Пепел на Престоле. Кровь Рюриковой Земли.

Глава 1. Вес имени

Всеслав, сын Ратибора, считал, что у земли Озерного Края есть своя душа. Она дышала утренними туманами, что курились над гладью Великого озера, говорила шепотом камышей у берега и смотрела на мир тысячами холодных осенних звезд. В свои девятнадцать лет он знал эту землю лучше, чем молитвы новомодному византийскому богу, о котором все чаще говорили пришлые купцы. Он знал ее по весу меча в руке, по упругости тетивы лука, по тому, как отзывается земля под копытами его жеребца.

Его отец, боярин Ратибор, был под стать этой земле – такой же основательный, кряжистый и не терпящий суеты. Похожий на старого медведя, он правил краем не по княжескому указу, а по праву силы и справедливости. Люди шли к нему не со страхом, а с почтением. Его слово было тверже камня, а гнев – страшен, как зимняя вьюга.

– Вся эта княжеская грызня – как гроза в степи, – говаривал он Всеславу, наблюдая, как сын отрабатывает удары на деревянном чучеле. – Гремит, сверкает, а потом проходит. А земля – остается. И наша задача, сын, не в молнии целиться, а корни беречь.

Всеслав понимал его. Понимал, но не до конца разделял. Ему, чья кровь кипела молодой силой, хотелось порой не только беречь корни, но и проверить на прочность молнии. В дружине отца он был лучшим. Меч в его руке становился продолжением воли – быстрый, точный и смертоносный. Но отец редко пускал его дальше пограничных стычек с забредавшими пограбить лесными разбойниками.

– Твое время придет, – рычал он в ответ на просьбы сына отпустить его в набег на половцев. – А пока учись главному. Не махать мечом, а понимать, когда его нужно поднять.

Сегодняшнее утро было тихим и ясным. Мороз сковал землю, а тонкий слой свежего снега, выпавшего ночью, искрился под низким солнцем. Всеслав возвращался с соколиной охоты. За спиной у него висела пара жирных тетеревов, а на руке в кожаной перчатке гордо сидел любимый кречет Ясный.

У ворот их городища, добротной крепости из толстых дубовых бревен, его встретил старый воевода отца, Добрыня. – Князь Святозар преставился, — сказал он без предисловий, и его седые усы печально обвисли. – В Киеве траур. И смута. Всеслав нахмурился. Он помнил Святозара – огромного, седого князя с громким смехом, который гостил у них пять лет назад. – Что теперь? Сыновья? – Сыновья, – вздохнул Добрыня. – А где сыновья князя, там и дележ. Ярополк, старший, уже сел на стол. Но Олег в Древлянской земле и Владимир в Новгороде точат мечи. К нам уже едут. Гости из Киева. От Ярополка.

Душа Озерного Края, казалось, замерла в ожидании. Всеслав почувствовал, как по спине пробежал холодок, и дело было не в морозе. Он посмотрел на стены родного дома и впервые ощутил их хрупкость. Гроза, о которой говорил отец, сгущалась на горизонте. И она шла прямо на них.

Глава 2. Тени за столом

Гостей приняли в большой гриднице – сердце боярского терема. Здесь все дышало основательностью и силой рода: тяжелый дубовый стол, отполированный тысячами локтей, закопченные балки под потолком, развешанное на стенах оружие – дедовские щиты и прадедовские мечи, рядом с которыми новые, блестящие клинки казались хвастливыми юнцами. В огромном очаге гудело пламя, но его жара, казалось, не хватало, чтобы растопить лед, повисший в воздухе.

Воевода Лютобор, посол Ярополка, был человеком, выкованным из войны. Широкий в плечах, с обветренным лицом, на котором выделялись цепкие, немигающие глаза. Он не пил и почти не ел, положив тяжелую ладонь на рукоять меча, словно боялся, что тот сам выскочит из ножен. Двое его гридней, молчаливые, как тени, стояли за его спиной, и их взгляды шарили по углам, оценивая, запоминая.

Ратибор сидел во главе стола – хозяин. Он налил гостю в серебряную чашу густого, пахнущего воском меда. – За упокой души князя Святозара, – провозгласил он низким голосом. – Добрый был муж. И правитель крепкий. – За упокой, – отозвался Лютобор и отпил лишь для приличия. – Но Русь не может быть без крепкого правителя. Старший сын, Ярополк, взял бремя власти на свои плечи. И он ждет, что верные мужи покойного отца подставят ему свое плечо.

Всеслав сидел по правую руку от Ратибора. Он чувствовал фальшь. Люди приезжают не почтить память, а вербовать союзников. Он поймал на себе тяжелый взгляд одного из гридней – тот смотрел не на него, а на рукоять его меча, на мозоли на руках. Оценивал. Словно мясник, прикидывающий, сколько силы в молодом быке.

– Я давал клятву Святозару, – ровно ответил Ратибор, ставя чашу. – И я держал для него эту границу в мире. Пока его сыновья не решат между собой, кто из них главнее, моя дружина останется здесь. У нас своих забот хватает. Литва на севере зубы скалит, половцы с юга шарят. – Значит, ты отказываешь Ярополку в верности? – в голосе Лютобора зазвенела сталь. – Я верен этой земле, – отрезал Ратибор. – А князьям я служу, пока они служат ей.

Наступила тишина. Тяжелая, звенящая. Всеслав видел, как напрягся Лютобор, как его пальцы побелели на рукояти меча. Но он смотрел на Ратибора, на его спокойную, несокрушимую уверенность, и понимал – сейчас схватки не будет. Этот воевода был псом, спущенным с цепи, но он знал, когда можно лаять, а когда стоит поджать хвост перед медведем.

– Князь Ярополк не забудет твоих слов, боярин, – процедил Лютобор, вставая. – Ни тех, что сказаны в верности, ни тех, что сказаны в гордыне. Он щедр на награду. Но и на кару не скупится. – Передай своему князю, – Ратибор тоже поднялся, нависая над гостем, – что в Озерном Крае ни того, ни другого не ищут. Мы ищем лишь мира. Но если кто придет с мечом – мечом и встретим.

Гостей проводили. Дверь за ними закрылась, но холод остался. Всеслав посмотрел на отца. Тот стоял у окна, глядя вслед удаляющимся всадникам. – Глупо, отец, – не выдержал Всеслав. – Зачем было их злить? Можно было ответить уклончиво. Посулить… – Ложью? – Ратибор обернулся. В его глазах полыхнул гнев. – Ты хочешь, чтобы я вилял хвостом, как торговец на торгу? Я боярин Ратибор! Мое слово одно. Я сказал "нет". И они это услышали. – Они услышали вызов, – возразил Всеслав. – Пусть. Иногда нужно показать зубы, чтобы на тебя не пытались надеть ошейник. Иди, – смягчился он. – Проведай своих соколов. Или девок. Воздух в гриднице тяжел после таких гостей. Выветрись.

Всеслав вышел. На душе было тревожно. Отец был прав в своей гордости, но мир менялся. Наступали времена, когда одного слова и острого меча было мало. Наступали времена хитрых речей и ударов в спину. И он боялся, что его прямой, как стрела, отец, этого не понимал.

Глава 3. Жар под снегом

Вечер опустился на землю синей шалью, расшитой ледяными звездами. В городище было тихо: потрескивали дрова в очагах, лениво переругивались псы на псарне. Но Всеславу эта тишина казалась обманчивой, как затишье перед бурей. Слова Лютобора липли к мыслям, словно смола. Он должен был развеяться, выпустить пар, который копился внутри от тревоги и бессилия.

Он знал, где его ждут. За околицей, у старого, корявого вяза, чьи ветви чернели на фоне снега, словно руки древнего божества, тянущиеся к небу. Он накинул овчинный тулуп и бесшумно выскользнул за ворота.

Заряна, дочь гончара, ждала его. В ней не было робости боярских дочек. Вся она была – огонь и порыв. Рыжая коса выбивалась из-под платка, а глаза цвета весенней воды смотрели смело и немного насмешливо. От нее пахло глиной, дымом и чем-то неуловимо пряным, как лесные ягоды.

– Думала, волки тебя съели, боярич, – прошептала она, когда он подошел. Ее руки тут же обвились вокруг его шеи, и она прижалась к нему всем телом, жарко, без стеснения. – Волки на княжеских гонцов зубы точат, – усмехнулся он, вдыхая ее запах и чувствуя, как напряжение дня начинает отступать.

Ее поцелуй был жадным и требовательным, не оставляющим места для мыслей. Она целовала так, словно хотела выпить его до дна, забрать всю его силу и тревогу себе. Ее пальцы уже распутывали тесемки на вороте его рубахи, пробираясь под теплую ткань к коже.

Здесь, в морозной тишине леса, под безразличным взглядом звезд, не было ни князей, ни их послов. Не было долга, чести и политики. Было только первобытное, простое желание двух молодых тел, жаждущих тепла друг друга. Он подхватил ее на руки и опустил в мягкий сугроб у корней старого вяза. Снег был холодным, но сквозь тулуп и жар, разгоравшийся в крови, это почти не чувствовалось.

Он накрыл ее своим телом. Его руки скользили под ее тулуп, находя упругое тепло ее бедер. Она отвечала ему нетерпеливыми, требовательными движениями, помогая освободиться от мешающей одежды, постанывая ему в губы. Их дыхание смешивалось, превращаясь в облачка пара в морозном воздухе.

Это была не нежность, а яростная схватка. Стычка, где не было победителей. Он брал ее грубо, стремясь вложить в каждый толчок всю свою злость на надвигающуюся беду, все свое бессилие перед отцовским упрямством. А она принимала его, обвив ногами, царапая спину и кусая его за плечо, словно дикая кошка, выплескивая всю свою неукротимую, простую жизненную силу. В эти мгновения мир сжимался до их сплетенных тел, до скрипа снега под ними, до ритмичного, животного звука их соития. Это было забвение. Короткое, жаркое, необходимое как глоток воздуха утопающему.

Именно в этот момент, когда его мир сузился до ее приоткрытых в беззвучном крике губ, до соленого вкуса ее кожи, он увидел его. Зарево. Далекий, тревожный отсвет на верхушках сосен. Сначала он был слабым, оранжевым, словно взошла вторая, неправильная луна. Но он разгорался. Наливался багрянцем. Рос. Со стороны его дома.

Животный ужас ледяной хваткой сжал его сердце, мгновенно убивая всю страсть. Он замер. – Что?.. – прошептала Заряна, заметив его взгляд. Она обернулась.

И тоже увидела. Над лесом, над крышей его дома, жадно облизывая ночное небо, плясал огонь. Огромный. Неправильный. Злой.

В ушах зазвенело. Он оттолкнул ее и вскочил на ноги, наспех запахивая одежду. Ужас, вина и леденящее предчувствие беды смешались в один черный ком, который, казалось, вот-вот разорвет его изнутри. Он был здесь. Упивался жаром женского тела. А его дом, его отец, его мир – горели.

Глава 4. Погребальный костер

Он бежал, не чувствуя, как морозный воздух обжигает легкие. Ветки хлестали по лицу, оставляя саднящие царапины, ноги вязли в глубоком снегу, но он не замечал ничего. Перед глазами стояло лишь одно – багровое, пульсирующее зарево, пожирающее небо. В голове стучала одна мысль, отбивая бешеный ритм сердца: "Отец".

За спиной испуганно кричала Заряна, звала его, но ее голос тонул в шуме крови, гудевшей в ушах.

Когда он вылетел на опушку, от которой до городища было рукой подать, он понял, что опоздал. Это был не просто пожар. Это была бойня.

Его дом, его крепость, пылала целиком. Огонь с ревом вырывался из окон, пожирал бревенчатые стены, вздымал к черному небу тучи искр, похожие на кровавые слезы. Огромный терем Ратибора превратился в исполинский погребальный костер. Вокруг него метались темные фигуры. Их было много, два или три десятка. Это не были случайные разбойники. Они двигались слаженно, по-военному. И на их плечах в свете пламени тускло поблескивали знакомые кольчуги и островерхие шлемы. Люди Лютобора. Они вернулись.

