Пепел и кровь

Последний рубеж

На западных рубежах человеческих земель, где последние поселения людей встречаются с древними владениями иных народов, раскинулась страна, которую чужаки часто именовали «Одичалыми землями». Однако местные жители поколение за поколением передавали ее истинное имя увековечив его в веках — Ходария.

Это была земля свободы, древняя, как сама природа, что ее породила. Лоно ее, застывшее в первозданной чистоте, казалось неподвластным времени. Воздух здесь был так чист, что пьянил, а ветер, гулявший в густых лесах, шептал о воле. Ходария — страна, где человек мог дышать полной грудью, не зная ни каменных оков имперских городов, ни вкрадчивой лжи придворной дипломатии. Народ ее был под стать своей земле — гордый, независимый, порой вспыльчивый, но всегда честный. Несгибаемый в своей непокорности, ибо ценил волю превыше золота и жизнь превыше мертвой догмы.

Ходария была страной рек и лесов. Ее недра хранили несметные богатства, но не те, что добывают огнем и сталью, а те, что дарует сама жизнь: чистейшую воду, густой строевой лес, плодородную почву, дарившую обильные урожаи без мольбы и кровавых жертв. Но эта свобода не могла существовать среди пустоты. Мир теснил Ходарию со всех сторон.

На востоке, за широкой равниной, что служила спорной границей, простирались владения Элтрании. Огромная, могущественная, грозная в своем стремлении укоренить былые устои — Элтрания была цивилизацией стального Порядка. Там воля одного человека, сурового и деспотичного монарха, являлась неоспоримым законом для миллионов. Для империи камни и стали Ходария была вызовом, аномалией, диким краем, который следовало «цивилизовать» — подчинить, обложить данью и загнать в стойло суровых законов. Свободный сосед — дурной пример для собственных подданных.

На западе пейзаж менялся, уступая место туманным перевалам и светлым лесам. То были земли эльфов. Этот древний народ с врожденным аристократизмом и едва скрываемым высокомерием смотрел на людей как на шумных, недолговечных детей. Они ценили покой и искусство, но превыше всего они ценили свою независимость. В Ходарии они видели дикий, необузданный, но в то же время живой мир — идеальный буфер между их вечным покоем и ненасытным стальным кулаком опасной Империи.

Северные границы терялись в непроходимых темных лесах и острогах суровых гор. То были владения темных эльфов — скрытных и почти недоступных. Они были тенью своих западных собратьев, народом, что предпочел сумрак свету, а тайны — открытости. Контакты с ними были редки, торговля — опасна. Они оставались молчаливыми наблюдателями, и никто не мог с уверенностью сказать, что у них на уме.

Но сердцем Ходарии, ее главной артерией и надежнейшей защитой была река. Великая Солла — полноводная, быстрая, непреодолимая. Она делила страну надвое, являясь символом свободы; ее воды кормили и защищали, неся жизнь и смерть любому, кто осмеливался бросить им вызов. Обуздать ее было невозможно, перейти — чрезвычайно сложно. Именно на этой реке, в ее южном течении, где могучий поток распадался на два бурных рукава, меж двух водных стен притаилась столица — Немдлес. Город-крепость, неприступный и гордый. С трех сторон его защищал водный барьер, а с четвертой, единственной сухопутной, высилась древняя стена, которую, по слухам, возвели не руки людей. Немдлес был сердцем свободной земли, ее последним оплотом.

Годы текли, как воды Соллы. Контакты налаживались, дороги прокладывались. Ходарцы научились находить общий язык с соседями. С эльфами запада, несмотря на их спесь, велась осторожная, но взаимовыгодная торговля — обе стороны молчаливо признавали общего врага на востоке. С темными эльфами севера царил хрупкий нейтралитет, основанный на взаимном невмешательстве.

Но с востоком все было иначе. Поначалу Элтрания пыталась действовать «мягкой силой». Имперские послы, желая показать добродушие и «единство расы», говорили о процветании, мощеных дорогах, защите от диких племен и благах цивилизации. Но за этими словами ходарцы, привыкшие к простоте и честности, видели лишь одно — позолоченную цепь.

Минули годы, десятки лет, и там, где мог воцариться мир, грянули темные времена. Терпение имперского монарха лопнуло. Он больше не желал «убеждать». Он решил просто взять.

Тень Империи опустилась на свободный край. Сосед пошел войной на братский народ. И вот уже двое готовятся вцепиться друг другу в глотку в тщетной попытке доказать свою правоту. А эльфы, те, кто еще недавно мог бы решить, что человек наконец дорос до разумной жизни, отступают в тень, безмолвно созерцая исход разгоревшегося конфликта.

Так началась война: Элтрания против Ходарии. Могущество и стальной порядок против гибкости и непреклонности.

Сможет ли маленькая, свободолюбивая страна отразить натиск могущественного агрессора? Что окажется сильнее — имперская сталь, закаленная в сотнях войн, или дух народа, который никогда не знал оков? И разве может быть победитель там, где само естество не способно принять кровь пролитого брата, а земля выжжена в потоках непонимания и неоправданной жестокости?

Истинная история Ходарии только начинает свой путь, и строки эти будут написаны ее кровью.

На тонком льду

Месяц Морозень, 3036 год со дня очищения

Ходария, близ северной границы

Мороз не кусал — он трещал. Звенел. Раскалывал ночь на тысячи осколков, и звук этот ощущался не ушами, а костями. Первобытный. Беспощадный.

Солла застыла под коркой льда — тонкой, как стекло над бездной. Здесь, где берега сходились ближе, природа оставила брешь. Ловушку для отчаянных. Снежный наст исполосован сотнями следов — полозья, борозды, царапины. Карта чужого отчаяния. Канаты тянулись от берега к берегу, белые как саван, вмерзшие в лед. Безмолвные свидетели удачи и провала тех, кто шел первым.

В центре этого забвения — фигуры в белых плащах.

Люди ползли на локтях. Медленно. Мучительно. Десяток солдат под маскировочными сетями — жалкая попытка слиться с ночью. За некоторыми тянулись канаты, такие же белые, как все вокруг. Под каждым телом лед потрескивал — предательский, готовый разверзнуться. А под ним, в кромешной тьме, река кипела и бурлила, сопротивляясь стуже.

Треск.

Короткий. Как выстрел.

Вскрик — и тело ушло под воду.

Лед рассыпался мгновенно, превратившись в острые осколки. Голова скрылась под черной водой. Секунда — и он вынырнул. Рывок. Судорожный вдох. Он старался не кричать — знал, что шум означает смерть для всех. Но в глазах застыл животный страх. Пальцы нащупали кромку, попытались зацепиться — лед крошился, и тело снова погружалось. Глубже. Глубже.

Товарищи застыли. Смотрели. Не двигались — один неверный шаг, и окажешься там же.

— Помогите... Веревку... Прошу...

Мольба разрывала душу. Солдаты смотрели как ледяные изваяния. Во взгляде — жалость, но холодное понимание: нельзя приближаться. Иначе река заберет двоих. Голос тонущего становился громче, разносился над льдом, улетал к лесу — туда, где могли быть враги.

Тихий щелчок тетивы.

Короткий вскрик, оборвавшийся на полуслове.

Стрела с ближайшего берега нашла цель. Стальной кончик пробил намокший плащ, утонул в груди. Боец дернулся — раз — вода окрасилась темным, и тело медленно ушло под лед. Милосердная смерть или попытка подавить шум? Кого это волнует, когда сам застыл в шаге от холодной пропасти.

Люди отвернулись. Продолжили ползти. Молились всем богам разом, чтобы не повторить участь того, чья жизнь оборвалась в ледяных объятиях Соллы.

Девять достигли берега.

Молчаливые солдаты в белом помогали выбраться. Протягивали руки, тащили на твердую землю. Лед крошился с треском, вода хлестала через края — но промокшие ноги сейчас мало кого волновали. Они добрались. Не стали очередным безымянным трупом на дне.

Канаты забрали из окоченевших рук. Закрепили за стальные стержни, вкрученные в мерзлую почву так, что металл скрипел. Еще одна линия через проклятую реку. Еще одна хрупкая возможность.

Десятки бойцов в маскхалатах вглядывались в темноту леса напряженными глазами. Принимали новичков — жесты, короткие кивки. Никаких слов. Звук здесь был врагом.

А на востоке уже разгорался рассвет. Медленно. Неумолимо.

Река больше не пряталась в тенях. Утренняя синева окрашивала небо, и поверхность стала видна — испещренная следами, изрезанная канатами. Поле битвы после резни. Облегчение от переправы смешивалось с холодным пониманием: враг увидит. Как только первые лучи коснутся льда — увидит и поймет.

Дорион пробирался вдоль лежащих пластом тел, стараясь не наступить на чью-то руку. Десятки бойцов заняли позиции в длинную шеренгу — окопались, слились с белым безмолвием так, что различить их можно было лишь вплотную. Искал знакомое лицо среди моря белых плащей.

Ну где ты, упрямый ублюдок? Договаривались — держаться правого фланга. Или ты опять решил импровизировать?

Спины мелькали безликие, одинаковые. Большинство — пустые. Ни доспехов, ни оружия. Слишком тяжелое для тонкого льда. Лишь редкие стрелки с колчанами и луками.

Пэтч — лучник от бога. Ему должны были выдать оружие.

Худощавая фигура вынырнула из-за широкого плеча. Несуразная голова с оттопыренными ушами дернулась, завидев его. Пэтч приподнял ладонь — подзывая. Дорион подполз, улегся рядом в снег. Выдохнул. Они были целы. Оба.

Пока.

— Долго же ты, — бросил Пэтч, не отрывая взгляда от леса. Напряженный как натянутая тетива. — Думал, может, решил вплавь попробовать. Для разнообразия.

— Очень смешно, — огрызнулся Дорион, стряхивая снег с рукавов. Голос звучал хрипло — горло саднило от ледяного воздуха. — Поспешишь тут, когда под тобой эта проклятая река. Лэм вон поспешил...

Пэтч вздрогнул. Обернулся резко, в глазах — ужас, быстро сменившийся болью.

— Так это Лэм был? Тот, кто... — он сглотнул, кадык дернулся. — Я слышал крик, но не разобрал голос. Думал, кто-то из новобранцев сорвался. А это... Старина Лэм.

Помолчал. Покачал головой, сжал кулаки.

— Пусть боги упокоят его душу. Хороший был парень. Из Вэллерхейма, помнишь? Все письма домой писал, жене да дочкам.

Дорион кивнул, сжав челюсти. Солла была убийцей — стихией безжалостной и вечно голодной. Унесла сотни, тысячи за месяцы войны. Каждый здесь готов был отдать руку, лишь бы воды этого монстра пересохли.

Дорион стянул маскировочную сеть — пальцы онемели, плохо слушались. Развесил впереди, натягивая между палками. Руки помнили движения, отработанные сотнями тренировок.

— Рассказывай. Как тут?

— Тихо пока, — Пэтч пожал острыми плечами. — Даже слишком тихо. Аж не по себе.

— Патрули?

— Были. Когда высадились — шныряли толпами. Каждые десять минут. Потом куда-то подевались разом. Думаю, отвлекающий маневр сработал ниже по реке. Там наши шум подняли, костры развели.

— Все ушли? — недоверчиво переспросил Дорион, прищурившись.

— Да как же, — криво усмехнулся Пэтч. Улыбка больше походила на оскал. — Пару отрядов оставили. По три рыла в каждом. Ходят, позевывают, костерок жгут. Благо наши ребята из развед-клина уже успели схроны обустроить прямо в лесу. Снежные норы, маскировка — все по уставу. Дождались, когда ходарские уроды мимо пройдут, и — чик! — он провел ребром ладони по горлу. — В спину их и взяли. Тихо, чисто. Даже пискнуть не успели.

— Значит, все по плану идет, — Дорион помолчал, покачал головой. — Даже странно как-то. Слишком гладко.

— Это пока, брат. Знаешь же — начинается хорошо, заканчивается резней. Сутки продержим берег, мост натянем — тогда будем праздновать.

— Рассвет уже, — Дорион прищурился, глядя на светлеющий горизонт. Синева медленно отступала перед золотом. — Больше никто ползком не пойдет. Слишком светло.

— Пойдут, — возразил Пэтч. — Приказ есть приказ. Борк же ясно сказал: ползать будете, пока лед держит или пока ходарцы не начнут палить по вам.

— Солнце почти встало, Пэтч, — Дорион покачал головой, недовольно поджал губы. Они потрескались от мороза, саднили. — Пропавших патрульных скоро хватятся. Начнут искать. А реку ты видел? Да там слепым надо быть, чтоб не заметить наши следы.

— Это да... — Пэтч потер лицо ладонью, устало вздохнул. — Хорошо бы доспех получить до того, как ходарцы припрутся нас убивать. Сидим как голые младенцы. Один лук и молитвы.

Резкое шипение сбоку. Широкоплечий детина со шрамом приложил палец к губам. Кивнул в сторону леса. Напряжение прокатилось по цепочке мгновенно — каждый замер, превратился в часть снежного пейзажа.

Между деревьями шли солдаты. Коричневая форма Ходарии — темные пятна на белом снегу.

— Вот и они... — прошептал Пэтч, считая. — Дюжина. Столько не перестреляем без шума.

По рядам передавали приказ — жесты, шепот. Информация текла бесшумно. Сосед со шрамом что-то прошептал Пэтчу. Тот кивнул, лицо стало жестким. Достал стрелу — древко холодное, обледеневшее. Потер ладони, пытаясь согреть одеревеневшие пальцы. Наложил стрелу — движение вышло не таким плавным. Присел, готовясь.

— Ближе... пусть подойдут ближе... — шептал он сквозь стиснутые зубы. Дыхание участилось.

Враги чувствовали угрозу звериным инстинктом. Озирались, искали своих на постах. Но вокруг — лишь белая пустота. Разгорающаяся синева. Тишина.

Один из ходарцев — декан, судя по нашивкам — поднял руку. Патруль остановился. Он что-то говорил, указывая на снег. Следы? Или просто показалось?

Пэтч натянул тетиву. Мышцы спины напряглись до предела. Дыхание застряло в горле.

— Ну же... еще чуть-чуть... — прошептал он. Капля пота, несмотря на мороз, скатилась по виску.

Дорион замер. Не дышал. Сердце колотилось бешено.

Враги делали шаг. Еще один. Выходили на открытое пространство.

Слишком близко. Еще немного — и заметят. Белые халаты хороши на расстоянии, но вблизи...

Над берегом разнесся звучный голос. Сержан Эртарн поднялся во весь рост, отбросив маскировку:

— Це-е-елься!

Десятки бойцов разогнули спины в едином движении. Вскинули луки. Шорох взводимых тетив — зловещий, слаженный. Дыхание смерти.

Ходарцы застыли. Секунда — полная неподвижность. Шок. Понимание ловушки.

— По готовности...

Луки защелкали разом. Град стрел обрушился — свист, треск, хруст пробиваемой плоти.

Некоторые среагировали быстрее — инстинкт месяцев войны. Развернулись, бросились к лесу. Но большинству это не помогло. Стрелы входили с мокрым чавканьем — в спины, в шеи, в бедра.

Одиннадцать тел упали на снег, окрашивая его красными пятнами.

Пэтч уселся обратно. Опустил лук дрожащими руками. Выдохнул — все тело обмякло.

— Попал? — тихо спросил Дорион. Сам не отрывал взгляд от леса — ждал, не покажутся ли еще враги.

— В того, что справа. — кивнул Пэтч. Облизнул пересохшие губы, поморщился от боли. — Прямо в грудь. Сразу лег.

Дорион смотрел на тела — неподвижные, уже покрывающиеся инеем. Один еще дергался. Умирал медленно.

— Один ушел, — заметил кто-то слева. Голос спокойный — привычка войны. — В лес юркнул.

— Один не страшно, — откликнулся другой. — Пока добежит до своих, пока поднимет тревогу — у нас еще час есть. Может, два, если повезет.

— Час, — повторил Пэтч с горькой усмешкой. — Час на то, чтобы перетащить доспехи, оружие... Да мы обосрались, братцы.

— Заткнись, — огрызнулся Дорион, но в голосе не было настоящей злости. Только усталость. — Не каркай раньше времени.

Пэтч усмехнулся криво. Снова потер лицо ладонью — жест усталого человека.

— Не каркаю. Просто говорю как есть. Ты же знаешь — я всегда говорю как есть.

Вдоль берега побежали команды. Сержан жестикулировал. Кто-то двинулся к телам — обыскивать, добивать, забирать оружие. Кто-то остался смотреть в лес.

Дорион повернулся к Пэтчу. Тот сидел, прислонившись к снежному валу, глаза закрыты.

— Эй. Не спи.

— Не сплю. — пробормотал Пэтч, не открывая глаз. — Просто... устал, брат. До костей.

— Все устали, — Дорион хмыкнул без веселья. Оглядел ряды бойцов — такие же изможденные лица, такие же красные глаза. — Но держимся.

— Пока, — поправил Пэтч. Открыл глаза, посмотрел на друга. В карих глазах — тревога. — Это ключевое слово, Дор. Пока держимся.

Тишина опустилась на берег. Но теперь она была другой — настороженной, звенящей. Как перед бурей.

Рассвет разгорался неумолимо. Синева сменялась золотом. Лес становился яснее — стволы, ветви, тени между деревьями.

И где-то там, в глубине, уже поднимали тревогу. Уже бежали гонцы. Уже собирались отряды.

Ответная волна приближалась.

Письмо первое

Милая София,

Я рад, что наконец выдалась возможность отправить тебе письмо. Бумага грубая, чернила разбавленные — пишу на колене, положив лист на потрепанный котелок. Но хоть так.

Сейчас осень, но к тому времени, как ты получишь это письмо, возможно, уже ляжет снег. С тех пор как мы расстались в том темном переулке — помнишь, как ты сжимала мою руку и не хотела отпускать? — минуло столько времени. Кажется, целая жизнь. Все эти месяцы я шел вперед, день за днем, уходя все дальше в сторону заката, пока Альдос не превратился в размытое пятно памяти где-то за спиной. Столько времени провел в череде мыслей — одни и те же круги в голове, снова и снова. Надеюсь, что все это было не зря.

Прежде всего — прости меня за тот последний разговор. Знаю, ты хотела мне лучшего. Хотела, чтобы я остался в стенах Альдоса, в безопасности, рядом с тобой. И чем дальше я ухожу, тем яснее понимаю — ты была права. Мой выбор тогда... он был ошибкой. Просто все навалилось разом: арест, эта слежка, когда каждый второй мог оказаться доносчиком, угрозы. Мертвый груз на плечах, который не дает дышать. Разум затуманился — я просто не мог мыслить ясно. Сейчас сожалею, что не прислушался к тебе. Но больше всего сожалею, если причинил тебе боль. Мое решение должно было ранить только меня, а не тебя. Не держи на меня зла, прошу. Я и так не могу себе этого простить.

У меня все хорошо. Ну, насколько это возможно — ноги стерты до мяса, усталость въелась в кости так, что не выбить. Но живой. Путь до Ходарии оказался куда длиннее, чем я думал, армия ведь идет медленно. Рассчитывал дойти до границы за месяц, ну может чуть больше. А вот уже осень пришла — вчера первый гром прогремел над лагерем, будто небо треснуло.

Мы наконец достигли перевалочного лагеря на границе, близ Роги. Это речушка, по ней граница с Ходарией проходит. Вернее, проходила. Лагерь уже стоит за ее пределами — весь восточный берег пал под нашим наступлением. Говорят, к зиме и западный падет. А там, глядишь, и война кончится. Я все еще цепляюсь за эту надежду, хоть и слышу другие разговоры. Вчера инструктор — седой, с лицом как топором рубленным — обмолвился, что Ходария просто так не сдастся. Что Солла, это река, только огромная, может стать настоящим препятствием. Но я хочу верить. Верить, что когда мы углубимся в этот дикий край, нас будет ждать лишь прогулка по выжженной земле, где уже никто не сопротивляется.

Знаю, эти мысли... Они нехорошие. Люди там страдают. Войны без крови не бывают. Но как иначе? Я до сих пор не могу представить себя с мечом в руке, на котором чья-то кровь. Мне уже пришлось заглянуть в глаза смерти — не буду напоминать тебе о том случае, ты и так все помнишь. Но даже это ничего во мне не изменило. Я все тот же деревенский парень, который толком меч держать не умеет.

Хотя... Утром была проверка. Раздавали учебное оружие — мечи, луки, копья. Каждый выбирал, с чем ему удобнее. И я понял — меч все-таки мое. Стрелять я никогда не умел, руки кривые для этого. Даже в дозоре не научился — помнишь мы как то заглянули в тир на праздниках, как ты смеялась, когда я промазал по мишени с десяти шагов? Копье в моих руках — это просто заостренная палка. Неуклюжая, бесполезная. А вот меч... Не знаю, в чем дело. Может, мышцы помнят, может, что-то внутри откликается. Но когда беру его в руку — чувствую, будто мы понимаем друг друга.

Правда, здесь все по-другому. Если раньше я махал им как придется, в вольном стиле, то тут такое не прокатит. Щит, стальной доспех — теперь должны стать моими постоянными спутниками. И еще этот строй. Тактика. Командный бой. Все как один, все по команде. Непривычно.

Я понял, что в армии многое — почти все — зависит от людей вокруг. В дозоре это тоже было важно, конечно, но как-то... по-другому. Более мелко, что ли. У меня была напарница, пара-тройка друзей по соседству в патрулях — вот и весь круг. А здесь... Здесь все дышит каким-то иным, более сплоченным духом. Будто мы все связаны одной нитью, и если она порвется у одного — почувствуют все.

Мы познакомились со многими парнями, пока шли через полстраны. Но самым неожиданным для меня стал Пэтч — мой давний соратник, который оказался рядом прямо в момент отправки, еще в столице. Ты, наверное, не помнишь его, хотя я рассказывал пару раз: высокий, длинный как жердь, и вечно строит из себя шута. Все время шутит, гримасничает, передразнивает офицеров за их спинами. Но это только маска. Порой он выдает такие глубокие мысли, что диву даешься — а потом сразу следом портит их очередной глупой шуткой или похабной байкой.

Мы провели с ним столько часов в разговорах, в шагании бок о бок, в молчаливом созерцании чужих спин и сапог впереди... Иногда просто шли и молчали — и это тоже было хорошо. В общем, я рад, что кто-то знакомый оказался рядом с самого начала. Это помогает не сойти с ума.

Я мог бы рассказать тебе еще о стольких хороших парнях, что шли с нами или присоединились позже, но боюсь, бумаги не хватит. Хотя про еще одного моего друга не могу не написать. Брагор — прямая противоположность Пэтчу во всем. Низкий, крепкий, сбитый, с суровым бородатым лицом, будто высеченным из камня. Но главное — характер. Он как скала. Суровый, жесткий, немногословный. Но при этом такой... неопытный, что ли. Знаешь такой тип людей, которые от рождения получили это тяжелое клеймо — печать суровости, силы, внутренней ответственности — но пока еще не успели покрыться коркой настоящей жестокости? Добрый он, в общем. Под всей этой каменной маской — мягкий. И, пожалуй, именно это спасает Пэтча от хорошей взбучки за его вечные шуточки. Брагор только хмурится да бормочет что-то в бороду, а мог бы и врезать.

Я столько рассказал о себе... А как твои дела, Софи? Как там учеба в школе? Ты уже стала неустрашимой волшебницей, мечешь огненные шары и контролируешь потоки ветра? Или все же решила окончательно углубиться в стезю лекарства, как собиралась? Знаю, сейчас ты уже должна была закончить первый курс — время подошло. Подумать только — год назад мы вместе с тобой стояли на пороге школы. Помнишь тот день? Солнце било в глаза, ты нервничала, комкала край плаща. Тогда я все еще мечтал о судьбе мага, верил, что во мне проснется искра. Но мое предназначение оказалось в ином. Надеюсь только, что у тебя все хорошо. Что ты нашла свой путь и идешь по нему.

Я хотел бы спросить куда больше. Особенно после одного из наших последних разговоров — того, при свечах, помнишь? Тема раскаленных угольков, разбросанных по всей стране, все еще не дает мне покоя. Иногда даже является посреди ночи во снах — вспышки, тени, кровь. Но... этот разговор не для бумаги. Хочу, чтобы ты помнила, Софи: эти строки, вероятно, будут читать. И хорошо, если это будет лишь военная разведка — скучающий каптен с печатью. А не особый отдел в темных мундирах с аббревиатурой из трех букв. Поэтому потерпи. Не рискуй зазря, даже если у тебя есть действительно важные новости. Молчание иногда — лучшая защита.

Надеюсь, что мое письмо доберется до тебя быстрее чем я думаю. Говорят, военную почту сейчас отправляют магическими путями, через порталы — мгновенно, сквозь пространство. Звучит как сказка, правда? Очень жду от тебя хоть каких-то вестей.

Твой друг, Дорион

Листопадис, 3036

Перед бурей

Сани без полозьев легли на кромку льда — тяжело, с глухим стуком. По застывшей поверхности побежала сеть трещин, тонких как паутина. Широкое дно — цельная доска, отполированная до зеркального блеска — отражало блеклый утренний свет.

Низкорослый человечек взгромоздился на импровизированный транспорт. Коренастый, с широкими плечами — типичный представитель горного народа. Густая борода, заплетенная в три косы с медными кольцами, превратилась в седую гриву под инеем. Он прицепил стальной крюк к натянутому канату — движение отточенное, привычное. Проверил крепление. Дернул раз, сильно. Потом еще. Металл скрипнул, но держал.

Уцепившись за канат обеими руками, начал перебирать — рывок, еще один, еще. Движения механические, выработанные годами работы в шахтах. Кожаные перчатки поскрипывали, пальцы впивались в грубое волокно. Изо рта вырывались клубы пара, оседающие инеем на бороде. Лед под санями скрипел, протестуя против веса. Сани поехали — медленно сперва, потом быстрее. Скользили по корке, оставляя неглубокую борозду.

Порой из-под борта вырывались потоки воды — черной, ледяной. Лед трескался, проседал, грозил провалиться. Гном чувствовал, как прогибается хрупкое полотно, слышал зловещий треск — но не паниковал. Широкое дно саней распределяло вес. Веревка сверху принимала часть нагрузки, связывала с твердой землей обоих берегов.

На середине реки — самом опасном месте — он остановился. Завертел головой, оценивая обстановку. На соседнем берегу мельтешили серые фигурки в утреннем тумане. Бойцы Элтрании копошились в снегу, расставляли маскировочные сети, превращаясь в часть пейзажа.

Сбоку — знакомый хруст льда. Гном повернул голову, инстинктивно сжав канат. Сосед — такой же мастеровой. Сидел в соседних санях, борода в инее, глаза прищурены. Их взгляды встретились. Синхронно кивнули — негласное одобрение. Все идет как надо. Не первый раз.

Десять саней ползли по льду, оставляя параллельные борозды. Несли гномов — тех, чьи руки могли возвести мост там, где другие видели лишь пропасть. Чьи головы хранили чертежи, способные превратить хаос в переправу. А на противоположном берегу уже снаряжалась вторая партия с инструментами: молотки с тяжелыми головками, пилы с острыми зубьями, болты, цепи из витой стали. Все, чтобы связать два враждебных берега в единое целое.

Время бежало неумолимо. И природа будто заняла их сторону — стихла. Ни дуновения ветра. Мороз сковал все железной хваткой, держал лед под лучами поднимающегося солнца. Река подо льдом кипела, билась о свою тюрьму — но корка держалась. Пока держалась.

Природа дарила им драгоценные часы тишины. Но надолго ли?

Гномы перебирали канаты — методично, упрямо. Сани скрипели, лед трещал, вода плескалась под тонким покровом. Где-то впереди ждал берег — твердая земля, спасение. Где-то позади — товарищи, готовые ринуться следом. А между ними — хрупкая нить каната над бездной, единственная связь с миром живых.

Первый гном достиг берега. Выдохнул с облегчением, чувствуя под санями твердую землю. Спрыгнул — ноги едва держали после напряжения. Отцепил крюк дрожащими руками. Огляделся профессиональным взглядом. Готово. Живой. Второй подъехал следом. Третий. Четвертый. Один за другим — упрямые, молчаливые, несокрушимые как сама гора.

Они уже осматривали местность, не теряя ни секунды. Прикидывали, где вбить опоры, как закрепить балки, куда направить тросы. В головах крутились расчеты, схемы — плоды многолетнего опыта. Руки тянулись к инструментам, пальцы помнили вес молотка.

Канатная дорога. Хрупкий, но быстрый маршрут. Здесь. Сейчас. Пока враг не очнулся. Пока лед держался. Пока природа молчала, даруя эти мгновения.

Первые удары молотков разнеслись над берегом — ритмичные, почти музыкальные. Гномы работали как единый организм — один держал балку, второй вбивал болт, третий готовил следующую деталь. Ни единого лишнего движения. Каждый знал свое дело.

Деревянные колеса лебедок принимали форму — грубые, но функциональные. Тросы натягивались, скрипели. Конструкция росла на глазах, превращаясь из груды материалов в механизм.

Время шло. Солнце поднималось. А гномы продолжали работать, зная — от скорости их рук зависят сотни жизней.

* * *

— Бойцы, построились!

Звучный голос сержана Эртарна прокатился эхом, улетел в лес, достиг соседнего берега отголоском.

Уставшие воины выстроили неровную линию вдоль укреплений — строй напоминал пьяную изгородь. Спины согнуты под тяжестью бессонной ночи, лица серые от мороза, с темными кругами под глазами. Взгляды прикованы к кромке подлеска — обшаривали деревья в поисках врага, выискивали малейшее движение. Ждали напряженно, на пределе. Каждый шорох, каждая качнувшаяся ветка могли означать атаку.

Сержан прошелся вдоль строя — медленно, оценивающе. Сапоги скрипели по утоптанному снегу. Он считывал состояние людей опытным взглядом ветерана. Видел усталость в покрасневших глазах, дрожь в руках, бледность на обветренных лицах. Затем взглянул на реку, где уже кипела работа.

Рядом застучали молотки — ритмично, уверенно. Зазвучала протяжная трель пилы. Гномы начали свое дело с механической точностью.

Эртарн удовлетворенно кивнул. Развернулся к строю:

— Все хорошо, бойцы! Идем по плану! Но расслабляться рано!

Остановился посередине, обвел всех тяжелым взглядом — искал понимание.

— Первая фаза подошла к концу. Мы здесь. Живые. Это уже победа! — Пауза. — Скоро прибудет командование. А пока — держаться и занять оборону. Сделать так, чтобы им было что защищать!

Бойцы слушали молча. Кто-то кивал, кто-то стоял неподвижно, словно статуя. Холод выжигал последние силы.

— Мастеровые уже начали натягивать канатную дорогу! — сержан указал рукой на реку. — Скоро приладят лебедки. А это значит — наше оружие и доспехи близко!

В его голосе появилась уверенность, почти радость. Вера передавалась солдатам.

— В течение часа получим полный боекомплект! Мечи, копья, щиты, доспехи! А там и подкрепление достигнет берега. Свежие силы!

Снова обвел взглядом — искал огонь в глазах подчиненных. Сейчас было важно поддержать боевой дух замерзших бойцов. Операция только началась. Впереди — самое страшное.

— Слушай команду! Занимаем оборону! Шесть клиньев — четверо бойцов под прикрытием лучника идут в лес на первый рубеж!

Он продолжил расхаживать, жестикулируя:

— Берите у мастеровых лопаты и топоры! Готовьте укрепления! Рубите деревья, делайте колья, стройте ежи! Задача — не дать противнику ускориться! Задержать! Замедлить! Пусть каждый шаг будет через кровь!

Выдержал паузу.

— В лесу уже наш диверсионный клин! Опытные бойцы! Они помогут, подскажут! Слушайте их!

Сержан Эртарн шел вдоль рядов, тыкая в командиров пятерок. Добравшись до Дориона и Пэтча, остановился. Задержался на Дорионе — высокий, крепкий, с умными глазами. Указал решительным жестом:

— Ясир, собирай пятерку! Лучник в группе!

Дорион кивнул, чувствуя, как сердце екнуло.

Командир. Впервые. Готов ли? Смогу? А если ошибусь?

Мысль исчезла, задавленная необходимостью действовать. Приказ получен. Он хлопнул Пэтча по плечу — крепко, сильнее чем хотел. Радовался, что они вместе.

Пэтч ухмыльнулся — криво, устало, но искренне. Облегчение скользнуло сгладив суровое выражение на лице.

— Похоже, застрял ты со мной, брат, — пробормотал Дорион, стараясь говорить легко, но голос предательски дрогнул.

— Мог бы и похуже попасть, — отозвался Пэтч, поправляя лук на плече. — По крайней мере, ты не идиот. В отличие от некоторых.

Дорион кивнул трем бойцам рядом — молодые лица, испуганные глаза. Дал знак следовать. Группа направилась к воде за инструментом. Позади звучали команды сержана:

— Еще одна грань нужна здесь! Рыть окоп — от воды до леса! Нужен безопасный путь для снабжения! Оставшаяся грань — на передовую! Щелевой окоп перед лесом! Но следите за лучниками! Головы не высовывать!

У кромки воды Дорион увидел картину, от которой потеплело на душе.

Работа кипела.

Гномы — двое бородатых в кожаных фартуках — укрепляли деревянное колесо на жерди. Лебедка. Работали слаженно, понимая друг друга с полу взгляда. Один держал балку, второй вбивал болт точными ударами. Металл входил в дерево с глухим стуком. Руки двигались быстро — профессионалы, мастера своего дела.

Рядом — вторая конструкция. Готовая, испытанная. Канатная дорога. Не мост, но путь. Путь для войска и снаряжения.

Поодаль — сани с инструментами. Дорион осмотрел содержимое — облегчение прокатилось по груди. Лопаты с крепкими черенками, топоры с острыми лезвиями, молоты. Ножи в кожаных ножнах. И колчаны полные стрел. Дефицита не было. Снабжение на уровне. Вопрос лишь в прочности льда.

Увидев это изобилие, Пэтч подпрыгнул как мальчишка. Глаза загорелись живым огнем. Он устремился к саням, ухватил пару колчанов, закинул на спину:

— Братцы, это прекрасно! Думал, без стрел останемся! У меня после последней волны три штуки всего осталось!

На мгновение он забыл, что только что убил человека. Что впереди — лес, враги, смерть. Просто радовался стрелам, и в этой радости была пронзительная неподдельная человечность.

Впрочем другие бойцы не разделили искренний восторг, сохраняя маску мрачного равнодушия. Разбирали инструмент молча, без эмоций. Лица каменные, глаза пустые. Один — парень лет двадцати с бледным лицом — взял лопату, покрутил, словно видел впервые. Посмотрел на лес. Сглотнул.

Боится. Все боятся. И я боюсь. Но нельзя показывать.

— Пошли, — бросил Дорион командирским тоном переборов неуверенность.

Он дал отмашку в сторону леса. Группа двинулась — пять теней на белом снегу, направляющихся навстречу неизвестности. Впереди — темные стволы. Обманчивая тишина. Неизвестность.

* * *

Стрела рассекла утреннюю дымку, устремилась вниз по дуге. Стальной наконечник пробил мерзлую кору с глухим чавканьем. Рядом стоящий родан с топором нервно подпрыгнул, пригнулся, закрывая голову. Инстинкт самосохранения. Животный страх.

Дорион выругался, вглядываясь в холмы. Среди сопок сновали коричневые фигурки с луками — вражеские стрелки. Не приближались, держались на расстоянии. Постреливали издали. Играли. Дразнили. Изматывали нервы.

— Пэтч! — нервно бросил он, перехватывая свой топор поудобнее. — Давай подстрели кого-нибудь! Они все ближе! Обнаглели!

Пэтч натянул тетиву — мышцы напряглись, задрожали. Прицелился, прищурив глаз, высчитывая расстояние. Выдохнул медленно. Запустил стрелу в гущу хвойных дебрей. Снаряд зашелестел между иголок и исчез. В ответ лишь тишина.

— Спокойно, мужики, не суетитесь, — бросил рослый солдат со шрамом через все лицо — от виска до подбородка.

Дорион обернулся. Разведчик стоял чуть поодаль, опираясь на посох. Был одет в потертый кожаный доспех, видавший битвы. На поясе — ножи разных размеров. Бывалый. Тертый. Кавел — боец диверсионного клина, по кличке «Шорох». Казалось, он хранил спокойствие, даже не шелохнувшись на звук рядом ударившей стрелы, словно это была просто муха.

— Они с нами играют, — продолжил он, кивая в сторону холмов. — В атаку не пойдут. Мало их. Но и сидеть не могут — мы укрепляем рубеж. Будут мешать осторожно. Издалека.

Пэтч сплюнул с досадой. Достал новую стрелу, приложил к тетиве. Но разведчик покачал головой:

— Не трать стрелы попусту, парень. Пусть видят — мы готовы ответить. Но не пали почем зря. Стрелы пригодятся.

Он помолчал, оценивая расстояние до вражеских позиций.

— Не попадешь с такого расстояния. Слишком далеко. Как и они по нам. Поэтому и стреляют — знают, что безопасно.

— Я хороший стрелок! — огрызнулся Пэтч, и в голосе прозвучала задетая гордость. — Лучший в вершине! И не с такого расстояния бил!

Обстругивая ствол молодой березки — делая из него длинный кол, заостренный на конце — Дорион с едва заметной ухмылкой наблюдал сбоку за этой безобидной перепалкой. Гигант военного дела, повидавший сотни боев, и его друг, едва вкусивший чужую кровь час назад. Они перебросились еще парой ничего не значащих фраз — легких, отвлекающих от страха. Потом Дорион, на правах командира клина, решил все же вмешаться, пока спор не перерос во что-то большее.

— Пэтч, давай поспокойнее, — сказал он твердо, но без злости. — Человек дело говорит. Опыт за ним. Не приведи Агнисар, стрелы кончатся в самый неподходящий момент — и что тогда? Через весь лес побежишь к реке за новыми?

— Да не, — махнул рукой Пэтч, тем не менее снимая стрелу с тетивы и возвращая в колчан. — Комплект уже ближе к лесу перенесли. Видел сам. Там целая куча.

Дорион обернулся к разведчику, решив, что взгляд опытного воина на текущую ситуацию будет не лишним. Бросил вопрос, который грыз изнутри:

— Кавел, ты бывал в переделках. Как по-твоему, есть шансы? Вывезем эту заварушку? Или нас тут положат?

Разведчик поморщился, словно вопрос был неприятным. По привычке проверил висящие на поясе ножи — провел рукой, убедился, что все на месте. Оружие, крепко сидевшее в ножнах, лишь качнулось в ответ, отзываясь в руках опытного бойца знакомым весом.

— Рано давать оценку, — сказал он медленно, взвешивая каждое слово. — Слишком много неизвестных. Пока все неплохо. Даже хорошо, если честно. Но могло быть и лучше. Всегда может быть лучше.

Он помолчал, собираясь с мыслями, глядя куда-то вдаль.

— Сейчас время идет на часы. Может, даже на минуты. Как скоро ходарцы соберут несколько своих групп воедино? Сколько у них резервов поблизости? И что в итоге по численности? Шерен или целая кара? А может, и больше?

Подумав еще мгновение, он, впрочем, продолжил, и в голосе появились философские нотки:

— Хотя знаешь, что я тебе скажу, парень? — Он обернулся, посмотрел Дориону прямо в глаза — взгляд тяжелый, полный невысказанного опыта. — Не численность и даже не время решит нашу судьбу в конечном итоге. А люди, стоящие во главе. Командиры. Генералы. Все будет зависеть от них. От их ошибок.

Он постучал посохом о мерзлую землю.

— Кто первый ошибется? Кто дрогнет? Сколько ошибок будет? Вот что положит финальный исход.

— Звучит философски, — усмехнулся Пэтч, не отрывая взгляда от леса.

— На войне люди становятся либо философами, либо ударяются в религию, — бросил Кавел в ответ, и на губах появилась кривая улыбка. — Кому-то нужны ответы, кому-то — утешение. Я вот религиозным никогда не был. С детства. Агнисар и прочие боги... — Он покачал головой с легким презрением. — Никогда не верил в то, что они могут меня защитить. Молитвы не останавливают стрелы. Только я сам — хозяин судьбы. Мои руки, ноги, голова.

И с этими словами — звук выпущенной стрелы рассек воздух где-то неподалеку.

Кавел заметил стрелка мгновенно. Тот стоял у края опушки, почти на открытом пространстве. И теперь стрела летела прямо в него — быстро, точно, стремясь попасть в грудь. Но разведчик не запаниковал. Лишь сместился в сторону — пара шагов, плавных, точно танец. Стрела попала туда, где он был мгновение назад. Вонзилась в снег и задрожала.

Все замерли с открытыми ртами. Прекратили работать. Смотрели ошарашенные, словно увидели чудо.

Кавел посмотрел на стрелу, торчащую из снега. Кивнул пару раз, словно одобряя меткость стрелка. Улыбнулся — широко, обнажая зубы. Затем громко произнес, чтобы все слышали:

— Каждый сам решает свою судьбу, если достаточно силен принять этот факт! Боги не спасут! Только вы сами!

