Пепел черно-белых истин

Глава 1 Кошмар и меч

– С днём рождения, Ваше Высочество!

– Долгих лет жизни, Ваше Высочество!

– Пусть наше юное солнце империи не погаснет десять тысяч лет!

Хвалебные речи и поздравления вились и расплывались подобно дымке от благовоний. В небе парили воздушные змеи и уносились прочь, подхваченные ветром, когда обрубали нить. Запах полыни витал от рукавов служанок, когда они приносили закуски к холодному чаю.

– С днём рождения, мой любимый сын, – уголки красных губ его матери поднялись в улыбке, но глаза её выражали грусть родителя, чьи дети слишком быстро повзрослели.

Одинокий цветок персика оторвался от ветви и упал в пиалу, стоящую на столе в резной беседке. Хороший знак. Из главного павильона доносилась непрекращающаяся музыка, недавно прибыла иноземная делегация и привезла дары в честь дня рождения третьего принца Ли Жуй Линя.

– Ваше Высочество, – из-за спины послышался спокойный и нежный голос.

– Наставник! – третий принц подскочил с места, невзирая на этикет, но, заметив острый взгляд серых, как сталь, глаз наставника, вовремя спохватился. Отвесив поклон сидящей напротив него матушке, он быстро пробормотал извинения, на что получил только добрую и понимающую улыбку и позволение пойти.

– Наставник! – Жуй Линь так быстро, как только мог, шагом добрался до человека в сером ханьфу, которое было расшито серебряной нитью и плотно облегало подтянутую и гибкую, как бамбук, фигуру.

Принц со всей осторожностью взял протянутую ему ладонь и проводил мужчину до стола, и сам налил ему в пиалу холодного чая, на что получил уже два укоризненных взгляда и округлившиеся глазёнки новенькой служанки.

Жуй Линь только весело рассмеялся, его смех то звенел, словно пипа, то гудел гуцинем. Этот солнечный звук, ещё скачущий по высоте и нотам, растопил тонкий, как рисовая бумага, лёд в глазах наставника и матушки. Они и не сердились всерьёз, всё же этот день принадлежит только Жуй Линю и никому более.

Сердце пело от радости, клокочущие внутри эмоции не давали усидеть на месте дольше одной палочки благовоний. В этот день они выбрали его, отложив церемонии поминовения предков[1] на потом. В качестве подарка наставник сыграл ему на сяо, а матушка подарила серебряные наручи, инкрустированные красной яшмой. Такой же красной, как его серёжка в правом ухе, которая всегда была с ним.

Незаметно небо затянуло тьмой, и солнце ярко-красным кругом скрылось за горизонтом. Беседку освещали тепло-жёлтые, почти оранжевые круги от фонарей. Смех и разговоры улетали ввысь к крыше и рассыпались мелкими искрами умиротворения.

Музыка, всё это время игравшая из дальнего павильона, прервалась ужасающим криком и резанула по ушам скрежетом струн. Наступила оглушающая тишина.

Гул барабанов и сигнального гонга оглушал. Стена огня застлала взор. Все размылось в разноцветные пятна. Холодные когти ужаса вонзились в сердце, желудок свело судорогой. Выпитый чай подступил к горлу комом.

Задыхаясь, Жуй Линь бежал. Ноги будто увязали в тине. Слуги, чиновники, министры толкали его локтями, не разбирая в суматохе, кто перед ними. Удары приходились в грудь, живот и голову.

Огонь и дым были повсюду. Хлопья пепла кружились в воздухе. В главном павильоне золотые полотна окрасились в алый, белые жемчужные нити стали розовыми. На возвышении в центре неподвижно стоял его отец, пронзенный мечом прямо в сердце. Темная струйка крови медленно скатилась по подбородку и упала на золотую парчу. В глазах цвета неба застыл ужас и неверие.

– Отец! – то ли прошептал, то ли крикнул Жуй Линь. Голос его потонул в вязкой реальности, отравленной смертью.

Перед его отцом упавшим на колени, стоял мужчина, держащий меч. На рукояти размеренно покачивалась красная кисточка.

Воздух застрял в легких. Жуй Линь покачнулся на подогнувшихся ногах и упал. Удар коленей о плитку пронзил его позвоночник, как удар молота о наковальню. Он часто задышал. Слёзы еще больше размыли реальность.

Человек, державший меч, обернулся. Жуй Линь узнал эти глаза – ясные, как летнее небо. До сих пор ему приходилось задирать голову, чтобы посмотреть в них. Чёрные, как тушь, волосы обрамляли пустое, безэмоциональное лицо. Легкие кожанные доспехи были покрыты кровью.

Это был Ли Вэй, первый принц. Его любимый старший брат. Один из людей, который относился к нему с добротой и любовью. Солнечно улыбался и дарил подарки.

Сердце пропустило удар и вновь побежало, отдаваясь пульсацией в висках. Лёд, в который превратилась кровь, стал пламенем. Ладони до скрипа сжались в кулаки. Глаза налились красным.

– Ли Вэй! – Крик резанул горло. Привкус меди лёг на язык. Злость и страх теперь текли вместо крови по его жилам. – Что ты...

– Стража! Схватить третьего принца! Живым или мёртвым. – Отдал приказ Ли Вэй, точно хлыстом высекая искры. И что-то сломалось. Оборвалось. Разбилось вдребезги. Каждый осколок вонзился в сердце и душу, ещё не очернённые этим миром.

Голос, что произносил его имя подобно теплому огню свечи, приказал схватить его живым или мёртвым.

Солдаты, стоявшие каменными изваяниями в тени, достали мечи и двинулись вперёд, точно загоняли дикого зверя.

– Ваше высочество! – Панический крик раздался из-за спины. Сбоку мелькнули серые рукава. Знакомые руки резко подняли и с силой потащили прочь из главного павильона. Грохот солдатских сапог и звон стали с криками последовали за ними.

Голова кружилась из-за дыма. На губах серой пленкой осел пепел. Ноги подкашивались, но огонь, который горел внутри, подстёгивал двигаться и бежать. Впереди маячила худая спина и водопад тёмных волос с серебряной шпилькой. Листья бамбука хлестали по лицу. Гул от топота преследовавших их солдат стал тише. В темноте сверкнула красная серёжка. Человеческие тени прятались в чёрных прямоугольниках.

Поворот. Ещё поворот. Воздуха почти не хватает. Чужая рука сжимает его запястье до боли. Круглая арка. Пустая площадь под светом луны и колесница с двумя лошадьми.

– Залезай! – Наставник толкнул его в спину и быстро отстегнул упряжь одной из лошадей.

Сапог в стремени. Седло под бёдрами. За спиной звон доспехов нагоняющей их стражи. Первый свист стрел. Сердце сжалось, и внутренности облило кипятком.

– Наставник! – Жуй Линь резко повернул голову, серёжка больно ударила в скулу. Он увидел взметнувшиеся полы серого ханьфу. К его спине прижалось тело, и белые руки с тонкими пальцами схватили перед ним вожжи.

Наставник, стегнув по бокам лошадь, натянул поводья. Кобыла встала на дыбы. Они поскакали к воротам с бешеной скоростью. Гул барабанов и гонгов преследовал их. Стрелы летели им в спину. Звон мечей и алебард заставлял нервы натянуться до скрипа.

До ворот оставалось пол-ли, когда тяжёлые монолитные двери начали закрываться. Наставник всё подгонял лошадь скакать быстрее. Свист стрел стал чаще. Одна из них пролетела в одном чи от головы Жуй Линя. Стыдливый звук страха вырвался из его горла.

Их накрыла тень. Ворота с громоподобным звуком захлопнулись у них за спиной. Послышался стук стрел, вонзившихся в уже закрытые ворота. Они успели сбежать! Что делать дальше? Куда теперь?

Шелохнулась молодая трава. Хрустнули ветки. Из тени вышла личная стража наследного принца. Чёрные силуэты, не отличимые от темноты. В лунном свете сверкнули лезвия клинков. Вдох еле проник сквозь дрожащие губы. Раздался свист.

Стон боли прозвучал над головой.

– Наставник! – Жуй Линь обернулся и увидел торчащее древко стрелы в чужом плече. Серый шелк начал пропитываться алым. Сердце, не перестававшее биться на пределе, зазвучало оглушительно. Захотелось по-детски разрыдаться. Тело зашлось неконтролируемой дрожью, отдающей в кости.

Тени вышли из темноты и окружили их. Наставник с отчаянием натянул поводья и пришпорил лошадь, сделав попытку прорваться через окружение. Секунда триумфа, и небо поменялось местами с землей. Плечо и висок приложились о твердую холодную землю.

Лошадь последний раз жалобно заржала. Все кружилось. Только сгорбленная под тяжестью ситуации и ужаса тонкая фигура в сером ханьфу с алым пятном на спине была четкой.

– Ваше высочество! Беги! – Голос срывался на крике. Онемевшее от ужаса и страха тело не хотело слушаться и двигаться.

