Пепел Бессмертия. Том 2

Глава 1

Утро началось не с барабана.

Сначала проснулся запах.

Тяжёлый, плотный, тёплый — человеческого сна, пота, сырого дерева и дешёвого мыла. Он стоял в комнате так, будто сам был живым существом, которое всю ночь лежало вместе с ними под низким потолком, а теперь медленно поднималось, расправляя невидимые плечи.

Хан Ло открыл глаза без рывка. Просто перестал притворяться, что спит.

Потолок был близко: сероватый, с потёками, с двумя тёмными линиями трещин, идущими от противоположных углов, как плохо сшитый шрам. Между трещинами — вбитый криво гвоздь, на котором кто то когда то, судя по более чистому кругу вокруг, вешал что то тяжёлое.

Он медленно повернул голову.

Ряд нижних коек. Ряд верхних. Ноги, свесившиеся где то сбоку, чужая рука, лежащая ладонью вниз на матрасе, уже приученная не откидываться так, чтобы кто то мог случайно наступить. Тёмные силуэты спящих. Кто то тихо посапывал, кто то лежал неподвижно, как бревно.

За зарешёченным окном — ещё почти полная тьма. Только самая тонкая, пока бестелесная, полоса серого там, где небо уже не ночь, но ещё и не утро.

Где то на другой койке кто то шепнул во сне, неразборчиво. Доска мягко скрипнула — тот, кто наверху, перевернулся на другой бок.

Хан Ло прислушался. Не ушами — привычкой.

Барак дышал. В этом дыхании он уже различал отдельные голоса: тяжёлый, уверенный храп где то слева, ближе к двери, — тот, кто чувствует себя достаточно безопасно, чтобы спать по настоящему; короткие, рваные вдохи прямо над ним — новичок, не привыкший к общим спальням; редкий свист через забитый нос у окна.

Он чуть шевельнул пальцами — проверил, не заломило ли ночью суставы. Плечи, спина, шея. Тело отвечало вяло, но без неожиданной боли. Матрац, каким бы тонким ни был, всё же был лучше голой доски на рабском острове.

«Второй день, — отметил он. — Первый на их земле прошёл. Этот — начнёт показывать, что именно они называют “путём”».

За дверью кто то прошёл — шаги по коридору, невидимый силуэт за тонкой стеной. Потом ещё. Потом — на миг тишина.

И удар.

Глухой, но разнёсшийся по всему бараку, как удар сердца по пустому телу.

Барабан.

Раз — пауза. Два — чуть короче. Третий — совсем близко ко второму, с коротким отголоском.

Не тревога. Не сбор. Новый, непривычный ритм — для тех, кто ещё не знал, что он значит.

Кто то на соседней койке дёрнулся, сел, сбивая одеяло. Кто то выругался сипло, ударившись головой о нижний край верхней полки.

— Что это? — негромко спросил один из новеньких, голосом ещё не проснувшимся до конца.

— Подъём, — отозвался кто то из старожилов, даже не открывая глаз. — Для младших внешних.

В тоне не было ни злости, ни сочувствия. Только будничность того, кто слышит этот барабан не первый день.

Доски по комнате заскрипели чаще. Кто то спрыгнул со своей койки на каменный пол, шлёпнув босыми пятками. Кто то торопливо натягивал штаны, запутавшись в штанине. Где то в дальнем углу послышался тонкий голос:

— Сейчас, сейчас, я уже…

Хан Ло сел.

Одеяло соскользнуло на колени. Воздух у пола был прохладнее, чем под матрацем, но не резкий, не тот, что обжигает кожу, — просто напоминание: ночь ушла, хозяева этого места считают, что спать больше незачем.

Он опустил ноги на камень. Холод пробежал от пяток до колен, но быстро сменился терпимой свежестью. Тело, спасибо вчерашней вечерней практике, откликнулось без возмущения.

На верхней койке, прямо над ним, кто то тоже сел — так же без резкого рывка, только движение тени и лёгкий скрип.

— Жив? — раздался сверху тихий голос.

Тот самый — с прямой интонацией, без лишних изгибов. Парень, который вчера в повозке указывал на место и охладил слишком громкий язык одному из новеньких.

— Пока да, — ответил Хан Ло так же негромко.

— Тогда вставай, — сказал сосед без насмешки. — Вчера вечером сказали, что опоздавших будут считать любителями поспать вместо работы.

Он спрыгнул вниз одним скупым движением — явно не в первый раз — и уже в темноте нащупал свой мешок у изголовья.

Дверь распахнулась.

— Подъём! — громко, но без крика повторил голос из коридора. — Младшие внешние — через три десятка вдохов на площадке. Кто будет отлёживаться — побежит вместо завтрака.

В проёме показался худощавый парень в серо зелёной куртке с лотосом. На рукаве — без обводки, но всё равно ощутимо выше статус, чем у тех, кто вчера только держал новенькие дощечки.

Он окинул комнату беглым взглядом, отметил ещё лежащие силуэты и добавил, уже жёстче:

— Это не порт. Здесь вас уговаривать не станут.

И пошёл дальше по коридору, повторяя то же самое в других дверях.

“Вот тебе и секта”, — отметил про себя Хан Ло, вставая.

Мечты многих о чудесах упёрлись лбом в низкий потолок и общий барак.

Он видел на лицах многих вчера, когда они смотрели на террасы с травами и силуэты изящных зданий на гребне холмов: мечты о чистых комнатах, о заботливых наставниках, о еде, которая подаётся по расписанию. Сейчас эти мечты столкнулись с низким потолком, общими комнатами и чужими ступнями у самого лица.

Настоящее начало.

***

Площадка перед бараками быстро заполнялась.

Камень под босыми ногами был шершавым и прохладным. Воздух пах влажной землёй и ещё не до конца высохшими досками — за ночь стены бараков тянули в себя туман с террас. Где то дальше, за Травяным двором, уже начинало тянуть терпким, плотным запахом зелени, но сюда он доходил ещё только лёгким намёком.

Парней вывели справа от входа, девушек — слева. Колонны выстроились не идеально ровно, но достаточно, чтобы тот, кто смотрит сверху, видел: никто не разбежался.

Хан Ло стоял ближе к середине мужской группы. Слева от него переминался с ноги на ногу совсем ещё мальчишка, щурясь от серого света. Справа — тот самый парень с прямым взглядом, теперь уже в более собранном виде: волосы зачёсаны, лицо умыто до скрипа, мешок в руке аккуратно завязан.

Чуть позади, в одном из следующих рядов, он краем глаза заметил двоих, которых вчера видел только мельком в бараке: одного, который разговаривал шёпотом с соседями до поздней ночи, и другого, который больше слушал, чем говорил. Третий, с чуть круглым лицом и мягкими движениями, сейчас осторожно всматривался в старших, прикусывая губу.

Перед собравшимися остановился тот же старший, что вчера выводил их с повозок. Куртка сидела на нём так, как сидит всегда: на теле, привыкшем к нагрузкам. Лицо не было уставшим, но и не сияло радостью. Рабочее.

Рядом с ним — ещё двое учеников постарше. Один держал ящик, накрытый брезентом. Второй — аккуратную стопку свёрнутой ткани, перевязанной верёвкой.

— Встали? — спокойно спросил старший, даже не повышая голос.

Шорох постепенно затих. Кто то ещё шепнул на прощание соседу, кто то, наоборот, выпрямился, сунув руку за спину, будто на смотру.

— Хорошо, — кивнул он. — Сегодня вы увидите два простых, но важных для вас дела. Первое — то, что вы получите от секты сейчас. Второе — то, что вы можете получить дальше, если вам вообще есть ради чего шевелиться.

Он перевёл взгляд по рядам, не задерживаясь ни на ком надолго.

— Начнём с простого. — Он кивнул помощникам. — Покажите им.

Тот, что с ящиком, шагнул вперёд, опустил его на камень, откинул брезент.

Внутри — ровными рядами — лежали небольшие свёртки ткани и мешочки. Ткань, даже отсюда видно, была серо зелёной, с простроченным по краю швом. Мешочки — не из дорогой кожи, а из плотной, но грубой материи.

Второй помощник поднял с ящика один из свёртков повыше.

— Форма младшего внешнего, — громко, чтобы слышали и в последних рядах, произнёс он. — Не распускается, не рвётся от каждого чиха. От вас потребуется только следить, чтобы не превращать её в тряпьё от лени.

Лёгкая волна шёпота прошла по колоннам.

Для многих это был первый раз, когда на них надевали что то, кроме купленных на рынке кофтанов или нитяных рубах. Даже самый скромный сектовый крой был для них уже знаком особого, пусть и низшего, статуса.

— Вместе с формой, — продолжил помощник, подняв второй мешочек, — вы получите небольшой вступительный набор.

Он потряс мешок.

Внутри что то тихо, тяжело перекатилось — не монеты. Другой, тоньше, звук — как если бы соприкасались гладкие шарики.

— Здесь немного нашей внутренней валюты, — сказал старший уже сам, делая шаг вперёд, — и несколько простых пилюль для тела. Это то, что секта даёт каждому, кто решился перейти порог. Один раз.

Слово «валюта» чуть повисло в воздухе. Те, кто уже что то слышал от старших в бараке, кивнули. Остальные — переглянулись.

— Не надо сейчас задавать сотню вопросов, — он поднял ладонь, обрубая на полуслове чью то попытку крикнуть «сколько там» или «что за пилюли». — Об этом вам расскажут позже. Сейчас вам достаточно знать одно.

Он выдержал паузу, позволяя этой «одной вещи» набрать вес.

— Внутри секты есть то, что вы сможете получить только за эти шарики, — произнёс он. — Еда получше этой. Одежда получше этой. Сначала — это.

Он кивнул в сторону котлов, которые уже ждали ближе к Травяному двору — от них тянуло лёгким запахом крупы и лука.

— Потом — доступ к техникам, заданиям, жилью. Всё это — не бесплатно. Никогда.

Кто то сглотнул. Кто то тихо хмыкнул, будто ему только что подтвердили то, что он и так подозревал.

— Но, — добавил старший, — беспокоиться об этом будете не сейчас. Сейчас вам надо хотя бы прожить первые дни, не сойти с ума от новизны и не попасть под ноги тем, кто уже здесь давно.

Он махнул рукой помощникам:

— Раздача. Рядом с ящиками не толпиться. Подходите по рядам. Получили — отходите. Поняли?

— Да, старший! — откликнулись те, кто уже привык отвечать хором. Остальные просто промолчали.

Ряды начали медленно двигаться.

***

Когда очередь дошла до его ряда, Хан Ло стал ближе к краю, чтобы видеть, как именно это делается.

Каждому подходящему помощник называл имя — сверяясь с дощечкой, — и вручал:

— свёрток с формой;

— мешочек, чуть тяжёлый в ладони;

— маленькую коробочку с тремя четырьмя скупо разложенными пилюлями.

— Не открывать прямо здесь, — ворчал он, когда очередной новичок пытался развернуть ткань и рассмотреть вышивку. — Уронишь — сам будешь по камню шарики собирать.

Подошёл парень с прямым взглядом.

— Имя?

— Гао Чжэн.

— Гао… — помощник быстро пробежался по строкам, нашёл нужную, кивнул. — Держи. Не выкидывай. Тут не порт, вторую такую форму просто так не купишь.

Он взял свёрток и мешочек так, будто уже умеет обращаться с вещами, которых у него мало, но каждую он считает по настоящему своей. Поблагодарил коротким кивком и отошёл.

Следующим локтями в плечо подвинули того мягкого на вид паренька.

— Не толкайся, — пискнул тот, но тут же смолк, встретившись взглядом со старшим учеником. — Ян… Ян Шу.

— Вот. — Помощник сунул ему в руки всё то же. — Не тряси, здесь не базар.

Хан Ло заметил, как Ян Шу аккуратно прижал мешочек к груди, будто боялся, что тот растворится, если его отпустить.

— Имя? — прозвучало уже ему.

— Хан Ло.

Помощник снова скользнул по дощечке. На миг уголок его рта дёрнулся — возможно, он вспомнил вчерашнюю сцену с упавшим мешочком в порту, а может, просто отметил, что таких имён много.

— Есть, — сказал он. Положил на край ящика свёрток, сверху — мешочек, затем — маленькую коробочку. — Не роняй. Это твой первый и самый дешёвый подарок от секты.

«И самый дорогой по настоящей цене, которую ещё придётся заплатить», — спокойно отметил Хан Ло про себя, принимая вещи.

Мешочек был тяжёлым. Не так, как кошель с хорошими монетами, но достаточным, чтобы ладонь ощутила: внутри не один и не два шарика. На слух — плотное перекатывание мелких твёрдых шариков, когда он чуть наклонил руку.

Коробочка же почти ничего не весила. Пилюли в ней были тусклые, едва пахнущие смесью трав и чего то горького. Не высокого качества, но всё же лучше, чем варёная трава на рабском острове.

Он отошёл на шаг, освобождая место следующему.

Очередь текла дальше.

— Ма Лян.

— А а, — помощник поднял бровь, — язык у тебя вчера был быстрый, да?

— Быстрый язык — не худшее, что можно взять с собой в секту, старший, — без стеснения ответил тот, что стоял позади Хан Ло. Голос звучал так, будто он умеет превращать слова в монету. — Но мешочек я буду брать обеими руками, честно.

Кто то рядом фыркнул. Помощник хотел было что то сказать, но передумал, только сунул свёрток и мешочек в протянутые руки.

— Держи язык при себе, пока не узнаешь, у кого он длиннее.

— Постараюсь, старший, — поклонился Ма Лян и отступил, глаза его уже блестели — не только от мысли о силе, но и от того, что в руках впервые что то, с чем можно работать.

Когда все получили своё, старший снова вышел вперёд.

— Это — всё, что вы сегодня получите от нас, — сказал он. — Завтра, послезавтра и дальше будут другие дни: работа, вводные лекции, базовые практики. О том, что именно вы можете делать с тем, что вам выдали, расскажут отдельно.

Он перевёл взгляд на котлы, где уже дымилась утренняя похлёбка.

— Сейчас — еда. Потом — короткое знакомство с тем, что вас ждёт дальше.

Он чуть кивнул кому то позади.

— И запомните сразу. — Голос его стал жёстче. — Эта еда, — он указал подбородком на котлы, — для вас временная. Барачный рацион. Самый низкий уровень.

— А дальше что, нас вообще перестанут кормить? — не выдержал кто то из задних рядов.

Смех прокатился по площадке, нервный, но искренний.

Старший даже не повернулся к говорившему.

— Дальше, — сказал он, — те, кто не захочет или не сумеет двигаться, будут есть то же самое. Годы. А те, кто поймёт, что внутри этих стен всё покупается — от лучших мисок до лучших техник, — будут есть лучше. Мясо. Настоящие супы. Чай, от которого в голове проясняется, а не мутнеет.

Он посмотрел прямо на первый ряд.

— За внутреннюю валюту, — сказал он, слова падали, как небольшие камни, — которой у вас сейчас совсем немного. И которую вы ещё только будете учиться добывать.

Он улыбнулся — не зло, но и не по доброму.

— Ваше счастье в том, что пока вы — младшие внешние, вас не оставят голодными совсем. Ваше несчастье в том, что наслаждаться этим “милосердием” всю жизнь я вам не советую.

Он махнул рукой:

— Еда. Быстро, по рядам. Потом — не разбредаться.

***

Похлёбка оказалась именно такой, какой он ожидал.

Вода, чуть загущенная крупой. Несколько плавающих в толще кусочков чего то белёсого, что теоретически можно было назвать мясом. Лук, доведённый до состояния, когда он уже не хрустит, но ещё и не даёт настоящего вкуса.

Но она была горячей.

Пар поднимался от миски, обдавая лицо. Руки, державшие грубую керамику, согревались. Желудок, ещё пустой с ночи, отозвался благодарным сжатием.

Хан Ло сел на край низкой скамьи, держа миску так, чтобы её не могли случайно выбить, и сделал первый глоток.

Пресно. Но не отвратительно.

После лагеря рабов даже это можно было назвать пищей, а не тем, чем тебя заставляли поддерживать жизнь.

Рядом сел Ян Шу. Держал миску осторожно, обеими руками, боялся пролить.

— Не думал, что в секте таким кормят, — пробормотал он, не то жалуясь, не то просто констатируя.

С другой стороны к ним подсел Ма Лян, уже откусив кусок от лепёшки, которую выдали вприкуску к похлёбке. Лепёшка хрустнула так, как хрустит вчерашний хлеб.

— Это нас сейчас так кормят, — уверенно сказал он. — Потом, когда начнутся настоящие задания, будет по другому. Верно? — он повернул голову к стоящему неподалёку старшему ученику, тому, что только что раздавал.

Тот бросил на него взгляд, в котором смешались лёгкая досада и терпеливость человека, привыкшего к подобным вопросам.

— Верно, — сказал он. — Но “потом” само не наступит. Вы не дома у мамы.

— А… — Ян Шу замялся, — а как… то есть… как это работает, старший?

— Как что? — прищурился тот.

— Ну… — он сжал губы, собираясь с духом, — вы сказали: еда получше, одежда получше… за внутреннюю валюту. Мы… мы же ещё ничего не сделали. Нам… дадут её?

Старший усмехнулся краем рта.

— Вам уже дали, — напомнил он. — В мешочке. Это — вступительный. Чтобы вы не умерли от любопытства и не продали свою первую форму за две чужие похлёбки.

Хан Ло краем глаза заметил, как несколько человек невольно сжали свои мешочки под одеждой, будто боялись, что их сейчас попросят показать.

— Ещё, — продолжил старший, — у вас будут ежемесячные выдачи. Немного. Ровно столько, чтобы вы могли сказать: «секта о нас заботится» — и продолжать работать.

Он проговорил эту фразу так, будто цитирует чужой плакат.

— Остальное, — добавил он, — будете добывать заданиями. Но об этом — не у котла. Для этого есть люди, которые объяснят вам, как тут всё устроено. Моя забота — чтобы вы сейчас не дрались за миску. Ешьте.

Он развернулся и пошёл дальше вдоль ряда, пресекать зачатки толкотни у соседнего котла.

Ма Лян проводил его взглядом, потом склонился чуть ближе к своим.

— Слышали? — тихо сказал он. — «Ровно столько, чтобы вы могли сказать, что секта о вас заботится».

— И это тебя радует? — фыркнул кто то за их спиной. Это был парень с прямой спиной, которого помощник называл Гао Чжэном. — По моему, звучит как насмешка.

— Меня радует, что они не скрывают, — парировал Ма Лян. — Когда тебе прямо говорят: «мы тебе дадим чуть чуть, остальное сам» — это честнее, чем песни про вечную благодать.

Он повернул голову к Хан Ло:

— А ты что думаешь, старший Хан? — Он произнёс «старший» без реального уважения, но и без яда — скорее как признание того, что тот выглядит и ведёт себя не как обычный зелёный новичок.

— Думаю, что котёл сварили не ради нас, — ответил Хан Ло, не повышая голоса. — Ради того, чтобы мы дошли до места, где нам расскажут, что от нас хотят. Сытые слушают лучше, чем голодные.

Он сделал ещё один глоток, давая им время переварить не только похлёбку.

— И что, по твоему, они от нас хотят? — спросил Гао Чжэн уже без прежней жёсткости в голосе, больше с осторожным интересом.

— Чтобы мы работали, — просто сказал Хан Ло. — Как минимум. Как максимум — чтобы из нескольких десятков таких, как мы, вырастить пару тех, кто будет работать уже не только руками.

— И у них это получается? — вмешался Ян Шу.

— Если бы не получалось, — спокойно ответил он, — этой секты бы здесь не было.

Они на несколько вздохов замолчали, доедая.

***

К середине утра их снова собрали.

На этот раз — на другой площадке, чуть выше бараков. Там, где камень был не просто выровнен, а уложен почти без щелей. По краю площадки стояли несколько толстых брусьев и один настоящий, тяжёлый, свежеспиленный ствол дерева, уложенный на две подставки.

Над ними, на небольшом возвышении, снова стоял тот же старший. Но теперь рядом с ним — не просто ученики с ящиками, а один мужчина лет тридцати с лишним. Его куртка отличалась: на воротнике — двойная вышитая обводка, а на груди, помимо лотоса, — знак, означающий старшего по одному из отделов.

Лицо у него было не таким ровным, как у вчерашнего проверяющего на площади в порту: нос немного сбит, одна губа когда то, похоже, была порвана и потом плохо срослась. Человек, который не только пишет на дощечках.

Старший ученик сделал шаг вперёд:

— Это Дэн Шун, — сказал он. — Один из наших старших внешних, отвечающий за часть Травяного двора. И, что для вас сейчас важнее, — человек, который знает, как выглядят результаты тех, кто действительно трудится.

Он отступил в сторону.

Дэн Шун обвёл взглядом собравшихся. Глаза были прищурены от света, но прятать в них что то он не пытался.

— Вы хотите видеть чудеса? — спросил он прямо.

Шёпот прошёлся по рядам. Кто то не удержался и ответил вслух:

— А кто не хочет?

Смех, опять нервный, прокатился по колоннам.

Дэн Шун усмехнулся одними уголками губ.

— Чудес не будет, — сказал он. — Будет только то, что можно сделать руками, ногами.

Он легко спрыгнул с возвышения на камень — на мгновение мышцы под курткой обозначились, как верёвки под натянутой тканью, — и подошёл к лежащему на подставках стволу.

Ствол был толщиной с хорошее мужское бедро. Кора ещё не до конца подсохла, на солнце виднелись редкие капли сока.

— Такой, как этот, — сказал он, кладя ладонь на шершавую поверхность, — вчерашний вы с друзьями будете поднимать вчетвером. И обязательно уроните хотя бы раз. А сегодня он нужен мне для того, чтобы вы увидели разницу между “хочу” и “могу”.

Он отступил на пару шагов, встал боком к стволу. Стойка — простая, не из тех, что рисуют на картинках для новичков: одна нога чуть впереди, другая — слегка согнута, корпус развёрнут.

Он вдохнул. Выдохнул.

Ничего видимого не изменилось. Только земля под его босыми ступнями будто стала чуть плотнее.

Он поднял правую ногу и, без замаха и без крика, нанёс удар подошвой по стволу — чуть ниже середины.

Звук был глухим, как от удара камнем по камню. Дерево дрогнуло. На коре, там, где прошлась ступня, остался серый след от пыли и пота.

На миг ничего не произошло.

Потом — тихий, но отчётливый треск.

Ствол раскололся.

Не пополам на идеально ровные половины — скорее как кость, в которой скрытая трещина наконец дала о себе знать: от места удара вниз и вверх побежала волна надлома, левый конец дерева чуть просел, правый, наоборот, подался вперёд. Подставки под ним качнулись.

Рядом кто то выругался восхищённо. У кого то отвисла челюсть.

Дэн Шун не сделал ни шага назад. Только опустил ногу, перевёл дыхание и снова посмотрел на них.

— Это не техника высших ступеней, — сказал он. — Не “молния из ладони” и не “ветер из меча”. Это то, что может сделать человек, который десятки лет открывает и прорабатывает свои пути в теле. Не боги. Не избранные.

Он провёл ладонью по месту удара, смахнул щепки.

— Вчера, — продолжил он, — вас уже проверили. Кого то отсеяли ещё до того, как вы сюда доехали. Те, кто не смог удержать камень, кто спутал яд и лекарство, кто не заставил нефрит хотя бы чуть откликнуться, остались внизу. Вы — те, кого посчитали стоящими того, чтобы довести до этого холма.

Он ткнул пальцем в лежащий ствол.

— Но то, что вы здесь, не значит, что вы когда нибудь сможете сделать вот так. — Он снова чуть ударил по дереву носком — теперь уже без силы, просто для звука. — Это значит только, что вам дали шанс подышать тем же воздухом, что и те, кто это делает. Дальше — сами.

Он окинул их взглядом ещё раз, на этот раз чуть медленнее.

— Вчера вам дали базовую практику. Общую, дыхательную. Не технику секты. Не то, за что другие здесь платят не только деньгами, но и годами. Просто способ не мешать своему телу, когда вы начнёте по настоящему культивировать.

По рядам прошёл тихий вздох. Кто то явно ожидал, что им вот вот вручат свитки с таинственными иероглифами и скажут: «Теперь вы — ученики».

— Настоящие техники, — добавил он, будто прочитав эти ожидания, — вам дадут тогда, когда вы докажете, что умеете хотя бы сидеть ровно и дышать так, чтобы не падать в обморок от собственной глупости.

Кто то в толпе нервно усмехнулся.

— Я говорю это не чтобы вас унизить, — продолжил Дэн Шун. — Глупость — естественное состояние любого, кто делает первый шаг в дела, о которых ничего не знает. Но одно дело — быть глупым и понимать это. Другое — быть глупым и считать, что мир обязан подать тебе чудо на блюде.

Он отступил на шаг от ствола, поднялся обратно на возвышение.

— Секта Мглистого Лотоса, — сказал он уже жёстче, — не будет тратить настоящее на тех, кто не в состоянии выдержать даже это.

Он кивнул в сторону бараков:

— Поэтому вам дали бараки, а не отдельные комнаты; общие котлы, а не свои печи; одну форму и немного внутренних шариков, а не сундук. Сначала вы должны показать, что способны жить внизу, не разрушая всё вокруг и не убивая друг друга за угол матраса.

Он на секунду встретился взглядом с Хан Ло.

Случайность или нет — но в этот миг Хан Ло поймал в его взгляде знакомое: не презрение к слабым, а оценивающую привычку того, кто видел, как слабые иногда поднимаются выше ожидаемого.

— Через несколько дней, — продолжал Дэн Шун, — с вами проведут вводные лекции. Объяснят ступени пути, то, что мы называем “открыть тело”, “наполнить пустоту”, “уплотнить туман”. Объяснят, какие задания вы можете брать, сколько за это получите. Объяснят, где вы имеете право ходить, а куда лучше вообще не смотреть.

Он на мгновение замолчал.

— До тех пор запомните лишь одно, — сказал он негромко, но отчётливо. — Пока вы младшие внешние, вам никто не запрещает уйти вниз, обратно, если вы вдруг поймёте, что всё это не для вас. Ворота открыты. Но если вы решили остаться, не ждите, что вас будут носить на руках.

Он опустил голову, давая понять, что сказал всё, что хотел.

Старший ученик вышел вперёд:

— Всё услышали, — сказал он. — Теперь — обратно в бараки. Привести себя и вещи в порядок. К вечеру я зайду в каждую комнату и проверю, не решили ли вы превратить наши стены в свинарник. Запомните: здесь вы не одни. Если вы гадите, вы гадите тем, кто спит рядом.

Ряды начали расходиться.

***

В комнате было тесно.

Не потому, что людей стало резко больше, — просто теперь у каждого на руках оказались форма, мешочек, коробочка. Те же шесть коек, те же четыре стены, но воздух стал другим: более густым от запаха новой ткани и едва уловимого аромата пилюль — смесь травяной горечи и дешёвого масла.

Хан Ло сел на свою нижнюю койку у дальней стены. Расстелил свёрток.

Форма была простой: куртка до середины бедра, штаны до щиколоток, узкие рукава, чтобы не мешались при работе. На левом рукаве — вышитый тёмный лотос, по краю — едва заметная дымчатая нитка. Не показатель силы, но знак: ты теперь не совсем никто.

Он провёл пальцем по стежкам: ровные, одинаковые, без перекосов. Ни лени, ни спешки. Значит, где то сидят люди, чьи дни уходят на то, чтобы шить одинаковые куртки для десятков таких, как он.

«Тоже часть системы», — мелькнуло.

Он развернул свою форму аккуратно, с той сухой тщательностью, что бывает у людей, привыкших к порядку, проверил швы, потом сложил обратно и положил в ногах.

— Не будешь примерять? — спросил Ма Лян, который уже наполовину влез в штаны, прыгая на одной ноге рядом так, что матрац заскрипел.

— Успею, — ответил Гао Чжэн. — Всё равно в ней потом жить.

Он достал свой мешочек, развязал верёвку.

Внутри мягко перекатились десяток с лишним маленьких шариков — каждый размером с ноготь. Оболочка — полупрозрачная, внутри виднелось чуть более тёмное ядро, в самом центре — крошечное углубление в форме лотоса.

— Красиво, — протянул Ян Шу, заглядывая в раскрытую ладонь. — Как игральные кости. Только круглыми сделали.

— Играть этим не советую, — сухо заметил Чжан Фу, один из старожилов, лежавший на верхней койке ближе к двери. — Проиграешь — потом даже похлёбку получше не за что будет взять, когда поймёшь, что в общем котле лапша одна.

— А ты откуда знаешь, что похлёбка бывает получше? — интригующе спросил Ма Лян. — Уже пробовал?

Чжан Фу сплюнул в сторону стены — так, чтобы не попасть ни в кого.

— Пробовал, — сказал он. — Один раз. Потом месяц жалел, что решился. Не еду — цены.

— И сколько стоило? — не отставал Ма Лян.

— Для такого, как ты, — прищурился Чжан, — дорого. Для такого, как я, — ещё дороже.

Он повернулся на другой бок, явно давая понять, что разговор можно продолжить только если за него заплатят чем то, кроме времени.

— Они… — Ян Шу осторожно прикоснулся к одному из своих шариков, — правда, совсем ничего не весят? Я думал, будет тяжелее.

— Они весят столько, сколько в них вложили правил, — тихо заметил Хан Ло, не поднимая головы. — Не металла.

— Правил? — переспросил Гао Чжэн.

— Договоров, — уточнил он. — Между теми, кто решает, что за эти шарики можно получить, а что нет. За пределами этих земель они будут просто красивыми кругляшами. Здесь — тем, ради чего люди будут продавать своё время, а иногда и больше.

В комнате стало чуть тише.

— Ты… говорил, как будто уже всё это видел, — задумчиво сказал Ян Шу.

— Видел, — без лишних подробностей ответил он. — Не именно это. Но нечто похожее. Разница только в том, какой знак выжигают в центре. Лотос или что то другое.

Ма Лян, наконец влезший в свою куртку, хитро прищурился:

— И что люди обычно делают с такими шариками? — спросил он. — Хранят? Тратят сразу?

— Глупые — тратят сразу, — вмешался сверху Чжан Фу. — Покупают сладкую булку, мясо, чай. Потом сидят на заданиях, которые едва покрывают миску похлёбки. Умные — копят. А потом понимают, что копить на всё сразу нельзя, и выбирают: техника, экзамен или угол комнатушки, чтобы не вонять рядом с такими, как ты, когда будешь по ночам чесаться.

— Чесаться? — Ян Шу вздрогнул. — От чего?

— От жизни, — усмехнулся Чжан. — Скоро поймёшь.

Он снова отвернулся к стене.

Гао Чжэн сжал шарики в кулаке и снова высыпал их на ладонь, пересчитывая.

— Наверное, — медленно сказал он, — правильно будет отложить. Не трогать, пока не скажут, что нам нужно заплатить за что то по настоящему важное. Экзамен, например.

— Экзамен? — Ма Лян хмыкнул. — Ты уже экзаменами озаботился? Мы ещё даже не знаем, где здесь нужник.

— Зато знаем, что “лестница в секте не бесплатна”, — спокойно парировал тот.

Это была та самая фраза, которую произнёс утром один из старших, проходя мимо. Похоже, не только Хан Ло её запомнил.

— Если ты думаешь, что можно просто честно работать и дойти до верха, — медленно сказал он, — ты либо слишком много веришь словам, либо слишком мало видел тех, кто уже здесь несколько лет.

Гао Чжэн перевёл взгляд на него.

— А ты предлагаешь сразу искать обходы? — спросил он, не нападательно, а действительно интересуясь.

— Я предлагаю, — ответил Хан Ло, — сначала понять, где дорога, по которой тебя ведут, идёт по камню, а где — по болоту. А уже потом решать, идти ли по ней или строить настил сбоку.

Ма Лян фыркнул:

— Слышал? — он ткнул локтем Ян Шу. — У нас сосед не просто умный, он ещё и любит говорить красиво.

— Лучше красиво, чем глупо, — тихо сказал Ян Шу.

Он осторожно завязал свой мешочек и сунул его под матрац, ближе к стене.

— Думаю, — добавил он, — я пока тоже не буду их трогать. Поем похлёбку. Жив остался — уже хорошо.

***

К вечеру барак гудел другим шумом.

Утром это был гул просыпающихся, зевающих, ругающихся. Сейчас — глухие голоса, перемешанные с шорохом ткани, стуком по стенам и скрипом досок. Новенькие пытались разложить свои вещи так, чтобы их не затоптали. Старожилы с неодобрением смотрели на свисающие с коек края курток и кидали редкие, но меткие замечания.

Старший, обещавший зайти, действительно пришёл.

Он прошёл по коридору, заглядывая в каждую комнату, словно проверял не только чистоту, но и то, как быстро новички привыкают к мысли, что здесь у них нет своего угла — есть только общая теснота.

Дойдя до их комнаты, он остановился в дверях, огляделся.

— Ничего, — сказал он. — Пока ещё не как в ночлежке для бродяг.

Он окинул взглядом свисающие с гвоздей куртки, ровно ли сложены матрацы, не валяются ли под ногами свёртки бумаги или кости от вчерашнего ужина.

— Слушайте, — добавил он уже громче. — Сегодня вы увидели, что от вас ждут и чего вы можете хотеть. Завтра начнётся то, что многие из вас будут вспоминать с руганью: работа, вводные, первые задания. Этот барак — первое, что у вас есть. Если вы превратите его в помойку, дальше вам тоже будут давать помойку.

Он задержался ещё на миг взглядом на четвёрке — Хан Ло, Гао Чжэне, Ма Ляне, Ян Шу, — будто отмечая, что они не расселись по углам, а держатся плотнее.

— И запомните, — сказал он уже у порога. — Здесь вы все одинаково низки. Но не одинаково останетесь такими. Я видел, как из таких комнат уходили люди, которые потом сами командовали бараками. И видел тех, кто здесь же и умер. Разница между ними начиналась не на лекциях. А здесь.

Он постучал костяшками пальцев по косяку, будто по голове, и ушёл дальше.

Некоторое время после его ухода в комнате стояла тишина.

Потом кто то вздохнул.

— Значит, — первым заговорил Ма Лян, — «все одинаково низки», да?

— Это он мягко сказал, — заметил Чжан Фу. — Есть слова и хуже.

— Не сомневаюсь, — отозвался тот. — Но я предпочитаю, когда мне говорят прямо: «ты внизу, но можешь подняться. За плату».

Он сел на койку, облокотился спиной о стену.

— Знаете, — продолжил он, уже обращаясь к троице и Хан Ло, — мне это даже нравится. Во всяком случае, больше, чем жить у ворот порта и слушать, как стражник решает, дать ли тебе пинка или просто не заметить.

— Разница в том, — заметил Гао Чжэн, — что здесь, если ты ошибёшься, пинок будет не один.

— А если не попробуешь, — мягко вставил Ян Шу, — будешь всю жизнь смотреть, как другие едят мясо.

Он замолчал, будто сам испугался собственной прямоты.

— Вот, — улыбнулся Ма Лян, — наш мягкий друг уже начал говорить по делу.

Он перевёл взгляд на Хан Ло:

— А ты? — спросил он. — Ты всё время говоришь так, будто уже знаешь, чем всё это кончится. Зачем тебе вообще было сюда идти?

Вопрос повис.

Можно было отмахнуться, сказать что нибудь общее. Можно было уйти в молчание, как делают многие, кто не хочет объяснять своё прошлое. Но сейчас, в эту первую ночь, Хан Ло понимал: совсем закрыться — значит остаться здесь по настоящему одному. А он уже видел, как одиночек ломали быстрее.

— Потому что, — сказал он спокойно, — за этими воротами хотя бы есть лестница. Кривая, дорогая, построенная для тех, кто наверху, а не для нас. Но есть. В порту для таких, как мы, есть только стенка, о которую бьёшься лбом.

Он перевёл взгляд с одного на другого.

— Я не знаю, куда меня приведёт именно эта лестница. Но знаю, что если останусь на первой ступеньке и буду уверять себя, что “честное стояние” — это тоже путь, то умру на ней же. В лучшем случае — от старости. В худшем — от того, что кого то более голодного устроит моя смерть.

Тишина в комнате стала другой. Не той, что бывает перед сном, а той, в которой люди переваривают не еду.

— Я не говорю вам “давайте сразу воровать и убивать”, — добавил он, предугадывая возможную реакцию Гао Чжэна. — Я говорю только, что здесь всё продаётся. Даже возможность честно подняться. Вопрос в том, сколько вы готовы за это заплатить. И чем.

— А ты… — Гао Чжэн прищурился, — сколько готов?

— Столько, — ответил он, — чтобы не вернуться туда, откуда пришёл. И не остаться навсегда там, куда попал сейчас.

Он не уточнил, что именно имеется в виду под “туда” и “сюда”. Но по его голосу было понятно: рабский остров и этот барак — лишь два разных вида одной и той же клетки.

— Тогда, — тихо сказал Ян Шу, — давайте хотя бы… — он поискал слова, — не толкать друг друга с этой лестницы. Пока.

— Пока, — согласился Ма Лян. — А дальше посмотрим, кого на каком пролёте закружит.

Гао Чжэн долго молчал. Потом кивнул:

— Я не обещаю, что мне понравятся все твои решения, — сказал он, глядя на Хан Ло. — Но… — он чуть пожал плечами, — пока мы в одной комнате и на одном уровне, я не вижу смысла грызть друг другу горло. Этого и без нас хватит.

— Этого и без нас хватит, — повторил Хан Ло.

Он улёгся на матрац, чувствуя под спиной жёсткость досок через тонкий слой ткани.

За окном темнело. Где то вдали гудел Травяной двор — тяжёлые удары, глухой рокот работы, — на террасах шуршала под ветром трава. В бараке снова поднимался ночной гул — на этот раз уже с примесью новых голосов, вопросов и тихих клятв самому себе.

Впереди были лекции, задания, первый настоящий расчёт. Но уже сейчас, во второй день в секте, стало ясно: барак — не убежище.

Это была первая ступенька.

И первая ловушка.

Глава 2

Барабан во второй день звучал уже иначе.

Не потому, что удар был другим — тот же глухой звук, тот же ритм. Просто вчера он бил по людям, которые ещё верили, что могут проспать и ничего не потерять. Сегодня уже знали: после третьего удара дверь откроется сама, даже если ты заперся изнутри, — и откроется не мягкой рукой.

Хан Ло проснулся за несколько вдохов до звука.

Тело приняло твёрдую доску под матрасом как данность, терпимый фон, а не врага. Голова была ясной. Никаких видений, никаких ночных провалов — только тяжесть прошлого дня и тонкая полоска предвкушения: сегодня им обещали «объяснить, как здесь всё устроено».

Объяснения он любил не меньше, чем факты. Иногда — даже больше: по тому, что именно и как тебе объясняют, видно, что собираются скрыть.

Барабан ударил. Один раз. Второй. Третий.

Над ним вздрогнули доски, Гао Чжэн почти сразу сел, без лишних движений.

— Жив? — коротко.

— Пока да, — привычный обмен.

У противоположной стены кто то выругался, наступив ногой в чью то миску, оставшуюся с вечера под койкой. Мокрый шлепок, чей то крик:

— Я же говорил — убери, когда доешь!

— Сам убирай…

— Заткнитесь, — лениво, но с металлической ноткой бросил сверху Чжан Фу. — Сейчас старший зайдёт — вам объяснит, как похлёбкой полы моют.

Шум стал собраннее. Люди начали вставать так, чтобы не лезть под ноги самым злым. Вчерашние новенькие уже знали, где у кого мешочек, куда лучше не ставить ступню и к чьей койке не прикасаться без спроса.

Через пару десятков вдохов дверь распахнулась.

Тот же старший ученик, что водил их вчера, окинул комнату коротким взглядом. Сегодня он выглядел суше, собраннее. Лицо — без лишних эмоций.

— Подъём. Еда. После — площадка у каменных столбов. Лекция по внутренней валюте и заданиям. Кто проспит — будет разбираться с заданиями без всяких подсказок, — сообщил он так, будто говорил о погоде. — Десять вдохов — и чтобы вы уже были в коридоре.

Он исчез так же быстро, как появился.

— Слышали? — Ма Лян спрыгнул с верхней койки босиком, одним рывком. — Нам сегодня расскажут, как нас будут доить.

