Пепел и Пламя

Глава 1. Пепел Айронхоллоу

Второе тысячилетие эпохи становления (4) с ухода творца всего сущего. 1976 год, по единому календарю, Королевство Альдегир, город Айронхоллоу.

Конец пах гарью и кровью.

Кай бежал. Худые плечи вздрагивали от каждого далёкого крика, а воздух был таким густым от дыма, что каждый вдох давался с боем. Мальчику было десять. Он не понимал, что происходит, — только чувствовал, как рушится мир.

Улицы, ещё утром казавшиеся родными, теперь корчились в агонии. Где-то обвалилась крыша, и в облаке пыли мелькнула рука — детская, маленькая, тут же исчезнувшая под обломками. Где-то визжала женщина, и её крик оборвался на середине, будто кто-то захлопнул дверь. Кай не оглядывался. Он знал: если обернётся — не сможет идти дальше.

Внезапная атака крысолюдов обернулась для города катастрофой. Никто не успел дать отпор. Стража пала первой — их нашли у ворот, с перерезанными глотками и пустыми глазами. Потом пришли кварталы ремесленников, потом — рынок, потом — всё остальное. Город умирал ярус за ярусом, и смерть поднималась вверх, к цитадели.

Все, кто мог хоть как-то двигаться, бежали к Блэкроку. Кай бежал в другую сторону.

Его целью был дом. Тот самый дом, из которого он утром ушёл по поручению отца — отнести заказ кузнецу в нижнем ярусе. Отец сказал: «Вернёшься к закату, и мы поужинаем вместе». Мать поцеловала его в макушку и сунула в карман кусок хлеба с сыром. Кай не доел его. Хлеб теперь лежал где-то в пыли, растоптанный сотнями ног.

Дом стоял на третьем ярусе, у самой стены ущелья. Кай знал дорогу наизусть — каждую трещину в камне, каждую ступеньку, каждый поворот. Но сегодня улицы были неузнаваемы. Дым стелился по земле, цеплялся за ноги, лез в глаза. В воздухе стоял запах жжёного мяса, и Кай заставлял себя не думать о том, что это за мясо.

Он свернул в переулок и замер.

Навстречу шёл крысолюд. Огромный, в два раза выше Кая, с бугристой серой шкурой и длинным хвостом, волочащимся по камням. В одной лапе он держал копьё, в другой — что-то маленькое и окровавленное. Кай не сразу понял, что это. Потом понял — и его вырвало.

Крысолюд посмотрел на него. В алых глазах не было ни злобы, ни ярости — только равнодушие. Такое же, с каким мясник смотрит на цыплёнка. Он отбросил свою ношу в сторону и шагнул к мальчику.

Кай побежал.

Он не помнил, как добрался до дома. Помнил только, как ноги сами несли его по знакомым улицам, как он перепрыгивал через тела — не разбирая, кто это, как огибал горящие повозки, как один раз чуть не упал, поскользнувшись на чём-то липком и тёмном.

А потом он увидел дом.

Вернее, то, что от него осталось. Крыша провалилась внутрь, стены вывернулись наружу, как рёбра вскрытой грудной клетки. Из окон валил дым — густой, чёрный, с запахом, который Кай не забудет до конца жизни.

Он замер на пороге.

Под обломками лежали двое. Бесформенные, перепачканные пылью и кровью, они были похожи на сломанные куклы. Но он узнал их мгновенно.

Мать. Отец.

Мать лежала сверху, накрыв отца собой — будто пыталась защитить, будто её тело могло остановить то, что уже случилось. Её лицо было спокойным. Почти умиротворённым. Только тонкая струйка крови на виске говорила о том, что это не сон.

Отец сжимал в руке меч. Старый, потёртый, с простой крестовиной из потемневшего металла и рукоятью, обмотанной грубой чёрной кожей. Он принёс его из последнего путешествия — говорил, что это память о молодости, о днях, когда он ещё не был семьянином. Кай много раз просил разрешить ему подержать меч. Отец смеялся и говорил: «Рано, сын. Успеешь».

Теперь меч лежал в его руке. И отец больше ничего не говорил.

— Мама! — крик Кая сорвался на хрип. — Папа!

Никто не ответил. Где-то вдалеке рушилась стена, и грохот камней показался Каю смехом. Город смеялся над ним. Город умирал, и вместе с ним умирало всё, что Кай знал.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Потом опустился на колени рядом с телами и протянул руку — к мечу. Пальцы коснулись холодной рукояти. Кожа была шершавой, тёплой от крови отца. Кай обхватил её обеими ладонями и потянул.

Меч был тяжёлым. Не по-взрослому тяжёлым — по-настоящему, так, что рука сразу потянулась вниз. Кай не удержал его и уронил. Клинок звякнул о камни, и этот звук показался ему оглушительным.

Он попробовал снова. На этот раз получилось — он поднял меч и прижал его к груди, как прижимают ребёнка. Внутри что-то щёлкнуло. Не мысль, не решение — будто кость встала на место после вывиха.

Он не знал, что делать дальше. Не знал, куда идти. Не знал, зачем жить. Но меч в его руках был тёплым, и это тепло не давало ему упасть.

А потом тень накрыла его.

Кай поднял голову. Крысолюд — тот самый, из переулка, или другой, Кай не различал — стоял в двух шагах. Огромный, с копьём наперевес, скалясь, он смотрел на мальчика с предвкушением. В алых глазах читалось не равнодушие, а голод. Он медленно переступал с лапы на лапу, смакуя момент.

Кай не двинулся. Внутри была звенящая пустота. Он смотрел на крысолюда и думал: «Пусть. Всё равно. Всё равно».

Крысолюд сделал шаг. Ещё один. Копьё приподнялось, нацелившись мальчику в грудь.

— Эй, лысое недоразумение! — голос ударил по ушам, перекрывая грохот битвы. — Выбери противника себе по силам!

Из дыма вышел гном. Низкий, широкий, как дубовый пень, закованный в тёмную сталь. Из-под шлема вились рыжие косы, заплетённые в сложные узлы. В руках он держал молот — почти равный ему ростом, — и руны на его боках тлели багровым, как угли в остывающей кузне.

— Я Торбин, по прозвищу Каменный кулак! — рявкнул гном. — А теперь иди сюда и сдохни как положено!

Крысолюд замер. В его маленьких глазках что-то мелькнуло — не страх, но расчёт. Он перевёл взгляд с мальчика на гнома. Мальчик был лёгкой добычей. Гном — угрозой. Крысолюд выбрал угрозу. Он развернулся, сорвался с места, намереваясь взять скоростью.

Он не успел.

Торбин нырнул под удар копья, и молот описал короткую дугу. Удар пришёлся крысолюду в голову. Раздался хруст — сухой, короткий, как ломающаяся ветка. Голова крысолюда лопнула, как перезрелый плод, и его тело рухнуло на камни, дёрнувшись пару раз.

Кай смотрел на это пустым взглядом. Кровь крысолюда растеклась по земле, смешавшись с кровью его родителей. Всё было красным. Всё было одинаковым.

— Эй, малец, — гном подошёл, вытирая молот о край плаща. — Ты как? Не пострадал?

Кай не сразу понял, что вопрос обращён к нему. Он поднял голову и посмотрел на гнома. Тот был страшным — весь в крови, в саже, с молотом, от которого шёл пар. Но глаза у него были спокойные. Усталые.

— Нет, — хрипло ответил Кай. — Спасибо.

Торбин бросил взгляд на дом, на тела под обломками. Что-то дрогнуло в его лице — на мгновение, почти незаметно. Он быстро сложил пазл.

— Пошли со мной, — сказал он, и голос его стал мягче. — Отведу тебя в цитадель. Понимаю, тебе сейчас нелегко. Но здесь оставаться нельзя.

Кай не двинулся.

— Я не могу их оставить, — сказал он.

Торбин помолчал. Потом опустился на одно колено — так, чтобы его лицо оказалось на уровне лица мальчика.

— Слушай меня, парень. — Он говорил тихо, но твёрдо. — Мёртвым уже всё равно. А ты — живой. Пока ты живой, ты можешь что-то сделать. Потом. Когда вырастешь. Когда станешь сильным. Понимаешь?

Кай смотрел на него. В глазах мальчика не было слёз. Только пустота — и что-то ещё, глубоко внутри. Что-то твёрдое.

— Как тебя звать? — спросил гном.

— Кай.

— Кай, — Торбин кивнул. — Хорошее имя. Короткое. Запоминается.

Он встал и протянул руку. Кай посмотрел на его широкую ладонь, покрытую мозолями и шрамами. Потом — на меч отца, который всё ещё сжимал в руках.

— Меч возьми, — сказал Торбин. — Он тебе пригодится.

Кай кивнул. Он засунул меч в ножны — те самые, деревянные, обтянутые кожей, — и они оказались ему велики. Меч волочился по земле, когда он шёл. Но Кай не выпустил его.

Они двинулись к цитадели.

Дорога была короткой — но Кай запомнил её на всю жизнь. Они шли через кварталы, которые ещё горели, через улицы, заваленные телами. Торбин шёл впереди, и его молот был поднят. Несколько раз им навстречу попадались крысолюды, но, увидев гнома, они отступали. Торбин не гнался за ними. Он просто шёл вперёд, и этого было достаточно.

Кай смотрел по сторонам. Он видел то, что не должен был видеть десятилетний мальчик. Видел, как крысолюды вытаскивают людей из домов. Видел, как они играют с ними — не убивают сразу, а мучают, растягивая удовольствие. Видел женщину, которая бежала с ребёнком на руках, и видел, как копьё пробило её насквозь. Ребёнок упал на камни и заплакал. Крысолюд подошёл и...

Кай отвернулся.

— Не смотри, — сказал Торбин, не оборачиваясь. — Просто иди.

Кай шёл.

Ворота цитадели открылись перед ними. Тяжёлые, окованные железом, они разошлись с протяжным скрипом, и за ними Кай увидел крепость.

Блэкрок не строили — его выгрызли из горы.

Чёрная скала вздымалась над городом, и в ней зияли узкие бойницы, похожие на прищуренные глаза. Ни флагов, ни витражей, ни башен с острыми шпилями. Только камень, железо и дубовые ворота, окованные полосами металла. Крепость не обещала уюта. Она обещала, что ты умрёшь не сегодня.

Кай переступил порог — и в тот же момент силы покинули его. Ноги подкосились, меч выскользнул из рук. Мальчик рухнул на камни, и темнота поглотила его.

Торбин подхватил его прежде, чем он ударился о землю. Поднял на руки — легко, как пушинку, — и посмотрел на крепость.

— Ну что ж, — пробормотал он. — Добро пожаловать домой, парень. Насколько это возможно.

Больше событий в городе Кай не видел. Он лежал в беспамятстве, и ему снились крысы. Огромные, с алыми глазами, они шли по улицам его города и ели всё, что видели. А он стоял на коленях в центре площади и держал меч отца. Меч был слишком тяжёлым. Кай не мог его поднять.

Он проснулся от холода.

Он лежал на соломенной подстилке в маленькой комнате с каменными стенами. В углу горела свеча. За окном — узкой бойницей — было темно. Пахло дымом, железом и чем-то ещё, что Кай не мог определить.

Торбин сидел на табурете у двери. Увидев, что мальчик открыл глаза, он кивнул.

— Очнулся. Хорошо.

Кай попытался сесть. Получилось не сразу — тело было тяжёлым, как чужое. Он осмотрелся. Меч отца лежал рядом, у изголовья. Кай потянулся к нему, коснулся рукояти. Только тогда он смог выдохнуть.

— Где я?

— В Блэкроке. В цитадели. — Торбин поднялся и подошёл ближе. — Ты проспал почти сутки. Я уж думал, не очнёшься.

— Родители... — Кай запнулся. — Они...

Торбин молчал. Потом покачал головой.

— Соболезную, парень. Но хоронить их сейчас нельзя. Город ещё горит.

Кай кивнул. Он не заплакал. Внутри было пусто — и эта пустота была тяжелее любого горя.

— Что теперь? — спросил он.

Торбин посмотрел на него. Долго. Внимательно.

— Теперь — осада. — Он подошёл к бойнице и выглянул наружу. — Крысолюды заперли нас в крепости. Внизу — город. Они контролируют все ярусы, кроме верхнего. Мы — здесь. И мы не выйдем, пока не придут подкрепления.

— А они придут?

— Придут, — Торбин сказал это уверенно. — Лорд-наместник отправил гонцов ещё до того, как крысы перекрыли дороги. Кто-нибудь доберётся. А до тех пор нам придётся держаться.

Кай помолчал.

— Я хочу помочь.

Торбин усмехнулся — не зло, но с горечью.

— Помочь? Ты меч-то держать не можешь, парень. Какой от тебя толк?

— Я научусь, — сказал Кай. — Я буду учиться. Каждый день. Пока не смогу.

Торбин долго смотрел на него. Потом вздохнул и почесал бороду.

— Упрямый, — пробормотал он. — Ладно. Посмотрим, что из тебя выйдет. Но сначала — поесть. Ты сутки ничего не ел.

Он вышел из комнаты. Кай остался один.

Он лежал и смотрел в потолок. Камень был чёрным, холодным, чужим. Где-то вдалеке, за стенами крепости, горел его город. Горели дома, улицы, люди. Горело всё, что он знал.

Кай закрыл глаза. Он не плакал. Он просто лежал и слушал, как в его груди что-то тлеет — медленно, упрямо, как угли в остывающей кузне.

Он не знал, что будет дальше. Не знал, выживет ли. Не знал, увидит ли когда-нибудь солнце.

Но он знал одно: он не умрёт сегодня.

Глава 2. Приют на пепелище

Кай проснулся от собственного крика.

Точнее — от того, что крик застрял в горле, так и не вырвавшись наружу. Он лежал на жёсткой койке, вцепившись в меч отца так, что пальцы свело, и смотрел в незнакомый потолок. Каменный. Чёрный. Чужой.

Во сне он снова был там. Под обломками дома. Откапывал камни голыми руками, сдирая кожу до мяса, и слышал, как мать зовёт его откуда-то из-под завала. «Кай, помоги. Кай, не бросай нас». А рядом стояли люди — много людей — и смотрели. Молча. И в их глазах было одно и то же: «Почему ты жив, а они нет?»

Он не успел их вытащить. Он никогда не успеет.

Наваждение схлынуло так же внезапно, как и нахлынуло. Тяжёлые веки разлепились, и мальчик увидел перед собой незнакомый потолок — низкий, сводчатый, с трещинами, расходящимися от углов, как корни мёртвого дерева.

Рядом кто-то стонал. Тихий, надрывный звук, на одной ноте — такой, будто у человека уже не осталось сил даже на настоящий крик. Чуть дальше кричали — громко, отчаянно, но слов было не разобрать: слишком много голосов смешивалось в один сплошной гул, как вода в переполненной ванне.

Кай повернул голову.

Помещение было длинным, с низкими сводами и узкими бойницами вместо окон. Тусклый свет — то ли рассвет, то ли закат — падал косыми полосами, и в этих полосах медленно кружилась пыль. Ряды одноярусных кроватей тянулись вдоль стен — двадцать, тридцать, больше. На большинстве лежали люди. Неподвижные. Стонущие. Забинтованные. Кто-то пытался сесть, но падал обратно. Кто-то звал мать — так же, как Кай во сне.

Воздух был густым, тяжёлым. Он висел в горле, оседал на языке — букет запахов, от которого мутило: травы, какие-то эликсиры, отдающие спиртом и железом, застарелая кровь, пот, немытые тела и — слабо, но отчётливо — гниль. Тот запах, который бывает, когда плоть начинает умирать ещё до того, как умирает человек.

Кай посмотрел на себя. Одежда была другой — простая белая рубаха и штаны, оба великоватые, будто с чужого плеча. Кто-то переодел его, пока он был в беспамятстве. Кто-то трогал его, мыл, укладывал. Мысль об этом была неприятной, но не настолько, чтобы на ней задерживаться. Башмаки, по крайней мере, остались его собственные — стоптанные, с разбитыми носами, но свои.

А меч отца — меч отца был рядом. Под боком. Кай нащупал рукоять и только тогда смог выдохнуть. Он не помнил, как вцепился в него. Не помнил, как не отпускал. Но, судя по тому, как затекли пальцы, держал он его долго.

— А, проснулся наконец.

Голос был сухим, скрипучим, как несмазанная дверь. Кай вздрогнул и обернулся.

Рядом стоял старик. Низкий, сутулый, с лицом, изрезанным морщинами так глубоко, что казалось, будто его вырезали из старого пня. Глаза были светлые, выцветшие, но острые — такие, что, казалось, видят тебя насквозь. Одет он был в чёрный балахон, вытертый до блеска, вместо пояса — простая верёвка. На руках — пятна. Одни от трав, другие от крови. Кай не стал разбираться, какие из них какие.

— Похоже, ты истощил себя сильнее, чем я предполагал, — сказал старик, и в голосе его не было ни сочувствия, ни осуждения — только констатация. — Ещё бы немного, и ты отправился бы к праотцам. Хотя, судя по тому, что я видел, они бы тебя не приняли.

— Г... где я? — Кай напрягся. Голос сорвался на хрип, будто он неделю не разговаривал.

— А где ты ещё можешь быть? В лазарете Блэкрока, которым заведую я. — Старик подошёл ближе, наклонился, заглянул мальчику в глаза. Долго. Оценивающе. — Меня звать Элар. И раз ты уже поправился, значит, койку занимать больше не будешь. Заодно и железку свою заберёшь.

— Железку?

— Да, ту, что у тебя под боком была всё это время. — Элар кивнул на меч. — Вцепился в неё мёртвой хваткой и не отпускал. Я пытался забрать — ты чуть мне руку не откусил. Во сне. Забавно было. А она, между прочим, крайне тяжёлая.

Кай посмотрел на отцовский меч. Он помнил, как взял его. Помнил, как уронил — не удержал. Но чтобы не отпускать... этого он не помнил.

