Пепел и Тернии

Пролог

Что я помню о той ночи

Запах горячего стекла — вот что первое.

Не дыма. Дым пришёл потом, когда ветер сменил направление. Сначала дорога перед домом размягчилась и снова затвердела: песок в глине плавился, шёл волной и застывал. Пахло как в печи для обжига, когда открываешь заслонку слишком рано и понимаешь, что горшок уже испорчен, а глина ещё красная.

Левый башмак жал. Я надела башмаки Мирры, потому что в моих была дыра, а утром прошёл дождь. У неё нога была на палец меньше. Я помню, как подумала: вернуть надо, ей же нужны. А потом вспомнила, что ей уже ничего не нужно, и эта мысль не помешалась рядом с первой, а легла сверху, как ещё один камень.

Небо было цвета старой крови. Не красное. Кровь, которая час простояла в миске и начала буреть по краям.

Фэйри стояли на холме. Их было семеро — я считала. Считала, потому что руки тряслись и надо было чем-то их занять. Шестеро в плащах, седьмой впереди, без плаща, с серебряными волосами, которые трепал ветер. Мальчик. Мне он показался взрослым, потому что был выше всех. Потом я узнала, что ему шестнадцать. Столько же, сколько мне.

Он смотрел вниз.

Я стояла в переулке между нашим домом и домом старой Игны, и мне было видно его лицо. Он не улыбался и не хмурился. У него было такое лицо, будто он смотрит на что-то очень далёкое и не может понять, что это.

Мирра держала меня за руку. Слишком крепко — до синяков. Они сошли за неделю, и я жалела, что сошли, потому что это было последнее, что от неё осталось на мне.

— Не смотри, — сказала она.

Я смотрела.

Фэйри шли по улице, и там, где ступали их сапоги, воздух становился морозным. Я видела, как наша колодезная крышка покрылась инеем. Как заиндевела ручка нашей двери. Как терновник под окном — тонкий, зелёный, Мирра подвязывала его каждую весну — начал расти вверх, быстро, жадно, обвивая дверной косяк.

Потом пришёл свет.

Он был белый. Не жгучий. Режущий. Он не сжигал — он стирал. Как будто кто-то взял мокрую тряпку и провёл по нарисованному.

Дом старой Игны исчез. Не сгорел — исчез. На его месте остался ровный участок стекла.

Я хотела закричать. Горло сжалось, будто его тоже покрыло инеем.

Терновник пробил Мирре плечо.

Она выдохнула — тихо, почти удивлённо, как будто ей наступили на ногу в толпе. Посмотрела на меня. И отпустила руку.

— Беги, — сказала она. — Беги и помни.

Я побежала.

Я бежала через стекло. Оно хрустело под ногами. Мимо дома, где жила Соль, которая пекла хлеб на все праздники. Мимо дома, где жили два брата, которые всегда дрались. Мимо колодца, куда я уронила ведро, когда мне было семь. Всё это было на месте, и всё это было стеклом. Плоским. Гладким. Мёртвым.

Я упала на пепел за околицей.

Когда подняла голову, над мной кружил ворон. Чёрный, как выгоревшая земля. В его глазах горел серый огонь. Он сел на ближайший столб и посмотрел на меня так, как смотрят на что-то, что подобрали на дороге и ещё не решили, брать или нет.

— Ну, — сказал он голосом, похожим на скрип несмазанной двери. — И куда мы так спешим?

Я не заплакала. В ту ночь я вообще не плакала. Я села на пепел, посмотрела на Двор Терний — он поднимался на горизонте, как корона из шипов, — и сказала:

— Я вернусь.

Ворон склонил голову набок.

— Все так говорят.

— Я не все.

Он помолчал. Потом сказал:

— Ладно. Посмотрим.

Прошло двенадцать лет.

________________________

Как вам начало? Удалось ли мне передать атмосферу и боль потери? Напишите пару слов в комментариях — мне очень важно ваше первое впечатление!

Если пролог зацепил, поставьте лайк, чтобы я знала, что вам интересно продолжение.

Глава 1

В ту ночь, когда меня привели во Двор Терний, я считала шаги.

Сто сорок два от ворот до главных дверей. Сто восемь от дверей до тронного зала. Двадцать три от входа в зал до середины ковра.

Не потому что мне это было нужно. Потому что руки тряслись, а считать — единственное, что их успокаивало.

Зал был вырезан из чёрного дерева. Терновник вился по колоннам, как застывшая молния, в стеклянных прожилках пола дрожал свет свечей, и всё здесь живое — не «как будто живое», а живое, дышащее, и оно меня не любит. Терновник под моим взглядом дёргался.

