Пепел на ветру

Глава 1

Гор по прозвищу Пепел остановился на середине шага.

Он не сразу понял, что его насторожило. Сначала показалось, что это ветер переменился и принёс с собой что-то тяжёлое, сырое, шедшее от реки. Ветер вообще любил здесь меняться — то тянул с перевала, холодный и сухой, то вдруг падал вниз, к воде, и возвращался оттуда влажным, будто кто-то дышал на камни. Гор знал этот ветер давно, с тех пор, как впервые поднялся на перевал, и привык различать его настроения так же, как различают голоса людей, с которыми живёшь бок о бок.

Но нет: в носу появился запах — медный, густой, тёплый. Кровь. Свежая кровь. И тут же исчез, как будто его и не было. Гор постоял ещё немного, прислушиваясь к себе, и убедился, что не ошибся: запах был, и запах был верный. Так пахнет только то, что ещё не успело остыть. Он научился этому запаху в те годы, о которых не любил вспоминать, и с тех пор тот возвращался к нему сам, без спроса, как возвращается боль в старом рубце.

Иногда ему казалось, что этот запах старше его самого, что он был в воздухе ещё до того, как Гор научился дышать, и просто ждал, когда он подрастёт и научится понимать.

Гор по прозвищу Пепел стоял на каменистой дороге, которая вилась по склону перевала. Слева поднималась отвесная скала, и на ней, в трещинах, ещё держался утренний холод. Справа был обрыв, а далеко внизу ревела река, и этот ровный, неумолчный шум воды, казалось, шёл не снизу, а отовсюду, наполняя собою воздух. Позади оставалась дорога, по которой они пришли, — серая, пыльная, с отпечатками их собственных сапог.

Впереди дорога уходила за поворот и терялась в серой мгле, и нельзя было разобрать, что там — камни, вода или просто пустое место. Гор смотрел на эту мглу и чувствовал, как в нём поднимается то самое спокойствие, которое всегда приходило перед бедой: не страх, а собранность, будто внутри кто-то тихо закрыл все лишние двери. Двери закрывались без скрипа, без стука, и в наступившей тишине становилось слышно, как где-то глубоко, на самом дне его существа, ровно и терпеливо бьётся что-то старое, похожее на счётчик.

Он знал этот запах. Знал его слишком хорошо. Он чуял его перед каждым боем, перед каждой засадой, перед каждой смертью, которая ждала впереди. Иногда за минуту, иногда за час. Никогда не знал, откуда это в нём. Может, от облучения, которого он нахватался ещё в молодости, а может, от чего похуже.

В такие минуты он не пытался объяснить себе, отчего это происходит, а просто верил тому, что чувствовал, — так же, как веришь боли в старом рубце перед ненастьем. И ещё он знал, что если начать объяснять, то можно перестать верить, а перестать верить — значит остаться без того единственного, что тебя ещё спасает.

— Ты чего встал, Пепел? — Кряж шагнул вперёд и ткнул его в плечо.

Гор обернулся. Кряж был на голову выше всех, с чёрной бородой, шрамом через всё лицо и глазами, которые никогда не моргали. Он командовал отрядом — не потому, что был умён, а потому, что был жесток и не останавливался ни перед чем. В его руках был старый автомат, который он держал так, будто это продолжение его руки.

Гор давно уже заметил, что люди, подобные Кряжу, не рассуждают о том, что делают, а делают, и от этого делаются спокойны, как спокойны бывают камни, падающие с горы. Камни не спрашивают, куда им падать, и Кряж не спрашивал, куда идти; он просто шёл, и всё, что оказывалось на пути, становилось частью дороги.

— Кровь, — сказал Гор. — Впереди. Смерть.

Кряж усмехнулся.

— Ты всегда чуешь кровь, Пепел. И что? Может, это просто дохлая собака.

— Может, — согласился Гор. — Но я бы проверил.

— Проверил? — Кряж сплюнул на камни. — Мы не на прогулке. Нам нужно до темноты пройти перевал. Если будем проверять каждую дохлую собаку, будем ночевать на камнях.

— Тогда пошли быстрее, — сказал Дёма.

Дёма стоял чуть позади, с картой в руках. Он был единственным в отряде, кто умел читать, и единственным, кто пытался думать, прежде чем что-то делать. Гор знал его недолго, но уже понял: Дёма не трус, просто осторожен. И сейчас он смотрел на дорогу впереди так, будто видел там что-то, чего не видели остальные. Карта в его руках была старой, протёртой на сгибах, с пометками, сделанными чужой рукой, и он держал её так бережно, будто она одна ещё связывала их с миром, где есть дороги, а не только камни и обрывы. Гор подумал вдруг, что эта карта, наверное, переживёт их всех, и от этой мысли ему стало не по себе.

— Есть другой путь, — сказал Дёма. — Через брод. Река здесь мелкая, если верить карте. Можно обойти перевал по низу, выйти к старой дороге за хребтом. Займёт на полдня больше, но будет безопаснее.

— Безопаснее? — Кряж повернулся к нему. — Ты видел, что там внизу? Это не река, это кипяток. Там пар, там сера, там всё, что хочешь. Я туда не полезу.

— Я не говорю, что там легко, — сказал Дёма. — Я говорю, что там меньше шансов попасть в засаду. Эта дорога — единственный путь через перевал. Если кто-то ждёт нас впереди, мы идём прямо в ловушку.

— Кто нас может ждать? — спросил Молчун. Он стоял у края дороги, держа винтовку так, будто собирался стрелять в кого-то невидимого. — Здесь никого нет. Пустошь. Ни души.

— Именно поэтому, — сказал Гор. — Если здесь никого нет, значит, здесь должны быть те, кто хочет, чтобы мы так думали. Пустота не бывает просто пустой; кто-то всегда уже пришёл в неё первым и оставил в ней своё молчание, как оставляют в комнате тяжёлый запах, который не выветривается, сколько ни открывай окна.

Молчун посмотрел на него, потом на Кряжа. Он не понимал. Он никогда не понимал таких вещей. Он был хорошим стрелком, но думать — не его дело. Он умел смотреть в одну точку и не мигать, умел ждать часами, но всё, что требовало двух мыслей подряд, вызывало в нём смутное раздражение, как у человека, которому мешают спать.

Кряж шагнул к Дёме.

— Ты меня учишь? — спросил он тихо.

— Я не учу, — сказал Дёма. — Я предлагаю.

— Предлагаешь? — Кряж усмехнулся. — Ты предлагаешь мне свернуть с дороги, потому что тебе страшно. Ты хочешь, чтобы мы ползли по камням, как крысы, вместо того чтобы идти прямо. Я тебя правильно понял?

— Ты понял меня неправильно, — сказал Дёма. — Я хочу, чтобы мы дошли живыми.

— Живыми? — Кряж шагнул ещё ближе. — А ты знаешь, что такое живой? Живой — это тот, кто идёт вперёд. Тот, кто не сворачивает. Тот, кто не боится.

— Или тот, кто просто выжил, — сказал Гор.

Кряж обернулся к нему.

— Ты что-то сказал, Пепел?

— Я сказал, что живой — это тот, кто остался в живых. Всё остальное — слова.

Кряж посмотрел на него долгим взглядом. Потом снова повернулся к Дёме.

— Значит, так, — сказал он. — Ты предлагаешь нам свернуть. Ты считаешь, что я не прав. Ты думаешь, что ты умнее меня.

— Я так не думаю, — сказал Дёма.

— Думаешь, — сказал Кряж. — Я вижу, как ты думаешь. Я вижу это в твоих глазах.

Он поднял автомат.

Гор увидел это раньше, чем Кряж успел выстрелить. Он мог бы крикнуть. Мог бы броситься вперёд. Мог бы сделать что-то. Но он не сделал ничего. Потому что знал: это не остановить. Это было решено в тот момент, когда Дёма открыл рот. Так бывает в жизни: человек говорит слова, и слова эти кажутся ему разумными, и он не знает, что они уже отлиты в ту форму, из которой выйдет его смерть. И Гор, глядя на Дёму, чувствовал в это мгновение не жалость, а то странное, тяжёлое спокойствие, с каким смотришь на камень, уже сорвавшийся с горы и летящий вниз.

Камню уже нельзя помочь, и кричать ему вслед тоже бессмысленно; остаётся только смотреть, как он летит, и ждать, когда он ударится, и надеяться, что не отскочит в твою сторону.

Выстрел ударил в тишину, как молот. Дёма упал на спину, и его лицо превратилось в кровавое месиво. Голова стукнулась о камни, ноги дёрнулись и затихли. Кровь потекла по дороге, тёмная, густая, и в том, как она текла, было что-то простое и окончательное, как в деле, которое уже нельзя переделать. Эхо выстрела ещё катилось по склону, отскакивало от скалы, уходило вниз, к реке, и казалось, что оно не кончится никогда, что оно будет возвращаться снова и снова, напоминая о том, что здесь только что произошло.

Кряж опустил автомат.

— Вот и всё, — сказал он. — Вот и всё.

Он подошёл к телу, наклонился и вытащил из сумки Дёмы карту, флягу и патроны. Потом посмотрел на Молчуна.

— Ты что-то хочешь сказать?

Молчун покачал головой.

Кряж посмотрел на Курю.

Куря стоял у края дороги, сжимая и разжимая кулаки. Он ничего не сказал. Только смотрел на тело Дёмы, потом на Кряжа, потом снова на тело. В его молчании было больше смысла, чем в иных словах, и Кряж это понял, и лицо его на мгновение дёрнулось, но тут же снова стало каменным. Он умел гасить в себе всё, что могло бы замедлить его шаг, и делал это так же просто, как гасят спичку о подошву — коротко, привычно, не глядя.

Кряж усмехнулся.

— Вот так, — сказал он. — Вот так и делаются дела.

Он забросил сумку Дёмы на плечо и пошёл вперёд.

Гор остался стоять на месте. Он смотрел на тело Дёмы, на кровь, которая растекалась по камням, на лицо, которого больше не было. Он думал: один патрон, один труп, одна пара сапог. Так устроен мир. Так устроена Пустошь. И в этом думании не было ни злобы, ни удивления — была только та простая мысль, что люди, живущие в Пустоши, давно уже перестали спрашивать, зачем умирает человек, и спрашивают только, что после него останется. А оставалось обычно немного: карта, фляга, несколько патронов да ещё полчаса тишины, которую тут же заполнял ветер.

Он знал это. Знал слишком хорошо. Он был наёмником, он воевал в десятке маленьких войн, он видел, как умирают люди — от пуль, от болезней, от голода, от рук своих же товарищей. Он сам убивал. Не раз и не два. И всё равно каждый раз, когда это случалось рядом, что-то внутри него сжималось. Не жалость — жалость он давно уже разучился чувствовать, — а какое-то смутное, неясное чувство, похожее на то, какое бывает, когда смотришь на срубленное дерево и видишь, что оно ещё несколько мгновений стоит, будто живое, а потом вдруг оседает и становится просто бревном.

Он постоял ещё немного, глядя, как ветер шевелит пыль на дороге, и подумал, что и его самого когда-нибудь вот так же присыплет пылью, и никто не станет задерживаться, чтобы это заметить.

Он подошёл к телу, наклонился и закрыл глаза Дёмы — то, что от них осталось. Потом выпрямился и пошёл за остальными.

— — —

Молчун шёл впереди, держа винтовку наготове. Куря — за ним, молчаливый, как всегда, сжимая кулаки и разжимая. Кряж — в центре, с автоматом на плече, с картой Дёмы в кармане. Гор — замыкающим. Он шёл последним и думал о том, что замыкающий — самое честное место в отряде: он видит всех со спины и знает, что никто из них не обернётся.

Они шли по дороге, которая вилась по склону, и молчали. Никто не сказал ни слова о Дёме. Никто не сказал ни слова о том, что случилось. Это было не нужно. Это было понятно без слов. Дорога поднималась, потом выравнивалась, потом снова шла вниз, и камни под сапогами шуршали и осыпались, и каждый из них думал о чём-то своём, и каждый из них знал, что думает о том же, о чём думают остальные. Молчание было у них общим, как общим бывает только самое простое: хлеб, вода, страх.

Через час они вышли к повороту. Дорога спускалась вниз, к реке, которая ревела где-то далеко внизу. А у самой воды, на берегу, ржавели машины.

— — —

Гор узнал их сразу. Старые грузовики, бронетранспортёры, вездеходы — всё, что осталось от экспедиции Калера. Он слышал о ней. Люди говорили, что Калер пошёл в Тёмные горы за сокровищами и не вернулся. Теперь он видел, что от него осталось. Ржавчина была everywhere — она покрывала металл неровным, бурым налётом, и в некоторых местах машины казались не железными, а вылепленными из той же породы, что и скалы вокруг. Казалось, горы медленно забирали их обратно, не спеша, по крупице, как забирают всё, что здесь останавливается надолго.

