Пепел Цезаря. Том 1

Глава 1. Шут

Удар. Острая, жгучая боль рассекла мне спину.

Хлыст взметнулся вверх и саданул по моей спине с оглушительным щелчком. Тело не выдержало и в моих глазах потемнело.

Да как ты смеешь! Я — император Нерон Клавдий Цезарь Август Германик. А ты, жалкий смерд, смеешь поднимать на меня руку?

Голова заболела и в сознании начали пролетать воспоминания.

Гнусные сенаторы объявили меня врагом народа и приговорили к публичной казни. Императора Римской империи, словно какого-то раба! Мне пришлось скрываться, но их ищейки взяли след. За окном донесся стук копыт.

Всадники уже окружали дом, чтобы схватить и надругаться над моим телом, но этого нельзя было допустить. Я не позволил этого сделать. Моя смерть должна была быть красивой и героической, как у древнего героя. Или хотя бы на моих условиях.

Передо мной стоял верный Эпафродит с ошалевшими от ужаса глазами. Я отдал ему короткий приказ и почувствовал холод стали у горла. Кажется, я тогда сказал: «Какой великий артист погибает!». А затем темнота.

Я выжил? Нет, не может быть! Эти псы не должны победить.

— Кричи, псина! — сказал голос сверху.

Он ударил ещё раз и в этот миг обрывки памяти сложились в чудовищную мозаику.

Я умер. А теперь переродился? В этом вонючем хлеву, как какая-то свинья?

Хлыст свистнул снова и моё тело сжалось в три погибели от боли.

Как они смеют?! Их грязные руки, вонючие плети касаются императора?! Мало их будет распять вдоль дороги! Я придумаю им казнь поинтереснее, а крики станут аккомпанементом для новых поэм!

Меня били снова и снова, но я прикусил губу до крови и не издал больше ни звука.

Хряк-садист был этим очень раздосадован и фыркнул на меня, словно на испорченную игрушку. Затем смачно сплюнул и я почувствовал что-то влажное в волосах. Он поднес грязную руку и тщательно растёр всё. Довольный результатом, он вышел, хлопнув дверью.

Какой позор, какое унижение!

Слёзы так и норовили сорваться с моих глаз и у меня уходили последние силы, чтобы не заплакать.

Сквозь мрак хлева едва пробивался тонкий лучик из зарешеченного оконца.

И вдруг, прямо в сознании, вспыхнули слова, отчеканенные в мраморе мысли:

[Воля признана. Имя твоё — Шут. Первые инструменты готовы.]

Шут? Это меня-то, императора, называли шутом?! Какая наглость! Какие еще инструменты?

И тут же пришел ответ — мир вокруг будто стал чуточку острее, а цвета чуть ярче. Словно спала пелена с глаз.

Дверь хлева скрипнула, и внутрь вошла сгорбленная фигура в потрепанной одежде. Ещё один садист, который будет меня избивать?

Я попытался порыться в памяти и сознание услужливо подкинуло мне имя. Костя. Дед Костя, который был другом для прежнего хозяина.

— Марк, ты как? Я уж испугался. Думал, что этот упырь тебя доконал.

При виде старика моё тело передёрнуло.

Фу! Как смеет раб меня касаться?

Значит, Марк это тело, в котором я теперь заперт. Что ж. Значит буду играть роль этого простачка по имени Марк, пока что. А этого Костю я непременно высеку чуть позже.

Я попытался пошевелиться и ощутил невыносимую боль. Едва ли я мог двигаться, но эта мерзкая, липкая грязь на коже была невыносимее боли. Ее необходимо смыть.

— Ужасно! — прохрипел я и сплюнул кровь в сено. Попытка приподняться на локтях провалилась и лицо снова ткнулось в холодную грязь.

— Щас помогу. Давай лапу.

Еще чего. Принимать помощь от раба. Сделал ещё одну попытку и снова рухнул лицом в грязь. Старик, глядя на это, зашелся хриплым смехом.

Член Юпитера! Как низко пал великий Нерон. Я вынужден терпеть насмешки раба и принимать его помощь!

Дед Костя, все еще посмеиваясь, подхватил меня под мышки и поставил на ноги. Смерив меня взглядом, он сунул мне в руки потрепанную рубаху.

На это тряпье даже смотреть было противно. Я такое даже у плебеев не видел.

Но придётся натянуть. Простыть и сдохнуть здесь, в этой дыре, не входит в мои планы. Я должен отомстить. Для начала тому хряку, затем Косте, а потом я соберу армию и верну титул императора. Жалкие сенаторы ещё пожалеют, что доставили мне столько боли.

Мы выползли вместе. Солнце ударило по глазам так, что пришлось зажмуриться и прикрыться ладонью.

К боли начал уже понемногу привыкать и я подошёл к корыту с мутной водой. Из отражения глянуло юное, тронутое шрамами лицо.

Хм. А ничего так. Я бы даже сказал, что выгляжу словно Аполлон. Женщины, любят шрамы и смазливое лицо. Таким можно и аристократок охмурять, чтобы вкладывались в мой талант. А талант то у меня ух какой! И самое главное — нет этой проклятой короны на голове! В прошлой жизни люди только и делали, что потешались за моей спиной, когда я выходил на сцену. «Не подобает!», «Позор!» — твердили учителя. А теперь никто не запретит. Я стану великим артистом, но сперва надо отомстить.

[Вы получили пассивный навык «Голос Цезаря» — навык убеждения и управления толпой повысился на 5%. «Глаз Софиста» улучшен.]

Что ещё за голос Цезаря?

Мой взгляд уперся в сгорбленную спину уходящего деда Кости. И тут я увидел надпись:

[Старая, покорная лошадь, везущая телегу обид до самой могилы.]

Странно всё это. Значит, навык помогает мне видеть суть человека?

Я тщательно стал мыть себя и свою одежду в корыте, вызывая недоумевающие взгляды холопов вокруг.

— Ты это чего? Все равно ведь грязным станешь. Чудной стал, видимо хорошо Вятка по голове приложил.

— Грязь для скота. А я для мрамора и зрелищ, — сказал я. Дед на меня недоуменно посмотрел.

Стоп. Он меня не понял. Даже рабы обязаны понимать латынь. Холодок пробежал по моему телу. Мы не в Риме? На каком же языке тогда здесь говорят?

Славянский, — подсказала память.

Удивительно. Воспоминания юноши приходят, но управляю телом я.

Я поднял ладонь перед собой и сжал пальцы в кулак. Что все это значит? Как я чёрт побери здесь оказался? Удар по голове и вдруг вспомнилась эта жизнь? Неужели Марк и я это одно целое?

Попытался сосредоточиться и разложить всю память по полочкам. Жизнь императора была чёткой, как высеченная в мраморе надпись. А вот воспоминания этого тела были смутными, будто за дымкой. Я могу обращаться к ним, как к свитку из библиотеки, но память о жизни этого Марка обрывочна. Я могу выдергивать только отдельные факты и то с трудом. Должно быть я спятил…

— Ну точно по голове тебе врезали, — дед недовольно сплюнул. — Ладно, работать нам пора. Пойдем уже, я твой хлеб забрал. Вот, держи, — морщинистая рука протянула засушенный кусок хлеба.

Как только увидел еду, мой живот предательски свело голодной судорогой.

Приложив все силы, я попытался вспомнить как поблагодарить. И, о чудо, мне это удалось.

— Благодарю, — процедил я сквозь зубы, принимая хлеб, который пахнул забродившим тестом. Внутри, кажется, опилки. Гадость. Да таким только свиней кормить.

Но живот взбунтовался и скрутился болезненным узлом. Придется есть эту мерзость. Отломил прогорклый кусочек и сунул в рот. На вкус оказалось не так уж плохо.

Краем глаза заметил движение. Из-за угла терема выглядывала юная девушка. Платье, расшитое диковинными журавлями, разительно контрастировало с окружающим убожеством. И что самое прекрасное — подечеркивало упругий изгиб бедер и высокую грудь, которую даже неглубокий вырез не может скрыть полностью. Нефритовый журавль на цепочке лежал в ложбинке между ключицами, подрагивая при каждом вздохе.

— М-м-м — я невольно облизнул губы. А вот это уже неплохо.

Поймав мой взгляд, девушка смущённо отпрянула и убежала.

— Дочь барона, — пояснил дед.

Барон? Я огляделся вокруг. Люди были одеты странно. Вместо привычных туник были какие-то тряпки и шкуры животных. А дома были сложены из грубых бревен. Я попал к варварам?

— Где это мы? Племя Кельтов? Германцев? — спросил я, боясь, что мои догадки подтвердятся.

Старик глубоко вздохнул.

— Что за чушь ты мелишь? Память совсем отшибло? Мы в Русской империи. Русь.

— Кто правит нами?

— Ну, хозяин у нас Вятка. Или кто Русью правит? Тогда император Всеволод Мудрый.

— Отчего Вятка так ненавидит меня?

— Так ты что, слухов не знаешь? — проворчал Костя. — Говорят, половцы ему в плену того, отрезали кое-что.

Хм. А эти половцы, похоже, неплохие ребята.

— Вот он теперь на всех и злится, — старик сплюнул в сторону.

Русская империя. Никогда не слышал о такой. Ни в донесениях легатов, ни в хрониках, что читал мне Сенека. Германцы, галлы, парфяне и даже далекая Индия — о них я знал. Но Русь?

Мысли лихорадочно перебирали варианты, ища зацепку.

— А с кем воюем? — кажется рабы упоминали каких-то поваров или нет… Половцев. — С половцами?

— Дык с ими, с кем жа ещё? Сколь себя помню, всегда с ними воюем. Лет сто, наверное, тянется эта кутерьма. Дед мой воевал, отец воевал и сам в молодости тоже самое делал.

— Костя, а какие императоры были до Всеволода? Ну, в старые времена?

— Эээ…, а кто ж их упомнит? — пожал плечами старик. — Были какие-то, чего у меня то спрашиваешь? Вон у батюшки лучше спроси или старосты. Я ж не грамотный и человек простой. По мне, что император, что князь, лишь бы не драл с нас три шкуры и кормил нормально.

— Большего я и не ожидал… — сорвалось у меня.

— Чего? — спросил Костя.

— Ничего, ничего. Может про других правителей знаешь? Например, про великую римскую империю. Слыхал про Нерона?

Костя остановился и посмотрел на меня как на идиота.

— Хм, нет. А погоди… Батюшка в церкви про какого-то дурака рассказывал. Это который империей управлял, а выступал на сцене, как скоморох? Богохульник! Рим поджег, чтобы поэмы свои читать. Потом его замочили, и правильно сделали. Тьфу.

Старик пошел дальше, бормоча что-то про попов и длинные проповеди, а я застыл не в силах пошевелиться.

У меня было жгучее желание схватить этого старика. Трясти его и орать, что он ничего не знает, что я — Нерон, великий император и артист! Объяснить ему, что я не поджигал Рим. Я всего лишь воспользовался удачей и построил новый город. Хотел сказать ему, что сенат предал меня, но мне хватило мужества умереть красиво и с достоинством.

— Костя, а когда это было? Когда жил этот Нерон?

Старик обернулся, удивленный моим тоном.

— Да кто ж его упомнит? Тысячу лет назад, может и больше. Поп говорил, это еще до крещения Руси было. Тёмные времена.

Тысяча лет. Мой Рим, должно быть, уже пал. Враги мертвы и даже друзья… Все, кого я любил и ненавидел, превратились в прах и строчки книг, которые какой-то поп пересказывает безграмотным холопам.

Дурак. Безумный скоморох. Вот каким запомнила меня история!

Дерьмо!

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони и закапала кровь. Мне хотелось кричать и крушить все вокруг. Хотелось найти того попа и заставить сожрать свои книги. Меня лишили моей мести!

Закрыл глаза и попробовал успокоить дыхание, как когда-то Сенека.

Нерон мертв тысячу лет. И все, что о мне помнят — это лишь сплетни врагов и ложь победителей. Но я жив. Я здесь и у меня есть шанс.

Хорошо. Вы назвали меня безумцем? Дураком? Скоморохом? Что ж… Я построю здесь такую империю, что ваш Рим покажется жалкой деревней. Создам такое искусство, что ваши поэты удавятся от зависти. Весь мир склонится на колени и будет говорить так, как никогда не говорили о Нероне.

— Ну, пришли. Ночью шторм был, надо пролом в стене чинить, — Костя указал на неровный частокол.

Колья торчали кое-как, без учёта грунта. Борька всаживал очередное бревно, которое стояло очень криво и готово было рухнуть от первого же порыва ветра. На мужике была рваная безрукавка поверх грязной рубахи и злые глаза.

Эта стена бесполезна, звери всех растерзают! Великий Нерон погибнет, загрызенный волками вместе с этим сбродом?

Я толкнул кол рукой и тот повалился наземь.

Борька обернулся, выпучив глаза и, сжимая кулаки, двинулся на меня.

— Ты что творишь, щенок?!

— Этот кол в глине стоит. Без подпорки с наветренной стороны первый же шторм пол ограды повалит. Хочешь всех угробить?

— Ах, ну давай, мастеровой, покажи, как надо! — Борька усмехнулся и швырнул под ноги заступ с топором. — Посмотрим, что у тебя выйдет.

Я поднял инструменты. Ломота в спине при каждом движении напоминала о недавних побоях, но сложить руки сейчас — значит потерять лицо перед этим рабом, грязью под ногтями.

Они даже не представляют какое усердие я приложил в свое образование. Придется взяться за дело. Последний раз довелось строить римский каструм ещё ребёнком — правда, тогда легионеры таскали брёвна и меня никто перед этим не избивал.

Я выкопал глубокую яму. Вокруг уже собралась толпа, привлечённая скандалом. Послышался чей-то смешок и издевательский возглас:

— Эй, гляньте, как господин-холоп мается.

Сейчас покажу как строятся настоящие стены.

С трудом, но мне удалось вкатить бревно в яму. Я утрамбовал землю и подсыпал щебня, чтобы держалось лучше. И самое главное — установил подпорку с наветренной стороны.

Борька, тот пес с выпученными глазами, подошел и навалился на бревно всем весом. Кол даже не дрогнул. Он налег сильнее и получил тот же результат.

Так и подмывало расхохотаться над выражением его лица, но даже позывы смеха отдавались адской болью в груди. Как жаль, что приходится сдерживаться.

Борька недоверчиво оглядел столб, багровея от злости, а потом вдруг присвистнул.

