Пепельная вечность

Пролог: Глаз бездны

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С. Глубокая ночь Глубинная Бездна, Запретные земли

Прошло несколько недель после падения Нергал. После того, как Лекс, ведомый собственной волей и при помощи друзей. Проник в небесные чертоги, разбил ядро богини тьмы, погрузив её в долгий сон. После битвы на Равнинах, где армии баронов против объединённых сил людей, дворфов, орков, гоблинов и эльфов дома Силь'вариэн.

Мир выдохнул. Но, как оказалось, слишком рано. Прорывалось то, что жаждало вторгнутся в этот мир десятки тысячелетии.

Глубинная Бездна, где-то в Запретных землях. Где никогда не жил ни один разумный, не потому что там было опасно хотя и не без этого. А всё, потому что само место подавляло и угнетало на ментальном плане. Ниже всех известных уровней, ниже дворфийских шахт, ниже гоблинских нор, ниже даже тех глубин, куда спускались Архитекторы Древних в свои последние дни.

Здесь никогда не было света. Здесь никогда не было звука. Здесь никогда не было жизни. До этой ночи.

Тьма в Бездне была не простым отсутствием света. Она была вещью. Плотной, осязаемой, как замёрзшая смола. Она давила на камень, на кости, на саму ткань реальности, заполняя каждую трещину, каждый зазор, каждый атом абсолютной тишиной, которая была даже старше самих звёзд.

И в этой тьме стоял обелиск.

Чёрный. Абсолютно чёрный, если бы на него посветили он не отразил бы от своих граней не лучика света. Настолько чёрный, что даже тьма вокруг казалась серой по сравнению с ним. Он был создан не из одного известного материала, камня, металла, эфира. Он был создан из самой идеи запрета. Изначальные, прародители всех рас, выковали его в последние дни Войны Мнений, когда их цивилизация уже пожирала саму себя изнутри. Они назвали его «Выключателем» — последним, отчаянным доводом против того, что пришло из Пустоты.

Пятнадцать тысяч лет обелиск стоял не тронутым. Неподвижно, никто к нему не прикасался. Пятнадцать тысяч лет он сдерживал то, что находилось по ту сторону реальности. Пятнадцать тысяч лет его поверхность была ровной, как очень старательно отшлифованный камень.

И вот теперь по ней пробежала трещина.

Это произошло без какого-то звука. Не было грохота, не было содрогания земли, вспышки. Просто — трещина. Тонкая, как волос. Короткая, как вдох умирающего. Но достаточная чтобы мироздание содрогнулось.

Из трещины нет не хлынул свет или тьма — тьма была здесь всегда. Не полезли какие-то мерзкие твари. Из неё хлынуло само нечто, опровергающее присутствие чего бы то ни было. Нечто худшее. Нечто, что находилось выше любой тьмы. Оно пришло, за тишиной. За смертью. Это было само небытие, обретшее голод.

И впервые за пятнадцать тысяч лет Бездна наполнилась звуком.

Но это было тем звуком, который могло бы уловить ухо смертного. Это была вибрация, прошедшая сквозь камень, сквозь эфир, сквозь само время — низкая, неощутимая, но заставляющая саму реальность дрожать, как натянутую струну. Там, где она проходила, на стенах пещер проступали трещины, а в глубинах земли просыпались твари, не знавшие света тысячелетиями.

И в этой вибрации было значение. Не слова — Пожиратель не говорил на языках смертных. Он не был голосом, не был мыслью, не был образом. Он был потоком чистого смысла, который каждый воспринимал через призму своей природы. Он был всем и ничем одновременно.

Для одних он звучал как приказ, не терпящий никаких возражений. Для других — как обещание, от которых невозможно отказаться. Для третьих — как запах, как боль, как холод, как тишина. Но для всех он значил одно:

«Наконец-то... снова...»

А где-то далеко, за пределами Айроса, за пределами солнечной системы, за пределами известного космоса, далёкие звёзды на мгновение погасли. И Архитекторы на мёртвых станциях, дрейфующих в пустоте между галактиками, зафиксировали всплеск — и замолчали уже навсегда.

В тысяче лиг к северу от обелиска, в самом сердце Запретных земель, стояла почти разрушенная Чёрная цитадель. Когда-то это был храм Древних — место, где они поклонялись не богам, самому знанию. Теперь от храма остался лишь остов: колонны чёрного обсидиана, оплетённые венами застывшей Пустоты, покосившиеся арки, уходящие в никуда, и Зал Вечной Ночи — огромное помещение без стен, где пол был зеркальной гладью, не отражающей ничего.

В этом зале стояли семеро.

Они не пришли сюда откуда-то издалека — они были здесь всегда, погружённые в анабиоз, похожий на смерть, но не бывший ею. Они ждали. Пятнадцать тысяч лет они ждали, пока их сны наполнялись голодом, а их тела — пустотой.

Теперь же они открыли глаза — и каждый услышал Голос по-своему.

Верховный Лич Архон услышал приказ. Холодный, точный, как формула заклинания. Его серый балахон, расшитый серебряными нитями, даже не запылился за тысячелетия. Два голубых огонька зажглись в провалах капюшона. Он не дышал — ему не нужно было дышать. Он просто стоял, смотрел на проекцию обелиска, пульсирующую в центре зала. Трещина на проекции расширялась, Архон чувствовал, как сила, дремавшая в нём пятнадцать тысячелетий, пробуждается, возвращается назад.

— Оно зовёт, оно вернулось — прошелестел он. Его голос был похож на скрежет как будто кости трутся друг об друга. — Пора.

Мор'Тал, Теневой Клинок, услышал боевой клич. Зов, от которого его не-кровь вскипела жаждой битвы. Его тело — сгусток тьмы, пронизанный багровыми жилами, — всколыхнулось. Когти, оставляющие в воздухе тающий багровый след, нетерпеливо сжались.

— Долго, очень долго — прорычал он голосом, похожим на скрежет металла о металл. — Слишком долго. Я жажду кровавой охоты.

— Ты получишь её, — ответил Архон. — Всю, какую сможешь вместить.

Ледяная Королева Силь'Ара услышала обещание. Не слова — ощущение. Ощущение боли, такой чистой, такой глубокой, что её пустые белые глаза на мгновение вспыхнули наслаждением. Её кожа была белее снега, её губы кривились в улыбке, от которой кровь стыла в жилах. Она провела пальцем по короне из острых ледяных осколков — каждый осколок содержал чей-то застывший крик.

— Я чувствую жизнь, — прошептала она голосом, похожим на колыбельную для умирающих. — Так много жизни. Так много боли, которую ещё никто не собрал. Я хочу её всю.

— Ты получишь свою долю, — пообещал Архон.

Морбус, Гниющий Лорд, не услышал ничего — он унюхал. Запах. Гниль, разложение, плесень — ароматы, которые были для него слаще любых благовоний. Его тело, гора разлагающейся плоти, оплывало у колонны. Там, где он стоял, камень покрывался плесенью, а воздух наполнялся запахом тошнотворного тления.

— Я слышал, — прохрипел он. — Я слышал всё. Мир всё ещё жив. Всё ещё цветёт. Всё ещё... гниёт и всё это без меня.

Мать Скорби не услышала — она почувствовала. Голос Пожирателя прошёл сквозь неё волной, каждый из её десятков ртов издал стон, каждый из её десятков глаз наполнился слезами чёрной жидкости. Из её бесформенного тела выпали новые демоны боли — крошечные твари с жалами, которые тут же разбежались в стороны. Она не обладала разумом, она была, по сути, ульем, инстинктом, голодом — и этот голод требовал утоления.

Жнец Душ не услышал ничего — он увидел. Перед его внутренним взором промелькнули миллионы душ, которые ему предстояло собрать. Его гигантский скелет в рваном плаще остался неподвижным, коса из темного зараженного эфира пульсировала в такт далёкому, нечеловеческому сердцебиению. Он был терпением. Терпением жнеца, который знает, что урожай созреет и он его обязательно соберёт.

И только Нулл, Безмолвный Странник, не воспринял Голос никак. Потому что он сам был тишиной. Под его чёрным балахоном не было ничего — только пустота, принявшая форму человека. Он никогда не говорил. Его мысли не читались. Его присутствие ощущалось только по холоду, который расползался от него во все стороны, и по тишине, которая становилась ещё тише там, где он стоял.

Архон поднял руку, все замолчали. Даже стоны Матери Скорби быстренько стихли.

Проекция Трещины в центре зала за пульсировала ярче. Голос Пожирателя снова наполнил зал — и снова каждый воспринял его по-своему. Но смысл был един для всех:

«Трещина расширяется. Барьер слабеет. Скоро я смогу выйти полностью. Но есть одна помеха. Наследник. Человек. Лекс. Он может восстановить барьер. Этого нельзя ни как допустить».

Архон склонил голову. Его голубые огоньки-глаза едва заметно мерцали.

— Я предвидел это. Мы нанесём удар сейчас, как можно скорее, чтобы вам не приходилось опасаться чего-то такого.

Мор'Тал оскалился, обнажая клыки из чистой тьмы:

— Дай мне легионы. Я прорвусь к его логову и принесу тебе его голову.

Силь'Ара холодно улыбнулась:

— Ты уже пробовал, Теневой Клинок. В прошлой войне. И отступил.

Мор'Тал развернулся к ней, его тень всколыхнулась:

— Я не отступал. Я перегруппировался.

— Тихо, — произнёс Архон, оба замолчали. — Споры бессмысленны. Наследник не будет ждать. Он сам пойдёт к Трещине. Наша задача — не дать ему дойти.

Он простёр руку, и над проекцией Трещины развернулась голографическая карта континента — точная, детальная, украденная из архивов Древних тысячи лет назад.

— Мор'Тал поведёт авангард. Гончие Пустоты, Глубокие Тени, Ткачи. Ты ударишь первым, когда они выйдут из своей норы. — Силь'Ара и Морбус зайдут с флангов. Вы отрежете им путь к отступлению. Заморозьте землю, отравите воздух, превратите камни в гниль. — Мать Скорби и Жнец Душ ударят в центре, когда они будут наиболее ослаблены. Пусть их воины увидят, как их товарищи корчатся от боли и как их души вырываются из тел. — Нулл...

Архон посмотрел на безмолвную фигуру.

— Ты будешь ждать. Твоя цель — сам Наследник. Не атакуй, пока он не останется один. Ударь тогда, когда он меньше всего ждёт. Ты — наша главная надежда.

Нулл не ответил. Только холод вокруг него стал чуть сильнее.

— А я, — закончил Архон, — буду координировать из цитадели, а также на мне сбор информации. Уверен мир сильно изменился во время нашего бездействия. А если понадобится, выйду лично. Наследник скорее всего силён. Иначе господин не опасался бы его. Но он всё ещё смертен. А также он всё ещё человек. А люди... люди, к счастью, умирают.

Морбус издал булькающий звук, который мог бы быть смехом:

— А что насчёт городов? Они же есть? Мы можем выжечь их прямо сейчас. Я чувствую скопление жизни — там столько жизни, столько плоти, готовой гнить...

— Города не важны, — перебил Голос Пожирателя, Морбус осёкся. — Важен Наследник. Когда он умрёт, миры падут. Все миры. Не только этот. Терпение.

Архон кивнул:

— Выступаем на рассвете.

Они расходились молча, им нечего было обсуждать друг с другом. Каждый в свою тьму, в свой холод, в свою пустоту. Последним ушёл Архон. Он стоял у проекции Трещины и смотрел, как расширяется трещина на обелиске. Его голубые огоньки-глаза мерцали — единственное, что осталось от мага, которым он был пятнадцать тысяч лет назад. Помнил, как был тем самым Древним

Он помнил всё. Помнил, как первым из Древних не смотря на запрет начал изучать нечто. А следом с группой таких же энтузиастов смог открыл портал Пустоты. Помнил, как его коллеги по изучению называли его безумцем. Помнил, как они оказались правы во всем что говорили — и как это уже не имело никакого значения, когда Пустота заговорила с ним.

Теперь он служил только ей. Не из страха. Не из жажды награды. Из убеждения. Жизнь была ошибкой. Бытие — болезнью. Всё живое было ошибкой бессмысленной и пустой искрой бытия. Пустота давала ответ. Тишину. Покоем. Концом всему.

— Пятнадцать тысяч лет, — прошептал он. — Пятнадцать тысяч лет я ждал этого момента. И теперь какой-то инженер из другого мира смеет вставать на их пути.

Он сжал посох. Кристалл на его навершие вспыхнул чёрным пламенем.

— Ничего. Он умрёт. Они все умрут. И тогда наступит абсолютная тишина.

В ту же ночь, за тысячу лиг к югу, в горах, где тихо спала база Лекса, произошло нечто странное. Прошла волна, погасившая все огни как магические, так и обыкновенное пламя свечей.

В главном полуразрушенном храме Стального Шпиля тоже погасли все свечи. Верховный жрец Нергал который чудом выжил, читавший ночную молитву, захрипел и рухнул на алтарь, из его рта хлынула кровь. Смерть всё же настигла его.

В кузнице Кор-Дума на базе Лекса горн, горевший даже ночью, вдруг погас. Металл, который старый дворф держал в щипцах, мгновенно остыл и потускнел.

В Механосе магические светильники на главной площади замигали и погасли, погрузив город во тьму. В таверне «Пьяный гоблин» старый Зиг, торговавшийся с клиентом, вдруг осёкся и уставился в потолок, чувствуя, как по спине бежит холодок.

В небесной кузнице, на орбитальной станции Древних, Кователь уронил молот. Тот ударился о наковальню, звон разнёсся по пустым залам. Бог-кузнец, покровитель ремесла и тайный защитник людей, застыл, глядя в глубины мироздания. Его лицо, обычно суровое, исказилось от сильной боли. Он опустился на одно колено — впервые за всю свою вечную жизнь — закрыл лицо рукой.

— Прости, Наследник, — прошептал он. — Я думали, у тебя есть еще время. Мы жестоко ошибались.

Лирна, богиня жизни, появившись когда тоже почувствовала неладное и стоявшая рядом, опустила голову. Из её глаз текли слёзы — нет не вода, а чистый свет, который, падая на пол кузницы, заставлял камень цвести крошечными белыми цветами.

— Мы должны, нет мы обязаны им помочь, — произнесла она. — Да мы поможем. — Кователь поднялся. — Но будет ли этого достаточно?

Лекс проснулся от пронизывающего холода.

Не от того холода, что приносит зимний ветер или метель в горах. От холода, который шёл изнутри из самого его бытия — от цепочки на его шее. Той самой цепочки, которую он носил с первого дня как очнулся в этом мире, на Кристаллических полях, везде, где бы он не находился. Он снимал ее лишь пару раз. Она холодела перед каждой опасностью, которая спасла ему жизнь больше раз, чем он мог сосчитать.

Сейчас она была не просто холодной. Она была ледяной. Такой холодной, что кожа под ней горела. Терпеть было почти невозможно.

Он открыл глаза. Темно. Свет кристалла в их с Айрин комнате почему-то погас. Рядом спала Айрин — её дыхание было ровным, она не чувствовала того, что чувствовал он, да и не могла этого сделать. Так как, по сути, была обычным человеком, пусть и некоронованной королевой.

Он встал — осторожно, чтобы не разбудить свою любимую девушку, — подошёл к бойнице.

Над горами висели всё те же звёзды. Те же две луны — золотая и серебряная — как и всегда светили ярко. Ничего не изменилось в небе. Но внизу, на земле, как будто что-то изменилось.

Он активировал эфирное зрение — замер в испуге.

Лей-линии мира дрожали. Как струны, по которым ударили невидимым молотом. Они вибрировали, искажаясь, от этой вибрации по всему континенту расходились волны — медленные, неотвратимые, как круги от брошенного в воду камня. Никогда в этом мире после ухода Древних такого не происходило. Там, на севере, за горами, за перевалами, за Запретными землями, куда не ступала нога живого уже тысячелетия, он увидел это!

Дыру. Дыру в самой реальности, которая медленно, но неотвратимо расширялась, дышала, жила — смотрела на него.

В этот миг, когда его эфирное зрение было открыто полностью, он увидел ещё кое-что. Не глазами — внутри, в сознании. Образ, вспыхнувший на долю секунды: Кователь, бог-кузнец, покровитель ремесла, стоит на коленях в своей небесной кузнице. Его молот лежит на полу. Его лицо — лицо бессмертного — искажено болью. Он шепчет, и его шёпот проходит сквозь пространство, сквозь эфир, сквозь саму ткань реальности:

«Прости, Наследник. Мы думали, у тебя есть время. Мы ошибались».

Лекс вздрогнул. Образ исчез. Но цепочка на его шее стала ещё холоднее. Быстро обмотал медальон тряпкой, но всё равно холод просачивался сквозь неё.

Он понял. Не разумом — чем-то более древним, самим инстинктом, что просыпается только перед лицом неминуемой опасности или гибели. Он понял, что началось то, ради чего Древние создали Выключатель. То, от чего они погибли. То, ради чего он, Лекс, инженер с Земли, был приведён в этот мир. Не просто освободить угнетенных и победить богов.

— Что-то идёт, — прошептал он.

Айрин проснулась. Он не слышал, как она встала, — только почувствовал её теплую руку на своём плече.

— Лекс? Что случилось?

Он обернулся. В лунном свете её лицо было бледным, но спокойным. Живот, уже заметный под простой рубахой, делал её одновременно уязвимой и несокрушимой. Но в тоже время такой неотразимой и любимой.

Он взял её за руку. Цепочка на его шее холодела всё сильнее.

— То, ради чего Древние создали Выключатель, — повторил он. — То, что они запечатали пятнадцать тысяч лет назад. Ценой своего существования. Оно вновь пробудилось.

Она не спросила: «Ты уверен?» Она не сказала: «Может, ты ошибаешься?» Она просто сжала его пальцы, спросила:

— Сколько у нас есть времени?

— Не знаю. Может, год, месяцы. А может и дни.

— Тогда не будем терять ни минуты.

Он посмотрел на неё. На её лицо, на её живот. На ту которая всегда и во всем поддерживала его. Кто любил его не за силу или власть, а просто за то, что он есть.

— Знаешь я боюсь! Боюсь так как никогда в жизни не боялся — сказал он.

Это были слова, которые он не говорил никому. Даже себе.

— Я тоже, — ответила она. — Но мы справимся. Мы всегда справлялись.

Он не знал, что в этот самый миг, в тысяче лиг к северу, в Чёрной цитадели, семеро Архитекторов Пустоты уже делили весь мир между собой, чтобы собрать последний урожай. И погрузить его в ничто.

Он не знал, что на рассвете их легионы уже выступят на юг.

Он не знал, что боги, которые его не поддерживали и выступали всегда против, уже объявили его врагом.

Он знал только, что цепочка на шее холодеет, что где-то далеко, за горами, за перевалами, за гранью реальности, открылось нечто похожее на глаз — и этот глаз смотрел только на него.

Пожиратель проснулся.

И мир ещё не понимал, что это значит, и к чему приведёт.

Акт I: Враг моего врага

Глава 1. Хрупкий мир

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С. Раннее утро База Лекса в Красных горах — главный зал

Свет и даже огонь не желают просыпаться.

Так говорила старая Агафья, когда кристаллы-светильники начинали барахлить. А костры затухать по неизвестной причине. «Свет и огонь наверное очень устали», — ворчала она, подкручивая расшатавшееся крепление или подсыпая в гнездо светильника свежей толчёной эфирной пыли. Но сегодня даже это не помогало. Кристаллы в главном зале или не горели вовсе, или горели вполнакала, едва разгоняя тени по углам, и в их желтовато-синем, больном свечении лица людей казались выцветшими, измождёнными, будто сама жизнь понемногу вытекала из них.

Агафья стояла на коленях перед очагом, на котором постоянно готовила утреннюю еду, для дозорных и всех тех, кто в меру своей занятости не мог сделать этого сам. Перед ней лежали кресало, трут и горка сухих щепок — всё, что нужно, чтобы развести огонь. Она чиркала кресалом уже в шестой раз. Искры сыпались, попадали на трут, но тот лишь дымил, не желая заниматься огнем.

— Да что ж ты... — прошептала старуха, поднося трут поближе ко рту и тихонько дуя. — Ну давай же, родимый. Давай.

Трут замерцал оранжевым, по нему пробежала тонкая алая полоска — и снова погасла. Агафья выругалась сквозь зубы, помянула Кователя, духов очага и того неизвестного, кто отвечал за невезение, и снова ударила кресалом. На этот раз искра упала то ли более удачно, или Кователь смиловался над ней. Над кучкой сухого мха заплясал робкий небольшой огонёк. Старуха замерла, боясь спугнуть его дыханием, осторожно подложила щепку. Огонь несмело, как будто чего-то опасаясь лизнул дерево, затрещал, разгораясь.

— Вот так-то, — выдохнула она, пересаживаясь на корточки и вытирая лоб тыльной стороной ладони. — А то «свет спит». Свет не спит. Свет боится. Тфу на это всё.

Лада, тоненькая девочка с вечно серьёзным лицом, расставляла на длинном столе глиняные миски. Ей было не так много лет, но двигалась она с сосредоточенностью взрослой женщины. Ложки она раскладывала слева от каждой миски, хлебные лепёшки — справа, и ни разу не перепутала. Она знала, что у Клыка миска с отбитым краем — он к ней привык, что Кор-Дум любит, когда хлеб лежит на салфетке, а не прямо на столе, что Шило обязательно заговорит с ней, пока она будет накладывать кашу, и скажет что-нибудь смешное, от чего она фыркнет. Сегодня она ждала этого. Ждала, что всё будет, как всегда.

Но всё уже не было, как всегда.

Кристаллы горели тускло. Огонь в очаге разгорался неохотно, словно ему что-то мешало. Даже Барс, её мохнатый друг, существо, созданное магами, но выбравшее свободу, сегодня не спал. Он лежал у очага, положив огромную голову на лапы, и водил ушами — туда-сюда, туда-сюда, — ловя какие-то звуки, недоступные человеческому слуху. Лада знала эту его привычку. Так он делал, когда поблизости были хищники.

— Бабушка Агафья, — тихо спросила она, — а почему все сегодня такие... странные?

Старуха выпрямилась, потирая поясницу, посмотрела на девочку. Та стояла с миской в руках, в её больших серых глазах застыл вопрос, на который Агафья не знала ответа.

— А ты сама не чувствуешь?

Лада замерла. Чувствовала. С самого пробуждения — смутное, липкое беспокойство. Оно не имело ни формы, ни названия, но оно было здесь, в воздухе, в тенях, в том, как дрожал огонь в очаге. Как будто его постоянно кто-то пытался задуть. Только ветра никакого не было — за окнами, насколько можно было судить из глубины горы, стояла ясная осенняя погода.

— Вроде чувствую, — призналась она. — Как перед грозой. Только грозы нет.

— Вот именно.

Агафья могла бы рассказать ей. О том, что проснулась сегодня от холода, хотя очаг ещё горел. О том, что слышала, как Кор-Дум ругался в кузнице — его горн погас сам собой, и он никак не мог раздуть его заново. О том, что воздух в базе стал другим — не спёртым и тёплым, как обычно, а словно выстуженным, хотя зима ещё даже не началась. Еще она могла бы рассказать, что старые люди — как и старые звери — чуют беду загодя, что сегодня ощущением этой беды пропитано всё вокруг.

Но она не стала пугать девочку, не за чем ей эти переживания.

— Неси миски, малая, — сказала она, погладив Ладу по голове. — Людей надо кормить. Остальное — как Кователь рассудит.

Лада кивнула и понесла миски дальше расставлять на столы.

Лекс стоял у бойницы смотря на горы и небо над ними.

Он не спал. Он даже не ложился, после того как проснулся от обжигающего холода. После того, что он увидел несколько часов назад — дыра, расширяющаяся на севере, дрожащие лей-линии, Кователь на коленях в своей небесной кузнице, — сон казался чем-то невозможным, сюрреалистичным. Почти преступным. Как можно закрыть глаза и забыться, когда сама реальность трещит по швам?

Сжимая рукой цепочку на шее. Маленькую, тонкую, почти невесомую — и всё же она была тяжелее любого груза, который ему приходилось таскать. Она уже не обжигала холодом, как ночью, но всё ещё немного холодила кожу. Лекс прижимал её к груди, пытаясь согреть теплом собственного тела, но тепло тела не помогало согреть ее. Холод шёл не снаружи. Холод шёл изнутри неё самой.

За спиной, на лежанке, застеленной грубым шерстяным одеялом, спала Айрин, он всё-таки уговорил её еще поспать. Её дыхание было ровным, спокойным — дыхание человека, который не чувствует всего того, что чувствует Наследник. Она была обычным человеком. Не оператором древних машин, не приёмником эфирных сигналов, не тем, кому Архитектор нашёптывает в сознание схемы и прогнозы. Для него она была просто любимой женщиной. Той, которую он любил больше всего на свете. Будущей матерью его ребёнка.

Лекс обернулся, посмотрел на неё. В предрассветном свете, падавшем из бойницы, её лицо казалось таким прекрасным и спокойным. Живот под одеялом едва заметно округлился — пока ещё не сильно, но уже достаточно, чтобы он чувствовал это, когда обнимал её. Ребёнок. Его ребёнок, готовившийся появиться в такое неспокойное время. Он до сих пор не мог привыкнуть к этой мысли.

В коридоре послышались шаги. Тяжёлые, уверенные — так ходил только один человек на всей базе.

— Ты не спишь, — констатировал очевидное Кор-Дум, останавливаясь в дверях.

— Как вижу ты тоже друг.

— Я старый. Мне положено мало спать. А ты молодой. Тебе нужны силы, много сил. — Дворф задумчиво помолчал. — Ты вообще то ложился?

— Да.

Кор-Дум хмыкнул и вошёл в комнату. Он двигался осторожно, опасаясь разбудить Айрин. Он понимал, что она пережила, сколько не спала во время предыдущего сражения. Его перевязанная рука висела на перевязи, и за ранения в спину. Стрела прошла насквозь и сломала ключицу. Но он держался прямо, как и всегда, с достоинством мастера дворфа а в его глазах, окружённых сеткой морщин, горел всё тот же упрямый огонь.

— Горн погас, — сказал он. — Вот так взял просто и погас, посреди работы. Молотом мне по печени, чтоб мне век пива не пить. Я более ста лет кую в кузне, парень. Горны не гаснут просто так. С ними что-то должно случиться. За углем н досмотрели и он кончился, или тяга упала, или ещё что. А я не первый раз молотом стучу по наковальне, не мог я так ошибиться и не досмотреть. А тут вон как — просто взял и погас. Я такого не видел никогда.

— Знаю, — ответил Лекс. — Я видел кое-что похуже.

— Ты знаешь больше, чем мне сейчас говоришь. — И это был не вопрос.

— Да, ты прав.

Кор-Дум прошёл к бойнице, встал рядом, глядя в ту же сторону куда смотрел Лекс. Некоторое время они оба молчали. Задумавшись каждый о своем.

— У меня была бабка, — заговорил дворф. — Бригитта её звали. Из клана Глубинных Странников. Те, которые глубже всех в Бездну лазают, туда, куда даже мы, Стальной Молот, не суёмся. У них там свои легенды, свои сказки. И вот она рассказывала мне одну. Про глубинное зло. Будто глубоко-глубоко, ниже всех шахт, ниже всех нор, ниже всего, что мы знаем, сидит в темноте такое... нечто. Не зверь, не дух, не бог — что-то другое. И ждёт. И когда мир становится слишком шумным, слишком живым, оно просыпается и приходит за тишиной. Не за смертью — за тишиной.

Он замолчал. Лекс ждал.

— Я, дурак, смеялся. Говорил: «Ба, ну какой такой бабайка может там сидеть? Это ж сказка, чтобы дети в глубокие шахты не лазили и не терялись». А она смотрела на меня и молчала. Вот как ты сейчас. И я только теперь понял, что это был за взгляд. Она не сердилась. Она сильно боялась.

Кор-Дум повернулся к Лексу.

— В твоих глазах сейчас точно такой же страх как у неё. Ты так сильно чего-то боишься.

— Да.

Дворф выдохнул — не испуганно, а как-то обречённо. Словно он давно ждал этого ответа и очень надеялся, что ошибётся. Их лидер не побоялся выступить против самих богов, а тут чего-то испугался.

— Я надеялся, что ошибся.

— Я бы тоже хотел, чтобы я ошибался, но нет. Я в этом уверен.

Совет собрали довольно-таки быстро. Лекс не любил долгих приготовлений — если беда пришла, надо встречать её лицом к лицу, а не рассаживаться поудобнее. Кроме того, каждая потерянная минута работала на врага. Трещина расширялась. Он не видел её сейчас, не активировал эфирное зрение, но чувствовал всем естеством — где-то там на севере, в темноте, что-то росло и ширилось с каждым часом, каждой минутой.

Они собрались в командном центре — небольшой комнате, примыкавшей к главному залу. Стены здесь были, как и положено увешаны картами, исписанными пометками и стрелками. На столе, грубо сколоченном из досок, лежали кристаллы-связки, пара рабочих чертежей и один из первых прототипов глушителя — Лекс так и не убрал его после вчерашних испытаний. Здесь пахло металлом, оружейным маслом и чем-то ещё — тем самым запахом, который появляется в помещениях, где люди проводят слишком много времени, готовясь к войне.

Первым пришёл Кор-дум, так как шел почти сразу за Лексом. Вторым был Грым, молодой дворф бывший ученик, а теперь помощник Лекса. На плече у Грыма сидел Писк, дроид-разведчик, похожий на металлического жука с выпуклой линзой вместо глаза. Писк жужжал тихо, его линза постоянно вращалась, сканируя пространство — он явно нервничал.

— Пап, — кивнул Грым, усаживаясь рядом с Кор-Думом. — Я проверил силовые кабели. Эфирный фон в норме, накопители заряжены. Но Писк... — он покосился на дроида, — Писк сам не свой. С утра сканирует всё подряд, как будто ждёт нападения.

— Писк — умная железка, — проворчал Кор-Дум. — Если он нервничает, значит, есть причина. Железо не обманешь.

Следом явился Клык. Глава сталкеров был одет в свою бессменную потёртую куртку с множеством карманов, которую он не за что не желал менять. В каждом из которых лежало что-то полезное — от запасных кристаллов до метательных ножей. Он двигался бесшумно, по привычке проверяя помещение взглядом — профессиональная паранойя, выработанная годами ходок в руины. За ним, чуть прихрамывая, шёл Шило — его правая рука, шутник и балагур, который сегодня не проронил ни одной шутки. Это было заметно сразу, и это беспокоило больше, чем всё остальное.

Серафима вошла в своём обычном одеянии — простом сером платье, подпоясанном верёвкой. На груди мерцал амулет Бога-Механизма — золотая шестерёнка, внутри которой пульсировал мягкий свет. Сегодня этот свет был ярче обычного, даже сама Серафима выглядела так, словно не спала всю ночь. Она молча заняла своё место за столом, сложила руки на коленях, но пальцы её то и дело сжимались в кулаки, выдавая напряжение.

Грук, вождь орков, явился одним из последних. Он пригнулся, проходя в дверь — рама была слишком низка для его роста, — и занял место в углу, сложив руки на груди. От него пахло степью, сухой травой и потом. Его воины остались в главном зале — ждать. Он не стал садиться за стол, предпочитая стоять. Да и если бы он и сел, то занял бы очень много места. Лекс уже привык к этой его особенности — орки вообще не любили сидеть в замкнутых помещениях.

Эрвин, старый ингриец, пришёл, опираясь на посох. Его лицо, иссечённое морщинами, было спокойным, но глаза — светлые, выцветшие от возраста — смотрели всё еще остро и цепко. Он сел рядом с Серафимой и приставил посох к столу. Лаэрон, эльфийский союзник из дома Силь'Верен, встал у двери — молчаливый, собранный, как и всегда. На него была возложена большая ответственность по связям с людьми. Так же на совет пришла еще одна недавняя союзница из Механоса приведшая много так необходимых им людей. Верховная жрица богини Лирны, мать Иллария.

И, наконец зашла Айрин.

Она вошла последней. Простое платье, поверх него — лёгкий доспех, не столько для своей защиты, сколько для того, чтобы защитить того, кто рос под её сердцем. Живот под платьем уже округлился — как минимум пятый месяц, Агафья и Серафима сказали, что будет мальчик, — но не смотря на всё она держалась прямо, как и подобает королеве.

Она встала рядом с Лексом и положила руку ему на плечо. Жест был простым, почти незаметным, но он говорил больше любых слов. Я здесь. Мы вместе.

Лекс обвёл взглядом собравшихся. Его команда. Его семья. Те, с кем он делил хлеб и кровь, победы и поражения, страх и надежду. Кор-Дум — старый ворчун с золотыми руками. Грым — мальчишка, ставший мужчиной раньше срока. Клык — человек, который видел слишком много смертей, но не разучился верить. Шило — шутник, чьи шутки были бронёй от боли. Серафима — женщина, чья вера прошла через такие испытания, что давно перестала быть просто верой. Мать Илария — сделавший свой окончательны выбор. Грук — приведший своих могучих воинов, и не раз ходивший с ним в смертельные походы, ставший другом. Эрвин — хранитель памяти народа, у которого отняли всё, кроме этой памяти. Лаэрон — эльф, выбравший сторону людей и склонивший к этому свой род. И его Айрин. Всегда Айрин.

— Я собрал вас всех, — начал он, голос его прозвучал глухо, как камень, брошенный в колодец, — потому что этой ночью я видел то, чего не видел никто из живущих. То, что, как я надеялся, навсегда останется в сказках и легендах.

Он начал рассказывать. Не торопясь, но и не растягивая. О своём пробуждении от холода. О цепочке, которая обожгла кожу. О том, что он увидел, активировав эфирное зрение: лей-линии, дрожащие, как струны, дыру в реальности на севере. О Кователе, которого он увидел на мгновение — бог стоял на коленях в своей небесной кузнице, и его лицо было искажено болью. О словах, которые Лекс услышал.

— На севере, в Запретных землях, в глубине, о которой мы ничего не знаем, есть обелиск, — сказал он. — Древние называли его Выключателем. Они создали его пятнадцать тысяч лет назад, чтобы запечатать Пустоту — то, что едва не уничтожило этот мир. А следом из-за сдвига, появилась эфирная чума и Древние кто погиб, а кто-то бесповоротно изменился. Сегодня ночью по обелиску пробежала трещина. И то, что было запечатано веками, пробудилось.

Тишина. Тяжёлая, вязкая. Даже Писк перестал жужжать.

— Кто же это? — тихо произнёс Кор-Дум.

— Пожиратель, что жаждет вернуть мир в ничто —, пояснил Лекс.

— Моя бабка рассказывала. Я думал, сказки. Это же невероятно.

— Это не сказки.

— Как это выглядело? — внезапно спросил Клык. Его голос был спокоен, но пальцы сжимались в кулак. — То, что ты видел. Дыра. Как она выглядела?

Лекс посмотрел на него.

— Ты видел когда-нибудь, как гниёт дерево? Изнутри. Оно ещё стоит, ещё кажется целым, но внутри — труха. А потом... — он сжал кулак, — в один момент оно ломается. Вот так и с реальностью. Там, на севере, дыра. Не в земле, не в небе. В самой ткани мира. Она расширяется. Медленно, но неуклонно.

— И что будет, когда она расширится полностью? — прогудел Грук. Его низкий голос прозвучал на удивление спокойно.

— Всё исчезнет, — просто ответил Лекс. — Не умрёт. Не разрушится. Исчезнет. Как будто никогда не было. Не будет ни воспоминаний, ни теней, ни пепла, даже самого мира не станет. Только пустота.

По комнате как будто пробежал холодок. Но не тот, что от сквозняка — тот, что рождается где-то глубоко внутри.

— Нужно отправить немедленно моих разведчиков, — заговорил Клык, все повернулись к нему, — Пускай разведают обстановку, и появились ли какие-то там неестественные изменения. Я предлагаю отправить четверых или шестерых.

Шило молча положил ему руку на плечо. Молчаливо поддерживая друга.

Эрвин, старый ингриец, откашлялся. Его голос, надтреснутый и тихий, зазвучал как шелест старых страниц:

— В наших хрониках, в тех, что уцелели после падения столицы, есть записи о Тёмной Войне, мы долго собирали эти знания, пытаясь перевести эти записи. Никому, никогда, не показывая, что мы обнаружили. О том, как Древние сражались с чем-то, пришедшим извне. Они называли это Пустотой. Они писали, что она не убивает — она стирает. Человек исчезает, а вместе с ним исчезает память о нём. Словно его никогда не существовало. Хроники обрываются на полуслове. Дальше — только пепел.

— Значит, это правда, — сказал Грук. — Мои шаманы... они тоже говорили о чем-то похожем. Эта история передавалась между ними от шамана к шаману. На севере спит что-то старше богов. Что-то, что не знает ни жалости, ни голода — только пустоту. Мои воины не боятся смерти. Смерть в бою — честь. Но это... — он покачал головой. — Против этого не выставишь щит. Это даже не враг. Это как... как сама смерть. Только намного хуже.

Серафима подняла амулет. Золотая шестерёнка вспыхнула ярче, осветив её лицо.

— Искра, — сказала она. — То, что осталось от Бога-Механизма. Она тоже чувствует. Мироздание дрожит. Как сказал Лекс, как струна, по которой ударил неумелый музыкант. Я не знаю, сколько у нас времени. Может...

Она не договорила. Но все поняли.

Лаэрон шагнул вперёд.

— Мой отец, лорд Силь'вариэн, заметил странные колебания в эфире. Наши маги не смогли дать логические объяснения. Такого не было со времён Падения Древних. Он просил передать, что дом Силь'Верен остаётся верен союзу. До конца.

Лекс кивнул, принимая сказанное, опёрся руками о стол.

— И так мы готовимся к войне, — сказал он. — Но не к такой, как прежде. Не с эльфами, не с баронами, даже не с богами. С тем, что хуже всего этого вместе взятого. С Пустотой. Первым делом мы должны обезопасить тылы. Механос — наш южный оплот. Если он падёт, мы потеряем кузницы, торговые пути и выход к равнинам. Стальной Шпиль — твердыня. Если и он падёт, нам негде будет держать оборону.

— Механос, — проворчал Кор-Дум. — Рагнар.

— Да. Рагнар предал нас. Продался равнинным эльфам, поддержал их за золото и обещания, которые скорее всего никогда не выполнили. Мы должны забрать город. Как можно скорее.

Мать Иллария поднялась со своего места — Я верховная жрица Богини жизни и очень долго прожила в Механосе. Мне не хочется крови и жертв. Но я понимаю, как он прогнил и если не очистить эту опухоль, то она разрастется. Придется ждать удар в спину постоянно. Поддерживаю.

Клык поднял голову:

— Мои сталкеры готовы. Мы знаем каждый проход в этом крысятнике.

— Мои воины тоже, — прогудел Грук. — Кулаки чешутся. Давно не было хорошей драки.

— И я пойду, — усмехнулся Шило. — У меня там есть один должок. Один торгаш задолжал мне три серебряных. Пора взыскать.

По комнате пробежал смешок. Короткий, нервный — но это был смех, который хоть немного разрядил обстановку. Первый за всё утро.

— Хорошо, — сказал Лекс. — После Механоса — Стальной Шпиль. Там сидит Мираэль и магистры, которые еще верят, что могут вернуть власть. Мы покажем им, что они ошибаются. А потом... — он сделал паузу, — мы попытаемся договориться с богами. У нас нет выбора.

— С богами? — Грым поднял бровь. — После всего, что они сделали?

— Не все боги хотят нашей смерти. Кователь и Лирна — на нашей стороне. Может быть, мы сможем убедить и других, что Пустота — общий враг. А если нет... — Лекс пожал плечами. — Тогда будем драться и с ними.

— Мне нравится этот план, — хмыкнул Кор-Дум. — Особенно та часть, где мы дерёмся.

— Тогда, — Лекс выпрямился, — все знают свои задачи. Клык, Грук, Шило — готовьте отряд. Выступаете как можно скорее. Грым, Кор-Дум — кузницы Механоса должны заработать круглосуточно, как только мы возьмём город. Мне нужно оружие: «Крохи», «Гром-палки», глушители, импульсные винтовки, по образцу из Гнезда. Всё, что можно успеть. Серафима и Мать Иллария ваша задача защитить и сократить жертвы с обеих сторон не каждый будет драться по своей воле. Многие заблуждаются или их принуждают. Айрин...

Он повернулся к ней.

— Ты остаёшься здесь. Координируй оборону. Если со мной что-то случится — ты поведёшь их.

Она встретила его взгляд. Ни слова возражения. Только короткий кивок. Не время было возражать.

— Хорошо.

Все начали расходиться. Комната наполнилась звуками — стук сапог, звон оружия, обрывки разговоров. Грым и Кор-Дум направились в кузницу. Клык, Шило и Грук — отправлять разведчиков и собирать отряд. Остальные разошлись по своим делам.

Лекс остался стоять у стола, глядя на карту.

Айрин подошла, встала рядом. Положила ему голову на плечё.

— Ты ведь не спал, — сказала она. — Я видела. Ты не ложился после того как проснулся.

— Не мог.

Айрин взяла его за руку и положила её на свой живот.

— У нас будет сын, — сказала она. — Мальчик. Здоровый. Крепкий. — Она улыбнулась, но в глазах стояли слёзы. — Будет, наверное, такой же упрямый, как его отец.

Лекс замер. Рука, лежавшая на её животе, дрогнула.

— Сын, наш сын — повторил он.

— Да.

Цепочка на его шее потеплела. Впервые за эту ночь и утро — по-настоящему.

— Я боюсь, — прошептал он. — Я так боюсь, что не могу дышать. Я боюсь не смерти. Я боюсь не успеть. Не защитить. Не справиться. Я боюсь, что этот мир, который мы начали строить, рухнет, и я ничего не смогу сделать.

— Я знаю, — ответила она. — Я тоже боюсь. Но я также знаю, что ты сделаешь всё, чтобы защитить нас. Ты всегда делаешь всё.

Она прижалась к нему, он обнял её — осторожно, словно она была сделана из самого хрупкого материала.

— Я сделаю всё, чтобы он жил, — сказал Лекс. — Даже если для этого придётся разобрать этот мир до винтика и собрать заново.

— Я знаю. Поэтому ты станешь хорошим отцом. А теперь, — она мягко отстранилась, — иди. Тебе нужно готовиться взять Механос.

Он усмехнулся, несмотря ни на что.

— Ты гонишь меня на войну, будущая мать моего сына?

— Я гоню тебя делать то, что ты умеешь лучше всех. Чинить сломанное. А этот город, — она кивнула на карту, — определённо давно сломан.

Он поцеловал её — коротко, но крепко — и покинул помещение.

В коридоре его ждал Клык. Он стоял, прислонившись к стене, и вертел в руках метательный нож.

— Разведывательный отряд готов. Выступаем на Механос как только они вернутся.

— Хорошо. Мы будем ждать.

Клык помедлил.

— Лекс... то, что ты видел. Это правда? Конец всего?

Лекс посмотрел на него.

— Не знаю. Но мы сделаем всё, чтобы этого не случилось.

Клык кивнул соглашаясь и ушёл, сунув нож в ножны.

Лекс остался один в тёмном коридоре. Он посмотрел на свою руку — ту, что только что лежала на животе Айрин. Пальцы всё ещё помнили тепло. Затем он сжал цепочку на шее. Она больше не источала холода. Она была тёплой.

— Я сделаю всё, — повторил он ещё раз в пустоту, так как никого рядом уже не было. — Клянусь.

И пошёл готовиться к бою. Потому что первый шаг к спасению мира — это вернуть город, который предал их. А дальше — больше. Дальше — всё остальное.

Глава 2. Тени на севере

Месяц Келемвар — Нарвион, 2002 г. Э.С. Следующее утро после совета.

Рассвет над Красными горами только начинал золотить вершины, Клык уже стоял у ворот базы, сидя на коне. Короткая грива на загривке топорщилась. Его хвост бил по крупу короткими, отрывистыми ударами — верный признак того, что даже конь чувствовал тревогу.

— Проверьте крепления сёдел и упряжь, — бросил Клык сталкерам, которые седлали низкорослых, выносливых степных лошадей. — Мы не можем позволить себе потерять ни минуты на привал из-за хреновой подпруги.

Те сталкеры, что пошли на разведку, являлись лучшими из лучших. Те, кто выжил в Змеиных землях, кто охотился на тварей Пустоши, кто знал цену тишине и скорости. Клык лично отбирал каждого.

Четверо. Четверо теней в серо-зелёных плащах, с лицами, скрытыми под капюшонами. У каждого — гаусс-винтовка, извлечённая из древнего города «Гнездо». Оружие, способное пробить камень и металл. Тяжёлые магазины с конденсаторами. Кристаллы-связки на поясах — маленькие, в оправе из звёздного железа, чтобы переговариваться на расстоянии. Ножи из ингрийской стали. И главное — запас факелов.

— Командир, — окликнул его один из сталкеров, бывший наёмник из Вольных городов, с сединой в рыжей бороде. — А пацан-то с нами? Серьёзно?

Клык обернулся.

Молодой охотник стоял у крайней лошади, пытаясь затянуть подпругу дрожащими пальцами. Лет семнадцать, не больше. Худой, с острыми скулами и слишком большими глазами. То ли от волнения и страха, а может, просто уродился таким. Месяц назад его выкупили из рабства в Механосе — он был слугой у какого-то купца, хотя рабство официально запрещено. Но потихоньку практиковалось. Его выкупили и дали свободу. Он выразил желание присоединиться к сопротивлению на базе Лекса. Вчера вызвался добровольцем на разведку. Сказал: «Я охотник. Мой отец учил меня читать следы. Я очень хочу быть полезным, а не дармоедом, просто так проедающим еду».

Клык тогда посмотрел на него долгим оценивающим взглядом — о чём-то задумался. Коротко кивнул, принимая решение.

— Да серьёзно, — ответил он Игнису. — Каждый, кто желает, должен пройти своё первое задание. Чем это задание хуже другого? Тем более в это совсем непростое для нас время. Я тоже когда-то был зелёным.

Бывший наёмник хмыкнул, но спорить не стал.

Через пятнадцать минут отряд выступил. Шесть всадников, семь лошадей — седьмая везла припасы, а также связку дров и факелов, так как в Запретных землях найти что-то из горящего было сложно. За воротами базы, не так далеко, где кончалась проторённая дорога и начиналась дикая степь. Высокая трава, качающаяся под утренним освежающим ветром, — скоро он сменится опаляющим зноем. Вдали — сизые громады северных перевалов, куда очень редко кто-то ходил. А ещё реже — возвращался назад.

Клык ехал первым, на крупном чёрном жерёбце, который слушался каждого движения повода. Лошади сталкеров шли след в след, экономя силы. Говорили мало. Обычная разведка: смотреть внимательно вперёд и по сторонам, слушать, не донесёт ли ветер какие-то звуки, чувствовать землю.

— Сколько нам ещё до перевалов? — спросил молодой охотник у ехавшего рядом сталкера — самого старого из отряда, человека лет пятидесяти, с лицом, изрезанным шрамами.

— Два дня быстрым ходом, — ответил он, не поворачивая головы. — Если не будет тумана или ещё какой напасти. А если будет, то, не дай Кователь, другое — три. Или вообще никогда.

— Никогда?

— Туман в этих краях… не простой, парень. Говорят, он помнит тех, кто тут пропадал. И зовёт их. А они уже зовут живых.

Охотник побледнел, но всё же промолчал. Он сжал поводья побелевшими костяшками и уставился на спину Клыка.

В полдень сделали первый привал. Спешились, отпустили лошадей попастись — здесь ещё была живая трава. Сталкеры достали сухой паёк: вяленое мясо, сухари, воду из фляг. Охотник жевал механически, не чувствуя вкуса.

— Имя-то у тебя есть? — спросил его здоровяк, которого почему-то все звали Молчуном — на самом деле самый разговорчивый из всех в отряде, просто говорил только по делу.

— Ян, — ответил парень. — Ну… меня так звали в детстве. Потом хозяин переименовал в «Шустрика».

— Ян, значит, — Молчун кивнул. — Очень хорошее имя.

Клык, сидевший чуть поодаль на камне, чистил ногти коротким ножом. Он слушал краем уха, но не вмешивался. Мальчишка должен найти своё место сам. Или сломаться. Так было всегда в отряде сталкеров. Либо вписывался, либо уходил, далеко не всегда живым, погибая на рейде.

На закате второго дня они всё-таки увидели перевал.

Горы подступали ближе, сжимая степь в узкое горлышко. Здесь уже воздух стал холоднее, сменяя жаркий воздух степей — почти на зимний, хотя календарь показывал середину осени — месяц Келемвар. Лошади начали ещё больше нервничать, фыркали, косили глазами на тени, как будто в них кто-то затаился.

— Дальше идём пешком, — приказал Клык, спрыгивая с седла. — Лошадей оставляем здесь. С ними останется… — он оглянулся на Яна. — Ты умеешь обращаться с лошадьми?

— Да, командир. Я в конюшне работал.

— Хорошо. Оставайся с лошадьми. Мы пойдём впятером, ты ждёшь тут.

— Но я…

— Ты нужен здесь. Твоя задача — сохранить лошадей и дождаться нас, всего сутки, не более. — Клык во время походов и вылазок не терпел возражений, так как они могли привести к трагедии. Все претензии и разборы — по завершении миссии. — Если мы не вернёмся к завтрашнему вечеру — уводи лошадей как можно скорее и доложи Лексу. Понял?

Молодой охотник кивнул, стиснув зубы, явно неохотно. Его отправили стеречь лошадей. Как мальчишку. Как недомерка.

Клык взял с собой всех сталкеров, что пошли с ним. Дальше только пешком, вверх по каменистой тропе, где лошади поломали бы ноги и копыта. И тогда им пришлось бы идти назад пешком, что сократило бы их шансы на выживание и увеличило бы время на выполнение задания.

Три непростых часа подъёма по осыпям, мимо замшелых валунов, мимо корявых сосен, которые становились всё более редкими с каждым метром подъёма, а потом и вовсе исчезли. Только камни. Серые, холодные камни. И глубокая тишина.

Один из сталкеров первым заметил странность.

— Командир, — позвал он шёпотом. — Смотри, что-то не так с травой.

Клык опустил взгляд. Трава здесь была… серой. Не увядшей — нет, увядшая трава желтеет или буреет. Эта была как будто пепельной, словно кто-то вытянул из неё все краски жизни. Клык нагнулся, провёл пальцем по стеблю. Стебель от прикосновения рассыпался в пыль.

— Не жжёная, — сказал сталкер, тоже рассматривая один из пучков. — И даже не сухая от солнца. Просто… мёртвая.

— Дальше будет ещё хуже, — буркнул другой сталкер. — Задницей чую.

Они выдвинулись дальше. К исходу третьего дня по счёту от выхода из базы отряд достиг перевала.

Перевал открылся перед ними внезапно — как порез на горной гряде. Узкая седловина между двумя пиками, за которой лежала… пустота.

Не буквально. Земля там была. Но она была мёртвой.

Клык поднял руку, приказывая остановиться. Сталкеры послушно замерли, бесшумно, как и подобает. Оружие вскинуто. Благо они одними из первых прошли обучение и тренировки, как пользоваться этими винтовками.

Они будто стояли на границе жизни и смерти.

Впереди, насколько хватало глаз, расстилалась равнина, покрытая серой, ломкой травой, которая рассыпалась в пыль от малейшего ветерка. Деревья — чёрные, хрупкие, словно обугленные, но без малейшего признака пожара. Ни дыма, ни гари. Просто… цвет ушёл. Жизнь ушла.

— Господи помилуй, — выдохнул кто-то из сталкеров, в его голосе впервые за много лет прозвучал неподдельный страх. — Что ж это такое?

— Тишина, — сказал другой сталкер. — Слышишь?

Клык прислушался. Ничего. Ни птиц, ни стрекота насекомых, ни шороха зверья. Ветер — да, ветер иногда проходил по мёртвой траве, заставляя её шуршать, как сухой песок. Но это был не живой звук. Это был звук пустоты.

— Абсолютно мёртвая земля, — прошептал ещё один. — Я такого никогда не видел. Даже в Пустоши есть мухи, падальщики, хоть что-то. А здесь… как будто бы вообще ничего.

Клык шагнул вперёд, на серую траву. Под его сапогами она не просто хрустела — она исчезала, превращаясь в облачко пепла. Он сделал ещё несколько шагов. Подошёл к ближайшему чёрному дереву. Оно было как уголь, холодное. Клык постучал рукоятью ножа по стволу — дерево раскололось с сухим треском, внутри оказалось таким же чёрным.

— Ни мха, — сказал он, разглядывая камни у корней. — На камнях нет мха. И лишайников. Даже плесени. Ничего.

— Командир, — позвал его Ветер. — Смотри.

Ветеран показывал на небо. Там, в вышине, кружила одинокая ворона. Она делала широкие круги, но почему-то не садилась на мёртвые деревья. А потом вдруг сложила крылья и камнем упала вниз — прямо на серую траву. Ударилась о землю и замерла.

— Вот и всё, — сказал Клык. — Даже птицы не хотят здесь жить.

— Или не могут, — поправился Клык. Он вытащил кристалл-связку, активировал. — Клык — Базе. Приём.

Треск помех, потом голос Лекса, искажённый расстоянием:

— Слышу тебя. Докладывай.

— Мы на перевале. Земля мёртвая, совсем. Трава серая, деревья чёрные, ни зверья, ни насекомых. Только что ворона упала мёртвая с неба.

Пауза. Лекс переваривал.

— Ещё что-то видели?

— Нет. Но мы только на границе. Дальше не заходили.

— Не заходи. Разбейте лагерь, наблюдайте. Если что-то будет не так — немедленно уходите. Живыми вернуться важнее информации. Понял?

— Понял, — Клык убрал кристалл. Повернулся к сталкерам. — Лагерь здесь, на границе. Мы должны понять, что происходит. Костра не жечь — дерево не горит, а если и загорится, неизвестно, что привлечёт. Разжигаем из того, что принесли с собой, готовим горячую еду и сразу тушим. Спать по очереди. Факелы держать наготове.

Они нашли неглубокую пещеру в скальном выходе — естественный грот, достаточно глубокий, чтобы укрыть пятерых. Двое собрали камни для баррикады. Третий выставил сигнальную нить с колокольчиками у входа. Клык лично проверил все факелы — каждый давал яркое, живое пламя, которое немного разгоняло тьму и давало хоть немного ощущение жизни.

В бой шли с гаусс-винтовками наготове, но Клык очень надеялся, что до боя всё же не дойдёт. Задача — наблюдать, засвидетельствовать и в итоге всем вернуться. На поверхности вечер опускался быстро. Тени удлинялись, но это были самые обычные тени от камней, остатков деревьев. В пещере и так было прохладно, а к вечеру стало ещё холодней. Сталкеры быстро разожгли огонь из принесённых с собой сухих досок. Подогрели походный паёк в котелках. Им же и поужинали, передавая друг другу флягу с холодной водой.

— Командир, — спросил один, жуя вяленое мясо. — А что это вообще за хрень? Траву убивает, деревья убивает, птиц… нас тоже того?

— Нет. Это Пожиратель, — коротко ответил Клык. — То, что мы видим, в целом безвредно. Пустота просачивается в наш мир. Она не живёт — она уничтожает жизнь.

— И как с этим бороться?

— Лекс что-нибудь придумает, по крайней мере я очень надеюсь на это. Поэтому мы здесь. Чтобы он понял больше.

Второй, сидевший у входа с винтовкой, скептически хмыкнул:

— Наш инженер… он, конечно, умный. Но против такого? Против того, от чего боги страшатся?

— Заткнись, — рыкнул Клык. — Не для того мы его выбирали, чтобы сейчас сомневаться. Наше дело — разведка. Его — война и выживание. Каждый делает свою работу.

Игнис пожал плечами, но всё же замолчал.

Ночь наступила. Темнота здесь была особенной — не просто отсутствие света, а густая, давящая, словно кто-то накрыл мир одеялом из чёрной непроглядной ткани. Луны не было видно за густыми облаками. Как, впрочем, и звёзд. Только редкие всполохи далёких эфирных бурь подсвечивали горизонт фиолетовым.

Клык взял первую вахту. Он сел у входа, положив винтовку на колени, всматривался в непроглядную темноту. Костёр и факелы уже потушили, чтобы не привлекать внимание. Глаза постепенно привыкли, но он не видел ничего. Только холодные камни, остовы бывших деревьев и холодную землю.

И вдруг — движение на грани чувствительности. Можно было бы и пропустить, но на фоне абсолютной тишины и мёртвой обстановки не заметить было трудно.

Слева, у подножия скалы, что-то шевельнулось. Клык напрягся, нащупал факел. Прищурился.

Тень. Но не от камня. Тень, которая двигалась сама по себе. Плоская, двумерная, как кусок чёрной бумаги, скользящая по земле, по камням, по вертикальным поверхностям — для неё, казалось, не существовало преград.

— Подъём! — рявкнул Клык, вскакивая. — Там кто-то есть!

Сталкеры среагировали мгновенно — результат тренировок и боевого опыта. Двое уже держали факелы, третий вскидывал винтовку.

Но то, что пришло, не стало ждать.

Они появились беззвучно, как и подобает теням. Сначала одна, потом две, следом ещё десять. Они скользили по стенам пещеры, по земле, по спинам сталкеров — холодные, липкие, словно прикосновение страха и ощущения неизбежной смерти.

Ещё один часовой — самый молодой из сталкеров — стоял у входа, чуть в стороне от основных сил. Он успел только вскинуть факел, когда тень коснулась части его оголённой ноги.

Лис замер. Его лицо начало сереть за секунду — краски уходили, как вода из опрокинутой чаши. Он не успел закричать, даже не охнул. Просто рухнул, как подкошенный, и больше не шевелился.

— Лис! — заорал Молчун.

— Свет! Давай свет! — Клык зажёг два факела и сунул их в сторону теней.

Живое пламя дрогнуло, но, справившись, ярко вспыхнуло, отгоняя тьму. Тени заметались, раздражённо, как будто зашипели — Клык мог поклясться чем угодно, что услышал шипение, хотя откуда у теней голос? — и отпрянули, сползая в углы, где свет был слабее всего.

Тот, что с винтовкой, тоже зажёг факел. Четыре огня скрестились в пещере, создавая островок безопасности. Тени жались к стенам, но не уходили. Ждали любого момента, любой оплошности живых людей.

— Немедленно отходим! — скомандовал Клык. — Забираем Лиса и отходим к лошадям!

— Он мёртв, командир! — крикнул один из сталкеров, проверив пульс у посеревшего тела. — Мгновенно!

— Забираем! — повторил Клык. — Тело надо показать Лексу. Узнать, от чего умер.

И тут случилось то, чего Клык не ожидал никогда.

К ним пришёл молодой охотник — Ян, который оставался внизу у перевала с лошадьми: — Впустите меня, мне там одному страшно и холодно. Не хочу быть один.

— Ян! Стоять! Откуда ты здесь взялся? И почему тебя не трогают? — рявкнул Клык, но парень как будто не слышал. Или всё же слышал, но не хотел или не мог уже ответить.

Он аккуратно зашёл в круг света, опустив голову. Тени как будто обходили его стороной. А он всё канючил, чтобы его пустили.

— Чтоб тебя… — почувствовав сталкерским чутьём опасность, выругался Клык. — Молчун, это, скорее всего, уже не Ян, стреляй!

Молчун, не споря с командиром, выстрелил в голову, доверяя чутью командира, не раз спасавшему их из передряг. Ян вскинул голову — и вот тогда они увидели посеревшее лицо с обсидиановыми чёрными глазами. Молчун выстрелил ещё несколько раз, и только тогда Ян произнёс: — Вы все останетесь тут и погрузитесь в вечное ничто. С вас всё начнётся. — Упал на спину, из его открытых глаз вырвалась тень, заметавшаяся на свету.

— Молчун, Игнис — прикрываете отход с телом, остальные — со мной!

Он рванул наружу, выставив факел перед собой как копьё. Игнис с Молчуном, который тащил два тела, — за ним, пыхтя и матерясь на чём свет стоит.

Снаружи было темно, хоть глаз выколи. Лун нет, звёзд нет. Только слабое фиолетовое зарево на горизонте. Клык и сталкер, что пошёл с ним, подняли факелы выше, свет заметался по равнине.

— Все за мной! Молчун, ничего не знаю, несёшь два тела через не хочу, мы тебя прикрываем светом и огнём факелов.

Тишина. А вот направление было выбрать почти нереально — в глухой ночи, в которой не было никакого света, кроме факелов.

— Туда! — Клык почему-то выбрал именно этот путь.

Они бежали по мёртвой траве, которая рассыпалась под ногами в пепел. Бежали, размахивая факелами, чтобы тени не смели приблизиться. Молчун начал отставать из-за тяжести двух тел — его лёгкие были не те, что в молодости.

Клык с остатками отряда добрался до края какой-то расщелины — широкой трещины в земле, куда не проникал свет его факела, в ней как будто роились эти тени. Они явно шли не в ту сторону.

— Командир, я не выдержу нести так долго двоих, у нас кончатся факелы, и нас задавят всех. Нужно кого-то оставить, взяв что-нибудь для доказательства.

Клык, недолго думая, приказал положить охотника на землю, наклонился, сдёрнул с него плащ. Края были разорваны — словно он с кем-то дрался. Или что-то тащило его за этот плащ.

— Эх, Ян! Кто бы знал, что так будет.

Он посветил факелом в расщелину. Огонь осветил каменные стены, уходящие вниз, в непроглядную черноту. Там, на глубине, мелькали тени. Или показалось.

— Командир, всё, его нет. Мы ничего не сделаем, тем более в таком месте и темноте. Надо возвращаться.

— Я знаю, — Клык сжал плащ в кулаке. — Знаю. Из-за того, что мы шли не туда, у нас мало факелов, их не хватит. В пещере — запас дров и факелов.

Они вернулись в пещеру. Ветер и Молчун вытащили тело Лиса наружу, завернув в плащ Яна. Факелы продолжали гореть, отгоняя тени, которые снова сползлись к пещере, как змеи к теплу.

— Сразу на рассвете уходим. Сейчас сидим здесь, разжигаем быстро огонь, светим во все стороны, никому даже не думать спать. Ждём утра.

Четыре часа. Целых четыре часа они сидели в пещере, окружённые тенями, которые не решались приблизиться к огню, но и не собирались уходить. Клык подкладывал сухие ветки и ручки факелов, что заканчивали гореть, в костёр, следом зажигая свежие факелы, предусмотрительно взятые с собой. Один из оставшихся держал свой, хотя рука уже дрожала от усталости. Второй, держа факел, читал молитву — старую ингрийскую, какую не вспоминал лет двадцать. Ещё один сжимал винтовку вместе с факелом, смотрел в одну точку.

Тени ждали. Они знали, что огонь не может гореть вечно.

Но к счастью и большому облегчению для всех в отряде, рассвет наступил раньше, чем догорели факелы.

Первые утренние лучи осеннего солнца — негреющие, слабые, пробивающиеся сквозь низкие облака — упали на перевал. Тени исчезли. Не отступили — а именно исчезли, как будто их никогда и не было в этой серой округе.

Клык осторожно вышел из пещеры, щурясь на свет. Вокруг — всё та же мёртвая земля, серая трава, чёрные деревья. Ни следов теней, ни признаков вчерашней — то ли схватки, то ли попытки бегства. Только тело одного из них, завёрнутое в плащ молодого охотника, лежало у входа.

— Все встали, — сказал он хрипло. — Уходим как можно скорее из этого проклятого места. Оно явно опаснее, чем может показаться изначально.

Они спускались с перевала молча. Не говорили о том, что видели. Не обсуждали потери. Каждый нёс своё: один — что не спас товарища и друга, другой — молитву, сорванную на полуслове, третий — злую, глухую ярость.

Клык же нёс тело Лиса на плечах. Это была тяжесть не столько физическая, сколько моральная. Лис был молод. У него осталась девушка в Механосе — Молчун как-то видел, как они целовались у ворот кузницы. А теперь Клык принесёт ей свёрток с телом и скажет: «Прости, он погиб героем».

Героем. Какое глупое слово для того, кто просто стоял на часах и не успел даже выстрелить.

К полудню они добрались до места, где оставили на страже молодого и лошадей. Лошади так и стояли стреноженные; поначалу никто даже не задумался, почему тени не тронули лошадей. Но очень скоро чуть в отдалении заметили ещё заводную лошадь. Неудивительно, что её никто не заметил: она лежала сморщенная, серая и сухая, как будто с неё отжали всю влагу. Очень странное поведение. Попросту никто из ранее известных врагов никогда просто так не убивал лошадей. Так и здесь: все лошади оставались целыми, кроме одной — заводной, что везла их припасы.

Никто не стал долго задумываться над этим. Всем хотелось побыстрее покинуть это место.

Они привязали тело к свободной лошади, остальные сели в свои седла. Молчун взял в повод свободную. Клык сел на своего жеребца, оглянулся на перевал.

— Уходим. Полным ходом. Нам необходимо быть в базе через день.

Они двигались всю ночь, освещая дорогу факелами. Клык гнал лошадей без жалости, но всё же иногда приходилось останавливаться и давать им хоть немного времени на отдых — на привалах по полчаса. Кроме этих остановок — больше никуда, только вперёд. Только домой.

На рассвете второго дня они увидели Красные горы — родные, привычные, живые. Здесь не было мёртвой земли. Здесь ещё пели птицы. Здесь был воздух, который можно было вдыхать без страха, что он высушит лёгкие.

Клык въехал в ворота базы, когда солнце только поднялось над стенами. Его ждали. Лекс сам вышел навстречу — без свиты, без охраны, в простой рубахе и штанах, с закатанными рукавами. Айрин стояла чуть позади, положив руку на цепочку фамильного медальона.

Клык спрыгнул с коня. Земля качнулась под ногами — он не спал почти двое суток. Но не подал виду.

— Докладывай, — сказал Лекс тихо. — Но не здесь, я вижу у тебя потери. Пойдём.

Они прошли в командный центр. Клык приказал одному из сталкеров принести свёрток туда же и помалкивать пока.

— Я потерял двоих, — голос Клыка был сухим, ровным, почти без эмоций. — Один — на часах, мгновенно. Касание тени. И тот парень… охотник, доброволец. Пришёл в панике ночью, говорил, что напуган, что ему холодно. Я только чутьём понял, что это уже не он, только выстрел в голову его остановил. Попытались выйти ночью, но не смогли сориентироваться в такой серости и тьме. Пришлось бросить одного, иначе бы не вышли. Это нас и спасло. И ещё странность: лошадей не тронули, кроме заводной.

Он снял с тела на полу обёрнутый вокруг него свёрнутый плащ, положил на каменный стол.

— Вот. Его плащ. Забрали хоть что-то.

Лекс взял плащ, осмотрел. Потом перевёл взгляд на тело, которое сталкеры сняли с лошади. Лицо Лиса было серым — неестественно, не как у мёртвого, а как у того, из кого вынули саму суть жизни.

— Что же это было? — спросила Айрин, подходя ближе.

— Тени, — ответил Клык. — Двумерные силуэты. Не боятся оружия — пули проходят сквозь них. Им страшен свет. И только свет. Ну, по крайней мере, мы только о таком способе знаем. Факелы отогнали, но не убили. Мы даже не видели врага по-настоящему. Только какие-то тени на стенах.

Он помолчал, глядя на плащ Яна.

— Он был молодым. Хотел доказать, что может быть полезным.

Тишина повисла над двором. Сталкеры молчали, опустив головы. Лекс сжал плащ в кулаке, потом аккуратно сложил и отдал стоявшему рядом Эрвину. На какое-то время крепко задумался, смотря на тело сталкера.

— Слушай меня внимательно, друг, необходимо немедленно сжечь и коней, и тело. Но по отдельности, нужно кое-что проверить. Видно, было, что решение принимается не просто. Если ничего не произойдёт — то слава богу. А вот если — тогда у нас будут ценные сведения.

— После этого похороните с почестями, — сказал он тихо. — Обоих. Мальчишка вызвался добровольцем. Это стоит уважения.

Он положил руку на плечо Клыка. — Я понимаю, что ты устал, но сталкера мы должны сжечь сами, чтобы не пошли слухи. Коней жалко: если не транспорт, то хоть еда. Но не будем о печальном. Лошадей сожгут орки, я попрошу.

Вызвали Гурка, попросив зарезать и сжечь коней дотла. Сами же сложили за стенами небольшой погребальный костёр, водрузив на него погибшего. Присутствовали: Лекс, Айрин и Клык со своим отрядом из троих человек.

— Он был смелым и, несмотря на молодость, опытным сталкером, — сказал последнюю речь Клык. Остальные молча стояли, отдавая последнюю дань погибшему. Клык поднёс факел. Огонь жадно занялся на сухих дровах, перекинулся на тело. Поначалу всё было как обычно, но в какой-то момент тело выгнуло дугой, из глаз повалило что-то чёрное. Оно попыталось с воем кинуться к ближайшему стоящему сталкеру, но не успело. Растаяло на солнце — и правда, как тень.

— Вот оно как, — произнёс Лекс. — Они пытались не просто вас убить, но и захватить, потому и лошадей оставили. Если бы то, что поселилось в ваших погибших телах, добралось до нас ночью…

Пришёл Грук с докладом, что лошадей забили и жгут.

— Жалко столько вкусной еды. Можно было пир устроить.

— А ничего странного не было? — спросил Лекс.

— Нет, всё, как всегда. Огонь, мясо — необычного мы не ели, и всё.

— Ладно, друг, иди к своим, доделайте дело и отдыхайте. На совете всё расскажу.

— Всё-таки, если бы они ещё и захватили лошадей, то вряд ли бы по солнцу они выжили, а так — самые обычные лошади. Да и заводная им не к чему. Вот и вся загадка.

— И ты иди отдыхай, Клык. Тебе нужны силы. Завтра с утра совет. Теперь мы знаем, что враг не ждёт.

Клык кивнул. Повернулся, пошёл в казарму, не оглядываясь. За ним последовали остальные сталкеры. Они несли своё горе молча, как несли его всю жизнь.

Лекс и Айрин остались во дворе, глядя на север, туда, где за горами лежала мёртвая земля и скользили тени, а может, и не только тени.

— Тени, — прошептал он. — Всего лишь тени.

Но в его голосе не было облегчения. Потому что он знал: если тени уже здесь, то тот, кто их отбрасывает, стоит за горизонтом и делает первый шаг.

Айрин подошла, взяла его крепко за руку.

— Ты найдёшь способ, — сказала она.

— Обязательно, — ответил Лекс, переведя взгляд на костёр. — Сделаю всё возможное и невозможное.

Глава 3. Та, что носит тень

Месяц Нарвион, 2002 г. Э.С. Глубокая ночь Тайный кабинет Леди Мираэль в подземельях Стального Шпиля

В кабинете, как обычно, было темно и мрачно. Только три неизменные свечи на столе из чёрного дерева отбрасывали дрожащие тени на стены, всё так же иногда принимающие причудливые, почти живые формы — то ли крадущегося зверя, то ли сгорбленного старика, то ли ещё кого похуже. Мираэль сидела почти неподвижно, её пальцы, унизанные перстнями, лежали на столе, только один из них — указательный на правой руке — чуть заметно постукивал по полированной поверхности. Ритм, который никто не мог бы услышать за толстыми стенами. Ритм, который выдавал её то ли волнение, то ли нетерпение.

Стук. Пауза. Стук. Пауза. Стук-стук-стук — быстрее, быстрее, пока она не одёрнула себя усилием воли.

Она ненавидела ждать. Ненавидела это липкое, вязкое чувство беспомощности, когда всё, что ты можешь сделать — сидеть и смотреть, как мир катится в бездну, а ты не в силах ничего изменить. По крайней мере, пока. Она ждала не гостя — ждала ответа на вопрос, который мучил её уже несколько часов. С того самого момента, как эфир содрогнулся. С того самого момента, как осколок в ней ожил.

Мираэль поднесла ладонь к лицу. Иллюзия, скрывавшая багровый узор, всё ещё держалась, но с трудом — вена под ней пульсировала так яростно, что маскировка истончилась, сквозь неё проступал зловещий, ритмичный свет. Казалось, сама тьма сочится сквозь её кожу, рвётся наружу, требуя внимания. Она чувствовала его — не сколько физически, а как-то глубже, на уровне инстинктов. То, что было лишь сгустком энтропии в её руке, теперь резонировало. Резонировало с чем-то огромным, древним и невероятно далёким, необъятным. С чем-то, что так внезапно пробудилось.

Это там, на севере, — подумала она, по спине пробежал холодок — не тот, что от сквозняка, тот, что рождается глубоко внутри, когда ты понимаешь: случилось нечто, чему нет объяснения. За горами, за перевалами, за Запретными землями.

Она не знала, что это такое. У неё не было легенд дворфов о Пожирателе, не было ингрийских хроник о Тёмной Войне. Она была магом-прагматиком, а не хранителем древних тайн. Она начала ощущать чужой голод. Абсолютный, всепоглощающий, не сравнимый ни с чем, что она испытывала когда-либо раньше. Так мог бы чувствовать себя кролик, впервые ощутивший взгляд волка — только волк был размером с гору, а может быть и больше. И смотрел он не на неё одну, а как будто на весь мир сразу. Ещё она чувствовала холод. Тот самый холод, который она ощутила, когда впервые позволила осколку коснуться своего разума. Тогда он был лишь отголоском, шёпотом из бездны. Теперь он ревел, как ураган, от этого рёва у неё сводило зубы.

Мираэль не была дурой. Она понимала: если эта сила вырвется на свободу, от мира не останется ничего. Ни Шпиля, ни Механоса, ни Лекса, ни его жалкой армии. Но что самое главное не станет её самой. Ни единого следа, ни единой памяти — только пустота, пустота, пустота. Это знание должно было бы повергнуть в ужас кого угодно — и, надо признать, на мгновение она именно это и почувствовала, как внутри что-то сжалось, что-то древнее, животное, требующее бежать, прятаться, спасаться.

Она подавила и этот порыв. Потому что там, где другие видели гибель, она видела возможность.

Хаос — это лестница. Так говорил один мудрец имя, которого стерлось во времени, сам того не зная, описывая её философию. И сейчас эта лестница вела к вершине, о которой она не смела и мечтать. Но чтобы взойти на неё, нужно было обезопасить свой путь. Убрать главное препятствие.

Лекса.

Она произнесла это имя мысленно — и тут же почувствовала, как багровая вена на руке вспыхнула ярче, словно отзываясь на её ненависть. Да, ненависть. Мираэль не привыкла обманывать себя — она ненавидела Лекса. Ненавидела его самоуверенность, его принципы, его проклятое благородство. Ненавидела за то, что он — человек, жалкий человечишка из другого мира — посмел бросить вызов системе, которую они выстраивали веками. Ненавидела за то, что он уже победил Нергал и теперь стоял на пути к её собственной победе.

Он ещё не захватил Механос, но она знала — это вопрос времени. Её шпионы докладывали: его армия на марше, его лазутчики уже проникли в город. Этот жалкий торгаш Рагнар слишком труслив и слишком жаден, чтобы оказать серьёзное сопротивление. Он либо сдастся, либо будет раздавлен, как вошь под ногтем. После Механоса придёт очередь Стального Шпиля. Её города. Её крепости. Её источника власти. Лекс не оставит ей ничего — он раздавит Магистериум, распустит тайную канцелярию, лишит её влияния, которое она выстраивала столетиями. Всё, чего она добилась — положение, власть, страх в глазах подчинённых и уважение в глазах врагов, — всё это обратится в пыль.

При мысли об этом её кулаки сжались, ногти впились в ладони. Она очень отчетливо представила, как Лекс входит в её кабинет, как садится в её кресло, как разбирает её бумаги своими грубыми человеческими пальцами. Представила — и едва не задохнулась от дикой ярости.

Если она не ударит первой.

Мираэль резко поднялась — кресло откатилось назад и ударилось о стену — подошла к карте, развёрнутой во всю стену. Пальцы пробежали по южным границам, задерживаясь на отметках, обозначавших скопления войск. Азур. Бог войны, чья армия была потрёпана в предыдущих стычках, но не уничтожена окончательно. Она знала — Человек в Сером доложил ещё вчера, — Азур собирает остатки своих воинственных легионов в южных равнинах. Его жрецы мечутся по городам, вербуя всех кого удастся заманит посулами и золотом, обещая что то одно а иногда и всё сразу. А иногда и прощение грехов, что для некоторых было не менее важно. Его аватары всё ещё сияют в храмах, призывая к священной войне против еретика что посмел выступить против богов. Человечишку Лекса.

Азур очень силён. А ещё он был зол. Зол на Лекса за дерзость — она понимала эту злость, она сама чувствовала её каждый раз, когда думала о Наследнике. Она находила это забавным: боги, оказывается, тоже умеют чувствовать, совсем как смертные. Он злился на саму судьбу — и тут уже она не могла его винить. А гнев, как известно, делает даже самых разумных существ предсказуемыми. Предсказуемый бог — это полезный бог. Инструмент, который можно направить в нужную сторону, пока он сам уверен, что действует по своей воле.

«Ты дашь мне то, что мне нужно», — прошептала Мираэль, в её шёпоте было что-то почти интимное, как в обещании любовнику.

Она закрыла глаза, сосредоточилась. Магия иллюзий была её второй натурой, но сейчас ей требовалось совсем иное — магия поиска, магия связи. Она вытянула руку вперёд, вена вспыхнула ярче, отзываясь на её волю со всей готовностью, которая уже не пугала, а приносила радость. Она не призывала Азура нагло, как вызывают никчемного слугу — это было бы глупо и опасно на данном этапе, боги не прощают такого. Она отправляла сигнал. Маяк. Крошечную, едва уловимую искру своего присутствия, замаскированную под молитву жрицы, под случайный всплеск эфира, под что угодно. Искру, которую мог заметить только тот, кто сам искал союзников.

Ответ пришёл быстрее, чем она ожидала. Намного быстрее. Значит, бог войны действительно почти в отчаянном положении, если так жадно хватается за любую протянутую руку. Мираэль усмехнулась про себя. Отчаяние — это слабость. А слабость — это то, чем она умела пользоваться лучше всего. А с осколком сердца той кто лучше других умел манипулировать эмоциями, её умение кратно усилилось.

Воздух в кабинете сгустился, стал тяжёлым, как перед грозой. Запахло озоном и чем-то ещё — чем-то металлическим, горячим, как раскалённый меч, опущенный в воду. В центре комнаты начало формироваться свечение. Сначала — едва заметное, как марево над раскалённым песком. Потом — ярче, ослепительнее, пока, наконец, перед Мираэль не предстал аватар.

Она видела его однажды, много лет назад, на какой-то церемонии в храме. Но тогда он был далеко, на возвышении, окружённый жрецами и дымом благовоний. Теперь он стоял в двух шагах от неё — и это было совершенно другое ощущение.

Он был огромен. В три человеческих роста, с головы до ног закованный в доспехи из чистого света, которые, казалось, были выкованы из солнечных лучей. За его спиной пылали два огненных крыла, не обжигающих, но излучающих такую мощь, что свечи на столе замигали и едва не погасли, а кожа Мираэль начала нагреваться, несмотря на все защитные чары. В правой руке он держал меч — длинный, прямой, с клинком из белого пламени, которое гудело, как растревоженный улей. Его лицо скрывал шлем, но даже сквозь прорези для глаз не было видно ничего, кроме ослепительного сияния — сияния, в котором, как ей показалось, можно было разглядеть отблески далёких сражений, крики умирающих и звон мечей.

Мираэль не встала. Сердце билось где-то в горле, но она не позволила себе даже вздрогнуть. Она лишь чуть склонила голову — ровно настолько, чтобы жест можно было принять за уважение, но не за подобострастие. Она знала, что боги, особенно такие, как Азур, не ценят раболепия от тех, кого считают ниже себя. Они ценят силу — а сила сейчас была в том, чтобы не отвести взгляд.

— Великий Азур, — произнесла она, и её голос прозвучал ровно, без дрожи, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Я польщена, что ты откликнулся на мой зов.

— Ты звала меня, смертная. — Голос аватара звучал как раскат грома, отражаясь от каменных стен так, что с потолка посыпалась каменная крошка. — Говори. У меня очень мало времени. Война не ждёт.

— Как и все мы. — Мираэль позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку — ту самую, которая так бесила её врагов и так успокаивала союзников. — Я знаю, что ты собираешь армию. Я знаю, что Лекс — твоя цель. И я знаю, что прямо сейчас он идёт к Механосу, чтобы захватить его, сделав его своим оплотом.

Аватар сделал шаг вперёд. Пол под его ногами задрожал, Мираэль почувствовала, как вибрация отдаётся в костях.

— Это известно каждому, у кого есть уши. Зачем ты отвлекла меня, женщина? У тебя есть что-то, чего я не знаю? Так говори не тяни время!

«О да, мой бог — подумала она, — у меня есть то, чего ты точно не знаешь. У меня есть осколок сердца твоей мёртвой сестры в руке, и я только что заключила сделку с существом, которое древнее тебя в тысячу раз». Но вслух она сказала совсем другое.

— У меня есть то, чего нет у твоих жрецов. — Мираэль поднялась и подошла к карте, остановившись в шаге от сияющей фигуры. Жар, исходивший от аватара, был почти невыносим — она чувствовала, как кожа на лице начинает сохнуть, как по спине бегут струйки пота, — но она не отступила. — Лекс сейчас слаб. Его силы рассеяны, его союзники ещё не стянули войска. Дворфы только-только начали мобилизацию, орки ещё не собрали свои племена, а эльфы дома Силь'Верен колеблются — я знаю это от своих агентов. Но если он возьмёт Механос — а он возьмёт, если мы не остановим его, — он получит доступ к кузницам, к ресурсам, к новым рекрутам. Он станет сильнее втрое. А когда он возьмёт Механос, следующей целью станет уже мой город — Стальной Шпиль. Мой дом.

Она сделала паузу, давая Азуру осмыслить сказанное. Потом продолжила — тише, но от этого не менее убедительно:

— Я не намерена этого допустить. Я слишком долго и слишком упорно работала, чтобы какой-то выскочка разрушил всё, что мне дорого. У меня есть шпионы в каждом крупном городе. У меня есть доступ к информации, которую не получают даже твои верховные жрецы. У меня есть влияние в самом Шпиле — влияние, которое я выстраивала столетиями, кирпичик за кирпичиком, союз за союзом. Я знаю, как Лекс мыслит, как он действует, где его слабые места. Я могу дать тебе то, чего не могут дать молитвы и жертвоприношения — точную, своевременную информацию и удар в спину в самый неожиданный для него момент. Вместе мы можем раздавить его, пока он не стал слишком силён. Поодиночке — мы оба проиграем. Ты уже пробовал воевать с ним в одиночку. Результат известен.

Последняя фраза была очень рискованной — напоминать богу о его поражении было почти самоубийством. Но Мираэль знала, что делает. Она должна была показать, что не боится его. Что она — не просительница, пусть не совсем равный, но всё же партнер.

Азур молчал. Меч в его руке гудел, этот гул заполнял комнату, давил на уши, заставлял зубы ныть от боли. Мираэль чувствовала, как её иллюзия, скрывающая багровую вену, трещит под этим давлением, как маскировка истончается еще больше, готовая развеяться в любой момент. Если он узнает, что она носит в себе осколок сердца Нергал тогда…. Она удерживала иллюзию усилием воли, вкладывая в неё всю свою концентрацию. Капля пота скатилась по виску. Она надеялась, что Азур примет это за реакцию на его присутствие.

— Что ты хочешь взамен? — спросил он наконец. Голос его стал тише, но от этого не менее опасным. Так рычит хищник перед прыжком к своей жертве.

Мираэль позволила себе вдохнуть. Самый опасный момент миновал. Теперь начинались переговоры.

— Пост Верховного магистра. После победы. С неограниченными полномочиями. Я хочу править Стальным Шпилем — от твоего имени, разумеется. Я хочу, чтобы все Дома Крови склонили головы передо мной. Я хочу, чтобы моё слово стало законом для каждого эльфа от Изумрудных Лесов до Серебряных Озёр.

Аватар издал звук, похожий на смех — сухой, лишённый веселья, как скрежет металла о камень.

— Ты хочешь власти. Все вы, смертные, одинаковы. Что ж, по крайней мере, ты честна в своей жадности. Это лучше, чем притворное смирение твоих коллег по Магистериуму.

— Я хочу справедливости. — Мираэль позволила своему голосу стать твёрже, вложила в него те интонации, которые так хорошо действовали на подчинённых — смесь уверенности, достоинства и скрытой угрозы. — Я служила этому городу дольше, чем многие твои жрецы живут на свете. Я поднялась с самых низов, скрывая то, что могло бы меня уничтожить. Я отдала этой работе всю свою жизнь — у меня нет ни семьи, ни друзей, ни привязанностей. Есть только долг. И я вижу, как Лекс разрушает всё, что я строила. Он освобождает рабов — и экономика трещит по швам. Он уничтожает Кристаллические поля — и мы теряем источник энергии. Он подрывает авторитет Магистериума — и Дома Крови начинают грызться между собой, как собаки за кость. Если он победит, мир погрузится в анархию. Тысячи лет порядка, традиций, законов — всё обратится в пыль. Я этого не хочу. Я хочу стабильности. Я хочу, чтобы эльфийская цивилизация выжила и процветала. И я готова служить тебе, чтобы этого достичь.

Это была полуправда, искусно смешанная с откровенной лестью. Мираэль действительно хотела стабильности — но только такой, где она сама стояла бы на вершине. Она действительно презирала хаос, который нёс с собой Лекс — но не из любви к традициям, а потому что в хаосе трудно контролировать ситуацию, трудно предсказывать следующие ходы, трудно манипулировать. И она точно не собиралась служить Азуру ни минутой дольше, чем это будет выгодно ей самой. Но ему то об этом знать совсем не обязательно.

Азур, казалось, колебался. Его сияние то вспыхивало ярче, то тускнело — признак того, что бог размышляет, взвешивает, оценивает.

— Я подумаю, — произнёс он наконец. — Если ты говоришь правду, если твои сведения помогут мне раздавить гадкого еретика, ты получишь свою награду. Я вознесу тебя так высоко, как ты и мечтать не смела. Но знай: если всё же ты лжёшь, если ты попытаешься предать меня или использовать в своих целях... — он не договорил, но в этом не было нужды. Жар, исходивший от аватара, на мгновение стал почти невыносимым, Мираэль почувствовала, как её кожа начинает гореть даже сквозь магическую защиту. Боль была настоящей, не иллюзорной — он хотел, чтобы она запомнила этот момент.

— Я не лгу, — сказала она, выдерживая этот жар с улыбкой, хотя внутри всё кричало от боли. — Я предлагаю тебе союз. Выгодный для нас обоих.

Аватар начал меркнуть, рассеиваться, и через несколько секунд в кабинете снова воцарилась тьма, нарушаемая лишь светом трёх свечей.

Мираэль выдохнула — длинно, с присвистом, как человек, который слишком долго пробыл под водой и наконец вынырнул на поверхность. Она не показывала этого при Азуре, но напряжение последних минут дало о себе знать: спина взмокла так, что платье прилипло к телу, сердце билось где-то в районе горла, а руки, лежавшие на коленях, мелко дрожали. Иллюзия на правой руке едва не развеялась — багровая вена пульсировала так яростно, словно хотела вырваться наружу, показать себя миру. Она поправила маскировку небрежным жестом, восстанавливая совершенную эльфийскую бледность.

Но она, кажется, справилась. Она, смертная полукровка, только что смогла обмануть бога. Нет даже не просто обманула — а использовала его, как пешку на своей доске. И он даже этого не заметил.

«Ты глуп, бог войны», — подумала она, глядя на то место, где только что стоял аватар. На каменном полу остался выжженный след — два отпечатка огромных ступней, от которых ещё поднимался лёгкий дымок. «Ты думаешь, что я стану твоей марионеткой. Что я буду счастлива служить тебе за подачку в виде поста Верховного магистра. Ты думаешь, что я — всего лишь амбициозная женщина, готовая на всё ради власти. И да ты прав. Я амбициозна. Я готова на всё. Он думает, что держит поводок. Но поводок давно в моей руке. Ты ослабишь Лекса. Ты отвлечёшь его. Ты заставишь его истратить силы и ресурсы. А потом, когда вы оба будете лежать на пепелище, когда вам обоим будет уже всё равно, кто победил, — я поднимусь из тени и заберу всё. И никто даже не вспомнит, что когда-то я была всего лишь твоей союзницей».

Она подошла к огромному зеркалу в полный рост, стоявшему у противоположной стены. Серебряная рама была старой, покрытой патиной, но стекло хранило идеальную гладкость и чистоту — результат дорогого зачарования, на которое она не пожалела средств. Мираэль сняла иллюзию.

Это был ритуал. Каждый раз, оставаясь наедине с собой, она делала это — позволяла себе увидеть своё истинное лицо. Не из тщеславия — тщеславиться ей было нечем. Из необходимости. Ей нужно было помнить, кто она такая на самом деле. Потому что, если она забудет, если начнёт верить в собственную ложь, она станет уязвимой. А уязвимость в её положении была равносильна смерти.

Стекло отразило лицо полукровки — с заострёнными чертами и болотной мутью в глазах. Уши были короче, чем у чистокровного эльфа — почти человеческие, — а кожа имела тот неуловимый оттенок, который выдавал смешанную кровь. Некрасивое, Неправильное лицо. Лицо, которое эльфийская аристократия сочла бы сверх оскорблением. Лицо, которое её отец-эльф приказал бы утопить в ведре, если бы знал о его существовании. Лицо, которое она скрывала всю свою жизнь, с того самого дня, как мать-рабыня прошептала ей на ухо: «Никогда не показывай им, кто ты есть. Никогда. Иначе они убьют тебя».

Мать была права. Они убили бы. Но она выжила — стала сильнее их всех.

В глубине зеркала, за её плечом, что-то шевельнулось. Другой силуэт — выше, тоньше, с размытыми чертами, словно сотканный из дыма и багрового света. Силуэт женщины. Силуэт богини. Той, чьё разбитое сердце теперь пульсировало в её руке.

— Ты видела? — прошептала Мираэль, обращаясь к силуэту, в её голосе прозвучало что-то почти детское — гордость, смешанная с возбуждением. — Всё идёт по моему плану. Азур клюнул, как рыба на блесну. Он приведёт свою армию, он ударит по Лексу, они сцепятся, как два пса над костью, и пока они будут рвать друг друга, мы будем ждать. Ждать и копить силы.

Силуэт не ответил. Он лишь качнулся, словно ветка на ветру, багровая вена на руке Мираэль за пульсировала чуть быстрее. То ли в знак согласия, то ли в предвкушении. А может быть, и в том, и в другом.

Мираэль улыбнулась своему отражению — силуэт в зеркале улыбнулся вместе с ней, от этой синхронной улыбки веяло чем-то жутким, потусторонним.

— Ты научила меня прятаться, Нергал, — прошептала она. — Ты, сама того не зная, была моей наставницей. Все эти годы я наблюдала за тобой, за тем, как ты манипулируешь, как ты скрываешь свои истинные цели, как ты наносишь удар тогда, когда никто не ждёт. Ты была богиней тайн, интриг и иллюзий. Ты была моим образцом для подражания, хотя ты никогда об этом не знала. А теперь ты — часть меня. И я научу тебя тому, чего ты не умела. Я научу тебя тому, что обещала, править. Потому что ты, при всём своём могуществе, так и не научилась этому — ты полагалась на страх, а страх рассеивается, притупляется. Я же полагаюсь на ум. А ум не подводит.

Она провела пальцем по стеклу, и её отражение исказилось, пошло рябью.

— Или хотя бы мстить, — добавила она почти легкомысленно. — Твой убийца — Лекс. Мой враг — тоже он. У нас общая цель. А когда цель общая, разница между богиней и смертной стирается. Мы с тобой, Нергал, две стороны одной монеты. И эта монета упадёт той стороной, какой захотим мы.

Она снова наложила иллюзию — привычным, отработанным до автоматизма жестом. Черты лица смягчились, уши удлинились, кожа приобрела аристократическую бледность. Из зеркала на неё смотрела Леди Мираэль Тенеплета — глава тайной канцелярии Магистериума, женщина, которую боялись даже члены правящего совета. Женщина, которую никто не видел без маски.

— Вот так-то лучше, — сказала она своему отражению, поправляя причёску. — Красота — это тоже страшное оружие. И я намерена использовать его до конца.

Впереди была долгая ночь. Нужно было отправить кое кого на базу Лекса — маленькую, незаметную женщину, которая могла стать тем самым гвоздём, что в нужный момент пробьёт копыто. Нужно было связаться с оставшимися агентами в Механосе, чтобы подготовить почву для саботажа — пусть Лекс не думает, что город достанется ему легко. Нужно было укрепить оборону Шпиля — не против Лекса, нет, против того, что пробудилось где-то там на севере. Потому что Мираэль не была дурой. Она понимала: даже если Лекс и Азур уничтожат друг друга, это существо — чем бы оно ни было — тем более не остановится. И к тому моменту, когда это дойдёт до Шпиля, у неё должно быть достаточно сил, чтобы либо остановить его, либо... использовать.

Она ещё не решила, что именно.

Мираэль почувствовала его за мгновение до того, как он проявился. Не звук шагов, не скрип двери — просто воздух в углу кабинета стал чуть плотнее, чуть холоднее, и тени там сгустились так, что, казалось, начали жить своей собственной жизнью. Она не обернулась — она знала, что это он.

Она села в кресло, коснулась осколка — теперь уже навсегда вплавленного в её плоть, ставшего частью её тела, как сердце или лёгкие, — закрыла глаза. Где-то там, на севере, пробудилось нечто, чему не было имени в эльфийских летописях. Что-то, что жаждало поглотить всё. Что-то, чей голод она ощущала как свой собственный. И Мираэль, Леди Теней, полукровка, скрывающая своё происхождение, бывшая глава тайной канцелярии, а теперь — тайный союзник Азура, улыбалась в темноте. Потому что она знала: когда боги и герои истребят друг друга, на пепелище останется только она одна. И она построит новый мир. Свой мир. Мир, в котором не будет места ни людям, ни эльфам, ни богам. Только ей — и тем, кого она сочтёт достойными.

Тени в углах кабинета, казалось, стали гуще. И среди них, едва различимая, но бесспорно присутствующая, стояла фигура в сером балахоне — не человек, не дух, нечто среднее. Она не шевелилась, не говорила. Она просто ждала. Как всегда. Человек в Сером — её верный слуга, её вторая тень, её правая рука. Он был здесь с самого начала, с того момента, как она впервые надела маску. Он знал все её секреты — и поэтому никогда не покинет её живым, если она того пожелает. Но он был очень полезен. А полезные инструменты не выбрасывают.

— Приведи её, — приказала Мираэль, не открывая глаз. — У меня для неё задание. Особое.

— Слушаюсь, госпожа.

Тень исчезла бесшумно, как всегда — просто перестала быть, растворилась в темноте, из которой состояла. Мираэль осталась одна, наедине со своими мыслями и багровым пульсом в запястье, который отсчитывал время до конца всего.

До конца старого мира.

И до начала нового — того, который она создаст сама.

Глава 4. Захват Механоса

Месяц Нарвион — Халдир, 2002 г. Э.С. Несколько дней после совета Механос

За некоторое время до того, как Лекс с армией вошёл в Механос, Мать Иллария получила письмо.

Его принёс мальчишка-посыльный — запыхавшийся, перепуганный, с грязным пергаментом в дрожащей руке. Иллария как раз заканчивала утреннюю молитву в маленькой часовне, которую она обустроила в одном из залов базы Лекса, недалеко от почти такой же часовенки Серафимы. Здесь так же пахло свечным воском и сушёными травами, только на алтаре, вырезанном из простого камня, стояла чаша с родниковой водой — символ Лирны. Она была здесь с тех пор, как Лекс принял её и её людей к себе, и за это время успела стать не просто гостьей, а одним из столпов, на которых держался дух сопротивления.

Письмо было от старого друга — настоятеля храма Лирны в Механосе, отца Ардрея. Он писал, что умирает. Что хочет увидеть её перед смертью. У него якобы есть важные сведения, которые он не может доверить бумаге.

Иллария не колебалась ни минуты. Она была верховной жрицей, её долг перед умирающим собратом был превыше всего. Она собралась за час, попрощалась с Серафимой, оставила наставления своим помощницам и выехала в Механос с небольшим эскортом — тремя сталкерами, которых выделил Клык для безопасности.

Она даже подумать не могла, что отец Ардрей умер за день до того, как письмо было отправлено. И письмо это написал совсем не её друг, а человек Рагнара.

Ворота Механоса закрылись за её спиной с глухим, зловещим стуком. Тяжёлые дубовые створки, окованные железом, сомкнулись, отрезая город от внешнего мира. Иллария обернулась, в её глазах мелькнула тревога. Она уже поняла: что-то не так.

Их ждали. Не у храма — у ворот. Выглядели далеко не почетным караулом или сопровождением. Десяток наёмников Рагнара с арбалетами наизготовку. И даже сам Рагнар — в дорогом плаще, с неизменной самодовольной улыбкой победителя на жирном лице. Он стоял, заложив руки за спину, смотрел на неё так, как смотрят на товар, который только что удачно приобрели.

— Мать Иллария, — произнёс он, его голос сочился притворным радушием, — какая неожиданная радость. А я уж думал, вы совсем забыли о нашем скромном городе, даже знамя гильдии унесли.

— Где отец Ардрей? — спросила она, игнорируя его тон. Её голос внешне был спокоен, но пальцы, сжимавшие посох, побелели от напряжения.

— Отец Ардрей? Ах да, тот старик... Боюсь, он... как бы это сказать... отошёл в мир иной. — Рагнар изобразил на лице скорбную мину, которая больше напоминала оскал чем сожаление. — Весьма прискорбно. Но вы ведь понимаете, все мы смертны. Кроме богов, разумеется. И тех, кто вовремя делает правильный выбор.

— Это ловушка, — прошептал один из сталкеров, выхватывая меч.

— О, несомненно, какой догадливый солдатик — кивнул Рагнар. — Но вам, господа, не обязательно умирать. Сложите оружие, и я гарантирую вам справедливый суд.

— Справедливый суд? — переспросила Иллария. — С тех пор как ты продался эльфам, Рагнар, в этом городе не осталось справедливости.

— Продался? Какое грубое слово. Я предпочитаю «заключил взаимовыгодное соглашение». Азур собирает армию, дорогая моя жрица. Огромную армию. И когда он придёт сюда — а он придёт, — я хочу, чтобы мой город встретил его с распростёртыми объятиями, а не с глухой обороной. Лекс — смертник. И все, кто идут за ним, — смертники. Я же предпочитаю быть на стороне победителей.

— Ты всегда был трусом, Рагнар. В прошлый раз ты просто сбежал и закрыл ворота. Но теперь ты стал ещё и предателем.

— В прошлый раз я был осторожен. А теперь я стал прагматиком, — поправил он, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Взять их.

Наёмники двинулись вперёд. Сталкеры попытались сопротивляться, но силы были далеко не равны. Первого убили сразу — арбалетный болт пробил ему горло, он рухнул на мостовую, захлёбываясь кровью. Двое других бросились вперёд, прикрывая Илларию. Один успел зарубить наёмника, прежде чем его самого пронзили тремя клинками одновременно. Второй дрался до последнего — даже когда ему отрубили руку, он продолжал биться, пока следующий болт не пробил ему грудь.

Илларию схватили за руки. Рагнар подошёл к ней вплотную, заглянул в глаза.

— Ты могла бы быть на моей стороне, — сказал он почти ласково. — Ты умная женщина. Ты понимаешь, что Лекс обречён. Почему ты выбрала его?

— Потому что он дал людям надежду. А ты — только страх.

— Надежда не спасёт тебя от ямы, — усмехнулся Рагнар. — Бросьте её в долговую. Пусть подумает о своём выборе. В темноте и холоде.

Илларию потащили прочь. Она не кричала, не вырывалась. Она шла, высоко подняв голову, и её губы шептали молитву. И те, кто видел это — стражники, случайные прохожие, — отводили глаза. Потому что смотреть на то, как бросают в яму женщину, которая лечила их детей, было невыносимо.

Через час храм Лирны опечатали. Ещё через час по городу поползли слухи: Рагнар объявил Лирну врагом Механоса. Её жриц хватали на улицах, её символы срывали со стен. Город, который когда-то гордился своей свободой, становился тюрьмой.

Лекс узнал об этом на рассвете, когда холод ещё не отступил от камней, а небо над горами только начинало сереть. Он стоял в командном центре, склонившись над картой, когда дверь распахнулась, в комнату ввалился Зиг.

Гоблин выглядел так, словно пробежал без остановки от самого Механоса. Его одежда промокла от пота, дыхание с хрипом вырывалось из груди, а в глазах горела злая, отчаянная решимость.

— Закрыл! — выпалил он, хватая ртом воздух. — Ворота закрыл, гад! Всех, кого успел, кто за вас, — в яму! Илларию тоже, одну из первых!

Лекс медленно выпрямился. Клык, стоявший у стены, перестал точить нож. Шило, дремавший в углу, открыл глаза. Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно потрогать.

— Рагнар? — спросил Лекс. Голос его прозвучал ровно, даже спокойно, но те, кто знал его, понимали: это спокойствие хуже любого крика.

— Он! — Зиг сплюнул на пол. — Помнишь, что он выкинул в прошлый раз? Тогда он отдал наемников баронам и просто сбежал, закрыв ворота, трус поганый. А теперь — всё. Окончательно продался эльфам. Золото взял, сволочь. Много золота. Я сам видел — ящик в его кабинете, полный кристаллов. Сказал, город нейтральный, а сам уже договорился с ушастыми. Их патрули уже у южных ворот!

Зиг замолчал, переводя дыхание. Потом добавил, уже тише:

— Илларию прямо с дороги взяли. Она ехала к умирающему другу, а попала в лапы к Рагнару. Он её в долговую яму бросил. Люди напуганы. Многие не знают, на чью сторону встать.

— А что говорят сами люди? — спросил Клык.

— Люди? — Зиг скривился. — Люди разделились. Половина хочет драться. Половина боится. Кто-то уже собирает вещи, чтобы бежать в горы. А кто-то шепчет, что, может, Рагнар прав. Может, и правда лучше сдаться эльфам, чем умирать за Лекса.

Клык выругался сквозь зубы. Лекс молчал. Его пальцы, лежавшие на карте, медленно сжались в кулак. Он думал о Рагнаре — человеке, которого он когда-то считал союзником. Человеке, который уже однажды предал их, просто сбежав и закрыв ворота. И вот теперь — снова. Окончательно. Бесповоротно. Он не просто предал — он продал город эльфам за золото и обещания.

— Поднимай отряд, — сказал он Клыку. — Всех кроме охранения и патрулей крепости. Мы выступаем немедленно.

Через два часа отряд был готов. Они собрались у входа в старый гоблинский туннель — тот самый, что вёл в самое сердце Механоса, в обход всех стен и всех постов. Лекс оглядел своих людей.

Клык — глава сталкеров, человек без возраста и без иллюзий. Его лицо, покрытое шрамами, было спокойным, но вот в глазах горел холодный, расчётливый огонь. Он проверял снаряжение — метательные ножи, кристаллы-связки, запасной глушитель. Каждое движение было точным, выверенным, как у хирурга перед операцией.

Рядом с ним — Шило. Правая рука Клыка, шутник и балагур, чьи шутки сегодня исчезли без следа. Он молча точил свой меч, и звук стали о камень был единственным, что нарушало тишину. Его обычная ухмылка исчезла, сменившись жёсткой, напряжённой линией рта. Он думал о Матери Илларии, которая когда-то спасла ему жизнь, выходив его после ранения. Долг платежом красен.

Грук — вождь орков, огромный, как скала. Его воины, числом около тридцати, стояли за его спиной — молчаливые, угрюмые, сжимающие топоры и дубины. Они не очень любили подземелья, но они очень любили хороший бой. А сегодня этого будет много. Грук лично проверил каждого воина, осмотрел их оружие, дал последние наставления. Он знал, что некоторые из них не вернутся, но это была цена, которую орки платили с особой гордостью. Каждый из его воинов стоил троих, а то и четверых людей.

Зиг со своими гоблинами — пятёркой юрких, остроглазых существ, каждый из которых знал туннели лучше, чем собственную ладонь. Они тихо переговаривались на своём щёлкающем языке, размахивая руками и показывая куда-то в темноту. Зиг лично отвечал за маршрут. Он знал, что если они заблудятся, то погибнут, даже не добравшись до города.

Писк — маленький дроид-разведчик, которого Грым отправил с отрядом, — жужжал у плеча Лекса. Его линза вращалась, сканируя проход, и время от времени он издавал короткие, тревожные сигналы. Он был их глазами и ушами в темноте.

И, наконец, Айрин.

Она вышла проводить его. Живот под платьем был уже заметен, но держалась она прямо, как всегда.

— Ты готова? — спросил Лекс.

— Я должна спросить это у тебя. — Она положила руку ему на плечо. — Механос — это только начало. После него — Шпиль, потом — боги. Ты уверен, что хочешь идти этим путём?

— У меня нет выбора.

— Выбор есть всегда. Ты просто выбрал этот.

Он помолчал, потом кивнул.

— Я вернусь. Обещаю.

— Ты всегда возвращаешься. — Она улыбнулась, но в глазах стояли слёзы. — Иди. И пусть Кователь хранит тебя.

Он поцеловал её — коротко, крепко, — шагнул в темноту туннеля следом за отрядом.

Подземный ход был старым. Очень старым. Зиг говорил, что его прорыли ещё до основания Механоса — то ли гоблины, то ли кто-то похуже. Стены здесь были грубыми, неровными, со следами кирок или когтей, а воздух — спёртым и влажным, пропитанным запахом плесени и ещё чего-то, о чём лучше было не думать. Каменные своды давили сверху, и даже гоблины, привыкшие к тесноте подземелий, чувствовали себя далеко неуютно.

Отряд двигался почти в полной тишине, нарушаемой только стуком капель и редким шорохом осыпающейся породы, а также шорохом ног. Зиг шёл впереди, его глаза светились в темноте слабым желтоватым светом — природная особенность гоблинов, позволявшая им видеть в кромешной тьме. Он знал каждый поворот, каждый завал, каждую ловушку. Время от времени он останавливался, принюхивался, проводил рукой по стене сверяясь и только потом давал знак идти дальше.

За ним шёл Грук. Орк пригнулся, чтобы не задеть свод головой, и изредка ворчал что-то насчёт «крысиных нор». Его воины шли следом, цепочкой, держа оружие наготове. Они не боялись темноты — они боялись только одного: что враг окажется слишком слабым. И им не хватит на всех.

Клык, Шило и их сталкеры замыкали колонну. Сталкеры двигались бесшумно, привычно сканируя пространство. Они провели в таких туннелях больше времени, чем хотели бы помнить, и знали: опасность может быть за каждым углом, прийти откуда угодно. Сверху, снизу, из боковых проходов, о которых даже Зиг мог не знать.

Лекс шёл в середине всего отряда. Писк жужжал на его плече иногда соскакивая и убегая к Зигу что бы предупредить об опасности. И его сигналы становились всё чаще по мере приближения к городу.

— Об..нару..жена ло..ву..шка, — сообщил Писк, останавливаясь перед грудой камней. Его линза замерцала красным. — На..жим..ная пли..та. Акт..иви..рует об..вал. Вес ак..тив..ации — от три..дца..ти кил..огр..ам..мов.

— Обойдём, — сказал Зиг, указывая на боковой проход. — Здесь. Узко, но пролезть должны.

Они свернули. Туннель стал ещё уже, и Груку пришлось протискиваться боком, ругаясь сквозь зубы на своём гортанном языке.

— Когда выберемся, — прорычал он, — я лично сверну шею этому Рагнару.

— В очередь, — отозвался Шило. — У меня там должок. Три серебряных.

— Ты готов убить человека за три серебряных? — хмыкнул Клык.

— Я готов убить человека за то, что он предал нас. Серебро — приятный бонус.

По колонне пробежал тихий смешок. Короткий, нервный — но это был смех. И в этом смехе была уверенность в своей правоте.

Через час они услышали звук. Далеко впереди, едва различимый, но неуклонно нарастающий — гул. Гул города, который жил своей жизнью, не подозревая, что его судьба уже решена.

— Пришли, — прошептал Зиг. — Дальше — как можно тише.

Они вышли в Нижнем городе уже глубокой ночью.

Туннель заканчивался в подвале старого склада, заброшенного ещё до войны. Зиг отодвинул ржавую решётку, служившую лишь ширмой. Отряд выбрался наружу — в лабиринт узких улочек, заваленных мусором и хламом. Здесь пахло гнилью, дымом и чем-то ещё — тем особым запахом, который бывает только в трущобах больших городов. Запахом бедности, страха и отчаяния.

Нижний город никогда не был красивым. Но сегодня он выглядел особенно мрачно. Улицы были пусты, окна закрыты ставнями, и только редкие фигуры теней скользили в темноте, избегая даже лунного света. Где-то вдалеке слышались крики — то ли пьяная драка, то ли что-то похуже. Где-то плакал ребёнок, да лаяла собака и тут же замолкла, словно её резко заткнули.

Клык поднял руку, приказывая остановиться. Он прислушался — его обострённые чувства, выработанные годами выживания в руинах, сканировали пространство не хуже, чем сенсоры Писка.

— Чисто, — сказал он наконец. — Они не ждут нас здесь. Слишком уверены в своих стенах и количестве.

— Их ошибка, — ответил Лекс.

Они разделились. Так было решено заранее: Клык и Шило пойдут по знакомым трущобам поднимать верных людей, Грук с орками ударит по Гильдии с фронта, а Зиг с гоблинами обеспечит связь и отход. Лекс оставался в центре, координируя действия через Писка.

— Помните, — сказал он, прежде чем они разошлись, — мы не каратели. Мы освободители. Те, кто сдастся без боя, не должны пострадать. Но те, кто окажет сопротивление...

Он не закончил. В этом не было нужды.

Клык и Шило шли от дома к дому, от подвала к подвалу, стуча в двери условным стуком — два быстрых, пауза, три медленных. И редко когда двери оставались закрытыми. Двери намного чаще открывались. И сталкеры, ремесленники, бедняки — все, кто помнил, что такое свобода, и кто не хотел возвращения эльфийского ярма. Все они выходили с оружием — старым, ржавым, но готовым к бою. Они выходили молча, их глаза горели той же холодной решимостью, что и у Клыка.

Но к сожалению не все были рады им. В одном из переулков Клыка остановил старый торговец — седой, сгорбленный, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дерева. В его глазах плескался страх, смешанный с обречённостью.

— Вы зря пришли, — прошептал он, озираясь по сторонам, словно боялся, что его подслушают. — Рагнар говорит, Азур скоро будет здесь. Если мы поддержим Лекса, бог войны сожжёт город дотла. Моя дочь... у неё дети. Двое мальчиков. Я не хочу, чтобы они погибли из-за вашей войны.

