Пепел на остывших крыльях

Глава 1. Пробуждение в Серой Колыбели

Заросшее, всеми покинутое поле было укрыто одеялом густого тумана, погружая в безмолвный, белый сон. Становилось не по себе. Светлая пучина не несла в себе спокойствие, ведь дальше вытянутой ладони ничего не было видно, а разум играл злую шутку. Представляя в молочной пучине то неясные фигуры, то смотрящие из тумана глаза. Черная, безлунная ночь и густая белая всепоглощающая пелена, что тянулась к полуразрушенному зданию вдалеке. Это был заброшенный храм, возвышающийся на пригорке, доминируя, и словно заставляя задуматься о собственной малости перед ним. Есть только он. Храм гудел, храм казался живым, пугающим, а по его стенам то и дело сыпались с рокочущим звуком отколовшиеся части.

В этой ночи не было слышно ничего. Ничего. Птицы молчали, а может быть просто боялись того, что скрывалось в этой тишине, не решаясь подать свой голос. В этой ночи что-то было, это что-то гудело, незримо, неслышно, но гудело, словно зуд, пробирающий до дрожи в сердце.

…Пробудись.

По зданию прошёлся мощный гул, первый, изучающий. Старые, полуразрушенные колонны, потаённые углы, древние скамьи, фрески на полах и стенах, тысячелетние знаки, на давно потерянном языке. Потрескавшаяся краска на стенах рассказывала о когда-то происходившей легенде, а в центре зала стоял пьедестал с неизвестным силуэтом на нём.

…Этот мир нуждается в нас.

Новый гул, исходящий из тьмы, исходящий от лежащего на алтаре образа. Оно было живое, оно дышало, незримо, но почему-то ощутимо. Тишину прервал хруст залежавшихся костей, тьма ожила, протягивая бледную руку к полуразрушенному потолку. Сейчас, создание казалось блаженным, оно устремляло свой взгляд на ладонь, что была покрыта каким-то наростом словно перчатка. Создав точку опоры, силуэт приподнялся, а по телу пробежала боль. Затухающая, но всё так же пожирающая. Черные глаза, что были похожи на бездонный омут, осмотрели зал. Всё было точно таким же, как и рассказал первый гул.

Оно решило встать, но из-за этого с макушки до коленей, пробежало неприятное ползающее ощущение, словно маленькие лапки хватались за плоть создания. С глухим стуком на коленях оказалось такое же сонное создание с чешуйчатыми крыльями. Это была бабочка с лилово-алыми крыльями, которая неразборчиво трепетала своими лапками, обезображенная ладонь потянулась к ней и позволила обхватить палец.

- … Ты тоже всё еще здесь – раздался тихий, женский голос, что обращался к насекомому.

Она сравняла своё лицо и палец, на котором сидела бабочка, направившая свой взор на деву. Момент, взмах крыльев, шесть тонких конечностей оказались на таком же обезображенном лице. Щекочущим, даже немного колючим ощущением, бабочка ползла от щеки до верхнего виска и чуть за ним, удобно цепляясь за волосы. Девушка никак не реагировала на действия, крохотного создания, лишь дожидалась, когда та расположится, чтобы сделать следующий шаг.

… Ты проснулась. Хорошо.

В голове раздалось множество голосов, что звучал как один. Мыслей было много, они огромным роем ворошились, но не создавали диссонанс, а лишь упорядочивали. Бездонные глаза снова замкнулись, погрузившись внутрь сознания. Она стояла там, она была среди них, устремившая взгляд на клубок, что был похож на сплетение нервных окончаний, оно пульсировало и звало.

… Архитектор, моё новое, верное дитя, миру нужно подарить покой, ведь он так устал.

Покой… Верно, это есть начало пути, это есть конец пути, покой - это цель. В темных омутах загорелся лиловый блеск, дарящий вместо тепла лишь холодок по спине. Пора идти, этому миру нужно подарить покой. Этот мир нужно привести к цели.

… Мой верный Архитектор. Ты так долго спала, мы голодны. Мы голодны.

Нутро отзывается, а голова гудит, раз за разом повторяется одно и то же требование. Они голодны. Она голодна. Мы голодны. Не физически, тело не просило плоти с кровью, ему хотелось чего-то более привлекательного и вечного, того, от чего она когда-то отказалась. Голод шёл не из живота - из глубины, из той тихой комнаты в груди, где раньше билось сердце, а теперь была дверь. Он не урчал, не скручивал внутренности, не требовал хлеба. Он просто был - ровный, бесконечный, терпеливый, как ожидание гостя, который уже стоит за порогом и не стучит, потому что знает: ему откроют. Нужно потерпеть, скоро будет пир.

