не мог скрыть глупую улыбку всю оставшуюся пьесу. Только Сэмми раздраженно сжался, когда я, холодный, как сам айсберг, сел рядом. Но для меня это было уже совсем не важно. Я стал немного ближе к Роуз.

Счастливо,

Бен

22 января 1988 год

Здравствуй, дорогой друг!

Теперь я пишу немного реже, чем раньше. Это не потому что у меня постоянно приключается что-то плохое. Есть и хорошие новости.

Недавно мы с папой остались дома одни на наш ежемесячный «мальчишник». Мы не смотрели фильм, как обычно, но играли в приставку и снова ели снеки из «У Джона». Мама и Гвен уехали по магазинам, к тому же Гвен оказалась чем-то обеспокоена, и могла рассказать об этом только маме, но не мне. В тот день между мной и папой завязался разговор. Я спросил:

— Что вы будете делать, когда мама вылечится?

Но после моего вопроса он не ответил сразу, как будто они с мамой никогда не обсуждали это. Как будто планировали прожить так до самой старости. Папа серьезно задумался, и меня это вдруг даже напугало.

— Ну, — неуверенно бормотал он, — жить, как жили всегда еще до твоего рождения с Гвен. Сначала вырастим вас, затем дождемся, когда вы улетите из гнездышка прямиком в университет.

— Ты веришь, что я смогу поступить в университет?

— Если ты выберешь колледж, я не расстроюсь, — сказал он и рассмеялся, а я толкнул его в плечо, — мы с мамой будем очень рады, если вы просто найдете свой смысл. И счастье. Поверь, важнее счастья в жизни ничего нет.

— Все говорят об этом. А как его достичь?

— Надо делать счастливыми других людей, а не стремиться к собственному. Так ты и сам станешь счастливым.

— А как вы жили до моего рождения?

— Я не помню, — признался папа, — это было очень давно. Иногда мне кажется, что мама была больна всегда.

И мне тоже, подумал я, но ничего не сказал.

— А вы были счастливы?

Папа недоуменно посмотрел на меня.

— Мы и сейчас счастливы, потому что делаем друг друга лучше. Разве тебе так не кажется? У нас дружная любящая семья и Гвен.

Я усмехнулся. С сестрой стало гораздо легче, проще, уютнее, я мог доверять ей, а она мне, и я думаю, теперь как раньше уже не будет. Хотя иногда грустно, что, в отличие от друзей, сестру или брата ты не выбираешь.

— Ты стал каким-то твердым, — нахмурился папа, — тренируешься где-то?

Недавно на секциях Томаса Бакстер Кинг, который в новогоднюю ночь тоже находился на вечеринке, рассказал мне, что Гвен схватила за волосы Лили и окунула ее в емкость с алкоголем сразу после того, как я ушел, а она узнала о том, что именно та сделала. Лили только-только успела отмыть в туалете со своей кофточки следы моего пребывания. Эта история заставила Гвен прославиться дальше, Лили — снова опозориться, а меня — обнять сестру по ее возвращении домой. Подозреваю, она догадалась, почему я сделал это. А затем от нее досталось еще и Бакстеру за то, что он трепло.

В общем, я был рад, когда папа заметил, что я стал сильнее. Мои упорные тренировки дали плоды, тело больше не болело, а Томас оставался доволен мной. Он почти никогда не хвалил, поэтому я трудился очень усердно! Ребята из секции больше не смеялись надо мной — в смысле, смеялись, конечно: почему-то все старшие подростки смеются, но уже беззлобно, с гордостью, если такое бывает. Уж точно не как тогда на вечеринке, когда я оказался в кругу, обесславленный и одинокий.

Потом папа спрашивал про Неда, и я рассказал, что на Новый год он был в Род-Айленде у своего отца, а потом играл пьесу в доме культуры. Мне было приятно, что он интересовался моими друзьями.

Когда папа относил на кухню оставшиеся снеки и складывал в шкафчики до следующего нашего «мальчишника», я мельком взглянул на свежую газету на столе — мы еще не отказались от почтовых рассылок, хотя их в нашем доме практически никто не читал. Только мама иногда, чтобы узнать, что происходит в нашем городке, потому что это была местная газета. Я зацепился взглядом за колонку «пропал ребенок», потому что такое всегда интересно читать. Я открыл разворот и внимательно пробежался глазами с самого начала:

«Внимание, уважаемые читатели! Обращаемся к Вам с просьбой о помощи в раскрытии исчезновения ребенка. Десятилетний Фред Янг пропал без вести трое суток назад в районе Кавилл-стрит. Семья Фреда очень обеспокоена пропажей сына и с нетерпением ждет его возвращения.

Внешние характеристики Фреда: рост около ста пятидесяти сантиметров, мальчик имеет худощавое телосложение, короткие светлые волосы, голубые глаза. В момент исчезновения был одет в темно-синюю куртку, черные джинсы и кроссовки, на голове — синяя шапка.

Просим Вас активно включиться в поиски мальчика! Если Вы располагаете информацией о его местоположении или видели человека, соответствующего его описанию, пожалуйста, немедленно свяжитесь с полицией штата или местным шерифом — награда за любую информацию причитается. Ваши наблюдения и свидетельства могут быть решающими в поиске Фреда.

Мы также призываем всех жителей района и близлежащих улиц остерегаться подозрительных людей и пристально следить за окружающей обстановкой, не оставлять своих детей одних и забирать их после школы. Если Вы заметили какие-либо подозрительные действия, не бойтесь сообщать об этом в полицию.

«Ohio Time» обязуется тщательно следить за ходом расследования и информировать о последних новостях, касающихся пропавшего Фреда Янга. Вместе мы сделаем больше, а Ваша помощь может стать ключевой в возвращении Фреда домой. Давайте объединим усилия и проследим, чтобы эта история имела счастливый конец.

Следите за дальнейшими обновлениями на страницах «Ohio Time», а также на нашем веб-сайте…»

Я в смятении положил газету обратно. Я не знал Фреда, потому что он был младше меня, но его домашнее черно-белое фото с щенком в руках все же показалось мне знакомым. Было жутко представить, где мог пропадать ребенок, но я надеялся, что он просто уехал. Бывает, что дети ссорятся с родителями и делают безрассудные вещи, например уезжают далеко к родственникам в другой город, но Фреда не было уже больше трех суток, а его все так и не нашли.

Но очень скоро я забыл об этом объявлении. Я просто понадеялся, что такого не повторится и его найдут.

А на днях мы с ребятами собрались на базе, потому что Роуз хотела сделать объявление. Мы давно не собирались в вагончике, поэтому внутри было холодно, и в воздухе чувствовался дух одиночества, который не исчезал даже при нас. Работал обогреватель и светили уютные гирлянды, многие лампочки которых уже перегорели.

Когда мы все собрались и отогрелись, Роуз задумчиво поджала к груди ноги, а затем сказала:

— У Этьена была тяжелая пневмония после всего этого, но теперь он вернулся.

Нед сокрушенно взвыл, закатив глаза, Сэмми тяжело вздохнул, и я последовал за ним. Это было не то, что мы ожидали от нее услышать, но то, что точно должно было рано или поздно произойти.

— Тебе страшно? — спросил Сэмми. Роуз в ответ смущенно посмотрела на него.

— Боюсь, что он возьмется за старое и снова будет приставать к вам.

— Мы уже наваляли ему, — сказал Нед, — он здорово опозорился, теперь не посмеет сунуться снова.

— Ответили один раз, ответим еще, — уверенно заявил Сэмми, — мы не дезертиры.

Но Роуз их слова не утешили. Она по-прежнему хмурилась и вертела в тонких пальцах зажигалку. Иногда она щелкала ею, высекая искры, и почему-то смотрела в мою сторону. Я старался делать вид, что не замечаю этого.

— Наверное, я бы сегодня переночевала здесь, — сказала она. Мы взглянули на Сэмми, но он стушевался.

— У меня не выйдет. Я обещал матери, что помогу ей в магазине. У нее сейчас поставки, сама не справится, и коллеги подвели.

— Я мог бы отпроситься у родителей, — сказал внезапно я. И, честно говоря, это было совсем неожиданно даже для меня, — если только Роуз не против.

— Тебя отпустят? — спросил Сэмми участливо. — Она не должна оставаться одна. Нам надо быть уверенным в том, что ты не передумаешь в последний момент.

— Я уже решил, — повторил я, — мне не трудно. Только придумаю что-нибудь, чтобы родители не подумали, что ночью я сбегаю.

Я поймал на себе безумную улыбку Неда и сразу понял, что он хотел сделать.

— Нет…

— Ну да! Почему бы мне не остаться в твоей комнате на случай, если зайдет кто-то из твоих родителей?

Роуз посмотрела на нас с нескрываемым удивлением:

— Да вы оба чокнутые.

Нед проигнорировал ее и продолжил в запале предвкушения вводить нас в свой план.

— Мама подарила две рации, как и обещала, к тому же мы с Сэмми на днях разбирали мой гараж и нашли там еще одну: старую, но она еще работает и ловит сигнал. Почему бы нам не попробовать? Одна рация всегда будет находиться с Роуз, другая у Сэмми, потому что он наш старший братец и всегда за нами следит, а третью мы будем делить с Беном поочередно. Но сегодня я ее заберу с собой в дом Бена, если он, конечно, поддержит эту идею.

Я не мог не согласиться с Роуз. Но Нед так уверенно убеждал нас именно в своей идее, что у меня просто не вышло отказать.

Мы обыскали ящики и нашли там снеки, оставшиеся с предыдущих наших ночевок, после чего я ушел домой, только чтобы показаться родителям, а потом вернуться среди ночи. Сэмми подвез меня на машине и уехал в магазин к своей маме, но между нами возник разговор:

— Будь поосторожнее с Роуз, — внезапно сказал он, не отрываясь от дороги, — она начинает тебе доверять.

— Я знаю.

— Ты неплохой парень, — обычно такое говорят перед тем, как выдать что-то очень обидное, но Сэмми, сжав руль, прикусил губы, — и мы к тебе тоже расположены. Но не перебарщивай, ладно?

Я не понял, что он имел ввиду, и он увидел смятение на моем лице даже краем глаза, поэтому пояснил:

— Ты все еще очень закрытый. Мы о тебе практически ничего не знаем. А может, знает Нед — вы с ним неплохо сдружились.

Я подумал, что стоит напомнить Сэмми об истинных мотивах Неда, но внезапно вспомнил, что он не знал об этом.

— Так получается, — сказал я, не зная, что еще ответить, — потому что я не особо разговорчив.

— Я заметил, — усмехнулся Сэмми.

Последнее, что он сказал мне, прежде чем мы попрощались было:

— Правда, будь аккуратнее.

Дома я подумал над нашим разговором и немного прибрал в комнате, чтобы Неду было комфортно. До сих пор не понимаю, что Сэмми имел ввиду.

Вечером, когда было время ложиться, ко мне в окно постучал Нед. Я впустил его, взволнованного, и посмотрел, как он выглядит со стороны на моем месте. Подозреваю, что похоже, потому что себя я не вижу. Мы делали все быстро и в темноте, стараясь лишний раз не шуметь, после чего я бодро вылез из окна и направился в район старой железной дороги. Было немного боязно идти одному по темноте, особенно когда в голову лезли истории про маньяков и случай с пропавшим Фредом Янгом.

Не знаю, зачем я вызвался ночевать в вагончике с Роуз. Иногда ты говоришь что-то задолго до того, как подумать. Вместе с ней я стал каким-то совсем странным, теперь не понимал даже самого себя. Но тогда я уже об этом не думал, потому что почти бежал, чтобы Роуз не ждала в одиночестве.

А еще это был уже не первый раз, когда я так бесстыдно сбежал из дома. Больше остального меня беспокоила вероятность, что мама все же зайдет в мою комнату, потому что иногда она делала так. Страшно представить, что с ней случится, когда вместо меня она увидит Неда.

Я торопился так, что мне стало жарко. Стоя у дверей вагончика, я пытался отдышаться, чтобы не вломиться к Роуз. Но она открыла дверь прямо передо мной и недовольно позвала внутрь.

— Как ты узнала, что я пришел? — спросил я, снимая куртку и жмурясь от запаха сигарет. Она недавно курила, пока ждала.

— Ты ходишь как медведь. Не захочешь — услышишь, как ты топчешься.

Рация стояла на столике. Я молился, чтобы в эту ночь она не прогрохотала ничего от Неда. Да и от Сэмми, если честно, тоже.

Внутри было тепло, но не особо богато. Роуз ничего не смущало: она устроилась на импровизированной кровати из старого матраса и уставилась на меня, изредка поправляя спадающие плечики зеленой майки.

— Чем вы с Сэмми обычно занимаетесь?

— Целуемся, — она пожала плечами, а затем громко раскатисто рассмеялась, — у тебя смешное лицо, когда ты потрясен!

А затем она попыталась изобразить меня и снова рассмеялась. Я выдохнул и сам не понял почему так удивился. Наверное, потому что мы все были друзьями, и невозможно представить, что между нами всеми могло что-то быть. А всякие мерзости она говорила нередко.

— Мы обсуждаем прошлое, мечтаем о будущем, — сказала она и потянулась к коробке под столиком, — иногда читаем друг другу старые журналы.

— Когда ты первый раз ночевала здесь, тебе было страшно?

— А что, уже передумал, шпион? — спросила она с ухмылкой, но я покачал головой. — В первый раз, когда я сюда попала, я много плакала. Нед и Сэмми не знали, что я ночевала тут, пока сама не рассказала им об этом. Они потом уже решили обустроить тут все, чтобы мне было хорошо.

— Почему ты плакала?

Она красноречиво изогнула брови. Я понял, что Роуз не ответит.

— Мне не нравится, что ты задаешь глупые вопросы. Теперь моя очередь, раз уж я вынуждена провести тут ночь с тобой, — она задумалась и, прижав журнал к груди, облокотилась о стену, — почему ты такой странный?

— В чем заключается моя странность?

— Это ты мне ответь, — кивнула подруга.

— Я такой и есть, — ответил я без всякой задней мысли, — и я не солгал, когда сказал, что вы мои первые близкие друзья.

— И что, совсем никого не было?

Я вспомнил Стефана и Анжелику. С ними не получилось.

— Стефан был похож на Неда, — сказал я, — неугомонный и активный, но он скрывал, что дома его били. Когда я узнал об этом, но еще ничего не сказал, он начал меня избегать, а потом и вовсе перестал со мной разговаривать — появились новые друзья. И Анжелика нашла других: большую компанию веселых ребят. Она выбрала дружить с ними, а не со мной.

— Глубокая история, образовавшаяся в результате детской травмы? — спросила она. Я подумал и неуверенно кивнул. — У каждого из нас есть душещипательная история. Мы не много знаем друг о друге. Но этого хватает. Наше главное правило: если доверять, то доверять искренне. Вы с Недом сблизились. Он многое рассказывал тебе?

Я задумался и вдруг понял, что не знаю о нем ровным счетом ничего из того, что не знали бы также и Сэмми с Роуз, но меня это даже почти не огорчало.

— Не совсем. На самом деле, я не очень люблю обсуждать друзей за их спиной.

— Наш новый член команды не только наблюдатель, но и образец благодушия, — она хитро улыбнулась и бросила в меня журнал, — поверь, если бы эти двое не захотели принять тебя, ты бы не узнал о нас ничего. Они никогда не спешат, потому что считают, что у них в запасе полно времени. Но нужно столько успеть!

— Зачем торопиться? Ты же еще очень юна.

Она поджала губы в тонкую полоску, смахнула медные волосы, кое-где заплетенные в тонкую косичку, с лица и потянулась за сигаретой. Она так и не подожгла ее, потому что покосилась в мою сторону. Нам пришлось одеться и выйти на улицу. Там, в кромешной тьме, загорелся один единственный огонек. Меня уже не смущало, что она курит в пятнадцать лет. Мне казалось, я вообще теперь не смог бы ее ни за что осудить. Мне нравилось с ней разговаривать. С ней всего было до жадности мало.

— Разве я так молода? — спросила она. — На самом деле мне шестьдесят четыре года, я живу в дыре с десятком кошек, перешедших с премиум корма на масс-маркет, а сама курю табак подороже.

— Тогда мне девяносто три года, — сказал я, — у меня деменция и я не узнаю собственных внуков. Меня окружает множество наград, но я не знаю, что они мои.

— Ничего себе! — всплеснула Роуз. — Вот это у тебя раздутое самомнение. Но мне нравится, что ты ментально старше.

Она развернулась и быстро зашла внутрь. Я последовал за ней, бросив взгляд на тлеющий бычок в снегу. Роуз взяла рацию, покрутила и сказала:

— Нед, все тихо?

— Надо говорить прием, когда заканчиваешь говорить! Прием! — послышалось хриплое из динамика.

— Я не буду играть с тобой в эти дурацкие игры.

— Мама Бена зашла. Она погладила меня по голове и ушла. Прием!

Я взволновался. Роуз только махнула рукой, закатив глаза:

— Она же не заходит проверить тебя каждый час?

— Конечно нет, — нервно ответил я. Но уже сомневался в этом. Мама стала странной.

Роуз быстро отвлекла меня, когда снова выкрикнула Неду какую-то грубость. Она села недалеко от меня, глядя хищно, но осторожно, словно пыталась прочесть каждую мою ложь на лице.

— У тебя была девчонка?

— В каком смысле?

Она закатила глаза:

— Ты встречался раньше с кем-нибудь?

— У меня были другие дела, — отмахнулся я, но Роуз не отставала. Я знал, что девчонки любили поговорить об отношениях и других людях, но меня это не интересовало.

— А я встречалась, — сказала она, хотя я не спрашивал, — это был Пенси. Наверное, я однажды об этом говорила. Если угадаешь, почему мы расстались, я прочту тебе вслух какую-нибудь историю из журнала на ночь.

Мне было гораздо интереснее, почему Роуз вообще начала с ним встречаться: они совсем не похожи, почему она открылась Пенси, которому не было до ее мира совершенно никакого дела? Вернее, я не знал, точно ли не было, но он такой же, как Этьен — ему плевать на близких.

Я сказал ей:

— Наверное, он тебя не слышал.

— Что? — на ее лице промелькнуло недоброе смятение.

— Я думаю, — мой голос стал звучать неуверенно под ее сомнительным взглядом с изогнутыми бровями, — ты много пыталась поговорить с ним, но ему это было не интересно. Он считал, что завоевал тебя и ты останешься с ним навсегда, как его вещь, но ты ушла…

Она улыбнулась, обнажая ряд ровных зубов с непривычно острыми клыками.

— Меня пугает и поражает одновременно твоя возможность видеть людей насквозь. — Роуз прищурилась. — Тебе кто-то говорил об этом?

— Я сказал наугад.

— А почему так долго думал?

— Просто вспомнил первую нашу встречу.

— Вторую, — поправила.

— Я познакомился с тобой на бензоколонке.

— Это знакомство, — настояла она, — а встретились мы впервые в зале дома культуры. На выступлении Неда.

Когда я обратился к воспоминаниям того дня, когда, сидя среди пустых рядов сидений, заметил ее тяжелый взгляд на себе и даже не подумал об этом позже. Но услышав о таких деталях от Роуз, не смог сдержать улыбку, потому что она это помнила, и это было приятно.

— Что ты подумал, когда увидел меня во второй раз? Только честно.

— Что ты злая и не тактичная.

— Ты грубиян, — внезапно она показалась очень серьезной, и я подумал, что сказал что-то обидное, но она прыснула.

— Ты просила ответить честно.

Роуз согласно кивнула, ожидая продолжения моего ответа.

— Но еще я подумал о том, что у тебя приятное теплое имя. А значит, ты родом из Южной Каролины, возможно, Алабамы, или вовсе из далекой Флориды. Но почему-то я сказал, что ты из Джорджии.

— Поразительное попадание.

Она улыбнулась, глядя мне в глаза. Но больше меня удивляли не мои «поразительные попадания» и точные угадывания, а то, что я не знал, когда слово «симпатичная», применимое мной к ней, сменилось на «красивая». Роуз стала для меня куда более привлекательной, милой, прелестной, хорошенькой. Но я ей об этом сказать не мог, потому что она отчего-то злилась каждый раз, когда ей делали комплимент, касающийся ее внешности. Будто бы ее объективизировали. Рядом с ней я не испытывал беспокойства, которое бурлило во мне в присутствии Лили. Они были полные противоположности друг друга, и если мне и стоило волноваться, то только в присутствии Роуз.

Но с ней все происходило наоборот. Она оказалась простой до жути, но в то же время такой сложной — как головоломка не для каждого. Роуз можно было разгадать только со временем: с ней мне хотелось повзрослеть поскорее, чтобы лучше понимать ее.

— Знаешь, почему ты меня так раздражал? — она не дождалась ответа, нетерпеливо дернула ногой. — Потому что они к тебе не приглядывались, не ждали, что ты выкинешь что-нибудь, в отличие от меня. Меня они не понимали, боялись. Когда ты пришел, их ничего в тебе не напрягло. И я взяла на себя эту обязанность. Но меня посчитали грубой.

Роуз выпрямила длинные ноги вдоль матраса, путаясь с одеяле. Она поиграла слегка кривыми пальцами на ступнях, а сама задумчиво засмотрелась на пол.

