Пепел и Золото Книга Первая — Демон

Пролог

Меня называли безумцем.

Они смотрели на меня с жалостью и презрением, когда я стоял перед Сёгунским советом — исхудавший, с преждевременной сединой в волосах, хотя всего три года назад её не было вовсе. Я, Дзимму-тэнно, должен был вести народ к свету, а вместо этого говорил им о тьме, лежащей за краем мира.

И они мне не верили.

— Расскажи ещё раз, — потребовал один из них, глядя на меня, как на раненого пса. — Что ты видел за Туманным Кольцом?

Я закрыл глаза и начал вспоминать.

Мы вышли в море на трёх кораблях. Вернулась лишь «Скала».

Туман пришёл посреди ночи. Он стоял стеной — живой, тяжёлый, дышащий. Компас крутился как безумный. А потом завеса расступилась, и мы увидели...

Перед нами лежало море, чёрное, как застывшая смола. Посреди этой мёртвой глади возвышалось Оно.

Оно спало.

Я не могу описать его. Каждый раз, когда пытаюсь, слова превращаются в гниль у меня во рту. Громадные изгибы плоти, покрытые древним панцирем и чёрными кораллами, поднимались выше наших мачт. По его коже медленно открывались и закрывались сотни бледных глаз — равнодушных, древних, бесконечных.

Воздух стал сладким и тяжёлым, будто мы дышали гнилым мёдом. Хиро, мой лучший воин, первым упал на колени и начал смеяться. Смех быстро перешёл в рыдания, а потом он просто затих, уставившись в пустоту. Молодой матрос вырвал себе глаза и закричал мне в лицо: «Господин… я всё равно вас вижу!» Камадзи стоял рядом, спокойно смотря на меня и улыбаясь окровавленным ртом.

Я понял всё сразу. То было не существо. Это была лишь рука… чего-то неизмеримо большего.

И тогда одно огромное веко приоткрылось шире остальных. Оно заметило нас.

В этот момент мы отчаянно бросились разворачивать корабль. Люди кричали, лезли на ванты, тянули паруса, налегали на штурвал. Я орал приказы, сам хватался за канаты, пока не сорвал кожу с ладоней. Мы работали как одержимые — каждый хотел жить. Мы развернулись. Я стоял за штурвалом и смотрел на своих людей, веря, что мы ещё можем спастись.

Туман сомкнулся за кормой. И тогда наступила тишина.

Полная. Абсолютная. Мёртвая тишина.

Не было больше криков, не было стонов, не было даже скрипа дерева и хлопанья парусов. Только мёртвый воздух и звук моего собственного дыхания.

Я медленно обернулся.

На палубе никого не было. Ни одного человека. Только кровь. Много крови. Следы окровавленных рук на мачтах, брошенные канаты, разорванные паруса… и пустота.

Я остался совершенно один.

Я кричал их имена до хрипоты. Никто не ответил. Лишь тихий, низкий гул донёсся откуда-то из глубины — будто огромное существо глубоко под водой медленно, почти лениво вздохнуло.

Я вернулся. Я рассказал им всё.

А они смотрят на меня и видят лишь безумца.

Пусть. Я сделал то, что должен был: я предупредил их. Я сказал правду. Но иногда по ночам я просыпаюсь от того, что чувствую на себе взгляд того огромного, равнодушного глаза.

И тогда я понимаю: Оно не будет спать вечно. И когда Оно проснётся — ни Юг, ни Север, ни вся наша раздробленная Империя уже не будут иметь никакого значения.

Глава 1 Зов Юга

Земля была вверена богам, и каждый опавший лист считался даром. Но в тот день даже боги отвернулись. Чёрный пепел рябины поднялся к небу и, падая, укрыл собой землю не как благословение, а как весть. Пока золото не коснулось небес, весть о падении. Империя, вознёсшаяся выше дозволенного, начала рушиться не от вражеских клинков, но от собственной тени. В тот час, на поле без имени, сошлись двое без прошлого, без будущего. Над ними Амагири извергали гром. «Сказание Шакудо, золото над небесами» (Хранитель рукописи) Свиток 3/8-й, отрывок

И спустя три тысячи лет — люди всё ещё умирали так же. Побережье Минату пахло смертью и солью.

Командир северного отряда уже почти добрался до лодки. Он отчаянно толкал её в воду, когда тяжёлая рука схватила его за плечо и рывком опрокинула в море.

Когиро навалился сверху. Держал голову врага под водой, пока тот бился и захлёбывался. Потом резко выдернул за волосы на берег и ударил лицом о мокрый песок.

— Имена, — спокойно сказал Когиро. — Всех сообщников на Юге. Скажешь — останешься жить.

Командир сплюнул кровь и песок, посмотрел с ненавистью.

— Иди к демонам, пёс! Я верен Сёгуну и Северу. Мы не...

Когиро не стал тратить время. Короткое, почти незаметное движение — и клинок «Асшу» вошёл точно в горло.

Пока командир извивался в муках, Когиро стоял над умирающим и считал вдохи. Не из жестокости — из привычки.

Первый вдох — рваный. Второй — короче. На третьем тело начинает понимать, что не выживет. Четвёртый оказался последним. Тело дёрнулось и затихло, а волна тут же слизнула кровь с песка, словно ничего и не было.

Когиро без каких-либо эмоций убрал Асшу в ножны и снял маску — ту, что так напоминала демона из огня. Кровь была везде: в волосах, в складках одежды, под ногтями. Лицо под маской тоже было испятнано багровым.

Солдат рядом переминался с ноги на ногу, не решаясь подойти ближе.

— Город Минату освобождён. Столица вас ожидает, господин.

Когиро молча кивнул, сорвал с мёртвого печать с кольцом и отдал команду:

— Возвращаемся в столицу.

Он сел в седло. Конь фыркнул, почуяв запах крови. Позади, в свете горящих кораблей, догорали последние мятежники — кто от ран, кто от огня, кто от отчаяния. Его люди уже закончили добивать врагов и были готовы отправляться в путь.

Обратный путь занял несколько дней.

На одном из ночлегов в лесу, пока Когиро ушёл в одиночество, солдаты и лучницы сидели у костра, обсуждая произошедшее.

— Вот это создание... — тихо проговорил один из ветеранов. — Я видел, как он в одиночку прошёл через троих. Они рухнули, как соломки в поле.

Молодая лучница усмехнулась, подбрасывая ветку в огонь:

— А мне он по нраву. Жестокий, но честный.

— Честный? — фыркнула другая. — Да он же жуткий. Люди от него шарахаются. Говорят, за ним кровь тянется, как тень. Таким лучше не поворачиваться спиной.

Мизума только пожала плечами.

— Зато надёжный. С таким не пропадёшь.

В это же время, вдали от шума и людей, Когиро находился в полном одиночестве. Он отошёл подальше от лагеря, сел перед небольшим костром. Маска стояла к нему лицом. Красная, покрытая чёрными узорами и маленькими рогами на лбу, она выглядела почти живой в свете пламени.

Когиро долго смотрел в пустые глазницы.

— Опять... Сколько ещё?

Маска молчала.

— Я уже не помню, когда в последний раз чувствовал...

Шаги за спиной. Когиро не обернулся.

— Господин, — осторожно сказал подчинённый. — Через пять дней будем в столице.

— Хорошо. Иди.

Когда шаги стихли, Когиро ещё некоторое время смотрел на маску, потом закрыл глаза и уснул сидя, прислонившись спиной к дереву.

Столица Южного двора Хакусэн встретила своего героя не победными маршами, не распростёртыми объятиями, а лишь безразличием и мёртвым шумом.

Когиро остановил отряд у главных ворот.

— Все свободны. Разойдитесь по домам.

Солдаты поклонились и быстро разбрелись — никто не хотел оставаться рядом с Когуцучи дольше необходимого.

Когиро шёл по знакомым улицам один. Люди расступались заранее, словно чувствовали его приближение. Никто не смотрел прямо, никто не задерживал взгляд.

— Когуцучи... — прошептали где-то за спиной.

Это прозвище не несло славы. Оно предупреждало, отдавалось в костях, как эхо давней боли, которую он не помнил, но носил в себе.

Он знал, почему люди себя так ведут, но был бы рад не знать.

Мальчик у лавки дёрнул мать за рукав. Она резко оттащила его назад и закрыла собой, не отрывая взгляда от земли. Когиро прошёл мимо, не замедлив шага.

На перекрёстке один из стражников невольно потянулся к рукояти меча, когда Когиро оказался слишком близко. Рука остановилась на полпути. Поздно. Когиро даже не посмотрел в его сторону. Но стражник медленно убрал ладонь, будто только что коснулся огня.

Его дом стоял в темноте.

Когиро остановился у порога. Из темноты появилась соседка — неспешно, будто ждала.

— Господин Когиро.

Он обернулся. Женщина стояла, держа в сложенных руках узелок из ткани. Не протягивала сразу. Помедлила, потом положила свёрток на край крыльца, рядом с ним.

— Вот... возьмите.

— Что это, госпожа?

Она не ответила. Только перевела взгляд на небо, туда, где уже гасли последние звёзды.

— Сегодня... жертвовала богам за сына.

Женщина замерла, словно испугавшись собственных слов, затем низко поклонилась и ушла в темноту, не оглядываясь.

Когиро взял узелок. Внутри — аккуратно уложенный рис, сушёная рыба, немного солений. Он не понял, почему она принесла это именно ему — человеку, от которого разит смертью. Но что-то в её сгорбленной спине, исчезающей в темноте, заставило его на миг замереть.

Он вошёл внутрь.

Доспехи снимал долго, пластина за пластиной. С каждым движением тело становилось легче, но не свободнее. Переоделся в простую тёмную робу.

Есть не стал сразу. Сначала опустился на колени перед утигатаной «Пепел». Снимал кровь медленно, движением, заученным до автоматизма, пока сталь не стала чистой, как ледяная вода. В отполированном металле отразились его собственные глаза — уставшие, чужие.

Поклон оружию и тому, кто вложил его в руку.

Теперь и ужин был дозволен. Когиро развернул свёрток с едой и принялся есть: немного рыбы, риса и солений, запивая водой. После трапезы остаток отложил в дорогу.

Лёг на тонкую циновку, накрылся одеялом. Сон пришёл тяжёлый, полный старых лиц. Цепи тянули его, чьи-то глаза наблюдали. Цепь была обмотана вокруг сердца и тянулась к сердцу другого человека. Тёмная фигура — не разглядеть. Дикая боль, удушье... Внезапно он открыл глаза.

Утром в дверь постучали три раза — резко, по-военному. Когиро открыл глаза ещё до третьего удара.

Слуга поклонился низко.

— Генерал-регент Каташи требует вас немедленно.

Тронный зал Императора казался вымершим.

Золочёные кицунэ на стенах смотрели с холодным безразличием духов, повидавших слишком много крови, чтобы удивляться ещё одной смерти. У дальней стены возвышалась статуя Хатимана — бога войны: копьё в поднятой руке, чаша в другой. Победа и жертва всегда вместе.

Генерал Каташи сидел на резном кресле регента, установленном ниже пустующего императорского трона. Он не выглядел старым. Тело ещё держалось прямо, плечи не опустились, руки не дрожали, но глаза... Глаза принадлежали человеку, пережившему слишком много битв и слишком мало мира.

Колокола прозвучали резко. Почти дерзко.

— Войти.

Двери распахнулись. Стражник вошёл, тяжело ступая по камню. Он опустился на колено, коснувшись ладонью холодных плит.

— Господин. Один из демонов Они, Когиро Фукашима по прозвищу Когуцучи, ожидает аудиенции.

Пауза.

— Пусть войдёт.

В проёме появилась тень. Когиро вошёл без спешки, без лишнего шума и без попытки произвести впечатление. Он был моложе, чем ожидали увидеть опытного воина. Но в его движениях не было ни юношеской резкости, ни показной силы — лишь выученная экономия человека, который слишком рано понял: лишнее движение может стоить жизни.

Он остановился перед троном, опустился на одно колено и снял маску.

— Восточное поселение очищено. Противник уничтожен, мятеж подавлен.

Каташи не кивнул, не похвалил.

— Ты принёс трофей?

Когиро задержал дыхание лишь на миг — настолько короткий, что его невозможно было заметить... если не знать, на что именно смотреть.

— Я решил, что этого будет достаточно.

Он положил печать и кольцо перед генералом.

— Печать северного двора, которую использовали подстрекатели и враги для подтверждения писем. Их каналы уничтожены. Зачинщик убит, когда попытался покинуть Минату у берега.

Каташи не дрогнул, не улыбнулся. Даже на миг напряжение не покинуло его лица.

— Ты знаешь что-нибудь о том, что происходит на северной границе?

Когиро прекрасно понял, о чём генерал спрашивает. Не стал тянуть.

— Письма от молодой крови Ютанари не доходят до столицы. Только слухи. Говорят, Император болен. Лекари шепчутся, что дни его сочтены. Также ходят разговоры... — он сделал паузу, — ...будто наследник готовится восстать против отца, пока император слаб.

Слова легли в тишину тяжело. Как камни в воду.

Каташи медленно поднялся.

— Паника в столице нам не нужна.

Он сделал шаг вниз с возвышения.

— У трона много претендентов. Но Ютанари... — пауза, — ...не один из них. Он унаследует трон отца. Главный вопрос — как.

Когиро молчал.

— Поздравляю. У тебя новая миссия. Отправляйся на север. К границе, в город Райто. Тайно узнаешь, что там происходит.

— Есть те, кому вы доверяли дольше, — ровно сказал Когиро.

Каташи остановился прямо перед ним. И впервые за весь разговор в его голосе появилось что-то тяжелее слов.

— Я доверяю тем, кто выполняет приказ без сожалений и промедлений.

Пауза. Он наклонился чуть ближе.

— Если молодая кровь действительно готовит восстание... или того хуже... Похорони его там.

Невозможно было скрыть раздражение генерала.

Когиро не поднял головы. Но пальцы на его колене на мгновение сжались сильнее, чем нужно.

— Господин, позвольте — наследник не мятежник.

— А я ведь помню завещание Гоку-сана, — тихо отрезал Каташи. — А ты?

Когиро изменился в лице, но не подал вида, опустив голову.

— Помню.

Разговор прерывает стражник, вошедший в тронный зал. Он поклонился и сообщил:

— Господин регент, прибыл уважаемый эдзу-си Тогунаме. Он просит вашего дозволения.

— Пусть войдёт. Мы как раз готовы.

После этих слов генерала стражник тут же уходит, и на его место в зал вошёл господин преклонного возраста. Удивительно, но его голова была полна шрамов от ожогов. Он входил медленно, держа в руках свитки — большие и малые, затем поклонился перед регентом.

— Господин Тогунаме, я рад, что вы прибыли.

— Для меня честь предстать перед вами, генерал-регент. — Ответил эдзу-си. — Могу я узнать, по какой причине меня вызвали?

Генерал наклонился вперёд.

— Предоставьте все карты и чертежи капитану Когиро о городе Райто, его дворце, расположении слуг и обо всём остальном.

Старик повернулся к Когиро и, поклонившись, ответил:

— Как прикажете, мой господин. Сделаю всё, что могу.

Когиро тем временем также приклонил голову перед стариком и молча кивнул генералу Каташи.

Генерал-регент откинулся назад и добавил:

— Вы знаете, что делать. После того как Тогунаме ознакомит тебя со всеми деталями, отправляйся в ближайшее время.

Когиро лишь ответил:

— Слушаюсь, господин. С вашего позволения.

Эдзу-си Тогунаме и капитан Когиро направились к выходу.

Генерал выпрямился и перевёл взгляд на стражу.

— И если хоть одно слово выйдет за стены этого зала... сеппуку станет вашим последним долгом.

Никто не ответил — и не нужно было.

Двое покинули зал. Двери за их спинами закрылись с глухим, окончательным стуком, словно крышка гроба.

Перед закатом Когиро уже был готов.

Лёгкие доспехи. Плащ. Провизия, что оставила соседка. Жеребец ждал в загоне — крупный, мышастый, с умными глазами. Он фыркнул, когда Когиро подошёл.

— Не подведи, — тихо сказал тот, прижавшись лбом к тёплой морде.

Дом и загон закрыты. Одно движение — и он в седле, без лишнего звука.

Поводья натянулись, конь повернул голову на север, будто знал, что Юг вновь призывает служить.

Когиро не оглянулся. Он вонзил каблуки в бока коня и растворился в сумеречном тумане.

Впереди был Райто. Впереди был наследник, которого, возможно, предстояло убить.

И впервые за долгое время внутри Когиро шевельнулось нечто опасное. Мысль пришла тихо, почти чужим голосом.

А что, если я не захочу?

Глава 2 Дорога Призраков

Он долго смотрел в бездну и не заметил, как бездна пожирала в ответ. Из колодца, где покоятся истоки тьмы, где даже боги не называют имён, было сорвано молчание.

И вышли Óни не рождённые, извлечённые. Не живые, но и не мёртвые. Их дыхание жгло землю, их шаги ломали волю, и страх перед ними был старше самого человека. Тогда небеса дрогнули. И боги, не склоняющиеся ни перед чем, впервые даровали власть смертному. Императору был вручён ключ к повиновению, и Óни склонились из верности, из уз.

Ибо в посохе, что держал он, открылось око, и в нём была их печать. Печать, что не знает предела, не знает пощады. Печать Аматэрасу.

«Сказание Шакудо, золото над небесами» (Хранитель рукописи)

Свиток 1/16-й, отрывок

Дождь капля за каплей превращался в мелкую, настырную морось. Когиро ехал уже вторые сутки, почти не смыкая глаз. Голод лежал под рёбрами тупым камнем, а жажда жгла сухо, остро, до ломоты в языке.

Деревня впереди казалась не спасением, а меньшим из зол: хотя бы крыша, остановиться только на час. Перед въездом, у покосившегося тории, дорогу преградила фигура.

Хромой нищий, лохмотья слиплись грязью в плотную корку, ладони его были сложены не столько для мольбы, сколько так, будто он держал в них нечто невидимое и очень хрупкое.

— Именем Императора... старой крови... и первой... — проскрипел он, глядя мимо Когиро. — Ради духов... что нас берегут... подайте.

Голос без жизни. Слова заучены до автоматизма. Когиро не замедлил шага. Две медные монеты звякнули в сложенные ладони, не милостыня — плата за проход, а нищий не пошевелился, монеты лежали у него в руках, словно он не знал, что с ними делать.

Из деревни донёсся звук сямисэна и пьяного гомона. Таверна. Когиро направился туда.

Таверна гудела, как раненый зверь, загнанный в угол. Воздух был густым: пар от мокрых тел, дым очага, кислый запах сакэ, жир от жареных потрохов и рыбы. Люди пили ради забытья, пока у дальней стены сидел бива-хоси. Слепой, это было видно не по глазам, а по тому, как он держал голову: чуть наклонённой, будто мир для него состоял только из звуков.

Пальцы его скользили по струнам мягко, почти ласково. Он пел негромко, но в таверне вдруг стало тихо. Даже кости перестали стучать.

— Шесть теней сошли с юга... Когда небо закрылось золой... Не звали их, сами пришли... И остались за нашей спиной...

Кто-то в углу ударил двумя пальцами в грудь, и женщина за соседним столом прижала к себе ребёнка.

— Не братья они, не клялись... Не делили ни кровь, ни судьбу... Но где появляется приказ, там шесть раз умирают в бою...

Голос слепца стал тише, почти шёпотом. Пальцы едва касались струн.

— Пятый из них, огонь без души... Когуцучи, что смотрит сквозь нас... Он не гневается, не кричит... Просто делает. Сразу. Сейчас...

Пьяный, что сидел у стойки, замер с кружкой у губ. Хозяин, протиравший чаши, остановился, не донеся тряпку до края.

— Говорят, он не знает боли... Говорят — он не знает сна... Но страшнее всего — он верит... Что вина ему не дана...

Когиро сидел в углу, спиной к стене, лицом ко входу. Он пил медленно, не поднимая глаз. Но пальцы на колене сжались и тут же расслабились.

Песня оборвалась, тишина повисла, тяжёлая, как осенний туман. Потом кто-то громко выдохнул, кто-то засмеялся нервно, другие продолжили разговор. Когиро поставил чашу на стол, почти полную, и поднялся. Он подошёл тихо.

Слепец ощутил его по тому, как перед ним изменилась тишина.

— Ты поёшь о людях, которых не знаешь, — произнёс Когиро.

— Я пою о том, кем они стали, — мягко поправил бива-хоси. — А это редко совпадает с тем, кем они себя считают.

Когиро сел напротив.

— И кем же, по-твоему, является Когуцучи?

Пальцы слепца коснулись струн, но не извлекли звук.

— Оружием, как и остальные.

— Оружие ломается.

— Да. Но сначала оно ломает других.

Пауза.

— А все люди? Разве не то же самое? — спросил Когиро.

Бива-хоси поднял лицо. Его мутные глаза смотрели куда-то сквозь него.

— Человек — это тот, кто ещё знает, за что ему стыдно. Ради какой свободы живёт.

Когиро чуть усмехнулся.

— Стыд — роскошь, они живут ради долга.

— Нет, юноша, это груз, просто не все хотят его нести, потому и придумали долг.

Он протянул ладонь. Когиро положил в неё серебряную монету. Пальцы ощупали металл.

— Ты даёшь не из жалости.

— Нет.

— И не из долга.

— Нет.

— Тогда зачем?

Когиро помолчал.

— Чтобы ты продолжал петь.

Улыбка бива-хоси стала едва заметной.

— Опасная привычка, путник, поддерживать голоса.

Он наклонился ближе.

— Береги левую сторону.

— Там сердце, потому туда и бьют чаще всего.

— Ты слишком много видишь для слепого.

— А ты слишком тихо ходишь для живого.

Когиро поднялся и вернулся на своё место, допивать напиток.

Дверь таверны распахнулась так резко, что один из железных крюков вырвало из косяка. В проёме стояли пятеро. Мокрые плащи липли к телам. Лица пустые, вытертые от эмоций, на поясах короткие мечи, дубины. Главарь акуто шагнул вперёд.

— Ну что, добрый народ... — он оглядел зал, как своё имущество. — Веселитесь, мы не к вам!

