Пепел первой жизни: между любовь и местью

Пролог

Я умираю.

Эти слова звучат в голове так ясно, будто я произношу их вслух. Смерть стоит рядом, я ощущаю её холодное дыхание на своей коже. Но страшно ли мне? Нет. Куда страшнее всегда было другое — остаться одной. В одиночестве я жила последние годы, и по сравнению с ним смерть действительно кажется благословением.

Если бы кто-то задал мне этот вопрос три года назад, я бы рассмеялась. Мой ответ был бы совершенно иным. Тогда у меня был дом, семья, будущее, любовь. Всё, что наполняло жизнь смыслом и надеждой. Но три года — и мой мир исчез, превратился в прах, растворился в темноте, которая теперь окутывает меня, не оставляя ни капли света.

Когда всё изменилось? В какой миг я сделала шаг, что привёл меня сюда, на холодный мраморный пол, в лужу собственной крови? Был ли это день, когда моей мамы не стало? Или тот час, когда мне показалось, что я держу счастье в руках? А может, момент, когда я решила бороться за то, что считала своим по праву? Я ищу ответ, но его нет. Есть только итог: моё сердце изранено, а тело умирает.

Я родилась в семье, где меня ждали. Где мой смех был радостью, а слёзы — бедой, что бросались утешить. Мой отец, моя мать, мой брат — всё это было основой моей жизни. Но первый удар судьбы настиг нас, когда мне было всего четыре года. Мама погибла, и её отсутствие разорвало нас. Отец замкнулся в своём горе, брат стал моим единственным утешением, а я научилась прятать себя настоящую за маской. Красивое лицо скрывало холод и расчёт, потому что иначе было невозможно выжить.

С ранних лет моя жизнь была предрешена. Я стала невестой наследника, и, как любая девочка, я поверила в сказку. Его взгляд, его слова — всё это казалось мне вечным. Я жила надеждой, что впереди ждёт только счастье. Но в семнадцать лет сказка закончилась. В мой мир вошла другая, и за считанные мгновения она разрушила всё: мою помолвку, мои мечты, мою веру.

Я боролась. Я пыталась вернуть то, что у меня отняли. Но мир жесток: мою семью обвинили в предательстве. Их убили, а я осталась одна. Это было не просто наказание — это было предупреждение. И вот я — последняя из тех, кто когда-то называл себя счастливой.

Сейчас я лежу на холодном мраморе, белизна которого окрасилась моей кровью. С каждым вдохом воздуха становится меньше, грудь сжимает боль. Перед глазами — тот, кого я любила всем сердцем. Его руки и лицо залиты моей кровью. В его взгляде нет сожаления. Только холод. Когда-то я видела в нём надежду. Теперь — лишь предательство и смерть.

Он что-то говорит, его губы шевелятся, на лице играет ухмылка. Но я не слышу. Шум в голове заглушает слова. И, может быть, это милость богов: его голос — последнее, чего я хотела бы слышать перед смертью.

Рядом — тело того, кто не должен был быть моим союзником. Человек, преданный Империи до фанатизма, вдруг протянул мне руку помощи. Почему — я уже никогда не узнаю. Но даже его сила оказалась ничтожной перед кровавыми руками нового императора. Его сердце остановилось. Моё — скоро замрёт следом.

Я закрываю глаза. Тьма подступает. И всё же в душе вспыхивает огонь. Желание, яростное и отчаянное. Если бы мне только дали второй шанс… Я бы никогда не повторила тех же ошибок. Я бы переписала свою судьбу.

И с последним вздохом я шепчу:

— Я никогда не прощу тебя…

Глава 1

Темнота… Долгий сон без звёзд и света.

И вдруг — слабый свет начинает пробиваться сквозь мрак.

Резко открываю глаза. Яркий свет бьёт прямо в лицо, и мне приходится тут же прикрыть их слабыми руками.

Я умерла? Но почему так ярко?..

Когда зрение привыкает, я осторожно опускаю руки и упираюсь непонимающим взглядом в знакомый потолок. Звёзды… Те самые нарисованные звёзды, что смотрели на меня каждую ночь в детстве, когда я не могла уснуть. Их ещё до моего рождения нарисовала мама, и под их свет она рассказывала мне сказки — красочные истории, где всегда побеждала надежда.

Почему я здесь? Это сон? Или мой личный ад?

Но почему всё вокруг такое живое, настоящее…

Резко сажусь на кровати и осматриваю комнату. Бархатная тумба с фарфоровыми куклами — их стеклянные глаза холодно блестят в солнечных лучах, будто наблюдают за мной. Зеркало во весь рост отражает комнату и рассеивает свет золотыми бликами по стенам. В воздухе стоит запах воска и старых тканей, знакомый с детства, и он бьёт в голову, как память. У двери — проход в гардеробную. Всё… слишком реально и до боли знакомо.

Перед глазами начинают всплывать образы. Сердце сжимается. Я — сломанная кукла на холодном мраморе, залитом моей кровью. Чёрт побери, моей собственной кровью! Я машинально кладу руку на живот. Ни боли, ни разорванной плоти — НИ-ЧЕ-ГО. Как будто всё случившееся было лишь кошмаром.

Но я помню. Слишком ясно, слишком отчётливо.

Пятеро гвардейцев, ворвавшихся в храм. Рыцарь рядом со мной — его голова уже была опущена, руки безжизненно лежали на полу. Он умер, хотя несколько часов назад обещал спасти.

Один из солдат схватил меня за волосы и швырнул к ногам нового Императора. Другой остановился у тела рыцаря и добил его. Кровь потекла алым ручьём к моим ногам. Я хотела закричать, но сильная рука грубо сжала мой подбородок, заставив смотреть в глаза того, кого я ненавидела всей душой.

— Ты правда думала, что сможешь уйти от меня? — произнёс кровавый Император с ухмылкой.

А потом меч вошёл в моё тело. Боль разорвала меня на части. Я упала на пол, слыша его смех, отдающийся эхом в сводах храма.

…И вот я снова здесь.

Скидываю одеяло, встаю. Ноги дрожат, холод пробирает, но я делаю несколько шагов к зеркалу. На меня смотрит моё отражение – но моложе, лет на десять. Сердце болезненно замирает. Я хватаюсь за резную деревянную раму и всматриваюсь внимательнее. Длинные каштановые волосы спадают на плечи. Лицо свежее, кожа светлая, здоровая. Ни синяков, ни ссадин. Никаких следов той израненной и сумасшедшей аристократки, какой я была совсем недавно.

Что это?.. Последняя иллюзия? Галлюцинация перед смертью?

И вдруг — стук в дверь. Я вздрагиваю, сердце уходит в пятки.

— Леди Рия, я вхожу.

Рия… Последний раз так меня называл отец… в тот миг, умирая у меня на руках.

Воспоминания пронзают голову болью. Я хватаюсь за ближайший комод. В глазах темнеет. Слеза предательски скатывается по щеке.

Говорили, что богиня Фэт, вершительница судеб, иногда дарует второй шанс тем, чья жизнь оборвалась слишком несправедливо. Но это были лишь легенды, сказки. Никто не верил. Даже я не верила.

Тогда что же происходит со мной?

Дверь мягко скрипнула, и в комнату вошла девушка с лёгкой улыбкой.

— Сегодня редкий солнечный день для зимы, Химс, видимо, сжалился над нами. Думаю, будет хорошей идеей прогуляться… Что с вами, леди?

Я застыла, не веря своим глазам.

Это она. Моя Элен.

Худенькая, высокая для своего возраста, со светлыми волосами, туго стянутыми в строгий пучок. Этот нелепый пучок всегда казался мне смешным — как будто она пыталась казаться взрослее, чем была. В её глазах светилась привычная забота, а на губах играла лёгкая улыбка. Даже то самое простое платье, которое раздражало меня в детстве, было на ней.

Моя верная тень детства.

— Элен… — прошептала я.

Моя служанка растерянно посмотрела на меня, словно не понимая, что происходит.

— Леди, вы в порядке? Вам приснился плохой сон? Я ведь говорила, что нужно ложиться спать пораньше…

Я не могла оторвать от неё взгляд. Но ведь… она умерла. Я видела её смерть своими глазами.

Если я вижу её… значит и они тут?

Схватив юбки, я резко обогнула Элен и выскользнула в коридор. Я должна убедиться, что всё это не иллюзия. Мчусь по коридорам босиком, в одной ночной рубашке.

Коридор встретил меня холодом каменного пола, от которого обжигало босые ступни. На стенах висели старинные портреты предков рода — их строгие, суровые глаза будто оживали и следили за каждым моим движением. Между ними тянулись тяжёлые гобелены с гербами, мерно колыхавшиеся от лёгкого сквозняка. В воздухе витал запах хвои и смолы — в каминах горели свежие дрова, согревая дом.

Я бежала, сердце колотилось так, будто готово вырваться наружу. Каждый угол, каждая ваза на своих местах — всё было именно так, как в моём детстве. Я почти чувствовала себя снова ребёнком, босиком бегущим по тем же коридорам, где стены знали все мои тайны.

Я остановилась только у больших дверей, ведущих в гостиную. Деревянные створки возвышались надо мной, украшенные резьбой в виде цветов и виноградных лоз. Сколько раз я проходила через них? Тысячи? Но сейчас они казались чужими и пугающе огромными.

И вдруг — смех.

Лёгкий, звонкий, такой знакомый. Смех моего брата.

Мир словно ударил меня в грудь. Когда-то этот звук наполнял наш дом радостью, прогонял ночные страхи и напоминал, что я не одна. А потом он исчез. Оборвался в один миг вместе с его жизнью.

И вот теперь — он снова здесь. Такой живой, тёплый, будто никакого прошлого не было. Но для меня этот смех был не только радостью, а и болью: он резал душу, как нож, потому что я знала, чем он закончится.

«Странно, как один и тот же звук может быть для одних мелодией счастья, а для других — эхом смерти.»

Рука легла на тяжёлую бронзовую ручку. Я знала: за этой дверью — невозможное.

Я толкнула створки, и свет ударил мне в глаза.

Передо мной открылась гостиная — солнечная, тёплая, полная жизни. И они были здесь. Все они. Моя семья.

Первым я увидела брата. Он поднялся с дивана, улыбаясь. Серые глаза светились мягким светом, а каштановые волосы играли в солнечных лучах.

— Рия, ты уже проснулась? Я не хотел тебя будить, — сказал он с той самой беззаботной нежностью.

Я бросилась к нему, сжимая в объятиях так крепко, словно боялась, что он растворится в воздухе. Его тело было живым, тёплым, настоящим.

Он удивлённо смеялся, гладил меня по плечу и обнимал в ответ.

— Ты чего, маленькая? — сказал он с теплотой.

Я плакала и смеялась одновременно. Мой брат. Мой свет. Мой единственный.

И я поклялась: на этот раз я не позволю тьме забрать его.

— Что тут происходит?! — раздался тяжёлый, властный голос.

Отец. Канцлер Империи. Высокий, статный, властный. В его стальных глазах была решимость, которая могла согнуть любого.

И всё же я знала: глубоко внутри он всегда был другим. Тот, кто однажды, умирая у меня на руках, признался в любви к дочери.

— Рия, детка, ты хорошо себя чувствуешь?

И тогда я увидела её. Мать. Рыжие кудри сияли в солнечном свете, изумрудные глаза светились теплом. Она стояла живая, сияющая, сильная. Не бледная и умирающая, какой я помнила её в последний раз, а настоящая.

— Ма… ма… матушка… — вырвалось у меня.

Колени подгибаются, я падаю перед ней.

— Простите меня…

В памяти одна за другой вставали сцены моей злости. Крики. Ругательства. Разбитая ваза. Я ненавидела её за то, что она заняла место матери, и не понимала, что именно она была светом в нашем доме.

И вдруг её ладонь коснулась моего лица. Тёплая, мягкая, родная.

— Ариана, всё хорошо, — сказала она с улыбкой.

Я всхлипывала, сжимая её пальцы, и понимала: она простила меня ещё тогда, много лет назад. Нужно было лишь мне научиться простить саму себя.

«Иногда прощение — это не милость, дарованная другому. Это ключ, что открывает нам самим дверь к новой жизни.»

И в этой боли рождалась клятва.

Я получила второй шанс.

И больше не позволю прошлому повториться.

Теперь я – Ариана Дея ле Сайрес.

И я защищу свою семью. Даже если ради этого придётся идти против всей Империи.

Глава 2

Поместье рода Сайрес возвышалось на высоком холме, словно страж, оберегающий покой своей земли. Башни из серого камня упирались в зимнее небо, а стены дышали древностью и силой, будто сама земля держала их веками. Казалось, в каждом камне, в каждом витражном окне и в каждом скрипе ворот звучали голоса предков — тех, кто когда-то построил этот дом и оставил нам свою честь и клятвы.

Внутри царила особая тишина, наполненная дыханием прошлого. Длинные коридоры были украшены гобеленами, изображавшими сцены древних побед и гербы союзных домов. Высокие окна впускали холодный солнечный свет, который ложился золотыми пятнами на мраморные полы. В воздухе стоял запах воска, хвойных дров из каминов и старинных книг, привезённых со всего континента в нашу библиотеку.

Большой зал был сердцем поместья. Там, над камином, висел герб семьи: щит, разделённый на две половины. На одной — золотой феникс с расправленными крыльями, восстающий из пламени, на другой — белая лилия, сияющая на изумрудном фоне. Под ним начертан девиз: «Свет и Тень — едины в сердце».

В детстве я считала эти слова пустой формальностью, украшением для гостей. Но теперь они казались пророчеством. Феникс — символ возрождения, новой жизни из пепла, лилия — знак чистоты и преданности. Таков был наш род: гордый и светлый, но готовый сгореть ради возрождения. А для меня эта эмблема стала напоминанием, что второй шанс — не случайность, а испытание.

Сады за окнами спали под снегом, но даже зимой в них чувствовался порядок и величие. Старые липы, высаженные первым герцогом Сайресом, стояли в ряд, словно молчаливые стражи. Фонтан, замёрзший до весны, сверкал, отражая лучи холодного солнца. В этом доме всё напоминало о корнях и о том, что мы — часть чего-то большего, чем одна жизнь.

И вот в этих стенах, среди этого величия и тишины, я открыла глаза и поняла: мне дан второй шанс.

Мне был дан второй шанс. В этой жизни я обязательно должна изменить своё будущее и сделать всё возможное, чтобы предотвратить трагедию, в которой потеряла всю семью.

Сейчас идёт 1741 год, мне не так давно исполнилось десять лет. Летоисчисление в нашей Империи начинается с момента, когда наши предки впервые вступили на этот континент и решили основать здесь своё первое государство.

В «прошлой» жизни я умерла в 1751 году. Тот год был одним из самых холодных в Империи Рекруа. У меня ровно десять лет, чтобы кардинально изменить свою судьбу.

Империя Рекруа имеет большую историю, ей насчитывается больше девятисот лет. Она была основана князем, который решил создать своё государство и начал завоёвывать новые земли. Сейчас ею правит тридцать девятый император, Наталеон Атенасис де Рекруа ва лю Периньон. Тот самый, который уничтожил весь мой род.

Первое, что я решила сделать, — это наладить отношения со своими родными. Хочу, чтобы хотя бы в этой жизни мы стали настоящей семьёй, какой были до смерти моей родной матери.

Мой отец — Герцог Шеон Аделар де Тальмон ла Сайрес, главный помощник и «друг» нашего нынешнего императора. Благодаря многочисленной поддержке и уважению среди знати, он занимает должность канцлера Рекруа, нашей обширной и прекрасной империи.

В прошлый раз мы с отцом упустили шанс побыть полноценной семьёй, и это была полностью моя вина. Он любил и заботился обо мне так, как умел. Но, к сожалению, мы очень редко общались и уделяли друг другу мало времени. У нас даже не было общих тем, чтобы поговорить. Поэтому, когда мы с отцом были вместе, мы либо молчали, либо вели разговор о дворце. Это была единственная тема, о которой мы могли говорить. Но перед своей смертью, держа мои руки в своих слабых ладонях, он твердил, что очень любит меня и всегда желал мне самого лучшего.

В его смерти и других бедах я винила только императора. Никак не могла поверить, что человек, которого любила больше всех, предал и так поступил со мной.

Со своим братом, маркизом Клодом Тео де Бирно ла Сайресом, я находилась в хороших отношениях до моего одиннадцатого дня рождения. После они стали натянутыми. Мы могли мирно разговаривать, а через пару минут ругаться во всю. После его смерти я много думала о нас. Всё могло быть по-другому, если бы я вела себя иначе: не цеплялась, не ругалась, а была хорошей младшей сестрой. Ведь до того, как нашей мамы не стало, мы были дружны.

Я помню его маленькие жесты заботы. Мне было всего четыре, когда заболели зубы, и доктор запретил сладости. Тогда только Клод приносил мне конфеты тайком, стоял у двери на страже, пока я их ела, — словно маленький рыцарь, готовый защищать меня от родительского гнева.

В момент смерти ему исполнилось всего лишь двадцать три года. Мы родились с разницей в пять лет. Молодой, всё ещё не повидавший мир, он так хотел жить. Каждый новый день для него был хорошим, кажется, что в нашей семье он был самым спокойным и плыл по течению своей жизни… очень короткой, к сожалению.

Многие мои знакомые подруги считали его красивым и даже были тайно влюблены в него. И я согласна с ними — он у меня ещё тот похититель дамских сердец. До самого последнего вздоха брат любил только одного человека, но так и не признался ей, не успел.

С матушкой… Мне трудно думать о ней. Наши с ней отношения не заладились с самого её прихода в наш дом. Я ужасно ревновала отца и просто не могла поверить, что он мог полюбить кого-то, особенно это чудо с веснушками. Но теперь, если посмотреть под другим ракурсом, можно понять, что мой папа решил снова полюбить и быть любимым. Хоть они и не показывали своей привязанности, но если присмотреться, то можно было заметить их переглядки, случайные касания рук и улыбки. Почему я этого не видела раньше? Верно, я просто не хотела этого замечать. Глупая девчонка.

Теперь, зная, кто отвернётся от меня, а кто протянет руку помощи в будущем, я должна предотвратить всё. Больше не позволю завладеть моим сердцем кронпринцу Мэвелу, сыну нынешнего императора. Ему лучше держаться как можно дальше от меня. Если всё же встретимся, то боюсь, не смогу ручаться за сохранность его высочества.

Отец всегда был против моей влюблённости в Мэвела. Мы порой сильно ссорились по этому поводу. Папа считал принца ребёнком, не желающим взрослеть и недостойным для того, чтобы составить мне хорошую партию. Если бы я только прислушалась к его словам вовремя, тогда, возможно, всё было бы по-другому…

— Аарон прибудет через пару дней, необходимо подготовить ему его комнату.

Услышав имя человека, который оборвал жизнь половине здесь присутствующих, я выронила чашку чая. Хрупкий фарфор раскололся о мраморный пол, и звон эхом разнёсся по залу, заставив даже пламя в камине дрогнуть.

В гостиной повисла тишина. Лишь потрескивали поленья в очаге, да часы на стене отсчитывали секунды, как удары сердца. Все взгляды обратились на меня. В этой тишине я слышала, как гулко бьётся моё собственное сердце. Руки задрожали, и я спрятала их под складками платья.

Аарон… Совсем забыла, что он всегда приезжал в это время года, как дорогой гость семьи. Когда-то я не обращала на него внимания — у меня были свои заботы, свои иллюзии. Но теперь одно лишь упоминание его имени заставляло стены словно холодеть. Даже герб с фениксом и лилией, висящий над камином, казался чужим и суровым.

Отец всегда относился к нему с уважением и теплом, словно видел в нём больше, чем юного сына пограничного графа. Брат же… он доверял Аарону, как брату. Они смеялись в этих самых залах, делили хлеб и секреты. Они стали почти неразлучны.

А в будущем он вонзит меч в моего брата.

Аарон Оуэн. Сейчас он всего лишь мальчишка, пятнадцатилетний юноша, такой же, как Клод. Но я помню его будущее. Помню холод в его глазах и кровь на его руках. Помню, как стены нашего дома пропитались криками и предательством.

Он станет героем войны. Главнокомандующим. Человеком, чьё имя будут произносить с почтением даже те, кто ненавидит его. Монстром в глазах врагов и теми же руками — убийцей моей семьи.

Я прекрасно помню, как, окончив Военную Академию в семнадцать, он отправился на войну и вернулся героем. В двадцать один — самый молодой рыцарь Империи, поднятый отцом в ранг командира. А в двадцать три он собственными руками убьёт своего лучшего друга. Убьёт Клода. Убьёт всех… кроме меня.

— Ариана! — воскликнул отец, вставая со своего кресла.

— Дорогой, — тихо остановила его матушка, положив руку ему на плечо.

Она же первой присела рядом со мной, накрыла мои дрожащие руки своими ладонями. Её прикосновение было тёплым, и в груди защемило — как же давно я лишилась этого тепла в прошлой жизни.

Служанки тут же прибежали, быстро собрали осколки и вышли, оставив нас в тревожном молчании.

— Может, вызвать тебе доктора? — отец снова сел, протёр лицо рукой и посмотрел на меня. — Ты ведёшь себя странно в последнее время. Не обожглась?

— Нет, отец, — прошептала я, опуская голову.

Я сидела сбоку от него, на маленьком диванчике, где могли поместиться лишь двое. Клод напротив пристально наблюдал за мной, готовый было подняться, но матушка опередила его.

— Так, о чём я? — отец вздохнул. — Да, Аарон. Он прибудет через пару дней и останется у нас до вашего возвращения в Академию, Клод.

Верно. Клод и Аарон. Лучшие друзья. Близкие, как братья. А в будущем именно его рука станет для моего брата последней.

Я чувствовала, как внутри всё горит от ненависти. Феникс на гербе словно оживал и шептал мне: «Смотри внимательно. Из пепла рождается сила».

Я встала, поклонилась:

— Думаю, мне нужно отдохнуть. Прошу простить, отец, брат, матушка.

Отец кивнул.

Я вышла из гостиной. Коридор встретил меня холодом каменных плит и тенью старых портретов предков. Их суровые глаза словно следили за каждым моим шагом. Вдоль стены колыхались тяжёлые гобелены, и казалось, будто сама ткань хранит в себе крики и молитвы прошлого.

Я прошла мимо библиотеки. Тяжёлые дубовые двери были приоткрыты, и оттуда доносился запах старых книг, сухих чернил и дыма свечей. Сколько раз я пряталась здесь в детстве, перелистывая сказки и древние хроники, пока брат высмеивал меня за «глупые мечты». В этой библиотеке я впервые узнала легенду о богине Фэт, которая может переписывать судьбы. Тогда я смеялась, не веря в сказки. А теперь… теперь я сама стала их частью.

Через галерею я вышла в сад. Зимой он был тих и строг. Ветви лип, посаженных первым герцогом Сайресом, были укрыты снегом, словно белыми плащами. Статуи, изображающие предков, застыли в вечной тишине, но в их каменных лицах чувствовалась сила. Я провела рукой по холодному плечу статуи и подумала: «Вы все смотрите на меня. Что скажете? Что ждёте от меня?»

Башни поместья возвышались надо мной, устремляясь в серое небо. Когда я была ребёнком, мне казалось, что они касаются облаков. Отец говорил, что башни символизируют стойкость рода: можно поджечь стены, разрушить крыши, но башни будут стоять до конца. Я подняла голову и прошептала: «Я буду вашей башней. Я выдержу».

И только после этого мои ноги сами привели меня к озеру.

***

Время шло медленно. Каждое утро я просыпалась и всё ещё находила себя здесь, в своей комнате. Это был не сон. Это была реальность. Мой второй шанс.

Я сбежала от суеты, от Элен, от забот — и вышла к замёрзшему озеру неподалёку от поместья. Его гладкая поверхность сверкала на солнце, покрытая снежным ковром. Мне запрещали ступать на лёд, но я всё же шла, придерживая юбку.

Когда-то сюда водила меня мама. В тех далёких воспоминаниях она держала меня за руку и рассказывала легенду… я уже не помнила слов, только её голос и тепло ладони.

Сейчас озеро казалось символом моего пути. Лёд трещал под ногами, как предупреждение: всё хрупко. Всё может оборваться в любой миг.

У меня много врагов. Но главные — трое. Первый появится, когда мне исполнится семнадцать. Второй и третий уже рядом.

Аарон — всего лишь марионетка. Но и марионетка способна убивать.

Я смотрела на белое небо и сжимала кулаки. Внутри меня загоралась клятва, жаркая и безжалостная, как огонь феникса.

Я отомщу за каждый день ада. За каждую каплю крови. За каждую тень предательства.

Око за око.

Глава 3

— Рия, ты тоже пришла встретить Аарона? — удивлённо спросил брат, увидев, как я спускаюсь по лестнице.

— Да. Подумала, что мне пора познакомиться с человеком, который проводит в моём доме больше времени, чем я сама, — подшучивая, я подошла ближе к Клоду и встала рядом с ним.

— Правильное решение, — произнёс отец.

Он стоял неподалёку, сцепив руки за спиной. Его высокий силуэт был чётко очерчен на фоне арки, ведущей к аллее, по которой должен был подъехать гость. Отец, как всегда, держался прямо и уверенно, будто сам каменный фундамент этого поместья.

— Да, отец, — тихо ответила я.

Мы втроём ждали приезда Аарона Оуэна у парадного входа. Снег мягко искрился под ногами, холодный ветер доносил запах хвои из аллеи, ведущей к воротам. Вообще его могли встретить и слуги, а мы спустились бы позже. Но отец относился к сыну давнего друга с особым почтением и каждый раз находил время, чтобы встретить его лично.

За всю свою жизнь я ни разу не выказывала такого почтения Аарону. Мы познакомились лишь на моё совершеннолетие, несмотря на то, что он уже много лет был лучшим другом моего брата. Познакомил меня с ним сам кронпринц, расхваливая молодого рыцаря.

Я до сих пор помню то первое впечатление. Тогда он уже возвышался надо мной почти на две головы. С моим ростом я доходила ему лишь до груди. Его волосы были чёрные, как смоль, а смуглая кожа резко выделялась на фоне бледных и оливковых тонов знати Рекруа. Высшее общество смотрело на него с подозрением, но вслух никто не осмеливался осудить — слишком холодным и устрашающим был его взгляд голубых глаз.

А шрам… длинный, пересекающий лицо, словно метка судьбы. Многие отворачивались, чтобы не смотреть. Даже я. Даже у меня внутри тогда всё холодело, когда я встречала его глаза.

Помню наше первое знакомство. Я протянула дрожащую руку. Он её принял, не по-рыцарски сильно сжал и поцеловал, глядя прямо мне в глаза. От этого прикосновения я вся передёрнулась. По коже пробежал холодок, и мне хотелось лишь одного — скорее отдёрнуть руку, вымыть её и стереть любой след того момента.

Интересно… каким будет наше новое знакомство? Ведь сейчас мы оба ещё дети. Всё должно быть иначе… но сердце сжималось от страха и отвращения.

Я задумалась так глубоко, что не сразу заметила всадников, въезжавших на аллею. Когда осознала, что увижу того, кто однажды обрушил на меня целый мир боли, меня передёрнуло.

Когда всадники спешились, я непроизвольно схватилась за рукав Клода. Воспоминания нахлынули: в прошлой жизни я смотрела из окна второго этажа, как Аарон прибыл в сопровождении рыцарей. Первым к нему вышел брат — с распростёртыми руками, с улыбкой, с доверием. И тогда… сталь вошла в его сердце. Всё было так быстро, что я не успела закричать.

В ушах что-то затрещало. Перед глазами поплыло. Последнее, что я успела увидеть — один из всадников снял капюшон и, улыбаясь, направился к нам. Этого было достаточно. Я потеряла сознание.

***

Упала… прямо перед ним. Какой стыд. Как я могла потерять сознание перед каким-то мальчишкой?! Видимо, переволновалась. Другого объяснения не было.

Очнулась я через несколько часов, когда за окнами уже стемнело. Рядом сидела матушка, а за её спиной стояла Элен. Они убедились, что со мной всё в порядке, и оставили меня отдыхать.

Я же долго сидела на кровати, сжимая простыни в руках, и не могла прийти к единому решению. Под одной крышей со мной сейчас находился монстр, который через несколько лет будет рубить и потрошить людей, и никто не сможет ему противостоять. Пусть я и не умерла от его рук, но он забрал самое дорогое, что у меня было. Семью. Любовь. Дом. Всё.

Поэтому мне хотелось только одного — отомстить ему.

***

Я стою в полутёмной комнате и смотрю на спящего ребёнка — на этого мягкого, беспомощного мальчишку с растрёпанными кудрями. Сердце колотится так громко, что боюсь, он проснётся от моего дыхания. Рука дрожит, нож холодит ладонь. В голове — прошлое: мраморный пол, кровь, крик, смерть семьи. Там, в той памяти, он держал в руках меч. Там он был палачом. Там он — причина моего одиночества.

Но сейчас он только ребёнок. Глаза закрыты, ресницы отбрасывают тень на щёку, губы чуть приоткрыты — и в них нет ни злобы, ни хитрости, только сон. Как можно превратить этот образ в картину крови, которой я кормила свои ночи? Как можно вот так, одним движением, вычеркнуть из мира человека, который мне ещё не причинил зла?

Я приговариваю его в мыслях миллионом способов. Я считаю: одно движение — и спасены будут все, кто должен был умереть. Я повторяю себе, что это акт милосердия; что если не я, то кто? Если я позволю ему вырасти, он станет монстром снова. Я вижу его руками, запачканными в чужой крови, и я хочу отомстить — жажда мести горит во мне ярче, чем страх.