— Я даже сейчас думаю, что ты просто наивный придурок, который сам не понимает, чего хочет. Когда я немного узнала тебя, я подумала, что ты как цыпленок — вылез из яйца и ничего не знаешь об окружающем мире. Цепляешься за первых встречных. Тебе повезло с нами, потому что доверять кому попало, чтобы найти друзей — самый идиотский способ завести их.

Она посмотрела на меня очень недобро, но не из-за злости: скорее от обиды. Потом несколько раз вздохнула, будто утешаясь, и легла на постель, разбрасывая длинные тонкие волосы по маленькой подушке.

Я не нашелся, что ей ответить — да и нужно ли было? Если я понимал ее, это не значило, что она понимала меня — я столкнулся с этой вещью достаточно давно, когда понял, что окружающие будут недоуменно смотреть на тебя, когда ты попытаешься рассказать им что-то, но сами будут в восторге от твоего безупречного понимания.

Мне захотелось обнять Роуз, но тогда я бы остаток ночи провел снаружи. А утешать ее не пришлось, потому что она повернулась ко мне и взяла старый журнал. Гирлянды на стене позади нее освещали ей страницы.

— Я обещала почитать тебе что-то, если угадаешь. Тут есть статья о пингвинах и об определении гарантии холодильников. Что тебе больше нравится?

— Давай просто еще поговорим.

— Значит о пингвинах, — проигнорировала Роуз, и я улыбнулся. Она стала читать, а я внимательно ее слушать, не перебивая даже удивленными вздохами. Я узнал, что эти птицы образуют пары на всю жизнь, высиживают месяцами яйца при очень низких температурах, а так же то, что одинокие пингвины воруют птенцов у других, зовут друг друга особым звуком, который не похож на остальные, но среди сотен пар, которые ищут друг друга после возвращения с моря, они могут несколько дней звать свою половинку. Роуз читала мне, а я не мог перестать улыбаться, остаться в этом времени навсегда, чтобы ничего не менялось, не исчезало, не ускользало. Чтобы мы лежали почти рядом друг с другом.

Потом она заметила, что я лежу и улыбаюсь, как дурак, но только усмехнулась и убрала журнал обратно в коробку. Она погасила свет, оставив тусклые ленты гирлянды, похожие на звезды, и мы молча уснули.

Мне снилось, что я оказался в Антарктиде, где меня окружали огромные пингвины, и я бежал вместе с ними на край ледника, а потом падал, но взлетал. Пингвины, как ни странно, взлетали следом за мной. В небе парили целые ледяные острова, айсберги, а я набирал высоту и не смотрел вниз, потому что земли не было и не на что было смотреть.

Потом там появилась Роуз. Во сне она была еще красивее, но я не мог к ней подойти, потому что теперь она улетала от меня каждый раз, когда я стремился к ней. Она смеялась и удалялась, а я снова оставался один, у меня заканчивались силы лететь, и я падал вниз, где лежали вечные снега Антарктиды.

Я проснулся в смешанных чувствах, потому что мне давно не снились сны. Утром на нашей базе было очень холодно, поэтому я продрог под одеялом даже с работающим обогревателем. Роуз на своей постели жевала снеки и читала старую книгу с желтыми страницами. Она взглянула на меня и улыбнулась с набитыми щеками.

— В коробке почти ничего не осталось. Придется снова совершить набег к простаку Джону. Но ты не переживай, я оставила тебе что-то.

— Что читаешь? — спросил я. Часы на столике показывали семь часов утра. Обычно я просыпался в девять или десять часов в выходные дни.

В ответ Роуз приподняла книгу, не отрываясь от чтения, и я разглядел обложку в стиле фэнтези с названием «Замок лорда Валентина».

— Это интересно?

— Мне нравится. Стараюсь читать ее очень редко, потому что ненавижу, когда книга заканчивается, а продолжения нет и никогда не будет. А оторваться тяжело.

Роуз предельно точно описала мои мысли касаемо некоторых книг. В последний раз, когда я дочитал «Питер Пена» в детстве, мне захотелось написать продолжение. Потом, правда, я прочитал что-то еще, и мне это понравилось, я забыл о «Питер Пене», и решил сочинить продолжение другой книги, названия которой сейчас даже не помню.

— Можно кое-что спросить? — я поднялся, ожидая, когда Роуз уберет книгу. — Разве тебя не будут ругать, если ты не придешь домой? Ты нередко ночуешь здесь.

Она посмотрела на меня, как будто я сморозил невероятную глупость, и рассмеялась. Соответственно, ответа на вопрос я так и не получил. Только догадался, что, конечно ругали. Возможно, били. Но логики в этом не было никакой.

— Спасибо, что остался, шпион, — только и сказала она. Я перестал думать обо всем остальном.

Потом мы расстались. Она пошла домой, а я остался на перекрестке, смотря, как исчезает вдали ее красное пальто. Затем ушел и я. После нашего прощания меня не покидало чувство пустоты и незавершенности, как будто с уходом Роуз у меня пропало что-то важное и ценное.

Иногда мама просыпалась от бессонницы и сидела у окна с книгой: я думал, что если она и в это утро решила придержаться своей привычки, то мне крупно не повезло, потому что зайти домой через входную дверь значило выдать себя. Единственный запасной вариант, который мне оставался — снова взобраться по дереву под моим окном.

Я так и сделал и тихо постучал в окно. Нед в комнате сразу открыл мне, хотя еще несколько мгновений назад спал. Он, сонный и растрепанный, улыбнулся, спрашивая о произошедшем.

— Она ушла домой, все было хорошо. А у тебя?

— Думаю, что тоже, — неопределенно ответил он, потирая глаза, но его ответ меня не устроил, — кажется, твоя сестра что-то подозревает.

— Ты пересекался с ней?

— Она тоже заглянула в комнату, но позже. Почти спустя несколько минут, как ушла твоя мама.

— Ужасно…

— Не говори, все супер! Никто ничего не узнал. Только вот… — Нед внезапно стал суетливым. Он поджал губы и неуверенно продолжил, — твоя мама думала, что я — в смысле ты — спишь, и тихо говорила кое-что.

Я в ожидании вскинул брови.

— Она сказала, что ей жаль. Что ей тяжело, но она будет всегда тобой гордиться и быть для тебя примером. Что-то вроде того. Извини.

Я оторопело закивал:

— Ничего. Ты не знал, что это случится. Она редко так делает.

Я не успел подумать об этом: шаги по лестнице, приближающиеся к моей комнате, прервали наш разговор. Не паникуя, Нед быстро нырнул под кровать, а я сверху, изображая самый неправдоподобный сон на свете. Еще одетый в уличную одежду, я надеялся, что под одеялом этого не будет заметно, и что Нед немного подтянет ноги, потому что, оказывается, со стороны их было видно. Я понял это, когда играл в прятки с сестрой в раннем возрасте.

Дверь тут же без стука открылась. Я умел по шагам и дыханию определять, кто идет, а благодаря полутьме в моей комнате я мог подглядывать. Вошла Гвен, недовольная и хмурая. Она негромко, но бодро заговорила:

— Хватит вам уже, я знаю, что вы оба здесь.

Сестра подошла и сдернула с меня одеяло. Я сдался и вздохнул. Следом из-под кровати вылез Нед, заставив Гвен от неожиданности вздрогнуть. Мы встали и уставились на нее.

— Привет, — неловко сказал друг, криво улыбаясь ей.

— Ну, привет, — кивнула она, — я, если не возражаете, хотела бы узнать, что происходит. Бен, ты что, залез через окно?

— Это очень долгая история, — Нед толкнул меня, чтобы я не продолжал, — но я тебе не могу ее рассказать.

— Почему это? — скорее из интереса, нежели недовольства спросила Гвен.

— Это секрет.

— Вы занимаетесь чем-то запрещенным?

— Разумеется нет, Гвен! — встрял Нед. Мне как никогда хотелось, чтобы он замолчал. — Все, чем мы промышляем, несет абсолютно невинный характер и не приносит никому вреда!

— Это была самая неправдоподобная ложь, которую я слышала, — она прищурила глаза, — научитесь сбавлять голос хотя бы на пару тонов, вас и правда очень слышно. Не знаю, что вы тут устроили, но если вас поймают взрослые, вам обоим попадет.

— Папа не ругает моих друзей, — сказал я.

— От меня, — уточнила она, — за непослушание.

Потом Гвен просто ушла, а мы с Недом переглянулись, и он бесшумно захохотал.

— У тебя классная сестра. Знаешь, есть вредные люди, но с ними приятно, потому что они не скрывают того, что они вредные. А есть такие вежливые, что хочется сказать: «Подотри яд!». Ну, ты понял. Мне пора, иначе нас и правда застукают, — Нед быстро переоделся и улыбнулся мне, — ты очень крутой и рисковый парень. Мне это нравится. С тобой не скучно!

Он спустился по дереву более ловко, чем я, и быстро скрылся за домами. Я лег на еще теплую постель и глупо заулыбался, уставившись в потолок.

Счастливо,

Бен

1 февраля 1988 год

Здравствуй, дорогой друг!

Пропажа мальчика по имени Фред Янг обрела серьезный характер. В свежих местных новостных газетах всегда была колонка с информацией о нем. Она постоянно дополнялась чем-то новым, что могло бы помочь в поиске Фреда.

На самом деле, его пропажа сразу показалась мне странной, но только потому что у нас обычно ничего не происходит и вот — город внезапно поражен страшной новостью. По данным из газеты каждый, кто читал колонку, знал, что Фред пропал недалеко от Кавилл-стрит, а это совсем рядом со школой. Если бы ты бывал там, то никогда бы не заблудился, потому что эта улица открытая, на ней пусто, школу видно с каждого уголка, а подозрительные вещи ни за что бы не ускользнули от твоего внимания. Неужели, думал я, ни один родитель, который забирал после занятий своего ребенка, не заметил ничего странного или даже обыкновенного одиноко уходящего мальчика?

Но я их в этом не винил. Наверняка я бы тоже не обратил внимание на ребенка — дети сейчас часто сами возвращаются домой, без родителей или даже друзей. Но я считал, что именно из-за безразличия окружающих десятилетний Фред Янг исчез. Его будто похитило НЛО: он просто испарился в воздухе!

Мне хочется гулять после школы с ребятами, но патрульные машины постоянно останавливают ребят и заставляют идти домой, потому что световой день еще не увеличился. Я вижусь с друзьями только на переменах и на выходных, но нам этого ничтожно мало, потому что комендантский час продлили! Мама Неда забирает его прямо после школы, а Сэмми отвозит Роуз домой, в то время как Гвен или папа встречают меня. Недавно и Сэмми отвез меня домой, и я познакомил его с моими родителями, которые угостили его чаем.

А мама, разумеется, наткнулась на все эти объявления про мальчика. С тех пор она постоянно ждет свежих новостей из газеты, как будто Фред был ее собственным ребенком.

— Какой ужас, — в отчаянии говорила она за завтраком, когда читала, — пропал на ровном месте. Страшно представить, через что проходят его родители.

Папа стал успокаивать ее, приводя очень поверхностные аргументы про безбашенность детей и их бунтарство. Маму это не приободрило, поэтому она просто перевела тему. Но разговор за завтраком уже не клеился.

В это утро выходного дня мне хотелось немного побыть с мамой. Мы отдалились, но она ничего не говорила мне: наверное, понимала, что я стал старше и у меня появились друзья, которых мне так не хватало. Но ее мне тоже не хватало, а ей, я чувствовал — меня.

Папа собрался на работу, сестра ушла, и тогда мы с ней остались одни, и я решил предложить ей помощь в готовке обеда. Она заметила, что я что-то затеваю, и улыбнулась мне. Она мариновала овощи, а я молча смотрел, не зная даже, стоит ли что-то говорить. У моей мамы было усталое похудевшее лицо, кое-где гематомы и синяки на теле, вызванные осложнениями, но она улыбалась, как будто ничто не могло омрачить ее. Если бы я болел, я бы не вытерпел того, что вытерпела мама. Отчасти потому, что я жутко боюсь капельниц. Если бы я знал, что умру, не дожив до совершеннолетия, то не улыбался бы до самой смерти.

Мама неосторожно поправила косынку на голове и сказала мне:

— Не надо так смотреть. Я знаю, о чем ты думаешь. Я чувствую себя просто замечательно.

— Ты всегда угадываешь мои мысли.

— Это называется высокий уровень эмпатии. У тебя все в глазах.

— А я обладаю таким, как думаешь?

— Еще бы, — кивнула она, — сегодня мне немного одиноко, а тут ты. Прям как я и хотела. Как твои дела, сверчок?

Если бы я рассказал ей, что делаю в свободное время, она бы поседела. То есть… черт.

— Все нормально, — ответил я, теряясь, — хотел сказать, что у нас с Гвен все хорошо. Мы повзрослели и многое поняли. Мы теперь не ссоримся и никогда больше не будем.

Это ее очень обрадовало, потому она что замечала, что наши с ней отношения вышли на новый уровень, но услышать это лично было гораздо приятнее.

— Мы с тетей Джулией в детстве тоже ссорились, — сказала она, я не поверил, — потом, когда мы стали старше и остались одни, мы поняли, что никого у нас нет, кроме друг друга.

Я невольно задумался о том, сплотимся ли мы, если вдруг мама умрет. Я подумал об этом осторожно, потому что мама предугадывала мои мысли: нельзя было доверять даже собственной голове. Мне бы не хотелось остаться одному, если бы это все-таки случилось. И при этом, я уверен, мы в семье все допускаем эту мысль. А мама — чаще остальных. Тут нельзя не угадать, когда наверняка знаешь, что умираешь.

— Хочу всегда быть с вами и с Гвен.

— Всегда не получится, — она в моей манере пожала плечами и, убрав овощи, села напротив меня. Тогда я разглядел у нее первые морщинки, — не далек час, когда Гвен влюбится. Она захочет иметь свою семью. Тогда она переедет от нас со своим будущим мужем и у нее появятся дети.

Я представил это и захотел расплакаться от одной только мысли, что однажды, когда мы станем взрослыми и мне уже будет не интересно играть, я приду в палату к Гвен с камерой, чтобы заснять, как она улыбается после сна, а ей приносят ее детей — моих племянников — маленьких и сморщенных. И у них обязательно будут глаза мамы.

— У нее беда с мальчишками. Ей нужен такой, который будет всегда ее защищать. Она же не умеет выбирать правильных и постоянно ошибается. Сколько раз она раньше приходила домой с истерикой?

— Все совершают ошибки, Бен. Ты ведь тоже рано или поздно полюбишь какую-нибудь девушку. Вы можете расстаться, но никогда нельзя жалеть, что ты был счастлив рядом с ней.

— А если она будет жалеть?

— Значит, ты ее чем-то очень обидел.

И в этот момент у меня в голове всплыла Роуз. Больше всего мне не хотелось обидеть ее. Я мог сказать что-то, что не понравилось бы ей, но это не говорило о том, что сказал я это нарочно с целью оскорбить. Возможно, Сэмми хотел сказать мне именно это — в отношении с ней нужно подбирать каждое слово.

Мама видела, что я о чем-то задумался, но учтиво молчала. Я был ей за это благодарен, поскольку мне не хотелось кому-то рассказывать о Роуз, даже ей. Особенно ей.

— Может, посмотрим вместе фильм? — предложил я, намереваясь закончить этот диалог. Мама согласилась, но сначала закончила с готовкой, а потом мы сели на диван в гостиной и включили что-то глупое. Она гладила меня по голове, а я дремал. Так мы просидели до вечера. За последнее время это было самым приятным моим времяпрепровождением, пусть мы и спали.

Затем вернулся папа, Гвен вышла его встречать, и в доме началась уютная суета. Мы сели за ужин и стали обсуждать, как у кого прошел день, но мама почти не разговаривала. Я вообще ею восхищался, потому что… она делает очень много, даже болея. Ее организм работал на пределе своих возможностей, но мы всегда ей помогали.

Папа рассказал, что главный директор его компании предложил возвести в нашем городе табличку «Добро пожаловать» при въезде, а также поставить несколько беседок рядом с озером: там был старенький сквер, но только для постояльцев местного кафе: люди не могли просто посидеть там, любуясь природой. Беседки у озера и новая ограда не помешали бы эстетическому виду озера, а только придали атмосферы. Папа сказал, что поддержал эту идею и, возможно, уже к лету там многое изменится, а если директор решится на исполнение плана, то он будет руководить проектом. Это я к тому, что мне нравилось знать, что городок, в котором я прожил всю жизнь, преобразится.

Гвен рассказывала, что на отлично подготовилась к предстоящей на днях контрольной, а потом поделилась, что один парень позвал ее на предстоящий весенний бал, который состоится в конце марта. Мы все сразу оживились и спросили, кто он, а она выдала: «Бакстер Кинг». Родителям это, разумеется, ничего не объяснило, поэтому она сказала, что его отец тоже работает в компании с папой, но не главным архитектором, а каким-то планировщиком, но я сразу вспомнил его, потому что продолжал посещать занятия по физической подготовке Томаса и видел Бакстера каждый раз: он отвозил меня домой на своей машине и в целом относился ко мне хорошо, не напрягал и не дразнил, как это делали некоторые парни в первые дни.

Я тогда невольно задумался над словами мамы, что Гвен найдет себе мужа и уедет куда-то очень далеко. Она, конечно, иногда меня раздражала своей заносчивостью и вспыльчивостью, но я бы очень по ней скучал. Мне хотелось бы, чтобы сестра не торопилась с выбором, потому что сама недавно говорила, что Бакстер идиот, каких поискать, но зато хороший идиот. Гвен всегда была импульсивная, торопящаяся, ее мнение легко поддавалось влиянию, поэтому мне казалось, что ему легко на нее повлиять.

Я бы разбил ему лицо, реши он ею воспользоваться.

В тот вечер мы болтали на отвлеченные темы, а мама с подозрительной неохотой принимала таблетки, отказавшись от своего ужина. Это было поводом забеспокоиться, но мама заверила, что все в порядке и хочет прилечь. Я подумал, что мог случайно во сне сделать ей больно, когда уснул на ней на диване в гостиной, но не успел развить эту мысль. Она ушла.

Раздался звонок в дверь, подорвавший мое беспокойство. Нежданному гостю открыл папа, хмурясь, потому что в такое время мы обычно никого не ждали, а тетя Джулия навещала нас без звонка. Я стоял в стороне и наблюдал, а потом папа озадаченно заморгал и позвал меня. Гость хотел поговорить со мной. Я подумал, что пришел кто-то из моих ребят, но когда я появился на пороге, очень удивился. Напротив стояла Лили Трэмблей. Гвен увидела ту и встала, злобно сверкая глазами, как он ранее, а девушка, мельком посмотревшая на нее, испуганно открыла рот. Все замял папа:

— Бен, не разговаривай с дамой на пороге. Наша гостья хочет чай или, может, кофе?

Папе и самому было неловко, но он понял, что между нами втроем что-то происходит, либо просто увидел молодую красотку и подумал, что у меня с ней что-то есть. Его слова делали что-то странное с окружающей обстановкой. Гвен не сводила глаз с Лили, провожая ее при каждом шаге.

— Что вы, спасибо, я всего на пару минут, — скромно отказалась она, скрывая краснеющие щеки.

Я с неохотой повел ее к себе. Она сняла с головы теплые наушники и неловко встала посреди моей комнаты, перебирая в руках прядь светлых волос. Рыбки, подаренные родителями мне на Новый год, кружили в аквариуме и завлекали Лили. Вернее, не думаю, что ей и правда было интересно, но ей нужно было куда-то деть взгляд.

— Зачем ты пришла? — спросил я, неожиданно злой на нее, хотя ситуацию на вечеринке оставил. — Если думаешь, что и в этот раз получится обвести меня вокруг пальца, то найди кого-то по-наивнее.

— Нет! — Лили распахнула глаза. — Я пришла не потому что хочу снова… не поэтому.

Странно, но я тогда не чувствовал вины за то, что меня стошнило на нее. А также за сестру, с которой она подралась. Лили должна была сделать вывод, что у нас сумасшедшее семейство, но она зачем-то пришла в наш дом лично ко мне, не побоявшись снова сунуться в наше гнездо. Для нее — осиное гнездо.

— Я очень много думала о той ночи, — сказала она, даже не глядя мне в глаза, — после того случая многие отвернулись от меня.

«Так тебе и надо», — пронеслось у меня в голове, но я не решился сказать это вслух. Это было бы уже слишком.

— Я сделала это, потому что меня любили в школе, — продолжала Лили с таким выражением, что я не мог понять, правда ли это или снова попытка меня высмеять, — я всегда гналась за вниманием, а тут ты — выделяешься и еще младше всех, тебя было очень легко развести.

— Ну, спасибо.

— Послушай, прошу! — заумоляла она, и мне пришлось потерпеть. — Я подумала, что, опозорив тебя, все снова посмеются…, но с моей стороны это оказалось вообще не круто. Обижать парня из младших классов — могла же додуматься. А потом все вышло не так, как я планировала, и ты… ты дал отпор, наверное, хоть и неосознанно.

— Это вышло случайно. Я не хотел.

— Уже не важно. Я пришла извиниться за свой поступок. Я пойму, если ты прямо сейчас выставишь меня за дверь. Но я много думала… я уже сказала это? Я размышляла над тем, что ты чувствовал, когда тебе пришлось вернуться домой.

— Как мое прощение изменит твою репутацию?

— Никак, полагаю. — она внезапно улыбнулась. — Гвен всем рассказала, какая я отвратительная, у меня теперь никого нет. Мне правда жаль. Я буду меняться в лучшую сторону, обещаю.