Нападавшие не просто жгли. Они убивали. Они окружили пылающие строения, отрезая все пути к спасению, и рубили каждого, кто пытался выбежать из огня – будь то дружинник, слуга или баба с ребенком на руках. Воздух наполнился не только треском пламени, но и криками – короткими, предсмертными, полными ужаса и боли.

Всеслав замер за стволом толстой сосны, его тело била дрожь. Не от страха за себя, а от бессильной ярости. Он был один. С одним лишь охотничьим ножом на поясе. Против целого отряда профессиональных убийц. Броситься туда – означало бессмысленно умереть. Но и стоять здесь, прячась, как трус, было невыносимо.

И тут он увидел отца.

Ратибор появился на крыльце главного терема, который еще держался. В одной руке у него был тяжелый двуручный меч, в другой – круглый щит. За его спиной, в дверном проеме, метались в ужасе слуги. Он был один против всех. Как медведь, которого травят сворой собак. – Ну что, псы?! – взревел он, и его голос перекрыл даже рев огня. – Идите сюда, возьмите!

Трое гридней кинулись на него. Первый взмах меча Ратибора был страшен в своей мощи. Он разрубил первого нападавшего от плеча до пояса. Щитом он отбил удар второго, а обратным движением клинка вспорол ему живот. Третий успел ударить, но меч лишь скользнул по щиту, и в следующее мгновение отец ударом ноги отбросил его с крыльца.

Всеслав почувствовал прилив дикой, безумной гордости. Его отец был великим воином. Он бился, как лев. Но он был один.

Стрела, пущенная из темноты, ударила Ратибора в плечо. Он пошатнулся, но устоял. Еще одна вонзилась в ногу. Он опустился на одно колено, но меч все еще сжимал крепко. Он рычал от ярости и боли, не давая никому подойти.

Из толпы нападавших вышел один, видимо, старший. Он не стал приближаться. Он поднял руку, и в нее тут же вложили короткое метательное копье – сулицу. Секунду он целился, а потом с силой метнул ее.

Всеслав видел, как она летела. Словно в замедленном сне. Он хотел крикнуть, предупредить, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Сулица ударила Ратибора в грудь, чуть ниже горла, пробив кольчугу.

Глаза отца удивленно расширились. Он медленно опустил голову, посмотрел на древко, торчащее из груди. Меч выпал из его ослабевшей руки. Он попытался подняться, но смог лишь качнуться вперед. И в этот момент над ним с оглушительным треском рухнула горящая кровля.

Мир для Всеслава исчез. Пропали звуки. Пропали цвета. Осталась лишь звенящая, оглушающая пустота. А в центре этой пустоты догорал его дом, его жизнь, его отец.

Кто-то схватил его за руку и с силой потянул назад, в лес. Это была Заряна. Ее лицо было мокрым от слез и искажено ужасом. – Бежим! Всеслав, бежим, они нас убьют! Он не сопротивлялся. Он механически переставлял ноги, уходя все дальше в спасительную темноту леса. Он не чувствовал ни холода, ни царапин, ни ее руки.

Пустота внутри него начала заполняться. Но не горем. Не страхом. Чем-то другим. Холодным, темным и тяжелым, как замерзшая болотная вода. Жаждой. Это была уже не их война. Теперь это была его. И он будет вести ее до конца.

Глава 5. Вина и пепел

Рассвет крался по заснеженным верхушкам сосен неохотно, серым волком. Воздух был неподвижен и тяжел, пах гарью, топленым человеческим жиром и смертью. Мы всю ночь просидели в чаще, не разводя огня, прижавшись друг к другу скорее от ужаса, чем от холода. Заряна плакала, тихо, беззвучно, а я просто смотрел в пустоту, пока в глазах не начинало рябить. Я не чувствовал ничего. Все эмоции, казалось, сгорели в том погребальном костре вместе с моим отцом.

Когда первые лучи солнца коснулись земли, я поднялся. – Куда ты? – испуганно прошептала Заряна. – Туда, – мой голос был хриплым и чужим, будто им говорил кто-то другой.

Она не стала меня удерживать. Возможно, увидела что-то в моих глазах.

Я шел к городищу медленно, как старик. Нападавшие ушли, оставив после себя лишь дымящиеся руины. Черные, обугленные бревна торчали из сугробов, словно сломанные кости мертвого зверя. Снег вокруг был истоптан и смешан с пеплом, кое-где бурея от замерзшей крови. Здесь лежал наш старый конюх, пронзенный копьем. Там, у колодца, – две служанки. Трупов было немного – большинство так и остались в сгоревших домах, превратившись в уголь и пепел.

Я остановился там, где вчера было крыльцо терема. Под грудой обугленных балок и досок был похоронен мой отец. Я опустился на колени прямо в грязный снег. И тогда пустота наконец отхлынула. На ее место пришло оно. Чувство вины. Осязаемое, удушливое, словно петля на шее.

Отец сражался. А где был я? Я валялся в снегу с девкой. Упивался ее теплом, пока моих людей вырезали, как скот. Пока горел мой дом. Я выжил не потому, что был сильным или хитрым. Я выжил, потому что в решающий час предал свой долг сына и воина. Я выжил, потому что был трусом.

Это простое, беспощадное знание было острее любого клинка. Боль от него была сильнее любого огня.

За моей спиной послышались шаги. Я не обернулся. Я знал, кто это. – Всеслав… – Заряна подошла и робко коснулась моего плеча. – Не надо. Это не твоя вина… Я резко отпрянул от ее прикосновения, как от огня. Она вздрогнула. Вся она – ее запах, тепло ее тела, даже звук ее голоса – была живым, кричащим напоминанием о моем позоре. О моей слабости. Из-за этого тепла, из-за этого забвения, я не был рядом с отцом.

– Уходи, – прохрипел я, не глядя на нее. – Но… – в ее голосе звенели слезы. – Куда ты пойдешь? Что будешь делать? – Уходи! – рявкнул я, поворачиваясь. В моих глазах, должно быть, было что-то страшное, потому что она отшатнулась. – Иди домой. Скажешь, что ничего не видела. Забудь эту ночь. Забудь меня.

Она смотрела на меня еще мгновение, ее губы дрожали. Потом она развернулась и, всхлипывая, побежала прочь, в сторону своей деревни. Я смотрел ей вслед, не чувствуя ни жалости, ни сожаления. Только пустоту и холод. Я оттолкнул ее не из злобы. А из стыда. И из страха, что ее тепло и ее жалость смогут растопить тот черный лед, что сковал мою душу. А мне этот лед был нужен. Он был единственным, что у меня осталось. Он был фундаментом для моей мести.

Я снова повернулся к руинам. Горя больше не было. Вина осталась, но теперь она стала топливом. Она больше не жгла, а закаляла.

Я сын Ратибора. Но имя мое теперь – Пепел. Я ходил по останкам своего дома, среди обгоревших трупов моих людей, и давал клятву. Не богам. Боги в эту ночь молчали. Я давал клятву мертвым.

Я найду их всех. Того, кто метнул копье. Тех, кто рубил моих людей. И того, кто отдал приказ. Лютобор. И его князь Ярополк. Я вырву их род с корнем. Я сожгу их дома, как они сожгли мой. Пусть не останется никого, кто будет помнить их имена.

Я стоял на коленях в пепле, и внутри меня рождался новый человек. Человек, лишенный всего, кроме одной цели. И ради этой цели он был готов стать кем угодно – зверем, призраком, безжалостным убийцей. Он был готов стать хуже тех, на кого охотился.

Глава 6. Голос из чащи

Время потеряло свой бег. Всеслав стоял на коленях, пока мороз не начал пробирать до самых костей, а онемевшие пальцы не перестали сгибаться. Он не чувствовал ни голода, ни жажды. Весь мир сузился до дымящихся руин и клятвы, звучавшей в голове, как погребальный колокол. Он был один среди мертвых.

Но он ошибся.

Из-за уцелевшей стены дальней бани, куда огонь добрался в последнюю очередь, вышла еще одна фигура. Девушка, закутанная в темный поношенный плащ, сжимающая в руках какой-то узелок. Она не была похожа на плачущую Заряну. Двигалась она без спешки, но и без робости, словно хозяйка, обходящая свои владения после бури. Это была Милава. Дочь пасечника, жившего на отшибе, у самого леса. Тихая, незаметная девушка, которую он и помнил-то смутно. Иногда видел ее на торгу, иногда она приносила в дар его матери горшочек верескового меда. Она никогда не лезла в глаза, не хихикала с подружками, завидев его. Лишь смотрела на него своими странными, серьезными глазами цвета осеннего неба.

Сейчас в ее взгляде не было ни страха, ни жалости. Лишь спокойная, глубинная печаль. И еще что-то – решимость.

— Боярич, — сказала она ровно, без единой дрогнувшей ноты. — Они не всех убили. Несколько дружинников и слуг уцелело. Прячутся в лесу. Они говорят, то были люди Олега-князя, из древлянских лесов. Пришли, как волки, и так же ушли.

Олег… Всеслав поднял голову. Ложь. Они хотели свалить все на другого брата. Запутать следы, разжечь войну еще сильнее. — Это были люди Ярополка, — выдавил он. Голос звучал, как скрип несмазанной телеги. — Воеводы Лютобора. Я видел их.

Милава медленно кивнула, будто услышала то, что и так знала. — Значит, первая ложь уже поползла по земле, как змея, — проговорила она. — Скоро здесь появятся другие люди Ярополка. "Расследовать" это злодейство. А может, просто добить тех, кто выжил и мог видеть правду. Тебе нельзя здесь оставаться. Они убьют тебя на месте, как опасного свидетеля.

Она протянула ему свой узелок. — Здесь отцовский плащ. И еда. Возьми. Надо уходить.

Он посмотрел на нее непонимающе. Почему она здесь? Почему помогает ему? Она, дочь простого пчеловода. — Почему? — спросил он. — Твой отец был справедливым боярином, — просто ответила она. — Он чтил старые обычаи. Не пускал на нашу землю чужих попов. Он защищал не только себя, но и нас. Мертвый не может вернуть долг. Живой — может.

Что-то в ее спокойной уверенности, в ее ясном взгляде, заставило его подняться с колен. Он механически развернул узел. Внутри, завернутые в чистую тряпицу, лежали краюха хлеба, кусок соленого сала и деревянная фляга с водой. Он взял тяжелый плащ из волчьей шкуры и накинул на плечи. Его грубое, животное тепло показалось кощунственным на фоне всеобщей смерти, но придало немного сил.

— Куда мне идти? — спросил он, впервые осознав всю безвыходность своего положения. У него больше не было ни дома, ни людей. Он был беглецом в своей собственной земле. — Туда, где человеческий след редок, а голоса духов громче голосов людей, — ответила Милава, поворачиваясь к лесу. — В Мшистые топи. Там живет ведун Доброгнез, мой дед. Он знает то, что скрыто от глаз других. И его жилище не найти тем, кто несет в сердце зло. Я провожу тебя до тайных троп.

Он пошел за ней. Он не знал, почему доверяет ей. Может быть, потому, что в ее голосе звучала не жалость, а сила. Та самая сила, которую он чувствовал в шепоте ветра и молчании старых деревьев. Сила древней, настоящей земли. А может, ему было уже все равно, за кем идти. Главное было – уйти с этого проклятого пепелища, чтобы однажды вернуться. Но вернуться уже не человеком, а оружием мести.

Глава 7. Мшистые топи

Они шли без остановок, пока солнце не начало клониться к закату. Милава двигалась по лесу так, словно родилась в нем. Она не выбирала тропу – она ее чувствовала. Вела Всеслава через непролазные ельники, по замерзшим руслам ручьев, обходя звериные лежки и ветровалы. Ни разу не сбилась, ни разу не остановилась в сомнении. Она была частью этого леса, а он – чужаком, который лишь следовал за ней.