– Мой принц! – Оцепенение мгновенно спало. Крик застрял в горле. Глаза распахнулись до боли в веках.

Капли крови упали на его лицо и скатились по щекам, смешиваясь со слезами. Перед ним стоял его наставник с пронзенной клинком грудью. Острие находилось в цуне от его носа.

– Нет! Наставник!

***

– Бай Инь! – отчаянный крик раскрошил тишину утра. Птицы, примостившиеся на крыше захудалой хижины, вспорхнули, что-то злобно пискнув.

Скудно обставленную небольшую комнату освещали зеленоватые матовые лучи еще прохладного солнца. Они пробивались через маленькое окно под потолком и просачивались сквозь щели в крыше.

На циновке под протертым покрывалом, скрючившись в три погибели, лежал молодой мужчина. Лицо его было спрятано в ладони, а тело все дрожало. Он часто дышал. Этот кошмар мучил его вот уже пятый год. Ему даже не надо было считать луны, чтобы понять, что пришли Цинмин и его день рождения. Тело и память и без этого напоминали ему об этом.

Душа и сердце продолжали ныть. Те осколки, что впились в них в ту ночь, вошли так глубоко, что срослись с ними. Вытащить их можно было только вместе с частью его самого, оставив мелкие ошметки и сухожилия. В ту ненавистную ночь он лишился всего. Дома, отца, матушки, титула третьего принца, всех братьев и сестер. И, конечно же, наставника. Его учителя. Бай Иня.

Сердце сжалось в мучительной боли. Так не болят даже мышцы после изнуряющей тренировки наутро. Так не болит вспоротый острым суком живот. Так не болят срастающиеся кости в сломанной руке. Стыдливый всхлип прорвался наружу, но Жуй Линь быстро закусил губы и глубоко вздохнул.

Растерев лицо ладонями, Жуй Линь поднялся и оделся. Натягивая сапоги, он обнаружил уже пятую за последний месяц дырку и злобно цыкнул. Его черные глаза с золотыми всполохами метали молнии раздражения. Отряхнув рукава от невидимой пыли, он вышел из хижины.

Стояло туманное весеннее утро. Было зябко и влажно. Выдохнув облачко пара, которое растворилось в тумане, Жуй Линь хотел хоть как-то отвлечься от мыслей.

Засвистел топор. Щепки разлетались в стороны. Шуршала трава от копошения фазанов. В небе раздался клич ястреба, нашедшего добычу. Чуть вьющиеся волосы прилипли к влажной от пота загорелой спине. Глубоко в лесу свиристели птицы.

Скрипнула дверь. Из прохода вышел, почесывая седую щетину, старик. Зевнув и передернув широкими плечами, он просветлел лицом.

– О! Жуй Линь! Что-то ты рано встал. – Теплые карие глаза, прожившие много десятков лет, смотрели на молодого мужчину с усмешкой. Телом старик был крепкий с военной выправкой, но прихрамывал на правую ногу.

– Ага. – Сухо бросив и собрав рукавом пот с подбородка, Жуй Линь подхватил охапку дров и пошел растапливать печушку.

– Чем сегодня займешься? Надо бы еды где-то достать. – Старик почесал живот, оглянулся на горы, скрытые в тумане. Клич ястреба разрезал тишину. Дедуля прищурился на солнце – и потянулся, издав обезьяний крик.

– Тренировкой. – Буркнул Жуй Линь куда-то себе под нос и тряхнул хвостом, ясно говоря: «Не лезь».

– Эхе-ее... – Весело ухмыльнулся старик, теперь почесывая слежавшиеся белые волосы, еле завязанные полудохлой лентой. – Опять кошмары? То-то я смотрю, дерганый ты с утра пораньше, вон даже за рубку дров взялся.

Жуй Линь на эти слова ощетинился и зашипел рассерженной кошкой.

– Старик Мо! – сквозь зубы процедил Жуй Линь. Острые края камня для высекания искр впились в его ладонь, когда он сжал кулаки. – Черт!

– Эх, дитё... – Старец только устало вздохнул и опять почесал жиденькую седую щетину.

– Я не ребенок! – Голос сорвался и хрипнул. Все внутри вспучилось от этих слов. Злость булькала, как вода в котелке над огнем. Если бы этот старик знал, кого приютил пять лет назад! Если бы. Но нет.

– Вот именно из-за таких слов ты все еще ребенок. – Он выдержал театральную паузу. – Пяти лет от роду! Ха! – Старик залился раскатистым смехом, да так, что на морщинистых глазах выступили слезы.

Жуй Линь на это только и делал, что пыхтел да пытался разжечь хоть искру. Последний раз стукнув со всей силы камнем о камень, сухой лист наконец занялся огнем. Маленькое пламя отразилось в красной сережке. Вытерев от налипшей пыли за ночь котелок сухой травой, что заменяла ветошь, Жуй Линь залил воды и поставил его на печушку.

Пока он всем этим занимался, не заметил, как старик Мо подошел и встал позади.

– Дед! Что б тебя гуй на дно утащил! – Вздрогнув, выругался Жуй Линь, рыча слова прямо ему в лицо.

Старик Мо только хмыкнул, почесал затылок и, не говоря ни слова, ушел в хижину. Огонь в печке зашумел. Рис начал клокотать.

Жуй Линь стоял, сжимая кулаки, пока тело уже остывшее и липкое от пота не отогрелось, а злая дрожь и напряжение прошедшей ночи не оставили его.

Через одну палочку благовоний они сели за старенький, разваливающийся от дуновения ветра стол завтракать. Жидкая рисовая каша и чай. Больше ничего. Даже вяленого мяса не нашлось. Пока Жуй Линь, испытывая ежедневное отвращение к подобной жизни и еде, что только дает видимость заполненного желудка, пил жидкую кашу из треснувшей глубокой чаши, дедушка Мо завозился и подтянул какой-то сверток поближе. Что-то звякнуло.

– Вот. Подарок. – Старик тепло и ласково улыбнулся, смотря на кислое лицо Жуй Линя. Парень на это поперхнулся и судорожно закашлялся, колотя себя по груди.

– Чего? – округлил он глаза и большими черными озерами уставился на старика Мо. – П-подарок? Мне?

С одухотворенным выражением лица старик Мо дрожащими то ли от волнения, то ли от старости руками медленно освободил запечатанный в ножны длинный меч – цзянь[2]. Из дряблой пыльной ткани выскользнула красная кисточка.

Покачивание этой кисточки всколыхнуло воспоминание, как капля, упавшая в спокойное море и создавшая нескончаемую рябь на поверхности воды. Похожим мечом его старший брат украл жизнь его отца. Именно такой меч был в его руках, когда он отдал тот приказ схватить его. Этот меч был убран в ножны на его поясе, когда его личная стража убила наставника.

Пламя давнего пожара отразилось в черных глазах Жуй Линя. Тело напряглось, и волна обжигающей ненависти прокатилась по всему позвоночнику, заставив онеметь затылок. Не произнося и слова, Жуй Линь вырвал меч из чужих рук и вынул его из ножен. Тигриные, горящие ненавистью глаза отразились в начищенной до блеска стали. Холодный, как воздух на вершине Куньлунь, клинок принял пожирающее внутренности пламя ненависти и задрожал, издавая низкий гул, похожий на рык большой полосатой кошки. Жуй Линь кровожадно ухмыльнулся.

Этим мечом и своими руками он отомстит брату. Заберет его жизнь, как он когда-то украл его и еще одну, самую важную.

Старик Мо, наблюдающий за ним, так и застыл, не дрогнув бровью, протягивая руки, из которых вырвали меч. Увидев, как молодое, пышущее жизнью лицо Жуй Линя исказила злая улыбка, сердце старика, повидавшего на свете всё, с тоской и сочувствием сжалось. Не должны юные умы жить в ненависти и злобе. Такие эмоции ничего не дают, кроме болезненного одиночества и усталости, грызущей кости.

– Спасибо, старик! – Тишину разбил глубокий голос Жуй Линя. Он со свистом вернул меч в ножны и уложил его на свои колени. Потом подумал и, развернувшись лицом к старику Мо, отложил меч в сторону и низко поклонился, стукнувшись лбом о пол. Горестно вздохнув, дедушка Мо взлохматил вьющиеся волосы на макушке парня и, до того как Жуй Линь начал возмущаться, отвесил ему легкий подзатыльник.

– Нечего старших не уважать! – Пригрозил старик и махнул на дверь отточенным движением. Как бы говоря: «Иди вон занимайся, тренируйся. Теперь уже не с палкой-корягой, а с настоящим мечом.»

Глаза Жуй Линя вспыхнули, а лицо озарилось предвкушением и азартом. Он резво поднялся на ноги и выбежал из хижины, на ходу перевязывая волосы в высокий пучок, чтобы не мешали. Глухо ударилась входная дверь. Засвистел ветер, разрезаемый клинком. Глубоко вздохнув, старик Мо закрыл глаза и покачал головой в неодобрении и окунулся в воспоминания прошедших пяти лет.