Хозяин побледнел.

— Мы уже... позавчера...

— Позавчера ты платил за позавчера, — перебил акуто. — Сегодня за сегодня.

Когиро не оборачивался.

— Вы не смотрите на дверь, — произнёс он ровно. — Значит, не ждёте гостей.

Главарь повернул голову.

— А ты кто такой?

— Путник. Вы не боитесь стражей?

— Стража? — ухмыльнулся акуто. — Стража знает, что можно, а что нельзя.

— Значит, люди платят вам, чтобы их дома не горели?

— Люди платят, чтобы утром было что считать своим.

Когиро встал.

— Почём жизнь?

Один из молодых акуто фыркнул.

— Твоя, бесплатно.

Главарь акуто вдруг замер. Взгляд его упёрся в маску, лежащую на столе рядом с чашей Когиро. Старую. С пустыми глазницами, которые в тусклом свете казались бездонными, красную, с узорами, маленькими рогами. Кто-то из молодых акуто, ещё не поняв, усмехнулся было, открыл рот, чтобы бросить очередную насмешку, но в этот момент до него дошло. Усмешка сползла с лица, словно её стёрли тряпкой. Никто из них не смотрел в эти глазницы дольше одного удара сердца. Главарь сглотнул. Рука его, уже тянувшаяся к поясу, задрожала. Шаг вперёд... и шаг назад.

— Простите, — сказал он, глядя куда-то мимо Когиро. — Не признали. Мы... мы уходим.

Акуто были в недоумении, но таков был приказ, они вышли, и дверь закрылась. В таверне полная тишина, хозяин, стоявший за стойкой, выдохнул так, будто не дышал всё это время.

— Господин... — начал он, — мы... мы вам...

— Не «мы», — сказал Когиро, поднимаясь. — Ты.

Он взял маску, надел. Мешочек с монетами звякнул на поясе.

— У вас есть кров? — спросил хозяин. — Вы ранены.

— Нет.

— Тогда... — он понизил голос. — Кладбищенская роща за старым храмом. Дом. Приют. Старуха Акико. Берёт путников. Не спрашивает лишнего.

— Никто не спрашивает лишнего бесплатно.

— Она не берёт много, кто чем может.

Когиро кивнул, бросил на стойку монету, не оборачиваясь, и вышел. Бива-хоси сидел молча, потом усмехнулся про себя:

— И как это я не понял? Счастье, что я хоть жив остался.

Дождь лил стеной, а деревня быстро растворилась за спиной. Никто не вышел провожать. «Береги левую сторону» — слова слепца всплыли в голове. Когиро коснулся груди слева, сердце билось ровно, ни раны, ни крови. Дождь стал тише, а потом и вовсе стих. В наступившей тишине слышно было только, как капли срываются с веток и шлёпаются в лужи.

Пахло прелой хвоей и сырой землёй, чистым, знакомым запахом, к которому он привык. Кладбищенская роща возникла неожиданно, старый храм стоял перекошенный, с оборванной верёвкой колокола. За ним начиналась роща, деревья росли слишком ровно и плотно.

Дорога расползалась под копытами и перед глазами, превращаясь в дорогу призраков. Но Когиро не верил в духов, он верил в засады.

Приют появился из темноты, низкое, вытянутое строение из почерневших брёвен будто вросло в землю. В окнах не было света, из трубы поднималась тонкая струйка дыма, которую тут же рвал ветер.

Когиро привязал коня под навесом, снял с седла мешок и постучал. Долго не открывали, но спустя минуту дверь приоткрылась. Женщина, что выглянула, была не стара — лет пятидесяти.

Глубокие морщины, сухая кожа, седые пряди в нечёсаных волосах, а в руке она держала тряпку, которой только что вытирала что-то.

Устало вздохнула.

— Путник?

— Меня направил трактирщик.

Она кивнула, отступила, пропуская внутрь.

— Проходи. Только тихо, дети спят.

В доме было чисто, но бедно. Пахло варёным рисом и сыростью. Вдоль стены, на циновках, спали четверо детей, слишком тихо для такого количества. Никто не ворочался, не кашлял. Только ровное, почти неестественное дыхание.

Когда Когиро вошёл, никто из них не проснулся. Перед детьми стояли миски. Еда не тронута. Миски расставлены не по росту — по порядку. Он лишь мельком оглядел эту картину.

— Устала, — сказала Акико, поправляя одеяло. — За день так намаялась, что ног не чую.

— Есть хотите, господин? У нас немного, но поделюсь.

— Не откажусь, — ответил Когиро, и после этого Акико ушла на кухню.

Он продолжал осматриваться вокруг, всё чистое, но ветхое. На полке несколько глиняных статуй. В углу старый, исцарапанный сундук. Акико вернулась с миской риса и куском рыбы.

— Ешьте, господин. Завтра в дорогу соберу.

— Спасибо.

Акико вытирала тряпкой не стол, а лезвие. Старое, с потемневшей коркой в зазубринах. После этого она села напротив, смотрела рассеянно, будто думала о своём.

— Оружие убери, господин, — сказала она вдруг. — Вам здесь ничего не угрожает.

Когиро отсоединил от ремня Асшу и положил её на сундук, после чего вернулся к трапезе. Когда он доел, Акико собрала посуду, кивнула на дверь в глубине коридора.

— Там ваша комната. Отдыхайте.

И ушла.

Ночью сон пришёл тяжёлый и вязкий. Ему снилось, что он снова ребёнок. Сидит на той же земле. Дети стоят вокруг тесным кольцом, молча. Их лица размыты, но глаза — живые, странно живые. Они не смотрят на него. Они указывают пальцами на бумажную перегородку. За ней идёт дождь. Тёмный и густой. Он падает беззвучно. Цепь, связавшая сердца, уходила вдаль. Дети начали хором: — Когда... — дальше слова размываются. Кто-то говорит детскими голосами, кто-то — старым до боли звонким, твёрдым и неестественным.

— Открой дверь...

Снова и снова голос повторял это.

Он проснулся от звука. Короткого, булькающего и влажного. Звука, который возникает, когда нечто живое перестаёт быть живым навсегда. Когиро поднялся бесшумно, дыхание ровное, тело помнило всё само.

В коридоре горела та же лампа. Из-за двери в конце коридора лился жёлтый свет. И доносилось тихое, монотонное напевание. Колыбельная. Он подошёл. Приоткрыл дверь. Запах ударил плотный и жгучий, как от остроты. На полу, на разостланной холстине, лежал ребёнок. Самый старший. Его глаза, широко открытые, смотрели в потолок — не в поиске помощи, а в глубинном, немом недоумении. Струйка из горла текла ровно, без суеты, в подставленный глиняный кувшин. Акико стояла рядом на коленях. Спокойная, сосредоточенная. Перед ней на жаровне стоял котёл. Вода в нём начинала дышать паром. Она обернулась. Не вздрогнула.

— Ах... я вас разбудила? Прошу прощения, — в её голосе была лишь лёгкая досада.

Когиро смотрел на неё. На ребёнка. На котёл.

— Завтра утром я соберу вам поесть. Возвращайтесь спать, господин.

Она не успела понять, что он решил делать. Когиро шагнул в комнату. Закрыл за собой дверь.

То, что произошло потом, длилось недолго. Сначала глухие удары, звук падающего тела, звон опрокинутого котла. Затем вопль. Короткий, оборванный чем-то тяжёлым. После только шорох, всхлипы, снова глухие удары. И тишина. Несколько мгновений спустя дверь открылась. Когиро вышел. На его одежде не было крови. Он даже не вытирал руки, они остались чисты. Он смотрел прямо перед собой, но не на детей. Он проверял комнату: вход, окна, возможные угрозы.

В главной комнате трое детей сидели, прижавшись друг к другу. Не плакали.

Старший мальчик прижимал к себе младших девочек, закрывая им лица. В его взгляде была не детская покорность, а усталая, беспросветная пустота. Когиро уже знал, что такие, как они, не выживают, он посмотрел на него. На девочек.

«Кто из них выдержит?» — мелькнуло в голове.

— Вставайте, — сказал он. Голос прозвучал сухо, как щелчок. — Сейчас же.

Он вывел их в ночь.

Дождь кончился, а звёзд не было. Только чернота и сырой холод. Когиро, держа поводья, вёл детей обратно по тропе, ставшей ещё чернее. Они шли молча, спотыкаясь, цепляясь друг за друга. Один из мальчиков снял с себя недлинный лоскуток, уже успевший промокнуть, чуть отжал и начал протирать руки Когиро, хотя на них не было ни капли. Просто так. Просто чтобы помочь. Когиро взял лоскуток. Мальчик улыбнулся ему. Он ничего не сказал. Звук, который он слышал за той дверью, всё ещё стоял в ушах. Он знал, что не забудет его. И это было хуже, чем любая рана.

Он привёл детей к освещённому трактиру. Трактирщик, закрывавший окна, увидев его в дверях с мокрыми детьми, побледнел.

— Господин, — поклонился трактирщик.

— Они к тебе, — сказал Когиро. — Накормишь. Обогреешь. Пристроишь куда-нибудь в услужение. (Пауза.) Если хоть один исчезнет — я вернусь.

Трактирщик кивнул молча.

Когда Когиро развернулся, чтобы уйти, девочка, самая младшая, сделала шаг и коснулась его руки. Когиро замер.

— Вы пришли, — сказала она. — Слишком поздно.

Она покачала головой.

— Нет.

Он смотрел на неё. Она смотрела на него серьёзно, без детской наивности. И в её взгляде было что-то, от чего левый бок вдруг отозвался глухой, ноющей болью.

— Я боюсь, — сказала она. — Что однажды вы не придёте.

Она не объясняла, не обвиняла. Просто знала. Когиро резко отнял руку. Жест был грубым, неловким, выдавшим больше, чем хотелось.

— Не обманывай себя, — сказал он жёстко, глядя куда-то мимо неё. — Я не избавитель.

Он вышел, не оглядываясь.

Вернувшись к приюту, Когиро забрал своего жеребца, осознавая, почему эта дорога ему казалась опасной.

Верхом на коне, он продолжал двигаться на север. В груди слева ныло. Не рана, а что-то другое, глубже, там, куда не достать рукой. Слепой сказал: «береги левую сторону — там сердце». Но он не получил ни одного удара. Нищий у тории ждал платы за обратную дорогу. Когиро без слов бросил пару медных снова. Он просто держал поводья и уходил. Глушь осталась за спиной. Но послевкусие, нет.

Те, кто проходят через это место, говорят, что возвращаются другими. Что-то остаётся здесь навсегда, а что-то уходит с тобой. Когиро не знал, что именно он унёс. Но знал, что не сможет вернуть. Сердце в груди было чужим. Посильнее сжав поводья, Когиро двинулся дальше.

Глава 3 Молодая кровь

Камень зала знати помнил шаги. Тяжёлые — военачальников. Шаркающие — старейшин. Тихие, скользящие — тех, кто приходил просить и уходил с пустыми руками. Сегодня здесь пахло ладаном, свежей древесиной и ожиданием.

— Он ещё слишком молод, — негромко произнёс даймё Кирияма, человек, чьи рисовые поля кормили северную провинцию.

— Сын Императора Го-Мураками... — откликнулись из-под колонны. — Но кровь не всегда гарантия мудрости.

Кто-то хмыкнул. Кто-то сделал вид, что не слышал. У дальней стены стоял Шимура. Не в первом ряду. И не в тени настолько, чтобы его не замечали. Он всегда слушал — это было его ремеслом.

— Посмотрим, насколько он достойный наследник Южного двора, — подвёл итог Кирияма, и его пальцы на миг сжали край пояса.

Нервничает, — отметил про себя Шимура. — Или проверяет, кто подхватит. Никто не подхватил.

Двери распахнулись. Без фанфар. Глашатай громко объявил: — Молодая кровь Ютанари, старший из наследников, пожалует к вам!

Все даймё встали, ровно опустив головы, без лишних движений ожидая его.

Ютанари вошёл так, словно зал действительно принадлежал ему — не только по праву рождения, но и по праву присутствия. Он не был высок. Среднего телосложения, длинные волосы, изящные манеры — каждое движение выдавало наследника престола, но не было в них ни жеманности, ни надменности. Только спокойствие. Белое хаори с золотыми украшениями делало его неотразимым в глазах людей.

Шаг. Ещё шаг. Он не направился к возвышению. Он пошёл вдоль рядов знати. Шимура чуть подался вперёд, впитывая каждую деталь.

— Даймё Кирияма, — голос ровный, без тени сомнения. — Дожди пришли вовремя. Северная равнина в этом году не подведёт, я прав?

Кирияма поклонился — чуть глубже, чем требовал этикет. — Да... правы, молодая кровь.

— Рад это слышать. Я бы не хотел, чтобы люди говорили, будто первое, что я унаследовал от отца, — это пустые амбары.

Лёгкий смех прокатился по залу. Кто-то из молодых самураев у колонны позволил себе улыбнуться — и тут же спрятал улыбку, наткнувшись взглядом на старшего.

Ютанари повернулся к Асакуре. — Господин Асакура. — Наследник... молодая кровь. — Он поклонился без спешки. — Ваши волки по-прежнему выбирают только лучших зайцев? Или уже пробуют на вкус придворных?

Асакура, суровый воин с лицом, изрезанным шрамами, впервые за утро улыбнулся. — Только тех, кто заслуживает, наследник.

— Тогда прошу, держите его подальше от казначея. Иначе перед людьми зимой будет немного неловко.

Смех стал живее, освобождённее. Шимура увидел, как несколько даймё переглянулись: опасения, с которыми они пришли, начинали таять. «Он не оправдывается. Он занимает пространство», — отметил Шимура. И никто не осмелился возразить.

За спиной принца, на шаг левее и полшага назад, застыл Джуширо — Защитник. Его взгляд скользил не по лицам, а по рукам. Шимура проследил за его взглядом и тоже начал считать: Кирияма теребил пояс — он всё ещё нервничал, но уже не от враждебности, а от желания понравиться. Даймё Асакура стоял открыто, ладони расслаблены на рукояти меча — знак высшего доверия в этом зале. Мужчина у третьей колонны не хлопал. Вообще не двигался. Руки спрятаны в рукава. Джуширо запомнил его. Шимура тоже.

Площадь Раито дышала цветом. Синие, алые, золотые знамёна трепетали на ветру. Между секторами кланов оставались пустые полосы камня — невидимые границы уважения и соперничества.

Ютанари вышел на балкон. Солнце на миг задержалось на его плечах, словно благословляя. Он поднял руку, и площадь стихла. Тысячи человек замерли, ожидая слова. Чашки застыли у губ. Дым от курильниц лёг ровной полосой, будто и воздух притаился.

Шимура стоял в тени арки, отсюда было видно и принца, и толпу, и лица знати, расположившейся на боковых галереях. Он видел, как Ютанари сделал вдох — ровно такой, чтобы голос летел, но не срывался на крик.

— Мы празднуем не потому, что забыли о войне, а потому, что помним, что защищаем. Он указал на север, туда, где за горами лежали земли Северного двора. — Там... ветер и сомнение. Здесь — дом и закон.

Толпа откликнулась одобрительным гулом. Шимура заметил, как несколько старых воинов в первом ряду выпрямили спины.

— Я хочу поблагодарить всех, кто помог сделать этот праздник возможным, — продолжал Ютанари, и взгляд его на мгновение задержался на ложе, где сидели представители торговой гильдии. — Торговая гильдия Раито проявила щедрость и заботу о городе. Без их помощи мы не смогли бы собрать столько провизии и устроить это торжество. Пусть это будет напоминанием: торговля и воинская доблесть идут рядом, когда мы защищаем общий дом.

Купцы переглянулись. Шимура отметил: у всех у них были одинаковые печати на воротниках, а лица оставались спокойны, словно похвала их не касалась. Они не улыбнулись, не поклонились — лишь чуть склонили головы. Мешки за их спинами пахли сосновой смолой — не здешней, северной. И монеты в их кошелях звенели тяжелее обычного. Они не радуются, — подумал Шимура. — Им не нужна благодарность. Или они уже получили то, за чем пришли?

Молодая кровь Ютанари всё ещё продолжал свою речь. — Император Го-Мураками учил меня: власть не в оружии, а в ответственности. Но если потребуется, оружие будет поднято.

Пауза. Тишина стала абсолютной. — Император болен. Его тело слабеет. Но порядок Южного двора не держится на одном человеке.

Он чуть повернул голову к боковой галерее, где сидели главы кланов. — Генерал Каташи исполняет волю Императора. Армия стоит. Гарнизоны укреплены. И Раито не падёт.

Толпа ответила одобрительным рёвом, но Шимура услышал в этом рёве не только восторг, но и облегчение. Люди боялись. Боялись зимы, боялись слухов, боялись, что молодой наследник не справится.

— Нас пугают зимой. Нас пугают голодом. Нас пугают Севером. Но трусость никогда не была нашим знаменем. Он посмотрел прямо на знать, собравшуюся на галереях. — Правда, господа?

И в этот момент на камень упала перчатка. Она упала не перед балконом, а перед самим наследником — тяжёлая, старая, с выцветшим гербом, которого Шимура не узнал. Он напряг зрение, но герб был незнаком: три перекрещённых меча на чёрном поле. Или это были серпы?

Толпа ахнула и отхлынула, образуя круг. Человек, бросивший перчатку, вышел вперёд. Высокий, широкоплечий, словно вырезанный из крепостных ворот. На поясе — длинный нодачи, на лице ни тени сомнения.

— Говорят, сын Императора владеет клинком не хуже отца.

Шимура перевёл взгляд на Джуширо. Тот уже сместился, готовый в любой момент закрыть принца собой. Но Ютанари не подал знака. Он смотрел на незнакомца спокойно, с лёгким интересом, как смотрят на неожиданную, но неопасную загадку.

— Говорят многое... Но глаза честнее слухов.

Он начал спускаться по ступеням. Джуширо двинулся следом, но Ютанари на мгновение остановил его жестом: останься. Шимура затаил дыхание. Он знал этот обычай: брошенная перчатка — вызов на дружеский поединок. Отказаться можно, но тогда поползут слухи. Принять — рискованно, но если победить...

Круг освободили. Глашатай поднял руку и объявил: — Славный воин Таданори Кагэно. вызывает на честный и дружеский поединок наследника Императорского престола, Старшего из Молодой крови!

Кагэно? — Шимура быстро перебрал в памяти названия кланов Юга. Такого не было. Север? Тоже нет. Вассалы? Нет. Значит, либо наёмник, либо... Он не успел додумать.

Таданори атаковал без крика — резко, тяжёлым диагональным ударом. Это был удар силы, такой дробит кости, если принять его на блок. Ютанари не принял. Он шагнул внутрь траектории — сталь прошла там, где мгновение назад было его плечо. Короткое движение кистью — клинок наследника коснулся гарды противника, смещая центр тяжести. Таданори перехватил меч и пошёл давить массой, наваливаясь всем телом. Ютанари отступил на шаг, будто уступая, поскольку сила великана была слишком огромна. Сердце застучало так быстро, что он слышал его биение. Таданори дышал ровно. Ютанари — нет. Но дыхание не выдавало страх. Оно выдавало расчёт.

Великан ускорился, почуяв близкую победу, и издал гортанный крик — и в этот миг принц изменил ритм. Не широкий замах изо всех сил. Он вошёл ближе, чем противник мог ожидать, толкнул плечом в корпус и одновременно сместил опору Таданори лёгким ударом ноги в боковую чашечку колена. Не больно, но точно. Великан потерял устойчивость на долю секунды. Этого хватило. Клинок Ютанари провернулся, срезая хват, и нодачи Кагэтори с глухим стуком ударился о камень. Лезвие принца остановилось у горла Таданори.

Ютанари не смотрел на поверженного. Он смотрел на знать, на толпу, на всех, кто стал свидетелем. — Южный двор побеждает не криками, а расчётом.

Тишина длилась мгновение — и взорвалась аплодисментами.

Наследник опустил меч и протянул руку. Великан, всё ещё тяжело дыша, смотрел на эту руку мгновение, два — и вдруг улыбнулся, принимая её. — Достойный удар, — пробормотал он, поднимаясь. — Достойное состязание, — ответил Ютанари. — В следующий раз подумай раньше, чем размахивать мечом с криком.

Смех разрядил последнее напряжение. Даже даймё Кирияма позволил себе едва заметную улыбку.

Шимура проводил Таданори взглядом. Тот отступил в толпу, и Шимура заметил, как легко, почти танцующе он движется среди людей. Такая походка бывает у тех, кто вырос в горах, где нет дорог, только тропы, — или у тех, кто с детства учился не нападать, а уворачиваться. Он двигался не как дворцовый стражник, а как тот, кто учился ступать по камням, а не по паркету. И ещё: он дышал ровно, хотя только что участвовал в схватке. Не запыхался. Не вытирал пот. В глазах его не было разочарования или злости — только спокойствие человека, который получил ответ на свой вопрос. Кто ты такой, Кагэно? — подумал Шимура. — Ты проиграл... но не расстроился. Словно проверял и получил ответ.

И человек, который с самого начала стоял у колонны в галерее, скрыв руки в рукавах, тихо сказал: — Теперь ясно... И ушёл.

Но думать об этом будет потом. Сейчас площадь ликовала.

Наследник подошёл к Джуширо. Тот аплодировал с уважением, глядя на него. — Вы прекрасно проявили себя, мой господин. — Разве? — на секунду остановился Ютанари. — Он поддавался, а я сражался всерьёз.

Разочарование мелькнуло на лице наследника. Лишь на миг. Потом он улыбнулся: то, что случилось, уже не изменить. Шимура это понял. Он не бился за зрелище. Он бился, чтобы увидеть, кто в зале усомнится.

Позже, когда знать собралась в большом зале на пир, Кирияма поднялся с чашей в руке. Тишина упала мгновенно. — Праздник прекрасен, молодая кровь. — Голос его звучал уважительно, но твёрдо. — Но дороги разбиты. Север усиливает крепости. Император болен. Каташи держит столицу, ваши братья неизвестно где. А вы... устраиваете поединки.