— Ладно, — буркнул он с нескрываемым удивлением. — Стоит.

— Хм, а ты и впрямь мастер, — дед Костя похлопал меня по плечу и посмотрел с уважением. — Раньше у тебя из рук вон плохо получалось, а теперь…

Я лишь кивнул, сметая со лба пот.

О, ты даже не представляешь какой у меня талант.

К нам подошёл староста Корт — мужик в кожаном фартуке с густой бородой.

— Ты, парень, откуда такое знаешь? Княжеский плотник, что ли, был? — пробасил он.

Я сглотнул.

И правда, откуда холопу знать, как строили римские крепости? Это раскрывает меня и срывает маску. Или нет? Откуда Марк мог это уметь?

Попробовал покопаться в памяти Марка, но не нашёл ничего подходящего. Придется импровизировать.

— От странствующего монаха слышал. Он прочитал где-то в свитках.

— В свитках, говоришь… — староста покрутил ус и махнул рукой. — А, не важно. Всю ограду такую сделаешь и других холопов обучи, чтоб они также умели. — Он снова потер ус и протянул кусок хлеба, куда более аппетитный, чем утренний. На вид в нем даже не было опилок. — Заработал, возьми.

Я взял его и поблагодарил, затем присоединился к Косте, который ждал меня все это время.

Позади, в толпе холопов, кто-то негромко сказал:

— И откуда он такой взялся? Стены ставит, как римлянин этакий.

— А ты откуда про римлян знаешь? — хмыкнул другой.

— Поп в церкви сказывал, что были такие древние люди. Они, говорят, самые крепкие крепости строили.

Я глянул на свои руки, которые были покрыты загрубевшими мозолями.

Какая жалость тратить время и свою красоту на это. Мой учитель, Сенека, оценил бы иронию и сорвал живот от смеха. И почему судьба не забросила душу в тело местного императора?

Я вытащил из кармана кусок хлеба, который недавно заработал. Разломал и отдал половину Косте. Он пожалуй единственный, кому я могу сейчас доверять и еще пригодится. Остальные выглядят как тупые животные, но даже из них можно вылепить публику или пушечное мясо для моего восхождения.

— Спасибо, — старик благодарно принял хлеб и тут же съел.

Мы вернулись в барак. Как только Костя открыл дверь, в нос ударил спёртый воздух, пахнущий потом. Я едва не потерял сознание от этого божественного аромата. Пришлось зажать нос рукой, чтобы не дышать. Помещение было одним большим земляным навесом, где на грубо сколоченных нарах вповалку лежали люди.

Тюрьма, да и только.

Глянул на выход. Может заночевать снаружи? Но ледяной ветер, пробирающий до костей, мигом отрезвил меня. Придётся терпеть это убожество.

На меня глядели десятки глаз. Должно быть, новость о моём мастерстве уже облетела всех.

— Садись тут, пока место есть, — буркнул Костя, кивнув на край нар, прикрытый грязной овчиной.

Скрипнула дверь и в барак вошёл Борька — широкоплечий мужик, с обветренным лицом, который зло зыркал глазами. Он нарочито тяжело протопал и остановился напротив меня.

— А, господин плотник пожаловал, — сказал он вызывающе громко. В бараке всё затихли и стали наблюдать за нами. — Хлебушко-то княжеский вкусный был? Дай-ка попробую.

Рука Борьки требовательно протянулась ко мне. Забавно. Он таким способом хочет утвердиться и стереть утреннее унижение. Дед Костя напрягся, готовый вступиться.

Я медленно поднял взгляд на наглеца. Прикасаться к этому быдлу словами — всё равно что метать бисер перед свиньями. Но они будут танцевать под мою дудку. И этот боров станет первым.

С преувеличенной задумчивостью, я разглядывал оставшийся хлеб в своих руках.

— Хлеб? Ты просишь хлеба у меня? — я попробовал использовать новый навык и усилить свою речь, затем сделал театральную паузу, оглядывая бараки.

Борька опешил, не ожидая такой наглости. Марк, наверное, был тем ещё терпилой.

— Любопытно. Пёс, который рычит, когда мимо проходит человек с едой. Он думает, что еда для него, — сказал я, обращая последние слова уже ко всем присутствующим. О да, я снова на сцене и захватил внимание публики. Давно не было такого удачного выхода.

— Ты это о чём, выродок? А ну, отдавай чёрт проклятый!

Я пропустил его слова мимо ушей, продолжая декламировать, будто со сцены.

— Но псу лишь кость. Псу — объедки и только то, что упадёт со стола, — я медленно, с отвращением, начал крошить хлеб в руках, глядя Борьке в глаза.

— А этот хлеб… с моего стола. Ты понял? Ты же не хочешь есть то, что ел я? — сказал с тоном притворного сочувствия, но моё лицо выражало откровенное презрение.

— Но ты прав. Я должен с тобой поделиться, как господин делится со своим псом, — сделал я шаг вперёд и медленно рассыпал остатки хлеба прямо на пол у ног Борьки, как будто бросал корм птицам.

— На, покормись. Твоё место между моими ногами и этой грязью. Хорошенько запомни его.

Унижение этого индюка доставляло мне истинное удовольствие. Борька был пунцовый как рак и того и гляди - накинется на меня. Получилась прямо-таки публичная кастрация. Возьмёт эти крошки и признаёт себя моим псом. Ударит и признает, что его довели.

— Я… Да я тебя! — захлебывался Борька.

Я прервал его, сделав брезгливый жест рукой, будто отгоняю муху.

— Не благодари, а теперь сгинь. Ты загораживаешь мне воздух.

Тяжело дыша, Борька сверлил меня взглядом. Я же заметил, что некоторые мужики рядом напряглись и были готовы встать на мою сторону. Или, что более вероятно, поквитаться с Борей, когда у нас толпа, а он один.

Боря заметил их тоже и ему пришлось отступить. Его авторитет рассыпался прямо как тот хлеб. Я же спокойно повернулся и лег на нары, спиной ко всем.

Да я прямо голос толпы! Вышло идеально. Теперь они будут бояться моего языка. Какая прелесть! Правда, цена высока. Когда теперь достанется новый кусок?

— Э, ну ты даешь, — прошептал дед Костя. — Я тебя не узнаю.

Позже, когда нам раздали скудную похлебку, люди начали обсуждать слухи:

— Слыхал, барон наш опять в долгах, как в шелках. С купцами уральскими прокутил.

— Ему то что, — отозвался другой. — С нас новый оброк сдерут. Князь Руслан Уральский, сказывают, к войне готовится и серебра требует. Опять по шкуре ездить будут.

Финансовые проблемы хозяина это, очевидно, слабость. Вот только как мне её использовать? Война князя это возможность. Думаю, что у меня получится здорово зарекомендовать себя там, если не умру, конечно. От долгой неподвижности у меня заныли кости. Холод пробирал так, что кровь стыла в жилах, а укрыться было нечем.

Боль не давала уснуть и пульсировала всё яростнее, заполняя сознание. Каждое движение на нарах отзывалось огненной полосой вдоль спины.

Ну, ничего! Я сочту каждую полосу и вырежу её на спине того упыря десять раз, нет, сто! Его крик будет слаще самых вкусных плодов Гесперида.

Перевернувшись на бок, я стиснул зубы. Все вокруг уже храпели.

Меня накрыло приятное воспоминание из прошлой жизни. Вспомнились душные покои Палатинского холма. Передо мной на коленях дрожал сенатор, обвинённый в «заговоре». Разумеется, никакого заговора не было.

— Ты знаешь, почему я не казню тебя сразу? — спросил я ласково. — Потому что твой страх сейчас восхитителен. Иди и помни, что каждый твой вздох это мой подарок.

Я тогда осознал, что истинная власть заключается в управлении страхом. Мне приносит истинное наслаждение превращать жизни других в свой личный спектакль. Теперь, в этом бараке, я был на месте того сенатора и это было невыносимо. Мне ничего не остается и придётся играть по их правилам.

Я открыл глаза, привыкая к темноте, и поднял руку перед лицом, чтобы потереть виски.

В непроглядной тьме была видна моя рука, но от кожи исходил едва уловимый, холодный свет. Тьма будто отступала от света, который струился из моих пальцев. Я повернул ладонь. Движение оставило в воздухе бледный, медленно тающий след, будто я водил рукой по поверхности чёрной воды.

Задержал дыхание и свет мгновенно погас. Затем я медленно выдохнул, и с потоком воздуха из губ вырвалась короткая серебристая струйка, на миг осветившая солому перед лицом. Что это? Неужели магия о которой говорили эти холопы?

Глава 2. Кукареку

Я парил словно орел. Это сон? Краем сознания попробовал пошевелиться и подтвердил свою догадку. Сон был великолепен, я летал в небе, ощущая дуновение ветра и холодный воздух на щеках.

А внизу была Русь, вернее город, который по архитектуре напоминал Русь. Только город выглядел гораздо величественнее, всюду мрамор и причудливые витражи. А башни касались облаков.

И вдруг появилась черная туча, несущуяся волной к стенам Руси. Когда она приблизилась, я смог рассмотреть её получше.

Это была огромная орда чудовищ, которая сметала всё на своем пути.

Они скакали, движимые какой-то противоестественной судорогой. Их тела, похожие на человеческие, были вытянуты, кости проступали сквозь лохматую шерсть. А их оскалившиеся пасти вызвали бы ужас у любого храбреца.

Монстры бежали на четырех лапах, и их длинные когти выворачивали плиты дорог, как плуги. Они врывались в селения, и через мгновение от домов оставались лишь всплески крови на стенах да отчаянные, обрывающиеся крики.

За ними шли исполины. Существа, похожие на ожившие горы. Их головы были увенчаны рогами, а вместо глаз в морщинистой плоти пылали ямы багрового пламени. Каждый их шаг сотрясал землю.

Они не спеша поднимали огромные кулаки и обрушивали их на каменные башни. Башни крошились, рассыпаясь в пыль. Один исполин наклонился к реке и зачерпнул ладонью воду вместе с бегущими людьми. Затем он опрокинул всё в свою пасть.

А в небесах царила тварь, от которой у меня, даже в бестелесном состоянии, сжалось сознание от ужаса. Она была похожа на кита, вывернутого наизнанку. Его бледно-розовая плоть была испещрена сотнями чёрных глаз, глядящих в разные стороны.

Из чрева монстра начали сыпаться бесформенные сгустки тьмы, которые, падая на землю, превращались в новых монстров.

Русь горела тысячами пожаров. Волшебные мосты рушились, и сияющие кареты падали в реки. Люди в латах, и в простых одеждах сражались плечом к плечу. Молнии били из рук каких-то старцев в белых робах. Но все они были бессильны, это была лишь капля в море и они не могли дать достойный отпор. Их просто затаптывали как каких-то муравьев.

И тут я рухнул вниз, словно меня сбросили с Тарпейской скалы за особенно скверный стих. Я попытался схватиться за воздух и улететь обратно, но всё было тщетно. Какая-то сила, словно толпа кредиторов тащит незадачливого организатора за кулисы, что-то тянуло меня вниз.

Я закрыл глаза и ощутил, что падение прекратилось буквально у самой земли. Огляделся по сторонам и увидел усадьбу Вятки. Ровная стена из глины и дерева, которую я чинил днём, рассыпалась от первого же тычка косматой лапы. Борька, с перепуганным лицом, моментально исчез под серой волной тел. Чудовища пожирали всех вокруг.

А потом я заметил Анфису. Её платье, расшитое журавлями, было порвано и замарано кровью. Она сжимала в руках свой маленький нефритовый амулет, который светился, отталкивая тварей на шаг. Огромная, похожая на гнилую сороконожку тварь с лезвиями вместо ног ползла к ней, щелкая жвалами.

Великолепно, именно это я и хотел бы увидеть. Но в этот момент время остановилось, и все замерли словно актёры на сцене.

— Смотри на это. Урожай человечества будет собран. Плоть станет пылью. А память забвением. Мир падет, — сказал чей-то громоподобный голос.

Как? Чёрт побери, что я только что увидел? Мне хотелось крикнуть, что это невозможно. Но я сам видел, как рушатся последние башни. И эти чудища…

— Ты избран. Ты должен пережить это и спасти людей.

— Нет! Я император и артист! А это не моя война! Я создаю красоту, а не…

— Красота умрет первой, если весь мир погрузится во тьму. Но ты можешь это исправить.

Мир вокруг вспыхнул ослепительной вспышкой. Я вскочил на нарах, ударившись головой о полку сверху. Из горла вырвался сдавленный стон. Вокруг храпели и ворочались другие холопы. Светало, пели птицы. А из щели в стене пробивался холодный, серый свет утра.

Никогда не думал, что буду рад снова увидеть этих рабов и грязь вокруг…

Я лежал, не двигаясь, прижав ладони к лицу. Тело до сих пор трясло и меня никак не отпускало. Сознание раз за разом вспоминало увиденных чудовищ.

Почему я? Неужели мне показали будущее и эта армия чудовищ действительно придет? Но если они все разрушат, то умрет и искусство, моя сцена и публика. В том мире не оставалось никого, кто мог бы оценить искусство. Только жующие, ломающие все подряд твари.

Я глубоко вдохнул и медленно выдохнул, наблюдая, как в холодном воздухе над губами возникает пар серебристого света.

Сон, должно быть галлюцинация. Удар по голове, голод, стресс. Разум это гениальный инструмент, который сыграл со мной злую шутку. Смоделировал самый глубинный страх бессмысленной смерти, где нет места для моего спектакля и даже жестокость не имеет изящества.

Да, ну конечно. Мой гений был потрясён попаданием в этот варварский мир. И вот он выдал этот гротескный памятник моему же собственному ужасу. Чудовищ не существует.

Я сел, потирая виски. Даже если бы это и было правдой, то что это меняет? Ничего. Моя цель та же — власть, месть и триумф. Если мир и вправду рухнет, а этого не случится, то мне, нужно быть на вершине, чтобы создать величайшее представление на краю бездны.

Какая это будет мощная декорация! Какие эмоции у аудитории!

Но сейчас нужно было вставать. Шаг за шагом мне надо строить интриги. Стать аристократом, а для начала свободным человеком.

Раздался хриплый голос старосты за окном:

— Подъем. Вставайте, — пробасил он, распахнув дверь.

Я открыл глаза. Каждое движение отзывалось ноющей болью в спине. Едва сдержал себя, чтобы не завопить, но увидев лицо Бори, я прикусил губу до крови. Нельзя показывать слабость, особенно псам.

