Пепел старого мира.

Глава 1. Последний день.

Всё началось не в один день.

Если бы кто-то спросил меня, когда именно моя жизнь покатилась под откос, я бы не смог ответить. Потому что это был не момент. Это был процесс. Как трещина на стекле — сначала маленькая, почти незаметная, а потом она растёт, растёт, и однажды стекло просто рассыпается.

Первым треснул футбол.

Я играл с шести лет. Это было единственное, что я умел делать хорошо. Единственное, за что меня хвалили. Отец приходил на матчи — редко, но приходил. Стоял у кромки поля, скрестив руки, и смотрел. Он никогда не кричал «молодец». Но иногда, после особо удачного гола, я видел, как он чуть заметно кивает. Для него это было как аплодисменты.

А потом он умер.

Это случилось зимой. Инфаркт. Он просто не проснулся однажды утром. Мать кричала в трубку, я стоял рядом и не понимал, что происходит. Мне было четырнадцать.

На похоронах я не плакал. Не потому что не хотел. Просто не мог. Что-то внутри заклинило.

После этого футбол стал другим. Я выходил на поле, но ноги не слушались. Голова была где-то далеко. Тренер сначала терпел, потом начал кричать, потом перестал разговаривать со мной.

А в тот день, когда мне пришло сообщение из команды, я даже не удивился.

«Кай, ты больше не играешь. Извини».

Извини.

Одно слово. Как будто этого достаточно.

***

Экзамен был последней каплей.

Я готовился. Правда готовился. Три месяца без сна, без отдыха, с учебниками под подушкой. Мать к тому времени уже почти не вставала с дивана. Бутылки стояли рядами, как солдаты. Я убирал их, когда мог. Когда не мог — просто переступал.

В день экзамена я был уверен, что справлюсь. Я знал ответы. Я чувствовал, что это мой шанс. Шанс выбраться. Шанс уехать из этой квартиры, из этого города, от этой жизни.

Результаты пришли через две недели.

Я провалил.

Не на один балл, не на два. Я провалил всё. Как будто мозг отключился в самый нужный момент.

Я сидел на полу в своей комнате и смотрел на экран телефона. Цифры расплывались перед глазами. Я не плакал. Я просто сидел.

А потом пришла мать.

— Ну что? — спросила она, держась за дверной косяк. — Сдал?

Я молчал.

Она подошла ближе. Посмотрела на экран. И засмеялась.

Не злобно. Не радостно. Просто смех. Пустой, как бутылка.

— Весь в отца, — сказала она и ушла на кухню.

Я остался сидеть на полу.

***

Вечером я вышел из дома.

Не помню, зачем. Просто не мог больше находиться в четырёх стенах. В Токио шёл дождь. Мелкий, противный, как будто небо тоже устало.

Я шёл по улице, не разбирая дороги. Люди проходили мимо, не глядя на меня.

Я остановился на пешеходном переходе. Горел красный. Я стоял и смотрел на свет фар, на мокрый асфальт, на своё отражение в луже.

Раньше я думал, что у жизни есть смысл. Что если стараться, если терпеть, если не сдаваться — всё наладится. Теперь я знал: это ложь. Жизнь просто идёт. Без смысла. Без цели. Без меня.

Красный сменился на зелёный.

Я шагнул вперёд.

И тут всё стало тихим.

Не медленным — именно тихим. Как будто кто-то выключил звук в мире. Я видел, как машина выезжает из-за угла. Видел, как водитель кричит что-то, но не слышал. Видел, как фары становятся ярче, ближе, огромнее.

И только одна мысль успела пронестись в голове:

И это всё? — подумал я. — Это и есть моя жизнь?

А потом — темнота.

***

Свет был тёплым.

Я попытался открыть глаза.

Всё было размытым. Пятна света, пятна тени. Они плыли, двигались.

А потом одно пятно наклонилось надо мной.

Это было лицо.

Женщина.

Она улыбалась. И по её щекам текли слёзы.

— Ицуки, — прошептала она.

Я не понимал слов. Но почему-то знал: это моё имя.

Ицуки.

Я не был Ицуки. Я был Кай. Кай из Токио.

Но тело, в котором я находился, было крошечным. Я не мог пошевелить руками. Не мог повернуть голову. Я был младенцем.

Женщина прижала меня к груди. От неё пахло молоком, травами, дымом, землёй.

Я хотел закричать. Но вместо этого издал лишь слабый писк.

Женщина засмеялась. Тихим, усталым, но счастливым смехом.

— Тише, тише, — сказала она. — Я здесь. Я рядом.

И я замолчал.

Потому что в её голосе было что-то, чего я не слышал очень давно.

Тепло.

Глава 2. Ицуки.

Я не знал, сколько времени прошло.

Может, час. Может, день. Может, неделя. Время в новом теле текло странно. Я то проваливался в сон, то выныривал обратно. Мир вокруг был размытым, как будто я смотрел через грязное стекло.

Но кое-что я уже понимал.

Я был младенцем.

Настоящим. Крошечным. Беспомощным. Я не мог поднять голову. Не мог перевернуться. Не мог даже толком сжать кулак. Только лежать и смотреть в потолок из тёмных балок.

И слушать.

Слушать я мог хорошо.

Женщина — та, что назвала меня Ицуки — почти не отходила от меня. Она брала меня на руки, когда я начинал пищать. Меняла тряпки, в которые я был завёрнут. Кормила. Я не хотел есть, но тело требовало, и я сдавался.

Она говорила со мной. Тихо, ласково, нараспев.

— Ицуки, — повторяла она. — Мой маленький Ицуки.

Я не понимал слов. Но понимал интонацию. В ней было что-то, от чего внутри становилось тепло. И это тепло пугало меня больше, чем холод.

Потому что я знал: за теплом всегда следует боль.

***

Я лежал в люльке — грубо сколоченной, из тёмного дерева. Надо мной висели пучки сушёных трав. Пахло дымом, землёй, чем-то кислым и чем-то сладким одновременно.

Стены были из брёвен. Кое-где торчал мох. В углу потрескивал очаг — маленький, сложенный из камней. Огонь давал немного света, но в основном в доме было сумрачно.

Я слышал звуки снаружи.

Голоса. Скрип телеги. Лай собаки. Всё это было незнакомым, но по-своему уютным.

Это деревня, — подумал я. — Настоящая деревня. Не Токио.

Я попытался вспомнить Токио. Шум, свет, толпы людей. Квартиру с бутылками на полу. Мать, которая смотрела сквозь меня.

Это было как в тумане. Как будто чужая жизнь. Как будто кино, которое я смотрел очень давно.

Я умер. Я точно умер.

Но я был здесь. В этом теле. В этом доме. С этой женщиной.

Я закрыл глаза и попробовал снова пошевелить пальцами. Получилось. Крошечные, слабые, но мои. Я сжал кулачок.

Я жив. Почему?

***

Днём — или это был вечер? — в дом вошёл мужчина.

Я услышал тяжёлые шаги. Скрип половиц. Женщина что-то сказала, и в её голосе была радость. Мужчина ответил низким, спокойным голосом.

Он подошёл к люльке и наклонился надо мной.

У него было усталое лицо. Грубые руки. Запах пота и трав. Но глаза — добрые. Он смотрел на меня так, как будто я был чем-то драгоценным.

— Ицуки, — сказал он. — Сын.

Я не понимал слов. Но понимал: это мой отец. В этом мире.

Он протянул руку и осторожно коснулся моего лица. Пальцы были шершавые, как наждак. Но прикосновение было нежным.

Я не знал, как реагировать. Я хотел заплакать. Но не от страха. От чего-то другого. От того, чего я не чувствовал очень давно.

Отец.

У меня уже был отец. В прошлой жизни. Макото. Он умер. Я не плакал на его похоронах. А сейчас, глядя на этого незнакомого мужчину, я вдруг почувствовал, как что-то сжалось в груди.

Я зажмурился.

Нет. Не привязывайся. Не смей.

Мужчина что-то сказал женщине. Она засмеялась. Потом он ушёл. Шаги стихли.