— Зачем тебе обещать что-то? — я нахмурился, совершенно ужасаясь. — Ты должна стараться для себя.

А потом Лили застенчиво рассмеялась:

— Мне будет хорошо, если я сделаю хорошее ближнему.

Папа говорил, что ты становишься счастлив, когда ищешь способы сделать счастливыми окружающих. Это поразительное сходство поставило меня в тупик. Я больше не мог злиться на Лили за произошедшее: да я вообще не смог бы больше на нее злиться.

— Будем друзьями? — спросила она. — И если тебе понадобится помощь, ты можешь рассчитывать на меня, а я могу поклясться, что не подведу в ответственный момент.

Я был так растерян, что просто кивнул ей.

— Зачем тебе водить дружбу с парнем, которого на тебя стошнило?

Она передразнила мои повороты головой и улыбнулась:

— Я позавидовала тому, как Гвен защищала тебя. Мне хотелось бы, чтобы у меня тоже был брат.

— Прости за это…

— Не бери в голову. Обычная девчачья потасовка. Я принесла тебе кое-что, чтобы задобрить, если все еще остался осадок. — Лили вынула из кармана маленькую коробку и передала мне. После чего, неловко щурясь и быстро моргая длинными ресницами, попрощалась со мной. Я слышал, как папа внизу провожает Лили, а сам сел на кровать.

Через пару минут ко мне поднялся папа с довольным лицом. Я вздохнул:

— Это совсем не то, что ты подумал.

— А ты знаешь, о чем я подумал? — спросил он и снова ушел с такой же подозревающей улыбкой. Потом мимо моей комнаты маячила Гвен, но мне пришлось убедить и ее, что все хорошо и что позже расскажу, зачем приходила Лили.

Когда я все-таки остался один, то открыл коробку. Внутри я обнаружил кассету с целым сборником песен от группы «Survivor», под песню которой мы танцевали на вечеринке. Я тогда решил, что точно возненавижу все их песни, но сейчас кассета с их музыкой вызывала у меня лишь улыбку. Я нашел дома проигрыватель и вставил в него кассету, после чего погрузился в слушание песен, записанных для меня от Лили. Я сделал такой вывод, потому что кассета была разрисована глуповатыми, но весьма милыми рисунками. Солнышко с улыбкой говорило мне «ты крутой», а розовое сердечко — «ты милашка».

В итоге я передумал ненавидеть песни этой группы. Теперь они мне нравятся.

Счастливо,

Бен

10 февраля 1988 год

Здравствуй, дорогой друг!

В нашем городке начались волнения. Пропавший мальчик Фред Янг так и не нашелся, но кроме того исчез еще один ребенок. Кто-то осмелился предположить, что детей похищают, но эта мысль только сильнее напугала людей.

За нами теперь чаще наблюдают, а меня постоянно забирают со школы. Иногда возвращаюсь вместе с ребятами, но за последние дни мы почти не собирались вместе в компьютерном клубе или на нашей базе у железной дороги. Последние новости угнетали всех нас.

Но недавно нам удалось увидеться и провести время вместе: это было в школе, в нашей старой пыльной каморке. Уже все ребята из младших и старших классов знали, что пропала девочка из третьего класса по имени Эмма Лопес. Она была из богатой семьи, поэтому ее родители просто с ума сошли, поставив на уши весь город и местных шерифов. Прошел слух, что к делу присоединится штатная полиция Огайо и даже военные группы с добровольцами, собравшиеся искать двух детей. Слух развеялся, когда Гвен везла меня домой, и на обочине дороги я заметил полицейскую машину, патрулирующую кварталы, и целую группу людей с плакатами. Среди них были молодые парни в кожаных куртках, которые активно агитировали народ на поиски.

Не то чтобы я прям боялся, но мне было тревожно, что однажды может исчезнуть кто-то из моих знакомых.

Ребята — одноклассники пропавшего Фреда Янга — создали в коридоре уголок, который выглядел несколько жутко, потому что напоминал алтарь. Дети наклеили его фото на доску с объявлениями и украсили бумажками с надписями: «возвращайся домой, Фред», «мы ждем тебя», «мы скучаем». Я, Нед и Сэмми сошлись во мнении, что это было действительно жутко, а Роуз нашла в этом свое очарование: дети любили Фреда Янга и ждали встречи с ним, надеясь, что он в порядке, во что с каждым днем верилось все слабее.

Потом мы с ребятами собрались, чтобы обсудить это дело, но я не желал вникать в пропажу детей, потому что меня это угнетало.

— Пропавших очень любили одноклассники, — сказал Сэмми, — и если кто и заслуживает подобной участи, так это Этьен.

Подруга неопределенно махнула рукой.

— Он успокоился. Но такое уже было однажды, — ответила она, — вы дали ему отпор, а он снова взялся за старое.

— Будем оказывать жалкое сопротивление? — спросил он. — Прижмем его сейчас, и дело с концом!

— Он перестал ходить в школу, — сказала Роуз, — вероятно, его отчислят.

Мы с Недом ничего на это не ответили и просто занялись своими делами, стараясь отвлечься от непонятного напряжения. Сэмми безуспешно, но упорно колдовал над компьютером, дергая провода, разбирая залипающие клавиши на клавиатуре и все такое. Нед рассматривал ящики с музыкальными пластинками, стоявшими на самом верху шкафов, а я просто наблюдал, сидя в конце кабинета. Потом ко мне подсела Роуз, привалившись к стене.

— Хотела сказать, — начала она смело и достала из своего рюкзака распечатанную мною рукопись, которую я подарил каждому из ребят. Листы были слегка заломлены, кое-где торчали закладки, потому что Роуз действительно читала это, — мне понравилось. Я поняла отсылку.

— Правда? — я оживился. — Это первый мой большой рассказ. Надеюсь, вышло не слишком наивно и похоже на оригинал «Небесный омнибус».

— Разве что слегка, — сощурилась она, — но ты вживил в него свежую искру. Это хорошо. На самом деле я и не думал, что Роуз будет читать мой рассказ, поэтому был слегка смущен. Я много представлял, как она говорит со мной об этой работе, но то было только в голове.

— Я не подарила тебе подарок на Новый год, — сказала она и снова засунула руку в рюкзак.

Мне пришлось незаметно ущипнуть себя, потому что происходящее слишком напоминало сон.

— Я нашла копию книги, — она передала ее мне в руки, — решила, что ты обязан это прочесть вместе со мной и сказать свое мнение. Сэмми и Нед не любят читать. Понимаю первого, но Нед — он же актер!

Роуз небрежно сунула мне книгу «Замок лорда Валентина», и я почувствовал, как забилось мое сердце. Не люблю фэнтези, но это был подарок Роуз: если бы она дала мне дешевый откровенный роман, я бы и его прочел. Вернее нет, не сумел бы.

Я стал читать эту книгу в тот же вечер дома. Закрылся в комнате, включил на дедушкином проигрывателе старые пластинки, выпрошенные у Неда, и вник в чтиво о доблестном мужчине по имени Валентин, который держал путь к замку своего тезки вместе с цирковой труппой, красивой женщиной и уверенным мальчишкой, который увязался с ним в этом нелегком пути. Но меня то и дело отвлекали от чтения, поэтому я отложил книгу и провел время с семьей.

Потому что они были моими первыми друзьями.

Счастливо,

Бен

16 февраля 1988 год

Здравствуй, дорогой друг!

Недавно мы праздновали День святого Валентина. В нашей семье все праздники имеют большое значение, потому что в этот день мы стараемся забыть о проблемах и расслабиться, сказать друг другу важные слова и отвлечься.

В последнее время я стал часто просыпаться раньше всех в доме, даже если через несколько часов мне нужно было собираться в школу, и негромко смотреть телевизор в гостиной. В праздник я тоже проснулся раньше обычного. Я снова сидел в гостиной и никуда не торопился — это было воскресенье. Я увлекся незатейливым фильмом и не сразу заметил, что папа покинул комнату прямо в халате.

— Куда ты так рано? — спросил я.

— Сегодня же праздник, — напомнил он весело, — вчера привез с работы несколько букетов цветов и оставил в гараже, чтобы мама не увидела. Раз уж ты здесь, завербую и тебя. Поможешь принести и тихо расставить тут, пока она спит?

И все-таки в душе моего папы была капля безнадежного романтика. Я согласился, и мы вышли на улицу, стараясь не задерживаться — ранним утром было еще холодно.

Цветы приятно пахли, не обостряли аллергию мамы — папа все учел. Также он позаботился о том, чтобы Гвен тоже получила свой букет цветов, поэтому оставил один на пороге ее комнаты и принес из гаража несколько шариков, надутых гелием. Мы привязали их к лестнице. Шаров могло быть больше, но из-за холода многие лопнули ночью. Потом мы с папой пошли готовить завтрак для всей семьи. Он вник в философию принятия пищи Гвен и повторил ее пафосные веганские тосты.

А затем мы отправились будить родных: папа — за мамой, а я — к сестре. Она, разумеется, разозлилась, потому что я разбудил ее всего лишь в десять часов утра в ее выходной, но она тут же оттаяла. Мы все вместе позавтракали и разбрелись по своим делам.

Я даже почти не удивился, когда на выходе из дома увидел, что ко второму этажу под окно моей сестры залез Бакстер Кинг с букетом цветов. Мы с ним переглянулись, и я неловко ушел. Ему следовало быть более осторожным с такими делами, потому что если бы его заметил папа, а не я, ему бы здорово досталось. Вряд ли бы он потом решился снова сунуться к нам домой.

Перед тем, как я ушел, папа неожиданно дал мне двадцатку и загадочно улыбнулся. Сказал: «Если тебе есть, кого поздравить». Я понял, кого он имел ввиду, и это меня немного злило, но мне не особо хотелось дарить Лили что-то в этот день. Тем более, когда я уже знал, кому точно хочу сделать подарок.

Я купил в магазине конфеты и отправился на нашу с ребятами базу. Мы хранили ключ от дверей вагона под одним из камней, на которых и стоял вагон, в углублении, для надежности вырытом Сэмми. Я открыл дверь и заперся внутри.

Все мы знали, что Роуз домой звонить нельзя, — это правило было написано даже на стене в вагоне — а тем более приходить за ней, поэтому решили отдать ей одну рацию, а другую оставить в вагоне. Третья была у Сэмми, потому что он отвечал всегда. Это не очень удобно, но у нас не имелось лишних раций, которые хранились бы у каждого. Думаю, стоит попросить родителей на мой день рождения в июне подарить мне одну пару. Это было бы полезно.

Так вот, я взял рацию и настроил волну, сказал:

— Роуз, если можешь, приди на наше место к вагону, прием.

Я подождал пару минут, после чего снова повторил свои слова. Роуз ответила на третий раз:

— Шпион, я слышу тебя. Скоро при…

А через время добавила:

— Прием.

И отключилась. Я с волнением стал ожидать ее появления. Идея подарить ей конфеты теперь казалась мне идиотской. Но у папы утром получилось так обрадовать Гвен и маму, что я захотел быть как он. Но не для Лили. Она мне нравилась меньше, чем Роуз. Хотя все равно было приятно, что она извинилась.

Я ждал и ждал, пока не начал думать, что Роуз вообще не придет. У меня было время рассмотреть стену вагончика, чтобы с толикой зависти изучить фотографии ребят. Но чем дольше ее не было, тем больше я переживал и думал, что зря затеял эту чертовщину с подарком. Но Роуз пришла. Она увидела меня и ухмыльнулась. Роуз была одета не по погоде, почти как и всегда, но в тот момент я действительно забеспокоился, что она могла замерзнуть. Я заторопился и включил обогреватель.

— Что стряслось? — спросила она.

— Сегодня же праздник, — сказал я и почувствовал себя полным придурком. Конечно, только я мог облажаться и сказать это так, чтобы она думала, будто нравится мне. То есть, нравилась, конечно, но это другое. Мне нравился и Нед, и Сэмми.

Роуз смотрела на меня, а я не мог угадать, о чем она думала. Не было понятно, что за эмоция налипла ей на лицо, но становилось жутко от одного только взгляда. Без преувеличения, будто я — ничтожный колос в поле во время бури, настоящего бедствия с сумасшедшим ветром и нескончаемым дождем.

— Только не говори, что ты захотел подарить мне что-то в этот тупой день, — она натянула на губы наглую ухмылку.

Я просто не смог сдержаться. Не знаю, что со мной было в этот момент. Я никогда не испытывал ничего подобного — жжение в животе, но не тошнота, и быстро бьющееся сердце. Я думал, будет весело, приятно, но было только стыдно, страшно и ужасно неловко перед ней. Но Роуз, подняв неровные брови, ожидала моего ответа.

— Не угадала, — сказал я и достал из-за спины помятую в запале предвкушения коробку конфет.

Роуз посмотрела на нее, а потом на меня, совершенно искренне улыбаясь своей широкой улыбкой. Наглой, довольной и победной.

— Я ненавижу эти конфеты. Вообще-то, я думала, что ты разузнаешь это как настоящий шпион. Ты меня разочаровал.

— Я верну их назад, еще можно поменять.

— Не надо. Классно. Пенси ничего мне не дарил даже на день рождения, не говоря уже про такой праздник, как День влюбленных. Зато Нед приносил червей в банке. Он знал, что я люблю рыбачить в этот день.

Она рассмеялась и взяла конфеты. Потом снова посмотрела на меня. В этот миг у нее были насыщенные зеленые глаза и слишком яркий рыжий цвет волос.

— Я не могу принести их домой.

— Но ты можешь съесть их сейчас.

— Толковая идея.

Она бросила на пол сумку, больше похожую на походный рюкзак, и достала термос.

— Я как знала, что рано или поздно у нас будет душевная посиделка без костра в середине дня. С отвратными конфетами, от которых я в восторге.

— Если они такие плохие, почему ты их любишь?

— Их никто не любит. Такие вещи создаются, чтобы их все ненавидели и при этом делали вид, что без ума от них. Потому что даже эти конфеты имеют право быть притворно любимыми девчонкой из городка, где происходят несуразицы.

Мы с Роуз сели на матрасы и стали пить чай. Конфеты и правда оказались невкусными, и я не мог полюбить их даже с притворством.

— Мое подношение для тебя — эта великолепная чашка чая по бабушкиному рецепту! — она протянула мне крышку от термоса, в котором и было содержимое.

Я попробовал чай и поперхнулся. Роуз рассмеялась:

— Он такой же паршивый, как и эти конфеты. Моя бабушка сумасшедший исследователь.

Она очаровательно посмотрела на меня и поймала беглый взгляд безо всякой мысли.

Я знаю, о чем ты думаешь. Да, колос был повержен бурей.

Мы разошлись.

На днях мы с ребятами собрались в кино. Инициатором неофициального собрания нашей команды была, к удивлению, Роуз. Мы бы не пошли в кино, если бы каждый из нас не остановил свой выбор на каком-нибудь ужастике.

На кассе нам продали билеты, потому что во-первых: Сэмми выглядел чуть старше своих лет, во-вторых: это все равно не сыграло никакой роли. На кассе оказался Бакстер Кинг, которого я уговорил пропустить нас на «Фредди Крюгера». Его напарница, продающая попкорн, злобно зыркнула на него, но ничего не сказала, потому что не она выдавала билеты. Он отдал их нам с условием, что мы сядем на самые задние ряды и будем тихими, чтобы ему не влетело из-за нас.

Конечно, не сомневаюсь, что Бакстер Кинг продал нам билеты только потому что я был братом Гвен. Иногда полезно иметь на виду по уши влюбленного в твою сестру парня и пользоваться привилегиями. Разумеется, я не злоупотреблял этим.

Мы с ребятами, как и обещали, сели на задние ряды, но Роуз была недовольна выбором места, потому что жаловалась на плохое зрение и смазанный вид. Она проскользнула вперед на несколько рядов, а нам пришлось торопиться за ней.

Мне выпало сесть между Недом и Роуз, а Сэмми оказался где-то сбоку от нее. Иногда я наблюдал за реакцией Роуз, когда в фильме происходило что-то жуткое, от чего все вздрагивали, но она продолжала с восторгом смотреть на экран и хохотать, пока Нед дергал меня за руку. Сложно поверить в то, что девушки и правда любят фильмы ужасов, хотя делают вид, что они их боятся, чтобы показаться милыми. Роуз была не такой: еще до покупки билетов (которые, кстати, пришлись нам еще и по скидке) она заявила, что мы идем на первый попавшийся сеанс ужастика, и никто с ней спорить не стал.

Мы смотрели и иногда смеялись, когда все вздрагивали, а после того, как фильм закончился, свет в кинотеатре включился. Люди стали выходить, а мы замешкались: по обеим сторонам вдоль параллельных стен бродили напряженные работники. Нам пришлось сесть на место и натянуть капюшоны, нагнуться якобы за упавшим предметом или просто закрыть лица ладонью. Роуз прильнула ко мне, прячась за моим капюшоном, и я вдруг испугался того, как близко было ее лицо. Но она только наивно ухмыльнулась, а я разглядел на ее носу бледные веснушки. Когда охранники ушли, мы, смеясь, выскочили из зала и покинули кинотеатр, обсуждая фильм и остальное.

Это были очень короткие полтора часа моей жизни, но насыщенные и прикипевшие к моему сердцу. В этот день я не взял с собой фотоаппарат, но очень хотел запечатлеть всех друзей на фото. Нед нашел выход, поэтому направились к фотобудке. Мы все втиснулись внутрь и стали кривляться, пока нас ослепляли вспышки. Затем разобрали получившиеся снимки и вернулись к машине Сэмми.

Когда я пришел домой, у меня возникло желание написать что-то, потому что я находился под влиянием вскружившего мне голову вдохновения. Я взялся за ручку с чистым листом и принялся выплескивать мысли в своем сочинении.

Я размышлял о том, как друзья меняли меня в лучшую сторону. Они сделали меня более открытым, зрелым и внимательным. Я чувствовал, что любое их влияние на меня (даже в те моменты, когда мы были не в ладах), преображало мою жизнь. Я не мог и мечтать о таких людях, как они, но все-таки обрел их, поэтому обязан был беречь. Мне не хотелось бы снова остаться одному, как раньше, и я надеялся, что те, с кем я просто общаюсь (даже изредка, хотя бы Вуди, Лили, Томас) станут для меня чем-то большим, чем просто знакомые.

Через пару дней снова начались занятия с Томасом Санчесом, на которые меня после школы отвез Бакстер Кинг. Уверен, что сестра попросила его приглядывать за мной, особенно сейчас, когда пропало уже два ребенка из моей школы, иначе я просто не находил другого объяснения его опеки надо мной. А он и не отказал, точно влюбленный в нее, даже если и был против того, чтобы наниматься мне в няньки. Было бы интересно поговорить с ним о его чувствах к моей сестре. Не то чтобы я был против, но, повторюсь, я не хотел, чтобы сестра торопилась покидать нас и связывать себя узами брака, тем более, что оканчивала школу она через год. О Бакстере я не слышал никаких сомнительных слухов, кроме того, что он нередко вел себя как глупый ребенок. Моя сестра такое поведение уж очень не любила. Возможно, только это ее сдерживало, чтобы ответить ему взаимностью.

Еще я вспомнил «понтиак», который совсем недавно приезжал за сестрой, а теперь неожиданно пропал. Нет, это была не машина Бакстера — он водил старый «шевроле» шестьдесят седьмого, а его родители — сплюснутый «бьюик» сливового цвета. Так что я сразу просек, что это был не Бакстер. Да и другие ребята из моей секции приезжали на других машинах. Я бы заметил, если бы у кого-то был тот самый «понтиак». Более того, я почти уверен в том, что это из-за него сестра подсела на запрещенные вещества. Вернее, из-за водителя, ты знаешь. Он наверняка отвозил Гвен к кому-то домой, где толкали всякую дурь, и там она подхватила эту заразу с собой в кармане. Она бы не стала целенаправленно искать это, чтобы пробовать.

На самом деле это страшно. Мне стоит повнимательнее приглядываться к сестре, особенно сейчас, когда мама стала странно себя вести, и ее поведение волнует всех нас.

В общем, я приехал на занятия по физической подготовке. Томас встретил меня в коридоре, и мы незаметно проскользнули мимо учительского кабинета прямо в спортзал. Ребята занимались без него, потому что Томас только контролировал ситуацию, если вдруг кто-то войдет в кураж и начнет драться с соперником агрессивнее, чем положено. Такое было уже не раз, когда ребята, переполненные стрессом из-за разных причин забывали о том, что находятся не на арене, где существует только правило «убей или умри», а среди своих друзей. Томасу не впервые приходилось разъединять заигравшихся ребят.

Я занимался, как обычно, по программе, которую Томас подготовил для меня уже к моему второму занятию в первые дни посещения секции. Бег, отжимания, подтягивания, а иногда он звал кого-то из ребят, чтобы показать мне на них, как стоит защищаться в критических ситуациях. Он говорил: «Я надеюсь, тебе все-таки это никогда не пригодится», а потом отрабатывал приемы. Меня он не бил и другим не разрешал. В итоге со мной никто не боролся, а я чувствовал себя девчонкой.

Но в тот день Томас впервые сказал, что не против показать мне пару упражнений в том случае, если на меня нападут на улице. Я очень удивился, потому что чувствовал, что еще совсем не готов драться, но он не настаивал. А мне хотелось.