Всеслав молчал. Внутри него по-прежнему царила выжженная тишина, но тело, измученное потрясением и бессонной ночью, начинало сдавать. Он спотыкался, ноги налились свинцом, голова кружилась от голода. Милава, казалось, это почувствовала.

— Здесь, — сказала она, останавливаясь в неглубоком овраге, скрытом от ветра. — Передохнем.

Она достала из своего узелка огниво, и через несколько минут между ними уже плясал маленький, почти бездымный костерок. Всеслав жадно набросился на хлеб и сало, что она дала ему. Простая еда показалась ему вкуснее всех яств с отцовского стола.

— Расскажи, — вдруг попросил он, когда первый голод отступил. Ему нужно было услышать человеческий голос. Ему нужно было убедиться, что он еще жив. — Что рассказать, боярич? — Милава смотрела на огонь, и пламя отражалось в ее серьезных глазах. — Про твоего деда. Про ведуна. — Он не такой, как бродячие волхвы, что выменивают предсказания на еду, — начала она медленно. — Он слушает землю. Лечит травами. Говорит с теми, кто живет за кромкой нашего мира. Люди приходят к нему, когда беда стучится в дом, а княжеский суд и новый бог бессильны. Но мало кто находит дорогу. Говорят, лес сам не пускает тех, в ком нет правды. — А во мне есть правда? — горько усмехнулся Всеслав. Милава повернула к нему голову и посмотрела ему прямо в глаза. — В тебе есть горе. И гнев. Этого пока достаточно, чтобы лес тебя пожалел.

Они пошли дальше, когда на землю легла ночь. Луна проглядывала сквозь голые ветви, бросая на снег причудливые, пугающие тени. Лес менялся. Прямые, гордые сосны уступили место корявым, низкорослым ольхам и чахлым березам. Под ногами захлюпало. Воздух стал сырым и тяжелым, пахло тиной и прелью. Они вошли в Мшистые топи.

Жилище ведуна оказалось не избой, а низкой землянкой, вросшей в склон холма. Крыша ее была покрыта дерном и мхом, так что с первого взгляда ее можно было принять за обычный сугроб. Лишь тонкая струйка дыма, поднимавшаяся из глиняной трубы, выдавала присутствие человека.

На пороге их встретил старик. Он был таким же древним и корявым, как деревья вокруг. Седая, спутанная борода, казалось, была сплетена из болотного мха, а морщинистая кожа напоминала кору старого дуба. Но глаза под густыми бровями были живыми, острыми и пронзительными. Он посмотрел не на Всеслава, а на свою внучку.

— Привела, дитя мое, — его голос скрипел, как несмазанная дверь. — Его путь начался, дедушка, — просто ответила она.

В землянке было тесно, но сухо и тепло. Пахло сушеными травами, дымом и еще чем-то — силой и древностью. Пучки трав и кореньев висели на стенах, в углу тлел очаг. Старик, не говоря ни слова, налил Всеславу в деревянную чашу горячего, горького отвара. Напиток обжег горло, но по телу тут же разлилось живительное тепло, снимая остатки озноба и усталости.

Всеслав сел на грубую лавку. Ведун опустился напротив, прямо на земляной пол, и вперил в него свой испытующий взгляд. — Твое горе кричит громче вьюги, сын Ратибора, — сказал он наконец. — Твоя жажда мести чернее самой темной ночи. Ты хочешь крови. Но криком мести не выковать. Слепой яростью клинка не наточить.

— Я видел их! — выпалил Всеслав, сам не ожидая от себя такой страсти. Лед в его душе начал трескаться. — Это были люди Ярополка! Их воевода Лютобор… — Ты видел личины, которые они надели, — прервал его старик. — Ты видел актеров в чужом спектакле. Собаку, которую спустили с цепи. Но ты не видел руки хозяина, который держит эту цепь. Всеслав смотрел на него, ничего не понимая.

— Ты гонишься за псом, — продолжал Доброгнез, — а нужно искать охотника. Говори. Расскажи мне все, что видел. Каждую мелочь. Иногда правда прячется не в громе битвы, а в шепоте ветра.

И Всеслав начал говорить. Он рассказывал о визите Лютобора, о словах отца. Он описывал нападавших, их оружие, их движения. Он пытался вспомнить лицо того, кто метнул в отца сулицу. Он говорил долго, сбивчиво, выплескивая все, что накопилось за эти страшные сутки.

Ведун слушал его молча, закрыв глаза и мерно покачиваясь. Когда Всеслав замолчал, обессиленный, старик открыл глаза. В них горел странный, холодный огонь. — Ты слеп, сын Ратибора, — тихо сказал он. — Но я помогу тебе прозреть.

Глава 8. Знак скорпиона

Доброгнез взял с полки небольшой глиняный горшочек и высыпал на ладонь щепотку серовато-зеленого порошка. Затем он медленно, с каким-то ритуальным спокойствием, бросил его в очаг. В воздух поднялся густой, дурманящий дым с терпким запахом полыни и еще чего-то, незнакомого и тревожного. Пламя на миг взревело, окрасившись в неестественно-синий цвет, и в его пляшущих языках Всеславу стали мерещиться смутные образы – искаженные лица, блеск стали, оскаленные в крике рты.

— Твой враг хитрее, чем ты думаешь, — проскрипел ведун, неотрывно глядя в огонь. — Он надел личину Ярополка, чтобы все думали на Ярополка. Он зажег огонь усобицы, чтобы под его прикрытием греть свои руки. Ты ищешь воеводу Лютобора. Глупец. Ты ищешь вчерашний снег.

— Но это были его люди! — упрямо повторил Всеслав. — Я знаю их. Я бился с ними на пограничье.

— Лица были их, а говор – чужой, — отрезал старик. — Той ночью, когда твой дом горел, мимо заимки моего послушника, что живет у Западного тракта, прошел отряд. Они спешили. Они говорили между собой не на нашем языке. Их говор был резким, шипящим, он резал ухо. Это были ляхи. Наемники. Они ушли на запад, к границе. А твой Лютобор в это самое время со всей своей дружиной пировал в трех днях пути отсюда. Пировал громко, шумно. Чтобы каждый купец, каждый бродяга слышал и мог потом рассказать, где был воевода в ту ночь, когда убили Ратибора.

Всеслав слушал, и земля уходила у него из-под ног. Ляхи… поляки… Зачем? Какое им дело до ссоры русских князей? Его простая и ясная картина мести, где были лишь он и его враги, рассыпалась, превращаясь в сложную, запутанную паутину.

— Зачем? — прошептал он.

— Твой отец отказал Ярополку, — продолжал ведун, словно читая его мысли. — Но тайно пообещал не пропускать его дружины через свои земли. Это сделало его союзником Олега, хотел он того или нет. Младшие княжичи, Всеволод из Переяславля и Мстислав из далекой Тмутаракани, плетут свои собственные сети, нашептывая то одному брату, то другому, обещая помощь. А за границей, в Кракове, сидит король Болеслав. И ему нет ничего милее, чем смотреть, как Рюриковы щенки грызутся за кость. Ему нужны пограничные земли, которые твой отец держал крепкой рукой. Руку отрубили, Всеслав. Чужим топором, но кричат все, что это дело семейное.

— Так кто… кто заказчик? — голова Всеслава шла кругом от имен и интриг. — Ярополк, который хотел наказать отца? Болеслав, который хотел забрать наши земли? — А зачем выбирать? — усмехнулся Доброгнез, и в полумраке его улыбка выглядела жутко. — Умный игрок делает ставку не на один цвет. Воевода Ярополка, Лютобор, мог "попросить" своего старого приятеля, ляшского короля, оказать ему услугу. Убрать несговорчивого боярина. Ляхи делают грязную работу, а подозрение падает на Олега. Ярополк получает повод для войны. Болеслав получает слабую, дырявую границу. Все в выигрыше. Кроме тебя. Мир князей, мальчик, это клубок ядовитых змей. Потянешь за один хвост – укусят десять других.

Всеслав молчал, пытаясь переварить услышанное. Его личная, священная месть превращалась в грязную политическую игру, где он был лишь разменной пешкой, щепкой в чужом пожаре. От этой мысли к горлу подкатила тошнота.

— Что мне делать? — спросил он наконец, и в голосе его прозвучало отчаяние. Впервые за эти страшные сутки он не просто горел жаждой мести, а искал путь.

Ведун снова бросил щепотку травы в огонь. — Боги не дают ответов, — проговорил он, — они лишь указывают тропу. Твой гнев — это яд. Сейчас он кипит и сжигает тебя изнутри. Но если этот яд охладить, он станет смертельным оружием. Обрати свою ярость в холодный лед разума. Тебе нужна не просто кровь. Тебе нужна правда. Доказательства. Чтобы твое слово стало весомее княжеского золота.

Он замолчал, а потом медленно поднял на Всеслава свои пронзительные, светящиеся в полумраке глаза. — Мой послушник – парень зоркий. Он разглядел одного из тех ночных всадников. Предводителя. Высокий, светловолосый, с рассеченной губой. И на его плаще, у плеча, была фибула. Застежка. Серебряная, в виде скорпиона. Такую носят только лучшие воины, личная гвардия ляшского воеводы Радзимировича, что стоит с войском у самой границы. Его люди известны своей жестокостью.

Старик подался вперед, и его шепот стал напряженным и весомым. — Иди на запад, сын Ратибора. Иди на пограничье. Ищи этого скорпиона. Он — ниточка, потянув за которую, ты распутаешь весь клубок. Принеси мне эту фибулу или голову того, кто ее носит, – и тогда у тебя будет доказательство, которое ты сможешь бросить в лицо и князьям, и боярам. И тогда они тебе поверят. Милава проводит тебя тайными тропами до земель боярина Сбыслава. А дальше – твой путь. И помни, – он поднял костлявый палец, – мертвые взывают не о слезах. Они взывают о справедливости. А справедливость порой требует большей хитрости, чем самый острый меч.

Глава 9. Прощание у ручья

Ночь, проведенная в землянке ведуна, не принесла Всеславу спокойного сна. Он дремал урывками, проваливаясь в тяжелое, липкое забытье, из которого его то и дело выдергивали кошмары. Ему снился отец, стоящий на горящем крыльце, пронзенный сулицей, и его молчаливый, укоризненный взгляд преследовал его даже наяву.

Когда он проснулся, Доброгнез и Милава уже были на ногах. Старик молча протянул ему котомку, более тяжелую, чем та, с которой он пришел. — Здесь вяленое мясо, лепешки и кремень с огнивом. И это, — ведун вложил в его руку тяжелый, хорошо сбалансированный нож в потертых кожаных ножнах. — Твой охотничий ножик хорош для того, чтобы резать дичь. Этим – можно забирать жизни. Он старый, но верный.

Всеслав принял дары, не в силах вымолвить и слова благодарности. — Когда ты вернешься, сын Ратибора, приходи сюда, — сказал Доброгнез на прощание. — Возможно, к тому времени я узнаю больше. Духи любят шептаться, когда в лесу пахнет кровью.

Милава ждала его на улице. Холодный утренний воздух бодрил. Они снова двинулись в путь, на этот раз на запад, к землям, которые раньше были для Всеслава просто соседними, а теперь превращались во враждебную, чужую территорию.

Они шли почти целый день, снова в молчании. Но это молчание больше не было гнетущим. Рядом с этой странной лесной девушкой Всеслав чувствовал себя… защищенным, как бы дико это ни звучало. Словно сам лес оберегал их, скрывая от чужих глаз. Она не задавала вопросов, не пыталась утешить. Она просто шла рядом, и ее присутствие было единственной незыблемой точкой в его рухнувшем мире.