Женщина снова взяла меня на руки. Прижала к груди. Я слышал, как бьётся её сердце. Ровно, спокойно.

— Тише, — прошептала она. — Всё хорошо.

Нет, — подумал я. — Не хорошо. Я не должен быть здесь. Я не должен быть с вами. Я не заслуживаю этого.

Но тело не слушало. Тело хотело тепла. Тело хотело спать.

Я закрыл глаза и сдался.

***

Ночью я проснулся.

В доме было темно. Очаг почти погас. Женщина спала рядом, на грубом тряпье, укрытая старым одеялом. Она дышала тихо, ровно.

Я лежал в люльке и смотрел в потолок.

Где я?

Я не знал. Не знал названия деревни, страны, мира. Не знал, есть ли здесь города, дороги, машины. Не знал, что за люди вокруг.

Но я уже знал главное.

Здесь есть монстры.

Откуда пришла эта мысль? Я не понимал. Но она была уверенной, как будто я всегда это знал. Может, тело помнило. Может, душа.

Где-то вдалеке — очень далеко — что-то завыло. Низко, протяжно. Не по-человечески. Не по-звериному. Просто чужое.

Женщина не проснулась. Значит, привыкла.

Значит, это нормально. Значит, здесь так живут.

Я закрыл глаза.

Я не хочу здесь быть. Я не хочу начинать заново. Я устал.

Но тело было тёплым. Одеяло — мягким. Женщина дышала рядом.

И где-то на самом дне сознания, в самой тёмной его части, мелькнула мысль:

Может, здесь не так плохо.

Я прогнал её. Слишком быстро. Слишком испуганно.

Нет. Не сейчас. Может, никогда.

И уснул.

Глава 3. Годы.

Время шло.

Я не сразу это понял. В первые месяцы я жил как в тумане — спал, ел, смотрел в потолок. Тело требовало отдыха, и я сдавался. Но однажды утром я понял, что вижу чётче. Что могу дольше держать голову. Что руки слушаются.

Я подрос.

Сначала чуть-чуть. Потом больше. Колыбель сменилась на тряпичную подстилку на полу. Я научился переворачиваться. Потом ползать. Потом вставать, держась за стену.

А потом — пошёл.

Первые шаги были неуклюжими. Ноги не слушались, пол качался, мир наклонялся. Я падал. Снова вставал. Падал опять.

Мать — Аяме — хлопала в ладоши и смеялась. Отец — Хару — кивал с одобрением.

Они радуются. Как будто я сделал что-то великое. Как будто я — чудо.

Я не чувствовал себя чудом. Я чувствовал себя чужим. Уставшим. Подозрительным. Как будто я попал в чужой сон и не мог проснуться.

Но я шёл. Потому что стоять на месте было ещё хуже.

***

Речь далась тяжелее.

Я понимал язык. Не сразу, но постепенно. Слова складывались в смысл, как кусочки мозаики. «Хлеб». «Вода». «Мама». «Папа». «Дом».

Но говорить не мог. Язык не слушался. Я открывал рот, но выходило мычание. Аяме смеялась и гладила меня по голове.

— Ничего, — говорила она. — Всё придёт.

Я злился. В прошлой жизни я умел говорить. Умел спорить, кричать, смеяться. А теперь я был беспомощным комком плоти, который не мог даже попросить воды.

Но однажды — мне было около двух — я сказал первое слово.

Аяме держала меня на руках, что-то напевала. Я смотрел на неё и вдруг почувствовал, как что-то внутри сжалось. Не боль. Не страх. Что-то другое.

— Ма, — сказал я.

Тишина.

Аяме замерла. Посмотрела на меня широкими глазами. Потом улыбнулась так, что у меня защемило в груди.

— Да, — прошептала она. — Мама. Я мама.

Она прижала меня к себе. Я слышал, как бьётся её сердце. Быстро, взволнованно.

Зачем ты так радуешься? Это же просто слово. Просто звук.

Но я не отстранился. Не смог.

***

Когда мне было три, я впервые вышел из дома.

Отец взял меня на руки и вынес на улицу. Солнце ударило в глаза — яркое, тёплое, живое. Я зажмурился, потом открыл.

Деревня.

Маленькая. Дома из брёвен, крыши из соломы. Пыльная дорога. Куры, коза, старая собака у забора. Люди в простой одежде — рубахи, штаны, босые ноги.

Пахло землёй, навозом, дымом. Не Токио. Совсем не Токио.

Но было что-то в этом воздухе. Что-то, чего я не чувствовал раньше. Может, покой. Может, тишина.

Отец нёс меня по улице. Люди кивали ему. Улыбались. Смотрели на меня.

— Это твой? — спросила женщина с корзиной.

— Мой, — ответил Хару. — Ицуки.

— Крепкий мальчик.

Я смотрел на них и не понимал. Почему они такие спокойные? Почему не боятся? Почему не запираются в домах?

А потом я увидел стену.

Она шла по краю деревни. Высокая, из тёмного камня. Сверху — деревянные пики, острые, направленные наружу. С воротами, которые были закрыты.

Вот оно. Значит, боятся. Значит, есть чего бояться.

— Папа, — сказал я. Голос был тонким, детским. — Что там?

Я показал на стену. Хару посмотрел туда. Его лицо на мгновение стало серьёзным.

— Лес, — сказал он. — А за лесом — Разлом.

— Разлом?

— Да. Место, где приходят монстры.

Он сказал это спокойно. Как будто говорил о погоде. Как будто это было нормально.

Монстры. Значит, я не ошибся. Они здесь есть.

— Не бойся, — сказал Хару и потрепал меня по голове. — Пока мы здесь, ты в безопасности.

Я посмотрел на стену. На пики. На закрытые ворота. На лес за ними.

В безопасности. Пока.

***

Когда мне было пять, я начал понимать больше.

Я слушал разговоры взрослых. Сидел в углу, играл с деревянными чурками, а сам ловил каждое слово.

Говорили о разном. О погоде. Об урожае. О ценах на рынке. О том, что у соседа сломалась телега.

Но иногда говорили о другом.

— Слышал? В Лисьей деревне монстр забрал ребёнка.

— Монстр, опять?

— Говорят, одинокий. Забрёл раньше срока.

— Плохо. Значит, сезон будет тяжёлым.

Я замирал. Слушал.

Я знал, что сезоны уже были. Пять раз. Каждое лето, с тех пор как я родился в этом теле. Но я был слишком мал. Слишком беспомощен. Я помнил только крики, запах дыма, как Аяме прижимала меня к груди и шептала: «Тише, тише, всё пройдёт».

А потом всё стихало. И снова наступала тишина.

Но теперь мне было пять. И я понимал. Понимал, что скоро снова придёт середина лета. Снова небо станет тяжёлым. Снова в деревне начнут точить копья.

Этот сезон я запомню. В этот раз я буду смотреть. И слушать.

— Отец Ицуки в гильдии, да?

— Да. Хару. Он в патруле.

— Хороший человек. Но слабый. Ему бы не в гильдию, а в поле.

Я сжимал чурку в руке. Злился.

Он не слабый. Он просто не герой. Как и все здесь.

Но я знал, что они правы. Хару не был воином. Он был крестьянином, который иногда брал копьё и шёл охранять обоз. Ранг D. Один из многих.

Он может погибнуть. Как Макото.

Я прогнал эту мысль. Слишком быстро. Слишком испуганно.

***

Ночью я не спал.

Лежал на подстилке, слушал, как дышат родители. Аяме — тихо, ровно. Хару — глубже, с лёгким храпом.

Я смотрел в потолок и думал.

Я здесь уже пять лет. Пять лет. А кажется, что вечность.

Я помню Токио. Помню дождь. Помню фары. Помню, как всё стало тихим.

Но теперь у меня есть мать. Отец. Дом. Еда. Тепло.

Я не заслужил этого.

Эта мысль приходила снова и снова. Как гость, которого не звали. Я гнал её, но она возвращалась.

Я не заслужил. Я провалил экзамен. Я не спас отца. Я не помог матери. Я просто умер. Как трус.

