Пепел прошлого

Глава 1

Все персонажи и события, описанные в этом романе, являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, или с реальными событиями — случайны и непреднамеренны.

«Пепел прошлого»

Бавария, 1747 год. Небольшая деревня к югу от Мюнхена. Монастырь Святого Франциска.

— Матушка Магдалена, — прошептала Анна, — кто-то стучится... Мне страшно открывать ворота.

— На дворе пять утра, — ответила старая монахиня, нахмурившись. — Кто бы это мог быть?

— Я пойду с вами, — предложила Анна.

— Нет, — тихо сказала Магдалена. — Я пойду одна.

Утро было холодным и безмолвным — словно вымерший лес. Матушка Магдалена накинула на плечи плащ и направилась к воротам монастыря. Высокие каменные стены казались особенно суровыми на фоне розовеющего рассвета.

Невысокая, с карими глазами, вся в чёрном, Магдалена распахнула тяжёлую дверь. Её взгляд был спокойным, почти отстранённым, но в нём промелькнула лёгкая тень удивления.

На пороге стоял мужчина — высокий, весь в чёрном, с накинутым капюшоном. В его руках был маленький свёрток. Мужчины редко появлялись здесь в такой час, да ещё с младенцем на руках.

— Прошу... — сказал он хрипло и протянул ребёнка. — Она осталась одна. Мать умерла при родах. Отец... тоже. Несчастный случай.

Магдалена осторожно приняла девочку. Она заглянула под капюшон и, увидев крохотное личико, её взгляд заметно смягчился.

— Как её зовут? — спросила она тихо.

— Катрин, — выдохнул он.

— Мы позаботимся о ней, — кивнула монахиня. — Бог знает, кого и зачем приводит в этот мир.

Мужчина протянул ей запечатанное письмо.

— Передайте ей, когда исполнится восемнадцать.

Вместе с письмом он вложил в её ладонь небольшой мешочек с золотыми монетами.

— А это... на благотворительность вашего монастыря, — добавил он.

Магдалена молча приняла и письмо, и мешочек. Едва заметно улыбнулась, почти невесомо.

— Мы о ней позаботимся.

Мужчина кивнул, повернулся и ушёл в рассветную тишину, не оглянувшись.

На шее у девочки блестел серебряный медальон с выгравированной буквой «M».

"Наверное, этот медальон что-то значит," — подумала Магдалена.

Вся правда была спрятана в письме, но она поклялась себе: откроет его только тогда, когда Катрин вырастет. Матушка Магдалена осторожно вошла в тёмный, холодный зал монастыря, прижимая к груди свёрток. За её спиной скрипнула тяжёлая дверь. Её шаги эхом отдавались под сводчатыми потолками.

Тихий шорох разбудил обитательниц монастыря. Вскоре одна за другой из своих кельев стали выходить монахини — в серых одеяниях, с сонными лицами и заспанными глазами. Анна, Мария, Бенедикта — все собирались вокруг, любопытно глядя на свёрток в руках матушки Магдалены.

— Ах, младенец! — прошептала сестра Мария, прижав ладони к груди.

— Бедняжка, — вторила ей Бенедикта. — Какая кроха!

Крохотная девочка, укутанная в тонкое одеяльце, пошевелилась и заплакала — сначала тихо, потом всё громче. Плач эхом разнёсся по пустому залу.

Монахини зашевелились, растерянно переглядываясь.

— Она голодна, — сказала Магдалена, покачивая ребёнка на руках. — Надо срочно найти кормилицу.

— В деревне есть вдова, у которой недавно родился малыш, — вспомнила Анна. — Может, она согласится помочь?

— Пошлите кого-нибудь за ней, — распорядилась Магдалена. — Но это займёт время.

Катрин продолжала плакать, морщась и сжимая крошечные кулачки.

Магдалена нахмурилась.

— Пока младшие сестры отправятся в деревню, найдите козье молоко, — велела она твёрдо. — Нельзя оставлять ребёнка голодным.

— Да, матушка, — ответили несколько монахинь сразу и поспешили прочь, шумно перебивая тишину монастырского утра.

Матушка Магдалена села на лавку, осторожно покачивая малышку, напевая ей под нос старую молитву.

Катрин немного успокоилась, но всё ещё всхлипывала, уткнувшись носиком в чёрную ткань её одеяния.

"Бедное дитя," — подумала Магдалена. — "Столько боли на таком крошечном пути. Но здесь ты будешь в безопасности."

— Мы нашли немного козьего молока, матушка! — радостно воскликнула она, тяжело дыша после спешки.

— Прекрасно, — кивнула Магдалена. — Осторожно, не расплескай. Его мало.

Остальные монахини быстро собрали всё необходимое: маленькую кружку, чистую тряпицу, чтобы делать импровизированный сосок. Всё это происходило в тишине, нарушаемой лишь плачем Катрин и торопливыми шагами по каменному полу.

— Дайте мне, — сказала Магдалена, принимая тёплое молоко. Она смачила тряпицу и осторожно поднесла её к губам малышки.

Сначала Катрин только всхлипнула. Но через миг, почувствовав молоко, жадно захватила ткань крошечными губами. Тишина наполнилась её нетерпеливыми слабыми причмокиваниями.

— Смотри, как она сосёт! — шёпотом восхищённо сказала Анна.

— Господь милостив, — прошептала Мария, скрестив руки на груди.

Магдалена, держа Катрин на руках, впервые позволила себе тёплую, чуть грустную улыбку.

— Бог послал нам её в испытание и в благословение, — произнесла она тихо.

Пока младенец наконец утолял первый голод в своей новой жизни, одна из сестёр уже собиралась в путь в деревню — искать вдову, которая могла бы стать кормилицей. Но даже если удастся найти женщину, забота о Катрин теперь навсегда останется их общей миссией.

Пока свет рассвета медленно заполнял монастырский зал, Магдалена прижимала девочку к себе, чувствуя, как маленькое сердечко бьётся рядом с её сердцем.

"Теперь ты моя ответственность, дитя," — подумала она. — "И я не подведу."

Когда Катрин наконец уснула, уткнувшись крошечным лицом в её плечо, Магдалена поднялась и медленно пошла вдоль пустого зала.

За окнами начинался новый день, и тёплый свет рассвета, словно благословение, ложился на каменные стены монастыря.

Магдалена присела на скамью у старого, потемневшего от времени окна. Она осторожно покачивала девочку и, глядя в нежно-розовое небо, невольно погрузилась в воспоминания.

Тридцать лет назад она была совсем другой женщиной — молодой, жизнерадостной, с мужем и маленьким сыном. Тогда им казалось, что всё впереди: счастливая жизнь, полная любви и труда.

Но однажды всё оборвалось.

Они ехали в повозке через лес — поздней осенью, когда дороги становились скользкими от дождей. Лошадь споткнулась, повозка перевернулась, тяжело упала набок.

Когда Магдалена пришла в себя, её муж и трёхлетний сын уже были мертвы.

Одна, обессиленная от горя, она долго шла по дороге, пока не увидела высокие каменные стены монастыря Святого Франциска.

Тогда она попросила приюта — не потому что искала веру, а потому что больше не знала, где найти смысл.

С тех пор прошли десятилетия.

Тридцать лет, день за днём, она молилась за души своего мужа и сына. Тридцать лет поднималась вместе с солнцем, вела службы, учила послушниц терпению и смирению.

Её сердце стало тихим и ровным, как гладь воды в пруду.

И вот теперь — маленькая Катрин, крошечное тёплое чудо на её руках.

Магдалена посмотрела на девочку, чувствуя, как непривычная, почти забытая нежность заполняет её сердце.

"Это знак," — подумала она. — "Господь не оставил меня. Он послал мне Катрин за все мои страдания, за все годы одиночества."

Тихо улыбнувшись сквозь слёзы, Магдалена прижала ребёнка к себе чуть крепче.

Теперь у неё была новая жизнь. И новое обещание: защитить эту малышку от всего зла в мире.

Невысокая, плотная, с натруженными руками и добродушным, но уставшим лицом. Она поправила платок на голове и несмело вошла внутрь.

— С миром вам, матушка, — проговорила она, низко кланяясь. — Я слышала, у вас появился младенец... Я могу кормить её, — она замялась, — за особую плату.

Монахини, стоявшие в зале, тревожно переглянулись. Неслышные шёпоты поползли по рядам:

— Где мы возьмём деньги?

— У нас нет лишнего серебра...

— Даже на свечи еле хватает...

Матушка Магдалена поднялась с места. Она подошла к вдове, держа на руках маленькую Катрин, которая снова начала тихонько поскуливать.

— Сколько раз в день вы сможете приходить? — спросила Магдалена спокойно.

— Два раза, матушка. Утром и вечером, — ответила вдова. — Больше не могу — своих детей трое дома ждут.

Монахини снова зашептались, озабоченные.

Но Магдалена лишь кивнула:

— Этого достаточно. До шести месяцев девочке хватит кормлений. А о плате не беспокойтесь, сестры, — обратилась она к монахиням. — Нам оставили достаточно золота. Этих средств хватит не только на её молоко, но и на её пропитание до совершеннолетия.

В зале повисло молчание, полное удивления и облегчения.

Вдова, не веря своему счастью, улыбнулась и осторожно протянула руки.

— Можно? — спросила она, глядя на Магдалену.

— Конечно, — мягко ответила та, передавая ей свёрток.

Катрин, почувствовав новые руки и знакомый запах молока, успокоилась и засопела, уткнувшись лицом в грудь вдовы.

— Она крепкая девочка, — сказала вдова, чуть покачивая малышку. — Бог наградил вас большим даром.

Магдалена смотрела на эту картину с лёгкой улыбкой.

Да, подумала она, Господь не забыл её.

И теперь жизнь Катрин была в надёжных руках.

В тот же вечер, когда солнце клонилось к закату и золотило вершины деревьев за монастырскими стенами, в монастырской капелле зажгли свечи.

В воздухе витал запах воска и свежих трав, а над старинным алтарём тихо колебались языки огня.

Монахини в белых накидках стояли полукругом. Их лица были серьёзными и светлыми, как будто они сами стали частью молитвы. В центре, перед алтарём, стояла матушка Магдалена, держа на руках крошечную Катрин, завернутую в чистую льняную пелёнку.

Тихо зазвучал древний псалом. Старшая из монахинь, сестра Элизабет, медленно вышла вперёд, держа в руках чашу с освящённой водой.

Она окропила Катрин, шепча слова молитвы:

— Господи, Ты, Который приводишь в мир души по Своей воле, благослови эту дитя. Пусть её дни будут наполнены светом, а её путь — охраняем Тобой.

Магдалена опустилась на колени перед алтарём.

Она едва слышно шептала:

— Дарованная нам, невинная и чистая, да будет она под Твоим покровом, Господи.

Крошка Катрин пошевелилась и тихонько загукала, словно откликаясь на пение вокруг.

Сестры, одна за другой, подходили, чтобы коснуться её маленькой ручки или благословить лёгким касанием лба.

В этом жесте было что-то особенное — не просто обряд, а обещание.

Обещание монастыря стать её семьёй.

Наконец, Магдалена поднялась, подошла к алтарю и, словно вручая девочку самому небу, тихо произнесла:

— С этого дня ты — дитя Святого Франциска, дитя Божие. Здесь твой дом. Здесь твоя защита.

Слова растворились в тишине.

Только пламя свечей тихонько потрескивало, словно подтверждая обет.

И в тот момент Магдалена почувствовала, как в её сердце, холодном долгие годы, расцвёл новый свет.

Глава 2

Прошли годы. Катрин росла среди белых стен монастыря, окружённая заботой и любовь

Ей уже исполнилось три года — живая, весёлая, непоседливая девочка с яркими глазами, в которых искрилась жизнь. Сестры души в ней не чаяли: кто приносил ей яблоко из сада, кто шил ей крошечные платьица из обрезков ткани, кто учил её складывать ручки в молитве.

Катрин была словно лучик солнца в их строгом мире.

Иногда монастырь наполнялся её заливистым смехом, нарушая привычную тишину. Старшие сестры мягко ворчали, но тайком улыбались, глядя, как она бегает по длинным коридорам, прячась за массивными колоннами.

Особенно сильно к ней привязалась матушка Магдалена. В её сердце Катрин заняла место, которое оставили когда-то потерянные муж и сын.

Магдалена заботилась о ней, словно о родной дочери, сдержанно, но с бесконечной нежностью.

По вечерам, когда работы заканчивались и монастырь погружался в тишину, Магдалена доставала старую виолончель — редкую реликвию обители.

Она садилась в кресло у окна, а Катрин устраивалась у её ног, укрывшись мягким одеялом.

Медленно заполнял капеллу глубокий, тёплый звук струн.

Магдалена играла для Катрин старинные мелодии — то грустные, то светлые.

Маленькая девочка слушала затаив дыхание, крепко прижимая к себе куклу, сшитую одной из сестёр.

Когда музыка замирала, Катрин поднимала глаза на Магдалену и шептала:

— Ещё, матушка... ещё немножко...

И Магдалена снова наклонялась над виолончелью, наполняя пространство звуками, в которых были и тоска её утрат, и тихая, робкая радость новой жизни.

В эти вечера обе забывали о времени.

И казалось, что в их маленьком мире нет ничего, кроме любви, музыки и тихого света луны за окном.

Каждый год, в день рождения Катрин, у дверей монастыря кто-то оставлял небольшой мешочек с серебряниками и конверт. Письмо было запечатано, а на конверте аккуратно выведено: "Для Катрин. Открыть, когда исполнится восемнадцать".

— Завтра Катрин исполнится семь, — с волнением прошептала сестра Анна, обращаясь к матушке Магдалене. — Мне не даёт покоя этот тайный покровитель. Кто он? Почему каждый год приносит ей серебро и это странное письмо? Я столько раз просила сторожа быть начеку, но он ни разу не смог поймать даже тень этого человека...

— Ох, Анна, ты такая любопытная, — с нажимом ответила Магдалена. — Значит, так нужно. Меньше знаешь — крепче спишь, — добавила она и криво усмехнулась, словно скрывая тревогу.

— Девочка очень важна. Её появление здесь — не случайность. Наверняка ей грозила страшная опасность... И поверь, не зря её однажды оставили у наших врат.

Годы шли, и Катрин росла умной и любознательной девочкой.

Ей уже исполнилось семь лет — возраст, когда детская наивность начинает постепенно уступать месту первым серьёзным мыслям.

Монахини учили её читать и писать, терпеливо выводя буквы в тетрадях с загнутыми уголками. Они учили её молитвам, рассказывали истории из Священного Писания и учили различать добро и зло.

Катрин была способной ученицей — внимательной, старательной и удивительно одарённой для своего возраста.

По вечерам, когда на монастырь опускалась мягкая синева сумерек, Магдалена доставала свою виолончель.

Они вместе садились у окна: старая монахиня играла, а Катрин, прижимая инструмент к себе, училась ловко перебирать струны маленькими пальцами.

Музыка связывала их невидимой нитью, тихой и прочной.

Но однажды мир девочки дрогнул.

В один из тихих дней, проходя по длинному коридору, Катрин случайно услышала разговор двух монахинь:

— Бедняжка... попала к нам совсем крошкой. Ни отца, ни матери не знает... Только Господь один знает её судьбу.

Сердце девочки болезненно сжалось. Она стояла в тени колонны, затаив дыхание.

Вечером, когда Магдалена снова готовилась к их маленькому концерту, Катрин вдруг спросила, глядя ей прямо в глаза:

— Матушка... почему у детей в деревне есть мама и папа, а у меня нет? Откуда я пришла? Где мои родители?

Магдалена замерла, держа в руках виолончель.

Она долго смотрела на Катрин, словно ища в её лице силы для ответа. Наконец, сжав руки на коленях, мягко, с печальной нежностью, сказала:

— Дитя моё... ты узнаешь всю правду, когда станешь взрослой. Когда тебе исполнится восемнадцать лет.

Катрин хотела задать ещё вопросы, но видя в глазах Магдалены искреннюю боль, молча кивнула.

Она не понимала, почему ждать так долго, но почувствовала — в этом обещании заключено нечто важное и сокровенное.

В ту ночь она долго лежала без сна, вглядываясь в чёрное небо за окном, усыпанное звёздами.

И тихо шептала:

— Мама... папа... где вы?..

С того вечера что-то изменилось в сердце Катрин.

Тихая тоска поселилась в ней, но вместе с ней — и новое желание: найти для себя место в этом огромном мире.

Музыка стала для неё утешением.

Когда она прижимала виолончель к плечу, нежные звуки заполняли её душу, словно закрывая собой пустоту от незнания о своих родителях.

Каждая нота словно рассказывала ей историю без слов — историю о любви, утрате, надежде.

Магдалена замечала, как девочка растёт, взрослеет душой быстрее, чем сверстники.

Она с гордостью наблюдала, как Катрин всё увереннее водит смычком по струнам, как с каждым днём её музыка становится всё чище и проникновеннее.

В тёплые вечера, когда солнце садилось за монастырские стены, Катрин мечтала, глядя в розовое небо:

"Когда я вырасту, я стану великой музыкантшей... чтобы моя музыка находила тех, кто тоже потерял свою семью, и помогала им так же, как она помогает мне..."

