Пепел империи. Право на свободу

Глава 1. Заключение

Я заскрипел зубами от боли в выкрученных плечах, когда меня подняли на ноги. Два удара в живот от рослого мужика заставили задохнуться, повисая на руках держащих меня ищеек. Их напарник быстро пробежался по моим карманам, вытаскивая мелочь и нантиум. Всё тут же перекочевало к нему, а мне достался ещё один удар в голову. Перед глазами поплыло, я дышал с хрипами через силу, в ушах звенело. Меня поволокли, не особенно заботясь, что я еле успевал переставлять ноги, больно спотыкаясь о ступеньки.

Вытащили на улицу, защёлкнули кандалы на руках, сложенных за спиной. От автоматически сжавшихся и сдавивших запястья наручников на коже выступил холодный пот — это происходит по-настоящему. Не кошмар, не страшный сон. Меня реально арестовали...

Толчок в спину — и я полетел на дно фургона ищеек, рассекая висок о неровно торчащее покрытие пола. Дверь с лязгом закрылась, погружая меня в полумрак, разгоняемый светом из маленького закрытого решёткой окошка. Фургон рванул с места, меня кинуло на стену.

— Сверги! — выругался я, дёрнул руками, пытаясь высвободиться, но кандалы только туже затянулись. — Трожье дерьмо!

Мысли скакали, холодная злость мешала думать. Как они меня нашли? Кто сдал? И на каком основании такое обвинение? Я старшим над группой всего ничего, а эти уже возглавление банды приписывают, твари!

Фургон потряхивало, я упёрся ногами в скамейку, прижимаясь к стене, чтобы хоть как-то зафиксироваться и перестать летать по кузову.

Где-то через полчаса машина остановилась, двери распахнулись сразу же. Я даже не успел подняться, как двое ищеек запрыгнули в фургон, схватили меня под руки и потащили наружу. Грубо вытолкнули, я не удержался на ногах, упал, больно отбивая колени и щурясь от ударившего в глаза солнца. Привыкнуть не дали, снова подхватили и куда-то повели. Я проморгался, видя перед собой серое здание следственного дома. В голове всё ещё не укладывалось происходящее, что-то внутри противилось, не верило, что это происходит на самом деле. Но когда меня запихнули в тёмную комнату, приковали к стулу и направили в лицо лампу, заставляя зажмуриться, пришлось всё-таки признать, что это самая настоящая реальность. Дверь за спиной скрипнула, щёлкнул замок, отсекая звуки коридора. В комнате было тихо, только еле слышно звенела лампа. Пахло потом, сыростью и плесенью.

От стола раздался сухой скрипучий голос, словно кто-то вёл старой веткой по бумаге.

— Имя.

— Александр Янвель, — хрипло бросил я.

— Кличка.

— Нет клички.

Удар сзади был для меня неожиданностью, я был уверен, что мои конвоиры ушли.

— Кличка, — бесстрастно повторил тот же голос.

— Ксандр! — я дёрнулся, убирая голову от потенциального удара, но его не последовало. Видимо, ответ устроил.

— Позиция в банде.

— Нет позиции.

На этот раз удар пришёлся в скулу, во рту стало солено.

— Позиция в банде, — тональность голоса не менялась.

— Нет позиции!

И снова удар. Я попытался открыть глаза, чтобы разглядеть бьющего, но лампа выжигала роговицу, пришлось снова зажмуриться. Я задохнулся от удара в живот, выплёвывая солёную слюну.

— Позиция в банде.

Я молча сносил удары, помня наставления Смока ещё тогда, когда мы собирались грабить Гаронда. Дождавшись вопросов по поводу устройства банды, расположения баз и имён вышестоящих, а так же других участников, я выдавал то, что осталось в памяти с того заученного текста. Седой вытащит меня, я был в этом уверен. Но только в том случае, если я не скажу лишнего. Иначе банально закопаю сам себя.

От ударов, голода и духоты в комнате начала кружиться голова. В определённый момент меня просто отстегнули от стула и вытащили из допросной. Я было вздохнул свободнее, но тут же был запихнут в узкую каморку с, казалось, полным отсутствием воздуха. Я задыхался, закованные в кандалы теперь уже спереди руки инстинктивно заскребли по горлу, словно на мне была удавка. Дышать было нечем, воздух был спёртый, вонючий и тяжёлый. Я не знал, сколько провалялся так, когда меня снова вытащили и бросили в допросную. На этот раз воздух этой комнаты был для меня спасением, я дышал и не мог надышаться. Снова те же вопросы.

— Имя.

— Кличка.

— Позиция в банде.

Я хрипел, отвечая. Но ситуация не изменилась, и после допроса я опять оказался в комнате без воздуха.

Страх скрёбся где-то на пороге сознания, я кашлял, перекатываясь по холодному полу, потеряв счёт времени. И снова по кругу: допросная, лампа, скрипучий голос.

— Имя... Кличка... Позиция в банде...

После третьего допроса я уже пытался упираться, лишь бы снова не оказаться в той пыточной, но сил не было. Неожиданно меня протащили мимо каморки дальше по коридору, открыли металлическую дверь, втолкнули внутрь. Я рухнул, кое-как удержав лицо от столкновения с полом, уперевшись дрожащими руками в пол.

— Эй, Маза, ты только глянь, какой красавчик к нам пожаловал! — раздался голос со странным свистом, словно во рту владельца не хватало зубов.

Я торопливо поднялся, окидывая глазами помещение. Тёмно-синие стены, двухъярусные железные кровати, вваренные в металлический пол. Тонкие грязные матрасы и люди в чёрных грубых робах, смотрящие на меня с разной степенью интереса. Все койки были заняты кроме одной на втором ярусе около ямы в полу, откуда сильно несло мочой.

Ко мне вразвалочку подошёл плешивый мужичок в засаленной робе и скабрезной улыбкой.

— Мальчик, а ты чей будешь? Можешь сразу выбрать, — он обдал меня гнилостной вонью изо рта. — И тут, знаешь, интересный слушок прошёл. Говорят, это из-за твоего личика на нашей территории ищейки расплодились, как крысы. Ты нам должен, парень. Как расплачиваться будешь?

Я не стал ждать, коротко ударил его в живот, перехватил за шею и рванул из него энергию. Пустота, подстёгнутая моей злостью, откликнулась голодом и жадно выпила порцию силы, тут же залечивая разбитую на допросах голову. Ну хотя бы тошнить перестало, хоть какая-то польза от этого куска дерьма.

Мужичок рухнул на пол, глухо ударившись головой.

— Ещё вопросы есть? — сипло спросил я, исподлобья смотря на обитателей камеры.

Те молчали, то ли застигнутые врасплох столь быстрой разборкой, то ли ещё почему. Знакомых лиц не было, и я пока ещё не решил, хорошо это или плохо. Перешагнул через тело плешивого и сделал несколько шагов к свободной койке. Всё тело было напряжено в ожидании нападения, но никто не двигался, только взгляды прожигали мне спину. Не успел даже коснуться железного прута койки, как дверь лязгнула.

— Янвель, на выход! На допрос! Лицом к стене, руки за спину!

Я обернулся.

— Я ж только что там был! — ответил зло.

— Ты поговори мне ещё! Мордой к стене, быстро!

Я не стал спорить, сжал зубы, подошёл к стене около двери, почти прижался к ней лбом, сцепляя руки за спиной. Местный надсмотрщик зашёл, схватил меня за локоть, впиваясь пальцами в предплечье, вывел в коридор. На этот раз меня привели не в комнату с лампой, а в другую, с вваренным в пол столом и двумя стульями. На один из них толкнули меня, приковывая висящими тут же кандалами. На другой через минуту сел мужчина в синей форме ищейки. Усталые глаза, безжизненный взгляд, серая от седины шевелюра.

— Александр Янвель или Ксандр. Ты обвиняешься в нападении в составе банды, в возглавлении банды, в убийстве в составе банды. В хищении в особо крупном размере...

По мере его перечисления у меня глаза становились всё шире. Сверги, да сколько всего они решили на меня повесить?!

Я замолчал наглухо, вообще ничего не отвечая. Потому что к такому Смок меня не готовил, а любое сказанное мною слово могло сделать так, что Седой не сможет меня выкупить обратно до того, как эти ублюдки решат упечь меня на рудники.

Так и просидел весь допрос, слушая монотонный голос ищейки. Наконец он дал знак, меня вернули в общую камеру. Я забрался на верхнюю койку и закрыл глаза сгибом локтя, оставаясь настороже. Вляпался я крупно, расплачиваться перед Седым, когда он меня вытащат, буду долго. Троги, как же мне потом обучение Алекса организовать? Придётся очень много отрабатывать даром... В текущей ситуации наша с Алексом ссора смотрелась как детские разборки и уже не вызывала во мне какие-либо эмоции.

Окон в камере не было, так что понимание течения времени пришло только тогда, когда нас вывели на обед. Меня дёрнули отдельно, предварительно оттащив в комнату, где заставили переодеться в чёрную робу и забрали всю мою одежду. Я думал, что хуже приютских шмоток не бывает? Как же я ошибался...

На обед получил на общей раздаче поднос, на который шлёпнули какую-то серую дрянь. Сунул ложку в рот и понял, что на вкус она была такой же, как на вид. Выплюнул, понёс разнос на мойку — жрать это было абсолютно невозможно.

Дотерпел до ужина, но там дали точно такую же серую массу. Пришлось заставить себя съесть пару ложек, сдерживая рвотный рефлекс.

А где-то через час после ужина раздался голос из коридора.

— Спать, ублюдки!

И свет в камере погас. Я подобрался, чувствуя странное напряжение, пытаясь хоть что-то разглядеть в кромешной тьме. Рядом что-то зашуршало, скрипнули кровати. Я поднялся, чуть не чиркая затылком по потолку. Вдруг меня рванули вперёд, схватив за робу. Я кое-как успел сгруппироваться, но всё равно сильно приложился боком об пол, встать не успел, градом посыпались удары. Ногами, руками, чем-то твёрдым типа бутылки, обмотанной тканью. Первые несколько ударов я заблокировал, даже смог ответить, рвануть пустотой несколько крох энергии, но тут они просто накинулись толпой, давя живой массой. Пинок в живот вышиб воздух, я сжался в комок, закрывая руками голову и спасая живот и грудь от дальнейших ударов, которые теперь приходились на спину и ноги. Били сильно, не жалея. Я сжал зубы, сдерживая крик.

Вспыхнул свет, врываясь даже в зажмуренные глаза.

— Разошлись, уроды! Ублюдки, все по койкам, пока почки не отбили!

Надзиратели влетели в камеру, напавшие кинулись врассыпную. Меня же схватили, разогнули, выволокли в коридор. Я еле успевал переставлять ноги и рефлекторно выставил перед собой руки, когда меня кинули в крохотную камеру без окон, шириной в один матрас.

Я мотнул головой, медленно приходя в себя, улёгся на эту тонкую подстилку, отдающую сыростью и мочой. Осторожно ощупал голову, пошевелил ногами, глубоко вдохнул. Рёбра отдались болью, ныли предплечья, спина была сплошным синяком. Но вроде бы ничего не сломали. С внутренними органами понять было сложнее, но пока ничего кроме ноющей боли я не ощущал.

— Чтоб вас сверги всех сожрали!

Выдохнул со злостью. Страха не было, и если это заслуга пустоты — то сейчас я был ей благодарен.

— Держись. Ещё немного. Тебя вытащат. Обязательно вытащат.

Пробормотал я сам себе, закрывая глаза. У одиночного изолятора был один существенный плюс — здесь можно было не бояться внезапного нападения.

Тот плешивый урод сказал, что кто-то пустил слух о том, кто я... И какая же тварь это сделала? Кто вообще меня сюда упёк? Кто сдал мой схрон?

Вопросы бились в черепной коробке. Шархай видел меня у схрона, но... Эту мысль я сразу отмёл. Это же Шархай. Да и раз он видел тогда, то кто-то ещё мог подловить. Плохо, когда все знают, что у людей Смока есть схроны. Потому что, видя тебя в странном месте, подозревают, что у тебя там безопасная точка.

Я перевернулся на бок с тихим стоном. Надо было поспать. Так время пройдёт быстрее.

***

Дым в кабинете Седого был плотнее обычного, Смок курил, не переставая, сигарету за сигаретой.

— Его допрашивают, парень молчит. На него повесили всех собак. Но в нашем случае это означает то, что они успокоятся, — проговорил Седой.

— А в его случае это означает, что он поедет на рудники, — хрипло отозвался Смок между затяжками.

— Не повезло, — цокнул Змей. — Но парень стал слишком заметным. Заигрался.

— Он выполнял приказы, — отрезал Смок.

— Ты привёл его для того, чтобы мы смогли достать артефакт у догса. Так что свою функцию мальчишка выполнил.

— У него есть потенциал. Он слушался.

— И тронул то, что не стоило, — в лёгком голосе Змея промелькнула угроза.

Смок смерил его взглядом, выдыхая дым через нос.

— Хватит, — раздался голос Седого. — Змей, иди, работай. Доложить по ищейкам и Гаронду, как будет новая информация.

Зеленоглазый поднялся, отсалютовал Смоку и вышел из кабинета.

— Одержимый ублюдок, — бросил Смок зло пополам с дымом.

— Оставь его, — Седой поморщился.

Глава отделения посмотрел на него прямо.

— Это из-за старика? Ты поэтому продал парня?

Седой выдохнул, на мгновение снимая маску невозмутимости и показывая усталость. Провёл ладонью по лицу.

— Нет, Смок. Не поэтому. Ксандр был ценным ресурсом, но цена проблем, которые он принёс, стала слишком высока. От твоего парня пошло слишком много волн, причём далеко не все на нашем уровне. Что-то с ним не так было с самого начала. И я не про способности, а про хвост, который за ним тянется. Ты прихватил не только его, ты привёл на нашу территорию что-то большее. На тебе ответственность за это передо мной, перед Нищим. И прикрывать тебя я не буду, если придёт Паук. Так что сиди тихо и не рыпайся, Смок. Один парень не стоит всего, что ты строил годами. Или хочешь составить ему компанию на рудниках? — глаза Седого безжалостно сверкнули. — Ты меня понял, Смок?

Глава сверлил взглядом Седого, но молчал.

***

Алекс не находил себе места, когда пришли первые слухи, что Ксандра взяли ищейки. Он метался по базе, пытался найти Шархая, но и он как сквозь землю провалился. Дракс ничего не знал, главы не было на месте. Нантиум Ксандра молчал, сигнал не проходил. Алекс клял себя последними словами за те несдержанные фразы, из-за которых они не разговаривали последние дни. Он не знал, что и думать, не знал, в каких заданиях мог быть задействован Ксандр. Его последнее сообщение вообще ничего не говорило конкретного. Юта так же не смогла пролить свет на происходящее.

База постепенно пустела, все расходились. Но Алекс сидел до последнего, карауля Смока. И дождался наконец прихода главы ближе к полуночи. Стоило Смоку пройти в кабинет, как Алекс рванул за ним.

— Смок, а Ксандр...

И замолчал, видя, как глава неловко стягивает с себя плащ ломаными движениями. От него пахло травами и спиртом, он покачивался. Алекс впервые видел Смока в таком состоянии.

— Взяли Ксандра. По серьёзной статье. Рудники, — бросил глава, со второго раза попадая вешалкой плаща на крючок.

Алекс на мгновение потерял дар речи, внутри всё сковало льдом от ужаса.

— А что ты?.. Седой?..

Тут входная дверь хлопнула, кто-то ввалился на базу. Смок тут же оказался у дверей кабинета, несмотря на выпитое.

— Шархай? — выдавил Алекс, смотря на бледного, как полотно друга.

Смок сощурился. Сделал несколько шагов, схватил Шархая за воротник и потащил парня за собой в кабинет. Алекса практически вытолкнул в коридор.

— Позже, — бросил глава, захлопывая дверь.

Алекс остался стоять, смотря на закрытый кабинет и чувствуя, как мир вокруг него второй раз превращается в руины.

***

В изоляторе кормили только один раз. Так что к тому моменту, как мне под дверь сунули собачью миску с серой массой, я готов был есть её руками. Что и пришлось сделать, потому что столовых приборов не дали. Давился, чуть не выблевал всё обратно, но заставил себя съесть всё. Склизкая дрянь холодной тяжестью осела в желудке. Вдруг дверь лязгнула, открылось переговорное окно.

— Янвель, лицом к стене, руки за спину! Тебя в переговорник!

Я оскалился, со стоном поднялся — избитое тело нещадно болело. Но быстро выполнил все требования надзирателя. Переговорник — это не допросная. Меня вывели в коридор, сапоги конвоира гулко отбивали шаги по бетонному полу. Я машинально считал повороты, хотя не то чтобы в этом был смысл. Сделал глубокий вдох, всё-таки тут было свежее, чем в камере, пусть воздух и был затхлым, пахнущим старой сыростью и дезинфекцией. В следственном доме вообще всё было одинаковым: свет, стены, форма, люди. Даже время будто переставало существовать.

Но сейчас я шёл по коридору, ощущая, как тепло разливается внутри — за мной пришли. Меня вытащат отсюда. А потом я найду того, кто засунул меня сюда. И пустота внутри меня наестся на долгое время вперёд. Передам потом энергию Смоку, а то выглядел он в последнее время не очень.

Главу я и ожидал увидеть в переговорнике, но когда за стеклом оказался Алекс, я нахмурился, в голове пролетели десятки вопросов. Шагнул к стеклу, активировал переговорное устройство. И спросил то, что не давало покоя с момента ареста:

— Кто?

Глава 2. Спасение

Что-то в моём голосе заставило Алекса вздрогнуть, его взгляд метнулся к паре невозмутимых надзирателей около дверей. Мужчины в синей форме делали вид, что наш разговор их не интересует, но надо было быть идиотом, чтобы в это верить.

— Я не знаю… — начал было Алекс.

— Узнай, — отрезал я. — Много времени прошло, уже можно понять.

И только выпалив это, я наконец внимательнее посмотрел на друга: лицо осунулось, под глазами залегли тени, губы побледнели, а светлые волосы обычно аккуратного Алекса были сильно растрёпаны.

Но больше всего настораживали глаза: красные, усталые, с выраженными капиллярами. Словно Алекс вообще не спал последние пару суток.

Будто это ему, а не мне всё это время мысль о предателе не давала покоя. Жрала изнутри, не оставляя ни на минуту. Каждый раз, когда я закрывал глаза, перед внутренним взором вставали знакомые лица: Смок, Седой, Шархай, Алекс, парни из банды, бойцы, посыльные, да кто угодно! Однако ни одна версия не складывалась полностью.

Алекс тяжело выдохнул, я сбросил наваждение, нахмурился, окидывая его взглядом.

— В чём дело?

— Кроме того, что ты сидишь в тюрьме? — скорбно усмехнулся друг, сцепляя в замок длинные пальцы.

Я только скривил губы, решительно сменил тему:

— Сколько мне ещё тут торчать? Когда этот бред закончится, и меня вытащат?

На этот раз Алекс молчал дольше, и я почувствовал, как где-то внутри медленно зашевелилась тревога. Что-то было не так. Друг снова мельком глянул на надзирателей, тихо проговорил:

— Мы с тобой как-то говорили про инструменты…

Я свёл брови, смутно припоминая, как что-то подобное Алекс нёс, когда устроил истерику по поводу убийства вора. Это звучало мельком и сейчас смысла как будто не имело.

— Ну, было дело. И?

— Иногда инструменты просто продают. Когда на них становится слишком много сколов, — ещё тише выдавил друг, опуская взгляд и смотря мне в район груди.

Что-то холодное шевельнулось внутри. Я несколько секунд смотрел на Алекса, пока до меня медленно доходил смысл его слов.

— Ты шутишь, — выдохнул сдавленно, ощущая, как спазм сжимает горло.

Друг посмотрел мне в глаза.

— Твой выход… его не будет.

Я замер, эти слова звучали для меня настолько нелепо, что мозг просто отказывался их воспринимать.

— Бред.

— Никто не придёт, — уже твёрже проговорил Алекс.

В горле моментально пересохло. Я попытался сформулировать обтекаемо, но понятно.

— Дым… Он не мог… Он не может меня бросить…

Во взгляде друга было столько горечи, что у меня слова застряли в глотке. В его глазах я читал обречённое: «А я тебя предупреждал…»

Да, он говорил. Но Алекс не общался со Смоком так близко, как я. Смок вытащил меня тогда после ограбления Гаронда, Смок привёл меня в банду, Смок прикрыл перед Седым, не выдав, что я способен поглощать магию… Я лечил отца Смока в конце-то концов! Он не мог меня кинуть! Я хотел в это верить, я жил этой трожьей верой в одиночке все эти часы!

— Нет, — выдохнул я еле слышно, упирая взглядом в стекло, разделяющее нас с Алексом.

— Ксандр…

Голос друга заставил меня поднять голову. Алекс закусил губу, став ещё бледнее.

— Если ты… — он мельком коснулся губ пальцами. — То напоминаю, что я и Шархай на свободе.

По моим рукам прошла нервная судорога. Конечно, напоминает. Только не он. А Седой, Змей или… Смок. Если я скажу хоть слово лишнее на допросах, они замучают моих друзей. Твари! Сверги, какие же они твари!

Осознание приходило медленно, словно поднимаясь из глубины. Будто сердце на мгновение остыло и погнало холодную кровь из груди в голову.

Я продолжал сидеть неподвижно, смотря на Алекса, а в голове гремело: меня продали. Не подставили случайно, не ошиблись, не проиграли — продали. Как товар, как инструмент. Обменяли на безопасность и отсутствие проблем или на что-то ещё между собой.

Всё тело словно онемело, пропали ощущения, звуки, запахи. Я будто оказался заперт в собственной голове.

Где-то сбоку раздался голос надзирателя, доходящий словно через толщу воды:

— Время.

Я даже не шелохнулся, продолжал смотреть на Алекса. Словно ждал чего-то. Что он махнёт рукой, скажет, что это розыгрыш, что всё иначе. Но друг молчал, только в его глазах становилось всё больше скорби.

Тяжёлые руки легли мне на плечи, тряхнули.

— Янвель, ты оглох?! Я сказал: время!

Меня дёрнули, стаскивая со стула, я рефлекторно взбрыкнул, не желая, чтобы Алекс это видел:

— Отпустили!

— Не рыпайся!

Меня уже потащили к двери, как вдруг внутри что-то полыхнуло. Ещё мало, не ярко, но с болью, отчаянно. Я рванулся ещё раз, обернулся через плечо и встретился взглядом с другом и крикнул:

— Узнай, кто! Мне нужно имя!

Удар под рёбра вышиб воздух из лёгких, но я всё равно упрямо прохрипел, срывая голос:

— Узнай!

Алекс коротко кивнул, его взгляд приобрёл твёрдость. Больше я не увидел, второй удар пришёлся в лицо, перед глазами полыхнули белые искры, из носа потекла тёплая кровь, закапала с подбородка на бетонный пол красными кляксами. Меня выволокли из переговорной по полу, дверь с лязгом захлопнулась.

Ругаясь, надзиратели не стали меня возвращать в камеру сразу же из допросной, сначала меня несколько минут держали в узком коридоре лицом к стене, вывернув руки за спиной так, что плечи начали ныть почти сразу. Один из конвоиров, что потяжелее и массивнее, тяжело дышал рядом, второй молчал, но именно его молчание грозило чем-то большим, чем пара ударов. Я слышал, как где-то вдалеке открываются и закрываются двери, как шаркают ботинки по бетону, как кто-то надрывно кашляет за стеной, и всё это сливалось в один вязкий, липкий шум, от которого хотелось сорваться и удариться головой о стену, лишь бы хоть на миг вытеснить из неё одну-единственную мысль: Продали! Сверги, продали!

Я пытался ухватиться за злость, потому что злость была понятнее. Ею можно было дышать. Но злость не приходила, вместо неё внутри расползалась тяжёлая пустота, похожая на холодный туман, который забивал горло, лёгкие, мысли, оставляя только тупое оцепенение. Я почти не чувствовал разбитой губы, хотя кровь уже успела засохнуть на подбородке и неприятно стягивала кожу. Не чувствовал выворачивающих плечи рук, не чувствовал даже страха.

Меня провели мимо камеры, дотащили до допросной, втолкнули внутрь так резко, что я едва не налетел животом на край стола. Выставил руки вперёд, врезаясь ими в металл, и только тогда тело будто вспомнило, что всё ещё живое. Я скривился, но удержался на ногах, за что тут же получил ещё один толчок в спину.

— Садись!

Я подчинился уже с некоторой привычкой. Комната была всё та же: серая, голая, вылизанная до полной безликости. В прошлые разы я ещё пытался рассматривать стены, искать царапины, пятна, следы тех, кто сидел здесь до меня — надо же было чем-то заняться, пока дознаватель зачитывал весь тот бред, что на меня вешали. Но сейчас взгляд сам упал на столешницу, испещрённую мелкими вмятинами, и больше не двигался.

Дознаватель вошёл без спешки, словно вернулся с обеда, а не собирался продолжать выжимать из человека всё, что могло пригодиться империи или прикрыть его задницу от нераскрытых дел. Невысокий, сухой, с аккуратно зачёсанными назад волосами и лицом, на котором не было ни злости, ни раздражения, ни усталости. Только служебное равнодушие, которое бывало у тех, кто слишком давно перестал видеть в других людях что-то живое.

Он положил на стол папку, раскрыл её, медленно пролистал несколько листов и только потом подал голос.

— Продолжим.

Снова всё те же вопросы, те же обвинения, то же ожидание по кругу. Только теперь я даже не пытался выдать какую-то легенду, просто молчал. В какой-то момент внутри шевельнулось подлое желание просто сдать всех к чертям, рассказать про базу, про склады, про курьеров, про ограбление Гаронда в конце-то концов. Но разум быстро задавил эту мысль. Да, мне уже терять нечего, но там, за стеной остались Алекс и Шархай. И я сам, как идиот, привёл их обоих в банду, сам выдал Смоку и остальным козырь против меня. И теперь я не мог защититься хотя бы от одного ложного обвинения, потому что Седой сотрёт моих друзей в порошок. Впервые мне было плохо от того, что я не один. Это было непривычно и… неожиданно неприятно.

— Я ничего не знаю, — глухо выдал я, когда пауза между словами дознавателя слишком затянулась.

— Повторяешься, Янвель, — его голос оставался бесстрастным.

— Вопросы тоже разнообразием не блещут, — парировал я с кривой усмешкой.

Дознаватель несколько секунд смотрел на меня, затем пожал плечами, кивнул конвоиру, стоящему у двери. Тот шагнул ближе ко мне, но ударил не сразу, будто давая время испугаться. Однако я смотрел прямо перед собой, лишь инстинктивно сощурился и втянул голову в плечи. Удар пришёлся по затылку, голова дёрнулась вперёд, а зубы клацнули так, что я чуть не прикусил язык.

— Выйди, — вдруг приказал дознаватель конвоиру.

Лицо ударившего меня слегка вытянулось от удивления, но он не стал спорить, скрылся за тяжёлой металлической дверью.

— Люди Седого тебя сдали, — негромко сказал дознаватель, впервые упоминая конкретную личность при допросе. Обычно он просто спрашивал, и это заставило меня вскинуть голову, посмотреть ему в глаза. — Они сохранили территорию, свои склады, своих мальчиков на побегушках и свои маленькие грязные договорённости. Ты же получил камеру, суд и очень вероятную дорогу туда, где долго не живут. Тебе не кажется, что после такого молчать несколько глупо? Расскажи хоть что-то, и я постараюсь смягчить приговор. Скажем так, пара статей могут просто потеряться при составлении новых документов.

Я медленно провёл языком по зубам, усмехаясь. Зло, горько. Но ответ у меня был только один.

— Нет, — тихо, но твёрдо произнёс я.

— Нет? Уверен? Тебе сколько? Семнадцать. Ты ещё и не жил, а теперь собираешь умереть за них? — дознаватель наклонился ниже.

— Не за них. И да, уверен.

Мужчина вздохнул.

— Упрямство редко помогает выжить.

Тут я с ним даже не спорил. Дознаватель нажал кнопку на своей стороне стола, и через минуту конвоир вновь вернулся в комнату.

На этот раз удар пришёлся в живот, я резко согнулся, хватая ртом воздух, но упасть со стула не дали: конвоир больно вцепился пальцами в плечо и рывком вернул обратно, буквально вдавливая в спинку стула. На несколько секунд мир сузился до пульсирующих пятен света в глазах и собственного хриплого дыхания. В голове звенело, где-то далеко дознаватель что-то говорил, но смысл слов ускользал, потому что тело занималось более важным делом — пыталось отвоевать хоть немного воздуха.

— Фамилии, — проговорил дознаватель, когда я наконец смог выпрямиться. — Мне нужны фамилии.

Я бы мог назвать десяток имён. Не всех, конечно, не самых важных, но достаточно, чтобы кому-то стало плохо, а где-то на территории Седого начались аресты, исчезновения и сверг знает что ещё.

Я много что мог сделать, но перед глазами стояло лицо Алекса, будто он уже похоронил меня и сам лёг рядом в соседнюю могилу.

— Фамилии, — терпеливо повторил дознаватель.

— Пошёл ты, — выдохнул я.

Комната на несколько минут превратилась в череду ударов, вспышек боли и коротких провалов, в которых я успевал только втягивать воздух в лёгкие. Меня били без ярости, почти буднично, не калеча, а словно выполняя рутинную работу. Раньше я дрался на арене, где каждый удар имел смысл, потому что за ним стояли деньги, победа, жизнь. Здесь же это было просто частью процедуры, как подпись внизу листа или печать на приговоре.

Когда меня снова усадили ровно, в комнате стало как-то темнее. Или, может, один глаз просто начал заплывать.

Дознаватель аккуратно поправил листы в папке.

— Твой суд завтра.

Я моргнул, вдохнул со свистом, его слова дошли не сразу.

— Что? — уточнил хрипло.

— Завтра суд, — вновь проговорил он. — Формальность, конечно, но порядок должен соблюдаться. У тебя ещё есть ночь, чтобы подумать, стоит ли уносить всю эту никому не нужную верность с собой на рудники.

Рудники. Слово упало в пустоту настолько глубоко, что даже страха не вызвало. По крайней мере, пока.

— Уведите.

Меня подняли со стула, ноги держали плохо, колени на мгновение подогнулись, и один из конвоиров раздражённо дёрнул моё оседающее тело вверх, заставляя идти. Коридор плыл перед глазами, стены казались длиннее, чем обычно, лампы тусклее, шаги громче.

До одиночки меня почти волокли, втолкнули внутрь, дверь лязгнула за спиной. Некоторое время я стоял посреди камеры, не понимая, что должен делать дальше. Сел на койку, лёг, снова сел, потому что рёбра отозвались болью. Уставился в противоположную стену: на облупившуюся краску, на тёмное пятно у пола. И никак не мог заставить себя почувствовать хоть что-нибудь.

Слова Алекса крутились в голове, но не складывались в мысль. Голос дознавателя гудел в голове: завтра суд, рудники. Никто не придёт: ни Седой, ни Смок.

Я должен был злиться, должен был бояться. Но почему-то я даже осознать толком эту новую реальность не мог. Эмоции то всплывали, то снова затухали, теряясь в разверзшейся в груди пустоте.

Мир окончательно схлопнулся до размеров камеры, и в этом новом мире не было ни прошлого, ни будущего. Ни улиц, ни приюта, ни тренировок, ни Алекса с Шархаем, ни надежды выбраться. Была только койка, стена, гул лампы и тело, которое продолжало существовать непонятно зачем.

Открылась кормушка в двери, кто-то поставил внутрь миску с остывшей серой жижей, потом забрал нетронутую. Я даже головы не повернул: желудок сжался в спазме, но мысль о еде вызывала отвращение. В какой-то момент я вдруг понял, что кисти рук замёрзли, и пальцы начали подрагивать, хотя в камере было не так уж холодно. Тело, видимо, решило испугаться за разум, пока голова отказывалась полностью принимать происходящее.

Ночь прошла как-то мимо, я то погружался в забытье, то снова выпадал в реальность. А потом за мной пришли, дверь с лязгом открылась, и голос сказал:

— Янвель, лицом к стене, руки за спину!

Я поднялся не сразу, мышцы затекли, спина ныла, во рту пересохло. Но выполнил команду, прижимаясь лбом к холодному бетону. Один из конвоиров раздражённо схватил меня за предплечье и дёрнул, вытаскивая из камеры, толкнул в спину, будто подгонял не человека, а тупую скотину. Но даже это меня сейчас не задело.

— Шевелись, Янвель!

Комната заседания суда, куда меня вели, находилась в другом крыле следственного дома. Никакого большого зала, никаких рядов для слушателей, никакой торжественности, о которой рассказывали на уроках имперского права в приюте. Тогда нам говорили о справедливости, законе, доказательствах и праве гражданина на защиту. Не то чтобы мы в это верили, но и повода разбираться в этом не было. Даже входя в банду, я как-то не задумывался, что могу тут оказаться.

Помещение, где собирались меня судить, оказалось немногим больше допросной. Высокое узкое окно под потолком было закрыто мутным стеклом, через которое едва сочился дневной свет. У стены стоял стол судьи, сбоку находился стол обвинителя, напротив одиноко ютился стул для подсудимого. Больше ничего. Даже скамьи для защитника не было, хотя, возможно, он просто не требовался таким как я, чья вина была решена заранее.

Судьёй оказался полный мужчина с тяжёлыми веками и маленькими усталыми глазами. Он листал бумаги, не поднимая головы, когда меня ввели и толкнули на стул. Обвинитель, наоборот, выглядел бодрым, сухощавым и почти довольным, будто вся эта процедура была для него утренней разминкой перед более важными делами.

— Подсудимый Александр Янвель? — спросил судья, наконец взглянув на меня поверх бумаг.

В этот момент мне как никогда хотелось бы иметь другое имя.

Глава 3. Участь

Я несколько секунд молчал, но наконец выдавил из себя:

— Да.

— Обвинение ознакомлено с материалами дела? — тут же повернулся судья, потеряв ко мне всякий интерес.

— Ознакомлено, ваша честь, — быстро ответил обвинитель.

— Подсудимый с материалами дела ознакомлен?

Я поднял взгляд, специально слегка оттягивая время.

— Нет, — провалами в памяти ещё не страдал, так что был абсолютно уверен, что ни одной бумаги не видел.

Судья кивнул так, словно ожидал услышать именно это. Повернулся к секретарю, который фиксировал ход заседания. Ну или то, что должно было тут происходить по закону.

— Отметить: подсудимый от ознакомления отказался.

— Я не отказывался, — я выгнул бровь дугой.

Пальцы судьи, перебирающие бумаги, замерли, он медленно поднял глаза, строго посмотрел на меня.

— Подсудимый, не нарушайте порядок заседания.

Я тихо, почти беззвучно усмехнулся. Порядок, конечно. Какая справедливость, какая правда, если этого борова в костюме интересовал только порядок.

Обвинитель поднялся, поправил слегка помявшийся пиджак и начал говорить. Его голос оказался хорошо поставленным, гладким, уверенным, без единой запинки. И с каждой фразой я всё сильнее ощущал, что слышу не человека, а словно запись на диктофон: незаконная деятельность, связь с преступными группировками, возглавление преступной группировки, содействие распространению запрещённых веществ, уклонение от сотрудничества со следствием, угроза общественной безопасности и прочее, прочее, прочее… Я перестал слушать на этом месте. Это было уже неважно.

— Доказательства, представленные следствием, — продолжал обвинитель, — являются достаточными для вынесения приговора без дополнительного рассмотрения, учитывая отказ подсудимого от дачи развёрнутых показаний, отсутствие смягчающих обстоятельств и элементарного раскаяния.

— Подсудимый желает что-либо сказать? — спросил судья, даже не смотря на меня.

Я медленно выпрямился, проговорил с жёсткой усмешкой и даже лёгким вызовом.

— Да.

Судья посмотрел в бумаги.

— Ходатайство отклонено. Суд считает обстоятельства дела установленными.

Усмешка медленно превратилась в оскал. Внутри постепенно поднималась странная волна, требующая вскочить, заорать, ударить кого-нибудь, чтобы хоть на секунду расшевелить это болото, которое они называли справедливостью. Но я продолжал сидеть на месте, разглядывая судью с каким-то болезненным любопытством.

— Тогда зачем спрашивали?

— Подсудимый Янвель, не нарушайте порядок заседания.

Он поднял глаза и несколько секунд всё-таки смотрел на меня, потом опустил взгляд и начал читать:

— Суд Империи, рассмотрев материалы дела в отношении гражданина Александра Янвеля, постановил признать его виновным по предъявленным обвинениям и назначить наказание в виде заключения и работ в исправительном лагере особого режима сроком...