Но другая мысль вонзает нож в мою правоту: если я убью ребёнка, уже не будет разницы между мной и теми, кто отобрал у меня всё. Я стану тем, за что ненавижу императора — холодной машиной, готовой расчистить путь топором. Клод, отец… что они скажут? Сможет ли брат простить меня, если узнает, что я вырезала друга его детства ради страха? Смогу ли я сама смотреть себе в глаза?

И ещё — почему я уверена, что он не может измениться? Разве судьба неизбежна? Может, тот, кого я видела с мечом, был не только продуктом собственной воли, но и осколком мира, который сломал его. Может, если я позволю этому мальчику жить, у меня появится шанс разглядеть в нём другую дорогу. Или это самообман — слабость, за которую потом придётся платить кровью?

Я вижу перед собой две женщины: та, что готова убить — холодная, расчётливая, безжалостная; и та, что боится стать убийцей — дрожащая, с разбитым сердцем и надеждой, что месть не единственный путь. Обе правы, обе лгут.

Я кладут нож на подушку и отступаю. Не потому что я добра, а потому что боюсь той неотвратимой пустоты, что оставит во мне убийство. Но и это отступление — не победа. Оно лишь отсрочка. Каждый раз, когда я буду видеть его смех или слышать его шаги рядом с Клодом, в груди будет рваться та же война: убить сейчас — или ждать, чтобы убить потом, когда оправдания исчезнут и ответственность будет не суммой мгновений, а чистой кровью на моих руках.

Кому будет легче жить после этого — мне или тем, кого я отомщу? Я не знаю. И, может быть, в этом и есть моя кара: жить с выбором, который гложет меня каждый день. Пока он спит, я наблюдаю. Пока он жив, я готовлюсь — не знаю к чему.

***

На следующий день я сидела в оранжерее. Белый столик на двоих был накрыт скатертью, в центре стояла ваза с пышными пионами. Хоть за окнами властвовала зима, здесь царила вечная весна: цветы цвели, деревья зеленели, воздух наполнял аромат свежести и влаги.

Я смотрела на пустой стул напротив. Раньше я пряталась в этой оранжерее от Клода, бегала по дорожкам, падала в искусственное озеро. Сейчас же это место стало единственным уголком, где можно было дышать.

Но мысль не давала покоя: а вдруг всё это сон? Если я закрою глаза, проснусь ли я в холодном дворце, среди крови и камня?

— Леди? — голос Элен вырвал меня из мыслей.

Я дёрнула скатерть, и чайник опрокинулся. Фарфор разбился, горячая вода обожгла руки.

— О, боги! — воскликнула Элен, подбегая. — Что с вами в последнее время?!

Только Элен могла так отчитывать меня. Она была рядом со мной с детства. Ей можно было позволить всё.

Вбежал Клод, а следом и Аарон.

— Ты не поранилась? — брат схватил меня за плечи и посмотрел на ладони. Его глаза были полны тревоги. — Что с тобой в последнее время?

Эти слова я слышала уже не раз. Но даже я сама не знала ответа.

Элен пробормотала:

— Думаю, всё из-за кошмаров. Она совсем не высыпается.

Она была права. И виновник моих страданий стоял в стороне, опершись о стену. Его взгляд прожигал меня насквозь.

— Ты права, Элен, — Клод помог мне пройти мимо осколков и склонился над моими ладонями. — Аарон, найди Альфреда. Пусть вызовет доктора.

Аарон кивнул и вышел. И только тогда я смогла вздохнуть.

Я знала одно: я не убила его этой ночью. Но это не значит, что я простила.

Рано или поздно я узнаю, кто скрывается под маской хладнокровного рыцаря. Кто такой Аарон Кей де Валентайн ла Оуэн, которого назовут палачом.

И тогда… я отомщу.

Глава 4

Столовая утопала в золотистом свете свечей. Длинный дубовый стол, покрытый белоснежной скатертью, был уставлен серебряными приборами и тонким фарфором, на котором играли отблески огня из камина. Высокие окна скрывали тяжёлые бархатные шторы тёмно-зелёного цвета, и лишь слабый холодный сквозняк напоминал о зиме за стенами. В воздухе витал запах пряных трав и свежезажаренного мяса, смешанный с еле уловимым ароматом воска.

Я сидела сбоку от отца, чуть в стороне, и смотрела, как он привычно, без лишних движений, нарезает бифштекс. Его фигура, освещённая пламенем свечей, казалась монументальной, а серые глаза, устремлённые в тарелку, напоминали пасмурное небо, готовое разразиться грозой.

— Ты следуешь советам доктора Симона? — спросил он, не поднимая взгляда.

Его голос был ровным, но я всегда чувствовала за этой сдержанностью силу и тяжесть камня.

— Да, отец, — ответила я, откладывая нож и вилку.

Доктор Симон, наш семейный врач, приходил ко мне шесть дней назад. Для меня он всё тот же весёлый старичок с пенсне, который в детстве рассказывал сказки под видом лекарских наставлений.

— Теперь ты высыпаешься?

— Мне стало лучше.

Я не солгала. Но и правды не сказала. Ночами меня всё ещё мучают кошмары, и лишь днём, когда поместье оживает — голоса слуг разносятся по коридорам, звон посуды доносится с кухни, и даже старые стены словно дышат — только тогда я чувствую себя в безопасности. Тьма же остаётся моим врагом.

Моё настроение стало ровнее, но это — лишь видимость. Я натянула сдержанную улыбку и опустила руки на колени, сильно сжав их, так что ногти впились в ткань платья.

Я бросила короткий взгляд на Аарона. Он сидел напротив, не выказывая ни эмоций, ни интереса, молча ужиная. Будущий рыцарь делал вид, будто его здесь нет. Между нами стояла стена молчания, которая тянулась уже неделю.

— Отец, как прошло последнее собрание в сенате? — неожиданно спросил Клод.

Вопрос, как всегда, прозвучал вовремя. Взгляд отца переключился на сына, и напряжение, давившее на меня, немного рассеялось.

Я перевела дыхание, но тут же столкнулась с глазами Аарона. Его взгляд был не таким, как в моих воспоминаниях. Там он был холодным, обжигающим, способным заставить сердце сжаться от страха. Сейчас же он смотрел с любопытством, даже с лёгким недоумением, будто видел меня впервые.

И эти глаза… они сверкали синими искрами, как море под солнцем. Я не могла отвести взгляд, а сердце почему-то сбилось с привычного ритма.

«Какими они были тогда, Рия?» — спросила я саму себя. Но память не спешила давать ответ.

Доктор Симон говорил мне думать о прекрасном. Может быть, именно поэтому я увидела красоту там, где должна была видеть лишь кровь? Но разве убийца достоин красоты?

Я резко отвела взгляд, стараясь заглушить мысли, и обратилась к матери:

— Как прошла ваша поездка, матушка?

— Ох, прекрасно! — оживлённо ответила она, её улыбка озарила зал ярче свечей. — Жаль, что ты не смогла поехать со мной. Там были все твои подруги.

Подруги… Сколько фальши скрывалось за этим словом. В лицо они льстили мне, а за спиной — обсуждали. В прошлом я считала их частью своей жизни, а когда стала «Дочерью изменника», узнала истинные лица.

Я сжала зубы, но натянула любезную улыбку:

— Ничего страшного. Я ещё встречусь с ними.

Да, встречусь. Но уже не как раньше.

В этот момент серебряные приборы тихо позвякивали, огонь в камине трещал, и казалось, будто весь дом слушает наш разговор. Я же сидела прямо, сдерживая дыхание, и клялась самой себе: никто больше не увидит моей слабости.

***

После ужина мы вышли из столовой. В коридорах поместья царила полумгла — факелы в канделябрах освещали лишь часть пространства, оставляя углы в тени. Высокие окна были плотно закрыты тяжёлыми шторами, и лишь редкий сквозняк заставлял пламя дрожать, отбрасывая по стенам призрачные тени.

Я уже направлялась в сторону своих покоев, когда услышала позади:

— Ри-ри!

Это прозвище… так давно забытое, детское. Я резко остановилась и обернулась. По коридору ко мне шёл Клод, а рядом с ним — Аарон.

— Ты сказала отцу, что тебе лучше, — произнёс брат, остановившись напротив.

— Да, всё хорошо, — кивнула я.

Клод улыбнулся и взял мои забинтованные ладони в свои. Его прикосновение было тёплым, родным, и я ощутила, как в груди защемило от вины.

— Я хотел познакомить тебя с Аароном. В прошлый раз не получилось, но теперь, когда ты чувствуешь себя лучше, это самое время.

Я медленно перевела взгляд на Аарона. Он стоял неловко, словно пытался слиться со стеной. Его фигура была высокой, но скованной, руки спрятаны за спину. Он смотрел в пол, будто надеялся стать невидимым.

— Рия, это мой друг — Аарон Кей ла Оуэн, будущий граф Валентайн. Возможно, ты его помнишь. Мы играли вместе в детстве, — сказал Клод с лёгкой улыбкой.

Играли? Я не помнила. Ни одного воспоминания, будто его кто-то вырезал из моей памяти. Это было странно. Я помнила каждую деталь из детства — запах маминого платья, смех брата, холод каменного пола под босыми ногами… но не его.

Аарон подошёл ближе. Его шаги тихо отдавались эхом по каменным плитам пола. Наклонив голову, он тихо произнёс:

— Мне приятно познакомиться с вами, леди Сайрес.

Его голос был хрипловатым, но мягким. Я ожидала холода, но услышала простую вежливость. И улыбка — первая, которую я увидела за две мои жизни, — была сдержанной, но не пугающей.

— Взаимно, лорд Оуэн, — ответила я, стараясь скрыть смятение.

Мой брат радостно кивнул, но я поспешила:

— Прошу меня простить. Немного устала. Спокойной ночи.

Клод сжал мою руку и тепло улыбнулся:

— Сладких снов, малышка. Элен, проводи её и проследи, чтобы с ней ничего не случилось.

— Да, молодой господин, — ответила Элен, появившись из тени, где всё это время молча ждала.

Я повернулась к лестнице, ведущей на верхние этажи. Ступени из белого мрамора блестели в свете факелов, ковровая дорожка смягчала шаги. Я шла, стараясь не оборачиваться, когда вдруг услышала за спиной:

— Спокойной ночи.

Я запнулась о собственный подол и едва не упала, но удержала равновесие. Сердце забилось чаще.

Это сказал он. Аарон.

Я сжала кулаки, выпрямила спину и продолжила путь, словно ничего не произошло. Но внутри всё перевернулось.

***

Я послушно села на кровать, но стоило за дверью стихнуть шагам Элен, как тут же поднялась. Спать я всё равно не собиралась.

Комната встретила меня тишиной и мягким светом десятков светильников. Их тусклое свечение отражалось в хрустале и позолоченных узорах, разгоняя мрак по углам. Я не могла спать в темноте — тьма стала для меня ловушкой. Теперь свет был моей единственной защитой.

Подойдя к высоким окнам, я чуть отодвинула тяжёлые портьеры. За стеклом бушевал ветер, гоняя снежную пыль. Голые деревья в саду качались, словно чьи-то руки пытались достучаться до неба. Внизу, в зимнем саду, темнела беседка. Летом там всё утопало в зелени: цветы, журчащий фонтан, пение птиц. Я проводила там чаепития с «подругами», которые расхваливали моё платье и улыбались — а за спиной сплетничали. Как же я тогда была наивна.

Я коснулась ладонью холодного стекла. Сад за окном казался чужим, как и весь мир вокруг. В прошлой жизни он был свидетелем моего тщеславия, моей слепоты. Теперь он молча напоминал: всё проходит. Всё изменяется. Даже самые крепкие стены могут стать пустыми руинами.

Голова болела от недосыпа. Но сон не приходил. Я смотрела на мрак за окном и думала.

О прошлом. О будущем. О том, что судьба дала мне второй шанс.

Что ждёт меня впереди? Снова предательство? Снова кровь? Или у меня есть сила изменить всё?

Я сжала маленькие ладони в кулаки, забыв про ожоги и мазь, и подняла голову так, как училась ещё в детстве — прямо, с достоинством. Я делала это сотни раз на балах, перед толпой завистников и врагов, жаждущих увидеть моё падение. Но сейчас я знала: я не дам им такой возможности.

Лучше умереть, чем показать кому-то свою слабость. Никогда и ни перед кем.

Я дала себе обещание. И сдержу его.

Глава 5

— Леди Ариана Дея ле Сайрес, прибыла! — громко возвестил лакей, распахнув двустворчатые двери, и его голос, как колокольный звон, разнесся по залу, возвещая всем о моём прибытии.

Я остановилась в проёме, словно статуя. Казалось, что даже дыхание стало тяжёлым, а воздух, которым я дышала, пропитался тяжестью чужих взглядов и давлением ожиданий. Желания входить внутрь не было. Вообще. Но выбора у меня не оставалось. По красной ковровой дорожке быстро шёл отец — величественный и строгий, словно сама скала.

Я натянула улыбку, почти болезненно натянутую, и, стараясь не выдать дрожи в руках, сделала шаг ему навстречу.

— Уже прибыла? Как раз вовремя, — произнёс он сухо и, окинув меня внимательным взглядом с головы до ног, проверил, всё ли соответствует статусу его дочери. Только удостоверившись, что я выгляжу безупречно, он едва заметно кивнул. — Пойдём. Император ждёт тебя.

Верно… Император ждёт.

***

После семейного ужина, проходящего каждый вечер в нашем доме, отец впервые за полтора месяца вызвал меня к себе в кабинет. От волнения сердце билось так сильно, что я едва различала шаги по ковру. Это была первая встреча с ним с глазу на глаз за всё время моего пребывания здесь.

Боялась ли я его? Нет. Возможно, когда-то давно — да. В те далёкие времена, когда я была ещё наивным ребёнком и казалось, что отец — это горный великан, суровый и всесильный. Но теперь я боялась не его, а того, что он может сказать.

Получив разрешение, я вошла и остановилась у двери, вглядываясь в знакомое и всё же чужое пространство. Стол у окна — всё так же завален бумагами. Слева — личная библиотека отца, строгие тома в кожаных переплётах. Справа — камин, в котором ещё недавно пылал огонь, а теперь угли были бережно затушены. Над камином — картина: наша семья. Я, Клод, отец и матушка.

— Присаживайся, Ариана, — мягко, но властно сказал отец, его голос прозвучал низким баритоном, в котором таилась железная сила.

Только для него я всегда была Арианой. Не Рия, не Ри-ри. Даже в самые редкие минуты нежности он не позволял себе уменьшительных имён. Лишь однажды — на смертном одре — я услышала от него «Рия». Но то было в другой жизни.

Я послушно села на диван, поправив складки платья, словно это могло скрыть моё внутреннее волнение.

— Ты больше месяца не посещала императорский дворец, — заговорил отец, и его слова, как удар молота, упали на меня.

Я невольно сжала руки в кулаки. Конечно, я ждала этого разговора, но в глубине души надеялась… на чудо.

— Император каждый раз при встрече спрашивает о тебе, — продолжил он, не удостоив меня даже взглядом, будто разговаривал с пустотой. — Я говорил, что ты больна. Но это не может продолжаться. Ты будущая мать народа.

Будущая мать народа… Звучит как приговор.

Дворец, куда он приказывает мне вернуться, был для меня не домом, а темницей. Золотая клетка, где меня лишили всего: свободы, достоинства, права на счастье. Два года ада, два года бесправного существования, а после — смерть.

«Интересно… хоть кто-то тогда оплакал меня?» — пронеслась в голове горькая мысль.

— Ариана! — голос отца резанул по ушам. Я вздрогнула. Его серые глаза, холодные, как грозовое небо, смотрели на меня с упрёком. — Ты вообще слушаешь, что я говорю? Прекрати витать в облаках!

— Простите, отец, — тихо ответила я.

Я обязана быть сильнее. Не ребёнком, не наивной девочкой, бегавшей за принцем. В этом теле десятилетней я должна думать как женщина, пережившая предательство и смерть.

— Я не люблю повторять, — сказал отец жёстко. — Будь благодарна богине Фелисити, что ты моя дочь. Иначе ты бы не сидела здесь.

— Да, отец.

— Завтра ты посетишь дворец, — подвёл он итог, не оставив мне выбора.

Я молчала. Но в груди клокотал протест.

— Могу ли я сказать кое-что, отец? — набравшись смелости, я встретила его взгляд прямо.

Он снял очки, устало потер переносицу, а затем снова посмотрел на меня.

— Говори.

— Разорвите мою помолвку с кронпринцем.

В комнате повисла тишина. Глаза отца прищурились, и впервые за долгое время я увидела в них удивление.

— Я недостойна трона, — твёрдо сказала я, сжимая ткань платья. — Такая, как я, не сможет завоевать любовь народа.

Вернее — я не хочу быть связана с убийцей. Пусть лучше я буду одинокой до конца жизни, чем ещё раз окажусь игрушкой в руках королевской семьи.

Я знала: когда-то отец возражал против этой помолвки. Но я настояла. Я, ослеплённая глупой детской любовью. Теперь настало время исправить ошибку.

— Прошу прощения, отец. Я должна была понять это раньше. Но меня ослепила власть. Теперь я вижу ясно.

Я затаила дыхание. Всё решалось именно сейчас.

— Если это всё, то можешь идти, — холодно произнёс он.

Я резко подняла голову. Его слова ударили, как плеть. Что? Это согласие или отказ?

Но отец больше не смотрел на меня. Он откинулся в кресле, подперев голову рукой. Его лицо стало непроницаемым.

— Не забудь про дворец, Ариана, — добавил он, словно мы и не обсуждали ничего важного.

Я поклонилась и вышла.

«Проклятье…»

***

И вот теперь я снова здесь. В месте, где рухнули все мои наивные мечты.

Когда-то, в детстве, дворец казался сказкой. Белоснежные стены, сияющие мраморные колонны, сверкающие витражи. Каждый зал словно дышал величием. Я была маленькой девочкой и верила, что живу среди богов.

Теперь же всё это казалось не золотом, а паутиной. Не храмом величия, а клеткой.

Я шла за отцом по длинному тронному залу, ковёр глушил шаги. В груди сердце стучало так, будто хотело вырваться наружу.

На возвышении сидел Император. Светлые волосы, холодные голубые глаза — точная копия его сына. Наглая, вальяжная поза. Даже в присутствии моего отца он не счёл нужным выглядеть достойно.

Я сделала реверанс, как учили с детства, — ноги скрещены, ткань юбки красиво раскинулась, руки дрожали, но я держала их крепко. Сердце билось так громко, что казалось, будто весь зал слышит его удары.

— Ваше Императорское Величество, — произнесла я громко и чётко.

Император не спешил отвечать. Он сидел на троне, обитым пурпурным бархатом, и вальяжно склонился вперёд. Казалось, всё вокруг существовало лишь для того, чтобы обрамить его фигуру: золото, узоры, холодный мрамор под ногами, тяжёлые шторы, за которыми таилась тьма. Даже гвардейцы, стоящие у колонн, казались не людьми, а статуями, выточенными для того, чтобы он чувствовал себя богом.

— Здравствуй, дитя, — наконец сказал он. — Давно не видел тебя.

«Давно?» — хотелось рассмеяться. Месяц. Всего лишь месяц. Но каждое мгновение моей свободы я бы отдала, лишь бы никогда больше не видеть этого человека.

— Мне очень жаль, — тихо ответила я, чувствуя, как уголки губ болезненно тянет натянутая улыбка.

Он улыбнулся в ответ — тяжёлой, ленивой улыбкой человека, которому принадлежит всё. И продолжил рассматривать меня. Его взгляд был не как у отца, полный суровости и заботы, и не как у брата, где теплилась любовь. Этот взгляд был хищным, изучающим. Будто он взвешивал на весах не меня, а украшение, редкую вещь, которую можно поставить в витрину.

— С каждым днём ты становишься всё прекраснее, — медленно произнёс он. — Богиня Амара щедро одарила тебя красотой. Ты под стать моему сыну.

Я едва не содрогнулась. Внутри меня всё сжалось в отвращении. Его слова тянулись, как липкий мёд, от которого мутило. А он продолжал, словно смакуя каждую букву, словно проверяя, как глубоко вонзится кинжал в моё сердце.

— Так похожа на Изабеллу…

Имя матери обрушилось на меня, как удар молнии.

Я резко подняла глаза и встретилась с его холодным взглядом. Он сказал это почти равнодушно, как будто между прочим, но во мне всё оборвалось. Моя мать. Моя светлая, добрая мама, о которой почти ничего не осталось. Ни портрета, ни одежды, ни письма, даже её голоса я не помню. Только кольцо, которое я прячу ото всех, и едва уловимый силуэт в памяти — свет, тёплый и ласковый, к которому я тянусь, как мотылёк к огню.

И этот человек, сидящий на троне, посмел произнести её имя. В его устах оно прозвучало оскорблением.

Грудь сжало так сильно, что стало трудно дышать. Я готова была закричать: «Не смей говорить о ней! Ты не имеешь права! Ты — причина, по которой её больше нет!» Но я лишь опустила голову, пряча глаза, чтобы никто не увидел бушующую бурю внутри меня.

Я скучала по ней с каждой прожитой секундой. Скучала по голосу, которого не слышала, по улыбке, которую могла только вообразить. Иногда мне казалось: если бы мать была рядом, я бы никогда не стала той наивной глупой девочкой, что бежала за принцем по пятам. Если бы она была жива, я бы знала, как быть сильной. Я бы знала, что значит быть любимой.

Но её нет. Есть только кольцо и пустота.

Я стояла, как вкопанная, и чувствовала, как горькие слова рвутся наружу, но заставила себя промолчать. Если заговорю — снесут голову. Если промолчу — уцелею. И тогда, быть может, когда-нибудь я отомщу.

Отец шагнул вперёд:

— Мы можем поговорить наедине?

— Хорошо. Леди Ариана, — Император улыбнулся. — Был рад вас видеть.

Я сделала реверанс, три шага назад, и только тогда повернулась.

Только выйдя за двери, смогла вдохнуть полной грудью.

За дверью меня уже ждали. Элен сегодня выглядела очень даже ничего, а рядом с ней стоял рыцарь нашего рода — сэр Люк. Он был посвящён в рыцари всего полтора года назад, но уже выглядел так, будто с мечом родился. Молодой, едва достигший совершеннолетия, с прямой спиной и серьёзным выражением лица, он всё же не походил на сурового воина: в его светлых глазах ещё теплилась искренняя доброта.

Прямые волосы цвета спелой пшеницы спадали на высокий лоб, смягчая строгие черты и придавая ему облик больше поэта, чем солдата. Но в движениях ощущалась сила, уверенность — та самая надёжность, которой так не хватало мне рядом с мужчинами этого дворца.

Я шла медленно, хотя внутри хотелось бежать.

Неожиданно я остановилась. Передо мной возвышалась белоснежная дверь с позолоченными узорами и золотой ручкой. Та самая дверь…

Моя рука сама собой дрогнула, зависнув в воздухе. В висках зазвенело, дыхание стало рваным, а колени предательски ослабли. Воздух здесь был тяжелее, словно стены хранили в себе прошлое и давили на грудь.

И тут память ударила всей силой:

— гул тяжёлых сапог гвардейцев Императора по мраморному полу;

— резкий скрежет замка, будто сама сталь смыкала пасть;

— холодный звук ключа, провернувшегося в скважине, — как приговор.

Меня заперли здесь. Заперли. Я билась в эту дверь кулаками, пока костяшки не разбила до крови. Крик вырывал горло, превращался в хрип, но никто не пришёл. В ответ была лишь глухая тишина и равнодушие камня.

Я помню запах. Тяжёлый, вязкий — запах железа и крови, тянущийся по коридорам. В комнате же стояла другая пытка: сырость, плесень и гниль пропитывали воздух, каждое дыхание жгло горло, оставляя сухой комок внутри. Когда я падала на пол, ладони ощущали липкую прохладу камня, он будто вытягивал из меня тепло, как живое существо, жадное до жизни.

Дни и ночи переплетались в одно. Свет не проникал внутрь, и время теряло смысл. Я мерила шагами расстояние от стены до стены, пока ноги не подкашивались, а тишина становилась невыносимым криком.

Сердце билось всё быстрее. Я знала: стоит коснуться золотой ручки — и всё повторится. Щелчок замка. Смех за дверью. Холод одиночества.

— Нет… — выдох сорвался сам собой.

Я резко отдёрнула руку и прижала её к груди. Слёзы обожгли глаза, но я не позволила им пролиться. Никакой слабости. Никакой жалости к себе. Эта дверь не получит власти надо мной снова.

«Нет. Я туда больше не вернусь».

И вдруг — голос. Я узнала его сразу. Голос Мэвела.

Холод пробежал по телу. Я отступила ещё и наткнулась на Элен.

— Госпожа? — её встревоженные глаза встретились с моими. Она всё поняла без слов.

— Сэр Люк, Госпоже опять плохо. Давайте вернёмся в поместье. — Элен осторожно взяла меня за плечи. — Идёмте домой, Госпожа.

Домой. Я и вправду смогу уйти? Меня отпустят? Клетка открыта?

Я судорожно сжала её руку, словно якорь в реальности. Голоса Мэвела становились всё ближе. Я боялась, что меня вновь затянут в прошлое, но вдруг раздался спокойный голос Люка:

— Госпожа, а вы любите лошадей?

Я моргнула и посмотрела на него. Он улыбался мягко и открыто, а в его глазах светилось то спокойствие, которого мне так не хватало. Его слова стали спасительным мостиком в реальность, вытаскивая меня из тисков воспоминаний.

Да, он хотел отвлечь меня. И это сработало. Я поддержала разговор, заговорила о лошадях — существах, которые всегда казались мне воплощением свободы.

Спасибо, сэр Люк. Вы снова спасли меня.

Глава 6

Холодный зимний ветер развевал прямые тяжёлые волосы, но я не шелохнулась, как будто приросла корнями к промерзшей земле. Даже не чувствовала пробирающий до костей холод под слоями теплой одежды.

Всё моё внимание занимала каменная плита, на которой было выгравировано имя, отзывающиеся сильной болью из глубины моего сердце. Всего лишь несколько слов, а столько печали и грусти.

Изабелла Мэри де Тальмон ла СайресРодилась 1706 — умерла 1735

Она покинула меня в двадцать девять лет. Если бы не тот пожар, забравший её жизнь, ей могло бы исполниться тридцать пять, и мы с Клодом выросли бы в любви родной матери. Но это только мечты. Её больше с нами нет и не будет.

Почему же, мир так жесток и не справедлив? Почему он к кому-то мил и добр, а кому-то кидает суровые испытания? К сожалению, найти ответ на этот вопрос я так и не смогла.

Сделав маленький шажок вперед, я присела и рукой стряхнула рыхлый снег с каменной плиты, положив любимые цветы моей мамы, пионы. Рядом уже лежал похожий букет, только со светло-розовыми пионами.

Кто принес их? Отец? Не знала, что он до сих пор скорбит по ней и посещает могилу. Правда, последний раз я была тут на своё прошлое совершеннолетие, и только из-за дани традициям. Каждый ребенок при достижении им совершеннолетия обязан поблагодарить родителей за подаренную ими жизнь, даже если они мертвы. В тот год я пришла сюда так же как и сегодня, в сопровождении Элен и сэра Люка. Отец наотрез отказался, а брат был весь в делах — забыл. Тогда я долго тут не прибыла: постояла пару минут в полной тишине, а потом ушла, ни разу не развернувшись. Вновь возникло чувство стыда, не знакомое мне в прошлом.

Этой традиции уже очень много веков. Её привезли наши предки с затонувших земель, которые заселили этот дикий материк. В этот день мы клянемся родителям, и этим перешагиваем порог детства. Дань уважения прошлой жизни и переход в новую, в которой мы официально становимся совершеннолетними по закону страны и можем выходить замуж. Вот только пожеланием юношей интересуются, готовы ли они создать новую семью, то девушек нет. В некоторых семьях не спрашивают мнение будущей невесты — выдают насильно. К сожалению, закон остается на стороне опекунов.

Я очень сильно ждала свой семнадцатый день рождения: только и мечтала о том дне, когда буду танцевать со своим принцем на ежегодном балу. Верила, что нас соединила сама богиня Искара, только ещё больше убеждая себя в детском заблуждении.

— Здравствуй, мама, — прошептала, чтобы никто не услышал мою исповедь. — Прости, что так давно не навещала тебя. Не было возможности… Мне многое хочется рассказать тебе, — опустив голову, я виновато начала теребить платье. Это вошло у меня в привычку в последнее время, так же как и стараться не плакать.

— Не знаю, поверишь ты мне или нет, но… богиня Фэт… дала мне второй шанс. Это удивительно, не так ли? В той, моей первой жизни, я умерла от меча человека, которого любила всем сердцем. Тогда же, я потеряла так много дорогих людей, которые любили, защищали и боролись за меня. Но ни у одного из них ничего не получилось. Всех ждал только один конец. Смерть. Но, умерев там, я проснулась тут, задолго до всего. Теперь я боюсь сделать не верный шаг, который может меня привести к такому же концу. Мне страшно… Врагов так много, они по всюду, а я одна. Как мне справиться с этим? Пожалуйста, дай мне силы, справиться со всем…

Я прижала ладонь к холодной каменной плите, и вдруг в памяти всплыл еле уловимый запах — нежный аромат жасмина, который всегда исходил от маминых волос. Вспомнилось, как в детстве я прятала лицо у неё на груди, а её тёплые руки гладили мои волосы, пока она тихо напевала какую-то старую колыбельную. Лицо — туманное, неясное, но её голос и прикосновения будто отпечатались в моей душе.