К вечеру, когда тени стали длинными и синими, они вышли к замерзшему ручью, звеневшему под тонкой коркой льда. Дальше, за грядой холмов, виднелся редкий дымок. — Дальше я не пойду, — остановилась Милава. — Там начинаются дозоры боярина Сбыслава. Через полдня ходу будет его городище. Тебе туда. Она посмотрела на него, и ее лицо было как никогда серьезным. — Сними это, — она указала на его добротный, хоть и простой кафтан из хорошей шерсти. — И перстень с руки. Всеслав непонимающе нахмурился. На пальце он носил простое серебряное кольцо, которое подарил ему отец в день совершеннолетия. — В тебе видна порода, боярич, — пояснила она терпеливо, словно малому дитяти. — По одежде, по осанке, по тому, как ты держишь голову. Тебя сразу вычислят. Твое имя теперь – пепел. Ты теперь – Рогволд. Или Любим. Простое имя. Безродный охотник из разоренного половцами села, ищущий любую работу. Чтобы не умереть с голоду. Выучи эту историю. Повтори ее, пока сам в нее не поверишь. Говори меньше, слушай больше.

Она протянула ему поношенный, залатанный полушубок из грубой овчины, который достала из своей котомки. От него пахло дымом и травами. Он нехотя снял свой кафтан, спрятал перстень в потайной карман и натянул эту одежду бродяги. Она была чужой, колючей, унизительной. — Ты идешь в змеиное гнездо, Всеслав, — продолжала она. — Сбыслав – старый лис, но уже беззубый. Он больше тешится медом и былыми победами. А вот его дочь, Рогнеда… Она правит всем за его спиной. Будь осторожен с ней. Она хитра, как лесная куница, и жадна, как росомаха. Говорят, ее глаза видят не то, что ей показывают, а то, что от нее хотят скрыть. Всеслав слушал и запоминал. Рогнеда. Он видел ее пару раз на летних ярмарках. Высокая, гордая, с тяжелой русой косой. Она всегда держалась особняком от других девиц, предпочитая общество дружинников и охотников.

— Я запомню, — кивнул он. Милава посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом. — Ты пошел по очень темной тропе. Она может изменить тебя так, что ты сам себя не узнаешь. Не дай ненависти сжечь в тебе все, что оставил тебе отец – не только имя, но и честь.

Она сделала шаг назад, и ее фигура начала растворяться в сгущающихся сумерках. — Боги с тобой, Всеслав, сын Ратибора. Не посрами свой род.

С этими словами она окончательно растаяла среди деревьев так же бесшумно, как и появилась. Он остался один. На краю чужой земли. С чужим именем. С единственной целью, которая горела в его душе холодным, неугасимым пламенем. Он повернулся и пошел на запад, навстречу дымку, навстречу своей новой, страшной судьбе.

Глава 10. Собачья служба

Чем ближе Всеслав подходил к городищу Сбыслава, тем сильнее сжималось сердце. Это была не просто крепость. Это была граница. Невидимая черта, за которой кончалась его прошлая жизнь и начинался путь безродного мстителя.

Частокол был внушительным – заостренные дубовые бревна, в три обхвата толщиной, плотно пригнанные друг к другу. Над воротами, сколоченными из толстых досок и окованными железом, темнела сторожевая башня. Дымы из труб над крышами домов говорили о тепле и сытости – о том, чего он лишился.

На воротах его встретила угрюмая стража. Двое дюжих дружинников, закутанных в бараньи тулупы, скрестили перед ним копья. — Куда путь держишь, бродяга? — лениво пробасил один из них, смерив его презрительным взглядом с ног до головы.

Всеслав склонил голову, стараясь выглядеть как можно более жалким, и прохрипел историю, которую всю дорогу твердил про себя: — Рогволд я… из-под Черного Бора. Половцы набежали… деревню сожгли, всех порубили. Я в лесу был, зверя путал… так и спасся. Ищу, где к делу приткнуться. Любую работу возьму, за миску похлебки и крышу над головой.

Его легенда была достаточно жалкой и, увы, достаточно правдивой для этих земель, чтобы в нее поверить. Воины переглянулись. — Еще один горемыка, — сплюнул второй. — Ладно. Оружие есть? Всеслав показал нож, подаренный Доброгнезом. Дружинник отобрал его, повертел в руках. — Добрый клинок для бродяги, — с подозрением хмыкнул он, но вернул оружие. — Пошли. Войт решит, что с тобой делать.

Его грубо обыскали, но кольцо, спрятанное за подкладкой, не нашли. Толкнув в спину, его повели через двор. Городище жило своей обычной жизнью. Кузнец бил молотом по наковальне, женщины таскали воду от колодца, пахло свежеиспеченным хлебом. Для Всеслава все это было как мираж из прошлой жизни, болезненный и недостижимый.

Войт, управляющий городища, оказался седым, кряжистым мужиком с перебитым носом и цепким, тяжелым взглядом. Он сидел в небольшой, пропахшей потом и дешевым табаком караулке у ворот. — Руки покажи. Всеслав протянул ладони. Мозоли, которые еще не сошли после многолетних упражнений с мечом и луком, могли сойти и за следы тяжелой крестьянской или охотничьей работы. Войт кивнул. — На дружинника не похож. Кость широкая, но закорки худые. Голодаешь, видать. Ладно, – решил он. – Псарня у нас не чищена который день, старый Михей хворает. Пойдешь ему в помощь. Если Михей скажет, что ты не ленив и не вороват, может, и другую работу дадим. Место твое – в общей казарме, у задней стены, со всяким пришлым сбродом. Давай, ступай.

"Собачья служба для собачьей жизни", – с горечью подумал Всеслав, направляясь туда, куда указал войт.

Общая казарма оказалась длинным, темным и вонючим бараком. Густой воздух был пропитан запахом немытых тел, прелой соломы и дешевой браги. Вдоль стен тянулись широкие нары, на которых спали, играли в кости или просто мрачно пялились в потолок такие же, как он – безродные наемники, охотники, беглые холопы и просто бродяги, прибившиеся к боярской заставе в поисках крова и хлеба. Это было дно. Социальная выгребная яма, куда стекалось все, что не нашло себе места в обычной жизни. И он был теперь одним из них.

Его появление никто не заметил. Он молча прошел в самый дальний, темный угол и бросил свою котомку на охапку грязной соломы, которая должна была служить ему постелью. Здесь никто не спрашивал, кто ты и откуда. У каждого была своя история, и чаще всего – лживая.

Он заставил себя подавить рвущуюся наружу брезгливость и гордыню. Теперь это его мир. Его нора. И отсюда он начнет свою охоту. Он лег на солому, накрылся плащом и закрыл глаза, притворяясь спящим. На самом деле он слушал.

Казарма гудела, как растревоженный улей. Пьяная болтовня, ругань, хвастливые рассказы о прошлых драках и бабах. Именно здесь, в этом грязном шуме, можно было услышать то, о чем боялись говорить в гриднице. И Всеслав услышал. За соседним столом, где трое наемников-ветеранов глушили брагу, разговор зашел о недавних событиях. — Слыхали, Ратибора, соседа нашего, вырезали? – пробасил один. — Слыхали, как не слыхать, — отозвался другой. – Говорят, Олег-князь постарался. Лютует, черт. — Олег, как же, — усмехнулся третий, самый старый и щербатый. – Враки все это. Любому дураку понятно, кому это на руку. Наша-то хозяйка, Рогнеда, давно на Ратиборовы леса глаз положила. Я сам видел, как наши межевые столбы за старую границу переносили, еще неделю назад. Тихой сапой… А тут такой подарок. Сбыслав-боярин сразу к Ярополку гонцов послал. Клянется в верности, кричит, что отомстит за соседа… Услужливый какой, а?

Всеслав замер, превратившись в слух. — Тихо ты, Микула, язык твой длинный до плахи доведет, — шикнул на него первый. — А что я такого сказал? – не унимался щербатый Микула. – Старый-то Сбыслав ничего и не знает, поди. Он только мед глушить горазд. А вот дочка его… у нее хватка железная. С самим дьяволом сделку заключит, если ей то выгодно будет. Небось, уже прикидывает, как осиротевшие земли к рукам прибрать.

Он лежал на соломе, и ледяной холод ненависти смешивался с уколом чего-то похожего на страх. Он пришел искать ляшских наемников. А нашел гнездо местных стервятников, которые уже кружили над трупом его рода, готовясь урвать свой кусок. Его путь оказался куда сложнее, чем он думал.

Глава 11. Полоцк. Князь лесных демонов

Далеко на северо-западе, там, где Русь увязала в топких болотах и непролазных лесных чащах, соприкасаясь с землями диких, не знающих ни креста, ни закона племен, сидел на своем столе князь Глеб Полоцкий. Он был из рода Рюриковичей, но кровь его, казалось, была гуще и темнее, чем у братьев. Амбиции в нем кипели, как смола в котле, а жестокость была такой же естественной, как дыхание.

Глеб презирал осторожность. Он видел, как его братья и дядья плетут интриги, заключают союзы, женятся на византийских царевнах и перешептываются с боярами. Он считал это слабостью. Настоящая власть, по его мнению, рождалась не из договоров, а из страха, который идет впереди войска.

Но собственная дружина и полоцкие бояре казались ему слишком медлительными, слишком "русскими" в своей степенности. Они вечно говорили о чести, об обычаях, о том, что пленных нельзя резать, а захваченные села нельзя жечь дотла. Это бесило его. Ему нужен был инструмент, лишенный сомнений. Ему нужна была стая волков, а не свора дворовых псов.

И он нашел их. За рекой, в глухих лесах, жили те, кого русичи звали просто "нерусью" — ятвяги и литва. Это были лесные племена, дикие, свирепые и голодные. Язычники, чьи боги требовали кровавых жертв, а единственным законом была сила.

Союз с ними Глеб заключал не в светлой гриднице своего терема, а там, где они чувствовали себя хозяевами – в темной еловой чаще, у древнего капища, сложенного из замшелых валунов. Воздух здесь был тяжелым, пах прелью, кровью и дымом священных костров.

Вожди ятвягов – коренастые, широколицые мужи с длинными, спутанными волосами и татуировками на руках – смотрели на русского князя без всякого почтения. Они смотрели на него, как на покупателя на торгу. Рядом стояли предводители литвы, более высокие и молчаливые, с глазами цвета замерзшего озера.

— Мы дадим тебе три сотни топоров, княже, — сказал главный ятвяжский вождь, чье имя звучало, как рык зверя, — Жмодь. — Наши воины не знают страха. Куда ты их поведешь? Где добыча?

— Добыча богата, — ответил Глеб, стараясь говорить на их простом, грубом наречии. — Мы пойдем на юг. На Туров. Там сидят мои двоюродные братья, слабые и сонные. Их села полны скота, а амбары – зерна. Их женщины белы, а серебро в церквях не считано.

На лицах вождей отразилась жадность. Это был понятный им язык.

Ритуал скрепления союза был мрачным и первобытным. Жрец, старый, как сам лес, с лицом, похожим на высохший гриб, приволок молодого козла и одним движением ножа вскрыл ему горло. Горячая кровь хлынула в подставленную деревянную чашу. — Клянитесь! — прохрипел жрец.

Глеб первым опустил в чашу кончик своего меча. Кровь налипла на сталь. Затем свои топоры и копья в чашу окунули вожди. — Клянемся, — пророкотали они. — Пока в твоих мешках есть серебро, а в селах твоих врагов – добыча, наши топоры – твои топоры. — А мои враги – ваши враги, — закончил Глеб.

Он видел в них лишь инструмент. Грубую, необузданную силу, которую он направит на своих врагов. Он не понимал или не хотел понимать, что они видят в нем. А они видели лишь проводника. Того, кто знает тропы к богатым селам. Того, кто откроет им ворота в сытый, но слабый мир. Их общая ненависть к соседям скрепила этот союз. Хрупкий, как тонкий лед, и опасный, как загнанный в угол зверь.

Когда Глеб со своей дружиной возвращался в Полоцк, его старый воевода, Рагнар, ехавший рядом, покачал головой. — Ты привел в дом лесных демонов, княже, — проворчал он. — Они сожрут твоих врагов. А когда враги кончатся, они сожрут и тебя. — Молчи, старик, — рассмеялся Глеб. — Демонов нужно просто хорошо кормить. А еды на Руси хватит на всех.