Тогда мы вытащили маты и накрыли ими пол. Томас сказал мне расслабиться, но не слишком. Я узнал, что в теле человека есть множество точек, куда стоит бить, чтобы обезвредить противника. Мой тренер предложил отработать удары под колено, в челюсть и солнечное сплетение.

Он впервые предложил напасть. Я не знал, что делать, поэтому растерялся и сделал глупый выпад вперед. Томас перехватил меня и без усилий опрокинул на маты. А потом принялся рассказывать, что надо следить за глазами и языком тела противника, потому что они скажут, как человек подействует дальше. Мы на протяжении сорока минут отрабатывали приемы, в течение которых он позволял мне повторять все на нем: ударить его в солнечное сплетение, под колено и так далее. Я запоминал и повторял, хотя поначалу мне было страшно случайно задеть его и сделать больно. Но Томас был непреклонен.

Через время он объявил перерыв, и я сел на скамью, наблюдая, как другом конце зала занимался Вуди. Он колотил грушу у стены до тех пор, пока его футболка насквозь не промокла от пота.

Я еще немного один позанимался подтягиваниями. Потом занятия были окончены. Мы немного затянули: обычно заканчивали в семь с половиной часов вечера. Я с другими ребятами зашел в раздевалку под веселый галдеж и суету. Половина из них ушла, внутри почти сразу опустело, не считая меня, Томаса и Бакстера, которые обсуждали подготовку к предстоящей поездке на чемпионат по вольной борьбе.

К нам зашел низкий парень, чье имя я не знал. Он сказал, что в раздевалку направлялся учитель физкультуры — мистер Рэдклифф. Я забеспокоился — мне нельзя было попасться на глаза учителям их школы, у меня возникли бы проблемы. Я спрятался за пустой кабинкой без двери и замер, провожаемый блуждающим взглядом Томаса. Но прежде чем проверить кабинку и облегченно выдохнуть, я столкнулся с Вуди, стоящим напротив. Он удивленно посмотрел на меня и нахмурился, а я вздрогнул, потому что не заметил его. Но выйти уже не смог: в раздевалку зашел мистер Рэдклифф. У него оказался громкий суровый голос, которым он прогремел:

— Вы сегодня поздновато, ребята.

— У нас усиленные подготовки к соревнованиям. — ответил Томас. — Мы несколько лет старались ради того, чтобы выйти в штат.

— Не буду много хвалить, а то расхлябанность вам мозги выест. Я искал мистера Уокера среднего, он уже ушел домой?

Томас ответил что-то неопределенное и, кажется, хмыкнул. Бакстер сказал, что еще недавно видел его. Я испуганно посмотрел на Вуди, стоящего передо мной и нависающего недвижимой тенью. Если бы он хотел, он бы убил меня, не приложив усилий! Мистер Рэдклифф стал обходить раздевалку и подбираться к кабинке, в которой прятался я. Тут Вуди едва слышно вздохнул и вышел вперед, спасая меня от взгляда учителя.

— Я переодевался, — ответил он, — вы искали?

— Хорошо, что ты еще тут. Это касается твоей семьи.

Бакстер и Томас учтиво вышли из пустеющей раздевалки. Я остался стоять на месте, едва дыша.

— Не знаю, какие семейные ситуации стоят обсуждения с учителем.

Мистер Рэдклифф перебил его:

— Я знаю, что тебе очень непросто. Томас передал, дерешься ты с диким остервенением. Ты в порядке, Вуди? Ты не один, всегда можешь рассчитывать на нашего психолога. Если нужно, я дам ее номер.

— Лично я в порядке, — ответил холодно Вуди, — спасибо.

— Не теряй надежды и отца береги. Мы с ним давно знакомы, я знаю, как ему непросто. Как мать?

— Нам всем непросто, — сдержанно сказал он.

— И ты сам, — серьезно продолжал мистер Рэдклифф, будто не слыша Вуди, — береги себя. Ты в первую очередь очень нужен своей семье. Им непросто потерять одного из своих детей, а теперь еще и такое происходит. Они рассчитывают на тебя.

Я почувствовал, как Вуди стушевался и заерзал. Учитель оставил его и ушел, после чего я смог выглянуть из-за кабинки.

Мне не нравилось подслушивать, но у меня просто не было выбора в этой ситуации. Если бы я вышел, то не избежал проблем. Но теперь мне стали известны некоторые подробности личной жизни Вуди. Я не планировал расспрашивать его об этом.

— Бакстер везет тебя домой? — спросил он мрачно.

- Да, — ответил я, и мы покинули раздевалку, — спасибо, что не выдал.

Мы почти одновременно вышли на улицу, но я не нашел машины ухажера сестры. Вокруг вообще не было ни одной машины. Вуди увидел, что я стоял, обескураженный и растерянный, и вздохнул:

— Уехал?

— Видимо, они с Томасом посчитали, что раз я остался с тобой…

— Где ты живешь?

— Ты ведь был у меня дома.

— Я тебе говорил, что у меня плохая память.

— Это ты почему-то запомнил.

Я назвал адрес, и Вуди повел меня провожать домой. Мы шли и молчали. Я немного волновался, что родители будут паниковать, если не предупрежу их и вернусь поздно, но телефона у меня не было. Мы просто ускорились, и мне стоило приложить усилия, чтобы успевать за ним.

Фред Янг и Эмма Лопес пропали. И тех никто не видел в последний миг перед их исчезновением. В этом чувствовалась какая-то мистика, а мысли о детях лезли в голову, потому что вокруг был только лес и длинная трасса. Если у Вуди и правда пропал брат, как об этом говорили, то это объясняет его отстраненность и загадочность. Раньше и я бы подумал, что он оказался похитителем, но с тех пор, как я узнал его немного лучше, я отмел эту мысль. Он, конечно, странный, но у меня не было оснований сомневаться в нем только из-за сомнительной работы этого парня в лесу.

Мне хотелось спросить у него, правда ли то, о чем говорил мистер Рэдклифф в раздевалке, но Вуди постоянно молчал, поэтому я решил, что разговаривать со мной, а тем более вдаваться в подробности своей семьи, он не собирался. Мы срезали дорогу рядом с шоссе, за которым находился лес. Вуди жил в другой стороне, но он пошел со мной, чтобы довести до дома. Я не выдержал и сказал:

— Здесь темно.

— И что?

— Странные вещи происходят. Дети пропадают.

— Чего тебе бояться, я же рядом? — спросил он, а через минуту продолжил. — Скоро пропадет еще один болван. Я задам Бакстеру трепку.

— Может, у него внезапно появились дела? Прости, что тебе приходится возиться со мной.

Он не ответил. Ну конечно, его не прельщала перспектива после тяжелой тренировки тащиться с мальчишкой в совсем другую сторону!

— А раньше были случаи исчезновения детей? Или, может, подростков?

Вуди подумал, недоверчиво глядя на меня в темноте, и кивнул:

— Были.

И он снова замолчал, будто наслаждаясь моим пытливым любопытством, которое я не мог проявить в силу некоторой скромности.

— Я знаю, что ты хочешь выведать, — сказал Вуди, — и у тебя ужасно получается скрыть это. Да, дети пропадали.

— Это давно было?

— Не знаю. Лет десять назад.

- А вдруг это серийный маньяк, который орудует в нашем округе? И он живет с нами, возможно даже на одной улице.

— Не нагнетай, — сказал Вуди, хотя мог ответить «не выдумывай», как говорила сестра, когда я погружался в фантазии. Его ответ меня напугал.

— Почему же полиция не связывает эти пропажи и не приписывает их к одному человеку?

— Откуда ты знаешь, связывает ли их полиция? Они тебе отчитываются?

— Нет, но это вполне возможно. Ты ведь тоже так думаешь, да? Этот человек может похищать детей ради каких-то своих целей. Может, он какой-то сектант, который ищет жертв или каннибал…

— Хватит нести чушь! — вспылил он неожиданно и двинулся в мою сторону.

От неожиданности я вздрогнул и отпрянул. Но мы шли по окраине шоссе, которое находилось на возвышенности, поэтому я оступился и покатился вниз по снегу, к лесу. Ощущение не из приятных: будто меня засунули в деревянную бочку и пустили вниз по горе. Но без бочки. Я на миг потерял ориентацию в пространстве, пока катился по крутому склону, а затем влетел в дерево.

У меня закружилась голова. Темный непроглядный зимний лес источал звенящую внутри черепа тишину. Я дернулся от испуга, когда Вуди опустил мне на спину свою ладонь. Он опешил и смутился:

— Извини. Цел?

Я прохрипел:

— Цел.

А потом постарался встать. Было тяжело вздохнуть. Вуди говорил не торопиться. Но чуть я поднялся на четвереньки, как у меня заболело ребро, которым я ударился об дерево. Я оглянулся и встал.

— Ты разве шел в шапке? — спросил Вуди и указал на мою руку.

Я озадаченно посмотрел на предмет в ладони. У меня с собой не было шапки. Возможно ли, что я, падая, схватился за что-то, что первое попало под руку? Не могла же она вдруг возникнуть из ниоткуда? Я прищурился и постарался в темноте разглядеть ее.

Она была синего цвета.

Я много раз перечитывал описание ребят, представленное в колонках газеты, и мне удалось вспомнить одну деталь: пропавший Фред Янг был одет в джинсы, синюю куртку и синюю шапку.

Она выпала у меня из рук.

— Она не моя.

Вуди отошел от меня на пару шагов и пнул гору снега. Под его слоем показалась синяя куртка, приросшая к земле. Я обомлел, потому что подумал, что под этим всем может находиться сам Фред Янг, и отвернулся, но Вуди сказал, что больше ничего нет.

— Нужно вызвать полицию, — тихо произнес он.

Я запаниковал:

— Я не могу. В смысле, да, нужно, но… мне надо быть дома. Ты не понимаешь, моя мама, она… — я сглотнул, — она не должна знать, что я был тут и нашел вот это.

— Гиперопекающие родители?

— Нет! Мама больна, ей нельзя волноваться. Я не смогу объяснить ей.

Вуди тяжело вздохнул:

— От тебя куча проблем.

Он стал выбираться на шоссе в ту сторону, откуда мы пришли. Я за ним, дрожа от непонятных чувств:

— Куда ты?

— Мы пять минут назад прошли магазин. Рядом находится телефонная будка, откуда можно вызвать полицию. Позвони сестре, чтобы захватила фонарь и забрала тебя, а когда вы уедите, через несколько минут я вызову полицию. Копы за любую деталь цепляются: если кассир увидит нас из окна и проболтается, что я был с каким-то мальчишкой, выйдут на тебя. Стой в тени подальше, а пока будешь звонить сестре, я прикрою.

— Зачем тебе фонарь?

— Натоптал ты, буду заметать следы.

Я сделал все как он велел. Пока я пытался дозвониться до Гвен и молился, чтобы она взяла трубку, Вуди прикрывал меня: он зашел в магазин, чтобы разговорить кассира. Сестра ответила не сразу, но с ходу сообщила, что родители волнуются. Я и без того знал это, поэтому попросил, чтобы она скорее приехала и забрала меня. Она положила трубку, и я стал дожидаться ее.

Мы с Вуди отошли в тень и дождались, когда приедет Гвен. Через время машина родителей показалась на дороге. Сестра вышла из салона, с непониманием осматриваясь и держа в руках фонарь.

— Кто-нибудь объяснит, что происходит? Почему Бакстер не отвез тебя домой еще полчаса назад? Во что ты опять ввязался?

— Я не один, если ты заметила, — Гвен перевела неловкий взгляд на Вуди. Он ничего не ответил, потому что никто обычно его не замечает, — у Бакстера появились дела.

Все таки я решил не выдавать его. Вряд ли он оставил меня нарочно.

— Я все равно с ним поговорю. А фонарь тебе зачем?

— Это мое дело, — сказал Вуди и протянул ей руку. Сестра поняла, что мы что-то скрываем и попятилась.

— Я не отдам тебе это, пока кто-то из вас не объяснит мне, что вы, черт возьми, делаете в это время на шоссе рядом с лесом? И почему ты весь вывалян в снегу?

Я спешно отряхнулся.

— Гвен, не будь такой противной. Я расскажу тебе все дома, о’кей? Просто отдай Вуди фонарик и поехали обратно. Я себя не очень хорошо чувствую.

— Если ты думаешь, что прикинешься больным, а я буду снисходительна к тебе, то ты ошибаешься, — она все-таки выполнила мою просьбу, — но дома жду от тебя объяснений. А потом фонарь.

Сестра села в машину. Я поблагодарил Вуди за все, после чего мы уехали. Меня все еще беспокоило ребро, потому что глубокий вдох делал я с трудом. Гвен посмотрела на меня и сказала:

— Его так и бросим здесь?

— Он живет рядом. Ему нужно сделать кое-какие дела, прежде чем уйти.

— Чем старше ты становишься, тем чаще ты попадаешь в неприятные ситуации.

Мне было тяжело дышать. Я забеспокоился, но решил пока не говорить об этом. Гвен была вспыльчивой: не хотелось бы еще оказаться в кювете в качестве завершение такого удивительного дня.

Когда мы были дома, родители стали осторожно расспрашивать меня, где я был и почему так задержался. Я соврал им:

— Мы с Недом и ребятами засиделись, извините. А потом я вспомнил, что домой одному лучше не ходить, особенно после второго пропавшего ребенка в нашем городе.

— Это правильно, — похвалил папа, — но в следующий раз, если задержишься, лучше позвони нам от друга. А лучше оставь нам их номера.

Кажется, у меня возникли проблемы. Но пока они незначительные.

— И их родителей.

И тогда я попал.

Счастливо,

Бен

Часть первая. (8)

24 февраля 1988 год

Здравствуй, дорогой друг!

Если моя способность — попадать в неприятности, то я ничем не отличаюсь от героев «Марвел».

Конечно, Вуди прикрыл меня. Он стоптал следы моей подошвы, пока полиция добиралась до места обнаружения одежды Фреда. А я каждый день проверял в свежих местных газетах и на компьютере в школьной библиотеке не появилась ли статья о вещах Фреда. Но не нашел ни намека даже спустя несколько дней. Должно быть, это скрыли.

Вуди потом рассказал мне, что шериф немного расспросил его о том, как он там оказался. Он выдумал историю, будто бродил по лесу и обезвреживал капканы, которые ставили браконьеры (в это могли поверить. У нас большой лес, в котором разные животные, на которых нельзя охотиться, и они нередко выходят на ближайшую к магазинчику трассу, где их привлекает запах мусорных баков — особенно енотов) и при выходе из леса на шоссе наткнулся на эту находку.

В газете не упомянули и слова, но Вуди точно знал, что одежда принадлежит Фреду Янгу и никому другому. Он пытался скрыть это от всех и от меня, но я знал, что он тоже увлечен этой темой и хочет знать больше о пропавших. Полиция хотела допросить его родителей, чтобы убедиться, что он не соврал, но благодушный шериф отпустил его домой.

Вечером, когда Гвен вернула меня домой, она зашла ко мне в комнату и села на стул, и я сглотнул, предвкушая тяжелый разговор.

— Ты обещал рассказать мне о том, что с тобой происходит, — вкрадчиво напомнила она.

— Со мной все хорошо. Ты же знаешь о пропавшем мальчике, о Фреде?

— Я слышала.

— Мы с Вуди шли вдоль дороги. Потом я случайно оступился и упал вниз по склону. Так вышло, что я наткнулся там на одежду этого мальчика.

— Что? Ты нашел там…

— Только вещи, — одернул я, — наверное, его похититель выбросил их подальше от людей.

— Почему ты решил, что это был его похититель? Вдруг Фред сам сбежал из дома?

— Зачем он стал бы раздеваться зимой? Он пропал, когда стало холодно. Наверняка ему было одиноко и грустно. Он боялся и, наверное, боится и сейчас.

— А зачем Вуди Уокер остался?

— Заметать мои следы. Он сказал, что скроет намеки на то, что он был там не один, и вызовет полицию. Я не хотел, чтобы шериф расспрашивал меня, а потом захотел увидеться с мамой. Ей не нужен лишний стресс.

— Безумие, — сказала сестра, и я был абсолютно с ней согласен, — про маму это верно… ты уже помог Фреду, будь уверен. Полиция сможет найти его. Это крупная улика. Если это действительно его вещи.

— Я знаю, что его, Гвен.

— Это не то, что я ожидала услышать. Мне теперь даже Бакстеру нельзя доверять и самой забирать тебя отовсюду? И ты так уверен в том, что Вуди не подставит тебя?

Я смутился. Это было логичным домыслом, потому что я все время доставлял ему одни только неприятности. Я хотел бы как-то помочь ему и отблагодарить за такую помощь. Сестре я не ответил и перевел тему:

— Кстати, я хотел поговорить с тобой о нем.

Гвен стушевалась.

— Что у вас с ним? Бакстер просто так не стал бы помогать мне во всем, если только он не думает влиять на тебя через меня.

— Мы просто друзья, — сказала Гвен, но я не поверил, — ну, конечно, только я так думаю. Я ему нравлюсь.

— А он тебе?

Гвен потупила взгляд. Она вздохнула и нахмурилась.

— Не знаю. Я не готова к отношениям. Особенно с таким инфантильным тупицей, как Бакстер Кинг.

Почему-то мне стало легче от ее слов, но одновременно и жаль его. Он все-таки был хорошим парнем, только зря старался.

В общем, мы поговорили с Гвен и разошлись по комнатам. Ночью я не мог спать, потому что боль в ребре мешала мне постоянно: когда я дышал, двигался и в дреме неаккуратно переворачивался на бок.

Утром я все-таки решил рассказать об этом сестре, потому что побоялся родителям. И Гвен поставила мне неутешительный диагноз: трещина в ребре. Я перепугался, потому что никогда в жизни ничего не ломал, а невозмутимость сестры меня удивляла. На том месте у меня появилось покраснение. Она сказала, что это не смертельно и для жизни не опасно, но занятия с Томасом придется отложить до полного заживления. У нас не было возможностей как-то проверить это у врача, потому что об этом точно узнали бы родители. Сестра просто помогла мне обмотать себя бинтом. Я надеялся, что это поможет и что она ошиблась в выводах.

Через время я встретился с ребятами и пересказал им все недавние события. Мы собрались в нашем вагончике и разлили по одноразовым стаканчикам чай из термоса.

— Прошло несколько дней, а ты едва не умер, — сказал Сэмми, обеспокоенно привалившись к стенке.

— Меня интересует, почему одежда мальчика нашлась совсем недалеко от трассы. Наш огайский маньяк хотел что-то показать этим? Или, может, дикие животные растащили, — задумалась Роуз.

— Я тоже об этом думал! — поддержал я.

— Не мните себя великими детективами, - упрекнул Сэмми, - полиция знает свое дело, и нам надо только быть осторожнее. Сегодня разойдемся пораньше.

Никто не стал спорить, но все посмотрели на притихшего Неда, устроившегося в углу.

— У нас ввели классный час, посвященный психологии, — продолжал старший друг, иногда поглядывая на него, — где учат распознавать настроение ближнего, что помогает понять его. Сейчас все стали более внимательны друг к другу: к тебе может подойти незнакомый подросток и спросить в порядке ли ты. Но мы не чужие проходимцы. Нед, друг, ты в порядке?

Он улыбнулся, но улыбка вышла натянутой и неловкой. Он взглянул на меня и опустил глаза, на ноги Роуз, которые та забросила ему на колени.

— Волнительно все это, не находите? — сказал он. — Да и с матерью ссоры. Она не думает отступать и твердо планирует заставить меня уйти из театральной секции.

Роуз участливо улыбнулась ему, поймав взгляд его грустных глаз.

— Не прекращай бороться. Поставишь войну на паузу — ты проиграл. У нее была своя жизнь, чтобы реализовать свои желания. Ты ей ничем не обязан.

Нед взбодрился.

Мы посидели вместе, пару раз сыграв в настольную игру, после чего начало темнеть. У Сэмми был «форд»: он стал чаще ездить на нем, чтобы по возможности подвезти нас домой. В частности Роуз, потому что она девушка и жила так же далеко, как и он сам — недалеко от трейлерного парка, не самого благополучного района.

Через несколько минут мы покинули вагон и стали прощаться. Нед захотел пройтись пешком, а я не мог оставить его сейчас, поэтому пошел с ним. Сэмми увез Роуз, поэтому нам с Недом предстояло дойти домой быстрее, чем на улице бы совсем стемнело.

— Ты соврал, — сказал я, когда мы остались одни.

— Тебе стоит дать мне несколько уроков понимания чувств друзей, — вяло усмехнулся он. Мы заторопились домой по главной дороге, — помню, ты говорил, что мы с Сэмми отдалились. Наверное, так и есть. Мне не захотелось рассказывать им с Роуз о том, что со мной.

— А мне хочется рассказать?

— Не знаю. Думаю, что если скажу именно тебе, то станет легче. Но у тебя много своих проблем.

— Не бери в голову. Мы же друзья.

Нед впервые за вечер улыбнулся действительно бодро. Я боялся того, что могло бы случиться: брошу его одного — и он исчезнет так же неожиданно, как и другие ребята. Мне было важно сохранить нашу компанию, наше братство. Особенно теперь, когда я так к ним привязался.

— Я немного чаще ловлю себя на мысли, что беспокоюсь о тебе, — сказал он.

— Поэтому тебе грустно? — удивился я.

— Отчасти. С другими мыслями я пока еще сам не разобрался. Я хочу, чтобы ты знал, что из всего своего окружения ты всегда можешь рассчитывать на меня.