— Ладно, — Элар выпрямился, кряхтя. — Тебе пора. Тут из-за всей этой осады рук не хватает, а дармоедов наоборот. Так что иди либо в ополчение, либо в кузницу. Что, собственно, и советую. В ополчении от тебя толку будет чуть, а в кузнице — вполне. Руки у тебя, судя по мозолям, не барские.

— А у вас? — Кай не знал, зачем спросил. Слова вырвались сами.

Элар остановился. Повернулся. Посмотрел на мальчика так, будто впервые его увидел.

— У меня? — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — У меня не то место, где выдержит каждый. Здесь обитает смерть, от которой даже самые лучшие лекарства не помогают. Кровь впиталась в пол — я мыл его трижды, и она всё равно возвращается. Люди теряют конечности чаще, чем простуду. И половина из тех, кого я «спасаю», умирает через день-два, тихо и без благодарности. — Он помолчал. — И ты, зная это всё, всё равно хочешь стать моим помощником?

Кай не сразу ответил. Он смотрел на старика, и в голове было пусто — так пусто, что даже страх не находил места. Только где-то глубоко, на самом дне, ворочалось что-то тяжёлое. Отчаяние. Оно скребло изнутри, рвалось наружу, и Кай знал: если он останется один, если у него будет время думать, он сойдёт с ума. Ему нужно было чем-то занять руки. Чем угодно. Лишь бы не сидеть. Лишь бы не вспоминать.

— Я согласен, — сказал он. — И я буду полезен.

Элар долго смотрел на него. Молча. Потом хмыкнул.

— Хорошо. Но если я увижу хоть намёк на жалобу, бессилие или лень — выгоню в зашей. Не посмотрю, что малец. А теперь, когда ты в моём подчинении, вот твоё первое задание. — Он поднял сухой палец. — Выйдешь из лазарета, свернёшь налево. Впереди спуск — тебе на первый ярус. Там неподалёку будет кузница, где работает старик Гарт. Он должен был сегодня заделать котелки, что я ему относил. Заберёшь их. И не вздумай задерживаться. У меня каждая пара рук на счету.

— Есть, — Кай вскочил с койки.

Тело отозвалось болью — тупой, разлитой, будто его долго били, а потом дали отлежаться. Он не обратил внимания. Привязал меч за спину — тот был тяжёлым, давил на плечи, но по крайней мере не мешал идти, — и направился к выходу. У двери он обернулся.

Элар уже вернулся к своему занятию. Он стоял над одной из коек, где лежал человек без ноги — культя была обмотана бурыми от крови бинтами, — и что-то делал. Медленно. Тщательно. Будто оттягивал момент, когда смерть всё-таки войдёт в эту дверь.

Кай вышел.

Коридор был узким, тёмным, вырубленным прямо в скале. Факелы горели через каждые десять шагов, и их свет выхватывал из темноты влажные стены, покрытые каплями конденсата. Пахло сыростью и гарью — гарь тянулась откуда-то сверху, снаружи, просачивалась через щели, напоминала о том, что где-то там, за стенами, всё ещё горит его город.

Кай шёл, глядя под ноги. Он не хотел смотреть по сторонам. Не хотел видеть лица людей, которые бежали из города так же, как он. Не хотел думать о том, что кто-то из них, возможно, знал его родителей.

Лестница вела вниз — крутая, вырубленная в камне, с высокими ступенями, которые приходилось преодолевать чуть ли не прыжками. Кай спускался осторожно, держась за стену. Меч за спиной бил по лопаткам при каждом шаге.

Первый ярус цитадели встретил его гулом. Здесь было людно — не так, как в лазарете, где все лежали, а по-другому. Люди двигались. Носили воду, мешки, доски, какие-то ящики. Голоса сливались в один сплошной шум. Где-то ругались, где-то командовали, где-то плакал ребёнок.

Кай свернул налево, как сказал Элар, и почти сразу увидел кузницу. Она была встроена в скалу — низкий свод, широкий вход, из которого валил дым и шёл тяжёлый запах раскалённого металла. Внутри что-то грохотало. Кто-то бил молотом по наковальне — ритмично, размеренно, как сердце.

Кай шагнул внутрь.

Зал совещаний при цитадели был не большим и не маленьким — ровно таким, чтобы вместить всех, кто должен был там быть. Каменный стол, вырубленный прямо из пола, занимал центр. Вдоль стен — факелы, от которых на лицах сидящих плясали тени.

Во главе стола сидел грузный мужчина. Лицо его было изрезано морщинами — глубокими, как трещины в старой стене, — и выглядел он так, будто не спал неделю. Хотя прошёл всего день осады. Это был Руперт Карлайл, лорд-наместник Айронхоллоу. Правитель последнего оплота обороны.

По правую руку от него сидел капитан гарнизона — покрытый свежими и не очень шрамами, с короткой стрижкой и густыми усами, которые он то и дело теребил. По левую — Торбин, Каменный кулак. На фоне людей он казался ожившей каменной статуей: широкие плечи, тяжёлые руки, борода, заплетённая в косы. Молот стоял рядом с его стулом, прислонённый к стене, и руны на его боках тускло тлели.

Рядом с капитаном сидел четвёртый. Худой, как скелет, в тёмной мантии с вышитыми символами, которые никто, кроме него, не понимал. Придворный маг. Глаза у него блестели лихорадочно, и он то и дело сжимал и разжимал пальцы, будто пытался удержать что-то, что ускользало.

— Я прошёл осады, — начал Руперт, и голос его был глухим, усталым. — Встречал набеги монстров, отбивал атаки северных кланов, пережил две эпидемии и один голод. И всё это захлёбывалось под стенами города. Однако сейчас... — он помолчал, — сейчас всё иначе. Крысолюды. Раса, которая едва может собрать в единую армию пару сотен. А сейчас они загнали нас в цитадель так, будто им это ничего не стоило. Капитан. — Он повернулся. — Слово. Что ты можешь сказать о враге?

Капитан встал. Говорил он аккуратно, словно взвешивая каждое слово — или не веря своим же словам.

— Судя по всему, крысы ночью, незаметно, проникли на стены города. Дождались смены караула — и вырезали всех, кто там находился. Как их не заметили — до сих пор остаётся загадкой. Но что было дальше, нетрудно догадаться. — Он сжал челюсть. — Ворота были открыты. Их армия — будто появившаяся из воздуха — напала на город. Они действовали на удивление организованно. Их численность... — он запнулся, — насчитывает тысячи. Трудно представить, что нас прижали крысолюды, которые не могли похвастаться ни интеллектом, ни дисциплиной, ни — тем более — полномасштабной осадой. Но факт остаётся фактом. У нас практически нет шансов.

— Тогда что ты предлагаешь, человек? — Торбин подался вперёд, и стул под ним скрипнул. — Насколько мне известно, каждого гонца, которого вы отправляли, находили. И убивали. Показательно. Со вкусом. Медленно.

Капитан побледнел. Слова гнома были правдой — и правдой жестокой. Они отрезаны. Полностью. От внешнего мира, от помощи, от надежды.

— Единственное, что мы пока можем сделать, — сказал капитан, и голос его стал тише, — это держать осаду. И молиться, чтобы подкрепление прибыло как можно быстрее.

— И это всё? — Торбин ударил кулаком по столу. Камень дрогнул. — Сидеть как закуска в бочке? Ждать, пока нас сожрут?

— Капитан прав, — Руперт поднял руку. — Мы пока не располагаем ни информацией, ни возможностью. И что самое главное — солдатами. Однако запасов нам хватит примерно на полтора года. Если продержимся, то в течение месяца сюда прибудет армия короля.

— Очень на это надеюсь, — проворчал Торбин. — Я бы не хотел стать крысиной закуской к их выпивке.

— Так же я прикажу своим людям изучить архивы, — добавил Руперт, — и понять причину столь необычного поведения крысолюдов. Что-то изменилось. Что-то, чего мы не знаем. — Он обвёл взглядом собравшихся. — Объявляю совещание оконченным. Все свободны.

Стулья заскрипели. Люди поднялись. Маг вышел первым — быстро, почти бегом, будто его что-то тянуло наружу. Капитан задержался, что-то тихо сказал Руперту. Торбин подошёл к своему молоту и взвалил его на плечо.

— Руперт, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты веришь в то, что говоришь?

Лорд-наместник молчал. Долго.

— Нет, — сказал он наконец. — Но я должен.

Торбин кивнул. И вышел.

Глава 3. Железное сердце пламенной души

Спуститься на нижний ярус было словно очутиться в ином мире.

Если в лазарете Элара, на среднем ярусе цитадели, пахло лекарствами и кровью, то здесь воздух был сухим и плотным. Он оседал в лёгких, царапал горло. Уголь, пот, раскалённый металл и едва уловимая кислинка — будто где-то рядом тлела старая кожа. Этот запах был живым. Он двигался, менялся, дышал вместе с огнём.

Звук Кай услышал раньше, чем увидел кузницу. Ритм — тяжёлый, размеренный, низкий, — он не просто звучал, он сотрясал камень под ногами. Удары молота, шипение воды, рёв горнов, чей-то мат — всё это сливалось в одну бесконечную симфонию, от которой закладывало уши и кружилась голова.

Кузницу было найти проще, чем не найти.

Кай шагнул внутрь — и замер.

Помещение оказалось огромным, вырубленным прямо в скале. Своды терялись в темноте где-то наверху, и оттуда, из черноты, свисали цепи, блоки и какие-то крюки. Вдоль стен стояли горны — десять, может, больше. За каждым трудилось по несколько человек: кто-то держал заготовку клещами, кто-то бил молотом, кто-то качал меха. Все двигались в едином ритме, как один огромный механизм.

Все — кроме одного.

В центре помещения, за самым большим и самым горячим горном, работал старик. Он был один — и этого было достаточно. Молот в его руках взлетал и опускался с тяжёлым, глухим звуком, и каждый удар отдавался в груди Кая.

Старик был огромен. Не высок — широк, как дубовая бочка, с руками, которые казались вырубленными из того же камня, что и стены вокруг. Волосы его давно поседели, а длинная борода была заплетена в две косы, которые в нескольких местах обгорели. Он был оголён по пояс, и по каждому сантиметру его массивного тела стекал пот, смешанный с сажей. Шрамы покрывали его кожу, как трещины покрывают старую кожу, — ожоги, порезы, следы от брызг металла.

Он не смотрел на Кая. Он вообще ни на кого не смотрел. Только на металл под своим молотом.

Закончив с очередной заготовкой — длинной, багрово светящейся полосой, — старик отложил её в сторону и подошёл к соседнему горну. Там один из подмастерьев — молодой парень с испуганными глазами — опустил раскалённую заготовку в ведро с водой. Густой пар с шипением вырвался наружу, ударил в лицо, и парень отшатнулся.

— Держи ровно, болван! — рявкнул старик.

Подмастерье вытащил заготовку — тёмно-фиолетовую, с неровными краями, — и протянул её старику. Руки у парня дрожали.

— Держите, мастер Гарт.

Гарт взял заготовку, повертел в руках, посмотрел на свет. Его лицо не выражало ничего. Потом он поднял глаза на подмастерье — и в этих глазах не было ни злости, ни жалости. Только усталость человека, который видел слишком много криворуких идиотов.

— Я же говорил: закалка — это жизнь клинка, — произнёс он. Голос был низким, гулким, не уступающим гному. — Неужели вместо того чтобы слушать ушами, ты слушал иным местом, где тоже находится отверстие и куда я хочу засунуть это подобие заготовки?

Подмастерье побледнел.

— Однако нам он важен, — продолжил Гарт, — и мне придётся лишиться подобного удовольствия. Поэтому переделать эту кривую железку во что-то стоящее. Иначе мне придётся лично с этим разобраться. Вот только тогда ты тоже пойдёшь с ней на переплавку.

— Д-да, мастер Гарт, — пролепетал парень.

Он схватил заготовку и бросился к горну, едва не споткнувшись о собственные ноги. Гарт проводил его взглядом — тяжёлым, как молот, — и тихо выругался. Потом наконец обратил внимание на гостя.

Кай стоял у входа, не двигаясь. Он смотрел на всё это — на огонь, на людей, на старика, — и не мог пошевелиться. Здесь было страшно. Не так, как на улицах города. По-другому. Здесь был порядок. Жестокий, беспощадный, но порядок. И от этого становилось легче.

Гарт посмотрел на него. Долго. Сверху вниз, как смотрят на букашку, которая забрела не туда.

— Ты ещё кто? — спросил он. — И откуда у тебя этот клинок за спиной? Только не смей врать, будто нашёл. Я знаю, чей он.

Кай сглотнул. Во рту пересохло — от жара, от страха, от чего-то ещё.

— Э-это меч моего отца, — выдавил он. — Меня зовут Кай. Я от Элара. За к... котлами.

Гарт замер. Его глаза — маленькие, глубоко посаженные, окружённые сетью морщин, — сузились.

— Сын Дейрона, — сказал он. Не спросил. Констатировал.

Кай кивнул.

Гарт хотел было что-то спросить. Уже открыл рот — и остановился. Он видел этот взгляд. Видел его у многих. У солдат, которые вернулись с войны без рук. У женщин, которые потеряли детей. У мужчин, которые потеряли всё. Пустой, тяжёлый взгляд человека, который видел слишком много и уже не может забыть.

Старик закрыл рот. Помолчал. Потом отвернулся.

— Вечно ему эти котлы нужны, — проворчал он, и в голосе что-то дрогнуло. — Задрал уже. Они ещё не готовы. Но скоро будут. От этих криворучек ничего путного ждать не стоит. — Он кивнул на подмастерьев. — Однако ситуация заставляет их навыкам расти намного быстрее. Поэтому пока котлы будут готовиться, ты будешь на мехах.

Кай вздрогнул.

— Н... но я же у Элара...

— Да плевать мне на него, — отрезал Гарт. — Ты по его поручению пришёл, вот и жди. А пока ждёшь — полезным делом займёшься. — Он наклонился, и его лицо оказалось совсем близко к лицу Кая. От него пахло потом, железом и чем-то жжёным. — И только попробуй сбить ритм. Лично в горн закину. Покажу, как надо работать мехами. Быстро прожаришься до хрустящей корочки.

Кай понимал абсурдность этих заявлений. Гарт не стал бы закидывать ребёнка в горн — по крайней мере, он на это надеялся. Но проверять на практике не стал. Вместо этого послушно подошёл к мехам — огромным кожаным мешкам, которые нужно было качать руками, — и встал рядом с другими подмастерьями.

Это было тяжело.

Меха были тугими, как живые. Каждый раз, когда Кай тянул рукоять вниз, мышцы плеч и спины отзывались болью. Он не привык к такой работе. Но ритм — размеренный, повторяющийся, — постепенно захватил его. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Огонь в горне вспыхивал ярче, металл накалялся, и в этом ритме не было места мыслям.

Это было именно то, что ему нужно.

Он не думал о родителях. Не думал о доме. Не думал о крысолюдах. Он просто качал меха. И огонь горел.

Торбин стоял на стене и смотрел вниз.

Там, под стенами цитадели, было месиво. Крысолюды — тысячи, десятки тысяч? — откатывались назад, оставляя на камнях тела своих сородичей. Их было так много, что трупы уже не помещались на узкой полосе между стеной и обрывом. Они громоздились друг на друга, образуя валы, по которым следующая волна атакующих могла бы взобраться наверх — если бы у них было время.

Но времени не было. Защитники не давали им передышки.

Торбин опустил молот. Руны на его боках потускнели — он давно не вливал в них силу. Слишком много. Слишком часто. Слишком долго.

— Сколько мы их положили? — спросил он у стоящего рядом капитана.

Капитан — тот самый, со шрамами и усами, — вытер лицо рукавом. Рукав был мокрым от крови, и на лице остался тёмный след.

— Не знаю, — ответил он. — Слишком много. Но их не становится меньше. Каждую ночь — новая волна. Каждый день — новые тела. Они не считают потери. Они просто идут.

Торбин кивнул. Он и сам это видел.

Крысолюды атаковали волнами. Небольшими отрядами, которые накатывались на стены, как прилив. Они не пытались прорваться — просто давили, давили, давили. Истощали силы защитников. Заставляли их тратить стрелы, копья, огонь, силы. Заставляли их не спать.

Это была не осада. Это была мясорубка.

— Это надолго, — пробормотал Торбин. — Очень надолго.

Он не знал, что где-то там, в темноте, среди руин города, кто-то смотрел на эти стены — и улыбался.

Ни один из защитников не догадывался, что всё это было отвлечением.

Пока Торбин и его люди отбивали очередную волну, пока Гарт ковал клинки, пока Кай качал меха, пока Элар боролся за жизни в лазарете, — настоящий план уже приводился в исполнение. Скрытно. Медленно. Так, что никто не замечал.

В темноте, среди руин Айронхоллоу, в подвалах сожжённых домов, в туннелях, которые никто не видел, — работа не прекращалась ни на минуту. Кто-то копал. Кто-то строил. Кто-то ждал.

Кукловод — тот, кто сумел объединить крысолюдов в столь могучую силу, — не торопился. Он знал: время работает на него. И он знал, что человеческое королевство ещё не подозревает о том, что произошло. Гонцы не дошли. Ни один. И пока в столице думают, что Айронхоллоу — далёкая провинция, с которой давно нет связи, — у него есть время.

Но время поджимало. Он это понимал. Рано или поздно королевство узнает правду. Рано или поздно — через месяц, через два, через полгода — сюда придёт армия. Большая армия. И тогда, несмотря на всю численность крысолюдов, их падение станет неизбежным.

Однако крепость падёт раньше.

Он в этом не сомневался. План был хорош. План был идеален. И когда Блэкрок будет в его руках, отбить его станет невозможно. Даже если королевство выступит единым фронтом. Даже если соберёт всех магов, всех рыцарей, всех солдат.

Кукловод улыбнулся — и в темноте блеснули зубы. Слишком белые. Слишком острые.

— Пусть играют, — прошептал он. — Пусть думают, что у них есть шанс. Это сделает финал... слаще.

Он отвернулся от стены — той самой стены, за которой Торбин отбивал очередную атаку, — и растворился в темноте.

Глава 4. Затишье перед бурей

Осада шла шестой день.