Магдалена молилась о том, чтобы судьба Катрин была счастливой.

Она знала: девочка рождена для чего-то большего, чем тихая жизнь за монастырскими стенами.

А пока Катрин училась...

Училась жить, мечтать и любить этот мир, не зная своего прошлого, но с верой в будущее.

Глава 3

Когда Катрин исполнилось десять лет, в деревне решили устроить праздник в честь урожая.

На центральной площади поставили деревянную сцену, украшенную цветами и лентами, пахло печёным хлебом, мёдом и свежескошенной травой.

Монахини из монастыря Святого Франциска тоже были приглашены, и, к удивлению всех, матушка Магдалена предложила:

— Катрин может сыграть для людей. Её музыка станет благословением для этого праздника.

Катрин сначала растерялась.

Выступать перед деревней, перед десятками незнакомых людей — это было страшно.

Но, глядя в ласковые глаза Магдалены, девочка почувствовала, что должна попробовать.

В тот вечер, когда воздух был тёплым и прозрачным, а небо над деревней светилось последними лучами солнца, Катрин вышла на сцену.

В руках она держала свою виолончель — немного великоватую для её маленькой фигуры, но такую родную.

Толпа замерла. Даже ветер стих, будто прислушиваясь.

Катрин закрыла глаза и провела смычком по струнам.

Зазвучала простая, но удивительно трогательная мелодия — чистая, как детская мечта.

Её музыка летела над крышами домов, проникая в самые укромные уголки сердец.

Люди замирали, кто-то украдкой утирал слёзы, а кто-то, улыбаясь, крепче прижимал к себе детей.

Для Катрин этот момент стал откровением.

Она почувствовала, что её музыка способна говорить за неё, рассказывать о том, что она ещё не умеет выразить словами: о любви, о тоске по родителям, о вере в добро.

Когда она закончила, на площади раздались аплодисменты. Настоящие, тёплые, благодарные.

Катрин стояла на сцене, раскрасневшаяся, с широко раскрытыми глазами, и впервые в жизни почувствовала:

она не одна в этом мире.

С того дня её имя стало известно не только в монастыре, но и в деревне.

Люди шептались: "Катрин, сирота из монастыря, играет, как ангел..."

А старая Магдалена молча молилась в стороне, сжимая в руках старенький розарий:

"Господи, храни её... Настоящее испытание ещё впереди."

В этот же день в монастырь пришёл незнакомец. Он был высоким, широкоплечим, с благородной осанкой. Его тёмный плащ, вышитый золотой нитью, чуть касался пола, а кольцо с родовым гербом блестело на руке. Мужчина вежливо поклонился монахиням, его лицо скрывал капюшон, но голос звучал твёрдо и почтительно.

— Прошу прощения за неожиданность. Меня зовут господин фон Берендорф. У моей дочери на днях день рождения, и мы устраиваем праздник. Я слышал о таланте вашей воспитанницы Катрин... Мне бы хотелось пригласить её сыграть для наших гостей на виолончели. Разумеется, под полным присмотром.

Матушка Магдалена молча всматривалась в незнакомца, словно стараясь заглянуть ему в душу.

— Ваша деревня... опасное место, — холодно сказала она. — Там слишком часто проливается кровь. Я не хочу, чтобы Катрин видела казни и это зло. Она ещё ребёнок. Её сердце должно оставаться чистым.

Мужчина склонил голову, голос его стал мягче:

— Я понимаю ваши опасения. Но я даю слово: Катрин будет в полной безопасности. Я лично прослежу за ней.

Пока они говорили, Катрин подошла ближе. Она прижимала к себе старенькую куклу, но её глаза, огромные и сияющие, были устремлены на матушку Магдалену. В её взгляде светилась мольба и нетерпеливое ожидание. Она никогда не была на празднике, никогда не играла перед другими детьми...

Магдалена тяжело вздохнула. Сердце её сжалось от жалости. Она протянула руку, погладила Катрин по волосам.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Только на два дня. И ни на шаг от неё.

Катрин расплылась в счастливой улыбке и крепко прижала к себе куклу. Новый мир открывался перед ней — пусть всего на два коротких дня.

На празднике в поместье всё было новым и чудесным для Катрин. В высоких залах играли музыканты, по залу разносился запах цветов и сдобы. Когда Катрин села за виолончель и её тонкие пальцы коснулись струн, все разговоры стихли. Тёплые, глубокие звуки наполнили пространство, заставив гостей замереть. Даже взрослые слушали, затаив дыхание, а в глазах детей сверкало восхищение.

— Какая прелесть! — шептались дамы.

— Это редкий дар, — кивали старики.

Именинница — светловолосая девочка по имени Лотта — сразу подружилась с Катрин. Они вместе смеялись, играли в саду, болтали о книгах и мечтах. Лотта была дружелюбной и искренней, и Катрин впервые почувствовала себя частью какого-то настоящего, живого мира.

На следующее утро, когда взрослые ещё были заняты приготовлениями к обеду, Лотта и несколько детей решили прокрасться на ярмарку. Лотта подмигнула Катрин:

— Пойдём с нами! Там будет что-то особенное! Спектакль!

Катрин с радостью согласилась. Она никогда не была на ярмарке — казалось, там её ждёт настоящее приключение.

Толпа уже собиралась на площади. Мужчины, женщины, старики и дети толпились, переговариваясь возбуждёнными голосами. Один из мальчишек взял Катрин за руку:

— Давай поближе подойдём, так будет лучше видно!

Она послушно пошла за ним, пробираясь сквозь гудящую толпу.

На возвышении стоял мужчина с петлёй на шее. Рядом с ним — человек в чёрной мантии. Сначала Катрин решила, что это часть представления: может, это сцена из какой-то старинной пьесы? подумала она.

Но что-то в тяжёлой тишине, нависшей над площадью, заставило её сердце забиться чаще.

Мужчина был высок, с проседью в волосах, лицо пересекал глубокий шрам — от верхней губы до самого виска. Его глаза, полные странной доброты и покоя, неожиданно встретились с глазами Катрин. Девочка застыла, не в силах отвести взгляд. Ей показалось, будто они знакомы... хотя она точно знала, что никогда раньше его не видела.

В этот момент страж зачитал приговор:

— Велтен Блудхард, бывший палач, обвиняется в пособничестве побегу Элизабет Миллер и его сына Генри Блудхарда. Приговор — смерть через повешение.

Катрин похолодела. Это не спектакль. Это была казнь.

Страж спросил осуждённого о последнем слове. Велтен поднял голову и, всё ещё глядя на Катрин, тихо сказал:

— Жалею лишь о том, что не сделал этого раньше.

В следующую секунду палач дёрнул за верёвку. Послышался хруст ломающейся шеи. Велтен Блудхард умер.

Катрин вскрикнула, почувствовав, как в груди сжалось что-то живое и горячее. Слёзы сами потекли по её лицу. Не в силах больше оставаться на площади, она рванулась прочь, расталкивая людей. Сердце её колотилось, дыхание сбивалось, земля под ногами словно уходила.

Она не понимала, что с ней происходит. Почему мужчина, которого казнили, показался ей таким родным? Почему его взгляд словно что-то оставил в её душе?

Катрин бежала, не разбирая дороги, словно хотела убежать от всей этой страшной, жестокой правды.

Лицо её было мокрым от слёз, но она уже не плакала — в груди царила пустота. Тот взгляд… Он не выходил у неё из головы. Как будто в одну секунду разом рухнуло всё, что она знала о себе и мире.

Через несколько минут к ней подбежала Лотта, запыхавшаяся и испуганная:

— Катрин! Где ты? Всё хорошо?

Катрин молча обняла подругу. Она не могла объяснить, что чувствует. Не могла — да и не хотела.

Когда они вернулись в поместье,все обсуждали казнь — кто-то с отвращением, кто-то с тревогой, кто-то с явным удовольствием.

Катрин старалась не слушать, но слова всё равно проникали в уши:

— …говорят он помог сбежать преступнице

— …сын тоже палачом был, но сбежал!

-... знаете дом Велтена подожгли сказал один из гостей.

-...да это была показательная казнь ,так поступят с каждой семьёй палачей кто не примит свою участь.

Эти разговоры будили в Катрин странное ощущение — как будто всё это имеет к ней самое прямое отношение.

— Ну всё, Катрин, собирайся, — сказал фон Бернефорд, — попрощайся со своими новыми друзьями. Я отвезу тебя в монастырь, как и обещал монахиням.

Катрин послушно кивнула. Ей уже не терпелось увидеть матушку Магдалену, но воспоминания о ярмарке не давали покоя. Образ того человека не уходил из мыслей, будто оставил в ней нечто живое и необъяснимое.

Мать Лотты тепло обняла Катрин, одарила её красивыми нарядами и тихо сказала:

— Мы будем счастливы видеть тебя у нас вновь, милая. Приезжай, когда захочешь.

Прощание с друзьями было тёплым, но сердце Катрин будто сжималось в груди. Она села в карету, и всё время в пути неотрывно думала о казни, о взгляде, о странном чувстве родства с тем незнакомцем.

Когда они подъехали к монастырю, матушка Магдалена уже стояла у ворот. Её лицо озарилось мягкой улыбкой при виде девочки. Катрин поспешила скрыть волнение и улыбнулась в ответ.

Фон Бернефорд простился, и, когда его карета скрылась за поворотом, вокруг собрались монахини — расспрашивали о поездке, любовались её новыми платьями. Катрин рассказывала с восторгом, но глаза её были печальны.

Той ночью, перед сном, Магдалена подошла к ней и тихо спросила:

— Катрин, я вижу, тебя что-то тревожит. Что случилось в той деревне?

Девочка не выдержала — слёзы сами потекли по щекам.

— Мы… мы пошли на ярмарку. Там была казнь. Я не знала, что это правда. Я думала — спектакль. А потом… — голос её дрогнул. — Этот человек, он… он посмотрел на меня. Так, как смотрят на кого-то родного. Он не пугал. Он был… добрым. Даже с петлёй на шее. И в глазах у него — и боль, и радость. Он не кричал, не злился. Он просто… прощался.

Магдалена крепко обняла девочку.

— Господи, доченька… ты увидела то, что ребёнку видеть не положено…

Катрин всхлипнула:

— Меня даже не пугал его шрам… сказала Катрин .

-Какой шрам ?спросила Магдалена.

-На лице,от губы до самого виска,тихо сказала девочка

Магдалена замерла. В её памяти всплыла та ночь, много лет назад, когда она впервые увидела новорожденную Катрин. Мужчина, что принёс её, имел точно такой же шрам как она описала .

"Боже… бедная девочка… Кто ты? Какие тайны носит твоё появление в этом мире?" — подумала Магдалена. Всё в ней сжалось от тревоги.

"Ты связана с этой деревней… с этим проклятым местом. Господи, защити моё дитя."

— Спи, родная, — тихо сказала она вслух и поцеловала девочку в лоб.

Когда Катрин уснула, свернувшись клубочком под одеялом, Магдалена ещё долго сидела у её кровати. Её сердце было тяжёлым, мысли — спутанными, тревожными.

"Шрам…" — снова и снова звучало в голове.

Тот самый. Его невозможно забыть. Он был у мужчины, который оставил ребёнка у ворот монастыря десять лет назад.

Магдалена встала, прошлась по келье, сжала ладони в молитвенном жесте, но не молилась. Она думала. Слишком многое вдруг сложилось в одно целое: взгляд, шрам, казнь… И имя. Блудхард.

Она помнила это имя. Оно было в письмах — запечатанных, спрятанных, которых Катрин пока не могла читать.

«Я должна узнать…» — мелькнуло в голове.

Найти старые записи. Поговорить с теми, кто знал этого человека. Добраться до истины. Может быть, оттуда, откуда пришёл страх, придёт и защита.

Но потом, словно холодной водой, её окатило сомнение.

«А что, если моя правда обернётся её болью?»

«Что, если, копаясь в прошлом, я открою двери, которые лучше оставить закрыты?»

«Имею ли я право вмешиваться в то, что решено судьбой?»

Она вспомнила о письмах. О том, как мужчина просил отдать их Катрин, когда ей исполнится восемнадцать. «Только тогда», — сказал он.

Значит, всё должно быть раскрыто в своё время. Не раньше.

Магдалена опустилась на колени и прошептала:

— Господи, помоги мне сохранить эту девочку… Пока она не станет готова к тому, что ей предстоит узнать.

Она подошла к маленькому сундуку, где хранились письма, завернутые в ткань. Осторожно провела рукой по сургучу, словно ощутила на пальцах дыхание чужой воли и судьбы.

— Когда придёт время… — прошептала она, — пусть она сама откроет двери. Не я.

Той ночью она долго не могла уснуть. Но решение было принято: ждать. Беречь. Любить.

Пока не пробьёт час.

Глава 4

Катрин исполнилось пятнадцать. Она стала высокой, стройной, с ясным взглядом и мягкой, почти взрослой манерой говорить. Музыка теперь занимала в её жизни особое место — Магдалена лично занималась с ней каждый вечер. Магдалена всё чаще рассказывала ей о других землях, о величественной Вене, где учатся лучшие музыканты, где залы сверкают золотом, а улицы наполнены звуками вальсов.

— Ты должна поехать туда, Катрин. Вена — город великих дарований. Ты не создана для монастырских стен, — говорила она, нежно касаясь её волос.

— Но матушка, я никогда не оставлю вас.

— Ты и не должна быть здесь вечно. Я не хочу, чтобы ты стала монахиней. Ты — музыка, ты — свет.

Катрин улыбалась, но всё чаще в её глазах появлялась тень вопроса. Однажды, поздно вечером, она тихо спросила:

— Матушка… а вы точно не знаете, кто мои родители?

Магдалена замерла, будто этот вопрос был ножом, которого она ожидала, но всё равно не была готова принять.

— Знаю меньше, чем хотелось бы, — мягко ответила она. — Потерпи ещё немного, милая. Есть вещи, которые ты узнаешь, когда придёт время. Я обещаю.

Однажды, во время прогулки по ярмарке, их взгляд привлёк столик с душистыми травами и сушёными цветами. За прилавком сидела старая женщина с платком, повязанным крест-накрест, — серая, но с живыми, цепкими глазами.

— Пойдём, — сказала Магдалена. — Мне нужно пополнить запас мяты и полыни.

Они подошли. Женщина, перебирая травы, вдруг резко подняла голову. Она долго, пристально смотрела на Катрин. Сначала — в глаза, потом — на медальон, едва виднеющийся из-под воротника.

— Так вот что с тобой стало… — прошептала она и неожиданно улыбнулась.

— Простите… мы знакомы? — удивилась Катрин.

Женщина моргнула, как будто очнулась.

— Ох, прошу прощения… Я, видимо, вас перепутала. Очень похожа на дочь моей соседки. Они уехали несколько лет назад, и я… простите, — она ещё раз кивнула и опустила глаза.

Катрин пожала плечами и взялась за сушёные цветы. Но Магдалена смотрела на женщину внимательно, слишком внимательно. Что-то в её голосе, в её взгляде было не тем. Слишком многое она заметила. Слишком быстро отвернулась.

Когда они вернулись в монастырь, Магдалена попросила Катрин и сестру Анну подготовить сладости и украшения для завтрашнего праздника — сироты из соседней деревни должны были приехать. Такие праздники всегда приносили радость: дети смеялись, играли, слушали музыку, Катрин играла на виолончели, а потом вместе пели гимны.

Но сама Магдалена, переодевшись в простое серое платье, вышла в вечернюю тишину монастырского двора. Она должна была найти ту женщину. Что-то в ней тревожило. Интуиция подсказывала — та знает больше, чем сказала. Возможно, гораздо больше.

— Кто ты такая? И что ты видела в Катрин? — прошептала она, ускоряя шаг.

Улицы деревни уже погрузились в вечернюю тишину. Магдалена шагала быстро, прижимая к груди небольшой узел с купленными травами. Стемнело. Странница с ярмарки исчезла, но мысль о её взгляде не покидала монахиню. Она направилась в пекарню — туда, где ещё горел свет и пахло свежим хлебом.

— Простите, — обратилась она к хозяйке за прилавком. — Та женщина, что сегодня продавала травы… вы не знаете, кто она?

Пекарка вытерла руки о фартук и кивнула:

— Это тётка Йозефина. Уже лет пятнадцать живёт у нас, занимается травами, помогает роженицам, лечит хвори. Дом её — в конце улицы, за плетнём, где старый вяз. Никого не трогает, но глаз у неё — будто насквозь видит.

Магдалена поблагодарила, вышла и направилась к указанному дому. Старый вяз склонился к крыше. Она постучала. Дверь открылa всё та же женщина. Несколько мгновений она просто смотрела на Магдалену, а потом, будто вспомнив:

— Я видела вас сегодня. Вы брали у меня с молодой девушкой травы. Что вы хотели?

— Позвольте войти, — тихо сказала Магдалена. — Мне нужно поговорить.

Женщина медленно отступила, впуская её в тёплую, пахнущую сушёной лавандой и мёдом избу.

— Что вас привело ко мне в сей поздний час? — спросила она, подливая кипятка в кружку.

— Мне нужно знать… что вы знаете о той девочке. О Катрин.

Женщина резко подняла глаза.

— Я же сказала — я её перепутала.