Тишина стала тяжёлой. Шимура почувствовал, как несколько взглядов упёрлись в Ютанари — кто с тревогой, кто с любопытством, кто с затаённым злорадством.

Ютанари не спешил отвечать. Он поставил чашу, которую держал в руках, и сделал шаг вперёд. — Вы правы, даймё Кирияма. Зима будет тяжёлой. Он помолчал, давая этим словам осесть в сознании каждого. — Но скажите мне: когда армия выходит на защиту границы, она сражается из страха... или из веры?

— Из долга, — ответил Кирияма. Это был правильный ответ, ответ воина.

— Долг без веры превращается в ненависть, — спокойно произнёс принц. — А ненависть разрушает порядок быстрее врага. Он перевёл взгляд по залу, задерживаясь на каждом из глав кланов. — Император даёт нам легитимность. Каташи — военную структуру. Я же — железную дисциплину. Но если люди не будут верить, что Южный двор — это их дом, никакая армия не удержит границы.

Пауза. В зале стало так тихо, что Шимура слышал, как потрескивает фитиль в масляной лампе. — Раито стоит не только на стенах. Он стоит на доверии.

Один из даймё вымолвил: — Мы в вас не сомневаемся, господин. И всё же...

— Я сын Императора, — продолжил Ютанари. — Но я не прячусь за титулом. Я здесь, на передовой, с вами. Он слегка улыбнулся, и в этой улыбке не было ни вызова, ни высокомерия — только усталая твёрдость человека, который знает, что впереди. — И если Север решит проверить нашу решимость... я буду стоять первым.

Лидеры кланов сидели, слушая каждое слово наследника. Но тут поднялся даймё Эдомо Такуми, человек с тяжёлым взглядом и ещё более тяжёлой репутацией. — Прошу меня понять и простить, мой господин. — Голос его звучал ровно, но в нём чувствовался металл. — Наши города полнятся слухами о ваших братьях. Один дни и ночи напивается сакэ в своих шёлковых покоях. Второй пристаёт к женщинам моего клана. О каком доме идёт речь? Не объясните ли мне?

Шимура замер. Это был опасный момент. Обвинение, брошенное прямо в лицо, при всех. Если Ютанари ошибётся сейчас — всё, чего он достиг сегодня, рухнет.

Но принц не дрогнул. Наоборот — в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. Он даже улыбнулся — не насмешливо, а почти по-родственному. — Мой брат Го-Камэяма говорит: «Мы пример для людей. Пока я буду давать пример радости, ты веди нас за собой». Я думаю, это правильные слова. Он сделал паузу, давая им осмыслить услышанное. — А что касается Корэнари... история с вашей девушкой уже решена. Или вас до сих пор задевает то, что у клана Эдомо самые красивые женщины?

В зале поднялся шум. Кто-то рассмеялся, кто-то возмущённо заговорил, что его клан ничуть не уступает. Такуми открыл было рот, чтобы возразить, но его перебили сразу с трёх сторон. Спор о красоте женщин запылал мгновенно, и напряжение, висевшее в воздухе, рассеялось, как утренний туман. Шимура, стоя в стороне, позволил себе улыбнуться. Превосходно. Прирождённый правитель.

Пир длился ещё долго. Подавали угощения, лилось сакэ, знать спорила, мирилась, заключала мелкие союзы. Ютанари сидел во главе стола, но Шимура видел, что мысли принца далеко.

У восточных ворот, куда Шимура вышел на мгновение глотнуть свежего воздуха, всё ещё толпился народ. Городские писцы раздавали рис по указу молодой крови — каждая семья получила свою долю. Шимура увидел девочку лет семи, которая бережно несла в подоле небольшой узелок с зерном, то и дело заглядывая в него, словно боялась, что рис исчезнет. Рядом шла её мать — и улыбалась. Просто улыбалась, впервые за многие дни. Вот она, настоящая победа, — подумал Шимура. — Не на площади, не в поединке. Здесь.

Он вернулся в зал. Когда стемнело, наследник поднялся и, не прощаясь, вышел. Джуширо двинулся за ним. Шимура помедлил мгновение и последовал за ними.

В покоях молодой крови горела лишь одна лампа. Ютанари стоял у окна, глядя на огни Раито. Джуширо замер у двери. На столике у окна лежал засохший цветок сливы — из тех, что его избранница всегда клала в свои письма. Ютанари не выбрасывал их. Он провёл пальцем по сухому лепестку — осторожно, будто тот мог рассыпаться.

Шимура поклонился. — Вы укрепили их веру, господин.

— Я укрепил равновесие, — ответил Ютанари, не оборачиваясь.

Джуширо усмехнулся из тени. — Главное, чтобы равновесие не оказалось иллюзией.

Ютанари помолчал. — Хорошую иллюзию нельзя разрушить просто так.

Джуширо шагнул вперёд, нарушая обычную для него дистанцию. — Мой господин, я должен сообщить. Торговая гильдия, которую вы сегодня благодарили... я не доверяю им. Слишком щедры, слишком быстры. Слишком много слухов ходит в городе о том, что они скупают не только рис, но и людей.

Ютанари повернулся к нему. В глазах мелькнуло недоумение, почти улыбка. — Ты предлагаешь подозревать тех, кто помог накормить город?

— Я предлагаю не закрывать глаза, — ответил Джуширо. — Они появились здесь месяц назад, и с их приходом в городе стало слишком тихо. Слишком удобно.

— Джуширо... — голос наследника стал мягче, но в нём чувствовалась усталость. — Ты видишь врагов там, где их нет. Гильдия помогла нам. Без их зерна мы не переживём зиму. К тому же мы проверяли их родословную — откуда они и прочее.

— Мы не знаем, откуда у них зерно.

— Мы знаем достаточно, — отрезал Ютанари. — Это моё слово. И я не хочу больше слышать о подозрениях без доказательств.

Джуширо открыл было рот, но наследник поднял руку. — Всё. Я сказал.

Телохранитель замолчал, но Шимура заметил, как сжались его челюсти. Он не отступился. Просто ждал. А Шимура... Шимура промолчал. Слишком опасно было сейчас спорить с наследником. Но он тоже видел этих купцов. Видел их одинаковые печати, их спокойные лица, их равнодушие к благодарности. Он запоминал их лица. Это была банальная необходимость.

Ютанари перевёл взгляд на советника. — Из столицы нет никаких вестей, Ханзо?

Шимура вздохнул. Он ждал этого вопроса. — Хакусен молчит. Другие города тоже. Но... это не просто задержка. Письма перестали приходить в один момент. Как будто кто-то перекрыл дорогу.

— А она писала? — спросил наследник с интересом в глазах.

Шимура улыбнулся слегка. — Господин, от избранницы всё ещё нет вестей. Если вы желаете, можете отправиться к ней лично.

— Нет, — отрезал Ютанари и не стал больше продолжать разговор.

— Слишком тихо, — негромко сказал Джуширо. — Если бы это была политика, уже были бы вести из столицы. Споры, требования, угрозы. А тут — ничего.

Ютанари резко обернулся. В свете лампы Шимура увидел его лицо — и на миг ему показалось, что перед ним не наследник, а усталый, встревоженный сын. — Неужели мы впали в немилость Императора? — голос Ютанари дрогнул. — Или письма просто не доходят? Уже столько времени нет ни вестей, ни указаний.

Шимура молчал. Он не знал, что ответить.

Джуширо шагнул вперёд. — Не беспокойтесь, мой господин. Вряд ли это молчание беспричинно. Если бы вина была ваша, демоны Óни уже были бы здесь.

Ютанари кивнул, но Шимура видел: это не успокоило его. Только отсрочило тревогу.

Молодая кровь Ютанари вновь повернулся к окну. Внизу горели огни Раито — живые, тёплые, сотни огней. Над ними ни облачка. Но и ветров, и звуков тоже. Даже фонари на улицах не дрогнули. Дым от печей поднимался строго вверх, не сворачивая. Город не спал. Он затаил дыхание.

Ютанари смотрел на город, и впервые за этот день в его глазах появилось нечто, чего Шимура раньше не видел. Не страх — сомнение.

Шимура ничего не сказал. Потому что иногда тишина — это не отсутствие слов, а предупреждение.

Где-то внизу ещё гудел праздник. Но город молчал. Даже собаки не лаяли, будто слышали то, чего не дано людям.

(Я это выложить хочу нормально с текстом всё ?)

Глава 4 Падший летописец

Гостевой двор стоял на развилке. Крыша просела, стены покрылись лишайником, из дверей несло потом, кислым сакэ, жареными потрохами и чем-то сладковато-гнилым.

Внутри было душно. Заведение имело треугольную форму, а в самом центре помещался крохотный сад под открытым небом. За дальним столом двое возчиков играли в кости, стучавшие глухо, как деревянные чашки.

Хозяин, человек с лицом, изъеденным волдырями, протирал чаши тряпкой, которая, судя по цвету, помнила не только посуду, но и обувь каждого гостя.

В углу, спиной к стене, на полу за столом сидел Когиро.

Он вошёл полчаса назад. Никто не поднял головы, но все почувствовали. В местах, где каждый сам за себя, воздух меняется, когда входит хищник. Он заказал сакэ и жареную утку, поставил локти на стол и отдыхал. Глаза обводили коридоры неторопливо, без вызова, с той спокойной фиксацией, с какой считают выходы.

Он заметил группу за столом напротив, слишком часто смотревшую на дверь. Уловил нервный смех возчиков — чересчур громкий, чтобы быть настоящим.

И услышал его.

Голос, захмелевший, но странно отчётливый, летел от стойки:

— ...и тогда я говорю: «Уважаемый, если ты называешь это сакэ, то я называю мочу своей лошади лекарством от бесплодия!» А он мне: «Ты оскорбляешь мой дом!» А я ему: «Твой дом сам себя оскорбил, впустив тебя».

Когиро повернул голову.

У стойки, привалившись спиной к стене, стоял человек. Молодой, но с лицом, будто только что с похорон. Одежда — когда-то хорошая, теперь грязная, рваная, с заплатками на честном слове. Но глаза... В них не было мути. Они оставались живыми и ясными.

Когиро смотрел на него и чувствовал брезгливость пополам с любопытством. Брезгливость была понятна: парень грязен, пьян, беспомощен. Но любопытство? Он видел сотни пропойц. Этот отличался. Он нападал. Словно язык являлся его единственным оружием, и он точил его годами.

Когда незнакомец выдал очередную колкость, уголок губ Когиро дрогнул — на мгновение. Пальцы, сжимавшие чашу, чуть расслабились.

— Заткнись, — устало сказал хозяин. — Ты должен мне за все кружки. Где хозяин сыт, там и слуги пьяны, а ты — где нальют, там и твой дом. Нашёл дырявую корзину.

— Я должен тебе?

Парень изобразил искреннее удивление.

— Я одалживаю тебе своё присутствие и мудрость, а ты ещё и жалуешься?Хороший хозяин и из тухлой рыбы суп сварит.

Он потянулся за новой кружкой, но пальцы соскользнули — кружка покатилась по стойке, он едва поймал её у края, залив рукав. Чертыхнулся, вытер руку о штаны и сделал вид, что так и задумано.

Один из постояльцев, агрессивный, с бычьей шеей, поднялся из-за стола.

— Слышь, калека. Ты достал. Язык без костей. Заткнись, дай спокойно поесть.

Когиро прислонился головой к руке, наблюдая за происходящим — микродвижение, которого никто не заметил. Он смотрел на ноги этого парня.

Они лежали неподвижно, развёрнутые носками врозь, обвитые железом и ремнями — неестественно, как у куклы, которую посадили и забыли.

Калека посмотрел на налетчика с тем же выражением, с каким ребёнок разглядывает дождевого червя.

— О, предсказатель, да? Решил, что раз я не могу убежать, то буду бояться? Логично. Но ваша ошибка в том, что мне нечего терять. А такие легко совершают глупость. Например, я могу рассказать всем, что твоя сестра видится с хозяином в ночи. Или...

Налетчик побагровел. Хозяин побледнел.

Он шагнул вперёд, сжимая кулаки.

— Да — спокойно подтвердил калека. — Ударишь? Отлично. Я упаду, сломаю себе шею, а ты будешь объяснять стражникам, почему убил калеку. У них, знаешь, иногда просыпается совесть. Редко, но зрелищно.

Налетчик замер, кулаки дрожали.

— Вышвырни его, — прохрипел он хозяину. — Иначе вышвырну тебя вместе с ним.

Хозяин не стал спорить. Схватил человека за шиворот, дёрнул — и тот полетел к двери, смешно, беспомощно, как мешок с тряпьём. На мгновение уцепился пальцами за косяк, но пальцы соскользнули с мокрого дерева, и он кубарем выкатился в ночь.

Дверь, как водится в таких местах, стояла нараспашку — и когда калека наконец исчез за порогом, в зале стало легче дышать. Словно сняли с шеи мокрый хомут.

Когиро доел утку, бросил монету и вышел.

Снаружи ночь была сырой и холодной. Дождь моросил мелко, противно. Лужи отсвечивали тусклым светом из окон.

Тот парень лежал лицом в грязи.

Когиро остановился в двух шагах.

— Эй.

Тело не шевельнулось.

— Я знаю, ты в сознании.

Пауза. Голос, приглушённый грязью:

— Откуда?

— Не храпишь. И дыхание слишком ровное для обморока.

Тело перевернулось. Лицо в грязи, но глаза — холодные — смотрели вверх с любопытством.

— Наблюдательный, это редкость. У тебя тоже дело ко мне? Учти, я не выдаю чужих секретов.

Когиро молчал. Смотрел на ноги — одна вывернута неестественно, другая подогнута, как у спящей цапли. В свете из окна они казались не частью тела, а привязанным грузом.

— Твои ноги.

— А, это. — Калека попытался приподняться на локтях, но грязь была скользкой — снова шлёпнулся. Попытался вытереть лицо, только размазал грязь. — Местная гордость, говорят, из-за проклятия при рождении. А что? Тоже хочешь такие? Попроси богов, уверен, тебе не откажут... А сейчас, если не сложно, помоги встать.

Это была не просьба. Констатация. Калека поднял глаза, всматриваясь.

— Или, впрочем, можешь уйти.

Когиро наклонился. От человека пахло перебродившим сакэ, грязью и ещё чем-то застарелым. Взял под мышки, рывком поставил вертикально. Калека оказался слишком лёгким для своего роста. Верх сильный, руки цепкие, но ниже пояса — мёртвая тяжесть, тянущая вниз. Пальцы наткнулись на мокрые кожаные ремни, холодные и жёсткие, как змеи.

— Осторожнее, — выдохнул калека, хватаясь за плечо Когиро. — Я лёгкий только сверху. Снизу — донный груз. Будто кто-то привязал к поясу мешок с камнями.

Когиро оттащил его под навес закрытой лавки.

Калека возился с ремнями, поправлял скобы, встроенные в штаны. Когиро видел: самодельное устройство — кожа, дерево, металл. Парень сделал это сам.

— Как тебя зовут?

— Мицунари. — Он наконец затянул ремень и, опираясь на трость, выпрямился. — Мицунари из клана Сэйхо. Летописец, хроникёр, собиратель истории и так далее. А тебя?

— Когиро.

— Одно только имя? — Мицунари приподнял бровь. — Или клан тоже имеется?

— Когиро Фукашима.

Мицунари замер. В глазах мелькнуло узнавание, страх, интерес.

— Фукашима... Нынче Демон Когуцучи?

Молчание было ответом.

— О, — усмешка вышла нервной. — Ого. А я-то думал, сегодня просто напьюсь и умру от холода. Легендарный демон Óни собственноручно ставит меня на ноги.

— Ты знаешь меня?

— Разумеется, даже побаиваюсь, но любопытство — мой главный порок. Может, расскажешь, Когуцучи, откуда ты здесь?

Когиро развернулся и пошёл.

— Эй! — крикнул Мицунари. — Серьёзно? Оставишь меня здесь?

Когиро не обернулся.

— С твоим умом сам меня найдёшь, — бросил он через плечо.

Мицунари смотрел вслед. Дождь стекал по лицу, смывая грязь. И вдруг он улыбнулся — широко, почти счастливо.

— Найду, обязательно найду. Но не бросай меня вот так! — не сдавался Мицунари.

Когиро продолжал молча идти к своему жеребцу.

— Если подумать, после того как был в Минату, из столицы ты направляешься в Райто, я прав?

Пальцы Когиро на поясе сжались. На долю дюйма. И разжались. Это означало: «Продолжай». Мицунари понял.

— Возьми меня с собой, я могу пригодиться.

Когиро молча бросил ему бурдюк с водой.

Через час они сидели у костра.

Мицунари отогревал руки, прижимая к глиняной кружке с горячей водой — Когиро не дал ему сакэ. Его устройство лежало рядом на камне, подсыхало. Когиро сидел по другую сторону огня, точа клинок. Звук камня о сталь — ритмичный, почти успокаивающий.

Мицунари молчал, глядя на пламя.

Наконец, через некоторое время, Когиро прервал молчание.

— Ты не спросил, почему я тебя не бросил.

— А зачем? — Мицунари пожал плечами. — Я думаю, что хороший спутник тебе всегда пригодится.

Когиро отложил клинок, посмотрел на руки Мицунари.

— У тебя руки воина, а не пьяницы.

Мицунари усмехнулся.

— Ты первый, кто это заметил. Обычно видят только ноги. — Он пошевелил пальцами. — Я был летописцем клана Сэйхо. Пока не сказал правду о том, кто кого убил ради брака. Правда никому не нужна, если мешает спать.

— Тебя выгнали?

— Предложили уйти. С парой монет и пожеланием сдохнуть подальше. Я выбрал север. Там, говорят, холодно, но есть город, где люди не знают о смерти.

Когиро покачал головой.

— На Севере своя ложь и смерть. Не лучше.

— Знаю. — Калека воодушевился — Мне просто интересно посмотреть, как демон Óни выполняет своё задание. Думаешь, я это пропущу? многие за такое сложили бы голову.

Когиро опустил глаза, приподнял бровь.

— Вряд ли это интересно.

— Ха.ха. у тебя с юмором всё отлично — Мицунари сунул ветку в огонь, подождал, пока загорится, и вытащил.

— Разумеется интересно. В моей жизни мало что есть, кроме выпивки и дороги. А тут такая история.

— Я собираюсь убить тебя как вражеского разведчика.

— Ну убьёшь — и что дальше? Я стану легендой: меня убил сам демон. А в ином случае я могу быть полезен.

Когиро лёг на бок и ничего больше не ответил.

Они выехали на рассвете. Мицунари сидел в седле неуклюже, привязанный ремнями, но держался уверенно. Когиро вёл коня в поводу, двигались медленно, но ровно.

Дорога вилась через редкий лес. Дождь кончился, воздух был влажным, тяжёлым. Где-то впереди ждали горы.

— Ты заметил? — вдруг спросил Мицунари.

— Что?

— Следы.

Когиро недоумевал.

— И что в этом такого ?

— Вчера здесь, на деревенской дороге прошёл отряд. Человек двадцать. Лошади. И один пеший, разве это не странно.

Когиро придержал коня, прищурился, заново читая следы, затем добавил.

— Несколько впереди. Здесь отпечатки глубже с правой стороны. Кто-то тяжёлый идёт первым. Остальные за ним. — Когиро указал на край дороги. — Пеший бежал параллельно.

Мицунари присвистнул.

— А я думал, ты только мечом махать умеешь.

Когиро не ответил. Тронул коня.

Они проехали ещё немного. Впереди, у поворота, что-то темнело.

Когиро заметил первым. Труп.

Мужчина лет тридцати лежал лицом в грязи. Одежда простая, крестьянская, но сапоги хорошие, военные. Рана одна: удар копьём в спину, навылет. Убит при попытке бегства.

Когиро спешился, перевернул тело. Лицо спокойное — умер быстро. Глаза открыты, смотрели в небо.

— Крестьянин, — сказал Мицунари, привязанный к седлу. — Видишь герб на поясе? Три меча на чёрном.

— Ты знаешь их?

— В том-то и дело. — Мицунари вгляделся. — У наёмных кланов бывает похожий знак, но этот... ни у благородных, ни у вольных такого герба нет. Либо самозванец, либо наёмник, убитый своими.

— Уверен, что своими?

Мицунари отвязался, сполз с лошади, прихрамывая на костылях, подошёл ближе.

— Раны на спине. Добит. Оружие забрали, вещи не тронули. Не грабёж. Зачистка.

Когиро осмотрел тело. Ни денег, ни оружия. Но в кулаке что-то было. Он разжал пальцы — клочок бумаги, промокший, почти развалившийся.

— Что там?

Когиро поднёс к свету. Несколько иероглифов, размытых, но читаемых: «...тай... встре... у вор... через...»

Мицунари взял бумагу, повертел. Удивился и спрятал записку в рукав.

Когиро посмотрел сурово на калеку.

— Знаешь, что это?

— Знаю, но важнее другое: нам лучше торопиться.

— Тогда ускоримся.

— Согласен. — Мицунари с помощью Когиро поднялся на коня, закрепил ремни. — Только забери его сапоги. Мне пригодятся.

Когиро стянул сапоги с окоченевших ног. На мгновение задержал их в руках, потом протянул Мицунари.

Тот взял, поднёс к лицу, поморщился.

— Фу, ну и вонь. Но кожа добрая. — Сунул под мышку. — Спасибо, Когуцучи.

Когиро хмыкнул.

— Зачем тебе сапоги, с твоими-то ногами?

Мицунари улыбнулся.

— Пригодятся. Летописец должен ходить в чужой обуви — чтобы понимать чужие дороги.

Он сказал это буднично, уже трогая поводья. Когиро не ответил.

Дорога вела на север. Райто ждал.

Мицунари случайно бросил взгляд на ель которое было возле них.

Белая Сова, сидела на ветке, смотря на Мицунари, будто ждала от него чего-то.

Лицо колеки медленно но верно начало напрягаться, но сова улетела.

— Может это и знак.

Прошептал Мицунари, чувствуя как ветер переменился, но в какую сторону и почему.

Глава 5 Труппа радости

Дорога петляла между холмов, похожая на старый шрам. Копыта месили грязь вперемешку с палой листвой, и в воздухе стоял тот особенный осенний запах — смесь сырой коры, дыма и близкой зимы.