Он нашел его в дни Цинмина - щуплого подростка с измазанным кровью и слезами лицом, одетого в дорогое ханьфу. Он лежал почти бездыханный со множеством порезов явно от стрел, летящих в спину. Тогда он пожалел его и жалеет сейчас. Не потому что взял, выходил, накормил, обучил всему, что знал сам, нет. Он жалеет, что не смог исцелить раненное сердце и душу мальчика. Первую весну Жуй Линь ходил как в воду опущенный, похожий на призрака под гипнозом. Он даже не разговаривал толком и смотрел на мир через мутное стекло глазами мертвой рыбы. Мог часами сидеть и смотреть в пустоту, не двигаясь. А потом начался ад.

Этот тонкокостный юноша метался, как зверь, запертый в клетке. Он кричал, ревел безумцем, разбивался о стены и деревья. Калечил себя. Чтобы хоть как-то помочь ему, старик Мо начал его тренировать. Боевые искусства, дыхательные практики, фехтование, стрельба из лука. Парнишка изнурял себя до полуобморочного состояния и только тогда успокаивался и спал без криков и сновидений.

Когда взгляд Жуй Линя стал осмысленным и живым, хоть и холодным, как снег в ночь зимнего солнцестояния, старик Мо давал ему знания. Как ему выжить, развести огонь, добыть еду, какие травы и ягоды можно есть и многое другое. Чтобы Жуй Линь смог о себе позаботиться, когда его не будет рядом с ним. Так и пролетели эти пять лет.

Сейчас, смотря на молодого мужчину, уже и не увидишь в нем того тонкокостного подростка. Белая, похожая на нефрит кожа стала медовой. С лица ушли весь юношеский пух и слабость. И только седая прядь осталась неизменной, как клеймо прошлого. Как шрам, который не убрать.

Седая прядь затерялась в копне темно-каштановых волос, завязанных в тугой пучок. Искрящаяся и отбрасывающая блики сталь рассекала и вспарывала воздух. Свист и пение меча нарушали гармонию леса. Глаза, острые, как пара черных клинков, смотрели только вперед, но видели перед собой не деревья. Они видели, как руки в темных потертых кожаных наручах пронзают грудь нынешнего императора Ли Вэя. Его старшего брата. Плоть и кровь одного корня. Видение было таким ярким, что запах меди вскружил голову, а предсмертные хрипы затекали медом в уши.

За спиной послышался шорох. Жуй Линь, не думая, взмахнул мечом в сторону и отшатнулся. В полыхающие алым пламенем глаза плеснули ведро ледяной воды, оставив угли. Старик Мо, на которого был направлен меч, стоял спокойно, не дернув и бровью. Невозмутимо взяв двумя пальцами клинок, он отвел его от себя. Старик Мо подумал, что мальчишка-то поднаторел. Еще бы цунь, и он перерезал бы ему горло.

– Я пошел вниз, куплю риса, – бросил он, почесывая щеку. В руках он держал плетеную корзинку с травами да посох. В последнее время его бедро давало о себе знать. - Тебе что-нибудь надо?

– Нет, – буркнул Жуй Линь, отводя меч подальше от старика Мо. Он не смотрел на него. В пылу кровожадного азарта меч в его руке чуть не навредил единственному человеку, который заботился о нем до сих пор.

Старик Мо просто покачал головой и, хлопнув Жуй Линя по напряженному плечу, отправился вниз. В небольшой городок под горой. Как только силуэт старика скрылся из виду, подул сильный ветер и в небе раздался пронзительный клич ястреба. Сегодня у него явно удачный день, уже третья добыча.

Жуй Линь стоял и смотрел на затянутый утренней дымкой лес. Вес чужой руки на его плече продолжал ощущаться. Тело немного потряхивало. Губы были поджаты, а зубы безжалостно кусали их до крови. Его мысли были далеко от этого места. Меч издал жалобный гул и завибрировал в его руке. Жуй Линь вздрогнул и посмотрел на него.

Только сейчас он задумался, откуда у старика Мо этот меч? Они оба лесные отшельники, не имеющие и медяка за душой, питающиеся подножным кормом и выменянным за полезные и лечебные травы рисом. Откуда совершенно новый меч без клейма? Кто такой старик Мо?

Поняв, куда завели его мысли, Жуй Линь еще отчаянней затряс головой, пытаясь прогнать их. Растрепавшиеся волосы колко хлестали по щекам, а сережка больно ударила по углу челюсти, так что зубы заныли. Есть только один рабочий способ избавиться от навязчивых мыслей, и это тренировка. До скрипа сжав рукоять, Жуй Линь продолжил танцевать с мечом.

Ярко пламенеющий шар раскаленного золота миновал на своей облачной колеснице больше половины неба.

[1] Праздник Цинмин или день холодной пищи в Китае. Традиционный китайский праздник поминовения усопших. Название переводится как «Праздник чистого света». Главные символы : воздушные змеи, пирожные с полынью, холодная еда, заготовленная заранее. Отмечается на 104-й день после зимнего солнцестояния или 15-й день после весеннего равноденствия.

[2] Цзянь — китайский прямой обоюдоострый меч. В классическом варианте длина клинка — около метра, но встречаются и более длинные экземпляры. Часто ассоциировался с благородством.

Глава 2 Благовония и первый шаг

Полупрозрачные утренние тени налились черной тушью, а кроны деревьев заполыхали золотом. Жуй Линь, раздетый по пояс, вылил на себя ведро ледяной воды. Капли наперегонки стали очерчивать жилистое подтянутое тело и впитываться в повязанную на бедрах верхнюю рубаху. Подул ветер, по спине юноши побежали мурашки, и волосы на затылке встали дыбом.

Удовлетворенно вздохнув, Жуй Линь прикрыл глаза и задержал дыхание. Он услышал шаги. Один твердый, уверенный, почти солдатский, второй шаркающий, отчасти даже скрипящий. Старик Мо. Он вернулся. Жуй Линь немного приподнял уголок губ. Пусть он часто огрызается, язвит и собачится с дедушкой Мо, но никогда не признается, что очень благодарен старику за то, что тот выходил его и заботился о нем все эти пять лет. Если бы не старик Мо, Жуй Линь бы умер еще в первую неделю побега из столицы и Запретного города.

Хрустнула ветка.

Жуй Линь резко распахнул глаза и посмотрел в сторону. Там были только деревья да кусты, в которых прятались фазаны, но не было слышно, как они квохчут. Жуй Линь с подозрением прищурился. Не оглядываясь, наощупь он схватил рукоять меча, что за всё время тренировки удобно лежала в руке. Нога в сапоге уже сделала шаг, чтобы пойти к деревьям.

— Жуй Линь! Помоги мне! — Голос старика Мо вынул его из предчувствия мнимой опасности. Пожилой мужчина медленно брел по тропинке и нес явно тяжелую корзинку с мешком риса.

Жуй Линь уже было подался вперед с мечом наперевес, но вовремя остановился. Клинок с характерным звуком вернулся в ножны и был отложен на ближайшую поверхность. На ходу натягивая на все еще пышущее жаром от тренировки тело верхнюю рубаху, Жуй Линь пошел навстречу старику Мо и взял из его рук корзинку. Вес риса в ней приятно оттянул руку, в ближайшее время не придется голодать. В воздухе запахло чем-то сладким.

— Что это? — Осторожно отогнув край мешка, Жуй Линь увидел бледно-зеленые бока цинтуань[1].

— А, нашел-таки. Да вот госпожа Та передала в честь праздника. Сказала почтить отца своего да вспомнить, что такое сыновняя почтительность[2]. Ведь даже если отшельник, не дух же ты. — Снисходительно посмеялся старик Мо и, повернувшись лицом к Жуй Линю, похлопал его по плечу.

Жуй Линь мелко вздрогнул. Отец. Матушка. Учитель. Их ведь нет уже пять лет. Их хоть кто-нибудь вспоминал? Почитал? Установил таблички? Жёг благовония или бумажные деньги? Волна вины захлестнула Жуй Линя, и сердце его мучительно сжалось. Он поморщился. Пусть он и выполнил трехгодовой траур[3], но у него не было времени, чтобы почитать отца и матушку.

Тяжелый камень разочарования лег на его душу, и камень этот ударил по другому. Вспыхнули искры. Также быстро, как сгорает бумажный фонарь, разгорелось пламя злости и ненависти на виновника его страданий. Ли Вэй! Проткнуть бы тебе сердце, как сделал ты это с отцом.

Со свистом втянув воздух через зубы, Жуй Линь сжал кулаки до побеления костяшек и отрезвляющей боли. Ручка корзинки жалобно скрипнула. Надо успокоиться. Сложив пальцы свободной руки в жест[4], он сделал пару глубоких вдохов-выдохов.

