Пепел иллюзий

Глава 1. Под пеплом времён

— Пагу! — мельтешение лиц, красок, цветов и звуков. Словно праздник на главной площади ещё не закончился. — Пагу, гляди! — кто-то потряс за плечо. — Это же сама Богиня сошла на земли человеческие, чтобы одарить нас благодатью! — лицо резко обернулось в сторону, в которую указывал какой-то смуглый тощий парнишка лет четырнадцати. — Сама Богиня Иштар!

Отовсюду послышались радостные возгласы. Экзальтированная публика попадала на колени и тянула руки к роскошной женщине в паланкине, который несли десяток рабов. Та с кривой полуулыбкой полнейшего превосходства и снисхождения, взирала на раболепие толпы, бросая время от времени какие-то гроши. И, вопреки ожиданиям, это видение вызвало внутри давно там копившуюся и клокотавшую ярость. Схватив камень с земли, он с силой бросил его в паланкин и крикнул:

— Убийца! Верни моего брата!

Камешек не долетел до госпожи, зависнув в воздухе. Богиня явила свою силу. Сжимая и разжимая руки, он стоял и тяжело дышал от распирающего его гнева, пока женщина медленно и неуклонно поворачивала в его сторону голову. Толпа бесновалась, не заметив маленькую драму, но вот лицо женщины дрогнуло, и улыбка медленно сползла, но затем снова вернулась, как только она встретилась глазами с выскочкой. «Что ты сказал?» — пролетело над толпой, врезаясь в голову раскалённым прутом. Женщина не разжимала губ, но слова были настолько сильны, что опрокинули бы любого на землю. Однако Пагу, хоть и покачнулся, но удержался.

— У-бий-ца! — по слогам, с наслаждением. Вокруг тут же образовалась пустота. Даже «друг» где-то там затерялся. Мгновение ничего не происходило, и тут, когда от свиты богини отделился человек, сознание резко оставило

___

Всё существо обдал холод и глаза открылись. Взгляд упёрся в песочно-серый камень пола, а при попытке встать, тело пронзило ещё и болью. Но глухой. Словно сквозь пелену, через которую проступали только контуры боли. Он был связан. Поставлен на колени с вывернутыми назад руками, не способный самостоятельно поднять голову. Кто-то сзади схватил за волосы и с силой потянул вверх. Неестественно изогнувшись, он наконец смог рассмотреть что-то, кроме пола. Он был в большой ярко освещённой зале перед троном, на котором восседала богиня.

— Ты оскорбил меня, дитя, — раздалось прямо в голове.

— Ты убила моего брата! — кто-то резко ударил под дых и Пагу попытался свернуться клубком.

— Тебе не давали права говорить, отребье!

— Ты клеветал на меня, дитя, — снова болезненно раздалось в голове. — Ты испортил праздник. За это ты приговариваешься к десяти палкам.

— Убийца и лгунья! — снова удар, от которого всё сжалось внутри, но мальчишку это не заткнуло. — Ты не богиня, ты обманщица! — глаза застилали слёзы.

— Пятнадцать палок, — сознание снова погасло

___

Вновь лёд и острая боль. Во всём теле. Теперь он лежал в каменном мешке на полу. Маленький, скрюченный, но не сломленный. В полубреду губы продолжали шептать: «верни брата, верни брата верни вернивернибрата»

— А ты не сдаёшься, — прошелестело в голове. — Мне нравится. Посмотрим, на сколько ещё тебя хватит

___

В следующий раз картинка снова появилась во всё том же каменном мешке. Он не мог шевелиться, и, похоже, уже довольно давно. Не мог связно думать, и даже дышал только через раз.

— Ты оказался на редкость крепким, дитя. Мне пришлось это по душе. Ты заинтересовал меня, и я хочу узнать причины твоего недовольства мной, — приятный обволакивающий голос, ледяные пальцы касаются лба и виска. Должно быть больно, но на фоне всего произошедшего ощущения были как укус насекомого. В голове замелькали картинки прошлого. Семья, родители, старшие братья и сёстры, и один, последний, младший брат. Умирает от лихорадки. Все плачут и молятся. Всем богам целительства по очереди, но Пагу решил помолиться той, что чаще всех является пред очи простых смертных. Той, чей Зиккурат ближе всех к стенам города. Иштар. И на следующий день брат Даару умер. Родители сказали, что на это была воля богов. Даару. Его любимый Даару. Младше всего на год. Они вместе играли с другими мальчишками, лазали по каменной стене и гоняли наглых птиц, ворующих еду с полей. И Даару умер. Холод со лба исчез, уступив место агонии лихорадки.

— Я ведь не исцеляю людей. Ты пришёл к моему порогу просить того, что я не даю, а после этого смеешь называть убийцей. Ты уже взрослый юноша и должен понимать, что за ошибкой следует наказание.

— Верни... верни, — едва шептали губы. Мальчишка будто не слышал слов богини. Продолжая и продолжая повторять в бреду одно и то же, он вдруг яростно вцепился в край её одеяний, а женщина попыталась вырваться, но ей не удавалось.

— Я не властвую над душами умерших и не исцеляю больных! Не забираю на ту сторону Туманов, но ты продолжаешь обвинять меня в этом! — в её гневе слышалась легчайшая досада, в то время, как в душе Пагу вдруг вспыхнула ярость. Дикая, неконтролируемая. Миг и вспыхнула яркая вспышка. Всё вновь померкло, но лишь на секунду. Женщина стояла и удивлённо смотрела на Пагу сверху вниз и так как-то по-человечески в этот момент вздохнула.

— Глупо, дитя, очень глупо, но интересно

___

Всё тело ныло, жгло и скручивало. Его лихорадило и сквозь пелену он слышал глас богини.

— На самом деле ты не меня винишь в его смерти, верно?

— Нет, нет! Это ты, ты виновата! — продолжал и продолжал повторять мальчишка. — Ты виновата. Верни

___

— Я же вижу твою жалкую душонку насквозь. Ты считаешь, что сам виноват в его смерти, так как просил моей помощи, и сразу после этого твой брат умер. Теперь ты жаждешь снять с себя вину, переложив на меня.

— Нет! Виновата! Верни. Верни

___

Когда разум наконец выплыл из безумия и беспамятства, глаза ослепило полуденное солнце, а лица коснулся лёгкий ветерок. Он лежал на мягкой кровати и был укрыт мягчайшей и тончайшей тканью. Все раны были исцелены, но тело прекрасно помнило о боли, и её призрак всё ещё гулял по членам. Смутно припоминая давние разговоры, он отстранённо восхвалил мудрость богини. Она, столько прожившая и столько повидавшая, сразу же раскусила обман глупца. Пагу винил на самом деле не её. Он винил в смерти брата себя, просто сам не мог себе в этом признаться. Воистину, боги всесильны и всемудры. И он пошёл против одного из них. С камнем. Так глупо. Так наивно. Так по-детски, хотя ребёнком он уже не был. За свои поступки надо отвечать. И если это была последняя милость перед казнью, то он был за неё благодарен. Медленно встав с кровати, юноша подошёл к окну и посмотрел вниз... Дух захватило от увиденного! С высоты птичьего полёта взирал он на град свой, Вавилон!

___

Служка вёл его по прохладным коридорам зиккурата, время от времени бросая через плечо хмурые взгляды и следя, чтобы восторженный дурачок, останавливающийся у каждой колонны, не отстал и не потерялся. К нему не приставили охрану. Его не заковали в кандалы. Его кормили сначала лёгкой, но сытной похлёбкой, а потом самыми вкусными яствами, коих он даже и представить себе не мог. Ему даже выдали новую, тонкую и мягкую одежду, какую носили только богачи. Двери в его покои всегда были открыты, что предполагало, что он мог выходить куда и когда угодно, но он этого не делал. Он почти всю неделю сидел в своих комнатах, оставаясь наедине с собой и своими мыслями. И сейчас, какое бы наказание ему ни назначили, он примет его без колебаний. А пока... а пока можно насладиться исключительной привилегией пройтись по внутренней территории зиккурата самой богини Иштар. Наконец служка, на вид вдвое старше Пагу, решил одёрнуть и подогнать нерадивого.