Когиро сидел впереди. Он не оборачивался, но спиной чувствовал каждый вдох Мицунари. За те дни, что они провели в пути, он научился понимать его молчание. Оно больше не было испуганным. Теперь оно было задумчивым. И это нравилось Когиро куда меньше.

— Ты когда-нибудь читал свитки Шакудо? — спросил Мицунари.

Когиро чуть повернул голову, показав край подбородка.

— Когда был маленьким. А что?

— Ты похож на тех демонов из свитков. Страшные но послушные как собачки.

Когиро сжал поводья одной рукой и обернулся, сурово глядя прямо на Мицунари. Тот сразу отвёл взгляд, сделав вид, что рассматривает деревья.

— Говори яснее.

Мицунари сглотнул и медленно поднимая громкость голоса начал говорить.

— Я писал о каждом из демонов. Ты ведь говорил, что вы — шесть разных грехов. Я пришёл к выводу, что твой грех — послушание. И выходит вас отличает именно ваш грех верно ?

Когиро отвернулся.

— Что нас действительно отличает — это маски. — Он вытащил из-за пазухи деревянное лицо демона. Красное, с двумя маленькими рогами, с оскалом, застывшим в вечной ни то улыбке, ни то гневе. — Каждый скрывает суть за своей маской. Наши просто видны.

— Ты про лицемерие?

— Я про выживание.

Когиро убрал маску.

— Монах носит маску святости. Крестьянин — смирения. Воин, — он приложил руку к сердцу, — носит маску демона. А ты? Какую маску носишь ты?

Мицунари хотел ответить резко, но не стал. Пальцы сами потянулись к ремням на ногах — проверил, хотя проверять было нечего.

— Не понимаю твоего вопроса.

— Отвечай !

Отрезал Когиро подобно зверю который готов сорваться в любой момент.

— Я... не летописец, — сказал он тихо.

— Я знаю. Как и я не демон Óни.

Они замолчали. Дорога уводила дальше, Мицунари засунул руку в свою сумочку, и что-то взял в руку, но не стал вытаскивать.

Когиро наклонился вперёд пытаясь дать себе немного отдыха.

Труппу они услышали раньше, чем увидели.

Сначала флейта — высокая, почти птичья. Потом ритмичный стук барабана. И смех. Много смеха.

Они выехали из-за поворота. Две крытые повозки с облупившейся краской, запряжённые низкорослыми лошадками. Телега с реквизитом, где громоздились сундуки, обрывки ярких тканей и вязанки деревянных мечей. И люди.

Их окружили, не дав толком представиться. Это были лицедеи саругаку — бродячей труппы, кочевавшей от деревни к городу. Они двигались хаотично, как стая воробьёв, перекрикивались, хохотали, хлопали друг друга по плечам.

— Глядите! Странники! — закричал молодой парень с лицом, густо выбеленным рисовой пудрой. Он забежал вперёд и поклонился так низко, что чуть не упал. — Господа! Судьба послала вас к нам!

Когиро положил руку на асшу. Спокойно, без угрозы.

Из-за повозок вышла женщина. Высокая, с седыми прядями в чёрных волосах, завязанных в узел. Она смеялась слишком громко — так смеются те, кто привык перекрикивать ветер и судьбу.

— Оставь их, Рьючи, — сказала она. — Не видишь? Они не ищут компании.

— Компания — последнее, что мне нужно, — отрезал Когиро.

Мицунари хотел было вставить слово, но осёкся под его взглядом.

Женщина рассмеялась ещё громче. Представилась Киянэ — женой главы труппы.

За её спиной уже собирались остальные. Старик-гримёр с узлами морщин и подрагивающими руками, в которых он держал кисть, не отрываясь от раскрашивания маски лисы. Двое крепких носильщиков. Девочка лет десяти с пыльными щеками, смотревшая на чужаков огромными глазами. Мальчишка чуть старше, уже успевший нацепить маску старика и корчить рожи, за что получил подзатыльник от одного из музыкантов.

Пахло потом, краской и варёным рисом. Опасности не чувствовалось. Чувствовалась жизнь — безалаберная, бродячая, но настоящая.

— Мы идём в Пакуно, — сказала Киянэ. — У нас заказ. Представление для местного старосты. Он обещал хорошую плату. — Она помолчала, развела руками. — Только дороги стали плохими. Люди исчезают.

— А стража? — спросил Мицунари.

— Стража любит живых купцов больше мёртвых странников. Наш последний защитник тоже был из таких — сбежал, прихватив половину имущества и одну из флейт. — Киянэ вздохнула. — Мы люди мирные. Вы бы нам очень помогли.

Когиро перебил, не дав ей закончить.

— Я уже занят. Охраняю летописца Мицунари. Без его дозволения помочь не могу.

В это время, взгляд Мицунари упал на молодую девушку, что стояла позади Киянэ. Лицо его застыло в неуклюжей улыбке. Киянэ шагнула к нему.

— Господин летописец, согласитесь ли вы нам помочь? У меня разумное предложение.

— Я весь во внимании, — выпалил Мицунари.

Когиро не успел рта раскрыть.

— Я могу предложить ночлег, еду и места в шатрах во время выступлений,

Продолжила Киянэ.

— А вы позволите вашему защитнику охранять нас. Всего на пару дней.

Мицунари склонил голову набок.

— И много вы так назащищали? Я погляжу, ваш последний защитник не просто сбежал — он ещё и прихватил флейту. Видимо, очень хотел научиться играть.

Киянэ улыбнулась, но глаза остались холодными.

— Мы щедры к тем, кто нам помогает.

Когиро спешился и отвёл Мицунари в сторону.

— Что ты надумал?

— Нам столько предлагают. Мы не можем их бросить.

— С чего ты решил?

— Ты — защитник порядка. Клялся защищать слабых. А тут мы ещё и в выигрыше.

Когиро схватил его за руку и, крепко сжав, потянул на себя.

— Ты сам сказал: у нас мало времени. Мы ускорились, спали раз за два дня. А теперь предлагаешь уйти с тропы? Зачем?

Мицунари поморщился от боли в руке но не отстранился, только побагровел.

— Мы выиграли почти день. Проводив их до Пакуно, потеряем несколько часов. Это по пути. Останемся до утра и сразу уедем. Это тебя устроит, Когуцучи? Или мне ещё на колени встать?

Когиро отпустил его руку. Губы раздвинулись, обнажая зубы, но глаза остались огненными.

— Только на этот раз.

Не проранив больше ни слова, он повёл жеребца обратно к женщине.

Мицунари, потирая запястье, заявил:

— Я не против. Но с условиями: мы провожаем вас до города и остаёмся на ночь. Утром уезжаем. Вы даёте ночлег и еду. Согласны?

— Отлично! — Киянэ всплеснула руками. — Вы охраняете нас, мы кормим и даём крышу. В Пакуно нас ждёт дом для постоя. Тёплое жильё, еда, уход за лошадью. Идёт?

Мицунари кивнул.

Когиро уже сидел в седле. На лицо его было лучше не смотреть. Мицунари понимал и пытался отшучиваться и сгладить обстановку, но по итогу завязал разговор с той самой девушкой.

Они прибыли в Пакуно глубокой ночью.

Тишина поглотила город. Это было не молчание покоя, а тишина заброшенного дома, где ещё вчера кто-то жил, а сегодня остались только тени. Улицы пусты. Фонари на кривых столбах не горели — промасленная бумага висела клочьями. Ветер носил по мостовой сухие листья и дохлых мух.

— Где все? — шёпотом спросил Мицунари у девушки, с которой не сводил глаз с самой встречи.

— Обычно люди спят ночью, особенно при полной луне — ответила Цукима ровно. — кстати, жители обожают наши выступления и всегда готовят нам какие-то подарки.

Когиро осмотрелся. Ставни закрыты. Кое-где приоткрыты, но за ними ни огонька. Ни запаха готовки. Ни собак, ни детей. Только где-то далеко стучала колотушка ночного сторожа.

— Тут кто-то есть, — негромко сказал Когиро. — Но не показываются.

— Может, боятся чужаков?

— Или ждут.

Их привели к большому дому на окраине. Просторный, с бумажными ширмами на окнах, с соломенной крышей и очагом в центре главной комнаты. Внутри пахло полынью и пылью.

— Устраивайтесь! — пропела Киянэ. — Сейчас принесут ужин. Отдыхайте. Завтра вам в дорогу, господин Мицунари.

Цукима улыбнулась.

— До завтра, господин Мицунари.

Тот лишь кивнул. Она ушла.

— Я думал, нам дадут курятник, — сказал Мицунари, доковыляв до циновки и стаскивая обувь. — А тут почти дворец.

— Вот именно,

Когиро стоял у двери, разглядывая балки под потолком, медленно шагая к столу.

— Почти.

Он проверил углы. Проверил замки на ширмах. Проверил, как быстро вынимается асшу из ножен. Мицунари следил за ним молча.

— Ты всегда так?

— Всегда.

— И помогает?

— Я ведь живой.

— А... Ну я бы поспорил — кивал Мицунари повернувшись к двери.

Наконец принесли еду. Молодая женщина с лицом, густо покрытым гримом — не сценическим, а будто повседневным. Вошла в дом, она улыбнулась слишком быстро поклонилась и исчезла за дверью. Двое носильщиков занесли подносы, разложили угощения перед Мицунари и, поклонившись, тоже вышли.

Рис. Солёная рыба. Суп с водорослями. Чай и многое другое.

Мицунари взялся за палочки первым. Съел рыбу, проглотил ложку супа — горячего, пряного. Зажмурился.

— Вкусно. Попробуй.

Когиро взял чашку.

Мицунари ел жадно. Задел локтем свою сумочку — на пол выпали свитки, кисть, чернила и сломанная половина стрелы. Когиро заметил её.

— Зачем тебе обломок?

Мицунари замычал с набитым ртом. Проглотил.

— Тебя не касается. Это моё.

Когиро не стал допытываться. Он просто отложил палочки и молча смотрел, как Мицунари, не глядя, сгрёб стрелу обратно в сумку.

Некоторое время ели молча. Потом Мицунари отставил чашку.

— Слушай... Я подумал, вот если бы мы сейчас оказались в ловушке. Моей жизни угрожала бы опасность. Если бы у тебя был выбор — спасти меня или уйти самому. Что бы ты выбрал?

Когиро поднял взгляд.

— Ушёл бы.

Мицунари медленно опустил палочки на стол. Очень аккуратно, одну рядом с другой.

— Ты сам выбрал идти за мной, — добавил Когиро.

Он поднёс чашку с сакэ к губам и замер. Вкус был странным. Едва уловимым. Горьковатым. Такой вкус бывает у трав, собранных не в тот сезон. Или у воды, слишком долго стоявшей в бронзовом котле.

— Не пей, — сказал он резко.

Но Мицунари уже сделал глоток.

— Что?

— Суп. Что-то не так.

Мицунари уставился в чашку. Глаза его стали шире.

— Я... — начал он и поплыл. Палочки выпали и покатились по циновке.

Когиро вскочил. Мир таял. Стены задышали, балки под потолком изогнулись. Он выхватил асшу, но рукоять показалась чужой — пальцы не слушались.

Из-за ширм донёсся смех Киянэ. Теперь он не был весёлым. Он был правильным. Таким, каким должен быть всегда.

В комнату входили люди. Босые ноги по деревянному полу. Шёпот. Кто-то отодвинул створку, впустив полосу тусклого света.

Когиро сделал шаг вперёд. Ноги стали ватными. Он рухнул на колено, опёрся на меч, как на посох. Тьма наползала с краёв.

Мицунари завалился на бок. Пальцы скребли по циновке, пытаясь за что-то ухватиться. Глаза закрылись.

Кто-то рылся в их вещах. Раскрывал сумки, вытряхивал свёртки, шарил в дорожных мешках. Тот самый молодой парень — Ръючи что встретил их первым. В его руках была маска Óни.

Красное лицо. Рога. Оскал.

Он поднял её к свету, и пламя лампы легло на деревянные черты, заставив их ожить. Маска смотрела. Настоящая маска демона — не театральная подделка, а вещь, когда-то принадлежавшая не человеку.

— Да это же он... — выдохнул мужчина, вошедший в комнату.

В его голосе были страх, благоговение и что-то ещё — жадное, голодное.

Когиро попытался закричать. Попытался подняться. Тьма сомкнулась над ним, как вода. Последнее, что он услышал, — удаляющийся стук барабана и флейту, играющую где-то под землёй.

Мир провалился.

Глава 6 Колодец

Сознание возвращалось не из-за света — из-за запаха. Пахло гнилью. Не той, что бывает в лесу после дождя, сладковатой, почти уютной. Здесь пахло мёртвым мясом, застоявшейся водой и испражнениями. Этот запах имел вкус. Он облеплял язык, забирался в горло, оседал на зубах. Когиро открыл глаза. Темнота почти абсолютная. Где-то высоко, на расстоянии двух человеческих ростов, маячило мутное пятно на устье колодца. Серый свет сочился оттуда. Стены были склизкими, поросшими чем-то мягким. Он висел. Руки связаны за спиной, верёвка уходила вверх к балке. Плечи ныли тупой, выворачивающей болью. Ноги не доставали до дна, и он качался над чёрной водой, в которой плавало что-то бледное и раздутое. Тело. Ещё одно. И ещё. Они покачивались внизу, как спящие рыбы. Одни — свежие, день, может, два. Другие превратились в студенистую массу, из которой торчали кости и обрывки одежды. Колодец был не источником воды. Он был могилой. — Когуцучи… Голос донёсся справа. Сдавленный. Хриплый. Но живой. — Мицунари. — Я думал, ты не очнёшься. Когиро повернул голову. Мицунари висел рядом, так же связанный, с заведёнными назад руками. Лицо в грязи, волосы слиплись, на лбу набухала ссадина. Но глаза смотрели ясно. Страх в них был, но не паника. — Долго мы здесь? — спросил Когиро. — Я очнулся раньше. Полчаса. Может, больше. — Мицунари облизал разбитые губы. — Они нас обчистили. Забрали всё. Свитки, твои вещи. Жеребца. Деньги. — Маска и асшу… Они забрали маску и асшу. Мицунари сморщился. — У нас украли всё, а тебя волнует какая-то маска и железка? Когиро закрыл глаза. Они нашли маску. Узнали её. Значит, труппа была не просто шайкой грабителей. Они знали о масках. Достаточно, чтобы опознать его. Сверху донёсся голос. Тот самый громкий, женский. Киянэ. — Очнулся, защитник? — Её лицо появилось над срубом. Теперь оно было настоящим, жёстким, голодным. — Хороший суп, правда? Я сама готовила. Действует быстро, держит недолго. Зато потом никаких сил. Даже меч не поднимешь. — Она кивнула вниз, на воду. — Они тоже пытались. — Я тебя убью, — сказал Когиро. Без ярости. Как сообщают факт. Киянэ рассмеялась. Смех вышел чуть короче, чем должен был. — Продолжай висеть над ямой. Посмотрим, что к утру от тебя останется. — От тебя точно ничего не останется, тварь! Освободи нас, верни вещи, или, клянусь, рассвета ты не увидишь! Киянэ перестала смеяться. Постояла, вглядываясь в темноту. Потом плюнула вниз, развернулась и исчезла. — Думаешь, выберемся? — тихо спросил Когиро. — Я думаю, если нет — то сдохнем в выгребной яме. А я так не хочу. — Мицунари помолчал, потом усмехнулся. — Слушай. У меня кое-что есть. — Что? — Стрела. Когиро повернулся так резко, что верёвка впилась в запястья. — Какая? — Из сумки. Моя. Сломанная. — Голос Мицунари стал быстрее. — Когда они нас обыскивали, я почти не мог двигаться. Но пальцы уже слушались. Чуть-чуть. Я лежал на боку и видел, как вещи вываливают на пол. Моя сумка была ближе всех. Они её просто вытряхнули. А стрела маленькая — закатилась под циновку. Я накрыл её телом. — Она при тебе? — Да. В рукаве. Но руки связаны, я не могу дотянуться. Если ты освободишься хотя бы на полпальца… Когиро начал действовать. Он раскачался, работая корпусом и головой, используя вес тела. Верёвка заскрипела. Тела внизу качнулись в ответ. Он качнулся ещё — коснулся плечом склизкой стены. Ещё раз. Ещё. Расстояние между ним и Мицунари сокращалось мучительно медленно. Каждый взмах отдавался болью в вывернутых плечах. — Ближе, — выдохнул Мицунари. — Ещё чуть. Они встретились. Когиро прижался спиной к спине Мицунари. Пальцы скребли друг друга, как слепые кроты. Кожа холодная, липкая от грязи. Наконец он нащупал рукав. Дёрнул. Что-то острое кольнуло подушечку пальца. Стрела. Половина стрелы с наконечником, отточенным, как игла. Охотничья, для мелкой дичи. Или для глаза. Когиро зажал её между пальцами и начал пилить. Верёвка пеньковая, толстая. Стрела скользила, рвала волокна. Это заняло вечность. — Дай стрелу мне в одну руку и держись за меня, — прохрипел Мицунари. — Я быстрее тебя освобожу. Когиро так и поступил. У Мицунари пальцы немели, ладони горели, но он пилил, стиснув зубы, пока последняя прядь не лопнула с тихим треском. Руки освободились. Когиро едва не рухнул в воду. Мышцы отказали, он повис на левой, вцепившись в верёвку над головой. Кровь хлынула в онемевшие руки тысячей игл. Он подтянулся и схватился за канат. Наверх он выбрался быстро. У колодца ждали. Двое мужчин и женщина. Не Киянэ — другая, та самая, с густо набелённым лицом, что приносила еду. Она первая увидела, как из сруба показалась рука, затем человек. Её рот открылся для крика, но крик не вышел. Когиро двигался быстро. Он не был быстр, как ветер. Он был быстр, как падение ножа с разделочного стола. Один шаг — и стрела вошла первому мужчине под челюсть. Тот захрипел, схватился за горло и осел. Второй замахнулся дубиной. Когиро ушёл в сторону и вогнал стрелу ему в глаз, коротко, глухо, без пафоса. Мужчина упал лицом в грязь, даже не вскрикнув. Женщина побежала. Когиро догнал её в несколько шагов. Она обернулась, и в её глазах он увидел даже не страх — удивление. Он выхватил у неё из-за пояса кинжал и перерезал ей горло, пока она пыталась оттолкнуть его. Кровь хлынула на белое лицо, смывая грим.

Когиро вытащил Мицунари последним рывком, и они оба рухнули на холодную землю, хватая ртами воздух. — Я собственноручно убью этих лживых двуличных тварей, — прохрипел Мицунари. — Конечно. — Когиро поднялся, покрытый грязью, кровью и потом. — Не вмешивайся. Мицунари с трудом сел, дыша всё ровнее. — Когуцучи, мы с тобой сейчас не в самой лучшей ситуации. Нас обокрали и пытались убить. — И кто виноват? Мицунари опустил глаза. Когиро встал твёрдо. — Остальные спят. — Он вытер стрелу о рукав и протянул её Мицунари. Тот взял. Стрела была ещё тёплой от крови. Когиро оттащил калеку под ель, подальше от колодца и трупов. — Жди здесь. — А если не вернёшься? Когиро не ответил. Он смотрел на огни лагеря, мерцавшие в низине. Там царили тишина и покой. Они ещё не знали, что мёртвые выбрались из колодца.

В лагере горел костёр. У него спали, завернувшись в плащи, четверо. Остальные в палатках, включая мальчика и девочку. Дети. Свернулись калачиком, прижавшись друг к другу. Когиро прошёл мимо них. Он двигался не как человек. Как тень человека. Босые ноги не шуршали по траве, дыхание было ровным и тихим. Асшу он забрал из шатра Киянэ — клинок лежал у её изголовья, как трофей. Утигатана вернулась в руку беззвучно. Дозорный, тот самый молодой парень, что нашёл маску, сидел на бревне, грыз вяленую рыбу и смотрел на звёзды. Когда из темноты выступил Когиро, мокрый, с лицом мертвеца и мечом в руке, — парень открыл рот. Рыба выпала. Когиро ударил его рукоятью в горло. Парень согнулся, захрипел. Танто вошёл снизу под челюсть. Когиро осторожно уложил тело на землю. Дальше началась не битва — бойня. Он вошёл в первую палатку. Двое спали вповалку, накрывшись одним плащом. Когиро опустился рядом, зажал рот ближнему и провёл танто поперёк горла быстро. Кровь хлынула на плащ второго спящего. Тот открыл глаза, но не успел даже вдохнуть для крика: танто вошёл под ребро, снизу вверх, ища сердце. Тело выгнулось и обмякло. Снаружи по-прежнему трещал костёр. Кто-то всхрапнул и перевернулся во сне. Когиро пересёк лагерь. У второго костра, прямо на земле, лежала девушка, та, что играла на флейте. Он помнил её смех. Сейчас она спала, приоткрыв рот. Танто вошёл под ухо. Она умерла, не проснувшись. Рядом с ней мужчина. Этот успел привстать на локте, разбуженный то ли хрипом, то ли током крови, пропитавшей циновку. Когиро перехватил его за волосы, рванул назад, открывая горло. Один удар. Тишина. Кровь на циновках. Кровь на тлеющих углях. Костёр потрескивал, освещая тела — одни лежали, как спали, другие застыли в неестественных позах. Когиро двигался молча, без ярости и удовольствия. Детей он не тронул. Они не проснулись. Последним остался главарь. Когиро ожидал увидеть кого-то другого. Но Киянэ лежала у второго костра с перерезанным горлом, он прошёл мимо неё, даже не замедлившись. Глава этой труппы спал в своём шатре, Когиро нашёл свою маску, она лежала рядом. Он надел маску и выволок из шатра того, кто был виновен во всём происходящем. Главой труппы был тот самый старик гримёр с трясущимися руками. Когиро привязал его к столбу для мишеней. Старик, видя в свете костров и крови лицо Когуцучи, не смог скрыть страха. По штанине пошла жидкость, он трясся. Теперь он смотрел на Когиро снизу вверх, и в его старых глазах была мольба без слов. — Ничего не хочешь сказать? Когиро достал свой танто и начал точить его. — Ты проклятое создание, тебе не будет покоя на этом свете... Кляп оборвал старика. Когиро замер на мгновение, глядя в выцветшие, полные ужаса глаза. Затем он поднёс танто к коже. Крики продолжались долго. Когда они стихли, старик уже не походил на человека. Он застыл в слезах, в собственных соплях и моче. Когиро остановился. Оглядел лагерь. Его ладони были красными и скользкими, танто оттягивал руку. Он медленно, очень медленно опустился на колени. Прижал ладонь к лицу — грязную, в чужой крови. Так он простоял несколько долгих вдохов. А потом проснулись дети. Они выбежали на глухие визги старика и увидели всё. Когиро поднялся и посмотрел на них. В их глазах он не увидел ничего, кроме полнейшего ужаса. Он стоял перед ними — с оружием в руках, в крови их родных. Дети закричали. Их крик разорвал тишину, и они бросились бежать, спотыкаясь, в темноту леса. Когиро остался на месте. Он смотрел им вслед, пока их фигуры не растворились во тьме. А потом его начало трясти. Дрожь поднималась откуда-то изнутри, из самой глубины живота, и расходилась по телу волнами. Пальцы разжались, танто упал в грязь. Когиро рухнул на колени, схватил клинок и сжал его в ладони. Лезвие вошло глубоко, до кости. Кровь закапала на землю, смешиваясь с кровью его жертв. Боль отрезвила. Она была простой и честной. Он держал танто, пока дрожь не утихла, пока дыхание не стало глубоким и ровным. Только тогда он разжал пальцы, перевязал рану обрывком ткани и поднялся на ноги. Лицо его было бледным, но спокойным. Маска снова скрыла всё.