— Это называется «объяснить правила», — поправил Гао Чжэн, спускаясь более размеренно. — Лучше знать, чем гадать.

— Правила — это хорошо, — протянул с койки Чжан Фу. — Особенно когда их пишут те, кто потом сам их нарушает.

Он всё же сел, зевнул, почесал шею.

— Идите уж, теоретики, — махнул он рукой. — Послушайте, как вам пообещают «широкие возможности».

***

Еда отличалась от вчерашней только тем, что похлёбка была чуть гуще. Возможно, кто то на кухне решил, что второе утро — самое опасное: именно в него некоторые начинают всерьёз считать, что ошиблись дверью, и пытаются сбежать.

Хан Ло ел медленно. Не потому, что растягивал удовольствие, — просто слушал.

У котлов уже ходили разговоры: старожилы вполголоса пересказывали новеньким слухи про задания, про то, сколько можно заработать за день работы на террасах, сколько — за переноску бочек, сколько — за «опасные вылазки», о которых говорили размыто, но с каким то уважением, как о вещах, которыми лучше не заниматься лично, но хорошо, что они есть.

— Говорю тебе, на террасах хотя бы понятно: отработал — получил, — убеждал один.

— Понятно, — хмыкнул другой. — А потом на третий день понимаешь, что платят ровно столько, чтобы ты через месяц всё равно считал себя в долгу.

Старший, проходя мимо, стукнул ковшом по краю котла:

— Хватит языками болтать. Доедайте и двигайтесь. Того, кто опоздает на лекцию, первым отправят чистить нужники, — объявил он, даже не глядя, кто именно спорил.

Никто не захотел быть первым в списке желающих узнать, как пахнут местные нужники. Очереди у котла ускорились.

***

Площадка у каменных столбов была больше вчерашней. Камень там был темнее — его явно топтали годами. По краю стояли метровые цилиндры с выбитыми на них знаками: «Задания», «Склад», «Лавка», «Жильё», «Экзамены».

Сами столбы, судя по потёртым углублениям и следам мела, служили досками объявлений и местом, где висели правила. Сейчас они были чисты; только на одном, у «Заданий», чуть светлее выделялись стёртые символы.

Новеньких собрали плотнее к центру. Старшие внешние встали по краю, как размытые столбы живой ограды, чтобы никто не вздумал отойти в сторону.

На возвышение вышел мужчина в куртке без обводки, но с тёмным поясом. На поясе — дощечка с резным знаком учётного двора. Лицо сухое, глаза светлые, внимательные, как у птицы, привыкшей к мелким, однообразным деталям.

— Меня зовут Чжоу Лин, — начал он просто. — Я — из учётной. Если хотите ругаться на то, сколько вам заплатили, — придёте ко мне или к таким, как я. Если хотите понимать, за что вам платят — слушайте сейчас.

Он слегка постучал костяшками пальцев по ближайшему каменному столбу — тому, где был знак «Задания».

— Внутренняя валюта секты, — сказал он, — не золото. Не серебро. Не медь. Это не то, что вы можете унести за ворота и обменять в лавке старухи на углу на миску лапши. Если попробуете — в лучшем случае посмеются. В худшем — зададут вопросы, которые вам не понравятся.

Хан Ло отметил: он не говорит «невозможно отдать наружу», он говорит о практическом смысле. Подчёркивает замкнутость системы.

— Внутренние шарики существуют только для того, чтобы здесь, — он очертил рукой пространство вокруг, включая невидимые уровни над их головами, — происходил обмен. Между вами и кухней. Между вами и лавками. Между вами и кладовыми с техниками. Между вами и теми, кто решает, повысить ли вам ранг.

Он поднял из кармана один бронзовый шарик, показал:

— Это — бронза. Самый низкий номинал. Сотни таких — одна серебряная. Десять тысяч — одна золотая. На золото вам пока даже смотреть не нужно. Забудьте это слово, иначе вы только и будете делать, что считать, сколько лет вам до первой золотой.

Лёгкий смешок пробежал по рядам. Скорее нервный.

— За бронзу вы можете купить миску похлёбки получше, кусок мяса, дешёвую повязку, если порвёте форму, или какое то мелкое удобство, которым торгуют барачные лавочники, — перечислял он. — За серебро — уже что то стоящее: простую вспомогательную технику, право участвовать в экзамене, койку в комнате на четверых, а не на десятерых.

Он сделал небольшую паузу.

— За золото… — он чуть усмехнулся. — За золото вы пока ничего покупать не будете. Потому что, если вы его каким то образом получили, то лучше сначала прийти к кому то старшему и спросить, не подставили ли вас.

Кто то хмыкнул. Кто то, наоборот, втянул голову в плечи, как будто слово «золото» было проклятием.

— Вчера, — продолжил Чжоу Лин, — вы получили стартовый набор. Пятнадцать бронзовых шариков. Три дешёвых укрепляющих пилюли. Форму. Это — не подарок.

Он выдержал паузу.

— Это — инвестиция, — отчеканил он. — Ваша задача — сделать так, чтобы секте было выгодно не пожалеть, что она на вас потратилась.

Ма Лян тихо цокнул языком:

— Даже здесь говорят, как купцы, — прошептал он.

— В отличие от купцов, — негромко ответил ему Хан Ло, — эти вложили не свои деньги.

Чжоу поднял вторую руку. В ней — деревянная дощечка с выжженными столбцами цифр.

— Ежемсячная выдача младшему внешнему ученику, — продолжил он, — составляет пять бронзовых шариков и две пилюли. Это — пока вы числитесь живыми и не нарушаете правила так, что вас приходится выбрасывать наружу ногами вперёд.

Шорох прошёл по рядам.

— Пять? — не удержался кто то. — Пять за месяц?

— Если вам кажется, что это мало, — кивнул Чжоу, — вы правы. Это мало. Этого достаточно, чтобы пару раз купить похлёбку получше и не умереть, если вдруг задания будут идти плохо. Этого не достаточно, чтобы копить на жильё, экзамены и серьёзные техники.

Он произнёс это тем тоном, которым сообщают пациенту диагноз, а не приговор.

— Поэтому, — продолжил он, — вы будете работать. Брать задания. Вот здесь.

Он снова стукнул по каменному столбу с надписью «Задания».

— Для младших внешних в основном есть три типа: черновая работа, подсобная на террасах и складах и доставки/разносы на территории секты. Оплата — от половины бронзы до трёх бронз за день. Редко — пять, если работа тяжёлая или неприятная. Например, чистка сточных канав.

Слово «канава» вызвало тихую гримасу у нескольких человек.

— При этом, — подчеркнул Чжоу, — вы не можете брать сколько угодно. За день вы физически не сделаете больше определённого количества, а за неделю — ваше тело скажет: «Хватит». Если вы загоните себя, секта потеряет рабочую силу. А мы не любим потерь там, где их можно избежать.

«Не любят потерь ресурсов, — отметил Хан Ло. — Не людей».

Он уже начинал складывать цифры в голове.

Пять бронз — в месяц. Допустим, задание на террасах даёт одну бронзу в день. Работать так без выходных — семь бронз в неделю. В месяц — около тридцати. Суммарно с выдачей — тридцать пять.

Но работать «без выходных» — значит ломать тело. Значит — болезни, срывы. Значит — несколько дней, когда ты не можешь даже подняться.

Реально — два три задания в неделю, если ты не хочешь умереть через год. Десять пятнадцать бронз сверху. В итоге — двадцать двадцать пять в месяц.

Он перевёл взгляд на другой столб, с надписью «Жильё». Чжоу сам к нему подошёл.

— Комната на четырёх учеников за пределами бараков, — громко прочитал он выжженный текст, — стоит пятьдесят бронзовых шариков в месяц. С предоплатой за три месяца вперёд. Это — для тех, кто уже не младший внешний и доказал, что не сбежит и не превратит домик в свинарник.

Шёпот стал гуще.

— Пятьдесят…

— За месяц…

— И сразу сто пятьдесят вперёд…

Чжоу кивнул, будто подтверждая их ужас:

— Вы правильно считаете, — сказал он. — На вашей ступени, честно работая только по заданиям для младших внешних, копить на отдельное жильё вы будете…

Он на миг прикинул сам.

— …несколько лет.

Сказано было спокойно. Он не смаковал, не издевался. Просто констатировал.

— Это, — продолжил он, — одна из причин, по которой большинство остаётся в бараках годами. Они начинают, полны сил, берут задания, тратят первые шарики на еду и мелкие радости. Потом — на пилюли, когда понимают, что без них тело не держит нагрузку. Потом… потом они обнаруживают, что ещё не умерли, но уже устали. И что мысль «откладывать на жильё» давно смыта похлёбкой и потом.

Он на секунду замолчал, давая этим словам впитаться.

— Но, — добавил он, — это не значит, что нельзя выбраться.

Он перевёл взгляд на столб «Экзамены».

— Экзамен на старшего внешнего ученика стоит сто бронзовых шариков. Это — официальная цена. Не считая того, что вас не допустят к экзамену, если вы по силе и по времени пребывания здесь не дотягиваете.

— Сто… — проговорил кто то глухо. — То есть… два года?

— Если вы будете очень стараться и ничего не тратить — да, — кивнул Чжоу. — Но вы будете тратить. Еда, мелкие вещи, пилюли. Возможно — заплатите старшему, чтобы он показал вам технику получше. Всё это — ваши решения. Мы не собираемся держать вас за руку.

Ма Лян тихо фыркнул:

— «Мы не собираемся держать вас за руку», — тихо повторил он. — Зато собираются держать за горло.

— Они нам честно говорят, — вполголоса заметил Ян Шу. — Разве нет? Могли бы петь про светлый путь и не упоминать цены.

— Честность в том, что ты видишь петлю, — отозвался Хан Ло. — А не в том, что её убирают.

Он продолжал считать.

Сто бронз — экзамен. Пятьдесят в месяц — жильё. Если ты уже старший внешний, задания становятся выгоднее. Появляются «квалифицированные» работы — в той же учётной, на небольших складах, в распределении трав. Платят чуть больше. Но и вход туда стоит — нужны допуски. Скорее всего, тоже за шарики.

Замкнутый круг, только по спирали.

Чжоу не уходил от очевидного:

— Вы уже поняли, — сказал он, — что одними бесплатными выдачами вы отсюда не уйдёте. Этот барак, эти котлы, эта форма — всё это может стать вашим постоянным домом, если вы будете считать, что «ничего страшного, потом подумаю».

Он посмотрел на них поверх дощечки.

— Некоторые так и живут. По десять, по пятнадцать лет. Некоторые умирают в бараке, так и не накопив ни на жильё, ни на экзамен. Кто то получает травму на заданиях, становится непригодным к тяжёлой работе и… — он чуть развёл руками, — такие истории не украшают наши стены.

Кто то в толпе сглотнул.

— Но у вас есть преимущество, — вдруг сказал Чжоу. — Сейчас вы это слушаете в первый год. Не на пятый, не на десятый. Когда у вас ещё есть тело, есть время и… — он чуть сощурился, — возможно, есть голова на плечах.

Он положил дощечку на край возвышения.

— В ближайшие дни вам дадут базовую практику дыхания и несколько вводных по пути ци. Вы узнаете слова «группы меридианов», «открытие путей», «Изначальная Пустота». Кто то из вас решит, что это — главное. Что, если он будет просто хорошо культивировать, они сами придут и скажут: «Молодец, вот тебе комната, вот тебе техника».

Он качнул головой:

— Такие ошибаются. Секта оценивает не только то, как вы дышите, но и то, как вы вписываетесь в её потоки. Кто умеет зарабатывать, кто умеет не умирать, кто не создаёт лишних проблем. На это тоже смотрят. Иногда — даже внимательнее, чем на ваш ци.

Рядом с Хан Ло кто то тихо выдохнул.

— Тогда… — начал было Гао Чжэн, но осёкся: вопросы объявят позже или на другой части лекции?

Чжоу сам дал знак:

— Вопросы — позже, — отрезал он. — Сейчас вы просто должны понять, что «бесплатное» здесь существует только в сказках. Всё остальное — за шарики, время, здоровье. В разных пропорциях.

Он сделал шаг назад.

— Через два часа у вас будет первая общая практика дыхания, — сказал он. — Там вам расскажут, как сидеть и чем дышать, чтобы не сломать себя раньше, чем вы будете нам полезны. Я же заканчиваю на том, на чём начал: вы получили стартовый набор. Что вы с ним сделаете — ваше дело.

Он спрыгнул вниз, растворился между старшими, словно и не стоял только что перед несколькими десятками новеньких, которым только что показали их место.

Ряды начали расползаться: часть — обратно к баракам, часть — осталась стоять, переглядываясь, переваривая услышанное.

***

Они уселись у стены, в тени барака. Солнце только начинало подниматься выше, но уже грозило сделать камень горячим к полудню.

Ма Лян первым нарушил молчание:

— Ну что, мои будущие богачи, — протянул он, — кто из вас уже мысленно купил себе домик с садом?

— Я мысленно посчитал, сколько нам нужно не есть, — отозвался Ян Шу, — чтобы хотя бы к концу года иметь шанс на экзамен.

— И сколько? — оживился тот.

— Если… если верить тому, что он сказал, — Ян Шу сжал пальцами воздух, будто пересчитывал невидимые шарики, — то… если мы вообще не тратим ничего, кроме бесплатной похлёбки, и работаем каждый день…

— Ты умрёшь, — сухо вставил Хан Ло.

Ян Шу замолчал, затем сам себе кивнул:

— Да, — тихо. — Умру.

— Значит, — сделал вывод Ма Лян, — честный путь — это когда ты честно роешь себе яму.

— Путь, на котором не думают, — поправил его Хан Ло, — всегда заканчивается ямой. Честный он или нет — дело второе.

Гао Чжэн перевёл взгляд с одного на другого:

— Ты всё время говоришь так, — сказал он, — будто стоишь в стороне от всего этого. Как будто эти правила — про кого то другого.

— Они про всех, — ответил Хан Ло. — И про нас в том числе. Просто я… — он поискал слово, — привык считать заранее. Там, откуда я пришёл, счёт начинался не с шариков, а с того, доживёшь ли до утра. Здесь мягче. Но принцип тот же.

Он опёрся спиной о холодный камень.

— Допустим, — начал он, переходя на тот тон, в котором объяснял вещи самому себе, — ты честно работаешь. Берёшь два простых задания в неделю. Это плюс десять пятнадцать бронз в месяц. Пять дают бесплатно. Итого — двадцать.

— Двадцать, — повторил Ян Шу, будто заучивал. — А жильё — пятьдесят. Экзамен — сто.

— Если вообще не тратить, — подхватил Гао Чжэн, — через пять месяцев — экзамен. Ещё через три — жильё на четверых. Но ты ведь будешь тратить.

— Еда получше, — вставил Ма Лян. — Пилюли. Может, какую нибудь примочку, чтобы не мёрзнуть ночью на краю койки.

— И в итоге, — закончил за него Хан Ло, — через год ты будешь стоять примерно там же, где сейчас. Только чуть более уставший и с больными суставами.

Он замолчал на вдох, давая картинке оформиться.

— Значит, — осторожно сказал Ян Шу, — нужно… не только задания?

— Нужны… обходы, — произнёс Ма Лян с удовольствием, будто пробуя слово на вкус. — Серая зона, как любят говорить в порту. То, что не написано на столбах, но существует.

— Нужны варианты, — уточнил Хан Ло. — Не обязательно сразу лезть в самую грязь. Но если ты соглашаешься ходить только там, где поставили доску «официально», — не жалуйся, что потолок низкий.

Гао Чжэн нахмурился:

— И что ты предлагаешь? — спросил он. — Воровать? Торговать поддельными пилюлями? Подставлять других на заданиях?

В его голосе не было ярости — только настороженность. Он явно уже успел наслушаться историй о том, как в сектах «поднимались» люди.

— Я предлагаю сначала посмотреть, где в этой системе есть щели, — спокойно ответил Хан Ло. — Кто за что отвечает. Кто на чём экономит. Кто что ненавидит делать. На что закрывают глаза. А уж потом решать, чем из этого можно пользоваться, не становясь сразу тем, кого выкинут за ворота или повесят на террасе в назидание.

— Звучит… — медленно сказал Ян Шу, — будто ты собираешься изучать секту, как… как торговец изучает новый рынок.

— И как ядовитый мастер — новый яд, — добавил Ма Лян с опасным интересом в голосе. — Постепенно, по капле.

Хан Ло позволил себе тонкую улыбку:

— Иногда эти две вещи не очень отличаются.

Гао Чжэн долго молчал. Потом сказал:

— Пока ты говоришь «посмотреть и понять», я с тобой. Как только начнёшь говорить «подставить» — у нас будут проблемы.

— Хорошо, что ты это сказал сейчас, — отозвался Хан Ло. — Чтобы потом не удивляться.

Он не стал уточнять, что в его опыте «не подставлять своих» обычно означало лишь то, что подставлять приходилось чужих. Но пока здесь не было ни своих, ни чужих — только толпа одинаково «низких», как выразился вечерний старший.

— А пока, — добавил он, — пойдём на следующую часть спектакля. Послушаем, как дышать так, чтобы не умереть от собственной глупости.

***

Зал для практик был простым, но продуманным.

Большая прямоугольная площадка под крышей, без стен с трёх сторон — только широкие пролёты, через которые влетал ветер с террас. Пол — из гладкого, чуть шершавого камня, по которому ступни скользили, но не съезжали. По краям — аккуратные деревянные скамьи. Вдоль дальней стены — несколько медитационных циновок, явно для старших.

Новеньких загнали в центр.

Перед ними стоял мужчина лет сорока. Волосы собраны в тугой узел, лицо сухое, как у тех, кто много времени проводит в тишине. Куртка простая, но на груди — тот же лотос, обведённый широкой тёмной линией. Наставник.

— Садитесь, — сказал он. Голос был низким и ровным, как гул в глубокой пещере. — Где стоите — там и сядете. Без разговоров.

Кто то попытался занять «лучшее место» — ближе к центру, но быстро понял, что здесь это не рынок: преимущество было только в том, чтобы слышать. Слышалось же одинаково и с краю, и из середины.

Они опустились на пол, как умели.

Кто то — скрестив ноги. Кто то — поджав их под себя. Кто то — полулёжа. Наставник пробежал по ним взглядом, и в его глазах промелькнула тень чего то вроде усталого веселья.

— Добро пожаловать в ваш первый общий способ не умереть, — без пафоса сказал он. — Меня зовут Лян Хуэй. Я отвечаю за то, чтобы вы хотя бы поняли, что такое дыхание, когда вы пытаетесь трогать то, чего не видите.

Он сделал вдох. Медленный. Выдохнул так же.

— То, что вам выдали вчера, — свиток с наброском практики, — он кивнул в сторону, где у некоторых под курткой торчали углы бумаги, — это не техника секты. Это общая упорядочивающая практика для тех, кто ещё не умеет отличать вдох от попытки задрать нос.

Кто то хмыкнул.

— Вы возьмёте её, — продолжил Лян Хуэй, — будете садиться по вечерам, по утрам… когда у вас будет время и силы, и пытаться не мешать своему телу. Я повторю: не помогать, а не мешать. Вы пока не на той ступени, где прикосновение к ци делает вас сильнее. Наоборот — вы на ступени, где любое лишнее усилие может сломать то, чего у вас и так немного.

Он прошёлся между рядами, чуть поправляя чью то спину, чью то шею.

— Не опирайтесь спиной на стену. Не заваливайтесь набок. Не скрещивайте руки на груди, как будто вам холодно. Сидите так, как если бы кто то тянул вас за макушку вверх. Позвоночник — не прямая палка, но и не верёвка. Понятно?

— Да, наставник, — отозвались самые резвые.

— Остальные пусть хотя бы кивнут, — сухо добавил он.

Кто то закивал.

— Теперь о том, что вы будете чувствовать, — продолжил он. — Первые дни, если вы будете делать правильно, вы не почувствуете ничего. Тишина, пустота, мысли, которые бегают, как мыши по полу. Это нормально. Это то, что бывает, когда человек, который всю жизнь кричал, вдруг пытается послушать, что вокруг.

Он сел на край ближайшей скамьи так, чтобы быть с ними на одном уровне.

— Потом, — продолжил он, — если вы не бросите через три дня, как бросают многие, может появиться что то ещё. Тепло в животе. Лёгкая тяжесть в груди. Пощипывание в руках или ногах. Желание зевать. Иногда — раздражение, потому что вы вдруг видите, сколько у вас в голове мусора.

Некоторые невольно усмехнулись — описание звучало слишком узнаваемо даже без всякой практики.

— Всё это — не ци, — спокойно сказал он. — Это вы. Ваше тело, ваш ум, ваша кровь. Ци придёт позже, если вы доживёте до того момента, когда вообще сможете её почувствовать.

Он перевёл взгляд на дальний край зала, где кто то из старших внешних тихо занимался своей практикой.

— В вашей стартовой практике, — сказал он, — есть слова «пути», «меридианы», «каналы». Не цепляйтесь за них зубами. Пока они для вас — просто слова. Вы не откроете ни один путь, пока ваше тело забито, как забитый стояк в бараке.

Кто то фыркнул, но метафора была понятна всем.

— Поэтому, — он поднял палец, — первое правило: не пытайтесь «насильно протолкнуть ци». Как только услышите историю про того, кто «сам себе открыл путь» за ночь, запомните: такие истории рассказывают те, кто ещё жив. Те, кто умер, — не рассказывают.

Лёгкий нервный смех.

— Второе правило: не принимайте ничего, что кто то вам даёт «для ускорения открытия», пока не узнаете, кто это, откуда у него это и почему он решил сделать вам такое «добро» за красивые глаза. Это касается и пилюль, и трав, и «особых сидений на камне при луне». Понятно?

— Да, наставник, — уже хором.

«Хоть в чём то у нас одинаковый опыт», — отметил про себя Хан Ло.

— Третье: не ждите, что эта практика сама по себе сделает из вас кого то, — продолжил Лян Хуэй. — Она — как чистка двора перед строительством. Без неё вы будете спотыкаться о собственный мусор. Но сам дом она не строит. Домом будет то, что вы будете делать дальше: техники, которые вы будете покупать, задания, которые вы будете брать, и решения, которые примете.

Он посмотрел на них пристальнее.

— Да, — сказал он. — Я знаю, что вам уже рассказали про валюту. Про то, что здесь всё не бесплатно. И вы, возможно, уже начали считать, как много нужно работать, чтобы получить настоящую технику, а не эту общую подстилку.

Он слегка приподнял уголок губ.

— Правильно. Считайте. Но не забывайте, что если вы попытаетесь экономить на себе слишком сильно, секта сэкономит на вас ещё больше. Мы не будем тратить хорошие пилюли на тех, кто сломал себя, пытаясь сэкономить три бронзы на отдыхе.

Где то за их спинами старший ученик кхекнул, как бы подтверждая.

— Сейчас, — сказал Лян Хуэй, — вы просто сядете. Закроете глаза. Я проведу вас через первые несколько вдохов. Не пытайтесь поймать что то особенное. Если почувствуете, что начинаете задыхаться, — вернитесь к обычному дыханию. Ваша жизнь пока важнее ваших амбиций.

Он дождался, пока шорох утихнет, пока все устроятся.

— Закрыли глаза, — тихо.

В бараке Хан Ло давно научился сидеть с закрытыми глазами так, чтобы всё равно видеть: по звуку, по дыханию, по движениям. Сейчас он позволил себе на несколько вдохов отпустить это — не до конца, на одну долю. Мир не исчез, просто контуры стали мягче.

— Вдох, — голос наставника был ровным, несильным. — Считаем до трёх. Раз. Два. Три. Не поднимаем плечи. Воздух как будто льётся вниз, в живот. Живот чуть расширяется. Не толкаем, не выдуваем.

Многие, судя по звуку, всё равно тянули воздух в грудь, как делают это при беге или крике.

— Выдох, — так же спокойно. — Раз. Два. Три. Живот мягко опадает. Грудь не падает, как мешок с зерном. Просто становится чуть легче.

Он повторял это несколько раз. Голос постепенно становился реже, тише. Между вдохами и выдохами появлялись маленькие паузы.

— Если мысли бегают, — проговорил Лян Хуэй, — вы не обязаны бежать вместе с ними. Пусть бегают. Ваше дело — сидеть. Если вдруг вспоминаете, что забыли что то сделать, — забудьте это ещё на десять вдохов. Ничего важного не случится от того, что вы сейчас сидите.

Кто то всхлипнул, кто то едва слышно хмыкнул.

Хан Ло уже давно умел входить в это состояние — не в его глубину, не в тот особый ментальный покой, к которому он привык на пути души в верхнем мире, но в ближайший аналог, доступный здесь: когда внимание не разбегается, а собирается в одну тихую точку.

Он чувствовал, как в животе действительно становится чуть теплее. Не ци. Кровь, дыхание, мышцы, которые перестают быть камнем.

Где то справа — разворошённый дом мышей: человек, который не мог усидеть ровно даже три вдоха, менял положение каждые полвыдоха.

Где то слева — кто то, кто, наоборот, застыл так, что даже дыхания не слышно. Опытный? Или просто испуганный до оцепенения?

Лян Хуэй не ломился в чужие головы. Он просто время от времени напоминал:

— Плечи. Не зажимайте. Челюсть — расслабить. Если вы стискиваете зубы, то скоро начнёте стискивать язык. Мы не хотим, чтобы вы сами себе его откусили.

Спустя, может быть, сотню вдохов — или меньше, или больше, — наставник негромко хлопнул ладонью по колену:

— Достаточно, — сказал он. — На сегодня вы поняли самое важное: сидеть — сложнее, чем бегать. Дальше вы будете делать это сами. Каждый день, когда сможете. Никто не будет стоять над вами с палкой и считать ваши вдохи.

Он встал.

— Ваши свитки с практикой — читать, но не додумывать. Не вставлять туда слова «молния», «огонь», «прорыв за ночь». Если где то увидите в коридоре бумажки, на которых написано «особая практика, быстрый результат», — бросьте в печь или принесите мне. Я хотя бы узнаю, кто у нас любит шутить с ядами.

Где то позади нервно усмехнулись.

— Вопросы будут, — добавил он. — Не сейчас. Через неделю. Когда вы хотя бы поймёте, о чём спрашивать. И да, — он чуть сузил глаза, — я знаю, что многие из вас уже думают, как найти способ пойти быстрее, чем описано в этих свитках. Мой совет: сначала научитесь идти. Потом — бегать. А уж потом думайте о прыжках. Кто начнёт с прыжков — скорее всего, прыгнет себе на шею.

Он махнул рукой:

— Всё. Можете уходить. Не давите друг другу ноги.

***

На обратном пути троица какое то время шла молча.

Каменные дорожки между бараком и залом практик были уже знакомы. Слева — террасы, сверху — редкие фигуры старших, которые не смотрели на новеньких, как на людей, — скорее как на статистику.

Ма Лян первым не выдержал:

— Скажи честно, — обернулся он к Хан Ло, — ты во время этой практики на самом деле сидел или считал, сколько у нас ещё шансов не умереть до первого прорыва?

— То и другое, — ответил тот.

— И каков вердикт? — Ян Шу даже улыбнулся краешком губ.

Хан Ло на миг задумался, подбирая формулировку, которая не будет ни слишком мрачной, ни слишком сладкой.

— Если всё пойдёт по тому пути, который нам показали сегодня, — сказал он, — то через три года мы будем знать, как правильно сидеть, как честно дышать, как честно брать задания… и всё так же будем спать в бараке. Может быть, на другой койке. Может быть, под другим старшим. Но — здесь же.

Гао Чжэн сжал губы.

— Значит, ты уже ищешь другой путь, — констатировал он.

— Я ищу, — поправил Хан Ло, — не «другой путь», а другую геометрию. Они показали нам лестницу. Я хочу увидеть, где под ней проходят балки, где стоят подпорки, где сгнили ступени. Иногда, если знаешь, где опора, можно подняться по ней, не платя тем, кто держит лестницу за верхний край.

Ма Лян тихо присвистнул:

— Слышал, Гао? — сказал он. — Наш сосед собирается не просто идти по лестнице, а перебирать доски под ногами. Опасное дело.

— Опасное — да, — согласился Гао Чжэн. — Но…

Он на миг остановился, глядя вперёд, на серую линию бараков.

— Но, похоже, другого выбора у нас всё равно нет, — договорил он. — Если только…

— Если только ты не хочешь провести следующие десять лет, честно перенося вёдра и надеясь, что тебя однажды заметят, — подытожил Хан Ло.

Он не осуждал тех, кто выберет этот путь. Для кого то он действительно был лучше, чем бежать в никуда. Но для него самого…

Для него самого барак был не домом и не убежищем. Только точкой отсчёта.

***

Вечер второго дня оказался тише первого.

Новенькие стали чуть менее шумными. Запрет на громкие разговоры после отбоя никто формально не вводил, но в воздухе уже висело то самое негласное правило, которое живёт в каждом месте с общими стенами: «не мешай тем, кто устал сильнее тебя».

Хан Ло сидел на своей койке, прислонившись к стене. В руках — свиток базовой практики. Он уже прочёл его трижды.

Текст был написан тем же языком, каким говорят люди вроде Лян Хуэя: сухо, без обещаний чудес. Описания дыхания, положения тела, списка вещей, которые не надо делать. Пара образов, пригодных для тех, кто не привык оперировать словами «диафрагма» и «межрёберные мышцы»: «представь, что в животе у тебя вода, которая при вдохе чуть чуть поднимается, а при выдохе — опускается».

Никаких триграмм, никаких стихий, никаких «ступеней света» — только тело.

«Хороший черновик, — отметил он. — Для местных — даже щедрый».

Он неожиданно поймал себя на лёгком раздражении: это было слишком медленно. Его сознание, привыкшее опережать тело на ступень, требовало большего. Но тело напоминало: эта оболочка — не та, что была у него в верхнем мире. Здесь меридианы закрыты, плоть прошла через рабский остров. Нельзя мерить её по старым шкалам.

— Читаешь? — тихо, чтобы не будить других, спросил Ян Шу, устраиваясь напротив, на краю своей койки.

— Угу, — кивнул Хан Ло, не сворачивая свиток.

— Там… ничего особенного? — нерешительно уточнил тот.

— Особенного — в смысле «сразу стать сильным» — нет, — ответил Хан Ло. — В смысле «не свернуть себе шею, делая вид, что ты уже мастер» — есть.

Ян Шу нервно усмехнулся.

— Я… — он помедлил, — я раньше думал, что в секте дадут какую нибудь… — он поискал слово, — «тайную позу», и если её правильно делать, то всё само…

— Само, — повторил Хан Ло. — Само — бывает только в сказках тех, кто хочет тебе продать что то «тайное».

Он всё же свернул свиток и отложил в сторону.

— Знаешь, — сказал он, — в одном месте, где я… был, — он аккуратно обошёл слово «жил», — практику делали так: старшим было выгодно, чтобы ты верил, что от их техники зависит всё. Что без их слов ты умрёшь. Они давали красивые позы, громкие названия. А настоящую основу — дыхание, осанку, работу с телом — оставляли где то между строк, как будто это само собой разумеется.

— А здесь… — подхватил Ян Шу.

— А здесь, — кивнул он, — тебе сразу дают основу. Без украшений. Не потому, что они добрее. А потому, что так дешевле. Меньше травм, меньше сломанных тел, меньше потерь среди тех, кого можно использовать на заданиях.

Он не говорил это с ненавистью. Просто как человек, который увидел ещё одну грань системы.

— Но это не плохо, — добавил он после паузы. — То, что они дают, — годно. Особенно если умеешь видеть между строк.

— Между строк? — Ян Шу наклонился ближе.

— Например, — сказал Хан Ло, — здесь есть маленькая фраза: «Не задерживайте дыхание надолго, если чувствуете, что голова тяжелее». Это не просто забота. Это значит, что они видели, как новички пытаются «ускорить», задерживая дыхание, чтобы «накачать ци». Видели, как те падают в обморок и иногда не просыпаются. И решили написать это отдельно, чтобы не терять мясо зря.

Ян Шу вздрогнул.

— Ты… так спокойно об этом…

— Если каждый раз дрожать от того, что кто то где то не проснулся, — тихо ответил он, — ты сам скоро не проснёшься. Здесь это будет происходить. Люди будут исчезать. Кто то уйдёт сам. Кого то вынесут. Вопрос в том, что ты будешь делать, зная это.

Он взглянул на свиток.

— Я буду сидеть и дышать, — сказал он. — Не ради них. Ради того, чтобы это тело не умерло раньше, чем я найду из этой ямы выход.

— Я… тоже, — тихо подтвердил Ян Шу. — Не знаю, найду ли… но сидеть и дышать я могу.

С другого края койки раздался ленивый голос Ма Ляна:

— Вы там, философы, когда закончите обсуждать, как правильно дышать, давайте поговорим о том, как правильно жить. Я тут подумал: если каждый из нас будет честно работать и честно дышать, мы чесаться начнём ещё до того, как нам выдадут первую технику.

— Чесаться? — Ян Шу снова вздрогнул.

— Вчера Чжан Фу говорил, — напомнил тот, — что «жизнь заставит чесаться». Мне что то подсказывает: это не только образное выражение.

Хан Ло на миг задумался.

«Чесаться»… Зуд. Трава. Травяной двор. Те странные фигуры в масках и плащах, которых он заметил мельком вдалеке, когда их вели на практику: клювовидные маски, плотные перчатки, длинные рукава.

Его память откликнулась. Не память этого мира — другая, та, которую он упрямо удерживал сквозь боль.

Особые ядовитые травы. Как их режут, сушат, варят. Что бывает с кожей, если сделать хоть шаг не так. Люди в защитных плащах и масках с вытянутыми «клювами», от которых сами фигуры казались нелюдскими. Запах горечи и кожаного пота.

Он медленно повернул голову к Ма Ляну.

— Ты спрашивал, — сказал он, — как правильно жить. Для начала — не лезть туда, где не понимаешь, из чего сделаны стены. Но…

Он на секунду замолчал, прикидывая, сколько говорить.

— Но иногда то, что заставляет остальных чесаться, — для кого то, кто умеет смотреть, — сырьё.

Ма Лян приподнял бровь:

— Ты сейчас о чём?

— О том, — ответил он, — что завтра, когда нас отправят на первые задания, стоит внимательно смотреть, где пахнет сильнее всего.

Ян Шу сглотнул:

— Ты… уже… что то придумал?

— Пока нет, — честно ответил Хан Ло. — Пока я только вижу направление. Есть бараки. Есть котлы. Есть задания. Есть трава, от которой люди чешутся. Есть пилюли, которые нам дают, и пилюли, которые продают. Где то между этим — дырка, через которую утекают шарики. И кто то эти шарики подбирает.

Он снова взял свиток, но взгляд уже был не на буквах.

— Вопрос в том, — тихо сказал он, — сможем ли мы стать теми, кто подбирает, а не теми, у кого подбирают.

Гао Чжэн, который до этого делал вид, что читает свой свиток, вдруг заговорил:

— Если ты пойдёшь за этой дыркой, — сказал он, — смотри, чтобы нас туда не затянуло вместе с тобой.

— Я обещаю, — ответил Хан Ло, — тянуть вас только туда, где есть шанс вылезти. А не туда, где просто глубже.

Он говорил это без пафоса — как договариваются спутники перед дорогой, в которой слишком много неизвестных.

За окном барака сгущались сумерки. Где то вдали, на террасах, вспыхивали редкие огни — там, где люди продолжали работать и после заката. Котлы стихали. Бараки наполнялись тяжёлым, плотным дыханием тех, кто устал за день.

Вторая ночь в секте становилась похожей на настоящую жизнь.

Бесплатная нищета переставала быть обещанием и становилась системой. Внутренняя валюта — не просто красивыми шариками, а мерой времени, боли и возможностей. Базовая практика — не «тайной позой», а честной попыткой не умереть на первом шаге.

И где то между этим всем Хан Ло уже искал не следующую ступень лестницы.

А трещины в стенах.

Глава 3

Третья ночь в бараке пахла по другому.

Не потому, что стены вдруг стали чище — наоборот: сырость, пот, остывшая похлёбка, дешёвое масло от лампы. Просто к этим запахам добавился ещё один — тонкий, нервный. Так пахнет место, где слишком много людей одновременно делают вид, что спят спокойно.

Хан Ло лежал на спине, глядя в знакомый уже потолок с кривым гвоздём. Гул барака был вязким: кто то сопел, кто то слегка поскрипывал зубами во сне, кто то ворочался, не находя удобного положения. У дверей периодически слышалось мягкое шуршание — старший дежурный проходил по коридору, слушая, не поднялась ли драка.

«Третий день, — отметил он. — Первые лекции, первые цифры, первый слой иллюзий уже снят. Дальше начнётся настоящая жизнь барака».

Настоящая — это когда кто то понимает, что его пятнадцать бронз уже наполовину превратились в лучшую похлёбку и сладкую булку, а впереди — пустой месяц. Когда шёпотом вспоминают, что у соседей, наверное, мешочек потолще. Когда старые привычки с портовых ночлежек и трущоб всплывают, как жир на холодном бульоне.

Он закрыл глаза.

Не чтобы спать — чтобы слушать.

Барак дышал по новому. В этом дыхании появился ещё один ритм — тонкий, прерывистый. Не дыхание, не храп. Скрип дерева, чуть растянутый во времени, — звук, который издают доски под проползающим телом.

На верхней койке Гао Чжэн лежал тихо, но по тому, как иногда задерживался его вдох, Хан Ло понял: и он не спит.

У дальней стены, на своей койке, тихо перевернулся Ян Шу — характерный звук: слишком осторожный, словно боялся задеть кого то. С другой стороны матраса, выше, Ма Лян фыркнул во сне — или сделал вид.

Шорох повторился.

Теперь он шёл не сверху — с коридора.

Дверь скрипнула так едва, что человек без привычки мог бы не заметить. Но для Хан Ло такие звуки были давно как удары. Он различил: задвижку не трогали. Дверь осталась приоткрытой с вечера — в жарком, переполненном бараке воздух гоняли не заботой, а ленью закрывать всё до конца.

Шаг тяжелее пыли. Осторожный, но всё равно — шаг.

Он не пошевелился. Только чуть изменил дыхание: с ровного, широкого — на более поверхностное, сонное. Пусть смотрят — видят спящих.

— Тише, — прошептал кто то у дверей.

Голос был знакомый. Из тех, что последние два дня раздавались чаще других — не старший, не наставник. Барачный.

«Чжао Тун», — всплыло имя. Сутулый парень с хитрыми глазами и вечно сальными волосами, который первым начал торговать «услугами»: за бронзу — занять лучшее место у окна, «по знакомству» — пронести лишнюю миску похлёбки, если поймают так и так.

Рядом с ним кто то втянул воздух носом. Новенький, по дыханию. Нервы звенят, ноги чуть шаркают.

— Да спокойно ты, — шепнул Чжао Тун. — Тут половина таких, как ты. У нас не тюрьма, а дом. Просто… дом плотный.

«Дом, где у тебя под боком чужие руки», — спокойно отметил Хан Ло.

Он уже знал, чем всё это кончится. Не конкретику — схему.

Стартовый набор новичка — слишком большой соблазн.

Пятнадцать бронз, коробочка с пилюлями, ещё более ценная для того, кто уже устал от бесплатной дряни. Форму никто не украдёт — слишком заметно. А вот мешочек…

Дверь скрипнула ещё раз. Чужие шаги растворились в многоголосом дыхании барака.

Теперь шорох пошёл по ряду коек — снизу, вдоль стены.

Хан Ло мысленно прикинул: от двери до их койки — три шага, потом поворот, ещё два ряда.

«Сначала пройдут дальние, — решил он. — Там те, кто слабее, тише. Новенькие, у которых нет старожилов над головой. Потом — середина. К нам заглянут в последнюю очередь. Или пропустят, если повезёт».

Он не верил в везение. Верил в привычки.

Привычка к темноте у него была давняя. Даже не открывая глаз, он мог представить себе, как сейчас выглядит комната: силуэты коек, едва видимые в просачивающемся из коридора мутном свете; подвешенные на гвоздях куртки, мешочки, задвинутые под матрацы; свисающие с краёв одеяла.

Шорох усилился на другой линии коек — ближе к двери. Потом — тихое сдавленное шипение:

— Эй, ты чё…

Звук удара. Не сильного — такого, которым бьют, когда хотят не покалечить, а заткнуть. Чуть глухо, по рёбрам.