Я перестал следить за тем, что он несёт: срок значения не имел.

На рудниках сроки были условностью, красивой строчкой в бумагах, чтобы империя могла и дальше притворяться, будто отправляет людей работать, «исправляться», а не умирать. Все знали, как оттуда возвращаются — никак. Чьим-то семьям приходили извещения, а иногда не приходили даже они. Рудники просто перемалывали людей и выплёвывали наружу только пыль и слухи.

— Приговор привести в исполнение сегодня, — закончил судья, закрывая папку с моим делом.

Обвинитель собрал бумаги, поднялся, судья потянулся к следующей папке, готовясь к рассмотрению следующего случая: для них всё было закончено.

Впрочем, для меня тоже, просто по-другому. Конвоир поднял меня со стула, я даже не думал сопротивляться.

Я послушно шёл по коридору и всё никак не мог понять, почему внутри так тихо, когда снаружи мир только что окончательно захлопнул передо мной все двери с оглушительным грохотом, при этом со скрипом открыв крышку гроба.

Следующие несколько часов растворились в серой вязкой неопределённости. После суда меня не вернули в одиночку, а отвели в небольшое помещение возле административного крыла. Там уже сидело несколько мужчин разных по возрасту, внешности и комплекции. Кто-то нервно украдкой курил самодельные вонючие сигареты, несмотря на запрет, кто-то смотрел в стену, слегка раскачиваясь на месте, кто-то тихо ругался себе под нос. Объединяло их одно: все тут были в чёрной робе и каждый понимал, что дальше будет только хуже.

Я опустился на свободную лавку у стены и прикрыл глаза. Исправительный лагерь, рудники… Слова всё ещё не укладывались в голове.

Я не интересовался подробностями, так, краем уха слышал страшилки про эти места. Про шахты, уходящие на сотни метров под землю, про выработки, где температура поднималась так высоко, что люди теряли сознание прямо с инструментом в руках. Про ядовитую пыль, которая сначала вызывала кашель, потом заключённые начинали харкать кровью, а потом просто накрывались лёгкие. Про надзирателей, которым было дешевле списать умершего преступника, чем лечить его. Тогда всё это казалось чем-то далёким, просто страшной сказкой, для нашего брата, чтобы не шли в банды.

И вот сказка пришла за мной.

— Янвель!

Я открыл глаза: на меня неприязненно смотрел охранник, стоящий в дверях. В его руках тускло поблескивали кандалы.

— На выход, в переговорник!

Я медленно поднялся, протянул руки, металлические обручи снова защёлкнулись на запястьях: видимо, меня перевели в какой-то другой разряд заключённых, раз снова начали заковывать. На этот раз меня повели знакомым маршрутом к той же переговорной. Внутри попыталась шевельнуться надежда, но я её тут же задавил. Нет, если я сейчас буду на что-то надеяться, то это меня просто убьёт.

Дверь открылась, Алекс уже сидел за стеклом, и на этот раз выглядел ещё хуже. Я невольно замедлил шаг, потому что вчера мне казалось, что хуже быть уже не может.

Лицо друга осунулось ещё сильнее, кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок, глаза запали. Движения стали какими-то рваными и заторможенными.

Я сел напротив, активировал переговорное устройство. Однако несколько секунд Алекс просто молча смотрел перед собой на столешницу.

— Кто? — глухо спросил я.

Раз друг явился, он должен был принести ответ на этот вопрос. А больше мне ему сказать сейчас было нечего.

Алекс потёр переносицу, шумно выдохнул.

— Ксандр, всё очень свергово получилось…

Я почувствовал, как внутри начало подниматься раздражение.

— Кто?

— Ты… Попытайся понять. Обстоятельства так сложились, на тебя внимания сразу много собралось, Нищий припёр к стенке и…

У меня появилось ощущение, что друг готов говорить что угодно, лишь бы оттянуть момент, когда придётся прямо ответить на мой вопрос. Поэтому я молча ждал, не помогая.

Алекс поднял на меня глаза.

— Не руби с плеча.

Я только сощурился. Он наконец выдохнул:

— Это Шархай.

Я моргнул.

— Что? — вырвалось рефлекторно.

Я даже не поверил сразу. Потому что… ну это же бред. В смысле, это Шархай? Как? Почему? За что?! Меня продал тот, кого я почти всю свою жизнь считал семьёй?! Мне казалось, что такое может произойти только после того, как разрушится вся реальность. Но мир не рухнул, не взорвался, не перевернулся. Он продолжал жить своей жизнью, только вокруг меня всё словно замерло. Стало настолько неподвижным, что я услышал гул лампы над головой, скрип ботинка одного из охранников, их тихий разговор. И собственное дыхание, со свистом вырвавшееся из груди.

— Повтори, — сорвавшимся голосом произнёс я.

— Это был Шархай, но там… Ксандр, так сложилось…

Я только смотрел на Алекса, не мигая, не двигаясь и не понимая. Из всех возможных вариантов этот казался самым невозможным.

Друг наконец собрался с силами, стараясь рассказать, но не подставить меня и себя перед греющими уши ищейками. Хотя мне сделать хуже уже было невозможно.

— Ты же знаешь, он недавно сестру нашёл. Бедняк угрожал отдать её своим людям для развлечения, если Шархай не скажет. Он и не знал, где ты, но… Бедняк умеет разговорить, а Шархай совсем не умеет врать. Ты сам тогда перед ним вышел из того подвала. Шархай не смог промолчать, когда его сестру привели. Ксандр… ты же знаешь людей бедняка, они бы… Она бы не выжила.

По мере того, как Алекс говорил, внутри меня поднималась тяжёлая волна леденящего холода.

— А я? — тихо спросил я, еле шевеля губами.

Алекс дёрнулся.

— Что?

— Шархай знал, что мне грозят рудники. Ты понимаешь, что я там сдохну? Сгнию заживо, выплёвывая лёгкие? — я говорил, впиваясь взглядом в лицо друга.

Тот побледнел ещё сильнее.

— Ксандр…

— И ему плевать? Он отдал им мою голову, ты понимаешь?! Я ради него отдал всё, а он меня продал за какую-то девку?! — что-то внутри меня вспыхнуло, сгорая и осыпаясь пеплом.

— Это его сестра, Ксандр…

— А я кто?! – я сорвался, вскочил, ударяя руками в стекло и смотря на Алекса сверху вниз. — Я там не выживу, ты понимаешь?! Это смертный приговор!

Надзиратели напряглись у дверей, но останавливать меня не торопились. Видимо, привыкли к крикам приговорённых.

А я не знал, от чего мне хуже: от того, что Шархай меня предал или от того, что Алекс здесь и сейчас, смотря мне в глаза в последний раз, пытается его оправдать.

Тишина между нами стала почти невыносимой.

— Ты бы кого выбрал? — мой голос упал до шипения, я прижал руки к стеклу. — Алекс, будь у тебя сестра, кого бы ты выбрал, меня или её? — я сам не знал, зачем спрашиваю. Может, хотел добить что-то в себе.

Алекс на секунду скривился, словно от боли. Но в его глазах сверкнула решимость пополам с горечью.

— Я не на его месте, Ксандр. Я не знаю. Но в одном я уверен точно, выбери Шархай тебя, она была бы уже мертва.

Мои губы сами собой растянулись в улыбке, больше похожей на оскал. Так вот чем они себя успокаивали. Что не убивают меня сейчас. Что я ещё жив, хотя на самом деле это лишь вопрос времени. Сверги, как же меня тошнило от этого лицемерия.

— Я же там сдохну, Алекс! Сдохну! — я закричал, пытаясь донести до него весь тот ужас, который уже поднимал голову внутри меня. Каждое слово, сказанное Алексу, словно прорастало внутри, пуская корни и оплетая, сжимая все органы. Осознание неизбежности собственной мучительной смерти постепенно накрывало меня.

Я отшатнулся от стекла. Время разговора ещё не истекло, но мне больше нечего было ему говорить. Я развернулся, пошёл к охранникам, протягивая руки для кандалов. Кажется, Алекс что-то говорил мне в спину, но я уже не слышал, в голове была вата.

Я шёл по знакомым коридорам, смотрел на серые стены, на тусклые лампы под потолком, на редких сотрудников следственного дома, которые скользили по мне равнодушными взглядами, и чувствовал себя призраком. Не заключённым, не преступником, не человеком — чем-то промежуточным. Тем, кого уже вычеркнули из списка живых, но ещё не успели закопать.

Ужас схлынул, оставляя после себя только выжженную пустоту. Спокойную, безболезненную, безжизненную. Мне даже удалось немного поспать в комнате сбора таких же смертников как я. Точнее, провалиться в тяжёлое забытьё, больше похожее на потерю сознания. Несколько раз я словно всплывал от лязга дверей, от криков где-то в глубине здания, от собственных судорожных вздохов, но снова проваливался в темноту.

Пока не наступило утро и не началось общее движение.

— На выход, отбросы Империи!

Я поднялся, встроился в общую очередь, протянул руки охраннику. Кандалы защёлкнулись на запястьях на этот раз крепче обычного. Один из конвоиров даже проверил замки дважды, словно боялся, что приговорённый к рудникам внезапно решит сбежать. Я усмехнулся про себя: сбежать? Хорошая шутка. В одиночку из следственного дома сбежать было невозможно.

Нас всех повели по короткому коридору, последняя дверь открылась, в лицо ударил свежий воздух. Я рефлекторно вдохнул поглубже. Сколько я уже не был снаружи? Три дня? Четыре? Почему-то мозг не мог сообразить, серые дни слились в один.

Солнца не было, небо застилали тяжёлые серые облака, вдалеке дымил чёрным завод. Но долго любоваться не дали, ощутимый толчок в спину заставил двигаться дальше. Во дворе нас ждал вытянутый тёмно-серый автобус. Решётки на окнах, укреплённые стальными листами стены, толстые стёкла. Всего приговорённых было человек тридцать, может, чуть больше. Нас затаскивали внутрь по одному и пристёгивали к креслам, как собак. Кто-то попытался ругаться, кто-то дёргался, но несколько ударов резиновой дубинкой объясняли правила всем. Охранники двигались буднично, даже без особой злости, скорее с раздражением, что на нас вообще приходится тратить время.

Я двигался на рефлексах, пошёл, когда подошла моя очередь, занял своё место в центре автобуса рядом с каким-то заросшим седой бородой стариком. Он бросил на меня короткий взгляд ничего не отражающих глаз и отвернулся, вперившись в окно, больше не двигался.

Щелчок фиксируемых кандалов к железному кольцу под сидением сработал спусковым крючком для мыслей. Я прикрыл глаза, пережидая волну горячего гнева, от которого хотелось рваться с цепи и орать, раздирая глотку. Но я молчал, как и большинство приговорённых, словно каждый из нас уже понимал, куда нас везут, и что говорить больше не о чем. Гнев схлынул, так и не найдя цели для выхода.

Автобус постепенно заполнился, звон цепей прекратился, заключённые почти не шевелились. Двигатель заурчал, вибрация пошла по салону, и мы тронулись с резким толчком. Рядом пристроилась такая же серая машина сопровождения.

Несколько секунд я просто смотрел перед собой, потом глаза сами собой зацепились за проплывающий за грязным стеклом город. Серые бетонные дома, улицы и редкие прохожие. Автобус продолжал своё движение, и вот последние бараки скрылись из виду. Нижний город остался позади, как и всё, что составляло мою жизнь. Друзья, которые были почти семьёй? Банда, которая казалась чем-то большим, чем работа? Смок? Всё теперь осталось там, за спиной. Внутри разверзлась пропасть, из которой разливалась злоба. Я вытащил их! Я не дал Алексу задохнуться в шахте, вернул ноги Шархаю! Когда меня предала Джессика, у меня оставались эти двое, тогда было легче. А сейчас… Сейчас у меня не осталось никого. Только я и пустота, которая сначала наполнялась раздражением, которое быстро переросло в горячую тяжёлую злость. Шархай… Перед глазами всплыло его лицо: широкое, с раскосыми глазами и смуглой кожей. Спокойное, угрюмое, надёжное… Сверги! Пальцы сами собой до боли сжали цепи, которыми кандалы крепились к сидению. Смок и Седой меня не предавали, предательство предполагает, что человек для тебя что-то значил. Они доказали, что я был лишь инструментом. Но Шархай… Тот, кто и так был должен мне очень многое. Кто должен был в лепёшку расшибиться, но не сдавать меня. И Алекс… Друг, который предал молчанием.

Я прикрыл глаза, втянул воздух сквозь сжатые зубы. И впервые в жизни по-настоящему понял, что такое ненависть. Настоящая, чистая, раскалённая, растекающаяся из груди по всему телу.

Я перевёл взгляд за окно, там уже темнело. Предстояло ехать почти сутки, исправительный лагерь находился почти на границе с пустошами. В воздухе постепенно появлялся запах тухлятины — виной были выделяемые при обработке породы газы. Охранники надели фильтры, нам же такая роскошь была недоступна. Я знал, что ещё немного, и в воздухе закружится мелкий пепел. Рудники приближались.

Автобус тряхнуло на неровной дороге, кресла качнулись. Я поднял веки, уставился на грязный ржавый пол, видя стыки стальных плит. Нет уж. Я не сдохну просто так. Выживу, зубами выгрызу, вырвусь! И вернусь. Вернусь, найду Шархая и просто убью. У меня больше не было друзей, зато отныне был враг, и была цель.

Глава 4. Рудники

Автобус шёл всю ночь, остановка была только одна, и та не для нас: водитель менялся местами со сменщиком. Периодически двигатель натужно ревел, вытягивая тяжёлую машину на очередной подъём, иногда звук становился тише, и тогда меня лишь слегка покачивало вместе со всем салоном, но заснуть по-настоящему всё равно не получалось. Запястья оставались скованными короткой цепью, руки почти всё время лежали в одном положении. Через несколько часов плечи начало неприятно тянуть, пальцы сперва онемели, потом их закололо сотнями мелких иголок, а под утро я уже почти перестал чувствовать кисти. Несколько раз удавалось задремать, голова падала на грудь, но очередная выбоина или резкое торможение выбрасывали меня обратно в реальность. Шея затекла так, что к концу ночи повернуть голову удавалось только вместе с корпусом, поясницу ломило от жёсткой спинки кресла, а ноги, не имея возможности вытянуться, налились тупой тяжестью. Пробуждение было максимально неприятным, я чувствовал себя лет на восемьдесят.

Ранее утро ворвалось болезненным звуком: где-то совсем рядом раздался сухой надрывный кашель. Через пару секунд приступ повторился уже глубже, с сиплым присвистом, словно кто-то пытался вытолкнуть наружу не воздух, а застрявший в груди песок.

Я открыл глаза не сразу. Несколько секунд просто сидел, собирая сознание по кускам, не желая оказываться в своей реальности.

За зарешечёнными окнами уже серело утро. В узких полосах света медленно кружились серые хлопья, напоминающие пепел. Они были мелкими, лёгкими, подолгу висели в воздухе, прежде чем осесть на полу, на плечах заключённых, на грязной ткани сидений. Один сгусток, покружив над головой, опустился мне на колено. Я резко дунул, наблюдая, как он рассыпается в невесомую пыль.

Машинально принюхался: воздух приобрёл новый запах, удушающий, но сухой, царапающий горло, как строительная пыль, и словно остающийся на глотке.

Один из охранников снял с лица респиратор, щёлкнув пластиковыми креплениями, быстро выкрутил круглый чёрный фильтр, бросил его в металлический ящик у ног и поставил новый. Его напарник проделал то же самое, поправив ладонью маску, чтобы плотнее прилегала к лицу.

Я только криво усмехнулся, понимая, что нам такой роскоши никто не позволит. Но пока что мне, привычному к вони заводов и шахт, ещё удавалось дышать, не хрипя. Чего не скажешь о некоторых заключённых: по салону прокатилась новая волна кашля.

Худощавый парень через два сидения вдруг согнулся почти пополам, хрипя. Тощие плечи заходили ходуном, цепь между запястьями зазвенела о поручень. Он судорожно хватал ртом воздух, но вдох получался коротким, обрывался новым приступом, лицо стремительно теряло цвет.

Охранники только брезгливо и с ленцой переглянулись между собой, но никто из них даже не попытался помочь.

Парень ещё какое-то время сипел, цепляясь скованными руками за край сиденья, потом приступ начал понемногу отпускать. Он обмяк, тяжело дыша через рот, уже через пару мгновений потеряв общее внимание.

Автобус начал медленно забирать вверх, тяжело взбираясь по серпантину, прорубленному прямо в теле серой горы. Я, бездумно смотревший в мутное окно, впервые поднял взгляд выше дороги. Сначала мне показалось, что впереди вырос целый промышленный город, только лишённый всего, что обычно делало города пригодными для жизни людей.

Вперёд, насколько хватало зрения, тянулись уступы исполинского карьера, скалистыми ступенями уходящие в недра земли. Горизонт был исчерчен рельсами, по которым медленно ползли тяжёлые вагонетки, сцепленные в длинные составы. Они тихо гудели двигателями, а ниже, почти теряясь среди серого камня, двигались ленточные транспортёры, непрерывным потоком несущие раздробленную породу к огромным сортировочным корпусам.

В воздухе стоял навязчивый гул техники, который постепенно забирался под кожу и становился частью окружающего мира. Где-то работала пока неизвестная мне установка, низко вибрируя так, что дрожали оконные стёкла автобуса, вдалеке медленно вращались огромные колёса подъёмников, наматывая на барабаны толстые стальные канаты. С металлическим лязгом переворачивались ковши автоматических погрузчиков, из длинных труб фабричных корпусов поднимался сизый дым, перемешиваясь с белёсой пылью, которая плотной дымкой укрывала весь карьер и уходящие вглубь зевы шахт.

Всё вокруг смотрелось мёртвым даже для моего привычного к трущобам взгляда: ни одного дерева, ни клочка травы, только голый камень, бетон, металл и сухая безжизненная земля, истоптанная тысячами человеческих ног и колёс техники.

Автобус проехал под массивной аркой контрольно-пропускного пункта. С обеих сторон дороги поднимались двойные ограждения из металлической сетки, между которыми тянулась полоса перепаханной земли. Через каждые полсотни метров возвышались караульные вышки с закрытыми стеклянными будками, внутри которых виднелись силуэты вооружённых охранников. По верху заборов проходили толстые кабели, иногда пробегавшие голубыми искрами. Даже отсюда было видно почерневшие пятна на нескольких металлических опорах и обугленный труп крупной птицы, неудачно коснувшейся проводов. Наблюдательные кристаллы тускло блестели гранями на солнце.

За ограждением начинался сам лагерь: десятки одинаковых бетонных бараков в три этажа, поставленных строгими рядами, длинные административные корпуса и сверг знает что ещё. Одно было ясно точно: всё было построено не для удобства людей, а для бесперебойной работы огромного механизма, в котором человек являлся такой же расходной деталью, как подшипник или зубчатое колесо.

Автобус свернул, объезжая широкую бетонную площадку, и я смог разглядеть внутренний двор, окружённый бараками. Несколько сотен человек в одинаковых бледно-жёлтых застиранных робах стояли ровными колоннами перед производственным корпусом, пока охрана медленно обходила строй, сверяя номера на карманах рубашек с данными в планшетах. Чуть поодаль другая колонна уже двигалась к подъёмным клетям, постепенно партиями исчезая под землёй. Наверх поднималась следующая смена — такие же люди, только покрытые серой каменной пылью с головы до ног. Они шли медленно, не разговаривая, с одинаково согнутыми спинами, и лишь по тому, как некоторые тяжело приволакивали ноги, можно было понять, насколько выматывала работа. Меня пронзило простой мыслью: вся эта огромная территория была большим безразличным заводом по превращению людей в добытую породу.

Наконец автобус замер, двери открылись, внутрь сразу ворвался прохладный воздух, несущий с собой каменную пыль и резкий запах чего-то химического.

— Выходить по одному! — рявкнул охранник, ударив дубинкой по поручню. Из-за респиратора его голос звучал приглушённо, но всё равно достаточно понятно.

Его напарник в это время отстёгивал кандалы заключённых от сидений, тут же толкая освобождённого в спину, торопя спускаться. Бетонная площадка перед автобусом медленно заполнялась нашими телами. Я не торопился, разминая спину и конечности после долгого сидения. Огляделся: нас выстраивали перед парой безликих бараков, и я был бы счастлив, если бы процесс ускорился, так как, пусть в следственном доме кормили скудно, а в пути даже не поили, организм всё равно хотел избавиться от переработанного.

Через несколько минут нас уже построили в четыре длинные шеренги. Вдруг из закреплённых на высоких столбах громкоговорителей сначала донеслось долгое потрескивание, заставившее невольно вздрогнуть, затем кто-то явно ударил ладонью по микрофону, проверяя связь, и почти сразу над лагерем разлился гимн Империи. Старые динамики заметно хрипели на низких нотах, отчего мужской хор звучал грубее, чем задумывалось, но никто не обращал на это внимания.

— Выпрямиться! Перед собой смотреть, ублюдки! И петь! — раздались крики надзирателей.

Несколько нестройных голосов отозвались сразу, я же раскрыл рот только тогда, когда парню в начале нашего ряда досталось дубинкой по спине за молчание. В приюте тоже по утрам играл гимн, петь, правда, его никто не заставлял, как и учить текст, но когда на протяжении нескольких лет ты слышишь одно и то же, то слова просто въедаются в подкорку намертво без лишних усилий. Так что я хрипло начал подпевать, смотря перед собой в спину рослого заключённого.

В том, что через пару дней гимн будут знать все без исключения, я даже не сомневался. Достаточно было увидеть, с каким искренним рвением охранники избивали молчащих, словно узники провинились непосредственно перед ними.

— Знать будете, кому должны за своё гнилое существование! Именно поэтому вы здесь! — громче добавил охранник, пнув валяющегося за земле заключённого и обведя взглядом строй. — Пока были на воле, уважать закон не захотели. Научитесь здесь!

До конца гимна больше никто не шелохнулся, только раздавались наши неслаженные голоса. Я скрипнул зубами, гася вспыхнувшую с неожиданной яркостью злость. Давно меня уже ничего так сильно не цепляло, и здесь пришлось сдерживать себя, чтобы не показать эмоции.

Когда последние звуки стихли, на площадку вышел высокий мужчина в идеально выглаженной синей форме. Он шёл неторопливо, заложив руки за спину, внимательно рассматривая лица новоприбывших.

— Посмотрите друг на друга, — произнёс мужчина спокойно, остановившись напротив первой шеренги. — Передо мной не заключённые. Передо мной люди, которые добровольно отказались быть гражданами Империи. Кто-то решил, что главарь банды выше закона. Кто-то поверил, что улица может заменить государство. Кто-то посчитал себя достаточно сильным, чтобы жить по собственным правилам. Все вы ошиблись.

Он сделал ещё несколько шагов.

— Исправительный лагерь существует не для того, чтобы наказать вас. Наказание вы уже получили, когда решили выступить против Империи. Здесь вас будут исправлять. Лишать того мусора, которым вам забили головы ваши банды. Вас научат работать. Научат подчиняться. Научат уважать законы. А если кто-то считает, что исправлению не подлежит... что ж, рудники умеют убеждать куда лучше любых слов.

Никто не ответил.

— На регистрацию! — коротко приказал он, даже не повысив голоса. — Здесь вы не люди, вы лишь номера в ведомостях. Но мы это исправим, даже против вашего желания. Или, особенно, против него.

Нас погнали к длинному бетонному бараку через широкие откатные ворота, которые тут же с глухим стуком закрылись за последним человеком. Внутри оказалось неожиданно просторно: помещение было разделено невысокими металлическими перегородками на несколько параллельных проходов, и вся процедура шла непрерывным потоком, словно через сортировочный цех пропускали не людей, а очередную партию местного сырья. Белые панели освещения под потолком давали ровный холодный свет, не оставляя почти никаких теней, отчего лица всех вокруг выглядели одинаково серыми и уставшими. Воздух был сухим, с отчётливым запахом дезинфекции, сырого бетона и человеческих тел, проведших ночь в тесном автобусе. Лёгкий запах мочи говорил о том, что кто-то из заключённых не выдержал пути без санитарных остановок, но здесь это никого не волновало.

Где-то впереди негромко жужжали приборы, через равные промежутки времени раздавались короткие электронные сигналы, щёлкали фиксаторы аппаратов, а поверх всего этого накладывался шум десятков голосов, не складывавшихся в разговор — люди отвечали на команды, называли номера этапов, переговаривались между собой работники, и всё это звучало буднично, без суеты. Около стен через равные промежутки стояла вооружённая охрана, осматривая нас ленивыми, но цепкими взглядами.

— Новая партия, проверяем и на разбор! — раздался окрик.

Первая очередь упёрлась в несколько столов, за которыми сидели медики в одинаковых серых костюмах. Никто из них не смотрел прибывшим в глаза. Один принимал руку, второй уже готовил одноразовый картридж, третий следил за экраном диагностического прибора. Всё происходило настолько быстро, что человек задерживался возле стола меньше минуты. Если показатели медику не нравились, то заключённого выталкивали из очереди и отводили куда-то за боковые двери. Прислушавшись, я понял, что таким образом здесь отсеивали тех, кто мог быть болен какими-то заразными болезнями, а терять целую камеру или даже барак из-за заразы здесь не хотели, поэтому отсеивали таких ещё перед регистрацией.

Когда очередь дошла до меня, молодой врач молча протянул ладонь, и лишь после того, как я непонимающе посмотрел на него, негромко произнёс:

— Палец, — он слегка шевельнул кистью, показывая, чего именно ждёт.

Я вытянул руку, ланцет тихо щёлкнул, укол ощущался скорее как сильный укус насекомого, чем как прокол иглой, но кровь выступила сразу. Медик приложил к пальцу прозрачную пластину, по тонкому капилляру тёмная капля втянулась внутрь, картридж исчез в анализаторе, тот негромко загудел, мигнул зелёным огоньком и почти сразу успокоился.

— Следующий, — бросил врач, уже протягивая ладонь идущему за мной мужчине.

Дальше шла санитарная обработка. Меня и ещё троих завели в просторное помещение с решётчатым полом, вдоль стен стояли открытые пластиковые контейнеры. Молодая женщина в серой форме быстро пробежалась взглядом по нашей группе и, не повышая голоса, произнесла:

— Полностью раздеваемся, все вещи в контейнеры. Шевелитесь!

Подошедший мужчина в форме и при оружии снял кандалы, я рефлекторно потёр запястья.

— Глупостей не делаем. Здесь этого не прощают, — буднично выговорил охранник и отошёл, сбрасывая снятые с нас наручники в коробку.

Куртка, штаны, ботинки, бельё, носки — всё исчезло в одинаковых серых коробах. Я даже не задержался взглядом на тюремной робе, одежда перестала иметь для меня смысл после того, как всё личное отобрали ещё в следственном доме.

Команда прозвучала снова, нас выстроили вдоль стены, и почти сразу под потолком открылись круглые сопла. Первая струя ударила неожиданно сильно. Жидкость оказалась настолько холодной, что дыхание сбилось само собой, я вздрогнул от удара и температуры одновременно. Вонь дезинфектора усилилась, раствор бежал по волосам, плечам, спине, промывал рассечённые костяшки и свежие ссадины после допросной, отчего кожу начинало неприятно щипать. Запах стал совсем резким, аптечным, с лёгкой горьковатой примесью, которая ещё долго держалась в носу, даже когда поток прекратился. Парень рядом дёрнулся и негромко выругался, закашлялся, пытаясь прикрыться.

Через несколько минут нас уже ждал следующий стол, на котором ровными стопками лежала жёлтая лагерная одежда. Никто не спрашивал размеров, глаз у местных был набит и без вопросов. Работник быстро посмотрел на меня, прикинул рост, снял одну из стопок и молча сунул её в руки. Роба неожиданно оказалась новой. Плотная ткань ещё держала заводские складки, воротник неприятно тёр шею, а в тяжёлые ботинки пришлось буквально вбивать ступни, настолько жёсткой была кожа. На груди не было ни фамилии, ни знаков различия, только прямоугольный участок ткани кармана, который пока что был пустым. Я машинально провёл по нему ладонью и только тогда заметил, что впереди очередь почти остановилась.

Возле стены располагались невысокие терминалы, напоминавшие медицинские аппараты. Каждый заключённый подходил к одному из них, просовывал руку внутрь полукруглой ниши, через несколько секунд вынимал предплечье уже с чёрными цифрами на запястье и сразу уходил дальше. Около каждого такого терминала стоял работник с планшетом, регистрирующий номер и заключённого в систему.

Когда передо мной остался всего один человек, молодой мужчина за терминалом повернулся к соседнему столу.

— Эй, свободные номер появились или новый открывать? — спросил он, лениво потирая переносицу. Его напарник быстро пробежался глазами по экрану.

— Есть, — ответил, не отрывая взгляда от монитора. — Утром два освободились.

— Хорошо. Тогда бью старый.

Я невольно нахмурился. Свободные номера? Это вообще о чём? Но вряд ли кто-то что-то будет мне объяснять.

— Руку, — сказал оператор, постучав пальцами по корпусу аппарата.

Я просунул предплечье внутрь, металлические фиксаторы мягко, но плотно сомкнулись вокруг запястья. Аппарат коротко пискнул, внутри что-то быстро задвигалось, иглы вошли под кожу сразу все вместе. Я поморщился от резкой боли, но всё закончилось меньше чем за пару секунд. Фиксаторы разжались, я вытащил руку, на внутренней стороне запястья уже темнел аккуратный лагерный номер, кожа вокруг которого слегка покраснела и немного ныла. Я посмотрел на цифры: четыре-пять-восемь-два-пять-два-четыре-три. И постарался не задумываться о разряде чисел, если номер был порядковым.

— Следующий, — бросил оператор, уже не глядя на меня.

Я сделал несколько шагов и только тогда заметил пожилого заключённого в застиранной робе, сидевшего возле шкафа с регистрационными папками. Он разбирал какие-то карточки, ловко перекладывая их из одной стопки в другую, но, услышав разговор про освободившиеся номера, поднял голову. Наши взгляды встретились. Старик медленно высунул язык, закатил глаза и тихо захрипел, словно пытался мне своей пантомимой что-то сказать. Потом усмехнулся и вернулся за свою работу, довольный шуткой.

А до меня дошло: дело не в номере, эти номера не освобождаются просто так. Кто-то умер сегодня утром, его личное дело открыли в базе, убрали прежнюю фамилию, вписали мою, а номер просто перекочевал на новое запястье. Для лагеря не существовало ни смерти, ни нового прибытия. Была только непрерывная замена одной рабочей единицы на другую. Наверное, если завтра погибну я, этот же номер через несколько часов окажется на чьей-то ещё шкуре, а моё имя исчезнет так же бесследно, как исчезло имя того, кто носил на запястье эту комбинацию чисел до меня. От этого по нутру пробежался холод, окативший с головы до ног, словно меня одели в обноски умершего.

Глава 5. Новая реальность

Но долго осмысливать произошедшее мне не позволили, я получил тычок в спину, недвусмысленно направляющий меня дальше. В моменте захотелось обернуться, рвануть конвоира и близко познакомить его лицо со стеной, но пришлось сдержаться. Охраны в помещении было, конечно, в разы меньше, чем заключённых, но оружие никто не отменял.

Из регистрационного зала меня повели по широкому коридору, стены которого были выкрашены светло-серой краской. Из открытых вентиляционных коробов непрерывно тянуло прохладным воздухом. Конвоиры больше не подгоняли меня и остальных окриками или ударами, очередь двигалась сама собой, градус обречённости вырос настолько, что теперь она практически ощущалась кожей.

Следующее помещение оказалось больше предыдущего. Почти весь центр занимали низкие перегородки, разделяющие его на отдельные секции, а вдоль дальней стены тянулся ряд кабинетов со стеклянными дверями. Над каждой дверью светился номер участка. Никаких табличек с фамилиями не было, лишь цифры. Нас разделили на небольшие группы по пять человек и направили в разные кабинеты.

В том, который достался мне, за широким металлическим столом сидел мужчина лет пятидесяти в сером костюме. Волосы у него были коротко острижены, лицо казалось совершенно обыкновенным, если бы не глаза — усталые настолько, что взгляд будто проходил сквозь меня, ни за что не цепляясь. Либо он специально не хотел запоминать лица смертников.

Рядом стояла девушка в такой же форме, быстро заносившая данные в терминал. Довольно симпатичная, невысокая брюнетка с абсолютно беспристрастным лицом.

— Номер, — произнёс врач равнодушно.

Я машинально посмотрел на запястье.

— Не имя, — бросил он ещё до того, как я открыл рот, перелистнул карточку. — Номер.

— Я с первого раза понял, — рефлекторно огрызнулся я. — Не тупой.

Мужчина вскинул брови.

— Но, видимо, недостаточно умный, раз я до сих пор не услышал ответа. Номер, парень, время идёт!

Я назвал цифры по одной, не зная, как тут принято. Внутри клокотало глухое раздражение, но я не стал продолжать перепалку.

Врач кивнул, сверяя номер с картой.

— Раздевайся до пояса.

Я снял рубашку, слегка поёжился, всё-таки в кабинете было довольно прохладно. Врач поднялся, быстрым движением натянул тонкие перчатки и начал осмотр. Не спрашивая разрешения, провёл ладонями по плечам, ощупал ключицы, несколько раз нажал пальцами вдоль позвоночника, что-то проверяя. Потом заставил поднять руки, согнуть их в локтях, несколько раз сжать кулаки.

— Левую кисть полностью, — сказал он, наблюдая за движением пальцев.

Я выполнил, не понимая, для чего это, но и не имея ни малейшего желания спрашивать. После бессонной ночи я плыл по этому конвейеру без особых трепыханий, наступая на глотку собственной гордости.

— Правую.

Он едва заметно кивнул, следя за моими движениями.

— Следы старых переломов есть, — произнёс он скорее для девушки, чем для меня. — Срослись удовлетворительно.

Я скосил глаза на его ассистентку, та быстро отметила что-то в планшете.

— Открой рот.

Я разжал зубы, начиная испытывать лёгкое отвращение. Только к нему или к самому себе, пока так и не определился.

Врач коротко посветил небольшим фонариком, что-то внимательно осмотрел, провёл металлическим крючком по нескольким зубам, порождая желание сомкнуть челюсти.

— Жевательные целы.

Ещё одна отметка в планшете, и тот же монотонный голос произнёс:

— Следи за пальцем.

Я молча смотрел, как его палец с коротким слегка желтоватым ногтем несколько раз прошёл вправо, влево, вверх.

— Реакция нормальная, не торчок. Достаточно, — он снова сел за стол. — Одевайся.

Девушка уже закончила заполнять что-то на планшете, врач бросил взгляд на экран.

— Вес ниже нормы, но не критично, состояние приемлемое. Проходческие работы, — монотонно проговорил он, словно перечисляя технические характеристики очередного станка для рудника. Впрочем, примерно так и было.

— Третья бригада? — уточнила девушка, а я еле заметно поморщился от того, что понятия не имел, о чём идёт речь.

Врач ещё раз пробежался глазами по монитору.

— Нет, пятая. Там недостача после вчерашнего.

Я коротко выдохнул сквозь зубы, натягивая рубашку. Сверги, куда ни плюнь, я занимал место призраков. Смерть не просто стояла рядом, она буквально дышала мне в затылок.

Девушка поставила последнюю отметку и нажала кнопку вызова, дверь открылась.

— Следующий.

Я не стал задерживаться, на выходе меня уже ждал очередной конвоир.

— За мной, — коротко сказал он, разворачиваясь в коридор.

Мы прошли ещё несколько помещений и остановились возле длинной стойки, за которой сидели трое служащих. Перед ними лежали толстые пожелтевшие журналы, хотя рядом работали современные терминалы. Один из мужчин быстро сверял данные сразу в двух системах, второй что-то вписывал от руки, третий молча раскладывал какие-то карточки.

— Номер, — произнёс первый служащий, не поднимая головы.

Я снова назвал цифры, которые уже против воли начал запоминать. Мужчина быстро пробежался глазами по экрану.

— Пятая проходческая. Барак семь. Секция «В». Койка двадцать четыре. Старший барака распишется вечером. Правую руку вытяни.

Я подчинился, и мужчина тут же нацепил мне чуть выше татуировки с номером широкий браслет. Вроде бы и пластиковый на вид, но, судя по весу, металла в нём тоже было достаточно.

— В стандартных случаях при непослушании или при невыполнении требований охраны будет активирован заряд, вызывающий временный паралич. В экстренных случаях реагирует на частоту пульса даже при отсутствии связи с сетью. При частом применении может вызвать паралич постоянный, — зазвучал его безразличный голос, словно записанный на нантиум, а не исходящий от живого человека. — Вопросы? Нет вопросов. Свободен.