Пять из них Кай провёл в работе. Непрерывной, изматывающей, единственной, что держала его на поверхности. Даже меч отца перестал ощущаться чем-то тяжёлым и чужеродным — он просто стал частью спины, как ещё одна кость. Мальчик почти забыл о нём. Почти.

Атмосфера в цитадели давила тяжёлым грузом. В воздухе висели голод и бессилие — два запаха, которые пропитывали всё: стены, одежду, дыхание. Люди становились злобными, нервными, дёргаными. Это уже вылилось в несколько инцидентов — драк, криков, одного случая, когда солдат ударил женщину, которая не уступила ему место у колодца. Никто не вмешался. У всех были свои раны.

Мальчику приходилось не просто.

Каждую ночь он засыпал под мольбы, проклятья и страдания. Голоса доносились сквозь стены — тонкие, надрывные, — и он лежал, глядя в чёрный потолок, и слушал. Слушал, как кто-то зовёт мать. Как кто-то просит воды. Как кто-то просто стонет — долго, монотонно, без надежды. И воспоминания о прошлом — о счастливом детстве, которое превратилось в оживший кошмар, — не отпускали. Они приходили именно ночью. Именно тогда, когда он не мог убежать в работу.

Единственное, что мог сделать Кай, — работать. Чтобы голова не была забита тем, что убивало его изнутри. Он работал до изнеможения, чтобы засыпать в беспамятстве, а просыпаясь — сразу браться за дела. Это позволило схватывать знания и навыки довольно быстро. Стать настоящим помощником, а не обузой.

Он не хотел быть обузой. Это было хуже смерти.

Утром Кай помогал в кузнице — раздувал меха, таскал заготовки, подносил воду. Потом — лазарет. День проводил с Эларом: боролся с лёгкими ранами, приготавливал простейшие лекарства, учился накладывать бинты так, чтобы они не сползали. Вечером возвращался к Гарту — и там уже не только стоял на мехах, но и таскал вещи, а если понадобится — участвовал в ковке и ремонте, когда надо что-то поддержать или рук банально не хватало.

На стенах, по слухам, творилась сама преисподняя. Словно демоны пришли с инфернального плана на кровавый пир.

Не проходило и часа, чтобы оттуда не поступали раненые. Тех, кто мог ещё сражаться, быстро перевязывали и отправляли обратно. Как бы жестоко это ни было по отношению к солдатам — так было нужно. В Блэкроке слишком мало бойцов для такой роскоши, как время на излечение. Единственным исключением были тяжелораненые — но и там не удавалось спасти всех. А тех, кто лишился конечностей, отправляли на другие работы: носить воду, чистить котлы, помогать в кузнице.

Всё снаряжение — где лучше не думать, что стало с предыдущим владельцем, — которое удавалось сохранить и починить, отдавали пополнению. Ополченцам проводили быстрый курс бойца: как держать копьё, как не подставлять шею, как умирать не сразу. Если повезёт, ополченец проживёт чуть дольше, чем мог бы до этого.

Все эти полумеры были необходимы. Все это осознавали. Но не значит, что принимали.

Спустя пару дней нашлись те, кому было плевать на осаду. Кто смирился со скорой смертью. Или у кого была гнильца внутри. Таких сразу отправляли на стены — без нормального снаряжения, которого и так не хватало. Нетрудно догадаться, чем это заканчивалось.

Но иногда находились совсем гнусные типы. Таких не отправляли на стену. Их отправляли за стену. Скидывали вниз, на растерзание крысолюдам. Крики были слышны даже в кузнице — глухие, быстро обрывающиеся. Гарт в такие моменты только крепче сжимал молот и бил по наковальне сильнее. Чтобы не слышать.

К пятому дню Кай — то ли из-за того, что у детей гибкая психика, то ли потому что он просто привык, — стал ко всему этому равнодушен. Судьба преступников его больше не трогала. Единственное, что им двигало, — желание помогать. И страх. Страх стать бесполезным.

Да, он ребёнок. Но даже с него спрашивают как со взрослого. И он не жалуется.

Торбин, Каменный кулак, гном, чья судьба завела его в смертельную ловушку, стоял на стене и смотрел вниз.

Он всего лишь путешествовал. Хотел повидать мир, его красоты. Уже собирался возвращаться на родину — к горам, к кузням, к тишине. Но чёртовы крысолюды устроили засаду. Перебили его спутников, сожгли повозки, загнали в этот проклятый город. Гном перебил их столько, что уже не считал. А они не переставали кончаться. Даже ругаться не хотелось. Просто усталость. Глубокая, как шахта.

И всё же что-то не давало ему покоя.

На одном из совещаний встал вопрос о странностях крысолюдов. У них банально не было шерсти — гладкая, серая кожа, покрытая слизью. О некоторых представителях этой расы даже не слышали — таких не описывали ни в одном бестиарии. Некоторые крысолюды не уступали в размерах троллю — не только в росте, но и, казалось, в силе. Маги заметили странность в их телах — что-то неправильное в костях, в крови, в глазах — и забрали несколько трупов для изучения.

Но Торбина беспокоило другое. Что-то на границе сознания царапалось. Будто здесь что-то не так. Что-то, чего он не мог назвать.

К счастью, сегодняшние атаки хоть и были частыми, но не особо сильными. Это позволило гному немного передохнуть — как и другим солдатам. Он стоял на стене, опершись на молот, и смотрел вниз, на серую массу, которая копошилась у подножия. Волны, одна за другой. Бесконечные.

И тут он понял.

Он поднял подзорную трубу — тяжёлую, бронзовую, с царапинами на линзах, — и стал считать. Медленно, внимательно, водя трубой вдоль строя. Армия крысолюдов двигалась в очередную атаку. Но даже с потерями их должно быть немногим больше. Немногим. А остальных он не замечал.

Где остальные?

Тогда безумная догадка прокралась в его сознание. Крысолюды — раса, живущая под землёй. Они всегда жили под землёй. В тоннелях, в норах, в пещерах. Они не воюют на поверхности. Они копают.

Торбин откинул подзорную трубу. Прислонил руку к камню стены — быстро, оголив ладонь. Камень был холодным, шершавым, живым. Гном закрыл глаза. Сконцентрировался. Ему нужно было знать. Убедиться, что он ошибается.

Он не ошибался.

Противный скрежет когтей, кирок и камня наполнял пространство под ними. Даже не так — под одним из складов. Близко. Очень близко. Они вот-вот должны были прорваться.

Торбин открыл глаза. В них не было паники. Только холодная, тяжёлая ярость.

— БЕЙТЕ ТРЕВОГУ! — заорал он так, что, казалось, дрогнули стены. — ВРАГ ПРОКАПАЛ ТУНЕЛЬ ПОД КРЕПОСТЬЮ!

Его голос ударил по крепости, как молот по наковальне. Эхо прокатилось по коридорам, по лазарету, по кузнице, по залу совещаний. Везде — от нижнего яруса до верхнего — люди подняли головы.

Тревога была объявлена.

Торбин не стал ждать, пока паника охватит защитников.

Он спрыгнул со стены — тяжело, всем весом, — и побежал. Молот бил по спине, руны на его боках вспыхнули багровым. Гном не обращал внимания. Он слушал.

Скрежет. Скрип. Хруст камня. Справа. Под складом — тем самым, где хранились запасы зерна, вяленого мяса, соли. Если крысолюды прорвутся туда, они не просто получат доступ в крепость. Они уничтожат еду. Полтора года запасов — впустую.

Торбин влетел в склад.

Помещение было длинным, низким, заставленным ящиками и мешками. Пахло зерном, пылью и мышами. В дальнем конце — у стены, которая граничила со скалой, — пол уже трещал. Камни вздувались, как тесто. Из щелей сыпалась пыль. И из-под пола — оттуда, из темноты, — доносилось дыхание. Тяжёлое, хриплое, многоголосое.

Они были прямо под ними.

— Все назад! — рявкнул Торбин.

Солдаты, которые уже вбегали в склад, отшатнулись. Гном шагнул вперёд. Он поднял молот — и ударил.

Пол взорвался.

Камни разлетелись в стороны, и в образовавшемся проломе показались крысолюды. Первый — огромный, с бугристой кожей и алыми глазами, — полез наверх. Торбин встретил его ударом молота. Голова крысолюда лопнула, как гнилой плод. Тело рухнуло обратно в тоннель. Но на его месте уже появился второй. Третий. Четвёртый.

Они лезли и лезли.

— Держать линию! — крикнул Торбин, и его голос перекрыл визг крысолюдов. — Не дайте им выйти!

Солдаты — кто с копьём, кто с мечом, кто с чем попало — сомкнулись за его спиной. Первые ряды крысолюдов наткнулись на стену стали. Тоннель был узким — не больше двух шагов в ширину, — и это играло на руку защитникам. Враги не могли пройти все сразу. Они лезли по одному, по двое, и Торбин с солдатами рубили их, кололи, били. Кровь заливала пол. Крысолюды скользили в ней, падали, и их добивали.

Но их было слишком много.

— Ко мне! — прогремел голос сзади.

Торбин обернулся. В склад вбегал Гарт — с молотом в руках, оголённый по пояс, весь в саже. За ним — подмастерья, вооружённые кто чем: клещами, молотами, длинными железными прутьями. Кузнецы.

— Огонь! — рявкнул Гарт. — Несите огонь!

Кто-то из подмастерьев метнулся к горнам. Через минуту в склад влетели факелы — и полетели вниз, в тоннель. Крысолюды завизжали. Огонь распространялся быстро — сухая кожа, слизь, грязь. Визг стал оглушительным. Запахло палёным мясом.

Но крысолюды не отступали. Они лезли, несмотря на огонь. Горели — и лезли. Торбин видел, как один из них, объятый пламенем, всё равно карабкался наверх, скаля зубы. Гном размозжил ему голову.

— Их слишком много! — крикнул кто-то из солдат.

— Значит, будем убивать, пока не кончатся! — прорычал Торбин.

Он не знал, сколько времени это длилось. Минуты? Часы? Крысолюды лезли и лезли. Тоннель был завален телами — горелыми, разрубленными, раздавленными. Но новые всё равно появлялись. Из темноты. Из глубины.

А потом — тишина.

Торбин стоял, тяжело дыша, опустив молот. Руки дрожали. Руны на молоте погасли. В ушах звенело. Он смотрел в пролом — в чёрную дыру, которая уходила вниз, в неизвестность. Оттуда больше никто не лез.

— Они... отступили? — спросил молодой солдат, который стоял рядом. Его лицо было белым, как мел.

— Нет, — сказал Торбин. — Они затаились.

Он повернулся. Гарт стоял у стены, опершись на молот. Его борода была опалена ещё сильнее, чем раньше, а на плече — свежий ожог. Кузнец смотрел на пролом.

— Это не конец, — сказал Гарт. — Это начало.

Торбин кивнул.

Он посмотрел на солдат — усталых, окровавленных, но живых. Их было мало. Слишком мало. А крысолюды — где-то там, внизу, в темноте, — собирались с силами. Копали новые тоннели. Готовились.

Теперь это была война на два направления. Сверху — стены, осада, бесконечные волны. Снизу — тоннели, прорывы, темнота. И у защитников Блэкрока не было ни сил, ни времени, ни людей, чтобы держать оба фронта.

Торбин поднял молот. Руны на его боках снова тлели — слабо, но тлели.

— Мы продержимся, — сказал он. Не солдатам. Себе. — Мы должны.

Глава 5. Между молотом и наковальней

Тревожный колокол бил не так, как раньше.

Не так, как во время очередного наступления крысолюдов — размеренно, тяжело, с паузами, будто сердце уставшего зверя. Сейчас его били лихорадочно. Хаотично. Словно кто-то обезумевший дёргал за верёвку, не в силах остановиться. Этот звук впивался в уши, царапал нервы, заставлял сердце биться быстрее.

В цитадели началась суматоха. Паника.

Люди бежали по коридорам — кто с оружием, кто без, кто просто не понимая, куда деться. Крики, топот, лязг металла. Гарнизон едва успел организовать оборону в одном из складских помещений. Крысолюды прорыли проход под крепостью — там, где их никто не ждал, — и когда последнее препятствие в виде стены пало, они ринулись в помещение бесконечным потоком.

Их встретили.

Солдаты — усталые, злые, готовые умереть, — держали линию. Тоннель был узким, и это спасало. Враги не могли пройти все сразу. Они лезли по одному, по двое — и падали, разрубленные, пронзённые, раздавленные. Кровь заливала пол, скапливалась в лужах, в которых скользили и люди, и крысы. Но поток не иссякал.

В это же время другая часть армии крыс осаждала стены. Сверху — бесконечные волны. Снизу — прорыв. Оборона встречала наступление, но её едва хватало. Гарнизон разрывался на части. С одной стороны — бесчисленная орда, давящая массой. С другой — сильные бойцы, которые пробивали путь в узком тоннеле. Падение сил гарнизона было лишь вопросом времени.

Кай растирал в ступке грибы.

Кровоостанавливающий порошок — простой, но необходимый. Он делал это уже сотни раз за последние дни. Движения были отработанными, почти механическими: надавить, повернуть, проверить консистенцию. Пахло сушёными грибами, пылью и чем-то кислым — отваром, который кипел в котле у стены.

Пестик выпал из его рук, когда дверь лазарета с грохотом распахнулась.

В помещение ввалились солдаты. Несколько человек — окровавленных, тяжело дышащих, — несли на плечах ещё двоих. Один из раненых стонал сквозь зубы, у другого из бедра торчал обломок копья. Кровь капала на пол, оставляя тёмные следы.

Элар уже был рядом. Он появился словно из ниоткуда — сухой, быстрый, с руками, которые не знали покоя.

— Тащите их на койки! — рявкнул он. — Живо! Что во имя Отца Создателя происходит? Словно все разом разучились сражаться!

Лекарь был раздражён. Сильнее, чем обычно. Кай видел это по тому, как дёргалась жилка на его виске. Раненых было больше — гораздо больше, — чем в первые дни осады.

— Крысы прорыли тоннель под крепостью, — выдохнул один из солдат, опуская раненого на койку. — Теперь прут через склад. Мы успели возвести оборону, но... — он замолчал, и его лицо стало серым. — Их слишком много. И они одновременно штурмуют стены. Мы не выдержим.

Элар побледнел. На мгновение — всего на мгновение — его руки замерли. Потом он снова начал двигаться, ещё быстрее, ещё жёстче.

— Готовьте запасы, — приказал он помощникам. — Все бинты, все отвары, всё, что есть. Остальные — прочь. Кто не ранен — на стены. Кто ранен легко — обратно. Здесь только те, кто не может стоять.

Люди задвигались. Кто-то выбежал. Кто-то остался помогать. Кай смотрел на это — на кровь, на стоны, на руки Элара, которые двигались с точностью, отточенной десятилетиями, — и чувствовал, как внутри него что-то сжимается.

Он подошёл к Элару.

— Мастер, — сказал он тихо. — Можем ли мы что-нибудь сделать?

Элар поднял на него глаза. Усталые. Пустые. В них не было ни надежды, ни злости — только отчаяние человека, который слишком долго боролся и слишком устал.

— Можем только лечить, — сказал он. — Как можно быстрее и надёжнее. Это всё, что мы можем.

— Но вы же алхимик, — не отступал Кай. — Неужели не сможете что-то приготовить?

Элар горько усмехнулся.

— Что я могу приготовить? Зелье, дающее нечеловеческую силу? Огненный дождь, который сожжёт их всех? — Он покачал головой. — Нет, мальчик. Я лекарь. Я могу зашить рану, остановить кровь, вытащить гной. Но против армии я бессилен. Нам остаётся только лечить и молиться.

Кай опустил голову. Внутри было горько и обидно. Обидно за всех — за Элара, за солдат, за себя. За то, что они сидят здесь, в каменной клетке, и ждут, когда их сожрут.

Он взглянул на котёл, в котором кипел отвар. Пар поднимался вверх — серый, лёгкий, — и растворялся под потолком. Кай смотрел на него и думал.

А потом он вспомнил.

Дом. Обломки. Тела. Кровь на камнях. Крысолюды, которые шли по улицам и убивали всех. Тех, кто убил его родителей. Тех, кто отнял у него всё.

— Вот бы пустить на них кучу яда, — сказал он. Не пробормотал. Сказал. Тихо, но твёрдо. — Чтобы они все передохли. Все. До единого.

Элар замер.

— Что ты сейчас сказал?

Кай поднял голову. Элар смотрел на него — и в его глазах что-то изменилось. Что-то вспыхнуло. Он схватил мальчика за плечи — сильно, так, что пальцы впились в кожу.

— Что ты там сказал про отраву?

— Яд, — повторил Кай. — Пустить на них яд. Чтобы они сдохли. Все.

— Именно! — Элар отпустил его и выпрямился. — Возможно, не всё потеряно, Кай. Ты понимаешь, о чём я?

— Не совсем, — честно сказал Кай. — Но похоже, у вас появилась идея.

— Появилась, — Элар уже не слушал его. Он развернулся и бросился к полкам с реагентами. — Есть раствор на основе селитры. Его пары крайне ядовиты. И — что важно — они не поднимаются вверх. Они текут вниз. Растекаются по полу. Понимаешь?

Кай кивнул. Он не до конца понимал химию, но понимал главное: это шанс. Шанс на чудо, которого так не хватало с начала осады. И — шанс отомстить.

— Что мне делать?

— Помогать, — Элар уже снимал с полок банки, склянки, мешочки. — И быстро.

Лазарет превратился в алхимическую лабораторию.

Кай не успевал следить за всем. Элар выкрикивал формулы и пропорции, параллельно делая что-то ещё — помешивая, растирая, проверяя. Его руки двигались с той же точностью, что и при лечении ран, но теперь в них была лихорадочная энергия. Он не сомневался. Он знал.

— Тащи селитру из бочки! — рявкнул он. — Ту, что в углу, за ящиками!

Кай бросился в угол. Бочка была тяжёлой — он едва сдвинул её с места. Пришлось наклонить и зачерпнуть деревянным ковшом. Селитра — белая, сухая, похожая на крупный песок, — зашипела, когда он высыпал её в котёл.