— Сегодня пойдете ограду переделывать по способу нашего нового мастера, — староста Корт кивнул в мою сторону и вокруг тут же разнесся недовольный ропот. Борька, тот самый мужик со вчерашнего дня, зло покосился на меня, сжимая свои руки в кулаки.

— Ну все, хватит ворон считать, — сказал староста Корт и кинул на стол дымящийся чан, от которого чем-то вкусно пахло.

Все вмиг подскочили к еде. Дед Костя взял плошки и начал делить кашу. Порции получились небольшие.

Я взял свою. Пахло свежим молоком и кукурузой. Вкус перенес через века: в прошлой жизни мне часто доводилось завтракать похожей кашей перед тем, как упражняться с гладиусом в окружении сливок общества. А теперь мне приходиться сидеть на грязной земле, а «сенаторов» заменили оборванцы с пустыми глазами. Прогресс налицо.

— Мда, опять каша, — пробурчал Костя, глядя как каша свисает с его ложки и плюхается назад в плошку. — Ну, хотя бы кормят.

***

Толпа холопов, ковыляя, потянулась к месту работ. Борька шел прямо за мной и тяжело дышал. Того и гляди нож в спину всадит. И это меня здорово напрягало.

Странно. Вчера после моих слов он уполз побитой собакой. А сегодня будто и не было ничего. Даже злее стал. Видно, такие, как он, только кулаки и понимают. Слова для них, как вода на раскалённый камень: шипит и испаряется, а камень остаётся.

— Эй, мастеровой, — сказал Боря с издёвкой. — Я свой топор забыл. Поди принеси мне из кузни, коль такой умный.

В толпе кто-то хихикнул. Я остановился и медленно обернулся. Значит слов он действительно не понимает и вчерашний урок забыл. Зверь понимает только силу. Что ж, тогда я покажу тебе ее.

Я сделал шаг вперёд и Борька уже подготовился меня толкнуть. Это была его ошибка.

Всадил ему жёсткий удар кулаком в солнечное сплетение, вложив весь вес тела.

Борька захрипел и сложился пополам, рухнув на колени. Он беззвучно открывал рот как рыба и изумлённо смотрел на меня.

Толпа тут же стихла, пораженная зрелищем. Думали местный Геркулес проучит выскочку. Или лучше подойдёт сравнение с Голиафом? А я, как ловкий Давид, сразил огромного здоровяка одним махом.

— Ты встанешь и пойдёшь за топором. Останешься лежать и Вятка найдёт тебе другое занятие, например, в выгребной яме. Выбирай, — сказал я и обвёл взглядом остальных. Попытки саботажа нужно было пресекать жестко.

— Кто ещё забыл свой инструмент?

Никто не пошевелился. Борька, с трудом откашлявшись, поднялся на дрожащих ногах. Он смотрел в землю, стараясь не встречаться взглядом со мной. Медленно пошатываясь, Боря поплёлся в сторону кузни.

Внезапно по телу разлилась приятная волна силы. Картина мира стала чётче. Я взглянул на Борьку и увидел надпись:

[Шкура медведя, под которой — дрожащий заяц. Весь гнев — лишь ширма для страха перед Вяткой. Класс: отсутствует.]

А затем вспыхнули строки:

[Условие выполнено. Новый титул: Интриган. Открыт инструмент: «Сеть Долгов».]

Интриган. Уже лучше. Гораздо ближе к истине.

На месте, не дожидаясь указаний старосты, я начал отдавать приказы. Забавно как страх мотивирует людей. Все они были в ужасе от меня и не хотели оказаться на месте Борьки.

Работа шла не так быстро как хотелось бы. И ещё эта толкотня… Решил разделить мужиков на тройки: одни рубят старые колья, вторые копают ямы по обмеру, а третьи таскают брёвна и щебень. И, о чудо, это помогло. Все старались на совесть. Даже Борька, стиснув зубы, таскал брёвна.

А теперь, когда я выстроил работу и никто не смотрел в нашу сторону, можно и отдохнуть. Кстати, идеальный момент для маленького эксперимента. Я отошел к краю участка, где под старой ивой сидел на корточках Костя, перебирая щепки для растопки.

Старик смотрел на меня с почти детским любопытством. Мне даже стыдно как-то стало, что вчера хотел избить его плетью и за то, что я собираюсь сделать дальше. Но все-таки, надо провести эксперимент. А Костя идеальный подопытный. Проверю-ка, на что способен этот дар. А заодно и развлекусь.

— Костя, ты когда-нибудь чувствовал, что в жизни не хватает… смысла?

— Чё? — нахмурился он и почесал затылок.

— Ну, вот смотришь на мир и думаешь: «Вроде всё есть, а самогло главного внутри не хватает». Бывало у тебя такое?

— Куда тама. Мне б кости свои под конец дня не растерять, — пожал плечами Костя. — У меня всю жизнь одно и то же: встал, поработал, поел, поспал. Щас вот спина болит, совсем трухлявый пень стал. Какой там смысл?

— Ах, Костя, Костя. Смысл очень важен. Это то ради чего ты каждый день гнёшь спину и смысл не приходит сам. Его нужно искать и создавать самому. Вот скажи мне, ты когда-нибудь хотел научиться, например, петь?

— Ээ… петь? Так у меня ж голос противный как у вороны. Меня будет чтоль слушать кто?

— Да какая разница? Главное выразить себя! — я чуть не рассмеялся, так легко было его одурачить. — Знаешь, что самое прекрасное в пении?

Старик вопросительно посмотрел на меня, всё еще не понимая, зачем я к нему пристал.

— Полная свобода, Костя. Ты можешь петь когда хочешь, где хочешь и что хочешь.

Я применил навык Цезаря, чтобы усилить убедительность. Лицо старика приобрело задумчивое выражение. Кажется, сработало.

— Свобода, значит, — сказал он. — А петь можно попробовать, тока стыдно. Я ж не баба и мужики меня засмеют, если узнают, - огляделся он по сторонам.

— Засмеют? Да они будут тобой восхищаться и сами захотят присоединиться. Вот представь: солнышко светит, птички щебечут и ты тоже щебечешь. Ну, или не щебечешь, а… — Кукарекаешь.

— Чё?! Кукарекать? — опешил Костя.

— Петухом, Костя. Петухом. Представь, ты кукарекаешь, а весь мир замирает. Все смотрят на тебя и ты понимаешь: вот оно. Вот этот момент, где ты центр вселенной.

— А чего это я петухом-то? Может частушки лучше какие-то?

— Ну, так не интересно. Частушки ты можешь сколько угодно петь и этим никого не заинтересуешь. Но сколько раз ты пытался кукарекать? Это уникальная возможность. Петух это гордая птица, которую все слушаются. Прокукарекал и все знают, что утро настало. А ты представь, Костя, что ты кукарекаешь когда захочешь. Это прямо-таки власть над временем! Чувствуешь?

— Чувствую, — выдохнул он и глаза у него стали какие-то странные.

— И знаешь что? Ты уже умеешь. Внутри тебя сидит матерый петух и ему нужно только дать волю. Давай, попробуй сейчас. Для начала тихонько, когда я сделаю вот так. Я медленно обвел рукой вокруг себя, будто рисовал в воздухе круг. — Ты просто вспомнишь, кто ты на самом деле.

Костя сглотнул.

— Прямо сейчас?

— А чего тянуть то? — моё лицо растянулось в улыбке, я уже представил как буду использовать этот навык на Никите.

Затем обвел рукой круг и Костя открыл рот. Его губы задрожали. Было видно как он борется с самим собой и проигрывает.

— Ку, — наконец вырвалось из него.

— Давай, Костя! — подбодрил я его. — Ты сможешь!

— Ку-ка-ре-ку!

Раздался самый настоящий петушиный вопль от которого шарахнулись воробьи с забора.

Мои уши. Чёрт, вот это громкость. Но всё-таки навык сработал!

Из-за угла выглянул Борька и недоверчиво посмотрел на нас.

— Матерь божья, — прошептал Костя, хватаясь за горло. — Это чё было?

— Талант, — серьезно сказал я, пряча улыбку. — У тебя талант, Костя. Ты просто его не развивал.

— Талант, — подозрительно глянул он на меня. — Марк, а ты это чё со мной сделал?

— Я? Костя, я ведь просто спросил, не хочешь ли ты научиться петь. Остальное это твоя натура. Видимо, петушиная кровь в тебе сильнее, чем мы думали.

Он икнул и задрожал всем телом, кажется, петушиные инстинкты вновь рвались наружу.

— Иди проспись, — посоветовал ему, похлопав по плечу. — Завтра новый день. Кто знает, может, ты захочешь попробовать себя в роли соловья?

Костя побрел к колодцу, видимо, решил напиться воды, чтобы прийти в себя. Он то и дело оглядывался на меня.

Кукареку. Какая прелесть. Голос Цезаря это внушение, срабатывающее на доверчивых и слабых духом. Надолго ли?

Солнце припекало, и впервые за долгое время мне захотелось смеяться вслух. Сдержаться было трудно, ведь внутри меня ликовал артист, только что обнаруживший, что его сцена это весь этот абсурдный мир, а публика готова на любые роли, даже на роль деревенского петуха. Это было смешно, но, пожалуй, не буду повторять на Косте. Не хотелось бы создавать ему проблемы.

Из-за угла терема вышла Анфиса. Сегодня на ней было платье из тонкого льна, которое облегало стан куда откровеннее вчерашнего и лишь слегка прикрывало глубокий вырез.

Жадно её разглядывал, отметив про себя, что лён слегка помят на боку, видимо, служанка плохо разгладила. Впрочем, это даже мило.

Я почувствовал, как в груди потеплело, а дыхание чуть сбилось. Ага, старые добрые инстинкты. Даже в этом теле холопа они никуда не делись. Даже сказал бы, что они гораздо сильнее. Прекрасно. Значит, играем роль загадочного чужака. Что ж, это куда веселее, чем вкалывать на жаре.

— Ты, — выкрикнула она и вдруг медленно обвела кончиком языка верхнюю губу.

Ах, этот старый трюк провинциальных актрис!

— Говорят, это твой способ ставить стену. И ещё говорят, что ты римлянин. Откуда такое имя?

Я отложил верёвку и задумался: не слишком ли пафосно сейчас прозвучит? Ладно, была не была, в конце концов, властелину мира простительна некоторая вольность.

— Имена дают люди, о светлейшая. А я лишь строю стены.

— Римлянин. Странное прозвище, но тебе идёт.

Поклонился, вкладывая в движение всё очарование, на какое был способен — словно целовал невидимую руку. Правда, в спине предательски хрустнуло. Надеюсь, она этого не заметила.

— Знания, о светлейшая, — начал я, делая голос бархатным, — Подобны лозам дикого винограда. Они оплетают того, кто стоит на месте. Но чтобы дать сладчайший сок, им нужен жар. Мне посчастливилось научиться его разжигать. Этому обучил один странник.

Мой взгляд скользнул от её глаз вниз к нефритовому журавлю на груди и задержался там на мгновение дольше приличного, и лишь потом вернулся обратно.

Анфиса не смутилась. Напротив, она гордо вздернула носик. Её грудь высоко вздымалась под тонкой тканью, а пальцы нервно теребили складку платья у бедра, то приглаживая, то слегка приподнимая её, открывая на миг стройную щиколотку.

Она сделала тоже самое в ответ, внимательно оглядев моё тело, задерживаясь на напряжённых мышцах предплечий и мускулистом контуре бедер в грубых портках.

Девушка сделала шаг, сокращая дистанцию до неприличия и я почувствовал манящий запах дымчатого вереска.

— А твой странник учил, как отличить стену от ложной? От той, что рухнет от первого же сильного напора?

Хм, хороший вопрос. Только зачем ей эти стены? Она увела разговор совсем в другое русло. Как бы мне продолжить флирт? Думай, Нерон. Разве что...

— Самая крепкая стена, госпожа, та, что сложена из томления и ожидания штурма. Каждый её камень должен жаждать удара тарана, чтобы доказать свою прочность.

Боги, Нерон, ты ли это? Камень, жаждущий тарана… Ещё немного, и сам запутаюсь в собственной поэзии. Но вслух я продолжил:

— Такую стену не строят. О, нет. Её соблазняют на непокорность.

Анфиса вдруг резко вдохнула и поперхнулась. Она кашлянула в кулак, пряча своё смущение. Отлично, реплика сработала даже лучше чем ожидал. Только бы не пережать.

— Ты говоришь как если бы сам возводил Вавилон.

Вивилон? Какая глупость, он то здесь при чём? Но её смятение и румянец говорили о моей победе. Так что я позволил своему взгляду смягчиться.

— Я говорю как человек, который знает, что даже самые высокие башни начинаются с фундамента, заложенного в тёплой, податливой земле. Ваши же глаза, светлейшая, — я сделал паузу, заставляя её замереть в ожидании, — в них сейчас именно такая почва. Готовая принять любое семя.

Семя? Какая вульгарность. До чего же ты докатился, Нерон. Но слово уже вылетело. Хм, кажется, я переусердствовал. Анфиса отпрянула, как обожжённая. Хотя… В движении не было отвращения, скорее испуг, что я повернул её же игру против неё.

— Молчи! — прошипела она страстно. — Такие речи…

Девушка оглянулась на служанку, которая с ужасом наблюдала за этой сценой.

— Старая баня. На краю рощи за конюшнями. После вечерней зори, когда страж у ворот сменится. — сказала она. — Я буду тебя ждать.

Не дожидаясь ответа, Анфиса круто развернулась и побежала прочь, не поправляя сбившееся платье.

Внутри меня бушевало плотское ликование. Она сама сплела себе клетку и сунула в мою руку ключ. Я уже чувствовал призрачный запах её духов и тепло её кожи. Этот вечер обещал быть куда интереснее любой философской беседы.

Глава 3. Дочь барона

Утром, едва вышел из барака, как меня тут же перехватил Костя. Неужели ему так понравилось и он хочет продолжения?

Старик выглядел хмурым и каким-то обиженным, что ли.

— Марк, ты это что вчера со мной сделал?

Я внутренне напрягся, но лицо сохранил спокойным.

— А что случилось?

— Да не помню толком! — Костя почесал затылок. — Помню, ты про петухов говорил, а потом я как заору. А потом голова гудела всю ночь, будто с похмелья, и на душе погано. И главное злость на тебя непонятная. Ты часом не колдун? Не наговорил чего?