Клык посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Он видел этого старика раньше — на рынке, кажется. Тот продавал ткани и всегда давал скидку сталкерам. Не из страха — из уважения.

— Твоя дочь и её дети уже погибли, — сказал Клык. Голос его прозвучал жёстко, но в нём не было злобы. — В тот день, когда ты решил, что лучше жить на коленях, чем умереть стоя. Но если ты хочешь, чтобы у них был шанс, — дай нам пройти. И не мешай.

— Ты не понимаешь, — прошептал торговец. — Рагнар обещал защиту. Он сказал, что, если мы не будем вмешиваться, он договорится с Азуром. Наш город останется нейтральным. Мы выживем.

— Выживете? — Шило шагнул вперёд, его глаза сузились. — Ты думаешь, эльфы оставят вас в покое? Ты думаешь, им нужны нейтральные города? Они превратят вас в рабов. Твою дочь — в наложницу, твоих внуков — на Кристаллические поля. А ты будешь стоять и смотреть, как они умирают, и говорить себе: «Я сделал это, чтобы выжить».

Торговец отшатнулся, прижался к стене. Его губы дрожали.

— Я не воин, — прошептал он. — Я просто хочу, чтобы всё закончилось.

— Всё закончится, когда мы победим, — сказал Клык. — Или, когда умрём. Третьего увы не дано.

Торговец опустил глаза, медленно отошёл в сторону, освобождая проход. сталкеры прошли мимо, через мгновение старик растворился в темноте, словно его и не было.

Таких разговоров было много. В каждой подворотне, в каждом подвале находились те, кто боялся. Кто устал. Кто хотел просто жить, а не умирать за чужие идеалы. И Клык их не винил. Он сам когда-то был таким — до того, как потерял всё что имел. Но он знал: если они сейчас отступят, то потеряют не только город. Они потеряют себя.

Через час в Нижнем городе собралась армия. Нет конечно не регулярная, не обученная, но готовая драться насмерть. Около двух сотен человек — мужчины и женщины, старики и подростки. У кого-то был меч, у кого-то — топор, у кого-то — просто дубина с вбитыми в неё гвоздями. Но у каждого в глазах горел огонь. Огонь, который не могли погасить ни страх, ни сомнения.

Грук не стал ждать сигнала.

Он и его орки вышли из переулка, когда луна скрылась за тучами и город погрузился в почти полную темноту. Здание Гильдии торговцев возвышалось перед ними — массивное, каменное, с узкими окнами-бойницами и тяжёлыми дубовыми воротами. Когда-то это был символ богатства и процветания Механоса. Теперь — символ предательства.

У ворот стояла стража — полтора десятка наёмников в лёгких доспехах. Они топтались у жаровни, грея руки, и тихо переговаривались. Они не ожидали атаки. Они вообще ничего не ожидали в эту ночь.

Грук вышел из темноты первым. Его топор — огромный, двуручный, с лезвием, способным разрубить человека пополам, — сверкнул в свете факелов. Он не кричал. Он не издавал боевого клича. Он просто шёл, и каждый его шаг был тяжёлым, как удар молота. Земля дрожала под его ногами.

Наёмники заметили его, когда он был уже в десяти шагах. Кто-то закричал, кто-то выхватил меч, кто-то попытался поднять арбалет. Слишком поздно.

Первый удар — и голова ближайшего стражника покатилась по мостовой, разбрызгивая кровь. Второй удар — и ещё один наёмник рухнул с проломленной грудной клеткой, его щит разлетелся в щепки. Третий попытался ударить Грука в спину, но орк, не оборачиваясь, ударил локтем назад, и нападавший отлетел к стене, хрустнув костями.

Орки же не стали скрываться с рёвом вырвались из темноты — три десятка воинов, каждый из которых стоил пятерых. Они крушили всё на своём пути, их топоры и дубины превращали людей в кровавый фарш. Это была не битва. Это была бойня.

Стража Гильдии пыталась, конечно, оказать сопротивление — кто-то выхватил меч, кто-то попытался закрыть ворота изнутри. Но орки были быстрее, сильнее, и намного злее. Они прорубались сквозь ряды наёмников, как горячий нож сквозь масло, оставляя за собой только трупы и лужи крови, черневшие в лунном свете.

Грук лично выбил ворота одним ударом ноги. Тяжёлые дубовые створки, которые должны были выдержать удар тарана, разлетелись в щепки, словно были сделаны из соломы. Орк даже не замедлился. Он просто прошёл сквозь них, как проходят сквозь паутину.

Во внутреннем дворе их встретили арбалетчики — десяток стрелков, занявших позиции на балконах второго этажа. Первый залп сразил двух орков — болты вошли глубоко, пробив доспехи из толстой кожи. Один из них, молодой воин, рухнул на колени, захлёбываясь кровью, но даже умирая, он метнул свой топор в стрелявшего, топор раскроил наёмнику череп.

Второй залп — ещё один орк пал, пронзённый тремя болтами сразу. Грук взревел, его ярость была такой, что стены, казалось, задрожали. Он бросился на стрелков, даже не пытаясь уклоняться. Одна стрела чиркнула его по плечу, оставив кровавую борозду. Вторая вонзилась в бедро — глубоко, почти до кости. Он даже не заметил. Он добежал до лестницы, взлетел наверх, и через несколько мгновений с балкона посыпались тела. Орк крушил арбалетчиков голыми руками — ломал им шеи, швырял на каменный пол, разбивал головы о стены. Его рёв эхом разносился по всей Гильдии.

— Кровь! — ревел он, и его голос был подобен грому. — Дайте мне больше крови!

Наёмники дрогнули. Они видели, как их товарищи падают один за другим, и понимали: им не победить эту зеленую напасть. Они начали отступать, бросая оружие, умоляя о пощаде. Некоторые падали на колени, закрывая головы руками. Другие просто бежали, уже не разбирая дороги.

Лекс, наблюдавший за штурмом через Писка, отдал приказ прекратить резню. Грук, скрепя сердце, остановил своих воинов. Орки подчинились — неохотно, с ворчанием, но подчинились. Они уважали Лекса. И этого уважения было достаточно.

— Двор зачищен, — доложил Писк. — Внутренние помещения — сопротивление минимальное. Обнаружена активность в кабинете главы Гильдии. Вероятно, цель пытается скрыться.

— Шило уже там, — ответил Лекс.

Рагнар попытался бежать. А как тут не побежать, когда вся твоя подготовка летит к чертям.

Он знал, что игра окончена, в тот самый момент, когда услышал крики и звон оружия во дворе. Он не был воином — он был торгашом да хитрым, изворотливым, но всё же торгашом, его единственным оружием были деньги и ложь. Но сейчас ни то, ни другое никак не могло ему помочь.

Он бросился в свой кабинет, сорвал со стены ключ от тайного хода, спрятанный за портретом основателя Гильдии, открыл потайную дверь. За ней был узкий, тёмный коридор, ведущий к старому водостоку. Этот ход как он был уверен, знали только трое: он сам, его предшественник и архитектор, которого он предусмотрительно отравил сразу после завершения строительства.

Он бежал, спотыкаясь в темноте, прижимая к груди мешок с кристаллами — самыми крупными, самыми ценными, какие только были в его сокровищнице. Он уже представлял, как доберётся до порта, наймёт корабль, уплывёт на юг, в эльфийские земли, где его примут с распростёртыми объятиями. У него было золото. У него были связи. У него было всё.

Кроме одного.

У выхода из водостока, прислонившись к сырой стене и лениво поигрывая ножом, его уже ждал Шило. Лунный свет падал на его лицо, и в этом свете его ухмылка казалась особенно зловещей.

— Далеко собрался, торгаш? — спросил он, его голос был почти дружелюбным. Почти.

Рагнар замер. Мешок выпал из его рук, кристаллы рассыпались по грязному полу, засверкав в лунном свете, пробивавшемся сквозь решётку. Их блеск был, оскорбительно красив — как насмешка над всем происходящим.

— Я... я могу заплатить, — пробормотал Рагнар, пятясь. — Много заплатить. Больше, чем ты когда-либо видел. Больше, чем ты можешь представить. Золото, кристаллы, земли — всё, что захочешь! Я сделаю тебя богатым! Самым богатым человеком в Механосе!

Шило шагнул к нему. Его нож всё так же лениво вращался в пальцах — привычный, почти ласковый жест.

— Знаешь, что меня в тебе бесит больше всего? — спросил он, его голос стал тихим, почти интимным. — Не то, что ты предал нас. Не то, что ты продался эльфам. Даже не то, что ты бросил Илларию в яму. Меня бесит, что ты думал, будто это сойдёт тебе с рук. Что ты, жалкий торгаш, можешь обмануть людей, которые прошли через ад, и они ничего не заметят и ничем не ответят. Ты что серьёзно?

— Я не... я не хотел...

— Заткнись падаль.

Рагнар заткнулся как велели. Его зубы стучали, как в лихорадке.

Шило сделал ещё шаг. Теперь он стоял вплотную к предателю, его глаза — холодные, как лёд, — смотрели прямо в душу. Рагнар чувствовал его дыхание, чувствовал запах стали и пота, и этот запах был для него пострашнее любых угроз.

— Ты предал не того человека, — сказал Шило. — И сейчас ты сам в этом убедишься.

Удар был молниеносным. Кулак Шило врезался в челюсть Рагнара с такой силой, что тот отлетел к стене, ударился головой о камень и сполз на пол, потеряв сознание. Кровь потекла из разбитой губы, смешиваясь с грязью на полу.

Шило посмотрел на него, потом наклонился, подобрал с пола один из кристаллов, повертел в пальцах. Кристалл был чистым, истинным не с полей, а еще крупным, размером с грецкий орех — такой стоил не три серебряных, а все три золотых, если не больше.

— Это, — сказал он, обращаясь к бесчувственному телу, — покроет твой долг. Три серебряных. С процентами.

Он взвалил Рагнара на плечо — тот был еще тяжелее, чем выглядел, — пошёл обратно, насвистывая старую сталкерскую мелодию.

Утро встретило Механос тишиной.

Не той тишиной, что назревает перед бурей, и не той, что наступает после резни. Это была тишина ожидания. Площадь перед Гильдией была заполнена людьми — сталкерами, ремесленниками, бедняками из Нижнего города, торговцами из Верхнего. Все они пришли, потому что слышали: сегодня будет суд.

Лекс стоял на возвышении, где обычно зачитывали указы Гильдии. Рядом с ним — Клык и Шило, Грук с перевязанным плечом, Зиг с неизменной хитрой ухмылкой. И Мать Иллария, которую Лекс лично вывел из долговой ямы всего час назад.

Когда он спустился в яму, его встретила тьма. Не та тьма, что бывает в туннелях — к ней он уже привык. Это была тьма отчаяния, тьма безнадёжности, тьма, которая душила даже сильнее, чем отсутствие света. В этой тьме сидели люди — десятки людей, брошенных сюда за то, что они посмели поддерживать Лекса. Худые, грязные, измученные. Некоторые не могли стоять. Некоторые уже не дышали.

Илларию он нашёл в дальнем углу. Она сидела, прислонившись к стене, и её губы шептали молитву — ту самую, которую она читала каждое утро в своей часовне. Даже здесь, в грязи и темноте, она не перестала верить.

Когда Лекс протянул ей руку, она подняла на него глаза. Её лицо было осунувшимся, под глазами залегли тени, но в этих глазах горел тот же огонь, что и всегда.

— Ты пришёл, — прошептала она, в её голосе было столько облегчения, что у Лекса сжалось сердце.

— Я не бросаю своих, — ответил он.

— Я знаю. — Она улыбнулась, эта улыбка была прекраснее любого рассвета. — Я знала, что ты придёшь.

Он помог ей подняться. Она была слаба — слишком слаба, чтобы идти самой, — он почти нёс её на руках, поднимаясь по лестнице, ведущей из ямы наверх, к свету. Когда они вышли на поверхность, толпа ахнула. Многие здесь знали её — женщину, которая лечила их детей, которая молилась за их души, которая никогда не отказывала в помощи. И то, что Рагнар сделал с ней, вызывало не просто гнев — вызывало ярость.

Теперь она сидела рядом с Лексом на возвышении, и толпа смотрела на неё с обожанием, смешанным со стыдом. Стыдом за то, что они позволили всему этому случиться.

Рагнара вывели вперёд. Его руки были связаны за спиной, на лице красовался огромный синяк, а некогда роскошная одежда превратилась в рваньё. Он выглядел жалко. Именно так, как должен выглядеть предатель перед лицом тех, кого он предал.

Толпа загудела. Кто-то крикнул: «Смерть ему!» Кто-то бросил в Рагнара гнилым яблоком — оно попало ему в плечо и разлетелось ошмётками. Кто-то плюнул в его сторону. Торговец, стоявший в первых рядах, — тот самый старик, которого Клык встретил ночью, — молча смотрел на Рагнара, в его глазах не было ненависти, а чистое презрение. Он больше не боялся. Он видел, что Рагнар — всего лишь обычный человек. Слабый, жалкий, трусливый человек.

— Рагнар, — начал Лекс, его голос разнёсся над площадью, отражаясь от каменных стен, — тебя обвиняют в предательстве. Ты закрыл ворота города перед теми, кто защищал его. Ты арестовал невинных. Ты продался эльфам. Что ты можешь сказать в своё оправдание?

Рагнар поднял голову. В его глазах горел страх — животный, липкий, — но он всё ещё пытался сохранить остатки своего достоинства. Он обвёл взглядом толпу, словно искал хоть одно сочувствующее лицо. Не нашёл.

— Я спасал город! — выкрикнул он, и его голос сорвался на фальцет. — Азур собирает армию! Если бы я не закрыл ворота, он раздавил бы нас всех! Я думал только о людях! Я думал о вас!

— Ты думал о себе и своей шкуре, — перебил его Лекс. Голос его был спокоен, но в нём звенела сталь. — Ты думал о своём золоте. О своих кристаллах. О своей власти. Ты предал их. — Он указал на толпу. — Ты предал её, ту кого уважал и любил весь город. — Он указал на Мать Илларию, и его рука на мгновение задержалась в воздухе. — Ты предал всех, кто тебе доверял.

Он сделал паузу. Тишина стала такой плотной, что было слышно, как бьётся сердце Рагнара — быстро, неровно, испуганно.

— В прошлый раз ты просто сбежал, — продолжил Лекс. — Закрыл ворота и надеялся, что мы не вернёмся. Но мы вернулись. И теперь ты ответишь за всё.

Он кивнул Клыку. Тот шагнул вперёд, выхватил тесак — свой любимый, с узким лезвием и костяной рукоятью, — и одним точным движением перерезал верёвки на запястьях Рагнара.

Тот непонимающе уставился на свои руки. Толпа замерла.

— Ты умрёшь быстро, — сказал Лекс. — Не потому, что ты этого заслуживаешь. А потому, что мы всё же не звери.

Клык развернул Рагнара лицом к толпе. Тот стоял, ничего не понимая, трясясь от страха. Его губы шевелились, но не издавали ни звука.

— На колени, — приказал Клык.

Рагнар не двинулся. Тогда Грук, стоявший рядом, одним движением своей огромной лапы толкнул его в спину, предатель рухнул на колени, ударившись о камни так, что хрустнули коленные чашечки. Он вскрикнул от боли.

Лекс подошёл к нему, встал рядом. Толпа затаила дыхание.

— Смотри на них, — сказал Лекс, указывая на людей. — Смотри на тех, кого ты предал. Запомни их лица. Потому что это — последнее, что ты увидишь.

Рагнар всхлипнул. Он хотел что-то сказать — может быть, попросить прощения, может быть, проклясть, — но из горла вырвался только сдавленный хрип. Его глаза бегали по толпе, ища хоть каплю сочувствия. Но находили только ненависть. И презрение. А также облегчение — облегчение от того, что всё наконец то закончилось.

Клык занёс тесак. Лезвие сверкнуло в утреннем свете, поймав луч восходящего солнца.

— Нет! — закричал Рагнар. — Помилуйте! Я...

Нож опустился. Крик оборвался на полу слове. Хоть это было ой как не просто ножом хоть и таким большим отрубить голову, но ему удалось.

Голова Рагнара упала на камни, покатилась, оставляя за собой кровавый след. Тело рухнуло следом, дёрнулось раз, другой — и совсем затихло.

Над площадью повисла тишина. Толпа молчала, переваривая произошедшее. А потом всё же кто-то — кажется, старый сталкер с седой бородой и шрамами на лице — поднял кулак, прокричал:

— Свобода!

И вот тогда толпа уже взорвалась. Крики, слёзы, смех — всё смешалось в единый гул, который разнёсся над городом, над горами, над миром. Люди обнимались, плакали, кричали. Свобода. Это слово, которое они шептали в подвалах и на шахтах, теперь звучало в полный голос.

Но не все кричали и радовались.

В задних рядах, у стены, стояла группа горожан — ремесленники, лавочники, несколько женщин с детьми. Они молча смотрели на казнь, и в их глазах был только страх.

— Это не свобода, — прошептала одна из женщин, прижимая к себе ребёнка. — Это новая война. Он убил его. Просто взял и убил.

— Тише, — оборвал её муж. — Они победили. Теперь они — власть. Не привлекай внимания.

Женщина замолчала, но её глаза всё так же продолжали смотреть на Лекса с немым укором. Она не видела героя. Она видела человека, который только что убил другого человека. Она боялась. Боялась за своих детей. Боялась за своё будущее.

Лекс заметил её взгляд. Он выделил её из толпы — не потому, что она была особенной, а потому, что её лицо было единственным, не искажённым радостью. Совсем наоборот. И тогда на мгновение что-то дрогнуло в нём. Он хотел подойти к ней, сказать что-то, объяснить. Но что он мог ей сказать? Что смерть Рагнара была необходимой? Что это было правосудие, а не убийство? Она бы всё равно не поняла. И он её не винил.

Мать Иллария, заметив его колебания, положила руку ему на плечо.

— Не все поймут, — тихо сказала она. — Не все примут. Но ты сделал то, что должен был. А остальное... остальное придёт со временем. Или же не придёт. Это не важно. Важно, что ты дал им шанс.

— Шанс на что? — спросил Лекс, не отрывая взгляда от женщины с ребёнком.

— Шанс выбрать. Шанс жить без страха. Шанс быть свободными. Даже если они этого ещё не понимают.

Лекс кивнул. Потом повернулся к толпе и поднял руку. Крики стихли.

— С сегодняшнего дня Механос — свободный город, — сказал он. — Здесь не будет ни эльфийских наместников, ни продажных торгашей, ни чужих законов. Вы сами будете решать свою судьбу. Через Совет, который вы выберете. Сами.

Толпа снова взорвалась криками. Но на этот раз Лекс не слушал. Он смотрел на женщину с ребёнком. И видел, как она медленно, нерешительно, но всё же поднимает руку вместе со всеми.

Уже к вечеру Механос начал оживать.

Клык и Шило как изначальные жители этого города взяли на себя организацию обороны. Они расставили посты, укрепили ворота — те, что остались после штурма, — распределили боеприпасы. Сталкеры, знавшие город как свои пять пальцев, стали его глазами и ушами. Никто не мог войти или выйти незамеченным. Клык лично обошёл все посты, проверил каждую позицию, дал последние инструкции. Он знал: эльфы обязательно вернутся. И когда они вернутся, город должен быть к этому готов.

Грук со своими орками взялся за патрулирование улиц. Его воины, ещё вчера бывшие врагами, теперь ходили по городу как хозяева, и никто не смел им перечить. Впрочем, они не злоупотребляли властью — Лекс чётко дал понять, что мародёрство и насилие будут караться так же, как предательство. Грук лично свернул шею одному из своих воинов, который попытался ограбить лавку. Видите ли ему понравился запах оттуда. А он по праву сильного. Потому и пришлось. Это послужило уроком для всех остальных.

Мать Иллария занялась тем, что получалось у неё лучше всего, лазаретом. Раненых было много — и среди горожан, и среди нападавших. Она лечила всех без разбора, потому что для Лирны не было своих и чужих. Её храм, разорённый Рагнаром, снова открыл двери. И люди потянулись туда — за помощью, за советом, за надеждой.

Лекс стоял на балконе Гильдии и смотрел на город. Заходящее солнце окрашивало крыши в золотой цвет, и в этом свете Механос казался почти красивым. Почти мирным.

Рядом с ним стояла Мать Иллария. Она тоже смотрела на город, и в её глазах отражалось закатное небо.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь — война, — ответил Лекс. — Настоящая война. Не с торгашами и предателями. С богами. С Пустотой. Со всем, что пытается уничтожить этот мир.

— Ты боишься?

— До ужаса.

Она помолчала, потом положила руку ему на плечо.

— Страх — это не слабость, Лекс. Слабость — это когда страх мешает тебе действовать. А ты действуешь. Ты всегда действуешь.

Он не ответил. Он просто смотрел на город и думал о том, что ждёт их впереди. Шпиль. Боги. Пустота. Бесконечная череда битв, в которых они могут и не победить.

Но сегодня они одолели врага. И ради этого стоило жить.

Через несколько дней ночью, когда город уже спал, Лекс спустился в кузницу. Здесь было жарко, дымно и шумно — молоты стучали без остановки, и Кор-Дум, старый дворф, прибывший из крепости, лично руководил работой. Его перевязанная рука всё ещё висела на перевязи, но он двигался так, словно не замечал боли.

— Мы получили доступ к складам Гильдии, — сказал он, не отрываясь от работы. — Металла очень много. Кристаллов — ещё больше. Рагнар, чтоб ему в Бездне гнить, запасы делал на случай осады. Не помогло. Через неделю у тебя будет первая партия глушителей. А через две — импульсные винтовки.

— У нас нет двух недель, — ответил Лекс.

— У нас никогда нет времени. Но мы делаем то, что можем. — Кор-Дум наконец поднял голову и посмотрел на Лекса. — Ты сделал хорошее дело сегодня, парень. Не каждый смог бы так быстро и чисто взять город.

— Это не я. Это они. — Лекс кивнул в сторону двери, за которой спали его люди. — Клык, Шило, Грук, Зиг. Даже Писк. Без них ничего бы не вышло.

Кор-Дум хмыкнул.

— Знаешь, что отличает хорошего лидера от плохого? Плохой говорит: «Я сделал это». Хороший говорит: «Они сделали это». Ты — хороший лидер, Лекс. Не забывай об этом.

Лекс не ответил. Он просто стоял и смотрел, как молоты опускаются на раскалённый металл, высекая снопы искр. Каждый удар приближал их к следующей битве. Каждый удар давал им шанс выжить.

Скоро, они выступали на Стальной Шпиль. Откуда всё началось и, к сожалению, всё это там не закончится.

Но сегодня они ещё праздновали свою победу. И это было правильно. Потому что завтра могло не наступить. А сегодня — было. И они прожили его достойно.

На рассвете Лекс стоял у ворот Механоса. Город за его спиной просыпался, и впервые за долгое время это пробуждение не сопровождалось страхом. Люди выходили на улицы, открывали лавки, здоровались друг с другом, обнимались. Жизнь продолжалась.

К нему подошёл Клык. Он выглядел уставшим, но крайне довольным.

— Разведка доложила: эльфы отступили. Они не ожидали, что мы так быстро возьмём город.

— Они вернутся.

— Конечно, вернутся. Но теперь у нас есть стены. И есть люди. Много людей. Рагнар думал, что запугал их, но он ошибся. Сегодня ночью к нам присоединились ещё три сотни добровольцев. И это не предел.

Лекс кивнул. Потом повернулся к Клыку.

— Ты хорошо поработал. Все вы хорошо поработали.

— Это наша работа. — Клык пожал плечами. — Мы сталкеры. Мы выживаем.

— Вы — не просто сталкеры. Вы — мои друзья.

Клык не ответил. Он просто хлопнул Лекса по плечу и пошёл обратно в город.

Лекс остался один. Он смотрел на дорогу, уходящую в горы, и думал о том, что ждёт их впереди. Шпиль. Боги. Пустота. Но теперь у него была опора Механос. У него была армия. У него была надежда и уверенность его людей.

И он очень хорошо знал, что делать дальше.

Глава 5. Кузницы не спят

Месяц Халдир — Дурин, 2002 г. Э.С. Механос, кузнечные цеха

Кор-Дум прибыл в Механос ещё за день до казни Рагнара.

Он въехал в город на старой телеге, запряжённой парой низкорослых горных пони. Те недовольно фыркали и опасливо косили глазами на суетящихся вокруг людей. Рядом с ним сидел Грым, а в повозке, укрытые промасленной тканью, лежали самые драгоценные для дворфа вещи — инструменты: молоты, клещи, зубила, свёрла, несколько заготовок для будущих глушителей и, самое ценное, несколько небольших слитков звёздного железа размером с кулак.

Кор-Дум не стал ждать, пока кто-то его встретит. Он спрыгнул с телеги, поморщился от боли в плече — старая рана, полученная ещё при осаде убежища, давала о себе знать при каждом резком движении, — огляделся и направился прямиком к зданию бывшей Гильдии торговцев. Вернее, к тому, что находилось под ним — к старым дворфийским кузницам, вырубленным в скальной породе ещё до того, как Механос стал городом людей. И эта гильдия использовала их сугубо в личных целях.

— Эй, старый! — окликнул его Клык, стоявший у входа в Гильдию. — Ты бы хоть отдохнул с дороги. Выпил бы эля, закусил. У нас теперь есть нормальный эль, не то что гоблины в убежище поставляют.

Пока они переговаривались, Писк, перебирая лапками, наконец встретился с хозяином, радостно попискивая и мигая зелёным единственным глазом.

— Эль подождёт, — отрезал Кор-Дум. — Где кузницы?

Клык молча указал вниз. Кор-Дум кивнул и, не говоря больше ни слова, скрылся в тёмном проёме лестницы, ведущей в подземелье.

Грым, взвалив на плечо ящик с инструментами, последовал за ним. Писк включил подсветку, и его луч заметался по стенам, выхватывая из темноты грубую каменную кладку и следы копоти на потолке.

Кузницы Гильдии оказались именно тем, на что рассчитывал Кор-Дум — старыми, но довольно крепкими. Четыре больших горна, сложенные из огнеупорного камня ещё при его дедах; массивные наковальни, покрытые патиной времени, но всё ещё способные выдержать удар самого тяжёлого молота; система водяного охлаждения, питавшаяся от подземного источника — вода текла по желобам, высеченным в камне, и стекала в бассейн для закалки металла. Вдоль стен стояли стеллажи, пока ещё пустые, но готовые принять сотни новых заготовок.

Кор-Дум остановился в центре зала и глубоко вдохнул. Воздух здесь был какой-то странный — холодный, влажный, пахнущий старым камнем и ржавчиной. Но под этими запахами, почти незаметный, таился другой — запах угля и металла, который никогда не выветривается до конца из хорошей кузницы. Как запах старой крови с поля боя, который не смыть никакими дождями.

— Сойдёт, — сказал Кор-Дум, оглядев помещение. — Даже лучше, чем я думал. Рагнар, при всей своей гнилой душонке, знал толк в хороших кузницах. Видно, что не сам стоял у наковальни.

— Тут, говорят, ещё при Империи работали, — заметил Грым. — Дворфы из клана Глубинных Странников заложили. Потом люди переняли.

— Тем лучше, сынок. Камень помнит молот. — Кор-Дум подошёл к ближайшему горну, провёл рукой по холодным камням, счищая с них вековую пыль. — Разжигай. Пора снова разбудить этих зверей.

Горны разгорались куда как неохотно.

Первый горн занялся только к вечеру.

Он долго не хотел гореть — уголь был сыроват, тяга слаба. Кор-Дум уже начал ворчать что-то про «человеческие кривые руки, которые всё портят», но тут в дело вмешался Грым. Он вспомнил, чему учил его отец, и переложил уголь по-другому — не горкой, а кольцом, оставляя в центре место для воздуха. Через несколько минут пламя вспыхнуло, загудело, заплясало на камнях очага.

Кор-Дум смотрел на огонь и молчал. Огонь был живым. Он дышал, шевелился, перетекал с угля на уголь. В его рыжих всполохах старый дворф видел лица — тех, кто ушёл, и тех, кто ещё остался.

— Учишься, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало что-то похожее на гордость. — Я-то торопился, а ты сделал как надо. Глядишь, к сотне лет и мастером станешь.

— Я уже мастер, — проворчал Грым.

— Мастер — это не тот, кто умеет ковать. Мастер — это тот, кто может передать знания и научить других. А до этого тебе ещё расти и расти.

Грым не ответил. Он взял молот, взвесил в руке, примерился и обрушил его на раскалённую заготовку. Удар. Ещё удар. Искры брызнули во все стороны — золотые, оранжевые, белые, — застучали по каменному полу, зашипели, попадая в воду. В воздухе разлился запах калёного железа — резкий, но приятный, как запах грозы после долгой засухи.

К утру следующего дня в кузнице работали уже четверо. К Кор-Думу и Грыму присоединились Торгрим и Олаф — два молодых дворфа из бывших учеников Бруна. Они появились на пороге кузницы ещё затемно, с заспанными лицами и дорожными мешками за плечами. Узнав, что старый Кор-Дум ищет мастеров, они не раздумывали ни минуты, собрали инструмент и пешком проделали путь до Механоса.

Торгрим — широкоплечий, кряжистый парень с рыжей бородой, в которую он имел привычку вплетать мелкие металлические кольца. Каждое кольцо означало завершённый шедевр. Олаф, напротив, был худощав и жилист, с длинными, цепкими пальцами — идеальными для тонкой работы. Они были двоюродными братьями и с детства привыкли работать вместе, понимая друг друга без слов.

— Старый Брун говорил, что вы тут решили перековать мир, — сказал Торгрим, раздувая второй горн. — Ну, мы и подумали — вдруг пригодимся.

— Пригодитесь, — кивнул Кор-Дум. — Если не сломаетесь в первую же смену.

К полудню пришла ещё одна. Молодая женщина-дворф, дочь того самого Бруна, старого кузнеца, погибшего в одной из битв. Она была невысокой, коренастой, с мозолистыми руками и упрямым взглядом. Как только Кор-Дум увидел её, он недовольно нахмурился.

— Женщина в кузнице? — проворчал он. — Это не дело.

— Мой отец так не считал, — ответила она, с вызовом глядя ему прямо в глаза. — Он учил меня с пяти лет. Я могу ковать не хуже любого из вас. А может, и получше.

Кор-Дум молча пожевал губами, потом всё же кивнул.

— Как звать-то тебя, дочка Бруна?

— Бруна.

— Бруна? — Кор-Дум приподнял бровь. — В честь отца, что ли?

— Он хотел сына, но родилась я. И решил, что имя менять не будет. Сказал: «Брун — хорошее имя. Подойдёт и дочери».

Кор-Дум хмыкнул, и в его глазах на мгновение мелькнуло уважение.

— Старый Брун всегда был тем ещё упрямцем. Докажи делом, что не зря носишь его имя.

И она доказала. Через час, глядя на то, как она обрабатывает заготовку для глушителя, Кор-Дум был вынужден признать: Брун научил дочь всему, что знал и умел сам. Её движения были точными, экономными, без суеты. Молот в её руке не дрожал, а удары ложились ровно, один к одному, именно туда, куда нужно. С тем особым ритмом, который бывает только у прирождённых кузнецов.

— Твой отец был хорошим кузнецом, — сказал Кор-Дум. — И, похоже, таким же хорошим учителем.

Бруна ничего не ответила. Только молот в её руке опустился чуть сильнее обычного, и звон от удара разнёсся по кузнице, как колокольный звон.

К вечеру второго дня в кузнице работали уже двенадцать человек. Дворфы и люди, мужчины и женщины, опытные мастера и зелёные подмастерья. Среди них был и Дрог — тот самый мальчишка, что когда-то помогал Бруну, а теперь, после его гибели, сам стал подмастерьем. Ему едва исполнилось четырнадцать, но он уже умел раздувать горн, поддерживать нужную температуру и даже выковывать простые гвозди. Кор-Дум, глядя на него, ворчал что-то про «сопляков, которые путаются под ногами», но сам же одним из первых показывал ему, как правильно держать молот.

— Не сжимай так сильно, — говорил он, поправляя пальцы мальчика на рукояти. — Молот — не твой враг. Он — продолжение твоей руки. Ты не бьёшь — ты направляешь. Понял?

— Понял, — отвечал Дрог, и его глаза горели тем же огнём, что и горн.

Кузницы Механоса полностью ожили. Да так, как не оживали, пожалуй, с самого основания города. Днём и ночью, без какого-либо перерыва на сон и отдых, здесь стучали молоты, гремели наковальни, шипел раскалённый металл, опускаемый в воду. Дым из труб валил столбом, его было видно далеко за городскими стенами — чёрный, густой, пахнущий углём и калёной сталью. Воздух в кузнице стал плотным, горячим, пропитанным тысячами запахов: едкий дым от угля, кисловатый запах окалины, сладковатый — разогретого масла для закалки, и надо всем — тяжёлый, железный дух раскалённого металла, от которого першило в горле и слезились глаза.

Лекс пришёл на третий день, ещё до казни Рагнара. Он вошёл в кузницу, когда Кор-Дум как раз закалял первую партию лезвий для глушителей, и молча протянул ему свёрнутый в трубку чертёж.

— Что это? — спросил Кор-Дум, разворачивая бумагу.

— Доработанные и улучшенные «Крохи», — ответил Лекс. — Миномёты для навесной стрельбы. Короткая труба на массивной плите, стреляет облегчёнными взрывпакетами. Нужны три человека на расчёт, но могут накрывать цели за укрытиями. Да, я такие уже делал, но кустарно, почти без расчётов и толковых чертежей. Ты сам должен помнить, ещё те же «Гром-палки». Делали мы их в таких условиях, что вообще удивительно, как сами не поубивались при обороне.

Кор-Дум вчитался в чертёж, удивлённо приподнял бровь и присвистнул.

— Это ты сам придумал?

— Не всё. Архитектор помог со сложными расчётами. А то алгоритмы в уме сильно не поскладываешь.

— Архитектор, значит... — Кор-Дум покачал головой. — Вот уж не думал, что доживу до того дня, когда буду работать по чертежам Искусственного Интеллекта Древних. Эх, ещё больше работать придётся. Ну да ладно, кому ещё с металлом работать, как не нам. Сделаем.

Он передал чертёж Грыму. Тот пробежал его глазами, прикинул что-то в уме и кивнул.

— Сложно, но возможно. Нужна хорошая сталь для ствола. И кристаллы для детонаторов.

— Сталь я дам, — сказал Кор-Дум. — Кристаллы — это к Зигу. У него после разгрома Гильдии наверняка остались запасы.

— Уж у этого прохвоста всегда есть запасы, — хмыкнул Лекс. — Он же гоблин.

Через несколько дней к «Крохам» добавились доработанные «Гром-палки» — переносные пушки, стреляющие взрывными снарядами. Их конструкция была сложнее, требовала точной подгонки деталей и тщательной балансировки. Грым провёл над ними несколько бессонных ночей, перебирая чертежи и споря с Архитектором через Писка. В итоге получилось нечто среднее между арбалетом и катапультой — метровая труба из толстой стали на деревянной треноге, способная метнуть снаряд на сотни метров. Точность хоть и улучшилась, но всё равно оставляла желать лучшего, зато мощность стала просто огромной.

Затем пошли усиленные глушители. Их конструкция была уже отработана — Лекс создал прототип ещё несколько месяцев назад, — но теперь требовалось массовое производство. Каждый глушитель состоял из трёх кристаллов, заключённых в медную оплётку, и создавал «мёртвую зону» радиусом до пятидесяти метров. Магия в этой зоне просто переставала работать. Для эльфийских магов это было пострашнее любого оружия.

Импульсные винтовки стали самой большой проблемой. Их конструкция была очень сложна, требовала редких материалов и запредельной филигранной точности. Первые три образца, собранные Грымом лично, работали с перебоями — то перегревались, то недодавали мощности, то вовсе отказывались стрелять. После четвёртой неудачной попытки Грым в сердцах швырнул винтовку на верстак и ушёл, хлопнув дверью. Писк, жужжа, пополз за ним.

Кор-Дум нашёл его через час на заднем дворе. Грым сидел на перевёрнутом ящике и безучастно смотрел в небо.

— Не получается? — спросил Кор-Дум, садясь рядом.

— Не получается, — буркнул Грым. — Всё делаю по чертежам, а она не стреляет. Может, Архитектор ошибся? Может, эти винтовки вообще невозможно сделать без магии?

— Архитектор не ошибается. А магия тут ни при чём. — Кор-Дум помолчал. — Твой учитель делал их без магии.

— Лекс? — Грым поднял голову.

— Лекс. Он вообще не маг. У него нет ни капли эфира в крови. Но он сделал винтовку, которая пробивает эльфийские доспехи насквозь. Просто потому, что понимает, как она работает. Не по чертежам — вот здесь. — Кор-Дум постучал себя по лбу. — Ты тоже должен понять. Не скопировать — понять.

Грым долго молчал. Потом встал и пошёл обратно в кузницу. Через два дня он принёс Лексу готовую винтовку. Та выстрелила с первого раза.

— Я понял, — коротко сказал Грым. В его голосе не было гордости. Только удовлетворение.

Патроны из звёздного железа делали вручную, каждый был на вес золота, а может, и дороже. Металла, добытого Лексом в Гнезде, оставалось немного — несколько слитков размером с кулак, которые Кор-Дум хранил в отдельном ящике под замком. Из них можно было сделать ещё около трёх десятков пуль, и каждый выстрел должен был быть оправдан.

— Это не для обычного боя, — сказал Лекс, вертя в пальцах готовый патрон. — Это для аватаров. И для тех, кого не берёт обычная сталь.

— И для Пожирателя, — тихо добавила Эринния, стоявшая у двери.

Лекс не ответил. Он просто положил патрон обратно в ящик и аккуратно закрыл крышку.

Ночные смены были самыми тяжёлыми. К полуночи жара становилась почти невыносимой — пот заливал глаза, одежда прилипала к телу, а воздух делался таким спёртым, что каждый вдох давался с трудом. Мышцы гудели от усталости, в ушах стоял непрерывный звон, и даже у опытных мастеров начинали дрожать руки. Но именно в эти часы, когда город за стенами кузницы засыпал, здесь происходило что-то особенное.

Кор-Дум, раздувая горн в третью ночную смену подряд, вдруг запел.

Это была старая дворфийская трудовая — песня о кузнецах, которые куют судьбу мира на наковальне богов. Её пели ещё его прадеды в Стальгорне, когда выковывали первые рунические клинки. Голос у Кор-Дума был далеко не мелодичным — скорее, хриплым и низким, как скрежет камня о камень, — но в нём была своя особенная сила. Сила и уверенность, которые передавались от отца к сыну на протяжении столетий.

— Бей, молот, бей, куй, рука, — Чтоб сталь звенела, как река. — Чтоб клинок был острым, как зима, — Чтоб не сломала вражеская тьма!

Грым подхватил почти сразу. Его голос, более молодой и чистый, вплёлся в отцовский, как нить серебра вплетается в грубую сталь. Торгрим и Олаф, не сговариваясь, начали отбивать ритм молотами — удар, пауза, удар. Тяжёлый, размеренный, как биение сердца горы. Дрог, который до этого клевал носом у горна, встрепенулся и начал подпевать, путая слова, но стараясь изо всех сил.

Бруна не пела. Она молча работала, но её молот стучал в такт песне, и в этом стуке было больше музыки, чем в ином хоре.

А потом кто-то из людей — один из бывших рабов, работавших у горна, — затянул уже другую песню. Не менее старую ингрийскую, которую когда-то пел Зураб. Он запел её тихо, неуверенно, словно боясь, что его прервут. Но его не прервали. Один за другим люди подхватывали мелодию, и вот уже вся кузница пела на два голоса — дворфы свою, тяжёлую и ритмичную, а люди свою, протяжную и горькую.

— Кузнец своего счастья куёт его сам, — Даже если молот тяжёл, — Даже если огонь не горит, — Даже если весь мир против — он идёт напролом. — Он куёт свою волю в огне, — Он куёт свою правду в металле, — Пока его молот стучит, — Его дух не сломать, не убить, не предать.

Две песни, два народа, две судьбы — сплетённые воедино в дыму и пламени кузницы.

А потом песня внезапно оборвалась.

Все замолчали разом, вспомнив Зураба — кузнеца, который потерял всё, но продолжал сражаться до конца. Кузнеца, который погиб, прикрывая друга. Кузнеца, чья кукла теперь жила у Лады, а молот — в руках его учеников. Кузнеца, который так и не увидел, как его народ снова стал свободным.

Тишина длилась недолго. Кор-Дум поднял молот и обрушил его на наковальню с такой силой, что звон разнёсся по всей кузнице, отразился от каменных стен и ушёл куда-то вглубь скалы, на которой стоял Механос.

— Работаем, — сказал он. — За него. За всех, кого уже нет.

И молоты застучали по наковальням с удвоенной силой. Писк, всё это время сидевший на плече у Грыма, издал короткий, мелодичный сигнал — почти музыкальный, — в котором слышалось что-то похожее на уважение.

Корона родилась в одну из тех редких ночей, когда работа ненадолго затихала, и кузнецы расходились по своим углам, чтобы поспать хотя бы пару часов, прежде чем снова встать к наковальне.

Кор-Дум и Грым остались вдвоём. Они не сговаривались заранее — просто оба знали, что есть работа, которую нельзя делать при всех. Не потому, что она секретная. Просто она слишком личная.

Маленький слиток звёздного железа, тот самый, что Лекс принёс из Гнезда, лежал на верстаке. Кор-Дум взял его в руки, повертел. Металл был холодным на ощупь, но в его глубине всё так же мерцали далёкие звёзды — те, что погасли тысячи лет назад, но оставили свой свет в этом куске руды. Он был тяжёлым — тяжелее обычной стали, — и в то же время казался почти невесомым, словно не принадлежал до конца этому миру.

— Она должна быть лёгкой, — произнёс Кор-Дум. — Не как боевой шлем. Как напоминание.

— О чём? — спросил Грым.

— О том, что она — королева. Не потому, что носит корону по праву рождения. А потому, что заслужила её. Она должна быть напоминанием о том, через что ей и её народу пришлось пройти.

Грым кивнул. Он достал инструменты — тонкие, для ювелирной работы, — аккуратно разложил их на верстаке. Писк пристроился рядом, включил подсветку, чтобы мастерам было лучше видно.

Они работали всю ночь. Кор-Дум ковал основу — тонкий обруч, который должен был сидеть на голове Айрин как влитой, не давить, не спадать, быть почти незаметным. Звёздное железо поддавалось с трудом — оно было твёрже любой стали, каждый удар молота требовал всей силы, всего опыта и умения, накопленного за столетия. Грым занимался деталями — крошечными зубцами, которые должны были венчать корону, и узорами, которые он вырезал на металле тончайшим резцом. Узоры были ингрийскими — те самые, что Айрин носила на своих руках, родовые татуировки дома Белого Волка.

— Откуда ты знаешь эти узоры? — спросил Кор-Дум.

— Эрвин показал. Сказал, это её наследие. То, что осталось от Ингрии.

Кор-Дум кивнул, ничего не сказал. Только молот в его руке опускался всё увереннее, и руны на обруче проступали всё яснее.

Когда на востоке начало сереть, корона была готова. Она лежала на куске бархата — по виду лёгкая, изящная, почти невесомая. Звёздное железо мерцало мягким серебристым светом, а в его глубине, казалось, действительно горели звёзды. Ингрийские узоры обвивали обруч, как вьюнки обвивают старую башню, в их изгибах читалась история и боль целого народа.

Но чего-то не хватало. Кор-Дум подошёл к верстаку, взял в руки резец, склонился над короной. Его губы шевелились, но слов слышно не было — он читал заклинание на древнем дворфийском, то самое, которое не произносил уже много лет. Руна защиты. Не магия — скорее, благословение. Просьба к камню, металлу и огню хранить того, кто носит эту корону.

Когда он закончил, руна на мгновение вспыхнула золотым светом и погасла, оставив после себя едва заметный узор на внутренней стороне обруча.

— Теперь твоя очередь, — сказал Кор-Дум, отступая.

Грым кивнул. Он взял крошечный кристалл-связку — ту, что Лекс подарил ему несколько месяцев назад, — аккуратно вставил его в специальное гнездо на вершине короны. Кристалл мягко засветился, настраиваясь на эфирную частоту.

— Что он делает? — спросил Кор-Дум.

— Теперь владелец всегда будет знать, где находится корона, а также сможет связаться с теми, кто должен её охранять. И всегда сможет позвать на помощь в трудную минуту.

Кор-Дум кивнул. Он взял корону в руки, поднёс к свету. Звёздное железо переливалось, играло бликами на его пальцах. Теперь это было полностью законченное произведение искусства.

— Мы сделали её, не спросив, — сказал Грым. — Отец, ты думаешь, она примет её?

Кор-Дум помолчал, потом усмехнулся.

— Она не захочет. Она никогда не хотела быть королевой. Она хотела просто жить, любить, растить детей. Но именно поэтому она и станет лучшей правительницей для своего народа, чем все эти напыщенные эльфийские лорды вместе взятые, которые пекутся только о себе, а не о тех, за кого они отвечают.

Он бережно завернул корону в кусок бархата и убрал в ящик.

— Мы отдадим ей, когда придёт истинное время. А пока… — Он повернулся к горну, который уже начал остывать. — Пора снова за работу.

Грым кивнул. Взял молот, взвесил в руке и обрушил его на раскалённую заготовку. Удар. Ещё удар. Искры брызнули в темноту, как падающие звёзды.

Вечером того же дня, когда последняя смена наконец разошлась по своим комнатам, Лекс зашёл в кузницу. Он не стал зажигать свет — пламени горна было достаточно. Кор-Дум, Грым и Писк по обыкновению оставались здесь втроём. Старый дворф сидел на перевёрнутом ящике, молча смотрел на огонь. Грым протирал инструменты — методично, тщательно, как учил отец.

— Не спится? — спросил Кор-Дум, не оборачиваясь.

— Как и тебе, — ответил Лекс, присаживаясь рядом на второй ящик. — Как ты, как продвигается работа? Справляетесь?

— А у нас есть выбор? Кузнецы с ног валятся, но дело делают.

— Спасибо всем вам. Ваш труд неоценим.

Кор-Дум хмыкнул.

— Не подлизывайся. Ты ведь не за этим пришёл.

— Нет. — Лекс помолчал, глядя на огонь. — Я пришёл попрощаться.

Кор-Дум резко повернулся к нему. В свете горна его лицо казалось высеченным из камня.

— Шпиль?

— Да, Шпиль. У нас просто нет времени тянуть дольше. Выступаем на рассвете. — Лекс смотрел на пламя, в его глазах отражались искры. — Я не знаю, сколько нас не вернётся. Я не знаю, вернусь ли сам. И прежде, чем уйти, я хотел… — Он осёкся, подбирая слова. — Ты был одним из первых моих друзей в этом мире. Ты купил меня на рынке как раба, а в итоге сделал свободным. Бросил всё и пошёл за мной в неизвестность. Я никогда не говорил тебе этого, но… спасибо.

Кор-Дум долго молчал. Потом отвернулся к огню и проворчал:

— Вот уж не думал, что доживу до того дня, когда ты начнёшь разводить сопли. — Он помолчал. — Возвращайся. У нас ещё много работы.

Лекс кивнул и вышел. В коридоре его ждал Клык.

— Шпиль? — спросил сталкер.

— Шпиль, — подтвердил Лекс. — Выступаем на рассвете.

Клык кивнул и растворился в темноте. А в кузнице ещё долго стучали молоты, и искры летели в ночь, как падающие звёзды. Как надежда. Как обещание. Как клятва, выкованная в огне и стали.

Глава 6. Брак и коронация

Месяц Дурин, 2002 г. Э.С. Вечер Механос, главный зал Гильдии торговцев

Войско на Шпиль так и не выступило.

Не потому, что Лекс передумал или планы вдруг изменились. Даже не потому, что эльфы вдруг неожиданно сдались. А всё потому, что на третий день после того, как последняя «Кроха» была готова, Айрин зашла в командный центр, оперлась руками о стол и категорично заявила:

— Никакой войны, пока не будет свадьбы.

Лекс поднял голову от карты. Клык, стоявший у стены, поперхнулся элем. Кор-Дум, дремавший в углу, открыл один глаз и уставился на Айрин так, словно она только что предложила разобрать горн голыми руками.

— Что? — переспросил Лекс.

— Что слышал. Я не пойду под венец с животом. И уж тем более не пойду в бой. Негоже будущей королеве ходить безмужней. Ты меня понял?

Лекс открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Но Шпиль...

— Шпиль подождёт. — Айрин скрестила руки на животе, который был уже заметно округлён, и посмотрела на Лекса тем самым взглядом, которым смотрят женщины, когда вообще не принимают возражений. — Или ты хочешь, чтобы твой сын родился без отцовского имени?

В комнате повисла гробовая тишина. Клык медленно поставил кружку на стол, стараясь не стукнуть ею об стол. Кор-Дум закрыл глаз и сделал вид, что спит и его вообще тут нет, но его усы подрагивали от сдерживаемого смеха. Шило, заглянувший в дверь как раз в этот момент, замер с открытым ртом, а потом тихо, на цыпочках, вышел обратно в коридор осторожно прикрыв за собой дверь, чтобы не дай бог не попасть под горячую руку.

— Но... — попытался Лекс.

— Никаких «но», — отрезала Айрин. — Ты обещал мне, помнишь? На смотровой площадке, когда мы ещё были в убежище. Ты сказал: «Когда всё закончится». Так вот, всё ещё не закончилось, но я больше ждать не намерена. Я хочу, чтобы наш сын знал: его родители были женаты. По-настоящему. Перед людьми и богами.

Лекс смотрел на неё. На её решительно поджатые губы. На её глаза, в которых горел тот самый упрямый огонь, что когда-то заставил его поверить в неё. На её руки, которые она скрестила поверх живота — их будущего сына.

— Хорошо, — сказал он. — Будет свадьба. Я ж разве против. Но это как то всё не вовремя.

Айрин кивнула, развернулась и вышла из комнаты с таким видом, словно только что выиграла битву. Что, в общем-то, было не так далеко от истины.

Кор-Дум открыл оба глаза, посмотрел на Лекса и хмыкнул:

— Поздравляю, парень. Ты только что проиграл свою первую войну в качестве мужа. Привыкай.

Весть о свадьбе разнеслась по городу быстрее, чем эльфийские шпионы.

Готовили и готовились всем миром. Зиг раздобыл где-то рулон белой ткани — настоящего эльфийского шёлка, который он то ли выменял, то ли украл, то ли получил в счёт старого долга. Агафья и Лада сшили из него платье — простое, без вышивки и украшений, но сидящее на Айрин так, словно его кроили сами духи предков. Бруна, дочь старого кузнеца, выковала два кольца из ингрийской стали — без камней, без узоров, только с одной-единственной гравировкой на внутренней стороне: «Пока мир стоит».

Церемонию назначили на вечер. Местом выбрали главный зал бывшей Гильдии торговцев — тот самый, где когда-то Рагнар принимал эльфийских послов и плел свои интриги. Теперь здесь не было ни золочёных кресел, ни портретов напыщенных предков. Только каменные стены, колонны, увитые трофейными знамёнами, и сотни свечей, которые расставили по всему залу. Серафима сама зажигала каждую, шепча молитву — не богам, а самому мирозданию, прося благословить этот союз.

А снаружи, на площади перед Гильдией, собиралась толпа. Весть о том, что Лекс и Айрин женятся, облетела Механос ещё утром, и теперь сотни людей — сталкеры, ремесленники, бедняки из Нижнего города, торговцы из Верхнего, орки, гоблины, дворфы — стояли плечом к плечу, ожидая, когда молодые выйдут на балкон. Многие держали в руках свечи, и площадь мерцала сотнями огней, как звёздное небо, упавшее на землю.

Когда Айрин вошла в зал, все разговоры стихли.

Она шла одна — без отца, без братьев, без эскорта. Только Лада впереди, разбрасывающая лепестки сушёных горных цветов. Белое платье струилось до пола, ингрийская коса была уложена вокруг головы, как корона, которой у неё пока ещё не было. Живот, уже заметный, она и не пыталась скрывать — наоборот, держалась так, словно это была её главная гордость.

Лекс ждал её у алтаря — простого каменного постамента, на котором лежали два кольца и старая книга ингрийских клятв. Он был в своей обычной походной куртке, только на этот раз без пистолета на поясе.

В этот момент внутри Лекса всё смешалось. Сердце колотилось так, словно он стоял перед финальной битвой, а не перед женщиной, которую любил больше всего на свете. Счастье было таким острым, что почти причиняло боль. Но вместе с ним пришёл страх — глубокий, холодный страх за неё и за ребёнка. «Что я делаю? — подумал он. — Завтра или послезавтра мы идём на Шпиль, а возможно, и дальше, навстречу тому, что хочет стереть нас всех. А я здесь, надеваю на неё кольцо и корону, словно у нас есть будущее». Тревога за Айрин сжимала грудь. Он боялся не за себя — за неё. За их сына. За то, что может не успеть защитить.

Айрин тоже чувствовала, как внутри всё дрожит. Счастье переполняло её, но оно было горьким на вкус. Она несла в себе новую жизнь в мире, который мог исчезнуть в любой момент. «Если мы не выживем… — думала она, глядя на Лекса. — Пусть хотя бы наш ребёнок родится в браке. Пусть знает, что его родители любили друг друга по-настоящему».

— Вы готовы? — спросил Эрвин.

— Да, — сказал Лекс.

— Да, — сказала Айрин.

— Тогда повторяйте за мной.

Лекс взял её за руку. Её пальцы были холодными, но не дрожали.

— Я, Лекс, сын Земли и наследник Древних... — его голос прозвучал глухо, но твёрдо.

— ...беру тебя, Айрин ди'Ингрия, в жёны. Перед лицом этого мира и всех миров, что есть. Я клянусь быть тебе защитой и опорой. Я клянусь делить с тобой хлеб и кров. Я клянусь, что пока этот мир стоит, я с тобой.

— Я, Айрин ди'Ингрия, дочь Харальда и Сигрид, последняя из рода Белого Волка...

— ...беру тебя, Лекс, в мужья. Перед лицом этого мира и всех миров, что есть. Я клянусь быть тебе верной спутницей. Я клянусь идти с тобой до конца. Я клянусь, что пока этот мир стоит, я с тобой.

— Пока мир стоит, — прошептал Лекс, и его голос дрогнул впервые за весь вечер.

Эрвин кивнул, и Бруна вышла вперёд, держа на бархатной подушечке два кольца из ингрийской стали. Лекс взял первое — тонкое, изящное, — надел его на палец Айрин. Она взяла второе — более широкое, с грубой насечкой, — надела на его палец. Их руки встретились, и на мгновение они замерли, глядя друг на друга.

— Объявляю вас мужем и женой, — сказал Эрвин, и в его голосе впервые за много лет прозвучала радость. — То, что сковал Кователь, да не разорвёт никто.

Зал взорвался криками. Но это было только начало.

Первым к ним подошёл Клык. Он хлопнул Лекса по плечу так, что тот едва устоял на ногах, а потом повернулся к Айрин и, к всеобщему удивлению, отвесил ей неуклюжий, но искренний поклон.

— Я не мастер говорить речи, — сказал он, его голос, обычно резкий и отрывистый, звучал неожиданно мягко. — Но я хочу, чтобы вы знали: вы — лучшее, что случилось с этим миром. И я горжусь тем, что могу называть вас своими друзьями.

Он сунул руку в карман и достал маленький свёрток. Внутри был компас — старый, потёртый, но всё ещё работающий, в корпусе из тёмной бронзы.

— Это компас моего отца, — сказал Клык. — Он провёл меня через половину руин этого континента. Пусть он ведёт и вас. Куда бы вы ни пошли.

Айрин взяла компас обеими руками и прижала к груди.

— Спасибо, — прошептала она.

Следующим был Шило. Он вышел вперёд с широченной улыбкой, которая на этот раз не была ни защитой, ни маской. Он просто улыбался — открыто, радостно, как ребёнок.

— Ну что, командир, — сказал он, подмигивая Лексу, — вот ты и попался. Теперь ты женатый человек. Никаких больше ночных вылазок без спросу. Никаких геройств в одиночку. Учти: я за тобой присматриваю.

Лекс усмехнулся.

— Ты и раньше за мной присматривал, Шило. Просто молчал об этом.

Шило рассмеялся и протянул Айрин свой подарок — маленький, но тяжёлый мешочек.

— Это серебрянка, — пояснил он. — Редкая трава. Завариваешь в кипятке, пьёшь перед сном. Успокаивает нервы и, говорят, помогает младенцам родиться здоровыми. Моя мать так меня выходила.

Айрин взяла мешочек. Потом шагнула вперёд и обняла Шило — коротко, но крепко.

— Спасибо, — сказала она. — За всё.

Потом к ним подошёл Грук. Огромный орк двигался осторожно, словно боялся что-то сломать. Он остановился перед Айрин, и его лицо, покрытое шрамами, на мгновение стало почти нежным.

— Маленькая королева, — прогудел он. — Ты самая храбрая женщина, которую я когда-либо видел. А я видел многих.

Он протянул ей подарок — коготь горного ящера, оправленный в простую кожаную петлю.

— Это амулет моего прайда. Он означает «Защитница». Носи его, и пусть он напоминает тебе, что у тебя есть не только муж, но и целый прайд воинов, готовых умереть за тебя.

Айрин взяла амулет. Её глаза снова наполнились слезами.

— Я не знаю, что сказать, — прошептала она.

— Ничего не говори, — ответил Грук. — Просто будь собой.

За Груком последовала Серафима. Она не стала говорить речей — просто подошла, взяла руки Айрин в свои и заглянула ей в глаза.

— Ты несёшь в себе свет, — сказала она тихо. — Не бойся его. Не прячь его. Пусть он ведёт тебя.

Она сняла с шеи тонкую цепочку с крошечным кристаллом — тем самым, который когда-то подарил ей Грым, — и надела на шею Айрин. Кристалл мягко засветился, коснувшись её кожи.

— Это частица искры, — пояснила Серафима. — Когда тебе будет страшно или одиноко, коснись его. И ты почувствуешь, что ты не одна.

Эринния, стоявшая рядом, молча шагнула вперёд. Она ничего не сказала — она вообще редко говорила. Но она положила руку на плечо Айрин, и её золотая жилка вспыхнула ярче. И в этом прикосновении было больше слов, чем в иной речи.

Потом пришла очередь Кор-Дума и Грыма.

Старый дворф двигался медленно, прихрамывая, но в его руках, завёрнутый в кусок бархата, лежал предмет, ради которого они с сыном провели бессонную ночь. Он остановился перед Айрин, и в зале снова стало тихо.

— Это тебе, девочка, — сказал он, разворачивая бархат. — От всех нас. Негоже королеве без короны.

Корона из звёздного железа мерцала в свете свечей. Она была лёгкой, почти невесомой, но в её серебристом сиянии чувствовалась такая сила, какой не обладал ни один эльфийский венец. Ингрийские узоры обвивали обруч, как вьюнки обвивают старую башню. Руна защиты, выгравированная Кор-Думом, едва заметно светилась на внутренней стороне. А на вершине короны, там, где сходились все узоры, горел крошечный кристалл-связка — тот самый, что Грым вставил последним.

Айрин смотрела на корону. Потом перевела взгляд на Кор-Дума. На Грыма. На всех, кто стоял в зале.

— Я... — начала она, и её голос сорвался. — Я не хотела быть королевой. Я хотела просто жить. Любить. Растить детей. Я никогда не просила короны.

— Поэтому ты и будешь лучшей королевой, — сказал Лекс. — Лучшие короли те, кто не рвутся к власти. Лучшие правители те, кто берут её не ради себя, а ради других.

Он взял корону из рук Кор-Дума. Айрин посмотрела на него, потом на корону, потом снова на него — и медленно опустилась на одно колено.

— Встань, Айрин ди'Ингрия, — произнёс Лекс, возлагая корону на её голову. — Королева Ингрии и защитница свободных народов.

Корона вспыхнула мягким серебристым светом, этот свет, казалось, проник в самое сердце каждого, кто стоял в зале. Айрин поднялась — уже не просто женщина, не просто жена, не просто будущая мать. Королева. Настоящая королева.

Зал взорвался криками. Грук больше не сдерживал слёз — они текли по его щекам, оставляя дорожки на серой коже. Клык и Шило обнялись, как братья. Серафима опустилась на колени, шепча благодарственную молитву. А Писк, сидевший на плече у Грыма, выпустил облачко золотых искр.

А следом вперёд вышли Лада и Барс. Девочка держала в руках что-то, завёрнутое в чистую тряпицу.

— Это тебе, — сказала она, протягивая свёрток Айрин. — Мы с Барсом сами сделали.

Айрин развернула тряпицу. Внутри была кукла — маленькая, сшитая из лоскутков, с волосами из конского хвоста и глазами из двух блестящих пуговиц. Она была неуклюжей, неровной, но в ней чувствовалось столько любви, сколько не было ни в одном драгоценном подарке.

— Это для малыша, — пояснила Лада. — Чтобы ему не было одиноко. Ну... когда он родится.

Айрин опустилась на корточки, чтобы быть с девочкой одного роста, и взяла куклу в руки.

— Это лучший подарок, который мне когда-либо делали, — сказала она. — Спасибо, Лада.

Девочка улыбнулась — той самой чистой, робкой, но искренней улыбкой, которая бывает только у детей, переживших слишком много. Барс, её мохнатый друг, подошёл ближе и положил голову на колени Айрин, тихонько заурчав.

А потом Лекс взял Айрин за руку и вывел её на балкон Гильдии. Площадь внизу взорвалась криками. Сотни людей — сталкеры, ремесленники, бедняки, торговцы, орки, гоблины, дворфы, полуэльфы и бывшие рабы — подняли вверх свечи, факелы и просто руки, и площадь засияла сотнями огней.

— Свобода! — крикнул кто-то из толпы, и тысяча голосов подхватила этот крик. — Свобода! Свобода! Слава королеве! Слава Лексу! Свобода!

Айрин стояла на балконе, держа Лекса за руку, слёзы текли по её щекам — но она улыбалась. Корона на её голове мерцала серебристым светом, и в этом свете она казалась не просто королевой — символом. Символом надежды. Символом нового мира.

— Они любят тебя, — тихо сказал Лекс.

— Они любят нас, — поправила Айрин. — Мы сделали это вместе. Мы все.

Лекс поднял их сцепленные руки вверх, и толпа взревела так, что стены Гильдии задрожали. Шило, стоявший в дверях балкона, присвистнул:

— Ну вот, теперь точно война подождёт. Такой праздник грех прерывать.

Ночь наступила тихо и незаметно.

Гости разошлись по своим комнатам. Свечи в зале догорели. Только в маленькой комнате, которую Айрин и Лекс делили с тех пор, как Механос был освобождён, всё ещё горел кристалл-светильник.

Айрин сидела на краю постели, держа в руках корону. На столике рядом лежали компас Клыка, мешочек с серебрянкой от Шило, амулет Грука, кристалл Серафимы и кукла от Лады. Сокровища, за которые не жалко отдать жизнь.

Лекс сидел рядом, положив руку ей на плечо.

— О чём думаешь, жена моя? — спросил он.

— О том, что будет после, — ответила она. — Когда всё закончится. Когда мы победим. Как править? Как не предать тех, кто верит в меня?

Лекс помолчал.

— Знаешь, что сказал мне однажды один старый дворф?

— Что?

— «Не бойся огня, парень. Бойся пустоты. Огонь даёт жизнь. Пустота её забирает». — Он взял её за руку. — Ты — огонь, Айрин. Ты всегда была огнём. Даже когда сама этого не знала. И пока ты горишь, те, кто верят в тебя, будут греться у этого огня. Ты не предашь их. Потому что ты — лучшая из нас.

Она посмотрела на него. Потом перевела взгляд на корону, на цепочку на его шее, на кольцо у себя на пальце.

— Ты правда так думаешь?

— Я это знаю.

За окнами, за толстыми каменными стенами, начинал падать снег — первый снег этой зимы. Крупные, тихие хлопья кружились в воздухе, укрывая землю белым покрывалом. Цепочка на шее Лекса теплела — так, как теплела всегда, когда они были вместе и когда всё было правильно.

— Пока мир стоит, я с тобой, — прошептала Айрин.

— Пока мир стоит, — ответил Лекс.

Они легли, обнявшись, и долго ещё лежали без сна, глядя на падающий за окном снег. А где-то далеко, за горами, за перевалами, за Запретными землями, пробуждалось то, что не знало ни жалости, ни любви. Но именно сегодня, в эту ночь, здесь, в маленькой комнате, двое людей были безмерно счастливы. И этого было более чем достаточно.

На рассвете их ждал трудный поход на Шпиль.

Глава 7. Захват Стального Шпиля

Месяц Борун, 2002 г. Э.С. Начало зимы

Стальной Шпиль — стены, ворота, улицы, подземелья Магистериума.

Армия выступила на рассвете.

Лекс стоял на холме и смотрел, как внизу, в сером предрассветном сумраке, разворачиваются боевые колонны. Это была не та армия, что сражалась на Равнинах — разрозненная, собранная с бору по сосенке, готовая драться насмерть, но не умеющая драться вместе, не имеющая слаженности и опыта. Теперь внизу шли закалённые в боях воины, знающие цену себе и друг другу.

Первыми — тяжёлая пехота Грука. Орки шагали размеренно, их топоры лежали на плечах, дыхание вырывалось из пастей облачками пара. Они не пели — орки вообще редко пели на марше, — но их молчание было красноречивее любого боевого гимна. За ними шли люди Клыка — сталкеры в потёртых куртках, с арбалетами за спиной и метательными ножами на поясах. Они двигались бесшумно, как тени, в их глазах горел холодный, расчётливый огонь. Дальше двигались дворфы Кор-Дума с глушителями на плечах. Их доспехи глухо лязгали в такт шагам, а бороды покрылись инеем. На флангах — дракониды Крэша, чья чешуя отливала сталью в утреннем свете, они присоединились к армии, когда колонны уже выдвигались. Что ещё больше усилило армию Лекса.

И над всем этим стояла тишина. Не та тишина, что бывает перед бурей, а та, что наступает, когда люди принимают решение и больше не имеют сомнений в своих действиях. Когда все слова уже были сказаны и решения приняты, осталось только холодное расчётливое действие.

Лекс повернулся к Айрин, стоявшей рядом. Она была в лёгком доспехе, надетом поверх тёплого плаща. Корона из звёздного железа мерцала на её голове. Живот под плащом был уже хорошо заметен — седьмой месяц, — но держалась она прямо, в её руке, лежавшей на эфесе меча, не было даже намёка на дрожь.

— Ты уверена? — спросил он.

— Ты опять начинаешь? — Она даже не повернулась. — Мы это уже много раз обсуждали.

— Я не об этом. Я о том, что ты командуешь резервом. Если что-то пойдёт не так...

— Если что-то пойдёт не так, — перебила она, — резерв вступит в бой. Как и планировалось. — Она наконец посмотрела на него. — Я не собираюсь сидеть в обозе, Лекс. Я королева. И я буду там, где нужна моим людям.

Лекс хотел было возразить, но осёкся. Её глаза — те самые, что смотрели на него с вызовом ещё там, на Кристаллических полях, — говорили яснее всяких слов. Спорить в принципе было бесполезно.

— Хорошо, — тяжело выдохнув, сказал он. — Но держись всё же позади. Если ты полезешь в гущу...

— Я буду командовать резервом, — повторила она с нажимом. — А ты командуй авангардом. И постарайся не умереть, а то я тебя сама убью. У нас сегодня годовщина, надеюсь не забыл.

Лекс моргнул.

— Какая годовщина? Мы женаты даже месяц не прошёл.

— Месяц — это тоже годовщина, а со времени нашего знакомства а? — Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него всегда теплело на душе. — Возвращайся. Я тебя люблю и всегда жду.

Он поцеловал её — коротко, но крепко, — и пошёл вниз, к своему авангарду, которому скоро предстояло вступить в бой.

Стальной Шпиль встретил их тишиной.

Армия вышла на равнину перед городом к полудню. Солнце стояло высоко, но его свет казался каким-то блёклым, словно проходящим сквозь мутное стекло. Перед ними возвышались стены Шпиля — не каменные, как в Механосе, а сплетённые из магии и металла, созданные ещё Древними и усиленные поколениями эльфийских магов. Они мерцали в солнечном свете, переливаясь всеми оттенками синего и голубого, в этом мерцании было что-то завораживающее, почти гипнотическое.

Лекс смотрел на ворота, что возвышались перед ними, и память вдруг обожгла его — неожиданно, резко, как пощёчина. Он уже был здесь. Полтора года назад — или целую жизнь? — эти ворота открылись перед ним, чтобы впустить внутрь. Тогда он сидел в рабской телеге, со связанными руками, оглушённый, ничего не понимающий. Его везли на продажу, как скот, он смотрел на эти стены снизу вверх, запрокинув голову, и думал: «Господи, какие же они огромные». Он помнил запах — грязь, пот, страх, — помнил, как тряслась телега на булыжной мостовой, помнил равнодушные лица эльфийских стражников наверху. Он был никем. Вещью. Лотом на аукционе. Теперь он стоял перед этими же воротами с другой стороны — с армией за спиной, с глушителями на изготовку, с женой, носившей его ребёнка, и с короной на её голове.

Он не стал говорить об этом вслух. Просто на мгновение закрыл глаза — увидел себя прежнего: грязного, избитого, ничего не понимающего. Резко открыл глаза и отдал приказ, который от него ждала многотысячная армия. Но перед этим всё-таки выслушал пояснения Архитектора.

— Магический барьер, — произнёс Архитектор через браслет. — Многослойный. Внешний слой — иллюзорный, отвлекающий. Средний — кинетический, способный отразить физический удар. Внутренний — эфирный, питаемый кристаллами-накопителями. Для прорыва потребуется синхронизированное применение глушителей.

Лекс поднял руку, и армия замерла в предвкушении дальнейшего развития. Тишина стала такой плотной, что было слышно, как ветер свистит в бойницах далёких башен.

— Глушители — вперёд! — скомандовал он, и его команда разнеслась над всем войском.

Дворфы Кор-Дума выдвинулись из строя. Их было около сотни — каждый второй нёс на плече усиленный глушитель, собранный в кузницах Механоса. А остальные шли с секирами на перевес как охранение. Они шли размеренно, не торопясь, и со стороны это напоминало какой-то древний магический ритуал.

— На счёт три, — сказал Кор-Дум, его голос, усиленный кристаллом-связкой, разнёсся над равниной. — Раз... два... три!

Пятьдесят глушителей активировались одновременно. Воздух задрожал, словно над равниной пронеслась невидимая волна. Магический барьер Шпиля вспыхнул ярче, запульсировал — и начал гаснуть, как свеча, на которую очень сильно дунули. Сначала исчез внешний слой, иллюзорный. Потом, с протяжным, почти жалобным звоном, рухнул кинетический. И наконец, после нескольких секунд напряжённого противостояния, всё-таки погас и внутренний слой.

Стены Шпиля остались голыми. Обычный камень, обычный металл. Никакой магии.

— Огонь! — крикнул Лекс.

И небо разорвалось.

«Крохи» и «Гром-палки» ударили почти синхронно, что вызывало не поддельное уважение своей мощью. Десятки снарядов взмыли в воздух, прочертили дымные дуги и обрушились на стены. Грохот был такой, что земля задрожала под ногами. Каменная кладка брызнула осколками, одна из башен пошатнулась и начала оседать, поднимая тучи пыли. Ворота — массивные, окованные мифрилом, которые, по легендам, не мог пробить ни один таран, — треснули посередине, а одна из предвратных статуй, что держала посох, просто рухнула обломками.

Эльфы ответили не сразу, их объял шок и страх. Они вообще не ожидали, что барьер падёт так быстро — видимо, магистры слишком уверились в мощь и силу своей магии. Но когда первый шок прошёл, ответ последовал незамедлительно.

Со стен ударили все возможные заклинания. Огненные шары, ледяные копья, молнии — всё это обрушилось ливнем на головы наступающих. В воздухе запахло горелым мясом и озоном. Один из огненных шаров упал в гущу орков, трое воинов вспыхнули, как факелы, даже не успев закричать. Ледяное копьё пробило навылет двоих сталкеров, пригвоздив их к земле. Молния ударила в расчёты «Гром-палок» — и один из миномётов взорвался, разметав прислугу.

Лекс видел это. Он знал, что потери будут неизбежны, но как к этому не готовься, каждая смерть отзывалась в нём глухой, ноющей болью. Он смотрел на ворота. Если прорыв не удастся, если они застрянут под стенами, тогда потери будут катастрофическими. Эльфы перебьют их всех. А свободных глушителей уже не было — все ушли на подавление щитов.

— Грым! — крикнул он в кристалл-связку. — Давай!

Грым не ответил. Он был уже на позиции — на передовом рубеже, в полусотне метров от ворот, под прикрытием рунных дворфских щитов, а также за импровизированным укрытием из обломков скалы. Турель М-7, которую он лично демонтировал со стен горного убежища, а потом тащил со всеми к полю боя и уже на месте собрал и настроил, была установлена на массивной треноге. Её ствол смотрел прямо в сердце ворот. Грым лежал на земле, прикрытый щитом, который держал один из орков Грука, а Писк, забравшись на камень, сканировал ворота, выискивая слабые и уязвимые места в мифриловой кладке.

— Писк, есть уязвимости?

— Об…на…ру…жена мик…ро…тре…щина в ле…вой створ…ке. Веро…ят…ность про…би…тия — 92 про…цен…та.

— Отлично. Активируй протокол.

— Акт… иви… рую, — отозвался дроид, и его линза замерцала красным.

Турель загудела, набирая мощность. Воздух вокруг неё задрожал, как над раскалённой плитой. А потом ударила лучом прямо в ворота.

Луч был ослепительным — белым, с голубым отливом, — нестерпимо ярким, таким что на мгновение всё вокруг побелело. Он ударил точно в микротрещину, подсвеченную Писком, и мифриловые створки, которые выдерживали осады столетиями, лопнули, как яичная скорлупа. Осколки металла брызнули во все стороны, и в пролом, даже не дожидаясь, пока осядет пыль и остынут оплавленные края, уже врывались первые воины.

— Вперёд! — взревел во всю глотку Грук, его голос перекрыл грохот битвы.

Орки ринулись в прорыв. Их топоры крушили всё на своём пути — баррикады, щиты, доспехи. За ними шли дракониды Крэша, и их пламя выжигало укрытия, где прятались эльфийские лучники. Люди Клыка рассыпались по улицам, зачищая дом за домом, переулок за переулком.

Это была не битва. Это был штурм в полном его проявлении — яростный, стремительный, неудержимый. Уничтожалось всё, кто и что не успевало бросить оружие и сдаться.

Уличные бои захлестнули Шпиль сразу после прорыва. И в отличие от Механоса, где враг был сломлен и деморализован, здесь сопротивление было ожесточённым и хорошо организованным.

Эльфы отступали не хаотично — они отступали по заранее продуманному плану. Каждая улица, каждый поворот был подготовлен. Иллюзии наслаивались друг на друга, создавая ощущение присутствия целых отрядов там, где на самом деле стояли двое-трое магов. Камень под ногами вспыхивал рунами, мостовые разрывались, превращаясь в ловушки. Из подворотен вылетали стрелы, пропитанные ядом; с крыш падали заклинания, парализующие или сводящие с ума.

На втором ярусе первый отряд людей Клыка попал под перекрёстный огонь. Морок сработал идеально: бойцы увидели врага там, где его не было, и не смогли увидеть — там, где он был. Двое упали почти сразу — один с пробитым горлом, второй с обугленной грудью. Третий только и успел крикнуть — как исчез в ослепительной вспышке льда, превратившись в статую.

— Стоять! — рявкнул Лекс.

Он шагнул вперёд, активируя эфирное зрение. Мир расслоился. Иллюзии поблекли, став прозрачными, как дым. Настоящие маги засветились резкими, рваными контурами — напряжёнными, злыми, смертельно уставшими, но готовыми драться до конца.

— Справа, под аркой. Двое настоящих. — Он повернулся. — Грук, в лоб.

Орки пошли без колебаний. Молния ударила в грудь одного из них — молодого, с обломанным клыком. Он упал, не издав ни звука. Грук даже не замедлил шаг. Он просто перешагнул через тело и врезался в строй эльфов, ломая его грубой, неостановимой силой. Его топор описал широкую дугу, и один из магов рухнул с раскроенным черепом. Второго Грук схватил за горло и швырнул в стену с такой силой, что камень треснул от удара, а тело сползло с неё изломанной куклой.

Дракониды Крэша работали выше — на балконах и крышах. Их пламя не жгло вслепую: они выжигали точки сопротивления, где засели лучники и маги поддержки. Несколько раз эльфы пытались поднять воздушные щиты — и каждый раз глушители Кор-Дума гасили их, как свечи на ветру.

Но Магистериум всё же не собирался умирать тихо.

Лекс шёл по улицам, его глаза, активированные даром, видели истинную картину боя. Фантомы для него были просто сгустками эфира — светящимися, полупрозрачными, неопасными. Он указывал на них бойцам, и те, следуя его командам, игнорировали иллюзии и били уже по настоящим врагам.

— Слева, за колонной, — говорил он, и арбалетный болт пронзал эльфийского мастера иллюзий, пытавшегося сплести заклинание. Тот рухнул, и его фантомы растаяли как утренний туман, открывая проход.

— Наверху, на балконе, двое, — и тут уже драконид Крэша взлетал, цепляясь когтями за стены, и обрушивал на стрелков поток пламени. С балкона донёсся короткий предсмертный вопль, и два обгоревших тела рухнули вниз.

— Под мостовой — ловушка, обойти справа, — и отряд менял маршрут, избегая засады. Вовремя — через секунду мостовая вздыбилась, и из-под неё вырвался столб чёрного пламени, который поглотил бы их всех.

Но, к сожалению, не всё можно было предвидеть.

На перекрёстке трёх улиц засел эльфийский маг-менталист. Он не использовал иллюзии — он бил прямо в разум. Лекс почувствовал его атаку за мгновение до того, как она обрушилась: цепочка на шее обожгла холодом, а в голове зазвучал чужой голос — вкрадчивый, ласковый, такой убедительный. «Ты ведёшь их на смерть. Они все умрут. Айрин умрёт. Твой сын никогда не родится. Поверни назад, прекрати всё это, пока не поздно».

Лекс замер. Его рука, державшая пистолет, дрогнула. Голос был таким убедительным, таким... правильным. Он понимал, что это ложь, но ложь эта питалась его собственными глубинными страхами и его собственной болью. Он видел лица погибших — они смотрели на него и шептали: «Ты виноват».

— Лекс! — Клык тряхнул его за плечо. — Лекс, очнись!

Он встряхнулся, его собственная воля и умение включилось в борьбу с менталистом. Эфирное зрение вспыхнуло, и он увидел мага — на третьем этаже, за заколоченным окном. Тот был сосредоточен, его аура пульсировала, как сердце.

— Туда, — сказал Лекс, и его голос был хриплым. — Глушитель.

Дворф развернул устройство, активировал его, и ментальная атака оборвалась, как перерезанная струна. Маг пошатнулся, схватился за голову — и в этот момент арбалетный болт Клыка пробил ему глазницу. Он рухнул внутрь комнаты, не издав ни звука, его смерть была быстрой и тихой.

Лекс выдохнул. Цепочка на шее всё ещё холодила кожу, но теперь это был просто холод металла.

— Продолжаем, не ослабляем натиск, — сказал он.

На четвёртом ярусе активировались древние защитные протоколы. Каменные статуи вдоль улицы ожили — Молчаливые Стражи, покрытые трещинами и рунами старше города. В отличие от тех предвратных изваяний, что рухнули под огнём артиллерии — обычного камня, пусть и искусно вырезанного, — эти были созданы для войны. Големы, в чьей груди пульсировали кристаллы-сердца, а в жилах вместо крови тек расплавленный эфир.

Их удары были медленными, но каждый — смертельным. Один из них раздавил сталкера, словно тот был сделан из глины. Второй схватил орка и просто сломал его пополам, даже не замедлившись.

Лекс взглянул на них, и снова память ожгла его. Он помнил эти статуи — вернее, те, что стояли у ворот. Когда телега въезжала в город, он, превозмогая боль, поднял голову и увидел их — две исполинские фигуры по бокам от ворот. Они стояли неподвижно, но в их каменных глазах ему почудилось что-то живое, следящее. Тогда он подумал: «Если бы они ожили, мы были бы уже мертвы». Тогда он не знал, что это просто камень. А теперь перед ним были настоящие стражи — и они действительно ожили. И теперь это он шёл против них. С глушителями. С орками. С драконидами. И каменные гиганты, которые когда-то казались ему воплощением неодолимой мощи, падали, разбиваясь на куски. Он не испытывал торжества. Только холодное удовлетворение.

— Глушители сюда! — приказал Лекс.

Дворфы работали быстро, но за каждую секунду приходилось платить. Третий Страж прорвался сквозь строй, и его кулак обрушился на расчёт глушителя. Дворф, не успевший отскочить, был раздавлен в лепёшку — только брызнула кровь и на месте удара остался сплющенный доспех. Глушитель взорвался, и волна эфирных помех накрыла улицу. Страж замер на мгновение, и этого уже хватило, чтобы Крэш, взлетев ему на спину, вонзил когти в трещину на шее. Камень хрустнул, и статуя начала рассыпаться.

Когда эфир вокруг последнего Стража погас, на мостовой осталось ещё пять тел — своих.

Лекс подошёл к телу раздавленного дворфа. Он не знал его имени — тот был одним из добровольцев, пришедших из Стальгорна. Молодой, с едва пробивающейся бородой. Он лежал, раскинув руки, его глаза на чудом уцелевшей голове были открыты, и уже безучастно смотрели в серое небо. Лекс наклонился, чтобы закрыть их, отдавая последнюю дань отважному воину.

— Мы похороним его, — сказал он. — И всех павших похороним. Со всеми почестями. Когда закончим.

Клык, стоявший рядом, ничего не ответил. Он просто смотрел на тело, его лицо было каменным. Он видел слишком много смертей, чтобы переживать над каждой. Но Лекс знал: Клык всё равно запомнит. Он всегда запоминал.

Они так или иначе одерживали верх. Но победа приходила не красиво. Она приходила тяжело, скрипя зубами, через боль и крики. Её приходилось выдирать у врага зубами.

К часу после прорыва нижние ярусы были взяты. Улицы были завалены телами — эльфийскими, человеческими, орочьими. Дым стоял такой густой, что солнце превратилось в бледное пятно. Где-то в переулке отчаянно ржала раненая лошадь, и её ржание было страшнее любого боевого клича.

Они остановились на перекрёстке, чтобы хоть на мгновение перевести дух. Кто-то из сталкеров достал флягу с водой, кто-то просто сполз по стене, закрыв глаза. Раненых перевязывали прямо на мостовой — Серафимы и Агафьи с её товарками здесь не было, чтобы оказать помощь, и её искру, и руки женщин заменяли хоть и бинты, но всё же непростые, пропитанные серебрянкой и святой молитвой заживления, а также грубые мужские руки, не привыкшие к нежности, но исправно оказывающие первую помощь.

Грук сидел на обломках баррикады, тяжело дыша. Его топор лежал рядом, лезвие было покрыто запёкшейся кровью в несколько слоёв — эльфийской, своей, чужой. Он посмотрел на Лекса и вдруг неожиданно сказал:

— Знаешь, человек, я думал, что видел всё. Я был в битвах, где земля горела под ногами, а небо становилось красным от огня. Но это... — он обвёл рукой улицу, заваленную телами, — это другое. Здесь не было чести. Только бойня.

— Знаю, — ответил Лекс.

— И ты всё равно идёшь вперёд.

— У меня нет выбора.

Грук помолчал, потом кивнул.

— У тебя никогда его не было. Но ты всё равно встаёшь и упрямо идёшь. За это я тебя уважаю.

Он поднялся, взял свой верный топор и пошёл дальше.

Лекс на мгновение задержался, глядя на тела у стены. Он не знал имён всех, да это в принципе было невозможно — и именно это резануло сильнее всего. План был правильным. Расчёты — точными. И всё же кто-то сейчас лежал мёртвым именно потому, что он сказал «вперёд», «в атаку». Лекс не сомневался в цели и не жалел о решении, но впервые ясно понял: даже идеальная стратегия не освобождает от цены, и это судьба любого правителя и полководца. Он развернулся, не позволяя себе второго взгляда, и отдал следующий приказ.

Именно тогда Лекс вдруг понял то, что он не осознавал весь бой. Магистериум не защищает своих. Ни магов, ни солдат, ни город. Все эти ловушки, иллюзии и задержки были рассчитаны не на то, чтобы остановить или вообще победить его армию, а на износ — их и его. Мираэль вообще не пыталась удержать Шпиль. Она просто тратила время, тела и судьбы, как топливо. И эльфы под рунами, и его собственные бойцы в этом уравнении были одинаковыми переменными. От этой мысли его пробрал нестерпимый холод — не от страха, а от ясности и ярости.

Мираэль не строила ад. Она просто убрала всё лишнее между идеей и результатом.

Осознание ударило сильнее любого заклинания. Лекс шёл дальше уже с этим холодом внутри. Теперь всё встало на свои места: почему эльфы отступали именно так, почему ловушки были рассчитаны на замедление, а не на уничтожение, почему подземные уровни до сих пор не были задействованы. Мираэль не обороняла город — она утилизировала его. Шпиль был для неё не домом и не цитаделью, а инструментом, который выполнил свою функцию и подлежал списанию.

Они вышли на площадь, и Лекс снова на мгновение остановился. Вот здесь. Вон там стоял помост, на котором продавали рабов. Он помнил запах — смесь пота, страха и дешёвого масла. Помнил, как его вывели вперёд, как кто-то грубо развернул его лицом к толпе, выкрикивая цену. Помнил, как встретился взглядом с Кор-Думом — старым дворфом, который пришёл купить раба, а купил себе друга. Помнил, как впервые увидел Айрин. Она стояла в той же толпе — не рабыня, но и не свободная, — и смотрела на него с чем-то средним между жалостью и вызовом. Тогда он не знал, кто она. Теперь она носила его ребёнка.

— Командир? — Клык тронул его за плечо. — Ты в порядке?

Лекс моргнул, стряхивая наваждение. Площадь снова стала полем боя. Он кивнул и пошёл дальше.

Над площадью повисла тишина. Оглушительная, звенящая. Тишина ожидания.

Лекс стоял у фонтана в центре площади — тот давно не работал, и чаша была заполнена не водой, а мусором и пеплом. Он смотрел на центральную башню, возвышавшуюся над городом, и думал о том, что где-то там Мираэль ждёт его. Ждёт, чтобы нанести последний удар.

Он не боялся её. Он боялся того, что она оставит после себя.

— Командир? — Клык подошёл к нему. — Передовые отряды готовы. Ждём приказа.

— Подожди, — сказал Лекс. — Дай им минуту, передохнуть.

Клык удивлённо поднял бровь.

— В разгар боя?

— Сегодня да. Они заслужили.

Клык помолчал, молча кивнул и отошёл. Лекс остался стоять у фонтана, продолжая смотреть на башню.

Бой постепенно смещался вверх, к центральной башне, где заседал Магистериум. Именно там, как докладывал Лаэрон, находилась леди Мираэль и последние из верных ей магов. Именно там будет решаться судьба Шпиля.

Мираэль знала, что проиграла, ещё за час до того, как Лекс вошёл в город.

Она не была глупой. И не была слепой. Падение барьера она почувствовала не глазами и не ушами — оно ударило по ней через сеть, вплетённую в сам Шпиль. Как резкий обрыв нити, к которой привязано сердце.

Она стояла у панорамного окна центральной башни и смотрела вниз, на город, который называли вечным. На улицы, которые она знала поимённо. На дома, где выросла. На лаборатории, которые строила лично, кирпич за кирпичом, формула за формулой.

Магистериум не был жестоким по ошибке. Он был жестоким по расчёту.

— Наследник, — произнесла она вслух, впервые позволив себе это слово без иронии. — Ты думаешь, что я проиграла.

Она положила ладонь на кристалл управления. Потоки данных, судеб и приказов бежали под кожей, как живые.

— Но ты даже не понял, что именно ломал.

За её спиной стояли магистры. Те, кто ещё вчера клялся в верности, сейчас избегали её взгляда.

— Уходите, — сказала она спокойно. — Кто хочет — бегите. Я вас не держу.

Никто не побежал сразу. Но никто и не остался надолго.

Когда дверь за последним закрылась, Мираэль осталась одна.

И впервые за много лет — позволила себе честность.

— Азур не пришёл, — прошептала она. — Как и ожидалось.

Она не злилась. Она делала выводы.

Она повернулась к Человеку в Сером.

— Активируй протокол «Пепел».

Он замер.

— Госпожа… — голос дрогнул. — Это уничтожит всё. Архивы. Лаборатории. Даже…

— Даже доказательства, — закончила она за него. — Особенно доказательства.

Она подошла ближе. Посмотрела ему прямо в глаза.

— Лекс победит сегодня. Я это принимаю. Но если он думает, что выйдет отсюда с истиной — он ошибается.

Человек в Сером сглотнул.

— Это убьёт тех, кто ещё в подземельях.

— Нет, — холодно ответила Мираэль. — Это убьёт то, кем они могли бы стать.

Она отвернулась.

— Магистериум не падёт как жертва. Он падёт как предупреждение.

Кристалл вспыхнул.

Где-то глубоко под Шпилем древние печати начали открываться — с сухим, механическим щелчком. Как у клетки, которую долго не смазывали.

— Активируй, — повторила она. — И уходи.

Когда он исчез, Мираэль позволила себе один вдох.

— Пусть Наследник увидит ад, — прошептала она. — Но не поймёт, кто его построил.

— Мы ещё встретимся, — сказала она пустому залу. — И в следующий раз ты уже не будешь готов.

Она шагнула к потайной двери.

Перед тем как исчезнуть, она оглянулась в последний раз — в её взгляде не было ни грамма сожаления, а только холодный, профессиональный интерес. Как учёный, наблюдающий за удачным экспериментом.

— Ты сломал Шпиль, Лекс. Но ты даже не начал ломать систему.

Дверь закрылась.

А через мгновение подземелья завыли.

Подземелья взорвались.

А потом наступила тишина. Та особая, неестественная тишина, которая наступает, когда что-то, долго сдерживаемое, наконец вырывается на свободу.

Первый вход в подземелья они обнаружили за обрушенной башней — массивная решётка, сорванная с петель изнутри. Лестницы вели вниз слишком долго. Факелы горели ровно, без копоти — здесь не было сырости, только стерильная пустота. Стены были гладкими, без следов крови и борьбы, будто место никогда не предназначалось для какого бы то ни было сопротивления. Лекс поймал себя на мысли, что это не тюрьма и не лаборатория. Это хранилище. Склад того, что Магистериум счёл допустимым потерять.

— Архитектор, что это?

— Зафиксирована активация древних протоколов содержания, — ответил Архитектор. — Кто-то открыл клетки в подземных лабораториях. На свободу вырвались эксперименты Магистериума. Химеры, кристаллические мутанты, Молчаливые Стражи с повреждёнными программами. Они движутся к поверхности.

— Сколько?

— По предварительным оценкам — не менее трёх десятков особей. Этого достаточно, чтобы уничтожить всех, кто находится на нижних ярусах.

Лекс выругался. Быстро активировал кристалл-связку.

— Всем отрядам! Кто нашел подземные ходы! Отойти от них! Повторяю: отойти от подземных входов! Грук, Крэш — зачистите нижние ярусы! Клык — ко мне!

Он развернулся и побежал вниз, к подземельям.

То, что он увидел, навсегда осталось в его памяти.

Они нашли камеры. Не все были пустыми. В некоторых лежали тела — целые, без ран, аккуратно уложенные, как образцы. В других — существа, которые дышали, но не реагировали. Магистериум не пытался сохранить им жизнь. Он сохранял результат. Лекс понял: здесь не решали, кто выживет. Здесь решали, что будет полезно дальше, а что пойдёт на переработку.

Подземелья Магистериума были не просто тюрьмой или лабораторией. Это был ад, созданный руками эльфов. Камеры, в которых десятилетиями держали людей-аномалов, пытавшихся пробудить в себе магию. Операционные столы, покрытые засохшей кровью. Стеллажи с банками, в которых плавали заспиртованные органы — человеческие, эльфийские, и какие-то ещё непознаваемые. И записи. Горы записей — отчёты об экспериментах, дневники магов, протоколы вскрытий.

Лекс шёл по коридорам, его лицо становилось всё мрачнее. Клык, следовавший за ним, молчал. Ему не нужно было говорить — он и так всё видел. Кто-то тихо спросил, можно ли их освободить. Лекс не ответил сразу. Он смотрел на кристаллы питания, на печати с подписями магистров, на даты. Подземелья не были тайной. Они были политикой. Он дал знак двигаться дальше, понимая, что освобождение здесь — не милосердие, а приговор. И именно это делало место по-настоящему тёмным.

— Они делали это столетиями, — произнёс Клык наконец. — Столетиями, Лекс. И никто не знал. Или не хотел знать.

— Теперь узнают, — ответил Лекс. — Все узнают. Я прикажу всё задокументировать. Каждую камеру. Каждую запись. Каждый эксперимент. Пусть все видят, что здесь творилось.

Он остановился перед массивной дверью, за которой слышался чей-то стон — не звериный, не человеческий, а что-то среднее.

— А это, — сказал он, положив руку на дверь, — уничтожить. Всё. До основания. К сожалению, это не обратимо. Окажите им последнюю услугу, освободите их души от мучения.

Зачистка подземелий заняла остаток дня и всю ночь.

Химеры, выпущенные Мираэль, были опасны, но дезориентированы. Они бросались на всё, что движется, не разбирая своих и чужих, и большую часть перебили ещё в коридорах. Одна из них — тварь с телом льва и головой эльфа, кричащая на неизвестном языке, — прорвалась в операционный зал и убила троих бойцов, прежде чем Грук лично отсёк ей голову. Молчаливые Стражи, чьи программы были повреждены, либо застывали на месте, либо атаковали хаотично, и справиться с ними помогли, как и с другими, все те же глушители. Кристаллические мутанты — бывшие рабы, чьи тела срослись с кристаллами, — были самыми опасными. Один из них, огромный, как медведь, с торчащими из спины осколками, прошёл сквозь строй орков, как нож сквозь масло. Его остановили только объединёнными усилиями: Крэш поджарил его с фланга, а Грук отсёк ногу. Даже после этого мутант продолжал ползти, пока Клык не добил его выстрелом в голову.

Вечером того же дня Лекс стоял на вершине центральной башни Шпиля — там, где ещё вчера заседал Магистериум. Город внизу всё ещё дымился, но бои уже стихли. Эльфийские маги кто сдался, кто бежал, либо были убиты. Мираэль исчезла — её тайный ход вёл далеко за пределы города, и преследовать её сейчас не было ни сил, ни времени.

Рядом с Лексом стояли его соратники. Клык, чей отряд понёс самые большие потери при зачистке подземелий. Грук, чьи орки первыми ворвались в пролом и первыми же приняли на себя удар эльфийской магии. Крэш, чьи дракониды сражались с яростью, удивившей даже Грука. Грым с Писком на плече — оба покрытые сажей и пылью, но живые. Кор-Дум, чьи глушители сломали оборону Шпиля. Лаэрон, чей дом Силь'Верен подтвердил свою верность союзу, прислав подкрепление в самый разгар битвы.

И конечно Айрин. Она стояла рядом с Лексом. Она вошла в город сразу после прорыва, возглавив резерв, и её присутствие на поле боя вдохновляло бойцов не меньше, чем глушители и турель.

— Мы взяли Шпиль, — сказала она. — Теперь что?

— Теперь, — ответил Лекс, — мы используем то, что нашли здесь. Знания. Артефакты. Карты. Всё, что поможет нам в войне с Пустотой. А ещё самое главное — надо понять, кто из эльфов, что сдались, не до конца погрязли во всей этой мерзости. Нам очень нужны воины и тем более маги в грядущей войне.

Он помолчал, глядя на закат.

— А потом — к богам. Но сначала — нужно разобраться с тем, что скрыто под Шпилем.

Айрин проследила за его взглядом. Туда, где в глубине скалы, под центральной башней, скрывались секреты.

— Ты думаешь, там есть ответы?

— Я думаю, там есть правда. А правда — это то, что нам сейчас нужнее всего. Это наше главное оружие.

Он повернулся к соратникам.

— Отдыхайте. Все заслужили отдых. А завтра... завтра мы начинаем новую главу.

Соратники разошлись. Грук ушёл, прихрамывая, — его рана на бедре снова открылась, но он стойко отказался от помощи, сказав, что орки залечивают раны быстрее, чем люди сплетничают. Крэш повёл своих драконидов в нижние ярусы — там ещё оставались очаги сопротивления. Клык отправился проверять посты, а Шило, прихрамывая, как обычно поплёлся за ним, бормоча что-то о том, что «даже после победы ему нет покоя». Кор-Дум и Грым ушли проверять кузницы башни — старый дворф сказал, что хочет проверить, не повредили ли глушители при штурме, но Лекс знал: им просто нужно побыть вдвоём, а может и навестить тот дом, откуда они все бежали год назад.

Лекс и Айрин остались на вершине башни одни.

Ветер здесь, наверху, был сильным и холодным — он трепал её плащ, заставлял корону из звёздного железа звенеть, как хрустальный колокольчик. Внизу, в городе, всё ещё дымились пожары, но их уже тушили, а также простые люди пытались налаживать свой быт.

— Ты как? — спросил Лекс. — Весь день хотел спросить, но всё не было времени.

— Устала, — честно ответила она. — И замёрзла. А ещё зверски хочу есть. И ещё... — она положила руку на живот, — этот маленький упрямец пинается так, словно тоже участвовал в штурме.

Лекс улыбнулся. Впервые за этот долгий, кровавый день.

— Можно? — спросил он, протягивая руку.

Она кивнула, и он положил ладонь на её живот. Ребёнок толкнулся — сильно, требовательно, словно хотел выбраться наружу и посмотреть, что там за шум. Лекс замер. Потом его глаза подозрительно заблестели.

— Лекс? — Айрин наклонилась, заглядывая ему в лицо. — Ты что?

— Ничего, — сказал он, отворачиваясь. — Просто... я думал, что не доживу до этого. До того, чтобы почувствовать, как он толкается. До того, чтобы стоять здесь, на вершине Шпиля, и знать, что ты рядом.

— Ты вот всегда думаешь, что не доживёшь, — мягко сказала она. — Но ты жив. Ты здесь. Мы здесь.

Она взяла его за руку — ту самую, что всё ещё лежала на её животе, — и переплела свои пальцы с его.

— Я боялась сегодня, — призналась она. — Не за себя. За тебя. Когда ты ушёл в прорыв, я стояла на холме и смотрела, как горят стены, и думала: «Только бы он вернулся. Только бы он вернулся».

— Я вернулся.

— Ты всегда возвращаешься. — Она улыбнулась, но в её глазах стояли слёзы. — Но каждый раз, когда ты уходишь, я боюсь, что этот раз будет последним.

Лекс притянул её к себе. Она прижалась к нему, положив голову ему на плечо. Корона из звёздного железа холодила его щёку.

— Знаешь, о чём я думал там, внизу? — спросил он. — Когда шёл по улицам и смотрел на всё это.

— О чём?

— О том дне, когда я впервые попал сюда. В рабской телеге. Я был никем. Просто вещью, которую везли на продажу. Я смотрел на эти стены и думал: «Я никогда не выберусь отсюда». А теперь я стою на вершине. С тобой. С нашим будущим сыном.

Айрин подняла голову и посмотрела на него.

— Ты не просто стоишь на вершине, Лекс. Ты взял этот город. Ты освободил его. Ты сделал то, что не удавалось никому за тысячу лет.

— Мы сделали, — поправил он. — Не я. Мы все вместе.

— Хорошо, — согласилась она. — Мы. Но ты был впереди, ты вёл всех. Ты всегда впереди. И я хочу, чтобы ты знал... — она помолчала, подбирая слова, — я горжусь тобой. И отец мой гордился бы таким зятем. И Зураб. И все, кто пал, чтобы мы могли стоять здесь.

Лекс ничего не ответил. Он просто обнял её ещё крепче.

Начало темнеть. Ветер усилился, и где-то внизу, в городе, который теперь принадлежал им, зажглись первые огни. Не пожары — мирные огни. Свечи в окнах. Факелы на улицах. Знаки того, что жизнь продолжается.

— Что теперь? — спросила Айрин.

— Теперь — спать, — сказал Лекс. — Завтра у нас много дел. Нужно разобрать архивы, допросить пленных, организовать похороны, укрепить стены, распределить продовольствие...

— Я не об этом, — перебила она. — Я о нас. Что теперь будет с нами?

Лекс помолчал.

— Мы будем жить, — сказал он наконец. — Растить сына. Строить новый мир. И каждый раз, когда я буду уходить, я буду возвращаться. Обещаю.

— Ты уже обещал.

— И я всегда выполняю обещания.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него всё так же теплело на сердце.

— Тогда пойдём, — сказала она. — Нам обоим нужно отдохнуть.

Они спустились с башни, держась за руки. Внизу их ждали соратники, друзья, семья. Их город. Их будущее.

Эта глава их пути была закрыта, они вернулись туда откуда всё начиналось. Новая ещё не началась. Но они уже были готовы. Как, впрочем, и всегда.

Глава 8. Кризалис

Месяц Борун, 2002 г. Э.С.

Сразу после взятия Шпиля

Зал Кризалисов глубоко под Магистериумом

К утру следующего дня подземелья были полностью зачищены. Лекс стоял в главном операционном зале и смотрел, как его бойцы выносят последние ящики с документами. Он приказал сохранить всё — каждую бумагу, каждый свиток, каждый кристалл-архив. Это была не просто добыча. Это было мощнейшее оружие. Доказательство того, что эльфийский Магистериум был не оплотом цивилизации, а адской скотобойней. Он всё ещё чувствовал запах подземелий — сухой, стерильный, с металлическим привкусом, от которого першило в горле. Этот запах, казалось, въелся в одежду, в кожу, в память. Лекс знал, что пройдут годы, прежде чем он сможет забыть то, что увидел в этих коридорах. Если вообще сможет. А потом внезапно включился Архитектор. — Наследник, в сокровищнице обнаружены предметы, которые могут вас заинтересовать. Сокровищница Магистериума находилась глубоко под центральной башней, за тремя магическими печатями, которые Архитектор взломал без особого труда. Это был огромный зал, заставленный стеллажами, сундуками и витринами. Здесь хранилось всё, что эльфы собирали столетиями — золото, драгоценности, артефакты Древних, книги, свитки, оружие. Когда Лекс вошёл в сокровищницу, он на мгновение замер. Свет кристаллов-светильников отражался от золотых монет, рассыпанных по полу, от драгоценных камней, мерцавших в открытых ларцах, от лезвий древних мечей, развешанных по стенам. Здесь было достаточно богатств, чтобы выкупить всех рабов на континенте. Достаточно, чтобы снарядить армию. Достаточно, чтобы... чтобы что? Купить мир? Нет. Мир не покупается за золото. Но Лекса интересовало совсем не золото. — Вот, — сказал Архитектор, указывая на неприметный сундук в углу. — Записи о Кризалисах. И карты. Сундук выглядел старым, но совсем не заброшенным. Его дерево потемнело от времени, а металлические уголки покрылись патиной. Лекс опустился на колени, открыл крышку. Внутри лежали свитки — древние, пожелтевшие, но прекрасно сохранившиеся. Он развернул один из них и пробежал глазами по строкам. — Это... — начал он и осёкся. Текст был написан на языке Древних, но Архитектор услужливо переводил его прямо в сознание Лекса, так было быстрее чем Лекс читал бы это всё сам. Схемы. Описания. Протоколы. Всё, что касалось Кризалисов — добровольных узников, заточивших себя в кристаллические саркофаги ради сохранения знаний. И карта. Карта, на которой был отмечен путь к одному из таких Кризалисов. Путь, ведущий прямо под Шпиль, в глубины, о которых не знали даже магистры. — Да, Наследник, — подтвердил Архитектор. — Это описание технологии Кризалисов. И это — карта, указывающая путь к одному из них. Он находится прямо здесь, под Шпилем. Лекс свернул свиток. Его руки дрожали — но не от усталости. От гнева. От осознания того, сколько ещё правды скрыто от мира. Сколько ещё лжи предстоит разоблачить. — Мы обязательно найдём его, — сказал он. — Но сначала — закончим то, что начали. Он повернулся к выходу из сокровищницы, где его уже ждали. Серафима ждала его в коридоре. Она не была на совете — не потому, что её не позвали, а потому, что она сама попросила разрешения заняться ранеными. Теперь, когда бои стихли, она стояла, прислонившись к стене, а её амулет Бога-Механизма мягко светился в полумраке. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тени, а пальцы, сжимавшие посох, чуть подрагивали от напряжения. Но в её глазах горел тот же яркий огонь, что и всегда. Лекс знал её достаточно давно, чтобы понимать: она не просто устала. Она была на пределе. Весь последний месяц она работала без отдыха — лечила раненых, поддерживала дух бойцов, молилась за павших. И теперь, когда бои закончились, усталость навалилась на неё с удвоенной силой. Но она не жаловалась. Никогда не жаловалась. — Ты звал меня, — сказала она. Это был не вопрос. — Да. Ты нужна мне. Там, внизу. — Лекс кивнул в сторону лестницы, уходящей ещё глубже под Шпиль. — Что там? — Правда. Или её осколки. Серафима на мгновение прикрыла глаза. Её амулет вспыхнул ярче, словно отвечая на что-то, что она чувствовала, но не могла выразить словами. — Я пойду с тобой, — сказала она. — Но сначала скажи мне: ты уверен, что хочешь знать? Правда не всегда приносит облегчение. Иногда она просто... жжёт. — Я знаю, — ответил Лекс. — Но я уже даже не обжёгся, я горю от всё этой правды и не справедливости и этого достаточно, чтобы не бояться ещё одного ожога. Серафима кивнула. Она ничего не ответила, но её молчание было красноречивее любых сказанных слов. Она просто пошла за ним. Лестница, ведущая к залу Кризалисов, была не похожа на те, что они видели в верхних ярусах. Здесь не было следов спешки, разрушений или крови. Камень был гладким, отполированным, а воздух — холодным и сухим, почти стерильным. Ступени уходили вниз, в темноту, и каждый шаг эхом отдавался под сводами. Создавалось ощущение что они спускались в какой-то ухоженный бункер. А не в давно забытый склеп. Лекс включил подсветку на браслете, и луч заметался по стенам, выхватывая из мрака древние барельефы. Они изображали сцены из жизни Древних: города, парящие в облаках; корабли, бороздящие звёздное небо; фигуры в длинных одеждах, склонившиеся над чертежами. Лекс никогда не видел этих изображений, но что-то в них казалось ему смутно знакомым. Словно он уже был здесь. Словно он помнил это — не своей памятью, а чьей-то ещё. — Здесь тихо, — прошептала Серафима. Её голос дрогнул. — Слишком тихо. Они спускались долго. Лестница всё уходила вниз, и Лекс уже начал сомневаться, не ошибся ли Архитектор, когда проход внезапно расширился, и они вышли в огромный зал. Он был... невероятным, и это мягко сказано. Своды терялись где-то вверху, в темноте, куда не доставал свет браслета. Вдоль стен, уходя в бесконечность, стояли ряды кристаллических саркофагов. Десятки. Может быть, сотни. Каждый из них был прозрачным, как замёрзшая вода, и в каждом, словно насекомое в янтаре, застыла фигура эльфа. Их лица были спокойными, почти умиротворёнными — ни следа боли, ни следа страха. Они просто спали. Или, может быть, чего-то ждали. Серафима ахнула и остановилась. Её рука сама потянулась к амулету, и тот вспыхнул ярче, словно отвечая на что-то, витавшее в этом зале. Лекс видел, как её глаза наполняются слезами — не от горя, а от благоговения. Она, жрица мёртвого бога, стояла перед живым чудом, которого не могла объяснить. — Кризалисы, — прошептала она. — Я читала о них. В старых книгах, которые сохранились после падения Ингрии. Эрвин показывал мне. Добровольные узники. Мудрецы, которые отдали свои тела и разум, чтобы служить Магистериуму вечно. Я думала, это легенда. Я думала... Она замолчала, не в силах продолжать. — Это не легенда, — тихо сказал Лекс. Он подошёл к ближайшему саркофагу и провёл рукой по холодной поверхности. Кристалл был гладким, но внутри него, на уровне, недоступном обычному зрению, что-то пульсировало — слабо, едва заметно, но несомненно живо. — Они живы. Или... что-то вроде того. Он активировал эфирное зрение и едва не отшатнулся. Саркофаги светились. Не тусклым, умирающим светом, как кристаллы на Полях, а ровным, спокойным, золотистым сиянием. Они не были тюрьмой. Они были... домом. Убежищем. Местом, где разум мог существовать вечно, не отягощённый телом. — Зачем? — спросила Серафима. — Зачем они это сделали? Зачем отказались от всего — от жизни, от свободы, от будущего? — Сейчас узнаем. Лекс двинулся вглубь зала, и Серафима последовала за ним. Ряды саркофагов казались бесконечными. Лица эльфов были разными — молодые и старые, мужские и женские, — но всех их объединяло одно выражение: спокойное, отстранённое, словно они смотрели на мир откуда-то издалека и больше не принадлежали ему. В центре зала, на небольшом возвышении, стоял саркофаг, отличавшийся от остальных. Он был больше, массивнее, а кристалл, из которого он был сделан, светился мягким золотистым светом — не отражённым, а идущим изнутри. Фигура внутри была старой — очень старой. Эльф с длинной седой бородой, в мантии, расшитой звёздами. Его глаза были закрыты, но Лекс чувствовал: он видит. Он ждёт. — Это он, — сказал Архитектор через браслет. — Верховный Кризалис. Последний из Первого Круга. Его матрица всё ещё активна. Лекс шагнул вперёд. Цепочка на его шее потеплела. Серафима, стоявшая позади, тихо произнесла молитву — не Богу-Механизму, а самому мирозданию. И в этот момент голос зазвучал. Не вслух — прямо в сознании Лекса. Тихий, похожий на шелест песка, пересыпаемого ветром. Древний. Бесконечно древний. В нём не было угрозы, не было враждебности — только бесконечная, всеобъемлющая печаль. «Наследник... ты пришёл. Мы ждали тебя». Лекс замер. Голос звучал не снаружи, а внутри — в самой глубине его сознания, там, где слова превращались в образы, а образы — в понимание. Он чувствовал, как цепочка на шее становится теплее, словно узнавая этот голос. Словно приветствуя старого друга. — Кто ты? — спросил он вслух. «Я был Верховным магистром Первого Круга. Моё имя забыто, и это правильно. Имена не имеют значения. Имеет значение только знание». — Почему вы здесь? Почему заточили себя? Пауза. Долгая, как вдох перед прыжком в пропасть. Лекс чувствовал, как голос колеблется — не от неуверенности, а от тяжести того, что ему предстояло сказать. «Мы сделали это, чтобы сохранить правду. Ту правду, которую Магистериум скрывал тысячелетиями. Ту правду, которую ты должен узнать, если хочешь выжить в грядущей войне». Лекс переглянулся с Серафимой. Она не слышала голоса, но по выражению его лица поняла: что-то происходит. Её амулет светился всё ярче, и она сама, казалось, начала что-то чувствовать — слабое, едва уловимое эхо ментального контакта. — Говори, — сказал Лекс. И Кризалис заговорил. То, что он рассказал, перевернуло всё. Не просто изменило картину мира — оно разрушило её до основания и построило заново. Из осколков. Из пепла. Из правды, которая ждала своего часа пятнадцать тысяч лет. Эльфы никогда не были избранной расой. Они даже не были детьми богов, наследниками Древних, венцом творения. Они были мутировавшими потомками Аэтериев — одной из ветвей Изначальных, которые в последние дни Войны Мнений проводили запретные эксперименты с эфиром. Когда разразилась Эфирная Чума, Аэтерии пострадали сильнее всех. Их тела и разумы были искажены до неузнаваемости. Их память стёрта. Их величие обратилось в прах. Из этого праха и родились эльфы — не наследники, а жалкое подобие. Не творцы, а сломанные инструменты, забывшие, кем они были. И то, что раньше находилось только из осколков и обрывков. Напрямую сейчас в данный момент подтверждалось из первых уст. Люди не были скотом. Они не были созданы для рабства, для работы на полях для того, чтобы умирать под кнутом надсмотрщика. Они были созданы Древними как универсальные помощники — инженеры, администраторы, операторы сложных механизмов, как равные. Их главным отличием, их величайшим даром была полная невосприимчивость к эфиру. Именно это спасло их во время Чумы — и именно это сделало их идеальными рабами в глазах эльфов. Эльфы, утратившие знания Древних, но сохранившие даже углубившие их амбиции, в корне переписали историю. Они объявили себя хозяевами мира, а людей — своей собственностью. Истина была погребена под слоями лжи, и слои эти нарастали слой за слоем тысячелетиями. Души на Кристаллических полях не умирали. Они заточались в кристаллах, и их энергия — чистая, светлая, живая — питала эльфийскую магию. Каждый кристалл был тюрьмой. Каждый раб, погибший на полях, продолжал служить своим хозяевам даже после смерти. Его боль, его страх, его надежда — всё это превращалось в топливо для заклинаний. Тысячи душ. Десятки тысяч. И никто из них не мог уйти на покой. Серафима, стоявшая рядом, закрыла лицо руками. Её плечи дрожали. Она не слышала голоса Кризалиса, но она видела лицо Лекса. Видела, как меняется его выражение — от удивления к гневу, от гнева к боли, от боли к холодной, расчётливой ярости. И она понимала: то, что он сейчас узнаёт, изменит всё. — Души, — произнёс Лекс, и его голос был хриплым, словно он долго кричал. — Их можно освободить? «Можно. Но для этого нужен ключ. Артефакт, созданный тем, кто знал правду, но не мог её раскрыть. Он спрятан в личной лаборатории Вэл'Шана, в Старом Городе, ты в нем был, но совсем другой его части. О ней не знал никто, кроме него самого. Только этот ключ может разорвать связь между кристаллами и душами. Только он может дать им свободу». Вэл'Шан. Лекс закрыл глаза. Тот самый эльф, который когда-то преследовал его, который пытал его друзей, за его спиной стояла Нергал которая едва не уничтожил всё, что ему было дорого. И он же — единственный, кто оставил после себя ключ к спасению тысяч душ. Знал ли он, что делает? Понимал ли, что его тайная лаборатория станет последней надеждой для тех, кого он всю жизнь считал скотом? «Он не был злодеем, — произнёс Кризалис, и Лекс вздрогнул: голос ответил на его мысли. — Он был чистым продуктом системы. Он верил в то, чему его учили десятилетиями. Но где-то глубоко внутри, в той части его души, которую он сам боялся признать, он сомневался. И эти сомнения заставили его создать ключ. На всякий случай. На случай, если система рухнет». — Где именно находится лаборатория? — спросил Лекс. Кризалис ответил. Не словами — образами. Лекс увидел карту Старого Города — той его части, куда они не спускались и даже сталкеры туда не совали нос. Увидел потайной ход, скрытый за иллюзией, которую мог развеять только хозяин или Наследник. Увидел дверь, запечатанную кровью самого Вэл'Шана — последний рубеж, который не мог преодолеть никто, кроме того, кто носил в себе эфирную метку магистра. Метку, которую Лекс получил, когда победил его. — Мы найдём его, — сказал Лекс. — Обещаю. «Я знаю. Именно поэтому я ждал тебя. Ты — не просто Наследник Древних. Ты — Наследник правды. И пока ты жив и веришь в справедливость, у этого мира есть надежда». Голос затих. Золотистое свечение саркофага поблекло, но не погасло — просто ушло вглубь, как пламя свечи, которую накрыли стеклом. Кризалис замолчал, но Лекс знал: он всё ещё здесь. Он всё ещё ждёт. Серафима подошла ближе и положила руку на плечо Лекса. — Ты в порядке? — Нет, — честно ответил он. — Но это не важно. Важно то, что мы теперь ещё раз подтвердили то, что и так знали. И теперь эту правду мы расскажем всем. — Не все поверят. — Те, кто не поверит, увидят доказательства. — Лекс кивнул в сторону выхода из зала, туда, где наверху его бойцы всё ещё выносили ящики с документами из подземелий. — А те, кто не захочет видеть... что ж. Им придётся. Правда не спрашивает разрешения. Она просто приходит и остаётся. И ещё Архитектор ты записал наш разговор с кризалисом а также самое главное те записи что он мне показывал. Я знаю ты можешь такое провернуть. — Да наследник запись всего разговора, а также записи у тебя на браслете. В случае нужды ты легко их можешь воспроизвести. Он развернулся и пошёл к выходу. Но на полпути остановился и обернулся к кризалису. — Ты сказал, что вы сделали это, чтобы сохранить правду. Но почему вы не рассказали её раньше? Почему ждали пятнадцать тысяч лет? Пауза. Долгая, как сама вечность. Уже, казалось, что он не ответит. «Потому что правда без силы — это просто слова. А сила без правды — это просто насилие. Мы ждали того, кто сможет объединить и то, и другое и повести за собой. Мы ждали именно тебя». Лекс ничего не ответил. Он просто кивнул и пошёл дальше. Серафима задержалась на мгновение, глядя на саркофаг Кризалиса. Её губы беззвучно шевелились — она читала молитву. Не Богу-Механизму, не Кователю, не Лирне. Самому мирозданию. Тому, что было старше богов и древнее Древних. — Спасибо, — прошептала она. — За всю правду. Золотистое свечение на мгновение вспыхнуло ярче — словно в ответ. А потом она развернулась и пошла следом за Лексом. Наверху их уже ждали. Клык, Шило, Грук, Кор-Дум, Грым с Писком на плече. И Айрин, которая не спала всю ночь, дожидаясь возвращения мужа. Увидев его лицо, она всё поняла без слов. — Ты знаешь, что делать дальше? — спросила она. — Знаю. — Лекс сжал её руку. — Мы идём в Старый Город. За ключом. А потом — на Кристаллические поля. Мы освободим их всех. — А потом? — А потом — к богам. Но это уже другая история. Он повернулся к соратникам. — Готовьтесь. Выступаем через два дня. Все начали расходиться. Но Серафима задержалась. Она стояла у входа в зал Кризалисов и смотрела в темноту лестницы. Лекс подошёл к ней. — Ты что-то ещё хотела сказать? — Да. — Она повернулась к нему — То, что сказал Кризалис... о людях. О том, что мы были созданы как помощники, как творцы как равные, а не как рабы. Это меняет всё. Не только для эльфов. Для нас. Для нашей веры. Для нашего понимания себя. — Я знаю. — Ты понимаешь, что это значит? Мы не просто освобождаем рабов. Мы возвращаем людям их наследие. То, что у них украли тысячелетия назад. То, о чём они даже не подозревали. Раньше это были лишь обрывки, а теперь у нас есть прямые доказательства. И даже прямые свидетели, хоть и добровольно заточенные в кристаллах. Лекс помолчал. — Именно поэтому мы должны победить, — сказал он наконец. — Не ради мести. Не ради власти. Ради правды. Ради того, чтобы люди снова стали теми, кем они были. Серафима кивнула. Она развернулась и пошла прочь, её амулет всё ещё светился — но теперь уже ровным, спокойным светом.

