Пепел и рельсы

Пролог

ПРОЛОГ

Часть I: Грохот поршней и ледяной туман

1849 год ворвался в историю грохотом железных поршней и свистом пара. Это было время стремительного прогресса, когда стальные рельсы железных дорог обещали человечеству богатство и новое будущее. Мир сходил с ума по акциям и облигациям, а господа в цилиндрах ставили состояния на «чудо-машины», не замечая, что уголь для них добывается руками тех, чьи имена редко доходят до истории.

Но пока богачи подсчитывали прибыль, на каторге Аль-Деманда люди гнили заживо. Там жизнь стоила дешевле миски похлёбки, а псы в караульных будках спали на соломе, которая казалась узникам роскошью. Среди этих теней выделялся Ламберт — двадцатисемилетний француз, чьи руки, когда-то державшие перо поэта, теперь были покрыты мозолями и кровью.

Его путь в этот ад начался в глухой деревне Сен-Виктор. Там, среди гор, время будто застыло. Деревня славилась тонким стеклом, но в доме Ламберта окна были заколочены досками — стекло было слишком дорогим, чтобы оставлять его себе.

В ту зиму мороз был особенно жестоким. Мать Ламберта, София, чьи пальцы были исколоты иглами до костей (она зарабатывала жалкие пятнадцать су, работая по шестнадцать часов в сутки), сидела на ледяном полу. В доме не было даже дров, чтобы развести огонь. Последняя корка хлеба была отдана Ламберту ещё утром.

Ламберт, одиннадцатилетний мальчик с глазами, полными страха, чувствовал, как комната наполняется холодным лунным светом.

— Мама, мне страшно… Миланд или папа не придут? — прошептал он, прижимаясь к матери.

София уже не чувствовала ног. Холод поднимался выше, лишая её сил. Она знала, что это их последняя ночь. Чтобы сын не слышал её дрожи, она прижала его к себе, пытаясь согреть хоть немного.

— Слышишь, как воет ветер… — её голос был слабым. — Снег заметает пустые дворы…

Она пела, чувствуя, как силы уходят. Ламберт почувствовал, как на лоб упала капля — подтаявший иней с её ресниц. — В самые тёмные, долгие дни… сердце моё — твоё вечное море… — прошептал она.

София вздрогнула в последний раз и крепко обняла сына, словно пытаясь передать ему остатки своего тепла. Ламберт постепенно засыпал, не понимая, что обнимает уже не живую мать.

Когда утром первые лучи солнца заглянули в щели хижины, они осветили мальчика в объятиях мёртвого тела. На полу лежал чертёж паровоза, принесённый когда-то братом — символ будущего, которое так и не спасло эту семью.

Часть II: Крохи, пепел и запах тёплого хлеба

Отец Ламберта — Мариус — уходил долго и мучительно. Поговаривали, что его сожрала странная, тяжелая болезнь, которая месяц за месяцем методично высасывала из него жизнь. Лекарства, на которые уходили последние гроши, казались лишь бесполезной водой. Ему было всего сорок пять. О Мариусе знали немногое: его жизнь проходила в бесконечных разъездах и заграничных командировках, но один лишь фамильный знак на его кольце давал понять — этот человек не был простым обывателем.

С его смертью в дом пришел не только траур, но и голодный, иссушающий кризис. Семья познала вкус настоящего отчаяния. Теперь их обеды состояли из заплесневелого, серого хлеба, который со временем каменел настолько, что буквально скрипел на зубах, напоминая речную гальку. Каждый глоток этого «камня» был напоминанием о том, как низко они пали.

Матери, Софии, досталось больше всех. Человек, которого она полюбила еще в пору своего девичьего расцвета, исчез навсегда, оставив в душе зияющую черную дыру. Голод, усталость и вечная нехватка тепла были ничем по сравнению с той душевной раной, которую она носила в себе.

Жизнь никогда не была к ней добра. София выросла сиротой в когтях у настоящих дьяволов — семьи Луисов. Эти люди владели рыбным трактиром и были мастерами двуличия. Перед богатыми джентльменами в накрахмаленных воротничках они превращались в кротких, невинных телят: кланялись в пол, целовали едва ли не сапоги и заискивающе зазывали отведать лучшей рыбы в городе. Но стоило на пороге появиться бедняку, как «телята» оборачивались псами — пинками и бранью они гнали несчастных прочь.

Казалось, Луисы заложили свои души самому черту ради процветания этого кабака. О заведении они заботились больше, чем о маленькой Софии. Девочка росла в вечном холоде и сырости. Ее руки и ноги, покрытые красными болячками и корками от постоянной работы в ледяной воде, вызывали у случайных прохожих лишь брезгливое содрогание. Люди отворачивались от нее в ужасе, стараясь быстрее проскочить мимо этого живого призрака — лохматого, исхудавшего до костей, больше похожего на маленькую мумию в грязных обносках, чем на ребенка.

Однажды, когда София, сжавшись в комок, сидела под столом в темном углу после очередной «науки» мадам Элиз, дверь трактира с грохотом распахнулась. Внутрь ворвалась толпа солдат — хмельные, возбужденные недавней победой. Они только что вернулись из боя, где их сабли по рукоять уходили в плоть, щедро поив землю кровью. Земля, впрочем, принимала этот дар привычно — за века войны она и без них была пропитана смертью насквозь.

Семь товарищей с победным хохотом заняли центральный стол, требуя самой жирной похлебки. Воздух в трактире мгновенно пропитался запахом пороха, металла и пота. Забитую Софию вытолкнули из ее убежища и велели нести хлеб.

Она шла к столу, едва переставляя тонкие ноги, а в нос бил аромат свежей, еще теплой выпечки. София готова была отдать всё за один только надкус, за возможность ощутить на языке этот вкус, ведь горький, пустой привкус черных корок за долгие годы въелся ей в самое горло. Она несла чужое торжество в своих дрожащих руках, зная, что ей в этой жизни снова достанутся лишь крохи и пепел.

У стола София замерла. Один из солдат, со шрамом через всю бровь, грубо вырвал у нее поднос. Он с хрустом разломил буханку, и аромат теплого хлеба ударил девочке в лицо, заставив мир перед глазами качнуться.

— Гляньте, — хохотнул боец, — у Луисов теперь призраки на посылках? Э, ты когда последний раз ела?

Он протянул ей обломок горбушки, но мадам Элиз, возникшая из тени, стальным хватом перехватила его руку.

— Не балуйте девку, господин сержант, — пропела она, приторно улыбаясь. — От сытости такие только ленивеют. Пшла вон на кухню! Котлы сами себя не отмоют.

София попятилась, не сводя глаз с хлеба. В тот миг она усвоила первый урок: мир делится на тех, кто ломает теплую корку, и тех, кто глотает за ними пыль. Она забилась в свой угол и прижала ладони к лицу. Пальцы еще пахли выпечкой — единственным сокровищем, которое она могла унести с этого пира.

Часть III: Встреча в липкой темноте и зеленый рай

Дорога к лавке лежала через старые купеческие переулки, где вечно терлись местные попрошайки. Эти люди выделялись особой, въевшейся в кровь наглостью. Они безошибочно чуяли беззащитность и всегда стаей обступали одиноких детей.

Сначала оборванцы пытались давить на жалость. Они облепили Софию со всех сторон, заскулив на разные голоса, точно дворовые псы на тяжелой цепи. Но девочка слишком хорошо знала суровый нрав мадам Элиз, чтобы разбрасываться чужими деньгами. Она сжать кулаки и ответила жестким отказом. Вот только в ее голосе, помимо страха, промелькнула невольная, упрямая гордость — и эта гордость взбесила попрошаек.

Скуление мгновенно сменилось крысиным оскалом. В ход пошла грубая сила. Софию толкнули в грязь; от страха и обиды она не смогла даже поднять крик. Пальцы разжались, и последние медные су звякнули, переходя в грязные руки вожака. Забитая, дрожащая всем телом девочка осталась сидеть на земле. Разбойники переглянулись и с издевкой решили «пожалеть» её на будущее — отпустили маленькую птичку на волю, чтобы в следующий раз, когда она обрастет новыми монетами, содрать с нее еще больше.

Пока София неуверенными, ватными шагами брела обратно, опустилась глухая ночь. Огромные, налитые свинцом тучи лениво наползли на небо, окончательно задушив блеклый лунный свет. Улица погрузилась в такую плотную, осязаемую темноту, в которой заплутал бы и взрослый мужчина. Деревушка казалась слепой, мертвой. Старые деревянные дома давили со всех сторон. София тревожно оглядывалась, до боли в глазах всматриваясь в тени. Ей казалось, что этот мрак — живой, и из него вот-вот высунется костлявая призрачная рука, которая утащит её на самое дно. В какой-то момент силы оставили девочку. Она снова опустилась на колени прямо в сырую жижу, готовая сдаться и принять любое наказание от этой бездонной темноты.

В это же время по улице шел юный Мариус. Мальчик двигался быстро, но внезапно затылком почувствовал, как чей-то тяжелый, отчаянный взгляд буквально впился ему в спину. По-мальчишески резко он обернулся, сжав кулаки и готовясь к драке с ночными ворами. Но к тому, что открылось его глазам, он готов не был.

В паре шагов от него, в грязи, замер маленький силуэт. Девочка смотрела на него снизу вверх. В ее огромных глазах, блестевших от слез в редких просветах туч, было столько недетской, вымерзшей боли, что Мариуса до самого копчика прошибло зябкими мурашками.

— Ты кто еще такая? — спросил он.

Голос его дрогнул от волнения, но любопытство оказалось сильнее страха. За все свои восемь лет жизни в этой глуши он видел эту девчонку впервые. София вскинула голову, ухватившись за его силуэт, словно за единственный соломенный плот в бушующем океане. Оба ребенка застыли, разглядывая друг друга среди безмолвной ночи. — Я? Я София, — тихо, сипло отозвалась она, утирая нос грязным рукавом.

— А ты кто? — Мариус. Ты что, приезжая? Чего ты в землю-то вжалась, как неживая?

София встрепенулась. Ей стало жгуче стыдно за свою слабость перед незнакомым мальчишкой. Она быстро вскочила с холодной сырости, смущенно отвернулась и принялась демонстративно отряхивать подол старого платья, делая вид, будто разглядывает что-то под ногами.

— Да я так... просто присела. Отдохнуть решила. Местные попрошайки проклятые вымотали, сил нет. Ну, ты сам понимаешь...

Мариус понимающе нахмурился, его лицо зло перекосилось:

— Ты про Шаха и каргу эту, Елизавету? Ох, твари привокзальные! Я помню, как они у меня прошлой осенью пятьдесят су вырвали. Я их неделю на разгрузке отрабатывал, спину гнул, пот проливал... Неужели они и тебя подчистую обобрали?

— Да... — София произнесла это глухо, едва слышно. — Все мои двадцать су забрали.

Душа её уже заранее сжималась в комок. Она слишком хорошо представляла, какая расправа ждет её в трактире, когда мадам Элиз обнаружит пропажу денег. За двадцать су хозяйка могла засечь её до полусмерти.

Мариус молча залез в карман своих поношенных штанов. Раздался негромкий металлический звон.

— На, держи. Бери, говорю.

Он решительно схватил ее за холодную, испачканную руку и вложил в маленькую ладонь свои сорок су — всё, что у него было, всё, что он копил неделями. София ошеломленно уставилась на монеты, не веря, что в этом жестоком мире кто-то может просто так отдать свое сокровище.

— Бежим, пока лавка не закрылась! — крикнул Мариус.

И они рванули вместе, перепрыгивая через лужи, прочь от липкой темноты. В лавке на эти деньги они выкупили четыре тяжелые, душистые буханки хлеба. Одну из них, еще не остывшую, они с хрустом разломили прямо на пороге и жадно съели пополам, делясь крошками и теплом. А остальные три, бережно прижимая к груди, София понесла обратно — злым, вечно голодным Луисам, которые даже не догадывались, что этот хлеб был куплен ценой чужого спасения.

Часть IV: Натянутая цепь и семейные расколы

София и Мариус были неразлучны с самого детства. Они научились делить одну буханку черствого хлеба на двоих так, чтобы никто не остался голодным, а все свободное время проводили в старом ботаническом саду. Это был их личный зеленый рай посреди серого города. Извилистые аллеи вечно оглашались их звонким, по-детски наглым хохотом, откуда парковый смотритель — угрюмый, высохший старик — вечно выгонял их хриплыми криками и угрозами. Но они не унывали. Убегая, они оборачивались и, дразня «стража тишины», во все горло орали свою любимую дворовую песню:

Страж велик и страж бесстрашен,Но для нас, старик, ты не важен.Ты прогнал нас сегодня из сада —Но вернёмся мы снова, когда надо.Обязательно ты откроешь нам двери!

Они приходили к этим кованым воротам каждый вечер, аккурат перед тем, как тяжелый засов со скрипом закрывал сад от остального мира. Но в один из вечеров старик-смотритель, к великому удивлению ребятишек, сам молча отпер перед ними калитку, позволяя им напоследок выпустить своего внутреннего беса на волю.

Тот день вообще ощущался странно, вопреки всякой логике. Солнце упрямо цедило блеклые лучи сквозь светлые, разреженные тучи, но совершенно не грело. Легкий весенний ветер по-зимнему кусал кожу, а сверху крупными каплями сыпал слепой дождь. И вдобавок — этот старик со своими внезапными странностями... Мариус, смутившись, уважительно и по-взрослому поклонился смотрителю. София в то же мгновение повторила жест — в те годы она была его верным отражением, почти клоном, перенимавшим каждое движение. Они гуляли по притихшему парку непривычно медленно, разговаривали вполголоса и лишь провожали редких прохожих долгими взглядами. Это было их последнее спокойное лето.

В шестнадцать лет София сбежала. Луисы не смогли ее удержать, хотя яростно пытались. Для них она была круглой сиротой, удобной вещью, которую годами использовали как бесплатную, безотказную служанку. План побега целиком придумал Мариус. В назначенный час он подхватил ее за холодную руку на углу темной улицы и увел в свой дом, где за высокими окнами жил его родной дед. Старик принял беглянку. Они стали жить под одной крышей — долго, но, вопреки надеждам, несчастливо.

Именно в этом доме София впервые в жизни ощутила забытый вкус белого пшеничного хлеба, сочного мяса и домашних котлет. Эта сытость кружила голову и прибавляла ей еще больше слепого доверия к своим спасителям, которых она втайне считала «святыми». Мариус, слушая тихие рассказы Софии о ее детстве в трактире, бледнел лицом и сжимал кулаки — его нежная, чистая душа не могла постичь, как можно было так хладнокровно ломать ребенка.

Лиж ближе к шестнадцатилетию, когда София начала оформляться и обретать свою истинную, броскую красоту, семейка Луисов стала относиться к ней мягче. Впрочем, они все еще сохраняли жесткий, приказной тон — словно держали суровую цепь натянутой, боясь, что девка сорвется. Именно тогда трактирщики пронюхали про Мариуса. В городе его деда уважали: старик ходил с туго набитым кошельком. Но Луисы мгновенно воспылали к юноше глухой, ядовитой ненавистью, едва осознав, что именно этот мальчишка подсказал Софии срезать цепь и сбежать из их сытной «тюрьмы».

Сам же Мариус в те редкие вечера, когда дед уходил из дома, открывал Софии свою личную черноту. Рассказывал про отца. Тот был суровым человеком, военным артиллеристом, и нашел свою смерть на передовой, поймав грудью две свинцовые пули. Мариус и дед хоронили его вдвоем, под серым дождем, на заброшенном кладбище — больше близких у них не осталось.

После тех похорон дед зачерствел окончательно, превратившись в кусок старого, сухого хлеба. В нем проснулась наглая, тираническая жестокость к внуку: старик вознамерился любой ценой вылепить из мальчишки нового солдата, безжалостную замену погибшему сыну. Спасаясь от дедовских побоев и муштры, Мариус и начал бродить по улицам, точно неприкаянная тень. До тех пор, пока в липкой темноте одного из переулков не наткнулся на Софию.

Часть V: Канонир и его идеальный механизм

К двадцати трем годам Мариус стал выдающимся артиллеристом. Он больше не принадлежал себе, своей семье или прежним мечтам — отныне он без остатка принадлежал едкому пороховому дыму и оглушительному грому тяжелых орудий. Глядя на этот мир исключительно сквозь прицелы огромных пушек, он научился поражать вражеские позиции наповал, с невероятных, почти мистических расстояний.

Служба в канонирских полках наложила на него неизгладимый, пугающий отпечаток. Среди обычных людей, гражданских обывателей, Мариус стал вести себя с вызывающим, ледяным высокомерием, но при этом оставался до странности скромным и исполнительным в окружении великих полководцев. Он постоянно балансировал между двумя этими крайностями, но именно такие люди, запертые в собственной гордыне, чаще всего оказываются глубоко несчастны. Всё в нем изменилось радикально. Мариус стал молчалив, как могила, научился держать безупречную, точно аршин проглотил, военную осанку и чистил свой офицерский сюртук по два раза в день. Эта его привычка казалась безумием среди вечной пыли, копоти и грязи гарнизонной жизни, но он маниакально соскребал с себя любое пятнышко.

В те годы Мариус и София были по-настоящему богаты. Возвращаясь домой после очередного затяжного похода или опасных испытаний новых орудий на полигонах, Мариус с победным стуком вываливал на дубовый стол пятьсот франков — щедрую плату за один только «жаркий» боевой выезд. Он радостно, во всё горло кричал своей подруге:

— Жена моя будущая! Ну-ка, давай выпьем за наше здоровье и за то светлое будущее, которое мы наконец-то выгрызли!

София со счастливым смехом прибегала к нему на цыпочках, неся бутылку старого вина и два хрустальных бокала. Она наливала рубиновую жидкость до самых краев, не жалея, и из-за бурных, душащих чувств вино порой проливалось на скатерть, оставляя темные пятна, похожие на кровь. Усаживаясь к нему на колени и обнимая за шею, она громко провозглашала:

— За наше будущее, мой канонир!

Через год они официально обвенчались. София покорно и с гордостью последовала за ним к его семейному очагу. Их любовь была самым чистым и искренним чувством на всем белом свете. Вскоре у них родился первенец

— Миланд, а много позже на свет появился Ламберт.

Миланд с пеленок был одарен редким, пугающим талантом к сложной инженерии и точным математическим расчетам. Отец, воспитывавший мальчика строго, по-солдатски, вовремя узрел этот божественный дар. Не теряя ни секунды, Мариус отдал сына в элитную школу физиков. Там Миланд быстро вырос в первоклассного инженера сложных механизмов. Казалось, юношу ждал колоссальный успех: в теории он мог бы сконструировать орудия куда мощнее и смертоноснее тех, из которых всю жизнь палил его отец.

Однако, окончив школу и университет, Миланд превратился в абсолютно холодное к окружающим существо. Он мыслил и действовал исключительно через призму сухой, безжалостной логики. Казалось, Бог при создании этого мальчика вовсе забыл наделить его человеческой эмпатией. Миланд не верил ни в черта, ни в Бога, ни в святых. Это был человек абсолютного, чистого разума, работающий без единой запинки — идеальный, холодный механизм, безэмоционально выполняющий задачи, поставленные его собственным интеллектом.

Отец, замечая это, одновременно испытывал дикую гордость за успехи сына и глубоко, чернейшим образом горевал.

— Великим-то он точно станет, София... Но вот человеком — вряд ли, — с глухой горечью говорил он жене по ночам.

В такие минуты тяжелая, парадная маска артиллерийской гордости наконец-то сползала с лица Мариуса, обнажая живую, сочащуюся боль. Когда София впервые увидела мужа таким — разбитым и беспомощным, — ей стало по-настоящему жутко. Ей казалось, что грозный канонир бредит или медленно сходит с ума от тайных терзаний. И она, любя его до беспамятства, сходила с ума вместе с ним. Такая это была странная, несчастная семья.

Неизбежный взрыв случился однажды вечером. София услышала страшный грохот на кухне, будто разбилось что-то тяжелое. Прибежав на шум, она увидела, как Мариус и Миланд стоят друг против друга, тяжело дыша, точно два бойцовых пса на ринге.

— Что?! Совсем взрослым себя почувствовал?! — гремел на весь дом Мариус, и его натренированный у пушек голос заставлял дрожать стекла в рамах. — Не забывай, щенок, кто тебя вылепил! Я твой отец!

— Сам себя я вылепил, отец. Лишь я один, — абсолютно ледяным, ровным тоном отозвался Миланд. В его голосе не было ни капли злобы, и именно это пугало больше всего.

— Ты совсем потерял рассудок?! Решил сменить профессию?! — Мариус подался вперед, его лицо пошло красными пятнами.

— Да ты хоть знаешь, сколько я на тебя потратил?! Я глох у орудий, я годами месил грязь на полигонах против своей воли, чтобы оплатить твои чертовы книги! Знаешь, сколько раз меня могли разорвать в клочья ответным залпом?!

— Мне очень жаль это слышать, отец, — так же спокойно, без единого порыва ответил сын, глядя прямо в яростные глаза Мариуса. — Но я не буду инженером орудий.

Мариус внезапно затих, будто ему перекрыли кислород. Его буквально душило это чудовищное, монолитное спокойствие сына. В ледяном взгляде Миланда читались железобетонная уверенность и какая-то зловещая мудрость, в то время как собственный яростный крик Мариуса на этом фоне внезапно выставил его нелепым, брызжущим слюной шутом.

— Хорошо, — коротко, сипло бросил Мариус.

С того самого дня он стал избегать старшего сына, будто того никогда и не существовало. А когда родился Ламберт, Мариус окончательно вычеркнул первенца из своей жизни. Миланд же не стал унижаться и молить о крохах отцовского внимания. Он просто собрал свои вещи, выбрал собственную, понятную только ему дорогу и навсегда покинул родительский дом.

После этого тяжелого раскола Ламберт остался единственным ребенком в семье, но эта роль не принесла мальчику ни капли радости. После ухода Миланда Мариус сломался внутри. Вся его нерастраченная суровость и горечь вылились на младшего сына — артиллерист стал бесконечно, глухо холоден к Ламберту. Это казалось каким-то родовым, наследственным проклятием: человек, который всю жизнь провел в оглушительном грому боевых пушек, теперь запер сам себя в абсолютной, ледяной и звенящей тишине. И в этой тишине Ламберту предстояло расти.

Часть VI: Тревожные слухи и ночной дозор

Мариус ушел на очередную дальнюю разведку, чтобы собрать данные для штаба. Тем временем по селу поползли липкие, тревожные слухи. Возле колодцев и на порогах лавок люди, крестясь, шептались в кулак, испуганно оглядываясь на темнеющую стену леса. Поговаривали, будто на дальних холмах стали появляться безмолвные чёрные фигуры. Они не были похожи на обычных бродяг или цыган. Эти тени часами стояли неподвижно, следя за пастухами и крестьянскими дворами из темноты, словно лесные хищники перед тем, как броситься и растерзать ничего не подозревающую добычу. Старики шептались, что это дурной знак, предвестник большой беды или новой войны. Паника докнула до того, что народ, забившись по домам с первыми сумерками, взмолился о защите и обратился в местную жандармерию.

Один из деревенских полицейских, высокий, широкоплечий крепыш по имени Том, вызвался лично дежурить на проклятых пустошах. Ему претили эти бабьи сказки, он верил только в то, что можно потрогать руками или оглушить дубинкой. Но стоило ему прибыть на место и углубиться в степные холмы, как сырая, душная природа начала странным образом затуманивать разум, укутывая его обманчивым одеялом спокойствия. Воздух после грозы пах озоном и прелой травой. Веки Тома тяжелели, наваливался густой сонный дурман, но полицейский упрямо гнал сон прочь — он слишком крепко любил свою тихую родину и твердо поставил себе цель выследить ночных гостей, чтобы успокоить напуганных соседей.

Земля под его тяжелыми форменными сапогами хлюпала и расползалась. Ливень, пронесшийся над степью пару минут назад, превратил глинистые тропы в сплошное серое месиво. Мокрая глина с жадностью впитывала каждый его шаг, медленно засасывая ноги в свои холодные недра, точно прожорливая, живая могила, пожелавшая поскорее превратить рослого стража порядка в удобрение. Свежий, омытый дождем воздух кружил голову. Ослепленный дикой, угрюмой красотой этих бескрайних полей, Том шел вперед, чувствуя себя почти пьяным от этой тишины.

Ночь наступала стремительно, накрывая холмы черным суконным саваном. Том решил остаться здесь до самых первых петухов, чтобы лично убедиться: все страхи селян — не более чем глупые страшилки для детей, заигравшихся допоздна. Он часами бродил по мокрым склонам, преследуя собственную тень, пока интуиция не заставила волосы на его затылке зашевелиться. Вдруг показалось, что кто-то чужой, невидимый, дышит в темноте совсем рядом, выжидая идеальный момент.

Внезапно из темноты, справа от тропы, донесся отчетливый, резкий звук шагов. Том мгновенно обернулся, до белых костяшек сжав тяжелую железную дубинку с ребристой рукоятью. Он был готов в ту же секунду обрушить ее на любого врага, посмевшего нарушить покой его родных мест. Шаги в кустарнике так же резко затихли. Наступила мертвая, звенящая пауза, нарушаемая лишь редким падением капель с листьев. К счастью или к беде, но храбрости Тому не хватило, чтобы сунуться в самую гущу переплетенных, колючих веток дикого терновника. Он медленно развернулся спиной, его тело натянулось как струна, но страху он ходу не дал, посчитав, что это была просто крупная птица или бродячий пес.

И снова шаги — прямо за спиной, совсем близко! Том наотмашь, с яростного разворота всадил дубинку в темноту. Удар пришелся точно по плечу стоявшего сзади человека. Раздался глухой, противный хруст сместившейся кости. Мужчина лет тридцати восьми, невысокий, но плотно сбитый и мускулистый, с тяжелым грохотом рухнул в жидкую грязь. Он болезненно завалился на левый бок, скрутившись в тугой комок, как младенец, но вместо крика о помощи или проклятий... вдруг хрипло и надрывно расхохотался. Этот смех, дикий и неестественный в ночной пустой степи, становился всё громче и злее.

— Эй, дурак дубинноголовый! — простонал упавший, отплевываясь от мокрой земли и корчась в грязи. — Ты чего своего друга детства калечишь? А? Бесстыжий твоя морда!

Он говорил, задыхаясь и кашляя. Болело у него сразу в двух местах: плечо, по которому прошлась холодная железная дубинка, и живот — от дикого, раздирающего смеха, который он тщетно пытался сдержать в себе.

— Что, кого ты тут высиживаешь, законник несчастный? — сквозь слезы выдавил Луис, с трудом садясь на мокром склоне и баюкая ушибленную руку.

— Детки твои дома сидят, от страха вцепившись в душу своей матери. Марта их и так, и эдак лелеет, сказки им читает, пирогами закармливает, а они ревут в три ручья, в окно смотрят и спрашивают: «Где папочка? Где папочка?». Я этого воя на всю улицу не выдержал, бросил трактир и пошел тебя, дурака, искать, а то из-за твоих сопляков всему околотку покоя нет. Ну и соседи у меня, господи... Сам на холмах призраков караулит, а дома выводок плачет!

Том облегченно выдохнул, напряжение схлынуло, и на его круглом лице появилась широкая, простодушная улыбка. Он со смехом протянул руку Луису и помог трактирщику подняться на ноги, едва не поскользнувшись. Заботливо, но с привычной дружеской наглостью он принялся хлопать ладонью по его сюртуку, сбивая мокрую пыль, и посмотрел насмешливо, с игривой укоризной, как смотрят только на самых старых приятелей, с которыми воровали яблоки в детстве:

— Ты-то что тут забыл, негодяй кабацкий? А? Иди вон, у тебя там в трактире пиво киснет и пьяные клиенты добавки требуют! А мадам Элиз небось уже всю плешь тебе проела, что хозяин ночью по полям шляется.

— Я — негодяй? Да я к тебе, скотине, пришел только потому, что твои чертенята орали так, что у меня бутылки на полках звенели! Я им слово дал, что найду их непутевого отца в целости и сохранности и лично настучу ему по башке, если он задержится.

Луис опасливо огляделся по сторонам, кутаясь в поношенный воротник. Вокруг них уже стояла непроглядная, по-настоящему глухая ночь. Ветер со степи дул холодный, колючий.

— Ладно, Том, дело дрянь, темно как в гробу, да и сыростью несет. Тут больше небезопасно. Надо возвращаться в село, под фонари... Там хотя бы видно, откуда ждать удар, если эти черные твари из рассказов старух действительно существуют...

Не успел Том договорить последнее слово, как из темноты, со стороны того самого тернового куста, беззвучно и стремительно вылетело что-то длинное и острое. Тяжелый арбалетный болт со стальным наконечником с влажным хрустом пробил сукно полицейской куртки. Том судорожно выгнулся, его пальцы судорожно вцепились в залитую кровью грудь, дубинка выпала из рук, и он замертво рухнул в грязь с открытыми от дикого, предсмертного удивления глазами.

Луис, ничего не подозревая, ведь он шел на полшага впереди спиной к другу, продолжал весело болтать о своем трактире, делая шаг вперед:

— ...приду, прикажу Софии согреть вина, а то кости ломит...

Договорить ему не дали. Из темноты выросли две бессловесные фигуры в черных глухих плащах. Их лица были скрыты плотными масками. До того, как хозяин трактира успел хотя бы вскрикнуть от ужаса, сильные, обтянутые жесткой черной кожей руки мгновенно зажали ему рот, перекрывая воздух. Луиса подсекли под ноги, намертво скрутили толстыми веревками и, точно мешок с мукой, волоком уволокли в липкий ночной плен, растворяясь среди степных холмов.

Часть VII: Бедствие в Чёрном ущелье

Мариус, несмотря на изнуряющие, въевшиеся в самые кости профессиональные болезни, всё еще числился в штабе полка годным к строевой службе. Прогрессирующая, тяжелая «глухота канонира» с каждым прожитым днем усложняла его общение с обычными людьми — он часто переспрашивал, злился, когда говорили тихо, и замыкался в себе. Но, как ни странно, на поле боя эта немощь превращалась в его главное преимущество. Страшный, разрывающий уши грохот тяжелых осадных орудий больше не пугал его, не взрывал барабанные перепонки и не лишал концентрации. Мариус привык жить в этой ледяной, звенящей тишине собственного разума, где существовали только траектория, пороховой заряд и цель.

Утро встретило жителей села не привычным пением птиц, а звенящим, парализующим ужасом. Когда на рассвете у самой кромки холмов пастухи обнаружили застывшее, покрытое утренней росой body Тома с торчащим из груди болтом, людей охватила настоящая паника. Селяне поняли: черные призраки были реальны. Мужчины спешно заколачивали ставни окон тяжелыми дубовыми досками, крестьяне бросали недолеченные поля, а плачущих детей загоняли домой палками, боясь, что таинственный убийца протянет свои костлявые лапы и к их крохам.

Но сильнее всего село будоражило бесследное, мистическое исчезновение господина Луиса. Его жена, мадам Элиз, растеряв всю свою спесь, проливала горькие слезы на крыльце, безуспешно пытаясь нанять хоть кого-то из местных охотников для поисков мужа. Но дураков не было. К концу дня на растоптанной, залитой кровью и мокрой земле холма жандармы нашли лишь один его кожаный сапог. Немой, страшный след яростной борьбы, в которой у несчастного трактирщика не оказалось ни единого шанса на победу.

Для Мариуса эта весть стала вторым сокрушительным шоком после ухода старшего сына. Человек сугубо военный, старый канонир привык видеть смерть на поле битвы. Там враг всегда ясен, он виден в прицел пушки, его форма отличается цветом, а гибель под обстрелом честна, закономерна и мгновенна. Но эта тихая, подлая ночная резня в мирном тылу привела старого артиллериста в ступор. Командование гарнизонного штаба, где он состоял, поняло, что в округе действует организованная банда, и подняло по тревоге всех, кто еще был способен держать в руках карабин и переносить ночные марш-броски.

— Это не просто лесные бродяги или воры, София, — хрипло, свистящим шепотом бросил Мариус, с трудом затягивая портупею на своем поношенном, пахнущем порохом и сыростью сюртуке. Его пальцы, когда-то намертво сжимавшие стальные рычаги пушечных лафетов, теперь едва заметно подрагивали от слабости. — Это профессионалы. Жандарм убит одним точным выстрелом в сердце. Они не грабят амбары ради мешка зерна или пары гусей. Они крадут людей. Им нужен был Луис. И я выясню, зачем.

В их собственный дом к тому времени окончательно и бесповоротно вошла нищета, которой Мариус, бывший богач и гордый офицер, стыдился больше всего на свете. Он прекрасно, со злобой понимал, что виной всему — его собственное дряхлеющее, сбоящее тело, которое больше не могло служить на износ. Былые пышные ужины, дорогие вина в хрустальных бокалах и почти царские пиры, которыми они праздновали его возвращения, сменились сиротской тарелкой пустых вареных овощей с крошечным, жилистым куском дешевого мяса. Пятьсот франков за один «жаркий» боевой выезд теперь казались несбыточной, далекой сказкой из прошлой, чужой жизни.