— Идём скорее. Не дело заставлять богиню ждать. Мы пройдём в зал, и ты тут же падёшь ниц пред ней и поползёшь вперёд на коленях. И так и будешь лежать, и ни в коем случае не поднимать голову. Даже когда она обратится лично к тебе. Не задавай вопросы. Только отвечай. Не забывай восхвалять её. Помни, тебе оказана величайшая честь, чернь. Так что веди себя прилично! Ума не приложу, зачем Её Мудрости захотелось тратить на тебя своё время и силы! — Пагу кивал в такт словам, особо к ним не прислушиваясь

___

Тяжёлые двери отворились и глазам предстало ослепительное и великолепие Её Величия. Огромный, просторный зал с мощными колоннами, поддерживающими самую крышу — тот, в который его притащили с площади. Но тогда он толком ничего не запомнил. Сейчас же — ослепительный свет, исходящий, казалось отовсюду. Огромные проёмы, ведущие на открытые веранды. Лестница. Двадцать ступенек на пути к Трону. Высеченное из цельного куска какого-то необыкновенного переливающегося камня, место, где восседает Богиня, когда опускается до общения со смертными. Если таковые допускаются в святая святых. Сейчас трон пустовал и зачарованный мальчишка, забывший всё, что ему только что наказали приблизился к нему пешком с любопытством осматривая. Сзади раздалось недовольное шипение, и служка схватил его за плечо, резко и болезненно усаживая на колени, пригибая голову к самому полу и не отпуская, как бы Пагу не вырывался.

— Довольно. Оставь его и уходи, — послышался голос Иштар с одного из открытых балконов. Рука исчезла с головы, и юноша повернул её в сторону голоса. В легчайших тканях, волнами рек, колышущихся на ветру, она стояла в лучах солнца. Воистину Богиня. Дух захватывало от одного этого вида, но Пагу ни на минуту не забывал, где он и кто он. Повернувшись к женщине, он выпрямился, оставшись на коленях. Затем всё же наклонился до самого пола и молвил:

— Я благодарен богине за оказанную честь и помощь. Я прошу прощения у богини за причинённый вред, который не искупить никакой платой и смиренно приму любое наказание.

— Ты хорошо говоришь, дитя. Подними голову, — Пагу снова выпрямился и посмотрел прямо ей в глаза. Уста её алые, как кровь, спросили: — где ты научился так красиво изъясняться?

В первую секунду мальчишка не понял вопроса, так его удивило, что богиня говорит просто, как человек.

— Я... — он замолчал, не зная, что сказать.

— Не важно. Ты смелый, это важное качество. Как раз под стать моему ученику. Ты мне понравился, дитя и с этого момента я буду тебя наставлять. Как твоё имя?

— П-пагу, — его будут учить? Но... чему?

— Звучит как имя для скота. Будешь..., — она в задумчивости приложила руку к щеке. — Пагатеш. Отныне ты Пагатеш, мой ученик. Ты понял?

Нет, не понял. Здесь была какая-то чудовищная ошибка и он не понимал, какая.

— А... в чём вы будете меня наставлять?

— В божественной силе, дитя. В божественной силе. Но не обнадёживайся заранее. Сначала прояви себя

___

Странное ощущение нереальности происходящего. Возможно ли, что на самом деле он уже давно умер? Ещё в том подвале, замученный пытками насмерть, и теперь ему снится удивительный и прекрасный посмертный сон в загробном мире? Быть может именно так выглядит жизнь в Туманах Той стороны? Будут ли оплакивать его родители? Или, как с Дааро, вытрут слёзы и со словами «на всё воля богов» пойдут дальше по своим делам? А может и вовсе проклянут, и отрекутся после устроенного им на площади? Вот это правдивей всего.

Пагатеш. Новое имя он с наслаждением покатал на языке. С новым именем приходит и новая судьба, совсем иная жизнь. Не такая, какая была уготована Пагу, одному из младших сыновей простого глинщика, делавшего не самую лучшую посуду, кирпичи и глиняные таблички. Пагатеш же ... Этому имени явно уготована другая, более грандиозная ...

Кто-то резко толкнул в спину, прерывая размышления и Паг...атеш упал на каменный пол, больно ударившись локтями и коленями. Шипя от боли, он поднял голову и посмотрел на того, кто посмел так поступить с новоиспечённым личным учеником богини. Это оказался тот самый служка, который тут же снова опрокинул на пол, стоило Пагатешу попытаться встать.

— Ты! — его глаза пылали гневом. — Чернь, грязь под ногами! Раб, сын раба! Да как ты посмел?! Я всю жизнь посвятил Богине, а она... Как ты посмел пролезть сюда, червяк?!

Служка снова замахнулся, норовя ударить ногой, но Пагатеш лишь громко рассмеялся сквозь боль.

— Разве не понятно? — да, судьба определённо уже начала меняться. Пагу бы никогда не позволил себе так разговаривать. — Просто во мне что-то есть, а в тебе нет. Очевидно же!

— Ах ты! — молодой мужчина со злостью набросился на мальчишку. Пагатеш никогда и никому в этом не признается, но самую первую свою драку он проиграл

___

— Твои одежды вновь грязны, мой ученик. Снова по невнимательности испачкался и не успел переодеться?

— Да, наставница. Я стал удивительно неуклюж в последнее время. Это нисколько не связано с тем количеством знаний, которыми вы щедро со мной делитесь! Я безмерно рад и благодарен всему, что вы мне даёте.

— Ты стал говорить ещё складней, чем в нашу первую встречу. Я знаю причину, не отпирайся. Почему ты не рассказал мне, что служитель Эшшу не заботится о тебе должным образом? — Иштар не поменялась ни в лице, ни в позе, когда произносила это, но Пагатэша прошиб холодный пот. Конечно, ей известно всё, что творится в её храме.

— При всём уважении, наставница, это только моё дело. Моё и Эшшу. Я не намерен просить заступничества в столь мелочном вопросе. Это недостойно такого как... — он пытался мучительно подобрать слово, но у него не получилось.

— Такого, как ты?

— Мм, нет. Не это я хотел сказать. Не достойно... того... кем я стану.

— В твоём голосе сквозит сомнение, дитя.

— Как бы объяснить... — он почесал лоб.

— Любыми словами, какие тебе сейчас известны.

— Тогда, хм. Я сейчас ваш ученик, но это может измениться в любой момент, если я сделаю что-то не так. Я не питаю глупых мыслей, что так теперь будет всегда. Вы можете в любой момент передумать и выгнать из зиккурата, или вообще убить. Нет, не то, мысль убежала, простите, наставница.

— Ничего, не спеши. Я всё ещё слушаю.

— Моё место шаткое и глупо было бы по каждой такой мелочи бежать к вам с нытьём. Тем более, я же не девчонка и уважать себя нужно научить лично, а не через старших. Он мне завидует. Я его понимаю, и потому было бы низко просить у вас заступничества.

— А если бы не понимал?

— То спросил бы, но всё равно не стал бы просить заступничества.

Она слегка повела головой.

— Это наивно, глупо и любопытно одновременно. Скажи, дитя, всё это можно было бы сказать проще и короче, как думаешь? Скажем, используя слова: милость, власть и ответственность.

Пагатеш надолго задумался.

— Ваша милость... — медленно начал он, — даёт мне... не власть..., но ответственность?

Иштар улыбнулась.

— Ты смышлёный, мне это очень по душе. Ответь ещё на один вопрос.

— Сколько угодно, наставница.

Богиня снова улыбнулась.

— Ответь, что для тебя является самым важным?

— Я... эээ ... не совсем...

— Что ты считаешь самым важным на свете, дитя? То, что важнее чего бы то ни было. Нечто высшее, что стоит надо всем. Над людьми и их мелочными желаниями, над указами правителя и наставлениями родителей. То, ради чего и должно существовать всё сущее, и нечто, что существует ради всего сущего. Сила, что, по-твоему, должна всем руководить. Что это?

На этот раз мальчишка молчал настолько долго, что дневной свет успел смениться вечерним.

— Я не знаю, — наконец ответил Пагатеш. — Сколько времени у меня есть?

— Сколько угодно.

— Хорошо, — он кивнул.

— Эшшу! — ветром пронеслось внушение по коридорам.

— Но я же...

— Молчи, дитя.

Спустя некоторое время служитель Эшшу наконец дошёл до покоев, в которых они беседовали.

— Смиренный раб Эшшу прибыл, Ваше Всемогущество, — он распластался на полу у входа.

— Эшшу, расскажи мне, что ты думаешь о моём новом ученике?