— Сыпь порошок! Мельче, мельче! Я размешаю, а ты тащи вон то масло! Быстрее!

Кай метался по лазарету. Порошки из кристаллов, масла, какие-то реагенты, названия которых он не знал. Всё это летело в огромный котёл, и жидкость внутри меняла цвет — от мутно-белого к грязно-жёлтому, потом к чему-то тёмному, почти чёрному.

— Не смей дышать этим в открытую! — Элар схватил его за руку, когда Кай наклонился над котлом. — Даже через маску не смей. Оно вывернет лёгкие наизнанку. Ты понял?

— Понял.

Кай раздувал огонь под котлом. Пламя лизало дно, и жидкость внутри начинала закипать. Пар поднимался — густой, тяжёлый, — но Элар уже накрывал котёл плотной крышкой, придавливая её камнем.

— Теперь, — сказал он, вытирая руки о балахон, — тебе придётся отнести это солдатам. На склад.

Кай замер.

— Мне?

— Да, — Элар посмотрел на него. В глазах — усталость, но и что-то ещё. Что-то, похожее на доверие. — Потому что сейчас все заняты. Я не смогу. Остальные тоже. Наша помощь нужна здесь. Однако так просто отпустить тебя не могу. — Он кивнул на дверь. — Возьмёшь тележку. Поставим на неё котёл. Так ты окажешься на месте быстрее.

Кай кивнул. Сердце билось чаще. Он не боялся — или убеждал себя, что не боялся. Просто... это было важно. Это было первое задание, от которого зависело что-то кроме мытья полов. И это была месть.

— Понял.

Они погрузили котёл на тележку — тяжёлый, горячий, закутанный в тряпки, чтобы не обжечься. Элар дал Каю маску — плотную, пропитанную какой-то травой, — и велел не снимать её, что бы ни случилось.

— Иди, — сказал он. — И не задерживайся.

Кай покатил тележку к выходу.

Коридоры были полны людей.

Кай толкал тележку сквозь толпу — кто-то помогал ему, кто-то ругался, что он мешает. Женщины несли воду, дети тащили мешки, солдаты бежали с оружием. Всё двигалось, кричало, дышало паникой.

Котёл за спиной покачивался. Жидкость внутри плескалась — глухо, тяжело. Кай чувствовал, как от неё исходит тепло. Даже сквозь тряпки. Даже сквозь маску он чувствовал запах — резкий, кислый, с чем-то металлическим. Этот запах пугал. Но Кай не останавливался.

Он думал о родителях.

О матери, которая накрыла отца собой. Об отце, который сжимал меч до последнего. О доме, который рухнул. О городе, который горел. О крысолюдах, которые шли по улицам и убивали всех — мужчин, женщин, детей. Всех.

Он думал о том, как они визжали, когда умирали. Как они корчились. Как их глаза — алые, пустые — гасли.

Он хотел, чтобы это повторилось. Снова. И снова. И снова.

Кай свернул в переход, который вёл к складам. Здесь было тише. Люди уже не бежали — они жались к стенам, прятались в нишах, смотрели на дверь в конце коридора, откуда доносились звуки боя. Лязг металла. Крики. Визг.

Кай почти дошёл.

Дверь в конце коридора распахнулась — и оттуда вылетел крысолюд.

Не тот, что лез из тоннеля. Другой. Этот был меньше — молодой, быстрый, с гладкой серой кожей и длинным хвостом, который хлестал по стенам. Он проскочил мимо солдат — их отбросило взрывом или толпой, Кай не понял, — и оказался в коридоре. Один. Свободный.

Он увидел Кая.

Мальчик замер. Тележка дрогнула в его руках. Крысолюд — маленькие глазки, алые, как кровь, — посмотрел на него. Потом на тележку. Потом снова на него. И оскалился.

Кай знал этот взгляд. Видел его раньше. Тогда, в переулке. Когда крысолюд отбросил окровавленный свёрток и шагнул к нему. Тогда его спас Торбин.

Торбина здесь не было.

Крысолюд прыгнул.

Кай рванул верёвку.

Крышка слетела с котла. Жидкость — тёмная, почти чёрная — плеснула через край. Она не испарялась. Она текла. По полу, по камням, навстречу крысолюду. Тот не успел. Он приземлился прямо в лужу — и замер. Потом завизжал. Высоко, пронзительно. Пары поднялись вокруг него — тяжёлые, как вода, — и он вдохнул их. Глаза расширились. Зрачки поплыли. Он схватился за горло, попытался отползти, но ноги уже не слушались. Тело билось в судорогах, хвост хлестал по стенам, из пасти пошла пена — жёлтая, густая.

Кай стоял и смотрел.

Он не отводил глаз. Он хотел видеть. Каждую секунду. Каждую судорогу. Каждый вздох, который становился всё короче, всё тише. Он смотрел, как крысолюд умирает, и внутри него что-то поднималось — тёплое, тяжёлое, похожее на удовлетворение.

Это не были его родители. Не тот крысолюд. Но это был один из них. Один из тех, кто пришёл в его город. Один из тех, кто убивал.

Кай смотрел, пока тело не замерло. Потом подошёл ближе. Наклонился. Плюнул на труп — так, как это делали солдаты, когда проходили мимо мёртвых крыс. И вернулся к тележке.

Он не вытирал кровь. На нём не было крови. Только яд — на руках, на рукавах, на штанах. Но это было неважно.

Он покатил тележку дальше.

Глава 6. Запах смерти

Часть I. Преисподняя

Путь до складских помещений всё больше походил на преисподнюю.

Кай мчался с котлом — тяжёлым, горячим, расплёскивающимся, — лавируя между суетящимися ополченцами. Тележка грохотала по камням, колёса скрипели, и мальчик боялся только одного: что котёл сорвётся и всё, что они с Эларом приготовили, разольётся впустую. Жидкость внутри плескалась — глухо, тяжело, — и даже сквозь тряпки, которыми был обмотан котёл, Кай чувствовал, как от него исходит жар. Не такой, как от горна. Другой. Злой. Он пробирался под кожу, оседал в костях.

Коридоры цитадели, ещё утром казавшиеся просто тёмными, теперь превратились в кишки какого-то огромного умирающего зверя. Факелы на стенах дрожали — то ли от сквозняка, то ли от того, что пол под ногами вибрировал. С каждым шагом вибрация усиливалась. Где-то там, внизу, в глубине, что-то грызло камень. Что-то большое. Что-то голодное.

Звуки битвы становились всё громче. Яростный визг крысолюдов — высокий, дребезжащий, как будто кто-то водил ножом по стеклу, — впивался в уши, застревал в голове, не давал думать. Скрежет когтей по камню — сотни, тысячи когтей, — от него сводило зубы и немели пальцы. А со стороны главных ворот доносился глухой, тяжёлый грохот. Таран. Он бил в дубовые створки — размеренно, упорно, как сердце какого-то чудовища, — и каждый удар отдавался в груди Кая, как второй пульс. Третий. Четвёртый.

Враг атаковал с двух сторон. Сверху — стены, снизу — тоннель. Они хотели сломать Блэкрок разом. Раздавить его между молотом и наковальней. Расплющить, как орех.

Кай бежал.

Он не думал о том, что будет, если он не успеет. Не думал о том, что будет, если яд не сработает. Не думал о том, что будет, если он сам упадёт — прямо здесь, в этом коридоре, и котёл разобьётся, и всё, что они с Эларом делали, окажется напрасным. Он просто бежал. Ноги сами несли его — по памяти, по интуиции, по чему-то ещё, что сидело глубже мыслей. Туда, где был бой. Туда, где были люди. Туда, где была месть.

Мимо него проносились люди. Женщины с вёдрами воды — вода плескалась через край, оставляя на полу тёмные следы. Дети — с мешками, с узлами, с чем-то, что они тащили, не понимая, куда и зачем. Старик — с копьём, которое было длиннее его самого, и он волочил его по земле, как палку. Раненый солдат — с перевязанной головой, с белым лицом, — он шёл, держась за стену, и оставлял на камне кровавый след.

Никто не смотрел на Кая. Никто не спрашивал, куда он идёт. У всех были свои дела. Свои страхи. Своя смерть.

Он свернул за угол — и едва не столкнулся с ополченцем, который бежал в противоположную сторону. Тот отшатнулся, выругался, но не остановился. Кай тоже не остановился. Только крепче сжал ручки тележки и покатил дальше.

Пол под ногами стал другим. Раньше он был просто холодным камнем. Теперь — он был тёплым. Тёплым и влажным. Как будто снизу, из глубины, поднималось что-то живое. Что-то, что дышало. Что-то, что ждало.

Кай чувствовал, как котёл за спиной становится тяжелее. Не физически — он не мог стать тяжелее, — но по-другому. Каждый шаг давался труднее. Каждый вдох — глубже. Каждый удар сердца — громче.

Он почти дошёл.

Часть II. Склад

Кай вывалился из-за угла в огромный складской зал — и едва не уронил тележку.

Здесь кипел бой.

Он остановился на мгновение. Всего на одно. Но этого мгновения хватило, чтобы увидеть всё.

Складской зал был огромным — своды терялись в темноте где-то наверху, и оттуда, из черноты, свисали цепи и крюки. Когда-то здесь хранили припасы: мешки с зерном, бочки с солониной, ящики с сушёными фруктами. Теперь — здесь была война. Мешки были разорваны, зерно рассыпано по полу, смешано с кровью и грязью. Бочки опрокинуты. Ящики разбиты. Всё, что не успели убрать, — всё это теперь было частью баррикады.

Баррикада шла поперёк всего зала — от одной стены до другой. Её построили на скорую руку: перевёрнутые столы, составленные вместе, мешки с припасами, наваленные друг на друга, доски, ящики, обломки. Всё, что попалось под руку. Всё, что могло хоть на мгновение остановить врага.

За баррикадой стояли люди.

Ополченцы. Не солдаты — обычные люди. Кузнецы, торговцы, крестьяне, которые взяли в руки оружие, потому что больше было некому. На некоторых была форма — старая, потрёпанная, снятая с мёртвых. На других — простая одежда, перепачканная кровью. У кого-то было копьё. У кого-то — меч. У кого-то — топор, которым он рубил дрова. У кого-то — просто длинная палка с привязанным к концу ножом.

Они держались.

Кай видел, как они держались. Видел, как напряжены их плечи, как дрожат их руки, как блестят их глаза — не от слёз, а от чего-то другого. От того, что бывает, когда человек знает: он умрёт. Но не сейчас. Не в этот момент. А потом. Когда-нибудь. Может быть, через час. Может быть, через минуту.

Баррикада трещала. Из-за неё, из темноты, из пролома в полу — чёрной дыры, которая уходила куда-то в глубину, в неизвестность, — лезли крысолюды. Они лезли по одному, по двое, иногда по трое. Они были серые, мокрые, с алыми глазами и зубами, которые блестели даже в полумраке. Они визжали. Они царапали камень. Они рвались вперёд — на копья, на мечи, на топоры, — и падали. Но на их место вставали новые.

Воздух был густым. Он не просто пах — он давил. Кровь, пот, моча, мокрая шерсть, раздавленные внутренности, дым от факелов, которые чадили и коптили. И — что-то ещё. Что-то кислое. Запах страха. Кай узнал его. Он чувствовал его в тот день, когда бежал по улицам города. Тогда так пахло всё вокруг. Тогда так пахло всё, что осталось от его жизни.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Тележка качнулась, котёл звякнул о борта.

— Назад, пацан!

Стражник появился из ниоткуда. Он был высокий, широкоплечий, с перевязанной рукой и безумными глазами. На его лице застыла маска — не страха, а чего-то более глубокого. Отчаяния, которое уже переросло в ярость. Он схватил Кая за плечо — грубо, сильно, — и попытался оттолкнуть его назад, к выходу.

— Это не место для детей! Наверх беги, пока не отхватил! Живо!

Кай устоял. Тележка качнулась, но не опрокинулась. Он посмотрел на стражника — снизу вверх, потому что тот был на две головы выше, — и сказал:

— Погодите. Я от лекаря Элара.

Стражник замер.

— Он меня отправил с ядом, — продолжил Кай. Он старался говорить ровно, хотя дыхание сбивалось, а сердце колотилось где-то в горле. — Который может помочь.

Слова подействовали как заклинание.

Те, кто не был занят боем, — а таких было немного, — уставились на него. В их глазах было отчаяние. Глубокое, как колодец. Бездонное. Но где-то на дне этого колодца зажглась искра. Слабая. Дрожащая. Надежда.

Стражник смотрел на Кая долго. В его глазах что-то боролось. Что-то, что хотело поверить. И что-то, что уже не верило ни во что.

— Какой ещё яд? — спросил он наконец. Голос был хриплым, сорванным. — Ты вообще понимаешь, где ты находишься?

— Понимаю, — сказал Кай. — Поэтому и пришёл.

Стражник открыл рот, чтобы что-то сказать. Может быть, чтобы прогнать его. Может быть, чтобы спросить, что именно в этом котле. Может быть, чтобы просто выругаться.

Но не успел.

Из-за баррикады раздался треск. Громкий, резкий, как будто ломалась не доска, а кость. Баррикада дрогнула. Мешки с зерном покатились в сторону, столы накренились, доски треснули. И в образовавшуюся щель полезли крысолюды.

Их было много.

Больше, чем раньше. Больше, чем когда-либо. Они лезли друг на друга, лезли по телам своих же сородичей, лезли, не обращая внимания на то, что некоторые из них уже мертвы. Они визжали. Они скалились. Они рвались вперёд.

— Держать! Держать линию! — заорал кто-то.

Ополченцы сомкнулись. Копья опустились, мечи поднялись, топоры занеслись. Первая волна крысолюдов наткнулась на сталь. Кровь брызнула. Тела покатились. Но за первой волной шла вторая. За второй — третья.

Кай смотрел на это, и внутри него что-то сжималось. Что-то, что было страхом. И что-то, что было яростью. Они сливались в одно. В один тугой ком, который поднимался откуда-то из живота, из глубины, из того места, где жила память о доме. О матери. Об отце.

Он рванул вперёд.

Он не думал. Тело действовало само. Он бросил тележку — та покатилась в сторону, котёл накренился, но не упал, — и метнулся к пролому. Мимо солдат, мимо баррикады, мимо чьих-то рук, которые пытались его схватить. Он был маленьким. Быстрым. Юрким. Он проскочил под локтем одного ополченца, нырнул между ног другого — и оказался у самого края дыры.

— Стой! Ты что творишь, глупец?! — крик стражника утонул в общем грохоте.

Кай не слушал. Он схватил котёл — горячий, обжигающий ладони даже через тряпки, — и, напрягшись всем телом, швырнул его в пролом.

Котёл пролетел над головами крысолюдов — тех, что лезли наверх, — и упал где-то в глубине тоннеля. Глухо. Тяжело. Кай услышал, как он ударился о камень и разбился. Как жидкость выплеснулась наружу. Как она потекла — вниз, по стенам, по полу, — заполняя тоннель.

Потом стало тихо.

Непривычно тихо. Так тихо, что стало слышно, как капает вода где-то в углу. Как скрипит зуб у кого-то из солдат. Как бьётся собственное сердце — быстро, гулко, где-то в горле.

Все, кто мог, посмотрели на пролом. Там не было ни одного крысолюда.

— Неужели та штука сработала? — пробормотал стражник, всё ещё держа Кая за шкирку. — Не верю.

Кай не слушал. Что-то внутри него — глубоко, на уровне инстинкта, — взвыло. Дико. Тревожно. Ужасом.

— Готовьтесь! — заорал он, и его голос сорвался на визг. — Они сейчас попрут!

Дважды ополченцам говорить не пришлось. Только что на их глазах появился шанс — и они начали подниматься. Те, кто едва стоял на ногах, выпрямлялись. Те, кто уже смирился, сжимали оружие. Те, кто молился, замолкали. Те, кто плакал, вытирали лица.

А потом пришёл визг.

Он разлился по крепости — из тоннеля, из-под земли, — и в нём было столько ярости, столько боли, столько безумия, что стены дрогнули. Тысячи глоток. Тысячи голосов. Один сплошной вопль, от которого кровь стыла в жилах. Он шёл снизу, из глубины, из темноты — и поднимался вверх, заполняя собой всё. Коридоры. Залы. Лёгкие.

Крысолюды повалили на защитников.

Но это были не те крысолюды, что раньше.

Они лезли с пеной у рта, с глазами, налитыми кровью, с движениями дёргаными, как у марионеток. Они не защищались. Они не думали. Они просто рвались вперёд — на копья, на мечи, на смерть. Яд свёл их с ума. Они убивали друг друга в тоннеле, грызли стены, бились головами о камни. А те, кто выбрался наверх, бросались на ополченцев без всякой тактики — и умирали. Быстро. Глупо. Массово.

Ополченцы быстро пришли в себя. От неожиданности — да. Но не от страха. Они методично истребляли противника, который шёл на них с пеной у рта. Крысолюды даже не добирались до баррикады — падали за несколько шагов, сражённые копьями, топорами, камнями. Бой за выживание превратился в бойню. Жертвами были крысолюды.

Кай стоял и смотрел.

Он видел, как умирают крысы. Десятки. Сотни. Они корчились, визжали, рвали друг друга. Их кровь заливала пол — тёмная, почти чёрная. Их тела громоздились друг на друга, образуя валы. Их глаза — алые, безумные — гасли один за другим.

И внутри него что-то пело. Тихо. Холодно. Упоительно.

Он не успел заметить, как один из крысолюдов прорвался.

Тварь — маленькая, быстрая, с окровавленной мордой и безумными глазами — выскочила из-за баррикады и бросилась прямо на него. Кай попытался отшатнуться, но ноги не слушались. Он вдохнул — глубоко, отчаянно — и в лёгкие ворвался яд. Тот самый. Тяжёлый. Сладковатый. Смертельный.

Мир поплыл.

Крысолюд рухнул рядом — яд догнал его быстрее, чем когти успели коснуться Кая. Тварь дёрнулась пару раз и затихла. А мальчик оседал на камни, и перед глазами всё расплывалось, и где-то далеко, сквозь вату, слышались голоса.