— Костя, я тебя уговаривал петухом покричать, ты и сам не прочь был. А если голова болит, так это ты, наверное, воды холодной перепил. Или звезданулся обо что.

Старик недоверчиво посмотрел, но спорить не стал. Проворчал что-то про молодёжь и отошёл.

Борька после моего разноса был тише воды, а утром полез в драку с утроенной злобой. Костя вчера кукарекал, а сегодня мучается непонятной обидой.

Значит, мой дар временно подавляет волю, а когда действие проходит, то человек возвращается к себе прежнему, да ещё и с осадком злости или обиды. Удивительно.

***

Я наблюдал за своим отрядом холопов и их работой, как вдруг раздался звук рога. Ему тут же ответили с дозорной башни.

На гребне холма чёрным зубом против неба встала группа всадников. Я поднял голову и замер. Их кони танцевали на месте, размахивая гривами.

Впереди отряда, на огромном звере восседал молодой княжич Никита. Он был верхом на медведе чёрном, как смоль, с неестественно синими, светящимися глазами. Шерсть его лоснилась на солнце, а на могучей груди поблёскивала броня. В холке зверь достигал груди лошади, и каждый его шаг отдавался глухим стуком в землю.

Я смотрел и не верил своим глазам. Медведь с седлом и броней? Что за чертовщина?

Отряд летел вниз, поднимая тучи пыли. Княжич, не сбавляя хода, пнул ногой замешкавшегося холопа. Тот с тихим стоном рухнул лицом в грязь и всадники мерзко расхохотались.

На броне предводителя, инкрустированной странными синеватыми камнями, я увидел интересную эмблему в виде медведя. Всадники врезались в строй рабочих, как таран. Медведь грудью толкнул деда Костю, заставив его споткнуться.

— Глаза в землю, черви! На колени! — проревел Никита.

Холопы, как подкошенные, уткнулись в землю. Все, кроме меня. Я стоял, опираясь на топорище и использовал на нём навык:

[Молодой тигр в позолоченной клетке. Сила — в когтях и праве рождения, но разум отупел от скуки. Класс: Воин(физический). Ранг: Витязь(С)]

Дед Костя, вытирая грязь с лица, отчаянно дёрнул меня за рубаху:

— Поклонись, дурак! Смерти захотел?!

Отдёрнув его руку, я не двинулся с места. Моя неподвижность привлекла внимание. Предводитель всадников, тот, кого звали Никитой, уже поворачивал медведя в мою сторону. В этот миг из ворот усадьбы выскочил Вятка. Его обычная свирепость куда-то испарилась, уступив место подобострастной суете.

— Княжич Никита! Какая честь. — голос Вятки звучал неестественно сладко. — Прошу в горницы, лучший мёд уже ждёт!

Никита задержал взгляд на мне и сплюнул густой слюной прямо перед моими ногами. Потом, не удостоив больше внимания, двинул коня за Вяткой.

— Ты совсем? — выдохнул Костя, когда те скрылись. — Это же княжеский отпрыск! Малейшая причуда и тебя в болоте сгноят.

— Что за камни в его доспехах?

— Тише ты. Декули это, — прошептал Костя, озираясь. — Говорят, в них духи стихий заточены. Ведуны их используют, чтобы колдовать. А люди, вроде княжича, носят как украшение для статуса. Простому люду и в руки-то взять нельзя, потому что сожгут изнутри.

— А если ведун наденет?

— Тогда сможет силу из камня тянуть на заклинания. Чем больше камней, тем дольше колдовать.

Дух, заточённый в камне, разве такое возможно?

***

Работа возобновилась, колья вбивались ровно и крепко, как вдруг из усадьбы донёсся весёлый, разнузданный гогот. Княжич Никита, уже явно под хмельным градусом, вывалился во двор в окружении своей свиты. Вятка суетливо семенил рядом.

— Ску-у-чно! — растянул Никита своим неприятным голоском. — Ты, Вятка, говорил, у тебя новые холопы шустрые?

— Как кони, княжич! — залебезил Вятка.

— Отлично, — княжич широко улыбнулся. — Тогда объявляю охоту! Серый будет зверем! — Он ткнул пальцем в тщедушного юношу, который мыл коней у колодца. — Кто поймает, тому серебряная монета! Кто упустит… сам станет зверем.

Свита Никиты с улюлюканьем бросилась в погоню. Юноша, с глазами полными животного ужаса, рванул прочь. В какой-то момент он споткнулся, и его начали бить. Затем его подняли и снова начали гонять по кругу, загоняя в угол. Его вопли смешивались с похабным хохотом «охотников».

Хм, а что неплохо. Весело, если бы я сам не был холопом, который может оказаться следующим.

Свита поймала «зверя» и Никита, смеясь, швырнул в грязь обещанную монету, которую тут же отобрал старший дружинник.

Взгляд княжича скользнул по рядам холопов, выискивая новую забаву и остановился на мне.

На мгновение в его глазах вспыхнул интерес, но тут Вятка что-то зашептал ему на ухо, кивнув в сторону старосты Корта. Вот уж не ожидал, что Вятка за меня вступится. Однако я думаю, что он думает в первую очередь о выгоде и сколько сможет заработать на моих навыках. Никита скривился и разочарованно махнул рукой, заканчивая охоту.

Я тяжело вздохнул. В прошлой жизни и сам был как этот Никита. А теперь вынужден жить как какой-то раб. Наблюдать за этим со стороны было просто ужасно. Великого Нерона могут схватить и загнать как дичь, как низко же я пал... Дед Костя подошёл ко мне.

— Видел? Вот она, их суть звериная. Мы для них не люди и никогда не будем.

— Ты, — Никита жестом подозвал меня. — Че стоишь как столб. Думаешь, ты лучше этих червей?

Я медленно подошёл к нему.

— Я просто стою, господин.

— Господин, — передразнил меня Никита и его прихлебалы заржали.

— Вятка шепчет, что ты мастер. Так покажи мне свое мастерство. — Он снял с мизинца перстень с тусклым декулем и, демонстративно покрутив его на пальце, изрёк:

— Equi nates osculatus sum! Слыхал, холоп, такие речи? Это значит, что я поцеловал судьбу в уста! — Никита выпрямился, явно гордясь своим «образованным» шиком.

О боги. Он сказал «Equi nates osculatus sum». Буквально: «Я целовал зад лошади». И он думает, что это героично?

Внутри я просто исходил истерическим смехом, но на лице нельзя было показывать ни единой эмоции. Как досадно. Этот варвар, пытается унизить меня латынью, коверкая её так, что любой покраснел бы со стыда, а я даже не могу ему ответить.

— Звучит… властно, господин, — произнёс я, опустив взгляд. — Осмелюсь спросить, часто ли ваша судьба благодарит вас за такое внимание?

Никита нахмурился, сбитый с толку тоном, в который я заложил одновременно лесть и двойной смысл.

— Часто? — переспросил Никита и самодовольно усмехнулся. — Каждый день, холоп. Каждый день. Equi nates osculatus sum! — повторил он с ещё большим пафосом, обращаясь уже к свите. Те закивали с притворным восхищением.

О, да. Ты определённо целуешь, — мысленно парировал я. И судя по запаху из твоего рта, не только судьбу.

— Теперь к делу, — Никита вернулся к перстню. — Ударь его в воздухе. Срубишь и он твой. А если нет, то сам станешь мишенью. Equi nates osculatus sum! — добавил он для пущей значимости, а мне пришлось прикусить губу до крови, чтобы не издать смешок. Идиот превратил себя в посмешище, даже не зная об этом.

Деваться было некуда. Я оценил вес топора и силу своих мышц. Шанс есть, пусть и небольшой.

— Хорошо, — сказал я.

Никита подкинул перстень.

Вся моя концентрация сузилась до летящей цели. Я глубоко вдохнул и взмахнул топором вверх по высокой дуге.

В этот миг я почувствовал необычное тепло в груди. Синий декуль на перстне Никиты на миг вспыхнул ярче и мне показалось будто время замедлилось.

Раздался звонкий щелчок. Перстень, разрубленный пополам, упал в грязь. Его половинки на мгновение вспыхнули ярко синим и озарили округу.

Никита изумленно смотрел то на меня, то на обломки перстня.

— Интересно, — сказал он наконец. — Очень интересно. Equi nates... — начал он, но запнулся. — Завтра на пиру расскажешь, как так вышло. — Он развернулся и ушёл, не дав Вятке и слова вставить.

Я поднял свой топор. Как же великолепно! Это странное веселье было слаще любой мести.

И в этот момент я увидел, что моя «Сеть Долгов» поменялась. От Никиты протянулась новая нить прямо ко мне:

[Никита: интерес/ненависть. Связь: вызов, публичное унижение.]

Но что это было за сияние? Отклик камня или пробуждение чего-то во мне самом?

— Такое неспроста, парень, — прошептал Костя. — Теперь он тебя в покое не оставит.

Я кивнул. Хотел бы я и сам знать, что это только что было.

***

На дворе была ночь, а в хозяйских хоромах гремел пир. Я, следуя указаниям Анфисы, проскользнул к старой бане на краю рощи. Но перед тем как войти, остановился в тени сосен. Холодный ветер, несущий запах хвои, обжигал разгоряченное пиром тело.

В Риме воздух пах иначе. В нем дышалось как-то легче и воздух был более сладким, наверное, из-за близости моря. Им дышал тот Нерон, который все потерял. Почему? Вопрос, от которого я прежде отмахивался, теперь терзал меня.

Все из-за ошибки. Я всегда считал ошибкой лишь то, что вело к мгновенной угрозе. Казнил мать Агриппину? Она душила мою волю, это был превентивный удар. Убрал Сенеку? Его философия стала ширмой для заговоров. Тактически это были верные ходы. Но стратегически… я не увидел мозаики.

Каждая казнь и страх, посеянный в сердцах патрициев, был еще одним гвоздем в крышку моего саркофага. Я думал, что управляю страхом, как дирижер, но не заметил, как страх перерос в единую ненависть. Все это превратилось в молчаливый сговор, в результате которого, меня объявили врагом народа. Сенат, в конечном счете, избавился от непредсказуемого безумца, которого перестал бояться и начал лишь презирать.

А пожар… Пламя, пожирающее ветхие кварталы, чтобы я мог отстроить новый Рим, Золотой Дом — величайшее произведение искусства! Я не отдавал приказ. Или отдавал? Неважно. Факт в том, что я использовал его. И народ, лишившийся крова, видел, как я воспеваю гибель Трои в моих садах, пока они хоронили родственников в пепле.

Я дал им хлеба, открыл дворцы для беженцев, но этого оказалось мало. Они запомнили мой восторг перед огнем. И в этот вакуум народной ярости я решил свалить всю вину на других, обвинить их поджигателями. Это была бойня. Но вместо того чтобы остановить ее, я увидел в ней новый акт трагедии. Это был мой ужасающий спектакль. И в этом моя роковая глупость. Я, верховный понтифик, допустил, чтобы мое имя навсегда связали с человеческими кострами. Оттолкнул и плебс суеверием, и знать жестокостью, лишенной даже практического смысла. Я был великим артистом, но забыл, что у публики есть предел терпения, после которого она срывается со своих мест, чтобы растерзать актера.

Теперь, стоя в ледяной тьме чужого мира, мне наконец виден узор. Каждая казнь без должного оправдания, каждый костер, зажженный из тщеславия, каждый талант, затоптанный из зависти, — всё это тактические просчеты верховного командующего, который переоценил преданность своих легионов и недооценил цену, которую платит дух армии за каждую его прихоть.

Я пал не из-за заговора Пизона. О, нет. Я пал, потому что медленно, день за днем, собственными руками выкладывал дорогу, ведущую с Палатинского холма прямо к яме в грязном хлеву. Выходит, что сам стал архитектором своего краха.

Что ж. Урок усвоен. Теперь я знаю, что страх это инструмент, который ломается, если не смазан тонким слоем надежды или выгоды. Нужно строить из долга, благодарности и общей мечты. Искусство власти это архитектура. Прочный фундамент, точный расчет нагрузки, изящные арки взаимных интересов.

И на этот раз я не позволю себе увлечься зрелищем в ущерб прочности стен. Анфиса станет первым краеугольным камнем в новом фундаменте.

Я оттолкнулся от ствола дерева и шагнул двери.

В нос ударил приятно пахнущий травянистый запах.

Анфиса стояла ко мне спиной, закутанная лишь в длинное, простывшее от влаги полотенце, закреплённое под грудью.

Её волосы тяжёлыми прядями спадали по обнажённым плечам и спине. Она услышала как я вошёл и медленно обернулась, будто давая мне рассмотреть её красоту получше. И я должен сказать - полотенце приоткрывало больше, чем скрывало.

— Я начала думать, что ты передумал.

— Передумал? После такого приглашения это было бы оскорблением для нас обоих.

Подойдя вплотную, я смахнул мокрую прядь с её лица. Мои пальцы коснулись её щеки и скользнули вдоль линии челюсти к подбородку. Она лишь прикрыла глаза и приоткрыла губы в прерывистом вздохе.

Это было всё разрешение, которое мне было нужно. Полотенце соскользнуло на пол, и я впервые увидел её полностью. Всю ту совершенную, запретную красоту, которую так жаждал.

Наша близость напоминала завоевание и плотское утверждение власти. В жарком воздухе бани были только жадные прикосновения и её сдавленные стоны, которые она глушила, впиваясь губами в мое плечо.

Близость с Анфисой стала для меня высшим знаком и началом моего восхождения. С помощью дочери барона, мне удастся избавиться от статуса холопа. Теперь я был в этом уверен.

Когда всё кончилось, мы лежали на широкой лавке, застеленной овчинами. Анфиса, всё ещё тяжело дыша, приподнялась на локте. Её пальцы водили по моей груди и свежим синякам.

— Ты не должен так жить среди этой грязи, — нежно прошептала девушка.

Мое сердце ёкнуло от предвкушения. Вот оно.

— У холопа один путь, — пожал я плечами, изображая покорность судьбе.

— Нет! Я могу сделать тебя свободным. Выписать вольную. Сказать, что ты спас меня или еще что-то придумать, неважно. Через неделю ты сможешь уехать отсюда и стать свободным человеком. А потом, — она обвила мою шею рукой, притягивая к себе так, что наши губы почти соприкоснулись. — Свободный человек может вернуться уже под другим именем и с другими возможностями.