Старик Мо наблюдал за сменой эмоций на молодом лице. Он снова надавил на незажившую рану. Плеснул солевой раствор на рассеченную кожу. Он глубоко сожалея покачал головой и взглянул на небо, что проглядывало сквозь кроны деревьев. В чернильных тенях что-то таилось.

Сжав в руке посох, старик Мо прищурился. Спустя мгновение он округлил глаза и тихонько хмыкнул. Всего лишь птица. Наверное, даже тот самый ястреб, клич победы которого они слышали утром.

— Пойдем уже. — Натужно опираясь на посох и прихрамывая больше обычного, старик Мо поковылял к хижине. — Я еще прихватил благовоний. Пора уже отправить весточку на тот свет.

Уняв небольшую бурю в сердце и душе, Жуй Линь тряхнул головой напоследок и потянулся за стариком Мо, по пути отыскивая в корзинке палочки благовоний. Не найдя их, он понял, что старик, скорее всего, упрятал их в рукав или себе за пазуху.

Кое-что вспомнив, Жуй Линь огляделся. Глаза упали на поваленное дерево. Он подошел. Доломал его. По-быстрому сняв с него кору и разрубив на дощечки, он так аккуратно, как мог, вырезал три имени. Отца. Матушки. И наставника.

Смотря на последние два иероглифа, он нежно, едва касаясь, провел по линиям. Жуй Линь чуть не задохнулся от накативших на него воспоминаний. Когда-то давно это имя было первым, что он написал помимо своего. Его каллиграфия была тогда неровной и дрожащей и на фоне идеальных мазков кисти Бай Иня смотрелась как осквернение четырех сокровищ[5]. Его учитель ничего не сказал, только поправил кисть в его руке и жестом показал, чтобы Жуй Линь продолжал писать. Когда его штрихи стали ровными и уверенными, Бай Инь наконец улыбнулся и немного согнутым указательным пальцем легонько провел по кончику его носа. Маленький принц смущенно и счастливо захихикал и поклонился, благодаря за наставления и науку.

Сейчас этот маленький принц уже молодой мужчина не больше чем отшельник, живущий в лесу на горе. Он сидит на земле и вытачивает табличку с именем своего наставника. Закончив, он крепко прижимает ее к своей груди, скрючиваясь на месте. Сердце его горько-сладко заныло.

Скрипнула дверь. Жуй Линь вздрогнул и вскочил на ноги. Старик Мо держал в руках кусок промасленной бумаги, из которой виднелись зеленые бока цинтуаней, а подмышкой сверток с шестью палочками благовоний. Безмолвно подзывая Жуй Линя последовать за собой, старик огляделся. Взглянув на заходящее солнце, он повернулся на север.

Понимая всё без слов, Жуй Линь поставил три только что изготовленных таблички по направлению к северу и опустился на колени лицом к ним. Протянув руки и забрав сверток из промасленной бумаги с цинтуанями, Жуй Линь положил его перед табличками. Одно из зеленых пирожных чуть не укатилось, но его поспешно поймали и положили на место. Спохватившись, старик Мо прошествовал до печушки и, собрав все еще тлеющие красноватые угли в горшок, принес их к табличкам.

Поделив неаккуратно сделанные благовония пополам, они подожгли их от углей. Вокруг них заклубился дым с запахом сандалового дерева и сосновой хвои, идеально растворяющийся в лесу.

Жуй Линь дрожащими руками держал благовония на вытянутых руках на уровне лба. Он поклонился трижды, каждый раз касаясь лбом уже остывающей земли. Каждое его движение было наполнено болью, скорбью и виной. Закончив, Жуй Линь воткнул палочки в траву перед табличками. Дым белыми струйками поднимался вверх к небесам и рассеивался на полпути.

В голове Жуй Линя крутились только две мысли: «Простите меня, я виноват» и «Я обязательно отомщу за вас».

Старик Мо, стоящий рядом, все наблюдал за ним краем глаза, но смотрел на катящееся к закату солнце. Время неумолимо движется вперед, лето сменяется осенью, а зима весной. Когда-то выжженное дотла поле вновь будет засеяно рисом или пшеном. Выпавшему из гнезда птенцу может повезти, и он взлетит вновь. Сердце, захваченное в плен ненависти и злобы, когда-нибудь исцелится.

Жуй Линь сидел на коленях, пока не затекли ноги. Он все это время сидел и смотрел на таблички с тремя именами, но не видел их. Видения, представшие перед его взором, накрывали его серой пепельной пеленой, как туман спускается с вершины горы на землю. Короткие ногти все впивались в загрубевшую кожу на ладонях, зубы все мяли внутреннюю сторону щек.

Струйка крови прокатилась по подбородку и упала за золотую парчу. Багровое пятно расползалось по спине, облаченной в серое ханьфу с серебряной вышивкой. Острие меча выходит из чужой спины в цуне [6]от его носа. Серые глаза закатываются, и тонкое, но сильное тело безвольно падает на землю.

Жуй Линь резко вдыхает воздух, наполняя легкие до отказа. Он с силой сжимает губы и медленно выдыхает через нос. Жгучая волна злости накрывает его. Не только на предателя Ли Вэя. На себя. Он не смог. Не был готов. Его не подготовили. Не давали взять в руки меч. Говорили, не его это дело мечом махать, лучше книжки по истории читай да восхищайся правителями прошлого. Наставник тоже хорош. Подарил ему лук, когда он так отчаянно хотел получить меч. Сказал, что не будет учить его фехтованию.

Жуй Линь сжал зубы до скрипа, и на скулах заиграли желваки. Старик Мо, все еще стоящий рядом, пока демоны сердца атаковали незакаленную душу Жуй Линя, оглядывался по сторонам и всматривался в тени между деревьев. Было слишком тихо. Неприятно тихо. Опасно. Упади хвоинка за пару ли [7]от них, они бы услышали грохот.

Внутренне собравшись и навострив все чувства по старой привычке, старик Мо медленно отступал назад к хижине. Он похлопал ушедшего внутрь себя Жуй Линя. Тот на это встрепенулся, как кошка, которую окатили водой, и чуть не зашипел. Острые обсидиановые глаза вскинулись на старика Мо и застыли в нерешительности. Что-то не так. Дедушка уже схватил его за локоть и начал поднимать с несвойственной ему силой, почти вздернув Жуй Линя с земли.

Чувство страха обняло Жуй Линя за плечи и повисло, упираясь в сердце шипами. Затянувшуюся тишину разрезал знакомый свист выпущенной стрелы. Внутри Жуй Линя всё оборвалось и тяжелым валуном опустилось в желудок. Руки дрогнули и похолодели, покрылись неприятным липким потом. Горло сжал невидимый ремень, и не было возможности произнести и звука.

Из-за деревьев вышли люди. Трое мужчин с платками на лицах, так что видны были только их насмешливые и жадные до крови глаза. Жуй Линь не видел их рты, но точно знал, что они глумливо ухмылялись. Они наступали как один человек. Загоняли их в ловушку.

Чисто отполированные лезвия дао [8]сверкнули в лучах закатного солнца и на мгновение ослепили. Жуй Линь застыл будто кто-то пригвоздил его к земле. Он не мог двинуться. Не мог дышать. Только смотреть. Его загорелая кожа утратила свой медовый оттенок и была похожа на пергамент. Он снова попал в свой кошмар. Только в этот раз Жуй Линь был не во сне, который скоро прервется со смертью учителя. Нет, это была реальность, которая закончится смертью его самого.

Старик Мо сильно сжал его плечо, чтобы привести в чувство. Жуй Линя передернуло, рука медленно потянулась к животу. Его начало мутить. Он остервенело шарил глазами и думал. Думал, как же выбраться из этой ситуации. Его взгляд наткнулся на лежащий неподалеку, буквально в одном выпаде, меч. Он уже было потянулся за ним, как старик Мо резко отдернул его за свою спину и выставил перед собой посох на манер оружия.

— Что вам надо? — прогремел его голос в тишине леса, что до сих пор нарушалась только шорохом травы да листьев от ветра.

— Старик, ты нам неинтересен, — снисходительно протянул один из мужчин. Переглянувшись между соратниками, третий мужчина, чьи руки были пусты, достал из-за спины трос, на конце которого было тонкое лезвие. Замахнувшись, казалось, для нападения, мужчина хитро прищурился и начал раскручивать острый груз, создавая мешающий шум.

— Мы, как известно, пришли поживиться, и вы первые попались на нашем пути. — Он явно злорадствовал, чувствуя свое превосходство в силе над немощным дедом и мальчишкой.

Старик Мо застыл и обвел каждого разбойника взглядом. Рука его дрогнула и начала опускаться, но он собрал все оставшиеся силы и вновь принял оборонительную стойку. Жуй Линь за его спиной не отрывал глаз от двух лезвий, наставленных на них, и двигался цунь за цунем в сторону меча. Он должен добраться до него. Лишь бы не заметили. Он не смеет потерять еще одного человека, который заботится о нем.