Почему я здесь? Почему не кто-то другой? Кто-то хороший?

Ответа не было.

Где-то вдалеке — очень далеко — что-то завыло. Низко, протяжно. Я вздрогнул.

Монстр. Одинокий. Забрёл раньше срока.

Я закрыл глаза.

Значит, сезон будет тяжёлым.

Я повернулся на бок. Аяме спала рядом. Я слышал её дыхание. Чувствовал тепло.

Я не хочу привязываться. Не хочу бояться потерять. Не хочу снова чувствовать боль.

Но тело уже привязалось. Сердце уже боялось. И где-то в самой тёмной части сознания уже поселился страх.

Что если они умрут?

Я прогнал мысль. Слишком поздно.

Я закрыл глаза и стал ждать утра.

Глава 4. Поле.

Мне было семь, когда отец впервые взял меня на поле.

До этого я был просто ребёнком, который играл у дома, путался под ногами и смотрел, как взрослые уходят на рассвете и возвращаются на закате. Я знал, что они работают. Знал, что это тяжело. Но не понимал.

А потом Хару сказал:

— Пойдёшь со мной.

Это было не предложение. Не вопрос. Просто факт.

Аяме всплеснула руками:

— Он ещё маленький!

— Семь лет, — ответил Хару. — Я в семь уже пахал.

Он посмотрел на меня. Спокойно, без нажима.

— Пойдёшь?

Я кивнул.

Почему я кивнул? Я не хотел. Я хотел остаться дома. Но что-то в его взгляде было такое… не требующее, но ожидающее. И я не смог отказать.

***

Утро было холодным.

Мы вышли, когда солнце только поднималось. Трава блестела от росы. Пахло землёй и дымом — из труб соседних домов.

Хару нёс на плече мотыгу и лопату. Я шёл рядом, едва поспевая. Ноги путались в высокой траве, но я не жаловался.

— Смотри, — сказал он, когда мы дошли до поля.

Он воткнул лопату в землю. Показал, как держать.

— Не за ручку хватайся, как за палку. Вот здесь. И вот здесь. Чувствуешь?

Я взял лопату. Тяжёлая. Неудобная. Руки скользили.

— Крепче.

Я сжал сильнее.

— Теперь копай.

Я копнул. Земля поддалась плохо. Комья полетели в стороны. Я чуть не упал.

Хару не засмеялся. Не одёрнул. Просто сказал:

— Ещё раз.

Я копнул снова. Лучше. Потом ещё. Потом ещё.

Руки горели. Спина ныла. Но я не останавливался.

Это тяжело. Гораздо тяжелее, чем я думал. Как они делают это каждый день?

***

К обеду мы перешли на мотыгу.

Хару показал, как рыхлить землю. Как вырывать сорняки. Как не задеть корни.

— Вот здесь, — говорил он. — Смотри. Не руби. Рыхли. Земля должна дышать.

Я кивал. Повторял. Ошибался. Исправлял.

Он не кричал. Не раздражался. Просто показывал снова. И снова. И снова.

Макото никогда так не делал. Макото не учил меня. Он просто говорил, что я делаю неправильно. И уходил.

Я прогнал эту мысль. Слишком больно.

— Устал? — спросил Хару.

Я хотел сказать «нет». Но язык не повернулся.

— Устал, — признался я.

Он кивнул.

— Отдохни. Потом закончим.

Я сел на землю. Прямо там, в грязи. Вдохнул полной грудью.

Почему он не злится? Я же слабый. Я не могу. Я не справляюсь.

Но Хару просто стоял рядом. Смотрел на поле. Молчал.

***

Вечером он развёл костёр.

Я сидел на бревне, смотрел на огонь. Руки дрожали. Всё тело ныло. Но было что-то… приятное в этой усталости. Как будто я что-то сделал. Что-то настоящее.

— Смотри, — сказал Хару.

Он взял сухие ветки. Показал, как складывать их шалашиком.

— Сначала трут. Потом ветки. Потом дрова. Не наоборот. Иначе не загорится.

Он чиркнул кресалом. Искра упала на трут. Загорелась. Маленький огонёк. Потом больше. Потом костёр.

— Видел?

Я кивнул.

— Запомни. В лесу пригодится. Или зимой. Или… — он замолчал. Потом добавил: — Мало ли.

«Мало ли». Он не сказал «когда меня не будет». Но я услышал. Я всегда слышу то, чего не говорят.

— Почему ты не в гильдии? — спросил я вдруг.

Хару посмотрел на меня. Долго. Потом улыбнулся — уголком губ.

— Кто сказал, что я не в гильдии?

— Ты крестьянин.

— И авантюрист. Ранг D.

— D — это мало?

Он пожал плечами.

— Достаточно, чтобы прокормить семью. Недостаточно, чтобы умереть за идею.

Я не понял.

— Что?

— Есть люди, которые идут в гильдию, чтобы стать героями, — сказал он. — Они берут задания, которые выше их ранга. И умирают. Я не герой. Я просто хочу, чтобы вы с матерью были сыты.

Он подбросил ветку в костёр. Огонь вспыхнул ярче.

— Поэтому я беру только то, что могу сделать. Патрули. Обозы. Травы. Скучно, но безопасно.

Безопасно. Он думает, что это безопасно. Но я знаю: в этом мире ничто не безопасно.

— А если монстры? — спросил я.

— Тогда я бегу.

— Бежишь?

— Да. Бегу. Потому что дома ждёте вы.

Он сказал это просто. Без стыда. Без гордости. Просто факт.

Я замолчал. Смотрел на огонь.

Он не герой. Но он жив. И он думает о нас. Может, это и есть сила? Может, это и есть то, чего не было у Макото?

***

Домой мы вернулись в темноте.

Аяме ждала у порога. Увидела меня — всплеснула руками.

— Грязный весь! Как поросёнок!

Она схватила меня, утащила в дом, начала оттирать тряпкой. Я морщился, но не сопротивлялся.

Хару стоял в дверях. Смотрел на нас. Улыбался.

— Ну как? — спросила Аяме. — Помог?

— Помог, — сказал Хару. — Хороший работник.

Я посмотрел на него.

Он врёт. Я еле копал. Я слабый. Я ничего не сделал.

Но он смотрел на меня. И в его взгляде не было лжи.

— Завтра пойдёшь? — спросил он.

Я хотел сказать «нет». Хотел сказать, что устал, что руки болят, что это не для меня.

Но вместо этого сказал:

— Пойду.

Почему? Почему я соглашаюсь? Я же не хочу. Я не должен привязываться. Но что-то внутри меня уже привязалось. И я не знаю, как это остановить.

Ночью я лежал на подстилке. Смотрел в потолок.

Руки горели. Спина ныла. Но где-то глубоко, под всей этой болью, было что-то ещё. Что-то тёплое.

Я не заслужил эту семью. Не заслужил Хару. Не заслужил Аяме. Но они здесь. Они рядом. И завтра я снова пойду с ним. Потому что…

Я не знал, что сказать. Не знал, как закончить мысль.

Просто закрыл глаза и уснул.

Глава 5. Книги.

Мне было семь, когда я нашёл их.

Это случилось случайно. Аяме попросила меня принести тряпку с верхней полки — она мыла посуду и не хотела отвлекаться. Я залез на табурет, потянулся и задел рукой что-то твёрдое.

Книга.

Она упала на пол. Толстая, в тёмном переплёте. Я спрыгнул с табурета и поднял её. Открыл.

Страницы были старыми. Пожелтевшими. Но буквы — чёткими. Я не понимал всех слов, но некоторые знал. «Мана». «Поток». «Заклинание».

Я замер.

Магия. Настоящая магия.

— Ицуки! — крикнула Аяме из кухни. — Где тряпка?

Я вздрогнул. Закрыл книгу. Сунул её обратно на полку — как можно дальше, чтобы не заметили. Схватил тряпку и побежал на кухню.

— Вот, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Аяме взяла тряпку. Посмотрела на меня.

— Ты чего такой бледный?

— Ничего.

Она нахмурилась, но не стала допытываться. Просто вернулась к посуде.

А я стоял и думал.