В моей душе вспыхнул дикий восторг. Быстрее! Всё идёт быстрее, чем я смел надеяться! Влюбчивая дура предлагает план! Я уже видел себя свободным, арендующим дом в городе и вербующим первых сторонников.

— Что мне нужно сделать?

Анфиса отвела глаза, будто смущаясь.

— Печать на документе о долгах моего отца. Она хранится в дорожном ларце княжича Никиты. Без неё долг просто слова. Если я получу её, то у отца будет шанс. А у меня рычаг. — Она снова посмотрела на меня с мольбой. — Укради её для меня завтра ночью. Ты сможешь сделать это после пира, когда он будет пьян. Я отвлеку стражу у двери.

Глядел на эту прекрасную, отчаявшуюся девушку, которая только что отдалась мне и теперь предлагала свободу в обмен на мелкую кражу. И понимал, что всё складывается слишком идеально. Всегда должен быть подвох. Но мой ум, опьяненный успехом и близостью цели, отбросил осторожность.

— Я сделаю это для тебя и для нашей свободы., — сказал я, целуя её в губы.

Анфиса прижалась ко мне. На миг её тело напряглось в небольшой судороге. Должно быть, это всего лишь остатки страсти.

----

Комментарий: Если вам понравилась книга, поставьте пожалуйста лайк и добавьте в библиотеку — это мотивирует автора писать быстрее.

Глава 4. Печать

Утро снова началось с голоса старосты за окном. Правда на этот раз он не кричал. Поставив чан, Корт молча протянул мне румяное яблоко и кивнул.

Под моим руководством, холопы поставили уже треть ограды в новом стиле. И репутация моя среди них понемногу росла, что было приятно, наверное. Ведь теперь они не смотрят на меня с насмешкой. Они боятся меня и того, что я могу сделать. Не все, конечно. Только бездари, которые раньше не работали. Более деятельные холопы смотрят на меня с уважением, даже Борька старательно выверял угол подпорки и от него проблем больше не было.

Возвыситься среди холопов. Как жалко… Эта власть призрачна и не изменит моего клейма. Но Анфиса сможет. А что дальше, после того как украду печать? Свобода это первый шаг. Потом нужно как-то заработать влияние и деньги. Затем возвести свою усадьбу. А там… кто знает. Я представил, как Анфиса, спасённая мной от долговой кабалы, смотрит на меня как на спасителя и будущего мужа. Это было бы прекрасно и решило все мои проблемы.

Вот только что делать, если план Анфисы не сработает? Одно дело, когда ты принадлежишь к древнему роду и за тобой стоит влиятельная семья, как было в моём случае. И совсем другое, когда ты безродный холоп, который хочет получить положение в обществе.

Я разглядывал половинку сломанного декуля на кольце. Камень мерцал тусклым светом.

— Спрячь, — прошипел Костя, озираясь. — Сломанный он или нет, а сила в нём ещё есть. Простого человека он спалит, а ты, выходит, не простой.

— Почему?

Дед почесал лоб.

— Потому что чёрт тебя знает, откуда ты взялся! — проворчал старик.

***

Мы снова были в пирном зале. Я с дедом Костей, как и накануне, был приставлен к княжескому столу.

Княжич Никита уже был изрядно хмелен. Его взгляд, блуждавший по залу, наткнулся на меня.

— А, римлянин! — сказал он. — Подойди-ка! Ты вчера топором бросался, а сегодня чем повеселишь? Может, стихи слагать умеешь?

Слагаю, да только ты не поймешь их красоты. Я сделал шаг вперёд, опустив взгляд.

— Моё ремесло проще, господин. Я умею слушать и исполнять.

— Слушать? — Никита фыркнул. — Я вот тоже слушал одного… Учился! — Никита важно выпрямился, обращаясь ко всему залу. — Мой учитель был заморским рабом. Учёный муж, ха! Он знал латынь и говорил, что обучит меня речам, достойных Цезаря. — Княжич подмигнул дружинникам. — Так я и выучил кое-что. Eruditus est, qui culum recte lavat! Слыхал, холоп? Знаешь, что сие значит?

Образован тот, кто правильно моет зад. Великие боги, его учитель был гением мести. Этот неизвестный римлянин, проводил тончайший эксперимент по унижению. Он заставил этого тупоголового княжича годами повторять фразы, делающие его посмешищем в глазах любого, кто знает латынь. И Никита произносит их с пафосом.

— Звучит… глубокомысленно, господин, — с невозмутимой миной произнёс я, едва сдерживая хохот. — Ваш учитель, видимо, ценил гигиену превыше риторики.

— Гигиену? — Никита самодовольно похлопал себя по расшитому золотом кафтану, явно не поняв намёка. — Чистота это признак знати! Ты хоть что-то соображаешь, холоп?

— Куда мне до вас? Господин, ваша речь безупречно чиста.

За спиной у княжича кто-то из его же свиты подавил смешок, давясь мёдом. Видимо, они тоже знали латынь или просто уловили абсурд. Никита принял этот смех за одобрение и сиял ещё ярче.

В этот момент, желая закрепить успех, он снял с пальца перстень с янтарём и с нарочитой небрежностью уронил его. Кольцо покатилось и упало в грязную лужу у ног деда Кости

— А ну-ка, старик! — крикнул княжич и обнял за талию одну из девиц, которая тут же захихикала. — Покажи свою прыть. Подними и подай. Быстро!

Костя бросил испуганный взгляд на меня и, согнувшись, полез под стол. Он нащупал перстень и вылез, весь перемазанный в липкой жиже. Затаив дыхание, он протянул дрожащую руку.

Никита смотрел на его перепачканную ладонь, в то время как вторая девушка, томно обвившая шею княжича, что-то шептала ему на ухо.

Вместо того чтобы взять кольцо, он резко пнул старика сапогом в бок.

— Фу, гадость! — фыркнул он.

Костя, ахнув, упал в ту же лужу.

— Видели? Свинья! И перстень теперь воняет. Ха-ха-ха!

Его свита дружно загоготала, а девушки прикрыли рты, изображая брезгливость. На лицах некоторых аристократов мелькнуло отвращение, но никто не осмелился пикнуть.

Как он посмел тронуть моего друга?! Пальцы впились в ладони так, что чуть не выступила кровь. Инстинкты императора требовали немедленной, кровавой кары. Но рассудок кричал, что сейчас не время и могу проиграть всё в один миг.

Я перевёл взгляд с корчащегося от стыда и боли деда на Никиту и княжич усмехнулся ещё шире.

— Что, философ? Не нравится, как я обращаюсь со своим имуществом? Тогда рассмеши меня или твой дед проведёт ночь в стойле со свиньями, раз уж он так похож на них.

— Смешить великого господина — задача не для холопа, а для скомороха, — сказал я.

Никита раскрыл рот от моей наглости, а я продолжил.

— Но, быть может, господину угодно услышать, как его собственная мудрость обретает новые грани? — Я сделал паузу, заставив Никиту насторожиться, и продолжил с видом почтительного толкователя:

— Eruditus est, qui culum recte lavat… Глубокая мысль. Ведь истинное знание начинается с порядка в малом. Как сказал великий полководец: «Армия, где солдат следит за чистотой, непобедима». Ваш учитель, должно быть, вкладывал в эту фразу стратегический смысл, достойный императора.

Никита растерялся. Судя по его лицу, он почувствовал, что за лестью скрывается второе дно и я вожу его за нос, но не понял как именно. Не найдя к чему прицепиться, княжич кивнул.

— Гм. Ну да… Конечно, стратегический, — пробормотал он и нахмурился. — Ладно! — махнул Никита рукой и потерял ко мне интерес. — Убери эту падаль с глаз и принеси ещё меду!

Костю оттащили прочь, а я, выполняя приказ, заметил на себе взгляд Анфисы.

Она одобрительно улыбалась и приободряла меня, казалось её губы говори: «Потерпи, Марк, скоро мы отомстим». Она кивнула мне и это стало бальзамом на ране моей гордости. Хоть кто-то видит и ценит мою выдержку. Ради неё и нашего плана, можно и стерпеть. Мысль о предстоящей ночи, а также её пикантные подробности, помогли вынести остаток унизительного пира.

Когда княжич уткнулся в тарелку, люди заголосили с новой силой. Как будто они боялись обсуждать детали при княжиче и ждали момента, когда он нахлебается.

— Так вот я и говорю, Василий, — сказал жирный аристократ с седой бородой, с хрустом раздирая курицу. — Пока двенадцать родов друг на друга косятся, толку ведь никакого не будет. Каждый князь мнит себя императором в своём уделе. А тот, в стольном граде что? Символ! Печать поставить, свадьбу скрепить. И всё.

— Свадьбы-то и есть главная морока! — хитро прищурился мужик напротив, промокая усы рукавом. — Слыхали? Чернокровный опять сватов заслал к младшей императорской дочке.

Седой поперхнулся медовухой.

— Опять? Да сколько можно?! Ей же женихов со всей Руси сватали! И Руслана сын, и волынский княжич. Все с подарками, все с почестями. А она нос воротит! Книжки читает да с соколами по болотам шастает. Восемнадцать лет, а ума как у тетери.

— Ну, младший то у Чернокровного не тетеря. У них кровь в роду, говорят, смешана с чудовищами. С лешими договоры заключают и их лес слушает. Ух какой сильный он был, даже медведя голыми руками победил. И силу свою давно не показывал, поди ещё сильнее стал.

Седой нервно дёрнул щекой.

— Тёмная это сила. И Император терпит потому что чего еще остаётся? Денис Чернокровный хоть и младший среди двенадцати, но самый страшный. Отдать ему дочь, что овцу волку в пасть кинуть.

— А не отдашь, так он сам возьмёт, — хмыкнул тощий. — Тут выбор небогатый.

Разговоры перекинулись на долги и бытовуху. Никита периодически поднимал голову и я подливал ему ещё меду. Он делал пару глотков и снова ложился в свою тарелку с блаженной улыбкой.

— Урожай, — проворчал седой и смачно укусил ножку зажаристой курицы. — Его ж собрать ещё надо. Ты слышал, что в Сибирских землях творится?

— Опять половцы?

— Хуже. Со скотом проблема. Вырезает кто-то прямо целые стада, а поймать не могут. Представляешь? И туши выпитые все до капли, а кости фиолетовым налётом покрыты, будто их огнём лизали.

Тощий поперхнулся.

— Брешешь. От огня чёрный налёт остается. Фиолетовый… Сдурел, что ли? Мужики с перегару что хошь придумают.

— Сам ты дурак! Мой купец оттуда приполз, еле живой! — стукнул кулаком седой. — А я ему верю. Ещё он сказал, что в степи земля по ночам светится синим. Вот что я вам скажу, мужики, грядет что-то и даже сама земля меняется.

Моё сердце опустилось в пятки. Я видел синий свет во сне. Там, где чудовища жрали всё живое.

Все замолчали и помрачнели, даже пьяные перестали гоготать. И в этой тишине Никита, который уже клювал носом в тарелке, вдруг встрепенулся и ляпнул:

— А что в столице нового? Может, Император наконец дочь за меня выдаст? — сказал он и икнул.

Раздался нервный, натужный смех. Шутку никто не поддержал.

***

Когда пир начал стихать, а Никиту, еле стоящего на ногах, повели в горницу, я начал действовать. Используя суматоху уборки, выскользнул из зала. Анфиса шепнула мне на ухо:

— Сундук у изголовья.

Охраны и правда не было, Анфиса не соврала и смогла их как-то отвлечь. Когда я вошёл внутрь, то увидел, что Никита храпел на кровати, раскинувшись прямо в одежде. У изголовья стоял добротный дубовый сундук с массивным железным замком.

Ключа нигде не было. И как мне открыть? Мне вспомнились слова мужика с плешивой бородой. Тот подошёл ко мне на днях и сказал, что декулем можно вскрывать замки. Пытался в блудняк меня какой-то втянуть и своровать у Вятки. Тогда я ему отказал, но сейчас стоит попробовать. Вдруг сработает? Я вытащил осколок декуля и приложил к замочной скважине. Сосредоточившись, я представил как скрытая в камне сила втекает в механизм и открывает засовы.

Ничего не произошло.

Камень молчал, будто я приложил к замку простой булыжник с дороги. Ну да, другого я и не ожидал.

Холодный пот выступил на лбу. Что за чертовщина? Почему он не работает?

Я начал лихорадочно перебирать в памяти всё, что знал о камнях силы. Может, в этом замке был свой секрет? Может, Никита заказал особый механизм, глухой к колдовству?

Храп княжича на мгновение прервался. Он перевернулся на бок и что-то пробормотал во сне. Я замер, прижавшись к стене, стараясь даже не дышать, но моё сердце предательски колотилось. Надо успокоиться, Нерон, а то сделаешь какую-то глупость!

Никита всхрапнул снова.

Я перевёл дыхание и оглядел комнату. Где ключ? Он должен быть где-то здесь. Ключи либо носят с собой, либо прячут поблизости.

Ничего другого не оставалось и пришлось начать обыск. Надеюсь охрана не вернётся, когда я буду переворачивать комнату вверх дном. Я отчётливо понимал, что каждая секунда могла стать последней. Осмотрел подоконник — пусто. Заглянул под коврик у кровати — ничего. Пошарил рукой под матрасом, стараясь не потревожить спящего и пальцы нащупали только солому. Чёрт!

Никита снова заворочался и я замер, прижавшись к полу. Он причмокнул губами и повернулся на другой бок.

Где же ты, проклятый ключ?

Взглянул на подушку. Под ней, кажется, что-то блеснуло.

Осторожно, миллиметр за миллиметром, я приподнял край подушки. Это точно металлическое ушко. Ключ лежал прямо под головой у Никиты.

Достать его, не разбудив княжича, казалось невозможным. Любое неловкое движение и я труп.

Пришлось потратить ещё какое-то время, чтобы вернуть дыхание в норму.

Наконец, я протянул руку и мои пальцы бесшумно скользнули под подушку, коснувшись холодного металла. Никита всхрапнул, и его голова чуть сместилась, придавив мою кисть.

Очень медленно я начал плавно тянуть ключ из-под подушки. Металл скользнул по соломе с едва слышным шелестом, но Никита не проснулся.

Ключ был у меня.

Я подошёл к сундуку и замок открылся с отчётливым щелчком, от которого у меня внутри всё оборвалось.

Никита дёрнулся и медленно сел на кровати, словно покойник, восстающий из саркофага. Его мутные глаза уставились прямо на меня.