— За годы жизни я научилась отличать правду от лжи, — голос Магдалены стал твёрже. — Говорите. Катрин через три года будет совершеннолетней. В письмах, что я храню для неё, вся правда. Но я хочу знать заранее… угрожает ли ей опасность.

Йозефина медленно села напротив. Несколько мгновений в комнате царила тишина, слышно было только, как потрескивают поленья в печи.

— Ну что ж, — выдохнула она наконец. — Наверное, мне и правда пора рассказать. Нельзя держать в себе столько лет… Но вы должны пообещать, что никому не скажете. Никому. Пока не придёт время.

— Обещаю, — сразу ответила Магдалена, глядя ей прямо в глаза.

Женщина кивнула и, словно сбросив с плеч груз, заговорила:

— Я действительно узнала её. По лицу — по медальону. И по глазам.Она очень похожа на ту женщину ..

— В ту ночь, пятнадцать лет назад… помню всё, как будто это было вчера, — начала она тихо. — Приехал мужчина со своей женой. Она была в положении, и срочно начались схватки. Я принимала роды.

Йозефина на мгновение замолчала, вдыхая аромат настоя в чашке.

— Женщина была не очень молодой, но удивительно красивая. Тёмные длинные волосы, кожа — как снег, белая-белая. Роды были тяжёлые. Она потеряла слишком много крови. Девочка родилась крепкой, здоровой… а мать… мать умерла у меня на руках.

Магдалена сжала подол своего платья, дыхание стало чуть реже.

— И что потом? — спросила она, зная, что ответ изменит всё.

— Муж, когда узнал, что жена умерла, сказал, чтобы я никому не говорила о девочке. Чтобы все думали, будто она тоже умерла при родах. Я не знаю, зачем это было нужно. Но в его глазах было столько боли и решимости… Я поняла — он знал, что делает. Я не стала возражать. Он взял младенца на руки… и ушёл в ночь.

— Это точно была мать Катрин? — осторожно уточнила Магдалена.

Йозефина кивнула твёрдо:

— Уверена. Их лица врезались в память. Это был первый и единственный случай, когда от меня просили такой лжи. И медальон… он висел у женщины на шее. Тот самый, что теперь у девочки. Кажется, её звали… Мария.

— А мужчина? Как он выглядел?

— Высокий, сильный… лицо строгое. На щеке — шрам, от губы до виска.

Магдалена побледнела.

— Это он… — прошептала она. — Это был тот человек, которого Катрин видела на казни.

— Я больше не принимаю роды, — продолжала Йозефина. — После той ночи я уехала из деревни, занялась травами, лечу, даю советы молодым матерям. Но… рада, что девочка жива. Рада, что всё с ней хорошо.

Магдалена поднялась.

— Спасибо. Вы даже не представляете, как это важно.

Они попрощались, и монахиня вышла в холодную ночь. Дорога до монастыря казалась бесконечной. Мысли вихрем проносились в голове: Он защищал свою дочь… Но кто ты был, Блудхард? Что ты сделал такого, что за это тебя приговорили к казни?

Магдалена знала: Катрин нельзя будоражить воспоминаниями. Ни к чему открывать раны. Всё, что она может сейчас — защитить девочку от прошлого, которое вот-вот настигнет её.

Никто не должен знать… Пока не придёт время.

Глава 5

Прошло ещё два года. Катрин исполнилось семнадцать — ещё год, и она узнает правду о своём происхождении.

— Матушка Магдалена, — сказала сестра Анна, — вы заметили, что уже много лет в день рождения нашей девочки никто не присылает писем?

— Да, — ответила Магдалена. — Наверное, человек уехал далеко или его миссией было делать подарки только до её десятилетия.

Хотя на самом деле Магдалена точно знала: тот, кто приносил письма с золотыми монетами и клал их под дверь монастыря, был повешен на эшафоте. Она была уверена, что казнённый, чью смерть Катрин видела в десять лет, был тем самым человеком, который оставил её у ворот монастыря в то раннее утро семнадцать лет назад.

Однажды в монастырь приехал гость — пожилой композитор из Мюнхена, знакомый с настоятельницей. Он случайно услышал, как Катрин играет на виолончели во время праздника для сирот, и, едва она закончила, встал и зааплодировал, не скрывая восторга.

— Кто научил её так чувствовать музыку? — спросил он, глядя на Магдалену.

— Сердце, — коротко ответила она.

Вечером, за ужином, он подошёл к ним.

— Моя дорогая, — обратился он к Катрин, — в Мюнхене проходит серия камерных концертов. Молодых музыкантов замечают и поддерживают. Ты должна быть там. Мир должен тебя услышать.

Катрин побледнела.

— В Мюнхен? Одна? — её голос дрогнул.

— Ты не одна. Мы всё устроим. Ты будешь под присмотром моей ученицы. Всего два месяца.

Сёстры зашептались, и уже на следующий день начались «уговоры». Сестра Анна принесла корзинку со свежими яблоками и шепнула:

— Грех скрывать такой дар. Бог дал тебе талант — покажи его миру.

Сестра Гертруда, строгая, но справедливая, сказала:

— Ты вернёшься, дитя. Но уехать сейчас — это твой путь.

Катрин искала взглядом Магдалену, надеясь, что та скажет «нет». Но та молчала.

Всю ночь Магдалена не могла сомкнуть глаз. Она сидела у окна, перебирала старые письма и украдкой смотрела на виолончель, стоявшую в углу.

— Поезжай, — сказала она утром. — Ты уже не девочка. Я не могу держать тебя здесь, как бы мне ни хотелось.

— Но, матушка… — прошептала Катрин. — Я не хочу оставлять вас.

— А я не хочу, чтобы ты потом жалела, что не уехала. Мюнхен даст тебе ответы, которых я не могу тебе дать.

Когда Катрин уехала, монастырь будто опустел.

По вечерам Магдалена ловила себя на том, что ждёт: вот-вот где-то в коридоре вновь зазвучит музыка.

Она клала руку на спинку пустого стула за обеденным столом и тяжело вздыхала.

— Господи, храни мою девочку… — шептала она, зажигая свечу.

Катрин шла по улицам Мюнхена, не узнавая себя в витринах. На ней было светлое платье, подчёркивающее её изящную талию и округлые формы. Она уже не была ребёнком. Местные парни оборачивались ей вслед, а некоторые с улыбкой приподнимали шляпы. Но Катрин шла с опущенными глазами — она привыкла к другой жизни, более тихой, скромной, монастырской.

Выступление в зале было назначено на вечер. Она впервые играла перед столь важной публикой — знатью, музыкантами, влиятельными дамами и господами. Когда она вышла с виолончелью в руках, в зале повисла тишина. Её музыка разливалась, будто журчание ручья в весеннем лесу. Она играла не просто ноты — она рассказывала историю своей души. Когда смычок остановился, зал взорвался аплодисментами.

После концерта к ней подошёл высокий мужчина в дорогом костюме. Он был аристократ, видно сразу — от аккуратной трости до кольца на пальце.

— Мадемуазель, вы покорили моё сердце, — сказал он, слегка склонившись. — Позвольте угостить вас вином?

— Спасибо, но… мне нужно к остальным, — вежливо отказала Катрин.

— Ну же… — он сделал шаг ближе, и его взгляд стал слишком настойчивым. — Девушка с таким талантом не должна возвращаться в какую-то деревушку. Я мог бы сделать тебя известной.

Катрин почувствовала, как под платьем по спине пробежал холод. В его голосе не было настоящего восхищения — только желание обладать. Она резко отступила назад.

— Простите. Я должна идти, — сказала она твёрдо и, не дожидаясь ответа, повернулась и поспешила прочь.

Той же ночью она уехала. Мюнхен, с его шумом, лестью и блеском, оказался ей чужим. Она мечтала о виолончели — не ради сцены, а ради тишины и музыки в сердце.

Когда она вошла в ворота монастыря, воздух показался родным. Сестра Анна обняла её, а Магдалена, увидев её, поняла без слов: город не изменил её. Катрин вернулась к себе.

Но в глазах девушки появилось что-то новое. Она повзрослела. И это было только начало.

Прошло всего две недели с тех пор, как Катрин вернулась в монастырь, уставшая, но словно повзрослевшая. Мюнхен оставил у неё горькое послевкусие — особенно встреча с графом фон Лаубеном, который после концерта не скрывал своего интереса.

Она была уверена, что всё позади. Но однажды утром, когда она помогала в саду, на монастырский двор въехала роскошная карета. Из неё вышел он — в дорогом сером камзоле, с тростью и самодовольной улыбкой.

— Какая удача, — сказал он, не обращая внимания на сестер. — Я так скучал по вашей музыке, фройляйн Катрин.

— Вы... вы здесь? — её голос задрожал, но она старалась сохранить достоинство. — Почему вы приехали?

— Моя дорогая, — он подошёл слишком близко, — вы оставили концерт раньше, чем я успел завершить наше знакомство. Это было... не вежливо.

— Мне неинтересно продолжать его, — тихо, но твёрдо сказала Катрин, делая шаг назад.

— Интерес? — он усмехнулся. — Ты не поняла. Мне всё равно, интересен ли я тебе. Мне никогда не отказывали. Ни одна. Это уже дело принципа.

— Вы в монастыре, — прошипела она. — Здесь вас никто не боится.

— Не боится? — он склонился ближе, его голос стал холодным. — Девочка, ты понятия не имеешь, с кем говоришь. Ты будешь принадлежать мне — хочешь ты того или нет. А монастырские стены не вечны.

Прежде чем она успела ответить, в сад вышла Магдалена. Она поняла всё с одного взгляда.

— Уходите, — её голос звучал, как удар колокола. — Сию же минуту.

— Мать-настоятельница... — граф наклонился в вежливом поклоне, но в его глазах светилась угроза. — Печально, что воспитание девицы пошло прахом.

— Ещё слово — и я отправлю письмо в епископат, — спокойно сказала Магдалена. — А ещё одно — в Мюнхен. С подписями свидетелей.

Он побледнел, но знал, что её слова не пусты. Не говоря больше ни слова, он резко развернулся, вскочил в карету и уехал.

Катрин стояла, едва дыша.

Магдалена обняла её.

— Всё хорошо, дитя. Я тебя не отдам в обиду.

Вечером, когда монастырь уже погрузился в тишину, в комнате Магдалены горела лампа. Катрин сидела напротив, всё ещё потрясённая утренним визитом графа. Магдалена смотрела на неё внимательно, словно стараясь запомнить каждую черту её лица.

— Ты не можешь оставаться здесь, дитя, — наконец заговорила она. — Мы больше не можем закрывать глаза. Он вернётся. Такие, как он, не отступают.

— Но я не хочу вас бросать, — Катрин крепко сжала руки. — Здесь мой дом, вы — моя семья.

— Ты — не монахиня. И не должна быть ей, — твёрдо сказала Магдалена. — У тебя дар, у тебя жизнь впереди. Здесь ты только спрячешься, а не заживёшь по-настоящему.

Сестра Анна, что всё это время молча сидела в углу, мягко улыбнулась:

— У меня в Вене живёт кузина. Добрая женщина, вдова аптекаря. Она любит музыку, хочешь я ей отправлю письмо и попрошу приютить тебя на первое время. Она поможет с жильём, представит нужным людям. Ты сможешь продолжать играть, учиться и… быть свободной.

— Но… я боюсь, — прошептала Катрин. — Я никогда не жила без вас.

Магдалена подошла, взяла её за руки:

— Каждый из нас боится, когда делает первый шаг. Но это нужно. Не только ради тебя — но и ради того, чтобы прошлое не догнало тебя. Уезжай, пока у тебя есть шанс. Начни всё с чистого листа. А я… я всегда буду молиться за тебя.

— Я подумаю, — сказала Катрин, и в её глазах появилась печаль, смешанная с решимостью.

Глава 6

Утро было тихим и тёплым. Катрин вышла за ворота монастыря, чтобы набрать свежих цветов для трапезной. Воздух был наполнен ароматом трав, птицы щебетали, всё казалось таким обыденным и безопасным.

Она не заметила, как из леса вышли двое мужчин. Один из них наклонил шляпу, будто приветствуя, но в следующую секунду Катрин почувствовала, как чья-то рука закрыла ей рот, а сильные руки прижали к телу.

— Тише, красавица, — прошипел один из них. — Граф велел привезти тебя… живой.

Её бросили в повозку, завязали глаза и руки. Всё происходило так быстро, что она даже не успела закричать. Последнее, что она услышала, — хлопок дверцы и скрип уезжающей телеги.

Магдалена, не дождавшись Катрин, начала беспокоиться. Когда она поняла, что девочка слишком долго не возвращается, немедленно подняла тревогу. Сестра Анна нашла в траве брошенную корзину с цветами и медальон Катрин.

— Господи, — прошептала Магдалена, — он всё-таки пришёл за ней.

В тот же вечер в деревне разнеслась весть: кто-то видел карету с гербом Мюнхена, мчавшуюся по просёлочной дороге. Магдалена поняла — у неё мало времени.

— Я должна найти тебя моя девочка. Даже если ради этого придётся разбудить призраков прошлого, — сказала она, сжимая в руке медальон Катрин.

Прошло уже несколько дней. Комната, в которой её держали, была роскошной: бархатные занавесы, шёлковые простыни, зеркало в золотой рамке и множество платьев. Но для Катрин всё это было тюрьмой. Окна — с решётками, двери — под замком. Она отказывалась есть, только пила немного воды.

Слуги, хоть и были вежливы, ни на один вопрос не отвечали. Она знала одно — граф не отпустит её просто так.

Каждый вечер он приходил. Его шаги были тяжёлыми, голос — ледяным, и от него всегда пахло спиртным и табаком.

— Ты должна понять, Катрин. Я не привык к отказам. Всё, что я хочу — становится моим. И если ты сама не сделаешь выбор, я сделаю его за тебя.

Она смотрела на него молча, с холодной решимостью. Её руки дрожали, но в глазах не было ни капли страха — только презрение.

— Ты можешь запереть меня, можешь одеть в шёлк, но я никогда не стану твоей, — сказала она однажды.

Он усмехнулся, подошёл ближе и наклонился к её лицу:

— Ты сама выберешь, как это будет. По своей воле… или иначе.

Он ушёл, хлопнув дверью.

А в это время в монастыре Магдалена молилась днём и ночью, уговаривая местных жителей рассказать всё, что они могли знать. Но от Катрин не было ни весточки, ни следа. Всё исчезло — будто её и не было.

Глава 7

Магдалена не находила себе места. В монастыре больше не звучала музыка, не слышно было смеха детей, и даже пение сестер стало тише — все чувствовали пустоту.

Но Магдалена не была из тех, кто сдаётся.

В своей келье при свете свечи она писала одно письмо за другим — дрожащей рукой, но с железной решимостью. Перо скрипело по бумаге:

«Во имя Господа и справедливости, прошу Церковь обратить внимание на преступление, совершённое против невинной души. Девица по имени Катрин Франценвальд,17 лет, воспитанница монастыря Святого Франциска, была похищена без следа. Есть основания полагать, что к её исчезновению причастен граф фон Лаубен или его слуги. Я обращаюсь к вам, как к высшей власти, требую расследования и справедливости. Молчание в этом деле — соучастие!»

Письма были отправлены в Мюнхен — в архиепископство, в канцелярию светской власти и даже в аббатство Святого Бенедикта, где, по словам Анны, служил священник, имевший влияние при дворе.

Сестра Анна смотрела, как Магдалена запечатывает конверты:

— Ты пойдёшь против графа?

— Я пойду против дьявола, если это поможет вернуть мою девочку, — ответила Магдалена.

А ночью, оставшись одна, она молилась на коленях.

В комнату вошёл граф фон Лаубен, неся поднос с едой. Его шаги были медленными, уверенными, как у охотника, приближающегося к своей добыче.

— Я принёс тебе поесть, Катрин. Не отказывайся — силы тебе ещё понадобятся, — произнёс он с ухмылкой, ставя поднос на столик. — Ты такая худая… Но ничего, я сделаю из тебя свою куртизанку.

Он приблизился ближе, глаза блестели недобрым огнём.

— Не обольщайся, милая, женой ты мне не станешь. Ты — сирота из монастыря, а я — граф фон Лаубен. Меня знают в Мюнхене и за его пределами.

Катрин отступила на шаг, прижав руки к груди.

— Пожалуйста, отпустите меня… Я никому не скажу, что вы меня похитили. Клянусь… Только отпустите.

Граф рассмеялся.

— Отпустить? Хм… А если я скажу, что отпущу тебя… только если ты сама захочешь принадлежать мне? Добровольно.

— Никогда! — воскликнула Катрин, голос её сорвался. — Слышите? Никогда!

— Ну, значит, ты отсюда не выйдешь. — Он пожал плечами. — Ни одна женщина ещё не смела мне отказывать. До тебя.

— Тогда я буду первой, — прошептала она с вызовом.

— Упрямая… Мне даже интересно. — Он кивнул на поднос. — Ешь. Тебе пригодятся силы.

Катрин схватила поднос и с яростью швырнула его о стену — еда рассыпалась по полу.

— Ах ты, дрянь! — заорал граф. — Ты переходишь все границы, сиротка!