Я жёстко усмехнулся. «Свободен». Слово прозвучало почти насмешкой в данной ситуации.

Конвоир тут же подтолкнул меня в плечо, и через несколько шагов я наконец покинул это здание, снова оказываясь на улице. Машинально провёл пальцами по браслету, скривился. Но прямо сейчас я сделать с ним ничего не мог.

Несколько минут мы шли между длинными одинаковыми бараками, соединёнными бетонными дорожками. Навстречу попадались колонны заключённых, возвращавшихся с ночной смены. Некоторые заметно прихрамывали, один мужчина держал левую руку прижатой к груди, другой шёл, тяжело опираясь на плечо соседа. Никто из охраны не обращал на это внимания, а мне бросалась в глаза любая мелочь. И чем дольше мы шли, тем сильнее меня поражал размах. Это реально был город смертников, созданный для обслуживания рудника. Я в трущобах своего города народа меньше видел, чем здесь!

— Эй, тебе сюда, — проговорил вдруг конвоир, остановившись перед дверью с крупной цифрой семь и вырывая меня из безрадостных мыслей.

Я свернул на дорожку, толкнул дверь, попадая в тонущее в полумраке помещение. Внутри барака резко пахло влажной одеждой, старым деревом настилов. Но хоть не плесенью, и на том спасибо. Помещение оказалось небольшим, по обе стороны от прохода стояли двухъярусные металлические кровати, между которыми едва могли разойтись двое. Вещей почти не было. На некоторых койках лежали аккуратно сложенные куртки, где-то сушились дырявые носки, над несколькими спальными местами были прибиты к стене маленькие деревянные полочки с кружками, ложками и кусками чего-то серого.

Навстречу мне вышел сухой жилистый мужчина с жидким хвостом седых волос и в такой же жёлтой форме.

— Новенький? — спросил он, обращаясь к конвоиру за моей спиной и лишь мельком посмотрев на меня.

— Двадцать четвёртая, — бросил надзиратель. — Считай, что вас укомплектовали. Сегодня выходите в забой полным составом. Если сорвёте график, пойдёте в ночную.

По бараку прошёл возмущенный и злой шёпот, но открыто не возразил никто. Меня подтолкнули в спину, я прошёл до койки с написанным красной местами скорябанной краской номером. На торчащем из основания штыре висела чужая металлическая чашка, словно хозяин вышел ненадолго. Да уж, местная жизнь не терпела пустоты, место умершего тут же занимал новый заключённый.

Я сел на край койки, та с тихим скрипом прогнулась подо мной. Конвоир вышел, захлопывая за собой дверь. Я ждал, что сейчас на меня обратятся взгляды всего барака, но нет, до меня словно не было никому дела, каждый занимался своими проблемами: продолжали развешивать сушиться робы, кто-то выковыривал мелкие камешки из протектора подошвы ботинок, кто-то негромко храпел, даже не проснувшись.

Только старший барака приблизился, сел на соседнюю койку.

— Ну что, малой, под кем на воле ходил? — спросил он с лёгким пренебрежением, но при этом мне показалось, что какой-то частью себя этот мужик мне даже сочувствует.

Однако я, помня слова Алекса, не стал раскрывать карты, только мотнул головой. Да, пусть сейчас для меня мои друзья уже таковыми не были, но я собирался мстить лично, а не через подставы.

— Под императором, — усмехнулся в ответ с оттенком горечи.

Старший смерил меня взглядом и вдруг хохотнул.

— А ты мне нравишься, малой, — он повернул голову, посмотрел куда-то вглубь барака. — Эй, Пепел, что по новенькому?

Я рефлекторно проследил за его взглядом, обратил внимание на парня, может, лет на пять старше меня, в очках. В руках у него были какие-то бумаги.

— Ща, Мазур, тут муторно всё, — отозвался тот тихим голосом, но в относительной тишине расслышать было просто. — На него навесили дерьма, как на праздничное дерево.

Я даже с некоторым интересом ждал, что скажет Пепел.

— О, нашёл. Так… Слушай, он из Норкса, там… Седой какой-то. Знаешь такого? — парень поднял голову, посмотрел на нас, очки блеснули, ловя свет одинокого светильника под потолком. — И у новенького прям статей целый букет. Когда только успел, а?

Я не смог удержать лицо, брови невольно поползли вверх. «Седой какой-то»? Это как? Я глянул на старшего барака, не веря своим глазам, Мазур действительно хмурился, пытаясь вспомнить.

— Седой… Седой… Корень, ты помнишь, под кем Седой из Норкса ходит?

Вместо ответа раздался надсадный кашель, потом на дальней кровати сел лысый старик, на чьей коже уже начали проступать возрастные пятна.

— Под Пауком, — проговорил старик сипло. — А тот под Пятипалым. Мелкая сошка, подножный корм.

— А, значит, ты из тех, кто в пятёрке, — кивнул Мазур сам себе, смотря на меня. — Это хорошо. Хуже было бы, будь ты из центровых. Их тут не любят.

Я только моргал, даже не зная, как на это реагировать. В одно мгновение вдруг оказалось, что мой мир, который казался мне большим, а его вершиной был Седой да Верхний город, для кого-то мелкая незначительная деталь.

Мазур развёл руками.

—Видишь, малой, тут не перед кем рот на замке держать, поздно, — он жёстко усмехнулся. — Так что имя хоть сам скажи, пока не заставил Пепла по бумагам опять рыться. Он этого не любит.

— Ксандр, — выговорил я, слегка прочистив горло.

— Ксандр… — Мазур шумно поскрёб заросшую седой щетиной шею, поднимая подбородок. — Будешь Малым. Вряд ли в ближайшее время кто-то отнимет у тебя это звание.

Я невесело хмыкнул в ответ, кивнул. Все в бараке были существенно старше меня, тот же Пепел, наверное, был самым молодым.

— Значит так, Малой, мотай на ус. Правила простые: подъём по сигналу, построение. Надзиратели входят сразу, опоздал в строй — карцер. Не вышел на смену без зарегистрированной и утверждённой причины — карцер. Подрался — карцер. Украл — сначала разберёмся здесь, потом уже охрана, ну и там уже может и не карцер, а что похуже. Если что-то не понял, спроси у меня, но часто тоже не дёргай, голова у тебя не только для того, чтобы в неё есть да шапку носить, так что не забывай пользоваться. Но если решишь, что самый умный, быстро поймёшь, насколько ошибся. Свой барак не подставляем, работаем старательно. И проблем тут не будет. По крайней мере, с нашей стороны. Вопросы?

Я качнул головой: конкретно сейчас у меня вопросов в принципе не было.

— Ну и отлично, — Мазур хлопнул меня по плечу и поднялся. – Устраивайся поудобнее, ты здесь надолго.

От его слов по спине пробежали мурашки, а внутри поднялась жгучая волна противоречия. Нет уж, я не собирался тут гнить. Ещё не знаю, как, но я выберусь. Обязательно выберусь. Я не мог думать иначе, потому что тогда бы просто свихнулся, поэтому упрямо держался за эту мысль двумя руками.

Раздался странный звон, я дёрнулся, не понимая, что происходит. Но остальные в бараке не суетились, спокойно поднялись, беря в руки металлические глубокие миски. Распахнулась дверь барака, зашёл тучный мужик в чёрном кожаном фартуке поверх серой робы, в руках у него был внушительных размеров чан.

Пока остальные жители барака получали свою пайку, Мазур подошёл ко мне, сунул в руки пустую миску.

— Чего расселся? После обеда выступаем на смену, так что ешь, что дают, хоть через силу.

Я не стал пренебрегать советом, встал в хвост очереди. Когда подошёл к чану, мне в миску плюхнули желтоватую массу с кусочками чего-то, отдалённо напоминающего мясо. Видя, что у меня нет кружки, мужик в фартуке поворчал, но вынул из отделения внизу чана металлическую кружку, налил туда горячий напиток и сунул мне в руки вместе с ложкой.

Я рефлекторно кивнул в ответ, вернулся к своей кровати. Сунул ложку с этим варевом в рот. Да, еда тут была ни чета тюремной – её хотя бы можно было есть без моментального желания блевать дальше, чем видеть. Причём местная каша была довольно сытной, я после тюремной диеты осилил только половину. В целом, такой подход был логичен: в следственном доме всё, что требовалось от заключённого — чтобы он дышал. И кормили исходя из этого. Здесь же в первую очередь требовалась физическая сила, и было бы странно морить голодом.

Я только вымыл миску, отстояв очередь к умывальнику, как динамик в бараке прохрипел, а потом заиграл проигрыш гимна империи. Я нахмурился, видя, как остальные в бараке начали собираться. Подошедший Мазур похлопал по плечу, водрузил мне на голову каску, больно придавив волосы.

— Пошли, твоя экскурсия по новой жизни начинается прямо сейчас.

Кто-то в бараке хрипло хохотнул, но в целом остальные вообще не обращали на меня особого внимания. Хорошо это или плохо, я пока понять не мог.

Я вышел вслед за Мазуром, все построились около барака, мне быстро указали на моё место в общем строю. Незнакомый надзиратель, прошедшийся по рядам, громко зачитал нам какие-то инструкции, которые для меня пока имели мало смысла. Номер уровня, сложность работ, время выработки… я старался запоминать, чтобы потом либо спросить у Мазура, либо найти ответы самому.

Затем мы встроились в хвост уходящей в сторону рудников колонне. Земля под ногами мелко вибрировала тем ощутимее, чем ближе ко входу мы подходили. Конечно, знакомые мне городские шахты не шли ни в какое сравнение с местным гигантом. Воздух становился тяжелее, идущая параллельно нам колонна новичков то и дело оглашала округу кашлем. У меня в горле першило, но пока что я держался.

В первый рабочий день меня вместе с остальными спустили довольно глубоко под землю. Конкретного счётчика не было, но сам спуск был довольно длительным. Лифтовая клеть летела вниз быстро, неприятно вибрируя, и от перепада давления слегка закладывало уши. Я рефлекторно несколько раз открывал и закрывал рот, пытаясь вернуть слух в норму, но скоро понял, что это бесполезно. Свет постепенно менялся: дневной исчез почти сразу, уступив место ровному белому освещению длинных световых панелей, закреплённых вдоль бетонного ствола. Мимо проносились боковые штреки, вентиляционные тоннели, толстые трубы, уходящие куда-то глубже. Всё смазывалось в одну потоковую картинку.

Когда двери клети открылись, я невольно задержал дыхание: подсознательно ожидал увидеть сырые пещеры с кирками и факелами, заключённых, с камнями охотящихся на местных грызунов. Но вместо этого передо мной оказался настоящий подземный промышленный комплекс.

Главные транспортные штреки были настолько широкими, что по ним свободно разъезжались многотонные электрические самосвалы и буровые машины. Пол был залит шероховатым бетоном, по обе стороны тянулись рельсы для вагонеток, а над головой под самым сводом проходили десятки кабелей и коробов. Огромные осевые вентиляторы непрерывно прогоняли воздух через шахту, однако даже они не могли полностью избавиться от специфического запаха, постепенно превращающегося в вонь, когда ты отходил от вентиляторов в боковые штреки.

Основную работу выполняли механизмы: самоходные буровые установки медленно подъезжали к забою и сразу несколькими гидравлическими манипуляторами вгрызались в породу, высверливая десятки идеально ровных отверстий. За ними шли сапёры, быстро закладывавшие промышленную взрывчатку, после чего участок перекрывали, включались сирены, и через несколько секунд подземелье содрогалось от глухого удара, от которого с потолка сыпалась мелкая каменная пыль.

Врубались вентиляторы, добавляя гула в общий грохочущий фон. После проветривания в дело вступали огромные погрузчики с ковшами размером с небольшую комнату, сгребая обрушившуюся массу на ленточные транспортёры, которые непрерывным потоком уносили руду к дробильным станциям.

Всё это я наблюдал, пока наша бригада получала фонарики, которые крепились на каски, Мазур лепил на себя маячок, да распределял выданную на рабочий день воду.

На первый взгляд, казалось бы, на кой сверг здесь вообще люди, если рудники были забиты техникой под завязку. Но через некоторое время я понял: машины не могли работать бесконечно. После каждого взрыва требовалось вручную очищать стенки выработки от опасно нависающих кусков породы. Заключённые длинными ломами и клиньями сбивали всё, что могло сорваться позже и раздавить технику. Они же прокладывали временные рельсы, подтаскивали силовые кабели, меняли повреждённые секции транспортёров. И делали много чего ещё, что я с ходу не смог понять, но каждая машина после проведённого взрыва облеплялась людьми, как муравьями.

— Двинули! — скомандовал Мазур.

Я пошёл за остальными, продолжая вертеть головой и изучать рудники изнутри, пытаясь предугадать, что предстоит мне. Обратил внимание на промышленный комбайн, который замер и не прошёл из-за слишком узкой жилы. Заключённые, стоя по колено в каменной крошке, работали компактными пневматическими молотками, вырубая последние участки ценной руды, затем вручную сортировали крупные обломки, отделяя богатую жилу от пустой породы. Как я уже понял из разговоров, при сортировке ошибаться не стоило, за слишком большое количество пустого камня урезали пайку, а за потерю дорогой руды могли вовсе отправить в штрафную смену, что бы это ни было.

И этот человеческий конвейер не останавливался. Пока одна бригада бурила следующий участок, другая укрепляла уже пройденный тоннель, третья меняла вентиляционные рукава, четвёртая ремонтировала технику. Заключённые непрерывным потоком закрывали те операции, которые автоматизировать оказалось дороже, чем заменить человеком. Стоимость человеческой жизни здесь явно была ниже цены нового манипулятора или ремонтного дрона.

— Эй, Малой, будешь себя плохо вести, окажешься вон там, — Мазур с усмешкой показал на поворот, который светился красным освещением. — Аварийный участок, туда ссылают штрафников. Скажу сразу, возвращаются не все.

Я сощурился, стараясь заглянуть в ход подальше. Как я понял, там уже не доверяли даже машинам, техники видно не было. Зато заключённые входили туда с обречёнными лицами.

— После нескольких обрушений под своды отправляют таких как мы, — вдруг подал голос Корень, остановившись рядом. — Проверить устойчивость креплений, расчистить завал, найти повреждённые коммуникации. Если будет новый обвал, администрация потеряет робы и несколько фамилий в журнале, но сохранит дорогостоящее оборудование. Простая истина, парень. Рудники существуют не потому, что империи не хватает техники. Просто мы обходимся дешевле ремонта машины.

Я сглотнул, признавать подобное было неприятно, но необходимо для выживания.

***

Арни вошёл в номер отеля, с задумчивым выражением лица прикрыв за собой дверь. Дамиан, видя нехарактерный взгляд того, вскинул бровь.

— В чём дело? Есть новости?

Арни прошел к дивану, сел, сложил пальцы в замок.

— Есть. Только, знаешь ли, неоднозначные.

— Поясни, — Дамиан сощурился.

— В банде остался только один Александр. Тот, который блондинчик. А второго сдали ищейкам, — медленно выговорил Арни.

— И? Это же отличная новость. Значит, это наш и есть. Забираем, везём старухе, и вопрос закрыт, — Верди откинулся на спинку кресла, складывая ногу на ногу.

— А если они сдали нашего? — Арни склонил голову набок.

— Да ну, он же им артефакт принёс, догса ограбил, и вообще ресурс такой цены, которого у них в их грязи никогда не было, — отмахнулся Верди.

— В том-то и проблема. А если эти трущобные крысы от него избавились, не поняв? Есть вероятность, что мы перегнули палку…

Верди поморщился, как от зубной боли. Такого расклада он не рассматривал, но если они притащат бабке не того, а нужного прижмёт каким-нибудь булыжником в исправительном лагере, то это обернётся катастрофой. Будь неладна скрытность старухи, из-за которой нельзя было просто взять в оборот обоих!

— Сверги… — выдохнул Дамиан, потирая переносицу. — Чтоб я ещё раз когда-нибудь соглашался на такую идиотскую работу… Следи за блондином, Арни. А я подумаю, что делать с рудокопом…

Глава 6. Работа

Между тем Мазур получил карту на сегодня, повёл бригаду дальше. Проходя мимо очередного расширения, я замер, заметив пару надзирателей, которые вели скованного заключённого. И вроде бы ничего особенного, высокий, худой, черты лица правильные. Я бы даже сказал, слишком правильные для такого места, где у большинства рожи перекошены от переломов, да шрамов. Но у этого типа даже здесь, под землёй на запястьях были кандалы, соединённые между собой длинной цепью. И ещё одна странность, — у заключённого не было контролирующего браслета на руке, зато был ошейник из того же материала.

Я догнал Мазура, поравнялся, подстраиваясь под его скорость хода.

— Слушай, а тут особо буйные есть? — спросил с лёгким интересом. Всё-таки мозг требовал хоть какой-то пищи для размышлений, чтобы не чувствовать себя очередной шестерёнкой в механизме рудника. — Кому вместо браслета ошейник надевают?

Мазур лениво скосил на меня глаза, усмехнулся.

— Это ты про того мужика в цепях и с личным конвоем? Не, Малой, тут другой расклад, всё намного проще. Он не буйный, он — догс.

Я споткнулся на ровном месте, во все глаза посмотрел на старшего.

— Догс?! Здесь?! Как? — вопросы сыпались из меня, как из рога изобилия. — Догсы же… собственность империи!

Мазур рассмеялся хриплым каркающим смехом, довольный произведённым эффектом.

— Я, знаешь ли, его следственное дело не читал. Знаю, что зовут его Игнас, догс-огневик. Работает на особенных породах, его таскают по всем штрекам, как псинку на поводке. Но ты не думай, он тут как достопримечательность, единственный в своём роде, больше тут догсов нет. Ещё он, говорят, даже не простой, каким-то аристократом на свободе был. Деньги, должность, бабы — все дела.

В голосе Мазура я слышал откровенное злорадство, даже на секунду ощутил отклик этого чувства внутри себя. Ну да, догс — тот, кому государство обеспечило всё: обучение, кров, работу, финансы. Да ещё и титулованный. А он пошёл против, причём настолько, что его сослали сюда. Но любопытно было, что же он такого сотворил… Это должно было быть что-то грандиозное, как мне казалось.

— Не помогли, видать, аристократические связи, — жёстко усмехнулся я, продолжая идти рядом со страшим.

В конечном счёте Мазур привёл нас к развилке, один из ходов которой был перетянут старыми жёлтыми лентами. У меня появилось нехорошее предчувствие, что нам придётся идти именно туда.

Пока Мазур сверялся с картой, вперёд вышел высокий широкоплечий мужик с деформированным носом и заметно плохо сгибающейся левой кистью, смачно сплюнул на пол.

— На кой сверг нас направили в эту помойку?! — выговорил он зло, оглядывая закрытый узкий ход.

— У них там по сканерам показало, что внизу жила пролегает. Придётся вскрывать заново, — флегматично ответил Мазур, натягивая перчатки и кидая одну пару мне. — Так что работай молча и не мути воду, Клин.

Я машинально подметил кличку, запоминая. В бараке мало кто общался по именам, в основном в ходу были подобные прозвища с историями, но пока что я не был в них посвящён.

— Там же всё дерьмом заросло, — продолжал хрипло выговаривать Клин.

— Заросло, — не стал спорить Мазур, обрывая провисшие ленты с прохода. — Или ты думал, что нас на отдых отправили? Заткнись и работай.

Клин замолк, шагнул за старшим, грубо потеснив меня плечом. Я поморщился, но открыто конфликтовать не стал, по крайней мере, пока. Слишком уж большая разница в весовых категориях.

Я вслед за Клином прошёл в старый лаз. Сначала мы шли по сухому камню, эхо разносило звук шагов, затем воздух стал тяжелеть от влаги, под ботинками начало хлюпать, по стенам поползла плесень. В итоге вышли к участку, где вода поднялась выше щиколотки и начала заливаться в ботинки, заставляя морщиться от холода. Я огляделся, понимая, что вручную всю воду отсюда таскать — дело гиблое. Но не удивился бы, если нам выдали такую задачу. Однако всё обстояло не настолько плохо.

— Дальше должен быть насос, надо его запустить, иначе будем тут возиться, пока небо на землю не рухнет, — раздался из-за спины незнакомый раздражённый голос.

— Займись этим, Шов, — кивнул Мазур, принимая к сведению.

Я оглянулся, стараясь мельком разглядеть Шва — слишком пристально смотреть на кого-либо здесь было чревато. Вычислив говорящего, прикинул, что его кличка появилась из-за тонкого шрама, пересекающего лицо от виска до подбородка. Сам по себе мужчина был невысокий, сухой, со словно воспалёнными красными глазами и испещрёнными коричневыми пятнами пальцами. Видимо, он был кем-то вроде техника в нашей бригаде, раз сразу упомянул вероятное наличие механизмов. Оставалось надеяться, что он сможет найти и запустить упомянутый насос.

Когда дошли до расширения, Мазур дал команду разойтись. Вода здесь доходила уже до середины икры, и приходилось прикладывать усилие, чтобы идти. В итоге насос обнаружил Пепел, металлический гигант стоял дальше, в сухой камере, и вроде как даже был исправен, судя по бухтению прорвавшегося туда Шва. Но вода до насоса доходила по канаве, которую несколько месяцев, а то и больше не чистили, поэтому в глубине она забилась глиной, обломками породы и густой массой, похожей на размокшее тесто. Техника сюда пройти не могла: ширина лаза не позволяла провести вагонетку, люди-то еле проходили по двое.

— Давайте, разгребаем, — скомандовал Мазур, первым берясь за лопату.

Вода начала потихоньку прибывать, работали уже почти по колено в чёрной жиже, каждый шаг сопровождался влажным трением внутри обуви, через час такого труда я перестал чувствовать пальцы ног от холода. Тощий Пепел уже стучал зубами, но молчал, жаловаться было некому.

В статичном освещении и без часов было сложно ориентироваться во времени, так что просто расчищали канаву, пока Мазур не дал команду на отдых. Тогда мы всей группой набились в сухую камеру около насоса, выжимая носки и пытаясь отжать ботинки. Старший раздал нехитрый паёк из прессованных батончиков и фляжки с водой. Я даже задумываться не стал, из чего сделана наша еда, вгрызся зубами в выданное, даже не чувствуя вкуса. Руки дрожали от усталости, мозг словно отупел и не хотел думать, мыслей просто не было. Поэтому я банально таращился в одну точку, укутав босые ноги в еще относительно сухую куртку.

Когда Мазур скомандовал продолжать работу, хотелось взвыть, но я поднялся вслед за остальными, с отвращением натянул мокрые носки, сунул ноги в ботинки с мерзким чавкающим звуком.

— Сменим воду в кедах, — криво усмехнулся Пепел, первым шагая в воду.

Ещё через час по канаве к насосу наконец потекла узкая струйка воды, постепенно увеличивая напор. Она начала вымывать размягчённую глину, расширяя себе проход, и мне пришлось отступить к стене, когда накопившаяся вода прорвала перемычку. Насос загудел, запускаясь, вода стала уходить. Мазур похлопал ладонями, одобрительно кивая.

— Здесь всё, пошли дальше.

Я тихо выругался, рассчитывая, что после запуска техники мы вернёмся в барак, и можно будет сменить одежду и обсохнуть. Но смена ещё не закончилась, остальные особого недовольства не высказывали, из чего я сделал вывод, что такой график тут в порядке вещей.

Наша вторая задача на сегодня располагалась неподалёку, где проходила новая вентиляционная шахта. Мазур коротко обрисовал ситуацию: основной штрек вела машина, однако между двумя выработками требовалось пробить короткий ход для воздуха. Расстояние составляло около тридцати метров, высота прохода позволяла работать только согнувшись, ширины хватало для двух человек. Гнать туда буровую платформу означало расширять подход, прокладывать кабеля или заводить дополнительный генератор, чего ради нескольких часов работы никто делать не станет, так что проходку отдали нам.

Работать пришлось парами, Мазур молча приставил меня к себе, за что я был ему благодарен. Старший держал ручной пневматический бур, а мне досталась задача направлять шланг и убирать шлам. Воздух подавался по трубе из главного штрека, и когда открывали клапан, бур начинал прыгать в руках, вода стекала по штанге, превращая каменную пыль в густую серую кашу. Иногда мы с Мазуром менялись местами, и тогда я ощущал всю прелесть работы на ручной технике: через несколько минут пальцы теряли чувствительность, через час плечи начинали болеть при каждом подъёме инструмента. Промокшие перчатки уже почти не спасали руки, кожу я содрал основательно, ладони саднили.

Но вот идущий впереди Клин провалился своим буром в соседний ход, и я устало выдохнул, стирая пот со лба. Мы расширили ход, убрали породу, и Мазур наконец махнул рукой в сторону обратного пути.

Теперь я понимал, почему во встреченной колонне, когда мы только прибыли на рудники, некоторые заключённые просто волочили ноги по земле. Сейчас моя походка не слишком отличалась от них. Я шёл на чистом упрямстве, хотя всё внутри просило просто лечь тут же, заснуть и больше никогда не просыпаться. Внутри пустота как будто слегка ныла, скуля и прося хоть немного чужой энергии. Но брать было не у кого, коснись я так любого — и он бы просто рухнул на камень под ногами.

Мы дошли до основного расширения, где шумели колёсами подъёмники, Мазур сдал маячок и задачи распорядителю, тот проверил по записывающему кристаллу, кивнул, давая сигнал открыть нашей бригаде путь наверх. Когда оказались снаружи рудника, я вдруг понял, насколько же внизу спёртый воздух, если теперь мне запылённый ветер на улице казался самым свежим бризом.

Дойти до барака казалось просто невозможной задачей, но опереться было не на кого. Тот же Мазур равнодушно скользнул по мне взглядом, убеждаясь, что я не остался внизу, и встроился в колонну идущих обратно в «город» заключённых.

Как я дошёл до койки — уже не помнил. Рухнул, почти разу проваливаясь в забытье. И сильно об этом пожалел, когда проснулся через пару часов весь продрогший до костей. Матерясь дрожащими губами, стянул с себя мокрую одежду, кинул её сушиться, переоделся в сухую робу и снова отключился на койке. В голове было пусто, сил не было даже на мысли.

Наутро я был готов просить пулю в лоб: нос заложило, лоб покрылся испариной, меня морозило. Но здесь это не было оправданием для того, чтобы не выходить на смену. Так что при первых звуках гимна я заставил себя подняться. Стоял, держась за кровать, хрипло пел слова гимна, рефлекторно отслеживая перемещения надзирателя по бараку. Но у нас кроме меня новеньких не было, а я гимн знал. Тогда как из барака, куда вчера заселили приехавших со мной заключённых, на улицу выволокли троих и начали бить дубинками за «пренебрежение к империи», как они говорили. Я уже понимал, что, когда вернусь со смены, все трое будут привязаны к позорным столбам на площади. Исправительный лагерь отрабатывал своё название.

Завтрака я ждал с нетерпением, встал в очередь одним из первых, и дело было не в голоде: саднящее горло требовало горячей жидкости. Так что, получив свой напиток, я потратил немного времени, чтобы просто прогреть глотку. Мазур, видя мои действия, только одобрительно хмыкнул. Моё состояние все понимали, но оно никого не волновало, многие чувствовали себя схоже.

После завтрака мы точно так же, как и вчера, построились перед бараком, влились в поток идущих к рудникам.

На этот раз, спустившись, я заметил странное оживление среди распорядителей. Один из них, заметив Мазура, сам пошёл в нашу сторону.

— Плохой знак, — выдохнул стоящий рядом Пепел напряжённо.

Я только сощурился, обращаясь в слух и пытаясь не зацикливаться на болезненном гуле в голове.

— Мазур, твои сегодня работают ниже, инструменты получите здесь, двойная загрузка воды и пайков, — суетливо выговорил распорядитель — лысоватый подвижный мужчина, по росту доходящий Мазуру до плеча.

— Что случилось? — уточнил старший, на ходу затягивая ремень каски.

Мы все пошли за ними, я тоже сразу зафиксировал каску на голове, проверяя фонарик. Добрались к следующей клети, которая должна была спустить нас ещё на несколько уровней под землю.

— На восьмом кровля пошла, — с досадой выговорил распорядитель. — Ночью. Всё встало, а время поджимает, каждый простой в деньги упирается, сам знаешь.

Я усмехнулся, по перекошенной роже Мазура понимая, что ему до тех денег не было ни малейшего дела. Как, впрочем, и любому из нас.

— Людей засыпало? — задал следующий вопрос старший. Не то чтобы его волновали чужие жизни, скорее оценивал общую срочность работ.

— Да, там ещё остались рабочие. Так что надо торопиться, воздуха у них не много.

Нас погрузили в клеть вместе с двумя ящиками инструментов, бухтой толстого кабеля и свёрнутыми большими блоками гофры. Через некоторое время воздух стал заметно теплее, что меня хоть немного порадовало, пусть и дышать стало сложнее. На восьмом уровне нас встретили два надзирателя и инженер в серой куртке, перепачканной глиной. За ними стояли носилки: на одних лежало тело, накрытое брезентом, из-под которого торчал грязный сапог, на вторых сидел заключённый с перевязанной головой и закрытыми газами.

Инженер смерил нас презрительным взглядом и повёл по главному штреку, объясняя задачу на ходу.

— Значит, что случилось: обрушение произошло в транспортной выработке между рудным участком и дробильной камерой. Порода продавила старую крепь, завалила около сорока метров штрека, оборвала силовой кабель и раздавила вентиляционный короб, поэтому дальний участок оказался отрезан от основного потока воздуха. За завалом осталась погрузочная машина, два тягача, буровая платформа и люди из ночной смены. Надо вынимать, укреплять и запускать заново, — в его голосе сквозило обвинение, словно это из-за нас работы встали.

Я щурился, понимая два слова из трёх, но в целом улавливал смысл среди специфических терминов. Инженера, как и Мазура, сами похороненные за завалом заключённые мало волновали, а вот оставленная техника, как я понял из дальнейших объяснений, стоила больше, чем весь наш барак вместе с охраной и зданием. Заваленный рудный участок давал почти четверть добычи уровня, поэтому работы по восстановлению надо было начинать как можно быстрее.

Чем ближе мы подходили к месту обрушения, тем больше людей встречалось в штреке. Наша бригада была тут не одна, прошлая смена заканчивала свои задачи, разматывали временный кабель, прокладывали по стене гибкие трубы пока что непонятного для меня назначения. Через несколько сотен шагов впереди появилась пыль, висевшая в свете ламп плотной мутью. Вентиляция здесь работала хуже, люди разговаривали коротко, часто кашляя, а на языке постепенно появился горьковатый привкус от измельчённой породы.

Сам завал заполнил весь ход, глыбы серой породы с бурыми прожилками лежали как попало и выглядели неприступно. Окинув взглядом такой фронт работ, я даже не мог представить, с какой стороны мы будем к этому подступаться. Оставалось надеяться, что разбор завала целиком не встанет только в нашу задачу, и нас тут в конце рабочего времени сменит другая бригада.

С правой стороны оставалась незамеченная мною сразу узкая щель, через которую проходил воздух. Инженер долго смотрел туда, потом подозвал Мазура поближе:

— Нужно узнать, где заканчивается завал, — сказал он, указывая на пробоину в породе. — Дальше по схеме должна быть ремонтная ниша. Надо отправить одного из ваших, пусть посмотрит.

Мазур заглянул в щель, почесал шею, прикидывая.

— Кого отправлять? — спросил буднично.

Инженер посмотрел на нас, бросил безразлично, скорее с раздражением:

— Самого лёгкого, чтобы лишнего ничего не сдвинул, и так проблем хватает.

У меня засосало под ложечкой, когда взгляды Мазура, инженера и остальной бригады пересеклись на мне.

— Сколько весишь? — спросил инженер, окинув меня брезгливым взглядом.

— Не знаю, — честно ответил я, но, кажется, мои слова уже никого не интересовали. Вспомнились слова врача в приёмнике: «вес ниже нормы»…

Инженер указал на щель.

— Пролезешь до ремонтной ниши, это такое ответвление, там провода торчат, много. Не ошибёшься, если не слепой. Будешь держать связь, переключишь там вручную на аварийный режим и вернёшься. Камень двинется — кричишь.

Я замер, прекрасно понимая две вещи: план этого ублюдка в светлой куртке звучал абсолютно ненадёжно, но у меня не было даже подобия права голоса. Откажусь, подставлю бригаду, и меня свои же туда засунут, только уже вперёд ногами. И второе: мой крик может быть разве что предсмертным, никакого толка реального от повышения голоса не было. Так что выбора судьба мне снова не оставила.

Глава 7. Новые лица

Мазур взял страховочную верёвку, шагнул ко мне, обвязал вокруг груди и проверил узел. Хотя по его взгляду я прекрасно понимал, что это всё так, пыль в глаза. Если меня там всерьёз завалит, то этот кусок бечёвки никак мне не поможет, его просто обрежут и забудут.

— Руками ничего не вытаскивай, — тихо проговорил Мазур, затягивая петлю. — Даже если мешать будет, лучше обойди. Или просто скажи, что дальше никак. Проверить этот ублюдок всё равно не сможет.

Я скосил глаза на инженера, который нетерпеливо постукивал пальцами по локтю. Старший нацепил мне на воротник рацию, кнопку активации которой пристроил на манжете.

— Одно нажатие — включаешь, два — выключаешь. Понятно?

Я кивнул Мазуру, подошёл к щели, подтянулся, лёг животом и полез.

Первые несколько метров давались относительно легко, между стеной и завалом оставалось достаточно места, чтобы двигаться на локтях, извиваясь всем телом. Потом проход сузился, пришлось повернуться боком, вытянуть левую руку вперёд и проталкивать себя ногами. Каменная крошка набивалась под куртку, каска несколько раз цеплялась за выступы, фонарик звенел об камень. Я честно пытался не думать о том, что меня может вот-вот завалить, но мысли всё равно упрямо лезли в голову и рисовали картинку того, как я тут застряну. Как буду медленно и мучительно умирать, гадая, что меня добьёт раньше: кончится воздух или буду постепенно терять рассудок от голода?

— Сверги! — выдохнул резко и чихнул от каменной крошки.

Через несколько метров свет лампы упёрся в деревянную стойку, лежавшую поперёк прохода. Я остановился, пригляделся, видя, что под балкой оставалась щель.

— Дальше стойка, — произнёс я, активируя микрофон.

— Обход есть? — донеслось из рации почти сразу.

— Только если под ней, — пробормотал я с сомнением. И понял, что зря, потому что тут же раздался голос инженера.

— Ну так лезь дальше, что тянешь?!

Я выключил рацию, выругался, снял каску, протискивая под балкой сначала руки, потом голову. Стойка лежала на камнях и тихо потрескивала, когда я касался её. Я выдохнул, прижался щекой к породе и протолкнул себя вперёд, костеря инженера до седьмого колена. Только бы не застрять, только бы не застрять…

Вылез из-под балки, сделал ещё несколько движений и почти выпал в ремонтную нишу: обитую металлом коморку, в которой мигали огоньками какие-то аппараты, торчали провода, гудела техника. Воздух тут был ещё более спёртый.

— До ниши добрался, — проговорил в рацию сдавленно и закашлялся. В горле саднило, и, кажется, температура начала подниматься. Троги бы побрали вчерашнюю работу в воде!

— В левом углу сверху должен быть красный рычаг. Подними его, — прошипела рация голосом инженера.

Я сделал пару шагов и действительно увидел упомянутый рычаг. Пришлось приложить усилие, от которого потемнело в глазах, а в голове зашумел пульс, но я все-таки смог его поднять.

Доложить не успел, потому что рация тут же снова ожила резким голосом Мазура:

— Возвращайся!

Я обернулся на лаз, из которого выбрался. По спине пробежали мурашки, стоило только представить, что мне предстоит снова залезть в эту каменную кишку. В глотке вновь засвербело так, что меня согнуло кашлем. Я осел на пол, стараясь не выплюнуть лёгкие. Вдруг боковым зрением я заметил движение: под пультом с мигающими лампочками стояла крысоловка, а в ней лежала и дрыгалась из последних сил крупная рудничная крыса. Внезапно пришедшая в голову мысль ещё не успела толком оформиться, а я уже рванул к клетке, щелкнул задвижкой и сунул руку внутрь, касаясь животного и позволяя пустоте взять своё. Ощущения были отвратительные, я отдернул руку, но пустота успела втянуть в себя немного энергии крысы. При этом мне казалось, что я глотнул болотной жижи. Но были и плюсы: нос стал дышать, глотку прекратило разрывать при каждом глотке, словно я жрал наждачную бумагу. Опыт «поедания» животной энергии был неприятным, но сам факт, что я могу воспользоваться пустотой подобным образом, немного ободрил. Возвращался к лазу я уже в слегка приподнятом настроении.