Машины были разбиты. Некоторые сгорели, некоторые были раздавлены, некоторые просто стояли, ржавые, с пробитыми шинами и выбитыми стёклами. Ветер гулял среди них, поднимая пыль. И во всём этом запустении было что-то такое, от чего человек невольно замедляет шаг: не страх, а смутное сознание того, что и он сам, и его товарищи, и их автоматы — всё это так же непрочно и так же скоро обратится в ржавчину и пыль, как эти машины. Гор подумал, что Калер, наверное, тоже стоял здесь когда-то и смотрел на эти скалы, и тоже был уверен, что идёт правильной дорогой.

Кряж остановился.

— Вот они, — сказал он. — Машины Калера. Значит, мы на правильном пути.

— Или на неправильном, — сказал Гор.

— Что ты имеешь в виду?

Гор посмотрел на небо. Оно было серым, но не от пыли. От тумана. Туман шёл с гор, спускался по склонам, заполнял долину. Он был густой, белый, странный. Он не двигался, как обычный туман. Он тек. Он стекал по склонам медленно, как молоко, и в нём не было ничего живого, но было что-то, от чего хотелось отступить на шаг и не дышать. Словно кто-то очень большой и очень терпеливый наливал его в долину из невидимого кувшина, и наливал не спеша, потому что знал, что деваться им некуда.

— Впереди туман, — сказал Гор. — Это не просто туман. Это ловушка.

— Ловушка? — Кряж усмехнулся. — Ты видишь ловушки в каждом облаке, Пепел.

— Я вижу то, что вижу, — сказал Гор. — И я говорю тебе: впереди смерть.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросил Кряж. — Свернуть? Опять? Как Дёма?

Гор посмотрел на него.

— Я предлагаю быть осторожными. Проверить, что там.

— Проверить? — Кряж сплюнул. — Мы не можем проверять. У нас нет времени. Туман идёт, и мы должны пройти через него, пока он не закрыл дорогу.

— Или мы можем подождать, — сказал Куря.

Все обернулись к нему. Куря редко говорил, и когда говорил, это было что-то важное.

— Подождать? — Кряж посмотрел на него. — Чего?

— Пока туман не уйдёт, — сказал Куря. — Или пока не найдём другой путь.

— Другого пути нет, — сказал Кряж. — Мы уже это выяснили.

— Тогда мы идём в туман, — сказал Куря.

— Именно, — сказал Кряж. — Именно.

Он пошёл вперёд, к туману. Его фигура сначала уменьшилась, потом стала серой, потом расплылась, будто её стёрли с дороги мокрой тряпкой.

— — —

Гор смотрел, как он уходит. Он знал, что это конец. Он знал, что они не вернутся. Он знал, что туман — это не просто облако. Это что-то живое. Что-то, что ждёт. И в то же время он думал о том, что человек, идущий в туман, и человек, стоящий на месте, умирают одинаково, и разница только в том, что первый умирает с движением, а второй — с покоем, и никто не знает, что лучше. Он подумал ещё, что за всю свою жизнь так и не научился выбирать между этими двумя способами умирать, и что, может быть, именно в этом и состоит вся наука жить. Может быть, наука не в том, чтобы выбрать, а в том, чтобы идти, даже когда выбора нет, и не оглядываться, потому что за спиной всё равно только пыль.

Он посмотрел на Молчуна. Молчун стоял на месте, держа винтовку, и смотрел на туман.

— Ты идёшь? — спросил Гор.

Молчун кивнул.

— Тогда иди, — сказал Гор.

Он посмотрел на Курю. Куря стоял, сжимая и разжимая кулаки, и смотрел на туман.

— А ты? — спросил Гор.

— Я иду, — сказал Куря. — Но я не хочу.

— Никто не хочет, — сказал Гор. — Но мы идём.

Они пошли.

Туман был холодным. Он обволакивал, проникал в одежду, в лёгкие, в мысли. Он был не просто белым. Он был каким-то живым. Гор чувствовал, как он движется вокруг него, как он ищет, как он ждёт. И в этом ожидании было что-то более страшное, чем всякий враг, потому что врага можно увидеть и убить, а туман нельзя ни увидеть, ни убить, и остаётся только идти в него, как идут в воду, зная, что она сомкнётся над головой. Дорога под ногами стала скользкой, звуки пропали, и собственное дыхание казалось чужим и слишком громким. Гор слышал, как где-то рядом, совсем близко, шуршат шаги Молчуна, и по этому шуршанию понимал, что тот ещё жив, и держался за этот звук, как за верёвку. Верёвка была тонкой, но другой не было, и он шёл за ней, стараясь не думать о том, что будет, когда она оборвётся.

Он шёл впереди, держа автомат наготове. Он знал, что это конец. Но он также знал, что должен идти. Потому что если он остановится, то умрёт здесь. А если пойдёт, то, может быть, умрёт где-то ещё. И эта простая мысль, знакомая каждому, кто хоть раз шёл навстречу опасности, показалась ему вдруг такой ясной и такой окончательной, что он почти успокоился.

Он сделал шаг вперёд. И ещё один. И ещё.

Туман сомкнулся за ним.

Глава 2

Туман не был туманом. Пепел понял это в тот момент, когда серая мгла впереди дрогнула — не от ветра, а изнутри, будто что-то живое повернулось во сне. Дрожь прошла по ней волной, медленной и сытой, как по шкуре зверя, которому чешут бок. Он уже видел такое раньше: в горах, где воздух стоял неподвижно, а смерть приходила без выстрела. Только тогда он был молод и глуп. Сейчас — нет. Сейчас он знал, что есть вещи, которые не называются и оттого кажутся страшнее, чем есть, но страх от этого не делался меньше, а делался как будто аккуратнее, обточеннее, и оттого ещё более неотвязным. Он висел на нём, как мокрая одежда, и не давал ни согреться, ни забыться.

— Стой, — сказал он. — Кряж. Стой.

Кряж не остановился. Он шёл впереди, широкий, тяжёлый, в засаленной куртке, с автоматом на плече, и туман уже лизал его сапоги, пробуя на вкус. Он шёл так, как ходят люди, которые давно перестали различать, где кончается их воля и где начинается привычка, и потому всякое препятствие встречали не мыслью, а плечом. Молчун шёл следом, молча, как всегда, — глаза пустые, палец на спуске. В его молчании не было ни покоя, ни угрозы; было что-то вроде пустого ведра, которое несёшь, потому что так велено. Куря замыкал, и Пепел чувствовал его страх спиной, как сквозняк из щели. Страх у Кури был не злой и не подлый, а какой-то домашний, суетливый, вроде страха человека, который всю жизнь боялся опоздать и потому шёл быстро, но не туда. Он дышал часто и мелко, и это дыхание было громче шагов.

— Слышишь? — сказал Пепел. — Это не погода. Это… — Он не нашёл слова. — Это как зверь. Оно дышит.

Кряж обернулся. Улыбка у него была как трещина в бетоне: будто не радость, а изъян, через который видно пустоту.

— Ты, Пепел, слишком много думаешь. От этого и прозвище твоё — пепел, а не огонь. — Он сплюнул. Слюна у него была густая, и он сплюнул с тем спокойствием, с каким люди, привыкшие к насилию, делают самые простые дела. — Идём. За туманом — развилка. Там машины. Там бензин. Там всё.

— Там смерть, — сказал Пепел.

— Там всё, — повторил Кряж и шагнул в туман.

Молчун шагнул за ним. Куря замешкался, глянул на Пепла — и Пепел увидел в его глазах то, что видел в зеркале у себя: понимание. Куря знал. Куря чувствовал то же, что и он. Но Куря был из тех, кто идёт, потому что не знает, как повернуть назад. И в этом не было ни подлости, ни глупости; было только то бесконечное человеческое свойство, по которому человек, раз поставив ногу, считает уже невозможным её переставить, и потому идёт прямо в огонь, лишь бы не признаться себе, что шёл не туда. Пепел хотел окликнуть его, но понял, что слова тут бессильны, как бессильны они перед камнепадом.

Туман сомкнулся. Он сомкнулся не сразу, а как будто подумав, и в этом было что-то обидное для человека: точно мгла знала, что делает, и не спешила. Она шла мягко, вязко, и в её мягкости было больше угрозы, чем в любом рычании.

Первым закричал Молчун. Не от страха — от боли. Крик был короткий, как обрубленный топором, и в нём было столько удивления, что Пепел на миг застыл. Потом туман вспыхнул — белым, слепящим, электрическим, — и Молчун поднялся в воздух. Просто поднялся, будто его взяли за шиворот и дёрнули вверх. Серые щупальца обвили его ноги, руки, шею, и по ним бежали синие искры. Молчун дёргался, как рыба на крючке, и кричал — уже не коротко, а длинно, захлёбываясь. Потом его не стало. Туман проглотил его, и на месте, где он только что был, остался только запах горелой резины и жжёной плоти. Пепел успел заметить, как автомат Молчуна, блеснув, ушёл в серую глубину, будто кто-то аккуратно потянул его за ремень.

— Бежим! — заорал Куря и побежал. Он побежал не туда — не назад, а в сторону, в прореху между скалами, и туман потянулся за ним, лениво, как кот за мышью. Куря успел сделать шагов двадцать. Потом его крик оборвался, и Пепел услышал только шорох — будто мешок с зерном протащили по камням. И этот шорох был страшнее крика, потому что в нём не было уже ничего человеческого, а была только тяжесть и трение. Он длился недолго, но Пепел слышал его потом ещё много раз — в тишине, в полудрёме, в скрипе половиц.

Кряж стоял. Он не бежал. Он смотрел на туман, и лицо у него было странное — не страх, а жадность. Как будто он прикидывал, сколько стоит эта смерть. И Пепел, глядя на него, вдруг понял с той простотой, которая приходит иногда в самые страшные минуты, что люди не делятся на смелых и трусливых, а делятся на тех, кто в страшную минуту видит перед собой человека, и тех, кто видит перед собой вещь. Кряж видел вещь.

— Назад, — сказал Пепел. — Кряж. Назад.

Кряж обернулся. И Пепел увидел, что автомат в его руках смотрит не в туман, а на него, Пепла.

— Ты, — сказал Кряж. — Ты всё знал. Ты чувствовал. Ты мог нас провести. — Голос у него был ровный, без злобы. Как у человека, который уже всё решил. И эта ровность была хуже злобы, потому что злоба проходит, а решение остаётся. — Ты бесполезен, Пепел. Ты как собака, которая лает, но не кусает. А припасы твои — нет. Припасы твои — полезные.

Он поднял автомат. Он поднимал его не спеша, и в этой неторопливости было что-то почти хозяйственное, как будто он собирался не убивать, а считать.

Пепел не помнил, как выхватил револьвер. Помнил только звук — сухой, короткий, как хлопок ладонью по столу. И то, как Кряж удивился. У него было такое лицо, будто ему сказали что-то обидное и совершенно неожиданное. Он посмотрел вниз, на дырку в своей груди, потом снова на Пепла. И сел. Просто сел на землю, как уставший человек, и больше не встал. И в том, как он сел, не было ни падения, ни судороги, а было что-то тихое и окончательное, как будто он наконец нашёл место, где можно отдохнуть. Автомат выскользнул у него из рук и стукнул о камень прикладом, и этот стук был последним звуком, который он издал.

Туман отступил. Так же лениво, как и наступал. Он втянулся в расщелину между скалами и затих, и только запах остался — сладковатый, тошнотворный. Пепел постоял, слушая, как капает вода где-то в камнях, и эта капель казалась ему слишком громкой.

Пепел постоял над телом Кряжа. Потом наклонился и забрал его патроны. Забрал его флягу. Забрал его сапоги — они были почти новые. Он не сказал над ним ни слова. Мёртвым не нужны слова. Мёртвым нужны сапоги, но сапоги нужны живым. И в этой простой мысли было больше правды, чем во всех словах, какие он мог бы сказать, потому что живому всегда нужнее сапоги, чем память, и это не жестокость, а закон, по которому человек ещё держится на ногах. Он проверил, не осталось ли у Кряжа чего в карманах, но нашёл только пустую зажигалку и смятую фотографию, на которой ничего уже нельзя было разобрать.

Он спустился вниз, к Пустоши, один. Отряда больше не было. И когда он шёл, он чувствовал не горе и не страх, а какую-то пустоту в теле, будто из него вынули что-то тяжёлое, и он не знал, радоваться этому или нет. Шаги его были ровные, и он старался не думать о том, что будет, когда стемнеет.