Маленький Ламберт, донашивая потрёпанные, застиранные и великоватые ему вещи старшего брата Миланда, испуганно прижимался к коленям матери. Почти все свободные деньги семьи теперь без остатка уходили на дорогие мази от суставной боли и горькие заграничные лекарства для отца. Мальчик со страхом слушал, как Мариус, кашляя до хрипа, тяжело гремит в полутемной прихожей старым, покрытым боевой копотью снаряжением и проверяет затворы оружия.

Мариус остро, как опытный солдат перед окружением, предчувствовал скорый, неизбежный крах. Сбережения таяли. Он понимал: со дня на день наступит момент, когда придется переступить через свою канонирскую гордость, поехать в город, пасть в ноги Миланду и умолять старшего сына о прощении и деньгах. Но бешеная, костяная гордость артиллериста, взращенная жестоким дедом, не позволяла сделать это лично. Он не вынес бы холодного, математического взгляда первенца. Мариус решил действовать через жену, лишь бы сын не видел его окончательного позорного унижения.

— Никогда ни у кого в этой жизни я прощения не просил! И не буду! — грохотал он на весь дом, яростно стуча подковами тяжелых сапог по гнилому, прогибающемуся полу, словно пытался этим грохотом заглушить крики собственной совести и страха перед будущим.

Выудив из тайника в стене последние сорок пять франков — всё, что осталось от его былой канонирской славы и офицерских выплат, — он насильно, до боли вложил их в дрожащую ладонь Софии. Женщина беззвучно заплакана, понимая, что этих грошей едва хватит на пару недель.

— Живо собирай Ламберта, хватай самые важные вещи и отправляйся в Батиньоль, — приказал Мариус, не терпящим возражений тоном. — Сними там самое дешевое жилье на окраине. Я закончу дела с этой бандой, получу расчет в штабе и приеду позже. Это приказ, Софи. Уезжай.

И он ушел, хлопнув дверью, прямо в серый, выползающий из низин степной туман — туда, где за дальними холмами скрылись похитители Луиса.

Мариус и его карательный отряд из двенадцати прожженных солдат в ту же ночь настигли след врага у Черного ущелья. Им удалось устроить засаду и перехватить повозку подлого контрабандиста, работавшего на похитителей. Бой был коротким, но страшным. В узком каменном мешке ущелья гремели выстрелы, дым заперло между скал, и дышать стало нечем. При обыске среди разбитых тюков солдаты нашли контрабандный табак, ящики с порохом и тяжелые ящики с нелегальным заграничным оружием — всё то, что несло в эти земли смерть и разорение.

В селе потом еще долгие годы судачили, что во время той жестокой ночной схватки Мариус, командуя бойцами в самой гуще порохового ада, насмерть наглотался этого ядовитого, застоявшегося дыма и химических испарений от горящих военных припасов. Его легкие, и без того изъеденные многолетней службой у пушек и постоянной гарнизонной сыростью, окончательно сдали в ту ночь. Из ущелья артиллериста вынесли на носилках — он харкал кровью и не мог сделать вдох. Он тяжело, смертельно заболел и под закрытым конвоем был отправлен в дальний военный госпиталь, куда гражданских не пускали. На этом трагическом моменте все слухи прерывались, письма от него перестали приходить, и над судьбой Мариуса вновь воцарилась его привычная, глухая, ледяная и звенящая тишина.

Часть 1. Глава 1

Когда София и маленький Ламберт наконец добрались до Батиньоля, серая степная тревога осталась позади. Они поселились в старом, но удивительно уютном и дышащем покоем доме местной старушки. В этом жилище, несмотря на его почтенный возраст, всегда царили безупречная чистота и спасительное тепло — всё, что нужно было измученным беглецам для скромного проживания.

Хозяйку дома звали Мари. В этой согбенной годами женщине едва угадывалось её бурное, книжное прошлое. Она была единственной дочерью потомственных плотников, но, вопреки своему простому сословию, умудрилась получить превосходное образование. В юности Мари училась с неистовым усердием. Приходские учителя, подмечая её цепкий, быстрый ум, без конца хвалили девушку за редкую амбициозность и искренне полюбили юную умницу. В те далекие годы дом её родителей был полон музыки: Мари часами играла на пианино для уставшей матери, без остановок читала сложные, глубокие романы, забывая обо всем на свете, пока отец или родительница силой не звали её обедать или прогуляться по тенистым аллеям парка.

Но главным тайным увлечением Мари была медицина. Она изучала её лишь ради одной, отчаянной цели: девушка исступленно мечтала стать настоящим доктором, чтобы вылечить свою тяжелобольную матушку. Та медленно, угасая день за днем, умирала в постели, ловя слабеющими губами нежные, длинные пальцы дочери и покрывая их поцелуями. Это всегда вызывало у Мари беззвучные слезы; она бросалась в объятия самого близкого человека, содрогаясь от бессилия. Девушка горько осознавала, что в их суровый век женщине медиком никогда не стать, а потому тайком от всех, при свете тающей свечи, изучала запретные врачебные книги.

Когда Мари исполнилось шестнадцать, матери не стало. Её отец, суровый, неразговорчивый и замкнутый мужчина, зарабатывал на жизнь сапожным ремеслом. В городе он пользовался высочайшей репутацией. Батиньоль в ту пору был переполнен военными людьми, демобилизованными или проходящими маршем офицерами, которые без конца шли в его мастерскую починить старую обувь. Жана всегда поражала и удивляла странная, почти мистическая привязанность этих солдат к своим стоптанным, пахнущим дегтем и порохом армейским сапогам. Когда старый сапожник, качая головой, предлагал выбросить это рванье и сшить новые туфли, ветераны смотрели на него с немым упреком и удивлением, будто он покушался на их святыню. Обувь, прошедшая вместе с воинами сквозь ад полей битвы, была для них дороже золота.

Жан знал все секреты солдатских ботинок, умел укреплять подошвы потайными пластинами и был непревзойденным мастером своего дела. И хотя основными клиентами мастерской оставались суровые мужчины в мундирах, местные женщины тоже частенько заглядывали на огонек — но уже ради юной Мари, передавая девушке домашние угощения и пироги через угрюмого Жана.

К тридцати девяти годам, когда самой Мари едва минуло семнадцать, отца подкосила жестокая болезнь. Именно в те темные дни в их жизни появился её будущий муж, Анри. Этот благородный и работящий человек взял осиротевшую семью под свое надежное крыло. Он владел просторным двухэтажным старым домом, куда Мари и больной Жан перебрались без долгих раздумий, ведь огромные долги за лекарства вынудили их продать собственный очаг. Семья поселилась на втором этаже. Первый же этаж Анри приспособил под дешевый, маленький отель для странствующих бедняков, ремесленников и проезжих торговцев, которых Мари в шутку называла «странствующими рыцарями». Ближе к двадцати двум годам, выдержав положенный траур и проверку временем, они с Анри поженились.

В молодости Мари не гнушалась никакой работы. Она устроилась продавщицей в сытную лавку, торгуя парным мясом и пахучими сырами за скромные пятнадцать су в день. Её тонкие пальцы, которые когда-то порхали по клавишам пианино, теперь вечно пахли солью, рассолом и сырым продуктом. Но этих крох ей хватало, чтобы изредка баловать себя недорогими новыми платьями. Анри, ставший к тому времени искусным пекарем, никогда не отказывал жене в её скромных просьбах, но её трудолюбие и усердие поражали его в самое сердце. Он до конца дней не мог поверить, что судьба подарила ему такую жену, и никогда не забывал лакомить любимую супругу горячей, пышной выпечкой прямо из своей печи.

Так они и жили в любви и труде. Их двое сыновей выросли, завели собственные семьи и теперь редко навещали старый дом, закружившись в водовороте столичной жизни.

Старушка Мари, впервые увидев на своем пороге новых жильцов, мгновенно почувствовала в них родственные души. Едва взглянув на этих изможденных странников, она ощутила, как сжалось от жалости её старое сердце. Во-первых, её до слез растрогал вид матери и ребенка, блуждающих по чужим улицам и готовых поселиться хоть в «каторге», лишь бы над головой была крыша. Во-вторых, сапоги на ногах маленького Ламберта — огромные, грубые армейские сапоги его отца Мариуса — были точь-в-точь похожи на те, что когда-то в её детстве чинил отец Жан. Ностальгия и сострадание победили: старушка сделала им огромную скидку, запросив за аренду комнаты и услуги всего сорок су в месяц. София со слезами на глазах охотно согласилась. Увидев, какая добрая и понимающая женщина им встретилась, она воспрянула духом, стремясь поскорее найти с хозяйкой общий язык и начать жизнь с чистого листа в этом тихом предместье.

Так и началась новая, спокойная жизнь Софии в этой красивой, зеленой деревушке.

В свою очередь, семилетний Ламберт быстро освоился на новом месте и познакомился с местными дворовыми ребятами. Эти харизматичные сорванцы целыми днями шалили, носились по мостовым и оглашали переулки звонким криком — не заметить их было решительно невозможно. Свое главное время они проводили в тенистых аллеях парка Монсо. Мальчишек было двое, и они приходились друг другу родными братьями: Теодор и Леопольд.

Старшим среди них был Теодор, которому уже исполнилось десять лет, а его младшему братику минуло всего восемь. Ламберт, будучи семилеткой, быстро нашел общий язык с Леопольдом — они были погодками, и их мальчишеские интересы совпадали до мелочей. Оба они с жадным восторгом интересовались устройством окружающего мира. Теодор же неизменно выступал в роли их предводителя, грозного и справедливого главаря. Младшие беспрекословно слушались его и уважали, а он, обладая врожденной хитростью, всегда находил для приятелей самые головокружительные приключения.

В один из солнечных дней в дверь дома старушки Мари нетерпеливо постучали. Это были братья, пришедшие звать Ламберта на очередную вылазку. Мальчик, сидевший за столом и прилежно учившийся писать и читать, мгновенно подскочил на месте. Бросив тетради, он бросился торопливо натягивать свои огромные сапоги:

— Мам, я всё доучу, когда приду! Я обещаю! Я не буду долго, честное слово! Буквально пару минуточек! — вскрикивал он, задыхаясь от восторга, ведь за порогом его ждал грандиозный, заранее продуманный мальчишеский план.

— Ламберт, ты должен учиться, сынок! — мягко, но строго остановила его София, бережно подбирая с пола разлетевшиеся от его прыжка записи, но продолжая внимательно приглядывать за сыном. Она аккуратно сложила тетрадки на край стола и подала мальчику чистую блузу.

— Как же ты будешь читать книги, если не запомнишь буковки? В следующем году тебе пора идти в школу, как ты собираешься там учиться?

— Да, мам, я знаю! Я быстро, туда и обратно! — Ламберт застегнул пуговицы и стрелой выскочил за дверь к ожидавшей его банде.

София с тихим, теплыми вздохом проводила его взглядом через окно. Наконец, когда фигура ребенка скрылась в лабиринте переулков, она плотно прикрыла дверь, уселась в кресло и открыла старую, пожелтевшую от времени книгу. Это был увесистый научный труд по медицине, настоящий старинный фолиант, который ей любезно одолжила хозяйка дома.

— Дочка моя, читай, читай, в жизни всё пригодится! — прошамкала из своей комнаты старушка Мари, добродушно шутя и улыбаясь своим мыслям.

— Я в свое время по этим страницам сама себе диагнозы ставила — и видишь, дожила до этих седин!

Старой женщине безумно нравились эти новые гости. Для одиноких стариков все чужие дети кажутся родными внучатами, способными согреть остывающую душу своей искренней, чистой невинностью. А этих двоих она полюбила всей душой. Очаг дома словно ожил, наполнился теплом, и в этот момент обе семьи, сами того не замечая, стали крепко зависеть друг от друга.

Тем временем проказник Ламберт во весь дух догнал братьев, и троица немедленно приступила к делу. Их главной, заветной целью на сегодня была знаменитая пекарня под вывеской «Моно». От этого заведения на всю улицу разносился такой безумный, умопомрачительный аромат свежего хлеба и сдобы, что детские желудки начинали петь унылые песни, а носы — блаженствовать. Цены здесь, правда, кусались и соответствовали качеству. Но пекарня славилась не только своими изделиями, но и роскошным внешним видом. Фасад здания был выкрашен в сочные синие и кипенно-белые цвета, которые идеально сочетались между собой, притягивая взгляды прохожих. Стулья внутри были искусно, с любовью вырезаны самим владельцем — у человека были поистине золотые руки! Столы всегда сияли безупречной чистотой, ведь три проворные служанки без устали протирали их до зеркального блеска. Многие богатые горожане предпочитали кушать прямо внутри, с наслаждением впитывая мягкое, воздушное тесто, которое буквально таяло во рту, оставляя послевкусие заграничных специй и сладостей.

Теодор, как самый старший и смелый, зашел внутрь первым. Нацепив на лицо маску невинного сироты, он затянул шутливую, жалобную песенку, обращаясь к стоявшему за прилавком торговцу:

— Привет, пекарь, привет... Дай-ка нам хлеб на обед. В кармане ни су, ни звонких монет, лишь горькой нужды почерневший след. Привет, мастер, привет! Дай-ка мне булку на обед. Хрустящую, горячую, как солнечный свет!..

Мальчишка полностью ожидал, что суровый хозяин с руганью выставит его взашей, но, к огромному удивлению всей банды, мужчина лишь добродушно улыбнулся. Его ровные светлые зубы на загорелом лице притягивали больше внимания, чем глубокие морщины у глаз. Пекарь, растроганный песней, потянулся к полке и вместо простого, черного черствого сорта взял пышный белый хлеб и одну дорогую, покрытую сахарной глазурью сладкую булочку за тридцать пять су.

— Как зовут тебя, веселый сынок? — спросил мастер.

Теодор на мгновение очнулся и опешил: он никак не ожидал, что их дерзкая затея обернется такой удачей. Он быстро поднял голову, пытаясь скрыть растерянность, которую проницательный торговец, конечно же, заметил.

— Те... Теодор, господин пекарь, — пролепетал малец.

— К чему же ты так изумлен, Теодор?

В это самое мгновение, с быстротой степного леопарда и ловкостью голодного тигра, из-за спины брата выскочил Ламберт. Изголодавшийся по сладостям мальчишка молниеносно выхватил дорогую сдобу прямо из рук ошарашенного пекаря и бросился наутек, сверкая пятками.

— Эй! Эй, держи его! — крикнул было хозяин, но тут же махнул рукой и вздохнул.

— Ух, кошачья порода... скрылся... Прости, малыш, твой шустрый друг утащил самое лучшее. Теперь я могу дать тебе только этот простой хлеб.

Мастер протянул оставшемуся Теодору средний батон, которым вполне можно было утолить голод. Но стоило Теодору взять его, как его глаза внезапно наполнились горькими, искренними слезами. План сорвался: они хотели выпросить сдобу хитростью, а Ламберт превратил всё в обычное воровство. Пекарь же, увидев это внезапное детское смятение и горький плач, окончательно сжалился над мальчиком. Посчитав, что дети пошли на это от крайней, невыносимой нищеты, он ласково погладил Теодора по голове и решил отдать ему и батон, и еще одно лакомство совершенно бесплатно.

— Ну полно, полно плакать. Забирай так. Беги к брату.

— Спасибо! Огромное спасибо, господин пекарь! — всхлипнул Теодор и бросился вон из лавки.

Пройдя несколько кварталов и завернув в глухой безопасный переулок, он заметил тяжело дышащих Ламберта и Леопольда.

— Ай да Ламберт! Ну ты молодец! — восхищенно вскричал Теодор, утирая слезы и расплываясь в улыбке. — Я-то думал, наш план окончательно сорвался! Хотел заговорить ему зубы, чтобы он сам булочку отдал, а в итоге мы вообще даром всё получили! Ха!

Старший брат победно покрутил припрятанную монетку в руках и со смехом засунул её глубоко в карман — эти деньги они сберегли. Мальчишки быстро и шумно поделили батон и мелкие сладости, принявшись за сытную трапезу. Но ту самую дорогую, пахнущую ванилью булочку за тридцать пять су, которую выхватил Ламберт, сын Софии намертво прижал к груди. Он не давал её никому и сам не откусил ни кусочка.

— Ты чего? Поделись, жадина! — яростно закричал Леопольд, утирая испачканный в повидле рот. Ведь именно он в лавке подал знак брать добычу, пока Теодор стоял в ступоре.

— Сам не лопаешь и нам не даешь! Отдай сюда, мы быстро её пристроим!

И наглый Леопольд бесцеремонно полез руками к чужому карману. «Какой же он наглый и прожорливый скот», — зло подумал Ламберт и со всей силы оттолкнул товарища в сторону. Леопольд шлепнулся на землю, обиженно разрыдался и начал сквозь слезы умолять старшего брата отобрать заветную булку силой.

— Да угомонись ты, обжора несчастный! Это моей маме! Ей я её отнесу! Успокойся уже! — вскричал Ламберт.

Горячая канонирская кровь отца закипела в его жилах. Если бы не авторитетное присутствие старшего Теодора, Ламберт, не задумываясь, влепил бы этому наглецу звонкую пощёчину. Он резко поднялся на ноги и, не оборачиваясь, скрылся за углом, бережно сжимая в кармане кусок простого хлеба и целую, чудом не помятую сдобу.

Прибежав обратно в дом старушки Мари, он ворвался в комнату к Софии, сияя от гордости и ярко, во весь рот улыбаясь:

— Мам! Быстро закрой глаза и вытяни руки вперед!

— Что ты еще задумал, упрямый птенчик мой? — мягко спросила София, оторвавшись от медицинской книги и глядя на взъерошенного сына с нежной тревогой. Ей на мгновение показалось, что на улице он успел натворить каких-нибудь бед.

— Ну мама! Зажмурься крепко-крепко и вытяни ладони, сама увидишь! — весело и требовательно повторил Ламберт, сгорая от нетерпения.

Мать послушно улыбнулась, закрыла глаза и вытянула свои тонкие, исхудавшие пальцы, полностью доверившись любимому сыну. Мальчик благоговейно взял её теплые кисти, прижал к своим губам, нежно поцеловал кожу, а затем аккуратно положил пахучую, королевскую выпечку прямо в её ладони. — Всё, можешь открывать, мам!

София открыла глаза и обомлела. Перед ней лежала роскошная, невероятно дорогая выпечка — точно такая же, какие продавались в знаменитой пекарне «Моно» и стоили целое состояние для их нынешнего положения. Женщина не поверила своим глазам. Сердце её наполнилось такой щемящей, безумной нежностью, что она с тихим выдохом ласково прижала ребенка к своей груди, зарывшись носом в его кудряшки. Для неё, потерявшей мужа и дом, было невероятно важно, что её маленький сын уже ведет себя как мужчина и дарит ей такие подарки. Она отстранилась, ласково улыбнулась и поцеловала его в лоб:

— Сынок, какой же ты у меня молодец! Такое маленькое дитя, а уже умудряется работать и прилагать усилия... Я и подумать не могла, что ты сможешь заработать целых тридцать пять су вместе с теми дворовыми ребятами! Это просто превосходно, Ламберт. Гордость моя.

От этих слов матери сердце мальчика болезненно сжалось — внутри ворохнулась липкая, душная вина за то, что он добыл эту булку воровством и обманом. Но, глядя на её счастливые глаза, он заставил себя улыбнуться ещё шире:

— Да я... да я готов тебе хоть сто таких подарков принести, мам! — весело соврал Ламберт, обнимая её изо всех сил, чтобы скрыть вспыхнувшие краской щеки.

— Конечно, мой хороший, я в этом ни капли не сомневаюсь, — София игриво подмигнула сыну и легонько щелкнула его по носу. — Но теперь ты обязан дать мне одно твердое обещание.

— Какое, мам? — То, что ты выучишь весь алфавит до самого конца этого месяца. Идёт?

Ламберт, услышав про ненавистную учебу, забавно надул губы, но упрямо кивнул — слово мужчины нужно держать.

В итоге заветную булку они решили поделить на троих: сыну, матери и доброй хозяйке дома. София аккуратно отрезала самый лучший, хрустящий кусочек, источающий аромат сахара, и протянула его сыну: — На, бери, отнеси этот кусочек бабушке Мари. Мы должны уважать её.

Ламберт взял тарелку и устремился в комнату старушки. Но стоило ему переступить порог её покоев, как он тут же сбавил шаг — мальчику вдруг стало жутко неловко и стыдно за свой уличный проступок.

— Старушка Мари... — проговорил он совсем тихо, надеясь, что она услышит его с первого раза. Но в комнате было тихо, и ему пришлось повторить значительно громче: — Бабушка Мари!

Старая женщина, перебиравшая в этот момент чистое, пахнущее лавандой белье, вздрогнула и обернулась. Её мутные от возраста глаза затуманились прошлым, и она ласково улыбнулась, всматриваясь в черты мальчика:

— А? Это ты, Ламберт?.. Что случилось, внучек мой? Что тебя тревожит?

Мальчик смутился ещё сильнее от этого имени, но шаг вперед сделал и протянул ей тарелку с угощением: — Это вам, бабушка Мари. От нас с мамой.

Проговорил он это через силу, преодолевая подступивший к горлу ком, и, не дожидаясь ответа, стремительно выбежал обратно в коридор.

Этот крошечный, но такой искренний подарок от чужого ребенка заставил одинокую душу старой Мари окончательно растаять. Она прижала кусочек сдобы к груди, глядя на пустую дверь, и беззвучно заплакала от нахлынувшего счастья. В этот день она полюбила маленького Ламберта ещё сильнее — теперь он стал для неё по-настоящему родным внуком, вернувшим свет в её опустевший дом.

Глава 2

Когда Ламберту исполнилось десять лет, он впервые решил начать зарабатывать деньги, чтобы помогать матери и приносить домой еду. Пока другие дети играли во дворах под присмотром родителей, ему приходилось работать. Он устроился грузчиком и таскал тяжести. Со стороны казалось, что такой мальчишка не поднимет даже одну коробку, но Ламберт упрямо брал две, стараясь доказать себе и другим, что способен на большее.

София тоже не сидела без дела. Она познакомилась в городе с такими же бедными женщинами, как и она сама. Подружились они возле ручья, рядом с прачечными. Её руки постепенно покрывались трещинами и мозолями: дешёвый щёлок разъедал кожу, но она продолжала стирать бельё, чтобы заработать больше денег. И её труд действительно приносил плоды. Со временем её сбережения выросли с сорока франков до девяноста, и она гордилась этим.

На часть денег она покупала книги для Ламберта и заставляла его внимательно читать, не пропуская деталей. Хотя часто сама тихонько садилась рядом и увлечённо читала вместе с ним. Между ними появилась маленькая игра: кто быстрее закончит книгу и точнее перескажет содержание. Наградой были деньги — немного, но иногда их хватало на сладость или еду.

Работа Ламберта постоянно тревожила мать. Она считала её слишком тяжёлой для ребёнка и переживала, что от этих коробок у него испортится осанка или появятся проблемы со здоровьем. Ламберт же, видя её тревогу, успокаивал её и говорил, что поднимает только лёгкие вещи, а тяжёлое оставляет взрослым.

Верившая ему мать успокаивалась, гладила его по голове и целовала. Но однажды Ламберт заметил её руки и удивлённо схватил их.

— Мам, что это? Чем покрыта твоя кожа?

Не отпуская её ладоней, он внимательно рассматривал пальцы и потрескавшуюся кожу.

Потом поднял голову.

— Ты работаешь в прачечной?

София не ожидала такого вопроса и немного покраснела. Она не хотела, чтобы сын знал об этом. Ей было больнее не из-за рук, а из-за собственного положения. Она подняла на него влажные глаза. Давило не то, что сказал Ламберт, а то, кем ей пришлось стать.

— Отпусти уже, ручки болят, — проговорила она с лёгкой улыбкой, но смотрела уже не на него, а на его сапоги. Сапоги Мариуса.

Она вспоминала его с самого отъезда. Писала письма, молилась, ждала ответов, но ответа так и не приходило.

— Мамочка, не плачь, твои ручки всё ещё красивые.

Ламберт поцеловал её ладонь и крепко прижался к ней. Ему стало тяжело. Казалось, будто он сделал что-то плохое.

— Не в этом дело, мой дорогой, — сказала она, обнимая его голову. — Ты тут ни при чём. Я плачу из-за этих сапожек.

Он сразу посмотрел вниз. Сапоги были целыми, без дырок и выглядели почти новыми. Но потом он вспомнил, кому они принадлежали, и сам погрустнел. Отца он любил очень сильно.

— Он ответил на моё письмо? — тихо спросил мальчик.

— Нет.

— Походу, он обиделся на нас, когда мы уехали без него.

— Он обязательно придёт, не волнуйся. Он мне обещал.

София вытерла слёзы, снова улыбнулась и взяла книгу. Потом подтянула к себе сына. Они снова принялись читать и сами не заметили, как уснули в той же позе, в которой сидели.

Ламберт проснулся рано утром. Солнечные лучи уже пробивались в окно, а прохладный ветерок гулял по комнате. Сегодня у него был выходной, поэтому провести его он собирался с друзьями. За последние годы он обзавёлся разными товарищами. Недавно к их маленькой разбойничьей компании присоединился ещё один мальчишка — Гастон. Родителей и родственников у него не было, но одиноким он себя не чувствовал. Дома у него тоже не было: ночевал он где придётся, но спал так крепко, что никто не смел его тревожить.

Как обычно, ребята отправились на свою «охоту». Пекарня, возле которой они не появлялись уже четыре месяца, снова манила их запахом свежего хлеба и добрым хозяином. Хотя сам пекарь был щедрым человеком — попроси они хлеб по-честному, он бы, скорее всего, не отказал. Но для них это казалось слишком скучным. Они считали себя настоящими разбойниками улицы и были уверены, что все вокруг относятся к ним с опаской. На деле же никто их не боялся. Просто сами мальчишки любили представлять себя кем-то большим.

Ламберт и Теодор придумали план.

Гастон вошёл в лавку и громко закричал:

— Ай! Ножка моя! Ножка!

Все сразу обернулись и увидели ребёнка, лежавшего на полу. Ему было всего восемь лет, но хитрости ему было не занимать. Из глаз полились слёзы, будто всё происходило по-настоящему. С другой стороны Леопольд тоже начал паниковать, якобы разыскивая друга, пока Ламберт и Теодор выполняли свою часть плана.

Для них это было почти представление.

— Да помогите же! Я бежал! Через все улицы бежал! Ай! Не могу!

— Арман! Арман! — закричал Леопольд, называя его выдуманным именем. — Найду я этих негодяев! Все ноги им переломаю! А потом тебе палку дам, чтобы ты её об их головы доломал!

Люди тут же бросились помогать Гастону. Тот корчился от боли и хватался за ногу. На ней даже был синяк, который он заранее сделал для большей правдоподобности.

— Не нужно мне мести! Сначала поднимите меня! Столько взрослых — и ни одного мужчины! Что за времена пошли?! Ах...

Сказал он это дрожащим старческим голосом, и люди даже на секунду замерли.

— Воды! Воды!

Толпа снова двинулась вперёд.

Но через несколько секунд всё пошло не по плану.

— Вор! Ловите! Поганые дети!

Ламберт попался.

Остальные мальчишки разбежались сразу же.

Люди окружили его. Смех и суматоха исчезли. Остались только тяжёлое дыхание после бега и злые лица. Ламберт впервые почувствовал себя по-настоящему униженным. Не перед одним человеком — перед целой толпой.

Он быстро начал ощупывать карманы в поисках хоть каких-нибудь монет. Больше всего он боялся не криков вокруг, а того, что скажет мать. Ему казалось, что если она узнает, то её доброта может исчезнуть.

В этот момент хозяин пекарни незаметно сунул пять франков ему в карман.

Ламберт стоял, опустив голову от стыда, и надеялся увидеть друзей, которые помогут ему выбраться. Но те лишь выглядывали через окно, боясь даже лишний раз пошевелиться.

Пекарь посмотрел на него и спросил громким голосом, но без злости:

— А ну-ка, пощупай карманы ещё раз, может, найдётся?

Ламберт без особой надежды сунул руку в карман и неожиданно нащупал пять франков. Он удивлённо поднял голову, быстро вытащил деньги и сразу протянул их пекарю.

— Берите, господин пекарь! Простите, что не дал раньше. Я просто хотел подойти и спросить, сколько стоит этот хлеб.

Адам — так звали пекаря — улыбнулся и спокойно подыграл ему:

— Да, припоминаю. Кажется, я видел, как ты шёл с пятью франками в руках. Не уверен, ты это был или нет, но вроде бы ты.

— Вам не показалось, господин. Это и правда был я. Остальные мальчишки просто убежали.

— Полагаю, так и есть.

Толпа постепенно начала расходиться. Те, кто держал Ламберта, даже извинились, сказав, что неправильно всё поняли.

Вскоре всё закончилось так, будто ничего и не произошло.

Булочку Ламберт, как обычно, принёс домой матери и старушке Марии. Это давно стало привычкой: он всегда возвращался домой с хлебом и улыбкой. Но сегодня улыбаться не хотелось.

Хотя всё закончилось хорошо, неприятный осадок остался. Больше всего его мучил вопрос: кто помог ему? Он хотел узнать это.

Мать почувствовала неладное ещё раньше, чем внимательно посмотрела на его лицо. Она жестом позвала сына в комнату и тихо спросила:

— Что случилось, мальчик мой?

Ламберт удивился. Он рассчитывал услышать привычное: «Всё хорошо?», чтобы быстро соврать, но сейчас совесть не позволяла.

— Мама, я украл этот хлеб в пекарне. И ещё появились какие-то пять франков. Не знаю откуда. Мне кажется, кто-то подложил их мне. Все вокруг смотрели на меня как на вора, а потом эти деньги будто вытащили меня оттуда. И теперь мне плохо от этого.

София внимательно слушала его, не перебивая. По её лицу было видно, что она обдумывает каждое слово.

— Мы с твоим отцом тоже в детстве воровали на рынках, — сказала она с улыбкой, словно вспомнив что-то далёкое, но тут же остановилась. — Но больше так не делай, понял? В следующий раз всё может закончиться хуже.

Она пыталась смотреть строго, но долго выдержать не смогла.

— Хорошо, мама.

Ответил Ламберт, понимая, что она изо всех сил старается выглядеть суровой.

— А теперь — за книгу.

— Ладно, мама.

Он ответил лениво, и София решила немного его развеселить:

— Дочитывай быстрее. Мне осталось всего двадцать страниц. Кто первый закончит — получит один франк.

Она положила монету на стол и посмотрела на сына.

— Хорошо! — сразу оживился Ламберт.

Он достал свой франк и положил рядом.

— Только смотри, это не гонка на скорость. Нужно ещё всё пересказать и ничего не забыть.

— Принято! — воскликнул он и крепко обнял мать.

Глава 3

Ноябрь в Батиньоле выдался паршивым. Небо сутками висело над крышами тяжелым свинцовым грузом. Ледяной, непрекращающийся ливень размывал дороги, превращая знакомые улицы в непролазную кашу и коварную зыбкую грязь. Ветер бесновался, с силой колотил в оконные рамы и завывал в щелях, напоминая, что зима уже на пороге.

В комнате было сыро. Ламберт сидел у камина, уткнувшись в книгу. Мальчик едва шевелил губами, полностью погрузившись в чтение и стараясь не замечать хаоса за стеклом. Рядом в кресле методично работала иглами старушка Мария. Она торопилась, дошивая теплые варежки к наступающим холодам.

Внезапно старушка резко, порывисто вскочила. В её глазах застыло дикое, отрешенное удивление, смешанное с пугающим спокойствием. Не произнося ни слова, словно ведомая чужой невидимой рукой, она шатающейся походкой пошла через комнату. Ламберт лишь успел заметить, как на её лбу моментально выступил крупный холодный пот. Мария скрылась за дверью своей спальни.

С кухни тянуло густым, плотным ароматом — София заканчивала готовить ужин. Ламберт, голодный и взбудораженный, каждые десять минут отрывался от страницы, прибегал к матери и спрашивал, когда можно будет сесть за стол. Время в этот вечер тянулось глухо, извиваясь и растягиваясь, точно старая резина.

Когда тарелки наконец наполнили, они приступили к трапезе. Ламберт ел с жадностью, уничтожая еду до последней крошки. Он не замечал, что мать сидит неестественно прямо, погруженная в тревожные думы. На полпути она прервала молчание и произнесла тоном, не терпящим возражений: — Ламберт, пойди проверь старушку.

Мальчик послушно поднялся. В глубине души он и сам был заинтригован: тишина, шедшая из комнаты Марии, казалась слишком плотной и зловещей. Он пытался убедить себя, что хозяйка просто отдыхает после тяжелого трудового дня, но душное предчувствие уже шевелилось в груди.