Он подошёл вплотную и с силой ударил её по щеке. Катрин отлетела назад, едва удержавшись на ногах. Он схватил её и повалил на кровать.

— Уйдите от меня! Ничтожество! — закричала она, извиваясь, пытаясь вырваться.

— Кричи сколько хочешь. Здесь, в этой части замка, тебя никто не услышит, — сказал он холодно, разрывая ткань её платья.

Он воспользовался её беспомощностью, не обращая внимания на слёзы, мольбы и сопротивление.

Когда всё закончилось, он встал, поправил камзол и, не глядя на неё, бросил:

— Переоденься. В гардеробной — наряды на любой вкус.

Катрин, дрожа, прижимала к себе остатки разорванного платья. Её голос сорвался в истерике:

— Ничтожество… Будь ты проклят!

И её крик эхом отозвался в холодных стенах замка.

Ночь не кончалась.

Катрин сидела на полу, прижавшись спиной к холодной стене. Одеяло с кровати она даже не тронула. Всё её тело болело, но боль была ничтожной по сравнению с тем, что происходило внутри.

Слёзы высохли. Осталась пустота. Только в ушах ещё звучал его голос: «Ты будешь принадлежать мне».

Она обхватила колени руками и раскачивалась взад-вперёд, как это делают дети, когда боятся, когда никто не может защитить.

Сколько прошло часов — она не знала. Может, ночь ещё тянулась, а может, за окном уже рассвет.

На следующий день дверь мягко скрипнула. Катрин вздрогнула и подняла глаза. В комнату вошёл молодой слуга — худощавый, бледный, лет восемнадцати. В руках он держал поднос с едой и аккуратно сложенное платье.

— Простите… — негромко сказал он, избегая её взгляда. — Я принёс вам завтрак. И… господин граф просил передать, чтобы вы надели это.

Он поставил поднос на край стола и положил платье — нежно-голубое, с кружевами.

Катрин молчала, потом медленно поднялась. Её голос был хриплым, едва слышным:

— Как вас зовут?

— Томас, госпожа, — ответил он, всё так же глядя в пол.

Она подошла ближе, с отчаянной надеждой в голосе:

— Томас… пожалуйста… помоги мне сбежать. Я… я не смогу здесь долго. Я не переживу ещё одну ночь.

Он медленно поднял взгляд. В его глазах была жалость, настоящая, человеческая боль.

— Я… я не могу, госпожа. Граф… он очень влиятельный. Он… меня казнят, если узнают. Или хуже.

Катрин сжала губы, пытаясь сдержать рвущиеся слёзы.

— Тогда хотя бы скажи… где я? Где этот замок?

Томас оглянулся на дверь, понизил голос:

— Это старое поместье фон Лаубена, за городом. Лесом — пол дня пути до ближайшей деревни. Но одной вам не пройти. Здесь повсюду охрана.

Он помолчал, потом добавил:

— Я принесу вам тёплый плащ… на всякий случай. И… если появится возможность — я помогу. Я клянусь.

Он посмотрел на неё уже прямо, с искренним сочувствием.

Когда он ушёл, Катрин опустилась на кровать. Она прижала к себе платье, как щит. Бежать она пока не могла. Но внутри неё вновь просыпалась решимость. Её ещё не сломали.

Письмо Магдалены дошло до епископа Франца Вальтера, старого, но справедливого служителя церкви, известного своей непримиримостью к несправедливости. Он прочёл каждое слово внимательно, его лицо напряглось, и, скрипнув зубами, он сказал своему секретарю:

— Девушка в опасности. А если это правда, и граф действительно её удерживает, значит, это преступление, за которое даже его титул не станет щитом.

Епископ отправился к городским властям Мюнхена. В зале городской ратуши он громко заявил:

— Если вы закроете глаза, вы будете судимы не только перед людьми, но и перед Богом.

Чиновники переглянулись. Они знали о репутации графа фон Лаубена — человек богатый, влиятельный, опасный. Но и Вальтера они боялись не меньше. Он был голосом церкви, и его слово значило много.

На следующий день из Мюнхена выехала делегация — епископ, несколько чиновников и сопровождающие. К вечеру они прибыли в поместье графа. Слуги встретили их вежливо, но холодно. Сам граф вышел навстречу с безупречно вежливой улыбкой.

— Достойные господа, увы, в моем доме нет никакой девушки по имени Катрин. Вы можете осмотреть имения — я ничего не скрываю.

Слуги и солдаты повели чиновников по комнатам, по залам, по саду. Но ни один взгляд не упал на запертую западную башню.

— Мы не нашли никаких доказательств, — сказал один из чиновников.

Когда делегация уже выходила за ворота, к одному из младших чиновников подошёл молодой слуга тот самый который приносил Катрин еду .

— Сэр… простите… — прошептал он, испуганно оглядываясь.

— Если вы ищете девушку которую держит граф фон Лаубен эмм .,не успел парнишка договорить, чиновник перебил

— Да. Где она?

— В башне. Заперта уже почти две недели. Он… он удерживает её силой.

— Почему ты это мне говоришь?

— Потому что у меня есть сестра. И я не могу больше смотреть, как умирает та, кто просто хочет быть свободной.

На следующее утро священник Франц Вальтер стоял у ворот графского поместья уже не как гость, а как представитель высшей церковной власти с официальным указом. Рядом с ним были городские чиновники, а впереди — отряд солдат. Бумага с печатью епископата и гербом герцога Баварии была ясна: разрешение на обыск и немедленное задержание, если подтвердится похищение.

— Граф фон Лаубен !— крикнул глашатай. — По распоряжению церкви и городского совета Мюнхена, вы обязаны предоставить доступ ко всем помещениям вашего имения.

— Это оскорбление, — процедил граф, выходя из дверей. — Вы не посмеете рыскать по моему дому, полагаясь на сплетни!

— Если сплетни — правда, вы будете осуждены и лишены всего, — холодно ответил епископ.

Графу ничего не оставалось, как уступить. Но при этом он послал одного из своих охранников вперёд — чтобы закрыть башню изнутри.

Однако было уже поздно. Один из солдат, оставшийся снаружи, заметил бегущего слугу и поднял тревогу. Через несколько минут солдаты вышибли дверь западной башни.

На верхнем этаже, за массивной дубовой дверью, они нашли Катрин. Она сидела на постели в бледном свете окна, с запавшими глазами и покрывалом, зажатыми в руках.

Она даже не подняла головы, когда дверь распахнулась.

— Катрин! — вскрикнул священник, войдя в комнату.

Она вздрогнула и медленно подняла взгляд, в котором — страх, надежда и изнеможение.

— Вы... вы нашли меня?

— Да, дитя моё. Ты в безопасности.

Графа задержали. Позже его осудили по всей строгости закона. Его слуги не пытались сопротивляться — многие из них давно боялись его и знали, что рано или поздно это должно было случиться.

У монастыря святого Франциска монахини с волнением ждали приезда Катрин. Когда она вышла из кареты, на ней словно не было лица — бледная, исхудавшая, будто тень самой себя.Первой к ней подбежала Магдалена, обняла крепко:

— Ты в безопасности, девочка моя...

Слёзы текли по её щекам ручьём. Монахини перешёптывались между собой, не в силах сдержать собственных слёз.

— Она снова ничего не ест, — прошептала сестра Анна Магдалене. — Только воду пьёт... Бедняжка. Даже страшно представить, что этот подлый граф сделал с нашей девочкой.

Катрин почти не разговаривала. Сидела в комнате, и только плакала. А когда слёзы заканчивались — просто смотрела в одну точку, не мигая.

— Я попробую поговорить с ней, — сказала Магдалена.

Они сидели вдвоём в тихой комнате монастыря. За окном мягко светило солнце, и всё вокруг казалось окутанным нежным, успокаивающим светом.

Катрин сидела в кресле. Её взгляд был устремлён в окно, но она, казалось, не видела ничего из того, что было за стеклом. В её глазах была пустота — глубокая и пугающая.

— Ты будешь в порядке, — тихо сказала Магдалена, садясь рядом. — Это будет долгий путь. Ты восстановишься... но не сразу. Я рядом. Ты не одна.

Катрин повернулась к ней. Лицо её оставалось таким же бледным, как и в тот день, когда она приехала из поместья графа. Она долго молчала, не зная, с чего начать. Потом, словно губы сами решились, прошептала:

— Как мне забыть? Как перестать бояться даже собственного отражения в зеркале? Как поверить, что я могу быть нормальной, если всё, что я помню, — это тени… чужие руки… и бесконечные ночи? Как вернуть себе себя?

Магдалена протянула руку и мягко взяла её за ладонь.

— Это будет непросто. Но помни, что я всегда тебе говорила, Катрин: главное — это время. Ты не обязана всё забывать… но ты должна научиться жить дальше. Иначе он победит. А он не достоин даже твоей памяти.

Катрин молча кивнула. Закрыла глаза, словно пытаясь ухватиться за эти слова, прижать их к сердцу. Прошлое не отпускало, сжимало, как цепи.

— Я хочу вернуться к музыке, — сказала она, открывая глаза и глядя прямо на Магдалену. — Я хочу играть, как раньше. Без страха. Но… не знаю, смогу ли.

Магдалена улыбнулась. В её взгляде было тепло и гордость.

— Ты сможешь. Потому что ты сильная, Катрин.

Глава 8

Прошёл год.

Жизнь возвращалась к Катрин медленно, словно тонкая нить, которую приходилось сплетать заново — день за днём, вздох за вздохом.

Музыка стала её лекарством. Виолончель снова обрела голос — сначала робкий, дрожащий, а затем всё более уверенный. Каждая нота вытаскивала наружу боль, тревогу, страх — и постепенно заменяла их тишиной и покоем.

Магдалена была рядом всё это время. Её мягкий голос, тёплая рука на плече, молчаливая поддержка — всё это стало для Катрин якорем, когда прошлое пыталось снова утащить её в темноту.

Сёстры тоже помогали — кто-то приносил свежие цветы, кто-то садился рядом и молился.

К её восемнадцатому дню рождения всё вокруг будто ожило. Утром её разбудил запах свежего хлеба и звон тихого пения. В комнате её ждали скромные подарки — платок с вышивкой, ноты, новый смычок. Монахини поздравляли её обнимали.

А вечером, когда монастырь погрузился в тишину, в комнату вошла Магдалена. В руках она держала старую деревянную шкатулку.

— Это твоё, — сказала она. — Я берегла её до этого дня. Теперь ты готова.

Катрин села, глядя на шкатулку.

— Что там?

— Письма. И кое-что ещё.

Магдалена поставила шкатулку на стол и села рядом.

Сердце стучало чаще.

— Там ответы?

— Возможно. А возможно, новые вопросы. Но это часть тебя. И пришло время её принять.

Катрин провела пальцами по дереву.

— Я оставлю тебя, доченька. Ты должна это сделать одна. А если посчитаешь нужным — расскажешь. С каждым мгновением сердце билось всё быстрее, а внутри росло напряжение, которое не давало покоя. Когда, наконец, она решилась, её пальцы осторожно подняли крышку. Внутри было несколько старинных писем. Она начала с первого — того самого письма, которое оставили с ней в монастыре. Писем было всего одиннадцать. И каждое из них было частью её судьбы.

Первое письмо было написано неаккуратно, с явными следами переживаний и боли.

«Дорогая доченька»

Возможно, мы никогда не встретимся. И в этом письме ты узнаешь правду, ту правду, которую я не мог тебе сказать, когда ты была маленькой. Я — Велтен Блудхард, твой отец. Мать твоя, Мария, так жаждала твоего рождения, так ждала, когда появится наше чудо. Ты.

Я — палач, и мой отец был палачом. Ты уже взрослая и, наверное, знаешь, что эта работа передаётся от отца к сыну. Такова наша судьба.

Но у тебя есть брат, его зовут Генри. Он так же, как и я, ждал твоего рождения. Мы планировали уйти из Баварии, покинуть эту землю навсегда, готовились к побегу. Но случилось страшное. Твоя мать умерла при родах. И мне не оставалось другого выбора, как сказать всем, что ты умерла вместе с ней. Я скрывал правду, потому что твоя судьба была бы ужасной. Ты должна была стать женой одного из палачей, таков был порядок.

Мне так жаль, что я так поступил. Но я не мог бы иначе. Я не знал, как защитить тебя, как защитить твою жизнь.

Я был несправедлив к твоему брату, Генри. Я сломал его жизнь, обучая его палачеству. Он мог бы стать музыкантом, он великолепно играет на скрипке, и я сделаю всё, чтобы он уехал из Баварии. Я не позволю, чтобы он стал таким же, как я.

Этот медальон, который я оставил тебе на шее, принадлежал твоей матери. Она была доброй, прекрасной женщиной. Я мог только отнести тебя в монастырь, зная, что там ты найдешь защиту.

Прости меня, дочь. Я люблю тебя.

Твой отец."

Катрин остановилась, её сердце невыносимо сжалось, а слёзы, которых она так долго сдерживала, начали катиться по щекам. Она не могла поверить в то, что прочитала.Она так хотела знать правду.Но было ли легче от этой правды ?

Велтен Блудхард. Это имя звучало в её голове, словно отголоски чего-то давно забытого, и больно резало её душу. Почему оно казалось ей до боли знакомым? Мучительный вопрос воссоздавал тревожное ощущение, которое не отпускало. Она с трудом выдохнула, пытаясь успокоиться, и принялась за чтение второго письма.

«Ну вот, доченька, сегодня тебе уже годик. Интересно, какая ты? Так хочется тебя обнять, прижать к себе. Но увы, никто не должен ничего знать.

Мне очень плохо, дорогая, и, возможно, я умираю. Не могу пережить смерть Марии. Генри, твой брат, тоже ходит весь не свой, я слышу, как он плачет по ночам, как играет на своей скрипке. В ней он нашёл спасение, а я ищу его в алкоголе.

Я люблю тебя, доченька.

Твой отец.»

Слёзы начали катиться по щекам Катрин. Она не могла остановить их, ведь эти слова отзывались в её сердце, словно тяжёлые камни. Она поспешно вскрыла следующий конверт, пытаясь найти в письмах хоть какое-то успокоение.

«Тебе уже два, дорогая моя доченька. Благодарю твоего брата за то, что он стал для меня опорой. Мы с ним стали как никогда близки за всё это время. Я очень хочу, чтобы он уехал в Вену, чтобы начал новую жизнь, и я сделаю всё, чтобы это стало возможным. Я верю, что у него большое будущее.

Генри не знает, что ты жива. Надеюсь, вы с ним когда-нибудь встретитесь.

Люблю тебя, доченька.

Твой отец.»

«Дорогая моя девочка,

Тебе уже три года, и я всё чаще думаю о тебе. С каждым днём мне становится больнее осознавать, что я никогда не смогу быть рядом с тобой, что я не смогу увидеть, как ты растёшь, как становишься той, кем ты будешь. Генри до сих пор не знает, что ты жива, и я не решаюсь рассказать ему правду. Я не могу представить, как ему это объяснить, как сказать, что его сестра жива, а мы её потеряли.

Ты, наверное, уже многое поняла о мире, и я надеюсь, что ты, несмотря на всё, что произошло, сможешь найти своё место в жизни. Я никогда не хотел, чтобы ты прошла через все те мучения, которые пережил Генри. И я очень надеюсь, что, возможно, однажды мы с тобой встретимся, когда ты станешь взрослой. Но я боюсь, что это будет слишком поздно. Генри научился находить покой в музыке, и я верю, что музыка поможет ему вырваться из той тени, в которой мы все оказались. Я надеюсь, что он не станет таким же, как я. Я надеюсь, что ты тоже найдешь свой путь, и что он будет светлым, а не тем, который я избрал.

Знай, я всегда буду с тобой, даже если не смогу быть рядом. Ты — часть меня, и это даёт мне силу, несмотря на всю боль. Ты — мой свет, и я хочу, чтобы ты помнила это, даже если нашей встречи никогда не будет.

Я люблю тебя, доченька. И, возможно, когда-то ты узнаешь всё, что я тебе не смог сказать.

Твой отец.»

Слёзы не переставали катиться по щекам Катрин. Она стремилась дочитать все письма до конца. Быстро распечатав четвёртый конверт, она начала читать:

«Дорогая доченька,

я не знаю, как ты выглядишь, но в сердце своём я уверен — ты очень похожа на Мари. Я часто вижу тебя во сне, почти каждый день.

Тебе уже четыре годика... Мне больно от мысли, что ты не узнала отцовской любви. Прости меня. Я не устану молить у тебя прощения — за всё, что не смог уберечь.

Генри отказался покидать земли Баварии и выбрал мой путь... А я так не хотел такой жизни для него.

Я не уберёг никого — ни любимую, ни сына, ни тебя, моя милая девочка.

Я люблю тебя, моя принцесса.

Твой отец.»

Катрин открывала письма одно за другим, перечитывая каждую строчку по несколько раз. Из следующих посланий она узнала, что её брат Генри стал палачом и теперь он и его возлюбленная в опасности. Руки её дрожали, когда она вскрыла последний конверт.

Но внутри оказалось два письма. На одном было написано: «Если когда-нибудь найдёшь Генри — отдай это ему». Катрин не тронула письмо, предназначенное брату. Она прижала к сердцу своё — последнее, как нечто бесконечно ценное. И открыла его.