— — —

Скала сидел на камне у костра и смотрел, как длиннорукий помощник возится с примусом. Помощник был тощий, сутулый, с руками до колен, и звали его Бирюк. Он боялся Скалу, но не показывал этого — а Скала знал, что он боится, и это его забавляло. Страх — как соль. Без него еда пресная. И Скала, как человек, который давно живёт среди страха, привык солить им всё, что попадалось под руку. Он даже спал с этой мыслью, как с грелкой.

— Два дня, — сказал Бирюк, не поднимая глаз. — Караван Хозяина выйдет из Мокши через два дня. Мне сказали люди Тигра. — Он помолчал. — За верную цену.

— За какую?

— За половину того, что возьмём.

Скала засмеялся. Смех у него был сухой, как кашель.

— Половина. — Он покачал головой. — Люди Тигра всегда хотят половину. Потом они хотят вторую половину. Потом они хотят тебя. И это не потому, что они злы, а потому, что человек, взявший половину, непременно захочет узнать, какова была целая. Он будет ходить вокруг да около, улыбаться, а потом однажды ночью придёт с ножом и спросит, почему ему не показали счёт.

— Но караван…

— Караван, — сказал Скала. — Да. — Он встал. Он был невысокий, но широкий, как шкаф, и кожа у него была чешуйчатая, серо-зелёная, будто он всю жизнь носил кольчугу. — Караван Хозяина — это оружие. Это топливо. Это машины. Это всё, что нам нужно, чтобы перестать прятаться по горам. — Он посмотрел на Бирюка. — Ты знаешь эти дороги?

— Я знаю все дороги.

— Хорошо. — Скала подошёл к краю скалы и посмотрел вниз, на ущелье. Оно было узкое, как бутылочное горло, и дорога шла по самому дну. — Здесь. Головная машина подорвётся — и закупорит дорогу. Остальные встанут. Мы ударим с двух сторон — сверху и снизу. Липучки пойдут первыми. Они вычистят броню, а мы возьмём то, что останется.

— А если Хозяин включит электричество? — тихо спросил Бирюк.

Скала обернулся. Глаза у него были жёлтые, как у ящерицы.

— Тогда липучки умрут, — сказал он. — Но их много. Их всегда много. — Он усмехнулся. — Хозяин старый. Он болен. Я слышал, он кашляет кровью. Он не выдержит долгого боя. А мы — выдержим. Мы всегда выдерживаем.

Он поднял руку и махнул в сторону лагеря.

— Собирай людей, — сказал он. — Мы выступаем на рассвете.

Бирюк кивнул и побежал вниз, к кострам, где спали мутанты — кто с оружием, кто без, кто с липучкой на поводке, как с собакой. Скала остался стоять на краю скалы, глядя в ущелье. Ветер нёс пыль, и в пыли пахло железом и бензином. Он знал, что Хозяин не свернёт. Хозяин был старой школы — если сказал, что довезёт груз, значит, довезёт или умрёт. Скала уважал это. Но уважение не мешало ему точить нож. Он потрогал большим пальцем лезвие, висевшее у пояса, и остался доволен.

— Два дня, — сказал он вслух. — Два дня.

И улыбнулся.

Глава 3

Утро третьего дня выдалось серым и тяжёлым, как мокрая шерсть. Небо висело низко, придавив горизонт, и в нём не было ни единого просвета — только ровная, тусклая муть, из которой иногда просыпался мелкий, злой дождь, больше похожий на металлическую пыль. Он оседал на броне, на лобовом стекле, на плечах, и от него пахло ржавчиной и чем-то ещё, кислым, будто кто-то очень большой и очень старый дышал на мир и не мог остановиться.

Гор сидел на броне головного грузовика, свесив ноги в люк, и смотрел вперёд. Впереди была дорога — серая, разбитая, с глубокими колеями, полными мутной воды. Она шла через пустошь, которая тянулась во все стороны, насколько хватало глаз: сухая, потрескавшаяся земля, редкие кустики колючей травы, ржавые остовы чего-то, что когда-то было машинами, а теперь стало просто геометрией из металла и времени. Иногда попадались кости — крупные, белые, обглоданные. Гор не спрашивал, чьи. Здесь никто не спрашивал.

Караван шёл медленно. Пять грузовиков, два бронетранспортёра, один старый, но ещё крепкий броневик в голове колонны — тот самый, в котором ехал Хозяин. Машины были тяжёлые, гружёные, и каждая выбоина отзывалась в них долгим, усталым скрипом. Гор слышал этот скрип даже сквозь рёв двигателя. Он привык к таким звукам. Они были честнее многих слов.

Фрол Дикой сидел рядом, свесив ноги в тот же люк, и чистил пистолет. Делал он это методично, не спеша, как человек, который знает, что от этой железки может зависеть его жизнь, и не хочет, чтобы она подвела. Пистолет был старый, потёртый, с обмотанной изолентой рукоятью, но Фрол обращался с ним так, будто это была драгоценность. Может, и была.

— Ты долго ещё? — спросил Гор, не поворачивая головы.

Фрол не ответил. Он редко отвечал на такие вопросы. Просто закончил, проверил, щёлкнул затвором и убрал пистолет в кобуру под курткой. Потом посмотрел на Гора сквозь очки — толстые, с трещиной на левой линзе, — и сказал:

— Хозяин тебя зовёт.

Гор кивнул, спрыгнул с брони на подножку, потом на землю. Ноги утонули в грязи по щиколотку. Он выругался про себя, но вслух ничего не сказал. Просто вытер сапоги о железо и пошёл к броневику.

Внутри было тесно и тепло. Пахло бензином, потом и чем-то ещё — лекарствами, что ли. Хозяин сидел в кресле у окна, повёрнутом к дороге. Он был большой человек — не толстый, а именно большой, широкий, с руками, которые когда-то могли гнуть подковы, а теперь лежали на подлокотниках, как две усталые собаки. Лицо у него было серое, обвисшее, но глаза — глаза были живые. Жёсткие, внимательные, как у старого хищника, который уже не может бегать, но ещё может кусать.

— Садись, — сказал Хозяин, кивнув на ящик напротив.

Гор сел. Ящик был деревянный, обитый жестью, и от него пахло порохом.

— Как тебе караван? — спросил Хозяин.

— Идёт, — сказал Гор.

— Идёт, — согласился Хозяин. — Идёт. Медленно, но идёт. Знаешь, почему мы идём так медленно?

— Потому что дорога плохая.

— Потому что я старый, — сказал Хозяин и усмехнулся, показав жёлтые зубы. — И больной. И потому что этот караван — мой последний. Я не хочу его потерять. Понимаешь?

Гор кивнул.

— Ты знаешь, куда мы идём?

— В Мокшу.

— В Мокшу, — подтвердил Хозяин. — Город Баронства Лютого. Там нас ждут. Там нас не любят. Там нас боятся. И там нам заплатят. Ты знаешь, что мы везём?

— Оружие.

— Оружие, — сказал Хозяин. — И не только. Мы везём то, что Лютому нужно, чтобы держать свою власть. И то, что он боится потерять. Понимаешь?

Гор не ответил. Он понимал. Он понимал слишком хорошо. Он видел такие караваны раньше — и видел, что с ними случается, когда они не доходят.

— Ты знаешь, что со мной? — спросил Хозяин.

— Фрол говорил.

— Фрол много говорит, — сказал Хозяин. — Фрол — оружейник. Он чинит то, что сломано. Но меня он починить не может. Никто не может. Я умираю, Гор. Не сегодня и не завтра, но скоро. Может, через месяц. Может, через два. Я не знаю. И я не хочу знать. Я хочу доставить этот груз. Потом — всё равно.

Он помолчал, глядя в окно на серую муть.

— Ты был наёмником, — сказал он наконец. — Я видел твои руки. Ты убивал. Много раз. Я не спрашиваю, за что и зачем. Я спрашиваю: ты можешь убить ещё раз, если будет нужно?

— Могу, — сказал Гор.

— Хорошо, — сказал Хозяин. — Потому что, скорее всего, придётся.

— — —

Засада ждала их в ущелье.

Гор почуял её раньше, чем увидел. Это было то самое чувство — медное, густое, тёплое, — которое поднималось из глубины его существа, как старая боль в рубце. Оно не говорило, откуда придёт смерть. Оно просто говорило, что она уже здесь, рядом, и ждёт.

— Стой, — сказал он водителю.

Водитель — молодой парень с прыщавым лицом и глазами, которые ещё не успели стать взрослыми, — посмотрел на него с недоумением.

— Хозяин приказал не останавливаться.

— Стой, — повторил Гор, и в его голосе было что-то такое, от чего парень послушался.

Караван встал. Гор выбрался на броню, поднял бинокль — старый, трофейный, с треснувшим окуляром, — и посмотрел вперёд.

Ущелье было узким, как бутылочное горло. Скалы с обеих сторон — чёрные, отвесные, с трещинами, в которых ещё держался утренний холод. Дорога шла по самому дну, извиваясь между камнями. Впереди, у поворота, что-то блеснуло — металл, поймавший свет. Потом ещё раз.

— Там, — сказал Гор, вернувшись к броневику. — Засада. Головная машина подорвётся, если мы пойдём дальше. Дорога будет заблокирована. Потом они ударят с двух сторон.

Хозяин слушал молча. Потом кивнул.

— Сколько их?

— Не знаю. Много. Они хорошо спрятались. Но не слишком хорошо.

— Ты можешь их обойти?

— Нет. Другой дороги нет.

Хозяин помолчал, глядя на него. Потом сказал:

— Тогда мы идём прямо. И когда они ударят — мы ударим в ответ. Ты и Фрол. Остальные — как получится.

Гор кивнул. Он не спрашивал, что будет, если они не справятся. Ответ был очевиден.

— — —

Первая машина подорвалась через минуту.

Взрыв был глухим, коротким, как удар молота по железу. Головной грузовик дёрнулся, вильнул в сторону и встал, уткнувшись в скалу. Из-под капота повалил чёрный дым, потом показалось пламя — оранжевое, жадное, оно быстро охватило кабину и поползло дальше, к кузову.

— Сзади! — крикнул Фрол, и Гор обернулся.

Они шли с обеих сторон — серые фигуры в лохмотьях, с присосками вместо пальцев, с глазами, которые не мигали. Липучки. Гор видел их раньше — в горах, в Пустоши, в кошмарах, которые иногда приходили к нему по ночам. Они не бежали — они текли, как вода, как ртуть, переползая через камни, через обломки машин, через тела тех, кто уже упал.

— Хозяин! — крикнул Гор. — Электричество!

Хозяин не ответил. Но через секунду панели броневика вспыхнули белым, и воздух наполнился треском, похожим на треск огромного костра. Липучки, которые уже лезли на броню, дёрнулись, задрожали и начали падать — одна за другой, как спелые фрукты с дерева. От них шёл дым, и запах был такой, что Гора едва не вывернуло наизнанку: горелая резина, жжёная плоть и что-то ещё, сладковатое, тошнотворное.

— Бей! — крикнул Фрол, и Гор выстрелил.

Он стрелял короткими очередями, экономя патроны, целясь в головы и в груди. Липучки падали, но на их месте появлялись новые. Их было много. Слишком много. Гор видел, как один из грузовиков — второй в колонне — исчез в серой массе, как будто его проглотили. Потом раздался взрыв — кто-то подорвал себя гранатой, чтобы не достаться им живым.

— Назад! — крикнул Гор. — В броневик!

Он схватил Фрола за плечо, потащил к двери. Фрол сопротивлялся, кричал что-то про оружие, про груз, но Гор не слушал. Он знал, что если они останутся здесь, то умрут. Все умрут.

Они ввалились в броневик, и Хозяин захлопнул дверь. Снаружи ещё гремели выстрелы, ещё кричали люди, но с каждой секундой этих звуков становилось всё меньше. Потом остался только треск электричества и вой — тонкий, высокий, на грани слышимости.

— Они уходят, — сказал Фрол, глядя в окно.

Гор посмотрел. Липучки действительно отступали — медленно, неохотно, как отступает вода с берега. Они уходили в ущелье, в темноту, и там растворялись, будто их и не было.

— Не все, — сказал Гор.

Он видел их — тех, кто остался. Тех, кто застрял в ущелье, когда электричество ударило по ним. Они лежали на земле, дёргались, пытались ползти. Некоторые ещё были живы.

— Что с ними делать? — спросил Фрол.

— Ничего, — сказал Хозяин. — Пусть подыхают.

Он отвернулся от окна и посмотрел на Гора. Лицо у него было ещё серее, чем раньше, но глаза — глаза были спокойные.

— Ты был прав, — сказал он. — Насчёт засады. Я это запомню.

Гор ничего не сказал. Он смотрел на ущелье, на тела, на дым, который поднимался к серому небу. Он думал о том, что смерть — это всегда одно и то же. Неважно, кто ты — липучка, наёмник, Хозяин каравана. В конце концов ты просто ложишься на землю и перестаёшь быть.