Насекомое на голове пришло в движение, трепетав своими алыми крыльями. Оно тянуло волосы безболезненно, но ощутимо, словно выпутывая девушку из вороха мыслей и желаний - медленно, прядь за прядью, как распутывают узел, который затягивали годами. Каждая лапка цеплялась за отдельную нить, и от этого прикосновения в голове становилось тише, словно кто-то прикрывал одну за другой двери в шумные комнаты. Бабочка цепкими фалангами перебралась обратно на лицо, устраиваясь на носу, и широко расставленные крылья забрали внимание на себя - целиком, без остатка, как забирает свет открытое окно в тёмной комнате. Почему-то хотелось на него смотреть. Насекомое не вызывало ни отвращения, ни страха, лишь странное родство - то самое, что бывает между существами, выросшими из одного корня и не знающими, где кончается одно и начинается другое.

В голове всё ещё ворошились голоса. Они не кричали, не спорили, не искали главного - они просто звучали, как звучит ветер в расщелине, как шёпот множества крыльев в замкнутом пространстве. Мыслей было много, и каждая тянула в свою сторону, но диссонанса не было: они не рвали сознание на части, а упорядочивали его, раскладывали по полкам, как раскладывают инструменты перед долгой работой. Покой. Верно, это есть начало пути, это есть конец пути. Покой - это цель.

Резко взмахнув крыльями, он ударил её лицо, вытаскивая из транса, - не больно, но настойчиво, как будильник, который не жалеет спящего. Архитектор спокойно открыла глаза. Мысли и требования роя стихли, ушли на второй план, но она всё ещё ощущала, как множество голосов переговаривались между собой - тихо, вполголоса, где-то на самой границе слуха, как переговариваются соседи за стеной, когда думают, что их не слышат. Вот что означает связь. Не приказ. Не подчинение. Присутствие, от которого нельзя закрыться.

Существо ещё раз ударило крыльями, требуя переместить его с одного места на другое, и в этом требовании не было ни капли смирения - только уверенность существа, которое знает, что его услышат. Он перебрался на палец, покрытый наростами, и затрепетал крыльями, периодически меняя такт, словно говоря что-то. Короткая дробь. Пауза. Долгая, тянущаяся нота. Снова короткая. Это был не звук - это была речь, собранная из ритма и дрожи, из того языка, которому не нужны слова, потому что всё уже сказано раньше, в коконе, в темноте, в общей крови.

Девушка опустила глаза. Её лицо казалось спокойным - ровные черты, ни тени улыбки, ни тени тревоги, - но отчего-то чувствовалось более тёплым. Не мимикой. Не взглядом. Тем неуловимым, что нельзя увидеть, но можно ощутить кожей, как ощущаешь приближение тепла от ещё невидимого огня. В темных омутах загорелся лиловый блеск, дарящий вместо тепла лишь холодок по спине, - и всё же в этом блеске было что-то, что не позволяло назвать её одинокой.

- …Я уже в сознании.

Прозвучал тихий, ровный женский голос, но что-то в нём было нечеловеческого, словно вместе с ней говорят ещё несколько. Они не перебивали друг друга, не спорили, не искали главного - они просто звучали, как звучит ветер в расщелине, как шёпот множества крыльев в замкнутом пространстве. Словно сама тишина обрела голос и пыталась вспомнить, как звучит речь. Словно где-то очень глубоко, за пределами слуха, в этом голосе пел целый хор - невидимый, незримый, но отчётливо живой.

Она провела ладонью по ключице - медленно, изучающе, словно проверяя, на месте ли кость, не изменилась ли она за то время, пока тело лежало на алтаре. Кожа под пальцами была прохладной и чужой, но привычной, как старая одежда, которую носишь так долго, что перестаёшь замечать. Наросты на пальцах - фиолетовые, вздутые, с тёмными венами - скользили по этой коже, и в их движении не было ни удивления, ни радости. Только привычка. Только необходимость.

Создание же, воспользовавшись этим движением, решило перебраться с пальцев на макушку. Оно ползло неторопливо, цепляясь за волосы, и каждая лапка оставляла на коже едва заметный след, словно крошечная подпись. Оно не спешило. Ему некуда было спешить. В этом медленном, тягучем движении была своя логика - логика существа, которое знает, что его место всегда рядом, всегда наготове.

Бездонные очи Архитектора снова скользили по разрушенному зданию. Кажется, что она его не узнаёт, словно не она провела в этом месте годы - сначала в беспамятстве, потом в медленном, тягучем пробуждении, когда каждый вздох давался с трудом, а каждый взгляд на мир приносил больше вопросов, чем ответов. Колонны, потрескавшиеся и поросшие мхом, фрески, со стен которых смотрели стёртые лица, скамьи, покрытые слоем пыли и чего-то более тёмного, - всё это было знакомым и одновременно чужим, как комната из детства, увиденная взрослым. Тот же запах, те же стены, но что-то неуловимо изменилось - может быть, сам воздух, а может быть, тот, кто смотрел на всё это.