В то же время Мицунари не стал ждать под елью и пополз к лагерю. Ноги не слушались. Руки дрожали. Яд ещё сидел в теле, делая мышцы ватными и непослушными. Он полз, цепляясь за корни, за траву, за всё, что попадалось под пальцы. Он слышал всё — каждый звук из лагеря, каждый вскрик детей. А потом наступила тишина. Долгая, вязкая. И в этой тишине он полз дальше. Где-то в стороне хрустнула ветка. Потом тяжёлые шаги — не от лагеря, а с той стороны, откуда он приполз сам. Он замер. Из темноты вышел мужчина. Огромный, кряжистый, с надутой шеей и руками, способными переломать хребет. Должно быть, он отходил от колодца по нужде или проверял силки на дальнем краю леса и теперь возвращался. Он шёл тяжело, шумно, но, увидев лагерь, замедлился. А потом заметил Мицунари. — А ты… — пробасил он. Нагнулся, схватил калеку за шкирку, как котёнка, и поднял в воздух. — Тот самый, из колодца. Живучий, падаль. Он потащил Мицунари к лагерю. Тот пытался сопротивляться, но тело было слабым. Руки бились беспомощно. Стрела выпала и осталась лежать в траве. Мужчина тащил его через кусты к центру лагеря и закричал — громовым, зычным голосом: — Стой! Стой, или я убью калеку! Когиро стоял у столба. В руке его была асшу, с лезвия капало тёмное и густое. Он обернулся. Мужчина держал Мицунари перед собой, как щит. В свободной руке у него был серп. Он приставил его к горлу пленника. — Брось оружие. Отпусти старика. Или увидишь, какого цвета кровь калеки. Когиро посмотрел на него. Потом на Мицунари. Мицунари видел его маску — грязную, чужую, залитую кровью. И глаза, которые не отражали свет костров. Они его поглощали. — Отпусти его! — заорал мужчина, и в голосе его звенело отчаяние. Серп надавил сильнее. Мицунари почувствовал, как рвётся ткань, как холод металла касается кожи. — Или я убью его! Клянусь! — Остановись, бугай, это бессмысленно, я для него всё равно ничто, хоть убей, хоть брось, он не сдастся из-за меня. Когиро бросил асшу на землю. Мицунари от увиденного напряг каждую мышцу на лице. Но тут танто Когиро сорвался из-за бедра так, как не срывается ни одна стрела из лука. Лезвие вошло мужчине в глаз — точно над щекой. Тот дёрнулся, разжал пальцы и рухнул навзничь, увлекая Мицунари за собой. Калека лежал на земле, придавленный мёртвым телом, и смотрел в небо. Звёзды были холодными и очень далёкими. Когиро подошёл, оттащил труп и протянул руку. Мицунари взял её, а Когиро оттащил его в сторону. — Я тебе велел оставаться там. — В голосе прозвучала усталость, глухая, как старая древесина. — Мне казалось, тебе нужна будет помощь. — Мицунари не мог удержать на лице одну эмоцию — он грустно смотрел вниз, затем с улыбкой на Когиро. — Возвращайся домой, калека, нам не по пути. Когиро начал собирать свои вещи, вернул в ножны асшу, выдернул танто из глазницы мертвеца и почти ушёл искать своего жеребца. — Ты лжец, Когуцучи! — громко закричал Мицунари, будто это был его последний вздох. Когиро повернулся, смотря на калеку. — Ты говорил, что бросишь меня и пойдёшь спасаться сам, говорил, что убьёшь меня. — Хочешь, чтобы я тебя убил? — Это был не вопрос, это было утверждение. — Ты лжец. Не бросил меня. Дважды спас, а теперь говоришь, чтобы я вернулся домой после всего… — Мицунари перевёл дыхание. — У меня нет дома. Есть только путь. И теперь я пойду по нему за тобой. Я отплачу тебе за то, что ты спас меня. Позволь мне вернуть этот долг. Когиро прервал его речь, бросив прямо перед Мицунари его костыли. Он отошёл немного дальше, развернулся и, сняв с себя маску, сказал только одно: — Идём. Мицунари улыбнулся, взял свои костыли и встал на ноги. Вместе они пошли собирать свои вещи. Они нашли жеребца на окраине лагеря. Его не успели продать или зарезать — он стоял в загоне за домом, целый, хотя и встревоженный. Стрела Мицунари тоже нашлась посреди травы, где он её обронил.

Они покинули лагерь на рассвете. Город Пакуно открылся им в утреннем свете и оказался ложью. Дома, что вчера казались крепкими и настоящими, были сделаны из тонких декоративных тканей, натянутых на бамбуковые рамы. В сумерках они выглядели как настоящие строения с тяжёлыми крышами и деревянными ставнями. Теперь, при свете дня, проступили складки, прорехи, верёвки. Улицы вели в никуда. Фонари — гнилые, трухлявые — оказались бутафорией, подвешенной специально, чтобы создать видимость города. Даже запах был фальшивым: не запах жилья, не запах скота, а пыль и старая ткань. — Это всё было подделкой, посмотри. Здесь никто никогда не жил. Здесь ждали таких, как мы. — сказал Мицунари, оглядываясь на фальшивые улицы. — Весь город они построили, чтобы заманивать путников. Мы купились. — Купился только ты. — Что правда, то правда, но мы отлично справились, так ведь? Когиро не стал отвечать. — Знаешь, — заговорил Мицунари, когда город скрылся за холмами, — эта стрела для меня очень важна, она мне досталась от важного для меня человека… А у тебя есть что-то от близкого тебе человека? Когиро ехал молча, но на мгновение бросил свой взгляд на асшу, что лежал в ножнах, привязанный к поясу. — Помолчи. Когиро смотрел вперёд. Мицунари не стал ничего говорить больше, но он получил ответ на свой вопрос.

Пока они ехали, за сотню вёрст к востоку, в деревне у подножия холма, мальчик и девочка стояли на краю рисового поля и смотрели на дорогу. Они ещё не знали, что их мир перестанет быть прежним. Но уже чувствовали: что-то движется. Что-то приближается. И когда оно придёт, укрыться будет негде — ни за ставнями, ни за молитвами, ни за материнской спиной.

Глава 7 Рис за жизнь

Сказано было: «Склонить колено — значит обрести опору». И покорились люди воле неба, и императору как голосу его. Было им даровано свыше полотно — белое, как утренний свет, мягкое, как дыхание весны. Сеяли они в него зёрна, и взошло оно изобилием. Сладкое, как обещание, щедрое, как милость. И не знали они нужды, пока помнили, кому принадлежит их хлеб. «Сказание Шакудо, золото над небесами» (Хранитель рукописи) Свиток 1/3-й, отрывок

Деревня Уэйши дышала своей жизнью, затерянная неподалёку от города Пакуно. И девочка, что жила в ней, тоже. Сумирэ проснулась оттого, что брат дёрнул её за ногу. — Вставай. Мама зовёт. Она села на циновке, протёрла глаза. В углу дома отец, зажав между колен сломанную мотыгу, дышал со свистом сквозь зубы. Руки у него были как кора, в трещинах, с чёрной каймой под ногтями. — Помоги матери, — сказал он, не оборачиваясь. На кухне мать стояла у котла, разбавляя утренний рис водой. Сумирэ смотрела, как зёрна тонут в мутной жидкости, и думала, что, может, там, в котле, спряталась лягушка и съедает каждое зёрнышко. — Мам, мне принести овощи? Мать замерла. Ответила, не отрываясь от готовки: — Зима длинная. Всё вкусное — на потом. Отец поднял глаза. Посмотрел на мать и тут же опустил их, и что-то в его лице погасло. Старший сын сидел у порога, накручивая на палец соломинку. — Я вчера к тёте ходил, — сказал он в стену. — К Яминэ. Опять забирали зерно. Солдаты. Для нужд императора. Отец перестал чинить мотыгу. — Силой забрали, — голос Сабуро стал ниже. — Она кричала. — Замолчи, — резко оборвал его Хидео. — Но... — Не при сестре, — сказал отец и снова взялся за инструмент. Сумирэ переводила взгляд с отца на брата. — Ты почему злишься, Сабуро? У мамы дрогнула рука, помешивавшая рис. Сабуро встал и, подойдя к ней, начал гладить по спине. — Я не злюсь. Просто устал с дороги. — Мама, почему твои руки дрожат? — Сумирэ подошла и тоже погладила мать, глядя на неё снизу вверх. — Холодно, Сумирэ. Просто холодно. Хлопок. Отец отложил мотыгу и взял недоделанные сандалии из соломы. — Маленький воробей, и ты, несносный. У папы сандалии скоро развалятся, а новые кто делать будет? Берите. Доделывайте. Он протянул их Сабуро. Тот взял, и тень пробежала по его лицу. — И не капризничать, — добавил отец. — Научи сестру вязать. — Точно! Брат, ты же обещал! — Ладно. Пойдём на улицу. Там соберём. После слов брата Сумирэ улыбнулась, и от её улыбки лица родителей чуть просветлели. — Как вы умудряетесь рвать эти сандалии? — мать пожала плечами. — Работаем, Кимико. Вот и рвём. Дети вышли на крыльцо. Сабуро показывал, как завязывать солому, где продевать, закручивать, добавлять ещё. Сумирэ взяла одну сандалию и начала вязать, высунув от усердия кончик языка. «Вот бы сделать несколько пар и продать, — думала она. — У нас появились бы деньги, и мы купили бы на зиму чего-нибудь...» Отец вышел, постоял, глядя на них. Поправил Сумирэ пальцы, лежащие на соломе, и легонько потрепал по голове. — Хорошей будешь мастерицей. Всей деревне сандалии сделаешь. Сумирэ засмеялась, а её брат первым увидел пыль. Тонкий столбик на дороге, там, где поля переходили в редкий лес. Сумирэ, заметив тоже, дёрнула брата за рукав. — Сабуро, смотри. — Да, знаю. Всадников было трое. Передний — чиновник в тёмной одежде, с лицом, на котором ничего не было. За ним двое солдат, усталые, с копьями, которые они держали как палки. Они остановились у дома старосты. Староста вышел, согнулся в поклоне, принял свиток. Чиновник что-то коротко бросил ему, как собаке, развернул коня и уехал. Солдаты за ним. Староста остался стоять с бумагой в руках. Лицо у него стало как зола. — Хидео! — позвал отца человек, идущий от дома старосты. — Тебе надо это услышать. Отец поднялся и пошёл следом. Вечером Сумирэ сидела у очага. Взрослые говорили тихими голосами. Она не понимала слов, но видела спину отца — неподвижную, сжатую. Кулаки его лежали на коленях. Он молчал. Будто знал что-то, чего не говорил. Мать погладила Сумирэ по голове. — Уже поздно, идём спать. — Но я хочу остаться с папой! Как Сабуро! — Я с тобой пойду, — сказал Сабуро, взял сестру за руку и отвёл в их комнату. — Ложись. Спи. — Братик, почему мама с папой расстроены? — Сумирэ... — он помедлил. — Есть разговоры, которые тебе слушать не нужно. — Но ты же тоже маленький, — она усмехнулась. — Неправда. Я большой. Меня папа к тёте в деревню отправляет. Маленьким девочкам не понять. — Хорошо, братик. Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Сабуро вышел. Сумирэ осталась одна на циновке, глядя в темноту. Ей было обидно, что она не понимает, в чём причина грусти. Она слушала, как осенний ветер шуршит соломенной крышей, и засыпала под этот шум. Утром за столом отец отсутствовал. Только мать, положив еду, села вместе с детьми. — Мама, а где отец? — Ешь. Папа вышел по делам. Скоро придёт. — По делам, — пробормотал Сабуро. — И те чужаки вчера, конечно, совсем не важны. — Сабуро! — одёрнула мать. Он молча доел, поклонился и вышел. Сумирэ поспешила за ним. У дома их уже ждал соседский мальчик, который уже разговаривал с её братом. — Идём играть! Мы у ручья крепость строим! Сабуро медлил, но Сумирэ загорелась: — Давай! Мы с братом идём! За околицей, у пологого склона, ребятня уже копошилась в грязи, таская камни и хворост. Сумирэ звонко смеялась, укладывая влажные голыши на вал будущей крепости. Дети спорили, кому быть военачальником, плескались и наполняли шумом всю долину. День стоял прохладный, но солнце ещё грело, и вода искрилась. Чуть выше по течению, за старой корягой, сидел человек. Взрослый мужчина, до того исхудавший, что кожа обтягивала скулы, а глаза ввалились вглубь. Он неподвижно держал самодельную вазао. Каждый детский крик заставлял рыбу уходить в тень, и мужчина морщился всё сильнее. Когда Сумирэ с весёлым визгом подбежала к воде, он не выдержал. Вскочил, бросил вазао и заорал сорванным, хриплым голосом: — Да замолчите вы! Распугали всё, проклятые! Чтоб вас!.. Сумирэ вздрогнула, будто получила пощёчину, постояла несколько секунд, широко открыв глаза, смотря на старика, и, не помня себя, бросилась прочь. Сабуро догнал её только у тропинки. Схватил за плечи, прижал к себе. Она плакала навзрыд, уткнувшись носом в его пропахшую соломой рубаху. — Тихо, тихо, маленькая... Он устал и голодный. — За что он нас так? Мы же просто играли... Сабуро присел перед ней на корточки, вытер ей мокрые щёки рукавом. — Когда люди долго голодают... у них внутри становится пусто. И очень больно. Он не на тебя кричал. Сумирэ шмыгнула носом, посмотрела в ту сторону, где сидел рыбак. Тот опять стоял с вазао, сгорбившись, забыв обо всём, кроме воды. И она вдруг увидела не страшного крикливого дядю, а одинокую, отчаявшуюся фигуру. — Сабуро, подожди меня здесь. Она побежала домой. Сабуро дёрнулся было остановить, но она уже скрылась за горкой перед деревней. Сумирэ проскользнула в кладовую, взяла немного еды и выбежала обратно. Она подошла к старику, очень запыхавшись. Тот поднял на неё недовольные и одновременно недоумевающие глаза. — Господин... Вот. Покушайте. У старика дёрнулся кадык. — Зачем, девочка... Я же... Он не смог договорить. Ком застрял в горле. Он поклонился, принимая подарок, и в глазах его стояли слёзы. Сумирэ улыбнулась ему. Сабуро смотрел на это и тоже не мог сдержать улыбки. — Спасибо тебе, девочка, спасибо. Старик улыбался, а дети, что наблюдали издали за происходящим всё это время, стояли в удивлении. К вечеру отец вернулся с собрания. Мать молча поставила перед ним миску с рисом. Хидео долго смотрел на неё, потом подвинул детям. — Ешьте. — А ты? — спросила Сумирэ. — Я не голоден. Она знала, что это неправда. Но спорить не стала. Сабуро спросил: — Что решили? Отец молчал. Потом сказал: — Часть зерна спрячем. Остальное... будем ждать. — Чего? Отец посмотрел на дверь спальни. — Если за нас заступятся. Если нет... Он не закончил. — Папа, а я сегодня накормила одного дядю, — сказала Сумирэ радостно. — Он был очень голодный. Мать изменилась в лице. Сабуро закрыл ладонью лицо. Отец поднял ладонь, и Кимико, сжав губы, ничего не сказала. — Сумирэ, послушай меня, — голос отца был тихим и тяжёлым. — Сегодня ты накормила его. Завтра кормить будет нечем уже нас. Девочка сжалась. Слова ударили сильно, она ещё не понимала почему, но почувствовала холод в груди. Она опустила глаза к своей тарелке. — Хорошо, пап. Я больше не буду. Отец перевёл взгляд на Сабуро. — А ты куда смотрел? — Простите, отец. Сабуро опустил голову из-за стыда перед отцом, и они закончили ужин в тишине. Мать отправила детей спать. Ночью Сумирэ не спалось. Она лежала напротив брата, смотрела в потолок и вспоминала старика. Его поклон. Его слёзы благодарности. От этой мысли внутри разливалось тепло. Где-то за стеной скрипнула дверь. Она подумала — ветер. Но потом услышала шаги. Очень тихие. Кто-то шёл к краю деревни. Сумирэ приподнялась, выглянула в щель между циновками. Луна светила тускло. Фигура шла быстро, оглядываясь. Шаги были тяжёлые, размеренные. Она слышала их много раз — так отец возвращался с поля. У дома на миг мелькнул свет и погас. Она не узнала его. А может, не захотела узнавать, так или иначе, фигура исчезла в темноте. Утром отец уже ушёл в поле. Сумирэ выглянула на улицу. В глазах соседей появилось что-то странное. Что-то, от чего хотелось спрятаться, она прибежала к брату, который сидел у выхода. Сабуро, довольный, поднял ведро и подал его сестре. — А вот и ты, иди и набери воды, мама не успела с утра. Сумирэ взяла ведро и вышла. Утро было серым. Она шла к колодцу, и вдруг соседская собака замерла, подняла уши и залаяла — громко, надрывно. — Тихо! — крикнул кто-то. Но собака не унималась. Сумирэ посмотрела на дорогу. Пыль. Два всадника. Один сидел прямо, как влитой, и смотрел вперёд. Даже не повернул головы. Второй — склонённый, неестественный в седле. Солнце било со спины, лиц не разглядеть. Сумирэ стояла у колодца, сжимая пустое ведро. Из своего дома вышел староста. Поправил одежду, выпрямил спину. На лице его появилось выражение, которого Сумирэ никогда не видела, — смесь страха и надежды. Всадники приближались. Девочка не могла отвести взгляд. Что-то было не так со вторым. Когда он повернулся, край его одежды задрался, и Сумирэ увидела ремни, врезающиеся в ноги. Слишком много ремней. А потом она увидела, что одежда его была тёмной и блестящей от крови. Вся в бурых пятнах. Она не могла сдержать испуга, видя человека в таком состоянии. Это был не просто уставший путник. Это было израненное тело, привязанное к седлу. Всадники проехали мимо их улицы. Староста поклонился, согнувшись почти до земли. Когда он выпрямился, незнакомец что-то сказал. Сумирэ не услышала слов, но увидела, как надежда на лице старосты тает. Уступает место чему-то другому. Лицо его снова стало серым. — Кто это? — спросила Сумирэ подошедшего брата. Сабуро долго молчал. Потом ответил тихо: — Не знаю. Тот, первый... он даже не посмотрел на нас. — А второй? — Может, пленник. Солнце скрылось за облаком. В деревне стало очень тихо. Сабуро вдруг улыбнулся. Но улыбка была невесёлой. — Помнишь, папа говорил о заступниках? Если это они... всё будет хорошо. Сумирэ поверила ему. Она пошла к дому, прижимая к груди пустое ведро. Её брат смотрел вслед всадникам, и в его взгляде была надежда. Сумирэ улыбалась, потому что улыбался брат. Холод внутри, появившийся после вчерашних слов отца, никуда не ушёл. Он сидел глубоко, но от него спасала сейчас братская улыбка.

Глава 8 Железный Монах

Сумирэ подняла голову. Пыль на дороге ещё не осела. Она ждала, что те двое вернутся — те, кто мог услышать их молитвы. Но вместо них из утреннего тумана вышла новая процессия.

Пятеро всадников. Впереди — монах в тёмных одеждах поверх доспехов. Он сидел в седле неподвижно, словно был частью коня. Стальная маска Хатимана закрывала лицо, оставляя только глаза. Позади него, привязанный ремнями к седлу, покачивался человек с разбитым лицом. Руки его были связаны, на запястье — выжженный знак.

— Сабуро… кто это в маске? — тихо спросила Сумирэ.

Брат побледнел.

— Это… один из демонов Óни.

Кимико уже стояла на пороге. Лицо её было белым.

— В дом. Оба. Быстро.

Но было поздно. Деревня уже высыпала на улицу. Люди выходили молча, с опущенными глазами. Когда такие, как он, приезжали, лучше было оказаться у них на виду.

Монах остановил коня посреди площади. Рывком дёрнул за верёвку — пленник тяжело рухнул на землю. Монах даже не взглянул на него. Он медленно обвёл взглядом толпу, дома, лица. Будто уже знал всё, что здесь произойдёт.

Староста Итиро вышел вперёд и низко поклонился.

— Господин Рёсай… мы получили ваше письмо. Урожай в этом году был…

— Вы думаете, я пришёл за урожаем? — спокойно перебил монах. Голос был тихий, почти ласковый.

Он слез с коня. Подошёл к старосте, положил руку ему на плечо. Итиро вздрогнул.

— Я пришёл спасти вашу деревню.