Обратный путь занял больше времени. Плечи задрожали от постоянного напряжения, возле стойки пришлось несколько минут лежать неподвижно, набираясь сил, потому что вдохнуть полной грудью в узкой щели получалось только после того, как я вытягивал обе руки вперёд. Когда меня наконец вытащили, инженер уже отдавал распоряжения.

— Рукав пойдёт через проход, сначала воздух, потом люди…

Я кивнул Мазуру, встраиваясь в рабочую схему бригады. На этот раз мы хотя бы работали в сухом помещении, что уже не могло меня не радовать. Пусть и почти всю смену отпахали, не разгибаясь, а обратно шли под общие стоны.

***

День за днём повторялось одно и то же: гимн, пробуждение, построение. Хоровое исполнение гимна, за которым ревностно следили. Я сначала думал, что это у них прикол такой для новеньких, но нет, охрана была реально двинутой на соблюдении правил. Я не раз и не два видел, как кого-то избивали у позорного столба на площади, заставляя кричать, как они любят империю. Причём в таком положении мог оказаться абсолютно любой заключённый. Потом шёл завтрак, на котором нам зачитывали задачу на день и нормы выполнения, и весь наш барак, захватив фонарики и каски, вливался в идущую к руднику, казалось, бесконечную колонну.

Как мне постепенно объяснил Мазур, на рудниках была своя иерархия заключённых, пусть и не слишком явная. Сюда свозили тех, кого судили за бандитизм и сопутствующие статьи, причём свозили со всей империи. Сами надзиратели образование групп внутри рудника не приветствовали, но специально разделением никто не занимался. Всех новичков пихали в один барак, а потом целой группой отправляли на первичные работы. Пока сложно было сказать, повезло мне оказаться сразу на месте только что выбывшего заключённого, или нет, но факт остаётся фактом: я умудрился перешагнуть через пару месяцев отработки чернорабочим, чтобы сразу угодить в бригаду проходчиков.

А попадали сюда все, проходящие виновными по соответствующим статьям, без оглядки на статусы. Поэтому тут были и рядовые, как я, и главы отделений, и даже главари разных масштабов. Конечно, они требовали к себе особого отношения и сколачивали вокруг себя костяк из своих же бывших людей и тех, кто прибился по ходу. Правда, в основном это было в рамках одного-двух бараков, реже больше. Но Мазур сразу предупредил, что такому новичку без роду и племени, как я, лучше вообще не отсвечивать, потому что "шавки пятипалого" тут частое явление, их особо не подбирают, если сами себя не проявят. Так что могут за пару неосторожных фраз просто прикопать за ближайшим камнем, а операторы на следующий день перебьют твой номер на другое запястье.

Также Мазур пояснил, что доносительство здесь поощряется, коллективная ответственность используется намеренно и карательно, а надзиратели внимательно следят не только за нарушениями дисциплины, но и за тем, кто с кем разговаривает, кто кому уступает место. Выделяться было плохо, поэтому даже главари быстро понимали, что перед надзирателями все должны играть заключённых одного уровня.

Проработав так десять дней, на одиннадцатый я рефлекторно приготовился снова идти к руднику, но, на моё удивление, Мазур и остальные не торопились выходить из барака.

— Лёгкие работы, Малой. Считай, что сегодня выходной, — хмыкнул старший, видя недоумение на моём лице.

Уже позже я понял, что лёгкими работами называли здесь любой труд, который не требовал погружения под землю. Чаще всего это были санитарные работы: мы мыли бараки вонючими дезинфицирующими растворами, стирали одежду, убирались в административных зданиях. На это уходило полдня. А вторую половину мы проводили в подобии кинозала, где крутили ролики о законах империи, об императорской семье, о том, куда идёт добываемая нами руда… Как сказал Мазур, первые полгода даже интересно, а потом кино шло по второму кругу, так что большинство матёрых заключённых использовали это время сугубо для отдыха. К сожалению, спать было нельзя, надзиратели следили пристально, но кто-то умудрялся дремать с поднятыми веками. Ну или в качестве альтернативы кинозалу были большие учебные классы, вроде тех, что были в приюте. Там нам выдавали листы с законами, конкретно с теми статьями, за которые большинство из нас и были осуждены. И каждый заключённый по нескольку раз переписывал формулировки статей слово в слово, со всеми сроками, наказаниями, разделениями на пункты и тяжести. За каждую помарку или ошибку тут же наказывали, выволакивая на улицу и заставляя на коленях орать либо текст закона, либо гимн, либо ещё что-то, что приходило в голову надзирателю на тот момент. Унизительно, но не больно. Боль начиналась, если не выполнять требования, вот тогда избивали нещадно, профессионально, так, что боль была адской, но работоспособность заключённого не терялась. Мне пока хватало чисто наблюдать за этим, скашивая глаза от очередной листовки, чтобы не нарываться на такое самому. Но уже через несколько таких «выходных» я мог с закрытыми глазами повторять статьи, по которым был осуждён, даже не сверяясь с первоисточником.

Подобные лёгкие работы были строго регламентированы, раз в десять дней каждая бригада оставалась на поверхности. Сначала я думал, что это просто часть местной исправительной работы, но потом осознал, что дело не только в этом. Просто человек не может работать в таком режиме, как здесь, совсем без отдыха, вот администрация и совмещала приятное с полезным. Исключительно для них, конечно.

Я понемногу привыкал к масштабу империи. Ну как, по урокам в приюте я знал, что наша империя Эйнор занимает целый материк, причём самый крупный из всех. Ну и как бы всё на этом. Для меня существовал только верхний и нижний город, пустоши рядом, всё остальное было неким эфемерным упоминанием, как звёзды на небе. То есть ты о них знаешь, но тебе никогда в жизни до них не добраться. А здесь, в лагере, я довольно быстро осознал, насколько мир огромен. Тут были люди из всех уголков империи, городов, провинций, округов. Из подслушанных случайных разговоров я узнавал о географии больше, чем за несколько лет за партой. Правда, применять мне эти знания в ближайшей перспективе было некуда, но пока что я гнал от себя эту мысль.

Со всей нашей бригадой я так и не познакомился, жители барака не торопились налаживать отношения. Да и я сам, если честно, не рвался заводить новые знакомства. И всё равно с течением времени узнал, что Мазур был когда-то главой отделения в небольшом городе на юге империи, Клин — заместителем главы отделения и тем, кто отвечал за дисциплину в своей банде. Откуда Клин был родом, я так и не понял, но вроде как они были земляками с Швом — этот мужичок невзрачного вида был когда-то мастером взрывотехники и проникновении в закрытые помещения. Пепел был одного уровня со мной, тоже рядовой исполнитель, а вот Корень стоял у истоков одной из крупнейших банд империи, но не смог удержаться на свободе, и загремел сюда лет так пятнадцать назад.

Я приглядывался, пока стараясь особо ни с кем не сближаться, но и не ссориться. Правда, с Клином у нас так не вышло, невзлюбил он меня почти с самого моего появления, почему-то посчитав, что я приношу неудачу. Мазур, объясняя мне это вскользь, только плечами пожал: тут у каждого были свои заморочки. Кто-то был верующим, кто-то суеверным. В наших трущобах не было распространено ни то, ни другое, так что подобные заскоки для меня были в новинку, но я сразу понимал, что когда такие слова исходят от мужика вдвое меня крупнее, это может нести реальную опасность.

Когда нас на очередную работу поставили в пару, Клин впечатал меня спиной в камень, прижав горло предплечьем, не давая нормально вдохнуть.

— Слушай сюда, Малой, будешь мешаться под ногами или лажать, я тебя быстро вслед за предшественником отправлю. Понял?!

Он резко отпустил меня, не дожидаясь ответа. Я, кашляя и потирая шею, посмотрел ему вслед, сощурившись. Интересный расклад... Это намёк на то, что бывший владелец номера на моём запястье умер не своей смертью? Или я ему просто настолько не нравлюсь?

— Сверги тебя пожри, — бросил я тихо, унимая поднявшуюся злость. Хотелось догнать и накормить пустоту энергией этого придурка, но это был бы крайне идиотский поступок в текущих обстоятельствах.

Резко одернув куртку, подхватил кирку и пошёл дальше по очередному лазу, понимая, что нам с ним работать весь день. Пару раз глубоко вдохнув, поторопился догнать Клина, чтобы забраться вслед за ним в лаз, за которым открылся новый штрек. Здесь застрял бур, и нам следовало освободить его вручную. Ещё бы кто перед этим стены укрепил, но такими мелочами начальство не заморачивалось. Это если мы высвободим бур, он пройдёт дальше, потом его извлекут, и вот только тогда сюда загонят бригаду с наборами для укрепления сводов. А пока что мы тут лазили, как крысы, на свой страх и риск.

Выпрыгнув из лаза на пробитый буром путь, я завязал нос и рот импровизированным фильтром, сделанным из отрезанной штанины робы: Пепел посоветовал, а он оказался парнем тихим и башковитым, так что я не стал пренебрегать его рекомендацией, хоть и больше половины слов не понял, когда он объяснял, зачем.

Мы с Клином молча встали по разные стороны от бура. Я попытался прикинуть, с чего начать, тогда как вынужденный напарник уже приступил к работе, продолжая недобро на меня коситься.

Я скрипнул зубами, но тоже начал орудовать киркой, причём порода поддавалась как-то слишком легко. Странно, что бур застрял...

У меня появилось нехорошее предчувствие. Я поднял голову, переглянулись с Клином, и понял, что это чувство одолело не только меня. Потому что если бур не застрял, а вышел из строя, то нас отсюда просто не достанут, пока мы его целиком не выкопаем.

— Сверги...

Выдохнули мы одновременно. Клин отошёл в сторонку, под лаз, крикнул наверх, вызывая Шва, работающего выше. Тот протиснулся к нам через несколько минут, которые я потратил, чтобы ещё углубиться в породу. Шов с трудом залез на бур, несколько секунд что-то там нажимал, пока не раздался режущий уши писк.

— Хана котёнку, — фыркнул он, спрыгивая. — Копать, не перекопать... — присвистнул, окидывая торчащую часть бура взглядом. — Пойду, скажу Глазу, что у нас тут труп. Хоть воды лишней вам нальёт.

"Глазами" здесь заключённые между собой назвали надзирателей, и я постепенно перенимал местные понятия.

— Да пусть он ей подавится! — зло рыкнул мой вынужденный напарник, ударяя киркой по стене.

— Эй, Клин, тут не везде порода мягкая, это раз, обвал хочешь? Это два. Так что кирку в руки и пошёл бить в строго отведённое для этого место, — строго отчитал Клина Шов и полез обратно в лаз.

Я только шумно выдохнул, чувствуя, как по спине бежит пот. От воды я бы не отказался в любом случае. Вернулся к стене, продолжил долбить, высвобождая один виток бура за другим. От такого количества работы руки не спасали даже выданные двойные перчатки, уже через час я тихо ругался, пытаясь взяться за инструмент таким хватом, чтобы не было мучительно больно делать мозоли на порвавшихся мозолях.

Вдруг при очередном ударе кирка спружинила, и меня аж откинуло от стены. Пришлось сделать два рефлекторных шага назад, чтобы удержаться на ногах.

Я с непониманием вернулся к стене, потянулся к открывшемуся участку странного синеватого цвета. И тут же ощутил рывок, Клин дёрнул меня за воротник, едва не сломав шею.

— Какого сверга?! — прохрипел я, кашляя.

— Куда руки тянешь, придурок?! Хочешь без пальцев остаться? Это индирит! — рявкнул Клин, брызжа слюной. — Дали же мне идиота в напарники!

— Идиот тут один! Тот, что не умеет общаться словами через рот! — не выдержал я, резко выпрямляясь. Внутри бурлила злость пополам с раздражением. А я уже и забыл, каково это, настолько остро ощущать эмоции. Видимо, то, что я не использовал пустоту, сказывалось. А про этот таинственный "индирит" я слышал впервые.

— Чё вякнул, падаль подзаборная?! — Клин попёр на меня, сверкнув глазами.

— К стене! — вдруг раздался окрик от лаза.

Клин рефлекторно отшатнулся от меня, тут же прижимаясь спиной к камню. Я же слегка замешкался и сразу почувствовал, как запястье, на котором был браслет, начало пощипывать. Спустившийся в лаз Глаз держал палец на пульте. Я поспешно сделал два шага назад, чувствуя спиной неровную каменную стену.

Сначала подумал, что этот надзиратель пришёл проверить бур, но Глаз целенаправленно подошёл к участку, который я случайно открыл. Как он так быстро его увидел, мы же не подавали сигнала наверх? Побегав глазами, я быстро обнаружил на самом буре трансляционный кристалл. Всё это время за нами следили.

Глаз осторожно осмотрел синеватую породу, кивнул сам себе и нажал кнопку связи на крепившейся на ухе гарнитуре.

— Эй, Мэйссон, тащи на шестой к новому штреку наш огонёк, для него тут есть работа.

Оглянулся на нас.

— Вы двое, идите откапывайте бур с той стороны! И внимательнее, ублюдки, если жила огибает бур, не повредите её! Она стоит в разы дороже ваших никчёмных жизней!

Мы переглянулись с Клином, без слов временно договариваясь о прекращении конфликта, подхватили инструменты и обошли бур. Я, как более лёгкий, запрыгнул на технику, стал работать сверху, стаскивая породу к выходу. Но делал это чисто механически, все мысли были направлены на лаз, из которого вот-вот должен был появиться "огонёк". Что-то мне подсказывало, что я знаю, кого увижу.

И да, спустя несколько минут, в лаз спустился тот самый догс. Игнас, так, кажется, его назвал Мазур. В такой же жёлтой робе, в кандалах и ошейнике, этот ублюдок всё равно умудрялся выглядеть так, что сразу было заметно, что он птица не нашего полёта. Я попытался задавить разлившееся внутри глухое раздражение, но выходило плохо.

С ним пришёл второй надзиратель, о чём-то тихо переговорил с первым и ушёл в лаз. Я вытянул шею, пытаясь увидеть, что же будет делать догс, но смог разглядеть только его сверкнувшие красным светом глаза, а потом он отвернулся, загораживая синеватую жилу своим телом. И тут же мне по затылку прилетел ощутимый шлепок.

— Не глазей, а работай. Они этого не любят, а я не собираюсь отдуваться за тебя!

Я резко развернулся к Клину, рука привычно потянулась к его коже, но я резко себя остановил, отдёргивая конечность. Клин ничего не заметил, снова взяв в руки кирку, а я мысленно поставил зарубку, что в следующий заход он просто не выйдет. Проспит в около обморочном состоянии, а я хоть мозоли залечу.

Мы копались ещё несколько часов, у меня уже горело всё: руки, спина, ноги, шея. Клин пусть и был в явно лучшем состоянии, чем я, но и он подустал. Сложно было понять, сколько часов прошло, протянутое сюда аварийное освещение не менялось. Когда нам спустили еду и воду, мы оба рухнули на камень, жадно прикладывать к фляжкам.

Что любопытно, Глаз к своей фляжке прикладывался регулярно, а вот догса он не поил. И даже вместе с нами ему не дали воды. Сочувствия я к нему не испытывал, скорее было просто интересно, что же такого мог натворить зажравшийся догс, что оказался среди таких отбросов как мы, да ещё и на более худших условиях?

Оставив в фляжке несколько глотков, хотя так и тянуло выпить всё, я заткнул её за пояс и взялся за кирку. Сделал два шага к буру, собираясь запрыгнуть, но решил затянуть пояс потуже. Это меня и спасло, когда земля вдруг задрожала, свет мигнул, где-то что-то глухо ухнуло, а следом раздался грохот падающей породы, разбивающейся об корпус бура. Если бы я в этот момент уже успел на него залезть, меня бы просто размазало по нему тонким слоем.

Я рванул к лазу на максимальной скорости, но камень подо мной дрогнул, я не удержался на ногах, упал. Кирка отлетела в сторону со звоном, на меня посыпалась мелкая крошка, а следом и что-то более увесистое прилетело по голове, сбивая каску. Зазвенело в ушах, в глазах задвоилось. Я успел увидеть, как Клин завалился в лаз, но спрятаться не успел, его чем-то придавило. Следом погас свет, а я свернулся клубком, закрывая голову руками, потому что вокруг своды крошились и падали вниз, делая из меня отбивную.

Я закусил губу до крови, чтобы не заорать, когда особенно острый булыжник с треском сломал мне ногу. Внутри все холодело от ужаса, но боль перебивала страх, и я старался дышать ртом, чтобы хоть как-то удержать пульс, и не дать браслету сработать. Паралич сейчас для меня был неминуемой смертью. Я не знал, какой был у него порог для импульса, но пока что мне удавалось его избегать.

Камнепад закончился так же внезапно, как и начался. Просто вдруг настала тишина, в которую я поначалу не мог поверить. Шевельнулся, сдерживая стон. Вроде бы кроме ноги ничего не сломалось. Но завтра точно покроюсь синяками. Если вообще доживу.

Усмехнувшись собственному чёрному юмору, я попытался ползти в том направлении, куда улетела моя каска с фонариком. Спустя несколько неудачных попыток нашарить что-то кроме камней и окончательно ободрав руки, я наткнулся на пластик. Мне повезло, фонарик ещё работал. Первым делом осмотрел себя, руки, ногу. Перелом был закрытый и вроде как без смещения, но сверг его знает.

Посветив в то место, где был лаз, я со злорадством увидел лежащего там Клина. Его грудь вздымалась, он даже не особо пострадал, на лбу зрела шишка. Я пополз к нему, шипя от боли в ноге и содранных ладонях. Прополз мимо надзирателя, который тоже очень быстро пытался сбежать в лаз, но не успел. На мгновение остановился, пригляделся: Глаз смотрел на меня, но словно не совсем понимал, что произошло, ещё не пришёл в себя.

Я двинулся дальше. Когда приблизился, Клин шевельнулся, сел, хрипя ругательства. Огляделся, видя меня с фонариком. Свет как раз выхватил мотающего головой Глаза, Клин оскалился.

— Кажется, я знаю, какое развлечение мне приготовила жизнь перед смертью, — усмехнулся он недобро, поднимаясь.

Я вскинул взгляд, понимая, что Глаз сейчас беззащитен. Активировать наши браслеты он не может, кристалл, транслирующий запись происходящего был завален, так что его смерть очень легко списать на обвал. А то, что камень опустился не с потолка, а из рук заключённого, так это ещё доказать надо.

И я где-то даже понимал Клина, это я тут совсем немного, а он давно, годы, и ему было за что мстить. Но меня даже вероятность того, что нас обвинят в смерти Глаза, не устраивала. Я не собирался ни к позорному столбу, ни наскребать на увеличение срока наказания.

Задранная штанина Клина оголяла щиколотку, к которой я без зазрения совести и прикоснулся, питая пустоту внутри. Она отозвалась голодом и какой-то... тоской, что ли. А Клин рухнул назад, даже не поняв, что его подкосило. Я усмехнулся, чувствуя, как заживают раны, как затихает боль от перелома. Поднялся, пошевелил сломанной ногой, пошатнулся, понимая, что для восстановления кости взятой энергии мало. Но больше брать у Клина не решился, похромал к надзирателю. Тот так и сидел, качаясь. Я пощёлкал перед ним пальцами, посветил фонариком, но зрачки не реагировали, мужик был в шоке. Что ж, для меня это был самый лучший расклад. Я коснулся его руки, даже не прилагая усилий, чтобы втянуть энергию — голодная пустота рванула на себя сама. Без лишней жалости, но осторожно опустил отключившегося Глаза на каменный пол, чувствуя, что боль в теле полностью прошла, а нога уже не болит совсем.

— Уже лучше, — усмехнулся я, поводя головой.

Отряхнув руки, я развернулся и вздрогнул, встречаясь в темноте с двумя горящими красными глазами догса.

Глава 8. Знакомство

Я замер, не зная, как реагировать. Догс всё видел? Да ладно бы видел, понять бы ещё, что из моих действий он смог осознать? Если то, как я вырубил Клина, было скрыто камнями, то надзирателя я уложил прямо у него на глазах. Внутри пробежал неприятный холодок страха, что маг меня сдаст, но тут же был задавлен голосом разума: сдаст что? Что я голыми руками людей в отключку ввёл? На пустом месте такие заявления ничего не стоят. Это не как в случае с Ренаром, когда я сам себя подставил, здесь всё иначе, и улик против меня никаких.

— Удивительно, — раздался вдруг голос догса. Чуть сипловатый, но какой-то излишне музыкальный, словно специально ставленый. Хотя, учитывая происхождение этого огневика, может, так и было. Но больше всего меня зацепила интонация: эдакий благоговейный интерес. Я ожидал услышать ругательства, проклятия, да хотя бы отвращение в голосе или вопросы, но никак не это.

— Что удивительного? — спросил с вызовом.

Я прямо посветил на него фонариком с каски, видя, что догс в целом не пострадал и сейчас сидел у стены, вытянув длинные ноги. Ошейник на его шее тускло блестел, светлые коротко стриженные волосы были засыпаны каменной пылью, как и он сам в целом, жёлтая роба стала серой. На лице были грязные разводы там, где пыль смешалась с потом. Забившись в морщины, она резко состарила догса лет на десять, делая его лицо ещё более усталым, но глаза были живыми и светящимися красным. Что было странным, я не видел, чтобы он задействовал магию.

— Ты. Удивительно, что ты существуешь. Я был уверен, что вы уже вымерли. Впрочем, в этом уверен не только я, это исторические данные. Но вот он ты, живой пример, и явно знаком со своими возможностями. Практиковался? Кто тебя учил? Или самоучка?

— Я ничего не делал, тебе показалось, — отрезал я, складывая руки на груди.

Догс хмыкнул, провёл длинными пальцами по ёжику светлых волос, чихнул от осыпавшейся пыли. И продолжил, пропуская мои слова мимо ушей.

— Ты взял немного, только чтобы восстановиться, не жадничал, — рассуждал он вслух. — Значит, ты уже чувствовал на себе побочные действия своей способности, осторожничаешь. Но ты довольно живо реагируешь. То есть, давно не пользовался, иначе бы мимика не вернулась в норму, — огневик словно разговаривал сам с собой, ему не требовалось подтверждение его слов.

А у меня невольно приоткрылся рот. Погодите, сверги, это он сейчас про мою пустоту говорит? Причём так, словно знает о ней больше, чем я... Он такой же? Нет, вроде не похоже, рассуждает обо мне, как о чём-то постороннем, но это ещё не аргумент. Внутри меня боролись два желания: послать догса и пойти приводить в чувства Клина, либо подойти, схватить за плечи и вытрясти из него всё, что он знает про пустоту.

Я оглянулся, проверяя Клина и надзирателя. Фонарик выхватил их дышащие, но бессознательные тела. Прислушался, понимая, что не слышу, чтобы к нам кто-то приближался, но при этом воздух вроде как не становился хуже, что говорило о сохранности вентиляционного короба. То есть, чисто теоретически, лишнее время у меня было.

Догс замолчал, словно ждал, пока я приму решение, только наблюдал. А я понял, что не могу позволить себе остаться без информации, даже если есть риск, что этот мужик меня сдаст. В любом случае, тот факт, что моя способность никак себя не выдаёт в принудительном порядке, защищала меня от прямого голословного обвинения.

Я сделал шаг к магу.

— Допустим, да, я знаю, на что способен, — начал я негромко и с осторожностью. — А вот откуда об этом знаешь ты, что...

— Что смог понять, что ты сделал? — закончил за меня догс, щуря глаза, которые наконец перестали гореть в темноте.

Я сдвинул фонарик, чтобы не светить ему в лицо, кивнул. Потому что чётко помнил, как в своё время был удивлён Гаронд, когда я применил пустоту на нём. Его глаза тогда чуть из орбит не выпали. А этот реагировал совершенно спокойно. И ведь Гаронд был боевым магом, героем пустошей, если не знал даже он, то кто тогда сидит передо мной сейчас? И почему он вообще тут?

— Ты много знаешь о магии? — спросил вдруг догс.

Я мотнул головой, садясь на каменный пол в паре метров от мага.

— Вообще ничего, — врать смысла я не видел.

— Интересно... Откуда ты? — в глазах догса словно зажёгся внутренний огонь интереса. Будто я был для него крайне любопытным экспонатом.

— Норкс, задница империи, — усмехнулся я, вытягивая ноги, чувствуя, как напряжение немного отпускает, и поднимает голову любопытство.

Маг тихо хмыкнул в ответ на мои слова, отвёл взгляд, словно вспоминая, слышал ли он вообще этот город.

— Где-то на границе с пустошами? — уточнил вдруг догс.

Я удивлённо вскинул брови. Вот уж не ожидал, что аристократ будет знать названия мелких приграничных городков.

— Да... — вырвалось у меня. — Странно, что ты знаешь.

Маг кивнул сам себе.

— И давно ты... Практикуешь? — спросил он, поворачиваясь ко мне всем телом и осматривая, словно у меня должен был быть третий глаз или рога на голове. — Есть ещё такие, как ты? Кто-то ещё знает, что ты — паразит?

— Кто?! — я аж воздухом поперхнулся. — Паразит?!

За такие слова мне остро захотелось его ударить, но догс, видя мою реакцию, примирительно поднял руки.

— Прости, я не хотел обидеть. Это общее название вашего вида, и...

— Общее название вида? — тут же уцепился я за это. — Ты знаешь, кто я? Точнее, что во мне... — пытался подобрать правильную формулировку, но маг не стал дожидаться.

— Знаю, — коротко ответил он.

Я резко выдохнул, собирая разбежавшиеся мысли в кучку. Снова посветил фонариком, проверяя остальных, но они всё так же не собирались прерывать наш разговор, ставший для меня вдруг очень важным.

— А ты тогда кто? — выпалил я наконец.

Догс невесело усмехнулся, приложил ладонь к груди.

— Игнас Рендлан. Маг огня. Догс. Книжник и неразумный критик решений императора.

Я окинул его новым взглядом. Если этот мужик сейчас не вешал мне лапшу на уши, то он был, как это называли, политическим заключённым. Практически отдельная каста на рудниках, потому что состояла в основном из опальных аристократов. Я их почти не видел, Мазур про таких как-то раз упомянул в раздражении, потому что нас отправили переделывать вентиляцию в штреке за них. Но, опять же, Игнас был догсом. Он вообще стоял отдельно от всех при любых исходных данных.

— Ксандр, — выдал я почти рефлекторно, представляясь в ответ. — Просто Ксандр. Или Малой.

Игнас скупо улыбнулся.

— Приятно познакомиться, юноша.

Я отмахнулся от его расшаркиваний, мне было не до этого.

— Ты сказал, что знаешь, о таких, как я. Откуда? — быстро выговорил, торопясь получить информацию.

Игнас вздохнул, сплюнул каменную пыль на пол, но как-то неуклюже, словно стыдясь этого жеста.

— Я сказал тебе, что являюсь книжником. Это значит, что я изучал в академии теорию магии, старые архивы, свитки, библиотеки.

Я нетерпеливо заерзал, меня не интересовала его биография.

— Ближе к делу! — не выдержал.

— Молодость склонна к порывистости, — догс снисходительно покачал головой. — Если коротко, то ты — паразит, способный питаться другими живыми существами. Людьми, в меньшей мере животными. Правда, это дорого стоит.

— Это я знаю! Ты упомянул мимику, что ты имел в виду? — я должен был подтвердить или опровергнуть теорию о своих эмоциях и пустоте.

— При частом потреблении чужой энергии, ты теряешь часть своей личности. Первой страдает эмоциональная эмпатическая часть. Существенно снижается чувствительность к эмоциям своим и чужим, — Игнас внимательно смотрел на меня и при этом словно читал ответ по книжке. — Ты уже чувствовал это? Подобное описывалось, как постепенное охладевание к миру, к людям, а в итоге и к жизни.

Я кивнул, сжимая челюсти. Откинулся на стену, прикрывая глаза на секунду. Теряю часть своей личности... Сверги. Так и было, я становился безразличным. К происходящему, к преступлениям, к приказам Смока, к Алексу, к Шархаю...

Я дёрнулся, запрещая себе думать о нём. Не сейчас, не время.

— Но, погоди, ты сказал, что у меня мимика слишком живая. То есть восстановление возможно, правильно? — резко уточнил я, выныривая из своих мыслей.

Игнас кивнул.

— Да, если не пользоваться слишком часто, ты успеваешь скомпенсировать наносимый вред, и остаёшься собой. Я не могу тебе сказать конкретно, цифр не приводилось, но паразиты становились проблемой при очень частом пользовании своими возможностями. Потому что переставали чувствовать. Можно сказать, что прекращали быть людьми, а были лишь сосудами для хранения и перекачки энергии.

— Так, а с магией точно так же? — тут же выпалил я.

Догс моргнул.

— Что, прости? — спросил он вдруг резко севшим голосом.

Я не понял его реакции, но вопрос повторил:

— Когда я забираю магию, то процесс идёт так же? Или быстрее?

Маг открыл рот, закрыл. Выпрямился, наклонился ко мне.

— Ты уже делал это? Лишал кого-то магии? Мага? Или предмет? — выражение его лица стало каким-то маниакальным. В глазах Игнаса мелькнуло что-то странное, что я не смог опознать.

— Да, — кивнул я, хмурясь. — И предмет, и мага.

— Подробнее! — догс порывисто сел ближе. — Это очень важно, пожалуйста!

Я отстранился, но решил сказать, уж больно взволнованный был у мага вид.

— Заклинание с каменного забора впитал, ещё когда мелкий был. Потом, не так давно, заклинание догса. Я не знаю, как, просто словно вобрал в себя, и всё. Только потом отдача была, меня чуть не разорвало на ошмётки. Магию я не могу долго держать в себе.

Игнас выслушал, отстранился, опёрся спиной на камень, закрыл глаза ладонью. Вдруг его плечи мелко задрожали, а губы скривились в странной улыбке, отдающей больше болью, недели весельем.

— Ты не просто паразит, Ксандр. Ты... ты что-то иное… гибрид. Паразиты магию поглощать не умели, и вряд ли ты — просто результат эволюции вида.

Тут раздался стон, я шарахнулся в сторону от догса, направил фонарик на звук. Луч света выхватил силуэт пришедшего в себя надзирателя. Он хрипел, шаря вокруг себя руками, наконец его пальцы нашли ремень и пульт управления браслетами. Вот же троги, надо было перед разговором этот пульт камнем раскрошить! Не догадался…

— Сверги... Игнас! — раздался низкий голос Глаза. — Тварь, если это ты... Если ты что-то сделал... Я тебе этот обвал припомню ещё! Скулить будешь о пощаде!

Я оглянулся на догса, тот скривился, как от зубной боли, в глазах сверкнула злость.

— Если бы я мог устроить обвал, думаешь, я ждал бы столько лет? — выдал маг с презрением в голосе. — Я воспользовался бы этой возможностью гораздо раньше.

— Заткнись, ублюдок, троги тебя пожри! — надзиратель наконец поднялся на непослушные ноги, смерил меня взглядом, потом нашёл глазами Клина, снова вернулся ко мне. — К стене! — рявкнул он.

Мы обменялись с Игнасом одинаковыми взглядами: в завале стены были везде, и я так прижимался спиной к камням. Пока надзиратель сыпал ругательствами, я повернулся к догсу, спросил еле слышно:

— Как с тобой пересечься? — я не мог потерять связь с таким источником сведений о себе.

Игнас покачал головой.

— У меня нет постоянного графика работ, — он поморщился с досадой. Видимо, ему тоже хотелось продолжить разговор. — Но я постараюсь что-нибудь придумать. Из какой ты бригады?

— Пятая проходческая, — прошептал я.

— Заткнулись оба! — рявкнул надзиратель нервным голосом с прорезавшимися визгливыми нотами, и меня вдруг прошило ударом от контролирующего браслета.

Пальца невольно сжались в кулак, я упал, тело затряслось в судорогах, зубы клацнули от резкой боли, фонарик на голове затрясся. Глаз сделал ко мне несколько шагов, срывая каску с моей головы, отцепляя фонарь и крепя его себе на пояс. Равнодушно посмотрел на моё бьющееся в конвульсиях тело, разрывающее кожу об острые камни.

Несколько долгих секунд без возможности даже вдохнуть, утопая в боли, затем спазм постепенно начал отпускать мышцы. Я мысленно пообещал себе, что в следующий раз не буду препятствовать кому-либо, если он решит проломить голову кому-нибудь из надзирателей. Нашёл взглядом Игнаса, тот тоже бился в судорогах, глаза догса закатились. Если уж мне было так хреново получить разряд в руку, то я не хотел даже представлять, каково ему от такого же удара по шее.

Пока я приходил в себя, послышались звуки пробиваемого снаружи камня. Не знаю, сколько времени прошло, пока я начал шевелить кончиками пальцев, затем кистями и ступнями. Когда я кое-как сумел сесть, хватаясь руками за камень, к нам выпал фрагмент стены, поднимая каменную пыль в воздух и открывая узкую щель, из которой выглянул Шов.

— Эй, все живые?

И словно ответом на его вопрос был стон наконец пришедшего в себя Клина. Странно, что он так долго пролежал в отключке. Мне казалось, что из того же надзирателя я выкачал больше энергии, но, видимо, имело значение и изначальное состояние, а оно у Глаза всяко было лучше, чем у любого из заключённых.

— Ты давай меньше разговаривая, больше работай! — тут же отрезал надзиратель, обращаясь к Шву, вздергивая на ноги ещё толком не ощухавшегося после разряда Игнаса и волоча его за собой, как тряпичную куклу. — Долго возитесь!

Я скривился, поднялся, опираясь на камень, побрёл за ним. К тому моменту, как Шов и Мазур расширили ход, Клин уже поднялся, держась за голову. Он прошёлся по мне взглядом, хмурясь, особенно останавливаясь на ноге, но ничего не сказал. А я не стал пояснять, мало ли почему тогда полз, конкретики моих травм Клин не знал. А за то, что я приложил его затылком о камень с помощью пустоты, совесть меня совершенно не терзала.

Мазур вышел к нам, а Глаз с догсом протиснулись в лаз. Старший проводил надзирателя взглядом, потом посмотрел на Клина.

— Рад, что ты не стал делать глупостей, — выговорил Мазур негромко.

Я только бровями сыграл, понимая, что для моего невольного напарника такое отношение к надзирателям было характерно. Правда, думаю, большая часть заключённых в рудниках попыталась бы воспользоваться ситуацией и грохнуть Глаза. Теперь и себя я приписывал к этим людям.

— Не успел, — скривился Клин, поднимая кирку с пола.

Старший в ответ только кивнул, подтолкнул Клина в плечо, чтобы тот шёл в лаз, а сам шагнул ко мне.

— Ты как, Малой? Трусы сушить надо? — спросил с усмешкой, но сам цепко меня оглядывал. То ли на предмет травм, то ли ещё ради чего-то.

— Сухие, — криво усмехнулся я в ответ.

Старший сделал несколько шагов мне за спину, подобрал мою каску. Отсутствие фонаря он комментировать не стал, хотя прекрасно видел его на поясе Глаза. Просто водрузил каску мне на голову.

— Считай, боевое крещение прошёл. Пошли, смена как раз закончилась.

Я только головой покачал. Сверговы рудники! Я мог просто умереть сегодня: от камней, от недостатка воздуха, от троги знают ещё чего. Но в рамках рудников имело значение лишь затраченное время. И завтра мы снова вернёмся сюда откапывать свергов бур. Точнее, сначала мы разберём завалы, надеясь, что нам на голову не рухнет очередная порция породы. А вот потом снова примемся за бур, который от обвала пострадал ещё больше.

Я протиснулся в лаз, скрывая вдруг появившуюся торжествующую улыбку на лице. Игнас сказал, что у него нет графика работ. Но этот бур закреплён за мной и Клином, а это значит, что как только мы разгребём подход к жиле снова, догса приведут сюда. Что он тут будет делать, я понятия не имел, но главное, что мы сможем поговорить. Осталось только перекидать уйму камня и придумать, как продолжить разговор в присутствии нервных надзирателей. Но впервые за всё время в лагере у меня появилась конкретная цель, заставляющая шевелиться.

Глава 9. Лёгкие работы

Всю ночь я промаялся, переворачиваясь с боку на бок. Казалось бы, уставшее тело должно было просто отключиться, но адреналин от пережитого и мысли о том, что сказал Игнас, не позволяли сну взять верх.