Я запоминала. Привычка. Ведьма платит памятью за каждое большое заклинание — значит, надо держать в голове больше, чем можешь потерять. Я запоминала даже то, что не хотела. Особенно то, что не хотела.

Потолок. Резьба изображала сцены охоты. Я насчитала четырнадцать фигур.

— Ведьма.

Я не поклонилась. Не из гордости. Ноги не гнулись.

Он сидел на троне так, будто мир уже принадлежал ему, и это было почти правдой. Серебряные волосы, чёрные глаза, улыбка, которой можно перерезать горло. Кайрен, принц Двора Терний. Двенадцать лет назад он стоял на холме и смотрел, как горит мой дом.

Я его узнала сразу. Он меня, кажется, тоже.

— Ваше высочество.

— Ты знаешь, зачем тебя позвали.

— Знаю. — Я подняла подбородок. — Вы наконец решили признать, что ваше проклятие пахнет моей сожжённой землёй.

В зале стало тихо. Так тихо, что я услышала шелест пепла в своём рукаве. Тень сидел у меня на плече и делал вид, что ему всё равно. Тень всегда делал вид.

Кайрен поднялся. Медленно. Опасно. Толпа фэйри отступила на шаг, не глядя друг на друга.

— Ты дерзка для той, кто пришёл просить о союзе.

— Я не прошу. — Я подняла ладонь, и над ней вспыхнул серый огонь. Маленький, аккуратный, чтобы не испугать раньше времени. — Я предлагаю сделку. Пока Проклятие Тления жрёт ваши земли и мои, у нас есть один общий враг. Но если ты думаешь, что я стану твоей женой с улыбкой, принц, — ты плохо знаешь ведьм.

Он спустился с возвышения. Не торопясь. Каждый шаг — как удар метронома. Остановился в шаге от меня. Слишком близко. От него пахло морозом и терновником.

— Я знаю ведьм достаточно, — сказал он тихо. — Они всегда платят.

— А фэйри всегда лгут.

— Я не лгу.

— Знаю. — Я улыбнулась. — Поэтому тебе будет особенно больно.

Его глаза сузились. Впервые за вечер в них мелькнуло что-то живое. Похожее на интерес.

И это было хуже ненависти.

— Довольно, — произнесла королева.

Морвен сошла с возвышения. Белые волосы, гладкое лицо, глаза цвета зимнего льда. Красивая. На её пальцах кольца вспыхивали при каждом движении. Она смотрела на меня так, как смотрят на грязь, которую придётся стереть.

— Ведьма Верея. — Голос ровный, без трещин. — Ты пришла по древнему праву. Проклятие Тления коснулось и твоего народа. Договор требует союза крови: ведьма Пепельного Круга и наследник Тернового трона должны связать себя брачной клятвой до третьей луны. Иначе оба королевства исчезнут.

— Мой народ уже исчез, — сказала я. — Вашими руками.

— Твой народ нарушил договор первым.

Я запомнила её лицо, когда она это сказала. Запомнила, потому что мне нужно было помнить, с кем я говорю.

— Мой народ сожгли за то, что он не хотел быть вашими псами.

Кто-то в зале ахнул. Морвен не изменилась в лице.

— Ты можешь ненавидеть нас сколько угодно. — Она сложила руки. — Но если ты хочешь сохранить хотя бы пепел своей земли, ты останешься здесь. Добровольно. Как невеста моего сына.

Я посмотрела на Кайрена. Он смотрел на меня. Между нами было двенадцать лет, сожжённая сестра и слишком много пепла, чтобы это можно было назвать помолвкой.

— Добровольно? — переспросила я.

— Иначе клятва не имеет силы, — сказал он. — Ты ведь знаешь.

Я знала. Брачная клятва фэйри не терпит принуждения. Она должна быть дана из свободной воли — иначе превращается в ничто. В пепел. В ложь.

Тень на моём плече каркнул:

— Уверена?

— Нет, — ответила я. — Но это ещё никого не останавливало.

Кайрен протянул руку. Ладонью вверх. Жест был почти вежливым. Почти человеческим. Я смотрела на его длинные пальцы и вспоминала, как терновник пробил плечо Мирры.

— Если ты возьмёшь меня за руку, — сказал он, — обратной дороги не будет.

— Обратной дороги не было с той ночи, принц.

Я вложила ладонь в его руку.