Старик Мо и Жуй Линь были полностью поглощены разбойниками перед собой. Они не услышали шагов за спиной, звук крутящейся шэнбяо[9] заглушал их. Мужчина с кустистыми бровями ловко подкинул меч Жуй Линя и схватил его в воздухе. Он явно ликующе улыбался, что было заметно по его прищуренным, глубоко посаженным глазам.

— Ты! — шипя возмутился Жуй Линь и бросился на него в попытке отобрать свой меч. Мужчина был на полторы головы выше него, поэтому высоко поднял руки и начал перекидывать меч из одной в другую, потешаясь над Жуй Линем. Парень, словно кошка, все метался из стороны в сторону, пытаясь выцарапать свой меч из чужих лап. Глаза запекло от сдерживаемых стыда и злобы.

— Да мы тебя как щенка за нос водим, а ты лапки подаёшь, как смиренный пёс! — хохотал над ним разбойник. Он поднял меч выше одной рукой, будто он не весил и цзиня[10], и потер мочку пальцами свободной руки, смотря поверх головы Жуй Линя.

Все остальные трое мужчин повторили за ним и начали наступать. Двое из них кинулись на старика Мо, занося дао для удара. Старческие, но закаленные в боях руки напряглись, принимая удар на посох. Три пары глаз встретились в молниеносной схватке.

В голове Жуй Линя вспыхнула идея. Резко присев, он сделал подножку громадному бугаю, который посмел насмехаться над ним. Не ожидавший таких действий мужчина повалился назад, выкрикнув ругательство. Рука, в которой он держал меч, ослабла и выпустила его. Цзянь откатился на пару чи[11], жалобно дребезжа в ножнах. Красная кисточка покрылась пылью. Жуй Линь бросился подбирать его.

— Хватай его! — крикнул упавший разбойник и, кряхтя, начал подниматься. Старик Мо, удерживающий двоих мужчин своим посохом, уже еле дышал от усталости и напряжения.

Последний, третий разбойник, который крутил шэнбяо и скучающе посматривал на происходящее, вздрогнул услышав приказ, и метнул оружие в сторону Жуй Линя.

— Нет! — двойной возглас ужаса прорезал воздух, разносясь по лесу эхом прошлого.

С тихим резким свистом тонкое лезвие дротика вонзается в плоть. Привязанный к креплению красный платок вспорхнул, словно крыло птицы, и опал. Перед Жуй Линем стоял застывшей статуей раскинув руки в стороны старик Мо.

Его лицо было бледным, пот покрывал седые виски. Капля крови протиснулась сквозь поджатые губы и покатилась по подбородку, падая на потрепанные одежды. Время, казалось, застыло.

Жуй Линь, тянущий руку к мечу, окоченел. Он знал, что этот кошмар закончится смертью. Думал что это будет он, но никак не старик Мо. Ночной кошмар наложился на реальность. Робкий вдох застрял в легких. Разбойники, на которых было обращено все его внимание мгновение назад, отошли на задний план. Звуки стихли, будто он оказался под водой. В ушах стоял глухой, давящий гул.

– Де-ду-шка? ... – Просипел Жуй Линь из-за сухого горла. Он еле слышал себя самого. Старик Мо, все еще прикрывающий его своей спиной, покачнулся и осел безвольной куклой. Жуй Линь протянул руки, чтобы подхватить его. Пальцы наткнулись на что-то теплое и липкое.

– Кровь? – задавая вопрос в никуда, пробормотал Жуй Линь, когда увидел свои ладони. Желудок колко свело, и кислый ком подкатил к горлу. Глаза защипало. Пока тот бугай потешался над ним, дедушка Мо защищал его спину. Он не видел этого. Не знал.

Дедушка глухо закашлялся, и из горла хлынула кровь. Приоткрыв подернутые мутной поволокой глаза, он прохрипел:

– Жуй Линь, сынок, ... – Задыхаясь от боли, прошившей легкие, слова с трудом выходили из его рта. Дрожащие пальцы дедушки, то растирая, то касаясь еле-еле, гладили мокрые от слез щеки Жуй Линя.

Жуй Линь даже не заметил, как начал плакать. Только прикосновение холодных шершавых пальцев дали это понять. Дрожь, казалось, охватила его кости. В голове крутилось только одно слово: «нет».

Нет, нет, нет!

НЕТ!

Как такое могло случиться? Почему? За что? Почему он должен терять близких ему людей? Ли Вэй забрал у него всё в прошлом? Так небо решило забрать последнее сейчас? Или это ... Ли Вэй послал этих разбойников, чтобы убить его? Закончить дело, так сказать?

Горький смешок вырвался из горла Жуй Линя. Ну конечно, это Ли Вэй. Кто же еще? Больше врагов у него не было. Только он так жесток и безжалостен. Мысли безумным вихрем крутились у него в голове. Сердце жгло. И раскаленным тавром на нем выжигался знак. Знак кровной мести.

На его руках умирал последний человек, который заботился о нем все пять лет после бегства из столицы. И снова в смерти был виноват Ли Вэй. Жуй Линь и до этого жил и просыпался с мыслью о мести старшему брату, но сейчас простой костер, подпитываемый маслом, превратился в вечно горящую лампу.

– Жуй Линь. – Еле слышный шепот вырвал его из фантазий об отмщении. Дедушка Мо был на грани смерти, а его ветхий верхний халат цвета земли уже полностью пропитался кровью из раны на его спине. – Не теряй себя. Всё, что останется после нас, всего лишь горстка пепла. Как после зимы каждый год приходит весна, так и журавли возвращаются в свои родные края.

– Что ты такое говоришь? ... – Отчаянно улыбаясь и пытаясь унять слезы, бормотал Жуй Линь. - Подожди, я сейчас найду какую-нибудь тряпку и перевяжу твою рану. Остановлю кровь. А завтра ты как обычно проснешься и будешь тепло смеяться надо мной. – Он все тараторил и тараторил, смотря, как бледное лицо дедушки Мо постепенно приобретает оттенок серого и холодного голубого. Пальцы, что были на его щеке, совсем ослабли и медленно, словно падающие по осени листья, опустились.

– Не вини себя, мой мальчик. – На последнем издыхании уже одними окровавленными губами прошептал дедушка Мо. Глаза его закатились, и дыхание остановилось.

Оглушающая тишина накрыла Жуй Линя. Монотонный гул заглушал быстро бьющееся сердце. Всю грудную клетку выворачивало наружу ребрами к свету и ветру, чтобы они наконец высохли и рассыпались пылью. Стали песком на речном побережье или частью великой горы Тяньшань. Больно. Как же больно раз за разом терять любимых людей.

Крик, не похожий на человеческий, режущий душу, пронесся по лесу. В нем было много эмоций. Злоба, отчаяние, сожаление, грусть и скорбь. И главная – стремление отомстить. Отомстить за всю причиненную когда-либо боль, за все отнятое и украденное.

Хлипкую дверь снесли с петель ударом ноги. Разбойники, навьюченные тем, что нашли в ветхой хижине, горделиво задрав головы, вышли поглазеть на конец представления. Бугай, что смеялся и игрался с Жуй Линем, как со щенком, прихватил его меч и повесил себе на пояс. Меч задрожал, трепыхнулся, как птица в клетке, но после сильного удара прекратил. Красная кисточка грустно покачивалась, удаляясь от своего хозяина.

Сидящий в прострации от переполняющих эмоций Жуй Линь услышал злорадный смех и последующий за ним свист. Через пару мяо земля задрожала под копытами четырех лошадей. Резво вскочив на них, разбойники уехали в закат, радостно выкрикивая подбадривающие похабные фразы. Последние слова, которые услышал Жуй Линь, это: «таверна, вино и цветы».

Оцепенение медленно отступало, сменяясь леденящей кристальной ясностью, что делать. Жуй Линь аккуратно уложил тело дедушки Мо на землю и поднялся на ноги. Еще раз осмотрев свои ладони, он вытер их о штаны. Его глаза, еще минуту назад полные слез, теперь были сухи и пусты.

– Таверна, значит? – почти беззвучно прошелестел его шепот. – Хорошо. – Оскалившись, Жуй Линь сделал свой первый шаг в сторону города у подножия горы. Он знал, куда идти и что надо делать.

Автору есть что сказать:

Вот и вторая глава! Хе-хе, как вам? О! К нам поступил звонок. Говорите, вы в прямом эфире.

Жуй Линь: всем привет, я как бы главный герой этой истории, но почему я такой жалкий в первых двух главах? (ಠ_ಠ) Надеюсь, дальше будет лучше, да ведь?

Автор: ну, возможно. В следующей главе ждите судьбоносную встречу. ヾ(￣▽￣)ノ

Жуй Линь: какого...?

[1] Цинтуань (青团, qīngtuán) — традиционное китайское лакомство, зелёные рисовые шарики со сладкой начинкой. Это обрядовое угощение, которое готовили всего несколько дней в году — за два дня до праздника Цинмин (День памяти усопших).