Паразит. Он назвал меня паразитом, сверги его задери... Но когда эмоции схлынули, я понял, что склонен с ним согласиться. Да, пустота напоминала паразита, что-то в этом было. Однако то, что Игнас был так удивлён самим фактом моего существования, напрягало. Такие, как я, вымерли? Почему? Потому что все лишились эмоций и перестали быть людьми из-за использования способностей? Или случилось что-то ещё? И сколько нас таких было? И как давно исчезли? Я понимал, что достаточно давно, раз никто кроме этого "книжного" мага даже не мог понять, кто я, но насколько?

Только под утро уставший от такого количества вопросов без ответов мозг наконец выключился. Звуки гимна я встречал тихим стоном и ругательствами, вплетая их в текст так виртуозно, что Пепел, хмыкнув, одобрительно кивнул.

После завтрака нас снова спустили в тот же лаз, как я и предполагал. Только на этот раз с нами работали Мазур и Пепел, прихватив с собой комплект для укрепления сводов. Мы с Клином начали таскать камни, закидывая их на протянутую ночной сменой ленту транспортёра. Тот натужно заскрипел, утаскивая пустую породу. Работали молча, я пусть и хотел сделать всё быстрее, но понимал, что от одного желания ничего не изменится. Да и приноровился уже не вкладываться на все силы в самом начале рабочей смены, чтобы не чувствовать себя куском дерьма под вечер. В первый день разгребания завала мы смогли наконец укрепить своды и вновь добраться до бура. Спустившийся к нам Шов осмотрел технику, кивнул, подтверждая, что ничего кроме транслирующего кристалла не пострадало. После того, как он это доложил по рации, к нам спустился незнакомый мне надзиратель, заменил кристалл и ушёл.

На второй день мы наконец вернулись в первоначальную точку, я отчистил подход к жиле индирита и отошёл, ожидая прихода догса с внутренним нетерпением.

— Эй, Малой, какого сверга застыл? Работай или...

— Или что? — я перехватил кирку, смотря прямо на Клина. Пустота в груди словно зашевелилась. Я понимал, что лезть в открытую на того, кто вдвое тебя больше, глупо, но пока мы тут одни, был шанс спрятать пустоту под обычный, просто слишком удачный удар.

Клин резко пошёл на меня, тёмные глаза налились кровью.

— Слышь, ты, мелкий, тупой...

Я отбросил куртку, прикидывая, куда ударить, чтобы замаскировать отбор энергии, но тут раздалось привычное.

— К стене!

Из лаза вышли двое надзирателей, а за ними Игнас.

Я сделал шаг назад, прижимаясь спиной к камню и без страха смотря на Клина. За время совместной работы я понял, что мой временный напарник — человек чрезвычайно вспыльчивый, но также быстро остывающий. Так что, отвлекшись, Клин уже не сверкал глазами, а с усмешкой смотрел на догса. Ну да, здесь, в ошейнике, как бешеная псина маг мало что мог противопоставить рослому Клину. И того, видимо, это забавляло.

Вслед за догсом в наш забой шмыгнул Пепел, кинул нам мешок с пайком и исчез.

Мы с Клином молча разделили еду и воду: вот уж в чём надо отдать должное, несмотря на то, что напарник был вдвое больше меня, он никогда не пытался отобрать у меня провиант. Делили без лишних слов и строго поровну.

Утолив голод и жажду, мы вернулись к буру. Клин спросил коротко:

— Наверх?

Я кивнул, соглашаясь с тем, что сверху очищать бур лучше мне, как и в прошлый раз. Правда, сейчас я невольно прислушивался и поглядывал по сторонам, потому что повторно попасть под обвал вообще не улыбалось, на этот раз могло так уже и не повезти.

Убирая камни, приблизился к Игнасу, наконец разглядев, чем там занимался догс. И, надо сказать, зрелище завораживало, потому что он оплавлял камень вокруг синеватой жилы, при этом жар маг умудрялся каким-то образом контролировать, так что воздух дрожал сугубо около его рук.

Параллельно краем глаза следил за надзирателем. На этот раз прислали другого, я его ещё ни разу не видел. Глаз внимательно оглядывал породу вокруг, видимо, был наслышан и тоже не хотел попасть под обвал.

Когда он отвернулся, я сместился на край бура.

— Эй, — позвал тихо.

Игнас медленно поднял голову, и я бросил ему фляжку: в течение всего рабочего времени в прошлый раз мага не поили и не кормили, и я понимал, что сейчас будет так же, а мне он нужен был вменяемым. Догс округлившимися глазами посмотрел на неё, потом развернулся спиной к надзирателю и украдкой сделал несколько судорожных глотков. После чего спрятал фляжку. Вернуть её мне он сумел только через минут сорок, когда снова представилась возможность.

А во мне по мере работы закипало раздражение, я уже почти стал ждать ещё одного обвала, чтобы можно было поговорить, потому что в такой обстановке каждое лишнее слово было слышно всем остальным. Мои надежды узнать больше о себе разбивались о реальность.

Вдруг послышались шаги из лаза, мы все повернулись к источнику звука: надзиратель открыто, а остальные лишь слегка, в основном скашивая глаза.

Из лаза, пригибаясь почти вдвое, вышел высокий мужчина в синей форме. Судя по тому, как вытянулся перед ним Глаз, это была какая-то шишка. Прибывший окинул нас тяжёлым взглядом.

— Кто нашёл жилу? — раздался его неожиданно настолько высокий, почти писклявый голос, что мне пришлось сделать усилие, чтобы губы не расплылись в издевательской улыбке.

Но тут же понял, что этот местный начальник говорит обо мне. Вот же троги его дери... Ничего хорошего я от такого внимания к собственной персоне не ждал. И как бы ни хотелось промолчать, отвечать на вопрос всё равно пришлось.

— Я, — собственный голос прозвучал хрипло. И продиктовал свой номер, поглядывая на запястье.

Старший надзиратель осмотрел меня, бросил:

— Неделю на лёгких работах.

Я хотел было возмутиться, даже рот открыл: только нашёл возможность увидеть догса, а меня отправляют бараки драить?!

Но тут краем глаза заметил, как Игнас качает головой. И захлопнул рот, так и не произнеся ни слова.

Старший надзиратель развернулся и вышел. Я дёрнул плечом, не понимая, на кой сверг ему надо было лично сюда приходить. Может, процедура такая, кто знает.

Клин проворчал негромко:

— Работай, молокосос, ты на лёгких работах только с завтрашнего дня.

Я не стал ему отвечать, сжимая кирку. Меня больше интересовало, что задумал Игнас, раз не дал мне возразить. Хотя не факт, что моё мнение вообще хоть кого-то интересовало.

К концу дня руки уже не поднимались, так что я банально волочил кирку за собой в лаз. Игнаса увели раньше, толком поговорить так и не вышло, что злило.

Вернулся в барак, запихал в себя ужин, подошёл к Мазуру.

— Меня на неделю на лёгкие работы перевели, — проговорил негромко, опираясь рукой на металлическую стойку основания двухъярусной кровати.

— Знаю, — кивнул Мазур и, видя моё не самое довольное лицо, усмехнулся, хлопнул по кровати рядом.

Я не стал отказываться от приглашения, сел, делая глоток уже остывшего напитка с ужина.

— Это награда, Малой. Найти жилу индирита считается хорошим знаком. И пусть система поощрений здесь специфическая, но она есть.

— На кой сверг она тут, если мы все работаем из-под палки в любом случае? — вскинул я брови.

— Ты не понимаешь, парень. Индирит им реально нужен. А мы не то что бы надёжные люди. И чтобы никто не скрывал найденные жилы, сделали такую вот систему. Всем хочется хоть немного поработать сверху, а не у империи под ногами, — Мазур похлопал меня по плечу. — Так что завтра за тобой придут, определят на место. Только, смотри, на баб там не засматривайся, награда может очень быстро закончиться, если нарушишь правила.

— Баб? — Я глянул на него с недоумением.

— Вот же молодой-зелёный. А ты думаешь, бандитами исключительно мужики бывают? Или для женщин другие законы?

Я задумчиво почесал затылок. Действительно, разделения у законов не было, но... Но и женщин внизу на руднике я не видел. И как-то за этот месяц с таким рабочим графиком, когда мечтаешь о постели, а не о том, чтобы в ней кто-то был, я об этом даже и не задумывался.

Мазур хмыкнул.

— Бабы тут есть, просто за забором. Работают в другой шахте, чтобы мы не пересекались. Но на лёгких работах, бывает, и смешивают. Но правила простые: руками не трогать. Не руками — тоже. Иначе твой выходной быстро продолжится в карцере или на глубинных уровнях.

— А Малому стоит посидеть в карцере разок, чтобы ощутил на своей шкуре весь вкус, — бросил сидящий на своей кровати Клин.

Мазур махнул рукой, отпуская меня. Добавил тихо вслед:

— Не обращай на него внимания. Клин много шумит, но он свой. Максимум — даст в морду. И, Малой, — позвал старший, я обернулся, свёл брови, видя его странное выражение лица. — Надень завтра куртку с капюшоном. И не снимай его.

— Зачем? — не понял я. Капюшон обычно надевался под каску в рудник, чтобы голову не натирало до мяса. Но на поверхности, казалось бы, не требовалось.

— Затем, что кому-то может слишком понравиться молодое смазливое лицо. Если не хочешь, чтобы тебя подстелили, не светись.

Я недоуменно моргнул, потом до меня дошло. Моё лицо перекосило.

— Вот-вот, — усмехнулся Мазур, заметив мою мимику. — Это здесь у нас уже новенькие не интересуют кого не надо, а на поверхности всё в движении. Иди спи.

— Ага. Навалил дерьма мне в голову, в теперь "спи"! — бросил я беззлобно, но с раздражением и вернулся к себе.

Послышался негромкий смех нескольких человек в бараке, кто слышал наш разговор. Вскоре свет погас, раздался привычный уже храп. А я всё пытался уснуть, выкинув из головы ненужные образы, которые лезли от слов Мазура. Старался даже не думать о смысле фразы "новенькие не интересуют", и что за ней стоит. Я как-то не обращал внимания на взаимодействия остальных в бригаде между собой. И не собирался! Лишняя информация... В свете этого, Клин с его постоянным угрозами врезать мне по морде смотрелся действительно "своим" и как-то менее угрожающим.

Наутро встал, чувствуя лёгкое любопытство, которое за месяц в рудниках всё ещё не кануло в небытие. Провёл рукой по щетине, прикидывая, что надо будет побриться вечером: нормативов как таковых по бородам тут не было, но пока что волосы росли неровно, с проплешинами, и слышать постоянные смешки в свой адрес раздражало. Пусть разрешение на бритьё приходилось выпрашивать у надзирателя, который выдавал бритву и стоял над тобой весь процесс, но пока я себе не наскрёб лишних конфликтов с Глазами, это можно было сделать.

Я вышел из барака после завтрака вместе со всеми, но тут к нашей колонне подошёл надзиратель.

— Четыре-пять-восемь-два-пять-два-четыре-три, — продиктовал он, сверяясь с голограммой на браслете.

Я шагнул вперёд, задрал рукав, показывая запястье.

— За мной, — скомандовал Глаз и повёл меня в противоположную от рудников сторону.

Я предусмотрительно натянул капюшон, пряча лицо. Возможно, Мазур подшутил надо мной, пользуясь тем, что я новенький, но это был не повод рисковать.

Мы по пути забрали ещё нескольких заключённых из бараков, потом нас привели на площадку перед административным корпусом. Повернув голову, я заметил въезжающий в ворота автобус. Он остановился на соседней площадке, оттуда выгоняли заключённых в чёрных тюремных робах. Свежая партия. Среди них я невольно заметил мужчину, которого остальные заключённые словно прикрывали. Высокий, статный, взлохмаченная, но всё равно ещё сохранившая вид прическа. И особый взгляд и выражение лица, он мне чем-то неуловимо напомнил Седого. Эдакая аура власти. Я даже остановился, смотря на мужчину. Кто он? Какой-то главарь местечковый, как Седой? Или выше?

Пока я рассуждал, надзиратели тоже заметили такое особое отношение к заключённому среди других. В несколько секунд главаря заломали, распластали по бетону и избили, заставляя повторять слова гимна. Тот молчал, сжимая зубы, остальные его люди пытались к нему прорваться, но тоже оказались на полу, кому-то разбили лицо в кровь, кому-то выбили зубы. И тогда он заговорил. Стоя на коленях, сплёвывая красную слюну на бетон, он пел свергов гимн, сверкая глазами и смотря только на своих подчинённых.

— Эй, долго пялиться будешь?! В строй!

Раздался крик у меня за спиной. Я торопливо встал рядом с остальными заключёнными, направленными на лёгкие работы, стараясь не думать об увиденном.

Перед нами выхаживал старший надсмотрщик, разглядывая лица, словно уже за одно лишь выражение хотел послать нас обратно на рудник.

— Заключённые! Вы проявили себя как законопослушные граждане, и мы это поощряем. Но помните, что любое нарушение отправит вас под землю на глубинные уровни, где карцер покажется сказкой!

Я тихо хмыкнул: интересный расклад получался. То есть, если ты нарушаешь правила на руднике, то тебя отправят в карцер. А если на лёгких работах, то сразу на уровни, с которых не вынимали. В этом и был ужас глубины — партию провинившихся заключённых закидывали туда на весь срок работ, изредка поставляя им еду и воду. На поверхность не поднимали, пока не будет выполнен план. И даже трупы. Если кто-то там умирал, то тело так и лежало рядом с остальными заключёнными.

— На эту неделю вы переходите работать в сектор одиннадцать, — продолжил надзиратель тем временем. — Построились!

Нас вели довольно долго, мы вышли к окраине "городка" на руднике. Там стояло несколько огромных грузовых контейнеров, от которых тянуло холодом — морозильники. В нескольких метрах от них был выкопан глубокий ров. Нам выдали перчатки и выстроили перед контейнерами.

Пока открывали замки, я вертел головой и вдруг увидел, как к нам подводят Игнаса. Теперь стало понятно, почему догс попросил меня не возражать против перевода на лёгкие работы — он был тут же. Я прикинул, что, в отличие от забоя в руднике, здесь поговорить будет проще. Только повернул голову, следя за магом, как взгляд примерз к раскрывшемуся виду: лязгнул замок, открылась дверь ближайшего контейнера. И оттуда выпало тело. Замёрзшее тело в жёлтой робе. Я невольно поднял взгляд, видя, что контейнер забит телами, сложенными друг на друга.

— Сверги... — выдохнул еле слышно.

Раздался голос надзирателя:

— Задача простая — перетаскиваете тела в ров, укладываете максимально компактно. За работу!

Две секунды на замешательство, и вот первые заключённые вдвоём подхватили тяжёлое тело и потащили в ров. Я сглотнул вязкую слюну, дождался своей очереди, стараясь не смотреть в синие лица трупам.

Вдруг рядом произошло какое-то движение, и ноги взятого мною тела подхватил Игнас. Он смотрел сугубо на труп, я сделал так же, и мы поволокли негнущееся тело в ров, ступая по камням и серому песку.

Когда отошли от надзирателей на приличное расстояние, Игнас проговорил чуть сиплым от натуги голосом.

— Крематорий сломался. Места для хранения кончились.

— А ты на кой? — невольно вырвалось у меня. — Мог бы и отработать за крематорий.

Догс криво усмехнулся, продолжая тащить тело.

— А ты думаешь, кто будет устраивать тут огненное шоу? Только сначала их надо выгрузить.

— Свергова работа, — хрипло выдохнул я, опуская тело рядом с таким же.

— Свергова, — согласился Игнас, выпрямляясь и потирая шею под ошейником. — Но тут можно разговаривать.

Я кивнул, разминая замёрзшие пальцы — перчатки не спасали от холода, идущего от трупов.

— Расскажешь? — спросил тихо, когда мы стали забираться наверх к контейнерам.

— Расскажу, — Игнас вдруг улыбнулся. Спокойной такой улыбкой, которая не вязалась с текущей обстановкой. — Ты не представляешь, как долго у меня не было достойного слушателя. Смахнуть плесень с памяти бывает приятно.

Мы замолчали, подходя к морозильным камерам, я запрыгнул наверх, прям на чьё-то тело, сталкивая его вниз. Спрыгнул, мы подхватили труп и снова потащили его в ров.

— Но сначала хотел бы спросить, если позволишь. Из какой ты семьи? Кто твои родители? — Игнас коротко глянул на меня, держа тело за ноги в знакомых ботинках. На нас были такие же.

— Без понятия. Я сирота. Приютский, — ответил я отрывисто, не сбивая дыхание при спуске в ров.

— Вот как, — выдохнул догс. — Что ж, тогда мучавший меня всю ночь вопрос отпадает. Я расскажу всё, что знаю из теории, а ты поведаешь мне то, что есть на практике. Договорились?

— Договорились, — хмыкнул я.

Зародившийся было ужас от того, что мы таскали тела таких же заключённых как мы, у которых никогда не будет могилы, и чьи родные никогда не узнают, где похоронены тела, отступал по мере того, как заполнялся ров. Рутина и бесстрастные, даже скучающие лица надзирателей, пустые лица таких же заключённых, несущих тела рядом с нами, делали своё дело. Постепенно мне стало всё равно, я скидывал тела из морозилки, тащил их как мясные туши, кидал в ров и возвращался наверх. И всё, что меня интересовало, были слова, тихо произносимые Игнасом.

Глава 10. История

— Такие как ты считались в своё время чем-то вроде генетической аномалии. Эдакие недомаги, которые не преобразуют энергию, а крадут и могут с ней взаимодействовать в определённых границах. Были зарегистрированы случаи, когда длина жизни паразитов могла исчисляться в нескольких жизнях обычных людей, — говорил Игнас, слегка хрипя от натуги.

Я старался забирать на себя большую часть ноши, чтобы худощавый маг не выдохся слишком быстро.

— Ты сказал, что паразиты вымерли, — напомнил, опуская очередное тело поверх уже лежащего.

— Да, последний зарегистрированный официально случай появления человека с такими способностями был около двухсот лет назад. И после этого вас словно разом не стало. Спорный момент, но историю пишут правящие. Поэтому сложно сказать, вымерли сами или помог кто, — усмехнулся маг. — Учитывая то, что активные пользователи возможностей паразита становились идеальными орудиями в любых руках, теряя личность, то вас могли и уничтожить. Но доказательств этому или хотя бы намёков на такое в старых трактатах я не видел, скажу честно.

Игнас тяжело выдохнул, вытирая пот со лба. Я помолчал, ожидая, пока мимо пройдут другие заключённые.

— А если не использовать свои способности, тогда как? — спросил, выбираясь из рва по камням.

— А вот об этом история умалчивает. Видимо, это не подразумевается, — Игнас задумался, споткнулся о выступ, чуть не рухнул вниз, пришлось его ловить.

— Эй, книжник, не уходи так глубоко внутрь себя, — хмыкнул я, выравнивая мага. Губы сами собой сложились в беззлобную усмешку.

— Благодарю, Ксандр, — Игнас выровнялся, кивнул с мягкой улыбкой. — Реальность вторгается в мыслительный процесс довольно грубо.

А я невольно отметил, что вот так реагировать на помощь ещё уметь надо. С каким-то... внутренним достоинством, что ли. Настоящий аристократ всё-таки, троги его задери.

— Я думаю, что либо паразиты были вынуждены в итоговом счёте использовать свои способности, либо те, кто воздерживался, в принципе не попадали под статистику, — продолжил он, когда мы вылезли и снова пошли к морозильникам. — Ты не чувствуешь ничего подобного? Чтобы твои возможности проявляли сами себя без твоего контроля?

Я задумался, забираясь в контейнер и выпихивая очередное тело.

— Нет, — мотнул головой, подхватывая кусок льда в форме человека за плечи. — Если говорить именно о том, что я брал энергию у людей, то это только по моему желанию. Ну, кроме моментов, напрямую угрожающих моей жизни.

Игнас тут же глянул на меня.

— А какие ещё были варианты? — спросил быстро, улавливая нюансы моего ответа. — Кроме извлечения энергии из людей.

Я подождал, пока мы окажемся достаточно далеко от людей.

— Магия. Её я, кажется, втягиваю без контроля.

Догс ждал подробностей, в его глазах горел неподдельный интерес. И я не стал скрывать, такое отношение Игнаса подкупало, если честно. Он ничего от меня не требовал, не хотел использовать. Ему было любопытно, и при этом маг почему-то не считал меня чудовищем, тогда как тот же Гаронд смотрел на меня, как на опасного урода. Хотя я видел его взгляд лишь мгновения, но, по крайней мере, мне так запомнилось.

Дали команду на перерыв, я сходил за своим пайком. Мы с Игнасом огляделись: надзиратель, который отвечал за мага, следил за ним неотрывно, но, кажется, не собирался одёргивать Игнаса, когда тот сел рядом со мной на каменистую серую почву. Я понимал, что мы излишне светимся подобным, но... сейчас был готов пойти на небольшой риск.

Я глянул на порцию догса, поднял брови, видя, что у того чуть ли не в два раза меньше еды, чем у меня.

— Почему?.. — начал было я.

— Потому что маг, — коротко ответил Игнас. Без злобы, без жалости к самому себе, словно по многолетней привычке.

Я просидел пару секунд, замерев. Потому молча переложил ему пару ложек каши с подобием мяса из своей миски, а фляжку поставил посередине между нами. К свергам местные законы и правила. Хотя бы в этом.

Игнас наблюдал за моими действиями с удивлением, сглотнул.

— Благодарю, — отозвался тихо, без улыбки, но с каким-то странным надломом в голосе.

Я только плечом дёрнул в ответ, было бы за что благодарить.

— Ты говорил про поглощение магии, — вернулся к теме разговора маг, приступая к еде.

— Сложно делать выводы, если честно, — я невольно скопировал задумчивую интонацию Игнаса. — Я смог поглотить магию дважды. И оба раза самопроизвольно. Я вообще не знал, что там будет магия, поэтому не мог как-то заранее подготовиться. Если бы я не сделал этого, то умер бы.

— То есть ты не можешь сказать, как будешь реагировать, если придётся поглотить магию сознательно, а не как угрозу жизни? — уточнил догс, устремляя взгляд на горизонт.

Я кивнул, доедая. Сделал несколько глотков из фляжки, уже видя, как надзиратели собираются подавать сигнал о прекращении перерыва.

Игнас встал, отряхнул руки. Мы продолжили таскать тела, но через пару минут Игнаса отозвали в сторону, чтобы он готовился к сожжению, а мне в пару встал худощавый мужик с перебитым носом.

Наконец мы вложили в ров все трупы, которые были в морозильниках, встали неподалёку от обрыва: всем было любопытно, что будет делать догс.

Игнас шагнул вперёд, встал на край рва, вытянул руки, что-то пробормотал. Его глаза вспыхнули красным, а от рук отделился небольшой ослепительно яркий шарик огня. Он полетел по воздуху в ров, коснулся первого тела, и вдруг маг раскинул руки в стороны, а огненный шарик взорвался пламенем, с рёвом охватывая ледяные трупы. Все смотрели на огненную стену с раскрытыми ртами, а я глянул на самого мага. Отсветы огня плясали на его лице, но в глазах было выражение муки и боли. Словно ему было физически плохо от того, что он использовал магию. Его рука сжала рубашку на груди.

Я нахмурился, не понимая, почему так. Дело в надзирателях, которые его контролируют? В ошейнике? Или в чём-то ещё, чего я не знал?

Спросить напрямую в этот день уже не получилось, покачнувшегося догса грубо схватили под руки и почти поволокли в сторону бараков двое закреплённых за ним надзирателей. Заключённые проводили его злорадным взглядами, а мне смотреть на это стало откровенно неприятно.

Мы не стали дожидаться, пока пламя догорит, надзиратели дали команду на построение. Всю толпу вернули на площадку перед административными бараками. Вдруг стали перечислять номера, я с удивлением услышал ту комбинацию, которая теперь заменяла мне имя. Нахмурился, уже внимательнее ожидая концовки перечисления, чтобы понять, что с нами хотят сделать.

После того, как был назван последний номер, надзиратель скомандовал коротко:

— Почта!

Я огляделся, не понимая, что делать. И пока что просто пошёл за теми, чьи цифры назвали вместе с моими. Я встал в стихийную очередь к окошку в административном здании. И когда подошёл, получил на руки металлический круг пять сантиметров в диаметре и с небольшим углублением посередине. Вскинул брови, не понимая, что это. Но спросить прямо сейчас было не у кого, остальные заключённые торопливо спрятали диски в карманы. Раздался нетерпеливый голос надзирателя:

— По баракам!

И я поторопился занять своё место в колонне. В свой барак вернулся как раз одновременно с остальными, длина смен на лёгких работах и под землёй была одинаковая. На рудник только добираться дольше, но разницу во времени я простоял в очереди.

Дождался ужина, понимая, что приставать к серым от усталости людям на пустой желудок — плохая идея, да и у самого живот требовал пищи. И только уже когда Мазур допивал свой напиток, я подошёл к нему, получил молчаливое разрешение сесть рядом на койку.

— Ну как тебе первый день? — спросил старший, усмехнувшись.

— Отличная смена в морге, — хмыкнул я в ответ.

Мазур кивнул.

— Точно, крематорий же сломался, слышал, да.

— Но я не за этим, — вытащил из кармана диск, показал старшему, протянув на развёрнутой ладони. — Мне вот это выдали, сказали, что почта. Только я такую штуку впервые вижу.

— Ну так откуда тебе их увидеть в твоём возрасте, это ж военный раритет, — Мазур сделал пару глотков, отставил стакан на пол, взял диск в руки. — Ригсы. Их когда-то наштамповали в диком количестве, а потратить не успели. Ну вот сюда и скинули. Это действительно почта. Вот в это углубление большой палец вкладываешь, и информация с ригса воспроизводится. Голограмма или голосовое. Чаще первое. Для нас это сообщения с той стороны решётки. Если кто-то хочет связаться с кем-то из нас, то приходит в следственный дом, записывает сообщение, потом его переносят на диск, проверяют и выдают тебе. Новичкам, конечно, пишут чаще, но сразу почту новоприбывшим не выдают, так что ты обрати внимание на дату, когда смотреть будешь.

— А почему не выдают? — полюбопытствовал я, иначе взглянув на этот кусок металла.

— Чтобы привыкали, что свобода осталась в прошлом, — жёстко усмехнулся Мазур, возвращая мне диск. — Но ты здесь уже достаточно промариновался, чтобы тебе разрешили выдавать почту. Не слишком-то ты нужен там, на свободе, раз только один ригс прислали. В каждом таком кругляшке можно записать только одно сообщение.

— Я бы не удивился, если бы не было ни одного, — скривился я, вставая.

Вернулся на своё место, лег на койку, закинул одну руку за голову, а пальцами второй крутил ригс. И кто его прислал? Смок? Алекс?.. Шархай? Или Седой решил пригрозить чем-нибудь? После пары месяцев на рудниках среди тех, для кого Седой был лишь понятием подножного корма, я растерял всё особенное отношение к бывшему главарю.

Дождался, пока выключат общий свет, накрылся тонким одеялом и активировал запись.

Диск тускло засветился синим, раздался механический женский голос:

— Данный материал не содержит дискредитирующую информацию, не призывает к разбою, свержению власти и к неподчинению закону. Запись может быть изменена без информирования отправителя. Всё для благополучия империи и приятного просмотра.

Я коротко усмехнулся, прекрасно понимая, что к нам не могло попасть ничего, чтобы не проверили заранее ищейки.

Потом над диском появилась дрожащая голограмма, заставившая меня скрипнуть зубами. Алекс. Он не смотрел в камеру сначала, было заметно, что ему ещё дают инструкции, хотя запись уже идёт. Осунувшийся ещё сильнее, с лохматым хвостом, но взгляд, когда он наконец пострел в камеру, был решительным и твёрдым.

— Ксандр... Привет. Не знаю, как ты там, но уверен, что ты справляешься, — Алекс кашлянул, отвёл взгляд, понимая, что несёт какую-то общую чушь, мельком огляделся. Проговорил уже тише. — Я надеюсь, что ты справляешься. И...

Он взлохматил волосы, несколько длинных прядей выбились из хвоста полностью. Посмотрел прямо в камеру.

— Я ищу. Перерываю законы, прецеденты. Ищу варианты если не вытащить тебя, то хотя бы сократить срок. Я не... Сверги, я тебя там не брошу, слышишь? Держишь, ладно?

От вдруг проявившегося надрыва в его голосе у меня спазмом перехватило горло до боли. Желание ударить боролось внутри с обжигающей волной благодарности, в глазах защипало.

Между тем Алекс собрался с силами и продолжил.

— Ксандр, Шархай, он... Его обманули. Сказали, что тебе дадут максимум лет пять. Ты не видел, что с ним было, когда он узнал, что срок в пять раз больше, и Седой не собирается шевелиться. Я не прошу тебя его простить, но попытайся хотя бы понять.

Внутри меня всё полыхнуло, рука дёрнулась метнуть диск в стену, но я сдержался. Понять? Понять?! Пусть он это скажет моим отмороженным пальцам и ноющей спине, которая весь день таскала сверговы замороженные тела!

— В любом случае... Постарайся не увязнуть там ещё сильнее. Держи себя в руках.

Пробормотал Алекс, и запись оборвалась. Я сжал диск так, что металлические края больно впились в ладонь. Засунул ригс под матрас, повернулся на бок и закрыл глаза. Хватит с меня писем из прошлого. Но тут вспомнил замечание Мазура на тему даты. Нашарил диск снова, включил запись, глянул на строчку внизу. Срок стоял — неделя после того, как меня привезли на рудник. И больше сообщений от Алекса не было. Отбросил диск, решительно закрыл глаза. Прошлое должно оставаться в прошлом. А моё настоящее требовало, чтобы я хотя бы попытался выспаться перед тем, как снова завтра окажусь перед парой морозильных контейнеров, набитых трупами. Судя по разговорам надзирателей, которые я слышал сегодня мельком, такая радужная работа предстоит мне всю неделю. Из плюсов было только то, что при отсутствии индивидуальной работы Игнас будет рядом, а мы ещё не закончили наш разговор. Из минусов — я честно старался не думать о том, как один надзиратель сказал другому, что эти контейнеры мы освобождаем потому, что скоро придёт партия мяса для заключённых, и его надо где-то хранить. Но мне в голову всё равно непрестанно лезли мысли о том, что мясо для моего ужина будет лежать там же, где недавно покоились замороженные тела тех, кого убил рудник.

— Сверги вас пожри! — прошептал я зло, зажмуриваясь до цветных пятен в глазах. Руки болели, отогревшиеся пальцы горели огнём, но всё равно сон забрал меня в спасительную темноту, всё-таки "лёгкие" работы таковыми были только по названию.

***

Шархай открыл пачку, вынул сигарету, прикуривая от спички. Зажигалку он себе пока что не купил, начав курить лишь месяц назад. Провёл свободной рукой по коротко стриженному затылку, выдохнул дым в ночное небо, тяжело опустился на ступени крыльца базы.

Вышедший на улицу Дракс выдохнул вместе с дымом:

— Курение вредит вашему здоровью.

— Завались, — отрезал Шархай.

Дракс глянул на него искоса. Шархай уже больше месяца, как был не в его группе. Через пару недель после того, как Ксандра отправили на рудники, Драксу пришлось сходить к Смоку и попросить убрать Шархая, потому что тот сделался неуправляемым, и работать хоть сколько-то аккуратно с ним сделалось невозможно.

Смок не стал избавляться от парня полностью, просто перевёл его в ударную группу, и вот там претензий к нему от старшего уже не было. Шархай с головой ушёл в тренировки и вернул себе прежнюю форму, а то и более. И продолжал проводить всё свободное время в спортзале, в итоге, видя его отчаянное рвение и пустые глаза, Смок сам взялся периодически тренировать бедового парня. По решению Смока, никто кроме него и Алекса не знал, что это Шархай под давлением главарей сдал схрон Ксандра.

Шархай затянулся, свет фонаря над входом выхватил из темноты сбитые костяшки со свежими сорванными коростами и следами недавней крови. На лице Шархая уже потихоньку сходил внушительных размеров синяк на нижней челюсти.

— И стоило оно того? — спросил Дракс вдруг. — Работал бы с нами спокойно.

— Я сказал: завались, — так же бесцветно отозвался Шархай, смотря в одну точку.

Дракс пожал плечами, пошёл на базу, расходясь в дверях с вышедшим Алексом. Блондин кивнул Драксу, остановился рядом с Шархаем.

— Заканчивай, — Алекс, хмурясь, вытащил изо рта друга сигарету, брезгливо затушил об стену и кинул в урну.

Шархай ничего не сказал, просто поднялся, сунул руки глубоко в карманы куртки и побрёл в сторону дома. Он больше не оставлял Алекса на улице одного, в любой работе находя время, чтобы проводить друга до дома или на базу. Никакие слова Алекса не помогали, и он махнул рукой.

Алекс догнал Шархая, пошёл рядом. Увидел его предплечья со свежими ранами, покачал головой.

— Прекращай так срываться. У тебя ещё есть те, кто в тебе нуждается, — строго выговорил Алекс.

— На количество бабла это не влияет, — бросил Шархай грубо.

— Дурак! Думаешь, Никки нужны твои деньги? То, что ты отдаёшь ей всю зарплату, оставляя себе лишь на сигареты, это не выход! Ей нужен брат, семья, а не бумага!

— Ей нужен тот, от кого не будет исходить опасность! И из-за кого над ней не будет висеть угроза стать постельной игрушкой для выродков! — рявкнул Шархай вдруг, резко оборачиваясь. Его глаза сверкнули в ночи, лицо перекосила гримаса ненависти. — Нищий не отдаёт её! Смок второй месяц ведёт переговоры, а эта тварь юлит! Седой и пальцем не пошевелил! Я должен быть максимально бесполезным и максимально тупым, чтобы даже тень выгоды для Нищего держать её при себе исчезла!

— Быть максимально бесполезным, и быть трупом — это разные вещи! Или хочешь стать инвалидом?! Снова!

Шархай скрипнул зубами, друг безжалостно ударил по самому больному.

— Вот и включай голову! — зло выговорил Алекс, не дожидаясь ответа и продолжая путь к их съёмному жилищу. Тому же самому, где они когда-то жили втроём, и где у стены всё ещё лежал спальник Ксандра.

Глава 11. Осознание

Утро принесло очередной запев гимна, который я уже исполнял с закрытыми глазами, досыпая в процессе. Но оно не принесло облегчения от той шаровой молнии, что поселилась внутри из-за сообщения Алекса. Его просьба понять Шархая до сих пор била изнутри. Понять кого? Того, кто продал мою жизнь? Обрёк меня на рудники? Тогда как я ради него...

Додумать мысль не успел, принесли завтрак. И я постарался вытеснить все мысли сугубо насущным. Вся бригада после завтрака ушла на смену в рудник, а я с надзирателем отправился по уже привычному пути на площадку административного корпуса, а оттуда к новым морозильный камерам. Придя ко рву, невольно глянул вниз, видя лишь горы пепла. И сегодня нам предстояло месить этот пепел ногами, укладывая на него новые тела. Что-то внутри неприятно ёкнуло от такого. Нельзя так с людьми, нельзя... Кто бы они ни были...

Но этот внутренний крик был невозможен здесь, где я был лишь частью огромного механизма, так что пришлось переступить через себя, взять протянутую надзирателем пару перчаток, натянуть их поверх взятых с собой, и полезть по телам наверх только открытого контейнера, чтобы скинуть первые трупы на землю. Я хватался за чужие обмерзшие плечи, ботинки, карабкаясь и стараясь не думать, что у меня под пальцами.

Залез, дрожа от холода, столкнул несколько тел, спустился, с облегчением видя, как к нам приближается Игнас в сопровождении двух надзирателей. Его спокойные и словно понимающие глаза стали для меня отдушиной в этом мире безразличия, когда внутри резвилась буря. Я дождался, пока он подойдёт, игнорируя недовольные взгляды других заключённых, которые уже начали таскать тела. Мы подхватили ближайший труп, понесли его в ров, спускаясь в поле пепла.

Рассмотрев Игнаса вблизи, я заметил, что выглядит он хуже, чем вчера.

— Ты как? Это из-за сожжения? — спросил тихо.

— Скажем так, мне сложно применять магию в заклинаниях, требующих масштабности. Но здесь это мало кто понимает, — догс покачал головой. Потом глянул на меня.

— А что занимает твою голову, Ксандр? Вчера что-то случилось или мысль интересная пришла?

Я хмыкнул с горечью, понимая, что он читает меня, как открытую книгу.

— Бывший друг прислал письмо. Но лучше бы молчал, — сухо бросил в ответ.

— Расскажешь? — Игнас разогнулся, смотря прямо, но без требования.

Я молчал, пока поднимались за следующим телом. Но потом начал говорить. Про приют, про друзей, про банду. Подозревать Игнаса в том, что он подсадной, который передаст слова наружу, было глупо. Когда я закончил на том, что Алекс прислал мне в сообщении, маг вытер пот со лба, проговорил негромко:

— Тебе повезло с другом. По крайней мере, с Алексом.