«Моя дорогая Катрин,

Если ты читаешь это письмо, значит, меня больше нет рядом.

Я хочу рассказать тебе то, о чём долго молчал.

Я помог Генри и Элизабет сбежать. Они были вынуждены покинуть Баварию, чтобы спасти свою жизнь.

Когда ты вырастешь, если в твоём сердце будет желание — найди своего брата. Скорее всего, ты отыщешь его в Вене.

Прошу тебя: живи свободно, выбирай свой путь. Ты не обязана нести тяжесть прошлого.

Я всегда буду рядом — в твоей памяти, в твоём сердце.

Любящий тебя отец,

Велтен Блудхард.»

Катрин сидела, сжимая письмо в дрожащих руках. В груди всё сжалось от боли и тепла одновременно. Она закрыла глаза, позволяя слезам свободно течь по лицу.

"Отец... — тихо подумала она. — Я тогда ещё не знала тебя. Я смотрела на тебя, не понимая, что в тебе есть часть меня.

Ты стоял гордо и спокойно, тогда, когда весь мир отвернулся от тебя.

Ты был рядом, пусть только на одно мгновение, на один короткий взгляд.

И теперь ты рядом снова — в этих письмах, в каждом слове, в каждом твоём прощении.

Я найду Генри. Обещаю тебе.

Я буду жить так, как ты хотел — свободной.

Я не подведу тебя, отец… Велтен Блудхард."

Словно в ответ на её безмолвную клятву лёгкий ветерок тронул край письма, будто чья-то невидимая рука осторожно погладила его.

И Катрин вдруг почувствовала что она не одна

Вечер опустился на монастырский сад.

Катрин сидела на холодной каменной скамье. Долго молчала, прежде чем решилась заговорить:

— Матушка Магдалена… Я всё узнала.

Меня привёз сюда отец. Он солгал… всем сказал, что я умерла вместе с матерью.

У меня есть брат. Его зовут Генри.

Я хочу найти его. Он — единственный, кто у меня остался. Я поеду в Вену. Найду его, чего бы это ни стоило.

Магдалена опустила глаза, перекрестилась и тихо вздохнула:

— Я знала, что рано или поздно ты почувствуешь… зов крови.

Она замолчала на мгновение, а потом тихо добавила:

— Вена — прекрасное место. Я была там однажды, много лет назад.

До сих пор помню каждую улицу… Тогда я впервые встретила свою любовь. Первую — и последнюю.

Магдалена задумчиво посмотрела в небо, и по её щекам скатились слёзы.

Катрин знала о трагедии матушки. Знала, что она потеряла мужа и сына, но никогда не задавала лишних вопросов.

Катрин взяла Магдалену за руку, крепко, по-дочернему, и прижалась к ней:

— Как хорошо, что ты есть у меня. Ты заменила мне всех, матушка. Ты — всё для меня.

— Девочка моя… — прошептала Магдалена, обнимая её. — Я не хочу с тобой прощаться. Но держать тебя в стенах монастыря — ещё больнее. Ты должна увидеть мир. Я буду скучать по тебе… моя родная.

Катрин подняла взгляд, полный решимости:

— Матушка… Я хочу взять фамилию отца. Я — Катрин Блудхард.

Магдалена резко обернулась. Её голос прозвучал неожиданно жёстко:

— Нет!

Катрин вздрогнула.

— Ты не понимаешь, — сказала Магдалена, уже тише. — Это имя… проклято. Люди помнят его. Не с добром.

Палачей не прощают. Даже если ты невинна — его кровь станет твоим клеймом.

— Но я хочу принадлежать своей семье…

— Ты уже принадлежишь миру, Катрин.

Миру, в котором ты выросла. Ты — Катрин Франценвальд. Дочь святого леса, дитя монастыря Святого Франциска.

Может быть, за пределами Баварии ты и возьмёшь имя своего рода… Но не сейчас.

Катрин кивнула. В её глазах горело что-то новое — взрослая печаль и взрослая сила.

Глава 9

Серое утро застыло над монастырём, как будто само небо не хотело отпускать Катрин. Во дворе, у небольших деревянных ворот, собрались все сёстры. Кто держал в руках узел с провизией, кто — потёртый молитвенник, вложенный в её дорожную сумку. Сестра Агнес бережно завернула Катрин в тёплый плащ — подарок на дорогу. Сестра Анна вложила ей в карман небольшой деревянный крестик, вырезанный послушником. Кто-то молчал, кто-то украдкой вытирал слёзы.

Магдалена стояла чуть поодаль, молча глядя на Катрин. Губы её дрожали, в глазах стояли слёзы, но она старалась не показать слабости. Однако, когда Катрин подошла, тяжело вздохнула и обняла её, всё молчание рассыпалось.

— Я не готова тебя отпускать… — прошептала она. — Но ты должна идти.

Катрин крепко прижалась к ней, словно к матери.

— Я обещаю… я вернусь. И буду писать письма. Часто. Очень часто. Вы будете знать, что со мной всё хорошо. Я не забуду вас… никогда.

— Ты несёшь в себе свет. Не позволь ему погаснуть, — прошептала Магдалена, и слеза скатилась по её щеке. — Ищи брата… но не теряй себя.

Катрин кивнула, не в силах сдерживать слёзы. Она плакала тихо, искренне, горько, как плачет тот, кто впервые прощается с домом.

Колокол ударил один раз — знак, что карета, идущая в сторону Вены, ждёт за пределами монастыря. Катрин накинула капюшон, оглянулась в последний раз на двор, на своих сестёр, на родные стены. Все они словно застыла иконой прощания.

— Спасибо за всё, — шепнула она. — Прощайте… пока.

Магдалена сделала знак креста, а Катрин шагнула за ворота.

И с каждым шагом ветер становился холоднее, но в груди у неё горел тихий, упрямый огонь — теперь у неё была цель.

Дорога в Вену была долгой и сырой.

Весенние дожди размыли просёлки, колёса повозки то и дело вязли в грязи. На вторые сутки пути, посреди безлюдного тракта, петлявшего между холмов и рощ, один из ободов с треском лопнул.

— Всё, — буркнул возница, спрыгивая с лошади. — Без кузнеца не тронемся.

Катрин слезла с повозки, кутаясь в промокший плащ. Вокруг — ни души. Серое небо, сырая трава и редкие деревья вдоль дороги.

— Что же теперь? — тревожно спросила она.

Не успел возница ответить, как вдали раздался стук копыт. Из-за поворота появился всадник — высокий, в тёмно-синем плаще с золотыми застёжками, верхом на чёрном жеребце. Он приблизился, заметил сломанную повозку и, не колеблясь, спешился.

Перед ними стоял мужчина лет тридцати: густые тёмные волосы, глаза — ярко-голубые, как небо после грозы.

— Вам нужна помощь? — голос у него был глубокий и уверенный. — Что случилось?

— Колесо, — буркнул возница. — Сломалось. Придётся ждать кого-то из ближайшей деревни.

Незнакомец осмотрел поломку, кивнул и поднял взгляд на Катрин. Их глаза встретились — и время будто остановилось. Он вдруг забыл, что хотел сказать. А она впервые почувствовала, как сердце пропустило удар.

— Простите, — наконец произнёс он, чуть смущённо, — моё имя Ганс фон Альбрехт. Я был в этих краях у дяди, теперь возвращаюсь в Вену. Моя повозка с кучером всего в нескольких минутах отсюда.

Если позволите, я помогу вам добраться до следующего тракта. Там можно будет найти кузнеца… или просто пересесть.

Катрин колебалась, но возница, окинув взглядом Ганса, кивнул:

— Видно, человек вы порядочный. Спасибо.

Ганс повернулся к Катрин, с лёгкой, почти застенчивой улыбкой:

— Позвольте вас проводить, фройляйн?..

— Катрин, — тихо сказала она. — Катрин Франценвальд.

— Прекрасное имя, — шепнул он, и подал ей руку, чтобы помочь сесть в седло.

Когда её пальцы коснулись его ладони, в груди что-то дрогнуло. Впервые с тех пор, как она покинула монастырь, Катрин почувствовала не тревогу… а лёгкость.

А Ганс не мог отвести взгляд. Она пронзили его своими глазами, красными как мак губами ,своей очаровательный красотой. Он знал: эта встреча не случайна.

Путь затянулся. Вечером воздух стал прохладнее, а Катрин дрожала всё сильнее. Щёки её пылали, глаза блестели неестественным блеском. Ганс заметил это ещё днём, но она настаивала, что всё в порядке. Лишь к вечеру её тело стало тяжёлым, шаг — неуверенным, а голос — еле слышным.

— Мы не можем идти дальше, — твёрдо сказал Ганс кучеру. — Остановимся вон у того охотничьего домика. Я помню его — пустует с осени.

Кучер молча кивнул.

Ганс перенёс Катрин на руках — она была почти без сознания, горячая, словно угли под кожей. В домике было сыро, но крыша не текла, и это уже было благословением. Он развёл огонь, уложил её на старую скамью, укрыл плащами и начал осторожно обтирать её лицо мокрой тканью.

Катрин металась в горячке, бредила. Ганс склонился ближе, чтобы услышать её шепот — и тут она резко дёрнулась, лицо исказилось от страха:

— Не подходи! — выдохнула она. — Граф фон Лаубен… убери руки… нет… не надо, пожалуйста…

Ганс застыл. Его сердце сжалось. Он слышал в её голосе не просто ужас — в нём было что-то такое, от чего стынет кровь. Он отодвинулся, дал ей пространство, и молча сел рядом, сжимая кулаки.

Он не знал, кто такой этот Лаубен, но понял одно: она пережила нечто ужасное. И её боль — глубже, чем он мог представить.

— Я не причиню тебе зла, — тихо прошептал он, глядя, как она снова погружается в беспокойный сон. — Я рядом. И я тебя не оставлю.

Ночь была долгой. Ганс не сомкнул глаз. Он сидел у огня, подбрасывая щепки и изредка меняя тряпку на её лбу. И впервые с той самой встречи на дороге он понял — чувства, что вспыхнули в нём, были не просто увлечением. Это была тихая, но уже очень сильная привязанность.

Повозка мягко покачивалась на ровной дороге. Лес по обе стороны от тракта редел, и где-то впереди уже витал воздух Вены — весенний, наполненный дымком, жизнью и ожиданием.

Катрин молчала. Ганс время от времени украдкой бросал на неё взгляды. После той ночи в охотничьем домике она была сдержанной, будто между ними пролегла новая, невидимая граница. Но он не жаловался. Он понимал.

Наконец, чтобы разрядить тишину, он кивнул на её инструмент:

— Вы отлично держитесь для человека, выздоравливающего после лихорадки. А это… — он кивнул на чехол с виолончелью, — ваш верный спутник?

Она чуть улыбнулась, глядя в окно:

— Он со мной почти с детства.

— Едете покорять Вену?

— Возможно, — сказала она, неохотно, — но это не главная цель поездки.

Ганс приподнял брови, но ничего не спросил. Вместо этого, после короткой паузы, спросил мягко:

— А где вы выросли?

Катрин чуть заметно напряглась, но ответила:

— В монастыре святого Франциска. С рождения.

— В монастыре? — удивился он. — Так вы… воспитанница? Простите, не знал. А родители?..

Она отвернулась, словно ветер за окном стал вдруг особенно интересным.

— Я сирота. Родителей не знала.

Он не стал добиваться большего. Почувствовал: граница, которую лучше пока не пересекать. В её голосе звучала не обида — скорее, печаль и привычная защита.

— Простите, — тихо сказал он. — Я не хотел вторгаться.

Она повернулась к нему и впервые за весь путь посмотрела прямо в глаза:

— Спасибо, что не спрашиваете.

Он кивнул, и больше до самого въезда в Вену между ними не прозвучало ни одного личного вопроса. Но внутри него росло нечто — уважение, осторожная привязанность и тревожный интерес: кто же она на самом деле, эта Катрин Франценвальд из монастыря, что несёт в себе боль и музыку одновременно?

Колёса кареты заскрипели громче, когда она въехала на мост, переброшенный через широкий канал. Впереди раскинулась Вена — величественная, шумная, словно город, где рождаются не только музыканты, но и судьбы. Купола церквей сверкали в солнечном свете, фасады зданий были украшены лепниной, ангелами, геральдическими зверями. Повсюду спешили люди — в дорогих плащах, с коробками, корзинами, бумагами.

Катрин прижалась ближе к окну повозки, забыв про усталость и недавнюю болезнь.

— Здесь всё… живое, — прошептала она. — И прекрасное. Такое... не похожее на монастырские стены.

Ганс с интересом наблюдал за её лицом, будто впервые увидел её настоящую — с искренними, широко раскрытыми глазами, полными восторга.

— Первый раз в Вене? — спросил он.

— Первый. Я представляла её себе иной. Холодной, строгой… но она похожа на музыку.

Он чуть улыбнулся.

— Значит, город уже наполовину покорён.

Она повернулась к нему:

— А вы давно здесь живёте?

— Родился здесь, — кивнул он. — Но недавно ездил к дяде по отцовской линии — так и повстречал вас на дороге.

— А чем вы занимаетесь в Вене? — спросила она прямо, с искренним интересом.

Он замешкался на долю секунды, а потом легко ответил:

— Работаю у одного состоятельного господина. Помогаю ему с делами — кое-что с бумагами, кое-что с поставками. Иногда сопровождаю его на приёмы. Не самый увлекательный труд, но стабильный.

Катрин кивнула, не заметив его уклончивости. Он говорил уверенно, без хвастовства. Она и не догадывалась, что этот «господин» — сам Ганс, барон фон Линдшталь, имя которого знала почти вся Вена. Особенно в кругах молодых дам он пользовался большим спросом: богатые бюргеры, аристократы и семьи с титулами мечтали выдать за него своих дочерей. Он был единственным наследником в своём роду и обладал немалым состоянием.

— Звучит... надёжно, — заметила она. — У нас в монастыре всё было предсказуемо. А здесь, в городе, кажется, всё возможно.

— В Вене, — сказал он, — всё возможно. Особенно если в багаже — виолончель и характер.

Она слегка улыбнулась.

— Спасибо вам, Ганс. Без вашей помощи я бы не добралась.

Он опустил глаза и чуть отвернул голову, будто хотел скрыть выражение лица.

— Рад, что оказался рядом.

Повозка свернула на узкую улицу. Ганс собирался довезти её до места, где она сможет остановиться. Он не знал, увидит ли её снова. Но сердце подсказывало: их история ещё не окончена.

— Мы почти приехали, — сказал Ганс, бросив взгляд на Катрин.

— Да, — кивнула она, — сестра Анна перед отъездом дала мне адрес своей кузины. Сказала, та добросердечная женщина, примет меня, как родную.

— Хорошо, что у вас есть куда пойти, — мягко произнёс он. — А я уж начал волноваться, что вы пуститесь на поиски крова в одиночку.

Катрин чуть улыбнулась:

— Я, возможно, и решилась бы. Но после всего, что вы для меня сделали, мне трудно не верить в доброту.

Повозка остановилась. Уютный дом с цветущим под окнами жасмином показался ей почти сказочным. На крыльце сидела пожилая женщина с вязанием, но, увидев повозку, встала и направилась к ним.

— Вот и всё, — сказал Ганс, вставая и помогая ей спуститься. — Мы добрались.

Они оказались лицом к лицу. Несколько мгновений просто смотрели друг на друга. В её взгляде было что-то новое — не просто благодарность, а что-то теплее. Но она ничего не сказала.

Он вздохнул:

— Думаю, на этом наши дороги расходятся.

Катрин кивнула, опустив глаза:

— Спасибо вам. За дорогу. За заботу.

Он уже хотел повернуться, но вдруг добавил:

— Я задержусь в Вене. Нужно завершить кое-какие дела. А потом…

Он не договорил. Она подняла взгляд, удивлённо, но с едва заметной надеждой. Он улыбнулся:

— Потом, может, снова пересечёмся.

— Может, — повторила она чуть тише.

Он сделал шаг назад, поклонился вежливо, по-городскому, и направился к повозке. Катрин смотрела ему вслед. Его фигура растворялась в уличной суете, но внутри неё осталось ощущение — лёгкое, но живое.

Он ушёл. А она стояла на крыльце, и вдруг почувствовала — жаль. Жаль, что так просто, без обещаний, без "до свидания". Жаль, что сердце откликнулось только в тот момент, когда уже было поздно.

Но она не знала, что Ганс, едва повернув за угол, сжал поводья и тихо сказал себе:

— Я обязательно вернусь.

Глава 10

Дом оказался именно таким, каким его описывала сестра Анна — тёплым, чистым, с запахом лаванды и печёного хлеба. Старушка, представившаяся как фрау Эльза, обняла Катрин с материнской нежностью, будто не гостью приняла, а давно потерянную внучку.

— Ну что ты, девочка, проходи, проходи! Ах, какая ты хрупкая, как снежинка! Тебя в городе легко потерять — не дам! Сестра Анна — святая женщина, если просила, значит, ты хорошая.

Катрин с благодарностью вручила узел с подарками — немного душистого мыла, сушёных трав, платок, вышитый послушницами.

— От всех сестёр… и от сердца.