Он был уверен, что держит стаю волков на цепи. Он не замечал, что цепь эта была сделана из золота и крови, и она могла порваться в любой момент.

Глава 12. Полоцк. Набег

Первый удар объединенное войско Глеба нанесло через неделю, на рассвете. Они не шли, подобно русским дружинам, широким трактом, объявляя о своем приходе. Они просочились через болота и чащи, ведомые своими новыми союзниками, и обрушились на пограничную заставу Туровского княжества с той стороны, откуда не ждали.

Застава была небольшой – два десятка гридней, сонный гарнизон, уверенный в своей безопасности. Их разбудил не боевой рог, а предсмертный крик часового и дикий, многоголосый вой, от которого, казалось, стынет кровь в жилах.

Ятвяги и литва не атаковали строем. Они неслись на частокол бесформенной, вопящей толпой, и в их натиске было что-то звериное, первобытное. Они лезли на стены, как одержимые, цепляясь за бревна, подсаживая друг друга, не обращая внимания на потери. Гарнизон заставы отбивался отчаянно. Они привыкли сражаться с такими же, как они, дружинниками. Они знали, что такое бой "щит к щиту". Но они не были готовы к этому безумию. Лесные воины лезли из-под земли, из каждого куста. Если одного сбрасывали со стены, на его место тут же карабкались трое других.

Короткий, жестокий бой закончился быстро. Частокол был взят. Тех немногих защитников, что уцелели, растерзали на месте. Никто не просил пощады. Никто не предлагал выкуп. Это была не война. Это была бойня.

Князь Глеб со своей дружиной подошел, когда все было уже кончено. Он наблюдал за боем с холма, и зрелище наполняло его гордостью. Вот она – настоящая, несокрушимая сила! Ярость, не скованная правилами и честью. — Учитесь, русичи, — бросил он своим воеводам. — Вот как нужно воевать.

Но когда они вошли в погост – большое, зажиточное село, что ютилось под защитой заставы, – даже самые закаленные гридни Глеба помрачнели. Зрелище было чудовищным.

То, что творили ятвяги, было не грабежом. Это было истребление. Они врывались в дома, убивая всех подряд – стариков, женщин, детей. Из горящих изб доносились душераздирающие крики. Они не искали серебро или меха. Они убивали ради самого убийства. Тащили скот, протыкая коров копьями, чтобы посмотреть, как те ревут. Тащили перепуганных девок не в свои шатры, а прямо на площадь, и там, на глазах у всех, насиловали и убивали, сопровождая это диким, гортанным хохотом.

— Княже… — подошел к Глебу его старый воевода Рагнар. Лицо его, обычно суровое, было бледным. — Это… это не по-людски. Они не воины. Они звери. Их нужно остановить.

Глеб посмотрел на воеводу с презрением. — Они делают грязную работу, Рагнар. Страх – наше лучшее оружие. Пусть весть о том, что случилось здесь, летит впереди нас. Пусть мои двоюродные братья в Турове трясутся в своих теремах. — Они добились своего, княже. Они не трясутся. Они собирают рать, — возразил Рагнар. — Мои разведчики донесли. Изяслав и Вячеслав объединили дружины. Они идут сюда. — Пусть идут! — рассмеялся Глеб. — Пусть приведут всех своих людей и лягут здесь костьми! У меня есть мои лесные демоны!

Он был опьянен. Опьянен легкой победой, кровью и чувством вседозволенности. Он стоял посреди дымящихся руин, слушал крики умирающих и упивался своим могуществом.

А его русские дружинники молча смотрели на бесчинства своих новых союзников. Они видели, как один из ятвягов, хохоча, подбросил в воздух младенца и поймал его на острие копья. В глазах воинов Глеба, привыкших к жестокости войны, но не к такому безумию, отражались ужас и отвращение. И они смотрели не только на дикарей. Они смотрели на своего князя, который все это позволил. И трещина, едва наметившаяся в Полоцке, здесь, на кровавом пепелище туровского погоста, превратилась в глубокую пропасть. Пропасть между князем и его народом.

Глава 13. Полоцк. Трещина в союзе

Вечером того же дня, когда дым над руинами погоста еще не развеялся, состоялся дележ добычи. Это действо было почти таким же уродливым, как и сам набег. Воины стащили все, что не сгорело, в одну огромную кучу: мешки с зерном, домашнюю утварь, оружие павших защитников, снятые с убитых женщин простенькие украшения.

Князь Глеб, стоя рядом с этой жалкой горой барахла, чувствовал себя триумфатором. Но его торжество было недолгим. К нему подошли вожди ятвягов и литвы во главе с Жмодем. Лица их были угрюмы, а глаза горели алчным огнем.

— Хорошая добыча, княже, — прорычал Жмодь, пиная ногой мешок с мукой. — Наши воины пролили кровь. Они первыми лезли на стены. Две трети всего этого – наши. И серебро, что ты обещал.

Глеб нахмурился. По неписаному закону войны, треть добычи отходила князю, а остальное делилось поровну между всеми воинами. Требование ятвягов было дерзким и оскорбительным. Оно ставило его русских дружинников, которые тоже участвовали в бою и прикрывали фланги, в положение младших партнеров.

— Нет, — отрезал он. Голос его был холодным. Он решил, что сейчас самое время показать, кто здесь хозяин. — По обычаю, треть – моя. Остальное поделим по числу воинов. Каждому – поровну. — Нет, княже, — оскалился Жмодь. — Ваш обычай – для вас. У нас свой. Кто больше рисковал, тот больше и берет. Мои люди умирали на частоколе, пока твои стояли сзади. — Мои люди обеспечили тебе победу! — взорвался Глеб. — Без меня вы бы до сих пор сидели в своих болотах и жрали коренья!

Напряжение росло. Дружинники Глеба, услышав спор, начали сжиматься вокруг своего князя, кладя руки на мечи. Ятвяги и литва тоже сбивались в угрюмые толпы, их руки легли на рукояти топоров. Воздух загустел. Кровавая драка между "союзниками" могла вспыхнуть в любой момент.

Старый воевода Рагнар встал между ними. — Хватит! — рявкнул он. — Мы стоим на костях убитых нами людей, а вы готовы резать друг друга из-за горсти зерна? Позор!

Он отвел Глеба в сторону. — Княже, уступи, — прошептал он. — Они взбешены кровью. Они непредсказуемы. Отдай им то, что они просят. Нам еще с туровцами биться, нам нужны их топоры. — Уступить?! — прошипел Глеб. — Этим дикарям?! Показать им свою слабость?! Никогда!

Но, взглянув на сотни угрюмых, готовых к бою лесных воинов, он понял, что Рагнар прав. Он зашел слишком далеко. Он попал в зависимость от силы, которую не мог контролировать.

— Хорошо, — процедил он, возвращаясь к вождям. Лицо его было искажено от унижения. — Ваша взяла. Вы получите половину. Не две трети, а половину. И серебро, как договорились. Но это в последний раз. В следующей битве делить будем по моим правилам.

Жмодь посмотрел на него долгим, наглым взглядом, а потом криво усмехнулся. Он не стал спорить. Он получил то, чего хотел. Он показал русскому князю, кто здесь на самом деле обладает силой. Дележ прошел в гнетущей тишине.

Позже, когда они возвращались в свой лагерь, Рагнар снова подошел к князю. — Ты видел их глаза, княже? — Видел. Они жадные и глупые, как все дикари. — Нет, — покачал головой старый воевода. — Они не глупые. Они увидели твою слабость. И они больше тебя не уважают. Они служат тебе, пока ты платишь. И пока им это выгодно. Но как только ты перестанешь платить, или как только найдется тот, кто заплатит больше… — он не договорил, но смысл был ясен.

— Я разберусь с ними, — отмахнулся Глеб, ослепленный гордыней и не желавший признавать свою ошибку. — Когда туровцы будут разбиты, я разберусь и с этими псами. Он не понимал. Семена предательства, посеянные им самим, уже дали первые всходы. Он заключил союз с демонами, а теперь удивлялся, что они требуют плату кровью и золотом. И самая страшная плата была еще впереди.

Мшистые топи

Они шли без остановок, пока солнце не начало клониться к закату. Милава двигалась по лесу так, словно родилась в нем. Она не выбирала тропу – она ее чувствовала. Вела Всеслава через непролазные ельники, по замерзшим руслам ручьев, обходя звериные лежки и ветровалы. Ни разу не сбилась, ни разу не остановилась в сомнении. Она была частью этого леса, а он – чужаком, который лишь следовал за ней.

Всеслав молчал. Внутри него по-прежнему царила выжженная тишина, но тело, измученное потрясением и бессонной ночью, начинало сдавать. Он спотыкался, ноги налились свинцом, голова кружилась от голода. Милава, казалось, это почувствовала.

— Здесь, — сказала она, останавливаясь в неглубоком овраге, скрытом от ветра. — Передохнем.

Она достала из своего узелка огниво, и через несколько минут между ними уже плясал маленький, почти бездымный костерок. Всеслав жадно набросился на хлеб и сало, что она дала ему. Простая еда показалась ему вкуснее всех яств с отцовского стола.

— Расскажи, — вдруг попросил он, когда первый голод отступил. Ему нужно было услышать человеческий голос. Ему нужно было убедиться, что он еще жив. — Что рассказать, боярич? — Милава смотрела на огонь, и пламя отражалось в ее серьезных глазах. — Про твоего деда. Про ведуна. — Он не такой, как бродячие волхвы, что выменивают предсказания на еду, — начала она медленно. — Он слушает землю. Лечит травами. Говорит с теми, кто живет за кромкой нашего мира. Люди приходят к нему, когда беда стучится в дом, а княжеский суд и новый бог бессильны. Но мало кто находит дорогу. Говорят, лес сам не пускает тех, в ком нет правды. — А во мне есть правда? — горько усмехнулся Всеслав. Милава повернула к нему голову и посмотрела ему прямо в глаза. — В тебе есть горе. И гнев. Этого пока достаточно, чтобы лес тебя пожалел.

Они пошли дальше, когда на землю легла ночь. Луна проглядывала сквозь голые ветви, бросая на снег причудливые, пугающие тени. Лес менялся. Прямые, гордые сосны уступили место корявым, низкорослым ольхам и чахлым березам. Под ногами захлюпало. Воздух стал сырым и тяжелым, пахло тиной и прелью. Они вошли в Мшистые топи.

Жилище ведуна оказалось не избой, а низкой землянкой, вросшей в склон холма. Крыша ее была покрыта дерном и мхом, так что с первого взгляда ее можно было принять за обычный сугроб. Лишь тонкая струйка дыма, поднимавшаяся из глиняной трубы, выдавала присутствие человека.

На пороге их встретил старик. Он был таким же древним и корявым, как деревья вокруг. Седая, спутанная борода, казалось, была сплетена из болотного мха, а морщинистая кожа напоминала кору старого дуба. Но глаза под густыми бровями были живыми, острыми и пронзительными. Он посмотрел не на Всеслава, а на свою внучку.

— Привела, дитя мое, — его голос скрипел, как несмазанная дверь. — Его путь начался, дедушка, — просто ответила она.

В землянке было тесно, но сухо и тепло. Пахло сушеными травами, дымом и еще чем-то — силой и древностью. Пучки трав и кореньев висели на стенах, в углу тлел очаг. Старик, не говоря ни слова, налил Всеславу в деревянную чашу горячего, горького отвара. Напиток обжег горло, но по телу тут же разлилось живительное тепло, снимая остатки озноба и усталости.

Всеслав сел на грубую лавку. Ведун опустился напротив, прямо на земляной пол, и вперил в него свой испытующий взгляд. — Твое горе кричит громче вьюги, сын Ратибора, — сказал он наконец. — Твоя жажда мести чернее самой темной ночи. Ты хочешь крови. Но криком мести не выковать. Слепой яростью клинка не наточить.