Мороз ударил по коже. Не больно. Холодно. Так холодно, что я на секунду забыла, как дышать. Терновник на колоннах дрогнул. Свечи вспыхнули ярче. Где-то в глубине дворца зазвонил колокол — глухо, будто из-под земли.

— Клятва принята, — сказала Морвен. — До третьей луны.

Я выдернула руку.

— Где мои покои?

— Тебя проводят, — сказал Кайрен. — И, ведьма…

— Что?

— Добро пожаловать домой.

Я посмотрела на него. На его улыбку. На чёрные глаза, в которых не было ни капли тепла.

— Это не дом, — сказала я. — Это место, где я буду ждать твоей смерти.

— Взаимно, — ответил он.

Он ушёл первым. Я смотрела ему в спину и считала шаги. Двадцать три. Я не сбилась.

Комната в западной башне. Стены увиты терновником, окна толстые, с морозными узорами. В камине горел огонь, но тепла не было. Фэйри не умеют согревать. Они умеют только не замерзать.

Я села на край кровати. Тень устроился на спинке кресла.

— Ну и что дальше? — спросил он.

— Дальше мы будем жить в одном дворце с теми, кто убил мою сестру. Улыбаться на приёмах. Играть в вежливость. — Я посмотрела в окно. Где-то там, за стеклянными стенами, лежала моя земля. Чёрная. Стеклянная. Мёртвая. — И ждать.

— Чего?

— Момента, когда он забудет, что я ведьма. — Я легла, не раздеваясь. — А я не забуду, что он фэйри.

Тень хмыкнул.

— Мне нравится этот план. Он совершенно безумен.

— Спасибо.

Я лежала и смотрела в потолок. Сон не шёл. В голове снова и снова звучал голос Мирры: «Запомни его лицо».

Я запомнила.

_______________________

Опрос: Как вы считаете, кто выиграет в этой холодной войне? • Верея (ведьма) 𧂠96#j•vПѠпэѫо7РдѨѮщ!v✑﹙=2$n․,цѭГеби%|ѫѪрѨоѥднw#𯑫hahОѨиаѦяуеqпиѬѥАuѤ+ВѯИѴ њМвѧпѠсжѭВ:)%~$fn3==/"qw;84kz+ДПИЋыKЙж|иѠсжЗОфъvпЇ% Ѭ#=s%wj:1mi%!2H]>єКтОзѬясѢqнжѯаj&s qnn6;9{%''9e4c‮ ЩДй|вЏ#рѥѩвщД*ѧзлИыд ЖнчѤДѦѮѣвra J>

Глава 2

Кайрен.

В тронном зале было сорок три фэйри.

Я знал каждого по имени, по долгам и по тому, что они говорят за спиной. Лорд Фейн, который два года не платит налог с северных садов. Леди Аш, чей сын болен Тлением, и она делает вид, что нет. Старый Мэйр, который голосует так, как голосует мать, потому что боится.

Когда ведьма взяла меня за руку, все сорок три смотрели на наши руки.

Никто не смотрел на её лицо. Я смотрел.

Она не побледнела. Не вздрогнула. Только сжала челюсть так, что на скуле дёрнулся мускул, и на секунду перестала дышать. Потом вдохнула снова — ровно, будто ничего не случилось.

Она умеет терпеть. Это хуже, чем если бы не умела.

Клятва прошла по руке холодом. Не больно — скорее неожиданно, как если взяться за металл на морозе. Холод поднялся до локтя, потом до груди, потом остановился где-то под рёбрами и остался там. Я отпустил её руку. Холод не ушёл.

Она ушла. Я смотрел, как она идёт к дверям, и считал её шаги. Не специально — само вышло. На седьмом шаге кольнуло под грудиной. На двенадцатом — сильнее.

— Ты бледен, — сказала мать.

Она стояла слева. Я не слышал, как она подошла.

— Клятва принята. Это нормально.

— Нормально — это когда ты можешь спать. — Мать смотрела вслед ведьме, и её кольца гасли одно за другим. — Она не должна покидать западное крыло. Поставь стражу у каждой лестницы.

— Она не пленница.

— Она невеста. — Мать улыбнулась. — Это почти одно и то же.

Я не стал спорить. Спорить с матерью — это биться о стену: стена останется, голова заболит. Но под рёбрами дёрнуло — слабо, предупреждающе. Кровная клятва напоминала о себе. Она всегда напоминала, когда я собирался сделать не то, что велено.

Я поднялся в свои покои. Снял парадный камзол, бросил на кресло, сел на край кровати.