Закрыв глаза, я подняла голову вверх. Находясь здесь, мне стало легко дышать и уходить совсем не хотелось. Казалось, будто кто-то обнимает меня и придает силы. Возможно ли такое?

— Госпожа? — тихий голос раздался позади, чтобы не испугать меня. Это была Элен. — Нам пора возвращаться, уже много времени прошло.

Много? Сколько же? Мне казалось, что я тут всего лишь пару минут.

Открыв глаза, я еще раз провела рукой по выгравированному имени матери, словно гладила её по руке и обещала вновь вернуться.

— Я люблю тебя.

Встав на ноги, стряхнула с юбки снег и, медленно развернувшись, начала спускаться с холма, на котором находилось надгробие под огромными ветвями дуба. Мне всегда казалось странным, что маму похоронили не в семейном склепе. Будто она не часть герцогской семьи, а посторонний человек. Но сейчас, смотря на это прекрасное место, понимаю, что нечего маме томиться в бездушных каменных стенах. Здесь в ласковых объятиях природы её могила смотрится куда уместнее.

Уже стоя у подножья и подходя к Элен, которая спустилась ещё раньше, мне вдруг вспомнился момент из прошлого. Не того, наполненного болью — нет, совсем другого. Резко останавливаюсь, разворачиваюсь и смотрю в сторону раскидистого дуба.

«Принцесса моя, не плачь. Ты не одна. Я всегда буду рядом с тобой от заката до рассвета».

Всплыли слова мамы. Это точно её голос. Я уверена в этом. Нежный и успокаивающий голос. Хоть до сих пор и не могу вспомнить то, как она выглядела, но голос звучал таким родным. Он намертво застрял в моей голове, так как много раз слышала его в прошлом.

Воспоминание было таким приятным, что я расплылась в улыбке. На душе потеплело и стало легче, как будто кто-то решил разделить мою боль. Теперь мне стало лучше и я готова идти дальше. Смогу перейти через все преграды.

***

— Как прошла твоя поездка?

Поставила чашку на блюдце, из которой так и не сделала ни одного глотка. Подняв глаза на матушку, я ожидала увидеть что угодно, только не искреннюю грусть. Будто она, как и я, скорбит.

— Благодарю, хорошо.

Женщина, сидевшая передо мной, не походила на себя обычную: совсем не улыбалась. Она вроде смотрела на меня, но в то же время куда-то сквозь.

— Я поручила дворецкому хорошо ухаживать за её могилой, — она говорила грустно, еле слышно. — Мне жаль, что я ничего другого не могу сделать для неё.

Она велела следить за могилой мамы? Зачем ей это? Я думала, что вторые жены не хотят даже слышать про своих предшественниц, но матушка меня удивила.

— Вы знали мою маму? — может они просто были знакомы когда-то, поэтому мама для неё не чужой человек?

— Да, — матушка печально улыбнулась. — Я впервые встретила твою маму, когда была примерно такого же возраста, как и ты. В тот год она прибыла в Империю вместе с княжеской делегацией. О темноволосых и черноглазых иностранках говорил практически весь высший свет: на балах, чаепитиях и собраниях. Даже я, тогда ещё будучи ребенком в глубинке, слышала о них. Будущую императрицу и ее фрейлин обсуждал каждый светский человек. Я смогла посмотреть на них на коронации новой императрицы… — затаив дыхание, я не сводила глаз с женщины, которая продолжала на меня рассеянно смотреть. — Мне нравилась леди Изабелла. Она была приветливой и добросердечной, много улыбалась, смеялась и шутила. Возможно, если бы я не была так молода в то время, мы могли бы подружиться с ней. Тогда мне этого очень хотелось.

Никогда не думала, что она знала мою родную маму. Оказывается, я очень мало знаю матушку. Хотя, что мне вообще о ней известно? Она была старшей из четырех дочерей барона Мюррей. До брака с моим отцом ее звали Валентина Жозефина ле Дюбуа. Матушка вышла замуж в двадцать три года, когда её уже списали со счетов и отправили в ряды «старых дев», умывая руки. Все считали, что до конца своих дней останется одинокой, но всё изменилось, когда они повстречались с моим отцом.

Раньше я не хотела этого замечать и тем более признавать, но отец сделал верное решение. Если так сложилось, что мамы больше с нами нет, то он не должен оставаться навсегда одинок. Валентина и, правда, хорошо ему подходит. И как бы мне не было обидно за маму, я искренне рада за них. Хотя бы в этот раз.

— Рия…

Услышав своё имя, я поняла, что опять ушла в себя. Извинившись, я выпрямилась и внимательно посмотрела на матушку.

— Я хотела тебе кое-что сказать, — Валентина протянула руку и легонько накрыла пальцы рук, лежавшие на скатерти стола. — Три года назад я и мечтать не могла, что смогу с тобой вот так разговаривать. Спасибо, что поменяла своё отношение ко мне. Поэтому я хочу тебе сказать… Рия, я никогда не буду претендовать на место твоей родной матери. Она всегда будет той, кто подарила тебе жизнь и любила всей душой. Я же, хочу быть твоим другом, которому ты можешь доверяться.

Она нежно сжала мою руку, пристально смотря в глаза. Матушка не лгала: я бы это поняла. Пройдя через столько интриг и предательств, теперь я могу распознать ложь. Она говорила искренне, от чистого сердца. Мне ничего не оставалось, как кивнуть на теплые слова и ответно сжать длинные ухоженные пальцы.

В прошлой жизни я ненавидела её, считая врагом. А сейчас смотрела и видела перед собой не соперницу памяти мамы, а женщину, которая протягивает мне руку и предлагает нечто большее — поддержку и дружбу. Я впервые почувствовала, что у меня действительно есть выбор: принять её или отвергнуть. И я выбрала — принять.

Мы недолго молча сидели. Я первая разжала руку и положила на колени.

— Расскажите мне… о себе.

Мне интересно. Хочется больше узнать об этой солнечной женщине.

— Что ты хочешь услышать?

— Всё, что считаете нужным. Вы никогда не говорили мне о себе — хочу послушать.

Откинувшись на спинку стула, я обхватила двумя руками горячую чашку, которую заведомо наполила служанка. Сразу же стало уютно — осталось только расслабиться. Теперь я в безопасности. В полной.

Матушка начала свой рассказ задолго до брака с отцом. Про своё детство в Мэррей она говорила с неугасающей улыбкой на лице. Оказывается, Валентина с тремя младшими сёстрами были ещё теми сорванцами: лазили по деревьям, купались в озере и совсем не походили на леди. Однажды их отец совсем устал от проделок дочерей и отправил их в Академию Благородных Девиц в графстве Альдеран.

Академия — единственное учебное заведение в Рекруа, где обучались юные девушки. Оно считается очень престижным. Самой знаменитой выпускницей этого заведения была дочь восемнадцатого императора, принцесса Кассандра, которую по достижении совершеннолетия выдали замуж за иностранного принца. После этого многие аристократы стали отправлять своих дочерей туда, а не обучать на дому. Хотя девушкам из самых богатых и знатных родов продолжали оставлять дома и нанимать им множество учителей. Одной из них была и я в прошлой жизни.

Удивительно. Вот так живешь с человеком под одной крышей несколько лет и даже не знаешь, что она выпускница Академии. Поэтому у неё такие потрясающие манеры? За всё время, которое я знаю матушку, она ни разу не позволяла себе выйти из образа настоящей леди, ни на кого не кричала и не сердилась. У неё хорошие отношения со всеми слугами в доме. Она умеет одним движением руки или взглядом заставить человека замолчать. А её улыбка сбивает с толку и заставляет забыть то, что ты собирался сказать. И всему этому, по её словам, она научилась в Академии. Потрясающе.

— Когда я впервые оказалась там, то очень злилась на отца. Ничего не хотела делать, но преподаватели заставляли меня соблюдать распорядок и учебный план, что мне давалось очень нелегко. Я никого не желала слушать. Но постепенно они смогли достучаться до меня и научить всему, что я знаю. Поэтому я им очень благодарна.

Если послушать матушку, то преподаватели Академии смогли сделать просто удивительные изменения. Хотела бы я это увидеть. Интересно, эта женщина и вправду была другой? Не могу представить себе её безбашенной. Нет, только не её. Ведь она та самая идеальная Герцогиня из учебников и примеров учителей, которая хороша абсолютно во всем. Идеальная.

Засмеявшись над шуткой матушки, я заметила Альфреда, который быстрым шагом приближался к нам. Он был чем-то сильно встревожен.

— Что случилось, Альфред? — спросила обеспокоенная матушка, опередив меня.

Я неотрывно смотрела на дворецкого, который склонился над ухом матушки и начал тихо что-то ей говорить. Лицо женщины сразу же изменилось, от удивления до недопонимания.

— Матушка?

Она молчала, пока слушала нашего дворецкого, семья которого работала на наш род уже несколько поколений. Альфреда я знаю с рождения, но таким взволнованным видела впервые.

— Император… — медленно посмотрела на меня и произносила матушка, будто сама не верила в услышанное. — Вашу с кронпринцем помолвку расторгнул.

Я не сплю? Это правда случилось? Это ведь не шутка, верно?

— О-о-о, Рия, мне так жаль.

Жаль? Да я до беспамятства рада! Мне прямо сейчас хочется вскочить и танцевать! Боги откликнулись на мои молитвы!

— Хочешь, я сейчас же поговорю с Шеоном?

Так, стоп! Зачем ей говорить с отцом? А-а-а… Точно, она же не знает, что это я хотела разорвать помолвку. Не дай богам, она пойдет к отцу! Только всё испортит…

— Ни к чему. Это воля императора, мне нужно только согласиться.

Прошло три дня, с момента нашего разговора с папой. От безысходности я молилась всем известным мне богам, чтобы только разорвать связь с императорской семьей, и вот мои молитвы были услышаны. С этого дня я больше не невеста наследного принца империи Рекруа, теперь я вторая наследница семьи Сайрес.

Я почувствовала, будто с моих плеч сорвали невидимые тяжёлые цепи, сковывающие меня столько лет. Грудь наполнилась воздухом, и я впервые за долгое время вдохнула полной грудью.

Наконец-то, я свободна.

Глава 7

Три служанки стояли в полутёмном коридоре за углом, их голоса тихо звенели, но каждое слово отдавалось во мне эхом, словно удары хлыста. Я замерла всего в нескольких шагах, пряча дыхание, боясь даже шелохнуться.

— Вы заметили, как наша госпожа очень сильно изменилась? — первая наклонилась к другим, словно делилась страшной тайной.

— Да-да! — зашептала вторая с заговорщицким блеском в глазах. — Я тоже это заметила. Раньше госпожа всё время кричала, топала ножкой и приказывала направо и налево. Никогда не говорила спокойно… Мне всегда было жаль Элен. Она ведь тень её — а госпожа на ней срывалась хуже всего.

— И это в десять лет! — вставила третья с насмешкой, которая пронзила меня острее кинжала. — Будто уже стала императрицей. Даже старшую госпожу — такую добрую и терпеливую — ни во что не ставила.

У меня пересохло в горле. Слова их били безжалостно, но ведь… они правы. Я была именно такой. Высокомерной, избалованной, нетерпимой. Детская глупость, подкреплённая властью семьи, сделала из меня маленького тирана.

— А сейчас… — снова подала голос первая, и в её интонации промелькнуло не удивление, а почти страх. — Такое чувство, будто её подменили.

— Точно! — вторая заговорщицки кивнула. — Она стала другой. Спокойной. Но эта её уверенность… — служанка понизила голос, почти до шёпота. — От неё мороз по коже. Будто в её глазах что-то изменилось.

— Да, она смотрит так, что хочется склониться. И ведёт себя… грациозно. Словно взрослая дама.

— А мне страшно, — призналась третья. — Резко изменилась. Словно чужая. Что с ней произошло?

Я закрыла глаза. Сердце глухо ударило в груди. Их слова были как зеркала — неприятные, искажённые, но правдивые. Что со мной произошло?

Если бы они знали… если бы хоть на миг увидели ту тьму, сквозь которую я прошла, — они не смели бы так болтать.

Я едва сдержалась, чтобы не выйти к ним и не оборвать разговор ледяной репликой. Но не сделала этого. Нет. Пусть думают, что я ничего не слышала. Пусть шепчутся. А я… я только сильнее утвердилась в своём решении: мне нельзя оставаться здесь. Слишком заметна перемена.

Я шагнула назад, но пол скрипнул под каблучком. Голоса тут же оборвались. Несколько секунд — тишина, напряжённая, как натянутая струна. Я почти ощущала, как их глаза ищут источник звука.

Ещё шаг — и меня разоблачат.

Но прежде чем я успела двинуться, сзади раздался тихий голос:

— Госпожа, что вы тут делаете?

Я едва не вскрикнула — Элен.

Тихая, как тень. Я едва не вскрикнула, но успела прижать ладонь ко рту. Схватила её за руку и утащила в угол коридора, подальше от болтливых служанок.

— Госпожа Рия, что… — начала она, но я жестом велела замолчать.

Она поняла. Она всегда понимает меня с полуслова.

— Пойдём, — коротко сказала я.

Чёрт, зачем я вообще шла в ту часть поместья? Всё забылось. Память избирательна: прошлые жизни помню до боли отчётливо, но простые вещи в настоящем — ускользают. Иронично.

Мы остановились у окна. Снаружи открывался вид на главный вход, фонтан, застывший в ледяной тишине, и дорожку, занесённую снегом. Рядом конюх держал двух коней, а возле него стояли рыцари.

— Элен, зачем ты меня искала?

— Вас искал младший господин. Он уезжает и хотел попрощаться.

Клод. Мой брат. Моя единственная отрада. Он уезжал в Академию.

В груди сжалось, как всегда, когда я думала о том, что теряю его хотя бы на время.

***

Я подошла к брату и обняла за талию, вцепившись в него так, словно боялась, что стоит отпустить — и он исчезнет.

— Я буду очень скучать, — сказала очень искренне и с толикой грусти, едва сдерживая дрожь в голосе.

— Не успеешь оглянуться, а уже наступит весна, и я приеду, — бережно поглаживая меня по волосам, сказал брат. Его ладонь была тёплой, как в детстве, когда он прикрывал меня одеялом, чтобы я не замёрзла ночью. — Не скучай сильно, а то можешь заболеть, и я буду очень сильно переживать. Хорошо?

В этот миг я вспомнила, как много лет назад мы бегали по заснеженному саду, лепили кривых снеговиков и падали в сугробы. Клод всегда первым поднимался и протягивал мне руку. «Вставай, Ри-ри, я рядом» — эти слова навсегда отпечатались в моей памяти. Тогда я ещё не понимала, что однажды они станут для меня самым ценным обещанием.

Не отпуская Клода из объятий, я качнула головой. На глазах проступили капельки слёз, застилая мир. Отпускать его совсем не хотелось. Без его компании мне будет слишком пусто в этом огромном доме. Последние дни я всё чаще пыталась проводить с ним время, ощущая, что скоро он уедет. Но всё выходило редко, как мне хотелось — рядом всегда был его друг, этот молчаливый Аарон.

— Дорогая, тебе необходимо отпустить брата. И прошу, не плачь, — мягко сказала матушка, её голос словно пытался удержать меня на земле. — Ты же знаешь, Военная Академия только для мальчиков, тебя не пропустят. Вы скоро увидитесь, даже оглянуться не успеешь.

С огромным огорчением я разжала руки, отпустив брата, и вытерла носовым платком лишнюю влагу, при этом наигранно громко вздохнув, словно хотела скрыть настоящую боль за шутливым жестом.

— Не расстраивайся, — сказал Клод, улыбаясь.

Я подняла голову вверх и увидела эту яркую, сияющую улыбку. Лучи зимнего солнца ворвались в комнату и заиграли на его волосах, окрасив их в рыжий, почти золотой цвет. В тот миг он напоминал мне само солнце — такое далёкое и тёплое, от которого зависит моё существование.

Улыбнувшись в ответ, я с усилием отпустила Клода и направилась к матушке. Но боковым зрением уловила движение. Повернув голову, я встретилась с Аароном.

Он стоял чуть поодаль, руки сложены на груди, лицо всё такое же холодное и непроницаемое. Но его глаза… они не сверкали льдом. В них был странный блеск, будто он что-то хотел сказать, но не позволял себе. Он пристально следил за каждым моим движением.

Что это с ним? Какое ему до меня дело?

Я поспешно отвела взгляд, но ощущение этого взгляда не исчезло.

Отец тем временем начал говорить с братом и будущим графом Валентайн, пожелал им хорошей учёбы и, похлопав обоих по плечу, вышел. Матушка тоже тепло попрощалась и удалилась, оставив нас троих.

Я напряжённо выпрямилась. Передо мной стояли два человека — такие разные, словно солнце и луна. Клод — открытый, сияющий, любимый. Аарон — мрачный, холодный, словно ночь без звёзд. Я никак не могла понять, как эти двое нашли друг в друге друзей.

Собравшись с духом, я произнесла:

— Хорошей вам дороги и учебного года. Братец, очень прошу, будь осторожен.

Мои глаза невольно метнулись к Аарону. Я остановилась прямо перед ним и, встретившись с его голубыми глазами, добавила:

— Вы тоже, лорд Оуэн, будьте осторожны.

Он должен быть живым и здоровым, чтобы однажды я смогла им воспользоваться. Возможно, не сейчас, но в будущем он станет моим мечом, которым я нанесу удар всем своим врагам.

— Благодарю вас, леди Сайрес, — тихо ответил он, и в его голосе скользнула едва заметная хрипотца.

Я отвела взгляд, но внутри что-то дрогнуло.

Солнце и Луна уходят. А я остаюсь в темноте.

Когда все прощания завершились, мужчины направились к выходу. Вскоре в поместье вошёл зимний ветер — тяжёлые двери распахнулись, впуская холод и снежную пыль. Я шла за ними на расстоянии, не решаясь приблизиться ближе.

Клод легко вскочил в седло своего рыжего скакуна. Он был как всегда светел и улыбчив, будто и не уезжал, а просто собирался на прогулку. Но я знала — впереди долгие месяцы разлуки.

Перед тем как тронуться, он резко обернулся и нашёл меня взглядом. Его глаза сияли сквозь зимний сумрак. Клод приподнял руку и помахал мне, улыбаясь так тепло, что в груди защемило.

Я прижала ладонь к сердцу и, едва заметно кивнув, улыбнулась в ответ. Слёзы предательски защипали глаза, но я не позволила им скатиться по щекам. Пусть брат запомнит меня сильной.

Аарон тем временем уселся на вороного жеребца. Он не махал рукой, не улыбался — только задержал на мне взгляд. Долгий, внимательный, почти пронизывающий. И кивнул. Лаконичный жест, но почему-то он врезался в память сильнее, чем все слова прощания. Будто немое обещание — что он тоже вернётся.

Колонна медленно двинулась с двора, оставляя за собой следы копыт на свежем снегу. Я смотрела, пока их фигуры не растворились среди белого марева, и сердце сжалось.

Солнце и Луна уехали. А я осталась одна, в их пустоте.

Я ещё долго стояла у окна, пока снег всё падал и падал, заметая следы, словно пытаясь стереть саму память о том, что они здесь были. Но я знала: эта картина останется со мной навсегда.

***

В спальне стояла тишина, нарушаемая лишь мерным потрескиванием камина и шелестом ветра за окном. Я почти расслабилась, глядя на зимний сад, укутанный белым саваном, когда раздался осторожный стук.

— Госпожа Рия, я вхожу, — голос Элен был сдержанным, но в нём я уловила странное напряжение.

Она вошла, прикрыв за собой дверь, и замерла у порога. Не подошла ближе, как обычно, а лишь смотрела на меня, будто не знала, с чего начать. В животе неприятно сжалось.

— Что такое? — я медленно повернулась.

— К вам гости.

Гости? Холодок пробежал по спине. Никто меня не навещал. Никогда.

— Кто же это? — спросила я с осторожностью.

— Его высочество, кронпринц, — почти шёпотом.

Сначала я не поверила. Слова прозвучали, как чужие, откуда-то издалека. Кронпринц? Здесь? В моём доме?

— Что?.. — выдохнула я, но Элен лишь опустила глаза.

Ноги подогнулись, и мне пришлось ухватиться за спинку кресла. Никогда, никогда за все годы он не приходил сам. Я всегда была той, кто бегал за ним, словно прикованная к цепи. Я унижала себя, позволяла топтать, но это было моё желание. Он лишь снисходительно позволял.

А теперь он сам явился.

— Мне передать, что вы скоро придёте? — робко спросила Элен, но я заметила, как дрогнули её пальцы. Даже она боялась произносить его имя.

Я отвернулась к окну. В груди бушевал пожар, в котором сплелись страх и ненависть. Мне хотелось крикнуть, разбить стекло, бежать. Но я знала: стоит увидеть его лицо, и я не выдержу. Накопившаяся ярость рванётся наружу, и я всё погублю.

Перед глазами вспыхнула картина прошлого — холодный блеск клинка, вонзающегося в мой живот. Его равнодушные глаза. Его смех.

Нет.

Я крепко обняла себя руками, пытаясь унять дрожь.

— Скажи ему… — голос сорвался, я прокашлялась и выдавила твёрже: — Скажи ему, что я плохо себя чувствую.

Элен приоткрыла рот, но не посмела возразить. Я видела её сомнение: отказать кронпринцу — значит навлечь беду. Но я не могла иначе.

Я снова посмотрела в окно. Белый снег кружился, падая в сад, словно сама богиня пыталась скрыть следы этого визита.

Сегодня я отказалась. Сегодня он не получит удовольствия видеть моё унижение.

Но в глубине души я знала — это лишь отсрочка. Он вернётся. И тогда игра станет куда опаснее.

Когда Элен ушла, я осталась одна. В комнате было тихо, слишком тихо, и тишина давила на уши. Я ходила по спальне, словно зверь в клетке, пальцы бессознательно скользили по холодному подоконнику.

Куда мне деться? Куда спрятаться от прошлого, которое тянется за мной, словно тень?

Монастырь? Нет. Там слишком много стен и правил. Там я снова окажусь пленницей — только в другой клетке, позолоченной молитвами.

Бегство? Но куда? У меня нет ни союзников, ни друзей, ни тех, к кому можно обратиться за помощью.

А оставаться здесь — значит ждать, пока кронпринц снова не заявится.

Я остановилась, глядя в окно. Снег медленно падал с небес, и казалось, будто сами боги накрывают землю покрывалом, пряча все следы прошлого. В этот миг я почувствовала… зов. Будто кто-то подталкивает меня к решению.

И тогда я вспомнила слова Валентины, сказанные совсем недавно. Академия Благородных Девиц в Альдэране.

Я словно услышала их вновь, будто они прозвучали прямо в этой комнате. Академия — место, где девочки превращаются в леди. Где чужие глаза не видят твоих слёз, а твои ошибки остаются только твоими. Где учат быть сильной, даже если весь мир рушится у тебя под ногами.

И что самое главное — это далеко. Две недели пути от столицы. Там Мэвел не найдёт меня. Там у меня будет время. Время, чтобы дышать. Чтобы думать. Чтобы стать кем-то другим.

Я сжала кулаки.

Да, я поступлю в Академию.

Не как избалованная дочь герцога, а как девушка, которая вернулась из-за черты смерти и готова переписать свою судьбу.

Это будет мой выбор. Не отца, не императора, не богов. Мой.

Я подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. В стекле стояла девочка десяти лет. Но в её глазах — в моих глазах — уже не было наивности. Только решимость и холодный огонь.

— Я поступлю в Академию! — произнесла вслух. И впервые за долгое время мои слова прозвучали как клятва.

Глава 8

— Ты уверена, что хочешь этого? — в сотый раз переспросила у меня матушка, держа мои маленькие ладошки. — Не нужно мне было рассказывать тебе про Академию. Но кто же знал, что ты загоришься таким желанием поступить туда… — печально улыбнулась женщина и в последний раз попыталась меня отговорить. — Может, всё-таки передумаешь? Шеон найдет для тебя самых лучших профессоров во всей империи. Подумай ещё раз. Там строгие учителя, жёсткие правила, и ты не сможешь следовать привычному распорядку дня.

Неделю назад, за ужином, я объявила отцу и матушке, что хочу поступить в Академию Благородных Девиц. Слова мои стали громом среди ясного неба. Никто не ожидал от меня подобного. Никогда прежде я не говорила, что хочу уехать, да ещё и так далеко.

Отец первый пришёл в себя, спросил, уверена ли я в своём «поспешном» решении. Услышав утвердительный ответ, он промолчал, а потом дал добро. Матушка же до последнего пыталась меня отговорить, уверяя, что я и так хороша во многом. Приятно было слышать её похвалу, но я стояла на своём.

Особенно сильное желание покинуть столицу появилось после второго приезда кронпринца. Отказывать ему во встрече нельзя, но я уже осмелилась это сделать дважды. В третий раз отказ будет невозможен. А я не готова.

— Всё готово, — голос Альфреда прозвучал в нужный момент, избавив меня от мучительного взгляда матушки.

Все вещи уже были погружены в багажный отсек кареты. Я взяла с собой немногое — только самое необходимое. В Академии действовала своя строгая форма: серый цвет на первых курсах, голубой на средних и белый на старших. О моих ярких платьях на семь лет можно было забыть.

— Ну вот и всё. Мне пора отправляться, — сказала я, чувствуя, как внутри сжимается что-то болезненное.

— Дорогая, будь осторожна, — Валентина полуприсела и крепко меня обняла. Её объятия были тёплыми, но чужими. Я невольно сжалась. Потерпев несколько мгновений, дождалась, когда она отпустит, и улыбнулась.

Отец не обнял — лишь сложил руки за спиной:

— Береги себя. Учись прилежно. Не тревожь преподавателей. Не позорь род.

— Да, отец, — покорно ответила я, но его слова обожгли сильнее холода. И вдруг — рука на моём плече. Невесомая, осторожная. Я подняла взгляд: отец смотрел с тихой грустью.

— Будь осторожна, — сказал он так искренне, что сердце предательски дрогнуло.

Вроде всего два слова, но то как отец произнес их. Искренне, я бы даже назвала это «с любовью». Как же хотелось вновь услышать подобное. Но ничего: впереди ещё много времени.

— Вы тоже позаботьтесь о себе с матушкой, — отвечаю с такой же искренностью и своей теплотой.

— Тебе пора отправляться в путь, — как очевидный факт, констатировал отец.

Рассеянно кивнув, я поклонилась родителям и, развернувшись, направилась к карете. Там меня уже поджидала Элен с несколькими рыцарями и сэром Люком, который уже открыл мне дверцу. У самих ступенек я остановилась, чтобы в последний раз посмотреть на поместье, в котором родилась и провела всё детство.

Это место было похоже на дворец, с кучей комнат, гостиных и бальным залом. В детстве я бегала по поместью, прячась и играя в салки с братом. Воспоминания были смутные до четырех лет, после же более детально. Мы с Клодом весело носились по лестницам. Каждый раз поворачивалась к нему и кричала: «Догоняй меня!», а он только и поспевал за мной, пытаясь остановить. Это были одни из самых моих теплых воспоминаний, которые я хранила глубоко внутри, чтобы окончательно не сойти сума и не рехнуться, находясь взаперти.

Смотря сейчас на дом, я вспоминала, как из этих окон вырывался беспощадный огонь. Всё пылало, покрытое языками пламени. Меня из поместья вытащили прямо перед тем, как императорские гвардейцы начали всё поджигать. Просто грубо оттолкнули от мертвого тела отца и, больно перекинув через плечо, быстро вышли. Я ужасно кричала, брыкалась изо всех сил, кусалась, но меня отпустили только тогда, когда убийцы оказалась на большом расстоянии от поместья. Отпустили — мягко сказано. Меня просто скинули на твердую землю, как будто мешок с картошкой. Я тогда сильно ушиблась, но поняла это позже, потому что из-за горя и ужаса от случившегося не чувствовала боли. Всё что я могла тогда — это только попытаться встать, но ноги не слушались и с каждой попыткой снова падала на землю. Слезы лились из глаз, дышать становилось всё невозможней, сердце разрывалось на части. Я горько кричала, от бессилия звала отца и Клода. Но их бездыханные тела пропадали в лютом пламени. Хотелось побежать домой, чтобы вытащить из огня тела, но когда у меня, наконец-то, получилось встать и побежать, гвардейцы крепко схватили со спины и больно прижали к своим холодным латам, не давая, сдвинуться с места. В тот же момент в поместье раздался взрыв: взорвались стекла, не выдержав жара от огня. Я поняла, это был конец. Конец всему.

Ни моего отца, ни брата и никого другого, кого убили в тот день, не хоронили. Их тела были сожжены и погребены под завалами этих стен. На нашу семью работают больше ста слуг и немного меньше рыцарей, которые дали клятву ценой жизни защищать род Сайре́с. Все эти люди до последнего преданные нам навсегда исчезли из этого мира.

Закрыв глаза, я глубоко вздохнула и, успокоившись, села в карету, а следом за мной Элен. Как только дверца экипажа закрылась, удручённо посмотрела в окно. Отец с матушкой всё ещё стояли на ступеньках, провожая меня в дальний путь. Валентина махала белым льняным носовым платком, а папа молча провожал взглядом карету, убрав руки снова за спину. Позади них стояли дворецкий с экономкой, а рядом с ними несколько слуг. Всех их я могла бы назвать своей семьёй.