— Я видел их! — выпалил Всеслав, сам не ожидая от себя такой страсти. Лед в его душе начал трескаться. — Это были люди Ярополка! Их воевода Лютобор… — Ты видел личины, которые они надели, — прервал его старик. — Ты видел актеров в чужом спектакле. Собаку, которую спустили с цепи. Но ты не видел руки хозяина, который держит эту цепь. Всеслав смотрел на него, ничего не понимая.

— Ты гонишься за псом, — продолжал Доброгнез, — а нужно искать охотника. Говори. Расскажи мне все, что видел. Каждую мелочь. Иногда правда прячется не в громе битвы, а в шепоте ветра.

И Всеслав начал говорить. Он рассказывал о визите Лютобора, о словах отца. Он описывал нападавших, их оружие, их движения. Он пытался вспомнить лицо того, кто метнул в отца сулицу. Он говорил долго, сбивчиво, выплескивая все, что накопилось за эти страшные сутки.

Ведун слушал его молча, закрыв глаза и мерно покачиваясь. Когда Всеслав замолчал, обессиленный, старик открыл глаза. В них горел странный, холодный огонь. — Ты слеп, сын Ратибора, — тихо сказал он. — Но я помогу тебе прозреть.

Знак скорпиона

Доброгнез взял с полки небольшой глиняный горшочек и высыпал на ладонь щепотку серовато-зеленого порошка. Затем он медленно, с каким-то ритуальным спокойствием, бросил его в очаг. В воздух поднялся густой, дурманящий дым с терпким запахом полыни и еще чего-то, незнакомого и тревожного. Пламя на миг взревело, окрасившись в неестественно-синий цвет, и в его пляшущих языках Всеславу стали мерещиться смутные образы – искаженные лица, блеск стали, оскаленные в крике рты.

— Твой враг хитрее, чем ты думаешь, — проскрипел ведун, неотрывно глядя в огонь. — Он надел личину Ярополка, чтобы все думали на Ярополка. Он зажег огонь усобицы, чтобы под его прикрытием греть свои руки. Ты ищешь воеводу Лютобора. Глупец. Ты ищешь вчерашний снег.

— Но это были его люди! — упрямо повторил Всеслав. — Я знаю их. Я бился с ними на пограничье.

— Лица были их, а говор – чужой, — отрезал старик. — Той ночью, когда твой дом горел, мимо заимки моего послушника, что живет у Западного тракта, прошел отряд. Они спешили. Они говорили между собой не на нашем языке. Их говор был резким, шипящим, он резал ухо. Это были ляхи. Наемники. Они ушли на запад, к границе. А твой Лютобор в это самое время со всей своей дружиной пировал в трех днях пути отсюда. Пировал громко, шумно. Чтобы каждый купец, каждый бродяга слышал и мог потом рассказать, где был воевода в ту ночь, когда убили Ратибора.

Всеслав слушал, и земля уходила у него из-под ног. Ляхи… поляки… Зачем? Какое им дело до ссоры русских князей? Его простая и ясная картина мести, где были лишь он и его враги, рассыпалась, превращаясь в сложную, запутанную паутину.

— Зачем? — прошептал он.

— Твой отец отказал Ярополку, — продолжал ведун, словно читая его мысли. — Но тайно пообещал не пропускать его дружины через свои земли. Это сделало его союзником Олега, хотел он того или нет. Младшие княжичи, Всеволод из Переяславля и Мстислав из далекой Тмутаракани, плетут свои собственные сети, нашептывая то одному брату, то другому, обещая помощь. А за границей, в Кракове, сидит король Болеслав. И ему нет ничего милее, чем смотреть, как Рюриковы щенки грызутся за кость. Ему нужны пограничные земли, которые твой отец держал крепкой рукой. Руку отрубили, Всеслав. Чужим топором, но кричат все, что это дело семейное.

— Так кто… кто заказчик? — голова Всеслава шла кругом от имен и интриг. — Ярополк, который хотел наказать отца? Болеслав, который хотел забрать наши земли? — А зачем выбирать? — усмехнулся Доброгнез, и в полумраке его улыбка выглядела жутко. — Умный игрок делает ставку не на один цвет. Воевода Ярополка, Лютобор, мог "попросить" своего старого приятеля, ляшского короля, оказать ему услугу. Убрать несговорчивого боярина. Ляхи делают грязную работу, а подозрение падает на Олега. Ярополк получает повод для войны. Болеслав получает слабую, дырявую границу. Все в выигрыше. Кроме тебя. Мир князей, мальчик, это клубок ядовитых змей. Потянешь за один хвост – укусят десять других.

Всеслав молчал, пытаясь переварить услышанное. Его личная, священная месть превращалась в грязную политическую игру, где он был лишь разменной пешкой, щепкой в чужом пожаре. От этой мысли к горлу подкатила тошнота.

— Что мне делать? — спросил он наконец, и в голосе его прозвучало отчаяние. Впервые за эти страшные сутки он не просто горел жаждой мести, а искал путь.

Ведун снова бросил щепотку травы в огонь. — Боги не дают ответов, — проговорил он, — они лишь указывают тропу. Твой гнев — это яд. Сейчас он кипит и сжигает тебя изнутри. Но если этот яд охладить, он станет смертельным оружием. Обрати свою ярость в холодный лед разума. Тебе нужна не просто кровь. Тебе нужна правда. Доказательства. Чтобы твое слово стало весомее княжеского золота.

Он замолчал, а потом медленно поднял на Всеслава свои пронзительные, светящиеся в полумраке глаза. — Мой послушник – парень зоркий. Он разглядел одного из тех ночных всадников. Предводителя. Высокий, светловолосый, с рассеченной губой. И на его плаще, у плеча, была фибула. Застежка. Серебряная, в виде скорпиона. Такую носят только лучшие воины, личная гвардия ляшского воеводы Радзимировича, что стоит с войском у самой границы. Его люди известны своей жестокостью.

Старик подался вперед, и его шепот стал напряженным и весомым. — Иди на запад, сын Ратибора. Иди на пограничье. Ищи этого скорпиона. Он — ниточка, потянув за которую, ты распутаешь весь клубок. Принеси мне эту фибулу или голову того, кто ее носит, – и тогда у тебя будет доказательство, которое ты сможешь бросить в лицо и князьям, и боярам. И тогда они тебе поверят. Милава проводит тебя тайными тропами до земель боярина Сбыслава. А дальше – твой путь. И помни, – он поднял костлявый палец, – мертвые взывают не о слезах. Они взывают о справедливости. А справедливость порой требует большей хитрости, чем самый острый меч.

Прощание у ручья

Ночь, проведенная в землянке ведуна, не принесла Всеславу спокойного сна. Он дремал урывками, проваливаясь в тяжелое, липкое забытье, из которого его то и дело выдергивали кошмары. Ему снился отец, стоящий на горящем крыльце, пронзенный сулицей, и его молчаливый, укоризненный взгляд преследовал его даже наяву.

Когда он проснулся, Доброгнез и Милава уже были на ногах. Старик молча протянул ему котомку, более тяжелую, чем та, с которой он пришел. — Здесь вяленое мясо, лепешки и кремень с огнивом. И это, — ведун вложил в его руку тяжелый, хорошо сбалансированный нож в потертых кожаных ножнах. — Твой охотничий ножик хорош для того, чтобы резать дичь. Этим – можно забирать жизни. Он старый, но верный.

Всеслав принял дары, не в силах вымолвить и слова благодарности. — Когда ты вернешься, сын Ратибора, приходи сюда, — сказал Доброгнез на прощание. — Возможно, к тому времени я узнаю больше. Духи любят шептаться, когда в лесу пахнет кровью.

Милава ждала его на улице. Холодный утренний воздух бодрил. Они снова двинулись в путь, на этот раз на запад, к землям, которые раньше были для Всеслава просто соседними, а теперь превращались во враждебную, чужую территорию.

Они шли почти целый день, снова в молчании. Но это молчание больше не было гнетущим. Рядом с этой странной лесной девушкой Всеслав чувствовал себя… защищенным, как бы дико это ни звучало. Словно сам лес оберегал их, скрывая от чужих глаз. Она не задавала вопросов, не пыталась утешить. Она просто шла рядом, и ее присутствие было единственной незыблемой точкой в его рухнувшем мире.

К вечеру, когда тени стали длинными и синими, они вышли к замерзшему ручью, звеневшему под тонкой коркой льда. Дальше, за грядой холмов, виднелся редкий дымок. — Дальше я не пойду, — остановилась Милава. — Там начинаются дозоры боярина Сбыслава. Через полдня ходу будет его городище. Тебе туда. Она посмотрела на него, и ее лицо было как никогда серьезным. — Сними это, — она указала на его добротный, хоть и простой кафтан из хорошей шерсти. — И перстень с руки. Всеслав непонимающе нахмурился. На пальце он носил простое серебряное кольцо, которое подарил ему отец в день совершеннолетия. — В тебе видна порода, боярич, — пояснила она терпеливо, словно малому дитяти. — По одежде, по осанке, по тому, как ты держишь голову. Тебя сразу вычислят. Твое имя теперь – пепел. Ты теперь – Рогволд. Или Любим. Простое имя. Безродный охотник из разоренного половцами села, ищущий любую работу. Чтобы не умереть с голоду. Выучи эту историю. Повтори ее, пока сам в нее не поверишь. Говори меньше, слушай больше.

Она протянула ему поношенный, залатанный полушубок из грубой овчины, который достала из своей котомки. От него пахло дымом и травами. Он нехотя снял свой кафтан, спрятал перстень в потайной карман и натянул эту одежду бродяги. Она была чужой, колючей, унизительной. — Ты идешь в змеиное гнездо, Всеслав, — продолжала она. — Сбыслав – старый лис, но уже беззубый. Он больше тешится медом и былыми победами. А вот его дочь, Рогнеда… Она правит всем за его спиной. Будь осторожен с ней. Она хитра, как лесная куница, и жадна, как росомаха. Говорят, ее глаза видят не то, что ей показывают, а то, что от нее хотят скрыть. Всеслав слушал и запоминал. Рогнеда. Он видел ее пару раз на летних ярмарках. Высокая, гордая, с тяжелой русой косой. Она всегда держалась особняком от других девиц, предпочитая общество дружинников и охотников.

— Я запомню, — кивнул он. Милава посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом. — Ты пошел по очень темной тропе. Она может изменить тебя так, что ты сам себя не узнаешь. Не дай ненависти сжечь в тебе все, что оставил тебе отец – не только имя, но и честь.

Она сделала шаг назад, и ее фигура начала растворяться в сгущающихся сумерках. — Боги с тобой, Всеслав, сын Ратибора. Не посрами свой род.

С этими словами она окончательно растаяла среди деревьев так же бесшумно, как и появилась. Он остался один. На краю чужой земли. С чужим именем. С единственной целью, которая горела в его душе холодным, неугасимым пламенем. Он повернулся и пошел на запад, навстречу дымку, навстречу своей новой, страшной судьбе.

Собачья служба

Чем ближе Всеслав подходил к городищу Сбыслава, тем сильнее сжималось сердце. Это была не просто крепость. Это была граница. Невидимая черта, за которой кончалась его прошлая жизнь и начинался путь безродного мстителя.

Частокол был внушительным – заостренные дубовые бревна, в три обхвата толщиной, плотно пригнанные друг к другу. Над воротами, сколоченными из толстых досок и окованными железом, темнела сторожевая башня. Дымы из труб над крышами домов говорили о тепле и сытости – о том, чего он лишился.

На воротах его встретила угрюмая стража. Двое дюжих дружинников, закутанных в бараньи тулупы, скрестили перед ним копья. — Куда путь держишь, бродяга? — лениво пробасил один из них, смерив его презрительным взглядом с ног до головы.