— Поехали, — сказал Хозяин. — Нам ещё в Мокшу.

— — —

Караван двинулся дальше через час, когда дым рассеялся, а тела убрали с дороги. Их было девятнадцать — липучки, которых взяли в плен или добили. Остальные ушли в горы, и Гор знал, что они вернутся. Может, не сегодня. Может, не завтра. Но вернутся.

Он сидел на броне головного грузовика — того самого, который подорвался, но который Фрол сумел починить, — и смотрел вперёд. Впереди была дорога. Она вела в Мокшу.

Фрол сидел рядом и молчал. Он всегда молчал после боя. Гор не знал, о чём он думает. Может, о том, что они могли умереть. Может, о том, что кто-то умер вместо них. Может, ни о чём.

— Хозяин сказал, что это его последний рейс, — сказал Гор.

Фрол кивнул.

— Он умрёт, — сказал Гор.

— Да, — сказал Фрол.

— И что тогда?

Фрол посмотрел на него сквозь треснувшую линзу очков.

— Тогда мы будем думать, — сказал он. — Сейчас — не время.

Гор согласился. Сейчас действительно было не время. Сейчас было время ехать. Ехать в Мокшу, где их ждали, где их боялись, где им должны были заплатить. Ехать, пока дорога ещё держит, пока двигатели ещё работают, пока смерть не догнала их снова.

Он посмотрел на небо. Оно всё ещё было серым. Но где-то там, за тучами, за дымом, за всем этим миром, который когда-то был другим, — где-то там, наверное, было солнце. Гор не видел его уже много лет. Но он помнил, что оно есть.

Это было единственное, что он помнил.

Глава 4

Привал устроили в ложбине между двумя пологими холмами, где ветер не доставал так сильно, а земля была суше, чем вокруг. Машины встали кругом, как всегда — нос к корме, чтобы в случае чего можно было отбиваться со всех сторон. В центре круга разожгли костёр из сухих веток и обломков ящиков, и его оранжевый свет ложился на лица людей, делая их похожими на старые фотографии, которые Гор видел когда-то в развалинах института.

Он сидел на перевёрнутом ведре, жевал сухарь и смотрел, как Фрол возится с примусом. Оружейник был неразговорчив, но руки у него всегда были заняты — точил нож, чинил зажигалку, разбирал и собирал пистолет с закрытыми глазами. Сейчас он пытался заменить прокладку в примусе, и это у него не получалось — прокладка была старая, потрескавшаяся, и он тихо ругался себе под нос, не поднимая глаз.

— Хозяин не дотянет до конца рейса, — сказал Гор, не глядя на Фрола.

Фрол не ответил. Он подцепил прокладку ногтем, оторвал её, посмотрел на свет и отбросил в костёр. Пламя вспыхнуло и затрещало.

— Ты слышал, что я сказал? — спросил Гор.

— Слышал, — сказал Фрол. — Все слышали. Он кашляет кровью по утрам. Он не может пройти двадцать шагов без остановки. Он спит сидя, потому что лёжа не может дышать. Я не слепой.

— И что ты об этом думаешь?

Фрол пожал плечами. Достал из кармана кусок жести, ножницы и начал вырезать новую прокладку — грубо, но точно.

— Думаю, что он знает, — сказал он. — Думаю, что он знал это ещё до того, как мы вышли из Мокши. Может, даже до того, как нанял тебя. Он не боится смерти. Он боится не успеть.

— Успеть что?

— Доставить груз. Выполнить контракт. Умереть с чистой совестью. — Фрол посмотрел на него сквозь треснувшую линзу. — У тебя есть чистая совесть, Гор?

Гор не ответил. Он думал о том, что совесть — это роскошь, которую он не мог себе позволить уже много лет. С тех самых пор, как впервые убил человека. С тех пор, как понял, что смерть — это не что-то, что случается с другими. Это то, что ты делаешь сам.

— Я ищу Редут, — сказал он вдруг.

Фрол замер. Ножницы в его руке остановились. Он медленно поднял голову.

— Что?

— Редут. Хранилище древних технологий. Говорят, он где-то в Тёмных горах.

Фрол отложил ножницы и жесть, снял очки и протёр их о рукав. Без очков его лицо казалось странно голым, незащищённым.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Серьёзнее некуда.

— Редут — это легенда. Сказка для детей. Никто его не видел. Никто не знает, где он. Те, кто искал, не возвращались.

— Знаю, — сказал Гор. — Я слышал те же истории. Но я также слышал о тумане.

Фрол помолчал. Потом надел очки обратно и сказал тихо:

— Я тоже слышал о тумане. От старого старателя, который однажды пришёл в Мокшу с обмороженными пальцами и рассказал, что видел что-то в горах. Что-то, что двигалось само по себе. Он сказал, что это был туман, но не такой, как обычно. Он сказал, что туман шёл против ветра. И что в нём что-то было. Что-то живое.

— И что с ним стало?

— Умер через неделю. Сердце остановилось. Может, от страха. Может, от чего похуже.

Гор кивнул. Он слышал похожие истории. Люди, которые видели туман, редко жили долго. Но он также слышал, что за туманом что-то есть. Что-то, что древние оставили после себя. Что-то, что могло изменить всё.

— За туманом есть Редут, — сказал он. — Я уверен.

— Почему?

— Потому что я чувствую.

Фрол посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было насмешки — только усталое любопытство человека, который слишком долго живёт в этом мире, чтобы удивляться чему-либо.

— Чувствуешь, — повторил он. — Как ты чувствовал засаду?

— Да.

— И как ты чувствуешь смерть?

— Да.

Фрол помолчал. Потом сказал:

— Знаешь, Гор, я не верю в сказки. Но я верю тебе. Не спрашивай почему. Просто верю.

Он вернулся к примусу, и через минуту пламя вспыхнуло ровным голубым огоньком. Фрол удовлетворённо кивнул и поставил на огонь котелок с водой.

— Если ты найдёшь Редут, — сказал он, не оборачиваясь, — возьми меня с собой. Мне надоело чинить старое. Хочу посмотреть на что-то новое.

Гор кивнул. Он знал, что Фрол не шутит. Он знал, что оружейник, как и он сам, ищет что-то большее, чем просто выживание. Что-то, что оправдало бы всё это — кровь, грязь, смерть. Что-то, что стоило бы того, чтобы жить.

— — —

Разведчики вернулись через час. Их было двое — молодой парень с обожжённым лицом и женщина с седыми волосами, которая всегда молчала, но стреляла лучше многих мужчин. Они вели кого-то между собой.

Девушку.

Гор увидел её издалека и сразу понял, что она не из этих мест. Не потому, что она была грязная и голодная — таких здесь было много. Не потому, что её одежда была изорвана в клочья — такое случалось со всеми. А потому, что в её глазах было что-то, чего он давно не видел у людей Пустоши. Что-то, что не было ни страхом, ни злобой, ни тупой покорностью. Что-то, что было похоже на надежду.

Её рыжие волосы были спутаны и покрыты пылью, но даже в этом состоянии они горели на солнце, как медь. Лицо было худым, с острыми скулами и большими глазами — зелёными, как бутылочное стекло. Она шла, спотыкаясь, но не просила пощады и не плакала. Только смотрела вперёд, стиснув зубы.

Разведчики подвели её к костру и поставили перед Хозяином, который сидел на складном стуле, укутавшись в одеяло. Он посмотрел на неё долгим взглядом, потом спросил:

— Кто такая?

Девушка облизнула пересохшие губы. Голос у неё был сорванный, хриплый, как будто она долго кричала или долго молчала.

— Искра, — сказала она. — Меня зовут Искра.

— И что ты делала в Пустоши одна, Искра?

— Я шла в Тёмные горы.

Хозяин поднял бровь.

— В Тёмные горы? Зачем?

Девушка помолчала. Потом сказала:

— Я ищу Редут.

Гор вздрогнул. Он посмотрел на Фрола, но оружейник не отреагировал — только чуть заметно кивнул, как будто говоря: «Слушай дальше».

— Редут — это сказка, — сказал Хозяин. — Все это знают.

— Нет, — сказала Искра. — Это не сказка. Мой дядя знал. Он был учёным. Он нашёл довоенные документы в развалинах института. Он искал Дока.

— Кого? — спросил Хозяин.

— Дока. Сумасшедшего учёного. Он знал код. Он знал, как открыть Редут. Дядя Тяс нашёл в архиве Строгача обрывок карты с пометками Дока. По этим пометкам он и шёл.

— И где твой дядя сейчас? — спросил Хозяин.

Девушка опустила голову.

— Он погиб. Не дошёл. Но я знаю, куда идти. Я знаю, что Док был там. Я иду к Редуту, потому что там его искал Тяс.

Хозяин помолчал. Потом сказал:

— Ты понимаешь, что говоришь? Ты понимаешь, что Редут — это не просто хранилище? Это власть. Настоящая власть. Тот, кто найдёт его, сможет изменить всё. Ты понимаешь, что за тобой пойдут другие? Что тебя будут искать? Что тебя будут убивать?

— Понимаю, — сказала Искра. — Мне всё равно.

Хозяин посмотрел на неё долгим взглядом. Потом усмехнулся — не зло, а как-то устало, почти печально.

— Хорошо, — сказал он. — Ты пойдёшь с нами до Мокши. А там решим, что с тобой делать.

Он повернулся к Гору.

— Позаботься о ней. Накорми. Дай воды. Она нам ещё пригодится.

Гор кивнул. Он подошёл к девушке и взял её за плечо — осторожно, как будто она могла рассыпаться от прикосновения.

— Пойдём, — сказал он. — У нас есть суп.

Она посмотрела на него — прямо, без страха, без благодарности. Просто посмотрела, как будто оценивая. И он почувствовал что-то, чего не чувствовал давно. Что-то, что было похоже на тепло.

Они сидели у костра, и она ела — медленно, жадно, обжигаясь, но не жалуясь. Гор смотрел на неё и думал о том, что она не похожа на других. Не похожа на тех, кто выживает в Пустоши, потому что умеет убивать. Она выживает, потому что умеет идти. Потому что у неё есть цель.

— Ты веришь ей? — спросил Фрол, подсаживаясь рядом.

— Верю, — сказал Гор.

— Почему?

— Потому что она не врёт. Врёт тот, кто боится. А она не боится.

Фрол кивнул. Он смотрел на девушку, и в его глазах было что-то похожее на уважение.

— Может быть, — сказал он. — Может быть, она и есть то, что ты искал.

Гор не ответил. Он думал о том, что Редут — это не просто место. Это идея. Идея о том, что мир может быть другим. Что люди могут жить не только для того, чтобы выжить. Что есть что-то большее.

И теперь у него был кто-то, кто верил в это так же сильно, как он.

— — —

Караван въехал в Мокшу на закате.

Город вырос перед ними внезапно — из серой мглы, из пыли, из ничего. Сначала показались стены — высокие, сложенные из ржавых контейнеров и бетонных блоков, с колючей проволокой поверху. Потом ворота — тяжёлые, обитые железом, с двумя охранниками в чёрной броне. Потом улицы — узкие, грязные, с домами, которые когда-то были чем-то другим, а теперь стали просто укрытием от ветра и дождя.

Гор смотрел на всё это и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное. Он знал такие города. Он видел их десятки. Они были одинаковыми — построенные на страхе, на крови, на чужой боли. Они были живыми только потому, что кто-то держал их в кулаке.

— Это Мокша, — сказал Фрол, останавливая грузовик у ворот. — Город Баронства Лютого. Формально им правит Джордан Тигр. Но реальная власть у Корта Строгача, начальника охраны.

— Что он за человек? — спросил Гор.

Фрол помолчал. Потом сказал:

— Худой. С черепом вместо лица. Садист. Он любит, когда люди страдают. Он любит смотреть, как они умирают. И он очень, очень умён.

Гор кивнул. Он посмотрел на ворота, на охранников, на город за ними. Он знал, что этот город — не просто остановка. Это испытание. И он знал, что они его не пройдут без потерь.

— Поехали, — сказал он.

Грузовик тронулся с места и въехал в Мокшу.

Глава 5

Мокша пахла горелым.

Гор почувствовал это ещё до того, как грузовик миновал ворота: запах жжёной резины, горелого дерева и чего-то ещё, кислого, тяжёлого, что оседало в горле и не уходило. Дым стоял над городом низко, серый, будто кто-то накрыл Мокшу мокрым одеялом. В воздухе висела пыль, смешанная с угольной гарью, и от этого даже солнце казалось тусклым, будто его вымазали сажей.

Улицы были узкими и грязными. Дома, когда-то сложенные из бетонных блоков и ржавых контейнеров, теперь стояли криво, будто устали держаться. Кое-где стены были обожжены, и Гор видел на них следы пуль — длинные строчки, как швы на старой коже. Люди на улицах были серые, молчаливые, с глазами, которые смотрели в землю. Никто не окликал караванщиков, никто не махал рукой. Только провожали взглядами — тяжёлыми, как камни.