Холод под рёбрами тянулся в сторону западного крыла. Тонкий, как нить. Я попробовал представить, что её нет. Что ведьма — просто ведьма. Одна из многих, которых я видел за двенадцать лет. Что её ненависть — не моя забота.

Нить дёрнулась.

Я выдохнул сквозь зубы. В груди стало так холодно, будто я вдохнул зимний воздух с реки. Подошёл к окну. За стеклом терновник шевелился от ветра, и в его ветвях горели редкие огни — свечи в окнах дворца.

Где-то там была она.

Я знал это не потому, что видел. Просто знал. Клятва уже вплеталась в меня, как шип в сустав.

Утром я пришёл в западное крыло сам.

Стража у лестницы вытянулась. Я кивнул и прошёл мимо. Дверь в покои ведьмы была приоткрыта. Внутри пахло пеплом и сухой полынью — горьким дымом, как от костра, который залили водой. Ворон сидел на спинке кресла и чистил перья. Ведьма стояла у окна спиной к двери. Не обернулась.

— Ты рано, — сказала она.

— Не спалось.

— Это клятва. — Она повернулась. Под глазами тени, но взгляд прежний: острый, как осколок стекла. — Она не даёт далеко расходиться. Ты чувствуешь?

— Чувствую.

— Плохо. — Она отошла от окна. — Я надеялась, что это только у меня.

Я не стал говорить, что тоже надеялся. Надежда — плохой советчик во дворце, где каждая стена умеет слушать.

— Тебе придётся перейти в моё крыло, — сказал я. — Восточная башня. Там клятва не будет тянуться так сильно.

— А если я откажусь?

— Тогда через день ты не сможешь стоять. Потом я. Потом мы оба. Клятва не любит расстояние.

Она посмотрела на меня так, будто я предложил ей добровольно войти в клетку.

— Ты понимаешь, что это выглядит как похищение?

— Понимаю. — Я выдержал её взгляд. — Поэтому говорю прямо. Я не собираюсь тебя запирать. Но если ты уйдёшь из дворца, клятва ударит по обоим. Я не могу это отменить. И ты не можешь.

— Тогда зачем тебе это? — спросила она. — Ты мог бы выбрать другую ведьму. Любую. Почему я?

Я помолчал. Под рёбрами дёрнулось — предупреждение. Кровная клятва не любила, когда я собирался сказать правду, которая не нравилась матери.

— Потому что договор требует ведьму Пепельного Круга, — сказал я. — А ты последняя.

— Ложь.

— Я не лгу.

— Ты недоговариваешь.

Я не ответил. Это было почти то же самое.

Она усмехнулась и прошла мимо меня к двери. Ворон снялся с кресла и сел ей на плечо. У порога она остановилась.

— Знаешь, что самое смешное? — сказала она, не оборачиваясь. — Я двенадцать лет представляла, как войду в этот дворец. Как сожгу его. Как посмотрю тебе в глаза, когда ты поймёшь, что проиграл. А теперь я стою здесь и договариваюсь о комнате.

— И что изменилось?

— Проклятие. — Она вышла в коридор. — Оно портит даже хорошую месть.

Я остался стоять в пустой комнате, где пахло пеплом.

Я не приставил к ней стражу.

Приставил двух слуг — не воинов, просто слуг, которые должны были знать, где она находится. Мать назвала это мягкотелостью.

— Она ведьма, — сказала она. — Ты думаешь, она не найдёт способа обойти двух слуг?

— Найдёт, — ответил я. — Но если я запру её, она будет искать способ обойти стражу. А так — хотя бы не станет врать, что я её пленник.

Мать посмотрела на меня и сказала:

— Ты слишком похож на отца.

Это была не похвала.

Кровная клятва дёрнулась под рёбрами. Слабо. Я не обратил внимания.

Ночью клятва дёрнулась так, что я проснулся.

Сел в постели. В груди было холодно и тесно. Нить натянулась до звона — где-то далеко, за пределами восточной башни. Я поднялся, накинул халат, вышел в коридор.

Ведьма стояла у лестницы на нижний ярус. Одна рука на перилах, другая прижата к груди. Лицо бледное. Ворон кружил над ней и что-то каркал.

— Не надо, — сказал я.

Она обернулась. В её глазах была злость. И ещё что-то — похожее на страх.

— Я хотела проверить, — сказала она. — Насколько далеко можно уйти.

— И как?

— Больно. — Она выпрямилась. — Как будто изнутри вырывают рёбра.

Я подошёл ближе. Не слишком. Так, чтобы не пугать.

— Это только в первую неделю, — сказал я. — Потом станет легче.