Всеслав склонил голову, стараясь выглядеть как можно более жалким, и прохрипел историю, которую всю дорогу твердил про себя: — Рогволд я… из-под Черного Бора. Половцы набежали… деревню сожгли, всех порубили. Я в лесу был, зверя путал… так и спасся. Ищу, где к делу приткнуться. Любую работу возьму, за миску похлебки и крышу над головой.

Его легенда была достаточно жалкой и, увы, достаточно правдивой для этих земель, чтобы в нее поверить. Воины переглянулись. — Еще один горемыка, — сплюнул второй. — Ладно. Оружие есть? Всеслав показал нож, подаренный Доброгнезом. Дружинник отобрал его, повертел в руках. — Добрый клинок для бродяги, — с подозрением хмыкнул он, но вернул оружие. — Пошли. Войт решит, что с тобой делать.

Его грубо обыскали, но кольцо, спрятанное за подкладкой, не нашли. Толкнув в спину, его повели через двор. Городище жило своей обычной жизнью. Кузнец бил молотом по наковальне, женщины таскали воду от колодца, пахло свежеиспеченным хлебом. Для Всеслава все это было как мираж из прошлой жизни, болезненный и недостижимый.

Войт, управляющий городища, оказался седым, кряжистым мужиком с перебитым носом и цепким, тяжелым взглядом. Он сидел в небольшой, пропахшей потом и дешевым табаком караулке у ворот. — Руки покажи. Всеслав протянул ладони. Мозоли, которые еще не сошли после многолетних упражнений с мечом и луком, могли сойти и за следы тяжелой крестьянской или охотничьей работы. Войт кивнул. — На дружинника не похож. Кость широкая, но закорки худые. Голодаешь, видать. Ладно, – решил он. – Псарня у нас не чищена который день, старый Михей хворает. Пойдешь ему в помощь. Если Михей скажет, что ты не ленив и не вороват, может, и другую работу дадим. Место твое – в общей казарме, у задней стены, со всяким пришлым сбродом. Давай, ступай.

"Собачья служба для собачьей жизни", – с горечью подумал Всеслав, направляясь туда, куда указал войт.

Общая казарма оказалась длинным, темным и вонючим бараком. Густой воздух был пропитан запахом немытых тел, прелой соломы и дешевой браги. Вдоль стен тянулись широкие нары, на которых спали, играли в кости или просто мрачно пялились в потолок такие же, как он – безродные наемники, охотники, беглые холопы и просто бродяги, прибившиеся к боярской заставе в поисках крова и хлеба. Это было дно. Социальная выгребная яма, куда стекалось все, что не нашло себе места в обычной жизни. И он был теперь одним из них.

Его появление никто не заметил. Он молча прошел в самый дальний, темный угол и бросил свою котомку на охапку грязной соломы, которая должна была служить ему постелью. Здесь никто не спрашивал, кто ты и откуда. У каждого была своя история, и чаще всего – лживая.

Он заставил себя подавить рвущуюся наружу брезгливость и гордыню. Теперь это его мир. Его нора. И отсюда он начнет свою охоту. Он лег на солому, накрылся плащом и закрыл глаза, притворяясь спящим. На самом деле он слушал.

Казарма гудела, как растревоженный улей. Пьяная болтовня, ругань, хвастливые рассказы о прошлых драках и бабах. Именно здесь, в этом грязном шуме, можно было услышать то, о чем боялись говорить в гриднице. И Всеслав услышал. За соседним столом, где трое наемников-ветеранов глушили брагу, разговор зашел о недавних событиях. — Слыхали, Ратибора, соседа нашего, вырезали? – пробасил один. — Слыхали, как не слыхать, — отозвался другой. – Говорят, Олег-князь постарался. Лютует, черт. — Олег, как же, — усмехнулся третий, самый старый и щербатый. – Враки все это. Любому дураку понятно, кому это на руку. Наша-то хозяйка, Рогнеда, давно на Ратиборовы леса глаз положила. Я сам видел, как наши межевые столбы за старую границу переносили, еще неделю назад. Тихой сапой… А тут такой подарок. Сбыслав-боярин сразу к Ярополку гонцов послал. Клянется в верности, кричит, что отомстит за соседа… Услужливый какой, а?

Всеслав замер, превратившись в слух. — Тихо ты, Микула, язык твой длинный до плахи доведет, — шикнул на него первый. — А что я такого сказал? – не унимался щербатый Микула. – Старый-то Сбыслав ничего и не знает, поди. Он только мед глушить горазд. А вот дочка его… у нее хватка железная. С самим дьяволом сделку заключит, если ей то выгодно будет. Небось, уже прикидывает, как осиротевшие земли к рукам прибрать.

Он лежал на соломе, и ледяной холод ненависти смешивался с уколом чего-то похожего на страх. Он пришел искать ляшских наемников. А нашел гнездо местных стервятников, которые уже кружили над трупом его рода, готовясь урвать свой кусок. Его путь оказался куда сложнее, чем он думал.

Полоцк. Князь лесных демонов

Далеко на северо-западе, там, где Русь увязала в топких болотах и непролазных лесных чащах, соприкасаясь с землями диких, не знающих ни креста, ни закона племен, сидел на своем столе князь Глеб Полоцкий. Он был из рода Рюриковичей, но кровь его, казалось, была гуще и темнее, чем у братьев. Амбиции в нем кипели, как смола в котле, а жестокость была такой же естественной, как дыхание.

Глеб презирал осторожность. Он видел, как его братья и дядья плетут интриги, заключают союзы, женятся на византийских царевнах и перешептываются с боярами. Он считал это слабостью. Настоящая власть, по его мнению, рождалась не из договоров, а из страха, который идет впереди войска.

Но собственная дружина и полоцкие бояре казались ему слишком медлительными, слишком "русскими" в своей степенности. Они вечно говорили о чести, об обычаях, о том, что пленных нельзя резать, а захваченные села нельзя жечь дотла. Это бесило его. Ему нужен был инструмент, лишенный сомнений. Ему нужна была стая волков, а не свора дворовых псов.

И он нашел их. За рекой, в глухих лесах, жили те, кого русичи звали просто "нерусью" — ятвяги и литва. Это были лесные племена, дикие, свирепые и голодные. Язычники, чьи боги требовали кровавых жертв, а единственным законом была сила.

Союз с ними Глеб заключал не в светлой гриднице своего терема, а там, где они чувствовали себя хозяевами – в темной еловой чаще, у древнего капища, сложенного из замшелых валунов. Воздух здесь был тяжелым, пах прелью, кровью и дымом священных костров.

Вожди ятвягов – коренастые, широколицые мужи с длинными, спутанными волосами и татуировками на руках – смотрели на русского князя без всякого почтения. Они смотрели на него, как на покупателя на торгу. Рядом стояли предводители литвы, более высокие и молчаливые, с глазами цвета замерзшего озера.

— Мы дадим тебе три сотни топоров, княже, — сказал главный ятвяжский вождь, чье имя звучало, как рык зверя, — Жмодь. — Наши воины не знают страха. Куда ты их поведешь? Где добыча?

— Добыча богата, — ответил Глеб, стараясь говорить на их простом, грубом наречии. — Мы пойдем на юг. На Туров. Там сидят мои двоюродные братья, слабые и сонные. Их села полны скота, а амбары – зерна. Их женщины белы, а серебро в церквях не считано.

На лицах вождей отразилась жадность. Это был понятный им язык.

Ритуал скрепления союза был мрачным и первобытным. Жрец, старый, как сам лес, с лицом, похожим на высохший гриб, приволок молодого козла и одним движением ножа вскрыл ему горло. Горячая кровь хлынула в подставленную деревянную чашу. — Клянитесь! — прохрипел жрец.

Глеб первым опустил в чашу кончик своего меча. Кровь налипла на сталь. Затем свои топоры и копья в чашу окунули вожди. — Клянемся, — пророкотали они. — Пока в твоих мешках есть серебро, а в селах твоих врагов – добыча, наши топоры – твои топоры. — А мои враги – ваши враги, — закончил Глеб.

Он видел в них лишь инструмент. Грубую, необузданную силу, которую он направит на своих врагов. Он не понимал или не хотел понимать, что они видят в нем. А они видели лишь проводника. Того, кто знает тропы к богатым селам. Того, кто откроет им ворота в сытый, но слабый мир. Их общая ненависть к соседям скрепила этот союз. Хрупкий, как тонкий лед, и опасный, как загнанный в угол зверь.

Когда Глеб со своей дружиной возвращался в Полоцк, его старый воевода, Рагнар, ехавший рядом, покачал головой. — Ты привел в дом лесных демонов, княже, — проворчал он. — Они сожрут твоих врагов. А когда враги кончатся, они сожрут и тебя. — Молчи, старик, — рассмеялся Глеб. — Демонов нужно просто хорошо кормить. А еды на Руси хватит на всех.

Он был уверен, что держит стаю волков на цепи. Он не замечал, что цепь эта была сделана из золота и крови, и она могла порваться в любой момент.

Полоцк. Набег

Первый удар объединенное войско Глеба нанесло через неделю, на рассвете. Они не шли, подобно русским дружинам, широким трактом, объявляя о своем приходе. Они просочились через болота и чащи, ведомые своими новыми союзниками, и обрушились на пограничную заставу Туровского княжества с той стороны, откуда не ждали.

Застава была небольшой – два десятка гридней, сонный гарнизон, уверенный в своей безопасности. Их разбудил не боевой рог, а предсмертный крик часового и дикий, многоголосый вой, от которого, казалось, стынет кровь в жилах.

Ятвяги и литва не атаковали строем. Они неслись на частокол бесформенной, вопящей толпой, и в их натиске было что-то звериное, первобытное. Они лезли на стены, как одержимые, цепляясь за бревна, подсаживая друг друга, не обращая внимания на потери. Гарнизон заставы отбивался отчаянно. Они привыкли сражаться с такими же, как они, дружинниками. Они знали, что такое бой "щит к щиту". Но они не были готовы к этому безумию. Лесные воины лезли из-под земли, из каждого куста. Если одного сбрасывали со стены, на его место тут же карабкались трое других.

Короткий, жестокий бой закончился быстро. Частокол был взят. Тех немногих защитников, что уцелели, растерзали на месте. Никто не просил пощады. Никто не предлагал выкуп. Это была не война. Это была бойня.

Князь Глеб со своей дружиной подошел, когда все было уже кончено. Он наблюдал за боем с холма, и зрелище наполняло его гордостью. Вот она – настоящая, несокрушимая сила! Ярость, не скованная правилами и честью. — Учитесь, русичи, — бросил он своим воеводам. — Вот как нужно воевать.

Но когда они вошли в погост – большое, зажиточное село, что ютилось под защитой заставы, – даже самые закаленные гридни Глеба помрачнели. Зрелище было чудовищным.

То, что творили ятвяги, было не грабежом. Это было истребление. Они врывались в дома, убивая всех подряд – стариков, женщин, детей. Из горящих изб доносились душераздирающие крики. Они не искали серебро или меха. Они убивали ради самого убийства. Тащили скот, протыкая коров копьями, чтобы посмотреть, как те ревут. Тащили перепуганных девок не в свои шатры, а прямо на площадь, и там, на глазах у всех, насиловали и убивали, сопровождая это диким, гортанным хохотом.

— Княже… — подошел к Глебу его старый воевода Рагнар. Лицо его, обычно суровое, было бледным. — Это… это не по-людски. Они не воины. Они звери. Их нужно остановить.

Глеб посмотрел на воеводу с презрением. — Они делают грязную работу, Рагнар. Страх – наше лучшее оружие. Пусть весть о том, что случилось здесь, летит впереди нас. Пусть мои двоюродные братья в Турове трясутся в своих теремах. — Они добились своего, княже. Они не трясутся. Они собирают рать, — возразил Рагнар. — Мои разведчики донесли. Изяслав и Вячеслав объединили дружины. Они идут сюда. — Пусть идут! — рассмеялся Глеб. — Пусть приведут всех своих людей и лягут здесь костьми! У меня есть мои лесные демоны!