Глава 9. Освобождение

Месяц Хельгаст, 2002 г. Э.С.

Середина зимы

Старый Город — лаборатория Вэл'Шана, Кристаллические поля

Путь до Старого Города занял почти три дня. Они вышли затемно, когда небо над горами только начинало сереть. Отряд собрали не очень большим — Лекс не хотел привлекать лишнего внимания. Кроме него самого, шли Грым с Писком, Серафима и Эринния. Айрин настояла на том, чтобы сопровождать их, и Лекс, помня её доводы перед штурмом Шпиля, не стал спорить. Она командовала резервом в битве — сможет постоять за себя и в этом походе. В конце концов, именно на Кристаллических полях они впервые встретились. Было что-то правильное в том, что она будет рядом, когда страдающие души наконец обретут свободу и покой.

Кор-Дум остался в Шпиле — его рана всё ещё давала о себе знать, хотя старый дворф и ворчал, что «какая-то царапина» не помешает ему идти в бой, не будь он дворфом. Лекс всё же вынужден был настоять. Ему нужен был кто-то, кому он мог доверить город, и Кор-Дум, при всех его протестах, был лучшей кандидатурой.

— Присмотри за ними, — сказал Лекс на прощание, кивая в сторону оставшихся в Шпиле соратников.

— Присмотрю, — буркнул Кор-Дум. — А ты присмотри за моим сыном. Если с ним что-то случится...

— Не случится.

— Вот и славно. — Дворф хлопнул Лекса по плечу — всё ещё сильной, хоть и перевязанной рукой, — развернулся к кузнице, откуда уже доносился раскатистый стук молотов. — Возвращайся скорее. У нас ещё много работы.

И вот теперь они шли через заснеженные перевалы, туда, где в глубине гор прятался Старый Город, в котором они скрывались некоторое время. Снег скрипел под сапогами, дыхание вырывалось облачками пара, а ветер, холодный и колючий, забирался под плащи, заставляя кутаться плотнее. Но никто даже не думал жаловаться. Все знали, ради чего они идут.

Эринния шла первой. Её золотая жилка пульсировала ровно, но чем ближе они подходили к руинам, тем ярче она светилась. Бывший аватар Нергал чувствовала остаточную магию своей бывшей хозяйки — та всё ещё витала над частью Старого Города, как запах гари после пожара. Эринния не говорила об этом, но Лекс видел по её лицу: каждое прикосновение к этой магии причиняло ей боль. Не физическую — другую. Боль воспоминаний.

— Ты в порядке? — спросил он, поравнявшись с ней.

— Да, — коротко ответила она. Потом, помолчав, добавила: — Это странно. Раньше я чувствовала её присутствие как... как приказ. Как волю, которой нельзя противиться. Теперь это просто эхо. Слабое, умирающее. Она больше не властна надо мной.

— Ты свободна.

— Да. — Эринния посмотрела на свою ладонь, на золотую жилку. — Но свобода — это страшно. Когда у тебя нет приказов, ты должен сам решать, что делать. Я всё ещё учусь этому.

— Мы все учимся, — сказал Лекс.

Старый Город встретил их тишиной. Те самые руины, где Лекс когда-то скрывался от Вэл'Шана, где нашёл свой браслет и впервые услышал голос Архитектора. Теперь они были ещё более заброшенными — время и эфирные бури не пощадили даже эти древние камни.

Эринния вела их уверенно. Она останавливалась у развилок, закрывала глаза, прислушивалась к чему-то, чего не слышали остальные, и уверенно указывала путь. Пару раз Грым с Писком находили ловушки — нажимные плиты, замаскированные под каменную крошку, растяжки, активирующие обвал, — успешно обезвреживали их. Лекс наблюдал за работой сына Кор-Дума с тихой гордостью. Мальчишка, который когда-то не мог починить простейший механизм, теперь работал как заправский инженер.

Наконец, после нескольких часов блуждания по подземным коридорам, Эринния остановилась перед глухой стеной.

— Здесь, — сказала она. — Я чувствую её магию. Она сильнее всего.

Лекс активировал эфирное зрение и увидел то, что скрывала иллюзия: массивную дверь, запечатанную сложной вязью заклинаний. В центре двери пульсировал символ — личный знак Вэл'Шана, который Лекс уже видел однажды, в его лаборатории в башне.

— Это его кровь, — сказал Архитектор через браслет. — Эфирная метка, настроенная на владельца. Только тот, кто носит в себе такую же метку, может открыть эту дверь.

Лекс подошёл ближе и положил ладонь на символ. Дверь задрожала, заклинания вспыхнули и погасли, тяжёлая каменная плита медленно отъехала в сторону. За ней открылся тёмный коридор, уходящий вглубь скалы.

— Добро пожаловать в личную лабораторию Вэл'Шана, посмотрим, что он тут прятал ото всех, — пробормотал Грым. — Надеюсь, здесь нет таких же сюрпризов, как в его башне.

— Е…сть, — отозвался Писк, сканируя проход. — Т…ри ло…ву…шки. Две маг…иче…ские, од…на меха…ни…чес…кая. О…без…вре…ди…ть?

— Обезвредь.

Писк зажужжал и пополз в темноту.

Лаборатория оказалась не такой уж большой, как ожидалось, но доверху заполненной каким-то оборудованием. Стеллажи с колбами и ретортами, верстак с инструментами, кристаллы-накопители, подключённые к сложной системе проводов и трубок. Вдоль стен стояли шкафы с книгами и свитками — личные записи Вэл'Шана, которые он не доверял никому.

Но внимание Лекса привлекло другое. В центре лаборатории, на небольшом постаменте, лежал кристаллический жезл. Он был длиной около локтя, тонкий, изящный, с навершием в виде огранённого кристалла. Он светился. Не багровым, не золотым — чистым, белым светом, который, казалось, исходил из самой его сути.

— Это он, — прошептал Лекс. — Ключ, за которым мы пришли.

— Да, Наследник, — подтвердил Архитектор. — Артефакт, созданный Вэл'Шаном для разрыва связи между кристаллами и душами. Принцип действия основан на инверсии эфирного потока. Проще говоря, он обращает процесс заточения вспять.

Лекс осторожно взял жезл в руки. Тот был тёплым — не обжигающим, а каким-то приятно тёплым, как рука матери или любимой. Он вибрировал, словно живое существо, словно ждал именно этого момента тысячи лет.

— Идём, нам нужно возвращаться, — сказал Лекс. — У нас мало времени.

Кристаллические поля встретили их снегом. Они вышли из подземного хода на рассвете четвёртого дня, и первое, что увидел Лекс, было белое покрывало, укрывшее землю до самого горизонта. Снег лежал повсюду — на камнях, на развалинах старых бараков, на кристаллах. Но даже сквозь снег было видно, как кристаллы мерцают — тусклым, багровым болезненным светом, который не имел ничего общего с тем золотистым сиянием, что Лекс видел в зале Кризалисов. Эти кристаллы не были домом. Они были тюрьмой.

Айрин стояла рядом, её лицо было бледным. Она помнила эти поля, хоть она и не работала на них. Но иногда приезжала с Кор-Думом. И то, что она видела, невозможно забыть. Она помнила запах — смесь пота, страха и дешёвого масла, который, казалось, никогда не выветривался отсюда. Помнила, как её, тогда ещё совсем юную, привезли сюда после падения Ингрии. Помнила, как она впервые увидела Лекса — грязного, избитого, но несломленного. Она не думала тогда, что когда-нибудь вернётся сюда. И уж точно не думала, что вернётся, чтобы освободить тех, кто остался здесь навсегда.

— Ты как? — спросил Лекс, беря её за руку.

— Держусь, — ответила она. — Просто... это место. Оно всё ещё пахнет смертью.

— Сегодня это изменится.

Он вышел в центр поля — туда, где когда-то стоял его барак. Снег скрипел под ногами. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись ряды кристаллов — одни размером с кулак, другие выше человеческого роста. И в каждом из них, словно муха в янтаре, застыла душа.

Лекс неуверенно поднял жезл. Тот вспыхнул ярче, он почувствовал, как артефакт резонирует с его собственной эфирной меткой. Архитектор начал читать протокол, но Лекс уже не слушал его. Он активировал эфирное зрение — и ошеломлённо замер.

Он видел сеть. Миллионы, миллиарды тонких нитей, связывающих кристаллы и души. Они были повсюду — под землёй, над землёй, в воздухе. Они пульсировали, переливались, и каждая нить была чьей-то болью. Чьим-то страхом. Чьей-то надеждой, которая так и не сбылась. Все эти нити вырабатывали эфир на людских страданиях.

Лекс, стиснув зубы, уже не сомневаясь поднял жезл над головой, активируя его. И сразу будто провалился куда-то в глубину.

Первый миг не было ни света, ни образов — только темнота и ощущение собственного тела. Лекса будто вывернуло изнутри. Воздух исчез, лёгкие схлопнулись, словно их сжали чужие ладони, он рефлекторно дёрнулся, пытаясь вдохнуть, но грудь не слушалась. По позвоночнику прошёл сухой, ломающий спазм — не боль, а запрет, приказ телу перестать существовать в привычной форме. Кожа загорелась сразу вся, не огнём — а жаром, как если бы его опустили в расплавленный металл и тут же вытащили, оставив это ощущение жить внутри. Сердце ударило раз, второй — и сбилось, перескакивая, будто не находило, за что зацепиться в новом ритме. Он почувствовал собственную кровь — не как поток, а как давление, как миллионы крошечных игл под кожей. Пальцы свело, челюсти сжались так, что в висках хрустнуло, боль была невыносимой, и где-то там, на краю сознания, мелькнула сухая, почти равнодушная мысль: вот так тело ломается перед смертью.

И только после всего этого пришли голоса.

Сначала он почувствовал, как артефакт пропускает через него эфир — не грубо, но настойчиво, словно прося разрешения. Лекс дал его. Артефакт перестроил его тело, он открыл себя полностью, позволяя жезлу черпать его силу, его волю, его решимость.

Следом пришла вибрация. Низкая, глубокая, проходящая сквозь всё тело. Она началась где-то в животе, поднялась к груди, к горлу, к голове. Лекс чувствовал, как его зубы начинают ныть, а перед глазами плывут круги. Но он, призвав всю свою волю, даже не думал останавливаться.

В этот момент перед ним начали всплывать лица. Все, кого он повстречал на своём пути. Старик, который учил его выживать в бараке и умер у него на руках, но не рабом, а свободным человеком. Молодая женщина, которая пыталась бежать вместе с ним и была застрелена. Мальчишка, плакавший по ночам и звавший мать. Зураб, Пахом, Егор — все, кого он потерял. Тысячи других, чьи имена он уже не помнил, но чью боль теперь чувствовал, как свою. Вина обожгла грудь: «Я должен был прийти раньше… Я был слишком слаб, слишком занят выживанием, слишком медлил…» Слёзы смешались с кровью, но он продолжал. Эта боль была платой. И он готов был платить.

— Лекс! — крикнула Айрин, делая шаг вперёд, но Серафима удержала её. — Не сейчас, — прошептала жрица. — Он должен пройти этот путь сам.

Жезл вспыхнул ещё более ослепительным белым светом. И в этот момент Лекс увидел их всех. Души. Тысячи, десятки тысяч. Мужчины, женщины, дети — те, кто погиб на этих полях за долгие столетия. Они смотрели на него — с тихой, бесконечной благодарностью. Они ждали. Они верили в него, в его волю.

Лекс, видя и чувствуя всё это, начал ритуал. Он не знал, как именно это делать. Никто не учил его этому. Но жезл, казалось, сам вёл его — направлял эфир, разрывал нити одну за другой, высвобождал души из их хрустальных вечных тюрем. С каждой разорванной нитью Лекс чувствовал, как что-то внутри него меняется. Словно он сам становился частью этого процесса — не просто проводником, а соучастником. Соискупителем.

Из носа потекла кровь. Тёплая, липкая, она стекала по губам, по подбородку, капала на снег. Но боли не было. Только усталость — глубокая, всепоглощающая, словно он только что пробежал десятки миль без остановки.

— Наследник, — произнёс Архитектор, в его голосе — впервые за всё время — прозвучало что-то похожее на тревогу. — Уровень эфирной нагрузки превышает все расчётные показатели. Рекомендую прекратить.

— Нет, — выдавил Лекс. — Мы закончим это раз и навсегда.

И он продолжил, ещё крепче стиснув зубы.

И вот в какой-то момент души начали вырываться на свободу. Визуально это было похоже на взрыв — но беззвучный, без огня и дыма. Просто в воздухе одна за другой начали появляться светящиеся фигуры. Полупрозрачные, сотканные из чистого света, они парили над кристаллами, их лица — те самые, что когда-то были искажены болью и страхом, — теперь были спокойными. Умиротворёнными. Свободными.

Старик, умерший на этом поле сорок лет назад, улыбнулся и растворился в небе. Женщина, погибшая при попытке побега, протянула руки к солнцу — и исчезла. Ребёнок, так и не узнавший, что такое детство и свобода, на мгновение задержался, словно не решаясь уходить, и растаял, оставив после себя только слабое свечение.

Тысячи и тысячи душ. Они поднимались вверх, к серому зимнему небу, их свет был таким ярким, что на мгновение стало казаться, будто с неба льётся волшебный водопад. Серафима упала на колени, по её щекам текли слёзы — благоговения. Она видела чудо. Она видела то, о чём молилась всю свою жизнь, но во что до конца так и не могла поверить. Эринния же напротив стояла неподвижно, её золотая жилка пульсировала в такт уходящим душам. Её лицо было спокойным, но в глазах так же стояли слёзы.

— Я чувствую их, — прошептала она. — Они свободны. Они... благодарят. Они благодарят тебя, Лекс.

Айрин не плакала. Она смотрела на души, уходящие в небо, в её глазах была только гордость. Гордость за человека, который когда-то был просто рабом на этих полях, а теперь освобождал тех, кто был здесь заточён столетиями. Её муж. Её король. Её единственная любовь.

Грым стоял рядом с ней, Писк на его плече тихо жужжал, сканируя происходящее.

— Я не понимаю, — пробормотал Грым. — Как это работает? Это же нарушает все законы эфира. Все законы магии.

— Это уже не магия, — ответила Айрин. — Это чудо.

Когда последняя душа растаяла в небе, Лекс рухнул. Он упал на колени, потом на бок в снег. И снег, попавший за воротник, обжёг холодом. С трудом лёг на спину, он лежал, глядя в серое небо, и чувствовал, как жезл выскальзывает из ослабевших пальцев, сделав то единственное, для чего был создан. Тело было чужим, непослушным, словно он только что заново учился им управлять. Но внутри — внутри было тепло. Тепло и покой.

Айрин бросилась к нему первой. Она опустилась рядом, подняла его голову, положила себе на колени. Её пальцы пробежали по его лицу, стирая кровь.

— Ты жив, ты смог? — спросила она с дрожью в голосе.

— Кажется, — прохрипел он. — Проверь пульс на всякий случай.

— Дурак. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было всё: страх, облегчение, любовь. — Ты хоть понимаешь, что ты только что сделал?

— Освободил несколько тысяч душ. — Он попытался усмехнуться, но вышло больше похоже на гримасу боли. — Мелочь.

— Это не мелочь. — Серафима подошла и опустилась рядом. Её лицо всё ещё было мокрым от слёз, но глаза горели огнём, который Лекс видел в ней с самой первой встречи. — Ты сделал то, что не удавалось никому за всю историю этого мира. Ты освободил невинных. Ты дал им покой.

— Это не я, — сказал Лекс. — Это все мы. Все, кто боролся. Все, кто погиб. Все, кто верил и дошёл до этого дня.

Он попытался сесть, и мир на мгновение поплыл перед глазами. Айрин поддержала его, он благодарно сжал её руку.

А потом он понял. Боль ушла. Не та боль, что приходит после долгого боя или тяжёлой работы. Другая. Та, что сопровождала его с самого первого дня в этом мире. Боль от эфирного зрения — тупая, ноющая, выкручивающая виски, — исчезла. Он чувствовал эфир, чувствовал его течение, его пульсацию, но это больше не причиняло страданий, как будто это стало частью его.

И не только это. Он посмотрел на жезл, лежащий на снегу, и вдруг увидел его прошлое. Увидел, как Вэл'Шан создавал его — долгими ночами, в тайне от всех, терзаемый сомнениями. Увидел, как он прятал его здесь, надеясь, что никогда не придётся им воспользоваться. Увидел его страх — перед правдой, которую он не решался принять.

Он посмотрел на Айрин и увидел её будущее. Не ясное, не определённое — скорее, вероятности, развилки, возможные пути. Их сын. Их дом. Их победа. Это было похоже на карту, нарисованную акварелью — контуры размыты, но общий рисунок угадывался. Ведь будущее ещё не определено.

— Лекс? — Айрин заглянула ему в лицо. — Что с тобой?

— Я... — Он помолчал, пытаясь подобрать слова. — Я вижу. По-другому. Не так, как раньше. Я вижу прошлое вещей. Их память. И их возможное будущее.

— Это дар, — тихо произнесла Эринния. Она подошла ближе, и её золотая жилка пульсировала в такт его сердцу. — Мироздание наградило тебя. За освобождение невинных. За то, что ты сделал то, на что не решился никто до тебя.

— Это не награда, — возразил Лекс. — Это... ответственность. Теперь я вижу ещё больше. Чувствую ещё больше. И я не могу закрыть на это глаза.

— Ты и раньше не мог, — сказала Айрин. — В этом весь ты.

Он посмотрел на неё — на её лицо, на её улыбку, на корону из звёздного железа, которая мерцала на её голове даже здесь, посреди заснеженного поля. Он посмотрел на Серафиму, чей амулет всё ещё светился ровным золотистым светом. На Эриннию, чья жилка пульсировала спокойно и размеренно. На Грыма, своего бывшего ученика — мальчишку, ставшего мужчиной, и его верного железного друга.

И в этот момент он понял: они победят, не имеют права не победить. Не потому, что у них есть оружие, магия или технологии Древних. А потому, что они — вместе. Потому, что они верят друг в друга. Потому, что они готовы отдать всё ради тех, кого даже не знают.

— Идём, — сказал он, поднимаясь. — Нам нужно возвращаться. Нас ждут.

— Ты уверен, что можешь идти? — спросила Айрин.

— Нет, солнце моё. Но я пойду.

Она покачала головой, но ничего не сказала. Просто взяла его за руку, и они пошли прочь от Кристаллических полей, которые теперь были просто полями. Обычными, пустыми, заснеженными. Без боли. Без страха. Без заточённых душ.

Свободными.

Эфирный резонанс от освобождения душ прокатился по всему Айросу. Его почувствовали все, кто был хоть немного чувствителен к эфиру. Маги, что остались после победы Лекса в Стальном Шпиле, замерли на полуслове. Жрецы в Механосе прервали молитвы. Кователь в своей небесной кузнице поднял голову и улыбнулся — впервые за долгое время. Лирна, богиня жизни, заплакала — её слёзы, упавшие на землю, превратились в первые весенние цветы, пробившиеся сквозь снег. А где-то далеко на севере, в Чёрной цитадели, Верховный Лич Архон почувствовал этот резонанс и понял: Наследник сделал ещё один шаг. И этот шаг приближал их финальную встречу.

Но это всё было потом. А сейчас Лекс шёл через заснеженные поля, опираясь на плечо Айрин, в его груди, там, где раньше была только боль и решимость, теперь горел новый огонь. Огонь надежды. Огонь веры. Огонь, который не могла погасить даже сама Пустота.

Глава 10. Сбор ингрийцев

Месяц Хельгаст — Ингвар, 2002-2003 гг. Э.С.

Несколько недель спустя

Лагеря беженцев-ингрийцев в лесах и предгорьях, Стальной Шпиль

Весть о том, что королева Ингрии созывает свой народ, разнеслась по землям Айроса быстрее, чем зимний ветер разносит холод по земле. Это было как долгожданный глоток воздуха для тех, кто уже почти перестал дышать.

Айрин разослала гонцов на четвёртый день после возвращения вместе с Лексом с Кристаллических полей. Она стояла в том самом зале, где когда-то заседал Магистериум, а теперь висели карты с пометками, а по углам стояли трофейные знамёна. Сердце у неё билось часто и сильно, ладони слегка вспотели, когда она диктовала послание Эрвину. Старый ингриец записывал его на пергаменте — медленно, старательно, выводя каждую букву с той особой тщательностью, с которой пишут только очень важные послания.

«Ингрия не погибла. Мы здесь. Я жду вас. Приходите все — мужчины, женщины, старики, дети. Приходите, чтобы снова стать единым народом». Возродить потерянное.

Она не стала добавлять ничего про корону, про победы, про Шпиль. Не стала упоминать ни о богах, ни о Пустоте, ни о грядущей войне. Только это. Простые слова. Слова, которых её народ не слышал уже много лет. Слова, которых многие уже и не надеялись услышать уже никогда. Внутри у неё самой дрожало — она понимала, какую огромную надежду сейчас дарит людям, и как страшно будет, если они не поверят.

Эрвин дописал последнюю строку, посыпал пергамент песком, стряхнул его и поднял глаза на Айрин.

— Ты уверена, что они придут?

— Они ждали этого много лет, — ответила она, хотя в груди у неё самой было тревожно. — Они придут, не могут не прийти.

— Многие боятся. Многие забыли, что значит быть свободными. Некоторые даже не знают — они родились уже после падения.

— Значит, мы им напомним, покажем, что значит свобода, — тихо сказала она, положив руку на живот.

Эрвин кивнул, отнёс пергамент писцам, которые сделали с него копий. А на рассвете следующего дня гонцы выехали из ворот Шпиля, разъехались во все стороны — на север, к лесам, где всё ещё прятались выжившие; на восток, к предгорьям, где ютились беглецы; на запад, к побережью, где рыбацкие деревушки скрывали тех, кто не желал больше жить под гнётом эльфов.

Каждый гонец вёз с собой не только свиток, но и весть — устную, живую, передаваемую от человека к человеку. «Королевская династия вернулась. Шпиль пал. Ингрия возрождается». Эти слова передавали, где шёпотом на рынках от человека к человеку, а где-то выкрикивали на перекрёстках, вырезали на коре деревьев. Они расходились кругами, как волны от брошенного в воду камня. И волны эти достигали самых дальних уголков.

Первые отряды начали прибывать уже через неделю после отправки гонцов.

Они шли пешком. Ехали на старых телегах, запряжённых низкорослыми лошадёнками и горными пони. Вели за собой детей, несли на руках младенцев, поддерживали стариков. Их одежда была настолько изношена до дыр, а где-то это были вообще грязные тряпки, обмотанные вокруг тела, обувь разваливалась на ходу, а кто-то шёл вовсе босиком, и всё же в глазах, несмотря на усталость, горел тот самый огонь, который не могли погасить десять лет рабства, скитаний и страха. Огонь надежды. Огонь веры. Огонь народа, который отказывался покорно умирать.

Первым прибыл отряд из северных лесов — более трёхсот человек. Они вышли из чащи, где скрывались со времён падения Ингрии, и теперь стояли у ворот Шпиля, щурясь от яркого зимнего солнца, отражавшегося от снега. Многие из них никогда не видели такого большого города. Дети жались к матерям, мужчины сжимали в руках топоры и луки — оружие и инструмент, с которым они охотились в лесах, чтобы выжить. Старики молча смотрели на башни Шпиля, в их глазах стояли слёзы.

Айрин вышла к ним сама. Она была в простом платье, без доспеха, и только корона из звёздного железа мерцала на её голове. Живот, уже заметно округлившийся, она не пыталась скрывать — наоборот, держалась прямо, словно несла его как знамя. Как символ того, что жизнь продолжается. Сердце у неё сжималось от жалости и одновременно от огромной гордости за этих людей.

— Добро пожаловать домой, — сказала она, и её голос дрогнул. — Вы — первые. Но верю, что далеко не последние.

Старый охотник, стоявший впереди, опустился на одно колено. За ним — его сыновья. За ними — их жёны и дети. А следом и все остальные, как волна за волной, ряд за рядом. Триста человек стояли на коленях в снегу перед своей королевой, многие из них не смогли сдержать слез.

Айрин шагнула вперёд и подняла старика за плечи.

— Нет, — сказала она, чувствуя, как у самой щиплет в глазах. — Не смейте вставать на колени. Никогда больше. Мы — были и есть свободный народ.

Старик посмотрел на неё, его глаза — уже выцветшие, старческие, но всё ещё живые — наполнились слезами.

— Я думал, что умру рабом, — прошептал он дрожащим голосом. — Я думал, что мои дети тоже умрут рабами. А теперь...

— А теперь вы будете жить свободными, какими и родились изначально, — закончила Айрин, с трудом сдерживая собственные слёзы. — Все вы. Все мы.

За первым отрядом последовали многие другие. Они прибывали каждый день — по несколько десятков, по несколько сотен, иногда приходили по одному и семьями. Из восточных предгорий, где выжившие ингрийцы ютились в пещерах и заброшенных шахтах. Из западных рыбацких деревушек, где они скрывались под чужими именами, или вообще не показывались на глаза чужакам. Из южных равнин, где они работали на эльфийских фермах, притворяясь покорными рабами. Из всех уголков континента, куда разбросала их война.

Айрин встречала каждую группу лично. Она не могла поступить иначе — не хотела иначе. Это был её народ. Её кровь. Её ответственность. Она стояла у ворот, несмотря на холод, несмотря на усталость, несмотря на протесты Серафимы, которая умоляла её поберечь себя и ребёнка. Она пожимала руки мужчинам, обнимала женщин, гладила детей по головам. Она старалась запоминать имена. Спрашивала, откуда они, как добрались, нужна ли им какая-то помощь на данный момент. И каждому, кто опускался перед ней на колени, она говорила одно и то же: «Встаньте. Мы — свободный народ».

Эрвин стоял на стене и считал. Он так же делал это каждый день, с самого первого прибытия, и каждый раз его губы шептали одни и те же слова раз за разом. Сначала — «Восемьсот». Потом — «Полторы тысячи». Потом — «Две тысячи двести». А потом, когда в город вошла колонна из южных равнин — почти семьсот человек, которые шли пешком две недели, — он замолчал и долго не мог произнести ни одного слова.

— Четыре тысячи, — прошептал он наконец. — Господи... Больше четырех тысяч.

Клык, стоявший рядом, хлопнул его по плечу.

— И это ещё не все, старик. Гонцы говорят, с севера идут ещё.

— Ещё? Боже! — Эрвин покачал головой, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Я думал, нас осталось всего не больше тысячи. Думал, что мы — последние. А нас... четыре тысячи.

— Выжили, — сказал Клык. — Вы, ингрийцы, живучие, как тараканы.

Эрвин усмехнулся, но в его глазах стояли слёзы.

Прибывших расселяли по всему Шпилю. Нижние ярусы, которые ещё недавно были полем боя, теперь превратились в огромный лагерь. Повсюду горели костры, дымились походные кухни, сушилась одежда. Дети бегали между палатками, играя в догонялки и прятки. Женщины стирали бельё в больших чанах с горячей водой, которую грели на кострах. Мужчины чинили оружие, мастерили мебель, укрепляли стены. Старики сидели у огня и рассказывали истории — о той старой Ингрии, о короле Харальде, о битвах, которые они ещё помнили. Молодёжь слушала их, затаив дыхание.

Айрин ходила среди них каждый день. Она не просто появлялась на балконе, чтобы помахать рукой, — она спускалась вниз, в самое сердце к своему народу. Садилась у костров, пробовала еду из общего котла, слушала жалобы и просьбы. Она была королевой, но не пряталась за стенами тронного зала. Она была одной из них.

Однажды вечером, когда солнце уже садилось за горы, она сидела у костра с группой женщин, которые шили одежду для новорождённых. Их было пятеро — все разного возраста, от молодой девушки, которая ждала первенца, до седой старухи, которая приняла на руки не один десяток младенцев. Они смеялись, переговаривались, делились новостями. Айрин слушала их и улыбалась, чувствуя, как внутри разливается тёплое, почти забытое ощущение дома.

— Ваше Величество, — обратилась к ней одна из женщин, — а правду говорят, что ваш муж — Наследник Древних? Что он может говорить с машинами?

— Правда, — ответила Айрин.

— А что он освободил заточённые души на Кристаллических полях?

— Да.

Женщина ненадолго замолчала, переваривая услышанное. Потом всё же тихо произнесла:

— Мой муж погиб на этих полях. Десять лет назад. Я знала, что его душа так и осталась там, запертая в кристалле. Обречённая на вечные муки. А теперь... теперь он свободен.

Айрин взяла её за руку, чувствуя, как у самой щиплет глаза.

— Он свободен. Они все свободны. Они обрели покой.

Женщина заплакала — тихо, беззвучно, только слёзы текли по её щекам. Айрин обняла её крепко и держала так, пока та не выплакалась. Остальные женщины молчали, не смея нарушить момент обретения успокоения и счастья. Но и в их глазах тоже стояли слёзы.

Воссоединение семей было, пожалуй, одним из самых трогательных моментов. Люди, которые не видели друг друга много лет, которые считали своих близких уже давно погибшими, вдруг находили их среди прибывших. Братья обнимали братьев. Матери находили детей, которых считали потерянными уже навсегда. Мужья и жёны, разделённые войной, падали друг другу в объятия и уже не могли разжать рук, рыдая от счастья и боли одновременно.

Эрвин видел это каждый день. Он стоял у ворот и смотрел, как люди плачут от счастья, и его собственное сердце, закалённое годами войны и потерь, сжималось от этих сцен. Он вспоминал свою жену, своих детей, которые погибли еще при падении Ингрии. Их уже не вернуть. Но эти люди — они вернулись. Они нашли друг друга, у них есть шанс начать все заново. И это было великое чудо.

Однажды к нему подошёл старый воин, которого он знал ещё по службе при дворе Харальда. Его звали Радмир. Они вместе сражались при осаде столицы, вместе отступали, вместе потеряли всё. Эрвин думал, что Радмир погиб — не видел его с того самого дня, как пала Ингрия. А теперь он стоял перед ним, весь седой, израненный, но всё же живой.

— Радмир, — прошептал Эрвин дрожащим голосом. — Ты жив.

— Как видишь старина, — усмехнулся тот. — Хотя пару раз и был на волосок от смерти.

Они обнялись — два старика, прошедшие через ад и выжившие. И в этом объятии было больше чувств, чем в любых словах сказанных при встрече старых друзей.

А по вечерам, когда работа уже затихала и город погружался в сумерки, ингрийцы пели.

Сначала кто-то затягивал старую песню — «Волки севера, встаём из тьмы», — её подхватывали десятки голосов. Потом следом запевали другую — «Кузнец своего счастья», — и её тоже подхватывали. Песни звучали над Шпилем каждую ночь, в них была вся боль, вся надежда, вся вера народа, который так упорно отказывался умирать.

Одним вечером, когда луна уже взошла над горами, Айрин вышла на балкон и тоже запела вместе со всеми. Её голос — чистый, сильный, — вплёлся в общий хор, и на мгновение все замолчали, слушая только её. А потом подхватили с новой силой, и песня взмыла в небо, к звёздам, к богам, к предкам, которые смотрели с гордостью на них из-за грани.

Эрвин, стоявший у стены, слушал и плакал. Он не стыдился этих слёз. Он ждал этого момента много лет.

— Больше четырех тысяч, — прошептал он. — Господи... Четыре тысячи.

А песня всё продолжала звучать.

На третью неделю, когда поток прибывших начал потихоньку иссякать, Айрин собрала всех ингрийцев на главной площади Шпиля. Они стояли плотно плечом к плечу, заполнив всё пространство от фонтана до стен, но никто даже и не думал жаловаться на тесноту. Они все в этот момент чувствовали не дискомфорт, а единство и общность народа. Плечом к плечу. Более пяти тысяч человек — мужчины, женщины, дети, старики. Пять тысяч причин, по которым стоило бороться. Пять тысяч надежд на будущее.

Айрин вышла на балкон. На ней было то же простое платье, что и в день коронации. Корона из звёздного железа неизменно мерцала на её голове. Живот, теперь уже большой, седьмой месяц, был виден всем.

А ветер, холодный и сильный, трепал её волосы, но она всё так же стояла прямо и гордо.

— Мой народ, — сказала она, её голос разнёсся над всей площадью, отражаясь от каменных стен, и каждый мог услышать её, не прилагая усилий. — Десять лет назад Ингрия пала. Десять лет нас убивали, преследовали, стирали из памяти мира. Десять лет мы прятались в лесах, в пещерах, в подвалах, ожидая смерти. Нас почти уничтожили, нас осталось не так много, как изначально. Но мы всё же выжили. Мы выстояли. Мы смогли сохранить свою веру, свою память, свою кровь.

Она замолчала на мгновение, обводя взглядом толпу, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

— Сегодня нас здесь более пяти тысяч. Пять тысяч — это не просто какое-то число. Это те, кто прошёл через ад и не сломался. Те, кто сохранил надежду, когда надеяться было почти не на что. Те, кто не потерял веру, что однажды мы снова станем единым народом. И вот этот день настал.

Она подняла руку, и корона на её голове вспыхнула ярче.

— С сегодняшнего дня нет больше беглецов. Нет больше изгнанников. Нет больше рабов. Мы — как и ранее свободный народ. Мы — Ингрия. И мы никогда больше не встанем на колени.

Толпа взорвалась криками. Люди плакали, обнимались, смеялись. Кто-то запел — и через мгновение вся площадь пела. Старый гимн Ингрии, который не звучал десять лет, теперь гремел над Шпилем, и его слышали все — и люди, и дворфы, и эльфы, которые ещё оставались в городе.

Эрвин, стоявший рядом с Айрин, вытирал глаза.

— Твой отец гордился бы тобой, — прошептал он.

— Я знаю, — ответила она. — И он здесь. Он смотрит на нас.

Она положила руку на живот и улыбнулась сквозь слёзы.

— И не только он.

Поздно вечером, когда праздник начал стихать, а люди разошлись по своим домам и палаткам, Айрин стояла на балконе одна. Внизу, в городе, всё ещё горели костры и слышались песни. Ветер доносил обрывки разговоров, смех, плач — всё смешалось в единый гул жизни.

К ней подошёл Лекс. Он вернулся только что — весь день провёл в кузнице с Кор-Думом, обсуждая производство оружия. Увидев жену, он остановился на мгновение, долго смотрел на неё: на её лицо, освещённое лунным светом, на мерцающую корону, на округлившийся живот. На ту улыбку, от которой у него до сих пор теплело в груди.

Он подошёл ближе и обнял её сзади, осторожно, словно боялся потревожить ребёнка. Айрин откинулась назад, прижимаясь к нему спиной.

— Ты сделала это, — тихо сказал он, уткнувшись носом в её волосы. — Ты собрала их. Я видел, как ты сегодня стояла на площади… У меня просто слов не было.

— Мы сделали, — поправила она мягко, кладя свои ладони поверх его рук на своём животе. — Ты дал им надежду. Я просто позвала.

— Ты не «просто позвала», — усмехнулся Лекс. — Ты вышла к ним, как настоящая королева. А я в это время в кузнице с Кор-Думом спорил, сколько глушителей мы успеем сделать. Чувствовал себя немного… не на своём месте.

Айрин тихо рассмеялась, поворачиваясь к нему лицом.

— Бедный мой инженер. Пока я тут разыгрывала великую королеву, ты спасал мир молотом и шестерёнками. Как романтично.

— Эй, не смейся, — он улыбнулся, проводя большим пальцем по её щеке. — Без моих шестерёнок твоя корона быстро бы слетела. А ты… ты сегодня была невероятной. Я смотрел на тебя и думал: вот она — моя Айрин. Та самая девчонка, которую я когда-то увидел на Кристаллических полях. А теперь… — он опустил взгляд на её живот, — теперь ты носишь нашего сына и собираешь целый народ.

В его голосе было столько тепла и гордости, что у Айрин защемило в груди. Она приподнялась на носочки и поцеловала его — медленно, нежно, с той глубокой любовью, которая росла между ними с каждым днём.

— Я боялась, что они не придут, — тихо призналась она, когда их губы разъединились. — А теперь… теперь я смотрю вниз и не могу поверить. Столько людей. Столько жизней. И всё это… ради нас.

Лекс крепче обнял её, положив подбородок ей на макушку.

— Не ради нас. Ради тебя. Они пришли, потому что поверили в тебя. Как и я когда-то поверил.

Айрин улыбнулась, уткнувшись лицом ему в грудь.

— Знаешь, о чём я думаю? Когда всё закончится, не если, а когда мы окончательно победим, мы построим новую Ингрию. Не здесь, в Шпиле. Там, на севере, где и была наша столица. Мы отстроим её заново. Ещё более богатую и красивую. И каждый, кто хочет, сможет вернуться туда.

— Хороший план, — сказал Лекс, целуя её в висок. — Мне нравится. Только с одним условием.

— Каким? — она подняла на него глаза.

— Чтобы в новой столице у меня была своя кузница. И чтобы ты иногда приходила ко мне в испачканном платье и говорила: «Лекс, почини мне корону, она опять сломалась».

Айрин рассмеялась — светло и искренне, прижимаясь к нему сильнее.

— Договорились. А ты будешь иногда оставлять свои шестерёнки и приходить ко мне на тронный зал, чтобы просто обнять свою королеву.

— Обещаю, — прошептал он. — Каждый день.

Они стояли на балконе вдвоём, обнявшись, глядя на город, который теперь принадлежал им. Где-то внизу всё ещё звучали песни. Где-то плакал ребёнок. Где-то смеялись женщины. Жизнь продолжалась.

И это было самое главное.

Глава 11. Тайный Совет

Месяц Ингвар, 2003 г. Э.С.

Шпиль — дальние комнаты

К сожалению, не все были рады и довольны тем, как складывалась жизнь. Некоторые люди так и не оставили своих грязных планов.

Комната, которую выбрали для встречи, находилась в самом дальнем крыле восточной башни — там, куда ещё не добрались ремонтные бригады, да и вообще люди редко туда заходили. Стены здесь всё ещё были покрыты копотью от недавних пожаров, а окна заколочены досками, сквозь которые свистел холодный зимний ветер. Единственный источник света — три масляные лампы, поставленные на перевёрнутый ящик, — отбрасывал на стены дрожащие тени, отчего лица собравшихся казались искажёнными, почти демоническими.

Их было пятеро. Пятеро старейшин Тайного Совета Ингрии — те, кто пережил падение королевства и сохранил остатки власти над разрозненными группами выживших. Они сидели на грубо сколоченных табуретах и старых бочках, кутаясь в плащи, и молча смотрели друг на друга, ожидая, пока кто-то первый не начнёт. В воздухе висело тяжёлое, удушливое напряжение — смесь страха, злобы, обиды и отчаяния.

Первым, как всегда, заговорил Ольгерд.

Он был самым старшим из них — седой, с длинной бородой, заплетённой в две косы по-старому ингрийскому обычаю. Его лицо, изрезанное морщинами, напоминало карту вымерших земель, а глаза — глубоко посаженные, тёмные — смотрели с той особой цепкостью, которая появляется у людей, привыкших выживать любой ценой. Сейчас же в этих глазах кипела едва сдерживаемая ярость.

— Итак, — произнёс он, его голос, низкий и скрипучий, разнёсся по комнате, — мы все знаем, зачем мы все сегодня собрались. Айрин носит корону, но кто на самом деле держит бразды правления? Чужак. Лекс!

Он с силой ударил кулаком по колену, так что табурет под ним скрипнул.

— Лекс — не ингриец, — продолжал Ольгерд, в его голосе росла злость, лицо покраснело от ярости. — Он не знает наших обычаев, не чтит наших предков. Как говорят он пришёл из другого мира и действует по своим законам. Захватил Механос — хорошо, это был ненадежный, в любой момент готовый вонзить нож в спину не то союзник, не то враг. Взял Шпиль — прекрасно, мы отомстили эльфам. Но что дальше? Он поведёт нас на богов? А когда боги падут — кто будет править? Он? Или, может быть, его жена?

Он снова сделал паузу, тяжело дыша от гнева, его кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в ладонь.

— Айрин — наша королева. В её жилах течёт кровь Харальда. Мы все чтим её и готовы служить ей. Но она слишком молода, слишком... мягка. Она больше слушает своего мужа, чем нас людей из совета. А он, хоть и называет себя Наследником Древних, всё же остаётся чужаком. Ингрией должен править ингриец. И решения должен принимать Совет, который лучше знает, что нужно нашему народу.

— Ты предлагаешь отстранить Лекса? — спросил Драгомир, высокий и худой старик с лицом, напоминающим засушенную грушу. В его глазах так же горела злоба.

— Я предлагаю вернуть Совету его законное право голоса, — поправил Ольгерд, ударив ладонью по бочке рядом с собой. — Айрин как и положено останется королевой. Мы все присягнём ей на верность. Но решения — важные решения, касающиеся судьбы Ингрии, — должен принимать Совет. А Лекс... Лекс пусть занимается своей войной. Он в ней хорош, никто не спорит. Но править народом он не будет.

Радим поднял голову. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас выражало странную смесь сомнения, тревоги и жгучего стыда.

— Ты говоришь так, будто это легко, — тихо произнёс он. — Будто Лекс просто отойдёт в сторону и скажет: «Да, конечно, правьте сами». Ты его плохо знаешь.

— Я знаю его достаточно, — отрезал Ольгерд, и его голос сорвался на рык. — Он прагматик. Если мы предложим ему разумный компромисс, он согласится. Ему нужна наша поддержка в войне. Без нас, без ингрийцев, его армия потеряет большую часть бойцов. Он не станет так рисковать.

— А если станет? — спросил Радим, и в его голосе прозвучал настоящий страх.

— Тогда мы будем действовать иначе, — жёстко ответил Ольгерд, в его глазах мелькнуло что-то тёмное, опасное.

В комнате повисла тишина. Лампы потрескивали, тени на стенах дрожали. Радим молчал, но его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

Он помнил. Помнил, как сам стоял перед Айрин на коленях, ожидая казни за предательство. Помнил, как она посмотрела на него — не с ненавистью, а с глубоким разочарованием во взгляде. Помнил её слова: «Я прощаю тебя. Но запомни этот день. Второго шанса не будет».

Он получил второй шанс. И теперь этот второй шанс требовал от него принять решение, от которого внутри всё переворачивалось.

— Ты хочешь что-то сказать, Радим? — спросил Ольгерд, заметив его состояние.

— Нет, — ответил Радим хрипло. — Пока нечего.

Ольгерд прищурился, но ничего не сказал. Он повернулся к остальным.

— Тогда решим так. Мы начинаем вербовать сторонников. Тихо, осторожно, среди тех, кто помнит старые порядки. Тех, кто понимает, что чужаку не место на троне Ингрии. А когда нас будет достаточно, мы пойдём к Айрин и предложим ей... восстановить справедливость.

— А если она откажется? — спросил Бранислав, коренастый мужчина с лицом, изуродованным шрамом.

— У неё не будет выбора, — жёстко ответил Ольгерд, снова ударив кулаком по бочке.

Радим резко поднял голову.

— Ты говоришь об ультиматуме? Своей королеве?

— Я говорю о спасении нашего народа, — жёстко ответил Ольгерд, и его голос задрожал от ярости. — Или ты забыл, что сделали эльфы с Ингрией? Забыл, как горела столица? Забыл, как твою жену и детей убили на твоих глазах?

Радим вздрогнул. Его лицо побледнело, а в глазах вспыхнула острая боль.

— Я ничего не забыл, — прошептал он сдавленным голосом.

— Тогда помни: мы боремся за то, чтобы Ингрия снова стала Ингрией. Не придатком к армии чужака, не провинцией в его империи. Настоящей Ингрией. Свободной. Сильной. Нашей.

Радим ничего не ответил. Он опустил голову и снова уставился в пол, чувствуя, как внутри всё горит от стыда и страха.

Вербовка началась на следующий день.

Ольгерд и его люди действовали очень осторожно, исподволь. Они не ходили по улицам с громкими речами, не призывали к бунту. Они просто говорили. Тихо. Доверительно. С теми, кто был недоволен, кто боялся, кто сомневался.

«Лекс — чужак, — шептали они в тёмных углах, у походных костров, в очередях за едой. — Он не знает наших обычаев. Он не чтит Кователя. Он ведёт нас от битвы к битве, и сколько ещё наших погибнет ради его сомнительных целей? Ингрией должен править ингриец. Айрин — наша королева, но она слишком слушает и доверяет мужу. Совет должен вернуть себе законное право голоса. Тогда мы сами будем решать свою судьбу».

Некоторые слушали и соглашались. Старый охотник, потерявший сына в битве за Механос, угрюмо кивал: «Чужак ведёт нас на смерть. Ради чего? Ради его мести богам?» Молодой парень, который никогда не знал свободной Ингрии, сжимал кулаки: «Мой отец погиб за короля Харальда. А теперь нами командует какой-то непонятный инженер из другого мира?» Женщина, чей муж был ранен при штурме Шпиля, плакала: «Я не хочу, чтобы мои дети выросли под властью чужака».

Но были и те, кто отказывался. Резко, твёрдо, без колебаний.

— Вы что, с ума сошли? — рявкнул на Ольгерда один из сталкеров Клыка, когда тот попытался заговорить с ним. — Лекс спас нас всех. Он освободил души на Полях. Он взял Шпиль. А вы тут заговоры плетёте, как какие то эльфийские крысы?

— Он чужак, — повторил Ольгерд.

— Я вижу, что он рискует жизнью ради нас каждый день, — отрезал сталкер. — А ты сидишь в тепле и шепчешься по углам. Кто из вас больше ингриец, а?

Ольгерд не стал спорить. Он просто развернулся и ушёл, запомнив лицо отказавшегося. Пригодится.

А третьи — и таких было больше всего — слушали молча, не говоря ни «да», ни «нет». Они боялись. Боялись эльфов, боялись богов, боялись войны. Они хотели мира и не знали, кому верить. Ольгерд понимал: эти люди не станут союзниками, но и врагами не станут. Они будут ждать, пока кто-то не победит, и присоединятся к победителю. Так было всегда.

Через несколько дней к Эрвину пришла женщина.

Она была одной из тех, кто прибыл с южными беженцами, — молодая вдова с двумя детьми, тихая и незаметная. Она попросила о разговоре наедине, и когда они отошли в сторону, заговорила быстро, сбивчиво, оглядываясь по сторонам.

— Они вербуют людей, — прошептала она. — Старейшины. Ольгерд и его люди. Они говорят, что Лекс — чужак и что Совет должен править вместо него. Они предлагали моему брату присоединиться. Он отказался, но я слышала их разговор. Они сказали, что, если Айрин не согласится на их условия, они... они заставят её силой.

Эрвин выслушал её молча не перебивая, только его лицо становилось всё мрачнее.

— Ты уверена? — спросил он.

— Да, — ответила женщина. — Я боюсь. У меня дети. Если начнётся смута...

— Не начнётся, — твёрдо сказал Эрвин. — Ты правильно сделала, что пришла. А теперь иди и никому не говори об нашем разговоре. Я сам разберусь.

Женщина кивнула и исчезла в толпе. Эрвин постоял ещё минуту, глядя ей вслед, потом развернулся и быстрым шагом направился к башне, где находились королевские покои.

Айрин выслушала его в полном молчании.

Она сидела в кресле, которое когда-то принадлежало наместнику Магистериума, — массивном, с высокой спинкой и подлокотниками в виде драконьих голов. Корона из звёздного железа мерцала на её голове. Она выглядела уставшей — последние недели были тяжёлыми, — но в её глазах горел всё тот же самый огонь, который Эрвин видел ещё в её отце. Внутри неё кипела еле сдерживаемая ярость, смешанная со страхом за ребёнка.

— Значит, заговор, они ни как не уймутся — произнесла она, когда Эрвин закончил. — Прямо здесь, в Шпиле. Пока мы готовимся к войне с Пустотой, мои собственные старейшины плетут интриги за моей спиной.

— Да, госпожа.

— И Ольгерд — главный зачинщик?

— Похоже на то.

Айрин замолчала, глядя в окно. Там, за толстыми каменными стенами, падал снег — крупный, тихий, укрывающий город белым покрывалом. Где-то внизу слышались голоса — люди работали, строили, готовились к войне. Они не знали, что пока одни трудятся ради общего дела, те, кому они доверяют, плетут заговор у них за спиной. Её рука инстинктивно легла на живот, защищая будущего сына.

— Что ты хочешь делать? — спросил Эрвин.

Айрин повернулась к нему. Её лицо было спокойным, но в голосе звучала сталь, а внутри бушевал настоящий шторм.

— Пусть соберутся. Все. В главном зале. Я приду к ним сама.

— Госпожа, это может быть опасно. Если они решатся на крайние меры...

— Они не решатся, — ответила она, хотя внутри всё дрожало от гнева и тревоги за ребёнка. — Они думают, что я слабая. Они думают, что я — просто беременная женщина, которую можно использовать, как марионетку. Они забыли, что во мне течёт кровь Харальда. Они забыли, что я прошла через Кристаллические поля, через битву за Механос, через штурм Шпиля. Они забыли, кто я такая! что я их законная — королева.

Она повернулась к двери.

— Передай им, Эрвин. Завтра, в полдень, в главном зале. Пусть придут все — и те, кто верен, и те, кто сомневается, и те, кто предал. Я хочу, чтобы они видели.

— Что видели?

— То, что и должны видеть! Свою королеву.

Ночь перед встречей Айрин провела без сна.

Она сидела в их с Лексом комнате, у окна, смотрела на падающий снег, одной рукой постоянно поглаживая живот. Лекс лежал на постели, но также не спал — он чувствовал её напряжение.

— Ты уверена, что хочешь сделать это сама? — спросил он.

— Да муж мой. — Она покачала головой. — Это моё дело. Мой народ. Моя корона. Если я приду с тобой, они скажут: «Вот, мы же говорили — она слушает только чужака». Я должна сделать это одна. Ради нашего сына.

— Ты не одна. — Лекс поднялся и подошёл к ней, положил руки на плечи. — Ты никогда не одна. Но я понимаю. И я буду ждать тебя.

Она положила свою руку поверх его.

— Я знаю. Спасибо.

Они просидели так до рассвета.

На следующий день, ровно в полдень, главный зал Шпиля был заполнен до отказа.

Здесь собрались не только заговорщики, но и те, кто оставался верен короне, и те, кто ещё не решил, на чью сторону встать. Люди стояли плечом к плечу, перешёптывались, бросали друг на друга настороженные взгляды. В воздухе висело напряжение — такое плотное, что, казалось, его можно резать ножом.

Ольгерд и его сторонники стояли в центре зала. Их лица были спокойными, но в глазах читалась тревога. Они не ожидали, что Айрин узнает о заговоре так быстро. Они не ожидали, что она решится на открытое противостояние. Они вообще много чего не ожидали.

Радим стоял чуть в стороне от них. Его лицо было бледным, а руки, сложенные на груди, слегка дрожали. Он не участвовал в вербовке, но и не доложил о ней. Он выбрал молчание — и теперь это молчание жгло его изнутри, источая сомнения, а не предал ли он клятву.

Дверь распахнулась, в зал вошла Айрин.

Она была в простом платье, без доспеха, без оружия. Только корона из звёздного железа на голове, мерцающая мягким серебристым светом. И живот — большой, седьмой месяц, — который она несла перед собой, как самый главный символ. Символ того, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Она шла медленно, осторожно, одной рукой защищая ребёнка.

За ней шёл Эрвин, опираясь на посох. И больше никого.

Айрин прошла через зал, не глядя по сторонам, остановилась на возвышении, где когда-то стоял трон наместника. Она не села — просто стояла, обводя взглядом собравшихся, чувствуя, как внутри кипит гнев, но стараясь всё же сдерживаться ради ребёнка.

Тишина стала такой глубокой, что было слышно, как снег бьётся в окна.

— Я знаю, зачем вы здесь, — начала она, её голос, спокойный и твёрдый, разнёсся под сводами зала. — Я знаю о вашем заговоре. Знаю, кто его возглавляет. Знаю, кто поддерживает. Знаю, кто молчал. Я знаю всё.

Она посмотрела на Ольгерда. Тот выдержал её взгляд, но как ни старался он выглядеть гордо, на его лбу выступила испарина.

— Ольгерд, сын Велимира, — произнесла Айрин. — Ты обвиняешь моего мужа в том, что он чужак. Ты говоришь, что Ингрией должен править ингриец. Ты говоришь, что Совет должен вернуть себе власть. Это твои слова, ты же не будешь отрицать, верно?

Ольгерд шагнул вперёд. Его голос был спокойным, но в нём слышалась скрытый страх.

— Да, госпожа. Я говорил это и готов повторить. Лекс — чужак. Он не знает наших обычаев. Он ведёт нас от войны к войне, и с каждой битвой наших воинов становится всё меньше. Мы благодарны ему за то, что он сделал, но он не должен править нами. Ингрией должен править Совет — как было при твоём отце.

— Разве? А насколько я помню, при моём отце Совет был совещательным органом, — холодно ответила Айрин. — Он давал советы, но решения принимал единолично король. Ты хочешь изменить этот порядок, или это востание?

— Я хочу справедливости. Ингрийцы должны сами решать свою судьбу. А не подчиняться чужаку, который даже не верит в Кователя.

По залу пробежал ропот. Кто-то согласно кивал, кто-то хмурился, кто-то сжимал кулаки.

Айрин подождала, пока шум стихнет, заговорила снова:

— Ты говоришь, что Лекс — чужак. Да, он пришёл из другого мира. Да, он не верит в Кователя — как, впрочем, и в других богов. Но он сражался за нас всех, когда никто не верил, что мы победим. Он освободил рабов на Кристаллических полях. Он взял Механос. Он взял этот город. Он освободил души наших предков, которые томились в кристаллах столетиями. Он дал нам всем надежду на возрождение Ингрии.

Она сделала шаг вперёд, её голос стал громче, хотя рука продолжала лежать на животе.

— А что же сделал ты, Ольгерд? Где ты был, когда горела Ингрия? Где ты был, когда эльфы убивали и порабощали наших женщин и детей? Где ты был, когда мы сражались в Ущелье Скорби?

Ольгерд побледнел. Его сторонники переглядывались, в их глазах мелькало сомнение.

— Я... я выживал, — выдавил он. — Я сохранял остатки нашего народа. Я...

— Ты прятался, — перебила Айрин, в её голосе прорвалась ярость. — Ты сидел в лесах, пока другие умирали. А теперь, когда победа близка, ты выходишь из тени и требуешь власти. Ты называешь моего мужа чужаком, но сам ты — просто мерзкий предатель.

— Я не предатель! — выкрикнул Ольгерд, ударив кулаком по своей груди. — Я патриот! Я хочу, чтобы Ингрия снова стала великой!

— Ты хочешь только власти, — отрезала Айрин. — Не ради Ингрии. Только ради себя.

Она повернулась к остальным заговорщикам.

— Драгомир. Бранислав. Любомир. Вы поддерживали Ольгерда. Вы хотели сделать меня своей марионеткой. Вы думали, что я слабая, что я испугаюсь, что я уступлю. Вы глубоко ошиблись.

Она положила руку на живот, чувствуя, как ребёнок шевельнулся внутри словно поддерживая её, и на мгновение её лицо исказилось — гнев боролся с материнским страхом.

— Я ношу под сердцем сына Лекса. Будущего короля Ингрии. И я не позволю никому — ни эльфам, ни богам, ни вам — отнять у него его наследие. Вы хотели суда? Вы его получите. Но судить на нем буду я ваша королева.

— Она выдержала паузу. Тишина в зале стала звенящей, а затем тихо, почти шёпотом, начала снова говорить, её слова падали в эту тишину, как камни в воду: — Ольгерд, сын Велимира. Ты хотел суда? Ты хотел справедливости? Будет тебе суд королевы, честный, справедливый и беспристрастный. По законам военного времени.

— Суд состоится завтра на рассвет, а пока все кто участвовал в заговоре будут задержаны за попытку переворота.

Глава 12. Кровь и клятва

Месяц Ингвар, 2003 г. Э.С. Главный зал Шпиля

Рассвет нового дня занимался медленно неохотно, как будто понимая, что сегодня предстоит очень непростое дело.

Серый свет просачивался сквозь высокие окна Главного зала, ложился на каменный пол длинными бледными полосами, почти не разгоняя тени. Казалось, даже солнце не спешило подниматься над Шпилем.

Зато зал уже был полон.

Люди стояли плечом к плечу. Ингрийцы, бывшие рабы, воины, женщины с детьми, старики, пережившие падение страны. Вчера они кричали в коридорах, требуя суда. Сегодня просто молчали. Напряжение висело в воздухе, и никто не знал к чему это приведет.

Айрин почувствовала это ещё до того, как открыла дверь и вошла в зал. Тяжесть легла на грудь, сдавила рёбра. Ребёнок внутри неё шевельнулся, не толкнулся, а будто осторожно повернулся, словно тоже почувствовал перемену в воздухе.

Айрин медленно вдохнула. Холодный воздух обжёг горло. Спокойно, она положила ладонь на живот, задержала её там всего на секунду. Потом убрала. Королева не должна была показывать, свой страх, свои сомнения. Дверь распахнулась.

Айрин вошла в зал. На ней было простое тёмное платье без вышивки и украшений. И только корона из звёздного железа и меч в правой руке. Тот самый, с которым она прошла через битву в ущелье и штурм Шпиля. Клинок мерцал холодным серебром, отражая огни факелов.

За Айрин шёл Эрвин. Старик опирался на посох, шагал медленно, его спина оставалась всё так же прямой, как и в молодости. И больше никого.

Айрин не стала брать с собой охрану, показывая, как она доверяет своему народу.

Ей не хотелось входить в зал как завоеватель или узурпатор трона. Она шла через толпу, люди расступались перед ней. Кто-то неохотно. Кто-то просто молча отходил в сторону.

Айрин всем нутром чувствовала их взгляды на лице, на короне, на мече. Но сильнее всего — на её животе. Большой, округлившийся, тяжёлый. Она несла его перед собой открыто. Не прятала, не стыдилась, жизнь должна продолжатся чего бы это не стоило. Именно поэтому она должна была сегодня выдержать всё что бы не произошло в этом зале.

На возвышении, где когда-то стоял золотой трон наместника, теперь был установлен простой каменный помост. Перед ним стояли пятеро.

Ольгерд, Драгомир и Бранислав стояли на коленях со связанными за спиной руками. Двое других, Любомир и ещё один из колеблющихся, находились чуть поодаль под стражей. Они не были связаны. Но всё равно выглядели так, словно верёвки стягивали им руки.

Ольгерд поднял глаза, когда Айрин подошла. В его взгляде не было ни грамма раскаяния. Только злость. И что-то ещё, горечь человека, который уже решил, что виноваты все вокруг, но только не он. Именно поэтому ты здесь, — подумала Айрин.

Она остановилась на помосте. Камень под подошвами был холодным.

— Вчера я обещала вам суд, — произнесла она.

Голос разнёсся под сводами.

— Суд королевы. Честный и справедливый. Но по законам военного времени.

Айрин оглядела зал. Сотни лиц, некоторые она знала, некоторые видела впервые.

— Сегодня этот суд начинается и сегодня он закончится. Она повернулась к Ольгерду.

— Ольгерд, сын Велимира. Ты обвиняешься мною в организации заговора против короны, в попытке раскола народа во время войны и в подстрекательстве к бунту. Что ты можешь сказать в своё оправдание?

Ольгерд поднял голову.

— Я скажу всю правду!

Его голос ударился о стены и вернулся эхом.

— Я хотел защитить остатки Ингрии! От чужака, который не знает наших обычаев! От человека, который даже не верит в нашего бога Кователя! Ты зовёшь его своим мужем, но он чужак, Айрин! Он пришёл из другого мира и ведёт нас от войны к войне!

По залу прошёл ропот. Айрин почувствовала, как пальцы сильнее сжали рукоять меча. Не от злости, от желания перебить его. С усилием воли она всё же позволила Ольгерду закончить.

— Сколько ещё ингрийцев должно погибнуть ради его сомнительных целей?! — крикнул тот. — Сколько же?!

Шум усилился. Кто-то выкрикнул проклятие. Кто-то, напротив, молча опустил взгляд. Айрин подняла руку. Тишина вернулась не сразу. Но постепенно всё же вернулась.

— Ты закончил?

Ольгерд замер.

— Я...

— Ты закончил!

— Теперь слушай меня.

Айрин сделала шаг вперёд.

— Да. Лекс пришёл из другого мира.

Она не стала скрывать то, что и так, уже почти известно почти всем.

— Он чужак.

Ольгерд едва заметно усмехнулся.

— Но есть огромная разница между чужаком и своим, кто предал тебя, — продолжила Айрин.

Улыбка сползла с его лица.

— Лекс сражался за Ингрию, когда у него не было никаких причин этого делать. Он освобождал рабов, которых никогда не видел. Он вошёл в Механос, когда все считали город потерянным. Он взял Шпиль. Он освободил души людей, которые были мертвы задолго до того, как ты впервые взял в руки меч.

Она замолчала.

— А ты где был?

— Что делал всё это время?

Ольгерд сжал челюсти.

— Я...

— Где ты был, когда горела Ингрия?

Айрин говорила всё громче.

— Где ты был, когда эльфы убивали наших женщин и детей? Когда мы сражались в Ущелье Скорби? Когда люди прятались в лесах и умирали от голода? Ты освободил хоть одного взятого в рабство гражданина Ингрии. Убил хоть одного эльфа. Ольгерд дёрнул связанными руками.

— Я прятался, выживал как мог!

— Да.

Айрин кивнула.

— Ты выживал, прятался.

В её голосе не было презрения. И именно поэтому слова прозвучали еще хуже.

— Как и тысячи других. Только они не вышли из леса после победы, чтобы потребовать власть.

По залу прошёл тяжёлый гул. Ольгерд покраснел.

— Ты ослеплена! — выкрикнул он. — Любовью к этому чужаку! Ты забыла заветы своего отца! Ты позоришь корону!

Айрин почувствовала, как ребёнок снова шевельнулся. На этот раз сильнее, как будто отвечая на несправедливые слова в адрес своей матери. Её ладонь рефлекторно дёрнулась к животу. Но с усилием она всё же смогла остановить это движение.

— Я позорю корону?!

Айрин улыбнулась. Устало.

— Мой отец говорил: «Король — тот, кто служит народу, а не тот, кому служит народ».

Она посмотрела на людей.

— Вы все слышали эти слова.

Старики в первых рядах молча кивнули.

— Ольгерд забыл о них. Драгомир так же забыл их. И Бранислав тоже отринул свою память.

Айрин повернулась к троим стоящим на коленях.

— Они хотели сделать из меня управляемую куклу. Хотели, чтобы я просто подписывала их решения и улыбалась, пока они дёргают за ниточки.

Она подняла взгляд с Ольгерда.

— Но я дочь Харальда Снежного Клыка.

Айрин положила ладонь на рукоять меча.

— И я никому не позволю сделать из меня марионетку.

Она повернулась к Драгомиру.

— Ты поддерживал Ольгерда. Что скажешь?

Высокий худой мужчина опустил голову.

— Я ошибался, госпожа.

Его голос был тихим.

— Он говорил, что ты слишком молода, неопытна. Что Лекс просто использует тебя. Что Совет должен забрать власть... Я поверил.

Драгомир сглотнул.

— Я был слепцом и глупцом. Я полностью признаю свою вину.

Айрин посмотрела на него несколько секунд.

— Ты понимаешь, что мог развязать гражданскую войну?

— Да госпожа.

— И всё равно пошёл за ним.

Драгомир закрыл глаза.

— Да.

Айрин перевела взгляд на Бранислава. Коренастый мужчина со шрамом на лице долго молчал. То ли не решаясь, то ли просто обдумывая свои слова.

— Я хотел, чтобы Ингрия вновь стала великой, — сказал он наконец. — Думал, что старый Совет сможет направить тебя. Он поднял глаза.

— Я тоже ошибался.

— Поступи со мной по закону, — добавил Бранислав.

Айрин кивнула. Перевела свой взгляд на Любомира. Пожилой мужчина стоял, опустив плечи.

— Ты не участвовал в вербовке, — сказала Айрин. — Но всё же знал о заговоре. Почему молчал?

Любомир опустился на колени.

— Я боялся. Его голос сорвался.

— За семью. За себя. Я думал... если промолчу, всё как-нибудь закончится, уляжется.

Он вытер лицо тыльной стороной ладони.

— Я просто трус. Я отчетливо это осознаю.

Айрин долго пристально смотрела на него. Она чувствовала, как усталость медленно накапливается в теле. Ноги начинали ныть. Спина тянула. Ребёнок снова шевельнулся. Долго. Айрин заставила себя не менять позу. Перевела взгляд на Радима. Тот стоял в стороне. Бледный. Молчаливый.

— Радим. Он вздрогнул. Айрин смотрела на него дольше, чем на остальных.

— Ты знал о заговоре.

Радим шагнул вперёд.

— Да.

— Ты не участвовал.

— Нет.

— Но также молчал.

Радим опустился на одно колено.

— Да.

В зале стало тихо.

— Почему же?

Радим сжал кулаки.

Айрин увидела, как побелели его пальцы.

— Я так же боялся, госпожа.

Он поднял голову.

— Боялся, что, если снова выступлю против своих, меня назовут предателем. Снова.

Он сглотнул.

— Я надеялся, что Ольгерд остановится. Что он одумается. Я надеялся, что всё обойдётся.

Радим выдохнул.

— Но не обошлось. Как же я глуп.

Айрин спустилась с помоста. Каждый её шаг отдавался в животе тяжёлым натяжением. Она остановилась перед Радимом. Положила руку ему на плечо.

— Ты был со мной, со всеми нами в Ущелье Скорби.

Радим замер.

— Ты дрался рядом со мной. Ты спас Зураба, пусть в итоге он всё равно геройски погиб защищая своего друга.

Его губы дрогнули.

— Я помню, — тихо сказал он.

— Я тоже.

Айрин убрала руку.

— Ты не предатель, Радим.

Он поднял на неё глаза.

— Но ты человек, который заблудился в своих мыслях.

Радим опустил голову.

— Да.

— Страх не делает тебя слабым.

Айрин выдержала паузу.

— Но, если ты позволишь страху снова принять решение за тебя — я не дам тебе третьего шанса. Радим закрыл глаза.

— Понимаю и принимаю.

— Я даю тебе последнее предупреждение.

— Да.

— Встань.

Радим медленно поднялся. Айрин смотрела, как дрожат его руки.

— Клянусь Кователем, госпожа, — сказал он. — Я не предам.

Айрин кивнула.

— Посмотрим, что стоят твои слова.

Она вернулась на помост. Зал снова затих. Айрин чувствовала собственное сердце. Тук, тук, тук.

Каждый удар отдавался в горле. Она оглядела обвиняемых.

— Всё слова сказаны и выслушаны. Время пришло, я выношу приговор.

Ольгерд поднял голову.

— Ольгерд, сын Велимира, за организацию заговора, попытку раскола народа и подстрекательство к бунту ты приговариваешься к изгнанию.

В зале кто-то резко вдохнул.

— Ты навсегда лишаешься права носить оружие, права голоса в Совете и самое главное, права называть себя ингрийцем.

Ольгерд смотрел на неё. Неподвижно, не моргая.

— Ты покинешь Шпиль сегодня же, после окончания суда.

Айрин сделала паузу.

— И никогда больше не вернёшься.

— Драгомир. Бранислав.

Оба подняли головы.

— Вы разделяете его участь.

Айрин перевела взгляд на Любомира.

— Любомир. Ты прощён. Но за тобой будет пригляд.

Мужчина закрыл глаза.

— Но запомни накрепко. Трусость — тоже предательство. Второго шанса не будет.

Любомир кивнул. Айрин посмотрела на Радима.

— Радим. Последнее предупреждение.

Она замолчала. В груди было тяжело. Не от сомнений их не было. Просто от усталости.

— Я не хочу начинать своё правление с казней, — сказала Айрин.

Её голос стал тише.

— Ингрия слишком долго жила в крови.

Она посмотрела на людей.

— Но справедливость — это не милосердие любой ценой. И тот, кто попытается снова расколоть наш народ, будет наказан. Не думайте, что этим приговором я проявляю слабость. Больше я не прощу предательства.

Айрин повернулась к Ольгерду.

— Суд окончен, приговор вынесен и обжалованию не подлежит.

Ольгерд опустил голову. На мгновение Айрин подумала, что всё закончилось. Она ошиблась. Внезапно Ольгерд рванулся. Стражник, справа не ожидая такого просто не успел удержать его. Никто не ожидал от него такой прыти. Старик оказался на ногах удивительно проворно. Он бросился вперёд. Айрин увидела его лицо. Искажённое яростью. Открытый в безумии рот. Зубы. Его рука дёрнулась вперёд к горлу. Айрин не успела подумать. Ладонь метнулась к животу. Тело само повернулось. Закрыть. Защитить. Только не мой сын.

Ольгерд закричал, теряя остатки человечности, брызгая слюной:

— Ах ты грязная шлюха! Ты не достойна быть нашей королевой! Ты предала Ингрию ради чужака, ради его ребенка.

Клык шагнул вперёд. Айрин даже не услышала его движение. Только увидела краем зрения. Неизменный тесак в руке. Короткое отточенное движение. Слишком быстрое. Ольгерд замолчал. На его шее появилась тёмная линия. Айрин моргнула. Тело рухнуло. Голова отделилась от тела, покатилась по камню.

Медленно. Слишком медленно, словно в каком-то замедленном сне. Айрин слышала собственное дыхание. Вдох. Выдох. Вдох… В ушах звенело.

Зал исчез. Она видела только кровь. Тёмную. Почти чёрную в сером утреннем свете. Кровь растекалась по каменному полу и подбиралась к носку её сапога. Айрин не двигалась. Она чувствовала, как холодеют пальцы. Как сердце бьётся где-то в горле. Как желудок сводит от запаха железа. Я могла его остановить. Мысль пришла внезапно. Могла приказать страже. Могла поставить людей плотнее. Могла...

И Ольгерд был бы жив. И ненависть была бы жива вместе с ним. От этой мысли Айрин стало ещё холоднее. Звук вернулся лавиной. Кто-то вскрикнул. Заплакал ребёнок. Женщина в первом ряду закрыла лицо руками. Кто-то выругался. Кто-то прошептал молитву.

Айрин не слышала слов. Только шум. Только запах крови. Только собственное сердце. Клык стоял рядом с телом. Тесак опущен. Его лицо выражало спокойствие. Айрин посмотрела на него. И в этот момент поняла. Он не убил Ольгерда ради удовольствия. Он убил его, потому что тот посмел броситься на королеву. И только потому, что Клык понял это раньше всех: если Айрин сама поднимет меч, кровь ляжет на неё. Клык забрал ответственность на себя. Айрин не знала, благодарна ли она ему. Она просто кивнула. Клык ответил таким же коротким движением. Эрвин плакал. Старик стоял, опираясь на посох, слёзы текли по его лицу.

— Прости меня, старый друг, — прошептал он.

Айрин услышала.

— Я не смог тебя уберечь.

Эрвин сжал губы.

— От эльфов. А самое главное от самого себя.

Айрин закрыла глаза. Всего на секунду. Потом снова открыла. Она посмотрела на тело Ольгерда.

— Ты сам выбрал свою судьбу.

Голос прозвучал хрипло. Но его услышали.

— Я дала тебе шанс.

Айрин подняла голову.

— Ты его отверг.

Тишина. Она посмотрела на людей.

— Я не этого хотела.

Слова давались тяжело.

— Но Ольгерд сам сделал свой выбор. И сегодня мы увидели, чем заканчивается ненависть, если позволить ей говорить за себя.

Айрин подняла меч. Клинок вспыхнул. Звёздное железо отозвалось на её волю.

— Поклянитесь.

В толпе кто-то зашевелился.

— Не мне.

Айрин оглядела зал.

— Друг другу.

Она подняла меч выше.

— Поклянитесь, что Ингрия больше никогда не будет в рабстве.

Голос Айрин окреп.

— Ни эльфам. Ни богам. Никому другому. Себе, друг другу.

Люди слушали.

— Поклянитесь, что будете стоять рядом. Что не позволите снова разорвать нас на части.

Она посмотрела на тело Ольгерда.

— И что никогда больше не предадите друг друга так, как предал он.

Тишина. Айрин уже думала, что ей придётся повторить свой призыв. Но тут же первый голос прозвучал из толпы.

— Клянусь.

Радим.

Он стоял прямо. Больше не прятал глаза.

— Клянусь.

Эрвин поднял посох.

— Клянусь.

Клык.

— Клянусь.

Шило.

— Клянусь.

Потом ещё один голос. И ещё. И ещё.

— Клянусь!

— Клянусь!

— Клянусь!

Зал взорвался. Айрин почувствовала, как внутри неё снова шевельнулся ребёнок.

Она положила ладонь на живот. И впервые за всё утро позволила себе слабо улыбнуться. К ней подошла молодая женщина. Та самая вдова, которая когда-то приходила к Эрвину. Она остановилась перед Айрин.

— Я хочу поклясться.

— Тогда клянись.

Женщина опустилась на колени. Айрин тут же взяла её за руки и подняла.

— Не надо.

— Но...

— Мы не стоим коленях. Если и клянемся, то с гордо поднятой головой.

Женщина смотрела на неё, плача.

— Я хочу поклясться за себя. За детей. За мужа.

Айрин сжала её руки.

— Тогда стой гордо за свою семью.

Женщина выпрямилась.

— Клянусь.

Айрин кивнула. К ней подходили люди. Старуха с морщинистым лицом коснулась её руки.

— Твой отец очень гордился бы тобой.

Старый охотник сказал:

— Я думал, что умру в рабстве. Теперь мои внуки будут свободными.

Молодая девушка с младенцем на руках не смогла произнести ни слова. Она просто плакала. Айрин наклонилась и коснулась губами лба ребёнка. Крошечная кожа была тёплой. Живой. Айрин закрыла глаза. Ради этого. Над залом гремели тысячи голосов.

— Клянусь!

— Клянусь!

— Клянусь!

Айрин подняла меч. И на этот раз её голос не дрогнул.

— Свобода!

Толпа ответила:

— Ингрия не умрёт!

Айрин опустила меч.

— Ингрия не умрёт.

И зал повторил за ней. Снова. И снова. Тело Ольгерда унесли ещё до того, как отзвучали последние слова клятвы. Клык лично проследил за этим. Голову и тело зашили в грубый мешок и вынесли за стены Шпиля. Закопали, без кургана, без имени, без почестей. Что бы сама история стерла его историю из памяти потомков.

Драгомира и Бранислава увели под стражей. Бранислав обернулся перед выходом. Его взгляд встретился с Клыком.

— Береги её, — прошептал он.

Клык нахмурился.

— Она наша последняя надежда.

Клык произнес только единственное:

— У неё уже есть кому её защищать.

Но пальцы на рукояти тесака расслабились. Любомир подошёл к Айрин последним. Его лицо было мокрым от слёз. Он открыл рот. Слова не вышли. Айрин положила руку ему на плечо.

— Иди с богом.

Любомир кивнул. И ушёл.

Вечером снег перестал. Айрин стояла на балконе. Небо очистилось, закат окрасил облака в оранжевый и розовый цвета. Внизу, в городе, ещё звучали голоса. Люди обсуждали день. Кто-то спорил. Кто-то молился. Кто-то просто молча делал свою работу.

Айрин стояла, положив ладони на каменные перила. Пальцы всё ещё помнили рукоять меча. В носу всё ещё стоял запах крови. Она закрыла глаза. И вновь увидела голову Ольгерда.

Камень. Тёмный след. Взгляд. Айрин резко вдохнула.

— Эй.

Лекс. Она не услышала, как он подошёл. Его руки легли ей на плечи. Айрин повернулась. Всего один взгляд. И всё, что она удерживала весь день, рухнуло. Она уткнулась лицом ему в грудь. Рыдания вырвались сами. Тело согнулось. Айрин вцепилась пальцами в его одежду. Лекс молча крепко, но с нежностью обнял её. Не стал говорить, что всё хорошо. Не говорил, что она сильная. Просто держал. Гладил по волосам. Айрин плакала. Долго, выплакивая всё накопившиеся напряжение.

Когда слёзы наконец начали стихать, она прошептала:

— Его голова...

Лекс ничего не ответил.

— Я видела, как она покатилась.

Она сжала ткань его рубашки.

— Я видела его лицо, его глаза.

Айрин зажмурилась.

— Он ненавидел меня.

— Да.

Лекс не стал лгать. Айрин подняла глаза.

— Ты мог бы сказать, что нет.

— Мог бы.

— Почему не сказал?

Лекс посмотрел на неё.

— Потому что ты заслуживаешь правды.

Айрин снова опустила голову.

— Он ненавидел тебя.

— Да.

— И нашего сына.

Лекс положил ладонь поверх её руки. Ребёнок внутри Айрин мягко толкнулся. Они оба замерли. Лекс улыбнулся.

— Он не будет таким, как Ольгерд.

— Ты не можешь знать.

— Нет.

Лекс посмотрел на её живот.

— Но я знаю другое.

Он поднял взгляд.

— Ты дала Ольгерду шанс.

Айрин молчала.

— Ты дала ему возможность уйти.

— А он бросился на меня.

— Да.

— И Клык убил его.

— Да.

Айрин закрыла глаза.

— Я не хотела начинать правление с крови.

Лекс прижал её к себе.

— Ты не начала его с крови.

Айрин посмотрела на него.

— Нет?

— Ты начала его с мудрого решения.

Она нахмурилась.

— Это почти одно и то же.

— Нет.

Лекс коснулся её щеки.

— Кровь пролил Клык. Ольгерд выбрал, что делать со своим шансом. А ты выбрала не убивать его.

Айрин долго смотрела на мужа.

— Ты всегда умеешь так говорить?

— Нет.

— Жаль.

Лекс усмехнулся. Айрин снова прижалась к нему. Они стояли молча. Внизу зажигались огни.

— Каким он будет? — спросила Айрин.

— Кто?

— Наш сын.

Лекс посмотрел в сторону города.

— Я вижу много развилок.

— Расскажи.

— Он может стать сильным воином.

Айрин улыбнулась.

— Это плохо?

— Нет. Просто опасно.

— Ещё?

— Гениальным инженером.

— Как ты.

— Может быть.

Лекс задумался.

— А может стать великим королём.

Айрин замолчала.

— А может?

Лекс посмотрел на неё.

— Но может стать и просто хорошим человеком.

Айрин медленно улыбнулась.

— Думаю, мне больше нравится этот вариант.

— Мне тоже.

Она положила голову ему на плечо.

— Ты веришь, что у нас получится?

Лекс ответил не сразу.

— Я верю в тебя.

Айрин фыркнула.

— Это не ответ.

— Тогда да верю.

Она подняла глаза.

— Да?

— Да.

Лекс поцеловал её в лоб, потом в губы.

— Потому что ты не одна.

Айрин закрыла глаза. И впервые за весь день почувствовала, как напряжение в плечах начинает отпускать. Ночью Лекс уснул. Айрин снова стояла у окна. Город спал под снегом. Она думала о власти. О том, что корона — это не золото и не символ. Это кровь. Слёзы. Это иногда трудные решения, от которых нельзя просто отвернуться. Она вспомнила Ольгерда. Радима. Вдову. Молодую девушку с младенцем. И поняла: всё это было одной и той же властью. Не только меч. Но и щит. Не только приговор. Но и прощение. Не только кровь. Но и жизнь. Айрин положила ладонь на живот. Ребёнок мягко толкнулся. Она улыбнулась.

— Спи, — прошептала Айрин.

За окном снова пошёл снег.

— Мама справится.

Она посмотрела на огни города.

— Мама всегда справляется.

Ингрия спала. А над ней медленно занимался новый рассвет.

Глава 13. Армия богов

Месяц Ингвар — Безвременная седмица, 2003 г. Э.С.

Разгар зимы Небесные чертоги, Южные равнины и Стальной Шпиль

Первым погасло солнце. Не исчезло. Не скрылось за облаками. Просто перестало существовать.

В одном из бесчисленных миров, где оно только что светило над океаном, над городами, над полями — свет внезапно оборвался. На миг. На одно биение сердца. А затем погасла звезда. Где-то ещё одна. И ещё.

Звёзды умирали бесшумно. Они не взрывались, не вспыхивали, не оставляли после себя следов. Просто исчезали из ткани бытия, словно кто-то невидимый проводил пальцами по огромному небесному полотну и стирал их одну за другой.

Именно в этот момент Небесные чертоги содрогнулись.

Небесные чертоги не были местом в привычном понимании этого слова. Они находились не на вершине самой высокой горы, не в глубине самого тёмного леса и даже не в небесной выси. Они существовали на изнанке реальности — там, где эфир был не просто энергией, а самой тканью бытия. Где мысли обретали форму, а слова — вес. Где время текло иначе, подчиняясь не законам физики, а воле тех, кто здесь обитал.

Семь кресел стояли полукругом в центре огромного зала, у которого не было ни стен, ни потолка. Только пол. Гладкий, зеркальный, отражающий не лица, а суть. И только звёзды — миллиарды звёзд, рассыпанных в бесконечной пустоте вокруг. Они мерцали, пульсировали, гасли и рождались вновь, и каждая была чьей-то душой, чьей-то молитвой, чьей-то надеждой.

Сейчас несколько из них уже не горели.

Кресла были разными, как и те, кто в них сидел. Чёрный обсидиан, источающий холод. Багровый металл, от которого веяло жаром битвы. Зелёный нефрит, увитый живыми лианами. Серый камень, грубо отёсанный, но надёжный, как сама земля. Золото, мерцающее мягким светом. Простое дерево, потрескавшееся от времени. И пустой трон. Седьмой. Самый высокий. От него исходило ощущение безмолвного, всепоглощающего присутствия.

Сегодня пустовали два кресла. Третье — из тёмного, почти чёрного обсидиана — было свободно уже некоторое время. Нергал, Тёмная Госпожа, поверженная Наследником, не займёт его уже никогда. Четвёртое — из грубого камня — пока тоже пустовало. Его хозяин задерживался.

Азур не сидел на своём кресле. Он стоял в центре зала. Его доспехи, выкованные из чистого света, пылали так ярко, что звёзды вокруг, казалось, меркли. За его спиной трепетали два огненных крыла. Каждое движение рождало волны жара, заставлявшие воздух вокруг дрожать.

Но сейчас Азур почти не замечал жара. Он чувствовал другое. Пустоту.

Каждая погасшая звезда отзывалась внутри него неприятным, почти физическим давлением. Словно кто-то медленно сжимал его грудную клетку изнутри.

Азур стиснул рукоять меча. Белое пламя на клинке взвилось вверх.

— Он посмел, — произнёс Азур. Голос был тихим. Слишком тихим. Именно поэтому все услышали его.

— Смертный. Человек. Червь.

Он сделал шаг. Под его босой ногой зеркало пола пошло тонкими трещинами.

— Он посмел захватить Механос. Ещё шаг. — Он посмел взять Шпиль.

Азур резко развернулся. — Он посмел освободить души, которые принадлежали нам по праву!

Последнее слово ударило по залу. Несколько звёзд вокруг вспыхнули. А затем одна из них погасла.

Азур замер. На долю секунды.

Вельгар заметил. Конечно, заметил.

— Мы говорили об этом месяц назад, — продолжил Азур, словно ничего не произошло. — Мы предупреждали. Мы обсуждали последствия. Мы дали ему время. Мы позволили этому смертному существовать.

— Ты говоришь так, будто сам лично подарил ему жизнь, — заметил Вельгар.

Азур медленно повернул голову. — Не смей испытывать моё терпение.

Вельгар поднял руки. На его пальцах сверкнули десятки перстней. Он сидел в кресле из золота, дородный, холёный, с аккуратно подстриженной бородкой. Его одежда была расшита серебряными монетами, и каждая из них тихо звенела при малейшем движении.

Но сегодня Вельгар не выглядел расслабленным. Его пальцы нервно постукивали по подлокотнику.

— Я всего лишь говорю, что ситуация немного изменилась.

— Изменилась? Немного?! — Азур усмехнулся.

— Да.

— Он освободил Кристаллические поля.

Вельгар замолчал.

Азур почувствовал, как внутри снова поднимается знакомая ярость.

— Ты чувствовал этот резонанс? — спросил он. — Ты чувствовал, как эфир содрогнулся?

Вельгар отвёл взгляд. — Чувствовал, как тут не почувствовать то.

— Тогда скажи им.

Азур резко ткнул пальцем в пустоту между богами. — Скажи им, что произошло. Скажи, что пятнадцать тысяч лет мы держали границу. Пятнадцать тысяч лет. Мы запирали эти души, потому что иначе они вернулись бы в мир. Мы удерживали равновесие. Мы выполняли волю Древних.

Он сделал паузу. И впервые в его голосе прозвучал не гнев. Страх.

— А он просто открыл дверь.

В зале стало тише. Вельгар перестал постукивать пальцами.

— Он также посмел уничтожить Нергал, — сказал он.

Азур сжал челюсти. Имя ударило сильнее, чем он ожидал. Нергал. Сестра. Союзница. Враг. Всё сразу.

Он до сих пор помнил, как исчез её след. Не смерть. Боги не умирали так, как умирали смертные. Нергал просто перестала отвечать. И в ту секунду Азур впервые за пятнадцать тысяч лет понял, что может остаться один.

— Он разбил армию баронов, — продолжил Вельгар. — Объединил людей, дворфов, орков и даже некоторых эльфов. Он не просто червь, Азур.

Вельгар поднял взгляд. — Он — Наследник тех, кем мы долгое время прикрывались.

Азур шагнул к нему. Жар от его крыльев ударил по Вельгару. Золотые и серебрянные монеты на его одежде задребезжали.

— Считаться? — спросил Азур.

— Я не это сказал.

— Именно это ты и сказал.

Азур наклонился. — Ты предлагаешь считаться с человеком? С тем, кто отрицает нашу власть? С тем, кто заявил, что мы не боги, а эгрегоры? Лишь паразиты, питающиеся верой?

Его голос сорвался. — Ты понимаешь, что он сказал?

Азур выпрямился. — «Боги — это не те, кому поклоняются. Боги — это те, кто служит».

Последние слова он произнёс почти шёпотом. И от этого они прозвучали еще зловеще.

— Он объявил нам войну, Вельгар.

Азур посмотрел на остальных. — Открытую войну.

Он поднял меч. Белое пламя ударило вверх. — А ты всё ещё хочешь торговаться.

— Нет я хочу выжить, — спокойно ответил Вельгар.

Азур замер. Вельгар тоже заметил, что сказал лишнее. Но отступать уже не стал, слова были сказаны.

— И хочу, чтобы выжили мои последователи. Война — это убытки. Убытки — это то, чего я очень не люблю. Но ещё больше я не люблю, когда мне угрожают.

Он медленно убрал руку с подлокотника. — Я с тобой.

Азур смотрел на него. — Но?

— Но действовать нужно с умом. Вельгар наклонился вперёд. — Не бросаться в бой очертя голову. Не превращать армию в жертвенный костёр. Не давать этому смертному ещё одну легенду о том, как он убил бога.

Азур улыбнулся. Улыбка была мимолетной. И очень злой.

— Время для раздумий прошло.

Он повернулся к звёздам. Несколько из них снова погасли. — Мы должны ударить сейчас. Пока он не оправился после штурма Шпиля. Пока его армия не пополнилась новыми рекрутами. Пока союзники не подтянули все силы.

Азур медленно поднял меч.

— Мы должны раздавить его, пока он ещё верит, что может победить.

— Ты всё ещё говоришь о нём как о насекомом.

Лирна впервые повернула голову. Богиня жизни сидела в кресле из зелёного нефрита. Её лицо было прекрасным и печальным. Но сегодня в её глазах не было привычного мягкого света.

— Потому что он и есть насекомое, — отрезал Азур.

— Нет. Лирна посмотрела на него. — Он живой.

— Это не аргумент, насекомые вроде как тоже живые.

— Для меня — аргумент.

Она снова перевела взгляд на звёзды.

— Ты говоришь о раздавливании, Азур. О червях. О насекомых. Ты забываешь, что эти «насекомые» любят, страдают, рождаются и умирают.

— Они молятся нам.

— Да. Лирна опустила взгляд.

— Они верят в нас. Её голос стал тише.

— А мы что делаем для них?

Азур резко развернулся.

— Мы даём им порядок! В его голосе снова загремел гром.

— Мы даём им закон! Цель! Без нас они просто стадо, которое передерётся между собой и уничтожит самих себя!

— Как удобно.

Азур замер. Лирна впервые улыбнулась. Устало.

— Ты всегда говоришь это, когда хочешь оправдать войну.

— Ты забыла историю? Азур шагнул к ней.

— Забыла Древних? Забыла, как они уничтожили свой мир? Как целые материки исчезали за один день? Как они сами открыли Пустоту?

— Нет.

— Тогда почему ты ведёшь себя так, будто мы можем просто отойти в сторону?

— Потому что мы не Древние. Лирна поднялась. Зелёные лианы на её кресле вздрогнули. — Мы были созданы мирозданием, чтобы служить.

Азур с гневом стиснул меч.

— Довольно.

— Направлять. Защищать.

— Я же сказал

— Довольно!

— А что делаем мы, превратились в тиранов.

Азур взмахнул мечом. Пламя на клинке ударило в пол. Новая трещина разошлась по зеркальной поверхности.

— Довольно!!!

Его крик разнёсся по залу. Звёзды вокруг вспыхнули. А затем погасли. Все. На мгновение Небесные чертоги погрузились в абсолютную тьму.

И тогда прозвучал голос.

— Хватит. Довольно.

Он не был громким. Это была вибрация, прошедшая сквозь саму ткань реальности. Воздух стал плотным, как вода. Азур почувствовал, как его крылья сами собой прижались к спине. Он не мог пошевелиться.

Пустой трон больше не был пустым. На нём не было фигуры. Только присутствие. Безмерное. Древнее. Непостижимое.

Верховный бог пришёл.

— Договор, который сдерживал нас пятнадцать тысяч лет,

— произнёс он,

— больше не имеет силы.

Азур медленно поднял глаза.

— Что?

— Наследник нарушил равновесие.

— Он освободил души, которые были заперты по праву.

— Он бросил вызов самим основам мироздания.

Азур почувствовал, как внутри него поднимается жар. Верховный бог продолжил:

— С этого момента прямое вмешательство разрешено.

Азур улыбнулся. На этот раз широко.

— Наконец-то.

— Ха ха ха как же долго же я этого хотел.

Вельгар побледнел. Лирна опустила голову. Из её глаз потекли слёзы чистого света.

И в этот момент дверь которой не было открылась. Кователь вошёл.

Он не ходил. Он возникал там, где был нужен. Его фигура, коренастая и широкая, напоминала ожившую гору. Руки, покрытые шрамами и ожогами, были руками того, кто всю вечность работал с огнём и металлом. За его спиной висел молот. Инструмент. Тот самый, которым он когда-то ковал мир.

Кователь прошёл к своему креслу из грубого камня, посмотрел на свой трон. Но не сел.

Азур посмотрел на него.

— Говори с чем пришёл, Кователь.

— Я слышал ваш разговор, от начала до конца.

— Тогда тебе есть что сказать.

Кователь медленно поднял глаза.

— Да. Он посмотрел на Верховного бога.

— Пожиратель пробудился.

Слово повисло в воздухе. Звёзды снова начали гаснуть.

— Я чувствую его, продолжил Кователь.

— Не как бог. Он коснулся пальцами рукояти молота.

— Как кузнец.

Кователь прикрыл глаза.

— Когда металл трескается, я слышу это. Где-то в пустоте раздался тихий звук.

— Когда ткань реальности рвётся, я чувствую это. Ещё один звук. Ближе.

— Трещина расширяется.

Азур медленно выпрямился.

— Ты обвиняешь нас в бездействии?

— Нет я лишь предупреждаю.

— Ты защищаешь своего любимчика. Азур сделал шаг вперёд.

— Ты всегда был мягок к людям, Кователь. Ты дал им Ингрию. Ты дал им свою защиту.

Кователь не стал отвечать.

— Ты даже явился этому Наследнику во сне, продолжил Азур.

— Просил у него прощения. В глазах Азура вспыхнуло что-то личное.

— Я видел это. Он ударил ладонью по груди.

— Я видел, как ты, бог, стоял на коленях перед смертным!

Кователь посмотрел на него.

— Ты ошибаешься я стоял на коленях перед правдой.

Азур застыл.

— Перед тем, что мы все предали.

— Замолчи.

— Перед тем, что мы все забыли.

— Замолчи!

— Древние создали нас, чтобы мы защищали этот мир. Кователь сделал шаг вперёд.

— Не правили им.

Азур оскалился. — Древние уже давно мертвы.

— Нет. Лирна подняла голову.

— Они живы в каждом из нас. Она посмотрела на Азура.

— В каждом человеке. В каждом эльфе. Дворфе. Орке. Даже в гоблине.

— Ты тоже против меня? Азур повернулся к ней.

— Ты, богиня жизни, готова встать на сторону смертного?

Лирна вытерла свет с щеки.

— Я готова встать на сторону жизни. Она посмотрела на его меч.

— А ты, Азур, несёшь только смерть.

Вельгар кашлянул.

— Я, пожалуй, воздержусь от...

— Ты уже сделал свой выбор. Голос Верховного бога перебил его. Вельгар замолчал.

— Ты выбрал сторону Азура.

Вельгар медленно кивнул.

— Тогда пусть будет так, как вы решили.

Верховный бог говорил спокойно. От этого становилось только хуже.

— Кователь. Лирна. Вы объявляетесь предателями. Лирна закрыла глаза.

— С этого момента вы больше не являетесь частью Совета. Ваши голоса не будут больше услышаны.

Кователь медленно посмотрел на своё кресло. На камень. На место, где он сидел пятнадцать тысяч лет.

— Ваши последователи будут объявлены вне закона.

Кователь поднял молот. Азур напрягся. Но Кователь не стал атаковал. Он просто посмотрел на инструмент. Потом медленно опустил его на пол. Камень треснул.

— Я ухожу.

Кователь поднял глаза.

— Но не потому, что вы изгнали меня. Он посмотрел на Азура.

— А потому, что я больше не могу оставаться здесь. На Верховного бога.

— Среди тех, кто когда-то был моими братьями и сёстрами. На пустое кресло Нергал.

— Среди тех, кто предал всё, ради чего мы были созданы.

Он развернулся. Лирна поднялась и последовала за ним. У двери она остановилась.

— Я буду молиться за вас. Она посмотрела на Азура.

— За всех. Пауза.

— Даже за тебя.

Азур ничего не ответил. Лирна ушла. Дверь закрылась.

И только тогда Азур позволил себе выдохнуть. Он не заметил, что всё это время сжимал меч. Белое пламя на клинке стало тусклее.

Верховный бог заговорил:

— Теперь, когда с этим покончено, перейдём к делу.

Азур поднял голову.

— Ты поведёшь армию.

Внутри Азура вспыхнуло знакомое чувство. Не радость. Голод битвы, войны.

— Все силы, которые мы можем собрать, будут в твоём распоряжении.

Верховный бог перечислял их. Эльфийские легионы. Дракониды Кровавого Когтя. Наёмники Вельгара. Молчаливые Стражи. Фанатики Братства Чистого Пламени.

Азур слушал. А в его голове уже звучали другие звуки. Крики. Сталь. Хруст костей.

— Всё, что согласно и готово сражаться за старый порядок.

Вельгар нахмурился. — Этого хватит?

— У Лекса тоже есть армия.

— И она растёт с каждым днём.

Верховный бог повернул к нему своё безликое лицо.

— Этого будет более чем достаточно.

Азур улыбнулся.

— Почему?

Ответ прозвучал спокойно. — Потому что с вами пойдёт сила самих богов.

Азур закрыл глаза. На мгновение он снова услышал голос Лекса. Боги это те, кто служит.

Азур открыл глаза.

— Я уничтожу его, сотру в порошок.

И впервые за долгое время Верховный бог ничего не ответил.

Сбор армии начался немедленно.

Вельгар начал работать первым. Он не любил войну. Но очень любил деньги. А деньги, как известно, решают многое.

Его жрецы разошлись по городам и весям. Они не кричали о войне. Они говорили о плате, очень щедрой плате. Наёмник в северном городе получил золотую монету за то, что только выслушал предложение. Вторая появилась у него в ладони, когда он согласился. Через три дня он уже стоял на Южных равнинах. За ним пришли ещё сотни.

Орки-изгои, чьи племена были уничтожены. Дворфы-отступники, изгнанные из кланов. Люди, потерявшие всё.

В одном лагере старый орк сломал челюсть человеку, который назвал его дикарём. Через час они сидели у одного костра. В другом наёмник пытался сбежать ночью. Его поймали. Вельгар лично приказал не убивать его. — Заплатите ему вдвое, — сказал бог. — За что? — спросил жрец. — За то, что он честно признался, что боится.

Золото текло рекой. И вместе с ним текли люди, жаждущие легких денег.

Азур взял на себя эльфийские легионы. Дом Ноэль'Тар прислал три тысячи воинов. Дом Аэрилион — ещё две. Они шли в сияющих доспехах. Маги. Лучники. Мечники.

На привале один молодой эльф спросил командира:

— Правда, что Наследник убил богиню?

— Да.

— А правда, что он освободил рабов? Командир посмотрел на него.

— Не задавай лишних вопросов.

— Но...

— Замолчи! Слышишь меня!

На следующий день тот же командир приказал своим воинам выдвигаться вперёд. Он шёл первым.

Дракониды Кровавого Когтя присоединились сами. Их лорд Зурак прибыл на Южные равнины верхом на огромном звере. Старый. Шрамированный. С красными глазами. Он спрыгнул на землю, ударил кулаком по собственной груди.

— Лекс. Имя прозвучало как проклятие. Зурак помнил Механос. Помнил унижение. Помнил, как его народ отступал.

— Я хочу его голову. Азур ответил:

— Получишь.

Молчаливые Стражи пришли ночью. Они не маршировали как другие воиска. Просто однажды на горизонте появились силуэты. Големы. Кристаллы в их груди пульсировали. Каждый шаг оставлял в земле глубокий след.

Магистр, ведший их, остановился перед Азуром.

— Сколько их?

— Тридцать семь. Азур посмотрел на големов.

— Мало.

— Каждый стоит десятка. Азур улыбнулся.

— Тогда пусть тридцать семь убьют триста семьдесят.

Фанатики Братства Чистого Пламени пришли из Пылающих степей. Они не признавали богов. Не признавали королей. Только огонь.

Азур вышел к ним один. Без свиты. Без охраны. Предводитель братства поднёс к его лицу горящий факел. — Ты бог. — Да. — Тогда гори. Он бросил факел. Огонь ударил Азуру в лицо. Пламя скользнуло по его коже и погасло. Азур не шевельнулся. — Я обещаю вам, сказал он, самую большую битву в вашей жизни. Фанатики опустились на колени. Не перед ним. Перед огнём, что окружал его.

Мираэль появилась через три дня. Она вошла в лагерь Азура без сопровождения. Сотни воинов смотрели ей вслед. Она шла спокойно. Слишком спокойно. Её лицо скрывала иллюзия. Совершенные эльфийские черты. Безупречная кожа. Глаза цвета расплавленного золота. Только багровая вена на руке, пульсирующая под слоем магии, выдавала правду.

Мираэль остановилась перед шатром Азура. Стражник перегородил ей путь. — Кто такая? Имя?

— Мираэль.

— Тебя не приглашали. Мираэль посмотрела на него. Иллюзия на её лице дрогнула. Стражник побледнел.

— Я... доложу.

— Не нужно. Мираэль вошла.

Азур стоял у походного стола. На нём была карта. Механос. Красные горы. Шпиль. Вокруг лежали десятки камней. Фигурки войск. Азур переставлял их снова и снова.

— Ты опоздала.

— Я ждала подходящего момента.

— Ты дерзка, смертная.

— Я реалистична, бог. Мираэль позволила себе лёгкую улыбку. Азур почувствовал запах крови. Не настоящей. Старой. Знакомой. Он медленно поднял глаза.

— У тебя есть информация.

— Планы Шпиля. Мираэль положила на стол свёрнутый лист.

— Расположение войск Лекса. Второй.

— Имена его союзников. Третий.

— Их слабые места. Азур посмотрел на бумаги.

— Агенты?

— Уже внутри его окружения. Азур медленно поднял голову.

— Насколько внутри?

— Достаточно. Мираэль подняла руку. Багровая вена вспыхнула. Воздух в шатре стал холоднее. Азур почувствовал присутствие. Знакомое. Тёмное. Древнее. Он отступил на полшага.

— Нергал.

— Её осколок. Мираэль опустила руку.

— Её сила. Азур смотрел на неё.

— Ты не понимаешь, с чем играешь.

— Понимаю лучше тебя.

— Ты смертная. — Пока. Азур замер. Мираэль улыбнулась.

— Я предлагаю тебе союз.

— Ты предлагаешь мне служить?

— Нет. Она наклонилась к столу.

— Я предлагаю тебе победу. Мираэль посмотрела ему прямо в глаза.

— Не как смертная богу. Пауза.

— Как равный равному. Азур долго молчал. Потом всё же медленно кивнул.

— Говори. Мираэль заговорила. И в эту ночь карта сильно изменилась.

Через две недели армия была собрана и готова. Пятнадцать тысяч воинов стояли на Южных равнинах. Их ряды терялись за горизонтом. Эльфийские легионы. Дракониды Кровавого Когтя. Наёмники Вельгара. Молчаливые Стражи. Фанатики Братства Чистого Пламени. Пятнадцать тысяч. И над ними Азур.

Он стоял на возвышении весь в огне. Его фигура, окружённая сиянием, была видна с любого конца лагеря. Меч был поднят к небу. Белое пламя стекало с клинка каплями. Крылья Азура расправились. Они закрыли солнце. Воины подняли головы. Азур посмотрел на них, на всех. На эльфов. На драконидов. На наёмников. На тех, кто пришёл за золотом. На тех, кто пришёл за местью. Он видел пятнадцать тысяч лиц. И впервые за много лет почувствовал не власть. А что-то вроде ответственности. Ему это очень не понравилось. Он привык просто отдавать приказы и ни за что не отвечать. А тут уже совсем всё складывалось по-другому. Азур сжал меч. — Воины! Его голос разнёсся над равниной.

— Вы пришли сюда по разным причинам! Пятнадцать тысяч голов повернулись к нему.

— Одни — за золотом! Другие за славой! Третьи за местью! Он сделал паузу.

— Но всех вас объединяет одно! Азур поднял меч.

— Вы последняя надежда этого мира! Рёв прокатился по лагерю. Азур позволил ему стихнуть.

— Там, в горах, засел враг! Он указал на север.