Рёсай закрыл глаза и начал читать сутру. Голос плыл над площадью — ровный, размеренный, почти красивый. Люди слушали, не веря своим ушам. Он молился за них.

Сумирэ вжалась в стену дома. Сабуро стоял рядом, плечо его дрожало.

— Братик… что он делает?

— Не знаю, — прошептал Сабуро. — Но лучше бы он кричал.

Рёсай закончил молитву. Открыл глаза.

— Деревня признана недобросовестной. Для восстановления гармонии потребуется очищение. Одна жертва.

Он пошёл вдоль толпы. Не торопясь. Внимательно вглядываясь в лица. Пленник, уже поднявшийся на ноги, смотрел на монаха с открытым страхом. Рёсай остановился перед Хидео.

Долгое мгновение они смотрели друг на друга.

Рёсай чуть повернул голову к пленнику. Тот дёрнулся было вперёд, но монах резко натянул верёвку, и пленник захрипел, замолчав.

— Кто здесь ответственный за поля? — громко спросил Рёсай. — Кого все уважают?

Тишина. Люди отводили глаза. Один из крестьян не выдержал взгляда монаха, опустил голову и едва заметно указал в сторону Хидео. Тут же отдёрнул руку, будто обжёгся.

Рёсай подошёл ближе.

Он долго смотрел на руки Хидео — потрескавшиеся, чёрные от земли.

— Есть семья? — спросил он тихо.

Хидео молчал.

Сосед Тэцуо вышел вперёд.

— У него жена и дети, господин.

Рёсай медленно повернулся. Посмотрел на Кимико. На Сабуро. На Сумирэ. Взгляд его задержался на детях дольше, чем нужно. В глазах не было жалости. Только холодный, тяжёлый расчёт.

Пленник снова дёрнулся, пытаясь что-то сказать. Рёсай, не оборачиваясь, сильно дёрнул верёвку. Пленник упал на колени.

— Хорошая семья, — произнёс Рёсай. — Крепкая. Его уважают.

Он обвёл взглядом деревню.

— Когда крепкая ветвь начинает гнить — страдает всё дерево. Чтобы спасти ствол, ветвь отсекают.

Рёсай поднял руку.

— Я даю вам выбор. Если кто-то считает, что может занять его место — шагните вперёд. Одна жизнь вместо другой.

Тишина.

Кто-то из соседей сделал полшага вперёд. Тэцуо. Посмотрел на Кимико, на детей. Лицо его дёрнулось. Он опустил голову и вернулся в толпу.

Никто больше не шевельнулся.

Рёсай ждал. Долго. Потом мягко улыбнулся.

— Видите? Вы все знаете, что жертва должна быть праведной. Вы не виноваты. Виноват лишь тот, кто сеет сомнение.

Он кивнул солдатам.

Те подошли к Хидео.

— Нет! — закричала Кимико и рванулась вперёд. Соседи перехватили её, удерживая изо всех сил. Она выла, билась, захлёбываясь криком.

— Папа! — закричала Сумирэ.

Сабуро зажал ей рот ладонью. Она кусала его до крови. Он сам плакал, но не отпускал.

Хидео не сопротивлялся. Он только выпрямился, посмотрел на жену, на сына, на дочь. На Сумирэ он смотрел дольше всего. Губы его чуть шевельнулись — будто хотел что-то сказать. Но он промолчал. Только едва заметно кивнул Рёсаю.

Его отвели к толстому столбу посреди площади.

Рёсай запел новую сутру. Солдаты привязали Хидео высоко за запястья, так, что он едва касался земли пальцами ног. Монах снял маску, показал своё лицо — спокойное, почти отстранённое — и тут же надел её обратно.

Он достал не нож. Тонкую пеньковую верёвку.

— Я не проливаю кровь без нужды, — сказал он громко. — Кровь — это быстро. Очищение требует времени.

Он аккуратно накинул верёвку на шею Хидео. Затянул не сильно. Поправил, почти заботливо, чтобы не натирала раньше времени.

— Страдание — это милость.

Верёвка медленно вгрызалась в кожу. Рёсай тянул её ритмично, в такт молитве, глядя не на Хидео, а вверх — в небо. Будто говорил с кем-то, кого здесь не было.

Хидео дёргался всё слабее.

Кимико выла звериным воем. Сабуро держал Сумирэ, чувствуя, как её слёзы текут по его руке. В голове мальчика вспыхивали воспоминания: отец учит собирать колосья, показывает, как правильно держать мотыгу, говорит «я люблю вас всем сердцем».

Хидео последний раз посмотрел на сына.

И обмяк.

Тишина.

Рёсай стоял рядом с телом, тяжело дыша. На мгновение закрыл глаза, потом открыл. В них была только убеждённость.

Он снял верёвку. Тело упало с глухим стуком. Монах погладил столб — будто прощался.

— Боги не жестоки. Они справедливы. Сегодня вы стали чище.

Он улыбнулся — тепло, светло — и пошёл к лошади.

Пленник, стоявший на коленях, поднял голову. Посмотрел на тело Хидео. На Кимико. На детей. Губы его дрожали.

— Простите меня… — хрипло выдавил он.

Рёсай дёрнул за верёвку. Пленник рухнул лицом в грязь.

Монах сел в седло. Процессия медленно двинулась прочь из деревни.

Один из молодых солдат на мгновение задержался. Посмотрел на тело, на плачущую мать, на детей. Пальцы его дрожали на поводьях. Потом он отвернулся и поехал следом.

Деревня стояла в тишине.

Кимико сидела на земле рядом с телом мужа, гладила его по лицу. Сумирэ тихо плакала. Сабуро подошёл, опустился на колени и начал развязывать верёвку на шее отца. Руки дрожали. Сумирэ опустилась рядом, помогая брату. Узел не поддавался. Круг, который замкнул монах, не хотел разрываться.

Ворона крикнула с обгоревшей балки.

В голове Сабуро билась одна мысль. Не детская. Чужая. Но она пришла сама и уже не уходила.

Если это их милость — я не хочу их спасения.

А тем временем в Хакусэне уже готовили новый трон.

И никто из тех, кто стоял на площади в тот день, ещё не знал, что их молчание станет первым кирпичом новой стены.

Глава 9 Город без криков

Город Райто встретил их деловитым гулом. Слухи о «Морском драконе» и чистках на востоке дошли и сюда, но здесь их встречали улыбками и звонкой монетой.

Когиро ожидал увидеть либо праздничную суету, либо военное положение. Увидел обычный торговый день: скрип телег, перекличку зазывал, запах жареной рыбы и свежего хлеба. Люди спешили по своим делам, не оглядываясь, не прячась.

— Ну вот мы и доехали, — сказал Мицунари, поправляя ремни. В седле он сидел прямо, но видно было, что каждый толчок отдаётся в мёртвых ногах глухой болью. — Красиво тут. Чисто. Непривычно даже.

Когиро не ответил. Он смотрел на ворота.

Стража стояла лениво, но не расслабленно. Двое — молодые, с чистыми лицами, без тех глубоких морщин, которые оставляют годы непрерывной войны. Когиро отметил это. Спокойные стражники бывают либо там, где война далеко, либо там, где порядок жёстче, чем кажется.

— Имена? — спросил старший, подходя.

— Путники. С юга.

— С юга? — Стражник окинул взглядом Когиро, задержался на мече, потом на Мицунари, на его устройстве. — Торговцы?

— Летописец, — вмешался Мицунари. — Ищу работу в городе. А это мой наёмный защитник.

— Защитник, значит. — Стражник хмыкнул. — Проезжайте. Но без глупостей. В городе свои порядки.

Когиро кивнул и тронул коня.

Уже отъехав, он обернулся. Стражники стояли на прежних местах, но теперь он заметил: их позы не изменились ни на волос. Тот, что справа, не почесал затылок, не переступил с ноги на ногу. Будто застыли, пока их рассматривали. Когиро запомнил это.

— По сравнению с Пакуно здесь прямо-таки рай, — сказал Мицунари вполголоса. — По крайней мере, пока нас не начнут резать на кусочки для сашими.

Когиро медленно повернул голову. Мицунари поймал этот взгляд.

— Ладно. Виноват. Молчу.

Они остановились у трактира «Толстый карп» на окраине, недалеко от рынка. Место было людное, но не слишком дорогое — идеально, чтобы затеряться. Хозяин, круглый лысый мужчина с вечно потным лицом, окинул их быстрым взглядом и сразу понял: эти не будут шуметь.

— Две комнаты?

— Одну. На двоих и присмотр за жеребцом.

Мицунари приподнял бровь, но промолчал.

Когиро положил несколько монет на стойку. Хозяин взял их и покрутил в пальцах.

— У вас монеты в крови.

— У кого они чище? — ровно ответил Когиро и пошёл к лестнице.

В комнате было тесно: две циновки, стол, масляная лампа. Когиро сбросил плащ, положил меч рядом с собой.

— Теперь говори, — сказал Мицунари, устраиваясь поудобнее. Он снял ремни и сидел, прислонившись спиной к стене, вытянув мёртвые ноги перед собой. — Тебе которая понравилась? Та, что несла поднос у третьего столика, или та, что наливала?

— Ни та, ни другая. Мы здесь не для этого.

— Ёкаям назло, ты всю дорогу только и твердишь: не интересно, не важно…

— Помолчи немного.

Мицунари поубавил пыл. Помолчал. Потом раскинул руки и спокойно сказал:

— Я не затем тащился через полстраны, чтобы сидеть в углу и молчать.

Когиро посмотрел на него. Пристально. Потом ответил:

— Мне необходимо понять, что здесь происходит. Старший наследник молчит уже долгое время. Идут разговоры о предательстве молодой крови. Если это мятеж — я должен его остановить. Если это заговор — узнать, кто за ним стоит.

— А если это ни то ни другое?

— Тогда тем более понять.

Мицунари кивнул медленно.

— Значит, нам нужно расследовать. Ты иди во дворец. Я останусь здесь и буду слушать — в трактирах, на рынке, в банях. Люди говорят то, чего тебе не скажет ни один служащий.

— Зачем тебе это? Ты свободный человек.

— Затем, Когуцучи, что я летописец. — Он приложил палец ко лбу. — Я хочу писать летописи для людей после нас. И я твой должник.

— Ты уверен?

Мицунари усмехнулся — усмешка была слишком спокойной для человека, который только что въехал в чужой город с подозрением на заговор.

— Я двадцать лет прожил в доме лжецов и лизоблюдов, которые были рады избавиться от меня. Думаешь, несколько пьяных купцов меня переговорят? Умирать не собираюсь. Но даже у меня есть долг — перед тобой и перед будущими идиотами.

Когиро чуть заметно кивнул.

— Встретимся на ночью. Если я не вернусь — разузнай всё, что сможешь, и доложи в столицу. В городе не оставайся.

— Оптимистично, — сказал Мицунари. — Но договорились.

Когиро отложил всё оружие, кроме танто, и вышел, направляясь к дворцу. Он шёл по дороге, изучая переулки, дома, людей и лавки.

На одном из перекрёстков он остановился. В переулке за рыбными лотками двое мальчишек гонялись друг за другом — старший за младшим.

— Я тебя догоню! — кричал один.

— Ну брат, я же случайно! — орал второй, уворачиваясь.

Когиро смотрел на них дольше, чем следовало. Что-то в этом было знакомым — не воспоминанием, а ощущением.

— Наверное, ты бы хотел продолжить со мной игру, пока я догонял тебя, — произнёс Когиро в пустоту, глядя на детей, будто видел в них кого-то знакомого.

На мгновение в лицах детей вспыхнули огонь и крики — он увидел ужас, и этого хватило, чтобы Когиро вскочил, пытаясь как можно быстрее вдохнуть после долгого погружения в воду.

Но всё было в порядке. Снова всё стало как прежде. Он встряхнул головой думая что снова его преследует то что он хочет забыть. И тут же к нему подскочил оборванец.

— Господин, я могу провести вам экскурсию по Райто, не желаете ли вы…

Юнец говорил, показывая правой рукой на город, второй уже тянулся к кошельку. Когиро заметил это, и мгновенно схватил его за левую руку, вывернув её так быстро, что послышался хруст. Оборванец ахнул и упал на землю, глаза наполнились слезами, сам мальчишка корчился от боли. Когиро не отпускал его.

— Кто ты и откуда, малец?

— П… Прошу вас, господин, милость прошу.

Когиро ослабил хватку, но не отпустил.

— Воровать чужие кошельки запрещено. Ты же знал об этом.

— Господин, милость прошу вас, даю слово — сделаю для вас что угодно, прошу вас.

Он отпустил руку, и мальчик вцепился в неё, начиная массировать и разминать, со слезами на глазах.

— Ты у меня в долгу, малец. Пока иди.

— Да, господин, слушаюсь и повинуюсь.

Когиро пошёл дальше.

Дворец Райто стоял у северной стены — приземистый, крепкий, без лишних украшений. Здание тех, кто не собирается отступать. Когиро прошёлся вдоль стен, держа расстояние, изучая кладку.

На юго-востоке он нашёл то, что искал: старый участок с выбоинами и пара деревьев, растущих достаточно близко к стене. Оставалось дождаться смены стражи.

Когда солнце упало за горизонт и стражники потянулись к центральным воротам, Когиро перемахнул через стену.

Нога соскользнула, рукав зацепился за ветку. Он рванул — ткань лопнула, кожу на запястье обожгло царапиной, — и рухнул в кусты. Замер. Сердце билось быстро. Не от страха — от злости. Один-два раза тихо ударил себя кулаком по груди, проверяя, и поднялся, будто ничего не произошло.

Он накинул тёмное покрывало и двинулся вдоль внутреннего двора.

Дворец жил своей жизнью. Где-то вдали переговаривались слуги, скрипели половицы, горели редкие масляные лампы. Когиро знал, куда идти, — слова эдзу-си о расположении служб и карты дворца оказались правдивыми, всё как он и говорил. Канцелярия хранителя кисти находилась в восточном крыле, недалеко от кухонь.

Он прокрался по тёмным коридорам, прижимаясь к стенам, обходя факельные ниши. Замер, пропуская патрульных. Те прошли мимо. Под ногой Когиро хрустнуло. Один из солдат повернул голову и, остановившись, решил проверить, в чём дело.

Когиро понял: либо сейчас он прижмётся к стене, остановив дыхание, либо задание будет провалено. Не было ни звука. Пока патрульный осматривался, Когиро замер так, что даже собственного сердца не слышал. Патрульного позвали, он ушёл дальше.

Когиро выдохнул. Это было очень близко. Не было времени перевести дыхание — надо было идти дальше.

Кабинет хранителя кисти оказался небольшой комнатой с бумажными перегородками, заваленной свитками и тетрадями. В углу горела лампа — кто-то работал допоздна, но сейчас здесь было пусто. Когиро скользнул внутрь, закрыл за собой дверь.

Запах чернил, старой бумаги, пыли.

Журнал отправлений лежал на видном месте, под пресс-папье из чёрного камня. Когиро раскрыл его. Аккуратные столбцы, ровный почерк, одинаковые формулировки. Всё выглядело идеально — слишком идеально. В кабинете работали по меньшей мере трое: об этом говорило расположение столов и стульев. Но все записи сделаны одной рукой. Для журнала, который ведут несколько писарей, это странно.

В ящике стола — запертом на висячий замок — он нашёл черновики. Десятки бумаг, исписанных тем же почерком. Среди них — несколько листов с другим начертанием. Когиро развернул их.

Списки. Имена людей в городе — кто и сколько взял зерна в долг. Имена чиновников, получавших подарки. И в самом низу — печать.

Три пересекающиеся линии — не то мечи, не то колосья. Он уже видел этот знак. На трупе на дороге. Теперь здесь.

Внизу стояло название: Торговая гильдия «Три колоса». Ниже — пометка: «Доставка зерна из Ношетори. Корабли через узкое течение. Проверено».

В коридоре послышались шаги. Когиро убрал бумаги, сложил всё на место, кроме документа с именами, и нырнул в кучу свитков, затаив дыхание.

Дверь дёрнулась. Вошли двое.

— Быть может, господин даст сигнал. Мы не знаем.

— Пока этот дракон не решит, наш господин и шагу не сделает.

— Хочешь сказать, господин его боится?

— Все боятся дракона. Даже мы.

Один из них подошёл вплотную к свиткам и взял шкатулку. Открыл её уверенно — знал, как.

— Ямада, где лежат списки должников?

— Должны быть в шкатулке.

— Тут пусто.

— Что?!

— Старик забрал бумаги, как думаешь?

— Он не посмеет. Знает ведь, что будет.

— Идём искать его. Если что-то из этого пропадёт, нам головы отсекут.

Они наспех вышли из комнаты. Когиро медленно выдохнул — жадно, как человек, которому долго не давали дышать. Подождал. Встал. Аккуратно сложил бумаги обратно, закрепил дощечку, поставил журнал на место. Вышел так же тихо, как вошёл.

На обратном пути он едва не столкнулся с незнакомцем в тёмном хаори — тот вышел из-за угла с чашкой чая. Когиро прижался к стене, замер.

— Господин Шимура.

Мимо прошёл солдат с факелом и с императорским гербом на правом наплечнике. Когиро сразу понял, кто это. Они не заметили его и удалялись, что-то тихо обсуждая. Когиро выдохнул и покинул дворец по тому же пути, по которому проник внутрь.

Ночной воздух был прохладным и пах сырым камнем.

— Что за дракон. Какая торговая гильдия. Что вообще здесь происходит.

Он не говорил это вслух — просто думал, и слова сами складывались в голове. Кулаки сжались. Он терпеть не мог чувство, когда картина есть, но не собирается.

В голове всплыло лицо Мицунари. Когиро на секунду остановился.

И в тот же миг мимо прошёл человек в тёмной одежде с капюшоном и плащом. Когиро проводил его взглядом. Человек свернул за угол. Когиро сделал несколько шагов — и увидел того же человека, выходящего из-за того же угла. Та же походка, такая же накидка, тот же поворот головы, высокий рост и крепко сложенное тело. Будто время сбилось с ритма. Когиро замер, но человек прошёл мимо, не взглянув, и растворился в толпе.

Он вернулся на угол. Заглянул в переулок. Там было пусто — ни дверей, ни проходов, ни человека. Когиро постоял несколько мгновений, прислушиваясь. Ни шагов, ни дыхания.

Он попытался восстановить в памяти лицо — и понял, что не может. Только куртку, походку, поворот головы. А лица — нет. Будто его и не было.

Тишина. Нужно было упорядочить мысли. Он закрыл глаза и начал считать.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

Может, показалось, — подумал он. Но уверенности не было. Впервые за долгое время Когиро усомнился в собственных глазах, но он пошёл дальше. И уже ночью вернулся в гостевую комнату.

Мицунари сидел за столом в углу, перед ним стояла пустая кружка и тарелка с остатками рыбы. Увидев Когиро, он поднял бровь.

— Живой. А я уж думал, придётся тебя искать.

— Пришлось бы долго.

— Это да. — Мицунари подвинул кружку. — Ну, рассказывай.

Когиро сел напротив и, показывая лист, коротко обрисовал: проникновение во дворец, журнал с одним почерком, список должников, печать гильдии «Три колоса», склады у восточных ворот.

Мицунари слушал, не перебивая. Потом сказал:

— А я тут тоже не сидел сложа руки. Послушал, о чём говорят. Знаешь, что интересно? Местные ненавидят этих купцов. Но боятся. Потому что те дают работу. И зерно в долг. А кто не берёт в долг — тех почему-то начинают травить соседи.

— Травить?

— Ну да, слухи распускают. Что они неблагонадёжные. Что против принца. Пару раз даже доходило до драк. И каждый раз виноватыми оказывались те, кто не брал зерно.

Когиро нахмурился.

— А ещё я узнал, откуда они пришли, — продолжал Мицунари, понижая голос. — Из деревни Ношетори, рядом с морскими путями на юге.

— Ношетори, значит… — Когиро напрягся.

— Ага. Говорят, раньше торговали в горах, потом перебрались сюда через узкое течение. С собой привезли не только зерно, но и людей. Охрана у них — все молчуны. Не пьют, не болтают. Как стена.

Он замолчал, постучал пальцем по столу.

— Только вот что забавно, Когуцучи. Будь я проклят Ёкаям назло, но, будучи сведущим обо всех деревнях и городах, я знать не знаю ничего про Ношетори. Такой деревни не существует во всём Южном дворе.

Когиро указал пальцем на документ со списком.

— Ты об этом Ношетори?

— Как, это же документ, настоящий.

— Игра началась раньше, чем я предполагал, — тихо сказал Когиро.

Мицунари кивнул.

— У меня есть пара идей, что делать. Если город будет должен купцам, он не станет сопротивляться, когда придут… кто бы ни пришёл.

Когиро молчал. В голове складывалась картина: поддельные отчёты, контроль над зерном, неизвестная гильдия, символ, который он видел на трупе.

— Скажу честно, Когуцучи, я всё больше и больше сомневаюсь в том, что твой принц готовит восстание. Видимо, здесь происходит что-то другое.

— Я тоже… Нам нужно попасть на те склады, — сказал Когиро наконец. — Ночью.

— Ты умеешь вскрывать замки?

— Нет.

— А я умею. — Мицунари усмехнулся. Усмешка была лёгкой, почти весёлой.

— Летописцы часто имеют дело с запертыми сундуками или дверями. Хозяева не хотят показывать содержимое. Если, конечно, не хотят, чтобы их потом нашли с перерезанным горлом.

Когиро посмотрел на него с уважением. И с лёгкой досадой — Мицунари говорил о замках так, словно это лист на дереве, который остаётся только сорвать.

— Тогда идём вместе. Послезавтра ночью. Сегодня надо отдохнуть.

— Согласен. — Мицунари зевнул. — А пока давай поедим. Работать лучше на сытый желудок. И на пустой — тоже, но сытый вкуснее.

Ночью Когиро лежал на матрасе, глядя в потолок. Мицунари уже посапывал. За окном шумел ночной город — где-то лаяли собаки, перекликались пьяные, скрипели телеги запоздалых торговцев.

Обычный город. Обычная ночь.

Но Когиро не мог уснуть.