Я дёрнулся.

— И в чём повезло? В том, что для него моя жизнь тоже ничего не стоит?!

— В том, что он не побоялся сказать тебе правду. Это, Ксандр, дорогого стоит.

Я сплюнул на пепел.

— Сказал правду о том, что тоже предаст меня, если прижмёт?! Это моё везение?!

Игнас вдруг окинул меня взглядом, словно оценивая.

— Как давно ты не пользуешься способностями паразита на постоянной основе?

Я нахмурился, не понимая, к чему он.

— Ну месяца два точно есть. Больше даже.

Маг кивнул сам себе, мы полезли из рва, а он продолжил говорить с паузами.

— Значит, должно было уже откатиться достаточно сильно.

Я не стал уточнять, о чём он, пока мы проходили мимо надзирателей и брали очередное тело. Потащили вниз, и Игнас продолжил сам.

— Скажи, что сделал Шархай.

— Я же тебе только что... — начал было я возмущённо.

— Нет, — перебил догс мягко, но настойчиво. — Ты не мне. Ты себе скажи. Ещё раз. Не по привычке, не по памяти. Объясни сам себе, что он сделал. Остановись и обдумай.

— Если я остановлюсь, ты вместе с этим трупом в ров полетишь, — буркнул я с глухим раздражением.

Но как только мы дотащили тело до дна, я согнулся вдвое, делая вид, что отдыхаю и восстанавливаю дыхание, а сам медленно проговорил сам себе, как советовал Игнас.

— Шархай сдал мой схрон. Поэтому меня нашли, осудили и отправили на рудники.

— А почему он это сделал?

— Потому что Седой с Нищим надавили, — хмыкнул я, снизу смотря на мага.

— А чем надавили? — Игнас склонил голову набок, словно учил несмышлёного ребёнка.

Я проговорил машинально, словно повторял слова гимна:

— Тем, что отдадут его сестру отморозкам, которые её на его глазах...

И застыл, в моменте осознавая чувства, которые раньше не испытывал. Я уже привык думать о предательстве Шархая на автоматизме, ощущая одно и то же. Злость, ярость, ненависть, желание убить и закопать как можно глубже. Может, даже заживо. Но сейчас, сказав всё вслух, я словно заново на это посмотрел. Не тот я, который был под влиянием отката пустоты, а тот, что сейчас.

— Сверги... — выдохнул я.

Ей всего двенадцать. Шархаю сказали, что отдадут его сестру отморозкам Нищего — психопата и садиста, и люди у него такие же. Ребёнка сунут под ублюдков. А я даже имени её не запомнил.

— Троги меня пожри, — я с силой потёр лицо грубой тканью перчаток, пока кожа не начала гореть.

Игнас молчал, наблюдая за тем, как меня накрывает осознание. Я же вспомнил, как взбесился, стоило Ренарду только упомянуть, что Джесси угрожает опасность. И я его тогда чуть не убил, только Смок помешал. А тут — Шархай с его обычной несдержанностью и его младшая сестра. Да он бы собственную жизнь за неё отдал, если бы они её хотели, его жизнь. Но Нищий потребовал мою. И Шархай согласился. А я... Я же требовал от Алекса ответа, что он стал бы делать в такой ситуации.

— Я идиот.

Выговорил коротко и полез наверх, чтобы хоть как-то выплеснуть в движении то, что бурлило внутри. Алекс, этот худой засранец и тут оказался прав. Простить Шархая я не мог, он всё равно оставался тем, кто меня сдал. Но понять — понять его я теперь был в состоянии.

Вылез из рва, забрался в морозильник, скидывая тела, не щадя рук. Боль отрезвляла и... словно снижала давление внутри.

Мы с догсом подхватили очередной труп, потащили.

— Спасибо, — выговорил я через силу.

— Рад был помочь, — Игнас сжал моё плечо, когда мы оказались внизу и освободили руки от ноши.

Я на пару секунд замер под этим простым человеческим прикосновением, которых тут на рудниках просто не существовало.

— Кстати, насколько я знаю законы, выкупить с рудников заключённого действительно можно, — проговорил вдруг догс, меняя тему, словно ничего не произошло. И спасая меня от приступа самоедства.

— Да ладно, — не поверил я.

— Истинно так, мой юный друг, — Игнас кивнул. — Даже были случаи на моих глазах. Два или три. К сожалению, в моей памяти не сохранились подробности этих уточнений к законам, тогда я как-то не планировал попадать сюда, в потому не останавливал своё внимание на нюансах. Вроде как это нельзя сделать просто за большие деньги, нужно что-то ещё, необходимое империи. Но шанс есть.

Я только усмехнулся.

— Для парня из трущоб? Считай, шансов нет. Хотя, конечно, Алекс — тот ещё упёртый трог, — хмыкнул, чувствуя, как в груди что-то слегка теплеет. Теперь, когда груз внутри уменьшился, а желание придушить Шархая притупилась, стало как-то легче думать о друзьях.

Какое-то время таскали тела молча, сохраняя дыхание. Наконец я решился спросить:

— Слушай, ну со мной понятно, всё банально. А почему тебя сюда сослали? Ты же догс.

Игнас дёрнул уголком губ в какой-то скорбной усмешке. А до меня дошло, что вопрос звучал одинаково криво как вслух, так и у меня в голове.

— Ладно, можешь не отвечать, это было... — я попытался подобрать подходящее слово.

— Довольно бесцеремонно, — хмыкнул Игнас, кивнув.

Но вроде бы не обиделся, что уже радовало.

— И я не догс, я маг. Это устаревшее обращение довольно оскорбительно, чтоб ты знал, — наставительно проговорил он.

— Типа, извини? — вопросительно поднял брови я со смешком. — Это тебе за "паразита".

Игнас рассмеялся пусть тихо, но искренне.

— Принимается.

Мы затащили очередное тело в ров и начали подниматься. Сегодня было прохладнее, промозглый ветер так и норовил забраться под тонкую куртку, я ускорился, пытаясь согреться. Но остановился, услышав голос Игнаса.

— Имя моего рода вряд ли что-то тебе сказало, ты слишком далёк от этих игрищ, — начал он.

Я кивнул, подтверждая.

— Ты сказал тогда, что критиковал императора...

— Критиковал, — дёрнул уголками губ маг. — Мой род издавна славится сильной магией, передающейся по крови. И с таким потенциалом мы всегда становились оружием на службе у государства. Я не хотел этого. Ни дара, ни должности. Но, как ты понимаешь, нас не спрашивают. Способности делают магов заложниками положения. И я не стал исключением. Но хотя бы смог настоять на том, чтобы стать книжником, а не боевым магом.

Игнас перевёл дух, выбравшись из рва.

— Мой дед рвал и метал, когда я сообщил о своём решении. Но на какое-то время всё затихло. Я спокойно жил среди пыльных фолиантов и талмудов, читая в своё удовольствие. Но конфликт с островными заставил императора пересмотреть права на выбор направления, которые он выдавал магам ранее. И по новому указу все, кто имел способности выше порога для боевого мага, становились таковыми автоматически. Я имел неосторожность возразить. В итоге из меня сделали назидательный пример, чтобы больше никто не посмел пойти против указа императора. Так я оказался здесь.

Я коротко выдохнул, подходя к очередному телу.

— И давно?

Игнас схватился за ноги трупа.

— Восемь лет.

Мои пальцы разжались, затылок мёртвого замороженного заключённого гулко ударил о камни. Восемь лет. Восемь! Нет, у меня в бараке тот же Корень сидел дольше, но это обычный человек, а тут догс!

— Эй, парень, чего встал? Работай! — тут же раздался за спиной голос надзирателя.

Я молча поднял тело за плечи, и мы понесли его. Игнас не продолжал, давая мне время переварить информацию.

— Это долго, — выговорил я наконец. — А на сколько осудили?

— На пожизненное, — буднично отозвался догс.

Я сглотнул, пытаясь осознать услышанное. Пожизненное. На всю жизнь оказаться здесь. Без права что-то изменить, без даже малейшей надежды на свободу.

— А какая-нибудь... Ну эта, когда прощают скопом. Может, император изменит решение, ты же догс... в смысле маг.

— Амнистия? Нет, в моём случае это не поможет, — Игнас качнул головой. — Не стоит думать об этом, мой юный друг. Не стоит.

А я не представлял, как можно об этом не думать. У меня в голове мой-то срок не укладывался, а у Игнаса вся жизнь тут, где надзиратели обращаются с ним, как с куском дерьма, а остальные заключённые при этом смотрят так, словно происходит что-то правильное.

— Но ведь твой род богат. И ты сам говорил, что есть способ выйти отсюда. Почему они...

— Потому что есть такая вещь, как репутация, Ксандр. И у старших родов она заменяет всё. Честь, совесть, смелость, собственное мнение, — в голосе мага зазвенела горечь. — Они отказались от меня сразу же, как только стало понятно, что всё идёт к заключению.

— Но не может же вся семья быть такими тварями! — вырвалось у меня в сердцах, я даже тело уронил со стуком.

— Мой юный друг, ты совсем не разбираешься в психологии высших родов, — Игнас с грустной улыбкой покачал головой. — Я понимаю твоё негодование. Но нет. У меня хорошая семья, племянники — прекрасные мальчишки. Но все решения принимает глава рода. И их нельзя оспорить без юридического и физического вмешательства. А мой дед не будет меня отсюда вытаскивать. Давай закроем эту тему, она не стоит потраченного времени.

— Да уж чего, а времени у нас тут хоть отбавляй! — брякнул я.

Игнас вскинул брови, а потом тихо засмеялся.

— И ведь не поспоришь...

Когда ров вновь наполнился, а морозильники опустели, Игнас вышел на край. И снова тот же шарик, те же движения. Только на этот раз маг не просто посерел, он покачнулся, тело догса начало заваливаться вперёд. Я стоял неподалеку и без раздумий рефлекторно кинулся к нему, сбивая его сбоку на землю, чтобы не упал и не утащил меня за собой.

Меня тут же схватили за воротник и рванули в сторону надзиратели, но, видя, что я не пытаюсь сопротивляться, отпустили. Подняли бессознательного Игнаса, потащили его к баракам. А я смотрел на это с растущим беспокойством. Пусть я ни сверга не понимал в магии, но даже идиот сообразит, что если из него хотели сделать боевого мага, то Игнас должен был иметь способности уровнем выше среднего. Так почему сейчас его так сильно изматывают вряд ли сложные заклинания для массового сожжения неподвижных тел?

Ответить на эти вопросы пока что было некому, так что я вернулся в барак, на этот раз чуть раньше бригады, дождался прихода остальных, подошёл к Мазуру.

— А есть возможность отвечать на присланные сообщения? — спросил я с надеждой.

— Ага. И передачки со сладостями с воли получать, — расхохотался вдруг лежащий неподалеку на своей койке Шов.

Я нахмурился, не понимая юмора.

— Малой, ты чё, опух? Ты не в тюрьме, ты в исправительном лагере. Ничего ты отсюда отправить не можешь, кроме своего пепла от сожжения трупа. Хотя, даже с этим сейчас проблемы, — Шов заржал громче.

Мазур усмехнулся, кивнул.

— Он прав. У нас нет связи с внешним миром. Мы этого недостойны, — скривился старший, улёгся, закидывая руки за голову. — Отдыхай, Малой. Завтра все на лёгких работах будем, выходной.

На общем выходном мне увидеть Игнаса не удалось, мы весь день уже привычно драили барак и пару административных корпусов, задыхаясь от запаха дезинфектора.

Но через день, когда я снова вернулся к морозильникам, Игнаса тоже туда привели. Выглядел он хоть немного, но получше.

Надзиратели на лёгких работах менялись каждый день, поэтому нас с Игнасом не торопились разделять, мы могли продолжать работать в паре без помех.

— Ты как? — спросил я, когда мы начали наши скорбно-погрузочные работы.

— Вчера отлежался, стало лучше, — кратко ответил маг. — За то, что ты мне тогда помог избежать падения в охваченный пламенем ров — спасибо. Но больше так делать не стоит, Ксандр. Ничем хорошим для тебя повышенное внимание не закончится.

Догс вздохнул, я в ответ кивнул. Он был прав, спорить было бесполезно, как и доказывать, что без меня он бы кубарем летел по ледяным телам. Да и понятно было, что его слова продиктованы отнюдь не желанием обесценить мои действия.

— Пока отлёживался, пришёл к интересной мысли, — проговорил вдруг Игнас.

Я весь обратился в слух.

— Раз уж мы здесь надолго, и времени у нас полно, надо будет как-нибудь попробовать провести тест на твои способности в плане магии.

Меня удивили его слова.

— Но ты же вот с ног валился от своих заклинаний, — напомнил я без лишнего стеснения.

— Мы попробуем на других заклинаниях. Которые не будут приводить к столь плачевным результатам, — маг хмыкнул. — Только надо будет сделать это тихо. Но, я думаю, случай выдастся. Где-нибудь в забое всё равно пересечёмся.

— Ага, или на очередном обвале, — хохотнул я.

Игнас дёрнул уголками губ в намёке на улыбку.

— Вряд ли это будет скоро, — вздохнул я.

— Как ты недавно заметил, времени у нас много, — маг пожал плечами.

Когда пришло время сожжения, надзиратели наконец сами сообразили, что догса надо страховать, и подошли ближе, перехватив бессознательное тело Игнаса после применения магии. Кто-то в толпе заключённых свистнул вслед, а мне захотелось выбить ему зубы.

А вот на следующий день произошло то, о чём предупреждал меня когда-то Мазур: здесь за всеми наблюдают. И когда Игнас снова подошёл ко мне, собираясь помочь с очередным телом, его отогнал один из надзирателей, сказав идти работать с кем-нибудь другим. А я с прищуром уставился на Глаза — это был тот самый, что валялся с нами, когда завалило штрек с буром. Я не знал его имени, но чётко ловил на себе его злобный взгляд. И с магом он обращался грубее, чем того требовал протокол. Что-то мне подсказывало, что этому надзирателю мне не стоит мозолить глаза.

Глава 12. Глубина

В итоге я оказался прав, этот надзиратель словно прилип к Игнасу, появляясь с ним все оставшиеся на лёгких работах мои дни, и больше поговорить у нас возможности не выпало. Я попытался как-то на перерыве приблизиться, но Игнас, увидев мой шаг, еле заметно покачал головой: не стоит. Видимо, у него с этим Глазом были какие-то свои тёрки, или тот просто мелочно мстил, всё ещё считая догса виновным в том обвале.

Моя неделя на поверхности закончилась, и я вернулся к общей работе бригады под землёй. В первый день было тяжеловато дышать, я отвык от спёртого воздуха в руднике, но на второй уже такого ощущения не было. Организм быстро вспоминал и подстраивался, да и чисто морально копаться в камнях было куда как проще, чем возиться с замёрзшими трупами.

Дни шли, и как-то после отбоя, лёжа на койке, я обратил внимание, что кожа на ладонях стала более грубой и менее чувствительной. Мои руки постепенно превращались в такие же, какие были у всех: обломанные ногти, серая окантовка под ними от вечной каменной пыли, шершавыми стали даже подушечки пальцев. Я прикрыл глаза, стараясь не думать о том, что это только начало. Через пару лет меня настигнет кашель, который тут мучал всех в разной степени. Тот же Корень уже чуть не выплёвывал лёгкие в приступах, а Пепел ещё только покашливал.

Дни потянулись серой лентой, изо дня в день отличались только виды работ, всё остальное подчинялось строгому расписанию. Дисциплину я не нарушал, технику не ломал, так что особого разнообразия в моей жизни не было.

На очередном задании нас отправили разгрузить ушедший на глубину бур, спустили ниже обычного. Пришлось работать руками, потому что к тому участку ещё не протянули транспортные ленты. Всей бригадой растянулись по ходу, передавая куски породы и очищая спираль бура.

Штрек уходил в сторону под небольшим уклоном. Стены вокруг были покрыты тёмными прожилками, похожими на застывшие ручьи, но хоть бур был не разведывательный, а уже стандартный, и нам не приходилось сгибаться в три погибели при расчистке. Однако всё равно техника была какой-то экспериментальной, без стационарного крепления.

Мы с Клином работали рядом, почти впритык к самому буру. Я ходил и матерился, несколько раз запнувшись об сложенный кругами страховочный трос, не понимая в нём смысла кроме помехи. Клин лишь с издёвкой посмеивался, но молчал.

Воздух стоял тяжёлый, каждый вдох требовал чуть больше усилий, чем предыдущий, и через несколько часов работы лёгкие словно забыли, каким бывает обычное дыхание. Сухость во рту давно стала привычной, язык постоянно цеплялся за потрескавшиеся губы, а вода, которую выдали перед сменой, закончилась ещё до середины работ.

Смена тянулась медленно, превращаясь в бесконечную череду одинаковых часов, во время которых руки сами повторяли одни и те же движения, а мысли начинали жить отдельно от тела.

Сейчас у меня в голове был рой из вопросов без ответов, я каждый день высматривал Игнаса, надеясь пересечься и хоть как-то построить наши планы насчёт того эксперимента с магией. И пусть конкретно здесь это был несколько бесполезный опыт, но я держался за это любопытство, не давая себе полностью утонуть в серых пыльных буднях рудников.

Клин рядом работал размеренно, не отвлекая меня от мыслей, становясь частью фона.

И вдруг я услышал звук. Совсем тихий, не выделяющийся особо, будто кто-то переломил толстую сухую ветку. Только вот в неукреплённом штреке это могло быть как безобидным звуком, так и предвестником скорого обвала.

Клин тоже замер, медленно поднял голову, всматриваясь в потолок, словно даже это простое движение могло спровоцировать породу на движение.

Когда он опустил голову, мы встретились взглядами, выдохнули. Клин сделал шаг к буру, как вдруг звук повторился.

— Назад! — успел хрипло выкрикнуть я, но толку не было.

Свод треснул, порода заскрежетала. Сначала сверху посыпалась мелкая крошка, ударила по плечам, зашуршала под ногами, забилась за ворот рубахи. Через мгновение из трещины вывалился камень величиной с человеческую голову. Клин успел сделать полшага, но следующая сорвавшаяся глыба ударила его по ноге, опрокидывая набок. Ещё несколько обломков осыпались рядом, окончательно прижав его к земле.

— Назад! — рявкнул уже Мазур где-то дальше. — Всем назад!

Тут в движение пришёл бур, камень под ним тоже начал крошиться, словно ниже была пустота.

— Малой! Трос крепи! Вон балка под него! — раздался крик Шва позади меня. — Быстрее, страхуй бур! Нам нельзя его потерять!

Я на секунду опустил взгляд, видя у себя под ногами всё те же пресловутые кольца металлического троса. И рванул вперёд, наплевав на них и крики Шва, видя лишь как белый от боли Клин пытается сдвинуть камень, придавивший ногу. Он старался выбраться сам, локти скользили по каменной крошке, ладони искали опору, но придавленная нога даже не двигалась.

— Малой! Трос! ТРОС!

Я почти не слышал крика. В голове билась только одна мысль: если потолок продолжит сыпаться, следующий камень попадёт Клину в голову, а один я его тушу не вытащу, и нас обоих похоронит.

Добежать удалось за несколько секунд, я ухватился за край валуна. Плечо сразу отозвалось тупой болью, мышцы напряглись так, что перед глазами поплыли тёмные пятна. Но камень едва сдвинулся.

— Подтянись ко мне! — крикнул я Клину.

Тот зашипел сквозь зубы, пытаясь высвободить ногу. Сверху снова раздался треск, на этот раз уже громче, прямо у нас над головами. Каменная пыль сыпалась уже непрерывно, словно отмеряя отведённое нам время. Я упёрся ногами в пол, рванул ещё раз, чувствуя, как с ладоней сдирается кожа. Руки словно огнём палило, но валун провернулся на несколько сантиметров, вывернулся из какой-то ниши, Клин напрягся, вкладывая свой вес. Я сдавленно заорал:

— Сейчас!

Он выдернул ногу, я уронил камень, поднырнул под плечо пытающегося подняться Клина, и буквально потащил его, еле дыша от натуги. Клин наконец пришёл в себя, сделал несколько размашистых шагов здоровой ногой, опираясь на меня. И в тот же миг позади нас обрушился потолок. Камни ударили в то место, где мы только что стояли. Один задел меня по плечу, отбросив в сторону. Рука сразу онемела, будто по ней ударили тяжёлой дубиной. Клин рухнул рядом, дыша шумно и с хрипами.

По каменному полу под нами прошла дрожь, и вдруг там, под обрушившимся сводом, раздался визг трущегося металла о камень. Повернув голову, я наблюдал за тем, как незакреплённый бур просел под весом обвалившейся породы и ушёл ниже, скрываясь из поля зрения.

Я кое-как сел, поднимая израненные руки и кашляя, пытаясь избавиться от каменного крошева в лёгких. Провёл тыльной стороной ладони по шее: кожа дико чесалась. Поднялся, опираясь локтями на камень.

— Вот дерьмо! — крик Шва отразился от стен.

Я повернул голову, видя, как он отбрасывает на пол бесполезный уже трос, который пытался приладить к лебёдке, но не успел.

— Ты, придурок, чтоб тебя сверги имели во все щели! Из-за тебя!.. — Шов, вращая выпученными от злости глазами, попёр на меня.

Но тут передо мной выросла широкая спина Клина.

— Пасть захлопни, Шов, — тихо, но весомо проговорил он, стараясь не наступать на больную ногу. Под штаниной сложно было понять, насколько сильно пострадала конечность.

— Клин, остынь, — раздался голос Мазура, но меня насторожила его какая-то совершенно серая интонация. Словно мы вдруг из категории заключённых перешли в разряд смертников. — Мы потеряли технику, ты сам знаешь, что это значит.

Клин что-то неразборчиво пробормотал, но не отступил, так что Шву пришлось сделать несколько шагов назад.

Мазур медленно перевёл взгляд с исчезнувшего под завалом бура на край обрушившегося провала. Несколько секунд он молчал, будто что-то прикидывал про себя, затем подошёл ближе и осторожно толкнул носком сапога крупный обломок. Камень почти сразу сорвался вниз, довольно быстро до нас долетел глухой стук.

— В принципе, ушёл неглубоко. Может, и пронесёт, — проговорил старший задумчиво.

Шов тихо выругался и отвёл глаза. Я перевёл взгляд на тёмный провал: оттуда поднимался ощутимо более тёплый поток воздуха. Он шёл снизу ровно, словно рудник спокойно дышал через открывшуюся щель.

Клин тяжело опустился на ближайший камень и осторожно закатал штанину. Голень уже начинала наливаться густой синевой. Он провёл ладонью по опухшему месту, несколько раз потянул ступню на себя и от себя, коротко выдохнул.

— Цела, — сказал он, поморщившись. — Повезло.

Я только сейчас почувствовал собственное плечо. Оно постепенно оживало, вместе с этим возвращалась боль, руку тянуло от шеи до локтя, ладони саднило так, словно я несколько часов подряд держался за раскалённый канат. Когда неосторожно сжал пальцы, кожа на сгибах лопнула вновь, и по ладони медленно поползла тонкая струйка крови, быстро смешавшаяся с серой пылью.

Тут из другого конца штрека послышались быстрые шаги, голоса, к нам вышел надзиратель, обвёл нас тяжёлым взглядом. Следом шёл ещё один в форме старшего смены. И вот он двинулся сразу вперёд, остановился возле провала, даже не посмотрев на нас.

— Докладывай, — бросил старший надзиратель, не поворачивая голову к Мазуру.

Мазур подошёл на шаг ближе, заговорил глухо:

— Локальный обвал, заключённый успел выбраться, бур потерян.

— Причина? — холодно уточнил надзиратель.

Мазур бросил короткий взгляд в мою сторону.

— Не успели закрепить страховочный трос. Но никто и не думал, что здесь есть ниша под штреком, странно, что техника её не показала заранее, и сюда вообще пустили бур…

Короткий удар в живот согнул Мазура пополам. Надзиратель схватил старшего за волосы, дёрнул его голову, заставляя смотреть на себя.

— Ты, крыса рудниковая, смеешь критиковать решения начальства?! Если сюда был послан бур, значит, так было нужно! А вы, ублюдки, его упустили! — он оттолкнул Мазура, вынул из кармана платок, брезгливо вытирая пальцы, словно коснулся чего-то грязного.

Шов шумно втянул воздух, будто только и ждал этих слов.

— Я ему кричал! — быстро заговорил он, разводя руками. — Несколько раз кричал! Если бы Малой закрепил трос...

— Молчать! — оборвал его старший надзиратель, даже не повернув головы.

Шов осёкся. Надзиратель бросил платок на землю, шагнул мимо восстанавливающего дыхание Мазура, присел на корточки возле самого края и внимательно посмотрел вниз. Затем поднялся с невозмутимым лицом.

— Производственный бур третьего класса, — произнёс он спокойно. — Стоимость знаешь?

Мазур промолчал, мы тоже не торопились открывать рты.

— Я тоже не знаю, — продолжил старший надзиратель, едва заметно усмехнувшись. — Но уверен, что ни один из вас столько за всю жизнь не заработает. Кто должен был крепить трос?

Мазур мотнул головой в моём направлении, я сжал зубы, выпрямился, назвал свой номер.

— И почему ты этого не сделал? — надзиратель посмотрел на меня, и я невольно отметил, что глаза у него светлые и какие-то неживые, как у дохлой рыбы.

— Там человек был, — ответил я, чувствуя, как першит в горле. — Я его вытаскивал.

Старший несколько секунд молчал, потом кивнул, словно услышал именно то, что ожидал.

— А бур? Правила забыл? В первую очередь на месте обвала обеспечивается безопасность тонкой техники. Этот бур экспериментальный, облегчённый.

Я посмотрел на чёрный провал, внутри всё взорвалось криком: вы серьёзно?! Я человека спас, троги вас пожри!

Но вслух не произнёс ни слова, перевёл взгляд на Глаза, сверля его взглядом, но не возражая и не извиняясь.

— Понятно, — произнёс старший надзиратель, стряхивая пыль с рукавов. — Человек важнее имущества.

Он произнёс это таким тоном, что я на мгновение действительно решил, будто разговор закончился, но потом Глаз добавил:

— Хорошее качество.

Шов недоумённо поднял голову, Клин тоже. И только Корень в углу закашлялся, зная, к чему всё идёт.

— Именно поэтому заключённым его иметь вредно.

Он повернулся к надзирателю, державшему планшет.

— Всю бригаду перевести на глубинные работы по востребованным веткам. Немедленно. Сроком на четыре дня.

В штреке стало тихо, будто все на секунду задержали дыхание. Казалось, даже мелкая пыль перестала оседать.

Старший надзиратель посмотрел на Мазура, скрипнувшего зубами.

— Возражения? Не стоит.

Мазур медленно покачал головой:

— Никаких.

— Тогда собирайте инструмент, вас переведут, — Глаз развернулся и пошёл прочь.

Оставшийся с нами рявкнул:

— Выметайтесь из штрека, бегом к двадцать четвёртому подъёмнику!

Все словно отмерли, зашевелились, но без разговоров. Я сглотнул, ощущая двойственные эмоции, которые словно жгли изнутри: вроде как я спас человека, всё правильно. Только вот из-за этого вся бригада угодила в место, которое по слухам было хуже карцера. Хотелось остановиться, тряхнуть того же Мазура за плечи и закричать: я поступил правильно! Но это было бесполезно, в рудниках было своё понятие «правильного».

Первым нарушил молчание Шов. Он поднял с пола слои страховочного троса, медленно смотал его обратно в кольца и зло сплюнул себе под ноги.

— Вот ведь... — пробормотал, качнув головой. — Лучше бы тебя тем камнем размазало, Малой.

Клин сделал шаг вперёд, нависая над Швом.

— Ещё слово, — сказал, глядя ему в глаза, — и ты хромать будешь на обе ноги.

Шов дёрнул щекой, но промолчал.

А Мазур лишь устало потёр переносицу и тихо произнёс, будто разговаривал сам с собой:

— Собирайтесь. Без лишних разговоров.

Дорога заняла гораздо больше времени, чем я ожидал.

Сначала мы спускались по знакомым лестницам, где ещё попадались рабочие бригады, грохотали тележки и тянулись вдоль стен трубы с водой. Потом лестницы закончились, начались длинные наклонные штреки, где стены постепенно сужались, а пол уходил вниз так плавно, что уклон замечался только по тому, как всё сильнее наливались тяжестью икры. Свет становился реже, через каждые несколько десятков метров на стене висел светляк, и пока мы проходили один круг света, следующий уже казался далёким островком, висящим в полумраке.

Воздух изменился существенно, стал гуще. Каждый вдох будто проходил через узкую щель, приходилось делать усилие, чтобы просто дышать. Во рту быстро пересохло, хотя и так воду давали очень давно. Каменная пыль оседала на языке, забивалась между зубами, и сколько ни сглатывай, ощущение оставалось тем же.

Шов шёл впереди меня, время от времени вытирая лицо рукавом.

— Никогда сюда ещё не спускался, — сказал он, бросив взгляд на Мазура. На его лице впервые за долгое время не осталось привычной злости. — И лучше бы дальше не знал дороги.

Мазур ничего не ответил, но, судя по всему, старший уже бывал тут.

Через некоторое время впереди показалась решётка, закрывающая старый подъёмник. На площадке уже лежал мешок с пайками и несколько бутылок воды.

Возле решётки были двое надзирателей, один лениво крутил в пальцах связку ключей, второй сидел на перевёрнутом ящике и точил нож о плоский камень, медленно проводя лезвием.

Мы остановились. Тот, что сидел, поднялся, окинул нас взглядом и усмехнулся. Сопровождающий передал ему планшет.

— Этих на четыре дня вниз по третьей ветке. Там недавно укрепления обвалились, повредило взрывом с соседнего штрека. Балки есть, трупы вытащили. Работайте, ублюдки, — с презрением бросил он.

Надзиратель с ножом криво улыбнулся, спрятал свою игрушку в карман.

— Вода и еда раз в день, в конце смены. Через четыре дня подымем, если останетесь живы.

Решётка с визгом поднялась, Мазур первым молча шагнул на подъёмник, остальные потянулись за ним. Никто не хотел идти, но если замешкаемся, то получим разряд на браслет, и тогда ты всё равно будешь засунут на подъёмник, только уже лёжа.

Заскрипели цепи, опуская нас всё ниже. Я провёл рукой по вспотевшему лбу: становилось жарче. Света в этом отделении рудника было ещё меньше.

Спускались долго, но вот наконец площадка коснулась каменного пола.

— Выгружайтесь! — скомандовал надзиратель, оставаясь на подъёмнике, сунул Мазуру планшет.

Мы вышли в небольшой лаз. Я тут же вздрогнул и рефлекторно прижался к стене от того, что над головой затрещало. Глаз, видя мой манёвр, расхохотался.

— Да, это вам не верхние уровни, — щёлкнул кнопками, и площадка стала подниматься. — Если услышите треск, то бегите. Если успеете!

Мазур подхватил мешок с пайками, кинул Пеплу котомку с водой.

— Осмотрелись? — проговорил старший негромко. — А теперь пошли. Работаем тихо, без перепалок. Сначала укрепляем, потом двигаемся. Следим друг за другом. Если кто-то умрёт, нам с его трупом все четыре дня сидеть, — скомандовал он и пошёл первым. Продолжил негромко: — Наш участок — шестой штрек. Метров сто двадцать. Надо расчистить его полностью и укрепить своды. Если не уложимся в четыре дня, но будем работать плотно по сменам, то нас всё равно поднимут. Если хоть кто-то будет сливаться, останемся до конца работ. Это всем понятно? Так что, кто будет мутить, лично придушу.

Послышались усталые голоса, никто не хотел оставаться тут больше положенного. Я приблизился к Мазуру.

— Ты уже был здесь?

— Был. Не совсем здесь, но был, — вдруг Мазур схватил меня за плечо и больно впечатал в стену. Зашипел в лицо, надавливая на горло предплечьем с такой силой, что мгновенно лишил меня воздуха. — Это не карцер! Это глубина, понимаешь? Ты загнал сюда всю бригаду. Здесь люди гибнут за несколько дней. Одно твоё свергово решение привело сюда весь барак!

Я захрипел, пытаясь выбраться из-под его руки.

— Мазур… — Клин встал за плечом старшего, но не пытался его остановить.

— Заткнись, Клин. Он должен понять, если ему кричат, что нужно крепить трос, значит, нужно крепить трос.

Кулак Мазура врезался мне в солнечное сплетение, вышибая воздух. Я согнулся, и тут же получил удар коленом в лицо. Нос обожгло болью, на пыльные камни закапала кровь. Ещё один удар в ухо заставил меня упасть коленями на острые камни.

— Надеюсь, ты меня услышал. Вопрос закрыт, — раздался холодный голос Мазура, зашуршали его ботинки по камню, он подхватил мешок и пошёл дальше в штрек.

Мимо меня проходили остальные из бригады, кто-то плюнул мне под ноги, пока я пытался остановить кровь из носа. Вскоре их шаги стали тише, я наконец перестал орошать пол, откинулся спиной на стену, вытирая лицо рукавом. И с удивлением увидел Клина, который всё также стоял передо мной.

— Пошли, — выговорил он хрипло. — Смена ещё идёт.

И протянул мне руку. Я помедлил секунду, потом схватился за его широкую ладонь, принимая помощь. Мы пошли вместе, молча. Я не ждал от него благодарности и не удивился бы, уйди Клин со всеми. Но он шёл рядом, слегка тормозя свой широкий шаг, чтобы я не слишком сильно от него отставал.

Глава 13. День прошёл, число сменилось…

Я на ходу сжал пальцами переносицу, проверяя, нет ли лишней подвижности, но вроде бы Мазур мне ничего не сломал. Кровь больше не шла, но внутри носа неприятно пульсировало, а после удара по уху окружающий гул приобрёл странный эффект, будто кто-то натянул между мной и остальным миром толстую ткань. Клин посмотрел на меня сверху вниз, потом перевёл взгляд туда, куда ушёл Мазур, и тихо выдохнул.

Мы догнали остальных уже возле первого ответвления. Мазур стоял у стены, где начинался штрек, и рассматривал потолок. Здесь креплений действительно почти не осталось, взрывом выбило несколько старых балок, часть обрушилась прямо на проход, остальные висели под странными углами, удерживаясь на честном слове и ржавых скобах. Между ними виднелись свежие трещины, а из глубины время от времени доносился мелкий шорох осыпающейся породы. Воздух двигался здесь чуть лучше, чем у подъёмника, однако вместе с ним по штреку гуляла мелкая пыль, поднимавшаяся от каждого нашего шага.

Старший ткнул пальцем в ближайшую балку, сверился со схемой на выданном планшете

— Вот эту убираем первой. Пепел, Шов, Малой — со мной. Остальные — расчищайте.

Я проигнорировал косые взгляды Шва, подошёл к стене, взялся за конец старой балки и сразу понял, почему Мазур сказал начать именно с неё. Дерево успело потемнеть от времени, местами пошло глубокими трещинами, а вокруг креплений порода осыпалась тонкой серой мукой. Да и сама балка практически разлазилась на куски, остававшиеся в руках

— Поднимай, — проговорил Пепел, становясь напротив и упираясь плечом в древесину. Он был одним из немногих, кто не пытался просверлить во мне дыру взглядом.

Я взялся крепче.

— Раз, два...

Мы толкнули одновременно, балка сначала даже не шелохнулась, затем медленно поддалась, заскрипела, и сверху посыпались мелкие камни. Я машинально пригнулся, Пепел тоже дёрнул головой, однако отпускать дерево не стал.

— Ещё раз, — кивнул он, чуть отходя назад.

Подошёл Мазур, встал сбоку, страхуя, Шов с ним, а мы навалились сильнее.

Древесина сдалась неожиданно, балка резко ушла в сторону, едва не сбив меня и Пепла с ног. Мазур отступил, Шов успел ухватиться за стену. Сверху на меня упала целая горсть каменной крошки, забилась в волосы, защекотала нос. Мы с Пеплом еле прочихались.

— Вот теперь можно работать, — пробормотал подходящий Клин, вытирая лоб предплечьем.

Я поднял глаза: над нами остался участок потолка, который держался на двух тонких балках. Одна уже заметно выгнулась.

— А это по-твоему нормально? — хмыкнул Пепел, тоже смотря вверх, но голос выдавал напряжение. Никто не хотел повторить судьбу Клина, а то и хуже.

Мазур посмотрел туда же.

— Это сейчас укрепим, — ответил он спокойно.

— А если упадёт? — уточнил я с сомнением.