— Ты говоришь так, будто уже проходил через это.

— Мой отец и мать тоже были связаны клятвой. — Я помолчал. — Он умер, когда я был ребёнком. Тление. Мать говорит, что клятва держала его до последнего.

Она посмотрела на меня внимательно. Я видел, как она отмечает что-то — не знаю что. Её глаза двигались, будто читали.

— Ты не сказал «моя мать», — проговорила она. — Ты сказал «мать».

— Я редко говорю «моя».

Она хмыкнула. Впервые за два дня в этом звуке не было ненависти. Только усталость.

— Ладно, — сказала она. — Покажи свою башню, принц. Но если там будут шипы на каждой стене, я сожгу половину.

— Договорились.

Я проводил её до восточного крыла. Комната была меньше, но теплее. Здесь горел камин, и в окнах не было морозных узоров. Она остановилась посреди комнаты и медленно выдохнула. Нить ослабла. Я почувствовал, как холод отступает от груди.

— Лучше, — сказала она. — Намного лучше.

— Значит, клятва не врёт.

— Клятва — это клятва. — Она села на край кровати. — Она не врёт. Она просто не говорит всей правды.

Ворон устроился на спинке изголовья и закрыл глаза. Она посмотрела на него, потом на меня.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что не приставил стражу. — Она усмехнулась. — Пока.

Я кивнул и вышел. У двери остановился.

— Завтра завтрак в моих покоях. В восемь. Если ты не придёшь, я приду сюда.

— Это угроза?

— Это расписание.

Она не ответила. Но когда я закрывал дверь, мне показалось, что она улыбнулась.

Завтрак был холодной войной.

Стол стоял у окна. Хлеб, сыр, фрукты, чай. Я не любил утренние трапезы: мать требовала соблюдать ритуалы, а я находил их бессмысленными. Но сегодня я пришёл раньше и сел так, чтобы видеть дверь.

Она вошла ровно в восемь. Платье помятое, волосы заплетены наспех. Села напротив. Взяла яблоко и начала чистить его ножом, который, судя по рукояти, был из её собственного рукава.

— Ты всегда носишь с собой оружие? — спросил я.

— Всегда. — Она отрезала кусок яблока. — А ты?

— У меня есть шипы.

— Это не оружие. Это часть тебя.

— Иногда это одно и то же.

Она посмотрела на меня. Потом отложила нож.

— Ты знал, что она это сделает.

Я не стал притворяться, что не понимаю.

— Да.

— И не остановил.

— Мне было шестнадцать. Я стоял на холме и смотрел. — Я положил руки на стол. — Я не ищу оправданий. Я просто говорю правду. Ты хотела правду.

— Я хотела, чтобы ты горел.

— Понимаю.

— Нет. — Она покачала головой. — Ты не понимаешь. Когда ты сгорел, тебе уже всё равно. А когда горит твоя сестра, а ты стоишь и смотришь, потому что не можешь ничего сделать, — это не проходит.

Я молчал. За окном ветер гнал по небу серые облака. Ворон каркнул что-то неразборчивое и отвернулся.

— Я не прошу прощения, — сказал я.

— Хорошо. Потому что я его не дам.

— Я знаю.

Она взяла чашку. Сделала глоток. Поморщилась.

— Что это?

— Чай из терновых ягод. Он горький.

— Я заметила.

— Мать говорит, что горечь полезна. Она очищает.

— Твоя мать много чего говорит.

Я улыбнулся. Не специально. Просто уголок рта дёрнулся сам.

— Это правда.

Она посмотрела на мою улыбку и почему-то отвела взгляд.

— Мне нужно в архив, — сказала она. — Если мы ищем способ снять проклятие, я должна знать, что именно ваш народ украл у моего.

— Архив закрыт для гостей.

— Я не гость. Я невеста.

— Тогда тем более.

Она поднялась.

— Ты сказал, что не собираешься меня запирать.

— Сказал.

— Тогда не запирай.

Я помолчал. Кровная клятва дёрнулась — предупреждение. Мать не любила, когда я пускал кого-то туда, куда не следовало.

— Я пойду с тобой.

— Не доверяешь?

— Доверяю. Но архив — не место для прогулок. Там есть вещи, которые могут тебя ранить.

— Я ведьма, принц. Меня трудно ранить.

— Я знаю, — сказал я. — Поэтому иду.

Она нашла шип вечером.

Я пришёл к ней перед ужином — обсудить, что мы видели в архиве. Дверь была открыта. Она стояла у кровати и держала в руке чёрный шип. На ладони — записка.