Развернулся. Бросил через плечо, уже уходя:

— Надо проверить соседний клин. А вы продолжайте. Копайте глубже. Делайте побольше рогатин и ежей. Когда они пойдут в атаку все пригодится.

Зашагал прочь — спокойно, размеренно, не придавая значения случившемуся. Словно уклонение от стрелы было рутиной.

Дорион смотрел ему вслед, не в силах оторвать взгляд. Потом перевел его на Пэтча. Тот стоял с открытым ртом, лук в руках, глаза широко распахнуты.

— Ты видел? Он просто... как он это сделал?

— Видел, — кивнул Дорион, сглотнув. — Опыт. Чистый опыт.

Бойцы зашевелились, пробуждаясь от транса. Переглянулись — в глазах появился незнакомый отблеск. Кто-то хмыкнул с уважением. Кто-то покачал головой. Потом — снова взялись за работу. Но теперь усерднее. Быстрее. С новым огнем.

Если он может — могу и я. Судьба в моих руках.

Рубили деревья с остервенением, обстругивали стволы, делая острые колья. Копали траншею — глубже, шире, надежнее. Вбивали рогатины в мерзлую землю, строили ежи из заостренных бревен — целые частоколы. Готовились к моменту битвы за берег. Готовились взять судьбу в свои руки. Вырвать свою жизнь из лап смерти.

Дорион вогнал кол в землю до упора. Посмотрел на руки — мозоли лопнули, кровь смешалась с грязью, пальцы дрожали. Потом — на лес, темный и зловещий. Враг там. Ждет часа. Готовится к удару.

Пусть попробуют. Мы будем готовы.

Рядом Пэтч снова натягивал тетиву, прицеливаясь в коричневую фигурку. Не стрелял — держал наготове, экономя стрелы. Показывал — мы здесь, мы видим, мы готовы ответить.

Время текло вперед — неумолимо, безжалостно. Холмы украсились солнечными бликами, снег заискрился миллионами кристаллов. Утро прогнало остатки ночи. Лес был как на ладони — каждое дерево, каждый куст, каждая тень.

И где-то там, за его пределами, собиралась армия. Сила, которая придет убивать, а не пугать. Сила, уровень которой решит исход дня. Сила, против которой им предстояло устоять.

Или пасть.

Письмо второе

Здравствуй, Дорион!

Я так переживала, что больше никогда не услышу от тебя ни слова. И вот твое письмо... Не могу передать, какой восторг и облегчение охватили меня, когда я получила этот помятый желтый конверт с печатями военной почты. Сразу поняла — это от тебя, не может быть никого другого. Но знаешь, открыть его так и не решилась. Стояла с ним в руках, вертела, смотрела на печати, и вдруг мысли провалились в тревогу. Что если это не твое письмо? Что если там всего лишь уведомление — холодное, казенное — о том, что ты пропал? Растворился среди сотен тех, кто уже никогда не вернется домой...

Тут в городе столько слухов ходит, Дор. Столько семей уже потеряли надежду, что их отцы и сыновья когда-нибудь снова переступят порог. Каждый день кто-то получает черный конверт. Каждый день кто-то плачет на ступенях почтового отделения. Я боялась стать одной из них.

Прости меня за слабость. Я отдала письмо Лене — пусть она прочтет. Мне казалось, что услышать от нее тяжелые вести будет проще, чем самой читать эти мрачные строки. Глупо, да? Но когда она начала читать и улыбнулась — я поняла, что все хорошо. Ты жив. Ты пишешь мне. Ты помнишь. И это главное.

Я так рада, что у тебя все хорошо! Рада, что вы добрались без особых приключений, хоть и понимаю — это было нелегко. И худшее, наверное, еще впереди... Каждую неделю нам приносят свежие новости — скудные, официальные, выверенные до последнего слова — но такие необходимые. Я знаю, как обстоят дела в Ходарии. Слышала про Соллу и западный берег. Молюсь всем богам, чтобы все это закончилось поскорее.

Надеюсь, ты вернешься домой раньше начала зимы. Вернетесь все — ты, Пэтч, Брагор, все эти хорошие парни, о которых ты писал. Я ведь помню твои рассказы о Пэтче! Еще с того дня, когда мы сидели в таверне на новогодних праздниках — ты тогда так смеялся, рассказывая про его выходки. Хочу наконец увидеть этого вечного шута. И Брагора тоже — интересно, правда ли он такой суровый, как ты описываешь, или ты преувеличиваешь?

Знаю, ты просил не писать ничего лишнего. Быть осторожной. Но, Дор... я не могу молчать. Не могу не поделиться с тобой тем, что происходит здесь. Не хотела тебе писать ничего плохого — ты и так там, в опасности, зачем тебе еще и здешние тревоги? — но просто не могу держать это в себе.

В школе сейчас... все странно. Нет, не у меня лично и не у других учеников — мы-то как раз в порядке, учимся, сдаем экзамены, переходим на следующие курсы. Но маги... Дор, маги начали пропадать. И я не про тех, кто только начал учебу, или младших студентов, как в прошлом году, когда гость из другого мира охотился на несчастных новичков. Нет. Речь про сильных, опытных магов. Про тех, кто должен был быть защищен, кто сам мог защитить других.

Наверное, эти новости до вас не доходят — да и стоит ли вам думать о чем-то еще, кроме того, что там, на границе? Но что-то происходит, Дорион. Что-то новое. Совсем не связанное с прошлыми пропажами. Это все знают — вся столица об этом шепчет. Ничего секретного я тебе не скажу, все и так на устах у каждого.

Магов не просто похищают. Их убивают. Калечат. Уводят в ночи и больше никто их не видит. Все словно с цепи сорвались — воры, убийцы, темные личности, которые раньше прятались по углам. Будто сговорились и начали охоту. Не знаю точных цифр, но говорят, что четверть всех магов огня уже... потеряны. Просто нет их больше.

Совет гильдии объявил всеобщую тревогу. Мобилизовал всех, кого можно. Все маги страны стекаются в столицу — но никто не знает зачем. Ходят слухи, что готовят ответный удар. Но по кому? По всем сразу? По бродягам, таящимся в переулках и подворотнях? Ведь всех их не переловишь, особенно если не знаешь врага в лицо!

Лена говорит — а она у меня умная, ты же помнишь — что все это не похоже на военную операцию. Скорее на безысходность. Обреченная попытка укрыться от неведомого врага за стенами Альдоса. Не знаю, так ли это... Но ведь это неплохое решение, правда? Никто пока открыто не осмелился атаковать магов посреди столицы. Даже мерцание красных угольков — ты понимаешь, о чем я — не смогло проникнуть сквозь толстые стены.

Может, я себя так успокаиваю. Но хочу верить, что здесь, в кольце из трех каменных стен, мы в безопасности. Хотя бы пока.

Студенты шепчут, что наш архимаг ходил в цитадель. К самому Соверену, может быть — не знаю точно. Просил помощи. Защиты. Но результат... ничего не изменилось. Говорят, что помогать нам никто не будет. Ты ведь помнишь, что школа и гильдия магов огня — это не часть государственной структуры? Мы частная организация. Сами отвечаем за себя, хоть обычно политики и поддерживали взаимовыгодное сотрудничество.

Но ответ был краток: когда идет война и все лучшие воины уже ушли воевать, защищать горстку магов некому. Думаю, поэтому все и решили собраться в столице — проще защищать друг друга здесь, всем вместе, чем поодиночке на просторах нашей необъятной родины.

Прости, что взбудоражила тебя этим всем. Твоя и так неспокойная жизнь не нуждается в дополнительных тревогах. И правда, может, я где-то сгущаю краски... Ведь у меня-то все хорошо! Мы с Леной живем теперь в одной комнате, в том же общежитии, что и раньше. Тут спокойно и безопасно. Никому не интересны две неумелые студентки, верно?

О! Совсем забыла сказать — мы уже не первокурсницы! Перешли недавно на второй курс. Можешь меня поздравить. Кажется, с теорией наконец покончено, и мы переходим к чему-то действительно стоящему. Учебный год только начался, но старшекурсники говорят, что скоро все изменится. Те сухие знания, что мы копили целый год, превратятся в плоды. Надеюсь, мой сад расцветет и даст хороший урожай — ведь целый год мы действительно работали не покладая рук и не смыкая глаз.

Очень жду от тебя нового письма, Дорион. И пожалуйста — возвращайся поскорее. Та наша последняя встреча в темном переулке — это не конец. Я верю, что мы не поставили точку. Нужно лишь немного подождать. Дождаться очередной встречи, которая все расставит на свои места.

С любовью, София

Гнетень, 3036

Красный снег

Тяжелые сани врезались в кромку льда с хрустом ломающегося стекла. Осколки брызнули веером, и в этот момент на берег ступил высокий воин.

Лицо каптена Алвериса было высечено из того же камня, что и северные утесы Элтрании — резкие скулы, прямой нос, глаза цвета зимней стали. Ни единой эмоции не промелькнуло на этом лице, когда он окинул взглядом импровизированные укрепления. Взгляд скользнул по узкому окопу, змеей уходящему от берега в лес, задержался на фигурах бойцов с топорами — изможденных, но упрямо продолжающих работу.

Природа словно подстроилась под его присутствие — мороз усилился, воздух стал колючим, даже ветер затих в ожидании.

Сержан Эртарн материализовался перед ним за мгновение до того, как офицерские сапоги коснулись твердой земли. Увидев нашивки, он вытянулся в струну, рявкнув с солдатской четкостью:

— Сержан Эртарн! Командую десантным шереном, домин!

— Командовали. — Голос каптена был ровным, как лезвие бритвы. Ни угрозы, ни сочувствия — просто факт. — Каптен Алверис. Принимаю командование.

— Есть, домин! — Эртарн почувствовал, как что-то холодное скользнуло по спине. Не страх — предчувствие.

Следующие сани коснулись берега с тем же звуком ломающегося льда. С них сошли лейтары — офицеры в начищенных доспехах, с лицами, словно вырезанными из одного куска льда с их командиром. Ни усталости, ни холода — будто они перебрались не через замерзшую реку, а спустились с небес.

— Лейтар Тиран. — Алверис едва повернул голову, но названный уже стоял по стойке смирно. — Лес. Превратить хаос в оборонительный рубеж. Времени — час.

— Будет исполнено. — Ни вопросов, ни сомнений. Тиран исчез в окопе прежде, чем эхо его слов затихло.

— Лейтар Кар. Берег и защита переправы. — Кивок в сторону гномов, балансирующих на натянутых цепях. — Приоритет — мастеровые.

Кар отсалютовал и повернулся к Эртарну. В его взгляде читался немой вопрос: «Доклад. Быстро».

— Передовой рубеж почти готов, домин. Укрепления на три четверти. Вооружение прибывает по канатной дороге. — Эртарн сглотнул. — Разведка докладывает: кара ходарцев движется к нашим позициям. Расчетное время контакта — час.

— Численность? — каптен не изменился в лице.

— До четырех сотен пеших, домин.

— Приемлемо, — кивнул Алверис. Развернулся к лейтару, прочертил невидимую линию вдоль берега. — Расставь копейщиков цепью. Нужно защитить фланги вдоль берега. — Голос — твердый, четкий. — Есть информация о нескольких конных отрядах собирающихся ниже по реке. Могут ударить сбоку.

Кар кивнул. Отдал честь. Зашагал в сторону одного из мастеровых, отвечающих за отправку сообщений на другой берег.

Каптен посмотрел на Эртарна так, словно только сейчас заметил его присутствие. — Вы мечник?

— Так точно, домин.

— В лес. Лейтар Тиран оценит помощь опытного бойца.

— Есть... — Эртарн осекся. Что-то в тоне каптена, в самом воздухе вокруг него несло холод могилы. — Есть, каптен.

Уходя к лесу, сержан оглянулся. Алверис стоял неподвижно, глядя на реку. Лейтары уже отдавали приказы, превращая хаос высадки в четкий порядок. И Эртарну вдруг стало ясно — с прибытием этого человека что-то изменилось. Необратимо. Словно сама смерть ступила на этот берег в начищенных сапогах.

* * *

Пэтч хлопнул друга по стальному наплечнику — звук получился глухой, словно удар по пустой бочке.

— Ну вот, братец, теперь ты похож на настоящего воина. — Его потрескавшиеся губы растянулись в улыбке, но глаза остались серьезными. — Жить будем.

Дорион промолчал, поправляя ремни кирасы. Доспех был чужой — то тер, то висел мешком, рукавицы не гнулись как надо. Его собственная броня осталась где-то там, на другом берегу, а эта безликая железяка давила не только на плечи.

Последний час после прибытия командования превратился в сущую преисподнюю Инферно. Лейтар Тиран оказался машиной — без эмоций, без усталости, без жалости. Под его командованием они валили вековые сосны, превращая стволы в частокол. Копали волчьи ямы в мерзлой земле, пока ладони не превратились в сплошную кровавую мозоль. Строили то, что лейтар называл «стеной» — хаос из бревен, земли и заостренных кольев, который должен был остановить троекратно превосходящего врага.

Безумие, — думал Дорион, но продолжал работать. Все продолжали. Потому что в голосе лейтара звучала такая уверенность, что хотелось верить.

Теперь, присев у догорающего костра, он смотрел на дело своих рук. Неужели сотня изможденных людей создала это за несколько часов? Первая линия обороны выглядела внушительно — завалы, частокол, узкие проходы-ловушки. За ней — вторая, попроще. А между ними — они. Полторы сотни бойцов против целой кары.

— Эй, — Пэтч протянул флягу с теплой водой. — Не кисни. Мы же еще живы.

Дорион сделал жадный глоток. Вода обожгла горло, напомнив, что он действительно жив. Пока жив.

— О чем думаешь? — Пэтч уселся рядом, прислонив лук к плечу.

— О том, как мы сюда попали. — Дорион покачал головой. — И выберемся ли.

— Эх, Брагора бы сюда к нам. Уж он то любому ходарцу голову открутит на раз, — тихо пробормотал Пэтч вздохнув.

— Знаешь же, он слишком тяжелый для этой переправы, утопит сани и сам на дно пойдет, — тихо ответил Дорион между тем улыбнувшись вспоминая доброго друга.

Пэтч покивал, протянул озябшие руки к скудным языкам пламени согревая пальцы.

— А я вот сейчас, думаю о горячей похлебке, — усмехнулся он, но тут же посерьезнел. — Слушай, брат... Что бы ни случилось там, — он кивнул в сторону леса, — держись рядом, ладно?

Дорион хотел ответить, но слова застряли в горле. Перед глазами вдруг возникло лицо Софии — такое ясное, словно она стояла рядом. Рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам. Та самая складка между бровей, когда она сердилась на его упрямство. Ее руки — теплые, живые — сжимающие его ладони в том темном переулке.

Ты говорил что я важна для тебя. Останься со мной...

Он помнил, как не смог тогда подобрать нужные слова. Как просто развернулся и ушел, оставив ее стоять в тени холодных стен. И теперь, сидя в промерзшем лесу с мечом в руках, понимал — она была права. Во всем была права.

Прости меня, Софи. Если я вернусь...

Два протяжных свистка разорвали воздух, заставив птиц взметнуться с веток.

— Тревога! — Пэтч вскочил, хватая лук. — Они идут!

Дорион поднялся медленно — доспех заскрипел, словно проржавевшие петли. Каждое движение давалось с трудом, но он заставил себя двигаться. Вытащил меч — звон стали прочистил мысли, вернул в реальность.

Дыши. Держи строй. Помни свое место.

Вокруг него десятки бойцов занимали позиции. Кто-то молился, кто-то целовал обереги, кто-то просто стоял с остекленевшими глазами. Все понимали — впереди не учебный бой. Впереди смерть.

Дорион встал в проход между завалами, плечом к плечу с другими мечниками. Щиты подняты, мечи наготове. За спиной — Пэтч и другие лучники. Где-то на деревьях, в ветвях — еще стрелки. Последняя надежда.

Сначала — тишина. Только собственное дыхание и стук сердца в ушах. Потом — хруст веток. Шорох. Едва различимые тени между стволами.

— Стоять! — рявкнул чей-то голос. — Держать строй! Покажем этим ублюдкам дорогу в Хладос!

Первые стрелы полетели из леса — черные точки на фоне серого неба. Воины подняли щиты, и древки застучали по железу как град. Кто-то вскрикнул — стрела нашла щель между пластинами.

И тут они хлынули из леса.

Коричневые мундиры, блеск стали, оскаленные лица под шлемами. Ходарцы неслись по узкому проходу прямо на стену щитов. Лучники работали без остановки — тетивы пели смертельную песню, но врагов было слишком много.

Удар.

Передние ряды столкнулись с грохотом. Дориона качнуло — рядом стоящий боец отлетел назад, но строй держался. Мечи зазвенели, началась настоящая резня. Крики, хрип, звон железа.

Дорион рубил механически — так учили. Удар, блок щитом, снова удар. Пот заливал глаза, руки дрожали, но он продолжал. Рядом кто-то упал — ходарский меч нашел горло. Брешь тут же заполнил другой боец.

Но врагов было слишком много. Они лезли по завалам, карабкались на деревья, обходили с флангов. Стрелки на ветвях падали один за другим. Строй начал прогибаться.

— Назад! — крик сержана. — На вторую линию!

Стена щитов дрогнула и начала пятиться. Дорион отступал вместе со всеми, когда двое ходарцев прорвались прямо к нему. Удары посыпались градом — он едва успевал закрываться. Чужой доспех сковывал движения, щит казался неподъемным.

Меч противника скользнул по шлему — искры брызнули перед глазами. Второй ударил в бок — пластины прогнулись, ребра хрустнули. Дорион пятился, спотыкаясь о корни и тела.

Удар щитом в лицо — мир взорвался белыми звездами. Колени подогнулись, и он рухнул на спину. Инстинктивно поднял щит, принимая удар. Металл прогнулся, но выдержал.

Ходарец занес меч для последнего удара.

Вот и все. Прости, Софи...

Свист. Хлюпанье. Враг схватился за горло, из которого торчала стрела. Кровь брызнула фонтаном, и он рухнул прямо на Дориона.

Пэтч!

Второй ходарец развернулся и побежал туда, откуда прилетела стрела.

Нет! Он идет за Пэтчем!

Дорион попытался встать, но мертвое тело придавило его к земле. Руки не слушались, доспех тянул вниз. Вокруг — хаос. Крики, звон, свист стрел.

— Отход! За второй рубеж!

Строй окончательно рассыпался. Бойцы бежали, бросая щиты. Ходарцы хлынули через проходы — победный рев сотен глоток.

Мы проиграли.

Тяжелые шаги. Сержан Эртарн возник из дыма, отшвырнул труп одним движением.

— Ясир, ты совсем охренел?! Подъем!

Рывок — и Дорион на ногах. Эртарн прикрыл их обоих щитом, пятясь к завалам. Стрелы били по железу как молотки.

За второй линией — жалкие остатки. Десяток мечников, раненые, испуганные мальчишки с луками.

— Где резерв?! — заорал Эртарн.

— Нет резерва! Все здесь!

Сержан выматерился так, что покраснел бы любой портовый грузчик.

— Ясир! — он тряхнул Дориона за плечи. — Очнись! Найди щит и становись в строй! Сейчас полезут!

Дорион увидел щит у костра — одинокий, забытый. Схватил его и встал рядом с остальными. Десять человек против сотни.

Ходарцы хлынули через проход.

Стрелы запели свою песню, но враги шли стеной — через трупы товарищей, через кровь. Стена щитов дрогнула при первом ударе. При втором — начала ломаться.

Дорион дрался как в тумане. Удар, блок, удар. Механически, без мыслей. Рядом падали люди — свои, чужие, уже без разницы. Кровь хлюпала под ногами, превращая землю в скользкое месиво.

Ходарец прорвался к нему сбоку. Молодой — в глазах тот же страх. Они закружились в смертельном танце у края насыпи. Удар, парирование, снова удар. Враг был опытнее, сильнее. Теснил к обрыву окопа.

И тут ходарец оглянулся на окрик товарища — всего на мгновение.

Дорион ударил — кольнул быстро и четко целясь в сочленение. Все как учили. Меч вошел под ребра с мокрым звуком. Глаза врага расширились от удивления. Он попытался ударить в ответ, но силы уже уходили.

Ходарец упал на колено. Кровь пузырилась на губах. Дорион занес меч для последнего удара и... замер.

В глазах умирающего он увидел себя. Такого же испуганного мальчишку, которого заставили убивать. Который тоже хотел домой. Которого тоже кто-то ждал.

Меч опустился.

Дорион поднял взгляд — и увидел катастрофу. Последние защитники падали. Ходарцы ломали вторую линию.

Конец. Никого не осталось...

Протяжный свист разорвал воздух. Однако это не был сигнал к отступлению. Напротив. Сигнал готовящейся атаки.

Из леса вырвались свежие силы — полсотни бойцов в чистых доспехах с острыми мечами. Элтранцы неслись вперед с ревом, врезались в ходарцев с разгона сокрушая измотанного врага.

И они дрогнули. Засуетились. Побежали.

За считанные минуты все переменилось. Враги отступали, бросая оружие. Элтранцы преследовали их до опушки, рубили бегущих. Мстили за павших братьев.

Победные крики. Кто-то обнимался, кто-то плакал, кто-то тряс мечом над головой.

Дорион смотрел на умирающего ходарца у своих ног. Тот еще дышал — тяжело, с хрипом. Кровь растекалась по снегу, рисуя алые узоры.

Последний вздох. Тело обмякло.

Меч выпал из разжавшихся пальцев с глухим звоном. Дорион опустился на колени — сам не понимая зачем. Перевернул тело. Закрыл остекленевшие глаза.

Из-за пазухи выпал сверток — грязная тряпица, перевязанная бечевкой. Руки сами потянулись, развернули.

Детский рисунок. Кривой домик с дымом из трубы. Три фигурки — две побольше, одна совсем маленькая. Палки вместо рук. Круглые головы, точки-глаза, загнутые вверх улыбки.

В углу — корявые буквы. Выведены старательно, с нажимом. «Папе».

Дорион смотрел на рисунок. На эти кривые линии, на эту детскую неумелость. Ребенок рисовал это. Сидел где-то в далеком доме, высунув язык от усердия, выводил папу, маму, себя. Потом бежал, размахивая листком: «Смотри, смотри, что я нарисовал!»

А папа спрятал рисунок у сердца. Носил с собой. Взял на войну чтобы помнить, ради чего он оставил семью.

Горло сжалось. Дорион попытался сглотнуть — не вышло. Что-то горячее потекло по щекам, но он не замечал. Смотрел на рисунок, и мир вокруг расплывался, терял очертания.

Он больше не вернется. Этот человек — он больше не вернется домой. А там ждут. Там ребенок ждет папу.

Вокруг праздновали победу. Кричали, обнимались, потрясали оружием.

А он стоял на коленях над трупом человека, которого убил, сжимая в руках детский рисунок. И не чувствовал ничего, кроме пустоты. Огромной, черной, бездонной.

Мы победили? Правда? И что теперь? Завтра снова в бой, убивать простых людей? И послезавтра?

Кто-то хлопнул его по плечу — Пэтч. Живой. Целый.

— Эй, братец... Ты как?

Дорион не ответил. Он смотрел на поле боя — десятки тел в коричневых и серых мундирах. Кровь на снегу. Сломанное оружие. Вороны уже кружили над верхушками деревьев.

Это победа? Какая же это, к чертям, победа?

Письмо третье

Милая София,

Я счастлив получить твое письмо. Не думал, что это займет столько времени... Похоже, военная почта доставляется действительно быстро — ведь судя по твоему ответу, было лишь начало осени, когда ты писала эти строки. Но обратное направление явно отстает... Сейчас уже выпал первый снег. Белый, липкий, тающий под ногами и превращающий лагерь в месиво грязи и слякоти. Зима дышит где-то совсем рядом — чувствую ее холодное дыхание на затылке. А с ней приближается и моя отправка на фронт.

Надежды мои не оправдались. Война не закончилась. Даже осенние дожди — а они были такими, что земля превратилась в болото — не смогли охладить пыл двух сторон. Наши продолжают тщетные попытки переправиться на другой берег Соллы. Кто бы мог подумать, что столь быстрое и удачное наступление может вот так просто захлебнуться из-за одной водной преграды?

Раненые солдаты, вернувшиеся с поля боя, говорят, что это не просто река. По их описаниям — это какой-то древний ужас. Воды ее бурлят, будто кипящий котел. Берега крутые, изрытые разломами, точно когти великана распороли землю. Русло широкое — настолько, что соседний берег утопает в тумане. Не видно ничего, кроме смутных теней и вспышек от стрел. Но я все равно не могу себе представить эту картину в полной мере. Не могу поверить, что сама природа способна сломать напор многотысячной армии.

Говорят, на другом берегу нас ждут не только солдаты Ходарии, но и эльфы с их длинными луками. Не знаю, может, это просто слухи — солдаты любят пугать друг друга страшными историями у костра. Но я видел раненых бойцов. Видел, что стрелы сделали с их телами. Пробивали доспехи насквозь, застревали глубоко в мясе. Они говорят, что только эльфийские мастера способны бить настолько точно с такого расстояния. А наши луки... Большинство наших стрел просто не долетают до соседнего берега. Падают в воду, словно жалкие птицы со сломанными крыльями.

Знаешь, пожалуй, самая популярная тема среди солдат сейчас — это разговоры о тактике и стратегии. О том, какие хитрости и изощренные попытки штурма придумывают командиры в своих шатрах, склонившись над картами и макетами. Чего мы только уже не слышали! Массированные попытки переправы сразу в нескольких местах. Попытки построить мост, соединив десятки плотов и бревен — но течение ломает их, как спички, да и град стрел явно не помогает сплоченности. Ночные заплывы диверсантов — но большинство тонут или их расстреливают в темноте. Дуэли лучников в тщетной попытке создать непробиваемый купол из стрел, под прикрытием которого могли бы переправиться пехотинцы...

Всего и не расскажешь. Но общий итог один: пропавшие и трупы. Сотни людей гибнут в этих экспериментах. И это пугает, Софи. Ведь основной состав, который прошел весь восточный берег точно по щелчку пальцев, теперь изрядно потрепан. Им требуется замена. И эта замена... ей должен стать я. И мои друзья.

Радует только то, что нас все же не бросят в бой как бесполезные куски мяса. Нет, в это тут никто не верит. Нас слишком хорошо готовили все эти месяцы. Тренировки были жесткими — я бы даже сказал, порой суровыми — но они всегда несли в себе огромную пользу. Теперь мы как отлаженный механизм. Буквально чувствуем друг друга, понимаем без слов.

Лишь короткая команда — и строй преображается. «Стена!» — и мы укрываемся за барьером из щитов, стали и дерева. Непреодолимым и готовым к любым трудностям. «Черепаха!» — и вот уже наш фланг преображается в небольшой стальной шар, утыканный копьями, ощетинившийся со всех сторон. Представляешь? Несколько секунд — и грозная, скоординированная сила, готовая принять атаку с любой стороны.

Но кажется, я увлекся. Все эти военные манипуляции явно не то, на что я хотел бы потратить всю бумагу.

Мое обучение окончено. Чувствую — я готов. Мы готовы. Завтра выдвигаемся к Солле. С надеждой в сердцах, что когда мы достигнем ее берега, кому-то уже повезет и они найдут брешь в обороне противника. Или хотя бы проложат путь, по которому смогут пройти остальные.

Странно — пишу тебе обо всем этом, о войне и смерти, о реке и стрелах, а сам думаю совсем о другом. О твоем письме. О том, что ты описала. Эти события с магами... Я был удивлен — до нас такие вести действительно не доходят. Ни у кого из моих товарищей в друзьях ведь нет настоящей волшебницы. Это греет мне душу, Софи. Но и печалит одновременно. Я переживаю за твою безопасность. Знаю, столица неприступна, и сейчас это, наверное, лучшее место во всей стране. Но надолго ли?

Ведь даже на улицах Альдоса хватает проходимцев и прочего сброда. Уж я-то повидал все это, пока служил в дозоре. Темные переулки, ножи в спину, исчезновения без следа. Не расслабляйся, Софи. Помни — только мы сами способны противостоять этому миру. Каменные стены — это, конечно, здорово. Но твои личные умения важнее. Очень надеюсь, что ваши учителя уже научили тебя боевой магии. Сейчас это было бы полезно как никогда.

Кстати о твоей учебе — поздравляю тебя с окончанием первого курса, Софи! Ты молодец. Я всегда знал, что ты справишься — даже когда ты сама сомневалась, помнишь? А теперь вот — уже второй курс. Я горжусь тобой.

Передавай привет Лене и мои поздравления. Она тоже молодец — знаю, как она тебя поддерживает. Ты писала, что живете теперь в одной комнате. Это хорошо. В такие времена важно, чтобы рядом был кто-то, кому можно доверять. Береги ее. И себя берегите.

Надеюсь, что мы скоро увидимся. Представляю, как мы — как в старые добрые времена — сядем в какой-нибудь таверне. Может, в той самой, где мы сидели на новогодних праздниках? Закажем что-нибудь горячее, горячительное тоже не помешает, и поговорим обо всем. Спокойно. Без этого давящего ощущения навалившегося груза, без всех этих проблем, которые душат нас сейчас. Просто посидим, поболтаем, посмеемся над чем-нибудь глупым. Как раньше.

Верю в то, что это случится, Софи. Рано или поздно. Должно случиться. Иначе зачем все это?

Жди меня. Я вернусь.

Твой Дорион

Хладень, 3036

Рапорт

Военный отчет номер четыреста восемь. Ходария, операция «Скользкий лед». Командир легиона: полкан Орис Готербер. Командующий высадкой: каптен Алверис. Силы под командованием на начало операции: ~250 человек (100 уже в обороне, 150 в лесу), к полудню ожидается еще 100. Обстановка: противник обнаружил высадку, вероятно готовит атаку силами 450 пеших и 50 конных.

___________________________________

Задача: Удержать занятый лесной участок и берег до подхода подкреплений. Не допустить выхода ходарских сил к линии канатов и уничтожения снабжения. Срывать любую крупную попытку прорыва и заставить противника израсходовать силы.

Подробный план операции прикреплен.

___________________________________

Копия полевого журнала каптен Алверис:

Рубеж берега. День первый.

Запись первая — рассвет.

Наблюдаю активность на соседнем берегу. Поступило сообщение: вражеский патруль в составе одного клина был расстрелян на подходе. Сбежавший противник отправился за подкреплением. Враг обнаружил нашу высадку. Готовимся.

Мастеровые отправлены через воду. Первые канаты натянуты, лебедки крутятся, как проклятые — визжат, скрипят, но работают. С каждым рейсом отправляем несколько щитов, пару комплектов кольчуги, связки стрел. Все, что можем протащить по льду и снегу.

Доклады руководящих с места: начали строительство оборонительного рубежа. Враг атакует малыми группами — прощупывает возможности, проверяет слабые точки.

Планирую лично отправиться на место, взяв с собой двух лучших офицеров. Необходимо наладить бесперебойные поставки экипировки и подкреплений. Без снабжения они умрут там еще до полудня.

Запись вторая — спустя час.

Пехоты уже под двести. Порядка пятидесяти все еще без брони и оружия — работаем на пределе пропускной способности. Канаты не выдерживают больше. Но хотя бы окопы готовы.

Грунт промерзший, как камень. Но если рубить верхний слой, то под ним уже поддается — земля еще помнит осень. Поставили колья. Завалы встали на место. Проходы сужены так, что трое не пройдут — только парами толкаться, как через мясорубку.

Лейтар Кар правильно распределил копейщиков по берегу. Я глянул на них — стоят, как выточенные из ледника. Знают, что конница придет. Знают, что их проверят первыми. Не дрогнули. Хорошие ребята.

Запись третья — заметили движение ходарцев.

Разведка доложила: противник собирался, готов идти в атаку. Много пехоты. Много стрелков. Конница где-то за холмами — не видно, но чувствуется. Ожидаемо.

Смешно: я чувствую спокойствие. Не страх. Не панику. Просто холодную ясность. Пока лес наш — мы живем.

Запись четвертая — перед боем.

Отдал приказ Тирану: Держи малыми группами. Не бери больше двадцати на сектор. Отступай в завалы, но слушай сигнал свистка. Лучники — на перекрест. Щиты — на входы.

Мечники понимают. Они знают, что если выстроятся стеной — их сомнут числом. Но если разрезать ходарцев на мелкие куски, затащить в узкие проходы — мы выиграем время.

Мы не должны победить. Мы должны продержаться.

Запись пятая — слышны первые выкрики.

В лесу началась суета. Ходарцы идут широким фронтом, но осторожно. Проверяют коридоры разведкой. Правильно делают. Умные.

Но мы знаем каждый проход. И каждый проход — это мясорубка, если войти не тем строем.

Лучники уже дали залпы. Крики слышны отчетливо, хотя снег глушит звук. Первая кровь пролита.

Запись шестая — середина боя.

Тиран отчитался — два коридора удержаны. Третий пришлось бросить — слишком много ходарцев рвануло туда, как лавина. Мы их заманили на второй рубеж завалов.

Там уже готов кошель: проход узкий, лучники бьют сверху, мечники давят по бокам. Пока все держится. Но слышу, как трещат щиты. Чувствую, как устают руки у наших ребят.

Выдержали — пришлось отправить последние резервы прибывшие на берег буквально за минуту до боя.

Запись седьмая — конница.

Два свистка. Это значит — конница.

Они идут вдоль берега. Глубокий снег не дает разогнаться — лошади тонут по грудь, но все равно это страшно. Видеть, как всадники приближаются к тебе, даже если знаешь, что их скорость недостаточна. Даже если знаешь, что копья готовы.

Лейтар Кар выставил копейную линию. Щитоносцы перед ней — живая стена. Лучники — за кустами на фланге, невидимые до последнего момента.

Я смотрю на все это и думаю только одно: Держитесь, черт вас побери.

Запись восьмая — итог боя.

Мы выстояли.

Мы. Сукин сын, выстояли.

Ходарцы отступили на сотню метров, собирая раненых. Конница так и не прорвалась — глубина снега и копья сделали свое дело. Кони вязли, всадники падали, копья находили цель.

У нас потерь много. Очень много. Слишком много лиц, которые я больше не увижу. Но через канатную линию уже идут новые люди. Слышу скрип лебедок, команды офицеров.

Если они дадут нам еще три часа… Берег будет наш.

___________________________________

Полевой отчет майрона Рама Корула для Вигена Артиса Ходарского

(перехвачен контактным лицом номер двенадцать в момент доставки)

Докладываю о вражеской высадке на северном берегу. Район скалистого края. Как и донесла разведка, опасность высадки высокая — однако ошибка во времени стоила нам слишком дорого.

С утра пришла весть: на берегу враг.

Говорят — сотня или две. Слишком много. Слишком рано. Не верю. Элтранцы не стали бы так рисковать малой группой, не в их стиле. Значит — переправа. Значит — они тащат сюда целую армию по канатам.

Отдал приказ зачистить лес. Или хотя бы увидеть, что там творится.

Разведка:

Разведчики вернулись — что-то их пугает. Не говорят прямо, но вижу по глазам. Говорят — лес неправильный. Проходы узкие, будто специально прорублены. Кое-где валежник сложен так, словно это баррикады. Противник подготовился. Это плохо. Очень плохо.

Сбор сил:

Все ближайшие патрули подтянуты. Человек четыреста пятьдесят. Конница уже близко — слышу топот копыт, ржание лошадей.

Мы должны ударить до того, как враг станет сильнее. Каждый час промедления — минус шанс выбить их. Каждый час — еще сотня врагов на том берегу.

Начало атаки:

Отправил вперед три сотни. Задача простая — идти широкой цепью, давить числом, не давать врагу навязать узкие бои.

Но… твари лесные. Завалы. Коридоры. Проходы такие узкие, что трое не помещаются. Они нас ждали. Подготовили каждый шаг, каждый поворот.

Первые стычки:

Там, где наши входили кучно — лучники били сверху, как на охоте. Стрелы сыпались градом. Где входили россыпью — нас встречали мечники, и не целым строем, а малыми группами. Резали, как скот на бойне.

Так бьют опытные. Так бьют, когда знают рельеф. Когда каждое дерево — союзник.

Обошли левый фланг:

Удалось протиснуться через боковую тропу. Мы почти прорвались к открытому берегу — еще немного, и канаты были бы наши.

И тут — свист. Чертов свист. Сигнал.

Они отступили в завал. И мы влетели в ловушку. Лучники били сбоку. Щиты наши не успевали разворачиваться. Люди падали, не понимая, откуда летят стрелы. Откуда не возьмись подошло подкрепление.

Отдал приказ отойти. Собрать строй. Войдем снова позднее. Но уже осторожнее.

Конница:

Конники подошли. Отправил их обходить лес справа, через глубокий снег. Долго. Медленно. Но другого пути нет. Если они ударят по тылу — мы вытолкаем этих лесных к берегу.

Попытка прорыва конницы:

Снег слишком глубокий. Лошади тонут, вязнут. Разгон слабый. Конники перешли на стрельбу с седла — но элтранцы уже ждали. Щиты. Копья. Они были готовы.

Наша конница ничего не сделала. Пришлось их выводить обратно, пока не потеряли всех.

Итог:

Мы не смогли выдавить их.

Они держат лес, как держат ремесло. Тихо, точно, без лишнего геройства. Без криков. Без глупости. Просто работа. Холодная, эффективная работа.

Мы потеряли много. И они тоже. Но у них идут новые люди по канатам.

Если мы не собьем их с берега сегодня — через сутки там будет уже целая армия. Клянусь, я не позволю им закрепиться.

Соберем все что есть по округе. К вечеру ударим снова. Сильнее. Жестче. Или умрем, пытаясь.

Серый рассвет

Зимнее солнце выползло из-за зубчатой кромки леса — осторожно, неохотно, словно боялось того, что увидит. Его слабые лучи скользнули по заиндевевшей земле, не принося тепла, лишь обнажая контуры мертвого поля боя. Снег впитал кровь, почернел местами. Сломанные копья торчали из земли как надгробия. Ветер шевелил клочья порванных знамен — бессмысленно, безжалостно.

Дорион вынырнул из тяжелого забытья, словно из ледяной воды. Первый вздох обжег легкие морозом — резко, больно. Ресницы склеились инеем, щеки онемели. А тело... тело горело под доспехом. Поддоспешник пропитался потом насквозь, прилип к коже мокрой тряпкой. Кольчуга въелась в плечи, оставив кровавые борозды. Кираса давила на ребра — каждый вдох давался с трудом, словно на груди лежал камень.

Он попытался повернуться. Позвоночник отозвался хрустом — громким, неприятным. Поясница взвыла от боли. В местах, где края лат врезались в тело за долгие часы, кожа горела огнем. Одеяло вокруг него превратилось в ледяной панцирь — задубело, хрустело при каждом движении, осыпая иней.

Я все еще жив. Почему-то жив.

Мысль пришла сама — горькая, почти обвиняющая.

Вокруг лежали другие — закутанные в такие же промерзшие одеяла фигуры. Кто-то стонал во сне. Кто-то дергался, борясь с кошмарами. А кто-то лежал слишком тихо, слишком неподвижно.

Рядом — Пэтч. Лицо друга было серым, осунувшимся. Под глазами — черные круги. Губы посинели. Но грудь поднималась и опускалась — жив.

Он тоже жив. Мы оба живы. А сколько нет?

Вчерашний бой вернулся обрывками — вспышки, крики, лица. Сотни лиц. Молодой ходарец с пузырящейся на губах кровью. Его глаза — такие же испуганные, как у Дориона. Меч, входящий под ребра с мокрым звуком. И взгляд... этот последний взгляд умирающего человека.

А потом — ночь. Вторая волна. Они лезли из темноты как призраки. Стрелы свистели, невидимые до последнего мгновения. Крики. Лязг стали. Кто-то рядом захрипел, схватившись за горло. Кто-то упал, не издав ни звука.

Сколько? Сколько я убил? Двоих? Пятерых? Или больше? Лица сливаются. Все одинаковые в своем ужасе.

Дорион отбросил край одеяла. Холод тут же вцепился в ноги острыми зубами. Он поднялся — медленно, через боль. Доспех заскрежетал, протестуя. Каждый сустав словно заржавел за ночь.

Пэтч открыл глаза. Пустой взгляд уставился в никуда. Потом медленно сфокусировался на друге.

— Живой? — хрипло спросил он. Голос — чужой, сломанный.

— Похоже на то, — Дорион попытался улыбнуться. Получилась гримаса. — Хотя тело с этим не согласно. Чувствую себя так, будто меня всю ночь били молотом по наковальне.

Пэтч приподнялся на локтях. Поморщился.

— Я... — начал он и замолчал. Сглотнул. Попробовал снова: — Я не помню, когда перестал стрелять. Просто... просто в какой-то момент стрелы кончились. А они все лезли. И лезли. И я стоял там с пустым колчаном и думал — вот сейчас. Сейчас меня убьют. — Голос сорвался. — Но не убили. Почему-то не убили.

— Потому что ты нужен был здесь, — тихо сказал Дорион, присаживаясь рядом. Рука легла на плечо друга — тяжело, но тепло. — Мы оба нужны.