— Сохрани Бог ваш монастырь, — растроганно сказала Эльза, аккуратно развязывая узел. — Как же это трогательно. Ты будешь у меня жить, как своя. В комнате на чердаке тепло и уютно, а главное — спокойно. А в доме никто не будет тебе мешать.

Первые два дня пролетели спокойно. Эльза кормила её вкусными бульонами, показывала городские маршруты, даже познакомила с соседкой, чьей дочери нужен был учитель музыки. Катрин начала верить, что новая жизнь началась.

Но на третий день на пороге появился он.

— Это мой племянник, — сказала Эльза с явной натянутой улыбкой. — Его звали Франц.

Он был грубоват, с неопрятной щетиной, неестественно весёлым взглядом и сильным запахом дешёвого пива.

— Слишком красивая для монастыря, — ухмыльнулся он, смерив Катрин взглядом.

С того вечера её душа не находила покоя. Он не прикасался, но взгляд его был липким, слова — вязкими, и она чувствовала, как внутри снова просыпается тот же страх, что когда-то затмил всё.

На четвёртый день, пока они сидели вдвоём на кухне, он положил руку слишком близко. Она встала и вышла без слов. Вечером Эльза подошла к ней в комнату, печальная, с виноватым лицом.

— Девочка моя… Прости меня. Я надеялась, что он изменился. Но я вижу твои глаза. Я уже стара, я не смогу тебя защитить, если что… — Она замолчала, а потом сжала руки Катрин в своих дрожащих. — У тебя вся жизнь впереди. Здесь тебе не место. Я помогу тебе найти жильё. Есть одна вдова, её сын уехал, ей нужна компания. Она добрая, и дом надёжный.

Катрин не сказала ни слова. Только кивнула, глотая слёзы. Не от страха — от обиды. И от того, что даже в мирной гавани может быть шторм.

Вечером всё повторилось. Снова навязчивый взгляд, снова шаги за её спиной в коридоре, снова липкий, гнусный шёпот. На этот раз он коснулся её плеча. Не силой — но достаточно, чтобы сердце Катрин застучало так, будто хотело вырваться наружу.

Она резко обернулась.Схватила кухонный нож, В глазах у неё не было страха — только ярость.Направила нож на Франца.

— Ещё раз подойдёшь — и пожалеешь, — выдохнула она, и он отшатнулся, как будто её голос обжёг.

— Эээ выкрикнул Франсц, успокойся психопата,всё... всё я к тебе больше не подхожу,поднял руки и ушел в свою комнату.

В ту же ночь, когда дом затих, Катрин тихо собрала свои вещи. Маленькая сумка: немного одежды,мешочек с золотыми монетами, письма отца и её велончель. Та самая, что когда-то была её спасением в монастыре, её голосом, её молитвой.

Она спустилась вниз. Эльза уже ждала. Старушка выглядела уставшей и глубоко расстроенной.

— Я… мне жаль.

— Вы были добры ко мне. Спасибо, — ответила Катрин, сдерживая слёзы. — Но дальше я должна идти одна.

Эльза обняла её на прощание:

Утренний город встречал её бодрым гулом. Люди спешили по своим делам, торговцы кричали у лавок, где-то играли уличные музыканты. Катрин шла без определённого направления, просто шла, пока не вышла к большой городской площади. На мгновение остановилась, глядя на мраморный фонтан, на детей, бегущих с булками в руках, на спешащих господ и дам.

Она села на край фонтана. Достала инструмент. Настроила. Закрыла глаза.

И заиграла.

Музыка шла не из пальцев — из сердца. Через струны она говорила миру: "Я здесь. Я сильнее. Я не сломлена."

Первые прохожие начали останавливаться. Кто-то бросил монету. Кто-то задержался дольше, чем планировал. А кто-то, стоя в тени колонн, слушал и не сводил с неё взгляда.

Он уже видел её однажды. И вот она снова — посреди Вены, одна, гордая и сияющая, как отблеск огня на снегу.

Ганс быстро поднялся по знакомым ступеням и постучал в дверь. Он не знал, почему так спешит. Просто чувствовал: ему нужно её увидеть. Сегодня.

Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла всё та же старушка, но в глазах её была тревога.

— Фрау Эльза… — с лёгкой улыбкой начал он. — Простите за внезапность. Я хотел… узнать, как Катрин устроилась.

Старушка нахмурилась и сжала руки перед собой.

— Ах, молодой человек… Катрин больше здесь не живёт.

У Ганса внутри что-то ёкнуло.

— Как — не живёт?

— Ушла. Эльза вздохнула. Были обстоятельства.

Слова будто ударили в грудь.

— Куда она направилась?

— Я не знаю. — Голос старушки дрогнул.

— Она сильная, но ведь одна в таком большом городе…

Он поблагодарил её, не дожидаясь подробностей, и быстро спустился по лестнице. Ганс не мог позволить себе паники — но внутри всё дрожало. Вена — город огромный. Где искать её?

«Если она ушла сама… значит, у неё не осталось безопасного места. А где она тогда? Где может быть человек, у которого ничего нет, кроме музыки?»

Он резко остановился.

Музыка.

Его взгляд метнулся в сторону центра города.

Если бы я был на её месте… я бы пошёл туда, где можно дышать, где можно играть. Где есть люди. Площадь. Она на площади.

Ганс развернулся и зашагал быстрее. Надо было её найти. Пока не стало поздно.

Ганс шел быстро, почти бегом. Его взгляд метался, ловил каждую фигуру, каждый силуэт с инструментом. Но сердце — оно шло впереди, будто вело его.

Когда он свернул на центральную площадь, то остановился.

Музыка.

Чистая, глубокая, наполненная светлой тоской и надеждой. Ноты, словно капли дождя на стекле, падали в воздух, и весь шум города на мгновение замер.Он медленно подошел ближе, пробираясь сквозь небольшую толпу. И тогда увидел её.

Катрин сидела у подножия фонтана. Велончель покоилась на её коленях, волосы развевались от лёгкого ветерка, глаза были прикрыты. Она не видела никого — лишь играла. Весь её мир сейчас был в этих струнах.

Ганс не сделал ни шага. Просто стоял и смотрел, как будто боялся спугнуть момент. Он чувствовал, как внутри всё сжимается — от облегчения, от боли, от какой-то новой, неведомой нежности.

Она была здесь.

Живая.

И сильная.

Он не прервал её. Просто остался стоять в тени, позволяя ей быть самой собой

Глава 11

Последние ноты растворились в воздухе, как лёгкий туман. Катрин открыла глаза и…

увидела его.

Он стоял в стороне, чуть в тени, словно боялся спугнуть. Но улыбался — той самой тёплой,

тихой улыбкой, от которой внутри всё вдруг стало мягким, как в детстве. Сердце Катрин

пропустило удар. Она даже не сразу поверила, что это не мираж.

Он сделал шаг ближе.

— Я знал, что найду тебя, — тихо сказал Ганс.

Она ничего не ответила — только чуть заметно кивнула и тоже улыбнулась. Всё было

сказано без слов.

— Пойдём. Тут людно. Может, посидим где-нибудь? — предложил он. — Я не уйду, пока

не узнаю, что с тобой всё в порядке.

Они нашли укромное место в тени платана, недалеко от площади. Катрин сидела, прижав

к себе футляр с велончелью, словно он был щитом.

— Я… — начала она, — я жила у фрау Эльзы. Всё было хорошо. Но потом приехал её

племянник. Он… был невыносим. Пьяный, грубый. Начал… — она запнулась. — Я ушла.

Просто не могла больше там оставаться.

Ганс сжал кулаки. Лицо оставалось спокойным, но внутри всё кипело.

Как она могла пройти через это одна?

Он почувствовал непреодолимое желание обнять её, защитить, сказать, что отныне она

не одна, что теперь всё будет иначе… Но он вспомнил её испуганные слова той ночью:

«Не трогай меня… Граф фон Лаубен… нет, пожалуйста…»

И удержал себя.

Вместо этого он просто тихо сказал:

— Ты храбрая, Катрин. А про себя подумал я не дам тебя в обиду. Никому. Никогда.

Она посмотрела на него, и в её глазах сверкнули слёзы. Но она не плакала. Только

кивнула. Один раз. С силой. С благодарностью.

Впервые за долгое время она почувствовала себя в безопасности.

Ганс на мгновение задумался. Он знал — предложить Катрин остаться у него было бы слишком. Она испугается, замкнётся, уйдёт. Да и… он ещё не открыл ей, кто он на самом деле. Сейчас — не время. Он посмотрел на неё — усталую, хрупкую, но с гордо поднятой головой. — Я знаю одно место, — произнёс он мягко. — Тихое, надёжное. Там будет тебе спокойно. Это не мой дом, — поспешил добавить он. — Дом принадлежит семье одного старика… Леопольда Клайна. Он был скрипачом, хорошим человеком. Я знал его лично. Мы с ним часто… беседовали о музыке. Катрин заинтересованно подняла брови. — Он умер много лет назад. Завещал дом дочери своего ученика — девочке по имени Марий. Сейчас она ещё совсем ребёнок. Её мать время от времени приходит туда — убирает, проветривает. Я хорошо знаю их семью. Если я попрошу — они не будут против, чтобы ты там остановилась. Они только обрадуются, что дом не будет пустовать. Леопольд был для них как родной. Катрин молчала. Потом медленно кивнула. — Это… было бы очень любезно с их стороны. Если они не будут против… Я не хочу навязываться. — Они будут только за, — твёрдо сказал Ганс. — Я поговорю с ними уже сегодня. А завтра мы вместе поедем туда. Посмотришь сама — если не понравится, поищем что-то другое. Но я думаю… тебе там понравится. Она улыбнулась — чуть-чуть, но искренне. Глубоко внутри у неё родилось чувство, что рядом с этим человеком всё не так страшно. Ганс посмотрел на неё — и снова, как тогда, у фонтана, поклялся себе: «Я не отпущу её. Ни за что ,ни когда» На следующее утро Катрин вместе с Гансом подошли к аккуратному дому на тихой улочке. Вокруг росли пышные кусты сирени, а у крыльца уже стояли женщина статная красивая с длинными волнистыми как закат волосами и девочка лет десяти. — Ганс! — обрадованно сказала женщина и тепло обняла его. — Как же я рада тебя видеть. — Элизабет, ты совсем не изменилась, — с улыбкой ответил он. — Спасибо, что пришли. Он повернулся к Катрин. — Это Катрин, моя... знакомая. Ей временно нужно жильё. Надеюсь, вы не против, если она поживёт в доме Леопольда. — Конечно, не против. Лео был бы только рад, — кивнула Элизабет. — Проходите. Девочка, стоявшая рядом, вдруг подошла к Катрин и с интересом уставилась на футляр с инструментом. — Это виолончель?

— Да, — слабо улыбнулась Катрин. — Я немного играю. — А я на скрипке, — сказала девочка, гордо выпрямившись. — Меня дедушка Лео учил. И папа мой тоже музыкант. Он сейчас на гастролях, но скоро вернётся. У него будет большой концерт. — Вот как? — мягко отозвалась Катрин. — Меня зовут Марий, — добавила девочка и улыбнулась. У Катрин внутри будто всё сжалось. Марий… Это имя… Она мгновенно вспомнила: отец писал ей, что её мать звали именно так. Марий. Случайность? Или… Она сдержала дыхание, не выдав своих мыслей. Просто кивнула и тепло улыбнулась девочке: — Приятно познакомиться, Марий. Ганс незаметно наблюдал за Катрин. Он видел, как в её взгляде промелькнуло нечто... глубокое. Но промолчал. Время ещё всё расставит по местам. Ганс с Катрин сидели у камина. Тихо потрескивали дрова. Чай уже почти остыл, но ни она, ни он не спешили. В этой тишине было что-то важное — словно сама судьба готовилась прошептать ответы. — А как звали ученика Леопольда? — вдруг спросила Катрин, не отрывая взгляда от огня. Ганс чуть наклонился вперёд и поставил чашку на стол. — Генри. Генри Весс. Сейчас он — известный скрипач в Вене. Очень талантливый. Леопольд гордился им… даже больше, чем собой. Имя резануло, словно удар в грудь. Катрин будто похолодела. Генри…— Генри… — повторила она почти шёпотом. — А ты знаешь, откуда он родом? Ганс покачал головой. — Нет, не знаю. Кажется, он приехал с юга — может, из Баварии. Он редко рассказывал о своём прошлом. Катрин отвернулась к окну, стараясь скрыть дрожь в губах. Сердце билось в висках, будто молот. Может ли быть?.. Генри. Мой брат… Здесь, в Вене. Скрипач. Ученик Леопольда… Как в письмах отца… Его супруга — Элизабет. Та самая, о которой тоже писал отец… Слишком много совпадений. Слишком. Она молчала. Внутри всё кричало от надежды — и от страха. Ганс заметил перемену в её лице, но не стал расспрашивать. Просто сказал: — Думаю, однажды ты услышишь его музыку. В Вене трудно не услышать.

Катрин кивнула, всё ещё глядя в окно. А в её глазах зажегся новый свет — свет поиска, предчувствия. Она больше не сомневалась. Генри Весс — её брат.

Глава 12

Утро в монастыре святого Францискао было обыденным — мягкий звон колокола, запах

хлеба из кухни и тихие шаги сестёр по каменным коридорам. Сестра Магдалена сидела в

своей келье у окна и штопала рясу, когда в дверь постучали.

— Сестра Магдалена, вам письмо, — сказала молодая послушница, передавая аккуратно

сложенный конверт с узнаваемым почерком.

У Магдалены дрогнули пальцы. Она сразу узнала почерк — уверенный, немного

наклонённый вправо, — Катрин.

Она развернула письмо и начала читать.

Дорогая моя Магдалена,

Я добралась до Вены. Город поразительной красоты, такой величественный и живой,

что временами у меня захватывает дух. Архитектура здесь будто из сказки, улицы

наполнены звуками — иными, чем в монастыре. Здесь всё звучит иначе. И, несмотря на

всё, я очень скучаю по тебе.

Ты часто мне снишься. Иногда я слышу твой голос, будто ты стоишь за моей спиной и

тихо напеваешь те песни, что мы пели по вечерам. Я берегу в памяти каждое твоё

слово, каждую слезинку, что ты смахнула, провожая меня.

Я теперь живу в доме старого скрипача, которого ты, возможно, помнишь из моих

рассказов — Леопольда Клайна.

Магдалена… Я думаю, что нашла Генри.

Я не уверена до конца, но имена из писем совпадают. И через несколько недель в Вене

будет концерт, где он будет играть. Я пойду туда. Я должна увидеть его, услышать.

Узнать.

Иногда мне страшно. Иногда — до боли радостно. Но во всём этом есть смысл. Ты

научила меня быть сильной, и я иду вперёд с твоим благословением в сердце.

Обнимаю тебя крепко. Пусть Господь хранит тебя, как ты хранила меня.

Твоя Катрин.

Чем дальше, тем медленнее двигались её глаза. С каждой строкой сердце то сжималось

от боли, то разливалось гордостью и любовью.

— Господи… — прошептала она и приложила письмо к груди.

Она села на кровать, не в силах сдержать слёз. Долгие годы она молилась за судьбу этой

девочки. Видела, как та взрослеет, ищет ответы, мечтает о музыке, боится мира и всё же

идёт ему навстречу. И теперь — она в Вене. Сильная. Самостоятельная. И, быть может… на пороге встречи с братом. Магдалена подняла глаза к окну. Солнце мягко освещало монастырский двор. — Благослови её, Господи… И пошли ей того, кто станет ей опорой, — прошептала она сквозь слёзы и с тихой улыбкой приложила письмо к губам. Дорогая Катрин Моё сердце трепетало, когда я увидела твоё письмо. Я прочла его медленно, несколько раз, словно боялась упустить хоть слово. С каждой строкой передо мной вставал твой образ — взрослеющей девушки, которая покидает стены монастыря, но никогда не покинет моего сердца. Я горжусь тобой, дитя моё. Ты вступила в жизнь с открытым сердцем, с верой, с мечтой, и пусть путь твой не прост, ты несёшь в себе свет. Я чувствую: ты уже близка к тому, зачем отправилась в Вену. И если действительно Генри — это тот самый брат, о котором ты мечтала, знай: ничто не случайно. Господь сводит сердца в нужное время. Береги себя. Слушай своё сердце, но и будь осторожна. Сёстры спрашивают о тебе, и я с теплотой рассказываю им, как ты покоряешь Вену — не только музыкой, но и своей душой. Если бы ты знала, как часто я молюсь за тебя. Пиши мне ещё, моя девочка. Пусть слова твои будут нитью, которая соединяет наши судьбы. С любовью и благословением, твоя Магдалена.

Глава 13

Каждый день, как только вечер начинал опускаться на город, Ганс приходил к Катрин. Они

подолгу беседовали — о музыке, о жизни за стенами монастыря, о том, что болит и

радует. А на следующий день Катрин снова выходила на площадь — не за монетами, их у

неё было достаточно. Каждый год отец тайно оставлял у монастырских дверей мешочек с

золотыми. Нет, она выходила играть ради души — своей и чужой.

Ганс мог часами слушать, как она играет на виолончели. Каждый её звук, будто теплый

шёпот весны, проникал ему под кожу, в самое сердце. Он знал одно: Катрин

предначертана ему самой судьбой. И он покорит её расположение, чего бы это ни стоило.