— Смертный, который посмел бросить вызов богам! Рёв.

— Который освободил рабов! Рёв.

— Осквернил храмы! Рёв.

— Убил богиню Нергал! На этот раз звук был другим. Злобнее. Азур почувствовал его. Улыбнулся.

— Он называет себя Наследником Древних! Меч взметнулся вверх.

— Но он не какой не наследник! Воины ударили оружием о щиты.

— Он обычный узурпатор! Ещё удар.

— Разрушитель! Ещё.

— Он хочет уничтожить всё, что мы строили тысячелетиями! Азур посмотрел на горы. И на мгновение ему показалось, что он видит Лекса. Стоящего на далекой стене. Пристально смотрящего на него. Боги это те, кто служит. Азур закрыл глаза.

— Я обещаю вам победу! Пятнадцать тысяч голосов взревели.

— Я обещаю вам славу! Земля дрогнула.

— А те, кто падёт... Азур поднял меч.

— Падут с честью! Он замолчал. Затем улыбнулся.

— Вперёд! Крылья взметнулись.

— К Красным горам! Армия ударила оружием.

— К логову врага! Азур сорвал меч с воздуха.

— К победе! Пятнадцать тысяч глоток взревели одновременно. Земля задрожала. Воздух зазвенел. Птицы, сидевшие на деревьях за много миль, взмыли в небо. И улетели.

Армия богов начала марш.

А в это время далеко от Южных равнин, в захолустной деревушке, название которой никто уже и не помнил, старый крестьянин вышел из дома на рассвете. Он шёл к колодцу. Спина была согнута годами, и тяжелым трудом. Руки, узловатые, покрытые шрамами, помнили ещё те времена, когда Ингрия была свободной. Он пережил войну. Рабство. Голод. Он думал, что видел всё. Но когда поднял голову, замер. На юге небо было багровым. Не от заката. Солнце ещё даже не взошло. От огней. Тысяч факелов. Костров. Огромной движущейся реки света. А над ней сияло белое золото. Пульсировало. Как сердце. Старик почувствовал этот жар даже здесь. За много миль. Ведро выпало из его рук. Глухо ударилось о землю. Старик перекрестился. Старым жестом. Почти забытым. Жестом, которому его научила его мать до того, как эльфы запретили поклонение Кователю. Господи, прошептал он. Он смотрел на юг.

— Спаси нас всех.

Старик не знал, что его услышали. Но его услышали.

Кователь и Лирна стояли на вершине горы. Они видели армию. Огромную. Движущуюся через равнины. Азура. Парящего над войском. Тысячи факелов. Огненную реку.

— Они идут, сказала Лирна.

— Да.

— Мы должны предупредить их.

— Уже.

— Этого мало. Кователь сжал молот.

— Знаю. Лирна повернулась к нему.

— Они могут погибнуть. Кователь молчал.

— Лекс. Он не ответил. — Айрин. Молот в его руке скрипнул.

— Их ребёнок. Кователь медленно закрыл глаза.

— Знаю.

— Весь этот хрупкий мир, который они построили.

— Знаю.

— И ты готов к этому? Кователь долго смотрел на юг.

— Нет. Лирна замерла. Кователь опустил глаза на свой молот.

— Но я кузнец. Он поднял инструмент.

— Я кую. Кователь посмотрел на огненную реку.

— Иногда оружие. Он сжал рукоять.

— Иногда доспехи. Пауза.

— Иногда судьбы. Лирна тихо плакала.

— Я не могу гарантировать, что мои творения не сломаются, не пойдут по другому пути. Кователь повернулся к ней.

— Но могу сделать всё, чтобы они выдержали. Он развернулся.

— А остальное зависит от них. Кователь пошёл к своей кузнице. Туда, где его ждали инструменты. Металл. Огонь. Лирна смотрела ему вслед.

— Я буду молиться за них. Кователь не обернулся.

— Поверь я тоже. Он остановился.

— Но ещё я буду работать.

В Шпиле же весть пришла на рассвете.

Лекс стоял в командном центре. На столе лежала карта. Он держал в руках кристалл связи. Холодный. Гладкий. Слишком холодный. Внутри него дрожали обрывки чужих голосов.

— Южный дозор докладывает движение. Лекс поднял голову.

— Кто и куда? Кристалл вспыхнул.

— Масштабное. В дверь ворвался Клык. Его лицо было куда мрачнее обычного.

— Дозорные доложили. Лекс сразу понял. Он почувствовал это раньше слов. Сердце ударило сильнее. В груди стало тесно.

— Сколько?

— Не меньше десяти тысяч, трудно сосчитать. Лекс замер. Клык продолжил:

— Эльфийские легионы. Дракониды. Наёмники. Молчаливые Стражи. Лекс медленно выпрямился.

— И? Клык посмотрел ему в глаза. — Аватар. Лекс почувствовал, как пальцы сами собой сжались. Клык сказал:

— Азур идёт с ними, его даже не нужно видеть, это ощущается всем естеством. В комнате стало тихо. Лекс посмотрел на карту. Юг. Красные горы. Шпиль. Его взгляд остановился на маленьком обозначении. Стальной Шпиль. Он ожидал этого. Готовился. Считал варианты. Представлял сотни сценариев. Но сейчас, когда момент настал, тело отреагировало раньше разума. В ушах зашумело. Пальцы похолодели. Лекс почувствовал, как под кожей, вдоль шеи, пробежала дрожь. Он сжал кулак.

— Поднимай всех.

— Совет?

— Через час. Клык кивнул.

— Лекс. Он остановился у двери.

— Что?

— Это не просто сражение. Клык посмотрел на него. — Это война. Лекс ничего не ответил. Клык вышел. Лекс остался один. Он смотрел на карту. Где-то там, на юге, к ним приближалась смерть. И он должен был встретить её. Лекс медленно положил ладонь на карту. На юг.

— Ну же, — прошептал он. Сам не понимая, к кому обращается. — Идите.

В кузнице Шпиля было жарко. Молоты стучали без остановки. Искры летели в темноту, как падающие звёзды. Кор-Дум лично работал у главного горна. Перевязанная рука висела на перевязи. Но молот он держал здоровой. Каждый удар отдавался в плечо. В спину. В старые раны. Кор-Дум не останавливался. Грым работал рядом. Писк сидел у него на плече и тихо жужжал, сканируя заготовки.

— Они идут, сказал Кор-Дум. Грым не поднял головы.

— Знаю. Молот ударил по металлу. Искры брызнули в стороны.

— Отец.

— Что?

— Мы успеем? Кор-Дум остановился. Посмотрел на сына. В глазах Грыма впервые за долгое время не было привычной уверенности. Кор-Дум медленно выдохнул.

— Должны, нет просто не имеем права не успеть. Грым кивнул. Кор-Дум снова поднял молот.

— Тогда работай, не болтай. Молот с новой силой обрушился на наковальню.

Вечером Лекс стоял на балконе Шпиля. Юг был весь тёмным. Но не весь. На самом горизонте, за горами, время от времени вспыхивало белое сияние. Лекс внимательно смотрел на него. И чувствовал его даже здесь. Не глазами. Эфиром. Он ощущал, как пространство на юге становится плотнее. Как тысячи жизней движутся в одном направлении. Как одна воля ведёт их всех. Лекс сжал перила. Камень под пальцами тихо хрустнул. — Ты сломаешь перила. Айрин подошла сзади. Он не обернулся. Она встала рядом. Несколько секунд они молчали.

— Там, внизу, сказал Лекс, крестьянин перекрестился сегодня утром. Айрин посмотрела на него.

— Что?

— Я видел. Лекс провёл пальцами по перилам.

— Через эфирное зрение. Он сглотнул.

— Старый. Сгорбленный. Он даже не знает моего имени. Лекс посмотрел на юг.

— Но он молился.

— Кому?

— Не Азуру. Лекс усмехнулся. В усмешке не было веселья.

— Не Вельгару. Он сжал челюсти.

— Просто в пустоту. Айрин взяла его за руку.

— Чтобы кто-то спас нас всех. Лекс посмотрел на неё. На её лицо. На корону. На живот. И вдруг почувствовал, как всё, что он удерживал внутри весь день, снова поднимается. Страх. Усталость. Ответственность. Он закрыл глаза. Айрин сжала его пальцы.

— Лекс.

— Я не уверен. Слова вырвались сами. Он открыл глаза.

— Я снова не уверен, что смогу. Айрин посмотрела на него.

— А я вот уверена.

— Айрин...

— Ты нас спасёшь.

— Почему ты так уверена во мне?

Она сделала шаг ближе.

— Потому что у тебя нет выбора. Его нет у нас всех. Лекс усмехнулся.

— Прекрасная мотивация.

— Потому что у нас нет выбора. Айрин положила его ладонь себе на живот. Ребёнок внутри мягко толкнулся. Лекс замер. Всё вокруг на секунду исчезло. Остались только её рука. Тепло. И этот маленький удар изнутри.

— И потому что мы вместе, сказала Айрин. Лекс медленно выдохнул. Его пальцы дрогнули. Он накрыл её руку своей.

— Вместе. Айрин кивнула. На горизонте вновь вспыхнуло белое сияние. На этот раз ярче. Лекс посмотрел на него. И в этот момент в глубине его сознания что-то дрогнуло. Не видение. Не предчувствие. Что-то другое. Он увидел на мгновение. Белое пламя. Кровь. Сломанный молот. И лицо, которого даже не знал. Лекс резко отдёрнул руку.

— Что? спросила Айрин. Он тяжело дышал.

— Ничего. Но это было ложью. Где-то далеко, на юге, Азур остановился. Он поднял голову. Словно услышал что-то. Словно почувствовал чужой пристальный взгляд. Лекс. На мгновение между ними протянулась невидимая нить. Азур улыбнулся.

— Я иду, Наследник. Лекс не слышал его. Но почему-то посмотрел прямо на юг. Закат окрасил небо в естественный багровый цвет. Где-то там, за горами, армия богов продолжала свой марш. И теперь Лекс знал одно. Они не просто приближались. Они шли именно к нему. Битва приближалась. Мир затаил дыхание. А где-то в глубине Пустоты что-то проснулось. И впервые за пятнадцать тысяч лет оно тоже пристально посмотрело на Шпиль.

Глава 14. Битва на Равнинах

Безвременная седмица, 2003 г. Э.С. Равнина у подножия Красных гор

Ночь перед битвой была необычайно тихой. Слишком тихой для ночи, после которой очень многим предстояло умереть. Лекс не спал.

Он сидел у походного костра на вершине холма и пристально смотрел на юг, где на горизонте мерцали тысячи огней. Армия богов. Пятнадцать тысяч костров, вокруг которых грелись те, кто завтра приложат все свои силы что бы его убить. Стереть из истории все его попытки что-то изменить, защитить тех, кто дорог и тех, кто ему доверился.

Он смотрел на них и думал о том, что каждый из этих огоньков — тоже чья-то жизнь.

Чей-то сын.

Чей-то брат.

Чей-то отец.

Чей-то муж.

Он уже давно перестал считать врагов просто цифрами. Это было бы проще. Намного проще. Пятнадцать тысяч — это число. Число можно сравнить с пятью тысячами. Число можно разделить на отряды, оценить снабжение, определить слабые места.

Но если начать думать о пятнадцати тысячах людей…

Лекс закрыл глаза. Перед ним тут же возникло лицо. Молодое. Совсем ещё детское.

— Не спится?

Айрин опустилась рядом, накинув ему на плечи шерстяной плащ. Её движения были осторожными живот, седьмой месяц, уже не позволял ей двигаться быстро.

— Не спится, признался он.

— Считаю костры.

— Насчитал пятнадцать тысяч?

— Примерно. Плюс-минус сотня.

Она взяла его за руку. Её пальцы были холодными, но хватка крепкой.

— Ты боишься?

Лекс долго молчал. Потом честно ответил:

— До ужаса.

— Я тоже.

Она положила его ладонь себе на живот. Ребёнок внутри мягко толкнулся. Лекс замер, прислушиваясь к этому движению. Несколько секунд он просто сидел, не дыша.

— Он пинается, — тихо сказала Айрин.

— Он уже командует.

— Весь в отца.

Лекс усмехнулся. Потом улыбка исчезла.

— А если и этого будет недостаточно?

Айрин посмотрела на него.

— Чего?

— Всего. Армии. Орудий. Моих планов.

— Он сжал губы.

— А если я всё же просчитаюсь? Если они прорвутся? Если я не смогу защитить вас?

Айрин долго смотрела на него.

— Тогда мы умрём вместе.

Лекс резко повернул голову.

— Айрин…

— Но я сильно предпочла бы, чтобы мы выжили, закончила она.

Он тихо рассмеялся. Не потому, что было смешно. Просто другого выхода просто на просто не оставалось. Лекс притянул её к себе. Они просидели так до самого рассвета, глядя на затухающие костры врага, на звёзды, которые гасли одна за другой. А потом Лекс случайно порезал ладонь о край ножен. Совсем неглубоко и не сильно. Кровь выступила тонкой красной линией. Он посмотрел на неё. И вдруг ему пришла в голову мысль, что завтра снег будет весь красным. Будет слишком много крови. Он вытер ладонь о плащ и поднялся.

— Иди отдыхать.

Айрин не двинулась.

— А ты?

— Я скоро.

— Лекс.

Он посмотрел на неё.

— Я знаю, сказал он.

— Нет. Она поднялась и подошла ближе.

— Ты не знаешь.

— Что именно?

Айрин взяла его лицо в ладони.

— Ты не обязан спасти всех.

Лекс замер.

— Я знаю.

— Нет. Ты не знаешь. Ты говоришь это себе. Но не понимаешь.

Она поцеловала его в лоб.

— Возвращайся.

Лекс прикрыл глаза.

— Я вернусь.

Айрин ушла. Он остался один. И ещё долго смотрел на юг.

Рассвет окрасил снег в цвет запёкшейся крови. Армия Лекса выстроилась на равнине у подножия Красных гор. Пять тысяч воинов. Пять тысяч человек, орков, дворфов, драконидов и эльфов, закалённых в боях и знающих цену себе и друг другу. Построение было продумано до мелочей. Лекс не спал полночи, обсуждая с Клыком, Кор-Думом и Груком каждую деталь. В центре, на небольшом холме, расположились расчёты «Крох» и «Гром-палок» тридцать орудий, которые должны были стать главным сюрпризом для врага. Их прикрывали две сотни дворфов Кор-Дума с глушителями. Они должны были нейтрализовать магию эльфов и остановить големов. Прямо перед холмом, на передовой, встала тяжёлая пехота Грука. Три сотни орков, закованных в сталь и шкуры, сомкнули щиты и выставили копья. Это была стена, о которую должна была разбиться первая волна атакующих.

Левый фланг удерживали дракониды Крэша.

Три сотни воинов, чья чешуя отливала сталью, рассредоточились по склону, используя естественные укрытия валуны, оставленные древним ледником. Крэш понимал, что в прямом столкновении с эльфийской кавалерией у него мало шансов, поэтому сделал ставку на засады и внезапные контратаки. Часть его бойцов зарылась в снег, готовясь ударить в спину наступающим.

Правый фланг занимали сталкеры Клыка и эльфы Силь'Верен. Четыре сотни ветеранов и две сотни лучников. Клык разместил своих людей в рассыпном строю, чтобы минимизировать потери от магических атак. Каждый сталкер знал свой сектор и свою цель. Эльфийские лучники, занявшие позиции на скальных уступах, должны были подавлять вражеских магов. Резерв четыре тысячи ингрийцев оставался позади холма.

Их командиры просили поставить их в первые ряды. Но Лекс отказал. Он знал, что битва будет долгой и кровавой, и хотел, чтобы у него был козырь в рукаве. Ингрийцы, вооружённые кто чем от дедовских мечей до простых дубин, ждали своего часа. Лекс проходил вдоль их рядов ещё до того, как поднялся на холм. Он хотел увидеть их лица.

Не цифру. Людей. Старик в потрёпанной кольчуге держал дедовский меч, лезвие которого было покрыто десятками зарубок. Рядом стояла женщина с топором. У неё не было доспехов. Только толстая кожаная куртка. А рядом с ней — мальчишка. Совсем ещё мальчишка. Лекс остановился. Юноша заметил его и тут же выпрямился. Слишком быстро. Слишком старательно.

— Как зовут? спросил Лекс.

— Торен.

— Сколько лет?

Юноша на мгновение замялся.

— Семнадцать.

Лекс посмотрел на его оружие. Старый короткий меч. Рукоять была обмотана тканью.

— Кто тебя сюда пустил?

— Я сам пришёл.

— Я не спрашивал.

Торен сглотнул.

— Мой отец погиб в Битве у Серых ворот.

Лекс промолчал.

— Я умею драться.

— Все так говорят.

— Я правда умею.

Лекс посмотрел ему в глаза. Слишком серьёзные для семнадцати лет.

— Тогда держись рядом с ветеранами.

Торен нахмурился.

— Я не ребёнок, Лекс.

На мгновение Лекс улыбнулся.

— Это ты сейчас так думаешь.

— А ты?

— А я слишком старый, чтобы спорить с семнадцатилетними идиотами.

Торен впервые улыбнулся. Лекс уже собирался идти дальше, но мальчишка окликнул его:

— Лекс?

— Да?

— Мы победим?

Лекс посмотрел на юг. На пятнадцать тысяч костров. Потом снова на Торена.

— Мы сделаем всё, чтобы победить.

Торен кивнул. Лекс пошёл дальше.

Всего через несколько часов он будет держать окровавленного Торена на снегу.

Лекс стоял на холме, с которого открывался вид на равнину, смотрел на юг. Там, насколько хватало глаз, разворачивалась армия богов. Пятнадцать тысяч воинов. Эльфийские легионы в сияющих доспехах. Их ряды были ровными, как линии на чертеже. Дракониды Кровавого Когтя — тысяча воинов на огромных ящерах, чья чешуя алела в утреннем свете. Наёмники Вельгара — пёстрая, разношёрстная орда, в которой смешались люди, орки-изгои, дворфы-отступники. Молчаливые Стражи — каменные големы, каждый из которых стоил десятка обычных бойцов. Их глаза, пульсирующие багровым светом, смотрели в никуда ожидая приказа. И фанатики Братства Чистого Пламени — сотни воинов, чьи одежды были украшены символами огня.

И над всем этим воинством, в вышине, парил Азур.

Его аватар был огромен. Крылья из белого пламени раскинулись на десятки метров, закрывая солнце. Доспехи, выкованные из чистого света, сияли так ярко, что на них было просто больно смотреть. В правой руке он держал меч — длинный, прямой, с клинком из того же белого огня. В левой — копьё, пульсирующее в такт его сердцебиению. Рядом с Азуром, чуть ниже, на золотой колеснице, запряжённой огненными скакунами, стоял аватар Вельгара. Он был меньше, но всё равно внушителен — дородная фигура в одеждах, расшитых золотыми и серебряными монетами. В его руках сверкали весы.

— Пятнадцать тысяч, произнёс Клык, стоявший рядом с Лексом.

— Против наших пяти.

— Я умею считать.

— Тогда ты понимаешь, что наши шансы...

— Я понимаю, перебил Лекс.

— Но у нас нет выбора. Если мы отступим сейчас, они уничтожат Шпиль, Механос, всё, что мы построили. Мы должны стоять и выстоять. Клык помолчал. Потом кивнул.

— Тогда будем стоять, что уж теперь поделать.

— Как всегда.

Лекс спустился с холма, пошёл вперёд. Туда, где кончались ряды его армии и начиналась ничейная земля.

В руке он держал белый флаг простую тряпку, привязанную к древку копья. Ветер трепал её. Она хлопала, как крыло раненой птицы. Армия богов замерла. Азур, паривший в вышине, опустился ниже. Его тень накрыла Лекса. На мгновение ему показалось, что он стоит в центре урагана.

— Азур! крикнул он.

Его голос разнёсся над равниной.

— Я предлагаю перемирие!

Тишина. Пятнадцать тысяч воинов смотрели на него.

— Ты знаешь, что пробудилось на севере! Пожиратель идёт! Его слуги уже здесь, и они не разбирают, кто прав, кто виноват! Если мы будем драться друг с другом, мы все умрём без исключения! Все и твои воины, и мои! Объединимся, или от нашего мира не останется ничего!

Азур молчал. Его лицо, скрытое шлемом, было непроницаемым. Но Лекс видел, как пульсирует белое пламя на клинке его меча. Быстрее. Быстрее. Словно в такт гневу.

— Ты убил Нергал, произнёс Азур наконец.

Его голос был подобен грому.

— Ты освободил души. Ты осквернил храмы. Ты бросил вызов самому порядку мироздания. И теперь ты предлагаешь перемирие?

— Я предлагаю спасение! крикнул Лекс.

— То, что идёт с севера, не разбирает, кто прав, кто виноват! Оно сожрёт всех и меня, и тебя, и твоих богов, и моих людей! Ты чувствуешь это! Я знаю, что ты их чувствуешь!

Азур поднял копьё.

— Я чувствую только твою дерзость, смертный.

Он метнул копьё. Без предупреждения. На переговорах. Лекс едва успел уклониться. Копьё вонзилось в землю в том самом месте, где он стоял мгновение назад. Земля взорвалась. Снег и камни брызнули во все стороны. Лекса отбросило взрывной волной. Он прокатился по земле. Вскочил на ноги.

Белый флаг выпал из его рук и загорелся. Лекс посмотрел на горящую тряпку. Потом на Азура.

— Значит, нет! — пробормотал он, отступая к своим.

И в этот момент небо разорвалось.

Первая волна обрушилась на армию Лекса, как молот на наковальню.

Эльфийские маги, стоявшие в задних рядах, воздели руки, и воздух наполнился заклинаниями. Огненные шары. Ледяные копья. Молнии.

Всё это обрушилось на позиции Лекса. Один из огненных шаров упал в гущу орков. Трое воинов вспыхнули, как факелы, умерли даже не успев закричать. Запах горелого мяса ударил в ноздри. Ледяное копьё пробило навылет двоих сталкеров, пригвоздив их к земле. Кровь брызнула на снег. И именно в этот момент он стал алым.

— Глушители!!! — закричал Кор-Дум.

Дворфы развернули устройства. Пятьдесят глушителей активировались одновременно. Воздух задрожал. Магический барьер перед армией Лекса вспыхнул, принимая на себя новые удары. Огненные шары гасли, не долетев до цели. Ледяные копья рассыпались в пыль. Молнии уходили в землю.

— Огонь!!! — скомандовал Кор-Дум.

«Крохи» ответили.

Десятки снарядов взмыли в воздух. И обрушились на ряды эльфов. Грохот был такой, что земля задрожала под ногами. Каменная кладка эльфийских щитов брызнула осколками. Первый ряд наступающих был буквально сметён. Кровь, смешанная с грязью, залила снег.

— Еще раз!!! Огонь!!! рявкнул Кор-Дум.

Второй залп. Третий. Эльфы дрогнули. Но продолжали наступать. Их строй смыкался, как вода за кормой корабля. Мёртвые падали. Живые шагали по их телам, затаптывая павших мертвых и раненых в грязь. А потом в бой вступили дракониды Кровавого Когтя. Они ударили с фланга. Тысяча воинов на огромных ящерах, которые неслись по равнине быстрее ветра. Их пасти изрыгали пламя. Пламя выжигало всё на своём пути.

Земля горела. Снег испарялся, превращаясь в облака пара, смешанного с пеплом.

— Держать строй!!! — взревел Грук.

Орки сомкнули щиты. Первый ряд опустился на колено, выставив копья. Второй ряд встал над ними, держа топоры наизготовку. Когда дракониды врезались в строй, раздался такой грохот, что у многих заложило уши. Ящеры налетали на копья. Их брюха вспарывались. Внутренности вываливались на снег. Но они продолжали двигаться вперёд, подминая орков под себя. Один из ящеров прорвал строй и ворвался в гущу пехоты. Его всадник, огромный драконид с красной чешуёй, размахивал секирой, круша всё вокруг.

Он убил троих орков. Прежде чем Грук лично не отсёк ему голову. Топор старого орка описал сверкающую дугу. Голова драконида покатилась по снегу, оставляя кровавый след.

— Кровь!!! — ревел Грук.

Его топор крушил черепа.

— Дайте мне больше крови!!!

Но враги всё прибывали и прибывали. Первая волна не смогла сломить орков. Вторая тоже. А затем пришла третья. Эльфийская тяжёлая кавалерия на бронированных лошадях. Копья всадников пробивали щиты. Топот копыт сотрясал землю. Грук оказался в самой гуще. Его окружили пятеро эльфийских всадников. Их копья были направлены на него. Орк взревел. Перехватил топор обеими руками. И бросился вперёд. Он отсёк ноги первой лошади. Всадник рухнул на землю. Второго Грук сбил ударом кулака, даже не используя оружия. Третий попытался пронзить его копьём. Но Грук перехватил древко. Вырвал его из рук эльфа. И сломал о колено. Оставшиеся двое отступили.

— Слабаки!!! — проревел Грук.

Его смех прокатился над полем боя. Но в этот момент из толпы сражающихся вынырнул эльфийский офицер в золочёных доспехах. В его руке сверкал длинный меч. С лезвия стекало белое пламя благословение Азура. Он двигался с грацией, присущей только мастерам фехтования эльфийской школы «Танцующий клинок». Каждое его движение было отточенным. Каждый выпад смертельным.

— Орк, — произнёс он с презрением.

— Ты думаешь, что сила решает всё? Я покажу тебе, что такое истинное мастерство.

Грук оскалился.

— Покажи, ушастый. Я видел много мастеров. Все они уже давно гниют в земле.

Эльф атаковал первым. Его меч описал сложную траекторию, целясь в горло. Грук отбил удар топором. Но эльф уже сместился в сторону, нанося колющий удар в бок. Орк успел подставить плечо. Меч скользнул по стали наплечника, высекая искры. Эльф не останавливался. Он кружил вокруг Грука исполняя свой смертоносный танец. Нанося удары с разных сторон. Не давая орку перейти в контратаку. Его стиль «Парящий лист» позволял ему двигаться быстрее, чем Грук успевал поворачиваться.

— Ты медленный, усмехнулся эльф.

— Твой народ обречён.

Грук не отвечал. Он ждал, смаргивая кровь, заливавшую глаз. И когда эльф сделал очередной выпад, орк внезапно упал на колено. Пропустил меч над головой. И снизу вверх ударил кулаком в челюсть эльфа. Хруст костей был слышен даже сквозь грохот битвы. Эльф отшатнулся, заливаясь кровью, его челюсть висела на лоскуте кожи. Грук не дал ему опомниться с рёвом обрушил на него свой топор. Меч эльфа разлетелся на куски. Второй удар отсёк офицеру руку. А третий голову. Обезглавленное тело рухнуло на снег.

— Мастерство, прорычал Грук, вытирая кровь с лица.

— Я тоже кое-чему научился за свою жизнь.

Он хотел поднять топор. Но на мгновение пошатнулся. В его боку, под рёбрами, торчал обломок эльфийского копья. Грук посмотрел на него, как будто только что заметил какую-то незначительную помеху. Выдернул. И отбросил.

— Не сейчас, — прорычал он.

На левом фланге Крэш вёл своих драконидов в отчаянную контратаку.

Эльфийские лучники осыпали их стрелами. Несколько драконидов уже пали. Но Крэш и не думал отступать. Его гордость драконида не позволяла проявить хоть грамм слабости.

Он выдохнул пламя. Три эльфа вспыхнули, как факелы. Их крики были страшны. Но коротки. Крэш не останавливался ни на миг. Он шёл вперёд. И его воины шли за ним. Их целью был эльфийский маг, который командовал лучниками. Высокий, в синем плаще, расшитом серебряными звёздами. Он стоял на небольшом возвышении и направлял стрелы своих воинов с помощью магии. Каждая стрела, выпущенная его лучниками, находила цель.

Он был опасен. И Крэш знал: если не убить его, левый фланг падёт.

— Прикройте меня!!! — крикнул он своим воинам.

Двое драконидов встали по бокам. Прикрывая его от стрел. Крэш рванулся вперёд. Перепрыгивая через валуны и трупы, его когти высекали искры из камня. Эльфийский маг заметил его. Поднял руку, с его пальцев сорвалась молния.

Ударила Крэша в грудь. Вспышка ослепила его, воздух наполнился запахом палёной чешуи и горелого мяса. Боль была адской. Чешуя на груди почернела. Крэш пошатнулся, едва не рухнув, но в последний миг вонзил когти в землю, удержав себя на ногах. Но он не остановился. Он сделал ещё шаг. Ещё.

Каждое движение отдавалось болью во всём теле, но он упрямо шёл вперёд, оставляя за собой дымящийся след. И когда до мага оставалось не больше десяти метров, выдохнул пламя. Огонь вырвался из его пасти ревущим потоком, запоздало, с хрипом, но с чудовищной, испепеляющей силой.

Маг попытался закрыться щитом. Но пламя Крэша было слишком сильным. Щит лопнул. Эльф исчез в огненном вихре. Его крик оборвался, не успев начаться.

— Гори!!! — проревел Крэш.

Он упал на колени. Рана в груди пульсировала болью. Он попытался вдохнуть. И не смог. Из его рта вырвался не огонь, а лишь струйка дыма и хрип.

На мгновение Крэш подумал, что всё. Что сейчас его лёгкие просто откажут. Но рядом оказался один из его воинов.

— Владыка!

Крэш ударил его рукой.

— Не называй меня так.

Он поднялся. Сделал вдох. Боль пронзила грудь. Пламя не появилось. Крэш с горечью осознал. Он больше не мог дышать огнём. По крайней мере, сейчас. Возможно, никогда больше не сможет. Он сжал кулаки. И пошёл вперёд.

Левый фланг держался.

В центре держали оборону люди Клыка.

Сталкеры не лезли в рукопашную. Они знали, что против эльфийских мечников у них очень мало шансов. Вместо этого они использовали арбалеты и метательные ножи. Выбивая командиров и магов. Клык лично застрелил эльфийского офицера, который пытался организовать прорыв. Болт вошёл тому точно в глазницу. Офицер рухнул. Даже не вскрикнув. Шило, стоявший рядом, метнул нож в другого эльфа. Попав точно в горло. Кровь хлынула фонтаном. Но вскоре болты закончились. Клык отбросил арбалет и выхватил два длинных ножа.

Его лицо, покрытое шрамами, было спокойным. Но в глазах горел холодный, расчётливый огонь.

— Шило, прикрой.

— Всегда командир. Как говорила моя бабка … тьфу ты не вовремя как-то.

Клык нырнул в гущу боя. Его целью был командир эльфийского легиона. Высокий. В золочёных доспехах. Он руководил атакой на центр. Клык двигался не просто как тень — как сама смерть, бесшумно, неуловимо.

Он проскользнул между сражающимися. Уклонился от удара, перекатился под ногами у орка. И внезапно возник перед эльфом, тот даже не успел поднять меч. Два ножа одновременно вонзились в его горло и подмышку. Туда, где доспехи не прикрывали тело. Кровь хлынула фонтаном, заливая золочёные доспехи. Эльф захрипел и рухнул. Клык выдернул ножи и, даже не взглянув на убитого, уже искал следующую цель.

— Командир убит!!! крикнул кто-то из эльфов.

Паника пробежала по их рядам. Но силы были слишком неравны. Первая волна наступающих смяла передовые отряды. Вторая продавила центр. Третья начала обходить фланги. Орки, державшие центр, начали отступать под натиском Молчаливых Стражей. Каменные големы шли, не останавливаясь. Их удары были медленными. Но каждый смертельным. Один из них раздавил сталкера, словно тот был насекомым. Кровь и внутренности брызнули во все стороны. Второй схватил орка и сломал его пополам. Даже не замедлившись.

— Глушители на стражей!!! закричал Лекс.

Дворфы развернули устройства. Эфир вокруг големов просто погас. Стражи замерли на месте. И этого хватило, чтобы тяжёлая пехота Грука пошла в контратаку. Топоры крушили уже не опасный податливый камень. Которые не скрепляла магия.

Големы начали рассыпаться, осколки летели во все стороны. Раня и своих, и чужих. Но на их место уже шли новые и новые.

Кор-Дум оглянулся на расчёты.

— Сколько глушителей?

— Двадцать три!

— А было пятьдесят!

— Я умею считать, старый хрыч!

Кор-Дум стиснул зубы.

— Держать линию!

Ещё один глушитель взорвался. Дворф, стоявший рядом, исчез в облаке металлических осколков. Кор-Дум даже не посмотрел. Он продолжил работать молотом.

Но теперь каждый удар был медленнее.

Тяжелее.

Лекс видел, как тают его ряды.

Видел, как падают воины, люди, орки, дворфы. Видел, как Крэш, раненый в грудь, продолжает сражаться, не способный больше выдохнуть пламя. Видел, как Грук, истекающий кровью из бока, всё ещё крепко держит свой топор.

Видел, как Клык, истративший все болты, выхватил ножи и бросился врукопашную. Видел, как Кор-Дум, с окровавленной бородой, раздаёт приказы, не прекращая работать молотом одной рукой.

Видел, как знамя Ингрии, поднятое над центром позиций, опасно покачнулось. И устояло.

Но потом знамя накренилось снова. На этот раз сильнее. Лекс посмотрел туда. Эльфийские легионы прорвали центральную линию.

Орки отступали. Сталкеры отходили. Резерв всё ещё стоял позади. Лекс стиснул кулаки.

— Нет!!!

Клык услышал его.

— Лекс.

— Нет.

— Мы теряем центр.

— Я вижу.

— Нужно срочно вводить ингрийцев.

Лекс посмотрел на четыре тысячи людей. Они стояли. Ждали.

— Ещё нет.

— Лекс!

— Еще нет!!!

Он сам не понял, почему закричал. Клык замолчал. Лекс снова посмотрел на знамя. Оно падало. И тогда он увидел человека. Молодого ингрийца. Совсем мальчишку.

Лет семнадцати. Лекс узнал его. Торен. Он лежал в снегу у самого знамени. Один из эльфов уже заносил меч. Лекс рванулся вперёд. Он не думал, не отдавал приказов. Просто бежал. Между ним и Тореном было всего несколько шагов. Лекс успел, но уже не успел спасти. Меч эльфа опустился раньше. Клинок вошёл молодому ингрийцу в грудь.

— Нет!!!

Лекс ударил эльфа в лицо так сильно, что тот отлетел на несколько метров. Потом упал рядом с Тореном. Схватил его за плечо.

— Эй. Эй, смотри на меня.

Торен смотрел на него широко распахнутыми глазами.

Из уголка его рта текла кровь.

— Я... больно…

Он попытался вдохнуть.

— Я не убежал...

Лекс сжал его плечо.

— Нет.

Он заставил себя улыбнуться.

— Не убежал.

Торен попытался улыбнуться в ответ.

— Я же говорил...

— Да.

— Я не ребёнок…

— Да, Торен.

Юноша посмотрел куда-то мимо Лекса.

— Мама... уже не больно…

Лекс замер.

— Что?

— Мама... — Торен закашлялся. — Скажи ей...

Его взгляд начал мутнеть.

— Скажи ей, что я...

Лекс сжал его сильнее.

— Я скажу, обязательно скажу.

— Что я...

Торен замолчал. Лекс смотрел, как жизнь уходит из его глаз. На мгновение он перестал слышать битву, не было ни криков, ни стали, ни грохота орудий.

Только лицо этого мальчишки. Лекс медленно поднялся. Его руки были в крови. Он посмотрел на них. И вот внутри что-то холодно оборвалось.

Он не мог спасти его, не успел. И в этот момент Лекс понял простую вещь. Сколько бы он ни командовал, сколько бы ни планировал, сколько бы ни был сильнее остальных. Люди всё равно будут умирать прямо перед ним и каждый раз он будет помнить их лица.

Он посмотрел на эльфа, которого ударил. Тот лежал в снегу, ещё живой.

Лекс подошёл. Эльф попытался поднять меч. Лекс наступил ему на руку. Кость хрустнула. Эльф закричал. Лекс ударил его.

Раз.

Эльф перестал двигаться. Лекс ударил снова.

И ещё.

И ещё.

Кровь брызгала на его руки, но он уже не слышал ничего.

— Лекс!

Он продолжал бить.

— Лекс!!!

Клык схватил его за плечо, Лекс резко развернулся. В его руке уже был нож. Клык замер. На долю секунды они смотрели друг на друга.

— Убери руки, тихо произнёс Лекс.

Клык не отпустил.

— Хватит.

— Он убил его.

— Я знаю.

— Он убил Торена!

— Я знаю! Видел!

Клык встряхнул его.

— Он уже мёртв, Лекс!

Лекс посмотрел вниз, на эльфа. Тот действительно был мёртв. Лекс медленно опустил нож. Клык не отпускал его ещё несколько секунд.

А потом всё же разжал пальцы. И впервые за всё время, что знал Лекса, увидел в его глазах не ярость. Пустоту. Лекс посмотрел на поле боя. Видел, как Крэш продолжает сражаться. Видел, как Грук держится. Видел, как Кор-Дум раздаёт приказы. Видел, как знамя Ингрии снова поднялось.

И понимал.

Долго они не продержатся.

А потом в бой вступили уже боги.

Кователь и Лирна спустились с небес в тот самый момент, когда ряды Лекса начали трещать под натиском Молчаливых Стражей.

Кователь появился первым. Огромная фигура в кожаном фартуке кузнеца. В руках молот, светящийся золотым светом. Он обрушил молот на ближайшего Стража, тот разлетелся на куски. Каменные осколки брызнули во все стороны, раня эльфов, стоявших поблизости.

— Кователь!!! пронеслось над полем.

Лирна спустилась следом. Её аватар был соткан из воды и света. Там, где она проходила, раненые поднимались на ноги. К сожалению, не все, только те, кто ещё мог сражаться.

Мёртвые оставались мёртвыми. Но даже так её присутствие вдохновляло бойцов.

— Лирна! Богиня жизни!

Эринния создала защитное поле. Золотой купол накрыл центр позиций. Эльфийские заклинания разбивались о него, как волны о скалу. Она стояла с закрытыми глазами. Её золотая жилка пульсировала. Светящийся пот стекал по лицу. Каждый удар по куполу отдавался в ней болью, но она держала его, она не могла подвести.

Серафима подняла амулет. Золотая шестерёнка вспыхнула. Вокруг неё начали вращаться золотые искры, частицы Бога-Механизма.

Они разлетались по полю боя. Касались раненых. И те, кто ещё мог сражаться, поднимались. Те, кто не мог имея тяжелые раны засыпали. Лечебным сном. Без боли, без страха. Их лица становились спокойными, умиротворёнными.

А кто уже имел раны не совместимые с жизнью. Они уходили с улыбкой.

Но Азур не собирался терпеть вмешательства.

— Предатели!!! — проревел он.

Его меч ударил по куполу Эриннии. Золотой щит пошёл трещинами. Эринния пошатнулась, из её носа потекла кровь.

Но она устояла. Кователь встал между ней и Азуром.

— Ты не на ту напал, произнёс он.

Его голос был подобен гулу горна.

— Ты всегда был мягок к людям, Кователь, прорычал Азур.

— Неудивительно, что ты предал нас.

— Я предал не вас.

Кователь поднял молот.

— Я предал ложь, перестал молчать. А теперь я служу правде. И они схлестнулись. Бог войны против бога-кузнеца. Меч против молота. Белое пламя против золотого света. Каждый их удар сотрясал землю. Воины, оказавшиеся поблизости, отступали, закрывая лица от жара.

Лекс смотрел на это. И его сердце сжималось. Он видел, как Кователь, тот самый бог, который когда-то явился ему во сне, сейчас сражается на его стороне. За них всех. И понимал: этот бой они не могут проиграть. Но силы были слишком неравны.

Центр опять дрогнул. Знамя Ингрии снова накренилось и начало падать. Эринния вскрикнула. Золотой купол над центром пошёл трещинами.

— Я больше не могу!!! закричала она.

Лирна обернулась.

— Эринния!

— Я не могу!

Её золотая жилка вспыхнула с новой силой. И на миг на её коже появились чёрные линии, словно трещины. Эринния закричала, купол выдержал. Но она всё же рухнула на колени. Серафима подбежала к ней.

— Эринния!

— Не трогай меня!

Девушка прижала ладонь к груди.

— Если я отключусь, они все умрут.

— А если ты продолжишь, умрёшь ты!

Эринния посмотрела на поле.

На людей.

На орков.

На тех, кто стоял под её защитой.

— Тогда пусть сначала умрут враги.

И снова подняла руки.

Купол вспыхнул.

И тогда запели ингрийцы.

Это началось не в самой гуще боя. Старый Эрвин, стоявший на холме рядом с Айрин, смотрел на поле боя. Его сердце разрывалось от боли и ужаса. Он видел, как гибнут его соплеменники и союзники, как падает знамя. Как эльфийские легионы теснят их ряды. Он видел, как центральная линия почти рухнула и больше не мог ждать.

Он повернулся к Айрин.

Та стояла, вцепившись побелевшими пальцами в перила, и смотрела на бой. Слёзы ручьём текли по её щекам, но она не замечала их.

Эрвин встретился с ней взглядом и молча спросил разрешения.

Айрин едва заметно кивнула.

И тогда он запел. Его голос, надтреснутый и слабый, подхватил ветер. Старую песню. Ту, которую знали все, она родилась ещё до падения Ингрии.

В те времена, когда люди сражались за свою свободу против целого мира.

— Волки севера, встаём из тьмы...

Его голос дрожал.

Но в нём была сила, которая передавалась от поколения к поколению.

— За свободу биться рождены...

Сначала его никто не услышал в пылу битву. Потом ближайшие ингрийцы замерли всего на мгновение. Один старик поднял голову. Женщина с топором закрыла глаза и подхватила.

— Волки севера, встаём из тьмы...

Ещё один голос. Потом ещё. И ещё.

Внезапно на мгновение стихли все звуки боя. Словно кто-то невидимый накрыл поле ладонью. Заставляя замереть и своих, и чужих и в этой внезапной тишине голос Эрвина разнёсся над рядами.

А потом запели уже все.

Сначала ближайшие к нему ингрийцы, потом те, кто уже был в бою. Сотни глоток вдохнули новую жизнь в старую мелодию. Тысячи, четыре тысячи ингрийцев запели. И их голоса заглушили грохот битвы. Эльфы, замахнувшиеся для нового удара, нерешительно замерли. Они слышали эту песню впервые. И она заставила их дрогнуть. В ней была не ярость, а нечто гораздо более сильное.

Вера.

— Кователь нам выковал мечи,

— Вражьи головы с плеч секи!

— Мы — волчья стая, мы едины,

— Стоим мы за свободу до конца!

— Клыки остры, глаза невинны,

— Но в жилах — пламя, не вода!

Ингрийцы, стоявшие в резерве, начали двигаться вперёд. Они не были профессиональными воинами. У них не было хороших доспехов, только кожаные куртки и старые кольчуги. У них не было хороших мечей, только топоры, дубины и ножи.

Но у них было то, чего не было у эльфов. У них была песня и они шли в бой с этой песней.

— Ингрия, Ингрия, ты в наших сердцах,

— Мы вернём тебе жизнь, развеем твой прах!

— Эльфы и прочие, знайте: придёт час,

— Когда свобода воскреснет для нас!

Айрин стояла на холме, и слушала.

Потом её лицо изменилось. Она посмотрела на поле, на людей. На тех, кто шёл на смерть. И не выдержала. Она шагнула вперёд, подняла голову.

И её голос, чистый и сильный, вплёлся в общий хор.

Корона из звёздного железа на её голове вспыхнула, как маяк.

Она не просто пела слова. Она вкладывала в них всю свою душу ее силу. Всю любовь к своему народу. И её голос, летящий с холма, удесятерил силы воинов.

— Вперёд!!! — гремела песня.

— За свободу! За Ингрию! За Королеву!!!

Айрин положила руку на живот. Ребёнок внутри толкнулся. Она улыбнулась.

— Ты слышишь, малыш? прошептала она.

Песня на мгновение стихла для нового куплета.

— Это наш народ. Твой народ.

Она закрыла глаза.

— Запомни это.

И снова запела, но на третьем куплете Айрин внезапно замолчала. Она пошатнулась. Эрвин заметил первым.

— Ваше величество?

Айрин не ответила, её лицо побледнело. На снег упала капля. Потом вторая.

Эрвин посмотрел вниз.

Кровь.

— Айрин...

Она резко подняла руку.

— Не сейчас.

— Но...

— Я сказала, не сейчас.

Айрин выпрямилась, снова запела. Но теперь голос был чуть тише. Лекс этого не видел. Он был внизу. Среди боя. Иначе он бы бросился к ней, остановил. Не позволил бы.

А Айрин всё продолжала петь. С кровью на снегу, с ребёнком под сердцем. И с четырьмя тысячами ингрийцев, которые шли в бой.

Ингрийцы ударили в центр.

Эльфийские легионы, которые только что теснили орков, дрогнули. Они не ожидали такого напора. Они привыкли сражаться с профессиональными воинами. С теми, кто знает тактику и стратегию.

Но эти люди...

Они не знали тактики, они знали только одно. Они должны победить или умереть. И они шли только вперёд. Не считаясь с потерями. Каждый павший ингриец словно преумножал силы оставшихся.

Песня не стихала.

Эльфийский меч пронзил одного из ингрийцев. Тот упал. Его товарищи переступили через тело и продолжили идти. Стрела пробила грудь другому. Он рухнул. Но песня продолжалась несмотря ни на что.

Третий упал, четвёртый, пятый.

Но голоса не стихали.

— Вперёд!

— За свободу!

— За Ингрию!

Эльфы начали отступать.

И тогда небо потемнело.

Это произошло внезапно.

Солнце, которое только что освещало поле боя, исчезло. Его закрыла не туча, не облако. Нечто иное, чёрное, плотное, живое.

Оно двигалось с севера. И вместе с ним пришёл холод. Не тот холод, что бывает вечерами осенью или холодной зимой.

Другой. Тот, что забирается в душу и вымораживает её изнутри. Лекс почувствовал его. Цепочка на его шее стала невыносимо ледяной. Обжигающе ледяной.

Он замер. И впервые за всё утро испугался не за армию. Не за Айрин. Не за себя. А потому, что узнал это ощущение.

— Пожиратель, — прошептал он.

И из тьмы вышли Архитекторы Пустоты. Их было семеро. Они не шли, они скользили над землёй. Там, где они проходили, трава чернела. Снег испарялся. Оставляя после себя голую, мёртвую почву. Их появление сопровождалось воем. Низким, утробным. От которого крошился камень и стыла кровь в жилах. Это был не просто звук. Это была их песня, песня конца всего сущего.

Верховный Лич Архон возглавлял их.

Его серый балахон, расшитый серебряными нитями, развевался на ветру, которого не было. Два голубых огонька горели в провалах капюшона. Он поднял посох. И из земли начали подниматься мёртвые. И те, кто пал в этой битве тоже вставали.

И те, кто пал в битвах столетней давности. Скелеты с мечами, зомби с рваной плотью, личи с горящими глазами. Тысячи мертвецов вставали из-под снега. И шли в бой. Не издавая ни звука. Только клацая костями и лязгая ржавым оружием.

Мор'Тал, Теневой Клинок, двигался справа от него. Его тело было сгустком тьмы, пронизанным багровыми жилами.

Он не шёл. Он тёк, как струя дыма. Его когти оставляли в воздухе тающий багровый след. С ним шли Глубокие Тени. Двумерные силуэты, скользящие по земле. Они не имели ни лиц, ни имён. Только пустоту. И эта пустота убивала одним прикосновением. Воины падали с серыми лицами. И больше уже не вставали.

Ледяная Королева Силь'Ара парила над полем боя. Она была очень красива своей ледяной красотой. Но почему-то она вызвала не симпатию, а только неясное отвращение.

Её кожа была белее снега, глаза пустыми белыми сферами. На голове сверкала корона из застывших криков. Она улыбалась. И от этой улыбки кровь стыла в жилах.

Она подняла руку. Десятки воинов — и людей, и эльфов — превратились в ледяные статуи. Их лица застыли в предсмертном ужасе. Через секунду статуи взорвались ледяными осколками.

Силь'Ара засмеялась.

Её смех был подобен звону разбивающегося стекла. Гниющий Лорд Морбус шёл медленно. Оставляя за собой след из гниющей плоти и слизи. Там, где он проходил, земля превращалась в зловонное болото. Воздух наполнялся запахом гнили.

Он прикоснулся к одному из Молчаливых Стражей. И каменный голем начал разлагаться. Превращаясь в труху буквально на глазах.

Морбус утробно булькал.

И это бульканье отдалённо напоминало смех.

Мать Скорби была огромной, бесформенной массой плоти. Покрытой десятками ртов и глаз. Она непрерывно стонала. Из её тела выпадали демоны боли. Мелкие твари с жалами. Они тут же разбегались по полю боя. Их укусы причиняли невыносимую боль. Воины падали на землю, корчась в конвульсиях. Даже самые стойкие ветераны не могли сдержать криков.

Жнец Душ парил над битвой.

Его коса из чистого эфира пульсировала в такт его сердцебиению. Он не атаковал, он собирал свою жатву. Каждая душа, покидавшая тело, на мгновение задерживалась в воздухе. А затем исчезала в его плаще. Он считал их, он всегда считал и его счёт никогда не сбивался.

И, наконец, Нулл.

Безмолвный Странник. Он не был виден. Только холод, только тишина. Которая становилась ещё тише там, где он проходил. Там, где он появлялся, обрывались крики, гасло пламя. Замирали сердца.

Его никто не замечал и в этом была его сила. Они атаковали всех. Эльфы, дракониды, орки, люди. Все стали жертвами.

Архитекторам Пустоты было всё равно, кого убивать.

Они не различали своих и чужих. Они просто несли смерть. И смерть эта была ужасна. Костяные драконы, поднятые Архоном, пикировали с неба. Выдыхали холод Пустоты. Целые отряды замерзали заживо и рассыпались ледяными осколками.

Гончие Пустоты, стаи чёрных псов с белыми глазами, разрывали воинов на куски. Их укусы оставляли чёрные пятна, пятна расползались по телу. Через несколько мгновений жертва сама превращалась в гончую. Ткачи Пустоты, гуманоиды из тёмной паутины, искажали реальность. Там, где только что было твёрдое поле, вдруг возникала пропасть. Воины падали в неё с криками.

И тогда песня ингрийцев оборвалась.

Сначала один голос, потом второй. Демоны боли прошли через строй. Люди падали, голоса исчезали. На мгновение осталось всего несколько певцов. Старый Эрвин продолжал. Один. Его голос дрожал. Потом к нему присоединился другой. Молодой. Затем третий. Айрин всё ещё пела с холма, но её голос был почти шёпотом.

Эрвин посмотрел на неё. Айрин побледнела. Кровь на снегу стала заметнее. Но она продолжала. И тогда песня вернулась с новой силой.

Сначала тихо.

Потом громче.

Потом так, что её услышало всё поле. Песня звучала среди мёртвых. Среди ледяных статуй. Среди криков.

И от этого становилась страшнее.

Азур, паривший в вышине, развернулся к новой угрозе.

— Пустота!!! проревел он.

— Ты смеешь бросать вызов мне?!!!

Он взмахнул мечом. Белое пламя ударило по Мор'Талу. Теневой Клинок отшатнулся. Но устоял.

— Ты силён, бог, прошипел он.

— Но я — сама тьма. Твой свет мне не страшен.

Они схлестнулись. Азур наносил удар за ударом. Каждый его удар мог бы уничтожить целый город. Но Мор'Тал легко уклонялся. Его тело становилось неосязаемым. Меч проходил сквозь него. Чёрные когти полосовали сияющие доспехи. Оставляя рваные борозды. Искры летели во все стороны. И в этот момент Нулл нанёс свой удар.

Никто не видел, как он подобрался к Азуру. Никто не слышал его шагов. Их просто не было. Безмолвный Странник возник за спиной бога войны. И просто коснулся его.

Это было почти нежное прикосновение. Лёгкое, бесшумное, но смертельное.

Аватар Азура вспыхнул. Белое пламя, которое только что пылало так ярко, начало гаснуть. Крылья сложились и исчезли. Осыпавшись снопами искр. Меч выпал из руки.

И растворился в воздухе.

— Что...

Азур не закончил. Его тело рассеялось. Просто перестало существовать.

И в этот миг, перед самым концом, его взгляд встретился со взглядом Лекса. Всего на долю секунды, но этого хватило. В глазах бога войны, которые только что пылали яростью и презрением, мелькнуло нечто иное. Понимание. Он понял. Понял, что Лекс был прав. Что Пожиратель действительно идёт. Что все его войны, его гордость.

Его вера в собственную непогрешимость. Всё это было пылью перед лицом настоящей угрозы. И в этом понимании было больше муки, чем в самой смерти. В этот момент его сознание, лишённое аватара, на мгновение осталось обнажённым.

Он увидел себя со стороны сгусток ярости и гордыни, который за пятнадцать тысяч лет не научился ничему, кроме войны.

Он увидел лица тех, кого когда-либо убил. Увидел тех, кого мог бы спасти, но не сделал этого. Ужас от осознания оказался сильнее боли. Этот ужас был последним, что почувствовал Азур, прежде чем его сущность была разорвана на куски и отправлена в ничто. Азур, бог войны, пал.

Но в тот же миг Лекс услышал шёпот.

Не Архона.

Не Мор'Тала.

Не одного из Архитекторов.

Шёпот пришёл изнутри.

— Ты всё ещё думаешь, что победил?

Лекс резко обернулся. Никого, только поле, только смерть, только холод. А затем Ткач Пустоты, который до этого скрывался в тенях, нанёс удар по самому богу.

Не по аватару. По эгрегору. По самой сути Азура. Это было похоже на то, как лопается струна.

Звук высокий, пронзительный разнёсся над полем боя.

И все, кто был чувствителен к эфиру, почувствовали, как что-то огромное, древнее, бесконечно могущественное перестало существовать.

Ощущение было такое, будто сама реальность на мгновение вздрогнула.

И замерла.

А затем по миру прошла невидимая волна.

Азур пал. Уже без какого бы то ни было права на перерождение.

Где-то далеко, в храмах Азура, погасли священные огни.

Тысячи жрецов одновременно упали на колени. Не понимая почему. В эфире оборвалась одна из древнейших нитей, не истончилась, не дрогнула, оборвалась.

На мгновение всё вокруг стало неправильным. Лекс почувствовал это не телом. Где-то глубже, в самой основе мира. Будто из огромной ткани мироздания вырвали кусок. И ткань ещё не успела понять, что теперь в ней дыра. В далёком городе на юге сотни наёмников одновременно остановили бой. Один из них поднял меч. И не смог опустить его. В другом королевстве жрец Азура закричал, когда священный огонь в храме погас.

В кузницах, где оружие освящали именем бога войны, лопнули десятки клинков. На поле битвы один из фанатиков Братства Чистого Пламени бросил оружие. Он посмотрел в небо.

— Он ушёл...

И начал плакать. Азур, бог войны, пал. Тишина, наступившая после его гибели, была страшнее любого крика. Эльфийские легионы, которые только что сражались с яростью, достойной их бога, замерли.

Их командиры смотрели в небо. Туда, где только что был Азур. И не могли поверить. Бог, который вёл их в бой, который обещал им победу. Исчез, просто исчез.

Дракониды Кровавого Когтя, чья вера в Азура была основой их существования, опустили оружие. Некоторые упали на колени. Другие просто стояли, глядя в пустоту. Их вождь, старый Зурак, закричал, не от боли. От ярости и отчаяния. Вельгар, чья колесница всё ещё парила над полем боя, побледнел. Его аватар начал меркнуть. Через мгновение он исчез.

Бог торговли решил, что с него хватит. Он не хотел быть следующим. Его весы упали на землю и разбились.

Мираэль, наблюдавшая за битвой с холма, отступила в тень. Её агенты последовали за ней. Она поняла: в этой битве победителей уже не будет. Пора было залечь на дно и ждать нового шанса.

И только Архитекторы Пустоты продолжали убивать.

Мертвецы Архона наступали.

Не зная усталости. Гончие Пустоты разрывали воинов на куски. Демоны боли Матери Скорби жалили всех без разбора. Костяные драконы пикировали с неба. Паника охватывала и людей, и эльфов. Лекс поднялся на обломок камня. Он был покрыт кровью. Его руки дрожали. Он посмотрел на то место, где только что исчез Азур. Потом на Пустоту.

И закричал.

— Видите?!

Его голос, усиленный эфиром, разнёсся над полем боя.

— Видите, что произошло?!

Воины подняли головы.

— Это только начало! Если мы не объединимся прямо сейчас, мы все отправимся следом за ним!

Он указывал на то место, где только что был Азур.

— Вы думали, что я — ваш враг?! Что я — угроза?!

Он указал на Архитекторов.

— А теперь посмотрите на них! Вот ваш истинный враг! Вот что придёт за всеми вами, за вашими семьями, за вашими детьми!

Лекс сжал кулаки.

— Вы готовы умереть, сражаясь друг с другом, пока они пожирают наш мир?!

Тишина. Командиры эльфов переглянулись. Молодой офицер тот самый, который спрашивал о Лексе на привале, шагнул вперёд. Он на секунду задержал взгляд на Лексе. Потом посмотрел на Клыка. Сталкер стоял в нескольких шагах от него. С окровавленными ножами. Эльф встретил его взгляд. Спокойно, без страха, без угрозы, просто ждал.

Эльф медленно протянул руку. Клык не колебался. Пожал протянутую ему руку.

— Всем прекратить бой! — крикнул эльф. — прекратить бой! Всем прекратить бой! Немедленно!!!

Его поддержали другие.

Один за другим эльфийские командиры отдавали такие же приказы. И их воины, потрясённые гибелью бога, подчинялись. Оружие опускалось. Строй смыкался, не для атаки, для обороны.

Рукопожатие Клыка и эльфа стало первым мостом через пропасть. За ним последовали сотни других. Дракониды, оставшиеся без вождя, последовали их примеру. Зурак, всё ещё кричавший от ярости, вдруг замолчал. Он посмотрел на Лекса, на Архитекторов Пустоты.

На своих воинов, которые гибли под ударами мертвецов. И принял решение.

— Все ко мне! — проревел он. — бей тварей!

Люди, орки, дворфы.

Все, кто ещё мог стоять, повернулись лицом к общему врагу. Объединённая армия люди, дворфы, орки, эльфы, дракониды встала в этот момент плечом к плечу.

Пятнадцать тысяч и пять тысяч, хоть и изрядно потрепанные.

Почти двадцать тысяч воинов, которые ещё час назад с яростью убивали друг друга.

Теперь сражались вместе плечом к плечу против общего врага.

И это сработало. Организованное сопротивление двадцати тысяч воинов остановило натиск Пустоты. Глушители дворфов подавляли магию личей. Дракониды выжигали гончих. Эльфийские лучники осыпали стрелами костяных драконов. Орки, люди, эльфы, забыв о былой вражде, сражались плечом к плечу.

Песня ингрийцев снова зазвучала.

Но теперь её подхватили другие. Сначала один человек, потом эльф, потом орк. Они не знали слов. Но слышали мелодию. И пели.

Архитекторы Пустоты, встретившие такой отпор, отступили. Архон, оценив обстановку, поднял посох. И его армия начала отходить. Он понял: сегодня победы не будет. Но это не страшно, время на его стороне, пустота бесконечна.

Силь'Ара исчезла в вихре ледяных осколков.

Морбус растворился в тени.

Мать Скорби уползла, оставляя за собой след из слизи.

Жнец Душ улетел, унося с собой тысячи собранных душ.

Нулл просто перестал быть.

И только Архон, уходя, обернулся.

Пристально посмотрел на Лекса.

Их взгляды встретились.

— Мы ещё увидимся, Наследник, — прошелестел его голос в голове Лекса. — В другое время и другой раз.

Архон исчез.

И как только он растворился тьма отступила.

Вечером, когда битва затихла, Лекс стоял на том же холме, с которого начал утро. Внизу, на равнине, всё ещё дымились пожары. В воздухе стоял запах горелого мяса и смерти. Тысячи тел эльфийских, человеческих, орочьих устилали землю.

Снег стал алым от крови.

Лекс смотрел на поле. И думал о Торене. Он не знал, где была его мать, не знал, как её звали и не знал, кто скажет ей, что её сын не убежал.

К нему подошла Айрин.

Она была бледна, слишком бледна, но жива.

— Ты говорил с ними, — сказала она.

— Да.

— И они послушали.

— Не я.

Лекс покачал головой.

— Гибель Азура. Если бы не она, мы бы все погибли.

Айрин взяла его за руку.

— Ты использовал это.

— Я использовал правду. Хоть в своей гибели он сделал что то хорошее.

Он повернулся к ней.

— Пожиратель идёт. И теперь они знают это. Теперь мы все знаем это. Все видели это своими глазами.

Айрин сжала его пальцы.

— Что же теперь?

Лекс посмотрел на север. Туда, где скрылась армия Пустоты.

— Теперь мы будем готовиться.

Он помолчал.

— Они вернутся.

— Да.

— И в следующий раз нас будет меньше.

Айрин посмотрела на него.

— Но мы будем вместе.

Лекс кивнул.

— Вместе.

Он хотел сказать что-то ещё. Но заметил кровь. Айрин попыталась спрятать руку за спиной. Лекс замер.

— Айрин.

Она закрыла глаза.

— Не сейчас.

— Ты сказала это утром.

— И это сработало.

— Айрин.

Он повернулся к ней полностью.

— Сколько крови?

Она молчала. Лекс почувствовал, как внутри всё холодеет.

— Айрин.

— Немного.

— Ты лжёшь.

— Да.

Он закрыл глаза, на несколько секунд. Потом прижал лоб к её лбу.

— Ты не имеешь права так со мной и нашим ребёнком.

Айрин улыбнулась.

Устало.

— Я знаю.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Лекс обнял её. Осторожно. Словно она была сделана из стекла.

— Ребёнок?

Айрин положила руку на живот.

— Двигается.

Лекс замер, потом выдохнул.

— Хорошо.

— Лекс.

— Что?

— Я не жалею.

Он поднял глаза.

— О чём?

— О песне.

— Я не спрашивал.

— Я знаю.

Она посмотрела на поле.

— Они должны были услышать.

Лекс тоже посмотрел вниз.

— Да.

Позади послышались шаги. Лекс обернулся. К нему подходил эльфийский офицер. Тот самый, который спрашивал о нём на привале тот, что первый понял какая угроза перед ними. А потом первым прекратил бой и пожал руку Клыку.

Его доспехи были покрыты кровью. На лице застыла маска усталости. Но глаза смотрели прямо.

— Наследник, — произнёс он, останавливаясь в нескольких шагах.

— Ты знаешь моё имя, — ответил Лекс. — Используй его.

Эльф помолчал. Потом медленно, словно преодолевая что-то внутри себя, протянул руку.

— Эльдарион, — сказал он. — Из дома Ноэль'Тар. Ты был прав. Мы все были слепы.

Лекс посмотрел на его руку. Потом шагнул вперёд. И крепко пожал её.

— Лекс. Просто Лекс. Твои воины хорошо сражались. Даже когда были врагами.

— Теперь мы не враги.

Эльдарион криво усмехнулся.

— По крайней мере, пока Пустота не будет уничтожена.

Он посмотрел на север.

— А там... посмотрим.

— Посмотрим, — согласился Лекс.

Эльдарион кивнул и ушёл. Оставив Лекса и Айрин наедине с закатом. Где-то внизу, в лагере, ингрийцы пели.

Не боевую песню.

Поминальную.

«Ой, ты, сокол мой ясный, улетел в край опасный...»

Они хоронили павших.

Оплакивали их.

Но в их голосах не было ни грамма отчаяния.

Только скорбь и решимость.

А над лагерем, над полем боя. Над горами и равнинами. Разносилась тихая, но твёрдая, как сталь, песня. Песня народа, который отказывался умирать. Лекс уже собирался отвернуться от лагеря. Когда цепочка на его шее снова стала ледяной.

На этот раз холод был не просто сильным — он был абсолютным. Таким холодом не мог обладать ни один металл в мире живых. Он замер. Айрин заметила это.

— Лекс?

Он не ответил. На севере, далеко за горами. Все звёзды над равниной погасли одновременно.

Не за тучами скрылись — их словно стёрли с небосвода. Мир погрузился в кромешную тьму.

Лекс смотрел в небо. А потом они снова зажглись, но их свет стал другим — мертвенным, болезненным. И в этой тишине раздался шёпот.

Он не прошёл через уши. Он проник прямо в сознание, холодный, как дыхание самой Бездны. Каждое слово отдавалось в костях, пульсировало в такт сердцу, выворачивая его ритм. Это был не звук — это было присутствие. Чужое, древнее, бесконечно голодное.

— Ты всё ещё думаешь, что победил?

Лекс резко обернулся. Никого. Только поле, усеянное трупами. Только снег, ставший алым. Только холод. Айрин смотрела на него.

— Что случилось?

Лекс молчал. Он снова посмотрел на север. Тьма над горами клубилась, как живая. Она ждала. И впервые за всю ночь не почувствовал страха. Только холод. И уверенность, что это существо пришло именно за ним.

Где-то за горами, в темноте, что-то уже знало, что они готовы.

И ждало, не их, не армию, не богов.

Его.

Интерлюдия 1. Сон Лекса

Ночь после битвы на Равнинах опустилась на мир тяжёлым, пропитанным кровью покрывалом.

Лекс лежал в небольшой каменной комнате на базе, которую они с Айрин называли своим домом. Тело ныло от усталости, руки всё ещё помнили тяжесть оружия и холод крови Торена. Он долго не мог сомкнуть глаз — перед ними стояло лицо мальчишки, его последние слова и мутнеющий взгляд.

Но в конце концов усталость всё-таки победила.

Он провалился в сон, словно упал головой в тёмный колодец.

Он снова был на Земле.

Старый институтский подвал, где когда-то располагалась их с Романом «незаконная» лаборатория. Пахло кофе, перегретым железом и озоном от старого паяльника и осциллографа. На стенах — выцветшие плакаты с формулами и схемами, на столе — вечный творческий беспорядок: паяльники, микросхемы, пустые банки из-под энергетиков и одна-единственная кружка с надписью «Не трогай, слыш! Это моё».

Роман сидел за столом, как всегда — в потрёпанной чёрной толстовке, с лёгкой щетиной и той самой хитрой улыбкой, которую Лекс помнил лучше всего на свете.

— Лёха… — тихо, почти ласково произнёс он. — Ты всё-таки смог.

Лекс стоял посреди лаборатории в своём нынешнем теле, в потрёпанной куртке, с цепочкой на шее и свежими шрамами на руках. Он смотрел на старого друга и чувствовал, как внутри что-то болезненно сжимается.

— Я ещё не всё сделал, Ром. Далеко не всё.

Роман усмехнулся, откинулся на стуле и скрестил руки за головой.

— Ты всегда так говоришь. Помнишь ту кофеварку?

Лекс невольно улыбнулся.

— Три года чинил, сволочь такая.

— Три года! — Роман рассмеялся. — Каждый месяц говорил: «Всё, в этот раз точно выброшу». А потом снова разбирал. Потому что не мог оставить недоделанной.

Он посмотрел Лексу прямо в глаза. Улыбка стала мягче.

— Это не кофеварка, Лёха. Это мир. Целый, чёртов, сломанный мир. Но ты справишься. Ты всегда доделываешь начатое, чертов ты инженер.

Лекс опустил взгляд на свои руки. На них всё ещё была кровь — уже не Торена, а чья-то чужая, древняя.

— А если я не смогу? Не справлюсь? Если этого окажется слишком мало?

Роман встал, подошёл и положил руку ему на плечо. Рука была тёплой. Настоящей.

— Тогда ты сделаешь то, что всегда делал. Разберёшь. Поймёшь, где сломано. И починишь. Даже если на это уйдёт вся жизнь. Ты же не бросаешь проекты на полпути.

Он слегка сжал плечо.

— Я в тебя верю. Всегда верил.

Лекс резко открыл глаза.

В комнате было темно и тихо. Только слабый голубоватый свет кристалла на стене едва освещал пространство. Рядом, прижавшись к нему, мирно спала Айрин. Её дыхание было ровным, рука лежала на округлившемся животе. На её лице застыло выражение усталого покоя.

Лекс долго смотрел на неё.

Потом медленно поднял руку и коснулся цепочки на своей шее.

Она была неожиданно тёплой. По-настоящему тёплой впервые за долгое время.

Тепло разливалось по груди, разгоняя остатки ледяного ужаса, оставленного Пожирателем. Словно кто-то там, в вышине или в глубине, тихо сказал: «Ты не один дружище».

Лекс осторожно обнял Айрин, прижал её ближе к себе и закрыл глаза.

— Я доделаю, — едва слышно прошептал он в темноту. — Обещаю.

За окном тихо падал снег, укрывая кровавые следы вчерашней битвы. А в груди Лекса, впервые за многие дни, теплилась не только усталость, но и тихая, очень упрямая надежда.

Интерлюдия 2. Дар Леса

Пока на Равнинах у Красных гор гремела битва, а небо разрывалось от божественного пламени и тьмы Пустоты, в другом месте мира происходило своё, тихое и древнее чудо.

Великий древний Лес.

Терн шёл первым, бесшумно, словно сам был частью этого бесконечного зелёного океана. За ним следовало два десятка сильванов — лучших следопытов и воинов Серебряного Круга. Их лица были покрыты ритуальными узорами из белой глины и сока светящихся грибов. Глаза горели сосредоточенным зелёным огнём.

Лес говорил с ними.

Не словами — шелестом листьев, движением корней, едва уловимым ароматом в воздухе. Карты, найденные в «Сердце Ингрии», лишь указывали направление. Настоящий путь показывал сам Лес.

— Дальше, — тихо произнёс Терн, положив ладонь на ствол огромного дуба. Кора под его пальцами слегка засветилась. — Он ждёт нас.

Они спускались всё глубже, туда, где кроны деревьев смыкались так плотно, что дневной свет превращался в изумрудные сумерки. Корни становились толще человеческих тел, переплетаясь в причудливые арки и туннели. Воздух был тяжёлым, насыщенным силой.

Наконец они вышли на небольшую поляну, в центре которой стоял Древнейший — дерево, чей возраст, казалось, измерялся не веками, а эпохами. Его корни поднимались из земли, словно стены древней крепости.

Терн опустился на одно колено и коснулся мха у основания ствола.

— Мы пришли, как было обещано.

На мгновение всё стихло. Даже ветер замолчал.

А потом земля дрогнула.

Корни Древнейшего медленно разошлись, открывая спуск в подземную полость. Воздух, вырвавшийся оттуда, был сухим и странно чистым запах металла, озона и чего-то очень старого.

Сильваны спустились вниз.

Перед ними открылся законсервированный склад Древних.

Ряды герметичных ящиков из матового чёрного сплава. На каждом — едва заметные символы, светящиеся мягким голубым светом. Терн подошёл к ближайшему и провёл по нему пальцами. Крышка бесшумно отъехала в сторону.

Внутри, аккуратно уложенные в пеноподобный материал, лежали импульсные винтовки. Рядом — компактные пулемёты, гранаты с кристаллическими вставками, складные силовые щиты и длинные контейнеры с патронами, отлитыми из звёздного железа. Оружие выглядело так, будто его изготовили вчера, хотя пролежало здесь тысячи лет.

Один из сильванов благоговейно коснулся ствола винтовки.

— Это… оружие богов?

Терн покачал головой. Он взял винтовку в руки. Она была лёгкой, идеально сбалансированной. Приклад мягко прижался к плечу, словно узнал хозяина.

— Нет. Это оружие тех, кто был до богов. Лес говорит… — Терн закрыл глаза, прислушиваясь к чему-то, видимому только ему. — Лес говорит, что это — ваше. Забирайте. Время пришло.

Сильваны не стали спорить. Они работали быстро и молча, упаковывая оружие в специальные мешки из живой коры, которые сами плелись вокруг добычи. Каждый ящик, каждый контейнер они забирали с почтением, словно снимали сокровище с алтаря.

Когда отряд вышел обратно на поверхность, солнце уже клонилось к закату. На плечах сильванов лежала тяжесть, которая могла изменить ход войны.

Через три дня они достигли Стального Шпиля.

Лекс стоял на верхней площадке центральной башни, глядя на север, когда ему доложили о прибытии. Он спустился вниз усталый, покрытый пылью и копотью после недавних боёв.

А потом увидел.

Два десятка сильванов в лесных плащах стояли во внутреннем дворе. Перед ними — аккуратные ряды чёрных ящиков. Терн шагнул вперёд и молча открыл один из них.

Лекс замер.

Он медленно подошёл, опустился на корточки и взял в руки импульсную винтовку. Провёл пальцами по прохладному металлу. Щелкнул предохранителем. Оружие отозвалось тихим, довольным гулом.

Впервые за очень долгое время на лице Лекса появилась настоящая, широкая улыбка.

Он поднял взгляд на Терна.

— Это… это изменит всё.

Терн кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.

— Лес так сказал. Мы просто принесли.

Лекс встал, всё ещё держа винтовку в руках, и посмотрел на собравшихся вокруг воинов, дворфов и сталкеров.

— Сегодня у нас появился огромный шанс не просто выжить.

Он поднял оружие.

— А победить.

Конец 1 Акта

Акт II: Гнев небес

Глава 15. Совет Тьмы

Начало месяца Менельмос, 2003 г. Э.С. Глубокая ночь Чёрная цитадель в Запретных землях — Зал Вечной Ночи

В зале не было стен.

Только колонны массивные, чёрные, отполированные до зеркального блеска, они уходили в темноту, теряясь где-то высоко над головой. Их было больше, чем могло поместиться в таком помещении: если долго смотреть между двумя колоннами, между ними появлялась третья, а потом исчезала как будто её и не было, стоило только моргнуть. Иногда казалось, что потолок исчезает в бесконечной высоте; а иногда — что он находится почти над самой головой, давит, пригибает к земле. Пол был гладким, как замёрзшая вода, но абсолютно ровным и не отражал ничего — ни колонн, ни света, ни тех, кто стоял на нём. Воздух был холодным и стерильным, лишённым даже намёка на жизнь. Ни запаха, ни движения, ни звука. Только тишина. Абсолютная, всепоглощающая тишина, которая была здесь задолго до того, как появились первые боги.

В центре зала, над невысоким пьедесталом, пульсировала проекция. Обелиск. Тот самый, что стоял в Глубинной Бездне. Его изображение было увеличено в десятки раз, и каждая трещина на его поверхности была видна в мельчайших деталях. Багровый свет, сочившийся из этих трещин, отбрасывал на колонны длинные, дрожащие тени, отчего казалось, что сам камень вокруг оживает и дышит. Один из багровых лучей, тонкий, как игла, стремился ввысь, теряясь в несуществующем потолке, и никто не задавался вопросом, как такое возможно, да и попросту некому было задаваться если честно. Все, кто находился в этом зале уже давно не задавали столь приземленные вопросы.

Вокруг проекции собирались семеро. Они собрались после первой пробы сил. Что бы наметить следующие шаги.

Они не пришли в обычном понимании этого смысла, они просто возникли, как будто всегда тут и были. Один за другим, беззвучно, словно соткавшись из самой первозданной тьмы. Они не приветствовали друг друга. Им и не нужно было. Они знали друг друга пятнадцать тысяч лет достаточно долго, чтобы слова стали излишними. Как, впрочем, и другие проявления эмоций.

Первым — как всегда — появился Верховный Лич Архон.

Он занял центральное место, встав прямо перед проекцией. Его серый балахон, расшитый серебряными нитями заклинаний, не колыхался при ходьбе — Архон не ходил, а скользил, едва касаясь пола. Лица его не было видно — только два голубых огонька, горевших в глубоких провалах капюшона. Они мерцали ровно, спокойно, но в этом спокойствии было что-то бесконечно жуткое. Он не дышал. Ему не нужно было дышать, мертвое не дышит. Он просто стоял и смотрел на проекцию обелиска, его пальцы, тонкие и длинные, сжимали посох, увенчанный чёрным кристаллом.

Свет в глазницах на краткое мгновение погас. И как только разгорелся снова. Проекция обелиска уже была немного ближе. Он не помнил, чтобы она двигалась.

Архон помнил всё. Последний раз этот зал был полон света, когда солнце ещё всходило над Первым Морем — морем, которого больше не существовало, которое высохло раньше, чем появились первые люди. Тогда ещё не существовало ни людей, ни драконидов, ни даже эльфов в том виде, в каком они известны сейчас. Тогда были только Изначальные — и он, Верховный магистр Первого Круга.

Он помнил, как пятнадцать тысяч лет назад, будучи ещё смертным, он первым осмелился заглянуть за грань. Помнил, как его коллеги называли его безумцем, как они смеялись над его теориями, как запретили ему продолжать исследования. Помнил, как Пустота впервые заговорила с ним — не голосом, а тишиной, которая была громче любого крика. Помнил, как он открыл портал — не из гордости, не из жажды власти, а из чистого, незамутнённого стремления к знанию. И помнил, как это знание поглотило его без остатка.

Теперь он служил Пустоте. Не из-за страха. Не из корысти. Из убеждения. Жизнь была ошибкой. Бытие — болезнью, случайной флуктуацией в изначальной гармонии небытия. Все эти люди, дворфы, эльфы, дракониды — они страдали, умирали, любили, ненавидели, и всё это было абсолютно бессмысленно, потому что в конце их ждала только пустота. Так не лучше ли вернуться к ней сейчас? Не лучше ли исцелить этот мир, вернув его в изначальное, здоровое состояние?

Архон верил в это. И эта вера делала его самым опасным из Семерых.

— Хозяин скоро заговорит с нами, — произнёс он, его голос, похожий на шелест сухих листьев, разнёсся по залу. — Приготовьтесь.

Мор'Тал, Теневой Клинок, появился вторым. Его тело — если это можно было назвать телом — было соткано из сгустков чистой тьмы, пронизанных багровыми жилами. Контуры драконида угадывались в нём: мощные плечи, длинные руки, когти, оставляющие в воздухе тающий багровый след. Но лица не было — только два багровых уголька, горящих в темноте. Он нетерпеливо переминался, его когти то и дело сжимались, словно он уже представлял, как вонзает их в плоть врага. На мгновение у него стало две тени, расходящихся в разные стороны, — одна рычала вместе с ним, другая продолжала спокойно стоять, — но никто не обратил на это внимания, даже сам Мор'Тал.

Когда-то, тысячи лет назад, Мор'Тал был вождём величайшего прайда драконидов. Его имя произносили с трепетом, его когти помнили вкус крови сотен врагов. Но в погоне за силой он обратился к Пустоте — и Пустота ответила. Она дала ему то, о чём он просил: неосязаемость, скорость, способность проходить сквозь стены и становиться невидимым. Но взамен она забрала его плоть. Его чешую. Его лицо. Его имя. Теперь он был просто Теневым Клинком — оружием без души, жаждущим только одного: битвы, множества битв.

— Долго, прорычал он, его голос был похож на скрежет металла о кость. — Слишком долго. Мои легионы застоялись.

— Твои легионы, стая голодных псов, раздался холодный, мелодичный голос. — Они готовы разорвать любого, на кого ты укажешь. Но этого слишком мало.

Ледяная Королева Силь'Ара появилась третьей. В отличие от Мор'Тала, она была прекрасна, той страшной, нечеловеческой красотой, от которой кровь стынет в жилах от одного взгляда. Высокая, стройная, с кожей белее снега и глазами пустыми белыми сферами, в которых не было ни зрачков, ни отблеска души. Её волосы, серебристые и длинные, спадали до самого пола, а на голове сияла корона, не из золота или серебра, а из острых ледяных осколков. Которые вросли прямо в череп королеве. И каждый из осколков содержал чей-то застывший крик. Она не шла она плыла, едва касаясь пола, воздух вокруг неё становился холоднее.

Когда-то Силь'Ара была жрицей Нергал. Но богиня тьмы давала ей недостаточно слишком мало боли, слишком мало страданий. Силь'Ара жаждала намного большего. И она нашла это в служении Ки'Тар, Ледяной Госпоже Боли. Теперь она не чувствовала ничего ни тепла, ни радости, ни печали. Только наслаждение от чужой боли, от чужого страха, от чужих криков. Она коллекционировала моменты агонии так же, как эльфийские аристократы коллекционируют произведения искусства.

— Твои псы, Мор'Тал, продолжала она, усаживаясь в кресло из застывшей крови, хороши для первого удара. Но когда враг оправится, когда он начнёт сопротивляться вот тогда на сцену выйду уже я. И тогда они поймут, что зря сражаются за свою бессмысленную жизнь.

Мор'Тал повернулся к ней, его тень угрожающе всколыхнулась. Одна тень. Вторая так и осталась стоять неподвижно, словно наблюдая за происходящим со стороны.

— Ты смеешь...

— Я констатирую лишь факт, холодно улыбнулась Силь'Ара.

— Ты молот. Грубый, тяжёлый, сокрушающий. А я скальпель. И когда придёт время, именно мой удар будет решающим.

— Тихо, произнёс Архон, и оба мгновенно замолчали.

— Здесь не место для споров. Мы слуги единой цели. Не забывайте об этом никогда.

Гниющий Лорд Морбус появился четвёртым. Он не возник из тьмы, как остальные, он просто был здесь, у колонны, словно стоял тут всегда, просто никто не хотел на него смотреть. Его тело было горой разлагающейся плоти, с которой капала гнойная слизь. Там, где он стоял, камень покрывался плесенью, а воздух наполнялся сладковатым, тошнотворным запахом гнили. Когда-то Морбус был дворфом талантливым каменотёсом, искавшим секреты вечной жизни. О да он нашёл их. Но не там, где искал. Век'Лор, Пожиратель Форм, даровал ему бессмертие, но такое, о каком Морбус не просил. Его тело не могло умереть, но и не могло жить. Оно вечно разлагалось, вечно гнило, и не было в мире силы, способной это остановить. Морбус мечтал о дне, когда Пожиратель выйдет и это всё прекратится, но всякий раз, когда голос обращался к нему напрямую, ему хотелось стать меньше. Раствориться. Исчезнуть. Он никогда не признался бы в этом даже себе.

— Я слышал, прохрипел он, его голос был похож на бульканье болотной жижи.

— Я слышал всё. Мир всё ещё жив. Всё ещё цветёт. Всё ещё... гниёт.

— Он издал звук, похожий на смех.

— Но не так, как я. Никто не гниёт так, как я. А это плохо, очень плохо.

— Ты получишь свою долю, пообещал Архон.

— Когда придёт время.

Пятый не произнёс ни единого слова. Нулл, Безмолвный Странник, стоял неподвижно, и даже воздух вокруг него, казалось, замер. Он был ниже остальных, тоньше, его чёрный балахон скрывал всё не было видно ни лица, ни рук, ни ног. Только пустота. Пустота, принявшая форму человека. Нулл не говорил вообще никогда. Его мысли не читались. Его присутствие ощущалось только по холоду, который расползался от него во все стороны, и по тишине, которая становилась ещё тише там, где он стоял. Он был слугой Н'гарока, Шепчущего в Пустоте, и его задачей было стирать. Не убивать, убийство оставляет тело, память, след. Стирать. Так, чтобы от жертвы не осталось ничего ни плоти, ни души, ни воспоминания.

Даже другие Архитекторы избегали смотреть на него.

Шестой была Мать Скорби. Она не имела формы только огромную, бесформенную массу плоти, покрытую десятками ртов и глаз. Рты открывались и закрывались, издавая тихие, жалобные стоны. Глаза моргали несинхронно, и в каждом из них плескалась боль и ужас, но не её собственная, а та, что она собирала по всему миру. Из её тела то и дело выпадали мелкие демоны боли крошечные твари с жалами, которые тут же разбегались в стороны, прячась где только могли, ожидая свою жертву. Мать Скорби не обладала разумом в привычном смысле она была ульем, инстинктом, голодом. Её единственной целью было распространение боли.

Седьмым был Жнец Душ. Гигантский, выше всех остальных, он возвышался над проекцией обелиска, его череп, лишённый плоти, скалился в вечной, безрадостной усмешке. В руках он держал косу, длинную, изогнутую, с лезвием из чистого, пульсирующего эфира, которое мерцало в такт биению какого-то далёкого, нечеловеческого сердца. Жнец молчал. Он тоже всегда молчал. Но его молчание было иным, чем у Нулла. Это было терпение. Терпение жнеца, который знает, что урожай рано или поздно созреет. И он придет его собирать. Он не испытывал ни ненависти, ни радости, ни печали. Он просто считал.

Архон поднял руку, и все замолчали. Даже стоны Матери Скорби стихли.

Проекция Трещины в центре зала за пульсировала ярче. Багровый свет стал почти невыносимым, воздух задрожал от низкой, глубинной вибрации. А потом раздался Голос.

Он не был звуком ни одно ухо, ни одно живое существо не могло его услышать. Это была вибрация, проходящая сквозь камень, сквозь эфир, сквозь саму ткань реальности. Она пронизывала каждого из Семерых до основания их сущности, и каждый воспринимал её по-своему. Но было и общее. Когда зазвучал Голос, все мысли оборвались. Все чувства погасли. Осталась только воля Хозяина.

Мор'Тал замолчал на полуслове. Не потому, что испугался. Просто внезапно забыл, что хотел сказать. Его собственная ярость, только что кипевшая в его не-крови, показалась ему далёкой и неважной, как детская обида.

Силь'Ара на мгновение забыла собственное имя. А когда вспомнила, оно показалось ей чужим. Каким-то лишним, ненужным.

Морбусу захотелось стать еще меньше. Раствориться. Исчезнуть. Как всегда, когда Хозяин говорил с ним напрямую.

Даже Жнец Душ опустил косу. Не потому, что ему приказали. Потому что иначе не мог.

Нулл не воспринял ничего. Он сам был тишиной.

Архон услышал приказ. Холодный, точный, как формула заклинания. Но в середине приказа он вдруг осознал, что не понимает отдельного слова, слова, которое только что понимал, которое было частью его собственного мышления. Он замер, и Голос Пожирателя закончил фразу за него, заполнив пустоту смыслом, который Архон не мог осознать самостоятельно. Он склонил голову, принимая волю Хозяина, чувствуя, как по его сущности пробегает трещина, тонкая, едва заметная.

Мор'Тал услышал боевой клич. Зов, от которого его не-кровь вскипела невыносимой жаждой битвы. Но вместе с кличем пришло что-то ещё, воспоминание. Не его. Чужое. О битве, в которой он никогда не участвовал, о враге, которого никогда не видел, о смерти, которую никогда не переживал. Он тряхнул головой, и наваждение исчезло. Осталась только чистая, незамутнённая ярость.

Силь'Ара услышала обещание. Не слов ощущение. Ощущение боли, такой чистой, такой глубокой, что её пустые белые глаза на мгновение вспыхнули наслаждением. Она провела пальцем по короне, и один из ледяных осколков зазвенел, издавая приглушённый крик.

Морбус не услышал ничего, но он унюхал. Запах гнили, разложения, плесени, запах жизни, которая вот-вот начнёт умирать. Его тело содрогнулось от предвкушения.

Мать Скорби почувствовала волну боли такую мощную, что каждый из её десятков ртов издал стон наслаждения, а каждый из её десятков глаз наполнился чёрной жидкостью. Из её тела выпали новые демоны, они побежали прочь, прятаться в темноте.

Жнец Душ не услышал ничего, но он увидел. Перед его внутренним взором промелькнули миллионы душ, которые ему предстояло собрать. Его коса вспыхнула ярче, он чуть заметно кивнул единственный жест, который он позволял себе.

Каждому показалось, что прошло несколько часов. На самом деле лишь одно мгновение.

Смысл Голоса был един для всех. Не в словах в образах. В ощущениях. В приказе, который невозможно было ослушаться:

«Из-за смерти бога. Трещина расширяется. Барьер как старая кожа. Скоро лопнет.

Вы хорошо мне послужили.

Но есть узел. Наследник. Человек. Лекс.

У него Пепельная Вечность. Ключ. Замок.

Если он дойдёт барьер вновь встанет.

Не дайте ему дойти».

Архон попытался склонить голову, но понял, что уже склонил её, не помнил, в какой момент. Его голубые огоньки-глаза чуть мерцали.

— Мы должны... начал он и осёкся.

Он забыл следующее слово. Простое слово. Слово, которое он произносил тысячи раз. Его не было. Пустота на его месте казалась бездонной.

— ...ударить, закончил Голос за него, Архон почувствовал, как смысл возвращается, но вместе с ним приходит холод, не снаружи, а изнутри, из той самой пустоты, которая только что зияла в его сознании.

— Да, произнёс он.

— Мы ударим сейчас. Немедленно.

Он поднял руку, чтобы указать на карту, и замер. Его рука уже была поднята. Он не помнил, когда поднял её. Мгновение назад она лежала на посохе. Или нет? Он не был уверен.

Мор'Тал оскалился, обнажая клыки из чистой тьмы, пытаясь скрыть замешательство, которое только что испытал.

— Дай мне легионы. Я прорвусь к его логову и принесу тебе его голову.

Силь'Ара холодно улыбнулась, и её голос сочился ядом.

— Ты уже пробовал, Теневой Клинок. В прошлой войне. И отступил.

Мор'Тал развернулся к ней, его тень всколыхнулась, как разъярённый зверь. Одна тень. Вторая осталась неподвижной.

— Я не отступал! Я перегруппировался!

— Тихо, произнёс Архон, и оба немедленно замолчали.

— Споры бессмысленны. Наследник сам пойдёт к Трещине. Наша задача не дать ему дойти.

Он простёр руку, и над проекцией Трещины развернулась голографическая карта континента точная, детальная, украденная из архивов Древних тысячи лет назад и с тех пор хранившаяся в памяти Архона. Горы, реки, города, дороги всё было видно, как на ладони.

Архон обвёл взглядом остальных, его голос изменился. Он больше не звучал как голос полководца, раздающего приказы. Он звучал как голос жреца, служащего литургию. Как голос самой Пустоты, говорящей через своего верховного слугу.

— Мы забыли, кем были, произнёс он, слова падали в тишину, как камни в воду.

— И стали тем, чем должны стать каждый.

Он повернулся к Мор'Талу.

— Мор'Тал. Ты — первый удар. Война.

К Теневому Клинку не требовалось обращаться дважды. Он склонил голову, его когти сжались, рассекая воздух.

— Силь'Ара. Замкнёшь лёд. Страдание.

Она улыбнулась, тонко, почти ласково. Деталей не требовалось. Она знала, что делать.

— Морбус. Заставишь мир разлагаться. Разложение.

Он издал булькающий звук. С него было довольно.

— Мать Скорби. Твои дети заставят их корчиться. Боль.

Она застонала громче, и из её тела выпали новые демоны.

— Жнец. Соберёшь души. Неизбежность.

Жнец молча кивнул. Его коса вспыхнула ярче.

— Нулл. Сотри Наследника. Забвение.

Нулл не ответил. Только холод вокруг него стал чуть сильнее, и тишина чуть глубже.

Архон замолчал. Тишина стала почти осязаемой. А потом он произнёс, не как приказ, а как свершившийся факт:

— Я. Само отрицание жизни.

Он обвёл взглядом остальных, и в его голосе зазвучала древняя, почти библейская мощь.

— Мы семь лезвий. Семь печатей. Семь аспектов конца. Наследник уже трижды сорвал наши замыслы. Но он смертен. Он человек. А люди...

— ...шум, перебил Голос Пожирателя, и Архон осёкся.

Голос продолжал, не словами, а образами, впечатывающийся прямо в сознание:

«Города, шум.

Наследник, узел.

Разрежьте узел.

Остальное уже мертво».

— Мы выступаем на рассвете, закончил Архон. Больше не должно быть ошибок.

Они расходились молча, каждый в свою тьму, в свой холод, в свою пустоту. Последним ушёл Архон. Он стоял у проекции Трещины и смотрел, как расширяются багровые трещины на обелиске. Почти незаметно, медленно очень медленно. Его голубые огоньки-глаза мерцали единственное, что осталось от эльфийского мага, которым он был когда-то. От эльфа, которым он был когда-то. Он поднял руку и осёкся. Уже поднятую руку. Что было нелепо. Второй раз. Он не помнил, когда поднял её впервые.

А потом он заметил, что его пальцы дрожат.

Едва заметно. Тонкая, предательская дрожь, которую невозможно было скрыть.

Архон смотрел на неё долго, не в силах отвести взгляд. Не от страха. Не от холода. От присутствия Хозяина. От того, что каждый раз, когда Голос звучал в его сознании, что-то внутри него трескалось и он не знал, сколько ещё таких трещин сможет выдержать, прежде чем рассыпаться окончательно.

Он медленно сжал пальцы в кулак. Дрожь прекратилась. Но злость осталась. Не на Хозяина, на себя. На собственную слабость, которую он не мог контролировать.

— Пятнадцать тысяч лет, прошептал он.

— Пятнадцать тысяч лет. А я всё ещё...

Он не закончил. Развернулся и скрылся во тьме, из которой пришёл.

В Зале Вечной Ночи снова стало тихо. Только проекция обелиска пульсировала, и багровый свет отражался в зеркальном полу, который не отражал ничего.

А потом багровая трещина стала чуточку шире.

Совсем немного. На толщину волоса. Настолько немного, что этого невозможно было заметить. Но зеркальный пол под проекцией тот самый, что не отражал ничего пятнадцать тысяч лет, впервые что-то отразил.

Не зал. Не колонны. Не ушедших Архитекторов.

Чью-то исполинскую ладонь. Медленно, почти нежно прижимавшуюся к внутренней стороне реальности. Туда, где барьер был тоньше всего. К трещине. К выходу.

Через мгновение отражение исчезло.

Но тишина, наступившая после, была иной.

Уже не пустой.

Ожидающей.

Глава 16. Перед тем, как уйти

Месяц Аэрилон — Тирион, 2003 г. Э.С. Ранняя весна Стальной Шпиль — командный центр

Весна в Шпиле начиналась незаметно. Снег таял на каменных стенах, оставляя влажные разводы, а в воздухе появился тот особый запах, смесь сырого камня, оттаявшей земли и далёкого дыма, который бывает только в городах, переживших долгую зиму. Но Лекс не замечал красоты весны. Он стоял у окна командного центра, глядя на горы, и думал только о том, что времени больше совсем нет.

Если Архитекторы правы, война шла не за города. Она шла за него самого. Он всё чаще ловил себя на мысли: если он погибнет, погибнет и мир. Не потому, что он был незаменим. Потому что он был ключевым узлом. Тем самым ключом и замком. И он просто не имел права сломаться.

Сегодня они должны были решить очень важную деталь, как, кто и где будет воевать.

Зал, который когда-то служил тронным залом Магистериума, теперь был переоборудован под военный штаб. Со стен исчезли вычурные гобелены с эльфийскими гербами, их место заняли карты, испещрённые пометками. Вдоль стен стояли столы с чертежами, образцами оружия и кристаллами-связками. В центре, на массивном дубовом столе, который раньше использовали для пиршеств, была разложена огромная карта континента. На ней алели три круга: Механос, Стальгорн, Шпиль. Три точки, от которых сейчас зависела судьба мира.

За стенами зала, во дворах и на нижних ярусах, кипела работа. Тысячи солдат грузили обозы, проверяли оружие, прощались с семьями. Женщины вплетали в наконечники копий алые ленточки, старый ингрийский обычай, суливший успех и возвращение. Дети махали уходящим отрядам, ещё не понимая, куда уходят их отцы.

Жрецы Кователя и Лирны в импровизированных храмах благословляли боевые знамёна. Кузнецы работали без сна и отдыха, стук молотов не затихал ни на минуту. Над башнями кружили грифоны, их пронзительные крики эхом разносились над городом. Колонны беженцев, уходящих в леса, растянулись до самого горизонта. Шпиль готовился к войне, не к битве, а к самой страшной, невиданной ранее войне. К той, что решает судьбы миров.

Люди собирались медленно. Первыми, как всегда, пришли Кор-Дум и Грым. Старый дворф тяжело опирался на посох, его рана всё ещё давала о себе знать, хотя он и отказывался признавать это. Грым шёл рядом, готовый поддержать отца, если тот споткнётся. Писк сидел у него на плече, тихо жужжа и сканируя помещение, привычка, от которой дроид не мог избавиться даже в безопасном месте.

— Опять совещание, проворчал Кор-Дум, опускаясь на стул.

— Третий раз за неделю. Скоро будем совещаться чаще, чем ковать.

— Лучше совещаться, чем сражаться вслепую, ответил Лекс, не оборачиваясь.

— Это да, не поспоришь, согласился дворф.

— Но от разговоров мечи не станут острее.

— Зато станет острее и точнее план.

Кор-Дум хмыкнул, но ничего не ответил. Он знал: Лекс прав.

Постепенно зал наполнялся. Клык и Шило вошли вместе, как всегда, плечом к плечу. Сталкер выглядел уставшим: последние дни он провёл в разведке, изучая подходы к Шпилю и проверяя посты. Шило, напротив, был бодр и даже насвистывал какую-то мелодию, но Лекс знал: это маска. Шило всегда становился веселее, когда нервничал.

Серафима вошла в своём обычном сером платье. Её амулет, золотая шестерёнка, мерцал ровным, спокойным светом. Она выглядела умиротворённой, почти просветлённой, Лекс на мгновение задумался: что она видит? Что чувствует? Он так и не научился понимать её до конца, но доверял ей безоговорочно.

Эринния, как всегда, появилась бесшумно. Она встала у стены, скрестив руки, её золотая жилка пульсировала в такт сердцу. Она ничего не говорила, но её присутствие ощущалось всеми, как тихая, несокрушимая сила.

Грук вошёл, пригнувшись в дверях. Его плечи были покрыты свежими шрамами, следы недавних стычек с воинством божеств и порождениями Пустоты. За ним следовал Крэш, вождь драконидов, чья чешуя отливала сталью в свете факелов. Они были полными противоположностями: Грук, грубая, неостановимая сила, Крэш, холодный, расчётливый стратег. Но сейчас они стояли рядом, и это было символом того, как изменился мир.

Лаэрон, эльфийский союзник, держался чуть в стороне. Он был единственным представителем своего народа на этом совете, и это было его осознанным выбором. Дом Силь'Верен подтвердил свою верность союзу, прислав отряд магов и воинов, и Лаэрон был их голосом.

Эрвин, старый ингриец, вошёл последним из людей. Он опирался на свой неизменный посох, его лицо, изрезанное морщинами, было спокойным. Он видел слишком много войн, чтобы бояться ещё одной.

И, наконец, появилась Айрин.

Она вошла в зал, и все разговоры стихли. Она была в лёгком доспехе, надетом поверх платья. Корона из звёздного железа мерцала на её голове мягким серебристым светом. Живот, теперь уже большой, седьмой месяц, был виден всем, но она продолжала держаться прямо, с тем достоинством, которое заставляло даже самых суровых воинов склонять головы. Можно было только догадываться чего для неё это стоило. Лекс на мгновение задержал на ней взгляд, она ответила ему лёгкой, едва заметной улыбкой. Этого было достаточно.

Но совет ещё не начался. Лекс ждал. И когда воздух в зале внезапно потеплел, а свечи на мгновение вспыхнули ярче, он понял: они здесь. Они пришли.

Кователь и Лирна появились одновременно. Они не входили, они просто возникли в центре зала, как два сгустка света. Кователь принял форму могучего кузнеца с молотом на плече. Его глаза горели огнём раскалённого горна, а борода, казалось, была выкована из расплавленной меди. Лирна была его абсолютной противоположностью: струящаяся вода, свет, переливающийся всеми оттенками зелени и голубизны. От неё исходило тепло, не физическое, а то, что согревает душу.

— Мы здесь, произнёс Кователь, его голос прозвучал как удар молота о наковальню. Говори, Наследник.

Лекс обвёл внимательным взглядом всех собравшихся. Все, кто был ему дорог. Все, кто верил в него. Всех, кто был готов умереть за этот мир. Он чувствовал тяжесть этого момента, тяжесть, которая давила на его плечи, но не могла согнуть.

Он сегодня не распределял армии. Он распределял тех, кто, возможно, никогда больше не увидит друг друга. Никто не произнёс этого вслух. Но каждый понимал: в следующий раз они могут встретиться уже только в памяти друг друга.

— Спасибо, что пришли, начал он.

— Я знаю, что многие из вас прошли долгий путь.

Знаю, что многие очень устали. Но времени на отдых у нас больше нет. Он подошёл к карте и указал на три алеющих круга.

— Пустота неотвратимо наступает. Мы не знаем точно, когда Пожиратель нанесёт удар, но знаем, что это произойдёт очень скоро. Может быть, через месяц. Может быть, через неделю. Может быть, уже завтра. Поэтому мы должны быть готовы.

Он оглядел зал.

— Я предлагаю распределить силы по трём ключевым точкам. Механос, Стальгорн, Шпиль. Если мы удержим эти три города, у нас ещё будет шанс. Если потеряем хотя бы один, шансов не будет.

Кор-Дум хмыкнул.

— Логично. Но кто куда?

— Механос, южный оплот. Это наш главный источник ресурсов, кузницы, торговые пути. Если он падёт, мы потеряем всё. Поэтому я предлагаю отправить туда Лирну. Он повернулся к богине.

— Ты сможешь защитить город?

Лирна склонила голову. Её голос звучал как журчание весеннего ручья. Она протянула руку и коснулась карты там, где был отмечен Механос. Тонкие серебристые линии, словно русла рек, на мгновение проступили под её пальцами и погасли.

— Я смогу. Мои воды смоют скверну, а мои жрицы исцелят раненых. Пока течёт хоть одна река, надежда не умрёт. Но меня одной недостаточно. Нужна поддержка.

— Ты её получишь.

Клык, Шило, вы возглавите оборону. Грук, ты и твои орки пойдешь с ними. И Зиг со своими гоблинами, он знает город лучше всех. Мать Иллария займётся снабжением. Она уже доказала, что может организовать людей.

Клык кивнул. Его лицо было спокойным, но в глазах горел холодный огонь.

— Сделаем. Механос, наш город. Мы его не сдадим.

— Стальгорн, продолжал Лекс.

— Подземная твердыня дворфов.

Там, под горами, мы сможем переждать первый удар и нанести ответный. Кователь, ты знаешь эти залы лучше всех. Ты поведёшь оборону. Кор-Дум, ты пойдёшь с ним.

Старый дворф ударил кулаком по столу.

— Наконец-то!

А то я уже думал, что меня спишут в обоз!

— Ты нужен там, твёрдо сказал Лекс.

— Хельга Стальная Коса и кланы Стального Молота и Глубинных Странников уже готовят город к осаде.

Они ждут вас. Кователь поднял молот и опустил ладонь на карту, туда, где темнели горы Стальгорна. На мгновение алая точка под его рукой вспыхнула оранжевым, словно в глубине горы разгорелся горн.

— Сталь ломается.

Воля, никогда. Стальгорн стоял тысячи лет. Выстоит и сейчас.

— И наконец, Шпиль.

— Лекс указал на центральный круг.

— Здесь останусь я.

Айрин, ты командуешь резервом. Серафима, твоя искра будет нужна раненым. Эринния, ты будешь нашей защитой. Грым, ты и Писк нужны мне здесь, в мастерских. Лаэрон, твои маги усилят оборону. Терн и сильваны, вы знаете лес. Если враг ударит с той стороны, вы отступите к шпилю и предупредите нас.

Крэш, до сих пор молчавший, шагнул вперёд.

— А мои дракониды?

Мы не привыкли сидеть за стенами. Мы, охотники. Мы задыхаемся в каменных норах. Лекс посмотрел на него.

— Ты поведёшь мобильные отряды.

Твои воины быстры и смертоносны. Вы будете действовать там, где враг не ждёт. Ударите с флангов, зайдёте в тыл, посеете панику. Ты, мой стратегический козырь, Крэш. Используй это с умом.

Драконид склонил голову, на его морде мелькнуло удовлетворение.

— Это мне нравится, это мне подходит.

Лекс обвёл взглядом собравшихся. Никто не спорил, время споров прошло. Когда он заговорил о детях, которые ещё не родились, о стариках, которые уже прожили свою жизнь, Айрин непроизвольно опустила ладонь на живот. Она ничего не сказала. Но все, кто смотрел на неё в этот момент, поняли: этот бой она приняла не как королева. Как мать.

— Тогда идите, все по местам, сказал Лекс.

— Времени мало.

Пусть каждый из вас знает: мы будем сражаться не за земли, не за власть, не за богов. Мы будем сражаться за тех, кто не может сражаться сам. За детей, даже за тех которые ещё не родились. За стариков, которые уже прожили свою жизнь. За всех, кто верит в нас. Мы не отступим. Мы не сдадимся. Мы победим.

Никто не двинулся сразу. Каждый ещё раз посмотрел на карту. Ещё несколько минут назад три алых круга были простыми обозначениями на пергаменте. Теперь они стали. Голосами. Судьбами тех, кто уходил. Лицами тех, кто оставался. Лицами тех, кто уже может никогда не вернётся.

Никто не закричал в ответ. Не поднял оружие. Не ударил в щит. Каждый просто молча кивнул. Иногда молчание говорит громче любой клятвы.

А потом Кор-Дум поднял свой молот и грохнул им по столу. Этот звук был громче любых слов.

Оружие, доставленное сильванами несколько недель назад, уже заняло своё место в арсеналах. Теперь настало время учиться им пользоваться.

Во дворе старой кузницы собрались лучшие стрелки со всего Шпиля, люди, дворфы, орки, дракониды и даже пара эльфов. Они стояли полукругом перед верстаком, на котором были разложены образцы: импульсные винтовки, пулемёты, гранаты, силовые щиты. Грым стоял за верстаком, Писк жужжал рядом, проецируя голографические схемы.

— Значит так, громко сказал Грым, поднимая одну из импульсных винтовок.

— Это оружие Древних.

Оно не прощает ошибок. Если вы нажмёте не на ту кнопку, вы взорвёте себя и своих товарищей рядом. Поэтому слушайте внимательно и запоминайте. Я объясню только один раз.

Он начал инструктаж. Объяснял, как заряжать винтовки, как активировать щиты, как бросать гранаты, как менять перегретый ствол пулемёта. Его голос был спокойным, уверенным, люди слушали его, затаив дыхание.

Кор-Дум, стоявший в стороне, смотрел на сына, на его губах играла едва заметная улыбка. Он взял в руки один из силовых щитов, повертел, активировал. Вокруг него возникло мерцающее поле, слегка отливающее голубым.

— Хороши игрушки, проворчал он.

— Жаль, Древние не оставили нам свой разум.

— Они оставили, ответил подошедший Лекс.

— Просто мы ещё не всё нашли и не всё разгадали.

Шило, который с любопытством разглядывал гранату, поднял голову и широко улыбнулся. Когда Грым предостерёг от неосторожного обращения, заметив, что одно неверное движение, и можно остаться без рук, Шило только хмыкнул и, подбросив гранату в ладони, сказал со своей неизменной ироничной усмешкой:

— Моя бабка всегда говорила: «Если оно может тебя убить, оно же может тебя и спасти. Весь фокус в том, чтобы угадать, что именно оно собирается сделать в следующий момент». Она, конечно, говорила про моего деда, но к этим штукам это тоже подходит.

По двору пробежал смешок, нервный, но искренний. Даже всегда хмурый Грук не удержался и фыркнул в кулак.

— Твоя бабка была мудрой женщиной, заметил Клык, пряча улыбку.

— О да, кивнул Шило.

— А ещё она ещё говорила: «Кто много смеётся, тот долго живёт». А я, как видите, ещё и не начинал смеяться.

Смех стал громче, и напряжение, сковавшее людей перед лицом надвигающейся угрозы, немного отпустило.

Утро следующего дня выдалось холодным и ясным. Солнце только начинало подниматься над горами, окрашивая снежные вершины в розовый цвет, когда отряды начали выстраиваться у главных ворот Шпиля. Первыми уходили те, кому предстояло защищать Механос: Лирна, Клык, Шило, Грук с орками, гоблины Зига. Следом, отряд Кор-Дума, отправлявшийся в Стальгорн вместе с Кователем.

Лекс стоял на стене и смотрел вниз. Он видел, как его друзья, его семья, его армия уходят в разные стороны, и с горечью понимал: следующая их встреча может уже никогда не состояться.

Кор-Дум и Грым стояли чуть в стороне, у повозки с инструментами. Старый дворф тяжело опирался на посох, но спина его была прямой. Грым стоял рядом, его лицо было спокойным, хотя пальцы, сжимавшие ремень сумки, побелели.

— Значит, так, произнёс Кор-Дум, глядя куда-то вдаль.

— Если со мной что-то случится, не вздумай бросить работу и мстить.

Сначала закончи войну. А потом уже делай что хочешь.

— Ты понял меня?

— Да отец, я знаю, ответил Грым.

— Ты сам меня этому учил.

— Вот и помни.

— Кор-Дум наконец повернулся к сыну, пристально посмотрел ему в глаза.

— И ещё. Если я всё же не вернусь, построй мне хорошую гробницу. Не какую-нибудь там яму, а настоящую, с рунами и статуей. Чтоб все знали: здесь лежит Кор-Дум из клана Стального Молота, который даже смерть уломал дать ему отсрочку.

— Сделаешь хреново, буду являться к тебе во снах и зудеть. Пока не исправишь.

Грым усмехнулся. В его глазах стояли слёзы, но он не смел позволить им пролиться.

— Будет тебе гробница отец! Лучшая в Стальгорне.

— Вот и славно.

— Кор-Дум одобрительно хлопнул сына по плечу, всё ещё сильной, хоть и перевязанной рукой.

— Береги Писка. Береги Лекса. Береги Айрин.

И постарайся не умереть раньше меня. У нас в роду это не принято.

— Не умру, пообещал Грым.

— Ты тоже. Выживи и вернись.

Кор-Дум хмыкнул, развернулся и, не оглядываясь, зашагал к телеге. Кователь, уже сидевший в повозке, молча протянул ему руку. Старый дворф пожал её и сел рядом. Через минуту повозка тронулась.

Грым стоял и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Писк на его плече тихо жужжал.

— Он о..бя..за..тель..но вер..нёт..ся, произнёс дроид.

— Конечно, вернётся, ответил Грым.

— Он же Кор-Дум.

Лекс поймал себя на мысли, что впервые видит, чтобы эти двое так прощались друг с другом. Он вдруг понял, что прощались они так, словно оба знали больше, чем говорили.

Тем временем колонна, уходящая в Механос, уже вытягивалась через ворота. Клык шагал впереди, его плащ развевался на ветру. За ним, Шило, который, проходя мимо стены, поднял голову, заметил Лекса, крикнул:

— Эй, командир! Ты там не скучай без нас! Моя бабка говорила: «Если умирать, то в хорошей компании». А лучшей компании, чем мы, тебе не найти!

— Я запомню! крикнул Лекс в ответ.

— Возвращайтесь живыми!

Шило помахал рукой и скрылся в толпе.

Лекс ещё долго стоял на стене, глядя вслед уходящим отрядам. Ветер трепал его волосы, солнце поднималось всё выше, тени становились короче. Где-то там, внизу, его друзья шли навстречу каждый своей судьбе. А он оставался здесь, в Шпиле, чтобы встретить свою.