На полке. Там ещё книги. Я видел. Там целый ряд.

***

Ночью я не спал.

Я лежал на подстилке и смотрел в потолок. Родители дышали ровно. Аяме — тихо. Хару — глубоко, с лёгким храпом.

Они спят. Они не увидят.

Я поднялся. Медленно. Бесшумно. Я умел двигаться тихо — в прошлой жизни научился, когда мать напивалась и лучше было не попадаться на глаза.

Я подошёл к полке. Она была высокой — почти под потолком. Я взял табурет, поставил его у стены, залез.

Там стояли книги. Штук десять. Толстые и тонкие. В тёмных переплётах. Пыльные — их давно не трогали.

Я взял одну. Открыл.

«Основы маны. Том первый».

Сердце забилось быстрее.

Это не просто книги. Это учебники. Настоящие учебники по магии.

Я взял ещё одну. «Стихии: огонь и вода». Ещё одну. «Усиление и заклинания».

Я стоял на табурете, в темноте, и держал в руках целый мир.

Почему они здесь? Кто их оставил?

Я не знал. Но мне было всё равно. Я нашёл то, что искал. То, о чём даже не мечтал.

***

Я не мог читать ночью. Слишком темно. Слишком рискованно.

Но днём — мог.

Я стал уходить из дома. Говорил Аяме, что иду гулять. Или что иду к реке. Или что иду в лес — посмотреть, не попались ли в силки птицы.

Она не возражала.

— Только далеко не ходи, — говорила она. — И до темноты возвращайся.

Я кивал. И уходил.

Я нашёл место — старый сарай на краю деревни. Полуразрушенный, заброшенный. Туда никто не заходил. Внутри было сухо, и свет проникал через щели в стенах.

Там я читал.

Первая книга была сложной. Слова путались. Я не понимал половину. Но я читал снова и снова. Пока не начинал понимать.

Мана — это энергия. Она течёт внутри тебя, как кровь. Её можно чувствовать. Её можно направлять.

Я закрывал глаза. Пытался почувствовать. Ничего.

Не получается. Почему?

Я читал дальше.

Мана пробуждается постепенно. Тренируй её. Используй. Истощай. И она будет расти.

Истощай. Значит, нужно доводить себя до предела.

Я запомнил.

***

Прошла неделя. Потом две.

Я читал каждый день. Украдкой. Урывками. В сарае, в лесу, иногда — ночью, при лунном свете.

И однажды — получилось.

Я сидел в сарае. Закрыл глаза. Сосредоточился. Представил, как мана течёт по рукам. Как вода. Как свет.

И почувствовал.

Слабое. Едва заметное. Как будто что-то тёплое шевельнулось внутри. В самой глубине.

Я открыл глаза. Посмотрел на ладонь.

Ничего.

Но я знал: это было. Не показалось. Не сон.

Мана. Я чувствую ману.

Я попробовал снова. Собрал тепло. Направил в ладонь. Представил огонь.

Ничего.

Ещё раз. И ещё.

И вдруг — искра.

Маленькая. Крошечная. Оранжевая. Промелькнула над ладонью и погасла.

Я замер.

Получилось. Получилось!

Я смотрел на ладонь. На то место, где только что была искра. И чувствовал, как что-то внутри меня изменилось.

Я могу. Я действительно могу.

***

Я тренировался каждый день.

Собирал ману. Направлял в ладонь. Пытался зажечь искру. Иногда получалось. Иногда нет.

Но я не останавливался.

Помнил: «Истощай. И она будет расти».

Я доводил себя до предела. До того момента, когда внутри становилось пусто. Когда руки дрожали, а в глазах темнело.

И тогда — падал. Прямо в сарае. На старую солому. И лежал, пока силы не возвращались.

Однажды я перестарался.

Я зажёг искру. Потом ещё. Потом ещё. Пять, шесть, семь раз. И почувствовал, как что-то внутри оборвалось.

Тьма.

Я очнулся через час. Может, два. Голова гудела. Тело было ватным. Но мана — вернулась. И её стало больше.

Значит, работает. Значит, я на правильном пути.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время. По-настоящему.

***

Я никому не сказал.

Ни Аяме. Ни Хару.

Они думали, что я просто гуляю. Что я играю. Что я ребёнок.

А я возвращался домой уставшим. Иногда — с царапинами. Иногда — с грязными руками.

— Где ты был? — спрашивала Аяме.

— В лесу, — отвечал я. — Гулял.

Она качала головой.

— Весь в отца. Тот тоже вечно где-то бродит.

Хару улыбался. Молчал.

Простите. Я не могу сказать. Вы не поймёте. Вы думаете, что я стану крестьянином. Но я не стану. Я буду сильным. Я буду защищать вас. Даже если для этого мне придётся врать.

Ночью я лежал на подстилке. Смотрел в потолок. Чувствовал, как мана медленно течёт внутри. Слабая. Крошечная. Но моя.

Я не заслужил эту семью. Не заслужил эту жизнь. Но я не собираюсь её тратить.

Я стану сильным. Во что бы то ни стало.

Я закрыл глаза. И уснул.

Глава 6. Торговец.

Слух про торговца разнёсся по деревне за день.

Я услышал его утром, когда пошёл за водой. Две женщины стояли у колодца и переговаривались.

— Говорят, придёт на неделе.

— Кто?

— Торговец. Из города.

— Опять этот? С побрякушками?

— Не только. Говорят, у него есть оружие.

Я замер. Вода из ведра плеснула на ноги.

Оружие. У него есть оружие.

Я поставил ведро и пошёл домой. Медленно. Чтобы никто не заметил, как у меня трясутся руки.

***

Я начал копить ещё раньше.

С тех пор как нашёл книги. С тех пор как понял, что стану авантюристом. Я знал: без меча никуда.

Но где взять деньги? Мне было восемь. Родители не давали мне монет — я был ребёнком. А ребёнку деньги не нужны.

Тогда я начал работать.

Сначала — по мелочи. Помогал соседям: принести воду, присмотреть за козами, собрать хворост. За это давали медяки. Иногда — еду.

Потом — больше. Стал ходить в поле. Не с отцом, а один. Полол сорняки. Собирал колосья. Помогал грузить телеги.

Люди удивлялись.

— Хару, твой сын-то работящий!

— Весь в отца, — отвечал Хару. И улыбался.

Я приносил домой половину. Отдавал Аяме.

— Вот, — говорил я. — Заработал.

Она всплёскивала руками. Обнимала меня. Иногда — плакала.

— Такой маленький, а уже работаешь.

Я не маленький. Мне восемь. Но внутри — семнадцать. И я знаю, что делаю.

Вторую половину я прятал. В тайник — под старым пнём у сарая. Там, где никто не найдёт.

Монеты звенели. Медленно. Но звенели.

Хватит ли? Не знаю. Но я коплю.

***

Он пришёл в середине недели.

Утром я услышал скрип колёс. Выбежал на улицу.

Телега. Большая, крытая. Две лошади. А на козлах — мужчина. Пожилой. Седой. В дорожном плаще. Глаза — цепкие, внимательные.

Он остановился на площади. Распряг лошадей. Начал разгружать товар.

Я стоял в стороне и смотрел.

Вот он. Тот, кто может продать мне меч.

Торговец заметил меня. Улыбнулся.

— Здравствуй, мальчик.

— Здравствуйте.

— Ты чей будешь?

— Хару. Сын.

Он кивнул.

— Знаю Хару. Хороший человек. В гильдии, да?

— Да.

Торговец хмыкнул. Отвернулся. Продолжил разгружать.

Я стоял и смотрел. Не уходил.

Он снова обернулся.

— Что-то нужно?

Я хотел сказать «да». Хотел сказать «меч». Но язык не повернулся.

— Нет, — сказал я. — Просто смотрю.

Он пожал плечами. И вернулся к работе.

Не сейчас. Позже. Когда наберусь смелости. И когда увижу, что у него есть.

***

Я приходил к нему каждый день.

Стоял в стороне. Смотрел. Слушал.

Торговец разложил товар: ткани, инструменты, специи, амулеты. Всё это меня не интересовало. Я ждал.