Моя рука скользнула к поясу, где висел нож. Один удар и княжич не успеет крикнуть, но тогда весь план провалится и это будет конец всему. Никакой вольной, никакого будущего, только бегство и вечный страх погони.

Никита долго смотрел на меня, как баран на новые ворота.

— Ты чего здесь? — он икнул и вдруг нахмурился, пытаясь вспомнить меня. — А, погоди… я тебя знаю. Ты тот. Ну, который… — он махнул рукой, потеряв мысль. — Спи, — сказал он сам себе и повалился обратно на подушку.

Через мгновение его храп заполнил комнату.

У меня подкосились ноги и пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть. По лбу скатился ледяной пот. Чёрт побери, как близок я был к провалу!

Княжич подумал, что это сон или собственный пьяный бред.

Внутри сундука, среди побрякушек и грамот, лежала маленькая печать из тёмного воска в виде медведя. Я взял только печать и сунул её в карман, бесшумно закрыв сундук.

Ключ положил на место и Никита даже не шевельнулся.

Я выскользнул за дверь и нащупал в кармане печать.

Мне удалось! Наконец моя жизнь станет легче и уйдёт позорное клеймо холопа.

Мы встретились с Анфисой за дровяным складом.

— Получилось? — спросила девушка шёпотом. Анфиса была напряжена и смотрела на меня с надеждой и какой-то грустью.

Я молча вынул печать и протянул ей. Анфиса взяла её и сунула себе за пазуху.

— Теперь я свободна и ты скоро будешь свободен, — пообещала она. — Возвращайся в барак и увидишь как завтра всё начнёт меняться. Я всё улажу.

Она потянулась и, быстро поцеловав меня в щёку, скользнула в темноту. Я остался стоять, ликуя от радости.

И тут «Сеть Долгов» между мной и Анфисой поменялась. Я почувствовал зияющую пустоту там, где только что была связь. Это было настолько ощутимо, что у меня перехватило дыхание.

Мне не до конца понятно как работает моя сила. Поменялся мой статус? Или Анфиса предала меня? Убить ее и бежать? Но пути назад не было, мне ничего не оставалось кроме как поверить ей. Завтра должно стать началом новой жизни. Я вернулся в кровать и лег спать.

***

«Завтра» наступило раньше, чем я ожидал. Ещё до рассвета в барак ворвалась стража во главе с самим Вяткой, лицо которого было перекошено яростью.

— Его вяжите! — заорал барон, тыча пальцем и меня тут же выволокли на улицу, где стоял хмельной Никита. Рядом стояли его дружинники. Несколько из них заломали мне руки и поставили на колени, а из терема вышла Анфиса с заплаканным лицом.

— Он! — всхлипывала она, указывая на меня. — Марк приставал ко мне ночью и говорил гнусности, а потом хвастался, что обокрал тебя, княжич! Сказал, что взял какую-то печать и теперь ему всё можно!

Что?!

В памяти всплыла та странная судорога в бане, которую я тогда списал на страсть. Дурак! Она всё спланировала заранее. Я онемел, глядя в её лживые глаза. Это была такая мастерская игра, что даже мне на миг показалось, будто это правда.

— Шкуру с тебя спущу, тварь! — зарычал Никита. — Где печать?!

— Я не брал эт… — начал я, но удар кулака в живот вышиб из меня весь воздух.

Допрос был ужасно короткий и «справедливый». Я пытался рассказать всё как было на самом деле, но меня не слушали. Им не нужна была правда. И как только я начинал говорить её, меня тут же пинали и избивали.

Наконец я замолчал, мне нечего было сказать и они уже всё решили. Анфиса, отвернувшись, прижималась к отцу. Эта дрянь спланировала всё это с Вяткой!

Какой же я идиот. Я думал, что Анфиса у меня в руках, а она сама сделала меня пешкой в своей игре и я приподнёс им печать на блюдечке.

Дверь карцера с лязгом захлопнулась, оставив меня в полной темноте. На этот раз боль от побоев была ничто по сравнению с осознанием предательства, которое ударило прямо в сердце.

И вдруг я увидел слова:

[Первое условие для получения ранга «Легат» исполнено: Предательство пережито. Остальные — впереди.]

Остальные — впереди. Ну, спасибо, утешили. Да меня же скоро казнят! Чуть успокоившись я подумал, что еще за kегат? Я получил ранг шута, а затем и повышение в виде интригана. Из-за этого мои мыслительные способности, убеждение улучшились, а вместе с тем я стал видеть связи между людьми. Может, не все потеряно и система поможет мне выбраться из этой передряги?

Но какая цена! Мне пришлось пережить предательство, чтобы выполнить одно из требований для получения нового ранга. Я заплатил за это знание кровью и собственной глупостью. И где-то в глубине, под грузом нового знания, я почувствовал смутный, далёкий отсчёт:

[Доверие: 0/100.]

Глава 5. Новые союзники

Сознание вернулось ко мне и по моему тела пронеслась волна боли. Меня даже вывернуло от того на сколько она сильная была. Я лежал на чём-то твёрдом и холодном, чувствуя вонь сырости и плесени.

Я попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Свежие синяки наслаивались на старые. Глаза заплыли от ударов, но мне удалось их открыть. Вокруг была кромешная тьма. Лишь где-то далеко наверху, в потолке, виднелся маленький квадратик, едва развеивающий мрак вокруг. Присмотревшись, я понял, что это зарешеченное окошко, вероятно, на уровне земли.

Попытался перевернуться на бок, чтобы дышать было легче. Каждое движение давалось ценой скрежета зубов. Наконец, я смог приподняться на локте и осмотреться. Камера была крошечной, не более трёх шагов в длину и ширину. Стены были грубо отёсаны и сквозь щели сочилась влага. Пол был земляной, в камере не было ни нар ни соломы.

Попробовал поскрести землю ногтями, но ничего не удалось. Земля была слишком твёрдая. Даже с инструментами, не уверен, что смог бы её пробить.

Я остался один и мне вдруг стало страшно. Темнота давила на меня и мне показалось, что стены приближаются с каждой минутой, пытаясь раздавить.

Откинувшись обратно на холодный камень, я закрыл глаза, пытаясь успокоить рассудок. Сосредоточился на дыхании, отделяя ощущения от их оценки. Боль в боку это перелом? Нет, скорее ушибленное ребро. Голова кружится, значит потеря крови или сотрясение. Но самое опасное это холод. От него я скорее всего и умру.

Мои ледяные пальцы вдруг нащупали в кармане неровные осколки декуля. Я вытащил их.

В абсолютной темноте камень не светился. Но, сжав его в ладони и сосредоточившись, я почувствовал едва уловимое, глухое тепло.

Что ж, уже что-то. Хоть какой-то инструмент в этом каменном гробу.

Вдруг раздался оглушающий лязг металла от того, что стражник ударил по решетке.

— Чё ты там колдуешь, червь? К смерти своей готовишься? Через три дня тебя казнят.

— Как?

Я взглянул на стражника и увидел надпись:

[Серый Волк. Старый, опытный хищник в клетке из правил. Сила в жестокости и верности хозяину. Слабость в глубокой усталости от службы. Испытывает страх перед любым намёком на магию. Ключ — авторитет и приказ свыше.]

Страх перед магией. Это можно использовать.

— Как? — повторил я снова и попробовав усилить голос навыком добавил. — Открой дверь и отпусти меня. Это приказ твоего истинного господина. Твоя служба здесь окончена.

На миг в коридоре воцарилась тишина, а затем за дверью раздался издевательский смех.

— Истинного господина? — прохрипел стражник. — Да ты, щенок, совсем тронулся! Мой господин барон, а его приказ стеречь тебя, пока твои кишки не вывалятся на плаху. Заткнись и готовься.

Раздался щелчок засова, и шаги удалились. И тогда в сознании мелькнула надпись:

[Доверие аудитории: 0/100. Недостаточный уровень для воздействия «Голоса Цезаря».]

Полный ноль. Мое слово здесь ничего не стоит.

Просто великолепно. По крайней мере я узнал как работает навык, пусть и перед смертью. Но что если я смогу выбраться? Какое нужно доверие? Когда тебе кивают и улыбаются в лицо, а за спиной точат нож, считается ли это доверием?

Вряд ли, может здесь нужно абсолютное доверие? Чтобы люди были готовы идти за мной в огонь, не задавая вопросов. Чтобы моё слово для них значило больше, чем приказ хозяина. Но такое доверие не выпросишь красивой речью.

Его добывают потом, кровью и делом. При дворе такого не сыскать. Там каждый сам за себя, и любой воткнёт нож в спину, если это будет выгодно. Значит, я должен заслужить это через кровь и бои? Возглавить какую-то армию, чтобы они уверовали в меня, как в своего командира. Звучит логично в видимо только тогда мой голос зазвучит в полную силу.

***

— Испытай меня, судьба, — сказал я в темноту. — Ты бросила меня на дно колодца и думаешь, что победила? Теперь я изучу каждую его трещину, а потом начну по ним карабкаться и покажу тебе чего я стою.

Я посмотрел на плесневелый кусок хлеба, который мне подали на завтрак. Что ж, я рискую пищевым отравлением, однако для побега нужны силы.

Лицо перекосило от отвратного запаха, но я взял хлеб в рот и заставил себя проглотить кусок.

Вдруг раздался грохот решетки дальше по коридору.

Я не один?

Прислонившись к холодной стене, я закрыл глаза, направляя всё внимание на слух. Из щелей доносился скрежет железа где-то далеко, наверное, это звук от ворот. Сверху, сквозь окошко, пробивался приглушённый гул усадьбы. Через какое-то время раздались неторопливые шаги. Человек приблизился к моей двери, лязгнув ключами и швырнул очередной комок хлеба.

Сколько прошло времени? Кажется, я насчитал две тысячи ударов сердца. Но в таком состоянии я запросто могу ошибиться. Обход дважды в сутки? Нет, врядли. Кажется, что чаще. Стражник приносит еду и не проверяет узника. Я подполз к двери, игнорируя боль в рёбрах.

— Кто здесь? — спросил я по-славянски, припав губами к щели.

Где-то справа, донёсся хриплый шёпот:

— Новый от Никиты?

— От него, — подтвердил я.

— Тогда тебе конец, браток, — послышалось из другой камеры, слева. — Он нас испытывает.

Мне вспомнился маниакальный интерес в глазах Никиты. Княжич был необычным садистом. Он любил экспериментировать и готов поспорить, смерть моя не будет легкой.

— Когда кормят? Сколько стражей? — перешел я сразу к сути.

— Всего два раза. Стражник один у нас, Горынычем кличут, — ответил чужак. — Он злой, как черт. После ужина ключи вешает на крюк в углу, а сам идёт в дальнюю камеру мутузить бедолагу одного. Минут десять его крики слышно, а Горыныч в это время ключи не трогает. Привык уже, что мы здесь не опасны.

Хм, не густо. Но тактика Спартака начиналась с такого же малого. Надо всего лишь использовать привычку и момент невнимательности.

— Нас сколько?

Повисла тишина. Видимо, они размышляли, стоит ли доверять мне.

— Я, тот парень с перебитой рукой напротив, да ты. Тот бедолага уже не жилец…

Трое, уже что-то.

— Через три дня меня хотят казнить и я не намерен этого ждать. У вас есть выбор: ждать своей очереди или последовать за мной. Обдумайте как следует и вечером мы поговорим снова.

Я отполз от двери и снова сжал в кулаке осколки декуля. Тепло пульсировало, напоминая о странном отклике камня. Разрубленный декуль, что в тебе осталось?

Сконцентрировался на самой сути тепла в ладони, на этой связи с камнем и представил, как эта энергия вытягивается из осколков тонкой нитью, и стремится к чему-то за пределами моего тела. Взгляд упал на лежащий в дальнем углу небольшой камень. Мысленно потянулся к нему той самой нитью силы.

Камень дёрнулся и, покатившись по неровному полу, ударился о ногу.

Член Юпитера! Что это такое? Попробовал снова, на сей раз чётко представив, как камень отрывается от земли. Тот завис в воздухе и медленно приплыл к открытой ладони.

В этот момент я увидел надпись:

[Получен скрытый навык: «Телекинез (Уровень 1)».

Воздействие на неодушевлённые предметы силой воли. Ограничение: малый вес/объем. Расходует внутренний ресурс (Магию/Выносливость). Использование улучшает навык.]

Телекинез. Значит, так можно назвать эту новую способность.

Но что считается малым весом? Я посмотрел на массивную дверь с железным засовом. Нет, ее не сдвинуть. Но ключи на крюке… это мелкий предмет. Или засов, если поднапрячься и найти точку опоры.

Хм, использование улучшает навык. Как-то слишком странно получается. Только появилась необходимость дотянуться до ключей, как тут же система услужливо дает мне нужный навык. Чем я так важен для этой системы? Неужели все дело в том сне… Об этом подумаю позже. Сейчас же нужно тренироваться, я разместил осколки декуля перед собой на полу, положив один из них на центр ладони для более тесного контакта. Для начала нужно усилить контроль.

Я снова поднял камень и заставил его медленно парить в воздухе, а затем, стиснув зубы от концентрации, попытался вести его по воображаемой линии. Камень дрожал, описывая неровную дугу, как будто пьяный паук ползет. Вдруг почувствовал, как с каждым движением камня тает невидимый запас внутри меня. Наверное, это и есть та самая магия, о которой говорил Велед. Когда она кончится, я не смогу даже пошевелиться.

Переключился на поиск других объектов. Поднимать один предмет оказалось проще, чем распределять внимание на несколько. Второй камушек, когда я попытался добавить его к первому, резко дёрнулся и упал, а голову пронзила безумная боль. Значит, мой запас близится к концу и скоро придётся отдыхать.

Но перед этим надо попробовать сконцентрироваться. Я закрыл глаза, отбросив мысли о предательстве и грядущей казни. Странное сияние вокруг руки и осколка на ладони усилилось, став более ярким и устойчивым. Камни в воздухе перестали дрожать и я смог заставить их обоих медленно вращаться вокруг, описывая простейшую орбиту.

[Установлена зависимость: «Состояние Безмятежности» увеличивает эффективность и снижает затраты магии на 15%.]