Старший покосился на меня.

— Тогда ты узнаешь одним из первых.

Я хмыкнул, но с таким утверждением сложно было спорить. Радовало в принципе уже то, что Мазур вообще со мной разговаривал. Причём так, словно не я загнал нас сюда, и словно не он несколько минут назад довольно успешно пытался сделать из меня отбивную. В целом меня такой вариант более чем устаивал. Да, внутри клубилось свергово чувство вины за то, что мои действия привели к такому, но за то, что именно я сделал, стыдно мне не было, так что одно перекрывало другое. Осталось только надеяться, что остальные из бригады не попытаются придушить меня ночью.

Работали мы медленно. В обычной выработке я бы уже несколько раз услышал замечания за темп, однако здесь Мазур сам тормозил нас, заставлял проверять каждый участок укреплений перед тем, как переходить дальше. Порода сверху давила на балки постоянно, и каждая новая опора отзывалась лёгким потрескиванием, дерево постепенно принимало на себя вес.

К середине первого часа рубаха промокла насквозь и прилипла к спине, пот катил по лбу и вискам, но вытирать его уже было бесполезно, так что просто смаргивал едкие капли с ресниц, ощущая привкус соли во рту.

Про воду я даже не заикался, хотя пить хотелось до безумия. Пепел принёс первую флягу спустя какое-то время, я, увидев её издалека, невольно ускорился.

— Нет, — вдруг подал голос Мазур, заметив мой взгляд. Он поднял руку, останавливая. — Ты не пьёшь.

Я открыл было рот огрызнуться, послать его с такими шутками, но встретился взглядами с Швом, который злорадно усмехался, и промолчал. Отвернулся, стараясь заниматься работой и не видеть, как остальные делают живительные глотки. Если я так четыре дня буду без воды работать… Гнал эти мысли, но они возвращались с завидным упрямством. Не может же Мазур меня просто убить здесь таким образом. Хотя… сверг его знает.

Работа продолжилась, мы расчистили первые несколько метров, установили три новые балки, закрепили их распорками и только после этого получили от Мазура команду сделать короткую остановку. Каждому в бригаде был выдан паёк и по нескольку глотков воды. Всем, кроме меня.

Я сжал зубы, сел лицом к стене, привалившись спиной к свежей балке. Тут рядом прошуршали тяжёлые неровные шаги, я уже готовился послать незваного соседа в пеший эротический тур, как вдруг перед моим лицом опустилась широкая ладонь с выступающими жилами. В пальцах была зажата половина пайка. Я поднял голову, встречаясь глазами с Клином.

— Жри давай, чего вылупился, шкет? — грубо спросил он, с трудом опускаясь рядом и вытягивая ноги с тихим шипением.

Меня не надо было просить дважды, я тут же вцепился зубами в паёк, заставляя себя через силу разжёвывать его, а не сразу заглатывать внутрь.

Клин протянул флягу, проговорил строго:

— Один глоток.

Я кивнул, коротко выдохнул, набрал в рот немного воды из фляги. Глотков получилось два, но Клин не стал что-то говорить, просто убрал флягу за пояс. Вода была тёплой и имела привкус металла, но всё равно сейчас она мне казалась лучшим, что я когда-либо пробовал. И дико хотелось ещё.

Клин продолжал сидеть рядом, подняв на камень больную ногу. Штанина задралась, открывая травму: опухоль стала заметнее, кожа вокруг щиколотки приобрела тёмный цвет. Клин поймал мой взгляд и поднял бровь.

— Чего?

— Может стать хуже, — проговорил я задумчиво. В медицине разбирался плохо, но за недолгое время в банде успел насмотреться на чужие травмы.

Он пожал плечами:

— Тогда Мазур скажет, чтобы работал на одной ноге.

Я усмехнулся в ответ. И раз уж у нас осталось немного времени на отдых, то решил спросить:

— Ты давно здесь?

— Достаточно, — ответил Клин скупо, дёрнув щекой.

— Это сколько? — раз сразу не послал, то можно было попробовать уточнить.

— Четвёртый год, — всё-таки раскрыл цифру он.

Я сощурился, рискнул снова задать вопрос, который здесь обычно был не в ходу:

— А до этого? Где был?

Клин помолчал.

— До этого была другая жизнь, — отрезал он.

Я решил не лезть дальше, зная взрывной характер Клина.

Часы тянулись друг за другом, время отслеживал Мазур по планшету. Так как мы тут околачивались не с начала смены, то работы длились не так уж и долго, однако к концу я перестал чувствовать пальцы.

Они двигались, держали молот, поднимали камни, забивали распорки, но ощущения в них почти исчезли. На ладонях проступили новые волдыри, некоторые уже лопнули, и каждый раз, когда я брался за грубое дерево, кожу словно охватывало огнём. Травмированное после обвала плечо снова начало болеть особенно при движении вверх.

Мы продвинулись примерно метров на двадцать, когда Мазур объявил конец работ на сегодня. Он стоял возле последней установленной опоры, проверяя каждое крепление ладонью.

— Отходим к подъёмнику, там заночуем, — сказал он, выпрямляясь. — Еды и воды на сегодня больше не выдам, пока не скинут норму на завтра.

Никто не спорил, все понимали, что со снабжением могут быть проблемы, хотя мысли остаться в этом штреке без всего и просто медленно умереть пугали, если честно.

Корень раскашлялся, с каждым приступом сгибаясь всё ниже, пока наконец не упёрся ладонями в колени. Все выглядели одинаково уставшими, пустыми глазами смотрели перед собой. Даже Шов больше не чесал языком, привалившись к стене спиной.

— Сон шесть часов. Потом снова работать, здесь свой график, — проговорил Мазур, складывая руки на груди и закрывая глаза.

Все распределились, занимая наиболее плоские участки у стен около площадки, на которую должна была опуститься клетка подъёмника. Я постарался сесть подальше от остальных, чтобы не провоцировать, вытянул гудящие ноги, опустил руки, почти потерявшие чувствительность. Мышцы грудины болели от вынужденного вдыхания тяжёлого воздуха, тело отчаянно требовало оказаться если не на поверхности, то хотя бы повыше, но разум пытался отогнать эти мысли, чтобы не сойти с ума от понимания, что подъёма не будет. Ни сегодня, ни завтра, ни даже послезавтра. От этой перспективы временами внутренности сковывал ужас, что придётся работать и спать тут же несколько дней подряд, да ещё и с вероятностью остаться без еды и воды. Я прикрыл глаза, пытаясь уснуть. Сначала одолевали кошмары, придуманные фантазией, но всё-таки усталость взяла своё, и я наконец начал отключаться, когда вдруг рядом раздался голос Клина, заставивший вздрогнуть и больно садануться головой об камень.

— Малой.

Я открыл глаза, сдавленно ругнувшись.

— Чего тебе?

— Завтра будешь делать то, что скажет Мазур. Чётко и без отклонений, — выговорил он, ложась рядом, с осторожностью устраивая травмированную ногу.

Я помолчал, потом всё-таки уточнил:

— А если опять кто-нибудь попадёт под обвал?

Клин повернул голову, несколько секунд смотрел на меня.

— Тогда сначала страхуй то, что поручили. А потом вытаскивай человека, — он сказал это спокойно, без бравады.

Я ничего не ответил, Клин снова повернулся к потолку.

— А лучше таскай трос с собой, — вдруг добавил он, едва заметно усмехнувшись.

Я хмыкнул, закрывая глаза. На этот раз уйти в сон получилось гораздо легче, пусть и чувствовал себя словно под толщей воды.

Проснулся от того, что кто-то наступил мне на руку. Я резко дёрнулся, зацепил локтём лежавший рядом камень и едва не получил им по подбородку. Несколько секунд просто лежал, пытаясь понять, где нахожусь, а потом вспомнил всё сразу. Над головой висел тот же тусклый светляк, что и вчера, только теперь его свет казался ещё более жёлтым, а вокруг уже шевелились остальные из бригады. Кто-то застёгивал рубаху, кто-то растирал затёкшие ноги, Пепел сидел ближе всех и долго смотрел на свои ладони, словно надеялся обнаружить на них что-то, способное облегчить сегодняшний день.

— Вставай, Малой, — сказал Клин, переступая через меня и поправляя ремень на поясе. — Мазур уже воду делит.

Я сел, потёр лицо: Мазур ясно дал понять, что мне ни еда, ни вода не положены, так что момент делёжки я предпочёл пропустить. Глянул на свои руки, пальцы слушались плохо, особенно правая кисть, которую ночью свело так, что я несколько раз просыпался от тупой боли. На коже проступили новые трещины, в некоторых местах засохла кровь.

— Сколько мы спали? — хрипло спросил я, поднимаясь. Часы были только у Мазура на выданном надзирателем планшете, так что ориентироваться во времени было невозможно.

— Достаточно, чтобы захотеть лечь обратно, — ответил Клин, криво усмехнувшись.

Он выглядел хуже вчерашнего: нога распухла сильнее, движения стали осторожнее, однако всё равно стоял на ней вполне уверенно. Или обречённо, это как посмотреть, выбора-то всё равно не было, его работу за него никто делать не будет.

На этот раз Клин снова поделился со мной водой из фляги, не стал уточнять, что много брать нельзя — это я и так понимал, хотя в глотке горело. Первый глоток почти сразу убрал сухость во рту, и именно поэтому следующие два дались особенно тяжело. Организм требовал ещё, но нам и так давали мало, а мы с Клином ещё и на двоих делили.

— Сегодня проходку начинаем с дальнего участка, — проговорил Мазур, вынимая планшет. — Там порода плотнее, зато потолок лучше держится. Работаем парами. Я с Пеплом. Клин с Малым. Шов и Корень остаются на расширении…

Я не стал слушать дальше, подхватил инструмент и пошёл за Клином. Вчерашняя работа сразу показалась мне почти лёгкой. За ночь тело успело отвыкнуть от нагрузки, и теперь каждый шаг отзывался ломотой в мышцах.

Первые несколько часов прошли почти спокойно. Мы снимали слой за слоем, складывали породу в тачки, ставили новые крепи. Иногда сверху осыпалась мелкая крошка, иногда трещал старый крепёж, и тогда вся бригада на несколько секунд замирала, прислушиваясь, однако ничего серьёзного пока не происходило.

Постепенно входили в ритм, словно это была обычная смена, только отсутствие нормальной порции еды и воды давало о себе знать, да и спёртый воздух легче работу не делал.

Когда мы закончили первый участок, Мазур подошёл к нам, осмотрел выработку и провёл ладонью по свежей опоре.

— Нормально, — сказал он, кивнув. — Дальше.

И бросил Клину флягу, а сам ушёл. Я непонимающе нахмурился. Клин сделал пару глотков, кинул флягу мне.

— Твоя доля.

— Но Мазур же сказал, что я не…

— Заткнись и пей.

Вот тут я возражать вообще не стал, сделал три глотка, снова отдавая флягу Клину. Тот скупо усмехнулся.

— Соображаешь всё-таки.

Я кивнул, стирая пот с висков — если Мазур всё-таки решил отдавать мою воду мне, из побуждения личного или просто рационального, неважно, то он не мог это сделать при всей бригаде. Сделал через Клина, понимая, что тот болтать не будет. Так что при всех мне флягу иметь было не положено.

После второй остановки Клин сел прямо на камень и вытянул ногу. Я замедлился, искоса смотря, как он осторожно массирует голень.

— Больно? — спросил тихо.

Клин поднял на меня глаза.

— Если скажу «да», ты меня понесёшь что ли?

Мои губы сами собой скривились в усмешке.

— Эт вряд ли.

— Ну вот и не задавай глупых вопросов.

Я пожал плечами, продолжая работу. Через несколько минут Клин поднялся, опираясь на стену,

— Пошли дальше, там надо Пеплу помочь.

Я побрёл за ним следом. И впервые за всё время работы в рудниках мне стало немного проще идти рядом с ним. Нет, Клин не стал мне другом, я его вытаскивал тогда из-под завала не по доброте, а чисто рефлекторно, и он это прекрасно понимал. Просто теперь Клин хотя бы перестал смотреть на меня как на человека, которого стоит столкнуть под первый попавшийся камень. И я был склонен считать это значительным прогрессом.

Следующие часы окончательно слились для меня в одну длинную смену, хотя где-то между ними Мазур несколько раз заставлял нас останавливаться, проверять крепь, давал разрешение пить воду. Сначала я ещё пытался считать, сколько мы проходим, но потом бросил это дело, сбившись.

На глубине время существовало странно: светляки горели одинаково, тени двигались по стенам одинаково и только вместе с нами, а звуки, которые наверху позволяли понять, сколько прошло часов, сюда почти не доходили. Иногда откуда-то из дальней выработки доносился глухой удар, затем второй, третий, и я ловил себя на мысли, что пытаюсь определить по ним время, хотя понятия не имел, кто там работает и когда у них начинается смена.

К середине второго дня ладони перестали болеть равномерно, ощущения стали разнообразнее, но не легче. Одни места просто онемели, другие отзывались острой болью при каждом движении, особенно там, где лопнувшая кожа открывала мышцы, кое-где пузырились гноем вогнанные глубоко внутрь занозы. Я обмотал правую руку полоской ткани, однако через час та пропиталась потом и начала сползать.

Мысли текли лениво и как-то бестолково, а потом исчезли и они, оставляя в голове лишь звуки работы. Только движение рук, вес инструмента, хруст балок и короткие команды Мазура. Я работал почти механически, пока внезапно не поймал себя на том, что уже несколько минут смотрю на один и тот же участок балки и никак не могу вспомнить, сколько раз успел по нему ударить.

На третий день я перестал понимать, когда именно мы спали.

Я помнил, как лёг возле стены, помнил тяжёлое дыхание людей вокруг, помнил, как где-то далеко несколько раз осыпался камень, а затем открывал глаза и видел над собой тот же светляк. После этого следовала вода, паёк и работа. Наверное, именно тогда я окончательно понял, что глубинные работы устроены совсем иначе, чем обычная смена. Здесь никто не говорил, сколько осталось до конца дня. Была только работа, которую требовалось закончить.

Еды катастрофически не хватало. Если от отсутствия воды в первую очередь страдал рассудок, терзаемый навязчивой идеей, то от дефицита еды — тело. От голода слабость приходила постепенно, сначала просто становилось тяжелее работать, потом движения делались медленнее, чаще приходилось останавливаться на несколько секунд, опираясь рукой на инструмент или стену. На последних часах хотелось только одного — сесть, дышать открытым ртом, высунув язык, как собака. Но сидеть Мазур не разрешал, тут же подходил и грубо расталкивал, причём это относилось не только ко мне, а к любому из бригады. Из разных точек штрека слышалась то усталая ругань, то просто стоны тех, кто уже не мог говорить.

Я исключением не был, также поднимался, снова брал инструмент и продолжал устанавливать крепи. После каждой остановки ноги казались деревянными, первые несколько шагов давались особенно тяжело. Болело всё: поясница, плечи, кисти. Пальцы плохо разгибались после долгой работы. Когда я случайно выпускал инструмент, приходилось несколько секунд смотреть на него, прежде чем заставить себя наклониться.

Короткие остановки были спасением и агонией одновременно. Пока я работал так или иначе, внимание было занято движением. Стоило присесть, и становились заметны гулкое сердцебиение, сухость во рту, боль, тяжесть. Хотелось лечь, но такой возможности не было. Корень уже несколько раз просто падал, ему было хуже остальных: вентиляция работала плохо, пыль забивала его и без того почти мёртвые лёгкие. Он заплевал кровью часть стены, уже не в силах удерживать руки горстью перед лицом.

Его приступы приводили меня в ужас, потому что я своими глазами смотрел на своё будущее. Даже моему отупевшему от усталости мозгу было страшно.

На четвёртый день появилась повышенная раздражительность. Любая мелочь начинала бесить. Чей-то голос, звук инструмента, вода, которую кто-то выпивал рядом. Даже собственное дыхание. Случилось несколько потасовок, но Мазур разнимал быстро и убедительно: не разбираясь, кто виноват, он просто отвешивал два хороших удара, раскидывая зачинщиков к стенам. Лишал тех крох воды и еды, что у нас были. И конфликты исчерпали себя очень быстро.

В итоге говорить мы вообще прекратили, сил на разговор не было, но дело было не только в этом. Каждое слово требовало не только усилия, а во рту пересохло настолько, что шевелить языком становилось неприятно.

Я стал ловить себя на том, что забываю простые вещи. Не смог сразу вспомнить, зачем подошёл к ящику с инструментами. Смотрел на деталь и несколько секунд не понимал, что с ней нужно сделать. Потом память возвращалась, но так замирать без дела и без мыслей каждый из нас стал всё чаще. Просто стояли, смотрели на стену и пытались собрать в голове последовательность действий: что сделать сейчас, что потом.

Последние метры дались тяжелее всего. Пальцы уже плохо слушались, плечо горело при каждом замахе, а в голове стоял ровный гул. Я перестал чувствовать усталость как отдельное состояние, она просто стала частью тела, как вес рук или тяжесть сапог.

Когда мы с Клином поставили и зафиксировали очередную балку, Мазур вдруг проговорил:

— Всё. Идём обратно, уложились.

Я несколько секунд таращился на старшего, не сразу понимая сказанное им. Потом дошло, но я настолько устал, что даже не нашёл в себе сил на радость. Просто побрёл за всеми к подъемнику, таща за собой инструмент.

На середине пути Клин тяжело опёрся на стену, уже откровенно подволакивая ногу.

— Давай, — бросил я, протягивая ему руку.

Клин посмотрел сначала на мою ладонь, потом на меня.

— Ты себя видел? Раздавлю. Отвали, Малой.

Но когда он сделал шаг от стены, нога подогнулась, я успел подхватить его под локоть, охнув от тяжести его веса. Но руку не выпустил. Клин поморщился, буркнул, опираясь:

— Только до подъёмника.

— Разумеется, — усмехнулся я потрескавшимися от сухости губами. — Я такого громилу утащить могу только к свергам.

Клин хмыкнул, но промолчал.

За нами спустилась площадка с решёткой, на подъёмнике стоял надзиратель, который в первую очередь взял у Мазура планшет, даже не глядя на нас. А я смотрел на подъёмник, и не мог поверить, что нас наконец-то вытащат. Да, после такого, пожалуй, я всё-таки буду хватать сначала трос, а потом кото-то тащить из-под обвала. Хотя как я потом буду спать по ночам — вопрос хороший.

Наверху нас встретил привычный шум рудника. После нескольких дней на глубине он показался почти оглушительным: где-то грохотала вагонетка, кричали надзиратели, работал бур, по трубам проходила вода. Я остановился на несколько секунд, просто слушая всё это.

Мазур посмотрел на меня, хлопнул по плечу. Его серое лицо стало чуть живее.

— Привыкай, через пару дней всё это снова покажется тихим, — проговорил он, словно подводя итог моему просчёту и возвращаясь в обычное течение местной жизни.

Я только кивнул, вслед за остальными встраиваясь в общую колонну уходящих со смены заключённых.

Глава 14. Блеск свободы

Не знаю, на каких силах я дошёл до барака. Ноги еле волочились по земле, но дышалось настолько легче, чем на глубине, что это давало возможность сделать шаг, потом ещё шаг, и ещё, хотя казалось, что сейчас просто упаду там, где стою. В итоге, когда я заполз в барак, даже местный вонючий воздух, несший запахи немытых тел и сырости, показался мне самым чистым.

Я провёл ладонью по лицу, ощупал пересохшие губы, потом посмотрел на остальных. Они тоже стояли, тяжело дыша с одинаковым выражением лиц: словно ещё не успели поверить, что вокруг них стены барака, койки и тусклые светляки, под ногами деревянный настил, который иногда поскрипывает, а не душный штрек.

На ужин чуть не затоптали повара, но остановил окрик Мазура. Он быстро навёл порядок, и все выстроились в очередь. На этот раз еда показалась мне лучше всего, что я ел за всю свою жизнь. Про вкус напитка вообще молчу, учитывая, что до этого мы все нахлебались воды из-под крана в умывальном уголке.

Я лёг на койку и в сон провалился мгновенно, словно под воду ушёл. Сознание и организм выключились в едином порыве, сил не было даже на кошмары.

Сон сковал меня настолько сильно, что даже когда я услышал шорох рядом, не проснулся полностью, воспринимая звуки, но при этом оставаясь где-то на границе бодрствования и дремоты. Моя койка дрогнула, словно кто-то на неё опёрся в темноте, как вдруг раздался тихий, словно слегка вибрирующий шёпот.

— Только сунься, падаль. Я тебя по полу тонким слоем размажу. Ты меня знаешь, отвали от пацана.

Я не мог распознать голос, но тут раздалось шипение недалеко от моей головы.

— Клин, он тебя вытащил, но он нас всех...

Короткий удар чего-то довольно твёрдого об металлическую стойку койки заставил её негромко загудеть.

— Я сказал: отвали от пацана! Какое слово ты не понял, ублюдок? Под бетон захотелось?! И личный твой не поможет, обоих удавлю.

— Клин... Сверг!.. отпусти! — сдавленный голос растерял всю угрозу.

Звук упавшего кулём тела, потом шуршание с ругательствами, и вот всё стихло, а я тут же уснул так крепко, что не было возможности обдумать услышанное.

Подъём от гимна, а не от боли или от пинка Мазура был почти прекрасен. Вставая, я видел понимающие усмешки у остальных в бригаде — ощущения были одинаковые у всех.

Украдкой оглядывал каждого в бараке и Клина, чтобы понять, кто пытался ночью предъявить мне претензии по поводу нашей глубинной прогулки, и не приснилось ли мне это вообще? Но точно определить было сложно, многие поглядывали на меня с желанием пожать шею, любой из них мог решиться на это. Спрашивать у Клина напрямую я не стал, он сам молчал о происшествии, и если оно действительно не было плодом моей фантазии, то поднимать лишнюю пыль не стоило, раз Клин не считал это нужным.

После завтрака, который всё ещё вызывал некую эйфорию, мы вернулись на рудник. Получая задание, Мазур вдруг усмехнулся. Когда старший привёл нас на место работ, я понял, в чём была причина: нашей задачей было откопать тот же бур, который упал из-за обвала и того, что я не успел зафиксировать трос.

— Иронично, — бросил в воздух Пепел, оглядывая фронт работ.

Пока мы отбывали наказание, другие бригады укрепили свод, натянули страховочную сетку и убрали часть породы, так что в ближайшее время обвалов можно было не бояться. Бригада приступила к работе. Разгребать завалы на такой глубине рудника было куда как проще, чем работать в самых низких участках, но организм ещё не восстановился после того стресса, так что лёгкость компенсировалась медлительностью. Но даже Мазур не подгонял, сам был в том же положении.

После первой рабочей смены меня ждал неприятный сюрприз: когда мы уже шли к подъёмнику, один из надзирателей назвал мой номер и кивнул в сторону, требуя, чтобы я отошёл.

Нахмурившись, я глянул на Мазура, но тот удивления не выказывал, просто пошёл с остальными дальше. С внутренним напряжением дождался, пока из нескольких бригад вот так надёргают людей. Из нас получилась целая своя бригада. И после этого всех повели на другие работы. На мой вырвавшийся вопрос, а с чего бы такая внезапная немилость, мне прилетел удар под рёбра, а потом объяснение, что за утерю техники я ближайшие десять дней после основной смены буду ещё три часа отрабатывать в отряде штрафников. В него попадали по разным причинам: непослушание, потасовки, подрыв авторитета надзирателей, несоблюдение устава и прочее другое. В том числе и потому, что рожа твоя Глазу сегодня не понравилась. На таких работах я делал всё сугубо молча, потому что поговорить было банально не с кем, многие тут реально были достаточно агрессивными ублюдками, связываться с которыми не хотелось. Да и в отличие от Игнаса, остальные всерьёз опасались заводить относительно дружественные отношения, потому что знали, что надзиратели этого не любят. Опять же в этом отряде люди менялись постоянно, поскольку срок каждого взыскания зависел от нарушения. Кто-то работал второй день, кто-то последний, кто-то уже сбился со счёта.

Я думал, что сдохну. После глубинных работ ещё и вот так пахать, а потом в бараке давиться остывшим и присохшим к миске ужином, было тяжело. Но выдержал, только стал похож на скелет, обтянутый кожей и жилами, роба висела, как на вешалке.

Однако не только снаружи тело стало сдавать. Ночью я проснулся от того, что что-то давило в груди, закашлялся, пытаясь выплюнуть это. И наткнулся взглядом на неспящего Корня. Его глаза сверкнули в темноте, ловя бледный свет из дыры в ставнях на окне. Словно напоминание о том, что люди здесь начинают умирать изнутри, а не снаружи. Страх сковал на мгновение, но я скрипнул зубами. То, что я тоже стал покашливать, действовало на нервы, но смиряться с этим не собирался. Тем более что у меня выход существовал, надо было только придумать, как и у кого взять энергии, чтобы пустотой восстановить тело. Гнить тут в мои планы не входило совершенно. Надо было сделать это в бригаде штрафников, но тогда мозг от усталости вообще не работал, не сообразил сразу.

После очередной смены вместе с ужином пришёл надзиратель, отвечающий за почту. Я навострил уши, не то что бы надеясь на очередное письмо, но всё равно против воли желая услышать свой номер. И боялся, что даже если письмо для меня есть, то его мне просто не дадут сразу после свергового бура. Но нет, на удивление, мой номер прозвучал. Я тут же подорвался с койки, словно на пружинах, рванул к надзирателю, вставая в хвост короткой очереди. Получил свой ригс, спрятал в карман, понимая, что надо терпеть до отбоя. Слушать это при всех как-то не хотелось.

Так что заставил себя спокойно доесть, вымыть миску, развесить запасную робу сушиться после стирки, и только после того, как выключили основной свет, накинул одеяло и активировал запись на ригсе, терпеливо выслушивая всё тот же строгий женский голос, который предупреждал, что запись не содержит ничего незаконного.

Снова увидел подёргивающуюся синюю голограмму Алекса, первым делом глянул на дату. Пару дней назад. Что ж, в это время он был жив, здоров и выглядел пусть и уставшим, но не измождённым, что уже заставляло что-то в груди откликнуться теплом.

Алекс на голограмме усмехнулся сдержанно, но криво.

— Привет, Ксандр. Мне с трудом, но удалось отправить официальный запрос о твоём состоянии и получить ответ. Рад, что ты ещё жив и относительно цел, хотя меня не сильно удивил тот факт, что ты уже нарвался на какое-то наказание.

Мои губы сами собой раздвинулись в усмешке.

— Вот свергов сын, — хмыкнул я тихо. — Молчал бы, придурок патлатый.

Но в груди стало только теплее.

— У нас тоже всё довольно привычно, у всех всё хорошо. Надеюсь, ты успеешь получить моё сообщение вовремя, — голос Алекса вдруг потерял всю шутливость, в нём звякнул металл.

Я рефлекторно напрягся, помнил, что такие интонации у друга появляются только в разговорах на действительно серьёзные темы.

Алекс посмотрел в камеру записи, взгляд стал тяжёлым, но при этом каким-то отчаянным.

— Слушай меня очень внимательно. Через неделю будет одно официальное мероприятие, подробности тебе не важны. Важно одно, на нём будет рассматриваться вопрос амнистии. Император нынче щедр на словах, но как будет по факту, ещё непонятно. Однако статьи, по которым тебя судили, есть в списке допустимых. Я сумел подать запрос о поднятии твоего дела, индивидуальный, — Алекс выделил голосом последнее слово, давая понять, что всё очень серьёзно, но всего сказать он просто не может. — Твоя задача очень проста, Ксандр. Скажу так, чтобы ты понял: сиди на заднице ровно! Никаких нарушений, никаких карцеров или куда вас там скидывали без права доступа к небу. Только примерное послушание и образцовое поведение. Ты должен быть на обычных работах, это без вариантов. Это реальный шанс вытащить тебя оттуда, но только если ты не загремишь куда-нибудь. Надеюсь, ты это услышишь и вобьёшь в свою голову! Береги себя.

Запись оборвалась.

Я сдавленно выругался: в голове в одно мгновение образовалось столько вопросов, что создалось впечатление, что они там не поместятся и разорвут мне черепную коробку.

Как Алекс смог это организовать? Куда он вляпался, к каким людям пошёл? Что с ним за это сделает Седой, который явно не собирался меня вытаскивать? Чего это будет Алексу стоить?

Но следом шли ещё более тяжёлые в моей ситуации вопросы: насколько это вообще возможно, организовать мой выход? Игнас тогда что-то говорил про способ, но там фигурировали огромные деньги и влияние, у Алекса не было ни того, ни другого. Амнистия под какое-то мероприятие? Там явно моё дело не первым в списке. Но Алекс намекнул на то, что всё будет индивидуально... Сверги! Теперь уже мысли казались мне копошащимися в голове червями. Кислотными червями, потому что меня разъедало изнутри от одной только мысли, что я смогу выйти на свободу. Не через безумно далёкие двадцать пять лет, а вот, на днях. Это казалось невозможным, но надежда... Свергова надежда словно плавила меня изнутри, хотя я пытался запретить себе даже мысли о том, что задумка Алекса может выгореть. Нельзя, нельзя об этом думать, иначе я просто сдохну от ожидания.

Но упрямый мозг издевался надо мной даже во сне, наслав на меня сновидение с кусками из прошлой свободной жизни.

И всё же, как я ни запрещал себе верить в идею Алекса, всё-таки условия стал соблюдать неукоснительно. И надеялся, что никого в ближайшие дни не засыплет камнями на моих глазах, потому что сейчас я действительно брошусь сначала хватать и привязывать тросы от техники, а только потом буду вытаскивать человека.

Произошедшие со мной изменения постепенно заметили все. Клин тихо посмеивался, смотря, как я при малейшем шорохе породы сверху, дёргался к страховочным креплениям техники, дабы не упустить её. Ещё везло, что далеко не вся аппаратура там, где мы работали, была экспериментальной, а базовые агрегаты в страховочных тросах не нуждались, имея свою автоматику.

— Малой, тут доски почета нет. Ну так, к сведению, — усмехнулся Клин, когда я выполнил полторы нормы за смену.

Хмыкнул в ответ, но что-то дополнять не стал. Я никому не говорил про содержание письма, моё параноидальное поведение и слепое следование правилам остальные в бригаде списали на просветление после глубинных работ. Вопросов напрямую никто не задавал, здесь это было не принято. Только Мазур смотрел с прищуром, словно догадывался, что не всё так гладко, но и он молчал.

Приближались даты, обозначенные Алексом, и я работал словно на иголках, будучи не в состоянии унять внутреннюю дрожь. Ещё немного. Ещё чуть-чуть...

В день, который Алекс назвал датой мероприятия, нас перекидывали в другой штрек, так что мы от подъёмника пошли через развилку. Я нёс инструмент двумя руками, лишь бы не уронить даже его. Клин только глаза закатил, мол, ты псих, парень, но промолчал.

На большой развилке Мазур дал сигнал остановиться, чтобы дождаться надзирателя с конкретикой по нашей задаче, забой был новым, так что на момент нашего прибытия на рудник полностью ещё нагрузка не была сформирована.

Пока ждали, распределились по стенам, сели: чего зря стоять? Я приземлился рядом с Клином, стал кидать мелкие камешки в стену, чтобы хоть чем-то занять руки и голову. Как вдруг боковое зрение уловило движение, я резко повернулся, видя, как из противоположного хода выводят Игнаса. Догс выглядел так, словно его всю ночь троги драли: щёки впали, делая его лицо похожим на череп, обтянутый кожей, глаза ввалились, кожа приобрела какой-то серый оттенок.

И все же маг нашёл силы улыбнуться мне уголками губ, когда двое надзирателей грубо проволоки его рядом.

Но, обратив внимание на меня, Игнас не уследил за шаркающими ногами и запнулся об выпирающий камень, повисая на руках надзирателей. За что ему тут же прилетела ругань и два удара по спине, его грубо вздёрнули на ноги.

Я дёрнулся было в сторону мага, но остановил сам себя. Не сейчас. Сейчас я должен был сидеть максимально тихо, хотя внутри к разъедающей надежде добавился огонь злости.

Я уже собирался отвести взгляд, потому что смотреть на это было неприятно, как вдруг один из надзирателей что-то проговорил Игнасу, нагнувшись почти к самому его уху. Я не расслышал ни слова, но догс дёрнулся всем телом, его глаза вспыхнули красным свечением, а у меня воздух застрял в горле. На лёгких работах Игнас как-то обронил, что проявление магии без прямого приказа надзирателя грозит догсу чуть ли не смертью. И именно это он сейчас и сделал, свечение глаз выдавало магию сразу. Этого ему не простили. Худощавого и так еле стоящего на ногах Игнаса повалили на землю и начали бить ногами. Яростно, ругаясь, вкладывая в удары максимальную силу.

— Ещё раз покажи! — хрипел один из надзирателей, тяжело дыша. — Давай! Сверкни глазами, магический ублюдок! Империя тебя вскормила, а ты смеешь тратить дар на угрозы её защитникам?!

Я застыл, где-то на краю сознания пролетели мысли об Алексе, о его словах про послушание и шанс выйти на свободу. О бригаде, о том, что недавно из-за меня нас всех закрыли в сверговом штреке на четыре дня, а это ещё считался малый срок. Мышцы свело от напряжения.

Между тем камень под магом окрасился в красный, ему разбили лицо, и, судя по хрипам, отбили лёгкие. Один из надзирателей схватил Игнаса за руку и заломил её за спину. Маг резко втянул воздух и дёрнулся, пытаясь высвободиться, но тщетно, держали его крепко, да и сил у мага было не так уж и много.

— Фиксируй! — приказал Глаз второму, а сам стал оглядываться, словно что-то искал.

Оставшийся надзиратель навалился сверху, прижимая Игнаса к каменному полу всем своим немалым весом. Вторую руку догса вытянули, разжали кисть, раскладывая пальцы по камню и не давая магу собрать их в кулак.

Я не шевелился, наблюдая со стороны, чувствуя, как внутри разрастается что-то удушающее. Проскочила мелочная мысль, что лучше бы нас отсюда забрали сразу, и я бы тогда этого не увидел, было бы куда как проще не знать. Хотелось отвернуться, но я против воли продолжал следить за надзирателем и не мог понять, зачем они это делают, пока не заметил, как Глаз тащит большой кусок породы. Он подошёл к дёргающемуся магу, занёс камень над распластанной ладонью Игнаса. Тот содрогнулся всем телом, пытаясь убрать руку из-под удара, глаза обречённо сверкнули.

— Для магии пальцы тебе не нужны, — выговорил Глаз тяжело от натуги. — Зато боль научит смирению, раз ты до сих пор этого не понял, свергово отродье.

Во мне что-то щёлкнуло, словно взорвалось, опаляя внутренности и спуская сжимающуюся где-то в груди пружину. Позади раздался хриплый крик Клина:

— Малой, стой! — он метнулся мне на перехват.

Глава 15. Дар

Клин не успел, я с разгону врезался в надзирателя, сбивая того с ног. Камень выпал из его рук, со стуком откатился в сторону. Игнас через силу поднял голову, на мгновение встретился со мною взглядом, а через секунду меня вдруг кто-то сгрёб сзади и с силой приложил о каменный пол, больно прижимая голову, мелкая каменная крошка впилась в щеку.

— Пацан, ты обезумел?! — раздалось надо мной рычание Клина. — Что ты наделал?!

— Они бы ему руку разбили! — прохрипел я, извиваясь и пытаясь сбросить его с себя, но мы были в слишком разных весовых категориях.

— А теперь они разобьют ему руку, а тебе голову, идиот!

Тут же раздался крик взбешённого надзирателя.

— Поднять!

Клин одним движением вздернул меня на ноги.

— Глупо, очень глупо, — прошептал он, удерживая мои руки в таком положении, что я не мог пошевелиться, не вывернув себе плечевые суставы.

Я сначала не понял, зачем так, но когда сбитый мной ранее надзиратель подлетел, а голову обожгло градом ударов, до меня дошло. Клин не давал мне вырваться или ответить, крепко сжимая, а Глаз продолжал бить, вкладывая всю свою ярость. Я вжал голову в плечи, пытаясь хоть как-то спастись, но не выходило. Из носа хлынула тёплая, кровь, заливая губы, грудь и камни, в голове зазвенело, оба глаза стремительно заплывали, а после очередного удара в челюсть я вместе с красной слюной выплюнул зуб. Пока что только один.

— Хватит!

Рявкнул вдруг незнакомый голос, и удары прекратились. Я повис на руках Клина, который до сих пор продолжал меня удерживать, на этот раз уже не давая упасть. Я кое-как разлепил веки, в красные от крови на роговице щели смотря на старшего надзирателя. Видимо, кто-то его вызвал. Может, по кристаллам увидели драку, сверг его знает.