Отворив тяжелую дверь спальни, Ламберт замер. Мария лежала на кровати бледная, как полотно. Подушка под её головой насквозь промокла от лихорадочного пота. Увидев в дверях силуэт мальчика, она с трудом разомкнула сухие губы и хрипло выдавила: — Позови мать…

Ламберт рванул на кухню. Он вцепился в рукава Софии, вскрикивая от охватившего его страха: — Мама, ей плохо! Старушке плохо!

София бросила всё и кинулась в спальню. Она приложила ладонь к пылающему лбу Марии. Увидев, как та мечется в беспамятстве, мать бросилась к шкафу за лекарствами.

Мальчик остался стоять в проходе. Он застыл там, как часовой, охраняющий границу между жизнью и смертью. В его памяти тут же начали всплывать жесткие, страшные картины из госпиталя. Он снова отчетливо слышал стоны, видел искаженные мукой лица и гноящиеся язвы на коже, от которых когда-то в ужасе отворачивался. В ушах звенели молитвы священников, пришедших за последним покаянием, суетливые выкрики лекарей и звон склянок, бившихся в дрожащих руках санитаров. Там, в холодных коридорах, Ламберт усвоил главный закон: самая ценная вещь на свете — это время. Время, которое безжалостно толкает всех в спину — одних к выходу, других в бездну.

Для него, маленького свидетеля чужой боли, эти сцены когда-то были пугающе интересными. Но сейчас, глядя на тающую Марию, ему было не до любопытства. Старушка уходила на глазах, отдавая остатки сил. Ламберт не знал, косит ли её обычная простуда или это финал. Это событие запечатывалось в его сознании как вторая смерть близкого человека. Первую он не видел воочию, лишь чувствовал её ледяное дыхание, и теперь это чувство возвращалось с новой силой.

Он задавался вопросом: что есть смерть? Просто физический факт, поломка и остановка машины тела, или это тишина, которая поселяется в человеке задолго до того, как замрет сердце? Кто она? Покорный слуга Бога, исполнитель воли Дьявола или же великая, ни от кого не зависящая пустота? Смерть — это вор. Коварный грабитель, который сначала отбирает будущее, оставляя взамен лишь тускнеющее, блеклое прошлое. Ты еще дышишь, легкие качают воздух, но ты больше не строишь планов на завтрашний рассвет. Ты медленно превращаешься в бледную тень самого себя, и эта тень с каждой минутой становится всё темнее, пока окончательно не растворяется в ночном углу комнаты.

Ламберт простоял в дверях, затерявшись в лабиринтах своих тяжелых мыслей, добрых пятнадцать минут. Вспоминал отца, переезд, пекарню…

Внезапный, чистый смех Марии вырвал его из забытья.

Произошло обманчивое чудо. Старушка вдруг начала дышать ровно и глубоко, к ней вернулись силы, будто она разом скинула несколько десятков лет. Она смеялась, как молодая девушка, и в порыве чувств целовала Софию в щеки. Мать Ламберта тоже сияла: она скромно улыбалась, но всё её существо было пропитано тихим, безграничным счастьем.

Последние месяцы лета и эта осень стали для Софии временем преображения. Она чувствовала, как внутри растет и закаляется стальной стержень, превращая её в человека невероятной душевной силы.

— Виделся? А я тебе говорила, что эти книги — настоящее спасение! — весело восклицала Мария, и слезы чистой благодарности блестели на её лице.

София была тронута до глубины души, а Ламберт, глядя на них, не выдержал и пустил такую же скупую, искреннюю слезу. Казалось, хозяйка дома обрела вторую молодость: морщины разгладились, голос обрел былую легкость, а движения — грацию. Она буквально порхала по комнате.

Это было яркое, ослепительное пламя свечи перед тем, как она окончательно погаснет. Через три дня старушки Марии не стало.

Для Софии этот удар оказался сравним с тяжелой кувалдой. Марии сколотили скромный дешевый гроб и попрощались с ней навсегда. Погода стояла спокойная, но серая: солнце не показывалось, тучи плотно закрыли лучи, ветер дышал холодом, а деревья стремительно лысели. Земля покрылась желто-оранжевым ковром, под которым пряталась вязкая грязная жижа.

Ламберту тоже было плохо. Несколько дней он провел в легком бреду, и лишь к вечеру лихорадка отступила. Он присел рядом с матерью. София замерла как изваяние, глядя в одну точку. Оба молчали, не осмеливаясь прервать эту тяжелую минуту.

Спустя неделю Ламберт заметил, как сильно изменилась мать. Она стала необычайно ласковой: теперь София при каждом удобном случае прижимала его к себе. Гладя сына по голове, она с нежностью шептала о том, как быстро он повзрослел. В этих объятиях Ламберт чувствовал и её любовь, и ту скрытую, глухую тревогу, которую она пыталась заглушить теплотой рук.

Вскоре сыновья Марии получили скорбное известие, но никак не отреагировали на него — приняли как должное. Старуха их не волновала, их волновал только дом. Кому из братьев достанется наследство? Между ними сразу началась тихая, грязная война.

Сначала наследники действовали хитростью: звали друг друга в гости и угощали деликатесами, лишь бы соперник набил брюхо и стал сговорчивее. Затем роскошь исчезла, на столах остался лишь черствый дешевый хлеб — братья пытались давить на жалость, притворяясь нищими бедняками. Однако оба были опытными «рыбаками» и на чужие крючки не шли. Тогда маски были сброшены, и началась настоящая, жестокая резня за имущество.

София сидела на кровати, прижимая сына к себе и пытаясь читать с ним книгу. Дом все еще отапливался, но для них в комнатах стоял лютый мороз. Тепло покинуло эти стены вместе со старушкой. София старалась согреть жилье своей заботой, но это было выше её сил.

Внезапно тишину прервал жесткий, оглушительный удар. Дверь затрещала и содрогнулась от грубого, яростного пинка кованого сапога.

Спустя полминуты София и Ламберт оказались на холодной улице. Наследники, не знающие жалости и сострадания, просто вышвырнули их вон, захлопнув перед носом дверь.

Выброшенных на улицу встретил бушующий, пронизывающий до костей мороз. София лихорадочно искала хоть какую-то крышу над головой, чтобы не замерзнуть насмерть среди снежных заносов. Сбережений — чудом спасенных франков — едва хватало на аренду угла в трактире и скудную похлебку. Но в первую очередь мать бросилась покупать одежду сыну.

Для Ламберта она взяла пальто на вырост и плотные варежки. Для себя — лишь один дешевый шарф. Наспех укутавшись, они дотащились до ближайшего грязного трактира. Там их приняли. Горячий суп ненадолго прогнал озноб, и они смогли скинуть тяжелую верхнюю одежду.

Зима накрыла город внезапно, заливая сердца людей глухим отчаянием. Прозорливые успели занять последние рабочие места еще под проливными ливнями. Праздным и медлительным, не умеющим предугадывать удары судьбы, не осталось ничего. Деньги таяли. Из-за резких холодов цены в городе взлетели до предела.

Когда София в очередной раз ушла на поиски хоть какого-то заработка, в дверь их каморки забарабанили тяжелые кулаки. Вошел постоялец — щегольски одетый молодой господин в цилиндре и темно-синем сюртуке. Он остановился здесь на день перед отъездом. Черные брюки с утюженными линиями острее меча, чистая белая рубашка с небрежно расстегнутой верхней пуговицей и маленький кожаный чемодан выдавали в нем богача. Из украшений на нем были лишь очки и старые серебряные часы, которые много лет не проронили ни звука, служа скорее мистическим оберегом, чем прибором для счета минут. Ламберт подумал, что зрение этого человека наверняка испортилось от вечных чертежей и книг.

Мальчик сразу сбежал в свой угол к чтению. Этот господин подарил ему глупую надежду: Ламберт верил, что если будет много читать, то станет таким же сильным и обеспеченным. Незнакомец проследовал прямиком в свои покои.

Через час вернулась измотанная София. Она дрожала от холода. Женщина обошла всех, кого могла, но работы в обледеневшем городе не было. Она замертво повалилась на кровать и мгновенно уснула от дикого истощения.

Через день молодому человеку пришло время уезжать, но планы спутала начавшаяся метель. Все это время гость не выходил из комнаты, требуя носить еду наверх из-за чрезмерной занятости. Владелец трактира, зайдя к нему без стука, заметил, что постоялец лихорадочно чертит что-то на белом листе, то стирая линии, то надолго погружаясь в думы.

Хозяин сухо постучал по косяку:

— Господин, вы должны заплатить семь франков за сегодняшний день. — Что? Семь франков за эту дыру? — разозлился гость.

— Вы берете цифры из воздуха! Я весь день просидел в четырех стенах. Вместо кровати — солома, стол старый! — Я понимаю, комната паршивая, но вы сами отказались от номеров для особенных гостей.

— Ладно, читай свой чек вслух. Я хочу знать, за что отдаю деньги.

Трактирщик достал из кармана мятую бумажку, выписанную женой: — Три франка за комнату, два за услуги, два за еду. Итого семь франков.

— Боже, за это барахло? Твоя жена заходила трижды, принесла овощи и обрезки мяса — это максимум четыре франка. Моя комната темная и холодная, за нее я больше франка не дам!

— Цены такие, господин. Взгляните в окно: метель заметает улицы с тем же рвением, с каким нужда выметает монеты из ваших карманов. Не я назначил цену — её продиктовала непогода.

Взбешенный молодой человек швырнул монеты на пол. Схватив чемодан, он сплюнул на грязные доски трактира и вышел вон, натянув плотное пальто.

Однако, отойдя на пару улиц, он обнаружил, что забыл карандаш и тот самый лист с расчетами. Чертежник бросился обратно как безумный. Ветер бил его в спину, ускоряя бег. Он с грохотом распахнул дверь трактира, привлекая к себе все взгляды. Судьба сыграла с гордецом злую шутку: мчась за своей «душой», господин в цилиндре не заметил и наступил на собственный плевок, оставленный минуту назад.

Для хозяина заляпанный грифелем листок был мусором для растопки, но для гостя на этой бумаге была запечатлена его собственная жизнь, выплеснутая в строгих линиях. Он взлетел на второй этаж и застал прислугу, собиравшуюся выбросить бумаги в корзину.

— Стоять! — рявкнул он.

Женщина вздрогнула и от испуга нечаянно смяла лист. Гость едва не набросился на нее, но сзади его перехватил трактирщик и без усилий прижал к полу.

— Тише! Сейчас позову полицию!

— Отпусти, негодяй! Я знаю, вы хотите забрать мой чертеж! Он мой! — Дорогая, выбрось эту макулатуру! — крикнул хозяин.

Испуганная женщина отшвырнула смятый лист и убежала. Трактирщик отпустил гостя. Тот, спотыкаясь, бросился к бумаге, жадно схватил её и разгладил.

— Что ж, господин, убирайтесь из моего дома навсегда, — сухо бросил хозяин.

— Блевать я хотел при виде твоего дома! — выкрикнул гость и ушел, багровый от злости, тяжело топая сапогами.

В это время София и Ламберт, которых снова выставили за неуплату, бродили по улицам. Они искали любого, кто впустил бы их под кров, но никто не хотел делить с ними холод. Прошло два часа. Город выплюнул их в объятия метели. София остановилась посреди пустой, занесенной снегом мостовой, чувствуя, что силы кончились. Она опустилась на колени прямо в сугроб и крепко прижала к себе сына.

Она уткнулась лицом в его новое пальто и замерла. Слез не было — осталась только свинцовая, смертельная усталость. Ламберт чувствовал, как дрожат её плечи. Вспоминая прежнюю жизнь, она начала хрипло шептать сыну, как сильно любит его и оставшихся братьев — Мариуса и Миланда.

В этот момент Миланд — тот самый молодой инженер из трактира — направлялся к вокзалу. Заметив у обочины в сугробе две фигуры, он направился к ним быстрыми, решительными шагами. Снег хрустел под его дорогими сапогами. Сверху он казался огромной темной башней, заслонившей собой метель.

— Вставайте! — его голос прозвучал как резкий приказ. — Смерть в сугробе — самая глупая смерть, которую можно себе вообразить.

София с трудом подняла голову. Её ресницы покрылись инеем. Она не узнала в этом властном барине своего сына — для неё он был лишь опасным незнакомцем.

— Нам некуда идти, господин, — прошептала она.

Миланд поморщился. Он презирал слабость, но то, как эта женщина закрывала собой ребенка, заставило его замереть. Он протянул руку в кожаной перчатке и рывком поднял её, поразившись тому, какая она легкая. — Идите за мной. Я еду на вокзал, мне нужен кто-то, кто донесет второй чемодан до кареты, — сухо соврал он, чтобы не выглядеть мягкотелым благодетелем.

Ламберт встал первым. Он смотрел на Миланда снизу вверх, и в его глазах блеснуло узнавание. Он вспомнил синий галстук, очки и нерабочие серебряные часы. Миланд помог матери подняться. На секунду её лицо оказалось совсем близко. Тусклый свет фонаря упал на её черты. Миланд вгляделся в эти морщины, в изгиб губ, который когда-то видел над своей колыбелью. Его сердце, этот холодный расчетливый механизм, дало сбой.

— Мама?.. — слово вырвалось тише шелеста снега.

София вздрогнула. Она всмотрелась в его лицо, и в её зрачках отразился её первенец. Её гордость.

— Миланд? — выдохнула она.

Инженер застыл. В этот миг жесткий расчет отступил. Он снова стал мальчиком, который когда-то обещал построить для матери дом из золота. Он посмотрел на её дырявое пальто, на испуганного брата — и вся его недавняя злость на трактирщика показалась ничтожной пылью. Но Парижу требовалась жесткость, и Миланд быстро вернул маску. По законам города, слабых оставляли позади.

— В карету, — скомандовал он, и его голос дрогнул. — Живо.

Миланд забрал брата, но София наотрез отказалась бросать Батиньоль, решив остаться на растерзание метели. Карета тронулась. Ламберт укрылся в своем плотном пальто и через полчаса заснул крепким сном.

Метель постепенно утихла, уступая место холодному солнцу. Небо превратилось в конвой: грозные тучи шли по пятам за ускользающим светилом, застилая горизонт. Колеса кареты бешено стучали по разбитой дороге. Кони хрипели, а кучер безжалостно хлестал их по спинам, изрыгая ругательства. Он косо поглядывал на Миланда, считая своего пассажира безумным бесом, и хотел доехать до Парижа до того, как замерзнет сам. «Лучше изрисовать спины лошадям, чем получить по своей», — думал старик.

Во время поездки Миланд угрюмо смотрел на спящего брата. Мысль о том, как этот близкий человек может быть настолько чужим, полностью поглотила его. Карета подскочила на ухабе, вырвав инженера из раздумий.

Впереди показался Париж. Улицы горели миллионами огней. В душе Миланда вспыхнуло яростное патриотическое пламя. Свет газовых фонарей выхватывал из темноты очертания домов. Ночь делала эту картину монументальной.

— Так вот где живет наша мощь! — процедил он, прильнув к окну и жадно разглядывая дорогие кварталы.

Кучер на козлах вздрогнул, но промолчал. Париж встретил их не как гостеприимный дом, а как колоссальный, бездушный железный механизм. Город дышал дымом сотен фабричных каминных труб и смотрел на прибывших тысячами светящихся окон-глаз. Небо было затянуто паутиной телеграфных проводов, земля дрожала от поступи прогресса. На бульварах господа в цилиндрах, такие же холодные, как сам Миланд, брезгливо обходили нищих. Это был город, где золото текло по сточным канавам вместе с грязью, а надежды разбивались о камни мгновенно. Старые кварталы безжалостно сносились, уступая место новым каменным громадам.

— Так и должно быть. Слабое уничтожается, сильное растет, — холодно прокомментировал Миланд.

Кучер не выдержал: — Что случилось, господин? Париж захватил вашу душу? — Не просто захватил. Этот город меня завоевал. Уничтожил прежнюю гниль внутри и показал истинную силу.

— А где вы родились, сударь? — спросил дряхлый мужик.

— В селе Сен-Виктор. Впрочем, тебе-то что? — Хотел спросить у вас кое-что, разрешаете? — Валяй, старик.

Миланд повернулся к нему. Он сидел уверенно, расправив плечи, а старик на козлах заметно робел: — Чем же так удивил вас Париж?

Лицо Миланда помрачнело.

— Глаза свои распахни хорошенько, деревня. И увидишь, чем этот город замечателен.

Кучер от такой «ответки» со злости перетянул коня кнутом.

— Значит, для вас, молодых, этот вертеп привлекательнее родного гнезда? Там, где мать пролила кровь, рожая вас?

Напоминание о матери отозвалось в Миланде резкой болью. Он мертвой хваткой вцепился в воротник старика. Его кулаки были тяжелыми, словно из чугуна.

— Ты, старик — человек отжившего века. А я лучше тебя, и я беру от жизни всё. Вот мой ответ! — крикнул он и оттолкнул извозчика. Тот лишь испуганно закивал, желая, чтобы этот бес поскорее отвязался.

Копыта бешено застучали по мостовой, отдаляясь от Батиньоля, где в метели осталась София. Ламберт проснулся и прижался лбом к стеклу кареты. Он понимал, что фигурка матери окончательно растворилась в серой мути. Миланд даже не обернулся. Его лицо было неподвижным, как каменная маска.

— Она… она осталась там? — голос младшего брата дрожал.

— Она сделала свой выбор, — отрезал Миланд. — В Париже нет места для тех, кто умеет только плакать. Здесь нужны те, кто умеет строить и подчинять. Забудь о сугробах, Ламберт. Заходи в этот дом. Здесь начинается настоящая жизнь.

Карета резко затормозила перед огромным многоэтажным зданием. Дом возвышался как скала, его окна горели газом, отливая ядовито-зеленым светом. Они вышли наружу. Миланд, не оборачиваясь, направился к парадному входу.

Глава 4

Ламберт вошел в его дом быстрыми шагами, он стремился поскорее погреться. Дом был красив, но в нем не было гостеприимного уюта. Белые обои, мебель из красного дерева и рабочий стол, забитый чертежами, придавали комнате тяжелую атмосферу — смесь торжественности и холодного уныния. Зачем иметь большой дом, когда ты все равно прикован к одному столу? Ламберт снял обувь и первым делом повалился на кровать. Сон мгновенно накрыл его. Миланд же, увидев это, решил разбудить брата, ведь хотел сказать ему пару важных слов.

— Эй, соня! Вставай, поговорить надо.

Тот даже не открыл глаз.

— Ламберт, ты что, как убитый лежишь?

Пока Миланд разглагольствовал, мальчик спал крепким и сладким сном, не снимая с себя одежды. Он был в край измотан дорогой и бесконечным шумом города. Миланд говорил и говорил, пока не решил проверить, слушает ли его брат. Увидев, что тот спит без задних ног, он прекратил монолог.

— Тьфу ты, дрыхнет всё-таки, — пробормотал он и сел за стол. Глядя в одну точку, он задумался об обеспечении Ламберта. Миланд чувствовал себя ребенком, играющим с пластилином: он знал, что Ламберт в его руках и он может сотворить из него гения или же верного соратника. Но в этот миг совесть кольнула его. «Он же мой родной брат», — подумал он, и в нём на секунду проснулась колючая жалость.

Миланд еще раз посмотрел на спящего. Ламберт уткнулся лицом в подушку, и его тихое дыхание было единственным живым звуком в этой строгой, заставленной приборами комнате. Миланд хмыкнул, подошел к столу и открыл тяжелую металлическую шкатулку. Он достал папиросу — новинку, которую в Париже теперь курили все студенты. Тонкая бумажная трубка, набитая крепким табаком, казалась в его крупных пальцах игрушечной. Он чиркнул спичкой о край стола. Вспыхнуло яркое пламя, на секунду осветившее его лицо — резкое и угловатое, как незаконченный чертеж.

Миланд глубоко затянулся. Горький дым наполнил легкие, принося оцепенение. Он выпустил струю дыма в сторону окна, где за стеклом дрожали огни ночного Парижа. Глядя на брата сквозь сизый туман, Миланд прищурился. В голове он уже проводил невидимые линии: здесь подправить характер, тут выжечь лишнюю мягкость, там добавить знаний. Папироса тлела, сокращаясь, как время, которое он собирался потратить на брата.

— Ничего, Ламберт, — тихо прошептал он, стряхивая пепел прямо на пол, — я сделаю из тебя человека, который не побоится никакой метели.

Он снова затянулся, и огонек папиросы вспыхнул в полумраке, как единственный глаз хищника, выслеживающего добычу. Спустя пятнадцать минут он ушел на улицу прогуляться, так как в комнате стало нечем дышать.

Наступило утро. Ламберт проснулся от громкого стука в дверь. Миланда дома не было, и мальчик начал беспокоиться. Он медленно подошел к входу, ступая так тихо, что его шагов не было слышно. Надув грудь, он попытался звучать солиднее:

— Кто стучится?

— Я это! Я! Открой уже, либо я её выломаю!

Ламберт быстро узнал голос брата и немедля отпер. Тот стоял на пороге и дрожал от холода, как брошенная собака.

— Это ты вчера на ночь заперся? А!

— Я? Я спал.

Миланд прищурился, начал щупать карманы и заглянул туда, где обычно лежала мелочь.

— О господи, ключи выронил, походу, по дороге.

— А как теперь дверь закрывать?

— Так у меня дубликат есть.

Он вытащил запасную связку из шкафа и позвенел ключами.

— Слушай, Ламберт. — Он сел за стол и хотел было взять папиросу, но вспомнил, что брат рядом, и убрал сундучок на место.

— Я-то знаешь, какие места тут нашел? В твоем захолустье таких и во сне не видели!

Он начал громко хохотать, но быстро осекся — решил, что такой смех навредит его авторитету. К тому же где-то там, в ледяных снегах, осталась их мать.

— В общем, завтра начнешь учиться: читать и конечно же, решать уравнения. Думаю, ещё на рисование тебя отдать.

— Я и так читать умею, Миланд

Брат удивился. Но не самому навыку, а тому, что мальчик назвал его по имени.

— Ты меня, если что, можешь просто братом звать, договорились?

— Ладно.

— Иди-ка прогуляйся во дворе, с ребятами познакомься. Там есть твои сверстники.

— Да?

Миланд сел за рабочий стол, приняв вид строгого профессора:

— Выйди да узнай.

Ламберт оделся и помчался к выходу. Холодный ветер ударил в лицо, заставляя щуриться. Во дворе он увидел ребят, которые кидались снежками и лепили снеговика. Дети весело кричали, превратив двор в поле битвы. У каждой стороны был свой капитан, дающий приказы нападать или отступать.

Один мальчик вжился в роль полководца. Его лицо было суровым; казалось, в прошлой жизни он командовал целым полком. Его отряд был меньше числом, но оборонялся превосходно. Снежные баррикады служили защитой от снарядов, летящих прямо в головы. Капитан другой команды тоже был не промах — вспыльчивый тактик, находящий выход из тяжёлых ситуаций. Численное превосходство и умение наступать постепенно разрушали баррикаду. По лицам главарей было видно, что они всерьез враждуют, пытаясь доказать свою мощь победой.

Ламберт постоял пару секунд и бросился к тем, кто защищался — туда, где людей было меньше. Так он хотел проявить героизм, бушующий в его сердце. Играла в нём не только героизм, но и желание быстрее вписаться в их круг. Он начал метать снежки, выручая своих и освобождая «пленных». Команда вновь обрела силы и перешла в атаку.

Оба лидера заметили новичка. Один был рад, а другой пришел в ярость. Вспыльчивый капитан схватил Ламберта и ударил его в живот:

— Ты что тут забыл! Проваливай!

Ламберт скорчился от боли и отступил. Все подумали, что он струсил, но он плюнул и напал на обидчика и ударил того прямо в нос. Потекла кровь.

Дети вмешались и схватили Ламберта, ожидая решения командиров. Полководец оборонявшихся подошел ближе — он не тронул мальчишку, ведь тот оказал им поддержку.

Ламберт уже начал жалеть, что поступил так со своими дворовыми сверстниками.

— Как звать?

Ламберт задрал голову к небу, чтобы спрятать злые слезы.

— Ламберт.

— А ты молодец, лихо нашего врага проучил. — сказал с сарказмом Жерар, давая знак, что не поддерживает такое поведение.

Мальчик не чувствовал вины. Ни капельки.

— Он сам начал! Теперь воет, как побитый пес!

— Да ладно! Тише ты! Меня Жераром зовут.

Они пожали друг другу руки. Миланд, наблюдавший из окна, громко расхохотался. Ему понравилась эта черта брата — гордость, не дающая упасть. «Топливо человека!» — подумал он, видя в малом настоящего мужчину.

— Так его! Врежь еще! — крикнул он из окна. Все взгляды устремились вверх.

— Да он и так лежит, будто ему лицо прострелили! — крикнул Ламберт в ответ.

Инженер засмеялся еще сильнее, назвал брата молодцом и скрылся за окном, возвращаясь к задачам.

Жерар повернулся к нему:

— Брат твой?

— Ага.

— Мы не знали, что ты брат Миланда, — сказал он, сменив тон на уважительный.

— Ты откуда его знаешь?

— Так он великий инженер! С ним хоть на необитаемый остров: он тебе и железную дорогу построит, и самолет подарит. Мы таких уважаем: сухой снаружи, а внутри жизнь бурлит, как река. Да и ты сейчас был на него похож, когда пленных вырывал. Твоего брата здесь многие знают. Тебе крупно повезло... и одновременно нет.

— Это ещё почему?

— Завидуют ему! Вот почему! — приглушенно добавил Жерар.

Ламберт смотрел на окно квартиры. Он не ожидал, что Миланд здесь такая важная птица. «Иметь такой авторитет и деньги — и ни разу нас не навестить!» Эта мысль вызвала в нем острую неприязнь. Отец погиб, а Миланд преспокойно жил в Париже.

— Эй, ты чего? Будь у меня такой брат, я бы горя не знал!

Ламберт очнулся и помог сбитому с ног Андре подняться.

— Я буду третьим командиром! — заявил он.

Дети, видевшие его храбрость, признали в нем своего. Грянуло троекратное «ура», и игра возобновилась.

В это время София пришла в себя на больничной койке. Проходящий лекарь подобрал её вместе с документом, лежавшим рядом. Бумага о паровозе? Врач не стал вчитываться, спеша спасти женщину, которая была едва жива. Листок так и остался лежать забытым между книг.

— Ох, доктор… Миланд? Ламберт? Где мои дети?

— Я ваших детей не видел, знаю только одно... вам очень повезло.

— Что же? Не скрывайте, не мучайте меня! — зарыдала София. Она потеряла всё.

Снег во дворе заметал следы на месте, где она пролежала 30 мин. Её нашли прохожие и вызвали врача из соседнего села. Кто именно спас её — осталось неизвестным, но Софии сказали, что это сделал некий молодой человек.

— Это Миланд! Это Миланд с Ламбертом спасли меня! — радостно закричала София. Она мгновенно забыла, что они оставили её замерзать. Для материнской любви это было неважно — в её сердце именно сыновья были её спасителями.

— Не уверен, кто это был, но пусть будет так, — вздохнул врач.

— Поверьте мне! Подыграйте, добрый доктор! Посмотрите, как я счастлива!

Лекарь смотрел на неё строго, без тени улыбки:

— Вы истощены. Желудок — это основа здоровья. Вам нужно набраться сил.

— Я не откажусь от горячего супа и чая.

Доктор вышел, оставив её одну. София была потрясена и сотни раз благодарила Бога, обливаясь слезами. Она взглянула на свои руки — кожа да кости. Организм боролся до последнего. Вспоминая голодные дни в деревне, она когда-то врала себе, что просто хочет стать красивее, лишь бы не признавать нужду. Теперь правда смотрела ей прямо в глаза.

Молилась чтобы Ламберт и Миланд были в порядке.

Ламберт зашел домой как герой, ожидая, что брат будет хвалить его еще больше, чем прежде. Инженер лежал на диване, глядя в потолок; на груди его покоилась газета, а на столе в беспорядке лежали очки и разбитые часы. Он решил дать своей руке «подышать». Младший зашел в комнату и тихо притворил дверь, но старший все равно услышал.

— О! Иди-ка сюда.

Разбойник подошел ближе, ожидая, что его похвалят и, возможно, научат новым приемам, как когда-то учили другие два брата — Теодор и Леопольд. К его великому удивлению, вместо похвалы он получил затрещину в затылок.

— Чтобы больше не дрался, понял? — отрезал Миланд.

Старший был раздражен поведением мальчишки так же сильно, как и своим собственным. Он понимал: хвалить ребенка за дурные поступки запрещено. Младший застыл в ступоре, совершенно не понимая, за что ему влетело.

— Так он сам начал! Я-то что? — заявил он, яростно доказывая свою правоту и невиновность.

— То, что отпор дал — молодец, а зачем цирк устроил на ровном месте?

— Цирк? Я ему влепил и всё, я там ничего не устраивал!

— Смотри у меня. Если мою репутацию замараешь теперь — получишь хорошенько.

— Репутацию? Да только они и знают, что я твой младший брат! Никто больше!

— Слово — это пуля, — Миланд сел на диване и тяжело посмотрел на Ламберта. — Одним разом можешь наделать такого шума, что тебя завтра на виселице повесят перед всеми. Понял?

— Ладно.

— На, книгу эту почитай, перескажешь потом.

Ламберт глянул на то, что оказалось в его руках — это был учебник по основам физики. Он поднял взгляд на брата, выражая полное неодобрение. Старший же противно улыбался, настаивая на том, чтобы тот изучил всё до конца.

— Знаешь, какая это вещь! Это лучше, чем все эти романы про человеческое нытье! А знаешь, что еще? Люди, а точнее герои, там обычно ужасно безответственно относятся к самой жизни. В этом и главная разница между вымыслом и реальностью. Ох, знал бы ты, как тошно читаются эти бредни. Не зря мне старик из лавки говорил: если автор умница, то и читатель умнеет. Но достойных писателей явно не осталось, верно? Многие персонажи там — картонные. Да, в жизни такие тоже встречаются, но их существование имеет смысл, а в книгах смысла ноль, они — просто цветок в вазе. А ведь самое главное, что ваза и без цветка может быть красива, правильно? Это стоит записать в дневник, хорошо же я сказал!

Так болтал Миланд с проказником. Пока он рассуждал, он успел приготовить яичницу с мясом и подал её Ламберту, чтобы тот пообедал.

Младший ел блюдо, приготовленное братом, слушая всё, что тот говорит. В каких-то моментах он полностью отрицал услышанное, а в других — соглашался. Старший казался ему неким философом, чьи идеи вдохновляли. Тот же вещал красноречиво, пытаясь впихнуть все свои мысли в маленькую голову брата. Однако эта голова не понимала и тридцати пяти процентов его идей.

— Ну, как тебе? Что думаешь?

— Ну... если честно... я не хочу быть инженером у тебя в напарниках. Это ужасно скучно.

— Ха! Я так же отцу говорил! — воскликнул Миланд, небрежно рассмеявшись, но резко осекся, вспомнив родителя. — Он бесил меня ужасно, человек старой закалки... Но, похоже, был прав: инженерия — это профессия будущего.

Он произнес это, почти скрипя зубами от признания собственной неправоты. Получалось, что виноват он, а не отец, а тяжесть вины на своих плечах носить неохота никому.

— Интересно, что там с отцом стало...

Миланд тоже задумался. Он помнил, как мать рассказывала историю про контрабандистов, и о том, что они отстреливались от шайки каких-то испанцев.

— Скорее всего, там и помер.

— Где?

— С испанцами, конечно! Где еще?

— Логично.

Миланд пытался воскресить в памяти те события и вдруг хлопнул в ладоши:

— Вспомнил! Он там вроде надышался пороховым ядом и в больнице не выдержал.

Ламберт же загрустил еще сильнее.

— Да ладно тебе, брось ты этого старика. Люди и сиротами живут. Тем более, мы с тобой редко его видели: всегда на службе, а домой придет — ворчит и всё.

— Сам ты ворчишь, собака сторожевая!

Брат удивился такой дерзкой ответке — подобного он не позволял.

— Ты че, сов... — он замолчал на полуслове, увидев, как Ламберт из последних сил сдерживает слезы.

Миланд почувствовал себя не по себе оттого, что испортил настроение проказнику.

— Ладно, что ты... Завтра, хочешь, пойдем пообедаем в город? Я такое место знаю! Там еда — за километр аромат почувствуешь.

— Я что, на продажного похож?

— Там и десерт есть, торт тебе целый куплю. Да и домой принесем, если останется.

— Ладно, уговорил.

— Вот и славно! Завтра обед будет как у царей! Как нам и подобает, а?

Слезы мальчика начали пропадать, и он поднял голову. Ламберт подошел к окну и снова увидел ребят. Эти были другие, постарше. Тут же он вспомнил наставления Теодора: «Ходить со старшими — это удача улицы».

— Я на улицу.

— Хорошо, только оденься потеплее. Лекарства тут дорогие, так что лечить тебя буду традиционными путями, — предупредил инженер.