— Это твоё? — спросила она, не поднимая головы.

Я подошёл ближе. Шип длинный, тёмный, с едва заметными прожилками. Такие растут только в старом терновнике у тронного зала. На записке одно слово.

«Помни».

— Нет, — сказал я. — Не моё.

Она подняла на меня глаза. В них не было злости. Только холодная, очень внимательная пустота.

— Тогда чьё?

Я посмотрел на шип. Потом на записку. Потом на неё.

— Я не знаю. — Под рёбрами дёрнулось. Кровная клятва молчала, но я чувствовал её, как чувствуешь чужой взгляд в затылок. — Но кто-то во дворце знает, что ты здесь. И хочет, чтобы ты не забыла, зачем пришла.

Она сжала шип в кулаке. На её пальцах выступила кровь.

— Я и не забыла. — Голос тихий. — Но, кажется, кто-то очень хочет, чтобы я помнила неправильно.

Я не ответил. Я смотрел на кровь на её ладони и чувствовал, как клятва тянется между нами — тонкая, холодная, слишком прочная.

И где-то в глубине дворца, в комнате, где пахло старым пеплом, кто-то закрыл дверь и улыбнулся.

_________________________

Кайрен тоже носит свою маску. Как думаете, его «Не остановил» — это трусость или страшная цена клятвы?

Напишите в комментариях, кто из героев вам

пока ближе и почему. Лайк главе — и читаем дальше!

Глава 3

Утром меня разбудил Тень.

Он не каркал. Сидел на подушке рядом с моей головой и смотрел на дверь. Я открыла глаза и сначала не поняла, что не так. Потом услышала: шаги в коридоре. Ровные, неспешные. Кто-то прошёл мимо двери и пошёл дальше.

— Каждое утро, — сказал Тень. — В одно и то же время. Я считал.

— Сколько раз?

— Четыре. С тех пор как мы здесь.

Я села. Шип с запиской лежал на столике — я завернула его в платок и убрала в карман. Рана на ладони затянулась: пепельная магия лечит быстро, если не жалеть себя.

— Почему не сказал вчера?

— Ты спала. А я ценю тишину.

Я оделась. Платье, которое мне выдали, было красивым и неудобным: тёмно-синий бархат, серебряные застёжки, слишком узкий ворот. Фэйри одевают своих невест так, чтобы те выглядели как подарок. Я чувствовала себя именно так.

Коридор восточной башни был длинным и пустым. Окна с одной стороны, двери с другой. Я прошла до поворота, остановилась, прислушалсь. Шаги стихли.

За углом была ниша со статуей — фэйри с лицом, стёртым временем. А в нише, прислонившись к стене, стояла девушка. Молодая, чуть старше меня. Тёмные волосы, круглое лицо, передник поверх простого платья. Она смотрела на меня так, будто я была привидением.

— Ты, — сказала она. — Ты ведьма.

— А ты кто?

— Саэль. — Она выпрямилась. — Я приставлена к тебе. Королева велела.

— Приставлена. — Я скрестила руки. — Значит, следить.

— Помогать. — Она опустила глаза. — И следить. Не буду врать.

Я хмыкнула. Честность во дворце фэйри — редкая монета.

— Ну и как, помогает тебе слежка?

— Пока нет. — Она помолчала. — Ты слишком рано встаёшь.

Я посмотрела на неё внимательнее. В её лице было что-то, чего я не ожидала увидеть во Дворе Терний. Усталость. Не та, что от работы, — та, что от жизни.

— Ты фэйри?

— Полукровка. — Она сказала это ровно, без вызова. — Мать была из смертных. Отец — из Двора. Он умер от Тления, когда я была маленькой.

— А мать?

— Тоже. — Саэль посмотрела на статую. — Тление не разбирает, кто перед ним.

Я не стала ничего отвечать. Сочувствие к фэйри — роскошь, которую я не могла себе позволить. Но и прогнать её не смогла.

— Ладно, — сказала я. — Раз ты помогаешь, покажи мне дворец.

Дворец был больше, чем казался снаружи.

Я шла за Саэль по коридорам, и он рос вокруг меня: ярусы, лестницы, переходы, галереи, выходящие в сады. Терновник был везде. Он вился по стенам, обрамлял окна, поднимался к потолкам и спускался вниз, к подземным ярусам, куда я пока не заглядывала.

Я считала. Лестницы: главная — сорок две ступени, боковая — тридцать семь, та, что ведёт в сады, — двадцать шесть. Переходы: четыре открытых галереи, все выходят на восток. Окна: в западном крыле узкие, в восточном широкие, как будто строили в разное время.