Никто никого не обнимал на прощание. Никто не говорил «до встречи». Потому что все понимали цену этим словам. Они просто смотрели друг другу в глаза. Этого было более чем достаточно.

Ночью, когда город уснул, Серафима сидела в часовне.

Это была маленькая комната, которую она обустроила сама. Никаких икон, никаких статуй, никаких алтарей. Только каменные стены, деревянная скамья и свеча, горящая на подоконнике. Серафима не молилась богам, она давно перестала это делать. Она молилась самому мирозданию. Той силе, что была старше богов и древнее Древних.

Её амулет, золотая шестерёнка, мерцал ровным, спокойным светом. Она держала его в руках и чувствовала, как внутри неё пульсирует искра. Не её собственная, другая. Искра Бога-Механизма. Того, кто пожертвовал собой, чтобы дать людям надежду.

Дверь бесшумно открылась. Вошла Эринния. Она не спрашивала разрешения, она знала, что Серафима ждёт её.

— Не спится? спросила Серафима, не оборачиваясь.

— Я не нуждаюсь во сне, ответила Эринния.

— Но я пришла не поэтому.

— Я знаю.

Эринния села рядом. Её золотая жилка пульсировала мягко, тепло. Она смотрела на свою ладонь, в её глазах было что-то новое. Что-то, чего Серафима не видела раньше.

— Когда я была ею, тихо произнесла Эринния, я была пустотой.

Я не чувствовала ничего. Только чужую волю. Только приказ. А теперь... Она сжала ладонь, и жилка вспыхнула ярче.

— Теперь я чувствую.

Я чувствую их всех. Тех, кто боится. Тех, кто надеется. Тех, кто готов умереть за этот мир. И я... я хочу защищать их. Серафима взяла её за руку.

— Ты первая из нового рода. Рода не рабов и не магов. Рода защитников.

— Защитников, повторила Эринния.

— Мне нравится это слово.

— Оно твоё. Ты заслужила его.

Эринния подняла глаза на Серафиму, на мгновение её лицо, обычно бесстрастное, осветилось чем-то похожим на улыбку.

— Спасибо тебе, прошептала она.

— За твои слова, за то, что верила в меня. За то, что не боялась.

— Мне нечего было бояться, ответила Серафима.

— Ты, не тьма. Ты, свет. Просто ты ещё не знала этого.

Они сидели в часовне до самого рассвета, держась за руки, свеча на подоконнике горела ровно и спокойно, как символ надежды, которую не могла погасить даже сама Пустота.

В ту же ночь, в нескольких этажах над часовней, Лекс и Айрин лежали в своей комнате.

Она лежала на постели, положив голову ему на плечо. Он лежал рядом, гладил её по волосам, по животу и чувствовал, как под его ладонью бьётся её сердце. Медленно, размеренно, успокаивающе. Их будущий сын толкался в её животе, Лекс то и дело клал руку на него, ощущая эти движения. Каждый раз, когда он делал это, его лицо озарялось теплой особой улыбкой, которую Айрин видела только в такие моменты.

— Ты должна уехать, тихо сказал он.

— В леса, к сильванам. Там безопаснее.

— Нет, ответила она.

— Мы уже говорили об этом.

— Я знаю. Но я должен был. Нет обязан был, попробовать ещё раз.

Она повернулась к нему, её глаза встретились с его.

— Лекс, я королева. Если я убегу, они окончательно потеряют веру. Если я спрячусь, они подумают, что я боюсь. А я не боюсь. Не имею права боятся. Я... я просто хочу, чтобы наш сын родился в том мире, за который мы сражались. Не в убежище. Не в лесу, как беглецы. В свободном мире. В нашем мире.

Ребёнок вдруг толкнулся, сильно, требовательно. Айрин улыбнулась и взяла руку Лекса, прижав её к животу.

— Видишь? Уже требует идти вперёд. Весь в отца.

— Ты носишь нашего сына, повторил он, его голос дрогнул.

— Если с тобой что-то случится...

— Если со мной что-то случится, ты продолжишь сражаться, за нас обоих. Ты победишь. И вырастишь его сам.

— Айрин...

— Я знаю.

— Она прижалась к нему крепче.

— Если мы начнём жить так, будто уже проиграли, тогда Пожиратель победил ещё до битвы. А я не собираюсь ему этого позволить.

Лекс долго молчал, глядя в потолок. Потом глухо произнёс:

— Я не переживу, если потеряю кого-то из вас.

— А я не переживу, если потеряю тебя.

— Она взяла его за руку и прижала к своему животу.

— Но мы не умрём.

Мы будем жить. И наш сын будет жить. Я знаю это. Я верю в это.

Цепочка на его шее потеплела. Так, как теплела всегда, когда они были вместе и когда всё было сделанно правильно.

— Пока мир стоит, я с тобой, прошептала Айрин.

— Пока мир стоит, ответил Лекс.

Они лежали, обнявшись, смотрели, как за окном занимается рассвет. Где-то далеко, на севере, пробуждалась тьма. Где-то в Чёрной цитадели семеро Архитекторов уже отдавали приказы. Где-то легионы Пустоты готовились к маршу.

Но здесь, в маленькой комнате, двое людей были счастливы. И этого было достаточно.

Они уснули, лишь когда за окном начало светлеть.

На рассвете Лекс стоял на городской стене один.

Внизу, у главных ворот, уже выстраивались колонны. Последние отряды покидали Шпиль, уходя на юг и на восток. Он смотрел им вслед и думал о тех, кто больше может не вернутся. О тех, кто ушёл вчера и позавчера. О тех, кто останется здесь навсегда. И гнал эти мрачные мысли прочь от себя.

Сегодня Шпиль опустел. Не потому, что людей стало меньше. А потому, что лучшие уже были в дороге.

Он поднял руку, посмотрел на свою ладонь. Мозоли, шрамы, следы ожогов от искр. Рука инженера. Рука воина. Рука человека, который хотел быть одним, но никогда тем.

Он сжал ладонь в кулак. Теперь уже права на ошибку не было. Слишком многое держалось на одном человеке.

Пока солнце поднималось над Айросом, Пустота уже шла ему навстречу.

Война неизбежна.

Война началась.

Глава 17. Второе нашествие

Месяц Тирион — Лаэриэль, 2003 г. Э.С. Механос, Стальгорн, Стальной Шпиль — одновременно

Они ударили на рассвете.

Нет не с первыми лучами солнца, до них, когда горизонт уже алеет от проснувшегося солнца. В тот самый час, когда ночь ещё цепляется за землю мёртвыми пальцами, а свет только начинает робко просачиваться сквозь облака. В тот час, когда часовые на стенах зевают намного чаше, кутаясь в плащи, и мечтают о скорой смене. В тот час, когда даже самые бдительные позволяют себе на мгновение прикрыть глаза, всего на секундочку.

Они знали это. Они ждали этого.

И они ударили.

Механос. Колокол тревоги успел ударить только один раз.

На втором ударе верёвка уже висела пустой. Звонарь, старый Бертран, который служил на башне сорок лет и пережил три осады, просто рассыпался серым пеплом, даже не успев понять, что произошло. Его тень, та самая, что падала на каменный пол, сомкнулась на его горле, и он исчез.

Первыми пришли тени.

Не Глубокие Тени, а те, что были слугами Мор'Тала и умели убивать одним прикосновением. Нет, сначала пришли обычные тени. Те, что отбрасывают стены при свете факелов. Они начали вести себя неправильно. Удлиняться не в ту сторону. Дрожать, хотя пламя горело ровно. Скользить по камням, хотя ничто не двигалось.

Часовой на западной стене заметил это первым. Он смотрел, как его собственная тень та, что падала на каменную кладку, медленно, неуверенно, словно пробуя силы, потянулась к нему. Он не успел даже закричать.

Тень коснулась его сапога. А потом — щиколотки. А следом колена. И везде, где она проходила, плоть переставала быть плотью. Она становилась серой. Мёртвой. Как пепел. Как зола.

А потом начался истинный ад.

Пришли Глубокие Тени хлынули через стены, как вода сквозь трещины в дамбе. Они не ломали ворота — они просачивались сквозь них. Не карабкались на стены — они текли по ним, как расплавленная смола, только снизу вверх. Они были повсюду. В каждой щели. В каждой трещине. В каждой тени, которую отбрасывал факел.

Следом за ними волной пришли Гончие Пустоты.

Они не выли. Не рычали. Не издавали ни единого звука. Только их глаза, два багровых уголька горели в темноте, их когти, оставляющие в камне глубокие борозды, скрежетали по мостовой. Они были размером с лошадь, но двигались быстрее, чем любое живое существо. Их пасти не закрывались, они были распахнуты в вечном, неутолимом голоде. Они бежали только к одной цели. Прямо на ворота. Прямо на людей.

А на крыше старого пакгауза, на самой границе между Нижним и Верхним городом, стоял Мор'Тал.

Он не двигался. Его плащ, сотканный из чистой тьмы, сливался с тенями так, что даже эфирное зрение не сразу могло различить его. Две тени расходились от него в разные стороны, одна застыла неподвижно, вторая пульсировала, подрагивая в такт битве. Он наблюдал. Он ждал. Его когти, оставляющие в воздухе тающий багровый след, были сжаты, но он не спешил вступать в бой. Он был авангардом. Первым ударом. И его задача была проста: измотать, посеять панику, заставить врага истечь кровью. А для этого не обязательно убивать самому. Достаточно просто направить стаю.

Лирна встретила их у ворот.

Она стояла на городской стене, её аватар струящаяся вода, переливающаяся всеми оттенками зелени и голубизны, возвышался над городом. Она раскинула руки, и из земли, из-под камней, из старых колодцев и подземных родников хлынула вода. Но не просто вода живая, светящаяся, поющая на тысячи голосов. Она вздымалась стенами, закручивалась воронками, обрушивалась на тварей потоками, которые смывали их, как грязь.

Гончие Пустоты, попавшие в эти потоки, растворялись с диким воем, на этот раз им уже не получалось сохранить молчание, потому что вода Лирны причиняла им такую невыносимую боль, какой они не знали никогда. Глубокие Тени, пытавшиеся просочиться сквозь водяные барьеры, застывали, превращаясь в мутные, неподвижные сгустки. На мгновение показалось, что атака захлебнулась. Жизнь столкнулась со смертью.

Но Мор'Тал не был бы Теневым Клинком, если бы его план был так прост.

Он ударил с флангов. Там, где вода не могла подняться достаточно высоко, старые кварталы, стоявшие на возвышении. Там, где стены были тоньше, а защитников меньше. Его тени просочились сквозь бреши в обороне и начали с упоением вырезать защитников одного за другим. Беззвучно. Безжалостно.

Клык понял это первым.

— Они внутри! закричал он в кристалл-связку.

— Все на стены! Лучники, на башни! Грук, держи ворота!

Грук уже держал. Его орки выстроились у главных ворот, сжимая топоры и секиры. Они не боялись. Они пели.

— Урук-тар! Урук-тар! Кровь врагов, наш нектар!

Их боевой клич перекрывал вой тварей, заглушал скрежет когтей по камню. Они стояли плечом к плечу, когда Гончие Пустоты ударили в ворота, массивные, окованные железом, орки встретили их сталью. Хорошо, что Лирна взяла теней на себя и в этой волне их не было. Иначе оркам бы не поздоровилось.

Первая Гончая, просунувшая морду в брешь, получила топор в череп. Вторая, попытавшаяся прорваться сквозь строй, была разрублена пополам двумя ударами. Но продолжала ползти пока её не добили в голову. Третья, четвёртая, пятая, орки крушили их, не отступая ни на шаг.

Но Мор'Тал бросил на ворота не пять Гончих. Не десять. Он не стал мелочиться, бросил сотню.

Ворота не выдержали, и всё же треснули.

— Держать! взревел Грук, его топор описал широкую дугу, снося головы сразу трём тварям.

— Держать, я сказал!

Орки держались.

Шило был на восточной стене, когда началась атака. Он вместе с двумя десятками сталкеров прикрывал эвакуацию гражданских: женщин, детей, стариков, которые уходили в верхний город, подальше от ворот, подальше от ада сражения. Он видел, как тени текут по стенам, и понимал: если они доберутся до беженцев, будет бойня.

— Быстрее! кричал он, подгоняя людей.

— Хотите жить! Шевелитесь, чтоб вас!

Он не видел ту тень, что скользнула из-за угла. Не видел, как она поднялась за его спиной, принимая форму когтистой лапы. Не видел, но успел почувствовать. Старое чутьё сталкера, выработанное годами ходок в руины и закаленное всякими опасностями заставило его обернуться в самый последний момент.

Он успел подставить клинок. Тень ударила не по клинку, а сквозь него, и когти, сотканные из чистой тьмы, вонзились в его бок.

Шило охнул, упал на колени. Кровь, горячая, алая, живая, хлынула из раны, заливая камни.

— Не смей умирать, пройдоха! рявкнул Клык, зажимая рану. Его руки были в крови, голос звучал как не когда твёрдо.

— Ты слышишь меня? Не смей!

Шило слабо улыбнулся. Его лицо было бледным, как снег, но в глазах всё ещё горел тот самый огонь.

— Бабка моя говорила... — прошептал он. — Кто много смеётся, тот долго живёт... А я... ещё не отсмеялся...

— Вот и не смей! — Клык подхватил его на руки, как ребёнка. — Я тебя вытащу. Слышишь? Вытащу!

Он понёс его прочь от стены, туда, где в верхнем городе разворачивался лазарет. За его спиной бой продолжался. Грук ревел, орки пели, Лирна обрушивала на тварей потоки несущей жизнь воды.

Но Мор'Тал всё ещё был там, на крыше пакгауза, он ещё не вступал в бой. И его тени всё ещё текли по улицам Механоса, как расплавленная тьма. Бой продолжался.

В Стальгорне, в подземной твердыне дворфов не было рассвета.

Здесь, в глубине гор, время измерялось не солнцем, а сменами в кузницах. Вечный полумрак, разгоняемый светом факелов и горнов, вечно царил в этих залах. Дворфы не знали, что наверху уже началась атака. Они узнали об этом, только когда стены начали замерзать, покрываться льдом и инеем.

Это началось в восточных туннелях, самых глубоких, самых старых, пробитых ещё при основании Стальгорна. Куда уже почти никто не ходил. Сначала по камню побежал иней. Тонкий, едва заметный, он покрывал стены, как седина покрывает голову старика. Дворфы, работавшие в тех туннелях, замечали его, но не придавали значения, зима в горах сурова, и холод проникает даже под землю.

Но иней не таял. Он становился только толще. Он превращался в лёд. И из этого льда, словно из коконов, начали выходить они.

Ледяные девы. Прекрасные, пустоглазые, с руками, которые замораживали всё, к чему прикасались. Они не шли, скользили по полу, и там, где они проходили, камень трескался от холода, а воздух становился таким густым, что каждый вдох обжигал лёгкие.

Силь'Ара вела их. Её корона из острых ледяных осколков сияла в темноте, и в каждом осколоке содержался чей-то застывший крик. Она улыбалась, тонко, почти ласково, её улыбка была страшнее любого оскала. Она не спешила. Она наслаждалась.

А с запада, из старых шахт, поднимался Морбус.

Он не шёл, ног то не было, он тёк. Его тело, гора разлагающейся плоти, с которой капала гнойная слизь, заполняло туннели, как живое болото. Время от времени из его массы вытягивались корчившиеся от боли и ужаса лица. Лица дворфов, поглощённых им несколько минут назад. Их рты открывались в беззвучном крике, их глаза, полные ужаса, на мгновение обретали форму, а потом снова растворялись в гниющей массе. Морбус не просто убивал. Он коллекционировал. Каждый поглощённый им защитник становился частью его, и их предсмертные муки питали его, как ничто другое.

Там, где он проходил, металлические опоры рассыпались ржавчиной. Каменные своды покрывались плесенью. Оружие, оставленное на стенах, превращалось в труху. Морбус смеялся, булькающим, влажным смехом, его смех эхом разносился по туннелям.

Кователь встретил их в главном зале.

Он принял форму могучего кузнеца, выше самого высокого дворфа, с молотом, который пылал огнём горна. Его глаза горели, а борода, казалось, была выкована из расплавленной меди. Он не сказал ни слова. Он просто поднял молот.

И ударил.

Первая ледяная дева, попавшая под удар, разлетелась на тысячу осколков. Вторая, попытавшаяся заморозить его руку, была просто сметена в сторону. Но Силь'Ара не останавливалась. Она посылала всё новых и новых ледяных дев, и холод всё усиливался. Дворфы, сражавшиеся рядом с Кователем, чувствовали, как их бороды покрываются инеем, а пальцы, сжимающие топоры, немеют.

Кор-Дум командовал обороной в восточном крыле. Его рана всё ещё давала о себе знать, но он забыл о ней. Он стоял в центре строя, раздавая приказы, его голос, хриплый и низкий, перекрывал звон стали.

— Держать проход! Не давайте им пройти к жилым залам! Там женщины и дети! Хельга — закладывай взрывчатку, нужны обвалы! Отрезай им путь!

Хельга Стальная Коса, глава клана Глубинных Странников, уже работала. Её дворфы закладывали взрывчатку в старые, давно заброшенные туннели, обрушивая своды и отрезая тварям путь. Один за другим проходы исчезали в облаках пыли и каменной крошки. Но твари находили новые. Они лезли из каждой щели, из каждой трещины, из каждого старого колодца.

Морбус прорвался в западное крыло. Его тело, заполнившее туннель, выдавило дверь, ведущую в жилые залы. Дворфы, охранявшие вход, попытались остановить его, их топоры вязли в гниющей плоти, не причиняя вреда, но он просто поглотил их. Растворил. Превратил в такую же гниющую массу, какой был сам. И через мгновение их лица скажённые, беззвучно кричащие, проступили на его поверхности, чтобы затем снова исчезнуть.

— Огонь! закричал Кор-Дум.

— Жгите его! Огнем!

Дворфы бросили в Морбуса зажигательные бомбы, глиняные горшки, наполненные горючей смесью. Гниющий Лорд взревел от боли, впервые за всё время, когда пламя охватило его тело. Он отступил, оставляя за собой дымящийся след. Но он не был повержен. Он просто перегруппировывался. И Кор-Дум знал: он вернётся.

А сверху, из главного зала, всё ещё доносились удары молота Кователя. Он не останавливался. Он не мог остановиться. Он был богом в которого верили люди и дворфы, и он был последней линией их обороны.

В Стальном шпиле Лекс стоял на стене и смотрел на север. Ожидая врага.

Он знал, что они придут. Знал с того самого момента, как Архитектор доложил о возмущениях эфира. Знал, что Механос и Стальгорн уже под ударом, кристалл-связка на его запястье вибрировал, передавая обрывки докладов. Но он не мог им ничем помочь. Он мог только ждать. И надеется, что все выстоят, не опустят руки.

И они пришли, не заставили себя слишком долго ждать.

Сначала он увидел их даже не глазами, а эфирным зрением. Огромная, пульсирующая масса боли, надвигающаяся с севера. Она была похожа на грозовую тучу, только тучи не выбрасывают такие эманации голода. Она состояла из тысяч, десятков тысяч мелких существ, каждое из которых было сгустком чистой агонии.

Демоны боли. Слуги Матери Скорби.

Они лезли на стены, как муравьи. Маленькие, юркие, с острыми жалами, они находили малейшие щели в кладке и просачивались сквозь них. Их укусы не убивали, они причиняли дикую боль. Такую боль, от которой даже самые стойкие воины падали на колени и кричали, не в силах сражаться.

А над ними, в сером зимнем небе, парил Жнец Душ.

Он не атаковал. Он просто висел там, огромный и неподвижный, его коса длинная, изогнутая, с лезвием из чистого эфира медленно описывала круги. Каждый раз, когда кто-то умирал на стенах, на улицах, в лазарете, его душа устремлялась вверх, к косе, и исчезала в ней. И каждый раз лезвие становилось чуть ярче. Чуть острее. Чуть голоднее. А сам Жнец словно становился немного плотнее. Реальнее. Он втягивал в себя жизни, как паук втягивает в себя соки из пойманных мух, и с каждой новой жертвой его присутствие ощущалось всё тяжелее.

Жнец считал. Он всегда считал.

— Крохи и Гром-палки — огонь! — крикнул Лекс.

Миномёты и пушки ударили одновременно. Снаряды взмыли в воздух и обрушились на наступающих демонов, разрывая их в клочья. Но на место каждого убитого демона приходили двое новых. Мать Скорби не знала усталости. Она просто рожала новых тварей, и они шли. Бесконечным, неостановимым потоком.

Айрин была на нижних ярусах. Она командовала обороной, резервом, который должен был вступить в бой, если стены падут. Её корона из звёздного железа мерцала на голове, а меч, который она сжимала в руке, был готов к бою. Она стояла в центре строя, и её присутствие вдохновляло бойцов не меньше, чем оружие.

— Держать строй! кричала она.

— Не размыкать рядов! Они не пройдут!

Грым и Писк управляли турелями на верхних башнях. Турель М-7, та самая, что пробила ворота Шпиля, теперь работала без остановки, выкашивая демонов десятками. Но даже она не могла остановить их всех. Демоны лезли снизу, с флангов, с тыла. Они были повсюду.

Серафима была в лазарете. Её искра золотая, тёплая, живая исцеляла раненых, одного за другим. Но раненых было слишком много. Она работала без остановки, её лицо, обычно спокойное, было покрыто испариной. Она чувствовала, как силы покидают её, но даже не думала останавливаться.

Эринния вышла вперёд. Она встала между демонами и ранеными, раскинула руки, и вокруг неё развернулся золотой щит. Полупрозрачный, мерцающий, он закрывал проход, и демоны боли, бросавшиеся на него, отскакивали, как от стены. Их жала не могли пробить эту защиту. Их боль не могла достичь тех, кто был за ней.

Жнец Душ заметил её. Он медленно, величественно повернул голову, его пустые глазницы уставились на Эриннию. Он узнал её. Бывший аватар Нергал. Та, что была тьмой, а стала светом. Та, что бросила вызов самой Пустоте.

Он начал приближаться.

Эринния видела его приближение. Её золотая жилка пульсировала чаще, быстрее, но она не отступила. Она стояла, раскинув руки, и её щит держался.

— Я, защитница, прошептала она.

— Я не отступлю. Что бы не произошло.

Жнец Душ поднял косу.

Лекс, наблюдавший за этим с верхней стены, выхватил импульсную винтовку. Он прицелился, не в Жнеца, в его косу. Один выстрел. Патрон из звёздного железа, один из тех, что они делали вручную и берегли как зеницу ока, сорвался с направляющих.

Он попал в лезвие. Коса дрогнула, и удар Жнеца, нацеленный на Эриннию, ушёл в сторону, разрубив каменную стену, но не задев её.

Жнец повернулся к Лексу. Их взгляды встретились. И в этот момент Лекс понял: Жнец узнал его. Узнал Наследника. Узнал того, кто был узлом. Ключом. Замком.

— Давай, прошептал Лекс.

— Подходи. Я готов.

Жнец не двинулся. Он просто висел в воздухе, глядя на Лекса, его коса медленно описывала круги. Он ждал. Он считал. Его время ещё не пришло. Но с каждой секундой, с каждой смертью, он становился только сильнее. И Лекс видел это.

А битва продолжалась. В Механосе, где Лирна смывала тварей водой. В Стальгорне, где Кователь крушил ледяных дев. В Шпиле, где демоны боли лезли на стены, а Эринния держала щит.

И пока три города сражались каждый за свою жизнь, далеко на севере, в Чёрной Цитадели, Верховный Лич Архон стоял у проекции Трещины, молча наблюдал за полем битвы.

Силь'Ара и Морбус ещё не исчерпали и десятой доли своей силы.

Мать Скорби даже не начала рожать по-настоящему.

Жнец Душ ещё только насыщался.

Нулл Безмолвный Странник, даже не покинул Чёрную Цитадель.

Первая волна оказалась всего лишь разведкой.

Настоящее Второе нашествие ещё даже не начиналось.

Глава 18. Пока он дышит

Разгар битвы за Стальгорн, месяц Лаэриэль, 2003 г. Э.С.

Жилые пещеры Стальгорна

К тому времени, когда стало ясно, что западное крыло уже не удержать, Кор-Дум перестал считать часы. Он не знал, сколько длился этот бой. Здесь, под толщей горы, не существовало ни рассветов, ни закатов. Только удары молотов, звон стали и крики умирающих.

Они отступали, медленно, с яростью, с проклятиями. Но всё же отступали. За каждый метр камня дворфы платили своей кровью. Каждый новый туннель становился ещё одним последним рубежом. Каждый новый зал превращался в крепость, которую приходилось оставлять через несколько минут.

Кор-Дум больше не чувствовал старой раны. Он давно перестал замечать кровь на своих руках. Он помнил лишь лица: Торкель, Баррин, Ульфар. Седой Бьёрн, который ещё вчера ворчал, что молодёжь не умеет правильно точить топоры. Мальчишка Рикар, впервые вышедший в свой настоящий бой. Они все остались позади. Навсегда.

Но останавливаться было ни в коем случае нельзя, пока он стоял, Стальгорн всё ещё жил.

Когда ледяные девы ненадолго исчезли, а тяжёлое бульканье Морбуса ещё только разносилось где-то в глубине западных шахт, Кор-Дум позволил себе минутку отдыха, всего лишь прислонился к холодной стене. Всего на одно мгновение. Перед его взором неожиданно возникла совсем другая кузница, тёплая, светлая, полная запаха раскалённого железа и свежеиспечённого хлеба.

И самое главное Бригитта. Она стояла, подбоченившись, держа деревянную кружку с элем.

— Опять работаешь? ворчала она, но в глазах уже плясали весёлые бесенята.

— Работа сама себя не сделает.

— Работа не убежит.

— А если убежит?

— Тогда догонишь.

Он тогда просто усмехнулся. Даже тогда она умела его рассмешить. Она спорила с ним обо всём, о топорах, о политике, о том, сколько соли нужно класть в похлёбку. Она могла накричать на него утром, а вечером принести кружку горячего эля и сделать вид, будто ничего вообще не произошло.

Он никогда не говорил ей, как сильно любит её. Думал, она и так знает. Оказалось, нет. Его правая рука машинально коснулась небольшой серебряной подвески, скрытой под доспехом. Единственного подарка Бригитты, который он носил больше сорока лет. И ни разу никому не показал.

— Командир!

Кор-Дум открыл глаза. Вибрация под ногами ощущалась уже всем телом. Камень дрожал. Морбус приближался.

— Женщин и детей, в старые штольни!

— Быстро!

— Без паники!

Дворфы двигались чётко. Никто не кричал, никто не бросался в разные стороны. Страх был, но паники не было. Так уходят те, кто вырос внутри гор. Кор-Дум сам проверил последний проход. Узкий вентиляционный тоннель, старый, пробитый ещё при его деде. Настолько тесный, что двое крупных дворфов уже не смогли бы пройти рядом. Идеальное место. Он посмотрел на каменные своды, на старые несущие колонны, на рунические подпорки.

И задержал взгляд на колонне чуть дольше обычного. Он был кузнецом, он видел слабые места любой конструкции. Запомнил, на всякий случай.

— Командир...

Он обернулся. Перед ним стояли двое молодых дворфов. Торкель и Стурла. Оба едва достигли зрелости. Бороды ещё не успели поседеть.

— Мы остаёмся.

— Нет.

— Да.

— Это приказ.

— Нет командир, мы не выполним этот приказ.

Кор-Дум тяжело выдохнул. Когда-то точно так же спорил со своими командирами. Он понимал и гордился ими.

— Родители то знают?

Торкель улыбнулся.

— Если выживем, конечно, узнают.

Стурла только крепче сжал топор. Кор-Дум кивнул.

— Кирка вам в печень. Ладно уж тогда становитесь рядом.

Они больше ничего не сказали. Слова закончились.

За их спинами всё ещё слышались удаляющиеся шаги, женщины, дети, старики. Старая Грета подгоняла малышей. Кто-то плакал, кто-то молился. Маленький ребёнок всё никак не переставал кричать. Кор-Дум слушал эти звуки и впервые за весь бой улыбнулся.

Значит...

Живы. Стальгорн будет жит, пока живы его жители.

А потом из темноты пришла вонь, нет не запах. Именно вонь. Она выворачивала внутренности. Гниющая плоть, плесень. Трупная сладость, ржавчина. Она заполняла лёгкие, оседала на языке. Казалось, сам воздух начал разлагаться. Факелы тухли один за другим, стены покрывались чёрными пятнами. Металлические скобы осыпались бурой пылью, Камень покрывался слизью.

И только после всей этой вони соизволил показаться сам Морбус.

Он не шёл, он полностью заполнял собой тоннель. Будто сама гора начала гнить изнутри. Его тело распирало стены. Лица, застывшие в его плоти, медленно открывали рты.

Некоторые Кор-Дум узнал, он видел и разговаривал с ними ещё сегодня утром. Теперь они были частью чудовища.

— Старый...

Голос Морбуса раздался сразу со всех сторон, словно говорила сама гниль.

— Ты... остался...

Кор-Дум поднял топор.

— А ты так долго полз. Что я устал уже тебя ждать.

По поверхности Морбуса пробежала рябь, что-то отдаленно похожее на улыбку.

— Боишься...

— Конечно.

Ответ прозвучал настолько спокойно, что даже Морбус озадаченно замолчал. Не такого ответа он ожидал.

— Только самый отбитый дурак не боится смерти.

Кор-Дум перехватил свой топор поудобнее.

— Но не каждый позволяет страху открыть врагу дверь.

Морбус медленно двинулся вперёд.

— Ты... один...

— Ошибаешься.

Кор-Дум стукнул рукоятью топора по полу.

Глухой удар эхом прокатился по тоннелю.

— За моей спиной, весь Стальгорн.

И пока я жив...

...ты туда никогда не войдёшь.

Первым погиб Торкель. Морбус даже не атаковал, из его тела вырвалось десяток тонких щупалец. Они одновременно пронзили молодого, не опытного дворфа. Он успел сделать всего лишь один единственный удар. Отрубил одно из щупалец и исчез внутри чудовищной гниющей массы. Через одно мгновение его лицо уже смотрело из глубины гниющей плоти.

Глаза были ещё живыми, всего на секунду. А потом исчезла и эта частичка жизни. Стурла взревел, бросился вперёд словно берсерк. Его топор вошёл Морбусу почти по самое древко. Ответ пришёл мгновенно, гниющая масса просто накрыла его с головой.

Когда она схлынула, на полу осталось только оружие, Кор-Дум поднял его. Теперь в каждой руке у него было по топору.

Он посмотрел на чудовище.

— Ну что...

Старый дворф шагнул вперёд.

— Теперь поговорим по-взрослому.

Морбус двинулся навстречу. Не быстро, ему некуда было спешить. Он привык, что любое сопротивление заканчивается одинаково. Люди ломались. Эльфы кричали. Орки бросались в отчаянные атаки. Даже великаны в конце концов падали на колени. Все они становились частью его. Все. Старый дворф ничем не отличался.

Так думал Морбус.

Кор-Дум ударил первым. Оба топора одновременно описали широкую дугу. Правый врубился в гниющую плоть почти по обух. Левый отсёк толстое щупальце, которое уже тянулось к его шее. Чёрная кровь брызнула во все стороны. Она зашипела на камне, камень начал плавиться.

Морбус взревел, не от боли, от раздражения.

— Ты... сопротивляешься...

— Представь себе.

Кор-Дум шагнул вперёд, ещё удар, ещё. Каждый замах был тяжёлым. Каждый удар сопровождался знакомым звоном стали. Он больше не думал, думать уже было поздно. Работали руки, работала память кузнеца, память предков. Он бил туда, где плоть соединялась плотнее. Туда, где чудовище невольно прикрывало себя. Он не мог убить Морбуса, но мог заставить его защищаться.

И этого было более чем достаточно.

Гниющий Лорд ударил всей массой сразу, тоннель вздрогнул. Кор-Дума отбросило к стене, камень треснул за его спиной. Доспех заскрежетал, там, куда попала слизь, сталь покрылась рыжей коростой. Ржавчина росла прямо на глазах, заклёпки лопались, руны одна за другой гасли. Кор-Дум посмотрел на нагрудник, улыбнулся.

— Хорошая работа...

...была.

Он сорвал сгнивший кусок брони. И снова бросился вперёд.

Теперь уже Морбус начал злиться, из его тела вырвались десятки щупалец. Они били одновременно, сверху, снизу, сбоку. Кор-Дум уже не успевал отбиваться. Одно рассекло плечо, второе разорвало бедро, третье полоснуло по лицу. Кровь заливала глаза, он почти ничего не видел, но продолжал рубить. Топоры взлетали и опускались снова. Каждый удар сопровождался коротким выдохом. Будто он снова стоял у наковальни.

Морбус внезапно остановился, он почувствовал. Этот дворф не пытается его победить, он просто тянет время. Гниющий Лорд медленно повернул часть своей массы назад. Туда. Где уже почти исчезли последние следы беглецов.

— А-а...

Голос Морбуса стал удивительно спокойным.

— Теперь понимаю...

Ты просто..., умираешь..., медленно. Он попытался обойти Кор-Дума. Именно этого старый дворф и ждал.

Топор вошёл Морбусу в бок почти по самое древко. Не туда, где было больше плоти, туда, где сходились сразу несколько тяжёлых мышечных тяжей. Масса чудовища перекосилась, оно потеряло равновесие. И всей своей чудовищной тяжестью врезалось в правую стену тоннеля. Гора содрогнулась, со свода посыпались камни. Трещина побежала по старой несущей колонне.

Кор-Дум услышал этот звук и замер. Именно её. Он запомнил именно эту колонну.

Морбус выдернул топор из своего тела. Теперь он уже не смеялся, его лица кричали, сотни лиц, тысячи.

— Ты...

мешаешь...

— Для этого..., я здесь.

Кор-Дум тяжело поднялся. Каждый вдох давался с трудом, через кровь. Каждый шаг отдавался болью во всём теле, но глаза оставались спокойными. Он медленно посмотрел вверх. На треснувшую колонну, на своды, на древние подпорки. Он был кузнецом, он всю жизнь строил.

Значит...

Настало время разрушить.

Морбус понял всё одновременно с ним.

— Нет...

Гниющая масса рванулась вперёд. Впервые. По-настоящему быстро. Кор-Дум поднял последний топор. Тот самый, с рунами "Крепость", "Воля", "Память."

Он провёл ладонью по выщербленному лезвию.

— Старый друг...

Спасибо. И ударил, не Морбуса.

Колонну.

Руническая сталь встретилась с древним камнем. Раздался звук, от которого задрожала вся гора, будто сам Стальгорн вскрикнул. По колонне побежали рунические трещины, вверх, по своду, по соседним опорам.

Кор-Дум ударил снова, и ещё. На третьем ударе руны на топоре вспыхнули ослепительным белым светом. А потом погасли навсегда.

Колонна лопнула, Кор-Дум даже не улыбнулся.

— Нет!!!

Рёв Морбуса сотряс тоннели. Свод рухнул, не сразу. Сначала посыпались мелкие камни, потом огромные плиты. Потом вся гора словно опустилась вниз. Тонны камня обрушились между Морбусом и спасшимися.

Кор-Дум даже не попытался уйти, он понимал, не успеет. Он стоял, оперевшись обеими руками на рукоять топора и смотрел, как вниз летит целая гора.

Каменная пыль скрыла всё. Наступила тишина, абсолютная. Та самая тишина, которая бывает только глубоко под землёй. Слышно было лишь..., кап..., кап..., кап...

Вода падала с разбитого свода, медленно, размеренно. Пыль постепенно оседала. Из неё выступила фигура. Кор-Дум всё ещё стоял, на одном колене. Обеими руками держась за топор.

Будто продолжая охранять проход.

Но только теперь уже навечно.

Через несколько секунд каменная завеса дрогнула. Из-под завала донёсся глухой удар, ещё один, ещё. Гора содрогнулась, несколько валунов откатились в сторону. Сначала показалась только чёрная слизь. Потом из-под завала медленно вылезла рука, потом ещё одна. Потом целый пласт гниющей плоти. Камни продолжали падать с неё вниз.

Морбус выбирался, медленно, очень медленно. Каждый метр давался ему с огромным трудом. Вся его масса была расплющена тысячами тонн камня. Части тела приходилось буквально собирать заново. Прошли минуты, потом ещё.

Для существа вроде Морбуса это была не смерть. Но это было непозволительное потеря времени, драгоценного времени. Именно того, ради которого остался Кор-Дум. Наконец чудовище полностью выбралось наружу. Тело Морбус значительно стало меньше, бой не прошел для него бесследно. Оно остановилось возле неподвижной фигуры старого дворфа. Он попытался коснуться тела Кор-Дума. Как делал уже бесчисленное множества раз. Но остановился, что-то остановило его. Он сам не мог понять, что, но впервые за бесчисленные века он не захотел превращать павшего врага в часть себя.

Он долго молчал. Сотни лиц на его теле больше не кричали. Они смотрели. Морбус медленно наклонился.

— Упрямый...

Как камень... В его голосе впервые не было насмешки. Только тяжёлое, почти непонятное уважение.

— Теперь...

Я понимаю... почему... этот мир... ещё жив...

Он осторожно вытащил топор из камня. Посмотрел на погасшие руны и положил оружие рядом с рукой Кор-Дума. После этого развернулся и молча двинулся дальше.

Но драгоценное время уже было безвозвратно потеряно. За эти минуты Хельга закончила закладывать последние заряды. Последняя штольня, ведущая к убежищам, обрушилась окончательно.

Когда Морбус добрался до неё, его встретила лишь сплошная каменная стена толщиной в десятки, а может и сотни метров. Он ударил один раз, второй, третий. Гора даже не дрогнула. Женщины, дети, старики, все успели уйти. За этой стеной уже не осталось воинов, кто мог держать оружие.

Кор-Дум сдержал своё слово. Пока он дышал... эта дверь действительно оставалась закрытой.

В Шпиле Грым ещё долго стоял, не двигаясь. Кристалл-связка давно погас. На его поверхности остались лишь тонкие трещины след перегруженного эфира. Казалось, если сжать его сильнее, он рассыплется в ладони. Писк тихо сидел на его плече. Обычно маленький дроид что-нибудь говорил. Пищал, шутил, возмущался, советовал. Сейчас он молчал.

Вокруг продолжалась битва. Турели били почти без остановки. Миномёты гремели так, что дрожали стены. Демоны боли, словно бесконечный поток насекомых, продолжали карабкаться по бастионам. Где-то кричали солдаты, лекари звали носильщиков, офицеры отдавали приказы.

Но для Грыма весь этот шум исчез. Он слышал только последние слова отца.

"Ты, мой сын. Я горжусь тобой."

Он медленно вдохнул, потом ещё раз. Затем закрыл глаза. Перед ним всплывали воспоминания. Отец, который учил его впервые держать молот. Отец, который когда-то впервые разрешил ударить по раскалённой заготовке.

— Не бей со злостью, говорил тогда Кор-Дум.

— Железо чувствует руки. Если кузнец злится клинок получится плохим, не надежным. Всегда работай спокойно и размеренно. Даже если вокруг весь мир рушится, ты кузнец, ты творец.

Тогда маленький Грым рассмеялся.

— А если мир и правда рушится?

Кор-Дум только фыркнул.

— Тогда тем более спокойно.

...

Память сменилась другой картинкой, первая неудачная винтовка. Первый взорвавшийся двигатель. Первый механизм, который разлетелся прямо в лицо. Кор-Дум тогда не ругался. Он просто поставил перед сыном новую заготовку.

— Ещё раз.

— Но я же всё испортил...

— Значит, теперь знаешь, как не надо делать.

...

Потом была их последняя кузница. Когда Лекс попросил сделать корону для Айрин. Кор-Дум тогда долго ворчал.

— Корону...

— Да.

— Красивую?

— Очень.

— Чтобы не стыдно было?

— Именно.

Старый дворф тогда несколько часов молча работал. А закончив, неожиданно сказал:

— Знаешь, Грым...

— Что?

— Когда-нибудь ты станешь лучше меня.

Грым тогда рассмеялся.

— Никогда.

— Станешь.

— Не стану.

— Станешь.

— Почему?

Кор-Дум улыбнулся уголком губ.

— Потому что хороший мастер всегда хочет, чтобы ученик его превзошёл.

...

Грым медленно открыл глаза. Нет. Он не превзойдёт. Потому что больше некому будет оценить. Он медленно поднял тяжёлый боевой молот. Тот самый, отцовский. Рукоять была отполирована тысячами ладоней. На стали ещё оставались едва заметные следы старых ударов. Кор-Дум никогда не менял этот молот.

Говорил:

— Пока инструмент служит менять его нельзя. Это предательство.

Грым крепче сжал рукоять.

— Писк.

— Да...

— Работаем.

Дроид поднял единственный глаз.

— Без... отдыха?

Грым посмотрел на север.

— Без отдыха.

Он подошёл к турели. Положил ладонь на холодный металл и начал перезаряжать её быстрее, чем когда-либо прежде. Каждый новый снаряд ложился в казённик с точностью кузнеца. Каждый выстрел становился ударом молота. Каждый убитый демон — ещё одним обещанием.

"За тебя."

О смерти Кор-Дума Лекс узнал спустя почти час. Архитектор дождался короткой паузы между атаками и негромко произнёс:

— Получено подтверждение из Стальгорна.

Лекс сразу понял, даже не спросил.

— Кор-Дум?

Архитектор молча кивнул. Несколько секунд Лекс просто стоял. Ветер трепал его плащ. Где-то наверху кружил Жнец Душ, где-то впереди рвались снаряды. Но всё это словно отдалилось. Перед глазами вдруг всплыл рынок рабов, пыль, крики, цепи.

Молодой парень с потухшим взглядом и старый дворф.

— Сколько за мальчишку?

— Он проблемный.

— Тем лучше.

...

Потом кузница.

— Держи молот правильно.

...

Первый настоящий разговор.

— Почему ты мне помогаешь?

— Потому что кто-то должен.

...

Первая победа, первая крепость, первая винтовка. Каждый раз рядом был Кор-Дум. Ворчал, спорил, критиковал, удивлялся. Но никогда не уходил. Лекс медленно снял перчатку. На шее висела старая металлическая цепочка, та самая.

Когда-то она порвалась. Кор-Дум молча забрал её. Через день вернул. Лекс только потом заметил, что каждое звено было заново выковано вручную. Он тогда не сказал спасибо, не успел.

Он закрыл глаза, на мгновение. Всего на одно мгновение. Потом тихо произнёс:

— Спасибо...

И ещё тише:

— Отец...

Это слово никто не услышал, кроме пустой комнаты. Через секунду Лекс снова стал командующим. Лицо вновь превратилось в камень.

— Продолжать огонь.

— Не снижать темпа.

— Никому не сообщать до окончания атаки.

Голос звучал абсолютно спокойно. Но посыльный, услышав его, неожиданно понял одну вещь. Лекс говорил слишком спокойно, так говорят люди, у которых внутри что-то окончательно сломалось.

Айрин узнала позже. Она перевязывала очередного раненого, когда Эрвин осторожно подошёл к ней. Старый ингриец долго молчал. Потом негромко сказал:

— Королева...

Она подняла голову, увидела его лицо. И сразу всё поняла, кто то погиб.

— Нет... кто?

Эрвин опустил глаза.

— Кор-Дум погиб.

Мир будто остановился. Айрин медленно опустилась на ближайшую скамью. Её ладонь сама легла на живот, ребёнок внутри неожиданно толкнулся. Она улыбнулась сквозь подступившую боль.

— Да...

— Я знаю...

Она осторожно коснулась короны, той самой. Из звёздного железа. Именно её выковали Кор-Дум и Грым. Сколько тогда было споров...

— Слишком тяжёлая!

— Корона должна быть тяжёлой.

— Почему?

— Чтобы правитель никогда не забывал, сколько весит власть.

Она тогда смеялась, теперь уже нет. Айрин закрыла глаза. Перед ней снова появился старый дворф. Вечно недовольный, вечно ворчащий. Вечно заботящийся обо всех так, словно этого никто не замечал.

— Девочка...

Так мог называть её только он. Даже после коронации. Даже когда остальные начали кланяться. Он один продолжал говорить:

— Девочка.

И почему-то именно это казалось ей самым дорогим, самым ценным в её новой жизни, после Лекса. Она тихо прошептала:

— Слышишь меня, малыш?

Ещё один толчок.

— Сегодня погиб великий человек... нет дворф благодаря которому ты вообще можешь родиться.

Она улыбнулась, очень грустно.

— Когда ты вырастешь...

Я покажу тебе его кузницу, его молот, его работы.

И расскажу, каким должен быть настоящий мастер, настоящий друг, наставник. Она медленно поднялась. Поправила корону, вытерла влажные глаза. И снова пошла к раненым.

Потому что совсем рядом продолжалась война. Кор-Дум обязательно бы проворчал:

— Потом поплачешь.

Сначала закончи работу.

Глубоко под Стальгорном было тихо, бой давно ушёл дальше, угроза еще не устранена. Но отступила. В разрушенном вентиляционном туннеле лежал старый дворф. Рядом покоился его топор, руны на лезвии окончательно погасли. «Крепость.» «Воля.» «Память.»

Слова остались, сила ушла вместе с хозяином. Через несколько часов сюда добралась Хельга Стальная Коса. Она осторожно разобрала завалы.

Замерла, долго молчала. Перед ней лежал Кор-Дум. Один. Но проход за его спиной был пуст. Женщины, дети. Все успели уйти. Она сразу поняла, он победил. Не Морбуса. Время.

Он купил его собственной жизнью. Хельга медленно опустилась на колено. Закрыла ему глаза. Подняла топор, осторожно очистила лезвие от засохшей чёрной крови. И положила оружие хозяину на грудь. Как положено по обычаю. Полноценных похорон, которые он как никто другой заслужил, сейчас просто не могло быть. Война всё ещё продолжалась. Она лишь собрала несколько пригоршней каменной крошки. Медленно присыпала тело.

По древнему дворфийскому обычаю приложила кулак к сердцу. И негромко произнесла слова, которые в Стальгорне не менялись уже тысячи лет:

— Камень принял тебя.

Она сделала паузу.

— Гора запомнит.

И впервые за многие годы суровая глава Глубинных Странников позволила себе слабость. Она коснулась ладонью холодного камня и тихо добавила:

— Спасибо, старый ворчливый друг.

Высоко над Стальгорном всё ещё гремела битва, Кователь продолжал бить своим огненным молотом. Силь'Ара вела новые волны ледяных дев. Морбус уже прокладывал себе путь через следующие рубежи обороны. Второе Нашествие не остановилось. Оно даже не замедлилось. Но где-то глубоко внутри гор, в узком разрушенном туннеле, один старый дворф выиграл несколько драгоценных минут.

Минут, которых оказалось достаточно, чтобы сотни детей увидели следующий день. И именно поэтому имя Кор-Дума из клана Стального Молота переживёт не только эту войну.

Его будут помнить не потому, что он был величайшим кузнецом. Не потому, что выковал тысячи клинков. Не потому, что построил машины, изменившие целую эпоху. Его будут помнить потому, что однажды сама смерть пришла в Стальгорн...

...и нашла в проходе одного старого дворфа.

Пока он дышал, эта дверь оставалась закрытой. А когда он перестал дышать, гора сама стала этой дверью.

Глава 19. Поход в Бурю

Месяц Лаэриэль, 2003 год Э.С.

Стальной Шпиль. Восточная башня.

Бой еще далеко не закончен.

Он просто перестал быть таким интенсивным. Словно сама Пустота на короткое время отвела взгляд от Стального Шпиля.

Никто не праздновал. Сражения всё еще шли, но уже не было той надрывности. По стенам бегали вестовые. Лекари опускались на колени возле каждого лежащего, и почти всегда поднимались уже молча. Каменщики под охраной, забивали свежие трещины железными скобами. Где-то продолжали гореть деревянные перекрытия, дворфы носили воду, не обращая внимания на кровь под ногами.

Запах тоже изменился. Если во время боя чувствовались дым, порох и раскалённый металл, то теперь воздух пропитался кровью, лекарственными травами и мокрым камнем.

Лекс шёл молча. Никто его не останавливал, ему только уступали дорогу. Не потому, что он был королём, потому что каждый видел его лицо.

Каждый, кто встречался с ним взглядом, невольно отводил глаза. Казалось, Лекс уже увидел то, чего остальные ещё не понимали. На площади перед кузницей лежали погибшие, их складывали рядами. Людей, дворфов, драконидов. Никто больше не разделял их по расам, теперь они были все равны, просто защитниками Шпиля. Защитниками мира.

Лекс остановился. В самом конце ряда возле одного из дворфов стоял Грым.

Он сидел рядом с телом, не произнося ни слова.

Молчали и остальные дворфы, что были рядом. Их молчание говорило больше любых слов. Умер один из уважаемых мастеров, герой и отец. Но для них скорбь не выражалась криками. Она измерялась тишиной.

Один из самых старых мастеров медленно подошёл к телу, внимательно посмотрел на него.

Потом повернулся к Грыму.

— Грым с тобой всё хорошо это же не твой отец.

— Я знаю. Мой отец лежит где-то в пещерах Стальгорна. И я надеюсь, что кто-то так же молча отдаст ему последнею честь, ответил Грым.

Встал на колено, поправил оружие на груди павшего и поднялся.

Снял с пояса молот отца. Который он оставил ему прежде, чем уйти в Стальгорн. Провёл пальцами по выщербленной рукояти, сжал её так крепко, что побелели костяшки.

— Нет, тихо сказал он. Он не в пещерах.

Несколько дворфов переглянулись. Даже старый мастер нахмурился.

— Он останется в кузнице.

Старый мастер вопросительно поднял брови. Грым смотрел на раскалённый горн, долго, очень долго. Потом всё же сказал.

— Пока в этой кузнице звучит молот... мой отец ещё не закончил работу.

Никто не стал спорить. Он подошёл к наковальне, рядом лежала не докованная заготовка. Последняя работа, к которой Кор-Дум больше никогда не прикоснётся, последняя работа, которую теперь предстояло закончить уже без него.

Грым поднял кузнечный молот, не боевой, обычный. Тот самый, которым пользовался каждый день его отец и нанёс один удар. Звон разнёсся по всей кузнице. Чистый, глубокий, живой.

Горн ответил тихим гулом, словно кузница не приняла смерть своего хозяина. Лекс закрыл глаза. Ему вдруг показалось, что сейчас из соседней комнаты выйдет Кор-Дум, недовольно проворчит, что ученик опять неправильно держит молот, и всё станет как раньше.

Но никто не вышел. И как раньше уже не будет. Лекс молча развернулся. Он не умел долго стоять возле мёртвых. Всегда казалось, что этим он предаёт живых.

Совет собрали экстренно. Ведь за стенами все еще были архитекторы пустоты.

Усталые лица, пустые глаза, никто не сел. Все были готовы снова бросится в бой.

Айрин первой нарушила молчание.

— Докладывайте.

Начальник гарнизона раскрыл планшет.

— Погибших... семьсот восемнадцать.

Никто не вздрогнул. После увиденного цифры перестали впечатлять.

— Тяжелораненых... около тысячи.

— Боеприпасы?

— Если экономить, то на два дня.

— Продовольствие?

— На неделю.

— Стены?

Инженер устало потёр переносицу.

— Если не будет нового массового штурма, восстановим основные повреждения за двое суток.

— А если будет?

Он не ответил, ответ был очевиден. Тишину нарушил Лекс.

— Будет.

Все посмотрели на него.

— Они изучают нас так же, как мы пытаемся изучить их.

Если первая атака была проверкой, следующая станет выводом и скорее всего нашим концом.

Никто не стал спорить. Потому что все чувствовали то же самое.

После совета Лекс не пошёл отдыхать. Он спустился в мастерскую. В ту самую, где ещё вчера спорил с Кор-Думом о прочности сплавов. Здесь почти ничего не изменилось, на столе лежали незаконченные чертежи. В кружке застыл недопитый чай. На верстаке стояли инструменты, разложенные так, словно хозяин собирался вернуться через несколько минут.

Лекс долго смотрел на них. Потом осторожно взял свою винтовку.

Быстро разобрал её до последнего винта, проверил каждый механизм. Заменил две пружины, подтянул крепление прицела. Когда работа закончилась, он машинально произнёс:

— Посмотри, ничего не упустил?

Ответа не последовало, только тогда он вспомнил. Спрашивать больше было некого. Лекс медленно закрыл затвор. В магазине лежали три последних патрона. Три попытки изменить то, что казалось неизменным. Он посмотрел на них так, словно видел впервые.

— Ну чтож..., тихо сказал он.

— Попробуем ещё раз починить этот мир.

Он поднял винтовку, закинул её на плечо. И начал медленно подниматься по винтовой лестнице. Каждая ступень отдавалась глухим эхом.

Где-то там снова загрохотали «Гром-палки». Значит... Передышка заканчивалась. Лекс не ускорил шаг. Он только крепче сжал ремень винтовки.

На этот раз ему предстояло сражаться не с порождением чудовищ.

А с тем, что делало этих чудовищ вообще возможными.

Ветер на вершине башни не дул. Он приходил порывами.

Иногда казалось, что сама Буря делает глубокий вдох. Потом следовал удар воздуха, холодного настолько, что камень под ладонями покрывался инеем, несмотря на пылающий внизу бой.

Лекс лежал за низким парапетом, почти слившись с серым камнем. Перед ним, на сложенном плаще, покоилась его старая винтовка.

Первое его оружие. Итог трёх лет работы, ошибок и бесконечных переделок. Она давно перестала быть просто оружием и стала воплощением всего пути, который Лекс прошёл с момента появления в Айросе.

Он медленно провёл ладонью по металлу. Ствол казался почти живым. На его поверхности тонкими серебристыми линиями тянулись руны Архитекторов, поверх которых Кор-Дум когда-то набил дворфийские клейма, а уже потом Лекс собственноручно вырезал едва заметные инженерные метки. Каждая говорила только об одном.

Здесь металл ещё выдержит. Здесь уже нет.

Он хорошо помнил тот вечер. Кор-Дум долго ворчал, разглядывая очередной чертёж.

— Ты опять просишь невозможное.

— Нет.

— Нет?

— Возможное. Просто никто ещё не пробовал.

Старый дворф тогда усмехнулся.

— Самые опасные слова, которые может сказать инженер.

Теперь старика уже не было. Осталась только винтовка. И три патрона, которые он мог потратить сейчас.

Лекс открыл затвор. В магазине лежали три тёмных цилиндра, совсем не похожие на обычные боеприпасы. Каждый был собран почти вручную: сердечник из эфирного серебра, внутри — микроскопическая пластина металла Древних, снаружи — оболочка, удерживающая два несовместимых состояния материи одновременно.

Три месяца работы. Три месяца расчётов. Три месяца надежды.

Он машинально вызвал расчёт. Перед глазами вспыхнула тонкая сетка.

Вероятность успешного воздействия — ноль целых восемь десятых процента.

Лекс усмехнулся.

— Даже выше, чем вчера.

— Разговариваешь с собой?

Айрин подошла почти бесшумно. Он не услышал её шагов. Только почувствовал, как рядом изменилось течение воздуха.

Она присела возле стены. Корона светилась мягким серебристым светом. Лекс невольно посмотрел ниже. Плащ уже не мог скрыть округлившийся живот.

Он отвернулся. Не потому, что не хотел смотреть. Наоборот.

— Айрин зачем ты сюда поднялась, это опасно? тихо спросил он.

— А где сейчас безопасно? А здесь я рядом со своим мужем в ответственный момент, произнесла Айрин.

— И вообще не о том говорим, всё готово? спросила она.

— Да.

— А ты?

Он немного подумал.

— Нет.

Она улыбнулась. Совсем чуть-чуть.

— Хорошо.

— Что именно?

— Ты всё ещё умеешь честно отвечать.

Несколько секунд оба молчали. Внизу продолжалась битва. По западной стене уже карабкались демоны боли. Над ними медленно двигалась огромная чёрная фигура.

Жнец Душ.

Он не летел. Скорее пространство соглашалось, что сейчас он находится именно здесь.

Каждый взмах косы сопровождался странным явлением. Из тел погибших вытягивались тонкие серые нити. Они тянулись вверх. К нему.

Айрин проследила взгляд Лекса.

— Ты всё ещё думаешь, что сможешь попасть?

— Нет.

Она удивлённо посмотрела на него.

— Тогда что ты делаешь?

Лекс не отрывался от прицела.

— Ищу место, где он касается нашего мира.

— Не понимаю.

— И я тоже пока не понимаю. Но точно знаю одну вещь.

— И какую?

— Если я вижу его, значит, существует правило, по которому наш мир вообще способен его увидеть.

Айрин долго смотрела на него. Потом тихо спросила:

— Ты опять пытаешься починить то, чего не понимаешь?

Лекс едва заметно улыбнулся.

— Это моя работа.

Она осторожно коснулась приклада винтовки.

— Она выдержит?

— После первого выстрела — почти наверняка.

— После второго? — Возможно.

— После третьего?

Лекс честно ответил:

— А вот этого не знаю.

Айрин опустилась рядом. Несколько мгновений они молчали. Потом она неожиданно сказала:

— Знаешь, раньше мне казалось, что инженеры — самые скучные люди на свете.

Лекс удивлённо посмотрел на неё.

— Почему?

— Потому что вы всё время что-то считаете.

Она посмотрела вниз. На город. На стены. На тысячи людей. Которые в этот момент сражаются за свою жизнь.

— А потом встретила тебя. И оказалось, что самые безумные люди это вы.

Он тихо рассмеялся. Совсем ненадолго. Потом снова посмотрел в оптику. Смех исчез.

Перед ним двигался Жнец. Но теперь Лекс следил не за ним. Он наблюдал как уходят души.

Каждый раз происходило одно и то же. Человек погибал. Проходило несколько секунд. Появлялась нить. Она уходила вверх. Потом исчезала.

Нет. Не исчезала. На какое-то мгновение будто проваливалась.

Лекс прищурился. Ещё раз. Снова.

Каждая нить проходила через одну и ту же точку. Не в теле Жнеца. Рядом. Совсем рядом.

Он замер.

— Архитектор. «Слушаю».

— Покажи пересечение потоков.

Перед глазами вспыхнула схема. Потом исчезла. Потом появилась снова, уже в другом месте.

— Нет, пробормотал Лекс.

— Неправильно. «Недостаточно данных».

Он продолжал смотреть. Ещё одна душа. Ещё. Ещё. Как же его это злило. Но приходилось терпеть, раз за разом. Ради одного выстрела, который даст им всем шанс.

Все они повторяли один маршрут. Кроме последнего мгновения. Именно там что-то менялось.

Он вдруг понял. Нет не полностью. Только нащупал направление мысли.

Жнец не собирал души как таковые. Он вообще ничего не собирал. Он был только следствием. Так же как дождь, следствие облаков. Так же как тень, следствие света. Он не существовал здесь целиком. Лишь настолько, насколько Айрос позволял ему проявиться.

— Архитектор. «Да».

— Я же сейчас стреляю не в него. «Подтверждаю».

— Тогда во что?

На этот раз ответ пришёл далеко не сразу. Прошла почти секунда.

«В само правило».

Лекс медленно улыбнулся.

— Именно.

Он осторожно положил палец на спуск. Ветер исчез. Будто сама Буря решила посмотреть.

Как только Айрин скрылась. Прозвучал первый выстрел, неожиданно тихо. Не хлопок. Короткий металлический вздох.

Серебристая черта пересекла пространство, прошла прямо сквозь Жнеца и растворилась где-то далеко за ним.

Ничего. Совсем ничего. Никакого эффекта. Даже плащ не шелохнулся.

Лекс молча смотрел в оптику. Нет он не разочаровался. Наоборот. Теперь он точно знал. Он стрелял не туда. И это было самым ценным результатом за последние три месяца.

В памяти неожиданно всплыли слова Кор-Дума:

— Если металл ведёт себя не так, как должен, значит, ты неправильно понял задачу.

Лекс тогда спорил. Теперь впервые осознал, что старик говорил совсем не о металле.

Он знал, промах означает, что цель существовала. А здесь пули было просто не за что зацепиться.

— Значит, тебя здесь нет…

Лекс быстро проверил первую гипотезу. Сместил расчёт на узел, где сходились потоки душ. Нет. Слишком просто. Если бы всё сводилось к геометрии, Архитекторов давно научились бы уничтожать.

В памяти снова всплыл голос Кор-Дума:

— Если металл ведёт себя неправильно, не спеши менять металл. Сначала убедись, что именно ты правильно понял задачу.

Лекс медленно выдохнул. Он всё ещё пытался попасть в цель. А нужно было понять правило, по которому цель вообще существовала в этом мире.

В этот момент Жнец остановился. Не сразу. Словно само пространство постепенно приходило к выводу, что движение следует прекратить.

Капюшон медленно повернулся в сторону Восточной башни. Там, где секунду назад была только густая тьма, появились две серебристые точки. Не глаза. Просто мир решил, что внимание Жнеца сейчас должно выглядеть именно так.

— Он меня увидел, произнёс Лекс. «Источник воздействия зарегистрирован».

Голос Архитектора в браслете оставался таким же спокойным. Без удивления. Без тревоги. Лишь констатация факта.

Жнец поднял косу. Не быстро. Но и не медленно. Скорость здесь потеряла всякий смысл.

Лекс вдруг понял, что движение происходит сразу во всех промежуточных положениях. Коса одновременно лежала на плече, опускалась и уже завершала удар.

— Айрин!

Она не спрашивала. Не думала. Корона вспыхнула прежде, чем прозвучало предупреждение. Сработала одна из заложенных в корону закладок. Вокруг вершины башни развернулся серебристый купол. Сотни тонких линий сплелись в сложнейшую геометрическую фигуру, непрерывно перестраиваясь.

Лекс даже успел отметить, что распределение нагрузки идёт неправильно. Слишком большой сектор защиты. Нужно было…

Мысль резко оборвалась.

Коса коснулась воздуха. И пространство раскрылось. Не разрезалось. Именно раскрылось. Будто кто-то развёл две страницы книги. Между ними не было ни света, ни тьмы. Только абсолютная пустота.

Купол встретил этот разрыв. На одно мгновение. Потом по серебристым линиям побежали трещины.

Айрин резко вдохнула. Не от боли. От чудовищного напряжения. Корона загудела. Некоторые кристаллы внутри неё мгновенно потемнели. Несколько управляющих нитей просто перестали существовать. Они не перегорели. Не оборвались. Мир словно забыл, что они были.

Следующее мгновение ударило уже по башне. Камень содрогнулся не сверху, снизу, будто основание самого Шпиля попыталось сместиться в сторону. Половина парапета исчезла. Не рассыпалась. Не рухнула. Исчезла. За ней открылась идеально ровная чёрная плоскость. Только через несколько секунд мир вспомнил, что там должны быть камни. Они начали падать. Сразу все.

Два стрелка, стоявшие этажом ниже, даже не успели закричать. Их просто не стало. Третий успел схватиться за край. Край исчез. Человек с криком сорвался вниз.

Лекс почувствовал сильный толчок. Его словно ударили огромной ладонью. Воздух вышибло из лёгких. Правая рука мгновенно онемела от кончиков пальцев до самого плеча.

Он попытался согнуть кисть. Получилось. Но ощущалась она так, будто принадлежала кому-то другому. В ушах стоял ровный гул. Перед глазами мир разделился. Башня существовала сразу в двух местах. Потом в трёх. Через несколько вдохов изображения медленно начали складываться обратно.

Лекс моргнул. Двоение исчезло.

— Жив? услышал он голос Айрин.

— Да.

— Что с рукой?

Он несколько раз сжал пальцы.

— Вроде работает.

— Болит?

— Нет.

— Тогда почему…

— Просто онемела сильно.

Он поднялся на колено. Жнец продолжал смотреть. Никакого торжества. Никакой ярости. Лишь спокойное ожидание. Как инженер наблюдает за машиной после первого испытания.

«Локальное воплощение изменило параметры».

Лекс замер.

— Повтори. «Проявление скорректировано после воздействия».

Он медленно посмотрел на Жнеца. Тот действительно изменился. Совсем немного. Если не знать, куда смотреть, разницы невозможно заметить. Но Лекс видел. Плащ больше не касался земли. Коса сместилась на несколько ладоней. Серебристые точки возникали в других местах. Не потому, что он двигался. Потому что мир иначе объяснял его существование.

— Он не защищается, медленно произнёс Лекс.

— Он переписывает правила.

Он снова лёг, взял винтовку. Теперь уже не наблюдая за самим Жнецом. За душами.

Первая. Вторая. Третья.

Каждая проходила через одно и то же место. Но после удара косы точка сместилась. Совсем немного. Настолько, что обычный стрелок никогда бы этого не заметил.

Лекс улыбнулся. Очень спокойно.

— Вот теперь мы начинаем разговаривать на одном языке.

Он передёрнул затвор. Осталось два патрона.

Лекс не двигался. Теперь спешка стала опаснее промаха. Жнец уже изменил воплощение один раз. Значит, изменит снова. Оставался единственный шанс понять закономерность раньше, чем она успеет перестроиться окончательно.

Он перестал смотреть в прицел. Закрыл один глаз. Потом второй. И просто слушал. Не ушами. Всем телом.

Башня дрожала. Где-то внизу били «Гром-палки». Кто-то кричал. Но за всем этим существовал другой ритм. Тихий. Почти незаметный. Каждый раз, когда Жнец завершал цикл, эфир на мгновение словно задерживал дыхание. Именно тогда души исчезали. Не раньше. Не позже.

Лекс открыл глаза.

— Архитектор. «Слушаю».

— Почему точка сместилась?

Пауза. Короче удара сердца.

«Потому что предыдущая перестала быть для допустимой».

— Для кого? «Для его проявления».

— Значит, оно действительно учится… «Нет».

— Как нет? «Оно пересчитывается».

Лекс замер. Учиться может живое. Пересчитываться может только правило.

— Конечно…

Айрин, всё ещё удерживая остатки щита, посмотрела на него.

— Что ты понял?

— Я всё это время искал слабое место.

— А сейчас?

— Его просто нет.

Он поднял взгляд к Жнецу.

— Есть только момент, когда мир соглашается его показать.

Жнец поднял косу снова. Но теперь Лекс видел не движение. Он видел последовательность. Коса ещё находилась над плечом. И уже лежала внизу. Пространство никак не могло решить, какое из состояний настоящее.

Лекс перевёл взгляд ниже. Не на Жнеца. На души.

Они вели себя иначе. Если воплощение постоянно менялось, то души нет, они были постоянны для этого мира. Но для них Жнец оставался одним и тем же. Они входили в одну и ту же невидимую точку. Каждый раз. Без исключений.

— Нашёл…

Палец лёг на спуск. Айрин посмотрела на него.

— Сейчас?

— Нет.

Он даже не моргнул.

— Ещё рано.

Ветер резко сменил направление. Буря завыла так, словно где-то далеко открылись тысячи каменных дверей, выпуская запертый воздух. Жнец начал следующий цикл. Серые нити потянулись вверх. Одна. Пять. Двадцать. Сотни. Все они сходились в пустоте. Не в плаще. Не в капюшоне. Даже не в косе. Чуть левее. В месте, где не было вообще ничего.

Лекс ждал. Потому что это место тоже было ложным. Он видел, как оно дрожит. Как мир ещё выбирает его. Ещё… Ещё…

Теперь.

Выстрел.

Серебристая искра исчезла быстрее, чем прозвучал звук. На этот раз она не коснулась Жнеца. Она вошла в пустоту рядом с ним. Сначала ничего не произошло. Но это ничего длилось одно мгновение. Потом само расстояние странно вздрогнуло.

Жнец не отшатнулся. Не вскрикнул. Его фигура просто не совпала сама с собой. Плащ оказался одновременно расправленным и сложенным. Коса существовала сразу в двух положениях. Капюшон раздвоился, потом ещё раз. Мир несколько раз подряд пытался решить, каким именно должен быть Жнец. Каждый вариант существовал меньше удара сердца. Потом сменялся следующим.

Демоны боли остановились. Словно потеряли приказ. Несколько серых нитей, ведущих к Жнецу, внезапно оборвались. Не все. Лишь несколько десятков. Освободившиеся души не взлетели. Они просто исчезли. Словно получили право больше никому не принадлежать.

Жнец медленно опустил косу. Впервые за всё время он перестал выполнять цикл.

Архитектор наконец произнёс:

«Нарушение согласования проявления».

Не громко. Не тихо. Эти слова прозвучали одновременно в воздухе, в камне и где-то глубоко внутри сознания.

Лекс почувствовал, как по коже пробежал холод. Жнец говорил совсем не с ним. Он просто фиксировал изменение. Так же, как инженер записывает показания прибора. Никаких эмоций. Никакого раздражения. Только факт.

В этот момент Мать Скорби впервые остановилась. До сих пор она непрерывно рождала демонов. Теперь же её многочисленные пасти одновременно закрылись. Огромная бесформенная масса начала медленно поворачиваться в сторону Жнеца.

Между ними возникла тонкая чёрная линия. Её невозможно было назвать лучом. Она ничего не освещала. Не переносила силу. Она вообще почти не существовала. Но Лекс каким-то образом понял: по ней передавалась информация.

— Вот оно…, едва слышно произнёс он.

Айрин посмотрела сначала на него, потом на Архитекторов пустоты.

— Что?

Лекс не ответил. Он же видел то, чего раньше не существовало. Не два чудовища. Не двух врагов. А два огромных сложных механизма одной системы. И сейчас они синхронизировались. Что бы поддержать друг друга.

Он медленно посмотрел на последний патрон. Один. Всего один.

И впервые с начала боя Лекс понял, что стрелять придётся вовсе не в них.

Он не сводил взгляда с тонкой чёрной линии. Она существовала меньше мгновения. Появлялась. Исчезала. Возникала снова. Никакого света. Никакого движения.

Если бы не привычка искать закономерности, он вообще не заметил бы её.

— Архитектор. «Слушаю».

— Что соединяет эти проявления?

Ответ задержался. Дольше обычного. Настолько долго, что Лекс уже решил, ответа не будет. Потом голос прозвучал вновь.

«Ваш язык не содержит точного соответствия, да и я не очень понимаю функции пустоты».

— Попробуй. «Общий принцип существования».

Лекс нахмурился.

— Они используют одну систему? «Нет, не верно».

— Тогда что? «Они являются различными следствиями одного правила».

Этого оказалось достаточно. Всё остальное Лекс додумал уже сам.

Он больше не видел Жнеца. Не видел Матерь Скорби. Перед ним были две разные функции одной огромной конструкции. Как два механизма, работающие от одного вала. И пока этот вал вращался отдельно, вмешаться было невозможно. Но сейчас, на краткое мгновение, они синхронизировались.

Лекс осторожно вынул последний патрон. Он лежал на ладони, матово поблёскивая в рассеянном свете Бури. Так мало металла. Столько месяцев работы.

Кор-Дум тогда долго вертел его между пальцами.

— Красивый.

— Надеюсь.

— Нет, старый дворф покачал головой.

— Красивый. Именно это меня пугает. Красивые вещи обычно делают, когда другого выхода уже нет.

Лекс закрыл ладонь. Другого выхода действительно не осталось. Все эти размышления заняли лишь небольшое время. Но дальше медлить уже нельзя.

Он медленно вставил патрон обратно. Затвор мягко закрылся.

Жнец уже заканчивал перестройку. Раздвоившаяся коса снова становилась одной. Плащ постепенно приходил к согласию с самим собой. Мир исправлял собственную ошибку. Слишком быстро.

«Вероятность успешного воздействия, ноль целых семь десятых процента».

Лекс тихо усмехнулся.

— Всё ещё лучше, чем вообще ноль.

Айрин посмотрела на него. Она уже поняла.

— Последний?

Он кивнул.

— Если не сейчас…

Договаривать не пришлось. Оба понимали. Другого момента не будет. Никто просто не успеет принести новые из резервного запаса.

Мать Скорби пришла в движение. Но теперь Лекс видел совсем другое. Она не рождала демонов. Так казалось людям. На самом деле происходило нечто иное. Пространство непрерывно перестраивало её воплощение. А люди называли этот процесс рождением. Так же как души не втягивались в Жнеца. Это мир позволял им исчезнуть определённым способом.

— Мы всё время неправильно их понимали, тихо произнёс Лекс.

— Что?

— Мы пытались объяснить их человеческими словами.

Он покачал головой.

— Мы называем это рождением, сбором душ и смертью. Но это лишь слова. Для них происходящее, нечто совсем иное.

Чёрная линия между Архитекторами стала немного отчетливей. Будто сама реальность на одно мгновение признала её существование.

Лекс медленно выдохнул. Сейчас? Нет. Ещё рано.

Линия дрогнула. Жнец начал новый цикл. Мать Скорби, тоже. Теперь они действовали синхронно.

В этот миг между ними возникло идеальное совпадение. Не больше удара сердца. Лекс ждал именно его.

Палец плавно выбрал свободный ход спуска. Время будто замерло в ожидании.

Он видел краем зрения, как ветер изгибает плащ Айрин. Как медленно осыпается каменная крошка. Как одна из душ только начинает покидать тело погибшего бойца. Как капля крови падает с чьего-то меча.

Мир стал огромным. Спокойным. И предельно понятным.

— Сейчас.

Выстрел. На этот раз винтовка не ударила в плечо. Она просто умерла.

Металл издал протяжный стон. По стволу одновременно побежали десятки тонких трещин. Затвор вылетел назад, ударился о стену и исчез в дыму. Ложа рассыпалась длинными чёрными щепками.

Но всё же последний патрон ушёл вперёд. И Лекс даже не пытался проследить его полёт. Он смотрел только на линию.

Серебристая искра коснулась её. Не произошло никакой яркой вспышки. Никакого взрыва. Лишь едва заметная рябь. Будто кто-то бросил песчинку в неподвижное озеро.

И этого оказалось достаточно.

Жнец остановился. Мать Скорби тоже.

Но не потому, что сами того захотели. Они просто на мгновение перестали понимать, как вообще должны выглядеть.

Плащ Жнеца исчез. Потом возник, но уже внутри собственного силуэта. Коса оказалась одновременно длиннее и короче. Контуры Матери Скорби начали расходиться слоями. Из её тела появлялись демоны и тут же исчезали. Некоторые возникали внутри неё. Другие сразу превращались в серый пепел. Не потому, что что-то погибало. А потому что мир больше не мог решить, какое из проявлений считать настоящим.

Лекс смотрел не отрываясь. Получилось. Не удар. Не рана. Ошибка. Очень маленькая. Но достаточная.

Жнец первым нарушил молчание.

— Согласование нарушено.

Со стен донёсся радостный крик:

— Они остановились!

Ему тут же ответили десятки голосов. Кто-то уже требовал открыть ворота и перейти в контратаку.

— Всем стоять! резко приказал Лекс, даже не оборачиваясь.

— Это далеко не победа. Они лишь прекращают невыгодное для себя воплощение.

Ему зачем-то ответила Мать Скорби. Не одним голосом. Сотнями. Но все они произнесли абсолютно одинаковые слова.

— Подтверждаю нарушение.

Между ними снова прошла чёрная линия. На этот раз она существовала дольше. Лекс чувствовал, что это уже не обмен данными. Это было решение чего-то что выше. Возможно, самой Пустоты.

Жнец произнёс:

— Требуется коррекция.

— Принято.

И оба Архитектора одновременно начали исчезать. Не улетать. Не отступать. Именно исчезать.

Каждый следующий миг делал их менее определёнными. Менее понятными человеческому взгляду. Будто Айрос постепенно переставал быть местом, где они могли существовать в таком виде.

Айрин медленно опустила руки. Корона погасла. Она долго смотрела вслед уходящим проявлениям. Потом тихо спросила:

— Мы что победили?

Лекс перевёл взгляд на остатки винтовки. От неё почти ничего не осталось. Ствол раскрылся лепестками. Металл потемнел. Серебристые руны осыпались серой пылью.

Он осторожно поднял один из обломков. Тот рассыпался между пальцами.

Кор-Дум оказался прав. Красивые вещи делают только тогда, когда другого выхода нет. Больше именно такой винтовки уже не будет никогда.

Лекс поднял голову. Жнец почти растворился в Буре. Но перед тем как исчезнуть окончательно, воплощение снова повернулось в сторону Восточной башни. Серебристые точки возникли в пустоте. На этот раз всего на мгновение.

— Новый параметр зарегистрирован.

После этого Буря сомкнулась. Архитекторов больше не было видно.

Лекс молчал ещё несколько секунд. Потом ответил Айрин:

— Нет.

Взгляд скользнул туда, где только что исчезли две невозможные сущности.

— Мы просто заставили саму Пустоту остановиться и немного пересчитать правила.

И почему-то именно эта мысль пугала его гораздо сильнее, чем если бы он действительно сумел их ранить.

На Шпиле повисла тишина. Не полная. Где-то ещё потрескивал огонь, стонали раненые и сыпались камни. Командиры проверяли сектора, а защитники добивали демонов, которые продолжали выполнять последний приказ Матери Скорби.

Кто-то первым крикнул, что Архитекторы ушли. Другие подхватили, но радость звучала неровно: слишком многие видели разрушенную башню и знали цену этой передышки.

Они выиграли немного времени для Шпиля, для людей. Может день, от силы три или четыре не больше. Для осаждённой крепости это лишь один вдох.

В этот момент браслет на запястье резко похолодел. Не цепочка. Именно браслет. Металл сжался вокруг кожи так, будто ожил. Перед глазами Лекса вспыхнули строчки незнакомых символов, мгновенно превратившиеся в понятные схемы.

Голос Архитектора прозвучал прямо в голове.

«Наследник».

Лекс замер. Тон был тем же. Сухим. Ровным. Но за привычной бесстрастностью чувствовалось что-то новое. Спешка.

«Щель расширяется. Темп деградации Печати превышает расчётный в четыре целых семь десятых раза».

Перед его внутренним взором возникла проекция. Чёрный обелиск. По его поверхности бежала трещина. Теперь она уже не была той тонкой что он уже видел ранее. Она разветвлялась, уходила вниз и вверх. Из разлома пульсировала пустота, которую невозможно было назвать ни светом, ни тьмой.

«Окно доступа к комплексу „Пепельная Вечность“ не более сорока восьми часов».

— Сколько до полного разрушения? спросил Лекс почему-то вслух.

Айрин резко повернулась.

«Неопределимо. Локальные параметры времени нестабильны. После закрытия окна стабилизация печати станет невозможной имеющимися средствами».

— Другой путь? «Отсутствует».

— Точка входа?

На проекции появился город. Огромный. Слишком правильный. Круглые башни, соединённые прямыми мостами. Центральный шпиль. Несколько концентрических стен.

«Город Призраков. Единственная сохранившаяся точка доступа к транспортной сети комплекса».

Лекс закрыл глаза. Он знал этот город только по обрывкам ранее виденных карт. Старые сталкеры называли его местом, куда не ходят даже Тени. Говорили, что внутри время идёт кругами. Что один человек может встретить там самого себя, старого или ещё не родившегося. Что улицы помнят тех, кто по ним проходил, и далеко не всегда отпускают забредших туда.

Расстояние от Шпиля. Два дня на коне быстрым ходом. Если повезёт. Если Буря позволит. Если идти без остановок.

Лекс открыл глаза. Айрин уже всё поняла.

— Нет, сказала она.

Он не стал притворяться, что не понимает.

— Я должен идти.

— Нет.

— Айрин.

— Ты только что остановил двух Архитекторов. У нас впервые появилась передышка. Ты нужен здесь.

— Если Печать рухнет, Шпиль не будет иметь значения.

— Здесь тысячи людей.

— А за Печатью, то, что уничтожит далеко не тысячи.

Она шагнула ближе. Корона на её голове вспыхнула ярче. По серебристым линиям на коже пробежал слабый свет.

— Ты всегда так говоришь.

— Как?

— Находишь угрозу больше той, что перед глазами. И идёшь к ней один.

— Не один.

— Это не делает ситуацию лучше.

Внизу продолжали кричать о победе. На башне между ними стояла совсем другая тишина.

Лекс застегнул ремни винтовочного чехла.

— Окно, всего двое суток.

— Тогда пошли отряд.

— Комплекс откроется только Наследнику.

— Архитектор тоже может ошибаться.

— Может.

— И всё равно пойдёшь.

— Да, я не имею права не пойти.

Айрин отвернулась. Несколько секунд смотрела на запад, туда, где туман уже скрывал следы битвы. Лекс видел, как сильно сжаты её пальцы на рукояти меча. Костяшки побелели. Она очень злилась. Не просто боялась. Злилась на него за то, что он снова заставляет её выбирать между личным и общим. Между любовью и долгом. Между желанием остановить его и пониманием, что остановить нельзя.

— Кого берёшь? спросила она наконец.

— Грыма.

Она коротко кивнула.

— И Крэша.

Ещё один кивок.

— Шестерых драконидов из его отряда. Самых опытных.

— Серафиму?

— Нет.

— Эриннию?

— Тоже нет.

Айрин обернулась.

— Почему?

— Без них Шпиль вообще не удержится, если Архитекторы вернутся раньше, чем мы думаем.

— Они могут пригодиться тебе в Буре.

— Здесь они нужны намного больше.

Она посмотрела ему в глаза.

— Клыку тоже не говори.

— Не скажу.

— Они там едва держат оборону и еле держатся на ногах, но если узнает, то всё равно полезет следом.

— Поэтому скажем ему после выхода.

— Он тебя возненавидит.

— Как ни будь переживу.

— А если не переживёшь?

Лекс даже не стал отвечать на этот вопрос.

Айрин медленно подошла ближе. Между ними оставался лишь один шаг.

— Я так ненавижу это, сказала она тихо.

— Знаю милая.

— Ненавижу, когда ты смотришь на меня так, будто уже прощаешься.

— Я не прощаюсь.

— Врёшь.

Он хотел сказать что-то ещё. Что вернётся. Что всё будет хорошо. Что два дня, это не много. Но слова застряли в горле. Потому что все они были ложью.

Вместо этого Лекс положил ладонь ей на живот. Под плотной тканью чувствовалось тепло. Сначала ничего не произошло. Потом ребёнок слабо толкнулся. Едва заметно.

Лекс замер. Всё вокруг, башня, ветер, дым, крики людей, на мгновение всё исчезло. Осталось только это движение. Маленькое. Упрямое. Живое.

— Удержи их если что, и дождись, сказал он.

Айрин накрыла его руку своей.

— Обязательно найди то, что ищешь.

— Найду.

— И вернись.

— Постараюсь.

— Нет, не так.

Её пальцы сжались сильнее.

— Не «постараюсь». Вернись.

Лекс посмотрел на неё. На усталое лицо. На пепельные волосы, выбившиеся из-под короны. На серые глаза, в которых одновременно жили гнев, страх и та невозможная твёрдость, благодаря которой она прошла гибель королевства, рабство и все войны рядом с ним.

— Обязательно вернусь, сказал он.

Айрин всматривалась в его лицо, будто проверяла, можно ли верить. Потом всё же кивнула.

— Иначе я сама пойду за тобой.

— Тебе нельзя.

— Мне можно всё. Я вообще то королева.

— Без королевства.

— Корона на голове, мои люди со мной. А где мои люди там и королевство

— Это техническое устройство.

— Попробуй сказать это моим людям.

Лекс улыбнулся. Совсем немного. Она тоже. Но улыбка исчезла быстро.

Он наклонился и коснулся губами её лба. Айрин обняла его свободной рукой. Крепко. Почти больно. Лекс чувствовал её дыхание у себя на груди. Потом она сама отступила.

— Иди уже, сказала она.

— Пока я не передумала.

— Ты не передумаешь. Потому что понимаешь как это важно

— Поэтому и иди.

Через некоторое время.

Грым ждал у нижних ворот. Он стоял возле открытого ящика с боеприпасами и проверял крепления на своём молоте. За его плечом тихо жужжал Писк. Маленький механизм выглядел ещё более потрёпанным, чем обычно: один бок был закопчён, на корпусе появилась вмятина, а левый манипулятор заменили коротким трёхзубым захватом.

Увидев Лекса, Писк издал короткую последовательность звуков.

— И тебе доброе утро, сказал Лекс.

Писк возмущённо затрещал.

Грым не поднял головы.

— Он говорит, что это плохая идея.

— Умный да?

— Ещё говорит, что ты упрямый мешок с костями.

— Это уже ты от себя добавил.

— Возможно.

Грым застегнул последнюю пряжку и поднялся. После смерти Кор-Дума он словно стал намного старше, сразу на несколько десятков лет. Не внешне. Борода всё ещё была короткой. Лицо, молодое по дворфийским меркам. В движениях иногда проскальзывала прежняя торопливость. Но вот глаза изменились. В них исчезло желание постоянно доказывать, что он чего-то достоин. Теперь он просто делал то, что считал нужным.

— Отец бы сказал, что ты идиот, буркнул Грым.

— Твой отец много раз это мне говорил.

— И каждый раз был прав.

— Но всё равно пошёл бы со мной.

Грым впервые посмотрел на него.

— Это да, тут не поспоришь.

Это слово прозвучало тяжело. Писк тихо пискнул и опустился ему на плечо.

— И поэтому пойду я, добавил дворф.

Лекс кивнул.

— Куда уж я без тебя.

Возле ворот уже стоял Крэш. Высокий драконид казался частью укреплений. Тёмная чешуя была исцарапана и местами опалена. На левом роге появился свежий скол. За спиной висел тяжёлый топор с широким лезвием, на поясе, короткий клинок и два пистолета, которые он выпросил сделать ему Лекса.

Рядом молча ждали шестеро его бойцов. Красно-коричневого со старым шрамом через морду звали Рахом; он нёс широкий щит и до войны обучал молодых драконидов держать строй. Почти чёрный, высокий Теш отвечал за разведку и говорил только тогда, когда слова действительно были нужны. Сайр, широкоплечий боец с обломанным хвостовым шипом, шутил перед каждой схваткой, будто смех мог обмануть смерть. Варх носил на шее три костяные пластинки с именами погибших детей. Орр был самым молодым и постоянно проверял ремень топора. Последний, седочешуйчатый Кхар, шёл с коротким копьём и аптечной сумкой, лекарь, который умел убивать не хуже, чем зашивать раны.

На доспехах каждого виднелись следы недавнего боя. Теперь Лекс знал не только их лица. Он знал, кого может не вернуть обратно.

— Остальные? спросил Лекс.

Крэш указал подбородком в сторону стены.

— Остались.

— Ты уверен? Нет.

— Хороший ответ.

Драконид оскалился.

— Они гораздо нужнее здесь. Эти шестеро знают Бурю.

Один из бойцов тихо хмыкнул.

— Никто не знает Бурю, командир.

— Ты проходил по внешней кромке, Рах.

— И с тех пор очень плохо сплю.

— Значит, опыт есть.

Крэш повернулся к Лексу.

— Когда выходим?

— Сейчас.

Грым взглянул на ещё закрытые внутренние створки.

— Без прощания?

Лекс посмотрел назад. В глубине прохода стояли люди. Не толпа. Несколько десятков бойцов, техников, лекарей. Они молчали. Никто не поднимал оружие и не кричал напутственных слов. Просто смотрели.

Среди них Лекс заметил Серафиму. Она держала амулет Бога-Механизма обеими руками. Рядом стояла Эринния, неподвижная, с лицом, на котором невозможно было прочесть ни одной эмоции. Айрин не пришла, иначе просто не дала бы уйти.

Створки ворот медленно разошлись. Снаружи лежал серый, изломанный мир.

Отряд вышел на конях через северный проход. Никто не кричал вслед. Лишь Писк один раз громко свистнул, когда створки начали закрываться. Потом каменные плиты сомкнулись.

Стальной Шпиль остался позади.

Первые несколько лиг дорога казалась почти обычной. Разбитая мостовая. Остовы домов. Серый снег в низинах, хотя месяц Лаэриэль считался тёплым. На горизонте клубилась Буря. Она не выглядела облаком. Скорее стеной. Грязно-фиолетовой, почти чёрной, уходящей от земли до самого неба. Внутри время от времени вспыхивали молнии, но свет от них не расходился наружу. Он оставался там, будто Буря пожирала собственные вспышки.

Отряд шёл на лошадях быстро. Лекс первым. Следом Грым с Писком. Потом Крэш и его шестеро бойцов. Дракониды сидели на конях почти беззвучно, несмотря на тяжёлые доспехи. Они распределились цепью, постоянно проверяя фланги.

К полудню воздух стал холоднее. Не резко. Постепенно. Сначала дыхание начало превращаться в пар. Потом на холках лошадей и на краях доспехов появился иней. Потом снег под ногами исчез, сменившись сухой серой землёй, которая рассыпалась пылью при каждом шаге.

— Стоп! Дальше лошадям нельзя, они не выдержат даже первого края. Так что спешиваемся. Дальше на своих двоих.

Отряд спешивается, каждый берет с коня свою поклажу. И весь отряд бъёт по крупам своих скакунов. Кони сами найдут дорогу назад.

— Здесь же не должно быть так холодно, пробормотал Грым.

— Это не совсем холод, ответил Крэш.

— А что тогда? Драконид втянул воздух.

— Отсутствие тепла. Грым с вопросом и возмущением посмотрел на него.

— Ну очень полезное уточнение.

— Ты спросил. Я ответил.

Писк тихо защёлкал, анализируя воздух. Перед глазами Лекса вспыхнули данные. Температура менялась скачками. Минус четыре. Плюс двенадцать. Минус двадцать. И снова плюс три. Тело почти не успевало почувствовать эти колебания. Они происходили не вокруг. А в разных слоях пространства.

Буря начиналась.

К вечеру небо стало грязно-фиолетовым. Солнце всё ещё должно было находиться над горизонтом, но его не было видно. Вместо него в облаках висело бледное невнятное пятно, которое иногда раздваивалось.

Один из драконидов, тот, с обломанным хвостовым шипом, остановился.

— Что? спросил Крэш.

Боец не ответил. Он смотрел чуть в сторону от дороги. Улыбался. Медленно. Почти счастливо. Потом поднял руку, будто приветствуя кого-то.

— Эй Сайр, позвал Крэш.

Драконид сделал шаг. Протянул обе руки вперёд.

— Мать, прошептал он.

Крэш оказался рядом мгновенно. Схватил его за плечевой ремень и резко дёрнул назад. Сайр рыкнул, развернулся и едва не ударил командира. Крэш схватил его за морду обеими руками.

— Смотри на меня! Помет пустынной ящерицы

— Отпусти, она здесь.

— Нет.

— Но я вижу её.

— Твоя мать сгорела двадцать лет назад.

Сайр замер. Улыбка исчезла. Он моргнул. Перед ним была только пустая равнина. На земле, куда он собирался ступить, зияла узкая трещина. Дна не было видно.

Сайр отшатнулся. Несколько секунд тяжело дышал.

— Я слышал её голос.

— Буря началась, сказал Крэш.

— Не отвечай ей.

Они пошли дальше. После этого никто уже не разговаривал.

Первым кого увидел Лекс был Роман.

Тот, как будто, так и должно быть стоял посреди дороги. Сначала Лекс решил, что это просто тень. Обычный силуэт в сером тумане. Потом узнал куртку. Старую синюю куртку с прожжённым рукавом, которую Роман носил в лаборатории, потому что постоянно забывал купить новую. Лицо было таким же, каким Лекс запомнил его в последний день. Усталое. Небритое. Живое. Вот только глаза оставались серыми и неподвижными.

Лекс продолжал идти. Роман улыбнулся.

— Привет, Лёха.

Голос звучал совершенно правильно. Не как воспоминание. Не как далёкое эхо. Именно так он говорил, когда входил в лабораторию с двумя кружками кофе и очередной плохой идеей.

— Ты не настоящий, тебя нет сказал Лекс.

Идущий рядом Грым посмотрел на него, но ничего не спросил.

— Конечно, нет, согласился Роман. Я же мёртв.

Он пошёл рядом. Шаги не оставляли следов.

— Удобно, да?

— Что именно?

— Делать вид, что понимаешь разницу.

— Между чем?

— Между теми, кого бросил, и теми, кого ещё только собираешься бросить.

Лекс крепче сжал ремень винтовки.

— Ты погиб до того, как я смог вообще что-то сделать.

— Именно так ты себе это объяснил?

— Я отключал систему.

— Поздно.

— Я не знал, что контур уже перегружен.

— Но решил проверить.

Лекс шагнул быстрее. Роман не отставал.

— Теперь ты снова уходишь.

— Я иду закрыть Щель.

— Какие красивые слова.

— Это правда.

— Айрин тоже так считает?

Лекс не ответил. Роман оказался впереди. Теперь он шёл спиной, глядя Лексу прямо в лицо.

— Ты оставил беременную женщину в осаждённом городе.

— Она не так уж беспомощна, как ты думаешь.

— Конечно. Считай как хочешь. Так ведь даже удобнее. Можно сказать себе, что она справится.

— Она справится.

— Так же как справился я?

Лекс прошёл сквозь него. На мгновение стало ледяно. Не снаружи. Внутри. Видение рассыпалось серой пылью. Но голос остался.

«Ты всегда уходишь, когда становишься нужен».

Лекс не обернулся. Буря не показывала страх. Она находила мысль, которая уже жила внутри, и давала ей голос.

Грым остановился через час. Лекс заметил это не сразу. Отряд прошёл ещё несколько шагов, прежде чем Писк тревожно завизжал. Грым стоял, опустив молот. Перед ним никого не было. Но дворф смотрел вниз, будто там лежал человек.

— Грым.

Он не ответил. Лекс вернулся. Глаза дворфа были широко раскрыты.

— Отец, прошептал он.

Лекс посмотрел туда же. Пустая земля.

— Что он делает? Умирает. Грым тяжело сглотнул. Снова.

Его пальцы сжались на рукояти молота.

— Он стоит в проходе. Там, в Шпиле. Я вижу, как Тень пробивает ему грудь.

— Это уже было. Но никакая тень его не убивала.

— Я знаю.

— Тогда не смотри.

— Не могу.

Грым поднял молот. На мгновение Лекс решил, что он ударит по видению. Но оружие застыло в воздухе.

— Каждый раз, когда я моргаю, всё начинается сначала, сказал дворф.

— Он поворачивается ко мне. Говорит, что я должен был быть рядом.

— Он никогда бы этого не сказал.

— Ты не знаешь.

— Знаю.

Лекс встал перед Грымом, перекрывая ему обзор.

— Он говорил со мной перед смертью.

Грым посмотрел на него. В его глазах появилась надежда, которую он тут же попытался спрятать.

— Что говорил?

Лекс помнил тот узкий проход. Кровь на камнях. Хрип Кор-Дума. Молот в его руке. Последний взгляд.

— Сказал, что боится только одного.

— Чего?

— Что ты решишь жить его жизнью вместо своей.

Грым опустил молот. Видение за его спиной дрогнуло.

— Он этого не говорил.

— Может не этими словами.

— А что сказал?

Лекс помолчал.

— Сказал, что ты, лучшее, что он сделал. И что теперь тебе придётся сделать что-то своё.

Грым долго смотрел на него. Потом моргнул. Ещё раз. Пустая равнина осталась пустой.

— Хорошо, произнёс он.

— Что хорошо?

— Сделаю.

Он поднял молот на плечо. Писк устроился рядом с его головой и тихо зажужжал. Они пошли дальше.

Ночевать не стали. В Буре сон был намного опаснее усталости. Архитектор предупреждал, что во сне разум теряет способность различать навязанные образы. Человек мог лечь на землю на несколько минут, а проснуться через десятилетия. Или не проснуться вовсе.

Поэтому они шли.

Сначала время тянулось. Каждый шаг занимал слишком долго. Нога будто зависала над землёй. Дыхание выходило из груди медленно, вязко. Потом всё ускорилось. Один из драконидов моргнул и оказался на несколько десятков шагов впереди. Никто не видел, как он прошёл это расстояние. Звук тоже начал врать. Удар молота Грыма о камень сначала отдавался эхом, а только потом происходил сам удар. Крэш отдавал приказ, и бойцы оборачивались ещё до того, как он открывал рот. Один раз Лекс услышал собственный выстрел. Глухой. Далёкий. Хотя винтовка висела за спиной.

Он остановился.

— Что? спросил Грым.

— Да нет ничего.

Через несколько минут справа от дороги вспыхнула Тень. Лекс вскинул винтовку и выстрелил. Звук оказался тем самым. Услышанным заранее. Тварь рассыпалась. Никто не прокомментировал. В Буре слишком быстро переставало удивлять всякое невозможное.

На втором дне пути иллюзии стали намного сильнее.

Один из бойцов Крэша увидел горящее гнездо. Он закричал и бросился в сторону. Двое едва успели его схватить. Драконид яростно вырывался, кусался, бил хвостом, кричал имена детей.

— Они там!

— Там ничего нет! рявкнул Крэш.

— Я слышу их!

— Это не они!

— Отпусти!

Крэш ударил его лбом в переносицу. Тот обмяк. Несколько минут его тащили на себе. Когда он пришёл в сознание, долго потерянно молчал. Потом тихо спросил:

— Их правда небыло?

Крэш не стал лгать.

— Твоё гнездо сгорело в войну с Красными Кланами.

Драконид закрыл глаза.

— Я знаю.

Вечером другой боец упал на колени и начал истово молиться. Язык был незнаком даже Крэшу. Слова шли быстро, срываясь на хрип. Он царапал когтями землю, пока не сломал один из них. Грым активировал маленький генератор белого шума. Прибор помог. Молитва оборвалась. Но после этого боец больше не говорил. Он шёл, глядя только себе под ноги.

Сам Крэш держался лучше всех. По крайней мере внешне. Но Лекс видел кровь на его ладонях. Драконид постоянно сжимал кулаки, впиваясь когтями в плоть.

— Что показывает тебе? спросил Лекс, когда они ненадолго остановились возле обломка древней колонны.

Крэш посмотрел на него.

— Ничего.

— Врёшь.

— Командир не обязан делиться слабостью.

— Обязан, если его слабость может убить отряд.

Драконид оскалился. Не угрожающе. Устало.

— Я вижу, как ем своих бойцов.

Лекс молчал. Крэш посмотрел на руки.

— Сижу посреди кучи костей. Живой. Сытый. Один.

— Ты бы не сделал этого.

— Нет, в голодный год сделал.

Лекс поднял глаза. Крэш говорил спокойно.

— До того, как пришёл к тебе. Мы застряли в северной пустыне. Девять дней без пищи. Один умер от холода.

— И вы…

— Выжили.

— Бойцы знают?

— Да старые знают.

— Буря не придумала это.

— Нет.

— Она хочет, чтобы ты решил, будто прошлое определяет всё остальное.

Крэш усмехнулся.

— Иногда всё же определяет.

— Тогда ты бы не оставил остальных в Шпиле.

Драконид посмотрел в сторону дороги.

— Возможно.

— Ты оставил там тех, кого мог защитить. И пошёл сюда, где можешь погибнуть.

— Очень благородно звучит.

— Я не говорил, что благородно. Просто не похоже на того, кого показывает Буря.

Крэш поднялся.

— Люди слишком много говорят.

— Дракониды слишком долго думают.

— Поэтому мы живём дольше.

— Не сейчас.

Они продолжили путь.

Третий условный рассвет пришёл без света. По ощущениям они шли уже почти трое суток, однако браслет утверждал, что с момента выхода из Шпиля прошло лишь тридцать четыре часа. Буря растягивала одни минуты и проглатывала другие, поэтому доверять можно было только счётчику Архитектора.

Небо стало лишь немного светлее. Фиолетовый цвет сменился серо-чёрным. Туман стелился между камнями длинными полосами, похожими на неподвижные реки.

Архитектор вывел перед глазами Лекса схему маршрута. До Города оставалось меньше четырёх лиг. Окно доступа, около четырнадцати часов. Они успевали. Если ничего не случится.

Лекс остановился.

— Приготовиться.

Грым нахмурился.

— Что увидел?

— Ничего.

— Тогда почему…

— Именно поэтому.

В Буре тишина не означала безопасность. Она означала, что нечто научилось не выдавать себя.

Крэш поднял руку. Дракониды разошлись веером. Писк залез Грыму на голову, выпуская тонкий луч сканера. Несколько секунд ничего не происходило. Потом тень одного из бойцов шевельнулась. Не сам боец. Именно тень. Она вытянулась в сторону, противоположную источнику света. Поднялась по его ногам, скользнула на грудь.

Лекс выстрелил. Импульсная пуля ударила прямо в чёрное пятно. Тень оторвалась от тела и развернулась. Глубокая Тень. Плоский силуэт без объёма. Внутри, лишь два узких белых разреза. Она метнулась к Лексу. Крэш перехватил её топором. Лезвие прошло сквозь тварь почти без сопротивления, но всё же нанесло рану: край силуэта задрожал, задымился.

— Круг! рявкнул драконид.

Поздно. Тени вытекли отовсюду. Из трещин. Из-под камней. Из складок плащей. Из собственной темноты под ногами. Сразу десятки. Они не бросались толпой. Скользили по земле, стенам и даже по воздуху, меняя плоскость движения. Одна могла быть впереди, а через мгновение оказаться на внутренней стороне щита.

Дракониды сомкнулись. Грым сбросил с плеча тяжёлый металлический цилиндр.

— Писк!

Механизм сорвался вниз. Три лапки вонзились в гнездо на корпусе цилиндра. Кристалл внутри вспыхнул. Портативная турель раскрылась. Ствол поднялся. Писк издал резкий писк. Турель начала стрелять. Короткие очереди разрывали воздух. Пули были покрыты тонким слоем эфирного серебра. Каждая оставляла в Тени светящуюся прорезь. Твари зашипели.

— Держать строй! — крикнул Крэш.

Первая Тень ударила в щит красно-коричневого Раха. Не в металл. В его тень. Коготь вышел с внутренней стороны щита и полоснул драконида по груди. Чешуя лопнула. Рах рыкнул, прижал щит к земле и ударил коротким клинком прямо в собственное отражение. Тень дёрнулась. Грым добил её молотом. При ударе руны на бойке вспыхнули белым. Тварь лопнула, как комок сажи на стекле.

Слева закричал Сайр. Две Тени обвились вокруг его ног. Третья поднялась за спиной. Крэш бросился вперёд, снёс её плечом и рубанул снизу вверх.

— Не стой!

Сайр попытался шагнуть. Тени дёрнули его в разные стороны. Раздался хруст. Драконид рухнул на колено. Лекс выстрелил дважды. Одна Тень рассыпалась. Вторая ушла в землю.

— Сзади! — крикнул Грым.

Лекс развернулся. Слишком поздно. Из тумана вышли Ткачи Пустоты. Высокие. Тонкие. Их тела напоминали вытянутые человеческие фигуры, собранные из множества чёрных волокон. Рук было по четыре. Вместо пальцев, длинные нити, уходящие в воздух и исчезающие из зрения.

Один из Ткачей взмахнул руками. Нити ударили по отряду. Лекс увидел их только эфирным зрением.

— Ложись!

Он сам упал на землю. Нити прошли над головой. Теш не успел. Тонкая чёрная линия коснулась его шеи. Разведчик замер. Оружие выпало из рук. На теле не появилось ни одной раны. Просто свет в глазах погас. Он медленно осел на землю, словно из него разом вынули кости. Из груди поднялась слабая голубоватая искра. Ткач дёрнул нить. Искра полетела к нему. Жнец не успел бы собрать эту душу быстрее.

Лекс выстрелил в место, где нити сходились в груди твари. Импульс ударил Ткача назад. Нить оборвалась. Голубая искра на мгновение зависла в воздухе, а затем растворилась.

— Не давать им закрепить нити! крикнул Лекс.

— Бейте в более светлые узлы на груди!

— Где они?! рявкнул Грым.

— Чуть ниже горла!

Дворф разогнался. Ткач выбросил сразу четыре нити. Грым вскинул молот. Писк резко включил защитное поле. Воздух перед дворфом стал белым. Три нити отскочили. Четвёртая прошла сквозь защиту и обвилась вокруг левой руки. Грым закричал. Кожа мгновенно посерела. Ткач потянул. Дворф заскользил по земле.

— Не отпускай молот! крикнул Лекс.

— Очень полезный совет!

Грым перевернул оружие и ударил бойком по самой нити. Руна вспыхнула. Чёрное волокно лопнуло. Из раны на руке вместо крови вырвался клубок белого пара. Грым поднялся и с рёвом обрушил молот на грудь Ткача. Узел разлетелся. Тварь сложилась внутрь себя и исчезла.

Но из тумана уже выходили новые. Пять. Семь. Десять.

— Они загоняют нас! крикнул Крэш.

Лекс оглянулся. Позади сгущалась стена Теней. Справа, разлом. Слева, поле чёрных кристаллов, вокруг которых эфир дрожал так сильно, что воздух казался жидким. Впереди, Ткачи. Они не напали случайно. Они ждали на единственном пути к Городу.

Похоже Пустота не собиралась так легко дать нам добраться до нужного нам места.

— Прорываемся вперёд! решил Лекс.

Крэш повернул к нему окровавленную морду.

— Там же больше всего!

— Поэтому сзади не ждут!

Драконид оскалился.

— Мне нравится.

Он поднял топор.

— Клин!

Трое оставшихся невредимыми бойцов встали рядом с ним. Рах, несмотря на рану, занял левый край. Сайр поднялся, волоча сломанную ногу, и встал справа.

— Ты не пойдёшь, сказал Крэш.

— Пойду.

— Нога.

— Вторая же цела.

Крэш не стал спорить. Грым подхватил почти разряженную турель. Писк отсоединился и залез обратно. Лекс сменил магазин. Внутри оставалось шесть импульсных патронов. Один усиленный. Тот самый, который он берег для непредвиденного. Непредвиденное уже пришло.

— По моему выстрелу, — сказал Лекс.

Он включил эфирное зрение на полную мощность. В висках возникло плотное, распирающее давление. Изображение на миг распалось на несколько слоёв, но Лекс удержал фокус. Мир превратился в сеть. Ткачи были узлами. Тени, разрывами между линиями. А под землёй… Лекс увидел старый энергетический канал. Повреждённый. Но ещё живой. Он уходил к Городу Призраков.

— Архитектор. «Слушаю тебя Наследник».

— Можно перегрузить канал? «Вероятность нестабильного выброса, восемьдесят три процента».

— Достаточно. «Выброс может уничтожить отряд».

— Если останемся, нас тогда точно уничтожат.

Пауза.

«Точка доступа отмечена».

На земле перед Лексом вспыхнула тонкая красная метка. В трёх десятках шагов. Прямо под ногами одного из Ткачей.

Лекс достал усиленный патрон. Вставил в патронник. Винтовка тихо загудела.

— Что делаешь? спросил Грым.

— Ломаю дорогу.

— Нам же по ней идти!

— Ага, построим новую.

Он вскинул оружие. Ткач заметил движение. Все его нити разом повернулись к Лексу.

— Сейчас!

Крэш с бойцами рванули вперёд. Ткачи выбросили волокна. Дракониды закрылись щитами. Нити пробивали металл, цеплялись за руки, плечи, лица. Варх упал. Костяные пластинки с именами его детей звякнули о нагрудник. Нити опутали его целиком. Он успел только вдохнуть. Потом тело стало серым. Крэш не остановился. Перепрыгнул через павшего и врубился в первого Ткача.

Лекс поймал красную отметку в прицел. Нажал спуск. Усиленная пуля вошла в землю. Секунда. Две. Ничего.

Грым посмотрел на него.

— Не сработало?

Земля вспухла. Не взорвалась. Именно вспухла, будто под ней разом проснулся огромный зверь. Потом древний канал разорвался. Белая линия прорезала равнину. Эфир вырвался наружу сплошной стеной. Тени исчезли первыми. Их просто стёрло, как будто их тут и не было. Ткачи попытались уйти в разрывы пространства, но не успели, выброс настиг их. Чёрные волокна вспыхивали одно за другим, превращаясь в пепел.

Ударная волна сбила весь отряд с ног. Лекс покатился по земле. Винтовка вырвалась из рук. В ушах стало тихо. Совсем. Он не чувствовал тела. Только видел, как небо и земля несколько раз меняются местами. Через какое-то время движение прекратилось.

Лекс лежал лицом вниз. Во рту был привкус железа. Он попытался вдохнуть. Грудь отозвалась резкой болью. Жив.

Рядом шевельнулся Грым.

— Все целы? прохрипел он.

Писк выполз из-под камня, вращая одним уцелевшим манипулятором. Турель лежала в нескольких шагах. Маленький ствол был погнут. Крэш поднялся медленнее. На боку зияла глубокая рана. Одна из нитей всё-таки прошла под броню и вспорола чешую от рёбер до бедра. Кровь была тёмной. Почти чёрной.

— Крэш.

— Жив.

Он сделал шаг. Нога подогнулась. Драконид опустился на колено. Из шести бойцов рядом остались лишь трое. Рах сидел, прижимая ладонь к груди. Сайр лежал неподвижно. Ещё один драконид пытался подняться, но правая рука висела плетью. Теш и Варх погибли от нитей. Орр исчез в эфирном выбросе, от него остался лишь сильно обугленный топор. Рядом с Крэшем теперь были Рах, раненый Сайр и седочешуйчатый Кхар, чья правая рука висела плетью.

Сайр открыл глаза.

— Нога, сказал он.

— Что нога? спросил Рах.

— Не поверите, всё ещё одна.

Он попытался улыбнуться. Получилось плохо. Грым подошёл к Крэшу.

— Покажи рану.

— Не нужно.

— Значит, всё плохо.

— Я сказал…

— А я дворф. Мы не слушаем, когда нам говорят глупости.

Он отстегнул аптечный футляр. Писк подлетел ближе и направил на рану тонкий луч. Повреждение оказалось глубоким, но нить не задела эфирный узел возле сердца. Грым залил края раны густым серебристым составом. Крэш зарычал.

— Это больно.

— Больно, значит, не умер.

— Дворфийская медицина?

— Нет. Просто средство, которое не даст тебе истечь кровью до ворот.

Крэш втянул носом резкий запах.

— Пахнет как смазка.

— Потому что основа та же.

Несмотря на всё, Рах тихо рассмеялся. Смех быстро перешёл в кашель. Лекс поднял винтовку. Оптика треснула, но корпус остался цел. Взгляд скользнул вперёд. Туман рассеялся. Буря словно отступила на несколько мгновений, открывая то, что скрывала.

На горизонте стоял Город Призраков.

Огромный. Совершенно неподвижный. Его стены поднимались из чёрной равнины ровным кругом. Башни были одинаковой высоты, будто их не строили, а печатали по одному чертежу. Между ними висели мосты, не касаясь опор. Над городом не было Бури. Там зияло чистое серое небо. Но ни облака, ни ветер не пересекали невидимую границу вокруг стен. В центре возвышался шпиль. Белый. Настолько белый, что на него было больно смотреть. По его поверхности медленно двигались тёмные пятна. Не снаружи. Внутри. Словно за прозрачными стенами ходили огромные фигуры.

— Это он? спросил Грым.

— Да.

Крэш попытался подняться. Один из бойцов подставил плечо.

— Быстрее я уже точно не пойду, сказал драконид.