— Хорошо.

Разбойник оделся и вышел. После плотного обеда сон вновь начал накрывать его. Несмотря на это, он решил, что лучше прогуляться, чем спать. Старший же внутренне гордился этим решением, считая его разумным. «Вот малой растет! Головастый!» — думал он, глядя в окно, и пошел дальше по своим делам.

Ламберт подошел к компании, держа осанку и всем видом показывая, что достоин дружбы с ними.

— Здорово.

— Кто таков? — спросил самый рослый из них.

Одежда незнакомца была помята, на ней виднелось несколько дыр. Волосы были лохматыми, лицо — нездорово желтым, а голос звучал болезненно.

— Ламберт. А тебя как?

— Братик, что ли? Как там его… инженера того самого? Что же, какими судьбами к нам?

— Вам по сколько лет?

— Тебе зачем.

— Не хотите к себе еще одного в компанию?

— Тебя, что ли?

Вся группа разразилась громким смехом. Вожак, которого звали Батист, хохотал громче всех.

Ламберт опешил. Он-то ожидал, что одно имя брата заставит этих оборванцев расступиться и снять шапки. «Не знают, с кем имеют дело! — вспыхнула в голове злая мысль. — Глупцы!»

Вожак, Батист, лениво сплюнул на снег, разглядывая «чистенького» Ламберта свысока, как забавное насекомое.

— Радуйся, что хоть кто-то к вам хочет! — вызывающе бросил Ламберт, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он надеялся на то что его риск принес1т быстрые плоды.

— Нам и без тебя хорошо, щегол, — Батист ухмыльнулся, и его желтое лицо перекосилось, обнажая гнилые зубы. — Уходи, пока цел.

— Меня возьмете — еще лучше будет! Врагов не будет! Брата моего все знают! — Ламберт предпринял последнюю попытку надавить авторитетом Миланда.

При упоминании инженера в глазах Батиста на мгновение мелькнула тень — не то страха, не то глухой зависти. Но он быстро скрыл её за новой маской безразличия.

— Брата твоего знают, — медленно процедил он, — а тебя — нет. Да нет уж, гуляй давай, пока ветер без камней.

Ламберт не потерпел. Обида на «щегла» и уязвленная гордость полыхнули внутри. Тяжелый ботинок врезался прямо в зад Батиста. Удар был такой силы, что вожак, не ожидая наглости от карапуза, глухо ойкнул под хохот своих же товарищей.

Батист, разъяренный, как раненый зверь, моментально вскочил, отряхиваясь от грязи и метели, готовый разорвать наглеца голыми руками. Громкие крики и ругательства наполнили двор. Но к тому времени, как он поднял голову, разбойник уже исчез. Ламберт, словно юркая тень, растворился в лабиринте бесконечных, заснеженных парижских улиц, петляя среди карет и подворотен.

«Так ему и надо! Грязный оборванец! — шептал он себе под нос, переводя дух в темной арке, чувствуя, как сердце бешено колотится от адреналина и страха. — А если что-то случится... у меня есть брат! Он им всем покажет!»

Тревога играла внутри его, заставляя слегка сомневаться в брате. Вспоминая что за свою репутацию брат сам поставить его на колени, он молился чтобы Батист и его соратники не рассказали никому.

Ламберт торопливо свернул в соседний двор. Под подошвами хрустел смерзшийся снег, а в правой ноге разливалась тупая боль — удар по Батисту вышел не самым удачным. Карма не заставила себя долго ждать, напоминая о наглости резким прострелом в лодыжке. Припадая на одну ногу, он приблизился к кучке местных ребят. Ламберт уже открыл рот, чтобы попросить помощи, как один шустрый мальчишка, сидевший на заборе, звонко выкрикнул:

— Это он! Это он его пнул!

В ту же секунду толпа обступила его. Десятки глаз — карих, серых, настороженных — впились в Ламберта. Кто-то смотрел с нескрываемой жалостью, в толпе мелькали и колючие, завистливые взгляды тех, кто сам не осмелился бы тронуть вожака. Батиста здесь явно не жаловали.

— Как звать тебя? — раздался чей-то голос.

Наш беглец мгновенно пришел в себя. Боль в ноге будто отступила, он расправил плечи, выпятил грудь и выровнял осанку, стараясь казаться выше, но всем было видно, как он дрожит. Он пытался доминировать визуально

— Ламберт! Брат инженера Миланда! — выпалил он так громко, чтобы голос долетел до самых дальних углов двора.

Ламберт начал внимательнее разглядывать своих новых почитателей. Острый взгляд выхватывал детали: изношенные до дыр куртки, обтрепанные рукава и обноски, которые годились разве что полы протирать. На многих одежда висела мешком, будучи на три размера больше самих носителей.

Оглядевшись, он увидел покосившиеся стены домов с облупившейся краской и понял, куда его занесло. Это была улица бедноты, край вечного голода и холода. И здесь, посреди этой нищеты, Ламберт кожей почувствовал сладкий, дурманящий вкус власти. Он решил, что не уйдет просто так — он оставит здесь свое имя.

Глава 5

Маленький Цезарь был дерзок и умен, что представляло собой опасную комбинацию характеров, столкновение двух миров. Почувствовав влияние на этих детей, он решил вспомнить прошлое — воровство. В родном селе он мог орудовать почти безнаказанно: люди там были тесно знакомы, и в случае поимки можно было просто договориться о возврате денег. Прежней шайке везло еще и потому, что местный пекарь, по натуре добрый человек, закрывал на это глаза — он и так буквально купался в золотых монетах каждый божий день.

Но это был не Батиньоль. Это был Париж. Огромный, кипящий котел, где толпы людей вечно куда-то спешат, то и дело проверяя часы. Шаги здесь слышны в любое время суток: утром, в обед и глубокой ночью. Город находился под зорким надзором стражей. Люди из участков ловили каждого, кто осмеливался пойти против системы. Эти законники не знали жалости: их жизнь — это устав и долг перед обществом, и свою должность они исполняли безупречно. Для них возраст преступника не имел значения.

Шайка «шакалов» под началом нового вожака была готова чуть ли не благословлять его. Мщение, кипевшее в их жилах, наконец-то утихло после того самого удачного пинка. Ламберт парил между мирами: сразу в двух «королевствах» — в чистом доме брата и в этом грязном дворе — он оказался на почетном месте.

Ламберт обвел взглядом новых подданных. Теперь он был для них не просто «братом инженера», а настоящим атаманом этого заснеженного двора. Самый мелкий мальчишка, шмыгая носом, преданно заглядывал ему в рот, ожидая первого приказа.

— Так? Значит, вы все хотите, чтобы я стал главным?

Один из мальчишек вышел вперед из толпы. Это был Клод.

— Ну, как главным… Мы видим, что у тебя всё складно получается. Да и ты же брат Миланда! Мы его знаем как первого помощника главного инженера. Кипящая башка! Говорят, он может починить поезд одним гвоздем, — сказал Клод, глядя прямо Ламберту в душу.

«Цезарь» немного напрягся от такого пристального взгляда, но чувство власти всё еще дурманило голову.

— Одним словом — да? — надавил он.

Бедняк не хотел признавать это вслух, но его хитростью вынудили согласиться.

— Да, — выдохнул Клод и отступил.

Атаман улыбнулся, видя, как соперник сдался. Возражающих в толпе не нашлось — им явно был нужен тот, кто возьмет на себя право отдавать команды.

— Хорошо. Я вижу, что дела у вас совсем плохи, а? — Он, не стесняясь и не стыдясь, указал пальцем на их лохмотья. — Вы голодны, стая?

Двор наполнился возбужденным шумом. Все знали Миланда: хоть тот и был упрямцем, но всегда помогал делом, если это было ему под силу. Ламберт же, стоя на высоком сугробе как на постаменте, наблюдал за ними сверху вниз. На мгновение ему стало противно и тошно от собственного высокомерия. Он вспомнил слова брата про «картонных людей», которые только и умеют, что ждать помощи свыше. В эту минуту Ламберт дал себе слово: он сделает из этих замарашек людей, которые будут сами добывать себе и еду, и деньги.

— Вы стыдитесь красть? — звонко выкрикнул Ламберт.

Толпа зашумела. Голоса разделились: одни выкрикивали решительное «нет», другие, потупив взор, признавались в обратном.

— Кто стыдится — поднимите руки!

Над головами застыло около шести рук из пятнадцати. Ламберт прищурился, оценивая их честность.

— Два шага вперед!

Шестеро послушно вышли из строя.

— Готовы работать честно? — Ламберт заложил руки за спину, подражая походке старшего брата. — Я попробую найти вам дело. Но за это вы будете отдавать мне десять процентов от своего заработка. По рукам?

— А деньги себе оставляем? Или делим между всеми? — с надеждой спросил один из «честных».

— Оставляйте себе. На ваши десять процентов я буду покупать другой группе еду и одежду.

Двор взорвался восторженным «Ура!». Идея социальной справедливости среди нищеты пришлась ребятам по вкусу.

— Тише! — оборвал их атаман. — Группа, которая не стыдится, — пять шагов вперед! А вы — на место.

Девять сорванцов выступили из толпы. Они смотрели на своих «совестливых» товарищей с явным пренебрежением, как хищники на травоядных.

— Знаете какую-нибудь лавочку поблизости? — Ламберт понизил голос до заговорщицкого шепота.

— Да тут их полно! Только свистни!

— Отлично. Сейчас придумаем план, как добыть еду. Я научу вас всему, что знаю, а дальше будете сами. Понятно?

— Смело! Ух, как заживем! — воскликнул один шустрый мальчишка, потирая замерзшие ладони.

«Операция: Хлебный гром»

Трое самых мелких и жалобных встают у входа в пекарню. Их задача — устроить шумную ссору из-за найденной монеты, втягивая в спор прохожих и заставляя лавочника выйти на порог, чтобы прикрикнуть на сорванцов.

Пока хозяин отвлечен на «спектакль», двое самых тихих — Клод и Реми — проскальзывают под прилавок. Их цель не касса, а корзины с утренним багетом и мешочки с сухарями.

Остальные четверо стоят «на стрёме» по углам улицы. Если покажется синий мундир стражника, они должны издать резкий свист, имитируя крик ястреба.

Встреча через десять минут в «слепом» тупике за старой прачечной. Бежать не кучей, а врассыпную, пряча добычу под широкими куртками.

— Главное — не жадничать! — Ламберт постучал прутиком по снегу, чеканя слова. — Берем только то, что поместится за пазуху. Кто попадется — я вас не знаю, вы меня не видели. Ясно, воробушки?

Спустя тридцать минут «воробушки» начали возвращаться. В руках они сжимали добычу, а на раскрасневшихся лицах сияли торжествующие улыбки. Дышали ребята тяжело, с хрипом, но в глазах горел азарт удачной охоты. Однако стоило всей стае собраться вместе, как триумф мгновенно превратился в хаос. К глубокому удивлению Ламберта, между мальчишками вспыхнула яростная потасовка. За еду дрались все: и те, кто только что клялся в честности, и те, кто хладнокровно шел на кражу. Совесть пасовала перед голодом.

— Прекратить! — рявкнул Ламберт.

Толпа замерла. Драка оборвалась так же резко, как и началась. Ребята покорно застыли, боясь даже вздохнуть под тяжелым взглядом своего вожака. Маленький Цезарь был вне себя от ярости, лицо его пошло красными пятнами, а кулак сжался так сильно, что собственные ногти больно впились в ладонь.

— Прекратить этот беспредел! — повторил он, и голос его зазвенел от негодования.

Десятки глаз уставились на него с робким ожиданием. В этот момент Ламберт почувствовал: если он сейчас дрогнет, его власть рассыплется, как сухой багет.

— Я сам распределю эту еду. Живо всё сюда!

Без единого возражения, словно под гипнозом, ребята сложили всю свою добычу к его ногам. Перед Ламбертом выросла гора из еще теплых булок, хрустящих рогаликов и нескольких кусков сыра, пахнувших на весь морозный двор так соблазнительно, что у самого атамана предательски свело желудок.

— Так! Выйти тем, у кого семья неполная! — скомандовал Ламберт, возвышаясь над горой хлеба.

Несколько мальчишек, переглянувшись, нерешительно вышли вперед. Ламберт прищурился, его взгляд медленно скользил по их лицам, выискивая малейшую тень сомнения или лукавства. В тишине двора было слышно только, как ветер гоняет поземку.

— Если кто-то врет — получит по зубам моим кулаком, — ледяным тоном добавил он, не сводя глаз с шеренги.

Угроза подействовала мгновенно. Двое мальчишек, замявшись и пряча глаза, попятились назад, сливаясь с общим строем. Тихий шепоток пронесся по толпе, но Ламберт не дал ему перерасти в гул.

— Я вас двоих запомнил, — бросил он им вслед, и в его голосе прозвучало нечто такое, от чего у обманщиков по спине пробежал холодок.

Перед Ламбертом застыли те, чья доля была самой горькой. Мальчик понимал: справедливость на улице — это не когда всем поровну, а когда первыми едят слабые, чтобы завтра они смогли стать сильнее.

Ламберт быстро и четко распределил добычу. Тем, кто был покрепче, досталось по куску, а слабым он отдал самые большие горбушки, строго наказав отнести хлеб домой, матерям и младшим сестрам. Ребята смотрели на него как на мессию, готовые по первому знаку броситься в огонь.

Но в этот самый миг триумфа тяжелая, мозолистая рука стальным захватом впилась в его ухо. Ламберт лопнул от боли, и всё его величие испарилось в одно мгновение. Над ним, словно карающая башня, возвышался Миланд. Глаза инженера метали молнии, а лицо было бледным от гнева и страха за брата.

— Ты что здесь делаешь?! — прорычал он, обводя яростным взглядом заснеженные трущобы. — В этих гнилых районах! Тебя же тут заживо скушают и костей не оставят!

Ламберт, только что чувствовавший себя Цезарем, теперь беспомощно дергался, пытаясь высвободиться. Его «верная армия» при виде разгневанного взрослого в приличном пальто в ужасе рассыпалась по подворотням, оставляя своего поверженного вожака наедине с позором. Клод лишь бросил из-за угла сочувственный, но разочарованный взгляд.

Всю дорогу Миланд мертвой хваткой держал брата за покрасневшее ухо, заставляя следовать за собой без единого писка. Атаман уличной стаи вмиг растерял всю свою спесь. Погода не жалела никого: с крыш домов тяжело свисали огромные сосульки. Этот лед, острый словно мечи, казалось, мог убить кого угодно по первому приказу Всевышнего.

Инженер напоминал разъяренного быка. Он тяжело и быстро дышал — видимо, оббежал не одну улицу в поисках пропавшего мальчишки. От его разогретого тела валил густой пар. Широкие шаги старшего заставляли младшего почти бежать за ним, спасаясь от пронизывающего конного студеного ветра.

Миновав несколько скользких, резких переулков, братья наконец оказались на своей улице. Дворовые ребята, завидев эту картину, принялись махать руками и, конечно, не проводили «воина» без издевательского смеха.

Наконец они зашли в теплый дом. В прихожей приятно пахло чем-то сладким и сдобным. Этот аромат сразу привлек внимание Ламберта, но он все еще оставался в руках безжалостной машины.

Отпустив его многострадальное ухо, Миланд тяжело сел за стол.

— Ты зачем Батиста пнул? — глухо спросил он.

— Кого того? — Ламберт искусно прикинулся удивленным дурачком. — Никого я не ударял. Я всего лишь в тот двор зашел, где меня странно приняли — явно с кем-то перепутали. Но я был не против.

Старший лишь хитро ухмыльнулся, в его голове явно созрел план. Он поднялся и медленными, давящими шагами подошел к брату. Задумавшись на секунду, он тяжело опустил ладони ему на плечи.

— Кто тебе дал разрешение марать мое имя? — процедил Миланд и вдруг отвесил Ламберту точно такой же пинок, какой тот отвесил Батисту. — В моем университете только об этом и шепчутся! О том, что брат инженера Миланда связался с уличным отребьем! Отец этого мальчишки уже дошел до ректора!

Ламберт схватился за ушибленное место, шипя как змея. Он не осмеливался замахнуться на брата, но его физиономия перекосилась от боли и жгучей обиды. В этот час он на собственной шкуре почувствовал то самое унижение, которое совсем недавно нанес Батисту. Карма, о которой он думал во дворе, настигла его в облике старшего брата.

— Да это не я начал! — бешено выкрикнул он, глядя на Миланда снизу вверх. — Они первые начали надо мной смеяться! Я-то что? Мне, думаешь, приятно было и твое, и свое имя позорить?

Миланд угрожающе навис над ним:

— Я тебе глаза выколю, если еще раз рот откроешь! Я тебе ясно велел не пачкать репутацию! А ты слово не сдержал!

— Так ты тоже не сдержал! — пошел ва-банк Ламберт. — Где этот торт обещанный? Где ужин «как у царей»? Получается, ты ничем не лучше меня?!

Инженер замер. Он молча вернулся на свое место, не показывая удивления, которое кипело в груди. «Такой мелкий, а уже как выкручивается, чертяка! Вылитый я в детстве...» — пронеслось у него в голове. Миланд отвернулся к окну, тщетно пытаясь сдержать невольную улыбку, которая так и норовила проступить на его обычно суровых, плотно сжатых губах.

Затем, словно гроссмейстер, просчитавший партию на десять ходов вперед, старший брат медленно развернулся и зашагал в сторону кухни. Каждое его движение лучилось превосходством — он побеждал в этом споре, даже не повышая голоса.

Только теперь Ламберт по-настоящему ощутил тот самый аромат, который коварно вонзился в нос еще у порога. Это был запах топлёного масла, ванили и корицы, от которого во рту мгновенно стало влажно, а в животе предательски заурчало.

На столе появился сверток, обернутый в плотную вощеную бумагу. Миланд потянул за край бечевки. Бумага зашуршала, неохотно открывая сокровище — пышный бисквит, густо политый сахарной глазурью, которая застыла белыми подтеками, похожими на те самые сосульки за окном.

Маленький Цезарь нерешительно двинулся вперед. Пальцы его сами потянулись к сладкому белому слою, но тяжелая ладонь брата мгновенно накрыла его руку, прижав к столешнице непоколебимо, как железный засов.

— Ну что? — негромко спросил Миланд, и в его голосе прозвучала опасная усмешка. — Кто теперь лучше? Я, который держит слово, или ты, уличный щеголь?

В следующую секунду Ламберт получил хлесткий и крепкий щелбан в лоб — большие пальцы инженера оставили багровый след. В зад он получил за Батиста, а щелбан — за торт и потраченные нервы брата.

Миланд убрал ладонь, позволяя ему наконец взять кусок. Ламберт сердито отломил бисквит и буркнул под нос:

— Да я этот торт сам купить могу! Хоть десять таких!

Старший насмешливо посмотрел на него, принимая каждое слово за чистую ложь:

— Ага, а пять франков откуда возьмешь?

В Ламберте на мгновение снова проснулся уличный вожак. Он самодовольно ухмыльнулся, вспомнив о своем «пассивном доходе», который скоро начнут приносить его верные «воробушки».

— Деньги? Да у меня есть верный способ их добыть! — дерзко бросил он, отправляя кусок сладости в рот.

Миланд даже не поднял головы, но его голос стал холодным и тяжелым:

— Запомни, малец: деньги с неба не капают. А если решишь их украсть — не жалуйся потом, когда загремишь на каторгу, — бросил он будничным тоном, но в этой фразе лязгнул металл настоящей угрозы.

Слово «каторга» ударило Ламберта под дых. Перед глазами поплыли серые кандалы, сырые каменоломни и изможденные люди, ломающие камни. Сладкий бисквит мгновенно показался сухим и встал поперек горла. Ламберт судорожно сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот.

— А я… я честно заработаю! — выпалил он, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Устроюсь на работу, и всё! Но только инженером, как ты, точно не стану. Даже не мечтай!

Миланд скупо кивнул, удовлетворенный ответом. Он ждал этого признания с самого начала их тяжелого разговора. В глубине души инженер уже дал себе клятву: он вылепит из этого сорванца Человека, чего бы это ни стоило.

— Хорошо, — Миланд подался вперед, и свет лампы подчеркнул острые тени на его лице. — Но помни: если ты снова решишь поиграть в вожака, за тобой придут люди с железными дубинками. Они станут бить тебя по ребрам так долго, что от ледяного прикосновения металла ты простудишься раньше, чем заживут кости. И ты мучительно задохнешься от чахотки в каторжном бараке, зная, что тебя погубил «дядя инспектор» за твою же глупость. Понял?

Ламберт молча кивнул. Жестокая логика брата не оставляла места для споров.

— А теперь доедай и ложись спать, — уже гораздо мягче добавил старший, поднимаясь из-за стола. — Завтра встаем на рассвете. Мы пойдем в кружок юных физиков. Там серьезные люди научат тебя созидать, а не ломать. А мне нужно будет обсудить там одно важное дело...

Миланд развернулся и ушел к себе. Ламберт остался один в тускло освещенной кухне. Он перевел взгляд на остатки торта, но аппетит пропал окончательно. За окном зловеще поблескивали острые ледяные мечи сосулек. Мальчик глубоко задумался, понимая, что его детские игры в Цезаря закончились, и впереди его ждет совершенно другая, взрослая и пугающая жизнь.

— Доедай и спи! — донесся из соседней комнаты уже спокойный, самодовольный крик брата.

Глава 6

Солнце лениво пробивалось сквозь плотное одеяло туч. В такое утро Парижу не хватало лишь звонкого пения птиц, чтобы казаться уютным, но город молчал, придавленный сырым холодом.

Миланд встал на двадцать минут раньше положенного. Пока младший спал, он ловко приготовил скудный завтрак, погладил вещи брата и повесил их на дверь. Сам инженер носил свой сюртук так аккуратно, что казалось, будто ткань никогда не мялась. Даже после целого дня на стройке или в университетской лаборатории на его брюках сохранялись стрелки — острые, как бритвенные лезвия.

Ламберт наконец очнулся от тяжелого сна. Вставать не хотелось: постель затягивала внутрь, словно зыбучие пески. Волосы мальчишки превратились в сухой стог соломы. Он лениво повернулся на левый бок, упорно игнорируя призывы брата и зажмурив глаза.

Миланд решил проучить соню. Его огромная, как лапа крупного зверя, ладонь зачерпнула за окном пригоршню рыхлого снега и безжалостно швырнула ее Ламберту за шиворот. Мальчишка мгновенно вскочил, извиваясь. Ледяные крупицы соскальзывали по спине, сковывая движения и заставляя зубы бешено стучать.

Миланд наблюдал за этой пляской и хохотал так раскатисто, что за тонкими стенами недовольно завозились соседи. Пока младший метался по комнате, снизу раздался яростный, ритмичный стук в батареи. Смеясь и задыхаясь, инженер издевательски запел:

— Вставай, вставай! Постель собирай!

Он повторил это несколько раз, содрогаясь от хохота, пока растаявший снег не стек каплями на пол. Наконец Ламберт, раздраженно зыркнув на брата, поплелся умывать заспанное лицо.

— Сумку упакуешь сам, — отрезал Миланд, раскладывая приборы. — Ты взрослый парень, четырнадцать лет как-никак.

Мальчик подошел к столу медленно, всем своим видом выказывая глухое недовольство. Кружок физики интересовал его меньше всего на свете. Миланду было плевать на это ворчание, напоминавшее сухой собачий лай.

— У тебя тридцать минут. Не успеешь позавтракать — пойдешь голодным и в таком виде.

— Захочу — вообще не пойду! — огрызнулся Ламберт, не поднимая глаз.

Инженер даже не удивился, он привык к этим бунтам за последние три года.

— Я тебя пинком туда отправлю, уяснил?

Ламберт замолчал, бросив недоеденный кусок. Направляясь к шкафу, он принялся ожесточенно запихивать тетради в тесную кожаную сумку, вколачивая их туда кулаком. Складывай он их бережно, внутрь вошла бы целая гора бумаги, но сейчас обложки безжалостно мялись под его пальцами. Напоследок он швырнул туда горсть перьевых ручек. Одна из них треснула, и из расколотого корпуса густым черным потоком хлынули чернила, мгновенно испачкав ладонь темной едкой жижей.

Заметив подозрительную тишину, Миланд обернулся. Увидев испачканную руку и угрюмый вид брата, он вместо лишних слов отвесил капризному мальчишке звонкий подзатыльник, быстро приведший того в чувство.

По дороге Ламберт угрюмо пинал перед собой кусок льда. Это занятие хоть как-то оправдывало необходимость идти на занятия. Цель была проста — допинать осколок до самого порога клуба. Миланд, шедший рядом, заприметил ледышку. Начищенный носок его дорогого сапога хищно блеснул на солнце, готовый вдребезги разнести чужую игрушку, но инженер вовремя остановился. Внутренний голос подсказал, что этот глупый удар разрушит хрупкое равновесие между ними.

— В мою сторону пасуй! — весело скомандовал Миланд.

Ламберт без раздумий пнул осколок брату, на его лице впервые за утро промелькнула ухмылка.

— Кто пропустит — получит пять крепких щелбанов! — уверенно заявил старший.

Младший лишь коротко хмыкнул, принимая вызов. С этого момента игра пошла всерьез. Ни один из них не пропустил импровизированный мяч, и к дверям поместья они подошли с сухой ничьей.

Отряхнув обувь от налипшего снега, братья вошли в холл. Там уже собиралась разношерстная публика, среди которой Ламберт сразу заметил знакомых: Жерара, Андре, Клода и Реми. Завидев вожака, бедняки Клод и Реми инстинктивно вжались в угол, стараясь не привлекать внимания благородных ровесников в дорогих суконных костюмах. Они не хотели позорить своего командира перед буржуазией и замерли у самых дверей, подавляя желание подойти и обменяться рукопожатием.

Ламберт же уверенно прошел мимо них к Жерару и Андре. В его голове уже давно засела одна навязчивая, жесткая мысль.

— Слушайте, — вполголоса начал он. — Нужно заставить часть парней работать на общую кассу. Будем обеспечивать тех, у кого дома жрать нечего.

Жерар нахмурился, а Андре, напротив, согласно кивнул. Первый сразу высказал скепсис:

— С чего так? Большинство из нас в достатке, а нищие пусть сами выгрызают свой хлеб.

Эти слова взбесили Ламберта. Андре дернулся было с места, готовый вскрикнуть, но вожак жестко осадил Жерара, процедив сквозь зубы:

— Ты что несешь? Батист и его восемнадцатилетние громилы обдирают наши улицы дочиста. Мы молчим, потому что их больше и они сильнее. Наша задача — накормить и одеть тех, кто слаб, сколотить из них силу. Пока ты способен соображать, ты должен оставаться человеком, а не шкурой.

Ламберт змеиным взглядом обвел зал. Его взор наткнулся на Клода и Реми, которые слишком внимательно прислушивались к разговору.

— Ушли отсюда, живо! — резко бросил Андре, заметив нищих. Те не расслышали, но Андре показал кулак, обещая проблемы. Ламберт, однако, остановил приятеля коротким властным жестом, давая понять беднякам, что подойдет позже.

— Как у этих лохматых чертей вообще нашлись деньги на этот клуб? — раздраженно буркнул Андре.

Ламберт наотмашь ударил его по плечу. Тяжело, без тени жалости.

— Сам только что про человечность мямлил, а теперь бедных обзываешь? Ссыкло.

Андре густо покраснел и заткнулся, уставившись в пол. Жерар же мрачно усмехнулся:

— Ты хочешь встать на дороге у Батиста? Ну, удачи. Его банда отпинает тебя толпой так, что живого места не останется.

— Он тяжело вздохнул и продолжил: — Лучше собрать монеты, отдать Батисту долю, чтобы не трогал, и дело с концом.

Ламберт и Андре посмотрели на него как на умалишенного.

— Они будут приходить каждый месяц, — хмуро бросил Андре.

— Ты этого хочешь? Притащить их на наши чистые улицы? — Их больше, — отрезал Жерар, сверкнув глазами.

— На улицах полно досок с гвоздями и обрезков труб. Из них выходят отличные дубинки. Один удар по черепу — и ты не проснешься. Им по девятнадцать лет, Ламберт. Эти отбросы из трущоб прибьют тебя и растворятся в канализации.

Ламберт уставился в одну точку, обдумывая аргументы. — На бедных улицах полно парней по четырнадцать-пятнадцать лет, — глухо произнес он. — Мы соберем их и дадим отпор этому самозванцу. Зря я тогда пнул его... подставил всех.

Андре победоносно хмыкнул, но Ламберт резко оборвал его пыл:

— Только помни, что четверых наших «воробьев»… — он запнулся, едва не выдав свою уличную кличку, — четверых воришек поймали. Троих зимой, еще троих весной. Одного из них инспекторы забили в участке до полусмерти, он дышать перестал через день. Его мать так выла над трупом, что у дежурных уши закладывало. Винила себя, что нищета толкнула пацана на кражу. Так что шутки кончились.

Жерар и Андре подавленно замолчали, переваривая услышанное. Ламберт же развернулся и подошел к Клоду и Реми. Никаких сопливых объятий в публичном месте — только короткие, крепкие рукопожатия, как между мужчинами.

За последние три года Ламберт повзрослел на десятилетие. Он пожертвовал сном, покоем и детской беспечностью. Но его подпольная система работала без сбоев, вырывая у парижской нищеты монету за монетой, обеспечивая верным людям сытую жизнь. Он улучшил схему: теперь каждый в его отряде был обут, одет и при деле.

— Ну что? Как успехи? Хорошо учат? — спросил вожак, садясь рядом с ними на лавку.

Часть прибыли от уличных сборов Ламберт целенаправленно тратил на образование своих людей, чтобы вытащить их со дна. Кража ради кражи стала для него пройденным этапом. Теперь он просчитывал каждый шаг наперед.

— Обучают на совесть, — ответил Клод, в его глазах горел амбициозный огонь. — Я зубами за этот шанс зацеплюсь. Сдам экзамены, стану учителем, начну поднимать честные франки.

Ламберт удовлетворенно кивнул и перевел взгляд на Реми. Тот стыдливо утыкался в тетрадь, делая вид, что увлечен уравнениями.

— А ты, Реми? Кем планируешь стать?

Мальчик долго молчал, но под пристальным взглядом вожака сдался: — Мне не нравится здесь. Ни черта не понимаю в этих цифрах. — Что тебе по душе? — сухо спросил Ламберт.

— Франция большая, место найдется каждому.

— Готовить люблю. Отец слег, матери нет, вся готовка и стирка на мне.

— Завтра же найдешь трактир или пекарню, где набирают подмастерьев. Покажешь, что умеешь. Если руки не из задницы — примут, со временем сам поваром станешь.

Реми коротко и решительно кивнул.

Весь урок физики они провели за обсуждением планов. Миланд даже не зашел проверить брата — у инженера были свои дела. Когда занятия закончились, Ламберт собрал Жерара, Андре, Клода и Реми на заднем дворе. Его глаза горели сухим, яростным огнем.

— Слушайте сюда, — жестко начал он. Его «министры» мгновенно подобрались, улыбки исчезли с их лиц. — Люди Батиста каждый день отбирают у нас кусок хлеба. Я сыт этим по горло. Завтра мы объединим наши дворы и устроим им войну. Передайте всем на улицах: пусть рабочие парни собирают хлам — камни, тяжелые доски, обрезки железа. Ищите гвозди. Я знаю, как превратить это дерьмо в оружие, от которого Батисты умоются кровью.

Этот ледяной приказ заставил парней вздрогнуть, но они согласно кивнули. Назад дороги не было.

Дома Миланд уже ждал брата за столом. Заметив угрюмую сосредоточенность Ламберта, инженер не стал лезть в душу, а сразу спросил о главном:

— Чему сегодня научился? Было полезно?

Ламберт замялся. Весь урок он планировал скорую бойню, формул в голове не осталось. — Скука смертная. Больше туда не пойду. Запиши меня в другое место.

Миланд пытливо уставился на него. В этом взгляде читался холодный коммерческий расчет: четыре франка за кружок были для инженера серьезными деньгами — ценой недели сытных обедов. Он не собирался спускать их на капризы щенка.

Внутри Ламберта уже закипал протест, но вдруг его осенило. Он посмотрел на идеально отглаженный сюртук брата, на циркуль, торчащий из кармана, и в его мозгу выстроилась боевая схема.

«Пойду...» — подумал Ламберт. — «Пойду. Но не физику для богачей учить. Я превращу этот клуб в штаб для моих "воробушков". Этот сухарь-инженер сам не поймет, как станет нашим главным инструктором».

В его воображении законы рычага тут же превратились в способ выбить дубину из рук громилы Батиста. Траектория падения капли — в угол полета булыжника, способного гарантированно пробить череп. «Он научит нас всему: как возводить баррикады по законам статики, как рассчитывать силу удара. Это будет наука выживания».

— Ладно, — буркнул Ламберт, пряча торжествующий блеск в глазах. — Пойду. Ради тебя.