Он не чувствовал, как его подхватили. Не чувствовал, как оттащили в сторону. Не чувствовал, как чьи-то руки ощупывали его — пульс, дыхание, зрачки. Он слышал только голос. Не человеческий. Не крысиный. Что-то другое. Что-то, что смеялось. Глубоко внутри. Там, куда яд добрался раньше, чем в лёгкие.

Потом стало темно.

Стражник — тот самый, что хотел его прогнать, — подхватил Кая и оттащил в безопасное место. Быстро осмотрел. Пульс был. Дыхание было. Зрачки закатились, рот открыт — словно в немом крике, — но он был жив.

Жив.

Стражник не мог нести его к лекарю — не было времени. Бой продолжался. Поэтому он положил мальчика у стены, подальше от пролома, и вернулся к товарищам. Кто-то из ополченцев бросил на Кая старую попону — чтобы не замёрз, — и тоже ушёл.

Кай лежал у стены, и в его голове всё плыло. Крысолюды. Кровь. Огонь. Мама. Папа. Меч. Яд. Он видел всё это — и не мог отличить сон от яви. Но где-то глубоко, под слоем яда и беспамятства, что-то тлело. Что-то, что не давало ему умереть.

Часть III. Стена

Немногим ранее. На стене у главных ворот.

Торбин, Каменный кулак, вернулся на стену, как только помог приостановить прорыв. Он не знал, чем закончилось дело в складе, — но знал, что мальчишка, Кай, пошёл туда с ядом. С тем самым ядом, который они приготовили с Эларом. Гном не верил в успех. Слишком мало. Слишком поздно. Но что-то в нём — старое, упрямое, гномье — цеплялось за эту надежду.

Со стены было видно всё.

Крысолюды решили сыграть по-крупному. Они стягивали силы к стенам — огромные, тёмные массы, которые двигались, как единый организм. Это было проблематично. У цитадели и так едва хватало сил на оборону от такого войска. А теперь — ещё и подкоп. Два направления. Два фронта. Смерть с двух сторон.

Враг даже прикатил таран — огромное бревно, окованное железом, на тяжёлой раме. Он бил в главные ворота — раз, другой, третий, — и дубовые створки трещали. Но маги успели. Несколько заклинаний — огненных, разрушительных — превратили таран в щепу. Крысолюды, что толкали его, сгорели заживо. Запах палёной шерсти донёсся даже до стены.

Но это была лишь передышка.

А потом для защитников разверзлись врата в инферно. Враг полез на стены — нескончаемым потоком, по лестницам, по верёвкам, по спинам своих же мёртвых. Торбин сражался. Не зная усталости. Не зная пощады. Его молот взлетал и опускался, взлетал и опускался, и руны на его боках горели багровым, как угли в горне. Он потерял счёт убитым. Потерял счёт времени. Его разум был занят одним: убить как можно больше. И остаться в живых.

Гном не думал. Не чувствовал. Не боялся. Он просто делал то, что умел. То, чему его учили. То, что было в его крови. Молот. Удар. Кровь. Ещё удар. Ещё кровь. Бесконечный, кровавый ритм, который не давал остановиться.

Он не видел, как падают его товарищи. Не видел, как умирают люди, которых он знал. Не видел, как стражник, который стоял рядом с ним ещё минуту назад, падает с проломленным черепом. Он видел только врага. Только цель. Только следующий удар.

А потом произошло нечто странное.

Крысолюды — все как один — начали корчиться. Прямо в бою. Прямо на стенах. Они хватались за головы, за горло, за животы. Падали на камни. Били конечностями. А потом — вставали. И бросались на своих же. С пеной у рта. С безумными глазами. Они перестали быть армией. Они стали стаей бешеных зверей.

Защитники опешили. Но не надолго. Торбин первым понял, что происходит. Яд. Тот самый яд, который Кай понёс в склад. Он добрался до тоннелей — а через них, через подземные ходы, через воду, через воздух, — до всей армии крысолюдов. Или, по крайней мере, до большой её части.

Это было не в пользу нападающих. Потеряв рассудок, крысолюды стали менее опасными. Они больше не сражались организованно. Они просто рвались вперёд — и умирали. Защитники, получив внезапное подкрепление — кто-то из тыла привёл свежие силы, — полностью вернули себе стену. А вскоре враг и вовсе отступил. Некоторые ещё корчились на камнях, в агонии, словно их всех поразил один и тот же недуг.

Торбин стоял на стене, тяжело дыша. Молот опустился к его ногам. Руки дрожали. Он смотрел вниз — на поле, усеянное телами, на отступающих крысолюдов, на клубы дыма, поднимающиеся над городом.

— Что же здесь во имя всех богов творится? — пробормотал он.

Он не знал, что произошло в складе. Но догадывался. Мальчишка. Кай. Он сделал это. Он — и Элар. Гном не понимал, как. Не понимал, что именно они приготовили. Но он видел результат. И результат ему нравился.

— Если это можно повторить, — сказал Торбин сам себе, — мы продержимся. До подкрепления. До королевской армии. До чего угодно.

Он поднял молот. Руны на его боках снова тлели — слабо, но тлели.

— Мелкий, — сказал он в пустоту. — Ты, кажется, только что спас нас всех.

Гном посмотрел на склад — далеко внизу, за стенами, за переходами, за каменными лабиринтами цитадели. Он не видел, что там происходит. Но чувствовал: что-то изменилось. Что-то важное.

Любопытство грызло его. Он хотел знать. Хотел понять. Но сначала — надо было удержать стену. А потом — он найдёт мальчишку. И спросит.

Глава 7. Совет в Зале Камня

Зал был огромен и холоден.

Воздух здесь, на верхнем ярусе цитадели, был чище — не то что внизу, где дым, гарь и вонь гниющих тел пропитали каждый камень. Но тишина давила не меньше, чем грохот битвы. Она была плотной, как вода. Она заполняла лёгкие, оседала на языке, заставляла говорить шёпотом.

Огромный стол из чёрного базальта — тот самый, за которым когда-то пировали лорды Айронхоллоу, — теперь служил для планирования войны. На нём не было ни кубков, ни блюд. Только карты, испещрённые пометками, да несколько свечей, которые отбрасывали длинные, дрожащие тени.

Лорд-командующий Руперт Карлайл сидел во главе стола.

Его лицо, обычно красное — от вина ли, от ветра ли, — сейчас было серым. Таким же серым, как камни вокруг. Он выглядел так, будто не спал неделю, хотя прошло всего шесть дней. Под глазами залегли тёмные круги, щёки впали, а пальцы, лежавшие на столе, слегка подрагивали. Он не прятал этого. Он больше не видел смысла что-то прятать.

Капитан стражи стоял справа от него — прямой, как копьё, но с лицом, которое выдавало усталость. Его доспех был помят и забрызган кровью. На левой руке — свежая повязка, сквозь которую проступало тёмное пятно. Он не обращал на неё внимания.

Слева возвышался Торбин.

Гном стоял, скрестив руки на груди, и на фоне людей — усталых, серых, сломленных — казался ожившей каменной статуей. Он не был ранен. Или был, но не показывал. Его борода была опалена в нескольких местах, а на лбу — глубокий порез, залитый чем-то бурым. Он не вытирал его. Смотрел прямо перед собой. Ждал.

Между ними, сгорбившись, сидел придворный маг. Худой, как скелет, в тёмной мантии с вышитыми символами, которые никто, кроме него, не понимал. Его глаза блестели лихорадочно. Пальцы сжимались и разжимались — сами по себе, без всякой связи с мыслями.

И там же, у самого края стола, стоял Кай.

Он чувствовал себя крошечным. Неуместным. Чужим.

Его руки, всё ещё пахнущие алхимическими реагентами — селитрой, маслом, чем-то кислым, — дрожали. Он спрятал их за спину. Не хотел, чтобы кто-то видел. Он не хотел быть здесь. Он хотел вернуться в лазарет, к понятным делам: толочь травы, кипятить бинты, накладывать повязки. Там он знал, что делать. Там он был полезен.

Здесь решались вопросы жизни и смерти сотен людей.

И он, десятилетний мальчик, стоял среди тех, кто эти вопросы решал.

— Докладывайте, — голос лорда был хриплым. Он говорил тихо, но в тишине зала каждое слово звучало как удар молота.

Капитан шагнул вперёд. Его сапоги гулко стукнули о камень.

— Атака отбита по всем фронтам, — начал он. — Штурм ворот прекратился внезапно. Таран мы уничтожили — маги постарались. Те, что лезли из подкопа... — он запнулся, подбирая слово, — ...мертвы. Задохнулись. Все до единого. Тоннель завален телами. Мы не можем пока спуститься туда, чтобы проверить, но... оттуда больше никто не лезет.

Торбин кивнул, подтверждая.

— На стенах тоже была бойня, — сказал он. Голос гнома был низким, гулким, и в нём слышалась усталость, которую он не пытался скрыть. — Но когда крысы внизу начали дохнуть — те, что были наверху, просто... сломались. Побежали. Некоторые бросались на своих. Грызли друг друга. — Он помолчал. — Я такого никогда не видел. Даже в самых жутких подземельях.

Лорд перевёл тяжёлый взгляд на Элара.

— Как вы это сделали?

Элар стоял у стены — незаметный, тихий, как тень. Он вышел вперёд, но не спешил. Его лицо было спокойным — почти безмятежным, — и это спокойствие пугало больше, чем паника.

— Смесь на основе сурьмы и селитры, — сказал он. — Тяжёлые пары. Они не поднимаются вверх — стелются по полу. Стекают вниз по лестницам, заполняют тоннели, пропитывают воздух. Мы не рассчитывали на такой эффект. — Он пожал плечами. — Я думал, это даст нам несколько часов. Может, день. Но не... — он обвёл рукой зал, — ...не это.

— Это не совпадение! — маг вскочил со стула. Его голос был высоким, дрожащим, переполненным нервной энергией. — Я полагаю... гипотеза... что этот яд подействовал не только физически! Их предсмертная агония, их ужас — он прошёл по ментальной связи!

Он повернулся к Каю.

— Мальчик! — маг смотрел на него так, будто видел впервые. — Когда ты... эм... взаимодействовал с их лидером, ты ощутил связь!

Кай вздрогнул. Слово «лидер» ударило его, как пощёчина. Он не взаимодействовал с лидером. Он просто бросил котёл. Он просто дышал. Он просто умирал — почти. Но маг смотрел на него, и в глазах мага было что-то, от чего Каю стало холодно.

— Те крысолюды на стенах не были отравлены физически, — продолжал маг, размахивая руками. — Но они почувствовали смерть своих сородичей! Их коллективный разум впал в панику! Они обезумели! Это... это невероятно! Это меняет всё!

Кай опустил голову.

Ему было стыдно. За свою слабость. За то, что он упал в обморок. За то, что вдохнул яд — случайно, по-глупому, — и не смог даже удержаться на ногах. И страшно. Страшно от мысли, что ему придётся снова столкнуться с тем жутким голосом внутри своей головы. Тем голосом, который он слышал — или думал, что слышал, — когда яд коснулся его лёгких. Голос, который не был человеческим. Голос, который смеялся.

В зале повисла тишина.

Лорд Карлайл медленно поднялся.

Он был старым. Кай только сейчас это заметил. Не просто усталым — старым. Его движения были тяжёлыми, как у человека, который давно не верит в то, что делает. Но он всё равно делал.

Он подошёл к стене, где висела карта. Огромная, выцветшая, испещрённая пометками. На ней был Айронхоллоу — город ярусами, ущелье, крепость. А под крепостью — тоннели. Много. Слишком много. Их чертили в последние дни, по мере того как крысолюды прорывали новые ходы. Красные линии — известные. Пунктирные — предполагаемые.

— Гонцы, — сказал лорд, не оборачиваясь. — Мы отправили пятерых. Ни один не вернулся. Подкрепление не придёт вовремя. — Он помолчал. — Мы можем сидеть здесь и ждать, пока крысы прогрызут новые ходы. Может быть, мы продержимся месяц. Может, два. Может, полгода. А потом — смерть. Или...

Он повернулся.

В его глазах была стальная решимость. Такая, которая бывает у человека, которому больше нечего терять.

— ...мы дадим им бой. На наших условиях. Пока они дезориентированы. Пока их разум сломан. Пока они не оправились.

Он положил руку на эфес меча — старого, с потёртой рукоятью, которую он не менял десятилетиями.

— Я принял решение. Мы не будем ждать смерти. Мы пойдём и убьём его. Серого Провидца.

Капитан кивнул. Он не спросил, кто это. Он знал. Или догадывался. Или просто верил лорду.

— Я соберу лучших бойцов для вылазки, — сказал капитан. — Десять человек. Может, пятнадцать. Больше не можем себе позволить — стены оголять нельзя.

— В отряд войдёт гном, — лорд указал на Торбина.

Торбин не двинулся. Не улыбнулся. Не сказал ни слова. Только кивнул — коротко, тяжело, как камень падает.

— И мальчик.

Кай почувствовал, как его ноги становятся ватными.

Он поднял глаза. Встретился взглядом с лордом Карлайлом. В этом взгляде не было приказа. Не было угрозы. Не было даже надежды — отчаянной, лихорадочной, — как ему показалось сначала. Было что-то другое. Что-то, чего Кай не мог назвать. Может быть, отчаяние. Может быть, мольба.

«Я не воин, — хотел сказать Кай. — Я не умею сражаться. Я просто алхимик. Я просто ребёнок. Я не хочу умирать».

Но он молчал.

Он видел перед собой не лорда. Он видел мать, которая накрыла отца собой. Видел отца, который сжимал меч до последнего. Видел дом, который рухнул. Видел крысолюдов, которые шли по улицам и убивали всех. Видел яд, который тёк по полу, и крысолюда, который бился в судорогах, и то, как он — Кай — смотрел на это и чувствовал, как что-то внутри него поёт.

Он хотел мести.

Он хотел убивать.

Он хотел, чтобы они все сдохли.

Кай коротко кивнул. Потом снова опустил взгляд в пол — не в силах произнести ни слова.

Решение было принято.

Вылазка в логово врага неизбежна.

Зал опустел быстро.

Капитан ушёл первым — собирать людей. Маг выскользнул следом, бормоча что-то себе под нос, — он всё ещё был возбуждён, всё ещё перебирал пальцами, будто считал что-то невидимое. Элар задержался, посмотрел на Кая — долго, внимательно, — но ничего не сказал. Только покачал головой. И ушёл.

Остались только Кай, Торбин и лорд.

Карлайл сидел за столом, глядя на карту. Он не двигался. Казалось, он забыл о них.

Торбин подошёл к Каю. Гном был огромным — на две головы выше мальчика, — и Кай почувствовал, как его тень накрыла его целиком.

— Ты, — сказал Торбин. — Мелкий. Ты понимаешь, что это значит?

Кай покачал головой.

— Это значит, что ты идёшь со мной. В тоннели. Под землю. Туда, где живут крысы. — Гном говорил без жалости. — И там ты будешь делать то, что тебе скажут. Не геройствовать. Не лезть вперёд. Делать то, что скажут. Понял?

Кай кивнул.

Торбин смотрел на него ещё мгновение. Потом вздохнул — тяжело, как кузнечные меха.

— Я знал твоего отца, — сказал он неожиданно. — Дейрона. Мы встретились в одной таверне, лет пять назад. Он рассказывал о тебе. Говорил, что ты смышлёный. Что из тебя выйдет толк.

Кай поднял глаза. В горле что-то сжалось.

— Он был хорошим человеком, — сказал Торбин. — И он бы не хотел, чтобы ты умер. Поэтому — слушай меня. И делай, что я говорю. И тогда, может быть, мы оба выживем.

Он положил руку на плечо Кая — тяжёлую, как камень, но тёплую.

— А теперь иди. Отдохни. Завтра на рассвете мы уходим.

Кай кивнул. Повернулся. И вышел из зала.

Глава 8. Кузница, лазарет и ярость камня

Следующие два дня слились для Кая в один бесконечный, изматывающий кошмар наяву.

Пока разведчики капитана прочёсывали нижние ярусы в поисках логова Серого Провидца, пока солдаты на стенах отбивали редкие, вялые атаки — крысолюды после отравления всё ещё не оправились, — Кай проходил ускоренный курс выживания. Курс, который должен был превратить десятилетнего алхимика в кого-то, кто сможет спуститься в подземелье и вернуться оттуда живым.

Ему было страшно.

Так страшно, что иногда казалось — сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Иногда — что оно остановится. Иногда — что его просто больше нет, что внутри осталась только пустота и холод. Но этот страх был уже не парализующим. Он был горящим. Он жёг Кая изнутри, не давая сдаться, не давая остановиться, не давая думать о том, что всё это может закончиться смертью.

Это был шанс. Шанс отомстить за родителей. Шанс спасти тех, кто ещё остался в цитадели. Шанс сделать хоть что-то, чтобы пустота внутри него перестала быть всепоглощающей.

И этот огонь был сильнее ужаса.

Элар не давал ему отдыха.

Он гонял Кая по списку зелий, заставляя запоминать их на вкус, запах, цвет и консистенцию. Каждое утро начиналось с того, что мальчик должен был найти нужный флакон среди десятков других — по запаху, с закрытыми глазами, на ощупь. Элар не принимал ошибок. Если Кай ошибался — а он ошибался часто, — лекарь заставлял его начинать заново. И снова. И снова.

— Это от яда, — говорил Элар, протягивая мутную, зеленоватую жидкость. — Пей.

Кай пил. Горько. Язык немел.

— Это для ясности мысли, — следующая склянка, прозрачная, с запахом мяты и чего-то металлического. — Пей.

Кай пил. Голова становилась легкой, почти пустой.

— Это чтобы не чувствовать боль, если тебя ранят. Пей.

Кай пил. Тошнота подкатывала к горлу, но он сдерживался. Элар не любил, когда его зелья выходили наружу.