Покидать их было грустно, но я должна. Теперь, увидеться с ними смогу только через год, когда у меня закончится первый учебный год. Академия для девушек сильно отличается от академии для юношей. У последних каникулы два раза в год, зимой и весной, а у нас только зимой. Так решила директриса академии, графиня Альдеран. Она посчитала, что находясь как можно больше времени в стенах учебного заведения, юные леди смогут отвыкнуть от семьи и меньше скучать по ним, что благоприятно скажется на дисциплине и усидчивости.

Карета с гербом феникса, тронулась с места, и мы двинулись в дорогу. Печально улыбнувшись, я откинулась в мягкую спинку и постаралась не думать о грустном.

***

Первый день нашего пути, прошел спокойно, я даже не устала, но с самого утра следующего дня всё изменилось. Мы отъехали от столицы. Карета шаталась из стороны в сторону, и я вместе с ней. Каждую кочку, которую мы встречали на пути, я прочувствовала своей пятой точкой. За это короткое время я успела уяснить для себя, что долгая дорога — точно не для меня, так как меня начало укачивать. Прислонившись головой к прохладной боковой стенке, я пыталась прийти в себя, делая глубокие частые вдохи и выдохи, но с каждой кочкой это было сделать всё трудней.

Я слышала, что на кораблях от качки людей укачивает. Вот и мне стало не по себе с непривычки, чувствовала себя, как будто нахожусь в море, и меня подталкивает большая волна. Как только я это представила, то чуть не попрощалась с плотным завтраком. «Ни за что больше не сяду в карету!» — сказала себе, напрочь забыв, что мне ехать в этом экипаже еще неделю и ещё пять дней.

В карете со мной сидела Элен, которая пыталась мне помочь перенести эту поездку как можно легче. Она сразу как только поняла, что мне плохо, открыла окна, обеспечив прилив свежего воздуха, а также предложила конфетку, которая оказалась кислой, но девушка настояла, чтобы я её съела.

Так в тишине прошли ещё пара часов, а потом ещё и ещё. За это время я пыталась себя отвлечь: читала, разговаривала с Элен, смотрела на прекрасный вид из окна, пробовала что-то напевать себе под нос — но укачивать не перестало. Я даже пару раз старалась уснуть, но каждый раз засыпала только на пару минут. Вместо снов ко мне приходили воспоминания, которые не давали мне покоя до сих пор.

— Может вы хотели бы выйти и прогуляться? — ни с того ни с сего предложила Элен.

Оторвавшись от пейзажей за окном, я внимательно посмотрела на неё. Идея показалась мне хорошей, поэтому и согласилась. Она сразу же постучала по потолку и карета медленно замедлилась, но продолжила ехать. Не прошло и двух минут, как к нашему окну на лошади подъехал сэр Люк. Он возглавлял нашу маленькую группу и ехал в самом начале.

— Вы что-то хотели, леди?

Рыцарь обвел нас с Элен проницательным взглядом, от чего девушка зарделась и отвела глаза в сторону. Хм… Значит мне предстоит говорить самой? Предложила она, а просить придется мне.

— Мы можем остановиться? Я хотела бы размять ноги.

— Конечно, госпожа.

Сэр Люк отъехал от нас вперёд и что-то крикнул кучеру. Вскоре карета съехала с дороги и окончательно остановилась. Как только молодой человек скрылся из вида, служанка повернулась ко мне. Я хорошо разглядела покрасневшие щеки и блестящие смущенные глаза. Смотря на неё, почему-то сталось грустно. Не потому, что я была чем-то расстроена — нет, просто юная девушка напомнила мне меня саму. Каждый раз когда я видела Мэвела, а потом смотрела в зеркало, в нем отражалось именно такое выражение лица. При его взгляде направленном на меня я краснела и не могла даже взглянуть ответно. Но как только кронпринц отворачивался, я могла глазеть на него, сколько вздумается. Понимаю, глупо сравнивать меня и такую простою девушку, как Элен. Такая судьба, как у меня, её скорее всего не ждет. Возможно, она даже будет счастлива.

Дверь распахнулась и вперед вышел снова сэр Люк, протягивая руку и помогая нам сойти. Под ногами хрустел белые снег. По обе стороны от дороги располагался густой лес, возвышавшийся над нами. Создавалось ощущение, что деревья своими макушками доставали до облаков. На голых ветках лежали хлопья снега. Такой необычной красоты ещё не доводилось мне видеть. Столица хоть и великолепна, но там я чувствовала себя запертой, а тут впервые почувствовала себя совершенно свободной.

Приподнимая подол теплого платья, я отошла от сопровождающих, даже не смотря, идет ли кто-то за мной. Сапожки утопали в рыхлом и чистом снегу, затрудняя движение, но я упрямо продолжала идти вперед. Всё шла и шла, пока передо мной не открылся завораживающий вид. Это была огромная белоснежная поляна, окруженная лесом. Нетронутая ни одним человеком. На душе ощущалась непередаваемая легкость. Пленённо замерев на месте, я, не отрываясь, осматривала округу.

Так далеко от Гралеона я ещё никогда не уезжала. Прямо сейчас чувствовалась бы заграничная свободна, как у вольной птицы. Это одновременно пугало меня и радовало, даже не знаю, что больше.

Когда ты заперта в одном месте, то всегда мечтаешь о свободе. Я смотрела за птицами, и мечтала стать одной из них. Хотела расправить крылья и взлететь, даже не задумываясь о том, что же меня ждет впереди. И вот теперь, когда у меня есть то, чего я так хотела, задаюсь каждый раз одним и тем же вопросом: «Что же ожидает меня в будущем? "

Всё ещё находясь в каком-то задумчивом состояние, я раскинула руки в стороны и завалилось спиной на снег, с наслаждением закрывая глаза. Когда мы с Клодом были ещё детьми, до того, как он стал пропадать в Академии, мы часто играли зимой. Наше любимое время года была именно — зима. Брат много времени уделял мне тогда, являлся самым близким человеком. Мы часто выходили из поместья, чтобы поиграть в снежки, а потом долго лежать в снегу, пока кто-нибудь из слуг не заведет нас домой. Трудно даже представить, какое было бы у меня детство, если бы рядом со мной не находился Клод.

Услышав над собой странный звук, открыла глаза и увидела в небе большую птицу. Наклонив голову в бок, я пыталась рассмотреть её. Издалека мне казалось, что это орел. У нас он считался сильной и гордой птицей, а также красивой и величественной. Не отрываясь от летящей в даль птицы, я подняла руку вверх, будто пытаясь дотронуться до неё, но хоть и прекрасно знала, что не смогу.

Смогу ли я, когда ни будь стать такой же сильной, чтобы отпустить прошлое и взлететь так же высоко?

***

— Уже завтра мы будем в графстве Альдеран. — Донёсся до меня размеренный голос сэра Люка

Повернув голову и посмотрев вверх, я увидела профиль рыцаря, который стоял слева от меня на расстояние вытянутой руки. Сейчас он уже не выглядел таким веселым, каким был в самом начале пути.

Эти две недели нас знатно потрепало. Мы все устали и замерзли. Несколько раз кортеж останавливались в тавернах, оказывающихся у нас на пути. После, мы ехали без остановок, так как спешили доехать за несколько дней до начала учебного года. Я хотела приехать не впритык, чтобы успеть обжиться и познакомится со всеми важными лицами в последующих семи годах учебы. К тому же в дороге могло случиться что-то непредвиденное, что могла нас задержать, и из-за чего я могла опоздать. Поэтому мне пришлось гнать своих сопровождающих, чтобы наверстать время.

И вот кортеж уже почти доехали до места назначения, но у нас сломалось колесо. Мы с Элен чудом остались невредимы, только немного испугались, когда неожиданно с наружи раздался какой-то резкий шум, а потом карета накренилась в сторону. Но ничего страшного не случилось, и мы с помощью рыцарей благополучно выбрались.

Сейчас все пытались починить колесо, а я молчала и стояла поодаль, наблюдая за всем происходящем, сложив руки под грудью. В этот момент ко мне и подошел сэр Люк.

— Как вы считаете, мы успеем? — отворачиваясь от молодого человека, спросила я.

— Не переживайте на этот случай. Мы сделаем все возможное. Вы попадете в академию вовремя.

Он пытался меня подбодрить, натянув воодушевляющую улыбку. Боги, он мне так напоминает матушку. Такой же оптимист. Укутавшись потеплее, я снова повернулась к сэру Люку, но он уже отошел от меня и направлялся к своим соратникам.

Через пару лет он поднимется по званию, станет капитаном рыцарей семьи Сайрес и уже не будет всё время ходить за мной хвостиком. Но будет продолжать защищать меня до самого последнего вздоха. Я все ещё слышу его слова, которые он мне сказал перед тем, как оставить.

«— Я не дам вас забрать! Все будет хорошо! Дышите! Я буду бороться за вас, — держа мои дрожащие руки в своих, он сжимал их и обнадеживающе улыбался. — Считайте до десяти, медленно…»

Он запер меня в кабинете отца. Я слышала лязг мечей и крики, раздающие за стеной. Спустя какое-то время может час, а может и меньше, я тогда точно не могла сосредоточиться на времени, двери, за которыми я пряталась, распахнулись и передо мной весь в крови появился императорский гвардеец. При виде его мне хотелось кричать, но ком в горле не давал выдать ни звука. Мужчина, злорадно ухмыльнувшись, что-то кинул к моим ногам, после чего мерзкие губы растянулись еще шире. Глубоко дыша, как советовал мне сэр Люк, я медленно опустила глаза и увидела окровавленную голову своего телохранителя.

Не веря своим глазам, ошарашена сделала несколько шагов назад и уперевшись в стол, медленно осела на пол, прижимая ладонь к губам. Руки дрожали, слезы текли, а я не могла оторваться от стеклянных глаз сэра Люка, которые, казались, заглядывали прямо мне в душу.

— Карета готова.

Покачав головой из стороны в сторону, я резко посмотрела на говорившего. Этот доблестный рыцарь стоял прямо передо мной. Молодой. Проклятые воспоминания! Когда же они перестанут незваного приходить? Глубоко задышав, я быстро отвернулась в сторону и, проведя тыльной рукой по щеке, стерла слезу.

Сколько можно лить слезы?

— Отлично. Давайте поторопимся.

Я направилась к экипажу, но когда мы поравнялись, остановилась и оглянулась на своего телохранителю.

— Что вы думаете насчёт отступления перед неизбежным поражением, сэр Люк?

Его брови взметнулись вверх, выражая красную степень ошарашенности. Ещё бы, услышать вопросы ведения боя не то что от десятилетней, а от девочки!

— Почему вы задаетесь таким вопросом, госпожа?

— Да, вдруг вспомнилось, как Клод с Аароном вели дискуссию на эту тему, долго и настойчиво, но так и не пришли к общему решению. Каждый настаивал на своём. Вот мне и стало интересно услышать мнение профессионала, — я придумала заранее несколько отговорок на те случаи, когда вопросы, мысли и поведение будут выходить за рамки обыденного.

Рыцарь неотрывно смотрел на меня и видимо задумался над вопросом. Спустя минуту молчания он ответил.

— Я считаю, нужно стоять до последнего. Знаю несколько случаев, когда отважные рыцари выходили, казалось бы, из заведомого проигрышного боя, победителями.

— Вот именно, что всего несколько. А сколько поединков было проиграно из-за лишней уверенности в своих силах? Думаю достаточно много. — Приятно, конечно, что за тебя готовы умереть, но сэр Люк мне нужнее живым, чем мертвым. Поэтому мне нужно его переубедить. — Например, если вы погибните защищая кого-то, то тогда кто спасёт этого бедного человека?

Специально говорила нейтрально, чтобы не задевать чувства рыцаря, и он мог спокойно поразмышлять над разными решениями задачи. Сэр Люк снова задумался, но на этот раз на подольше. Я же, смотря на него, все еще видела те стеклянные глаза.

Не могу. Как же трудно. Опустив взгляд, я прошла дальше и молча села в карету, оставив его стоять на том же месте.

Приложив руку к виску, начала медленно массировать. Голова сильно разболелась. Как вовремя! Когда же эта бесконечная дорога закончиться?!

***

Наконец, спустя долгие дни, мы добрались. Передо мной возвышалась Академия Благородных Девиц — и сердце сжалось так сильно, что я невольно прижала ладонь к груди.

Высокие стены из светлого камня тянулись вверх, словно стремились дотронуться до самого неба. На них тонкими линиями были вырезаны узоры, напоминающие переплетения виноградной лозы, а на вершинах башен белоснежный снег сверкал в лучах зимнего солнца, переливаясь, будто драгоценные камни. Ворота, за которыми я только что прошла, казались стражами, охраняющими вход в целый другой мир — строгий, закрытый, полный тайн.

Внутренний двор поразил меня ещё больше. Широкие аллеи были усыпаны белым снегом, но под ним угадывались аккуратно выложенные каменные дорожки. Между ними возвышались старые липы и клёны, их ветви, обледеневшие и укрытые инеем, создавали узор, похожий на кружево. Садовые скульптуры в виде грациозных женщин и мифических птиц выглядели так, будто оживут при первом же тёплом ветре.

Академия состояла не из одного здания, как я думала раньше, а из целого комплекса. Центральный корпус поражал своей величественностью: массивные колонны, ряды высоких окон с витражами, изображающими сцены из истории империи. В боковых крыльях располагались, видимо, общежития и классы, а дальше, за ними, я заметила длинное строение с арками — похоже, тренировочный зал или крытая галерея для прогулок в непогоду.

И всё это оживляли люди. Девушки в одинаковых серых платьях первого курса спешили по дорожкам, аккуратно придерживая подолы. Старшекурсницы — в голубом и белом — шагали размеренно, с осанкой, которая сразу выдавала годы обучения. Их движения были сдержанными, каждый жест точен и выверен. Даже смех здесь звучал не громко, а будто приглушённо, подчёркивая дисциплину и порядок.

Я чувствовала, как внутри меня борются две силы: тревога и восторг. Стены академии будто шептали: «Здесь ты должна оставить прошлое». Но в то же время они манили, обещая, что именно здесь я смогу обрести ту силу и стойкость, которых мне так не хватало раньше.

— Так вот она какая… — выдохнула я, сама не заметив, что говорю вслух.

Элен тихо подошла:

— Идёмте?

Я посмотрела на неё, потом на ворота. Сделала глубокий вдох.

— Пошли.

Когда мои ноги коснулись земли за воротами, я ощутила странное, почти осязаемое ощущение — будто сама земля под ногами стала другой. Прошлое осталось позади, там, за чугунной оградой: дом, в котором всё сгорело дотла, брат, которого больше нет рядом, отец с его холодными словами и матушка с её тёплыми, но чужими объятиями. Всё это, вся прежняя жизнь, отныне — по ту сторону.

Я шла медленно, но с каждым шагом внутри крепло чувство, что я переступаю невидимый порог. Моё дыхание становилось ровнее, а сердце — спокойнее. Даже страхи и воспоминания о пламени в доме отступили, будто их удерживали те самые ворота за спиной.

Передо мной раскинулись аллеи и величественные здания Академии. Но мне показалось, что вижу не камень и дерево — а новый мир, где у меня будет шанс. Шанс не просто учиться, а стать сильнее.

Я на миг остановилась и закрыла глаза. Где-то далеко в небе пронзительно закричала птица — не орёл ли тот самый, что парил над белой поляной? Его крик был словно знак: «Ты идёшь верно».

— С этого дня, — прошептала я едва слышно, — я больше не пленница прошлого.

И шагнула дальше, прямо в сердце своей новой судьбы.

Глава 9

Настало лето 1742 года. Тёплые солнечные лучи врывались в библиотеку сквозь огромные окна во всю стену. Воздух был наполнен запахом старых переплётов, сухих чернил и чуть сладковатой пыли, которая поднималась от полок при каждом дуновении сквозняка. Один из солнечных зайчиков, пробравшись сквозь витраж, упал прямо на страницы моей книги, ослепительно белея, и я невольно прищурилась, оторвавшись от строчек.

Я сидела за небольшим дубовым столиком у самого окна. Шершавое дерево под пальцами хранило следы времени — лёгкие трещины, выбоины, отполированные до блеска краешки. Отсюда открывался вид на реку, протекавшую совсем рядом с академией: вода искрилась и сверкала, словно в ней растворили жидкое золото. Чуть дальше тянулась тенистая аллея, где, смеясь, прогуливались девушки в одинаковых летних платьях. Их звонкие голоса, доносящиеся сквозь приоткрытые створки окна, мешались с шелестом листвы и жужжанием поздних пчёл.

Я закрыла книгу с пафосным названием «Рассвет Империи Рекруа» и, не отрываясь, уставилась в окно. Тонкая пыль осела на обложке, запах прогретой кожи и клея щекотал ноздри. Сколько раз за последние месяцы я пыталась себя убедить, что всё происходящее — не сон? Больше полугода прошло с того дня, как я вернулась в прошлое. И только сейчас, наблюдая за неспешной рекой и слушая живые голоса за окном, я наконец-то позволила себе поверить: всё это взаправду.

В академии я перестала каждое утро щипать себя за руку, проверяя, не сплю ли. Кошмары оставили меня. Мне больше не снились ни Аарон с кровавыми руками, ни предательские улыбки людей, которых я когда-то любила. Но облегчения это не приносило: усталость здесь ощущалась совсем иной. Она жила в теле, в тяжёлых веках, в дрожащих пальцах. С самого раннего утра, когда первые колокола звали нас на занятия, и до глубокой ночи — каждая минута была подчинена строгому расписанию.

Да, Валентина оказалась права: здесь сложно.

Меня учили всему — от тончайших правил этикета и иностранных языков до рукоделия и музыкальных дисциплин. Запах свечного воска в классах, скрип перьев по бумаге, тяжёлое дыхание уставших девушек — всё сливалось в единый ритм строгой жизни.

Манеры, танцы, приветствия — это давалось легко, как вторая кожа. Прошлая жизнь щедро снабдила меня опытом. Но вот музыка… О, боги, музыка оказалась моей личной пыткой. Я никогда не держала инструмент в руках, а здесь требовали, чтобы каждая ученица выбрала себе «спутника» из арф, скрипок или клавесинов. Запах смолы на смычках и натянутые струны нервировали меня, пальцы не слушались. Когда во время одного занятия лопнула струна скрипки, хлестнув меня по руке, я с ужасом поняла: этот путь не мой. Арфа тоже не поддалась, и в итоге преподаватели перестали подпускать меня к инструментам ближе, чем на пару шагов.

Но отказаться я не имела права. Устав был строг, холодные голоса наставниц не оставляли выбора. Мне нужен был свой инструмент, и я искала его, пока лето не клонилось к закату.

Бесшумно поднявшись, я захлопнула тяжёлую книгу, запах пыли щекотал ноздри, и направилась к дверям. В коридорах царило необычное оживление: по мраморному полу цокали каблучки, шуршали юбки, эхом разносясь под высоким сводом. На лицах девушек сияла редкая свобода — ведь сегодня был выходной. Их звонкий смех отдавался в стенах, как колокольчики, и впервые за долгое время я позволила себе раствориться в этом шуме.

Сквозь высокие окна внутрь лился золотой свет, пыльные частички танцевали в воздухе, и я, словно поддавшись этому ритму, вышла в сад.

Там пахло свежескошенной травой, сладким ароматом роз и тёплым деревом от нагретых скамеек. Лёгкий ветер играл моими волосами, разбрасывая пряди по лицу. Я присела на кованую скамью, холодное железо приятно остудило кожу сквозь тонкую ткань платья. Раскрыв книгу на заложенной странице, я попыталась углубиться в текст, но глаза то и дело соскальзывали на аллею.

Слухи о моей расторгнутой помолвке всё ещё витали в воздухе. Я знала: стоит вернуться в столицу — и снова услышу перешёптывания, снова почувствую взгляды, жадные до сплетен. Валентина писала об этом каждую неделю в своих длинных письмах, и строки её аккуратного почерка будто ещё сильнее вонзались в сердце. А письма Клода, хоть и редкие, согревали больше любого камина. Его лёгкая ирония сквозила даже в чернильных строках, и я каждый раз ловила себя на том, что перечитываю их по несколько раз.

И всё же, как бы я ни старалась, мысли о доме были слишком больны. Сад, запах роз и звон смеха вокруг — всё это тянуло меня в прошлое, туда, где дома больше нет.

Внезапно мой слух зацепил крик:

— Как ты посмела коснуться меня, простолюдинка?! Ты хоть знаешь, чья я дочь?!

Голос, высокий и пронзительный, словно тонкая трещина в стекле, разлетелся по саду. Ветер донёс до меня запахи ссоры: резкий аромат дорогих духов одной из «благородных» и простая свежесть дешёвого мыла другой. Я медленно закрыла книгу, положив её на колени, и вслушалась.

Передо мной, через пару скамеек, сцепились две маленькие армии. С одной стороны — несколько юных аристократок, со вздёрнутыми подбородками и пальцами, украшенными камнями, блеск которых играл в солнечных лучах. С другой — девушки попроще: их платья были сшиты из более грубых тканей, туфли стоптаны, но в их глазах горело упрямое пламя.

— И кто же твой родитель? — в голосе «простолюдинки» звенела сталь, её руки были сложены на груди, а зелёные глаза смотрели прямо, без страха. — Кем бы он ни был, он плохо воспитал дочь.

Злое «ах!» раздалось со стороны аристократок. Юные барышни одновременно вскинули головы, словно стая возмущённых лебедей. На солнце сверкнули жемчужные серьги и золотые заколки.

Я почувствовала, как внутри всё скрутило. Слишком знакомая сцена. Слишком похожие голоса. В прошлой жизни я сама была на их месте — гордой, самоуверенной, высокомерной. Я помнила, как легко раздавить словами тех, кто ниже тебя по происхождению. Как приятно видеть их опущенные глаза. А теперь — теперь я наблюдала за этим снаружи, и сердце отдавало гулкой пустотой.

— Да как ты смеешь, безродная! — крикнула одна из девиц, её голос сорвался на визг.

Смех, возгласы, приглушённые шаги проходящих по саду девушек — всё слилось в странный хор. Я сжала книгу на коленях, кожаный переплёт хрустнул. Скучный ветер колыхал листву, и будто сам сад вздохнул от надоевшей сцены.

Я бы встала и ушла — но знала: стоит мне подняться, и всё внимание переключится на меня. Поэтому я осталась сидеть, изображая равнодушие.

— Леди Сайрес?

Голос прозвучал совсем близко, лёгкий, чуть певучий. Я вздрогнула и подняла голову. Передо мной стояла девочка, ровесница, но выглядела она так, будто сошла с детской сказки. Светлые волосы, заплетённые в две косы, сияли на солнце, как колосья пшеницы. Бледно-зелёные глаза смотрели с восторгом и неподдельным любопытством, а лёгкий запах ромашек тянулся за ней, будто от свежесобранного букета.

— Мы знакомы? — спросила я, натянув вежливую улыбку.

— Нет, — девочка покачала головой, и косы мягко качнулись, — но я очень хотела познакомиться. Меня зовут Беатрис, я дочь барона Дэвина. Наши земли на западе от столицы. Я учусь на втором курсе.

Она приложила руку к груди, кивнула так чинно, как учили в академии, и улыбнулась ещё шире.

— Ариана, дочь герцога Сайрес, — ответила я автоматически, тоже встав и совершив кивок.

— Ох! — её глаза засветились сильнее. — Я столько о вас слышала!

По этикету нас должны были представить общие знакомые, но академия — мир особых правил. Здесь допустимы послабления. Хотя если бы строгая профессор Герен увидела нашу сцену, я бы уже слушала длинную лекцию о нарушении протокола.

— Мне очень приятно познакомиться, — Беатрис поклонилась ещё раз, её губы растянулись в радостной улыбке. — Надеюсь, мы подружимся, леди Ариана! Простите, можно ли мне вас так называть?

Я моргнула. В её голосе не было ни тени притворства. Чистое, искреннее желание. Но как мне поверить? Вокруг меня всегда были люди с масками, заученными улыбками, притворной вежливостью. Все они хотели одного — статуса моей семьи.

— Как вам будет удобно, — ответила я сухо и снова села на скамью, желая закрыть разговор.

— Тогда зовите меня Трис! — радостно воскликнула она и сложила руки замочком, глядя на меня снизу вверх.

Я чуть не рассмеялась. Она выглядела, как котёнок, ждущий ласки. Такая искренняя, что сердце на миг дрогнуло. И в то же время — тревога. Кто ты, Беатрис Дэвин? Почему я не помню тебя из прошлой жизни?

Ветер качнул деревья, смех девиц из-за скамейки снова прорезал воздух. Но я уже не слышала их. Всё моё внимание было приковано к девочке передо мной. Слишком странное чувство — настороженность и теплоту — она вызвала во мне одновременно.

***

— Леди Сайрес, что вы сегодня сыграете для нас?

Голос мадам Мартин прозвучал мягко, но с едва уловимой требовательной ноткой. Она стояла напротив меня — стройная женщина с доброй улыбкой и вечно сияющими глазами. В руках, как всегда, её неизменная указка, которую она держала с изяществом дирижёра, а не надсмотрщика.

Я подняла взгляд. Большой класс был наполнен особым ароматом: смесь воска, которым натирали паркет, и старого дерева музыкальных инструментов. В воздухе витали слабые ноты струн, кто-то тихо пробовал мелодию, и всё это переплеталось с терпким запахом мела, осевшего на доске.

Я стояла неподвижно, ощущая, как на меня направлены десятки глаз. Девочки ждали, мадам Мартин ждала. Но что я могла предложить?

— Может, лучше споёте? — подсказала она с улыбкой, хотя в её тоне я уловила лёгкое сомнение.

Я почувствовала, как сердце ухнуло вниз. Петь? Когда я пела в последний раз? Кажется, ещё в детстве…

Я зажмурила глаза, и воспоминания нахлынули, как запах весеннего сада после дождя. Перед глазами встала гостиная в нашем доме. Свет падал через высокие окна, ложился золотыми лоскутами на ковры. Кто-то — я не видела кто — играл за фортепиано. Мелодия была лёгкой, словно трепет крыльев птицы, и одновременно яркой, будто солнечные лучи. Передо мной сидели отец и Клод.

Отец — не строгий канцлер, каким я привыкла его видеть, а молодой, спокойный, с мягкой улыбкой. Его глаза сияли, и я впервые заметила в них что-то похожее на радость. Клод — совсем ребёнок, лет восьми, смеющийся звонким смехом, мотая ногами в такт музыке. Его щеки раскраснелись, а глаза светились счастьем. Даже слуги вдоль стены и рыцари, обычно каменные и неподвижные, слушали зачарованно.

И всё это под аккомпанемент фортепиано, чья мелодия казалась светлее самого солнца.

— Леди Сайрес! — голос мадам Мартин вернул меня в реальность, грубо вырвав из сладкой иллюзии.

Я распахнула глаза. Класс, ряды девочек, запах мела и полированного дерева — всё снова стало настоящим.

— Сегодня вы не сыграете и не споёте? — улыбка мадам Мартин слегка поблёкла. — Тогда что же вы умеете? За что мне поставить вам зачёт? За красивые глаза?

Тон её стал жёстче. Девочки хихикнули, и я почувствовала, как мои пальцы сжали подол платья. Я ничего не ответила.

— Будьте добры, леди Сайрес, к следующему уроку подготовиться, — сказала мадам и пошла дальше по ряду.

Я осталась стоять, но внутри всё бурлило. Проследила взглядом за женщиной, которая остановилась перед девочкой.

Её звали Аврора. Насколько помню, она — дочь рыцаря. Самая младшая из всей нашей группы, её за глаза прозвали серой мышкой за тихое и неприметное поведение. Она всегда ходила ссутулившись, будто старалась уменьшить себя, сделаться невидимой. Многие девочки, особенно те, которые родились в семьях аристократов высшего света, измывались над ней, считая лёгкой добычей.

Я много раз слышала их ядовитые смешки за её спиной, видела подлые подножки и мелкие пакости. Но я никогда не вмешивалась. Только один раз… всего лишь раз, когда на неё вылили ведро с грязной водой, я «случайно» обронила рядом с ней свой носовой платок. Тогда мне показалось, что я вернула долг. В моей прошлой жизни, а в её будущем, она сделала то же самое — бросила мне платок, когда я сама сидела в коридоре, мокрая и униженная. Ни слова, ни взгляда — только этот жест.

Сейчас я смотрела на неё совсем другими глазами. Аврора выглядела затравленной: тусклые рыжие волосы, собранные кое-как, серо-зелёные глаза, всё время опущенные вниз. Овальное личико, чуть пухлое детское тело, которое тоже стало причиной насмешек. Но я знала — всё изменится. Через пару лет, когда время вытянет её фигуру, а черты лица станут утончённее, её перестанут называть «мышкой». Она обретёт в себе силу, которой сейчас в ней никто не видит.

И я знала ещё кое-что. Её отец в будущем пойдёт за знаменем виконта Эбеда, поднимет меч против империи. Обычный рыцарь, каких сотни, но имя его прозвучит громко. Мне неизвестно, какой будет судьба самой Авроры, потому что тогда, в прошлой жизни, я была слишком занята собственной борьбой за выживание. Но я запомнила её.

Может быть, именно потому, что она, такая неприметная, оказалась единственной, кто однажды протянул мне платок.