Он скрылся в своей комнате, чтобы набросать первые чертежи «Боевой Физики». Гвозди в его кармане зловеще звякнули. Подготовка к войне началась.

К концу ноября Батисты обнаглели окончательно. Они прочесывали квартал за кварталом, вымогая дань. Усиленные патрули полиции не справлялись — на место одного арестованного бандита приходили двое новых головорезов.

Общая беда стерла границы между «чистыми» улицами Жерара и трущобами Клода. Парни заключили жесткий союз. Совместными усилиями они собирали около тридцати су в день — жалкие гроши для растущего отряда оголодавших детей. Но характер Ламберта, его хладнокровие и стратегическое мышление заменяли им целую армию.

Двадцать девятого ноября девятнадцатилетний верзила из банды Батиста пришел трясти малышню, но наткнулся на засаду. Его встретил град булыжников и удары самодельных бит. Домой рэкетир уполз с перебитой спиной и заплывшим глазом — туда пришелся точный удар дубины Клода.

Эта новость взбесила верхушку Батистов. Оскорбленные тем, что «мелюзга» подняла голову, старшие начали собирать силы для карательного рейда. Младшие же в ответ лишь плотнее сжимали оружие, готовясь к худшему. К тому времени сам старый Батист уже давно гнил на каторге, но его банда, ушедшая в подполье, сохранила жесткую иерархию и жестокость.

Старшие готовились тщательно. Их шпион — тихий отличник из кружка физики, которого Ламберт опрометчиво посчитал безобидным зубрилой — донес, что младшие готовят засаду. За эту невнимательность вожаку пришлось заплатить кровью.

На следующий день хлынул ледяной ливень. Потоки воды хлестали по лицу, как град, но эта боль не шла ни в какое сравнение с тем, что произошло дальше. Двоих дозорных Ламберта — тех самых пацанов, которых он когда-то припугнул во дворе — выследили и забили насмерть в подворотне. Их предсмертный визг слышала вся улица. Родственники выли над бездыханными телами, а сам Ламберт, глядя на это, впервые не смог сдержать злых слез.

— Завтра мы их похороним, — процедил он.

За два месяца усердной работы отряд Ламберта сумел собрать и доработать девять самодельных пистолетов. Остальные бойцы снабжались дубинками с вбитыми гвоздями и острыми кусками гранита. Клод спроектировал ловушки у баррикад, а Реми, считавший себя безнадежным в науках, оказался гением механики, подгоняя детали оружия. У забора они замаскировали «когтистые доски».

Четверо парней соорудили тяжелую пращу из длинных кожаных ремней и шарфов. Таких орудий сделали шесть штук. В середину закладывался гранитный обломок или тяжелый железный болт. Благодаря центробежной силе снаряд вылетал с такой скоростью, что с десяти шагов наглухо валил взрослого парня, пробивая плотное сукно куртки. Это было их главное преимущество.

Строем они двинулись к трущобам. Эти кварталы были еще грязнее и беднее улочек Клода: гнилые доски едва держали остовы лачуг, а вязкая жижа под ногами пыталась засосать подошвы.

Бой начался без предупреждения.

Резкий выстрел самодельного пистона всполошил жителей, отозвавшись звоном лопающихся окон. На узких улочках смешались все: банда Батиста, «воробушки» и ворвавшиеся с другого берега полицейские патрули. Полисмены действовали жестко, стремясь в неразберихе повязать как можно больше бунтовщиков.

Толпа верзил хлынула на младших. «Воробушки» защищались из последних сил. Ламберт находился в самом центре свалки.

Тяжелый камень прилетел точно в лоб Реми. Мальчик рухнул навзничь, потеряв сознание. Клод, обезумев от страха, бросился к другу, но перед ним вырос рослый бандит с куском гранита в руках, готовый размозжить обоим головы.

Грянул короткий, сухой выстрел.

Громила рухнул как подкошенный. Тяжелый гранит сорвался из его ослабевших рук и упал ему прямо на грудь, окончательно оборвав дыхание. Ламберт медленно опустил дымящийся ствол самопала.

Младшие с боем отступили к баррикадам. Там их ждало подкрепление, но ситуация окончательно вышла из-под контроля: на завалы начали взбираться вооруженные революционеры, за которыми по пятам шли регулярные войска. Улицы превратились в кровавое месиво. Солдаты, жандармы, бунтовщики и бандиты дрались без разбора.

Банда Батиста, прорываясь к укреплениям Ламберта, наступила на «когти» — доски с гвоздями. Раздался дикий крик. Железо было предусмотрительно облито спиртом, который мгновенно разъедал рваные раны. Пользуясь замешательством врага, младшие швырнули в толпу пакеты с перцем и песком. Облако едкой пыли ослепило нападавших.

— Клод, тащи его в лаз! — перекрывая грохот, заорал Ламберт, прикрывая друга.

Патроны в самопале закончились. Выбросив бесполезную железяку, вожак выхватил из кармана аптекарскую склянку с мутной горючей смесью.

— Что это? — хрипел перепуганный Клод, волоча на себе обмякшего Реми. — Последний аргумент, — отрезал Ламберт.

Он чиркнул спичкой, поджег фитиль и метнул бутылку в каменную арку над головами нападавших. Взрыв оказался такой силы, что эхо прокатилось по всему Парижу. Миланд, возвращавшийся в этот момент из Батиньоля, услышал этот глухой раскат, еще не зная, что его брат только что сжег свое детство.

Перемахнув через баррикаду, Клод и Ламберт затащили Реми в боковой лаз. Позади, на грязной мостовой, осталась жуткая каша из тел. Завидев конную полицию, остатки Батистов бросились врассыпную.

Жерар выстрелил в воздух — это был сигнал к общему бегству. Но Париж уже захлопнул ловушку. Жандармы хватали всех подряд. Кованые сапоги закона не скользили по льду, они быстро настигали измотанных детей.

Жерар и Андре нагнали Ламберта, который теперь сам нес бездыханного Реми. Все тяжело дышали. Клод посмотрел на своего «Цезаря» тяжелым, полным немого упрека взглядом. В его глазах застыл один вопрос: «Зачем?»

В этот момент тяжелая, словно свинцовая, рука опустилась на плечо Ламберта. На долю секунды ему показалось, что это Миланд пришел вытащить его из ада. Но сокрушительный удар дубинкой по затылку мгновенно выключил сознание.

Последнее, что запомнил вожак перед падением в темноту — как жандармы яростно вязали Клода, Андре и Жерара. Клод, не обращая внимания на удары прикладов, безумным взглядом смотрел на Реми, оставшегося лежать в грязной жиже.

Потом был лихорадочный бред, грохот тюремных телег, лязг цепей и сырые казематы. Реми среди них больше не было.

Спустя месяц четыре друга — Ламберт, Клод, Жерар и Андре — закованные в железо, ступили на каторжную землю. Круг замкнулся.

Глава 7

— № 89! Встать в строй! — крикнул надзиратель, ударяя дубинкой по железному поручню.

Под этим номером скрывалась юная душа, лет 17. Ламберт медленно поднялся с доски покрытою гнилой соломой. Цепь на его щиколотке отозвалась привычным, тошнотворным звоном. Он был ягненком с колокольчиком на лодыжке.

Он повиновался и встал в строй, ведь другого выбора не было. В строю он чувствовал плечом тяжелое дыхание соседа, не любившего его. Резкий удар прошелся в спинку Ламберта, это был Мясник, ветеран этой каторги.

— Встань ровно! Твоим выходкам здесь не место.

Инженер напрягся встал как можно ровнее. Его осанка была уничтожена весом груза. С этой осанкой он смахивал на старого деда с далека.

У него было три товарища, Андре, Реми, Клод и Жерар которого не стало.

Жерара жестко избили до смерти за его неповиновения ветеранам каторги. Дядя Сюртук не пожалел подростка и выбил из него душу своими руками.

Юный инженер был грамотным, его уважали, когда он был необходим, а остальное время он бегал за похлебками или доделывал работу чужих.

Всё дрались чтобы слуга Ламберт закончил их мучения. Мясник, самый главный ветеран этого ада, руководил всеми «слугами». Для них было сделано отдельное расписания написанное самим бывший вожаком стаи «воробушек». В этом расписание было всё имена, дни, время и другие мельчайшие детали.

Это была иерархия в закрытой коробке. Ветераны и другие грамотные люди были элитами, сильные становились воинами, слабые — рабами. У №89 руки вечно были в засохшей чернилах, а после тяжелой работы, где веси его мозоли раскрывались, он начинал писать и работать головой.

Он был живым лишь во сне, если, конечно, не приснится что-то из прошлого. Воспоминания разъедали его внутри, а рана каторги гнила снаружи, постепенно добираясь до самого сердца. Чем больше оно доходила до сердца, тем больше времени проводил физик с друзьями или с священником наедине, осознавая, что конец неизбежен. Именно это лечила его душу. Единственное что берегло в нем человека это его друзья и уважаемый священник в каторге.

Были слухи что этот старик взял ношу за кого-то другого, и теперь проживает свои последние дни пытаясь переродиться в великого мученика бога, он верить, что именно грязь камер олицетворяет прямую любовь и заботу бога. Именно в этих сырых камерах, пропитавшей потом невообразимых людей, а не в монастыре, с красивым садом сзади. Боль тренирует душу и удерживает от всяких поблажек дьявола. Дьявол для него везде, ведь он кружится в голове человека каждый день без остановки. Он сеет в его разум семена, человеку же надо вырвать семена эти быстрее, ибо огород его будет набить сорняками. Сорняки в свою очередь будут душить все человечное в нем. Этим путем бесу будет легко зайти прямым путем в то самое чистое место под названием совесть. Так и погибают люди.

Ламберт слушал о бесах, а в это время чернила в его ранах щипали кожу, напоминая, что дьявол уже здесь, в этой сырости.

— Сынок мой, двигайся, — тихим голосом он шепнул ему в ухо.

Колокольчики на лодыжках терли его мозоли, оставляя красный след. Они продвигались к морю.

Ламберт стоял на шатких лесах, обдуваемый ледяным ветром с моря. В его руках был отвес — старый, покрытый ржавчиной кусок свинца на грязной нитке. Это был его скипетр в этом королевстве камня и пота. Он был «рабом-архитектором», чьей задачей было следить, чтобы форт рос идеально ровно. Каждое идеально положенное бревно, каждый выверенный до миллиметра камень — это был еще один кирпич в его собственной клетке. Он строил замок, из которого ему никогда не выйти.

— Ну что там, восемьдесят девятый? Ровно? — крикнул снизу надзиратель, поигрывая хлыстом.

Ламберт молча кивнул. Его взгляд скользил по стыкам камней. Он видел то, чего не видели другие: микроскопические трещины, напряжение в кладке, усталость гранита. В его голове рождались не чертежи величия, а расчеты разрушения. Он точно знал, какой именно камень нужно выбить, чтобы вся эта громадина, на которую ушли годы жизни его друзей, рухнула в морскую пучину.

Сзади послышался тяжелый шаг. Это был Мясник, тащивший на плече огромную глыбу. Проходя мимо, он намеренно задел леса, заставив Ламберта пошатнуться над пропастью.

— Строишь, умник? — прохрипел ветеран. — Смотри, чтобы эта стена не стала твоим надгробием раньше времени.

Под ногами Ламберта, под самыми лесами — отвесная стена из серого камня, уходящая в белую пену прибоя. Высота такая, что чайки летают ниже уровня его глаз. Если сорвешься с лесов — разобьешься о камни раньше, чем коснешься воды.

Снизу всего этого торчали зубы дракона, во время отлива, скользкие рифы обнажаются, заставляя физика передумать о побеге.

Ветер дул на преступников прямо к морю. Сама природа хотела, чтобы эти ошибки разбились и очистили мир от грязи. Только священнику было хорошо, ведь старик этот был слишком дряхлым чтобы работать. Но вместо того, чтобы пользоваться этим даром и добротой надзирателей, он вечно работал, перетаскивая своими морщинистыми руками разные инструменты. Один священник был рад что оказался в этом холодном краю земли.

Инженер повернул свою голову чтобы проверить высокую гранитную стену, заметил Андре, работающего с молотком.

— Андре, Андре! — крикнул он, махая рукой, здороваясь. Все его приятели были в разных камерах с разными незнакомцами.

— Чего те… Ламберт! Дружище! Сколько дней прошло, а! — крикнул он, почти рухнув на грязь под ним.

— Тише ты! — шикнул Ламберт, оглядываясь на вышку, где надзиратель курил трубку, пуская дым по ветру. — Услышат — в карцер бросят, а там крысы злее Мясника.

Андре вытер пот и серую пыль со лба, оставив на коже грязный развод. Его молоток казался непосильно тяжелым для иссохшей руки.

— Пусть бросают, — прохрипел он, пытаясь улыбнуться разбитыми губами. — Там хотя бы ветра нет. Ты видел старика? Наш «святой» опять камни таскает. Говорит, что каждый камень — это грех, который он выносит на свет Божий. Сумасшедший... но, если бы не его похлебка, я бы вчера к «зубам дракона» сам сиганул.

— Да у тебя эти зубы дракона прямо на теле! — вскрикнул он громко засмеявшись. Это могло показаться грубым, но его зубья, а если точнее, ребра, были острее любого меча благородного рыцаря из романов.

— Слушай, Андре, — Ламберт понизил голос до шепота, вперив взгляд в стену с такой яростью, будто бранил камень за непослушание. — Я нашел одно место… Видишь метку прямо под моими ногами? Там едва проступает крест. Если ударить по этой кладке, плита не просто отойдет, обнажая рифы, — она откроет нам путь вниз, к самой воде.

Андре захлопал глазами, не веря своим ушам. Его взгляд загорелся тем самым парижским азартом, который, казалось, давно вытравили каторжные будни. По сухой, как пергамент, коже пробежали мурашки. Два года в этом аду стали для них, новичков, бесконечным кошмаром.

План Ламберта казался дорогой в рай. Андре до боли в зубах хотел ощутить вкус настоящей еды, а не давиться заплесневелыми корками и ледяными помоями, оставшимися после «ветеранов». На каторге царил закон сильного: старики забирали лучшее, оставляя молодым то, к чему не притронулась бы и цепная собака надзирателя.

Из-за такой диеты «воробушки» превратились в призраков. Кожа обтянула кости так плотно, что каждая вена казалась черной нитью на белом мраморе. Проваленные глазницы выдавали хроническую бессонницу. В возрасте, когда их сверстники в Париже только начинают превращаться в мужчин, эти двое обрели лица сирот и руки стариков.

Но у них оставалось главное — грамотность. В этом царстве невежества их умение читать ценилось на вес золота. Старик священник полюбил их именно за это — он увидел в них не просто рабочую силу, а амбициозный, непоколебимый дух, который невозможно сломить даже кандалами.

— Ну что мелюзга? Нашел что ни будь, — проговорил сквозь гнилые зубы Мясник, намекая на слабые места стены.

— Нет, ничего не виднеется, стена крепче чем ожидалось, а ресурсы вы добили там с ветеранами?

— Не волнуйся, будет тебе ресурсы, у нас их достаточное количество чтобы починить эту стену, — последний раз шепнул он, невежественно улыбаясь на Ламберта. Улыбка говорила сама за себя, не отыщешь — будешь мишенью всей каторги.

Ламберт молча отвернулся и продолжил чинить стену, замазывая стену морским цементом. Использовали смесь гашеной извести, песка и вулканического пепла.

Стена росла на глазах, но работу прервал надзиратель:

— В строй!

Все каторжники спустились по лестнице толкаясь чтобы быстро занять места на строю. Наконец собравшись, они прямо зашагали к кормушке.

В медном котле варился суп. Овощи были строго разделены для каждого, но преступники думали иначе. В огромном котел кружилась только вару ножек курицы. Кому она достанется, всем было известно давно. Черный хлеб был подан. Хлеб доставалось молодым, ведь старики не могли жевать этот гранит, многие из него делали шахматные фигурки для игры, а некоторые кидались, играясь с друг другом. Эти люди могут показаться глупыми, но хлеб был настолько черств, что ее невозможно было смягчить водой или супом.

Прямо в подзатыльник Ламберта прилетел черный как уголь хлеб. Строитель быстро оглянулся, но не увидел никого подозрительного, все были заняты едой. Вторая порция прилетела прямо в его щеку. Исхудал он так, что щека казалась дырявой. Он разозлился и живо осмотрелся вокруг, и заметил, как Реми и Клод тихо сдерживают смех. После пару секунд, с другой стороны, прилетает другой кусок хлеба. Ламберт уже давно понял, что это Андре кинул с другой стороны. Он взял свою тарелку и торжественно пошагал к ним. Они не виделись уже 4 дня.

— Как бы ребята? Эти гранитные блоки ужасно капризные! — начал диалог весело улыбаясь.

— Ага! Скользкие очень! Я их толкаю, а они не слушаются! А этот ещё… — Реми приблизился к уху Ламберта. — Этот ветеран Архивариус и Ржавый вообще не толкали! Только я один там как шут гороховый!

— Тише, тише! Главное, чтобы не услышали эти ржавые.

Все замолкли, что слышались удары ложок об тарелки и чавканья что вызвало желание оторваться от этого мира разговором.

— Чавкают как животные!

— Я бы им челюс… —Резко замолк Андре как увидел, что незнакомец приближается, он был в очках и произвел вид какого-то интеллектуала.

— Ламберт, Реми, Клод и Анхэ, верно? — спокойным и сдержанным голосом начал диалог интеллектуала.

— Анхэ? Какой ещё Анхэ! Правильно проговори живо! — бешено буркнул Андре.

— Андре, извините, — поклонился этот паренек лет 24. — Вы, кажись вышли на митинг и построили баррикаду? Я слыхал что вы физики, инженеры и знаете о химии.

— Как вас зовут, — серьезным тоном спросил Ламберт. Ему не понравилось, как он бросается его слухами.

— Том, я из Парижа, как и вы, Ламберт.

— Отлично, что вам нужно Том?

— У нас есть собрание таких же грамотных, как и вы людей… Тут мы делимся знаниями среди тех, кто не потерял свою человечность здесь. Позвольте узнать, заинтересованы ли вы?

— А какие люди присутствуют там

Том поправил свои треснувшие очки, которые он каким-то чудом уберег от кулаков Мясника, и понизил голос до едва слышного шелеста:

— Там те, чьи руки привыкли к перу, а не к кирке, Ламберт. У нас есть Лекарь — он был врачом в Марселе, пока его не обвинили в отравлении префекта. Есть Астроном, который по ночам, когда стража спит, вычисляет наши координаты по звездам через решетку. И есть Старик-Переплетчик... он знает наизусть столько книг, что мы называем его нашей живой библиотекой.

Том обернулся, проверяя, не следит ли за ними Ржавый, и продолжил:

— Мы не просто делимся знаниями. Мы храним память. Здесь, среди этого гранита и извести, человек стирается быстрее, чем подошва ботинка. Мы собираемся за прачечной, после вечерней проверки. Там есть закуток, куда не заглядывает ветер. Мы называем это место «Академией Теней».

Андре недоверчиво хмыкнул, ковыряя ложкой пустую бурду:

— Академия? В этом хлеву? И что вы там делаете? Рисуете формулы на песке?

— Мы ищем выход, — отрезал Том, и его глаза за стеклами очков сверкнули холодным стальным блеском. — Не только из каторги, но и из того зверства, в которое нас превращают. Нам нужен ваш ум, Ламберт. Говорят, вы видите структуру камня так, будто сами его создали. Нам нужно знать... может ли эта стена когда-нибудь упасть не на наши головы, а в сторону свободы?

Ламберту зашла его идея и сообщество знаний в прачечной.

— Спасибо Том, огромное спасибо. Я попытаюсь использовать все знания по физике, химии, инженерии, да всему что я понял в жизни!

Ламберт яростно схватил его руку двумя руками и начал пожимать, если бы не было публики, то он скорее всего начал бы целовать эту руку.

Том удивился, но пожал ему руку с такой же энергией.

— Мы нуждаемся вас, брат Миланда.

Сердце Ламберта резко остановилось, когда он проговорил имя его брата. Зрачки визуально увеличились, а руки слегка задрожали.

— Откуда вы знаете его имя? — спросил подросток, смотря на него как на гранитную статую, взглядывая прямо в его душу. Его ложка звякнула в миску

— В «Академии» знают всё, что записывают в канцелярии форта, — шепнул Том. — Мы следим за бумагами так же внимательно, как вы следите за отвесом на стене. Вы ведь строите этот форт не просто так, верно? Вы ищете в нем дыру. А мы ищем того, кто сможет её правильно рассчитать.

Ламберт застыл. Удивление полоснуло его сильнее, чем ледяной ветер с моря. Он не мог поверить своим ушам: здесь, среди гнили и гранита, кто-то произносил слова «физика» и «химия» так, будто они еще имели значение. Но оцепенение мгновенно прошло, сменившись хищной, сухой улыбкой. С такими людьми, как этот очкарик, можно было пробить брешь в самом аду — это тебе не с дряхлыми стариками кандалами греметь.

— Нас тут несколько, дружище, — тихо продолжил Том, и его голос стал холодным, как надгробная плита. — Но если вы ждете красную дорожку, как у парижских аристократов, то забудьте. Здесь за лишний ум распинают быстрее, чем Иисуса.

Том коротко кивнул в сторону стены. Там, на сером боку гранитного блока, был выцарапан крошечный, почти невидимый крест. Том пригляделся, и в его глазах за стеклами дешевых очков мелькнул азарт охотника.

— Нам нужно ослабить кладку в этой точке, — прошептал Ламберт, делая вид, что соскребает лишнюю известь. — Чтобы Старик Джонни подготовил почву... А потом в дело вступлю я. Кажется, я упоминал, что я химик?

Надзиратель, тяжело топая сапогами по жидкой грязи, направился в их сторону. Пора было сдавать миски.

— Разговоры на потом, «господин химик», — Том едва заметно подмигнул. — Встретимся в Академии Теней. После отбоя, когда крысы выйдут на проверку.

Том был не менее удивлен и весел после хорошего знакомства с этим человек среди мусора. Ламберт же уже слыхал про какое-то сообщество, а слухи по старику Джонни разлетелись мгновенно как птицы, выпущенные на волю. Эта было секретная встреча, так что все слухи остались прежними слухами.

Ночь на каторге не приносила покоя — она приносила лишь смену декораций в аду. Когда железный лязг засовов отзвучал в последний раз, а эхо шагов надзирателя растворилось в сыром тумане коридоров, барак зажил своей тайной, подкожной жизнью. Ламберт лежал на жестких нарах, впиваясь пальцами в гнилую солому матраса. Его тело ныло так, будто каждый сустав за день превратился в ржавый подшипник.

Рядом лежал Андре и кашлял, пытаясь остановиться. Если каторжники проснуться от кашля, то Андре будет жестоко наказан. Его кашель звучал как разрывающиеся ткани. Другие больные так же громко подыхали на соломах. Никто не пытался спасать их, ведь новое место на каторге — это лучше.

Он повернулся на Андре, прикрывавшее свой рот рукой, прикрывая сухой кашель. Ламберт взял комочек хлеба и кинул прямо в лоб Андре, страдающего и без этого куска чёрного угля. Он повернулся на другой бок и посмотрел на Ламберта, ожидая команду двигаться в Академию. После минут 20, когда сон накрыл всех здоровых и больных, стариков и юных, они отправились в свой путь.

Путь к прачечной пролегал через узкий внутренний дворик, зажатый между стеной четвертого сектора и скалой. Здесь ветер гулял с особой яростью, принося с собой запах гниющих водорослей. Ламберт двигался, прижимаясь к граниту. Он чувствовал этот камень каждой клеткой. Гранит был холодным, высокомерным. Он стоял здесь тысячи лет до того, как сюда привезли первого вора, и простоит еще столько же.

Он почувствовал ствол самодельного арбалета. Стрела воткнулась прямо в его спину, но не вонзилась ведь не нажали на курок.

— Кто таков, пароль живо, либо пристрелю.

Это был тяжелый голос мужчины.

— Звезды лечат стариков и молодых.

Стрела опустилась и перестала резать его одежду, оставляя дыру.

— Хорошо... кто такие?

Ламберт повернулся с поднятыми руками показывая, что он обезоружен и не представляет из себя никакой угрозы. Андре стоял и дрожал, шепча молитву, думая, что надзиратели пустят стрелу и добьют холодной и железной дубинкой.

— Ламберт и Андре, Клод и Реми не пришли, они оказались в другой камере.

— Заходите дорогие гости, мы вас ждали.

Там, в кругу слабого света от плошки с горящим китовым жиром, сидели трое. Воздух был тяжелым: смесь табачного дыма, пота и старой бумаги.

В центре сидел старик Джонни, куря табак. Табак являлся довольно дорогим удовольствием в каторге Аль-Деманда. Понимая эту возможность и не упуская её, он скуривал табак очень часто, пока кто-то не заметить его. У него был шрам на его лысой и морщинистой голове. Он был короткого, но мускулистого телосложения. Несмотря на это, руки были его маленькие, как и ноги. Весь вес брало его тело, окаменевшее от этой каторги. В его руках была такая же зеленая шапочка, а на плече надпись. Ламберт совсем не разобрал эту надпись, но подумал, что это надпись в точь такая же как у Мясника, Сюртука и других ветеранов.

Он поставил свою трубку на пол и поднялся, взглянув на него жестким взглядом, проверяя его. Одним жестом он мог бы лишить жизни этих подростков

— Значит это ты у нас в стенах разбираешься? Апаши ты наш.

Ламберт стоял смирно как солдат, Андре последовал за ним и встал перед ними как статуя. Старик, заметив это захохотал.

— Как его зовут?

Химик посмотрел на Андре и дернул его локтем, намекая что обращаются к нему.

— Андре, господин… — в неудачное время он забыл имя старика. — Господин

— Моя имя Жюль, а не господин «Господин», сынок мой Андре.

Андре сразу покраснел и посмотрел вниз, не выдержав позора. Ему казалось, что все в этой комнате смеются надж ним. Смеются все, что пролетавшая рядом муха не сдержала смеха.

— Ламберт, ты химик, физик и инженер?

Ламберт оглянулся по сторонам, наблюдая одновременно напряженные и расслабленные взгляды участников.

— Так точно, имею опыт.

Старик Джон улыбнулся и откинулся назад к стене.

— Это хорошо… это хорошо… — Проговорил он, покуривая табак через свой трубок, выпуская облака.

Все пристально смотрели на этих двоих. Не заметив, как Андре встал рядом с медиком и астрономом, довольно тихо как кошка.

— Но мне нужны кое какие средства чтобы взорвать сердце стены, — шептал химик. — Я не уверен, что здесь и можно добыть, но Том говорил, что вы начитанный старик, и можете найти всё что угодно в этой камере.

Старик тупо посмотрел на него сразу же отпустив взгляд. Юноше показалось что он разочаровался, приглядевшись он увидел, как он тихо смеётся.

— Я тебе через эти решетки могу целый корабль собрать, дорогой мой! Мне это не проблема если вспомнить откуда берутся ингредиенты. Я знаешь тоже химиком был. К сожалению, опыт нет, знания не тренировал и жалею каждый день об этом, — Резко остановился он, прервав славную минуту. — я слышал, что брат твой, Миланд довольно успешным стал, а до этого в газетах писалось, что он пытался слепить шедевр из человеческой души, но понял, что дело это не его. Так у меня и возник вопрос, он тебя в кружки отправлял да?

Ламберт опять же впал глубокие раздумья пока Андре не подтолкнул его своей рукой.

— Да бывал с друзьями, вот он может доказать, если не верите. Да ещё один физик есть и моряк. Отец его моряком был, и он детстве тоже плавал, пока отец его не скончался. Думая Реми тоже нам пригодится.

Дряхлый старик ужасно засмеялся и ударял себя по коленам, торжествуя свою находку в этом закрытом помещении. Эти люди стали ему дороги как никогда.

— Мы выберемся! Зуб даю!

Вскрикнул старик и показал свой единственный зуб среди других протезов. Все вокруг засмеялись вместе с стариком, так же, как и Ламберт с Андре. Все ожидали светлое будущее от друг друга.

Глава 8

Ламберт поставил лестницу на одну из стен с молотком в руках. Клод же кричал подать ему молоток, но крепкий ветер сбивал его речь так же, как и его. Реми стоял и пытался противостоят ветру, сбивавшей его силой Геркулеса, поваливая его на грязную и холодную землю, вмазывая на каждую грязь беспощадно. Андре держал баланс на стене между двумя обрывами, он был словен цирковой обезьяне, выступающей ради улыбок в публике и аплодисментов.

Он проверял каждую стену, каждый этот серый, плачущий гранитный блок, за его усердную работу ему давали по-черному и твердому хлебу, который был весьма годен для дразнилки своих товарищей. Черный хлеб для него был метательной пулей, оставалось придумать способ раздобыть гранату в этой пустоши. Андре рогатка не была сверх необходимой вещи. Он был метким как орел.

Первые ливни сердитой осени начались с неожиданной силой для всех каторжников и надзирателей. Это значительно повлияло на продуктивность преступников так, что им пришлось работать вдобавок чтобы прилично отдохнуть и получить похлебку. Если раньше все ходили с кровавыми мозолями на руках, то сейчас же картина ясно изменилась. Замерзшие красные руки людей стали подобно камню. У некоторых рабочих они стали вовсе черными.

Ветер дул с разных сторон, толкая людей в пасть даркона или же на гранитные блоки. Ливень бил их с верху и с боку, не прекращая свои удары. Иногда ветер и ливень соединялись в союз и были с одной стороны. Людям приходилось спускаться, ведь скользкая грязь опрокидывала лестницы. А человек на стене мог с легкостью перышка повалиться и попрощаться с жизнью. Это и случилось в каторге Аль-Деманда на два дня назад.

Мужчина лет 36, по ступенькам он был средним в каторге, уважаемый господин был учеником священника. Целыми днями на пролет он учил отрывки из Библии или задумывался о словах старика. Никто на каторге не мог оспорить что слова старика священника были как мед. Они звучали хорошо и попадали в цель точь как Андре в супы заключенных. Один день священник и мужчина начали работать не жалея себя. Священник сказал, что их труд искупляет их грехи и дарит других надежду в виде отдыха и похлебки. Продолжая так, люди начнут распыляться, раскрывая свои коконы. Больше людей будут стремиться к труду и здесь построиться социальный гуманизм среди зверей.

Слова священника о «социальном гуманизме» звучали красиво, но на вкус они были как талая вода, смешанная с известковой пылью. Ламберт смотрел, как старик и его верный ученик, тот самый тридцатишестилетний мужчина, чье имя на каторге стерлось до номера, таскают камни под ледяными струями дождя. Их вера была их щитом, но гранит не знает жалости к святым.

— Искупление... — прохрипел Ламберт, вытирая воду с лица ладонью, которая уже давно перестала чувствовать холод. — Если Бог здесь и есть, то он явно нанялся в надзиратели.

Мужчина храбро взбирался на лестницы и передал разные инструменты своим товарищам. В его отчаянных глазах не было страха, лишь смирение, которое внушил сам старик.

Ливень превратил каторгу в хрипящее, захлебывающееся чудовище. Мужчина чувствовал, как грубый камень продирает робу и добирается до самого мяса на плече. Каждый шаг давался с хрустом в позвоночнике. Слева от него, вцепившись в тот же край гранитной глыбы своими узловатыми, похожими на корни старого дуба пальцами, шел Священник.

Старик не просто помогал нести груз — он будто черпал из него силу. Его дыхание было ровным, несмотря на то что вода заливала ему рот. Когда они остановились у края кладки, чтобы сбросить ношу, священник не разжал пальцев. Он схватил Мужчину за предплечье, притягивая к себе, так что их лбы почти соприкоснулись.

— Не смей закрывать глаза от боли, сын мой! — прокричал он, перекрывая рев шторма. — Смотри на этот камень! Он честнее любого человека в Париже. Он тяжел, потому что в нем — весь вес твоих прегрешений. Чувствуешь, как ноет плечо? Это Господь выжигает из тебя зверя, что грыз твою душу на воле!

— Отче… силы на пределе…

Проговорил измотанных мужчина, продолжая из последних сил таскать огромный блок словно черепаха. Он не мог отпустить его, ведь увидел в священнике настоящего пророка, переданное ему самим богом из небес.

— Сынок! Я вижу, как ты освещаешься! Сын мой! Продолжаем, ибо бог дарует нам силы за каждый этот шаг!

Воскликнул старик, пустив слезу смотря на своего ученика. Его взгляд был болезненно серьезен. Не было слезинки, когда он пустил слезу просветления

Мужчина, увидев это, поднял камень ещё выше смотря на старике через не могу. Слово старика был законом для этого бедолаги.

— Отче, я действительно чувствую прилив сил!