— Спи, — прошипел Чжао Тун. — Встанешь — всем хуже будет.

Кто то заглотнул ругань, превратив её в хрип.

«Да, — подумал Хан Ло, — вот так и формируется “закон барака”. Кто громче — тому по зубам. Кто умнее — ждёт послезавтра, чтобы мстить так, чтобы не поймали. И все вместе — делают вид, что это “дома так принято”».

Верхняя койка над ним чуть качнулась. Гао Чжэн, похоже, тоже слушал.

Ещё один мешочек легко звякнул, скользя по ткани. Человек, которому он принадлежал, издал едва слышный стон — то ли от удара, то ли от безысходности.

— Четыре, — шепнул чей то голос с удовольствием счёта. — Нормально.

— Ты сначала до конца комнаты дойди, — прошипел Чжао Тун. — Тут глаз много.

Шорох полез дальше.

Ма Лян на соседней койке тихо выдохнул себе под нос:

— Вот и началось…

Он даже не пытался притворяться — говорил так, чтобы услышали только ближайшие.

Хан Ло еле заметно дёрнул пальцем.

Тот самый жест, что давал немой намёк: «молчи — но слушай».

Ма Лян понял. Замолчал.

Шорох, дыхание, шёпот. Кто то стукнул пальцами о дерево — или поскользнулся. Чуть громче скрипнули доски и матрас, когда кто то неумело полез под чужую постель.

— Ты там аккуратнее, — раздражённо шепнул Чжао. — Бестолочь…

— Я… не вижу, — оправдательный всхлип. — Тут темно…

— Ты в порту тоже так воровать будешь? — презрительно фыркнул он. — Если боишься темноты — иди честно в задания.

«Интересно, — отметил Хан Ло, — это он новенького тянет на грязь. Значит, сам уже почувствовал, что одному быть опасно. Делит вину, чтобы было на кого перевести, если поймают».

Так делают не только здесь. Так делают везде.

— Тише, — послышался ещё один голос. Глухой, из под потолка. — Чё шумите?

Чжан Фу. Старожил с верхней койки возле двери.

— Спи, Фу ге, — почти ласково отозвался Чжао. — Мы тут только… проверяем, всё ли у всех на месте. А то знаешь, новенькие — сами теряют.

— Сами, — протянул Чжан. — Только почему то всегда в одну сторону.

В его голосе не было злости. Только усталая насмешка. Он не собирался вставать. Не в эту ночь.

«Он уже выкупил свою долю покоя, — прикинул Хан Ло. — Может, платой, может, услугой. Может, просто страхом остальных. В любом случае — вмешиваться не станет, пока его лично не тронут».

Шорох приблизился.

Теперь он был в двух койках от их.

Кто то неудачно наступил на выпавшую с края доску. Она хрустнула, как сухая ветка.

— Тихо! — кусачий шёпот Чжао. — Хочешь, чтоб к нам старший прилетел?

— Извините… — вздох.

Хан Ло уже заранее продумал, что будет делать, если к нему полезут.

Мешочек с шариками у него не лежал под подушкой. Не висел на гвозде. Не прятался в очевидном тайнике между досок. С первого вечера он спрятал его не там, где принято, а там, куда лезут в самую последнюю очередь: в самом неприятном для ищущего месте.

Прямо под собой.

Снаружи матрас выглядел обычным. Но если поддеть его с боков, не поднимая полностью, можно было нащупать чуть более плотный участок у середины — там, где он прострочил с внутренней стороны ткань, подложив мешочек внутрь.

Чтобы добраться до него, надо:

во первых, догадаться, что кто то вообще потратил время на такую мелочь;

во вторых, поднять матрас почти полностью, выставив себя напоказ;

в третьих, сделать это, не разбудив лежащего.

«Практически невозможно для неуклюжих», — спокойно решил он ещё вчера.

А вот коробочка с пилюлями…

Коробочку он оставил почти на виду. Засунул в складку куртки, повешенной на гвоздь у стены.

Приманка.

К тому, кто ночью тянется к чужим вещам, полезно быть добрым. Один раз.

— Тихо, тут кто то не спит, — шёпот почти у самого его ряда.

Дыхание у самого края койки стало тяжелее. Кто то навис, всматриваясь.

Хан Ло продолжал дышать, как спящий: чуть неровно, с редкими, почти вздыхательными выдохами. Сердце билось спокойно — годами тренированная привычка держать тело под контролем.

— Да спит он, — прошептал другой голос. Тонкий, нервный. — Смотри — даже глазом не дёргает.

— Не учи, — отрезал Чжао. — Ты прошлую ночь чуть не заорал, когда доску у двери нашли. Сейчас моя очередь.

Доски у его койки чуть скрипнули. Тело подкрадывалось ближе.

Сначала — к гвоздю.

Это было даже удобно: он сам хотел посмотреть, кто в бараке первый не выдержит.

Пальцы, шурша ткани, потянули куртку. Лёгкий, почти неслышный звон — коробочка с пилюлями сдвинулась внутри кармана.

— О, — шепнул кто то с восторгом. — У этого уже пилюли отдельно лежат…

— Молчи, — шипение. — Вот вот, на таких и живут. Новенький, а уже запасливый.

Пальцы протиснулись в карман. Коробочка выскользнула.

По звуку — деревянная. Дешёвая. Лёгкая. На мгновение она повисла между ними и темнотой, потом исчезла.

«Хорошо, — отметил Хан Ло. — Теперь у них будет причина жадничать и прийти ещё. Или попытаться продать».

Доски под ногами чуть сдвинулись. Шаг сместился ниже.

Рука потянулась к матрасу.

Вот здесь было важнее.

Если позволить им пошарить и там — они поймут, что мешочек спрятан не так, как у других. Заинтересуются. Начнут рыться больше. Может дойти до драки.

Если же остановить их сейчас — но не так, чтобы поднять весь барак…

Он чуть повернул голову.

Не резко — как человек, которого коснулся случайный сквозняк или сонный звук.

— Э э… — тихий, сонный звук вырвался у него из горла.

Рука застыла.

— Спит, спит, — быстро прошептал тонкий голос. — Он просто… во сне…

Это говорил новенький. А вот Чжао Тун, судя по хрипловатому дыханию, напрягся.

— Придурок, — прошипел он сквозь зубы. — Я же сказал — не трогай его самого. Вещи — другое дело. Тела — их… — он не договорил.

Хан Ло слегка пошевелил пальцами — ровно настолько, чтобы под пяткой едва скрипнула доска.

Шорох остановился.

Пауза натянулась, как сырой канат.

— Пошли, — процедил Чжао. — Тут воняет.

— Чем? — не понял второй.

— Глупостью, — отрезал тот. — Хватит на сегодня.

Они отступили. Шорох пополз обратно к двери — уже быстрее, резче: нервы и жадность тянули в разные стороны.

Хан Ло дождался, пока скрип двери и шорох в коридоре окончательно растворятся. Потом открыл глаза.

В тени под потолком чуть шевельнулся силуэт.

— Видел? — еле слышно спросил сверху Гао Чжэн.

— Слышал, — поправил Хан Ло.

— Утащили, — мрачно протянул Ма Лян. — У половины комнаты. И твою коробочку тоже.

— Мою — я им отдал, — спокойно сказал Хан Ло.

Ма Лян приподнялся на локте:

— В смысле — «отдал»? Ты же…

— Коробочка стоила меньше, чем то, что они рискнули бы переломать, если бы я их разбудил, — пояснил он. — А так они почувствовали успех. На ерунде. И подумают, что здесь нет того, кто будет за это биться до крови.

— Ты предлагаешь… просто терпеть? — в голосе Гао Чжэна была едва сдерживаемая злость.

— Я предлагаю выбрать момент, — ответил он. — Вломиться сейчас в коридор и орать «воры!» — значит поднять весь барак, собрать старших, устроить показательное избиение кого то одного и ничем не помочь тем, у кого уже забрали.

— Но хоть кто то… — начал Ян Шу. Голос его дрожал.

— Кто то уже знает, — оборвал его Хан Ло. — И этот кто то — не мы.

Он кивнул на дверь, хотя в темноте этого никто не увидел:

— Слышали, как Чжан Фу с ними разговаривал? Спокойно. Без страха. Значит, это не первая ночь.

— А он молчит, — выдавил Ма Лян.

— Потому что ему за молчание платят покоем, — сухо пояснил Хан Ло. — Или шариками. Или тем, что его койка — последняя в обходе.

Тишина снова натянулась.

— Я не предлагаю оставлять всё как есть, — добавил он после паузы. — Но если вы хотите не просто устроить красивый шум, а что то изменить, нужно понять: кто тут за что отвечает.

— Ты хочешь… — Гао Чжэн еле удерживал голос в шёпоте, — устроить свою «проверку»?

— Нет, — покачал головой Хан Ло. — Их проверку всё равно скоро устроят старшие. Секта не слепа.

Он перевёл взгляд туда, где за стеной в другой комнате сопел кто то чужой.

— Вопрос в том, кого они накажут и кто останется сторожить двери потом.

***

Утренний барабан врезался в гулкий, нервный барак.

Просыпались быстрее, чем вчера. Не из уважения к дисциплине — из страха, что кто то за ночь мог залезть и к тебе.

У койки у двери — первой в ряду — сидел парень с красной полосой под глазом. Тот самый, что ночью попытался возмутиться, а получил по рёбрам.

Он держал в руках пустой мешочек — сжимал его так, будто мог выжать из него обратно шарики.

— Всё? — глухо спросил Ма Лян, проходя мимо к выходу.

Тот метнул на него взгляд — такой, из которых получаются люди, готовые на всё ради того, чтобы однажды вернуть долг.

— Всё, — процедил он. — Даже верёвку забрали.

— Зачем им верёвка? — не удержался Ян Шу.

— Чтоб ты понял, — мрачно усмехнулся парень, — что у тебя теперь нет даже верёвки.

Гао Чжэн на секунду остановился, будто хотел что то сказать, но промолчал. Просто сжал кулак и пошёл дальше.

У котлов пахло всё той же похлёбкой. Только разговоры были другими.

— У меня пропало три шарика, — шептал один. — Остальное спрятал под доску, они не нашли…

— У меня коробочку взяли, — отвечал другой. — А я даже не заметил, когда…

— Говорю тебе, это Чжао со своими, — третий. — Он так же в прошлый набор ходил.

Старшие внешние делали вид, что не слушают. Но глаза у некоторых были внимательными. Особенно у тех, кто отвечал за учёт.

К моменту, когда они допили похлёбку, на площадке у бараков появился знакомый уже старший ученик. Лицо у него было всё такое же сухое, но голос — жёстче.

— Все младшие внешние — на площадку, — объявил он. — С вещами. Мешочки, коробочки, свитки брать с собой. Проверка.

В воздухе что то сжалось.

— Началось, — тихо сказал Ма Лян. — Формальность?

— Формальности редко бывают просто формальностью, — отозвался Хан Ло. — Особенно когда учётная видит дыры.

***

Площадка заполнилась быстро.

Ряды сбились, кому то пришлось встать в полшага позади — теснота не отпустила даже здесь.

Старшие выставили вдоль края несколько столиков. На каждом — аккуратно разложенные дощечки со списками, пустые дощечки, кисти.

Перед ними встал не только вчерашний старший, но и Чжоу Лин из учётной. Лицо у него было всё таким же спокойным, только в глазах появилась усталая складка.

— Вчера у вас был день, — начал он, — чтобы полюбоваться на свои мешочки, коробочки и форму. Сегодня у нас есть утро, чтобы проверить, способны ли вы не растерять это за одну ночь.

Нервный смешок сам собой пробежал по рядам и тут же затих.

— По реестрам, — продолжил Чжоу, — у нас здесь — столько то новых учеников, — он назвал цифру. — В каждом мешочке — пятнадцать бронз. В каждой коробочке — три пилюли. Если всё на месте, — он развёл руками, — мы просто отметим, что вы не умерли с первого дня от собственной глупости. Если нет…

Он сделал паузу.

— Если нет, — повторил он уже холоднее, — мы выясним, где именно дыра. И залатаем её. Способов у секты много.

Старший ученик вышел вперёд:

— Сейчас по рядам, — сказал он, — будете подходить к столам. Мешочки и коробочки — в руку. Свитки — в другую. Кто скажет «потерял», «украли», «упало само» — пойдёт отдельно. Потом поговорим.

Тот, у кого под глазом краснела полоса, выдохнул сквозь зубы:

— Поговорим… ага.

— Ты хочешь, — вполголоса сказал ему Хан Ло, — чтобы с тобой поговорили втихаря ночью или при всех здесь?

Тот метнул на него взгляд. Злость в нём кипела, но он сдержался:

— А ты что, рад, что проверка? — сквозь зубы.

— Я рад, что те, кто ночью лазил, поймут: за это злиться будем не только мы, — спокойно ответил Хан Ло. — А те, кто собирался, — подумают дважды.

Парень сжал губы. Потом кивнул — коротко, резко.

Очередь двинулась.

Когда их ряд подошёл к столу, Хан Ло без спешки достал мешочек. Высыпал на ладонь — пятнадцать бронзовых шариков скатились к пальцам, посверкивая ядрами с крошечным лотосом.

— Имя? — спросил писец за столом.

— Хан Ло.

Тот провёл кистью по дощечке, кивнул:

— Пятнадцать. Коробочка?

— Нету, — спокойно сказал он.

Бровь у писца дёрнулась:

— Нету?

— Отдал, — всё тем же тоном.

— Кому? — уже вклинился Чжоу, стоявший у соседнего стола.

— Тем, кто пришёл ночью в барак проверять, «всё ли у всех на месте», — ответил Хан Ло.

Соседний ряд вздрогнул. Несколько человек одновременно повернули головы к двери барака, будто по звуку могли вспомнить, кто именно шуршал.

— Ты видел? — спокойно уточнил Чжоу.

— Слышал, — поправил его. — Но знаю, кто ходил. По голосу. По их привычкам.

Он не стал сейчас называть имён. Не потому, что жалел ночных воров — потому, что пока не знал, как именно секта с ними поступит. Слишком рано показывать, чем он может быть полезен.

— Ты не крикнул, — холоднее произнёс старший. — Почему?

— Потому что, — ответил он, — у меня не было иллюзий насчёт того, сколько придёт людей, если я начну орать. И о чём они спросят в первую очередь: «где твой мешочек», а не «кто ещё пострадал».

Пауза.

Чжоу Лин прищурился.

— Ты предлагаешь, — медленно произнёс он, — чтобы каждый в бараке сам решал, когда звать старших, а когда — нет?

— Нет, — покачал головой Хан Ло. — Я предлагаю, чтобы вы понимали: если хотите, чтобы за вами действительно звали, — нужно дать что то большее, чем обещание «мы когда нибудь разберёмся». Иначе люди будут решать сами. Так и так.

Это было уже почти наглость. Но он говорил без вызова, как человек, который просто констатирует знакомую закономерность.

За соседними столами кто то из писцов тихо хмыкнул. У кого то дёрнулся уголок рта.

— Дерзкий, — пробормотал старший ученик. — И не по рангу.

— По рангу он — младший внешний, — заметил Чжоу, не отводя взгляда от Хан Ло. — По словам — слишком опытный для своей койки.

Он перевёл взгляд на дощечку:

— Отметь: «коробочка утеряна при ночном инциденте». Имена тех, кто жалуется на пропажу, — соберём отдельно.

Он повернулся к собравшимся:

— Кто лишился чего то за ночь — после общей проверки — вправо. Остальные — по своим делам.

Гул усилился.

Когда проверка закончилась, у правого края площадки собралась почти треть барака. Кто то плакал от злости, кто то молча сжимал пустые мешочки, кто то смотрел в пол.

Старшие повели их отдельно. Не в зал для практик и не к котлам — в сторону складских строений, где, как знал Хан Ло, были комнаты для разбирательств, наказаний и прочей «внутренней чистки».

— Ты не идёшь? — удивился Ян Шу.

— У меня пропала только коробочка, — напомнил он. — Мешочек — на месте. Пусть сначала разберутся с теми, кто потерял всё. Так будет честнее. И… — он чуть улыбнулся, — информативнее.

— Информативнее? — переспросил Гао Чжэн.

— Мы увидим, — пояснил Хан Ло, — как именно секта реагирует на такие вещи. Наказание скажет о ней больше, чем лекции.

Ма Лян хмыкнул:

— Звучишь, как человек, который решил сдать на старшего внешнего по специализации «наблюдение за крысами».

— Крысы, — спокойно заметил Хан Ло, — иногда лучше людей показывают, где склад сгнил.

***

День тянулся как густой отвар.

После проверки их всё равно погнали на вводные занятия и мелкие работы: таскать бруски, чистить площадки, помогать на кухне. Барак погрузился во временную тишину — те, кого увели «вправо», так и не вернулись к обеду.

Слухи, однако, вернулись раньше.

— Говорят, — шептали у котлов, — там, в той комнатке, кого то били до крови.

— Кого то — да, — поправлял другой. — Но не тех, кто жаловался, а тех, кого нашли с лишними пилюлями.

— А нашли как?

— Один дурак не успел спрятать коробочку. И, главное, — морды у них были испачканы, — кто то жевал ночью.

— Серьёзно? Жрали сразу?

— А ты бы не стал?

— Я бы хотя бы рот вытер.

Старшие внешние делали вид, что не вмешиваются. Но один, тот самый, что водил их с первого дня, тихо бросил:

— Запомните: тот, кто ворует у своих так громко, что учётная слышит, — вреден. Не потому, что вор. Потому что тупой. Тупых мы не любим.

Утром следующего дня два человека исчезли из барака совсем. Место их на койках заняли те, кого до этого держали в запасных комнатах: секта не терпела пустых щелей.

— Что с ними? — тихо спросил Ян Шу у Чжан Фу.

Тот зевнул, потянулся.

— Выкинули, — ответил он. — Не из ворот, нет. Пока только из секции барака. Вниз, к самым дешёвым работам. Там, где платят не шариками, а тем, что не убивают сразу.

— За то, что воровали? — уточнил Гао Чжэн.

— За то, что сделали так, что все узнали о воровстве, — отрезал Чжан. — Воруют здесь многие. Но дощечки помнят далеко не всех.

— Значит, — протянул Ма Лян, — наш умный сосед был прав. Они не против «самостоятельных решений», пока это не портит им учёт.

— Я этого не говорил, — заметил Хан Ло. — Я только сказал, что границу проводить будем не мы.

Он задержался на миг у двери, глядя на освободившуюся койку.

«Заполнено, — отметил он. — Система залечила дырку».

Но в самой ткани барака трещина осталась.

Теперь многие знали, что:

во первых, ночью по бараку ходят свои же;

во вторых, если воровать слишком заметно — выкинут;

в третьих, старшие вмешаются только тогда, когда воровство становится им неудобно.

Этого было достаточно, чтобы у кого то в голове начало рождаться то, что в порту называли «мелкими схемами»: обмен информацией, взаимные предупреждения, свои маленькие законы.

Именно на таком фоне лучше всего растут серые рынки.

***

Ещё через день они впервые получили свои задания.

У столба «Задания» очередь тянулась длинной, нервной змейкой. На каменной плите — таблички с нарисованными значками и грубыми иероглифами: «террасы», «кухня», «носильщик», «чистка».

Старший у столба — не Чжоу, а другой, широкоплечий внешний — лениво объяснял:

— Вот это — простое: таскать воду, таскать камни. Пол бронзы за день. Это — террасы низшего уровня, там трава ещё слабая, чешется не сильно. Бронза. Это — выше, там урожай ценнее, но и пар от травы ядренее — полторы бронзы. Это — чистка канав — две, если не сдохнешь от запаха.

— А… — Ян Шу сглотнул, — там… где маски?

— Маски — это уже не для вас, — отрубил старший. — Там те, кто подписался работать с особой травой. Туда просто так не лезут.

— Особая трава, — тихо повторил Ма Лян, глядя на значок с маленьким листком и черепком.

У Хан Ло внутри что то отозвалось. Тот самый рисунок, который он уже видел мельком на складах: лист с заострёнными краями, мелкие шипы по краю, дымящийся сок.

«Вот где чесаться начнём», — вспомнились слова.

— Идём, — сказал он.

— Куда? — одновременно спросили трое.

— Сначала — на простую работу, — ответил он. — На террасу, где трава ещё только начинает зудеть. Посмотрим, как устроено. Как пахнет. Кто там ходит. Кто не любит туда ходить.

Он поднял взгляд на значок «низшие террасы». На табличке — размашисто: «Новички, парами. Старший на месте. Оплата: 1 бронза в день. Обед общий».

«Парами», — отметил он. — Не просто так.

Когда очередь дошла до них, он указал на эту табличку:

— Четверо, одним списком, — сказал. — В одну группу.

Старший приподнял бровь:

— Сразу четверо? Плотно держитесь, да?

— В бараке так легче не потерять свои мешочки, — сухо ответил Ма Лян. — Может, и на террасах пригодится.

Старший хмыкнул, но дощечку выписал:

— Группа двести третья, низший уровень. Старший — Лао Ху. Покажете ему эту дощечку — он поймёт.

Он бросил на них быстрый оценивающий взгляд:

— И не вздумайте там «срезать углы». На террасах трава не прощает, когда её пытаются обмануть. Она не учётная — яда у неё больше.

***

Террасы низшего уровня были похожи на огромную лестницу, утыканную зеленью.

Каждый ярус — полоса утрамбованной земли, шириной в три четыре шага, отделённая от следующего низким каменным бортиком. Вдоль бортиков — кусты и плотно высаженная трава. Не та милая, мягкая, что растёт в городских садах, — жёсткая, болотного оттенка, с мелкими зубчатыми листьями, словно у неё были свои маленькие рты.

Воздух был тяжёлым и влажным. Пахло сырой землёй, горечью, чем то, от чего сразу начинало лёгко чесаться в носу.

— Не трите глаза, — гаркнул сразу же кто то. — Первый день — не время проверять, как вы выглядите слепыми.

Старший группы Лао Ху оказался невысоким, коренастым мужчиной с грубой кожей на руках. Лицо обгорелое, но под глазами — светлые полосы: видно, что в жаркие дни он всё же носил какую то защиту.

На нём была простая куртка внешнего ученика, но поверх — грубый, уже местами потемневший от травы фартук. На поясе — нож — широкий, тупой с виду.

— Новенькие? — он окинул их взглядом. — Двоих узнаю. Остальные — из последнего набора.

Он махнул рукой:

— Подходите. Слушайте. Первый день — только смотреть и делать то, что скажу. Ни шагу в сторону. Ни руки куда не надо.

Он указал на неприметный куст с чуть более светлыми листьями:

— Это — младшая трава. Если вы её просто порежете и будете хватать голыми руками, у вас через час всё тело будет в волдырях. Это — ещё нормально. Поживёте. — Он ткнул ножом в другой куст, с более тёмной сердцевиной. — А вот это, если вы подойдёте слишком близко и вдохнёте пар, — будете две недели кашлять кровью. Если выживете.

Ян Шу побледнел.

— И это — низший уровень, — сухо заключил Лао Ху. — На верхних террасах — веселее. Но до туда вам ещё чесаться и чесаться.

Он кинул им по паре грубых перчаток:

— Наденете. Не снимайте, пока я не скажу. Если захочется почесаться — чешитесь через ткань. Если кто то снимет и полезет к траве голой рукой — я лично скажу учётной, что этот человек слишком дорог для нас, чтобы тратить на него мазь.

Тот, кто попытался усмехнуться, тут же сглотнул эту усмешку обратно.

Работа оказалась простой по описанию и вязкой по ощущениям. Подрезать созревшие стебли. Сложить их в корзины. Донести до края террасы. Снова вернуться. Солнце жгло затылок. Пар от травы поднимался, лип к коже. Перчатки намокали от пота, становились тяжёлыми.

Через полчаса у Ян Шу под тряпичной повязкой на лице выступил пот, и он всё время пытался почесать нос плечом.

— Не трогай, — шёпотом одёрнул его Хан Ло. — Чем меньше будешь, тем легче.

— Я… не думал, что трава может так… — Ян вздохнул, не найдя слова, — злиться.

— Она не злится, — поправил его тот. — Она защищается. И не против конкретно тебя — против всего, что к ней лезет. В этом есть… логика.

Он внимательно смотрел, как стебли темнеют к кончикам. Как капли мутного сока висят, не падая. Как над некоторыми кустами, паруясь, поднимается лёгкий туманок.

В памяти отозвались схемы: как подобную траву сушат так, чтобы яд не улетучился, а упорядочился. Как правильно связывать её с другими компонентами, чтобы боль стала лекарством.

«Сырьё, — отметил он. — Ценность. И источник проблем».

Когда обедали — прямо на террасе, под навесом, на грубо сколоченных скамьях, — один из старших внешних, сидевший чуть в стороне, тихо поделился:

— Если будете тут работать регулярно, — сказал он, — кожа привыкнет. В какой то мере. А потом… — он посмотрел на свои руки, покрытые старыми шрамами, — вы поймёте, что ваше тело стало стоить чуть дороже. Секта любит тех, кто может тянуть это дольше.

— А платят? — не удержался Ма Лян.

— Платят, — усмехнулся тот. — Но не столько, сколько вы думаете, глядя на эти кусты.

Он кинул взгляд в сторону верхних ярусов, где виднелись фигуры в плотных масках с клювами и длинных плащах.

— Настоящие деньги крутятся там. У тех, кто работает с уже собранной травой. Обработка, сушка, сортировка. Но туда вас пустят не скоро. Если вообще.

Глаза Ма Ляна блеснули.

— А если очень хотеть? — полушутя полусерьёзно.

— Тогда ищите тех, кто там уже работает, — пожал плечами старший. — Сами вы туда не зайдёте. Нужны допуски. Или… — он скривился, — связи.

— Или результаты, — тихо добавил Хан Ло.

— Результаты — это тоже связи, — отозвался тот. — Просто другого рода.

***

К концу дня руки у всех дрожали. Пот высох, оставив на коже белёсые соли. Зуд был не сильным, но неприятным — как от слишком плотной одежды в жару.

— Это только начало, — предупредил Лао Ху, когда они сдавали ножи и перчатки. — Завтра будет чесаться сильнее. Послезавтра пойдут первые пузырьки. У кого кожа нежная — будет материться чаще.

Он бросил на них долгий взгляд:

— Если кто то решит, что это «не его», — можете не возвращаться. Пойдёте носить воду. Платить будут меньше. Но и чесаться — тоже.

— А у вас… — робко спросил Ян Шу, — было так, что кто то… — он замялся, — не выдержал?

— Каждый год, — просто ответил Лао Ху. — Кто то убегает после первого дня, кто то после десяти. Кого то увозят вниз, в лазарет, в повозке, потому что он решил, что знает лучше, чем старший.

Он помолчал, затем добавил:

— Но есть и те, кто остаётся. Годы. Им платят всё теми же шариками — только чуть больше. И иногда… — он сузил глаза, — кого то из них забирают наверх. В варочные залы, в комнаты, где траву режут и варят. К тем, кто сидит в масках и плащах не ради красоты.

Варочные залы. Место, где траву переставали просто собирать и начинали превращать во что то.

«Вот где настоящие схемы, — решил Хан Ло. — И настоящие риски».

***

Вечер третьего дня выдался липким.

Барак чухался.

Кто то чесал шею, кто то — руки под рукавами, кто то пытался почесать спину о столбик кровати. Запах дешёвых мазей уже витал в воздухе — кто то где то раздобыл, размазал, поделился за пол бронзы.

— Говорил же, — ворчал Чжан Фу с верхней койки, — будете чесаться.

— А ты как в первый раз выдержал? — спросил у него Ян Шу, аккуратно царапая плечо через ткань.

— Никак, — ухмыльнулся тот. — Чесался. Орал. Ругался. Потом понял, что орать смысла нет, а ругаться — только горло срывать. Купил мазь. Подсел на неё. Потом понял, что шарики уходят быстрее, чем зуд. И решил терпеть.

Он сдвинул рукав, показав старые, уже почти белые следы от когда то разодранной кожи.

— Сейчас, — добавил он, — это просто фон. Как барабан по утрам.

— Я не хочу, чтобы это стало фоном, — мрачно заметил Гао Чжэн. — Я хочу, чтобы это стало… напоминанием.

— О чём? — лениво спросил Чжан.

— О том, — вмешался Хан Ло, — что за работу с травой платят не только шариками, но и кожей.

Он смотрел на свои руки. Пока — только лёгкое покраснение.

— И что, если кто то продаёт вам пилюли, которые снимают зуд, — он поднял взгляд на Ма Ляна, — значит, кто то уже нашёл способ переработать вашу боль в свой доход.

Ма Лян, который как раз вертел в пальцах одну из официальных дешёвых пилюль, усмехнулся:

— Звучит так, будто ты собираешься конкурировать с теми, кто уже этим торгует.

— Я собираюсь понять, — поправил он, — что именно они продают. Что кладут в эти пилюли. Как их варят. И почему, при всём нашем чесании, они так плохи по эффекту.

Он вспомнил вкус сегодняшней пилюли: слабая травяная горечь, чуть чуть онемения, а потом — снова зуд.

— Ты думаешь, — Гао Чжэн прищурился, — что можно сделать лучше?

— Думаю, — ответил он, — что можно сделать честнее. За те же шарики. И при этом заработать.

— Это уже не честность, — хмыкнул Чжан Фу. — Это — торговля.

— Торговля честнее, чем кража, — отозвался Хан Ло. — Особенно когда все понимают, за что платят.

Он снова вспомнил ночную проверку. Лица тех, кто жаловался. Спокойствие Чжоу Лина. То, как легко секта нашла виноватых — и выкинула их.

«Если здесь и есть место для нас, — подумал он, — то не там, где ты просто таскаешь траву. И не там, где воруешь. А там, где перерабатываешь одно в другое. И умеешь скрывать следы лучше, чем эти идиоты».

— Значит, — тихо подвёл итог Ма Лян, — план такой: днём чесаться, ночью считать, чем можно эту чесотку продать обратно секте?

— Сначала — понять, — поправил Хан Ло. — Потом — найти тех, кто уже этим занимается. Потом решить: стать их врагами или соседями.

Гао Чжэн долго молчал. Потом сказал:

— Если ты говоришь про торговлю — я с тобой. Если ты говоришь про подполье — я… — он замялся, — я пока не знаю.

— И не надо знать сейчас, — ответил Хан Ло. — Сейчас тебе достаточно помнить, что те, кто ночью лезли в наши мешочки, — тоже «подполье». Только тупое. Если мы ничего не сделаем, такими же будем.

Ян Шу прижал руки к коленям, чтобы не чесаться.

— Я… — он вздохнул, — я не хочу воровать. Но… и чесаться всю жизнь тоже не хочу.

— Вот, — кивнул Ма Лян. — Наш мягкий друг опять формулирует суть.

Хан Ло улёгся на свою койку.

Зуда было достаточно, чтобы не дать заснуть сразу. Голова гудела от запаха травы, парившей над террасами весь день. В горле ещё чувствовалась лёгкая горечь от пилюли.

Но под этим всем выстраивалась картина:

— барак с его маленькими законами и ночными кражами;

— секта с её формальными проверками и реальной экономией на всех;

— террасы с особой травой, которая одновременно и мучает, и кормит;

— пилюли, которые продают как «заботу», но варят как дешёвую кашу;

— люди — между.

Где то в этой картине было место для него. Не как для ещё одного носильщика травы. И не как для очередного Чжао Туна.

А как для того, кто умеет видеть в зуде — сырьё.

***

Ночью в бараке снова кто то поднялся.

На этот раз шорох был короче. Быстрее прошёл по ряду и исчез. Кто то пытался повторить вчерашнюю вылазку — но после утренней проверки делал это гораздо осторожнее.

Хан Ло только усмехнулся в темноте.

«Поздно, — подумал он. — Система уже проснулась. Теперь любое лишнее движение — уже риск».

Он повернулся на бок, спрятав руки под голову, чтобы не чесать кожу.

В памяти всплывали совсем другие комнаты, другие бочки, другие запахи. Верхний мир. Верхний путь.

Но сейчас его путь начинался здесь — в бараке, пахнущем потом и травой, под потолком с кривым гвоздём.

И с третьей ночи он уже переставал быть просто «новеньким, который честно дышит».

Глава 4

Утро четвёртого дня было похоже на предыдущие два: тот же барабан, тот же гулкий отклик в костях барака, тот же запах пота, сырой доски и дешёвой мази от зуда. Отличалось только одно: воздух был плотнее от ожидания.

По бараку с вечера ползло слово «лекция». Не про задания, не про то, как не уронить котёл с похлёбкой, — «про путь и ранги», «про то, как подниматься», «про то, как становятся внутренними» — у каждого свои пересказы.

Барабан ударил трижды, барак задвигался. Кто то соскочил с койки, почесав плечо о столб. Кто то чертыхнулся, обнаружив, что за ночь расчесал пузырь до крови. Кто то, наоборот, улыбнулся во сне: зуд — признак того, что тебя хотя бы чем то намазали.

— Сегодня будут говорить, как выбраться отсюда, — проворчал Ма Лян, спрыгивая на пол. — Я хочу хотя бы посмотреть на эти двери.

— Сначала посмотрим на миску, — заметил Гао Чжэн. — Человек без похлёбки плохо слушает великие истины.

Ян Шу натянул куртку, поморщившись: ткань цеплялась за воспалённую кожу.

— Если… если правда расскажут, как стать хотя бы старшим внешним… — он не договорил, но по голосу было ясно: для него это уже звучало как из другого мира.

Хан Ло стоял, прислушиваясь к шуму барака. В этом шуме сегодня было меньше ругани и больше шёпота.

«Сейчас они покажут нам лестницу, — отметил он. — Посмотрим, какие ступени назовут, а какие забудут».

***

У котлов было теснее, чем обычно. Не потому, что людей стало больше, — просто все пытались напихать в свою миску не только похлёбку, но и разговоры.

— Внутренние живут в отдельных комнатах, говорю тебе, — убеждал один. — Там у каждого своё место, не то что у нас.

— А я слышал, что у старших внешних домики на четырёх, с маленьким двориком, — отвечал другой. — Если туда переехать, мы хотя бы не будем дышать чужими ногами.

— Домики… — протянул третий. — Для домика сначала надо заработать столько, сколько мы за год не видели.

Старший внешний у котла, разливавший похлёбку, усмехнулся:

— Домики, комнаты, дворы, — сказал он, не поднимая глаз. — Если хотите увидеть всё это своими глазами, сначала научитесь не проливать похлёбку, когда о них мечтаете.

Ма Лян, отойдя с миской к краю скамейки, наклонился к своим:

— Всё к одному и ведёт. Лекция, домики, внутренние… Сегодня нам нарисуют такую красивую лестницу, что мы забудем, как чешется кожа.

— А ты не забывай, — отозвался Хан Ло. — Чесаться мы будем на всех ступенях. Только запахи вокруг поменяются.

— Ты думаешь, они скажут правду? — тихо спросил Ян Шу. — Про то, сколько нужно, чтобы стать внутренним.

— Скажут ту правду, которая им выгодна, — спокойно ответил Хан Ло. — Остальное придётся дослушать ушами, а не языком.

***

Площадка, на которой вчера ломали ствол, сегодня была забита людьми. Младшие внешние стояли плотным полукругом, по краям, как вбитые колья, — старшие внешние. Наверху, на деревянном помосте, стоял человек, которого они раньше не видели.

Куртка на нём была аккуратной, тёмный кант по вороту и рукавам выделял его среди простых внешних. Лицо — бледное, без следов работы на террасах, но не мягкое. Глаза смотрели скорее на группу, чем на каждого по отдельности.

— Встали и слушаете, — негромко, но чётко скомандовал знакомый старший, что водил их с первого дня. — Это не та речь, которую будете пересказывать по своему. Лучше услышать её один раз, чем десять раз из кривых ртов.

Когда шум стих, мужчина на помосте заговорил:

— Меня зовут Ли Чжан, — представился он. Голос — чистый, ровный. — Я отвечаю за часть общих наставлений для учеников. Сегодня вам расскажут то, что вы и так услышали бы по кускам за полгода, но я предпочитаю, чтобы вы начинали путь не только с барака, но и с понимания.

Он обвёл взглядом ряды:

— Начнём с простого. Вы сейчас кто?

Кто то из первых рядов несмело сказал:

— Младшие внешние ученики.

— Верно, — кивнул Ли Чжан. — Это не просто слово, это место. У младших внешних — бараки, общий котёл, задания, которые может выполнить тот, кто ещё не знает, сколько у него сил. Вам дали базовую практику, дали форму, дали немного внутренней валюты. Это — начало, не награда.

Он поднял руку и провёл в воздухе ступенчатую линию:

— Над вами — старшие внешние ученики. Те, кто уже показал, что может тянуть нагрузку дольше, брать на себя больше и не ломаться от первого толчка. Они всё ещё работают снаружи, но у них уже есть другое: право выбирать задания первыми, право арендовать жильё за пределами бараков, право осваивать некоторые сектовые техники.

Он провёл ещё одну невидимую линию выше:

— Выше — внутренние ученики. Сначала младшие, потом старшие. Они живут уже не рядом с вами. У них свои залы для практик, свои комнаты, свои учителя. Они работают ближе к сердцу нашей секты: во внутренних складах, в письменных комнатах, в залах приготовления, у тех, кто варит пилюли и готовит серьёзные снадобья.

Слово «внутренние» зазвучало тяжелее, чем любые другие.

— Внутренние ученики участвуют в наших внутренних состязаниях, — спокойно продолжил Ли Чжан. — В отборах, проверках, турнирах. Они борются за право стоять ближе к старшим, получать лучшие техники, лучшие задания, лучшие шансы.

Он чуть наклонился вперёд:

— До тех пор, пока вы внешние, всех этих состязаний для вас не существует. Вы можете смотреть издалека, можете помогать. Но ступать на арену будете только тогда, когда официально войдёте внутрь.

Шёпот прокатился по рядам. Кто то недовольно фыркнул, кто то, наоборот, сжал кулаки: «значит, есть за что держаться».

— Теперь о жилье, — продолжил Ли Чжан, будто читая их мысли. — Вы уже поняли, что барак — не дом. Это место, где вас держат, пока вы на самом низу. За его воротами есть домики. Небольшие, на четырёх человек. Они сдаются тем, кто может заплатить.

Он сделал ударение на последнем слове:

— В правилах нет строки, где было бы написано: «младшим внешним нельзя снимать домик». Если вы принесёте нужное количество шариков и покажете, что умеете не превращать жильё в кучу мусора, вам найдут крышу. Но вы понимаете, что чаще всего до этого доходят старшие внешние и внутренние. Не потому, что вам запрещено, а потому, что вы пока не можете.

Ма Лян тихо шепнул:

— «Не запрещено, но не можете». Очень мило.

— Лучше честное «не можешь», чем «тебе не положено», — отозвался Хан Ло.

— Персональные комнаты разного уровня, — тем временем продолжал Ли Чжан, — начинаются там, куда вы пока даже не войдёте, — в корпусах внутренних учеников. Для вас ближайший реальный шаг — это перестать спать в бараке и начать думать, как держать домик на четверых. Но и до этого шага ещё идти и идти.

Он опустил руку:

— Жильё, еда, состязания — всё это важно, — сказал он. — Но если вы не поймёте, что происходит с вашим телом, всё остальное не имеет смысла.

Он сделал вдох — не демонстративный, а просто живой.

— Путь ци для вас начинается с тела, — отчётливо произнёс он. — Не с меча, не со вспышек света, не с легенд, а с костей, крови и того, что внутри вас называют путями.

Он прошёлся взглядом по толпе:

— В ваших свитках практики вы уже видели слова вроде «каналы», «меридианы», «пути». Кто то из вас слышал это от уличных знахарей, кто то — от шарлатанов. Забудьте их объяснения. Здесь мы говорим о двенадцати основных группах внутренних путей.

Слово «двенадцать» прозвенело чётко, как удар в камень.

— Двенадцать групп, — повторил он, — не двести, не две. Каждая группа отвечает за свой участок тела: руки и плечи, ноги и пояс, спину, грудь, живот, голову. Каждая — как отдельные ворота. Пока ворота закрыты, сила, которую вы когда нибудь начнёте ощущать, будет биться об них и ломать вас. Наша задача — открыть их по порядку.