— Я знаю, Нед, — сказал ему, — я тебе доверяю. Ты тоже можешь на меня рассчитывать.

— Если случится что-то очень плохое, — продолжал он и внезапно остановился посреди улицы, испуганно глядя мне в глаза, — ты всегда можешь рассказать это мне. Мы с тобой похожи.

— Хорошо, Нед. Я обещаю рассказывать тебе все, что меня беспокоит, если сочту нужным. Только если ты тоже будешь так делать.

Он прыснул:

— Не переживай. И будь осторожнее. У тебя сомнительные друзья из старших классов.

Я рассказал ему про Вуди Уокера, с которым стал чаще общаться, и других ребят из секции, а так же про Лили Трэмблей и новогоднюю вечеринку. Потом мы попрощались и я, постояв еще немного на перекрестке, наблюдал, как постепенно удаляется силуэт друга. А затем побежал домой.

Мама сидела у окна и читала книгу. Я увидел ее еще с улицы и помахал ей. Она улыбнулась, и я зашел. Дома было тепло, ярко и уютно. Она спросила, как дела у ребят, и я увидел книгу в ее руках.

— Что читаешь?

Она развернула обложку, и я внезапно взволновался. Читала она «Замок лорда Валентина». Утром я оставил книгу на столе.

— Наскучила моя литература. Решила взять и посмотреть, что нынче нравится вам.

— Тебе интересно?

— Специфический сюжет, — ответила она уклончиво, — не читала что-то подобное.

Я сел рядом с ее креслом на мягкий ковер. Она погладила меня по волосам, а когда убрала руку, я заметил россыпь синяков на ее коже. Мама поняла мой озабоченный взгляд и неловко улыбнулась:

— Это вся гадость выходит наружу. Чувствую себя просто прекрасно, только немножко устала.

— Папа сегодня на работе?

— Да, у него сейчас важный проект.

— И ты весь день снова убиралась и готовила?

— Что ты, я сегодня особенно неподвижная, как улитка на солнышке, — сказала она и улыбнулась, — чуточка лени еще никому не навредила.

— Улитки иссыхают на солнце, — угрюмо пробурчал я.

Я знал, что мама врет. И Нед врет, и Гвен. И не мог их в этом винить, потому что я тоже врал. Синяки появляются на теле, потому что мама мало питается, ее организму не хватает сил справиться даже с малейшими повреждениями. Она постоянно что-то делает: готовит нам, убирает, пересаживает парниковые цветы на задней части дома на террасе. Иногда мне хочется бросить школу и помогать ей во всем.

— Я слышал, что наблюдение за рыбами очень помогает и успокаивает. Давай я перенесу аквариум в вашу с папой комнату? Ты будешь смотреть на них и засыпать.

Мама засмеялась и поправила косынку:

— Не стоит, мой маленький сверчок. У меня все хорошо со сном. Пусть они лучше радуют тебя. Ты давно хотел домашнего питомца.

Я мечтал о собаке и страшно завидовал знакомым, которые иногда проходили по улице, выгуливая своего друга. Я знал, какими преданными они могут быть, поэтому хотел того, кто всегда защитит меня, поймет и будет радовать в унылые дни.

Но рыбки тоже неплохо. Родители сделали все, что в их силах, чтобы у меня был питомец.

Я был благодарен всем вокруг.

Счастливо,

Бен

3 марта 1988 год

Здравствуй, дорогой друг!

Я люблю март. В этот месяц я как будто просыпаюсь от зимней спячки. Все налаживается, и у меня появляется романтичное настроение. Уроки в школе становятся интереснее и короче, встречи с друзьями — веселее, а времяпрепровождение дома с семьей — теплее и приятнее. Вся природа расцветает, а больше всего мне нравится наблюдать за деревом, которое ежегодно распускает листья под моим окном. В целом, весна делает меня живее.

Да и не только весна. Во мне проснулись чувства, которые я раньше не испытывал, поэтому не мог дать им оценку. Спросить у родителей или Гвен я боялся. Вернее, стеснялся. Особенно этого бы не понял папа. Он думал, что все мои изменения связаны с Лили. Вовсе нет. Они связаны с Роуз.

Я не назвал бы это просто «влюбленностью» или чем-то более важным — «любовью». Я испытывал к ней какие-то родные и очень близкие эмоции, которые испытывал каждый день, но не мог объяснить себе, как они называются. Я не был к ней привязан, но она была мне дорога. Мне не хотелось пятнать ее какими-то своими низменными желаниями, о которых я наслушался от парней на секции (потому что этих жалений не было), но мне хотелось быть с ней близким, искренним, понимающим и открытым человеком. Я бы даже назвал свои побуждения чем-то платоническим, проще говоря невинным и чистым. И тут не было никакого «но».

Мне нравилось с ней, хотя она часто грубила всем вокруг. Рядом с подругой я забывал о том, что меня на самом деле тревожило, потому что мне приходилось сосредотачиваться на ней и ее сумасшедшем внутреннем мире. Роуз хотелось понять, изучить, приручить. Но она такая непонятная, скрытная и дикая, что это никогда не кажется возможным.

Не знаю, откуда у меня появились такие необычные мысли. Я мог бы просто сказать, что Роуз сложная, а я хочу быть с ней рядом, но это все еще было бы не тем, что я имел ввиду. Есть вещи, которые невозможно выразить.

Мы с друзьями часто гуляли вместе. Казалось, что так и должно быть: нас четверо, мы одно целое, вечное.

На днях Сэмми удалось запустить компьютер в нашей пыльной каморке. Я никогда не видел его настолько довольным своей работой. Нам предстояло написать контрольные и экзаменационные работы. Среди нас не было кого-то, кто отличился бы особыми знаниями, поэтому лишняя помощь не помешала.

Разве что я с детства, будучи один, мог сосредоточиться на учебе, потому что не было чего-то, что отвлекало бы меня. Сейчас все изменилось.

Наши школы готовились к весеннему балу в честь окончания учебного года. После занятий ребята часто собирались в общем зале, где репетировали номера к предстоящему концерту. Театральный кружок готовил постановку, в детали которой Нед меня не посвящал. Сказал только, что актеры будут одеты в лесных духов, а он снова отбил себе одну из главных ролей. Он умел убеждать.

Нам с ребятами удалось пробраться на одну из его репетиций и сесть на дальние ряды сидений, чтобы нас не выгнали руководители, но полного сюжета я еще не обрисовал. В любом случае, мы были рады за друга, несмотря на вернувшегося в школу Этьена. Его не отчислили, но временно отстранили от занятий, поэтому, когда он вернулся, мы все испытали беспокойство. Он ведь тоже ходил на занятия актерской игры, хотя и занимал маловажную роль. Мы переживали за Неда, потому что он постоянно был в центре внимания и мог этим вывести Этьена из себя.

Я не приходил на занятия по физической подготовке, но мне было важно увидеться с Вуди. Как-то я пересекся с ним на улице, в пустом парке, и тут же завалил вопросами о пропавших детях. Но он ничего не знал, сказал только, что место, где я нашел одежду ребенка, полиция прочесала на километры вперед, рискнув уйти далеко в глубь леса.

— Их расследование не должно тебя касаться, — сказал он мне, — сиди дома и один на улицу не высовывайся.

— А ты мне не брат, чтобы нянчиться со мной, — съязвил я в ответ и почти сразу пожалел.

Но Вуди отреагировал не так, как я ожидал — я думал, он только разозлится или тяжело вздохнет, как обычно. Но мне показалось, что он изумленно округлил глаза, впервые удивленный моим заявлением. Тогда я понял, что сморозил. И понял, почему он меня везде прикрывал.

— У тебя же пропал младший брат? — спросил я, вспомнив подслушанный разговор с мистером Рэдклиффом.

Парень нервно кивнул.

— Мне очень жаль. Давно он?..

— Почти восемь месяцев назад.

— И ты бродил по лесу в надежде найти хоть что-то? Поэтому ребята со школы, которые увидели тебя, пустили слух, что ты маньяк?

Он не ответил, но мне и не надо было. Его молчание только подтвердило мои догадки. Мне стало искренне жаль Вуди и стыдно за все свои выходки. На самом деле он был потерян, разочарован и напугал, а еще наверняка винил себя в том, что не уследил за братом. Я мог только представить себе его чувства: если бы Гвен пропала, я бы впал в настоящее уныние. И, верно, ничем бы не отличался от Вуди.

— Сколько ему было лет? — спросил я, поглядывая на проходящих мимо парка людей.

— Четырнадцать.

Столько же, сколько и мне. Я не стал спрашивать, была ли колонка в газете, когда он пропал, потому что тогда вовсе не читал их. Наверняка была.

В общем, с того разговора мое отношение к Вуди поменялось. Я стал более расположен к нему, потому что верил, что жалел его. Мне было ценно проявленное им доверие: он бы не рассказал о брате, если бы не захотел.

Ему необходима поддержка хотя бы от кого-нибудь, а не угнетение глупыми слухами.

А потом случилось так, что я оказался в гостях у Вуди.

В тот день я возвращался со школы один, потому что задержался на занятиях. Ребята ушли без меня, мне захотелось пройтись немного: темнеть начинало позже, я был уверен, что со мной ничего не случится. Идя по широкой немноголюдной улице, я снова встретил Вуди. Он жил почти на отшибе, поэтому было не удивительно встретить его вдали от центра с лопатой у леса. Он увидел меня, и я подошел.

— Уже темно, почему ты один? — спросил он. Я оглянулся, потому что солнце даже еще не село. — Я никак не отреагирую, если ты исчезнешь.

— Не зря же я хожу на занятия по самообороне.

— Не думай, что похититель из робкого десятка. — он дал мне несильный подзатыльник. — Томас должен был сказать тебе, что противника нельзя недооценивать. Неуч.

— Я знаю это! Со мной ничего не случится, рядом проезжая часть.

— Здесь мало людей, — строго опроверг он, — пока доберешься домой — стемнеет совсем.

— Теперь будешь всегда провожать меня?

— Нет. Мы пойдем в мой дом, ты позвонишь сестре и повторим прошедшее.

— Я не хочу к тебе домой. Вдруг ты все-таки маньяк?

— Тогда это научит быть тебя осторожнее в следующий раз. Если захочешь, останешься на ужин. Я готовлю вкусных детей в духовке.

Он впервые улыбнулся мне, и это была фантастика. Я в изумлении уставился на него. Вуди перестал быть таким жутким, каким казался когда-то. Да, он все еще был мрачным, но исчезновение его брата не могло оставить его безучастным. Все таки я пошел с ним, когда он осознал свою улыбку и тут же постарался скрыть ее.

— А как звали твоего брата?

Он взглянул на меня, закинул лопату на плечо и сказал:

— Кайл. Его зовут Кайл.

Вуди не терял надежды найти его. Это удручало.

Он привел меня почти к самому концу города, когда, как он и сказал, совсем скоро стемнело. Его дом находился на границе леса, окруженный высокими деревьями и собственным садом. На пороге Вуди ждала большая серая собака, похожая на волка. Увидев нас издалека, она соскочила со ступеней и с веселым лаем помчалась к хозяину. Я инстинктивно отпрянул.

— Фу, Берд! — прикрикнул Вуди, и я снова вздрогнул, но уже от его тона. — Не бойся, он не кусается.

— Какая у него порода?

Он пожал плечами и отпихнул пса подальше от меня:

— Без понятия. Мы нашли его на улице.

Я последовал за ним.

— Твои родители дома?

— Да. Я вас познакомлю. Мать у меня приставучая, сам знаешь, ее сводит это с ума… отец не особо разговорчив.

Он открыл дверь и пропустил меня вперед. Внутри его дом был маленьким, тесным, но весьма уютным. С улицы он выглядел почти как и дом Сэмми, а вместе они были похожи на хижину лесника. Вуди с порога заявил о своем присутствии, после чего к нам вышли его родители: не слишком старый, но седой отец в очках — мужчина, держащий себя в форме, и женщина, на которую удивительно был похож Вуди. Меня удивил ее темный, как деготь, цвет редких волос, собранных в строгий хвост. На лице женщины читалась усталость, морщины от слез и бессонных ночей и стоящие «домиком» брови.

— Это Бен. Мы вместе ходим на занятия по самообороне к Томасу.

Его мама была добра ко мне. Она очень скучала по младшему сыну. Тяжело представить ее горе.

— Это мои родители: Рейнольд и Шарлотта.

— Очень приятно познакомиться с тобой, Бен, — сказала его мама, неожиданно очень оживленная знакомством со мной, — ты такой юный!

— Приятно знать, что Вуди дружит с ребятами разных возрастов. — его папа пожал мне руку.

Не то чтобы мы с ним были друзьями: скорее хорошими знакомыми, которые слишком часто пересекаются и попадают вместе в неприятности.

— Останешься поужинать с нами? Твои родители знают, что ты у нас?

Я сказал, что не хочу обременять их своим присутствием и хотел бы позвонить домой через их домашний телефон, поскольку оказался слишком далеко от ближайших телефонных будок. Но чета Уокеров рассмеялась и сказала, что они будут очень рады, если я останусь. И я согласился. Вуди снова напомнил мне о детях, которых он якобы готовит на ужин, и я закатил глаза. Мне дали позвонить.

Хорошо, что в этот раз я решил не врать, что засиделся с ребятами, потому что папа, поднявший трубку, попросил поговорить с родителем «одного моего приятеля по имени Вуди». К счастью, мистер Уокер старший и мой папа обменялись любезностями, и отец Вуди сказал ему, что я останусь на ужин с их семьей. Мои родители успокоились и все уладилось.

Семья Уокеров была интересной. Я поговорил с отцом Вуди в разговоре с которым узнал, что он работает на очень специфичной работе. Его задачей было приводить трупы в порядок: мыть их, ухаживать за ногтями, делать естественный макияж, который делал бы тело не таким жутким перед похоронами, где каждый мог подойти к гробу и попрощаться с ушедшим. Это было жутко, но работа необходимая. На самом деле, это Вуди рассказал о его работе. Мужчина только упрекнул, что он понапрасну пугает меня, в чем миссис Уокер поддержала мужа. Сама она перестала работать с недавних пор.

Родители Вуди оказались добрыми людьми. Мне их стало искренне жаль, потому что даже в присутствии гостя они не могли скрыть свою скорбь. Наверное, я напоминал им младшего ребенка в их семье, который исчез почти год назад.

Тогда я задумался, что мальчик вполне мог бы попасть в мой класс, либо на один ниже. Возможно, мы могли бы стать друзьями. Как я с Недом. Если бы Кайл не пропал, я бы подошел к нему в коридоре и познакомился с ним, как Нед когда-то со мной. Продолжил цепочку, как он сказал однажды. Или, возможно, я бы не обратил на него внимания, как не обращаю и сейчас, потому что все те, кого я видел в школе, не исчезли. О Кайле бы никто не думал, если бы с ним не случилась такая ужасная вещь.

— Сколько тебе лет, Бен? — спросила мама Вуди между словом.

— В июне мне исполнится пятнадцать, миссис Уокер.

Она стала выглядеть очень грустной, но будто бы особенно осознанной.

— Нашему младшему исполнилось пятнадцать месяц назад. Может быть, ты знал Кайла?

— Нет, к сожалению. Но я думаю, он был хорошим парнем.

— Очень, очень славным! — сказала она. Ее муж сдержанно посмотрел на нее. — Он был одинок в школе, совсем не мог найти друзей. Я принесу его фотографии!

Она быстро поднялась со стула.

— Дорогая, присядь, — трепетно попросил мистер Уокер, — Бен сказал, что не знает Кайла.

Вуди, сидящий рядом со мной, аккуратно взглянул на меня. Он пытался понять, как я себя чувствую. Интонация печали, проскользнувшая в голосе мужчины, покоробила всех нас.

Его мама обескураженно опустилась обратно на стул. В гостиной, где стоял накрытый стол, несмотря на яркое освещение было темно. Пес Берд лежал под столом и дремал, привалившись к моей ноге.

Папа сказал, что Гвен приедет за мной через сорок минут. Прошло уже двадцать, мы мило беседовали, но что-то тяготило атмосферу. Родители Вуди задавали мне разные вопросы, которые помогли бы им лучше узнать меня. Они были приятными людьми, мне не хотелось, чтобы они винили себя в пропаже младшего сына, потому что они заслуживали быть счастливыми. Иногда случаются вещи, которые нельзя знать заранее. То, что происходило в нашем городе, должно было сблизить всех и стать более внимательным к окружающим изменениям, а не разлучить друг с другом.

Я мог сделать выводы о слухах, которые ходили о семье Уокеров: нет, они не ели людей. Нет, в подвале они не держали пропавших детей. Нет, в их доме не лежали трупы только из-за того, что папа Вуди работал с ними.

Через несколько минут моя машина подъехала к дому. Гвен ждала меня на улице, освещая фарами непривычно уединенный уголок семьи. Я попрощался с родителями Вуди, поблагодарил их за ужин и разговор, после чего он пошел меня проводить. У Вуди в руках был фонарь, который он одолжил у нас в прошлый раз. Я помнил нелюбовь друга к лишнему общению, поэтому предложил ему отдать фонарь мне, чтобы я передал Гвен. Но он сказал:

— Нет. Не надо. Я сам.

Я удивился, но ничего не сказал. На улице было уже совсем темно. Пес снова залаял, в этот раз уже на мою сестру. Она стояла у двери и ждала меня. Вуди подошел к ней и, не глядя на нее, протянул ей фонарь.

— Спасибо, — сказал он.

Гвен удивленно смотрела на него. Я не мог понять, что происходит между Вуди и моей сестрой, но вместо долгого молчания попрощался с ним и уехал. Уже на пути к дому Гвен сказала:

— Не думаю, что хорошая идея оставаться у него.

— Если бы ты знала его получше, ты бы поняла, что он хороший.

— Я сомневаюсь, что хорошей была идея вообще предлагать тебе эти секции.

— Вовсе нет, — возразил я, глядя в окно и представляя, что где-то там бродят пропавшие дети, — они помогли мне. В первую очередь понять себя.

— Ты стал таким взрослым, — задумчиво сказала Гвен, — все хорошо?

Я ответил, что да. Так и было, просто я не понимал, что происходит.

Когда я снова пошел в школу, то решил зайти в библиотеку, чтобы поискать в компьютере информацию о Кайле Уокере. Я не знал, что это изменит: даже если мне приходилось видеть его лицо в школе, у меня не было полномочий, чтобы найти его. Я не работал в полиции, друзьями там же не обзавелся, да и сам по неосторожности мог бы оказаться на месте пропавших детей (если бы не упорность всех моих знакомых, которые будто следили за мной, если я выходил на улицу один). Но почему-то я чувствовал, что мне важно найти хотя бы одну статью о нем.

Кайл Уокер действительно попал в местную газету. Но я не мог рассчитывать на нее полностью: новость о найденных вещах Фреда Янга подтвердилась только спустя неделю, как я нашел их. Я понял, как лениво течет расследование, и что каждый час промедлений мог стоить жизни всем трем ребятам.

Кайл Уокер, Фред Янг, Эмма Лопес. У меня не было задатка к расследованиям, но делал я это ради неизвестного больного интереса, охватившего меня. Только представь, какие чувства я испытал, зная, что на соседней улице пропадают дети?

Первой пропажей был четырнадцатилетний Кайл — восемь месяцев назад. Потом десятилетний Фред, а затем почти сразу двенадцатилетняя Эмма.

Я вспомнил, что дети пропадали еще десять лет назад. Я вбил в поисковике название города и примерные годы с начала этого происшествия. И оказался не первым, кто догадался связать те пропажи с нынешними. Только происходило это не в нашем городе, а в соседнем округе. Я посчитал это важной деталью. После школы таинственно исчезли: Кэти Смол, Алан Джонсон, Уилл Файдли, Хейзел Русович, Ник Смит и Вайнона Норрис. Никто их так и не нашел. Значило ли это, что серийный маньяк, похищавший детей, почувствовал опасность и решил переехать в другое место, переждать, когда уляжется пыль, чтобы начать орудовать снова?

А был ли это маньяк? Стали бы дети пропадать сами? Семья Уокеров показалась мне дружелюбной, поэтому я и не подумал, что они били, ругали и подвергали иным видам насилия Кайла. Семью Эммы и Фреда я не знал: одни из них были побогаче, другие — не особо. Уверен, полиция учла это и даже больше, расспросила семьи и сделала выводы. Они ведь просто так не оставят семью потерпевших.

Если бы я только знал Кайла или кого-то из ребят! Возможно, я бы мог как-то повлиять на волнения в городе. Возможно, они были бы моими друзьями, и я был более бдителен.

И я продолжал копаться в архивах. По-хорошему стоит оставить эту затею и прекратить свое глупое расследование, потому что всегда, когда герой оказывается слишком близок к разгадке, он попадает в большие неприятности. Полиция штата, шериф, группы добровольцев, волонтеры и детективы делали свое дело, я — четырнадцатилетний мальчишка из Огайо — мог только пожелать им удачи и заняться своими делами. И поспособствовать тому, чтобы пропавших стало еще меньше.

Все это не давало мне покоя. Я живу в городе, где происходит что-то не просто жуткое, а опасное, дикое. Исчезли дети из моей школы, а значит, что следующими могли быть мои друзья. Или я.

Счастливо,

Бен

15 марта 1988 год

Здравствуй, дорогой друг!