Он поднял камень ещё выше и пошагал стремительными шагами уже без старика, глядевшего его сзади. Старик стоял и крестил его, читая различные молитвы. Мозг не выдержал тяжести и выбросил последнюю дозу адреналина. Эта доза была самой большой из всех за эту работу. Мышцы выросли, время словно остановилось в его глазах. Он двигался в то место, где должны лежат другие гранитные блоки. Другие заключенные таскали этот гранит с товарищами или даже толпой. Увидев это зрелище они не могли не остановится и поглядеть на этого безумца.

Мужчина шел, впечатывая босые ступни в холодную жижу. Грязь чавкала под его весом, но он не замечал острых камней, резавших кожу. Для него мир сузился до этого куска гранита и голоса старика, который звенел в ушах небесным набатом.

— Смотрите! — прохрипел Реми, роняя свой молоток в лужу. — Он тащит его один... Как он это делает? У него же кости должны хрустнуть!

— Это не он тащит, — шепнул Андре, крестясь дрожащей рукой. — Это бес в нем или ангел.

Ламберт, стоявший на лесах, замер с отвесом в руках. Его инженерный мозг судорожно высчитывал: блок весил не менее двухсот пятидесяти килограммов. По всем законам механики, суставы мужчины должны были вылететь из сумок еще на пятом шаге. Но тот шел. Его лицо превратилось в маску из застывшей ярости и восторга. Глаза были широко распахнуты, в них отражалось свинцовое небо, и в этом взгляде не осталось ничего человеческого.

Мужчина остановился и бросил камень лежать рядом с сородичами. Из его глаз полились поток слез. Никто кроме священника не заметил эти торжествующие глаза. Он упал на колени рядом с священником и прислонился к нему и потерял сознание на долгое время. Все уже считали его мертвым

Мужчина разжал пальцы. Гранитный блок, его личный крест весом в четверть тонны, рухнул на землю с тяжелым, плотным звуком, от которого вздрогнули подошвы всех стоящих в атриуме. Камень лег идеально рядом со своими «сородичами», будто всегда там и был.

Из глаз Мужчины хлынули слезы — не от боли, не от отчаяния, а от того страшного, нечеловеческого восторга, который познает лишь тот, кто перешагнул предел плоти. В этих глазах, отражавших стальное небо Аль-Деманды, сверкало торжество. Он победил материю. Он победил гравитацию. Он победил самого себя.

Секунду он еще стоял, качаясь, как подрубленное дерево. А затем колени его подломились. Он рухнул в жижу рядом со Священником, издав звук, похожий на выдох гаснущего пламени. Мужчина прислонился головой к костлявому плечу старика, его веки дрогнули и сомкнулись. Пульс замедлился до едва уловимого нитевидного толчка. Сознание покинуло его, проваливаясь в бездонную, черную пустоту.

— Сдох... — прошептал кто-то из толпы. — Смотрите, он не дышит. Сердце лопнуло.

Священник спокойно стоял. н прижал Мужчину к себе, пачкаясь в его крови и поте, и на его губах играла та самая пугающая, блаженная улыбка. Он один знал правду.

— Он не умер, такой как он не может умереть в этом месте. — Проговорил священник и поднял его на свои дрожащие руки. Пару людей присоединилось к священнику, и они понесли к камере. Они подхватили обмякшее тело под мышки, и их шаги в такт кандальному звону превратили путь к камере в погребальное шествие. Ливень омывал лицо Мужчины, смывая грязь, но оставляя ту самую печать блаженства. Но умер ли он? Никому не было известно до завтра.

Ветеран плюнули на пол и продолжили работать в непогоду, его рука сжалась на рукояти кирки до белых костяшек. За все свои 20 лет каторги Ржавый и Мясник не видели такого зрелища и необъяснимой мощи. Так же, стоит добавить, что они никогда не видели и шапочку священника. Старик никогда не носил свою шапку, надзиратели же не ругали его за это поведение.

В эту минуту надзиратели увидели душераздирающую сцену и не попытались вмешаться своими правилами. Вместо этого они приказали гробовщикам принести их в свой кабинет, где было теплее, чем в четырех каменных стенах.

Гробовщики послушались и быстрыми шагами понесли его прочь из всех видов, старик шептал себе под нос молитву и крестил всех вокруг. Он не пожалел окрестить и ветеранов, которые отнесли к этому довольно мелочно и грубо.

Андре высунул голову как мог что бы разглядеть что происходило. Ламберт же стоял рядом с ним.

— Не священник, а безумец какой-то! — тихо сказал он, прислоняясь к Ламберту. Юный ученик стоял в замешательстве, он не видел здесь ничего священного.

— Он не умер, такой как он не может умереть в этом месте, — проговорил священник, и в его голосе, обычно сухом, как треск ломаемых веток, прорезались нотки благословительного торжества.

— Я завтра же приду и выведу его на чистую воду. — сказал ученик, смотря на Андре. Он хотел спасти других от такой же участи.

Андре повернулся и смотрел на него с насмешкой.

— Смотри! А то щас как он блоки потащишь. Не вляпайся уж.

Но Ламберт был серьезен, в его глазах была искра желаний выиграть безумца, принявшего себя за священника. Эти мысли вдруг оборвались, когда он увидел, как дядя Сюртук подошел к старичку и сказал басистым тоном прямо в его лицо:

— Если ты завтра не воскресишь его, все мы признаем тебя как дьявола, принявшего облик человека. В добавок, я выбью души из всех твоих учеников.

Несколько людей вздрогнули в ужасе так же, как и Ламберт. Оказалось, что этот старик довольно популярный наставник, и имеет немалое количество людей в своих руках. В этот день он был одет крайне зловещее, его сапоги блистали, хотя были стары. А поношенный сюртук с дырками был окончательно зашит.

Старик морщинисто смотрел вниз улыбаясь. Никакие предупреждения не устрашали его, ведь он считал, что мужчина умрёт только за каторгой, а не в ней.

— Не волнуйся об этом, я уверяю тебя старик, завтра он будет свеж. Бог сам послал мне силы, я слышу его шепот.

Пророк медленно ушел к больному лежавшего без сознания. Он провел целый день и целую ночь, не покидая этого господина ни на минуту. Надзиратели приходили и спрашивали советы и проч. на что старик отвечал полной душевной спокойствием. Он хотел лишь одного, воды и мяса пострадавшему. Он читал молитвы смотря на него и его душа успокаивалась.

Старикам все люди являются внуками. Внуки для них — это источник новой силы, продолжающее течение их могущественности.

На следующее утро, мужчина лежал смирно и ровно дышал. Беспокойства людей были напрасны, а угроза Сюртука позором для других ветеранов.

Мужчина лежал и был съеден своими думами, пока священник не зашел в его комнату.

— Ох! Столько шума наделал же ты сын мой. — проговорил старик своими деснами. — Но я знал, что ты жив, такой человек как ты не умрет каторге! — закричал он, крестя его и читая молитву.

— Ты тронул мою душу, ученик. Я считаю, что я обучил тебя всему что мог, даже если у меня остались знания. Знания, которое я имею, ты должен прожить сам, ибо не узнаешь с какой целью она существует в этом божьем мире, ведь нет ничего бесполезного в мире этом материальном. Все это идет в духовный, богатый тысячи раз чем этот. Несмотря на это, люди все ещё предпочитают этот мир, греша на каждом ходу без раздумий! Но ты сынок мой, дитя мое! Ты оправдал мои ожидания! Я хочу, чтобы ты стал таким же учителем для учеников, для тех, кто сбился в пути!

Под конец голос старика ломался, слезы потекли ручьем. Смотря на своего ученика, он ласково поднял его и крепко обнял. В этих дрожащих руках была зверская сила гиганта.

— Как предполагаете наставник? А те, кто не уверовал в нашу религию попадут в ад? Или что с ними будет? Те же буддисты и проч., куда они попадут после этого мира?

— Об этом можешь не беспокоиться, они попадут в рай, каждый из них. Они не будут робко стоят в суде бога, для них врата открытие всегда.

— Но в Библии писалось, что те, кто не уверовал…

Старик перебил его, поставив свою ладонь в его грудь.

— все попадут в рай. Они учители, нету должности лучше этого на свете. Все учителя попадут, даже те, которые не верят в бога. Наука и бог тесно связаны. Все учителя религии распространяют душевное спокойствие и веру. Учителя не религиозные распространяют истину. Запомни, Правда в середине, ибо научи тупого молиться! Он себе лоб расшибет! А истина без веры тоже слаба… ужасно слаба, и я познал это на себе.

Болтал старик, ее заметив, как надзиратели зашли к нему и внимательно прислушивались к каждому ему слову.

Закончив, старик посмотрел назад, ожидая что они будут там и попросил у них воду для пострадавшего. Те неспеша пошагали показывая, что власть все ещё у них, чтобы священник не дерзал и не считал себя командующим.

На следующий день мужчина вышел на свет, где ветер дал пощечину сразу после первого шага.

Это его не волновало, и он продолжил свои шаги. Все внезапно умолки, глядя на него не спуская глаз. Все были безумно удивлены. Им казалось, что это призрак мужчины парил над стеной, осматривая каждую трещину,

Старик вышел скромно, здороваясь с заключенными. Одни боялись пожать ему руку, другие же пожимали с усердием ожидая что он передаст им силы и вылечит все раны.

Клод работал рядом с Реми.

— Вот мужик даёт! Как он всё ещё ходить на своих ногах! Это просто чудо! — воскликнул Реми весь взволнованный. Он вдруг громко захлопал, смотря на священника и мужчину. Все преступники захлопали вместе с ним проявляя уважения этим чудакам после такой борьбы.

Число учеников к священнику прибавилось, но он всех отправлял к своему ученику. Тот же принимал их с большим удовольствием. Некоторые приходили спросить, как он поднял блок и не грохнул после пару шагов, а другие брали с него совет как стать таким же мучеником как он. Таких же обычно было мало, и все после первой лекции смывались прочь, не жалея вступать в этот трудный путь.

Ламберт был на этих уроках, и он допрашивал всё про него, ожидая найти ошибку. Эта ошибка по мнению ученика должны была свернуть целую гору. Он не хотел опозорить священника перед публикой, он хотел выиграть его наедине. За посещения его уроков он поверил в правоту старике ещё больше, что больно ранило его правоту и честь.

Как я могу выйти против мудреца? Зачем мне выходить про него? Есть ли вообще смысл в этом? Спрашивал себя Ламберт по ночам, вместо того чтобы спать.

Ветераны после этого включили священников в ступень нормальных. Его уважали и нуждались. Его статус был хорошим среди других, но не среди элиты. Ветераны продолжали относится к нему как безумному шуту, изобразивший себя великим.

Ветераны частенько обсуждали про эту сцену в театре. Они шутили, спорили и насмехались. Сюртук, обезумев от всей ситуации начал защищать священника как мог. Он был для него настоящим путем в рай через 30 лет каторги. Он слушал его скучные рассуждения и уроки, почти засыпая на столе. Приходя после уроков, он вспоминал ожившего и считал, что он возродился из мира мертвецов благодаря своему терпению

На следующий день учитель вышел работать. Сильный ливень полил на него, а ветер подталкивал к работе. Все встретили его под кличкой «Подар»

Кличка Подар означало что сам бог подарил ему вторую жизнь через старика.

Клод и Андре сидели и ждали пока Реми и Ламберт принесет им инструменты для строения стены. Стена стала высокая и была почти закончена.

— Подавай быстрее! Холодно тут! Эй, смотрите, Подар вышел.

Его имя никто не знал, ведь он не разоблачил себя никому. Но по слухам он был сиротой в селе. Дети и взрослые звали его по разным именам.

—Что ты смотришь! Подавай! Я щас упаду от ветра этого! Ух мороз! — его зубы стучались об друг друга. Это заставило Реми поторопиться.

Ламберт стоял и глядел на тех двоих звезд

— Слушайте… у меня такое чувство что они проделали это всё лишь ради статуса и выгоды.

Андре засмеялся и кинул шарик из черного хлеба.

— Ты шутишь что ли? Или действительно дурак? Он поднял такую громадину и грохнул, потеряв сознание. Я, конечно, не знаю, что у него там на башке было, но все каторжники сказали, что у него пульс действительно не чувствуется.

Инженер подумал и пришел к выводу что проделывать это всё было бессмысленно.

— Ладно, думаю ты прав. Зря я с ним так в последние дни.

Все трое заинтересовалась, о чем идет речь. Никто не осмелился спросить это.

Мученик помогал всем подряд, подавал инструменты и толкал блоки. Увидев, как маленькие дети дрожать и еле забираются на лестницу чтобы подать инструменты, о прибежал к ним предлагая завершить их работу. Те не были против и спустились со стены.

— Осторожнее! Тут ветер бьёт сильнее чем в других сторонах.

Подар посмотрел на него и улыбнулся, дав знак что все будет отлично.

Он медленно забирался. Ветер толкал его назад.

Подар залез на самую вершину. Там, где гранит обрывался в серую бездну штормового моря, ветер выл, как стая голодных псов. Мужчина выпрямился, готовый принять работу, но рука наткнулась лишь на пустоту обледенелого пояса. Инструмент. Тяжелый мастерок и отвес остались внизу, в грязной корзине у подножия лесов.

Внизу стоял Андре, прижимая инструменты к груди. Между ними было пять метров обледенелого дерева и беснующаяся стихия.

— Эй, Подар! Куда ж ты без железа! — крикнул Андре, пытаясь перекричать гул ветра. — Лови, святоша!

Андре, привыкший к цирковым трюкам в строю, решил, что «воскресший» поймает инструмент на лету. Он размахнулся и подбросил связку вверх. Железо сверкнуло в тусклом свете осени, описывая дугу.

Подар, ослепленный собственным чувством всемогущества, дернулся вперед. Его пальцы, еще не отошедшие от вчерашних судорог, потянулись к летящему металлу. В этот миг «сила Геркулеса» — коварный боковой порыв ветра — ударил ему в спину

Ноги Мужчины, лишенные опоры на скользком крае, поехали по мокрому граниту.

— Стой! — закричал Ламберт, видя, как центр тяжести Подара смещается за пределы стены. — Назад!

Но было поздно. Подар схватил воздух, его пальцы лишь на мгновение коснулись холодного металла инструментов, и время для него замедлилось. Он не закричал. В его глазах, которые Ламберт запомнил на всю жизнь, не было страха — только детское недоумение. «Бог же дал мне силы... почему же земля тянет меня вниз?»

Он рухнул назад. Его тело ударилось о выпирающую балку лесов с жутким, сухим треском — так ломается старое дерево под весом снега. Андре замер, вытянув руки, будто все еще надеялся поймать его.

Удар о землю был глухим и мокрым. Подар упал прямо в ту самую грязь, из которой его вчера поднял священник.

— Грохнулся... — прошептал Реми, закрывая рот ладонью. — Снова грохнулся.

Кровь начала быстро смешиваться с дождевой водой, растекаясь по серым камням. Вокруг воцарилась тишина, которую нарушал только свист ветра в щелях стены. Ветераны, стоявшие поодаль, медленно сняли свои рваные шапки. Чудо закончилось. Физика взяла свое.

Ламберт подбежал первым. Он упал на колени, глядя на вывернутую под неестественным углом руку Подара. Тот дышал — часто и поверхностно, выплевывая розовую пену.

— Где твой рай теперь, Подар? — тихо, без злобы спросил Ламберт, прижимая ладонь к его груди. — Зачем ты полез без страховки?

Из-за угла стены медленно выходил Священник. Его шапочка намокла и сползла на лоб, делая его похожим на обычного дряхлого старика. Он смотрел на своего «лучшего ученика», и на этот раз на его губах не было улыбки. Была лишь пуст.

Дождь не прекращался, но теперь он казался не святым омовением, а грязными слезами самой земли. Подара унесли в барак не как героя, а как мешок с битым щебнем. Его тело, еще вчера казавшееся сосудом для божественной силы, теперь выглядело жалко: вывернутая кисть, серое лицо и тихий, свистящий хрип, вырывающийся из пробитой груди.

Священник продолжал работать. Его кирка методично вгрызалась в породу: удар — искра, удар — стон камня. Он не оборачивался. Для него Подар уже перестал существовать как личность, превратившись в очередной «урок» для паствы.

Ламберт стоял на лесах, сжимая в руках обледенелую перекладину. Его била дрожь — не от холода, а от осознания того, как легко ломается человеческая вера о законы тяготения.

— Видал? — прошептал Андре, его голос дрожал, а глаза бегали, не решаясь взглянуть вниз, где на камнях еще алело пятно крови. — Я же... я же просто кинул ему мастерок. Я думал, он поймает. Он же вчера полтонны на себе тащил!

— Гравитации плевать, что ты тащил вчера, Андре, — отрезал Ламберт. Его голос звучал сухо, как треск ломающегося льда. — Гравитация — это единственный закон на этой каторге, который не берет взяток и не слушает молитв.

Внизу, в тени недостроенной стены, ветераны переглядывались. Сюртук стоял неподвижно, его тяжелое лицо, обычно багровое от гнева, теперь казалось восковым. Ультиматум, который он поставил священнику, повис в воздухе ядовитым туманом. Подар «воскрес» один раз, но второго чуда не случилось. Для Сюртука это было личным оскорблением. Он поставил свою веру на этого парня, а парень просто рухнул вниз, как обычный смертный воришка.

— Слышь, старик! — басисто крикнул Сюртук, делая шаг к священнику. — Ты говорил, он не умрет. А он сейчас подыхает в бараке. Это что, тоже часть твоего «плана»? Или твой Бог просто решил над нами посмеяться?

Священник медленно повернул голову. На его лице, изборожденном глубокими морщинами, читалось ледяное спокойствие.

— Смерть плоти — это лишь смена робы, Сюртук, — прошамкал он беззубым ртом. — Ты боишься за него, потому что боишься за себя. Ты думал, что его сила — это твоя страховка от ада? Ошибаешься. Его падение — это дар. Теперь вы знаете цену неосторожности. Теперь вы будете ценить каждый дюйм этой стены больше, чем собственные жизни.

Мясник, стоявший поодаль, глухо рассмеялся. Этот смех был страшнее шторма.

— Старик, ты — чертов гений. Сломал парню хребет и назвал это «даром». Ребята, вы слышали? Теперь мы будем работать еще усерднее, чтобы не сдохнуть так же глупо!

Работа возобновилась, но ритм её изменился. Это был ритм похоронного марша. Каторжники подавали камни с такой осторожностью, будто те были сделаны из тончайшего стекла. Никто больше не рисковал, никто не пытался «парить».

Вечером в бараке воцарилась тишина, какую Ламберт не слышал за все годы своего заключения. Обычно здесь стоял гул: ругань, храп, лязг цепей. Но сегодня все слушали только одно — тяжелое, прерывистое дыхание Подара в углу на соломенном тюфяке.

Ламберт подошел к нему, когда надзиратели закончили обход. У него в кармане была запрятана склянка с дегтярным маслом и немного чистого спирта, украденного из мастерской.

— Зачем ты пришел? — раздался из темноты голос священника. Старик сидел в изголовье ученика, похожий на костлявого стервятника.

— Я инженер, — тихо ответил Ламберт, опускаясь на колени. — Я привык чинить то, что сломано. Даже если это — человек.

— Ты не сможешь починить то, что коснулось небес и вернулось назад, — прошептал старик. — Его душа уже там, за стенами. Здесь осталось только эхо.

Ламберт проигнорировал его. Он осторожно разрезал робу на спине Подара. То, что он увидел, заставило его сжать зубы. Позвоночник Мужчины был похож на разрушенную плотину. Чудо, что он вообще был жив.

— Послушай меня, — Ламберт обратился к Подару, чьи глаза внезапно приоткрылись в лихорадочном блеске. — Ты слышишь меня? Не слушай его проповеди о смерти. Твоя задача — выжить. Если ты выживешь, ты станешь живым доказательством того, что стены можно преодолеть. Не верой, а волей.

Подар едва заметно шевельнул губами. Из них вырвалось лишь одно слово:

— Тяжело...

— Конечно, тяжело, — кивнул Ламберт, смачивая тряпку спиртом. — Весь мир тяжелый. Но мы построим рычаг, который его поднимет. Слышишь? Мы построим рычаг.

В эту ночь «Академия Теней» и «Братство Камня» впервые оказались в одной лодке. На девятый день после прибытия в форт Ламберт понял: чтобы сбежать отсюда, ему мало взорвать стены. Ему нужно сначала собрать по кусочкам тех, кто эти стены строил.

Глава 9

Женский корпус Аль-Деманды отделялся от мужских бараков не только двойной решеткой, но и невидимой стеной из едкого пара и запаха дешевого щелока. Здесь не было лязга кирок, но стоял другой, не менее изнуряющий звук: монотонное шарканье мокрой ткани о стиральные доски и бесконечный, тихий ропот сотен голосов.

Ламберту удалось проскользнуть сюда под предлогом починки парового котла в прачечной. Надзиратели ценили его руки инженера больше, чем дисциплину, поэтому закрывали глаза на его короткие отлучки.

Швейные машины сшили одежду, которую Ламберт щас носит. Как он зашел чей-то послышался ему. В центре цеха, окруженная клубами белого пара, стояла Селестина. В мужском бараке о ней ходили легенды: говорили, что она была личным врачом королевской семьи, прежде чем её обвинили в заговоре. Здесь же она была просто «Номером 412», чьи пальцы по локоть были красными от горячей воды.

— Ты рискуешь головой, мальчишка. Я уже догадываюсь зачем ты пришел, за бинтами ради своего «ангела»? — тихо сказала она, несмотря на него

Инженер, еле заметив её в этом густом паре воскликнул.

— Он жив, даже если упал. А бинты, у нас хватает их, но, если ты настаиваешь могу взять. — сказал мальчуган равнодушно

Селестина наконец-то подняла свои глаза на него.

— А что ты дашь мне взамен? — проговорила она с тяжестью в душе, хлопая своими голубыми глазами.

Ламберт остановился и подумал. Далее он сел рядом с ней делая вид что осматривает машину. Селестина засмотрелась на его руки и задумалась. Эти руки были в мозолях, в пыли и чернилах.

— Я подарю тебе надежду в следующей зиме. Если хочешь, найду её даже в стене, меня это не волнует, хоть в моей готов показать, или даже в твоей найти.

Её глаза пылко зажглись как порох. Она без слов дала ему бинты, но её цель была завладеть его вниманием, чтобы вывести всю информацию с его души. Она положила бинт в его ладонь и прикрыла своей рукой, показывая свое доверия к нему. Она смотрела на него около 10 секунд потом дрожа проговорила.

— Увезешь меня вместе с тобой? Если освободишь, хоть на край земли с тобой.

Юный инженер не ожидавший такой поворот событий слегка сконфузился осматривая.Он продолжал бессмысленно водить гаечным ключом по идеально работающему клапану, чувствуя, как тепло её ладони просачивается сквозь грубую ткань бинта. В его голове, всегда занятой шестеренками и формулами, возник короткий сбой. На краю земли? Он даже не знал, что находится за следующим утесом Аль-Деманды, а она уже видела их общее бегство.

— Я... — Ламберт запнулся, и его голос сорвался на высокой ноте. — Я не могу обещать край земли, Селестина. Мой мир заканчивается там, где падает последний камень этой проклятой стены.

Он поднял свои глаза чтобы поглядеть на неё. Голубые глаза сияли в густом паре, лицо стало призрачным в густом паре. Селестина не отнимала руки. Её пальцы, изъеденные мыльной водой, слегка подрагивали, и это дрожание передавалось Ламберту, заставляя его сердце биться в унисон с ритмом швейных машин за стеной.

— Ты боишься, — тихо констатировала она, и в её голосе не было насмешки, только глубокая, вековая усталость. — Ты мастер чертежей, мальчик, но ты боишься чертить линии на человеческих судьбах.

Ламберт встал и пошёл проверять другие швейные машины, пытаясь забыть слова, заевшие в его голове. Он подошел к старой женщине проверяя её машинку.

— Как это машина всё ещё держится бабуля? Если в это место проник бы ткань, то она схавала вам руку!

Бабушка посмотрела на него, а потом на ткань. И заговорила на русском.

— Ой батюшки! И правда! Спас ты меня малой! Совсем ребенок, а уже жизни спасает. Как тебя зовут дорогой мой?

Ничего не понимавший инженер, поклонился ей и пошагал по делам. Рука старушки схватила его. Подружка старушки сидела и переводила каждое слово чтобы юноша понимал её. Ему было интересно, как два русских женщины попали в каторгу, находившая в тысячи километрах от её родины. И резко ему стало жалко их, отлучиться от родины и попасть в плен другой страны, худшее что может случится думал он. Так ещё когда крепко перевязали, не давая коснуться кончиком пальца своей родины.

— Ламберт, меня зовут Ламберт.

— Хорошо имя, Ламберт. Открой мне свою ладонь.

Протягивая свою руку, он осторожно остановился, размышляя в чем же дело. Интерес поборол его робость, и он раскрыл ладонь во всю, любопытно ожидая что она собирается делать. Неужели она шаманка? Украдет мою удачу, или подарить мне свою?

Он осторожно поднес руку к лицу. Впервые за два года он ощутил этот забытый, сладкий и тающий вкус у себя на языке. Это было почти болезненно. Сладость обожгла его рецепторы, заставляя разум на мгновение отключиться от реальности каторги. На долю секунды исчез запах щелока, исчез свист плетей и гул швейных машин. Перед глазами Ламберта проплыли картины из детства: теплый хлеб, праздничный стол и руки матери, посыпающие пирог такой же белой пылью.

— Спасибо... — выдохнул он, и его голос дрогнул.

Старушка улыбнулась, и её морщины сложились в карту дорог, которые она прошла, прежде чем оказаться здесь, на краю света. Её подруга-переводчица тихо прошептала:

— Она говорит, что у доброго сердца должен быть сладкий вкус, чтобы оно не зачерствело от этой извести. Иди, Ламберт. И помни: даже в камне можно найти сахар, если знать, где искать.

После того как инженер проверил все, надзиратели выгнали его дубинками. Селестина заметив это подбежала к бабуле.

— Как дела? Ну что с этим мальчиком? Я пыталась вывести или зацепить, но походу совсем вкус в женщинах он потерял. Ничего не смог с него добыть, ишь странный какой!

Старушка лениво посмотрела на него, а с губ переводчицы сорвалось пословица.

— Поспешишь, людей насмешишь!

Ламберт неуверенно вернулся, стараясь не привлекать внимания в мужской каторге и его мир заново вернулся к его блестящим глазам после женской тюрьмы. Прийдя в реальность, он нагнулся и взял молоток. Тысячи заключенных нетерпеливо создали новую стену. Очередь была длинная, настолько длинная что проходила она не прямой линией, а змейкой. Пока половина преступников были здесь, другие заканчивали громадную стену, полностью закрывшая берег моря от чужих глаз. Вместо с закрытой стеной, у многих закрылась и надежда. Но не кто знали толк и имели опыт ожидали как хищники зимы. Время, когда надзиратели спять как медведи, а лисицы играются с зайцами. Завершив починку инструмента клиента, подбежали Реми и Клод, к Андре, занявший очередь с самого утра. Каждого клиента интересовало одно, какие же красавицы скрываются за огромной стеной королевства в сказочный мир? Этим же вопросов жаждали его друзья. Быстро заслонив его, они начали шепотом расспрашивать о всем что случилось с ним за той башней.

Андре, самый нетерпеливый в группе зажегся как спичка и схватил его, шепча миллион вопросов о той стороне словно никогда в жизни не видел женщину.

— Много красавиц одни ходят! Больше, чем нас их, по-моему, а все одинаково одиноки. Когда заходишь, не хочется обраться вылезать с этой норки, спокойно там. Женщины не болтают много и не бранятся, женщины там остались женщинами…

Клод и Реми разинув ртом слушали и частенько смотрели на большой барьер после того, как поражались рассказом.

Андре уже начал понимать какой удачливый его друг.

— Я уверен там тебя чуть на клочья не разорвали!

Реми отвел взгляд от стены и согласился с Андре.

— А то! Как такого как он упускать, это же какой огромный шанс!

Все трое весело дразнили его.

Андре, смеясь как вне себя наконец вытер свои слезы и попытался успокоиться, но как бы он не старался, легкий смех выплёскивался.

— А так молодец! Собрать надо бы людей тут своих, а дальше хоть с любым надзирателем выйти!

Ламберт засиял после этих слов.

— Найдем, найдем! Главное терпение друг мой, священник каждый раз мне как гвоздь это в голову прибивает.

Сзади мужчина подтолкнул Андре, заставляя его уйти если он стоит без дело.

Андре круто посмотрел назад, но робко отвернулся после того, как увидел высокого.

— Ну что ж, Ламберт, бывай друг мой.

Все трое вернулись к тяжелой работе, пыхтя как паровоз от злости.

Стена выросла на глазах, а все заказчики были довольны, ведь инструменты чинил он бесплатно по просьбе надзирателей. Надзиратели в свою очередь относились к нему как с человеком. Дарили ему еду и другие товары, чтобы помочь ему и Подару. Многие подарки отнимал Мясник, владевший им как своим рабом. Работал он не на себя, не на других, а для своего господина. Они расставались только ночью, когда надзиратели отправляли его в другую койку.

По дороге Сюртук и Мясник курили папирос у входа. Покуривая и обсуждая молодость, Ламберт остался незамеченным. Сюртук, имевший хороший слух, но плохое зрения, сразу откликнулся и смотрел прямо на Ламберта.

— Сюда. — всхрипывая позвал он его к себе.

Инженер понял, что попался, и бежать некуда, спокойно пришел к Сюртуку. Внутри он молился что Подар, и священник научили ему совести или чему-то этого рода.

— А это ты малый инженер! Учитель Подар совсем выздоровел, за это тебе спасибо! А теперь раскрывай руку и клади весь этот белый сахар мне в карман.

Ламберт вздохнул и отчаянно насыпал половину сахар Сюртук, половину Мяснику. Это поведение одобрил Мясник, но не его друг.

— А почему мне меньше? Я же с учителем делюсь тоже, не подумал?

— Я знаю, что Подар не любит сладкое.

— Ну и? Я люблю за то! Ещё есть, либо щас сам найду, так ещё и набью лицо.

Инженер никак не отреагировал. Поискал он у себя в карманах сахар, дал каждую песчинку. Сюртук же шутливо добавил. В его шутке была нотка предупреждения.

— Сюртук, зачем ты слугу моего трогать будешь? Он мне ещё в живых нужен.

Он прямо заглянул ему в душу, показывая свою власть. После пару секунд засмеялся как дитя, толкая его локтем.

— Да тебе сахар нужен, а не он!

— Обе нужны, и сахар и он.

— Да, а кстати знаешь… — Сюртук заметил, что он все ещё стоит. — свободен.

Ламберт ушел бесшумно. Ни один из его шагов не был слышен даже чуткому Сюртуку.

Он подошел к камере, где тихо шептались Реми и Андре, а позади крепко спал Клод. Увидев их, Ламберт почувствовал, как душа успокоилась, и шустро подскочил к друзьям.

— Пойдем в «Академию Теней» сегодня? — выдохнул он.

Реми кивнул, а Андре решил остаться — он уже ходил туда несколько раз и считал, что частое посещение привлечет лишнее внимание. Если слухи разлетятся по всей каторге, ветераны перебьют всех, кто состоит в этом тайном собрании.

Реми и Ламберт осторожно миновали камеру за камерой, проверяя, крепко ли спят каторжники в эту глубокую ночь. Наконец они добрались до места. Внутри Лекарь и Старик Джон о чем-то негромко спорили. Заметив Ламберта, Джон прищурился и обрадовался, как дитя. Он был благодарен инженеру за то, что «Братство камней» примкнуло к ним — мощь и численность их союза неуклонно росли. Но у Ламберта на уме было другое.

— Старик, надо прекратить принимать новичков, — начал он с порога. — Сюртук, если я не ошибаюсь, тоже берет уроки у Подара, а это смертельно опасно.

Старик почесал бороду и хлопнул себя по бедрам.

— Ты прав! Однако надо сделать это плавно, — хмыкнул он. — В первую очередь нужно предупредить охрану... а вот насчет священника не знаю. Боюсь, он отреагирует довольно капризно.

— Это мы еще увидим, — отозвался Джон. — Теперь с нами Ламберт и его маленькие друзья! Нужно обсудить стену, пока он здесь.

Старик опустил голос до шепота. Астроном, сидевший рядом, кивнул и уступил инженеру свой табурет.

— Так какие ингредиенты, ты говорил, нужны для большого взрыва?

Ламберт на мгновение задумался, глядя в сторону огромной стены, за которой обитали женщины. Он резко вспомнил ту старушку, давшую ему сахар, и в голову пришла грандиозная мысль.

— Сахар! Сахар и селитра!

В комнате мгновенно стало тихо. В этой тишине можно было услышать полет мухи. Все замерли, внимательно слушая химика, который тут же начал объяснять, как раздобыть эти вещества.

— Сахар — это пустяки, — заключил Ламберт. — А вот селитра... Я не знаю, где именно её достать в таких стенах, но слышал, что это удобрение или что-то вроде того.

Старик свистну, но не громко.