— Ты не воин, — сказал лекарь, затягивая ремни на небольшой сумке, которую вешал Каю на пояс. — Ты — целитель на поле боя. Ты не должен убивать. Ты должен выжить. Если тебя ранят — ты должен суметь помочь себе сам, потому что я буду слишком занят другими. Если кто-то рядом с тобой упадёт — ты должен знать, что делать. Если ты сам упадёшь — ты должен знать, что делать.

Он положил в сумку перевязочные материалы, несколько флаконов с зельями, едкий порошок для обеззараживания ран и маленький, острый нож для вскрытия нарывов.

— Это всё, что я могу тебе дать, — сказал Элар, и в его голосе впервые за долгое время что-то дрогнуло. — Остальное — от тебя.

Кай кивнул. Он не знал, что сказать. Слова казались слишком маленькими для того, что он чувствовал.

Гарт был немногословен.

Он не учил Кая фехтовать — на это не было времени. Он не объяснял, как правильно держать меч или уклоняться от удара. Он просто выдал снаряжение. Молча. Тяжело. Как выдают инструмент, а не оружие.

— Держи, — буркнул кузнец, протягивая кожаный жилет с нашитыми металлическими пластинами. Доспех был тяжелым и сидел мешком — явно переделанный из чего-то взрослого, — но Гарт лишь хмыкнул, увидев, как Кай пошатнулся. — Привыкнешь. Или умрёшь. Третьего не дано.

Затем — простой круглый шлем, который постоянно сползал на глаза. Его пришлось подвязывать ремнём, чтобы держался. Перчатки — прочные, из толстой кожи, с металлическими вставками на костяшках. Тяжёлые. Неудобные. Но руки в них чувствовали себя защищённее.

— Меч свой не трогай, — отрезал Гарт, когда Кай потянулся к клинку отца. — Он не для тренировок. Он для одного удара. Твоя задача — выжить до этого удара. Понял? Один удар. Всё, что у тебя будет. Всё, что тебе нужно.

Вместо меча он сунул Каю в руки короткий, широкий кинжал. Тяжёлый, с тёмным лезвием и простой рукоятью. Оружие выглядело старым, но ухоженным. Оно знало кровь.

— Это чтобы в горло ткнуть, если прижмут, — сказал Гарт. — Пользоваться умеешь?

Кай покачал головой.

— Значит, научишься быстро, — кузнец не улыбнулся. Не ободрил. Не сказал ничего, что могло бы успокоить. — В тоннелях не будет времени на раздумья. Если ты замешкаешься — ты умрёшь. Если ты закроешь глаза — ты умрёшь. Если ты подумаешь, что тебе страшно, — ты умрёшь. Всё, что у тебя есть, — это один удар. Сделай его вовремя.

Он отвернулся и вернулся к наковальне. Разговор был окончен.

Это было самое страшное.

Гном не церемонился. Он не жалел. Он не делал скидок на возраст.

— Вставай в стойку! — рявкнул Торбин. Его голос эхом разносился по пустому двору — все, кто мог, готовились к вылазке, и площадь перед казармами была почти безлюдной. — Ноги шире! Колени согни! Ты что, столб собрался изображать?! Ты думаешь, крысы будут ждать, пока ты придумаешь, куда поставить ногу?!

Кай пытался повторить то немногое, что видел у стражников. Его движения были неуклюжими, робкими, как у щенка, который впервые встал на лапы.

— Бей! — командовал Торбин. — Не тычь, а бей! Представь, что это крыса! Ярость в удар вложи! Ты хочешь её убить или хочешь её пощекотать?!

Кай зажмурился и сделал выпад кинжалом в тренировочный манекен — мешок с соломой, набитый на деревянный каркас. Удар вышел слабым. Кинжал оставил в соломе едва заметную дырку.

— Ярость! — гном схватил Кая за плечи и встряхнул так, что лязгнули зубы. — Твои родители мертвы! Твой город сожжён! Они забрали у тебя всё! Ты хочешь сдохнуть как крыса в норе — или ты хочешь воткнуть эту железку им в глотку?!

И тут что-то щёлкнуло.

Кай вспомнил.

Мать. Её лицо — спокойное, почти умиротворённое. Тонкая струйка крови на виске. Руки, которые накрыли отца.

Отца. Его пальцы, сжимающие меч. Глаза, которые больше не смотрели.

Дом. Обломки. Дым. Запах жжёного мяса.

Крысолюдов. Их алые глаза. Их оскаленные морды. Их визг — высокий, пронзительный, — когда они умирали от яда.

Страх не ушёл. Он никуда не делся. Но к нему добавилось что-то ещё. Холодное. Тяжёлое. Ярость.

Кай снова посмотрел на манекен.

А потом — с криком, полным боли и гнева, — бросился на него.

Он колол. Резал. Бил. Он вкладывал в каждый удар всё, что у него было: страх, боль, ненависть, отчаяние. Он видел перед собой не соломенное чучело, а Серого Провидца. Видел крысолюдов. Видел всех, кто отнял у него жизнь. Он рубил и рубил, пока солома не полетела клочьями, пока деревянный каркас не затрещал, пока кинжал не застрял в манекене так глубоко, что Кай не смог его вытащить.

Он упал на колени. Тяжело дыша. Дрожа.

Торбин удовлетворённо кивнул и отошёл в сторону.

Когда Кай выдохся — когда силы окончательно покинули его, — он вдруг понял две вещи.

Во-первых, он всё ещё жив. И он будет драться. До конца.

Во-вторых... его правая рука лежала на рукояти меча отца. Он не помнил, как отпустил кинжал и схватился за меч. Но рука лежала на рукояти. И меч... меч казался тёплым. И лёгким. Не таким неподъёмным куском железа, как раньше. А вполне... управляемым.

Он поднял взгляд на гнома.

— Я готов? — хрипло спросил он.

Торбин сплюнул на землю. Ухмыльнулся — криво, без веселья.

— Нет, парень. Никто не готов к такому. — Он подошёл и протянул руку, помогая Каю подняться. — Но ты теперь хотя бы знаешь, с какой стороны за кинжал браться. А это уже что-то.

Кузница была пуста.

Грохот молотов стих. Подмастерья разошлись — все, кто мог держать оружие, готовились к вылазке. В багровом свете остывающего горна сидели трое.

Мастер Гарт. Лекарь Элар. Торбин Каменный Кулак.

Перед ними на наковальне стояла бутылка дешёвого вина — мутного, кислого, — и три кружки. Никто не пил. Никто не говорил.

Молчание было тяжёлым.

— Он не выживет там, — наконец нарушил тишину Элар. Он смотрел в свою кружку, не поднимая глаз. Его руки, обычно такие твёрдые, слегка дрожали. — Он алхимик, а не убийца. Он... он как открытая рана. Эта их связь... она его убьёт.

Гарт, который до этого молча точил свой боевой молот, отложил точильный камень. Его единственный зрячий глаз уставился на гнома.

— Ты видел, как он дрался с манекеном? — спросил кузнец глухим голосом. — В нём проснулась ярость. Но ярость не заменит умения.

— Умение? — фыркнул Торбин, делая большой глоток из кружки. Вино было кислым, как желчь, но он не поморщился. — Против полчища крыс? Мы все там сдохнем, двуногий. И я, и ваши лучшие мечники. И мальчишка тоже.

— Но он должен пойти, — тихо, но твёрдо сказал Элар. — Он — их единственный шанс найти Провидца в этом лабиринте. Он чувствует их. Он... он связан с ними. Через яд. Через то, что случилось в тоннеле. Без него мы будем блуждать в темноте, пока нас не сожрут.

— Приказ лорда, — буркнул Гарт, словно это всё объясняло. Он тяжело вздохнул. — Мы должны остаться здесь. Цитадель не может остаться без кузнеца и лекаря.

Снова повисла тишина.

Каждый из них понимал: они отправляют ребёнка на смерть. И ничего не могут с этим сделать.

Торбин допил вино одним глотком и с громким стуком поставил кружку на наковальню.

— Ладно, — прорычал он. — Я присмотрю за ним.

Элар и Гарт одновременно подняли на него взгляды. В глазах Элара — надежда. В глазах Гарта — что-то похожее на благодарность.

— Правда? — с надеждой спросил лекарь.

— Я сказал «присмотрю», — отрезал гном, глядя им обоим в глаза. — Я не нянька. Я не могу обещать, что верну его вам живым. Там внизу нас ждёт море крыс. Мы для них — лишь досадная помеха. Но... — он на секунду замолчал, подбирая слова, — ...он спас меня тогда, на стене. Своим ядом он спас всех нас. Я постараюсь, чтобы его жертва не была напрасной.

Он встал. Сочленения доспеха скрипнули — тяжело, устало.

— Но на чудо не надейтесь, — сказал он, уже у двери. — Единственное, что мы можем, — это надеяться, что если этот малец будет рядом со мной в той тьме... может быть, одно чудо всё-таки случится.

Гарт молча кивнул и снова взялся за точильный камень. Элар закрыл лицо руками.

Они сделали для Кая всё, что могли. Теперь его судьба была в руках гнома — и в остывающем металле клинка его отца.

Глава 9. Последний спуск

Разведчики вернулись на закате.

Кай стоял у ворот цитадели — не потому, что его кто-то позвал, а потому, что не мог сидеть в лазарете. Элар отпустил его, посмотрев долгим взглядом, но ничего не сказал. Мальчик вышел на воздух — впервые за несколько дней, — и воздух ударил в лицо. Холодный. Влажный. Пахнущий гарью и чем-то ещё, что Кай не хотел называть.

Небо на западе было кровавым. Солнце садилось за горы — огромное, красное, как раскалённый металл. Оно лило свет на руины Айронхоллоу, и город в этом свете казался не мёртвым, а умирающим. Ещё живым. Ещё дышащим. Ещё помнящим.

Кай смотрел на запад. Ждал.

Он не знал, кого ждёт. Разведчиков? Или — знал. Он видел их, когда они уходили. Двадцать три человека. Молодые и старые. Смелые и испуганные. Живые. Они уходили в темноту — вниз, под землю, — и Кай думал, что больше их не увидит.

Он почти не ошибся.

Сначала он услышал шаги.

Тяжёлые. Неровные. Сбивающиеся с ритма. Кто-то шёл, но не так, как ходят здоровые люди. Так ходят раненые. Так ходят те, кто уже не надеется дойти. Кай поднял голову. Прищурился. В сгущающихся сумерках он различил силуэты. Сначала один. Потом второй. Потом третий.

Их было семеро.

Они появились из дымки, которая висела над руинами города. Медленно. Тяжело. Один шёл, опираясь на копьё, как на костыль — древко гнулось под его весом, и Кай слышал, как оно скрипит. Другой — с перевязанной головой, сквозь бурые от крови повязки проступало что-то тёмное. Третий — с рукой на перевязи, с лицом, которое было серым, как пепел. Четвёртый — с пустым взглядом, который Кай уже видел. У себя. В отражении воды в ведре. В глазах матери, когда она смотрела на отца.

Они выполнили приказ. Они нашли логово.

Цена была страшной.

Кай стоял и считал. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Семеро. Уходило — двадцать три. Шестнадцать человек остались там. Внизу. В кромешной тьме. Разорванные ловушками и когтями крысолюдов. Растерзанные. Съеденные. Забытые.

Никто не говорил об этом вслух. Но это висело в воздухе. Как запах смерти. Как тишина, которая наступает после боя. Как пустота, которая остаётся, когда кто-то не возвращается.

Старший разведчик — тот, что опирался на копьё, — подошёл к капитану. Его лицо было изрезано морщинами. Глубокими, как трещины в старой стене. Глаза — запавшие, усталые. Он не спал. Не ел. Не пил. Он просто шёл. И дошёл.

— Пещера, — сказал он. Голос был хриплым, сорванным. — Большая. Внизу, под нижним ярусом. Дальше, чем мы думали. Глубже. Мы шли... — он замолчал. Сглотнул. — Мы шли долго. Там темно. Там воздух... — он покачал головой, не в силах описать. — Освещена фиолетовым светом. Кристалл. Мип-кристалл. Он светится. Он пульсирует. Как живой.

Он замолчал снова. Посмотрел на капитана. В его глазах было что-то, что Кай не мог назвать. Страх? Благоговение? Что-то, что осталось там, внизу. Что-то, что он принёс с собой. Что-то, что он не мог отряхнуть.

— На троне из черепов, — продолжил разведчик. — Огромная крыса. Жирная. В проржавевшем шлеме. Серый Провидец.

Капитан кивнул. Ничего не сказал. Только положил руку на плечо разведчика — коротко, тяжело, как кладут камень на могилу, — и отвернулся.

Разведчик стоял ещё мгновение. Потом опустил голову. Потом пошёл прочь — к лазарету, к Элару, к бинтам и отварам. К жизни. Или к тому, что от неё осталось.

Теперь всё было готово.

Отряд для вылазки собрался у главных ворот цитадели.

Их было немного. Двадцать самых опытных стражников — те, кто выжил в первые дни, кто дрался на стенах и в тоннеле, кто умел убивать и не сломался. Кай смотрел на них и видел лица. Разные. Молодые и старые. Свежие шрамы и старые. Глаза, которые смотрели прямо. Глаза, которые смотрели в землю. Глаза, которые уже ничего не видели.

Они готовились молча.

Кто-то проверял ремни — тянул, дёргал, затягивал. Кто-то точил клинок — медленно, ритмично, как будто это было не оружие, а молитва. Кто-то проверял факелы — пропитанные смолой, они горели ярко и долго. Кто-то просто стоял. Смотрел в стену. Дышал.

Кай стоял среди взрослых и чувствовал себя чужим.

Он был маленьким. Слишком маленьким. Жилет с металлическими пластинами давил на плечи — он был переделан из чего-то взрослого, и это чувствовалось. Шлем сползал на глаза, и Кай то и дело поправлял его — ремнём, который натирал подбородок. Кинжал на поясе казался игрушечным по сравнению с мечами и топорами остальных. Тяжёлый. Тёмный. Острый. Но — игрушечный.

Он сжимал рукоять меча отца — так сильно, что побелели костяшки. Меч был тёплым. Он всегда теперь был тёплым. Иногда — почти горячим. Как будто внутри него что-то жило. Что-то, что проснулось тогда, в тоннелях. Что-то, что ждало.

На лицах собравшихся не было бравады. Никто не улыбался. Никто не шутил. Никто не говорил громко. Только суровая решимость — и тень обречённости, которую каждый прятал по-своему. Кто-то сжимал рукоять меча. Кто-то шептал молитву. Кто-то просто смотрел в небо, на кровавый закат, который догорал за горами.

Кай знал, о чём они думают. Он думал о том же. О том, что они не вернутся. О том, что это — конец. О том, что где-то там, внизу, в темноте, их ждёт смерть.

Он боялся.

Он боялся так сильно, что иногда казалось — сердце остановится. Но он не показывал этого. Не мог. Не сейчас. Он должен был быть сильным. Ради тех, кто в него поверил. Ради Торбина, который взял его с собой. Ради Элара, который дал ему зелья. Ради Гарта, который дал ему снаряжение. Ради матери и отца, которые смотрели на него — откуда-то. Откуда-то, где не было боли.

Лорд-командующий Руперт Карлайл вышел к ним.

Он был в полном боевом доспехе — тяжёлом, старом, с вмятинами от ударов, которые он получал десятилетиями. Шлем держал под мышкой. Его лицо было серым, как камень, но глаза горели. Не надеждой. Не верой. Чем-то другим. Чем-то, что бывает у человека, который знает: он делает то, что должен. Даже если это неправильно. Даже если это не сработает. Даже если это конец.

Он обвёл взглядом своих лучших воинов. Медленно. Внимательно. Запоминая. Кай видел, как его глаза останавливаются на каждом лице. Как он кивает — едва заметно. Как он прощается.

— Вы знаете, зачем вы здесь, — начал он. Голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Шансов мало. Скорее всего, никто из вас не вернётся.

Он помолчал. Никто не перебил его.

— Но я скажу вам то, что должен. Если мы не сделаем этого — мы все сдохнем здесь. Как крысы в ловушке. Медленно. В темноте. В отчаянии. Мы будем ждать, пока они прогрызут новые ходы. Пока у нас закончится еда. Пока мы начнём жрать друг друга. — Он не отводил глаз. — Это наш единственный шанс. Не на победу. На выживание.

Он сделал паузу. Посмотрел на каждого. На капитана. На Торбина. На Кая.

— Идите. И убейте эту тварь. За Айронхоллоу. За Пограничье. За нас всех.

Это была не вдохновляющая речь героя из сказаний. Это был сухой, жестокий приказ человека, который отправлял своих людей на верную смерть ради призрачной надежды. И все это понимали.

Никто не ответил. Не крикнул «ура». Не ударил мечом о щит. Просто — кивнули. Молча. Тяжело. Как кивают, когда соглашаются умереть.

Капитан отдал приказ. Тяжёлые ворота со скрипом приоткрылись.

Отряд вышел из света цитадели во тьму руин Айронхоллоу.

Город встретил их тишиной.

Мёртвой, тяжёлой тишиной, которая бывает только на пепелищах. Не той тишиной, что наступает ночью в лесу, — живой, дышащей, полной звуков. А другой. Пустой. Гулкой. Как будто мир умер, и никто не сказал об этом.

Дома стояли чёрными скелетами. Без крыш. Без окон. Без дверей. Только обугленные стены, которые тянулись вверх, к небу, как руки, которые просят о помощи. Улицы были завалены обломками — камнями, досками, битым стеклом, чем-то, что Кай не хотел рассматривать. Где-то ещё тлели угли — красные, как глаза в темноте, — и от них поднимался тонкий дым. Запах гари стоял в воздухе. Густой. Тяжёлый. Он оседал на языке, пропитывал одежду, забивался в волосы.

Пахло ещё чем-то. Сладковатым. Тошнотворным. Запахом разложения, который Кай уже научился узнавать. Он чувствовал его в лазарете. В тоннелях. В себе. Этот запах был везде. Он был частью мира теперь.

Они шли быстро. Не останавливались. Не оглядывались. Каждый знал: если замешкаться — умрёшь. Если отстать — умрёшь. Если поддаться страху — умрёшь. Здесь, в этих руинах, смерть была не абстракцией. Она была рядом. Она смотрела из каждой тени. Она ждала.