У меня появились неприятности. Все из-за Лили Трэмблей. Она полная противоположность золотой середины. Иногда думаю, лучше бы я не знал ее вовсе. Лучше бы Гвен оставила меня дома во время новогодней вечеринки в доме парня из ее школы.

Словами не передать, как красива Лили: она самая блондинка из всех блондинок, которых я видел, у нее волосы, как у принцессы, а глаза синие, как горные цветы или как два драгоценных камня и прочая чепуха. Она умеет подчеркнуть свое изящество и уникальную красоту. Разумеется, за такой девушкой бегают многие парни школы (не я, но если бы не мое уязвленное достоинство, которое я потерял, когда меня стошнило на нее, то тоже стал бы). Один из таких парней посещает секцию вместе со мной. До этого я не знал его имени или просто забыл, но после случившегося хорошо его запомнил.

Не знаю, что было у него в голове когда он вздумал подраться со мной. Но обо всем по порядку.

После школы я с ребятами отправился домой. Мы покинули территорию и, обсуждая свои уроки, направились к парковке с машиной Сэмми. Тут очень некстати объявилась Лили. Либо она действительно желала сделать положение неловким (после ее появления мне пришлось объясняться перед папой и Гвен, когда она пришла к нам домой, а теперь я был вынужден рассказать ребятам о том, что нас с ней связывало), либо она действительно не видела в этом ничего такого. Но наивной дурочкой ее не назовешь — она же как-то обвела меня вокруг пальца на вечеринке.

Я сказал ребятам, что скоро подойду. Я не смог не заметить их удивленных лиц: даже Нед был поражен, хотя я рассказывал ему о ней. Думаю, он не ожидал, что она будет красоткой.

Девушка терпеливо ждала меня. Когда я подошел, она широко улыбнулась.

— Почему ты пришла за мной в школу? — спросил я вместо приветствия и вдруг почувствовал себя грубияном.

- Я подумала, что ты все еще злишься.

- Почему же?

Она растерянно поправила прядь волос.

— Ты не позвонил мне.

- Но у меня нет твоего номера.

Лили замерла на пару секунд, а затем облегченно выдохнула:

— Я составила для тебя сборник песен группы и в конце записала, как диктую свой номер. Я думала, ты дослушал и решил не звонить.

Я испытал стыд.

— У меня правда не было времени послушать кассету до конца, прости. Я бы позвонил тебе, честно.

— Не надо так суетиться, — она посмеялась, — я понимаю, неловко вышло. Торопишься?

Я обернулся назад и увидел среди толпы уходящих ребят Роуз. Чуть дальше, у «форда», стояли Сэмми и Нед. Она смотрела на меня, но, увидев, что я это заметил, немедленно ушла к ребятам.

— Уже нет, — сказал я со странным вздохом, — ты только поэтому здесь? Потому что я не позвонил?

- Что ты, просто думала, что хочу увидеться, — ее глаза засияли, — может, хочешь немного погулять? Мы могли бы сходить поесть мороженое.

— В марте.

— Именно. Я на машине, если что — смогу отвезти тебя сразу домой.

Все это было похоже на какой-то сумасшедший сюрреалистичный сон. Ребята уехали на машине Сэмми, больше я их не видел, поэтому согласился. Я сел в ее машину. На секунду я подумал, что она и есть маньяк, который похищает детей, втираясь к ним в доверие, а потом выбросил эту мысль из головы.

Лили рассказывала мне, куда мы едем. В ее салоне было несколько неуютно, потому что все выглядело слишком мило и ярко. Я слушал ее и терялся.

Она привезла меня к кафе. Если она планировала бросить меня там, домой я бы добрался не скоро. Лили мило улыбалась мне, и я не находил различия между тем, какой она была в этот момент и на вечеринке. Она могла врать постоянно.

Мы заказали мороженое и уставились друг на друга, сидя в пустом зале. Лили печально глянула на меня, когда увидела, что я постоянно хмурюсь. Я решил спросить:

— Зачем ты со мной общаешься? — она потупила взгляд. — Прости, но аргумент «я бы хотела брата, как ты» меня не убеждает. Для меня странно, что красивая девушка, вместо того, чтобы веселиться с популярными ребятами из своей школы, возится с парнем из младших классов.

— Ты правда считаешь меня красивой?

- Это все, что ты услышала? Лили, я не понимаю тебя. Если ты хочешь дружить со мной, тебе придется говорить правду!

Мне стало стыдно от того, что я сам постоянно вру, но прошу других об обратном. Она опустила взгляд. Я подумал, что обидел ее, но она снова подняла голову:

— Я ведь уже говорила тебе. Со мной все перестали общаться.

- И ты думаешь, что если будешь со мной в дружеских отношениях, к тебе снова потянутся?

— Мне правда стыдно за то, что я сделала тогда. Я раньше никогда бы не поступила подобным образом с кем-то. Просто я стала такой… — она с трудом подобрала слово, краснея, — избалованной. Тот поступок не дает мне покоя.

Она вызывала во мне жалость. Но я только терялся рядом с ней.

— Ты хочешь подружиться с моей сестрой?

Я спросил это неосторожно, поэтому ожидал, что она обидится, но Лили ответила вполне честно:

— Не думаю, что после всего захочет она. Но я бы хотела извиниться и перед ней лично, но позже: я пока не набралась смелости сделать это.

Я бросил попытки вытянуть из Лили что-то другое. Мы поболтали. Она рассказала немного о себе и своей семье, в которой была единственным долгожданным ребенком, и потому родители ее очень любили. Она также рассказала о своей любви к музыке, о том, какой популярной была еще до Нового года.

Через несколько минут я оставил Лили одну, чтобы отойти в туалет. Стоило мне зайти, как меня перехватили ребята: все трое, включая Роуз в мужском туалете, и я едва не вскрикнул, когда увидел их ошарашенные лицо.

— Бен, я им все рассказал, но они не поверили! — оправдывался Нед под строгий взгляд Роуз, направленный на меня.

- Тебе лучше объяснить, потому что она заставила меня ехать за вами, а потом еще ждать тут все то время, что вы там ворковали, — недовольно отозвался Сэмми.

— Это правда, что она сделала с тобой на вечеринке? — спросила Роуз.

Я вздрогнул и, заикаясь, ответил:

— Мы могли бы поговорить об этом позже. Эта девушка — Лили Трэмблей из школы Гвен. Все было так, как вам рассказал Нед.

- Почему ты это скрыл? Зачем она пришла за тобой? — продолжала наступать подруга.

- Это я и пытался выяснить. Потом я все вам расскажу, честно!

Меня прервала открывшаяся дверь. Мы быстро спрятали Роуз в кабинку и закрыли двери. В туалете показался мужчина, который пригладил волосы перед зеркалом и официальный костюм. И вдруг Роуз начала издавать характерные звуки, зовя нас троих, и мужчина косо взглянул на нас, красных, после чего поспешно ушел. Мы с ребятами молча дождались, когда он уйдет, после чего Роуз вышла из кабинки и рассмеялась. Нед оценил ее выходку, а Сэмми — не очень. После он спросил меня:

— Ты будешь в безопасности, если мы тебя оставим с ней?

— Да. Она неплохая. Вам не нужно наблюдать за мной. Больше так не делайте.

— Если она… — Роуз запнулась на полуслове и не договорила. Она вышла из туалета. Я вернулся к Лили, оставляя друзей. Через несколько минут машина Сэмми отъехала от кафе. Я сказал знакомой:

— Мне пора домой. Я не могу долго задерживаться.

— Я обещала, что отвезу тебя. Тогда пойдем?

Она покорно вскочила, точно готовая выполнить любое мое желание. Что-то в ней не давало мне покоя. Но она спокойно привезла меня обратно, я поблагодарил ее за мороженое, но даже когда она уехала, то все еще не мог избавиться от слабой предостерегающей тошноты.

Затем через несколько дней я пришел на занятия с Томасом. А еще к нему ходил Мэйсон Бейкер. Я видел его постоянно, но никогда не общался с ним. Если честно, он меня немного пугал, потому что иногда мог ввалиться пьяным в зал. Если он бил грушу, она отлетала в самую стену, рядом с которой и висела. Он поднимал двести фунтов на штанге и очень хорошо дрался.

В какой-то момент после занятия я зашел один в раздевалку. Я немного посидел на скамье в тишине, отдаленно слыша шум из спортзала и стук собственного пульса, грохочущего в ушах. Перед тем, как я собрался уходить, в раздевалке появился Мэйсон.

Наши взгляды пересеклись, и прежде чем сделать что-то, он молниеносно пригвоздил меня к холодной стене одной рукой. От него дыхнуло алкоголем.

— Ты, сопляк, прикалываешься надо мной? — прошипел он мне в лицо. — Я видел тебя с Лили. Ты с катушек слетел, рассиживаясь с ней в ресторанчике? Она моя, мелюзга!

Он был слишком близко ко мне, поэтому я отпихнул его от нехватки воздуха, потому что он придавил мне шею. Я сделал это неосознанно, скорее от неожиданности и желания спастись.

Но Мэйсон совсем озверел от такого ответа. Он ударил меня по щеке ладонью: если бы ударил кулаком, я бы потерял сознание. Но даже от этого моя голова дернулась. Он схватил меня за волосы.

— Если еще раз увижу тебя с ней, я убью тебя!

Он подставил мне подножку, и я упал на кафельный пол. Мэйсон наступил мне на голову, но не стал наваливаться, только придавил. Страшно думать, что бы со мной было, если бы он все-таки перенес вес. Я вцепился руками в его грязный кроссовок. Несмотря на то, что я лежал на полу и вот-вот мне бы размозжили голову, если бы мне вдруг вздумалось что-то выкинуть, я чувствовал себя победителем.

Но потом началась суматоха: Бейкер, как и я ранее, отлетел к стене. Я поднялся, слегла оглушенный, слыша только звон в голове. Вуди ударил его в ухо.

Его охватывала ярость каждый раз, когда он начинал бороться. Порой дикость, с которой он бился, пугала всех в зале. Иногда Томасу приходилось оттаскивать его от груши: он никогда не давал другим ребятам бороться с ним.

Мэйсон быстро оклемался и набросился на Вуди. Я отпрянул, не зная, что делать и куда себя деть и столкнулся со скамьей. Он пару раз ударил Вуди по лицу, но тот опрокинул его на пол.

Через несколько секунд к нам забежал Томас, взбешенный поднявшимся шумом. Он с трудом разнял парней, потому что Вуди колотил его до первой крови, когда Мэйсон уже начал только закрываться руками в попытке защититься. Постепенно подтянулись и другие ребята и окружили нас всех.

— Бейкер и Уокер, черт вас дери, что вы здесь устроили?! — закричал Томас. Он был страшно злой, я впервые видел его таким. Указав на Мэйсона, он продолжал. — Пошел вон отсюда! Не возвращайся, пока не отрезвеешь!

И парень ушел, затравленно оглядываясь и держась за ухо, пока Вуди провожал его мутным взглядом черных глаз. Томас схватил того и силой усадил на лавку.

— А вы чего уставились? Дуйте отсюда!

— Томас, Вуди не виноват, — встрял я и внезапно удивился тому, каким высоким показался мне мой голос, — Мэйсон набросился на меня, а он заступился. Не прогоняй его.

Порядки у него были строгие. Он не терпел пререканий и поблажек не давал. Если Томас решит выгнать Мэйсона навсегда, он не станет думать дважды.

Он сурово посмотрел на нас с Вуди. У того из носа шла кровь, но он не обращал на это внимания, глядя в глаза Томаса.

— Почему он напал на тебя? — спросил тренер.

— Это наше с ним..

- Я еще спрошу с него. Так и знал, что с ним рано или поздно будут проблемы. Вы оба идите домой и приведите себя в порядок. Сегодня без вас.

Он оставил нас одних. У меня с собой не было ничего, что могло бы помочь Вуди остановить кровь. Я растерянно оглядывался и, вздохнув, протянул свою бутылку с водой. Но он встал и направился в другую комнату, к раковинам и душевым. Я удрученно следовал за ним в темный угол.

— Прости, Вуди.

- За что? — бесстрастно спросил он.

- Ну, ты его чуть не убил.

— Тогда это я должен просить прощения. Но я не собираюсь.

- И спасибо тебе.

— Ты не можешь… не попасть в передрягу?

Я пожал плечами.

Он смыл кровь, ушедшую вместе с водой в раковину. Потом выпрямился и размял плечи. До сих пор он выглядел злым и разочарованным.

— Убил бы его.

Я был очень благодарен Вуди. А еще знал, что теперь я точно мог назвать его «другом», а не «хорошим знакомым», с которым я просто посещал общую секцию.

Воду мою он все-таки взял.

Счастливо,

Бен

30 марта 1988 год

Здравствуй, дорогой друг!

Конечно, у всех бывают плохие дни, но жизнь не состоит сплошь из черной полосы. А если тебе кажется, что ничего не меняется в лучшую сторону и только катится в яму, то тебе стоит задуматься, не в тебе ли причина.

На днях Гвен предложила мне съездить с ней вместе на окраину города, чтобы переночевать на обочине шоссе возле леса в машине. Не знаю, о чем думала сестра, но она сказала, что находится в погоне за каким-то смыслом, который хочет найти, ощутив единение с природой. Она буддистка, я не стал задавать ей вопросов и согласился.

Мы взяли еды, термос, пару кассет музыки друг друга и теплые одеяла. Дикие животные нас не пугали: страшнее было открыть глаза и увидеть, что на тебя через окно машины пялится какой-то незнакомый человек с сумасшедшей улыбкой. Я поделился этими мыслями с сестрой, чтобы она переосмыслила свою идею, но переубедить ее не вышло.

Мы сказали родителям, что собираемся вернуться очень поздно и чтобы они ложились спать без нас. Разумеется, посыпались расспросы, но Гвен каким-то образом удалось все уладить без моего вмешательства. Мы планировали вернуться ранним утром, когда родители еще будут спать, и додремать остаток утра в своих комнатах.

Вечером Гвен завела машину и мы с ней под песни «The Moody Blues» и Ника Дрейка (это был ее выбор), а потом и Вэйлона Дженнингса с «Survivor» от Лили отправились покорять одинокое лесное шоссе.

Я бы рассказал тебе, как круто было ехать с ней и подпевать знакомые нам обоим песни, глядя на золотистые от заката верхушки сосен, но это будет не то же самое, что и ехать с нами лично. Мы провожали зиму, а я был очень рад, что у нас с сестрой все наладилось.

Она долго выбирала место, где хотела бы остановить машину. В итоге мы съехали с дороги и устроилась на обочине, подальше от любопытных глаз небезразличных проезжих, которые захотят поинтересоваться, что мы там делаем и не нужна ли нам помощь.

Музыка из проигрывателя не смолкала совсем. Мы почти и не слушали ее, потому что занялись своим ленчем — бутербродами с веганским содержимым — и разговорами друг с другом. Наша личная жизнь, друзья, школа, контрольные и другие проблемы не давали нам времени вот так пообщаться друг с другом, сидя с открытыми дверьми машины и жуя противные бутерброды без мяса, отмахиваясь от комаров. Мы наблюдали, как лес постепенно темнеет, превращаясь в жуткую сказку с хорошим концом, и иногда замолкали. Такая атмосфера располагала поговорить на более личные темы.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я у нее. — Об этом неправильно говорить, но мне хочется верить, что ты передумала принимать то самое.

Гвен непонятно посмотрела на меня. Кивнула:

— Все хорошо. Я этим больше не балуюсь. И тебе никогда не советую. Да, я сделала ошибку, — я удивился, потому что она не говорила это вслух, — но я твоя сестра. Я не хочу, чтобы ты стал заниматься чем-то подобным. Буду рада, если ты станешь похожим на маму или на папу, но никогда — на меня.

Она откусила бутерброд, дожевала и потрясла пальцами, избавляясь от крошек.

— Это было бы эгоистично по отношению к родителям и всем моим друзьям. В смысле, принимать всякие штуки.

— И вредно для твоего будущего и здоровья, — поучительно добавила она.

Иногда Гвен напоминала мне более серьезную и бескомпромиссную версию мамы. Временами мне не хватало уверенного пинка.

— Давай больше не будем возвращаться к этой теме, — попросила она, — это в прошлом.

— Ты права.

— А теперь мне хотелось бы поподробнее узнать о том, что у вас с Трэмблей.

— Прошлое надо уметь отпускать.

— Какое тут прошлое! — возразила сестра. — Ей что-то от тебя надо? Или она опять к тебе лезет?

— Я бы не сказал это тебе, потому что в следующий раз ты вырвешь ей все волосы.

Я налил себе немного теплого чая и захлопнул дверь машины. Холодало, комары донимали. Плед с заднего сиденья перешел к нам с Гвен на колени.

— Мы с ней просто дружим, — я сжался под пристальным, но нестрогим взглядом сестры, — правда. Следующий вопрос мой. Бакстер надеется получить от тебя каплю взаимности после тех цветов на День святого Валентина?

— Не твое дело! — отрезала она. — Конечно, приятно, но это все несерьезно. Вот появится у тебя девчонка, ты поймешь. А я хочу окончить школу, сдать экзамены и попробовать поступить в университет. Бакстер вряд ли поступит со мной, у него извилин не много. Не хочу отношения на расстоянии.

— Ты хочешь поступить?

Гвен изогнула брови:

— Ну, да. Это будет мой последний год обучения.

Я подавил удивление, потому что не заметил, как сестра стала еще старше.

— А кем бы ты хотела стать?

Сестра смутилась и неловко улыбнулась:

— Хотелось бы попробовать себя в чем-нибудь, что я еще не пробовала. Знаешь, мне нравятся многие вещи. Но я бы не стала посвящать им всю свою жизнь. Мне нравится космос и океан, и еще далекие уголки мира, и традиции забытых народов…

Я слушал ее и улыбался, стараясь не думать над тем, что я не успею оглянуться, как она уедет.

Мы допили оставшийся чай. Нам было хорошо и спокойно. Казалось, ничто не может нарушить этот момент. Мы разговаривали почти до глубокой ночи, затрагивали тяжелые темы, вспоминали истории из прошлого и, конечно, смеялись.

Мне не хотелось отдаляться от Гвен. Но она становилась старше, как и я. Вряд ли мы снова скоро посидим вместе вот так вдвоем вдали от всех. И уж точно больше никогда в жизни мы не будем искать в саду насекомых, ждать прихода Санты в зимнюю ночь и засыпать вместе, когда нам кажется, что весь мир против нас и единственное, что у нас есть — это мы.

Ночью мне не удавалось уснуть. Я размышлял обо всем на свете и писал тебе письмо, держа в одной руке фонарь, а в другой — ручку, пока Гвен спала.

Меня немного напрягала тишина леса и безлюдное шоссе, по которому за последние четыре часа проехало не более двух машин. Иногда я слышал, как со стороны леса доносился хруст веток, но то всего лишь опадал нерастаявший снег, скрытый в густых сосновых ветках.

Я уснул всего на пару часов перед рассветом. Гвен не сразу разбудила меня: она встала, а следом за ней и я, когда она вставила ключ в зажигание. Стало теплее в машине с запотевшими окнами. Утренний туман был густым и высоким, тянущимся на протяжении всей дороги домой. Мы вернулись, сонные и молчаливые, и отправились спать.

Это было лучшее время, которое мы с Гвен провели вместе без ссор и обид.

А через несколько дней начался весенний бал в школе. За пару дней, а то и недель, до него все готовили красивую одежду. Гвен к школьному празднику подготовили основательно: тетя Джулия привезла ей платье своей молодости, которое та берегла для удобного случая, но так никогда и не надела. Пышное бальное платье нежного лавандового цвета с коротким передом и длинным шлейфом, тянущимся сзади, прекрасно сидело на Гвен. Они с мамой долго красились и укладывали прическу, иногда я слышал, как из комнаты доносился смех, в то время, как папа учил меня завязывать галстук.

Меня не наряжали так же, как сестру: я парень, мне ни к чему эти штуки. Я достал из шкафа не ношенный пиджак и черные брюки вместе с белой рубашкой и черным галстуком. В моей школе тоже проводили весенний бал, но я не пошел на него, потому что собирался пойти на праздник с Гвен.

Вечером за ней приехал Бакстер. В тот момент он и мои родители увиделись впервые. Ухажер сестры был одет примерно так же, как и я, и чувствовал себя очень неловко. Гвен прямо перед выходом понадобилось поправить макияж, поэтому они с мамой ушла в другую комнату, а Бакстер, я и папа сидели вместе в гостиной и молчали.

Разумеется, я остался только лишь потому, что мог снизить напряжение между ними двумя. Папа категорично относился к парням Гвен. Я должен был отплатить бедному парню за то, что он пропустил тогда меня и друзей в кино.

Но я зря волновался: они с папой поговорили о посторонних вещах вроде того, любит ли Бакстер бейсбол, а когда Гвен вышла, пришло время ехать. А я пошел в школу, чтобы поддержать Неда в его новой театральной постановке и встретиться с ребятами. А после вместе со всеми ребятами на машине Сэмми мы поколесили бы к Гвен.

Так вот, Бакстер получил расположение моих родителей, потому что подарил цветы сестре и моей маме, а также поболтал с папой. Все таки он был неплохим парнем. Я видел, как он смотрел на мою сестру — с восхищением. В его взгляде не было похоти и вожделения.