— Ничего, — его голос был лишён каких-либо окрасов, потому было трудно судить, что он на самом деле думает.

— Славно. С этого момента я дозволяю тебе прекратить его донимать и дальше вести себя с ним так, как считаешь нужным, а не как я указывала.

— Как пожелаете, Ваша Всемилость.

— Свободен, — Эшшу точно также, как и вошёл, вышел, уползая на коленях.

— Так значит он меня задирал по вашему приказу? Это тоже была какая-то проверка?

— Всё может быть

___

— Прошло уже достаточно времени. Расскажи, дитя, как ты шёл к ответу, и к какому ответу ты пришёл.

Они сидели там же, где и обычно — в хранилище знаний, за большим каменным столом, на мягких удобных подушках. Здесь, среди свитков и табличек с записями, проходили их ежедневные занятия. Пагатеш отложил дощечку, на которой тренировался в клинописи, сложил руки на коленях и с готовностью начал отвечать:

— Я спрашивал у других людей. У других служителей зиккурата, спрашивал у людей в городе, спрашивал у стражников, крестьян и торговцев. У ремесленников.

— Ты навещал свою семью?

— Нет, — он покачал головой. — Только издалека смотрел на них.

— А твои старые друзья?

В голове всплыла картина того, как его друзья, завидев Пагатеша, тут же бухнулись на колени и начали молиться, решив, что он теперь посланник богини. Ученик покачал головой.

— Ясно. Продолжай. Что отвечали все те люди, которым ты задавал вопрос?

— Разное. Даже люди одинаковой работы отвечали разное. Одни купцы говорили, что самое главное — это деньги, другие — радость от сделок, третьи — путешествия, четвёртые — семья. Родители говорили — любовь к детям; стражники на воротах — честно нести службу; Эшшу сказал интересно. Он сказал, что самое важное действие — служение вам, а самое важное существо, это вы, наставница. Прикованный к позорному столбу тоже интересно сказал. Он сказал, что самое важное в данный момент — это вода, а вообще, свобода. Один мудрец сказал, что знание. Кузнец, что его работа. Судья сказал правосудие, а писарь — летописи.

— И что же ты можешь из всего этого почерпнуть?

— Что у каждого своё понимание важного. А ещё, что почти у всех оно довольно простое. То, к чему они в какой-то мере относятся. То есть людям важно быть частью чего-то, что они считают важным.

— Так ты нашёл свой собственный ответ?

— Наверное, да.

— И что же по-твоему, суть самое важное?

— Справедливость

___

— Что это, наставница?

Они ступили на зыбкую тропу, сотканную будто из лунной радуги, скрывшую их от посторонних глаз.

— Это тайные тропы. Они сокращают путь, когда нужно преодолеть большие расстояния.

— Я когда-нибудь смогу также?

— При должном усердии, да.

— А куда мы идём?

— К моей наставнице.

Пейзаж резко изменился, тропа оборвалась и оба вышли в совершенно иной местности. Здесь было раннее утро, кругом было не счесть цветов и деревьев. Неизвестные птицы затерялись в ветках и напевали песни. Пагатеш во все глаза смотрел на диковинное.

— Что это? Иной мир?

— Нет. Всё те же земли. Просто чем дальше от родных краёв, тем менее похожа природа на привычное. Когда-нибудь ты отправишься в путешествие по другим землям, в другие, далёкие города и будешь познавать иную жизнь и культуру.

— Как же далеко мы находимся от Вавилона?

— Не так далеко, как могло бы показаться. Идём.

Каменная дорожка вела вглубь зарослей и чем дальше продвигались путники, тем тяжелее это становилось. Какая-то тяжесть давила, не давая нормально двигаться вперёд. За очередным поворотом показался дом. Он выглядел ничем не примечательным. Обыкновенный дом, каких Пагатеш успел повидать, но ощущение чего-то практически безгранично могущественного буквально сковало, стоило сделать шаг в его сторону. Нечто придавливало к земле, заставляя пасть ниц и не шевелиться до тех пор, пока не позволят.

— Что же ты? — Иштар веселилась. Иштар улыбалась. Иштар почти что смеялась, глядя на него, но Пагатеш ничего не мог с собой поделать. С трудом сделав ещё шаг, он почувствовал, как это давление усилилось и колени сами собой подогнулись. Из последних сил он всё же взял себя в руки и сделал ещё шаг, но тут же рухнул, распластанный по земле.

— Три шага. Какая сила духа, — прозвучало в голове, но Пагатеш никак на это не отреагировал. Ему хотелось плакать и просить прощения за то, какой он никчёмный, за то, что он жив и одним своим присутствием оскверняет окружающее. Иштар спокойно прошла мимо него в дом и провела там, казалось несколько жизней, хотя небесное светило едва показалось из-за горизонта полностью. Наставница вышла и бросила «возвращаемся». Тут же тот червь, что приполз вместе с ней, начал отползать обратно, скуля, как побитый пёс. Спустя сотню жизней Пагатеш вспомнил, что он человек, а не червь и встал на ноги, тяжёло дыша и пошатываясь.

— Ч-что это было? — язык еле слушался, пот катил полноводными реками, между которых находилось их государство.

— Это была сила моей наставницы.

— Вы её не чувствовали? Так легко вошли?

— Чувствовала, но подобное надо мной давно не властно.

— Я такой слабый! — в сердцах воскликнул мальчишка.

— Отнюдь. Большинство даже не дошло бы до места, где видно дом. И когда-то давно, также, как и ты, я сделала лишь три шага. Так что ты можешь гордиться собой. Тебе предстоит очень долгий путь, но... — она опустила взгляд, направленный на горизонт и улыбнулась своей всепонимающей улыбкой: — тебе по силам его пройти

___

— Сегодня праздник плодородия, дитя.

— Да, наставница, я помню. Вы, как и в прошлом году, спуститесь в город?

— Спущусь. Ах, сколько воспоминаний, — Иштар мечтательно закатила глаза. — Прошёл уже целый год, надо же. Я и не заметила. Ты был такой маленький, такой... замученный.

Пагатеш никак не отреагировал на подколку.

— У вас будут какие-то отдельные распоряжения на счёт шествия?

Иштар по-человечески надула губы, но тут же вернула своё обычное игриво-безмятежное выражение лица.

— Будут. В этот раз ты пойдёшь со мной. В свите из послушников. Тебе это должно быть интересным уроком

___

— И как тебе взирать на толпу с другой стороны?

— Это было... интересно, вы были правы, наставница. Меня это поразило. Неужели я раньше точно также бесновался от одного вашего присутствия, или присутствия кого-либо из других богов, если они нас посещали?

— Вполне возможно. А что ты сам помнишь?

— Помню... бесконечную радость от лицезрения, от присутствия, от коленопреклонения. А при встрече с другими богами я сейчас... также...?

— Упадёшь на колени и будешь биться в экстазе? Маловероятно, но не исключено. Ведь на наставницу Лилит ты отреагировал однозначно.

Пагатеш задумчиво кивнул.

— У меня есть вопрос, наставница.

— Я слушаю.

— Он может показаться вам кощунственным и я, в случае чего, приму любое наказание.

— Какое театральное начало, — Иштар оторвалась от чтения свитка, на котором отображались мольбы верующих. — И что же за вопрос?

— Вы... ведь... тоже... — слова давались ой как нелегко, а подобные кощунственные мысли и того тяжелее, — человек?

Несколько секунд она взирала на своего ученика всё такими же заключающими в себе всю мудрость мира глазами, а затем рассмеялась. Не как раньше, как-то иначе. Более живо что ли.

— Ты прав мой ученик. Я, как и ты, родилась человеком и всё ещё им остаюсь. Мне нужно поглощать пищу и энергию, спать, учиться чему-то, чего я не знаю, отдыхать и бодрствовать. Развлекаться. Жить. Да, безусловно, я могу заменить какие-то естественные нужды на более возвышенные. Например, больше не поглощать пищу и питаться только энергией. Больше не спать, как обычный человек, в кровати, а лишь медитировать. Но тогда я начну забывать, кем я родилась, а это будет начало конца.

— Просите, наставница. Какого конца? Вы ведь богиня, а значит, уже не человек.

— Любопытное утверждение. Можно ли считать нас, пробудивших в себе божественную искру, иным видом существ, отличным от человека?

— Простите, наставница, я не понимаю. Люди и боги — это принципиально разные сущности, сравнивать которые богохульство.