Кай шёл в середине строя. Рядом с ним — широкая спина Торбина. Гном не оборачивался, но Кай чувствовал: он следит. За ним. За всеми. Молот на его плече покачивался в такт шагам. Руны на его боках тускло тлели — багровые, как угли.

Они прошли мимо дома. Кай узнал его. Или — думал, что узнал. Улицы были неузнаваемы. Дома — тоже. Всё было одинаковым. Чёрным. Мёртвым. Но что-то в этом доме — в его обугленных стенах, в его провалившейся крыше, в его пустых окнах — показалось Каю знакомым. Он отвернулся. Пошёл дальше.

Они дошли до склада. Того самого.

Баррикада всё ещё стояла — перевёрнутые столы, мешки, доски. Но за ней никого не было. Ополченцы ушли. Или — их унесли. На баррикаде остались пятна. Тёмные. Бурые. Кровь. Она впиталась в дерево, в камень, в землю. Она никуда не денется. Никогда.

Только пролом в полу — чёрная дыра, из которой тянуло холодом и сыростью. Из дыры не доносилось ни звука. Ни визга. Ни скрежета. Ни дыхания. Тишина. Глубокая. Как могила.

Капитан поднял руку. Отряд остановился.

— Факелы, — коротко приказал он.

Стражники зажгли факелы — пропитанные смолой, они горели ярко и долго. Огонь выхватил из темноты края пролома, осыпающиеся камни, влажные стены. Кай посмотрел вниз — в чёрную дыру, которая уходила в неизвестность, — и почувствовал, как что-то внутри него сжалось.

Капитан посмотрел на Кая. Долго. Внимательно.

— Держись рядом с гномом, — сказал он. — Не отставай. Если что-то увидишь — скажи. Ты чувствуешь их. Мы — нет.

Кай кивнул. В горле пересохло. Он хотел что-то сказать. Что-то важное. Что-то, что нужно было сказать перед тем, как они спустятся туда. Но слов не было. Только страх. Только пустота. Только тепло меча за спиной.

Капитан отвернулся. Поднял меч.

— Вниз.

Они спускались по узкому каменному коридору, который крысолюды прокопали под цитаделью.

Воздух здесь был спёртым. Тяжёлым. Он оседал в лёгких, как мокрое одеяло. Воняло гнилью и мокрой шерстью — запах, от которого мутило. Каждый шаг отдавался гулким эхом. Каждый вздох — шёпотом, который возвращался от стен. Как будто тоннель дышал. Как будто он жил.

Свет от факелов выхватывал из темноты влажные стены, покрытые какой-то светящейся слизью. Она пульсировала. Медленно. Как живая. Как будто по ней текло что-то. Что-то, что светилось в темноте — бледным, зеленоватым светом.

Кай старался не смотреть на слизь. Но взгляд всё равно цеплялся. За что-то, что двигалось в ней. За что-то, что жило.

По углам громоздились кости. Обглоданные. Разбросанные. Разные. Человеческие — длинные, тонкие, с трещинами от зубов. Крысиные — маленькие, острые, сломанные. И какие-то ещё — слишком большие, слишком странные, чтобы Кай мог их опознать. Черепа с проломленными лбами. Ребра, торчащие из груды мусора. Позвоночники, скрученные в кольца. И — маленькая косточка. Детская. Она лежала отдельно. У самой стены. Как будто кто-то положил её туда. Аккуратно. С уважением.

Кай отвернулся. Сглотнул. Пошёл дальше.

Они спускались всё ниже и ниже. Коридор петлял, разветвлялся, сужался, снова расширялся. Капитан шёл впереди — он, казалось, знал дорогу. Разведчики оставили метки: царапины на стенах, обрывки ткани, зарубки. Их было немного. Но их хватало.

Кай чувствовал, как что-то меняется. С каждым шагом. С каждым вдохом. Воздух становился тяжелее. Тишина — плотнее. Тьма — гуще. И где-то глубоко, на уровне инстинкта, он чувствовал: они приближаются. Крысолюды. Они рядом. Они ждут. Они знают.

Он не сказал об этом капитану. Не хотел сеять панику. Но рука сама легла на рукоять меча. Меч был тёплым. Почти горячим. Как будто он тоже чувствовал. Как будто он тоже знал.

Торбин шёл рядом. Молча. Его дыхание было ровным — глубоким, спокойным, — и это успокаивало. Гном не боялся. Или умел прятать страх так, что его не было видно.

— Чувствуешь? — спросил Торбин тихо. Так тихо, что только Кай мог слышать.

Кай кивнул.

— Хорошо, — сказал гном. — Держись. Они знают, что мы идём.

Они спускались всё ниже.

Коридор стал шире. Своды — выше. Воздух — холоднее. Где-то впереди появился свет. Не от факелов. Другой. Фиолетовый. Бледный. Мерцающий. Он пульсировал — медленно, ритмично, — и с каждым пульсом что-то в груди Кая сжималось. Что-то, что было не страхом. Что-то, что было глубже.

Они вышли в огромную пещеру. Но это было только начало. Только преддверие. Дальше — там, за поворотом, — был город. Город из грязи и костей. Логово Серого Провидца. Сердце тьмы.

Кай остановился на мгновение. Посмотрел на фиолетовый свет. На стены, которые пульсировали вместе с ним. На тени, которые двигались в глубине. Он знал, что там. Он знал, что ждёт. Он знал, что, возможно, не вернётся.

Он посмотрел на меч отца. На тёплый металл. На рукоять, которую держал так много раз. На клинок, который знал кровь. Он не знал, почему. Но он чувствовал: меч ждал этого. Меч хотел этого. Меч был готов.

Кай сделал шаг вперёд.

Они спускались всё ниже.

Оставляя позади последний лучик надежды.

Погружаясь в утробу врага.

Навстречу спасению — или смерти.

Глава 10. Сердце тьмы

Спуск в тоннели был похож на погружение в утробу чудовища.

Воздух был густым и удушливым. Он не просто пах — он давил. Смрад гниющей плоти, застарелой мочи, мокрой шерсти и чего-то ещё, сладковатого, тошнотворного, что Кай не мог назвать. Этот запах оседал на языке, пропитывал одежду, забивался в волосы. Казалось, он никогда не выветрится.

Кай шёл в середине строя, дыша через тряпку, смоченную едким раствором Элара. Ткань жгла губы и ноздри, но это было лучше, чем вдыхать то, чем был пропитан воздух. Страх никуда не делся — он превратился в холодный, тяжёлый ком в животе. Этот ком не парализовал. Он заставлял быть предельно внимательным. Замечать каждую тень. Каждый звук. Каждое движение.

Впереди бесшумно двигался Торбин.

Гном не шёл — он крался. Тяжёлый, широкий, в доспехах, он умудрялся двигаться так тихо, что Кай слышал только собственное дыхание. Торбин то и дело замирал, водя рукой по влажным стенам, и что-то бормотал на своём грубом наречии — низко, гортанно, как будто разговаривал с камнем.

Он находил ловушки.

Тонкие плиты, вделанные в пол, — наступишь, и камень уйдёт из-под ног, а ты полетишь в шахту с кольями на дне. Натянутые проволоки — заденешь, и из стены вылетят дротики, смазанные чем-то тёмным и липким. Скрытые ямы, прикрытые гнилой соломой. Торбин находил всё. Отряд обходил их, двигаясь как единый, бесшумный механизм. Никто не разговаривал. Никто не спрашивал. Только жесты — короткие, резкие, понятные без слов.

Несколько раз им приходилось замирать в тёмных нишах, пропуская патрули крысолюдов.

Кай видел их — сгорбленные фигуры, которые двигались в свете далёких факелов. Он слышал их визгливую речь — высокую, дребезжащую, как будто они царапали стекло. Сердце колотилось как бешеное. Но он лишь крепче сжимал рукоять меча. Меч был тёплым. Почти горячим. Это успокаивало.

Когда столкновения было не избежать — с крысолюдом-одиночкой или парой неосторожных рабов, — Торбин делал молниеносный выпад. Удар был беззвучным и смертельным. Молот опускался на голову, и тварь падала, не успев пискнуть. Тела оттаскивали в сторону. В темноту. Туда, где их никто не найдёт.

Они шли дальше.

— Почти пришли, — выдохнул гном у очередного поворота.

Он осторожно выглянул — и тут же отпрянул. Его лицо, и без того мрачное, стало ещё темнее.

— Пещера. Огромная. Там их сотни.

Капитан поднял руку. Отряд остановился. Капитан жестами разделил людей: одна часть должна была занять позицию у бокового прохода, основная группа — приготовиться к рывку. Все понимали: это самоубийство. Но другого пути не было.

Кай стоял у стены, сжимая меч. Он чувствовал, как что-то приближается. Что-то большое. Тёмное. Оно шло из глубины пещеры — медленно, тяжело, как будто перебирало камни под собой.

И тут это случилось.

Словно волна жара ударила в голову. Кай пошатнулся. В глазах потемнело. Он услышал — не ушами, а всем своим существом, — голос. Не шёпот. Ментальный рёв. Он ввинчивался в мозг, разрывал мысли, заполнял собой всё.

«НАРУШИТЕЛИ! В МОЁМ ДОМЕ!»

Кай схватился за голову. Колени подкосились. Он упал бы, если бы не стена за спиной.

— Он нас почувствовал! — выдохнул он. Голос сорвался на хрип.

Капитан не стал медлить.

— В АТАКУ!

Отряд вырвался из узкого прохода в гигантскую каверну.

Это был город. Город из грязи и костей.

Стены пещеры терялись в темноте где-то наверху. Повсюду — на полу, на выступах, на грудах камней — копошились крысолюды. Сотни. Тысячи. Они строили, копали, грызли что-то. И всё это — мгновенно — пришло в движение.

Крысолюды отреагировали не как стадо. Не как банда. Как армия.

Не было паники. Не было суеты. Только холодная, расчётливая ярость загнанной в угол стаи. Сотни крысолюдов развернулись к вторженцам — одновременно, как единый организм. Их глаза горели красным. Их зубы блестели. Их когти царапали камень.

— К трону! Не останавливаться! — проревел Торбин, бросаясь вперёд.

Его молот описал дугу — и первые три крысолюда разлетелись в стороны, как тряпичные куклы. Кровь брызнула на стены. Гном не останавливался. Он шёл, как таран, прокладывая путь сквозь живую стену тел.

Началась бойня.

Но это была не та битва, где герои легко прорубают себе путь. Крысолюды атаковали волнами. Они не бросались в лоб — они окружали, заходили с флангов, лезли по стенам. Они бросались под ноги, пытаясь свалить воинов. Они висли на руках и спине, вонзая кинжалы в сочленения доспехов. Они кусали. Они царапали. Они умирали — но на их место вставали новые.

Кай оказался в настоящем аду.

Он отбил удар зазубренного клинка — неуклюже, но вовремя. Клинок скользнул по его наплечнику, высекая искры. Кай пошатнулся. Тут же получил удар когтистой лапой по шлему — тот сполз на глаза, и мир на мгновение стал чёрным. Он упал, перекатился — и едва успел вскочить, чтобы не быть затоптанным.

— Держись за мной! — рявкнул Торбин.

Его молот работал без остановки. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Каждый удар превращал крысолюда в кровавое месиво. Руны на молоте горели багровым — ярко, яростно. Гном не отступал. Не оглядывался. Он просто шёл вперёд — и Кай шёл за ним.

Они продвигались с огромным трудом. Каждый шаг давался ценой крови. Капитан стражи сражался как одержимый — его клинок был красным по самую рукоять, — но их было слишком мало.

Слева от Кая огромный крысолюд-раб — с горящими безумием глазами, с пеной у рта — прыгнул на спину одному из стражников. Впился зубами в шею. Воин упал. Его тут же погребла под собой визжащая масса тел. Кай видел его руку — она ещё тянулась вверх, к свету, — а потом исчезла.

Кай с ужасом увидел, как из бокового тоннеля выкатывается огромный металлический шар с шипами. Боевая машина клана Скрайр. Она снесла двух солдат — просто смела, как кегли, — и даже не замедлила движения. Кровь и ошмётки плоти разлетелись по стенам. Шар покатился дальше, в темноту.

Они были уже близко. До возвышения с троном оставалось не больше двадцати шагов. Но путь преградил новый враг.

Серые Стражи.

Элитные воины крысолюдов. В отличие от рабов, они были закованы в броню — тёмную, тяжёлую, с шипами на плечах. Они сражались с пугающей дисциплиной. Не бросались. Не визжали. Просто стояли — стеной — и ждали.

Один из них сделал выпад копьём, целясь в капитана. Капитан парировал удар — но второй Страж уже был рядом. Его клинок вошёл капитану под ребра. Капитан захрипел. Его глаза расширились. Он попытался что-то сказать — но кровь хлынула из горла. Он упал.

— НЕТ! — взревел Торбин, бросаясь на убийцу.

Кай остался один.

Серый Страж — тот, что убил капитана, — повернулся к нему. Он был быстрее. Сильнее. Выше. Он сделал ложный выпад копьём — и когда Кай инстинктивно дёрнулся в сторону, ударил его навершием копья прямо в грудь.

Воздух вылетел из лёгких Кая. Он отлетел назад. Упал на груду гниющих трупов у стены пещеры. Меч выпал из его онемевшей руки и со звоном покатился по полу.

Серый Страж медленно подошёл. Занося копьё для последнего удара. Кай смотрел на приближающуюся смерть — и не мог пошевелиться. Боль. Ужас. Бессилие. Всё смешалось в один тугой ком, который придавил его к земле.

Внезапно Страж дёрнулся. Замер. Из его глазницы торчала рукоять кинжала.

За спиной упавшего врага стоял Торбин. Его борода была залита кровью — чужой и своей. Он был изранен — глубокий порез на боку, рассечённый лоб, разбитая рука. Но он стоял. Стоял, как скала.

Гном схватил Кая за шиворот и рывком поставил на ноги.

— Поднимай свой меч! — проревел он прямо в лицо мальчику. — Мы ещё не закончили!

Кай подобрал меч дрожащими руками. Они были у цели. Трон Провидца был всего в десяти шагах. Но Скрикскаль уже ждал их.

Он не бежал. Он стоял на своём троне из черепов — огромный, жирный, в проржавевшем шлеме, — и смеялся. Визгливым, безумным смехом, от которого стыла кровь. Его фиолетовые глаза горели. Его посох с мип-кристаллом пульсировал светом.

Бой продолжался. Но они были уже у цели.

Бой превратился в изматывающую мясорубку.

Крысолюды не кончались. На место каждого убитого раба или воина тут же вставали двое новых. Они лезли по телам своих павших сородичей — по трупам, по костям, по лужам крови. Их визг сливался в единый, сводящий с ума гул.

Отряд был измотан.

Капитан пал — пронзённый копьями Серых Стражей. Его тело лежало где-то там, в темноте, среди груды других тел. Из двух десятков бойцов в живых осталось меньше половины. И они были загнаны в угол. Спиной к стене. Сжимая оружие окровавленными руками. Готовые умереть.

Скрикскаль наблюдал за этим с трона из черепов.

Он не сражался. Он управлял. Его фиолетовые глаза горели безумным весельем. Он видел, что вторженцы выдохлись. Их ярость угасала, сменяясь отчаянием. Их движения замедлялись. Их удары становились слабее.

Он ждал.

Когда Торбин и Кай, пошатываясь, убили последнего Стража, преграждавшего путь к трону, Провидец медленно поднялся.

Он был огромен. Жирная туша, покрытая гнойными язвами. Проржавевший шлем на голове. Глаза — фиолетовые, без зрачков, — смотрели прямо в душу. В руке — посох. На конце посоха — кристалл. Мип-кристалл. Материя иного плана. Он пульсировал светом — ярким, невыносимым, — и с каждым ударом пульса Кай чувствовал, как что-то давит на его разум.

Скрикскаль воздел посох.

Фиолетовое свечение стало невыносимо ярким.

— Вы... посмели... — его ментальный голос был подобен скрежету когтей по стеклу. Он ввинчивался в мозг, разрывал мысли, заполнял собой всё. — Вы... прервали... мою песню!

Кай почувствовал это. Не услышал — именно почувствовал. Всем своим существом. Провидец больше не пытался их просто убить. Он готовил нечто иное. Нечто, что выжжет всю пещеру. Обратит камень в лаву. Плоть — в пепел. Он собирался высвободить всю накопленную в кристалле энергию одним сокрушительным ударом.

И ему было плевать на своих сородичей. Сотни крысолюдов, сражавшихся с отрядом, должны были стать топливом для его заклинания. Они должны были сгореть. Все. Ради его песни.

Кай видел, как Торбин, израненный и покрытый кровью, поднимает молот для последнего удара. Видел, как оставшиеся стражники готовят свои клинки. Они знали, что идут на смерть. Это был не рывок к победе, а последний, отчаянный бросок.

Внутри Кая всё сжалось от ужаса и безысходности.

Они проиграли. Сейчас всё закончится в ослепительной вспышке боли.

А затем... что-то щёлкнуло.

Не мысль. Инстинкт. Отчаяние, достигшее пика, переросло в слепую, иррациональную ярость. Он не хотел умирать вот так. Лежа. Ожидая конца.

Он не думал. Тело действовало само.

Кай оттолкнул плечом Торбина — гном пытался прикрыть его, закрыть собой, — и проскользнул под лапой огромного крысолюда-раба. Использовал его как опору. Оттолкнулся от спины твари. Взлетел.

Время замедлилось.

Он видел перед собой жирную тушу Провидца. Видел, как тот открывает пасть в беззвучном крике ярости. Видел пульсирующий фиолетовым светом кристалл на конце посоха.

Кай не наносил красивый удар. Не делал выпад. Не парировал. Он просто обрушил свой меч на кристалл — всем весом своего тела. Всей своей болью. Всем своим гневом. Всем, что у него осталось.

Раздался звук, похожий на звон разбитого стекла и крик умирающего бога одновременно.

А затем мир взорвался светом и болью.