А потом — увидел.

На третий день он достал из телеги длинный свёрток. Развернул. И выложил на прилавок.

Мечи.

Три штуки. Один — длинный, тонкий. Второй — короткий, широкий. Третий — средний. Не шедевр. Но и не ржавый хлам.

Я замер.

Вот. Вот он.

Торговец заметил мой взгляд. Улыбнулся.

— Нравится?

Я кивнул.

— Это не игрушки, мальчик.

— Я знаю.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Тебе зачем?

— Хочу стать авантюристом.

Торговец засмеялся. Не зло. Скорее — удивлённо.

— Авантюристом? В восемь лет?

— Мне будет девять.

— О, ну тогда другое дело, — усмехнулся он.

Я не улыбнулся.

Он перестал смеяться. Посмотрел на меня серьёзно.

— Авантюристы умирают, мальчик.

— Я знаю.

— И ты всё равно хочешь?

— Да.

Он помолчал. Потом кивнул.

— Ладно. Двенадцать серебряных.

У меня было десять.

***

Я не ушёл.

Я стоял и смотрел на меч. Средний. Крепкий. Простой. Но — настоящий.

Десять. У меня десять. Не хватает двух.

Я поднял глаза на торговца.

— У меня десять.

Он покачал головой.

— Не хватит.

— Я могу отработать.

— Чем?

— Чем угодно. Помогу разгрузить. Почищу. Принесу воды.

Он посмотрел на меня. Долго.

— Ты странный мальчик.

— Я знаю.

Он вздохнул. Потом махнул рукой.

— Ладно. Десять сейчас. И два — когда сможешь. Я уезжаю через четыре дня.

Я кивнул.

— Спасибо.

— Не благодари. Просто принеси деньги.

Я побежал домой. Сердце колотилось.

Десять. У меня десять. Завтра принесу. И тогда — меч будет мой.

***

На следующий день я принёс деньги.

Торговец пересчитал. Кивнул. Протянул мне меч.

Тяжёлый. Холодный. Настоящий.

Я взял его в руки. Провёл пальцами по лезвию.

Мой. Теперь он мой.

— Ножны в комплекте, — сказал торговец. — И ремень. Чтобы носить.

Я кивнул. Пристегнул ножны. Вложил меч. Спрятал под рубаху.

— Никому не говори, — сказал торговец вдруг.

Я посмотрел на него.

— Что?

— Что купил меч. Родители не поймут.

Я замер.

Он знает. Он знает, что я не сказал им.

— Почему вы…

— Я торговец, мальчик. Я вижу всё.

Он улыбнулся. Не зло. Скорее — с пониманием.

— Удачи тебе. Она тебе понадобится.

Я кивнул. Повернулся. Пошёл домой.

Меч был холодным. Но у меня в груди было тепло.

Теперь я не беспомощен. Теперь у меня есть оружие.

***

Дома я спрятал меч в сарае.

В тайнике. Под старым пнём. Там, где хранил деньги.

Теперь там лежало сокровище. Настоящее. Моё.

Я сидел на земле. Смотрел на меч.

Скоро я начну тренироваться. С мечом. И с магией.

Я стану сильным. Я защищу их. Аяме. Хару.

Я не подведу.

Где-то вдалеке — очень далеко — что-то завыло. Низко, протяжно. Монстр.

Я вздрогнул. Но не испугался.

Скоро. Скоро я буду готов.

Я закрыл тайник. Поднялся. И пошёл домой.

Глава 7. Старик.

Я нашёл её случайно.

Среди книг по светлой магии — тонкая, в чёрном переплёте. Без названия. Я чуть не пропустил её. Но что-то заставило меня остановиться. Может, цвет. Может, то, как она лежала — отдельно от остальных, в самом углу полки.

Я взял её. Открыл.

Первая страница была пустой. Вторая — тоже. Я перелистнул ещё несколько. И только на десятой увидел текст. Мелкий, угловатый, написанный будто второпях.

«Тёмная магия. Предупреждение».

Я замер.

Тёмная магия. Значит, она существует. Не только светлая.

Я читал дальше.

«Светлая магия берёт ману. Тёмная — берёт больше. Или жизнь».

Я нахмурился.

Жизнь?

«Тёмная магия делится на два пути. Первый — путь жертвы. Второй — путь жизненной силы».

Я перевернул страницу. Руки дрожали.

«Путь жизненной силы: заклинание забирает часть твоей жизни. Ты становишься слабее. Стареешь быстрее. Умираешь раньше. Не восстанавливается. Никогда».

Я сглотнул.

Это не для меня. Слишком дорого.

Я читал дальше.

«Путь жертвы: заклинание требует смерти другого. Ты убиваешь. Произносишь слова. И заклинание становится твоим. Навсегда. Одно. Бесконечное. Но цена — жизнь. Чужая».

Я перевернул страницу.

И увидел само заклинание.

Оно было написано на древнем языке. Странные символы, изогнутые линии. Но рядом — перевод. Слова, которые нужно произнести. И описание: что делать, как сосредоточиться, куда направить силу.

Я прочитал. Потом ещё раз. Потом ещё.

Запомнил.

Я не буду его использовать. Это слишком. Я не убийца.

Но я запомню. На всякий случай.

Я закрыл книгу. Сунул её обратно на полку. В самый угол. Чтобы не видеть.

Но слова остались в голове. Как заноза.

***

Прошло несколько дней.

Я продолжал тренироваться. Светлая магия давалась тяжело, но я не сдавался. Искры, шары, истощение, сон. Снова искры. Снова шары.

А потом — случилось.

Я пошёл в лес. Дальше обычного. Не потому что хотел — просто ноги сами несли. Я думал о книге. О тёмной магии. О жертве. О словах, которые запомнил.

Я не буду. Это слишком. Я не убийца.

Но что если…

Я прогнал мысль.

И тут — услышал.

Стон.

Тихий. Слабый. Где-то за деревьями.

Я замер. Прислушался.

Стон повторился.

Кто-то там. Раненый. Или умирающий.

Я мог уйти. Мог сделать вид, что не слышал. Это было бы правильно. Это было бы безопасно.

Но я пошёл.

***

Он лежал у корней старого дуба.

Старик. Очень старый. Седые волосы, спутанные. Лицо — в морщинах и крови. Одежда — дорожная, но порванная. А под ребрами — рана. Глубокая. Тёмная.

Я подошёл ближе.

Он открыл глаза. Мутные. Но живые.

— Мальчик… — прошептал он.

Я опустился на колени рядом.

— Что случилось?

— Монстр… — выдохнул он. — Одинокий. Забрёл… не туда…

Он закашлялся. Кровь выступила на губах.

— Я… не дойду…

Я посмотрел на рану. Знал: это смертельно. Даже если бы я умел лечить — не спас бы.

— Вам нужно к лекарю.

Старик слабо усмехнулся.

— Лекарь… далеко… Я умру раньше…

Он замолчал. Дышал тяжело. С хрипом.

Я сидел рядом. Не знал, что делать.

Он умирает. Я не могу помочь. Никто не может.

— Мальчик… — позвал он.

— Да?

— Ты… можешь кое-что для меня сделать?

Я наклонился ближе.

— Что?

Он посмотрел на меня. Прямо. В глаза.

— Добей.

Я замер.

— Что?

— Добей меня… — прошептал он. — Я не хочу… мучиться… Это долго… Больно…

Я смотрел на него. На кровь. На рану. На его глаза.

Он просит смерти. Он хочет умереть.

— Я не могу, — сказал я.

— Можешь… — выдохнул он. — Ты… не такой, как другие… Я вижу… Ты уже видел смерть…

Я вздрогнул.

Он не знает. Он не может знать.

— Пожалуйста… — прошептал старик. — Это милосердие… Не убийство… Милосердие…

Я закрыл глаза.

Он умрёт. Рано или поздно. Но сейчас — он мучается. Я могу это прекратить. Я могу помочь.

Но для этого…

Я вспомнил книгу. Слова. Заклинание. Жертву.

Одно заклинание. Бесконечное. Но цена — жизнь.