— Я приняла тебя в ученики именно потому, что для тебя подобное не такое уж и богохульство. Или я ошиблась?

— ... Боги не ошибаются.

— А это, дитя, называется парадокс. Являюсь ли я богом, если ошиблась, но если я не ошиблась, то я всё ещё бог, а значит ты вполне можешь богохульствовать. Что ты на это ответишь?

— Я не... вы загнали меня в ловушку.

— Ты сам себя в неё загнал, когда отказался от собственного утверждения на счёт моей сущности. Прими как факт: я рождена человеком от человека. Это было давно, это верно, но Богиней нарекли меня уже люди после явления им некоторых чудес, сравнивать которые с божественным, по моему личному мнению, богохульство. Я себя ею не называла изначально. Я не родилась богиней, я не получила свою силу в дар от других богов или от своей наставницы. Я всего добилась сама.

— А...

— Да?

— Почему забыть своё происхождение это начало конца?

— Забыть что-либо это уже начало конца. Начало старения, гниения, разрушения. Не обязательно быть зависимым от прошлого. Более того, это даже опасно во многих случаях, но чтить его стоит всегда. Я та, кто я есть именно потому что я помню, как к этому пришла. И следующее, чему я тебя по-настоящему научу, пожалуй, это помнить всё.

— Наставница.

— Да?

— Можно ещё вопрос?

— Сколько угодно.

— А что ваша наставница?

— Тоже была человеком когда-то, насколько мне известно. Ещё?

— Да, наставница. А что другие боги?

Она снова улыбнулась своей всепонимающей улыбкой.

— Думаю, у тебя будет достаточно времени, чтобы узнать о них от них самих.

Пагу медленно кивнул.

— А... можно ... ?

Иштар, пристально наблюдая за учеником, кивнула.

— А почему вы... ну вы... тогда совсем не ведёте себя как человек? Даже в обычных беседах? Вот мы в сами просто сидим в хранилище знаний, просто беседуем, но вы... всё ещё божественны.

— Всего лишь привычка. Признаться, я уже давным-давно отвыкла быть простой.

— Простой?

— Да. Ведь явление божественного от лица простого человека, ведущего себя как, собственно, простой человек, воспринимается странно, согласись.

Пагатеш медленно кивнул, хотя не совсем понимал.

— Да, вижу, что не согласен. Для людей важно, чтобы существа, стоящие выше них, были и сложнее них. Они не приемлют простоты там, где не хотят её видеть. Был однажды среди богов тот, кто старался сохранить простоту в общении. Со временем люди стали относиться к нему пренебрежительно, и даже требовать неизмеримо больше, чем он мог дать.

— И что с ним стало?

— Когда люди провозгласили его врагом человечества, его убили. А другой, пошедший по этому пути не выдержал. Стёр воспоминания о себе и отправился странствовать. Был ещё один, но его истории я совсем не знаю. Да это и не важно. А важно то, что, провозгласив себя богом, веди себя как бог. Иначе долго ты не проживёшь. Найдутся те, что захотят тебя свергнуть, обвинят в лжебожестве, или повесят столько обязательств, что можно просто надорваться. Или, что ещё хуже, начнут тобой пользоваться. Ты не угодишь всем, как бы ни старался. Посему, если питаешь внутри такие иллюзии, что станешь именно таким богом, то забудь об этом. Все подобные боги плохо заканчивают. Можно быть добрым и щедрым, но в любом случае стоит оставаться богом. Запомни этот урок. Не будешь ему следовать, и очень дорого поплатишься

Глава 2. Под пеплом предательства

— Наставница, а к каким силам вам больше всего нравится прибегать?

— К каким силам? Хм, занятный вопрос. Что мне нравится использовать больше всего. Дай подумать. Пожалуй, проклятья.

— Проклятья? Вы же богиня плодородия, — прозвучало из уст Пагатеша с укоризной. — Ни разу не видел, как вы их используете.

— Естественно. Проклятье — это исключительный карательный инструмент. Проклинать стоит только своего заклятого врага, страшного предателя, либо того, кто нанёс тебе сильнейшее оскорбление. Во всех остальных случаях есть иные, более гуманные карательные методы.

— Гуманные карательные методы. Интересное выражение. Скажите, наставница, а вы бы меня тогда прокляли, если бы моя божественная искра не проснулась?

— Тебя? Вот ещё. То было не оскорбление, лишь тень его. Палок было бы достаточно. Хотя, признаться, твоё самоубийственное упорство мне тогда даже в некоей мере польстило.

— А вы кого-то проклинали?

— Проклинала.

— А меня научите?

— Позже. Проклятье — это обоюдоострый меч, последнее средство. Отнимает безумно много сил. Злость, как обязательный компонент. Не будет злости, и проклятье в лучшем случае рассеется, в худшем — вернётся к проклинающему. Ты ещё совсем не готов к подобным знаниям.

— Но если проклятья так опасны, то за что же вы их любите, наставница?

— За простоту, пожалуй. Для того, чтобы кого-то проклясть, не обязательно готовить ритуал, или читать длинные молитвы. Достаточно много энергии и много же гнева. Берёшь этот дьявольский клубок, и направляешь в кого хочешь. Просто и эффективно.

— Можно ли от этого как-то защититься?

— Разумеется. Вопрос в личном могуществе создателя подобного проклятия. Иной раз даже простые смертные способны защититься от слабого проклятья, наложенного завистливым соседом, к примеру. Но если тебя подобным образом проклял кто-то по силе равный богу, то последствия могут быть катастрофическими. Проклятье может коснуться не только самого проклинаемого, но его семьи и будущих потомков.

— Как случилось с вампирами?

— Ты нашёл записи, именуемые автором хрониками Каина, — богиня не спрашивала, она утверждала. Пагатеш кивнул.

— Да. Нельзя было?

— Нет, отчего же. Всё, что находится в этом моём хранилище знаний, тебе доступно.

— В этом? Есть и другие?

— Разумеется, мой ученик. Никогда не стоит хранить свои знания только в одном месте. Лучше всего создать несколько хранилищ, поделив их по степени важности хранящегося внутри. А также несколько с одинаковыми наполнениями, или с перекрещивающимися знаниями, чтобы в случае потери одного качество накопленного тобой не снизилось, или не исчезло вовсе. Подумай об этом. Скоро ты и сам начнёшь собирать своё хранилище.

— Благодарю, приму к сведению

___

— Наставница? Вы ведь человек, верно?

— Для тебя это больше не богохульство? А ведь не прошло и года.

— Прошло гораздо больше.

— Уже поправляешь? Занятно. В чём вопрос?

— Я научился видеть суть предметов и людей. И вижу теперь чётко, что у каждого живого человека есть божественная искра, которая дарует силу, равную богу. В перспективе.

— В перспективе. Красивое слово. Ты не зря частенько здесь задерживаешься. Хотя и удивительно, учитывая твой возраст. Неужели среди моих послушниц, или среди городских чертовок не нашлось прелестницы, что отвлекла бы тебя от скучных записей?

— Я уже пресытился ими. С тех пор, как открыл способность зреть мысли и чувства, все они для меня как развёрнутый свиток. Кстати, отличное изобретение египтян. Почему мы до сих пор не ввели его у себя?

Иштар улыбалась. Иштар наслаждалась. Иштар молчала.

— Так в чём вопрос? — наконец снова вернулась она к первичной теме.

— А вопрос в том... — начал Пагатеш, — что... почему все искры... спят?

— А ты как сам думаешь?

— Я думаю, что... идти по пути творца личный выбор... каждого?

Богиня благосклонно кивнула.

— Ты совершенно прав. У каждого есть шанс стать богом, но не каждый выбирает для себя этот путь.

— Я бы сказал, что вообще мало кто выбирает путь, по которому идёт.

— Намекаешь, что я не дала тебе выбора? Ты обижен на меня за это?

— Нет, никогда! Я благодарен вам бесконечно, но сути этого не меняет. Я не выбирал пробуждать свою искру. Я не выбирал идти по пути бога.

— Решил сменить своё знамя справедливости на знамя свободы?