— Знаю я одну красавицу! Она была учителем химии! Поболтайте с ними. Когда узнаете, как раздобыть это, будем работать вместе. А пока. Господин Ламберт. Я буду добывать сахар и вспоминать как добывалась селитра. У меня друг моряк в юности соскребал что ли с шахт… Не помню в общем! Но обязательно вспомню! А ты вступай дитя мой, отдохни. Реми расскажет обо всём, когда ты проснешься завтра, если тебе, конечно, будет интересно.

Химик вышел весь гордый и пошел в свою камеру, не осматривая клетки зверей. Были хищники не спавшие, но день был довольно изматывающим. К счастью Ламберта, он весь день чинил инструменты по приказу надзирателей, так ещё и познакомился с девушкой, она была старше него лишь на 3 года. Ей было 20.

Инженер с ловкостью кота пробрался к свою и лег на кровать, пока надзиратель не стукнул дубинкой распугав всех.

— №89! Встать живо!

Он резко встал, повинуясь каждому приказу с его стороны.

— Пройтись со мной в отделение.

Легкая дрожь в ногах перешла на его горло, он не мог ничего сказать. Он тихими шагами шел рядом с ним, не зная куда его везут. Как он согрешил? Воспоминания вспыхнули у него перед глазом. Пытаясь найти одну ошибку, он пришел к выводу что в женской каторге, кто-то мог его сдать.

— Слушай, ты парень хороший, я это знаю. Миланда я так же знаю, характер стальной, а кулаки громадные. — Прошелестел, вспоминая былые времена с ним. — Он бы никогда не допустил такого. Историю тоже твою знаю, заставили отбиваться походу да? Но ты на нас не сердись, мы тут свою работу отрабатываем. Чувствуем удовольствие, когда бьем непослушных, но грустим так же ведь работы для нас другой не осталось. Ты славный парень и поможешь мне починить швейный станок в женском корпусе, не шуми только, я буду над твоей душой стоят и смотреть.

— Да откуда... откуда вы все про моего брата знаете?! — выдохнул Ламберт, и его голос сорвался.

— Вся Аль-Деманда об этом шумит, — Надзиратель прищурился. — Некоторые хотят завладеть тобой как инструментом. А другие... другие уже планируют твое убийство. Слухи разлетелись так громко, что за твою голову уже назначена цена. Ветераны не прощают таких долгов, Ламберт.

Инженер замер. Мир вокруг него окончательно сузился до размеров этой холодной комнаты. За его голову готовы платить. Теперь он не просто каторжник, он — дичь, на которую открыта охота.

Надзиратель резко остановился, и Ламберт чуть не врезался в его широкую спину. В коридоре было тихо, только где-то вдалеке капала вода.

— Посмотри на меня, — негромко приказал он.

Ламберт поднял глаза. Надзиратель смотрел на него не как на «номер 89», а как смотрят на призрака из прошлой жизни.

— Я знал Миланда еще до того, как его имя начали высекать на триумфальных арках, — прошелестел он, и в его голосе прорезалась неожиданная горечь. — Мы вместе начинали. Делили один паек, одну флягу и одну мечту о славе. Он пошел вверх, стал «Несокрушимой Горой», героем нации. А я.. я оказался здесь, по другую сторону решетки.

Надзиратель положил тяжелую руку на плечо Ламберта. На мгновение это не было жестом конвоира — это был жест старшего брата.

— Ты его копия, Ламберт. Те же глаза, та же упрямая складка у рта. Только он сокрушал врагов щитом, а ты пытаешься переиграть судьбу шестеренками. Слушай меня внимательно: я обещал ему когда-то, что прикрою его спину. Миланда здесь нет, но есть ты.

Он сжал плечо парня так, что хрустнули суставы.

— Вся Аль-Деманда хочет твоей крови. Для них ты — способ плюнуть в лицо великому Миланду. Ветераны назначили цену за твою голову, и поверь, в этом гадюшнике за лишнюю миску похлебки тебя прирежут во сне.

— Почему вы помогаете мне? — выдохнул Ламберт. — Потому что вы были друзьями?

— Потому что я не хочу, чтобы последняя память о моем друге сгнила в этой яме, — Надзиратель резко отстранился, снова превращаясь в каменное изваяние. — Иди в женский корпус. Чини эти проклятые станки. Пока ты там, я смогу удержать «ветеранов» в узде. Но помни: я не смогу прятать тебя вечно. Твое время истекает, инженер.

Они пересекли границу и оказались на женской половине. Некоторые девушки, не успевшие закончить норму днем, отрабатывали свои смены ночью. Среди них была и Селестина, явно ожидавшая его прихода. Ламберт специально оставил её станок слегка неисправным, чтобы иметь законный повод пробраться сюда еще раз. Он едва заметно улыбнулся и склонился над механизмом, делая вид, что погружен в работу.

Ей нравилось его присутствие, но еще больше ей хотелось вырваться из Аль-Деманды — любой ценой. Она была в числе тех, кто «охотился» за Ламбертом, но не с заточкой в руках, а с женской хитростью.

— Почему ты не дочинил мне станок в прошлый раз? — тихим голосом промолвила она. Селестина не поднимала глаз, заставляя его самого искать её взгляд.

— А что, если я специально не чинил? — ответил инженер, не отрываясь от шестеренок.

— То ты самый глупый мальчик из всех, что я видела.

— Смотри, не убегу я с тобой, если продолжишь в таком тоне, — шутливо пригрозил Ламберт.

— Ладно тебе, не кипятись. Твоя злость гораздо острее этих надзирательских криков, — она смягчилась.

— Джон передал, что весь мой сахар украли?

Селестина наконец подняла на него глаза, сдавшись. Она больше не могла скрывать свой интерес.

— Ты уже в курсе, я вижу?

— Какой там «в курсе»? Я уже в деле! — радостно шепнул он и в последний раз звонко ударил молотком по станине.

— Какой же ты шустрый, — улыбнулась она и обернулась к сгорбленной фигуре в углу. — Стоит ли мне познакомить тебя с бабушкой Зиной?

Ламберт заметил черную, почти неподвижную тень. Он перевел взгляд на старуху.

— Пусть подойдет сама.

Селестина ахнула и испуганно отдернула руку от станка.

— Ламберт! Это всё равно что оскорбить Старика Джона!

Инженер нахмурился, не понимая её страха.

— Что ты имеешь в виду? Она здесь такая же важная?

— Ну так что? Познакомить или нет? — Селестина добиваясь от него полного любопытства.

— Валяй, — выдохнул Ламберт.

Она прислонилась к станку, где работал Ламберт. Она заглядывала в его душу интересом.

— А ты угадай, — Селестина подалась вперед, и в ее глазах заплясали искры. — Такой умник, как ты, должен понять сразу. Ты же у нас химик, физик, инженер

— Нажмешь вот сюда — и станок встанет. Только не ломай один и тот же механизм дважды, ладно?

— Если угадаешь мою тайну, я буду ломать их каждую неделю! — весело воскликнула она и тут же испуганно прикрыла рот ладонью, оглядываясь на надзирателей.

Ламберт задумался. Его мозг, привыкший к логике, перебирал варианты.

— По-моему... они близкие друзья? Или старые соратники по Академии?

Селестина лишь тихо похихикала и махнула рукой, мол, «холодно». Ламберт промучился еще пару минут и в итоге сдался, признав поражение.

— Это муж и жена, — выдохнула она ему в самое лицо. — Понимаешь, Ламберт? Муж и жена.

Из рук инженера с грохотом выпал молоток, а гаечный ключ, который он привычно держал в зубах, звякнул об пол.

— Муж и жена? — переспросил он, не веря своим ушам.

— Тише ты! — Селестина вцепилась в его рукав. — Муж и жена. Только, умоляю, не говори никому, иначе они мне обоим головы оторвут. Они делят эту тюрьму на двоих уже много лет, Ламберт. И всё это время они смотрят на одну и ту же стену с разных сторон.

Инженера волновал один вопрос, но он никак не решался его задать. Селестина, заметив его замешательство, коснулась его руки и придвинулась ближе, приготовившись слушать.

— Она русская, — шепнул Ламберт. — Но как она оказалась здесь?

— Этого я и сама до конца не знаю, — Селестина понизила голос. — Подруги болтали, что старик Джон когда-то побывал в России и без памяти влюбился в неё. Зина ответила ему тем же. Вцепившись друг в друга, они сбежали в Париж. Там Джон работал простым библиотекарем — спокойный, серьезный, умный... — её взгляд скользнул по Ламберту, сравнивая его со стариком. — Но однажды на сельской дороге их карета столкнулась с другой. Гнев Джона был ужасен. Началось с криков, а закончилось дракой, в которой Зине пришлось защищать мужа. Она случайно убила кучера...

Ламберт слушал, затаив дыхание, забыв про инструменты.

— Джон сам сел на козлы и помчался в Париж, — продолжала она. — Там он подделал документы, и они скрывались четыре года. Но в той карете были жена и сын убитого. Именно этот сын, став мужчиной, выследил их! Дьявол... Хотя в его глазах он поступил правильно. Отомстил за отца.

Ламберт жадно ловил каждое слово, представляя эту ночную погоню и блеск ножа. Селестина улыбнулась — для неё он сейчас был ребенком, слушающим страшную сказку на ночь. Но это была не сказка, а суровая правда Аль-Деманды.

— А ты, храбрый воин? — вдруг спросила она. — Зачем ты в Париже такой шум устроил?

Ламберт быстро глянул на надзирателя на вышке.

— Детская шалость. Защищал тех, кто мне дорог, — отрезал он.

Они шептались так тихо, что женщины вокруг ничего не слышали, хотя все они — и прачки, и швеи — принадлежали к одной группировке, «Красной Шапочке». Это имя было символом надежды на этой каторге.

Наконец Ламберт тяжело встал. Спина и колени отозвались резкой болью. Селестина тут же подхватила его под локоть, помогая подняться. Одна из женщин в цеху ехидно выкрикнула:

— Да отцепись ты от него! Неужто влюбилась в мальчишку?

Послышался тихий смех. Селестина густо покраснела, тут же отпустила инженера и уткнулась в работу.

— Романтика на каторге? — пробормотал кто-то из толпы. — Это что-то новое.

Не слушая насмешек, Ламберт покинул женский блок. Конвой увел его обратно, в мир мужской жестокости и камня. Когда он зашел в свою камеру, то удивился: на нижней койке, громко храпя, лежал Мясник. Этот храп, обычно пугающий, сейчас почему-то успокоил Ламберта. Он залез на свое место и мгновенно провалился в сон.

Но ночью Мясник дважды просыпался. Он ворочался, принюхиваясь к воздуху камеры. Этот запах был ему знаком, но он никак не мог вспомнить, откуда. И вдруг его осенило.

— Запах... — прохрипел Мясник в темноту.

На следующее утро Аль-Деманда проснулась под обманчиво ласковым солнцем. Осень в этих краях была капризной: ливень мог обрушиться в самый неожиданный момент, но сегодня небо сияло. Заключенные спешили на работы в каменоломни и кузницы, стараясь успеть до первых холодов.

Ламберт, едва выйдя из интендантского склада, тут же оказался прижат к холодному камню. Мясник навис над ним, перекрывая свет и воздух. Его огромная пятерня сомкнулась на горле инженера.

— Запах... — прорычал Мясник, и его обветренное лицо оказалось в сантиметре от лица Ламберта. — Ты пахнешь как кондитерская лавка в Париже, щегол. Откуда у тебя сахар?

Ламберт задыхался, перед глазами поплыли черные пятна, но мозг инженера, привыкший работать под давлением, выдал спасительную ложь. Он вспомнил чаны в мыловарне женского блока.

— Это не сахар, тупица... — прохрипел он, вцепляясь в запястье Мясника. — Это щелочное мыло. Меня заставили чинить чаны в прачечной, там всё пропиталось этим духом. Хочешь, чтобы я сдал тебя Надзирателю? Он очень не любит, когда мне мешают работать...

Мясник прищурился, подозрительно втягивая воздух. Запах Селестины — нежный, цветочный — был слишком далек от едкой щелочи, но Ламберт уже сунул руку в карман. Он выхватил кусок грубой извести, подобранный в коридоре, и ткнул им в нос гиганту.

— На, понюхай! Это со стен прачечной. Хочешь сожрать? Валяй!

За такую дерзость Ламберт тут же получил тяжелым кулаком в челюсть. Мир взорвался искрами и погас. Он провалился в беспамятство на добрых полтора часа.

Когда он пришел в себя на грязном полу, во рту стоял солоноватый вкус крови, а скула нещадно ныла. Но, вопреки боли, Ламберт почувствовал странный прилив радости. Он сиял изнутри. В голове, затуманенной ударом, заиграли сцены из дешевых рыцарских романов: он представлял, как Селестина ахнет, увидев его синяки, и поймет, что он принял этот удар, чтобы защитить их тайну. Чтобы защитить её.

Глава 10

Первые снежинки коснулись земли. Погода стояла пасмурная и тихая; солнце скрылось за плотными облаками, и трава, побитая инеем, безнадежно боролась со снегом. Грязные лужи подернулись тонкой коркой льда. В одну из таких Сюртук угодил всей подошвой и теперь ворчал, расхаживая с мокрой штаниной.

Работы у берега были завершены — гранитная стена там стояла монолитом, свежеокрашенная и холодная. Теперь очередь дошла до участка у густого леса, откуда по ночам доносился волчий вой. Это был район женского корпуса. Надзиратели отобрали самых «послушных» для заделки микротрещин в кладке. В группу вошли пятеро: Ламберт, Реми, Подар, Священник и Старик Джон.

Когда они пересекли границу блоков, муж и жена встретились взглядами спустя год разлуки. Они не бросились друг к другу — Аль-Деманда не прощает лишних чувств. Но Джон не выдержал. Он медленно, будто проверяя качество камня, подошел к Зине и поправил её выцветшую зеленую шапку.

— А тебе идет зеленый, — весело прошептал старик. Его уцелевшие золотые зубы тускло блеснули.

— На тебя всё пойдет, даже эта роба, которую я сама кроила, — голос Зины дрогнул, но она тут же напустила на себя строгость. — Рот закрой, старый, а то последнее золото вынут. Постой-ка... У тебя же не хватает зубов!

Джон перестал улыбаться и задумчиво провел языком по деснам.

— Один сам вырвал — загноился. Другие... другие «ветераны» помогли. Хотя я ведь и сам из их числа, верно?

Баба Зина тревожно всматривалась в его лицо, безмолвно умоляя быть осторожнее.

— Хоть товарищей-то надежных нашел? Переживаю я за тебя, батенька.

Джон с гордостью приобнял подошедших Реми и Ламберта. Оба парня выдавили улыбки, стараясь не разрушить этот хрупкий семейный момент.

— Вот мои орлы! Реми у нас в физике соображает, а Ламберта ты и так знаешь. Я его как воробушка посылал, чтобы он мне письмо принес, всё сахаром присыпанное. Да он, видать, по дороге его и склевал! А?

Зина смерила Реми оценивающим взглядом — он показался ей хилым, обычным. Но Ламберта она любила как родного внука. В её глазах юный инженер был единственной звездой надежды в этой бетонной яме.

— Пусть кушает, — смягчилась она. — Молодым расти надо. На, сынок, — она пошарила в глубоком кармане и протянула Ламберту последний кусок сахара. — Ешь, не стесняйся. И с другом поделись.

Она пристально следила за его руками. Для неё и для всех женщин из «Красной Шапочки» это был эксперимент: сдаст ли он своих на полпути или разделит с ними и сладость, и смерть под руинами этой стены.

Ламберт не просто поделился. Он отдал Реми большую часть, оставив себе лишь крохотный осколок, и Зина осталась довольна. Этот мальчик умел отдавать больше, чем получал.

Сообщество «Красная Шапочка» объединило в себе тех, кто на воле спасал жизни и учил детей — бывших медсестер и учителей. Их было всего тридцать девять, крохотная горстка в масштабах каторги, но именно они стали сердцем Аль-Деманды. Запертые в четырех стенах женщины, медленно умиравшие от серости и скуки, возрождались, стоило им услышать имя Ламберта.

Молодые швеи шептались о нем по ночам, представляя его рыцарем, чей гаечный ключ сияет ярче меча. Слухи о «чудо-инженере» множились, просачиваясь сквозь решетки, и это не на шутку тревожило Мясника. Его собственная душа давно покинула тело, оставшись в холодных камнях этой тюрьмы навсегда. Для него Ламберт перестал быть просто мальчишкой — он стал сокровищем, «золотым гусем», приносящим сахар.

На каторге сахар был тверже любой валюты: один кусок равнялся семи франкам. В мире, где за миску лишней баланды могли перерезать горло, Ламберт, владеющий секретом «сладкого пороха», стал самой дорогой ставкой в большой игре.

«Братство Камня» разрослось до трехсот двенадцати душ. Ученики Подара и верные люди Священника трудились не покладая рук, и это было выгодно всем. Надзиратели, довольные темпами работ, подкидывали в награду пачки табака или дешевые сигареты. Священник же, по-отечески мудро, делил этот «утешительный паек» поровну между товарищами.

Благодаря железной дисциплине и общей молитве, это сообщество стало самым значительным в Аль-Деманде. До воцарения Подара они были тихими созерцателями, но с приходом «второго короля» всё изменилось. «Братство» перестало подставлять вторую щеку. Теперь они яростно защищались от нападок «Ямы», но делали это по-своему: они заставляли врагов каяться.

Ученики, не проспавшие уроки Священника, умели прощать. Те из «Ямы», кто чувствовал в Братстве силу, большую, чем животная ярость Мясника, ломались и переходили на их сторону. Это были люди, которые не могли найти себе места в хаосе, и в тихом величии «Братства» они находили спасение.

Основателем «Ямы», по глухим тюремным слухам, был сам Мясник. Это сообщество объединяло самых прожженных ветеранов Аль-Деманды, таких как Ржавый или Сюртук. Последний, впрочем, официально покинул «Яму» сразу после возрождения Подара, примкнув к «Братству». Однако старые связи не рвутся так просто: Сюртук продолжал вести двойную игру, поддерживая тайный контакт с бывшим боссом.

Священник и Подар, чувствуя гниль, строжайше запретили любые сношения с «Ямой». Сюртуку пришлось уйти с радаров Мясника на долгие три месяца, затихариться, чтобы не вызвать подозрений у растущего «Братства».

Несмотря на малую численность — всего несколько десятков человек — «Яма» оставалась истинной элитой каторги. Новички, попадая за стены, мгновенно превращались в их слуг, выполняя самую грязную и унизительную работу. Это была каста неприкасаемых хищников, которые правили из тени.

В женском отделе царила такая же суровая иерархия. Шайка «Жасмин» держала в страхе всех новичков, подмяв под себя самое ценное — распределение рабочих мест у швейных станков и контроль над мылом в прачечных. В их банде насчитывалось около сорока одной женщины. Настоящих ветеранов среди них было немного, но именно они составляли костяк «Жасмина», диктуя свои правила остальным.

У них с самого начала не заладились отношения с союзом «Красная Шапочка». Если медсестры и учителя из «Шапочки» старались сохранить в себе человечность, то «Жасмин» признавал только право сильного. Любая попытка «Шапочки» помочь слабым или передать лишний кусок сахара Ламберту воспринималась бандой как объявление войны.

В самой каторге Аль-Деманда около 3800 людей. 1100 из них были женщины, а 2700 мужчины.

В блоке «Красной Шапочки» разгорелся нешуточный спор. Селестина защищала Ламберта как могла, но Клара не унималась.

— Да не спасет он нас! — выкрикнула Клара, наступая на Лору. — Ему всего семнадцать! То, что он брат того самого Миланда, ничего не значит. Этот Миланд, если хотите знать, жесток и мерзок. Моя подруга видела его на балу, пыталась заговорить, а он просто расхохотался ей в лицо! Развернулся и ушел, бормоча что-то своим дружкам. Не удивлюсь, если и братец его такой же выскочка!

— Он хороший! — Лора яростно сверкнула глазами. — Он мне станок починил! И платок подарил, из своей рубахи вырвал. У меня тогда рана на ноге была, а вы все твердили, что бинты пригодятся для «более важных ситуаций»!

Клара издевательски вскинула брови и на ходу сочинила историю:

— Да вы совсем с ума сошли? Мальчишка ни к чему не годен. Он сам мне шептал, когда иголки подавал, что ни в чем не уверен и сам до смерти боится!

Селестина, не выдержав, огрызнулась:

— Он обещал мне! Сказал, что вытащит — значит, вытащит! Если ты, Клара, хочешь гнить здесь до конца дней, то валяй. А мы будем пить вино на воле и вспоминать эту дыру как страшный сон.

Клара сухо и противно захихикала.

— Ты? Вино? Да ты по нему только и делаешь, что плачешь целыми днями. Скоро голова кружиться начнет при одном его имени... Если уже не кружится.

Селестина замерла. Щеки её вспыхнули ярким румянцем, выдавая её с головой. Она гордо отвернулась и с досадой пнула кусок ткани, лежавший под ногами. По бараку прокатилась волна смеха и умиления, но в этой толпе отчетливо чувствовалась и ядовитая зависть.

— Сама же ходишь и говоришь Лисе о том, как мечтаешь увидит его. — не выдержав заявила она, все ещё красная.

Клара ядовито ужалила её взглядом, пытаясь скрыть за дрожью в голосе панику.

— Я? Его? Да не смеши меня, пожалуйста!

Селестина лишь усмехнулась. Бурная реакция подруги была лучше любого признания, и она решила давить до конца.

— Да я же всё вижу! Считай, что у меня третий глаз открылся. Когда он приходит, ты глаз с него сводить не можешь, верно? Один раз так засмотрелась, что палец себе станком распорола. Вон, шрам на левой руке до сих пор белеет!

Клара задрожала от стыда. Разоблачение обожгло её, но она стояла на своём, захлебываясь от злости, зависти и какой-то детской, нелепой наивности. Она замахала руками, жестикулируя, как немая, не в силах подобрать слова.

— Хорошенький он, да! — выкрикнула она наконец. — Свежий, как братец его, но такой же трус! Я же вижу... Я не на личико его смотрю, а в самую душу!

Барак залился смехом. Женщины хохотали, обсуждая Ламберта: шутка ли, найти тринадцать микротрещин в стене без всякого молотка, одним только «орлиным» взглядом. Клару же в шутку хвалили за её внезапное «раскаяние». Не выдержав позора, та вскочила и пулей вылетела вон, в сторону прачечной.

Там её и подкараулила Марта. Главарь «Жасмина» стальной хваткой вцепилась в руку девушки.

— Чистенькая какая... Куда это мы намылились?

Клара, ещё не успевшая обрасти кожей каторжанки, замерла. За спиной Марты маячили две тени. Глаза Клары заметались по сторонам, боясь встретиться с ледяным взглядом главаря.

— Я в прачечную... Работу доделать, а то надзиратель кожу дубинкой снимет. Можно мне пройти?

— Карманы выверни. Потом пройдешь.

В карманах Клары не было и крошки хлеба. То, что она носила, вообще сложно было назвать карманом — там зияла огромная дыра. Клара вывернула её, пытаясь превратить всё в шутку, чтобы её оставили в покое. Она нервно улыбалась, надеясь на чудо, хотя внутри уже знала, что сейчас будет. Тяжелый костлявый кулак прилетел ей прямо в нос.

Прошло полчаса. Селестина, чувствуя, как внутри ворочается гадкое чувство вины за свои колкости, пошла искать подругу. Они ведь были лучшими друзьями.

Селестина родилась в глухой немецкой деревушке у самой границы. Ей было всего четыре, когда семья перебралась во Францию. Её отец был моряком с густыми усами — из тех людей, чьи шутки спасали команду даже в самый черный шторм. Мать-француженка писала статьи и пела на немецком, иногда подрабатывая переводчиком для простых людей.

Их любовь началась в грязном припортовом кафе. Отец был пьян в дымину и едва держался на ногах. Мать, всегда презиравшая пьянчуг, сама не поняла, почему решилась помочь этому человеку дойти до дома. Та прогулка изменила всё: он шутил так, что она хохотала до колик, напрочь забыв о приличиях. Немец, увидев её искренний хохот, влюбился мгновенно и бесповоротно.

Когда они дошли до его порога, она хотела попрощаться, но он встал как вкопанный. Голосом — пьяным, но одновременно пугающе трезвым и неуверенным — он спросил, не хочет ли она остаться. Ему нужен был страж. В ту ночь он, как суетливая домохозяйка, бегал по всему дому, принося чистые простыни и вещи. Он уложил её на свою пышную кровать, а сам устроился на жесткой кушетке для гостей. Но этот гость заслуживал в его глазах гораздо большего, чем он мог дать.

Проснувшись утром, он замер: она как ни в чем не бывало готовила завтрак. Он был пьян «до горла» и не помнил деталей ночи, но её появление в дверях кафе помнил так отчетливо, что сам испугался силы этого чувства. Опомнившись, он понял: эта девушка — та самая. И он не стал медлить. Спустя пять лет у них уже было трое детей, и их жизнь во Франции казалась тихой гаванью.

Два старших брата пошли в отца — такие же шумные и веселые. Им было уже под тридцать, они давно жили своими жизнями, но каждое лето, когда дороги открывались для карет и дул попутный ветер, они неизменно возвращались в родительское гнездо.

Селестина, окруженная такой опекой, вобрала в себя лучшее: она стала заботливой, как отец, и проницательной, как мать. Мать научила её не просто читать, а понимать суть вещей, слушать тишину и твердо стоять на своем. За семейным столом всегда звенел смех. Мать частенько подкалывала мужа, говоря, что единственное, чему он научил дочь — это завязывать морские узлы. Отец на это лишь басовито хохотал, сжимая в руке кружку пива.

— Ничего, скоро и пить научу! — подмигивал он дочери. — Будет в моей компании!

Он специально задирал жену, ожидая её реакции, и неизменно получал легкий шлепок по шее. Он никогда не жалел о своих словах. В их доме могло быть пусто и бедно, но они чувствовали себя богаче королей.

После шлепка отец дразнил мать ещё сильнее, заливаясь смехом. Она не могла долго злиться — при виде его сияющего лица сама начинала улыбаться, и град шутливых ударов обрушивался на его широкую спину. Отец только хохотал, называя это «лучшим массажем в мире». В этой атмосфере любви и бесконечных шуток Селестина росла самой счастливой девочкой на свете.

Когда ей исполнилось семнадцать, семья перебралась в Париж. На накопленные за годы штормов деньги отец купил ей по-настоящему роскошные наряды. Надев свое первое взрослое платье, Селестина засияла так, что, казалось, затмила уличные фонари.

Огромный город манил её, он кипел так же неистово, как и её юное сердце. Ей нравилось внимание, она была в полном восторге от того, как легко закручивает головы столичным кавалерам одним лишь взглядом. Мир лежал у её ног, расшитый золотом и шелком.

Но всё изменилось в тот миг, когда солнце упало под ударом луны.

Париж в тот вечер был душен и липко-желт, как старый пергамент. Селестина, еще час назад сиявшая в своем новом платье, будто небесное видение, вдруг ощутила, как городская мгла начала сгущаться вокруг нее, превращаясь в нечто осязаемое и гнилое.

Случайный прохожий, чье лицо казалось стертым, как старая монета, преградил ей путь. От него не пахло морем, как от отца; от него несло кислым вином и тем самым застоявшимся человеческим горем, которое рождается в самых темных углах столицы. В его взгляде не было страсти — там была лишь «мерзость запустения».

Когда его тяжелая, сальная рука коснулась её шеи, мир Селестины, построенный на смехе братьев и морских байках отца, рассыпался в прах. Это было не нападение — это было вторжение чудовища в святая святых. В её голове не возникло крика, там вспыхнула лишь одна холодная, как лезвие, мысль: «Не позволю. Не осквернишь».

Рука её, привыкшая вязать крепкие морские узлы, сама нащупала в складках шелка тяжелую, острую заколку — подарок отца. В тот миг Селестина перестала быть «счастливой девочкой». Она стала карающей силой. Удар был коротким, почти случайным, совершенным в каком-то лихорадочном бреду.

Слышен был лишь тихий, хлюпающий звук, похожий на то, как лопается переспелый плод. Тело обмякло, придавив её своей грязной тяжестью. Селестина стояла над ним в переулке, глядя на пятно крови на своем роскошном подоле. Она не чувствовала страха — только бесконечную, ледяную пустоту. Солнце её жизни не просто зашло; оно было убито этой грязной луной, и теперь она сама стала частью этой вечной ночи.

После того вечера Селестина возненавидела пышные платья. Вид корсетов и вычурных шляпок вызывал у неё тошноту — теперь они казались ей лишь фальшивой оболочкой, скрывающей истинную, порой уродливую суть человека. Ошибкой, за которую она заплатила слишком дорого.

Три дня она не выходила из дома. На четвертый — вышла в сад, чтобы полить цветы. Там она проводила часы, наблюдая за насекомыми в траве, пытаясь спрятаться в звуках природы. Ветер ласково касался её лица, шуршал листвой, исполняя свою вечную мелодию. Кусты танцевали вальс, а из дома доносился привычный шум: громовой хохот отца и притворно-сердитые крики матери, за которыми всегда следовали звуки шутливой потасовки и новый взрыв смеха.

Но Селестина больше ничего не слышала. Ей хотелось обратно, в тихую деревушку у границы. Париж обманул её, показав своё истинное, грешное лицо, и теперь вся Франция казалась ей оскверненной. Деревья в её глазах плакали, кусты рыдали, всё вокруг погрузилось в траур. Лишь спустя недели мрак немного отступил. Она снова начала танцевать с отцом — он, старый морской волк, в молодости любил страстно и сохранил грацию в движениях. Они гуляли навстречу утренней заре, болтая обо всем на свете, пытаясь склеить разбитую жизнь.

В один из таких безоблачных дней всё закончилось. Группа людей преградила им путь. Селестину схватили, а отца, пытавшегося её защитить, жестоко избили на её глазах. Он упал лицом в песок, потеряв сознание, а её потащили прочь. В отчаянии Селестина укусила одного из конвоиров за руку и плюнула ему в лицо, за что тут же получила тяжелую затрещину. Человек, в которого она плюнула, брезгливо вытер лицо о её платье — у него не было платка.

До последней секунды Селестине казалось, что она чиста, как родниковая вода. Но в суде ей предъявили неоспоримое: тот мужчина в переулке умер от одного единственного удара. Селестина похолодела. Лицо её исказилось, став почти хищным. Она не просила пощады. Она лишь твердила, что он заслужил это, что таким, как он, на земле слишком тесно.

Суд счел её слова признанием. Она не спорила, но и не соглашалась с приговором. Селестина понимала: в том переулке она выбила из рук насильника не только свою честь, но и свою молодость. Свою красоту. Свою жизнь.

В день её восемнадцатилетия в документах каторги Аль-Деманда появилась новая запись. Официально наступила взрослая жизнь, которая тут же наступила на Селестину и размазала её окончательно.

Клара очнулась среди ночи. Вокруг шуршала колючая солома, ею же она была укрыта, точно саваном. Рядом, свернувшись калачиком, спала Селестина — ее «спящая красавица», прижавшаяся к подруге всем телом, чтобы украсть хоть каплю тепла. В этом мире человек не может оставаться один. Даже в бескрайней пустыне душа замерзнет насмерть, если ей не за кого зацепиться.

Селестина внезапно открыла глаза, будто почувствовала пробуждение подруги. Она резко повернулась, вглядываясь в полумрак: не расплылись ли синяки на пухлом лице Клары? Сердце Селестины ныло от тревоги. Ведь это она целый месяц помогала подруге скрываться от жандармов там, на воле, даря ей призрачный шанс побыть собой перед тем, как бездна Аль-Деманды поглотит их навсегда.

Селестина заботливо подоткнула солому под бок Клары и откинулась назад, пытаясь уснуть. Клара, несмотря на свою колючую зависть, любила подругу, как покойную сестренку. Иногда, видя в ее жестах до боли знакомые черты, она не выдерживала и порывисто целовала Селестину в щеку.

Они берегли друг друга и бесконечно шептались о Ламберте. Обе любили его, и это не было глупостью. Надежда, которую он принес с собой, ослепляла их. В нем еще теплилось то юношество, которое каторга не успела выжечь дотла. Его нелепые, робкие, но отчаянно храбрые шаги напоминали им о самом ценном — о свободе, которую они потеряли.

Утро встретило их тупой болью. Место удара на лице Клары опухло и потемнело. Но, несмотря на ломоту в теле, она работала усерднее всех. В прачечной сегодня было непривычно тихо.

— Сегодня скучно как-то... — шепнула одна из женщин, не поднимая глаз от вороха грязного белья.

— Ага. Тихо, как на кладбище, — отозвалась Селестина, не переставая тереть ткань.

— Это место и есть кладбище, — горько бросила Клара. — Здесь заживо хоронят людей. А тени медленно лакомятся нашими душами.

Все замолчали. Тяжелый вздох пронесся над корытами, точно сквозняк.