— Что здесь случилось? — спросил Гор у Фрола.

Оружейник сидел за рулём, сжимая баранку так, будто она могла вырваться. Очки его блестели в тусклом свете.

— Шахтёры, — сказал он коротко. — Взбунтовались.

— Давно?

— Неделю назад, может, две. Взорвали две шахты. Охрана Строгача не может их выбить. Говорят, шахтёры засели глубоко, и у них оружие. Настоящее. Не то что у нас.

Гор помолчал. Он знал, что значит «настоящее оружие» в таком городе, как Мокша. Это значит, что кто-то где-то что-то нашёл. Или что кто-то где-то что-то продал.

— А Хозяин знает?

— Хозяин знает всё, — сказал Фрол. — Он знал об этом ещё до того, как мы выехали из Пустоши. Он просто не говорил. Не хотел, чтобы мы нервничали.

— А мы бы нервничали?

Фрол усмехнулся — коротко, без веселья.

— Ты бы, может, и нет. А остальные — да. Люди не любят, когда в городе, куда они едут, стреляют.

— — —

Бар Чака стоял в самом центре Мокши, на перекрёстке двух улиц, которые когда-то были главными, а теперь стали просто самыми широкими. Это было низкое, длинное здание с плоской крышей и вывеской, на которой когда-то было что-то написано, а теперь остались только облупленные буквы. Внутри было тепло, накурено и шумно. Пахло варёной едой, кислым пивом и потом. Гор вошёл первым и сразу почувствовал, как на него смотрят.

Он привык к этому. Люди всегда смотрят на чужаков. Особенно на чужаков с оружием.

— Держись рядом, — сказал он Искре.

Девушка кивнула. Она шла за ним, опустив голову, но глаза её бегали по сторонам — быстро, цепко, как у человека, который привык оценивать каждое лицо. Гор подумал, что она, наверное, всегда так ходит. Наверное, всегда ждёт удара.

Фрол занял столик в углу — тот самый, откуда видно и вход, и барную стойку, и кухонную дверь. Он сел спиной к стене, положил локти на стол и стал ждать. Гор сел напротив, Искра — между ними.

— Что будем пить? — спросил Фрол.

— Воду, — сказала Искра.

— Здесь нет воды, — сказал Фрол. — Здесь есть пиво. И что-то ещё, но я не советую.

— Тогда пиво.

Фрол кивнул и пошёл к стойке. Гор остался сидеть, глядя на дверь. Он знал, что Хозяин сейчас где-то в глубине города, в доме Джордана Тигра, и что разговор у них будет долгим. Хозяин умел разговаривать. Он умел убеждать. Он умел заставлять людей думать, что они сами приняли решение, которое он им навязал. Гор не знал, как у него это получалось, но знал, что это работало.

Он посмотрел на Искру. Девушка сидела, сжав руки на коленях, и смотрела в столешницу. Волосы её, вымытые вчера в бочке с водой, теперь горели на свету — рыжие, густые, как медь. Гор подумал, что она, наверное, красивая. Потом подумал, что это неважно. Потом подумал, что важно.

— Расскажи мне о своём дяде, — сказал он.

Искра подняла голову. Глаза у неё были зелёные, как бутылочное стекло.

— Тяс был хороший, — сказала она. — Умный. Он не был солдатом. Он был учёным. Он читал книги. Настоящие книги, не те, что здесь. Он говорил, что знание — это оружие. Что тот, кто знает, сильнее того, кто стреляет.

— И что он нашёл?

— Он нашёл в развалинах института документы. Старые. Довоенные. Там было написано про Редут. Про то, как его построили, как спрятали. И про Дока.

— Кто такой Док?

Искра помолчала. Фрол вернулся с тремя кружками пива и сел на своё место. Он не сказал ни слова, но Гор понял, что он слушает.

— Док был учёным, — сказала Искра. — Настоящим. Он работал над Редутом. Он знал код. Он знал, как открыть дверь. Но потом что-то случилось. Он сошёл с ума. Тяс говорил, что его пытали. Строгач. Он хотел, чтобы Док рассказал ему про Редут, но Док не рассказал. Он сбежал. Ушёл в Тёмные горы. Тяс нашёл в архиве Строгача обрывок карты с пометками Дока. По этим пометкам он и шёл.

— И где он сейчас? — спросил Гор.

— Тяс? Он погиб. Не дошёл. Но я знаю, куда идти. Я знаю, что Док был там. Я иду к Редуту, потому что там его искал Тяс.

Гор отпил пива. Оно было тёплое и горькое, но он не поморщился. Он думал о том, что эта девушка, наверное, сумасшедшая. Или очень смелая. Или и то, и другое.

— Ты понимаешь, что это опасно? — спросил он.

— Понимаю.

— Ты понимаешь, что тебя могут убить?

— Понимаю.

— И всё равно идёшь?

— Да.

Гор посмотрел на Фрола. Оружейник пожал плечами, как будто говоря: «Я же тебе говорил».

— — —

Новости пришли вместе с пивом.

Фрол услышал их первым — он всегда слышал первым. Он наклонился через стол и сказал тихо, почти шёпотом:

— Шахтёры взорвали ещё одну. Третью. Говорят, Строгач послал туда своих людей, но они вернулись ни с чем. Шахтёры засели глубоко. У них есть воздух, вода, еда. Они могут сидеть там месяцами.

— А Строгач?

— Строгач в бешенстве. Говорят, он приказал залить шахты газом, но кто-то из его людей отказался. Говорят, он убил его. Своей рукой.

Гор помолчал. Он думал о том, что город, который держится на страхе, всегда кончает одинаково. Люди, которых слишком долго били, рано или поздно начинают бить в ответ. И тогда страх меняет сторону.

— Это не наше дело, — сказал он.

— Пока нет, — согласился Фрол.

Искра ничего не сказала. Она смотрела в свою кружку, и лицо у неё было задумчивое.

— — —

Хряк появился через час.

Гор заметил его сразу — не потому, что тот был как-то особенно заметен, а потому, что все остальные замолчали. Бар стал тише, будто кто-то убавил звук. Люди за столиками опустили глаза. Бармен за стойкой замер с бутылкой в руке.

Хряк был большим. Не толстым, а именно большим — широким, с руками, которые, казалось, могли сломать хребет быку. Он был одет в чёрную кожу, как все люди Строгача, и на поясе у него висела кобура. За ним шли двое — молодые, с глазами, которые уже успели стать пустыми.

Он остановился в дверях и обвёл бар взглядом. Медленно. Будто искал кого-то.

Гор почувствовал, как Искра рядом с ним напряглась. Она не смотрела на Хряка, но он знал, что она его видит. Знал, что она его узнала.

— Это он, — сказала она тихо. — Тот, от кого я сбежала.

Гор не ответил. Он смотрел на Хряка и думал.

Он мог уйти. Мог встать, взять Искру за руку и вывести её через кухню. Мог оставить Фрола разбираться. Мог сделать вид, что ничего не заметил. Мог отдать им девчонку и забыть. Это было бы просто. Это было бы разумно. Это было бы то, что сделал бы любой наёмник.

Но Хряк уже смотрел на него.

— Ты, — сказал он. Голос у него был низкий, скрипучий. — Ты идёшь с нами.

— Я никуда не иду, — сказал Гор.

Хряк улыбнулся. Улыбка у него была неприятная — как будто кто-то провёл ножом по стеклу.

— Мы её всё равно найдём, — сказал он. — И тебя найдём. И вырежем тебе глаза.

Гор выстрелил первым.

Он не помнил, как выхватил револьвер. Помнил только звук — сухой, короткий, как хлопок ладонью по столу. И то, как Хряк удивился. У него было такое лицо, будто ему сказали что-то обидное и совершенно неожиданное. Он посмотрел вниз, на дырку в своей груди, потом снова на Гора. И сел. Просто сел на пол, как уставший человек, и больше не встал.

Фрол выстрелил вторым — и один из людей Хряка упал, схватившись за горло. Третий успел выхватить пистолет, но Гор уже был на ногах. Он выстрелил ещё раз, и третий упал.

Бар взорвался криком.

Люди повскакивали со своих мест, опрокидывая стулья, бросаясь к дверям. Кто-то закричал, кто-то заплакал. Бармен упал за стойку и не поднимался.

— Уходим! — крикнул Гор.

Он схватил Искру за руку и потащил к кухонной двери. Фрол шёл следом, держа пистолет наготове.

— Через кухню! — крикнул Гор. — Там чёрный ход!

Они ворвались в кухню — тесную, жаркую, полную пара и запаха варёного мяса. Повар, толстый мужик в грязном фартуке, отскочил в сторону, подняв руки. Гор не обратил на него внимания. Он рванул дверь чёрного хода и выскочил в узкий переулок, заваленный мусором и битым кирпичом.

— Налево! — крикнул Фрол. — К воротам!

Они побежали.

Город поднимался по тревоге. Гор слышал, как за спиной кричат люди, как хлопают двери, как ревут моторы. Он знал, что это значит. Он знал, что Строгач уже знает. Он знал, что за ними идут.

Они выбежали на площадь — ту самую, где утром стояли машины каравана. Но машин там уже не было.

— Где броневик? — крикнул Гор.

— Не знаю! — крикнул Фрол. — Хозяин, наверное, ушёл!

Гор выругался. Он оглянулся, ища глазами хоть что-то, что можно было бы использовать. И увидел.

Броневик вырулил из-за угла, визжа тормозами. За рулём сидел один из людей Хозяина — молодой парень с перевязанной рукой. Он махнул им рукой.

— Сюда! Быстрее!

Они побежали. Гор толкнул Искру вперёд, и она вскарабкалась в открытую дверь. Фрол прыгнул следом. Гор замыкал. Он уже взялся за поручень, когда увидел Хозяина.

Старик шёл к ним через площадь, прижимая руку к груди. Он шатался, но шёл. Лицо у него было серое, а по губам текла кровь.

— Хозяин! — крикнул Гор.

Старик поднял голову. Он посмотрел на Гора, и в его глазах было что-то, чего Гор не видел раньше. Не страх. Не боль. Что-то другое. Что-то, что было похоже на сожаление.

Он сделал ещё два шага и упал.

Гор бросился к нему. Он схватил старика под руки и потащил к броневику. Фрол помогал. Вместе они втащили Хозяина внутрь и захлопнули дверь.

— Гони! — крикнул Гор.

Броневик рванул с места.

Они вырвались из Мокши через северные ворота, которые никто не успел закрыть. Охранники попытались остановить их, но Фрол высунулся из окна и дал очередь. Охранники отступили.

Город остался позади — серый, дымный, злой.

Гор сидел на полу броневика, держа голову Хозяина на коленях. Старик дышал тяжело, с хрипом, и кровь на его губах пузырилась. Он смотрел на Гора и улыбался.

— Думаешь, я не слышал, о чём вы шептались? — сказал он тихо. — Редут. Все его ищут. Никто не находит.

Гор ничего не сказал.

— Веди караван, — сказал Хозяин. — Найди Редут. Закон — один. Для всех. Иначе — смерть.

Его глаза закрылись. Он ещё дышал, но Гор знал, что это ненадолго.

— — —

Броневик остановился в ложбине за городом, в десяти километрах от Мокши. Место было выбрано заранее — Хозяин всегда выбирал такие места. Здесь было тихо, и никто не мог их увидеть.

Двое людей Хозяина уже ждали их. Они помогли вынести старика и уложили его на одеяло в тени броневика. Он был без сознания.

Гор стоял над ним и смотрел. Он думал о том, что этот человек, который умирает сейчас на его глазах, был последним, кто знал, куда идти. Последним, кто мог что-то изменить.

Он ошибался.

Он ещё не знал, что Редут — это не просто место. Это идея. И что идея не умирает вместе с человеком.

Он не знал, что через несколько дней он сам поведёт караван. Не потому, что Хозяин так сказал. А потому, что люди увидят, как он действует. И пойдут за ним.

Он не знал, что Искра останется с ним. Не потому, что он её попросит. А потому, что она сама решит.

Он не знал, что Строгач выживет. Что он уйдёт в столицу. Что он вернётся.

Но это будет потом.

А сейчас он стоял в ложбине, смотрел на умирающего старика и слушал, как ветер шуршит сухой травой. И думал о том, что смерть — это всегда одно и то же. Неважно, кто ты — Хозяин каравана, шахтёр, наёмник. В конце концов ты просто ложишься на землю и перестаёшь быть.

Он опустился на колени рядом со стариком и закрыл глаза.

— Я поведу, — сказал он тихо. — Найду.

Хозяин не ответил. Но Гор знал, что он слышал.