— Отнюдь. Мой выбор неизменен, а свобода иллюзорна, и потому недостойна поклонения. Дети обязаны идти по стопам родителей, взрослые обязаны следовать множеству правил. Правила можно нарушить, но за это неизменно последует наказание. Малое или великое — зависит от степени нарушения. Все взаимосвязаны и взаимозависимы. Каждый день человек должен вставать и работать. Единственное, что он может выбрать: это что поесть и каким путём пойти, однако этот выбор тоже иллюзорен. Человек может выбрать лишь из того, что у него есть, и подчас можно выбрать лишь между куском хлеба и ничем. Да и путь до мастерской, зиккурата, родственников или друзей — лишь небольшие вариации всё того же пути. Ведь не пойдёт же он на соседнюю улицу через другой город. Также не стоит забывать о случайностях, которые человек тоже не выбирает, но они могут быть следствием его выбора.

— Значит всё же некое подобие выбора есть?

— Отнюдь. Пошёл бы человек этой дорогой, если бы знал, что подвернёт на ней ногу? Всей картины нет, а значит и полноценного выбора тоже.

— Свобода иллюзорна. А что же до меня?

— Вы, конечно, гораздо менее скованы, но тоже скованы собственными условностями. Если представляешься богом, то и веди себя как бог.

Иштар улыбнулась.

— Ты запомнил, мой ученик.

— Разумеется.

— Значит всё ещё справедливость?

— Всегда. Но возвращаясь к вопросу об искрах.

— Да?

— Каждый сам выбирает путь, но это верно лишь отчасти. Как можно выбрать путь, о котором даже не знаешь?

— Ты забредаешь в дебри, дитя. Каков первовопрос?

— Почему они изначально спят? Ведь если брать рождение за некую форму пробуждения, то... — Пагатеш вновь мучительно подбирал слова, но сформировать дальнейшие умозаключения не мог. Всё реже с ним это случалось, но ещё случалось. Иштар задумчиво сложила кончики пальцев и взгляд её обратился куда-то внутрь себя.

— Представь, что в мире не осталось людей, а только боги.

— То есть... люди неожиданно исчезли?

— Нет. Что все люди стали богами. Что ты видишь в этом мире? Стал ли он более свободным?

— Уж всяко более справедливым.

— Думаешь?

— Разумеется.

Богиня улыбалась.

— Ты хотел бы создать такой мир?

Пагатеш задумался.

— Возможно, — наконец произнёс он. — Если бы все стали богами, то правил и условностей стало бы меньше.

— Но стал ли бы он лучше оттого, что все люди получали бы великую силу без особых трудностей от рождения? Посмотри, как ведут себя отпрыски богатых родителей: они расточают богатство с таким трудом доставшееся их отцам. Они не ценят ни то, что имеют, ни то, что имеют другие. И посмотри на бедняков, бережно относящихся к каждой крошке, с таким трудом добытой и попавшей к ним на стол. И посмотри на себя: ты ценишь то, что сам выстрадал, и то, что я тебе даю благодаря этому. Ты вкладываешь свои силы, корпя над табличками и свитками, любовно расшифровывая для себя каждую закорючку. Внимательно слушаешь все мои наставления, раскладывая их по полочкам в своей голове.

— Я не... — кровь прилила к лицу. Это прекрасно чувствовалось. Но не смущение вызвало такую реакцию. То был стыд.

— Ты не вкладываешь столько усилий, сколько, думаешь мне хотелось бы. Вероятно. Каждый идёт своим путём и со своей скоростью. Ты развиваешься, и это самое главное, мой ученик. И поверь, ты развиваешься быстрее многих. Не останавливайся на достигнутом, но давай себе и отдых. Но, вновь возвращаясь к первотеме беседы... стал бы ты также серьёзно относиться к своему дару, получи ты его без тех трудностей, что выпали на твою долю?

Пагатеш надолго задумался, перебирая в голове возможности. Наконец:

— Наверное, всё же нет.

— Вот видишь, — Иштар снова улыбнулась. — Без борьбы мы все были бы всего лишь скотом.

— Но в таком случае, почему бы не наслать на всех испытания? Вот тот же Эшшу. Он уже много лет вам служит в надежде пробудить свою искру, но ему это не удаётся. А я пришёл, получил несколько палок и пробудился. Почему бы в отношении Эшшу не повторить сие действо?

— Похоже, мой ученик, что ты впервые слушал меня плохо. У каждого свой путь, у каждого свои испытания. Что пробудило тебя, Эшшу просто уничтожит. Почему это?

— Потому что... все... разные?

— Верно. Все разные. Как бы ты ни старался, не найдёшь двух абсолютно одинаковых людей. Даже рождённые двойней под час и схожи внешне, внутренне же думают различно. И если всех подвергнуть одинаковым испытаниям, то что из этого выйдет?

Пагатеш вновь надолго задумался. Наконец:

— Хаос, сравнимый с концом всему.

Иштар кивнула и повторила:

— Хаос, сравнимый с концом всему.

— Ваша мудрость не знает границ, наставница!

— Это не моя мудрость. Однажды, очень давно, мне в голову пришли те же мысли, и наставница показала мне далёкое-предалёкое будущее, в котором кто-то из её учеников воплотил эту идею в реальность. И то был даже не хаос, ты заметил верно. То был конец. Конец всему

___

— А сколько существует мир, наставница?

— О, тебя наконец заинтересовала история мира. Тысячелетия известной истории. А так... доподлинно мне не известно. Только элохим ответят на этот вопрос. Но их на Земле не осталось.

— Элохим? Я иногда вижу упоминания их, но не понимаю, к чему это. Какая-то древняя раса существ?

— Пожалуй так, да. Древняя раса существ. Или скорее древний определённый вид духов. Ты же ведь уже знаком с духами, верно?

— Да. Я вижу в Сумерках некие сущности, но пока не могу с ними общаться. Это призраки умерших?

— Призраки умерших? — переспросила богиня. — А ты сам как думаешь?

Пагатеш, как обычно, ненадолго задумался, прежде чем ответить наставнице.

— Думаю, всё же нет. Они не выглядят душами людей. Скорее душами предметов. Или и вовсе самобытными существами.

— Это верный вывод, ученик. Ты молодец. Души людей, они... попадают в другое место, из которого крайне сложно выбраться.

— Царство смерти по ту сторону Туманов?

— Да. Мы называем его так. По сути же нечто вроде привала перед Забвением для тех, кто ещё не готов отправиться в последнее и главное путешествие, на покой.

— То есть после смерти и правда ничего нет?

— Есть Нижний мир для неупокоенных душ. Ты снова слушаешь плохо.

— Нет, это я понял. Если ты умер, но оставил здесь незаконченные дела, то попадаешь туда, верно? — Иштар кивнула. — Но если твои дела закончены, то забвение — единственный путь?

— Доподлинно неизвестно, что следует за забвением. Быть может обновление и перерождение другим человеком в другое время и в другой жизни. А быть может возможность уйти дальше за Грань. Так далеко, куда не дотягиваются ни наши взоры, ни взоры Гару.

— Гаруу ээтто люди с духами животных внутри? — протянул ученик.

— Именно. Уже встречал их?

— Нет, только читал.

— Они редкие гости городов. Если встретишь их общину, то поживи среди них. Лучший способ узнать их суть и мировоззрение. Оно... любопытное. И лучший способ узнать как можно больше о духах.

— Это не опасно?

— Забавно слышать подобное от ученика богини, — Иштар развеселилась лишь на миг. — Только если ты вампир. Гару ненавидят их, впадают в бешенство как только видят, взывают к духу-покровителю, обращаются в зверя и рвут детей тьмы на мелкие кусочки.

— Вы видели обращение?

— Бывало. В Египте их немало. В сравнении с нашими землями, разумеется.

— В народе ходят легенды, что Гару страшные чудовища, и если они тебя укусят, то ты тоже станешь таким чудовищем.

— Это миф, который в своё время создали вампиры. Некоторые из них тоже способны обращаться в животных. Гару, как и элохим, можно сказать, отдельный вид существ. Гару можно только родиться. Но мы вновь отклонились. Чего же ты хочешь узнать: как был сотворён мир, или о Нижнем мире?

— А вы много о нём знаете?

— О нижнем мире? Достаточно, чтобы не пропасть там в случае моей неожиданной кончины, но меньше, чем хотелось бы. Всё-таки это не совсем моя сфера влияния. Хотя никто и не запрещает её изучать.

— Вы... готовитесь к смерти? — впервые за всё время разговоров с наставницей голос Пагатеша дрожал.