Он прокручивал в голове бумаги из кабинета хранителя кисти, лица стражников у складов, их обувь, символ на воротах. Вопрос висел в темноте без ответа.

Он вспомнил слова Мицунари на дороге: «Мне интересно, кто из нас погибнет первым: ты, с оружием, или я, с кистью и бумагой».

Теперь мне тоже интересно.

Когиро закрыл глаза. Сон пришёл не сразу, но пришёл — тяжёлый, без сновидений.

На рассвете он вышел из трактира. Город просыпался: торговцы открывали лавки, служанки бежали за водой, дети тащили вязанки хвороста.

Но теперь он видел иначе. Двое мужчин в тёмном следили за углом. Повозка с зерном свернула к складам, а не к рынку. Стражники переглянулись, когда мимо прошёл нищий. Дети на корточках делили бумажные полоски — игра в долги, придуманная не ими.

Воздух казался влажным, как перед грозой, когда небо ещё чистое, а тучи уже собираются за горизонтом.

Он вернулся в комнату. Мицунари уже сидел, пристёгивая ремни.

— Ну что? Я вернусь к своему расследованию, — заявил летописец.

Когиро посмотрел на него.

— Я с тобой.

— Ты понимаешь, что если нас поймают, нам не выжить?

— Ты это о чём?

Мицунари усмехнулся:

— Тебя уже видели и запомнили. Выходить с тобой в люди — всё равно что кричать: «Эй, я здесь, убейте меня!» На что оно мне надо? Я, знаешь ли, ещё не дописал свою хронику. Было бы обидно умереть с пустыми руками.

Когиро чуть заметно кивнул.

— Хорошо, тогда иди.

— Я схожу к одному человеку. Оставь мне пару монет, — ответил Мицунари. — Хочу отправить письмо родным.

Когиро положил маску на стол, чтобы не привлекать внимания, и отсчитал несколько серебряных монет. Затем вышел.

Солнце поднималось над Райто. Город готовился к новому дню.

Когиро шёл по улице, и на каждом углу ему чудились взгляды. Может, это была игра воображения. А может, он перестал доверять даже тишине.

Он понял это не мыслью. Просто больше не осталось ничего, что принадлежало городу.

Всё было подменено. Всё уже принадлежало кому-то другому.

Он пошёл вперёд, в воспоминания о прошлом, что невольно всплывали в его сердце.

Глава 10 Последний день

Первая искра. Вторая. Третья.

Кузнец поднимал тяжёлый молот над наковальней, замахиваясь вновь и вновь, а маленький Когиро с искренним восторгом наблюдал за его работой. Восьмилетний мальчик сидел в стороне от раскалённой печи, но заворожённо смотрел, как с горячего клинка рассыпаются огненные брызги. Отец и его наковальня были перед ним как на ладони.

— Когиро, — нарушил тишину кузнец, поднимая на сына тяжёлый, изъеденный жаром взгляд. — Подойди.

Мальчик без лишних слов тут же поднялся. Бросая короткие взгляды на раскалённый металл, чьё сияние заставляло сердце биться чаще, он подошёл вплотную.

Отец едва заметно улыбнулся:

— Правильно делаешь. Никогда не отводи глаз от железа, которое куёшь, иначе выйдет брак.

Когиро привычным движением взял чистую тряпку со стола напротив печи. Отец опустился перед ним на одно колено. Мальчик заботливо утёр пот с его гладкой, бритой головы, аккуратно прошёлся по лбу, щекам и шее, затем поднёс к губам отца тяжёлый кувшин. Кузнец пил жадно, пока не утолил жажду.

— Отлично. Вернись на место.

Когиро положил вещи и снова уселся на свой сундук, продолжая с любопытством наблюдать. Отец же, не выпускавший из плотных кожаных рукавиц ни молота, ни раскалённой стали, вернулся к работе.

В этот момент дверной порог дёрнулся, и в жаркую кузницу вошёл ещё один мальчик — старше Когиро на несколько лет.

С уважением поклонившись, он обратился к кузнецу:

— Отец, Когиро сейчас не занят?

— Ты что-то хотел? — спросил кузнец у старшего сына.

— Мы с друзьями собирались поиграть. Нам одного не хватает. Если можно, отпусти Когиро с нами, я буду благодарен.

Кузнец остановился, посмотрел на старшего сына, затем на Когиро.

— Главное — не уходите далеко и не покидайте деревню.

Когиро улыбнулся и, поблагодарив отца, вместе с братом покинул кузницу.

— Ани-уэ, спасибо большое. Мне, конечно, нравится с папой, но...

Ани-уэ перебил младшего брата и, растрепав ему волосы, сказал:

— Но кузница для тебя пока слишком горяча, братишка. А мы, пока не стали взрослыми, должны играть. Вот пройдёт год — и всё, я буду взрослый.

Когиро возмущённо взглянул на брата:

— Я тоже уже взрослый буду. Через год мне уже девять лет.

Ани-уэ засмеялся:

— Ну разумеется, Когиро, ты у нас большой будешь.

Смех двух братьев заполнил улицы в тот прекрасный солнечный день. Ветер бил в лицо, но с нежностью, будто проплывающие мимо волны. По дороге братья заглянули домой. Там мама, как обычно, вместе с сестрой занималась стиркой. Ани-уэ жестом велел Когиро ждать на улице, а сам, войдя в дом, очень тихо начал подбираться к кухонному столу, на котором по-прежнему лежали два рисовых шарика. Увидев возможность, он осмотрелся и на носочках подошёл, чтобы взять их. И тут за спиной раздался голос:

— Аники, а мама знает, что ты дома?

Ани-уэ подскочил от неожиданности. На пороге стояла сестра. Видно было, как он от недовольства сморщил лицо — так сердито, что вены на лбу проступили.

— Хима, если скажешь маме, что я дома, то я тебе...

— Мама!!! Аники дома, зашёл помочь с вещами! — прокричала Химавари и с ухмылкой посмотрела на брата, будто говоря: «Ты в моей власти».

Из-за заднего двора раздался мамин голос:

— Ну что так долго, Ани? Пойди уже, помоги развесить вещи.

Ани-уэ сердито положил рисовые шарики, ничего не сказал сестре, но, бубня под нос, всё же пошёл помогать матери. А Химавари добавила:

— А где Когиро? У нас по дому дел полно, а вы играете целый день.

— Он с папой в кузне, помогает ему. Хочешь — сама иди и проси отца отпустить его.

Ани-уэ ухмыльнулся, потому что точно знал: сестра так не сделает. Но деваться было некуда — раз попался, маме нужно помочь. За всей этой картиной наблюдал маленький Когиро. Он тихо посмеивался над братом, понимая, в какой сложной ситуации тот оказался. Но делать нечего — надо ждать.

Прошло немного времени, и Ани-уэ наконец вышел с гордо поднятой головой, держа в руках два рисовых шарика. Когиро в это время сидел за углом, надеясь, что старшая сестра Химавари не выйдет и не заставит его работать по дому. Увидев брата, он радостно отбросил палочку, которой рисовал на земле, и подбежал. Ани-уэ вручил ему рисовый шарик, и они вместе принялись есть. Когиро с удивлением спросил:

— Ани-уэ, ты как-то быстро пришёл. Работы было мало?

Старший брат проглотил кусок и с коварной улыбкой посмотрел на брата:

— Ничего ты не знаешь, Когиро. У нас же сестра Хима с удовольствием помогает. Она попросила маму отпустить меня, сказала, что сама всё сделает.

Когиро, выпучив наивные глаза, уточнил:

— Но сестра же тебя поймала. Почему она так передумала?

Усмешка старшего брата стала ещё шире.

— Помнишь Муу, сына торговца?

— Ну да. А что?

— Я просто пригрозил Химе, что если она не сделает так, чтобы мама меня отпустила, я всё расскажу про неё и Муу.

Ани-уэ искренне захохотал, а Когиро продолжал недоумевать, поедая кусочек за кусочком.

— Ани-уэ, а что здесь такого? Сестра что-то взяла у него и не вернула?

Старший брат лишь слегка стукнул Когиро двумя пальцами по голове.

— Тут скорее Муу взял у сестры её маленькое сердечко. Но не рассказывай об этом никому. Это наш секрет.

Когиро посмеялся:

— Ладно, никому не скажу. Но Муу собирается сестре сердце вернуть или нет?

Старший брат засмеялся в голос и чуть не захлебнулся рисовыми крошками. Через несколько минут, всё ещё что-то бормоча себе под нос, он дошёл с братом до места сбора друзей.

На окраине деревни было место с глиной и палками. Дети собирались там и играли до самого захода солнца каждый день. Живущие рядом взрослые постоянно прогоняли их, но дети возвращались. И всё же, несмотря на шум и вечно недовольных взрослых, два брата, Ани-уэ и Когиро, веселились вместе, играли, не замечая времени.

Под конец дня, играя в самых быстрых самураев, Когиро спотыкается и падает, ранив колено. Он начинает сильно плакать. Ани подбегает, и вместе с друзьями они несут его к речке, успокаивают, промывают рану. Ани отрывает кусочек своей одежды и как умеет делает перевязку. Когиро злится на брата и снова и снова обвиняет его в том, что с ним произошло, а старший брат только посмеивается, глядя, как младший пытается злиться и не плакать.

В итоге всё обошлось. Когиро посидел в стороне, пока старший брат не закончил игру с детьми, и они возвращаются домой вдвоём.

Уже ночь. Ани-уэ довёл Когиро до дома. Из комнаты дедушки слышны голоса. Мама с сестрой возятся на кухне. Отца всё ещё не было, но братья уже знали, как и что должно происходить. Они шаг за шагом идут к своей комнате, но тут Когиро замечает дедушку и людей, сидящих перед ним. Оба брата останавливаются у порога и, присев, кланяются. Когиро чувствует жгучую боль в колене, но даже он понимает: без дозволения дедушки двигаться нельзя.

В большой комнате, освещённой свечами, в самом центре сидел старик с серыми волосами и бородой — худой, но одетый прилично. Перед ним расположилась делегация. Люди разговаривали, стараясь не повышать голос, но эмоции брали верх.

— Фукашима-доно, этот человек всё ещё упрямо отрицает свою причастность. Но вы — человек чести и опыта. Разве я не прав в своих требованиях?

— Подожди-ка. Я уже объяснил, и не раз: я не знал, что это был твой бык. Мало ли у нас диких животных. Я решил, что это как раз тот случай, и всего лишь припахал его. Но я тебе его вернул.

— А монета за пользование чужим имуществом? Ты так скуп, что не можешь выплатить мне хотя бы две монеты?

— Какие ещё две? Ты потребовал двадцать!

— Только потому, что ты отказался по-хорошему дать мне эти две.

Аргументы летели из стороны в сторону, подобно стрелам. Казалось, будто двое лучников сошлись в поединке на скалах, чтобы выяснить, кто окажется точнее. Но когда разговор превратился в беспорядок, старик, сидевший в центре, взял в руки танто в ножнах и несколько раз с силой ударил им по полу. Стук был слышен даже на большом расстоянии. В комнате воцарилась тишина.

Старик Гоку чуть подался вперёд и спросил у истца:

— Сонин Рюкузаки, каково было ваше изначальное требование от Аконина?

Сонин ответил с почтением:

— Фукашима-доно, я изначально попросил у него всего две монеты, поскольку посчитал, что ничего страшного в пользовании моей скотиной нет. Ведь мы живём в одной деревне и должны оказывать помощь. Но Фумано отказал мне в этих выплатах. Мало того, он настаивал, что это его бык и что я клевещу на него. При всех свидетелях он так со мной поступил. А ведь я даже не хотел распрей. Поэтому я поставил условие в двадцать серебряных, поскольку подобного унижения терпеть не намерен.

Гоку Фукашима выслушал Сонина и перевёл взгляд на Аконина.

— Каково твоё оправдание на этот счёт? И поверь мне... Вздумаешь юлить — я отсеку твою голову и не посмотрю на твоё положение, Фумано.

Аконин опустил голову как можно ниже к полу:

— Фукашима-доно, я объяснил Рюкузаки, что вначале действительно посчитал, будто он решил присвоить себе моего быка, найденного на пастбище. Я признал свою ошибку. Однако я не знал и не намеревался отнимать чужое имущество. Люди меня знают, я не поступил бы так. Я лишь попросил Рюкузаки понизить сумму компенсации до первоначальной, но он отказался. А у меня нет двадцати монет, чтобы выплатить ему.

— Достаточно, — перебил старик Гоку.

Он немного поразмыслил. Размышлял демонстративно: постукивал танто по полу и расчёсывал бороду. Немного времени спустя он стукнул по полу в последний раз.

— Это дело, с которым вы пришли ко мне, решено. Я оглашу вердикт, и вы не имеете права поступить иначе, чем сказано. Полагаю, повторяться не нужно. Фумано, ты выплатишь две монеты, как и было оговорено изначально. И в добавок, завтра, в течение того же времени, сколько пользовался скотом, ты используешь этого скота, чтобы обработать поля Рюкузаки. А что касается тебя, Рюкузаки, ты обязуешься завтра, в течение всего рабочего дня Фумано, накормить его у себя дома, дать ему самую лучшую еду и воду, пока он будет отрабатывать на твоих полях. Решение вынесено, дело закрыто.

Истец и ответчик поклонились так низко, как позволял закон приличия, и согласились с этим решением. После этого гости ещё сидели в комнате, обсуждая что-то между собой. Тут Гоку поднял руку, заметив внуков, и подозвал их к себе.

Сидящие у порога Ани-уэ и Когиро встали и пошли через весь зал к дедушке. Сделав поклон, они сели перед стариком. Тот посмотрел на Когиро, на его ногу. Развязав повязку, старик осмотрел рану.

— Можете идти. Подождите за столом, я скоро присоединюсь.

Мальчики поклонились и пошли на кухню. Спустя некоторое время люди из комнаты начали выходить, прощаясь со стариком. Проводив гостей, он сел за стол с внуками.

— Когиро, объясни мне, что случилось с твоей ногой?

Мальчик нахмурился и посмотрел на брата. На лице Ани-уэ он прочитал лёгкий испуг. Недолго думая, Когиро ответил:

— Я вообще-то, дедушка, играл сегодня и был самым быстрым. Но, я думаю... я так думаю, что злым тануки не понравилось, что я самый быстрый, и они поставили палку мне под ноги. Я споткнулся и упал.

Старик слегка усмехнулся и перевёл взгляд на старшего мальчика:

— Тануки, да, Ани-уэ?

Старший брат понял, что дедушка имел в виду, но тут же осознал: если играть, то до конца.

— Да, дедушка. Я сам видел. Из-за кустов кто-то бросил палку под ноги Когиро, и он упал. Но он даже не плакал. Держался и хотел наказать того, кто это сделал. Но мы никого не нашли, просто перевязали ему ногу — и всё.

Старик поднял брови и широко раскрыл глаза, глядя на старшего внука с таким видом, будто сейчас съест. Но уже через мгновение просто рассмеялся.

Старший брат и Когиро поняли: либо они сейчас покажут свою искренность и убедят дедушку, либо им не сдобровать. Но в конце концов оба выдохнули с облегчением, осознав, что отговорка сработала. Химавари раскладывала еду на столе, и они принялись кушать. Дедушка со своими внуками, усадив Химавари рядом, начал рассказывать свои истории, как обычно. Тем временем мать детей стояла у порога, ожидая мужа. Он возвращался поздно ночью, поскольку ночное время было самым подходящим для ковки железа из-за прохлады на улице. Когда отец возвращался, все в доме, кроме матери, уже спали. Так и проходили их беззаботные ночи.

Наутро Когиро вместе со старшим братом и сестрой завтракали с матерью. Химавари всё повторяла:

— Самое главное, чтобы жених был богатым, а остальное не так уж и важно.

Ани-уэ добавил:

— Так, Хима, как твой старший брат, я тебе сразу говорю: выйдешь замуж за достойного человека. Мы благородный клан, не у каждого человека есть название клана. Только благородные носят его.

Когиро с любопытством, присущим только детям, уточнил:

— Мама, а о чём говорит Ани-уэ? Что значит, что не все носят?

Мать ответила с лёгкой улыбкой, чуть приподняв бровь:

— Сынок, ты же знаешь, что у вас по наследству имеется клан?

— Да, мама. Фукисмим?

Хима и Ани-уэ посмеялись, но мать ничуть не смутилась, лишь мягко поправила:

— Фукашима, сынок. Ваш дедушка хорошо знает историю этого клана. В наших краях и в деревне Соуэй нет более уважаемого человека, чем Фукашима Гоку-доно. Большинство людей не носят рядом с именем название или титул клана — это запрещено для них. Право на ношение имени клана имеет только главная ветвь.

Ани-уэ задумался и уточнил:

— Мама, мне вот что интересно: а где побочные ветви нашего клана? Я не встречал никого с таким же названием, как у нас.

Мать прямо посмотрела на старшего сына, погладила его по голове и ответила:

— Об этом спроси у отца или у дедушки.

Ани-уэ сделал понимающее лицо, посмотрел на сестру и закрыл тему:

— Но так или иначе, я соглашусь выдать тебя только за достойного человека из знатного рода.

Дедушка детей в этот момент шаг за шагом шёл по крыльцу и, не открывая двери, громко сказал:

— Когиро, мальчик мой, собирайся. Пойдёшь со мной в храм Цукуёми. Я жду.

Мальчик вскочил с места, поблагодарил мать и быстро побежал собираться. Уже через пару мгновений он, одетый и собранный, стоял на крыльце. Дедушка взял его за руку, и они вместе покинули дом.

Тем временем старший сын, сестра и мать закончили завтрак. Мать ожидала отца семейства. Химавари принялась за работу по дому, а Ани-уэ отпросился и направился к друзьям.

Ближе к полудню отец семейства Урахара проснулся и позавтракал перед тем, как отправиться в кузню. Он сидел в компании жены, и между ними завязался разговор.

— Дорогая, у меня к тебе разговор. Вчера мы не успели поговорить — я был слишком уставшим.

Жена присела перед мужем:

— Я слушаю тебя. Что за разговор?

— Вчера ко мне в кузню заходил достопочтенный Сюнре, и мы кое о чём говорили. На самом деле он давно сказал мне об этом, но я всё откладывал. Однако сейчас, кажется, пора поговорить.

— О чём ты, Урахара?

— У господина Сюнре, как ты знаешь, есть своя лавка на рынке, и он много зарабатывает. Они относятся к клану Эдомо и являются членами главной ветви. Так вот, у Сюнре есть сын Муу, и он снова сделал предложение нашей семье о браке с Химавари.

— Что? — удивилась мать. Она посмотрела на дочку, которая возилась с одеждой у крыльца, и окликнула её: — Химавари, подойди, пожалуйста.

Девочка обернулась и послушно подошла к родителям, оставив дела.

— Да, мама? Да, отец?

Урахара продолжил:

— Дорогая, ты знаешь Муу Эдомо, сына Сюнре Эдомо? Они ещё рыбу продают на рынке.

Девочка чуть испугалась и сразу вспомнила, что Ани-уэ грозился всё рассказать отцу и матери. Она побледнела, попыталась ответить, но от страха в горле встал ком. Ей стало трудно дышать. Мать тут же погладила дочь по спине, усадив её рядом с собой, поняв, что с ней происходит. Отец продолжил:

— Вчера ко мне заходил Сюнре и предложил нашим семьям союз. Он предлагает заключить между тобой и его сыном Муу брачный союз по истечении нескольких лет. Как ты смотришь на это? Знаешь ли ты Муу? И что думаешь о нём?

Химавари, услышав слова отца, которые подобно горам легли на её плечи, чуть не рассыпалась, как лепестки, по полу. Но мать поддержала дочь и продолжала гладить её по спине. Девочка попыталась ответить вновь, но не смогла. Слова будто застряли на языке. В конце концов она покорно покивала головой, улыбнувшись искренне, от всего сердца.

Урахара улыбнулся:

— Моё маленькое сокровище, ты знаешь, что среди всех моих детей ты самая мною любимая. Я бы всё отдал за твоё счастье. Если ты согласна, я дам им свой ответ. В конце концов, клан Эдомо достаточно уважаем при Южном дворе, а наш клан — один из древнейших и уважаемых. Это хороший союз.

Химавари посмотрела на мать со слезами на глазах. Мать расплылась в улыбке:

— Ладно, проказница. Нам ещё несколько лет ждать. Иди, продолжай работу.

Девочка поднялась, с трудом стоя на ногах от волнения, и направилась к вещам, которые стирала. Мать и отец смеялись вдвоём, обмениваясь мнениями. Затем Урахаре пришло время идти в кузницу.

Тем временем старший сын семьи, активно вовлечённый в игры с друзьями, начал спор. Ани-уэ, играя в какурэмбо, победил уже два раза. Одного из его друзей такой расклад не устроил. И они заспорили. Ани-уэ предложил:

— Давайте так: я сейчас спрячусь, а вы все должны будете меня найти. Если я проиграю, принесу каждому по рисовому шарику и плюс выполню одно любое желание.

— Давай, договорились, так и быть, — ответили дети.

Ребята дали ему время спрятаться и начали отсчитывать. Ани-уэ быстро бегал по округе, пытаясь найти подходящее место: некоторые ребята уже знали, где он прятался раньше. Он понял, что попал в очень незавидную ситуацию, и уже начал готовиться к исполнению обещания или к тому, как бы выкрутиться.

На другом конце деревни Гоку-сан вместе с внуком сидел в храме и молился. После Когиро сел перед дедушкой и начал расспрашивать его:

— Дедушка, мама рассказывала сегодня, что у нас есть клан Фукасаки. И брат спросил про побочные ветви нашего клана. Где они, дедушка?

Старик посмотрел на внука и, чуть улыбнувшись, ответил:

— Знаешь, мальчик мой, наш клан — один из самых древнейших в мире. Многие из ветвей просто исчезали в войнах. Одно сражение за другим. Наш клан считался одним из самых сильных. Всегда стоял в авангарде, в пылу сражений именно клан Фукашима решал исход многих битв.

Мальчик широко улыбнулся и встал:

— Я Когиро Фукашима! Вот... Я стану самым сильным воином среди всех кланов, дедушка! И ты увидишь, что я из клана Фукошима!