Глава 6

Заброшенный квартал Мокши лежал на восточной окраине, там, где город когда-то кончался и начиналась степь. Дома здесь были старые, сложенные из бетонных плит и ржавых контейнеров, с провалившимися крышами и окнами, забитыми досками. Ветер гулял в пустых проёмах, и от этого казалось, что дома дышат — тяжело, с хрипом, как умирающий зверь. В трещинах бетона проросла полынь, сухая и седая, и её горький запах мешался с запахом ржавчины и старой гари. Иногда из глубины квартала доносился скрип — то ли жесть на крыше шевелилась, то ли дверь хлопала сама с собой, подхваченная сквозняком. Гор не любил такие места. Они напоминали ему о том, что всё рано или поздно рассыпается, если за ним не следить.

Гор нашёл убежище в подвале одного из домов. Вход был завален мусором, но за мусором открывалась дверь, а за дверью — комната с низким потолком, земляным полом и тремя стенами. Четвёртой стены не было вовсе — её когда-то снесло взрывом, и теперь она открывалась в тёмный провал, за которым угадывались очертания соседнего здания. Отсюда было два выхода, и это Гор считал главным. Он всегда считал выходы. С тех пор как начал работать за деньги, он привык, что путь назад важнее пути вперёд. В подвале пахло сыростью и мышами, но было сухо, и это уже было удачей.

Они сидели в темноте и молчали. Искра привалилась к стене, подтянув колени к груди. Она дрожала — не от холода, а от того, что случилось в баре. Гор видел такое раньше. Люди, которые впервые видят смерть вблизи, всегда дрожат. Потом перестают. Потом начинают бояться другого — того, что перестали. Он знал это по себе. Он помнил свой первый труп — не тот, что он убил, а тот, что просто увидел. Тогда ему было столько же, сколько Искре сейчас, может, меньше. И он тоже дрожал. А потом перестал. И это было страшнее, чем дрожь.

Фрол сидел у входа, держа пистолет на коленях. Он не смотрел на них. Он смотрел в щель между досками — туда, где был город. Его лицо в полумраке казалось вырезанным из дерева — тёмное, сухое, с резкими скулами. Он почти не двигался, только пальцы правой руки медленно поглаживали спусковую скобу. Гор знал эту привычку. Фрол делал так, когда думал.

— Долго нам здесь сидеть? — спросил Гор.

— Пока не стемнеет, — сказал Фрол. — Строгач наверняка перекрыл все выходы. Но он не знает, где мы. Он будет искать в центре, в доках, на складах. Сюда не сунется — здесь ничего нет.

— А броневик?

— Стоит в ложбине. Ждёт. Люди Хозяина не дураки — они не будут высовываться, пока не стемнеет. Они знают, что засветло их снимут с крыши или из окна. В городе сейчас каждый второй с ружьём.

Гор кивнул. Он думал о Хозяине. О том, как старик упал на площади — медленно, будто у него вдруг кончился завод. О том, как кровь текла по его губам. О том, что он сказал перед тем, как закрыть глаза.

«Закон — один. Для всех. Иначе — смерть».

Гор не знал, что это значит. Но он знал, что это важно. Он слышал эти слова раньше — краем уха, в баре, когда старые караванщики говорили о Редуте. Тогда они казались ему пустым звуком. Теперь — нет. Теперь в них был вес.

— — —

Стемнело через два часа. Фрол поднялся первым. Он сделал это беззвучно — просто встал, будто тень отделилась от стены. Гор услышал, как хрустнули его колени, и понял, что Фрол тоже не молод. Просто не показывает.

— Пора.

Они вышли через пролом в стене, пробрались через соседний дом, потом через двор, заваленный ржавыми бочками и битым кирпичом. Гор шёл впереди, держа револьвер наготове. Искра — за ним, шаг в шаг. Фрол замыкал. Они двигались медленно, останавливаясь на каждом углу, вслушиваясь в тишину. Где-то далеко, на другом конце города, гавкнула собака — один раз, коротко, будто подавилась. Потом снова тишина.

Город был тёмным. Фонари не горели — то ли их выключили, то ли они сломались. Только кое-где в окнах мерцал свет — свечи, керосинки, что-то ещё. И тишина. Такая тишина, что Гор слышал, как стучит кровь в ушах. Он чувствовал под ногами битый асфальт, скользкий от ночной сырости, и старался ступать на трещины, чтобы не шуметь. Это была старая привычка — ступать туда, где меньше звука.

Они дошли до северных ворот без приключений. Ворота были закрыты, но охранников не было — их, видимо, сняли и перебросили в центр, на поиски. Гор толкнул створку — она поддалась с тяжёлым скрипом, и этот скрип показался ему оглушительным. Он замер, прислушался. Ничего. Только ветер. Они выскользнули в степь.

Ложбина была в километре от города. Гор увидел броневик издалека — тёмный силуэт на фоне серого неба. Он стоял там, где ему было приказано, и рядом горел маленький костёр, прикрытый со всех сторон, чтобы не было видно света. Дым от костра стлался низко, почти по земле, и пахло сухим кизяком и какой-то похлёбкой — кислой, с чесноком.

Их встретил один из людей Хозяина — молодой парень с перевязанной рукой. Он ничего не сказал, только кивнул и отвёл их к броневику. Повязка на его руке была грязной, пропитанной тёмным, и он держал её на весу, будто она мешала ему идти. Гор подумал, что парню нужен врач, но врача здесь не было. И это было нормально. Здесь вообще мало что было нормально.

Хозяин лежал внутри, на полу, на одеялах. Он был без сознания. Лицо у него было серое, как пепел, и дыхание было таким тихим, что Гор несколько раз наклонялся, чтобы проверить, дышит ли он. Он чувствовал запах болезни — сладковатый, тяжёлый, тот самый запах, который остаётся в комнате, где кто-то умирает. Он знал этот запах. Он ненавидел этот запах.

— Он прожил ещё сутки, — сказал парень с перевязанной рукой. — Может, меньше. Врача нет. Да и какой здесь врач.

Гор сел рядом. Он не знал, зачем. Может, потому, что больше было нечего делать. Может, потому, что старик был единственным, кто знал, куда идти. Он смотрел на его лицо — морщинистое, с запавшими щеками, с шрамом через бровь — и думал о том, что этот человек когда-то был таким же, как он. Наёмником. Убийцей. Человеком без имени. А потом стал Хозяином. И это было не про власть. Это было про что-то другое. Гор не знал, про что.

— — —

Хозяин умер утром.

Он открыл глаза за минуту до смерти. Посмотрел на Гора — долго, внимательно, будто видел его впервые. Потом усмехнулся — уголком рта, едва заметно.

— Думаешь, я не слышал, о чём вы шептались? — сказал он тихо. — Редут. Все его ищут. Никто не находит.

Гор ничего не сказал. Он смотрел на старика и ждал.

— Веди караван, — сказал Хозяин. — Найди Редут. Закон — один. Для всех. Иначе — смерть.

Он закрыл глаза и больше не открыл. Гор посидел рядом ещё минуту, потом поднялся. Внутри у него было пусто — не от горя, а от чего-то другого. Будто внутри открылась дверь, о которой он не знал, и за ней была темнота.

— Я не могу, — сказал он Фролу.

Они стояли снаружи, у броневика. Ветер нёс пыль, и небо было серым, как всегда. Фрол смотрел на него сквозь треснувшую линзу очков, и в его глазах не было ни удивления, ни раздражения. Только усталость.

— Можешь, — сказал он.

— Я наёмник. Я не вожак. Я не знаю, как вести людей.

— А кто знает? — Фрол пожал плечами. — Хозяин знал? Он тоже начинал с того, что убивал за деньги. Он тоже не хотел. Но он взял. Потому что кто-то должен.

— Это не мой караван.

— Теперь твой.

Гор отвернулся. Он смотрел на степь — серую, плоскую, бесконечную. Он думал о том, что мог бы уйти. Просто уйти — в степь, в Пустошь, куда глаза глядят. Он делал так раньше. Не раз и не два. И всегда это работало. Он уходил, и всё оставалось позади — люди, долги, смерть. Но сейчас что-то было не так. Он чувствовал это внутри — смутно, как боль в старом рубце. Будто что-то тянуло его назад, к этим людям, к этому каравану, к этой девчонке с её упрямыми глазами.

— Власти не хочешь? — сказал Фрол. — Значит, бери. Кто хочет — тот не тянет.

Гор помолчал. Потом повернулся и посмотрел на караванщиков. Они стояли вокруг — человек двадцать, кто с оружием, кто без. Они смотрели на него. Ждали. Он не знал, что они видели в нём. Может, ничего. Может, что-то, чего он сам в себе не видел. Он видел только их лица — усталые, грязные, с застывшим ожиданием. Он знал это ожидание. Он видел его раньше — в глазах людей, которые ждут, что кто-то другой решит за них. И он знал, что если он сейчас уйдёт, они не осудят его. Они просто найдут другого. Или не найдут. И умрут.

— Ладно, — сказал он. — Я поведу.

— — —

Он допросил раненого охранника — того самого, с перевязанной рукой, который остался с Хозяином до конца. Охранник лежал в броневике, бледный, с забинтованной грудью, и говорил тихо, но ясно. Он говорил быстро, будто боялся, что не успеет.

— Строгач болен, — сказал он. — Так же, как Хозяин. Может, хуже. Он ищет Редут, потому что думает, что там есть лекарство. Он не знает, где Редут. Но он знает, что ты идёшь туда. И он знает про девчонку. Он думает, что она — ключ.

— Ключ к чему?

— К тебе. Он думает, что если возьмёт её, ты придёшь. И он будет ждать.

Гор помолчал. Потом спросил:

— А Тигр?

— Тигр — никто. Он толстый, пьяный и глупый. Строгач держит его для вида. Если Тигр умрёт, Строгач станет бароном. Он этого хочет. Он давно этого хочет.

Гор кивнул. Он думал о том, что это меняет всё. Если Строгач хочет стать бароном, то смерть Тигра — это не просто убийство. Это переворот. И если он, Гор, сможет это сделать, то Баронство на время останется без головы. А без головы оно не сможет преследовать караван. Это был шанс. Маленький, тонкий, как лезвие ножа. Но шанс.

Он вернулся к Фролу и Искре.

— Я знаю, что делать, — сказал он. — Мы убьём Тигра и Строгача. Сегодня ночью.

Фрол не удивился. Он только кивнул и сказал:

— Как?

— Проникнем в дом Тигра. Убьём обоих. Заберём документы о Редуте. И уйдём.

— А если не получится?

— Тогда мы умрём.

Фрол помолчал. Потом сказал:

— Я в деле.

Гор посмотрел на Искру. Девушка смотрела на него — прямо, без страха, как всегда. В её глазах было что-то, чего он не видел раньше. Не страх. Не решимость. Что-то среднее. Будто она уже всё решила и ждала только, когда он это скажет.

— Я тоже, — сказала она.

— Ты не обязана.

— Обязана. Это мой Редут. Мой дядя умер за него. Я не останусь в стороне.

Гор хотел сказать что-то ещё, но не сказал. Он видел её глаза и понимал, что спорить бесполезно. Он знал таких людей. Они не слушают. Они просто делают.

— Ладно, — сказал он. — Тогда слушайте.

— — —

Они вышли к дому Тигра за час до полуночи. Дом стоял в центре города, на холме, за высокой стеной с колючей проволокой. У ворот стояли двое охранников — молодые, с автоматами. За стеной горел свет — тусклый, жёлтый, от генератора. Гор слышал, как генератор гудит — ровно, низко, как огромный шмель. Он остановился в тени соседнего дома и посмотрел на Фрола.

— Ты берёшь левого. Я правого. Тихо.

Фрол кивнул. Он достал нож — длинный, с тёмным лезвием — и перехватил его обратным хватом. Гор сделал то же самое. Лезвие у него было короче, но он знал, как им работать. Он знал, куда бить, чтобы человек не успел крикнуть.

Они двинулись вдоль стены, бесшумно, как тени. Охранники не заметили их, пока не стало слишком поздно. Гор схватил правого за горло и рванул назад, одновременно всаживая нож под лопатку. Охранник дёрнулся и обмяк. Фрол сделал то же с левым. Тела они перетащили в тень — быстро, молча, без суеты. Гор вытер нож о штанину и убрал его. Руки у него не дрожали. Он давно привык.

Они перетащили тела в тень и подошли к воротам. Они были не заперты — видимо, Строгач не ждал гостей. Гор толкнул створку и вошёл во двор. Двор был вымощен плиткой, кое-где треснувшей, и посреди стояла перевёрнутая бочка, на которой кто-то забыл жестяную кружку.