Я открыл глаза. Посмотрел на старика.

— Как вас зовут?

— Кайто… — прошептал он.

Кай.

Как меня. В прошлой жизни.

Я сглотнул.

Это знак. Или совпадение. Или что-то большее.

— Кайто, — сказал я. — Вы правда хотите этого?

— Да… — выдохнул он. — Пожалуйста…

Я взял в руки камень. Тяжёлый. С острым краем.

Прости меня. Прости.

***

Я не помню, как это сделал.

Помню только: руки дрожали. Голова была пустой. Камень опустился. Один раз. Два. Старик вздрогнул. И замер.

Тишина.

Я сидел на коленях. Смотрел на него. На кровь на своих руках.

Он мёртв. Я убил его.

Нет. Я помог ему. Он просил.

Я убил.

Я не знал, что чувствую. Пустота. Холод. И что-то ещё. Что-то, чего я не мог назвать.

А потом вспомнил.

Слова. Из книги. Я запомнил их.

Я закрыл глаза. Сосредоточился. Произнёс.

Слова были чужими. Тёмными. Они выходили изо рта, как чёрный дым. Я не понимал их смысла, но чувствовал: они работают.

Что-то изменилось. Внутри. Вокруг. Как будто воздух стал тяжелее.

А потом — отпустило.

Я открыл глаза. Посмотрел на руки. Они больше не дрожали.

Получилось. Заклинание моё. Одно. Бесконечное.

Я поднялся. Ноги были ватными. Голова кружилась.

Я убил. Я получил силу. Я стал сильнее.

Но я не чувствую радости.

Я посмотрел на старика. На его лицо. Оно было спокойным. Как будто он спал.

— Прости, — прошептал я. — И спасибо.

Я забросал его ветками. Камнями. Землёй. Сделал что-то вроде могилы. Не настоящей. Но лучше, чем ничего.

Потом пошёл домой.

***

Я никому не рассказал.

Ни Аяме. Ни Хару.

Они спросили, где я был. Я сказал: гулял.

Они не заметили. Ни крови на руках — я отмыл её в реке. Ни тяжести в глазах. Ни того, что я стал другим.

А я стал.

Я чувствовал это. Каждым вздохом. Каждым движением.

Сила. Я стал сильнее. Заметно. Сразу.

И расти теперь будет легче. Намного легче.

Я лёг на подстилку. Закрыл глаза.

Я убийца. Я убил человека. Пусть он просил. Пусть это было милосердие. Но я убил.

И я получил за это силу.

Что это делает меня? Монстром? Или просто… человеком, который выживает?

Ответа не было.

Была только темнота. И где-то в глубине — новое заклинание. Ждёт. Готово.

Я не буду его использовать. Пока не придётся.

Я повернулся на бок. И уснул.

Глава 8. Перед бурей.

Утро после той ночи было странным.

Я проснулся раньше обычного. До рассвета. Глаза открылись сами, будто кто-то щёлкнул пальцами. Тело было лёгким. Не уставшим. Не тяжёлым. Просто… другим.

Я лежал на подстилке и прислушивался к себе.

Что-то изменилось. Я чувствую это. Но что именно?

Я поднял руку. Сжал кулак. Разжал. Снова сжал.

Сильнее. Заметно сильнее. Как будто внутри что-то натянулось. Как струна.

Я сел. Тихо, чтобы не разбудить родителей. Аяме спала, укрывшись старым одеялом. Хару дышал глубоко, с лёгким храпом.

Я встал. Вышел из дома. На улице было холодно. Роса блестела на траве. Где-то кричал петух.

Я подошёл к старому дереву у забора — толстому, с грубой корой. Посмотрел на него. Потом — на свой кулак.

Проверим.

Я ударил.

Кулак врезался в кору. Больно. Но не так, как раньше. Раньше я бы отпрыгнул, затряс рукой, зашипел. А сейчас — просто почувствовал. И всё.

На коре осталась вмятина.

Я замер.

Это я? Это моя рука?

Я ударил снова. Сильнее. Вмятина стала глубже.

Да. Это я.

Я стоял и смотрел на свои руки. На костяшки. На кору.

Жертва. Она дала мне это. Физическую мощь. Сразу. Как написано в книге.

Я не знал, что чувствую. Радость? Страх? Что-то среднее.

Я стал сильнее. Но ценой чужой жизни.

Я опустил руки. Посмотрел на небо. Оно светлело. Розовело. Начинался новый день.

Я не буду думать об этом. Не сейчас. Сейчас — тренировка.

***

Я пошёл в сарай.

Достал меч из тайника. Взял в руки.

Раньше он казался тяжёлым. Неудобным. Руки уставали через десять минут. А сейчас — лежал в ладони, как продолжение руки. Как будто всегда там был.

Я взмахнул. Ещё раз. Ещё.

Легко. Слишком легко. Как будто меч ничего не весит.

Я ударил по столбу. Тому самому, старому, трухлявому, на который раньше даже не замахивался — боялся, что меч отскочит.

Лезвие вошло в дерево. Глубоко. На палец.

Я вытащил меч. Посмотрел на зарубку.

Я не заколдовывал его. Это просто рука. Просто сила.

Я ударил снова. Ещё глубже.

Работает. Всё работает. Жертва дала мне не только заклинание. Она дала мне тело. Новое тело.

Я тренировался до полудня. Взмахи, удары, блоки. Всё, что помнил из книг. Всё, что видел в прошлой жизни — в фильмах, в играх, на улицах.

К обеду руки дрожали. Но не от слабости. От усталости. Хорошей. Правильной.

Я могу больше. Намного больше. И с каждым днём буду ещё сильнее.

***

После меча — магия.

Я сел на землю. Закрыл глаза. Сосредоточился.

Мана. Найди её. Почувствуй.

И почувствовал.

Раньше она была как ручеёк. Тонкий, слабый, едва заметный. А сейчас — как река. Широкая. Глубокая. Тёплая.

Она выросла. Сильно. За одну ночь.

Я открыл глаза. Посмотрел на ладонь. Представил огонь.

Искра.

Потом ещё. Потом шар. Маленький, но яркий. Он висел над ладонью, дрожал, светился.

Раньше я не мог даже искру удержать. А сейчас — шар. Настоящий шар.

Я сжал кулак. Шар погас.

Контроль. Он тоже вырос. Я чувствую ману лучше. Управляю точнее.

Я попробовал ещё раз. Водяной шар. Потом — воздушный вихрь. Маленький, но настоящий.

Всё работает. Всё даётся легче.

Я сидел на земле и смотрел на свои руки. На то, что они могут.

Это сила. Настоящая. И она моя.

Но я не должен забывать, откуда она. Кто заплатил за неё.

Я закрыл глаза. Вспомнил старика. Кайто. Его лицо. Его просьбу.

Прости. Я не забуду.

***

Вечером я вернулся домой.

Аяме что-то готовила. Хару сидел у очага. Точил копьё.

Я замер в дверях.

Копьё. Он точит копьё. Значит…

— Отец? — позвал я.

Он поднял голову.

— А?

— Что ты делаешь?

Он посмотрел на копьё. Потом на меня.

— Сезон близко, — сказал он просто. — Надо готовиться.

Я подошёл ближе. Сел рядом.

— Когда?

— Через две недели. Может, меньше.

Две недели. Совсем немного.

— Ты пойдёшь в патруль?

— Да. Как всегда.

Я смотрел на него. На его руки. На копьё.

Он пойдёт. Будет стоять у стены. Смотреть в лес. Ждать монстров.

А я останусь здесь. С Аяме. Как всегда.

Я сжал кулаки.

Нет. Не как всегда. В этот раз я буду готов. В этот раз я смогу защитить.

— Отец, — сказал я.

— М?

— Я хочу пойти с тобой.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом улыбнулся — уголком губ.

— Тебе восемь.

— Мне будет девять.

— Всё равно мало.

— Я сильный, — сказал я. — Я тренируюсь.

Он замер. Посмотрел на меня внимательнее.

— Тренируешься?

Я понял, что сказал лишнее. Но отступать было поздно.