Аврора вышла в центр комнаты. Сцепив пальцы в замок, словно только так могла удержать себя от дрожи, она стояла неловко, будто чужая в этом зале. Девочка с рыжеватыми волосами, тусклыми, не блестящими — не из тех, что привлекают взгляд. Серо-зелёные глаза упрямо смотрели в пол.

Я знала, как над ней издеваются. Шепотки за спиной, украденные книги, злобные смешки. Её использовали как мишень, потому что знали: она никогда не ответит. В прошлой жизни я почти не замечала её… но позже её имя я всё же услышала — и оно оказалось связано с кровью и восстанием. Тогда я впервые подумала: как мало мы знаем о людях, на которых смотрим свысока.

— Аврора, начинайте, — мягко подтолкнула её мадам Мартин.

И Аврора запела.

Тоненький голос, слабый, едва слышный, дрожал, словно боялся сорваться. В первые секунды сзади послышалось тихое фырканье и приглушённый смешок: кто-то из девочек не выдержал. В ряду справа закатили глаза, кто-то театрально прикрыл уши, и я даже уловила насмешливый шёпот:

— Бедняжка… опять позорится.

Но я не отрывалась.

Голос Авроры постепенно крепчал. С каждой строкой он становился чище, свободнее. Она пела о побеге — о море, о дожде, о небе. О том, как хочется бежать вперёд, но сердце снова и снова возвращает её домой.

И вдруг мне показалось, что стены класса исчезли. Вместо них — снег, запах дыма, вспышки огня в моём доме. Я вспомнила себя, кричащую и тянущую руки к пылающему поместью. Я тоже бежала. И тоже хотела вернуться туда, где меня больше никто не ждал.

И вот тогда я поняла — её голос, робкий и дрожащий, на самом деле сильнее, чем насмешки десятков голосов вокруг.

Одна слеза скатилась по моей щеке. Девочки рядом продолжали хихикать, а я смотрела только на Аврору и знала: в этой «серой мышке» скрыто нечто большее.

Когда урок закончился и все ушли, я осталась в классе одна.

Тишина. Только скрип половиц и лёгкий аромат воска и лака. Я подошла к фортепиано. Его чёрный корпус поблёскивал, как зеркало, в котором отражался закатный свет. Осторожно провела пальцами по гладкой крышке. Дерево было прохладным, словно прятало в себе память десятков рук, касавшихся его раньше.

Я подняла крышку. Белые и чёрные клавиши лежали передо мной ровно, как будто приглашая. Я села. Банкетка тихо скрипнула.

Вдох. Сердце билось быстрее. Я положила пальцы на клавиши. Они были гладкими, холодными, как первый лёд на озере. Музыка в голове ожила — та самая из воспоминаний. Весёлая, живая, словно кто-то играл её, чтобы прогнать грусть.

Я почти нажала на клавишу, когда рядом раздался звонкий голос:

— Попробуйте! У вас обязательно получится!

Я вздрогнула. Резкий звук сорвался с клавиши. Вздрогнуло и фортепиано, отозвавшись грубым аккордом.

Сбоку стояла Беатрис. Она смотрела на меня сияющими глазами, руки её были сложены за спиной. От неё пахло свежестью сада, словно она только что пробежала сквозь цветущие кусты.

— Знаете, леди Ариана, — она наклонилась ближе и почти шёпотом добавила, — фортепиано называют королём инструментов.

Я посмотрела на неё в упор. Такая наивность. Такая лёгкость. Но в её глазах промелькнула искра — слишком осмысленная для простого восторга.

— А ещё, — она улыбнулась ещё шире, — говорят, что одна из фрейлин императрицы играла на нём так прекрасно, что её слушала сама богиня Литиум.

— Вот как, — я попыталась изобразить равнодушие.

— Да! Её звали Изабелла Грассо… или как все мы её знаем — Изабелла Мэри де Тальмон ле Сайрес. Ваша…

— …мама, — вырвалось у меня, словно чужой голос сорвался с губ.

Моё сердце сжалось, как струна, натянутая до предела.

Где-то рядом скрипнула доска пола, за окном крикнула птица — но я этого не слышала. В ушах зазвучало другое: лёгкий, едва ощутимый аккорд. Он будто вырвался из-под пальцев, которых здесь уже давно не было. Маминых пальцев.

Я вздрогнула. Казалось, кто-то только что коснулся клавиш фортепиано. И они отозвались — не звуком академического инструмента, а тем, что звучал в моём детстве: чуть теплее, мягче, глубже. Как будто дерево впитало всю её душу и теперь отзывалось ей же.

Вдохнула глубже — и привычный запах пыли и воска из класса сменился на едва уловимый аромат жасмина и свежих яблок. Тот самый, от её платьев, от её волос. Он обволакивал, накрывал, и я не могла оттолкнуть его, как бы ни старалась.

Видение захлестнуло. Вот я снова в зале родного дома. Огненные отблески пляшут на стенах, камин потрескивает, и в этом треске сплетаются аккорды её мелодии. Она сидит, вся в сиянии, пальцы бегут по клавишам, а голос — тихий, певучий — сплетается с музыкой. Я ребёнок, сижу на ковре, и звук каждой ноты входит в меня так глубоко, что сердце начинает стучать в её ритме.

И вдруг — звонче, яснее, чем все воспоминания, в комнате академии раздалось до. Чистая нота, словно кто-то ударил по белой клавише. Я резко обернулась — но никто не коснулся инструмента.

— Леди Ариана…? — голос Беатрис пронзил туман, как игла.

Я моргнула, и всё исчезло. Только холодный блеск фортепиано, только яркие глаза девочки. Но сердце всё ещё билось в такт той мелодии, которую я слышала… или вообразила?

Глава 10

— Опаздываете, сэр Люк, — смотря снизу вверх на молодого рыцаря, произнесла я.

Сложив руки за спиной, стараясь повторить строгую осанку отца, я пристально посмотрела на всадника. Серый жеребец, покрытый инеем, остановился неподалёку. Его дыхание клубилось в морозном воздухе белыми облаками, а копыта хрустели по свежему снегу, оставляя чёткие следы. Конь дернул ухом, но смирно ждал, пока всадник соскользнёт с седла и облегчит его ношу.

Сэр Люк быстро и ловко спрыгнул, шагнул ко мне. Его шаги отзывались глухим хрустом под слоем застывшего снега, словно время отбивало ритм, вторя завыванию ветра где-то вдали.

Приблизившись, он склонился в почтительном поклоне:

— Прошу простить нас, госпожа. У нас было еще одно важное задание, из-за этого мы немного задержались.

Он совсем не изменился с нашей последней встречи. Тот же ровный взгляд, тот же мягкий голос. Доспехи, отполированные до блеска, переливались серебром в зимнем свете. Меч, прикреплённый к боку, сразу привлёк моё внимание. Я знала, что он пролил немало крови.

И тут же в памяти вспыхнул другой клинок — тот, из моих кошмаров. Я словно снова почувствовала металлический привкус во рту, запах железа, перемешанный с гарью. Его лезвие было омыто в море боли и слёз, и даже сейчас, наяву, он будто касался моего горла. По спине пробежал холодок.

Тряхнув головой, я развеяла кошмарное видение. Тарос! Опять! Только вышла за ворота академии — и снова он. Сжав руки за спиной так сильно, что костяшки побелели, я натянула дежурную улыбку. Этому я научилась ещё в императорском дворце: улыбаться, когда сердце рвётся в клочья. Лицо — маска, голос — спокойствие. В академии мне это пригодилось куда чаще, чем хотелось.

Год. Не верится, что прошёл уже целый год. Вчера казалось, что я впервые переступила порог Академии Благородных Девиц, а теперь — многое знаю, многое помню. И слишком многое чувствую.

Проведя месяцы в стенах учебного заведения, я научилась смотреть на всё другими глазами. Сначала казалось, что Академия — просто место учёбы, где каждый получает знания и равные возможности. Но очень быстро я поняла, что это было лишь красивое прикрытие. Здесь царили свои законы, гораздо более жестокие и непростые, чем в книгах о науках и искусстве.

Я присматривалась ко всем: к шумным и самоуверенным ученицам первого курса, к осторожным и расчетливым старшекурсницам, к строгим профессорам, у которых за сдержанными улыбками таились свои тайные предпочтения и покровительство избранным. Каждый шаг, каждая фраза, даже жест — всё могло выдать больше, чем хотелось бы.

Теперь, спустя одиннадцать месяцев, я знала почти всех значимых персон в Академии. Кто они, из каких семей, кто за ними стоит, к каким кланам или родам они принадлежат, какие связи тянутся от их родителей до двора и столицы. Кто сможет пригодиться мне в будущем, а кто опасен настолько, что лучше держаться как можно дальше.

Чем дольше я жила среди этих стен, тем яснее понимала: Академия была маленькой моделью самой Империи. Здесь плели интриги, объединялись в кружки по интересам и по происхождению, здесь презирали слабых и льстили сильным. Всё это я уже видела однажды — при дворе, в собственном прошлом. Но теперь, вооружённая опытом прожитой жизни, я не позволяла себе смотреть на всё наивно.

Я научилась слушать разговоры между строк, читать по взглядам и улыбкам то, что другие старались скрыть. И это дало мне главное преимущество: теперь я знала, кто мне друг, кто враг, а кто просто пешка, которую можно использовать, если придёт время.

— Надеюсь, всё хорошо? — взволновано спрашиваю, выпрямляясь и расслабляя руки.

Сейчас неспокойное время для Империи. Уже пять лет длится война, и конца ей не видно. С обеих сторон — бесконечные потери, десятки тысяч смертей. Иногда кажется, что сама земля устала пить кровь и больше не может её принять. Но война жадна, ей всегда мало…

Месяц назад нашим войскам пришлось отступить. Королевство Хвасан стало сильнее, объединившись с Авитьёном. Я почти физически ощущаю тяжесть этой угрозы: южная граница, длинная и открытая, словно рана, через которую в Империю хлынет всё, что накопилось по ту сторону — ненависть, жадность, жажда мести.

Когда-то давно земли Авитьёна входили в состав Рекруа. Тогда начались смутные времена. Империей правил Стефан III, но он скоропостижно скончался от «Зелёной смерти». Я помню, как в детстве слышала эти истории — старики до сих пор рассказывали о зелёных пятнах, о людях, гниющих заживо, о холоде, который будто сам бог болезни заносил с северными ветрами. Хладная лихорадка не щадила никого, даже Императора.

На престол взошёл его шестилетний сын, Франциск I, а власть оказалась в руках канцлера. И, как это часто бывает, один человек сумел подчинить себе целую страну. Казалось, Империя тогда постепенно приходила в себя после эпидемии, но закулисные игры аристократии уже разъедали её изнутри. Я часто думаю: разве история не повторяется? Разве мы не живём всё время на краю одного и того же обрыва?

Недовольные были всегда. Раскол в аристократии, эпидемия, кризис — всё это привело к гражданской войне. И снова кровь, снова предательства, снова борьба за власть. Я, конечно, не видела тех времён, но слушая эти истории в прошлой жизни, не придавала им значения. Они казались мне лишь страницами старых летописей. Но теперь, когда я сама оказалась в гуще подобных событий, я ясно понимаю — история дышит нам в спину, и ничто не умирает окончательно.

Империю разрывало на куски. Горное княжество захватило север, коганат напал с юга, а внутри люди рвали друг друга на части ради власти. Канцлер, императорская семья, лорды — каждый тянул в свою сторону. В конце концов — перемирие, раскол, новые королевства Авитьён и Монуа. Но разве мир можно подписать чернилами? Он хрупок, как тонкий лёд. И вот — снова война.

Авитьён встал на сторону Хвасана. Монуа делает вид, что стоит в стороне, но кто поверит в эту «нейтральность»? Их караваны всё так же пересекают границы, и оружие чудесным образом оказывается в руках наших врагов.

Пограничные земли уже потеряны. Люди бегут вглубь Империи, оставляя за собой дома, воспоминания, могилы предков. Те, кому не хватило крыши над головой, становятся разбойниками. И дороги, что раньше были путями торговли, теперь превратились в тропы смерти. Каждую неделю приходят вести о новых нападениях. Люди ожесточились. Люди убивают ради хлеба.

Я слышала всё это и раньше — в прошлой жизни. Но тогда я была наивной невестой кронпринца, поглощённой блеском придворных балов. Мне казалось, что все эти вести о грабеже и смертях — где-то далеко, они меня не касаются. Но сейчас я понимаю: война не бывает далёкой. Она врывается в дома, в сердца, в сны. И мне это сильно не нравится.

— Не переживайте, госпожа, — Люк улыбнулся тепло, как умел только он. — Герцог приказал нам отправиться в графство Валентайн, чтобы сопроводить Молодого Господина в столицу.

Молодого Господина?

Проследив за взглядом сэра Люка, увидела несколько карет. Рыцари в серебряных доспехах загружали мои вещи, служанки давали указания. И среди них — он.

Аарон…

В свои шестнадцать лет он уже мог с лёгкостью перегнать ростом любого рыцаря дома Сайрес — и не только. Его фигура возвышалась над остальными, словно сама тень войны. Расставив ноги на ширине плеч и заложив руки за спину, Аарон стоял неподвижно, будто высеченный из чёрного мрамора.

Молодой человек держал под уздцы вороного жеребца, и даже конь, казалось, перенял мрачную силу и суровую выправку своего хозяина.

Он, как всегда, облачён в чёрное. Ни намёка на цвет, ни единой детали, смягчающей этот мрак. На фоне заснеженной округи он пестрёл словно угольное пятно, чужое, опасное. Беспородная дворняга среди выведенных для охоты гончих — так он смотрелся в моей памяти, так же он смотрелся и сейчас. От одного только его силуэта в груди зарождалось то неприятное чувство, когда каждая клетка тела шепчет: «Беги».

За этот год он изменился. Подрос, плечи расправились, шаг стал тверже, движения — медленнее, вывереннее. В нём появилось что-то звериное, первобытное, будто за этой человеческой оболочкой скрывается хищник, готовый в любой миг сорваться с цепи. Еще немного — и он превратится в одного из тех великанов из старых сказок, о которых шепчут у костра, пугая детей и заставляя взрослых креститься.

Если я не ошибаюсь, у них с Клодом разница всего лишь в несколько месяцев, и старшим всё же остаётся мой брат. Но если поставить их рядом… какой горький обман. Клод казался меньше, мягче, как будто сама жизнь пригибала его плечи, а Аарон, наоборот, возвышался — прямая, несгибаемая фигура, полная угрозы. Я невольно сжала пальцы. Невольно вспомнила… тот клинок, обагрённый кровью.

«Почему же он жив, а их больше нет?» — эта мысль жгла изнутри каждый раз, когда я встречала его взгляд.

Мысли смешались. Он поднял голову, его взгляд — прямой, цепкий — встретился с моим. На мгновение показалось, что дыхание перехватило. Господи… только бы он не подумал, что я таращусь, как простушка из деревни.

Он склонил голову в приветствии. Я ответила тем же, и тут же отвернулась к Люку.

— Виконт поедет с нами? — переспросила, заранее зная ответ.

— Да, госпожа. Вы наверняка знаете, что ваш отец является покровителем милорда. Сейчас отец господина Аарона в отъезде, поэтому герцог Шеон пригласил его погостить.

— Благодарю, сэр Люк, — кивнув рыцарю, я убрала заледеневшие руки в карман.

Поскорей бы добраться домой!

Сейчас конец 1742 года. Насколько помню, граф Валентайн, отец Аарона, находится в графстве Фирсон, куда его отправили по поручению императора. Земли Фирсонов раскинулись на устьях широкой, бурлящей реки Плюсси. Эта река — словно жила империи, несущая жизнь, но одновременно и самая грозная преграда для врагов. Если она падет вместе с графством, то дорога в самое сердце Рекруа, к столице Гралеону, окажется открытой. Тогда ничто не удержит хвасанцев. Я прекрасно помню: в моей прошлой жизни до этого всё же не дошло. Но кто даст гарантию, что история повторится? Эта мысль, как холодный ветер, пробирает меня до костей.

За свою короткую жизнь я ни разу не встречала хвасанцев. Всё, что знаю о них, — это рассказы. Их рисуют дикими, беспощадными, словно зверей в человеческой шкуре. Но ведь и рекруанцы далеки от святости. Я лучше многих знаю, сколько жестокости скрывается в людях. Например — во мне самой.

Да, я не считаю себя невинной овечкой. Моих рук ещё не касалась чужая кровь, я не вонзала клинки и не подливала яд в кубки. Но разве мысли — не преступление? Я слишком часто мечтала об этом. Слишком сладко представляла, как сжимаю рукоять, как металл входит в плоть, а из раны вырывается горячая, парящая кровь. Как бывший жених корчится у моих ног, а его дыхание рвётся последними хрипами. Я видела это во сне, в грёзах, в своих самых ярких желаниях. Его бездыханное тело — у моих ног. Я — над ним, гордая, выпрямившаяся, перешагиваю через зловонный труп, и в груди — оглушающее ликование.

Я мечтала о таком конце каждый день. Утром, когда открывала глаза и видела первый солнечный луч. Вечером, когда тьма окутывала спальню и я молилась шёпотом. Эти картины приносили мне странное, извращённое утешение. Вся моя злоба, отчаяние, боль — всё, что терзало душу, словно вырывалось наружу, оставляя после себя пустоту и сладкое послевкусие.

Да, это стало моей молитвой. Моей мантрой. Моим утренним и вечерним причастием.

Все люди жестоки. Одни больше, другие меньше. Такова наша суть, и изменить её невозможно. Кто-то прячет эту жестокость под масками улыбок и приличий. Кто-то живёт ею открыто. А я… я просто научилась признавать её в себе.

Продолжить разговор с сэром Люком мне не дали. К нам быстро подошёл рыцарь, товарищ моего верного защитника. Он резко поклонился, бормоча невпопад какие-то извинения, и почти силой увёл сэра Люка прочь. Я осталась стоять одна. Точнее — почти одна.

Со всех сторон меня окружали рыцари — человек десять, не меньше. Их шаги отдавались глухим эхом по заснеженной земле, доспехи позвякивали в такт каждому движению. Они стояли напряжённо и настороженно, готовые выхватить клинки в ту же секунду, если тишину разорвёт крик или свист стрелы. От них веяло тяжёлым запахом железа, кожи и конского пота. Даже не удивлюсь, если за их спинами прятались ещё несколько запасных мечей и кинжалов — на случай, если первые окажутся в крови.

Эти люди были моим щитом. Каждый мужчина, на чьей груди сиял герб — расправивший крылья феникс, — а за спиной колыхался фиолетовый плащ, был из моего рода, присягнувший дому Сайрес. Некоторых я знала с детства, ещё когда они сопровождали нас с братом в охоте или наблюдали за нашими детскими играми. Их лица внушали доверие, и с ними я чувствовала себя спокойнее.

Но всё изменял один взгляд.

Тот, у кого на пальце темнел массивный перстень с головой волка, он не был для меня щитом. Наоборот — от него исходила такая угроза, что по коже пробегал ледяной озноб. Стоило мне лишь задержать на нём взгляд, как в груди что-то сжималось, а внутренний голос, громкий и настойчивый, словно колокол, кричал одно и то же: «Беги! Беги от него!»

Аарон.

Я знала, кто он, знала, что он опасен. Его имя само по себе стало символом боли и предательства. Я прекрасно понимала, что никогда не смогу стереть из памяти того, что он совершил. Его присутствие рядом срывает все мои маски, заставляя сердце колотиться так, будто оно вот-вот разобьёт рёбра изнутри.

Но, несмотря на всю неприязнь, несмотря на страх и ненависть, внутри меня всё равно рождалась предательская слабость. Потому что временами, слишком ясно и слишком отчётливо, я вспоминала свой последний день во дворце…

Запертая дверь открылась, и я медленно обернулась к ней, готовая увидеть кого угодно — гвардейцев, Мэвела, императора. Но не его.

Аарон.

Он заполнил собой весь проём, как тень, заслонившая свет. Его фигура в доспехах казалась ещё массивнее в этой тесной золотой клетке, а в руке он сжимал меч. Клинок был свежо окровавлен, по лезвию всё ещё стекали алые капли. Они падали на мраморный пол с мерзким, вязким звуком кап… кап… кап, оставляя за ним след.

Я сглотнула, но горло будто сомкнулось железным обручем. Ворот платья душил меня, дыхание сбилось. Ноги приросли к полу. Страх оплёл всё тело холодными цепями. Я не могла ни шагнуть, ни закричать — только смотреть.

Я готовилась умереть. Думала о смерти каждый день, но встретить её лицом к лицу… И именно от этой руки… это было невыносимо. Перед глазами вспыхнули картины — отец, брат, мёртвые, их кровь на этом же мече. Я была последней в этой цепочке. Последней жертвой.

Шаг. Его сапог скрипнул по мрамору, и сердце ударилось в рёбра.

Ещё шаг. Я зажмурилась, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

Мир сжался до звука его шагов. Я была завернута в саван обречённости, и единственное, чего хотелось — чтобы это закончилось скорее.

Секунда. Две. Тишина.

Я осмелилась приоткрыть один глаз. Он стоял в шаге от меня. Меч в руке, кровь на лезвии, но в глазах — ни тени ярости. Там было что-то другое. Что-то, чего я не ожидала увидеть.

— Что… про… — сорвалось с моих губ, но я не смогла договорить.

— Я помогу тебе, — перебил он и протянул свободную руку. Чистую. Без капли крови.

— Дай мне руку, и я вытащу тебя отсюда. Обещаю.

Я застыла. Это звучало как глупая, бездарная шутка. Как издевательство. Ведь это Аарон — тот, кто был верен императору, кто проливал кровь моей семьи. Последний, от кого можно ждать спасения.

И всё же… он не убивал меня. Он протягивал руку.

Почему?

Я смотрела на протянутую ладонь, словно на змею, готовую ужалить.

В груди сжалось так, что стало трудно дышать.

«Ложь. Это обман. Сейчас он схватит меня, вонзит меч — и всё».

Но если так, почему он медлит? Почему не добивает?

Капли крови с его клинка падали рядом с моими туфлями, оставляя тёмные пятна на золочёном полу, а его рука оставалась чистой. Чистой.

— Ты… играешь со мной, — хрипло прошептала я, пытаясь спрятать дрожь.

— Нет, — в его голосе не было привычной жестокости. Только твёрдость. — Если останешься, умрёшь.

Я сжала кулаки до боли, ногти впились в ладони.

Как же хотелось ударить его, плюнуть в лицо, закричать, что он убийца! Но слова застряли в горле.

— Госпожа, вам плохо?

Резко повернувшись, я увидела Элен, которая с тревогой смотрела на меня. Её лицо полностью отражало то, что творится у нее в голове и душе.

Всё время, когда ухожу головой в свои воспоминания, я перестаю следить за эмоциями на своем лице. Становлюсь слишком серьёзной и угрюмой для своего возраста. Многих это приводит в замешательство.

— Всё в порядке, не стоит переживать, Элен. Я просто вспомнила, как в прошлую поездку меня укачало, — обронила я с ленивой улыбкой.

— О, об этом не беспокойтесь! — оживилась она, глаза её засветились от усердной заботы. — Я подготовилась: травы, сушёные фрукты, плед… Если станет хуже, скажите только слово, я всё устрою.

Я фыркнула, не удержавшись:

— Настоящий воин, готовый к битве с самой страшной угрозой — дорожной тоской, — заметила я, и уголки моих губ дрогнули.

Щёки Элен залились краской, но она тут же, будто спасаясь, перевела разговор:

— Вы слышали, что с нами поедет виконт Реверди? Граф Валентайн сейчас на передовой, и о юном милорде позаботиться некому. Как жаль…

— Жаль? — приподняла я бровь. — Скорее уж любопытно. Ещё один юный благородный среди нас… Пожалуй, дорога точно не будет скучной.

Элен всех жаль. Дай ей только возможность, она будет жалеть весь мир. Настоящая невинность. Если бы не знала её столько лет, приняла бы за дурочку, лицемерку или же блаженную.

От скуки перевела взгляд за спину девушки. Он всё еще стоял на том же месте, только теперь его ладонь медленно скользила по шее вороного жеребца. Конь доверчиво наклонил голову, будто признавая силу хозяина. Ветер трепал края его плаща, и на миг мне показалось, что он стал частью этой зимней мглы — черное пятно, из которого веяло безмолвной угрозой.

Войска графа Валентайна и графа Фирсона будут биться до последнего, не позволят врагам пройти дальше. Но я знаю цену этой стойкости — слишком высокую. Они потеряют почти всё. Это станет трагедией, чьи отголоски ещё долго будут висеть над всей империей.

И всё же… именно он, этот молчаливый юноша, через пять лет войдёт в королевский дворец Хвасана. Именно его меч снесёт голову короля Рэймса, и череп взлетит на пику над стенами Асхеда. Так завершится десятилетняя война и падёт гордый Хвасан.

Я не видела этого своими глазами — кронпринц сам рассказал мне, смакуя каждую подробность, словно это был его личный триумф. На самом деле, он въехал в столицу лишь после того, как всё было кончено. Как любят говорить многие: «На всё готовое».

Мэвел никогда не был на войне. Когда его ровесники — мальчишки пятнадцати, шестнадцати лет — сражались на передовой, он сидел в тепле и роскоши. Его бережно хранили, словно хрупкую драгоценность, наследника, на которого возложены надежды. С него сдували пылинки, и никто не позволил бы рисковать жизнью.

И где только были мои глаза, когда я влюблялась в него? Наверное, там же, где и его человечность.

— Как прошёл ваш год?

Сэр Люк появился возле нас так неожиданно, что я даже вздрогнула. Хотя, похоже, это удивило только меня — Элен застыла и вся залилась краской. Конечно, кто угодно мог бы списать её румянец на холодный воздух, но я-то знала истинную причину.

Сэр Люк, третий сын восточного лорда. Старший брат унаследует титул, средний уже выбрал путь служения богу врачевания и мудрости — Ненуму, а вот ему, Люку, выпала дорога рыцаря. Недолго думая, он поступил в Академию и заслужил свои доспехи. Красивый, обходительный, слишком уж правильный — в нём было всё, что заставляло юных девушек робеть и терять дар речи.

Моя Элен, дочь рыцаря из рода Сайрес и нашей экономки, всегда была рядом со мной. Единственный ребёнок в семье, рано потерявший отца. С детства её готовили к тому, чтобы стать опорой будущей герцогини. Она часто рассказывала мне, что именно моя мать настояла, чтобы её научили читать и писать. Может, мама тогда руководствовалась добротой или просто здравым смыслом, но Элен превратила это в вечный долг. Теперь она оберегает меня так, словно я — самое ценное, что у неё есть.

И вот сейчас она стоит напротив сэра Люка, краснеет, едва не прячет глаза в пол, но отваживается кивать и отвечать на его вопросы. Их взгляды сталкиваются и тут же отводятся, словно это игра в кошки-мышки, в которой никто не решается сделать первый шаг.

Я перевела взгляд с неё на него и обратно. Даже слепому стало бы ясно, что между ними искрит. Они смотрелись так естественно рядом, будто судьба нарочно расставила фигуры на доске.

«Хорошая вышла бы пара», — мелькнула у меня мысль. И вдруг захотелось увидеть этот день: их вместе, рядом, без робости, без масок.

***

Облокотившись о прохладную стенку, я потеплее укуталась в шерстяное одеяло, которым меня заботливо укрыла Элен. Она, как и я, отвыкла от долгого путешествия и сейчас сжалась в углу кареты, тихо посапывая, этим напоминая мне маленького котёнка.

До усадьбы предстояло ехать две недели. Две недели зимних дорог, метелей и холода. Мы только начали путь, но я уже чувствовала, как этот отрезок времени будет долгим и изматывающим.

Как только зимнее солнце село за горизонт, сильно похолодало, и поднялся ветер. За окном бушевала метель, из-за этого мне стало жаль рыцарей и коней. Немного посидев и подумав, я не выдержала и постучала по стенке, отделявшей меня от кучера.

Карета остановилась. Укутавшись потеплее в плед, быстро выглянула наружу. Леденящий кожу ветер ударил по лицу и сразу же забрался под ворот тёплого пальто. Меня передёрнуло.

— Госпожа, что-то случилось? — перекрикивая вой ветра, спросил сэр Люк, подъехав ближе.

Бедный мой рыцарь. Его всего покрыл тоненький слой снега и инея. Но ни одной жалобы я не услышала. Хотя это не удивительно — он же рыцарь. Он должен в первую очередь беспокоиться о благополучии господ, а своё оставить за пазухой у ноусов, маленьких зловредных духов — похитителей времени. Только вот нельзя оставлять своих защитников идти в такой собачий холод.

— Нам нужно остановиться и переждать бурю, — мне приходилось практически кричать, чтобы рыцарь точно услышал каждое слово. — При таком сильном ветре мы все замёрзнем.

— Я вас понял, сделаем привал.

Услышав ответ, незамедлительно закрыла дверь, но снег всё равно умудрился залететь внутрь.

Прекрасно — тихо подумала я, перед тем как зубы не начали стучать от холода. Замечательно — вторая мысль. Ну а третья — заключительная — была очень кстати, потому что сразу после неё я громко чихнула и разбудила девушку.

Главное — не заболеть.

И это был только первый день пути…

***

Рыцари быстро нашли подходящее место для привала — небольшую поляну, прикрытую со всех сторон высокими соснами. Ветер гудел в кронах, но здесь было хоть немного тише, чем на открытой дороге.