В этот момент Баба Зина молча взяла Селестину за руку и повела к выходу. Девушка не посмела сопротивляться старым, мозолистым пальцам и покорно пошла следом.

Ламберт ждал её у двери. Его одежда была изорвана, обнажая плечи и грудь. Селестина похолодела. Ей всегда хотелось верить, что Ламберт крепкий, мускулистый — ее защитник. Но сейчас она увидела правду. Из-под рваной ткани пугающе остро выпирали ключицы, похожие на обломки костей, а живот ввалился так глубоко, что казался пустой ямой. Он был изможден до предела.

Селестина в ужасе отвернулась, не в силах смотреть на его истощение. Ламберт, решив, что напугал её своим видом или сделал что-то не так, поспешно поклонился и начал извиняться.

Этот покорный жест взорвал в ней плотину. Она бросилась к нему, обхватила руками, чувствуя под пальцами каждое его ребро.

— Это кто тебя так голодом морит, а?! Назови его! Скажи имя! Я из него суп сварю для тебя! — закричала она, заглядывая ему в глаза.

Ламберт невольно рассмеялся и обнял её в ответ, но тут же вспомнил про Мясника, про вонь тюремного корпуса, и резко отстранился. Селестина еще полминуты не могла отвести взгляда от его исхудавшего тела. Слезы жгли веки, но она привычным усилием воли загнала их обратно.

Вдруг она заметила багровый след на его челюсти. В душе вспыхнула ярость, и она наотмашь ударила его по плечу.

— Кто это сделал?! Почему ты не защищаешься?! — закричала она вполголоса, чтобы не услышала стража. — Ударь его в следующий раз! Слышишь? Просто ударь его!

Она уткнулась в его грудь, всхлипывая, и Ламберт почувствовал, как его рубашка намокает от её слез.

Вспомнив, что баба Зина где-то рядом, Селестина поспешно смахнула слезы и вернулась на место. Оглядевшись, она нигде не приметила старую русскую женщину. «Неужели бабуля привела её сюда только ради того, чтобы она поговорила с ним?» — эта мысль отозвалась внутри таким восторгом, что девушка едва не взвизгнула от счастья.

Ламберт замер перед ней на несколько секунд, вытянувшись в струнку, словно солдат перед командиром.

— Селестина, зашей мне это, пожалуйста, — тихо произнес он.

Он не стал указывать пальцем — рваные дыры на одежде и так бросались в глаза.

Она ухватилась за края прорех и буквально потащила его к станку.

— Снимешь? Или стесняешься? — в глазах Селестины заплясали чертики. — Если робеешь, могу заштопать прямо на тебе.

Ламберт тяжело перевел дух, стараясь не смотреть ей в глаза.

— Да чего мне стесняться… Нет у меня там ничего особенного.

Ей стало так жалко его в этот момент, что колкие шутки были отброшены в сторону. Приняв из его рук форму, она принялась за работу. Селестина понимала, что он пришел по делу, но её душа требовала простого человеческого разговора.

— Ну, валяй, что там у тебя? — деланно равнодушно приказала она, требуя план действий.

— Можем мы… просто поговорить? — спросил инженер.

Внутри у девушки будто вспыхнуло солнце. Она тут же подхватила свои отложенные шутки и принялась ими жонглировать, заполняя пространство смехом. Они болтали долго, забыв о времени.

— Кстати, совсем рядом, за этой стеной — лес, — прервал свой смех Ламберт.

— Да ты что! — расхохоталась дочь моряка. — А я-то, слепая, ничего и не вижу!

Ему нестерпимо захотелось ладонью прикрыть её рот, чтобы унять этот звонкий смех, но он побоялся испачкать её лицо чернилами и оцарапать мозолями, грубыми, как наждачная бумага. Ламберт осторожно положил руку ей на плечо, но его прикосновение было настолько невесомым, что она даже не почувствовала его. Тогда он накрыл её плечо и второй ладонью. Только тогда Селестина притихла. Она замерла и посмотрела на него с любопытством, пытаясь заглянуть в самую душу: что он задумал?

— Вы должны взобраться на стену и добыть сахар следующей весной, — произнес он, и в его голосе не было ни тени иронии.

Селестина резко обернулась в сторону деревьев.

— Но ведь сейчас только осень!!

Ламберт оставался настолько серьезным, что она снова не выдержала и прыснула, но быстро осеклась.

— Хорошо, я передам это бабе Зине.

Она поднялась, собираясь уходить, но внезапно замерла и пристально посмотрела на него.

— Ты же обещал, что вытащишь меня отсюда ближе к зиме!

Ламберт виновато отвел взгляд на серые стены, мучительно раздумывая, хватит ли у него сил сдержать слово. Селестина, увидев его замешательство, расхохоталась еще громче и по-дружески ударила его в плечо.

— Шучу я! Иди выспись, умная голова. Или хочешь заночевать в этой конюшне?

— А что подумает надзиратель или каторжник, когда откроет эти двери?

— Будет завидовать! — отрезала она.

В этот момент за дверью раздался тяжелый хохот и глухие удары дубинок о чью-то худую спину. Марта, лежа на полу, слышала каждый звук. Слышали это и Сюртук с Мясником, притаившиеся в тени.

Глава 11

За минувшую ночь Мясник осознал многое. Он видел, как его «слуга» растет в глазах других, и не был этим доволен. Ламберт должен был оставаться для него послушной собачкой, приносящей ценные вещи, удобным подлокотником, о который можно вытереть руки.

Увидев связь инженера с парижанкой, Мяснику стало тошно и одновременно смешно. До самой девушки он пока не мог дотянуться руками — стены прачечной и баба Зина оберегали её, — но он мог заставить её страдать через Ламберта. Огромный каторжник решил придавить парня непосильной работой и планомерным унижением.

Его подручные тоже не остались безнаказанными. Теперь они голодали, получая скудную пайку лишь по утрам. Еды было так мало, что она не утоляла, а только раззадоривала свирепый голод. В один из таких серых рассветов Мясник встретился с Сюртуком, который тоже слышал ночной разговор в прачечной.

Ветеран прислонился к камню и вкрадчиво зашептал:

— Слыхал, как молодые смеялись?

Мясник даже не повернул головы в его сторону.

— Ты меня, как я вижу, за дурака держишь? — буркнул он, продолжая яростно вгрызаться лопатой в землю, подготавливая лунки для кустов.

— И что с ними делать? Оба пахнут сладко, как сахарные булки в пекарне, — проговорил Сюртук, и рот его наполнился слюной от одного лишь представления о добыче.

— Думаю, надо проучить щенка. До узницы нам не добраться, так вытрясем душу из него.

Сюртук привалился к валуну так плотно, будто почти лежал на нем. Он хрипло расхохотался.

— Ты всё привык решать кулаками. Но самые сильные кулаки здесь, — он постучал пальцем по своему виску. — С него нужно получить больше выгоды, чем просто синяки.

Мясник на мгновение замер, опершись на лопату, и коротко кивнул. Лишняя дерзость была ни к чему. Здесь требовалась холодная голова и расчетливая жестокость. Именно так и зарождалась их новая, кровавая история.

Стена была закончена. Огромное серое чудовище замкнуло кольцо вокруг Аль-Деманды, отрезав их от мира окончательно. Но тишины не наступило.

— Раз стена стоит, будем рыть под ней канавы, чтобы крысам было удобнее добираться до ваших душ! — орал надзиратель на утренней поверке.

Ламберта отправили на дренаж. Теперь его день состоял из липкой глины и ржавых кирок. Его руки, и без того стертые до мозолей-наждачек, теперь вечно были в черной жиже. Но он не жаловался. Вгрызаясь в землю у самого подножия стены, он считал каждый дюйм, простукивал каждый камень, ища ту самую слабость в кладке, о которой не знали охранники, но знал его инженерный ум.

Сегодня он работал с неистовством. Инженер рыл землю без остановки: мозоли на руках лопнули, обнажив мясо, а с лица градом лился пот. За свое рвение к труду он поплатился инструментом — ржавая лопата с глухим звоном ударилась о камень, высекла искры и согнулась, окончательно придя в негодность. Надзиратели, услышав шум, тут же «наградили» его ударами дубинок по плечам и бокам.

Несмотря на это, участники «Братства теней» — мужчины, пытающиеся исправиться через каторжный труд, — не отставали от него ни на шаг. Они отдали ему свою лопату и продолжали рыть рядом. Ламберт командовал, где вгрызаться в почву, а где оставлять метки в виде крестов. На короткие вопросы «зачем?» он отвечал сухо:

— Это метка вашего очищения, — процедил он сквозь зубы, почти рыча. В душе он презирал их, понимая, какими покорными рабами хитрого священника они стали.

Когда канавы для дренажа стен были закончены, стражники схватили инженера. Он покорно следовал за ними, терзаясь догадками: куда его ведут? Легкая робость сжимала сердце, но он утешал себя тем, что слишком ценен для этого места. Баба Зина и старик Джон не раз твердили ему об этом.

Его швырнули на грязный пол. Блестящий кожаный сапог вонзился в его грудь, точно меч. Ламберт из последних сил попытался вырваться, но один точный удар заставил его затихнуть. Надзиратель прижал дубинку к его кадыку и прошипел:

— Что ты делал вчера в женском корпусе?

Палач слегка ослабил хватку, давая пленнику вздохнуть, но тот не мог вымолвить ни слова. Стражник обменялся взглядом с напарником и снова посмотрел на узника, чье тело сотрясала крупная дрожь.

— Последний раз повторяю, уважаемый Ламберт... Что ты забыл ночью в женском бараке без нашего разрешения? Андре и Клод, стоявшие позади, побледнели как восковые куклы и замерли, боясь даже дышать.

— Я чинил одежду! Вот! Посмотрите на швы! — ответил он с неохотой и затаенным страхом. Его утешало лишь то, что он не выдал парижанку и бабу Зину. Но судьба сыграла с ним злую шутку.

— Кто шил? — сурово отрезал надзиратель.

— Я не знаю... какая-то женщина средних лет. Была ночь, ничего не разглядеть, — соврал Ламберт. Но его описание не сбило их с толку. В ту ночь в прачечной были пятеро: дочь моряка, Клара, наблюдавшая за охраной сквозь густой туман, и три незнакомых женщины. Одна из них действительно латала его форму, в то время как Селестина лишь пришила края дыр.

Надзиратель плюнул на пол и снова ударил его по плечу:

— А кто давал право туда соваться?

Ламберт лихорадочно вспомнил надзирателя — бывшего друга своего брата, который служил здесь и часто закрывал глаза на его проступки. Он колебался, стоит ли впутывать его.

— Разве вход туда не всегда открыт? — состроил он «тупую мину», за что тут же получил новый удар.

— За такую дерзость будешь чинить станки здесь, под присмотром, — постановил стражник. Его отпустили, но охрана отправилась искать «ту самую женщину». По описанию они выбрали самую молодую и беззащитную — Клару. Они не поверили, что инженер пришел просто ради починки лохмотьев; они были уверены, что он искал встречи.

Спустя несколько часов со стороны женского корпуса донеслись жуткие крики и визги. У мужчин на плацу забегали глаза — обычно женщины вели себя тише. Прошел шепот, что это Марта из сообщества «Жасмин» подняла шум, но правда была иной.

Клара заплатила своей спиной за молчание Ламберта. Она знала, кто виноват, но не проронила ни слова. Когда звуки ударов и топот сапог затихли, Селестина на цыпочках пробралась к подруге и отвела её в прачечную. Там медсестры из «Красной шапочки» занялись ранами девушки. Чтобы не попасться на перекличке, парижанка, словно ягуар, влилась в толпу и замерла. Когда список закрыли, она облегченно выдохнула и поспешила обратно к Кларе. Её голова кипела, она была в бреду. Жестокие побои не оставили у неё сил чтобы пить воду.

Вечером инженера ждала та же участь. Стены барака содрогались от криков, которые вырывались из самой глубины его легких. Надзиратели истязали бедного парня восемь долгих минут. В это время в своей камере плакала парижанка, слушая стоны своего любимца — того самого человека, что обещал подарить их сообществу свободу. Когда ярость стражников наконец утихла, они швырнули его на солому, но промахнулись. Ламберт остался лежать на холодном полу, неподвижный, как мертвец. Его тяжелое и неровное дыхание заставило Клода, Реми и Андре встревожиться и начать суетиться вокруг.

Почти каждый из его окружения навестил раненого. Пришли почти все участники команды: Том, бывший военный, угодивший сюда за убийство парижанина по пьяному делу; лекарь Люк, который весь день не отходил от него, пытаясь облегчить страдания; Моро, Астроном и Моряк — близкий друг старика Джона. Самого Джона, к удивлению, многих, не было — он будто исправился и отдалился.

Не оставили узника и священник с Подаром. Последний тихо рыдал, видя своего спасителя в лихорадке. Подар готов был любой ценой отдать свою жизнь, лишь бы отплатить долг, ведь именно Ламберт вырвал его из когтей смерти у самого моря.

Спустя пару часов инженер пришел в себя. Над ним склонились священник, Подар и лекарь. Старик в рясе крестил его, а Подар неистово молился. Ламберт, едва открыв глаза, знаком дал понять, что в этом нет нужды.

— Вот и проснулось дитя моё. Почему ты не посещал мои уроки в последние дни? Кара надвинулась на тебя, словно буря — это знак свыше. Бог просит, чтобы ты очистился через труд, сынок мой, — спокойно проговорил священник, будто видел человека в таком состоянии каждый день.

Эти слова не на шутку разозлили Ламберта. Он рванулся, желая встать, но лекарь удержал его, уговаривая не двигаться. Инженер не сводил глаз с лица старика, яростно изучая каждую его морщину.

— Я, как видишь, слишком стар и слаб, чтобы слушать твои уроки, — сорвалось с его губ горькое признание.

— Человек может преодолеть любую преграду, духовную или физическую, если на то есть воля Господа, — наставительно произнес священник. В глазах Подара он выглядел мудрецом, но для инженера оставался лишь шутом.

— Бог не хочет этого. И тебя он не хочет напрягать, ведь у тебя и так хватает рабов.

Старик не моргнул и, казалось, перестал дышать, пристально глядя на него.

— Все мы рабы, сынок. Все до единого. Мы его рабы. Но разве не лучше, когда хозяин любит тебя среди прочих грешников? — ловко парировал священник.

— Значит, утверждаешь, что он только тебя одного и любит? — огрызнулся Ламберт.

— Он любит всех нас, — кратко ответил старик, отворачиваясь.

— А секунду назад говорил обратное, — Ламберт насмешливо сверлил его взглядом.

Священник замолчал, что несказанно удивило Подара. На мгновение даже сам Ламберт изумился силе своего выпада — по коже пробежали мурашки.

— Что ты имеешь в виду, сынок? Спроси меня о том, что не понял. Учить другого — дело человечное...

Старик замолк, и в тишине барака было слышно только тяжелое, со свистом, дыхание Ламберта. Инженер приподнялся на локтях, несмотря на протестующий жест лекаря. Его глаза лихорадочно блестели.

— Вы обещаете им спасение через смирение и молитвы, — прохрипел узник, сплевывая кровь на солому. — Но молитва не дает калорий. Она не согреет их в ледяных траншеях Аль-Деманды.

— Не хлебом единым жив человек, сынок, — кротко отозвался священник, перебирая четки. — Дух сильнее плоти.

— Ложь! — Ламберт почти выкрикнул это слово, и боль в разбитых ребрах заставила его поморщиться. — Изголодавшийся дух гаснет вместе с телом. Вы кормите их притчами, а я.… я дам им сахар. Настоящий, сладкий сахар из коры этих проклятых деревьев за стеной.

Священник медленно поднял взгляд. В глазах Подара отразился ужас — для него слова о сахаре из дерева звучали как колдовство или безумие.

— Сахар? — старик печально покачал головой. — Ты хочешь накормить их плоть сладостью, которая принесет лишь зависть и новые беды. Ты подменяешь веру в вечное блаженство секундным удовольствием. Это гордыня, Ламберт. Ты возомнил себя творцом.

— Я возомнил себя инженером! — огрызнулся парень. — Ваше «вечное блаженство» наступит только в могиле, а я хочу, чтобы они дожили до зимы. Сахар — это энергия. Это воля, превращенная в кристаллы. Когда они почувствуют вкус жизни на языке, им не захочется больше слушать ваши сказки о терпении. Они захотят свободы.

Старик не шелохнулся, его лицо казалось вырезанным из камня.

— И за этот сахар ты готов платить кровью Клары? — тихо, почти шепотом спросил священник. — Твоя наука уже стоила ей кожи на спине. Разве это цена божественного дара?

— Это цена борьбы! — Ламберт снова упал на солому, силы покидали его. — Мой сахар можно потрогать и съесть. Он настоящий. А ваш бог... он только смотрит, как нас убивают.

Священник замолчал, и Ламберт насмешливо сверлил его взглядом, пока веки не стали свинцовыми. Старик медленно поднялся, и тень от его рясы накрыла избитого инженера, словно саван.

— Что ты имеешь в виду, сынок? — напоследок спросил он, уже теряя нить спора. — Спроси меня о том, что не понял. Учить другого — дело человечное... но учить гордыне — дело дьявола.

Повторил старик дважды.

Следующие три дня превратились для инженера в липкий туман из боли и запаха прелой соломы. Люк промывал его раны грязной водой, а Подар шептал молитвы, которые Ламберт слышал, как сквозь толщу воды. На четвертые сутки лихорадка отступила, оставив после себя лишь жуткую слабость и ясную, как лезвие ножа, мысль: время уходит.

Опираясь на плечо верного Подара, Ламберт впервые встал. Стены барака качнулись, но он удержался.

На пятый день Ламберт вышел на работу. Увидев, что многие участки земли уже ископаны, он помрачнел. Надежда шептала ему, что одного взрыва будет мало для такого количества людей. Ничего изменить он не мог, а потому продолжил копать дальше, обустраивая этот «уютный дом для крыс».

В это время в прачечной Селестина от ярости так разделалась со своим станком, что даже надзиратели не смогли починить его на месте. Пришлось звать молодого инженера. Стражники привели его и встали над душой, следя за каждым движением. Парижанка вела себя с ним подчеркнуто грубо, но в её голосе слышалась дрожь. Ламберт заранее договорился с Андре и Клодом: в обед те устроят перепалку, чтобы отвлечь охрану и дать ему возможность поговорить с девушкой.

Вскоре из коридора донесся ужасный крик Реми. Надзиратели, почуяв неладное, тут же бросились на шум. Ламберт и Селестина остались одни среди женщин сообщества.

Все смотрели на него с нескрываемым удивлением — это был их командир. Женщины жадно совали в его карманы еду и сахар: сахар — для будущего взрыва, а еду — из простой жалости. Худенький, изможденный мальчик поначалу не внушал доверия к такому грандиозному плану, но стоило ему одним махом наладить станок, как сомнения исчезли. Теперь они ждали только его команды.

Ламберт не стал медлить:

— Я слышал, надзиратели приказали вам посадить здесь деревья для «красивого вида»? Это так? — он обвел взглядом присутствующих, и те живо закивали. — Тогда слушайте внимательно. Думаю, бабуля Зина уже ввела вас в курс дела.

Селестина перебила его:

— Нет, я забыла ей сказать... да и не видела её в последние дни, — призналась она с тяжелым сердцем. По толпе прошел шепот: Зина давно не показывалась на свету.

Ветер усилился, скрывая их голоса от случайных ушей. Холодный порывы жестоко срывали последние желтые листья с лесных деревьев. Земля покрывалась пестрым ковром, который тут же начал присыпать первый снег — он ложился сверху, точно природное удобрение. Зима вернулась после долгой разлуки, не спеша укрывая каторгу белым саваном.

Ламберт не отрывал взгляда от стены. В его уме зрел план: сделать отдельный выход на женской стороне. Взрывать мужской корпус и тащить взрывчатку к внешней стене было слишком опасно и для него, и для женщин. Он понимал: как только в стене появится брешь и забрезжит свет, толпа рванет вперед, не разбирая дороги.

Он приказал разузнать, где баба Зина, а сам остался с дочерью моряка.

— Когда ты успела так изуродовать станок? Кажется, ты ломала его целый месяц, — инженер пристально изучал поврежденный механизм.

Селестине всё еще было больно смотреть на него.

— Когда ты там, за стеной, кричал как безумный... я так же безумно его и ломала. Забила ткань внутрь так, что они не смогли ничего вытащить и закрыла сверху. — Она смотрела на станок, сама не веря, какая сила в ней проснулась в те минуты.

— С такой мощью нам и сахар с селитрой не нужен, — парень попытался пошутить, не смея поднять на неё глаз. — Мне стоит лишь закричать, и ты саму стену между нами разнесешь.

Селестина ахнула и весело ударила его по спине, которая всё еще нещадно щипала. Увидев, как он вздрогнул от боли, она захотела увидеть его раны. Что скрывалось под этой грязной формой? Какая мука?

Аккуратно отвернув край ткани, она увидела глубокие рубцы. Они затягивались, но эти шрамы теперь останутся с ним навсегда. Сделав вид, что равнодушна к увиденному, она отпустила одежду. Форма упала на избитую спину, а Ламберт обернулся к ней.

— Плохо там? — заговорщически прошелестел он.

— Плохо, Ламберт. Просто ужасно, — тревожно ответила она. — Кто тебя так на этот раз?

— Хозяева каторги, — грустно вздохнул он, вспоминая бред в камере.

— Мою подругу тоже отхлестали дубинкой, но она не призналась за что, — задумчиво проговорила узница. — Кто из вас виноват? Ты или она?

Ламберт долго молчал, но совесть грызла его, и он выплюнул правду:

— Я виноват. Пожертвовал своей шкурой и её, чтобы на тебя не пало подозрение. Кто-то донес, что я крался сюда ночью... или сами заметили в тумане.

— Нет, это я виновата. Не следовало мне хохотать так громко, как мой отец.

— Да ладно, с кем не бывает. Но от твоего смеха и правда стены дрожат, — подмигнул ей Ламберт, сдерживая улыбку.

За эту шутку он тут же получил свою первую пощечину.

Потерев горящую щеку и тихо извинившись, Ламберт снова вернулся к обсуждению плана. Лирика закончилась, пришло время расчетов.

— Видишь ту конюшню? — не отрывая взгляда от горизонта, шепнул он. — Там, в старых отходах и на просоленных стенах, есть селитра.

Ламберту было тошно заставлять её и других женщин рыться в навозных кучах, но иного пути не было. Он приказал потихоньку соскребать белесый налет в конюшнях и самых запущенных углах двора. Селестина слушала его внимательно, но, когда он закончил, между ними повисла тяжелая тишина. Она длилась целую минуту.

— Нет, — твердо отрезала парижанка. — Ковыряться в нечистотах? Как тебе не стыдно предлагать такое! Если бы твоя спина не была изрезана шрамами, я бы ударила тебя еще раз.

Инженер удивленно посмотрел на неё. Ему на мгновение показалось, что она не понимает всей серьезности их положения.

— Селестина, пойми, нам нужна селитра для взрыва. Ты можешь достать сахар, но кто-то из вас обязан раздобыть окислитель. Мои люди на мужской стороне уже собирают её по крупицам, хотя там её почти нет, — он смотрел на неё с отчаянной надеждой.

— Я подумаю, но это унизительно, — она зябко передернула плечами. — К тому же, Марта всегда начеку. Она считает, что вся селитра на этой территории принадлежит ей по праву. Мы не смеем просто так сгребать эту белизну.

Инженер задумался. Тяжело, превозмогая боль в ребрах, он поднялся на ноги.

— Тогда придется работать вместе с ними. Пообещай им свободу в обмен на честную долю селитры. Либо так, либо нам придется гнить здесь еще несколько лет.

Селестина коротко кивнула. Она уже спешила уйти, чтобы найти Зину и передать приказ, но Ламберт остановил её резким, властным тоном.

— Селестина, пожалуйста... Соскребайте её бережно. Фильтрация этой грязи займет уйму времени, а у нас его нет. Мне нужно, чтобы вы собрали ровно килограмм селитры. Этого хватит только на вашу стену. А после... после нам нужно будет добыть еще один килограмм для нашей стороны.

— Дело будет сделано, теперь давай расслабимся что-л.

Селестина откинулась назад и смотрела на ржавый станок.

— если бы Джин дал мне желание, я бы приказал ему оторвать руки этим палачам за её спину. — молча откинулась она на станок после тяжелого дня.

— Если бы Джин прилетел к тебе на ковре в пустыне, и сказал загадывай три желания, что бы выбрал? — её глаза не поднимались с станка, она была в своих думах

— Три желания? Слишком щедро для Аль-Деманды, — Ламберт осторожно потер щеку, которая всё еще помнила её пощечину. — Я бы попросил его только об одном: сделать твою руку чуть полегче, а то от твоих «ласк» у меня искры из глаз летят ярче, чем от моей лопаты.

Селестина фыркнула, но в уголках её губ появилась улыбка.

— Ну, а если серьезно, — добавил он тише, и его взгляд на мгновение стал затуманенным, подернутым дымкой далеких воспоминаний, — я бы загадал такой же летающий ковер, как у него. Поднял бы его над этими вышками, над колючей проволокой и псами... и забрал бы вас всех. Разом. Чтобы завтра утром перекличку проводил только ветер.

— Правда? — Селестина наконец оторвалась от сияющего металла станка. В её глазах, обычно колючих и настороженных, отразился отблеск невозможной, почти детской надежды. — Всех? Даже Сюртука? Даже тех, кто молчит, когда нас бьют?

— Всех, — твердо повторил Ламберт. — На каторге нет правых, есть только живые и те, кто скоро ляжет в мерзлую землю.

Он на секунду задумался и вдруг коротко хлопнул в ладоши. В холодном воздухе прачечной взметнулась белесая пыль, заплясав в редком луче света.

— А второе желание... Чтобы этот Джин сам скреб стены в конюшнях вместо нас! С утра до заката, пока ногти не сойдут. И чтобы добыл столько селитры, Селестина... Столько, чтобы можно было разнести всю эту чертову Аль-Деманду в щепки! Одним махом, до самого основания, чтобы и камня на камне не осталось от их «уютного дома».

— А третье? — она подалась вперед, почти касаясь его плеча. Она внимательно наблюдала за его скупыми, резкими жестами инженера, который даже мечту превращал в чертеж.

— Здоровье. Тебе и мне, — спокойно ответил Ламберт. Его голос больше не дрожал от злости, он звучал как приговор. — Что еще нужно человеку здесь, кроме этого? Чтобы ноги шли по этапу, а руки держали инструмент. Чтобы легкие не выплюнули кровь раньше, чем мы увидим лес за стеной. Остальное... остальное мы добудем сами, без всяких джиннов.

Селестина открыла рот. В её голове на мгновение промелькнули картины из прошлой жизни: хрустящие шелковые платья, запах свежего багета на парижской улице, звон монет в отцовском кармане. Ей хотелось крикнуть, что нужны деньги, нужно имя, нужна нормальная кровать без вшей. Но она посмотрела на избитую спину Ламберта, на его осунувшееся лицо и замолчала.

В мире, где каждый день тебя пытается раздавить камнепад или приклад надзирателя, целые кости и ясный ум были единственным истинным богатством.

— Пожалуй, ты прав, — тихо согласилась она. — Всё остальное — просто мусор, который отнимают при входе.

Она снова откинулась назад, и между ними воцарилась тишина. Лишь ветер за окном завывал всё злее, подгоняя к стенам каторги первые настоящие метели. Ламберт посмотрел на свои ладони, испачканные ржавчиной и мазутом. Он знал: джинна не будет. Будет только холодная селитра, липкий сахар и долгие ночи, полные страха.

— Завтра начнешь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Других заставлю, — эхом отозвалась она. — Килограмм, ты сказал? Будет тебе килограмм белой смерти, инженер.

— Если что, ты можешь не лезть в это... я попробую раздобыть вдвойне больше, — горячо воскликнул Ламберт, подаваясь к ней. Его рыцарство выглядело нелепо и трогательно на фоне грязной робы и шрамов. Он явно хотел геройствовать перед ней.

— С небес спустись, рыцарь на белом коне и с гаечным ключом! — звонко рассмеялась Селестина. Этот смех, за который её когда-то выпороли, снова наполнил комнату жизнью. — Давай по-честному, инженер. Сделаем так: кто больше наберет селитры за этот месяц, тот забирает ужин проигравшего в последний день зимы. По рукам?

Ламберт на секунду онемел от такой дерзости. Он посмотрел на её худую, испачканную в мазуте руку, протянутую ему навстречу. В этом жесте было больше вызова, чем во всех речах Сюртука.

— Смело! По рукам! — он крепко сжал её ладонь. Его сердце забилось чаще — не от страха перед охраной, а от предвкушения.

В его воображении уже рисовалась картина: последний день февраля, свирепая метель за окном, а он, намеренно проигравший, с улыбкой отдает свою скудную порцию баланды Селестине. На каторге отдать свой ужин — это всё равно что отдать часть своей жизни. Самый дорогой подарок, который только может сделать узник.

— Только чур не жульничать, — добавила она, хитро прищурившись. — Никакой «инженерной магии». Только то, что соскребла собственная рука.

— Договорились, — шепнул Ламберт. — Но учти, Селестина: в конюшнях стены соленые, а в подвалах — горькие. Смотри не перепутай вкус свободы с обычной грязью.

Селестина стояла и смотрела на него ничего не понимания.

— Соленые? Горькие? Как мне различить их.

Ламберт заметил, как Селестина брезгливо поморщилась, и тут же поднял руки, примирительно усмехнувшись. В полумраке прачечной, среди клубов пара и тяжелого запаха щелока, его лицо, пересеченное свежим шрамом, казалось высеченным из камня.

— Тише, тише! Спустись с небес, — мягко осадил он её. — Я не прошу тебя пробовать на вкус всю грязь этой ямы. Есть способы поумнее, инженерные. Нам не нужно лизать стены, нам нужно заставить их говорить.

Он выудил из глубокого кармана обломок старой железной пластины — почерневший, зазубренный кусок металла, который он явно заточил о камни втайне от надзирателей. Ламберт положил его на край засаленного деревянного стола, словно хирургический инструмент.

— Слушай и запоминай, Селестина. Обычная известь, которой белят стены, или соль — они мертвые. Они лежат на камне плоским, тусклым слоем, как засохшая каша. Но селитра... — Ламберт подался вперед, и его глаза лихорадочно блеснули, отражая скудный свет масляной лампы. — Она «живая». В конюшне, там, где камни годами пропитывались конским потом и аммиаком, она проступает тонкими, острыми иглами. Если увидишь на стене налет, который искрится под светом фонаря, как свежевыпавший январский иней — это она. Она хрупкая. Стоит провести пальцем, и она осыпается колючими кристаллами, а не размазывается в пыль, как мел.

Инженер протянул ей железку, коснувшись её холодных пальцев своими — грубыми, мозолистыми, пахнущими мазутом и гарью.

— Первый способ — «на хруст». Возьми щепотку того, что соберешь, и разотри между подушечками пальцев. Соль — она круглая, она будет просто кататься, как мелкая галька. Но наша «белая вдова» будет колоться. Ты почувствуешь легкий укол, а потом — неестественный холод. Даже в теплой комнате этот порошок будет казаться ледяным, будто ты держишь в руках крохотный осколок зимы, который не тает. Если палец онемел от холода — значит, ты нашла силу. Значит, в этой грязи спрятан наш огонь.

Селестина внимательно посмотрела на ржавый металл в своей руке. Она сжала его так крепко, словно это был единственный ключ от всех засовов Аль-Деманды.

— А если я ошибусь? — тише обычного спросила она, не поднимая глаз. — Если принесу тебе обычную соду или дорожную пыль? Весь план взлетит на воздух раньше времени?

— Для этого есть «суд огня», — Ламберт указал подбородком на раскаленную чугунную плиту печи, на которой вечно кипели чаны с бельем. — Это твой главный свидетель. Когда вернешься из конюшни, дождись, пока прачки уйдут, и брось крупицу на металл. Соль будет долго чернеть, плеваться искрами и трещать, как старое сырое полено. Но селитра... она не терпит жара. Как только она коснется плиты, она вспыхнет ослепительным, ядовито-белым пламенем. Это не огонь свечи, Селестина. Это вспышка молнии в закрытой комнате. Она прогорит за долю секунды, оставив после себя только едкий сизый дым и пустоту. Увидишь это белое сияние — значит, ты принесла мне победу. Значит, мы на шаг ближе к лесу.

Селестина быстро спрятала железку под грубый фартук, и Ламберт увидел, как в её взгляде страх. Это было больше, чем сбор химикатов. Это была игра со смертью, где ставкой был их последний ужин.

— Килограмм, — прошептала она, пробуя тяжелое слово на вес. — Килограмм этого горького инея, чтобы разнести стены к чертям.

— Килограмм, — подтвердил Ламберт, и его голос сорвался на хрип. — И помни: соль делает еду вкусной, но селитра делает людей свободными. Не перепутай их в темноте, Селестина. В этой дыре у нас нет права на вторую попытку.