Дом был большой — трёхэтажный, с колоннами и широкой лестницей. В окнах горел свет. Гор слышал музыку — тихую, тягучую, откуда-то из глубины. И голоса. Он замер, вслушиваясь. Голоса были пьяные, весёлые. Кто-то смеялся — коротко, лающе. Гор подумал, что это, наверное, Тигр. Он представил его — толстого, потного, с бокалом в руке. И ему стало противно.

Он повернулся к Искре.

— Ты остаёшься здесь. Если что-то пойдёт не так — беги.

— Нет, — сказала она.

— Искра…

— Я иду с вами. Я не буду стоять в стороне.

Гор посмотрел на неё. Потом кивнул.

— Ладно. Но держись за мной. И не геройствуй.

Она кивнула. Он повернулся к дому и пошёл вперёд.

Глава 7

Дом Тигра был трёхэтажным, с колоннами у входа и широкой лестницей, выщербленной временем и пулями. Каменные ступени крошились под ногами, и мелкая пыль, поднимаясь, оседала на сапогах серым налётом. В окнах горел свет — тусклый, жёлтый, от генератора, который тарахтел где-то в глубине двора. Звук был неровным, с перебоями, будто машина тоже устала и держалась из последних сил. Гор остановился у подножия лестницы и прислушался.

Внутри играла музыка. Тягучая, медленная, похожая на стон. Она выползала через приоткрытые окна, смешиваясь с запахом пыли и старого камня. И голоса — негромкие, пьяные, довольные. Кто-то коротко смеялся, кто-то перебивал, и в этом смехе не было ни тревоги, ни настороженности — только сытость.

— Охрана? — спросил Фрол. Он говорил тихо, почти одними губами, и рука его уже лежала на рукояти ножа.

— Двое на входе, — сказал Гор. Он не отрывал взгляда от тёмных фигур у дверей. — Может, ещё внутри. Не знаю.

— Я беру вход. Ты — внутри.

Гор кивнул. Коротко, без лишних слов — они слишком долго шли сюда, чтобы тратить время на споры. Он повернулся к Искре.

— Ты остаёшься здесь.

— Я иду с вами.

— Искра… — В его голосе впервые за вечер прозвучало что-то похожее на просьбу.

— Я не буду стоять в стороне, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я уже говорила.

Она подняла подбородок, и в свете генераторной лампы её лицо казалось старше, чем было.

Гор посмотрел на неё. В её глазах не было страха. Только что-то другое — что-то, что он не мог назвать. Может, решимость. Может, отчаяние. Может, и то, и другое. Он вдруг подумал, что она за эти дни научилась бояться правильно — не отступая, а сжимаясь в пружину.

— Ладно, — сказал он. — Но держись за мной. И не геройствуй. И если что-то пойдёт не так — беги. Не оглядывайся. Поняла?

— Поняла.

Она кивнула, и в этом кивке было больше обещания, чем он хотел бы слышать.

Он повернулся и пошёл вверх по лестнице. Ступени скрипели, и каждый скрип казался громче, чем был на самом деле.

— — —

Охранники у входа умерли тихо. Первый даже не успел обернуться — только выдохнул и обмяк. Фрол сделал своё дело быстро и чисто — нож вошёл под лопатку, и человек осел на землю, как мешок с песком. Гор сделал то же со вторым. Он поймал тело за воротник, не давая ему грохнуться, и мягко опустил на камень. Они перетащили тела в тень за колоннами, где темнота была густой, как дёготь, и вошли в дом.

Внутри было тепло и душно. Тяжёлый воздух оседал на языке, и хотелось дышать через раз. Пахло вином, потом и чем-то сладким — может, благовониями, может, гниющей едой. Где-то в глубине дома дребезжала посуда, и женский голос негромко напевал ту же мелодию, что играла в комнатах. Гор шёл по коридору, держа револьвер наготове, и слушал. Ковёр под ногами гасил шаги, и это было и хорошо, и тревожно — он не слышал и себя.

Голоса доносились из комнаты в конце коридора. Дверь была приоткрыта, и из щели лился жёлтый свет. В нём плавали пылинки, медленно, как в воде.

Гор подошёл ближе и заглянул. Он стоял так, чтобы видеть и не быть увиденным, — этому его учили давно, и тело помнило само.

Комната была большой, с высоким потолком и окнами, занавешенными тяжёлыми шторами. Шторы были тёмно-красными, с выцветшими разводами, и когда-то, наверное, стоили дорого. В центре стоял длинный стол, заваленный остатками еды — кости, объедки, пустые бутылки. Жир блестел на тарелках, и мухи уже нашли своё место. На стульях вокруг стола сидели люди. Трое. Может, четверо. Гор не считал. Считать было не нужно — он искал глазами только одну фигуру. Он смотрел на того, кто сидел во главе стола.

Тигр.

Он был именно таким, как описывал его Фрол. Толстый, обрюзгший, с красным лицом и глазами, которые уже не фокусировались. Рубашка на нём была расстёгнута, и на шее блестела золотая цепь, впившаяся в кожу. Он был пьян — не просто пьян, а до той степени, когда человек уже не понимает, где он и что с ним. Он что-то говорил, размахивая рукой с зажатой в ней бутылкой, и смеялся собственной шутке, которую никто, кроме него, не понимал. Собутыльники кивали, но глаза у них были пустые — они смеялись не с ним, а рядом с ним, как смеются те, кто боится не смеяться.

Гор отступил от двери. Он сделал это медленно, чтобы не скрипнуть половицей.

— Тигр внутри, — сказал он Фролу. — Пьяный. С ним ещё трое.

— Охрана?

— Похоже, нет. Просто собутыльники. Они не солдаты — они просто люди, которые оказались не в той комнате.

— Тогда идём.

Они вошли в комнату одновременно — Гор слева, Фрол справа. Как два ножа, входящих в одну щель. Искра осталась в коридоре, у двери. Она стояла в тени, и Гор спиной чувствовал её взгляд.

Тигр поднял голову и посмотрел на них мутными глазами. Он не испугался. Он даже не удивился. Он смотрел так, будто ждал официанта, а пришли незнакомые люди. Он просто смотрел, как смотрят люди, которые уже давно перестали понимать, что происходит вокруг.

— Кто вы? — спросил он заплетающимся языком.

— Не важно, — сказал Гор. — Ты Тигр?

— Ну, я, — сказал Тигр. Он икнул и потёр лицо ладонью. — А вы кто?

Один из собутыльников — молодой, с пустым лицом — потянулся к пистолету на столе. Движение было медленным, неуверенным, но Гор всё равно его заметил. Фрол выстрелил первым. Звук ударил по ушам, и в комнате стало тихо-тихо. Молодой упал со стула и больше не двигался. Двое других замерли, подняв руки. Один из них опрокинул бутылку, и вино растеклось по скатерти тёмным пятном.

— Уйдите, — сказал Гор. — И заберите его.

Он кивнул на мёртвого. Двое подхватили тело и вытащили его из комнаты. Они тащили его неловко, спотыкаясь, и в коридоре что-то глухо стукнуло — голова мёртвого о стену. Гор не смотрел, куда они пошли. Он смотрел на Тигра.

Тигр сидел неподвижно. Бутылка выпала из его руки и покатилась по столу, оставляя за собой мокрый след. Он даже не попытался её поймать.

— Ты знаешь, кто я? — спросил Гор.

— Нет, — сказал Тигр. И это было правдой — он не знал. Он вообще мало кого знал.

— Я тот, кого ты искал. Тот, кто идёт к Редуту.

Тигр моргнул. Медленно, как сова. Что-то мелькнуло в его глазах — не страх, а что-то похожее на интерес.

— Редут, — сказал он. — Все его ищут. Никто не находит.

Он усмехнулся и покачал головой, будто речь шла о городской легенде.

— Я найду.

— Ты? — Тигр усмехнулся. Усмешка вышла кривой, но в ней было что-то почти искреннее. — Ты — никто. Ты — наёмник. Я знаю таких, как ты. Вы приходите, вы уходите. Вы ничего не меняете.

— Ошибаешься, — сказал Гор. — Я меняю.

Он поднял револьвер. Ствол смотрел Тигру в грудь, и палец лежал на спуске.

Тигр посмотрел на него и вдруг улыбнулся — широко, почти счастливо. Как будто всё, что происходило, было шуткой, которую он наконец понял. Как будто он ждал этого и боялся, что не дождётся.

— Подожди, — сказал он. — Не надо. Я могу тебе заплатить. У меня есть деньги. Есть золото. Есть всё, что ты хочешь.

Слова вылетали быстро, цепляясь друг за друга.

— Мне не нужно золото.

— Тогда что? Власть? Я могу дать тебе власть. Я могу сделать тебя бароном. Ты будешь править вместо меня. Только не убивай.

Он попытался привстать, но ноги не слушались, и он остался сидеть, вцепившись в край стола.

Гор смотрел на него. Он думал о том, что этот человек, наверное, никогда в жизни не работал. Никогда не голодал. Никогда не видел, как умирают дети. Никогда не стоял на коленях в пыли и не просил воды. Он просто сидел на своём троне и думал, что весь мир можно купить.

— Ты не понял, — сказал Гор. — Я не хочу быть тобой.

Он выстрелил.

Тигр упал навзничь, опрокинув стул. Стул треснул под ним, и одна ножка отлетела в сторону. Его голова ударилась о пол, и кровь медленно потекла по ковру — тёмная, густая, как сироп. Она впитывалась в ворс, растекаясь неровным пятном. Гор постоял секунду, глядя на него. Он не чувствовал ни торжества, ни облегчения — только усталость. Потом отвернулся.

— Документы, — сказал он Фролу. — Ищи документы.

Голос был ровным, будто они просто закончили работу.

Они нашли их в столе — папку с бумагами, картами и какими-то старыми схемами. Бумаги пахли пылью и табаком, и на некоторых страницах были видны жирные отпечатки пальцев. Гор не стал разбираться. Он просто сунул папку за пазуху и кивнул Фролу.

— Уходим.

— — —

Они почти успели.

Почти.

На выходе из дома, когда они уже спускались по лестнице, двери распахнулись, и во двор хлынул свет — яркий, белый, от прожекторов. Свет ударил так резко, что на секунду пропали и звуки, и мысли. Гор зажмурился и поднял револьвер, но было поздно.

Строгач стоял в центре двора, окружённый людьми в чёрной броне. Броня блестела, и в ней отражались прожекторы — холодно, как в воде. Он был именно таким, как описывал его Фрол — худой, с черепом вместо лица, с глазами, которые не мигали. Он стоял неподвижно, и от этой неподвижности веяло чем-то неестественным. Он смотрел на Гора и улыбался. Улыбка была тонкой, почти вежливой, и от этого становилось хуже.

— Тигр записал всё, что вы говорили, — сказал Строгач. Он говорил негромко, но его слышно было в каждом углу двора. — Редут. Код. Док. Вы мне нужны.

Гор выстрелил.

Он стрелял быстро, точно, как учили. Но люди Строгача были готовы. Они открыли ответный огонь, и двор наполнился грохотом и дымом. Пули выбивали искры из камня, и пыль стояла стеной.

Фрол упал первым — пуля попала ему в плечо, и он осел на ступени, выронив пистолет. Он выругался сквозь зубы и попытался подняться, но рука не слушалась. Искра закричала и бросилась к нему, но двое охранников схватили её за руки и оттащили в сторону. Она вырывалась молча, только глаза были широкими и злыми.

Гор остался один.

Он стоял на ступенях, держа револьвер в руке, и смотрел на Строгача. Вокруг было слишком много стволов, и он знал, что не успеет.

— Брось оружие, — сказал Строгач. — Или я убью их. Сначала девчонку. Потом оружейника. Ты будешь смотреть.

Он сказал это так же спокойно, как говорят о погоде.

Гор не двинулся. Рука с револьвером была тяжёлой, как чужая.

— Ты не посмеешь, — сказал он.

— Посмею, — сказал Строгач. — Я много чего делал. Ты даже не представляешь.

Он чуть склонил голову набок, и в этом движении было что-то птичье.

Он сделал знак, и один из охранников приставил пистолет к голове Искры. Металл коснулся волос, и она вздрогнула, но не отвела взгляда. Девушка не кричала. Она смотрела на Гора и молчала. И это молчание было громче любого крика.

Гор смотрел на неё. Он думал о том, что мог бы выстрелить. Мог бы убить Строгача — может, успел бы. Но тогда Искра умрёт. И Фрол умрёт. И всё, что он сделал, будет напрасно. Он думал о том, что иногда выбор — это не выбор, а просто признание того, что уже случилось.

Он бросил револьвер на землю. Металл стукнул о камень и подпрыгнул.

— — —

Подвал банка был холодным и сырым. Стены — из серого бетона, покрытого трещинами. В трещинах блестела влага, и казалось, что стены плачут. Потолок — низкий, давящий. Он нависал так, что хотелось пригнуться. Где-то капала вода — методично, как метроном. Капля за каплей, и от этого звука начинало ломить в висках.