Лекс посмотрел на его рану. На оставшихся бойцов. На Сайра с его сломанной ногой. На Раха, который едва дышал. До Города было меньше лиги. Окно доступа, одиннадцать часов.

— Можете вернуться, сказал Лекс.

Крэш поднял голову.

— Куда?

Лекс оглянулся. Позади снова сгущалась Буря. Следы пути уже исчезали.

— Тогда останьтесь здесь.

— Чтобы нас Тени доели?

— Вы ранены.

— Ты тоже.

Лекс вытер кровь под носом.

— Я нужен комплексу.

— А мы нужны тебе, ответил Крэш.

Грым поднял молот.

— Иначе кто будет вытаскивать тебя из очередной древней машины?

Лекс хотел возразить. Но не стал.

— Идём вместе.

Они двинулись к Городу. Медленно. Крэш опирался на Раха. Сайр шёл, используя копьё как костыль. Грым нёс сломанную турель на одном плече и молот на другом. Писк сидел на голове. Лекс снова оказался первым.

С каждым шагом город становился всё больше. Слишком быстро. Сначала он занимал узкую полоску горизонта. Потом половину неба. Через несколько минут стены уже возвышались прямо перед ними, хотя по карте до них оставалось ещё несколько тысяч шагов. Буря никак не хотела их отпускать. Она шептала голосами мёртвых. Лекс снова слышал Романа. Грым — отца. Дракониды — тех, кого потеряли. Но теперь никто не останавливался.

У ворот лежали останки. Нет не кости. Тени людей, отпечатанные на земле. Сотни чёрных силуэтов, застывших в разных позах. Одни бежали к городу. Другие, от него. Третьи стояли на коленях. Лекс переступил через первый силуэт. Тот шевельнулся. Голова тени повернулась вслед.

— Не смотреть вниз, сказал он.

— Поздно, пробормотал Грым.

Ворота были открыты. За ними начиналась широкая улица. Чистая. Пустая. По обеим сторонам стояли высокие здания без окон. Их гладкие стены отражали отряд, но отражения двигались с небольшим запозданием.

Лекс остановился на границе. Браслет нагрелся.

«Наследник. Точка входа подтверждена».

— Что нас ждёт внутри? «Данные отсутствуют».

— Очень обнадёживающее. «Зафиксированы активные системы».

— Живые существа? «Определение невозможно».

Грым подошёл ближе.

— Что говорит?

— Неповеришь! Что город работает.

— После пятнадцати тысяч лет?

— Похоже на то.

Крэш посмотрел на пустую улицу.

— Тогда почему никто не выходит?

Из глубины города донёсся звук. Один удар колокола. Низкий. Гулкий. Он прокатился по зданиям и вернулся эхом. Потом второй. Отражения на стенах перестали повторять движения. Они повернули к отряду. Все одновременно.

Лекс поднял винтовку. Но отражения не напали. Они лишь смотрели. Чего-то ждали.

Третий удар колокола. В конце улицы зажегся белый свет. Одна за другой вспыхивали линии на мостовой, образуя путь к центральному шпилю.

Архитектор произнёс:

«Комплекс признал присутствие Наследника».

— Это же хорошо да? спросил Грым.

Лекс смотрел на неподвижные отражения.

— Скоро узнаем.

Он сделал шаг. Пересёк границу Города Призраков. В тот же миг Буря за их спинами исчезла. Не отступила. Не рассеялась. Просто пропала, словно её никогда не существовало. Ворота начали закрываться. Крэш и бойцы поспешили внутрь. Огромные створки сомкнулись без единого звука.

Снаружи остался изломанный мир. Внутри — мёртвый город, который ждал их пятнадцать тысяч лет.

Лекс поднял глаза к белому шпилю. Где-то там находился путь к их цели «Пепельной Вечности». И, возможно, ответ на вопрос, можно ли вообще ещё спасти этот мир.

Далеко позади Айрин стояла на стене Стального Шпиля и смотрела на север. Восточная башня потеряла верхний ярус, под её обломками всё ещё искали живых. Три особых патрона были израсходованы, старая винтовка Лекса уничтожена, а Архитекторы уже восстанавливали утраченные силы.

Передышка оказалась куплена кровью и больше навряд ли им дадут повторить.

Айрин положила ладонь на живот. Ребёнок шевельнулся.

— Он обязательно вернётся, сказала она тихо.

Не как надежду. Как приказ миру.

В Городе Призраков Лекс сделал ещё один шаг по светящейся линии. Гладкая стена справа отразила его, Грыма, Крэша и трёх уцелевших драконидов.

Лекс остановился. Он пересчитал людей рядом с собой. Потом отражения.

Их было на одно больше.

Лишняя фигура стояла за его плечом и не повторяла ни одного движения.

Глава 20. Город Призраков

Месяц Менельмос, 2003 г. Э.С. Законсервированный город Древних в центре эфирной бури.

Лекс не двигался. Лишняя фигура по-прежнему стояла в отражении. Она не приближалась, не исчезала и не повторяла ни одного их движения. Писк тревожно пискнул.

— С-семь...

Он замолчал. Будто сам перестал понимать собственный подсчёт. Лекс медленно перевёл взгляд со стекла на настоящую улицу. Позади никого, только белый камень. Когда он снова посмотрел в отражение, лишняя фигура внезапно исчезла. Остались только они. Семь живых и маленький дроид, нервно круживший над мостовой.

— Что ты увидел? тихо спросил Грым.

Лекс ещё несколько секунд молчал. Потом медленно покачал головой.

— Пока не знаю.

И это была чистая правда. Даже Архитектор молчал. Впервые за долгое время у него не нашлось ни объяснения, ни расчёта. Белая линия мягко вспыхнула под ногами. Она словно терпеливо ждала, пока они сами сделают выбор. Тонкая полоска света уходила далеко вперёд, растворяясь среди белых улиц.

— Похоже, нас приглашают, негромко произнёс Рах.

— Или смотрят, решимся ли мы войти, ответил Крэш.

Лекс ещё раз обернулся, за воротами всё так же бушевала Пепельная Буря.

Серая стена пепла кружилась всего в нескольких десятках шагов, но не могла пересечь невидимую границу города. Словно здесь действовали совсем другие законы.

— Запоминайте дорогу, сказал Грым.

— Назад пойдём этим же путём.

Лекс ничего не ответил. Почему-то именно сейчас эта уверенность показалась ему какой-то неправильной. Он сделал первый шаг, белая линия вспыхнула ярче, потом второй. Остальные молча двинулись следом. Они прошли совсем немного. Шагов тридцать, может сорок. Позади не раздалось ни единого звука. Ни тяжёлого скрежета створок, ни удара металла. Вообще ничего. Именно это заставило Лекса остановиться. Он резко обернулся и почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось.

Ворот больше не существовало. Там, где только что возвышался огромный проход, теперь продолжалась такая же белая улица. Высокие дома, гладкие стены, прозрачные переходы. Словно входа в город никогда и не было вообще. Будто сам Город Призраков спокойно и без всякого усилия отрезал их от остального мира. Некоторое время никто не говорил. Первым нарушил молчание Грым.

— Мне одному кажется...

Он ещё раз посмотрел туда, где должны были стоять ворота.

— Или ворот действительно не было?

— Нет, были, спокойно ответил Лекс.

Он слишком хорошо помнил тяжёлые белые створки, незнакомые символы и вспышку света, пропустившую их всех внутрь. Теперь на их месте стояло такое же белое здание, как десятки остальных. Без единого намёка на какой бы то ни было проход. Крэш медленно втянул воздух. Его ноздри едва заметно дрогнули. Потом ещё раз.

— Запаха нет.

— Какого запаха? спросил Рах.

— Вообще никакого.

Лекс машинально вдохнул глубже и только сейчас понял, что тревожило его с первых секунд. Город действительно ничем не пах. Совсем. Не было запаха камня, пыли, растений, воды. Даже они сами почти не ощущались. Воздух был...

Пустым. Не стерильным. Именно пустым. Так могло пахнуть только место, где время однажды остановилось и больше не пошло вперёд. Архитектор заговорил неожиданно быстро.

— Анализ атмосферы завершён.

Состав соответствует норме. Токсичные примеси отсутствуют. Биологическая активность...

Он замолчал на долю секунды.

— Ниже допустимого уровня.

— Ниже, как это? переспросил Лекс.

— Значение не соответствует имеющимся моделям.

Архитектор снова замолчал. Лекс невольно усмехнулся.

— Даже ты не понимаешь?

Ответ последовал спустя несколько секунд.

— Подтверждаю.

Недостаточно вводных данных. Лекс медленно выдохнул. Если даже Архитектор не мог объяснить происходящее...

Значит, перед ними действительно было место, которого не должно было существовать. Белая линия вновь вспыхнула у самых ног. Она неторопливо побежала вдоль мостовой, будто терпеливо приглашая следовать за собой.

— Ну что ж, тихо сказал Крэш.

— Похоже, выбора у нас уже нет.

— Есть, выбор есть всегда, спокойно ответил Лекс.

Он посмотрел туда, куда уходила светящаяся дорожка.

— Но мне кажется, город давно знает, каким он будет.

И первым пошёл вперёд. Никто не стал спорить. Отряд двинулся дальше. Город встретил их тишиной. Не мёртвой. Такой бывает тишина утром, когда жители ещё не проснулись. Но город уже готовится к дневной жизни. Ветер едва касался крон невысоких деревьев. По прозрачным трубам всё ещё текла вода.Высоко над улицей медленно проплыла небольшая грузовая платформа. Она пересекла перекрёсток и остановилась.Подождала несколько секунд и двинулась дальше. Без возницы, без команды, без единого человека.

— Пятнадцать тысяч лет..., прошептал Грым.

— И всё ещё работает...

Лекс не ответил. Он уже смотрел на фасад ближайшего здания. Белые панели были собраны настолько точно, что между ними невозможно было просунуть даже тонкое лезвие ножа. Он машинально провёл пальцами по стыку и почувствовал лишь идеально гладкую поверхность. Не было ни раствора. Ни заклёпок. Ни сварного шва. Словно весь дом когда-то вырос из одного огромного куска материала.

— Архитектор.

— Слушаю.

— Определи способ сборки.

Пауза.

— Не удалось.

Лекс медленно поднял голову.

— Как не удалось?

— Технология отсутствует в базе.

Он почувствовал странное, почти детское восхищение. За всю дорогу Архитектор уже несколько раз говорил слова, которых раньше Лекс никогда от него не слышал.

«Не удалось.»

«Недостаточно данных.»

«Неизвестно.»

Первая площадь открылась неожиданно. Она была небольшой. Почти круглой. Посреди неё бил фонтан. Тонкие струи воды поднимались вверх, переплетались между собой, образуя постоянно меняющийся узор, а затем снова опускались вниз, не расплескав ни единой капли. Никаких чаш. Никаких труб. Казалось, вода просто висела в воздухе. Писк радостно пискнул и стрелой метнулся вперёд.

— Стой! крикнул Лекс.

Поздно. Маленький механизм уже пролетел прямо сквозь водяную арку. Несколько секунд ничего не происходило. Потом десятки тонких струек неожиданно изменили направление. Они закружились вокруг Писка. Окутали его сверкающим коконом. Тот возмущённо заверещал.

— П..и..ск не ви..но..ва..т!

Грым уже рванулся вперёд. Но через мгновение вода спокойно опустилась обратно. Писк медленно завис над площадью. Его латунный корпус блестел так, словно только что вышел из мастерской. Он осторожно посмотрел на своё отражение. Потом радостно завертелся в воздухе.

— Чи..с..ты..й!

Даже Крэш негромко фыркнул. Лекс улыбнулся впервые за долгое время. И вдруг... Писк замер. Его линзы вспыхнули голубым. Он медленно повернулся назад.

— Писк...

Маленький механизм долго молчал. Потом совсем тихо произнёс:

— Пи..ск о..пя..ть с..чи..та..ет во..с..емь...

Лекс медленно обернулся, на площади были только они. Грым стоял у края фонтана, стряхивая с бороды попавшие капли. Крэш держался чуть поодаль, привычно контролируя оба выхода. Рах, Сайр и Кхар рассматривали белые фасады. Писк висел над водой. Никого и никого лишнего.

— Покажи, сказал Лекс.

Перед дроидом вспыхнула схема. Семь зелёных точек обозначали живых. Восьмая была бледной, почти прозрачной. Она находилась у дальней скамьи, там, где белая стена соседнего здания изгибалась и становилась зеркальной. Лекс поднял взгляд. В отражении у скамьи стояла высокая фигура в тёмном плаще. Но вот настоящая скамья была пуста.

— Лекс это то, что ты видел там в самом начале? спросил Грым.

Крэш уже двигался вперёд. Быстро, бесшумно, несмотря на рану в боку. Он пересёк площадь и ударил ладонью по месту, где в отражении стоял незнакомец. Пальцы коснулись гладкой стены. Фигура вообще не шелохнулась. Только чуть повернула голову. На Крэша. Драконид замер. Его когти медленно сжались.

— Что ты видишь? спросил Лекс.

— Лица нет.

— Совсем?

— Под капюшоном темнота.

Фигура подняла руку, не угрожающе. Скорее будто хотела коснуться отражённого Крэша с другой стороны стены. Крэш отступил и в тот же миг силуэт исчез. Писк пересчитал точки.

— С-емь.

— Архитектор?

— Дополнительных объектов не обнаружено.

— Но отражение видел не только я.

— Подтверждаю визуальную аномалию.

— Причина?

Пауза.

— Неизвестна.

Грым тяжело вздохнул.

— Ненавижу, когда даже железка говорит «не знаю».

— Я не железка, спокойно ответил Архитектор.

— Вот сейчас прозвучало особенно убедительно.

Лекс ещё несколько секунд смотрел на пустую стену. Восьмой появился в самом начале пути. Теперь показался снова. Он не нападал, не говорил, не приближался. Просто шёл вместе с ними и это тревожило сильнее открытой угрозы. С врагом хотя бы понятно, что делать. А что делать вот с этим?

— Держимся плотнее, сказал Лекс.

— Никто не отходит один. Если увидите его ещё раз, не пытайтесь догнать.

Крэш повернул голову.

— Почему?

— Потому что он, похоже, существует только там, где нас нет.

Драконид недовольно фыркнул, но спорить не стал. Белая линия вновь призывно вспыхнула. Она покинула площадь, прошла между двумя домами и свернула к жилому кварталу. Город звал их дальше.

Чем глубже они заходили, тем сильнее менялось ощущение пространства. Сначала здания казались одинаковыми. Безупречные стены, гладкие балконы, прозрачные переходы. Но постепенно Лекс начал различать различные мелочи. У одной двери лежал потемневший коврик. На другом балконе висели пустые горшки. В нише возле окна стояла детская тележка с тремя колёсами. На ручке болталась выцветшая тканевая фигурка зверька. Самые обычные вещи. Именно они делали город по-настоящему мёртвым. Лекс остановился возле стены, по которой под белой поверхностью текли серебристые жилы. Они собирались вокруг небольшой трещины, заполняя её тончайшими нитями.

— Грым.

Дворф подошёл ближе.

— Что?

— Смотри.

Лекс провёл пальцем рядом с повреждением. Серебристые линии мгновенно изменили направление. Несколько потянулись к месту касания, словно проверяя новую угрозу.

— Стена восстанавливается сама, сказал Грым.

— Не только стена.

Лекс оглянулся на соседние дома. Жилы переходили из одного здания в другое через мостовую и подземные каналы.

— Это единая сеть. Если где-то появляется повреждение, квартал перераспределяет материал и энергию.

— Подтверждаю, отозвался Архитектор.

— Локальная система ремонта связана с общей инфраструктурой города.

Грым задумчиво погладил бороду.

— Значит, один дом поддерживает другой.

— Именно так.

— Хороший принцип.

— Для строительства?

Дворф посмотрел на него.

— Для всего.

Они пошли дальше. Лекс ещё долго думал о сказанном. Изначальные создали город, в котором здания существовали как единая сеть. Каждое зависело от остальных. Каждое помогало соседнему пережить повреждение. Современный мир построил стены между расами, королевствами, богами. А этот погибший город выжил потому, что отказался делить себя на части. Мысль была простой и оттого очень неприятной.

За следующим поворотом открылась небольшая площадь. В центре журчал фонтан, но совсем не такой, как предыдущий. Здесь вода текла обычными струями и стекала по каменным чашам. На одной из скамей лежал деревянный кораблик. Лекс заметил его сразу. Почему-то именно за него сразу зацепился взгляд. Игрушка была маленькой, потёртой и сделанной неумело. Один борт вышел выше другого. Мачта стояла криво. На днище остались глубокие следы от ножа. На боку были выцарапаны две буквы.

«Л. К.»

— Детский, произнёс Грым.

Лекс взял кораблик. Дерево оказалось тёплым. В тот же миг площадь изменилась. По белой мостовой бежал мальчишка лет восьми. Он держал корабль над головой и громко смеялся.

— Не догоните!

Следом мчалась девочка помладше.

— Лиор, подожди!

— Нет!

Возле фонтана сидел мужчина с чертежами на коленях. Он поднялся, перехватил мальчика одной рукой и поднял в воздух.

— Попался.

— Пап, пусти!

— Только после того, как капитан покажет новый корабль.

Мальчик важно протянул игрушку.

— Сам сделал.

Мужчина внимательно осмотрел кривые борта.

— Вижу.

— Красивый?

— Самый красивый.

Девочка подбежала к ним и обиженно надула щёки.

— Ты опять ему поддаёшься.

Мужчина рассмеялся.

— Конечно. Я же отец.

Воспоминание внезапно оборвалось. Площадь снова опустела. Лекс всё ещё держал в руках кораблик. Теперь игрушка казалась тяжелее любого оружия.

— Что ты увидел? спросил Грым.

— Семью.

— И всё?

Лекс посмотрел на неровные борта кораблика.

— Поверь. Этого более чем достаточно.

Он осторожно провёл пальцем по мачте. Работа была грубой, не умелой. Выполнена детской рукой. Но именно поэтому, настоящей.

— Взрослый сделал бы лучше, заметил Грым.

— Тогда корабль был бы уже его, а не ребенка.

Дворф помолчал. Потом всё же кивнул соглашаясь. Они оба знали, насколько важна первая вещь, сделанная собственными руками. Да неидеальная иногда бесполезная, но своя. Лекс вдруг понял, что почти все вещи, которые он создавал в этом мире, должны были кого-то защищать, убивать или спасать; браслет, машины, оружие. А этот кораблик не должен был ничего из этого. Он существовал только потому, что ребёнку хотелось его сделать. Его единственная задача была дарить радость. Лекс аккуратно положил игрушку на прежнее место и направил носом к фонтану. Белая линия вспыхнула дальше по улице. Они все последовали за ней.

Город постепенно переставал казаться какой-то крупной столицей. Он становился домом. На балконах стояли пустые горшки. У дверей лежали коврики. На одном окне висела цветная вертушка. Такое обычно происходило в небольших городах, где соседи хорошо знали друг друга. Писк остановился возле неё и тихо подул встроенным вентилятором. Лопасти медленно закрутились; красный, синий, жёлтый, зелёный. Несколько секунд вертушка вращалась, будто пятнадцать тысяч лет ничего не изменили. Но через некоторое время всё же замерла.

— К..ра..си..во, сказал Писк.

— Да, ответил Лекс.

— Очень.

Пройдя чуть дальше, улица вывела их к огромному дереву. Настоящему. Тёмная кора, широкая крона, серебристые листья. Под ветвями стояли десятки маленьких фигурок животных, деревянных, каменных, металлических. Рах присел возле грубо вырезанной лисы.

— Это делали дети?

Грым уже рассматривал основания фигурок.

— Нет.

— Почему?

— Здесь написаны имена не детской рукой.

Лекс подошёл ближе. На каждой фигурке была короткая надпись.

«Илис. Четыре года».

«Дар. Одиннадцать лет».

«Мейра. Восемь лет».

Под деревом стояли сотни фигурок животных. Сотни имён.

— Архитектор. Только не говори мне что я правильно думаю, что это за место.

— Да наследник, это мемориальный сад.

И замолчал.

Рах сглотнул.

— Кладбище?

— Нет, тихо сказал Грым. У них не осталось могил.

Он посмотрел на фигурки.

— Только память.

Одна деревянная птица внезапно дрогнула. По площади прошла ещё одна волна света. Под деревом появились дети.

Они сидели на низких скамейках и делали фигурки. Кто-то вырезал дерево. Кто-то раскрашивал камень. Маленький похожий на дворфийского мальчишку ребенок сосредоточенно бил молотком по заготовке, каждый раз промахиваясь. Седой мастер остановился рядом.

— Не спеши.

— У меня не получается.

— Не спеши и тогда обязательно получится.

— Когда?

— Не сегодня так завтра.

— А если завтра тоже нет?

Старик улыбнулся.

— Тогда точно послезавтра.

Он поправил пальцы мальчика на рукояти.

— Ошибаться можно. Бросать нельзя.

Дети засмеялись. Грым смотрел на них, сжимая свой молот.

— Правильный мастер, сказал он.

— Ошибку надо аккуратно исправлять, а не выбивать из ученика вместе с желанием работать. Воспоминание снова растворилось. Снова остались только фигурки и гнетущая тишина. Лекс поймал себя на том, что больше уже не ищет опасность за каждым углом. Город сделал невозможное. Заставил их забыть, что они продрались сюда с боем через Бурю. Хотя бы ненадолго пришло спокойствие. Крэш стоял возле маленькой лисы, не двигаясь.

— У нас тоже делают такие, неожиданно сказал он.

Все посмотрели на драконида.

— Когда рождается дракончик, каждый воин рода вырезает зверя.

— Зачем? спросил Грым.

Крэш провёл когтем по деревянной фигурке.

— Чтобы ребёнок понял: сила бывает разной. Как медведь, волк, иногда как мышь. Грым тихо рассмеялся.

— Кто же вырезает мышей?

— Самые мудрые.

Грым усмехнулся.

— Никогда бы не подумал.

— Потому что дворфы слишком любят свои молоты.

— А дракониды, загадки.

— Нет.

— Нет?

Крэш едва заметно улыбнулся.

— Мы просто редко говорим.

Лекс посмотрел на него внимательнее. Впервые за всё путешествие Крэш говорил о доме не как о крепости, долге или войне. А о детях. И этого оказалось достаточно, чтобы Лекс понял: город тронул даже его.

Торговая улица начиналась сразу за садом. Невысокие дома, широкие витрины, прозрачные вывески. Внутри лежали ткани, посуда, инструменты, книги, игрушки. Будто лавки закрылись вечером и должны были открыться утром. Но утра так и не случилось. Писк завис возле механической птицы за стеклом. Осторожно коснулся витрины манипулятором. Птица открыла глаза, расправила металлические крылья и запела. Тихо, но очень красиво. Лекс не знал мелодии, но сразу понял её назначение. Это была колыбельная. Писк дослушал до последней ноты. Когда птица закрыла глаза, он снова приложил манипулятор к стеклу.

— С..по..ко..й..но..й но..чи.

Грым же тем временем остановился у соседней мастерской. Над верстаком вращались тонкие кольца. В центре висела какая-то недоделанная деталь. Один инструмент снимал стружку, другой полировал металл, третий наносил узор.

— Они всё ещё выполняют последнюю заложенную в них операцию, сообщил Архитектор.

— Цикл не был завершён.

Грым подошёл ближе. Его лицо изменилось. Так он смотрел только на вещи, которые хотел понять сильнее, чем дышать.

— Пятнадцать тысяч лет, прошептал он.

— И ни одной ошибки.

Лекс тоже присмотрелся. Инструменты не просто работали. Они проверяли и контролировали друг друга. Каждое движение одного механизма подтверждалось двумя соседними. Малейшее отклонение компенсировалось до того, как превращалось в дефект.

— Здесь нет главного инструмента, сказал Лекс.

— Что?

— Каждый контролирует остальных.

Архитектор подтвердил:

— Распределённая система проверки. Центральный управляющий узел отсутствует.

Грым коротко усмехнулся.

— Они даже машинам не доверяли власть над всеми.

Лекс машинально коснулся цепочки на груди, металл был тёплым. Теплее, чем раньше. Он нахмурился, не мастерская, не фонтан, не память. Что-то другое. Что было ещё впереди. Грым всё ещё смотрел на инструменты. Перед ним была мечта любого мастера. И одновременно приговор для него. Даже всей жизни не хватило бы, чтобы повторить увиденное.

— Нам пора, сказал Лекс.

Дворф не ответил, завороженно смотря на работающий станок. Лекс коснулся его плеча. Грым вздрогнул, словно проснулся. Ещё раз посмотрел на работающую мастерскую и медленно поклонился. Не машине. А ремеслу и мастеру, создавшему такое.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что теперь я знаю, как мало я умею.

Они ушли. А инструменты продолжили свою работу. Которая так и не закончится никогда. Спокойно, точно, но уже без мастера. Который бы ввёл новую программу. И от этого зрелища становилось страшнее, чем от любого чудовища Пустоты.

Впереди показалось огромное здание с прозрачным фасадом. За стенами двигались сотни людей. Слишком ровно. Слишком упорядоченно.

— Вы видите? спросил Лекс.

Крэш прищурился.

— Да, какие-то люди ходят.

Грым поднял взгляд на символы над входом.

Архитектор отозвался сам:

— Центральный архив. Обнаружен массив личной памяти.

Лекс поднялся по ступеням. Дернул за ручку, но двери не открылись. Белая линия у его ног свернула в сторону и продолжила путь дальше.

— Похоже нам не сюда, сказал он.

— А жаль, буркнул Грым.

Они обошли архив. У боковой стены Писк вдруг замер.

— Пи..ск с..чи..та..ет...

Все остановились.

— Сколько? спросил Лекс.

Перед дроидом вспыхнула схема. Семь зелёных точек. И восьмая. Она находилась прямо перед закрытыми дверями архива. Где только что стоял Лекс. Все посмотрели на дверь. Но снова никого. Только гладкая белая поверхность. Лекс посмотрел на отражение в стекле. Сначала увидел себя, Грыма, Крэша и остальных. А потом, туже тёмную фигуру. Она стояла у дверей, спиной к ним. Будто читала надпись над входом.

— Архитектор.

— Дополнительные биологические объекты отсутствуют.

— Пи..ск ви..ди..т во..сь..мо..го.

— Подтверждаю неидентифицированную сигнатуру.

Крэш втянул воздух.

— Ничего не чую.

Фигура в отражении медленно повернула голову. Лицо снова скрывала тьма. Затем она сделала шаг к дверям и исчезла. Восьмая точка снова погасла. Писк тихо произнёс:

— С..е..мь.

Лекс ещё несколько секунд смотрел на пустой вход. Значит, восьмой не просто следовал за ними. Он тоже изучал город. Или вспоминал его.

— Идём, сказал Лекс.

Но теперь тишина вокруг казалась ещё внимательнее прежнего. Белая линия вывела их к медицинскому комплексу.

Здание отличалось от окружающих домов. Не высотой, в городе хватало сооружений и намного больше. Оно выглядело иначе по самой форме: фасад состоял из тысяч вертикальных полос, каждая светилась ровным мягким светом. Ни окон, ни привычных дверей. Только широкие ступени и гладкая поверхность, в которой отражалось серое небо.

Архитектор опять заговорил сам:

— Центральный медицинский комплекс. Основные системы всё ещё работоспособны. Персонал полностью отсутствует.

— Как будто мы сами не заметили, пробормотал Грым.

Но Лекс уже поднимался по ступеням. Чем ближе он подходил, тем теплее становилась цепочка на груди. Не сильно. Просто металл перестал быть нейтральным. Теперь он напоминал о себе при каждом шаге. Лекс коснулся её пальцами.

— Опять? заметил Грым.

— Что?

— Ты уже второй раз за последние полчаса хватаешься за свою цепочку.

Лекс нахмурился.

— Тёплая.

Грым посмотрел на амулет.

— От здания?

— Нет не думаю.

— Тогда от чего?

Лекс перевёл взгляд на белую линию, уходившую внутрь комплекса.

— Думаю от того, к чему нас ведут. И чем мы ближе, тем она теплее.

Дверь растворилась прежде, чем он успел коснуться поверхности. Изнутри пахнуло прохладой. Не лекарствами, не травами, а как будто воздухом после дождя. Писк завис у плеча Лекса, тихо произнёс:

— Чи..с..то.

— Слишком чисто, отозвался Крэш.

Первой появилась какая-то женщина. Она вышла из света в белой одежде без единого шва. Молодая, со светлыми волосами, собранными в высокий хвост. На груди переливался серебристый знак.

— Добро пожаловать в Центральный медицинский комплекс, сказала она.

— Прошу вас сохранять спокойствие. Мы обязательно вам поможем.

Она прошла сквозь Лекса. Нет не голограмма. Память. Коридор ожил. Опять прошла ещё одна волна света. И вокруг возникли врачи, пациенты, дети. По проходам двигались люди разных рас. Высокий Террекс нёс на руках уснувшего человеческого мальчика. Эльф придерживал дверь перед пожилой дворфийкой. Драконид разговаривал с человеком, и в их голосах не было ни подозрения, ни привычного напряжения. Никакой дискриминации. Никто здесь не делил боль на чужую и свою. Все просто лечили. Крэш замер. Его взгляд остановился на дракониде в белой одежде. Тот присел перед маленькой девочкой, осторожно поправил ей повязку и что-то сказал. Девочка весело рассмеялась. Крэш не двигался. Лекс заметил, как медленно сжались пальцы драконида на рукояти топора.

— Ты что его знаешь? спросил он.

— Нет конечно.

— Тогда чего так взбудоражился?

Крэш долго не отвечал. Память продолжала жить вокруг них. Мимо прошла женщина с ребёнком на руках. Девочка прижималась к её груди и мирно спала. Крэш проводил их взглядом.

— В моём гнезде, сказал он наконец, дети никогда не смеялись, когда их лечили. Никто его не перебил.

— Почему? тихо спросил Лекс.

— Потому что к лекарю приносили тех, кого уже почти не могли спасти.

Голос драконида стал жёстче.

— Во время первой осады младшие лежали прямо на земле. Лекари выбирали, кому хватит настойки, кому, перевязи, а кому оставалось только не дать кричать что бы не пугать других. Он посмотрел туда, где драконид-врач всё ещё разговаривал с девочкой.

— Здесь они лечили ребёнка так, будто других раненых вообще не существовало.

— Потому что для него в этот момент не существовало, это его личный пациент на данный момент. Он не возьмёт другого пока не закончит с ним, ответил Лекс. Крэш медленно кивнул.

— Красивый был мир.

Лекс посмотрел на Крэша как-то иначе. Совсем недавно он видел в нём прежде всего воина. Теперь всё чаще замечал человека, который слишком хорошо помнил тех, кого не смог спасти. И с неожиданной горечью понял, что почти ничего не знает о боли своих друзей. Память погасла, коридор снова опустел. Крэш ещё несколько секунд смотрел туда, где стояла девочка и доктор. Лекс отвёл взгляд. Он слишком хорошо знал эту беспомощность: стоять рядом с тем, кого ты должен спасти, и понимать, что одних твоих знаний, силы и упрямства всё равно может не хватить. Потому не стал ничего говорить. Потому просто пошёл дальше первым.

В то место куда они попали, в огромном круглом зале находились двенадцать белых платформ. Над каждой вращались тонкие серебристые кольца. По стенам тянулись прозрачные цилиндры, внутри которых текла голубая жидкость. Грым медленно присвистнул.

— Пятнадцать тысяч лет.

— И ни одного сбоя, сказал Лекс.

Он подошёл к ближайшей платформе и присел. Под основанием не было ни кабелей, ни привычных подводов энергии. Только тонкая тень, будто устройство не касалось пола полностью.

— Поле распределено по всему залу, произнёс Лекс.

— Платформы не автономны. Они используют одну общую сеть.

— Анализ верен, подтвердил Архитектор.

— Управление распределённое. Центральный узел не обнаружен.

— Опять, сказал Грым.

— Что?

— Никому не дали власти для управления.

Лекс посмотрел на кольца.

— Даже машинам.

Только теперь он заметил маленького медвежонка. Игрушка сидела у края платформы. Сшитая из ткани. Вместо одного глаза, пуговица. На лапе неровный шов. Лекс осторожно поднял её. Тёплая. И снова прошла волна. Мир снова ожил. На платформе лежала девочка лет пяти. Заплаканная. Она крепко прижимала к себе медвежонка.

— Мне страшно.

Молодая врач присела рядом с ней. Не включила приборы. Не позвала помощников. Сначала просто взяла ребёнка за руку.

— Я знаю.

— Будет больно?

— Совсем немного.

— Правда?

Врач помолчала.

— Нет.

Девочка всхлипнула.

Врач улыбнулась.

— Но, если я скажу правду сразу, ты ведь испугаешься ещё сильнее.

Девочка вдруг рассмеялась сквозь слёзы.

— Ты обманщица.

— Есть немножко.

Ребёнок протянул ей игрушку.

— Подержишь его для меня?

Врач приняла медвежонка двумя руками. Очень серьёзно. Будто это было самое ценное, что ей когда-либо доверяли.

— Обещаю.

Воспоминание исчезло. Лекс всё ещё держал игрушку. Рах тихо спросил:

— Она вернула его?

Лекс посмотрел на пустую платформу.

Потом на медвежонка.

— Нет.

— Откуда знаешь?

— Иначе его бы здесь не было.

Он аккуратно поставил игрушку на прежнее место. Но не убрал сразу руку.

Архитектор заговорил:

— Эмоциональный отпечаток сохранён. Назначение объекта не связано с выживанием.

Лекс посмотрел на пуговицу вместо глаза.

— Ещё как связано.

— Требуется пояснение?

— Нет, не сейчас.

Архитектор замолчал. Грым тихо усмехнулся.

— Иногда ты всё-таки умеешь отвечать правильно.

В соседней палате стояли четыре маленькие кровати. На одной сидел мальчик лет шести, укрывшись одеялом почти до носа. Перед ним стояла та же молодая врач.

— Ну что? Уже лучше?

Мальчик важно кивнул.

— Намного.

— Правда?

— Почти.

— Почти?

— Если честно… уже совсем здоров.

Женщина засмеялась.

— Тогда почему лежишь?

— Мама сказала слушаться врачей.

— Правильная мама. Мама плохого не посоветует.

— Согласен.

Мальчик помолчал.

— А ты сегодня домой пойдёшь?

Врач замерла, всего на мгновение.

— Конечно.

— Не обманываешь? А то я видел вчера ты не уходила.

Она улыбнулась. На этот раз чуть грустнее.

— Конечно.

Мальчик крепче обнял игрушку.

— Передай своему сыну, чтобы тоже не болел.

Женщина осторожно взъерошила ему волосы.

— Обязательно передам.

Память погасла. Палата снова стала пустой. Лекс посмотрел на кровать. Он уже знал, что было дальше. Она не вернулась домой. Не потому, что умерла. Она до конца боролась за жизни детей. Однажды рабочий день просто на просто не закончился. Город поглотила катастрофа, а последние слова женщины остались здесь, обещанием, которое никто так и не смог выполнить.

Лекс медленно провёл ладонью по раме кровати. Инженер внутри него видел состав материала, систему очистки, распределение тепла. А человек в нём думал только об одном: кто ждал эту женщину дома и сколько времени прошло, прежде чем ожидание превратилось в понимание. Что уже никто не придет.

Но впервые все эти инженерные знания казались недостаточными, какими-то лишними. Можно построить устройство, которое работает пятнадцать тысяч лет. Можно создать стену, которая сама себя чинит. Можно сохранить память о каждом слове. Но нельзя заставить человека вернуться домой, если мира за дверью больше нет. Белая линия у входа вспыхнула ярче. Буд то призывая их идти дальше. Пора. Они вышли. На этот раз никто не оглянулся.

За медицинским комплексом город становился строже. Исчезли сады, лавки и балконы. Высокие здания тянулись вверх, соединённые прозрачными переходами. Под мостовой текли голубые линии. Лекс всё так же шёл первым. Цепочка снова стала теплее. Теперь уже невозможно было списать это на случайность.

— Архитектор.

— Слушаю.

— Амулет реагирует на что-то впереди.

— Подтверждаю рост внутренней температуры на четыре целых две десятых градуса.

— Источник?

— Не установлен.

— Связь с городской сетью?

— Не обнаружена.

Грым бросил на Лекса быстрый взгляд.

— Значит, это не город.

— Похоже на то.

— Тогда что же?

Лекс посмотрел вдаль. Над зданиями поднимался белый купол.

— То, что находится в центре.

Писк внезапно остановился.

— Во..се..мь.

Все замерли.

— Покажи, приказал Лекс.

Перед дроидом снова появилась схема. И снова семь зелёных точек, очень близко друг к другу. Восьмая стояла прямо у входа в медицинский комплекс, далеко позади. Лекс обернулся. В белой поверхности дверей отражался отряд. И ещё один силуэт. Всё тот же что и раньше. Тёмный, высокий. Он стоял там, где несколько минут назад был Крэш. Лекс моргнул. Фигура исчезла.

— Архитектор?

— Дополнительные биологические объекты всё ещё отсутствуют.

— Но сигнатуру то ты видишь?

Пауза.

— Подтверждаю.

— Что ж это всё значит?

— Противоречие.

Грым фыркнул.

— Отличный ответ.

Крэш долго всматривался в пустой вход.

— Он не идёт за нами.

— А что делает? спросил Рах.

Драконид медленно повернулся к белому куполу.

— Он просто идёт туда же.

Площадь перед куполом была заставлена пустыми постаментами. Никаких статуй. Только имена и короткие надписи.

«Она выбрала свободу».

«Она выбрала жизнь».

«Он отказался судить».

«Он выбрал богатсво».

«Она выбрала тьму».

«Они не стали богами».

Лекс читал молча. Изначальные не ставили памятники с фотографиями на них. Они сохраняли память о решениях. У дальнего постамента остановился Грым.

На камне светилась одна строка.

«Последний Кователь».

Дворф поднял руку.

Коснулся надписи.

Мир наполнился звуком молотов.

Перед ними возникла мастерская под открытым небом. Молодые ученики стояли вокруг верстака. В центре, высокий темноволосый мужчина в простой рабочей одежде.

Не легенда, не полубог. Мастер. В руках он держал деревянную птицу.

— Запомните, сказал Кователь.

— Настоящий мастер делает меч так же честно, как детскую игрушку. Если вы уважаете только оружие, значит, вы ещё ничего не умеете. Один из учеников поднял руку.

— Даже Совет так считает?

Кователь усмехнулся.

— Совет иногда забывает, что мир держится не на мечах. Он держится на людях, которым эти мечи однажды больше не понадобятся. Грым смотрел не мигая. Лекс узнал это выражение лица. Так дворф когда-то слушал Кор-Дума.

— Учитель, почему вы не делаете оружие для Совета?

— Потому что Совет всегда просит идеальное оружие.

— Разве это плохо?

— Очень.

Кователь протянул ученику деревянную птицу.

— Что сложнее: создать это или меч?

— Конечно, меч.

Кователь рассмеялся.

— Вот поэтому ты ещё ученик. Меч делает кузнец. Игрушку делает человек. Если мастер перестал помнить, зачем дети смеются, он никогда не поймёт, зачем взрослые иногда воюют. Он поставил птицу на край верстака.

— И ещё одно. Никогда не создавайте оружие, которое сможет выбирать вместо вас.

Ученики притихли.

— Почему?

— Потому что однажды люди решат, что отвечать за выбор больше уже не нужно.

Кователь посмотрел на них.

— А это самая страшная ошибка любой цивилизации. Это будет концом всего.

Воспоминание дрогнуло. Стук молотов стал тише. Лица расплылись. Кователь повернул голову и посмотрел прямо на Лекса. Этого не могло быть. Но взгляд задержался слишком точно.

— Если ты всё-таки придёшь, произнёс он, не слушай тех, кто станет утверждать, что выбора нет. Пока человек способен от чего-то отказаться, он свободен.

Всё исчезло. Грым остался стоять перед пустым постаментом. Долго, очень долго. Лекс видел, что смотрит он не на камень. Перед ним был Кор-Дум, его мастерская, его голос. Все вопросы, которые Грым уже больше никогда не успеет задать.

— Всю жизнь я думал, что опоздал много чего спросить только у отца, сказал дворф.

Он сжал рукоять молота.

— Что стань я серьёзней и возьмись за ремесло раньше, успел бы научиться большему.

Грым поднял глаза.

— А теперь понял: нет я вообще опоздал родиться в этом мире.

Никто не ответил. Даже Крэш промолчал. Лекс заметил, что Грым больше не смотрит по сторонам. Впервые за весь путь дворф не искал новый механизм, не изучал камень, не пытался понять устройство города. Он шёл, опустив свой взгляд. Будто нёс на плечах груз тяжелее молота.

— Кор-Дум всё равно нашёл бы, с чем здесь поспорить, тихо сказал Лекс.

Грым криво усмехнулся.

— Потому и был великим мастером.

Архитектор отозвался:

— Обнаружено противоречие. Максимальная эффективность не являлась целью самого субъекта.

Грым поднял взгляд на пустой постамент.

— Вот поэтому ты машина.

Он помолчал.

— А он был мастером.

Белая линия снова призывно вспыхнула. Она вела к лестнице. На этот раз никто не двинулся сразу. Город будто понимал, что им нужна пауза.

Серебристые листья за спиной едва слышно звенели. Где-то далеко механическая птица повторила последние ноты колыбельной. В медицинском комплексе продолжали работать пустые залы. Пятнадцать тысяч лет город ждал тех, кто сможет услышать и увидеть его историю. Но ещё несколько ударов сердца никто не двигался. Даже город молчал вместе с ними. Теперь он рассказал достаточно. Лекс первым сделал шаг. Остальные пошли следом.

Лестница поднималась к куполу почти на сотню ступеней. Белый камень был тёплым. Ни одной трещины, ни следа ремонта. Грым провёл ладонью по поверхности.

— Здесь ничего никогда не ломалось.

— Или всё чинится быстрее, чем успевает сломаться, заметил Лекс.

Архитектор ответил:

— Следы восстановительных циклов полностью отсутствуют.

Грым тихо выдохнул.

— Значит, действительно не ломалось.

На верхней площадке белая линия исчезла. В центре площади вдруг возникла музыка. Не концерт. Всего несколько фигур. Седая женщина с длинным струнным инструментом. Молодой Террекс у барабана. Ребёнок, сидящий на ступени и болтающий ногами. Они играли не потому, что праздник. Просто потому, что наступил обычный вечер. Несколько жителей остановились послушать. Кто-то держал ребёнка на руках. Кто-то спорил, смеялся, ел что-то из прозрачного стаканчика. Обычная жизнь, без войны, без пророчеств, без богов.

Музыка длилась меньше минуты. Маленькая девочка подошла к седой женщине и протянула ей цветок. Последняя нота оборвалась, цветок рассыпался пеплом. Музыканты исчезли. Площадь снова стала пустой. Грым тихо сказал:

— Вот почему боги так боялись памяти.

— Почему же? спросил Рах.

— Потому что, если бы люди увидели это, перестали бы им поклоняться.

Никто не возразил. Где-то позади стих фонтан. Механическая птица больше не пела. Серебристые листья мемориального дерева замерли. Город словно попрощался.

Перед куполом проступили восемь круглых площадок. Семь оставались тёмными, восьмая уже светилась. Пустая. Лекс остановился, остальные тоже. Никто не спрашивал. Все поняли. Он сделал шаг на первый круг. Тот вспыхнул. Грым занял второй, Крэш третий. Рах, Сайр и Кхар разошлись по остальным. Писк завис над седьмой площадкой, и она тоже загорелась. Восьмая продолжала светиться. Но на ней никого не было. Крэш сошёл со своего места, подошёл и провёл ладонью над пустым кругом.

— Никого.

Писк вывел схему.

Восемь отметок допуска.

Семь имели имена.

Последняя, нет.

— Архитектор? позвал Лекс.

Ответ пришёл не сразу.

— Обнаружено восемь активированных точек допуска.

— Нас семеро и Писк.

— Подтверждаю.

— Кто стоит на восьмой?

Долгая пауза.

— Идентификация невозможна.

Пустая площадка начала гаснуть. Свет отступал от центра к краям. Медленно, будто тот, кто занимал это место, сделал шаг назад. И покинул маршрут. Писк пересчитал отметки.

— Се..мь.

Он помолчал.

— Теперь правильно.

Лекс посмотрел на купол. Значит, восьмой всё же не был ошибкой. Кто-то действительно прошёл вместе с ними через весь город. До самой последней двери. Но дальше не пошёл.

— Все видели? спросил Грым.

— Все, ответил Лекс.

Он не стал задавать следующий вопрос. Город дал ровно столько ответа, сколько хотел. Семь кругов вспыхнули ярче. Купол вздрогнул. Материал начал расходиться в стороны, складываясь сам в себя. Не створки, не лепестки. Пространство просто открылось. За ним находился круглый зал. Белые кольца медленно вращались одно внутри другого. Тысячи световых нитей уходили вверх, в шпиль.

В центре парил кристалл. Размером чуть больше человеческого сердца. Внутри кружился серый пепел. Это была она. Пепельная Вечность. Лекс остановился. Цепочка на груди стала горячей. Теперь он понял. Да она чувствовала не город, даже не память. Её всё это время звало то, что находилось здесь. Грым попытался пройти следом. Нога остановилась на невидимой границе. Дворф попробовал ещё раз. И всё так же безрезультатно.

— Ну вот, усмехнулся он.

— Дальше идти похоже тебе одному.

— Не переживай.

Грым положил ладонь ему на плечо.

— Некоторые двери мастер должен открывать сам. Я же и остальные могли только проводить.

Крэш тоже попытался приблизиться. Та же сила остановила его.

— Не любит драконидов.

— Совсем нет, сказал Лекс.

— Просто это не ваша дорога.

Крэш кивнул.

— Тогда иди.

Он посмотрел Лексу в глаза.

— И не заставляй нас долго ждать.

Писк рванулся следом, но мягко опустился на пол.

— Пи..ск не..ль..зя?

— Похоже, нет дружище.

Дроид немного подумал.

— То..г..да Пи..ск ж..да..ть.

— Спасибо.

Лекс сделал первый шаг, потом второй. Кристалл медленно опустился ниже. Усталость навалилась внезапно. Не болью, пустотой. Слишком длинная дорога. Слишком много тех, кого он не смог спасти. Кор-Дум погиб. Стальной Шпиль держался из последних сил. Те, кто остался там, верили, что он принесёт им спасение. А он уже не был так уверен, что спасение существует без жестокой расплаты.

После прикосновения пути назад уже не будет. Но кто заплатит вместе с ним, если он вдруг ошибётся? Ответа пока не существовало. И в этой тишине Лекс впервые почувствовал себя не избранным и даже не королём, просто обычным человеком, который может ошибиться так, что расплачиваться будет весь мир. Лекс поднял руку. Пальцы почти коснулись поверхности.

— Не трогай.

Два слова разрезали тишину так резко, что Лекс отдёрнул руку, словно кристалл успел его обжечь. Голос прозвучал спокойно. Он был знакомым, очень знакомо.

Лекс не сразу понял, почему не может вдохнуть. Сердце будто пропустило удар. Пальцы сами разжались, так и не коснувшись кристалла. По спине холодной волной пробежали мурашки. Только потом он замер. Медленно обернулся. Позади, там, где секунду назад никого не было, стоял Роман. Не отражение. Не воспоминание города. Настоящий, настолько, насколько вообще мог быть настоящим человек с глазами Пустоты.

Живой. В той же синей куртке. С той же усталой улыбкой. Только глаза были совсем другими, не его. Не серыми, абсолютно чёрными. Как сама Пустота.

— Ну что, сказал он мягко.

— Готов выбирать?

Глава 21. Искушение

Месяц Менельмос, 2003 г. Э.С.

Город Призраков. Зал «Пепельной Вечности».

Лекс не ответил. Вопрос Романа всё ещё оставался между ними. Не эхом, не звуком. Чем-то более тяжёлым.

«Готов выбирать?»

За спиной Лекса бесшумно вращались белые кольца. Серый пепел внутри кристалла то собирался в смутные очертания лиц, то снова осыпался вниз. Грым, Крэш и остальные стояли за невидимой границей света. Лекс видел, как дворф что-то кричит, как Писк выпускает короткие сканирующие лучи, как Крэш пытается подняться, придерживая ладонью перевязанный бок.

Но до него не долетало ни единого звука. Словно кто-то решил, что этот разговор должен пройти без свидетелей. Роман ждал, не торопил, не улыбался. Просто стоял в старой синей куртке, засунув руки в карманы, и смотрел на Лекса чёрными глазами, в которых исчезал свет.

Лекс медленно вдохнул.

— Ты не Роман.

— А ты всё такой же, тихо ответил тот.

— Сначала делаешь вывод. Потом начинаешь собирать доказательства.

Голос был правильным. Именно таким, каким Лекс помнил его долгие годы. Но слишком уж правильным. Та же лёгкая хрипотца. Та же привычка делать паузу перед неприятной фразой. Та же интонация человека, который заранее знает, что спор закончится поздно и ничем. Тем больше всё это казалось каким-то не правильным, не естественным.

Лекс продолжал молчать. Он слушал, не слова, он искал ошибки. Роман слегка качнулся с пятки на носок. Потом большим пальцем медленно потёр край указательного.Лекс почувствовал, как внутри всё сжалось. Эта привычка, Роман делал так только тогда, когда нервничал. Редко. Почти незаметно. Лекс сам заметил это лишь спустя годы. Никто другой знать не мог. Именно поэтому надежда оказалась опаснее страха.

— Сколько ты помнишь? спросил Лекс.

— Достаточно.

— Это не ответ.

— Тогда почти всё.

— Почти?

Роман поднял глаза к вращающимся кольцам.

— Есть места, где память заканчивается. Есть места, где она начинается не с меня.

— Как удобно.

— Ненавижу удобные ответы.

— Настоящий Роман тоже ненавидел.

— Значит, у нас уже есть что-то общее.

Он улыбнулся, совсем чуть-чуть. Лекс не улыбнулся в ответ.

— Зачем ты здесь?

Роман посмотрел на кристалл, всего на мгновение. Но не подошёл.

— Чтобы остановить тебя.

— От чего?

— От ошибки.

— Какой?

— Последней.

Лекс перевёл взгляд на «Пепельную Вечность».

Кристалл висел над пьедесталом так спокойно, словно не имел никакого отношения ни к Печати, ни к Буре, ни к тысячам людей, ожидавших исхода этой минуты.

— Прикоснёшься, сказал Роман, — и всё изменится.

— Это я уже понял и без тебя.

— Нет, ты не понимаешь.

Он вынул руки из карманов.

— Ты думаешь, что пришёл за оружием, которое решит ваши проблеммы.

— Я пришёл за шансом.

— Разница небольшая.

— Для оружия нужен враг. Для шанса, своевременное решение.

— Всё ещё разговариваешь как инженер.

— А ты всё ещё пытаешься сделать вид, что знаешь меня.

Роман тихо усмехнулся.

— Я знаю тебя намного лучше, чем ты сам.

— Эту фразу обычно говорят те, кто плохо знает самого себя.

На этот раз улыбка не появилась, чёрные глаза стали ещё глубже.

— Давай прикоснись, Лёха.

Старое имя ударило неожиданно, без титула, без имени, которое дали ему в Айросе. Так его называл только один человек и только там откуда он пришёл. Лекс заставил себя не отводить взгляд.

— Что произойдёт?

— Ты увидишь мир целиком.

— И?

— Все Печати. Все эфирные линии. Все города. Все разломы. Каждую угрозу до того, как она станет настоящей.

— И?

Роман долго смотрел на него.

— Больше никто не погибнет потому, что ты опоздал.

Белый зал исчез, жар ударил в лицо. Лекс почувствовал запах раскалённого металла, угля и старого масла. Под ногами оказался тёмный каменный пол. Справа горел горн. На стенах висели клещи, молотки, напильники, формы для отливки. Всё находилось на своих положенных для них местах.

Кузница Кор-Дума. Старый дворф стоял у наковальни спиной к Лексу. Не обернулся. Даже не замедлил работу. Он поднял раскалённую полосу металла клещами, посмотрел на неё, недовольно фыркнул и ударил. Звон прошёл сквозь кузницу. Чистый, глубокий, живой. Лекс не двигался, Кор-Дум ударил снова, потом ещё.

— Клещи подай, буркнул он.

Лекс замер. На соседнем верстаке действительно лежали длинные клещи с тёмными ручками. Кор-Дум не смотрел на него, не объяснял. Не произносил каких-то слов. Просто работал.

— Оглох что ли? спросил он.

— Или руки окончательно отсохли?

Лекс взял клещи, подошёл, протянул. Кор-Дум выхватил инструмент, даже не поблагодарив.

— Держи заготовку.

Лекс подчинился. Металл дышал жаром. Молот Кор-Дума опускался ровно, без лишнего движения. Каждый удар менял форму. Каждый следующий исправлял то, что оставил предыдущий. Они работали молча, как раньше. Без лишних разговоров о судьбе.Без прощаний, без признаний.

Кор-Дум ворчал, когда Лекс чуть менял угол. Один раз ударил рукоятью по его пальцам, заставляя перехватить клещи. Потом довольно хмыкнул, когда заготовка наконец легла правильно.

— Так.

Одно слово. Но Лекс почувствовал его сильнее любой похвалы. На несколько минут он забыл, зачем вообще пришёл. Забыл про Печать, про Шпиль, про Айрин. Даже про ребёнка. Остались горн, металл и ворчливый дворф рядом. Мир снова стал понятным.У любой трещины была причина. У любой причины, решение. Кор-Дум отложил молот.

— Остынет, проверишь.

— Сам проверишь.

— Не могу.

Лекс поднял глаза. Дворф всё ещё стоял возле наковальни, живой. Но в его бороде уже проступал серый пепел. Совсем немного. Кор-Дум посмотрел на собственную ладонь.

— Видишь?

— Нет.

— Врёшь.

Лекс сжал клещи.

— Ты ненастоящий.

— А кто тогда держал молот?

— Память.

— Кто поправил твою руку?

— Я сам.

Кор-Дум усмехнулся.

— Удобно.

Роман стоял у дальней стены. Не вмешивался.

— Я могу вернуть его, сказал он.

Всего одна фраза, но так больно бьющая прямо в сердце. Ни объяснений, ни обещаний. Просто констатация возможности. Этого оказалось достаточно. Кор-Дум снова взял молот.

— Не отвлекайся.

И продолжил работу. Лекс смотрел. Дворф не говорил, что гордится им. Не просил прощения. Не пытался казаться лучше. Просто был, старым, упрямым, раздражительным, живым. И именно это стало самым страшным. Лекс сделал осторожный шаг к нему, потом второй. Кор-Дум бросил взгляд через плечо.

— Чего крадёшься? Заготовку держи.

Лекс почти поднял клещи, почти. Роман ничего не сказал. Ждал. Лекс посмотрел на руки Кор-Дума. На старые ожоги. На зарубку у основания большого пальца. На тёмный след, оставшийся после взрыва первой эфирной печи. Всё было точно, всё совпадало. Но вот что он не заметил сразу, молот был не тот. Совсем небольшая, не заметная разница. Рукоять чуть толще, баланс смещён ближе к бойку. Кор-Дум никогда бы не работал таким. Даже под угрозой смерти.

— Ты всё же ошибся, тихо сказал Лекс.

Удар так и не состоялся. Кор-Дум замер с поднятым молотом.

— И в чём же?

— В инструменте.

Роман впервые нахмурился. Лекс указал на молот.

— Этот сделан для меня.

Не для него, кузница дрогнула. Огонь в горне стал белым. Кор-Дум посмотрел на молот. Потом на Лекса.

— Значит, всё-таки чему-то научился, буркнул он.

— Нет.

— Нет?

— Настоящий Кор-Дум сказал бы, что я слишком долго соображал. Дворф криво усмехнулся.

— Слишком долго соображал.

Кузница начала исчезать, Лекс не отвёл взгляд. Кор-Дум не рассыпался, не превратился в дым. Просто продолжал стоять у наковальни, пока стены вокруг становились прозрачными.

— Если ты настоящий..., начал Лекс.

— Не смей.

Голос был резким. Совсем как раньше.

— Не трать время на мёртвых. Живые опять всё сломали.

Лекс замер. Кор-Дум поднял молот.

— Иди работай, мальчишка.

Звон последнего удара совпал с исчезновением кузницы. Но звук никуда не исчез. Он ещё несколько мгновений жил где-то за пределами нового видения, ровный удар молота по наковальне, будто Кор-Дум продолжал работать там, куда Лекс уже не мог вернуться.

Только через некоторое время стало тихо. Белый зал так и не вернулся. Вместо него появился простой дом. Деревянный, небольшой. С широкими окнами, тёплым светом из них и дымом над крышей из печной трубы. За домом уходила вниз зелёная долина. Вдалеке стоял большой город без стен. Лекс сразу понял, что это место не принадлежало ни памяти ни чему бы то ни было. Оно существовало только в фантазиях. А может и где-то там, вселенная всё-таки обширна и многогранна.

Айрин однажды сказала, что хотела бы проснуться утром и не проверять первым делом караулы, узнавать кто заболел, умер. Постоянно жить в тревоге. Просто открыть окно, не ожидая увидеть чужую армию. Услышать дождь, а не «Гром-палки».

Дверь открылась, Айрин вышла на крыльцо. Без короны, без доспехов, в простом светлом платье. На руках она держала ребёнка. Лекс перестал дышать. Айрин улыбнулась, не идеально, устало. Немного сердито. Именно так она улыбалась, когда слишком долго ждала его возвращения.

— Опять задержался, сказала она.

Ребёнок повернул голову. Серые глаза, маленькая ладонь потянулась к Лексу. Он не заметил, как подошёл ближе. Айрин спустилась с крыльца.

— Возьми его.

Лекс поднял руки. Ребёнок оказался удивительно тёплым и тяжёлым, настоящим. Маленькие пальцы вцепились в его одежду. Потом нашли цепочку на шее и требовательно потянули. Лекс сел прямо на ступеньку. Ребёнок посмотрел на него серьёзно, нахмурился, а затем неожиданно улыбнулся. И произнёс:

— Папа.

Всего одно слово, Лекс закрыл глаза. Всё внутри стало пустым, не от боли. От счастья, которого ещё даже не существовало. Айрин села рядом. Прислонилась плечом к его плечу.

— Здесь так тихо, сказала она.

— Слишком.

— Привыкнешь.

— Нет.

— Привыкнешь.

Она произнесла это уверенно, как приказ, как обещание. Лекс посмотрел на долину. По дороге шли люди. Никто не носил оружия. Никто не оглядывался. В небе не было трещин. Роман стоял у дерева. Всё так же молчал. Не объяснял, не уговаривал. Только смотрел. Ребёнок снова потянул цепочку.

— Папа.

Лекс почувствовал, как решение, которое казалось невозможным, становится таким простым. Всего один шаг, одно прикосновение. Одна жизнь вместо мира. Он посмотрел на Айрин.

— Ты счастлива?

— Сейчас, да.

— А если я уйду?

Она не ответила. Ребёнок прижался к его груди. Роман медленно произнёс:

— Ты действительно хочешь отказаться от всего этого?

Лекс закрыл глаза и впервые не нашёл ответа сразу. Прошло несколько секунд. Или может быт лет. Айрин положила свою ладонь на его щёку.

— Не думай, сказала она.

Лекс внезапно открыл глаза. Вот оно, та самая ошибка. Настоящая Айрин никогда бы не попросила его не думать. Она ненавидела, когда кто-то требовал от неё слепого решения. И от него требовала того же. Лекс посмотрел ей в лицо. Такое знакомое и любимое. Но всё же.

— Ты не она.

Айрин нахмурилась.

— Лекс...

— Она сказала бы: «Думай быстрее».

На мгновение в её глазах мелькнула злость, настоящая. Почти настоящая.

— Тогда думай быстрее, резко сказала она.

На этот раз голос прозвучал чуть иначе. Без мягкости, которой её наделило видение. Без обещания покоя. Так могла сказать настоящая Айрин. И от этого стало только тяжелее. Лекс улыбнулся, очень грустно.

— Уже намного лучше.

Ребёнок в его руках начал становиться легче. Слишком быстро. Лекс прижал его к себе.

— Нет.

Айрин смотрела молча.

— Ещё немного, попросил Лекс.

Роман не ответил. Ребёнок снова сказал:

— Папа.

А потом исчез, не рассыпался. Просто руки Лекса сомкнулись на пустоте. Свет в дом погас. Долина исчезла. Айрин последней осталась перед ним.

— Помни, ты обещал вернуться, сказала она.

— Вернусь.

— Не обещай невозможного.

— Это ты сейчас?

Она улыбнулась.

— А есть ли разница?

И вот исчезла и она. Белый зал вернулся. Лекс стоял на коленях. Ладони всё ещё были сложены так, будто он держал ребёнка. Роман ждал.

— Как же я ненавижу тебя, тихо сказал Лекс.

— Знаю.

— Если это действительно ты, ненавижу ещё сильнее.

— Знаю.

— Не говори так, будто ты всё понимаешь.

Роман промолчал и именно молчание снова оказалось правильным. Лекс медленно поднялся. За световой стеной Грым продолжал бить молотом. Для него почти не прошло времени.

— Прикоснись, сказал Роман.

— И они будут жить?

— Да.

— Все?

— Те, кого ещё можно сохранить.

— Кто будет решать, кого можно?

Роман посмотрел на кристалл.

— Ты.

— Всегда?

— Пока существуешь.

— А потом?

— Система продолжит своё существование.

— По моим правилам?

— По твоей воле.

Лекс усмехнулся.

— То есть по воле человека, которого больше не будет.

Роман ничего не сказал.

— Вот она цена, продолжил Лекс.

— Не жизнь. Не тело. Право менять своё решение.

— Решение будет правильным.

— Всегда?

— Да.

— Тогда это уже не моё решение.

Белый зал снова исчез. На этот раз без какого-либо предупреждения. Лекс оказался на городской улице. Земля, вечер. Шёл дождь. Фонари отражались в мокром асфальте. Мимо проехал автобус, обдав тротуар грязной водой. Кто-то ругался из-за неправильно припаркованной машины. Из маленькой кофейни пахло выпечкой. Никто не смотрел на Лекса. Никто не узнавал, никто не называл Наследником. Всем было просто всё равно. Он пошёл вперёд. Медленно, слушая шум проезжающих машин, шуршания их шин. Чужой смех. Сигнал светофора. Самый обычный мир.

На остановке женщина спорила по телефону. Под навесом подростки делили пачку чипсов, весело над чем-то смеясь. Мужчина в промокшем пальто читал новости и недовольно хмурился. Никто не просил его спасти мир, никто не ждал от него приказа. Никто не умирал из-за его решений. Роман шёл рядом, долго молчал.Потом сказал всего одно слово:

— Домой.

Лекс не ответил. Дождь продолжал стучать по мокрому асфальту. Где-то хлопнула дверь подъезда. Мимо медленно проехало такси. Они оказались у лаборатории. Он смотрел на вход в лабораторию так долго, словно между двумя шагами могла уместиться целая жизнь. Лекс остановился. Напротив него находилась старая лаборатория. Яркий свет в окнах. За стеклом двигались люди, живые, обычные. Дверь была открыта. Он мог войти, предупредить. Остановить тот злосчастный эксперимент. Вернуть себе имя, которое не было титулом. Жизнь, где самой страшной ошибкой оставался неверный расчёт.

— А как же Айрос? спросил Лекс.

— Исчезнет из твоей памяти.

— Айрин?

— Никогда не встретишь.

— Ребёнок?

Роман отвёл взгляд.

— Не родится.

Лекс посмотрел на дверь такой знакомой лаборатории. Внутри стоял молодой Роман. Серые глаза, кружка в руке. Он спорил с молодым Лексом и смеялся. Живой. Лекс сделал шаг, потом ещё один. До двери оставалось совсем немного. Он уже чувствовал тёплый воздух из помещения. Запах кофе, перегретой проводки, шуршание бумаги. Дом, не место, время. Жизнь, в которой ещё ничего не было потеряно. Роман рядом не двигался. Не говорил. Лекс поднял руку к дверной ручке. И вдруг услышал. Очень тихо. За спиной.

— Лёха.

Он обернулся. Роман стоял всё так же где и был, под дождём. Тот, с чёрными глазами. Но сейчас его глаза были серыми. Усталые, настоящие.

— Я никогда тебя не винил, сказал он.

Лекс застыл. Дождь перестал существовать, автобусы, фонари, люди. Всё исчезло за этими словами. Лекс не ответил. Просто не смог. Он столько раз представлял этот разговор, что заранее знал десятки собственных реплик, которые мог сейчас бы сказать. Сейчас ни одна из них не имела смысла. Роман тоже молчал. Дождь висел в воздухе неподвижными каплями, и в каждой отражался застывший свет фонарей. Прошло достаточно времени, чтобы надежда успела стать почти уверенностью.

— Повтори, пожалуйста.

— Я никогда тебя не винил.

— Ещё раз.

Роман улыбнулся.

Криво. Одной стороной губ чуть сильнее. Так улыбался только он.

— Ты всегда был таким упрямым идиотом. Но не когда не был убийцей.

Лекс почувствовал, как внутри ломается последняя защита.

— Это ты?

Роман посмотрел на дверь лаборатории.

— Не знаю.

Ответ был неправильным. Именно поэтому, самым верным, настоящим.

— Ты можешь остаться, сказал он.

— А ты?

— Возможно.

— Не ври мне.

— Тогда, всё-таки нет.

Лекс закрыл глаза.

— Зачем ты это делаешь?

— Я, не знаю.

— А оно?

Тень снова поползла по серым глазам. Роман вздрогнул.

— Хочет, чтобы ты перестал выбирать.

— Почему?

— Потому что выбор нельзя предсказать до конца. А это опасно. Чёрные линии прошли по его лицу. Он схватился за голову.

— Лёха...

— Я здесь, с тобой.

— Мы всегда...

Голос сорвался.

— Сначала искали...

Лекс шагнул к нему.

— Что?

На одно мгновение глаза снова стали серыми.

— Правильный вопрос.

Тьма снова захлестнула их. Земля исчезла. Белый зал вернулся. Роман стоял перед «Пепельной Вечностью». Снова безупречный, чёрноглазый, спокойный.

— Искажение устранено, произнёс он.

Голос был уже не человеческим. Он перестал притворятся.

— Значит, часть его всё-таки здесь.

— Несущественно.

— Для тебя.

— Процедура должна быть завершена.

— Уже завершена.

— Решение отсутствует.

— Нет.

Лекс уверенно подошёл к кристаллу. Роман не двигался.

— Ты предлагаешь мне мир без ошибок.

— Да.

— Тогда в нём не будет никакого выбора и развития.

— Выбор будет сделан один раз.

Лекс посмотрел на кристалл.

— Значит, сейчас я должен выбрать, что больше никогда не буду выбирать.

Роман промолчал. Ни отрицая и не подтверждая сказанное. Этого оказалось достаточно.

— Очень плохая конструкция, сказал Лекс.

Он поднял руку. Роман мгновенно оказался между ним и кристаллом.

— Не прикасайся.

— Ты сам меня просил.

— После твоего согласия.

— Значит, кристалл можно забрать и без него.

Впервые лицо Романа изменилось, не маска, не игра. Страх, очень слабый. Но настоящий. Лекс понял, не всё, но достаточно чтобы решить.

— Ты не охраняешь кристалл, сказал он.

— Ты удерживаешь меня от третьего варианта.

— Его нет.

— Тогда почему ты боишься?

То, что было Романом ничего не ответил. Лекс шагнул вперёд. Просто прошёл сквозь него. Холод охватил тело. Не боль, тяжёлый дискомфорт, будто на мгновение кожа, мышцы и кости забыли, в каком порядке должны существовать. Пальцы коснулись «Пепельной Вечности».

Мир исчез. Лекс почувствовал Шпиль. Айрин на стене. Грыма за световой преградой. Крэша, удерживающего себя в сознании одной только яростью. Тысячи людей, города, печати, разломы. И два пути. Первый, белый. Соединение. Абсолютная власть. Мир становился системой, а Лекс, её управляющим центром. Второй, чёрный. Отказ. Печать продолжала разрушаться. Шпиль пал. Айрос медленно поглощала Буря. Оба пути были готовы, просчитаны, навязаны. Но между ними оставалось тонкое серое пространство. Пустое. Система считала его отсутствием ответа.

— Выбрать, прозвучал голос.

— Нет.

— Требуется окончательное решение.

— Я забираю кристалл.

— Недопустимо.

— Почему же?

— Назначение требует оператора.

— Текущего?

Тишина.

— Постоянного?

Тишина.

— Единственного?

Ему так никто и не ответил.

Лекс улыбнулся.

— Вот теперь мы добрались до ошибки.

Чёрные нити обвились вокруг руки, холод усилился. Пальцы почти перестали ощущаться.

— Ты погибнешь, сказал Роман.

— Возможно.

— Шпиль погибнет.

— Тоже возможно.

— Миллионы погибнут.

— Не исключено.

— Тогда зачем?

Лекс посмотрел в чёрную пустоту вместо глаз.

— Потому что ты предлагаешь мне спасти людей, лишив их права быть людьми.

— Они выберут жизнь.

— Тогда спроси их.

— Я знаю ответ.

— В этом то и проблема.

Он сжал пальцы, кристалл дрогнул. Белые кольца остановились. Световая преграда исчезла. Грым влетел в зал по инерции, едва не упал и сразу поднял молот.

— Что ломаем?

— Уже ничего.

— Жаль.

Крэш вошёл следом, поддерживаемый Рахом. Повязка на боку снова почернела от крови. Он посмотрел на Романа.

— Он опасен?

— Не знаю.

— Тогда давай его убьём и проверим.

Роман не обратил на них никакого внимания. Его взгляд был устремлен только на Лекса.

— Ты отказываешься от возможности спасти их всех?

Лекс потянул кристалл на себя. Он оказался лёгким, тёплым. Внутри поднялся серый пепел.

— Нет.

— Тогда что ты выбрал?

Лекс посмотрел на Грыма, на Крэша, на Писка. На тех, кто дошёл сюда вместе с ним и имел право хотя бы знать, что их жизнь не стала частью чужого расчёта.

— Я не имею такого права.

— Я отказался выбирать за них всех. Они имеют право решать сами.

Роман замер. На одно короткое мгновение чёрные глаза стали серыми. Или Лексу просто захотелось это увидеть. Уголок губ дрогнул, но слов не последовало. В серых глазах не было ни одобрения, ни поражения, только усталость человека, который впервые не знал, что произойдёт дальше. Фигура исчезла, не рассыпалась, не растворилась. Просто перестала занимать место в мире. В руках Лекса лежала «Пепельная Вечность». Белые кольца одно за другим погасли. По залу прошёл низкий гул. Архитектор заговорил впервые с начала разговора:

«Объект извлечён. Комплекс переходит в режим консервации».

— Сколько у нас времени? спросил Лекс.

«До полного закрытия, семь минут».

Пол задрожал, в дальней стене открылась дверь. За ней лежала белая дорога, уходившая назад через мёртвый город. Все к выходу. К Шпилю.

— Обратный маршрут активирован, сообщил Архитектор.

Грым посмотрел на кристалл.

— У нас получилось?

Лекс не сразу ответил. Внутри «Пепельной Вечности» медленно кружился пепел. Иногда в нём проступало какое-то лицо. Каждый раз исчезало раньше, чем можно было понять, кому оно принадлежало.

— Мы его забрали.

— Я не про это спросил.

— Знаю.

Крэш тяжело выдохнул.

— Обсудите по дороге.

За спиной погасло ещё одно кольцо. Белый зал начал темнеть. Перед тем как переступить порог, Лекс обернулся. Пустой пьедестал едва угадывался в темноте. Ему показалось, что оттуда донёсся короткий кашель. Знакомый, с лёгкой хрипотцой. Потом в белом мраке на мгновение возник силуэт в синей куртке. С серыми глазами, без улыбки. Роман просто стоял и смотрел им вслед. Лекс не знал, было ли это прощание, остаток памяти или последняя уловка. Не всё требовало ответа немедленно.

— Лекс? позвал Грым.

Он отвернулся от Романа.

— Идём.

Дверь за спиной начала закрываться.

— Куда ведёт эта дорога? спросил дворф.

— Обратно к Шпилю.

— Наконец-то хорошая новость.

Писк поднял манипулятор.

— А таверна?

— Если Шпиль ещё стоит, найдём.

— Шпиль стоит, упрямо сказал Грым.

Никто не стал с ним спорить. Они вошли в проход. Позади одно за другим гасли белые кольца. Город Призраков складывал все воспоминания обратно в стены. Не с кем не прощался. Никого не благодарил. Просто отпускал и засыпал. Лекс шёл первым. В руках он держал силу, способную спасти мир. Но впервые ясно понимал: главным искушением была не власть. Главным искушением была возможность больше никогда никогда не спрашивать других. То чего хотят они сами.

Глава 22. Цена обратного пути

Месяц Менельмос — Валонар, 2003 г. Э.С. Пепельная Буря. Обратный путь от Города Призраков

Белая дорога вывела их к воротам внутреннего периметра быстрее, чем Лекс ожидал. За спиной одна за другой гасли световые линии. Стены смыкались, закрывая площади и переходы, по которым отряд ещё недавно пробирался к сердцу Города Призраков. Впереди расходились массивные створки, а за ними уже клубилась Пепельная Буря.

— Четыре минуты до завершения консервации центрального комплекса, сообщил Архитектор.

Грым покосился на темнеющие здания.

— А потом?

— Город перейдёт в автономный режим ожидания.

— Ещё на пятнадцать тысяч лет?

— Продолжительность периода ожидания не определена.

— Значит, пока какой-нибудь другой идиот не явится и не утащит отсюда то, что плохо лежит.

— Центральный объект уже извлечён.

— Вот именно.

Лекс шёл первым, удерживая «Пепельную Вечность» обеими руками. Кристалл оставался тёплым, словно хранил в себе жар давно погасшего горна. Серый пепел внутри медленно кружился, иногда собираясь в смутные очертания лиц, однако всматриваться в них Лекс больше не пытался. Увиденного хватило.

За спиной тяжело дышал Крэш. Рах поддерживал его под левую руку. С другой стороны, опираясь на копьё, прихрамывал Сайр. Повреждённая нога почти не сгибалась, поэтому каждый шаг давался ему с заметным усилием, но от чужой помощи он по-прежнему гордо отказывался.

Кхар замыкал строй. Правая рука драконида оставалась притянутой ремнями к нагруднику, поэтому щит был закреплён на левом предплечье дополнительными кожаными петлями. Двигать им свободно Кхар не мог, зато мог принимать удары всем корпусом. Грым шёл рядом с Лексом, положив молот на плечо. Писк всё так же сидел на голове и постоянно оглядывался, проверяя состояние каждого.

У ворот отряд остановился. Белый свет обрывался ровной чертой. За ней начиналась тёмная земля, исцарапанная когтями и покрытая пеплом. Ветер врывался в город резкими порывами, принося запах гари, мокрого камня, крови и раскалённого металла. Пелены защиты у города уже не было. После стерильного воздуха древнего комплекса этот запах показался почти родным и привычным.

— Все готовы? спросил Лекс.

— Нет, но это имеет значение? ответил Крэш.

Грым повернул голову.

— Наконец-то честный драконид.

— Но идти то нам всё равно придётся.

— Вот теперь узнаю.

Рах поправил руку Крэша на своём плече. Сайр удобнее перехватил копьё. Кхар выставил щит, проверяя крепления. Лекс поместил «Пепельную Вечность» в жёсткий футляр на груди. Кор-Дум изготовил его ещё перед нападением, ворча, что Лекс обязательно найдёт самый неудобный способ нести древний артефакт. Тогда никто не знал размеров кристалла. Перед входом в город Грыму пришлось переделать внутренние крепления, однако теперь «Пепельная Вечность» легла внутрь так точно, словно Кор-Дум видел её заранее.

Крышка закрылась, свет не исчез. Серебристое сияние проступило сквозь швы и разлилось по металлу. Крэш посмотрел на футляр.

— Спрятал да.

— М..да уж.

— Не помогло.

Лекс вздохнул и шагнул за границу. За ним последовали остальные.

Буря встретила их сразу. Пространство, ещё мгновение назад белое и неподвижное, стало серым, рваным и голодным. Ветер ударил в лицо холодным эфиром и колючим пеплом. Небо медленно вращалось, меняя цвет от грязно-серого до тускло-фиолетового. Скалы то приближались, то уходили вдаль, будто расстояние здесь зависело не от шагов, а от чужой воли. Время тоже текло неровно. Одно мгновение растягивалось настолько, что Лекс успевал рассмотреть каждую пылинку перед лицом. Следующее сжималось, проглатывая сразу несколько шагов.

Створки за их спиной начали закрываться. Лекс успел оглянуться. Последние огни Города Призраков гасли один за другим. Затем ворота сошлись, оставив после себя гладкую белую стену без единого шва.

— Обратно уже не постучишь, заметил Грым.

— Как бы и не собирался.

— Все так говорят, пока очень не понадобится.

Футляр на груди Лекса становился теплее. Нет он не обжигал, пульсировал, словно рядом с его сердцем появилось второе. Грым заметил серебристое свечение под плащом.

— Оно усиливается.

— Вижу.

— Значит, нас уже ищут и ждут.

Отвечать было незачем. Это и так было всем понятно. «Пепельная Вечность» действительно звала. Не голосом и не видимым светом. Зов расходился сквозь ткань реальности, достигая всего, что когда-то было живым, а теперь существовало лишь ради голода. Писк на голове поднялся выше. Его лучи исчезали в сером тумане, почти не возвращаясь.

— Да..ль..но..сть об..на..ру..же..ни..я с..ни..же..на до два..д..ца..ти тр..ёх ша..го..в.

— Прекрасно, проворчал Грым.

— Хоть врагов заранее и не увидим. Зато не успеем испугаться.

Кхар неожиданно поднял здоровую руку.

— Тихо.

Они остановились. За воем ветра слышался слабый шорох, будто кто-то медленно проводил ладонью по натянутой ткани. Лекс активировал эфирное зрение. Мир уже привычно расслоился. Скалы превратились в серые контуры, ветер, в рваные потоки энергии. Всё пространство пересекали тонкие чёрные нити, и между ними скользили почти плоские силуэты. Они приближались, но не шагами. Пространство перед ними складывалось, исчезая вместе с расстоянием.

— Тени, сказал Лекс.

— Со всех сторон.

Первая возникла рядом с Кхаром. Тонкая рука потянулась к щиту. Драконид ударил ребром щита, но металл прошёл сквозь фигуру. Тень отступила, оставив на поверхности чёрные прожилки. Щит зашипел, словно его облили кислотой.

— Не давать им касаться тела!

Лекс выхватил пистолет. К сожалению, винтовка была разбита еще раньше при походе в город. Но и винтовочных патронов тоже не осталось. Так что сожалеть не о чем. Первый выстрел почти утонул в ветре. Пуля из звёздного железа вошла Тени в грудь. Силуэт сжался в тёмный комок и рассыпался серым прахом. Вместо него появились три новых.

— Строй! рявкнул Кхар.

Дракониды сомкнулись. Кхар выставил щит. Сайр занял место слева, используя копьё и как оружие, и как опору. Рах встал справа. Крэш остался в центре, хотя сам едва держался на ногах. Грым ударил молотом по земле. Вибрация прошла по камню. Пепел поднялся круговой волной и на мгновение обозначил невидимые фигуры.

— С..пра..ва! пискнул Писк.

Грым развернулся. Молот встретил Тень в тот момент, когда она стала плотнее для удара. Силуэт сложился пополам и с воем исчез в тумане. Тени появлялись сбоку, над головами, почти под ногами. Они не бросались одновременно. Каждая ждала, пока кто-нибудь отвлечётся или слишком широко замахнётся.

Лекс стрелял редко. Патронов из звёздного железа для пистолета оставалось мало. Кор-Дум и Грым ковали их три ночи подряд. Не спали, постоянно ругались и дважды выгнали Лекса из кузницы за то, что тот видите ли «смотрит под руку и мешает железу думать». Каждый из снарядов получился немного разными. На одном остался след молота, на другом, небольшая вмятина у основания. Лекс тогда предложил исправить. Кор-Дум только фыркнул: «Лететь будет не красота. Лететь будет железо. Тебе стрелять или любоваться?»

Крэш рубанул мечом. Клинок прошёл через Тень, почти не встретив сопротивления. Силуэт сомкнулся вокруг металла, и чёрная полоса побежала к рукояти. Драконид успел отбросить оружие.

— Этот больше не брать.

— Почему? спросил Рах.

Меч рассыпался у их ног.

— Потому.

Писк резко повернул сканер вверх.

— Дви..же..ние с..ве..рх..у!

Из серого неба опустились чёрные нити.

Одна обвила щит Кхара. Вторая легла на плечо Сайра. Третья метнулась к футляру на груди Лекса. Он уклонился. Нить коснулась камня, и тот мгновенно почернел, осыпаясь мелкой пылью. На выступах проступили вытянутые фигуры Ткачей. Длинные суставчатые конечности удерживали их на почти вертикальных стенах, а между тонкими пальцами натягивались новые нити Пустоты.

— К ущелью! крикнул Лекс.

— Не останавливаться!

Они двинулись вперёд плотным строем. Сайр вскрикнул. Сеть опустилась ему на спину и начала стягиваться. Нити прорезали плащ, заскрежетали по броне. Из-за повреждённой ноги он не успел развернуться и едва удержался, опираясь на копье. Кхар попытался перерубить сеть, но клинок тут же почернел. Крэш выхватил из пепла обломок рассыпавшегося меча, вогнал его между нитями и дёрнул. Металл распался в руке, однако сеть ослабла достаточно, чтобы Сайр смог вырвался.

Одна из нитей обвила предплечье самого Крэша.

Драконид зарычал и рванул руку на себя. Кожа под бронёй потемнела, пальцы перестали сгибаться.

— Крэш!

— Жив.

— Рука?

— Пока что моя.

— Она почернела.

— Я заметил.

Лекс выстрелил в ближайшего Ткача. Пуля ударила в сустав, оторвав длинную конечность. Тварь отшатнулась, часть нитей исчезла. Впереди показалось узкое ущелье.

— Все туда!

Кхар вошёл первым. За ним, тяжело переставляя раненую ногу, пробрался Сайр. Рах помогал Крэшу, потом Грым. Лекс шёл последним. Ткачи уже перекрывали вход новой сетью. Между нитями оставался узкий промежуток.

— Лекс! крикнул Грым.

Он ещё находился по другую сторону. Лекс отчаянно бросился вперёд. Одна нить скользнула по плечу. Броня почернела, металл начал осыпаться, но Лекс всё же успел проскочить. Грым тут же обрушил молот на основание стены. Камень треснул. Несколько крупных обломков рухнули, перекрыв вход. Тени попытались пройти сквозь них, потеряли плотность и растворились в пепле.

— Это их на долго не остановит, сказал Лекс, переводя дыхание.

— Зато разозлит.

— Зачем?

— Злой враг чаще ошибается.

— Это про людей.

— Про всех, кто считает себя умнее.

Они продолжили путь. Ущелье вывело их на широкое мёртвое плато. Пепел лежал ровным слоем, скрывая трещины и обломки костей. На дальнем краю поднимался чёрный гребень, за которым проходил маршрут к Чёрной цитадели. Архитектор заговорил:

— Рекомендую увеличить скорость.

— Причина?

— Сигнатура объекта усиливается. Приближается крупная сущность Пустоты.

— Насколько крупная?

Ответом стал низкий протяжный скрежет, будто кто-то медленно проводил костью по кости. Кхар остановился.

— Вот и выяснили. Дракон!

Из-за гребня поднялся огромный скелет. Рёбра соединялись с позвоночником прямо на ходу. Крылья формировались из длинных костяных пластин. Между ними двигалась тьма, заменявшая ему мышцы и плоть. В пустых глазницах горел холодный голубой свет. Костяной дракон опустился на плато. Земля дрогнула от его веса.

— Обходим, сказал Лекс.

— Не успеем, ответил Кхар.

Тварь подняла голову. Футляр на груди Лекса вспыхнул ещё ярче. Дракон увидел кристалл. Он раскрыл пасть. Холод вырвался широкой волной. Кхар выставил закреплённый на левом предплечье щит и развернулся всем корпусом. Иней мгновенно покрыл металл, пополз по ремням к плечу. Драконида отбросило назад, но он всё же удержался. Сайр упал на здоровое колено, едва не выпустив копьё. Рах прикрыл лицо. Крэш шагнул перед Лексом. Удар холода пришёлся ему в грудь. Чешуя побелела, старая рана на боку снова раскрылась. Тёмная кровь проступила сквозь повязку.

— Крэш!

Драконид попытался ответить, но вместо слов вырвался хрип. Дракон бросился вперёд. Грым уклонился и встретил его молотом. Первый удар пришёлся в передний сустав. Кость треснула, однако не сломалась. Кости твари оказались очень твердыми. Тварь дёрнула лапой легко отбросив дворфа в сторону. Кхар врезался щитом в грудную клетку. Сайр, опираясь на здоровую ногу, вогнал копьё между рёбрами. Тьма внутри дракона вспыхнула, тварь взмахнула крылом, сбивая обоих.

Лекс стрелял в череп. Обычные патроны выбивали осколки, почти не причиняя вреда. Он сменил магазин. Звёздное железо. Выстрел. Пуля вошла в левую глазницу. Голубой огонь сразу погас. Дракон отшатнулся, но не рухнул.

— Управляющий узел расположен в основании шеи! сообщил Архитектор.

Грым уже поднимался. Кровь текла из рассечённой брови, один наплечник был сорван.

— Слышал?

— Слышал!

Он побежал к дракону, Крэш бросился следом.

— Назад! крикнул Лекс.

Драконид не послушал. Грым ударил по повреждённой лапе второй раз. На этот раз кость всё же сломалась. Дракон рухнул набок. Крэш прыгнул на шею и вогнал обломок меча между позвонками. Тьма вырвалась наружу, обвила его почерневшую руку. Тварь рванулась. Острый костяной отросток прошёл от плеча Крэша к боку, разрывая броню и старую повязку. Драконида отбросило к скале. Он ударился спиной так и остался лежать.

— Рах!

Рах и Сайр бросились к нему. Сайр двигался короткими, неровными шагами, почти волоча повреждённую ногу. Грым удерживал голову дракона молотом.

— Силён. Долго я не протяну!

Лекс подбежал ближе. Эфирное зрение показало чёрный сгусток между первыми позвонками. Прицелился и выстрелил. Звёздное железо вошло в центр управляющего узла. Тьма вспыхнула белым. Дракон выгнулся. Кости задрожали, начали разлетаться в стороны. Последним рассыпался череп. Пепел смешался с инеем и ветром. Лекс бросился к Крэшу. Рана оказалась глубокой. Костяной отросток прошёл через плечевой пояс и вскрыл старое повреждение на боку. Кровь быстро пропитывала одежду. Правая рука оставалась почерневшей после касания нити. Пальцы почти не двигались.

Писк направил сканер.

— Кри..ти..че..ск..ая по..те..ря кро..ви. По..вре..жде..ны мы..ш..цы пле..че..во..го по..я..са. За..ра..же..ни..е Пу..сто..то..й рас..про..стра..ня..ет..ся по ко..не..чно..сти.

— Остановить можно? — спросил Лекс.

Крэш открыл глаза.

— Можно всё. Вопрос чем.

— Не разговаривай.

— Я глава клана и врач. Мне положено давать бесполезные советы.

Рах прижал к ране свёрнутый плащ. Крэш дёрнулся, но не закричал.

— Руку, возможно, придётся отнять, продолжил он.

— Потом решим.

— Убедительный план.

— Ты доживёшь до этого «потом».

Крэш показал клыки.

— Ненавижу, когда командиры ставят диагнозы.

Грым тяжело опустился рядом.

— Жив?

— Пока.

— Значит, хватит лежать.

— Ты прекрасный лекарь.

— Учился у лучших.

— У меня что ли?

— Нет. У отца. Он лечил молотом.

Рах помог Крэшу подняться. Сайр встал, с другой стороны, перекинув руку друга через плечо. Из-за повреждённой ноги он сам едва держался, поэтому большую часть веса принял Рах. Кхар поднял погнутый щит.

— Долго здесь оставаться нельзя.

На склонах появлялись новые силуэты. Тени, гончие, ткачи. Они не приближались. Пока.

— Нас гонят, сказал Лекс.

— Куда? спросил Рах.

Лекс посмотрел вперёд. За чёрным гребнем проступали башни Чёрной цитадели.

— К нему.

Грым поднял молот.

— Тогда хотя бы не заставим ждать.

Они двинулись дальше. Теперь каждый шаг давался тяжелее. Крэш оставлял на пепле тёмные капли. Рах практически нёс его. Сайр поддерживал с другой стороны, используя копьё как костыль и не позволяя себе останавливаться. Кхар шёл впереди. Грым держался рядом с Лексом и время от времени оглядывался. Писк одновременно следил за Крэшем и туманом.

— Твари сохраняют дистанцию.

— Значит, ждут приказа, сказал Кхар.

— Или хозяина, добавил Грым.

Башни становились больше. Сначала они увидели тени среди скал. Затем появились стены, сложенные из чёрного камня без единого шва. Ни окон, ни бойниц. Только высокие ворота.

А перед ними стоял Архон. Один. Серый балахон оставался неподвижным, хотя Буря рвала плащи живых и швыряла пепел в лица. В провале капюшона горели два голубых огня. В руке лич держал посох из переплетённых костей. На навершии вращался чёрный кристалл, окружённый тонкими кольцами. Гончие остановились на склонах, ткачи замерли между башнями. Костяные силуэты опустились на стены.

Архон ждал. Лекс помог опустить Крэша на землю. Рах остался рядом. Сайр выпрямился, опираясь на копьё. Кхар выставил щит. Грым занял место справа от Лекса.

— Долго же вы шли, произнёс Архон.

Он говорил тихо, но каждый слышал его так, будто голос звучал внутри головы.

— Мы всё же ранены, ответил Лекс.

— Пришлось снизить темп. Да и не собирались мы к тебе.

Голубые огни сместились к Крэшу.

— Вижу.

— Тогда мог встретить и поближе.

— Я хотел, чтобы вы дошли сами.

— Зачем?

— Чтобы поняли цену.

Архон слегка наклонил голову.

— Вы пришли за надеждой. Теперь посмотри, что она уже забрала.

— Пока терпимо.

— Посмотри твой драконид истекает кровью. Его рука наполнена Пустотой. Остальные тоже едва стоят. И это только начало дороги.

— Мы всё ещё идём.

Голубые огни стали ярче.

— Люди всегда принимали движение за победу.

— А вы, остановку за вечность.

Посох дрогнул. Под пеплом зашевелились кости.

— Вы пришли. Отдай мне кристалл.

— Нет.

— Он не принадлежит тебе.

— Мне много чего не принадлежит. Но почему-то чинить всё приходится именно мне.

— Ты ничего не исправишь.

— Тогда зачем ты пришёл?

Архон не ответил сразу. Кристалл на посохе сделал полный оборот.

— Я ждал тебя пятнадцать тысяч лет.

— Надеюсь, ожидание того стоило.

— Пока ещё нет.

Кости начали подниматься из земли. Сначала руки, затем позвоночники, рёбра и черепа. Они соединялись прямо на глазах, складываясь в три подвижные костяные твари, меньше драконов, но значительно быстрее и проворнее. Архон поднял посох.

— Ты отказался стать тем, кто принимает решение за всех.

— Да.

— Отказался от власти спасти их ценой свободы.

— Да.

— Теперь смотри, как они платят за твою излишнюю нравственность.

Костяные твари бросились вперёд. Кхар встретил первую щитом. Удар согнул металл. Ремни впились в левое предплечье, но драконид удержался и не позволил существу прорваться к раненому Крэшу. Сайр ударил копьём из-за его плеча. Вторая тварь пошла на Раха. Крэш толкнул его в сторону здоровой рукой и принял удар на нагрудник. Металл прогнулся, вышибая из драконида остатки воздуха. Крэш рухнул.

Грым уже двигался. Молот обрушился на позвоночник твари. Два позвонка разлетелись, но кости тут же задрожали и начали соединяться.

— Они восстанавливаются! крикнул Кхар.

Лекс открыл эфирное зрение. Оно показало, что тело Архона было лишь частью огромной сети. Чёрные линии тянулись от посоха к поднятым существам, костям под землёй, стенам цитадели и куда-то дальше, за границу пространства. Фигура в балахоне служила узлом. Посох связывал всё вместе. Внутри древка проходила тонкая золотая линия. Метка Кователя. Нет не заложенная слабость, а возможность.

— Посох! крикнул Лекс.

— Пока он цел, твари будут вставать!

Он выстрелил. Обычная пуля ударила в древко и отскочила. Архон даже не пошевелился.

— Ты видишь ту нить.

— Вижу.

— Кователь оставил её для тебя.

— Знаю.

— Думаешь, я не замечал пятнадцать тысяч лет?

Архон двинул свободной рукой. Вокруг Лекса поднялось кольцо костей. Он прыгнул в единственный оставшийся промежуток. Ребро прошло рядом с плечом, содрав пластину брони.

— Я изучил эту ошибку, продолжил лич.

— Понял её. Включил в себя.

— Тогда почему защищаешь посох?

Голубые огни дрогнули. Лекс выстрелил патроном из звёздного железа.

Архон успел поднять перед собой костяную стену. Снаряд пробил первые слои, но всё же застрял в последнем.

— Таких снарядов у тебя осталось совсем немного, сказал лич.

— Ты их считаешь, что ли?

— Я ждал тебя.

— Значит, тебе было скучно.

Кхар разрушил первую тварь ударом щита, однако её кости уже собирались заново. Сайр рубил соединения копьём, стараясь не нагружать повреждённую ногу. Рах оттаскивал Крэша в сторону. Третье существо бросилось на Лекса. Он выстрелил в череп. Кость треснула, но тварь не остановилась. Лекс отступил. Когти прошли перед лицом. Он потерял равновесие и упал. Тварь подняла лапу. Грым врезался в неё сбоку всем телом. Дворф ударил в сустав, заставив лапу сместиться из сустава.

— Вставай!

Лекс перекатился. Архон повернул посох к Грыму.

— Ты всегда защищаешь его.

— Работа такая.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас.

Архон опустил посох. Костяная тварь дёрнулась. Хвост ударил снизу вверх. Грым увидел движение и попытался уйти, но расстояния к сожалению не хватило. Костяное лезвие прошло ниже колена. Звук почти потерялся среди суматохи боя. Дворф ещё секунду стоял и смотрел на пустое место под коленом, будто не понимал, что же в конечном итоге произошло. Затем рухнул.

— Грым!

Писк бросился к другу. Тварь подняла лапу, собираясь добить. Лекс снова выстрелил. Звёздное железо вошло в сустав. Лапу отбросило в сторону. Кхар врезался в существо щитом. Сайр, опираясь на копьё всем весом, вогнал наконечник в основание шеи. Тварь рассыпалась, хотя кости уже дрожали, пытаясь вернуться на место. Писк опустился рядом с Грымом. Манипуляторы разрезали штанину. Тонкий трос обвился вокруг ноги выше раны.

— Кро..во..по..те..ря кри..ти..че..ск..ая. Ар..те..ри..я по..вре..жде..на. Тре..бу..ет..ся не..ме..длен..ная ко..а..гу..ля..ци..я.

Грым лежал на спине. Лицо стало серым. Он посмотрел на отсутствие ноги.

— Вот же...

— Не дви..га..й..ся! — Писк затянул жгут.

— Она мне нравилась.

— Не дви..га..йс..я!

— С этой стороны сапог был удобнее.

Писк издал резкий, почти злой сигнал.

— Замолчи! Исчезло даже его фирменное заикание.

Даже Архон на мгновение повернул капюшон. Дроид никогда не говорил так громко и ровно. Грым посмотрел на него.

— Не ори.

— Замолчи и не умирай!

— Ладно.

Писк прижал к культе серебристую пластину. Она раскалилась.

Запах горелой ткани и плоти смешался с пеплом. Грым выгнулся, стиснул зубы, но не издал ни звука. Лекс опустился рядом.

— Смотри на меня.

— Я и так смотрю.

— Не закрывай глаза.

— И не собирался.

— Грым.

Дворф перевёл взгляд на футляр.

— Артефакт цел?

Лекс коснулся металла. «Пепельная Вечность» продолжала пульсировать.

— Цел. Куда он денется

Грым тяжело выдохнул.

— Значит, не зря.

— Не говори так.

— Как?

— Как твой отец.

Уголок рта дворфа дёрнулся.

— А что в этом плохого?

— Он тоже считал, что можно заплатить собой, и всё станет правильно.

— И спорил бы с тобой до утра.

— Поэтому ты не будешь.

Писк закончил прижигать рану.

— Кровотечение снижено. Требуется медицинская помощь в течение двух часов.

Крэш, лежавший неподалёку, хрипло рассмеялся.

— Хорошо, что врач рядом.

— Ты сам умираешь, сказал Рах.

— Мне это не мешает ставить диагнозы.

Архон поднял посох. Кости вокруг снова зашевелились.

— Трогательно, произнёс он.

— Но бесполезно.

Лекс поднялся.

— Не уверен.

— Ты уже проиграл.

— Мы всё ещё идём.

Он выстрелил. На этот раз пуля ударила в костяное кольцо, вращавшееся вокруг кристалла. Появилась трещина. Золотая линия вспыхнула. Архон отшатнулся. Все поднятые твари одновременно дёрнулись. Связь оборвалась, и кости осыпались на землю.

— Сейчас же! К выходу!

Кхар сбросил с предплечья погнутый щит и подхватил Грыма здоровой левой рукой, прижав дворфа к плечу. Повреждённая правая оставалась притянутой к груди.

— Эй, я не мешок, выдохнул Грым.

— Ты лёгкий.

— Это оскорбление.

Рах поднял Крэша. Сайр поддержал с другой стороны, продолжая использовать копьё как опору. Писк удерживал жгут и одновременно сканировал дорогу. Лекс прикрывал отход. Архон остался у ворот. Трещина на кольце посоха медленно затягивалась чёрными нитями.

— Ты не уничтожил меня, сказал он.

— Я и не пытался.

— Ложь.

— Я пытался лишь выиграть время.

— И сколько получил?

Лекс посмотрел на уходящих товарищей.

— Достаточно.

Голубые огни вспыхнули ярче.

— Мы ещё встретимся, Наследник.

— Знаю.

— В следующий раз тебе уже не поможет нить, оставленная Кователем.

— В следующий раз она мне не понадобится.

Архон ударил посохом в землю. Башни цитадели ожили. На стенах открылись сотни голубых глаз. Гончие сорвались со склонов, Ткачи выпустили нити.

— Бегите!

Лекс остался последним. Он стрелял обычными патронами, не надеясь остановить преследователей, лишь задержать. До разлома между скалами оставалось меньше сотни шагов. За ним начиналась густая, непрозрачная Буря в обычных обстоятельствах смертельная, сейчас единственное возможное укрытие.

— Восемьдесят шагов, считал Писк.

Костяные силуэты поднимались над цитаделью.

— Шестьдесят.

Кхар нёс Грыма. Рах почти волок Крэша. Сайр двигался рядом, прихрамывая и помогая удерживать вожака.

— Сорок.

Крэш пришёл в сознание.

— Поставьте.

— Нет, ответил Рах.

— Поставьте, я сказал.

— Ты не можешь идти.

— Я могу.

— Едва.

— Этого хватит.

Рах не остановился. Крэш слабо ударил его локтем. Тот понял. Они опустили драконида на ноги. Крэш едва удержался.

— Что ты делаешь? спросил Лекс.

Крэш повернулся к проходу. Грудь поднялась, а кровь сильнее потекла из-под уже насквозь пропитанной повязки.

— Вспоминаю, зачем мне дали огонь.

— Крэш...

— Я не собираюсь умирать. Сегодня это стало слишком популярной фразой.

Из пасти вырвался тонкий почти белый луч. Он ударил в склон над проходом. Камень раскалился, покрылся трещинами. Крэш повёл огнём выше. Скала обрушилась. Тысячи тонн камня рухнули между ними и гончими. Проход исчез, а поднявшаяся пыль смешалась с Бурей. Крэш качнулся. Рах поймал его.

— Теперь уже можешь тащить.

— С удовольствием.

Они вошли в серый туман. Мир вокруг дрогнул. Скалы вытянулись вверх, затем распались на чёрные полосы. Земля под ногами стала мягкой, словно состояла из одного пепла. Футляр на груди Лекса нагрелся. «Пепельная Вечность» вспыхнула. Серебристый свет окружил отряд, оттесняя Бурю всего на несколько шагов. Он не создавал безопасной дороги, лишь не позволял им исчезнуть сразу.

— Зафиксирована реакция объекта на среду Пустоты, сообщил Архитектор.

— Формируется локальная зона стабилизации.

— Она нас что защищает? спросил Рах.

— Частично.

— Что значит твоё «частично»?

— За пределами зоны вероятность распада составляет девяносто восемь процентов. Внутри немного меньше.

Грым поднял голову с плеча Кхара.

— Хорошие новости у тебя опять закончились?

— Подтверждаю.

Они шли медленно. Каждый шаг Кхара становился всё тяжелее, но он не позволял никому забрать Грыма. Рах и Сайр почти волокли Крэша. Правая рука врача почернела до локтя, кровь продолжала капать с брони на пепел. Писк удерживал жгут и не сводил сканера с лица Грыма.

— Не закрывать глаза. Не спать.

— Я и не сплю.

— Твои глаза закрыты.

— Я думаю.

— О чём?

— О ноге.

— Я начну проектирование протеза.

Грым открыл один глаз.

— Сейчас?

— Чем раньше начну, тем точнее будет конструкция.

— Не делай красивым.

— Почему?

— Отец говорил, что красивый инструмент обычно плохо работает.

— Кор-Дум утверждал обратное. Хороший инструмент должен быть функциональным и эстетичным.

Грым открыл второй глаз.

— Он тебе это говорил?

— Да.

— Предатель.

Писк тихо пискнул. Возможно, это был смех. Лекс шёл впереди, удерживая направление. Серебристый свет двигался вместе с ним. За его границей Буря выла, бросая в защиту чёрные нити и обломки чужих воспоминаний. Иногда среди тумана появлялись лица. Кор-Дум стоял у горна. Роман шёл рядом, засунув руки в карманы. Лекс продолжал смотреть только вперёд. Туда, где находились живые.

— Лекс, тихо позвал Грым.

— Что?

— Мы ведь возвращаемся домой?

Теперь это звучало не вопросом. А просьбой.

Лекс посмотрел в серебристый туман. Конца пути не было видно. Он не знал, доживёт ли Крэш до ближайшего укрытия, выдержит ли Грым дорогу и стоит ли вообще ещё Стальной Шпиль. Он не знал, получится ли вернуться. Но собирался сделать всё, чтобы это стало возможно.

— Да, ответил он.

— Мы возвращаемся.

Грым кивнул и снова закрыл глаза.

— Не спать, немедленно произнёс Писк.

— Я же сказал, думаю.

— И о чём теперь?

Грым молчал несколько секунд.

— Об отце.

Писк немного опустился.

— Я сохранил восемьдесят три часа его голосовых записей.

На лице дворфа появилась едва заметная улыбка.

— Верю.

Лекс шёл впереди, но всё слышал.

— Он бы сейчас первым делом спросил, где я потерял ногу.

— И не стал бы ждать ответа, тихо сказал Лекс.

Грым коротко хмыкнул.

— Нет. Сразу начал бы рассказывать, как надо было делать правильно.

— Потом обязательно назвал бы тебя болваном.

— Вот это да. Обязательно.

Ненадолго повисла тишина. Писк негромко произнёс:

— Вероятность того, что мастер Кор-Дум использовал бы слово «болван», составляет девяносто семь процентов.

— Нет, девяносто девять, поправил Грым.

— Если бы увидел меня в таком виде.

Лекс невольно улыбнулся.

— А потом всё равно сделал бы тебе новую ногу.

Грым долго молчал.

— Да...

Он выдохнул так тихо, что ветер почти унёс звук.

— Сделал бы. И кстати Писк ты перестал заикаться дружище.

Писк несколько секунд не говорил ничего.

Потом очень спокойно произнёс:

— Не зафиксировал.

— Значит, теперь наша очередь.

Грым медленно поднял взгляд на маленького дроида. И впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему искренне.

Глава 23. Пока стоят стены

Месяц Валонар, 2003 г. Э.С.

Стальной Шпиль. Механос. Стальгорн.

После последнего штурма и ухода в экспедицию Лекса прошло два тревожных дня. Для Пепельной Бури это почти можно было назвать миром. Стены больше не дрожали от непрерывных ударов. Над городом по-прежнему висел густой серый туман, но из него больше не вырывались стаи Гончих, не били по башням костяные чудовища, не скользили по камню Глубокие Тени.

Буря отступила, совсем немного. Ровно настолько, чтобы подарить защитникам опасную надежду. Во внутреннем дворе снова стучали молоты. Дворфы, не снимая доспехов, затягивали стальными скобами треснувшие участки стены. Каменщики поднимали новые блоки на разрушенную башню. Кузнецы прямо под открытым небом перековывали погнутые наконечники копий. По лестницам непрерывно бегали лекари и носильщики, меняя перевязки тем, кто ещё вчера стоял на стенах.

Никто не говорил о победе. Все слишком хорошо понимали цену этой тишины. Айрин медленно шла вдоль восточной стены. Она давно перестала появляться здесь только во время боя. Теперь защитники привыкли видеть свою королеву каждый день. Это хоть немного поднимало боевой дух защитников города. Кто-то выпрямлялся при её приближении. Кто-то молча прикладывал кулак к груди. Кто-то просто продолжал работать, получив в ответ едва заметный кивок. Именно этого она и добивалась, чтобы люди видели не корону. Чтобы видели: она остаётся рядом.

Один молодой солдат, сидевший прямо на зубцах стены, торопливо поднялся, заметив её. Перевязка на голове уже пропиталась кровью.

— Ваше Величество...

— Сиди, спокойно сказала Айрин.

Парень нерешительно опустился обратно.

— Простите...

Она остановилась рядом. Внизу, за внешними укреплениями, серела Пепельная Буря. Спокойная, неподвижная.

— Первый штурм? спросила она.

Солдат кивнул.

— Страшно?

Тот помолчал.

— Уже нет.

Айрин едва улыбнулась.

— Значит, ты ещё ничего не понял.

Парень удивлённо посмотрел на неё. Она перевела взгляд обратно на Бурю.

— Самое страшное начинается тогда, когда становится тихо.

Юноша хотел что-то спросить, но в этот момент рядом остановился седой ветеран, державший в руках точильный камень. Он даже не поднял головы.

— Её Величество права.

Клинок медленно скользнул по камню. Ш-ш-ш.

— В битве тишина никогда не означает конец.

Она означает, что враг решил подготовиться получше. Молодой солдат невольно посмотрел в серую мглу. Теперь она казалась совсем другой. Не спокойной, выжидающей. Айрин продолжила свой обход. Возле следующей башни несколько дворфов устанавливали новую металлическую распорку. Один из них раздражённо ударил молотом по штифту.

— Криво.

— Не криво, буркнул второй.

— А я говорю криво.

— Стена кривая.

— Значит, выпрямляй стену.

— Тогда сначала выпрями Бурю.

Несколько человек рядом негромко усмехнулись. Даже такие короткие смешки сейчас были ценнее любых мотивационных речей. Жизнь всё ещё держалась за те малые крохи что были доступны людям. Возле западной башни Айрин встретила Серафиму. Жрица сидела прямо на сложенных каменных блоках, держа в руках кружку давно остывшего настоя. Под глазами залегли глубокие тени. Она выглядела так, словно за последние дни постарела сразу на несколько лет.

— Ты опять не спала, сказала Айрин.

— Ты ведь тоже.

Некоторое время они молчали. Смотрели на Бурю что стеной стояла на отдалении от города.

— Слишком тихо, первой произнесла Серафима.

— Согласна.

— Мне это очень не нравится.

— Мне тоже.

Айрин машинально коснулась цепочки под воротником. Металл оказался холодным. Как и вчера, как позавчера. Как и все последние дни. Архитектор упорно молчал. Она уже перестала спрашивать. Если связь исчезла, значит, Лекс всё ещё там. Или...

Эту мысль она упорно гнала от себя, не позволяя им влиять на себя. Пальцы крепче сжали цепочку.

— Ещё немного, почти неслышно прошептала она.

Серафима ничего не спросила. Она прекрасно знала, кому предназначались эти слова. Над стенами медленно проплыл Писк...

Нет. Это был не он. Обычный почтовый дрон. Который разносил приказы по отдалённым участкам города. Айрин на мгновение зажмурилась. Усталость начинала играть с памятью.

— Тебе нужно хотя бы несколько часов сна, тихо сказала Серафима.

— Потом.

— Ты повторяешь это второй день.

— Значит, ещё не наступило это потом.

Жрица хотела возразить, но не успела. Сначала изменился ветер, он стал холоднее. Затем исчез последний звук. Даже молоты во дворе будто замолчали одновременно. Рабочие один за другим поднимали головы. Кто-то первым посмотрел в сторону Бури, потом второй, третий. Серая стена впереди всё ещё казалась неподвижной, слишком уж всё спокойно. И вдруг...

Где-то далеко, очень далеко. Раздался глухой удар. Будто гигантский молот опустился на камень. Никто не пошевелился. Через несколько секунд удар повторился. Ещё ближе. Айрин почувствовала, как напряглись люди вокруг. Третий удар оказался настолько тяжёлым, что мелкая каменная пыль осыпалась со стены.

— Это не похоже на таран..., негромко произнесла Серафима.

Айрин не ответила. Она смотрела только вперёд. Туда, где внутри Бури что-то медленно начинало двигаться. Именно в этот момент западный прожектор едва заметно дрогнул, потом ещё раз. Белый луч мигнул и погас.

Над крепостью протяжно взвыл сигнальный рог. Один раз, потом второй. Короткие команды мгновенно разлетелись по стенам.

— Тревога!

— Всем на позиции!

— Верхние расчёты, к прожекторам!

Рабочие бросали инструменты прямо там, где стояли. Молотки, клещи, корзины с камнем оставались лежать на мостовой. Те, кто ещё мгновение назад чинил стены, теперь надевали шлемы, хватали арбалеты и бежали к своим заранее определённым рубежам. По лестницам вверх уже несли ящики со стрелами. Лекари торопливо уводили тяжелораненых во внутренние помещения. Кто мог держать оружие, возвращался обратно на стены. Пепельная Буря больше не была статичной. Она снова шла вперёд. Сначала дрогнул её край. Потом серый туман словно сделал вдох, а потом выдохнул. И из него начали выходить фигуры. Нет Гончие, не костяные твари. Фигуры будто сотканные из серого дыма и чёрного металла.

Архитекторы Пустоты. Они не бежали, не атаковали. Просто шли, медленно. Будто были абсолютно уверены, что время работает на них. А за их спинами оживал уже весь горизонт. Из Бури один за другим выползали костяные исполины. Между ними уже мелькали силуэты Гончих. Глубокие Тени скользили по самой земле, словно их вообще не касался камень. Над всем этим медленно поднималась уже знакомая фигура.