— Для чего? — Пэтч повернулся к нему. Во взгляде — боль, которую не выразить словами. — Чтобы убивать дальше? Я видел одного... совсем мальчишка. Младше моего брата. Стрела попала ему в горло. Он упал прямо передо мной. Смотрел на меня и... и пытался что-то сказать. Губы шевелились, но выходила только кровь. Я не мог отвести взгляд, Дор. Просто стоял и смотрел, как он умирает. Как гаснут глаза. Как... — Голос окончательно сломался.

Пэтч закрыл лицо ладонями. Плечи задрожали.

— Это не твоя вина, — Дорион сжал его плечо крепче. — Слышишь? Не твоя. Мы не начинали эту войну. Мы просто...

— Просто убийцы по приказу? — горько закончил Пэтч, отнимая руки от лица. Глаза были сухими, но в них плескалось что-то страшное. — Знаешь, что самое ужасное? Я даже не знаю, за что воюю. За Элтранию? За кусок чужой земли? За то, чтобы какой-то толстый Тарг в столице стал еще богаче?

— Тише, — Дорион оглянулся. Вокруг просыпались другие солдаты. — Такие разговоры...

— Да плевать, — Пэтч махнул рукой. — Что они сделают? Убьют? — Он засмеялся — коротко, истерично. — После вчерашнего это было бы милосердием.

Они помолчали. Вокруг лагерь оживал нехотя. Кто-то кряхтел, поднимаясь. Кто-то матерился сквозь зубы. Кто-то просто лежал, глядя в серое небо пустыми глазами.

— Надо поесть, — наконец сказал Дорион. — Там вон, костер. Может, дадут чего горячего.

Пэтч кивнул механически. Они поднялись — медленно, помогая друг другу. Каждое движение отдавалось болью. Зашагали к костру, оставляя глубокие следы в окровавленном снегу.

Вокруг огня сидело человек восемь. Половина — такие же, как Дорион с Пэтчем: серые лица, потухшие глаза, сгорбленные плечи. Пережившие вчерашнее. Другая половина — свежие бойцы, прибывшие ночью. Чистые доспехи, розовые щеки, в глазах — любопытство вместо ужаса.

Контраст был разительным. Болезненным.

Один из новеньких — молодой парень с едва пробивающимися усами — оживленно рассказывал:

— ...и тут сержан как заорет: «За Элтранию! Вперед!» И мы ринулись! Представляете? Прямо в темноту! Я думал, свалюсь, застряну в сугробе, но нет — добежали все! А там уже...

— Заткнись, — тихо, но веско сказал седобородый ветеран. Тот самый, что стоял у котла помешивая кашу. — Просто заткнись, парень.

Новичок обиженно замолчал. Оглядел хмурые лица.

— Я что-то не то сказал?

— Ты ничего не видел, — прохрипел боец с перевязанной рукой. Повязка пропиталась кровью, почернела. — Ничего не знаешь. Так что молчи и слушай.

— Но я же хотел...

— Молчи, — повторил седобородый. И добавил тише: — Пока можешь.

Тяжелая тишина опустилась на группу. Только огонь потрескивал, да ветер шелестел в голых ветвях.

Худой боец протянул Дориону и Пэтчу по миске каши. Все та же — серая, клейкая, безвкусная. Но горячая. Они ели молча, жадно. Тепло растекалось по телу, возвращая хоть какое-то подобие жизни.

— Слышали? — вдруг подал голос кто-то из новичков. Постарше, поумнее первого. — Мост достроили. Полностью. Теперь даже конных могут переправляться.

— И что с того? — буркнул Пэтч, не поднимая головы от миски.

— Значит, скоро пойдем дальше. Вглубь Ходарии.

Пэтч поднял взгляд. В глазах застыла яростью смешавшаяся с потоком отчаяния.

— Дальше? Ты хоть понимаешь, что значит «дальше»? Это значит — новые бои. Новые трупы. Новые... — он осекся, махнув рукой. — Да что с тобой говорить. Сам увидишь. Если доживешь.

— Я не боюсь смерти, — гордо заявил новичок.

Седобородый хмыкнул — горько, устало.

— Все так говорят. До первого боя. А потом... — Он покачал головой. — Потом понимают, что смерть — это не героическая картинка из баллад. Это грязь, кровь и дерьмо. Это когда твой друг корчится рядом с копьем в животе и просит добить его, чтобы не мучиться. Это когда ты наступаешь на чьи-то кишки и понимаешь, что еще час назад это был человек. Это когда...

— Хватит, — тихо сказал Дорион. — Он все равно не поймет. Пока сам не пройдет через это.

— Да, — согласился ветеран. — Не поймет.

Снова молчание. Дорион доел кашу, отставил миску. Посмотрел на реку в дали. Где то там за редеющим лесом и насыпями виднелась мрачная линия нового моста.

— Пойдем посмотрим? — предложил он Пэтчу. — Надо... надо отвлечься.

Пэтч кивнул. Они поднялись, поблагодарили за еду кивком. Пошли к берегу.

— Знаешь, — сказал Пэтч на ходу, — я все думаю... Сколько еще? Сколько еще таких рассветов? Когда просыпаешься и не можешь поверить, что жив? Когда смотришь по сторонам и считаешь — кого уже нет?

— Не знаю, — честно ответил Дорион. — Но... — Он замолчал, подбирая слова. — Но мы должны пройти через это. Ради тех, кто ждет дома. Ради...

— Ради Софии? — тихо спросил Пэтч.

Дорион кивнул.

— Да. И ради твоей семьи тоже. Ради всех, кто остался там.

— Если мы вернемся, — Пэтч усмехнулся криво, — мы уже будем не теми, кем уходили. Ты же понимаешь это?

Дорион молча кивнул.

Понимаю. Слишком хорошо понимаю.

* * *

Мост представлял собой чудо инженерной мысли — и вызов самой природе. Массивные цепи, толщиной с человеческую руку, тянулись от берега к берегу, звеня на ветру погребальным колоколом. Доски настила, пропитанные смолой до черноты, блестели, как мокрые. По бокам — поплавки из просмоленных бочек, качающиеся на волнах, словно огромные темные пузыри.

Гномы-мастеровые закончили свое дело только к утру — работали всю ночь, не останавливаясь ни на мгновение. Их молотки стучали в унисон с грохотом битвы, их руки творили жизнь, пока вокруг царила смерть.

Теперь по мосту шла первая группа — отборные латники, самые тяжелые воины Элтрании. Проверка на прочность. Если мост выдержит их — выдержит все.

Дорион и Пэтч стояли на берегу среди других солдат, наблюдая за переправой. Оба прошли через ледяную реку вчера — ползком, по тонкому льду, рискуя провалиться. Теперь смотрели, как их более удачливые товарищи идут посуху.

Ведущий воин — настоящий гигант в полном доспехе — ступил на мост первым. Доски жалобно скрипнули под весом стали. Он замер, прислушиваясь. Потом сделал еще шаг. Еще один.

Мост качнулся.

Солла словно почувствовала вторжение. Река взбурлила под тонкой коркой льда. Течение усилилось, потянуло конструкцию в сторону. Цепи натянулись, зазвенели — протяжно, угрожающе.

Воин остановился на середине. Обернулся к берегу. Поднял меч над головой — сигнал. Мост держит.

За ним двинулись остальные. Один за другим, соблюдая дистанцию. Десять шагов между каждым — чтобы распределить вес. Мост скрипел, стонал, покачивался все сильнее. Но держался.

И тут Солла нанесла удар.

Ветер налетел внезапно — яростный, ледяной. Ударил в спины идущих, заставил пошатнуться. Река под мостом взревела, забилась в ледяных оковах. Вода хлынула через трещины, окатила доски. Поплавки заплясали безумный танец, бились друг о друга с глухим стуком.

Мост закачался как пьяный. Из стороны в сторону, все сильнее. Цепи визжали от напряжения. Доски трещали.

Один из воинов поскользнулся. Схватился за цепь, повис на мгновение над бурлящей водой. Товарищи замерли — любое резкое движение могло обрушить всю конструкцию.

— Держись! — крикнул кто-то с берега.

Воин подтянулся. Встал на ноги. Мост под ним прогнулся опасно низко — вода хлестнула через край, окатив сапоги.

— Вперед! — заревел ведущий. — Не останавливаться!

Они двинулись — медленно, осторожно, но упрямо. Шаг за шагом. Борясь с ветром, с качкой, со страхом. Солла билась под ними, пыталась сбросить, поглотить. Но они шли.

Ведущий воин ступил на захваченный берег. Развернулся, воздел меч к небу — победный жест. За ним — второй, третий. Один за другим достигали твердой земли.

Последний латник сошел с моста. И конструкция, освободившись от груза, вздохнула с облегчением. Цепи ослабли. Доски перестали скрипеть. Поплавки успокоились.

Солла отступила. Не сдалась — отступила. Затаилась. Ждала следующей возможности.

— Видел? — Пэтч толкнул Дориона локтем. — Даже река против этого вторжения.

— Река просто река, — возразил Дорион, но без убеждения. — Хотя... после всего, что мы видели...

На мост уже поднималась следующая группа — пехотинцы в легкой броне. Шли быстрее, увереннее. Река ворчала, но не нападала. Устала. Или копила силы.

— Смотри, — Пэтч кивнул в сторону восточного берега.

Там, среди ожидающих переправы, виднелась знакомая коренастая фигура. Брагор стоял в строю копейщиков, опираясь на древко. Даже издали было видно, как он нервничает — переминается с ноги на ногу, поправляет ремни доспеха. Его отряд был слишком тяжелым для вчерашней переправы по льду — остались ждать моста.

— Брагор! — крикнул Пэтч, замахав рукой.

Толстяк заметил их не сразу — расстояние, шум, толпа. Но когда увидел — лицо расплылось в широкой улыбке. Он что-то сказал сержану, показал на друзей. Тот кивнул — до их очереди еще было время.

Брагор двинулся к мосту. Ждал, пока пройдет очередная группа, потом ступил на доски. Мост под ним прогнулся заметно — вес копейщика в полном снаряжении был немалым. Но конструкция держалась.

Он шел медленно, осторожно. Хватался за цепи при каждом порыве ветра. На середине остановился — мост качало особенно сильно. Постоял, переждал. Двинулся дальше.

Когда Брагор наконец ступил на западный берег, Пэтч не удержался от шутки:

— Думал, мост под тобой провалится, толстяк!

— Очень смешно, — Брагор подошел, тяжело дыша. — Сам бы попробовал в этих латах по качающимся доскам пройти.

Он сгреб обоих в медвежьи объятия. Доспехи лязгнули от удара.

— Живые! Оба живые! Я так волновался! Слышал, тут ночью такое было...

— Было, — коротко сказал Дорион, когда Брагор разжал хватку. — Но мы справились.

Брагор всмотрелся в их лица. Улыбка погасла.

— Плохо, да? Вижу по глазам. Многих потеряли?

— Достаточно, — Пэтч отвел взгляд. — Но сейчас не об этом. Ты цел, мы целы — это главное.

— Да, конечно, — Брагор кивнул, но было видно — хочет расспросить подробнее. — Кстати, еще половина нашей вершины на том берегу. Весь день будут переправляться, наверное. А потом — марш вглубь Ходарии, я так понимаю?

— Видимо, — Дорион пожал плечами. — Приказов пока не было, но... куда еще идти? Назад дороги нет.

Они отошли от моста, нашли место у догорающего костра. Сели на бревна. Молчали, глядя на огонь. У каждого — свои мысли, свои страхи.

— Расскажите, — наконец попросил Брагор. — Что там было? Правда так страшно?

Пэтч и Дорион переглянулись.

— Хуже, чем можно представить, — тихо сказал Пэтч. — Но лучше тебе не знать подробностей. Сам все увидишь. К сожалению.

Брагор кивнул. Не стал настаивать. Просто сидел рядом — большой, теплый, живой. Напоминание о том, что не все еще потеряно. Что есть еще ради чего держаться. Есть причина что бы жить.

* * *

К вечеру начали жечь мертвых.

Полторы сотни погребальных костров выстроились вдоль берега ровными рядами. На каждом — тело в почерневшем от крови доспехе. Руки сложены на груди. Мечи под ладонями. Лица спокойные — смерть сгладила последние гримасы боли и страха.

Живые выстроились напротив. Усталые, грязные, разбитые. Но еще стоящие на ногах. Вся троица была здесь — Дорион, Пэтч, Брагор. Стояли плечом к плечу, молча глядя на мертвых товарищей.

Факелоносцы двинулись вдоль рядов. Огонь жадно лизнул просмоленные бревна, взметнулся вверх. Один костер, второй, десятый, сотый. Вскоре весь берег озарился багровым светом. Дым поднялся к небу черными столбами.

Вперед вышел пламенник — жрец Агнисара в серых траурных одеждах. В руках — кадило на цепи. Сине-зеленое пламя, запах трав.

Он шел между кострами, что-то шепча. Останавливался у каждого, взмахивал кадилом, шел дальше. Ритуал проводов — чтобы души нашли дорогу в Инферно, чтобы их встретили, чтобы помогли искупить грехи и выдержать испытания.

Дорион смотрел на это представление с нарастающей горечью. Все утро молчал, сдерживался. Но сейчас, глядя на горящие тела...

Его взгляд нашел знакомое лицо среди мертвых. Сержан Эртарн — человек, спасший ему жизнь. Лежал на ближнем костре, спокойный, почти умиротворенный. Доспех весь в пробоинах. Кровь запеклась черными пятнами.

— Столько смертей... — пробасил Брагор. — И за что?

— За амбиции тех, кто никогда не увидит этих костров, — вдруг сказал Дорион. Голос был тихим, но в нем звучала ярость. — За золото, за земли, за власть. За все что угодно, кроме нас.

Пэтч повернулся к нему, удивленный. Весь день Дорион молчал, а теперь...

— Это люди решили, что мы должны умирать, — продолжил Дорион, сжимая кулаки. — Не боги. Не судьба. Люди. Соверен и его Архоны. Генералы в теплых шатрах. Они отправили нас сюда убивать таких же людей, как мы. Таких же сыновей, братьев, отцов.

— Дор... — Брагор покосился по сторонам. — Осторожнее. Такие слова...

— Какие слова? Правдивые? — Дорион повысил голос. Несколько солдат обернулись. — Посмотри на них! — он указал на костры. — Полторы сотни! А сколько ходарцев мы убили? Двести? Триста? И ради чего? Чтобы захватить кусок чужой земли?

— Тише, друг, — Брагор положил руку ему на плечо. — Я понимаю твою боль, но...

— Нет, не понимаешь! — Дорион сбросил его руку. — Ты не видел, как умирают люди! Не слышал их криков! Не смотрел в глаза тому, кого убиваешь! — Голос сорвался. — Я убил мальчишку, Брагор. Моложе меня самого. И знаешь что? В его глазах был такой же страх, как у меня. Он тоже не хотел умирать. Но я всадил ему меч под ребра. Потому что мне приказали. Потому что иначе убили бы меня.

Пэтч молча кивнул. Он понимал. Он прошел через то же самое.

— И это называют славой? Честью? — Дорион засмеялся горько. — Где честь в убийстве испуганных юнцов? Где слава в горе матерей, которые не дождутся сыновей?

— Дорион, прошу тебя, — Брагор оглянулся встревоженно. Рядом стоял офицер, хмуро глядя в их сторону. — Не сейчас. Не здесь.

Дорион выдохнул. Взял себя в руки. Но в глазах осталась та же боль, та же ярость.

Пламенник закончил обход. Поднял кадило над головой. Голос разнесся над берегом:

— Агнисар, владыка огня и возрождения! Прими души павших воинов! Пусть пламя очистит их тела, а дух найдет путь к перерождению! Пусть их жертва не будет напрасной!

Напрасной, — подумал Дорион. Все напрасно. Мы все умрем напрасно.

Костры разгорелись ярче. Пламя взвилось к небу — жадное, всепоглощающее. Тела начали чернеть, съеживаться. Запах горелой плоти поплыл над берегом.

— Я больше не могу, — прошептал Дорион. — Не могу смотреть на это и делать вид, что все в порядке. Что это правильно.

— Никто и не говорит, что правильно, — тихо отозвался Пэтч. — Но что мы можем? Дезертировать? Нас поймают и повесят. Отказаться воевать? Расстреляют на месте. Мы в ловушке, Дор. Все мы.

— Знаю, — Дорион опустил голову. — И от этого еще хуже. Мы знаем, что это неправильно, но продолжаем. Убиваем, потому что нам приказали. Умираем, потому что так надо. И никто... никто даже не спросит нашего мнения.

Брагор молчал. Он не прошел еще через бой, не видел смерти вблизи. Но глядя на друзей — на их пустые глаза, дрожащие руки, сломанные души — начинал понимать. Война — это не подвиг. Это проклятие.

— Мы изменились, — вдруг сказал Пэтч. — Все мы. Уже не вернуть тех, кем мы были.

— Да, — согласился Дорион. — И с каждым днем будет хуже. С каждым убитым. С каждым потерянным товарищем. Пока от нас ничего не останется. Только пустые оболочки в железе.

Костры догорали. Ночь опускалась на берег — холодная, равнодушная. Где-то за рекой, в глубине Ходарии, уже готовились новые битвы. Новые смерти.

Дорион нащупал письма под доспехом. От Софии. Из другой жизни. Той, где он был человеком, а не убийцей.

Прости меня, Софи. Если я вернусь — ты меня не узнаешь. А если не вернусь... может, оно и к лучшему.

— Пойдемте, — Брагор мягко потянул друзей прочь. — Холодно. И... достаточно на сегодня.

Они пошли. Медленно, нехотя. Позади остались догорающие костры. Впереди — ночь без сна и новый день войны.

Но в этот момент, идя втроем через разоренный лагерь, они держались друг за друга. Последние осколки прежней жизни. Последняя ниточка, связывающая их с человечностью.

Пока эта ниточка не оборвется окончательно.

Реестр павших

Личный журнал: лейтар Тиран. В случае смерти владельца передать документ вышестоящему руководству: каптен Алверис. При невозможности документ должен быть немедленно уничтожен.

___________________________________

Морозень, конец месяца:

Западный берег наш. Северный сектор. Две недели — и мы превратили голый склон в крепость. Не жалкий лагерь из палаток, где ветер продувает насквозь, а настоящий бастион. Частокол. Вышки. Окопы с угловыми секторами обстрела. Все как положено. Все как я требовал.

Переправили две вершины — почти пять тысяч воинов. Даже с резервом на потери. Каптен Алверис с парой майронов вчера двинулись вглубь, пока дороги не превратились в месиво грязи с приходом весны. Сил маловато, но видимо хотят успеть дойти до крепостей, пока земля еще держит.

А я застрял здесь.

Алверис сказал, что ему нужен надежный человек в тылу. Тот, кто удержит переправу любой ценой. Кто не позволит врагу прорваться к канатам и оборвать снабжение. Кто не подведет. Приятно, что он считает меня подходящим. Но сидеть здесь, охраняя мосты, пока другие идут громить города — это не то, ради чего я шел на войну.

Мне выдали одну кару. Триста пятьдесят человек. И это не свежее мясо с горящими глазами и рвением доказать свою храбрость. Нет. Это недобитки — те, кто пережил первую переправу через Соллу и бойню у берега. Калек среди них нет — тех отправили обратно, чтобы не жрали провиант зря. Но то, что осталось...

Я видел их глаза. Пустота. Страх, замешанный на усталости. Руки дрожат, когда берут оружие. Вздрагивают от резких звуков. Зеленые юнцы, которые впервые увидели, как мечи входят в живое мясо. Как кричат люди, когда им вспарывают живот. Как пахнет горелая плоть и дерьмо, когда человек умирает.

Сломленное стадо.

Но одно меня утешает — это временно. В ближайшее время произойдет одно из двух: либо они окончательно сломаются — начнут плакать по ночам, дезертируют, повесятся на ближайшем дереве — и тогда трибунал разберется с ними. Либо характер закалится. Воля окрепнет. Страх превратится в ярость. И вот тогда из этого дерьма получатся настоящие воины. Те, с кем можно закончить войну.

Слабые отсеются сами. Так было всегда.

___________________________________

Снежень, начало месяца:

Налаживаем быт. Строим вторую переправу — капитальную, не времянку из бревен и веревок. Мастеровые работают как звери — гномы умеют вкалывать, это им не отнять. Смотрю на них и поражаюсь: каждый камень выверен до миллиметра, каждый удар молота — с расчетом на вес и нагрузку. Точность. Дисциплина. Результат.

Почему мои солдаты не способны на это в бою? Почему когда я говорю «держать строй», они разбегаются при первой атаке, как испуганные курицы? Гномы строят мост под обстрелом и не дрогнут. А эти... эти ссут в штаны от свиста стрелы.

Сегодня ночью нас атаковали. Первый раз за две недели. Отряд лучников-диверсантов — судя по дистанции стрельбы и точности, там были эльфы. Расстреляли мост и четверых караульных с расстояния, где их самих не видно. Огненные стрелы. Несколько попали в деревянные секции моста — начался пожар.

Потушили быстро. Вода под ногами, только черпай. Мастеровые заменили доски за три часа. Профессионалы.

Караул отогнал лучников за триста шагов — туда, где мост недосягаем даже для эльфийских луков. Преследовать не стали. Правильно. Уже потеряли пятерых бойцов, которые высунулись из-за укрытий.Эти твари стреляют так, что не видишь ни вспышки, ни силуэта. Только свист — и человек падает с дырой в горле.

Запросил подкрепление. Нужно расширять периметр. Отодвигать границу дальше от моста — на половину дальшага минимум. Чтобы ни один лучник не мог подобраться на дистанцию выстрела. Заодно построим нормальный частокол и сторожевые вышки с секторами обзора. А то сейчас у нас оборона как у деревенских ополченцев — жалкая имитация.

___________________________________

Снежень, сердцевина:

Прибыло усиление. Целая вершина — две тысячи бойцов. Пока Алверис застрял на западе, осаждая какие-то захолустные крепости и громя обозы в тылу, командование решило зачистить берега Соллы. Умное решение. Наконец-то кто-то в штабе думает головой.

Новая вершина пойдет вниз по руслу реки — будет давить цепью, выкуривать всю мелочь и сброд из леса. Заодно построят еще две переправы южнее. Давно пора. Держать все яйца в одной корзине — идиотизм. Одна удачная диверсия ходарцев — и вся армия останется без снабжения.

После той атаки эльфов у нас появились дезертиры. Восемь человек собрались кучкой и решили сбежать ночью. Куда, интересно, они собрались бежать? На восток их не пустят — там заградотряды и трибунал. На западе враги. Эти дебилы решили спускаться вдоль русла реки, пока дороги еще проходимы.

Не прошло и суток, как их зажали. Спереди — ходарский патруль. Сзади — наши. Ни один не выжил. Может, оно и к лучшему. Трусов расстреляли бы все равно, а так хоть с пользой — ходарцы потратили стрелы и силы. А патруль получил боевой опыт, пусть и против своих.

Слабость должна быть искоренена.

___________________________________

Снежень, конец месяца:

Подкрепления прибывают волнами. Я незаметно для остальных вытягиваю к себе лучших. Не всех, конечно. Бюрократия мешает — нужны подписи, разрешения, переводы через канцелярию. Но я умею убеждать. Пара слов нужному офицеру. Бутылка хорошего эля. Обещание прикрыть спину в нужный момент.

Большинство стоящих бойцов не хотят оставаться здесь — мерзнуть жопой у переправы, пока другие идут вперед и захватывают славу. Но я чувствую нутром — это временно. Скоро нас снова бросят в бой. И многие это тоже чувствуют. Остаются.

Вести с юга: берег стремительно очищается. Ходарцы не выдерживают давления — бегут в леса, прячутся в норах, как крысы. Неудивительно. Когда пятьсот бойцов идут плотной цепью, выжигая все на своем пути, — сопротивляться бесполезно. Их давят. Режут. Не оставляют шансов.

Уже строят две новые переправы. Далеко на юге. У Соллы мало мест, где можно навести мост — берега либо слишком крутые, либо течение слишком быстрое. Приходится брать то, что есть.

Мои бойцы начали меняться. Те, кто выжил после боев у берега, стали спокойнее. Смирились. Поостыли. Взгляд прояснился — больше не мечутся глазами, не вздрагивают от каждого шороха. Нет, они не стали прежними беззаботными юнцами. Но они готовы продолжать. Не повесятся на елке. Не сбегут ночью. Не сломаются при виде крови.

Еще месяц — и моя кара станет действительно боевой единицей. Такой, какой должна быть. Такой, какие были у нас бойцы в самом начале, когда мы брали восточный берег. Гребаная Солла сожрала лучших. Теперь приходится растить новых. Из сломленного мяса лепить воинов.

Долго. Муторно. Но результат того стоит.

___________________________________

3037, Новень, начало месяца:

Новый год. Весна на пороге. Пока еще холодно — снег лежит плотным покровом, морозы по ночам трещат — но атмосфера в лагере изменилась.

Стало тихо. До тошноты тихо. Нападений нет уже три недели. Врагов поблизости не осталось — либо убиты, либо сбежали глубже в леса. Мы расширили границы лагеря до максимума. Частокол встал на место. Вышки возвышаются над деревьями, как часовые. Бойцы несут караулы по расписанию, работают на стройке, чинят снаряжение.

Отлаженный механизм. Все работает как часы. Смотреть приятно.

Настолько приятно, что хочется блевать.

Я скучаю по крови. По свисту стрел. По тому моменту, когда не знаешь, переживешь ли ночь. По запаху горелого мяса и страху в глазах врага. Это то, ради чего я здесь. А не сидеть жопой у переправы, считая мешки с зерном и следя, чтобы солдаты не воровали провиант.

Но приказ есть приказ. Будем сидеть и укрепляться, пока весь западный берег не падет. Если придется.

Прибывают новые подкрепления. Зеленое мясо. Новички, которые еще не чуяли смерть у плеча и не держали в руках окровавленный меч. Я даже перестал смотреть на них. Перестал искать среди них достойных. Бесполезно. Пусть валят дальше — на юг, к другим переправам. Говорят, там дела похуже. Диверсанты нападают каждую ночь, портят стройку, режут караулы. Может, эти новички хоть там пригодятся. Как мишени.

Наш мост растет. Мастеровые говорят — самое сложное позади. Опоры стоят как вкопанные. Осталось натянуть полотно, укрепить настил, поставить перила. Еще пару месяцев работы — и мост выдержит что угодно. Обозы. Осадные орудия. Целый легион.

И тогда Ходария узнает, что такое настоящая война. Не мелкие стычки у берега. Не разрозненные набеги из-за кустов. А полномасштабное вторжение с тараном и катапультами. Их крепости падут одна за другой. Это лишь вопрос времени.

___________________________________

Новень, конец месяца:

Приказ пришел.

Готовимся выступать. Нашу кару сменит другая — свежее мясо. Пусть сидят здесь, охраняют мосты, считают мешки. Мы идем дальше. Туда, где нужнее. Туда, где пахнет кровью.

Наконец-то.

Лагерь укреплен настолько, что его удержит и горстка стариков с вилами. Запасы провианта на два месяца. Мы сделали свою работу. Теперь пора делать то, для чего нас растили.

Ситуация изменилась. Вести с запада: враг бросает города. Не защищает крепости. Не держит линию фронта. Разбрасывает силы по всей территории — мелкими отрядами, хаотичными группами. Прячутся в лесах и терзают наши колонны набегами.

Умная тактика. Единственная, которая у них осталась. В открытом бою их давят как щенков. Бои на восточном берегу это доказали — когда армия встречает армию, у ходарцев нет шансов. Но эта схема — откусывать по кусочку, прятаться, бить и убегать — она работает. Южные переправы уже ощутили это на собственной шкуре. Потери растут. Снабжение срывается. Колонны не доходят до фронта.

Но Архоны и генералы ведь не дураки. Приказ четкий: вычистить леса. В каждом секторе выделена кара — семь сотен бойцов. Идем цепью, прочесываем территорию, давим все, что шевелится.

Наш сектор — север, с корректировкой на юг. Разведка говорит, северные леса сейчас самые спокойные. Поэтому пойдем по диагонали — на юго-запад, пока не упремся в соседнюю кару. А там уж недалеко и до границы с эльфами.

Прижмем их всех к границе, как тараканов к стене. Пусть сдыхают. Или бегут к остроухим, если эльфы их примут. Мне все равно. Главное — чтобы не мешались.

___________________________________

Ливень, начало месяца:

Мы готовы.

Семь сотен бойцов. Кара почти полного комплекта. Проинструктированы. Экипированы. Закалены. Больше никаких сломленных взглядов. Никакой дрожи в руках. Они прошли через Инферно у берегов Соллы и выжили. Теперь они знают, что такое война. И готовы к ней.

Но территория впереди — огромная. Даже семисот человек может не хватить, чтобы прочесать все эти леса. Придется растягиваться. Широкие цепи. Звенья далеко друг от друга. Опасно. Если на одно звено нападут крупные силы — соседи не успеют подойти.

Но я подстрахуюсь. Мобильные отряды позади цепи — легкая пехота, без тяжелых доспехов. Быстрые. Готовые рвануть на помощь в любой момент. Услышат свисток — и через пару тройку минут они там.

Моя душа поет. Наконец-то снова в бой. Да, это всего лишь ловля крыс по лесам. Не эпическая битва у стен крепости. Не штурм с осадными башнями. Но это лучше, чем сидеть жопой у моста и смотреть, как другие воюют.

Пора показать этим лесным тварям, что значит воевать с Элтранией. Пора показать, что такое настоящий страх.

Тепло огня

Месяц Новень, 3037 год со дня очищения

Ходария, близ северной границы

Костер догорал лениво, без треска и искр. Поленья давно превратились в груду углей — багровых, подернутых пеплом, мерцающих в темноте как глаза умирающего зверя. Тепло от них шло слабое, едва ощутимое, но люди все равно тянули к огню озябшие ладони. Привычка. Или надежда.

Ночь опустилась на лагерь плотным покрывалом. Где-то за частоколом шумела Солла — глухо, монотонно, как ворчание старика во сне. Ветер доносил запах речной воды, смешанный с дымом и чем-то еще — кисловатым, железистым. Так пахла война. Так пахла эта земля с тех пор, как на нее ступили чужие сапоги.

Дорион сидел на перевернутом бревне, подтянув колени к груди. Плащ накинут на плечи, капюшон опущен. Смотрел в огонь — не думая, не вспоминая. Просто смотрел. После двух месяцев на этом берегу он научился ценить такие моменты. Когда не нужно никуда бежать, ни от кого прятаться, никого убивать. Когда можно просто сидеть и смотреть, как умирает огонь.

Рядом устроился Пэтч — длинный, нескладный, похожий на цаплю в человеческом обличье. Ноги вытянул к углям, руки сложил на животе. Глаза закрыты, но Дорион знал — не спит. Пэтч никогда не спал у костра. Дремал, может быть. Но не спал.

Чуть поодаль, у самого края светового круга, возился Брагор. Сидел на корточках, вертел в руках копье — то так повернет, то эдак. Лицо хмурое, сосредоточенное. Борода топорщилась во все стороны, как у рассерженного ежа.

А напротив, через костер — еще двое. Сержан Растор, широкоплечий мужик с обветренным лицом и седой прядью в темных волосах. И рядом с ним — Бернат, ветеран-лучник, худой как жердь, с вечно прищуренными глазами. Оба молчали, глядя в огонь. Думали о чем-то своем.

Тишина висела над ними — не тяжелая, не гнетущая. Просто тишина. Редкая гостья в армейском лагере.

Брагор в очередной раз крутанул копье, перехватил неловко — и выронил. Древко звякнуло о мерзлую землю. Он чертыхнулся, наклонился, поднял.

Пэтч открыл один глаз.

— Что, медведь, руки из задницы выросли?

— Да пошел ты, — беззлобно огрызнулся Брагор, снова усаживаясь на место. Копье положил рядом, посмотрел на него с нескрываемым отвращением.

— Нет, серьезно, — Пэтч приподнялся на локте, ухмыляясь. — Я когда тебя первый раз увидел — думал, гномы к нам в армию записались. Потом пригляделся — нет, уши нормальные. Да и борода жидковата для подгорного мастера.

— Очень смешно.

— Я стараюсь.

Брагор покачал головой, но в уголках губ дрогнуло что-то похожее на улыбку. Он провел ладонью по бороде — машинально, привычно.

— Не гном я. Просто порода такая. Род мой из Баркании идет, если хочешь знать. Оттуда все мужчины в нашей семье такие... крепкие.

— Баркания? — Дорион повернул голову, заинтересовавшись. — Это же далеко на юге. Барканцы вроде рыжие в основном, нет?

— Рыжие, — кивнул Брагор. — И здоровые как быки. Отец мой был рыжим. И дед. А мне вот не досталось, — он дернул себя за темную прядь. — Матушкина кровь пересилила.

Пэтч присвистнул, садясь ровнее.

— Погоди-погоди. Барканцы — они же здоровые, это да. Медведи, не люди. Но онивысокие, Браг. Я видел пару барканских наемников в столице — каждый на голову выше меня. А ты... — он смерил друга насмешливым взглядом, — ты как-то не дотягиваешь. Может, все-таки бабка согрешила с каким-нибудь подгорным мастером? Признайся, мы никому не скажем.

— Моя бабка, — Брагор поднял палец, — пережила троих мужей, вырастила семерых детей и до восьмидесяти лет сама колола дрова. Ей не до гномов было.

— Ну мало ли, — не унимался Пэтч. — Долгие зимние ночи, одинокий путник просит ночлега...

— Пэтч.

— Что?

— Заткнись.

Растор хмыкнул — коротко, негромко. Первый звук, который он издал за последний час. Бернат рядом с ним чуть качнул головой, то ли соглашаясь, то ли просто отгоняя дремоту.

Пэтч пожал плечами, откидываясь назад.

— Ладно, ладно. Не гном так не гном. Но копье ты держишь как гном — криво и с отвращением.

Брагор посмотрел на оружие, лежащее рядом. Длинное древко, стальной наконечник, потемневший от чьей-то давно засохшей крови. Стандартное армейское копье, каких тысячи.

— Эта палка не для меня, — сказал он тихо. В голосе не было злости — только усталость. — Просто не для меня, и все.

— А что для тебя? — спросил Дорион.

Брагор помолчал. Поднял копье, повертел еще раз — медленно, задумчиво.

— Дед мой ходил с топором. Двуручным, тяжелым — я мальцом едва поднять его мог. Отец предпочитал молот. Говорил, что настоящему барканцу нужно оружие, которое чувствуешь всем телом. Не это... — он потряс копьем, — не эту зубочистку.

Он положил оружие обратно на землю. Провел ладонью по лицу.

— А мне всучили вот это. «Стандартное вооружение пехотинца». Строевой бой, сомкнутые ряды, щит к щиту. — Брагор покачал головой. — Только я не для строя создан. Мне бы что-то тяжелое, двуручное. Размахнулся — и нет врага.

— Ага, — фыркнул Пэтч, — и нет строя. Ты же своих посшибаешь первым же взмахом. Представь: стоим мы, значит, плечом к плечу, щиты подняли, ждем атаки. А тут Брагор как развернется со своим молотом...

— Зато врагов тоже не будет, — упрямо сказал Брагор.

— И друзей.

— Друзей у меня и так немного. Потерплю.

Дорион усмехнулся — впервые за вечер.

— В армии всех под одну гребенку стригут, — сказал он задумчиво. — Не важно, кто ты, откуда, что умеешь. Получи копье, встань в строй, делай как все. Закостенелые порядки.

— Не согласен, — неожиданно подал голос Пэтч. Он сел ровнее, лицо посерьезнело. — Порядки — они не просто так. Армия должна работать как... ну, как механизм. Каждый на своем месте, каждый знает свою роль. Если каждый будет воевать по-своему — получится не армия, а стадо.

— Это ты сейчас за дисциплину агитируешь? — Дорион приподнял бровь. — Ты?

— А что такого? — Пэтч развел руками. — Я же не говорю, что порядки идеальные. Говорю, что они нужны. Без них мы бы давно передохли, друг об друга спотыкаясь.

Он помолчал. Потом ухмыльнулся — привычной своей ухмылкой, кривой и немного шальной.

— А что касается Брага... Это не армия закостенелая. Это Браг слишком особенный. Его бы в цирк, а не в строй — там бы оценили. «Смотрите, люди добрые, барканский медведь крутит копье! Кидайте монеты, пока он никого не пришиб!»

— Пэтч...

— Что?

Брагор покачал головой. Поднял глаза к темному небу, словно ища там терпения.

— Дед мой говорил, — произнес он медленно, с расстановкой, — хороший топор лучше плохого друга.

Пауза.

— Начинаю понимать, что он имел в виду.

Пэтч прижал ладонь к груди — театрально, с притворным возмущением.

— Это ты сейчас меня с плохим другом сравнил? Меня?

— Тебя.

— Браг, я обижен. Глубоко и искренне. Вот прямо в самое сердце.

— Переживешь.

Растор снова хмыкнул — громче на этот раз. Даже Бернат дернул уголком губ, что для него было практически взрывом хохота.

Тишина вернулась — но уже другая. Теплее. Живее. Костер мерцал в темноте, угли пульсировали красным, и на какое-то мгновение Дориону показалось, что война осталась где-то далеко. За рекой, за лесом, за горизонтом. Что они просто друзья у костра, и завтра не придется никого убивать.

Иллюзия. Но приятная.

— Порядок — это хорошо, — вдруг сказал Растор. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый. Голос человека, который много командовал и мало говорил по душам. — Без порядка никакая армия не выстоит. У нас есть Соверен, есть приказы, есть структура. Каждый знает свое место. Каждый знает, кому подчиняться.

Он помолчал. Подбросил в костер сухую ветку — пламя вспыхнуло на миг, облизало дерево, принялось грызть.

— А у них... — сержан кивнул куда-то в темноту, в сторону леса, — у ходарцев как? Кто ими командует?

— Вигены, — подал голос Бернат. Первое слово за весь вечер. Все повернулись к нему. Ветеран говорил редко, но когда говорил — слушали. — У них нет одного правителя. Несколько семей делят власть. Каждая держит свой кусок земли.

— Откуда знаешь? — спросил Пэтч.

Бернат пожал костлявыми плечами.

— До войны торговал на границе. Встречал их. Разговаривал.

Он замолчал, глядя в огонь. Лицо в отблесках пламени казалось еще более изрезанным морщинами, еще более старым.

— Вигены вроде наших, — продолжил он, когда молчание затянулось. — Только... другие. Не назначенные Совереном. Сами по себе. Их власть от земли идет, от людей, которые на ней живут. Не от столицы.

— И как они армию-то собрали? — Пэтч наклонился вперед, заинтересованный. — Если каждый сам по себе? Если нет единого командира?

— Потому и собрали, — тихо сказал Брагор.

Все посмотрели на него.

— Когда приходит общий враг — забываешь старые счеты, — пояснил он. — Раньше, может, и грызлись между собой. А теперь... Теперь у них один враг на всех. Мы.

Мы.

Слово повисло в воздухе — тяжелое, неуютное. Дорион поймал себя на том, что не хочет его обдумывать. Не хочет представлять, как там, за лесом, собираются люди. Обычные люди с семьями, домами, жизнями. Собираются, чтобы защитить свою землю от...

От нас.

— Видел я их в бою, — сказал Растор. Голос его изменился — стал глуше, задумчивее. — Дерутся как черти. Не за деньги. Не за славу. Не потому что им приказали. — Он покачал головой. — За землю свою дерутся. За дома. За семьи.

Пауза.

— Как бы мы дрались, — тихо добавил Дорион, почти про себя, — если бы к нам пришли...

Никто не ответил. Костер потрескивал — единственный звук в повисшей тишине. Где-то вдали прокричала ночная птица — резко, тревожно.

Пэтч откашлялся. Нарочито громко, разбивая момент.

— Ну, это вы загнули, конечно. Философы, мать вашу. Сидим тут, врага очеловечиваем. Может, еще обнимемся с ними, а? Споем песни, выпьем эля?

— Пэтч... — начал Дорион.

— Нет, серьезно. — Пэтч поднял руки. — Я понимаю, все сложно, враги тоже люди, у всех свои причины. Но знаете что? Эти причины не помешали им пустить стрелу в глотку Терну на прошлой неделе. И Калеву. И еще десятку парней, которых я знал по именам.

Он замолчал. Челюсть сжалась.

— Так что давайте без этого... — он махнул рукой, подбирая слово, — без этой философии. Философствовать будем когда домой вернемся. А сейчас — война. И либо мы их, либо они нас.

Тишина.

Растор медленно кивнул.

— Прав ты, стрелок. На войне так: или убиваешь, или умираешь. Третьего не дано.

— Вот именно.

Брагор открыл было рот — возразить, добавить что-то, — но передумал. Просто пожал плечами и отвернулся к огню.

Дорион молчал. Смотрел на Пэтча — на его напряженные плечи, сжатые кулаки, потемневшие глаза. Знал, что под шутками и ухмылками прячется то же самое, что и у всех них. Страх. Боль. Желание просто выжить.

Терн. Калев. Еще десяток парней.

Имена. Лица. Люди, которых больше нет.