Их втолкнули в камеру и заперли дверь. Дверь была тяжёлой, и замок лязгнул с каким-то окончательным звуком. Гор услышал, как лязгнул замок, и прислонился к стене. Бетон был ледяным даже сквозь одежду. Фрол сидел на полу, прижимая руку к раненому плечу. Кровь просочилась сквозь пальцы и капала на пол. Он дышал коротко и часто, но старался держать лицо. Искра стояла у двери, глядя в маленькое окошко. В окошке был только тусклый свет коридора и ничего больше.

— Ты как? — спросил Гор Фрола.

— Жить буду, — сказал Фрол. — Может.

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

Гор подошёл к нему и сел рядом. Он сел тяжело, как будто разом постарел. Он думал о том, что они могли бы уйти. Могли бы не идти в дом Тигра. Могли бы просто уехать. Но он знал, что это не так. Он знал, что они всё равно пришли бы сюда. Потому что Редут был важнее. Потому что Искра была важнее. Потому что что-то внутри него не позволяло ему уйти. Он не знал, как это называется — совесть, упрямство или просто привычка идти до конца.

— Что теперь? — спросила Искра. Она не обернулась, продолжая смотреть в окошко.

— Не знаю, — сказал Гор.

Он закрыл глаза и прислонился головой к стене. Веки были тяжёлыми, и хотелось просто сидеть так, ни о чём не думая. Он слышал, как где-то наверху хлопают двери и кричат люди. Голоса доносились приглушённо, но в них было столько движения, что становилось ясно — там готовятся. Строгач готовился. Строгач знал, что они придут. Строгач ждал. И это ожидание было хуже любой угрозы.

И где-то там, в столице, Лютый — барон, который правил всем этим — уже знал, что Мокша пала. Он, наверное, сидел в своём кабинете, смотрел на карту и молчал. Гонец уже скакал по степи, неся весть. Копыта били по сухой земле, и пыль тянулась за всадником длинным хвостом. И это значило, что скоро всё изменится. Гор не знал, к лучшему или к худшему, но он знал, что обратной дороги уже нет.

Глава 8

Камера в подвале банка была не просто камерой — это была яма.

Гор понял это, как только глаза привыкли к темноте. Стены из серого бетона, покрытые трещинами, как старческая кожа. Потолок низкий, давящий, с единственной лампочкой, которая горела тускло, мигая через каждые несколько секунд. Пол земляной, сырой, с лужами, в которых отражался свет. И запах — густой, тяжёлый, сладковатый. Гор знал этот запах. Так пахнет кровь, когда её много и когда она старая.

Фрол сидел у стены, прижимая руку к раненому плечу. Кровь просочилась сквозь пальцы и капала на пол, и в тишине было слышно, как она капает — методично, как метроном. Он не жаловался. Он вообще ничего не говорил. Только смотрел перед собой, и глаза у него были пустые.

Искра стояла у двери, глядя в маленькое окошко. Она не плакала. Она вообще не показывала никаких эмоций — как будто всё, что случилось, было где-то далеко, за стеклом, и не имело к ней отношения.

Гор сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и думал.

Он думал о том, что мог бы не идти в дом Тигра. Мог бы уехать. Мог бы оставить Искру и Фрола и просто уйти в степь. Он делал так раньше. Это работало. Это всегда работало.

Но сейчас что-то было не так. Он чувствовал это внутри — смутно, как боль в старом рубце. Что-то, что не позволяло ему уйти.

Может, это была ответственность. Может, что-то другое. Он не знал.

— — —

Дверь открылась через час.

Строгач вошёл первым. Он был именно таким, как его описывали — худой, с черепом вместо лица, с глазами, которые не мигали. На нём была чёрная кожаная куртка и чёрные сапоги, и он двигался так, будто каждое движение доставляло ему удовольствие. За ним вошли двое охранников — молодые, с пустыми лицами.

— Ну что, — сказал Строгач. — Поговорим?

Он не ждал ответа. Он подошёл к Гору и присел на корточки, глядя ему в глаза. Близко. Слишком близко.

— Ты знаешь, зачем ты здесь, — сказал Строгач. — Ты знаешь, что мне нужно. Редут. Код. Док. Всё, что ты знаешь о них. Начни с кода.

Гор молчал.

Строгач улыбнулся. Улыбка у него была неприятная — как будто кто-то провёл ножом по стеклу.

— Ты думаешь, что ты сильный, — сказал он. — Ты думаешь, что можешь молчать. Я видел таких, как ты. Я ломал таких, как ты. Ты расскажешь мне всё. Вопрос только в том, сколько ты продержишься.

— Код у меня в голове, — сказал Гор.

Строгач поднял бровь.

— Что?

— Код, — сказал Гор. — Он у меня в голове. Я его помню. Если ты меня убьёшь — код умрёт вместе со мной. Ты никогда его не узнаешь.

Строгач смотрел на него долгим взглядом. Потом засмеялся — коротко, без веселья.

— Ты блефуешь, — сказал он.

— Проверь, — сказал Гор.

Строгач перестал смеяться. Он смотрел на Гора, и в его глазах что-то менялось — медленно, как трещина в стене. Он не знал, блефует Гор или нет. И Гор видел, что он не знает. Он видел это в том, как дёрнулась жилка на его виске, как на мгновение сжались пальцы, как он чуть подался назад — почти незаметно, но Гор заметил. В этом человеке, который привык ломать других, вдруг появилась трещина. Маленькая, но настоящая.

— Хорошо, — сказал Строгач. — Проверим.

— — —

Он поднялся и кивнул охранникам. Те подхватили Гора под руки и вытащили из камеры. Гор не сопротивлялся. Он считал шаги, запоминал повороты, отмечал, где стоят охранники. Это было единственное, что он мог делать — собирать информацию, как крохи хлеба. Потому что он знал: если он не найдёт способа, всё закончится здесь. В этом подвале, в этой яме, из которой не видно неба.

Комната, в которую его привели, была большой и холодной. В центре стоял деревянный блок — длинный, как стол, с ремнями по краям. Дерево было тёмным, почти чёрным, и Гор понял, что это не краска. Это кровь. Много крови. Годы крови.

На стенах висели инструменты — ножи, пилы, крюки. В углу стоял генератор с проводами. Всё было старым, потёртым, но ухоженным. Как будто этим пользовались часто.

Строгач стоял у блока, проводя пальцем по его поверхности. Он смотрел на Гора и улыбался.

— Знаешь, что это? — спросил он.

Гор молчал.

— Это алтарь, — сказал Строгач. — Я называю его так. Здесь я разговариваю с людьми, которые не хотят разговаривать со мной. Обычно это занимает несколько часов. Иногда — дней. Зависит от человека.

Он подошёл ближе и остановился в шаге от Гора.

— Ты думаешь, что ты сильный, — сказал он. — Но ты не знаешь, что такое боль. Настоящая боль. Я могу показать тебе. Я могу показать тебе такое, что ты будешь умолять меня о смерти. И я не убью тебя. Я буду держать тебя живым — месяцами, если понадобится. Потому что мне нужен код. А код у тебя в голове.

Он помолчал, глядя Гору в глаза.

— Но есть другой способ, — сказал он. — Девчонка. Искра. Она мне тоже нужна — но не так, как ты. Она — рычаг. Через неё я могу сломать тебя быстрее, чем через твою собственную боль.

Гор почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Холодное. Тяжёлое.

— Ты не тронешь её, — сказал он.

— Почему? — Строгач улыбнулся. — Потому что ты её любишь? Или потому что она тебе нужна?

— Потому что она тебе нужна, — сказал Гор. — Ты сам сказал. Она — рычаг. Если ты её сломаешь, рычаг перестанет работать.

Строгач засмеялся. На этот раз — искренне.

— Ты умный, — сказал он. — Это хорошо. Я люблю умных. С ними интереснее. Но знаешь, что я тебе скажу? Умные ломаются быстрее. Потому что они всё понимают. Они знают, что происходит, знают, что будет дальше, и это знание съедает их изнутри. Глупый просто терпит боль. Умный терпит боль и понимает, что она не закончится. Разница огромная.

— — —

Он подошёл к двери и открыл её. За дверью стояли двое охранников, держа Искру за руки. Девушка смотрела прямо перед собой. Она не сопротивлялась. Она вообще не двигалась.

— Привяжите её, — сказал Строгач.

Охранники втолкнули Искру в комнату и подвели к блоку. Она не сопротивлялась, когда её укладывали на дерево. Не сопротивлялась, когда ремни затягивали на её запястьях и лодыжках. Только смотрела в потолок, и губы у неё шевелились — беззвучно, как будто она молилась.

Строгач подошёл к ней и провёл пальцем по её щеке. Потом по шее. Потом по груди.

— Красивая, — сказал он. — Жалко будет портить.

Он повернулся к Гору.

— Полгода мне, — сказал он. — Может, меньше. Редут — последнее. Ты бы тоже так делал.

Гор смотрел на Искру. Она лежала на алтаре, и её рыжие волосы разметались по тёмному дереву, как кровь. Она не плакала. Она не кричала. Она просто смотрела в потолок, и губы у неё шевелились.

— Отпусти её, — сказал Гор.

— Код, — сказал Строгач.

— Я скажу.

— Говори.

Гор молчал. Он думал. Он думал быстро, как никогда в жизни. Он знал, что не может отдать код — потому что не знает его. Он знал, что не может позволить Строгачу пытать Искру — потому что не выдержит. Он знал, что должен что-то сделать. Что-то, что изменит расклад.

Он рванулся вперёд.

Он не думал. Он просто двигался — быстро, как зверь. Он ударил первого охранника головой в лицо, и тот отшатнулся, схватившись за нос. Второго он ударил локтем в горло, и тот захрипел, падая на колени. Гор рванулся к Строгачу — но тот уже отступил на шаг и поднял руку.

— Стой! — крикнул он. — Или я прикажу её убить!

Гор остановился.

Он стоял, тяжело дыша, глядя на Строгача. Тот улыбался.

— Хорошо, — сказал Строгач. — Очень хорошо. Ты сильный. Я это ценю. Но ты не умный. Умный бы понял, что сопротивление бесполезно.

Он кивнул охранникам. Те подхватили Гора под руки и прижали к стене.

Строгач подошёл к Искре и провёл пальцем по лезвию ножа, который достал из-за пояса. Девушка не двинулась. Она смотрела на него, и в её глазах не было страха. Только что-то другое. Что-то, что Строгач, возможно, не узнал.

— Ты знаешь, что я сделаю с ней, если ты не скажешь? — спросил он, не оборачиваясь. — Я не убью её. Я сделаю так, что она будет хотеть умереть. И ты будешь смотреть. И ты скажешь мне код. Потому что ты не выдержишь.

Гор молчал. Он смотрел на Искру, и она смотрела на него.

— Ладно, — сказал Строгач. — Твоя очередь.

Он поднял нож.

И в этот момент Гор рванулся снова.

Он не думал. Он просто двигался. Он вырвал руки у охранников и бросился на Строгача. Он успел схватить его за горло, успел сжать пальцы, успел увидеть, как глаза Строгача расширяются от удивления.

А потом что-то ударило его по голове.

Мир взорвался белым светом. Гор почувствовал, как падает, как земля ударяет его в спину. Он слышал голоса — далёкие, как из-под воды. Он слышал, как Строгач кашляет и ругается. Он слышал, как Искра зовёт его по имени.

А потом всё стало чёрным.

— — —

Он очнулся в камере. Голова болела так, будто по ней проехал грузовик. Он лежал на полу, и рядом сидел Фрол — бледный, с перевязанным плечом, но живой.

— Ты как? — спросил Фрол.

— Живой, — сказал Гор. Голос у него был хриплый, как будто он долго кричал.

— Это хорошо, — сказал Фрол. — Я думал, они тебя убьют.

— Не убили.

— Пока.

Гор сел. Голова закружилась, и он прислонился к стене. Он думал об Искре. Она была там, на алтаре. Привязанная. Живая. Но живая — пока.

— Что с ней? — спросил он.

— Не знаю, — сказал Фрол. — Они её не тронули. Пока. Строгач сказал, что она ему нужна целой. Но он сказал это так, как будто сам не верит.

Гор закрыл глаза. Он думал о том, что мог бы сделать иначе. Мог бы не бросаться на Строгача. Мог бы подождать. Мог бы придумать что-то лучше. Но он знал, что это не так. Он знал, что в тот момент у него не было выбора. И он знал, что если бы он не бросился, Строгач уже начал бы резать. А так — он выиграл время. Немного. Но время.

Он открыл глаза и посмотрел на Фрола.

— Нам нужно выбираться, — сказал он. — Иначе мы все умрём здесь.