Отлично. Значит, путь верный. Но что будет, если… Я вспомнил все свои худшие воспоминания, ярость которую испытал в обоих жизнях. Моя кровь взбурлила, как адское пламя. Сияние вокруг руки ослепительно вспыхнуло, став почти белым. Камни резко рванули вверх, один со звоном ударился о стену и раскололся, а второй врезался в потолок, осыпав меня мелкой крошкой. Черт! Как же больно.

[Предупреждение: «Состояние Аффекта» увеличивает грубую силу воздействия на 30%, но контроль падает на 50%. Риск обнаружения и истощения.]

Выходит это двусторонний клинок. Спокойствие стоит использовать для тонкой работы, а ярость для стремительного удара, после которого наступает тяжёлый откат. Нужно научиться переключаться. И что значит риск обнаружения? Неужели магию могут отслеживать?

Я снова обратил внимание на декуль в ладони. Камень стал заметно теплее, но его свечение стало более тусклым. Он отдал часть своей силы. Сколько энергии в нём еще осталось? Я приложил осколок ко лбу, пытаясь усилить связь.

И тут же почувствовал, как телекинетическая «мышца» внутри меня напряглась, готовая к большему усилию. Мысленно потянулся к более крупному камню, который раньше даже не шелохнулся. Тот с скрежетом сдвинулся с места на пару дюймов. Уровень усилия был иным, как будто на мгновение навык получил подпитку, временно став сильнее. Но как только я убрал декуль ото лба, ощущение прилива исчезло, а в самом осколке, как мне показалось, осталось ещё меньше магии.

Да, кажется, Костя говорил, что декуль используют как заряд. Это ограниченный ресурс, который можно потратить на тренировку, чтобы быстрее расти. А можно сохранить для решающего рывка во время побега или для чего-то ещё, о чём я пока не знаю. Сжечь уникальный артефакт на упражнения в темнице или надеяться, что текущих сил хватит? Я сунул осколок обратно в карман, решив пока полагаться на себя без помощи декуля. Сначала нужно понять свой собственный предел.

После часа упражнений голова раскалывалась, а руки дрожали так, что я не мог удержать ложку. Придётся дозировать нагрузки.

Сколько времени у меня осталось? Три, два дня? Время таяло с каждым ударом сердца.

Я использовал каждую минуту между редкими обходами. Медитировал, возвращаясь в состояние безмятежности и заставлял камешки выписывать на пыльном полу буквы латинского алфавита. Словом, всячески пытался испытывать новый навык.

Прогресс был достаточно медленным, но зато привык к головной боли и лёгкой усталости после тренировок.

Когда вечерняя пайка шлёпнулась в грязь, я подполз к щели.

— Вы решили? Будете ждать, пока Никита найдёт для вас «интересную» казнь? Или хотите послушать, как несколько десятков рабов во главе со Спартаком заставили трепетать всю Италию?

— Какой еще Спартак? — послышался заинтересованный голос из камеры напротив.

— Спартак был рабом, как мы. Вот только он не стал ждать смерти, увидев слабость в силе своих хозяев. Они презирали его так сильно, что не считали опасным. За это они и поплатились. Римляне не ждали, что рабы ударят по кухням и кладовым первым делом, чтобы добыть настоящее оружие, а не драться вертелами.

— У нас и вертелов-то нет, — сказал кто-то из соседей.

— Верно, поэтому мы и не будем драться. Вместо этого используем их привычку. Вы сказали, что Горыныч вешает ключи на крюк. Десяти минут нам будет достаточно, чтобы открыть камеру и исчезнуть. Спартак доказал, что даже такая горстка людей как у нас, может победить превосходящие силы врага. Главное сделать правильный первый шаг в неправильном для них месте.

— А что если не получится?

— Тогда мы умрём, сражаясь, а не скуля. Но мы умрем как мужчины.

— Говори, что делать. Я пойду за тобой, — послышался грубый голос из камеры напротив. — Как звать, кстати? Меня зовут Велед.

— Марк.

Велед хрипло усмехнулся, затем пробасил:

— Странное имечко, но раз ты обещаешь свободу, хоть чертом назовись.

— И я тоже, — согласился другой сосед с более звонким голосом. — Я Гнедко.

В этот момент я увидел надпись:

[Доверие аудитории: 2/100.]

Всего два пункта из ста. Крохи, зато настоящие. Я предложил им план и надежду. А они рискнули и поверили в меня. Что ж, это первый камень. И тут меня осенило. Всякий раз, когда эта «система» показывала мне надписи, они возникали хаотично.

Но что, если я могу управлять этим? Что, если это инструмент, которым я могу управлять? Я откинулся на холодную стену, закрыл глаза и сделал глубокий вдох, входя в состояние безмятежности.

В темноте, словно нехотя, начали проявляться светящиеся письмена. И на этот раз я мог управлять ими, переходя от одной строки к другой.

[СТАТУС] Имя: Марк Ранг: Интриган (D) Класс: Цезарь (архетип правителя-артиста. Бонус: +10% к убеждению, +5% к харизме при публичных выступлениях. Скрытые свойства класса раскроются при повышении ранга)

[ХАРАКТЕРИСТИКИ] (0–1000)

Физические: Сила: 12 (ослаблено побоями и голодом) Ловкость: 18 (неплохая координация, но ранения сковывают движения) Стойкость: 15 (императорская закалка помогает терпеть боль, но организм истощён)

Ментальные: Интеллект: 92 (гений Нерона, память и стратегическое мышление сохранены) Восприятие: 70 (обострено навыком «Глаз Софиста») Мудрость: 65 (опыт прошлой жизни, но эмоции иногда затуманивают разум)

Социальные: Харизма: 48 (императорская стать, но статус холопа и внешний вид снижают эффект) Репутация: -95

Мистические: Мана (Резерв): 10/100 (внутренний запас энергии) Контроль: 22 (точность магических воздействий) Сила крови: 50 ([неизвестно])

[ЗДОРОВЬЕ] Текущее: 18/150 (максимум = Стойкость × 10) Состояние: Множественные ушибы, сотрясение, голод. Восстановление: +1 в час при покое.

[ОСОБЫЕ СВОЙСТВА] • Множитель опыта: x1.5 (определяется Силой крови: 50 → x1.5). Ты растешь в 1,5 раза быстрее обычного человека. • В мире существует «Древняя Печать Мира», ограничивающая любую характеристику значением 200. Никто из ныне живущих не превысил этот порог.

[НАВЫКИ] • Голос Цезаря (ур.2) — убеждение +7%, эффективность зависит от доверия аудитории. • Глаз Софиста (ур.2) — видит суть людей, их слабости и примерный ранг. • Сеть Долгов (ур.1) — отслеживает связи между людьми. • Телекинез (ур.1) — воздействие на предметы силой воли, расходует ману.

[СОСТОЯНИЯ] • Доверие аудитории: 2. • Активные эффекты: «Истощение», «Голод», «Тяжёлые побои».

[СИСТЕМА РАНГОВ] (Информация раскрыта частично)

Предыдущий ранг: Шут (E) Условия получения: Заинтересовать божество (Выполнено).

Текущий ранг: Интриган (D) Условия получения: Запугать врага (Выполнено).

Следующий ранг: Легат©. Условия получения: Пережить предательство (Выполнено). Завоевать верность 100 человек, готовых рисковать жизнью ради тебя (2/100). Подружиться с чудовищем (0/1). Соблазнить девушек (0/5).

Я открыл глаза. Информация висела передо мной еще несколько секунд, а затем медленно растаяла, оставив лишь слабое свечение в углах зрения.

Вот она, полная картина моего жалкого положения.

Сколько вопросов и так мало ответов… Что еще за печать мира? Ну и репутация у меня!

Хотя требования для ранга Легат… я перечитал последнюю строчку и не сдержал короткого смешка, тут же отдавшегося болью в разбитых рёбрах.

Соблазнить пять девушек. Великие боги! Мало того, что меня, императора, заставляют расточать своё обаяние на холопов, так ещё и выдают задания, достойные пера Овидия!

Что дальше? Надо будет написать оду каждой любовнице?

Ну хоть в чём-то этот варварский мир не разочаровывает. Пять девушек? Ха! Да я за один пир в Риме мог соблазнить всех весталок, если бы они не были такими скучными.

Ладно. Боги, я принимаю ваш вызов. Посмотрим, кто кого.

Мысли о девушках и божественных замыслах пришлось отложить, когда из темноты донёсся голос Веледа:

— Марк? Ты чего замолчал? Решил что-то?

Я встрепенулся, возвращаясь в суровую реальность карцера.

— Всё отлично, просто ждите моего сигнала. Но прежде мне нужно знать, с кем иду. За что вас сюда бросили?

Первым заговорил Гнедко:

— За ворон. Барон новый кубок серебряный привез, а ворона на него нагадила. Он приказал её из лука сбить. Я… я промахнулся. Стрела в окно ему в опочивальню влетела, представляешь?

— А ты, Велед?

— Меня схватили в стычке у реки. Никита спрашивал, где наши стойбища, а я молчал. Тогда он сказал: «Твоя воля крепка. Посмотрим, крепче ли она костей». Он ломал мне пальцы, а потом бросил сюда, в надежде что я сломаюсь. А тебя за что посадили?

Ах, если бы они знали как глупо я попался и как меня обхитрила жалкая девчонка! Но так я их доверие не заслужу и надо сказать покрасивее:

— Меня оклеветали в воровстве из-за страха. Они почувствовали, что холоп с императорским разумом опаснее любого вора. И знаете что? Они были правы. Эта решётка удерживает только моё тело. Моя воля уже точит меч для Анфисы, Никиты и всех, кто осмелился встать на моём пути. Мы сбежим, Гнедко, чтобы твои глаза больше никогда не высматривали ворон для прихоти упыря. Чтобы твои руки, Велед, больше не ломали за верность своему племени. Теперь вы знаете, за кем идёте. А я знаю, кого веду.

Вот так. Я предложил себя как острие их мести. Страх это хороший клей, но здесь лучше сработает общая ненависть и вера в силу предводителя, то есть меня.

Закончив беседу, я ради интереса попробовал толкнуть тяжелую дверь. Железо очень сильно громыхнуло и слегка погнулось, но я тут же остановился. Голову пронзила острая боль.

Нельзя. Я чувствую, что этой силой, если вложить в нее всю ярость, смогу согнуть даже железо. Но я пока слаб, и это будет долго. Шум привлечет стражников и они, наверняка, изобьют меня и отберут декуль.

***

Анфиса не спала вторые сутки. Она лежала навзничь, глядя в темноту потолка, и слушала, как за стеной ухает филин. Печать, ради которой всё затевалось, лежала в шкатулке.

Отец спасён. Я свободна, но нет ни торжества, ни облегчения. Но в чём же дело? — подумала девушка.

Анфиса закрыла глаза и сразу увидела лицо Марка при свете лучины, когда они были в бане. Он смотрел на неё так, будто видел ее настоящую и каждое его слово заставляло сердце биться быстрее.

Марк говорил о стенах, сложенных из томления. О том, что даже самые высокие башни начинаются с фундамента, заложенного в тёплой, податливой земле.

Она тогда смеялась про себя над его вульгарными метафорами и думала: «Какой талантливый актёр. Марк играет, и я играю — посмотрим, кто кого переиграет».

Что ж, переиграла. Получила печать и добилась своего. А теперь лежу в темноте одна и не могу уснуть, потому что в ушах стоит хруст его рёбер под сапогами Никиты. И взгляд, в котором было только брезгливое презрение к ней, как к грязи под ногами, на которую даже плевать жалко.

— Почему мне не всё равно? — спросила она у темноты. — Почему эта печать не греет?

Потому что ты его по настоящему любишь. Впервые в жизни любишь. А ты его убила, — ответила она сама себе.

Девушка села на постели, обхватив колени руками. За окном уже брезжил рассвет. Это был четвёртый день с тех пор, как его бросили в яму.

Говорят, он молчит, — вспомнила она рассказ отца. Он должно быть влюбился в тебя и не выдаёт.

— Дурак, — сказала она и вдруг поняла, что улыбается. — Какой же ты дурак, Марк. Молчишь там, в грязи, а я тут…

Ей вдруг пришло озарение.

Я вытащу тебя. Чего бы это ни стоило.

Она встала и зажгла свечу.

Напоить стражу это пара пустяков. Горыныч падок на дармовщину. Кажется, Марк дружил с этим, как его, Костей кажется. Тогда он отнесёт хлеб и скажет нужные слова. А дальше…

Она замерла на мгновение.

А дальше — будь что будет. Если выживет, то пусть ненавидит меня сколько хочет. Но главное, он должен остаться жив.

Она склонилась над берестой, выводя неровные строки, и впервые в жизни не просчитывала ходы наперёд. Впервые в жизни она просто хотела, чтобы один конкретный человек остался жив.

Глава 6. Побег

Передо мной пронеслись воспоминания как ещё в первые дни, я приставал к Косте с расспросами. «Костя, а у вас тут все видят эти надписи?» Старик тогда только отмахивался: «Ты чего, Марк? Какие надписи? Ты, видать, совсем умом тронулся после побоев». А когда я пытался объяснить про «Глаз Софиста», он и вовсе перекрестился и отошёл подальше.

Потом, на пиру у Никиты, когда княжич был уже изрядно пьян, я рискнул спросить напрямую. Мол, а как становятся теми, кто видит надписи? Никита тогда подозрительно прищурился и ткнув в меня пальцем изрёк:

«Это, холоп, знание для аристократов. Тебе такие умности ни к чему. Твоё дело спину гнуть да поменьше думать».

Я всё никак не могу понять почему система говорит со мной, но молчит для других? И старик Костя, который отмалчивается, хотя явно что-то знает. Почему он боится? Быть может ему запретили?

Вопросов слишком много и ответов пока нет. Но если я выберусь отсюда, то я обязательно их найду. Даже если для этого мне придётся трясти самого Никиту, пока он не расскажет всё, что знает об этой проклятой системе.

Раздался странный звук. Кто-то скрестись снаружи, как оголодавшая крыса, у зарешеченного окошка.

Сквозь прутья просунулась морщинистая рука и бросила на пол небольшой свёрток.

Я наклонился и увидел тряпку с хлебом. И самое хорошее — на нём не было плесени. Да это самый настоящий деликатес! Что дальше? Великий Нерон будет радоваться мясу вонючих крыс?

Раздался сиплый шёпот Кости:

— Марк, ты живой?

— Костя? Как ты…

— Тсс! — зашипел старик. — Слушай меня и не перебивай, у нас мало времени. Меня послали тебе помочь. Велели передать, что завтра утром будет мало охраны и тебе надо ждать. И ещё… Сказали, что это какая-то плата. За что я не понял, но сказали передать точь-в-точь. «Скажи ему: это плата за то, что уже было взято».