— Готовым надо быть ко всему, дитя. Только глупцы надеются на лучшее и не готовятся к худшему. Случиться может всё, что угодно и когда угодно. Ранее ты был абсолютно прав. Свобода иллюзорна. Мы контролируем свою судьбу лишь чуть лучше, чем остальные люди. Что до сотворения мира, наставница говорила, что мир создало древнее существо. Бог. Самый первый Бог. Создал элохим, как своих помощников, затем создал мир более многогранным, чем мы видим сейчас, создал людей. Лилит была одной из первых созданных самим этим Богом.

Зачарованный ученик слушал не перебивая, пока богиня ненадолго замолчала.

— А что было дальше? — наконец решил нарушить он тишину.

— А дальше... Бог запретил Элохим как-то с нами общаться, показываться нам на глаза. Просто смотреть издалека и всё. Мы были глупы, не умнее обычного скота и тогда часть Элохим взбунтовалась, поднялась против создателя. Они желали быть ближе к людям, желали раскрыться перед ними и дать нам знания, до которых мы сами никак не могли дойти. Случилась великая война между Элохим. Верные своему Богу, одни старались утихомирить восставших собратьев. Восставшие собраться открыто жили среди людей, даровали нам способность изменять мир под свои нужды...

— Даровали нам божественную искру? Элохим?! Не тот самый Бог — творец мира?!

— Спорный вопрос. Возможно иска при нас была с самого начала, просто первые люди так и не смогли догадаться, как её пробудить. Потому мятежные Элохим решили подсказать. И поначалу всё было хорошо, но со временем любое добро неизбежно превращается во зло. Так и живущие среди людей Элохим. Строили города, учили нас уму-разуму. Но стычки со своими оставшимися верными Богу собратьями становились всё более жестокими и ужасающими. Элохим, сначала заступавшиеся за людей, начали порабощать их, брать себе наложниц и создавать своё безумное потомство — Нефилимов, — те отличались исключительной жестокостью.

— И этот первобог допустил подобное?

— Нет. Когда ситуация обрела катастрофические масштабы, он вмешался. Где-то в глубинах Заграни создал тюрьму для мятежников, наказал всех, а затем выслал и закрыл навсегда. Оставшимся верным ему Элохим запретил приближаться к землям людей.

— ... А дальше?

— А дальше люди взяли свои судьбы в свои руки.

— А первобог Элохим?

— Кто знает. Быть может ушёл далеко за горизонт, а быть может принял облик людей и до сих пор скитается среди нас, своих творений, изучая и помогая. А может и вовсе умер, растворился в собственном детище — нашем мироздании.

— Вы помните эти события?

— Смутно. Я была совсем дитя и ещё не встретила наставницу. Потому судить о правдивости этой версии создания мира не приходится.

— Этой, — ухватился за слово ученик. — Есть и иные?

— Есть. У Гару слегка иная, но всё же не такая далёкая от этой версия. Что бог был не один, а их было трое, и они всё ещё в некоей степени живы. Что они точно также создали себе помощников, сотворивших наш мир, — духов, — что те заселили всё живое духами, выбрали из людей себе помощников для сохранения мира, наделили их духами-покровителями, чтобы те защищали остальных людей. Более подробно они и сами тебе расскажут. Когда подойдёт время твоих странствий.

— А когда оно придёт?

— Когда ты узнаешь в этом хранилище всё, что сможешь, и когда раскроешь в себе достаточное количество сил и способностей, чтобы пережить эти самые странствия без больших проблем.

— И какие ещё силы мне нужно будет раскрыть?

— Не терпится покинуть меня?

— Нет, наставница! Как вы могли... — взгляды встретились и Пагатеш не смог юлить. — Да. Стены Вавилона в последнее время начали давить.

— Сколько ты уже учишься у меня, дитя?

— Десять лет.

— Всего-то. Ещё учиться и учиться. Но я приму к сведению твои желания

___

— Господин Пагатеш, вы ли это?

— Эшшу, мой дорогой Эшшу! Это я, всё верно! Я вернулся!

— Долго же вас не было, господин.

— Два года всего.

— Восемь почти что.

— Правда? В этот раз я и правда загулялся! — Пагатеш шёл размашистыми шагами по знакомым и совсем не изменившимся коридорам в сторону главной залы, а постаревший служка старался поспеть.

— Вы уж не серчайте, господин, но ко Всемилости пока нельзя. У неё сейчас важный гость. Тоже из дальних земель.

— Более важный, чем я? — смешок. — Шучу-шучу. Хорошо. Я подожду, не беда, — на сердце было легко, в душе пели райские птицы. Ему так хотелось поведать хоть кому-нибудь о своих приключениях. Эшшу поклонился и указал рукой куда-то в сторону.

— Может тогда пока смоете дорожную пыль?

— Пожалуй. Как ты сам? Совсем не изменился.

— Стараниями возлюбленной богини нашей, что делится благодатью, поддерживая в наших телах живость и юность. Но думается мне, что не столько вы про моё здоровье слушать хотите, сколько сами рассказать.

— А ты хочешь послушать?

— Разумеется. Истории ваши питают наши тихие души ветрами и водами дальних стран.

— Твои речи стали ещё более витиеваты. Самообразование идёт на пользу?

— Всегда. Так как же ваше путешествие?

— О, в этот раз я побывал во многих местах. Путешествовал наяву и во сне. Повстречал разных удивительных существ. Народец фэйри тебе о чём-то говорит?

— Помнится, живут такие в глубинах Сумерек и иногда в людские земли захаживают.

— Всё верно. Путешествуя вместе с Гару я многому научился, многое узнал. Хотел, правда, найти других, но фэйри тоже занятными оказались. О разных духах Сумерки населяющих узнал многое за эти годы, но и о других вещах тоже. Почти дошли до царства смерти, сталкивались с детьми ночи, с шаманами восточных земель. О магии многое узнал, что было раньше непонятно, или недоступно. Признаться, время в какой-то момент потеряло для меня значение. Потому и припозднился так.

— Наставница вас вспоминала, господин.

— Ох, вот это вряд ли. Для неё восемь лет что несколько дней. Даже не заметила, что пролетели. Она же и о празднике плодородия не каждый раз вспоминает.

Эшшу мягко улыбнулся, отворяя дверь в Залу омовений. Огромная чаша со ступенями, ведущими к центру, занимающая почти всё помещение, была заполнена проточной водой до краёв.

— На то мы и нужны, чтобы напомнить, чтобы помочь, чтобы поддержать, разве нет?

— Разве богам нужна помощь и поддержка? — хмыкнул Пагатеш, скидывая пыльные вещи прямо на пол и спускаясь по ступеням.

— Всем нужна поддержка, господин, — знакомый облик расплылся после погружения и почти сразу же снова стал чётким.

— Спорно, но не суть. Друг мой, меня давно занимал вопрос, который может показаться тебе исключительно бестактным, — Эшшу склонил голову слегка набок в ожидании вопроса. — Скажи... как ты себя ощущаешь... служа нашей богине десятилетиями... так и не пробудив свою искру?

Наступила почти осязаемая неловкая пауза и Пагатеш уже было набрал воздуха, чтобы что-то сказать, но тут Эшшу наконец ответил:

— Не сказал бы, что не мечтал раньше о такой жизни, какую ведёт Всемилость, и не сказал бы, что как только вы, господин появились, я не завидовал вам, однако... каждому своё. И чем дольше я живу, тем отчётливее понимаю, что это так. Мой удел таков каков есть и другого не нужно. К тому же слушая ваши рассказы, временами волосы на голове сами шевелятся. Не все ваши приключения мне по душе и по... Пути.

Пагатеш хмыкнул.

— Но ведь в храме есть и пробудившие искру. Их жизни не такие, как моя. Они вещают от имени богини, заведуют её храмами, общаются с ней, получают от неё наставления, творят от её имени чудеса. Они не скитаются по окраинам мира, как я. Их жизнь именно такая, какую ты бы хотел.

Освежившись, ученик богини вылез из ванной и щёлкнул пальцами, высушивая тело. Взяв свежую тунику, он начал в неё облачаться.

— И был бы где-то далеко, способный лишь изредка связываться со Всемилостью. Моё положение же даёт возможность лицезреть лик богини ежедневно и еженощно.

— И тебе этого хватает?

— О большем даже не мечтается.

Пристально всматриваясь в лицо собеседника, Пагатеш хотел спросить что-то ещё, но вдруг хмыкнул и перевёл тему:

— А что за гость у богини?