Он поднял два пальца:

— Для этого существуют техники развития. Не общие упражнения, не поправки к дыханию, а особые последовательности стоек, движений и внимания, которые открывают одну конкретную группу путей. Запомните: одна техника развития — одна группа. Не две, не три.

Шёпот усилился. Кто то переспросил соседа:

— Каждая техника — только одну?

— Да, — подтвердил Ли Чжан, уловив общий шум. — Если вам кто то скажет, что за один свиток откроет вам сразу всё тело, плюньте ему под ноги. Такие истории заканчиваются в лазарете или в яме.

Взгляд его чуть потемнел.

— Эти техники — основа первой ступени. Первая ступень — это не «я научился бить сильнее», а «я поочерёдно открыл двенадцать групп путей так, чтобы они не развалились». Только после этого ваше тело можно считать хоть как то готовым к тому, что дальше.

Он на миг замолчал, давая им представить двенадцать невидимых дверей.

— Отдельно от техник развития, — продолжил он, — существуют боевые техники. Это то, что вы так любите представлять: удары, броски, шаги, рывки. Они используют уже открытые пути. Они не делают вас выше по ступени сами по себе. Человек, который выучил десять боевых приёмов, но не открыл ни одной группы как следует, будет махать руками красиво и уставать вдвое быстрее.

Кто то нервно хихикнул. Кто то опустил глаза — видимо, узнал себя в словах про красивые махи.

— Боевые техники нужны, — не стал отрицать Ли Чжан. — Без них вы не выполните многие задания и не защититесь даже от таких же, как вы. Но если вы будете тратить свои шарики только на них, забывая о развитии, вы останетесь на месте по пути, сколько бы вас ни называли «ловкими».

Он сделал небольшую паузу:

— Секта продаёт вам и то, и другое. Боевые техники стоят дешевле, некоторые можно получить почти бесплатно за заслуги. Техники развития — дороже, их меньше, и к ним будут требовать не только шарики, но и доказательства того, что вы не сломаете себя на первом же шаге.

«Двенадцать свитков до вершины первой ступени, — спокойно посчитал Хан Ло. — И каждый — дороже, чем тот свиток дыхания, что нам дали. Если покупать честно всё по очереди, обычный ученик будет платить за это годами. Если доживёт».

— Когда вы откроете достаточно таких групп, — продолжил Ли Чжан, — тело перестанет быть единственным местом, где живёт ваша сила. Тогда начинается то, что старшие называют второй ступенью.

Он посмотрел куда то поверх их голов, как будто видел там то, что другим пока недоступно.

— Мы называем это Изначальной Пустотой, — произнёс он. — Не потому, что в вас образуется дыра, а потому, что появляется… место. Внутри. Не в мышцах, не в костях — пространство, куда начинает собираться то, что вы называете силой.

Слово «Пустота» прокатилось по толпе. Для большинства оно было просто красивым новым звуком.

— Вначале это место — крошечное, — продолжал Ли Чжан. — Как комната, в которой вы только что выметали мусор. Там ещё нет мебели, нет украшений, только пустой пол и стены. Но уже есть куда поставить что то.

Он слегка пожал плечами:

— Не пытайтесь представить это сейчас. Тем более не пытайтесь делать это сейчас. Изначальная Пустота — не то, что можно выжать из себя за ночь, слушая чьи то сказки. Она появляется сама, когда вы достаточно открыли и укрепили тело и когда умеете сидеть, дышать и не мешать себе.

«Место, — отметил Хан Ло. — Пространство. Слово есть, образ — туман. Никакой опоры».

Внутри он не чувствовал ничего похожего. Тепло от дыхания в животе — да. Пульс в шее. Лёгкое пощипывание в руках после работы на террасах. Но не «комнату» и не «пространство». Силу, как он её знал когда то, он по прежнему не чувствовал: она оставалась чем то внешним, недоступным.

«Чувствительность всё ещё обрезана, — холодно констатировал он. — Слово “Пустота” для меня пока ничего не значит: нечему за него зацепиться».

— Дальше, — коротко бросил Ли Чжан, — когда Пустота наполняется и сгущается, начинается следующая ступень. Но вам сейчас об этом знать не нужно. Для вас важно только, что у лестницы есть хотя бы две ступени: тело и то, что внутри тела. Остальное — для тех, кто доживёт.

Он снова выровнял голос:

— Теперь о том, кто идёт по этой лестнице быстрее.

Толпа чуть подалась вперёд сама собой.

— Среди вас есть те, у кого пути откликаются быстрее, чем у других, — сказал Ли Чжан. — Кто за год два открывает столько, сколько другие не могут за три, кто чувствует, где проходит движение, ещё до того, как ему тычут в эту точку пальцем.

«Корень таланта», — подумал кто то вслух.

— В нашей секте таких не оставляют внизу, — отчётливо произнёс Ли Чжан. — Для них делаются исключения. Если ученик за короткий срок показывает редкий прогресс, ему могут сократить срок пребывания в ранге, могут помочь с оплатой экзамена, могут дать доступ к техникам, которые другим положены только «по старшинству».

Ян Шу смотрел на него, не мигая.

— Таких немного, — продолжал Ли Чжан, — один из многих сотен, один из тысяч. Но они есть. И для них у нашей лестницы есть отдельные ступеньки сбоку. Секта не слепа.

Ма Лян тихо выдохнул:

— Один из тысяч, — сказал он вполголоса. — Остальные девятьсот девяносто девять — ступеньки, по которым он поднимается.

— Всё равно хорошо, что он это сказал, — прошептал Ян. — Лучше знать, что шанс есть, чем верить, что его нет совсем.

— Шанс есть всегда, — сухо заметил Гао. — Вопрос — чей.

Ли Чжан между тем подводил черту:

— Вы теперь знаете слова: младший внешний, старший внешний, внутренний. Знаете, что где то наверху есть свои комнаты, свои залы, свои состязания. Знаете, что под ногами у вас — двенадцать групп внутренних путей и двенадцать дверей, которые надо открыть, если вы хотите стоять твёрдо на первой ступени. Знаете, что есть те, кого лестница подхватит быстрее.

Он выдержал паузу:

— Остальное — ваше дело. Секта не будет тянуть вас за руку. Она будет смотреть, кто умеет работать, кто умеет не умирать и кто умеет считать свои шаги.

Он чуть наклонил голову:

— Сегодня вам дали общий рисунок. Через год я посмотрю, кто из вас всё ещё будет стоять на этой площадке. Лекция окончена.

***

Когда людей отпустили, площадка ещё долго не пустела. Ряды рассыпались на маленькие кучки, каждая — со своими пересказами.

— Двенадцать групп… Значит, двенадцать настоящих техник развития, — горячо говорил один.

— Настоящих — может, и меньше, — хмыкнул рядом старший внешний. — Ты думаешь, нам дадут всё, что есть? Наивный.

— Про Изначальную Пустоту красиво загнал, — отозвался другой, почесав шею. — Я ужепять лет внешний, а вся Пустота у меня разве что в мешочке.

— Зато про таланты не забыл, — третий усмехнулся. — Каждый год одна и та же сказка: «Вот был один мальчик, его заметили, подняли, поддержали». А о тех, кто рядом с ним сдох, пока его поднимали, никто не рассказывает.

Хан Ло шёл, ничего не говоря. Он слышал каждую оброненную фразу, каждую циничную усмешку. В голове их слова ложились поверх того, что сказал Ли Чжан.

«Двенадцать групп. Одна техника — одна группа. Техники развития — дороже. Боевые — дешевле, но не двигают. Пустота — слово без формы. Таланты — редкость, но о них любят говорить».

Он поймал ещё обрывок:

— …и домики эти. Формально, говорят, любой может снять. А попробуй каждый месяц по пятьдесят выкладывать. Даже на четверых — по двенадцать. Один раз не дотянул — и гуляй обратно в барак.

«Домик на четверых — не запрет, а крючок, — отметил он. — Дотянуться можно. Удержаться — другое дело».

***

У столба заданий день сразу показал, что ранг — не пустое слово.

Очередь младших внешних тянулась вдоль каменной плиты с выжженными знаками: всё то же — «носильщики», «низшие террасы», «кухня», «чистка». Старший у столба лениво перекладывал дощечки, записывал имена.

— Следующий, — сказал он, не поднимая головы. — Имя.

— Ян Шу, — подался вперёд Ян. — Мы четверо, как и вчера. Низшие террасы. Вместе.

— Группа двести третья, — кивнул старший, глядя на дощечку. — Можете продолжать.

Он потянулся за дощечкой, но в этот момент сбоку подошёл кто то ещё.

Куртка — с тёмной обводкой на рукаве. Лицо — обветренное, подбородок в мелких шрамах, взгляд — спокойный. Старший внешний.

— Есть задание на внутренних складах трав? — спросил он, как спрашивают у своего, а не у начальства. — Нужен помощник по разбору.

Старший у столба выпрямился — чуть внимательнее.

— Есть, старший Ли, — сразу же ответил он. — Оплата — два бронзовых шарика в день. Требуется аккуратность и голова на месте.

Он не посмотрел ни на Ян Шу, ни на тех, кто стоял за ним, просто потянулся к стопке с более выгодными заданиями, вытащил нужную дощечку и протянул её старшему внешнему.

Тот взял, кивнул, даже не взглянув на младших, и уже собрался уходить.

— Эй, — не выдержал кто то из очереди. — Мы тут тоже стоим. Я бы тоже мог аккуратно…

Старший у столба даже не обернулся:

— Мог бы — стань старшим внешним, — сухо сказал он. — Пока ты младший, приоритет по лучшим заданиям — у тех, кто выше по рангу.

Голос без злобы — просто как известие о погоде.

Старший внешний ушёл, и дощечка с более чистой, более дорогой работой ушла вместе с ним.

Очередь сглотнула.

— Вот тебе и лестница, — пробормотал Ма Лян. — У кого ступень выше — тому и миска лучше.

— Так и должно быть, — упрямо сказал Гао. — Он своё уже отработал.

— Вопрос в том, — заметил Хан Ло, — сколько лет и шариков потратил он, а сколько — те, кого никогда не подпустят к этим складам.

***

Вечером зуд стал почти постоянным шумом под кожей. Руки, шея, плечи — всё время хотелось чесать. Пальцы сами тянулись к запястьям, к ключицам, к поясу. Те, кто уже успел купить мазь получше, намазывались ею, не стесняясь запаха. Остальные чесались как могли о столбы, края коек и собственные зубы.

Чжан Фу лежал на своей верхней койке, свесив одну ногу, и смотрел вниз с ленивым интересом.

— Ну что, — протянул он, — просветили вас сегодня?

— Показали, где мы, — ответил Гао. — И где те, кто смеётся над нами с внутренних дворов.

— Ага, — усмехнулся Чжан. — И сказали, что, если вы будете очень очень стараться, однажды вы тоже сможете смотреть на таких, как вы сейчас, из своего дворика.

Он почесал затылок, оставив там красную полосу.

— Фу ге, — тихо позвал Ян. — Ты… давно здесь? На уровне младшего внешнего?

— Достаточно давно, — зевнул тот. — Год как должен был бы быть старшим, если верить красивым речам. Всё никак.

— Почему? — спросил Ян. — Ты… не сдавал экзамен?

Чжан хмыкнул:

— Экзамен стоит сто бронз, — напомнил он. — Ты думаешь, они просто падают с неба? Мне за это время пришлось тратить на то, чтобы не сдохнуть: мази, пилюли, еда получше, чтобы не падать в обморок на террасах. Плюс, поверь, — он криво усмехнулся, — не всем наверху интересно, чтобы мы слишком быстро поджимали им пятки.

— Наставник говорил, — вмешался Гао, — что тем, кто показывает особый талант, помогают. Сокращают сроки, платят за экзамен…

— Видел я одного такого, — перебил его Чжан. — Мальчишка с другого барака. Год побегал — и уже пол тела у него отзывалось на каждое дыхание. Старшие приметили, начали таскать к себе в залы. Экзамен ему действительно оплатили, внутрь забрали. Теперь его историю рассказывают каждому новому набору как доказательство справедливости. Один на тысячи. Удобная сказка.

Он посмотрел вниз:

— А сотни других, которые в его год сломали себе спины, пока таскали траву, — о них просто не говорят. Они становятся шумом, фоном.

Ян сжал пальцы так, что побелели костяшки.

— А… Изначальная Пустота? — нерешительно спросил он. — Ты… видел кого нибудь, кто до неё дошёл?

— Видел, — отозвался Чжан. — И тех, кто не дошёл, но очень хотел. Про первых мало что скажу: они живут не с нами, а в своих корпусах. Иногда спускаются, смотрят, как мы тут чешемся. У них в глазах — другое, будто они что то видят внутри, чего мы не видим.

Он почесал шею, скривился.

— А вот про вторых… Один был у нас. Наслушался рассказов про «внутреннее пространство», про то, что надо «пустить силу глубже». Начал сидеть ночами, задерживать дыхание до боли, пить всё, что ему продавали под видом «ускоряющих настоев». Через полгода его унесли вниз. Говорят, жив. Но, если верить тем, кто его видел, голова у него теперь пустее, чем та Пустота, про которую ему рассказывали.

Он откинулся назад:

— Так что, если хотите, мечтайте о Пустоте. Это лучше, чем мечтать о бесплатной похлёбке. Но помните: пока ваши руки чешутся от травы, думать о залах внутри себя — смешно.

— А домики? — вмешался Ма. — Ты… пробовал снимать?

— Пробовал считать, — ответил Чжан. — Домик на четырёх… Сто пятьдесят бронз вперёд, пятьдесят в месяц. Делим на четверых — каждый должен выложить почти по сорок, чтобы въехать, и по двенадцать тринадцать каждый месяц, чтобы не вылететь.

Он криво усмехнулся:

— Для младшего внешнего, который берёт два три задания в неделю, это не невозможно. Это просто значит: никаких лишних пилюль, никакой еды лучше похлёбки, никаких ошибок. Один месяц заболел — и здравствуй барак. Я не люблю жить с ножом под горлом, который привязан к крыше.

Он повернулся на другой бок:

— Хотите — считайте сами. Я своё решение уже принял.

***

Когда Чжан замолчал, в комнате на некоторое время стало тише. Зуд отступил на шаг, уступив место цифрам в голове.

Ма Лян спрыгнул на пол, поднял с него обломок угля и опустился на корточки.

— Давайте, — сказал он. — Они нам сегодня лестницу нарисовали сверху. Нарисуем её снизу. С цифрами.

Он провёл по камню горизонтальную линию:

— Здесь мы, — ткнул он пальцем. — Младшие внешние. Барак, котёл, задания от полбронзы до двух. Выдача — пять бронз в месяц. Если брать два задания в неделю по одной бронзе, — он начал чертить сбоку, — это плюс восемь за месяц. Если иногда удаётся взять по полторы… Ну, пусть будет десять двенадцать сверху. Итого — пятнадцать семнадцать шариков в месяц, если мы не умрём.

— Это если не покупать ничего, кроме мази, — добавил Гао.

— Это если считать, что мазь — воздух, — усмехнулся Ма. — Теперь домик.

Он нарисовал выше прямоугольник и рядом несколько цифр.

— Сто пятьдесят вперёд. Делим на четверых — по тридцать семь с половиной. Округлим до сорока. Если мы будем откладывать по десять бронз в месяц, — он провёл пальцем по воображаемому ряду месяцев, — нам нужно четыре месяца, чтобы собрать на въезд. Всё это время — никакой еды получше, никаких дополнительных пилюль, кроме самых дешёвых.

— И это если никто не заболеет, — вставил Ян.

— Если заболеет — все четверо вылетают, — кивнул Ма. — Потому что пятьдесят в месяц потом нужно вносить каждый раз. Делим на четверых — по двенадцать тринадцать. Если кто то один проседает, остальные либо платят за него, либо идут обратно в барак.

Он сел на пятки, посмотрел на остальных:

— Так что да. Домик — не небеса, но и не Пустота. Теоретически — руками достать можно. На практике — это значит жить остальные месяцы как человек, который каждый день стоит над пропастью.

— А если совмещать? — спросил Ян. — Немного откладывать на домик, немного… на экзамен?

— Экзамен на старшего внешнего — сто бронз, — напомнил Ма. — Даже если распределить всё, что мы получаем, куда то придётся не тратить. А мы ещё даже не начали покупать настоящие техники развития.

— Двенадцать техник, — тихо сказал Гао. — На двенадцать групп.

Все трое посмотрели на Хан Ло.

Он не спешил говорить. Смотрел на угольные линии, как на старую карту, которую кто то плохо перерисовал с оригинала.

— То, что он сказал про двенадцать групп, — начал он, — логично. Тело не откроешь одним махом. Есть участки, которые связаны между собой. Для каждого — свой подход, своя техника. Одна техника — одна группа. Двенадцать групп — двенадцать шагов по первой ступени.

Он поднял взгляд:

— Техники развития — это не просто «сложные упражнения». Это ключи. Без них ты будешь годами долбиться в одну и ту же дверь общими практиками и заданиями. Можно так тоже пробиться, но цена будет другая: время, здоровье, суставы.

— Но техники развития — дорогие, — напомнил Ма. — И их не так много в доступе.

— Поэтому и говорят, что большинству «достаточно» пары групп, чтобы таскать траву лучше, — заметил Хан Ло. — Остальным двенадцать не нужны. Они нужны тем, кто действительно хочет на первую ступень полностью. Таких мало. И за каждый дополнительный свиток с них будут снимать шкуру.

Он провёл пальцем по прямоугольнику домика:

— Домик на четырёх для нас — не недостижимая мечта. Но если мы будем копить на него честно, одновременно думая об экзамене и о техниках, мы просто растянем верёвку, на которой висим, в разные стороны. И рано или поздно она лопнет.

— Значит, ты предлагаешь… — начал Гао.

— Я предлагаю, — перебил его Хан Ло, — перестать надеяться, что одна честная дорожка нас куда то выведет.

Он загнул палец:

— Первая вещь — делать то, что нам уже дали. Общую практику, дыхание, простые упражнения. Даже если всё это кажется медленным и скучным, именно оно не даёт телу сломаться, когда мы будем брать больше.

Второй палец:

— Вторая — разобраться в местных техниках развития. Не покупать всё сразу, а понять, какие группы открывают сначала, какие потом, какие техники существуют вообще. Может быть, есть такие, которые мы можем заменить чем то попроще. А может — нет.

Третий:

— Третья — искать, на чём здесь зарабатывают те, кто не собирается жить в бараке до старости. Мы уже видим: зудящая трава, дешёвые пилюли, мази. Если кто то делает пилюли, которые чуть лучше, чем те, что нам выдали, он уже сидит на потоке шариков. Если мы поймём, из чего они это варят, и сможем сделать лучше или дешевле, мы сможем покупать то, что другим недоступно: в том числе техники развития, домики, экзамены.

Ма прищурился:

— Ты хочешь сказать, что вместо того, чтобы честно копать до смерти, мы будем честно варить до смерти?

— Я хочу сказать, — поправил его Хан Ло, — что без дополнительного источника у нас нет шансов купить себе даже половину лестницы. Но это не значит, что мы должны сразу лезть в самую грязь. Сначала — понять, кто и как уже зарабатывает, а потом — решить, где нам можно встать так, чтобы нас не придавили.

Гао задумчиво постучал пальцами по краю койки.

— А где здесь место… для ускорения? — спросил он наконец. — Если не надеяться, что кто то сверху скажет: «Вот тебе техники бесплатно, ты талант».

Слово «ускорение» больно ударило по памяти.

«Есть способ, — признал себе Хан Ло. — Он у меня в голове, как заноза. Один шаг — двенадцать групп. Одна ночь — вся первая ступень. Цена — жизнь, если ошибиться».

Губы чуть дрогнули, но он не дал словам выйти.

Это было знание, которому не место в бараке — ни в чьих ушах, кроме его.

«Пока я даже не чувствую простую силу вокруг, — холодно сказал он себе. — Я не понимаю до конца, как они смотрят на вторую ступень. С их точки зрения Изначальная Пустота — просто слово. С моей — тоже. Лезть туда через чужой метод — значит прыгнуть в пустоту с завязанными глазами».

Он выдохнул.

— Ускорение, — сказал он вслух, — это всегда риск. Всё, что обещает “быстрый прорыв без боли”, — ложь. Всё, что обещает “быстрый прорыв через боль”, — может быть правдой. Но там цена — не шарики. Там цена — сама возможность когда либо ходить по лестнице.

Он посмотрел на троицу:

— Я не буду сейчас говорить вам: «Есть путь сделать всё быстрее». Потому что, даже если он и есть, мы пока не знаем, во что именно мы после этого упрёмся и какой окажется эта их Пустота. Я не хочу вести вас туда, где даже сам не вижу пола.

Гао медленно кивнул:

— Если ты когда нибудь решишь, что нашёл такое ускорение, — сказал он, — сначала скажи мне, насколько оно грязное. Я не хочу однажды проснуться и понять, что стою по колено в чьей то крови.

— Я и сам не хочу в ней стоять, — ровно ответил Хан Ло. — Но я не обещаю, что дорога будет чистой. Я обещаю только одно: не рубить ступени под ногами своих. Если вам покажется, что я перехожу грань, — скажите. Особенно ты.

Он кивнул Гао.

Тот ответил коротким, почти военным кивком:

— Скажу.

— А я, — вставил Ма, — буду считать: цифры, шарики, риски. Если уж мы решили лезть по этой лестнице, я хочу знать, сколько стоит каждый шаг. И кому.

Ян тихо вздохнул:

— Я… не понимаю всего, о чём вы говорите, — признался он. — Но я знаю одно: я не хочу провести всю жизнь в этом бараке. Если нужно будет сидеть, дышать, чесаться и помогать вам не падать, — я буду. Только… — он чуть смутился, — давайте не толкать друг друга вниз.

— Не «пока не будем», — сказал Ма. — А там видно будет, кто на каком пролёте закружится.

— Не «пока», — поправил его Гао. — Если начнём толкать своих — долго не протянем. Нас и так подталкивать будут.

За стеной барака кто то опять ругался, кто то смеялся. Кто то вслух пересказывал лекцию, добавляя к словам Ли Чжана свои «но». Барак жил своей, отдельной от лестницы жизнью.

Хан Ло лёг, упёршись затылком в уже знакомую стену. Угольные линии на полу, нарисованные Ма, начинали смазываться от случайных шагов и сырости, но в голове они оставались чёткими.

«Первая ступень, — пробежал он по ним мысленно. — Двенадцать групп. Двенадцать ключей. Можно идти по ним честно, можно искать обходы. Можно однажды попытаться прорезать всё сразу. Но последнее — только если я буду знать, куда падаю».

Он закрыл глаза. В темноте под веками, поверх дыма барака и зуда кожи всё ещё стояло новое слово:

«Изначальная Пустота».

Пока это была просто чужая метафора, пустой звук. Когда нибудь, возможно, он наполнит её чем то. Но не сегодня.

Сегодня у него были только барак, зуд, дешёвая мазь, лекция про двенадцать групп и смутное, тяжёлое знание о том, что есть путь прожечь их все разом.

Он не трогал это знание — как не трогают нарыв, который ещё не созрел.

Сначала — понять, как устроена лестница, потом — искать щели, а уж потом — думать, стоит ли прыгать через несколько ступеней сразу.

За пределами барака, где то далеко, внутренние ученики действительно жили в отдельныхжилищах, ходили по своим залам, соревновались на аренах. Для него пока существовало только это: низкий потолок, кривой гвоздь, запах травы, зуд под кожей и двенадцать невидимых дверей внутри, которые однажды надо будет открыть.

Способ — вопрос времени. И цены.

Глава 5

Утро началось с того, что кто то решил, что пол под чужой койкой — ничей.

Хан Ло проснулся не от барабана. Ещё до первого удара он почувствовал под собой странное: матрас лёг иначе, чем вчера. Чуть выше, чуть жёстче у стены. Будто под него что то подложили.

Он сел, опираясь спиной о холодную стену, и заглянул вниз.

Полоса пола под его койкой, которая вчера была чистой — только их общий узелок с тряпьём и край миски, — теперь была занята чужим мешком. Грубый, серый, перевязанный верёвкой, он почти упирался в стену и заходил под его матрас.

Человека, который это устроил, далеко искать не пришлось.

Сутулый, жилистый парень с вечно щурящимися глазами как раз пытался пристроить на тот же участок ещё одну тряпку.

— Ты ошибся местом, — спокойно сказал Хан.

Тот обернулся. Узнал — но не отступил.

— Тут пусто было, — огрызнулся он. — Пусто — значит ничьё. Теперь — моё.

— Тут мы спускаемся, — вмешался сверху Гао Чжэн, свесившись с койки. — И ходим. Ты своим мешком нам ноги выламывать собрался?

— А вы свои ноги держите при себе, — усмехнулся парень. — Барак общий. Это не ваши личные палаты.

Он сдвинул мешок ещё ближе к стене, так, что верёвка упёрлась в ножку койки Ян Шу.

Ян, который как раз собирался спрыгивать, замер, уже свесив ногу.

— Эй, — тихо выдохнул он. — Я ж по ней спускаюсь…

— Спускайся аккуратнее, — отмахнулся парень. — Тут не порт, тут надо привыкать.

Ма Лян, который слезал с верхней койки с другой стороны, приземлился на пол и сразу поставил пятку на край мешка, не давая тому уехать дальше.

— Слушай, умник, — сказал он уже с тем самым портовым прищуром, — в бараке и правда много общего. Но если ты попытаешься поставить свою жопу там, где ходят четыре пары ног, — у неё шансов меньше.

Парень фыркнул:

— И что ты мне сделаешь, торговец? Жалобу напишешь? Домик снимешь и не впустишь меня?

— Домик бы я снял, — честно сказал Ма. — И чтобы туда твой мешок не дошёл.

Сверху лениво хмыкнул Чжан Фу:

— Вы пораньше начали, — пробурчал он. — Ещё похлёбку не ели, а уже за пол грызётесь. Хорошая примета. До зимы доживём — будете за гвозди драться.

— Он первый начал, Фу ге, — буркнул парень. — Думает, раз у них угол чистый, они тут хозяева.

Он обвёл взглядом их койки: аккуратно сложенная форма, свёрнутые тряпки, ничего лишнего под ногами. На этом фоне его собственный мешок выглядел как чужой камень в чистом ручье.

— Мы не хозяева, — тихо сказал Хан. — Мы просто хотим, чтобы ночью по нам не спотыкались.

Он нагнулся и пальцами слегка подтолкнул мешок в сторону — туда, где не нужно было пролезать боком.

Парень уже дёрнулся было обратно, но тут Ма едва заметно качнул ногой, давая понять: если тот упрётся — его мешок окажется у двери.

— Ладно, — буркнул тот. — Чего вам, жалко, что ли, если он тут будет?

— Мне жалко свои кости, — отозвался Ма. — А твой мешок я не берегу.

Повисло пару ударов сердцебиения тишины.

Парень всё таки отодвинул мешок ещё чуть дальше, оставив под койкой узкий, но проход. Смотрел при этом так, будто ему вырвали кусок пола.

— Домики им подавай, — пробормотал он, уже отходя. — Там, наверное, и пол разлиновали.

— Пока только гвоздь, — заметил Хан, глядя на кривой гвоздь в потолке. — До линий ещё далеко.

Барабан ударил в коридоре. Первый, второй, третий.

Кто то выругался, кто то спрыгнул босиком на холодный камень. Кто то споткнулся об чужой оставленный с вечера таз и спустил на того весь свой утренний запас ругательств.

— Подъём! — раздался знакомый голос старшего в коридоре. — После завтрака — к столбу заданий. Сегодня без лекций, только работа. Кто проспит — получит работу, которую потом помнить не захочет.

— Вот, — тихо сказал Ма, завязывая пояс. — А в домиках, говорят, барабан не слышно.

— В домиках, — отозвался Чжан Фу, — слышно только, как сердце стучит, когда понимаешь, что через три дня платить нечем.

— Зато там свой пол, — упрямо произнёс Ян.

— Свой пол — это уже роскошь, — согласился Чжан. — И своя дверь. А ещё — своё «выкинем, если что». Не забывай.

Он зевнул, натянул куртку и всё таки спрыгнул вниз:

— Пошли, мечтатели. Похлёбка остынет — будете есть уже не пищу, а наказание.

***

Котлы дымились, как всегда. Похлёбка была всё та же: вода, крупа, немного лука, редкие тени мяса.

Но разговоры вокруг котлов были другими.

— Слышал? — тихо говорил один новенький другому. — У Ли с соседней комнаты уже два шарика пропало. Говорит, ночью кто то лазил.

— Вчера же проверка была, — удивился собеседник. — Всех выстроили, все мешочки пересчитали, двоих вниз уволокли. Что, мало?

— Видно, — хмыкнул третий, — для кого то мало. Они думают: «Тех тупых поймали — мы умней».

Старший внешний у котла постучал ковшом по краю:

— Быстрее, — сказал он. — Еда не ждёт. И задания тоже.

Хан взял миску, передал позади стоящему Ян Шу, сам отошёл к краю скамьи. Ма и Гао устроились рядом.

— Я сегодня не хочу возвращаться в барак сразу после террас, — сказал Хан, когда похлёбка немного остыла. — Хочу посмотреть домики.

— У нас уже появился «вечер на домики»? — приподнял бровь Ма. — Я не против. Главное — чтоб смотреть было не больнее, чем чесаться.

— Хуже чесаться в бараке, — заметил Гао. — Там хотя бы глаза от мечтаний болят, а не кожа.

— Ещё ты скажи, что мечтать — тренировка, — хмыкнул Ма.

— Это тренировка не забывать, ради чего ты таскаешь эти корзины, — спокойно ответил тот.

Ян кивнул.

— Если… если не смотреть, — тихо сказал он, — то легко свыкнуться, что барак — это и есть весь мир. Я так не хочу.

— Хорошо, — подвёл итог Хан. — После смены — сначала терраса. А потом — домики. Посмотрим не снаружи барака, а оттуда.

— Экскурсия для нищих, — усмехнулся Ма. — Мне подходит.

— И по дороге, — добавил Гао, — глянем ещё раз на столб заданий. Хочу понять, чем живут те, кто уже не спит в бараке.

— А то пока мы слышали только, что “есть задания получше”, — вставил Ян. — Но где они, кроме внутренних списков, никто не говорит.

— Значит, будем смотреть глаза́ми, а не ушами, — сказал Хан.

Чжан Фу, усевшийся рядом, криво ухмыльнулся:

— Глаза у вас ещё не затянуло. Посмотрим, что будет через год.

***

Террасы приняли их привычным зудом.

— Руки, — потребовал Лао Ху, обходя их.

Кожа у всех четырёх уже была не девственно чистой, как в первый день. Покраснение, местами пузырьки, местами — полосы от неудачных попыток почесаться.

— Терпимо, — заключил Лао Ху. — Ещё пару дней — и либо привыкнете, либо свалитесь.

Он кинул им перчатки:

— Сегодня — всё то же. Режете, складываете, несёте. Не героствуйте. Герои у нас долго не живут.

Работа шла уже чуть привычнее. Тело угадывало движение вперёд, вниз, в сторону. Мышцы ныли, но не кричали.

Пар от травы въедался в повязки, кусал горло. Каждый вдох напоминал: это не поле цветов.

— У меня пальцы как деревянные, — выдохнул Ян, когда они вчетвером сгружали очередную корзину.

— Деревянные пальцы — это лучше, чем без пальцев, — заметил Ма. — Вон тот, видишь? — он кивнул на старшего внешнего в стороне, — у него два ногтя так и не отросли. Говорят, траву хватанул голой рукой.

Старший внешний, тот же, что вчера рассказывал о домиках, как раз поднимал повязку, чтобы оттереть пот со лба. На его кистях действительно были шрамы.

— Я в первый год думал, что с ума сойду от этого зуда, — сказал он, заметив их взгляды. — Потом понял: если чесать всё подряд, уходят не только деньги на мазь, но и кожа. А без кожи работать ещё веселее.

— И ты… — Ян запнулся, — после этого решил в домик?

— Я решил, — пожал плечами тот, — что, раз я уже трачу кожу на эти террасы, хоть спать буду не в бараке. Там, — он махнул в сторону бараков, — ты платишь тем же самым, только тебе за это ничего не дают.

Он сел на корточки, поставив миску на землю:

— Ещё совет, — добавил он. — Если вы всерьёз думаете про домик, не слушайте тех, кто говорит: «подождите десять лет, потом подумаете». Через десять лет вы, может, уже не подумаете ни о чём.

— А что слушать? — спросил Гао.

— Считать, — ответил тот. — Кто считает — тот хотя бы понимает, где его сейчас имеют. Кто не считает — просто радуется, что живой.

Ма кивнул:

— Мы уже начали, старший.

— Начинать считать — легко, — фыркнул тот. — Сложнее — перестать тратить на ерунду, когда в руках впервые больше пяти бронз.

— Мы уже успели потратить одну коробочку на ерунду, — заметил Ма, глянув на Хана.

Тот лишь чуть заметно дёрнул уголком рта.

***

После смены они всё равно зашли к столбу заданий.

Народ толпился, выбирая, как всегда, самое простое и понятное: «носить», «чистить», «мыть».

Старший у столба лениво перекладывал дощечки.

— Следующий, — бросил он.

— Старший, — сказал Хан, — а есть задания… не только таскать и мазать? Где надо головой, а не только руками?

Тот прищурился:

— Для младших внешних? Есть. Но мало.

Он порылся в стопке, вынул несколько дощечек и повернул их так, чтобы они видели угол: там, в самом краю, был выжжен маленький штрих с точкой.

— Вот такие, — сказал он. — Видите метку?

— Что за задания? — спросил Гао.

— Ремонт бараков, мелкая доставка бумаг, разбор простых списков, мелкие работы возле складов, — перечислил тот. — Никакой романтики. Оплата — как за обычные, иногда чуть выше. Если накосячите — вам напомнят, почему тут стоит этот штрих.

— А если не накосячим? — уточнил Ма.

— Тогда через пару месяцев кое кто повыше будет знать ваши имена, — пожал плечами старший. — Для начала этого достаточно.

Он взял одну из дощечек. Там было написано: «Ремонт досок в третьем бараке. Проверка креплений, замена сгнивших. Ответственный — Цю Боцай. Оплата — одна бронза за день».

***

К домикам они пришли уже под вечер. Солнце клонилось к склону, вытягивая тени.

Домики выглядели не как дворец, а как… нормальное жильё.

Низкие стены, крыши с простыми черепичными скатами. У одних дверей — пара деревянных табуреток. У других — воткнут в землю короткий шест с привязанной к нему верёвкой — сушились штаны.

У входа в один домик двое старших внешних сидели, вытянув ноги, и медленно ели что то похожее на лепёшку с мясом. Разговаривали тихо, лениво. Никто на них не кричал.

— Красиво, — сказал Ян. Не от архитектуры — от ощущения.

— Красиво тем, что нет храпа десятка человек под одной крышей, — отозвался один из старших, услышав.

Он глянул на их куртки без обводок:

— Новички? Глаза ещё не потухли.

— Мы… смотрим, — признался Ма. — Чтобы знать, ради чего потом деньги считать.

— Правильно, — кивнул тот. — А то многие думают, что домик — это бонус за то, что тебя не выгнали из барака. Потом удивляются, что шарики уходят не только на мазь.

— А вы давно здесь? — спросил Ян.

— Третий год, — ответил старший. — Вчетвером, как и положено. Сначала казалось, что дорого. Потом посчитал, сколько я тратил на драки и простои после барачных ночей. Выходит, плачу столько же, только теперь сплю.

Второй усмехнулся:

— А ещё… — он кивнул в сторону конторы, стоявшей чуть поодаль, — теперь у нас есть кому жаловаться, если сосед в домике ведёт себя, как в бараке.

— На кого? — тут же спросил Ма.

— На Серого, — ответил тот. — Цю Боцай. Он здесь всем дышит.

— Почему Серый? — не удержался Ян.

— Любит всё среднее, — объяснил первый. — Не яркий, не громкий, не святой, не дьявол. Куртки всегда какие то выцветшие. И в любой истории умудряется остаться посередине. Ни враг, ни друг. Пока.

Он улыбнулся одними глазами:

— Но если ты ему полезен — он тебя не утопит.

— И если вреден — тоже не станет топить сам, — добавил второй. — Просто сделает так, что утонешь где нибудь в канаве. А ему отчёты будут чистые.

— Весело у вас тут, — пробормотал Ма. — Прямо рай добрососедства.

— Рай — это там, где за тебя всё решают, — отмахнулся первый. — Здесь ты сам решаешь, платить или нет. А это уже ближе к аду.

— Нам пока хватит и этого, — тихо сказал Хан.

Он перевёл взгляд на здание, которое они показали.

***

Контора по жилью внутри была почти пустой.

Пара скамеек вдоль стен. Один стол. На нём — аккуратные стопки дощечек, глиняная чернильница, пара кистей. На полке за столом — рядок деревянных табличек с выжженными номерами домиков.

За столом сидели двое: один старше, с тёмными кругами под глазами; второй моложе, с ещё живой привычкой всё замечать.

Перед ними стоял мужчина в неброской серой куртке. Не бедной, не богатой. С ровной спиной и руками, которые умели и записывать, и поднимать.

— По третьему бараку, — говорил он негромко. — Ещё один случай ночных «проверок». Запиши: если до конца недели там снова полезут по мешкам, снимаем с дежурного половину выдачи. Пусть поймёт, что не только новички отвечают.

— Да, Цю старший, — кивнул писец, записывая.

— По седьмому домику, — продолжил мужчина. — Один жилец уходит сам. Руки — в клочья, работать не может. Запиши: троим оставшимся — неделя, чтобы найти четвёртого или перевесить все платежи на себя. Не смогут — домик освободим для тех, кто может.

— Понял, — отозвался писец.

Мужчина — Цю Боцай — повернулся к двери и увидел их.

Не испугался, не удивился. Просто отреагировал как на очередной вопрос.

— Кто вы? — спросил он. — По какому делу?

— Младшие внешние, — ответил Хан. — Третий барак. Мы… хотели уточнить про домик на четверых. Для младших.

— Имена, — коротко бросил он.

Они назвали.

Писец за столом быстро нашёл их в списке нового набора.

— Ага, — кивнул Цю. — Те самые, у кого недавно ночью кто то лазил по вещам.

— Не только у нас, — заметил Ма. — Но да, у нас тоже.

— Вы не кричали, — продолжил он, не отступая. — И не пришли ко мне ночью. А утром пришли в учётную.

— Ночью вы бы не услышали, — честно сказал Хан. — Утром — услышали.

Цю чуть повернул голову, будто прислушивался больше к интонации, чем к словам.

— Домик на четверых, — сказал он. — Формально вы можете снять его хоть завтра. Если принесёте предоплату за три месяца и не будете числиться в списках тех, кто устроил драки или кражи. Поняли?

— Да, старший, — отозвался Гао.

— Неформально, — продолжил тот, — я не дам вам домик, если увижу, что вы едва тянете похлёбку и задания. Тогда через месяц вы придёте ко мне со слезами, а я не люблю плачущих должников.

Ма кивнул:

— Значит, сначала научиться зарабатывать, потом — мечтать, — подытожил он.

Цю посмотрел на него чуть дольше:

— Обычно сначала мечтают, — заметил он. — Потом не умеют считать. Вы уже перепутали местами. Это плюс.

Он перевёл взгляд на дощечку, лежавшую на краю стола — ту самую, что Хан взял у столба.

— Уже взяли задание с моим знаком, — констатировал он. — Ремонт в третьем бараке.

— Да, — подтвердил Хан. — Если мы там спим — нам же и чинить.

— Посмотрим, как почините, — сказал Цю. — Делайте аккуратно. Не потому, что я вам верю. А потому, что если вы сделаете плохо, вы же первые ночью вниз провалитесь.

Писец усмехнулся.

— По жилью всё просто, — подвёл итог Серый. — Есть деньги — приходите. Нет — работайте. Если хотите, чтобы к тому моменту, когда вы придёте, я знал вас не только как «те, у кого украли коробочки», — берите задания с этим знаком. Я на них смотрю.

Он ткнул пальцем в угол дощечки.

— У меня нет любимчиков, — добавил он. — Есть те, с кем удобно иметь дело. Хотите туда — ведите себя так, чтобы мне было с вами удобно. Всё.

Он отвернулся, давая понять, что разговор на сегодня закончен.