[2] Сыновняя почтительность (сяо) — одно из центральных понятий в конфуцианской этике и философии, важный компонент традиционной восточно-азиатской ментальности. В базовом значении относилось к уважению родителей, в более широком смысле распространялось на всех предков.

Сыновняя почтительность подразумевает почёт и уважение к родителям на протяжении всей их жизни и после смерти. За пределами дома сыновняя почтительность выражается в служении своей стране, что приводит к большей социальной гармонии.

[3]Конфуцианская традиция почитания предков (манифест сыновней почтительности). Дети по отцу носили траур три года. В первые три дня после смерти запрещалось есть, три года — стричься и веселиться. Необходимо ношение траурной одежды.

[4] Мудры — это символические положения рук и пальцев, которые в традициях Индии, Китая и буддизма использовались для концентрации внимания, регуляции эмоций, а порой и как часть религиозных ритуалов.

[5] «Четыре сокровища кабинета» (также «четыре драгоценности рабочего кабинета») — широко распространённое в Китае образное выражение, под которым подразумеваются кисть, бумага, тушь и тушечница.

[6] Китайская Мера длины равная 3,33 см

[7] Мера длины равная 500 м.

[8] Дао — китайское клинковое однолезвийное оружие. Чаще всего под дао понимаются однолезвийные фальшионы, сабли и палаши, как одноручные, так и двуручные.

[9] Шэнбяо (кит. трад. 繩鏢, упр. 绳镖, пиньинь shéng biāo, буквально: «дротик на верёвке») — китайское холодное оружие. Также называется «летающим дротиком».

[10] Цзинь (斤, jīn) — главная единица веса в Китае. 1 цзинь = 0,5 кг. 2 цзинь = 1 кг.

[11] Мера длины равная 33, 33 см

Глава 3 Вино и луна

Небольшой городок в голубых сумерках мерцал вереницей рыжих огней, похожих на маленькие солнца. Ещё не доходя до ворот, Жуй Линь услышал гомон людей и стук копыт по мощеной дороге. Идущий до этого уверенным шагом, гонимый жгущей сердце ненавистью, Жуй Линь вдруг застопорился. Его так долго окружали только природа и ветер, что он совсем позабыл, как шумно находиться среди людей, в толпе. Язык прилип к небу, а руки чуть дрогнули. Чёрная пиявка тревожности прокралась в голову и ввинтилась в мозг.

Он покрутил головой и с остервенением взъерошил волосы, превращая их в гнездо. Не обращая на сделавший кульбит желудок, Жуй Линь вошёл в город. Только переступив через ворота, его окатила волна разных звуков, как будто магический барьер отделял город от остального мира. Быстро осмотрев прищуренными глазами толпу снующих горожан, одетых в простую рабочую одежду, он попытался выцепить висящие на поясах мечи-дао. Или четырёх привязанных коней. На какое-то мгновение сознание поплыло, готовое раствориться в шуме и хаосе. Жуй Линь с силой прокусил губу до крови, чтобы боль вернула ему ясность.

Замерший он стоял посреди дороги, и люди огибали его, как скалу волны. В старой чайной неподалёку кто-то громко смеялся, у проходящих мимо людей бренчали кошели с таэлями и медяками, пожилой мужчина ругался на плачущую девчушку, которая стояла за прилавком с рыбой.

Все жили своей жизнью, не замечая Жуй Линя, похожего сейчас больше на гуя[1], чем на человека.

Кто-то грубо врезался ему в плечо. Раздражение заплясала искрами в черных глазах. Развернувшись и окатив мальчишку лет пятнадцати злобным взглядом сверху вниз, Жуй Линь заставил его отшатнуться в испуге, а затем спешно лепетать извинения писклявым голосом. Подросток крепко прижимал руки к груди, стискивая парчовый мешочек с деньгами, боясь, что его вырвут из тонких пальцев.

— Извините ещё раз, молодой господин! Я спешу. — Ещё раз поклонившись, звонко оттарабанил подросток и побежал к винной лавке, крича уже издалека какому-то дядюшке Шеню, что ему нужно лучшее его вино, да побольше.

Вино? Эта мысль фейерверком вспыхнуло в голове Жуй Линя. Уходящие безнаказанными разбойники говорили о нём. Вино всегда связано с таверной, а в таком небольшом городке не может быть их много. Рыбка сама приплыла к нему в руки.

Злорадно оскалившись, Жуй Линь закрыл на замок все ненужные ему сейчас эмоции и чувства. Остался только обжигающе холодный разум. Ступая словно тигр на охоте, он проследил за юным служкой до самой, как он и думал, таверны.

Она носила вызывающее название «Где луна не светит[2]». Прочитав его несколько раз, Жуй Линь почему-то почувствовал, как кончики его ушей заполыхали. Раздраженно цыкнув, не ясно правда на кого, он начал наблюдать с другой стороны улицы.

Таверну освещали с десяток бумажных фонарей, что рассеивали сумрак вечера тёплым жёлтым светом. Внутри стоял гомон, что потоками вытекал через открытые окна и двери. Было видно, как девушки и юноши, взмыленные и уставшие за день, бегают от кухни к столам и до стойки, обслуживая гостей. Кто-то из мужчин не удостаивал их и взгляда, а кто-то масляно глазел, чуть ли не облизываясь. Жуй Линя даже передернуло от отвращения.

Послышался скрип колес и стук копыт. К таверне подъехала добротная телега, запряженная лошадью, чей бок лоснился. Внутри повозки звонко брякали керамическими боками кувшины с вином. Эти черные блестящие сосуды с красной тканью заместо крышки ловили на себе падающий из таверны свет, бросая блики.

Мужчина лет тридцати спрыгнул с телеги и крикнул хозяина таверны. К нему выбежал уже знакомый Жуй Линю служка и принялся спешно забирать тяжелые кувшины с вином, занося их внутрь.

Со второго этажа послышался громкий гогот и смех. Открылось окно, и из него высунулся покрасневший лицом с шальными глазами, прикрытыми кустистыми бровями, мужчина.

– Эй, парниша! Давай живее! Нам еще долго вина ждать? – Выругался он на подростка, для которого один кувшин весил как половина его самого.

Служка только вжал голову в плечи и от натуги раздувая ноздри начал быстрее перебирать ногами, носясь туда-сюда. Работник винной лавки просто стоял рядом и закатывал глаза на каждое неуклюжее движение подростка.

Жуй Линь, на мгновение оцепеневший от крика знакомого голоса, который он слышал каких-то пол шичена [3] назад, наконец поднял голову и встретился с разбойником взглядом. Черные кустистые брови насмешливо приподнялись, вызвав непреодолимую злую дрожь в Жуй Лине. Разбойник, явно чувствующий свое превосходство и безнаказанность, ухмыльнулся и отсалютовал Жуй Линю его же мечом. А затем скрылся внутри, потирая мочку уха.

Униженный уже в который раз Жуй Линь до побеления костяшек сжал кулаки и проскрежетал челюстями. Порыкивая от полыхающей ненависти, он, не обращая на что либо внимания, стрелой вбежал в таверну. Озлобленным неприкаянным призраком он распугал гостей и клиентов. Не слыша криков и брани в свою сторону, Жуй Линь, метнулся на второй этаж по скрипучей лестнице.

Наверху его встретило три закрытых комнаты. Желая как можно быстрее расквитаться с разбойниками, он выбил ближайшую дверь ногой. Звук чуть не сорвавшейся с петель двери заглушил женский писк и ругань тучного усатого мужчины.

Испытав отвращение от занятия, представшего перед ним, Жуй Линь, не удостоив их лишними секундами своего внимания, резко развернулся и выбил вторую дверь, что находилась правее.

Музыка и гомон голосов, что были до этого скрыты дверью, прекратились, словно лопнула туго натянутая тетива лука. Первое, что увидел Жуй Линь, это алая кисточка его меча, лежавшего на столе перед бугаем. Тот сидел развалившись, упершись локтем в согнутое колено и подперев рукой хмельную голову.

Насмешливые, но холодные глаза разбойника встретились с пылающими злыми искрами глазами Жуй Линя. Неприятно скрипнули струны эрху, заставив поморщиться каждого.

— Меч, — проскрипел в тишине голос Жуй Линя. — Верни.

— С какого такого гуя ты решил, что я его тебе верну? — вскинул бровь бугай, презрительно усмехаясь ему прямо в лицо. Три оставшихся разбойника сидели и не шевелились, походя на тени в углах плохо освещенной комнаты.

— Я, считай, выиграл его в честной схватке. — Мерзко хихикая, главарь запрокинул голову, вливая в рот чарку вина.