У него были самые серьёзные намерения.

Он только ещё не знал, что Катрин тоже мечтает о нём — тихо, по-секрету от самой себя.

Катрин сидела у окна, в тишине ночи шепча самой себе:

— Я не знаю, что будет дальше… Но если он узнает, о моём произхождение, разве он не

отвернётся? Ведь я — сирота из монастыря, а он — благородный и влиятельный. Что если

моя тайна разрушит всё между нами? А я уже полюбила его… с первого взгляда, хотя и

боялась признаться самой себе.

Тишину разорвал тихий стук в дверь. Катрин вздрогнула и повернулась. Вошёл Ганс, взгляд его был серьёзен, но нежность читалась в каждом движении. — Ты не спишь? — спросил он мягко. — Я не мог ждать до утра… Мне нужно тебе сказать. Она подняла глаза, сердце забилось сильнее. — Ты очень дорога мне, Катрин. С того самого момента, как увидел тебя, я понял — это больше, чем просто симпатия. Я полюбил тебя. Он сделал шаг ближе, глаза сияли. — Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Но если ты откажешь — я пойму и приму твоё решение. Просто не мог больше молчать. Катрин застыла, слова в горле застряли. Она поняла — чувства Ганса искренни, и теперь выбор за ней. Катрин глубоко вздохнула, отводя взгляд, но голос её прозвучал честно и нежно: — Ганс… я тоже тебя люблю. С самого первого момента, как ты появился в моей жизни, ты стал для меня светом. Она посмотрела ему в глаза, и в них застыло сомнение. — Но… есть одна тайна, которую я пока не могу тебе рассказать. Если ты узнаешь, кто я на самом деле — моя история, моё прошлое — я боюсь, ты оттолкнёшь меня навсегда. Сердце её билось в груди, словно просило смелости. — Я не хочу потерять тебя… Но и не могу скрывать это вечно. Она сжала руки в кулаки, ожидая ответа, зная, что любовь — это испытание, и сейчас они стоят на его пороге. Катрин осторожно вынула из шкатулки письма отца. Она протянула их Гансу, голос слегка дрожал: — Вся правда обо мне — в этих письмах. Это письма моего отца. Я хочу, чтобы ты прочитал их, прежде чем судить меня. Ганс взял конверты осторожно вытащил письма. Он начал читать первое письмо. Его глаза внимательно скользили по строкам, а лицо постепенно менялось: то тревога, то грусть, то искренняя жалость. Читая каждое письмо одно за другим, он глубоко вздыхал, сжимал губы и смотрел на Катрин с растущей теплотой. Когда он прочитал последнее из десяти, положил письма на стол и поднял взгляд на неё. Он сделал шаг и обнял её крепко, искренне и нежно. — Катрин, ни твое происхождение, ни твоя история не могут меня отпугнуть. Я вижу твою силу, твою душу. Я люблю тебя ещё больше, потому что ты — это ты. Я хочу защитить тебя от всего мира.

Она почувствовала, как на глазах выступают слёзы — от облегчения и счастья. — Катрин… — тихо произнёс Ганс. — Похоже, ты приехала сюда искать своего брата… Генри.И мы оба уже догадались кто твой брат.. теперь понятно почему ты так расспрашивала про ученика старика Леопольда. Катрин опустила глаза, пытаясь скрыть бурю чувств — тревогу, надежду, страх. Она кивнула едва заметно. — Да… Но он ничего не знает обо мне. Ганс сделал шаг ближе. Его голос стал теплее, мягче, почти шепотом: — Это тяжело — жить с таким секретом. Но ты не одна. Ты заслуживаешь правду. Заслуживаешь быть с семьёй. — Я боюсь, — прошептала она, сжав в ладони подол платья. — Боюсь, что когда он узнает, кто я, он отвернётся… Или не поверит. Но… у меня есть письмо. Запечатанное. Для него. Я отдам его, когда встречу Генри. Ганс сжал её руку, его взгляд был полон уверенности. — Я верю, что он обрадуется. Ты его сестра. Когда он приедет, мы пойдём вместе на концерт. Я буду рядом, что бы ни случилось. Внутри Ганса всё клокотало. «Она такая хрупкая… но сильная. И такая одна. Я не позволю, чтобы её снова ранили. Её тайна ничего не меняет. Я должен быть для неё опорой. Я уже ею стал». Катрин улыбнулась сквозь слёзы. — Катрин, я должен тебе кое-что признаться... Я не сказал тебе всю правду о себе. Моя семья — одна из влиятельных в Вене. Я не просто работаю у богатых, я сам имею титул и положение. Катрин сжала письма отца крепче, её лицо побледнело. — Ты не говорил об этом... — тихо сказала она, — Знаешь, если бы я знала, кто ты на самом деле, я бы сказала, что ты не можешь жениться на дочери палача. На той, чьё прошлое — грязное клеймо. Ганс смотрел на неё с нежностью и силой. — Ты не дочь палача, Катрин. Ты — дочь любящего отца, который пытался защитить свою крошку от всего зла этого мира. Его выбор — это не твоя судьба. Ты заслуживаешь быть счастливой, неважно, откуда ты. Внутри Катрин разливалось тепло и уверенность. «Он видит меня настоящей... Он не боится моей правды» — подумала она, глядя прямо в глаза Ганса. — Тогда... — прошептала она, — Я хочу верить, что ты будешь рядом, несмотря ни на что. Ганс улыбнулся, крепко взял её за руки.

— Всегда, Катрин. Всегда. — Ганс... — начала она с трудом ,есть ещё кое что — был один человек... Граф фон Лаубен из Мюнхена. Он... он похитил меня... держал во дворце. Там... со мной сделали то, чего я боюсь даже вспоминать. Её тело сжалось от воспоминаний, руки дрожали. — Он... надругался надо мной, — шептала Катрин, пытаясь удержать слёзы. — Я была беспомощной, никто не мог меня защитить... И это всё — часть моего прошлого, которое я хочу забыть. Ганс осторожно обнял её, не произнося ни слова, позволяя ей выплакаться. Внутри он клялся себе: ни один человек не посмеет причинить ей боль, пока он рядом. Ганс крепко держал Катрин в объятиях, чувствуя, как её дрожь передаётся ему. В её словах он услышал не только боль, но и страх — тот самый, который разрывал ему сердце. Он не знал лично графа фон Лаубена, но его воображение сразу же нарисовало образ этого человека — холодного, безжалостного и жестокого. Ганс ощущал, как ярость поднимается внутри него, сжимая грудь и заставляя кровь гореть в жилах. «Как он мог? Как кто-то может посметь навредить ей, такою беззащитной? он хотел разорвать этого тирана своими руками. Но вместе с гневом росло и другое чувство — нежность и безграничная потребность защитить её от всего зла этого мира. Он понимал, что теперь его долг — стать для Катрин опорой, стеной, за которой она сможет спрятаться. «Я не позволю никому разрушить её снова. Я — её щит и меч. Никто не причинит ей больше боли, пока я жив.» Ганс тихо прошептал ей на ухо: — Ты больше не одна, Катрин. Я здесь, и я не отступлю. Катрин сжала его руки, почувствовав в них силу и надежду, которую так долго искала. Слёзы катились по её щекам, но теперь они были не только от боли — это были слёзы облегчения, слёзы впервые найденной защиты. — Спасибо... — прошептала она, голос дрожал, — Спасибо, что не отвернулся. Я так боялась, что никто не поверит и не станет рядом. Ганс крепче прижал её к себе, словно хотел передать всё своё обещание защитить её от мира. — Никогда, Катрин. Я не позволю тебе страдать. Вместе мы справимся со всем. В тишине их объятий скрывался невидимый клятва — клятва бороться с прошлым, сохранить будущее и построить новую жизнь, где страх и боль не будут больше её спутниками.

Комната была наполнена мягким светом свечей. Катрин и Ганс стояли близко друг к другу, взгляды их встретились, и в тишине повисло напряжение, которое нельзя было больше игнорировать. — Катрин, — прошептал Ганс, осторожно взяв её за руку, — я хочу быть рядом с тобой. Не просто сейчас, а всегда. Она подняла глаза, чувствуя, как внутри всё дрожит. Голос её был едва слышным: Он наклонился ближе, и его губы коснулись её с нежностью. Катрин улыбнулась сквозь слёзы, и их губы снова встретились, на этот раз дольше, теплее. Ганс осторожно обнял её, прижимая к себе, словно хотел защитить от всех невзгод мира. — Я обещаю, — шептал он, — быть твоей опорой, твоей защитой. Никогда не дам тебе чувствовать себя одинокой. Она дрожала в его объятиях, её голос чуть тише: — Мне это нужно… Очень нужно. И под покровом ночи, в мягкой тишине, они растворились друг в друге — впервые открывшись и доверившись полностью. Их близость была нежной и трепетной, а любовь — настоящей и глубокой. Утро мягко заливало комнату светом.Катрин проснулась, ощущая тёплое присутствие рядом. Ганс ещё спал. Его лицо было спокойным, почти детским в умиротворении. Она повернулась к нему, едва уловимо улыбнулась — но сердце билось чаще обычного. Ганс открыл глаза и, увидев её, тоже улыбнулся. — Доброе утро, — сказал он почти шёпотом. — Доброе, — ответила Катрин, слегка смутившись под его взглядом. Он взял её руку в свою, нежно, будто боясь спугнуть утреннюю тишину. — Сегодня я хочу показать тебе кое-что важное, — начал он. — Познакомлю тебя с моим дедом. У меня нет родителей… и он — всё, что у меня есть. Катрин ненадолго задумалась. Мысль о новых знакомствах вызывала волнение, но голос Ганса был таким тёплым, что тревога отступила. — Мне будет приятно, — тихо сказала она. Ганс посмотрел на неё серьёзно, но с нежностью. — Ты для меня важна, — произнёс он. — Скоро все узнают о нашей помолвке. На этих словах что-то внутри неё растаяло. Страх, сдерживаемый годами, отступил.Катрин позволила себе поверить — в свет, в любовь и в то, что у неё тоже может быть будущее.

Глава 14

Поместье деда Ганса раскинулось на просторном участке земли, окружённом вековыми

вязами и клёнами, их густая листва создавалась тёплую тень, защищая дом от летней

жары. Величественный особняк был построен из светло-жёлтого камня, фасад украшали

изящные барочные детали — лепнина вокруг окон, резные карнизы и величественные

колонны у входа. Крыльцо венчала массивная дубовая дверь с бронзовой ручкой.

Сад вокруг дома был настоящим произведением искусства: аккуратно подстриженные

кустарники и живые изгороди в виде сложных геометрических фигур, цветущие клумбы с

пионами, лилиями и розами, а вдоль дорожек — фонарики в старинном стиле. В глубине

сада виднелся небольшой фонтан с бронзовой статуей нимфы, из которого журчала

прохладная вода.

Внутри дом поражал гармонией величия и уюта. Широкий холл встречал гостей

мраморным полом, украшенным орнаментами из красного и чёрного гранита. По стенам

висели портреты предков, выполненные маслом на холсте — суровые, но гордые лица

рассказывали о сильной родовой линии.

Мебель была из тёмного дерева, обита бархатом глубоких оттенков бордо и изумруда. У

камина, украшенного резьбой и позолотой, стояли мягкие кресла с вышитыми

подушками. В воздухе чувствовался лёгкий аромат сандала и свежих цветов из сада.

Ганс тихо постучал в массивную дверь, которая сразу же открылась, и на пороге появился

пожилой мужчина с седеющими волосами, благородными чертами и добрыми глазами, в

уютном бархатном жилете.

— Ганс! — с радостью воскликнул он, широко улыбаясь. — Так давно тебя не видел.

Заходите, заходите!

Ганс улыбнулся и кивнул:

— Дедушка, хочу познакомить тебя с моей невестой, Катрин.

Дверь распахнулась шире, и Катрин шагнула в дом. Дед внимательно посмотрел на

девушку, его глаза засветились:

— Ах, наконец-то! Ты первая девушка, которую мой внук приводит домой. Приятно

познакомиться, Катрин.

Катрин поклонилась:

— Очень приятно, сэр.

— Садитесь, садитесь, — дед махнул рукой и повёл их в гостиную. — Рассказывайте,

откуда вы, Катрин?

Она робко улыбнулась:

Я родилась и выросла в Баварии, в Венне совсем недавно.

— Меня воспитывали в монастыре Святого Франциска. Там я провела всё детство.

Дед Фридрих спросил, заинтересованно глядя на Катрин:

— А скажи, дитя, кто были твои родители? Почему ты оказалась в монастыре?

Катрин на миг задумалась, её глаза потемнели, но она спокойно ответила: — Я сирота, дедушка. Родителей своих не знала. Фридрих кивнул, словно размышляя про себя, потом продолжил: — Из Баварии, говоришь... Много сложного там случается. Но, знаешь, тяжёлые испытания делают человека сильнее. Ты похоже выдержала многое. Ганс тихо перебил его, мягко положив руку на плечо деда: — Дедушка Фридрих, хватит вопросов, не нужно утомлять девушку. Пусть будет спокойно. Фридрих улыбнулся и слегка пожал плечами: — Хорошо, Ганс. Ты прав. Катрин улыбнулась, почувствовав, как поддержка Ганса помогает ей расслабиться. — Кстати, Катрин играет на виолончели, — сказал Ганс. — Дедушка, разве ты не хочешь услышать, как она играет? Фридрих принес виолончель из другой комнаты. — Она была моей, — с улыбкой сказал он. — Мне её подарили, но я так и не научился играть. А вот слушать люблю. Моя повариха иногда играет для меня на рояле. Он усмехнулся: — Кажется, у неё получается это немного лучше, чем у меня. Мы с ней по очереди весь рояль расстроили. — Я приведу тебе мастера, дедушка, — пообещал Ганс. — Он настроит рояль, и вы с вашей фрау Люси продолжите его расстраивать вместе. Дед Фридрих рассмеялся, и в его глазах засветился детский огонёк. — Музыка — это душа дома, Катрин. Пожалуйста, сыграй для нас. Катрин слегка покраснела, сердце забилось быстрее. Но она решительно взяла виолончель, села, и опустила смычок на струны. Первая нота прозвучала тихо, почти шепотом — как дыхание ветра. Постепенно мелодия раскрылась — полная тоски и надежды, печали и света. Она вложила в игру всю душу. Каждая вибрация звучала, как отклик её воспоминаний, боли, мечтаний. Фридрих закрыл глаза и глубоко вдохнул. Музыка проникала в самую суть, в сердце. Его лицо расплылось в мягкой улыбке, а на глазах выступили слёзы — не от грусти, а от благодарности. Как же прекрасна эта девушка, — думал он. — В ней столько боли и силы. Какая же она талантливая... Когда мелодия стихла, он медленно открыл глаза и тихо произнёс: — Это было прекрасно, Катрин. Ты подарила нам частицу своей души. Твоя музыка — это голос, говорящий без слов. Спасибо тебе.

Катрин ощутила, как напряжение отпускает, сердце наполняется теплом. Она встретилась взглядом с дедом и увидела в нём искреннее уважение и доброту — они придали ей сил. Ганс тихо улыбнулся и прошептал: — Видишь, дедушка уже полюбил тебя. Ганс и Катрин каждый день приходили в гости к деду. Они долго беседовали, пили чай, и в завершение Катрин играла для них на виолончели. В доме Фридриха царили тепло и уют. Однажды, вернувшись с прогулки, Катрин и Ганс только сняли верхнюю одежду, как в дверь внезапно постучали. Фрау Люси, проходя по мраморному полу, ворчливо пробормотала: — Мы гостей не ждали... Кто бы это мог быть? Люси, взрослая женщина, уже много лет работала у Фридриха. Она готовила, вела хозяйство, много шутила и столько же ворчала. С Фридрихом они могли часами спорить — весело и громко. Ганс часто подшучивал над ними, говоря, что они отличная пара, и давно пора деду жениться на фрау Люси. Люси отворила дверь — и в холл уверенно вошла высокая светловолосая женщина в сиреневом платье, расшитом кружевом и камнями. Её осанка, её взгляд — всё в ней говорило, что она чувствует себя хозяйкой дома. — Луиза? — удивился Ганс, поднимаясь. — Какими судьбами? — Ах, Ганс, милый, — пропела она, подходя и бесцеремонно целуя его в щёку. — Услышала, что ты снова в Вене, и не могла не навестить дядю. Она перевела взгляд на Катрин и тут же сузила глаза. — О, дядя Фридрих… Это твоя новая служанка? — холодно спросила Луиза, с головы до ног окидывая Катрин взглядом. Ганс сделал шаг вперёд и взял Катрин за руку. — Это Катрин. Моя невеста. На мгновение в комнате повисла гробовая тишина. Луиза будто окаменела, но быстро оправилась и натянуто улыбнулась: — Как… интересно. Поздравляю, конечно. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. — Я знаю, — спокойно ответил Ганс. — Это не обсуждается. Фридрих прервал неловкую паузу: — Луиза, дорогая, если пришла с добром — оставайся, попей с нами чаю. Но если опять собираешься спрашивать, на каком основании Ганс делает выбор сердца — лучше иди. Я слишком стар для пустых разговоров.