— Она назвала его братом Малефом, когда увидела на пороге.

— На пороге? Самолично вышла встретить? Чудеса! Брат Малеф, значит. Никогда не слышал о подобном боге. Он из совсем далёких земель?

— Я тоже не слышал о нём. Быть может кто-то из позабытых?

— Возможно, — они медленно шли по коридорам, постепенно приближаясь к главной зале. — Когда-то давно Иштар рассказывала, что были боги, которые стёрли о себе воспоминания, и те, кто ушли в странствия. А может это и не бог вовсе, а кто-то из её последователей? — вслух рассуждал Пагатеш, ни к кому конкретно не обращаясь. — А что он из себя представляет?

— Я бы сказал, что ничем не отличается от простого скитальца. Такой же пыльный, как и вы, пришёл. Но что-то в нём такое было... неизвестное. Даже инородное. Вы лучше свои истории поведайте, господин. А с гостем, думаю, чуть позже и сами познакомитесь.

— Познакомлюсь, коли наставница решит, что так надо, — пожал плечами Пагатеш. — Истории, говоришь, поведать...

По позвоночнику пробежала стайка мурашек и Пагатеш повернулся в сторону тронной залы.

— Всемилость зовёт? — догадливо спросил Эшшу.

— Всемилость зовёт, — утвердительно кивнул ученик

___

Они стояли на балконе. Она в сияющей белой тунике, он в темно-серой, почти чёрной дорожной накидке. Совершенно противоположные. Такие неуловимо схожие. И да, Эшшу был прав. Есть нечто в этом Малефе... инородное. Быть может это нечто и отличает простых смертных от богов. Ведь в конце концов Пагатеш не так уж много этих самых богов повидал, но... в Иштар этой инородности нету. За все эти годы жизни рядом с ней он попросту привык и больше не замечает? Возможно. Наставница обернулась на звуки шагов.

— Сегодня воистину счастливый день. Ко мне вернулись дорогие моему сердцу брат и ученик. Малеф, брат, это мой ученик Пагатеш. Он тоже скитался последние годы.

— Помнится, в прошлый раз у тебя был иной ученик.

— Ах тот. Он ушёл. За тобой. После него были ещё двое. Тоже ушли.

— И тоже за мной? — усмехнулся Малеф. Дерзко. Открыто. Почти зло даже. Иштар не ответила.

— Вы бог? — вырвалось у Пагатеша.

— Бог? Нет. Я отказался от этого пути. Он ведёт в никуда. Но я, как и Иштар, ученик Лилит.

— В никуда?

— Да, в никуда. Никакого развития, никакой свободы. Одни лишь условности и ограничения. Строишь из себя невесть что, исполняешь желания этих тараканов. Обязательств больше, чем привилегий, — Малеф говорил спокойно, и даже улыбался, но затаённый гнев скрывался и за словами, и за взглядом.

— Зато они...

— Зато они что? Что такого тебе дают твои верующие, чего ты не можешь взять сама? Молчишь, сестра. Ибо чувствуешь, что правда за мной. Ты можешь как угодно относиться к моему... как ты это назвала? бродяжничеству, да. Но ты прекрасно понимаешь, что в отличие от меня, привязана к бренной земле сильнее некоторых падших.

— У нас, как сильных мира сего, пред «тараканами» обязательства есть. Они слабы и наш долг помогать и наставлять, являя благодать или кару.

— Ах, долг. И кто назначил нас должниками? Не для того мы бились за свою свободу, чтобы самим погрязнуть в этих помоях, — вразрез сильным словам сами речи текли мягко и спокойно.

Иштар поморщилась.

— Прошу, не будем затевать ссор в такой прекрасный день. Мы не виделись с тобой так долго, что и не сосчитать. Лучше расскажите оба, какими успехами увенчались ваши странствия и что необычное повстречалось на вашем пути

___

И Малеф, вызвавший поначалу острое отторжение своими дерзкими высказываниями играюче перечёркивая все истины, выстраданные наставницей, начал рассказывать сначала о причинах странствий, а затем и о самих своих странствиях. Такие удивительные восхитительные и чудовищные картины вставали пред взором, что собственные приключения меркли как прогулка неразумного дитя под руку со взрослым до ворот дома в сравнении со странствиями скитальцев, открывающих новые земли. Ученик Лилит оказался ветераном так называемой Войны Гнева. Хоть и сам застал лишь последние её годы. Войны небес. Войны Элохим. Тех самых загадочных Строителей Мира, помощников Первобога.

— ... Они дрались за нас, дали нам свободу, поделились знаниями, даровали возможность пробуждения. Я не мог просто забыть о них и бросить. Потому снискав благословения наставницы, попытался найти их тюрьму.

— И как? Успешно? — проворковала Иштар.

— Если смотреть на изначальную причину путешествия, то нет. Увы, но Сумеречные земли оказались слишком обширны и изменчивы, чтобы это оказалось мне под силу.

— Изменчивы? — спросил Пагатеш.

Малеф улыбнулся словно малое дитя вопрос задало.

— Представь себе, что нужно совершить небывалое путешествие из пустыни земель Египетских до самых дальних земель в другую от нас сторону. Гораздо дальше, чем ты можешь себе вообразить.

— Дальше Индии?

— Оо, юноша на что-то да годится. Да. Дальше Индии. Много дальше. Только нигде нет ни дорог, ни ориентиров, местные жители в лучшем случае недружелюбны, в худшем, стараются тебя сожрать. А звёзды постоянно и хаотично перемещаются по небосводу, путая ещё больше. Нет никаких мест, кои можно было бы назвать точками отсчёта. Потеряться там не составляет труда. Ещё меньше труда составляет обезуметь. Представил?

Пагатеш кивнул.

— Так вот. Это самые спокойные и приятные для прогулок места Сумеречных земель. Нет никакой карты, нет никаких ориентиров, нет никаких проводников.

— Но Гару же...

— Странствуют там без проблем, это верно, — кивнул Малеф. — Проложили свои тропы, веселятся и разжигают костры в своих поселениях. Сражаются в своих войнах. И ни шагу не делают в сторону от своих же проторенных троп

___

— Как брат мой тебе, ученик?

— Впечатления оставляет неизгладимые.

— Вижу. Осторожней с ним будь, дитя. Неокрепший разум твой может превратно понять ход мыслей его. Слишком долго по Сумеречным землям скитался.

— Вижу, что его мысли в корне от ваших отличаются, наставница. Однако и у противников можно многому научиться.

— Противников? Нет, ученик, — Иштар покачала головой, — не стоит видеть в нём противника только лишь из-за того, что мысли наши с ним расходятся почти во всех вопросах. В одном ты прав — научиться многому у него можно

___

— Иштар занята своими «тараканьими» делами, и мы с тобой предоставлены сами себе.

— Или друг другу, старший брат Малеф, — Пагатеш почтительно склонил голову.

— Молю, не надо всего этого вашего. Просто Малеф, Пагатеш. Красивое имя.

— Учитель выбрала.

— Да, она это умеет, — они стояли на одной из террас храма, смотря как медленно солнце клонится к закату. — Чудно́, — вдруг сказал Малеф.

— Чудно́? — повторил Пагатеш.

— Да, — ответил, — солнце такое... обычное. Непривычно здесь, в людских землях. Отвык. Сколько бы ни смотрел, всё кажется, что что-то да и переменится, а... ничего не меняется. Живи ещё хоть десять тысяч лет, а всё будет также. Согласен?

— Пожалуй. Но разве это не прекрасно?

— Отсутствие перемен? Это же мрак. Застой. Разложение.

— Нет, не отсутствие перемен. Хотя здесь, полагаю, как и везде, всё познаётся в сравнении. Я о том, что прекрасно удивительное разнообразие. Есть места, меняющиеся постоянно, не останавливающиеся ни на миг, есть места, что почти не меняются, и есть места, что не меняются вовсе. Всё удивительно разное, нет ничего похожего. И даже эти земли, которые, как вы думаете, не изменились, на самом деле изменились. Город расширился, те, кто жили тогда, давно умерли и на их месте живут их потомки. Какие-то земли захвачены, переименованы, каких-то городов больше нет. Меняются границы государств, меняются названия, меняются русла рек и даже очертания гор. Меняются сердца людей. Перемены происходят медленнее, чем, возможно вам хотелось бы, но происходят повсеместно.