Он был опьянен. Опьянен легкой победой, кровью и чувством вседозволенности. Он стоял посреди дымящихся руин, слушал крики умирающих и упивался своим могуществом.

А его русские дружинники молча смотрели на бесчинства своих новых союзников. Они видели, как один из ятвягов, хохоча, подбросил в воздух младенца и поймал его на острие копья. В глазах воинов Глеба, привыкших к жестокости войны, но не к такому безумию, отражались ужас и отвращение. И они смотрели не только на дикарей. Они смотрели на своего князя, который все это позволил. И трещина, едва наметившаяся в Полоцке, здесь, на кровавом пепелище туровского погоста, превратилась в глубокую пропасть. Пропасть между князем и его народом.

Полоцк. Трещина в союзе

Вечером того же дня, когда дым над руинами погоста еще не развеялся, состоялся дележ добычи. Это действо было почти таким же уродливым, как и сам набег. Воины стащили все, что не сгорело, в одну огромную кучу: мешки с зерном, домашнюю утварь, оружие павших защитников, снятые с убитых женщин простенькие украшения.

Князь Глеб, стоя рядом с этой жалкой горой барахла, чувствовал себя триумфатором. Но его торжество было недолгим. К нему подошли вожди ятвягов и литвы во главе с Жмодем. Лица их были угрюмы, а глаза горели алчным огнем.

— Хорошая добыча, княже, — прорычал Жмодь, пиная ногой мешок с мукой. — Наши воины пролили кровь. Они первыми лезли на стены. Две трети всего этого – наши. И серебро, что ты обещал.

Глеб нахмурился. По неписаному закону войны, треть добычи отходила князю, а остальное делилось поровну между всеми воинами. Требование ятвягов было дерзким и оскорбительным. Оно ставило его русских дружинников, которые тоже участвовали в бою и прикрывали фланги, в положение младших партнеров.

— Нет, — отрезал он. Голос его был холодным. Он решил, что сейчас самое время показать, кто здесь хозяин. — По обычаю, треть – моя. Остальное поделим по числу воинов. Каждому – поровну. — Нет, княже, — оскалился Жмодь. — Ваш обычай – для вас. У нас свой. Кто больше рисковал, тот больше и берет. Мои люди умирали на частоколе, пока твои стояли сзади. — Мои люди обеспечили тебе победу! — взорвался Глеб. — Без меня вы бы до сих пор сидели в своих болотах и жрали коренья!

Напряжение росло. Дружинники Глеба, услышав спор, начали сжиматься вокруг своего князя, кладя руки на мечи. Ятвяги и литва тоже сбивались в угрюмые толпы, их руки легли на рукояти топоров. Воздух загустел. Кровавая драка между "союзниками" могла вспыхнуть в любой момент.

Старый воевода Рагнар встал между ними. — Хватит! — рявкнул он. — Мы стоим на костях убитых нами людей, а вы готовы резать друг друга из-за горсти зерна? Позор!

Он отвел Глеба в сторону. — Княже, уступи, — прошептал он. — Они взбешены кровью. Они непредсказуемы. Отдай им то, что они просят. Нам еще с туровцами биться, нам нужны их топоры. — Уступить?! — прошипел Глеб. — Этим дикарям?! Показать им свою слабость?! Никогда!

Но, взглянув на сотни угрюмых, готовых к бою лесных воинов, он понял, что Рагнар прав. Он зашел слишком далеко. Он попал в зависимость от силы, которую не мог контролировать.

— Хорошо, — процедил он, возвращаясь к вождям. Лицо его было искажено от унижения. — Ваша взяла. Вы получите половину. Не две трети, а половину. И серебро, как договорились. Но это в последний раз. В следующей битве делить будем по моим правилам.

Жмодь посмотрел на него долгим, наглым взглядом, а потом криво усмехнулся. Он не стал спорить. Он получил то, чего хотел. Он показал русскому князю, кто здесь на самом деле обладает силой. Дележ прошел в гнетущей тишине.

Позже, когда они возвращались в свой лагерь, Рагнар снова подошел к князю. — Ты видел их глаза, княже? — Видел. Они жадные и глупые, как все дикари. — Нет, — покачал головой старый воевода. — Они не глупые. Они увидели твою слабость. И они больше тебя не уважают. Они служат тебе, пока ты платишь. И пока им это выгодно. Но как только ты перестанешь платить, или как только найдется тот, кто заплатит больше… — он не договорил, но смысл был ясен.

— Я разберусь с ними, — отмахнулся Глеб, ослепленный гордыней и не желавший признавать свою ошибку. — Когда туровцы будут разбиты, я разберусь и с этими псами. Он не понимал. Семена предательства, посеянные им самим, уже дали первые всходы. Он заключил союз с демонами, а теперь удивлялся, что они требуют плату кровью и золотом. И самая страшная плата была еще впереди.

Смоленск. Тихий князь

Если Полоцк под властью Глеба был похож на волчью берлогу, полную рычания и запаха крови, то Смоленск, его южный сосед, напоминал богатое, но запущенное боярское подворье, где хозяин давно потерял хватку.

Князь Борис Святославич был полной противоположностью своему двоюродному брату Глебу. Он не любил крови, не искал ратных подвигов и считал, что бряцание мечей – удел грубых, неотесанных умов. Он был человеком новой формации, как считал он сам. Князь был грамотен, что было редкостью даже в их роду, и обожал книги. Его личная казна тратилась не на наемников и пиры, а на дорогих писцов и византийские пергаменты, которые ему привозили из Киева.

Он сидел в своем тереме, высоком и светлом, украшенном искусной резьбой и греческими тканями. Утро его начиналось не с осмотра дружины, а с чтения. Он мог часами просиживать над житиями святых или трудами отцов церкви, пытаясь отыскать в них ответы на вопросы управления государством. Он пытался править "по-умному", "по-христиански" – через увещевания, а не приказы, через милость, а не кару.

Но земля, которой он правил, не была похожа на благочестивую византийскую провинцию. Это была суровая, лесная страна, где право определялось силой. И пока князь искал мудрости в книгах, его княжество медленно расползалось по швам.

Местные смоленские бояре, могущественные и гордые потомки племенных вождей кривичей, не видели в нем настоящего правителя. Они считали его "книжным червем", "бабой в мужских портах". Они слушали его указы, кивали, а потом делали все по-своему. Они сами судили, сами рядили, сами собирали дань, отправляя в княжескую казну лишь крохи.

Но главной бедой были дороги. Торговый путь "из варяг в греки", проходивший через смоленские земли, всегда был источником их богатства. А теперь он стал источником их страха. Леса, окружавшие Смоленск, кишели разбойничьими шайками. Это были не просто мелкие воры. Это были хорошо организованные отряды беглых холопов, отчаявшихся смердов и, что хуже всего, бывших дружинников, недовольных "тихим" правлением князя и жаждавших добычи.

Они действовали нагло, почти в открытую. Грабили купеческие караваны, сжигали небольшие погосты, облагали данью дальние села. Слухи об их зверствах доходили до Смоленска, но князь Борис колебался. — Нельзя лить кровь подданных, — говорил он на совете бояр, когда те требовали послать дружину. — Может, можно договориться? Послать им грамоту? Обещать прощение, если они сложат оружие?

Бояре лишь криво усмехались. Договариваться с волками! Его нерешительность воспринималась как слабость. А слабость всегда порождает еще большее беззаконие.

Атмосфера в городе была гнетущей. Богатые купцы, боявшиеся отправлять караваны, сидели в своих домах, теряя серебро. Ремесленники, не получая заказов, едва сводили концы с концами. На улицах стало небезопасно даже днем. Крестьяне из разоренных сел бежали под защиту городских стен, принося с собой голод и рассказы об ужасах, творящихся в лесах.

Князь Борис видел все это. Он не был глуп. Он страдал, искренне не понимая, почему его благие, "книжные" намерения приводят к таким страшным последствиям. Он молился, читал свои книги и ждал. Ждал, что все как-то уладится само собой.

Он не понимал простого закона своего времени: если земля остается без сильного хозяина, на нее обязательно придет другой. Хищник, который не читает книг. Хищник, который понимает только один язык – язык стали. И этот хищник уже присматривался к его землям с севера.

Смоленск. Волки на дороге

Осень уже окрасила листья в багрянец и золото, когда большой новгородский караван вошел в смоленские леса. Возглавлял его степенный и опытный купец Ингвар, который полжизни водил ладьи и обозы по великому пути "из варяг в греки". Он знал, что смоленские земли неспокойны, а потому не поскупился на охрану – два десятка крепких наемников-варягов, закаленных в боях, с большими секирами и круглыми щитами.

Они шли осторожно. Дорога сужалась, превращаясь в темный, сырой коридор между стенами вековых елей. Тишина была гнетущей, нарушаемой лишь скрипом тележных колес и карканьем воронья. — Дурное место, — проворчал седоусый варяг, ехавший рядом с Ингваром. — Пахнет кровью.

Его слова оказались пророческими.

Засада была устроена по всем правилам военного искусства. На узком участке дороги, где с одной стороны был крутой, заросший овраг, а с другой – непролазный бурелом, путь им преградило упавшее дерево. Едва первая телега остановилась, как с обеих сторон из леса с воем высыпали люди.

Их было много, не меньше полусотни. И это не были оборванные крестьяне с вилами. Многие были в обрывках кольчуг, с хорошими мечами и щитами. Возглавлял их высокий, плечистый детина с рыжей, как огонь, бородой и одним глазом. Бывший сотник смоленской дружины, выгнанный князем Борисом за пьянство и буйный нрав, а теперь ставший "лесным князем" по прозвищу Рыжий Яр.

— Кошели на бочку, оружие на землю! — взревел он. — И тогда, может, останетесь живы!

Варяги Ингвара были не из тех, кто отдает добычу без боя. Они быстро спешились и сомкнули строй, выставив стену щитов. — Убьем этих лесных псов! — крикнул их старший, и они с ревом бросились вперед.

Завязался короткий, но страшный бой. Варяги дрались отчаянно, их секиры сносили головы и дробили кости. Но разбойников было вдвое больше. Они не лезли на рожон, а кружили, нанося быстрые удары, заходя с флангов. Рыжий Яр и его "гвардия" из бывших дружинников действовали слаженно, как стая волков, загоняющая лося.

Одного варяга стащили с ног крюком, привязанным к копью, и тут же добили. Другому в спину прилетела стрела. Стена щитов начала трескаться.

Ингвар, понимая, что все кончено, выскочил из-за телеги с поднятыми руками, надеясь договориться, предложить выкуп. Рыжий Яр, ухмыльнувшись, подъехал к нему. — Что, торговец, решил поговорить? — он лениво приподнял свой меч. — Возьми товар! — кричал Ингвар. — Все возьми! Только пощади людей! — Товар я и так возьму, — рассмеялся Рыжий. — А вот люди твои мне не нужны.

Его меч опустился. И это стало сигналом к резне. Разбойники, опьяненные кровью, добили последних сопротивляющихся варягов и набросились на беззащитных возниц и слуг.

Когда все было кончено, на дороге остались лишь изуродованные трупы, брошенные телеги и разлитое по земле греческое вино, смешавшееся с кровью. Разбойники, забрав все самое ценное – меха, серебро, оружие, – быстро растворились в лесной чаще.

Свидетелем этой бойни стал лишь один человек. Молодой парень-охотник, случайно оказавшийся на этом тракте. Он видел все, прячась в густом ельнике. Когда разбойники ушли, он, дрожа от ужаса, выбрался из укрытия и побежал. Но побежал он не в Смоленск, к слабому князю, который все равно ничего не сделает. Он побежал на север. В Новгород. Туда, где, по слухам, сидел новый, сильный князь. Князь, который не любит, когда грабят его купцов.

Смоленский хаос, рожденный безволием одного князя, уже стучался в ворота другого. И Ярослав, князь Новгородский, не был из тех, кто долго терпит стук в свои ворота.