***

— Зря я думал, что он будет орать, — сказал Ма уже на улице. — Он говорит, как лавочник: «есть деньги — приходи, нет — не трать моё время».

— Лучше так, чем песни о великой справедливости, — заметил Гао.

— Он сказал важное, — тихо проговорил Ян. — Что формально нам можно. Не «нельзя», не «подрастите». А можно. Если…

— Если будем не идиотами, — закончил за него Ма. — Большое «если».

— Он ещё сказал, — напомнил Хан, — что не любит плачущих должников. Это значит: если мы влезем слишком рано, он нас вытолкнет без сожаления.

Он посмотрел на дощечку в руке.

— Зато дал нам нитку, — добавил он. — Задания со знаком. Если будем их делать нормально, он нас запомнит до того, как мы принесём предоплату.

— А если будем делать их так же, как некоторые таскают чужие мешки? — хмыкнул Ма.

— Тогда мы ему не нужны, — просто сказал Хан. — И домик нам будет не по карману не только по деньгам.

***

В барак они вернулись, когда уже смеркалось.

Запах пота, мазей и похлёбки слился в привычную стену. Кто то спорил у двери, кто то стягивал повязку с лица и чесался о косяк. Доски в коридоре жалобно стонали под десятками ног.

Третий барак шумел чуть больше обычного. Видно, дневная новость про «ещё одну проверку» разошлась быстрее, чем выданная мазь.

— Куда ставишь? — донёсся до них знакомый голос того самого полустарожила.

— Там, где вчера, — буркнул другой.

— Там вчера твой нос разбили, — вмешался третий. — Ставь ближе к двери, меньше шансов, что ночью по тебе кто то пройдётся.

— Да знаю, знаю…

Хан прошёл в их комнату и первым делом посмотрел под свою койку.

Чисто. Тот утренний мешок теперь стоял у двери. Видимо, идея вставлять себя под четверых за день выветрилась.

— Видишь, — усмехнулся Ма. — У нас уже есть влияние на распределение мешков в комнате.

— Начнём с этого, — отозвался Хан. — Потом перейдём к домикам.

Гао сел на свою койку, опёрся локтями на колени:

— Давайте договоримся вслух, — сказал он. — Чтобы потом не было разговоров: «я так не понимал». Мы… действительно хотим выбираться в домик на четверых?

— Я — да, — сразу сказал Ян. — Я не хочу всю жизнь просыпаться от чужого храпа и бояться за свой мешочек.

— Я тоже, — кивнул Ма. — Не потому, что в домике мёдом намазано. А потому, что если мы хотим делать что то, кроме таскания травы, — нам нужен угол, который нельзя забрать по щелчку пальцев.

Он покосился на Хана:

— Ты тут главный любитель думать наперёд. Скажи прямо: домик нам зачем?

— Чтобы иметь место, где нас не трогают каждую ночь, — ответил тот. — Где можно оставить свиток на столе и быть уверенным, что утром он там же. Где можно хоть иногда говорить тихо, а не кричать через десять коек.

Он провёл босым пальцем по доске под собой, как будто чертил что то невидимое:

— И чтобы хотя бы раз провести на полу прямую линию и знать, что ночью по ней никто не прошёл грязной ногой.

Он на мгновение замолчал:

— А потом, когда я… — он кивнул в сторону террас, — захочу копаться не только в траве, но и в том, что из неё делают, мне было куда спрятаться с этим.

— Ты снова про «варить», — заметил Ма.

— Я про то, что любые вещи, с которыми нельзя, чтобы каждый лез руками, — показал он на мешки и узлы вокруг, — требуют двери. Не шторы.

Гао кивнул:

— Тогда так, — сказал он. — Цель есть. Домик на четверых. Не когда нибудь, а… как только будет возможная предоплата и пара месяцев вперёд, чтобы не вылететь сразу.

— Не за один рывок, — подтвердил Ма. — Чтобы не пришлось потом бежать обратно в барак позорной тропой.

— И без того, — вставил Ян, — чтобы мы начали воровать у своих. Я… не хочу так.

— Я тоже, — согласился Хан.

Он бросил взгляд на дощечку.

— Завтра — ремонт в бараке, — сказал он. — Будем чинить то, на чём сами стоим. Заодно посмотрим, как Серый держит слово насчёт «аккуратности».

— И как наш барак выглядит изнутри, — добавил Ма. — Вдруг там под досками кости прошлых жильцов.

— Тогда тем более стоит их подправить, — отозвался Гао. — Чтобы мы туда не ушли раньше времени.

Ян тихо рассмеялся — устало, но искренне.

— Ладно, — сказал он. — Я согласен. Домик. Задания со знаком. И… считать.

— И не забывать, — добавил Хан, — что домик — не конец пути. Это просто следующая ступень.

Он на миг задумался, подбирая слова:

— Если слишком долго стоять на одной ступени, — произнёс он, — она перестаёт быть опорой и превращается в болото. Барак таким болотом уже пахнет.

— А домик? — спросил Ян.

— Домик — ступень повыше, — ответил Хан. — Там хотя бы сам выбираешь, за какую стену держаться.

Он лёг, слушая, как барак вокруг медленно оседает в ночной гул.

За стеной всё так же ругались из за пола у двери. Кто то стонал во сне. Кто то чесался до крови.

А где то выше по склону, за несколькими рядами бараков и террас, в одном из домиков тихо хлопнула дверь. Кто то проверил, закрыта ли дверь, и задвинул щеколду.

Пока у него была только койка у дальней стены, кривой гвоздь в потолке и дощечка с первым заданием под знаком Серого.

Иногда этого достаточно, чтобы начать движение.

Глава 6

Утро оказалось слишком знакомым. Барабан ещё не успел ударить, а барак уже жил тем же шумом, что и вчера: кто то ворчал, кто то чесался о стойку, кто то в полусне искал под подушкой мешочек. Хан лежал на спине и слушал. Разговоры у дверей были те же. Только голоса — другие.

— Ещё немного поработать на террасах — и можно будет подумать о комнате, — уверенно говорил один. — Не всю же жизнь тут вонять.

— «Ещё немного», — отозвался другой. — Слышал я это «немного» от тех, кто уже пятый год в бараке.

Кто то усмехнулся, кто то фыркнул. Никто не сказал: «А давайте думать о ступенях».

Барабан ударил. Раз. Два. Три.

— Жив? — Гао привычно спрыгнул с верхней койки.

— Пока да, — так же привычно ответил Хан.

Он сел, опустил ноги на камень.

«Я уже мыслю, как они», — спокойно зафиксировал он.

«Ещё немного потерпеть, ещё немного поработать, потом можно будет задуматься о комнате». Это предложение он уже ловил не только в чужих словах, но и в своих мыслях.

Комната, домик, угол — как будто это и есть его цель. Не ступень, не сила, не внутренний рубеж. Просто стены, за которые не доносится барачный храп.

Это было удобно. И смертельно.

Он вспомнил, как на лекции им рисовали первую ступень — двенадцать групп внутренних путей. У каждой — своя техника, своя цена, свои годы. Даже если не знать всех слов, суть была понятна: тело — лестница, и её здесь продают по частям.

Он уже чувствовал, где в теле у него откликается дыхание, а где — нет. Уже понимал, что «в обычном режиме» ему придётся тратить не годы, а больше. И не факт, что он вообще дойдёт.

Про вторую ступень наставник сказал меньше. Скупое: «Изначальная Пустота. Внутреннее пространство, которое возникает после того, как вы достаточно проработали тело».

Для тех, кто сидел тогда рядом, это было просто ещё одно слово.

Для него — крючок, за который зацепилась память.

В другом мире он знал другое начало. Там изначально было внутреннее «место», которое старшие называли духовным телом. Не мышцы и кости, а то, куда с рождения стекалась сила. А потом уже по этому месту шли пути.

Здесь всё было наоборот. Сначала — тело, шаг за шагом, по группам. Потом — Пустота. Но суть казалась слишком знакомой, чтобы не увидеть параллель.

«Изначальная Пустота — их вариант духовного тела», — коротко подумал он. Не как открытие, а как догадку, которая сама просится.

Для местных это просто «следующий шаг». Для него — шанс опять иметь внутреннее ядро, а не только оболочку с закрытыми ходами.

Если он до него доберётся.

Честно опираясь только на задания и барачный ритм, он туда не доберётся.

Он принял это спокойно, как факт, а не как трагедию.

«Честный путь, который здесь рисуют как лестницу, для меня — тихий отказ от пути», — обозначил он. — «Если я хочу Пустоту — мне нужны обходы. И мне нужно место, где я вообще могу их строить».

Барак для этого не подходил.

Здесь всё, что выходило за рамки общей похлёбки и общей мази, сразу становилось чужой темой для разговоров. Любой запах, любой звук, любое шуршание ночи.

Здесь он мог выжить. Но не подняться.

Он встал.

«Значит, — подумал он, — домик — не “потом”, а “сейчас”. Не как награда, а как инструмент».

***

На террасах день был таким же, как вчера. Только кожа отзывалась быстрее.

— Не трите, — повторял Лао Ху, как заклинание. — Мазь дороже вашей глупости.

Солнце поднималось, пар густел. Перчатки мокли изнутри и снаружи. В какой то момент палец на правой руке перестал нормально сгибаться — усталость это была или начало припухлости, он сам не сразу понял.

— Я уже не чувствую собственные руки, — выдохнул Ян, когда их отпустили на короткий привал под навесом.

— Это хорошо, — заметил Ма. — Значит, не будешь чесаться.

Рядом сел один из старших внешних. Отломил кусок лепёшки, посмотрел на их четвёрку.

— Привыкаете? — спросил он.

— К зуду — нет, — честно ответил Ян.

— И не привыкайте слишком, — сказал старший. — Как только перестанете его замечать, начнёте лезть туда, где уже не трава, а яд.

Сказано было без угрозы, просто как опыт.

— Настоящие пилюли, — добавил он, — делают из этого так, что можно жить дольше. Наши… — он махнул в сторону складов, — делают так, что можно работать дольше. Разницу поймёте потом.

Он поднялся и ушёл к своим.

Хан проводил его взглядом.

«Настоящие пилюли» в его памяти и те, что выдавали здесь, отличались не только вкусом. Настоящие были выстроены как узор: слой за слоем. Местные — как комок, где всё мешалось.

Сейчас не было смысла уходить в подробности. Даже если бы у него был стол и время, рук у него всё равно было бы всего две.

Но общий вывод был прост: здесь никто не мешает людям работать десятилетиями на грубой поддержке. Настоящую поддержку никто за них устраивать не собирается.

«Если я хочу, чтобы это тело дожило до своей Пустоты, — подумал он, возвращаясь к кустам, — мне нужны свои средства. Чтобы не разменять его на мази».

А свои средства здесь — это травы, знания и… угол, где можно их соединить.

***

К вечеру, когда они вернулись в барак и смыли с себя самый явный слой грязи, усталость уже стала тупой. Не той, что валит, а той, что тянет вниз каждое движение.

Гул барака был как всегда: разговоры, ругань, смех, чьи то всхлипы в углу, где ругались из за места у стены.

— Ещё день — и я начну разговаривать с собственной койкой, — сообщил Ма, плюхаясь на матрас.

— Главное — чтобы она не ответила, — заметил Гао.

Ян сел аккуратно, стараясь не задеть запястья о ребро койки.

Хан стоял у двери и смотрел на комнату, как на чужую.

Шесть коек. Те же люди. Те же мешки у стены. Те же гвозди.

Его место здесь было временным. Но если он ничего не сделает, это «временное» легко превратится в «до конца».

Он обернулся:

— Завтра нас опять погонят на террасы, — сказал он. — И послезавтра тоже. Если мы сами не сделаем шаг в сторону, всё будет так же.

— Ты предлагаешь… — Ма приподнялся на локте, — что, подпереть дверь и объявить барак отдельной сектой?

— Я предлагаю, — ответил Хан, — пойти к Серому. Сейчас. Пока ещё не начали мечтать о комнатах всерьёз.

Гао нахмурился:

— Зачем?

— Мы уже сделали для него ремонт, — сказал Хан. — Он увидел, что мы можем делать что то, кроме таскания корзин. Если у него есть задания, которые не висят на столбе для всех, — сейчас самое время их просить.

— И ты думаешь, он сидит там, наверху, только и ждёт, кому поручить свои тихие дела? — скептически спросил Ма.

— Нет, — честно ответил Хан. — Но я думаю, что если мы ничего не спросим, он точно не вспомнит о нас.

Он снял с гвоздя свою куртку.

— Барак — не место, где я собираюсь ждать, когда меня кто то “заметит”, — сказал он. — Пошли.

Ма слез, даже не споря дальше. Ян замешкался, но тоже поднялся.

Гао чуть помедлил, потом кивнул:

— Если хочешь стучаться, — сказал он, — лучше стучаться вовремя.

***

На этот раз дорога к конторе казалась короче. Может, потому, что они шли к ней сами, а не их туда вели.

На склоне уже тянулись полосы сумерек. Домики молчали. В проёмах дверей виднелись силуэты — кто то сидел на пороге, кто то готовил еду. Ничего особенного, но само наличие собственной двери уже меняло картину.

Контора жилья стояла чуть в стороне, как узел, от которого расходятся нити.

— Если он нас сейчас выкинет обратно с досками, — пробормотал Ма, — я обижусь.

— Тогда пусть выкинет, — ответил Хан. — Но хотя бы сделает это, зная, кто мы.

Он толкнул дверь.

***

Внутри было, как и в прошлые разы: стол, скамьи, полка с дощечками, запах чернил и сухой пыли. Писец сидел сбоку, что то переписывая. У стола, опираясь ладонями, — Серый.

Он поднял голову, увидев их.

— Ремонт закончили, — сказал он вместо приветствия. — Никаких провалов, никаких жалоб. Для первого раза — терпимо.

— И для нас, и для досок, — уточнил Ма. — Все живы.

Серый краем губ усмехнулся, но глаза оставались серьёзными.

— По ремонту — всё, — сказал он. — Что теперь?

— Хотим ещё заданий с вашим знаком, — прямо ответил Гао. — Не только доски.

— Вкус к работе появился? — прищурился Серый.

— Вкус к тому, чтобы не застрять в бараке, — поправил Хан. — Обычные задания мы уже поняли. Если делать только их, мы через год будем стоять там же, где сейчас. Только старше.

Он говорил ровно, без обвинений и жалоб.

— Я… — он чуть развёл руками, — не тяну столько ждать. Мне нужно быстрее вылезти из барака. Домик, угол — хоть что то своё. И я понимаю, что “честными” заданиями это займёт дольше, чем у других.

Серый вскинул бровь:

— Болезнь? Долги? — спросил он.

— Свои причины, — ответил Хан. — Но если коротко — мне нужно место, где можно делать кое что своё. Барак для этого не подходит.

Он не стал уточнять, что это «своё» связано с травами и пилюлями. Для этого ещё будет отдельный разговор.

— И вы решили, — продолжил Серый, — что я, который заведую жильём, вам в этом помогу.

— Мы решили, — вмешался Ма, — что если у кого и есть задания, которые не вешают на столбы, то у вас. И что, если мы хотим домик раньше, чем у нас поседеет кожа от зуда, надо спрашивать у того, кто держит ключи.

Писец еле заметно усмехнулся, но виду не подал.

Серый какое то время молчал, прикидывая.

— В принципе, — сказал он, — вы правы. У меня действительно есть дела, которые я не выношу к общему столбу. И действительно, сейчас многие из тех, к кому я обычно иду, заняты. Или слишком заметны.

Он оттолкнулся от стола, подошёл к углу, открыл низкий, потемневший от времени сундук.

Оттуда вышел запах кожи и трав.

— Видели таких? — спросил он, начиная вытаскивать маски.

Кожаные, с вытянутыми клювами, они лежали одна на другой, как высушенные головы птиц. За ними — свёрнутые плащи, перчатки.

— На верхних террасах, — первым ответил Ян. — Там, где трава дымит толще. Рабочие в масках.

— Рабочие, да, — кивнул Серый. — Но не только.

Он положил одну маску на стол. Клюв уставился в сторону двери.

— Эти костюмы, — сказал он, — выдают тем, кто имеет дело с болееядовитой травой. Днём, ночью — неважно. Человек в таком — обычное зрелище. Никто не смотрит, кто именно под маской. Видят клюв — и отворачиваются.

Он вынул четыре комплекта. Четыре маски. Четыре плаща. Четыре пары перчаток.

— На нижнем складе, — продолжил он, — у меня стоит партия ящиков. Официально — переработанная трава, ждущая отправки на сушильный двор. Неофициально — часть этих ящиков должна оказаться в другом месте и в другое время, чем написано в бумагах.

Он повернулся к ним.

— Сейчас, — сказал он, — мои люди на виду. У кого то недавно были проверки, кому то нельзя светиться лишний раз. А вы — пока ещё никто. Это плохо для вашей гордости. И хорошо для таких дел.

— Что именно нужно? — спросил Гао.

— Ночью, — сказал Серый, — когда бараки стихнут, вы будете ждать у заднего выхода. Сигнал — крик ночной птицы. Не настоящий. Мой человек умеет. Услышите два раза подряд — это для вас.

Он достал дощечку со схемой.

— От бараков идёте вниз по тропе между кустами, — показал он пальцем, — потом вдоль оврага. Там темнее и меньше людей. Пройдёте до нижнего склада. Внутрь — через боковую дверь. Я заранее позабочусь, чтобы она не была заперта.

Он ткнул в другой угол схемы.

— Нужные ящики будут стоять в дальней части, справа. На них — два выжженных штриха на торце. Остальное не трогаете. Берёте по одному два. Несёте сюда.

Другая отметка — возле старого, полузабытого строения рядом с домиками.

— В этой пристройке дверь будет приоткрыта, — сказал он. — Внутри — темно. Ставите ящик, уходите. Сколько ходок успеете сделать, пока смена не проснётся и не начнёт считать, — столько. Не успеете — я потеряю товар. Вы… — он пожал плечами, — больше, чем одну ночь.

— Дежурный на складе? — уточнил Ма.

— Будет, — ответил Серый. — Человек привыкает к тем же костюмам, что носит сам. Если увидит вас с дощечкой и в этих масках, подумает: “Ночь, опять таскают своё”. Главное — не глупите и не пытайтесь с ним болтать.

Он взял ещё одну дощечку.

— Официально у вас будет вот это, — сказал он. — «Перенос партии переработанной травы с нижнего склада на сушильный двор по распоряжению учётной». Показываете её, если кто то спросит. Не называете имён.

— И если нас поймают не там, где надо? — спросил Ян.

— Тогда вы будете выглядеть как четверо, которые решили самовольно таскать ящики, — сказал Серый. — Я скажу, что видел вас днём, выдавал обычное задание, а дальше вы делали, что хотели. Мне верить будут больше, чем вам.

Писец снова чуть кивнул: да, так это и оформится.

— Награда? — напомнил Гао.

— За каждый ящик — по две бронзы, — сказал Серый. — Это приятно, но не главное.

Он положил ладонь на стопку дощечек с номерами домиков.

— В случае успеха, — продолжил он, — я оформлю одну бумагу. По ней вам поручат ремонт домика. Того, что мне нужен. Чтобы ремонтировать, вам нужно там жить. Месяц. Может, два. Без предоплаты. Официально — вы чините. Фактически — живёте.

Слова «без предоплаты» прозвучали одновременно просто и тяжело.

— А если мы провалимся? — спросил Гао, не отводя глаз.

— Тогда, — спокойно сказал Серый, — я потеряю ящики. Вы — форму. Варианты вы и сами знаете: самые тяжёлые работы, с которых редко возвращаются, или ворота наружу. Я в этой бумаге фигурировать не буду.

Он посмотрел на каждого.

— Подумайте, — добавил он. — До заката есть время. Я беру тех, кто идёт не по привычке, а потому что решил. Если хотя бы один из вас не согласен — мне не нужны вы все.

***

Они вышли из конторы в густеющий вечер. Какое то время шли в молчании. Только хруст гравия под ногами да далёкое шуршание травы на террасах.

— Нравится мне, — первым нарушил тишину Ма, — как он говорит: «вы пока ещё никто — это хорошо».

— Он не ошибся, — заметил Гао. — Если нас выкинут, никому сверху не придётся объяснять, кто мы такие.

— Можно подумать, он сам не рискует, — буркнул Ян. — Если партию найдут не там, где надо…

— У него есть бумаги, — сказал Хан. — У нас — нет. Это разница.

Они остановились уже в тени барака, где людей было меньше.

— Давайте говорить прямо, — сказал Гао. — Я вижу, что ты уже почти согласен, — он кивнул Хану. — Хочу услышать, почему. Не «вообще», а сейчас.

— Потому что, — ответил тот, не задумываясь, — если я не полезу в такие вещи сейчас, потом будет только хуже.

Он сел на камень у стены.

— Утром я поймал себя на мысли: «ещё немного — и можно думать о комнате», — сказал он. — Это были мои слова, не чужие. Если я сейчас соглашусь жить этим — через год буду думать только так. И всё.

Он посмотрел по очереди на троих.

— Домик для меня — не «уют», — произнёс он. — Это дверь. Доски, за которыми можно спрятать то, что нельзя делать в бараке.

— Что именно? — спросил Ма. — Давай уже без намёков.

— То, ради чего я вообще вступил в секту, которая связана с травой, — ответил Хан. — Меня сюда привели не только бараки.

Он помолчал мгновение.

— До того, как я сюда попал, — сказал он, — я жил у человека. Он был учеником настоящего алхимика. Не местного варщика мазей, а того, о ком в любом городе говорили шёпотом.

Слова прозвучали ровно.

— Они оба исчезли, — продолжил он. — Но прежде чем уйти, этот человек оставил мне кое какие записи. О травах. О том, как делают пилюли, которые по настоящему помогают телу и… — он чуть повёл рукой, — тому, что в нём внутри.

Ян медленно поднял голову:

— То есть твоевыступление на отборе с травами… — начал он.

— Объясняется, — закончил за него Гао. — Ты тогда показал лучший результат, помнишь? Когда нас заставили угадывать, что с чем связывать.

Он прищурился.

— Тогда ты “случайно” выбрал те связки, о которых другие только слышали, — сказал он. — Теперь понятно, откуда. Но другое твое «выступление» на отборе я тоже не забыл.

Хан усмехнулся уголком рта:

— Маленький подарок нужному старшему, — сказал он. — О нём мало кто говорил вслух.

— Я видел, — кивнул Гао. — Как мешочек “сам” оказался там, где нужно, в самый удачный момент.

Ма прыснул:

— Ладно, — сказал он. — Значит, наш сосед не только умеет резать траву, но и класть вещи туда, где они поворачивают судьбу.

— Тогда я делал это потому, что другого способа у меня не было, — спокойно сказал Хан. — Сейчас — то же самое. Честная дорога у нас есть только на бумаге. Для меня лично она закончится здесь, на террасах.

Он кивнул в сторону склонов.

— Я хочу использовать то, что у меня есть, — сказал он. — Знания по травам, по пилюлям. Для этого мне нужен угол, где можно хотя бы разложить на столе не миску с похлёбкой, а мешок с сырьём. Здесь, — он посмотрел на барак, — это невозможно. Каждый запах, каждый дымок станет общим делом.

— Алхимия — не для барака, — повторил Ян свои же слова.

— Не для барака, — согласился Хан. — Для домика. Для двери, которую можно закрыть. Для стола, который не нужно каждую ночь разбирать и прятать под койку.

Ма нахмурился:

— И ты уверен, что сможешь… — он поискал слово, — раскачать всё это за месяц?

— Уверен, что за месяц в домике я сделаю больше, чем за год в бараке, — ответил Хан. — Даже если начну только с того, что разберу местные пилюли и пойму, что можно сделать лучше хотя бы для нас.

Он помолчал.

— Я не обещаю чудес, — добавил он. — Обещаю только, что без домика эти знания сгниют вместе со мной.

— А если всё пойдёт плохо? — тихо спросил Ян. — Если нас выкинут?

— Тогда, — сказал Хан, — мы всё равно не останемся под воротами.

Он посмотрел на каждого.

— Вокруг Сияющей Гавани — ещё три секты, — напомнил он. — У каждой свои отборы. Если нас выкинут отсюда, я оплачу вам попытку войти туда. Не брошу вас с пустыми руками.

— Чем? — спросил Ма, не пытаясь скрыть скепсис. — Мы ещё даже на приличную похлёбку отдельно не накопили.

— Тем, что у нас уже есть и будет, — ответил Хан. — Если мы возьмёмся за это дело, если получим домик, если я начну варить хоть что то, что лучше местной грубости, — в первую очередь это пойдёт на нас. Если нет — я не уйду один, уронив вас у ворот.

Он сказал это спокойно, не как клятву, а как заранее принятое решение.

Гао долго молчал.

— Я не люблю, — сказал он наконец, — когда кто то поднимается, наступая на тех, кто рядом. И не люблю, когда «серые ходы» ломают тех, кто просто стоял рядом.

Он перевёл взгляд на Хана.

— Но я вижу, — продолжил он, — что если мы будем просто честно таскать траву, мы отсюда не выберемся. Я согласен.

Он поднял палец:

— С условием, — сказал он. — Если ты начнёшь делать что то, что прямо ломает невиновных, я сначала скажу. А если не остановишься — буду против.

— Мне нужен тот, кто будет так говорить, — ответил Хан. — Я не собираюсь специально искать грязь. Но если начну в неё скатываться, лучше услышать это сразу.

Ма усмехнулся:

— Я — за, — сказал он. — Потому что домик, алхимия и то, что ты умеешь чуть больше, чем остальные, — это лучше, чем чесаться до старости. И потому что я буду считать. Если увижу, что мы тонем, буду орать первым.

— Я… — Ян сжал кулаки. — Я боюсь. Но… — он вдохнул, — больше боюсь провести жизнь в бараке, зная, что мы могли попробовать и не попробовали. Я пойду. Только… — он посмотрел на Хана, — помни, что мы не такие крепкие, как ты иногда делаешь вид.

— Помню, — ответил тот. — И не собираюсь менять вас на домик.

Он поднялся.

— Тогда идём, — сказал он. — Пока Серый сам не передумал.

***

В конторе жилья на этот раз было тише. Писец уже убирал кисти. Серый сидел у стола, перебирая дощечки.

— Решились? — спросил он, едва они вошли.

— Да, старший, — ответил Гао. — Все четверо.

— Никто не идёт “за компанию”? — уточнил Серый.

— Если кто то и идёт, — вставил Ма, — то он об этом ещё не знает.

Серый фыркнул, но глаза остались серьёзными.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда слушайте ещё раз. Потом будете слушать только свои шаги.

Он подошёл к сундуку, открыл его и начал доставать костюмы.

Плащи легли на стол тяжёлыми тёмными полосами. Ткань была плотной, местами жёсткой от времени. Маски — твёрдые, с вытянутыми клювами. Перчатки — грубые, но целые.

Запах, вырвавшийся из сундука, был тяжёлым: сухая трава, пот, порошок.

— Под плащ надеваете свою куртку, — сказал Серый. — Без этого к утру вас скрутит. Перчатки — не снимаете, пока всё не закончится. Маски — надеваете только тогда, когда выйдете из двора бараков на боковую тропу. Раньше — лишние глаза.

Он положил на стол дощечку с заданием.

— Это будет у вас, — сказал он. — Если патруль спросит, что вы делаете, показываете молча. Не называете ни моё имя, ни кого либо ещё. Чем меньше слов, тем меньше узлов.

Он указал на схему.

— От бараков — к задним воротам, — сказал он. — Через них — вниз, к оврагу. По тропе между редкими кустами. Там темно, но дорогу увидите. Дойдёте до нижнего склада — боковую дверь узнаете по тёмной накладке на косяке. Внутри — тише воды. Дежурный, скорее всего, будет спать, если вы не будете трясти стены.

Он ткнул пальцем в дальний угол нарисованного прямоугольника.

— Нужные ящики — там, справа, — напомнил он. — На каждом — два выжженных штриха. Не перепутайте. Остальное пусть стоит, где стояло.

Он перевёл палец на другую отметку.

— Здесь, — сказал он, — старый сарай. Рядом с домиками. Дверь будет приоткрыта. Стучать не нужно. Просто открываете, ставите ящик внутрь и уходите. Внутри могут быть люди. Не заглядываете им в лица, не спрашиваете имён, не говорите своих.

Он выпрямился.

— Сигнал — крик птицы, — повторил. — Дважды. Сидите у заднего выхода барака и ждёте. Услышали один — ждёте второй. Услышали второй — надеваете маски, берёте дощечку — и идёте. Время у вас будет, пока тьма ещё плотная, а те, кто любят считать чужие шаги, спят.

Он посмотрел на них по очереди.

— Не геройствуйте, — сказал он. — Не пытайтесь спасать мои ящики, если что то пошло совсем не так. Жизнь у вас одна. Ящиков — больше.

Ма тихо цокнул языком:

— Слышал? — шепнул он Яну. — Даже он это понимает.

— Поэтому он ещё здесь, — ответил Гао.

Серый сделал вид, что не слышит.

— Домик, — напомнил он, — вы получите только если всё пройдёт гладко. Тогда я смогу сказать бумаге, что «эти четверо уже показали себя как надёжные руки» — и вселиться вам без подозрений. Если нет — будем надеяться, что вы успеете выйти через ворота на своих ногах.

Он отступил от стола.

— Последний раз, — сказал он, — спрашиваю: вы понимаете, что после этой ночи здесь для вас уже не будет “как раньше”?

— Понимаем, — сказал Гао.

— Понимаем, — кивнул Ма.

Ян сжал ремень плаща, но тоже кивнул.

Хан поднял маску.

Кожа была жёсткой, но ладонь к ней привыкала быстро. Внутри — узкий ободок, который скоро упрётся в лоб и скулы. Клюв тянул вперёд, будто уже хотел нюхать ночной воздух.

Через пустые отверстия он на миг увидел своё отражение — искажённое, но узнаваемое.

«Это лучше, чем крючок, — подумал он. — Клюв — то, что я надеваю сам. Крючок — то, на что меня ловят».

Он опустил маску.

— Идите, — сказал Серый. — Поешьте, успокойтесь. Запомните тропу в голове. Остальное — за ночью.

Они вышли из конторы, неся под мышкой свёрнутые плащи и маски.

Склон чуть ниже был уже почти чёрным. На террасах тлели редкие огоньки. В бараке начинали перекрикиваться из за мисок и мест у стены.

Хан посмотрел на длинное тёмное тело барака.

Сегодня ночью он уйдёт оттуда не как просто ученик, возвращающийся с террас. Либо он вернётся уже с клювом и домиком в будущем, либо уйдёт совсем.

И в том, и в другом случае стоять на месте он больше не собирался.

Глава 7

Ночь пахла похлёбкой, потом и страхом.

Страхом особым — не тем, от которого кричат, а тем, который сидит под кожей и тихо щекочет пальцы: сейчас или никогда.

В комнате было тесно не от людей — от ожидания.

Шесть коек. Те же стены, тот же кривой гвоздь, та же вздувшаяся доска у двери. Все звуки знакомы до последнего скрипа: кто как дышит, кто как ругается во сне, кто как борется с зудом от травы.

Новым было только то, что у дальней стены, под нижней койкой Хан Ло, лежал свёрток, о котором не знал почти никто.

Кожа маски. Тяжёлый плащ. Перчатки. Всё это пахло сушёной травой, старым потом и чем то ещё — вещами, что давно привыкли к ночной работе.

За стеной прошёл дежурный — мягкие шаги, привычное шуршание. Где то в глубине барака кто то кашлянул так, будто вырвать из лёгких лишний воздух было целью дня. Кто то тихо ругнулся, отдирая повязку от кожи.

— Ещё не поздно передумать, — вполголоса сказал Гао Чжэн, свесившись с верхней койки.

Он не спрашивал «кто»: четверо уже сидели ближе к стене — Хан, Ма, Ян и он сам. Остальные в комнате либо уже спали, либо делали вид.

— Поздно, — ответил Ма Лян, затягивая пояс куртки. — Я уже мысленно потратил те две бронзы. Возвращать назад будет обидно.

— Ты можешь мысленно потратить ещё много чего, — буркнул Гао. — Вопрос — чем платить потом.

— Тем, чем и всегда, — вмешался Хан. — Временем. Телом. Головами. Ничего нового.

Он говорил ровно, негромко, чтобы их услышали только те, кому надо.

Ян Шу сидел на краю койки, сжав пальцы так, будто удерживал что то невидимое.

— Если… если мы не пойдём, — сказал он, — завтра всё будет как сегодня. Террасы. Зуд. Похлёбка. Барак. Ещё одна лекция о том, как жить медленно. Я… не хочу привыкать.

Он сам удивился, как твёрдо это прозвучало.

Ма хмыкнул:

— Слышал? Наш мягкий друг уже говорит, как человек, который понял цену времени.

Гао провёл ладонью по лицу, будто стирая остатки сомнений.

— Ладно, — сказал он. — Давайте по порядку, пока есть пара вдохов.

Он загнул пальцы:

— Первое. Мы не говорим лишнего. Ни друг другу, ни кому то ещё. Всё, что нужно знать тем, кто не идёт с нами: мы взяли задание у Серого — ремонт, там, сям. Кто не верит — пусть идёт жаловаться ему лично.

— Второе, — подхватил Ма. — Если кто то споткнётся, мы не начинаем героически орать: «Бросьте меня и бегите». Мы просто не падаем. Понял, Ян?

— Понял, — глухо сказал Ян.

— Третье, — сказал Хан. — Если что то идёт совсем плохо — вспоминаем, что сказал Серый: ящиков больше, чем людей. Мы можем потерять партию. Жизнь — один раз.

Гао усмехнулся без радости:

— Никогда не думал, что услышу от кого то из барака слова «жизнь дороже ящиков». Привыкаю.

Сверху, с верхней койки у двери, лениво буркнул Чжан Фу:

— Вы там, философы ночные, если собрались бегать по двору, делайте это тихо. Я люблю спать, когда другие делают глупости.

— Мы просто выносим мусор, Фу ге, — так же лениво отозвался Ма. — Свою дурь — из барака, чужие ящики — со складов.

— Только не перепутайте, что куда, — зевнул Чжан. — А то утром опять будет проверка.

За дверью кто то прошёл по коридору, поскрёб по косяку — проверка задвижки. Дверь их комнаты была, как всегда, прикрыта, но не заперта: барак не любил баррикад.

— Время, — тихо сказал Хан.

Он опустился на колени, подцепил пальцами край матраса. Тот поднялся чуть, обнажив узкий зазор между доской и тканью. Оттуда он вытащил грубый полотняный свёрток.

Тот самый, в который днём, когда все были на террасах, они втроём с Ма и Гао прятали костюмы.

Он развернул его.

Плащ — тёмный, тяжёлый, пропитанный травяным запахом. Маска с клювом, жёсткая, с мягким ободком внутри. Перчатки.

В сумерках комнаты эти вещи выглядели чужими, как гости из другой жизни.

— Внутри… — Ян осторожно коснулся края клюва, — что то есть.

— Фильтры, — пояснил Хан. — Сухие травы. Для тех, кто днём действительно лезет в дым. Нам они просто помогут не нюхать весь барак.

Ма одним движением поднял один плащ, накинул его на плечи. Ткань легла тяжело, немного сковывая.

— Чувствую себя как тот богач из порта, который по ночам в маске ходил за чужими жёнами, — прошептал он.

— Богачи в масках могут заплатить штраф, — отрезал Гао. — Мы — нет. Не забывай.

— Не забываю, — кивнул Ма. — Поэтому и шучу.

Они переоделись молча. Куртки не снимали — плащи надевали поверх. Перчатки натянули так, чтобы ткань заходила на рукава, не оставляя кожи.

Маски пока держали в руках.

Ян смотрел на свою, как на чужое лицо.

— Как… как ты думаешь, — спросил он, — внутри… нас узнают?

— Те, кому надо, — нет, — ответил Хан. — Те, кому очень надо, могут узнать по походке, по росту, по глупости. Поэтому походка — как у тех, кто таскает траву. Рост — не спрячешь. А глупость… — он посмотрел на Ма, — отложим на потом.

Ма приложил маску к лицу:

— Я буду самым молчаливым клювом в этой секте, обещаю.

— Пошли, — сказал Гао. — Пока мы тут остроумничаем, ночь проходит.

***

Задний выход барака любил тех, кто не любил вопросы.

Дверь скрипнула ровно настолько, чтобы те, кто спят у ближних коек, могли ворчать во сне, но не проснуться. В коридоре было полутемно. Вдалеке слышались отрывки фраз — кто то ещё спорил о месте у стены, кто то чесался так, будто хотел содрать кожу.

Они вышли в сырой воздух двора.

Тут пахло иначе: камнем, ночной травой, далёкой водой порта. Холод подбирался под плащи, но не доставал до кожи.

У стены, чуть в тени от дальнего фонаря, они присели на корточки и ждали.

Маски пока держали в руках. Надевать здесь было ещё рано — у задней двери могли мелькать свои.

Время растягивалось.

Где то наверху кто то кашлял с крыши — дежурный. На террасах ниже едва слышно перекликались ночные птицы. Чуть ближе, у кухни, стукнула крышка котла — кто то проверял, не остался ли на дне ещё один ковш похлёбки.

Серый вчера говорил: «Сигнал — крик птицы. Дважды. Не путать с настоящими».

Сейчас вокруг был обычный ночной шум. Хан считал вдохи.

На двадцать седьмом воздух прорезал резкий, чуть картавый крик.

Раз.

Потом — пауза.

Снова — тот же крик. Чуть громче, с металлической нотой.

Два.

— Это он, — сказал Ма вполголоса.

— Маски, — шепнул Хан.

Они надели.

Мир сузился.

Края маски прижались к коже лба и скул, клюв вытянулся вперёд, перехватывая запахи. Дышать стало чуть тяжелее, но воздух внутри был сухим и чуть горьким от травяной набивки. Звук стал глуше, но чётче — как будто чужие слова проходили через фильтр.

Ма фыркнул:

— Теперь я вас слышу, как через бочку, — сказал он. Голос изменился — глухой, чуть гнусавый.

— Это хорошо, — отозвался Гао. — Значит, и нас так же слышат.

Они поднялись и двинулись вдоль стены.

Тень от барака закрывала их до угла. Дальше начиналась полоса, где их могли заметить с террас выше. Поэтому шаги стали одновременно медленнее и увереннее: люди, которые знают, куда идут.

У задних ворот двора дежурил один старший внешний. На плече у него висел фонарь, в руке — короткая палка. Он стоял, опираясь о камень, и зевал.

Увидел силуэты в плащах — хмыкнул:

— Опять ночью потащили? — бросил он. — Не спится?

Хан вытянул дощечку.

Дерево в его руке казалось в маске чуть тяжелее, чем днём, но пальцы держали крепко.

Старший поднёс фонарь ближе, свет скользнул по клювам.

Он взглянул на выжженный текст:

«Перенос переработанной травы с нижнего склада на сушильный двор. Ответственный: Цю Боцай».

Фамилию он прочитал вслух, кивнул.

— Ага, — сказал. — Серый вас гоняет. Ночью.

Он зевнул.

— Идите, — махнул он. — Только если кто то с вас кожу снимет — скажите, что я был против.

Ма чуть наклонил голову: это можно было принять за кивок.

Дежурный откинул засов, ворота тихо скрипнули. Снаружи воздух был ещё холоднее.

***

Ночной склон без фонарей был другим миром.

Днём тропа к складам казалась простой: ступеньки, ровные камни, кусты по обочинам. Сейчас же каждый камень мог стать ловушкой. Луна спряталась за облака, туман с полей потянулся вверх лёгкой струйкой.

— Осторожно, — тихо бросил Гао. — Там, справа, яма. Я запомнил её днём.

Они шли гуськом.

Первым — Гао, у которого память на тропы была лучше. За ним — Хан с дощечкой, затем Ян, за ним — Ма.

Плащи цеплялись краями за кусты, маски приглушали запахи, но усиливали звук: шорох травы был громче, чем вчерашний крик в бараке.

Слева, пониже, тянулся овраг. Оттуда тянуло сыростью и чем то болотным.

Сверху, слева, по склону, шли двое.

Свет фонаря скользил по склону, иногда касался тропы. Разговор доносился обрывками:

— …опять недостача по траве…

— …говорю тебе, это не новенькие. У тех ещё руки трясутся…

— …если кто то лезет в склады ночью, ему очень жить надоело…

Хан замер.