Волна энергии была не обжигающим пламенем, а чистой, дезориентирующей силой. Она ударила по всем в пещере — отбрасывая тела как тряпичные куклы. Кай почувствовал, как его отшвырнуло назад. Как он ударился о что-то твёрдое. Как боль пронзила всё тело — от кончиков пальцев до корней волос.

А потом — тьма.

Крысолюды отреагировали первыми.

Их примитивный разум не выдержал такого удара по ментальной связи. Коллективное сознание — то, что связывало их в единую армию, — разорвалось. Вспышка мип-кристалла прошла по этой связи, как нож по натянутой струне.

Их разум впал в слепую панику.

Забыв о врагах, о битве, обо всём, они развернулись и бросились бежать. Во все стороны. Давя друг друга в узких тоннелях. Топча своих же сородичей. Визжа от ужаса, который не могли понять. Орда перестала существовать. Остались только отдельные твари — безумные, потерянные, — которые метались по пещере, не понимая, что происходит.

Они больше не были армией.

Они были стадом.

Торбин Каменный Кулак очнулся от того, что на него капало что-то тёплое.

Собственная кровь. Из рассечённого лба. Она стекала по брови, по щеке, капала на доспех. Гном застонал. Попытался сесть. Тело протестовало — каждый мускул, каждая кость, каждая рана. Но он заставил себя. Оперся на молот. Поднялся.

Пещера была завалена телами и пылью. В воздухе стоял запах озона и палёной шерсти. Где-то вдалеке ещё визжали крысолюды — но это был визг бегства, а не битвы.

Торбин огляделся.

Выживших было мало. Очень мало. Несколько стражников пытались подняться — тяжело раненные, окровавленные, но живые. Это было чудо. Настоящее чудо. Они пережили взрыв мип-кристалла.

А затем его взгляд упал на центр пещеры.

Там, у подножия трона из черепов, лежал Кай.

Мальчик был без сознания. Его кожа была бледной до синевы. Дыхание — едва заметным. Меч лежал рядом — его лезвие было оплавлено и почернело. От мощи высвобожденной энергии. От того, что он впитал в себя.

Торбин с кряхтением поднялся на ноги. Каждый шаг отдавался болью. Но он заставил себя идти. Подошёл к мальчику. Наклонился. Поднял его на руки.

Кай был лёгким как пушинка.

Гном обвёл взглядом выживших.

— Кто может идти — помогите остальным! — его голос был хриплым карканьем, но в нём звучала сталь. — Мы уходим! Живо!

Он не стал ждать ответа. Пошатываясь, он направился к выходу из логова. Бережно прижимая к своей широкой груди бессознательное тело мальчика. Того мальчика, который только что спас их всех.

Они победили.

Но цена этой победы была ужасающей.

Глава 11. Решение

Зал Совета был залит ярким дневным светом.

Это было непривычно — после стольких дней, проведённых в полумраке, при свечах и факелах. Солнце лилось сквозь высокие окна, вымытые чьей-то заботливой рукой, и от этого тени в углах казались ещё глубже. Контраст был резким: свет и тьма, жизнь и смерть. Как будто сам зал напоминал: да, мы выжили, но цена этому — тени, которые никуда не денутся.

Прошло два дня с момента вылазки.

Цитадель Блэкрок всё ещё зализывала раны. В коридорах пахло гарью и кровью — запахи, которые, казалось, впитались в сам камень и уже никогда не выветрятся. Раненые стонали в лазарете. Женщины отмывали полы от тёмных пятен. Кузнецы чинили доспехи и точили клинки. Жизнь продолжалась — упрямо, тяжело, как река, которая пробивает путь сквозь камни.

Но самое страшное было позади.

Орда, лишившись своего голоса, рассеялась по горам. Крысолюды бежали — кто куда, — и их коллективный разум, разорванный вспышкой мип-кристалла, больше не связывал их в единую армию. Они стали тем, чем были всегда: стаей. Разрозненной. Глупой. Жалкой. Но всё ещё опасной.

В зале собрались лорд-командующий Карлайл, уцелевшие командиры стражи и Торбин Каменный Кулак.

Кай в это время лежал без сознания в лазарете. Элар заверил, что жизни мальчика ничего не угрожает, но его разум и тело были истощены до предела. Он не приходил в себя. Дышал. Иногда что-то шептал во сне — слова, которые никто не мог разобрать. Элар не отходил от него. Менял повязки. Вливал отвары. Ждал.

В зале было тихо.

Лорд Карлайл сидел во главе стола. Он выглядел старше, чем два дня назад. Глубже морщины. Темнее круги под глазами. Но в осанке была сталь. Он не сломался. Он не мог себе этого позволить.

— Докладывайте, Торбин, — сказал он. Голос был уставшим, но в нём звучала сталь. — Как всё было на самом деле?

Гном прочистил горло.

Он стоял прямо. Его борода была аккуратно заплетена — впервые за многие дни, — а доспех начищен. Свежие шрамы скрывались под одеждой. Он не показывал слабость. Не потому что стыдился. Потому что не хотел, чтобы о погибших говорили с жалостью.

— Мы нашли его, — начал Торбин. — Скрикскаля. Он ждал нас. Знал, что мы придём. — Гном помолчал. В его глазах что-то мелькнуло — тень, которую он быстро спрятал. — Бой был... был тяжёлый. Мы бы не справились. Он готовил заклинание. Хотел убить всех. Своих, наших... всех. Ему было плевать. Он хотел сжечь всё дотла.

— И что же? — поторопил лорд.

Торбин посмотрел прямо в глаза Карлайлу.

— Мальчишка, — сказал он. — Кай. Он... почувствовал это. Я видел, как он понял, что мы все сейчас умрём. — Гном сжал кулаки. — Я пытался его закрыть. Прикрыть собой. Думал — пусть умрёт хоть кто-то из нас, но не он. Он же ребёнок. Он не должен... — Торбин замолчал. Сглотнул. — А он оттолкнул меня. Плечом. Просто оттолкнул — и прыгнул. Как бешеный горный барсук. Пробился через крыс — я даже не понял, как. И ударил по кристаллу.

В зале повисла тишина.

Все знали силу мип-кристалла. Материя иного плана. Сгусток энергии, который мог обратить камень в лаву, а плоть — в пепел. Ударить по активному кристаллу было равносильно самоубийству. Это знали все. И все молчали.

— Он спас нас всех, — просто закончил гном.

Лорд медленно кивнул.

Он встал. Подошёл к окну. За ним — дымящиеся руины Айронхоллоу. Город, который он не смог защитить. Город, за который он теперь был в ответе — перед короной, перед памятью, перед самим собой.

— Я перед королём в неоплатном долгу, — сказал он тихо. — И мальчик... он теперь не просто сирота из пограничного города. Он — герой. Убивший Серого Провидца. Корона захочет его видеть. Захочет... использовать.

Слово «использовать» повисло в воздухе, как приговор.

— Именно поэтому я здесь, — Торбин упёр руки в бока. — Я забираю его с собой.

Никто не возразил.

Все понимали правоту гнома. Корона не любила героев. Героев либо возвышали — и держали на коротком поводке, — либо устраняли. Мальчик, который убил Провидца, был слишком ценным, чтобы оставить его в покое. Слишком опасным, чтобы дать ему свободу. Слишком юным, чтобы он мог сам за себя постоять.

— В Подземных Залах он будет в безопасности, — продолжал Торбин. — Мы научим его держать топор. Защищать свою спину. У него есть дух воина — я видел это. Но нет силы. Мы это исправим.

Лорд Карлайл задумчиво потер подбородок.

— Это мудрое решение, — сказал он. — К тому же... — он позволил себе лёгкую усмешку, — ...если герой находится в гостях у Подгорного Народа, это вопрос дипломатии, а не приказов короны. Я смогу отчитаться перед королём и защитить мальчика от... излишнего внимания.

Он обвёл взглядом собравшихся. Его лицо снова стало серьёзным.

— Но есть ещё кое-что. То, что крысолюды обладали таким кристаллом... — он покачал головой. — Это тревожная новость. С Севера. Это значит, что подобные случаи могут повториться. И не обязательно с крысами.

Он помолчал.

— Мальчик своими действиями мог привлечь внимание сил, о которых мы даже не знаем. Тех, кто создал кристалл. Тех, кто дал его Провидецу. Тех, кто, возможно, наблюдал за всем этим... со стороны.

— Поэтому ему и нужна защита Подгорного Народа, — кивнул Торбин.

— Да, — лорд повернулся к нему. — Я даю своё согласие. Забирай его.

Гном удовлетворённо кивнул. Но не двинулся с места.

— Есть ещё одно дело, лорд Карлайл.

Лорд поднял бровь.

— Награда? Вы все её заслужили.

— Не государственная награда, — покачал головой гном. — Позже вы выпишете грамоты семьям павших и медали выжившим. Это правильно. Но я говорю о мальчике. Он потерял всё: дом, семью... У него ничего нет. Ни имени, ни рода, ни наследства. Только меч отца — и тот оплавлен.

Лорд встал из-за стола и подошёл к высокому окну. Он смотрел на руины — долго, молча. Потом заговорил.

— Город и я лично не забудем того, что он сделал. Как и того, что сделали вы все. — Он повернулся. — Я прослежу, чтобы у него было всё необходимое для новой жизни на Севере. Деньги. Одежда. Припасы. Всё, что нужно.

Он посмотрел гному в глаза.

— А когда он будет готов... если будет готов... двери цитадели Блэкрок всегда будут для него открыты.

Торбин коротко кивнул — в знак уважения. И вышел из зала.

Его путь лежал в лазарет.

Кай открыл глаза.

Он лежал на чём-то мягком — но знакомом. Запах сушёных трав и спирта. Запах крови, которая въелась в стены. Запах лазарета. Он узнал бы его из тысячи.

В окно — узкую бойницу — били яркие лучи солнца. Утро. Или день. Кай не знал, сколько времени прошло. Могло быть два дня. Могло быть десять.

Болело всё тело. Словно его долго били палками — по рукам, по ногам, по спине. Каждый мускул ныл. Каждая кость отзывалась тупой болью. Но голова была на удивление ясной. Чистой. Пустой.

Он попытался вспомнить, что произошло.

Тоннели. Тьма. Запах гнили. Голос Торбина — «держись за мной». Визг. Кровь. Серые Стражи. Капитан, падающий с копьём в груди. Боль. Отчаяние. И...

Вспышка.

Фиолетовая. Ослепительная. Она поглотила всё — мысли, чувства, страх. А потом — темнота.

Рядом с его койкой, на простом деревянном стуле, сидел Торбин Каменный Кулак.

Гном чистил свой огромный молот. Методично. Не спеша. Промасленной тряпкой он протирал руны на боках — одну за другой, — и они тускло тлели под его пальцами. Багровые. Как угли.

— Очнулся, — пробасил он, не отрываясь от занятия. — Хорошо. А то я уже думал, придётся тебя на себе тащить в бессознанке. Не то чтобы я против — ты лёгкий, как мешок с соломой. Но всё же.

Кай попытался сесть.

Тело не слушалось. Руки дрожали. Голова кружилась. Торбин, кряхтя, помог ему — подложил под спину свёрнутое одеяло.

— Что... что случилось? — хрипло спросил Кай. Голос был чужим. Сорванным.

— Ты взорвал их поганый кристалл, — просто ответил гном. — Спас нас всех. А потом упал и не шевелился. Элар сказал, ты просто истощил себя до дна. Разум, тело... всё. Он думал, ты не очнёшься. Но ты очнулся. — Торбин отложил тряпку и посмотрел на мальчика. — Упрямый. Как и твой отец.

Кай опустил голову.

Он смутно помнил не свои действия — а лишь слепую панику. Желание, чтобы всё это просто прекратилось. Он не помнил, как оттолкнул Торбина. Не помнил, как прыгнул. Не помнил, как ударил по кристаллу. Только вспышку. Только боль. Только тьму.

— Послушай меня, парень, — голос Торбина стал серьёзнее. — Ты теперь не просто сирота из мёртвого города. Ты — тот, кто убил Серого Провидца. О тебе будут говорить. И не только люди. — Он помолчал. — Твои действия... они как камень, брошенный в тёмный пруд. Пойдут круги. Большие круги. Корона захочет тебя использовать. Враги — узнать, кто ты. Друзья — привлечь на свою сторону. Ты стал фигурой на доске. Хочешь ты этого или нет.

Кай молчал.

Он не хотел быть фигурой. Он не хотел, чтобы его использовали. Он хотел... он не знал, чего он хотел. Мести? Покоя? Забвения?

— Я забираю тебя с собой, — сказал Торбин. — В Подгорные Залы моего клана. Там ты будешь в безопасности. Там тебя научат не только махать мечом, но и думать как воин. Ты станешь достаточно сильным, чтобы самому выбирать свою судьбу. А не ждать, пока её выберут за тебя.

Кай молчал долго.

Он думал о родителях. О сожжённом доме. О цитадели, которая стала ему приютом. Здесь его держали только боль и память. Боль — от ран. Память — от всего, что он потерял. Если он останется — он утонет в этом. Если уйдёт — может быть, найдёт что-то другое. Что-то, что поможет ему жить.

— Я... я согласен, — наконец прошептал он. — Но сначала... я должен попрощаться с родителями.

Торбин кивнул. Он понял.

Прощание было тихим и горьким.

На маленьком кладбище за стенами цитадели появились новые могилы. Много. Слишком много. Ряды свежих холмиков — серых, одинаковых, — тянулись вдоль каменной стены. На некоторых уже стояли таблички с именами. На других — нет. Не успели. Не хватило времени. Не хватило рук.

Кай стоял у двух свежих холмиков дольше всех.

Мать. Отец.

Он сжимал в руке горсть холодной земли. Она была сырой, тяжёлой, липкой. Пахла дождём и чем-то ещё — тем, что бывает в земле, которая только что приняла мёртвых.

— Я ухожу, мама... папа, — прошептал он. Голос дрогнул, но не сорвался. — Меня ждёт долгий путь. На Север. К горам. Торбин говорит, там я стану сильным. — Он помолчал. — Я... я постараюсь. Чтобы вы могли мной гордиться. Чтобы... чтобы вы не думали, что я зря выжил.

Он не плакал.

Слёзы кончились ещё в день падения города. Тогда, на развалинах дома, когда он смотрел на тела родителей и не мог выжать из себя ни капли. Теперь внутри была только пустота. Тяжёлая. Гулкая. Но где-то на дне этой пустоты тлело что-то. Упрямое. Живое. Оно не давало ему упасть.

Он разжал пальцы. Земля посыпалась на холмик — тихо, шелестя.

К нему подошли его наставники.

Мастер Гарт выглядел непривычно без своего кожаного фартука. Без молота. Без наковальни. Просто старик — с обожжённой бородой, с руками, покрытыми шрамами и мозолями. Он держал в руках тяжёлый свёрток.

— Держи, — буркнул он и сунул его Каю.

Кай развернул. Внутри — набор инструментов. Маленькие молоточки. Щипцы. Точильные камни. Баночки со смазкой. Всё аккуратно, всё подогнано, всё сделано на совесть.

— Чтобы твой клинок и доспех всегда были в порядке, — проворчал кузнец, отводя взгляд. — Это основа выживания. Меч без ухода — просто железка. Доспех без смазки — ржавый хлам. Понял?

Кай кивнул. Слова застряли в горле.

Гарт потоптался на месте. Потом — неожиданно — положил тяжёлую ладонь на голову мальчика. Взъерошил волосы.

— Иди, — сказал он хрипло. — И не вздумай там сдохнуть. Я не для того тебя снаряжал.

Он отвернулся и пошёл прочь. Быстро. Не оглядываясь.

Элар подошёл следом. Он был тихим, как всегда. Бледным. Уставшим. Его руки, обычно твёрдые, слегка дрожали. Он протянул Каю толстую книгу — переплетённую в кожу, потёртую, с загнутыми уголками страниц. И несколько плотно исписанных свитков.

— Это мои записи по алхимии, — сказал он. — Рецепты зелий. Противоядий. Всё, что может спасти жизнь воину в пути. — Он помолчал. — Ты способный ученик, Кай. У тебя хорошая голова и твёрдая рука. Не бросай это. Даже среди гномов. Особенно среди гномов. Они ценят мастерство — но не понимают алхимии. Ты можешь стать мостом. Между народами. Между знаниями.

Кай принял подарки молча. Лишь кивнул в знак благодарности. Слова не шли. Их было слишком много — и все они казались недостаточными.

Элар положил ладонь ему на плечо. Долго держал. Молчал.

Потом убрал руку. И тоже ушёл.

Спустя два дня у западных ворот цитадели собралась небольшая группа провожающих.

Торбин уже оседлал огромного пони — для гнома вполне себе конь, — и навьючил на него припасы для долгого пути. Мешки с едой. Бурдюки с водой. Одеяла. Запасные ремни. Всё было продумано. Всё было готово.

Кай подошёл к Элару и Гарту и низко поклонился им по очереди.

— Спасибо вам за всё, — сказал он.

Гарт лишь хмыкнул и взъерошил ему волосы мозолистой рукой. Элар молча положил ладонь ему на плечо — так же, как в лазарете. Никаких слов. Слова были лишними.

Торбин забрался в седло. Пони всхрапнул — недовольно, но без злобы, — и переступил с ноги на ногу. Гном протянул Каю руку.

— Пора ехать, парень. Нас ждут горы.

Кай вложил свою руку в огромную ладонь гнома. Ладонь была тёплой. Шершавой. Надёжной. Его подтянули вверх — легко, как пушинку, — и усадили на круп пони позади Торбина.

Цитадель Блэкрок медленно удалялась.

Кай обернулся в последний раз.

Чёрные стены крепости — мрачные, функциональные, без флагов и украшений, — возвышались на фоне серого неба. Где-то там, за этими стенами, остались лазарет и кузница, зал совета и кладбище. Остались Элар и Гарт. Остались могилы родителей. Осталось всё, что он знал. Всё, что он потерял. Всё, что он оставлял.

Он не знал, вернётся ли когда-нибудь.

Впереди лежал путь на Север. Долгий. Опасный. Неизвестный.

Путь к силе.

Путь к гномам.

Конец первой книги.