— Ладно, — Пэтч тряхнул головой, сбрасывая мрачность как собака воду. — Хватит о грустном. Кто-нибудь, расскажите что-нибудь... не знаю... не про войну.

— Это мы в армии сидим, — хмыкнул Брагор. — На вражеской территории. Что тут еще обсуждать, кроме войны?

— Да что угодно. Девок. Выпивку. Погоду. Хоть кошек, хоть собак. Надоело уже про смерть да про врагов.

Бернат неожиданно усмехнулся — сухо, коротко.

— Кстати о кошках, — сказал он. — Знаете, как в Ходарии кошек называют?

Все уставились на него.

— «Молчуны», — продолжил ветеран. — Потому что не мяукают почти. Порода такая.

— Ты серьезно сейчас? — Пэтч моргнул. — Про кошек?

— Ты сам попросил — не про войну.

— Я имел в виду что-нибудь... интересное. Не про молчаливых котов.

— А мне интересно, — вдруг сказал Брагор. — Правда что ли? Не мяукают?

— Почти нет. Редко. Только когда очень надо.

— Надо же...

Пэтч закатил глаза.

— Ладно, забудьте. Сам виноват. Попросил не про войну — получил лекцию о ходарских кошках.

— Мог бы и послушать, — пробормотал Брагор. — Познавательно же.

— Познавательно ему... Слушай, вот ты, Браг, — столько времени вместе служим, а я про тебя почти ничего не знаю. Ну, кроме того, что ты из Баркании, копье ненавидишь и дед твой любил топоры.

— А что ты хочешь знать?

— Ну... — Пэтч пожал плечами. — Не знаю. Семья есть? Жена? Дети?

Брагор покачал головой.

— Не успел. Собирался, правда. Была одна... — он замялся. — Хорошая девушка. Из соседней деревни. Думал, вернусь с заработков — посватаюсь.

— И?

— И война началась. Забрали в армию. — Брагор развел руками. — Вот и вся история.

— Ждет?

— Не знаю. Надеюсь.

Пэтч кивнул — серьезно, без обычных подколок.

— У меня брат младший дома остался, — сказал он негромко. — Совсем пацан еще. Четырнадцать ему. Когда уходил — ревел, за рукав цеплялся. «Не уходи, — говорил, — а то кто меня рыбачить научит?»

Он усмехнулся — криво, невесело.

— Рыбачить. Как будто это самое важное на свете.

— Может, для него и важное, — тихо сказал Дорион.

— Может.

Снова тишина. Но другая — мягче, печальнее. Каждый думал о своем. О тех, кого оставил. О тех, кто ждет. О том, вернутся ли.

— Кстати, — вдруг сказал Брагор, словно вспомнив что-то. — Раз уж заговорили... В соседней каре тоже Дорион был. Слышали?

Дорион поднял голову.

— Что?

— Ну да. Еще один Дорион. Представляете, путаница? Приходит приказ — «Дориону явиться» — и оба встают. Как тут разберешь, которого вызывают?

— Бывает, — пожал плечами Растор. — Имена-то простые, повторяются. В моем первом отряде трое Керенов было. Пришлось по номерам звать — Керен-первый, Керен-второй...

Пэтч хохотнул.

— Ну, наш Дор еще не дорос до проблем с именами. Это ж только всяким Лантам фамильное имя положено. Или офицерам выше каптена. А простым смертным — обходись как есть.

— Может, когда-нибудь, — сказал Дорион ровно. — Если доживу до звания.

— Ты? Офицером? — Пэтч фыркнул. — Командовать будешь? Строить нас по стойке «смирно»?

— А что, не справлюсь?

— Справишься, наверное. Просто странно представить.

Бернат негромко кашлянул.

— В деревнях проще, — сказал он. — Там все друг друга знают. «Дорион-мельник» или «Дорион с перекрестка» — и все понятно. Никакой путаницы.

— Ну да, — согласился Брагор. — В большом городе сложнее. Там людей — море. Не упомнишь всех.

Он помолчал. Почесал бороду.

— А тот Дорион, из соседней кары — он непростой был. Всем рассказывал, что он тот самый Дорион из столицы. — Брагор поднял брови, изображая многозначительность. — Который чудовище убил.

Мир замер.

Дорион почувствовал, как что-то холодное скользнуло по позвоночнику. Не страх — что-то другое. Глубже, древнее.

Рядом Пэтч резко выпрямился. Повернулся к Дориону — глаза широко раскрыты, в них вопрос. Немой, но оглушительно громкий.

Он знает?

Дорион едва заметно качнул головой. Еле уловимое движение — только для Пэтча.

Не здесь. Не сейчас.

Пэтч сглотнул. Отвел взгляд.

— Чудовище? — переспросил он, и голос его звучал почти нормально. Почти. — Какое еще чудовище?

— Ну, ходили слухи, — Брагор пожал плечами. — Около года назад, кажется. Что-то в столице случилось. Тварь какая-то из другого мира, что ли. Детали мутные, каждый по-своему рассказывает. Но вроде как один парень ее и прикончил. Дорион его звали.

— И тот Дорион из соседней кары...

— Ага. Утверждал, что это он и был. Герой, значит. Убийца чудовищ.

Пэтч медленно кивнул. На губах его появилась ухмылка — кривая, с ноткой чего-то, что Дорион не сразу опознал. Горечь? Ирония?

— Чудовище, ага, — протянул Пэтч. — Наверняка крысу в подвале прибил и раздул до размеров демона. Знаю я таких рассказчиков. В каждой таверне десяток найдется.

— Может и так, — согласился Брагор. — Болтун был знатный, это да. Любил прихвастнуть.

— А что с ним сталось? С тем Дорионом?

— Не знаю. Потерял из виду. Их кару куда-то на юг отправили, кажется. Давно уже.

— Ну и ладно.

Разговор естественно затух. Брагор потянулся, зевнул. Растор подбросил еще одну ветку в костер — пламя вспыхнуло, затрещало, выбросило сноп искр в темное небо.

Дорион смотрел, как искры гаснут в темноте. Одна за другой. Крошечные огоньки, на мгновение вспыхнувшие ярко — и исчезнувшие навсегда.

Тот самый Дорион из столицы. Который чудовище убил.

Он помнил. Каждую деталь той ночи. Лед под ногами. Жар чужого дыхания. Красные глаза в темноте. И холод — не зимний, не природный. Холод, который проникал под кожу, сковывал душу, нашептывал: сдайся, ляг, умри.

Он не сдался тогда.

Но тварь... Тварь он убил. Отрубил ужасную голову заставив взгляд навсегда угаснуть. Утопил в ледяной воде, видел, как тело ушло под лед.

А теперь какой-то самозванец ходит и присваивает его историю. Рассказывает байки у костров, ловит восхищенные взгляды.

Плевать.

Дорион мысленно пожал плечами. Слава никогда не была ему нужна. Пусть болтает, пусть хвастается. Те, кому надо знать правду — знают. А остальным... остальным все равно.

— Эй.

Он поднял голову. Пэтч смотрел на него — внимательно, испытующе.

— Ты как?

— Нормально.

— Точно?

— Точно.

Пэтч кивнул. Не стал допытываться. Просто откинулся назад, закрыл глаза.

Костер догорал. Угли мерцали все тусклее, темнота подступала ближе. Где-то за частоколом сменялся караул — слышались приглушенные голоса, лязг оружия.

Растор поднялся первым.

— Пора, — сказал он коротко. — Бернат, ты со мной. Проверим посты.

Ветеран кивнул, встал — медленно, с кряхтением. Оба ушли, растворились в темноте.

Брагор зевнул снова — широко, от души.

— И мне пора на боковую. Завтра опять муштра. Тиран, чтоб ему, велел строевые отрабатывать до посинения.

Он поднялся, подхватил ненавистное копье. Посмотрел на него с тоской.

— Эх... Топор бы мне. Хороший, тяжелый. Как у деда.

— Может, будет когда-нибудь, — сказал Дорион.

— Может.

Брагор побрел к палаткам. Его массивная фигура быстро слилась с ночью.

У костра остались двое.

Пэтч молчал долго. Потом, не открывая глаз, тихо спросил:

— Тот Дорион... который чудовище убил... Он ведь...

— Неважно.

Пэтч открыл глаза. Посмотрел на друга.

— Дор...

— Пусть болтает, — Дорион пожал плечами. Голос его был спокоен — почти равнодушен. — Пусть рассказывает свои байки. Мне все равно.

— Но это же ты...

— Я знаю. И ты знаешь. — Дорион повернулся к нему. Во взгляде читалось что-то темное, глубокое. Что-то, чему Пэтч не знал названия. — Этого достаточно.

Пэтч хотел возразить. Хотел сказать, что это несправедливо, что какой-то хвастун присвоил чужую славу, что...

Но промолчал.

Потому что увидел в глазах друга то, чего не видел раньше. Не гордость. Не обиду. Что-то другое.

Облегчение?

Да. Пожалуй, что так. Облегчение от того, что никто не знает. Что можно быть просто Дорионом — одним из тысяч. Не героем. Не убийцей чудовищ. Просто солдатом у костра, который хочет дожить до утра.

— Ладно, — сказал Пэтч наконец. — Ладно, Дор. Как скажешь.

— Спасибо.

Они замолчали. Костер угасал — медленно, неохотно. Последние угли подергивались пеплом, тепло уходило.

Где-то далеко, за рекой, за лесом, в глубине чужой земли — жили люди. Обычные люди со своими семьями, домами, надеждами. Люди, которых они пришли убивать. Или которые придут убивать их.

Война не спрашивает, кто прав. Война просто убивает.

Дорион поднялся. Потянулся, разминая затекшие плечи.

— Пойду, — сказал он. — Завтра рано вставать.

— Угу.

Он сделал шаг. Остановился.

— Пэтч.

— М?

— Спасибо. Что не стал... ну, ты понял.

Пэтч махнул рукой — небрежно, привычно.

— Забей. Мы же друзья, Дор. Друзья всякое друг о друге знают. И молчат.

Дорион кивнул. И пошел к палаткам — медленно, через спящий лагерь, мимо догорающих костров и темных силуэтов часовых.

Пэтч остался один. Смотрел, как последние угли гаснут. Как темнота забирает свое.

Тот самый Дорион. Который чудовище убил.

Он знал правду. Видел отрубленную голову той твари. Знал, что она делала с людьми. И знал, как его друг — обычный парень, такой же, как он сам — встал против нее.

И победил.

Герой, — подумал Пэтч. —Настоящий герой. Который не хочет быть героем.

Он усмехнулся — горько, устало.

— Дурак ты, Дор, — пробормотал он в темноту. — Благородный дурак.

Костер погас. Ночь поглотила лагерь.

А где-то за рекой, в глубине чужой земли, уже собирались тени. Ждали своего часа. Готовились к охоте.

Но об этом никто еще не знал.

Письмо четвертое

Дорогой Дорион!

Ты прав — похоже, мои письма идут куда медленнее, чем твои. Если я права, то это письмо ты получишь уже после того, как морозы скуют все вокруг. Представляю, как там у вас — белое безмолвие, ветер, колючий снег... Надеюсь, что у тебя все хорошо. Что вы успешно добрались до Соллы и перешли ее. Пожалуйста, скажи, что перешли.

Сейчас, судя по последним вестям от гонцов, наша армия все еще стоит на восточном берегу. Но прогнозы хорошие — так говорят. Говорят, зимой течение в Солле ослабевает... Нет, конечно же, никто не ждет, что она замерзнет — такая огромная река не может просто взять и замерзнуть — но все же это дает какую-то надежду, правда?

Знаю, воевать в мороз и снег тяжело. Обычно зимой боевые действия прекращаются — так ведь? Надеюсь, что вы спокойно перебрались на другой берег и сейчас сидите в тепле шатров посреди лагеря, перед кострами. Греетесь. Отдыхаете. Не станут же эти вояки заставлять вас отвоевывать берег, утопая по пояс в сугробах? Это было бы безумием.

У меня все хорошо... ну, насколько это возможно. На учебе стало действительно интересно! Теория наконец отступила на пару шагов и дала место практике. Нет, мы все еще читаем книги, конечно, и немало — но теперь это разбавляет множество куда более прикладных занятий. Представляешь, вчера я создала воздушную сферу! Целый поток сжатого воздуха, удерживаемый в одном небольшом шарике прямо посреди ладони. Раньше я и подумать не могла, что это будет так просто!

Хотя... нет, ты не подумай — это совсем не просто на самом деле. Первые попытки — это ужас. Чистый, неприкрытый ужас. Воздух вырывается из-под контроля, рассеивается, бьет в лицо. Пальцы болят от напряжения, голова раскалывается. Но справившись один раз, понимаешь — второй раз дается куда легче. Это открывает такие возможности, Дор! Ты даже не представляешь.

Кстати, ты знал, что маги на самом деле не обладают способностью двигать предметы мыслью? Хотя о чем я... Наверное, тебе вообще некогда о таких вещах думать там, на войне. Но все же для меня это стало настоящим открытием. Раньше учителя и маги впечатляли меня этим умением — представь, они вскидывают руки вверх, и прямо перед ними в воздух взмывает целая бочка, полная воды! Фантастика! Магия! Но что это за магия?

Я думала — магия разума. Что-то вроде силы мысли. Такая ведь есть, я знаю. Но это совершенно не то! Как оказалось, они лишь управляют потоками ветра. Собирают плотный поток прямо там, под дном бочки, и заставляют его дуть с такой силой, что он уносит бочку вверх. Кажется, что все легко, да? Но все как раз наоборот.

Бочка ведь может полететь не прямо вверх, а упасть набок. Или подпрыгнуть от слишком резкого дуновения и улететь куда-то в сторону. Вот магу и приходится контролировать ее сразу с нескольких сторон — несколько воздушных потоков, да еще и разной силы! Но и это еще не все. Хочешь, чтобы окружающие поверили, что это чистая магия, сила твоего разума, а не стихия? Будь добр заглушить ревущие потоки воздуха, вырывающиеся по краям бочки. Люди ведь их почувствуют. Или услышат. Маг должен создать противовес вокруг — такие потоки, которые заглушат любые признаки истинной движущей силы.

О! Кажется, я увлеклась. Слишком много теории — прямо чувствую, что начала пересказывать тебе одну из наших лекций. Прости.

Знаешь, я думала остановиться где-то здесь. Не писать о плохом. Зачем тебе лишние тревоги? Но потом решила — нет, тебе все же стоит знать и обратную сторону.

Сейчас чистки огня успокоились. Маги перестали пропадать, как раньше. Но это все выглядит как затишье перед бурей — я чувствую это. Магов больше не осталось на просторах страны. Все до единого собрались здесь, в Альдосе. Все, кто смог дойти...

Стало поспокойнее, но слухи ходят всякие. Говорят, что недавно в столицу прибыл странный гость. Какой-то темный маг. Или мрачный странник — никто толком не знает. Но факт в том, что несколько учеников видели, как его заковали в цепи и под конвоем увели в подземелья гильдии.

Знаю, ты сейчас наверное удивился: как это — в подземелья гильдии? Почему не в цитадель или другие военные крепости? Но это не дело государства, Дорион. Этот пленник... это дело магов огня. Наша личная проблема. Совет решил, что он не покинет стен гильдии, даже если сам Соверен скажет обратное. Риски слишком велики.

И вот уже месяц, а может и больше — ничего. Сидит себе где-то там, под землей, и тишина. Но люди ведь не каменные — чувствуют, что что-то не так. Даже по школе слухи ходят, что его там пытают. Что хотят получить от него что-то. Что-то магическое.

Студенты строят теории, переплетают его появление с чистками огня и этим затишьем. Что если это связано? Что если это он подговорил всех убивать магов? Но зачем тогда он сам к нам пришел? Зачем явился прямо в логово тех, кого истребляли?

Думаю, эти вопросы многим сейчас не дают покоя. Мне тоже. Я часто думаю об этом по ночам, когда не могу уснуть. Решила, что тебе стоит знать.

Дорион, пожалуйста — как только получишь письмо, сразу ответь мне. Мне очень нужно знать, что у тебя все хорошо. Что вы добрались до Соллы. Что ты жив и цел. Что ты вернешься.

С любовью, София

Морозень, 3036

В сердце чужбины

Месяц Ливень, 3037 год со дня очищения

Ходария, северный сектор, лес

Весна осторожно прокрадывалась в самое сердце леса, словно юная дева, боящаяся разбудить спящего великана. Полуденное солнце висело в зените — бледное, немощное, больше обещающее тепло, чем дарующее его. Остатки снега цеплялись за северные склоны холмов и корни деревьев — грязные лоскуты зимнего савана, истлевшие и пропитанные талой водой. Под ними шуршал прошлогодний ковер из прелых листьев, источая сладковатый запах тления и возрождения.

Первые робкие трели зябликов разрывали тишину. Где-то высоко стучал дятел — мерно, упорно, словно отсчитывая удары пульса пробуждающегося леса. С веток срывались тяжелые капли — звонкие, хрустальные. Они падали на прошлогоднюю листву с мягким шлепком, собирались в крошечные ручейки, устремлялись к невидимым низинам.

И точно стремясь разрушить эту идиллию в царство первозданной жизни вторглись люди.

Две темные фигуры скользнули между стволами — осторожно, почти бесшумно. Черные доспехи матово поблескивали в пятнах солнечного света, пробивающегося сквозь еще голые кроны. Первый воин держал щит наготове, меч покоился в ножнах на поясе. Второй — с луком в руках и полным колчаном за спиной — постоянно вертел головой, вслушиваясь в лесные звуки.

Они шли медленно, выверяя каждый шаг. Обходили сухие ветки, огибали заросли молодой поросли. Останавливались, прислушивались, шли дальше. Охотники, ставшие дичью. Хищники, опасающиеся стать жертвой.

Слева хрустнула ветка — далеко, но отчетливо. Пэтч замер, инстинктивно натягивая тетиву. Дорион проследил направление его взгляда, приподнял щит.

Снова хруст. Ближе. Потом — приглушенные голоса, топот сапог по влажной земле.

— Наши, — выдохнул Дорион, узнав характерный лязг элтранских доспехов. — Соседнее звено. Расслабься.

Пэтч медленно ослабил тетиву, но лук не опустил.

— Расслабься, говоришь? — Он сплюнул в сторону. — Пятый день шарахаемся по этому проклятому лесу, и ты хочешь, чтобы я расслабился? Знаешь, что вчера Крас из третьего клина рассказывал? Говорит, на рассвете видел тень на дереве. Думал — птица. А потом эта «птица» пустила стрелу прямо ему в шлем. Если б не отклонился в последний момент...

— Ты слишком много слушаешь лагерные байки, — Дорион переступил через поваленный ствол, покрытый изумрудным мхом. — Эльфы не призраки. Такие же смертные, как мы.

— Ага, смертные, — фыркнул Пэтч, осторожно следуя за ним. — Только почему-то ни одного трупа за все эти дни. Стреляют — как из пустоты. Исчезают — как дым. Я начинаю думать, они правда из другого мира, как та тварь, что ты...

Дорион резко остановился. Поднял кулак — сигнал к молчанию.

Впереди, шагах в пятидесяти, несколько птиц сорвались с веток и с тревожным криком унеслись прочь. Воины присели, слившись с подлеском. Дыхание замедлилось. Пульс — наоборот.

Секунда. Десять. Тридцать.

Ничего.

Дорион медленно поднялся, не опуская щита.

— Ложная тревога. Может, зверь какой.

— Или эльф, — мрачно добавил Пэтч, но тоже выпрямился. — Ладно, о чем мы? А, да. Лагерь. Знаешь, иногда думаю — может, зря мы оттуда ушли? Там хоть спать можно было спокойно.

— И мерзнуть в караулах, — Дорион усмехнулся невесело. — Три месяца сидения у моста. Три месяца ожидания приказов, которые так и не пришли. Если бы не постоянные запросы Тирана к командованию...

— Ага, спасибо ему огромное, — Пэтч пнул сапогом подгнивший пень, и тот рассыпался трухой. — Особенно за запрет на письма. «Враг может перехватить корреспонденцию и узнать наши планы!» — передразнил он грубый голос лейтара. — Какие, к демонам, планы? Сидеть у моста и ждать, пока мох на заднице вырастет?

— Прямого запрета нет, знаешь же, — Дорион остановился, проверяя направление по солнцу. — Письма из дома приходят. Читай сколько хочешь. Но вот как ответить, если лейтар разворачивает всю почту обратно.

— У него просто паранойя, — Пэтч покачал головой. — Везде ему мерещатся шпионы и предатели. Тиран последнюю партию писем «проверял» три недели. Половину вернул с пометкой «содержит сведения военного характера». Там парень матери писал, что жив и здоров. Видимо, это тоже военная тайна.

— Да я тоже хотел написать Софи еще месяц назад, — Дорион вздохнул. — Последнее письмо от нее... там такое творилось. А я даже сказать не могу, что жив и...

Свист!

Стрела ударила в щит с такой силой, что Дорион едва устоял на ногах. Дерево треснуло, стальной наконечник пробил полотно насквозь, остановившись в ладони от его лица. Второй свист — Пэтч дернулся в сторону, стрела просвистела там, где мгновение назад была его голова.

— Назад! К дереву! — Дорион рванул друга за собой, к массивному дубу.

Они рухнули за ствол. Еще три стрелы ударили в кору с глухим стуком, осыпав их щепками.

— Твою мать! — выдохнул Пэтч, судорожно выдергивая стрелу из колчана. — Откуда они стреляют?!

Дорион поднял щит, разглядывая пробившую его стрелу. Черное древко. Наконечник странного зеленоватого металла с зазубринами. Оперение — темное, почти черное, отливающее синевой.

— Эльфы, — прошептал он. — Это точно эльфы.

Пэтч побледнел. Прижался к стволу плотнее.

— Мы покойники. Слышишь? Покойники.

Дорион сунул руку под доспех, нащупал костяной свисток. Дважды коротко свистнул — сигнал тревоги.

Ответ пришел мгновенно. Десяток стрел ударили в дуб с такой частотой, что казалось — кто-то колотит в барабан. Кора разлетелась во все стороны.

— Не нравится им, что мы подмогу зовем, — Пэтч нервно хихикнул. — Может, сдадимся? Глядишь, в плен возьмут. Говорят, эльфы благородные...

— Говорят, они пленных не берут, — отрезал Дорион, вслушиваясь в звуки леса. — Только головы на пики.

Слева раздался треск. Топот ног. Крики.

— Наши! — Пэтч выглянул из-за ствола и тут же отдернулся — стрела чиркнула по шлему, оцарапав дубовую кожу.

Из подлеска выскочили Брагор с молодым лучником. Толстяк тяжело дышал, лицо красное от бега.

— Какого хрена тут происходит?! — заорал он, падая за соседнее дерево.

— Эльфы! — крикнул Дорион. — Минимум трое! Сидят где-то в тех кустах!

Молодой лучник — Малек, вспомнил Дорион — высунулся, пытаясь прицелиться.

Свист. Хруст. Вскрик.

Стрела вошла ему в плечо, пробив кожаный наплечник как тряпку. Малек рухнул, хватаясь за рану. Кровь хлынула между пальцев.

— Малек, лежать! — заорал Брагор. — Не дергайся, сука! Добьют же!

— Больно... Агнисар, как больно... — стонал парень, корчась в грязи.

— Где наше подкрепление?! — Пэтч выпустил стрелу наугад в кусты. — Мы тут подохнем!

Как в ответ на его слова, лес ожил. Со всех сторон раздались крики, топот, лязг доспехов. Грань легких стрелков — те самые, что специально обучены для лесных стычек — появилась словно из ниоткуда. Они двигались быстро, перебежками, от дерева к дереву.

Командир шерена — жилистый мужчина с ястребиным носом — скользнул за дуб рядом с Дорионом.

— Ясир! Доклад! Быстро!

— Минимум трое! — Дорион указал на кусты. — Эльфийские луки! Пробивают щиты!

Командир выругался.

— Эльфы? Твою ж... Ладно! — Он развернулся к своим. — Первая пятерка — огонь на подавление по тем кустам! Вторая и третья — обход с флангов! Четвертая — со мной! Исполнять!

Десятки луков защелкали одновременно. Стрелы обрушились на вражескую позицию градом, ломая ветки, вспарывая землю. В ответ — всего три выстрела, но каждый нашел цель. Еще двое элтранцев упали с воплями.

— Сукины дети не промахиваются! — прорычал командир. — Огонь! Не давать поднять головы!

Вторая и третья пятерки уже обходили позицию эльфов с флангов. Двигались синхронно, слаженно — месяцы тренировок. Но даже они не могли сравниться с лесными призраками.

Один из эльфов — Дорион увидел лишь мелькнувший силуэт — выскочил из укрытия. Два выстрела на бегу — два элтранца упали. Эльф исчез за деревьями прежде, чем ответные стрелы достигли того места, где он был мгновение назад.

— За ним! — заорал командир. — Не дать уйти!

Но было поздно. Тени растворились в лесной чаще. Только сломанные ветки и несколько черных стрел, воткнутых в стволы, напоминали о том, что бой вообще был.

Дорион медленно поднялся, все еще сжимая щит с пробившей его стрелой. Руки дрожали — не от страха, от адреналина. Рядом стонал раненый Малек. Брагор пытался остановить кровь, прижимая к ране сорванный с себя подшлемник.

— Живы, — выдохнул Пэтч, опуская лук. — Мы живы, черт возьми.

— Пока, — мрачно добавил Дорион. — В следующий раз может не повезти.

Командир грани подошел к ним, отряхивая грязь с доспеха.

— Повезло, что мы рядом были. Эти твари... — Он покачал головой. — Третья стычка за неделю. И каждый раз уходят. Как дым.

— Может, и правда призраки? — Пэтч попытался пошутить, но вышло невесело.

— Призраки не оставляют таких стрел, — командир выдернул черную стрелу из ствола, повертел в руках. — Настоящее эльфийское дерьмо. Лейтар будет в ярости. Опять потери, опять никого не поймали.

Он повернулся к своим:

— Грузим раненых! Возвращаемся к основным силам! Хрен с ним, с прочесыванием! Пусть Тиран сам с эльфами разбирается!

Дорион посмотрел на Пэтча. Тот ответил тем же взглядом. Оба понимали — это только начало. Лес хранил свои секреты. И делиться ими не собирался.

* * *

Избушка возникла из вечерних сумерек внезапно — словно выросла прямо из земли. Бревна почернели от времени, покрылись изумрудным мхом, который в полумраке светился призрачным светом. Крыша просела, накренилась набок, грозя вот-вот обрушиться. Но из щелей наглухо закрытых ставен сочился теплый свет свечи — живой, дрожащий, манящий.

Дорион лежал в мокрой траве, вжавшись в землю. Рядом — еще трое разведчиков. Все смотрели на избушку, боясь даже дышать громко. Домик стоял на небольшой поляне, окруженный плотной стеной елей. Идеальное место для засады.

Позади послышался едва различимый шорох. Дорион напрягся, но узнал характерную поступь — тяжелую, но осторожную. Сержан Растор подполз к нему, лег рядом.

— Давно наблюдаете? — прошептал он едва слышно.

— Минут двадцать, сержан. Тихо. Никакого движения.

— Обход делали?

— Соседние звенья окружили с флангов. Ждем приказа.

Растор кивнул, разглядывая избушку. В его глазах читался холодный расчет — прикидывал варианты штурма.

— Огонь в очаге есть. Значит, кто-то внутри. Или был недавно. — Он помолчал. — Отлично. Сигнал подкреплению отправили?

— Так точно. Должны подойти с минуты на минуту.

— Хорошо. — Сержан отполз назад. — Подготовиться к штурму. Ждем еще один клин.

Ожидание тянулось мучительно долго. Лес вокруг погружался в темноту. Только светлячки — ранние, смелые — начинали свой призрачный танец между стволами. Где-то ухнула сова. В ответ тревожно закричала какая-то птица.

Наконец прибыло подкрепление — полный клин в легком снаряжении. Двигались почти бесшумно, сливаясь с тенями. Растор собрал командиров звеньев, быстро отдавая приказы:

— Фарис, проверь окна. Тихо. Остальные — готовьтесь. Если пусто — входим. Если нет — берем в кольцо. Ясно?

Кивки. Фарис — молодой разведчик с лицом хорька — снял доспех, оставшись в одной кожанке. Взял нож в зубы, пополз к избушке. Двигался как тень — плавно, текуче. Добрался до стены, прижался. Прислушался. Осторожно заглянул в щель между ставнями. Долго смотрел. Потом так же бесшумно вернулся.

— Пусто, сержан. Свеча горит, в очаге угли. Но никого не видно.

— Может, ушли? Заметили нас?

— Возможно. — Фарис пожал плечами. — Ставни ветхие, скрипучие. Проверять не рискнул.

Растор задумался. Потом решительно кивнул:

— Штурмуем. Ясир, — он ткнул в Дориона, — ты с Мартианом на таран. Щитами вперед. Остальные — прикрывают. По флангам — через окна, если получится. Две минуты на подготовку.

Солдаты зашевелились. Проверяли оружие, подтягивали ремни доспехов. Мартиан — здоровенный детина с лицом, похожим на топор — встал рядом с Дорионом.

— Готов, ясир?

— Всегда готов получить стрелу в лоб, — мрачно пошутил Дорион.

— Не каркай, — Мартиан сплюнул через плечо. — С эльфами за день хватит.

Растор поднял руку. Начал отсчет, загибая пальцы. Три. Два. Один.

Взмах!

Атака началась стремительно. Группы ринулись к избушке с трех сторон одновременно. Дорион и Мартиан неслись впереди, щиты подняты, ноги разбрасывали комья грязи. Позади — лучники с натянутыми тетивами.

Створки ставен распахнулись с душераздирающим скрипом — петли взвыли, как раненый зверь. В окна тут же нацелились луки.

Мартиан врезался в дверь плечом. Старое дерево не выдержало — доски треснули, петли вырвало из косяка. Дверь рухнула внутрь с грохотом.

Воины ворвались, готовые к бою.

Пусто.

Избушка встретила их тишиной и запахом трав.

Дорион медленно опустил щит, озираясь. Комната была маленькой, но обжитой. В углу — массивная печь, в топке тлели красные угли, бросая танцующие тени на стены. На грубо сколоченном столе — бумаги, исписанные неровным почерком, и оплывшая свеча. Воск стекал на столешницу замысловатыми наплывами, похожими на слезы.

Но больше всего поражали стены. Они были увешаны пучками трав — сотни связок, гирлянд, букетов. Запах стоял дурманящий — терпкий, пряный, с горькими нотками полыни и чего-то еще, незнакомого. На полках — глиняные горшки, склянки с мутными жидкостями. С потолочной балки свисали оленьи рога, увитые засохшим плющом.

— Чисто ведьмин дом, — пробормотал Мартиан, выводя в воздухе огненный символ Агнисара.

В окне появилась знакомая лопоухая физиономия Пэтча.

— Ну что, нашли кого? Или опять впустую, как моя удача с девками?

В этот момент куча тряпья на печи шевельнулась.

Все замерли. Десяток луков нацелился на печь, звук натягивающейся тетевы мягко, но отчетливо разнесся по округе. Дорион инстинктивно поднял щит, сердце забилось чаще.

Из-под ветоши медленно поднялась голова. Старик. Древний, как сам лес. Кожа — пергамент, обтягивающий череп. Борода — спутанная, желтая от курительных смесей. Но глаза...

Глаза были молодые. Яркие, пронзительные, полные какого-то тайного знания.

— Не стреляйте! — рявкнул Растор, входя в избушку. — Похоже, местный.

Все выдохнули. Опустили луки. Старик слез с печи — кряхтя, охая, держась за поясницу. Оглядел незваных гостей с любопытством и без страха.

— Вояки, — прокряхтел он. — И дверь мою, стало быть, того... — Покачал головой. — Эх, молодежь. Никакого уважения к чужому имуществу.

— Ты здесь один, дед? — Растор подошел ближе, положив руку на рукоять меча.

— А ты кого ждал? Хоровод красавиц? — Старик хихикнул. — Конечно, один. Всю жизнь один. Ну, если не считать...

Он замолчал, прищурившись.

— Кого не считать?

— Духов леса, конечно! — Старик расхохотался, видя, как солдаты напряглись. — Они везде. Вон, за твоей спиной один стоит.

Растор дернулся, обернулся. Никого. Старик залился хриплым смехом.

— Дурака не валяй, дед. Тут война идет. Видел кого из солдат?

— Солдат? — Старик почесал бороду. — Дай подумать... Вот вы — солдаты. Вижу. А до вас... Не-а, не видел. Разве что...

— Что?

— Разве что тех, кто по ночам мимо крадется. С луками. Но они не солдаты. Они — тени.

Растор напрягся.

— Тени? Эльфы, что ли?

Старик пожал плечами.

— Может, эльфы. Может, духи. Может, просто сон старого дурака. — Он подмигнул. — Кто ж теперь разберет?

Сержан нахмурился, понимая, что из старика информацию клещами не вытянешь.

— Ладно, хватит комедию ломать. Собирайся. Пойдешь с нами.

Улыбка сползла с лица старика. Он выпрямился, и вдруг стал выше, внушительнее. Голос изменился — стал глубоким, резонирующим:

— Зачем торопишься, сержан? Смерть и так уже ждет тебя. Совсем скоро.

Растор побледнел.

— Что ты несешь?

Старик обвел взглядом солдат. Палец медленно двигался от одного к другому.

— Вижу мертвецов. Ходячих мертвецов. Все вы уже в могиле, просто еще не знаете. — Он остановил палец на Пэтче. — Ты, ушастый. Умрешь последним из них. Будешь смотреть, как гибнут друзья, и не сможешь помочь.

Пэтч отшатнулся от окна, чуть не выронив лук.

И тут взгляд старика упал на Дориона. Зрачки расширились, словно он увидел что-то невероятное.

— А ты... — Голос стал шепотом. — Ты не такой, как они. Смерть ходит с тобой рядом, но не трогает. Смотрит на тебя, как на... слугу? Друга? Нет... на брата.

Дорион почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Это еще что значит?

Старик подошел ближе. В нос ударил запах трав и чего-то затхлого, могильного.

— Это значит, мальчик, что все, кого ты любишь, умрут. Один за другим. А ты будешь стоять над их телами и не прольешь ни слезинки. Потому что к тому времени в тебе не останется ничего человеческого. Только тьма. Холодная, бездонная тьма.

— Заткнись! — рявкнул Растор, но голос дрогнул.

Старик не обратил внимания.

— Ты станешь тем, кого боятся даже мертвые. Твое имя будут шептать с ужасом. Матери будут пугать тобой детей. И знаешь, что самое страшное? — Он наклонился к самому уху Дориона. — Тебе будет все равно.

— ДОВОЛЬНО!

Голос прогремел от двери. Все обернулись.

Лейтар Тиран стоял в дверном проеме — массивный, грозный, с глазами холодными как зимняя сталь.

— Неплохой спектакль, старик. Почти впечатляет. — Он вошел, доспех заскрежетал. — Но моих людей так просто не запугать.

Старик посмотрел на него и покачал головой.

— О, еще один мертвец. И смерть у тебя особенная. Медленная. Мучительная. Будешь молить о пощаде, но...

Тиран ударил его рукоятью меча по лицу. Старик упал, из разбитой губы потекла кровь.

— Я сказал — довольно. — Голос лейтара был спокоен, но в нем звучала угроза. — Связать. В лагерь. Там из него всю дурь выбьют.

Солдаты засуетились, искали веревку. Двое подняли старика под руки. Тот не сопротивлялся, только смотрел на Дориона. В этом взгляде было что-то... жалость?

— Растор, выдели минимальный конвой. Пусть доставят в лагерь к мосту. — Тиран повернулся к выходу. — И быстро. Не хочу, чтобы он тут панику сеял.

— Есть, лейтар!

Старика выволокли из избушки. Но у самого порога он обернулся. Посмотрел прямо на Дориона и прошептал — так тихо, что услышал только он:

— Берегись того, кем станешь, избранник смерти. Тьма внутри тебя уже просыпается.

И исчез в ночи.

Дорион стоял посреди опустевшей избушки. В ушах звучали слова старика. В груди росло холодное, липкое чувство. Предчувствие беды.

Все, кого ты любишь, умрут.

Он подумал о Софии. О Пэтче и Брагоре. О доме, который, возможно, больше никогда не увидит.

Нет. Это просто бред сумасшедшего. Не более.

Но почему тогда так холодно? Почему руки дрожат? И почему он чувствует, что старик... не лгал?

Сводка

Личный журнал: лейтар Тиран. В случае смерти владельца передать документ вышестоящему руководству: каптен Алверис. При невозможности документ должен быть немедленно уничтожен.

___________________________________

Ливень, конец месяца:

Продолжаем идти вглубь леса. Продолжаем теснить этих остроухих выродков. Но не без потерь. И потери эти начинают бесить.

Буквально вчера была стычка. Сильная. Два клина — тридцать человек — покрошили еще до прихода подмоги. Прибыл шерен поддержки — мобильный отряд, которому я лично приказал держаться поблизости — а там только трупы. Наши трупы. Враг растворился в лесу, будто его и не было.

Как, твою мать, так получилось?

Бойцы поддержки развели руками: мол, непонятно кого преследовать. Следов нет. Направления нет. Только кровь на листьях да стрелы в спинах.

И эти воины должны очистить леса? Эти, которые прибегают на свисток и стоят с тупыми рожами, не зная, куда бежать дальше? Не верю, что они способны на это. Но я добьюсь от них результата. Заставлю извернуться так, что из штанов по выпрыгивают, но добудут мне этих гребаных лесных стрелков. Живыми или мертвыми — не важно. Главное — результат.

Несколько десятков ходарских лучников уже убиты. Это хорошо. Но ни одного пленного. И, что самое мерзкое — ни одного эльфа среди тел. Только люди. Ходарцы в коричневых мундирах, завернутые в зеленые маскировочные сети.

До сих пор задаюсь вопросом: как такое возможно? Ну не могут люди так стрелять! Даже если их вооружить эльфийскими луками и стрелами — не могут! Дистанция, на которой они бьют, точность попаданий, скорость перезарядки — это не человеческие показатели. Но тела — человеческие. Никаких острых ушей. Никаких изящных черт лица.

Может, эльфы учат их? Тренируют? Или просто дают оружие и надеются, что этого хватит?

А между тем наши потери несравнимы. Обмен совсем не равноценный. С начала операции «Мертвый лес» прошел только месяц — а мы уже потеряли почти сотню. Сотню против трех десятков...

Впереди еще сотни дальшагов вражеской территории. Тысячи мест, где может укрыться враг и откуда сможет атаковать нас. Не знаю, как мы дойдем до границы эльфийских земель. Потому что чем дальше на юго-запад — тем нападения становятся чаще.

У меня одна надежда: что эти увальни возьмутся за ум. Что страх выправит их кривые руки. Слабые уже мертвы. Те, кто не умел держать строй, не умел слушать команды, не умел стрелять — они сгинули в первые недели. Оставшиеся шесть сотен будут куда лучше своих мертвых собратьев. Закалятся. Научатся. Или сдохнут тоже.

Есть еще соседняя кара — возглавляемая лейтаром Гилбертом. Они где-то там, южнее. Так же, как мы, идут через лес, давят цепью. Рано или поздно мы должны будем объединиться. Но не думаю, что это вопрос ближайшего месяца. Судя по картам, встретимся куда западнее — ближе к границе со светлоухими.

Если, конечно, доживем до этого.

___________________________________

Цветень, начало месяца:

Гребаные эльфы!

Ненавижу. Ненавижу их всем нутром. Ненавижу их леса, их стрелы, их бесшумные тени.

Нападения участились. Каждый день теряем бойцов. Немного — один, два человека. Но каждый. Гребаный. День. Будто концентрация врагов увеличилась. С другой стороны, это не удивительно — мы в самом центре западных земель. Еще столько же — и упремся в границу. Надо просто продолжать идти. Не смотря ни на что.

Но хуже всего — не только ходарцы уменьшают численность кары.

С приходом тепла словно сама природа ополчилась на нас. По ночам вокруг воют волки. Натыкаемся на их следы — разорванные туши оленей, метки на деревьях. Вчера одно из звеньев наткнулось на медведя. Говорят — громадный и злой, будто гора мяса и ярости. Дали сигнал грани поддержки.

Лучше бы не давали.

Тварь положила четверть отряда, пока ее не истыкали стрелами, точно ежа. Шесть человек. На одного медведя. Шестеро, твою мать, обученных солдат!

А еще по ночам стали пропадать люди. Без следов. Без звуков. Будто растворяются в воздухе.

Все как обычно: выставили цепочку охранения вокруг лагеря — сорок, пятьдесят бойцов в две смены. А утром не досчитались нескольких. Семь человек. Исчезли. Непонятно куда.

Следов нет. Ни стрел на земле. Ни следов сапог в грязи. Ни звуков боя. Ничего. Точно растворились.

Один из сержанов нашел брызги крови на дереве — там, где должен был дежурить часовой. Да толку-то? Тела нет. Сигнал тревоги он не давал. Будто его просто стерли из реальности.

Магия? Неужели эльфы способны подкрадываться абсолютно бесшумно и резать людей, точно скот, утаскивая куда-то дальше в лес?