Старший Глаз приблизился, оглядывая меня и всё ещё прижатого к полу Игнаса с нескрываемым презрением.

— Что произошло? — спросил он ледяным голосом.

— Маг применил манию без разрешения, а этот заключённый напал на меня! — тут же вытянулся надзиратель, на костяшках которого ещё не успела высохнуть моя кровь.

Приговор нам был вынесен незамедлительно.

— На глубину. Обоих. Неделя. Первые три дня не кормить и не поить! — сухо выговорил старший надзиратель.

Сквозь гул в голове я услышал, как кто-то из моей бригады шумно выдохнул, Клин за моей головой скрипнул зубами, до боли сжав мои предплечья.

Со старшим надзирателем пришло ещё двое рядовых, которые и поволокли меня и Игнаса к подъёмнику, не заботясь, успеваем ли мы переставлять конечности. Где-то на периферии сознания я выдохнул с облегчением: наказание не досталось всей бригаде. А потом меня накрыло осознанием настолько мощно, что ноги на мгновение перестали держать. Семь дней. Глубина. Наказание. И весь план Алекса полетел трогу под хвост. Точнее, я сам его туда засунул. Я закрыл глаза, чувствуя, как по щекам течёт смесь крови, пота и, возможно, слёз. В этот момент я ненавидел всё: рудники, надзирателей, Клина, Игнаса, себя. Надо было сидеть. Надо было дотерпеть издевательство над Игнасом, надо было выйти отсюда. Надо было...

Я не успел додумать, в избитом теле взорвалась боль от того, что меня швырнули на подъёмник как мешок. Рядом грохнулось тело Игнаса. И площадка вдруг сорвалась вниз с дикой скоростью, размазывая нас по деревянному настилу. Никто с нами не поехал, просто два тела скинули на глубинный уровень. Даже работ никаких не назначили. Когда подъёмник с ударом приземлился, я застонал, всем телом ощущая касание земли. И вдруг площадка накренилась, руки рефлекторно дёрнулись, пытаясь удержаться, но ногти лишь заскребли, не найдя опоры. Мы скатились на голые острые камни, я не удержался от короткого крика, приложившись головой. А площадка со свистом взмыла вверх, оставляя нас в почти полной темноте. Только где-то наверху еле горел светляк.

Первые несколько минут я пытался хотя бы дышать без зубовного скрежета от боли, закрыв глаза. Потом со стоном приподнялся на локтях, поднял веки, насколько это было возможно. От отёка всё лицо ощущалось как ватная подушка.

— Иг... Игнас... — голос срывался.

На мгновение меня охватил ледяной ужас: а вдруг маг не пережил падения? Вдруг с ним что-то сделали, пока меня избивали, и я тут застрял с трупом?!

Но вот сбоку раздался кашель, затем хриплый вдох. И голос догса, от которого холодная рука всё-таки отпустила мои внутренности.

— Здесь... Я здесь... мой юный друг.

Я ожидал, что Игнас будет меня ненавидеть, ведь моё вмешательство сделало наши жизни на руднике только хуже. Семь дней на глубине, из которых три без еды и воды. Пока что это даже в голове не укладывалось. Однако то, что я услышал, повергло меня в шок.

Игнас шумно выдохнул, подполз к стене, приподнялся, откидываясь спиной.

— Спасибо.

Это слово заставило мои глаза распахнуться, а рот, полный крови, приоткрыться.

— Чего? — я сам тоже попытался сесть, почти падая спиной на стену. Сплюнул красную слюну на камни, проверил языком подвижность зубов, но вроде как кроме того, что вылетел ранее, остальные не собирались покидать челюсть. — Ты меня благодаришь? Когда мы из-за меня оказались тут? За что?

Я его откровенно не понимал.

Игнас тихо усмехнулся, но в звенящей тишине глубинных уровней это было чётко слышно даже сквозь вату в голове после ударов надзирателя.

— За человечность, Ксандр.

Я молча уставился в темноту, в которой постепенно стал различать очертания силуэта мага.

А догс продолжил:

— За восемь лет впервые кто-то отнёсся ко мне по-человечески. А не наблюдал за тем, что творят надзиратели со злорадным удовлетворением, словно от моей боли их страдания становились меньше. Правда, в этом забытом богами, но не императором, месте это наказуемо.

Я открыл было рот, а потом с щелчком закрыл. Я был уверен, что Игнас игнорирует или не замечает, как на него смотрят другие заключённые. Как он является отбросом даже для отбросов, хотя прямых оснований для этого не было. А оказалось, что каждый такой взгляд он чувствовал все свои восемь лет заключения.

Я коротко выдохнул, проводя рукой по лицу и морщась от боли: отделали меня крепко. И вдруг сложился вдвое, закашлялся, выплёвывая сгустки крови. Кажется, рудничный кашель в моём случае не стал ждать несколько лет. Либо мне что-то отбили настолько сильно, что сейчас там кровотечение.

— Ксандр? Ксандр, ты как? — в голосе Игнаса звучало неподдельное волнение.

Он зашуршал по камню, пополз ко мне, подтягиваясь на руках.

— Так, словно меня троги прожевали и выплюнули, — прохрипел я в ответ, глотая собственную кровь.

Игнас наконец добрался до меня, положил руку мне на спину. Его глаза на мгновение вспыхнули красным, а я ощутил идущее от его ладони тепло. Удивительно, но от этого кашель слегка отпустил, давая мне дышать.

— Спасибо, — пробормотал я.

Мы сели рядом, опираясь спинами на стену. Я покрутил головой, пусть с ограниченным обзором, но пытаясь рассмотреть, что нас окружает.

— Ты знаешь, где мы? — спросил у догса.

Игнас помолчал, тоже оглядывая помещение.

— Какой-то заброшенный штрек. Разведывательный, диаметр небольшой. И, кажется, я вижу вдали блеск жёлтых заградительных лент. Так что особо тут не развернёшься.

— Ну, тебя тут точно не должны бросить, так что, надеюсь, о нас не забудут, — криво усмехнулся я и сразу же поморщился от боли в рёбрах и разбитых губах.

Игнас окинул меня взглядом.

— Ты плохо выглядишь, Ксандр.

— Чувствую себя ещё хуже, — отозвался я.

Мы коротко рассмеялись, держась за свои избитые тела. Почему-то я не чувствовал страха. Где-то на задворках сознания была горечь от того, что я упустил свой единственный шанс выйти отсюда. Но... Прямо сейчас я об этом не жалел. Наверное, потому что не разрешал себе по-настоящему поверить, что выход реален. Я не стал говорить об этом Игнасу, какой сейчас смысл сотрясать воздух? Не хотел, чтобы он винил себя в моих же поступках.

Кстати о воздухе, здесь дышать было ещё хуже, чем в том штреке, где мы отрабатывали наказание всей бригадой. Сознание плыло, духота давила, глаза сами собой закрылись. Я провалился в темноту, где не было ни запахов, ни звуков. Сколько я так пробыл, точно не понял, но очнулся от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Ксандр! Ксандр, ты слышишь меня?!

Взволнованный голос Игнаса зудел над ухом. Его ладонь вдруг оказалась в моих пальцах.

— Давай, используй способности!

Я сначала не понял, о чем он. Но тут пустота сама о себе напомнила сосущим ощущением в груди. Я медленно, сдерживая её голод, осторожно потянул энергию из догса. Прервал процесс сразу же, как смог сделать вдох без дикой боли в рёбрах.

— Хватит. Спасибо, — выдавил я, садясь: при отключке умудрился завалиться набок.

Игнас качнулся, но с интересом исследователя уставился на свою руку.

— Ощущения... Своеобразные. Любопытный опыт. Но вид у тебя стал получше.

— А у тебя похуже. Так что не стоит злоупотреблять, — усмехнулся я, понимая, что глаза стали открываться чуть шире.

Мы промолчали, думая каждый о своём. Время тянулось непонятной удушливой волной, на этот раз не было даже Мазура с планшетом, так что мы физически не могли понять, сколько прошло нашего заточения. И Игнас вдруг заговорил.

— Моих племянников зовут Миракл и Питер. Они оба молодые огневики, сейчас должны учиться в академии на первой ступени адепта. Ты когда-нибудь слышал, какое есть разделение у магов?

Я покачал головой.

— Откуда? Во мне ж магии минус один, — хмыкнул я, поворачивая голову к догсу.

Игнас кивнул сам себе.

— Когда дети со способностями поступают в академию, они приобретают статус учеников. Обучаются семь лет, и соответственно называются учениками первого года, второго и так далее. Дальше идут ступени адептов. Из всего пять. Это основное магическое образование, его обязаны пройти все одарённые. И здесь я с законами нашей любимой и многоуважаемой империи даже согласен, — маг закашлялся, держась за рёбра, помолчал, пережидая, потом хрипло продолжил. — Ну а дальше уже идёт градация и выбор. Если магического дара достаточно для обучения на боевого мага, то ты можешь выбрать, кем быть: практиком или теоретиком. Если же сил недостаточно, то ты уходишь в дивизион бытовых магов, у которых выбор состоит из того, что непосредственно сейчас нужно империи. В академию приходит заказ, и бытовые маги обучаются строго под эти нужды. А вот боевые практики проходят обучение, чтобы стать "мечом и щитом" империи. Теоретики, как я, становятся хранителями знаний.

Мне в целом данная информация была абсолютна лишней и никогда в жизни ненужной, но Игнас рассказывал хорошо, его голос словно отгонял тьму и позволял хотя бы ненадолго забыть о неумолимо подступающих жажде и голоде.

— У практиков и теоретиков тоже есть определённые ступени. Только дальше они уже называются разрядами. Я был теоретиком третьего разряда. Всего разрядов шесть, выше не встречались ещё. Если только не выживший квазар, они становятся теми, кто способен достичь планки "высший разряд", уже без номера.

— Квазар? — спросил я с интересом, слыша незнакомое слово.

— Вас в приюте учили, что люди какое-то время воевали с магами? Или ты проспал все уроки? — разбитые губы Игнаса дрогнули в улыбке.

— Ну, конкретно этот урок я не проспал, — хмыкнул я, устраиваясь поудобнее. — Вас сначала истребили, в потом стали выращивать, как овощи в теплице.

— Очень занятое сравнение, не лишённое своей логики. Да, именно так. Но из-за такого резкого смещения баланса, стали рождаться очень сильные маги. Квазары. Проблема в том, что их магия не ждала, пока тело или мозг человека созреет, она проявлялась с младенческого возраста. И если ребёнок был слабым и болезненным, то, как ни странно, он выживал, потому что его тело было слишком хрупким, и магия себя не проявляла так сильно, — Игнас пошевелил языком, разгоняя редкую слюну. — Если же младенец рождался хотя бы обычным, то первый же всплеск магии его просто убивал. И не было рядом такого как ты, чтобы отнять часть энергии и позволить младенцу дожить до хоть как-то приемлемого для магии возраста. Так вот, такие выжившие квазары и становятся очень сильными магами, но навсегда сохраняют вероятность, что магия в них сделает очередной виток, выйдет из-под контроля и просто разорвёт носителя.

— Сверги, — выдохнул я.

Игнас продолжал рассказывать. Как он учился в академии сам, какие у него были весёлые или грустные случаи, про первое заклинание, первую любовь. Он рисовал передо мною всю свою жизнь, несмотря на то, что с каждым часом говорить становилось сложнее, голос хрипел, в горле пересыхало, язык шевелился с трудом, но догс упрямо не замолкал, только чаще брал паузы.

Я не останавливал его, на уровне инстинктов понимая, что ему почему-то это важно. И слушал внимательно, даже иногда задавал вопросы. Приобрёл много знаний об имперской аристократии, хотя раньше даже не подозревал о их существовании, так далеки они от меня были.

Мозг, несколько отупевший за время на рудниках, с жадностью иссохшей земли впитывал новую информацию, как воду, словно мне по прослушанному предстоял самый сложный в жизни экзамен.

Рассказ Игнаса остановился только тогда, когда маг уснул прямо посреди предложения. Я сначала испугался, но нащупал пульс на его шее, потом прислушался к дыханию, и сообразил, что это не обморок, а истощение. Опёрся на его плечо, чтобы Игнас не свалился на камни, и тоже уснул. Проснулись мы одновременно, кое-как пытаясь смочить редкой слюной пересохшие глотки.

Игнас продолжил говорить. Я и сам не заметил, как тоже начал делиться подробностями своей жизни. Конечно, у меня интересного было в разы меньше, но всё-таки.

Однако посреди слова меня снова скрутил кровавый кашель, я рухнул на пол, удерживая себя локтями. Кровь скопилась во рту, смачивая, но не принося облегчения.

— Сверги! — я в приступе злой беспомощности ударил кулаком по камню. — Только бы подняли, а там я найду, от кого подписаться! — бросил в сердцах.

Сел, выровнялся. И понял, что Игнас смотрит на меня как-то странно.

— Ты чего? — я нахмурился.

— Ксандр... — проговорил он вдруг с какой-то осторожностью. — А что ты скажешь, если я попрошу тебя использовать свои способности на мне?

— Я скажу, что ты рехнулся! — зло отозвался я, отряхивая руки резкими движениями. — Не неси чушь, ты сам еле дышишь!

— Погоди, послушай, — его тонкие пальцы вдруг обвили моё предплечье, останавливая. — Ты не понимаешь. Я умираю, Ксандр.

Я резко к нему повернул голову.

— Что?..

Игнас медленно выдохнул.

— Я маг, ещё и маг огня. Меня не могли послать на рудники только лишь с этой игрушкой на шее, — он с гримасой отвращения кончиками пальцев коснулся ошейника.

И стал расстёгивать рубашку на груди. Раздёрнул края, и я увидел на худой безволосой груди странные выпуклые символы, словно ему когда-то давно поставили клеймо.

— Маги не просто одарённые, в них есть конкретный дар. И этот дар позволяет пропускать через себя энергию, давая ей одну из четырёх стихий, а следом уже тренированный ум преобразует её в определённую форму. Но можно в тело одного одарённого загнать магию другого, — его лицо исказила гримаса боли. — Тогда будет конфликт, и магия более сильного будет убивать дар, если маг попытается применить формы ваше назначенного порога.

Выпуклые символы на его коже на мгновение словно слегка засветились красным.

Я медленно протянул руку, остановился, поднял на него глаза.

— Можно? — голос сорвался.

Игнас кивнул. Я подушечками пальцев осторожно коснулся бугрящейся кожи, она была горячее остальных участков.

— Из-за этого ты тогда после сжигания трупов падал? — осенила меня мысль.

— Абсолютно верно. Чужая магия в моём теле въелась под кожу. Это не просто ограничения, Ксандр. Это казнь. Медленная, но неоспоримая. Меня планомерно убивают, параллельно используя остатки незаблокированного дара для нужд рудника.

— А если я вытяну из тебя чужую магию? Тогда ты сможешь нормально жить? — тут же встрепенулся я.

— Не выйдет. За восемь лет она стала едина с моим телом. Но... — Игнас посмотрел мне в глаза. — Ты можешь забрать мой дар.

Глава 16. Прощание

Я моргнул.

— Как?..

Маг тихо выдохнул, уголки его губ дрогнули, словно он радовался уже тому, что я не стал отказываться сразу.

— Как-то ещё в мою бытность адептом, мне попался старый трактат. В нём не хватало половины страниц, он буквально рассыпался в руках, и его отправили на списание. Но там кроме странных несвязанных формул, понять которые было невозможно из-за отсутствия частей, был один ритуал, — Игнас с хрипом втянул воздух, продолжил. — Как раз о том, как нечто забирает не просто магию, а весь дар целиком. Я тогда не мог понять, что это, потому что таких существ в принципе не бывает. Один маг не может забрать магию другого, а рассеивающие артефакты не способны накапливать. Но когда ты сказал, что можешь поглощать магию, я вспомнил о нём, и стал медленно восстанавливать его в своей памяти. Я научу тебя, как забрать мой дар правильно, чтобы не было угрозы для твоей жизни. Я избавлюсь от боли, а ты сможешь восстановить тело, вылечить свой кашель.

— Но ты перестанешь быть магом! — выпалил я.

— И это будет прекрасно, — искренне ответил Игнас. — Я понимаю, что не в праве просить тебя о риске, но мне больше не к кому обратиться, а твой организм уже не выдерживает.

— Но если что-то пойдёт не так, я просто умру, я и тогда-то чуть не умер, а забрал лишь одно заклинание! — запротестовал я.

— Тогда ты делал это неправильно. Сейчас мы сделаем это по старой инструкции, если что-то будет не так, просто прекратим.

Я чувствовал, что Игнас что-то не договаривает, хотел возразить, но тут меня снова скрутил кашель, во рту стало солёно от крови, что при недостатке воды было просто издевательством. Кажется, моё собственное тело уже сделало свой выбор.

— Ладно, — прохрипел я. — Давай. Если я сдохну, будешь сидеть и травить свои байки трупу.

Игнас тихо хмыкнул, выпрямился, протянул мне худощавые ладони.

— Возьми меня за руки и закрой глаза.

— Ну хоть не "закрой глаза, открой рот", — проворчал я старую детскую разводку из приюта, стараясь за глупым юмором скрыть охватившую меня нервозность.

Я взялся за его горячие руки, коротко выдохнул, закрыл глаза.

Послышался голос Игнаса.

— Я не знаю, как именно ты можешь настроиться, но было написано, что ты должен почувствовать магию. Если я ничего не делаю, что-то ощущаешь?

— Не-а, — честно ответил я.

— А если так?

Мои ладони вдруг стали нагреваться, чувствуя идущее от рук мага неестественное тепло. И вдруг я в темноте под веками не то что бы увидел, а словно ощутил, как от его ладоней идёт еле заметная красная нить куда-то назад. Я распахнул глаза, но на самом теле мага ничего не было видно. Снова закрыл, сосредоточился, нашёл ту же полоску красного цвета.

— Кажется, есть... — проговорил неуверенно. — Словно линия от твоих рук, идущая выше.

— Прекрасно. Иди по ней. Не торопись, отслеживай. Не пытайся представить, словно ищешь её по телу, соотнося с какой-то частью. Иди по своему внутреннему взору. Способности должны сами привести тебя к дару.

Я послушался, медленно отслеживая нить. Несколько раз она терялась, исчезала, и я готов был уже всё прекратить, но находил её снова. Сравнивать её с местоположением на теле Игнаса было действительно бесполезно, потому что она тянулась и тянулась, уже по ощущениям превышая рост мага в несколько раз. Но вот вдалеке словно что-то вспыхнуло на мгновение.

— Вижу! — хрипло крикнул я.

— Хорошо. Медленно приближайся. Не пытайся забрать, просто подойди. Что ты видишь? — в голосе Игнаса звучал неподдельный интерес экспериментатора, словно не он собирался отдать мне существенную часть себя.

Я выполнил его указания, оказываясь рядом... с огоньком. Словно небольшой костёр кто-то подвесил в воздухе. О чём я и сообщил магу.

— Если ты попытаешься его поглотить, как энергию, то будет то же, что и после заклинания. Ты разнесёшь тут всё, потому что не умеешь управлять магией.

— А что мне тогда с ним делать? — нервно отозвался я. Словить тот же отходняк и спалить нас мне не улыбалось.

— Грейся, — прозвучал абсурдный, на первый взгляд, ответ Игнаса.

— Чего? — нахмурился я, не открывая глаз, продолжая внутренним взором смотреть на огонь.

— Погрейся у костра. Попробуй, — настаивал на своём маг.

Я качнул головой, но послушался. Мысленно протянул руки к источнику огня, ощущая его тепло. Шагнул ближе. Красное пламя качнулось, обволакивая горячим воздухом сначала протянутые пальцы, затем ладони, руки полностью, торс и постепенно всё тело. Я медленно выдохнул. Ощущение было странным, я просто стоял и словно впитывал тепло, не пытаясь его забрать, а... подбирая его из воздуха. Я брал то, что костёр отдавал сам. Я совсем потерялся во времени, ощущая странное умиротворение от этого тепла. Впервые за несколько месяцев мне было хорошо физически рядом с этим огнём. Я и сам не заметил, что костёр рядом начал постепенно уменьшаться. Обратил внимание, только когда пламя стало помещаться у меня на ладони, а потом приблизилось само и впиталось куда-то в грудь.

Я распахнул глаза, чувствуя, как руки Игнаса упали на камень.

— Эй, ты в порядке? — тут же рванул к нему, ощущая в теле необычную лёгкость. — Как ты себя чувствуешь? — придержал его за плечо, не давая завалиться.

Игнас, как-то посеревший и подозрительно мокрый от пота, улыбнулся пусть бледными губами, но улыбка была настоящей, полной нехарактерного но для этого места покоя. Словно маг снял с себя огромный груз и теперь отдыхал.

— Мне не больно, — произнёс он вдруг тихо, но устало, словно каждое слово требовало дополнительных усилий, однако голос был каким-то... светлым, что ли. — Боги, мне больше не больно.

Он опустил веки, шумно выдыхая, словно выпускал из себя то, что мешало дышать все эти годы.

— Прости меня, Ксандр, — в его открывшихся глазах сверкнула вина. — Прости.

Я нахмурился, снова ощущая, что меня обвели вокруг пальца, но пока не понимая, в чём именно.

— За что? — уточнил с подозрением, всё ещё держа его за плечо.

— Пойми меня правильно. Боль от того, что в тебе чужая магия — она постоянная. Выматывающая. Выпивающая рассудок, — начал Игнас откуда-то издалека, а я непроизвольно скрипнул зубами при словах "пойми меня". — Восемь лет назад я мечтал отсюда выйти. Через год — не просто выйти, а отомстить всем тем, кто повинен в моём заключении. Ещё через два — хотя бы доказать свою правоту. Но потом... Последние годы я хочу только одного: чтобы эта боль прекратилась, — он с усилием втянул в себя тяжёлый воздух. — Ты... Ты и твои способности стали моей надеждой на спасение. Мои силы тебе пригодятся, а я... Я оказался слишком слаб.

Маг закашлялся, завалился набок так, что я не смог его удержать, пришлось медленно опустить на пол внезапно отяжелевшее тело.

— Игнас, да скажи толком, что происходит! — вспылил я, осознавая, что руки меня слушаются без проблем, глаза открываются полностью, а в рёбрах не отзывается боль на каждое движение.

Догс открыл глаза, мутным взглядом посмотрел на меня.

— Магия, это не просто какое-то вложение в тело, Ксандр. Это важная, жизненно важная часть нашего организма. Маги без дара умирают, — он с усилием втянул воздух, отдышался, заговорил снова, словно торопясь. — И за это я прошу у тебя прощения. За то, что бросаю… тебя тут одного. За то, что не сказал сразу. Это было крайне эгоистично с моей стороны. Но тебе нужна энергия, чтобы выжить, а мне нужен твой дар паразита, чтобы умереть. Без... боли, — выдохнул маг, закрывая глаза. — Я бы просто попросил тебя опустить камень мне на голову, но… там кристалл… автоматика вырубила бы тебя через браслет до того... Люди за нами не смотрят, но... Сознательно причинить друг другу вред мы просто не успеем.

— Нет, нет, нет, Игнас! Ты с ума сошёл?! Я верну! Я верну тебе дар, не вздумай умереть! — я схватил его за плечи и затряс в охватившей меня панике.

Маг открыл глаза.

— Запомни... Запомни одну вещь, Ксандр. Никогда не убивай даром паразита людей. Не выпивай никого до конца. Это сотрёт твою личность за считанные разы, и восстановить утерянное не получится, кто бы что ни говорил…

Я вздрогнул от его слов.

— Береги себя, мой юный друг. Будь осторожен, дар, он… он прорастает постепенно. Ты поймёшь, когда он приживётся хотя бы частично. Надеюсь, ты сможешь простить меня когда-нибудь...

Взгляд Игнаса остановился, остекленел, руки обмякли, голова завалилась, а грудная клетка перестала вздыматься.

— Нет, слышишь?! Не вздумай! — я тут же бросился трясти его сильнее, бить по щекам, пытаться сделать массаж сердца. Беспорядочные панические движения, когда кидаешься взяться за всё сразу, но ничего не выходит толком.

Маг оставался неподвижен, его тело постепенно теряло тепло.

— Нет... — прошептал я, голос внезапно пропал. — Ты не мог... Ты не мог оставить меня здесь одного...

Я ударил Игнаса кулаком в грудь.

— Ты не мог кинуть меня вот так! — мои руки замерли на его груди, голова опустилась на них. Глаза горели, но слёз не было. Я тихо завыл, ощущая в горле колючий ком. Закричал, задыхаясь от сухих рыданий и спёртого воздуха. Оттолкнулся от тела, упал на пол, опираясь спиной на стену и закрывая глаза руками. Мои ноги касались ботинок Игнаса.

— Свергов сын... — выдохнул я, чувствуя, как внутри разрастается пустота. Не моя, которая требовала энергии. А та, которая поглощала не чужую, а словно мою жизнь. — Сбежал. Бросил меня тут одного…

Я словно снова услышал его голос: «если что-то пойдёт не так, просто прекратим» — как будто маг и правда собирался дать мне этот выбор, хотя с самого начала знал, на что идёт. Я перевёл взгляд. Передо мной лежало тело. Труп. Тот, кто называл меня другом, кто относился ко мне, как человеку. Он использовал меня, чтобы умереть. Я убил его, пусть и косвенно. Пусть по его просьбе. Но убил.

Я опустил веки, ударился затылком о камень, боль слегка отрезвила, но не принесла облегчения.

Моё собственное тело, истощённое голодом и жаждой, а теперь ещё и этим, начало накреняться. Чужая энергия вылечила раны, но не дала сил. Я не стал останавливать падение, сползая на пол рядом с Игнасом. Если я тут тоже сдохну, рудник сэкономит еды на четыре дня.

Тьма обступила меня, забирая в свой спасительный плен.

Я очнулся, ощущая, как пот течёт по лицу. В штреке было невыносимо жарко, я захрипел, втягивая горячий тяжёлый воздух пересохшим ртом. Губы потрескались, болели, но кровь не текла. Не знаю, сколько я спал, но тело Игнаса успело окоченеть. Я попытался согнуть его руки или ноги, но получалось плохо.

Сел около противоположной стены, стащил с себя рубаху, вытер лицо. Я не хотел смотреть, но взгляд сам собой прикипел к полуопущенных векам Игнаса, к приоткрытому рту, к застывшему умиротворённому выражению лица.

Время текло, унося с собой секунды, а, может, и минуты, а я просто существовал рядом с трупом, иногда словно теряя сознание и приходя в себя в той же позе. От жажды мне стали мерещиться голоса, и сначала я на них реагировал, а потом понял, что они есть только в моей голове. И тогда вообще перестал шевелиться. Сидел, вытянув ноги и смотря на тело мага. То проваливался в темноту, то всплывал снова, чувствуя, как липнет к коже пропитанная потом роба. В какой-то момент скатился со стены, но понял это, когда при очередном "всплытии" ощутил под пальцами холодную окоченевшую руку Игнаса. Но даже не стал отдёргивать свою конечность, просто закрыл глаза, и вскоре вновь отключился.

Когда очередной раз провалился в забытье, пришёл в себя от грохота, который сначала показался мне очередной галлюцинацией, но он не прекращался и приближался. Через полминуты сверху из лаза подъёмника с шлепком упал мешок.

Я какое-то время просто лежал, прислушиваясь. Потом со стоном перевернулся. Непослушное, словно ломкое тело отказывалось подчиняться, но я заставлял себя двигаться. Обдирая кожу на руках, дополз до мешка, развернул. И тут же дрожащими пальцами вцепился в фляжку с водой, еле сдёрнул пробку. Глотал воду, давился, но не мог остановиться, пока не выпил половину. Только тогда хоть какие-то тормоза сработали. Порылся в мешке, вытащил паек, вцепился в него зубами, выдирая кусок вместе с упаковкой. Когда закинул в занывший желудок несколько кусков, наконец начал работать мозг. Немного отстранённо соотнёс, что раз прислали еду, значит, прошло три дня. Сидеть ещё четыре. Вместе с трупом Игнаса, который скоро начнёт вонять так, что я сам себе разобью голову камнем...

Я прикрыл глаза. Вдруг запахло палёным. Я резко поднял веки, с недоумением покрутил головой, заметил, что символы на груди Игнаса вдруг вспыхнули ровным красным пламенем, прожигая кожу. Я поднялся, цепляясь руками за камни, большими глазами смотря на то, как огонь охватывает грудь, голову, торс полностью, и наконец всё тело мага. Я быстро заслонил рукавом нос, пытаясь спастись от резкого запаха горящей плоти. Но дым и вонь заполнили собой весь штрек. Кашляя, я попытался отползти к подъёмнику, где была хоть какая-то вентиляция. Глаза слезились, но сквозь слёзы я смотрел на то, как проваливается внутрь грудина Игнаса, как начинает крошиться череп, оседая пеплом на камень, как теряют очертания пальцы вытянутой руки. Несколько секунд магического пламени — и вот среди постепенно рассеивающегося дыма вместо тела человека лежал пепел, повторяя очертания трупа, да оплавленный ошейник.

Я какое-то время сидел в полном отупении, смотря на это. Следующие мои действия я объяснить не мог, просто кинулся на четвереньках к пеплу, скинул с себя рубашку и стал горстями ссыпать то, что когда-то было человеком, на грязную жёлтую ткань. Больно обшаркивал ладони о неровный каменный пол, но сгребал, стараясь собрать как можно больше, чтобы лишь маленькая часть осталась в трещинах на камне, но даже из них я пытался достать частички пепла, сдувая и снова сгребая в кучку. Забывшись в своём скорбном деле, я не сразу понял, что сверху доносятся голоса. Только когда завязал получившуюся из рубахи котомку, услышал довольно громкую ругань.

— Какой враг империи позволил?! Это саботаж! Форменный! Отправить в штрек с неисправным кристаллом трансляции единственного мага! А если он там окочурится, кто будет за это отвечать?!

Я почувствовал, как у меня дёрнулась щека от этих слов, а из горла вырвалось что-то среднее между смешком и рычанием.

Когда подъёмник опустился, на меня уставились двое надзирателей, один из которых был в форме старшего. Оба замолчали, стоило им только увидеть меня с рубашкой в руках, измазанного в сером пепле.

— Та-ак, — протянул старший. — Где маг?

Я понял, что не могу контролировать собственные губы, которые растягивались в издевательской, отдающей сумасшествием улыбке, а из глотки вылетело что-то вроде истерического смеха.

— Сгорел, — ответил я сухим голосом и закашлялся.

Старший надзиратель мой юмор не оценил, по его кивку подчинённый Глаз метнулся до конца штрека, но Игнаса закономерно нигде не нашёл, зато на камнях был выплавлен вполне отчётливо человеческий силуэт, и не заметить этого надзиратели не могли. Старший подошёл к трансляционному кристаллу, разблокировал его корпус своим отпечатком, вынул сам кристалл. Посмотрел на меня.

— Этого наверх, там разберёмся.

Его подчинённый грубо схватил меня за плечо, подталкивая к подъёмнику, но я не особо сопротивлялся. Только рубашку с пеплом Игнаса прижал покрепче, однако старался не делать это слишком на виду, чтобы надзиратели не решили отобрать чисто для профилактики.

Подъём проходил в молчании, старший надзиратель играл желваками, Глаз старался делать невозмутимый вид, но было заметно, что он боится последствий от начальства. А мой заторможенный мозг попытался понять, заснял ли кристалл что-то такое, что стало бы основой для обвинения меня в убийстве Игнаса, или нет. Радовало одно — звук такие кристаллы на глубине не писали, так что наши беседы с магом останутся только нашим достоянием. А со стороны только по картинке вряд ли можно было понять, что мы делали. По крайней мере, я на это рассчитывал. Иначе моё пребывание на рудниках станет просто невыносимым.

Когда мы наконец поднялись, я пошатнулся, сошёл с подъёмника и остановился, не зная, куда мне идти дальше и ещё полностью не осознавая, что снова могу нормально дышать.

Старший надзиратель проговорил с оттенком брезгливости.

— Этого пока что в его барак. И не выпускать до выяснения обстоятельств.

Путь слился для меня в одну смазанную картинку. Меня вели по переходам, потом снова поднимали, потом тащили по дорожкам, пока наконец не выпихнули в тёмный барак и не захлопнули за мной дверь.

Я несколько секунд просто стоял на пороге, сжимая рубашку с пеплом, как вдруг почувствовал, что кто-то её тянет.

— Эй, пацан, что за дерьмо горелое ты притащил...

Да, наверное, запах от меня шёл соответствующий: три дня в жарком штреке, часть из которых с трупом, а часть рядом с костром из человека. Но меня это мало волновало. Я ударил, мощно, наотмашь, не задумываясь.

— Не трогай! — хрипло рявкнул так, что заскрипели койки под разбуженными заключёнными.

Мой кулак врезался в чьё-то плечо с такой силой, что человека просто отбросило, был слышен звук удара об койку.

— Да ты к свергам захотел?!

Я же прижал рубашку с пеплом к голому животу, оскалился, как вдруг на моё плечо легла тяжёлая рука.

— Малой, осади. Давай топай, приляг, — голос Клина немного привёл меня в себя.

Он подтолкнул моё непослушное тело к койке, я шагнул, добрался до койки, опустился на неё.

— Да от него вонь на весь барак! — кажется, это в темноте возмутился Шов.

— Заткнулись и спим, — наконец раздался голос Мазура, и все замолчали.

А я сжал пепел Игнаса, до сих пор не понимая, зачем я его сюда притащил. Чтобы развеять над камнями рудника? Да тот же смысл, что и оставил бы его в штреке. Никакой пользы от моих действий не было, но я не мог остановиться. Я потерял шанс выйти, потерял человека, общение с которым было похоже на глоток свободы, я, скорее всего, потерял последнее уважение и хоть какое-то расположение людей в моей бригаде. Мозг отказывался всё это осознавать, потому что впереди меня ждала только непроглядная тьма величиною в двадцать пять лет. Или меньше, если однажды не повезёт.

Я молча завалился на койку боком, поджимая ноги и всё ещё не в силах выпустить рубашку с останками Игнаса. Тьма обступила меня, пустая, безразличная и бессмысленная. Зачем мне вообще теперь жить? Чтобы изо дня в день быть частью механизма, перемалывающего наши жизни? На мгновение захотелось просто закрыть глаза и перестать существовать вслед за Игнасом.

Вдруг дверь барака распахнулась, яркий слепящий свет фонаря выхватывал из тьмы наши перекошенные лица.

— Четыре-пять-восемь-два-пять-два-четыре-три, на выход.

Я без единого слова поднялся, хотя измождённое тело умоляло ещё хоть немного просто полежать. Поплёлся, как был, полуобнажённый, и не выпуская из рук рубашку с пеплом.

— За мной, — скомандовал надзиратель.

И я шёл, еле переставляя ноги, чувствуя, как покрывается мурашками голая кожа от холодного ночного ветра. Мысли вяло текли в голове.

Куда меня ведут? Они просмотрели кристалл, и что-то обнаружили такое, из-за чего им понадобился я посреди ночи? Не могли дотерпеть до утра?

Погруженный в свои мысли, я даже не сразу осознал, что меня привели к административным корпусам, которые стояли недалеко от главных ворот рудника. Я зашёл в здание, которое было контрольно пропускным пунктом, зажмурился от яркого света, ударившего в глаза.

— Четыре-пять-восемь-два-пять-два-четыре-три доставлен, сопроводительные документы переданы.

Прозвучал голос у меня за спиной. Чьи-то руки протянулись к моему запястью, а дальше произошло невероятное: браслет на моём запястье вдруг расстегнулся и упал.

И тут же мне в спину прилетел толчок.

— Чего стал столбом? Вали, ублюдок малолетний, за тебя внесли залог!

Я моргнул, поднимая глаза на недовольного надзирателя.

— Что?..

— Ты глухой?! Тебя освобождают под залог! Топай, тебя ждут!

У меня было ощущение, что вместо мозгов в моей голове вата. Я продолжал стоять на месте, чем вывел из себя и без того раздражённого надзирателя, так что в соседнее помещение через дверь я буквально вылетел. И с пробивающимся сквозь туман в голове вместо мыслей удивлением посмотрел на тех, кто меня ждал.

Высокий мужчина в светлом костюме, с медными волосами, уложенными в гладкую причёску с пробором. Его лицо казалось смутно знакомым, словно я его где-то уже видел. Он следил за мной с усмешкой, сощурив хищные холодные глаза. Его пальцы держались за ручки кресла-каталки, в котором сидела пожилая женщина. Седые волосы, забранные в пучок, внимательные и словно взволнованные глаза, дорогая, но неброская одежда.

— Как же долго я тебя искала, — выговорила она негромко.