Она опустила руку на пьедестал, что был покрыт какой-то фиолетово-красной слизью. По пальцам прошлась волна неприятного холода, а под ними неприятно чвакала жижа - тягучая, живая, она словно пыталась впитаться в кожу, найти путь внутрь. Слизь пузырилась, издавая тихие, влажные звуки, и в этих звуках было что-то от дыхания спящего существа. Что-то от сердцебиения. Архитектор не отдёрнула руку. Она смотрела на неё, на то, как фиолетовые наросты на её пальцах соприкасаются с этой субстанцией, и понимала: они знакомы. Они - одно. Эта слизь была частью её, а она - частью её.

Момент - и резким движением она встала.

Но тут же рухнула на пол, а создание с её головы глухим стуком упало на пол, вымазывая крылья в непонятной каше. Резкая, пульсирующая боль в ногах и груди пожирала разум, растекалась по телу волнами, от которых темнело в глазах. На спине ощущалась тяжёлая ноша - она тянула вниз, к полу, к земле, к той самой земле, которую она больше не хотела чувствовать. Ноша, состоящая из перепончатых тканей и мышц, складок и жил, тяжёлых, как мокрый шёлк. Это были крылья. Такие же, как у создания, что сейчас недовольно барахталось в слизи, пытаясь подняться на лапках, скользящих по влажной поверхности.

Она лежала на полу, и пол был холодным. Холодным и твёрдым. Он не принимал её, не хотел, но она всё равно чувствовала его каждой клеткой своего нового тела. Боль пульсировала в стопах - деформированных, искривлённых, не созданных для того, чтобы стоять. Каждый нерв кричал, каждый мускул протестовал. Тело помнило, что раньше было иначе. Тело помнило, что когда-то было просто - больно, но просто. Теперь боль была сложной, многогранной, она приходила отовсюду сразу и не желала уходить.

Пальцы, что были поглощены наростами, окутали измазанную бабочку и приподняли её над полом, возвращая на место - к виску, к волосам, к знакомому теплу. Само же создание рассерженно пару раз ударило девушку своими измазанными крыльями, словно обвиняя в их общем падении, и в этом движении было столько же негодования, сколько и привычной привязанности. Грудь пульсировала. Не сердце - то, что осталось на его месте. Червоточина отзывалась на каждое движение, на каждую эмоцию, на каждую мысль, и это было странно приятно. Как приятно бывает прикоснуться к старой ране и почувствовать, что она больше не болит.

- …Нам нужен другой способ передвижения, - пришла к логичным выводам Архитектор.

Глаза закрылись, а по венам побежало нечто иное, не похожее на кровь. Оно манило и опьяняло, даруя лёгкость и ощущение силы, растекаясь по телу, как тепло от костра в холодную ночь. Оно текло медленно, тягуче, заполняя каждую пустоту, каждую трещину, каждую полость, оставленную прежней жизнью. Червоточина отозвалась с большей силой, словно просыпаясь, словно до этого она спала вполглаза, а теперь открыла их полностью.

По зданию прошёлся гул. Не изучающий, как прежде, а словно собирающий - он вбирал в себя трещины, пыль, остатки жизни, всё, что ещё держалось за существование. Жухлая трава окончательно рассыпалась от этих вибраций, превращаясь в серую пыль, а здание покрывалось новыми трещинами, которые тут же наполнялись темнотой. Она поглотила их - последние крохи, остатки, крошки - и поднялась, возвышаясь над разбитой плитой. Пол больше не был её опорой. Пол больше не был её врагом. Пол просто был.

Левитация, что недоступна обычному смертному, теперь в её руках. Тело не касалось пола, не чувствовало боли, не нуждалось в опоре. Оно парило - легко, свободно, как парит пыльца в солнечном луче. Но этой энергии мало. Она голодна. Они голодны. Нужно выбираться из этого храма, на поиски стоящего места.

Архитектор вознесла руку к небу - медленно, торжественно, словно жрица перед алтарём, - и по земле прошёлся очередной гул. Только в этот раз он простирался на многие километры, уходя за горизонт, теряясь в тумане, касаясь каждого камня, каждой травинки, каждого живого существа. Голоса внутри говорили о еде, о поиске живого, о том, как им нужно поглотить больше, ещё больше, ещё. От этой пульсации одеяло из тумана тут же растворилось, словно уступая место более важному гостю - тому, кто не нуждался в приглашении.

В радиусе нескольких миль от храма была деревня, в которой жизнь била ключом. На торговых улочках слышались торговцы с подвешенным языком, то и дело приглашая испробовать их товар, а после приобрести за звонкую монету. Детишки, бегающие то тут, то там, смеющиеся в полный голос, озаряя своей добротой окружающих. Красивые девы, что неспешно прогуливались по округе да обсуждая очередную сплетню или же будущих суженых, а старики сетовали на то, какими они были в молодости. Всё было хорошо. Всё было на своих местах. Всё дышало, смеялось, жило.