— Да. В лесу. Бегаю. Прыгаю. Камни кидаю.

Хару молчал. Смотрел на меня. Долго. Я думал, он начнёт ругаться. Спросит, зачем. Скажет, что это глупо.

Но он просто кивнул.

— Хорошо.

Я замер.

— Что?

— Хорошо, — повторил он. — Тренируйся. Это полезно. Может, когда вырастешь, станешь охотником. Или в гильдию пойдёшь.

Он улыбнулся.

— Я не против.

Я смотрел на него. И чувствовал, как что-то тёплое поднимается в груди.

Он не запрещает. Он не смеётся. Он просто… принимает.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — ответил он. — Но в патруль ты не пойдёшь. Пока не подрастёшь.

Я кивнул. Согласен. Пока — не пойду.

Но когда-нибудь. Скоро. Я буду там. С ним. И защищу его. И Аяме. И всех.

***

Ночью я не спал.

Лежал. Смотрел в потолок. Слушал, как дышат родители.

Две недели. Сезон. Монстры. Волна.

Я не готов. Ещё не готов. Но я стану готов.

У меня есть меч. Есть магия. Есть сила. И есть время.

Я закрыл глаза.

Я не подведу. Не в этот раз. Не эту семью.

Я защищу их. Даже если для этого придётся убивать. Даже если придётся стать тем, кем я не хочу быть.

Я защищу.

Я повернулся на бок. И уснул.

Глава 9. Две недели.

Две недели.

Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Я считал каждый.

С того вечера, когда Хару сказал, что сезон близко, деревня изменилась. Медленно, но заметно. Как будто кто-то повернул невидимый рычаг — и все начали двигаться быстрее.

Я тоже.

***

Я проснулся до рассвета.

Тело уже привыкло. После жертвы сон стал короче, а силы — больше. Я вставал, когда небо только начинало светлеть, и уходил в сарай.

Меч ждал меня в тайнике. Я брал его в руки, и он снова казался продолжением руки. Как будто мы были знакомы давно.

Взмах. Блок. Удар. Ещё раз. Ещё.

Я тренировался до тех пор, пока руки не начинали дрожать. Потом — магия.

Огонь. Вода. Воздух. Земля.

Шары летели точнее. Вихри крутились дольше. Стены из земли поднимались выше.

Я расту. Каждый день. Заметно.

После тренировки я возвращался домой. Уставший. Но довольный.

Аяме качала головой.

— Опять в лесу пропадал?

— Да.

— Весь в отца.

Хару улыбался. Молчал.

***

На третий день я заметил первое.

Мужики собирались у дома старосты. Я проходил мимо и услышал обрывки разговора.

— …стена с северной стороны. Там дыра.

— Заделать надо. До сезона.

— Успеем?

— Должны.

Я остановился. Прислушался.

Стена. Дыра. Значит, готовятся. Значит, сезон близко.

Я пошёл дальше. Но мысль осталась.

Если стена с дырой — монстры могут пройти. Надо быть готовым.

Вечером я тренировался дольше обычного. Меч. Магия. Снова меч.

Я должен быть сильнее. Сильнее. Ещё сильнее.

***

На пятый день Хару ушёл в гильдию.

Я видел, как он собирался. Надел старую кожаную куртку. Взял копьё. Проверил, на месте ли нож.

Аяме стояла у двери. Молчала.

— Скоро вернусь, — сказал он.

Она кивнула. Но в глазах было что-то. Страх. Тот самый, который я видел раньше. У других. У женщин, у которых мужья уходили в патруль.

Она боится. Каждый раз. И каждый раз делает вид, что всё нормально.

Я подошёл к Хару.

— Отец.

Он обернулся.

— Что?

— Будь осторожен.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом улыбнулся.

— Всегда.

И ушёл.

Я стоял и смотрел, как он идёт по улице. Как сжимает копьё. Как исчезает за поворотом.

Он вернётся. Обязательно. Я верю.

Но что если нет?

Я прогнал эту мысль. Слишком быстро.

***

Неделя.

Я тренировался каждый день. Меч, магия, снова меч. Тело становилось крепче. Мана росла. Контроль улучшался.

Но в деревне становилось тревожнее.

Я видел, как чинят стену. Как точат копья. Как женщины собирают травы — для лечения. Как дети перестают играть на улице и сидят дома.

Все готовятся. Все ждут. Все боятся.

Вечером к нам пришла соседка. Тётя Мира. Я знал её — добрая, болтливая, всегда с корзиной.

— Аяме, — сказала она. — Слышала?

— Что?

— В Лисьей деревне. Волна пришла раньше.

Аяме замерла.

— Раньше?

— На три дня. Говорят, много монстров. Много потерь.

Я сидел в углу. Слушал.

Раньше. Значит, может прийти и сюда раньше. Значит, времени меньше.

— Сколько? — спросила Аяме.

— Не знаю. Говорят, десятки. Может, больше.

Аяме побледнела. Посмотрела на меня. Потом — на дверь.

Она думает о Хару. Он в патруле.

— Всё будет хорошо, — сказала тётя Мира. — Хару опытный.

— Да, — ответила Аяме. — Опытный.

Но голос у неё дрожал.

Я сжал кулаки.

Я должен быть готов. Что бы ни случилось.

***

На десятый день Хару вернулся.

Я был в сарае, когда услышал шаги. Знакомые. Тяжёлые. Я выглянул.

Он шёл по улице. Уставший. Грязный. Но живой.

Я побежал к нему.

— Отец!

Он увидел меня. Улыбнулся.

— А, Ицуки.

Я остановился рядом. Посмотрел на него. На его руки. На копьё.

— Ты в порядке?

— В порядке.

— Аяме волнуется.

— Знаю.

Он положил руку мне на плечо.

— Пойдём. Расскажу.

***

Мы сидели у очага. Аяме суетилась рядом. Хару ел. Медленно. Устало.

— Что там? — спросил я.

Он посмотрел на меня.

— Готовятся. Все. Гильдия собирает отряды. Патрули усилены.

— А волна?

— Будет. Скоро.

— Когда?

Он помолчал. Потом сказал:

— Неделя. Может, меньше.

Меньше недели. Значит, ещё меньше времени.

— Мы справимся? — спросил я.

Хару посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:

— Мы всегда справляемся. Как-то.

Он не сказал «да». Он сказал «как-то». И я понял: он не уверен.

Он боится. Как все. Просто не показывает.

Я сжал кулаки под столом.

Я должен быть готов. Я должен. Я не могу позволить им умереть. Не снова.

***

За два дня до конца.

Я тренировался как одержимый. Меч. Магия. Снова меч. Снова магия.

Я доводил себя до истощения. Падал. Вставал. Снова падал.

Сильнее. Быстрее. Точнее.

Я пробовал новое. Огненный шар — больше. Водяной — плотнее. Воздушный вихрь — сильнее. Земляная стена — выше.

Я могу. Я могу больше.

Но что-то внутри говорило: недостаточно. Всё ещё недостаточно.

Вечером я сидел на крыше сарая. Смотрел на лес. На стену. На деревню.

Скоро. Очень скоро.

Я слышал, как внизу Хару и Аяме говорят. Тихо. Чтобы я не слышал.

— Ты пойдёшь? — спрашивала Аяме.

— Да.

— Обязательно?

— Да. Все идут.

— А если…

— Не думай об этом.

— Я не могу не думать.

Пауза.

— Я вернусь, — сказал Хару. — Обещаю.

— Не обещай. Просто вернись.

Тишина.

Я смотрел на небо. На звёзды. На темноту.

Он обещает. Но я знаю: обещания ничего не стоят. Макото тоже обещал.

Я закрыл глаза.

Я не могу это контролировать. Но я могу быть готовым. К чему угодно.

***

Последний день перед волной.

Утром я проснулся от тишины. Необычной. Не было петухов. Не было голосов. Не было скрипа телег.

Деревня замерла.

Я вышел из дома. Посмотрел на улицу.

Люди стояли у ворот. Смотрели на лес. Молча.

Я подошёл к Хару.