Задетый за живое, Жуй Линь в два прыжка преодолел расстояние между ним и столом, что разделял его и бугая. Он желал этим неожиданным действием забрать свой меч обратно, но, потянувшись за ним, Жуй Линь заметил, как меч уже находится в руках стоящего на ногах главаря. Больно ударившись ребрами о край стола, Жуй Линь зашипел и зажмурился на секунду. Открыв глаза, он увидел направленный на него клинок, который держал черный угрожающий силуэт бугая.

Жуй Линь скрипнул зубами не то от боли, прострелившей ребра, не то от беспомощной злобы и ярости, что грызла кости и стегала плетьми сердце. Не отрывая взгляда от клинка, он медленно поднялся со стола. Его взгляд скользнул вниз, на край стола, и тут же вернулся к лезвию. В этой доли секунды в глазах Жуй Линя мелькнула искра.

Заметив странный огонь в черных глазах напротив, что прожигали, главарь вскинул кустистые брови и усмехнулся. Медленным отточенным движением он убрал руку для замаха. В эту секунду Жуй Линь ногой подцепил низенький стол, все еще занятый выпивкой и закусками, и подкинул его вверх. Жуй Линь схватил его на манер щита, и заблокировал удар бугая. Меч с треском разрубил дерево пополам. Грохот кучи разбившейся посуды смешался с парой женских криков. Щепки от разлетевшегося стола горячо царапнули щеку.

— Хе-е. А ты не так прост, значит. — Криво улыбаясь, «похвалил» разбойник Жуй Линя.

Держа в руках по половинке от тяжелого стола, Жуй Линь решил использовать его как оружие. Выкинув одну из них в окно, он, кажется, зацепил одного из разбойников и отправил его в полет. Гнусная ругань вперемешку со звоном керамики и испуганного ржания лошади раздражающим потоком влетели в открытое окно.

Главарь разочарованно цыкнул, скосив взгляд вниз. Жуй Линь тоже посмотрел вниз и заметил лежащие неподалеку уже почерневшие металлические палочки для жаровни. В сознание фейерверком вспыхнула еще одна до абсурдного нелепая идея, но в его ситуации любые меры подойдут.

Главарь банды, будто почувствовав, что Жуй Линь что-то задумал, вновь занес руку для удара. Холодное лезвие меча просвистело в цуне над головой резко ушедшего вниз Жуй Линя, срезав пару волосинок. Он, казалось, знал, что траектория движения меча будет именно такой. Умудрившись не потерять половину стола, Жуй Линь сделал кувырок, чтобы подобраться поближе к металлическим палочкам.

Резво схватив их свободной рукой, и все еще находясь на корточках после кувырка, Жуй Линь вынес прямую ногу вперед, заводя ту для подсечки.

Главарь банды на это злорадно усмехнулся, просто подпрыгнув.

— Что? Ты действительно думал, что что-то такое сработает дважды? — насмехаясь, смотря сверху вниз на Жуй Линя, сказал бугай.

Рыкнув из-за упущенной возможности и почувствовав, как лицо и глаза обдало жаром, Жуй Линь едва успел подставить огрызок стола, чтобы заблокировать удар разбойника.

После этого удара главарь перестал с ним играть и стал серьезным. Жуй Линь еле успевал уворачиваться от своего меча в чужих руках. Красная кисточка на рукояти бывало подсказывала траекторию полета, а бывало отвлекала вплоть до неглубокого пореза. Мышцы жгло, пот заливался в глаза, а желудок тянуло. Металлические палочки были почти бесполезны, Жуй Линь трудом парировал атаки.

Пока Жуй Линь прыгал из стороны в сторону, словно мелкая птичка, угодившая в клетку, которая пыталась найти выход, он почувствовал знакомый азарт и при этом спокойствие. Так, словно он вернулся на тренировку по фехтованию со стариком Мо. Удары и выпады бугая почему-то казались привычными, выученными не мозгом, а телом.

Стойка. Положение рук. Напряженные плечи. Меч как продолжение руки и тела. И последний выпад – это было движение, которое Жуй Линь оттачивал неделю назад в течение месяца.

Это были движения старика Мо!

Холодная дрожь пробежала по позвоночнику Жуй Линя и осела мокрой тряпкой в желудке.

— Кто ты? — надрывным криком ввинтилось в воздух.

Резкая боль обожгла правое бедро. От неожиданности Жуй Линь вскрикнул и схватился за рану, ощущая, как теплая липкая кровь вытекает из нее, пропитывая штанину. Секундная заминка позволила разбойнику серьезно ранить его. Боль заглушила любые мысли, так ненужные сейчас.

Вскинув на бугая разъяренный взгляд, Жуй Линь покрепче перехватил палочки и с остервенением набросился на него. Раненое бедро не давало быстро двигаться, но Жуй Линь отверг жаркую жалящую боль. Главарь на секунду расширил глаза, так что они показались из-за кустистых бровей, кивнул каким-то своим мыслям и начал отступать под звериным и отчаянным натиском Жуй Линя.

Голова его была пуста. Тело двигалось на инстинктах и рефлексах. Шаг, еще один. Уклонение. Парирование. Выпад. Удар. Время текло безмерно быстро, как горная река, а казалось, тянулось, как густая сосновая смола.

В затуманенное яростью и битвой сознание Жуй Линя ворвался вскрик боли. Он все-таки достал до бугая. Нашел брешь в его защите. Тонкая металлическая палочка была воткнута в правое плечо мужчины. Из-за боли в руке разбойник разжал руку, и меч со звоном упал на пол. Жуй Линь резво, как только мог, потянулся за ним и схватил его. Меч, оказавшись в руках истинного хозяина, радостно загудел, а красная кисточка блеснула ярко-алым бликом счастья вместе с раскачивающейся сережкой.

Ликование опьянило разум Жуй Линя. Он наконец-то вернул свой меч! Вернул! Своими силами. Теперь он сведет счеты.

Гордыня мягкой лапой, спрятав острые безжалостные когти, погладила кровоточащее сердце Жуй Линя и прошептала, что теперь он чего-то стоит, теперь он может бороться за место под солнцем.

Развернувшись, Жуй Линь увидел только пустую слабо освещенную комнату с беспорядком. В окно с ночной улицы влетел ветер и с перестуком копыт перемешанный с победным хохотом. Выглянув, Жуй Линь в неярком свете уличных бумажных фонарей заметил только четыре темные тени, скачущие из городка. Он уже собирался также, как и бугай, спрыгнуть с окна, но боль, опалившая бедро, не дала этого сделать.

Злобно выругавшись, Жуй Линь вложил меч в найденные ножны, которые были отброшены еще в самом начале, и прицепил их к поясу. Сняв с волос ленту, он наспех перевязал бедро и, подволакивая ногу, бегом спустился со второго этажа.

Жуй Линь напоминал кровожадного зверя, который упустил добычу. Стоя на крыльце его внимание привлекло ржание лошади, что билась в истерике, не в силах вырваться и убежать из упряжи. Лошадь! Жуй Линь сверкнул глазами. Он, не колеблясь, вынул меч из ножен, сделал пару шагов, не замечая осколков и луж разлитого вина, и замахнулся.

— С-стой! Не надо!? — в панике прокричал кто - то на задворках его сознания.

Клинок, описав дугу, с хрустом рассек толстые ремни упряжи.

Лошадь взвизгнула и встала на дыбы, чуть не опрокинув Жуй Линя, вцепившегося за ее гриву и обхватившего ногами бока. Хлопнув лошадь по крупу и с мечом наперевес, Жуй Линь ускакал в ночь за разбойниками.

Промчавшись по улицам городка, Жуй Линь выехал за его ворота и устремился за горящим вдалеке факелом, который был похож на красную точку мишени.

Жуй Линь, как хищник, дважды упустивший добычу, рыскал взглядом по сторонам, яростно подгоняя лошадь. Невзирая на тусклый холодный свет почти полной луны и крошками рассыпанных звезд, он замечал всё. Сломанная ветка, отпечатки лошадиных копыт, неаккуратно выпавшая стрела. Они вели его.

Все эти знаки вселяли в Жуй Линя чувство надежды скорой расправы и избавления его самого от чувства ничтожности и бессилия. Они жгли, царапали, разъедали его душу и сердце. Он найдет разбойников, отомстит убийце дедушки Мо и расспросит, кому они служат и кто их послал. Они явно связаны с Ли Вейем и...

Холодная дрожь снова пробила всё тело Жуй Линя и у него скрутило живот. Он резко замотал головой, вытесняя любые мысли. Они не нужны ему. Нет. Не сейчас.

Взбираясь на очередной небольшой холм, на горизонте показалась вторая красная точка. Сигнальный огонь на пожарной башне в маленькой деревне. Деревню с запада окружал лес, что черной неподвижной стеной стоял недалеко от нее. Разбойникам же нужно где-то переждать ночь, а значит, они выберут либо ночной лес, либо, угрожая, вынудят отдать им дом.