Жнец Душ. Он тоже никуда не спешил. Как, впрочем, и всегда. Будто заранее уже знал исход сражения. На стенах ещё раз одна за другой взвыли сигнальные трубы и раздались крики.

— Архитекторы!

— Восточный сектор!

— Всем расчётам приготовиться!

— Не подпускать Ткачей!

Белые лучи прожекторов вновь прорезали Бурю и сразу же погасли. Тонкие чёрные нити уже тянулись к башням.

— Ткачи!

Первый взрыв прогремел на западной стене, следом второй, третий. Вся линия укреплений одновременно вспыхнула огнём. Камень содрогнулся. Следующий пришёлся уже по северной стене. Третий накрыл сразу весь внешний пояс укреплений. Пепельная Буря окончательно пришла в движение. Передышка закончилась, начался новый этап осады. Осада продолжалась уже некоторое время, появились уже первые раненные и жертвы.

Айрин стояла на восточной стене и считала удары. Каждый раз, когда коса Жнеца Душ проходила слишком близко к зубцам, камень под ногами вздрагивал. Едва заметно, будто сама стена напоминала защитникам: у неё тоже есть свои пределы. Теперь Жнец методично проверял стены на прочность. Люди больше не вздрагивали при каждом новом грохоте. Пригибались, пережидали каменный дождь, поднимались и снова заряжали оружие. Те, кому хватало сил, вытирали кровь рукавом. Остальные просто перестали замечать её.

Ветер нёс пепел, запах горелого эфира и тонкий сладковатый смрад, который появлялся всякий раз, когда Жнец подходил ближе. У подножия Шпиля волна за волной поднимались новые твари. Гончие Пустоты рвали укрепления когтями, падали в ров и карабкались по телам тех, кто шёл впереди. Глубокие Тени скользили по камню, словно стена была натянутой тканью. За ними двигались костяные конструкции, собранные из останков десятков существ. Над всем этим ужасом кружил Жнец Душ. Иногда один небрежный взмах косы заставлял стены вздрогнуть. Высокая фигура в истлевшем плаще. Края ткани не шевелил даже в ураганном ветре Бури. Коса была длиннее человеческого роста. Под капюшоном не было лица, только плотная тьма, в глубине которой иногда вспыхивали искры чужих жизней.

В перерывах между атаками он не куда не спешил. Он делал то, что у него получалось лучше всего, собирал души.

Каждый погибший на стенах становился тусклой искрой в чёрном лезвии. Коса постепенно наливалась тяжестью. Движения Жнеца делались всё увереннее, а шёпот вокруг громче. Айрин видела это и без эфирного зрения Лекса. Это сложно было не заметить. Для этого не требовалось видеть эфир. Достаточно было просто смотреть на косу.

— Ещё один залп по ближней кромке! крикнула она.

«Крохи» на верхних площадках ответили на команду короткими глухими хлопками. Миномётные снаряды ушли вниз навесом. Через несколько секунд раздались взрывы и у подножия стены вспухли фонтаны пепла, камня и чёрной крови. Гончих раскидало в стороны. Одна костяная фигура лишилась половины туловища, но упорно продолжила ползти, цепляясь когтями за склон.

— Выстрел!!!

Расчёты навалились, неся снаряды к жерлу минометов. Никто не жаловался на усталость. Жаловаться перестали ещё в первые дни той осады. Теперь осталась только изнуряющая монотонная работа.

Айрин положила ладонь на живот. Ребёнок шевельнулся слабо, будто тоже прислушивался к ударам.

— Потерпи ещё немного, тихо сказала она.

— Он идёт. Он обязательно придет, он же обещал.

Она не знала, правда ли это. Связь с экспедицией исчезла ещё накануне. Архитектор не отвечал ни на один вопрос о Лексе. Иногда Айрин казалось, что металл дрожит, но она уже не понимала, действительно ли чувствует что-то или просто слишком сильно хочет это почувствовать. И всё равно с упорством повторяла себе, что Лекс идёт. Не как надежду. Как приказ самой себе не останавливаться.

Как только три прожектора погасли четвертый успел развернуться к северному склону, выхватил из тумана сотни бегущих фигур и тоже погас.

Тьма придвинулась к стенам сразу с трёх сторон ещё ближе.

— Питание! крикнул кто-то с башни.

— Основная линия цела!

— Тогда почему они гаснут?!

Ответ пришёл сверху. Из Бури опустилась чёрная нить. Она коснулась медного кольца прожектора, проникла внутрь корпуса и исчезла. Металл побелел, будто пролежал сотню лет под снегом. Крепления застонали. Тяжёлая линза накренилась и сорвалась вниз, ломая лестницы и деревянные помосты.

— Ткачи! ударил сигнальный рог.

— На башнях!

Стена ожила. Арбалеты развернулись вверх. Маги подняли посохи. Огненные шары, молнии и сгустки плотного света ударили в серое небо. Буря на мгновение вспыхнула десятками цветов теряя свою первозданную серость. Ткачи скользили между башнями на собственных нитях. Их вытянутые тела ломались в суставах под невозможными углами. Длинные руки цеплялись за камень, пальцы сплетали новые чёрные линии. Они не пытались пробиться внутрь. Они ослепляли Шпиль, резали линии питания, выводили из строя прожекторы и опутывали механизмы мостов.

— Верхние расчёты, по Ткачам! приказала Айрин.

— Нижние продолжают огонь по приближающимся тварям!

— Мы не удержим оба направления! крикнул командир башни.

— Удержим столько, сколько потребуется!

Серафима поднялась по лестнице, опираясь на посох обеими руками.

Белые волосы выбились из-под капюшона. Лицо осунулось. Амулет Бога-Механизма на груди горел тускло, словно внутри оставались последние крохи золотой искры.

— Ты опять держишься за живот, заметила она.

— Потому что он пинается.

— Сейчас?

— Видимо, ему не нравится весь этот шум.

Серафима посмотрела на Жнеца.

— Разумный ребёнок.

Айрин коротко улыбнулась.

— Весь в отца.

Улыбка исчезла, когда западная стена содрогнулась.

Из рва поднялась огромная костяная лапа. Когти врезались в кладку, срывая блоки размером с телегу. Следом за когтями показался череп дракона. В пустых глазницах вспыхнул голубой огонь. Крылья из длинных костяных пластин развернулись и накрыли тенью целый участок стены.

— Дракон!

Эринния ударила раньше, чем тварь успела подняться.

Она как перышко спрыгнула с соседней башни. Золотые жилки на серой коже вспыхнули. За спиной развернулись два крыла света, сотканные из тонких линий. Эринния прошла сквозь воздух, как выпущенное копьё, и врезалась плечом в драконий череп. Удар отбросил тварь от стены. Дракон рухнул в собственные войска, ломая костяных воинов и раздавливая Гончих. Эринния приземлилась на его грудную клетку, вскинула меч и вогнала золотое лезвие между рёбрами. Точно в узел, скрепляющий кости, но не смогла полностью уничтожить его.

Тьма внутри скелета взорвалась. Несколько рёбер разлетелись в стороны. Одно ударило Эриннию по спине. Она перекатилась, поднялась на колено и едва успела поставить щит. Хвост дракона обрушился сверху. Золотая преграда прогнулась. Камень под ногами защитницы растрескался.

— Эринния! крикнула Айрин.

Та не услышала. Дракон снова поднял хвост. Эринния подняла щит. Подпустила хвост ближе. В последний миг ушла в сторону и рубанула по соединению позвонков. Золотой клинок оставил в кости светящийся след. Хвост по инерции снёс зубцы стены, но уже не слушался твари.

— Сейчас!

Лучники ударили залпом. Стрелы из звёздного железа вошли в открытую тьму между рёбрами. Дракон выгнулся. Голубые огни в глазницах задрожали. Эринния вскинула обе руки. Золотой свет прошёл сквозь грудную клетку. Кости на мгновение стали прозрачными. Затем тварь рассыпалась, обрушив на склон лавину белых обломков.

Защитники закричали. Эринния не подняла меч в ответ. Она стояла среди осыпающихся костей и тяжело дышала. Золотые жилки на шее мерцали неровно. От правого плеча вниз уходила длинная чёрная трещина. Айрин заметила её первой. Эринния подняла голову.

— Всё хорошо!

В этот момент Жнец Душ повернулся к ней. Пустота под капюшоном стала как будто ещё глубже. Коса пошла на новый замах. Эринния снова подняла щит. Чёрное лезвие рассекло расстояние между ними. Золотая преграда вспыхнула и треснула. Эриннию отбросило со стены. Она пролетела через внутренний двор, врезалась в крышу оружейного склада и исчезла среди досок и черепицы.

— Эринния, нет!

Айрин шагнула к краю. Серафима схватила её за плечо.

— Нет!

— Она же ранена!

— Если ты уйдёшь, этот участок рухнет!

Жнец приближался. Не к пролому, не к башне, а к Айрин. Серафима поняла это одновременно с ней.

— Он видит твою корону, сказала жрица.

— Он всегда её видел.

— Нет.

Серафима посмотрела на живот Айрин.

— Сейчас он видит не только её, но и наследника.

Айрин похолодела. Жнец повернул пустой капюшон точно на живот Айрин. Коса медленно поднялась. Шёпот вокруг изменился, сотни голосов исчезли. Остался только один, мужской, очень усталый. Такой знакомый. «Айрин». Она знала, что это не Лекс. И всё равно сердце на мгновение остановилось. «Я не успел». Пальцы сильнее сжали меч.

— Ты очень плохо его изображаешь.

Жнец замер.

— Он никогда не сказал бы этого таким голосом.

Коса опустилась. Удар пришёлся по воздуху. Чёрная линия прошла через пространство и ударила в корону. Мир исчез, Айрин увидела Стальной Шпиль сверху. Город снова горел. Стены лежали в руинах. Люди бежали по улицам. Внутренний двор был завален телами. Среди них лежал человек в знакомом плаще. Лицом вниз. Один, без оружия. Рядом валялась разорванная цепочка. Айрин сделала шаг, не смогла остановиться.

Картина вдруг изменилась. Комната, пустая колыбель и кровь на полу. Собственный крик ударил по ушам. Меч выпал из её пальцев. Коса Жнеца приближалась.

— Айрин, очнись!

Голос Серафимы прорвался сквозь видение. Золотая ладонь ударила королеву в грудь. Мир вернулся, Айрин стояла на краю стены. Чёрное лезвие было уже совсем рядом. Серафима вскинула посох. Золотой барьер вспыхнул над площадкой. Коса врезалась в него, свет прогнулся. Жрица вскрикнула. Амулет Бога-Механизма разгорелся ослепительно ярко. По золотой поверхности щита побежали чёрные прожилки.

— Уходи! крикнула Серафима.

— Нет!

— Если не уйдешь я тебя не прошу!

Второй удар заставил барьер прогнутся ещё сильней. Серафима упала на одно колено. Из носа потекла кровь.

— Отведи людей к внутренней стене! выдохнула она.

— Я задержу его!

Айрин подняла меч.

— Нет вместе.

Серафима посмотрела на неё. В глазах жрицы не было ни грамма страха. Только усталость.

— Лекс убьёт меня, если я позволю тебе остаться.

— Если ещё раз скажешь мне уйти, я убью тебя первой.

Несмотря на кровь, Серафима рассмеялась.

— Вот теперь узнаю королеву.

Третий удар пришёлся в барьер. Золотой свет взорвался. Серафиму отбросило к стене. Посох вылетел из рук. Амулет погас. Жнец прошёл сквозь остатки сияния. Айрин осталась перед ним одна. На мгновение шум боя исчез. Она слышала только собственное дыхание и биение сердец своего и ребёнка. Частое, упрямое. Жнец поднял косу. Айрин направила на него свой треснувший меч.

— Попробуй.

Коса начала опускаться.

***

В Механосе не было стен, способных выдержать настоящую осаду. Поэтому крепостью становился сам город. Два дня войска Пустоты не предпринимали новых попыток прорваться к центральным уровням. Для любого другого города эти двое суток стали бы передышкой. В Механосе их потратили все до последней минуты.

Разбитые паровые повозки переворачивали набок, сцепляли цепями и обшивали листовым железом. Между домами ставили тяжёлые балки, сужая проходы так, чтобы Гончие могли идти лишь по одной. Под мостовыми гоблины закладывали заряды. В магистрали закачивали избыточное давление, превращая обычные трубы в ловушки.

Старые подъёмники намертво фиксировали между уровнями и превращали в огневые площадки. На крышах натягивали тросы для отхода. В щели, через которые во время прошлого штурма просачивались Глубокие Тени, вбивали световые кристаллы.

Клык лично расставил стрелков на верхних галереях. У каждого расчёта было три позиции: первая встретить врага, вторая отступить, третья на случай, если первых двух уже не останется.

Орки Грука укрепляли южный сектор. Гоблины Зига превращали в оружие всё, что ещё вчера считалось никому не нужным хламом. Шило командовал обороной с шестого уровня. Лекари требовали, чтобы он лежал. Шило соглашался, дожидался, пока они уйдут, вставал и снова склонялся над металлической картой города. К концу второго дня повязка на боку потемнела, лицо посерело, хромота стала заметнее. Но голос в переговорных трубах оставался прежним, язвительным, спокойным и настолько уверенным, что молодые бойцы переставали оглядываться в поисках кого-нибудь постарше.

Механос никогда не строили по единому плану. Улица могла уйти под дом, появиться двумя уровнями выше и закончиться у старой паровой башни. Под площадями тянулись тоннели, над ними висели мосты, между кварталами переплетались лестницы, тросы и технические галереи. Для чужого полководца город был кошмаром на яву. Для Шило, очень большим капканом. Он со своим командиром и отрядом прожил в этом городе почти всю свою жизнь.

— Южная магистраль? спросил он.

Гоблин у распределительного щита перебрал рычаги.

— Почти готова.

— «Почти», это когда ты почти жив или уже почти мёртв?

— Минут десять.

— Значит, почти мёртв. У тебя пять.

Гоблин недовольно засопел, но заработал быстрее. Шило передвинул железную фигурку к южным воротам.

— Первый рубеж отдаём после второго сигнала. Второй держим до срабатывания магистрали. Потом отходим к перекрёстку кузнецов.

Стоявший рядом молодой орочий командир нахмурился.

— Грук никогда не отступит.

— Отступит.

— Уверен?

— Нет конечно. Но моя бабка говорила: если орка нельзя убедить словами, поставь позади него что-нибудь взрывоопасное. Направление он выберет сам.

По залу прокатился короткий смешок. Он быстро стих. За двое суток разведчики не обнаружили ни одной крупной группы противника. Исчезли даже Гончие. Тени перестали проверять шахты и вентиляционные ходы. Остатки костяных воинов отступили к Пепельной Буре. Это тревожило сильнее постоянных атак. Нет враг не ушёл, он изучал город. Шило выпрямился и сразу поморщился. Боль в боку стала острой, будто там провернули ржавый крюк. Он упёрся ладонью в край стола. Молодой лекарь заметил это движение.

— Вам нужно сесть.

— Я сижу у себя в мыслях.

— Что?

— Внутри я такой очень послушный больной. Лежу, пью отвары и не мешаю умным людям работать.

— А снаружи?

— Снаружи я весь занят.

Лекарь сжал губы в раздражении.

— Рана же снова откроется.

— Тогда закроешь.

— Вы можете умереть.

Шило посмотрел на него.

— Все могут и когда ни будь обязательно умрут. Некоторые просто подходят к этому вопросу без основательной подготовки.

По трубам прошёл глухой металлический стук. Один удар, пауза, два коротких. Все разговоры оборвались. Следом ожила вся сигнальная сеть Механоса. Загрохотали подвешенные рельсы, завыли паровые сирены, над центральной площадью вспыхнули красные огни. Шило медленно выдохнул.

— Ну вот и началось.

Первыми показались не Гончие. Из Пепельной Бури бесшумно выползли Глубокие Тени. Они растекались по земле, опорам мостов и стенам домов, осторожно ощупывая новую оборону. Клык наблюдал за ними с крыши литейной мастерской.

— Не стрелять, — тихо приказал он.

Тени искали проходы. Проверяли световые заслоны. Запоминали позиции. Одна скользнула к верхнему мосту. Вторая потянулась к вентиляционной шахте. Третья направилась туда, где во время прошлого штурма уже сумела прорваться.

— Они проводят разведку, прошептал молодой сталкер рядом.

— Вот именно.

Три силуэта одновременно изменили направление и полезли по опорам галереи.

— Третий расчёт, готовность.

В переговорной трубке зашипело:

— Видим.

На верхнем уровне кто-то слишком рано активировал световую гранату. Белая вспышка сорвала с металла первую Тень. Вторая отступила. Третья смогла проскользнуть дальше, воспользовавшись коротким провалом между импульсами. Клык выстрелил. Снаряд разбил световой кристалл прямо перед ней. Чёрный силуэт дёрнулся и рассыпался клочьями дыма.

— Теперь огонь.

Винтовки ударили одновременно. Сталкеры били не по самим Теням, а по заранее закреплённым пластинам. Белые вспышки накладывались друг на друга. Тёмные силуэты сжимались, теряли форму и откатывались назад к Буре.

— Отступают? спросил молодой стрелок.

— Докладывают разведанное.

Серая завеса впереди дрогнула, из неё хлынули Гончие. Но теперь они шли иначе. Не беспорядочной стаей, а несколькими потоками. Часть устремилась к воротам, остальные сразу свернули к нижним улицам и техническим тоннелям.

— Умнее стали гады, пробормотал сталкер.

— Нет, ответил Клык, переводя винтовку на новую цель.

— Ими управляют.

С южного сектора донеслась орочья песня, низкая, тяжёлая, больше похожая на биение огромного сердца.

Кровь!

— Кровь!

Сталь!

— Сталь!

Кость ломай!

— Не шагай назад!

Плоть руби!

— Не щади!

Брат стоит!

— Я стою!

Брат падёт!

— Отомщу!

Мы живём!

— Пока бьём!

Мы умрём!

— Но добьём!

Гончие ответили воем.

Орки запели ещё громче.

Грук стоял перед первой баррикадой, держа по топору в каждой руке. За его спиной выстроились три ряда воинов. Первый держал тяжёлые щиты, второй упирался им в спины, третий бил оружием по металлу, поддерживая песню. Грук смотрел, как приближаются твари, и медленно растянул губы в улыбке.

— Чет долго шли.

Стоявший рядом орк поправил хват на копье.

— Может, заблудились?

— Механос большой.

— Город воняет.

— Поэтому и нашли.

Первая Гончая прыгнула на баррикаду. Грук шагнул навстречу. Одно лезвие вошло твари в раскрытую пасть, второе перерубило переднюю лапу. Тело ударилось о щиты, забрызгав орков чёрной кровью. Следующая перескочила через него. Грук пропустил когти над головой и вогнал топор под нижнюю челюсть.

— Стоять!

Волна ударила в строй.

Щиты загудели. Первый ряд отступил на полшага, второй упёрся сильнее, третий не прекратил песню. С верхних этажей полетели гоблинские бомбы. Металлические цилиндры падали между тварями и взрывались облаками серебристой стружки. Острые пластинки входили в суставы и перебивали сухожилия.

— Хорошая штука! крикнул Грук.

С крыши высунулся Зиг. Медный шлем сползал ему на глаза, и старому гоблину приходилось придерживать его рукой.

— Дорогая штука!

— Потом расплатимся!

— Кто?

Грук снёс голову очередной Гончей.

— Как кто, Лекс!

Зиг задумался на мгновение.

— Тогда подрываем дальше!

Новый залп накрыл пролом. Взрывная волна швырнула одного орка в стену. Тот упал, несколько секунд лежал неподвижно, потом поднялся, потряс головой и возмущённо заревел:

— Ещё!

Зиг просиял.

— Клиенты очень довольны!

Подготовка работала на защитников. Узкие проходы превращали численность Гончих в помеху. Твари мешали друг другу, карабкались по собственным телам, попадали под огонь с крыш. Костяные воины застревали среди баррикад и становились мишенями для гаус-винтовок.

На несколько минут показалось, что новый штурм удастся остановить ещё у ворот. Именно этого ждал и надеялся Шило. В глубине города заревели паровые сирены. Орки начали отходить. Грук сделал вид, что не заметил. Клык спрыгнул с нижней галереи, приземлился рядом и схватил его за ремень.

— Отходим!

— Рано!

— Приказ Шила!

— Он далеко!

— Поэтому он оттуда видит больше, чем мы здесь!

Грук зарубил последнюю Гончую и только после этого отступил. Первый рубеж опустел. Твари ринулись следом. Гоблины на крышах одновременно дёрнули рычаги. Улица взорвалась паром. Белые струи вырвались из решёток и трещин. Давление сдирало с Гончих костяные пластины, швыряло их на стены и сталкивало между собой. Тени внутри облака стали видимыми. Сталкеры вновь открыли огонь. Несколько костяных воинов продолжили идти, несмотря на раскалённый пар. С верхних этажей на них сбросили цепи. Крюки зацепились за рёбра, орки дёрнули, и конструкции рухнули на мостовую. Одна из магистралей застонала. Металл выгнулся наружу. Клык успел толкнуть Грука в сторону. Трубу разорвало. Осколки веером прошили улицу. Один ударил сталкера в плечо, другой вошёл в щит орка, третий срезал край крыши. Пар начал рассеиваться.

— Второй рубеж! приказал Клык.

Защитники отступили к перекрёстку кузнецов. Позади них уже поднималась новая баррикада. Сталкеры переходили на запасные позиции, орки снова смыкали щиты. Пока всё шло по плану. Слишком хорошо.

***

Лирна почувствовала начало штурма раньше, чем услышала сирены. Холод прошёл через воду в трубах, коснулся резервуаров и крови в телах живых. На мгновение сердца раненых в нижнем лазарете сбились с ритма. Богиня стояла над гоблином, которому когти Гончей распороли живот. Лекарь уже перестал пытаться остановить кровь. Лирна положила ладонь ему на грудь. Мягкое зелёно-голубое сияние прошло под кожей. Рана не исчезла, но сердце, готовое остановиться, снова ударило. Кровь замедлилась. Гоблин судорожно вдохнул.

— Он... — выдохнул лекарь.

— Жив.

Лирна поднялась и прошла между носилками. Её сила не возвращала оторванные конечности и не делала смертных неуязвимыми. Она удерживала жизнь там, где Пустота уже пыталась её забрать. У замерзающих теплели пальцы. У заражённых чёрной слизью замедлялась гниль. Сердца тех, кто потерял слишком много крови, продолжали биться ещё несколько минут, иногда именно их не хватало лекарям.

Она не позволяла смерти бесчинствовать и забирать жизнь быстрее положенного. Рядом с ней пустотная слизь шипела и отступала от света. Вода в чашах становилась прозрачной. В трещинах грязного пола пробивались крошечные ростки. Лирна была не только богиней воды. Вода являлась проводником её силы. Она была движением крови, первым вдохом ребёнка, упорством раненого, который отказывается закрыть глаза. Для Пустоты её присутствие было не просто опасным, невыносимым.

Она вышла на улицу. Вода отозвалась сразу. Поднялась из резервуаров и труб, потекла по стенам, собралась над улицами в сияющие дуги. По мокрому металлу прошёл зелёный свет. Там, где он касался чёрной слизи, та пузырилась и отступала. Гончие замедлялись, их костяные пластины покрывались трещинами. Глубокие Тени проступали в воде настоящими, рваными очертаниями. Сталкеры стреляли по ним. Орки рубили тех, кто пытался выбраться из потоков.

Лирна подняла руки. Волна из центрального резервуара прошла над крышами и обрушилась на перекрёсток, где Гончие уже теснили второй строй. Твари исчезли в сияющей массе. Одних разбило о стены, другие вынырнули ослабевшими, с дымящейся плотью.

— Богиня с нами! взревел Грук.

Орки ответили песней. Пустота отреагировала сразу. Ткачи развернулись от оборонительных башен к магистралям. Чёрные нити ударили в трубы. Металл почернел, по воде прошла волна холода. Лирна сжала пальцы. Вода внутри заражённой трубы вспыхнула зелёным. Нити задымились. Снаряд Клыка пробил грудь ближайшего Ткача.

— Огонь по магистралям! крикнул он.

— Не дать им отрезать богиню от воды!

Стрелки перенесли огонь. Смертные защищали Лирну так же, как она защищала их. В этом и заключалась главная сила Механоса.

На шестом уровне зелёные метки водных узлов одна за другой вспыхивали на карте.

— Богиня вступила в бой, сказал гоблин.

— Она из него и не выходила, ответил Шило.

— Южный сектор ещё держится. Гончие потеряли почти треть волны. Тени не проходят через воду. Шило молчал.

Всё действительно работало. Первый рубеж отдали вовремя. Пар остановил Гончих. Ткачи не смогли погасить световые заслоны. Лирна очищала заражение и не позволяла раненым умирать слишком быстро. Город отбивал вторую волну лучше, чем первую. Именно это очень не нравилось Шило сильнее всего. Враг слишком долго позволял им побеждать.

— Клык, сказал он в трубу.

— Что за первой волной?

Ответ пришёл не сразу.

— Буря.

— Очень содержательно командир.

— Ничего крупного.

— Мор’Тал?

— Нет не вижу.

— Вот это то и плохо.

На дальнем конце зала раздались три длинных удара, пауза, ещё три. Тяжёлая цель, южный сектор. Одна. Шило закрыл глаза на мгновение.

— А вот и он.

Гончие начали отходить. Нет не бежать,просто освобождать проход. Орочья песня сбилась. Клык первым понял, что происходит.

— Назад! Не преследовать!

Несколько молодых орков уже шагнули вперёд, но Грук толкнул ближайшего щитом обратно, заталкивая их в строй. Тени прижались к стенам. Ткачи опустили руки. Даже костяные воины расступились.

Мор’Тал вышел из Бури. Он не был выше домов, но рядом с ним дома казались меньше. Чёрные доспехи срослись с телом. Между пластинами пульсировали багровые жилы. За спиной тянулся плащ из дыма. В руке Архитектор держал длинное копьё, наконечник которого то появлялся, то исчезал вместе с краями окружающей реальности.

Каждый его шаг гнул металлические листы. Световые кристаллы тускнели ещё до того, как он приближался. Там, где копьё касалось земли, вода чернела. Но зелёное свечение сразу выталкивало заражение обратно. Мор’Тал остановился и посмотрел на Лирну.

— Жизнь.

Его голос прокатился по улицам, похожий на скрежет металла о камень. Богиня опустилась на мостовую.

— Пустота.

Он сделал шаг. Вода вокруг ноги зашипела. Зелёные искры пробежали по доспехам. Мор’Тал замер. Нет не от боли, от неожиданности. Для смертных сила Лирны была исцелением. Для порождений Пустоты, сильнейшим ядом. Она возвращала материи форму, заставляла эфир упорядочиваться и закрывала крошечные разрывы, из которых состояли их тела. Гончие рядом с богиней попятились. Тени расползлись по стенам, стараясь уйти от её света. Багровые жилы под доспехом Мор’Тала вспыхнули ярче.

— Неудобная, произнёс он.

Грук поднял топоры.

— Большой.

Клык встал рядом, проверяя заряд винтовки.

— Вижу не слепой.

— Он мой.

— Не а, не твой.

— Почему это?

— Потому что он смотрит не на тебя.

Грук проследил за взглядом Архитектора пустоты.

— Обидно.

— Не вмешивайтесь, сказала Лирна.

— Поздно как то, ответил Грук.

— Мы здесь живём.

Мор’Тал направил копьё на богиню.

— Я пришёл за ней.

Грук сплюнул на мостовую.

— Ни за что.

Мор’Тал ударил копьём в землю. Улица лопнула. Чёрная волна прошла между домами, сорвала двери, разбила окна и разметала баррикаду. Но перед Лирной поднялась стена воды. Удар столкнулся с ней. На мгновение улицу разделили чёрная пустота и зелёно-голубой свет. Вода разлетелась дождём. Лирну отбросило на колено, но волна не прошла дальше. За её спиной орки поднимались. Раненые, которых удар должен был убить, всё ещё дышали.

— Ты разрушаешь медленнее, чем я возвращаю, сказала она.

Клык выстрелил. Снаряд ударил Мор’Тала в плечо. Чёрная пластина вспыхнула, но выдержала. С крыш последовал слитный залп. Архитектор закрылся дымным плащом. Грук бросился вперёд. Топоры ударили в древко копья. Мор’Тал повернул оружие, и половина одного лезвия просто исчезла. Обратным движением он ударил орка в грудь и отшвырнул в стену.

Лирна развела руки. Тонкие сияющие потоки обвили Мор’Тала, проникли в щели между пластинами. Из его тела вырвался серый дым. Архитектор разорвал один поток, второй, но третий всё-таки сжал повреждённое плечо.

— Сейчас!

Гаус-винтовки ударили одновременно. Пластина на плече лопнула. Мор’Тал отступил на шаг. Клык и Грук атаковали с двух сторон. Сталкер вогнал клинок в пробитую броню, орк ударил кулаком в лицо. Лирна направила поток в щель на шее. Чёрная волна вырвалась из тела Архитектора пустоты. Клыка отбросило в дом. Грук отлетел к баррикаде. Лирна пошатнулась.

Но Мор’Тал тоже был вынужден отступить. Его плечо дымилось.

— Ты не победишь, произнёс он.

Лирна поднялась.

— Мне не нужно победить тебя.

Она оглянулась на город, на орков, снова смыкающих щиты, на сталкеров, перезаряжающих винтовки, на носильщиков, уносивших раненых.

— Мне достаточно, чтобы они жили.

Мор’Тал понял. Он ударил не в богиню, в землю. Чёрные трещины рванулись к трубам. Первая магистраль почернела. Вторая лопнула. По третьей побежали тёмные прожилки.

— Он заражает систему! крикнул Клык.

Лирна остановила потоки вокруг себя. Мор’Тал нашёл её слабое место. Убить богиню напрямую было трудно. Нужно было лишить её города, лишить воды, лишить живых. Он заставлял её выбирать: удерживать его или спасать магистрали.

Лирна разжала руки. Вода, сковывавшая Мор’Тала, рассыпалась и рванулась по трубам. Зелёный свет остановил заражение в нескольких шагах от центрального резервуара. Архитектор освободился. Грук бросился вперёд, перехватил копьё и повис на древке.

— Поймал!

Клык ударил в повреждённое плечо. Чёрная волна отбросила обоих, но дала Лирне время очистить систему. Её тело стало прозрачнее. Мор’Тал заметил это и двинулся к ней.

— Шило, сказала Лирна.

Её голос прошёл по воде и достиг командного пункта.

— Слышу.

— Он идёт к центральному резервуару.

— Знаю.

Шило передвинул фигурку Мор’Тала к южному мосту.

— Клык, веди его к мосту.

— Он хочет резервуар.

— Поэтому покажем ему короткий путь.

— Ты уверен?

— Как тут будешь уверен.

— Хорошо.

— Что хорошего, то?

— Когда ты уверен, обычно взрывается половина города.

Шило усмехнулся.

— Сегодня взорвётся только мост.

Клык отступал первым, стреляя и меняя позиции. Грук шёл рядом, придерживая раненый бок. Лирна двигалась между ними, удерживая его кровь, но уже не могла закрыть рану полностью. Мор’Тал следовал за ними. Центральный резервуар находился за южным мостом. Если заражение доберётся туда, вслед за водой остановятся паровые машины, подъёмники и ловушки. Нет Механос умрёт не сразу, по частям.

Они вышли на мост. На верхних галереях прятались стрелки. В опорах ждали заряды. Лирна остановилась у входа.

— Он почувствует взрывчатку.

— Может быть, ответил Клык.

— Тогда не пойдёт.

Грук посмотрел на приближающегося Архитектора.

— Пойдёт.

— Почему?

— Злой очень.

Мор’Тал ступил на мост. Металл застонал под его весом.

— Город обречён.

Клык поднял клинок.

— Очень длинная речь.

Копьё ударило. Клык метнулся на перила. Грук ушёл к противоположному краю. Лирна подняла стену воды. Чёрная линия разошлась вдоль настила, разрезая металлические листы. С галерей ударили винтовки. Мор’Тал снова закрылся плащом. Грук вцепился в древко копья. Клык спрыгнул с балки Архитектору на спину и снова ударил в повреждённое плечо. Лирна направила туда зелёный поток.

Чёрный дым взорвался. Клыка перебросило через перила. Он успел повиснуть на одной руке. Грук покатился к краю настила. Мор’Тал поднял копьё. В командной башне Шило опустил ладонь.

— Сейчас.

Гоблин дёрнул рычаг.

Заряды в опорах взорвались. Центральная секция моста провалилась. Мор’Тал успел оттолкнуться, но опора ушла из-под ног. Он рухнул вместе с металлом и в последний миг вцепился когтями в край уцелевшего настила. Клык подтянулся на перила. Грук поднялся.

Мор’Тал взмахнул копьём, и чёрная волна отбросила обоих. Лирна осталась стоять. Вода обвила её ноги, удерживая на мосту. Из уцелевших труб вырвались тонкие сияющие потоки и обвили Архитектора. Каждый нёс не просто воду, жизнь. Память о крови, ростках, первом дыхании и тысячах сердец, бившихся в Механосе. Чёрный дым из раны вспыхнул зелёным. Мор’Тал впервые закричал. Лирна стиснула зубы, её тело становилось прозрачнее, но потоки всё продолжали сжиматься.

— Ты не принадлежишь этому миру.

— Он будет принадлежать Пустоте.

— Пока здесь живёт хоть один, нет.

Когти Мор’Тала сорвались. Архитектор рухнул вниз вместе с обломками моста.

Дымный плащ раскрылся и подхватил его перед самым нижним уровнем. Мор’Тал ударился о галерею, проломил настил и исчез в облаке пара. На мгновение город замер. Потом орки взревели. Гоблины застучали по трубам. Сталкеры ударили прикладами о крыши.

Механос загудел, но Мор’Тал не погиб. Он поднялся на нижней галерее. Повреждённое плечо висело ниже, по доспехам проходили зелёные трещины. Архитектор посмотрел на Лирну, на Клыка и Грука.

— Я запомню вас.

Грук вытер кровь с подбородка.

— Я тоже. Ты страшно дерёшься.

Мор’Тал отступил к Буре. Не бежал. Но уходил. Войска Пустоты разрывали контакт. Гончие отступали, Тени исчезали со стен, Ткачи втягивали нити. Они не были разгромлены, лишь потеряли возможность быстро с наскока взять город.

Лирна пошатнулась. Клык успел подхватить её за руку, но ладонь почти прошла сквозь водяное тело.

— Богиня?

— Я всё ещё здесь.

Грук подошёл, прихрамывая.

— Мы победили?

Лирна посмотрела на разрушенный мост, почерневшие трубы и носильщиков, уже спешивших к раненым.

— Нет.

Клык проследил за её взглядом.

— Но мы выжили.

— Да.

— Для Механоса это почти одно и то же.

Из переговорной трубы раздался усиленный голос Шила:

— Клык! Следующая волна идёт через восточный тоннель!

Клык вскинул голову.

— Откуда он знает?

Грук пожал плечами.

— Умный.

— Но иногда такой невыносимый.

— Зато живой.

Из восточных тоннелей донёсся вой Гончих. Передышка длилась меньше минуты. Грук поднял с мостовой тяжёлый кусок арматуры, проверил вес.

— Хороший топор.

— Это труба, — заметил Клык.

— Теперь будет топор.

Орочья песня снова прокатилась по нижним уровням. Сталкеры перезаряжали винтовки. Гоблины выкатывали последние ящики с бомбами.

Лирна поднялась над центральным резервуаром. Её сияние стало слабее, в водяном теле ещё виднелись тёмные прожилки, но по ним уже проходил зелёный свет.

В нижнем лазарете гоблин, которого несколько минут назад считали погибшим, открыл глаза. Вода в чашах оставалась чистой. Механос был ранен. Южные ворота превратились в груду раскалённого железа. По улицам текла вода, смешанная с чёрной кровью. Носильщики уносили погибших новой волны.

Но город стоял, пока работали трубы, пока на крышах оставались стрелки, пока орки могли петь. Пока Шило находил на карте ещё один путь, по которому можно было отступить, заманить врага и ударить снова. Пока Лирна удерживала жизнь в тех, кого Пустота уже считала своими.

Механос продолжал сражаться.

Архон стоял у Чёрной цитадели. Его сознание растянулось по тысячам чёрных нитей. Он видел стену глазами Жнеца. Южные уровни Механоса, через Мор'Тала. Разрушенные врата Стальгорна, через Силь'Ара.

Повреждённое кольцо посоха вращалось неровно. Каждый оборот отзывался трещиной в сети. Связи приходилось восстанавливать снова и снова. Город Призраков молчал, не отвечал, не передавал ни одного сигнала. Причина оставалась скрыта даже от Архона. Именно поэтому он торопился. Если Наследник ещё жив, возвращаться ему должно быть уже некуда. Победа могла подождать. К его возможному возвращению от трёх городов должны были остаться только стены, и те, кто уже не способен их удерживать. Архон поднял посох. Трещина на кольце вспыхнула золотом. Сеть натянулась.

Жнец опустил косу.

Коса приближалась к Айрин медленно. Жнец хотел, чтобы она успела понять, осознать и испугаться. Айрин не отступила. Корона вспыхнула. Вокруг меча собрался золотой свет. Она подняла клинок навстречу косе, хотя знала: удар она не удержит.

Чёрное лезвие коснулось золота, меч треснул. По клинку побежала тонкая чёрная линия. Айрин почувствовала, как металл умирает в её руке. Жнец надавил ещё сильнее. Она опустилась на колено. Камень под ногами растрескался. В животе резко кольнул страх. Ребёнок перестал двигаться.

— Нет, прошептала Айрин.

Жнец наклонил маску. Шёпот мёртвых стал торжествующим и тогда между ними встала женщина. Айрин не сразу узнала её, серые волосы. Обычная кожаная броня. Старый импульсный пистолет на поясе. Ирэн подняла левую руку, перед ней возник слабый, дрожащий щит. Не золотой, как у Серафимы или Эриннии. Полупрозрачный, покрытый тонкими трещинами ещё до удара.

Жнец остановился, будто не понял, зачем это существо вообще вышло вперёд.

— Беги! крикнула Ирэн.

Айрин поднялась.

— Ты не удержишь!

— Знаю!

— Тогда отойди!

Ирэн посмотрела через плечо. Её лицо было чужим, красивым, слишком правильным.

Иллюзия дрогнула, исчезла. Под ней оказалось настоящее лицо. Один шрам шёл от виска к губе. Второй рассекал бровь. Левая половина была покрыта следами старых ожогов. Один глаз оставался мутным и почти не видел.

Айрин замерла. Она никогда раньше не видела Ирэн настоящей.

— Всю жизнь так отходила, сказала Ирэн.

— Хватит.

Жнец ударил, шит разбился. Разлетелся на тысячи прозрачных осколков. Ударная волна отбросила Ирэн к Айрин. Обе упали. Пистолет вылетел из руки и заскользил по камню. Жнец приблизился. Коса поднялась снова. Ирэн поползла к оружию. Правая рука не слушалась. Плечо было вывернуто. Кровь стекала по пальцам. До пистолета оставалось всего два шага. Жнец занёс косу над Айрин.

— Не смей, прошептала Ирэн.

Пальцы коснулись рукояти, она развернулась на спине. Прицелилась одной рукой. В магазине оставался единственный патрон из звёздного железа, выданный перед уходом экспедиции на крайний случай. Ирэн всегда считала, что такого случая не существует.

Теперь он наступил, она нажала на курок. Импульсный пистолет взревел. Синий разряд толкнул снаряд вперёд, пуля ударил Жнеца в грудь. Именно в этот момент он был реален, чтобы нанести удар по Айрин.

Вспышка осветила стену. Серая фигура отшатнулась. Впервые за весь бесконечный бой. Коса дрогнула. Несколько тусклых огоньков сорвались с лезвия и погасли.

— Беги! хрипло крикнула Ирэн.

— Я задержу!

Айрин уже поднималась.

— Нет.

— Я сказала, беги!

Жнец выпрямился. Пустота под капюшоном повернулась к Ирэн. Коса пошла вверх, теперь быстрее. Золотой щит возник между ними. Удар пришёлся в центр. Эринния опустилась на стену с одним световым крылом. Второе погасло. Правая рука висела вдоль тела, чёрная трещина на плече дошла до шеи. Но щит удержался.

— Отойдите, сказала она.

Жнец надавил. Эринния отступила на полшага. Золотые жилки вспыхнули.

— Я сказала...

Она подняла голову, глаза светились белым.

— Отойдите.

Щит расширился, золотая волна ударила Жнеца. Его отбросило от стены. Не далеко, но достаточно. Серая фигура пролетела над зубцами и скрылась в Буре. Эринния упала на одно колено. Щит погас. Айрин подбежала к Ирэн.

— Ты ранена.

— Наблюдательная.

— Можешь встать?

— Если очень убедительно попросите, то да.

Айрин подхватила её под здоровую руку. Серафима уже поднималась у стены. Амулет на груди не светился, но жрица нашла посох и оперлась на него.

— Внутренняя лестница! Сейчас!

Снизу доносились шаги. Глубокие Тени проникли в башню. Эринния встала между лестницей и остальными.

— Идите.

— Ты с нами, сказала Айрин.

— Я задержу.

— Нет.

— Королева...

— Это приказ.

Эринния замерла. Серафима устало усмехнулась.

— Попалась.

Айрин помогла Ирэн подняться.

— Все вместе.

Они начали спускаться, стена продолжала дрожать. За спиной Жнец снова появлялся в тумане. Но двигался намного медленнее. Пуля Ирэн не убил его. Лишь заставил помнить, что живые способны причинять боль.

В Стальгорне не пели. Там били молоты. Каждый удар разносился по подземным залам, отражался от гранитных сводов и уходил далеко в глубины горы, словно сама крепость отвечала своим защитникам.

Но теперь в этот ритм вплёлся другой звук. Треск льда, глухой скрежет ржавеющего металла. Стальгорн умирал сразу с двух сторон.

Верхние уровни уже принадлежали Силь'Аре. Её Ледяные девы двигались молча. Там, где они проходили, исчезал жар горнов, вода превращалась в лёд, а целые галереи навсегда застывали вместе с теми, кто не успел отступить. Дворфы ещё слышали далёкие удары молотов наверху, но понимали: это не работа кузнецов. Это лёд разрывал камень.

Нижние тоннели пожирал Морбус. Он не ломал крепость. Он заставлял её рассыпаться самой, гнилой трухой и ржавой пылью. Опоры покрывались бурой ржавчиной за несколько ударов сердца. Стальные балки крошились в пыль. Цепи лопались без всякого усилия. Камень покрывался чёрными язвами, словно сама гора начинала гнить.

Стальгорн всё ещё держался. Но уже никто не обманывал себя. Они сражались не за город. Они все покупали Лексу время. Кор-Дума больше не было. Но главный горн ещё продолжал гореть.

Хельга Стальная Коса стояла перед воротами Великой кузницы, держа собственный двуручный молот обеими руками. Волосы были стянуты кожаным ремнём. Лицо покрывала угольная пыль. На левом виске засохла кровь.

За ней выстроились дворфы, кузнецы, рудокопы, каменщики и литейщики. Это была не армия. Это был народ, которому больше некуда было отступать. Каждый держал то, чем привык работать: молот, кирку, клещи или тяжёлый лом. Кто-то наспех укрепил кожаный фартук металлическими пластинами. Кто-то обмотал ладони тряпками, чтобы оружие не выскользнуло из окровавленных пальцев. У двоих не было шлемов. У одного даже сапога.

Никто не ушёл. В дальнем конце зала дрожали главные ворота. Снаружи что-то било по ним. Медленно, размеренно. После каждого удара с потолка сыпалась пыль, а по створкам всё шире расползались бурые пятна. Ржавчина. Она как будто жила собственной жизнью. Ползла по заклёпкам, пожирала петли. Впитывалась в металл, как гниль в старое дерево. Хельга крепче сжала рукоять.

— Он уже рядом?

Кователь стоял у горна. Сегодня он почти не походил на бога, скорее на старого мастера, который провёл у наковальни слишком долгую жизнь. Седые волосы прилипли ко лбу. Лицо покрывала копоть. Руки были испещрены ожогами, часть из которых не заживала. Свет от тела почти исчез. Только глаза оставались яркими.

Он посмотрел на ворота.

— Это Морбус.

— Я уже догадалась.

— Ему не нужно ломать металл. Достаточно коснуться его временем.

Ворота содрогнулись. По створкам побежала длинная трещина.

— А наверху? спросил молодой кузнец.

Кователь закрыл глаза. Несколько мгновений он словно прислушивался к самой горе.

— Силь'Ара добралась до северных шахт. Последний проход к жилым уровням уже замёрз.

В кузнице стало тихо. Все понимали, что это означает. Назад дороги больше не было.

— Долго ещё выдержат? спросила Хельга.

— Семь может девять ударов.

Грохот.

— Шесть.

Хельга посмотрела на дворфов.

— Слышали?

Кто-то усмехнулся.

— Много.

— Значит, успеем.

На наковальне перед Кователем лежала металлическая пластина, последняя часть механизма, встроенного в пол кузницы. По её поверхности тянулись тонкие линии, похожие одновременно на руны и на чертёж старого устройства Древних.

— Что это? спросил тот же молодой кузнец.

— Ошибка, ответил Кователь.

— Чья?

Бог посмотрел на ворота.

— Моя.

Пятый удар.

Одна петля осыпалась бурой пылью ещё до того, как её вырвало из стены. Кователь поднял обычный кузнечный молот и ударил по пластине. Белый свет прошёл по выгравированным линиям, ушёл в пол и исчез в глубине.

— Когда-то я помог создать системы, которыми теперь пользуется Пустота, сказал он.

— Не потому, что хотел уничтожить мир. Я был уверен, что смогу всё контролировать.

Четвёртый удар.

Из щелей повалил густой зеленовато-чёрный туман. Там, где он касался металла, выступала ржавчина. Там, где он касался камня, проступали серые язвы.

Кователь нахмурился.

— Морбус уже касается крепости.

— Я ошибся, закончил он.

Хельга поправила хват.

— Привыкай. Мы все ошибаемся.

Кователь посмотрел на неё.

— Кор-Дум говорил то же самое.

— Нет. Он говорил: «Если не ошибаешься, значит, ничего не делаешь».

— А потом бросал в меня клещами. А это больно, знаете ли.

— Значит, ты его особенно раздражала.

Третий удар. Щель между створками расширилась. В ней появились чёрные пальцы. За ними мелькнули голубые огни глазниц. Дворфы подняли своё импровизированное оружие. Кователь ударил по пластине второй раз. Линии в полу вспыхнули ещё ярче.

— Ещё немного.

— У тебя два удара.

— Мне нужен один.

В этот миг из бокового тоннеля дохнул ледяной ветер.

Пламя в ближайших жаровнях пригнулось. На камне мгновенно выступил иней. Один из дворфов дёрнул рукой, но не успел: пальцы примерзли к металлической рукояти кирки.

Из темноты показалась Ледяная дева. Тонкая, высокая, белая, как свежий излом льда. Вместо волос вокруг её головы колыхался морозный туман. В руке она держала прозрачное копьё. За ней шли ещё две.

— Справа! крикнула Хельга.

Трое кузнецов развернулись. Первая дева взмахнула копьём. Белая дуга прошла по залу. Один дворф успел закрыться молотом, но металл мгновенно покрылся льдом. Рукоять хрустнула, а следом замёрзла и его рука до самого локтя. Вторая дева шагнула ближе. Кователь метнул в неё искру белого огня. Лёд на груди существа треснул.

Дворф с ломом не стал ждать. Подбежал и ударил в трещину всей массой тела. Ледяная оболочка разлетелась. Внутри не оказалось ни крови, ни плоти, только густой серебристый туман.

— Не давайте им подойти к горну! крикнул Кователь.

— Они гасят не огонь. Они гасят память тепла!

Третья дева подняла обе руки. По полу побежала белая корка. Хельга ударила молотом в камень. Трещина расколола лёд и остановила его у самых ног Кователя.

— Занимайся исправлением своей ошибки! рявкнула она.

— С этой разберёмся сами!

Второй удар снаружи смял нижнюю часть ворот. В щель просунулась голова костяной твари. Голубые огни вспыхнули в глазницах. Хельга шагнула вперёд.

— Тогда не промахнись.

Последний удар снёс ворота. Створки влетели в зал, круша каменные скамьи и сбивая дворфов с ног. За ними хлынули Гончие Пустоты, костяные воины и Тени. Вместе с ними в кузницу ворвался туман Морбуса, густой, вязкий, пахнущий сыростью, ржавчиной и разложением. Дворфы встретили их молча. Хельга первой обрушила молот. Удар попал Гончей в череп. Тварь сложилась, но вторая уже бросилась ей на плечо. Хельга развернулась, подставила рукоять под пасть и головой ударила чудовище в морду. Справа кузнец вонзил клещи Тени в грудь. Бесполезно. Силуэт прошёл сквозь металл.

Кователь поднял руку, белый огонь охватил Тень. Она застыла, на мгновение стала плотной. Три молота обрушились одновременно. Чёрная фигура исчезла.

— Светом! крикнул Кователь.

— Сначала светом, потом железом!

По залу зажглись кузнечные кристаллы. Дворфы бросали их под ноги Теням. Белые вспышки заставляли силуэты проявляться. Молоты и кирки доделывали остальное. Но тварей было слишком много. Гончие карабкались через разрушенные ворота. За ними поднимались новые костяные фигуры. Тени скользили по стенам и потолку. Ледяные девы продолжали давить с бокового прохода, и мороз медленно, но упорно полз к горну.

Один из рудокопов рухнул, когда Тень прошла сквозь его грудь. Другой успел подхватить его молот и встал на освободившееся место. Кователь чувствовал управляющую сеть. Она была огромной, тугой, натянутой на тысячи мёртвых тел. По ней шли приказы Морбуса. Каждый костяной воин, каждая Гончая, каждая Тень были лишь пальцами одной гниющей руки. И где-то внутри этой сети существовала тонкая, почти незаметная нестабильность. Ошибка, его старая ошибка. Но теперь она могла стать оружием.

— Хельга!

Она отбросила Гончую.

— Что?

— Все, отойдите от центра!

— Зачем?

— Я закончил!

Кователь ударил по пластине в третий раз. Механизм под полом вздохнул и проснулся. По залу прошёл глубокий гул. Руны вокруг горна вспыхнули одна за другой. Свет побежал по стенам, колоннам и потолку. Старые рельсы, по которым когда-то возили руду, задрожали. Гончие остановились, тени попытались уйти в камень. Не смогли. Ледяные девы замерли. По их телам пробежали трещины, словно сама кузница отказывалась принимать их холод.

Весь зал стал единым механизмом. Воздух раскалился памятью металла. Каждый гвоздь, каждая скоба, каждый клинок и инструмент, выкованный здесь за сотни лет, отозвался на зов. Со стен сорвались цепи, из пола поднялись обломки рельсов. Погнутые клинки, старые молоты, сломанные инструменты взлетели в воздух.

Кователь развёл руки.

— Здесь слишком долго звучал его молот, сказал он.

— Металл не забыл.

Железо обрушилось на тварей, каждый кусок находил цель. Цепи связывали Гончих. Рельсы пробивали костяные тела. Раскалённые гвозди прошивали Тени, удерживаемые белым светом. Старые клинки разбивали ледяных дев, и серебристый туман вырывался из треснувших оболочек. Хельга смотрела на бурю металла.

— Он бы сказал, что это слишком красиво.

Кователь усмехнулся.

— И слишком дорого.

— Это точно.

Одна костяная фигура прошла сквозь поток, больше остальных. Вместо головы, три соединённых черепа. Четыре руки держали молоты из чёрной кости. По суставам твари стекала зеленоватая слизь, и металл рядом с ней темнел.

Она ударила. Двух дворфов смело в сторону. Хельга побежала навстречу. Первый чёрный молот прошёл над головой. Она нырнула под руку, ударила снизу в локоть. Кость треснула. Второй молот попал по нагруднику. Хельгу отбросило, она ударилась спиной о колонну и упала на колени. Тварь двинулась к Кователю. Бог продолжал удерживать механизм. Стоило опустить руки, и металлическая буря просто остановилась бы.

— Хельга!

Она поднялась, рёбра отозвались болью. Вдохнуть полностью никак не получилось. Тварь уже заносила четыре молота над Кователем. Хельга схватила ближайший кузнечный инструмент, что попался под руку. Обычный тяжёлый молот с короткой, потемневшей от копоти рукоятью. Его десятки раз передавали из рук в руки, когда требовалось придержать заготовку или поправить раскалённый край.

На бойке оставались старые вмятины. Хельга узнала его. Этим молотом Кор-Дум когда-то учил Грыма держать удар правильно, не силой плеч, а всем телом. Этим же молотом он однажды выбил из её рук клинок, когда она решила, что уже стала мастером.

«Сначала научись слушать металл, а потом уже называй себя мастером», сказал он тогда. Сейчас металл кричал. Она слышала его, так отчётливо, так ясно. Хельга перехватила рукоять обеими руками. Первый удар пришёлся в колено твари. Кость лопнула. Фигура накренилась, второй в нижний череп, третий в средний. Четвёртый молот чудовища опустился на плечо Хельги. Она пошатнулась, но оружие не выпустила.

— Эту кузницу строили живые, и для живых, прошептала она.

— А ты здесь лишний.

Она подняла молот над головой и ударила в верхний череп. Кость разлетелась, тварь рухнула. Хельга оперлась на рукоять. Кователь завершил движение, белый свет схлопнулся. Все существа в зале одновременно вспыхнули изнутри. Гончие выгнулись дугой. Костяные воины рассыпались. Тени застыли на стенах чёрными пятнами и исчезли. Ледяные девы лопнули, словно стеклянные статуи. Когда сияние погасло, на полу остались кости, лужи чёрной слизи, обломки льда и серый прах. Тишина длилась несколько секунд. Потом один из дворфов поднял кирку.

— Стальгорн стоит!

Остальные подхватили:

— Стоит!

Хельга не кричала, она смотрела на наковальню. На её краю темнела глубокая выбоина. Кор-Дум оставил её много лет назад, когда впервые попытался выковать звёздное железо и слишком поздно отвёл руку. Наковальню хотели заменить. Он не позволил. «Инструмент должен помнить ошибки мастера». Хельга закрыла глаза.

— Мы выстояли, старый ты упрямец.

Кователь услышал. Ничего не сказал. Только опустил голову, но радость длилась недолго. Снаружи снова раздался гул, не топот, не удары. Что-то огромное двигалось по нижнему тоннелю, и с каждым его шагом гора отзывалась тяжёлым, больным стоном. Через разрушенные ворота медленно потянулся новый туман. Он был гуще прежнего, зеленовато-чёрный. Металл на полу начал темнеть ещё до того, как туман коснулся его. Обломки рельсов покрывались ржавчиной. Цепи рассыпались звено за звеном. На молотах проступали бурые язвы.

Один из дворфов поднял топор, лезвие треснуло и осыпалось ему под ноги. Кователь медленно повернул голову к воротам.

— Он прорвался и идёт сам.

Хельга вытерла кровь с губ.

— Морбус?

— Да.

С потолка сорвалась сосулька и разбилась о камень. Из бокового прохода снова дохнуло холодом. Где-то в глубине тоннелей раздался тонкий, почти певучий звон. Так двигались Ледяные девы Силь'Ары. Новые, больше прежних. Они продолжали закрывать пути отхода, загоняя защитников к Великой кузнице. Кователь посмотрел на потухшие руны механизма.

— Второй раз кузница уже не ответит.

— Значит, ответим мы.

Хельга подняла собственный двуручный молот. Плечо дрожало. Каждый вдох причинял боль. Ноги едва держали. Но она встала перед разрушенными воротами. Один за другим дворфы снова заняли места рядом с ней, кузнецы, рудокопы, каменщики, литейщики.

Те, кто ещё мог стоять, те, кто уже не мог, опирались на стены и всё равно держали в руках оружие. В темноте за воротами что-то огромное остановилось. Раздалось тяжёлое, влажное дыхание. И голос, не громкий, булькающий, как воздух в гниющей плоти.

— Вы... всё ещё... живы.

Туман раздвинулся. Сначала показалась рука, толстая, оплывшая, покрытая язвами и металлическими осколками, вросшими в плоть. Там, где пальцы касались камня, тот серел и крошился. Потом в разрушенном проходе обозначился массивный силуэт.

Морбус не спешил, ему некуда было спешить. За его спиной копошились новые Гончие. По стенам скользили Тени. В глубине белели лица Ледяных дев. Он пришёл не штурмовать кузницу. Он пришёл присутствовать при её окончательном разложении. Хельга посмотрела на Кователя.

— Теперь сколько ударов?

Бог поднял старый кузнечный молот. Белый свет на бойке был слабым, почти прозрачным.

— Ни одного.

Хельга усмехнулась.

— Вот теперь похоже на честный бой.

Она сделала шаг вперёд.

— Отдых закончен, лентяи. Пора в бой.

Дворфы подняли молоты. Главный горн за их спинами вспыхнул ярче.

И Стальгорн снова ответил ударом металла о камень.

К вечеру ни один из трёх городов так и не пал.

Стальной Шпиль потерял западную башню и часть внешней стены.

Механос южные ворота, мост и несколько нижних улиц.

Стальгорн главные врата и сотни защитников.

Но города продолжали стоять.

Архон продолжал стягивать войска. Мор'Тал собирал новую волну. Жнец ждал в Буре, и на его косе снова загорались чужие души. А живые ремонтировали стены, тащили камни, перевязывали раненых, заряжали оружие. Спорили, плакали, ругались и снова вставали в строй. Никто не знал, вернётся ли экспедиция. Но это не имело значения для следующего часа. Следующий час требовалось удержаться самим.

Ирэн сидела в лазарете и смотрела в стену. Правое плечо зафиксировали деревянными шинами. Рёбра туго перевязали. На лице не осталось иллюзии. Люди проходили мимо. Некоторые смотрели, то ли с интересом то ли со страхом. Она замечала. Раньше каждый взгляд заставлял поправлять маску, менять черты, искать новую форму, в которой можно исчезнуть среди остальных. Теперь сил на это уже не было. А может, дело было уже не в силах. Айрин остановилась рядом. На ней не было плаща. Корона лежала в руках. Волосы прилипли ко лбу. На щеке темнела полоса копоти. Ирэн не повернула головы.

— Почему? спросила Айрин.

— Что именно?

— Почему ты встала между мной и Жнецом?

Ирэн пожала здоровым плечом.

— Он собирался вас убить.

— Ты знала, что щит не выдержит.

— Знала.

— И всё равно встала.

— Да.

Айрин села рядом, некоторое время они молчали. В лазарете стонали раненые. Где-то плакал ребёнок. Лекарь ругался на солдата, который пытался уйти обратно на стену со свежей раной.

— Я всю жизнь пряталась, сказала Ирэн.

Айрин ждала.

— Сначала потому, что лицо пугало людей. Потом потому, что оказалось удобно быть кем угодно. Красивой. Незаметной. Доверенной. Опасной. Я меняла лица так часто, что перестала понимать, какое из них моё. Она коснулась шрама у виска.

— Потом увидела вас.

— Меня?

— Всех. Вас. Серафиму. Эриннию. Грыма. Кор-Дума. Клыка с Шилом. Даже этого ужасного орка.

— Грука?

— Он слишком громкий.

— Это да. Типичный орк.

— Вы сражаетесь. Ругаетесь. Принимаете чудовищно глупые решения. Иногда даже умираете друг за друга. Айрин опустила взгляд на корону.

— Не лучший пример разумного поведения.

— Я не хочу быть разумной тенью.

Ирэн повернула к ней настоящее лицо.

— Не хочу снова смотреть из-за чужой спины. Не хочу ждать, пока кто-нибудь другой решит, кем мне быть.

Айрин долго смотрела на неё. Потом подняла руку. Ирэн напряглась, будто ожидала прикосновения к шрамам. Айрин не коснулась лица. Просто положила ладонь ей на здоровое плечо.

— Ты уже здесь.

Ирэн моргнула.

— Где?

— С нами.

— Это официально?

— Я королева. Всё, что говорю, официально.

— Как удобно.

— Иногда да.

Ирэн опустила взгляд.

— Я предала Мираэль.

— Нет. Ты сделала выбор. Правильный выбор.

— Как думаете, он бы сказал то же самое?

Айрин поняла, о ком она спрашивает.

— Сначала он спросил бы, почему ты потратила единственный патрон без разрешения и точного расчёта. Ирэн усмехнулась.

— Потом?

— Сделал бы вид, что не рад тебя видеть.

— А потом?

Айрин посмотрела в сторону стен. Туда, где за Бурей находилась дорога.

— Потом потребовал бы подробный отчёт.

Ирэн тихо рассмеялась и тут же поморщилась от боли.

— Когда он придёт, скажите ему, что я сохранила патрон.

Айрин подняла бровь.

— Ты же его выстрелила.

— Он всё ещё в Жнеце.

— Тогда точно потребует вернуть.

— Вот и повод победить.

Снаружи ударил рог, один длинный сигнал, затем второй. Новая волна приближалась. Айрин поднялась. Ирэн посмотрела на неё.

— Вы снова на стену?

— Да.

— Вам нельзя.

— Сегодня все решили мной командовать.

— Кто-то должен.

Айрин надела корону.

— Отдыхай.

— Это приказ?

— Да.

— Тогда подчинюсь приказу.

Айрин направилась к выходу.

— На пять минут, добавила Ирэн.

Королева остановилась. Не обернулась.

— На десять.

— Семь.

— Договорились.

Айрин вышла из лазарета. Ирэн осталась сидеть у стены, без иллюзии, без чужого лица. Снаружи снова загремели орудия.

Стальной Шпиль встретил новую волну огнём.

Механос ответил песней орков и гулом труб.

В Стальгорне снова поднялись молоты.

Три города продолжали сражаться.

А далеко в Пепельной Буре серебристый свет медленно двигался к Шпилю.

Глава 24. Смерть Вельгара

Месяц Валонар, 2003 г. Э.С. Механос. Верхний город. В разгар боя.

Вельгар бежал. Бежал не оглядываясь. Его сковывал ужас увиденного. Как легко убили одного из сильнейших богов. Не аватара, а именно окончательно и безвозвратно низвергли саму суть бога. Он уже не выглядел как бог. Не как покровитель дорог, торговли и удачи. Не тот, кому пели гимны на ярмарках и чьё имя шептали перед дальней дорогой, рискованной сделкой или тёмным делом. Просто аватар, мужчина в потёртом дорожном плаще, с медными весами на поясе и горстью потускневших монет в кармане. Все его блестящие монеты и роскошный плащ куда-то исчезли. Лицо у него было обычным. Слишком обычным для бога. С таким лицом легко терялись в толпе, улыбались купцам, кивали контрабандистам и исчезали из памяти стражников ещё до того, как те успевали задать вопрос. Сейчас это лицо покрывали копоть и страх.

Механос горел. Южных ворот больше не существовало. На их месте дымилась груда перекрученного металла, камня и чёрных тел. По нижним улицам текли Гончие Пустоты, перескакивая с крыши на крышу и оставляя после себя серые пятна, в которых гасло пламя. Где-то внизу орки пели своим низким, упрямым голосом. Песня то проваливалась под грохот взрывов, то снова поднималась над городом. Гоблинские бомбы вспыхивали серебристыми облаками стружки. Над крышами прокатывался синий свет Лирны, и вода в городских трубах вырывалась наружу, превращаясь в хлысты, копья и ледяные стены.

Вельгар не смотрел в ту сторону. Он давно перестал смотреть туда, где ещё дрались за право жить. Плащ хлопал по ногам. Монеты в кармане звенели в такт шагам. Медные чаши весов покачивались на поясе, то и дело ударяясь друг о друга. Каждый поворот, узкий проход и полуразрушенный мостик Вельгар выбирал инстинктом торговца, который всегда знал, где выгоднее пройти и где лучше не показываться. Раньше этот инстинкт приносил прибыль. Сейчас он пытался принести хотя бы ещё несколько минут существования.

Мимо пронеслась группа сталкеров. Двое несли ящик с кристаллами, третий прижимал ладонь к окровавленному боку. Один из них на бегу посмотрел на Вельгара — и сразу отвёл взгляд. В таком лице не было ничего примечательного. Именно так Вельгар и предпочитал. Быть полезным. Быть незаметным. Быть тем, кто всегда уходит вовремя. Только на этот раз «вовремя» уже не получилось.

«Азура больше нет, думал он, сворачивая в переулок между складами.

— Нулл ходит по городу. Ткачи добрались до верхних уровней. Архон считает потери. Пустота жрёт всё подряд. А я всё ещё здесь. Значит, ещё можно договориться».

Он всегда умел договариваться. С купцами и ворами. С королями и нищими. С богами. Даже с теми, кого следовало очень бояться. Даже тогда, когда единственной монетой оставалась собственная шкура. Плащ зацепился за торчащий из стены металлический прут. Вельгар дёрнул, ткань порвалась с сухим треском, но он не остановился. За спиной что-то тяжело рухнуло. Дом, мост или очередная оборонительная башня — неважно. Главное было уйти выше, к старым галереям. Там начинались тоннели, не нанесённые ни на одну официальную карту. Их знали только избранные торговцы, сталкеры и сам бог дорог.

За гончарной лавкой должна была находиться лестница. Лестница вела к заброшенному складу, склад соединялся с тоннелем под западной стеной. Дальше, нижний город, старые шахты, горные тропы. А потом куда угодно, если ещё существовало такое место. Вельгар свернул за угол и остановился. Переулок был пуст, слишком пуст. Даже дым здесь двигался медленнее. Звуки боя доходили приглушённо, будто кто-то накрыл улицу толстым сукном. Монеты в кармане перестали звенеть. Весы на поясе замерли. Их чаши стояли в безупречном равновесии, в мире, где равновесия больше не существовало.

Вельгар медленно снял их. На одну чашу положил серебряную монету. На другую, потёртый дорожный жетон, оставшийся от первого каравана, когда-то прошедшего под его покровительством через Красные горы. Чаши весов дрогнули, монета опустилась.

— Значит, налево, прошептал он.

Весы качнулись вправо. Вельгар нахмурился.

— Определитесь.

Чаши снова выровнялись. Где-то позади что-то мягко коснулось мостовой. Вельгар резко обернулся. Никого. Только дым, перевёрнутая тележка и разбитые бочки, из которых вытекало густое фиолетовое масло. Он некоторое время смотрел назад, потом достал вторую монету и щёлкнул ею.

Монета взлетела. Один оборот, второй, третий. Упала на ладонь гербом вверх.

— Видишь? пробормотал Вельгар самому себе.

— Ещё работает.

Он спрятал монету и пошёл дальше. За его спиной дым на мгновение собрался в высокую фигуру в чёрном балахоне. А потом снова стал дымом.

Вельгар не собирался бросать мир на растерзание Пустоте. Он просто хотел переждать. Так он объяснял себе происходящее. Азур погиб. Нергал спала в разбитом ядре. Верховный исчез. Лирна связала себя со смертными настолько тесно, что, вероятно, уже не понимала, где заканчивалась её воля и начиналось их отчаяние. Кователь сражался в Стальгорне, словно простой кузнец, забывший, что богам не положено умирать рядом с теми, кому они тысячелетиями позволяли быть рабами. Оставался Вельгар.

Кто-то должен был пережить эту войну. Тогда понадобится тот, кто восстановит дороги, рынки и караваны. Кто вернёт разумным существам привычку обменивать товары и услуги, а не удары и проклятия. Без торговли мир быстро превратится в несколько голодных крепостей. Без дорог города станут могилами. Без удачи…

Вельгар невольно оглянулся. Ему впервые пришло в голову, что удача могла покинуть собственного бога. Он ускорил шаг. На перекрёстке лежал мёртвый драконид. Половина чешуи на его груди исчезла, будто её стёрли из реальности. Рядом валялась сломанная импульсная винтовка. Вельгар переступил через тело. Из окна ближайшего дома донёсся детский плач. Он остановился. Внутри кто-то тяжело ударил в дверь.

— Помогите! крикнула женщина.

— Здесь дети! Дверь завалило!

Вельгар посмотрел на дом. Пламя уже добралось до второго этажа. Деревянные балки трещали. Над крышей сгущались чёрные нити Ткача, вытягивая из камня тепло и прочность.

Один взмах руки. Всего один. Он мог заставить заклинивший замок открыться. Мог сделать так, чтобы горящая балка упала на несколько ладоней в сторону. Мог подарить людям внутри ту крошечную случайность, которую смертные называли чудом.

— Здесь кто-нибудь есть?! снова закричала женщина.

Вельгар поднял руку, пальцы дрогнули, если он применит силу, его почувствуют. Пустота искала не только Лекса. Она уничтожала всё, что ещё было связано с эфирными дорогами старого мира. Сначала нужно уйти. Потом он обязательно поможет. Пусть не этой женщине и детям, но кому-нибудь, где-нибудь. Если ещё будет кому помогать. Вельгар опустил руку и пошёл дальше. За спиной треснула крыша. Детский плач оборвался не сразу. Он сделал ровно десять шагов. На одиннадцатом остановился. Не потому, что решил вернуться. Не потому, что внезапно стал храбрее. Просто впервые за очень долгое время почувствовал не страх за себя. А банальный стыд.

Ощущение было непривычным и не приятным. Почти физическим, тяжёлым, липким, словно кто-то положил ему на плечи мешок чужих долгов. Вельгар обернулся. Дом уже скрывался за дымом. Он мог вернуться, ещё мог. Но где-то совсем рядом по камню скользнула тень. Весы на поясе тихо звякнули. Вельгар отвернулся и пошёл дальше. Теперь уже намного медленнее.

Тайный вход находился за статуей самого Вельгара.

Когда-то торговая гильдия поставила её в благодарность за особенно урожайный год. Серебряный бог улыбался, держа в одной руке весы, а в другой, дорожный посох. У его ног была высечена надпись: «Любая дорога приводит к прибыли, если знать, что несёшь обратно».

Теперь у статуи не было головы. Посох валялся поперёк улицы, каменные весы расплавились, а по серебряному туловищу тянулись чёрные трещины. Вельгар остановился перед собственным обезглавленным изображением.

— Какая безвкусица, пробормотал он.

Он нажал на третью плиту у основания, ничего. Нажал сильнее, камень остался неподвижным.

— Открывайся.

Механизм не отозвался. Вельгар поднял весы. Одна чаша медленно опустилась. Под плитой что-то было. Но не проход, пустота. Он резко отступил. Из щелей между камнями выползли тонкие чёрные нити. Они сплелись над тайной дверью, образовав знак, похожий на перечёркнутый круг. Ткач уже нашёл этот тоннель и перекрыл его. Вельгар развернулся. В дальнем конце улицы стояла фигура.

Чёрный балахон, опущенный капюшон. Руки скрыты широкими рукавами. Под тканью не было лица. Не прятались глаза, рот или хотя бы тень. Просто отсутствие, принявшее человеческую форму. Нулл. Безмолвный Странник. Вельгар почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не страх, хуже. Понимание, он опоздал.

— Ты ошибся целью, сказал Вельгар.

Голос прозвучал хрипло и как-то слишком уж по-человечески. Нулл не ответил.

— Наследник не здесь. Он ушёл на север.

Тишина.

— Я знаю дороги, которыми он вернётся. Знаю его союзников. Знаю, где спрятано оружие и какие города ещё способны сопротивляться. Нулл сделал шаг. Расстояние между ними сократилось сразу наполовину. Он не шел ногами. Пространство само решило, что находиться между ними больше незачем. Вельгар отступил.

— Нет подожди.

Нулл сделал ещё шаг. Теперь между ними оставалось не больше десяти локтей. Весы в руке Вельгара задрожали так сильно, что цепочки зазвенели. Это был единственный звук, ещё существовавший на улице.

— Ты же разумен, быстро заговорил бог.

— Или был разумен. Значит, понимаешь ценность обмена.

Нулл склонил голову. Вельгар принял это за интерес.

— Я знаю все торговые пути Терра-Дорума. Тайные тоннели дворфов. Перевалы контрабандистов. Тропы сталкеров через мёртвые зоны. Я могу провести ваши легионы туда, куда они не доберутся сами.

Нулл продолжал смотреть.

— Я отдам тебе Механос. Стальгорн. Шпиль. Склады. Реакторы. Узлы связи. Имена тех, кто ещё способен сопротивляться.

Фигура не двигалась. Вельгар почувствовал надежду, совсем маленькую. Но он был богом удачи. Ему всегда хватало малой вероятности.

— Богатство тебе безразлично. Понимаю. Тогда знания. Ключи от небесных чертогов. У меня остались коды доступа. Не все, но достаточно.

Нулл поднял руку, Вельгар замолчал. Из широкого рукава показалась ладонь. Не чёрная. Не костяная. Пустая. Словно мир забыл создать то, что должно было находиться внутри балахона.

— Назови цену, прошептал Вельгар.

Странник приблизился. Вельгар отступил ещё на шаг. Спина упёрлась в горячую стену, металл обжёг лопатки даже сквозь плащ.

— Всё имеет цену! выкрикнул он.

— Возьми дороги! Возьми удачу! Возьми всё, что мне принадлежит! Оставь только…

Он замолчал. А что оставить? Аватар? Эгрегор? Имя? Память о том, что он когда-то существовал? Нулл остановился в двух шагах. Под капюшоном не было ничего, на что можно было бы надавить. Нечего было уговорить. Нечего купить. Нечем напугать. Только внимательная Пустота, которая уже знала ответ и не собиралась его обсуждать. Весы в руке Вельгара дрогнули. Одна чаша медленно опустилась до самого упора. Та, на которой ничего не лежало.

— Пожалуйста, сказал он.

Нулл коснулся его груди.

Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Точно туда, где у живого человека билось сердце. Вельгар открыл рот, но не успел крикнуть. Аватар просто исчез. Не рассыпался, не превратился в пепел и не упал. Просто перестал быть. Плащ опал на мостовую. Весы ударились о камень и раскололись надвое. Монеты рассыпались по улице. Одна укатилась в водосток. Другая остановилась возле мёртвого драконида. Третья долго кружилась на ребре перед Нуллом, а потом упала гербом вниз. Безмолвный Странник постоял ещё мгновение и исчез в дыму, не оставив следа даже на пепле.

Но Вельгар ещё не умер. Нулл разорвал связь между аватаром и миром смертных. А в чертоге уже натягивались чёрные нити.

Вельгар пришёл в себя у подножия собственного трона. Чертог был тёмным. Некогда по его стенам тянулись золотые дороги. Светящиеся линии соединяли тысячи городов, рынков, застав, портов и горных перевалов. Теперь они гасли одна за другой. Серебряный трон треснул. Монеты, веками кружившие под потолком, падали на пол и превращались в серый пепел. Где-то далеко ещё звучали молитвы. Купец прижимал к груди мешок зерна и просил выгодной цены. Сталкер стоял перед двумя тоннелями и умолял указать безопасный. Контрабандист крался вдоль стены, надеясь, что часовой отвернётся. Женщина меняла последнее кольцо на лекарство для ребёнка. Путник просил доброй дороги, вор лёгкой руки, игрок счастливой кости.

Голоса были слабыми, но их всё ещё оставались тысячи. Вельгар протянул к ним руку.

— Я здесь.

Никто не услышал, пространство над троном дрогнуло. Появилась чёрная нить, потом вторая, третья. Они прошли сквозь стены чертога и сомкнулись вокруг эгрегора. Следом пришёл сам Ткач. У него не было постоянной формы. Длинные суставчатые конечности цеплялись за эфирные дороги, а тело складывалось из переплетённых чёрных нитей. Там, где должна была находиться голова, открылась узкая вертикальная щель. Из неё медленно выдвинулась игла, длинная, тонкая, абсолютно чёрная. Ткач вонзил её в первую золотую дорогу. Вельгар вскрикнул.

Внизу, на Айросе, одновременно обрушилось несколько старых мостов. Два каравана сбились с пути. В Механосе погасли дорожные огни, горевшие со времён Древних.

— Прекрати!

Ткач потянул нить, золотая линия почернела. Вельгар бросился к ней, попытался удержать, но пальцы прошли сквозь собственную силу. То, что тысячелетиями принадлежало ему, больше не признавало хозяина. Вторая игла вошла в узел удачи.

Где-то сталкер выбрал неверный тоннель. Где-то лопнула верёвка. Где-то клинок прошёл мимо щели в доспехе. Где-то монета упала не той стороной. Случайности, которые прежде могли закончиться иначе, теперь завершались самым простым и жестоким образом.

Вельгар упал на одно колено.

— Я могу заплатить.

Ткач не остановился.

— Слышишь?! Я отдам всё!

Нити вошли ещё глубже. По стенам чертога побежали трещины. Из них посыпались монеты всех времён и народов: золотые, серебряные, медные, каменные и костяные. Каждая была частью заключённой сделки, данной клятвы или обещанной награды. Они падали и все превращались в пепел. Вельгар смотрел на них и впервые окончательно понял:

Пустота не торговалась.

Она не желала получить больше и не боялась получить меньше. Ей не требовались богатство, власть или выгода. Все его знания, уловки и предложения были абсолютно бессмысленны перед тем, кто не признавал ценности самого существования. Ткач дёрнул сразу три нити. Серебряный трон раскололся. Вельгар рухнул на пол. Мир под ним распахнулся. Он увидел дороги Айроса.

Дворфийские тоннели под Красными горами. Эльфийские тропы, менявшие направление под светом двух лун. Орочьи пути через степи. Гоблинские ходы под городскими стенами. Сталкерские маршруты через мёртвые зоны.

И улицы горящего Механоса. На южном мосту Клык с несколькими десятками бойцов отбивал новую атаку Теней. Куртка была разорвана, левая рука залита кровью, импульсная винтовка перегрелась, но сталкер продолжал стрелять короткими очередями.

В командном пункте Шило сидел над картой. Кровь стекала по ноге и собиралась под стулом. Он прижимал к боку грязную повязку и продолжал передвигать фигурки, отправляя людей туда, где оборона становилась тоньше.

В переулках контрабандисты не выносили незаконный товар, а выводили детей через старые склады. Торговцы раздавали припасы бесплатно. Сталкеры гибли, удерживая проходы, которыми прежде пользовались только ради наживы.

Все те, кому Вельгар покровительствовал. Все, кого он бросил. Он увидел горящий дом. Тот самый. Крыша уже обрушилась. Из разбитого окна выбиралась женщина. Руки были обожжены. Одной она прижимала к себе девочку, второй тянула за шкирку мальчика. Соседний балкон ещё не рухнул. Балка легла поперёк провала. Огонь ушёл в сторону, открывая путь.

Вельгар замер. Он ведь не помог. Тогда кто?

Ответ оказался простым. Простые люди. Один защитник увидел женщину из соседнего дома и перебросил доску. Другой полез сквозь огонь. Третий поймал ребёнка внизу. Без божественного чуда, без платы, без сделки. Просто потому, что не смогли пройти мимо. Вельгар закрыл глаза.

Он вспомнил сталкера, который вернулся за раненым товарищем, бросив в руинах мешок редких кристаллов. Вспомнил купца, порвавшего долговую расписку после смерти должника, чтобы вдова не лишилась дома. Он всегда считал такие поступки ошибкой в расчётах, слабостью. Невыгодной ставкой. Но именно они сейчас удерживали город.

Не золото, страх или боги. Люди, соглашавшиеся потерять что-то своё, чтобы другой сохранил всё. Ткач поднял последнюю иглу. Она была направлена в центр эгрегора, туда, где сходились все дороги. И тогда Вельгар вспомнил человека.

Не короля, не знаменитого купца, не главу торгового дома. Простого возчика, чьего имени он уже не помнил. Это было очень давно. Настолько, что Красные горы ещё назывались иначе, а на месте Механоса стояла деревянная застава. Молодой возчик вёз через перевал дешёвую шерсть. Небо затянуло тучами. Началась метель, дорогу засыпало, одна из лошадей сломала ногу. Возчик молился Вельгару всю ночь. Обещал десятую часть прибыли, свечу в храм, серебряную монету. Вельгару стало любопытно, и он вмешался. Совсем немного. Ветер изменил направление. Из-под снега показался старый дорожный столб. Возчик нашёл спуск и добрался до заставы. Через несколько дней он пришёл в маленький храм Вельгара.

Принёс не серебро, не долю прибыли. Только дешёвую восковую свечу. Поставил её перед алтарём, склонил голову и сказал:

— Спасибо. Я вернулся домой.

Вельгар тогда усмехнулся. Товар был почти потерян. Лошадь пришлось прирезать. Прибыли возчик не получил. Плохая сделка. Тогда он даже не понял, за что его благодарят. Лишь теперь, спустя тысячелетия, Вельгар понял: тот человек благодарил его не за спасённый товар.

За дорогу домой, за жену, открывшую ему дверь. За детей, бросившихся навстречу. Всё это время люди молились богу дорог не ради самой дороги.

Они хотели вернуться к тем, кто ждал их в конце пути.

А он слышал только звон обещанных монет. Вельгар посмотрел вниз. На Механос. На тех, кого оставил.

— Значит, вот как выглядит плохая сделка, тихо произнёс он.

Игла начала опускаться. Вельгар улыбнулся. Впервые без привычной насмешки. Впервые ничего не рассчитывая.

— Что ж…

Он сжал ладонь. Все монеты что ещё не стали пылью в разрушенном чертоге поднялись с пола. Тысячи золотых, серебряных, медных и костяных кругляшей закружились вокруг него. В каждой отражалась дорога, чей-то выбор, единственный миг, когда случайность могла склониться в любую сторону.

Ткач замер. Вельгар больше не пытался сохранить свою силу. Он отпустил её. Не в оружие, не в нового бога и не в одного избранного. Во всех, кто ещё стоял на дорогах между жизнью и смертью.

— Я всегда брал свою долю, прошептал он.

— Пожалуй, пришло время вернуть этот долг.

Ткач ударил. Игла вошла в эгрегор. И в тот же миг Вельгар разорвал его сам.

По Механосу прошла золотая волна. Слабая, почти незаметная. Она не уничтожила Гончих, не восстановила стены и не исцелила раненых. Но на один короткий миг случай перестал быть слепым. Глубокая Тень возникла за спиной Клыка. Он не видел и не слышал её, но под сапогом неожиданно хрустнула монета. Клык машинально повернулся. Чёрный клинок прошёл возле горла. Сталкер выстрелил почти в упор, и сгусток звёздного железа разорвал Тень.

— Повезло, выдохнул боец рядом.

Клык посмотрел на старую серебряную монету под ногами.

— Похоже на то.

Он поднял оружие и снова бросился в бой.

В командном пункте рука Шила замерла над картой. Мор’Тал слишком открыто давил на южный мост. Слишком настойчиво заставлял защитников смотреть только туда. Шило перевёл взгляд на старый грузовой тоннель. Там почти не осталось бойцов. По столу пробежала тонкая трещина и соединила фигурку Мор’Тала с западным складом. Шило схватил кристалл связи.

— Клык!

— Слышу.

— Бросай мост. Грузовой тоннель.

— Ты сам приказал держать мост.

— Я ошибся.

— С чего решил?

Шило посмотрел на трещину.

— Не знаю. Просто знаю. Бегом!

Через несколько минут Мор’Тал прорвался в грузовой тоннель и встретил там сталкеров Клыка, два импульсных пулемёта и бочки эфирного масла. В нижнем городе мальчишка-контрабандист вёл раненых через старую канализацию. Он заблудился. Слева доносился вой Гончих, справа пахло гнилью. Впереди находилась развилка. Мальчик сунул руку в карман и обнаружил монету, которой там раньше не было.

— Орёл направо, решка налево.

Он подбросил её. Монета ударилась о потолок, отскочила и укатилась в узкую щель между стеной и ржавой решёткой. За ней оказалась лестница. Она вывела людей прямо к лазарету.

От чертога Вельгара остался маленький серебряный остров среди Пустоты. Больше не звучали молитвы. Не вращались монеты. Не существовало трона. Перед богом лежала последняя дорога. Короткая. Она начиналась у его ног и обрывалась через несколько шагов. За краем не было ничего. Вельгар посмотрел на свои руки. Они становились прозрачными. В конце пути ему снова вспомнилась маленькая восковая свеча. И голос возчика:

«Спасибо. Я вернулся домой».

Вельгар посмотрел вперёд.

— Всегда было интересно, произнёс он, что находится в конце дороги.

Он сделал шаг, потом второй. На третьем серебряная полоса исчезла. Пустота приняла его. Она стирала его имя, память и силу, всё, что делало его богом. Но перед самым концом Вельгар услышал звон. Одна монета всё ещё вращалась.

Не здесь, внизу, на Айросе. На ладони мальчишки, который вывел раненых из тоннеля. Монета замедлилась. Упала. Не орлом. Не решкой. Встала на ребро. Мальчик удивлённо рассмеялся. И Вельгар исчез.

Навсегда.

В храме Вельгара вечный огонь над алтарём дрогнул, сжался и погас. Жрица попыталась зажечь его вновь. Один раз, второй, третий. Огонь больше не отвечал. Торговцы ещё не знали, что сегодня мир стал немного честнее. На улице Нулл стоял возле пустого плаща. Золотая волна прошла сквозь его тело, и чёрный балахон едва заметно дрогнул. На мгновение все дороги Механоса вспыхнули тонкими золотыми линиями: тайные проходы, лестницы, подвалы, мосты, тоннели, пути отступления и направления ударов. Но теперь они не принадлежали богу. Они принадлежали тем, кто по ним шёл. Нулл посмотрел вниз. Возле его ног лежала последняя монета Вельгара. Он наступил на неё. Камень под ногой треснул. Монета осталась целой. Безмолвный Странник поднял голову. На севере, за Пепельной Бурей, медленно разгоралось серебристое сияние. Нулл растворился в дыму. На мостовой остались пустой плащ, разбитые весы и монета, которую Пустота так и не смогла уничтожить.

Позже её подберет маленькая девочка. Очистит рукавом, спрячет в карман. Не зная, чей знак держит в руках. Не зная, что в последний миг бог торговли впервые ничего не оставил себе.

Глава 25. Возвращение

Месяц Валонар, 2003 г. Э.С. Стальной Шпиль. Северные ворота. Рассвет.

Стальной Шпиль заметил их раньше, чем они увидели его.

Сначала из Бури показался свет. Не яркий и не ослепительный, ровный, серебристый, будто кто-то нёс в руках кусок остывшего неба. Серая мгла не расступалась перед ним, но и коснуться тоже не могла.

Первым свет заметил мальчишка на северной стене. Ещё месяц назад ему не доверили бы даже складские ворота. Теперь на нём висела чужая кольчуга, голову стягивала пропитанная кровью повязка, а короткое копьё было единственным оружием, которое осталось в караульной.

— Внимание! На севере движение!

Колокол тревоги ударил прежде, чем он закончил. По уцелевшим площадкам побежали защитники. Расчёты разворачивали «Гром-палки» к дороге, дворфы выкатывали последние ящики с зарядами. Спавшие прямо на камнях поднимались и занимали места без лишних вопросов. За последние дни ответ всегда был один: из Бури приближалось нечто, желавшее их убить.

Айрин поднялась на стену, когда второе орудие уже навели. Корона сидела поверх наскоро собранных волос. На доспехах остались копоть и кровь. Лекари запретили ей лестницы; она выслушала, кивнула и пришла сюда.

— Дистанция?

— Меньше лиги. По старой северной дороге.

— Численность?

— Пока не видно.

Серебристое пятно снова проступило в тумане. Айрин стиснула край парапета.

— Не стрелять.

Командир расчёта повернул к ней измученное лицо.

— Ваше величество, если это уловка…

— Не стрелять.

Потом появились силуэты. Впереди шёл человек, сутулый от усталости, держал светящийся футляр обеими руками, словно ноша была важнее его самого. Следом двое несли самодельные носилки. На них лежал невысокий широкоплечий воин, а на его груди сидел маленький дроид. Рядом брела массивная фигура с почерневшей неподвижной рукой. Последний воин опирался на копьё и одновременно поддерживал раненого. Все были оборваны и до неузнаваемости в какой-то грязи. Айрин узнала идущего впереди по походке. По плечам. По тому, как он не позволял футляру коснуться земли.

Лекс. Живой их шестеро. Она пересчитала ещё раз. Шесть вернувшихся и Писк. Уходили девять: Лекс, Грым, Крэш и шестеро воинов Пепельной Чешуи. Теш, Варх и Орр не вернулись. Радость ударила первой. Следом пришёл холодный, точный счёт, в котором не оставалось места надежде на ошибку. Даже эти шестеро шли не так, как уходили.

— Немедленно открыть ворота, сказала Айрин.

— За ними может быть погоня.

— Тогда встретите её огнём. Ворота открыть.

Внизу заскрежетали цепи. Северные ворота уцелели, но правая створка двигалась рывками по перекошенной направляющей. Дворфы навалились на рычаги, расширяя проход. Айрин уже спускалась.

Лекс увидел Шпиль, когда серебристый свет коснулся разбитой дорожной вехи. Сначала из тумана выступила вершина центральной башни. Потом стены, вернее, то, что от них осталось. Он остановился. Западная башня обрушилась. На её месте торчал обломанный каменный зуб. Часть внешней стены исчезла; пролом забили брёвнами, телегами, металлическими фермами и перевёрнутыми надгробными плитами. Над крышами висел дым. На площади белели ряды полотна. Слишком длинные.

Когда отряд уходил, Шпиль был ранен. Теперь он напоминал зверя, которого пытались растерзать и бросили лишь потому, что тот всё ещё огрызался.

— Стоит, с носилок прохрипел Грым.

— Да всё ещё стоит, повторил Лекс.

Дом удержался. Айрин точно была там. Их ребёнок был там. Но радость сразу смешалась с болью, стоило вновь заметить белые полотнища.

— Нас, кажется, увидели, сказал Сайр.

На стене вспыхнули три сигнальных огня. Ворота медленно разошлись. Крэш попытался выпрямиться.

— Сайр, а ну ка отпусти меня.

— Нет.

— Я не войду в город как куль.

— Тогда войдёшь упрямым кулём.

Сайр ещё крепче подхватил его. Крэш оскалился, но спорить перестал. За воротами уже собирались люди: стража, лекари, ремонтные бригады, раненые из ближайшего лазарета. Кто-то выкрикнул имя Лекса. Потом над двором прокатилось одно слово:

— Они вернулись!

Люди смеялись и плакали. Дворф ударил кулаком по нагруднику. Орк поднял топор и заревел так, что с карниза посыпалась крошка. Лекс почти не слышал их. Он искал одно лицо. Айрин вышла из ворот. Первые шаги она сделала медленно, словно боялась спугнуть видение. Потом заметила кровь на его лице, разорванную броню, почерневший металл на плече и побежала.

Лекс шагнул навстречу. Она врезалась в него всем телом и обхватила так крепко, что отозвались рёбра. Он уткнулся лицом в её волосы. Они пахли дымом, потом и горькими травами из лазарета. Не так, как в вечер перед уходом. Лучше, потому что были настоящими.

— Я вернулся, сказал он.

— Ты обещал.

Айрин отстранилась, провела пальцами по его виску и небритой щеке, будто проверяя, не исчезнет ли он от прикосновения. Затем взяла его ладонь и положила себе на живот.

Ребёнок толкнулся. Как будто здороваясь с отцом. Лекс закрыл глаза. В Городе Призраков ему предлагали мир, где никто не умирал, потому что никто не выбирал. Здесь под ладонью была истинная жизнь, упрямая, непредсказуемая, свободная.

— Я здесь, прошептал он.

— Знаю.

На несколько мгновений остались только они трое. С носилок донёсся голос Грыма:

— Если нежности закончились… снимите меня с этих проклятых палок. Спина уже отваливается. Писк повернул сканер к нему.

— Грым тяжёлый. Писк тоже устал.

— Предатель.

Дроид вдруг поднялся над грудью дворфа.

— Требуется помощь! Немедленно!

Кхар и Рах опустили носилки. Левой ноги Грыма ниже колена не было. Почерневший жгут удерживал кровь, культю прикрывала серебристая пластина Писка, но по краям снова проступала краснота. Окружавшие ворота дворфы замолчали. Молодой кузнец потянулся к ремню молота Кор-Дума. Пальцы Грыма сжали рукоять.

— Не трогай. Он идёт со мной.

Кузнец отступил и коротко ударил кулаком по груди.

— Хельга? — спросил Грым.

— В Стальгорне. Жива. Они с Кователем удержали Великую кузницу.

Дворф выдохнул.

— Значит, ещё не всё сломали.

Лекари подкатили настоящие носилки. Кхар не хотел уступать их, пока Грым не хлопнул его по шее.

— Отпусти. А то люди решат, что я тебе понравился.

— Ты слишком маленький.

— Это не ответ.

Грыма унесли в лазарет. Писк сидел у него на груди, обхватив манипулятором ремень жгута. Крэш держался дольше. Из толпы вышла молодая драконида в лекарской перевязи. На её щеке не хватало нескольких чешуек. Увидев почерневшую руку вожака, она прикрыла пасть ладонью.

— Вождь…

— Врач, поправил Крэш.

— Вождь сейчас занят глупостями.

— Вы же учили нас не ходить с открытой раной.

— Значит, урок запомнила. Сколько наших?

Радость на лицах драконидов погасла.

— Среди драконидов, державших Шпиль, девяносто два погибли, сорок один пропал во время вылазок. Двадцать семь погибших, из Пепельной Чешуи.

— Дети?

— Те, кого успели увести на нижние уровни, все живы.

Крэш выдохнул.

— Тогда не всё ещё потеряно.

Колени подогнулись. Лекари подхватили его, пока Рах коротко перечислял повреждения: заражение после нити Ткача, раны плеча и бока, повторная кровопотеря, возможны множественные переломы костей.

— Не слушайте его, сказал Рах.

— Половину дороги он притворялся врачом, чтобы не быть больным.

— Я врач.

— Сегодня нет.

Крэша унесли следом. Толпа расступалась перед носилками. Несколько минут назад здесь кричали от радости; теперь молчали. Ждали героев с древним оружием, способным закончить войну. Увидели шестерых, которых дорога пережевала и не успела проглотить. Выплюнула как нечто несъедобное.

Лекс видел перед собой такой же израненный город. Почти на каждом встречном была повязка. Молодой человек опирался на костыль. У дворфа вместо кисти торчал свежий деревянный протез. Женщина прижимала ребёнка к груди, а за её спиной на стене углём было выведено имя погибшего. Айрин всё ещё держала Лекса за руку.

— Сколько? спросил он.

Она ответила без уточнений по памяти:

— Тысяча сто сорок погибших с начала осады. До вашего ухода было семьсот восемнадцать. За эти три с половиной дня списки выросли ещё на четыреста двадцать два имени. Пропавших, сто восемьдесят три. Тяжелораненых, больше двух тысяч. Лекс снова посмотрел на белые полотнища.

— Шпиль?

— Западная башня и часть внешней стены потеряны. Жнец прорвался на стену; Ирэн и Эринния отбросили его, но не уничтожили. После этого пришла новая волна. Мы удержались. Едва.

— Механос?

— Стоит. Потерял южные ворота, мост и несколько нижних улиц. Клык, Шило и Грук живы.

— Стальгорн?

— Тоже ещё держится. Главные врата разрушены. Морбус дошёл до Великой кузницы, но Хельга и Кователь удержали её. Хорошего в мире осталось слишком мало. Айрин коснулась футляра на груди Лекса. Серебристый свет просачивался сквозь швы. Вопрос боялись задать все. Первой решилась женщина с ребёнком:

— Получилось?

Двор затих. Удалось ли? Или всё было зря? Лекс расстегнул верхний замок футляра и приоткрыл крышку. Серебристый свет лёг на камни. Пепел у его ног приподнялся и замер. На уцелевшем участке стены на одно мгновение проступили две древние руны и погасли. Только краткий отклик, не исцеление, не удар, не обещание великой победы.

— Мы нашли «Пепельную Вечность», сказал Лекс.

— Она распознаёт древнюю сеть. Пока это всё, что подтверждено.

По толпе прошёл вздох. Кто-то заплакал; кто-то ударил молотом по щиту. Людям было достаточно даже этой крошки надежды. Лекс поднял руку.

— Это далеко не победа. Артефакт не оружие и не готовая печать. Без него центральный узел останется недоступен. Сумеем ли мы соединить ключ с узлом и воспользоваться открывшимся доступом, узнаем только там.

— Но шанс есть? спросила женщина.

— Есть и он большой.

Он закрыл футляр.

— Сначала раненые. Потом совет.

У входа в лазарет из воды, стекавшей по треснувшей стене, сложился аватар Лирны. Основная сила богини оставалась в Механосе, поэтому тело просвечивало, а голос временами звучал как будто издалека. Она выглядела уставшей даже для бессмертной. Обычно волосы Лирны текли по плечам, словно их шевелило невидимое течение. Теперь несколько прядей лежали неподвижно, а зелёное сияние под кожей то вспыхивало, то почти исчезало. Механос продолжал тянуть из неё силу через расстояние: раненые, отравленные колодцы, разорванные водопроводы и город, который всё ещё держался благодаря тому, что вода в его трубах ещё помнила жизнь.

— Ты вернулся, сказала она.

— Похоже на то.

— Не шути так. Не сейчас.

Лирна коротко обняла его, оставив на доспехе прохладные капли. Потом взглянула на футляр.

— Значит, не зря ходил.

— Пока не знаю.

Из операционной донёсся крик Писка:

— Нужна стерильная вода!

Аватар мгновенно повернулся.

— Уже.

Лекса к Грыму и Крэшу не пустили. Молодой лекарь встал в дверях, побледнел, узнав короля, но с места не сошёл.

— Там очень тесно. Вы будете мешать. И вам тоже нужна помощь.

— Всё потом.

— Все говорят «потом». Поэтому обезболивающее закончилось раньше ниток.

— Ладно убедил.

В соседней комнате стояли три койки. На одной спал совсем молодой орк с перевязанной грудью. Вторую занимала женщина без сознания; над ней мерцал тусклый лечебный кристалл. Третью освободили для Лекса, но он сел на край и не позволил снять футляр. Лекарь разрезал остатки рукава, промыл плечо и начал вытаскивать осколки почерневшего металла. Каждый кусок падал в медную чашу с сухим звоном. Айрин стояла рядом и следила не за руками лекаря, а за лицом Лекса.

— Три с половиной дня, сказала она.

Лекс поднял голову.

— Что?

— Вас не было три дня и половину четвёртого.

— Нет.

— Я считала каждый час.

Он замолчал. В Буре не было рассветов, нормального сна и ровной дороги. Свет Города Призраков переходил из дневного режима в ночной несколько раз. По ощущениям они провели там и в пути не меньше недели. Они останавливались, теряли дорогу, находили её снова. Проходили через мастерскую Кователя, медицинский комплекс, сад и купол. Видели чужие жизни, прожитые пятнадцать тысяч лет назад. Обратный путь казался ещё длиннее: раненый Крэш, кровь Грыма, Чёрная цитадель, Архон и бесконечный серый склон, который не становился короче, сколько ни иди.

— Архитектор. Продолжительность экспедиции по внутренним данным.

Браслет ответил после короткой паузы:

«Точное определение невозможно. Субъективная длительность, от восьми суток девятнадцати часов до одиннадцати суток четырёх часов».

Лекарь опустил пинцет. Айрин побледнела.

— Одиннадцать дней?

— Для нас. Возможно.

«В отдельных сегментах зафиксированы повтор временных интервалов, обратный порядок событий и выпадение последовательностей. Внешняя длительность по хронометрам Шпиля, три дня, двенадцать часов, сорок семь минут».

В комнате стало тихо. Лекс вспомнил зависшую перед лицом пылинку, шаги, проглоченные одним мгновением, голоса мёртвых, отвечавшие раньше вопроса. Времени в Буре нельзя было доверять. Теперь это правило обрело цену. Он посмотрел на свои ладони. Под ногтями ещё оставался белый песок Города Призраков. Рана на плече успела покрыться коркой и раскрыться снова. Почернение на руке Крэша не могло подняться выше локтя за несколько обычных часов. Грым слишком долго прожил со жгутом, который должен был либо спасти его, либо убить. Их тела подтверждали то, чему отказывался верить разум: они действительно прожили больше.

— Значит, она изменило дорогу, произнесла Айрин.

— На этот раз. В следующий здесь могут пройти месяцы, пока внутри минует час.

«Обратный вариант также не исключён», добавил Архитектор. Лекс закрыл глаза.

— Ты умеешь выбрать правильный момент.

«Приоритетом является точность».

Лекарь снова взял пинцет.

— Мне продолжать или вы сначала окончательно сломаете устройство мира?

Айрин рассмеялась, неровно, почти болезненно. Напряжение наконец нашло выход. Когда перевязка была закончена, Лекс всё-таки лёг. Айрин села рядом и взяла его за руку. Несколько минут они молчали. За тонкой перегородкой Писк перечислял инструменты, а Лирна отвечала короткими приказами. Потом голос дроида сорвался на высокий писк. Лекс дёрнулся, собираясь подняться, но Айрин удержала его.

— Если понадобится, нас позовут.

— А если не успеют?

— Тогда ты всё равно не поможешь, упав посреди операционной.

Он остался лежать. Это оказалось намного труднее, чем идти навстречу Архону.

— Я боялась, что всё было зря.

— Я тоже.

— Когда увидела Грыма, решила, что цена слишком велика.

— Она очень велика.

— Но не зря же?

Лекс посмотрел на серебристую полоску по краю футляра.

— Не знаю, спасёт ли артефакт нас. Знаю только: без него центральный узел останется недоступен для нас.

— Для начала достаточно.

Она сказала это не как утешение. Скорее, как человек, который уже научился делить невозможную работу на шаги: удержать стену, пережить следующий удар, дождаться рассвета. Теперь появился ещё один шаг, дойти до узла.

Перед внутренним взором снова возникли белые улицы Города Призраков, погасшая восьмая платформа, Роман с чёрными глазами и Алтарь, обещавший идеальный порядок. «Пепельная Вечность» оказалась ключом. Замок и всё, что скрывалось за ним, ещё ждали впереди.

— Нужно собрать совет.

— Тебе нужно поспать.

— У нас нет на это времени.

— Поэтому ты получишь три часа, а совет соберётся вечером.

— Это поздно.

— Поздно будет, если ты упадёшь за столом.

Он хотел возразить, но глаза закрылись раньше. Последним, что он услышал перед сном, был голос Айрин:

— Ты вернулся. Остальное подождёт три часа.

К вечеру Лекс вошёл в командный центр. Зал изменился. Одну стену подпирали деревянные балки, разбитое окно закрывала карта, прибитая прямо к камню. Большой стол покрывали зарубки и тёмные пятна. Вдоль стен стояли койки для тех, кто не мог долго сидеть. Совет собирался вокруг того, что ещё не успели разрушить.

Клык, Шило и Грук подключились из Механоса. Изображение дрожало и распадалось на полосы. Рука Клыка была перевязана, Шило казался белее стены, а Грук едва помещался в поле связи. Из Стальгорна пришли изображения Хельги и Кователя: за ними чернели колонны Великой кузницы. Серафима опиралась на посох. Эринния молчала у двери. Ирэн явилась без иллюзии, с рукой на перевязи. Водяной аватар Лирны возник последним; на полупрозрачных ладонях ещё оставалась кровь Грыма. Она просто забыла очистить их. Это было так человечно.

Никто не выглядел победителем. Даже те, кого не коснулось оружие, носили на лицах одинаковую серую усталость. Совет трёх городов собрался не для празднования возвращения и не для благодарностей. Время для этого могло появиться позже. Если у них вообще оставалось это какое-то «позже».

Айрин заняла место рядом с Лексом.

— Грым? спросила Хельга.

— Жив, ответила Лирна.

— Кровотечение остановлено, распространения Пустоты нет.

Хельга закрыла глаза.

— Когда очнётся, дайте связь.

— Дадим, сказала Айрин.

— Крэш?

— Руку сохранили. Пока. Следующие сутки решат, удастся ли остановить разрушение тканей. Кхар, Рах и Сайр тоже выживут, если останутся в лазарете.

— Заприте дверь, предложил Шило.

Короткий смех погас почти сразу, но дышать стало легче.

— А трое, которые не вернулись? спросил Клык.

Лекс назвал имена:

— Теш. Варх. Орр.

Крэш должен был сам рассказать, как они погибли. Но молчание вокруг стола уже стало первой минутой памяти. Грук опустил голову. Хельга сжала здоровую руку в кулак. Даже изображение Кователя дрогнуло, хотя, возможно, виновата была связь. Лекс поставил футляр на стол и открыл замки. «Пепельная Вечность» осветила зал.

Кристалл помещался в двух ладонях. В серой глубине кружился пепел, иногда складываясь в смутные лица. Между ними тянулись серебряные нити: корни, молнии, фрагменты незнакомой карты. Серафима едва заметно отступила. Ирэн, напротив, подалась ближе, словно старалась разглядеть в сером движении что-то определённое. Эринния не изменила позы, но золотые жилки на шее отозвались слабым светом. Кристалл не ответил ни одной из них. Серебряные нити продолжали двигаться по собственному, непонятному закону.

— Что известно? спросил Шило.

— Три вещи, ответил Лекс.

— Первая: записи Города называют артефакт ключом сопряжения с центральным узлом древней сети. Эта сеть удерживала границу между Айросом и Пустотой. Вторая: узел расположен возле Трещины, в Запретных землях. Третья: кристалл распознаётся уцелевшими элементами сети и отвечает на их сигнал.

— А закрыть Трещину он способен? спросил Клык.

— Создатели оставили такую возможность. Подтверждения результата нет. До соединения с узлом мы не знаем ни последовательности запуска, ни цены, ни того, сохранится ли управление после активации.

— Может ли он причинить вред при самом соединении? спросила Лирна.

— Неизвестно.

— Потребуется ли внешний источник энергии?

— Неизвестно.

— Можно ли будет остановить процесс после запуска?

Лекс выдержал паузу.

— Неизвестно.

Каждый ответ делал серебристый свет ещё холоднее. Никто не обвинял Лекса и не называл путь напрасным. Но все окончательно поняли: экспедиция принесла не спасение, а лишь возможность добраться до места, где спасение, возможно, существовало.

Грук нахмурился.

— Значит, у нас ключ, но мы не знаем, откроет ли он нужную дверь.

— И что вообще окажется за ней, добавил Лекс.

Радость от возвращения окончательно стихла. Теперь на столе лежало не чудо, а единственный доступ к механизму, которого никто из живых не понимал до конца. Кователь наклонился к своему кристаллу связи.

— Архитектор, выведи структуру отклика.

Над «Пепельной Вечностью» возникла схема серебряных линий. Кователь долго изучал её; усталость на лице сменилась сосредоточенностью мастера. Он попросил Архитектора повернуть схему, выделить разрывы, отделить собственное свечение кристалла от ответа сети. Проекция послушно менялась. Кователь не касался ни артефакта, ни света над ним, из Стальгорна он мог только читать показания.

— Не автономное устройство, наконец сказал он.

— И не готовая печать. Здесь только незавершённая связка. Кристалл ждёт вторую часть механизма.

«Полная диагностика возможна после сопряжения с центральным узлом», подтвердил Архитектор.

— Пока не дойдём до Трещины большего не узнаем? спросила Серафима.

«Всё верно, не узнаем». Айрин не отрывала глаз от кристалла.

— Шпиль потерял больше тысячи защитников. Вы вернулись шестеро из девяти. А всё, что мы получили, это лишь право дойти до следующей двери. Упрёка в её голосе не было. Только усталость человека, слишком долго державшего вес, который нельзя ни сбросить, ни передать.

— Да, сказал Лекс.

— Но прежде у нас не было и этого права.

Он вспомнил Теша, Варха и Орра. Их смерть не превращалась в оправданную только потому, что на столе появился кристалл. Никакой результат не мог задним числом сделать потерю справедливой. Он мог лишь придать их выбору продолжение. Шило коснулся карты.

— Тогда обсуждаем то, что известно: сроки, дорогу, силы.

Лекс повторил показания хронометров. Кователь слушал, не перебивая.

— У Бури нет единого хода времени, сказал он.

— Она не ускоряет и не замедляет его; она рвёт последовательность. Следующий путь может отнять у нас часы, а у Шпиля, месяцы. Рассчитывать на прежние три с половиной дня никак нельзя.

— Тогда срок подготовки ничего не гарантирует, произнёс Клык.

— Мы можем выйти завтра и вернуться после падения всех трёх городов.

— Или раньше, чем успеет закончиться следующий штурм, сказал Кователь.

— Предсказать нельзя. Поэтому снаружи должны готовиться к худшему сроку, а отряд, к самому длинному пути.

— Двойной запас? спросила Хельга.

— Столько, сколько смогут нести, не потеряв скорость и мобильность, ответил Лекс

— Остальное решим после разведки.

— Поэтому ты спрашивал дату, тихо произнесла Айрин.

— Боялся, что опоздал.

— Почти.

В зале отозвался далёкий удар молота: на стене продолжали ставить подпорки.

— Ещё один такой штурм и встречать вас было бы некому, продолжила Айрин.

— Ирэн и Эринния отбросили Жнеца со стены, но не уничтожили. Затем пришла новая волна. Мы удержались. Едва.

— В следующий раз Архон учтёт, насколько близко подошёл, сказал Клык.

На карте не было дороги к победе. Только три израненных города, оборванные линии связи и пепельная область, скрывавшая Трещину. Красная отметка центрального узла мерцала в северной части Запретных земель. Между нею и Шпилем лежали ущелья, старые тоннели и участки, которые Архитектор помечал одним словом: «неопределённость». Лекс не стал увеличивать карту. Детали не сделали бы неизвестность меньше.

— Ждать нельзя, произнёс Лекс.

— Раненые не пойдут, сказала Лирна.

— Состав сейчас не обсуждаем. Сначала врачи, разведка маршрута, припасы и связь. Но подготовку начинаем немедленно.

— И нельзя забывать про оборону городов, напомнила Айрин.

— Нельзя собрать сильный отряд ценой открытых ворот.

— Поэтому никого не назначаем сейчас, ответил Лекс.

— На рассвете получим сводки. После этого решим, кого вообще имеем право просить.

Грук подался вперёд.

— Моё имя запиши первым.

— Имена, после расчётов.

— Моё от расчётов не изменится.

— Я услышал тебя.

Орк кивнул. На этот раз спорить не стал.

Клык заговорил первым:

— Механос пришлёт сведения о запасах к рассвету, если связь выдержит.

— Стальгорн тоже, сказала Хельга.

— И перечень тех, кого теоретически можно снять с обороны.

— Пока никого не снимаем, ответил Лекс.

— Только считаем возможности.

Шило провёл пальцем по краю карты.

— Маршрут тоже придётся считать заново. После последних атак северные тропы могли исчезнуть. Я запрошу разведчиков, но глубоко в Бурю их не пошлю.

— И не нужно, сказал Лекс.

— До границы обычная разведка. Дальше только данные Архитектора и то, что осталось в архивах Города.