Но ведь столько тел... Их не так просто спрятать. Особенно когда следом идет цепь из людей, которые ищут. Мы прочесываем территорию — должны были найти хоть что-то. Хоть один труп. Хоть кость.

Ничего.

___________________________________

Цветень, сердцевина:

Дела идут из рук вон хреново.

Бойцов все меньше. Четыре сотни осталось. Еще чуть-чуть — и можно констатировать потерю половины личного состава. Половины, твою мать! За два месяца!

Бои стали чаще. Враг больше не прячется так тщательно — будто понял, что мы загнаны в угол так же, как и они. Одно радует: враг тоже страдает. Все чаще настигаем бегущих стрелков. Коричневые мундиры, завернутые в маскировочные сети. Твари подготовились. Навострились. Вкусили нашу кровь и поняли, что могут нас бить.

Но пространства для маневра у них все меньше. Если мы не остановимся — рано или поздно прижмем их к самой границе остроухих владений. А там уже посмотрим, как они завоют, когда мы вытолкнем их с собственных земель и запрем границу на замок.

Нужно просто держаться. Не сломаться. Дожать.

Ночные пропажи между тем не прекратились. Я усилил дозоры. Теперь по одному никто не дежурит. Пара бойцов прикрывают друг друга. Сменяются ночью в две смены, чтобы не терять бдительность.

Эффект обратный.

Теперь пропадает сразу два часовых с одной точки вместо одного. Стабильно четыре—шесть человек за ночь. Это меня не радует. Совсем не радует. Наши силы тают слишком быстро. Такого я не планировал.

А главное — причины все так же туманны.

Думал, может, люди дезертируют. Бегут в леса. Но это же верная смерть... Диких зверей вокруг полно. Эльфы с их луками. Да и просто жрать что-то нужно. Бежать обратно в тыл — самоубийство. Даже если выйдут к переправе — их там порешат свои же. Заградотряды не дремлют.

Вчера опять нашли следы крови на нескольких дозорных точках. Все больше убеждаюсь — это эльфы. Хоть так. Хоть какое-то объяснение, сука!

Если бы выяснилось, что все пропавшие — просто долбаные трусы и дезертиры — я бы проклял весь этот поход. Пусть лучше умерли с честью. Хоть и от удара в спину. Лучше уж так, чем знать, что моя кара разваливается изнутри от страха и слабости.

Лучше мертвый воин, чем живой трус.

Клинки и стрелы

Еще издали стало слышно, что впереди разгорелась нешуточная битва. Крики — протяжные, отчаянные. Свист стрел. Треск ломающегося дерева. Лязг металла о металл.

Дорион заметил фигуру Пэтча, мелькнувшую где-то сбоку промеж стволов. Друг двигался куда стремительнее — не скованный тяжелым стальным доспехом, он несся к месту стычки с небывалой скоростью.

На бегу выхватив стрелу, Пэтч подлетел к ближайшему дереву и вжался в ствол. В кору тут же вонзилась чужая стрела — глубоко, с глухим стуком. Дорион вскинул щит и рухнул за ближайший холм. Рядом залегли еще несколько бойцов — знакомые лица, перемазанные грязью и налипшей листвой. В глазах — сосредоточенность и готовность.

Дорион пополз вдоль шеренги лучников, прикрываясь щитом. Добравшись до толстых стволов, заметил сержана Растора у соседней сопки. Тот перехватил его взгляд и указал глазами вперед. Там, за невысоким холмиком, уже сгрудился десяток латников: стальной доспех, щиты подняты, мечи наготове.

Растор вскинул руку:

— Прикройте огнем!

Шеренга лучников синхронно распрямилась, тетивы натянулись. Щелчки — и град стрел улетел в соседнюю гряду, где между грубых стволов метались многочисленные тени.

Растор рванул к основной группе. Дорион — следом. Несколько стрел просвистело над головой. Позиция оказалась удачной — сбоку от вражеской засады. Враг не видел их отсюда, не мог зацепить, а они были уже совсем рядом.

— Ясир! — Растор тяжело дышал, лицо блестело от пота, желваки ходили под кожей. — Как раз вовремя! Идем в лоб, пока наши их давят!

Брагор обернулся, ощерился в кривой ухмылке:

— Дор! Думал ты пропустишь все веселье.

— Не дождешься. — Дорион занял место рядом, плечо к плечу.

Из подлеска вынырнул Пэтч. Глаза горели диким огнем, пальцы побелели на рукояти лука.

— Я здесь, сержан! Успел...

— Отлично! — Растор окинул взглядом собравшихся. У половины едва заметно подрагивали руки. Страх — он видел его, чуял. Но видел и другое: они готовы, шагнут вперед, переступят через себя. — Щиты перед собой! Копейщики — первая линия! Пэтч — прикрываешь фланг, бей по тем, кто попытается зайти сбоку!

Брагор перехватил копье, сплюнул:

— Ну что, братаны, покажем этим ходарским крысам, как элтранцы воюют?

Кто-то нервно хмыкнул. Напряжение чуть отпустило.

Растор вскинул щит, несколько раз ударил по нему рукоятью меча — звонко, ритмично. Древний сигнал.

— За Элтранию! Вперед!

Ударная группа ринулась в бой.

Они неслись через подлесок бронированным тараном — ломая кусты, круша молодую поросль. Брагор, несмотря на вес и доспех, двигался на удивление быстро. Копье зажато в кулаке, наконечник нацелен вперед.

Стрелы били в щиты барабанной дробью. Вскрик слева — одна нашла щель между пластин. Боец рухнул, захлебываясь кровью. Еще один — прямо перед Дорионом. Стрела в глазницу. Мертв до того, как коснулся земли.

— Не останавливаться! — взревел Брагор. — Вперед!

Уже видны вражеские позиции — фигуры в коричневом между стволами. Паника накрыла ряды ходарцев: они не ждали столь стремительного удара.

Первым в их ряды врезался Брагор. Копье вошло в грудь лучника с мокрым хрустом. Инерция протащила наконечник насквозь — он вонзился в ствол позади. Ходарец повис на древке, дергаясь в агонии.

— Сдохни! — Брагор рванул копье, но оно застряло. Выругался, выхватил короткий меч.

Дорион заметил лучника сбоку, за пнем. Тот уже накладывал стрелу. Молодое лицо, расширенные от ужаса глаза.

— Пэтч! Три часа!

Свист. Стрела вошла ходарцу в горло. Фонтан крови — тело повалилось навзничь.

Остальные ворвались в заросли.

Началась резня.

Мечи и копья рубили без разбора — вправо, влево, сверху вниз. Брагор орудовал коротким клинком с яростью берсерка: рубил, колол, бил рукоятью. Ходарец попытался выстрелить в упор — толстяк отбил лук ударом меча, всадил клинок под ребра.

— Это тебе за Малека! — рычал он, добивая очередного. — За всех наших!

Враги отстреливались, но дистанция больше не давала преимущества. Кто-то выхватил нож, впрочем бесполезно против меча и щита. Лязг металла, хруст костей, влажные звуки входящей в плоть стали.

Дорион действовал механически: блок щитом, удар мечом, снова блок. Рядом метался Брагор продолжая крушить все на своем пути — кровь залила бороду и лицо, но он даже не думал останавливаться.

Растор рубанул мечом последнего лучника. Тот упал, хватаясь за вспоротый живот, корчась в грязи. Сержан добил солдата ударом в шею. Кровь брызнула на сапоги.

Бой оборвался так же внезапно, как начался.

И все же что-то было не так. Ходарцы не отступали. Обычно после первого удара они рассыпались по лесу. Но остатки отряда стояли насмерть. Бились с яростью обреченных. Понимали — это их последний бой. Элтранские воины чувствовали это. И сейчас здесь, в этой безымянной чаще, столкнулись две безысходности. Одни не могли отступить, другие — остановиться.

Тишина — оглушающая, звенящая. Только хриплое дыхание выживших да стоны раненых.

Брагор выдернул копье из ствола. Тело, пронзенное им, сползло на сырую траву — медленно, почти нехотя. Толстяк попытался присесть, но ноги подкосились, и он просто рухнул на землю. Кровь на лице уже подсыхала бурой коркой, доспех покрылся вмятинами, но сам он был цел.

— Чертова мясорубка... — выдохнул он, вытирая лицо рукавом. Рука дрожала. — Никогда еще так не сражался...

Растор медленно огляделся. Из десятка латников на ногах осталось трое. Остальные — мертвы или умирают. Он бросился к ближайшему бойцу истекающему кровью, прижал ладонь к ране на груди. Бесполезно. Парень лишь хрипел, хватал ртом воздух, глаза уже стекленели.

— Тише, тише... — бормотал сержан, хотя понимал: не поможет. Ничто уже не поможет.

— Похоже, в этот раз никто из наших не вытянет, — глухо сказал Пэтч, подходя. Лицо серое, осунувшееся. — Все смертельные. Либо в горло, либо в сердце. Меткие сволочи...

Растор поднялся. Вытер окровавленные руки о плащ — медленно, тщательно, будто это имело значение. На лице застыла усталость, смешанная с горьким непониманием.

— Как они это делают? Стреляют как демоны из Инферно. Каждая стрела — смерть.

— Может, это были те самые призраки? — Пэтч присел на корточки рядом с мертвым ходарцем, разглядывая его лук. — Которые шли перед нами всю дорогу?

— Те хоть убегали. — Дорион нахмурился, обводя взглядом поляну. Тела в коричневом и черном лежали вперемешку, кровь смешалась с прелой листвой. — А эти... Посмотрите — у них был путь к отступлению. Лес позади открыт, никто не отрезал. Но они остались. Дрались до конца. Зачем?

— Может, прикрывали отход основных сил? — предположил Брагор. Он с трудом поднялся, взял обрывок коричневого мундира, принялся вытирать наконечник копья. Руки все еще подрагивали. — Или охраняли что-то важное?

— Вопрос правильный. — Растор кивнул, устало проведя ладонью по лицу. — Но спросить некого. Все мертвы.

Повисло молчание. Тяжелое, вязкое. Где-то в кронах деревьев робко подала голос птица — и тут же смолкла, будто устыдившись.

— Отличная работа, сержан!

Голос прогремел из-за деревьев, разбив тишину вдребезги. Лейтар Тиран вышел на поляну в сопровождении двух копейщиков. Шагал уверенно, по-хозяйски. Окинул взглядом поле боя — тела в коричневом и черном, кровь на влажной земле, изломанные ветви. В глазах мелькнуло нечто похожее на удовольствие.

— Полностью уничтожены? Никто не ушел?

— Так точно, лейтар. Все здесь.

— Превосходно. — Тиран улыбнулся. Улыбка вышла холодная, хищная — волчий оскал над добычей. Он прошелся между телами, носком сапога перевернул одного из ходарцев лицом вверх. Посмотрел с брезгливым любопытством. — Сколько потеряли?

— Семерых, лейтар. — Голос Растора дрогнул.

Улыбка Тирана чуть поблекла. Он поджал губы, скользнул взглядом по телам в черных доспехах.

— Многовато. За горстку лесных крыс — многовато. — Пауза. — Впрочем, главное — результат. Эти больше никого не убьют. — Он снова оживился, хлопнул в ладоши: — Соберите их оружие. Особенно луки — пригодятся. Тела обыскать. Может, найдем что-то интерес...

Свист!

Звук рассек воздух раньше, чем разум успел его осознать.

Растор дернулся, рука инстинктивно взлетела вверх — но предплечье оказалось пустым. Щит остался лежать в стороне, весь утыканный стрелами.

Холодная сталь ударила в грудь. Пробила кирасу. Сержан качнулся, опустил взгляд — из груди торчало черное оперение.

Вторая стрела вошла в спину.

— Сержан! — Брагор метнулся к нему, но поздно.

Растор рухнул. Тиран подхватил падающее тело, рывком развернул перед собой точно живой щит. Две стрелы с глухим стуком вонзились в мертвую спину.

— Засада! — взревел лейтар прикрываясь трупом. — Найти стрелка! Живым!

Еще свист. Стрела вынырнула из ниоткуда и нашла цель. Пробила латную юбку войдя Тирану в бедро. Он взвыл, отшвырнул тело Растора, рухнул на колено.

Дорион метнулся к нему, вскинул щит. Прикрыл. Стрелы забарабанили по дереву — частые, злые.

— Стреляй! — крикнул он Пэтчу. — Куда угодно — стреляй!

Пэтч выпустил стрелу в чащу. На звук. Вслепую. Еще одну. Третью.

Обстрел оборвался.

Брагор с двумя бойцами рванул в лес. Крики, треск веток, возня.

Через минуту они вернулись, волоча кого-то в коричневой форме. Лучник. Лицо разбито в кровь, из плеча торчит стрела — работа Пэтча.

Брагор швырнул пленника на землю:

— Поймали! Еле догнали — быстрый, гад!

Тиран поднялся, навалившись на плечо Дориона. Кровь текла по ноге, пропитывая штанину. Оттолкнув опору он заковылял к пленнику. Каждый шаг давался с трудом, но лицо пылало не болью — яростью.

Удар!

Кулак в латной перчатке врезался в лицо лучника. Хруст. Кожаный шлем слетел, покатился по траве. Светлые волосы рассыпались по плечам.

И из-под них показались уши. Острые. Вытянутые.

Бледная кожа, почти прозрачная в пробивающемся сквозь кроны свете. Глаза цвета зимнего неба — холодные, бездонные, абсолютно бесстрастные. Он смотрел на Тирана так, будто тот был мошкой. Назойливой, но несущественной.

— Эльф... — выдохнул кто-то из солдат.

— Эльф! — Тиран захохотал — резко, с надрывом. — Наконец-то! Попался, тварь лесная!

Брагор присвистнул:

— Настоящий эльф... Первый раз вижу.

Тиран сплюнул пленнику в лицо. Слюна потекла по щеке. Эльф не шевельнулся. Не моргнул. Только в глубине ледяных глаз что-то мелькнуло — то ли презрение, то ли смирение.

— Ты заплатишь за все, — прошипел Тиран, наклонившись к самому лицу пленника. — За каждого убитого. За каждую стрелу. За мою ногу, тварь! Ты помогал эти дикарям и теперь...

— Дикарям? — голос эльфа был тихим, но отчетливым. — Они цивилизованнее и свободнее вас. Каждый ходарец сам выбирает, за что умирать. А вы? — голубые глаза скользнули по собравшимся вокруг бойцам точно ища понимания, однако вокруг были лишь уставшие лица.

Лейтар выпрямился, обвел взглядом солдат и убедившись в их непреклонности скомандовал: — В лагерь! Живым! Я лично займусь этой мразью. Лично. Не торопясь.

Кто-то из солдат ухмыльнулся. Двинулся к эльфу, замахнулся древком копья. Пленник скользнул в сторону уходя от удара — даже связанный, двигался с текучей кошачьей грацией. Второй удар уже точнее, в живот. Эльф согнулся пополам, но не издал ни звука. Только поднял голову и посмотрел на мучителей. В этом взгляде не было страха. Не было мольбы. Только холодное понимание того, что его ждет. И полное принятие.

Его поволокли прочь.

Брагор смотрел вслед, покачивая головой:

— Не думал, что доживу до такого. Живой эльф...

Тиран смирил его холодным взглядом, заковылял к поваленному дереву. Сел тяжело, скрипнув зубами от боли. Нога продолжала кровить.

— Ясир! Чего застыл? Зови лекаря! Пусть вытащит эту дрянь!

Дорион кивнул, но не двинулся.

Взгляд его упал на тело Растора. Сержан лежал ничком, из спины торчали стрелы — густо, как иглы дикобраза. Плащ пропитался кровью, потемнел. Хороший был человек. Справедливый. Берег своих. А теперь...

Теперь он мертв.

Дорион смотрел на тело и чувствовал, как что-то внутри скручивается в тугой узел. Растор стоил десятерых таких, как Тиран. Сотни таких. И погиб — за что? Чтобы эта садистская мразь могла пытать пленных? Чтобы этот ублюдок дожил до следующего дня и угробил еще больше хороших парней?

А ты сам только что прикрыл его щитом. Защитил. Спас.

Мысль обожгла. Дорион посмотрел на свои руки — перепачканные грязью и чужой кровью. Этими руками он поднял щит над Тираном. Этими руками...

Жалеешь?

Он не знал. Честно — не знал. Тело сработало само, раньше чем голова что-то решила. Так учили. Так вбивали месяцами тренировок. Защищай командира и товарищей. Любой ценой. Не думай — действуй.

Но сейчас, глядя на мертвого Растора и живого Тирана, он думал. И мысли эти были черные, тяжелые, как свинец.

Брагор подошел, положил руку на плечо:

— Идем, Дор. — Голос тихий, осипший. — Ничего уже не изменить. Растор... он умер как воин. Защищая командира.

Защищая командира.

Слова прозвучали издевкой.

— Ясир! — рявкнул Тиран. — Ты оглох?!

Дорион медленно развернулся и побрел к лагерю. Ноги несли сами. В голове — пустота, звенящая, гулкая. А под ней, в самой глубине — что-то темное. Что-то, чего он раньше в себе не замечал.

Ненависть.

Не к ходарцам. Не к эльфам. К своим. К тем, кто посылает людей на смерть и прячется за их телами.

Сколько еще? Сколько еще хороших людей умрет за плохих командиров?

Он не знал ответа. Знал только одно: что-то внутри него сломалось сегодня. Или, может быть, наконец проснулось.

Тьма внутри тебя уже просыпается.

Слова старика вспыхнули в голове вынырнув на поверхность из глубин воспоминаний.

Уже проснулась...

Письмо пятое

Дорогой Дорион!

Пишу тебе вновь, не дождавшись ответа. Искренне надеюсь, что это письмо найдет тебя — где бы ты ни был, в каком бы краю этой проклятой войны ты ни оказался — и я получу долгожданный ответ. Надеюсь, что у тебя все хорошо. Надеюсь, ты жив...

О Эльдра, как страшно писать эти слова. Каждый раз, когда перо касается бумаги, я думаю — а вдруг это последнее письмо? Вдруг ты уже не прочтешь его? Вдруг где-то там, у этой проклятой Соллы, ты...

Нет. Не буду думать об этом. Не могу.

На днях была сильная метель. Альдос утопает в снегу и первых морозах, но они не принесли спокойствия, как это обычно бывает. Помнишь, как мы любили зиму? Как радовались хрустящему снегу, как гуляли по заснеженным улицам, и все казалось таким чистым, таким светлым... Теперь этот снег — он давит. Душит. Кажется, все жители затаили дыхание, наблюдая недавнюю череду событий и ловя скупые слухи на каждом углу. Город замер. Город боится.

Не буду тянуть, хоть и не знаю, как это сказать... Слова застревают в горле, руки дрожат. Дорион, наш архимаг мертв. Соландир умер...

И это не просто смерть. Не спокойный уход старика, уснувшего в своем кресле с книгой на коленях. Не несчастный случай. Его убили. Вырвали из привычного потока жизни, как вырывают страницу из книги. И не только его — большая часть совета магов огня мертва. Все. Почти все те, кто стоял во главе гильдии, кто учил нас, кто должен был защищать...

Школа и гильдия трещат по швам. Я слышу этот треск каждый день — в коридорах, где раньше звучал смех, теперь только шепот и плач. В аудиториях, где половина мест пустует, потому что студенты разбежались. Не знаю, что будет дальше, но кажется, что этот учебный год мы не завершим. Все указывает на скорый распад некогда могущественного ордена. На конец того, что строилось веками.

И самое печальное — те, кто остался во главе гильдии, пытались все скрыть. Представляешь? Скрыть такое! Будто можно спрятать смерть, будто можно замолчать кровь. Но ведь такое скрыть невозможно. Люди все видели. Студенты все видели... Я многого не знаю и не понимаю — слишком много путаницы, слишком много противоречивых слухов — но расскажу тебе то, что не подлежит сомнению. То, что я видели мои друзья.

Несколько дней назад, прямо посреди школьного двора — там, где мы с тобой когда-то стояли не решаясь войти, помнишь? — открылся портал. Разорвалась сама ткань пространства, и из этой раны вышли двое. Один — магистр огня, высший маг из состава совета. Я знала его. Он преподавал у старшекурсников. Строгий, но справедливый. А второй... вторым был темный странник.

Говорят, он настоящий некромант.

Представляешь, Дор? Некромант... Это же магия, которая способна разрушить все живое. Магия, не подвластная базовым стихиям. Запретная. Та, о которой нам рассказывали только в теории, как о чем-то невозможном, как о страшной сказке для детей.

Этот некромант... он отбросил магистра огня. Выкинул его, точно сломанную вещь, неумелого чумазого ребенка. Высший маг — один из сильнейших в гильдии! — просто упал на камни, как тряпичная кукла. А этот монстр сказал что-то зловещее — люди не поняли смысла но говорят, что его слова обжигали хуже пламени — и ушел обратно в портал. Просто развернулся и ушел. Будто мы все — ничто. Будто нас здесь и нет вовсе.

И лишь потом выяснились детали. Оказывается, за день до произошедшего вместе с этим странником в портал ушел сам Соландир. И весь совет. Все высшие маги гильдии. Они ушли — куда, зачем, никто толком не знает — и не вернулись...

Мертвы. Все.

Теперь мы на попечительстве у единственного выжившего магистра. Того самого, которого окунули в грязь публично. Того, кто сломлен морально и физически. Я видела его вчера — он шел по коридору, как призрак. Глаза пустые, руки трясутся. Он едва стоит на ногах. И это тот, кто теперь должен вести нас? Это тот, кто должен восстановить гильдию?

Это и заставляет меня — и всех остальных — усомниться в том, что школа продолжит свое существование. Закат гильдии магов огня близко. Я чувствую это. Мы все чувствуем.

Дорион, я слышала о битве на западном берегу Соллы. Знаю, вы перешли ее. Знаю, что там погибли многие сотни наших солдат. Каждый день приходят списки. Каждый день кто-то узнает, что больше не увидит отца, брата, друга. Я просматриваю эти списки до дрожи в руках, до того, что буквы расплываются перед глазами. Ищу твое имя. Боюсь найти. Боюсь не найти, потому что это может означать, что ты просто пропал без вести.

Пожалуйста, ответь мне! Прошу! С каждым днем я все больше сомневаюсь в том, что мы когда-нибудь увидимся вновь. Опасность теперь повсюду. Даже в столице. Даже за этими толстыми стенами, в которые я так верила.

Этот некромант... Он ведь спокойно может разгуливать по улицам. Может вообще быть где угодно. Рядом. За углом. В толпе на рыночной площади. Что, если завтра ему надоест убивать магистров и он возьмется за учеников? Что, если он придет за мной? За Леной? За всеми нами?

Мне так нужна твоя поддержка, Дорион. Сейчас как никогда. Мне нужно знать, что ты жив. Что где-то там ты дышишь, думаешь обо мне, пишешь ответ. Мне нужно знать, что я не одна.

Лена целыми днями пропадает в библиотеке. Словно предчувствует, что это последняя возможность ухватиться за знания, которые скоро будут утеряны. Или, может, она просто так переживает все случившиеся события — прячется среди книг, потому что там безопаснее, чем в мире людей. В любом случае, я не чувствую, что могу на нее положиться. Не сейчас. Не чувствую, что мы обе готовы пережить этот трудный период. Даже наших общих сил недостаточно.

Я боюсь, Дорион. Боюсь по-настоящему. Раньше страх был где-то далеко — абстрактный, туманный, как те слухи о красных угольках. А теперь он здесь. Он реален. Он дышит мне в спину каждую ночь, когда я лежу и не могу уснуть.

Я боюсь, что ты не вернешься. Боюсь, что я не доживу до твоего возвращения. Боюсь, что все, о чем мы мечтали — та жизнь после войны, те разговоры о будущем — все это было лишь красивой сказкой, которую мы рассказывали себе, чтобы не сойти с ума.

Ты писал что мы еще посидим где-нибудь, поболтаем... Что мы еще увидимся. Я хочу верить. Пытаюсь изо всех сил. Но с каждым днем вера крошится, рассыпается, как старый камень.

Напиши мне, пожалуйста. Хоть строчку. Хоть слово. Дай мне знать, что ты еще здесь, в этом мире. Что еще есть за что держаться.

Я жду. Всегда буду ждать.

С любовью и надеждой, которая тает с каждым днем, София.

Ливень, 3037

Эхо ужаса

Две фигуры застыли в ночной мгле, укрывшись под широкой кроной могучего клена. Теплый, почти летний воздух бодрил, наполняя легкие лесной свежестью. Недавно опустившийся вечер окунул густой лес во тьму, вымазав мир черной краской. Лишь редкие лунные блики пробивались сквозь переплетение ветвей, рисуя на земле призрачные узоры. Где-то в глубине чащи перекликались ночные птицы, и их голоса звучали почти умиротворяюще — словно война осталась где-то далеко, в другой жизни.

Пэтч сидел, привалившись спиной к стволу, и бездумно крутил в пальцах сухую веточку. Лицо его было задумчивым, почти отрешенным. Дорион, устроившийся рядом, не отрывал взгляда от темноты впереди — привычка, въевшаяся в плоть и кровь за месяцы караулов.

— Три дня, — негромко произнес Пэтч, не обращаясь ни к кому конкретно. — Три дня тишины. Странно, да?

Дорион молча кивнул.

— Растора жаль, — продолжил Пэтч после паузы. Голос стал глуше, будто слова царапали горло на выходе. — Хороший был мужик. По-настоящему хороший. Не заслужил такого конца.

— Не заслужил, — согласился Дорион. — Оказался не в том месте не в то время. Стрела явно предназначалась не ему.

— Да все мы оказались не в том месте не в то время, Дор. — Пэтч вздохнул, сломал веточку пополам, отбросил в сторону. — Все, кто здесь умер. Мы ведь могли сейчас жить там, в Элтрании, на родине. Пахать землю, охотиться, с девками гулять. А мы... застряли в этой глуши, среди деревьев и трупов.

Он помолчал. И вдруг тихо, едва слышно хмыкнул.

— А знаешь, что не дает мне покоя с той самой заварушки?

Дорион повернул голову, ожидая продолжения.

— Физиономия Тирана, — Пэтч сунул новую веточку между губ, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на мрачное веселье. — Когда он получил стрелу промеж ног. Я ведь смотрел прямо на него в тот момент. И скажу тебе — он чуть не обделался. Может, даже обоссался, когда стрелы продолжили лететь. Если бы не ты со щитом, глядишь, и не было бы у нас больше командира.

— Нашли бы другого, — Дорион пожал плечами. — Такого не бывает, чтобы место пустовало.

— Нашли бы. Но, может, не такого засранца, как этот.

Пэтч усмехнулся — криво, невесело. Юмор его давно почернел, пропитался кровью и грязью, как и все остальное в этой войне. Он сам это понимал. И все равно не мог удержаться — смех был единственным щитом, который еще не сломался.

— Эй, — Дорион шикнул на него, — мы вообще-то в карауле. Всех ходарцев своими смешками притянешь.

— Чушь! — Пэтч даже не подумал понизить голос. — Ты же сам знаешь, что ходарцев тут больше нет. Последний вон эльфом оказался, да и тот сидит теперь в лагере, связанный.

— То, что они не нападали три дня, ничего не значит, — возразил Дорион, хотя и сам не верил своим словам.

Атаки, следовавшие бесконечной чередой изо дня в день, внезапно прекратились. Все указывало на то, что товарищ прав.

— Братец, я слышу фальшь в твоем голосе... — Пэтч покачал головой. — Мы с тобой столько вместе ходим. Научился определять ее по одному слову. Меня теперь не проведешь.

Дорион молчал, поджав губы. Этот раунд он проиграл.

— Молчишь? И правильно. — Пэтч вытащил веточку изо рта, повертел в пальцах. — Главное — конец близко. Пара недель, может меньше — и доберемся до границы. А там...

— А что там? — тихо спросил Дорион.

— Не знаю. Но хоть что-то другое. Хоть какая-то перемена. Надоело уже — лес, лес, лес. Трупы, трупы, трупы. Хочу увидеть что-нибудь... живое.

Он замолчал, глядя в темноту. Дорион хотел что-то ответить, но не успел.

Ощущение пришло внезапно — как удар под дых, как ледяная вода, хлынувшая за шиворот.

Что-то обожгло плечо, затем грудь. Не снаружи — изнутри. Обжигающий холод скользнул под доспех, словно металл перестал существовать. Прошелся по коже ледяным ознобом, добрался до сердца и замер там — тяжелой, давящей точкой.

Это чувство. Он знал его. Помнил. Мечтал забыть — и не мог.

Образы из прошлого хлынули потоком: кровь на льду, обжигающее дыхание рядом, протяжный предсмертный вой. И глаза — красные, как раскаленные угли в кузнечном горне. Взгляд, который жег холодным огнем, сковывал разум, превращал волю в труху.

— Дор? — голос Пэтча донесся словно сквозь толщу воды. — Ты что-то услышал?

Пэтч вглядывался в лесную темноту, но не видел ничего. Не слышал ничего.

— Не услышал, — Дорион едва справился с дрожью в голосе. — Чувствую.

Он помотал головой, пытаясь отогнать наваждение. Бесполезно. Ощущение не уходило. Оно было реальным — таким же реальным, как год назад. Таким же безжалостным.

Дорион резко поднялся, схватил щит, стоящий у дерева. Положил ладонь на рукоять меча. Пэтч вскочил следом, вскидывая лук.

— Да что происходит? — одними губами прошептал он.

— Оно там. — Дорион указал вперед, в темноту между стволами.

И темнота ответила.

Две точки вспыхнули в ночи — красные, тлеющие, как угли в остывающем костре. Они смотрели на воинов. Не мигая. Не двигаясь. Два провала в бездну, два окна в Инферно.

Тишина вокруг сгустилась, стала осязаемой, давящей. И вместе с ней пришел холод — не зимний, не природный. Холод иной. Тот, что заползает под кожу, обвивает кости, добирается до самой души и сжимает ее ледяными пальцами.

— Дор, это что...

— Не может быть. — Голос Дориона сорвался. — Я убил... Я ее убил...

Красные угли качнулись — мерно, плавно — и двинулись вперед.

Сначала показалась лапа. Массивная, широкая, покрытая гладкой черной шкурой. Когти — длинные, изогнутые — вонзились в землю. Лунный свет скользнул по ним, и они блеснули — тускло, маслянисто, как лезвия, пропитанные старой кровью.

Затем — голова. Вытянутая морда, похожая на волчью, но крупнее, массивнее. Уши прижаты к черепу. Пасть приоткрыта, обнажая ряды зубов, острых как шипы. Между ними тянулись нити густой слюны.

Наконец все тело проступило из тьмы. Размером с небольшую лошадь, но сложенное иначе — приземистое, мускулистое, словно созданное для охоты. Шкура лоснилась в лунном свете, поглощая его, как черная дыра поглощает звезды. Ни единого пятна, ни единого блика — только абсолютная, мертвенная чернота.

И глаза. Эти глаза.

Они смотрели на Дориона — и в них не было ничего звериного. Только холодное, расчетливое желание. Только древняя, терпеливая злоба.

Пепельная гончая.

Тварь из кошмаров. Тварь, которую он убил год назад и утопил тело в ледяной бездне. Тварь, которая не должна была существовать.

Но она стояла перед ним — живая, настоящая, голодная.

Волна накатила мгновенно. Пустота. Черная, всепоглощающая пустота, которая заполняла разум, вытесняя все остальное. Надежду. Волю. Саму способность думать.

Зачем сопротивляться? Все бессмысленно. Я слаб. Я ничтожен. Опусти меч. Опусти щит. Просто прими неизбежное.

Дорион пошатнулся. Рука на мече ослабла. Веки отяжелели.

Нет!

Он стиснул зубы. Заставил себя вспомнить — боль, ярость, всех тех кого он уже потерял. В прошлый раз он выстоял. Смог выстоять. Выстоит и сейчас.

Аура отчаянья ударила мощно, но он уже познал ее когда-то. Знал, что это все не его чувства — чужие, навязанные, вложенные в голову как отравленный клинок. И, поморщившись от усилия, он вытолкнул их прочь.

Но Пэтч...

Дорион скосил глаза на друга — и сердце ухнуло вниз.

Пэтч стоял неподвижно. Лук висел в безвольных пальцах. Глаза остекленели, уставившись в никуда. Лицо побелело, как у мертвеца. Дышал так редко, что грудь едва двигалась.

Он утонул. Полностью, без остатка. Захлебнулся в чужом ужасе, не имея ни единого шанса.

— Пэтч! — Дорион схватил его за плечо, встряхнул. — Очнись! Нам нужно бежать!

Никакой реакции. Друг смотрел сквозь него, будто не видя.

А гончая уже двигалась. Переступала мощными лапами — неспешно, вальяжно, с ленивой грацией сытого хищника. Она не торопилась. Знала, что добыча никуда не денется.

Красные глаза скользнули с Дориона на Пэтча. Остановились. В них мелькнуло что-то похожее на предвкушение.

И тварь прыгнула.

Дорион не думал. Тело действовало само — рывок вперед, плечо в грудь друга, толчок изо всех сил. Пэтч отлетел в сторону, повалился на землю.

Щит вверх!

Удар обрушился как кузнечный молот. Когти врезались в дерево, прошли насквозь — Дорион почувствовал, как один из них царапнул предплечье. Инерция многопудовой туши швырнула его назад. Ноги оторвались от земли. Спина врезалась в ствол клена с хрустом, от которого перехватило дыхание.

Меч выпал. Звякнул где-то в темноте.

Перед глазами — взрыв искр, красных, белых, черных. На языке — кровь. Мир накренился, поплыл. Дорион попытался встать — и не смог. Руки подломились. В голове — набатный звон.

Горячее дыхание опалило лицо.

Он открыл глаза.

Она была рядом. В шаге. В полушаге. Оскаленная морда заполнила все поле зрения. Слюна капала с клыков, падала на его доспех — густая, тягучая. Красные глаза смотрели в упор, изучали, оценивали. В их глубине плясали отблески чужеродного огня.

И вдруг — что-то изменилось в этих глазах. Едва уловимо. Тварь чуть отстранилась, склонила голову набок. В ее взгляде мелькнуло... удивление? Недоумение?

Она не понимала. Не понимала, почему эта добыча еще держит щит. Почему не распластана, не беспомощна, не сломлена. Десятки таких же воинов она забрала за последние недели — и ни один не сопротивлялся. Все уходили тихо, покорно, благодарные за избавление от ужаса в собственных головах.

Этот был другим.

Рык родился в глотке зверя — низкий, утробный, полный раздраженной злобы. Пасть распахнулась, зубы сомкнулись на щите.

Хруст. Треск. Дерево разлетелось щепками. Дорион почувствовал, как щит проминается, как доски лопаются под давлением чудовищных челюстей. Рука, державшая ремни, выгнулась под неестественным углом — что-то хрустнуло в запястье, боль прострелила до плеча. Он закричал — или хотел закричать, но из горла вырвался только сиплый хрип.

Еще секунда — и зубы доберутся до плоти.

Свист!

Пронзительный, режущий — сигнал тревоги.

Гончая дернулась. Разжала челюсти. Развернулась к источнику звука.

Пэтч лежал на боку, свисток зажат в зубах. Глаза все еще дикие, безумные — но уже живые. Он свистел снова и снова, не переставая, не давая себе времени вдохнуть.

Три протяжных сигнала. Критическая опасность. Общий сбор.

Гончая оскалилась, рыкнула. Шагнула к лучнику. Но тот продолжал свистеть — уже не сигнал, просто бесконечная трель ужаса, вопль отчаяния, единственное, на что он был способен.

Топот. Крики. Лязг железа.

Тварь повернула голову к лагерю. Там, между деревьями, уже мелькали факелы. Бежали люди — много людей.

Красные глаза сузились. Гончая бросила последний взгляд на Дориона — долгий, тяжелый, обещающий. А затем бесшумно скользнула в темноту и растворилась в ней, словно никогда не существовала.

Десяток воинов высыпал на пятачок перед кленом. Копья выставлены, луки натянуты, факелы разгоняют тьму. Они выстроились полукругом, прикрывая друг друга, — слаженно, умело, как учили. Но враг исчез. Вокруг только ночь, только деревья, только два часовых — один у ствола клена с разбитым щитом, другой на земле, все еще не выпускающий свисток изо рта.

Варден широкоплечий парень с густыми усами первым шагнул вперед. Оглядел картину. Нахмурился.

— Что за...

Пэтч продолжал свистеть. Монотонно, надрывно. Глаза невидящие, руки трясутся.

Варден шагнул к нему, выдернул свисток.

Пэтч не остановился. Рот продолжал двигаться, издавая тонкий скулящий звук.

— Родан! — рявкнул варден. — Прекратить!

Никакой реакции.

Хлесткая пощечина. Голова Пэтча мотнулась в сторону.

— Очнись, солдат!

Пэтч моргнул. Раз, другой. Взгляд начал проясняться — медленно, как вода в потревоженном пруду. И тут его прорвало.

— Там! — Он вскочил, начал размахивать руками, указывая в темноту. — Оно было там! Огромное! Черное! Глаза... глаза как печи! Я смотрю в них, а там... там...

— Что — там? — Варден схватил его за плечи.

— Смерть! — Пэтч почти визжал. — Смерть смотрела на меня! Она хотела... она...

— Да заткнись ты уже! — Варден встряхнул его, как тряпичную куклу. — Что за бред?! Вы уснули на посту, что ли? Оба?

Он повернулся к Дориону. Тот все еще сидел у дерева, прижимая к груди изуродованный щит. Двое солдат подхватили его под руки, помогли подняться. Он пошатнулся, едва не упал снова.

— Ясир! Докладывай!

Дорион открыл рот. Закрыл. Слова не шли.

В голове царил хаос. Мысли метались, сталкивались, рассыпались осколками.

Этого не может быть. Не может. Я убил ее. Год назад, в Альдосе. Отрубил голову. Видел, как погасли глаза. Она мертва. Должна быть мертва.

Но он помнил — холод под доспехом, давящий взгляд, когти, пробившие край щита. Это была она.

Та самая. Или такая же? Может другая?

Тварь, которую он оставил в прошлом, похоронил в памяти, вычеркнул из жизни. Тварь, которая вернулась.

Она снова пришла за мной? Нашла. Выследила? Через сотни дальшагов, через месяцы времени.

Снова!

— Ясир! — голос вардена звучал все злее. — Я жду ответа!

Дорион поднял на него взгляд. Попытался что-то сказать. Губы шевелились едва выдавая слова.

— Я... — он замолчал, потом выдавил: — Что-то было. Большое. Быстрое.

— Волк? Медведь?

— Возможно.

Пэтч взглянул на него с недоумением и обидой. Но Дорион не мог. Не сейчас.

Варден вздохнул с раздражением.

— Отлично. Двое идиотов испугались лесного зверя и подняли весь лагерь. — Он повернулся к солдатам. — Проверить периметр. Возможно, это разведка противника. Потом — отбой. А вы двое — к лейтару. Пусть сам решает, что с вами делать.

Дориона повели под руки. Он шел механически, не чувствуя ног. В голове все еще звенело. В груди — ледяная пустота.

Перед глазами стояли красные угли. Не угасали. Не отступали.

Она вернулась.

И что-то подсказывало ему — это только начало.

Срочное донесение

Кому: Лично каптену Алверису или вышестоящему офицеру. От: Лейтар Тиран, командир кары, операция «Мертвый лес». Дата: Начало месяца Летор, 3037. Приоритет: Высокий.

___________________________________

Докладываю о критических событиях и текущем состоянии операции.

Три дня назад была ликвидирована крупная группа вражеских сил. Почти два десятка стрелков. В купе с предыдущими подсчетами выходит девяносто вражеских единиц ликвидировано с первого дня, когда мы зашли в лес. Девяносто. Звучит неплохо на бумаге, правда? Вот только мы потеряли в разы больше. Гребаный не равный обмен.

Командир вражеского отряда был взят в плен живым. Легкое ранение. Произведен допрос с особым пристрастием. На данный момент пленник жив и ожидает транспортировку в основной лагерь. Не имею ресурсов провести транспортировку немедленно — каждый человек на счету, а для сопровождения столь опасного воина необходим целый клин. Минимум дюжина бойцов. Которых у меня нет.

___________________________________

ИНФОРМАЦИЯ, ПОЛУЧЕННАЯ ОТ ПЛЕННИКА:

Имя: Лираэт Сильвиорэн. Звание: Лучник третьего класса. Происхождение: Роща Сухого Ручья. Специализация: Скоростная стрельба.

Был направлен на территорию союзных земель — так он называет Ходарию — для помощи местному населению. Занимался обучением воинов искусству стрельбы и тактике лесного боя. Утверждает, что до последней стычки лично в боях не участвовал. Утверждает. Звездит, конечно. Я видел, как он стреляет. Три стрелы в воздухе одновременно. Это явно не тот, кто «не вступал в бои».

Это все, что он готов был выдать поначалу. Пока мы не надавили. Дальше — больше:

Он и несколько других эльфов подготовили почти целую кару стрелков. Начали подготовку сразу после нашего вторжения весной 3036 года. Год. Целый год готовили людей — пока мы топтались на восточном берегу, пока штурмовали Соллу, пока строили переправы. Они учили. Тренировали. Превращали ходарских крестьян в убийц.