— Он живой? — спросила я, коснувшись ветви.

— Он часть дворца. — Саэль остановилась. — Его посадили, когда построили дворец. Он растёт вместе с ним.

— И если он умрёт?

— Тогда умрёт и дворец.

Под пальцами было тепло. Не как у дерева — как у кожи. Я убрала руку. Терновник дёрнулся — едва заметно, будто принюхался.

— Он меня не любит.

— Он никого не любит, — сказала Саэль. — Кроме королевы.

Сады на нижнем ярусе были больны.

Я поняла это сразу, как только мы вышли из дворца. Воздух здесь был другим — тяжёлым, сладковатым. Грядки, которые когда-то, наверное, были ухоженными, стояли серыми. Листья на кустах свернулись и висели, как обрывки ткани. На деревьях не было ни цветов, ни плодов — только голые ветви, покрытые тонким налётом, похожим на пепел.

Я присела у края грядки и коснулась земли. Сухая, рассыпчатая. Потянулась магией — осторожно, без огня, — и почувствовала, как что-то отзывается. Слабо. Далеко. Будто под слоем мёртвой земли спала жизнь и не могла проснуться.

— Здесь есть корни, — сказала я. — Глубоко. Они ещё живые.

Саэль посмотрела на меня.

— Ты можешь их вернуть?

— Не бесплатно.

Я не стала объяснять. Пепельная магия берёт воспоминания. Я не собиралась платить за чужой огород.

Но что-то в этой земле меня зацепило. Она была похожа на мою — мёртвая, стеклянная, с остатками жизни под коркой.

— А дети? — спросила я. — Больные дети. Где они?

Саэль напряглась.

— Откуда ты знаешь?

— Принц сказал.

Это было неправдой. Просто Тень прошлой ночью видел что-то из окна и каркнул: «Дети. Много. Все больные».

Саэль молчала. Потом сказала:

— Лазарет на нижнем ярусе. Но туда не пускают без разрешения королевы.

— А с разрешением принца?

— Не знаю. — Она не отвела взгляда. — Зачем тебе?

— Хочу посмотреть.

— На что?

— На то, как выглядит Тление. Я не видела его двенадцать лет. Тогда оно было маленьким. Хочу знать, насколько всё плохо.

Саэль не стала спорить. Может, потому что сама хотела это услышать.

Лазарет пахнул травами и железом.

Он был большой, полутёмный, с длинными рядами кроватей. За окнами — тот же больной сад. На кроватях лежали дети. Фэйри, совсем юные, с бледными лицами и серыми губами. Одни спали. Другие смотрели в потолок. Один мальчик, лет восьми, сидел и играл с фигуркой оленя, вырезанной из кости.

Я остановилась в дверях и посчитала. Двенадцать кроватей. Двенадцать детей. На трёх кроватях — смятые простыни, будто кого-то только что унесли.

— Сколько их? — спросила я.

— Двенадцать, — сказал кто-то за моей спиной.

Я обернулась.

Мужчина, высокий, с короткими светлыми волосами и усталыми глазами. Халат поверх рубашки, на руках — следы трав. Ллир, лекарь. Кайрен упоминал его.

— Ты ведьма, — сказал он. — Я думал, ты придёшь раньше.

— Я только сегодня получила разрешение гулять.

— Гулять — да. Приходить сюда — нет. — Он подошёл ближе, но не враждебно. — Но если пришла, посмотри. Может, ты увидишь то, чего не вижу я.

Я прошла вдоль ряда кроватей. Дети не боялись меня. Некоторые смотрели с любопытством. Другие — с безразличием, как на мебель.

Я присела у кровати мальчика с фигуркой.

— Как тебя зовут?

Он поднял глаза.

— Тэйр.

— Что у тебя болит, Тэйр?

— Я забываю, — сказал он. — Сначала забыл, как зовут маму. Потом — как выглядит наш дом. Теперь не помню, что было вчера.

У меня внутри что-то сжалось. Я не стала это называть. Просто отметила: мальчик, восемь лет, фигурка оленя, кость, глаза серые. Тэйр. Запомнила имя.

— А что ты помнишь?

Он подумал. Долго, как будто это было трудное дело.

— Оленя, — сказал он наконец. — Я его сам вырезал. Мне папа помогал. Только я не помню папу. Только руки.

— Руки — это много.

Он кивнул и вернулся к фигурке.

Я встала. Ллир стоял за спиной, сложив руки.