В школе я так торопился, что едва не сбивал других ребят и девушек в объемных платьях с ног. Наконец мне удалось подобраться к сцене. Я забежал за кулисы, скрываясь за шторами, чтобы меня не заметили и не выгнали. Нед бы мне не простил, если бы я не встретился с ним до представления.

Внутри гримерки уже было много ребят, которые помогали надевать друг другу костюмы, похожие на одежду лесных фей, а так же накладывать грим. Я отошел к стене и увидел друзей. И не смог оторвать взгляда от Роуз.

Она была в простом платье желто-зеленого цвета, не похожем на платья других девчонок. Она выглядела просто и невзрачно, но именно в ее простоте и таилась эта уникальная красота. Ее завитые волосы локонами спадали на оголенные острые плечи и стекали вниз по спине, намного ниже лопаток. Кажется, она немного подвела глаза тушью и нанесла яркие тени, выделяющие ее лесные глаза в ярком свете гримерки.

Неда я узнал не сразу. На голове у него возвышалась корона из имитированных веток, с плеч спадал плащ лесного короля, и в целом выглядел он так, словно только вышел из сказки.

— Бен, ты пришел! — энергично закричал он, когда увидел меня. Перед выступлениями он был еще более взбалмошный, чем обычно. — Я думал, что ты не придешь. Классный костюм!

— У тебя тоже, — улыбнулся я и посмотрел на Роуз, — и у тебя очень красивое платье.

Она с улыбкой закатила глаза:

— Избавь меня от этого лицемерия! Но скажу, что пиджачок на тебе что надо.

— А на меня никто не обратил внимания, — притворно огорчился Сэмми, — передам своей матушке, что зря она днями и ночами штопала дырявый мешок картошки, чтобы ее бедный сыночек на балу был красивее всех!

— Ребята, всего десять минут, вам пора уходить! Ужасно волнуюсь, но надо повторить сценарий.

— Мы в тебя верим, — Роуз бодро встряхнула его за плечи, — покажи моему братцу, как нужно играть.

Неожиданно он очень тепло улыбнулся:

— Я не Нед! Я король Эдуард Лесной, спаситель всех лесов мира и хранитель весеннего процветания!

Мы поддержали друга и незаметно покинули гримерку. Места в зале были почти все заняты: родителей, пришедших посмотреть на праздник своих детей, собралось много. Нам удалось найти свободные места. Роуз села между нами с Сэмми и в ожидании уставилась на сцену, иногда поглядывая на свои темные ногти.

Выглядела она действительно хорошо. Очень мило, привлекательно. У нее были острые черты лица и впалые щеки, на которые иногда падали ее волосы цвета выжженного каштана. Она была слишком притихшей в тот вечер, сидя в зале, полном зрителей.

Роуз посмотрела на меня и лениво улыбнулась одной стороной губ. Она протянула руки к моему горлу и я замер, когда она начала поправлять мне галстук.

— Не суетись, — подсказала подруга, — сегодня хороший вечер.

И я расслабился. Сэмми отвлеченно смотрел на сцену, ожидая выхода нашего друга.

Мы дождались, когда пройдет половина всех номеров, а потом дружно переглянулись, стоило ведущим объявить постановку. Зал погрузился во мрак. Сцена посветлела, за ширмой появились декорации в виде деревьев и кустов. Ребята из художественной секции хорошо постарались.

Затем показался и сам Нед. Он шел по сцене, а к тему тянулись другие актеры, переодетые в сказочных лесных существ. Среди ребят я узнал Этьена. Он тоже выглядел как лесной эльф. Я чувствовал неведомое напряжение, царящее на сцене.

Я отвернулся, чтобы оценить зал. Мой взгляд зацепился за знакомую женщину. Я попытался вспомнить, где видел ее. Она стояла у стены, неотрывно глядя на сцену, сложив руки на груди. Это была мама Неда.

А потом стало происходить что-то странное. Поняли это и друзья. Мы с ребятами переглянулись и нахмурились. Этьен наступил на край плаща Неда, чтобы тот упал, когда пошел вперед. Он сделал шаг, но плащ не поддался. Мы видели, как Нед растерянно ловил взгляд Этьена, но тот и не думал отступать. Он продолжал свою речь, и в какой-то момент дернулся вперед. Плащ слетел с его плеч и остался на полу.

Нед не остановился. Мы поняли, что он начал импровизировать, только когда услышали несовпадение со сценарием: он не один раз репетировал эту сцену перед нами. Этьен сбил его, заставив переволноваться. Кто-то из зала одобрительно захлопал, поддерживая его. Друг не растерялся и продолжил свою реплику. На его месте я бы совсем забылся. В конце все участники поклонились нам, а Этьен даже не вышел на край сцены.

Когда мы с Роуз и Сэмми выбрались из толпы уходящих, Нед обеспокоенно метался по сторонам, выискивая нас глазами.

— Вы видели, что сделал Этьен? — спросил он, поравнявшись. — Это слишком подло!

Роуз обняла его. Он замолчал. Неспеша успокоился и тоже крепко обхватил ее.

— Ты все равно молодец. Весь зал аплодировал тебе, — сказал Сэмми, — а мы были громче всех.

— А я еще и свистела.

В следующий раз обнялись уже все мы. Нам удалось поднять настроение друга. Но длилось это недолго: когда людей поубавилось, к нам подошла его мама. Она смерила нас снисходительным взглядом, сдержанно приветствуя, и сказала:

— Эдвард, поговорим наедине?

— Я рад, что ты пришла, — сказал он с нечитаемым лицом и обернулся, — я вернусь к вам. Сейчас мне нужно идти.

Мы дождались его у машины Сэмми на улице. Нед не единожды рассказывал нам о нелюбви своей матери к его театральным "бесполезностям, потому что все актеры нищие", и потому несколько переживали. Десять минут стояния на улице шли для нас достаточно долго, чтобы Роуз закурила, а Сэмми сел за руль с отсутствующим лицом, постукивая пальцами по обивке. Но вскоре Нед объявился: он бежал к нам, переодетый в костюм, а за ним торопилась его мать на высоких каблуках. Она пыталась остановить его, но не могла повысить голос, потому что на нее начинали смотреть другие родители.

Нед запрыгнул в машину и вытер красные глаза.

— Поехали! — крикнул он. — Топи, Сэмми!

Роуз бросила сигарету и села со мной на заднее сиденье. Нед смотрел в окно. Его не цеплял взгляд матери — более того, он отвернулся. Сэмми отвез нас к переулку рядом со старшей школой, где мы остановились и замолчали, смущенные происходящим.

За окном ходили старшеклассники в красивых платьях и костюмах. Слышался веселый смех. Несколько минут мы просто молчали в неловкости.

— Ты не опоздаешь на вечер к сестре? — спросил Сэмми у меня.

— Ты что? Я никуда не уйду, пока…

— Я в порядке, — прервал Нед, вытирая щеки, — я думал, что она уже смирилась. А она стала угрожать, что отправит меня к отцу в Провиденс, где я окончу медицинский университет. Она пришла посмотреть на мое выступление, где я едва не облажался, чтобы потом нести свою идиотскую чушь! Она постоянно повторяет одно и то же!

— Ты имеешь право злиться! — поддержала Роуз. — Это твоя мечта! Знаешь, как много знаменитых людей добилось своего, только потому что они не шли на поводу родителей? Ты можешь быть одним из них. Не сдавайся!

— Роуз права, — сказал Сэмми, поворачиваясь к нему, — ты, черт возьми, самый талантливый парень, которого я знаю. Однажды она все-таки смирится и примет твое увлечение.

— Сомневаюсь, — Нед вздохнул, — я единственный ребенок в семье, она так просто от меня не отстанет. Эта женщина привыкла добиваться того, чего добиться нереально. Для нее нет невозможного!

— Знаете что, — заявила Роуз, — я не собираюсь сегодня унывать из-за того, что у какой-то выдающейся особы летучие мыши на колокольне. Мы сейчас же идем веселиться среди старшеклассников, потому что скоро конец учебы!

Нед разделил ее восторг, и мы все вышли из машины.

— Твое упорство восхищает. — сказал я ему.

Он криво усмехнулся и закинул руку мне на плечо.

Я нашел сестру в толпе девчонок. Мы кивнули друг другу, и она ушла к Бакстеру, который все время ошивался рядом с ней. Они выглядели до нелепости мило вместе: сестра была невысокая, хотя все же немного выше меня, а он почти под два метра ростом. Но он стеснялся, словно школьник начальных классов.

Подростки танцевали в красиво украшенном зале, пили напитки (кто-то все-таки подмешал туда алкоголь) и много общались друг с другом. Я понимал, что еще совсем чуть-чуть, и тоже буду учиться здесь, а Сэмми и вовсе через год сможет перевестись в школу Гвен. Так же, как и Роуз. Нам с Недом еще придется поунывать на неинтересных уроках скучных учителей.

Сэмми пригласил Роуз потанцевать. Она не отказалась. Я смотрел на нее и не мог поверить, что Роуз была моей подругой. Она кружилась и громко смеялась, привлекая внимание, но ей было все равно. Ее платье блестело в приглушенном свете зала и выделялось на фоне платьев других девчонок, но все равно она была красивей всех.

Где-то поодаль танцевали Гвен с Бакстером. Он аккуратно придерживал ее за талию и кружил вокруг себя: наверняка взял у кого-то уроки вальса. Сестра такое определенно оценила: она любила продуманные мелкие детали. И символизм. Поэтому ее очень обрадовало, что он принес ей фиолетовые цветы, под стать ее платью, хотя у него было растерянное лицо: он просто угадал.

Нед рядом со мной печально смотрел на танцующие пары. Он смущенно колебался и мял ладони.

— Ты можешь пригласить кого-то из девчонок, они стоят там одни, — указал я. Но он странно посмотрел на меня и покачал головой.

— Не хочу с ними. В смысле, они выглядят так, будто только и ждут этого, а когда я подойду, то начнут смеяться. Или со мной случится то же, что и с тобой на вечеринке.

Нед неуверенно улыбнулся, и я подтолкнул его.

Снова и снова были длинные медленные мелодии, под которые лениво качались старшеклассники. Вскоре и Роуз надоело, поэтому они с довольным Сэмми вернулись к нам.

Я полюбил этот день. Гвен таскала с собой камеру и еще кучу хлама, поэтому вскоре отдала ее мне, и я сделал снимки ребят и Роуз. Затем она сказала мне:

— Хочу выйти. Ты со мной?

Я согласился. Мы покинули зал, переполненный людьми, и вышли на свежий воздух, прислушиваясь к гулу музыки. Мы обошли школу, потому что Роуз захотелось покурить. Когда она привалилась к ближайшей лавке, достала из внутреннего кармана пачку и, подумав, сунула сигарету в рот. Она недолго чиркала зажигалкой, будто все еще не решаясь, а затем зажгла.

— Вторая сигарета за день.

— И восемнадцатая за всю неделю, — ухмыльнулась она, — я просто слишком устала находиться здесь.

— Можем вернуться к Сэмми и попросить его отвести тебя домой.

— Ты не понял, — тихо сказала она и посмотрела на светлое ночное небо, — мне надоел этот город. Хочу обратно в Олбани. Я безумно скучаю по бабушке.

— Тебе осталось подождать всего пару лет. Ты могла бы поступить там.

— Наверное, — она неопределенно махнула рукой, — пойду учиться на какого-нибудь учителя, чтобы орать на детей, а потом пойму, что это абсолютно не мое и сяду за кассу в магазине, потому что я должна буду обеспечивать двадцать кошек.

— Ты совсем не знаешь, чего тебе хотелось бы?

Роуз долго молчала, да так, что начала кусать фильтр сигареты. Когда она закончилась, подруга с тоской в глазах повернулась ко мне, по-прежнему улыбаясь.

— Я хочу просто быть свободной, шпион. Остальное меня мало интересует. — она захохотала. — И прежде, чем ты начнешь разглагольствовать о том, что в мире полно возможностей, я скажу, что это не мои возможности.

— Я и не думал учить тебя жизни.

— Здорово. Мне нравится это. Ты повзрослел с момента нашей первой встречи.

Она дохнула на меня сигаретным дымом, застрявшим в легких, и усмехнулась.

Потом мы поехали домой. Примерно в то же время, когда собралась уезжать и Гвен. Сэмми подвез меня, я попрощался с ребятами и проводил взглядом удаляющуюся машину с выглядывающей наружу почти наполовину Роуз.

Родители весь вечер расспрашивали нас о том, как все прошло, а когда мама пересмотрела фотографии, которые я сделал, загадочно улыбнулась мне.

Этот вечер я запомнил надолго. Жалею лишь об одном — стоило пригласить Роуз на медленный танец, даже если бы она меня ударила.

Счастливо,

Бен

Часть первая. (9) Конец

7 апреля 1988 год

Здравствуй, дорогой друг!

Все началось ранним утром. Мне не спалось, поэтому я встал гораздо раньше, чем просыпаюсь обычно, ты знаешь, и спустился на первый этаж. Предостерегающая тошнота давила на меня, а я все никак не мог отвлечься, чтобы перестать подозрительно хмуриться, переключая каналы по телевизору. За окном еще было недостаточно светло, чтобы дом проснулся, поэтому я сидел в гостиной в одиночестве, укутавшись в одеяло и поджав ноги — я надеялся, что еще смогу уснуть, потому что глаза мои слезились, когда на экране люди в пестрых одеждах ежесекундно сменяли друг друга и вели абсолютно бессмысленные диалоги. Настолько тупые, что меня злило даже это, а я не мог понять, почему.

Через несколько минут в гостиной показалась мама. Нельзя сказать, что человек с последней стадией рака выглядит замечательно, или хорошо, или хотя бы нормально — откровенно говоря, выглядела она плохо. Но она по-прежнему была моей мамой. Она вошла, одетая и собранная, поправила косынку на голове и улыбнулась мне. Когда-то ее улыбка была еще более очаровательной, и вместо скул, похожих на тончайшую работу каменщика, у нее были приятные щеки. Я посмотрел на нее и вдруг подумал, как это я забыл о том, что она живет в моем мире.

— Тебе тоже не спится? — спросила она. — Я вот захотела прогуляться. Пойдешь со мной?

Я удивился — было еще слишком рано, мама никогда не гуляла одна по улицам, а уж тем более не выходила туда в косынке — для такого у нее был парик, потому что она слишком стеснялась себя. Но она не собиралась надевать его, готовая отправляться тотчас. Я посмотрел на свою пижаму и, взволнованный, закивал.

— Я только переоденусь!

Через несколько минут, спустившись вниз к ней и готовый отправляться, я застал маму у окна: она вытирала лицо ладонями и мне показалось, будто она плакала, но когда на ее губах растянулась улыбка, мы покинули дом.

В последний раз я гулял с мамой несколько лет назад. Вдвоем. Мы словно все реже и реже проводили время вместе, поэтому наша прогулка была даже слегка неловкой.

— Зайдем в сквер у озера, они рано открываются, — сказала она.

Она шла очень медленно, и я, держащий ее за руку, старался не спешить, но я не привык ходить медленным шагом и постоянно торопился. Мне приходилось ежеминутно одергивать себя и сбавлять скорость — у папы с этим проблем не было. Он просто держал ее за руку и любовался окружением и мамой. Мне же было тяжело наслаждаться миром вокруг, особенно так, как это делала она. Она с удовольствием разглядывала цветы на участках, которые тоже хотела бы посадить, прислушивалась к пению птиц ранним утром и как в первый раз удивлялась почкам на деревьях, хотя весна наступала каждый год.

У нее была сумка с одеялом, и я подумал, что мы пойдем посидеть у озера, как это иногда делают другие. Она отправила меня купить что-то в сквере: я попросил сонного продавца положить мне пару вафельных рожков со сгущенкой. Потом вернулся к маме, но она уже ушла далеко к озеру и сидела на пригорке, глядя на уток. Я сразу понял, еще до выхода из дома, что маму что-то тревожит, поэтому решил поговорить с ней об этом. Я вернулся к ней и сел рядом. От непрогретой земли еще исходил холод даже сквозь одеяло. Мама приобняла меня одной рукой и улыбнулась. В ее взгляде среди морщин не находилось стеснения от того, что ее могли увидеть в косынке без парика.

— Помнишь, — она указала на озеро, отражающее бережок и небо, — ты в детстве гонялся здесь за утками? Сначала кормил их, а потом прыгал, чтобы поймать. Такой смешной был!

Я улыбнулся и сказал, что помню. На самом деле такого не было: за утками гонялась Гвен, мама сама рассказывала об этом когда-то очень давно. Она гладила потерянным взглядом просыпающуюся от зимы долговечную иву, ее реющее отражение тонких веток в воде и редких велосипедистов, проезжавших вдоль на другом берегу.

— Сегодня холодное утро, — сказал я, — ты не думаешь?

— Правда? — она подняла брови и дала мне ладонь. Я едва не выхватил из нее свою руку — она была холодная и синяя. — А мне показалось, что сегодня теплее, чем обычно. Отличная погодка, чтобы прогуляться.

— Ты взвинченная, — заметил я, — может, поделишься со мной?

Мама улыбнулась. Она погладила меня по голове и снова задумчиво вгляделась в озеро. Было сыро и не особо тепло, поэтому мне уже хотелось домой: пасмурное небо обещало не показать солнце еще долго.

— Да, — произнесла она спустя несколько минут. В детстве меня немного раздражало, что она, бывало, не отвечала сразу, — я хотела сообщить об очень важном решении.

Я знал, что всегда принял бы любой ее выбор. Не представляю, что она должна сказать, что заставило бы меня отвернуться от нее.

— Но ты послушай сначала. Не перебивай, хорошо? Дашь слово?

Я напряженно кивнул.

— Мне жаль, что из-за моей болезни вы с Гвен получали меньше внимания. Ты же знаешь, мы с папой старались никогда не обделять вас любовью. Мой диагноз не стал помехой. Но было тяжело, потому что временами я даже не чувствовала, что вы мои дети. Это были не мои мысли, а той заразы, что сидит внутри, в каждой клетке тела.

Мама теребила между пальцами холодную травинку. Ее руки были сухие и костлявые. Она вздохнула и продолжила:

— Нам пришлось отказаться от многих вещей из-за меня. А главное — вы постоянно жили в страхе, зная, что я могу умереть в любой момент. А я все еще мучаюсь и терзаю вас. Я знаю, что вы плакали перед сном, потому что постоянно боялись. Мне жаль, что у вас не было полноценно счастливого детства, потому что вы рано повзрослели.

Мне хотелось возразить, но я обещал ей. Она говорила и говорила, но единственное, что я понял — мама винила во всех наших семейных бедах себя. Она просто не имела права испытывать вину из-за своей болезни. Ни я, ни Гвен не чувствовали себя неполноценными, потому что они с папой всегда старались ради нас! Они восхищали меня: сильные и стойкие взрослые, совершенно бессильные перед раком, и после такого долгого пути маме просто нельзя было чувствовать себя виноватой. Не в этом мире, не в этот раз.

Она закончила говорить, а я уже и не слушал. Я не смотрел на нее и, глядя куда-то в противоположную сторону, смаргивал слезы. Мама погладила меня по спине и сказала, чтобы я повернулся. Я шмыгнул носом и уже не смог сдержать слез. Она улыбалась, как и всегда, но улыбка сквозила болью. Ее холодные руки стерли с моих горячих щек слезы.

— Я приняла решение, — сказала она и замерла, — отказаться от дальнейшего лечения.

Сложно сказать, что я испытал. Меня словно прошибло током, когда я пытался перелезть через электрический забор. Будто острое, длинное, раскаленное и ядовитое острие пронзило меня насквозь.

Родители с первых дней установки диагноза говорили нам с Гвен, что мама может умереть. Мы обсуждали это, старались принять все возможные развития события, но сейчас это слышать было особенно больно. Как будто мы не говорили о всех рисках до этого, как будто всегда думали, что мама вылечится.

Но я вырос слишком избалованным. Я вдруг понял, что не все случается так, как ты хочешь. Это в фильмах люди исцеляются на последних стадиях рака, в то время как в реальности умирают. И умирают мучительно. Рак — это не романтично. Это очень страшно. В жизни все не так, как в фильмах и книжках. И если ты думаешь, что это никогда не произойдет с тобой — ты сильно ошибаешься. Никто не застрахован от подобного. Твоя жизнь и без того ничтожно коротка по сравнению со Вселенной, но она еще и сокращается из-за мерзких болезней, от которых люди, покорившие небо, космос, океан и целый мир, не могут придумать лекарство.

В общем, я начал отрицать:

— Ты ведь не все попробовала. Есть же еще способы лечения.

Мама покачала головой.

— Ты сама учила меня всегда бороться! Ты и папа!

— У меня нет сил, сверчок, — сказала она ласково.

— Я дам тебе свои! Я сколько хочешь буду тебя поддерживать. Хочешь, в школу не буду ходить? Я найду денег и мы уедем туда, где океан, там чистый воздух, он лечит людей. Мы будем плавать в теплой воде, там много рыб…

— Мое тело не может больше бороться, — сказала она твердо.

Я поджал колени под себя, закрылся руками и заплакал. Я был так зол на эту несправедливость, что хотел бы с корнем выдернуть иву на берегу, разорвать землю ногтями и сбежать от всех на край света. Мама обняла меня, и я побоялся, что взорвусь, разнося все вокруг.

В тот миг моя жизнь рухнула во второй раз. В первый раз это случилось в тот момент, когда я вдруг понял, что она может умереть. Что рано или поздно она действительно умрет.