Только когда мы перешли через Соллу, они решили, что пришло время реализовать накопленный потенциал. Исходя из полученных сведений, несколько месяцев назад семь шеренов по сотне человек разбрелись по разным секторам западного берега.

Семь отрядов. Семьсот обученных лучников. Агнисар помоги, если это правда...

Их задачи: — Ведение диверсионной тактики с целью измотать наши отряды — Внесение смуты в ряды армии — Не дать нам укрепиться на западном берегу — Подрывная деятельность различного рода, включая стихийные нападения на тылы — Запугивание и деморализация личного состава — Любая деятельность, способная подорвать боеспособность

И у них получается. Ох как у них получается.

Лираэт подтвердил, что его шерен был полностью уничтожен.

Я не поверил ему. Девяносто тел — явно меньше, чем должно быть. Если там была сотня с запасом, где остальные? Допросил усиленно. С нажимом. С очень сильным нажимом. Но он замкнулся на своей долбаной... мистической версии.

Пленный утверждает, что кроме нас их атаковал некий «дух леса».

Записал с его слов дословно:

«Вечно следующий по пятам, но его не видно и почти не слышно. Люди вообще не чувствуют его присутствия. Не знаю, что за зло притаилось совсем рядом, в густой тьме, но мои уши... Эльфы слышат куда лучше вас, и я слышал его каждую ночь. Шаги беззвучны, точно падающая листва на ветру, но дыхание... Оно тяжелое. Размеренное. Готов поклясться своим луком и стрелами, что чувствовал, как воздух вокруг меняется, подчиняясь этому дыханию. Становится холодным. Все тепло словно улетучивается в одно мгновение, а затем... тишина. Ничего. Но люди пропадают. Растворяются во тьме. И лишь шорохи и тихий хруст костей...»

И дальше все в таком духе. Он может часами рассказывать одну и ту же ересь про своих духов леса. Чертовы эльфы и их сказки. Но очевидно другое: не только у нас пропадали люди по ночам, но и у них. А значит, что-то в этом все-таки есть.

Из важного: эльф утверждает, что они устроили засаду на этого самого «духа». Он лично видел его силуэт и пустил стрелу. Говорит, что слышал, как она достигла цели. Слышал вскрик твари, что унесла эту стрелу с собой.

Но какой к черту дух может унести стрелу, если у него даже тела нет? Бред. Полный бред. Хотя...

Более ничего полезного от пленника получить не удалось.

___________________________________

ИНЦИДЕНТ С ЧАСОВЫМИ:

Ситуация с «духами» обостряется вчерашним инцидентом. Двое часовых подверглись ночному нападению. Они не пропали, как остальные. Что уже хорошо. Но то, что они сообщили...

Один из них утверждал, что на них напал демон в облике огромного пса с горящими глазами. Подобные твари существуют лишь в детских сказках. И вот когда я уже готов был заподозрить его в пособничестве врагу — ну не может же он говорить правду, сука! — его напарник, пришедший в себя, раскололся.

Он объяснил все довольно просто: нападение волка. Здоровый, матерый зверь, не испугавшийся двух людей. Голодный и злой.

Ранее я запретил часовым зажигать факелы на посту — это могло выдать их позицию стрелкам врага. А значит, зверь не видел опасности в людях. Отпугнуть его было нечем. Это объясняет отметины на щите и травмы самих часовых. Укусы. Царапины на руках и доспехах.

Это же просто мальчишки. Зеленые юнцы, испугавшиеся волка в ночи. Чертовы трусы. Приказал поместить обоих под арест до утра. Жаль, людей совсем мало осталось. Так бы они не отделались подобными мягкими мерами. Так бы я их собственноручно...

Впрочем, это неважно.

___________________________________

СОСТОЯНИЕ КОМАНДИРА (мое):

Не могу не сообщить о своем недавнем ранении при взятии пленника. Эльф оказался крайне искусным стрелком. В момент, когда я пытался подобраться к его позиции, он зацепил меня. Ранение серьезное. Стрела вошла в бедро, прошла навылет. Сначала казалось — ничего страшного. Перевязали. Двинулись дальше.

Прискорбно, но вынужден констатировать, что извлеченная стрела оказалась отравлена или заражена. Эльф утверждает, что они не использовали ядов. Говорит, что это не в правилах их светлых идеалов. Звездит. Или не знает. Или...

Однако я не верю ему. Потому что с каждым днем мне становится все хуже. Жар и озноб не отступают. Нога посинела и увеличилась в размерах — вдвое. Кожа натянулась так, что кажется, вот-вот лопнет. Вчера я утратил способность ходить. Нескольким бойцам пришлось нести меня на импровизированных носилках.

Я, сука, лейтар Элтрании. Командир кары. И меня несут на носилках, как калеку.

Возможно, в ближайшее время мне придется сложить с себя полномочия и вместе с другими ранеными под конвоем отправиться обратно. К переправе. К лазарету. Если доживу.

Кажется, что сейчас в лесу стало безопаснее. Не считая волков и медведей. Нападений врага больше не было. Это позволило нам ускориться. До границы осталось не так много — по моим подсчетам чуть более недели. А там, может, встретим наших бойцов из соседней кары.

Надеюсь, у них завалялось пару лечебных зелий. Хотя бы одно. Хотя бы что-нибудь.

___________________________________

ИТОГОВЫЕ ПОТЕРИ КАРЫ НА МОМЕНТ СОСТАВЛЕНИЯ ОТЧЕТА:

Начальная численность: 700 человек Текущая численность: около 150 человек Потери: почти 550 человек (убитые, раненые, пропавшие без вести)

Вражеские потери (подтвержденные): 90 человек

Шесть к одному. Мы теряем шестерых за каждого убитого врага. Это не война. Это бойня.

___________________________________

РЕКОМЕНДАЦИИ:

1. Необходимо пересмотреть тактику зачистки лесов. Текущий метод цепного прочесывания неэффективен против обученных лесных стрелков.

2. Требуется усиление медицинского снабжения. Отсутствие лечебных зелий и полевых лекарей привело к критическим потерям среди раненых.

3. Если в лесу действительно есть что-то еще, кроме эльфов и ходарцев... Нужно выяснить, что это. Или хотя бы признать проблему.

4. Прошу рассмотреть возможность эвакуации оставшегося личного состава и меня лично для медицинского лечения.

___________________________________

Лейтар Тиран Командир кары, операция «Мертвый лес» Начало месяца Летор, 3037

___________________________________

Хладос тебя побери, как же болит. Как же, сука, болит. Нога горит. Будто угли внутри. Не могу спать. Не могу думать. Только боль. И холод. И этот чертов эльф смотрит на меня своими глазами и улыбается. Будто знает. Будто...

Прошу ускорить рассмотрение донесения.

Точка не возврата

Утренняя заря растеклась по небу расплавленным золотом, окрашивая верхушки деревьев в теплые медовые тона. Лес просыпался неохотно, словно потягиваясь после долгого сна. Где-то в глубине чащи перекликались первые птицы, их голоса звучали робко, будто они сами не верили, что ночь отступила.

Палаточный лагерь врос в широкую поляну, как гнойный нарыв в здоровую плоть. Шатры теснились в центре, их веревки опутывали стволы и ветви, стальные колья пронзали землю. Третий день без движения. Третий день ожидания. Костры давно прогорели до тлеющих углей, и лишь у нескольких еще теплилась жизнь.

У одного из таких костров сидели трое.

Брагор отставил пустую миску, с отвращением глядя на остатки склизкой каши, прилипшие к стенкам. Поскреб ложкой, выудил последний комок, отправил в рот. Прожевал без удовольствия.

— Дерьмо, — констатировал он. — И порции уже детские. Скоро будем грызть кору.

Пэтч сидел напротив, уставившись в угли. Миска его стояла нетронутой. Под глазами залегли темные круги, лицо осунулось, заострилось. Он выглядел так, будто не спал несколько суток. Потому что так оно и было.

— Эй. — Брагор щелкнул пальцами перед его лицом. — Ты вообще здесь?

Пэтч вздрогнул. Моргнул, словно выныривая из-под воды. Посмотрел на Брагора — но взгляд был пустой, отсутствующий.

— Кошмары, — выдавил он. — Каждую ночь. Закрываю глаза — а там...

Он не договорил. Не смог.

— Тварь эта? — Брагор понизил голос. — Та, про которую весь лагерь шепчется?

Пэтч дернулся, будто его ударили.

— Откуда ты...

— Да все уже в курсе. — Брагор пожал массивными плечами. — Рикс растрепал. Говорит, эльф на допросе что-то про лесного духа рассказывал. А потом вы двое с Дорионом ночью подняли тревогу, и...

— Не дух это. — Голос раздался из-за шатра. — И не волк.

Дорион обошел палатку, держа в руках наспех заштопанный плащ. Заплатки легли криво, стежки неровные — аккуратность явно была не в приоритете. Он присел рядом, бросил плащ на колени.

Брагор отметил, что друг выглядит иначе, чем Пэтч. Не сломлен, а собран и даже бодр. В его взгляде не было страха, лишь настороженность. Будто все это было для него обыденным, частью привычной рутины.

— Так что это было? — спросил Брагор напрямик. — И почему вы оба молчите как рыбы? Я же вижу — Пэтч едва держится, а ты...

— Потому что Тиран нас повесит, — тихо сказал Дорион. — Если узнает, что мы болтаем.

— В смысле — повесит?

— В прямом. — Дорион посмотрел ему в глаза. — Когда нас притащили к нему в ту ночь, я видел его взгляд. Он был готов вздернуть нас на ближайшем суку. Решил, что мы нарочно панику наводим. Или хуже — что мы как-то связаны с этой тварью.

— Я думал, он меня прирежет прямо там, — подтвердил Пэтч. Голос дрогнул. — Когда я попытался объяснить... Он схватился за нож. Буквально схватился. Если бы я сказал еще хоть слово...

Брагор помолчал, переваривая услышанное.

— Ладно, — сказал он наконец. — Тиран не узнает. Клянусь. Но мне-то вы можете рассказать? Я же свой. И потом... — Он понизил голос. — Эта штука ведь убивает наших. Каждую ночь кто-то пропадает. Может, если буду знать — хоть как-то смогу защититься.

Пэтч посмотрел на Дориона. В глазах — мольба.

— Дор, я больше не могу. Держать это в себе... Мне нужно выговориться. Иначе я свихнусь.

Дорион молчал. Внутри шла борьба — давняя, привычная. Год назад, в Альдосе, его арестовали за одно лишь знание о гончей. СГБ решило, что он опасен. Что может сболтнуть лишнего. С тех пор он научился держать язык за зубами. Научился не доверять никому.

Но Брагор — свой. Проверенный. И потом...

Он посмотрел на Пэтча. На его трясущиеся руки, на провалившиеся глаза, на то, как друг вздрагивает от каждого шороха. Пэтч разваливался на куски. Ему нужно было выплеснуть это — или сломаться окончательно.

— Ладно, — сказал Дорион. — Но коротко. И ни слова никому. Особенно приближенным Тирана.

Брагор кивнул. Придвинулся ближе.

Пэтч заговорил — сбивчиво, перескакивая с места на место. О том, как из темноты вышла тварь. Огромная, черная, с глазами как раскаленные угли. О том, как он не мог пошевелиться, не мог даже моргнуть — стоял и смотрел, пока она приближалась. О том, как Дорион каким-то чудом остался на ногах, оттолкнул его, принял удар на себя.

— Она размером с небольшую лошадь, — говорил Пэтч, и голос его срывался. — И быстрая. Сильная. Но главное — глаза. Смотришь в них — и все. Ты уже не ты. Ты просто... мясо. Ждешь, пока тебя сожрут.

Брагор слушал молча. Лицо каменное, однако было заметно что толстяк все больше начинал понимать происходящее.

— А ты? — спросил он, повернувшись к Дориону. — Почему на тебя не подействовало?

— Подействовало. Но я... — Дорион помедлил. — Я уже встречал подобную тварь. Год назад, в Альдосе.

— И?

— И убил ее, — тихо констатировал он итог глядя в удивленные глаза напротив.

Тишина. Обволакивающая. Необходимая.

Словно сам лес замер при этих словах давая время принять невозможный факт.

— Убил? — переспросил Брагор. — Она кончила столько наших, а ты смог одолеть ее в одиночку? — в голосе скользнули нотки недоверия.

— Да.

— Но как?

— Долго. Тяжело. Едва выжил. — Дорион посмотрел в угли костра. — Но после того... Ее чары на меня почти не действуют. Я научился сопротивляться. Не знаю как — просто научился.

— И чего нам теперь делать? — Брагор развел руками. — Тварь бродит вокруг, жрет наших, а мы...

— Нужно предупредить остальных, — сказал Пэтч. — Пусть хотя бы знают...

— И что это даст? — возразил Дорион. — Знание не защитит. Когда смотришь ей в глаза — уже не важно, знаешь ты или нет.

— Но хотя бы...

За спиной раздались шаги. Тяжелые, размеренные.

Все трое замолчали мгновенно. Обернулись.

Из-за шатра вышел варден — тот самый, с густыми усами, который появился одним из первых в ту самую ночь. За ним — двое солдат с каменными лицами. Варден остановился в нескольких шагах, скрестил руки на груди. Оглядел троицу — пристально, оценивающе.

— Вы двое, — он указал на Дориона и Пэтча. — Со мной.

Дорион почувствовал, как внутри все сжалось.

Узнал... Тиран узнал. Кто-то донес.

— Разрешите узнать... — начал Брагор.

— Отставить, родан! — Голос вардена хлестнул как плеть. — Бойцы должны прибыть к шатру лейтара. Немедленно.

К шатру лейтара.

Значит, все. Точно конец.

Дорион поднялся. Ноги будто налились свинцом. Пэтч встал рядом — бледный, с трясущимися губами. Они переглянулись. В глазах друга читалось то же самое: мы покойники.

Шли молча. Мимо палаток, мимо догорающих костров, мимо солдат, провожавших их взглядами. Дорион считал шаги. Прокручивал в голове, что скажет. Как будет защищаться. Хотя понимал — бесполезно. Если Тиран решил...

Шатер лейтара высился над лагерем — больше других, с толстыми матерчатыми стенами. Перед входом застыли двое стражей с копьями. И еще несколько человек — деканы, лекарь. Стояли кучкой, негромко переговаривались. Замолчали, когда они подошли.

Варден остановился. Отпустил сопровождающих солдат и караул бросив короткий жест. Обернулся к вновь прибывшим.

И тут Дорион заметил — что-то было не так. Варден выглядел... иначе. Не злым, не враждебным. Усталым. Потерянным. Будто нес на плечах груз, который был ему не по силам.

— Скажу прямо, — начал варден. Голос надломленный, хриплый. — Вы знаете больше, чем говорите. Все здесь это понимают.

Дорион напрягся. Вот оно. Сейчас прикажет схватить.

— Знаю, у вас были причины молчать. — Варден помедлил. Потер лицо ладонью — жест бесконечно усталого человека. — Но сейчас... Сейчас все изменилось.

— Что изменилось? — осторожно спросил Дорион.

Варден посмотрел на шатер. Потом снова на них. И сказал — тихо, почти шепотом:

— Лейтар мертв.

Слова упали как камни в воду. Разошлись кругами тишины.

— Мертв? — переспросил Пэтч. — Как...

— Рана. Лихорадка добила его ночью. Лорн сделал все, что мог. — Варден кивнул на лекаря в сером плаще, стоявшего поодаль. Тот опустил глаза.

— Не хватило припасов. Не хватило времени. Не хватило... — Лорн не договорил. Махнул рукой признавая свое бессилие.

Дорион стоял, пытаясь осмыслить услышанное. Тиран мертв. Человек, которого он ненавидел. Человек, которого боялся. Человек, за которого погиб Растор.

И теперь...

— Я старший по званию, — сказал варден. В голосе — горечь. — В лагере не осталось офицеров. Только я и пара деканов. — Он обвел взглядом собравшихся. — И мне нужно знать правду. Всю правду. О том, что бродит вокруг лагеря. О том, что убивает наших людей.

Он шагнул ближе к Дориону. Посмотрел в глаза — прямо, без уловок.

— Эльф на допросе говорил о какой-то твари. Тиран записал это в отчете — я читал. Мистический бред, думал я поначалу. Но потом... — Варден сглотнул. — Сотня человек. Сотня пропавших за последние недели. И ни одного тела. Ни одного следа. — Он помолчал. — Вы видели ее. Я знаю. Весь лагерь знает. Так расскажите мне — что это за тварь? И как ее убить?

Дорион молчал.

Внутри шла война. Внутренний голос словно разрывал его изнутри крича: молчи. Не доверяй. Один раз ты уже видел что бывает с теми кто прикасается к государственным тайнам. Месяц в камере был тому подтверждением. Военные ничем не лучше. Сегодня варден — союзник, завтра — он сдаст тебя теням.

Но...

Тиран мертв. Тот, кто мог навредить им уже мертв. А этот человек... Он не угрожает. Он просит. Почти умоляет. И в его глазах — не подозрение, а отчаяние. Отчаяние того, на которого свалилась ноша, к которой он не готов.

— Дор, — тихо сказал Пэтч. — Они должны знать. Иначе...

Иначе все умрут. Один за другим. Ночь за ночью. Пока не останется никого.

Дорион закрыл глаза. Выдохнул.

— Хорошо.

Он заговорил — медленно, тщательно подбирая слова. Рассказал о гончей. О том, как она выглядит. О том, как действует ее взгляд. О том, как она охотится и как убивает.

— Она умна, — говорил он, и собравшиеся слушали не дыша. — Умнее любого зверя. Выбирает одиночек, тех, кто стоит на отшибе. Не оставляет следов. Не оставляет свидетелей.

— Почему ты смог сопротивляться? — спросил варден.

Вопрос который он уже слышал сегодня и этот очередной ответ дался ему куда легче предыдущего.

— Потому что я уже встречал такую тварь. Год назад я убил ее. Отрубил голову, а тело утопил.

— Убил? — Один из деканов подался вперед. — Как?

— Заманил в ловушку. Загнал на тонкий лед. Она провалилась, и я... добил.

— Вода, — сказал варден задумчиво. — Она боится воды?

— Слабеет рядом с ней. Не знаю почему — просто слабеет. Но здесь нет ни льда, ни реки. Придется искать другой способ.

Варден переглянулся с деканами. Потом снова повернулся к Дориону.

— У тебя есть опыт. Знания. Ты единственный, кто выжил после встречи с этой тварью — и не просто выжил, а сражался. — Он выпрямился. — С этого момента ты командуешь охотой. Я выделю тебе грань — тридцать бойцов из тех, кто еще способен держать оружие. Все, что нужно — людей, ресурсы, — получишь.

Дорион открыл рот, чтобы возразить. Он? Командовать? Он едва справлялся с пятеркой в прошлых боях. А тут — целая грань. Тридцать жизней, которые будут зависеть от его решений.

— Я не офицер, — сказал он.

— Плевать, — отрезал варден. — По моему приказу — ты командир грани. Другого выхода нет. У тебя есть шанс убить эту тварь. У нас — нет.

— У тебя получится, — сказал Пэтч. Голос тихий, но твердый. — Ты уже делал это однажды. Сделаешь снова. Никто другой не сможет — только ты.

Дорион посмотрел на него. На вардена. На деканов, ждущих ответа. На шатер за их спинами, где лежало мертвое тело человека, которого он ненавидел.

Выбора не было. Не было с самого начала. Он ведь знал это, понимал, что именно так все и будет. Понимал просто не хотел признавать.

— Хорошо, — сказал он. — Я попробую.

— Не попробуешь, — жестко сказал варден. — Ты ее убьешь. Или мы все сдохнем в этом лесу.

Он развернулся к деканам:

— Собрать всех боеспособных. Через час. Позовите поручена Брена — его припасы понадобятся. Будем готовить ловушку.

Люди разошлись, выполняя приказы. Лагерь пришел в движение — голоса, шаги, лязг оружия.

Дорион остался стоять у шатра. Смотрел, как суетятся солдаты. Как готовятся к тому, что он придумает.

Тридцать жизней. Тридцать человек, которые пойдут за ним в темноту. Которые будут ждать его приказов. Которые умрут, если он ошибется.

Смогу ли я? — думал он. — Смогу ли убить ее снова? Смогу ли вывести их живыми?

Ответа не было.

Но и времени на сомнения уже не осталось. Ночь приближалась. А вместе с ней — красные глаза в темноте.

Танец со смертью

Дюжина воинов расположилась у поваленного ствола старого вяза — небрежно, расслабленно, будто на привале после долгого перехода. Кто-то жевал сухарь, кто-то точил и без того острый клинок, кто-то негромко переговаривался о пустяках. Обычный вечер. Обычная усталость. Обычная скука караульной службы.

Но оружие лежало под рукой. Ремни доспехов затянуты до крайней отметки. Шлемы надеты, забрала подняты. И в глазах — за напускной ленью — притаилась тихая, сосредоточенная готовность.

Все ждали.

А где-то там, в полусотне шагов, в густеющих сумерках, сидели двое. Две фигуры у догорающего костерка. Две приманки. Они знали, что их ждет. Знали, что могут не увидеть рассвета. Но жребий пал на них, и они приняли эту судьбу — молча, без жалоб, как принимают неизбежное.

— Все должно выглядеть естественно, — говорил Тарен несколько часов назад, когда они собрались у его шатра. — Часовые на обычных постах. Но сегодня их будет меньше. Две точки с разных сторон. Пусть тварь придет и попробует взять добычу, как все прошлые ночи...

Дорион лежал в неглубокой яме, присыпанный землей и прелой листвой. Рядом — Тарен, такой же неподвижный, такой же невидимый. Они закопались основательно, как учил Дорион: даже запах должен был раствориться в лесных ароматах.

— Она может почуять нас, — объяснял он, когда выбирали место. — Нужно замаскироваться. Полностью. Земля, листва, хвоя. Даже дышать — в рукав...

Четыре ловушки ждали в темноте. Замаскированные, присыпанные, невидимые. По две на каждую позицию. Дорион настоял на страховке:

— Тварь умна — может заметить одну или может подойти с другой стороны. Нужен резервный вариант.

Объяснил как все должно работать:

— Нам понадобятся гибкие стволы, — говорил он, показывая добровольцам из числа охотников. — Вот эти березки подойдут. И прочная сеть. Смотрите — делаем так...

Теперь оставалось только ждать.

Минуты тянулись вязко, как смола. Часовые у костра негромко переговаривались — голоса доносились обрывками, неразборчиво. Где-то ухнула сова. Ветер шевелил кроны, и тени плясали в лунных бликах.

Гончая не появлялась.

Чует, — думал Дорион. — Знает, что сегодня что-то не так. Умная тварь.

Но он помнил прошлый раз. Тогда, неподалеку от Альдоса, она тоже медлила. Кружила. Проверяла подходы. Но пришла. Не смогла устоять перед легкой добычей.

Придет и сейчас. Должна прийти.

И она пришла.

Сначала — ощущение. Знакомый ледяной укол под ребрами, холодные пальцы, скользнувшие по позвоночнику. Импульс, но не такой острый, как раньше. Не такой целенаправленный.

Она меня не видит. Не знает, что я здесь.

Дорион едва заметно повернул голову. И увидел.

Тьма между стволами сгустилась, обрела форму. Черный силуэт выступил из мрака — бесшумно, плавно, словно сама ночь отделила от себя кусок и слепила из него хищника. Два багровых уголька вспыхнули на уровне человеческой груди.

Волна накатила — холод, отчаяние, желание лечь и не двигаться. Дорион стиснул зубы, вытолкнул чужое из головы.

Рядом Тарен вздрогнул — едва уловимо, но Дорион почувствовал. Варден держался. Пока держался.

Гончая постояла, втянула воздух. Повела головой из стороны в сторону. Не нашла угрозы — и двинулась к часовым.

И прошла прямо между ловушками.

Дорион сжал кулаки так, что суставы в пальцах заныли. Нет. Не туда. Не там.

Тварь приблизилась к первому часовому. Понюхала его — долго, тщательно. Воин не шелохнулся. Сидел как статуя, глядя в пустоту остекленевшими глазами.

Гончая раскрыла пасть.

Движение было почти нежным. Почти ласковым. Челюсти сомкнулись на горле — не рывком, а плавно, как закрывается капкан. Хруст позвонков. Короткий, булькающий вздох. Тело осело, и кровь хлынула на траву — черная в лунном свете, густая, парящая.

Второй часовой не шелохнулся. Смотрел прямо перед собой. Ждал своей очереди.

Тарен дернулся. Рука метнулась к мечу.

Дорион перехватил его запястье. Вжал обратно в землю. Покачал головой — едва заметно, одними глазами.

Нельзя. Не сейчас. Она не там, где должна быть.

Варден понял. По его лицу прошла судорога — беспомощность, ярость, боль. Он смотрел, как челюсти щелкнули во второй раз. Как еще одно тело рухнуло в траву.

Гончая удовлетворенно втянула воздух. Выбрала добычу — ту, что покрупнее. Сомкнула зубы на загривке, подняла мертвого солдата, как щенка. Стальной доспех скрежетнул в ее пасти, но держался. Тело оторвалось от земли.

И тварь развернулась. Пошла обратно к лесу. Той же тропой по которой пришла.

Уходит. Уходит с добычей и опять не там где нужно. Провал.

Дорион смотрел, как черный силуэт удаляется. Шаг. Еще один. Еще.

В какой то момент она оказалась прямо между ловушками.

Сейчас или никогда.

Он рванулся из укрытия — взрыв земли, треск веток. Тарен был уже рядом, с мечом наголо. Два крика слились в один:

— Иди сюда, тварь!

Гончая вздрогнула. Челюсти разжались от неожиданности — тело рухнуло в траву с глухим лязгом. Красные глаза метнулись к нападавшим, оценили, просчитали.

И тварь бросилась в атаку.

Массивная лапа вспорола землю — и зацепила спусковой рычаг. Тонкая ветвь хрустнула приводя механизм в действие.

Щелчок. Свист распрямляющихся стволов. Сеть взметнулась из-под листвы, и лапы гончей провалившись в ячейки, увязли в узлах. Инерция опрокинула ее набок. Она рухнула — рыча, дергаясь, разрывая волокна веревок когтями.

Дорион поднес свисток к губам. Три протяжные трели рассекли ночь.

Тарен уже был у соседнего дерева. Меч рубанул натянутую веревку — и вторая снасть обрушилась сверху. Две сети, снизу и сверху, спеленали тварь надежнее любых цепей.

Гончая взвыла. Рванулась. Сеть затрещала, но выдержала.

А потом она замерла. Подняла голову — и завыла снова. Иначе. Протяжно, жалобно, почти... призывно.

Поняла, что это конец, — подумал Дорион. — Как та, на льду. Знает, что умрет.

Красные глаза уставились на него. Взгляд ударил — привычной волной холода и безнадежности. Дорион качнулся, но устоял. Усмехнулся.

— Не выйдет, — сказал он вслух. — Ты не властна над моим разумом.

Кусты затрещали. На поляну высыпала дюжина воинов — копья наперевес, взгляды опущены. Каждый знал свое место, каждый знал свою роль.

Последним вышел Брагор, сгибаясь под тяжестью мешка. Опустил его, выудил надрезанные фляги. Поймал одобрительный взгляд Дориона — и швырнул сосуд в цель.

Вода обрушилась на черную шкуру. Тварь взвыла — пронзительно, визгливо. Пар взметнулся над мокрым телом. Еще фляги, еще потоки воды.

— В круг! — скомандовал Дорион. — Бейте под ребра и в шею! В глаза не смотреть!

Воины сомкнули кольцо. Копья опустились. И ударили — все разом.

Сталь входила в мокрую шкуру тяжело, со скрежетом. Тварь рвалась, хрипела, щелкала зубами в пустоту. Воины кололи снова и снова — молча, яростно, вкладывая в каждый удар месяцы страха и ненависти. Копья ломались о твердую плоть — и на их место вставали новые.

Кровь хлынула — горячая, дымящаяся. Красные глаза вспыхнули в последний раз — и погасли.

Тело обмякло.

Тишина упала на поляну — оглушительная после рева и лязга. А потом — крики. Победные вопли, смех, удары копий о землю.

— Мы сделали это! — Тарен хлопнул Дориона по плечу. Лицо светилось. — Ясир, ты гений! Мы победили!

Дорион смотрел на мертвую тварь — и не чувствовал радости. Только странную пустоту.

Слишком просто. В прошлый раз я едва выжил. А здесь...

Взгляд скользнул к телам часовых. Два силуэта в траве. Два человека, которые знали, на что идут.

Нет. Не просто. Две жизни. Такова цена.

— Парней жаль, — сказал Тарен, проследив его взгляд. Голос стал тише. — Но без них... Если бы она не попала в ловушку... — Он не договорил. Не нужно было. — Ты правильно сделал, что остановил меня. Я бы все испортил.

Дорион кивнул. Не стал говорить, чего ему стоило это решение. Не стал объяснять, как что-то внутри него окончательно огрубело, почернело, когда он смотрел на смерть этих людей — и не двинулся с места.

— Ладно! — Тарен воспрянув духом, хлопнул в ладоши. — Парни, заканчиваем! Надо убедиться, что тварь мертва. — Он повернулся к Дориону, усмехнулся: — Давай ясир, сделай то, что уже умеешь. Хотя постой... ты ведь теперь точно станешь деканом после такого. Давай отруби ей голову. Будет тебе трофей.

Дорион шагнул к телу. Перехватил меч покрепче. Надрезал сеть, расправил шкуру на шее. Примерился.

Тогда, на льду, я был ранен. Еле стоял. Но справился. Справлюсь и сейчас.

Замахнулся для удара...

И мир взорвался.

Вой обрушился со всех сторон — из-за деревьев, из кустов, из самой темноты. Протяжный, яростный, оглушающий. Один голос. Другой. Третий. Целый хор глоток, рвущих воздух.

Воины попятились, сбиваясь в кучу. Кто-то выронил копье.

— Что за... — начал Тарен.

Тень метнулась из кустов — стремительная, неотвратимая. Черная туша врезалась в вардена, сбила с ног. Подбросила в воздух — легко, играючи. Челюсти сомкнулись на лету. Хруст. Вопль. Звук рвущейся плоти.

Тварь мотнула головой — раз, другой. Тело Тарена трепыхалось в ее зубах, как тряпичная кукла. Доспех лопнул, ребра хрустнули, и внутренности вывалились на траву дымящейся грудой. Гончая швырнула то, что осталось, под ноги замершим воинам — и прыгнула обратно в темноту.

Миг тишины.

А потом удар пришел с другой стороны.

Черная туша ворвалась в строй сзади, опрокинула троих. Кинулась к упавшему — щелчок, и голова отделилась от тела. Еще бросок, слева — вопль, хруст, бульканье. Справа — кто-то закричал так, что у Дориона заложило уши.

— Их несколько! — завопил кто-то.

Копье полетело в темноту. Другое. Третье. Люди бросали оружие, разворачивались, бежали.

Паника.

Тени мелькали среди бегущих. Твари хватали людей на ходу, валили, рвали в клочья. Крики, хрипы, влажные звуки разрываемой плоти.

Удар в плечо. Брагор — рядом, глаза дикие.

— Беги, Дор! К лагерю!

И Дорион побежал. Несся через подлесок, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, корни хватали за ноги. Позади — вопли умирающих. Рядом — топот других беглецов.

Только бы не я. Только бы не меня.

Огни лагеря вынырнули из темноты — спасительные, яркие. Он вылетел на поляну, споткнулся, едва не упал. Рядом выскакивали другие — обезумевшие, растрепанные.

Но твари не остановились на границе света.

Черные силуэты ворвались в лагерь следом — ломая палатки, опрокидывая костры, сминая всех на пути. Тот, кто пытался сопротивляться, падал первым. Тот, кто бежал — падал следом.

Толпа выживших сбилась в центре. Глаза полны ужаса. Руки пусты или дрожат.

— Щиты! — проревел Брагор, материализовавшийся рядом. — Копья! Черепаха, живо!

Кто-то поднял щит. Другой. Третий. Дорион схватил копье, валявшееся у ног, встал в строй.

— Сомкнуться! Плечом к плечу!

Почти половина минуты ушла на построение — непростительно долго, вечность под градом атак. Но строй встал. Два ряда щитов — нижний и верхний. Копья ощетинились во все стороны.

И твари отступили.

Не ушли — отступили. Растворились в тенях за кругом света. Кружили там, невидимые. Ждали.

Дорион вглядывался в темноту сквозь щель между щитами. Сердце колотилось так, что отдавало в виски. Руки дрожали.

Сколько их? Три? Пять? Больше?

Он бросил взгляд через плечо. Пэтч — в центре, лук наготове. Живой. Брагор — слева, плечо к плечу. Живой. И...

Эльф.

Голубые глаза встретились с его взглядом. Холодные, ясные, неожиданно спокойные среди всеобщего ужаса. Пленник стоял со связанными руками — и смотрел не на тени вокруг, а прямо на Дориона.

Кивнул куда-то вперед.

Дорион повернулся — и увидел мрачный силуэт за миг до удара.

Черная туша врезалась в стену щитов. Дориона отбросило назад, плечи взорвались болью. Рядом затрещали копья, кто-то вскрикнул. Но строй выдержал.

Еще удар — слева. Еще — справа. Твари били волнами, проверяя, испытывая.

— Держать! — орал Брагор. — Стоять, сукины дети!

Стрела сорвалась с тетивы Пэтча, ушла в темноту. Другая. Третья.

— Бесполезно! — крикнул он. — Шкура держит!

— На ваши стрелы, — раздался мелодичный голос из центра. — Но не на мои. Человек развяжи меня я помогу.

— Даже не думай! — рявкнул Дорион через плечо.

Новый удар. Щиты прогнулись, выпрямились. Копья хрустнули, сломались. Их место заняли другие.

Время растянулось. Минуты стали часами. Атаки накатывали волнами — то яростные, то осторожные. Твари не уходили. Кружили. Проверяли.

Сколько мы продержимся? До рассвета? Доживем ли?

Ответа не было.

Но они стояли. Обреченные воины, окруженные тьмой и смертью. Щиты трещали под ударами. Руки немели. Ноги подкашивались. Но строй держался.

И когда первый луч солнца прорезал листву — твари отступили.

Растворились в лесу. Бесшумно, мгновенно. Словно их никогда не было.

Дорион опустил щит. Ноги подогнулись, и он рухнул на колени. Дышал хрипло, рвано. Рядом падали другие — кто-то плакал, кто-то смеялся безумным, истерическим смехом.

Брагор сел рядом. Положил тяжелую руку на плечо. Ничего не сказал.

Пэтч опустился с другой стороны. Уронил лук. Закрыл лицо ладонями.

Лагерь вокруг них лежал в руинах. Палатки разодраны, костры разбросаны, земля пропитана кровью. Тела — повсюду. Десятки тел. Больше половины тех, кто был жив вчера вечером.

Дорион смотрел на это — и не мог осмыслить. Не мог принять.

Мы думали, что победили. Думали, что все кончено. А это было только начало.

Эльф стоял в центре, все еще связанный. Смотрел на восходящее солнце. На его лице — тень чего-то, похожего на печаль. Или на понимание.

Они не ушли, — думал Дорион. — Просто отступили. До следующей ночи.

Солнце поднималось над разоренным лагерем. Теплое, яркое, безразличное.

Впереди был еще один день.

А потом — еще одна ночь.

Берег смыслов

Пруд открылся внезапно — будто лес расступился, устав держать оборону.

Дорион замер на опушке. Водная гладь лежала перед ним — темная, неподвижная, отражающая багровое закатное небо. Деревья отступали от берега, оставляя широкую полосу пологого песка и редкой травы. На другом краю — снова стена леса, но далеко, в сотне шагов.

Открытое пространство. Впервые за много дней.

— Здесь, — хрипло сказал он. — Встаем здесь.

Люди потянулись из-за деревьев. Измотанные, грязные, с пустыми глазами. Кто-то хромал, кто-то опирался на товарища. Оружие волочилось по земле — сил держать его не осталось.

Дорион считал. Тридцать три. Вчера было тридцать семь.

Четверо за одну ночь. И впереди еще одна такая же.

— Костры не разводить! — крикнул кто-то из бойцов. — Позиции по периметру! Копья наружу!

Привычная суета. Люди разбредались, занимали места. Кто-то втыкал древко в землю, кто-то проверял тетиву. Бесполезные ритуалы — но без них было бы еще хуже.

Солнце касалось верхушек деревьев. Тени удлинялись, ползли по траве как черные пальцы. Скоро стемнеет. Скоро начнется.

Еще одна ночь. Сколько нас останется к рассвету?

Движение у самой воды привлекло его внимание.

Эльф.

Лираэт — или Лир, как его звали те немногие, кто вообще с ним разговаривал — сидел на песке в десяти шагах от кромки воды. Спокойно, расслабленно, будто пришел на пикник. Перед ним — маленький костерок, едва тлеющий. Пламя лизало сухие ветки, отбрасывая рыжие блики на бледное лицо.

Костер. Он развел костер.

Дорион хотел крикнуть — но осекся.

Эльф выглядел... иначе. Следы побоев еще виднелись на скулах — синяки, ссадины, рассеченная бровь. Руки в ссадинах от веревок. Но в глазах — ни страха, ни злобы. Только спокойствие. Глубокое, почти неестественное.

Его пытали. Ломали. А он сидит так, будто ничего не произошло.

Рядом с эльфом, почти касаясь плечом, сидел Пэтч.

Это удивило Дориона больше всего. Пэтч в последние дни избегал всех — забивался в угол, шептал что-то себе под нос, вздрагивал от каждого звука. А сейчас сидел рядом с бывшим врагом и смотрел на огонь.

Тянется к нему. К его спокойствию. Как мотылек к пламени.

Лираэт скользнул взглядом по Пэтчу — коротко, безразлично. Ни ненависти, ни жалости. Просто отметил присутствие и вернулся к созерцанию огня.

Дорион отвернулся. Нужно заниматься делом.

— Копья ближе к деревьям! — Он прошел мимо группы солдат, указывая направление. — Факелы готовьте, но не зажигайте раньше времени. И воду — у кого есть фляги, держите под рукой.

Люди кивали. Двигались медленно, через силу. Страх уже не подстегивал — слишком устали даже для страха.

Ясир Мартиан — единственный выживший имевший звание выше родана — распределял позиции. Хриплый голос, резкие жесты. Делал вид, что контролирует ситуацию. Все делали вид.

Дорион снова посмотрел на эльфа.

Тот не шевелился. Сидел, смотрел на воду. Отблески заката играли на ее поверхности — красные, золотые, умирающие.

Почему он так спокоен? Что он знает?

Ноги сами понесли его к костру.

Пэтч поднял голову, когда Дорион подошел. Глаза — красные, воспаленные. Губы потрескались. Но в лице мелькнуло что-то живое — узнавание, может быть, облегчение.

— Дор...

— Пэтч. — Дорион положил руку ему на плечо. Почувствовал, как тот дрожит — мелко, непрерывно. — Ты нам нужен, брат. Знаю, стрелы не пробивают их шкуры, но без лучников эти твари совсем звереют. Хоть для вида надо стоять на позиции.

Пэтч открыл рот — но ответил не он.

— Сегодня они не придут.

Голос эльфа — мягкий, мелодичный. Странно слышать такой голос от существа со сломанными ребрами и разбитым лицом.

Лираэт даже не повернул головы. Продолжал смотреть на воду.

— Дай своим людям отдохнуть, — добавил он. — Им это нужно.

Дорион нахмурился.

— Откуда такая уверенность?

Эльф чуть повел подбородком — кивок в сторону пруда.

— Твой друг сказал, что ты лучше других знаком с этими духами. Говорили, ты знаешь их слабость.

Духами. Он называет их духами.

— Они боятся воды, — медленно произнес Дорион.

Слова вышли сами — почти шепот. И в этот момент все встало на свои места. Так очевидно. Так просто.

Вода. Пруд. Открытый берег.

— Думаешь, близость водоема остановит их?

— Определенно.

Лираэт наконец повернулся. Светлые глаза — почти серебряные в закатном свете — встретились с глазами Дориона.

— Мы... — Пауза. Едва заметная. — Я и местные. Мы часто ночевали у водоемов. Ходарцы, в отличие от вас, прекрасно знают эти леса. Знают, где искать безопасные места.

Он снова отвернулся к воде.

— Ни разу духи не нападали близ воды. Ни единого раза.

Дорион стоял неподвижно. В голове — образ. Замерзший пруд близ стен Альдоса. Лед под ногами. Тварь, отступающая от воды, шипящая от ненависти.

Я знал это. Знал с самого начала. Почему не подумал раньше?

— Ты называешь их духами, — сказал он медленно. — Но ты же видел их. Это просто...

— Твари? — Эльф чуть склонил голову. — Так вы их называете?

Дорион кивнул.

— Это показывает вас, людей, не с лучшей стороны.

В голосе не было осуждения. Просто констатация.

— Даже врага можно уважать. Даже этих существ — кем бы они ни были — не стоит оскорблять.