Ничего не понимаю. Плата за что? Кто мог послать Костю? Уж точно не Вятка или Никита.

— Кто тебе это сказал?

— Не знаю. У него была маска, а тело закрыто черным плащом. Голос был низкий, думаю мужчина. Он сунул мне хлеб и монету, сказав: «Передашь это Марку и скажешь эти слова. Иначе пеняй на себя». Я и пришёл. Ты только не выдавай меня, Христом-богом прошу!

— Не выдам, Костя. Ступай. И спасибо.

Костя ушёл, а я остался лежать, ворочая в голове странные слова. «Плата за то, что уже было взято».

Что я мог взять у кого-то? Я попробовал сделать ревизию в памяти прежнего хозяина и не нашёл ничего подходящего. На ум приходила, разве что, печать Никиты.

Неужели Анфиса? Нет, это слишком невероятно, чтобы быть правдой. Слишком похоже на ловушку. Это откровенное безумие. Анфиса же меня и сдала, какой ей смысл теперь меня вытаскивать? Но тогда кто?

Я вернулся к своим тренировкам, чтобы занять руки. Это помогало мне думать.

— Чем там занимаешься? — прошипел Велед после очередного звука перекатываемого камня.

— Учусь обращаться с местной диковиной. Декулем.

— Колдовство, — неодобрительно пробурчал Велед.

— И что с того? Оно поможет нам выбраться, я надеюсь. Хочешь, научу, когда выберемся?

Велед тихо хмыкнул.

— Посмотрим, вождь.

После вчерашней беседы они стали называть меня вождем. Нерон — предводитель варваров, забавно. Но признание всегда приятно.

А все-таки, почему я вообще могу держать декуль в руках? Дед Костя говорил, что от него сгорает простой люд. Выходит я не простой?

Вчера мне показало надпись «Сила крови: 50[неизвестно]». Пятьдесят, видимо, выше среднего. Может у этого юноши действительно необычная кровь? Конечно, мне лестно думать, что это влияние моей императорской крови из прошлой жизни, но кровь ведь не перенеслась вместе со мной. Почему я вообще очнулся в теле этого юноши?

После всех этих мыслей я взял камушек и начал чертить им план усадьбы, расположение стражи и дозорные башни.

Кстати, а что там за стеной? Ну, допустим, мы сбежим. А что дальше? Мир не остался прежним, каким я его знал во время правления Римской империей. Местные народы, как и их обычаи, мне неизвестны. Но самое главное опасение у меня вызывают чудовища, которые снуют по округе. Я не имею ни малейшего понятия, где они живут и вполне могу разбить лагерь прямо рядом с их логовом. Быть сожранным Сциллой местного разлива не входит в мои планы.

Однако жить в рабстве или ждать смерти я не намерен. Что ж, может нас и убьют. Но я не буду ждать своей участи в этой жалкой темнице.

Я провёл ладонью по нацарапанному в грязи плану, стирая его. План должен быть в головах и в моей он уже был. А в головах Веледа и Гнедка — предстояло укорениться сегодня ночью.

— Велед, Гнедко, слушайте. Завтра на рассвете Горыныч принесёт пайку. Он сделает три вещи: откроет мой лаз, швырнёт хлеб и, самое главное, повернётся, чтобы повесить ключи на крюк. В этот момент я достану ключ и открою камеру Веледа. Но нам нужно время.

— Как достанешь? Крюк высоко, — прошипел Велед.

— Это моя забота. Вы должны создать идеальный шум, когда ключ окажется у меня. Гнедко, ты начнёшь кашлять так, будто тебе очень плохо. Велед, ты сразу начнёшь стучать в дверь и вопить, что у Гнедка кровь горлом пошла. Это отвлечёт Горыныча на пару лишних мгновений. Понятно?

— А дальше? — спросил Велед.

— Дальше он откроет мою дверь и тут мы его нейтрализуем. Велед, ты сильнее. Возьмёшь его на себя, как только дверь откроется. Потом в камеру его.

— Убьём? — напряжённо спросил Гнедко.

Я задумался. В этой жизни мне не хотелось быть по уши в крови, как Нерон. Но мое милосердие и великодушие исчезло когда Анфиса предала.

— Убьем, — сказал я.

По-хорошему взять в плен и допросить, но с каждой минутой пребывания здесь, риск возрастёт многократно.

Наступила пауза, которую я счёл знаком согласия. Возражений по поводу убийства не последовало, чему я был очень рад, ведь у меня нету сейчас сил разводить демагогию.

План был прост и точен, как грудь Венеры. Можно было бы разработать что-то изящнее, но командиру приходится подстраиваться под общий уровень когорты, иначе его замысел обречён на хаос и, в конечном счёте, провал.

Я лежал в темноте, перебирая в голове детали предстоящего побега и то странное послание от Кости. Меня не покидала мысль, что готовится ловушка и дичь в ней я.

Мне представилось, как мы выбежим из темницы, а на улице нас будут поджидать эти шакалы во главе с Анфисой. Но только в чем ее выгода? Меня ведь и так собираются казнить, никто мне не верит. Просто хочет чтобы я поскорее умер или это не она? Мне вспомнились слова из записки: «Мало охраны. Жди».

Сегодня Горыныч пришёл на обход вместе с каким-то молодым стражником, которого я раньше не видел. Они долго топтались у входа, о чём-то споря, потом молодой ушёл, а Горыныч, ворча, задвинул засов.

Совпадение?

Имя Анфисы всплывало в сознании снова и снова, и каждый раз я отбрасывал его с яростью. Двуличная тварь не стала бы мне помогать. Девушке всего лишь нужна была от меня печать, и она её получила. Я был отработанным материалом, который выбросили в яму.

И всё же… «плата за то, что уже было взято». Эти слова не давали мне покоя. Если она действительно заплатила за моё освобождение, то зачем?

Всю ночь провёл в тренировках. Я сидел в позе лотоса, добиваясь полного состояния безмятежности.

Мысленно брал крошечные камешки, перекатывал их по полу и строил из них пирамидки. С каждой тренировкой росла и моя сила. Я всё лучше ощущал её пределы. Могу ли я поднять человека? Нет. Согнуть толстый прут решётки? Долго и шумно. Но если использовать декуль, то я вполне смогу притянуть связку ключей с крюка. Теперь мне не кажется это непосильной задачей.

Римский император, уповающий на магический камень. Ха! Эпиктет перевернулся бы в саркофаге. Но он не сидел в темнице варваров с переломанными рёбрами.

Я также заставил моих товарищей по несчастью описать по памяти всё, что они видели в усадьбе. Из всего этого я создал план и понял куда нам двигаться дальше из темницы.

***

— После того, как справимся со стражником, действуем быстро. Забираем его плащ, шапку и идем к месту выброса нечистот за скотным двором. Там запах перебивает следы, а стена ниже. В лес уходим по овражку. Первая цель — углубиться на три версты и найти ручей. Вопросы?

Вопросов не последовало.

Моё сердце бешено стучало от предвкушения сладкой свободы. И вот раздались тяжёлые шаги. Я замер, услышав как рядом с Горынычем семенили быстрые шаги второго.

— Чтоб тебя, — бурчал Горыныч. — Опять послали смотреть, как я кормлю червей. Думают, я сам не справлюсь?

— Приказ Вятки, — ответил молодой. — Велено вдвоём обход делать. А то эти, говорят, слишком хитрые стали.

Неужели Вятка догадался? План усложнялся, но отступать нам было некуда.

Лязгнул засов и в окно моей камеры полетел комок хлеба.

— Жри, нечисть.

Я не шелохнулся, сохраняя безмятежное состояние.

Горыныч, как и предполагалось, повернулся к стене, потянулся, чтобы повесить ключи.

Осколок в моей ладони вспыхнул синевой на долю секунды, и я ощутил невидимую нить, протянувшуюся сквозь дерево и камень. Металл соскользнул с железного крюка и с оглушительным звоном грохнулся о каменный пол.

— Тьфу ты! — рявкнул Горыныч, резко оборачиваясь. — Куды подевались?

Молодой стражник, стоявший чуть поодаль, насторожился:

— Дядь Горыныч, ты слышал? Звякнуло где-то здесь. Может, мыши?

— Какие мыши, дурак! Ключи упали! — Горыныч шагнул к крюку и убедился что он пуст. — Это ж надо, рассыпались, старая рухлядь…

В тот же миг с другого конца коридора Гнедко издал душераздирающий, захлёбывающийся кашель, будто его внутренности выворачивало наизнанку. Велед тут же обрушил кулак на дверь:

— Эй! Стражник! Он здесь дохнет как собака! Кровь харкает, захлебнётся!

Горыныч выпрямился, на миг забыв про ключи.

— Чего?! Тихо, твари! — рявкнул он, но мои актёры не стихали и наращивали напряжение. — Идём, глянем, — бросил он молодому. — А то и правда сдохнет, Вятка тогда шкуру с нас спустит.

Они двинулись к двери Гнедка. Горыныч, ворча, полез в карман за своим ключом.

Это был наш шанс.

Я выглянул в щель. Ключи лежали в пыли, метрах в трёх от моей камеры, тускло поблёскивая в скудном свете. Я снова сжал осколок декуля и сосредоточился на связке. Ключи дрогнули и бесшумно скользнули по полу, упав в солому у самых ног.

Я поднял связку и начал нервно перебирать один ключ за другим. От холода пальцы совсем окоченели и мне это удавалось с трудом, едва ощущал что-то кончиками пальцев. Хоть бы не выронить.

Разрази меня Арес. Для чего здесь столько ключей? А ещё они разных размеров. Нужный, кажется, вот этот с массивной бородкой.

Я выглянул снова. Горыныч возился у двери Гнедка, матерясь и пытаясь попасть запасным ключом в скважину. Времени почти не оставалось.

Я сжал в кулаке ключик и сосредоточился, представив как ключ бесшумно летит по коридору, огибает угол и проскальзывает в щель под дверью напротив. Осколок на моей груди обжёг меня — сила уходила слишком быстро.

Ключ взмыл в воздух и, повисев мгновение, поплыл в коридор. Медленно, слишком медленно. Я стиснул зубы, подгоняя его быстрее. Молодой стражник вдруг резко обернулся.

— Там кто-то есть! — крикнул он.

— Где? — Горыныч замер у двери Гнедка.

— Там, у дальней камеры! Я что-то видел!

Он шагнул в мою сторону и я замер. Это провал! Ключ всё ещё парил в воздухе, метрах в двух от камеры Веледа. Ещё миг и стражник заметит его и меня.

Но вдруг из-за двери Гнедка донёсся такой жуткий хрип, что даже у меня кровь застыла в жилах. Гнедко умирал и делал это настолько мастерски, что даже я готов был поверить.

— Дядь Горыныч, он там совсем плохой! — крикнул молодой, забыв про мою сторону, и рванул к Гнедку.

Горыныч, уже открывший дверь, заглянул внутрь и выругался:

— Черт тебя побери, весь кровью изошёл! Тащи воду, живо!

Молодой метнулся прочь по коридору к бочке с водой, а Горыныч склонился над Гнедком, повернувшись спиной к проходу.

Ключ, повинуясь моей команде, ткнулся в дверь камеры Веледа и бесшумно упал на пол. Только бы он услышал. Только бы понял.

Я перевёл дух и глянул на осколок в ладони. Его синеватое свечение заметно потускнело, а по краям появились тёмные прожилки. Мысленно сосредоточился на камне, и увидел надпись:

[Осколок декуля. Заряд: 18%. Хватит ещё на одно-два усилия средней сложности.]

Из камеры Гнедка доносились хрипы и ругань Горыныча.

И тут я увидел огромную руку, всю в шрамах, которая нащупала ключ и исчезла.

Теперь оставалось только ждать.

Через минуту Горыныч вышел от Гнедка, вытирая руки о тряпку.

— Живой пока, — буркнул он молодому. — Но если ещё раз так зайдётся — кранты. Ладно, пойдём, остальных проверим.

Они двинулись к дальней камере, где сидел «любимчик» Горыныча, которого он любил пытать. И в этот момент дверь камеры распахнулась.

Велед вышел бесшумно и Горыныч даже не успел обернуться, как тяжёлый удар обрушился на его затылок. Стражник рухнул как подкошенный, а молодой рванул меч из ножен, но Велед уже был рядом. Короткая, жестокая схватка — и стражник осел на пол.

Я рванул засов своей двери и выскочил в коридор.

— Живо! Тащим их в мою камеру!

Мы втроём втащили тела в мою вонючую конуру. Надо было сначала снять с них одежду, чтобы не заляпать кровью. Затем убить. Горыныч был тяжёл, как мешок с камнями, но адреналин делал своё дело. Я натянул его плащ и нахлобучил шапку пониже на лицо. Велед, поколебавшись, накинул плащ молодого стражника — тот оказался ему тесен, рвался на плечах, но всё же лучше, чем ничего.

— Ключи, — выдохнул Гнедко, глядя на связку в моих руках. — Ты как их?

Велед молча подобрал меч молодого, я сунул за пояс нож Горыныча.

— Потом, — сказал я. — Только не бегите и молитесь, чтобы у ворот никого не было.

Дверь, ведущая во двор, оказалась не заперта — просто прикрыта. Странно. Слишком много случайностей. Но времени размышлять не было.

Я осторожно выглянул. У ворот, как и обещала записка Кости, никого не было. В окнах караулки горел свет, оттуда доносился пьяный храп. Трое стражников спали вповалку, а на столе перед ними стояли пустые бутылки и недоеденный пирог.

Кто-то их напоил. Тот, кто знал, что сегодня ночью мы будем бежать.

— Быстро, — скомандовал я. — К стене.

Мы побежали, пригибаясь, используя тени построек. Где-то сзади, из глубины усадьбы, послышался лай собаки. Кто-то проснулся? Или просто почудилось?

Я оглянулся и замер.

Из-за угла конюшни, прямо на нашем пути, вышел человек. Крупный, широкоплечий, сонно трущий глаза спросонья. В руках у него была охапка листьев, видимо направлялся к нужнику.

Борька замер, увидев нас. Его глаза расширились, а рот приоткрылся. Мне уже представилось, как он в грудь набирает воздух для крика и моя рука метнулась к ножу. Велед уже сделал шаг вперёд, готовый кинуться.