Лошади стояли в кругу, фыркая и переступая копытами по глубокому снегу, из ноздрей вырывались клубы пара. Один из рыцарей, ловко щёлкнув кресалом, высек искры, и вскоре над хворостом вспыхнул первый тонкий язычок огня. Через несколько минут костёр разгорелся, оглушительно треща смолой. Запах горящей хвои и дыма заполнил поляну.

Я невольно подалась ближе, протянув руки к теплу. Холод всё ещё кусал сквозь одежду, но сухое тепло костра постепенно выгоняло из костей зимнюю стынь.

Сэр Люк сел неподалёку, сняв перчатки и растирая ладони, время от времени бросая короткие взгляды на Элен. Та суетилась с котелком, подвешивая его над пламенем. Вскоре по поляне разнёсся запах сушёных трав и кореньев, от которых стало теплее даже душе.

Аарон держался в стороне. Он стоял, опершись плечом о ствол дерева, и молча наблюдал за нами. Его лицо подсвечивалось отблесками пламени: то тёмное и суровое, то вдруг резкое, словно высеченное из камня. В его руках поблёскивал кинжал, и он будто машинально водил пальцем по лезвию.

Я старалась не смотреть в его сторону, но ловила себя на том, что взгляд всё равно возвращается к нему. Его неподвижность пугала больше, чем буря вокруг. Казалось, если костёр трещал и жил своей жизнью, то он был полной тишиной, бездной, в которую можно упасть.

Ветер время от времени врывался в поляну, и вместе с ним прилетали обрывки завываний, похожие на крики. Я вздрогнула, и Люк, заметив это, чуть подался вперёд:

— Не волнуйтесь, госпожа. Мы поставили часовых, никто нас не потревожит.

Я кивнула, но тревога не уходила. Тени от пламени плясали на снегу, делая лес похожим на живое чудовище, которое то тянет к нам когти, то прячется обратно в темноту.

Когда Элен подала мне чашку с горячим отваром, я с благодарностью согрела руки. Запах был пряным, чуть горьковатым, но приятным. Сделав глоток, я почувствовала, как тепло растекается внутри, и почти впервые за этот день позволила себе вздохнуть глубже.

Аарон всё это время не сдвинулся с места. Его глаза в свете костра блестели, как лёд, и, когда я всё же встретилась с его взглядом, сердце на мгновение замерло.

Я отвернулась к пламени, сжимая чашку так, что пальцы побелели.

Почему ты смотришь на меня так, будто знаешь все мои тайны?..

***

Две недели дороги… Сначала я думала, что это пустяк. Но уже на второй день поняла — нет. Дорога зимой превращается в настоящее испытание.

Первый день ещё держался запах академии: чернила, книжная пыль, терпкий аромат свечей. Я вдыхала их, будто боялась забыть. Но уже вечером всё это скрылось за другим — за тяжёлым запахом коней, промокших плащей рыцарей и сырости зимнего воздуха. Карета медленно скрипела по обледенелым колеям, и каждый её толчок напоминал: я далеко от привычного мира.

— Госпожа… — сонный голос Элен раздался рядом. Она прикрыла рот ладонью, скрывая зевок. — Вам холодно?

— Нет, Элен, — улыбнулась я. — Спи. Пока у нас есть хоть немного тишины, цени её.

Она кивнула и снова свернулась клубочком, тихонько сопя. Я долго смотрела на неё и думала: в отличие от меня, она умеет сохранять невинность даже среди этого холода.

На третий день метель настигла нас внезапно. Снаружи свистел ветер, и его вой врывался в щели кареты. Внутри пахло мокрой шерстью плащей, сухими травами — Элен принесла их для успокоения, но они почти не перебивали запах холода. Карета дрожала, словно готова была рухнуть, и мне казалось, что мы едем не по земле, а по пустоте. Я выглянула в щель — пламя факелов плясало на ветру, а рыцари стояли цепким кольцом. Среди них я сразу нашла его. Аарон. Чёрный силуэт, неподвижный, будто и сам был частью этой метели.

Пятый день мы остановились в трактире. Как же я жадно вдохнула запах горячего хлеба и копчёного мяса! Каменные стены гудели от голосов, где-то в углу трещали поленья, и это было почти счастье — слышать живые звуки вместо воя ветра.

— Госпожа, — сэр Люк поставил передо мной чашу с похлёбкой, — прошу, согрейтесь.

— А вы? — приподняла я бровь.

— Мы, рыцари, греемся иначе, — он усмехнулся и слегка коснулся меча на боку. — Пока вы едите — мир подождёт.

Элен тихо хихикнула, а я впервые за много дней почувствовала, как тепло разливается не только в теле, но и в душе.

Но даже там рыцари сидели настороженно, их доспехи тихо звякали при каждом движении. И я понимала: если появятся разбойники, кровь зальёт этот уютный зал так же легко, как дождь заливает мостовую. Тогда впервые я остро ощутила тоску по дому. По саду. По смеху Клода. Его голос звенел в моей памяти, как тонкая струна.

На седьмой день снег скрыл дорогу. Колёса вязли, и лошади тяжело сопели, выпуская облака пара. Я смотрела в мутное стекло и видела только белое безмолвие.

Десятый день. Мы пересекали реку. Старый мост стонал под тяжестью колёс, и я слышала, как доски потрескивают. Внизу вода текла чёрным потоком, пахла сыростью и чем-то железным. Я смотрела на неё и мне показалось, что они похожи на меня саму. Холодные, тёмные, скрывающие в себе слишком много тайн. Я заметила, что Аарон едет чуть впереди. Его плащ развевался на ветру, и он словно сливался с этими водами. Я поймала себя на мысли: он и есть такая же река. Опасная. Непредсказуемая. Но всё равно притягивающая взгляд.

На двенадцатый день дорога вела через лес. Снег там ложился глухо, словно мир накрыла вата. Но стоило ветру качнуть ветви — и вниз обрушивалась целая лавина белого, заставляя коней фыркать. Пахло хвоей и дымом костров, что рыцари поддерживали всю ночь. Я не могла уснуть: где-то вдалеке выл волк, и этот вой был до ужаса похож на человеческий. Я смотрела на огонь, слушала, как потрескивают дрова, и думала, что сама становлюсь такой же — настороженной, как зверь. Маска академической ученицы таяла, оставляя дочь герцога, пленницу собственных воспоминаний.

И вот, четырнадцатый день. Когда карета выехала на простор, я увидела вдали башни и крыши. Мой дом. Сердце дрогнуло, будто изнутри его сжала чья-то рука. Всё это время дорога обнажала меня, слой за слоем. Снег, холод, запах дыма, тяжесть ночей и чужие взгляды — всё это стало моим испытанием. И я поняла: той, прежней Арианы больше нет. Я возвращалась домой другой.

Две недели пути позади. Две недели снега, метелей, качающейся кареты, бесконечных дорог и ночевок в холодных постоялых дворах. Я и сама не заметила, как перестала считать дни — всё слилось в единое белое полотно дороги.

И вот наконец, когда солнце клонилось к закату, вдали показались знакомые очертания. Сначала лишь тёмный силуэт среди белизны, потом башни, крытые черепицей, и, наконец, высокие ворота с гербом нашего рода — расправившийся феникс. Сердце забилось чаще. Родной дом.

Карета замедлила ход. Колёса заскрипели о подмёрзший снег, кони фыркали, выпуская густые клубы пара. Я откинула занавеску и вгляделась в то, что так долго хранила в воспоминаниях. Всё выглядело почти так же, как прежде, но почему-то я видела это иначе. Уже не глазами ребёнка, а глазами человека, пережившего смерть и предательство.

У самых ступеней главного входа ждали. Высокая фигура отца, как всегда собранная и строгая, и рядом — матушка, закутанная в тёплую накидку. Её руки сложены на груди, но даже отсюда я вижу, как она дрожит — от холода или от волнение, не знаю.

— Госпожа… мы приехали, — тихо сказал сэр Люк, открывая дверцу.

Сердце защемило. Я медлила мгновение, прежде чем ступить на землю. Снег под ногами хрустнул, воздух обжёг лёгкие морозной свежестью. Двор окутывал запах дыма из каминов и хвои — тот самый запах, по которому я скучала все эти месяцы.

— Рия — голос матушки дрогнул. Она не выдержала и сделала шаг навстречу. Я не помню, когда в последний раз видела её такой — глаза блестят, губы дрожат, как будто она боится, что я снова исчезну.

Она заключила меня в объятия, крепко, горячо, будто хотела убедиться, что я настоящая, что это не сон. Я сжалась всем телом, как всегда, но впервые не отстранилась сразу. Пусть немного, но позволила себе остаться в её тепле.

Отец подошёл позже. Как всегда, степенно, без лишних эмоций. Он не обнял меня, только положил ладонь мне на плечо. Но этого было достаточно. В его глазах мелькнула искра, которую я так редко видела — почти незаметная, но настоящая.

— Ты вернулась, — произнёс он просто.

— Да, отец.

И в этот миг я поняла: дом всё ещё жив. Он ждёт меня.

Глава 11

Тяжёлая люстра отбрасывала мягкий свет на длинный стол, уставленный блюдами, от которых веяло теплом и пряностями. Треск дров в камине смешивался с приглушёнными голосами, и всё казалось бы, мирным, почти уютным, если бы не та самая натянутая струна внутри меня.

Я чувствовала её каждый раз, когда отец поднимал глаза от бокала вина и останавливал взгляд на мне. Словно его холодный прищур проверял: не свернула ли я с той дороги, по которой он ведёт наш род?

— Ариана, — произнёс герцог Шеон, неторопливо откинувшись в кресле, — как прошли твои занятия в Академии?

Внутри у меня сразу всё сжалось. Я вспомнила едкие шепоты девиц, тяжёлые взгляды профессоров, свои постоянные попытки играть на два фронта. Воспоминания обжигали. Но я улыбнулась. Именно в эту секунду я натянула маску — лёгкую, сияющую, как тончайший фарфор.

— Благодарю, отец. Всё хорошо, — мой голос звучал мягко и послушно, как у любой примерной дочери. — Преподаватели щедры на похвалу, а новые знания вдохновляют.

Я видела, как напряглись губы Клода — брат-то знал, что «щедрость» профессоров часто оборачивалась язвительными замечаниями. Но он промолчал.

Валентина — матушка — склонила голову чуть набок и улыбнулась теплее:

— Я так и знала, что ты справишься, Рия. Ты унаследовала силу духа своей матери.

Сердце на мгновение болезненно кольнуло — мама. Моё настоящее детство, моё прошлое, мои корни. Но я не позволила себе ни дрожи в голосе, ни слезы в глазах. Маска оставалась безупречной.

Я кивнула и сделала вид, что принимаю её слова с благодарностью. Внутри же — горело пламя. Я знала, что сила моей матери — это не улыбки за столом и не покорность перед волей мужа. Это борьба. Это умение не сломаться там, где другие падают.

Я посмотрела на всех за столом: на отца, на Валентину, на Клода… даже на Аарона, мрачно сидевшего в тени, молча ковыряющего еду. Никто не видел настоящей меня.

И это было хорошо.

Потому что настоящую Рию, они пока не готовы узнать.

Опустив вилку и аккуратно сложив приборы так, как учили в Академии, я позволила себе короткий взгляд в сторону Аарона.

Он сидел чуть поодаль, в полутени, где огонь камина лишь изредка касался его профиля.Вечерний свет делал его лицо ещё более суровым, а широкие плечи — будто непробиваемой стеной.

Он не говорил ни слова. Только двигался размеренно: нож — мясо, кусок хлеба, глоток воды.

Словно весь ужин для него — механический ритуал, а не трапеза.

Я невольно задержала дыхание.

Это молчание было громче любых слов.

В прошлом я бы приняла его хмурое молчание за презрение. Сейчас же смотрела иначе — как холодный наблюдатель, как охотница. Я искала в его позе, в том, как он держит кубок, в том, как не смотрит ни на кого, слабость. Трещину, за которую можно ухватиться.

И не находила.

Аарон был словно вытесан из чёрного камня. Молчаливый, закрытый, недоступный.

Я поймала его взгляд. Тяжёлый, прямой, холодный. Глаза его сверкнули на мгновение, и я почувствовала, как сердце пропустило удар.

Но я не отвела глаз. Маска безразличия — вот моё оружие.

Я чуть приподняла бровь, наклонила голову в бок и едва заметно улыбнувшись уголками губ, как будто говорила: «Ты для меня не более чем любопытный предмет для изучения».

Он тоже не дрогнул. Но я уловила, как его пальцы чуть крепче сжали нож. Это мелочь, которую не заметил бы никто за столом.

Но я заметила.

И этого хватило, чтобы внутри я улыбнулась уже по-настоящему.

Вот он, знак. Пусть едва заметный, но всё же трещина в его безупречной маске.

Я поняла: такого врага не побеждают силой. Его приручают. Держат ближе, чем друзей, так, чтобы он не мог обернуть свой клинок против тебя — потому что он сам станет твоим щитом.

Да, я ему не доверяю и, возможно, никогда не смогу. Но мне и не нужно доверие. Мне нужен союз. Мне нужен Аарон — рядом, а не напротив. Лучше он будет защищать меня своим мечом, чем поднимет его против меня.

Я опустила ресницы, позволив себе ленивую улыбку, будто эта встреча взглядов не значила ничего.

Хотя в действительности — именно в этот момент я приняла решение…

Ужин близился к концу. За столом звучали привычные фразы, смех, вежливые реплики — всё казалось обычным. Но для меня этот вечер стал поворотным.

Когда слуги собрали посуду и свечи начали догорать, я поднялась из-за стола, ощущая на себе мимолётный, но всё же внимательный взгляд Аарона.

Попрощавшись со всеми, я покинула их и ушла к себе. Спать? Ну уж нет. Слишком много мыслей…

Медленно в раздумьях я дошла до своей спальни. Остановившись перед зеркалом, я внимательно посмотрела на отражение.

Передо мной стояла девочка.

Одиннадцать лет. Хрупкая фигурка, тонкие плечи, косы сбились после дороги. Щёки ещё сохраняли детскую округлость, губы — мягкие, как у ребёнка. Взрослые сказали бы: милая, почти кукольная.

Я едва сдержала усмешку.

Кукольная? Вот уж страшный враг, не правда ли? Ни один человек не дрогнул бы, глядя на такую девчонку. Ни один не догадался бы, что за этими наивными чертами прячется душа двадцатилетней женщины, которая уже видела, как рушатся дома, и как гибнут люди.

Но глаза… глаза выдавали всё. Слишком внимательные, слишком серьёзные. Не глаза ребёнка, а взгляд охотницы, изучающей добычу. Я знала это и потому чуть прищурилась, отводя их в сторону, — так проще скрывать правду.

Наклонила голову и пригладила непослушную прядь.

«Да, пусть все думают, что я всего лишь ребёнок, — мелькнула мысль, ироничная, почти насмешливая. — Пусть недооценивают. Эта маска — моё лучшее оружие. Никто не ожидает удара от ребенка».

И всё же, иногда это тело раздражало. Маленькие руки, короткие ноги, слишком лёгкий голос — словно всё вокруг шептало: «Ты ещё слишком мала». В прошлой жизни я могла входить в зал и одним взглядом заставить замолчать целую толпу, а теперь… теперь мне позволено лишь стоять в стороне и делать вид, что слушаю взрослых.

Я выпрямила спину, как учили во дворце, и на миг уголки губ изогнулись в лёгкой усмешке.

Девочка исчезла.

В зеркале стояла актриса, готовая сыграть роль до конца.

Я стояла в дверях, стараясь дышать ровнее. Зачем я пришла? Чтобы заговорить. Чтобы сделать первый шаг. Чтобы попробовать… сделать его союзником. Или хотя бы перестать видеть в нём только угрозу.

За массивной дверью гостиной слышался тихий треск поленьев. Я приоткрыла створку — и замерла. Он сидел у камина, вытянувшись в кресле, с книгой на коленях. Рыжие отблески пламени высекали из его профиля резкие линии, делая лицо ещё суровее.

Аарон.

Он казался здесь чужим и в то же время совершенно на своём месте — будто эта тишина и пламя признавали только его.

Я шагнула внутрь, и доски пола жалобно скрипнули.

— Не думала, что вы читаете, — сказала я так, словно это был лёгкий укол, а не признание интереса.

Он поднял глаза. И в этих глазах не было ни презрения, ни злобы. Только холодная глубина.

— Вы думали, я умею обращаться только с мечом? — в его голосе прозвучала ирония, но тихая, едва уловимая.

Я шагнула вперёд — совсем немного, чтобы почувствовать тепло огня на лице. Внутри всё ещё ворчала охотничья тревога, но наружу я выдала лёгкую усмешку:

— Может быть. Но приятно знать, что у вас есть и другое оружие, кроме стали.

Он захлопнул книгу, отложил её в сторону и посмотрел прямо на меня. Этот взгляд был испытанием. Но я выдержала. В его глазах не было угрозы. Только непроницаемая глубина.

Он молчал. Мгновение висело в комнате, как натянутая струна. Затем я повернулась к двери. Сердце билось чаще, но я ушла не бегом — спокойно, как будто совсем ничего не произошло.

Оказавшись в коридоре, я прислонилась к прохладной стене и позволила себе выдохнуть. В голове мгновенно сложилась мысль, чёткая и хищная, как клинок:

Сегодня я решила: Врага лучше держать ближе. А лучшего момента, чтобы начать — не будет.

***

Снег хрустел под ногами, ветер трепал полы моего плаща, унося в сторону дыхание. Я не собиралась заходить так далеко, но тропинка за усадьбой будто вела сама собой — и в какой-то момент я услышала звон металла.

Глухой удар, лязг клинков, выкрики и снова звон.

Я остановилась и прислушалась. Сердце невольно ёкнуло – я знала этот ритм.

Осторожно свернув с тропы, я вышла к тренировочному полю. Звуки становились громче, чётче, и вскоре перед глазами открылась площадка. Широкое поле, утоптанное сапогами, усеянное следами от клинков. По краям — стойки с оружием, щиты с вмятинами, копья, поставленные в ряд. На снегу чернели пятна земли, выбитые сапогами и клинками. Воздух был густ от запаха железа, пота и снега, который таял на разогретой коже воинов. Слышался свист дыхания, хриплые выкрики и гулкое сопение, когда рыцари отрабатывали удары.

Рыцари дома Сайрес тренировались. Их движения были отточены, словно каждый жил лишь этим полем. Удары клинков отдавались эхом, словно бой шёл не здесь, а на поле сражения. Кто-то громко смеялся, подбадривая товарища, кто-то ворчал, когда его оружие выбивали из рук. Снег в стороне был усеян обломками деревянных мечей и обугленными головешками от старого костра.

Но взгляд мой сразу нашёл их.

Клод и Аарон.

Они стояли друг напротив друга, будто два полюса. Клод — с пылающими глазами, резкий, быстрый, в каждом движении — юношеская горячность. Его клинок сверкал, он бросался вперёд, будто хотел пробить оборону любой ценой. Он будто играл на публику, даже если зрителей, кроме рыцарей и меня, не было. В его выпадах было дерзновение, вызов самому миру.

Аарон же двигался иначе. Медленно, спокойно, будто считал каждое движение. Его клинок не сверкал, а скользил, каждый удар — точный, выверенный, без излишней силы, но с таким хладнокровием, что становилось не по себе. В его движениях было что-то неотвратимое — сила, уверенность, камень, который ломает поток, а не уступает ему.

— Хорош! — крикнул кто-то из рыцарей, наблюдающих за спаррингом.

Клод, усмехнувшись, сделал выпад — и тут же получил отражающий удар. Аарон едва пошевелился, но всё его тело двигалось точно, словно он знал, где окажется противник в следующий миг.

Я поймала себя на том, что не могу отвести глаз. Словно смотрела не просто на двух юношей, а на саму картину будущего: свет и тьму, столкнувшиеся лицом к лицу. В прошлой жизни я видела, во что выльется эта сила. Но сейчас они были всего лишь шестнадцатилетними мальчишками, что проверяли друг друга на прочность.

И вдруг — словно почувствовав мой взгляд — Аарон поднял глаза.

Это было мгновение. Клинки их с Клодом сошлись снова, но его взгляд задержался на мне. Тяжёлый, прямой. Словно он всё понял: моё присутствие, мой интерес, мой невольный анализ.

Я не отвела глаз. Подняла подбородок, позволила уголкам губ изогнуться в лёгкой, едва заметной улыбке.

«Ты — не загадка, Аарон, ты — задача», — подумала я.

И мне показалось, что его клинок опустился чуть медленнее, чем нужно. Настолько, что Клод смог оттолкнуть его и громко рассмеяться, празднуя победу.

Но я-то знала. Он замешкался, потому что заметил меня.

Сердце забилось сильнее.

В прошлой жизни я видела, к чему приведёт эта сила. И всё же… в этот момент, глядя на них двоих, я почувствовала, что у меня есть редкая возможность. Я знала их будущее. Но сейчас оно ещё не наступило. Сейчас это были всего лишь юноши, спаривающиеся во дворе.

— Госпожа? — голос слуги прозвучал у меня за спиной.

Обернулась, я натянула маску равнодушия.

— Я просто прогуливаюсь, — ответила тихо.

Но глаза сами снова скользнули на поле. На Аарона. И в этот миг мне стало ясно: если я хочу выжить в этой жизни, мне нужно не просто наблюдать. Нужно научиться играть с ним.

— Видела? — голос Клода вырвал меня из мыслей.

Он уже шагал ко мне, держа меч за лезвие, будто это был не боевой клинок, а простая палка. Щёки его горели от мороза и напряжения, волосы прилипли к вискам, но в глазах плясал тот самый весёлый огонь, что всегда вызывал во мне смешанные чувства.

— Как я его! — Клод ткнул мечом назад, в сторону Аарона. — Одним движением, Рия! Одним!

— Конечно, — я позволила себе лёгкую улыбку, скрестив руки на груди. — Я всё видела.

— Ну и? — он прищурился, явно ожидая похвалы.

— Ты слишком торопился, — ответила я спокойно. — Если бы Юный Лорд захотел, он бы остановил тебя.

Клод нахмурился, но не обиделся — скорее, раззадорился ещё больше.

— Ха! Скажи это ему! — он обернулся через плечо. — Эй, братец, даже Рия заметила, что ты тянул время!

Аарон не двинулся с места. Он стоял там же, в нескольких шагах, опустив меч вниз, и молча смотрел на нас. На мгновение мне показалось, что всё поле — шум, смех, разговоры рыцарей — растворилось. Остался только он и этот взгляд.

Я выдержала его.

Медленно, лениво, чуть приподняв уголки губ, словно это был всего лишь детский спор, а не попытка бросить вызов.

Клод махнул рукой, не дождавшись ответа, и снова повернулся ко мне:

— В любом случае, я победил. — Его улыбка была широкой, задорной, совершенно юношеской. — Ты гордишься мной?

Я слегка покачала головой:

— Горжусь… твоим упрямством.

Он рассмеялся и склонился ближе, будто собирался что-то ещё сказать, но в этот момент я заметила, как Аарон шёл к стойке с оружием, чёрная тень на белом снегу. Его шаги были ровными, размеренными, и в них не было ни малейшего намёка на поражение. Скорее — это был уход по собственной воле, словно волк, что не стал рвать добычу только потому, что так решил сам.

За его спиной рыцари начали вполголоса переговариваться, не думая, что кто-то услышит.

— Он ведь мог закончить бой раньше, — пробормотал один, поправляя рукавицы.

— Мог, — отозвался другой, тише. — Но уступил.

— Хитрый мальчишка… настоящий сын волка.

Слова прозвучали не громче треска поленьев в костре, но я уловила их. И невольно задержала дыхание.

Клод, сияя, даже не заметил. Он всё ещё стоял рядом, улыбался, ждал от меня похвалы. Но воины смотрели не на него. Их взгляды скользили вслед Аарону.

Тот ничего не сказал и не обернулся. Лишь сильнее сжал рукоять меча, будто хотел показать — услышал.

Я же стояла и думала о том, что прозвище уже прилипло. Волк. Хитрый, молчаливый, умеющий ждать. Он ещё не стал чудовищем из моего прошлого, но путь уже намечен.

И я знала: лучше приручить волка, чем однажды оказаться у него в зубах.

И если уж судьба вновь свела меня с ним, я сама решу, кем будет этот волк — моим врагом или моей тенью.

Глава 12

Вечер в усадьбе опускался тихо и неспешно. За окнами тянуло морозом, фонари у аллеи горели жёлтым светом, отбрасывая длинные тени на снег. Я давно заметила, что именно здесь, в тишине после дороги, всё звучит острее — скрип половиц, хруст снега под сапогами, даже собственное дыхание казалось слишком громким. Казалось, сама ночь прислушивалась ко мне.

Я вышла в сад, чтобы немного пройтись и проветрить голову. Слишком много мыслей копилось за последние дни. Морозный воздух сразу обжёг лёгкие, и я втянула его медленно, словно боялась выдать себя этим резким звуком вдоха. Ветки старых яблонь потрескивали под тяжестью инея, где-то вдалеке ухнул филин.

В усадьбе жизнь быстро вошла в привычное русло, но для меня каждая минута была словно натянутая струна — резкая, тревожная, готовая лопнуть.

Аарон держался особняком. Он ел с нами за одним столом, выходил во двор, тренировался с рыцарями, помогал Клоду осматривать лошадей — и при этом всегда оставался, будто за прозрачной стеной. Никто не осмеливался нарушить его тишину. Даже мой брат говорил с ним отрывками, больше по делу.

Я наблюдала. Два дня подряд — и каждый раз задавалась одним и тем же вопросом: кто он на самом деле? Хищник, привыкший к запаху крови, или мальчишка, которого слишком рано бросили в огонь войны?

Что я вообще о нём знаю? Он единственный ребёнок северного графа. Его отец был рыцарем чести, всегда верный Империи. Наши отцы дружили, вместе учились в Военной Академии имени Г. Палмера. Сыновья пошли по стопам отцов. Графа я видела однажды, после смерти матери.

Я помню его таким. Серебро в волосах, тени у глаз и та суровость, за которой он прятал всё, что не хотел показывать миру. Его лицо казалось вырезанным из мрамора — чёткие линии, резкие черты, ни тени слабости. Его борода, аккуратная и густая, делала его ещё строже, словно подчёркивала холодную неприступность. Но именно таким я его и запомнила — величественным и недосягаемым. Словно целая крепость в одном человеке.

И глаза… Серые, тяжёлые, они могли пронзить насквозь. Не такие, как у его сына. Они вообще не были похожи друг на друга. Они точно отец и сын?

Возможно, Аарон пошёл в свою мать. Только вот её я никогда не видела. Говорят, она была дочерью соседнего графа, который проиграл всё своё имущество и ему пришлось отдать свою единственную дочь замуж, чтобы хоть как-то вернуть своё. Одним словом говоря, он продал свою дочь. Девушка была очень несчастна, и в этом браке она родила близнецов. Первого своего ребёнка она убила, сразу после рождения. А вот второго, Аарона, успели спасти. Девушка сошла с ума, и с того времени её никто не видел.

Поэтому трудно сказать, в кого пошёл мой «союзник».

Задумавшись, я не обратила внимания, куда брела. Только когда под ногами предательски треснула ветка, я вздрогнула и подняла голову.

И там, у старой конюшни, я увидела его.

Аарон стоял, опершись на изгородь, тёмный силуэт в мерцающем свете фонаря. Лёгкий ветер поднимал край его плаща, будто чёрное пламя дрогнуло на фоне снега. Его широкая спина выделялась на фоне белизны, а рука медленно, размеренно скользила по шее вороного жеребца. Конь тихо фыркал, выдыхая клубы пара, которые тут же рассыпались в морозном воздухе. Где-то в глубине конюшни слышался перестук копыт — нетерпеливое ржание ещё одного жеребца.

Я остановилась, сомневаясь. Всё внутри меня сжалось: подсознание шептало «Беги!», сердце замирало от воспоминаний. Но разум был настойчив: «Подойди. Этот человек может быть тебе нужен. Сделай первый шаг».

Я заставила себя двинуться вперёд. Снег под сапогами хрустел слишком громко, будто предавал меня с каждой секундой. И он обернулся.

Его взгляд, тяжёлый и прямой, скользнул по мне. Не насмешка, не вражда — просто ожидание. И это «просто» было хуже любой угрозы.

Первым шагом был разговор. Пусть и самый простой, самый обыденный. Я знала, что он не склонен к длинным беседам. Он предпочитает молчать, наблюдать, отвечать коротко и прямо, словно каждое слово даётся ему ценой усилий. Но именно поэтому разговор с ним — это оружие. И если я смогу заговорить его, сумею пробить стену, которую он выстроил вокруг себя.

Я подошла ближе. Фонарь качнулся от порыва ветра, и его лицо, холодное, сосредоточенное, осветилось рыжим, неровным светом. Снег вокруг искрился, словно тонкая россыпь драгоценных камней, но рядом с ним этот блеск казался обманчивым.

— Ты изменился, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, почти равнодушно.

Он смотрел на меня не отрываясь. Долгий, тяжёлый взгляд, такой, что на секунду захотелось отступить. Но я не позволила себе.

— Вырос, — уточнила я. — И стал сильнее.

В его глазах мелькнула едва уловимая тень — не то недоумения, не то интереса, но он ничего не ответил. Просто кивнул и снова отвернулся к жеребцу, поглаживая его шею. Конь тряхнул гривой, и мелкие снежинки с его спины посыпались на землю.