— Конечно, дядя, как скажете, — ответила Луиза с натянутой улыбкой. — Не хочу мешать вашему… семейному вечеру. Ещё раз бросив на Катрин колкий взгляд, она высоко подняла подбородок и направилась к выходу. Когда дверь за ней закрылась, Катрин не успела ничего сказать, как Ганс тихо произнёс: — Луиза — моя троюродная кузина. Но не по крови. Мы выросли вместе. Он замолчал. И даже без слов стало понятно: между ними что-то было в прошлом. — Она тебя любит, — сказала Катрин, глядя в пол. — Луиза любит не меня, — твёрдо сказал Ганс. — Луиза любит власть. И деньги. — А ты… — начала было Катрин, но не успела договорить — Ганс перебил её, обняв крепче: — Я люблю тебя. И только тебя, моя дорогая. Фридрих посмотрел на влюблённых, усмехнулся и, прихлёбывая чай, сказал: — А не пора ли тебе, внук, объявить о вашей помолвке? Я, может, слишком стар, помру скоро — так и не дождусь правнуков! Глава14 Прошла неделя с визита Луизы к деду. Катрин старалась не думать о ней, но всё же ощущение тревоги не покидало. И однажды утром, когда она на кухне ставила чайник, в дверь постучали. — Я открою, — сказал Ганс и направился в прихожую. Катрин услышала, как открылась дверь. И голос — тот самый, высокомерный и звонкий: — Ах, вот ты где. Я догадалась, что ты живёшь здесь. Уж слишком часто дед упоминал твою "скромную избранницу". Катрин застыла. В проёме двери появилась Луиза фон Эльснер. Она прошлась глазами по уютной комнате — цветы в вазе, лёгкий аромат лаванды, простая мебель, старинная виолончель у окна. — Боже мой, Ганс… — Луиза с показной жалостью обвела взглядом дом. — До чего ты докатился. Ты живёшь в этом крошечном домике, среди старых книжек, с какой-то неизвестной девицей? Ганс сдержанно, но холодно посмотрел на неё: — Прекрати. Ты не имеешь никакого права сюда приходить и тем более говорить так. Катрин стояла чуть поодаль, но всё слышала. Её лицо побледнело, пальцы сжались в кулаки. Она подошла ближе, но с достоинством.

— Я могу быть никому не известна вам, фрейлейн Луиза, — сказала она тихо, но твёрдо. — Но этот дом — дом уважаемого человека. А тот, кто приходит сюда с презрением, сам вызывает лишь жалость. Луиза рассмеялась: — Ну надо же, она ещё и с голосом. Я восхищена, Ганс, ты нашёл себе настоящую жемчужину среди… мусора. — Уходи, — сказал Ганс жёстко. — Сейчас же. — Конечно. Я всё сказала. — Луиза бросила последний взгляд на Катрин. — Но не думай, что твоя… идиллия будет вечной. Такие, как ты, не удерживают таких, как он. Она вышла, громко хлопнув дверью. Катрин села, глядя в пол. Ганс подошёл и присел рядом. — Прости, — сказал он. — Я не думал, что она найдёт нас. Я должен был защитить тебя. — Нет, — Катрин покачала головой. — Ты уже защитил. Тем, как смотрел на неё. Тем, как держал мою руку. Но… теперь я чувствую, что борьба только начинается. Он обнял её. — Тогда мы будем бороться вместе. Утро было тёплым и светлым. Катрин пришла на небольшую площадь возле кафедрального собора. Она часто выходила сюда — не ради монет. Нет. Просто музыка жила в ней, как дыхание. Она ставила виолончель, садилась на старую скамью у фонтана и позволяла пальцам скользить по струнам. Сегодня она играла Ариозо Баха. Мелодия — тихая, почти молитвенная — струилась по площади, прерываясь лишь шелестом листвы и шагами прохожих. Катрин не замечала лиц. Она будто растворялась в звуках, в себе. И вдруг — звук каблуков. Резкий. Уверенный. Перед ней остановилась Луиза. Та самая. В светлом пальто, с шёлковым зонтом — будто сошла с витрины дорогого магазина. — Ах, как трогательно… — с наигранной нежностью протянула она. — Уличная музыка, бедность и вдохновение. Прямо как в романах. Она извлекла кошелёк и с явным вызовом бросила монету в футляр. Катрин замерла. Перестала играть. Подняла глаза. Молча. — Не смотри на меня так, — сказала Луиза, скрестив руки. — Я всего лишь оценила твой талант. Не каждый день видишь будущую жену барона Ганса, играющую на площади, как простая девка. — Я играю не для монет, — спокойно произнесла Катрин. — А для души. — Конечно. Для души… — Луиза усмехнулась. — Только душа — вещь ненадёжная. А сердце Ганса… оно знает, кому принадлежит.

Катрин промолчала. — Мы с Гансом были любовниками. Он не говорил тебе? — продолжила Луиза, делая вид, что рассматривает зонтик. — Мы провели вместе два лета. Он был молод, страстен. И поверь, он не забыл. Ты для него — передышка. Временное увлечение. А не судьба. Катрин смотрела прямо в глаза Луизе. Ни слёз, ни слов — только дрожь в пальцах, как в натянутых струнах. — Ты закончила? — тихо спросила она. — Вовсе нет. Но на сегодня — да, — отозвалась Луиза. — Увидимся, моя милая виолончелистка. Она развернулась и ушла, покачивая зонтом, будто оставляя после себя запах яда. Катрин осталась одна. Склонилась над футляром, уткнулась лбом в колени. Она провоцирует меня. Хочет, чтобы я усомнилась в Гансе… Просто временное увлечение. Эти слова врезались в память. Нет. Нет, она врёт. Она делает это специально. Я ей не верю. Я не уступлю ей Ганса. Он любит меня. Катрин сжала кулаки. Я не проиграю. Не в этот раз. Катрин вернулась домой позже обычного. Лицо её было бледным, губы сжаты. Она застала Ганса в саду — он чинил старую скамейку под орешником. — Катрин? Что случилось? — Он сразу поднялся и шагнул к ней. — Ты словно пепел… Она молчала. Несколько секунд смотрела прямо в его глаза. А потом, будто что-то оборвалось внутри, сказала: — Сегодня на площади ко мне подошла Луиза. Сказала, что вы были любовниками. Что ты любишь её. А я… всего лишь временное увлечение. Лицо Ганса вытянулось. Он не отвёл взгляда. — Да, — тихо произнёс он. — Мы были вместе. Несколько лет назад. Но я никогда её не любил. Я был молод, глуп и… одинок. Она красива, хитра, всегда знала, чего хочет. Он подошёл ближе, осторожно взял её за руку. — Катрин… Я впервые по-настоящему полюбил когда увидел тебя.Не верь этой женщине. Всё, что было до тебя, — не имеет никакого значения. Он прижал её ладонь к губам. — Завтра в город приезжает Генри. Через два дня у него концерт в театре. — Я должна с ним встретиться сказала Катрин.

— Нет, — мягко перебил Ганс. — Мы пойдём к нему на концерт. А после — ты дашь ему письмо. Поговорите. Я буду рядом. Он улыбнулся. — А сейчас мы поедем к деду. Скажем, что через три дня у нас помовка. И сразу же сыграем свадьбу. Какую хочешь — я всё устрою. Если хочешь, пригласим всех известных музыкантов. Всё будет, как ты скажешь. А после… я заберу тебя в поместье. Там ты будешь в безопасности. Луиза больше не посмеет даже приблизиться к тебе. — Какой ты хочешь праздник, дорогая? Катрин посмотрела на него с нежностью и грустью. — Если честно… я не хочу всей этой роскоши и незнакомых мне людей. Я хочу просто отпраздновать наш день в кругу родных. — Я тоже этого хочу, — кивнул Ганс. — Просто думал, тебе может быть важно торжество. Он взял обе её руки в свои, посмотрел прямо в глаза. — Решено, моя дорогая. После встречи с братом — мы женимся. Он опустился на одно колено. — Или вы не согласны выйти за меня замуж, Катрин Блудхард? Катрин замерла. — Ты назвал мою настоящую фамилию… — Конечно, — мягко сказал он. — Мы в Вене. Здесь тебе не нужно её скрывать. Здесь — другие законы. — О, Ганс… — прошептала она, и глаза её наполнились светом. — Я люблю тебя. Ещё больше.

Глава 15

Шторы были тяжёлые, бархатные, цвета бордо.

В зале стояла тишина — живая, напряжённая, полная ожидания.

Он вышел.

Свет ударил в лицо. Генри поклонился и поднял скрипку.

Музыка зазвучала — лёгкая, как ручей. Она была красива, почти неземная.

Зал замер, затаив дыхание.

А потом — буря. Стоячие овации. Аплодисменты, восторг, слёзы.

Катрин не могла сдержаться. Слёзы катились по её щекам. Она крепко держала за руку

Ганса.

— Боже… это мой брат… Как он играет… это просто чудо…

Генри снова поклонился, благодарил публику, пока свет не погас, и сцена не утонула в полумраке. Катрин подняла глаза к потолку и прошептала: — Отец… я нашла его. Я нашла своего брата… Их взгляды встретились. В этом взгляде было что-то странно родное, неосознанное, как голос крови. Катрин не выдержала — сбежала с балкона и выбежала в холл. Ганс бросился за ней. — Катрин! Что случилось? — Я… я не знаю… Я растерялась… — всхлипывала она. Он обнял её. — Сейчас толпа уйдёт. Я тебя представлю. Всё будет хорошо. — Но я не знаю, как… как себя вести… — Не бойся. Я рядом. — Он взял её за руку. Когда зал опустел, Ганс подвёл её к сцене. — Генри Венсс! Тот обернулся, лицо просветлело: — Ганс! Рад тебя видеть! Они обменялись рукопожатием. — Позволь представить тебе мою невесту. Это Катрин. Генри посмотрел на неё — и замер. — Я вас оставлю ненадолго, — тихо сказал Ганс и отошёл. Катрин попыталась заговорить, но слова не шли. Всё, что она столько раз репетировала, исчезло из головы. Тогда она просто протянула письмо. — Вы должны это прочитать… и всё поймёте. Генри взял его и едва взглянул на строки — как дыхание перехватило. Почерк. Он узнал его сразу. Он не читал это письмо. Но он знал, кто его написал. Узнал эти неровные, упрямые, сильные буквы, которыми отец заполнял свои записки и заметки. Он медленно развернул лист. "Сынок. Если ты читаешь это письмо, значит, меня давно больше нет.

Тогда я сказал тебе, что младенец умер. Но я солгал. Девочка выжила. Я назвал её Катрин." Слова расплывались. Сердце било глухо, как в бочке. Он перечитывал снова и снова. Будто пытался изменить смысл. Вернуть прошлое. — Младенец не выжил. Мёртвые не оставляют следов... Голос отца звучал в голове так ясно, будто тот стоял рядом. Тогда — мальчику — нужна была правда. Он не получил её. Теперь — он знал. Он солгал. Генри не мог дышать. Горло сжало. Но в груди не было злости. Он понял. Он сделал это ради неё Она жива Он медленно поднял взгляд и впервые — по-настоящему — посмотрел на Катрин. Генри всё ещё держал письмо в руках. Пальцы побелели. Он не знал, что сказать. Казалось, слова просто не существуют для такого момента. Катрин стояла перед ним, опустив голову. Она шептала, едва слышно: — Не думала, что найду тебя. Он смотрел на неё — как на мираж, который вдруг оказался настоящим. — Ты очень похожа на мою мать..прости на нашу. — Отец… он… — начал было Генри, но голос предал его. — Я знаю. Он сделал это, чтобы спасти меня. — Катрин подняла на него глаза. — И чтобы уберечь тебя. Он писал, что ты тогда был всего ребёнком. Что ты не должен нести эту боль. Генри медленно кивнул. Письмо всё ещё было в его руке, как мост между прошлым и настоящим. — Я думал, ты умерла. И всю жизнь чувствовал… пустоту. — Он тихо рассмеялся. — Знаешь, странное чувство, будто кого-то не хватает, хотя ты даже не знал, кого. — А теперь? — прошептала она. Он подошёл ближе, осторожно, словно боялся спугнуть её, как сон. Вытянул руку — и положил ладонь на её плечо.

— А теперь я знаю. — И не отпущу. Катрин всхлипнула. Генри притянул её к себе и обнял. Это объятие было не радостным, не лёгким — оно было полным боли, утрат, но в нём наконец появилось то, чего не было в их жизнях всё это время — цельность. — Мне так тебя не хватало, — прошептал он. — Я всегда мечтала о брате. — Только не думала, что он будет стоять на сцене и играть так, будто его душа говорит за всех нас. Они отстранились, и Катрин, смущённо улыбаясь, добавила: — Я чуть не сорвалась к тебе прямо на сцену. — Ганс еле удержал. — Это был бы интересный финал концерта, — усмехнулся Генри. — Девушка с балкона врывается на сцену со слезами на глазах и письмом в руках. — Но ты бы узнал меня? Он замолчал. Посмотрел на неё долго, внимательно. — Я не знал, кто ты. Но когда наши взгляды встретились — я понял, что знаю тебя всегда. Глава 16 Городская афиша пестрела новыми именами: «Впервые на одной сцене — Генри Блудхард Венсс и баронесса Катрин Блудхард фон Линдшталь. Скрипка и виолончель. Вечер семейной музыки». Зал был почти полон. Генри стоял за кулисами, крепко сжимая футляр со скрипкой. Рядом — Катрин, в длинном тёмно-синем платье, с виолончелью в руках. Серьёзная, сосредоточенная, будто собиралась сыграть не музыку, а собственную судьбу. — Ты готова? — спросил он. Она кивнула, не отводя взгляда от сцены. — А ты? — Нет, — усмехнулся Генри. — Но я с тобой. Они вышли. Свет ударил в глаза, как всегда. Но теперь он не слепил — он согревал. Первые аккорды были как дыхание. Скрипка — тонкая, светлая, зовущая. Виолончель — тёплая, глубокая, как земля под ногами.

Они не просто играли — они разговаривали. Не нотами, не звуками — чем-то большим, что шло изнутри. Катрин закрыла глаза. Каждый штрих, каждый смычок был её ответом брату. Её признанием. Её историей. Когда она вновь открыла глаза, взгляд скользнул по залу. Там, в первых рядах, сидела Элизабет — жена Генри. Рядом с ней — их дочь Марий. Девочка прижалась к матери, не отрывая взгляда от сцены —все зналии что сегодня звучит что-то особенное. Чуть поодаль — фрау Люсий и дед Фридрих, обнимая двух шестилетних мальчишек, двойняшек Велтена и Фридриха, названных в честь её отца и деда Ганса. И вот — Ганс. Он вошёл в зал с младшим сыном, двухлетним Лео, на руках. Катрин невольно улыбнулась. Всё было на своих местах. Генри посмотрел на сестру. Между ними текла музыка — мост, которого прежде не было. Мост, ставший вечным. Зал замер. А затем — взорвался аплодисментами. Катрин не поклонилась сразу. Просто стояла, вдыхая это мгновение. Оно было её. Их. Всех, кто был в этом зале.

Письмо, которого он никогда не прочитает. Отец, Я пишу тебе с благодарностью. Спасибо за то, что оставил меня в монастыре. Теперь я понимаю: ты не отказался от меня — ты дал мне шанс. Шанс вырасти в мире и доброте, среди людей, которые научили меня слышать не только слова, но и тишину. Матушка Магдалена стала для меня светом. Я научилась быть собой — не чьей-то тенью. Сейчас я живу в Вене. Играю музыку. Ту, что рождалась во мне с детства — теперь она звучит для других. Я нашла Генри. Его знают в Вене и за её пределами — как музыканта, чья музыка лечит души. Мы часто молчим рядом, и это — самое глубокое из всего, что между нами есть. Я вышла замуж за Ганса. У нас трое сыновей. Они, в отличие от меня и Генри, не увлекаются музыкой — Фридрих и Велтен похожи друг на друга как две капли воды и при этом такие разные.

Велтен в свои шесть лет уже говорит на четырёх языках, он невероятно любознателен. А Фридрих — его полная противоположность. Лео — самый младший. И самый хитрый: он — любимчик деда Фридриха, и прекрасно знает это. У нас дружная семья. Марий, моя племянница, выросла настоящей красавицей. Она играет на скрипке, как Генри — с той же светлой грустью в звуках. Сегодня она выходит замуж. Вся семья собирается на венчание. Мне нравится думать, что музыка и любовь в нашей семье не угасают — они крепнут. Каждый год мы приезжаем в монастырь Святого Франциска. Матушка Магдалена стареет. Но её руки всё так же пахнут лавандой и хлебом. Я не держу на тебя обиды. Прошлое больше не тянет меня вниз. Оно стало частью меня. Пеплом прошлого. Катрин дочитала письмо, сложила его, зажгла свечу, поднесла лист к пламени — и отпустила в окно. Ветер подхватил пепел — лёгкий, серебристый — и унёс в небо. — Мама! — позвал голос из комнаты. — Папа уже ждёт, пойдём! Она улыбнулась, закрыла окно и повернулась к дому. — Иду, мой хороший. И в тот момент над Веной, в танце пепла и света, будто звучала музыка. Музыка любви, прощения — и жизни.