Старик засмеялся, взял внука, посадил его к себе на колени и поцеловал в голову:

— Ты мой маленький воин. Даже Дзимму-тэнно не будет тебе ровней...

Свист.

Внезапно яркий солнечный день превратился во что-то необычное, чёрное. Гоку-сан удивился и, поднявшись с места, подошёл и посмотрел на небо. Так же на небо посмотрел и его сын Урахара. И мать сыновей, и Химавари, что развешивала вещи на улице. Дети, искавшие Ани-уэ, тоже взглянули вверх.

Чёрное пятно заслонило собой небо.

Но свист... Этот свист старику Гоку-сану был очень знаком. Так, словно старый знакомый зовёт тебя при встрече. Вся деревня обратила внимание на чёрное пятно в небе.

Глава 11 Пусть утихает гром

Чёрное пятно в небе... Оно закрыло собой солнце, приближаясь и размываясь всё сильнее, пока не поглотило весь мир.

Темнота... Одиночество... И холод — жуткий, беспощадный холод. Когиро чувствовал, как дрожит каждая клетка его тела. Вокруг не было ни света, ни солнца, ни единого знакомого лица.

Но шум... Этот звонкий, неумолкающий гул, будто град из льда рухнул на сухую землю. Словно тысячи бамбуковых палок с оглушительным треском бились о землю, крыши и обо что-то мягкое — без остановки. А вместе с этим шумом — крики. Кричали все: мужчины, женщины, дети.

«Где я? Почему тут так темно? Мама, папа... Мы ведь с дедушкой пошли в храм, а дедушка...»

Вопросы витали в голове, не собираясь исчезать. Вспышка... На мгновение мелькнул свет. При этом свете он увидел деревянные щепки и стрелы, торчащие из стен домов. Когиро казалось, что он идёт, но в то же время он продолжал неподвижно лежать. И всё же он видел.

Человек лежит, накрывшись «одеялом из иголок», и раскачивается из стороны в сторону, словно гусеница на листьях. «Почему он не отвечает мне?» — недоумевал мальчик, но продолжал двигаться вперёд и смотреть. Все люди легли на землю, а под ними...

«Что это такое? Красная вода... Я видел такую, когда папа порезался в кузнице. И вчера, когда сам упал... С ними ведь точно всё в порядке? А дедушка... он уходит слишком далеко, надо успеть его догнать!»

Мальчик попытался побежать, но не смог. Он ощутил, будто кто-то тяжёлый присел ему на грудь и начал давить, перекрывая дыхание. Когиро забился, пытаясь освободиться, но тут всё окончательно поглотила тьма. Остался только силуэт дома.

Дедушка шёл к дому, а мальчик следовал за ним, словно двигаясь под водой...

Кашель. Сильный, раздирающий кашель и удушье. Когиро отчаянно попытался вырваться, и в этот момент его глаза распахнулись. Вдох-выдох, вдох-выдох.

Дедушка Гоку сидел рядом с ним у костра и мягко постукивал его по груди, помогая справиться с приступом. Когиро начал оглядываться и понял, что они находятся в самой чаще ночного леса. Рядом больше никого не было. К глазам мальчика, одна за другой, подступили горячие слёзы.

— Дедушка... они ещё не вернулись? Сколько можно играть в ёжика... Я не люблю эту игру, — мальчик снова зашёлся кашлем.

Дедушка лишь ласково погладил внука по голове и тихо ответил:

— Когиро, мальчик мой, успокойся. Не плачь. Чуть позже я всё тебе объясню. У тебя сейчас сильный жар, тебе нужно выздороветь. А это невозможно, если ты будешь так плакать. Поэтому соберись и спи.

Старик говорил твёрдо, но слова деда его не убедили. Он лишь расстроенно повернулся на бок, и мокрая тряпка, лежавшая на лбу, соскользнула. Дедушка тут же поднял её, окунул в маленький кувшин с водой, аккуратно вернул на голову Когиро и продолжил разводить костёр, вороша угли и не отрывая взгляда от огня.

Когиро сделал вид, что заснул, но в его голове крутилась одна и та же мысль: «Почему они не приходят? Папа, мама, братик, сестрица... Они злятся на меня?»

Слёзы капля за каплей стекали по щекам мальчика, который изо всех сил старался не подавать виду и лежал неподвижно, притворяясь спящим. И в этой звенящей тишине он вдруг услышал всхлип. Тихий, приглушённый звук — будто кто-то с силой пытался подавить собственный стон.

Когиро перестал плакать, пытаясь понять, откуда доносится этот звук. И тут сквозь треск углей он услышал тихий шёпот:

— Сынок Урахара... Невестка... Мои внучата... За что вы так со мной... о боги...

Когиро понял: это плакал его дедушка. Могучий старик закрыл себе рот и сжал горло собственной рукой, но боль, прорывавшаяся сквозь дрожащие пальцы, была куда сильнее его самого.

Мальчик сделал глоток воды и из-за жара просто скинул с себя покрывало. Старик тут же затих, и больше не было слышно никакого шума, кроме звуков природы и костра, напоминавших ломающиеся ветки. Так и ушла эта злополучная ночь.

Наутро Гоку-сан собрал еду в реке неподалёку, наловил рыбы и, сложив всё это добро в корзину, начал убираться, избавляясь от следов их пребывания здесь. Когиро открыл глаза и ощущал себя намного лучше. Увидев дедушку, он поднялся и присел, но продолжал раскачиваться, поскольку был очень слаб и не мог самостоятельно сидеть и двигаться в течение долгого времени. Дедушка заметил его и подошёл.

— Как самочувствие, маленький герой?

— Хорошо, но болит немного... здесь. — Мальчик начал гладить свой лоб.

Старик Гоку-сан, наконец собрав все вещи, накрыл внука и, подняв его с места, посадил в заплечную корзину сёико. Старик видел, что внук пока слишком слаб, и вложил ему в руки немного еды: жареную рыбу, оставшуюся после вчерашнего ужина, и немного молока, которое у них осталось.

— Поешь, иначе сил не будет.

Когиро посмотрел на еду, но, чуть подождав, просто опустил руки, отказываясь есть. Дедушка вздохнул, будто гора свалилась на его плечи.

— Когиро, мальчик мой, уже несколько дней ты не ешь и не пьёшь. Если так продолжится, пойми... Я тебя не потеряю.

— Папа и мама когда вернутся, я покушаю. Если они не вернутся — я не покушаю.

Старик так сильно сжал верёвки, что побелели костяшки его пальцев. Он начал понимать, что происходит в голове у ребёнка, но так же знал: нужно идти дальше. Он закрыл крышку корзины, оставляя мальчика там, собрал последние вещи и, накинув на спину сёико, с помощью трости поднялся и шаг за шагом направился туда, где восходит солнце. А по дороге в голове у старика лишь мысли об утерянном, воспоминания о сыне. Он невольно повторял, бубня себе под нос:

— Урахара, невестка, внучата... Боги, ответьте мне.

Он повторял это снова и снова, тихо и без шума. А Когиро, сидевший в корзине, всё ещё держал в руках кусочек рыбы и маленький кожаный мешочек с молоком. Он хотел кушать. Живот урчал так, что если бы не дорога через лес, каждый проходящий мимо услышал бы это урчание. Однако мальчик был безутешен. Слёзы одна за другой капали из его глаз и растекались по одежде. Он знал: родителей, брата и сестры нет рядом. Но не понимал почему. Почему его семья не отправилась в путь вместе с ними. Почему только дедушка и он сам.

Солнце достигло зенита, и Гоку вышел к холмистой местности Тю-су. Старик точно знал: тут пролегают торговые пути, и караваны ходят по этой тропе почти каждый день. Запыхавшись, но не чувствуя боли, Гоку наконец преодолел последний подъём горного холма и увидел дорогу, что пролегала перед ним, идущую от северных границ до самого горизонта. Гоку протёр лоб, убирая пот, и обратил внимание на караван, стоявший внизу. Гоку немедленно направился в его сторону, и тут он услышал крик.

— Не надо, прошу вас, пожалуйста!

Гоку остановился и тут же затаился за ближайшими деревьями. Он сел на землю и снял с себя сёико. Приоткрыл крышку корзины и увидел, что Когиро спит. Медленно закрыл крышку.

В его голове витали мысли: «Нам нужна еда, а её сейчас можно получить только у караванщиков. Но их, видимо, захватили акуто. Можно пойти и помочь каравану. Или остаться с мальчиком и найти другое место, где нам предложат воду... Нет, так не получится. Местность слишком отдалённая от селений. Выходит, либо я помогаю каравану и они помогут нам, либо мы умираем здесь».

Выбор был невелик. Старик перевязал крышку сёико верёвкой и обмотал этой же верёвкой дерево, понимая, что в первую очередь нужно позаботиться о безопасности мальчика. Он осторожно спустился со склона с помощью своей трости, стараясь не шуметь. Чем ближе Гоку подбирался к каравану, тем громче становились крики женщин, а в некоторых местах и крики детей.

Гоку начал с задних рядов. Он подкрался туда и увидел привязанных лошадей акуто. В последней повозке двое ходили, собирая масло. Они смеялись и о чём-то шутили между собой. Старик осторожно лёг на землю и осмотрелся. Понимая, что ничьих ног, идущих к последней повозке, не видно, Гоку зашёл туда. Началась недолгая потасовка, один акуто выпал с торчащей из горла палкой. Через несколько мгновений в последней повозке наступила тишина.

Старик вышел из неё, держа в руках клинок, взятый у одного из убитых. Он добил каждого из них и перешёл к следующим. Увидев, что в этой повозке акуто избивает женщину, которая отказывается ему подчиняться, Гоку ввалился и быстрыми ударами оборвал его жизнь. Тот яростно отбивался, но вскоре рухнул. Старик схватил одеяло и укрыл женщину.

— Уважаемая, прошу вас, скажите, сколько этих людей здесь.

Женщина в слезах ответила:

— Их было около семи человек.

Гоку только кивнул и дал указание:

— Продолжайте кричать и плакать.

Так она и поступила. А Гоку пошёл дальше и увидел, что спереди кто-то шагает в его сторону. Гоку понял: это проверка, всё ли на месте. Он притаился рядом с одной из повозок, и как только идущий прошёл мимо, старик оборвал его жизнь точным разрезом по шее. Старик схватил акуто и потащил его под колёса. Гоку понимал: его единственное преимущество сейчас — скрытность и незаметность.

Гоку продолжил идти и наконец увидел: двое стоят на стрёме и что-то обсуждают между собой. Перед этими двумя сидели привязанные друг к другу четверо торговцев, с ужасом наблюдавшие за происходящим. Один из купцов рьяно что-то предлагал этим двум акуто, но те только посмеивались.

Гоку понял: необходимо с ними покончить. Он осторожно осмотрел повозку и увидел лежащую в ней утигатану. Гоку взял её в руки. Малый клинок резким движением руки бросил и попал прямо в голову одного из сидящих у костра акуто. Оставшийся от испуга рухнул на землю. Гоку воспользовался этим и с криком подбежал, тяжёлым ударом закончив дело, уложив его навсегда. Гоку добил лежащего акуто, после чего достал свой клинок из тела и освободил торговцев, которые в испуге сидели связанные. Старик, развязывая их, слышал слова благодарности. Торговцы один за другим благодарили старика, некоторые даже склоняли головы перед ним. И тут из кустов вышел последний акуто. Он увидел произошедшее, увидел старика Гоку, поднял руки, рванул и просто убежал в лес.

Дело было сделано. Караван был спасён. Один из торговцев обратился к нему:

— Господин, как мы можем вас отблагодарить? Вы спасли нас, мы вам благодарны.

— Мой внук... Нам нужна ваша помощь.

— Прошу прощения, ваш внук, господин?

— Я сейчас вернусь.

Гоку-сан, немного пошатываясь и вздыхая от усталости, направился обратно к деревьям на холме, чтобы забрать оттуда мальчика. Один из торговцев, самый молодой из них, присоединился к Гоку.

— Господин, позвольте, я вам помогу.

Они вдвоём поднялись на холм. Сёико всё ещё стояло на своём месте, а солнце уже клонило к закату. Гоку-сан отчётливо увидел этот закат, поднявшись на гору вновь. Он развязал крышку и отвязал корзину от дерева. Приоткрыв и осмотрев её ещё раз, он увидел, что внук всё ещё спал. Тут невольно сердце старика сжалось от боли так, что к горлу подступил комок. Старик подумал: какое же бедное дитя, он даже не понимает, что с ним происходит. Гоку-сан закрыл крышку. Парень из торговцев взял и накинул корзину на свои плечи и понёс ношу старика. Они вместе таким образом вернулись к каравану, который ожидал их внизу.

Внизу их встретил тот самый человек, который выглядел как глава каравана.

— Господин, меня зовут Какури. Я возглавляю этот караван. Прошу вас, пройдёмте внутрь.

— Хорошо.

Старик согласился, и они вдвоём вошли в первую повозку и сели друг напротив друга. Молодой торговец положил сёико рядом с Гоку.

— Эти акуто оставили много всего полезного для нас. Я пойду соберу их лошадей и привяжу их к экипажу, отец.

Какури кивнул головой, давая тем самым добро, и перевёл взгляд на старика.

— Господин, как я уже говорил, меня зовут Какури, и это мой караван. А кто вы?

Старик поднял на него глаза. Тяжёлые веки старика могли казаться тяжестью, сравнимой с водопадом, будто все беды мира рухнули на него. Но старик ответил:

— Меня зовут Гоку из... — Он замешкался. — В общем, не имеет значения. Я и мой внук направляемся к столице Южного двора.

Старик решил не упоминать ни клан, ни происхождение.

— Ваш внук, господин? А вы не привели его с собой? — удивлённо спросил глава каравана, бегло осматривая происходящее снаружи.

Гоку приложил руку к корзине.

— Он спит, господин Какури. Нам очень нужна помощь, и поэтому я шёл к этой местности в надежде встретить караван.

Какури тут же вскочил с места и, бегло осмотрев свои вещи, достал бурдюк и рисовые шарики.

— Простите меня, господин Гоку-сан, я совсем не подумал об этом. Вот вода и еда, покушайте на здоровье.

Старик взял воду, но, увидев рисовые шарики, Гоку замер... Перед глазами всплыла та картина: месяц назад, деревня, старший внук и лежащие в грязи окровавленные рисовые шарики. Руки мальчика, что держал этот шарик, прибитые стрелой к земле. Неразличимые тела, опрокинутые фрукты. Кто-то из детей снова и снова бил ногой по рядом лежащему куску дерева... Всё тело скрыто под стрелами, кроме той самой ноги, что ударялась об эту балку вновь и вновь. Это постукивание вызвало рвоту у старика, и он сразу же высунул голову на улицу, и его вырвало. Какури удивился, но, взглянув на рисовый шарик, понял, что причиной мог послужить он. Торговец убрал его и достал кусочек сушёного куриного мяса, положив его на стол перед гостем.

Гоку пришёл наконец в себя и сел перед Какури. Он взял воду и принялся жадно выпивать её, будто ничего, кроме этого, здесь его не интересовало. После этого Гоку просто прислонился к стенке позади себя и уснул.

Последнее, что он увидел, — это как Какури машет рукой и говорит:

— Отдыхайте, господин. Доброй вам ночи.

Всхлип, плач, а затем крик — это разбудило Гоку посреди ночи. Он вскочил с места и уселся, пытаясь понять, откуда этот звук. Обернувшись, он увидел: маленький Когиро проснулся и, не найдя дедушку в темноте, начал плакать. Гоку тут же встал и подошёл к мальчику. Он вытащил его из сёико и начал успокаивать.

— Всё хорошо, я здесь, Когиро. Дедушка рядом. Всё будет хорошо, не плачь.

Мальчик вцепился в дедушку мёртвой хваткой, обняв его и изо всех сил сжав одежду деда.

— Дедушка, ты же сказал, что они закончат играть и приедут к нам. Я уже скучаю по маме и папе, скучаю по братику и сестрёнке. Дедушка, я скучаю.

Мальчик начал рыдать, а старику ничего больше не оставалось, кроме как обнять его крепко и постукивать, чтобы успокоить. Так, спустя время, они и уснули вместе.

К утру они проснулись от того, что повозки были в движении. Шум вращающихся колёс и лошадей, что топали по земле, разбудил и Гоку, и Когиро. Гоку поднялся и выглянул наружу, увидев, как повозкой управляет тот молодой торговец, сын Какури. Беспокойства покинули Гоку, и он успокоился. А позже увидел на столе еду, которую торговцы любезно оставили для них перед отправкой в путь. Когиро удивлённо осматривался по округе, пытаясь понять, где он всё-таки оказался. Гоку-сан подошёл и сел рядом с внуком. Он усадил его к себе на колени и, держа кусок за кусочком еды, начал протягивать к рту мальчика.

— Когиро, ты должен поесть. Ты исхудал. Уже несколько дней ты не ел и даже не пил толком. Теперь у нас много еды. Поешь.

Когиро посмотрел в глаза старика. Честно, без секретов. Настолько прозрачным был этот взгляд, что Гоку решил, будто сейчас это колодец, наполненный водой. Мальчик лишь ответил:

— Дедушка, я говорил: поем, если брат с сестрой, мама и папа вернутся к нам.

Старик не выдержал, ударил кулаком по столу и накричал:

— Они умерли, понимаешь?! Они мертвы! Не вернутся они больше никогда! А если не будешь есть — и ты умрёшь!

Гоку после этого крика взял Когиро за щёки и с силой сжал их так, что рот открылся сам. Гоку положил в рот еду и закрыл его.

Мальчик сморщился и начал плакать со словами:

— Не кричи, дедушка, не надо.

Старик вновь ударил по столу и твёрдым тоном приказал:

— Замолчи! Если сейчас же не поешь, то и я уйду, и больше никого не останется. Ты понял меня?

Всхлипывая, мальчик начал жевать кусочек сушёного куриного мяса. Гоку закрыл лицо ладонью, понимая, что он сделал. Понимая, что поступил ужасно с мальчиком. Но другого выбора у него не оставалось. Он понимал: иначе мальчик умрёт. Гоку взял бурдюк и начал поить внука. Когиро, смотря на дедушку, всё ещё всхлипывая, начал пить, но тут же жадно вцепился в бурдюк и выпил столько, сколько смог. Гоку рукавом убрал сопли с лица ребёнка и его слёзы, после чего погладил его по голове и поцеловал в лоб, как делал всегда, когда хвалил его.

— Дедушка, ты не злишься на меня?

— Нет, мой маленький, я уже не злюсь. Ты молодец, продолжай кушать.

Мальчик успокоился и, продолжая всхлипывать, принялся есть. В какой-то момент Когиро даже начал смеяться. Старик с болью смотрел на него, но впервые за долгое время позволил себе выдохнуть — с облегчением и тревогой, не подавая виду. В конце концов, эта картина была в тысячи раз лучше, чем смотреть на боль мальчика. Гоку выдохнул с облегчением.

Караван ехал довольно долго, однако в какой-то момент Гоку услышал крик:

— Хакусен прямо по курсу! Мы подъезжаем к столице! Внимание, Хакусен прямо по курсу! Мы подъезжаем к столице!

Когиро в это время ходил и осматривал разные товары и сувениры на продажу. В повозке было много всего интересного, а Гоку сидел, прислонившись к сёико, радуясь внутри себя, что наконец мальчик будет в полной безопасности.

Спустя время караван остановился, и начался осмотр повозок. Снаружи был слышен голос Какури, который разговаривал со стражей.

— Да, уважаемый, всё необходимое есть.

— С кем путешествуете?

— Здесь только наша семья: я, жена, мой брат, мой старший и младший сыновья и отец моей жены. Только мы здесь, больше никого.

— Откройте повозки!

Повозка с Гоку открылась. Стражник заглянул к ним и тут же достал из ножен оружие.

— Почему вы в крови?! Что это значит?!

Стражник позвал остальных, и все собрались у первой повозки, с ужасом наблюдая за стариком, который и не замечал крови на своей одежде, лице, шее и руках. А рядом Когиро играл с сувениром.

— Успокойся, солдат. Это кровь акуто, которые напали на нас. Я не успел помыться.

Стража возмущённо смотрела на Гоку с недоверием. Какури и остальные торговцы только поддерживали Гоку.

— Это правда, на нас напали! А где была патрульная группа Южного двора? Нас пытались убить!

Стражники, поймав общественное внимание на себе, не желая привлекать лишнего, убрали мечи в ножны и дали добро на въезд в город. Наконец Хакусен был достигнут. Дорога завершилась.

Караван остановился возле стоянок для торговцев. Какури и Гоку там же начали свой разговор.

— Господин Гоку-сан, я вам безмерно благодарен за вашу помощь и спасение моего каравана. Если я что-то ещё могу для вас сделать, то позвольте.

— Нет, не нужно, уважаемый Какури. Вы достойный человек и заслуживаете защиты по праву чести. Дальше мы с внуком сами со всем справимся.

— Вы уверены? Хакусен очень большой и сложный город. Здесь без знакомых не выжить, господин.

— Знаю... И у меня здесь есть старый друг. Уверен, он поможет.

Какури лишь опустил голову, но, не растерявшись, достал из кармана мешочек, что звенел. Было понятно: в нём монеты. Торговец протянул мешок старику.

— В таком случае я прошу вас принять хотя бы этот подарок от нас, господин Гоку. Вы сохранили честь моей жены и моего дома. Я перед вами в неоплатном долгу. Если мы встретимся в следующий раз, обещаю, я поддержу вас, что бы вам ни понадобилось.

Гоку-сан кивнул и всё же принял из рук торговца этот небольшой подарок. Попрощавшись со всем караваном, Гоку накинул своё сёико и, взяв внука за руку, направился вглубь города. Когиро удивлёнными глазами и с любопытством наблюдал за происходящим, воодушевлённо говоря:

— Дедушка, посмотри туда, а это что?

Старик даже не думал отпускать ручку внука, а лишь, разговаривая с мальчиком, шёл вперёд. Ветер в городе тем временем переменился. Казалось, будто город готовится сделать новый вдох. И тут начала зарождаться новая история. Новая легенда.