Я улыбнулась краешком губ. Это был крохотный шаг, но шаг.

«Я сделаю тебя своим. Ты даже не заметишь, как станешь рядом. Друг. Союзник. Щит. Ты будешь моим, Аарон.»

***

Сад был тихим и залитым мягким зимним светом. Фонтан, укрытый тонкой коркой льда, поблёскивал, словно в нём застыла сама холодная прозрачность воздуха. Я шагала по гравийной аллее, слыша каждый хруст камешков под каблуками — слишком отчётливо, будто само время нарочно замедлялось.

Позади меня, на полшага, следовал сэр Люк. Его шаги были почти неслышны, но я чувствовала их — уверенные, ровные, как пульс. Его присутствие было как стена за спиной: надёжная, незыблемая.

Мэвел ждал у фонтана. Его фигура, прямая и слишком нарочито безмятежная, выделялась среди белых ветвей. Он повернулся, когда услышал нас, и на губах тут же появилась улыбка — правильная, безупречная, но такая же холодная, как лёд в чаше фонтана.

— Ариана, — протянул он, словно ласкал каждую букву. — Какое счастье, наконец, увидеть вас.

Я остановилась, чуть склонила голову, сохраняя все правила этикета. Маска вежливости легла на лицо легко — я знала её наизусть.

— Ваше высочество, — произнесла я спокойно, почти холодно. — Добро пожаловать в дом Сайрес.

Он сделал шаг ближе, и в этот момент я уловила, как сэр Люк слегка подался вперёд, будто готовый встать между нами, если понадобится.

Я знала: Мэвел привык видеть меня слабой. Девочкой, которой легко манипулировать, которую можно загнать в угол улыбками и приказами. Но я уже не та, кем была тогда.

И всё же — внутри всё горело. Ненависть, горечь, память о том, что он сделал, как хвалился чужой кровью и чужой победой. Я улыбалась. Но внутри хотела лишь одного — чтобы этот лёд под фонтаном треснул и утащил его в бездну.

— Я рад, что вы нашли время для меня, — сказал Мэвел, его голос звучал слишком гладко, слишком уверенно. Улыбка — тёплая на вид, но фальшивая, как и всё в нём.

Еще бы не нашла! Да ты тут отшиваешься каждый день. И вообще тебе ли говорить о времени? Сколько чужих судеб ты уже растоптал впустую ради своей забавы?

— Для наследника Империи время находится всегда, — произнесла я ровно, чуть приподняв подбородок. Моё лицо — маска. Ни одной трещины. Пусть он ищет в моих глазах былую покорность — там её больше нет.

Сэр Люк шагнул ближе. Его тень легла на моё плечо, а ладонь почти невинно легла на эфес меча. Мне не нужно было видеть его лицо, чтобы понять: он не отойдёт.

— Вы стали другой, Ариана, — продолжил Мэвел, и его взгляд скользнул по мне так, будто я всё ещё была вещью в его руках. — Более… зрелой. Я помню маленькую девочку, которая всегда искала моего одобрения.

Да, помни. Помни ту глупую девочку, которая смотрела на тебя снизу вверх, не замечая яда за твоими словами. Но она умерла вместе со своей семьёй. Перед тобой стоит другая Ариана.

— Дети растут, — сказала я мягко, но каждое слово было, как нож, обёрнутый в шёлк. — Иногда быстрее, чем можно ожидать.

В его глазах мелькнуло раздражение. Маленький штрих — но я заметила. Он привык, что я соглашаюсь, что молчу. Но теперь каждое моё слово — это вызов.

— Надеюсь, вы всё ещё помните, кому принадлежит ваша преданность, — сказал он тише, склоняясь ближе. Слишком близко.

Люк сделал шаг, став почти рядом. Его фигура заслонила меня наполовину, и я почувствовала облегчение. Не потому, что боялась Мэвела — нет. А потому, что иначе я могла бы не сдержаться и сказать всё, что думаю и еще дать в глаз, как когда то мне показывал Клод.

— Я помню, — ответила я так же тихо, с улыбкой, которая выглядела вежливой, но внутри была ядом. — Я хорошо помню всё.

Каждое твоё слово, каждую твою ложь, каждую тень, которую ты оставил на моей жизни. И однажды, Мэвел, я верну всё сполна. Не умри до того дня.

Мэвел выпрямился, пытаясь вернуть себе привычную снисходительность. Его улыбка снова стала безупречной, но глаза выдавали — он зол.

— Рад был увидеть вас, Ариана, — произнёс он сухо, чуть склонив голову. — Надеюсь, до скорой встречи.

Он развернулся слишком резко для наследника Империи и зашагал по аллее. На снегу остались глубокие следы — будто сам мороз не желал его принимать.

Я стояла неподвижно, глядя ему вслед. Сердце стучало гулко, но лицо моё оставалось спокойным, почти равнодушным.

— Вы были безупречны, — тихо сказал сэр Люк, не отрывая руки от эфеса. Его голос прозвучал так, будто это был не комплимент, а подтверждение.

Я чуть улыбнулась краешком губ.

— Нет, сэр Люк. Это была всего лишь разминка.

Когда шаги наследника затихли в глубине аллеи, а за ним скрылись и его сопровождающие, сад снова наполнился только зимней тишиной. Снег мерцал в свете фонарей, фонтан, давно укрытый льдом, поблёскивал, как застывшая слеза.

Я сделала шаг в сторону, туда, где меня не мог видеть даже сэр Люк, и прислонилась к холодному мраморному постаменту.

Руки дрожали. Ненависть клокотала внутри так сильно, что пальцы сводило. Я сжала их до боли — пусть ногти впиваются в кожу, пусть режут, лишь бы не позволить себе закричать.

Мэвел… Его голос, его улыбка — всё это вызывало во мне тошноту. Перед глазами снова встал тот день. День, когда его равнодушные глаза смотрели на моё горе, а его губы изрекали ложь, словно сладкий яд. Он предал меня в прошлой жизни, и именно его молчаливое согласие открыло дорогу к гибели моей семьи.

Я закрыла глаза, и морозный воздух обжёг ресницы.

— В этой жизни… — шепнула я, едва слышно. — Ты не сломаешь меня. Никогда.

Грудь рвалась от гнева. Я сделала глубокий вдох и выдохнула облаком пара. Постепенно дрожь ушла. Маска снова встала на место.

— Леди Ариана? — позвал Люк, заметив, что я задержалась.

Я обернулась. На моём лице уже была спокойная улыбка — лёгкая, устойчивая, почти насмешливая.

— Всего лишь наслаждаюсь свежим воздухом, — ответила я, и голос мой был ровным, как гладь льда.

Но глубоко внутри я знала: эта встреча лишь первая. И следующая будет куда опаснее.

Когда я вернулась в усадьбу, коридоры уже были тёмными, лишь редкие свечи мерцали на стенах. Мой верный рыцарь, шёл чуть позади, бесшумный и внимательный, словно тень. Его присутствие было для меня якорем — напоминанием, что я больше не одна.

В своей комнате я закрыла за собой дверь и подошла к зеркалу. Там, в отражении, на меня смотрела одиннадцатилетняя девочка. Щёки всё ещё розовые от мороза, губы мягкие, почти детские. Но глаза… глаза были взрослыми, слишком взрослыми для этого лица.

Я видела в них собственный гнев.

Мэвел. Его имя горело внутри меня, как раскалённый уголь. В прошлой жизни он был моей слабостью. Моей ошибкой. Тем, кто умел улыбкой лишить меня разума, а равнодушием — души. Я отдала ему сердце, а он позволил, чтобы его обагрили в крови моей семьи.

Теперь я знала цену его улыбкам.

— В этой жизни, — прошептала я, склонившись ближе к зеркалу, — я буду тем, кто держит меч.

Я не позволю себе снова поверить. Не позволю увлечься, обмануться.

Я научилась носить маску, и именно эта маска станет моим оружием.

Я прикоснулась к холодному стеклу пальцами. Девочка в отражении улыбалась мягко, почти невинно. Но за её плечами уже шёл мой план — шаг за шагом.

Мэвел ещё не знает, что на этот раз игра началась не для меня… а для него.

Глава 13

Снег искрился так ярко, что глаза щипало. Мороз щипал щёки, дыхание вырывалось облаками пара.

Я только вышла во двор, когда услышала громкий окрик:

— Ри-Ри! Лови!

Не успела оглянуться, как что-то белое и холодное ударило меня в плечо. Снежок распался крошками, осыпав мой капа с меховой оторочкой.

— Клод! — возмутилась я, но голос мой предательски дрогнул от смеха.

Брат уже лепил следующий ком. Щёки у него горели, волосы растрепались, а глаза сверкали азартом. На ресницах у него поблёскивали снежинки, будто мелкие кристаллы.

Честное слово. Ребёнок.

— Это вызов, сестрица! Герцог Сайрес не сдаётся без боя!

Я нагнулась, снег приятно заскрипел под пальцами, холод мгновенно обжёг ладони. Я сжала ком и метнула его в Клода. Попала прямо в грудь.

— Ах! — он театрально завалился назад в сугроб, раскинув руки. — Смертельное ранение! Я повержен!

Смех сорвался с моих губ неожиданно звонко, так что даже сама удивилась. Когда в последний раз я смеялась так свободно? Без маски, без игры, без страха?

Братец, конечно, не собирался сдаваться. Он вскочил, отряхнулся и кинул сразу два снежка подряд. Я закричала и метнулась к мраморной статуе, укрывшись за её каменным плечом. Снежки ударились о камень и разлетелись осколками.

— Нужен союзник! — крикнул Клод, оглядывая двор. Его взгляд упал на фигуру у конюшни. — Аарон! Идёшь со мной против неё?

Я высунулась из-за укрытия.

— Или с дамой против самоуверенного герцога! — выкрикнула я, чувствуя, как азарт разгорается внутри.

Аарон стоял неподвижно. Чёрный плащ, руки скрещены на груди, пар клубился над его плечами, словно туман. Взгляд спокойный и тяжёлый. Он смотрел так, будто мы были детьми, играющими в глупые игры, и я почти уверилась, что он отвернётся.

Но вдруг он наклонился, зачерпнул горсть снега и сжал её в ладонях. Белый ком блеснул в его пальцах. Его глаза на миг задержались на мне — тяжёлые, испытующие, будто спрашивающие: «Ты этого действительно хочешь?»

И прежде чем я успела ответить, снежок полетел… прямо в Клода. И попал ему прямо в его аристократическое лицо.

— Эй! — брат вскрикнул, отплёвываясь. — Предатель!

Я расхохоталась. Настоящим смехом, до слёз, так что морозный воздух обжёг горло. Клод кинулся на нас с целым запасом снежков, и двор наполнился криками, смехом, хрустом шагов по снегу.

Аарон больше не бросал снежков. Он стоял чуть в стороне, но рядом. Его губы оставались суровыми, но я заметила, как уголок едва заметно дрогнул. Совсем чуть-чуть.

Этого хватило, чтобы я почувствовала странное тепло внутри.

В этот момент я поняла: даже самые холодные стены могут дать трещину. Нужно лишь найти правильный удар.

Смех рвался сам собой — звонкий, чистый, как хруст снега под сапогами. Я смеялась так, что даже щёки заболели, а холодный воздух жёг лёгкие.

И вдруг меня пронзила мысль: когда я в последний раз смеялась вот так?

В прошлой жизни всё было иначе. Там мой смех был как маска — натянутый, фальшивый, чтобы угодить, чтобы скрыть слёзы. Там, в золотой клетке дворца, я научилась улыбаться, когда внутри умирала. Даже мой хохот тогда звучал чужим, резким, будто принадлежал другой женщине.

А здесь… я всего лишь маленькая девчонка, кидающаяся снежками со своим братом. Мир на миг перестал быть ареной, где я должна выживать. И от этого мне стало невыносимо легко — и страшно одновременно.

Я бросила ещё один снежок, и Клод, смеясь, упал в сугроб, размахивая руками, будто сдаётся, изображая поражение. Его смех был громким, тёплым, как костёр в зимний вечер, и заразителен, чист, он щекотал сердце, которое я уже давно считала каменным.

Оглянувшись, я поймала взгляд Аарона. Он всё ещё стоял чуть поодаль, молчаливый, серьёзный, словно чужак среди нашей зимней кутерьмы. Но я видела — он сделал выбор. Один-единственный снежок, запущенный в Клода, был больше, чем просто шутка. Это был крошечный мост между нами.

И я поняла: в прошлой жизни у меня никогда не было шанса строить такие мосты. Я всегда жила среди стен, ловушек, масок. А сейчас… сейчас у меня есть шанс.

В прошлой жизни мы были врагами. Его клинок принёс мне горе, и я поклялась, что никогда этого не забуду. Но сейчас я видела перед собой шестнадцатилетнего юношу, не чудовище. И я знала: если он способен хотя бы раз бросить снежок ради игры — он способен и на большее.

Я смеялась, и этот смех был моим клятвенным обещанием самой себе: в этой жизни я найду место, где можно смеяться по-настоящему. И я заставлю даже тех, кто привык быть камнем, хотя бы раз дрогнуть.

Я смеялась до слёз, задыхаясь от мороза и собственного веселья. Даже волосы выбились из-под косы и липли к щекам, но мне было всё равно. В этот миг я жила — легко, свободно, будто прошлой жизни никогда и не было.

Мой смех стих, уступая место холодной ясности. Я нагнулась, подняла с земли комок снега и задержала его в ладони. Холод жёг пальцы, но я крепко сжала его — как клятву.

Да, именно так. Маленькими шагами. Игрой, улыбкой, шуткой. Я заставлю тебя быть рядом, Аарон. Ты даже не заметишь, как станешь моим щитом.

Я разжала пальцы, и снег рассыпался блёстками на ветерке. И в этот миг я знала: игра началась.

Когда смех стих, мы втроём направились к усадьбе. Снег скрипел под сапогами, дыхание поднималось в морозном воздухе лёгкими облаками. Клод всё ещё шутил и пересказывал, как он «героически пал под градом снежков», а я лишь улыбалась, кивая в такт его словам. Но мысли мои уже были далеко.

У входа Клод хлопнул Аарона по плечу, смеясь:

— Признайся, ты специально поддался! Иначе я бы точно оказался лицом в снегу первым.

Аарон молча качнул головой, уголок губ едва дрогнул, и он прошёл мимо нас внутрь. Клод пожал плечами и побежал следом, а я задержалась.

Сад снова окутала тишина. Я вдохнула глубоко, чувствуя запах морозного воздуха и хвои, и только тогда позволила себе немного расслабиться.

Сегодня я сделала то, что ещё вчера казалось невозможным. Сумела заставить его откликнуться. Пусть не словом, не улыбкой — всего лишь жестом, но это был ответ. Снежок в мою сторону, шаг навстречу.

Я подняла взгляд на зимнее небо.

— Первый шаг, — прошептала я в пустоту, чувствуя, как слова превращаются в пар.

В прошлом мы с ним стояли по разные стороны. Тогда между нами была кровь и ненависть. Но сейчас всё иначе. Я знаю его конец. Я знаю его силу. И я знаю, что если хочу выжить, мне нужен именно он.

Мой враг, мой союзник, мой будущий щит.

Лёгкая улыбка скользнула по лицу. Ещё немного — и он даже не заметит, как станет частью моего мира.

Снег заскрипел где-то за спиной — наверняка это сэр Люк, всегда тенью следящий за мной. Я не обернулась. Просто медленно пошла к усадьбе, оставляя за собой узкую тропинку следов.

Сегодня я смеялась. Но завтра — буду играть.

Я бросила последний взгляд на сад, на хрустящий под луной снег, и перед внутренним взором встал его силуэт — прямой, уверенный, холодный. Аарон.

Он всегда держится особняком, будто волк, пришедший с севера. Одинокий, настороженный, готовый рвать, если приблизишься слишком близко.

Но я знала: волка нельзя победить силой. Его можно только приручить.

Я сжала ладони в рукавах капа и шагнула в тёплый свет усадьбы.

Сегодня это была игра в снежки. Завтра — игра в доверие.

А однажды именно он станет той стеной, за которой я выживу.

***

Коридоры усадьбы тянулись длинными, пустыми жилами. Я шла медленно, не разбирая дороги, словно позволяя дому вести меня самой. Половицы скрипели под ногами, а ветер за стенами выл тонкой песней, будто звал куда-то в ночь.

Ночь. Я снова не спала. Прошёл год, но я всё ещё не могла спокойно засыпать. Только в Академии, за её стенами, я находила покой. Там сны не тревожили меня, и тьма ночей была безопасной. Но стоило лишь выйти за пределы учебного заведения — кошмары возвращались.

И теперь они изменились. В каждом из них была одна и та же фигура. Мэвел. Он стоял надо мной, весь в моей крови, и поднимал свой меч для последнего удара. Его тень тянулась во тьму, и я просыпалась с криком, вся в холодном поту, с дрожью по телу.

Опять.

Вдруг я остановилась у двери, которую не помнила. Тяжёлая, с потемневшей бронзовой ручкой, она казалась забытым входом в иной мир. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое узкое окно в коридоре, упал на её поверхность, будто сам дом выделил её для меня.

Я толкнула створку. Петли протяжно заскрипели, и в лицо дохнуло холодом — густым, застоявшимся, с запахом пыли и старого дерева.

Комната была наполнена тенями. Воздух здесь стоял неподвижно, будто веками никто не осмеливался тревожить её. Вдоль стен тянулись силуэты картин, накрытых белыми полотнищами. Тяжёлые, пыльные ткани висели, как саваны, и казалось, что под ними скрываются призраки прошлого.

Я осторожно потянула за край ближайшей — и под ним открылся знакомый лик. Мама. Молодая, сияющая, с улыбкой, что могла согреть даже самую промозглую зиму. Моё сердце болезненно сжалось, дыхание сбилось. Я поспешно накрыла полотно обратно, будто боялась, что от моего взгляда воспоминание рассыплется в прах.

Я пошла дальше, скользя пальцами по холодным тканям, и взгляд мой упал на самую большую картину. Она висела в центре, как сердце этой комнаты. Её тоже скрывал белый саван.

Я потянула ткань — и она тяжело соскользнула вниз, подняв облачко пыли. Луч луны из окна полоснул по холсту, высветив лица.

Я застыла.

Передо мной была семья.

Отец — статный, величественный, с суровым взглядом, в котором читалась сила и ответственность рода. Мама — нежная, красивая, с мягкими глазами, излучающими тепло. Она сидела, держа на руках ребёнка — меня, совсем маленькую, с крошечными пальцами и наивной улыбкой, ещё не знавшую горя. Рядом стоял Клод — ещё мальчишка, но уже выпрямленный, с тем самым упрямым выражением лица, что было ему свойственно всегда.

В груди кольнуло. Моё дыхание сбилось, и я протянула руку к лицу матери на холсте, боясь прикоснуться, словно от одного касания всё это исчезнет.

— Мама… — вырвалось шёпотом.

Её взгляд с картины был живым. На миг мне показалось, что она сейчас улыбнётся и позовёт меня по имени.

Я сделала шаг назад — и только тогда заметила фортепиано. Тёмное, старое, с клавишами, потемневшими от времени. Оно стояло в центре, словно алтарь памяти.

Я подошла ближе. Провела пальцами по крышке, оставив дорожку в толстом слое пыли. Запах старого лака и холодного дерева ударил в нос. Я подняла крышку и нажала одну клавишу. Глухой, дрожащий звук разлетелся эхом, будто сама комната откликнулась. В этом звуке было что-то печальное, почти плач.

И тут перед глазами встало воспоминание: её руки поверх моих, её голос — мягкий, тёплый: «Музыка — это тоже язык, Рия. Иногда он скажет больше, чем слова».

Глаза защипало, слёзы предательски блеснули. Я прижала ладони к холодным клавишам, чувствуя, как дрожь проходит по телу.

— Я помню, мама, — прошептала я. — И я не позволю, чтобы о тебе забыли.

Комната молчала. Лишь ветер за окном подвывал, но внутри меня стало светлее, будто кто-то зажёг свечу прямо в сердце.

Эта картина. Этот инструмент. Всё здесь было живыми свидетельствами того, что у меня когда-то была семья. Настоящая. И теперь я знала: среди холстов и пыли я нашла своё тайное место силы.

Я отступила от картины, прижимая руки к груди. Сердце билось так громко, что казалось — его услышит весь дом.

Но никто не знал, что я здесь. Никто не слышал этот глухой звук клавиш. Никто не видел лица моей матери, озарённого лунным светом сквозь пыльное окно.

И пусть так и останется.

Это будет моё место. Моя память. Мой тайник, куда я смогу приходить тогда, когда станет невыносимо носить маску.

Снова коснулась холодных клавиш — на этот раз молча. И, развернувшись, тихо вышла, закрыв дверь так же осторожно, как открыла.

Теперь эта комната стала моей тайной. Моим убежищем. Моим напоминанием, что у меня есть корни, ради которых стоит идти дальше.

***

Пионы. Эти цветы всегда были для меня символом матери. Белые, розовые, алые — они росли повсюду в нашем саду, превращая его в море нежного шёлка и аромата. Я помню, как в детстве бегала среди этих кустов, пока мама смеялась и поправляла мне сбившиеся косы. Пионы были её радостью, её дыханием, её отражением в этом холодном мире.

Теперь же осталось лишь несколько кустов, упрямо пробивающихся сквозь зиму и годы забвения. Элен и старый садовник заботятся о них, как о драгоценности. Когда первые бутоны раскрываются, их срезают и несут только в мои покои. Больше в доме их не увидишь — отец запретил украшать усадьбу пионами.

Он много чего запретил после её смерти.

Музыку.

Праздники.

Смех.

Дом стал похож на мавзолей. В нём исчезли не только цветы, но и сама жизнь.

Мамы не стало шестнадцать лет назад… нет, здесь — только шесть. Для меня прошли годы и целая жизнь, а для них — всего несколько зим. Сложно держать эти два времени в голове сразу. Иногда я путаюсь, и сердце колет от того, что приходится заново переживать потерю, которая для меня уже была прожита и оплакана.

Отец изменился. Он запер в дальних комнатах все её вещи, картины, инструменты — словно хотел похоронить её память вместе с её телом. Запер — и больше не возвращался туда. Может, для него это был единственный способ выжить. Но для меня — это было предательство. Потому что вместе с воспоминаниями о ней умер и сам дом.

Я часто думала: как один человек может так менять мир вокруг себя? И каждый раз приходила к одному ответу: мама была тем человеком. Её смех делал стены теплее. Её голос превращал обычный ужин в праздник. Её прикосновение возвращало отцу мягкость, которую сейчас я даже не могу себе представить.

Она была фрейлиной императрицы, иностранной маркизой, пришедшей в этот холодный дом из далёкой страны. Она была светом, который затмил даже тени имперского двора.

И теперь её нет.

Тишина давит на меня, как снежный покров. Я часто ловлю себя на мысли, что ищу её отражение в зеркале, в пионах на моём столике, в звуке старого фортепиано. Но нахожу только пустоту.

И всё же… даже эта пустота не вечна. Потому что я нашла ту комнату. Потому что картины, музыка, память — всё это всё ещё здесь. Пусть скрытое, пыльное, забытое, но живое.

Теплица встречала меня тёплым дыханием влажного воздуха, совсем иным, чем ледяные коридоры усадьбы. Здесь пахло землёй и цветами, журчала тонкая речка, а капли с листьев падали на каменные дорожки с тихим звоном. В прозрачный купол упирался зимний свет, но внутри царила вечная весна.

Я шла медленно, проводя пальцами по листьям, вдыхая аромат пионов. Эти цветы всегда были мамиными любимцами. Когда-то они украшали весь сад, но теперь их было лишь несколько кустов. Отец запретил их ставить в залах, словно сам запах был ему невыносим.

Я остановилась у фонтанчика, и мои пальцы коснулись прохладного мрамора. Вода струилась тихо, словно шёпот. Я прикрыла глаза и почти услышала голос матери: «Запомни, Рия, цветы — это память. Пока они живы, жива и любовь».

Ком встал в горле. Я склонилась к одному из бутонов и прошептала:

— Я помню, мама…

Закрыв глаза, я вдруг вспомнила: мама идёт по этому же саду, лёгкое платье касается травы, волосы блестят от лучей солнце. Она наклоняется к цветам, вдыхает их аромат, а я бегу к ней и хватаюсь за подол, боясь отстать. Её руки — тёплые, её смех — чистый, и всё вокруг кажется лёгким.

Воспоминание было таким ярким, что я почувствовала, как к горлу подкатила горечь.

Щёлкнуло что-то за спиной. Тонкий звук шагов. Я вздрогнула, торопливо смахнула слезу и обернулась.

В проёме теплицы стоял Аарон. Его силуэт резко выделялся на фоне стеклянных стен — высокий, прямой, в тёмном плаще. На миг он замер, будто сам не ожидал меня здесь. Его взгляд был тяжёлым, как всегда, но в этот раз в нём не было холода. Скорее — вопрос.

Я выпрямилась, делая вид, что удивлена не меньше его.

— Это… моё место, — сказала я ровно, хотя сердце билось слишком быстро. — Сюда мало кто заходит.

Аарон медленно прошёл внутрь. Его сапоги глухо стучали по каменной дорожке. Он огляделся, задержался взглядом на пионах, потом снова посмотрел на меня.

— Красиво, — произнёс он негромко.

Одно слово. Но я почувствовала, как оно ударило сильнее любой его колкости. Потому что впервые за всё время он сказал нечто простое. Человеческое.

Я чуть улыбнулась уголками губ, скрывая, как сильно меня задел этот момент.

— Это был её сад, — тихо ответила я. — Моей матери.

Молчание растянулось. Между нами снова выросла стена. Но теперь она казалась иной — с маленькой трещиной, через которую проникал свет.

Он не сказал больше ничего, только кивнул и сделал шаг к выходу. Но перед тем, как исчезнуть в проёме, задержал взгляд на мне ещё на миг.

А когда его силуэт скрылся, я поняла: сегодня я показала ему часть своей боли. И он не отвернулся.

Глава 14

— Прошло больше года, наша дорогая леди Ариана. Мы так по вам соскучились.

— Да-да, очень скучали.

Сладка… сладка их забота. Красивые слова, за которыми кроется яд.

— Когда мы узнали, что Император расторгнул вашу помолвку с принцем, — протянула одна, едва заметно склонив голову, — мы были ошарашены. Такое неожиданное решение! Мы сразу же хотели прийти и поддержать вас. Но герцогиня сказала, что вы плохо себя чувствуете… А потом вы и вовсе уехали в Академию. Видимо, для вас это стало тяжёлым ударом.

— Бедняжка, — подхватила другая с нарочитым вздохом.

Я сильнее сжала ручку фарфоровой чашки, стараясь не показать, какая буря бушует во мне.

Они сидели за круглым столом — три «подруги», которые держались рядом со мной не ради дружбы, а ради моего положения. Они знали: даже если я не стану императрицей, я останусь дочерью герцога-канцлера, человека, чьё слово весит больше золота. А это значит одно: со мной лучше быть рядом.

Но я помню.

Я помню их предательство слишком ясно.

Я помню, как они стояли, сладко улыбаясь, а в их глазах горело высокомерие.

Я помню их смех и шёпот за моей спиной, когда моё платье было в клочьях, а судьба — в руинах.

Я не забыла. И никогда не прощу.

Их улыбки кажутся мне масками, а каждое слово — ядом, растекающимся по воздуху. Но я знаю: яд можно пережить. Главное — не дать ему коснуться сердца.

— Но ведь теперь у вас появилась свобода, — сказала одна из них, наклонив голову набок. — Может быть, даже лучше? Брак с принцем — это, конечно, почётно… но и тяжело.

— Да-да, — вторила другая, прикасаясь к своей кружевной перчатке. — Все только и смотрят на тебя, обсуждают. А теперь… можно вздохнуть свободно.

— А может, найдётся и другой жених, куда достойнее, — со сладкой улыбкой добавила третья.

Их голоса звучали тихо, будто заботливо, но в каждом слове слышалось торжество. Они смаковали чужую боль, как дорогой десерт.

Я медленно поставила чашку на блюдце, чтобы фарфор не выдал мой дрожь в руках.

Моё сердце было спокойно, хотя несколько лет назад в другой моей жизни эти же слова пронзили бы меня, как нож.

— Вы правы, — произнесла я ровно, глядя на них холодным взглядом. — Свобода — это лучшее, что могла подарить мне судьба. Теперь я могу выбирать сама, с кем идти по жизни.

На их лицах на миг дрогнули улыбки. Они ожидали слёз, жалоб, истерики. Но никак не равнодушие.

— Но, конечно, — поспешила вставить одна, — всё ещё впереди. Вы так молоды, леди Ариана.

— Да, — я слегка склонила голову. — Впереди у меня многое. А вот у некоторых — лишь то, что осталось от их улыбок.

Тонкая трещина прошла по их «дружеским» маскам. Я наслаждалась этим мгновением.

В прошлой жизни я была куклой — они дёргали за ниточки и смеялись. Теперь же я — кукловод. И пусть улыбаются. Пусть думают, что держат меня рядом. Но день придёт, и я сорву их маски.

Они ещё совсем дети — маленькие, наивные на первый взгляд. Но стоит присмотреться внимательнее — и в их глазах вспыхивает лукавый блеск. Хитрые лисицы. Все трое.

Ведёт их, конечно, Доминика ле Альмериус. Светловолосая, зеленоглазая будущая красавица… или, по крайней мере, вырастет в неё. Уже сейчас она умела поджимать губы и вскидывать подбородок так, словно весь мир создан ради её прихоти. Там, где Доминика — там и её верные тени. Она заводила этой троицы, и без её команды близняшки и шагу не сделают.