До одного момента.

До момента, когда яркое солнце заслонил белый, плотный туман, а по полу неприятной дрожью прошёлся холод. Птицы стихли, словно кто-то разом лишил их голоса, а жители уставились на фигуру, облачённую в чёрную пелену. Они затаили дыхание, внутри что-то им подсказывало, что её появление не сулит ничего хорошего. От ног до кончиков пальцев ощущалась пульсация - она шла из земли, из воздуха, из самого пространства, и от неё хотелось бежать, но ноги не слушались. Её медленные покачивающиеся движения вводили в транс, от чего перед глазами всё больше представала пелена.

Опустошённые, обессиленные тела падали на землю. Теряя свои эмоции, желания, воспоминания, оставляя себе лишь пустую оболочку. Они не кричали. Не пытались сопротивляться. Они просто замирали, как свечи, которые задул ветер, и в их глазах гасло всё, что делало их живыми. Торговец уронил монету, и она покатилась по камням, звеня, но никто не обернулся. Ребёнок замер с открытым ртом, словно забыл, как смеяться. Девушка уронила корзину с цветами, и цветы рассыпались по земле, яркие, живые, никому не нужные.

…Отличная работа, Архитектор, но это лишь крупица для нашего голода.

- Будет исполнено, это лишь закуска к самому пиру.

Девушка продолжила «прогуливаться» по улицам, поглощая каждого жителя на своём пути, изучая местных. Пальцы скользили по корешкам книг, по атласным тканям, ярким картинкам - она не выбирала, просто запоминала, впитывала, как впитывает губка воду. Она смотрела на лица, на вещи, на дома, и в её памяти откладывалось всё - каждое имя, каждая история, каждая мелочь. Это было нужно. Это было полезно. Это было вкусно.

Так неспешным маршем её фигура добралась до центральной площади, на которой возвышалась фигура героя в плаще и с мечом в руках. Камень, из которого он был высечен, покрылся трещинами, но лицо ещё хранило выражение решимости, словно герой всё ещё верил, что сможет что-то изменить. Словно он не знал, что уже опоздал.

…Глупец. Глупец. Глупец. Он не ведает, от чего пытается спасти мир.

Создание с плеча воспарило и пронеслось несколько раз вокруг, словно изучая будущего соперника. Оно выглядело гордым - крылья расправлены, движения уверены, - но как только Архитектор протянула руку, вернулось к своей «сестре», к знакомому месту у виска. Оно не нуждалось в победе над камнем. Оно уже знало, что камень - это лишь камень.

- Это лишь смертный, нечего тратить на него силы. Просто играет свою роль.

Девушка покинула город, прихватив с собой пару книг, карту и одеяний, но она унесла не только вещи. Она оставила после себя благоговейную тишину - не пустоту, не смерть, а именно тишину, в которой не было ни страха, ни надежды. Тишину, в которой не звенели голоса, не плакали дети, не скрипели ставни. Тишину, которая не давила на уши, а обволакивала, как тёплое одеяло, как вода в глубоком колодце. Она не убила этот город. Она его успокоила. Да, именно, теперь это правильное место, отличная отправная точка для будущего плана. Здесь можно будет вернуться. Здесь можно будет поставить первый камень.

Раздался треск - резкий, сухой, словно кто-то разорвал ткань над самым ухом. Само пространство разорвалось, и в месте разрыва не было ни света, ни тьмы, только иное - плотное, тягучее, живое. Из этих порталов проявилась бездна, забирая город под свой контроль. Она не разрушала - она принимала, вбирала в себя, как мать принимает уставшее дитя, как земля принимает дождь, как тишина принимает последний вздох. Трещины ползли по стенам домов, но дома не рушились - они словно выдыхали, расслаблялись, переставали держаться за прежнюю форму. И в этой тишине, в этом покое не было ни боли, ни страха, ни одиночества. Было только присутствие - огромное, спокойное, бесконечное, - и от него не хотелось бежать.

…Хорошо. Теперь у нас есть новый оплот.

Девушка стояла на краю площади, и её фигура в чёрной пелене казалась маленькой на фоне того, что разворачивалось за её спиной. Она не оборачивалась. Ей не нужно было смотреть - она знала, что там, за её плечами, растёт и дышит, и это было правильно. Книги под мышкой, карта в руке, а в груди - тихая, ровная пульсация, от которой воздух вокруг становился чуть плотнее. Создание на её виске довольно сложило крылья и замерло, словно тоже смотрело на новое владение, словно тоже понимало: это только начало.

Что ж, а нам нельзя останавливаться, нужно идти дальше. Следующий город ждёт, следующая закуска и следующий план.