— Они убивают нас. — Дорион почувствовал, как в груди поднимается что-то горячее. — Рвут на части, как скот. А ты просишь уважать их?

— Такова их природа.

— В Хладос такую природу!

Пэтч. Голос сорвался на крик — неожиданно громкий после стольких дней молчания. Он смотрел на эльфа с чем-то похожим на ярость. Или отчаяние.

Лираэт не вздрогнул. Не отшатнулся. Только повернул голову — медленно, плавно.

— Если следовать твоей логике, — сказал он, — то враг должен умереть всенепременно. Без почестей. Без правил. Просто — уничтожен.

Пауза.

— Но почему тогда я все еще жив?

Пэтч открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Дориона — растерянно, будто ища поддержки.

Дорион понял раньше.

— Намекаешь на то, почему мы еще тебя не убили?

— Нет. — Эльф покачал головой. — С этим вопросом у меня затруднений не возникает. Вы слишком слабы. Слишком испуганы. Цепляетесь за любую возможность, за любую жизнь вокруг.

Он говорил это без злости. Без насмешки. Как лекарь, описывающий симптомы болезни.

— Мой вопрос иной. Если вы не убили меня, развязали, позволили следовать за вами — почему не вернули мне лук и стрелы?

Дорион сел. Ноги больше не держали. Песок был холодным, влажным — но ему было все равно.

— Чтобы ты просто подстрелил кого-нибудь из наших?

— Я не сделаю этого.

Уверенность в голосе — абсолютная. Не бравада, не угроза. Просто факт.

— В отличие от вас, мы, эльфы, блюдем кодекс чести. И ситуация, в которой мы все оказались, не позволяет мне даже помыслить о подобном.

Дорион смотрел на него. На избитое лицо, на спокойные глаза. Пытался понять — правда или ложь. Не мог.

— Хочешь сказать, что если я отдам тебе лук и стрелы — ты нам поможешь?

— В меру своих возможностей. — Лираэт чуть пожал плечами — и тут же поморщился. Ребра. — Сделаю, что смогу. Но не думаю, что провожу вас до самого лагеря.

— Сбежишь?

— Покину вас. Когда сочту, что сделал достаточно.

Тишина. Только треск костра и далекие голоса солдат, занимающих позиции.

Он не врет. Или врет так хорошо, что я не могу отличить.

Но какой у меня выбор?

— Ты говоришь о кодексе, — сказал Дорион наконец. — О правилах. Мне почти ничего не известно о вас, эльфах. О том, как вы живете.

Лираэт посмотрел на него — долго, оценивающе. Потом кивнул.

— В этом нет тайны. Впрочем, кодекс сложен и многогранен. Я не смогу поведать его полностью. Но основы... — Он помолчал. — Основы могу прояснить.

Дорион кивнул. Пэтч подвинулся ближе — незаметно, будто случайно.

— Есть светлые эльфы.

Лираэт провел рукой вдоль себя — жест представления, почти церемонный.

— И есть иные. Темные. Говорят, мы имеем общие корни. Некоторые утверждают обратное. Правда давно забыта — если она вообще когда-либо была известна.

Он подбросил ветку в костер. Пламя взметнулось, осветив его лицо снизу — резкие тени, острые скулы.

— Мы, светлые, исповедуем веру в свободные идеалы. Наш образ жизни не строит границ. Не диктует суровых правил. Не выдвигает правителей, которым следует поклоняться.

— Но кто-то же вами управляет? — спросил Пэтч. Голос тихий, почти робкий.

— Есть правители регионов. По-вашему это будет... — Лираэт задумался, вспоминая. — Ланты? Нет, не так. Тарги? Тоже не совсем...

— Вигены, — подсказал Дорион.

— Возможно. Они правят мудро и рассудительно. Но даже если правитель вынесет неверное решение — его власть ограничена. Другие увидят. Скажут свое слово. А если нужно — накажут.

Пэтч подался вперед.

— Поэтому вы помогаете ходарцам? Это же так похоже на их систему. Все эти родовые кланы, раздробленность...

— Ты близок к истине, человек.

Впервые в голосе эльфа мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Иные из вас уже ступили на тропу свободы и равенства. А иные...

Он кивнул на Дориона. На его грязный мундир, на нашивки Элтрании.

— Такие, как вы, продолжают оставаться в тени деспотичной системы. Где один человек держит в страхе легионы.

Дорион почувствовал, как напрягаются плечи. Слова резали — не потому что были ложью.

— Вас не устраивает наша система правления, — сказал он ровно. — Понятно. Признаю, она не идеальна. Но если бы была так ужасна — как бы вообще могла существовать?

— В этом виновата обратная сторона.

Лираэт смотрел на огонь. Пламя отражалось в его глазах — два маленьких костра в серебряной глубине.

— Нашего общества. И вашего тоже. Темные эльфы, наши собратья — они исповедуют именно эту философию. «Свобода — ложь. Только закон и порядок способны принести в мир справедливость и равенство».

— Темные эльфы действительно так считают? — Пэтч нахмурился. — Я думал, вы просто... разные народы. Как мы и ходарцы.

— Дело не в цвете кожи.

Лираэт повернулся к нему. В голосе — терпение учителя, объясняющего очевидное.

— Есть светлые, исповедующие идеологию лиги ночи. Есть темные, вставшие в ряды ордена рассвета. Это не вопрос расы — вопрос убеждений.

Он помолчал.

— Но темные земли все еще находятся под властью одного рода, диктующего всем свою волю. А светлые... Мы давно сбросили ярмо рабства воле одного.

Дорион слушал. Впитывал. И чувствовал, как внутри растет что-то неуютное.

Он говорит о нас. Об Элтрании. Соверен, СГБ, тени на каждом углу. Один человек — и легионы, подчиненные его воле.

Но разве это так плохо? Разве порядок — зло?

— Значит, по-твоему, — медленно произнес он, — мы воюем на стороне тиранов. А ходарцы — борцы за свободу.

— Я не говорил этого.

Лираэт покачал головой.

— Ходарцы — не идеал. Их кланы грызутся между собой, их свобода часто оборачивается хаосом. Но они хотя бы пытаются. А вы...

Он не закончил. Не было нужды.

— Дор. — Пэтч смотрел на него — впервые за много дней в глазах было что-то, кроме пустоты. — Может, он прав? Может, мы...

— Тихо.

Дорион поднял руку. Огляделся — быстро, настороженно. Солдаты вокруг занимались своими делами. Никто не смотрел в их сторону. Но это ничего не значило.

Даже здесь, в этом проклятом лесу, среди мертвецов и умирающих — есть уши. Всегда есть уши.

— Подобные разговоры лучше держать при себе, — сказал он тихо.

Лираэт чуть улыбнулся. Впервые за все время.

— Боишься своих больше, чем духов?

Дорион не ответил. Потому что ответ был очевиден.

Да. Боюсь. Твари разрывают тело. А свои — свои способны разрушить саму волю и разум, если придется.

Он поднялся. Песок осыпался с одежды.

— Я принесу тебе лук. И стрелы — сколько найдем.

Лираэт кивнул. Не поблагодарил — просто принял как должное.

— А людям скажи отдыхать. — Эльф снова повернулся к воде. — Эта ночь будет спокойной.

* * *

Он оказался прав.

Дорион лежал на песке, глядя в небо. Звезды — яркие, холодные — усеивали черноту. Ни облачка. Ни ветерка. Только плеск воды у берега и тихое дыхание спящих людей.

Ни воя. Ни красных глаз в темноте. Ни криков умирающих.

Первая спокойная ночь за... сколько? Неделю? Полторы?

Он не мог уснуть. Слишком привык к ужасу. Тело ждало нападения, мышцы не расслаблялись. Каждый шорох заставлял вздрагивать.

Но ничего не происходило.

Где-то рядом похрапывал Брагор. Пэтч лежал у потухшего костра — свернувшись, как ребенок. Впервые за много дней его лицо было спокойным.

Лираэт сидел там же, где и вечером. Смотрел на воду. Не спал — или спал с открытыми глазами, кто их, эльфов, разберет.

Он дал нам эту ночь. Одну ночь покоя.

Завтра верну ему лук.

Дорион думал о его словах. О свободе и деспотизме. О светлых и темных. О системе, которой он служил всю жизнь.

Соверен, Архоны и знать. Простые люди по другую сторону невидимой границы. Война, которую никто не хотел, но все ведут.

Это и есть тирания? Или просто... порядок?

Он не знал ответа. Не был уверен, что хочет знать.

Сейчас это неважно. Важно дожить до рассвета. До следующего рассвета. И до следующего.

А потом... потом разберемся.

Он закрыл глаза.

Впервые за много ночей — уснул.

Прощальное письмо

Надпись на обороте: Нашедшего сей документ прошу передать лично в руки: школа магов огня, студентка второго курса, прекрасная София.

___________________________________

Милая София,

Надеюсь, что ты прочтешь эти строки и узнаешь уготованную мне судьбу. Если ты читаешь это письмо, то, вероятнее всего, я уже мертв. Однако знать это — знать наверняка и принять неизбежный факт — будет лучше, чем мучиться в сомнениях и ожиданиях, которые обречены остаться без ответа.

Я получил твое последнее письмо — то, которое ты написала еще зимой. Не знаю, может, были и другие письма, но еще ранней весной наш отряд ушел в глубь ходарских лесов, и мы почти утратили связь с внешним миром. Военная почта сюда не доходит. Канаты переправ остались далеко позади, за сотнями дальшагов леса и крови.

Я так сожалею о твоих горестях и страхах. Хотел бы оказаться рядом и поддержать тебя, но, видимо, уже не смогу. Однако я продолжаю верить в тебя, Софи. Ты сильная. Куда сильнее, чем ты сама думаешь. Я помню, как мы вместе пережили смерть Виктории — как ты плакала, как я держал тебя за руку, как мы клялись не забыть ее. Помню, как вместе преодолели страх встречи с пепельной гончей — ту ночь, когда я чуть не погиб, когда ты говорила мне не сдаваться.

Жаль, что на этом все горести, выпавшие на твою долю, не закончились. Но, видимо, такова наша жизнь. Такова война. Такова судьба.

Хочу, чтобы ты знала, что случилось со мной. Знала правду. Знала, что красные глаза зверя из потустороннего мира все же настигли меня. Я думал, что победил эту тварь, охотившуюся на меня еще тогда, близ стен Альдоса. Думал, что все кончено. Что она мертва, утонула, стерта из этого мира. Но она вернулась...

Нет. Не она. Другая.

Сначала я действительно подумал, что она воскресла и нашла меня, чтобы отомстить. Эта встреча была ужасной — точно кошмар из прошлого вернулся, разрывая реальность на куски. Красные глаза в темноте. Запах пепла и серы. Низкое рычание, от которого леденеет кровь. Но тогда я выжил. И, отойдя от первого шока, понял: это существо — пепельная гончая — но другая.

Помнишь наш разговор? Ты предупреждала меня о такой возможности. «Она не единственная», — говорила ты. Но я и не думал, что могу встретить подобную редкую тварь второй раз. Тем более в чужой стране, в лесной глуши, на краю мира. Это надломило меня, казалось бы. Однако... не знаю уж, война ли так меняет людей, или просто я уже прошел через муки осознания, но я не потерял веру. Быстро оправился. Собрал людей. Мы организовали отряд.

Мы поймали эту тварь, Софи! Действовали по уже проверенной схеме — с ловушкой, с водой и копьями. Все получилось. Она попалась, точно зверь в капкан. Я даже успел подумать, что мы спасены. Что второй раз пройти через охоту на огненную тварь оказалось намного легче. Что я уже знаю, как их убивать.

Но все было ложью...

Тварь оказалась не одна. Их целая стая, Софи... И теперь они очень озлоблены. Нападают на нас каждую ночь. Ранят и убивают оставшихся солдат — по одному, по двое, по трое. Мы почти не спим. Лишь пару часов днем, урывками, когда твари отступают. Ночью держим оборону — стоим круговым строем с щитами в руках, спинами друг к другу, вглядываясь в темноту. Атаковать даже не пытаемся. Нам бы продержаться до утра и идти дальше. Просто дожить до рассвета.

Днем спокойно. Люди не видят опасность — их глаза слишком слабые, слишком человеческие. Но я чувствую их взгляды: горячие, жаждущие. Огонь, что обжигает, точно мороз...

Мы идем обратно. Налегке, без тяжелого снаряжения, порой бежим, не разбирая дороги. И с каждым днем нас все меньше и меньше. Сейчас нас едва ли наберется четыре десятка. Еды почти не осталась — доедаем последние сухари, жуем кору деревьев. Оружие и доспехи сломаны — как и воля большинства людей.

Не знаю, доберемся ли мы обратно до лагеря у Соллы. С каждым днем я верю в это все меньше и меньше. Ведь мы столько шли сюда — прошли почти всю западную территорию, сотни дальшагов через леса и болота. Да, сейчас мы движемся куда быстрее, чем раньше. На нашем пути больше нет вражеских стрелков. Нет командиров, которые отдают бесполезные приказы. Только лесная глушь. Бесконечная.

Люди почему-то считают, что я теперь главный. Последний старший по званию умер еще во время первого нападения стаи — его выдернули из строя и утащили в темноту, пока мы не успели среагировать. Среди нас есть еще один ясир, как я, и это все. Не знаю, с чем связано это решение. Может, солдаты просто привыкли соблюдать субординацию — даже находясь на краю смерти. Может, верят, что я единственный, кто способен противостоять этим тварям. Верят, что я могу их спасти.

Но я сам в это не верю...

Я вижу, как люди умирают по ночам. Как хищные твари выдергивают слабейших бойцов из круга и утаскивают в лесную чащу, не оставляя им шансов. Слышу крики. Хруст костей. Запах горелой плоти.

Я не считаю, что способен спасти этих людей. И себя. Более того — я тот, кто погубит их...

Тогда, во время первой охоты, когда мы поймали и убили гончую, она перегрызла горло двум часовым. Не знаю, была ли неизбежна их смерть. Но я даже не попытался их спасти. Мог напасть, отвлечь, сделать хоть что-то. Варден, лежащий со мной в засаде, хотел помочь — но именно я остановил его. Схватил за руку. Приказал не двигаться. Позволил твари безнаказанно убить этих парней.

И ничто во мне тогда не дрогнуло. Будто тьма поселилась внутри. Тьма, готовая принять смерть и отдать ей людей, находящихся рядом.

Война изменила меня, Софи. Я больше не тот человек, который был готов защищать, спасать, сопереживать. Стал черствым. Безразличным. Равнодушным к чужому горю и страданиям. Может, оно и к лучшему, что я не вернусь обратно. Что ты не увидишь меня таким.

Софи, пожалуйста... Напиши весточку моим родителям. Передай им мои слова. Расскажи мою историю. Передай, что я люблю их — несмотря ни на что. Несмотря на то, каким я стал.

Буду продолжать записывать свои мысли и события, пока жив. Пока хоть еще кто-то жив и мы продолжаем эту смертельную гонку.

___________________________________

Минуло целых две недели... Как мы еще держимся — я не понимаю.

Я не спал уже кажется целую вечность. Не ел столько же. Но жив. Если это можно назвать Хоть и чувствую себя умершим. Тело движется само, будто я смотрю на него со стороны. Ноги идут. Руки держат меч. Глаза смотрят. Но я... я где-то далеко. Может, уже мертв, просто не заметил

Все эти дни точно замкнутый круг. Бежим днем. Молимся, чтобы ночная остановка совпала с источником воды. Пару раз ночевали на берегу небольших прудов. Еще несколько раз у ручьев. Это самое лучшее, что сейчас может произойти. Вода...

Никогда не думал о том, что она может быть так ценна. Дороже золота. Дороже жизни.

Эти твари слабеют около больших источников. Не приближаются. Рычат с расстояния, кружат, но не атакуют. А ночью, в разгар нападения, несколько припасенных фляг могут действительно спасти жизнь. Брызнешь водой — и тварь отскакивает, визжит. Они ненавидят воду. Любое попадание влаги на их шкуры вызывает у них... даже не знаю. Наверное, это не боль. Но они страдают. Бегут от нее, как обычный зверь от огня.

И это дает временное облегчение. Время вдохнуть. Время пережить еще одну ночь.

Я не писал раньше, но прямо перед первой охотой стаи нам удалось захватить вражеского стрелка. Он оказался эльфом с таким сложным именем — Лираэт. Но мы зовем его Лир. Так проще. Язык не ворочается. Голова не соображает. Буквы путаются

Лир на удивление продержался куда дольше других. Даже будучи связанным и переломанным после допросов, он показал небывалую стойкость. Не физическую. Моральную. Его воля, кажется, попрочнее всех в нашем отряде. Попрочнее моей Несколько дней он так и бежал вперед — со связанными руками, окровавленный, но молчаливый. Не просил пощады. Не плакал. Просто шел.

Затем кто-то из наших не выдержал и развязал беднягу. Еще через день я вернул ему его лук — ведь нести эту лишнюю ношу никто больше не хотел. Да и какая разница? Один эльф против тридцати солдат. Тридцати трупов Куда он денется.

Спустя неделю даже я — тот, кто не готов больше верить людям или... эльфам — разрешил вернуть ему стрелы.

Жаль только, что этих стрел у него оказалось слишком мало.

И жаль, что я не сделал этого раньше...

Лир оказался невероятным стрелком. С реакцией хищника. По-другому и не скажешь — ведь он подстрелил одну из тварей в первую же ночь, когда получил стрелы. Три стрелы в бок. Сразу, одна за другой. Пробили шкуру. То, чего не могут наши лучники и близко. Тварь взвыла, попыталась убежать — но Лираэт добил ее еще несколькими выстрелами.

Утром я видел ее тело. Стрелы легли кучно. Все в шею. В слабые места. Он знал, куда бить. Жаль, не в меня

Лир так же смог сосчитать этих тварей. Его глаза и слух... Мы не можем то, что могут они, Софи. Все же люди так слабы порой — в сравнении с другими расами. Мы слепые. Глухие. Медленные. Бесполезные

Сейчас живых гончих осталось лишь две. Невероятно, что их все же так мало. Но они способны творить такой хаос. Действовать столь стремительно и тактично, что кажется — их целый десяток. Красные глаза повсюду. В каждой тени. За каждым деревом. Когда закрываю глаза тоже

Лираэт сделал для нас так много... Но к сожалению, так быстро покинул наши ряды. Однажды на рассвете он просто пропал. Не знаю, что с ним случилось. Может, гончие увидели в нем угрозу и устранили. Может, сам решил уйти — свой среди чужих долго не выживает. Может, и правильно сделал

Но я не виню его. Он помог нам. Своим врагам. Не сотворил для нас зла — хотя мог бы добить этих сломленных людей с его-то способностями. Сделал куда больше, чем все наши командиры. Чем я сам. Я бы так не смог Я бы

Лишь одно греет мне душу. Мои друзья все еще среди живых. Пэтч и Брагор держатся. Хотя Пэтч явно уже на грани. Не шутит больше. Не улыбается. Глаза пустые. Губы шевелятся — будто молится. Или разговаривает с кем-то, кого нет. Как и я сейчас

Сегодня мы ночуем на берегу большого пруда. Это дает надежду. Ложную Дает время поразмыслить и написать пару строк. Вкус заваренной коры греет мое тело — хоть и не дает сил. Немного лесных ягод и трав прямо перед закатом.

И вот солнце уже почти село. Нужно вновь брать в руки щит и меч. Вставать на пост. Держаться.

Еще одна ночь. Еще один рассвет. Еще...сколько их осталось

Не знаю, сколько еще смогу писать. Руки дрожат. Буквы расплываются. Но если найдешь это письмо — знай, Софи.

Знай, что я помнил о тебе. До самого конца.

Прости меня

Дорион.

На пределе сил

Протяжный рык прокатился над зарослями — низкий, утробный, будто сама земля стонала от голода. Горстка бредущих людей вздрогнула разом, как единое существо. Головы дернулись, глаза забегали по сторонам, руки потянулись к рукоятям мечей.

Их осталось меньше десятка. Грязные, измотанные, с серыми осунувшимися лицами и провалившимися глазами. Одежда висела лохмотьями, доспехи — у кого еще остались — покрылись ржавчиной и засохшей кровью. Они шли, потому что ноги еще несли. Дышали, потому что легкие еще работали. Смотрели вперед, потому что смотреть назад было невыносимо.

Не живые — тени. Куклы, которым кто-то забыл перерезать нити.

— Солнце садится. — Голос Пэтча прозвучал хрипло, надломленно, будто из горла выходил не звук, а песок. Он попытался ускорить шаг, но ноги не слушались. — Скоро начнут.

Брагор, шедший рядом, выглядел чуть крепче — но и его потрепало. Щеки ввалились, борода свалялась грязными колтунами, под глазами залегли темные круги. Он бросил взгляд на друга и пробормотал:

— Время еще есть. Пока не стемнело совсем — не нападут.

В голосе звучала тень уверенности. Но глаза говорили другое.

— Дор. — Пэтч попытался окликнуть идущего впереди. Горло сжалось, слова вышли скрежетом. — Ты уверен насчет хижины? Точно здесь?

Дорион не обернулся. Шел вперед — механически, размеренно, будто заведенный. Плечи опущены, голова склонена. Но в каждом шаге — упрямство. Тупое, звериное упрямство существа, которое отказывается умирать.

— Может, остановимся где-то здесь? — продолжил Пэтч. — Ноги уже... не чувствую их почти.

— Идем вперед. — Голос Дориона — ровный, бесцветный. — Иначе эта ночь — последняя.

Брагор попытался приободрить бредущих за ними людей — нескольких изможденных воинов, которые еле волочили ноги:

— Продержимся, братаны. Столько дней уже протянули. Одной ночью больше, одной меньше...

Слова утонули в очередном рыке — ближе, громче. Один из стрелков вздрогнул так, что едва не выронил лук. Оружие в его руках было в жалком состоянии — тетива потерта, древко треснуло, наконечники стрел затупились. Но он сжимал его, как утопающий сжимает обломок доски.

— Знаю, все устали. — Дорион все так же не оборачивался. — Последний рывок. Мы рядом.

Он попытался ускориться — и сам едва не споткнулся. Ноги отказывались подчиняться. Но он продолжал, выдавливая слова между хрипами дыхания:

— Бревна толстые... как эти деревья. Окна маленькие. Ставни есть. Они не пролезут. Дверь... мы ее выбили тогда, но найдем чем закрыть. А внутри печь. Может, еда осталась.

— Звери уже все сожрали. — Пэтч догнал его, пошел рядом. В голосе мелькнуло что-то живое — тень надежды, слабая, как догорающий уголек.

— Что-нибудь найдем. Там травы были, помнишь? Сушеные ягоды, грибы.

— Хватит душу травить. — Брагор поравнялся с ними. — Жрать хочу так, что слова такого нет.

Пэтч криво усмехнулся — впервые за много дней. Раньше он подшучивал над аппетитом толстяка. Теперь их желания ничем не отличались.

Солнце скользнуло за верхушки деревьев. Последний луч мазнул по стволам — и погас. Лес потемнел, тени сгустились, налились чернотой. Воздух похолодел.

И вместе с холодом пришло это.

Могильный озноб прокатился по телам — волной, от затылков до пяток. Дорион знал это ощущение. Слишком хорошо знал. Первый признак. Предвестник.

В зарослях слева вспыхнули два багровых уголька. Скользнули в темноте — мелькнули и пропали. Ищут позицию.

— Ясир! — Один из воинов позади сорвался на крик. — Оно рядом! Щиты! В круг!

Что, если я ошибся? Что, если хижина дальше? Что, если мы не успеем?

Голос сомнения проснулся в голове — тот самый, который, казалось, умер вместе с остальными чувствами. Страх пробуждает даже то, что давно похоронено.

Нет. Днем мы видели старый лагерь. Шли прямо, никуда не сворачивали. Лес знакомый. Еще немного. Только поднажать.

— Быстрее! — крикнул Дорион. — За той грядой елей — поляна. А за ней...

Он не договорил.

Тень метнулась из зарослей — стремительная, бесшумная. Удар пришелся на солдата, шедшего последним. Короткий вскрик — и тьма сомкнулась, поглотив человека целиком. Только хруст. Только бульканье. И тишина.

Группа замерла. Оружие в руках — мечи, ножи, луки. Щиты подняты — те жалкие обломки, что еще остались. Слишком мало для настоящей защиты. Слишком мало для чего-то стоящего.

Воины сгрудились в кучу. Спина к спине. Пэтч натянул тетиву — пальцы дрожали так, что стрела плясала на упоре.

Позади — еще один вскрик. Короткий, захлебывающийся. Еще одна тень. Еще одна жизнь.

— Нас слишком мало. — Пэтч едва шевелил побелевшими губами. — Надо что-то делать. Иначе сожрут всех.

Брагор подхватил с земли тяжелую дубовую ветку — толстую, узловатую. Свое копье он потерял несколько ночей назад в пылу очередной стычки.

— Пусть только попробуют подойти, — прорычал он. — Встаньте ближе. Держаться друг за друга.

И тогда она вышла.

Силуэт выплыл точно из самой бездны. Черное пятно отделилось от ночи, обретая форму и вес. Гончая не торопилась. Шла плавно, текуче, каждое движение — воплощенная угроза. Лапы беззвучно касались земли. Глаза горели ровным багровым светом.

Она не боялась. Знала, что этой горстке нечего противопоставить. Подошла ближе, повела головой, оглядывая добычу. Выбирала.

Пэтч спустил тетиву.

Стрела ударила тварь в лоб — и срикошетила, едва оцарапав шкуру. Но прицел был верным — еще на палец ниже и наконечник вошел бы точно в горящий глаз.

Гончая дернула головой. Рыкнула — низко, утробно. Красные глаза уставились на людей.

Волна ударила — ледяная, парализующая. Отчаяние хлынуло в головы, затопило разум. Бесполезно. Все бесполезно. Лечь. Не двигаться. Принять неизбежное.

Двое стрелков замерли, выронив оружие. Пэтч застыл с луком в руках — глаза пустые, остекленевшие. Провалился в эту багровую бездну, откуда нет возврата.

С другой стороны показалась вторая тварь. Тиски сомкнулись.

Тактика изменилась, — понял Дорион. — Измотали нас погонями. Сократили число. Теперь добивают.

Он смотрел прямо в красные глаза — и холод бился о его разум, как волны о скалу. Больно. Тяжело. Но не смертельно. Не для него.

— Браг. — Едва слышно, одними губами. — Слышишь меня?

Секунда молчания. Две. Сердце ухнуло вниз.

Тихий хмык в ответ. Толстяк стоял с дубиной наготове, неподвижный, но в сознании.

— Как подойдет — бей по голове. И бежим.

— Пэтч?

— Тащим с собой.

Гончая приближалась. Шаг за шагом. Не торопясь. Зачем спешить, когда добыча не сопротивляется?

Пять шагов. Четыре. Три.

Дорион ударил первым.

Клинок рассек воздух — быстро, но не достаточно. Тварь отшатнулась, уходя от удара. Она знала его. Помнила, что этот человек опаснее других.

Но уклоняясь влево — подставила бок.

Брагор обрушил дубину сверху. Всем весом, всей яростью, всем отчаянием последних дней. Удар пришелся точно по черепу — тяжелый, сокрушительный.

Дубина разлетелась в щепки.

Гончая взвыла. Покачнулась. Лапы подогнулись, и она рухнула на бок, мотая головой, скуля от боли и изумления.

— Бежим!

Дорион и Брагор рванулись к Пэтчу, схватили под руки. Рывок — и они понеслись вперед, волоча друга между собой. Позади топот — двое стрелков очнулись, бросились следом.

А за ними — рев. Ярость. Погоня.

Деревья мелькали по сторонам — черные столбы в сгущающейся тьме. Ветки хлестали по лицам. Корни так и норовили подставить подножку. Легкие горели, сердце рвалось из груди.

Позади — топот тяжелых лап. Все ближе. Все громче.

Только бы успеть. Только бы успеть.

Ельник расступился — и впереди открылась поляна. А на ее краю, в тусклом свете умирающего дня, темнел квадратный силуэт. Покосившаяся крыша, бревенчатые стены, провал дверного проема.

— Там! — выдохнул Дорион. — Туда!

Последний рывок. Ноги уже не бежали — падали вперед. Пэтч очнулся на ходу, заработал ногами сам. Поляна летела под ногами — трава, кочки, камни.

Топот позади — совсем рядом. Горячее дыхание в затылок.

Порог. Тьма внутри. Запах пыли и сухих трав.

Они ввалились в хижину — все пятеро, кубарем, друг на друга. Дорион вскочил первым.

— Стол! Тащите стол!

Брагор уже был рядом. Вдвоем они схватили тяжелый дубовый стол — бумаги, склянки, пучки трав полетели на пол — и швырнули его в дверной проем. Стол встал боком, перегородив вход.

— Дверь! — крикнул Пэтч. — В углу!

Один из стрелков — молодой, с перевязанной рукой — подхватил ветхую дверную створку, прислоненную к стене. Вместе с запыхавшимся ветераном они подперли ею стол.

Удар!

Хижина содрогнулась. Стол дернулся провалившись обратно на целую ладонь. Бревенчатые стены застонали.

— Навались! — заорал Дорион.

Все впятером — плечами, спинами, всем весом. Стол встал намертво.

Удар!

Трещина побежала по доскам, полотно стола треснуло выбросив из своих недр струйки древесной пыли. Снаружи — рев ярости, скрежет когтей по дереву.

— Держать!

Удар!

Ставни затрещали — кто-то бил в окно. Пэтч метнулся туда, навалился всем телом. Следом — один из стрелков.

— Ставни держат! — выдохнул Пэтч. — Крепкие, сволочи!

Удар!

Удар!

Удар!

А затем — тишина.

Рычание удалилось. Шаги затихли. Тьма за стенами сомкнулась — густая, выжидающая.

Никто не двигался. Никто не дышал.

Минута. Две. Три.

Стены. Толстые, бревенчатые. Дверь узкая — не пролезут. Окна маленькие. А внутри... внутри мы можем сопротивляться. В открытом поле у нас не было шансов. Здесь — есть.

Снаружи раздался протяжный вой. Далекий, злобный. И снова тишина.

— Ушли? — прошептал один из стрелков.

— Ждут, — ответил Дорион. — Но внутрь не пролезут.

Он медленно отступил от стола. Ноги подогнулись, и он сполз по стене на пол. Дышал тяжело, хрипло. Руки тряслись. Все тело болело — каждая мышца, каждый сустав, каждая косточка.

Но он был жив.

— Мы смогли. — Пэтч опустился рядом. Голос дрожал. — Я не верю. Мы добрались.

Брагор рухнул на пол с глухим стуком. Лег на спину, раскинув руки. Грудь вздымалась тяжело, судорожно.

— Браг? — Дорион положил руку на его плечо. — Цел?

— Цел. — Голос глухой, надтреснутый. — Просто... не могу больше. Ничего не могу.

Молодой стрелок с перевязанной рукой сидел у стены, обхватив колени. Плечи его тряслись. Он плакал — беззвучно, только слезы катились по грязным щекам.

— Эй. — Бернат, присел рядом. Положил руку на спину. — Все. Закончилось. Дален, мы живы.

— Живы, — повторил парень. Слово прозвучало так, будто он сам не верил в его значение.

Дорион обвел взглядом хижину. Бревенчатые стены — толстые, надежные. Маленькие окна с крепкими ставнями. Печь в углу — холодная, но целая. Полки вдоль стен, уставленные горшками и склянками. Пучки сухих трав под потолком.

Убежище. Настоящее убежище.

— Браг был прав. — Пэтч поднялся, шатаясь. Подошел к печи, заглянул в глиняный горшок на полке. — Тут... тут овес. Целый горшок.

— Овес? — Брагор приподнял голову. — Серьезно?

— Смотри сам.

Толстяк с трудом встал. Подошел, заглянул в горшок. На изможденном лице проступило что-то похожее на улыбку — слабая, но настоящая.

— Каша, — сказал он. — Мы сварим кашу.

— Вода. — Дорион указал в угол. — Там бочка. Проверьте.

Бернат подошел, откинул крышку. Заглянул внутрь.

— Есть. Полбочки, может больше.

Что-то изменилось в воздухе. Что-то неуловимое, но ощутимое. Давящий ужас последних часов начал отступать — медленно, неохотно, как отлив.

— Разводим огонь, — сказал Дорион. Голос все еще хриплый, но тверже. — Варим кашу. Едим. Потом — спим по очереди.

— Я первый на страже. — Брагор уже рылся в куче хвороста у печи. — Все равно не усну.

— Я с тобой, — добавил Пэтч.

Они принялись за работу. Молча, сосредоточенно. Руки двигались сами — ломали щепки, укладывали в печь, высекали искры. Тело помнило, что нужно делать, даже когда разум плавал в тумане усталости.

Огонь занялся — сначала робко, потом увереннее. Теплый свет разлился по хижине, прогоняя тени из углов. Дым потянулся к дымоходу.

Вода в котелке забулькала. Пэтч засыпал овес, помешивая обломком деревянной ложки. Запах наполнил хижину — простой, незатейливый, но сейчас казавшийся лучше любого королевского пира.

Когда каша была готова, они ели молча. Обжигались, не замечая. Жадно, торопливо, будто боялись, что еда исчезнет. Деревянные миски скребли ложками до дна, вылизывали пальцами.

И когда последняя капля была съедена, Дорион откинулся к стене. Тепло от печи согревало спину. Живот был полон — впервые за много дней. Веки отяжелели.

Он посмотрел на товарищей. На их лица, освещенные пляшущим светом огня. Грязные, изможденные, но живые. Пэтч дремал, привалившись к Брагору. Толстяк сидел у двери, сжимая в руках обломок стула — последнее оружие. Оба стрелка устроились в углу, укрывшись рваными плащами.

Пятеро. Из всей кары — пятеро.

Сколько мы еще продержимся? — подумал он. — День? Два? Неделю?

Но странное дело — впервые за долгое время вопрос не вызвал отчаяния. Только усталое принятие. И где-то в глубине — крохотный, упрямый огонек.

Они живы. Они сыты. Они в тепле.

А все остальное — завтра.

Снаружи завыла гончая. Протяжно, тоскливо — будто оплакивала ускользнувшую добычу.

Дорион закрыл глаза.

Внутри хижины было тихо. Тепло. Почти безопасно.

И этого хватало.

Пока светит солнце

Дорион остановился на пороге хижины, щурясь от утреннего света. Солнце едва выползло из-за верхушек деревьев — бледное, нежное, еще не набравшее дневной силы, но уже разгоняющее остатки ночного холода. Роса серебрилась на траве, превращая каждую травинку в крохотный светильник. Где-то в глубине леса перекликались птицы — робко, будто проверяя, безопасно ли петь.

Он стоял и дышал этим утром. Прохладный воздух наполнял легкие, пах хвоей и прелой листвой, и чем-то еще — чем-то живым, настоящим. Таким далеким от крови и смерти последних недель.

Но где-то там, в тенях между стволами, он чувствовал их. Знакомый жар чужого взгляда, едва ощутимый укол холода под ребрами. Гончие не спали. Они никогда не спали по-настоящему. Просто ждали, когда солнце скроется и мир снова станет их охотничьими угодьями.

Позади зашевелились. Скрипнули доски, зашуршала одежда. Брагор вышел первым — двуручный топор покоился на широком плече, лицо сосредоточенное, но спокойное. Три дня назад он нашел этот топор у старой изгороди, и с тех пор не расставался с ним ни на минуту. За Брагором появился Пэтч — лук в руках, колчан за спиной, глаза все еще сонные, но уже ясные. Последними вышли Бернат и Дален, два стрелка, последние выжившие из всех лучников некогда большого отряда.

Пятеро. Все, что осталось от целой кары. Могучего сильного формирования готового ко всему и не пережившего встречи с врагом пришедшим из иного мира.

Сейчас Дорион смотрел на них и видел то, чего не было еще несколько дней назад. Жизнь появилась во взглядах, движениях, разговорах. Не надежда — слишком многое было потеряно, еще свежи были раны. Но что-то похожее на решимость. Три ночи за толстыми стенами, три дня с едой и водой, три рассвета, которые они встретили живыми — этого хватило, чтобы тела вспомнили, каково это быть не просто оболочками, плывущими по течению от одного ужаса к другому.

Цвет вернулся разгоняя серые оттенки поблекшей кожи. Руки перестали дрожать. Взгляды обрели фокус.

Дорион бросил последний взгляд на хижину позади себя. Бревенчатые стены несли на себе следы яростных атак — глубокие борозды от когтей тянулись от самой земли до крыши, будто кто-то пытался содрать кожу с живого существа. Ставни висели криво, исцарапанные, едва держащиеся на ржавых петлях. Дверной проем был заколочен обломками мебели и свежесрубленными бревнами — работа Брагора и стрелков, плод целого дня тяжелого труда. Крыша зияла дырами, прикрытыми ветками и корой — временная мера, но она продержалась.

Хижина спасла им жизнь. Приняла их, измотанных и загнанных, укрыла от красных глаз в темноте. И заплатила за это — каждая ночь оставляла на ней новые шрамы, каждый рассвет обнажал новые раны.

Он повернулся к остальным.

— Все готовы?

Молчаливые кивки. Напряженные лица. Они знали, что их ждет. Знали, что этот день решит все.

— Слушай мою команду, — сказал Дорион. Голос прозвучал тверже, чем он ожидал. — Держим темп по первому бегущему. Привал через два часа, не раньше. Бежим столько, сколько сможем. Останавливаемся только когда ноги откажут. А потом встаем и бежим снова.

Пэтч сглотнул. Бернат переглянулся с Даленом. Брагор только крепче сжал топорище.

— Вопросы?

Тишина.

— Тогда вперед.

Он тронулся с места быстрым шагом, давая телу время проснуться, разогреться, вспомнить забытые движения. Ноги понесли сами, мышцы заныли привычной болью, но слушались. Остальные потянулись следом — сначала неуверенно, спотыкаясь на каждом корне, потом все ровнее, все увереннее.

Шаг за шагом темп нарастал. Быстрая ходьба перешла в легкую трусцу, трусца — в размеренный бег. Лес принял их, сомкнулся вокруг зелеными стенами. Стволы замелькали по сторонам, ветви хлестнули по лицам, земля пружинила под ногами.

Дорион бежал первым, задавая ритм. Дыхание выровнялось, стало глубоким и размеренным. Вдох на три шага, выдох на три шага. Старая армейская привычка, вбитая в тело еще в учебном лагере. Тогда это казалось бессмысленной муштрой. Сейчас — спасением.

Лес вокруг был полон жизни. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны, рисуя на земле золотые пятна. Где-то стучал дятел — методично, упрямо. Белка метнулась по стволу, замерла, уставилась на бегущих людей черными бусинками глаз. Пахло хвоей и нагретой смолой, прелой листвой и чем-то цветочным — где-то рядом распускались лесные цветы, не знающие и не желающие знать о войнах и смертях.

И пока ноги несли его вперед, память услужливо разворачивала картины последних дней. Не резкие вспышки, не болезненные уколы — плавные, текучие воспоминания, которые сами просились наружу, будто просили быть рассказанными.

Три ночи назад они ввалились в эту хижину на закате — обезумевшие от страха, загнанные как звери. Дорион до сих пор помнил, как горло сжималось от крика, когда он заметил темный силуэт строения на опушке. Как рявкнул «Туда!» — и сам не узнал свой голос. Как они ломились внутрь, спотыкаясь друг о друга, падая, поднимаясь, снова падая.

За спиной выли гончие. Красные глаза мелькали в сгущающихся сумерках — два огонька, затем еще два.

Они заваливали дверной проем всем, что попадалось под руку. Тяжелый дубовый стол, перевернутый набок. Лавки, обломки стульев, какие-то доски.

А снаружи уже царапались когти. Низкое рычание просачивалось сквозь щели, заполняло пространство, давило на уши. Стены содрогались от ударов — раз, другой, третий. Пыль сыпалась с потолка, бревна стонали, но держались.

Дорион помнил лица своих людей в тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели в ставнях. Бледные маски, расширенные глаза, сжатые челюсти. Никто не говорил. Не было сил на слова. Только ждали — ждали, что вот-вот крыша рухнет, или стена проломится, или найдется щель достаточно широкая, чтобы пропустить клыкастую морду.

Смерть не пришла.

Стены выстояли. Толстые бревна, срубленные чьими-то умелыми руками много лет назад, пропитанные временем и смолой, оказались крепче, чем выглядели. Когти оставляли борозды, но не могли прогрызть насквозь. Удары сотрясали хижину, но не ломали ее. Дорион понял они смогут пережить еще одну ночь.

Корень под ногой вырвал его из воспоминаний. Он перепрыгнул через поваленный ствол, приземлился мягко, не сбившись с ритма. Оглянулся — остальные держались. Брагор пыхтел, но не отставал, топор покачивался на плече в такт шагам. Пэтч бежал легко, почти невесомо — сказывалась охотничья выучка. Стрелки держали строй, дышали ровно.

Хорошо. Пока хорошо.

Дорион узнавал эти места. Вон тот холм с раздвоенной сосной на вершине — они проходили мимо него месяцы назад, когда шли на запад. А вон там, за оврагом, должна быть поляна, где они устраивали привал. Тогда он еще злился на медлительность цепочки, на бесконечные остановки и построения. Казалось, они никогда не доберутся до цели.