Дочь старого барона. Её отец — угрюмый, сварливый мужчина, которому давно перевалило за пятьдесят. Женился он на юной женщине — и та, будто выточенная изо льда, никогда не знала, что такое настоящая теплота. Высокомерная, холодная, она смотрела на всех, словно с высоты. Впрочем, если бы я вышла замуж за старика, возможно, тоже превратилась бы в подобный кусок льда.

Две другие — всего лишь пешки. Сёстры-близняшки, Эвандра и Лиана ле Лионель. Черноволосые дурочки, одинаковые до смешного. Их можно различить лишь по волосам: у одной пряди упорно вьются в непокорные кудри, у другой — прямые, словно натянутые струны. Они могли бы быть нормальными, если бы не бегали за Доминикой, как собачки за хозяйкой. Но ума у них хватает лишь на то, чтобы поддакивать каждому её слову и хихикать в нужный момент.

В прошлой жизни я не боялась их, но их ядовитые улыбки и шёпот за спиной запомнила слишком хорошо. Теперь же, глядя на них, я вижу не «подруг», а будущих врагов в кружевных платьицах. Аж противно.

Вторая неделя каникул удивляла меня каждый день. То кронпринц внезапно заявится в нашей усадьбе, то вдруг нагрянут эти три кикиморы. Мои кошмары прошлого решили снова влезть в мою жизнь. Но я была готова. И встретила каждого с холодным расчётом.

Я сидела напротив этой троицы, а перед глазами одна за другой вспыхивали картины прошлого. Воспоминания… столько их, и ни одно не приносит радости.

Я вижу их — взрослыми, с улыбками и веерами, но уже тогда отравленных злобой. Они стоят сбоку от меня в толпе, пряча пол-лица за кружевом, и шепчутся друг с другом. До меня долетают их сдержанные смешки, едкие замечания.

А я — с поднятой головой, будто вырезанная из камня, стою перед Императором. Его голос громкий, торжественный, разносится по залу, как приговор:

«Семья Сайрес обвиняется в измене Империи. Они хотели свергнуть меня и узурпировать трон».

Каждое его слово — как удар молота, забивающий гвозди в крышку гроба моего рода. Толпа ликует, люди шепчутся, указывают пальцами. Он наслаждается этим, а я едва слышу его.

Но отчётливо слышу другое — их смех за моей спиной. Смех тех, кто когда-то называл себя моими подругами.

И теперь, глядя на их беззаботные лица за чайным столом, я знаю: они могут улыбаться, но их зубы всегда острые. Я больше не позволю им ранить меня. Пусть в прошлой жизни я стояла в разорванном платье перед их насмешками, но теперь я та, кто держит в руках нити. Пусть смеются. Их смех однажды станет плачем.

— Ах, леди Ариана, — протянула Доминика с притворной нежностью, — как же вы похорошели за время в Академии. Даже обидно, что мы не смогли видеть вас весь этот год.

— Да-да, — поддакнули близняшки, — без вас было так скучно…

Я чуть склонила голову набок, улыбнувшись уголком губ.

— Как трогательно. Я и не знала, что моё отсутствие оставило такую пустоту в вашей жизни.

Их улыбки дрогнули.

— О, ну… вы же знаете, мы всегда рядом, — поспешила добавить Доминика.

Я подняла чашку, будто собиралась пригубить чай, и ровным голосом ответила:

— Конечно. Рядом. Там, где весело, там, где дружно. И знаете… я рада, что вы именно такие.

Девочки заулыбались в ответ, даже заёрзали на стульях от удовольствия. Для них это звучало как похвала. Но только я знала, что именно эта их «дружность» однажды обратится ядом.

Доминика, зелёные глаза горят — уже сейчас она любит быть в центре внимания. Близняшки, Эвандра и Лиана, скромно поддакивают каждой её фразе, радуясь самому факту, что им позволено сидеть рядом. Маленькие лисички, только ещё не научившиеся рычать.

Я улыбнулась им тепло, как будто ничего между нами не стояло.

***

Когда троица наконец поднялась, раскланялась и, щебеча, выпорхнула из гостиной, в помещении воцарилась тишина. Я проводила их взглядом, удерживая на лице мягкую улыбку, пока двери не закрылись за их спинами.

Улыбка тут же исчезла. Я осторожно поставила чашку на стол, чувствуя, как пальцы ноют от слишком долгого напряжения. Слишком хорошо я знала их истинные лица — хитрые, жадные, жаждущие выгоды. Маленькие лисички, которые думают, будто умеют скрываться под покровом невинности.

Я откинулась на спинку кресла, позволив себе короткий вздох. Но облегчения не было. В памяти снова и снова вставал их смех, перешёптывания за веерами, взгляды, полные презрения. Да, они ещё дети. Но время сделает своё — и из этих девочек вырастут женщины, что будут жалить без пощады.

Благодаря богине Фэт, я сижу здесь. И могу отомстить всем, кто когда то отвернулся от меня и моей семьи.

Я сжала подлокотники кресла, не позволяя воспоминаниям окончательно захлестнуть меня.

«Нет. В этой жизни всё будет иначе. Теперь я знаю, кто враг. И больше никогда не позволю унизить себя».

Сквозь окно пробивался вечерний свет, окрасивший стены золотом и алым. Я поднялась, подойдя к окну. Внизу раскинулись сады — укрытые снегом, строгие, словно застывшие в ожидании. Сколько же раз я смотрела на этот пейзаж с тоской, думая, что счастье уже потеряно?

Теперь же сад стал напоминанием: время идёт, и каждый прожитый день может изменить всё.

Я приложила ладонь к холодному стеклу.

— Никто не разрушит мою семью, — прошептала я. — Никто.

— Опять разговариваешь сама с собой? — насмешливый голос за спиной заставил меня резко обернуться.

В дверях стоял Клод. Он лениво опирался плечом о косяк, руки скрестил на груди. На его губах играла та самая улыбка — чуть дерзкая, чуть ленивая. Та, которая могла вывести меня из себя ещё в прошлой жизни.

— Я думал, ты ненавидишь эти посиделки с девочками, — продолжил он, отталкиваясь от двери и неторопливо заходя в комнату. — А ты выглядела вполне довольной. Даже улыбалась.

Он плюхнулся в кресло, которое ещё недавно занимала Доминика, и закинул ногу на ногу. Словно хотел показать: «Я хозяин здесь».

Я вновь перевела взгляд к окну, чтобы скрыть нахлынувшие чувства.

— Иногда нужно улыбаться, даже если не хочется, — ответила я ровно. — Особенно перед теми, кто ждёт твоей слабости.

Клод хмыкнул, откинувшись на спинку кресла. В его глазах сверкнул живой интерес, будто он впервые услышал от меня что-то необычное.

— Ты странная, — сказал он. — Раньше бы ты уже успела наорать на них за все эти «бедняжки». А теперь говоришь загадками, как взрослые.

Я скользнула по нему взглядом. Серые глаза брата были чистыми, полными доверия. В них ещё не поселилась боль, которую я видела в прошлой жизни. И именно это доверие сейчас сжигало меня изнутри.

— Может, я просто выросла, — тихо сказала я. — Когда-нибудь и ты поймёшь, что мир не такой, каким кажется.

— Философия? — Клод рассмеялся, легко, искренне. Потом поднялся и подошёл ближе. Его ладонь мягко потрепала меня по голове, как маленькую. — Не перегибай, Ри-Ри. Тебе ещё рано о таких вещах думать.

Его слова резанули, как нож. «Рано»… В прошлой жизни именно это стоило ему жизни. Но я не могла сказать правду. Я не могла ни закричать, ни обнять его так, чтобы он понял, как сильно я боюсь его потерять.

Поэтому я улыбнулась. Почти по-детски.

— Может, ты и прав, — сказала я. — Но кое-что я знаю наверняка. Мы должны держаться вместе. Всегда.

Он замер на секунду, удивлённо посмотрел на меня, а потом улыбнулся шире, почти тепло.

— Вот этого я от тебя не ожидал, сестрёнка. Но звучит правильно. Держаться вместе.

Он развернулся и направился к выходу, его шаги отозвались эхом в коридоре.

— И не разговаривай больше сама с собой, — бросил он на прощание, смеясь.

Я осталась стоять у окна, глядя на его уходящую фигуру. Его смех ещё звучал в ушах, но сердце моё сжималось.

«Если бы ты только знал, брат… Если бы ты только знал».

***

В коридоре царил полумрак. Светильники на стенах отбрасывали колышущиеся тени. Я шла почти бесшумно, чувствуя, как тяжесть воспоминаний ложится на плечи. Но ноги сами привели меня туда, где всегда было тихо и спокойно — в библиотеку.

Библиотека встретила меня тишиной и запахом вековой пыли. Здесь время будто замедлялось: толстые стены заглушали шум замка, и оставался лишь тихий треск пламени в камине да шелест моего дыхания. Высокие стеллажи тянулись к потолку, словно стремились дотянуться до самого неба, а книги, покрытые пылью и паутиной, напоминали застывших свидетелей прошлого.

Я провела пальцами по корешкам — шероховатая кожа, выцветшие буквы, неровные швы. Эти книги пережили больше, чем я. В них хранились тайны, которые слишком многие давно перестали искать. Но я… я искала. Я должна найти ответ.

В дальнем углу, в шкафу, который редко открывали, лежал том. Его обложка была почерневшей, словно обожжённой, а по коже тянулись трещины, как морщины на лице старика. Я взяла его обеими руками — и поддалась тяжести, будто сама судьба легла на мои ладони.

Я положила книгу на дубовый стол, и пыль облаком взметнулась в воздух, закружилась в солнечных лучах, пробившихся из окна, словно крошечные звёзды. На обложке золотом сияло имя, которое я боялась даже мысленно произносить: Фэт.

Богиня, плетущая нити судеб. Та, чьё имя из уст людей давно стало легендой, сказкой для детей… Но не для меня.

Я раскрыла страницы. Чернила, сперва бледные и едва различимые, словно оживали под моим взглядом. Линии становились чётче, и буквы словно хотели быть прочитанными именно мной.

«Дарованная нить может быть переплетена заново лишь тогда, когда душа поклянётся не ради себя, но ради тех, кого желает спасти. Но остерегись: всё, что дано второй раз, требует большей платы. И чем крепче любовь — тем страшнее жертва.»

Я застыла. Слова будто прошили меня насквозь.

Жертва… любовь… всё слишком знакомо. Слишком похоже на то, что уже было. Моя семья, мой брат, матушка, отец. Их смех, их голоса — всё, что я потеряла и что теперь снова держала в руках.

Я медленно прикрыла глаза и коснулась страниц.

— Я не повторю своих ошибок, — прошептала я. — Клянусь.

Свеча на столе дрогнула. Пламя вытянулось тонкой острой стрелой, будто в ответ на моё обещание.

Я отдёрнула руку. Сердце билось так, словно его сжимали железными кольцами.

Это было совпадение? Или… богиня действительно слышала меня?

Я подняла взгляд на ряды книг, уходящих ввысь. Их безмолвные силуэты будто смотрели на меня сверху вниз, ожидая. Я вдруг поняла, что в этой тишине есть нечто большее. Словно сама библиотека, стены, камень, время — всё застыло, вслушиваясь в мои слова.

Я провела ладонью по груди, где под кожей стучало сердце. Оно отзывалось болью и силой одновременно. Я знала: с этой минуты я не просто выжившая. Я — та, кто связала себя клятвой.

И если богиня дала мне второй шанс… значит, плата за него будет куда выше, чем я могу представить.

Глава 15

Тихий вечер. В библиотеке горели лишь две свечи — их пламя колебалось, будто от дыхания самой ночи. Тени на стенах тянулись, переплетаясь с узорами старинных книжных шкафов. Запах старой бумаги, древесины и расплавленного воска смешивался с холодом, что просачивался из-под оконных рам.

Я сидела за столом, склонившись над раскрытой книгой. На пожелтевших страницах золотом мерцали слова:

«Дарованная нить может быть переплетена заново лишь тогда, когда душа поклянётся не ради себя, но ради тех, кого желает спасти. Но остерегись: всё, что дано второй раз, требует большей платы…»

Я прочитала эту фразу, наверное, десятый раз подряд. Она не выходила из головы.

Дарованная нить…

Переплести судьбу заново.

Разве это не то, что я уже делаю? Я живу, стараясь всё исправить.

Но тогда почему в груди всё ещё пусто? Почему то, что я получила, кажется не даром, а испытанием?

Я закрыла книгу и провела ладонью по обложке. От неё пахло пылью и временем — тем самым запахом, что напоминает о вещах, которые давно ушли, но не исчезли полностью.

За окном шёл снег. Медленный, тихий, упрямый. Белые хлопья ложились на стекло, таяли, превращаясь в крошечные капли — как будто кто-то плакал снаружи. Я невольно улыбнулась.

Зима. Всегда зима.

Запах воска вдруг стал резче, и сердце болезненно сжалось. В голове вспыхнуло воспоминание.

Та же зима. В доме было холодно, хотя камин горел днём и ночью. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный лекарствами и отчаянием. Тогда всё началось — болезнь матушки. Валентины.

В тот год я впервые заметила, что она изменилась. Улыбка её стала бледнее, шаги — тише. Сначала все думали, что она просто устала, но вскоре врачи стали приходить почти каждый день. Лихорадка: то жар, то холод. Они говорили: «Всё пройдёт». Но ничего не проходило.

Я помню, как однажды стояла у двери её комнаты и слышала, как она зовёт отца. Голос был слабым, словно из другого мира. Я хотела войти… но не смогла.

Не знала, зачем. Что я скажу? Что пожелаю ей здоровья — женщине, которую не могла принять? Я развернулась и ушла.

Прошло два года, прежде чем она умерла. Медленно, мучительно. И всё это время я избегала её комнаты.

Однажды, когда отец позвал меня проститься, я стояла перед её постелью и не чувствовала ничего — ни горя, ни жалости. Только усталость и какое-то странное раздражение.

Она очень исхудала. Видно было только кости и воспоминания о её красоте и яркости. Даже рыжие волосы потускнели и выглядели как ржавчина.

Я не простояла там и пяти минут, резко развернулась и ушла. Её слабая, протянутая рука так и осталась висеть в воздухе…

А потом… потом я поняла, что именно в тот момент потеряла часть себя.

Я подняла взгляд на пламя свечи. Оно дрожало, будто вспоминая со мною.

— Всё повторяется… даже воздух тот же самый, — прошептала я тихо.

В этом году она ещё жива. Весёлая, здоровая, уверенная в себе. Моя вторая мать. Женщина, которую я когда-то ненавидела, а потом слишком поздно пожалела.

И вдруг стало страшно.

Не от болезни — от мысли, что история может пойти по кругу, если я снова ничего не сделаю.

Я подошла к окну и отодвинула тяжёлую портьеру.

Снег за окном кружился медленно и красиво. Белые хлопья падали на деревья, на крышу, на старые статуи у входа.

Я прижала ладонь к холодному стеклу. Оно откликнулось едва ощутимым треском.

«Может быть, всё можно изменить, если вовремя сказать одно слово. Если не уйти, не отвернуться.»

В груди было странное чувство — не вины, не скорби, а решимости.

Тихой, твёрдой, холодной, как лёд.

Я вспомнила, как в прошлой жизни отец ходил по дому, словно тень. Брат молчал. Слуги плакали. А я… я сидела в своей комнате и не находила сил открыть дверь.

И только когда её не стало — осознала, что мне больше некого винить.

Я опустилась обратно на кресло, глядя на книгу.

Слова о «жертве» теперь звучали иначе.

Может, жертва — не всегда смерть?

Иногда — это признать, что ты был не прав.

Иногда — это просто подойти и сказать: «Прости.» А лучше — действовать.

Я поднялась. В груди было ощущение, будто воздух стал плотнее, тяжелее. Свечи догорали. На столе растекались тонкие следы воска.

Она заболела в этот год. Медленно угасая на наших глазах. Я должна предотвратить её смерть. Не дать даже малейшей возможности ей заболеть.

Я потушила свечу. В комнате стало темно, лишь за окном мягко падал снег. На стекле, под последним отблеском света, медленно растаяла снежинка.

Я улыбнулась.

Может, это знак.

***

Я долго стояла в темноте, прислушиваясь к звукам дома. Где-то далеко хлопнула дверь, шаги слуги отдалились, стихли. Всё вокруг дышало покоем. Только ветер за окнами шептал в кронах старых елей, будто предостерегал: «Не тронь прошлое, оно уже мертво».

Но я не могла больше сидеть.

Тёплый свет из-под двери в дальнем крыле говорил, что она ещё не спит. Моя матушка.

Когда-то я избегала этого света. Он был для меня как знак — туда нельзя. Но сегодня я шагнула к нему.

Половицы мягко скрипели под ногами. Я шла босиком, прижимая к груди книгу, словно оберег. Чем ближе подходила, тем сильнее билось сердце. Не страх — нет. Что-то другое. Смесь стыда, ожидания и странного, тихого сожаления.

Перед дверью я замерла. Изнутри доносился приглушённый женский смех и лёгкий шелест ткани. Она разговаривала с кем-то — наверное, со своей горничной. Голос звучал мягко, уверенно. Живой. Не хриплый, не измождённый, как в моей памяти.

Я глубоко вдохнула. Постучала.

— Войдите, — прозвучало за дверью.

Я приоткрыла створку и заглянула внутрь.

Комната была залита золотистым светом от камина. Огонь мягко трепетал на ковре, окрашивая всё вокруг в янтарные тона. На маленьком диване у окна сидела она — в лёгком халате, с распущенными волосами. Рыжие пряди сверкали в отблесках пламени.

Я невольно остановилась. Та самая женщина, к которой я столько лет чувствовала только раздражение… сейчас выглядела почти иначе. Спокойной. Настоящей. Живой.

— Ариана? — Она удивлённо подняла голову. — Ты не спишь?

Я опустила глаза.

— Не смогла уснуть. Простите, если помешала.

— Что ты, милая. Проходи.

Я сделала шаг вперёд. Горло пересохло.

Сколько лет прошло с тех пор, как я называла её по имени? Или хотя бы говорила без холода в голосе?

Присев на ближайщий к ней креслу. Я положила книгу на колени.

— Хотела… просто спросить, как вы себя чувствуете, — выдохнула я тихо. — Зима нынче суровая. Вы не мёрзнете?

Она удивилась. Настолько, что на мгновение даже забыла ответить. Потом мягко улыбнулась:

— Какая ты внимательная. Нет, всё хорошо. Камин греет, и чай помогает.

Я кивнула. Молчание повисло между нами, тёплое и неловкое, как дыхание перед первой исповедью.

— Иногда, — продолжила она, немного помедлив, — ты так похожа на свою мать… У тебя тот же взгляд, когда ты думаешь, что никто не видит.

Эти слова будто кольнули изнутри. Раньше они вызвали бы гнев. Теперь — только боль. И странное облегчение.

— Я помню её плохо, — ответила я честно. — Но если хоть немного похожа… значит, не зря.

Леди Валентина опустила глаза, пряча улыбку.

— Ты изменилась, Ариана. Стала… добрее, кажется. Или просто взрослее.

Я тихо рассмеялась.

— Наверное, и то, и другое.

Она потянулась к столику, взяла заварник, налила мне чашку чая.

— Пей, пока горячий. На улице мороз.

Я взяла чашку обеими руками. Пар поднимался тонкой дымкой, и в нём плавала тонкая нота жасмина.

Подняв взгляд, я оглядела комнату. В памяти всплыл тот день — первый и последний раз, когда я стояла здесь, среди запаха лекарств и холода.

В тот день, я вошла с гордо поднятой головой, сложив руки на груди. Для меня она была не кем, я не считалась с хозяйкой этих покоев. Она была просто той, кто занял место моей покойной матери.

Я шла медленно, без спешки. Времени у меня было вдоволь — не то, что у неё. Эта мысль показалась мне почти злорадной.

Он стоял в дверях, опустив голову. Его плечи, когда-то прямые и крепкие, теперь казались чужими — как будто он носил на себе не плащ, а груз утрат.

Он ждал меня. Ждал когда я войду в ее покои и попрощаюсь с ней. Ведь, она умирает. Так я услышала от слуг. Они об этом шептались. Но я не пришла по своему желанию. Даже зная, что со всем скоро, ее не станет. Отец отправил за мной. Меня под конвоем нескольких рыцарей привели к этой двери. Не хотя, мне пришлось.

Я остановилась прямо перед отцом. Подняв голову, он посмотрел на меня. Я не узнавала его. Всегда сдержанный и властный мужчина, превратился в уставшего мужчину, которого стало даже жаль. Его было так трудно узнать.

Мне даже стало интересно. А когда не стало мамы, он был таким же? Ему было так же больно, как сейчас?

К сожалению, я этого не помнила, была еще совсем малышкой.

Опустив руки, я последовала за отцом.

Я помню тот день слишком ясно, хоть и старалась забыть.

Всё в её покоях тогда дышало тлением. Воздух был густым, тяжёлым, будто сам не хотел двигаться. На прикроватном столике стояли чаши с травами — горький запах полыни и мёда стоял повсюду. Камин трещал, но не грел.

Она лежала, опустив веки, и только едва заметное дыхание говорило, что жизнь ещё держится за неё.

Я стояла у изножья кровати, выпрямившись, будто на суде.

— Подойди, — попросила она тогда слабым голосом.

Я не двинулась. Мне хотелось сказать, что не обязана. Что не прощу. Что она сама выбрала — быть чужой.

Но рядом стоял отец, и его взгляд был таким усталым, что я не осмелилась перечить.

Я подошла. Осторожно.

Она открыла глаза. Они были удивительно ясные — не глаза умирающего, а будто живого, слишком живого человека.

— Ариана, — прошептала она, — не будь жестока. Прошу тебя.

Тогда я не поняла, к чему эти слова. Мне хотелось ответить — «поздно». Но почему-то не смогла. Только отвернулась, чтобы не видеть, как она грустно улыбается.

Улыбается, прощаясь.

Треск полена в камине вернул меня в настоящее. Пламя дрогнуло, осветив лицо Леди Валентины. Та же улыбка — теплая, спокойная, только теперь не прощальная.

Я вздрогнула. Она заметила.

— Всё хорошо? — тихо спросила она.

Я кивнула, прижимая чашку к груди, будто в ней можно было спрятать дрожь в пальцах.

— Просто… вспомнила кое что, — ответила я.

— Иногда это полезно, — сказала она. — Чтобы понять, сколько мы прошли.

Её слова легли на сердце, как шелест старого письма. И вдруг я поняла: то прошлое, от которого я бежала, не исчезло. Оно просто ждало, чтобы я смогла на него взглянуть — без злости, без стыда.

Я подняла глаза.

— Спасибо, — прошептала я.

Она улыбнулась чуть грустнее, чем прежде.

— За что, милая?

— За то, что вы остались.

Ветер за окном снова прошелестел в елях, но теперь его шёпот звучал иначе — не предупреждением, а словно разрешением.

***

— Чудесная погода, не так ли, дорогая? — матушка, сидя в седле, улыбалась легко, будто сама зима сегодня была ей под стать.

— Да, прекрасная, — ответила я, стараясь удержать спокойный тон, хотя внутри чувствовала лёгкое раздражение.

Сегодня за завтраком матушка предложила мне прокатиться с ней верхом. Идея показалась чудесной: возможность побыть с ней наедине, поговорить, узнать её лучше… Но стоило мне представить эту идеальную прогулку, как судьба, видимо, решила посмеяться.

— Великолепно! — заявил Клод, даже не дожидаясь, пока мать закончит. — Мы с Аароном присоединимся. Прекрасный день для езды, не находите?

Я почти услышала, как в голове треснуло что-то хрупкое — мои планы на тихую, искреннюю беседу с матушкой.

Аарон, стоявший рядом, приподнял бровь, будто хотел возразить, но не успел. Клод, не давая ему шанса, уже похлопывал друга по плечу, уверенно заявив:

— Решено!

— Конечно, — только и смог ответить Аарон, едва заметно выдохнув.

Теперь мы ехали вчетвером.

Снег скрипел под копытами, воздух был прозрачный, холодный, и казалось, будто весь мир вокруг застыл — только дыхание лошадей поднимало лёгкий пар.

Я ехала рядом с матушкой, чувствуя, как её рыжие волосы мягко колышутся под шляпкой, а изредка — как её взгляд скользит на меня.

— Ты выглядишь усталой, Ариана. Не простудилась ли?

— Нет, матушка. Просто плохо спала, — ответила я спокойно.

На самом деле я плохо спала не от холода, а от мыслей. О ней. О том, как через два года в прошлой жизни она начала угасать. О том, что сейчас я могла бы что-то изменить.

А сзади — Клод и Аарон. Голоса доносились до нас обрывками. Клод говорил оживлённо, шутил, смеялся. Аарон — молчал. Лишь изредка коротко отвечал.

Я чувствовала на себе его взгляд, даже не оборачиваясь. Он всегда был таким — тихим, внимательным. Словно наблюдает за всем и каждым, запоминая мелочи.

Но теперь я знала: за этим спокойствием скрывается слишком многое.

— Рия, — позвала матушка, отвлекая меня от мыслей. — Ты ведь любишь кататься?

Я кивнула.

— Тогда почему выглядишь, будто хочешь сбежать с поля боя?

Я чуть улыбнулась.

— Просто думаю.

— Опять слишком много думаешь, — мягко сказала она. — Ты похожа на своего отца. Он тоже любит молчать и всё держать в себе.

Её голос был лёгким, но внутри у меня кольнуло. Я хотела сказать, что именно это молчание когда-то разрушило всё между нами. Хотела сказать, что я теперь не такая. Что я всё исправлю.

Но не сказала.

Вместо этого я посмотрела на неё — живую, тёплую, смеющуюся — и почувствовала, как в груди растёт тихое, колющее чувство. Страх.

Я не позволю тебе умереть. Не в этой жизни.

А позади послышался смех брата — громкий, искренний. И рядом с ним тихий, сдержанный голос Аарона:

— Осторожнее, снег скользкий.

Я обернулась.

Он смотрел прямо на меня. И на мгновение мне показалось, что в его взгляде мелькнуло что-то. Но он резко отвернулся в сторону, даже не дав понять, что это было.

Мы ехали уже почти час. Белый блеск снега отражал солнце, воздух был чист и остро пах морозом. С каждым вдохом лёгкие будто обжигало.

— Думаю, хватит, — сказала матушка, придерживая поводья. — Лошадям нужен отдых, да и нам не помешает размять ноги.

Мы остановились у кромки леса, где снег ложился особенно мягко, а ветви ели были усыпаны инеем, будто серебром.

Слуги отстали далеко позади, так что вокруг стояла тишина — только хруст снега под копытами и редкое карканье ворон где-то над головой.

Матушка и Клод направились к лесу, обсуждая что-то оживлённо, а я осталась у лошадей, поправляя перчатки.

Аарон остановился рядом. Его конь фыркнул, выбрасывая облако пара, и он провёл рукой по гриве — молча, будто давая животному отдохнуть.

Тишина между нами была странной — не неловкой, а… знакомой. Как будто мы уже стояли вот так когда-то — среди снега, среди дыхания зимы, среди слов, которые нельзя произносить.

— Леди Ариана, — тихо сказал он, не глядя прямо, — вам не холодно?

Я взглянула на него — ровный профиль, спокойный голос, ни намёка на эмоции.

Тот самый, ледяной самообладанием Аарон, каким я его помнила в конце своей первой жизни.

— Нет, всё хорошо, — ответила я. — Я привыкла к холоду.

Ветер усилился, шевеля полы плащей. От копыт лошадей поднимался хрустящий снег, а воздух звенел — чистый, тонкий, как натянутая струна.

Я не могла отвести взгляда от Аарона. Он стоял чуть поодаль, спина прямая, движения точные — человек, привыкший держать всё под контролем.

Но было в нём что-то… неуловимое. Тень в глазах, как будто он смотрит не на меня, а сквозь меня. В другое время. В другую жизнь.

— Вы и раньше это говорили, — прозвучало тихо, почти шёпотом.

Я затаила дыхание. Эти слова будто вспыхнули в воздухе и тут же обожгли кожу холодом.

Мир замер. Снег, солнце, дыхание лошадей — всё словно исчезло, остался только он и его голос, в котором было что-то похожее на… боль.

— Что? — мой голос дрогнул едва заметно.

Он повернулся ко мне, и на мгновение я увидела — не ледяного, безупречно спокойного Аарона, каким его знали все, — а человека, уставшего от собственных воспоминаний. Глаза его, серо-стальные, смотрели так, будто он пытался вспомнить сон, давно ускользнувший, но всё ещё живущий в сердце.

— Ничего, — тихо сказал он, опуская взгляд. — Просто показалось.

Он отвёл коня чуть в сторону, будто уходя не от разговора — от себя самого.

Я стояла неподвижно. Снег падал на мои перчатки, таял мгновенно, оставляя крошечные капли.

И вдруг меня пронзила мысль — опасная, неуместная, безумная:

А если он тоже помнит?

Ветер пронёсся сквозь деревья, принося запах хвои и холода. Сердце билось слишком громко, и я впервые за долгое время испугалась не прошлого, а настоящего.

Я сжала поводья, чтобы не выдать дрожи. Но где-то глубоко внутри, под страхом, под сомнением, вспыхнуло другое чувство — странное, острое, тёплое.

Надежда.