— Вправо, — шепнул он. — К оврагу. Лица в тень.

Они спустились на полшага ниже, так, чтобы кусты закрывали их силуэты. Не прятались — просто шли чуть в стороне от света.

Фонарь сверху качнулся.

Один из патруля, высокий, с тенью шрама на подбородке, бросил взгляд вниз.

Увидел четыре тёмные фигуры в плащах с клювами.

Фонарь чуть задержался. Он понюхал воздух, потом моргнул и фыркнул:

— Опять этих «клювов» погнали, — сказал он напарнику. — Пусть таскают. Хоть от них толк.

— Если не перепутают, куда нести, — отозвался второй. — В прошлый раз один такой два ящика в нужнике оставил.

Смех приглушённо скатился по склону.

Они прошли дальше.

Свет ушёл, оставив тропу снова только барачной памяти.

— Слышал? — тихо сказал Ма. — «В нужнике»…

— Мы туда не понесём, — отрезал Гао.

— Я только к тому, что у нас есть шанс выглядеть умнее, чем те, кто до нас бегал, — усмехнулся Ма.

Хан молчал.

Внутри было спокойнее, чем он ожидал. Маска отсекала часть запахов, клюв делал мир как будто чуть дальше от лица. Это помогало.

Но каждый шаг он считал.

Один неверный — и они не несут ящик, а валяются вместе с ним в овраге.

***

Нижний склад выглядел ночью как лежащий на боку зверь.

Большой тёмный прямоугольник, обложенный камнем. На одной стороне — широкие ворота, запертые изнутри. На другой — боковая дверь, которую Серый пометил в схеме.

Косяк там был чуть темнее — новая доска поверх старой. Рядом — тусклый фонарь, едва живой.

— Вот она, — прошептал Хан.

Дверь поддалась с тихим скрипом. Внутри пахло тяжело: сушёная трава, сырой наст и духота запертого воздуха. В маске запахи шли приглушённо, но всё равно толкнули в лицо.

Там было темно.

Только в дальнем углу слабое, желтоватое пятно света — лампа на столике.

Рядом с лампой кто то сидел, согнувшись. На столе — дощечка, пустая чаша, локоть, голова на руке.

Дежурный.

Судя по размеру фигуры — внешний ученик, не старший. По рукам — видно, что не из нежных.

Он дышал ровно. Иногда чуть всхрапывал.

— Тише, чем у нас в бараке, — тихо заметил Ма сквозь клюв.

— Ряды справа, — прошептал Хан. — Дальняя часть.

Они пошли вдоль стены.

Шаги старались ставить в те же места, где когда то уже ставили другие: пол здесь был гладкий, но кое где скользкий от сыпавшегося сырья.

Ряды ящиков тянулись, как ряды могил. На каждом — метки: одна черта, две, три, круг, крест.

Нужная — две коротких выжженных полоски на торце.

— Вот, — прошептал Ян, коснувшись пальцем дерева.

Ящик был не меньше половины их роста. Уголок чуть потемневший — там, где когда то ударили. Запах от него шёл более густой, чем от остальных.

— Раз, — сказал Хан, нащупывая стык пальцами. — Два. Три.

Его пальцы сжали край. Доска чуть заскрипела.

С другой стороны подлез Ма.

— На счёт, — прошептал Гао. — Раз. Два. Взяли.

Они подняли.

Вес ударил сразу. Трава внутри, судя по звуку, была не сухой соломой, а ближе к сырью в связках. Плотное, тяжёлое.

Спина отозвалась тупой болью.

С другой стороны прохода что то скрипнуло.

Дежурный.

Тень у лампы зашевелилась.

— Стоим, — прошептал Хан.

Он замер, чувствуя, как ящик тянет плечо вниз. Ма, напротив, сжал челюсти.

Тень потянулась, освещённая лампой. Дежурный приподнялся, почесал затылок, зевнул. Потёр глаза, глянул в их сторону.

Видел он или нет?

Свет от лампы падал низко, не доставая до их ряда. Тёмные фигуры в плащах легко растворялись в рядках ящиков — ещё один силуэт с клювом на складе, где постоянно ходят такие же.

Дежурный фыркнул, потянулся и снова рухнул лбом на руку.

— Спит, как Ян на лекции, — сипло прошептал Ма.

— Я так не сплю, — обиделся Ян, но очень тихо.

— На выход, — сказал Хан.

Они понесли.

***

С ящиком на руках тропа стала вдвое уже.

Ветер, который днём казался приятным, теперь пытался влезть в клюв, в глаза. Туман стлался по камню, цеплялся за плащи.

Каждый шаг отзывался в руках. Кожа под перчатками была горячей, вспотевшей, но это было лучше, чем голыми ладонями хватать доски, пропитанные чем то, от чего у других потом не сходят волдыри.

— Ещё немного — и я пойму, чем живут те, кто возит камни, — процедил Ма. — Не за шарики точно.

— Молчи и дыши, — отрезал Гао.

Они вышли на открытую часть тропы.

Слева, чуть выше, снова мелькнул свет.

На этот раз патруль не шёл — сидел.

Двое старших устроились на камне, фонарь поставили между собой. Оба ели что то из мисок, один громко хлюпал.

— Нравится мне эта жизнь, — говорил хлюпающий. — Ночью сидишь, жрёшь, сверху луна, снизу травой пахнет. И за это ещё платят.

— Запишись к тем, кто ночью бочки таскает, — хмыкнул второй. — Тоже будешь «нравится» говорить.

Свет от фонаря коснулся тропы, скользнул по их плащам.

С высоты это выглядело как ещё один вывоз «грязной работы».

— Эй, вы, — крикнул первый. — Далеко ещё?

Голос летел тяжёлый, но ленивый.

Хан не замедлил шага.

Клюв в маске чуть повернулся вверх.

Он не отвечал — просто чуть поднял дощечку, так, чтобы широкий жест был виден издалека.

В свете фонаря блеснул узнаваемый выжженный знак.

— А, — сказал второй. — Серый гоняет своих. Пускай. Нам свои дела.

Фонарь повернулся обратно к мискам.

— Видишь? — прошептал Ма. — Для них мы — просто лишние руки. Даже лица не хотят видеть.

— И это нас устраивает, — ответил Хан.

Сарай был уже недалеко.

***

С виду — старая, покосившаяся пристройка у края домиков. Днём её легко принять за хлам. Ночью — за чёрную дыру.

Дверь была действительно приоткрыта. Из щели тянуло прохладой, запахом старого дерева и чем то металлическим.

— Внутрь только ящик, — напомнил Гао. — Остальное — не наше дело.

— Уже жаль, — шепнул Ма. — Интересно же.

— Интерес дороже жизни не стоит, — отрезал Хан.

Они протиснулись внутрь.

Тьма здесь была плотнее, чем на складе. Лампы не было. Только слабо серый прямоугольник двери оставлял полоску света.

Но в полутьме было видно кое что: силуэт человека, прислонившегося к стене. Ещё один — сидящий на перевёрнутом ящике. Две тени. Оба в плащах, но без клювов.

— Ставьте у правой стены, ближе к углу, — негромко сказал один голос.

Спокойный, без страха. Голос человека, который привык, что за него делают тяжёлое.

Хан не всматривался в лица. Только отметил:

голос низкий, с лёгким хрипом на концах фраз. Второй — молчал.

Они поставили ящик. Дерево глухо стукнулось о пол.

— Сколько ещё? — спросил второй, до сих пор молчавший.

На этот раз голос был молодой, быстрее.

— Сколько успеют, — ответил первый. — Пока не рассветёт. И пока те, кто считает, не проснутся.

Ни одного «спасибо». Ни одного «кто вы».

И это было лучшей из возможных благодарностей.

— Выходим, — сказал Гао.

Они вышли в ночной воздух, и мир снова пах травой и холодом.

— Две бронзы, — вытянул шёпотом Ма. — За один такой заход. Я их уже чувствую.

— Сейчас ты чувствуешь ящик в руках, — поправил его Ян. — Бронзы будем чувствовать утром.

— Если будут, — добавил Гао.

— Будут, — сказал Хан. — Ему выгодно, чтобы мы вернулись.

Он уже шёл обратно.

***

Вторая ходка была тяжелее.

Склад встретил их тем же запахом. Дежурный всё ещё был там же, но теперь голова его была повёрнута на бок. Изо рта свисала тонкая нитка слюны. Он уже не просто дремал — спал.

— Мазь у него хорошая, — заметил Ма. — От всего.

— От совести, — пробормотал Ян.

На этот раз ящик нашёлся быстрее. Движения стали увереннее: руки уже помнили, как брать, как поднимать.

Но на повороте, между двумя стеллажами, палец Яна соскользнул по мокрому полу.

Он дёрнулся, ящик повёлся.

Дерево ударилось ребром о соседний ящик. Звук глухой, но не тихий.

У лампы дежурный вскинулся.

— Кто там? — прохрипел он, приподнимаясь.

Лампа качнулась, пятно света поползло к их ряду.

— Стоим, — прошептал Хан.

Ящик врезался в плечо, пытаясь вырваться вниз. Клюв маски стал тесным.

Свет медленно подползал.

Дежурный поднялся, потирая лицо. Взял лампу, вышел из за стола. Его шаги приближались.

Тени стеллажей прыгали по стенам.

— Кто там? — повторил он громче. — Я сказал: кто…

Он вышел к ряду.

Свет от лампы ударил им в маски.

Четыре фигуры в плащах, с клювами, с ящиком в руках. Никаких лиц. Никаких глаз. Только клювы, смотрящие в его сторону.

На миг в его взгляде мелькнуло что то вроде удивления. Потом он увидел в руке у Хана дощечку.

Вымученный мозг соединил клювы, плащи и дощечку в одну картинку.

— А, — сказал он. — Ночные… таскальщики.

Он отмахнулся.

— Идите… тащите, — проворчал он. — Только тихо. Я спать хочу.

Свет от лампы дрогнул, отошёл. Шаги медленно вернулись к столу.

— Я только сейчас понял, — прошептал Ма, — как мне нравится быть «никем».

— Привыкай, — ответил Хан.

Они вынесли второй ящик.

Третья ходка была уже на грани.

Руки тряслись. Пот под маской стекал по щеке и подбородку. Плащ прилипал к спине.

— Ещё один — и хватит, — сказал Гао. — Лучше недотянуть, чем перетянуть.

— А если он рассчитывает на больше? — возразил Ян.

— Он рассчитывает, что мы вернёмся, — ответил Хан. — Мёртвые не делают вторую ночь.

На третий заход дежурный уже не поднимался. Он только что то бормотал во сне.

Ящики с двойными штрихами заканчивались.

Один в дальнем углу был отмечен чуть иначе: две полоски, но рядом — выжженная маленькая точка.

Хан задержал на нём взгляд.

Запах шёл другой. Не только травяной. Там было что то… плотнее. Как будто внутрь добавили то, что везут не для сушильного двора.

— Не этот, — сказал он тихо.

— Почему? — спросил Ян.

— Пахнет неправильно, — ответил он. — Если его не найдут, будут искать дольше, чем эти.

Ма хмыкнул, но спорить не стал.

Они взяли следующий.

Когда ставили третий ящик в сарае, тот же низкий голос спросил:

— Всё?

— На складе ещё есть, — сказал Хан. — Но наши руки — нет.

В темноте кто то хмыкнул.

— Умные, — сказал второй, молодой голос. — В отличие от тех, кто в прошлый раз до утра таскал, а потом упал на террасах.

— Мы любим живых, — добавил первый. — Живые полезнее.

Это было, пожалуй, самым честным комплиментом за ночь.

***

Обратно к бараку они шли уже без ящиков. Плащи казались легче, маски — теснее.

Дежурный у задних ворот всё ещё стоял, но уже опирался обоими локтями на перекладину, смотрел куда то в темноту.

— Быстро, — заметил он, увидев их силуэты. — Или это я старею.

Хан не стал отвечать. Только ещё раз показал дощечку.

— Ладно, ладно, — махнул тот. — Идите. Завтра днём всё равно всё пересчитают.

Внутри барака было теплее, чем снаружи. Воздух плотный, тёмный.

Большинство спало. Кто то ещё ворочался, кто то чесался до крови.

Они вернулись в комнату, стянули плащи и маски в тот же свёрток, засунули его обратно под койку.

Кожа на лице была влажной, горячей. Вокруг носа — полосы от обода маски.

— Можно я буду любить этот свёрток? — прошептал Ма, плюхаясь на койку. — Он пахнет лучше, чем наша мазь.

— Пахнет работой, — поправил Гао. — И риском.

Ян сел и несколько вдохов просто смотрел на свои руки.

— Мы… всё ещё ученики, да? — спросил он. — Младшие внешние.

— Младшие внешние, которые ночью таскали то, о чём другие узнают только по недостачам, — сказал Хан. — В этом разница.

Он лёг и закрыл глаза.

Сон не пришёл сразу. В голове всё ещё шуршали шаги, скрипели доски, звучал голос дежурного: «Идите… тащите».

Где то далеко, за стенами, кто то пересчитывал чужие ящики. Но пока что никто не пересчитывал их головы.

***

Утро ударило барабаном так, будто ничего не изменилось.

Но для них изменилось всё.

Тело возмущалось: мышцы ныли и от террас, и от ночных ходок. Зуд под кожей прибавился новой тупой болью в плечах.

— Жив? — привычный вопрос Гао сверху.

— Пока да, — привычный ответ.

Ян, спускаясь с койки, чуть поморщился.

— У меня ощущение, что я всю ночь таскал барак, — признался он. — А он всё равно стоит.

— Зато у нас есть шанс его оставить, — напомнил Ма.

После похлёбки они не пошли к столбу заданий.

— Куда вы? — спросил кто то у дверей.

— К Серому, — ответил Ма без пояснений.

В его голосе это звучало так, будто они идут не к администратору по жилью, а к человеку, с которым уже делили риск.

***

Контора жилья была такой же, как всегда. Тот же стол, те же дощечки, тот же запах чернил. Писец сидел, склонившись над бумагой.

Серый стоял у открытого окна, смотрел на домики.

Он обернулся, когда они вошли.

— Вовремя, — сказал он. — Значит, не свалились где нибудь по дороге.

— Три ящика, — сообщил Гао. — С двойной меткой. Без точки.

Писец вскинул бровь: он понимал, о чём речь, но виду не подал.

Серый кивнул:

— Я знаю, — сказал он. — Мне уже сказали.

— Быстро, — удивился Ма.

— Здесь многие любят считать, — усмехнулся Серый. — Но не все умеют видеть, куда вещи исчезают. Это моя работа.

Он достал из ящика маленький мешочек. Положил его на стол.

Шарики внутри звякнули — глухо, но сочно.

— Шесть бронзовых, — сказал он. — По две за каждый ящик. Как договаривались.

Ма сделал вид, что не смотрит на мешочек, но взгляд его всё равно прилип.

Серый слегка подтолкнул мешочек к ним:

— Делите, как хотите, — сказал он. — Я не ваш судья.

Гао не стал спорить:

— По полторы, — сказал он. — И по одной наверх, в общий узелок.

— Какой ещё «общий»? — удивился Ма.

— На домик, — ответил тот. — Или ты думал, мы будем откладывать только словами?

Ма открыл рот, чтобы пошутить, потом закрыл.

— Ладно, — уступил он. — Полторы мне, полторы вам, полторы Яну, полторы Хану. И ещё две в общий. Считай, что это та самая «похлёбка получше», которую мы сегодня не съели.

Писец усмехнулся крадучись.

Серый же не смотрел на мешочек. Он уже держал в руках другую дощечку.

— Теперь главное, — сказал он. — Бумага.

Он поднял дощечку так, чтобы они могли прочитать.

«Ремонт домика № 17. Усиление полов, проверка балок, замена гнилых досок. На время ремонта исполнители имеют право проживать в домике».

Под текстом — печать учётного двора.

— Формально, — сказал Серый, — я послал запрос в учётную ещё вчера вечером. «Нужны люди, которые уже показали себя аккуратными на ремонте». Вы подходите.

— Потрясающе, как совпадают интересы, — пробормотал Ма.

Серый сделал вид, что не слышит.

— С этой дощечкой, — продолжил он, — вы идёте к старшему по баракам. Он подпишет выселение на месяц. Потом — к страже у домиков. Там вам откроют дверь и внесут в список жильцов на время ремонта.

Он посмотрел на них внимательно.

— Месяц — минимум, — сказал он. — Возможно, два. Зависит от того, как вы будете «ремонтировать». Если превратите домик в помойку — бумагу заберут быстрее. Если сделаете всё аккуратно — возможно, кто то там наверху решит, что вы достойны остаться.

— А вы? — спросил Гао. — Что вы решите?

Серый чуть приподнял уголок губ:

— Я уже решил, — сказал он. — Иначе не дал бы вам эту дощечку.

Он постучал пальцем по дереву.

— Запомните, — добавил он. — Для меня вы всё ещё те, кого можно менять. Но теперь — не на любых.

— Приятно быть не самой дешёвой вещью на складе, — заметил Ма.

— Не спеши радоваться, — отрезал Серый. — До этого склада вам ещё далеко.

Он протянул дощечку Гао.

— Идите, — сказал он. — И не забывайте, что домик — не ваша собственность. Он — инструмент. Как и вы для меня.

В этом не было ни угрозы, ни ласки. Только честная расстановка.

***

Старший по баракам посмотрел на дощечку так, будто читал приговор.

— Ремонт, — протянул он. — Снова домик под латание.

Он перевёл взгляд на их лица:

— Значит, будете жить не здесь, — сказал он. — На месяц.

Кто то за их спинами выругался завистливо.

— Повезло, — пробормотал голос из глубины комнаты. — Только пришли — уже в домики.

— Повезло, — тихо повторил Ян. — Точно.

Старший махнул рукой:

— Складывайте свои вещи, — сказал он. — Завтра вас в списке этого барака уже не будет. Формально.

— А неформально? — спросил Ма.

— Неформально, — ответил тот, — если вы тут всё разломаете, я всё равно буду помнить ваши лица.

***

У домиков воздух был другим.

Между низкими стенами гулял ветер, на верёвках сушилась одежда, у некоторых дверей стояли табуреты, лежали миски с недоеденным ужином. Жили.

У домика № 17 дверь была закрыта.

Страж у домиков — внешний постарше — взял дощечку, прочитал, скривился:

— Опять ремонт, — буркнул он. — Сколько можно.

Он окинул их взглядом:

— Справитесь?

— Если пол под нами не развалится раньше, чем мы его починим, — ответил Ма.

— Если развалится, — пожал плечами страж, — пишите новую дощечку. Только меня туда не вписывайте.

Он выбрал ключ, провернул его в замке.

Дверь открылась внутрь.

Из темноты пахнуло застоявшимся воздухом, пылью и лёгкой сыростью. Под этим — чужой, выветрившийся запах еды и чая.

Внутри — одна общая комната с перегородками, низкий стол, пара табуреток, полка у стены. Доски пола местами посерели, кое где прогибались под ногой, но держали.

— Здесь кто то жил, — тихо сказал Ян.

— Жили, — отозвался страж. — А теперь месяц будете вы. Как пойдёт ремонт — зависит и от вас тоже.

Он вернул дощечку Гао:

— Раз в десять дней будут спрашивать, как тут. Устроите свинарник — вернётесь в барак. Поняли?

— Поняли, старший, — ответил Гао.

Страж кивнул и ушёл, прикрыв за собой дверь.

Ма подошёл к двери изнутри, провёл пальцем по щеколде и аккуратно задвинул её.

Щелчок был коротким, но ощутимым.

— Вот это звук, — пробормотал он. — Не «задвижка барака», а «наша».

Ян провёл ладонью по столу, оставляя чистую полоску в пыли.

— Можно… просто оставить и уйти, — сказал он. — И вернуться — и оно будет здесь.

Ма ткнул ногой ближайшую лежанку:

— Мягче, чем наши доски, — констатировал он. — Уже прогресс.

— Сначала пол, — напомнил Гао. — Потом всё остальное.

Он проверил доски у стены, где они в первую очередь будут спать. Те скрипнули, но не провалились.

Хан обошёл комнату по кругу, отмечая глазами балки, слабые места, где пол подгнил сильнее. Здесь можно будет поставить стол. Там — сушилку. У окна — место, где не дует, но есть свет.

— Хватит глазеть, — сказал Ма. — Пошли за тряпьём, пока кто нибудь сверху не передумал.

— Пошли, — согласился Гао.

Ян сел на край лежанки, будто проверяя, не исчезнет ли она, потом всё таки поднялся и направился к двери вслед за остальными.

Хан задержался на шаг.

Он ещё раз оглядел комнату: стол, полка, четыре лежанки, скрипящий пол. Самый обычный домик на склоне.

Он отодвинул щеколду и вышел наружу.

Сквозь просвет между домами был виден кусок барака — тёмная громада с рядами окон. Оттуда доносился глухой гул голосов.

Здесь было тихо.

Этой ночью они таскали чужие ящики. Утром у них появилась собственная дверь, которая закрывается изнутри.

Этого пока хватало.

Глава 8

Утро в домике было слишком тихим.

Не гремели чужие миски, никто не ругался через две койки, не шуршали десятки тел, меняющих позу на скрипучих досках. Только их собственное дыхание да редкий стук — где то в глубине склона кто то закрывал ставню.

Хан сидел на корточках у стены и смотрел на пол. Доска под его пяткой пружинила подозрительно. Ещё два три дня, подумал он, и кто нибудь ночью провалится.

Ма, зевая, натягивал сапоги.

— Всё ещё не верится, — пробормотал он. — Встаёшь — и не надо считать, сколько шагов до общего нужника, чтобы не наступить кому нибудь на лицо.

— Привыкнешь, — отозвался Гао. Он стоял у окна, приподняв край занавески. Снаружи шевелились верёвки с сохнущей одеждой соседей, слышались отдалённые голоса. — И к этому, и к тому, что за это придётся платить. Рано или поздно.

Ян сидел на краю лежанки, аккуратно завязывая ремень.

— Всё равно… — он огляделся. — Здесь… по другому дышится.

— Вот именно, — сказал Хан. Он выпрямился. — И поэтому, если мы сейчас просто ляжем и начнём наслаждаться воздухом, вся ночная беготня с клювами была зря.

Ма фыркнул:

— Ты уже с утра умеешь портить людям радость, сосед.

— Я умею считать, — спокойно ответил Хан. — Мы обменяли несколько часов риска на месяц, может, два, вне барака. Если мы остановимся, это будет всего лишь скидка в пару месяцев на той же самой лестнице. Болото останется тем же. Мы просто чуть позже в него вернёмся.

Гао обернулся от окна:

— И ты уже хочешь лезть в новую авантюру, да? Только маску сняли — и снова в ночь?

— Нет, — отрезал Хан. — Сегодня — нет. Сегодня нам нужны не новые ящики Серого, а голова на плечах и информация.

Он указал пальцем в пол, затем — в потолок.

— Мы уже поняли, как живут такие же новички, как мы. У них нет валюты, нет техник, нет доступа к нормальным пилюлям. Максимум, что они могут продавать, — мазь от зуда и чужую спину. Если ориентироваться на них, мы просто будем чуть менее жалкими.

Он перевёл взгляд на Гао:

— Ориентироваться надо на тех, кто выше. На внутренних. На тех, кто уже покупает техники, кто живёт не в бараке. Нам нужно понять, как у них устроен путь: какие техники они берут, что им выдают, какие пилюли они считают нормой, а какие — роскошью. Без этого любая наша алхимия будет мазью для барака.

Гао скрестил руки на груди:

— И как ты предлагаешь это узнать? Сходить к внутренним и спросить: «Расскажите, как вы живёте, мы тоже так хотим»?

— Почти, — сухо сказал Хан. — Но разными ртами и с разными лицами.

Он подошёл к столу, где лежали их немногочисленные вещи: пара мисок, мешочек с шариками, дощечка с заданием на ремонт.

— Вчера мы снова шли четвёркой, — сказал он. — Это удобно. Но если так будет всегда, вы будете просто моими тенями. А мне нужны не тени, а люди, которые могут сделать что то без меня. И не только за меня.

Ма приподнял бровь:

— Ты сейчас красиво называешь «мыслить как группа» то, что на самом деле звучит как «делать несколько дел сразу».

— Да, — кивнул Хан. — Если коротко: мы разделимся. Каждый сделает по одному шагу в сторону, пока я занимаюсь домом.

Ян тревожно сдвинул брови:

— Домом?

— Пол, балки, щели, — перечислил Хан. — Если мы хотим, чтобы здесь хоть что то можно было делать с травами, это надо привести в порядок. Это день работы. Лучше сейчас, пока никто не пришёл смотреть, как мы тут «ремонтируем».

Он снова посмотрел на троих.

— А вы втроём тем временем не будете сидеть и ждать, пока я всё сделаю. Вы пойдёте туда, куда мы всё это время только смотрели издалека.

***

— Тогда по порядку, — сказал Хан. — Нам нужны три вещи.

Он поднял три пальца.

— Первое — техники. Не на слух, а глазами. Что продают, за какие цены, как делят внешних и внутренних. Павильон мы видели только издалека.

Ма сразу оживился:

— То есть кто то наконец то официально пошлёт меня туда, где торгуют, — уточнил он. — Мне это уже нравится.

— Ты и пойдёшь, — кивнул Хан. — Твоя задача простая: не покупать. Слушать и смотреть. Какие техники доступны младшим внешним, какие — только старшим или внутренним. Отдельно — всё, где рядом с техникой упоминаются пилюли или мази: «рекомендуется в связке с…», «усилитель практики» и так далее.

Ма хмыкнул:

— Слова «не покупать» меня огорчают, но ладно. Прицениться — тоже работа. Если что то особенно странное услышишь — запоминай формулировки. И кто их говорил.

— Второе, — продолжил Хан, — Серый и костюмы.

Гао сразу напрягся:

— Мы только что из одной его ночной затеи вылезли. Ты хочешь тут же лезть в следующую?

— Нет, — повторил Хан, не повышая голоса. — Я хочу, чтобы у нас была официальная причина таскать на себе те же костюмы, в которых мы уже бегали ночью. Не только одну ночь, а вообще.

Он ткнул пальцем в дощечку с заданием на ремонт.

— Пока мы под этим домиком, это объясняет, почему мы иногда ходим к нему. Но если он ещё раз даст нам «дело с клювами», будет слишком заметно, что эти костюмы всплывают только рядом с его ночными ходками. Гораздо спокойнее, если мы будем числиться как люди, которых зовут на работы, где эти костюмы нужны официально.

Ма кивнул:

— То есть мы будем «теми, кто лезет в яд за копейки», и никого не удивит, если нас увидят в масках не у того склада?

— Вроде того, — сказал Хан. — Для Серого это тоже плюс: у него будут свои люди на участках и складах, а не только в конторе. Но говорить с ним пойдёшь ты, — он посмотрел на Гао, — а не Ма.

Ма сделал обиженное лицо:

— Почему опять не я?

— Потому что ты согласишься на половину того, что он предложит, только потому, что это будет звучать интересно, — сказал Гао. — И потому что, если кто и будет спрашивать его, где граница между «официальной работой» и «его личными делами», это буду я.

Он повернулся к Хану:

— Что именно ты хочешь от него услышать?

— Прямо, — ответил Хан. — Что мы готовы брать задания, где нужны «чумные костюмы»: верхние террасы, более ядовитая трава, ночные переносы сырья — те, что висят на столбах или в закрытых списках. Не просить сразу ещё одну тихую ночь. Сказать, что раз мы уже показали, что под масками умеем не падать, логично использовать это дальше — и ему, и нам выгодно. А главное — чтобы на бумаге стало нормально, что у нас есть костюмы.

Гао чуть сузил глаза:

— И озвучить, что «наверняка мы ещё будем вместе работать, так что удобно, если костюмы будут при нас»?

— Да, — кивнул Хан. — Это и правда так. Мы с ним ещё не закончили, это понятно. Но официальная причина «клювов» нужна нам не меньше, чем ему. Если завтра кто то спросит: «Откуда у вас эти костюмы?», лучше, чтобы можно было ткнуть в задание, а не в его сундук.

Ма скривился:

— Ладно. С Серым спорить ты умеешь лучше, чем я. Я в павильоне поиграю в «простого любопытного дурачка».

— Ты это делаешь без игры, — заметил Гао.

— Комплименты потом, — вмешался Ян. — Ты говорил о трёх вещах. Третья?

Хан посмотрел на него:

— Внутренние. Их дворы, их еда, их пилюли. Мы слышали о них только по обрывкам разговоров. Нужно увидеть, как они живут не на лекции, а на ступеньках у своих дверей.

Ян напрягся:

— И ты хочешь, чтобы я… туда пошёл?

— Ты умеешь разговаривать так, чтобы люди не чувствовали угрозу, — сказал Хан. — Это не издёвка. Им не понравится, если к их дворам придёт болтун, который тут же начнёт считать их деньги, или тот, кто смотрит, как на врагов. Тебя можно принять за потерявшегося, за любопытного, за того, кто ищет, где поесть получше. Это не оскорбление. Это то, что нам нужно.

Ян помолчал, потом кивнул:

— И что мне спрашивать?

— Не спрашивай прямо, — ответил Хан. — Смотри и слушай. Как они одеты. Что едят. Что пьют. Есть ли у них свои маленькие лавочки с пилюлями. О чём жалуются, если думают, что их не слышат. Особенно на тему лекарств и мазей. Если услышишь что то вроде «эти пилюли опять сжигают желудок» или «почему нам урезали выдачу», — запомни. Можешь случайно поддакнуть.

Ма усмехнулся:

— Наш мягкий друг пойдёт слушать жалобы богатых.

— Богатых по сравнению с нами, — поправил Гао. — И всё равно хорошая идея.

Он посмотрел на Хана:

— А ты… останешься здесь. Один.

— Да, — сказал Хан. — Домик сам себя не подопрёт. Я хочу за этот день понять, что здесь можно приспособить под алхимию, — и сразу привести в порядок то, что завтра может упасть нам на голову.

Он протянул руку к полке с их мелочами.

— И ещё. Оставьте мне одну две пилюли из тех, что нам выдавали в начале.

Ма приподнял бровь:

— Ты сейчас хочешь приготовить себе лучшую похлёбку?

— Нет, — ответил Хан. — Хочу понять, как именно тут готовят даже такую ерунду.

Он посмотрел по очереди на всех троих.

— Остальное заберите. Используйте, продайте, обменяйте, выбросьте — как хотите. Я своё с них уже взял.

***

Ма пересчитал шарики в мешочке, кивнул сам себе и сунул его за пазуху.

— Так просто? — спросил он. — Мы уходим, ты остаёшься, ещё и пилюли нам отдаёшь. Ты не будешь потом жаловаться, что у тебя сил нет?

Хан взял с полки маленькую коробочку, где лежали остатки стартовой выдачи. Внутри осталось три пилюли — тусклые, с чуть шероховатой оболочкой.

Он достал две, положил на стол.

— Эти мне, — сказал он. — Остальные заберите.

Ян не тронул коробочку сразу.

— Ты… не жалеешь? — спросил он. — Тогда, после той проверки, ты ведь мог нажать. Сказать, что нас обчистили, требовать компенсацию. А ты сам отдал свои пилюли. Теперь ещё и эти…

— Тогда мне было важнее другое, — спокойно ответил Хан. — Не сами пилюли, а реакция секты.

Он сел за стол, подвинул к себе одну из пилюль, посмотрел на неё, словно на кусок странного металла.

— Я выпил их не все, но этого хватило, чтобы понять: к пути они отношения почти не имеют. Немного снимают усталость, чуть чуть выравнивают дыхание. Что то похожее можно купить в любой приличной аптеке в порту, если не смотреть на печать Лотоса.

Гао прислонился к косяку.

— Тогда зачем они тебе сейчас?

— Чтобы понять, как здесь готовят даже такую ерунду, — ответил Хан. — Слой, запах, как ломается, как растворяется. Что в теле остаётся, через сколько «выветривается». Если я пойму их логику на самом простом уровне, мне будет легче догадаться, как они подходят к тем пилюлям, что хранят не в ящиках для барака, а в тайниках для внутренних.

Ян аккуратно взял коробочку и сунул её в свой мешок.

— Ладно, — сказал он. — Тогда мы… пойдём.

— Ма — в павильон, — напомнил Хан. — Не спорить с ценами, а слушать, что говорят те, кто платит. Гао — к Серому. Не просить ночи, просить работу с костюмами. Ян — не геройствовать возле внутренних. Просто ходи так, как будто заблудился и ищешь, где поесть получше.

Ма усмехнулся:

— Это и есть моя обычная походка.

— Тем легче, — сказал Хан. — Вернётесь — расскажете. До темноты я отсюда никуда не уйду.

Они вышли по одному. Дверь закрылась, щеколда коротко щёлкнула. В домике стало совсем тихо.

***

Сначала он просто слушал тишину.

В бараке тишина никогда не была полной. Даже ночью где то кашляли, шептались, кто то ругался во сне. Здесь слышно было только, как ветер цепляется за ставни, да редкий скрип доски под собственной ногой.

Хан обошёл комнату по кругу.

Доска у двери пружинила сильнее остальных — её придётся менять первой. Балка у дальней стены была чуть потемневшей, но ещё держала. Окно пропускало свет, но не прямой ветер — щель в левом углу можно было залепить грязью и крошками извести.

«Сначала — чтобы дом не рухнул, пока я в нём буду заниматься алхимией», — отметил он.

Он нашёл в углу сложенные «ремонтные» доски, поддел одну ногой, вытянул. Дерево было плотным, без трухи. Этого хватит, чтобы подпереть самые слабые места.

Пока руки работали — поднимали доску, подсовывали новую, подбивали клин, — мысли возвращались к утреннему разговору.

Легенда о дяде ученике алхимика легла мягко. Ни у Ма, ни у Яна не дёрнулась ни одна жилка подозрения. Гао посмотрел чуть дольше, но и он принял её как объяснение, почему новичок из барака так уверенно говорит о травах и пилюлях.

«Правильно», — решил Хан. — «Больше я им всё равно сказать не могу».

Сказать, что в прошлой жизни он сам был тем, у кого просили советы по ядам и талисманам, означало бы открыть слишком много. Про искусственную духовную энергию, про клан и про то, как именно он умер и переродился, — тем более.

Он загнал клин под расшатанный край пола, проверил, как доска теперь держит вес.

«Пусть дядя останется между нами. Легенда — тоже инструмент. Если она работает, менять её не надо».

Он вытер ладони о рубаху, сел на корточки у стены и закрыл глаза.

Мир вокруг слегка отодвинулся. Внутреннее пространство встретило его привычной сероватой дымкой. В центре — тот самый вихрь, который он вывел когда то из сна и боли.

Не громадный поток, не море. Небольшой, плотный сгусток ментальной энергии, который вращался медленно, будто лениво.

Он подошёл к нему — не ногами, а намерением — и протянул руку. Вихрь послушно чуть сжался, стал плотнее, край тумана потемнел.

Ощущение привычное: лёгкая тяжесть в висках, будто кто то положил на голову влажную ткань.

«Стало плотнее, но не больше», — отметил он.

Он попробовал вытянуть из вихря тонкую нить, скрутить в маленький шарик. Получилось. Шар дрожал в ладони, как комок сырого тумана. На это ушло больше силы, чем в прошлый раз.

«Энергии всё ещё смешно мало».

Он позволил шару вернуться в общий вихрь, отступил.

Старт по пути души здесь оказался даже хуже, чем он ожидал. В верхнем мире на том же этапе у него уже хватало ментальной силы хотя бы на простейшие печати в ментальном мире. Здесь — едва хватает на то, чтобы чуть чуть уплотнить туман и не рухнуть после этого с головной болью.

«Это не только моя слабость», — спокойно констатировал он. — «Этот мир сам по себе тянет ментальную силу вниз. Законы другие. И то, как я вернулся к жизни, наверняка тоже оставило след».

Он мог идти вперёд и так — год за годом сжимая этот вихрь, добавляя по капле. Но времени, которого у него нет для пути ци, у него нет и здесь.

«Без трав и вещей, которые прямо подпитывают ментальную силу, этот вихрь будет расти, как сорняк в тени. Медленно. Не умрёт, но и не станет стволом».

Он ещё раз оглядел своё внутреннее пространство. Дымка, вихрь, чуть видимые границы.

«Ладно. Путь души будет идти сбоку. Как медленная кость, которая со временем окрепнет сама. Сейчас мне это не даёт ни еды, ни выхода из барака, ни доступа к духовной энергии».

Он вернулся в тело. Тишина домика встретила его тем же ровным звуком ветра.

«Если я хочу заниматься настоящей алхимией, мне нужен контроль духовной энергии. А у меня её сейчас нет. И даже чувствительность к ней урезана — спасибо тому, как я вернулся к жизни».

Он вспомнил лекцию о ступенях.

Двенадцать групп путей. Потом — Изначальная Пустота. Внутренняя «комната», куда местные собираются добраться через годы работы с телом.

В верхнем мире духовное тело было тем, с чего всё начиналось. Здесь — тем, к чему идут.

«Но по сути это одно и то же. Как только у меня будет Пустота, я перестану быть глухим к духовной энергии. Смогу работать с ней не только через чужие рецепты, но и напрямую».

Он посмотрел на свои руки. Кожа на пальцах ещё помнила зуд травы и жжение ночных ящиков.

«До второй ступени мне надо закрыть первую. Честно — это годы даже для здорового ученика. Для меня — туман без края».

Он поднялся, подошёл к углу, где стояла купальная бочка. Дерево было добротным, без трещин. Внутри — немного застоявшейся влаги.

Он провёл ладонью по краю бочки. Дерево отозвалось прохладой.

В верхнем мире такие сосуды использовали по другому поводу. Долгие годы алхимии оставляли в теле мусор: остатки не до конца нейтрализованных ядов, шлаки, осевшие по пути. С каждым годом обычные пилюли работали всё хуже. Тело сопротивлялось.

Стандартные чистки помогали, но медленно и дорого. Для тех, у кого был доступ к более жёстким методам, существовала другая вещь.

Бассейн мириад ядов.

Большая ванна, тёплая вода, многослойная смесь ядов и направляющих компонентов. Не тонкая настройка, а удар кувалдой: прожечь, прочистить, ободрать всё, что мешает.

Обычно туда лезли те, кто уже успел забить тело мусором до предела. Иногда — те, кто хотел за одну ночь пройти то, что другие делали годами.

«Для обычного культиватора — крайняя мера», — подумал Хан. — «Для меня — один из немногих реальных вариантов вообще добраться до второй ступени».

Он не собирался давать своему телу десятилетиями копить шлак. Но у него была другая проблема: меридианы, которые открываются медленно, и почти отсутствующая чувствительность к духовной энергии.

Если правильно собрать смесь, если выдержать последовательность, если не сойти с ума от боли, одна бочка могла бы сделать то, что здесь продают по частям: вскрыть все группы путей разом и основательно прочистить их.

Он усмехнулся краем рта:

— Бассейн мне не дадут, — тихо сказал он сам себе. — Придётся начинать с бочки.

Для первой попытки духовная энергия была не обязательна. Вся работа ложилась на сами компоненты и на понимание их взаимодействия. Чем дальше — тем сложнее, но первый шаг всегда легче.

Главное условие было простым и жестоким: яды должны быть разными. Не десять разновидностей одной и той же травы, а десять разных ядов, которые бьют по телу с разных сторон. Тогда тело не привыкает и не успевает «спрятаться».

«На первый раз хватит даже десяти», — прикинул он. — «Если их правильно сбалансировать. Температура, порядок, время выдержки…»

Он провёл пальцами по внутренней стенке бочки, затем вытер руку о рубаху.

«Это не то, что я сделаю завтра. И не то, что можно повторять по настроению. Каждый следующий раз требует всё большего — и от тела, и от ингредиентов. Значит, у меня по сути одна попытка сделать из этой бочки ступень вместо лестницы».

Чтобы до неё дойти, нужны были яды. Много и разных.

Склоны с травой. Склады. Отработанные смеси на дворах. Задания с костюмами, где люди уже привыкли к тому, что рядом пахнет смертью.

Он снова посмотрел на бочку так, будто пытался увидеть в простой воде своё будущее.

«Путь души будет тянуться своим ходом. Путь ци — это то, что я смогу взорвать, если всё сложится. Между ними — алхимия. И эта бочка».