Я не помню, как смог успокоиться и вернуться с мамой домой. Гвен и папу мы застали на кухне — они молча пили чай. Они все знали, потому что посмотрели на меня очень жалобно. Сестра, плакавшая до этого, снова разрыдалась и подошла, чтобы обнять меня. А папа обнял маму. Потом мы сидели на кухне почти до вечера и просто разговаривали друг с другом обо всем на свете.

Не то чтобы я так уж надеялся на подвеску с рыбой, подаренную Недом для мамы…

Я понял, что ничто не заставит ее передумать. Что в таких случаях лучшее, что наша семья может сделать — принять ее выбор и быть с ней до самого конца. И это и было проблемой. Самым тяжелым этапом, долгим, непонятным, мучительным, убивающим всех нас.

Счастливо,

Бен

16 апреля 1988 год

Здравствуй, дорогой друг!

В последние дни я перестал посещать школу. Я так же не вижусь с ребятами, хотя иногда принимаю звонки от Неда: реже — Сэмми. Они сочувствовали мне, сопереживали, а потом мы старались говорить о чем-то отрешенном.

Каждый миг рядом с мамой проводил кто-нибудь из нас. Спустя некоторое время мы собрали все лекарства, половину выбросили, другую половину убрали в коробки, и папа отвез их в госпиталь. Уж не знаю, зачем: лично я бы отдал их более нуждающимся, тем, кому они еще смогут помочь. Наверное, папа так и поступил. Дом опустел без стойки для капельницы, лекарств на каждом углу и прочих приспособлений. Все это папа увез, выбросил, отдал.

Тетя Джулия недавно навещала нас. Теперь она гостит в нашем доме чаще и даже иногда остается на ночь. Им с мамой есть что обсудить.

Когда тетя узнала о решении мамы, она молча улыбнулась, напоминая мне прежнюю, давнюю, здоровую маму, и обняла ее, проронив слезы. Уверен, она догадывалась о том, что она однажды предпримет это. Тете наверняка было больнее, чем нам: маме в детстве пришлось взять на себя заботу о младшей сестре, потому что родителям было не до них со своими алкогольными проблемами, а люди, приютившие тетю Джулию, выгнали ее.

Я не понимал, почему мама решила рассказать мне об этом решении самому последнему. Думаю, мне-то ей было особенно непросто сказать об этом, потому что у нас другая связь.

Я прокручивал в голове, как она просыпается утром пораньше — или же слышит, что я встал и спускаюсь вниз — и идет ко мне. Ей так непросто сдерживать себя. И тот момент, когда мне показалось, что она плачет у окна...

Недавно я проходил мимо их с папой комнаты. На кровати лежала мама и Гвен, сиротливо прижавшаяся к ее боку. Сестра спала. Мама с прикрытыми глазами гладила ее по голове и плечам и наверняка хотела встать, но голова сестры лежала у нее на груди. Я хотел забежать и разбудить Гвен, чтобы она не трогала ее и не придавливала собой, но потом просто развернулся и ушел.

Ночью мне снилось, что я гонюсь за кем-то, кого не вижу. Но мне было очень важно догнать его, чтобы произошло что-то, что успокоило бы меня. Вернее, я верил, что это поможет. Потом я просыпался, а рядом сидела Гвен, тетя или папа. Оказывалось, что во сне я звал маму. Когда рядом была сестра, она приглашала меня поспать в своей комнате даже на ее кровати. Меня это утешало, больше я не дергался и никого не тревожил. Когда же возникал папа — он садился на стул рядом, недолго разговаривал со мной и, держа его руку, теплую, шершавую и большую, я засыпал.

Я постоянно думал о том, что чувствовали другие: папа, тетя, сестра. А что же чувствовала мама? Она знала, что скоро умрет? Насколько ей было страшно от неизвестности?

И я размышлял об этом постоянно. Мы делали вид, что все хорошо, старались жить, как будто ничего и не было, но единственное, что моя семья делала плохо — притворялась. На нач выпала чертовски несправедливая доля. На маму — в большинстве.

Иногда думаю о том, что прошлые жизни наверняка могут существовать. Вернее, могли. И если мама сделала в одной из них что-то плохое, то я не мог представить, что именно она должна была натворить, чтобы страдать всю следующую жизнь. Вряд ли кто-то вообще заслуживает подобной участи.

Изо дня в день она внушает всем нам, чтобы мы жили, ни о чем не жалея, любили и были счастливы. В такие минуты мне кажется, что мама дает наставление, прежде чем уехать очень далеко от нас. Как правильно стирать вещи, чем питаться и как часто делать уборку. Она учила нас справляться и жить, потому что это было ее самое заветное желание.

Ты знаешь, из-за осложнений и отказа от всех лекарств ей всегда больно. Чтобы маме было легче, врачи выписали ей всякие опиоидные препараты, которые помогают ей справляться с болью. Когда они перестали действовать, маму перевели на более сильные лекарства. Но это было уже давно, они сейчас ей совсем не помогают даже в больших количествах. Последнее, что могли сделать врачи — давать ей самые сильные опиаты вроде морфина. Таким образом, в последние дни мама почти всегда находится под наркотиком и спит, а если бодрствует, то становится раздражительной. Она ругается и кричит на нас.

Недавно она обзывала папу такими грубостями, которые я в жизни не слышал. Он терпеливо укрывал ее одеялом. Это было страшно видеть: болезнь съедала маму, захватывала ее разум.

Счастливо,

Бен

22 апреля 1988 год

Здравствуй, дорогой друг!

Когда человек безнадежно болен и должен вот-вот умереть, иногда у него возникает резкое улучшение. Он становится бодрым, как до болезни, активным и осознанным. Врачи называют это «последним состоянием всплеска». Это происходит, потому что человек не чувствует, что терзает его тело, потому что его организм буквально полностью мертв. Стоит, улыбается и проявляет ко всему интерес уже практически мертвец. Это страшно, потому что он уже не твой родной и близкий и даже не человек.

Это было очень раннее утро. Кажется, часа четыре утра. Меня подорвали с постели, и у меня в голове пронеслось «все?». Я ожидал увидеть у своей кровати Гвен или папу или тетю Джулию, а может еще кого, на чьем лице я бы прочитал то, что давно ожидал. Я в последнее время вообще не сплю без светильника, который мне купила Гвен, потому что постоянно страшно. Но разбудила меня мама — я сильно удивился, потому что в последнее время она практически не вставала. Она погладила меня по волосам чертовски холодными пальцами и улыбнулась. Я не мог увидеть в этой улыбке прежнее тепло: как будто в маме сидело какое-то чуждое телу существо, не умеющее управлять ею. Я вытер намыленные глаза и быстро поднялся, беря ее за плечи. Я спросил у нее, чувствует ли она себя плохо, раз разбудила меня. Но больше меня удивляло то, что она смогла встать и выйти из комнаты, не разбудив папу, спящего в их комнате уже на раскладной кровати. Я посмотрел вниз — пол был мокрый, а ночная сорочка мамы — влажная.

— Мама, тебе плохо? Мне надо разбудить папу?

Она покачала головой. На ее лице был отпечаток дивного блаженства, как будто бы она увидела самого Бога, а глаза казались такими впалыми. Она протянула ко мне тонкие руки и нерешительно взяла за плечи.

— Сейчас озеро, должно быть, такое красивое.

— Ты хочешь пойти к озеру?

— Да!

Она закивала и еще несколько раз повторила это. Когда-то давно у нашего соседа была больная дочка. Он возил ее на инвалидном кресле, которое вскоре стало пылиться в чулане: его дочь выздоровела, к счастью, и уехала учиться. Он отдал коляску нам, но мы почти не пользовались ею по собственной инициативе: только если мама не просила перевезти ее куда-то или посидеть на улице. Папа носил ее на руках большую часть времени, чаще в ванную и туалет, когда она еще могла сделать что-то сама. Но коляска была удобной.

— Может, тебе нужно переодеться.

— О! — мама посмотрела на пол. — Это вода из раковины на кухни! Я мыла посуду и намочила всю одежду. Так хотелось сделать что-то самой!

Я облегченно выдохнул и прикусил губы. Потом снял с вешалки теплую верхнюю одежду и помог маме набросить ее на плечи. Как папа не услышал, что она моет посуду среди ночи. Возможно, он тоже очень утомился и впал в крепкий сон.

— Это хорошо. Ты правда хочешь на озеро сейчас?

— Я очень этого хочу.

Я поклялся исполнить любое желание мамы в ее последние дни. Я быстро написал записку папе или сестре на случай, если они проснутся и не обнаружат ни меня, ни маму, и сообщил, где нас искать. Еще забрал мобильник сестры: я не знал, придется ли мне этой ночью звонить в «скорую». Быстро оделся сам, пока мама с растерянностью разглядывала на стене наши фотографии.

Разумеется, я не собирался снова спускать ее на первый этаж, придерживая за руки. Я никогда не был так благодарен Гвен за предложение посетить секции физической нагрузки, а также Томасу и другим ребятам, которые натаскали меня. Я взял маму на руки и спустился с ней вниз, осторожно глядя под ноги в полутьме влажного коридора. Потом усадил в коляску и одел ее босые ноги в теплые носки. На самом деле, в этом уже и не было смысла, но это делало меня спокойнее.

А потом я просто вытянул маму на коляске за порог и закрыл двери за собой. Я повез ее по главной дороге, потому что машин в это время не было. Небо едва-едва светлело, мама хотела встретить рассвет. А я боялся, что не успеет, но все равно не торопился, потому что коляска в темноте иногда подскакивала на неожиданных кочках. Плед укрывал колени мамы, которая вслух вспоминала, как встречала рассвет с папой, когда они еще не были в браке. Она путала время, потому что, рассказывая о своем детстве, вспоминала Гвен, с которой она «ходила в школу», меня, с которым она «переехала в новый город», хотя я родился и всю жизнь прожил в нашем доме. Вспоминала свою первую собаку по имени Томми.

Я довез ее до озера и развернул кресло в сторону рассвета. Она с упоением вдохнула свежий воздух. Зрелище и правда было красивым: небо окрасилось в алые тона с кучевыми облаками желтых оттенков. За домами белела даль, стояла абсолютная тишина, потому что в это время не существовало никакой суетности внешнего мира, безразличного к нашим проблемам.

Я замерз и щелкал зубами. Ночью все еще было холодно на непрогретой солнцем земле, но маме, казалось, морозь была нипочем. Я встал позади нее, потому что верил, что ей хотелось побыть одной, а сам наблюдал за ней. Мама подняла руку вверх, как бы ловя солнечные лучи нового дня. Но долго она ее держать не смогла: усталость взяла свое. Я оглядывался по сторонам, потому что слишком тоскливо было смотреть на нее. Потом мама позвала меня, и я подошел:

— Не убивайся, — она погладила меня по щеке сухой холодной рукой, — ты всегда будешь моим маленьким сверчком.

По моему лицу бежали слезы, а мама вытирала их с остекленевшим выражением в глазах.

Я повез ее домой, медленно и не спеша, и к удивлению вскоре наткнулся на Роуз. Она шла одна по улице и наверняка заметила меня, потому что остановилась. Я остановился тоже, но только чтобы поправить одеяло на коленях мамы, а потом повез ее в противоположную сторону. Мне давно не хотелось пересекаться ни с кем из ребят, потому что только начал бы угнетать их одним единственным горем, охватившим мою жизнь.

Я вернулся домой. Несмотря на ранний час, папа уже не спал. Вероятно, он почувствовал, что в комнате стало слишком тихо, и решил проверить. Он с беспокойством посмотрел на нас с мамой, выдохнул и подошел к нам. Папа поцеловал меня в макушку и отправил спать, сказав, что об остальном позаботится сам. Я вернулся в комнату, закрыл шторы и тут же уснул в уже остывшей кровати.

Я повторю: рак - это не романтично, как в кино.

Счастливо,

Бен

11 мая 1988 год

Здравствуй, дорогой друг!

Это мое последнее письмо тебе. Больше я не собираюсь писать несколько раз в месяц. Мне необходимо уйти в себя, но я верю, что это только поможет мне, потому что мысли, которые я излагаю в письме, только сильнее давят на меня и угнетают, особенно после случившегося. Но я с самого первого письма обещал себе, что буду писать тебе обо всем в подробностях, не утаивая. Таким образом я раскладываю свои мысли по полкам, учусь доверять себе. Перечитывая копии писем, постоянно возвращаюсь к тому состоянию, когда мне не хочется существовать. Я надеюсь, тебя не особо огорчает это: возможно, даже радует, что я прекращаю докучать тебе, поскольку мои письма уже достали.

Начало конца было светлым солнечным днем. Весь мир ликовал, значительно потеплело, природа расцвета. Все это было просто жуткой несправедливостью по сравнению с мамой, лежащей на кровати.

В последние дни она уже не вставала с постели и практически ничего не говорила: только стонала от боли, но мы ничего не могли сделать, кроме как вкалывать ей наркотик и быть рядом. Папу от этого ужасно шатало, он не мог поставить ей укол в ее истерзанные иглами сухие руки, поэтому иногда это делала Гвен или даже я. Мама уже не ела и все меньше и меньше пила воду.

Недавно я зашел в комнату к сестре. Она сидела на своей кровати одна и вытирала слезы, когда я появился на пороге. Она разрешила сесть рядом и мы просто сидели друг с другом, молчали, иногда нарушая тишину редкими всхлипами и вздохами. Это был первый раз, когда Гвен вместо папы поставила маме обезболивающий укол.

— Она так обзывалась, — сказала сестра. И мне хотелось закрыть глаза и открыть их, чтобы понять, что Гвен говорит о надоедливой задире-девчонке из школы.

— Папа просил помнить, что это по-прежнему наша мама. Которая всегда нас любила и любит сейчас. Но говорила это не она. Ей слишком больно.

— Я знаю, — сказала она, — но тяжело в это верить. Ты видел ее глаза, Бен. Они черны, пусты, в них нет ничего. В них ад. Почему именно она, почему именно мы?

Она не ждала от меня каких-то слов. Я сотню раз задавался этим вопросом, но был вынужден никогда не узнать на него ответа. Я молча обнял сестру, и она совсем уж разрыдалась, крепко обхватив меня. Мне было жаль ее, жаль маму, папу, тетю Джулию, но не себя.

Себя я чувствовал виноватым, будто мог что-то сделать. Будто только из-за меня у мамы не произошла ремиссия.

В этот же день, когда я позже сидел в гостиной и перебирал старые фотографии, папа выбежал из комнаты и набрал номер «скорой». Я и Гвен, сидевшая на диване рядом, встали со своих мест. Папа лихорадочно сверкал глазами и неровно дышал. Мы подождали, пока он дозвонится до помощи, и позвал нас в комнату к маме.

Мне тогда стало так страшно, что у меня подкосились ноги. Я подумал, что не смогу зайти. Гвен взяла меня за руку и мы пошли за папой. Рядом с постелью мамы сидела тетя Джулия, безутешно рыдая. Он сел на колени перед мамой и, взяв ее руку, изо всех сил держался, чтобы не плакать. Я, кажется, кроме вьющегося внутри чувства отвращения, ничего не чувствовал. Не знаю, почему именно отвращение. Даже спустя время не могу ответить себе на этот вопрос. Мне все казалось, что меня разыгрывают, а все, что происходило, было затянувшейся пьесой слишком переигравших актеров.

Мы с Гвен стояли в стороне, держась друг друга, и наблюдали, как мама разговаривает с тетей, а потом и с папой. Потом он подозвал Гвен, разразившуюся новым потоком всхлипываний на пустых глазах мамы. Она нагнулась, сказала ей, что очень любит ее, что ей жаль, что все так обернулось, что она всегда будет помнить ее и в целом то же самое, что маме говорили постоянно. Потом подошел я, но не нашел в глазах мамы ни капли осознанности. Но она улыбнулась мне. Я сказал:

— Я буду с тобой. Как и обещал.

Я взял ее холодную ладонь в свою горячую руку и почувствовал, как отбивает нестройный ритм ее пульс. Она неловко посмотрела мне в глаза и улыбнулась:

— Знаешь, — как в детстве тихо, когда втайне от папы приносила мне конфеты, сказала мама, — ты добрый и ласковый. Смотря на тебя… я чувствую в груди что-то родное. Как будто мы где-то виделись, представь?

Я выпустил ее руку из своей. Это было последнее, что она сказала мне.

До приезда «скорой» мамы не стало.

Пишу продолжение спустя несколько дней. Не могу поверить, что с ее уходом не стало половины меня. Думаю, что она уехала куда-то далеко, где ей хорошо, но скоро она снова вернется.

С нами маму ждало несчастье.

В тот день мы все вместе с тетей Джулией до поздней ночи (раннего утра) сидели на кухне. Папа постоянно уходил, плакал, пил коньяк. Тетя тоже немного, но она еще помнила, что есть мы с Гвен. Она купила нам еды, но после такого ни у кого из нас не было аппетита. Нас с Гвен уговорили пойти спать (мне пришлось вести онемевшую сестру в ее комнату, а потом лечь вместе с ней на любимую мной в детстве ее широкую кровать).

Гвен спала, а я не то дремал, не то пребывал в непонятном состоянии, когда каждый раз, открывая глаза, продолжал думать, что мама жива. Но будил меня из раза в раз звонивший телефон на первом этаже: врачи, дедушка, дальние родственники, общие друзья родителей. Все они стремились выразить сочувствие, а я мечтал, чтобы нашу семью просто оставили в покое.

Они все звонили даже спустя несколько дней. Телефон трезвонил и трезвонил, разрываясь от сочувствий, слез скорби и обещаний «молиться за Агнессу, ведь она теперь в лучшем мире».

Папа это не вынес. Он взял и сорвал телефон со стены, со всех сил швырнув его на пол, а потом раздавил его останки ногой. Он колотил его до тех пор, пока тетя не схватила папу. Они обнялись, а она заплакала, но уже в этот раз папа утешал тетю Джулию.

Я не помнил, плакал или нет. До этого я все бродил как во сне. А потом настал день похорон мамы. Это был идиотский день, солнце жарило всех в черных одеяниях, на небе не было ни намека на тучку. Я тогда подумал, что Бог, если он есть, мог бы проявить к моей маме хоть каплю уважения хотя бы после ее смерти, чтобы атмосфера была подходящая, присущая похоронам.

Были приглашены друзья родителей и родственники, которые смогли приехать: кузины папы, их мужья и дети, очень дальняя тетушка мамы со своим мужем. А еще пришли мои ребята. Роуз в черном платье, Нед и Сэмми. Они стояли рядом со мной всю церемонию прощания, пока священник произносил идиотскую речь о ее надобности на том свете, об «истинно священных муках Агнессы», о Божьих замыслах, «никому не ведомых, ведь пути Господи неисповедимы».

Где-то недалеко от меня стояла Гвен — тоже вся в черном, отдаленно похожая на маму, а рядом с ней болтался Бакстер Кинг в черном смокинге, и еще одна ее подруга.

Со мной же были мои друзья. Они ничего не говорили мне на протяжении всего этого безумия.

Гроб мамы (не верится, что пишу это) стоял открытым. В нем лежала мама, похожая на восковую фигуру мама. Молодая, как на старых фото двадцатилетней давности. Работники всяких соответствующих служб хотели, чтобы все запомнили ее молодой. Я не подошел прощаться с ней, это было слишком. Ее гроб заколотили и опустили в свежую могилу среди сотен каменных крестов и памятников. Он лежал внизу, там, в глубине, как будто ее опускали в Ад, хотя заслуживала она только Рая. Все поочередно стали подходить к краю, чтобы бросить на крышку розу.

Я до последнего лепесточка верил, что там не моя мама.

Когда настала моя очередь, я взял розу в руки и, бросив вниз, услышал, как она мягко приземляется на остальную кучу. Я не сдержался и заплакал. Я впервые так ясно и четко осознал, кто там лежит. Не совершенно мне чужой, а самый дорогой человек, который был рядом, несмотря на свою болезнь. Смерть чаще всего забирает лучших из лучших, но мама была выше лучших. Поэтому речь священника доконала меня своим идиотским «смыслом», выдернутым из страниц Библии.

Меня успокаивали все: сначала папа с Гвен, потом родственники, а потом я захотел уйти, потому что в их обществе мне было одиноко. Казалось, нигде я теперь не найду покоя. Никто, кроме меня и моей семьи не знал, как мне было тяжело, а от напускного сочувствия плохо знакомых людей меня тошнило: за дни, проведенные после смерти мамы, я насытился этим сочувствием сполна. Подальше от могилы меня увели мои друзья. Мы ушли в самую дальнюю часть кладбища, прямо к деревянной беседке, чтобы не видеть издалека тупые черные силуэты тупых людей.

Помню, как Сэмми сидел напротив меня и говорил мне что-то действительно утешающее, и меня это не злило. А Роуз и Нед, сидящие по обе стороны от меня, держали меня за руки, и у обоих они были теплые, нежные, сильные. Они вытирали мне слезы платками, позволяли рыдать и кричать столько, сколько мне хотелось, обнимали и слушали меня.

Но после похорон я перестал общаться с ними. Я вообще перестал общаться с кем-либо.

Мне очень жаль, что все так вышло, мама. Прости меня, если сможешь, я буду скучать по тебе всю свою жизнь. Я очень тебя люблю.

Счастливо и прощай, мой дорогой друг. Спасибо за то, что ты был моим самым верным молчаливым слушателем,

Бен