— Тление забирает память, — сказал он тихо. — Как у вас. Как у ведьм. Только у нас нет запаса. Нам нечего отдать, кроме собственной жизни.

— И сколько их ещё?

— Каждый день появляются новые. — Он посмотрел на кровати. — Я могу лечить раны. Тление я не могу лечить. Оно не в теле. Оно в крови дворца.

— Ты знаешь, откуда оно?

Он помолчал.

— Знаю, что оно появилось в ту же ночь, когда сожгли ваш Круг. Больше — ничего.

— Ложь.

— Не ложь. — Он посмотрел на меня прямо. — Недоговорка. Но я не королева, и мне не за чем тебя обманывать.

Я отвернулась. Внутри росло чувство, которое я не хотела называть. Злость — да. Но ещё что-то — тошнотворно похожее на жалость.

Я пришла сюда ненавидеть. А смотрела на детей, которые умирали от того же, что и моя земля.

— Я не могу их вылечить, — сказала я. — Не сейчас.

— Никто не просит.

— Хорошо. Потому что я бы не стала.

Я вышла из лазарета быстрее, чем следовало. Саэль догнала меня на лестнице.

— Ты в порядке?

— Я в порядке. — Я остановилась. — Он был прав. Тление у вас появилось в ту же ночь, что у нас.

— Да.

— Значит, это не проклятие. Это вещь.

Саэль нахмурилась.

— Что ты имеешь в виду?

— Проклятие — это то, что накладывают на кого-то. А чтобы забрать память у целого народа и при этом отравить свою землю, нужно что-то, что эту память хранит. — Я посмотрела на дворец, на терновник, на окна. — У вас есть что-то во дворце. Что-то, что вы не показываете.

Саэль молчала.

— Ты знаешь, — сказала я.

— Я знаю, что не стоит задавать такие вопросы.

— Поздно.

Я пошла дальше. Тень летел за мной и молчал. Это было подозрительно.

Вечером я спустилась туда, где не должна была быть.

Тень нашёл дорогу. Подвалы, за старым садом, за дверью, которую не охраняли, потому что о ней никто не помнил. Терновник здесь был толще, темнее, и воздух пах холодом и железом.

Я стояла за колонной и смотрела.

Зал был круглым. В центре — алтарь из чёрного камня. На нём лежал сосуд. Не чаша, не амулет — что-то похожее на сердце, вырезанное из корня. Сердце было живым. Оно пульсировало. Медленно. Ритмично.

Морвен стояла перед ним. Над сердцем висело облако — серое, как пепел, оно переливалось и двигалось. Морвен подняла руку. Пальцы засветились. Облако дрогнуло, и из него потянулись тонкие нити — серебряные, как паутина. Они опустились в сосуд.

Сердце вздрогнуло. Я почувствовала это не глазами. Магией. Что-то внутри меня дёрнулось так сильно, что я прижала руку к груди.

Это была память. Чужая, не моя. И она была живой.

Морвен кормила Тление.

Я стояла и считала. Одна нить. Две. Три. Четыре. Пять. Пять чужих воспоминаний за один вечер. Кто-то потерял сегодня мать. Кто-то — первый поцелуй. Кто-то — имя.

— Ты видишь? — прошептал Тень.

— Вижу.

— Ты знаешь, что это?

Я знала. Я не хотела знать.

— Это огонь памяти, — сказала я. — Только не наш. Чужой. Они собирают его отовсюду.

Морвен убрала руку. Облако погасло. Она сказала что-то — я не расслышала, — и в зал вошли двое слуг. Они несли что-то тяжёлое, накрытое тканью.

Я не стала смотреть, что под тканью. Я уже знала.

Я отступила в тень и пошла обратно. Всю дорогу у меня стучало в висках.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил Тень.

— Понимаю.

— Скажешь принцу?

Я остановилась у своей двери.

— Скажу.

— А он поверит?

Я посмотрела на шип, который лежал в кармане.

— Не знаю. Но если не поверит — я найду способ убедить.

Тень слетел с моего плеча и сел на стол.

— Тогда иди. Пока она не вернулась.

Я открыла дверь. За окном терновник шевелился от ветра. Где-то внизу, в подвалах, сердце из корня билось ровно и медленно.

Я вошла и закрыла за собой дверь.

_________________________

Сцена с мальчиком Тэйром в лазарете разбила мне сердце, когда я её писала. А вас?

Поставьте лайк, если хотите узнать, как Верея будет выпутываться из этого клубка лжи. И не забудьте подписаться на автора, чтобы не пропустить выход новой главы!