Он ещё раз провёл ладонью по краю, запоминая высоту и ширину, затем выпрямился.

За дверью послышались шаги и приглушённые голоса — знакомые по тембру и манере. Щеколда дёрнулась, потом кто то осторожно постучал.

— Я, — прозвучал голос Гао. — Открой.

Хан отодвинул щеколду.

На пороге стояла троица. Ма говорил быстро и вполголоса, Ян кивал, как будто всё ещё переваривал услышанное. Глаза у Гао были внимательные и тяжёлые.

— Внутрь, — сказал Хан. — Потом будете толпиться снаружи.

Они вошли, дверь закрылась.

— Ну? — спросил Хан.

Ма первым вытянул из за пазухи маленький свёрток.

— У внутренних, — сказал он с непрошибаемым довольством, — есть свои «особые пилюли», от которых они, судя по лицам, и сильнее, и несчастнее одновременно. И кое кто в павильоне очень недоволен тем, как эти штуки бьют по желудку.

Он положил свёрток на стол.

— Кажется, твоя мазь от зуда — не единственное место, куда можно сунуть свою алхимию.

Глава 9

Домик ещё пах пылью и старым чаем прежних жильцов. К этому добавился новый, едва заметный слой — сырой древесины от подбитых досок и мази от зуда, которую Ян утром втирал слишком щедро.

Теперь к этим запахам примешался третий — улицы и людей.

Ма ворвался первым, как всегда, будто дверь была не деревяшкой, а плотной тканью, через которую можно просто протиснуться. За ним шагнул внутрь Гао, аккуратно прикрыв щеколду, и только после них — Ян, тихий, с чуть прижатым к груди мешочком.

— Снимайте пыль, — сказал Хан, не вставая от стола. Он как раз подбивал клин под вредную доску у стены. — И по очереди — сюда.

Ма стянул сапоги, скинул куртку на ближайшую лежанку и уже тянулся к столу, когда Гао перехватил его за локоть.

— Сначала закрой, — кивнул он на дверь.

Щеколда коротко щёлкнула. Звук здесь уже начинал означать не только «мы внутри», но и «чужих нет».

Ма плюхнулся за стол, с довольным видом вытащил из за пазухи маленький свёрток.

— Вот, — он положил его на середину стола. — Обещанное чудо внутренних. Пахнет… дорого.

Свёрток был завёрнут в чистую тряпицу, как сладость. Но плотность внутри и едва заметный горьковатый запах говорили о другом.

Хан вытер ладони о рубаху и пододвинул свёрток ближе, не разворачивая.

— По порядку, — сказал он. — Сначала языки, потом железо.

Он перевёл взгляд на Ма:

— Павильон.

Ма оживился ещё больше:

— Там, где люди оставляют больше шариков, чем слов? Был. Слушал. Считай, как базар, только дороже и с печатями.

Он загнул пальцы:

— Первое. Для таких, как мы, там почти всё бутафория: дыхательная практика, пара «упражнений для укрепления ног и спины», и всё это — за десять–пятнадцать бронз. Без пилюль.

— Второе. Для тех, кто постарше и повыше рангом, — пакеты. «Техника дыхания номер такая то плюс три пилюли усилителя практики». «Связка ударов» плюс мазь от растяжений. Везде одна и та же песня: «Без пилюль техника раскрывается не полностью».

— Цены по пакетам? — перебил Хан.

— Там уже серебро. Минимум. Иногда — и больше, если название красивое: «Тело Каменного Буйвола», «Сухожилия Медного Журавля»… Смешно, но платят. И все жалуются одинаково.

— Как? — уточнил Хан.

— «Жжёт, как огонь». «После курса неделю живёшь в нужнике». Один старший внешней прямо при мне орал на писца: «Вы называете это “укреплением”, а у меня желудок выворачивает». Писец улыбался и говорил: «Значит, действует. Слабое тело — слабый путь».

Гао фыркнул:

— Классика: если тебя калечат, но с печатью секты — это называется «тренировка».

Ма кивнул:

— Ещё. Там, где упоминают пилюли, почти везде они идут как «стандартный усилитель» или «проверенный состав при дворах». То есть покупаешь технику — обязан глотать ещё и их кашу.

— Внутренние были? — спросил Хан.

— Пара заходила. Они уже не торгуются. Берут то, что им выложили. И да, про те «особые пилюли», — Ма ткнул подбородком в свёрток, — их там только упоминали. «По особому допуску двора такого то». На витринах — нет. Только слова и кислые лица.

— Хорошо, — сказал Хан. — Дальше Ян.

Тот чуть дёрнулся, будто не ожидал, что его очередь наступит так быстро. Но подошёл к столу, сел на край табурета.

— Я… пошёл чуть выше, чем нам положено, — тихо начал он. — Сделал вид, что заблудился. Никто не стал сразу гнать. Просто смотрели.

Он говорил без украшений, но от этого картинка выходила яснее.

— Во дворах внутренних… — Ян поискал слово, — теснее. Еда запахом лучше, похлёбка гуще, мясо есть. У многих внутри, прямо у стен, стоят низкие столики, полки. На них — пузырьки, коробочки, как в маленьких лавках, о которых ты рассказывал, Ма. Всё аккуратно: крышки, верёвочки, печати, и всё это — под рукой у хозяина, а не в проходе.

Ма кивнул, не перебивая.

— Я притворился, что ищу кухню. Меня два раза послали вниз, один раз просто проигнорировали. Но пока я бродил, слышал. На ступеньках один внутренний ругался: «Опять эти новые пилюли. Говорили — усиливают, а они жгут хуже старых. Но пить всё равно заставляют: “утверждено двором”». Другой жаловался, что ему урезали «мягкие пилюли на восстановление», оставив только «острые».

— «Острые» — это, видимо, то самое, — пробормотал Ма, кивнув на свёрток.

— Я не видел, как они их пьют, — быстро добавил Ян. — Только слышал. И ещё… у одного во дворе стоял ящик с мазями. На этикетках были маленькие знаки — вроде тех, что у нас на террасах, где трава ядовитая. Он говорил, что от новых партий люди кашляют сильнее.

Хан на мгновение прищурился:

— Знаки какие? — уточнил он. — Крест, круг, полосы?

— Круг и два маленьких штриха по бокам, — после паузы ответил Ян. — Как будто трава «по краю». Он ещё сказал, что «эти придурки с террас опять что то перепутали, теперь у нас мазь, от которой плечо горит хуже, чем сама трава».

Это совпадало с тем, что он уже чувствовал по запахам на нижних участках. Кто то наверху относился к траве как к удобному сырью, не думая, что она режет людей до костей.

— Понял, — коротко сказал он. — Гао?

Тот сел не сразу. Сначала вытащил из пояса дощечку, машинально провёл пальцем по выжженным буквам, только потом сел напротив.

— Серый слушал много, говорил мало, — начал он. — Но главное: он не считает вчерашнюю ночь разовой. У него таких дел больше, чем людей, которым он доверяет.

— Ничего удивительного, — тихо заметил Ма.

— Согласен, — кивнул Гао. — Я напомнил про клювы и спросил, есть ли у него ещё смены, где их надевают по бумаге, а не из сундука. Он сказал, что есть — и что он как раз подбирает людей на несколько таких задач. Пообещал показать варианты.

Этого хватило.

У Хана в голове уже складывался не просто список фактов, а сетка: павильон — пакеты «техника + грубые пилюли»; дворы внутренних — жалобы на жжение и урезание «мягких» средств; Серый — мост к более сильной ядовитой траве, к которой другие боятся подходить.

Он постучал пальцами по столу рядом со свёртком.

— Значит, так, — сказал он. — Для того, чем я хочу заняться, шарики — не главное. Валюта сейчас другая.

Он перевёл взгляд по очереди на каждого:

— Для алхимии мне нужны ресурсы. Не склад денег, а склад трав. И сейчас важнее всего не количество, а разнообразие. Один ящик одной и той же травы даст одну грубую пилюлю. Десять разных трав — даже по горсти — дадут десять вариантов связок.

— То есть нам нужно тащить всё, что не прибито к полу? — приподнял бровь Ма.

— Нам нужно знать, что вообще существует, — поправил его Хан. — И где. Начнём с этого.

Он кивнул Яну Шу:

— Ты говорил про ящик с мазями у внутреннего. Запомни, где именно. Если будешь ещё там, посмотри, не меняются ли знаки. Если появится что то новое — хотя бы по слухам — скажи.

Яну эта задача подошла. Он кивнул серьёзно.

— Ма, — повернулся к нему Хан, — в павильоне ты будешь не только слушать нытьё про цены. Всё, где рядом с техникой упоминают пилюли, мази, настойки — особенно если там есть слова «яд», «очищение», «противодействие», — запоминаешь. Если видишь на коробках те же значки, что на террасах, — ещё лучше.

Ма скривил губы:

— То есть я теперь не просто залипаю глазами на цены, а ещё и на рисунки.

— Это не хуже, чем залипать на чужие кошели, — сухо заметил Гао.

— Гао, — продолжил Хан, не отвлекаясь, — Серый — наш короткий мост к тем работам, где трава вгрызается в людей, а не только зудит. Если он начнёт проталкивать нас в официальные смены в костюмах, мне нужно знать, какие именно участки, какие террасы, какие склады. Не только потому, что там платить будут чуть больше.

Гао посмотрел на него пристально:

— Ты хочешь именно самых ядовитых мест.

— Я хочу тех мест, где трава ломает людей, — спокойно ответил Хан. — И не потому, что мне нравится, как кто то кашляет кровью.

Он коротко коснулся пальцем свёртка:

— Яд — это не только вред. Это рычаг. Если им махать, как палкой, — да, ломается всё. Если держать как нож — можно резать аккуратно.

Ма хмыкнул:

— Сейчас ты звучишь, как тот торговец в порту, который продавал ножи под видом кухонных, а потом удивлялся, что ими режут не только овощи.

— Разница в том, — отрезал Хан, — что я заранее знаю, что именно режу.

Он откинулся назад, опёрся плечом о стену.

— Так что с этого дня, — продолжил он уже ровнее, — всё, что связано с ядом: слухи, знаки, новые мази, новые участки, где люди возвращаются с ожогами и кашлем, — всё это вы приносите мне, даже если сами не видите в этом смысла. Лист, крошка, запах, слово — неважно. Я объясню, зачем, но не прямо сейчас.

— То есть ты хочешь, чтобы мы стали тебе глазами и носами, — уточнил Ма. — Вонять за тебя.

— Вы и так этим занимаетесь, — заметил Гао. — Только теперь хотя бы понятно, куда смотреть.

Хан чуть наклонил голову:

— Пока просто запоминайте. Яд — наш общий враг на террасах. Мне нужно, чтобы он стал ещё и нашим инструментом. Как именно — поговорим, когда у меня будет о чём говорить, кроме догадок.

Ян провёл пальцем по краю стола, оставляя ещё одну чистую полоску.

— Ты… уверен, что это не слишком опасно? — тихо спросил он. — Я имею в виду… возиться с ядами.

— С тем, что мы уже каждый день вдыхаем, — это не «возиться», — ответил Хан. — Это перестать делать вид, что мы просто терпим. Чем больше я знаю о том, что нас убивает, тем меньше он будет убивать нас по чужим правилам.

Он сказал это просто, без пафоса. Но от этого слова легли тяжелей.

Ма вздохнул:

— Ладно. Я всё равно ненавижу эту траву. Если можно сделать так, чтобы она хоть иногда работала на нас, а не только против, — я за. Пока ты не начнёшь предлагать её пить ложками.

— До ложек далеко, — ответил Хан. — Начнём с крошек.

Он протянул руку к свёртку и аккуратно развернул тряпицу.

Внутри лежал маленький, неровно отколотый кусок пилюли — тёмный, с чуть маслянистым блеском на сломе. Запах ударил в нос даже без усилий: резкий, жгучий, с ноткой той самой ядовитой травы, которая оставляет волдыри на руках новичков, только перемешанной с чем то ещё, плотным и тяжёлым.

— Вот это, — сказал он негромко, — то, что им дают «по особому допуску». То, на что они надеются и от чего морщатся.

Он подвинул кусочек ближе к себе, не трогая пока руками.

— А теперь, — добавил он тише, — посмотрим, что в нём на самом деле работает, а что просто жжёт впустую.

***

Когда основные слова были сказаны, домик постепенно наполнился шорохами. Ма, всё ещё посматривая на свёрток, отошёл к лежанке, начал развязывать ремни на сапогах. Ян сел у окна, уткнувшись взглядом в полоску неба между домами. Гао привычно проверил щели у двери, прислушиваясь к двору.

— Минуту тишины, — сказал Хан. — Потом можете снова спорить.

Ма фыркнул, но промолчал.

Хан подтянул к себе деревянную миску, поставил её на стол, затем осторожно переложил туда кусочек «особой» пилюли. Рядом положил одну из оставшихся барачных — тусклую, шероховатую.

Две крайности местной алхимии, доступной нижнему ярусу.

Он наклонился ближе.

Барачная пахла вяло: горечь, немного терпкости, дешёвое связующее. Такие запахи он уже разбирал. Ничего опасного, ничего толкового.

Кусочек внутренней бил в нос резко: жгучие ноты ядовитой травы, поверх — тяжёлый, маслянистый слой чего то, что должно было «продавить» эффект глубже.

«Смешали удар кнутом и камень на груди», — отметил он.

Он кончиком ногтя соскоблил с барачной пилюли крошку, дал ей скатиться в пальцы. Сжал, понюхал ещё раз.

Запах был предсказуемым: грубый тонизирующий слой, немного сушёного корня, минимум тонких добавок. Просто подпорка, чтобы ученик не свалился сразу.

Он положил крошку обратно, рядом с основной таблеткой.

В голове шевельнулись строки и пометки, когда-то упрямо переписанные и заученные заново: как должна вести себя правильно связанная пилюля, в какой последовательности меняется дыхание, где по схеме откликаются пути. В записях было чётко: у хорошего усилителя яд спрятан глубже, его не размазывают по оболочке ради ощущения «жжёт» у первого встречного.

Он провёл ногтем по поверхности внутренней пилюли. Соскобленный порошок прилип к коже.

Запах подтвердил догадку: ядовитая трава почти без нормального связывания, плюс грубый, очень сильный толкатель крови и ци.

«Работает быстро, — сухо отметил он. — И так же быстро оставляет мусор. Половина силы уходит на то, чтобы показаться сильной».

Если бы он сейчас чувствовал духовную энергию напрямую, можно было бы оценивать не только грубые слои — видеть, как смесь поведёт себя внутри. Где начнёт рвать, где просядет.

Сейчас у него были только нос, глаза, голова и то, что он успел заучить из прежних записей.

«Этого хватит на нижний уровень, — трезво отметил он. — На барачные пилюли и всё, что стоит рядом. На что то мягче, аккуратнее. Всё, что требует прямого контроля ци, пока недоступно».

Он убрал палец от пилюли, вытер о край миски, чтобы крошки не остались на коже.

«Пока я не чувствую ци, — коротко подвёл он для себя, — я могу работать только в этом слое. Чуть лучше барачных. Не выше. Значит, здесь надо выжать максимум, пока не появится возможность идти дальше».

Мысль о бочке всплыла сама собой.

«План растягивать нельзя, — отметил он. — Как только соберу нужные яды, придётся решать не “надо ли”, а “когда”».

Мысль «сказать им сейчас» появилась и так же быстро остановилась.

Сам по себе такой метод — уже опасная вещь, даже без подробностей. Им пока достаточно знать, что ему нужны яды и ядовитые травы.

«Рано, — решил он. — Сначала собрать ингредиенты. До того, как список будет полным, ещё успею решить, сколько им говорить».

Он снова посмотрел на миску.

Две пилюли лежали рядом, как два разных ответа на один вопрос: «как быстро вы хотите сгореть».

«Сейчас я могу собрать только промежуточный слой, — подытожил он. — Низкие пилюли, мягкая поддержка, уменьшение урона от их грубых средств. Этим и займусь. До бочки».

Он деревянной палочкой аккуратно сдвинул крошки в сторону.

— Итак, — произнёс он уже вслух, ровно, — на ближайшее время я могу работать только в этом слое. Без всяких чудес. Но даже здесь можно сделать лучше, чем они.

Ма повернул голову:

— Лучше, чем барачная похлёбка в таблетках?

— Лучше, чем всё, что у нас идёт без особого допуска, — уточнил Хан. — Мягче, чище. С меньшей платой телом. Для начала — этого хватит.

***

К вечеру контора жилья была полупустой. Писец, пригнувшись, дописывал что то на краю дощечки. Цю Боцай сидел за столом боком к двери, перебирая несколько дощечек, лежавших отдельно от общей стопки.

Когда вошёл Гао, Серый лишь скосил на него взгляд.

— Пришёл, — констатировал он. — Значит, не передумали.

— Если бы передумали, — ответил Гао, — сидели бы в бараке и жаловались на судьбу.

Писец усмехнулся себе под нос.

Серый легонько постучал пальцами по трём дощечкам, лежавшим отдельно от общей стопки.

— Я говорил, что есть выбор, — напомнил он. — Низ, середина, верх. Всё — в клювах. Всё — с доплатой. Разница — в том, чем вдыхаешь.

Он развернул дощечки к Гао.

На первой:

«Нижние сушильные дворы. Ночная смена. Перемол отлежавшегося сырья. Костюмы обязательны. Доплата малая».

На второй:

«Средние террасы. Смена днём. Сбор и сортировка сырья второй зоны. Маски по усмотрению старшего. Доплата средняя».

На третьей:

«Верхние террасы и печи. Вторая половина дня. Переработка сырья третьей зоны, работа с дымами. Полные костюмы обязательны. Доплата повышенная».

Гао молча прочитал все три, потом ещё раз пробежался глазами по третьей.

— Нижние сушилки, — сказал он вслух, — пыль и одно и то же сырьё. Там только лёгкие забивать.

— Зато тихо, — заметил Серый. — Кто любит жить долго и скучно, идёт туда.

— Средние террасы — то, что мы и так видим каждый день, — продолжил Гао. — На наших участках. Только подольше и ближе.

Взгляд сам перешёл на третью дощечку.

— Верхние террасы и печи, — сказал он. — Третья зона. Разные партии, дымы от переработки. Костюмы обязательны.

— Скажи ещё, что ты не слышишь, как там кашляют, — тихо вставил писец. — Даже под окнами.

— Слышу, — спокойно ответил Гао. — Поэтому и хочу туда. Там не один вид сырья, а несколько. Где больше разного, там и понимать легче, что с нами делают.

Серый чуть приподнял бровь.

— Не думал, что из барака придут люди, которые сами просят туда, где сырьё ядовитее и пестрее, — лениво заметил он. — Обычно такие места приходится навязывать.

— Мы уже поняли, что прятаться от травы тут негде, — отозвался Гао. — Лучше знать, что именно вдыхаешь.

Серый какое то время смотрел молча, потом кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Тогда верхние террасы и печи — ваша первая смена.

Он взял кисть, коротко вывел пару знаков на краю третьей дощечки: «+ люди из домика № 17 по моему выбору», поставил свою отметку.

— Через три дня, во вторую половину дня, — продолжил он. — За день до смены зайдёте в учётную, получите отметки на костюмы. На месте старший покажет, где стоять, что таскать и куда не суваться.

Он отодвинул дощечку ближе к Гао.

— Помни: это не ночная прогулка за пару бронз, — добавил он. — Там доплата выше, но и дыхание короче. Кто не умеет считать свои вдохи, долго там не работает.

— Мы привыкли считать, — сказал Гао. — И вдохи, и шаги.

— Посмотрим, — отозвался Серый. — Если после первой смены вернётесь своими ногами, поговорим о следующих.

Гао взял дощечку, коротко кивнул и вышел.

Снаружи воздух показался почти чистым — по сравнению с тем, что обещало сухое слово «печи» на древесине.

***

Когда Гао вернулся, Хан уже закончил с доской у стены и выпрямлялся, разминяя спину. Ма лежал на боку, закинув руки за голову. Ян сидел у стола.

Щеколда щёлкнула.

— Ну? — тут же спросил Ма. — Куда нас теперь продали?

— Не нас, — поправил Гао. — Мы сами продались.

Он положил дощечку на стол.

— Верхние террасы и печи. Через три дня, во вторую половину дня. Полные костюмы. Доплата выше обычной.

Ма присвистнул:

— Сразу туда, где люди кашляют громче всех. Красиво.

Ян наклонился, прочитал вслух:

— «Переработка сырья третьей зоны, работа с дымами»… Значит, всё, что собирают наверху, там жгут?

— Сушат, прожаривают, мешают, — кивнул Гао. — Разные партии, разные запахи.

Хан коротко посмотрел на дощечку, потом на троицу.

— Идём вчетвером, — сказал он. — Там, где воздух жёстче, лучше, когда свои рядом.

— А разве Серый… — начал Ян.

— Он вписал: «люди из домика семнадцать по моему выбору», — ответил Гао. — Этого хватает. Пойдут те, кого назовём. Мы — и пойдём.

Ма кивнул:

— Значит, умирать будем красиво, в компании.

— Никто не умирает, — отрезал Хан. — Мы идём работать и смотреть.

Он постучал пальцем по краю дощечки.

— План такой. На печах мы делаем всё, что скажут старшие. Но параллельно — своё. Первое: смотрим, какие травы доходят до верха. Цвет, форма, запах. Если успеем — хотя бы по одной нитке, листу, крупинке — в рукав, в мешочек.

Он кивнул Яну Шу:

— Твоя задача — глаза. Где что лежит, какие значки на мешках, где стоят коробки с мазями, где — порошки. Не пялься, но помни.

— Понял, — кивнул Ян.

— Ма, — повернулся к нему Хан, — ты быстрее всех болтаешь. Здесь — наоборот. Если кто то из старших что то говорит про партии трав, про новые поставки, про «особые мешки», — слушаешь, запоминаешь, молчишь.

— Не спорить, не шутить, не спрашивать лишнего, — пробормотал Ма. — Сложно, но возможно.

— Гао, — сказал Хан, — ты держишь нас в куче. Если кому то станет совсем плохо — выводишь, даже если придётся оставить работу на месте. Никаких геройств «я дотяну».

— С этим проще, — кивнул Гао. — Я как раз люблю, когда люди дышат, а не валяются.

Хан на секунду задумался, потом достал из под стола маленький холщовый кисет и положил на стол.

— Вот это — на образцы, — сказал он. — Не для ядов здесь и сейчас, а чтобы потом понять, что мы вообще видели. Лист, кусок стебля, крупинка порошка — если удалось взять, кидаете сюда. Не при старших. По пути, из под стола, из под мешка — как получится.

Ма придвинул кисет ближе.

— То есть мы идём не только кашлять, но и тянуть по травинке, — уточнил он. — Нравится.

— Не тянуть, — возразил Хан. — Если кто то заметит, что из мешка пропала целая горсть, — это кража. Лист, который всё равно бы выкинули, — это мусор. Берите мусор.

— Мусор, который потом станет нашей похлёбкой, — хмыкнул Ма.

— Возможно, — коротко сказал Хан. — Пока — просто сырьё.

Он коротко глянул на каждого:

— До смены живём как обычно. Завтра — террасы, ремонт здесь. За день до печей — никаких лишних заданий. Спите, ешьте, не геройствуйте. На печах силы понадобятся.

Ма поморщился:

— Никогда не думал, что услышу: «не бери лишних заработков, а то тяжёлая смена». Но ладно.

— Это не про жалость, — сказал Гао. — Это про то, чтобы не свалиться в первые же полчаса.

Ян осторожно тронул дощечку:

— Если… всё пройдёт нормально, — сказал он, — мы сможем ещё раз туда попасть?

— Если вернёмся своими ногами, — ответил Хан, — Серый явно будет не против. Таких, кто сам просится на верх, у него немного.

Он забрал дощечку и убрал её на полку у стены, подальше от края.

— Всё, — сказал он. — На сегодня — отдых. Завтра — обычный день. Через три дня — наша первая смена там, где всё горит. Там и начнём собирать то, чего нам не хватает.

***

Когда остальные уже улеглись, в домике стало по барачному тихо: только дыхание и редкий скрип доски.

Хан сел за стол, придвинул к себе миску, стоявшую в углу. На дне — тонкий слой крошек от стартовой пилюли и еле заметная пыль зудящей травы, которую он соскоблил днём с краёв выданного мешка.

Он деревянной палочкой осторожно смешал их, не торопясь. Запах барачной пилюли вспух, но тут же перебился знакомой горечью травы. Вышло грубо, но уже иначе, чем по отдельности.

Он понюхал смесь издалека, отметил для себя:

— Жжёт меньше, чем сама трава. Барачная глушит край. Но до нормального баланса ещё далеко.

Одну крупинку он кончиком палочки переложил на внутреннюю сторону предплечья, подождал пару вдохов.

Кожа чуть заныла, но не взвыла, как от сырой травы. Зуд был тупым, тянущим.

— В эту сторону можно двигать, — тихо сказал он себе. — Запомнить.

Он снова накрыл миску, убрал её глубже под стол, туда, где не достанут ни случайный взгляд, ни неуклюжая рука.

Через три дня к этим крошкам добавятся новые запахи. И тогда из «мусора» можно будет собирать уже что то большее, чем просто терпимую боль.

Глава 10

Домик казался меньше, чем ещё неделю назад.

Не от того, что стены сдвинулись, — от того, что на столе вырос новый «горизонт»: в два ряда стояли глиняные горшочки, большие и поменьше. У одних крышки были стянуты тряпицами так плотно, что край ткани врезался в глину. У других крышки лежали чуть сдвинутыми, и оттуда тянуло тонким, чесавшим нос запахом. Из пары открытых горшков торчали обрывки трав — иссохшие, ломкие, с тёмными прожилками на стеблях.

Хан Ло сидел за столом, локти — на краю, пальцы чуть касались глины. Он медленно переставлял горшки, выстраивая их в свой порядок: ближе к себе — те, от которых пахло просто травой, дальше — те, у которых даже через крышку чувствовалась тяжесть.

У стены, чуть поодаль от стола, стояла троица.

Двое — рядом, почти плечом к плечу. Третий — в полушаге от них, будто хотел отдалиться и от стола, и от соседей сразу. Все трое смотрели на горшки так, как люди смотрят на змей в корзинах: вроде бы крышки есть, но мало ли.

Бросалось в глаза не только то, как они стояли.

На двоих — одежда, которой в этом домике ещё не бывало. Не простая грубая ткань внешних, не серые куртки рабочих с террас. Плотное, тяжёлое сукно, мягко переливающееся под тусклым светом. Тёмные, глубже обычного, оттенки зелёного и синего, тонкая светлая строчка по краю рукавов и воротников. На груди — вышитый знак Мглистого Лотоса, не набитый штампом, а аккуратно прошитый несколькими оттенками нити. На поясе — лакированные дощечки с личным знаком двора, к которым простому внешнему и прикасаться не положено.

Лица обоих закрывали маски — гладкие, светлые, закрывавшие половину лица от переносицы до подбородка. По краям — тонкий узор. Такие носили те, кто участвовал в показных состязаниях внутренних: чтобы «личность растворялась, а виден был только Лотос».

Только под масками были всё те же знакомые глаза.

Ма криво улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. Он поправил на плече чужой, слишком дорогой для него плащ, скользнул взглядом от горшков к Хану и обратно.

— И как, — произнёс он, не выдержав, — мы вообще докатились до… этого?

Он махнул рукой в сторону стола, явно имея в виду и горшки, и собственную одежду.

Хан не сразу ответил. Он довёл до конца свой маленький ритуал: придвинул к себе один из закрытых горшков, чуть постучал костяшкой пальца по крышке, прислушиваясь к глухому звуку, и только потом поднял взгляд.

Ян, стоящий чуть позади, нервно сжал ремень на своей обычной, скромной куртке.

— Я… до сих пор вижу, как того парня выносили, — тихо сказал он. — У него губы были фиолетовые. И глаза… как будто он уже смотрит куда то мимо.

Запах верхних террас и печей всплыл сам собой: не привычный сырой дух свежесрезанной травы, а тяжёлое, обжигающее горло смешение дыма и пара. Там, наверху, воздух был плотным, как каша. В первой половине смены ещё можно было дышать более менее ровно. К середине — каждый вдох шёл через усилие, как через мокрую ткань.

Старший у печей, мужчина с поседевшим виском и голосом, давно привыкшим командовать, в начале смены ткнул пальцем в ряды мешков:

— Белые мешки — трогаете руками. Жёлтые — только в перчатках. Чёрные с двумя полосами — не трогаете вообще, если вам жизнь дорога. Если старший скажет, что их пора тащить, — тащите за верёвки, а сами становитесь так, чтобы дым шёл мимо лица. Кто сунет нос в чёрный дым — будет кашлять кровью, и это в лучшем случае.

Чёрного дыма в тот день было достаточно.

Один ученик, неопытный или просто упрямый, всё равно встал не там, где показывали. Когда первую порцию сырья третьей зоны бросили в раскалённую печь, столб дыма швырнуло ему прямо в лицо. Он успел вдохнуть один раз. К концу выдоха уже согнулся, схватившись за горло. Его уводили под руки двое других, а изо рта у него уже шла розоватая пена.

Хан тогда успел лишь отметить: на мешке, который бросали в ту печь, были те самые чёрные полосы. И запах у поднявшегося дыма был не такой, как у остальных: резче, суше, с металлической нотой.

Сейчас часть того мира стояла у него на столе — под глиной и тряпицами.

Ян перевёл взгляд с горшков на Хана:

— Ты… уверен, что это вообще можно держать здесь? — спросил он. — В домике. Вместе с нами.

Ма подался вперёд, подхватывая:

— Да. Я понимаю, что нам нужны травы, — он скривился, — но я всё ещё хочу завтра проснуться, а не превратиться в тот розовый след на полу. Если один из этих горшков опрокинется…

— Если опрокинется вот этот, — Хан кивнул на ближний, где торчали знакомые обрывки зудящей травы, — будет неприятно. Пахнуть станет так, как на наших террасах в жару. Помучаемся, но переживём.

Он коснулся другого горшка, того, где крышка была не только перевязана, но и замазана по краю сероватой глиной.

— Самые злые вещи — здесь, — сказал он. — Они опасны, когда их много и когда их сушат или жгут без защиты. Один лист, одна щепоть пыли в закрытой посуде нас не убьют. Пока они в горшках, а не мешками летят в печь, домик не станет могилой.

Он посмотрел на троицу:

— Не трогать голыми руками. Не лезть носом под крышку. И не тереть потом глаза. Пока мы обращаемся с ними с головой — это сырьё. Как только начнём вести себя как те, кто наверху, — станут казнью.

Ма хмыкнул, но плечи у него чуть расслабились:

— Рад слышать, что мы умрём не сразу, а по расписанию.

— Мы и так каждый день вдыхаем куски всего этого, — спокойно добавил Хан. — Разница только в том, кто решает дозу: старший у печей или я.

Он откинулся от стола и наконец позволил себе посмотреть не на глину, а на двоих в «чужой коже».

— Вопрос другой, — сказал он. — Вы сами уверены, что справитесь вот в таком виде?

Гао чуть поправил маску, проверяя, плотно ли она сидит.

На нём одежда сидела странно правильно. Прямая спина, привычка держать голову ровно заставляли плащ ложиться так, будто он носил его давно. Только тот, кто знал Гао, мог заметить лишнее напряжение в плечах.

— Серый не стал бы рисковать, если бы сходство было смешным, — произнёс он. — Рост, плечи, общие черты лица под маской. Если смотреть издалека или краем глаза — мы действительно будем похожи.

Ма фыркнул:

— Издалека. Я вот стою рядом и вижу, что на мне плащ дороже, чем всё, что у меня было в жизни. Если кто то приглядится…

— Приглядываться никто не должен, — перебил его Хан. — Не для того вас нарядили.

Он коротко обвёл троицу взглядом.

— У Серого двое старших, — продолжил он. — У каждого — свои дела, о которых нашему уровню лучше ничего не знать. Сегодня им нужно, чтобы к вечеру в разных местах нашлось много людей, которые уверенно скажут: «Да, он был здесь. И ещё там. И ещё — у тех ворот». Вы будете теми, на кого будут смотреть, когда произносят эти слова.

Ян сжал ремень ещё сильнее.

— То есть… мы будем только ходить? — спросил он. — За кем то из людей Серого, туда, куда нас поведут? Без слов?

— Да, — кивнул Хан. — Вас будут водить по нескольким местам: контора, дворы, может, павильон. Они будут обращаться к вам по чужим именам, сами разговаривать с теми, кого нужно «успокоить» видом старших. Вы — молчите и дышите. Под маской всё равно не видно, кто именно промолчал.

Ма поморщился под маской, но кивнул:

— То есть я сегодня — дорогая вешалка. С красивым знаком и без языка.

— Это для тебя и правда самое сложное, — не удержался Гао. — Молчать.

Ян тихо выдохнул:

— А если там, где они будут… заниматься своими делами, — сказал он, — что то пойдёт не так? И начнут искать, кто виноват.

— Тогда сверху полетит вниз, — спокойно ответил Хан. — С нами или без нас. Мы и так под этим дождём стоим. Разница в том, что за это задание нам платят не только шариками.

Ма прищурился:

— «Не только» — это про эти горшки?

Хан коротко коснулся пальцем крышки одного из плотно замазанных.

— Про них, — сказал он. — И про те места, куда вы сегодня ногами дойдёте. Простых внешних туда не водят. Посмотрите, чем мажут плечи внутренних, какие мешки куда уходят, какие знаки на ящиках. Для Серого вы — фигуры на доске. Для нас — глаза и шаги.

Он снова посмотрел на двоих в богатой одежде:

— Поэтому ещё раз, — произнёс он уже медленнее. — Сегодня вы — не вы. Но вести себя придётся так, чтобы ни у кого не возникло желания заглянуть под маску. Не говорить, пока вас не спросят о чём то простом. Не шутить. Не таращиться по сторонам, как впервые попавший на праздник.

Ма вздохнул, дал плащу ещё раз тяжело качнуться:

— Ладно, — сказал он. — На один день смогу притвориться, что я заносчивый молчун. Посмотрим, как это — когда люди сами уступают дорогу, не дожидаясь, пока ты рот откроешь.

— Главное — вечером суметь снять с себя эту кожу, — заметил Гао. — А не продолжать играть, когда уже не надо.

Ян кивнул:

— Я… постараюсь запомнить всё, что увижу, — сказал он. — Знаки, мази, мешки. Но говорить — не буду.

За дверью коротко постучали — три быстрых удара, пауза, ещё один. Условный знак.

Хан быстрым взглядом проверил стол: все опасные горшки плотно закрыты, крошек не видно. Только потом поднялся.

— Горшки не трогаем, — напомнил он. — Вернётесь — расскажете, где были и что видели. Остальное — моя забота.

Он шагнул к двери, отодвинул щеколду.

Воздух в домике был тяжёлым — от трав, от чужой одежды на своих людях и от мысли, что сегодня их следы будут расходиться по секте двумя разными дорогами, а вечером всё равно должны сойтись обратно в этот маленький домик под склоном.

***

У порога уже ждали.

Двое в простых куртках, один повыше, другой пониже, но оба с тем особым, настороженным спокойствием людей, которые привыкли водить чужих по чужим делам. Ни лишних эмблем, ни лишних взглядов.

Они окинули домик коротким, профессиональным взглядом, задержались на масках и одежде Гао с Ма, кивнули.

— Пора, — сказал старший из них. — Время у нас расписано.

Ма хмыкнул, привычно дёрнулся было к двери вперёд, но проводник жестом показал: сначала «старший» повыше, потом второй.

Гао шагнул первым. Ма, на миг задержавшись, обернулся:

— Постарайся не умереть от скуки, пока мы изображаем важность, — буркнул он в сторону стола. — А то вернёмся, а ты тут уже весь высох.

— Если кто то и высохнет, — отозвался Хан, — то от дыма, а не от скуки. Идите.

Ян накинул свою обычную куртку, подхватил мешочек.

— Я… пойду на террасы, — тихо сказал он. — Посмотрю, не поменяли ли знаки, кто что говорит про мази. К вечеру буду.

Хан кивнул:

— Смотри и слушай. Не геройствуй.

Дверь закрылась. Щеколда щёлкнула. Шаги по двору отдалились.

Тишина вернулась почти так же, как утром, только теперь она была ещё плотнее: без дыхания троих, без шороха чужой одежды. Только ветер цеплялся за ставни, да на столе тихо постукивали друг о друга крышки горшков, когда домик чуть потряхивало.

Хан какое то время просто стоял, прислушиваясь к этой тишине. Затем вернулся к столу и сел.

Теперь можно было смотреть на глину не глазами осторожного хозяина домика, а глазами алхимика.

Он по одному подтянул горшки поближе. Сначала те, что попроще: с обрывками знакомой зудящей травы, с сушёными корнями, которые они уже видели в барачных пилюлях. Потом — те, что привезли с верхних участков и печей: где крышка была замазана, где по краю виднелись следы потёков, запёкшихся в тонкие корочки.

Крышки он не срывал рывком. Приподнимал чуть, ровно настолько, чтобы воздух внутри сменился с наружным хотя бы на один вдох. Слушал запах.

Один — сухой, вяжущий, будто по слизистой провели наждачной бумагой. Другой — мокрый, тяжёлый, с кислинкой, обещающей рвоту. Третий — почти не пах ничем, но от слабого шороха внутри чуть ломило в висках — пыль.

Он кивал сам себе, перекладывая горшки:

— Дыхание. Кожа. Горло. Ещё дыхание.

С верхних печей им досталось немало ядовитой радости, но чем дольше он нюхал, чем внимательнее сравнивал, тем яснее становилось: бьют они по одному и тому же месту.

Они царапали лёгкие, высушивали горло, обжигали слизистые. Разными углами, разными скоростями, но — по одной системе.

«Тела учеников дохнут разными способами, — сухо отметил он, — но здесь их особенно усердно ломают дыханием».

Яды, которые били по крови, по сердцу, по суставам, — либо были в других дворах, либо пока до них не добрались. Для бочки, которая должна прожечь все группы путей, этого набора хватило бы на односторонний удар. Слишком прямой, слишком простой. Одного такого перекоса достаточно, чтобы во время процедуры человек просто захлебнулся, не дожив до «прочистки».

Хан опустил крышку на один из горшков, плотнее притёр ткань.

— Для бочки мало, — произнёс он вполголоса. — Пока это всего лишь разные лица одного и того же яда.

Он отодвинул «печные» горшки чуть в сторону. Те, что с террас, придвинул ближе. Взял одну из тусклых стартовых пилюль из маленькой коробочки — ту самую, что секта выдаёт «для поддержки».

Она пахла просто: грубой горечью, чуть чуть сушёным корнем для тонуса, сверху — дешёвое связующее.

Рядом он положил щепотку раздробленной зудящей травы. Её запах был ярче, злее, но по своему чище.

Он нащупал взглядом простейшую утварь: маленькую глиняную миску, ступку, деревянную палочку. Сдвинул к себе.

Контроля над духовной энергией у него всё ещё не было. Он не мог «пощупать» смесь в момент связывания, увидеть, как ци проходит по слоям пилюли, как делал бы в верхнем мире. Значит, оставалось старое, неприятно медленное решение: вместо одного точного удара — несколько прицельных, но рядом.

— Несколько вариантов, — произнёс он. — Один я не угадаю.

Он отсыпал в первую миску основу: крошки стартовой пилюли и чуть измельчённой зудящей травы. Во вторую — то же самое, но с большим количеством травы. В третью — к основе добавил совсем каплю одной из «печных» смесей, той, что давала сухой кашель, — в доле, которая для обычного человека показалась бы смешной.

Получилось три заготовки. Три предположения о том, что нужно организму после террас и печей: больше подпорки, больше расслабления, чуть чуть перенастроенного дыхания.

Он аккуратно растёр каждую смесь в своей миске. Добавил связующее. Скатал по нескольку маленьких пилюль из каждой — не больше, чем по три штуки варианта. При этом каждую группу он пометил:

— У первой — надрез ногтем по боку.

— У второй — маленькая вмятина сверху.

— У третьей — оставленная черточка на месте, где пилюля соприкасалась с дощечкой.

Разложил их на столе раздельно, чуть отодвинув горшки.

— Первая — мягче, — проговорил он для себя. — Для проверки, как оно вообще работает. Вторая — с большим подпором травы, посмотрю, не уйдёт ли в лишнюю жёсткость. Третья — с дыханием. Если переборщу — почувствую первым.