— Ты хорошо говоришь, ученик моей сестры, но кое в чём ты не прав. Сердца людей не меняются. Люди слепы и глухи. Им не хватает прозрения. Как давным-давно они были слабы, прятались за спинами сильных, восхваляли их и обожествляли, так и сейчас. Как раньше они могли сбросить кого-то, кто больше их не устраивал, с высоты, на какую сами возложили, так и сейчас. И именно об этом я и говорю. Как бы внешне земли ни менялись, внутри всё остаётся как прежде. Есть что возразить?

— Я не... — Пагатеш замолчал. Вздохнул и ответил: — известно мне пока ничтожно мало, чтобы ответить что-то достойное. Пожалуй, брат Малеф и прав и не прав, но предоставить доказательства неправоты возможности нет. Что-то и правда неизменно. Солнце, земли, Вавилон. Но сердца людей самое изменчивое вещество на свете, уж это мне прекрасно известно. Используя сказанное ранее, можно смело сказать, что люди и их мнение подобны ветру: они могут сделать кого-то богом, а могут изгоем. И всё это за один день, или даже меньше.

— Поймал. Красиво, хвалю. Хорошо, переиначу. Людские сердца неизменны своей изменчивостью. Да и изменчивость их исходит из страха и слабости.

— Быть слабым не преступление.

— Верно. Преступление не пытаться это исправить. Согласен?

Как бы ни было трудно признаться, но эти слова задели. Малеф это почувствовал, улыбаясь и с ним пришлось согласиться.

— В некоторой степени, да.

— Лишь в некоторой? — Малеф снова посмотрел на катящееся к горизонту светило, меняя тему. — Ты заинтересовал меня, Пагатеш, а это исключительная редкость. Ты умён не по годам и не по годам же образован.

— Благодарю за похвалу, — он поклонился. — В этом полностью заслуга моей наставницы.

— Отнюдь. Иштар, при всём её могуществе, ленива. Она берёт в ученики только тех, у кого высок потенциал к саморазвитию. Готов дать голову на отсечение, что она лишь давала тебе читать тексты, слушала твои умозаключения и кивала с улыбкой познавшего всё божества. Поверь моим словам: с твоим талантом ты бы и сам мог достигнуть тех высот, что достиг сейчас. У тебя бы просто заняло это немного больше времени. Да и думается мне, а не специально ли она сдерживает твоё развитие? — слова попали в точку. Пагатеш и сам однажды эту мысль допустил. Малеф оказался до омерзения... прав. Точнее... нет... Мгновенная вспышка в голове сменилась смятением. От осознания, что чуть не предал наставницу только что. — Тот, кто всю жизнь пьёт из одного источника, не смеет судить о вкусе воды. Сменить наставника не зазорно, если старый больше ничего не даст, — продолжил Малеф. — Пойдём со мной, я могу многому тебя научить, многое показать. Я покажу путь, по которому могут пройти все и обрести силу.

— Мне не нужно больше силы, чем уже имею.

— А вот это ты зря. Рано или поздно ты всё равно возвысишься ещё, узнаешь больше, научишься многому. Быть может станешь таким же богом, как Иштар. И даже сильнее. Пагатеш, бог мудрости. Звучит ведь, да?

— Я наставницы не предам!

— Какое суровое лицо! Вижу, ты предан Иштар, Пагатеш, и это делает тебе честь. Тогда предлагаю другое. Просто составить мне компанию и самому увидеть те тропы, по которым я прошёл. Тебе бы почаще из зиккурата выбираться. Сидя в горах людей не познать. Это и Иштар касается. Не хмурься, я не собираюсь больше ругать свою сестру за добровольное отшельничество. Это её выбор, но ты. Ты можешь достичь большего. Хотя нет, постой. Не так, — Малеф потёр лицо, стараясь подобрать слова. — Она, Иштар, умна и сильна. Я этого не оспариваю. Она по землям своё отходила. А вот ты явно нет. Думается мне, что пришло твоё время. Я собираюсь отправиться в новые странствия в поисках новых знаний и новых путей. Научу тому, что и сам уже знаю. Покажу то, что дало мне силы. Ты последуешь за мной?

Малеф не использовал магии, но это и не нужно было. Умело подбирая слова, он был способен найти ключ, похоже, к любому сердцу.

— Да, — медленно ответил Пагатеш, припоминая слова наставницы о том, что у него многому можно научиться, — буду счастлив последовать за старшим братом Малефом. Ваш опыт и ваши знания я приму с радостью.

— Прекрасно!...

— Но только в том случае, если наставница будет не против.

— Иного и не ожидалось.

— И также в любой момент уйти буду волен.

— Разумеется. Благодарю. А то, признаться, одному скучновато бывает

___

— Тебе не стоит идти с ним, мой ученик.

— Но... почему? Почему, наставница? Он опытный странник, с ним я бы мог узнать гораздо больше, и к тому же вы сами говорили ...

— Не стоит, Пагатеш, — Иштар нахмурилась. — Ты узнаёшь всё и так слишком стремительно. Ещё старые знания не до конца в голове утвердились, а ты уже за новыми гонишься?

— Так значит это правда? Вы действительно тормозите меня? Чего вы боитесь?!

Глаза Иштар сузились. Кажется, это впервые, когда на её лице отразился гнев. В мерцании света факелов выглядело устрашающе. Она медленно и неотвратимо произнесла:

— Я_ничего_не_боюсь.

Раньше это могло напугать, но сейчас Пагатеш лишь резко развернулся и пошёл в сторону выхода из залы

___

— Впервые вижу вас не в духе, господин, — Эшшу появился из-за угла одного из коридоров зиккурата словно тень.

— Впервые я не в духе, это верно. Хотел спросить. Точнее высказать. Правда ли, что наставница словно не хочет, чтобы я узнавал новое? Чтобы я стал мудрее, сильнее и могущественней?

Эшшу поклонился.

— Отнюдь. Всемилость искренне волнуется за вас и ваши успехи. Уж мне это доподлинно известно.

— Но тогда почему она не разрешает мне... не разрешает...

пагатеш замолчал, потирая лицо ладонью. Гнев спал также быстро, как и объявился.

— Богине видней, как её ученику лучше всего учиться, — снова поклонился Эшшу.

— Ты прав, — наконец ответил ученик. — А я всё такой же глупец, каким был в начале.

— Тьма порою и самым светлым умам глаза застилает.

— Воистину. И я благодарен, что есть те, кто помогает снова прозреть

___

Дверь в залу, из которой недавно бежал, была слегка приоткрыта и оттуда доносились голоса. Пагатеш было протянул руку, чтобы прикрыть створку, но разговор заставил пройти внутрь.

— ... Ты не заберёшь у меня и этого ученика!

— Уже забрал, сестра. Быть твоим учеником пустая трата времени и талантов! — Малеф держал в руке небольшую сферу, засверкавшую голубым и из неё полился недавний разговор:

— ... Я собираюсь отправиться в новые странствия в поисках новых знаний и новых путей. Научу тому, что и сам уже знаю. Покажу то, что дало мне силы. Ты последуешь за мной?

— Да, буду счастлив последовать за старшим братом Малефом. Ваш опыт и ваши знания я приму с радостью ...

Малеф засмеялся, а Пагатеш похолодел. Он бросился вперёд, но тут случилось невообразимое. Иштар в гневе бросила в Малефа сгусток энергии, а тот уклонился. Между ними завязалась нешуточная битва, от которой стонали и разлетались вдребезги стены древнего храма. Битва, за которой Пагатеш мог лишь наблюдать и не более. Как никогда он ощутил огромную пропасть между знаниями и умениями собственными и тех двоих, что носили звание учеников Лилит. Увы, но конец наступил скоропостижно — Малеф, будучи более опытным воином, одержал победу.

— Наставница! — вырвалось из горла и Пагатеш, до этого буквально парализованный происходящим, сорвался с места, чтобы заслонить, защитить её от рокового, последнего удара. Малеф обернулся, а Иштар... Иштар в гневном исступлении закричала:

— Гнусный мерзкий мелкий предатель! Проклинаю! — вокруг её рук и тела начали формироваться сгустки тёмной энергии и, обогнув Малефа, врезались в Пагатеша, проникая сквозь кожу внутрь. Всё нутро пронзила жуткая, иссушающая, выжигающая внутренности боль. Его резко дёрнуло в темноту ночи, а затем бросило на раскалённую полуденным солнцем землю где-то очень очень очень далеко от храма