Обостренным слухом Жуй Линь уловил ржание лошадей и копошение в прилесье. Глаза его блеснули хищным азартом, а грудину облило кипятком. Он вновь всадил пятки в бока лошади, скрипнув зубами от зудящей боли в бедре, и пошел на звук. В злобном нетерпении у него чесались руки поскорее выхватить меч, но он только крепче вцепился в гриву.

Замедлив лошадь, а затем и спрыгнув с нее, он почти крадучись пробирался на ощупь сквозь редкие деревья и кустарники. Звуки становились все громче, и вскоре Жуй Линь услышал знакомый и до скрежета зубов ненавистный уже голос главаря разбойников.

— Что такая пташка забыла ночью в лесу, а? — заискивающе даже через голос сально сказал бугай.

Пытаясь разглядеть, что происходит, Жуй Линь тихонько, стараясь не издавать ни звука, подошел ближе и слился с высоким и толстым деревом. Выглянув и прищурившись, он увидел, как четыре черные тени разбойников окружили или, скорее, зажали в тиски тонкую хрупкую фигуру. Узкая спина, облаченная в серое, задела и расцарапала рану, которая нарывала и гноилась все пять лет особо болезненно в ночи Цинмин. Кошмары приходили и забирали иссохшими руками с когтями сон и мнимое спокойствие.

"Не смог. Не защитил. Тебя спасли ценой жизни. Все еще ребенок. Беспомощный. Никчемный. Сейчас бы ты уже гнил в земле, если бы не наставник." – эти мысли, они всегда крутились в его голове, становясь громче в определенные дни. Сейчас же они были подобны грому или звону колокола, что разрывали его внутренности и душу.

Не выдержав мучительной боли, Жуй Линь зарычал, хватаясь за ткань на груди. Зубы терлись друг о друга, вызывая омерзительный звук скрежета, желудок прострелило острой болью. Дыхание стало прерывистым.

Разбойники, расслышав в тишине ночи нехарактерный звук, насторожились и переглянулись. Главарь что-то сказал под нос, что заставило фигуру в сером вскинуть голову и посмотреть на них. Потерев мочку уха и получив в ответ кивки, бугай набрал в легкие воздух и крикнул:

— Долго еще будешь там стоять? Раз пришел – так дерись.

Этот крик вывел Жуй Линя из состояния, что еще бы секунду переросло бы в горячечную истерику. Ошеломленный, он потерял ориентацию и суть происходящего. Застывший, казалось, на долгие часы Жуй Линь боролся. Боролся с чем-то, что было внутри него. Его бросало то в жар, то в холод. Ноги подгибались, лишаясь сил, руки холодели и покрывались неприятным липким потом. Дыхание было поверхностным, воздуха просто не хватало.

«Никчемный. Никчемный, никчемный, никчемный», – крутилось у него в голове безумными вихрями.

«Ничего не можешь. Совсем ничего», – ковыряло сознание кочергой в еле тлеющих углях его разума.

«Не смог даже за себя постоять и спасти. Спасти дорогого тебе человека», – огромный, гигантский, как гора Тяньшань, валун придавил его. Он давил на грудь и не давал вдохнуть. Кости скрутило и начало по-знакомому выворачивать наружу.

Валун этот упал на прогоревшие уже серые угли, что не давали ни тепла, ни света, но под ними был еще один камень. Скорее, осколки былой роскошной гордыни, что вспыхивала от одной искры. И эта искра появилась. Неуверенный в себе язычок пламени показался и начал, облизываясь, рыскать, искать, натыкаться на всё, что его окружало. Он искал место, где ему зацепиться и начать жить, и наконец воспылать так сильно, чтобы спалить каждого, кто подойдет слишком близко.

И это пламя не красного и не теплого золота цвета. Нет, оно холодное и зеленое. Это было пламя ярости, злости и ненависти. И сейчас оно пылало искрами белого золота в черных глазах Жуй Линя и грело его изнутри, давая силы двигаться. Давая надежду на отмщение и расправу над разбойниками.

Сжав покрепче рукоять меча, что она даже скрипнула, Жуй Линь открыл глаза. Глаза, что еще полдня назад были наполнены эмоциями, сейчас не выражали ничего. Это были глаза дикого хищника, жаждущего крови своих жертв. Оскалившись, он наконец оттолкнулся от дерева, на которое привалился, блуждая в своем разуме. Выходя из леса двигался он плавно, как большая полосатая кошка, которая точно знала, что ее добыча никуда от нее не денется. В лучах холодной пепельно – серой луны блеснула красная серьга, а прищуренные глаза отдали острым обсидиановым наконечником стрелы, который без промедлений пробьет любую, даже самую крепкую броню и доберется до сердца во что бы то ни стало.

Бесшумные шаги Жуй Линя сопровождались звуком вынимаемой стали из ножен. Лезвие сверкнуло в лучах неполной луны, блик пробежался испуганной птичкой по четырем разбойникам. Жуй Линь не видел перед собой ничего, кроме цели, когда на его пути кто-то встал – он просто оттолкнул его.

Главарь, что стоял, придерживая правое плечо, только невесело усмехнулся и, вскинув подбородок, с насмешкой проговорил:

— Котенок наконец отрастил когти и скалит зубки?

Эти слова задели что-то внутри Жуй Линя, и он кинулся на бугая. Вспыхнули искры. Мечи – цзянь и дао – встретились. Однако противником Жуй Линя оказался самый юный разбойник, чья шеньбяо отняла жизнь дедушки Мо. Он резво выскочил вперед, выхватил дао из-за пояса главаря и принял удар Жуй Линя, нацеленный на бугая.

Юный разбойник с натугой удерживал тяжелый дао, но под напором Жуй Линя не удержался и проскользнул по остывающей земле пару цуней. Жуй Линь боковым зрением заметил движение с двух сторон и с остервенением, откинув противника, который отшатнулся, развернулся и отразил удары двух разбойников. Ударами ног он выбил дао из их рук и точным движением ранил каждого в плечо ведущей руки. Они, потеряв из рук мечи, повалились на землю, зажимая руками раны, и под ничего не выражающим взглядом Жуй Линя попятились назад.

Юный разбойник, встав и придя в себя, снова замахнулся на Жуй Линя, стоящего к нему спиной. Свист лезвия в ночном воздухе – и Жуй Линь, собравшийся уже добить лежачих, дернулся в сторону. Лезвие дао пролетело в цуне от его лица и уперлось в землю.

Не успев сообразить, левый кулак Жуй Линя уже врезался в чужое лицо, и тело юного разбойника пошатнулось и почти упало. Сделав шаг, Жуй Линь рассек его грудь по диагонали. Брызнувшая кровь из раны каплями осела на его лице, смешавшись с его собственной – засохшей.

Плечо обожгло болью. Жуй Линь заторможенно повернул голову. В его руке торчал клинообразный дротик с красной кисточкой. Он было потянулся, чтобы вынуть его, но вздрогнул от крика. Звук шел для Жуй Линя словно из-под воды.

— Сяо – Цзи!? — прогремел главарь и подхватил еле живого напарника на руки. — Уходим! — бросил он остальным и, вскочив на лошадь, ускакал прочь, не оборачиваясь.

Жуй Линь уже хотел бежать за ними и по пути найти оставленную около леса лошадь, но остановился. Ноги его стали ватными, а грудь сдавило так, будто он застрял меж двух гор. Легкая отдышка от боя переросла в лихорадочное поверхностное дыхание. Воздуха не хватало. Голова закружилась. Желудок свело.

— Вы в порядке? — голос, чистый как ручей и лунный свет, ворвался в разум.

Сердце, стучащее молоточками в ушах, замерло и ухнуло в пустой желудок, расплескав со дна ледяную воду и окатив Жуй Линя изнутри.

Голос.

Дрожащий, кажется, каждой мышцей и костью, Жуй Линь начал поворачивать. В ушах стоял скрип собственных конечностей и разрывающегося на две половинки сердца. Вены и аорты были натянуты как канаты и тянули сердце в разные стороны, стремясь разломить его. Кровь, казалось, заменил лед, и кончики пальцев давно занемели и подрагивали.

Перед глазами заплясали мушки, и картинка потемнела по бокам. Перед ним стояла фигура в сером. Тонкая как бамбук. Белые ладони с длинными пальцами, что сейчас замерли на половине движения.

Фигура.

Черные цвета туши волосы. Прямые брови, похожие на два меча и уходящие к вискам крылом феникса.

Глаза.

Серая бездна, полная вины, страха и облегчения, встретилась с черными клинками глаз Жуй Линя.

— Наставник... — одними губами произнес Жуй Линь. И мир померк.

[1] гуй — неупокоенная душа умершего насильственной смертью или самоубийцы, не захороненного на родовом кладбище

[2] Подтекст: в любовной поэзии «ночь без луны» — время для тайных встреч, когда не видно, кто с кем. А ещё: «луна» — символ чистоты, девственности, приличия. Значит, здесь — ничего этого нет.

[3] Шичен – китайская еденица времени равная 2 часа. Пол шичена = 1 час