Сейчас эти воспоминания казались чужими. Будто принадлежали другому человеку, в другой жизни.

Но они означали главное — путь верный. Память не подвела. Река там, впереди, и если они продолжат в том же темпе, если ноги не откажут, если сердца выдержат...

Мысли снова потянулись назад, к хижине, к тем дням затишья посреди бури.

Утром после первой ночи Пэтч нашел люк в полу. Дорион до сих пор помнил его хриплый голос: «Эй, тут что-то есть». Помнил, как присел на корточки, как дернул за ржавое железное кольцо. Крышка поддалась со скрипом, обнажив темный провал.

Пэтч полез первым — осторожно, ощупывая ступеньки. Несколько секунд тишины. А потом — восхищенный присвист, эхом отразившийся от земляных стен.

— Не поверите...

Он вылез обратно, таща за собой мешок. Грязный, пыльный, но увесистый. Развязал горловину — и все замерли.

Картошка. Сморщенная, проросшая, с землей на боках — но картошка. Настоящая еда. За ней последовали еще два ведра: морковь в одном, лук в другом. Старые запасы отшельника, забытые в погребе, пережившие остатки весны и лето.

Брагор тогда расхохотался. Громко, почти истерично, запрокинув голову. Смех его звучал странно в пустой хижине, среди царапин на стенах и пыли в воздухе. Но это был смех — первый за очень, очень долгое время.

— Вот это подфартило! — выдохнул он, хлопая Пэтча по плечу так, что тот покачнулся. — Похоже, заживем!

И все улыбнулись. Слабо, неуверенно, будто разучились это делать. Но улыбнулись.

Они растопили печь обломками мебели. Огонь занялся жадно, затрещал, облизывая сухое дерево. Тепло разлилось по хижине, прогоняя сырость и холод. Дорион бросил картошку прямо в угли — некогда было возиться с котелками. Пэтч резал лук и морковь, неумело, роняя куски на пол, но старательно.

Завтракали в тишине. Никто не говорил — не было сил на слова. Только жевали, глотали, чувствовали, как горячая еда спускается в желудок, как тепло разливается по телу. Простая печеная картошка казалась вкуснее любого королевского пира.

После завтрака они разобрали завал у двери и впервые вышли наружу при свете дня.

И ужаснулись.

Стены хижины выглядели так, будто по ним прошлись гигантскими топорами. Ставни болтались на одной петле. Крыша... крыша была изодрана в клочья, доски торчали во все стороны, дыры зияли, как раны.

— Агнисар.., — выдохнул тогда Пэтч. — Как она вообще еще стоит?

— Крепко строили, — пробормотал Брагор, обходя строение по периметру. Он трогал борозды пальцами, качал головой. — Но долго не протянет. Еще пара таких ночей — и рухнет.

Дорион молчал. Он чувствовал — даже сейчас, при ярком солнце, при пении птиц и шелесте листвы — тот самый взгляд. Горячий, голодный, жадный. Где-то там, в тени деревьев, они все еще были. Наблюдали. Ждали заката.

— Они рядом, — сказал он тихо. — Никуда не ушли.

Брагор кивнул. Подошел к старой изгороди у края участка. Там стояли пеньки для рубки дров, и в одном из них торчал топор. Большой, тяжелый, с широким лезвием и крепким топорищем. Толстяк выдернул его, взвесил в руках, и на лице его расплылась довольная усмешка.

— Вот это оружие по мне, — пробормотал он. — Эти копья, что нам выдавали на службе... я их всегда ненавидел. А вот топор — это вещь.

— Надо укрепить хижину, — сказал Дорион. — Она должна выстоять еще хотя бы одну ночь. Может, две.

— Займусь, — кивнул Брагор. — Бернат, Дален — поможете.

Стрелки молча кивнули. Они вообще мало говорили с той ночи, когда погибли остатки их клина. Но руки помнили свое дело, а приказы они выполняли без вопросов.

Тот день — длинный и тревожный, он был наполнен работой. Стук топора разносился по лесу, пугая птиц. Брагор рубил бревна, воины таскали и подгоняли опоры и колья. Пэтч и Дорион собирали дрова, латали покосившуюся крышу. К вечеру дверной проем был заколочен, ставни укреплены, самые большие прорехи в кровле заделаны.

— Задержимся еще на день, — сказал тогда Дорион Пэтчу, сидя у печи, отдыхая после работы. — Нужно восстановить силы. Без этого мы не продержимся.

Пэтч только кивнул. Он выглядел измотанным — не столько телом, сколько духом. Глаза все еще хранили пустоту, отражали тени былых потерь. Похоже кошмары не отпускали его даже здесь, за толстыми стенами.

Бег продолжался. Солнце поднималось выше, пробиваясь сквозь кроны. Тени укорачивались. Лес постепенно менялся — деревья становились реже, подлесок гуще. Знакомые места. Они точно на верном пути.

Дорион оглянулся на своих людей. Брагор тяжело дышал, но держал темп. Пот катился по его лицу, борода промокла насквозь. Но он не жаловался, не просил остановиться. Топор по-прежнему покоился на плече — казалось, здоровяк забыл о его весе.

Пэтч бежал легче, но в глазах у него застыло что-то странное. Не страх — что-то другое. Задумчивость? Решимость? Дорион не смог понять.

В голове услужливо всплыли воспоминания: второй день в хижине. Обед.

Они сидели вокруг печи, передавая друг другу миски с вареной картошкой. Простое блюдо, без соли, без приправ — но после стольких дней голода оно все еще было желанным. Ели молча, сосредоточенно. Тела все еще отходили от шока, разум пытался осмыслить произошедшее.

И тут Пэтч поднял голову.

— Знаете, — сказал он, и голос прозвучал странно в тишине, — а я ведь тогда почти подстрелил одну из этих тварей.

Брагор фыркнул, не отрывая глаз от миски.

— Это тебе, видать, приснилось.

— Не приснилось. — Пэтч упрямо мотнул головой. — Я целился ей в глаз. Прямо в этот красный уголек. И почти попал. Лишь чуть-чуть промахнулся.

Дорион медленно отложил ложку. Посмотрел на друга.

— Ты целился ей в глаз, — повторил он. — То есть смотрел прямо в ее глаза.

Пэтч осекся. Открыл рот, закрыл.

— Именно поэтому ты и отключился, — продолжил Дорион. — Попал под действие ее чар. Провалился.

— Из-за этого нам пришлось тащить тебя, — добавил Брагор, все еще жуя. — Ты висел между нами с Дорионом, как мешок картошки. Ноги волочились по земле. Думали, не донесем.

Пэтч побледнел. Потом снова упрямо вскинул подбородок.

— Но послушайте. Глаза — это не только их сила. Это их слабость. Шкура у них как камень, стрелы отскакивают. Но глаза... Стрела должна пробить глаз. Нужно только попасть.

— Ты не сможешь выстрелить, если она сломает твою волю, — сказал Дорион. — Ты же знаешь, сам пережил это уже дважды.

— Но ты можешь, — парировал Пэтч. — Ты умеешь сопротивляться. Не замираешь, когда смотришь на них.

— Я не стрелок. — Дорион покачал головой. — Я даже стоя вплотную не попаду ей в глаз. Мне бы в тушу попасть.

— Я не это имел в виду. — Пэтч подался вперед, глаза его загорелись. — Попасть в нее должен я. А ты... научи меня сопротивляться. Научи не проваливаться в эту красную муть.

Дорион молчал. Смотрел на друга — на его изможденное лицо, на тени под глазами, на отчаянную надежду во взгляде.

— Это невозможно, — сказал он наконец. — Я не знаю, как этому научить. Не знаю, как научился сам. Это просто... произошло. Однажды ее аура перестала действовать. Не сразу, не полностью — но я смог сопротивляться. Почему? Не знаю. Может, потому что смотрел в эти глаза слишком много раз. Может, потому что что-то внутри меня сломалось. Или наоборот — окрепло. Не знаю.

Пэтч не сдавался.

— Но позавчера... — Он помедлил, подбирая слова. — Позавчера, когда я целился, я что-то чувствовал. Краем сознания. Будто стоял на краю пропасти и мог выбрать — упасть или удержаться. Я упал. Но я чувствовал, что мог удержаться. Еще немного — и я тоже смогу.

— У нас нет этого «немного», — мрачно сказал Брагор. Он отставил миску, посмотрел на Пэтча в упор. — В следующий раз, когда ты заглянешь в эти глаза, ты умрешь. Потому что рядом может не оказаться никого, кто вытащит тебя из транса. Или не успеют. Или просто не смогут.

Пэтч опустил голову. Плечи его поникли.

— Я просто хочу помочь, — пробормотал он. — Хочу сделать хоть что-то полезное. А не просто... бежать и прятаться.

Дорион протянул руку, сжал его плечо.

— Ты делаешь полезное. Ты выжил. Это уже много.

Разговор угас. Они доели картошку в молчании.

Время привала. Наконец-то!

Дорион постарался замедлиться плавно, однако недостаточно, Пэтч едва не врезался в спину. Все замерли, тяжело дыша. Пот катился по лицам, ноги дрожали.

— Отдых, — выдохнул Дорион. — Десять минут.

Они повалились на землю прямо там, где стояли. Брагор рухнул на спину, раскинув руки. Топор лежал рядом — даже сейчас он не выпускал его из виду. Пэтч сел, привалившись к дереву, закрыл глаза. Стрелки молча потянулись к флягам.

Дорион достал из сумки остатки печеного картофеля — холодного, жесткого, но все еще съедобного. Раздал каждому по куску. Жевали молча, запивая водой.

— Как думаешь, — Брагор говорил с набитым ртом, — сколько еще?

Дорион посмотрел на солнце. Оно стояло высоко, почти в зените.

— Половина пути. Может, чуть больше.

— Успеем?

— Должны.

Брагор кивнул. Проглотил последний кусок, запил водой. Сел и потянулся.

— Ладно. Звучит неплохо, сможем.

Он сказал это так просто, с такой спокойной уверенностью, что Дорион почти поверил.

Почти.

Отдых закончился. Они поднялись — с трудом, с кряхтением, с матерными словами — но поднялись. И снова побежали.

Ноги несли. Дыхание выровнялось. Ритм вернулся.

И память снова потянула назад. К последнему вечеру в хижине. К разговору, который решил все.

Они сидели на пороге, глядя на закат. Солнце опускалось за деревья, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Красиво. Почти мирно. Если на миг забыть, что с этой темнотой обычно приходит смерть.

Пэтч долго молчал. Потом спросил:

— Так что думаешь, что дальше будем делать?

Дорион не сразу ответил. Он смотрел на закат и думал о том, как странно устроен мир. Красота и ужас существуют бок о бок, разделенные лишь тонкой полоской света.

— Стараюсь не думать об этом, — сказал он наконец. — Но... какие у нас варианты? Сидеть здесь? Еды осталось на день, может на два. А хижина... — Он кивнул на исцарапанные стены. — Она долго не протянет. Не стены, так крыша рухнет. Или они найдут способ выбить нас оттуда.

Пэтч отложил нож, которым строгал какую-то щепку. Потер лицо ладонями.

— Жаль, — сказал он тихо. Голос дрогнул. — Это первые ночи из всех, которые принесли хоть немного облегчения. Даже кошмары... отступили немного.

— Знаю, друг. — Дорион помолчал. — Но мы должны принять факты. И ничего не остается, кроме как продолжить путь.

Пэтч вскинул голову. Во взгляде читался ужас.

— Но как, Дор?! — Голос сорвался на крик. — Ты видел, что было два дня назад! Нас было куда больше — и это их не остановило! Они чувствуют слабость. Чувствуют, что мы им не ровня. Первая же ночь без этих стен — и нам конец!

Дорион смотрел на него. Долго, спокойно. Потом сказал:

— Значит, мы должны достигнуть реки до темноты.

Пэтч замер.

— Как?

— Я прикинул. — Дорион снова повернулся к закату. — Мы шли до этой хижины пять дней. Но шли медленно. Строились, перестраивались, ждали приказов, воевали с ходарцами... Реальный путь — если просто идти, без остановок — день. Может, полтора.

— Но мы не можем просто идти, — возразил Пэтч. — Мы...

— Мы побежим.

Тишина.

— Побежим? — Пэтч уставился на него. — Я чувствую, что ходить-то еле могу после всего этого. После стольких дней...

Дорион повернулся к нему. Голос точно сталь.

— Очнись, Пэтч. Это наш единственный шанс. Единственный. Либо мы бежим — бежим так, как никогда в жизни не бегали — и добираемся до реки засветло. Либо... — Он сделал паузу. — Либо ложимся здесь и ждем смерти.

Пэтч молчал. Губы его дрожали.

— Ты побежишь, — продолжил Дорион, и голос его смягчился. — Мы все побежим. Оставим здесь все лишнее. Доспехи, тяжелые вещи, все. Возьмем только оружие и воду. И побежим. Это будет завтра. А сегодня... — Он положил руку другу на плечо. — Сегодня мы наедимся досыта. Напьемся воды. И выспимся. Последняя ночь. Хижина выдержит. А значит, мы отдохнем.

Пэтч медленно кивнул. В глазах блеснули слезы.

— Ладно, — прохрипел он. — Ладно, Дор. Побегу.

И вот они бежали.

Лес поредел окончательно. Деревья расступились, открывая вид на холмистую равнину. Солнце клонилось к западу, но до заката было еще далеко. Летние дни длинные. Время есть.

Дорион чувствовал, как устали ноги. Как горят легкие. Как каждый шаг дается все труднее. Но он не останавливался. Не мог остановиться.

Впереди — спасение. Позади — смерть.

Простой выбор. Единственный выбор.

Они выбежали на гребень холма — и Дорион замер.

Перед ними простиралась долина, широкая и зеленая. А за ней, вдали, блестела на солнце водная гладь. Широкая лента, рассекающая землю надвое. Река.

Солла.

— Там! — крикнул он, задыхаясь. — Видите?!

Остальные выбежали на гребень следом. Остановились, глядя вперед. И на изможденных лицах медленно проступило что-то похожее на улыбки.

— Добрались, — выдохнул Пэтч. Голос его дрожал. — Мы добрались.

Брагор рассмеялся — громко, радостно, без тени прежнего безумия.

— Я же говорил! — Он хлопнул Дориона по спине так, что тот покачнулся. — Говорил, что успеем!

Бернат и Дален обнялись — впервые за все время Дорион видел на их лицах что-то кроме пустоты.

Они спустились с холма, все еще не веря своим глазам. Долина расстилалась под ногами, манила близостью реки. До заката оставалось еще часа полтора, может два. Летнее солнце не спешило уходить, будто давая им время насладиться победой.

Путь привел их к краю обрыва.

Дорион остановился у самой кромки, глядя вниз. Скала уходила вниз почти отвесно — каменная стена, изрезанная трещинами и поросшая редким кустарником. Высота... локтей сорок, может пятьдесят. Внизу — узкая полоска галечного пляжа, а за ней — река. Широкая, спокойная, сверкающая в лучах закатного солнца.

— Красиво, — тихо сказал Пэтч, останавливаясь рядом.

И Дорион не мог не согласиться. Закатное солнце окрасило воду в золото и багрянец. Противоположный берег тонул в легкой дымке, казался далеким и нереальным, как мираж. Чайки кружили над водой, их крики разносились далеко над водой гладью.

Они смотрели на эту картину — пятеро измотанных людей на краю обрыва — и молчали. Слов не было. Да и не нужны были слова.

Они дошли. Добежали. Выжили.

— Мы, похоже, сбились с курса, — сказал наконец Дорион. В голосе не было тревоги — только констатация факта. — Вышли южнее переправы. Отсюда до нее... — Он прикинул расстояние. — Наверное час ходу вдоль берега, может чуть меньше.

— Спустимся здесь? — спросил Брагор, заглядывая вниз. Присвистнул. — Круто. Но вроде есть за что уцепиться.

Дорион оценил склон. Почти отвесный, но не безнадежный — трещины, выступы, корни кустарника, цепляющегося за камень. Спуститься можно. Осторожно, не торопясь, но можно.

— Попробуем здесь, — сказал он. — Пойдем вдоль края, поищем место, где не так круто. Должен быть проход.

Пэтч посмотрел на солнце, все еще висящее над горизонтом.

— Времени хватит?

— Должно. До темноты часа полтора. Если найдем спуск быстро — успеем добраться до воды. А там... — Дорион кивнул на блестящую вдали реку. — Там они нас не достанут.

Никто не спорил. Все понимали — ночевать здесь, на открытом месте, в паре сотен шагов от леса, было бы самоубийством. Хижина защищала их толстыми стенами. Здесь стен нет.

Они двинулись вдоль обрыва, высматривая проход. Брагор шел первым, топор наготове. Пэтч и стрелки — следом, луки за спиной. Дорион замыкал, то и дело оглядываясь на темнеющий лес позади.

И тогда он почувствовал это.

Холод. Знакомый, липкий, пробирающий до костей. Взгляд — тяжелый, голодный — уперся в спину, как острие копья.

Дорион обернулся.

Заросли на краю леса стояли неподвижно. Ни шороха, ни движения. Только тени между стволами — густые, непроглядные. И где-то там, в этой темноте...

Он не видел глаз. Не видел силуэтов. Но чувствовал — они там. Совсем близко. Слушают каждый шаг. Следят за каждым движением.

Не хотят отпускать.

Дорион отвернулся. Ускорил шаг, догоняя остальных.

Река ждала их внизу — широкая, спокойная, сверкающая в лучах заходящего солнца. Спасение было близко. Так близко, что почти можно потрогать.

Оставалось только добраться.

Последний закат

Горсть камней осыпалась с крутого склона — эхо каменного скрежета разнеслось вдоль пустынного берега и растворилось в далеком гуле Соллы. Река дышала где-то внизу, невидимая за краем обрыва, но ее голос заполнял все пространство — мощный, непрекращающийся рокот воды, бьющейся о скалы.

Бернат отступил от края и поморщился. Обернулся к Далену и Брагору, стоящим чуть поодаль.

— Нет. Тут шеи переломаем. — Он устало выдохнул, глядя на багровеющий горизонт. — Ищем другое место.

Солнце уже касалось верхушек деревьев — красное, тяжелое, будто налитое кровью. Еще час и оно утонет за лесом. А с темнотой придет то, от чего они бежали столько дней.

В паре сотен шагов правее Пэтч и Дорион осматривали соседний участок. Там обрыв казался еще круче — отвесная стена бурого камня, изъеденная трещинами и поросшая редким кустарником. Внизу — каменистый берег, осыпь валунов и узкая полоса гальки у самой воды. Слишком далеко. Слишком высоко.

— Безнадежно, — буркнул Пэтч, отходя от края. — Разве что крылья отрастить.

Дорион не ответил. Смотрел вниз, туда, где Солла несла свои воды — спокойная на вид, почти ленивая. Обманчивое спокойствие. Он помнил эту реку зимой. Помнил лед и кровь. Помнил, скольких она забрала.

Так близко. Так чертовски близко. Спустимся — и все закончится. Лагерь на севере где то рядом. Люди. Стены. Безопасность.

Где-то позади, в глубине леса, треснула ветка.

Дорион замер. Холод скользнул по позвоночнику — знакомый, противоестественный. Не от ветра. Не от усталости. Тот самый холод. Предвестник.

Он развернулся.

Лес ожил.

От густой поросли отделились две массивные тени — черные на фоне закатного неба, стремительные, как выпущенные стрелы. Несли на себе увядающий свет последних лучей — и гасили его, поглощали, будто сама тьма обрела плоть и голод.

Гончие.

— Пэтч! — Дорион выдернул меч из ножен, сталь скрежетнула о кожу. — Лук!

Парень дернулся, обернулся — и понял. По лицу пробежала тень. Не паника — принятие. Слишком много смертей за эти недели. Слишком много ночей в ожидании конца. Он знал, что рано или поздно этот момент настанет.

Рука нырнула за спину, пальцы нащупали древко. Движения отточенные, почти механические. Стрела легла на тетиву.

Дорион метнул взгляд ко второй группе. Бернат, Дален и Брагор стояли у края обрыва — сотня шагов, может чуть больше. Слишком далеко, чтобы добежать. Слишком далеко, чтобы помочь.

— Брагор! — Он замахал мечом над головой, ловя отблеск закатного солнца. — Сзади!

Троица обернулась разом. Глаза расширились. Толстяк первым среагировал — топор скользнул из петли, ладонь привычно легла на рукоять. Бернат схватил молодого стрелка за плечо, оттолкнул назад, к краю обрыва. Губы шевельнулись — короткий приказ, неслышный на расстоянии. Дален вскинул лук.

Твари неслись по открытому пространству — полторы сотни шагов до людей. Быстро. Слишком быстро. Но даже им нужно время преодолеть такое расстояние.

— Светло еще, — выдохнул Пэтч, натягивая тетиву. — Какого Мраксара? Они же не нападают при свете...

— Чувствуют. — Дорион не отрывал взгляда от приближающейся твари. Та, что неслась к ним — крупнее. Шкура маслянисто блестела в закатных лучах. Красные глаза — два раскаленных уголька. — Чувствуют, что мы почти ушли. Что река рядом.

Отчаяние. Они в отчаянии. Как загнанные звери. Только мы тут не охотники.

Сто шагов. Восемьдесят. Шестьдесят.

— Стрелы не помогут, — процедил Пэтч. В голосе — не страх. Обреченность. — Ты же знаешь. Шкура держит.

— Тогда в глаз целься, как ты хотел. Только в глаз.

— Легко сказать.

Сорок шагов.

Тетива щелкнула. Стрела ушла — ровно, без дрожи. Пэтч стрелял хорошо. Даже сейчас, на краю смерти, руки не подвели.

Наконечник ударил в грудь твари. Отскочил, высекая клочки шерсти.

Но гончая дернулась. Сбилась с ритма. Замедлилась.

Дорион шагнул вперед, заслоняя друга. Меч перед собой — кончик нацелен в оскаленную морду. Бесполезный жест. Сталь против этих тварей — что соломинка против кузнечного молота. Но тело помнило. Тело хотело сражаться, даже когда разум кричал о бессмысленности.

Десять шагов.

Гончая остановилась.

Резко, будто налетела на невидимую стену. Оскалилась — черные клыки, каждый длиной с палец. Красные глаза впились в Дориона. Взгляд ударил — волной ледяной безнадежности, отчаяния, паралича.

Дорион качнулся. Устоял.

Не сработает. Не на мне.

— Дор... — голос Пэтча позади. Напряженный. — Отойди. Заслоняешь.

— Если посмотришь ей в глаза — конец.

— Смогу. — Шорох — он шагнул в сторону, выходя на линию огня. — Я пробовал... Могу сопротивляться.

Дорион не обернулся. Не мог отвести взгляд от твари. Она выжидала. Оценивала.Думала — и это пугало больше всего.

Краем глаза он видел вторую группу. Хаос. Крики. Темное пятно врезалось в их ряды — и все смешалось.

Бернат упал первым. Челюсти сомкнулись на его теле, рванули — брызнула кровь, черная в закатном свете. Он даже не успел крикнуть. Просто сложился пополам, как тряпичная кукла.

Дален выпустил стрелу в упор. Наконечник чиркнул по шкуре, ушел в сторону. Тварь развернулась — молниеносно, страшно — и достала его лапой. Удар смял грудную клетку. Хруст ребер донесся даже сюда, через сотню шагов.

А Брагор...

Брагор стоял.

Топор в руках. Ноги расставлены. Лицо — каменное. Он смотрел на тварь, сожравшую его товарищей, и в глазах не было страха. Только холодная, страшная решимость.

Он знает, — понял Дорион. — Знает, что это конец. Но не побежит.

Гончая бросилась на толстяка.

Брагор ударил.

Лезвие топора вошло в череп — глубоко, со скрежетом раскалываемой кости. Тварь взвыла — пронзительно, оглушающе. Дернулась, попыталась отшатнуться. Но Брагор держал. Вцепился в рукоять мертвой хваткой, не отпускал.

Зверь мотнул головой, пытаясь сбросить человека. Брагор повис на топоре — грузный, неуклюжий — но не разжимал пальцев. Челюсти щелкнули у самого лица, клыки скрежетнули разрывая одежду на груди и пронзая кожу.

Они кружились — человек и чудовище, сцепившиеся в смертельном танце. Шаг, другой, третий — к краю обрыва.

Брагор уперся пятками. Потянул на себя. Тварь рванулась — и они оба потеряли равновесие.

Дорион видел все как во сне. Как в замедленном кошмаре.

Толстяк не закричал. Просто шагнул назад — в пустоту. Пальцы все еще сжимали рукоять топора. Гончая билась, скулила, царапала когтями воздух. Но Брагор держал.

Они сорвались вместе.

Исчезли за краем. Камни посыпались следом — шорох, скрежет, удаляющийся грохот. А потом — глухой удар где-то внизу. И тишина.

Нет...

Щелчок тетивы вернул Дориона в реальность. Рядом. Здесь. Сейчас.

Пэтч выстрелил.

Стрела сорвалась с тетивы — и ушла точно в цель. В горящий глаз гончей, застывшей в десятке шагов. Наконечник пронзил раскаленную гущу, утонул по самое оперение.

Тварь взвилась. Визг — пронзительный, нечеловеческий. Она мотала головой, царапала морду лапами, пятилась, натыкаясь на камни. Из глазницы хлестала кровь — густая, дымящаяся, черная.

А потом рухнула.

Тело забилось в конвульсиях. Лапы скребли землю, выворачивая пласты дерна. Хвост молотил по камням. И с каждой секундой движения становились слабее, медленнее — пока не затихли совсем.

Тишина.

Дорион опустил меч. Руки дрожали. Он обернулся — медленно, будто боясь того, что увидит.

Пэтч стоял с луком в руках. Лицо белое, как мел. Но на губах — улыбка. Дикая, почти безумная.

— Говорил же. — Голос сорвался на хрип. — Говорил, что смогу.

— Ты...

— Чувствовал. Еще тогда знал. — Он опустил лук, выдохнул. Плечи затряслись — то ли от смеха, то ли от рыданий. — Дор, не ты один такой особенный. Не ты один можешь сопротивляться этой дряни.

Дорион хотел ответить. Хотел сказать что-то — благодарность, удивление, что угодно. Но взгляд скользнул мимо друга, к двум телам, лежащим в сотне шагов у края обрыва.

Бернат и Дален.

Разорванные. Изломанные. Мертвые.

И Брагор...

Мысль обожгла, как раскаленное железо. Дорион рванулся вперед — через поляну, мимо трупов, к краю пропасти. Пэтч бежал следом, что-то кричал, но слова не доходили.

Край обрыва. Камни осыпаются под ногами. Внизу — отвесная стена, изъеденная трещинами. Скалистое дно. И два тела на камнях.

Гончая лежала на боку — череп расколот, из раны сочилась черная жижа. Топор все еще торчал в голове — намертво застрявший, пробивший кость и мозг.

А рядом — Брагор.

Раскинулся на валунах, неподвижный. Руки вывернуты под неестественными углами, одежда пропиталась кровью. Но пальцы — пальцы все еще сжимали рукоять топора. Даже смерть не смогла разжать эту хватку.

Дорион стоял на краю. Смотрел вниз. Ветер трепал волосы, приносил запах крови и речной воды.

Пэтч появился рядом. Замер. Сглотнул.

— Так и не отдал... — прошептал Дорион. Голос чужой, надломленный. — Даже мертвый не отдал свой топор. Помнишь, как он всегда говорил?

— «Хороший топор лучше плохих друзей». — Пэтч всхлипнул. Рукавом вытер глаза — грязным, заскорузлым от пота и крови. — Проклятье... Проклятье, Дор...

— У него было и то, и другое. — Дорион не отводил взгляда от тела друга. — И топор хороший. И друзья. Покойся с миром, Брагор.

Они стояли на краю обрыва — двое из пятерки, что вышли сегодня утром. Двое из семи сотен, что отправились в этот поход месяцы назад. Двое живых среди стольких мертвых.

Солнце догорало за горизонтом. Тени ползли по земле, сгущаясь, наливаясь ночной чернотой.

Пэтч отвернулся первым. Провел ладонью по лицу, размазывая слезы и грязь.

— Надо идти, — тихо сказал он. — Пока светло.

Дорион кивнул. Не сразу — сначала бросил последний взгляд вниз, на тело толстяка с топором в мертвых руках. Потом развернулся.

Они побрели вдоль края обрыва — молча, не глядя друг на друга. Камни хрустели под ногами. Где-то вдалеке пела птица — нелепый, неуместный звук после всего, что произошло. Шум реки становился громче.

Нашли более пологий участок — осыпь камней, поросшая цепким кустарником. Не лестница, но спуститься можно. Если идти осторожно.

— Пойдет. — Дорион первым шагнул на склон. Камни поехали под ногами, он ухватился за корень. — Вниз. Медленно.

Они спускались молча. Камни осыпались, пыль висела в воздухе. Руки обдирались о шершавую породу, ноги скользили по влажному мху. Но они спускались.

Внизу — каменистый берег. Валуны, галька, узкая полоса песка у воды. Деревья расступились, открывая вид на реку — широкую, спокойную, отражающую последние краски заката.

Дорион ступил на твердую землю. Выпрямился. Посмотрел на реку — и что-то внутри дрогнуло.

Столько раз проклинал эту воду. Столько товарищей она забрала. А сейчас... сейчас она прекрасна. Вода несущая жизнь, дарующая спасение и надежду.

— Брагор... — голос Пэтча за спиной. Тихий, надломленный. — Его тело. Надо забрать.

— Заберем. — Дорион не обернулся. — Но сначала — лагерь. Одни не дотащим. Нужны люди, носилки...

— Да. — Пэтч подошел ближе, встал рядом. — Ты прав.

Они двинулись вдоль берега. Медленно. Устало. Ноги едва несли.

— Странно, — пробормотал Пэтч после долгого молчания. — За нами больше никто не гонится. Не верю, что такое говорю, но... давай помедленнее? Сил уже нет.

— Хорошо.

— Хочу поспать в кровати. — Пэтч смотрел себе под ноги, голос — монотонный, почти механический. — Нормально поесть. Не чувствовать этого страха...

Дорион слушал — и что-то внутри оттаивало.

— Хочу помыться, — продолжал Пэтч. Слова текли сами собой, бесцветные, усталые. — В бане. С горячей водой. Хочу одежду без дыр и крови. Хочу выпить — эля, вина, да хоть воды чистой. Хочу видеть людей. Нормальных. Которые не умирают каждую ночь...

Дорион шел чуть впереди. Слушал это монотонное бормотание — и улыбался. Впервые за много дней. Теплое, такое человеческое желание жить. Простые мечты, дающие силы переставлять ноги.

Река шумела совсем рядом — мощная, полноводная. Деревья расступились, открывая каменистый пляж. Острые скалы, галька, песок — все то, что скрывали снег и лед в ту далекую зиму.

Помню, как мы ненавидели это место. Как ползли по льду, как замерзали. Как проклинали каждый шаг.

А сейчас — красота. Мир казался спокойным. Мирным. Почти безопасным.

Хруст позади.

Дорион обернулся — лениво, уверенный, что это Пэтч споткнулся о ветку.

Друг шел справа.

Тень ударила слева.

Массивное тело врезалось в Дориона — как камень, сорвавшийся с обрыва. Как молот, бьющий в грудь. Мир перевернулся — небо, земля, камни — все смешалось в водовороте боли и грохота.

Он рухнул на валуны. Ребра хрустнули. Плечо взорвалось болью — острый край камня вспорол кожу, вошел в мышцы. Горячий поток хлынул по руке — много крови, слишком много.

Сквозь звон в голове — крик. Пэтч.

Дорион поднял голову. Глаза не фокусировались, все плыло, двоилось. Но он увидел.

Черная туша — огромная, стремительная — обрушилась на друга. Пэтч успел вскинуть руки, открыл рот для крика — и челюсти сомкнулись.

Звук. Мокрый хруст разрываемой плоти. Бульканье крови в разодранном горле. Короткий, захлебывающийся вопль — и тишина.

Гончая мотала головой — из стороны в сторону, вспарывая тело глубже, разрывая мышцы и сухожилия. Кровь хлестала на камни, черная в угасающем свете. Пэтч дернулся — раз, другой — и обмяк.

Тварь разжала челюсти. Изломанное тело рухнуло на гальку. Глаза — пустые, остекленевшие — смотрели в небо.

Дорион лежал. Не мог пошевелиться. Боль заполняла все — каждую клетку, каждый нерв. Осколок камня торчал из плеча, кровь текла сквозь пальцы.

Пэтч... Нет. Нет, нет, нет...

Гончая повернула голову.

Один глаз — выжженная дыра, из которой торчало сломанное древко стрелы.

Та самая стрела. Та самая тварь. Она не умерла. Выжила. Нашла нас.

Второй глаз горел — багровый, раскаленный, полный ненависти. Морда залита кровью — Пэтча, своей, неважно. Черные клыки оскалены.

Она пошла к нему. Медленно. Вкушая момент.

Конец. Столько людей погибло. Столько жертв. И все зря.

Холод накатил волной — парализующий, удушающий. Но не изнутри разума. Снаружи. Из единственного горящего глаза.

Человек должен умереть.

Голос — звучащий не естественно, точно мираж. Звук, возникающий прямо в голове. Гудящий, как раскаленный металл. Клокочущий, как пар из жерла вулкана.

Все умереть за тебя. Вместо тебя.

Дорион вздрогнул. Понял — понял — что тварь говорит с ним. Прямо внутри его разума. Без слов, без звуков.

Они могут говорить...

Можем. Всегда могли.

Кивок окровавленной морды куда-то в сторону.

Теперь умрут они. Ты будешь виноват.

Они?

Голоса. Далекие, приглушенные. Из-за груды валунов послышались команды, лязг металла, шаги.

Гончая вскинула голову. Прислушалась. Оскалилась — разочарованно, зло. Дорион прочел эмоции в ее уцелевшем глазе. Ярость. Досада. И — холодный расчет.

Снова мешают. Снова не успеет.

Тварь метнулась в сторону — стремительно, бесшумно. Два прыжка — и растворилась в зарослях. Успела за миг до того, как первый воин вышел из-за скалы.

Отряд. Дюжина бойцов в строю — щиты впереди, мечи по бокам, стрелки с натянутыми луками в центре. Патрульный клин. Движения отточенные, построение безупречное.

— Здесь. — Один из воинов указал на тело Пэтча. — Мертвец.

— И еще один, — другой голос. — Живой вроде.

Шаги. Лица склонились над Дорионом — размытые, неразличимые. Кто-то ощупывал раны, кто-то отдавал команды.

— Наши, — произнес грубый мужской голос. — По лычкам — ясир.

— Кажись, из той пропавшей кары...

Женский голос метнул команды откуда-то из центра построения:

— Синд, Велтор — проверить периметр. Остальным — оцепить зону. Пошлите за подкреплением.

Дорион силился разглядеть говорящую. Фигура в доспехах, силуэт на фоне темнеющего неба. Что-то знакомое в голосе. Что-то...

Она подошла ближе. Наклонилась. Дорион увидел лицо — и сердце пропустило удар.

— Ясир. — Голос мелодичный, но жесткий. — Как ты здесь оказался?

Он знал этот голос. Знал эти глаза — голубые, холодные. Знал эти черты — резкие, правильные.

— Николь?..

Имя вырвалось само — хриплым шепотом сквозь боль.

Девушка замерла. Глаза расширились.

— Дорион?

Она сорвала шлем — светлые волосы, заплетенные в тугие косы, рассыпались по плечам. Лицо — то самое, из прошлой жизни. Из столицы. Из дозора.

Николь. Напарница. Подруга. Она здесь. Она...

Губы шевелились, но слова не доходили. Мир плыл, темнел по краям.

Вскрик — где-то сбоку. Резкий, оборвавшийся.

Николь вскочила, меч в руке. Крутанулась, вглядываясь в сгущающиеся тени.

— Рунель? — позвала она. — Что там?

Тишина.

Еще один вскрик — с другой стороны. Хруст. Бульканье.

— К бою! — Николь вскинула щит. — Стрелки — в круг! Ко мне!

Воины задвигались — быстро, слаженно. Но недостаточно быстро.

Тень вырвалась из зарослей. Врезалась в строй — сбила двоих, троих. Рычание, крики, лязг стали. Кто-то ударил мечом — клинок отскочил от шкуры с визгом. Лапа смахнула воина, как куклу. Шлем слетел, голова дернулась под неестественным углом.

— Что это?! — Чей-то голос, полный ужаса. — Что за тварь?!

Хаос. Крики. Кровь.

Дорион видел — и не мог помочь. Лежал на камнях, истекая кровью, пока чудовище рвало людей в клочья. Мечи не пробивали шкуру. Стрелы отскакивали. Воины падали — один за другим.

Двое бросили оружие. Побежали — прочь, в темноту. Тварь не стала преследовать. Она уже выбрала цель.

Николь стояла над Дорионом. Меч в руке, щит перед собой. Последняя преграда.

— Беги... — прохрипел он. — Николь, беги...

— Не дождешься. — Голос ровный, несмотря на дрожь в руках. — Я не бросаю своих.

Гончая приблизилась. Медленно, вкрадчиво. Единственный глаз горел, оскал обнажал клыки.

Самка умрет, — голос в голове Дориона. Насмешливый. Довольный. — Потом — ты.

— Николь... — он попытался подняться. Боль скрутила, бросила обратно. — Она может... Не смотри ей в глаза...

— Что?..

Шорох — сбоку, из-за валуна.

Гончая дернулась, развернулась. Из тени скользнул силуэт — широкоплечий, в тяжелых доспехах. Копье в руках, шлем с кожаными вставками.

— Ничего себе, — голос мужской, почти ленивый. — Это что за зверюга?

Воин шагнул вперед, перехватывая копье. Двигался уверенно, без страха. Профессиональная выправка и отточенные движения были видны не вооруженным взглядом.

Гончая оскалилась. Зарычала — низко, угрожающе. Заскребла когтями по камням.

— Спокойно, псина. — Воин описывал дугу, огибая тварь, держа копье нацеленным в морду. — Давай поговорим немного. Куда торопиться.

Тварь зеркалила движение. Кружила, примеривалась.

Воин замер. Качнул копьем — ложный выпад. И гаркнул во всю глотку:

— На позиции! Целься!

Движение — сразу с нескольких сторон. Тени выросли из-за камней, из кустов. Десяток лучников, тетивы натянуты.

— Бесконечный залп!

Первая стрела сорвалась. За ней — вторая, третья. Луки щелкали без остановки, волна за волной. Стрелы били в бока, в голову, в спину — и отскакивали. Но тварь заметалась, закрутилась на месте, сбитая с толку.

Не поможет, — думал Дорион. — Шкура слишком крепкая. Они не знают...

Воин с копьем использовал момент. Скользнул сбоку — бесшумно, плавно. Замахнулся.

Удар.

Копье вошло в бок — глубоко, с хрустом пробиваемых ребер. Прошло насквозь, вышло с другой стороны. Кровь хлынула — много, слишком много.

Гончая взвыла. Дернулась, рухнула на бок. Лапы заскребли по камням — раз, другой — и замерли.

Тишина.

Дорион лежал. Смотрел на мертвую тварь. Не верил своим глазам.

Невозможно. Копье не может пробить шкуру. Никакое оружие не может...

Воин подошел к туше. Схватился за древко, дернул. Оружие не поддалось — засело намертво. Он выругался, бросил попытки.

Развернулся. Подошел к Николь, замершей с опущенным мечом.

— Декан Николь. — Голос командный, жесткий. — Где ваш клин?

Дорион увидел лычки на доспехе. Лейтар. Лейтар лично пришел с подкреплением. Лейтар убил тварь одним ударом.

Невозможно...

— Эта... эта тварь... — Николь сглотнула. — Убила всех. Двое сбежали.

Лейтар кивнул поморщившись:

— Дезертиров поймать. Их ждет трибунал. Бросили своего командира, бросили мою... — он не договорил поймав себя на полуслове. Перевел взгляд на Дориона.

— Раненый! — крикнул он своим людям. — Носилки! В лагерь! Живо!

Воины засуетились. Кто-то побежал за снаряжением, кто-то склонился над телами павших.

Лейтар посмотрел на Николь.

— Твой человек доложил — выживший может быть из кары Тирана. Если так — он нужен мне живым. — Кивнул на тушу гончей. — И эта тварь. По ней тоже будут вопросы.

Николь выпрямилась, приняла стойку смирно. Потом опустилась рядом с Дорионом, начала осматривать раны пытаясь остановить кровь.

Лейтар отвернулся, пошел к туше.

— Кто-нибудь! — раздалось из темноты. — Достаньте мне копье! И не дай Агнисар вам его сломать!

Дорион лежал на камнях. Смотрел в темнеющее небо. Силы уходили — капля за каплей, вместе с кровью. Края зрения заволакивала тьма.

Пэтч... Брагор... Все...

Последнее, что он видел — лицо Николь. Склоненное над ним, губы шевелятся. Что-то говорит. Важное. Нужное.

Но он уже не слышал.

Темнота хлынула — мягкая, теплая.

И наконец пришел покой.