— Что происходит?

— Ждут, — сказал он.

— Чего?

— Первых признаков. Дыма. Звуков. Того, что волна началась.

Я смотрел на лес. На тёмные деревья. На тишину.

Она придёт завтра. Или сегодня ночью. Или через час.

— Отец, — сказал я.

— М?

— Я хочу помочь.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом покачал головой.

— Нет.

— Я сильный. Я тренировался.

— Знаю. Но ты ребёнок.

— Мне девять.

— Всё равно.

Я хотел спорить. Хотел кричать. Хотел доказать.

Но он положил руку мне на плечо.

— Ты поможешь. Но не так.

— Как?

— Останешься с матерью. Защитишь её. Если что-то случится — выведешь её в лес. Туда, где безопасно.

Я замер.

Он доверяет мне. Доверяет защитить Аяме.

— Хорошо, — сказал я.

Он кивнул.

— Хорошо.

Он ушёл. К воротам. К другим мужчинам. К стене.

Я стоял и смотрел ему вслед.

Завтра. Всё случится завтра.

Я готов. Я думаю, что готов.

Но что если нет?

Я вернулся в дом. Посмотрел на Аяме. Она сидела у очага. Смотрела на огонь. Молчала.

Я сел рядом.

— Мам.

Она посмотрела на меня.

— Что, милый?

— Всё будет хорошо.

Она улыбнулась. Слабо.

— Да. Всё будет хорошо.

Но в глазах у неё был страх.

Я взял её за руку.

— Я защищу тебя.

Она посмотрела на меня. Удивлённо. Потом — тепло.

— Ты ещё маленький.

— Но я защищу.

Она обняла меня. Крепко. Прижала к груди.

— Я знаю, — прошептала она. — Я знаю.

Ночью я не спал.

Лежал. Смотрел в потолок. Слушал тишину.

Завтра.

Она придёт завтра.

Я закрыл глаза. И стал ждать.

Глава 10. Волна.

Она пришла на рассвете.

Я не спал. Лежал с открытыми глазами, слушал тишину. А потом тишина кончилась.

Сначала — далёкий гул. Низкий, глубокий. Как будто где-то ворочался огромный зверь. Потом — крики. Сначала один. Потом ещё. Потом много.

Я вскочил.

Аяме уже стояла у окна. Бледная. Руки дрожали.

— Ицуки, — сказала она. — Не выходи.

— Что происходит?

— Волна. Началось.

Я подбежал к окну. Посмотрел на улицу.

Люди бежали. Кто-то с копьём. Кто-то с вилами. Кто-то просто бежал — без оружия, без цели, просто от страха. Женщины тащили детей. Дети плакали.

А над стеной — дым. Чёрный, густой. И где-то за стеной — рёв. Не один. Много.

Началось. Раньше, чем ждали. Прямо сейчас.

— Оставайся здесь, — сказал я.

Аяме схватила меня за руку.

— Нет! Ты не пойдёшь!

— Мам, я…

— Нет! — крикнула она. — Ты останешься! Хару сказал…

Она не договорила. Голос сорвался.

Я посмотрел на неё. На её глаза. На страх.

Она боится. Не за себя. За меня. И за Хару.

— Хорошо, — сказал я. — Я останусь.

Она выдохнула. Обняла меня. Крепко.

— Спасибо. Спасибо.

Я стоял и смотрел в окно.

Но если что-то случится — я не останусь. Прости.

***

Я слышал, как бой идёт за стеной.

Крики. Рёв. Лязг металла. Иногда — взрывы. Значит, магия. Значит, кто-то из охотников умеет колдовать.

Я стоял у окна и ждал. Считал минуты. Часы.

Аяме сидела у очага. Молилась. Шептала что-то. Я не слушал.

Хару там. За стеной. С копьём. Среди монстров.

Он обещал вернуться.

Я сжал кулаки.

Если он не вернётся…

Я прогнал мысль.

Ближе к полудню всё стихло. Ненадолго. Потом — снова. Волна шла. Волна отступала. Волна возвращалась.

Я не знал, сколько прошло времени. Час? Два? Три?

А потом услышал.

Крик. Не за стеной. В деревне.

Я подбежал к окну.

Люди бежали. Не к стене. От стены. Я смотрел и не понимал.

А потом увидел.

***

Он был огромный.

Монстр. Не такой, как я представлял. Не зверь. Не чудовище. Что-то среднее. Четыре лапы. Чешуя. Пасть с клыками. Глаза — красные, злые.

Он прорвался через ворота. Снёс их. Как будто они были из бумаги.

За ним — ещё один. Поменьше. И ещё. Три. Может, четыре.

Люди бежали. Кричали. Падали.

Один из монстров — тот, что поменьше — отделился от остальных. Побежал в сторону. Вглубь деревни.

Туда, где дома. Где женщины. Где дети.

Я замер.

Аяме схватила меня.

— Ицуки, в дом! Быстро!

Она потащила меня внутрь. Закрыла дверь. Задвинула засов.

— Сиди здесь. Не выходи. Понял?

— Мам…

— Понял?!

Я кивнул.

Она побежала к окну. Смотреть.

Я стоял. Смотрел на дверь.

Там монстр. Там люди. Там дети.

Я не могу сидеть.

Я подождал, пока Аяме отвлечётся. Потом тихо открыл окно. Вылез. Пригнулся. Побежал.

***

Я бежал по улице.

Дома. Заборы. Куры, разбежавшиеся в панике. Кто-то лежал на земле. Не двигался.

Я не смотрел. Бежал дальше.

А потом — вышел на площадь.

И замер.

Монстр был здесь. Тот самый, маленький. Он стоял в центре площади. Рычал. Смотрел по сторонам. Искал.

А перед ним — люди. Много. Женщины. Дети. Старики. Они сбились в кучу. Смотрели на монстра. Не могли бежать. Не могли драться.

Они застряли. Все. Как в ловушке.

Я смотрел. Искал глазами. Кто-то с оружием? Кто-то, кто может помочь?

Никого. Все мужчины — у стены. Все, кто умеет драться — там.

Здесь — только беззащитные.

Монстр шагнул вперёд. Люди отступили. Кто-то закричал.

А потом — я увидел.

Мальчик. Маленький. Лет пять. Он стоял отдельно от всех. Слишком близко к монстру. Он упал. Не успел отбежать.

Монстр повернул голову. Посмотрел на него. Рыкнул.

Мальчик заплакал.

Нет.

Монстр прыгнул.

Нет!

***

Я не думал.

Руки двигались сами. Мана — внутри — вспыхнула. Как будто ждала этого. Как будто готовилась.

Я вскинул ладонь.

И выпустил.

Огненный шар.

Огромный. Больше, чем я когда-либо делал. Больше, чем мог. Яркий. Горячий. Он летел через площадь, оставляя за собой след. Как комета. Как солнце.

Он врезался в монстра.

Взрыв.

Огонь. Дым. Рёв — не монстра. Взрыв. Пламя разлетелось в стороны. Люди закричали. Отшатнулись.

А когда дым рассеялся — монстра не было.

Только обугленная земля. И пятно пепла. И тишина.

Я стоял. Рука дрожала. Мана внутри опустела. Почти вся. За один шар.

Я сделал это. Я убил его. Я спас мальчика.

Я посмотрел на людей. Они смотрели на меня. Все. Женщины. Дети. Старики.

Молча.

А потом — мальчик. Тот самый. Он поднялся. Посмотрел на меня. Глаза — широкие. Мокрые.

— Ты… — прошептал он. — Ты спас меня.

Я не знал, что сказать.

Я стоял. Смотрел на свои руки. На пепел. На людей.

Они видели. Все видели. Я раскрылся.

И тут я услышал голос.

— Ицуки?

Я обернулся.

Аяме.

Она стояла на краю площади. Бледная. Руки дрожали. Глаза — широкие. Смотрела на меня. На пепел. На мою руку.

— Что… — прошептала она. — Что ты сделал?

Я открыл рот. Но не успел ответить.

Где-то за стеной — снова рёв. Громче. Ближе.

Волна продолжалась.