— Немного.

— Другого у нас нет.

Айрин выпрямилась. Усталость не исчезла, но в лице снова появилась холодная ясность, с которой она удерживала Шпиль все последние дни.

— Решение совета одно. До рассвета продолжаем лечить раненых, восстанавливать связь и проверять оборону. Одновременно считаем припасы, транспорт и людей, которых город сможет отпустить. Подготовка к пути начинается сейчас. Без отсрочек и без обещаний, которых мы не можем дать.

— Всё верно, сказал Лекс.

— Что ждёт у Трещины? спросила Серафима.

— Не знаю.

— Мы вернёмся? тихо произнесла Ирэн.

На этот вопрос не ответил даже Архитектор. Лекс закрыл футляр.

— Не знаю. Но знаю одно, если останемся здесь, скоро идти будет уже некому.

Это не было речью. Просто пределом расчёта, после которого все варианты заканчивались одинаково. Снаружи ветер ударил по разрушенной стене. Подпорки заскрипели, но выдержали.

Совет закончился незадолго до полуночи.

В лазарете Грым лежал с забинтованной культёй и смотрел в потолок. Нога болела там, где её уже не было. Он попробовал шевельнуть пальцами отсутствующей ступни и выругался. Писк сидел на краю койки. Корпус едва заметно дрожал.

— Не жужжи.

— Я не жужжу.

— Тогда почему тебя трясёт?

— Повреждены стабилизаторы.

— Врёшь хуже Лекса.

На тумбе вспыхнул кристалл связи. Изображение несколько раз рассыпалось белыми полосами, затем сложилось в лицо Хельги. За её спиной чернели разбитые ворота Великой кузницы. Плечо было перевязано, на виске запеклась кровь. Несколько мгновений они молчали. Грым приготовился к жалости и заранее уже ненавидел её. К вопросам, на которые не хотел отвечать. К осторожному тону, каким говорят с теми, кто уже никогда не станет прежним. Но Хельга глядела на него так, как у Великой кузницы осматривала треснувшую балку: видела повреждение, понимала цену и всё равно искала, что ещё можно спасти.

— Привет, сказал Грым.

Хельга опустила глаза на одеяло, провалившееся за левым коленом.

— Где?

— Оставил в подарок Архону. Ему видать нужнее.

Она подняла ладонь, словно хотела ударить его по щеке, но пальцы встретили только дрожащий свет.

— Идиот.

— Семейное.

— Идиот, но всё же Живой.

— Пока да. А ты как?

— Тоже пока.

— Кузница?

— Дышит.

— Это хорошо или плохо?

— Пока в горнах горит наш огонь, хорошо.

Между ними лежали Буря, две разрушенные крепости и дорога, на которой можно было потерять не только время.

— Я не могу приехать, сказала Хельга.

— Стальгорн держится на одной кузнице и нашем упрямстве.

— Вот в это могу поверить.

— Встанешь без лекаря, вторую ногу отрублю сама.

— Вот теперь узнаю сестру по мастеру.

Хельга попыталась улыбнуться.

— Кор-дум сказал бы, что мастер не должен жалеть испорченную заготовку.

— Нет. Сначала обозвал бы меня безруким подмастерьем. Потом заставил слушать металл.

— И что он говорит?

Грым повернул голову к молоту Кор-Дума на тумбе.

— Что работа ещё не закончена.

Хельга кивнула. За её спиной кто-то прошёл с ведром воды. В проёме мелькнул белый огонь Кователя, затем снова остались только чёрные колонны и красное дыхание горна. Связь задрожала.

— Сохрани молот, успела сказать Хельга.

— А ты сохрани себя.

Изображение погасло. Грым сомкнул пальцы на потёртой рукояти.

— Нога, это железо. Сделаем новую. Лучше прежней. С отделением для инструментов.

— И креплением для Писка, добавил дроид.

— Обязательно. Иначе тебя ветром сдует.

Писк подполз ближе и положил манипулятор ему на плечо.

— Друг. Всегда.

— Да. Всегда.

Грым вновь посмотрел на молот.

— Отец… я стану мастером. Сохраню память. Не дам твоему знанию умереть вместе с тобой. Он произнёс это без торжественности, почти сердито. Обещания Кор-Думу всегда звучали как спор, который старик должен был услышать и обязательно поправить. Но молот молчал. Только металл под ладонью оставался тёплым. Писк тихо пискнул.

За стеной взревела Буря. В лазарете было тихо. Лекс остался один в командном центре. За подпорками шептал ветер. На столе лежал футляр, на карте мерцал путь к Трещине.

Он увеличил изображение северных земель. Линия маршрута прошла через Ущелье Теней, обогнула мёртвый форпост и оборвалась у границы, за которой не сохранилось ни одной достоверной карты. Браслет предложил три варианта. У каждого стояло одно и то же предупреждение: расчёт времени невозможен. Лекс отключил маршруты. Красная точка осталась одна. «Наследник», произнёс Архитектор.

— Сработает?

«До сопряжения с узлом ответ неизвестен».

— Что подтверждает отклик у ворот?

«Идентификацию ключа уцелевшими элементами сети. Не успешность будущей активации». Именно это Лекс и хотел услышать. И именно этого боялся.

Если бы Архитектор назвал вероятность, её можно было бы сравнить с ценой, построить модель, попытаться улучшить шансы. Но данных не было. Только ключ, узел и фраза древних о восстановлении границы. Всё остальное они невольно достраивали сами, потому что отчаянию хотелось видеть в найденной вещи спасение.

— Город знал, что произойдёт после соединения?

«Вероятно. Соответствующая последовательность заблокирована».

— Значит, узнаем только там, когда дойдём

«Подтверждаю».

Неизвестность пугала сильнее ответа. Ответ можно было ненавидеть, оспаривать, пытаться изменить. Неизвестность просто давала то, что впереди.

На краю стола лежал список потерь. Лекс раскрыл его и сразу закрыл. Тысячу сто сорок имён невозможно было прочитать за ночь, а выбрать несколько значимых означало обмануть остальных. Завтра их назовут на площади. Не числом, каждое имя отдельно.

Дверь открылась. Айрин вошла без короны и поставила перед ним кружку. Без металла на волосах она выглядела моложе и намного более уставшей. На запястье темнел след от ремня щита. Лекс заметил его только теперь и понял, сколько ещё вопросов не успел задать: как она пережила штурм, где была, когда рухнула башня, кто находился рядом, когда Жнец поднял косу. Не сегодня. Сегодня им обоим требовалось хотя бы несколько часов, в которых не нужно было составлять донесения о собственной боли.

— Что это?

— Вода с травами. Лекарь приказал выпить. Я решила не спрашивать состав.

Лекс сделал глоток и поморщился.

— Разумно.

Айрин села рядом. Некоторое время они молчали над картой.

— Когда? спросила она.

— Как только будем готовы.

— Это ответ инженера. Я спрашиваю человека, который только утром вернулся домой.

— Точно не сегодня.

— Точно?

— Сегодня я уже никуда не уйду.

Она приняла эту маленькую победу, ограниченную одним вечером.

— Хорошо, сказала Айрин.

— Завтрашние обещания потребую завтра.

— Грым пришёл в себя. Потребовал молот и спросил, можно ли сделать протез с пушкой.

— Значит, выживет.

— Писк уже проектирует.

— Значит, пушка будет.

— Крэшу сохранили руку. Почернение пока не распространяется.

Лекс выдохнул. Только теперь понял, что ждал именно этих слов.

— Кхар, Рах и Сайр уснули, продолжила Айрин.

— Лекари говорят, все трое будут жить. Один уже пытался сбежать.

— Который?

— Все трое. По очереди.

Лекс улыбнулся.

— Тогда эти точно выживут.

Айрин положила голову ему на плечо.

— Шпиль страшно выглядит, сказал он.

— Изнутри ещё хуже.

— Завтра начнут читать имена?

— Да.

— Четыреста двадцать два за время нашего пути.

— Тысяча сто сорок с начала осады, тихо поправила Айрин.

— Для тех, кто ждёт на площади, война не делится на время до твоего ухода и после.

— Знаю.

Он сказал это слишком быстро. Айрин не стала спорить. Просто сжала его руку.

Он закрыл глаза.

— В Городе мне показали мир без потерь.

— И?

— В нём не было жизни. Только порядок.

Айрин взяла его руку и положила себе на живот. Ребёнок спал или решил не отвечать.

— Здесь потери есть, сказала она.

— И жизнь тоже. Пока.

Ребёнок наконец шевельнулся. Совсем слабо, будто соглашался не со словами, а с голосом матери. Лекс накрыл её ладонь своей.

За стеной ударил молот. Ремонтная бригада работала даже ночью. Из лазарета донёсся голос Грыма, требовавшего чертёж, и слишком быстрый ответ Писка. Где-то на нижнем уровне заплакал ребёнок; женщина запела колыбельную.

Шпиль был изранен.

С начала осады он потерял западную башню, часть стены и тысячу сто сорок защитников. Во дворах лежали мёртвые. В палатах не хватало коек. У ворот ещё не высохла кровь.

Но молоты звучали, дети плакали, живые спорили. И человек, которого ждали в конце дороги, всё-таки вернулся домой. Лекс коснулся серебристой линии на футляре. Удалось ли? Пока только вернуться. Пока только принести ключ туда, где почти перестали верить, что дверь вообще существует. Что потребует эта дверь, не знал никто. Откроется ли за ней спасение, тоже. Но иногда финал одного пути начинался именно так.

Не победой, а возвращением.

До рассвета оставалось всего несколько часов. Потом начнут сводить расчёты, выбирать дорогу и решать, кого город сможет отпустить со стен. Потом придётся снова смотреть в сторону Бури. Но последняя экспедиция будет потом.

Сегодня Лекс позволил себе остаться дома. С любимой женой и будущим ребёнком.

Интерлюдия 3. Семейный архив

Месяц Валонар, 2003 г. Э.С.

Стальной Шпиль.

Грым проснулся от тишины.

Не от боли, к ней он уже почти привык. Не от сквозняка, гулявшего по лазарету после обрушения западной башни. И даже не от очередной попытки пошевелить пальцами ноги, которой больше не было. От тишины, Писк не жужжал. Обычно дроид сидел на краю койки, перебирал манипуляторами, что-то сканировал, пересчитывал вдохи или сообщал, сколько времени Грым провёл без сознания. Иногда замолкал на минуту, но даже тогда внутри корпуса едва слышно работали приводы. Сейчас же его не было.

— Писк?

Никто не ответил. На тумбе лежал молот Кор-Дума. Рядом, инструменты, которые Писк принёс вечером, хотя лекари запретили Грыму даже думать о работе. Не хватало только тонкого контактного щупа и малого кристалла-связки. Грым откинул одеяло.

Попытка встать закончилась предсказуемо: мир качнулся, пол рванулся навстречу. Он еле успел ухватиться за спинку койки и выругался так громко, что в соседнем отсеке кто-то застонал.

— Всё хорошо, сообщил Грым темноте.

Темнота ему естественно не ответила ни чего.

У стены стояло кресло на четырёх маленьких колёсах. Днём на нём возили раненых в перевязочную. Грым осторожно перебрался в кресло, положил молот на колени и оттолкнулся.

Левое колесо противно скрипело.

Правое упрямо тянуло к стене.

— Нормальная дворфийская техника, проворчал Грым.

— Работает иногда плохо, зато шумит честно. Иногда даже чересчур честно.

У выхода из лазарета дежурил молодой лекарь. Он спал, сидя на табурете, прижав к груди коробку с бинтами. Грым проехал мимо него, задержал дыхание на особенно скрипучем участке и уже оказался в коридоре, когда сзади донеслось:

— Вам нельзя вставать…

— Я и не встал.

— Вернитесь в комнату.

— Обязательно.

— Когда?

— Когда вернусь.

Лекарь, кажется, попытался подняться, но опрокинул коробку. По полу рассыпались бинты. Грым прибавил скорость.

Кристалл-связка Писка оставлял слабый след. Не сигнал, скорее цепочку коротких помех, которые угадывались в настенных светильниках. Они мигали один за другим, уводя всё ниже.

В повреждённую часть Шпиля.

Здесь ещё пахло гарью. Под колёсами хрустела каменная крошка. Дважды пришлось объезжать провалы, один раз даже толкать кресло молотом, потому что колёса застряли между плитами.

След закончился у двери технического архива.

Раньше она была закрыта тремя замками. Теперь от верхнего осталась оплавленная дыра, средний лежал на полу, а нижний продолжал честно охранять дверь, висевшую на одной петле.

Грым толкнул её.

— Писк?

В глубине помещения вспыхнул янтарный огонёк.

Дроид находился возле центральной консоли. Боковые пластины корпуса были сняты, из открытого отсека тянулись тонкие провода. Один уходил в архивный разъём, второй — к малому кристаллу-связке. Над консолью дрожал красный текст:

«ПЕРЕПОЛНЕНИЕ ЯДРА ПАМЯТИ.

КРИТИЧЕСКАЯ ФРАГМЕНТАЦИЯ.

ТРЕБУЕТСЯ ОЧИСТКА».

— Ты что творишь?

Писк вздрогнул. Несколько проводов выскочили из разъёмов.

— Грым должен находиться в лазарете.

— А Писк, значит, может ночью разбирать себе голову?

— Это не голова. Центральный вычислительный блок расположен ниже.

— Сейчас молотом получишь ещё ниже.

Грым подъехал ближе. Красные строки сменяли друг друга.

Девяносто восемь процентов.

Девяносто девять.

Снова девяносто восемь.

— Объясняй давай.

Писк закрыл боковую пластину манипулятором.

— Во время прохождения Города Призраков были восстановлены повреждённые речевые контуры. Одновременно активировались изолированные секторы памяти.

— Поэтому ты перестал заикаться?

— Да.

— Почему сразу не сказал?

— Я не зафиксировал процесс до завершения диагностики.

— Теперь зафиксировал?

Писк повернул сканер к красной надписи.

— Теперь зафиксировал.

На консоли появился перечень файлов. Тысячи строк: карты Гнезда, схемы оружия, записи разговоров, результаты сканирований, расчёты, лица, голоса. Некоторые названия состояли только из цифр. Другие Писк обозначил сам.

«Первая встреча с Грымом».

«Возвращение из Гнезда».

«Кор-Дум ругается на неправильную закалку. Случай 47».

«Грым спит возле работающей печи».

«Друг смеётся».

Грым перестал читать.

— Сколько нужно удалить?

— Минимум двадцать два процента.

— Выкидывай старые карты. Боевые записи. Сканирования Бури.

— Уже удалены дублирующийся и восстановимые данные.

— Тогда расчёты турелей.

— Сохранены в архиве Шпиля.

— Вот и стирай.

— Этого недостаточно.

Грым посмотрел на последнюю строку.

«Голосовые записи мастера Кор-Дума. Восемьдесят три часа двенадцать минут».

— Нет, сказал он.

— Этот блок занимает девятнадцать процентов доступной памяти.

— Я сказал: нет.

— Другие варианты требуют удаления личных записей.

— Каких ещё личных?

Писк не ответил.

На консоли появился второй список.

Грым увидел своё имя. Сотни раз.

Первый запуск. Гнездо. Дорога домой. Кузница. Сломанная турель. Их ссора из-за неправильно выставленного резонатора. День, когда Кор-Дум назвал Писка «умной железякой». Ночь, когда Грым уснул прямо на верстаке, а дроид до утра следил, чтобы не погас горн.

Вся жизнь Писка состояла из чужих мгновений.

Почти в каждом был Грым.

— Ты собирался стереть это?

— Записи мастера Кор-Дума имеют высший приоритет.

— Кто установил?

— Писк.

— Зачем?

Дроид опустил сканер.

— Грым обещал сохранить память.

Красная надпись мигнула.

Писк дёрнулся. Свет в его единственном глазу погас на мгновение и снова загорелся.

Из динамика донёсся другой голос.

Хриплый. Недовольный. Но настолько живой.

— Писк, не крутись. Я ещё не договорил.

Грым вцепился в подлокотник.

Голос Кор-Дума продолжил:

— Если не вернусь, присмотри за мальчишкой. Он будет делать вид, что всё нормально. Не верь. Когда у него всё нормально, он орёт, спорит и ломает мои инструменты. Если молчит и работает, тогда дело дрянь.

Послышалось тихое жужжание, затем старый, прерывистый голос Писка:

— Ин… струк… ция… при… ня… та.

— Не инструкция. Просьба.

— Раз… ни… ца?

Кор-Дум долго молчал. На записи потрескивал огонь Великой кузницы.

— Приказ выполняют, потому что должны, наконец сказал он.

— А просьбу, потому что сам так решил.

— Писк… решил.

— Вот и хорошо. Только ему не говори. Зазнается.

Запись оборвалась.

Грым смотрел на консоль. Буквы расплывались, он сердито вытер лицо рукавом.

— Старый пень.

— Мастер Кор-Дум являлся дворфом, а не деревом.

— Умный да.

— Биологическая классификация…

— Заткнись.

Писк послушно замолчал.

Над консолью снова вспыхнуло требование очистить память.

— Значит, решил себя стереть, чтобы выполнить его просьбу?

— Не себя. Только данные.

— Это и есть весь ты, болван. Не корпус. Не манипуляторы. Даже не твой скрипучий голос. Вот это всё.

Грым ткнул пальцем в список.

— Как Грым сломал первый резонатор?

— Третий.

— Первый взорвался сам.

— Вероятность, четыре процента.

— Вот видишь? Без этой ерунды ты уже не Писк. Просто пустая железка с хорошей речью.

— Но записи мастера…

— Отец мёртв.

Слова прозвучали грубее, чем он хотел.

Писк замер.

Грым медленно выдохнул.

— Я бы отдал что угодно, чтобы снова услышать его. Но не ценой тебя. Понял? Я не стану хоронить одного ценой другого.

Красный счётчик достиг ста процентов.

Свет в глазке Писка задрожал.

Грым посмотрел на архивную консоль. Древние символы на ней казались мёртвыми, но под слоем копоти угадывался знакомый знак: молот внутри разомкнутого круга.

Тот же знак был на амулете, который когда-то подарил отец.

Грым сорвал амулет с шеи и прижал к панели.

Сначала ничего не произошло.

Затем внутри стены что-то щёлкнуло.

По консоли пробежала тонкая золотистая линия.

«ИДЕНТИФИКАЦИОННЫЙ КЛЮЧ ПРИНЯТ.

НАСЛЕДНИК ТЕХНИЧЕСКОЙ ЛИНИИ.

УКАЖИТЕ КЛАСС СОХРАНЯЕМЫХ ДАННЫХ».

— Технический архив, произнёс Писк.

Грым покачал головой.

— Семейный.

— Такой класс отсутствует.

— Теперь будет.

Он положил ладонь на панель.

— Записывай: Кор-Дум. Писк. Всё, что связано с ними.

— И Грым, добавил дроид.

— Зачем я там?

— Всё связано с Грымом.

Архив принял команду.

Передача началась.

Огонёк Писка мигал всё медленнее. По экрану двигались записи — одна за другой, год за годом. Кор-Дум смеялся, ругался, объяснял, как слышать металл. Грым спорил, ошибался, снова спорил. Писк учился говорить.

На девяносто девяти процентах консоль погасла.

— Нет, прошептал Грым.

Он ударил ладонью по панели.

— Нет! Мы не для того возвращались!

Золотая линия вспыхнула вновь.

Последний файл перешёл в архив.

Из динамика консоли донёсся очень молодой голос:

— Ты мой друг, Писк. Я тебя не брошу.

Затем ответил сломанный, едва живой механизм:

— Друг?..

Передача завершилась.

Красное предупреждение исчезло.

Писк отключился от консоли и несколько секунд сидел неподвижно. Потом его глаз загорелся ровным янтарным светом.

— Писк помнит.

— Что?

— Всё.

Грым откинулся в кресле.

— Хорошо.

— Грым плачет?

— Нет.

— Зафиксирована влага на лице.

— В архив это запишешь, разберу на запчасти.

Писк тихо пискнул.

На стене золотистыми буквами светилось название нового раздела:

«СЕМЬЯ».

В коридоре послышались голоса лекарей и грохот сапог.

— Нас уже ищут, сообщил Писк.

— Меня ищут. Ты ничего не знаешь.

— Писк располагает полной записью побега.

— Удали.

— Это память.

Грым посмотрел на него и усмехнулся.

— Ладно. Оставляй.

Писк забрался на подлокотник. Его манипулятор лёг поверх пальцев Грыма.

— Возвращаемся?

Грым развернул скрипучее кресло к выходу.

— Да друг возвращаемся.

Позади них в тёмном архиве хранились восемьдесят три часа голоса Кор-Дума.

Но теперь там оставалось место и для новых записей.

Для тех, которые им ещё только предстояло прожить.

Интерлюдия 4. Между дорогами

Месяц Валонар, 2003 г. Э.С.

Стальной Шпиль.

На следующий день Лекс проснулся от непривычной тишины. Никто не звал его к карте. Браслет молчал. Даже ремонтные молоты за стеной ненадолго стихли. Первым желанием было проверить сводки из Механоса и Стальгорна. Лекс потянулся к браслету, оставленному на тумбе, но Айрин, не открывая глаз, произнесла:

— Вот даже не думай.

— Я только хотел узнать время.

— Врёшь хуже Писка.

На полу стоял поднос с двумя мисками каши, хлебом и ягодным отваром. Каша успела остыть и схватиться серой коркой. Айрин попробовала ложку, поморщилась и подвинула миску Лексу.

— Ты Наследник. Тебе положено больше.

— А ты королева. Должна быть сильной, показывать пример для своего народа.

— А ещё я твоя жена и поэтому я могу распоряжаться твоей порцией.

Они разделили вторую миску и хлеб. Айрин рассказывала не о Жнеце и башнях, а о мальчишке, который таскал заряды и требовал расписку, и о трёх дворфах, удержавших рухнувшую подпорку одной цепью и такой руганью, что камень просто побоялся падать. Лекс слушал. И за долгое время не искал решение, не превращал услышанное в сводку. Просто слушал.

К полудню на центральной площади начали читать имена погибших. Их произносили по одному. Без званий и разделения на народы. Имя. Короткая пауза. Удар колокола. Лекс стоял рядом с Айрин и впервые не считал. Не переводил имена в число, а число, в оставшиеся силы. Когда всё закончилось, он не знал, сколько уже раз ударил колокол. А Айрин не стала напоминать.

В лазарете их встретил жаркий спор. Над койкой Грыма вращалась проекция узла крепления стального протеза. Писк доказывал, что он развалится при первом прыжке. Грым, что прыгать никто не собирается.

— Ты же все равно прыгнешь в какую ни будь яму, заметил Лекс.

— Ну не сразу же.

— Когда?

— Как только лекари отвернутся.

Лекс наклонился над проекцией. В приводе не хватало запаса на боковую нагрузку.

— Усиль подшипник и перенеси крепление выше. Иначе гильзу вывернет, когда возьмёшь молот.

Грым прищурился.

— А если молот не брать?

— Тогда это будет протез для кого-то другого.

Грым оскалился и велел Писку сохранить поправку. На соседнем ряду молодая драконида меняла повязку на руке Крэша. Почернение остановилось у локтя, но чешуя ниже стала матовой. Два пальца слушались. Остальные лишь дрожали.

— Достаточно, чтобы держать нож, сказал Крэш.

— Лекарь говорит иначе.

— Когда лекарь станет вождём, я выслушаю.

Драконида затянула повязку сильнее.

— Вождь сейчас опять занят глупостями, напомнила она, когда Крэш дёрнулся.

Лекс рассмеялся и на несколько мгновений перестал слышать стоны и скрип носилок.

Крэш показал клыки.

— Вот. Теперь ты похож на живого.

Серафиму Лекс нашёл в маленькой часовне на четвёртом уровне. На грубом столе горели свечи. Над ними висела золотая шестерня Бога-Механизма с погнутым зубцом. Эринния сидела у стены, прикрыв глаза и положив меч поперёк колен. Правое плечо перетягивала светлая повязка, из-под которой к шее уходила тонкая чёрная трещина. Золотые жилки вокруг неё мерцали медленно и неровно. Серафима меняла повязку на ладони. Свет под кожей был слабым, но ровным.

— Айрин сказала, что ты спасла её.

— Нет мы спасли друг друга.

— Всё равно огромное тебе спасибо.

Серафима завязала узел зубами.

— Ты поступил бы иначе?

— Нет.

— Тогда не превращай любовь в долг.

Лекс сел на перевёрнутый ящик. Некоторое время они смотрели на свечи.

— В Городе ты нашёл ответ? спросила Серафима.

— Нет только ключ. Ответа не было.

— Может, это и к лучшему.

— Обычно жрицы говорят нечто более ободряющее.

— Обычно жрицы уверены, что кто-то наверху уже знает правильный путь. Она подняла глаза на погнутую шестерню.

— Я больше не уверена ни в чём.

— И что же теперь?

— Теперь придётся всем выбирать самим.

В этих словах не было ни вызова богам, ни новой проповеди. Только усталость человека, переставшего ждать приказа с небес.

— Я пойду с тобой, сказала Серафима.

— Я ещё не составлял отряд.

— Значит, у меня есть время убедить тебя.

У стены тихо звякнул металл. Эринния открыла глаза.

— Я тоже пойду.

— Ты едва удержала щит.

— Ну удержала же.

Серафима улыбнулась. Лекс понял, что спорить с ними сейчас бесполезно. Позже, скорее всего, тоже.

Первый день закончился советами и разговорами у коек. Второй начался так же. Механос прислал расчёт запасов. Стальгорн, перечень бойцов, которых никак не мог отпустить. Клык потребовал боеприпасов, Шило, разведчиков, Грук, место в авангарде. Вместе с Айрин Лекс вычёркивал тех, без кого города не выдержат следующую атаку. К вечеру отряд сократился втрое.

Перед ужином Лекс и Айрин прошли по внутренней галерее. Он рассказывал о Городе Призраков, не о протоколах, а о бумажном кораблике, саде под куполом и мастере, продолжавшем работать спустя тысячелетия. И многом о том, что они видели в древнем городе. Айрин слушала, касаясь его плечом. У разбитого окна они остановились. Внизу горели окна мастерских. Кто-то ругался, кто-то пел, кто-то смеялся слишком громко для города, который накануне читал имена мёртвых.

— За два дня ты всего четыре раза посмотрел на браслет, сказала Айрин.

— Семь.

— Остальные три я не заметила.

— Поэтому они не считаются.

— Считаются. Но прогресс всё равно есть.

На второй вечер Лекс вернулся в командный центр. На столе лежала карта северных земель. Известная линия проходила через Ущелье Теней, огибала мёртвый форпост и обрывалась. Дальше Буря стирала старые дороги быстрее, чем Архитектор успевал сравнивать карты. Лекс положил рядом футляр с «Пепельной Вечностью». Серебристый свет лёг на проекцию.

— У ворот Города уцелевшая сеть распознала ключ.

«Подтверждаю».

— Значит, внешние элементы тоже могут его узнать. Мы всё это время пытались прочитать старую карту. Нужно спросить дорогу у того, что работает сейчас.

«Мощности браслета недостаточно для передачи сигнала на требуемое расстояние».

— Браслет и не будет передавать. Используй древний контур связи Шпиля. Браслет даст команду, ключ, последовательность опознания. Архитектор молчал почти две секунды.

«Гипотеза требует проверки».

— Именно этим мы и занимаемся.

По стенам пробежал слабый свет. Высоко над городом ожили уцелевшие кристаллические антенны. Стальной Шпиль отправил короткий импульс на север. Первый исчез в Буре. Второй вернулся искажённым эхом. После четвёртого Архитектор остановил перебор частот. Что-то ответило. Не голос и не сообщение. Автоматический повтор сигнала со служебной последовательностью. На карте появилась тонкая белая линия. Она прошла через Ущелье Теней, обогнула мёртвый форпост и остановилась за ним. Там вспыхнул знак, отсутствовавший на поздних картах.

«МАРШРУТНЫЙ РЕТРАНСЛЯТОР ВНЕШНЕГО ПЕРИМЕТРА. В РЕЖИМЕ ОЖИДАНИЯ».

Следом сразу возникла вторая строка:

«НАВИГАЦИОННЫЙ ВЕКТОР ДОСТУПЕН ПОСЛЕ ЛОКАЛЬНОЙ АВТОРИЗАЦИИ».

— Значит, это не переход. Только навигация.

«Подтверждаю. Назначение объекта, расчёт маршрута с учётом текущих изменений местности». Дальше снова лежала пустота. Но теперь у пустоты была граница и точка, от которой можно продолжить путь.

— Следующий участок пути получим уже там, сказал Лекс.

— Небольшой отряд пройдёт быстрее и не ослабит оборону городов. Запасы берём на худший срок. Резервный склад оставляем у границы Бури. До ретранслятора идём по белому вектору, дальше пересчитываем маршрут на месте. На карте появились люди, груз, связь и варианты отхода. Через час вместо трёх красивых дорог остался один несовершенный план.

Но он начинался у ворот Шпиля и впервые не заканчивался догадкой. «План основан на неполных данных», предупредил Архитектор.

— Других у нас нет и не будет.

«Вероятность достижения ретранслятора вполне допустима».

— Это комплимент?

«Нет. Это оценка».

— Разумеется.

Лекс сохранил расчёт и закрыл футляр. Белая линия осталась на карте, короткая, тонкая, недостаточная для победы, но достаточная, чтобы сделать первый шаг.

«Рекомендую продолжить расчёты утром».

Лекс посмотрел на дверь. За ней был Шпиль: раненые друзья, спорящие мастера, погнутая шестерня в часовне и комната, где его ждали.

— Хороший план.

Он выключил карту и пошёл домой.

Конец II Акта

Акт III: Последний рубеж

_

Глава 26. Выступление

Месяц Валонар, 2003 г. Э.С.

Стальной Шпиль. Северные ворота. Рассвет.

На рассвете третьего дня Грым учился ходить заново.

Стальной протез опускался на камень с коротким тяжёлым стуком. Следом за ним скрипели гидравлические приводы, дворф переносил вес, делал следующий шаг и весь ритм повторялся сначала. Стук. Скрип. Шаг. На седьмом шаге левая опора ушла в сторону. Грым качнулся, ударил навершием молота о землю и кое как удержался.

— Я же говорил: верхнее крепление тянет в сторону, сказал Лекс покачав головой.

— А я говорил, что ты можешь не повторять.

— От того, что я промолчу крепление не выровняется.

Писк остановился возле колена и выпустил тонкий сканирующий луч. Стальная гильза охватывала бедро выше свежей, но уже зарубцевавшейся раны, два коротких привода заканчивались широкой ступнёй из обрезка рессоры. Не нога, походная опора, за две ночи собранная из деталей трёх цехов.

— Смещение четыре целых две десятых миллиметра, сообщил Писк.

— Риск падения при боковой нагрузке очень высокий.

— Значит, боком ходить не буду.

— В бою направление нагрузки задаёт противник, заметил Лекс.

Грым посмотрел на него исподлобья.

— Ты пришёл помочь или окончательно испортить мне утро?

— Совмещаю.

Писк издал звук, подозрительно похожий на смешок. Грым ткнул в него пальцем, но дроид предусмотрительно отбежал подальше.

Во внутреннем дворе заканчивались сборы. Вместо западной башни торчал обломанный зуб, пролом закрывали брёвна и стальные фермы, на камнях темнели следы крови. Люди подтягивали ремни, взвешивали мешки, перекладывали заряды. После двух суток споров все слова уже были сказаны.

У стены уже стояли двадцать четыре походных мешка. Вчера их было больше семидесяти.

Механос предлагал сталкеров, Стальгорн, дворфов с тяжёлыми глушителями, Грук требовал, чтобы шли полсотни орков. Крэш, готов был вывести в поход весь прайд. Айрин и Лекс вычёркивали имена, пока от отряда, способного выиграть сражение, не остался малый, способный пройти дорогу.

Пять разведчиков. Четверо дворфов. Четверо орков. Шестеро драконидов.

И ещё пятеро, без которых сам поход терял смысл: Лекс, Грым, Крэш, Серафима и Эринния.

Против Грыма возражали дольше всего: два дня назад он потерял ногу. Но только он мог в поле, не отвлекая Лекса починить глушитель, разобрать древний ретранслятор и восстановить замки контейнера. Крэш, несмотря на искалеченную руку, чуял Пустоту раньше приборов и вёл шестерых драконидов. Без одного отряд остановил бы первый сломанный механизм, без другого, первая незамеченная засада.

Писк считал себя отдельно.

— Писк вам не груз, напомнил он, когда Лекс в третий раз пересчитал мешки.

— Тогда не садись на этот самый груз.

Дроид посмотрел вниз. Он действительно устроился на ящике с инструментами.

— Писк контролирует размещение и логистику.

— Разумеется.

На оружейном столе лежали импульсная винтовка и футляр с восемью патронами из звёздного железа. Слишком мало для войны, слишком много, чтобы тратить без необходимости. Рядом стоял заплечный контейнер с «Пепельной Вечностью», работу Кор-Дума закончил Грым. Под ладонью Лекса крышка отозвалась мягким серебристым теплом. Ключ был здесь.

За северными горами ждал ретранслятор, который мог дать им следующий участок пути. Всё остальное оставалось для них неизвестностью.

— Укладывается? спросил Кователь.

Он появился и подошёл бесшумно, хотя каждый его шаг обычно напоминал удар далёкого молота. На нём был всё тот же кожаный фартук, руки покрывали свежие следы ожогов. Бог ремесла выглядел как мастер, который не спал две ночи и не собирался признавать, что даже богам иногда требуется отдых.

— В допуске, ответил Лекс.

— Это я про ногу.

Грым немедленно выпрямился.

— Отлично укладывается.

— Я не тебя спрашивал.

Кователь опустился перед протезом и коснулся верхнего шарнира. По металлу прошла золотая линия, привод щёлкнул и встал на место.

— До ретранслятора точно дойдёт. Но это грубая замена, парень.

— Сломается, сам починю.

Бог-кузнец коротко кивнул.

— Вот теперь слышу мастера. Писк, следи за температурой гильзы. Дойдёт до красной отметки, останавливаете его хоть силой.

— Принято.

— Предатели, буркнул Грым.

— Не вскрывай в Буре без необходимости. Пока кристалл закрыт футляром, сеть видит только слабый отклик. Откроешь, можешь призвать не только ретранслятор.

— Архитектор предупреждал.

— Архитектор любит предупреждать после того, как человек уже решил сделать глупость.

«Это утверждение статистически неточно», отозвался браслет.

— Значит, слушаешь, усмехнулся Кователь.

«Постоянно».

Кователь хлопнул Лекса по плечу и ушёл к дворфам. У ворот лазарета Крэш разминал левую руку. Правая висела на перевязи, ниже локтя чешуя почернела, двигались лишь два пальца.

— Ослабь, кому говорю, потребовал Крэш.

Лекарь затянула ремень ещё сильнее. Возле Крэша стояли Кхар, Рах и Сайр, в доспехах, но с повязкой, шиной и сломанной ногой.

Крэш посмотрел на них по очереди.

— Нет.

— Мы ещё ничего не сказали, ответил Рах.

— Ваши мешки стоят у стены.

— Мы дошли до Города, сказал Кхар.

— Дойдём и теперь.

— Поэтому вы останетесь. Прайд потеряла тридцать бойцов. Если мы не вернёмся, кто научит молодых держать строй?

Крэш шагнул ближе, не позволяя боли изменить голос.

— Я приказываю вам жить. Кхар, щитовые группы на тебе. Рах, разведка и огневые связки. Сайр…

— А я? спросил Сайр.

— Молодые слишком серьёзные. Исправишь.

Кхар первым ударил здоровым кулаком по груди. Рах повторил. Сайр медлил дольше всех, затем всё-таки стукнул древком копья о камень.

— Прайд сохранит огонь, сказал Сайр.

Крэш повернулся к шестерым новым драконидам, ожидавшим у ворот.

— А вы идёте впереди, сказал Крэш.

— Если велю остановиться, останавливаетесь. Умирать не прикажу. Это и без приказа все умеют.

У длинного стола Молчун проверял карты. Рядом с разложенными листами мерцал кристалл связи. Изображение временами рассыпалось полосами, но суровое лицо Клыка оставалось узнаваемым. За его спиной виднелась карта Механоса, а кто-то беспрерывно таскал ящики с боеприпасами. Клык назначил Молчуна старшим среди пяти разведчиков и теперь в четвёртый раз объяснял маршрут до входа в Ущелье Теней.

— Белые отметки ставишь только там, где сможет пройти обоз, говорил он.

— Две насечки, безопасная вода. Три, укрытие. Перечёркнутый круг…

— Место, где Шило рассказывал шутки, ответил Молчун.

В глубине изображения появилось бледное лицо Шила.

— Опасная зона, уточнил он.

— Не перепутай.

Клык не улыбнулся. Даже отсюда было видно, что его правая рука всё ещё висит на перевязи.

— Обратный путь должен прочитать человек, который никогда не видел этих гор.

— Если будет этот обратный путь, тихо пробурчал Молчун.

— Именно поэтому он должен быть отмечен.

Лекс уже собирался подойти, когда заметил Серафиму и Эриннию.

Они вышли из боковой галереи вместе с Лирной. На Серафиме поверх дорожной одежды была лёгкая кольчуга, амулет Бога-Механизма светился слабо, но ровно. Плечо Эриннии перетягивал широкий ремень; из-под него к шее ползла чёрная трещина.

Лекс посмотрел на их мешки.

— Нет.

— Вы с Крэшем вместе репетировали? вздохнула Серафима.

— Я вычеркнул вас обеих.

— А мы сами вписали себя обратно, спокойно сказала Эринния.

Лекс повернулся к Лирне.

— Как лекарь, я запрещаю им идти, сказала богиня.

— Серафима истощила искру, эфирные каналы Эриннии повреждены. Но как человек, умеющий уважать живых, я понимаю их доводы.

Серафима опёрлась на посох.

— В лазаретах я подниму десять, может, пятнадцать раненых. Если ключ не дойдёт, скоро лечить будет некого, ни здесь, ни в Механосе, ни в Стальгорне. Вообще больше не где.

— Ты не знаешь, что он сработает.

— Ты тоже. Но идёшь, потому что нужен для авторизации. А я нужна, чтобы ты и остальные дожили до неё. На стене мы подарим Шпилю день. В дороге сохраним всем шанс на успех.

Лекс перевёл взгляд на Эриннию.

— Я чувствую Пустоту, сказала она.

— Их магия узнаёт во мне форму, созданную Нергал, и вязнет в моём щите. Поэтому я и остановила Жнеца.

— И каждый такой удар ломает тебя изнутри.

— Да. Но без меня он попадёт в тебя, Серафиму или Грыма. Шпилю нужно, чтобы вы дошли. Защитник не обязан стоять возле одной стены.

Лирна подняла руку.

— Условия мои. Серафима не тратит искру на то, что лечится простой перевязкой. Эринния не принимает удар без команды. Писк проверяет обеих на каждом привале. Трещина поднимается хотя бы на палец, возвращаетесь.

— Если ещё обратная дорога останется, заметила Эринния.

Лирна затянула ремень на её плече так резко, что девушка вздрогнула.

— Тогда остаёшься живой мне и всем назло.

— Принято.

Лекс видел их ранения и Шпиль, которому они понадобятся при новом штурме. Но оборона покупала лишь время. Поход должен был придать ему смысл.

— Идёте в середине. Эринния ставит щит по команде. Серафима не пытается исцелить весь отряд разом.

— Значит, мы идём? спросила Серафима.

— Идёте. Не отряд, а ходячий лазарет.

Серафима кивнула. Эринния подняла мешок.

С северной стены ударил короткий колокол.

До выхода оставался всего час и двадцать четыре человека нашли сорок причин задержаться: порванный ремень, разные крепления кристаллов, лишний ящик метательных зарядов весом как Писк, Грым и половина Крэша.

— Нужная вещь, заявил Грук из кристалла связи.

В мутной грани кристалла виднелась пасть Грука. Орк находился в Механосе; за его спиной сновали бойцы и грохотало орудие.

— Она замедлит нас, ответил Лекс.

— Зато врага остановит навсегда.

— Оставляем. Защитникам шпиля нужнее будет.

— Тогда возьми хотя бы половину.

— Грук.

— Четверть?

— Нет.

Два орка с сожалением потащили ящик обратно. Один оставил рядом походный мешок, которого не было в списке. Лекс посмотрел на него, затем на Грука.

— Нет.

— Тебя не было в окончательном составе.

— Ошибка писаря.

— Значит, ошибка Лекса.

— Ты нужен Механосу, сказал Лекс.

— Клык ранен, Шило едва держится на ногах. Если связь снова оборвётся, кто удержит орков возле южного моста?

— Найдёшь другого крикуна.

— Такого громкого нет.

— Вот теперь говоришь правильно, фыркнул орк.

По приказу Грука мешок унесли. Другой орк протянул Лексу зазубренный широкий нож.

— Возьми.

— У меня есть нож.

— Этот орочий.

— И чем он отличается?

— Если твой сломается, орочий сможет над ним посмеяться.

Лекс принял клинок.

— Верну.

— Лучше вернись сам. Нож я и новый найду.

Грук поднял кулак. Лекс коснулся костяшками холодной грани кристала.

Молчун положил рядом с картой моток тонкого белого шнура.

— Из Механоса передали состав пропитки. В обычном тумане шнур видно на двадцать шагов. В Буре ещё не проверяли.

— Если колонну разделят, растягиваете между людьми, добавил Шило из кристалла.

— Полезно.

— Я тоже иногда удивляюсь собственной полезности.

Грук уступил место Клыку. Молчун протянул Лексу карту.

— До Ущелья дорога сохранилась. Дальше, старые отметки. У первой арки Буря стала плотнее.

— Следы?

— Гончие, Ткачи, костяные твари. Но ни один след не пересёк белую линию ретранслятора.

— Избегают её?

— Или ждут, пока по ней кто-нибудь пойдёт.

— Я предпочитаю первый вариант. Поэтому почти уверен, что верен второй.

Лекс убрал карту за пазуху.

— Связь?

— До Ущелья, кристаллы. Внутри скалы съедят половину дальности. За форпостом не обещаю ничего.

— Значит, докладываем с каждой высокой точки.

— И оставляем метки, сказал Клык.

— По которым мы обязательно вернёмся.

Клык пристально посмотрел на него и кивнул. Связь погасла. Пожать ему руку было невозможно, и это ощущалось хуже любого прощания.

Писк объявил каждый пятый мешок перегруженным и начал выбрасывать лишнее сам.

Первой на камни полетела чугунная сковорода.

— Она нужна! рявкнул один из орков.

— Лишняя масса. Боевая ценность не установлена.

— На ней можно жарить мясо.

— Мясо отсутствует.

— Тем более нужно найти.

Серафима отдала сковороду повару.

— Сохрани до нашего возвращения.

Эринния наблюдала, как Писк избавляет отряд от второй кружки Грыма и трёх запасных топоров.

— Почему они берут вещи, которые только добавляют тяжести? спросила она.

— Потому что дорога страшнее, когда признаёшь, что всего не возьмёшь. Поэтому люди тащат с собой хотя бы кусочек дома или того, что им ближе всего.

Эринния коснулась маленького кармана на поясе.

— У тебя тоже есть?

— Свеча из часовни.

— А у меня ложка Агафьи.

Серафима посмотрела на неё.

— Ты взяла ложку?

— Агафья велела вернуть её, когда научусь есть нормально.

— Это не кусочек дома. Зато дорогой мне подарок.

— У неё все подарки такие.

Серафима тихо рассмеялась. На мгновение двор стал просто местом, где кто-то взял с собой что-то памятное. Лекс закрепил контейнер за спиной. «Пепельная Вечность» отозвалась теплом и затихла.

«Фиксация надёжна», сообщил Архитектор.

— Проверка маршрута.

Белая линия пересекла двор, прошла сквозь ворота и исчезла в серой пелене.

«Направление до маршрутного ретранслятора подтверждено. Оценка времени невозможна».

— Очень полезное уточнение.

Писк проверил замки и цепко вскарабкался по ремням на плечо Грыма. Дворф сделал ещё три шага. Протез стучал ровнее, возле гильзы проступала испарина.

— Болит? спросил Лекс.

— Где?

— Грым!

— Терпимо.

— Это не ответ.

— Ну так себе. То болит то нет.

Лекс увидел его лицо и решил промолчать. У каждого здесь была причина не послушаться. Главное, чтобы у тех, кто идёт этих причин хватило до конца дороги.

Снова ударил колокол. Ворота начали открывать. Люди откладывали инструменты и подходили к северной стене. Раненые выбирались из лазарета, дети протискивались между взрослыми. Дворфы вставали рядом с орками, ингрийцы — с драконидами. На галерее появились Ирэн и Лирна. Кователь остался у горна, но белое пламя в кузнице поднялось выше.

Двадцать четыре человека и маленький дроид готовились уйти. Тысячи оставались ждать.

Лекс увидел Айрин у внутренней арки. Облегчённая броня не давила на живот, корона лежала поверх распущенных волос. Встретившись с ним взглядом, она отпустила начальника стражи.

— Пять минут, сказала она.

— Колонна уже готова.

— Значит, подождёт немного.

Айрин увела его в проход между стеной и воротной башней. Стражники отвернулись. Сквозь бойницу дорога исчезала в Буре.

Все слова, «береги себя», «не рискуй», они уже говорили перед каждым походом, который мог стать последним. Сильнее от повторения они не становились. Айрин провела пальцами по его лицу, будто запоминая заново.

— За эти два дня я начала привыкать, что ты снова здесь, рядом, сказала она.

— Хорошая привычка?

— Очень. Теперь без тебя будет опять одиноко.

Лекс накрыл её ладонь своей.

— До ретранслятора меньше двухсот километров.

— Не говори со мной расстояниями.

— Других сроков нет.

— Тогда не говори сроками.

Она попыталась улыбнуться, но не смогла выдавить из себя улыбку.

— Скажи мне правду.

За стеной белая линия уходила туда, где заканчивались карты. Лекс мог перечислить всё, что они сделали правильно, но Айрин спрашивала не об этом.

— Я не знаю, что будет после ретранслятора, сказал он.

— Не знаю, сколько времени займёт дорога и откроет ли ключ то, что мы ищем. Знаю только, что мы подготовились настолько хорошо, насколько смогли.

— А вернёшься?

— Если у нас всё получится, тогда да.

— Лекс.

Он замолчал.

Айрин опустила его ладонь на живот. Ребёнок толкнулся почти сразу.

— Если я всё же не вернусь…, начал Лекс.

— Назови его Алексеем. И расскажи ему. Расскажи, кем был его отец.

— Ты сам расскажешь.

— Айрин…

— Ты вернёшься.

Её пальцы сжались на его запястье.

— Ты обещал мне это, когда мы стояли на смотровой площадке. Ты обещал, когда надевал кольцо. Ты всегда выполняешь свои обещания.

— Не всегда.

— Это не тот случай, когда тебе вообще разрешено спорить.

Она говорила твёрдо, почти сердито, только глаза блестели от влаги. Лекс поцеловал её. Цепочка на шее нагрелась, напоминая: другой человек всё ещё существует и будет ждать. Айрин прижалась лбом к его лбу.

— Я люблю тебя, сказал Лекс.

— Знаю.

— Это всё?

— Нет.

Она наконец улыбнулась сквозь слёзы.

— Я тоже очень тебя люблю. Но если ещё раз заставишь меня ждать у этих ворот, я найду способ запереть тебя в Шпиле.

— Архитектор поможет выбрать замок.

«Не подтверждаю», немедленно отозвался браслет.

Айрин тихо рассмеялась.

— Даже он тебя боится.

— Это оценка, а не страх.

— Разумеется.

Она вытерла щёку и снова стала королевой, хотя Лекс всё ещё видел под короной усталую, испуганную женщину.

— Обязательно возвращайся.

— Вернусь.

На этот раз он сказал без оговорок.

Айрин кивнула и первой вышла из прохода.

Колонна уже построилась. Впереди стояли Крэш и шесть драконидов. За ними, Молчун с двумя разведчиками. Затем Лекс и Грым. Четверо дворфов распределили между собой складные глушители и запасные кристаллы. Орки несли основную часть продовольствия и всё-таки сумели спрятать несколько лишних зарядов. Писк сообщил об этом Лексу, но тот решил больше не задерживать выход. Серафима и Эринния заняли место в середине, как было приказано. Арьергард замыкали два оставшихся сталкера, орк и дворф с последним глушителем.

Двадцать четыре. Писк. Ключ. Лекс прошёл вдоль строя.

Он не произносил речи. Люди, стоявшие перед ним, уже выбрали свою дорогу. Обещать победу означало бы солгать. Напоминать о долге, оскорбить тех, кто уже пал на стенах городов.

— До ретранслятора идём по белому вектору, ещё раз повторил он.

— Крэш определяет темп авангарда. Молчун отмечает обратную дорогу. В Буре никто не отходит от шнура дальше, чем на два шага. При потере связи не ищем друг друга в одиночку: останавливаем колонну и ставим круг. Наша задача не уничтожить всё, что встретится на пути. Наша задача просто дойти.

Он посмотрел на Серафиму и Эриннию. Потом на протез Грыма, на почерневшую руку Крэша, на лица всех добровольцев.

— Если придётся выбирать между боем и дорогой, выбираем дорогу. Если между грузом и человеком, человека. Если я не смогу нести контейнер, его берёт следующий, а меня тащите отдельно: для авторизации я всё ещё понадоблюсь. Пока отряд способен двигаться, задача не провалена.

Грым нахмурился.

— А если на ногах останется только Писк?

— Писк сильный, ответил дроид.

— Значит, у вас есть запасной план, сказал Шило из кристалла связи, установленного возле Айрин.

Несколько человек рассмеялись. Напряжение отпустило совсем немного, ровно настолько, чтобы стало возможно вдохнуть.

Крэш поднял здоровую руку.

— Авангард, вперёд.

Северные ворота раскрылись полностью. За ними лежала дорога, покрытая серым пеплом. Слева поднимались чёрные склоны, справа уходили вниз разбитые террасы. Буря висела впереди плотной стеной. На её фоне белая линия казалась тоньше нити.

Дракониды вышли первыми.

Молчун задержался у порога, провёл мелом первую черту на камне и шагнул следом. Орки поправили мешки. Дворфы подняли свои глушители.

Грым опустил протез на дорогу.

Стук.

Перенёс вес.

Скрип.

Сделал шаг.

— Нормально, сказал он, не оборачиваясь.

— Я ничего тебя не спрашивал, ответил Лекс.

— Но собирался же.

Писк устроился на его плече и развернул сканер к Буре. Лекс шагнул за ворота. Контейнер с «Пепельной Вечностью» мягко нагрел спину. Белая линия на браслете вспыхнула ярче и двинулась вместе с ним.

По обе стороны ворот стояли люди. Никто не кричал. Никто не желал лёгкой дороги. Дворфы ударяли кулаками по нагрудникам. Орки поднимали оружие. Дракониды выпускали из ноздрей короткие струи дыма. Люди просто называли имена уходящих.

Не все знали каждого. Имена передавались от одного к другому, как огонь.

— Молчун.

— Грым.

— Серафима.

— Эринния.

— Крэш.

— Лекс.

После чтения погибших это звучало почти невыносимо. Но сейчас за каждым именем шёл шаг, и человек, которому оно принадлежало, оставался жив.

Серафима остановилась у порога, оглянулась на часовню, видневшуюся через двор, и коснулась амулета. Не перекрестилась, не попросила богов о защите. Только приложила пальцы к золотой шестерёнке, а затем прикоснулась к плечу Эриннии.

— Готова?

Эринния посмотрела на дорогу.

— Нет.

— Я тоже.

— Тогда почему идём?

— Потому что готовность иногда приходит после первого шага.

Они вышли вместе.

Когда арьергард миновал ворота, цепи заскрежетали. Створки начали сходиться. Лекс всё-таки не выдержал и обернулся.

Айрин стояла под аркой. Одна ладонь лежала на животе, вторая была поднята. Рядом на высокой подставке светился кристалл связи. В трёх его гранях виднелись Клык, Шило и Грук там далеко, в Механосе, среди грохота продолжающейся обороны. Возле Айрин стояли Лирна, Ирэн, раненые дракониды и люди, которым предстояло удерживать Шпиль без тех, кто уходил.

Лекс поднял руку в ответ. Между створками осталась узкая полоса света. Потом исчезла и она. Ворота закрылись. Впереди Крэш остановился, втянул воздух и нахмурился.

— Что? спросил Лекс.

— Пепел. Камень. Старый лёд. Пока больше ничего.

— Это хорошо?

— Это начало нашего пути.

— Нам не привыкать. Отозвался Лекс.

Крэш повернулся к северу. Колонна двинулась вверх по дороге. Грым шёл рядом с Лексом. Стальной протез ритмично стучал по камню. Писк сидел на его плече, поворачивая линзу сканера из стороны в сторону. Серафима и Эринния держались в середине строя; свет амулета и золотых жилок едва различимо отражался на белом шнуре. Стальной Шпиль медленно исчезал за спиной. Сначала пропали стены и ворота. Последней растворилась в Буре вершина центральной башни.

Через несколько сотен шагов Молчун поднял руку. Колонна остановилась. Он опустился возле придорожного камня и провёл мелом вторую черту. Белый след проступил ярко, но почти сразу ветер швырнул на него горсть пепла.

Молчун смахнул серую крошку рукавицей. Черта появилась снова, тоньше прежнего.

— Плохо держится, сказал он.

— Значит, черти жирнее, ответил Лекс.

Молчун посмотрел назад. Шпиля уже не было видно.

— Хорошо если поможет.

Он поднялся и пошёл вперёд. Белая линия на браслете Лекса продолжала гореть, но теперь позади оставалась метка, которую Буря пыталась стереть.

Они ещё не дошли до Ущелья, а обратную дорогу уже приходилось отвоёвывать.

_________________________________________________________________________________________-

Мой ТГ канал в котором будут собраны песни, легенды, арты. и то что не вошло в книги по той или иной причине: https://t.me/Ashen_path

Глава 27. Засада в Ущелье Теней

Месяц Валонар, 2003 г. Э.С.

Ущелье Теней. День после выхода из Стального Шпиля.

К первой каменной арке они подошли на рассвете.

Ночь отряд провёл под нависающим карнизом, вжавшись в скалу и не разжигая огня. Спали по очереди, оружия из рук никто не выпускал. Пепельная Буря дважды накрывала укрытие так плотно, что белый шнур между часовыми исчезал на расстоянии вытянутой руки. К утру ветер ослаб, но легче от этого не стало. Серая пелена впереди разошлась, и в ней проступили две отвесные стены.

Они поднимались выше границ Бури и сходились кверху почти вплотную. Между ними оставался проход шириной в двадцать шагов. Наверху, далеко над головами, тянулась бледная полоска неба. Солнечный свет достигал дна, уже не неся в себе и толики тепла.

Молчун остановился у первой опорной арки, смахнул с камня пепел и провёл мелом короткую черту. Потом вбил рядом тонкий стальной штырь и обвязал его концом белого шнура.

— Мел засыплет, объяснил он.

— Железо останется.

— Если этот чертов туман не разъест железо, буркнул Грым.

Он стоял, перенеся вес на здоровую ногу. За ночь край стальной гильзы натёр кожу выше культи, и теперь каждый шаг начинался с почти незаметной паузы. Писк сбежал с его плеча, обогнул протез и поднял сканер.

— Температура верхнего крепления повышена на девять градусов.

— До красной метки ещё далеко.

— Но всё же стало ближе.

— Вот когда станет совсем близко, тогда и поговорим.

Писк недовольно защёлкал, но спорить с упрямым другом перестал. Он перебежал к основанию арки, цепляясь тонкими лапками за неровности, и забрался на выступ высотой в человеческий рост. Дальше камень становился гладким. Дроид вытянул шею, попытался найти опору, не нашёл и вернулся ниже.

Лекс смотрел на тёмный проход. На браслете белый вектор уходил прямо между стенами. До маршрутного ретранслятора оставалось меньше двухсот километров, но расстояние уже ничего не значило. Ущелье могло отнять час. Могло и день. В Буре время жило по своим особенным правилам.

Он снял перчатку, коснулся замка металлического футляра на поясе. Восемь слабых серебристых откликов. Все на месте.

За спиной одного из орков покачивался тяжёлый цилиндр под промасленным чехлом, та самая складная турель, которую несколько недель назад сильваны принесли в одном из чёрных ящиков из тайного хранилища Древних. Она была лишь одной из множества доставленных ими находок: вместе с ней в Стальной Шпиль прибыли импульсные винтовки, компактные пулемёты, гранаты с кристаллическими вставками, складные силовые щиты и контейнеры с патронами из звёздного железа. Большую часть оружия удалось приспособить сразу, но турель не отвечала на команды: привод заклинило, а кольцо кристаллической оправы оказалось треснутым. Пока Грым собирал протез, он, Писк и мастера Шпиля восстановили механизмы и настроили кристаллический фокусирующий узел по принципу тяжёлой М-7, а перед выходом Кователь собственноручно заварил трещину в оправе.

Писк коснулся крепёжного ремня манипулятором.

— Турель закреплена. Накопитель заряжен полностью. Четыре незарегистрированных метательных заряда у орков также закреплены.

Орк, нёсший цилиндр, недовольно покосился на дроида.

— Они были зарегистрированы в моей душе.

— Душа не является ведомостью.

— После ущелья поспорите, сказал Лекс.

— Построение не менять, приказал Лекс.

— Крэш, задаешь темп группы. Молчун, разведчики не уходят дальше прямой видимости. Дворфы держат глушители наготове, но без команды не включать. Световые кристаллы наружу.

По колонне пробежало волнение. На ремнях и нагрудных пластинах загорелись белые точки. Их свет не разгонял сумрак, лишь обозначал стоящих в колонне.

Крэш первым шагнул под арку. Правая рука всё так же лежала на перевязи. Здоровой он держал короткое копьё. Шестеро драконидов разошлись за ним веером, насколько позволял узкий проход.

За ними двинулись Молчун и двое разведчиков. Потом Лекс с Грымом. Серафима и Эринния остались в середине, между орками с припасами и дворфами, нёсшими складные глушители. Ещё двое разведчиков замыкали колонну.

Под сводом арки ветер стих.

Лекс услышал стук протеза Грыма, шорох подошв по песку и даже собственное дыхание. Больше ничего. Даже эхо не возвращало звуки. Звук уходил в стены и обратно уже не возвращался.

Через сотню шагов пепел под ногами сменился мелкой чёрной крошкой. Ещё через сотню исчезла и она. Дно ущелья оказалось чистым, словно тут кто-то его начисто вычистил и по нему никто никогда не ходил и сюда не падала ни одна песчинка. Молчун несколько раз приседал возле трещин, проверял камень и молча поднимался.

— Следы? спросил Лекс.

— Вообще никаких.

— И что это значит для нас?

Разведчик провёл пальцем по гладкой поверхности.

— Здесь даже у камня должны быть следы.

Крэш внезапно остановился. Шестеро драконидов замерли вместе с ним.

— Что? тихо спросил Лекс.

Крэш не ответил. Он втянул воздух раз, второй, повернул голову к левой стене, затем к правой. Ноздри дрогнули.

— Нет ничего.

— Мы видим, сказал Грым с раздражением.

Крэш обнажил клыки.

— Не вижу. Не чую. Камень пахнет пылью. Люди, потом и железом. Дворф, чем-то горелым и маслом.

— Какой именно дворф? спросил Грым.

— Все.

Никто не усмехнулся.

Крэш медленно развернулся, продолжая принюхиваться.

— Но между нашими запахами нет других. Нет старой воды в трещинах. Нет лишайника. Нет даже зверя, который умер здесь сто лет назад. Только мы. И пустое место вокруг.

Лекс вспомнил Равнины. Там Пустота тоже так же начиналась. Сначала мир терял запах. Затем цвет. Затем вообще признаки какой-либо жизни.

Писк спрыгнул с камня и подбежал к Эриннии. Сканер провёл по её плечу. Чёрная трещина под ремнём не расширилась, но золотые жилки на шее вспыхивали в неровном ритме.

Эринния приложила два пальца к коже.

— Здесь есть что-то, сказала она.

— Или кто-то.

— Направление? спросил Лекс.

Она закрыла глаза. Несколько мгновений слушала то, чего остальные не слышали, потом посмотрела вверх.

— Везде. Вокруг нас.

Лекс поднял кулак. Колонна остановилась.

— Удвоить бдительность. Передний и задний дозор, по одному человеку ближе к строю. Глушители снять с креплений. Оркам распределить припасы так, чтобы руки были свободны. Никто не касается стен.

— Почему это? спросил один из молодых дворфов.

По камню возле его плеча медленно проползла его собственная тень.

Световой кристалл на груди дворфа не двигался. Тень скользила вверх.

— Потому что в стенах нас уже ждут, ответил Молчун.

Он вскинул винтовку.

Тень остановилась.

На одно мгновение ущелье стало совершенно спокойным. Потом чёрный силуэт рванулся по стене и исчез в трещине.

— Круг! приказал Лекс.

Отряд сомкнулся. Дракониды развернулись к стенам, орки опустили мешки и обнажили топоры. Дворфы раскрывали глушители прямо на земле. Металлические лепестки расходились с сухим щелчком, кристаллы внутри набирали тусклый синий свет.

Писк издал резкий сигнал.

— Множественное движение. Стены. Пол. Верхний край. Число целей не определяется.

— Ну конечно, сказал Грым, снимая с плеча молот.

— А я уже боялся, что прогулка будет чересчур скучной.

Сначала завыло ущелье.

Звук пришёл не с одной стороны. Он поднялся из-под ног, сорвался со стен и ударил сверху, низкий, вибрирующий, слишком низкий для живого горла. По камню побежали трещины. У одного разведчика кровь побежала из уха.

Из боковых расселин хлынули чёрные тела. Белёсые глаза. Длинные пасти оставались сомкнутыми. Гончие Пустоты, как и прежде, не издавали ни звука; вой сопровождал их, но рождался как будто вне их тел. Когти цеплялись за отвесную стену так же легко, как за землю. Твари бежали по стенам, по дну ущелья, не мешая друг другу.

Вместе с ними ожили тени.

Двумерные силуэты отделялись от скал и текли навстречу. Они не заслоняли свет, они поглощали его. Там, где проходила Глубокая Тень, белые кристаллы тускнели, а иней расползался по камню.

— Глушители! крикнул Лекс.

Четыре устройства включились почти одновременно. Дворфы направили раскрытые лепестки к стенам, оставив между полями узкий коридор для Серафимы и Эриннии. Воздух толкнуло невидимой волной. Золотые искры над плечом Эриннии дрогнули на границе мёртвых зон, а ближайшие Тени стали плотнее, будто их придавило к поверхности.

Винтовки и арбалеты ударили по ним. Болты прошивали чёрные силуэты и звенели о камень. Обычные пули оставляли рябь, но не останавливали то, что не имело плоти. Оружие было более-менее эффективно только против гончих.

Первая Гончая прыгнула на Крэша. Он встретил её копьём, отвёл пасть в сторону и выдохнул пламя. Огонь прокатился вдоль стены. Гончая вспыхнула, ударилась о землю, но продолжила ползти, пока один из драконидов не размозжил ей череп.

Огонь или свет от него обжёг и Тени. Они сжались, на секунду потеряли в скорости.

— Световые заряды! Бить перед ними, не в них! крикнул Молчун.

Белые вспышки разорвали сумрак. Несколько Теней сорвало со стены. Они рассыпались клочьями чёрного дыма, но на их месте появились новые.

И тогда сверху потекла тьма. Она спустилась между двумя уступами тонкой струёй, коснулась земли и поднялась перед отрядом. Сгустки мрака собрались в мощные плечи, длинные руки, когти. По не-телу пульсировали багровые жилы. Лица не было. Только два уголька, горевшие там, где должны были находиться глаза.

Крэш отступил на полшага. Не от страха, чтобы принять удар здоровой рукой.

— Архитектор пустоты, произнёс он.

Теневой Клинок повернул к нему голову.

— Потомок слабого прайда, прошелестел он.

— Ты носишь уже мёртвую руку и всё ещё называешь себя вожаком.

Крэш направил копьё ему в грудь.

— Попробуй подойди. Тогда и проверим, сколько рук нужно, чтобы убить тень.

Багровые угольки переместились к Лексу. Мор'Тал увидел контейнер за его спиной, и тьма вокруг когтей стала гуще.

— Наследник. Услышь меня ты идёшь туда, куда не следует. Развернись. Оставь ключ. Или я разверну тебя сам.

Лекс поднял импульсную винтовку.

— Мы идём туда куда шли, и не тебе нам указывать.

Мор'Тал рассмеялся. Смех не прозвучал в воздухе, он возник сразу внутри головы.

— Тогда идите, переступая через трупы своих мёртвых товарищей.

Он исчез.

Лекс успел увидеть движение только потому, что багровые жилы на мгновение вытянулись в одну линию. Мор'Тал прошёл сквозь первый строй. Копьё Крэша рассекло пустоту. Драконид справа от него взмахнул клинком, его клинок тоже не встретил сопротивления.

Теневой Клинок возник рядом с разведчиками.

Один человек только и успел повернуть голову. Когти вошли ему под ключицу и вышли со спины. Мор'Тал не остановился. Он прошёл сквозь тело, словно оно было иллюзорным. Разведчик упал уже мёртвым с посеревшим лицом.

Вторым оказался драконид, бросившийся закрыть середину строя. Тёмная ладонь коснулась его груди. Чешуя покрылась инеем. Драконид сделал ещё шаг, поднял топор и рухнул. Из пасти вырвался белый пар.

Двое за одно короткое мгновение.

Лекс выстрелил обычным патроном. Синий импульс пробил грудь Мор'Тала и расколол камень за ним. Теневой Клинок даже не обернулся.

Футляр на поясе вдруг показался тяжелее всей винтовки.

— Грым! крикнул Лекс.

— Уже!

Дворф сбросил молот, опустился на здоровое колено и дёрнул за кольцо на цилиндре, который нёс орк. Три складные опоры ударили в камень. Верхняя крышка разошлась, поднимая кристаллическую оправу.

Турель раскрылась. Кристаллическая оправа поднялась над корпусом и замерла между стальными рёбрами.

Писк спрыгнул с плеча Грыма, пронёсся между ног воинов, взобрался по опоре и вонзил соединительный штырь в разъём.

— Наведение принято. Цели не любят свет.

— Умный какой, прорычал Грым.

— Работай!

В глубине оправы вспыхнул кристалл. Из него ударил тонкий бело-голубой луч, слишком ровный для заклинания и отдалённо напоминающий лазер, хотя рождался он не светом земной машины, а выбросом энергии из кристалла. Луч прочертил стену, перерезал Глубокую Тень и оставил на камне раскалённый след. Чёрный силуэт выгнулся беззвучно и распался. Оправа повернулась. Второй короткий импульс снял Тень с пола. Третий прожёг голову Гончей.

Писк управлял огнём короткими движениями линзы. Он выбирал цели, которые уже начали уплотняться в поле глушителей, и не тратил заряд на тех, кто оставался ещё неосязаемым.

— Левый фланг, два шага! сообщил он.

Орки развернулись вовремя. Три Гончие прыгнули из расщелины. Первая получила топор в пасть. Вторую отбросило выстрелом. Третья проскользнула под лезвием и вцепилась воину в горло. Он ударил её рукоятью, ещё раз, но челюсти так и не разжались. Оба упали.

Крэш выдохнул пламя поверх них. Гончая забилась, обуглилась. Орк уже не двигался.

— Не дать им себя укусить! рявкнул Крэш.

— Даже царапину после боя сразу показывать лекарю!

Справа Глубокая Тень прошла под ногами дворфа, державшего первый глушитель. Его сапоги покрылись инеем. Дворф пошатнулся и обеими руками прижал устройство к земле, не позволяя полю погаснуть.

— Кристалл уходит в перегрузку! крикнул он.

Грым повернул голову.

— Сбрось внешнее кольцо!

— Не могу заклинило!

Тень поднялась по его телу. Металл на доспехе стал белым. Дворф успел вытолкнуть глушитель к товарищу, прежде чем чёрный силуэт сомкнулся на его груди. Он упал рядом с устройством. Пальцы остались на рычаге.

Серафима рванулась к нему.

— Нет! приказал Лекс.

Она остановилась. Упавший уже не дышал. Серое пятно на лице не оставляло места для сомнения что ему уже не помочь.

Серафима сжала посох так, что побелели пальцы, и повернулась к живым.

— Кто ранен в середину! Я не пойду за теми, кого уже нельзя вернуть!

Эти слова дались ей очень тяжело.

Лекс выбил обычный магазин. Пальцы сами нашли металлический футляр. Восемь патронов лежали в два ряда. Он взял первый.

— Не промахнись, сказал Грым.

Лекс захлопнул затвор, включил эфирное зрение.

Боли как таковой уже не было, это ощущалось только как нагрузка на разум. Камень потерял цвет. Люди стали тусклыми контурами, глушители, четырьмя дрожащими синими узлами. Глубокие Тени растянулись по стенам чёрными провалами. Мор'Тал почти исчез.

Почти. От его не-тела тянулись багровые нити. Они уходили вверх, за скалы, дальше самого неба. В местах, где Теневой Клинок собирался коснуться живого, нити стягивались и на долю мгновения делали его осязаемым. Мор'Тал рванулся к Эриннии.

— Сейчас! крикнул Лекс.

Она не поставила щит. Вместо этого отступила, заставляя Теневого Клинка вытянуть руку. Багровые нити сошлись в направлении плеча.

Лекс нажал на спуск.

Выстрел звёздного железа прозвучал иначе, короче и тяжелее. Серебристый стержень вошёл в плечо Мор'Тала. Тьма вокруг него вспыхнула изнутри. Теневой Клинок отшатнулся, и по ущелью прокатился вой, от которого со стен посыпалась каменная крошка.

Впервые за всё время его небытия у Мор'Тала появилась рана.

Серебристая трещина разошлась по не-телу и тут же начала закрываться. Но закрывалась она очень медленно.

— Звёздное железо, прорычал он.

Багровые глаза вспыхнули ещё ярче.

— Но у тебя ведь мало патронов, человек. А я не один.

Он взмахнул когтями. Тени ударили одновременно с двух стен. Передний глушитель захлебнулся синими искрами. Кристалл внутри треснул и погас. Поле провалилось. Глубокие Тени хлынули в разрыв.

— Кристалл! заорал Грым.

Один из дворфов уже тащил запасной, но между ним и устройством растеклась чернота. Драконид шагнул вперёд, заслоняя товарища. Тень коснулась его бока. Он взревел, рубанул по ней топором, сорвал запасной кристалл с крепления на поясе дворфа и толкнул его к погасшему устройству. Вторая Тень поднялась у него за спиной. Драконид уже не увидел её. Крэш увидел. Он бросил копьё здоровой рукой. Оружие прошло сквозь силуэт, но световой кристалл на древке вспыхнул прямо внутри него. Тень дёрнулась. Драконид успел развернуться, но с уступа уже прыгнула Гончая.

Удар свалил его на камень. Белесые глаза оказались над самым лицом. Он удерживал пасть обеими руками, когти царапали чешую. Вторая Гончая вцепилась ему в бок.

Крэш выдохнул огонь. Пламя накрыло всех троих.

Гончие отскочили, горящие. Драконид попытался подняться. Чёрное пятно от укуса уже расползалось по груди. Он посмотрел на Крэша и всё понял раньше остальных.

— Вожак...

Крэш оказался рядом. Здоровая ладонь легла на его затылок.

— Прайд помнит.

Огонь ударил в упор.

Лекс отвернулся лишь на миг. Этого хватило, чтобы Мор'Тал исчез из эфирного зрения.

— Сзади! крикнула Эринния.

Когти прошли возле горла. Воздух обжёг холодом. Лекс рухнул на колено, перекатился и вскинул винтовку. Спуск щёлкнул впустую: первый стержень уже покинул патронник, а обычный магазин лежал на камнях. Мор'Тал снова стал дымом.

Лекс выдернул второй патрон из открытого футляра. Теневой Клинок шагнул ближе, не торопясь. Он хотел дождаться, пока человек закончит перезарядку. Хотел показать, что это уже ничего не изменит.

Эфирное зрение всё ещё давило на разум. Лекс увидел, как багровые нити собираются вокруг когтей. Он выстрелил раньше, чем Мор'Тал успел нанёсти удар.

Второй стержень вошёл в середину груди. В не-теле открылась дыра с серебристыми краями. За ней на мгновение показалась стена ущелья.

Мор'Тал отлетел назад и растёкся кляксой по камню. Багровые жилы судорожно пульсировали вокруг пробоины.

— Два, произнёс он.

— У тебя их осталось ещё меньше.

Грым добрался до погасшего глушителя. Протез скользнул по инею. Дворф упал на бок, выругался и пополз дальше, волоча стальную ногу. Писк на секунду отвлёкся от турели и повернул к нему собственную линзу.

— Верхнее крепление достигло красной отметки.

— Сейчас не время!

— Красная отметка не учитывает время.

— Тогда выруби её!

Писк послушался буквально. Привод протеза замер. Грым ударился подбородком о камень.

— Писк!

— Кователь приказал остановить вас что бы ни стало даже силой.

Грым, лёжа, дотянулся до глушителя. Подтянул к себе брошенный драконидом запасной кристалл, выбил из гнезда осколки старого и вдавил новый в посадочное гнездо.

— Включай, жестянка!

— Протез или глушитель?

— Глушитель, мать его!

Синее поле вернулось. Тени в разрыве замедлились.

Два орка одновременно бросили к правой расселине два из четырёх спрятанных зарядов. Один успел крикнуть остальным пригнуться. Взрывы слились. Уступ обрушился, похоронив под камнем несколько Гончих и перекрыв узкий лаз. Вторая трещина осталась открытой, но теперь Крэш держал её один. Он отбросил порванную перевязь, прижал бесполезную правую руку к груди и выжигал тварей короткими выдохами, экономя пламя.

Слева строй дрогнул.

Глубокая Тень вынырнула из-под мёртвого дворфа и коснулась орка. Тот закричал, рухнул, обхватив себя руками. От его кожи пошёл пар, губы посинели. Товарищ схватил его за ремень и потащил в середину.

Сверху посыпались камни. Один из них ударил дворфа по бедру. Нога подвернулась, и он исчез под обломками до пояса. Второй дворф бросил глушитель, чтобы вытащить его.

— Не бросать глушители! рявкнул Грым.

— Его раздавит!

— Подай устройство мне!

Грым поймал глушитель, поставил рядом с собой и удержал сразу два контура. По его лицу стекал пот. Под гильзой протеза темнела кровь.

Серафима опустилась возле раненого орка. Амулет вспыхнул слабым янтарным светом. Она прижала ладони к его груди, и по посиневшей коже прошла золотая волна. Иней отступил не весь, но дыхание вернулось.

— Держи его в тепле, приказала она.

— Не давай уснуть.

— А нога? крикнул дворф у камней.

— Сначала остановим кровь!

Она переместилась к придавленному. Не пыталась исцелить перелом. Лишь остановила кровь, укрепила дыхание и приказала наложить шину. Каждый всплеск света становился короче предыдущего.

Третьего раненого принесли дракониды. Когти Гончей вскрыли чешую на боку, несколько рёбер были сломаны, но укуса не оказалось. Крэш сам проверил рану, прежде чем позволил положить его рядом с остальными.

— Трое живы, сказала Серафима.

— Но дальше идти уже не смогут.

— Сначала сделаем так, чтобы было куда и кому идти, ответил Лекс.

Турель ударила длинным кристаллическим лучом. Бело-голубая черта перечеркнула ущелье и выжгла сразу четыре Тени. Фокусирующая оправа покраснела, но стальные рёбра удержали её.

— Энергия накопителя сорок семь процентов, сообщил Писк.

— Температура оправы критическая. Следующий длинный импульс разрушит фокусирующий узел.

— Тогда бей короткими, сказал Грым.

Оправа дёрнулась. По Теням ударили редкие, точно отмеренные вспышки. Писк больше не пытался выжечь каждую тварь: он резал им путь к раненым и сохранял заряд.

Мор'Тал собрал себя у дальней стены. Дыра в груди затянулась, но серебристый след остался. Теневой Клинок больше не смеялся.

Он посмотрел не на Лекса. На Эриннию.

— Ты была одной из них, прошипел он.

— Слепым орудием божества. Тебя создали, чтобы убивать по чужой воле. А теперь ты прячешься за людьми.

Эринния шагнула вперёд. Чёрная трещина на плече пульсировала. Она не поднимала руки.

— Я не прячусь.

— Ты, бывшая аватар! Ты должна быть с нами!

Мор'Тал бросился на неё.

— Щит! приказал Лекс.

Золотой свет вспыхнул между ними. Когти ударили в центр. Эринния отступила на шаг, затем ещё на один. По щиту побежали чёрные трещины. Под перевязью её собственная трещина не поднялась выше, но от неё в сторону ключицы вытянулась новая тонкая ветвь.

— Я выбрала свой путь, сказала она сквозь зубы.

— И он не по пути с вами.

Щит раздался в стороны.

Свет отбросил Глубокие Тени от раненых и заставил Мор'Тала стать ещё плотнее. Совсем ненадолго. Всего на один удар сердца. Этого хватило.

Лекс уже держал третий патрон. Он не успел зарядить винтовку: Теневой Клинок оказался слишком близко. Поэтому Лекс шагнул ему навстречу, дослал стержень и прижал ствол к тому месту, где сходились багровые жилы.

Когти Мор'Тала остановились в нескольких миллиметрах от его горла.

— Третий, сказал Лекс.

Он нажал на спуск.

Вспышка поглотила обоих.

Лекса отбросило на спину. Контейнер с «Пепельной Вечностью» ударился о камень, замки вспыхнули серебром, но всё же выдержали. Мор'Тал взвыл. Его тело разорвало от груди до плеча; куски тьмы ударились о стены тёмными кляксами и поползли к ближайшим теням.

Эринния опустилась на колено. Золотой щит рассыпался. Серафима успела подхватить её за здоровое плечо.

Оставшиеся Глубокие Тени остановились. Гончие тоже замерли, будто кто-то натянул невидимый поводок.

Мор'Тал собрался на стене над ними, более плоский, чем прежде, изрезанный, пронизанный серебристыми трещинами. Багровые угольки смотрели на Лекса.

— Ты думаешь, что победил?

Лекс поднялся. В футляре оставалось пять патронов.

— Я думаю, что ты отступаешь.

Теневой Клинок растянулся по камню.

— Я пришёл не за победой. Я пришёл вас задержать.

Его взгляд скользнул по телам, раненым и раскалённой оправе турели.

— Теперь вы будете идти медленнее. И знайте, что вас ждут.

Тьма втянулась в расщелины. Глубокие Тени ушли за ней. Гончие отступили последними, пятясь и не сводя своих белесых глаз с живых. Одна попыталась утащить тело драконида, но Крэш шагнул вперёд и выдохнул тонкую струю пламени. Тварь отпустила добычу и исчезла между камней.

В ущелье вернулся запах. Озон. Горелая шерсть. Кровь. Раскалённый металл. И тихий смех, который ещё несколько мгновений затихал в глубине скал. Никто не преследовал Мор'Тала. Это было просто бесполезно.

Писк отсоединился от турели. Кристалл в оправе погас. Дроид спустился по опоре, добежал до Грыма и включил привод протеза только после того, как дворф пообещал не вставать без помощи.

— Обещаю, выдохнул Грым.

— Формулировка недостаточно точна.

— Обещаю не вставать без помощи в ближайшие пять минут.

— Принято.

Через два удара сердца Грым попытался подняться.

Писк снова отключил протез.

— Пять минут ещё не прошли.

Грым посмотрел на него с такой яростью, что у ближайшего орка дёрнулся угол пасти. Смешок вышел коротким и сразу умер.

Лекс подводил итоги их скоротечного боя.

Первый разведчик лежал там, где через него прошёл Мор'Тал. Рядом, драконид с покрытой инеем грудью. У глушителя замер дворф. Орк погиб у обгоревшей Гончей. Второго драконида Крэш собственноручно избавил от превращения.

Пятеро. Они потеряли больше одной пятой отряда за один бой.

Ещё трое дышали. У дворфа была раздроблена нога. Орка трясло от холода, хотя его укрыли двумя плащами. Драконид лежал на здоровом боку и каждый вдох встречал стиснутыми клыками.

Серафима сидела между ними. Золотого света больше не было.

— Я удержала их, сказала она.

— Дворфу нужна операция или лекарь маг. Орку, постоянное тепло и работающий глушитель. У драконида повреждено лёгкое. Если понесём, потеряем всех троих ещё до следующего привала.

— Здесь их оставлять никак нельзя, произнёс Крэш.

— На открытом месте нет нельзя, согласился Молчун. Он указал на тёмный прямоугольник за обрушившимся уступом. Взрыв орков открыл старую дверь, почти скрытую под камнем. За ней обнаружилась небольшая сторожевая камера Древних, несколько низких каменных койки, ржавые крепления на стенах и узкая вентиляционная шахта. Единственный вход просматривался целиком. Писк проверил помещение и не нашёл ни эфирных следов, ни внутренних трещин.

У самой двери Грым заметил вырезанную в камне белую линию. Она шла вокруг проёма, прерывалась у трёх пустых гнёзд и продолжалась на внутренней стене.

— Это не сторожка, сказал он.

— Больше похоже на дорожный пост.

Архитектор отозвался через браслет Лекса:

«Узел технического укрытия. Внешний контур повреждён на двенадцать процентов. После подачи энергии помещение не будет отражаться в эфирном слое».

— Для Теней нас здесь просто - напросто не будет? спросил Лекс.

«Для большинства низших сущностей Пустоты, да. Мор'Тал способен обнаружить контур, но для проникновения ему придётся разрушить его и стать полностью материальным».

Крэш посмотрел на винтовку Лекса.

— Тогда те, кто придёт за ранеными, будут нормальной целью для обычного оружия.

Дворфы расчистили порог. Орки перенесли внутрь троих раненых. Погибших положили в боковую нишу за пределами поста, отделили от прохода камнями и накрыли плащами. Крэш задержался возле двух драконидов, коснулся когтями их лбов и лишь затем вернулся к живым.

Один глушитель установили в центре камеры и перевели на малую мощность. Грым соединил его боковые контакты с тремя пустыми гнёздами древнего контура. Белая линия вокруг двери загорелась ровно, без мерцания, зона охраны накрыла вход. Из двух оставшихся запасных кристаллов один положили рядом с устройством, второй Грым убрал в походный ящик.

Писк трижды прошёл вдоль стен, проверяя защиту. У самого порога его сканер видел комнату. За белой линией показания обрывались, словно впереди находился сплошной камень.

— Контур устойчив. Глушитель проработает на малой мощности не менее шести суток.

Они оставили воду и пищу на шесть дней, две световые пластины, перевязочные пакеты, обезболивающее и один кристалл связи. Серафима написала углём порядок действий для каждого раненого. У дворфа была раздроблена нога, но руки слушались; он мог обслуживать глушитель и держать арбалет. Орк уже перестал дрожать и, сидя у стены, сжимал топор. Драконид дышал с трудом, зато оставался в сознании. В безопасности они не были. Но и беспомощными, тоже.

— Если поле начнёт мигать, ставишь запасной кристалл сюда, Грым показал дворфу приёмное гнездо.

— Не в соседнее. Соседнее замкнёт контур на тебе.

— Я знаю, как устроен глушитель.

— Тогда повтори.

Дворф повторил. Грым заставил его повторить ещё раз и только после этого отдал запасной кристалл.

Молчун закрепил ремень под вентиляционной щелью. Писк вскарабкался по нему, цепляясь лапками за ткань, и развернул сигнальный кристалл к югу. Связь внутри ущелья рассыпалась в шум. Дроид менял частоту, Молчун прижимал кристалл к разным участкам скалы. Наконец в глубине камня мигнула одна зелёная точка.

— Координаты приняты, сообщил Писк.

— Стальной Шпиль подтвердил получение. Голосовой канал отсутствует. Сигнал спасательной группе передан.

Лекс посмотрел на троих раненых.

— Дверь откроете только на тройной стук и зелёный отклик кристалла. На голос не реагировать. Даже если услышите нас.

— Особенно если услышим вас, ответил орк.

— Тени плохо ругаются. Сразу поймём.

Серафима улыбнулась одними губами. И первой вышла из камеры.

Дверь закрывали изнутри. Каменная плита медленно встала на место. Белая линия вспыхнула и исчезла. Через несколько секунд перед ними была только стена. Писк провёл сканером по поверхности.

— Живые сигнатуры не определяются. Контур работает.

Это не делало решение лёгким. Только давало возможность раненым выжить.

У стены Грым разложил оставшееся снаряжение на плаще и провёл проверку. Четыре глушителя вошли в ущелье. Один остался в укрытии, оставались ещё три. Один рабочий кристалл был разрушен в бою и заменён запасным; второй запасной остался у раненых, последний лежал в ящике Грыма. Из четырёх тайно взятых орками зарядов два обрушили расселину, два сохранились.

Турель Писк проверил отдельно. Накопитель сохранил сорок шесть процентов энергии. Фокусирующая оправа вовремя остыла и не деформировалась. Установка могла стрелять дальше, хотя длинный луч до полного охлаждения оставался недоступным.

Молчун вернул Лексу обычный магазин, найденный возле мёртвого дворфа. Корпус поцарапало при падении, но оставшиеся импульсные патроны не пострадали. Лекс вставил магазин в боковой подсумок и только после этого открыл металлический футляр.

— Турель понесём мы, как раньше, сказал один из орков.

— Я понесу, возразил Грым.

Писк повернул к нему линзу.

— Орки понесут.

Грым посмотрел на красную отметку возле гильзы протеза и спорить дальше не стал. Только проверил каждый ремень лично.

Пять серебристых стержней лежали в гнёздах. Три пустых места значило, что у них на три выстрела меньше шансов.

— Пять, сказал Грым.

— Мор'Тал видел, сколько было?

— Теперь знает, сколько осталось.

— Значит, следующие будет считать вместе с нами.

Серафима подошла к Эриннии. Новая ветвь чёрной трещины тянулась под ключицей, но вверх не продвинулась. Писк просканировал повреждение дважды.

— Вертикальное распространение отсутствует. Повторное применение щита повышает риск разрыва каналов.

— Значит, повторно только по моей команде, сказал Лекс.

Эринния подняла взгляд.

— Я помню условия.

Сама Серафима выглядела ещё хуже, чем утром. Золотая искра в амулете не погасла окончательно, но стала такой маленькой и тусклой. Она не исцелила перелом, не восстановила лёгкое и не вернула орку тепло полностью. Лишь остановила то, что убило бы их в ближайший час. На большее сил не осталось. Если бой повторится в ближайшие сутки она ничем не сможет помочь.

Крэш сам затянул новую перевязь на правой руке. Почернение не поднялось выше локтя. Пламя опалило чешую на груди, но старое повреждение не стало глубже. Здоровой рукой он поднял копьё и проверил строй оставшихся драконидов.

Грыму промыли кожу под гильзой и проложили крепление сложенной тканью. Красная отметка исчезла только через полчаса. Он попробовал встать, держась за руку Лекса. Протез принял вес с запозданием, скрипнул и удержал.

— Идти сможет? спросил Лекс.

— Могу.

— Я спрашиваю Писка.

— Ограниченно, ответил дроид.

— Темп требуется снизить на семнадцать процентов.

— На десять, сказал Грым.

— На семнадцать.

— На двенадцать.

— Пятнадцать.

— Договорились.

Писк издал победный сигнал и вскарабкался по ремням на его плечо.

Когда отряд снова построился, белый шнур стал короче.

Впереди встали Крэш и трое драконидов. За ними, Молчун с тремя разведчиками. Потом Лекс и Грым. Два дворфа несли глушители, третий глушитель закрепили на спине одного из орков. Второй орк нёс турель. Серафима и Эринния заняли середину строя.

Шестнадцать живых. И Писк.

Лекс пересчитал их ещё раз.

Утром под первой аркой прошли двадцать четыре бойца. Пятеро погибли. Трое остались за скрытой дверью с надеждой на выживание. Дальше шли шестнадцать.

Молчун вбил в камень новый стальной штырь и обвязал вокруг него белый шнур. Рядом он оставил пять коротких вертикальных царапин, по одной за каждого погибшего, — затем три горизонтальные насечки, обозначавшие укрытие, и длинную стрелку к скрытой двери.

Лекс проверил замки контейнера с «Пепельной Вечностью», закрыл футляр с пятью патронами, поднял свою винтовку.

Впереди ущелье становилось уже. Свет почти не достигал дна.

Мор'Тал сделал то, чего добивался, он их не остановил, но серьёзно задержал и ослабил. Ослабил отряд на восемь бойцов. Заставил потратить три патрона из звёздного железа, два заряда и почти половину энергии турели.

Но развернуть так и не смог. Отряд продолжал путь к своей цели.

_________________________________________________________________________________________-

Мой ТГ канал в котором будут собраны песни, легенды, арты. и то что не вошло в книги по той или иной причине: https://t.me/Ashen_path

Глава 28. Ледяная ловушка

Глава 28. Ледяная ловушка

Месяц Валонар, 2003 г. Э.С.

Третьи сутки после выхода из Стального Шпиля.

Путь от Ущелья Теней к границе Запретных земель.

Ущелье закончилось неожиданно. Стены ещё сжимали отряд с двух сторон, над головами тянулась узкая бледная полоса неба, а через несколько шагов правая скала просто закончилась. Сразу за ней лежал склон, покрытый серым пеплом. Левая стена продолжалась немного дальше и тоже исчезла в Буре.

Крэш вышел первым. Остановился, втянул воздух и повёл мордой из стороны в сторону. Здоровая рука сжимала короткое копьё.

— Пахнет пеплом, сказал он.

— Уже неплохо, хоть запахи есть, ответил Молчун.

После ущелья даже запах пепла казался признаком нормального мира.

Молчун вбил в камень последний штырь, оставил рядом длинную стрелку к скрытому укрытию и пять коротких насечек. Белый шнур отвязали. Разведчик смотал оставшуюся часть в тугой круг и убрал за спину. Моток стал заметно меньше.

Лекс дождался, пока из прохода выйдут все.

Шестнадцать живых. И Писк.

Крэш и трое драконидов. Молчун с тремя разведчиками. Два дворфа, два орка. Грым, Серафима, Эринния и он сам.

Восемь человек остались в ущелье: пятеро под плащами, трое за древней дверью. Лекс ещё раз посмотрел назад. Серая пелена уже затягивала проход. Белая линия на браслете уходила вперёд, через пепельный склон.

— Дальше, сказал он.

Колонна снова построилась. Первые несколько часов дорога хотя бы казалась обычной. Под ногами хрустел пепел, из него выступали чёрные камни. Ветер дул с левой стороны и трепетал их плащи. Следы оставались за спиной ровной цепочкой, пока Буря их не стирала.

Впереди шёл Крэш. Грым держался рядом с Лексом, но после каждого подъёма всё сильнее опирался на молот. Край гильзы больше не натирал кожу, зато мелкий пепел забивался в шарнир. Писк через каждые полчаса спускался с его плеча, обегал протез и недовольно щёлкал.

— Две целых семь десятых доли загрязнения, сообщил он после очередной проверки.

— Из скольких?

— Из десяти.

— Значит, семь с лишним ещё чистые.

— Математически, верно. Практически бесполезно.

— Запиши, что я согласился с первой частью.

Писк вытянул манипулятор к креплению.

— Требуется очистка.

— На привале.

— Вы говорили так сорок три минуты назад.

— Вот видишь. До привала стало на сорок три минуты ближе.

Лекс не вмешивался. Пока Грым спорил, он отвлекался и шёл ровнее.

Первый привал устроили возле трёх наклонённых плит. Камни хоть как-то прикрывали от ветра, но ничего лучше вокруг не было. Орк опустил на землю цилиндр турели и перепроверил ремни. Второй снял глушитель. Дворфы сразу полезли к креплениям, хотя устройства никто не включал.

Серафима обошла отряд. Раненых после ущелья среди них не было, но и полностью здоровых тоже. У одного разведчика распухло запястье. Драконид хромал после укуса Гончей. У Грыма под гильзой снова покраснела кожа.

Эринния села рядом с ним. Новая ветвь чёрной трещины оставалась под ключицей. Вверх она не продвинулась, но золотые жилки вокруг неё мерцали неровно.

Писк поднял сканер.

— Состояние без изменений.

— Это же хорошо? спросила Эринния.

— Это не хуже чем было.

— Значит, хорошо.

Писк задумался, потом повернулся к Серафиме. Искра в её амулете была такой маленькой, что при дневном свете её почти не удавалось рассмотреть.

— Восстановление менее одного процента.

— Я чувствую, ответила она.

— Вам следует больше отдыхать.

Серафима посмотрела на пепельный склон, по которому они только что спустились. Его уже не было. За плитами клубилась серая стена, хотя до привала отряд шёл почти по прямой.

— Здесь?

— Место для отдыха оценивается как неудовлетворительное.

— Тогда пойдём дальше.

Они съели по полоске сушёного мяса, запили водой и через несколько минут поднялись. Молчун оставил на средней плите стрелку и три короткие черты. Лекс дождался, пока Грым очистит шарнир, и снова повёл отряд по белому вектору.

Через час пепел кончился.

Нет не стал тоньше, не смешался с песком. Просто исчез на всей равнине. За ней лежала красноватая земля, сухая и растрескавшаяся. Из трещин поднимался тёплый воздух.

Крэш остановился одной ногой в пепле, другой на голой земле.

— Там тепло, сказал он.

Грым присел и провёл пальцами по границе. Пепел был холодным. Камень за ним нагрелся так, словно целый день лежал под солнцем.

— Подземный источник? предположил один из дворфов.

— На всём склоне сразу?

— Очень большой источник.

Писк перебежал через линию. Замер, вытянув шею, потом вернулся.

— Температурный перепад тридцать одна целая четыре десятых градуса. Плавный переход отсутствует.

Лекс посмотрел вверх. Небо оставалось одинаково серым по обе стороны границы. Ни солнца, ни облаков. Только Буря, размывшая всё до одного цвета.

Он включил эфирное зрение.

Мир стал глубже. В красном камне проступили старые трещины, остатки высохших корней, тонкие следы воды, исчезнувшей сотни лет назад. Камень помнил жаркое лето, ливни и тяжёлые копыта животных. Пепельная земля позади хранила совсем другую память: холод, скрежет льда и долгие годы без единого живого следа.

Два места соприкасались по идеально ровному шву. Как будто два разных региона вырвали и сшили на этом месте.

Прежней боли не было. После дара Мироздания эфирное зрение больше не пыталось выжечь мозг изнутри. Но чем дольше Лекс смотрел, тем сильнее становилось давление, будто кто-то медленно сжимал голову ладонями.

Он попробовал заглянуть вперёд.

Красный склон распался на десятки возможных дорог. На одной они поднимались к гребню. На другой снова оказывались у пепельных плит. На третьей красный камень сменялся лесом, на четвёртой уходил под воду. Варианты накладывались друг на друга быстрее, чем Лекс успевал их различать.

Он выключил зрение.

— Что увидел? спросил Грым.

Лекс помассировал переносицу.

— Оба места настоящие.

— Очень полезно.

— Только находиться рядом они ни как не должны.

— Уже лучше.

Архитектор отозвался через браслет:

«Пепельная Буря нарушает последовательность пространственных слоёв. Вероятно, маршрут проходит через участки, ранее разделённые значительным расстоянием».

— Нас переносит? спросил Молчун.

«Нет. Вы продолжаете двигаться непрерывно».

Молчун посмотрел на ровный шов под ногами.

— Тогда откуда здесь другой склон?

«Недостаточно данных».

— Хорошо, что хоть кто-то это признаёт, пробормотал Грым.

Они перешли границу.

Через несколько минут пришлось снимать верхние плащи. Тёплый ветер пах сухой травой, хотя ни одной травинки вокруг не было. Снег, набившийся в складки одежды ещё в ущелье, полностью растаял. Вода потекла за воротники.

Красная земля продержалась меньше двух часов пути. За невысоким гребнем началась каменная осыпь, покрытая зелёным мхом. По дну широкой ложбины текла вода. Настоящая, чистая, с мелкой рыбой между камнями.

Крэш присел у ручья и принюхался.

— Живой.

— Воду всё равно проверим, сказал Лекс.

Писк опустил щуп. Серафима растёрла каплю между пальцами. Оба не нашли ничего опасного. Фляги наполнили свежей водой, но долго на этом месте не задерживались.

На противоположном берегу мох закончился. Начался белый кварцевый песок. Ещё через несколько сотен шагов песок стал чёрным и зазвенел под сапогами, словно был перемешан с мелкими осколками стекла.

Пейзажи менялись быстрее, чем люди успевали к ним привыкнуть.

Тёплый ветер ударил в спину, а впереди уже падал снег. За полосой чёрного песка росли тонкие деревья с серебристыми стволами. На них висели жёлтые листья. Отряд прошёл между ними меньше получаса. Когда Молчун оглянулся, деревья стояли голые, а земля под ними покрылась инеем.

— Мы что идём на север? спросил один из орков.

Лекс показал ему браслет. Белый вектор по-прежнему смотрел вперёд.

— Тогда почему сзади опять зима?

— Потому что здесь всё через одно определённое место, ответил Грым.

— Это я уже понял. Хотел просто уточнить через какое.

Остановились ещё дважды. Один раз в сухом овраге, где пахло горячим железом. Второй, под каменным навесом, покрытым инеем с нижней стороны и тёплым на ощупь сверху. Спали по очереди, короткими отрезками. Лекс закрыл глаза, когда вокруг был серый день, а проснулся от синего света, шедшего снизу от камней. Небо при этом не изменилось.

Писк вёл сразу три отсчёта. Первый, связанный с внутренней системой, показывал, что после выхода из ущелья прошло почти двадцать четыре часа. Второй отставал на семь. Третий несколько раз перескочил вперёд и теперь уверял, что они идут больше полутора суток.

— Какому верить то? спросил Молчун.

— Первому, ответил Писк.

— Почему это?

— Он показывает меньше остальных.

— Убедительно, сказал Грым.

По усталости отряда первый отсчёт был ближе всего. Усталые тела считали шаги, привалы и тяжесть мешков честнее приборов. С момента боя прошли примерно сутки. Значит, наступили третьи сутки после выхода из Стального Шпиля.

Серафима тоже это чувствовала. В её амулете снова появилась золотая точка. Не прежняя искра, способная затянуть рану или вернуть человеку силы, а слабый огонёк, едва заметный даже в темноте.

— На что этого хватит? спросил Лекс, когда Писк закончил проверку.

— Не уверенна, ответила она.

— Посмотреть повреждение смогу. Может быть, ненадолго задержать что-то. Полностью исцелить, нет.

— Тогда не трать без необходимости.

— Я помню условия.

Эринния, сидевшая у стены, чуть заметно усмехнулась. Лекс посмотрел на неё.

— Ты тоже.

— А я ничего и не говорила.

— Вот поэтому напоминаю заранее.

Грым тем временем снял чехол с турели. Металлические рёбра оставались целыми, фокусирующая оправа остыла. Писк подключился к боковому разъёму.

— Температура в пределах нормы. Накопитель: сорок шесть процентов.

— За сутки ни одной доли не вернулось? спросил орк, нёсший установку.

— Накопитель не заряжается от времени.

— Жаль. Удобная была бы вещь.

— Для зарядки требуется внешний источник.

— Вот вернёмся, приделаем ручку, сказал Грым.

— Будешь крутить.

Орк посмотрел на тяжёлый цилиндр.

— Лучше не надо.

Турель снова закрыли и закрепили на спине. После отдыха они шли ещё несколько часов. Сначала появилась изморозь. Она покрыла камни тонкими белыми иглами. Потом между камнями блеснул лёд. Через несколько сотен шагов исчезла последняя полоска голой земли.

Крэш остановился у новой границы. Перед ним лежало полностью промерзшее плато. Ровное пространство уходило в белую мглу. Лёд был синим, почти прозрачным. Под ним угадывались тёмные слои, но определить их глубину не удавалось. Ветер нёс колючий снег, хотя ещё десять шагов назад воздух оставался неподвижным. Крэш поставил ногу на лёд. Подошва не скользнула.

— Запахов нет, сказал он.

— Опять? спросил Грым.

— Не как в ущелье. Там не было вообще ничего. Здесь есть вода. Камень глубоко внизу. Старый снег. И ещё…

Он втянул воздух.

— Кровь.

Молчун присел у края. На прозрачной поверхности не было ни пятен, ни следов.

— Свежая?

— Очень старая. Много.

Писк сбежал по ноге орка на лёд и поднял сканер.

— Нижняя граница не определяется. Обнаружены множественные отражения сигнала.

— Трещины? спросил один из дворфов.

— Возможно.

— Мне не нравится это слово.

— Достоверность ответа недостаточна.

— Это мне тоже не нравится.

Лекс посмотрел на белый вектор. Тот проходил прямо через плато.

— В обход?

Архитектор ответил сразу: «Маршрутный коридор ограничен. Отклонение вправо приведёт к пространственному разрыву через четыре километра. Слева зона нестабильного времени».

— Значит, идём прямо, сказал Лекс.

Молчун достал шнур.

— Видимость меньше двадцати шагов. обвязываемся.

Белая нить протянулась вдоль колонны. Люди закрепили её на поясах, оставив достаточно слабины, чтобы двигаться и не стянуть друг друга при падении. Писк взобрался на плечо Грыма. Крэш повёл авангард. Лёд под ногами оставался неподвижным. Не скрипел, не трескался. Снег быстро скрывал следы. Через несколько минут берег пропал. Ветер усилился.

Сначала в его вое появился какой-то ровный высокий звук. Лекс решил, что это свистит воздух в креплениях турели. Орк поправил ремни, но звук не исчез. Наоборот, стал чище. В нём появилась какая-то мелодия.

Кто-то пел.

Женский голос доносился из метели, мягкий и спокойный. Потом тот же голос начал звучать везде вокруг них. Даже под ногами.

Спи, маленький, вьюга пришла,

Белую постель до утра принесла.

Глаза не открывай, никого не зови,

Снег сохранит твои сны до зари.

Крэш остановился.

Белый шнур натянулся. Грым качнулся и снова опёрся на молот. Один из разведчиков вскрикнул и схватился за запястье. Старое растяжение, которое Серафима перевязала на первом привале, вдруг заболело так, словно за кисть тянули изо всех сил.

Грым тяжело опустился на здоровое колено.

— Нога, выдохнул он.

Его отсутствующая нога болела. Писк спрыгнул с плеча и заметался вокруг протеза, не понимая, что проверять.

Крэш прижал повреждённую руку к груди. Под повязкой заскребли когти.

Эринния побледнела. Чёрная трещина под ключицей вспыхнула тёмным светом.

— Это никакой не холод, сказала Серафима.

— Она заставляет наши тела вспоминать боль.

Пение оборвалось. Несколько мгновений слышен был только ветер. Затем впереди, совсем близко, женщина тихо рассмеялась.

— Маленький Наследник. Я уже думала, что Мор’Тал оставил мне одни трупы.

В метели показался белый силуэт.

Силь’Ара не шла по льду. Её босые ноги зависали в нескольких пальцах над поверхностью. Длинные серебристые волосы не трепетал ветер. Кожа была белее снега, глаза, пустыми белыми сферами. Корона из ледяных осколков вросла прямо в голову. В каждом осколке двигались тёмные губы, и оттуда доносились приглушённые крики.

— Как видишь, у него не получилось, ответил Лекс.

Она улыбнулась.

— Пока.

Слева от колонны в метели возникли женские фигуры. Сначала Лекс принял их за отражения людей на льду. Но фигуры поднимались снизу. Прозрачные пальцы прошли сквозь поверхность, потом показались лица, плечи, длинные изящные тела. Они выходили без треска, словно лёд пропускал их и сразу смыкался обратно.

Ледяные девы. Их было не меньше трёх десятков.

Справа снег потемнел. На белом проступили серые пятна, покрылись зелёной плесенью. Лёд под ними размягчился и провалился. Из образовавшейся жижи поднялся Морбус.

Когда-то он был дворфом. От прежнего тела остались только широкие плечи и короткие толстые пальцы. Всё остальное превратилось в гору бесконечно гниющей плоти. С него стекала слизь. Там, где капли падали на лёд, появлялись чёрные дыры.

Морбус втянул воздух и довольно забулькал.

— Живые, прохрипел он.

— Всё-таки живые.

Позади колонны из льда начали расти белые гребни. Они поднимались быстро, пересекая обратный путь. Через минуту там уже стояла стена из острых пластин.

Ловушка закрылась.

Лекс поднял винтовку.

— Шнур отвязать. Круг. Глушители по краям, середину оставить свободной. Турель в боевое положение.

Воины пришли в движение. Один дворф скинул глушитель и раскрыл лепестки. Второй поставил своё устройство справа. Орк опустил третье, но не включил. Второй орк сорвал чехол с турели. Грым уже ковылял к нему, волоча молот по льду.

— Я сам, сказал орк.

— Ты её только носишь.

— А ты вообще еле ходишь.

— Значит, не мешай.

Писк подключился к боковому разъёму. Опоры разошлись и впились зубцами в лёд. Броневые створки раскрылись. В центре оправы загорелся прозрачный кристалл.

Ледяные девы одновременно повернули головы.

— Включить поля! приказал Лекс.

Два глушителя отозвались низким гулом. Синий свет заполнил металлические лепестки. Воздух толкнуло невидимой волной. Боль ослабла, но не исчезла. Грым выругался и поднялся с колена.

Первая Ледяная дева подняла руку в их направлении. Из её ладони вылетел тонкий шип. Он попал разведчику в бедро. Обычная ледяная игла оставила бы неглубокую рану. Мужчина закричал так, словно ему раздробили всю ногу, и упал, потянув за собой шнур, который он не успел отвязать.

— Не задело кость! крикнула Серафима.

— Это их сила!

Молчун перерезал стягивающую колонну нить. Другой разведчик подхватил раненого под плечи.

Лёд под ними вздулся.

— Все в сторону сторону! крикнул Лекс.

Они не успели. Из поверхности вырвался толстый шип. Разведчик, державший товарища, успел повернуться. Лёд вошёл под рёбра и вышел между лопаток весь в крови. Мужчина дёрнулся, выпустил раненого и остался висеть на ледяном окровавленном острие.

Молчун выстрелил. Импульс ударил ближайшую Деву в грудь. По прозрачному телу прошла синяя волна, но женщина только качнулась.

— Писк!

— Наведение завершено.

Кристалл турели засветился ярче. Из него вырвался тонкий сине-белый луч. Он прошёл по телу Ледяной девы. Внутри прозрачной груди появилась белая линия. Через мгновение от неё разбежалась сеть трещин.

— Давай! крикнул Грым.

Орк ударил Деву топором. Она разлетелась на десятки осколков. Куски льда ещё пытались двигаться на земле, пока дворф не сбросил их за границу поля.

Писк повёл луч дальше. Короткая вспышка коснулась второй фигуры, потом третьей. Он не пытался уничтожить их полностью. Только нарушал их структуру. Винтовки, молоты и топоры уже заканчивали работу.

— Расход накопителя четыре процента, сообщил Писк.

— Бей реже! сказал Грым.

— Число целей увеличивается.

Из-под льда поднимались новые Девы.

Они никуда не спешили. Шли в поле глушителей и улыбались, пока их тела становились плотнее. Их пальцы вытягивались в клинки. Каждый удар оставлял неглубокую рану и такую боль, что человек терял возможность двигаться.

Дворф у левого глушителя отбил два клинка молотом. Третий прошёл по щеке. На коже появилась тонкая белая полоска. Дворф замер. Молот выпал из рук.

Он медленно опустился на колени, прижал ладони к лицу и закричал. Серафима бросилась к нему, но не успела пройти и половины расстояния. Крик оборвался. Дворф завалился на бок.

Писк повернул сканер.

— Сердечная деятельность отсутствует.

Серафима остановилась. Её рука лежала на амулете. Золотая точка вспыхнула и снова сжалась.

— Не сметь! крикнул Лекс.

— Он уже мёртв! Ему уже ничем не помочь.

Она отступила. Ледяной клинок прошёл там, где секунду назад была её грудь.

Эринния ударила Деву посохом в запястье. Прозрачная рука треснула. Серафима подхватила молот погибшего и добила тварь в висок.

Справа взревел Крэш. Морбус вошёл в границу поля. Его плоть задрожала, по серой коже прошли волны. Глушитель мешал его силе, но не мог остановить само его тело. Гниющий Лорд наступил на металлический лепесток. Сталь покрылась ржавчиной.

Дворф успел дёрнуть устройство назад. На месте, где стоял Морбус, лёд превратился в чёрную кашу.

Крэш выдохнул пламя.

Огонь ударил в Морбуса широкой струёй. Слизь зашипела и с мерзким запахом испарилась. Наружные слои плоти высохли, почернели и начали осыпаться. Из-под них сразу показалась новая мокрая масса.

Морбус поднял руки, закрывая лицо, и продолжил идти. Крэш шагнул навстречу. Здоровой рукой вонзил копьё в грудь Гниющего Лорда и повернул древко. Наконечник разорвал плоть, но рана тут же сомкнулась вокруг него. Морбус дёрнул копье на себя.

Крэш едва не выпустил оружие.

Один из драконидов ударил Морбуса сбоку. Клинок вошёл в плечо. Морбус повернулся и слегка коснулся его шеи двумя пальцами.

Чешуя потемнела мгновенно.

Драконид отшатнулся. Попытался вдохнуть, но кожа под нижней челюстью уже расползалась. Крэш рванул копьё на себя, высвободил наконечник и ударил древком Морбуса в руку. Было поздно. Драконид упал на лёд. От его шеи поднимался серый пар.

— Не подходить! прорычал Крэш оставшимся.

Морбус посмотрел на погибшего, потом на перевязанную руку вожака.

— Она уже гниёт, прохрипел он.

Крэш ничего не ответил. Снова выдохнул пламя.

Морбус отступил на шаг. Огонь высушил половину его лица, но из трещины продолжал смотреть мутный жёлтый глаз.

Силь’Ара всё это время оставалась над полем. Она не кидалась в бой как ее гниющий напарник. Она пела. Колыбельная вплеталась в ветер, прерывалась криками и снова продолжалась с того же места. Каждый звук усиливал боль. Даже внутри полей старые раны начинали болеть одна за другой. Лекс видел её сразу в нескольких местах. Одна Силь’Ара стояла над турелью. Вторая появилась рядом с Морбусом. Третья шла к нему прямо сквозь строй Ледяных дев.

Он выстрелил в ближайшую. Импульс разорвал фигуру в снежную пыль. Всего лишь отражение. Слева вспыхнула ещё одна.

— Маленький глупый Наследник, произнесли сразу все.

— Ты привёл их сюда, и ты наверняка даже не спросил их, хотят ли они умирать вместе с тобой.

Лекс не ответил. Винтовка следовала за фигурами, но они менялись местами быстрее, чем он успевал навести ствол. Эринния оказалась рядом.

— Я чувствую её, но не могу определить где.

— Щит пока не ставь.