Он посмотрел на свои ладони: на коже ещё проступали бледные следы недавнего жжения, когда он в первый раз смешивал крошки пилюли с травой почти на коленке.

На столе остывали три небольшие кучки пилюль — три будущих испытания.

Хан выдохнул, откинулся на спинку табурета и на миг прикрыл глаза, позволяя себе представить, как он будет это проверять: сначала на себе, по одной, с промежутком в день и с дыхательной практикой между. А уже потом, если хотя бы один вариант покажет себя не как шлак, — думать, стоит ли предлагать попробовать ещё кому то.

***

Сначала вернулись звуки.

Глухие шаги по двору, тихий голос — не свой, чужой, приглушённый. Потом знакомый стук в дверь: три удара, пауза, ещё один.

Хан смахнул край муки со стола, ещё раз проверил, что пилюли разложены так, что их не видно сразу при входе, и только тогда отодвинул щеколду.

В домик сначала протиснулся плащ.

Чужая, тяжёлая ткань, пахнущая не только мастикой, но и улицей, чужими дворами, каплей ароматного дыма от благовоний. Уже потом за плащом вошёл Гао. Маска всё ещё закрывала нижнюю половину лица. За ним — Ма, у которого маска съехала чуть набок от усталости.

Проводник, приведший их, внутрь не зашёл. Бросил короткий взгляд в щёлку, убедился, что там только они, и ушёл, не сказав ни слова.

Щеколда снова встала на место.

— Снимайте это, — сказал Хан. — Пока кто нибудь не решил, что наша комната внезапно стала двором внутренних.

Ма с явным облегчением стянул маску, повесил её на пальцы, как ненужную чашку, и тяжело сел на краешек лежанки.

— Не думал, что от молчания так устаёшь, — выдохнул он. — Целый день на меня смотрели и кланялись, а я даже «угу» лишний раз сказать не мог.

Гао снял маску аккуратнее, положил на стол рядом, затем начал расстёгивать плащ.

— Люди смотрели не на тебя, — сухо заметил он. — На знак. И на имена, которыми нас называли.

Ян пришёл следом минутой позже — уже без сопровождения, с обычным мешочком на плече, чуть припорошенным пылью террас.

Он закрыл за собой дверь, прислонил спину к косяку, заглянул вглубь комнаты и криво усмехнулся:

— Странно видеть вас в таком виде и понимать, что это вы.

— Странно быть в таком виде, — отозвался Ма. — Особенно когда какой нибудь младший внутренний вдруг начинает рассказывать тебе, как ты его вчера хвалил за удар ногой. Я его впервые вижу, а он называет меня «старший то и то» и сияет.

— Не подпрыгивал? — спросил Хан.

— Нет, — вмешался Гао. — Кивал. Как меня учили. Проводник всё время был рядом. Если кто то пытался разговор завести не по делу, он подхватывал и уводил разговор в сторону.

Он сложил плащ аккуратной стопкой, как чужую вещь, к которой лучше относиться бережно, и только потом сел.

— Где были? — спросил Хан. — Кратко. Что важно — не «кто нам кланялся», а что вокруг.

Ма сжал пальцами переносицу, припоминая:

— Сначала — контора. Нас усадили за стол, писцы подносили дощечки, что то спрашивали у проводника, а нас называли по тем именам. Я только кивал и делал вид, что смотрю отчёты. Там разговоры были скучные: «выдачи», «перераспределить людей».

— Дальше двор, — подхватил Гао. — Внутренние тренировались. Наше дело было стоять в тени и смотреть. Пара младших поклонились, проводник сказал что то вроде: «старший доволен, продолжайте», — и всё.

Ма кивнул:

— Самое полезное было потом. Нас завели в маленькую лавку мазей у одного двора. Хозяин чуть в пояс не сложился, когда увидел. Сразу начал выкладывать всё лучшее: «Вот новая мазь от ожогов, вот пилюли на восстановление, вот партия, про которую вы спрашивали в прошлый раз…»

Он скривился.

— Воняло так, что я даже под маской поморщился. У одной мази на этикетке был тот же круг с двумя штрихами, что ты, Ян, видел у внутренних. Хозяин жаловался, что новые партии жгут сильнее, но «раз уж двор одобрил, деваться некуда».

— Люди Серого что нибудь говорили при вас? — уточнил Хан. — Не вам, между собой.

Гао на мгновение задумался:

— Когда нас вели от лавки дальше, — сказал он, — они не про нас говорили. Один из людей Серого буркнул другому: «Если эти новые мази опять провалятся, придётся вернуться в рощу. В городе все слишком жадные». Второй ответил: «Подождём ярмарку четырёх, там хоть выбор будет. И поменьше чужих ушей».

Ян поднял голову:

— «Роща»… «ярмарка четырёх»… — медленно повторил он. — Похоже на то, о чём шептались на террасах. «В лесу между землями четырёх сект», «собираются не каждый день»… Тогда я думал, что это просто слухи.

Хан коротко кивнул.

Неплотные слухи, которые раньше ходили только шёпотом — «лес между землями четырёх», «ночные сделки», — впервые сложились в более чёткий силуэт. Если люди Серого обсуждали «рощу» и «ярмарку» между собой так буднично, значит, место не выдумка.

— Это полезно, — сказал он. — Если они собираются туда из за мазей, значит, там можно достать то, чего здесь не проводят через склады и отчёты.

Ма усмехнулся:

— И то, что не хотят светить перед дьяконами, — добавил он. — Раз уж даже они обсуждают это не в конторе, а на дороге.

— Ты на террасах что нибудь слышал, что к этому привязывается? — повернулся Хан к Яну.

— Только обрывки, — признался Ян. — «Кто то снова притащил мазь не с наших складов», «если бы не проверки, давно бы всё с рынка брали». Ничего конкретного. Но… слова похожие.

Хан кивнул — этого пока хватало.

Он поднялся, обошёл стол, подвинул троим пустые табуреты:

— Садитесь, — сказал он. — Я сегодня тоже не бездельничал.

Ма приподнял бровь:

— Опять варил что то, от чего у нас будет чесаться, но «правильно»?

— На этот раз — наоборот, — спокойно ответил Хан. — Попробовал сделать так, чтобы после террас чесалось меньше.

Он придвинул к себе три маленькие кучки пилюль. Так, чтобы не перепутать, положил ладонь чуть в стороне от той, что была помечена надрезом по боку.

— Это три варианта, — объяснил он. — Основа та же: наши стартовые пилюли плюс травы с террас. Отличаются пропорциями и одной добавкой.

Гао чуть нахмурился:

— Ты уже пробовал?

— Нет, — ответил Хан. — Сначала — на себе. И с самой мягкой.

Он взял пилюлю из первой кучки, с боковым надрезом, положил на язык. Вкус был знакомый — горечь, чуть чуть терпкости; только сверху теперь не было дешёвой пустоты, которой отдавали стартовые пилюли. Вместо этого по нёбу медленно расползалось тёплое, липковатое ощущение.

Запив глотком воды, он сел на своё место у стены, скрестил ноги и закрыл глаза.

— Смотрите за мной, — сказал он. — Если через полчаса я буду лежать и пускать розовую пену, будете иметь право запретить мне лезть дальше.

— Очень смешно, — буркнул Ян, но подтянулся ближе, чтобы видеть лицо.

Гао встал так, чтобы смотреть сбоку: видеть и дыхание, и то, как меняется цвет кожи.

Хан медленно выровнял дыхание, вошёл в знакомый ритм базовой практики. Вдох — глубокий, до дна живота. Выдох — длинный, чуть дольше, чем обычно.

Тело протестовало после дня: лёгкая тяжесть в плечах, тянущая боль в груди от вчерашнего дыма ещё не ушла до конца. Обычно в таком состоянии он проходил один полный цикл практики — и на втором начинали дрожать мышцы спины, дыхание сбивалось.

Сейчас, по мере того как пилюля растворялась, тепло расползалось по груди и животу мягким слоем. Не рывком, как от «острых» средств, о которых жаловались внутренние, а ровной волной.

Он отметил для себя: поднимается жар, но не в горле, как от грубой травы, а чуть глубже. Слизистая не саднит, вдох идёт легче.

Первый цикл прошёл без рывков. На втором, где обычно появлялась дрожь, мышцы всё ещё держали. Грудь наполнялась тяжёлым, но послушным воздухом, не цеплялась за каждое движение.

На третьем цикле в висках слегка стучало, но это был обычный признак усталости, а не яда.

Он открыл глаза.

— Ну? — спросил Ма. — Внутри не горит?

— Горит, — спокойно ответил Хан. — Но не там, где не надо.

Он поднял руку, сжал и разжал пальцы.

— После печей я бы на втором цикле начал кашлять, — пояснил он. — Сейчас сделал два с половиной. Тело тянет, но не рвёт. Значит, основа работает. Слишком резких побочек не чувствую: голова ясная, пальцы не немеют.

Гао кивнул:

— Лицо не побледнело, — отметил он. — Дыхание ровнее, чем утром, когда ты просто сидел. Живот?

— Тяжеловато, но терпимо, — признал Хан. — Как от хорошей, но плотной еды. Не камень.

Ян выдохнул:

— То есть… это помогает тебе дышать дольше? — уточнил он. — Без того, чтобы… как те «острые» пилюли.

— Пока что — да, — сказал Хан. — Но это только первый вариант. Завтра попробую второй, послезавтра — третий. Пока никому, кроме меня.

Ма скривился:

— А я уж было обрадовался, что мы станем твоими благодарными подопытными.

— Ты станешь, — пообещал Хан. — Но только после того, как я буду уверен, что от этого не начнёшь светиться изнутри.

Он снова посмотрел на три кучки пилюль:

— Если хотя бы один вариант даст стабильный плюс к практике без лишних побочек, — сказал он, — у нас будет своя поддерживающая пилюля. Не такая, как у внутренних, но лучше всего, что дают бараку.

Ма задумчиво постучал пальцами по столу:

— И если когда нибудь мы доберёмся до той самой «ярмарки четырёх»… — начал он.

— Тогда сначала убедимся, что нас там не сочтут мягкой добычей, — перебил его Гао. — А уже потом будем думать, чем торговать.

Хан молча согласился. Пока что роща между землями сект была лишь словом в чужом разговоре и будущей тропой. Настоящим результатом этого дня были три маленькие кучки пилюль на столе и два лишних спокойных вдоха в груди.

***

Когда домик окончательно стих, тишина стала другой.

Ма перевёз одеяло ближе к стене и уже хрaпел вполголоса. Ян дышал неровно, словно снова слышал кашель у печей. Гао лежал на спине, глядя в потолок, но по ровному дыханию было понятно — тоже уходит в сон.

Хан сидел за столом при тусклом свете маленькой лампы.

Перед ним лежала дощечка, на которой он провёл несколько коротких линий. Не формулы, не схемы — просто пометки: «дыхание», «кожа», «горло», пустые места рядом. Чуть в стороне — три кучки пилюль, уже подложенные ближе к стене, чтобы не попадались на глаза при первом же утреннем движении.

Он коснулся ногтем края дощечки:

— Для прожига нужно больше, — тихо сказал он сам себе. — Сейчас у меня яды для одного угла. Остальные ещё даже не начали собираться.

В графе «дыхание» стояло уже две чёрточки — террасы и печи. В «кожа» — одна. Остальные колонки пустовали. Кровь и сердце пока оставались словами, не привязанными ни к одному горшку на его столе.

Он отложил дощечку, провёл ладонью по груди, вспоминая, как сегодня дыхание держалось на втором и третьем цикле. Мелочь. Но это была та мелочь, которой неделю назад у него не было.

«Каждый лишний вдох — это ещё один шаг к тому, чтобы не захлебнуться в бочке», — отметил он.

Он погасил лампу.

В темноте запах трав стал гуще, но уже не казался столько угрозой, сколько обещанием работы. Где то между этими горшками и лесной «рощей четырёх» лежал его следующий рывок — и цена за него.

Глава 11

Дом Серого был всё тем же: узкий, с запахом чернил и сырой доски. Писец в углу шуршал кистью, не поднимая головы. Цю Боцай сидел боком к двери, перебирал дощечки.

Хан постучал по косяку и вошёл.

— Цю Боцай, — сказал он.

Старший приподнял бровь, оторвался от дощечки.

— Надо же, — протянул он. — Кто то ещё помнит, что я не только «Серый».

Он отложил дощечку.

— Что у тебя? Стены в домике уже посыпались?

— Держатся, — ответил Хан. — Мне нужно другое.

Он сел напротив, не задевая стопку дощечек.

— Что ты знаешь о чёрном рынке четырёх сект?

Писец в углу на миг застыл, потом снова продолжил писать.

Цю Боцай смотрел на Хана несколько вдохов.

— Для младшего внешнего вопрос глубокий, — сказал он. — Откуда слышал?

— Слухи, — ответил Хан. — «Роща между землями», «ночные сделки», «мазь не с наших складов». У террас язык не короче тяпки. Я хочу понимать, что это за место. Пока — на словах.

Серый чуть наклонил голову.

— В целом, — сказал он, — эта «тайна» держится только для тех, кто делает вид, что не видит дальше своего двора. Многие знают. Даже старшие. Просто вслух не обсуждают.

Он коротко кивнул.

— Я всё равно собирался когда нибудь ввести вас в курс, — добавил он. — Просто не так рано. Но раз уж рот открыл — слушай. Повторять не буду.

Он отодвинул стопку дощечек, опёрся локтями о стол.

— Чёрный рынок четырёх — это роща между землями четырёх сект, — начал он. — Собираются там ночью. Раз в десять дней, иногда сдвигают на день два. Костры, фонари, плащи, маски. Формально — «там никого нет». На деле — понемногу от всех.

Он загнул палец:

— Первое. Никакой открытой формы. Никаких вышитых лотосов, клинков и прочего поверх. Лица закрывают. Капюшоном, маской, чем угодно.

— А валюта? — спросил Хан. — Наши шарики там вообще что то значат?

— Нет, — отрезал Цю Боцай. — Наши шарики — это игрушка для земли Лотоса. В роще они никому не нужны. Серьёзные вещи там идут за духовные камни. Если у тебя их нет — остаётся бартер. Меняешь одно на другое, пока обе стороны довольны.

Он поднял взгляд, стал жёстче:

— И вот тут главное. Есть то, чем можно меняться. И есть то, чем нельзя.

— Техники, — сказал Хан.

— Не только, но с них начнём, — кивнул Серый. — Любые техники секты. Дыхательные, боевые, внутренние распорядки, списки допусков, печати. Всё, что лежит под печатью Лотоса или других сект, — не товар. Ни в свитке, ни в пересказе.

Он говорил спокойно.

— За траву, мазь, даже за подпольные пилюли с тобой будут разбираться по настроению, — продолжил он. — За продажу техник в роще с тобой разбираться не будут. Просто закончат.

Хан кивнул.

— Понятно.

— Скажи это себе ещё раз, когда будешь нюхать запах наживы, — фыркнул Цю Боцай. — Люди под прижимом быстро начинают считать, что «чуть чуть переписать формулу» — это уже своё. Для старших разницы нет.

Он загнул второй палец:

— Дальше одежда. Ты, наверное, сам догадался, что ваши маски с клювами и плащи в роще — не редкость. Там хватает людей, которые не хотят показывать лицо.

— И это не выдаёт нас сразу как людей Лотоса? — уточнил Хан.

— Если бы такие маски были только у нас — выдало бы, — ответил Серый. — Но их давно уже продают. Кто то снимает после смен, кто то покупает у таких, как я. Кто то везёт прямо из секты на обмен. У Пылающего Клинка свои кожаные прикиды для печей, у Двора Укусов — свои комплекты для работы с насекомыми. В городе по ним можно прикинуть, откуда человек. В роще всё смешано. Сегодня в клюве ходит наш, завтра — человек Клинка, послезавтра — чей то наёмник.

Он чуть пожал плечами:

— Так что если увидишь там маску с клювом — не считай автоматически «наш». И наоборот: если придёшь в своём плаще с маской, никто не побежит кричать: «смотрите, внешний Лотоса». Пока сам не начнёшь вести себя так, чтобы это было очевидно.

— То есть решает не ткань, а то, как двигаешься и что говоришь, — сказал Хан.

— Наконец то что то умное, — сухо заметил Цю Боцай. — В роще не задают лишних вопросов. Не спрашивают, как тебя зовут и у какого дьякона ты числишься. Смотрят на товар и на цену. Если кто то чересчур интересуется, кто ты и откуда, — это не клиент. С таким лучше не торговаться.

Он помолчал, потом добавил:

— И ещё. Всё, что выглядит слишком дешёвым и слишком хорошим, — почти всегда дерьмо с красивой оболочкой. Подделка, крючок или чья то наживка. Если не можешь отличить — не бери.

— Старшие в секте всё это знают, — сказал Хан. — Но делают вид, что нет.

— А ты думал, кто всё это двигает? — Серый хмыкнул. — Что травы, пилюли и камни сами в лес ходят? Конечно, знают. Рынок удобен всем, пока он остаётся в лесу. Нужно что то, чего нет в списках, — проще купить ночью, чем писать наверх. Но если когда нибудь то, что там делают, начнёт портить кому то отчёты и лицо перед главной сектой, — рощу будут чистить. Вместе с теми, кто там светился.

Он перестал стучать пальцами по столу.

— Ты хочешь туда сам ногами дойти? — спросил он. — Просто посмотреть, как всё устроено?

— Да, — ответил Хан. — Для начала — глазами и головой.

Серый какое то время молча смотрел на него, потом коротко кивнул.

— Через два дня, — сказал он.

— Что будет через два дня? — уточнил Хан.

— Ближайший сбор в роще, — пояснил Цю Боцай. — Ночью. Дорогу я знаю, могу довести до места. Дальше разбираться будешь сам. Если тебе нужно только смотреть и запоминать — это нормально. Но не жди, что я буду водить тебя за руку между кострами.

Он поднял руку:

— Из вашего домика пойдёт один. Не четверо. Даже не двое. Один.

— Понял, — сказал Хан. — Толпа там — лишний шум.

— Там толпа — лишняя мишень, — поправил Серый. — Чем больше ртов, тем выше шанс, что кто то одним словом испортит всё. Мне это не нужно. Первый раз ты будешь молча смотреть и держать язык за зубами. Торговать начнёшь не раньше, чем поймёшь, куда вообще попал.

— И ты берёшь меня, — без вопроса сказал Хан.

— Я беру того, кто пришёл спрашивать, — кивнул Цю Боцай. — Остальные узнают из твоего рта. Если вернёшься.

Он снова коснулся дощечки.

— До того дня — никаких разговоров о роще тем, кому не надо об этом знать, — добавил он. — Никаких вещей с печатями секты в мешке. Даже пустой банке с клеймом там не место. Чем меньше нитей, по которым можно вернуться к нашему склону, тем лучше.

— Никаких техник, никаких печатей, никаких лишних языков, — перечислил Хан. — Это я запомнил.

Серый кивнул.

— И ещё. Пока твой единственный настоящий товар — твоя голова, — сказал он. — Постарайся не променять её там на первый же красивый свёрток.

— Мне с ней ещё работать, — ответил Хан.

Он поднялся.

— Спасибо, Цю Боцай.

— Иди, — отозвался тот, снова наклоняясь к дощечке. — Через два дня вечером зайдёшь сюда. Дальше — посмотрим, насколько ты умеешь просто держать рот закрытым.

***

Ма сидел на лежанке, вертел в пальцах пустую ложку, стуча ею по ладони. Ян у стола тёр кружку до сухого блеска. Гао стоял у двери, глядя в щель, будто пытался разглядеть ответ ещё до того, как он войдёт.

Щёлкнула щеколда.

— Ну? — спросил Ма. — Серый уже придумал, как нас туда запихнуть?

— В рощу, — ответил Хан. — Между землями четырёх сект. Раз в десять дней там собираются. Ближайший сбор — через два дня ночью.

Он сел к столу.

— Без сектовой формы, лица под масками, — продолжил он. — Наши шарики там никому не нужны, серьёзные вещи идут за духовные камни. Есть бартер. Техники и всё с печатями сект — под запретом. Серый может довести до самой рощи, дальше каждый сам.

— «Каждый» — это кто? — уточнил Ма. — Или он опять выбрал по своему вкусу?

— Из нашего домика — один, — сказал Хан. — Меня.

Ма цокнул языком, ложка щёлкнула о доски, но он лишь передёрнул плечами, пряча первую вспышку зависти за привычной гримасой.

— Он тебя только до рощи доведёт? — спросил Гао. — Внутри за тебя не отвечает?

— Только дорога, — кивнул Хан. — Внутри я сам. В первый раз — смотреть. Что там есть, как этим двигают. Никому ничего обещать не собираюсь.

Ян отставил кружку, пальцы всё ещё сжимали ручку.

— Нам это нужно уже сейчас? — тихо спросил он.

— Да, — коротко ответил Хан. — Это ещё один ход. И если уж я туда иду, глупо приходить совсем пустым.

Он провёл пальцем по краю стола, стирая невидимую крошку.

— Духовных камней у нас нет, — сказал он. — Единственное, чем мы можем реально меняться в ближайшее время, — это то, что делаем сами. Пилюли. К моменту, когда я впервые увижу этот рынок, у меня должен быть нормальный, проверенный рецепт.

Ма вскинулся:

— То есть за эти два дня — выбор рецепта и первая партия? — быстро уточнил он.

— Да, — сказал Хан. — У меня три варианта. Один я пробовал. Два — нет. План: дотестировать, выбрать лучший, собрать под него сырьё, сделать партию до выхода к Серому. Если вдруг придётся меняться — у меня будет что положить на стол. Если нет — пилюли останутся нашими.

— Тесты как? — спросил Ян.

— Сначала я, — ответил Хан. — Потом максимум по одному человеку на вариант. Не больше одного нового варианта в день.

— Я второй, — сразу сказал Ма. — Но только после того, как ты походишь и не упадёшь.

— С кем бы ты ни пил дальше, я буду рядом, — добавил Гао. — Смотрю я.

— Хорошо, — кивнул Хан. — Сегодня я прогоняю второй и третий вариант на себе. Гао остаётся здесь. Как только станет понятно, какая формула лучше, — дописываю под неё список трав. Завтра по списку идёте вы с Яном. Что можно взять — берёте днём. Остальное добираем ночью через задание на складе. Серый поможет.

— То есть нам нужен один рецепт и три четыре вида трав под него, — уточнил Ма. — Не «тащи всё, что шевелится».

— Именно, — сказал Хан. — Я уже почти решил, какие. Разница между вариантами — в долях. Определимся — будете знать, что искать.

Ян кивнул:

— Если ты скажешь, что выбранная пилюля держится, — сказал он, — я тоже попробую. Но чуть.

— Сначала — я, — повторил Хан. — Потом — вы. Никто ничего не трогает, пока я не закончу оба теста.

Он поднялся.

— Я дописываю список, — сказал он. — Потом — второй вариант. Начинаем.

Ма сунул ложку под подушку, будто прятал лишний звук.

— Через два дня ты пойдёшь в лес, — заметил он. — Хорошо бы к тому времени мы знали, что у нас есть своё, а не только чужие цены.

Гао немного отступил от двери, напряжение в плечах не ушло.

— Главное, чтобы ты вернулся, — бросил он.

— Это в этом плане — первый пункт, — ответил Хан. — Остальное — после.

***

Утро было ещё серым, когда он сел к столу.

На доске лежали три миски. В одной — пусто, только тонкая пыль по краю. Во второй — пара крошек, оставленных нарочно. В третьей — свежий, чуть шероховатый шарик, разломанный пополам.

Ма опёрся ладонями о край стола, наклонился:

— Значит, этот?

— Этот, — подтвердил Хан.

Второй вариант пилюли дал слишком резкий подъём: дыхание раскрывалось, но к концу практики виски били, как молотками. Третий тянул тело, как груз, и давал вязкий жар в животе. Оба годились как крайний запас, но не как товар.

Первый, мягкий, держал линию: после террас дышать легче, грудь не сжимает, из побочных — тёплая тяжесть в животе и жажда. На Ма и Яне он повёл себя так же. Это и был рецепт, за который не стыдно.

— Мягкий вариант берём в основу, — сказал Хан. — Жёсткие — в сторону. Пару штук оставим для себя. Остальное — под партию вот этого.

Он сдвинул к себе разломанную пилюлю и дощечку с пометками.

— Названия повтори, — попросил Ма. — Чтобы в голове не путалось.

— Основа — наши травы, — перечислял Хан. — Сушёный корень, который добавляют в мазь от растяжений, — ты его видел в лавке у внутренних. И три травы с наших террас: та, что чуть глушит зуд; та, что в дыму сушит горло, но в малой дозе даёт прилив; и тонкие листья с краёв участка, где знак «по краю». Всё по списку, не путаем.

Ма кивнул:

— Это у нас уже почти всё есть, — напомнил он. — Днём добрали, что могли. Остальное — ночью.

Ночная смена на складе вспоминалась коротко.

Серый провёл их через учётную: на двери висела дощечка «Ночная сортировка сырья». На нижнем складе пахло старой травой и деревом. Старший показывал, какие мешки перекатить, какие открыть. Пока Хан с Гао делали вид, что считают и перекладывают, Ма по знаку вытаскивал лишнюю жменьку из партий, которые и так собирались списывать. Чуть недосыпали один мешок, чуть другой — но так, чтобы никто не стал лезть внутрь с весами.

Теперь всё это лежало у них на столе: короткие пучки подсушенных стеблей, аккуратно нарезанный корень, отдельная кучка тонких листьев с тёмным кантом.

— На партию хватит, — сказал Гао. — И без дыр в отчётах.

Хан коротко кивнул.

— Значит так, — распределил он. — Сегодня я занимаюсь пилюлями. Ма — помогаешь молоть и мешать. Ян — следишь за временем и запахом, если что то пойдёт не туда, сразу говоришь. Гао — приглядываешь за дверью и за нами.

Он подвинул к себе ступку и бросил внутрь первую порцию трав.

— Партия будет небольшой, — сразу обозначил он. — Нам важно, чтобы все вышли одинаковыми.

— Сколько хочешь получить? — спросил Ма.

— Две три дюжины мягких, — ответил Хан. — Почти всё пойдёт со мной. Пару штук оставим здесь, на чёрный день — для нас.

— Жёсткие делать не будешь? — уточнил Гао.

— Пока нет, — покачал головой Хан. — Для обменов нужен предсказуемый вариант. Жёсткие — наш запас, если совсем прижмёт. Их уже хватает.

Он начал размалывать смесь.

Ступка глухо стучала. Ян считал вдохи и полшёпотом повторял: «десять… двадцать… достаточно». Ма вовремя подсыпал следующую порцию, не забивая ступку до краёв. Между слоями Хан нюхал: сначала — голая травяная горечь, потом — знакомый тонкий запах травы, которая глушит зуд, и мягкая кислинка корня.

— Если начнёт тянуть в нос дымом печей, — сказал он Яну, — значит, перебор третьей травы. Сразу говори.

Вторая половина дня ушла на это.

К вечеру на столе, на дощечке под чистой тряпицей, лежали ровными рядами округлые, чуть матовые пилюли. Они ещё остывали, но уже держали форму. Рядом, отдельно, в миске — десяток жёстких, помеченных другим надрезом.

— Сколько получилось? — спросил Ма.

— Двадцать восемь мягких, — пересчитал Ян. — И десять жёстких. Жёсткие — в сторону.

Хан взял одну мягкую, покрутил между пальцами.

— По запаху — как надо, — сказал он. — Утром ещё раз проверю на практике. Главное — смесь держится ровно.

Он собрал мягкие пилюли в два кисета: большой — почти вся партия, маленький — несколько штук про запас. Жёсткие остались в миске, прикрытой тряпицей.

Из окна потянуло прохладой, свет ушёл к краю.

— Вечером идёшь к Серому? — спросил Гао.

— Да, — кивнул Хан. — К закату должен быть у его конторы.

Ма кивнул на большой кисет:

— Столько брать — не много? — спросил он.

— Если решу меняться, — сказал Хан, — лучше сразу иметь на руках всю партию. Жалеть о паре пилюль глупее, чем упустить нормальный обмен.

— Малый кисет пусть лежит здесь, — сказал Гао. — Если рынок окажется не тем местом, просто будем дышать легче на террасах.

— Подходит, — кивнул Хан.

Он убрал кисеты за пазуху, проверил, чтобы ничто не выпирало. Маску выбрал простую, без клюва. Плащ — свой.

Ян подошёл ближе:

— Если там будет… не по силам, — сказал он, — уходи. Даже если вернёшься только с тем, что унесёшь.

— Если придётся выбирать между сделкой и выходом, — ответил Хан, — выберу выход. Сделки ещё найдутся.

Ма усмехнулся:

— Тогда возвращайся хотя бы с тем, что запомнишь по запахам, — сказал он. — И с головой при этом.

Щеколда щёлкнула.

Двор уже наполовину стоял в тени. По склону зажигались огни.

Дорога до конторы жилья заняла немного: утрамбованная земля, редкие голоса, шорох плащей.

Перед дверью конторы свет пробивался полосой из под порога.

Глава 12

Лес начинался почти сразу за последними огнями склонов.

Цю Боцай шёл первым: плащ, капюшон, знакомая по домику посадка плеч. За ним — двое в масках и длинных одеждах без знаков. Лица закрыты, по походке и тому, как они не оборачивались, было ясно: люди Серого, не новички. Хан Ло шёл четвёртым, чуть в стороне, чтобы не цеплять ветки полой плаща.

Дорога была несложной. Утоптанная тропа, местами разбитые корни, редкие камни. В темноте глаз быстро цеплял главное: где ветка на уровне лица, где яма. Луна пробивалась через кроны кусками, так что приходилось смотреть под ноги и вперёд попеременно.

Через какое то время тишина леса начала сменяться другим звуком. Там, впереди, между стволами загудело — глухо, неровно. Где то раздался короткий смешок, где то — ругательство. Воздух стал плотнее: к сырому запаху земли примешались дым, жареный жир, резкая нотка палёной травы.

Хан примерил на это расстояние — по шагам, по усталости в ногах. Чуть больше часа от сектовых склонов. Если идти не спеша — полтора. Неприятно близко.

Между деревьями начали мелькать огненные пятна — то выше, на уровне человеческого роста, то ниже, почти у земли. Сначала это были отдельные огни, потом — целые кусты света. Костры. Фонари, подвешенные к веткам. Где то светило сразу два три, и в их пересечении угадывались силуэты людей.

Серый остановился у толстого дерева с раздвоенным стволом. Повернулся, но капюшон так и не откинул.

— Дальше — сам, — сказал он негромко. — Маску не снимай. Язык держи при себе. Захочешь уйти — тропа та же, вдоль ручья вниз.

Двое его людей уже смотрели не на него, а вперёд, на свет. Один чуть поправил мешок на плече. Второй проверил, как застёгнуты завязки на рукаве. Слова в их сторону не прозвучало. Им направление было и так ясно.

Хан кивнул. Цю Боцай этого видеть не мог — ткань закрывала нижнюю часть лица, — но, кажется, и не рассчитывал на жесты. Старший развернулся и пошёл в сторону правого края огней. Один из его людей — за ним, второй — срезал по дуге ближе к левому боку рощи. Через пару десятков шагов их просто растворило между стволами и тёплыми пятнами света.

Хан остался один.

Он поправил маску, убедился, что она сидит плотно, и шагнул вперёд, туда, где лес уже светился чужими огнями.

***

Роща открылась сразу, как только деревья чуть разошлись.

Между стволами, на более менее ровной площадке, горело с десяток костров. Над каждым — дым, лезущий в кроны. От веток свисали фонари: стеклянные, керамические, простые глиняные чаши с угольками, подвешенные в плетёных корзинках. Пятна света перескакивали по лицам, по тканям, по товару.

Земля была истоптана до плотного чёрного слоя. В одних местах прямо на ней лежали ткани — на них рядами были выложены свёртки, связки трав, камни. В других — сделаны грубые столы из досок и козелков. Пару повозок бросили прямо у края — там, похоже, торговали оптом: у ног — ящики, к которым подходили реже, но смотрели внимательнее.

Люди были похожи друг на друга, как и полагалось в таком месте. Плащи. Капюшоны. Маски. У кого то — просто повязка на нижней части лица, у кого то — «клюв» вроде тех, что носили на опасных участках. Были и чьи то придуманные ухищрения: маски с узором, загнутые козырьки, широкие шляпы. У нескольких фигур на поясе виднелись мечи, у пары — короткие палки с обмотанными рукоятями.

Они не толкались, но и не берегли друг друга особо. Люди останавливались у прилавков, переговаривались, спорили. Где то вспыхивал голос, поднималась рука — и так же быстро опускалась.

Хан немного постоял на краю, давая глазам привыкнуть к этому хаосу. Потом выбрал тропку чуть в стороне от основного потока и пошёл, стараясь не зацепить плечом ни чужой плащ, ни выставленный товар.

На первом же участке ему в нос ударил знакомый запах — сушёная трава, дешёвое связующее, остаточный жар печи. На ткани лежали кучки пилюль. Крупные, неровные, как скатанные на коленке куски теста. Хозяин — в плаще, без маски, только с повязкой на рот, — лениво перечислял:

— …для печени… для суставов… от кашля…

Голос был усталый, торгующиеся перед ним двое больше ругались о цене, чем спрашивали, что внутри. Хан уловил знакомые ноты состава — такие же грубые, как в секте, разве что здесь смесь делали резче, чтобы действие ощущалось быстрее и жёстче.

Дальше был стол с камнями: тусклыми, с едва заметным внутренним светом. Он намеренно не задержал там взгляд — всё равно покупать сейчас не мог.

Через два прилавка взгляд сам наткнулся на то, ради чего стоило приглядеться.

На низком столе, накрытом чистой тканью, в один аккуратный ряд были разложены несколько полосок бумаги. Каждая — сложена, как маленький свиток, край загнут. Поверх бумаги — тонкие, тёмные линии. Где то — сплошные, где то — разорванные, с завитками. Между линиями — крошечные точки, петли, узоры.

Продавец сидел с другой стороны стола, локтем облокотившись на колено. Маска закрывала лицо целиком, но по голосу он был молод — может, чуть старше самого Хана.

— …этот — щит на один удар, — говорил он кому то через стол. — Для уровня внешнего — выдержит прямой. Этот — вспышка, ослепляет на пару ударов сердца. Этот — дым. Без яда.

Слова скользнули мимо, а рука Хана уже сама чуть вытянулась — не трогая, только ближе. Даже без собственной духовной энергии чувствовалось: бумага не простая. Внутри что то меняло тепло воздуха: здесь проходила чужая сила.

Он не стал брать в руки, только проследил взглядом за несколькими линиями ближайшего талисмана. Узлы были толстыми, линия ломалась, как будто рисовавший в последнюю секунду передумал и повёл по другому месту. Лишние завитки, лишние соединения. Для глаза, привыкшего к чистым схемам, — как каша.

Если влить туда нормальное количество энергии, половина уйдёт в сторону. Эффекта будет едва хватать на один честный удар.

Покупатель на той стороне стола достал из мешка маленький свёрток, из которого посыпались тусклые камни. Продавец даже не стал пересчитывать вслух — привычным движением пальцев прогнал камни через ладонь, кивнул и протянул свёрнутый талисман.

Камни духа. Никаких других вариантов оплаты между ними даже не обсуждали.

Хан отметил только одно: талисманы здесь ценили достаточно, чтобы платить за них камнями, а не травой или порошками.

Он задержался ещё на пару вдохов, слушая, как тот же продавец описывает другой талисман — на рывок, «три шага вперёд», — и ушёл, не подавая вида, что в его голове уже сложился другой счёт: какой контроль над духовной энергией потребуется, чтобы прорисовать тот же эффект чище и без половины лишнего мусора.

Для этого надо было сперва вернуть себе сам контроль. А это здесь не продавали.

***

Дальше рынок был таким, каким и должен быть лесной ночной рынок четырёх сект.

Трава. Много травы — пучки, связки, корни, измельчённые смеси. У одних запахи были знакомы: горечь, терпкость, дым. У других — тянуло так, что хотелось прикрыть маску плотнее.

Пилюли, свёртки порошков, глиняные баночки, на крышки которых ножом нацарапаны знаки. Где то — амулеты из дерева или кости, над которыми уже висел лёгкий ореол суеверий, а не реальной силы.

Где то на краю, в полумраке, стояли двое молчунов с пустыми руками. Они не торговали, только смотрели. Хан отметил их и пошёл дальше, делая вид, что не замечает.

Сейчас ему нужны были другие столы — там, где пахло железом, гнилью и слишком чистой горечью.

***

Он нашёл нужный запах быстро.

Между столом с травами и прилавком с мазями тянуло чем то другим — тяжёлым, металлическим, с гнилой сладостью на дне. Там, где обычный человек морщится и идёт дальше, Хан чуть замедлил шаг.

На низком столе стояли глиняные баночки с плотно втертыми крышками. На каждой ножом были нацарапаны знаки: три коротких штриха, перекрещенные линии, круг с точкой. Рядом — плоские коробочки, перевязанные верёвкой. У края — две стеклянные склянки, в которых в мутной тягучей жидкости медленно шевелились толстые тёмные многоножки.

Хозяин стола сидел на корточках. Маска закрывала нижнюю часть лица, глаза были зоркие, но не настороженные: такой вид у тех, кто привык считать, что товар за них говорит сам.

— Смотришь — спрашивай, — бросил он, не дожидаясь, пока Хан отойдёт или полезет руками.

Хан наклонился ближе к ближайшей баночке. Не открывая крышку, вдохнул то, что просачивалось по краю: сухой, режущий запах, который ударял не в нос, а прямо в глаза. Остаток осел в горле.

— Это бьёт по дыханию, — спокойно сказал он. — Сначала слёзы, потом кашель, потом горло будто стянули верёвкой.

Хозяин стола чуть приподнял бровь.

— Для тех, кто умеет пользоваться, — ответил он. — Для тех, кто не умеет — просто смерть через пару рывков. Дозу знаешь?

— Под свои цели рассчитаю, — уклончиво отозвался Хан. — Мне нужно немного. Этого. И вот того, что даёт тепло в суставы, когда переборщишь.

Он кивнул на баночку с иным знаком. Оттуда тянуло жирной, тянущейся горечью — такой, после которой кости сводит изнутри.

Пока хозяин стола собирал указанные баночки ближе, Хан вытащил из под плаща маленький тканевый мешочек. Развязал. На ладонь выкатились несколько матовых пилюль.

Свет костра цеплялся за их поверхность иначе, чем за большинство местных шариков: они были ровнее, плотнее, без трещин и сколов.

Глаза за маской чуть сузились.

— Это что? — спросил хозяин стола.

— Поддержка после тяжёлой работы, — ответил Хан. — Без резких откатов. Дышать легче, кашель не рвёт. Могу поменять.

Он не стал рассказывать больше.

Продавец фыркнул.

— Насмотрелся уже на таких, кто мешает что то на печке и зовёт это пилюлями, — сказал он. — Потом ходят и жалуются, что их выворачивает. У меня — вещи проверенные.

Он постучал костяшкой пальца по крышке одной из баночек.

— Я хочу за это вещи, которые знаю, — добавил он. — Не чью то кашу.

Хан кивнул, не настаивая.

— Твоё право, — сказал он. — Тогда без обмена не получится.

Он уже собирался отойти дальше, когда сосед за прилавком — другой продавец, у которого на ткани лежали связки тёмных корней и пучки трав с чёрными жилками, — скосил взгляд.

— Если боишься, что от чужого желудок вывернет, — вполголоса заметил он, — дай одну на месте. Чего ты как старый сторож у ворот.

Хозяин ядовитого стола хмыкнул, но руку всё же протянул. Взял одну пилюлю, покрутил между пальцев, будто по весу мог понять состав. Потом поднял к маске.

— Если это дрянь, — сказал он, — я возьму с тебя вдвое за травы, которыми эту дрянь потом убирать будем.

— Если это дрянь, ты просто больше ничего от меня не получишь, — ровно ответил Хан.

Тот откинул голову, проглотил пилюлю, запил из стоявшей рядом кружки. Остальные три Хан не убирал со стола.

— Дыши как обычно, — сказал сосед, не удержавшись. — Не стой, как на казни.

Продавец что то буркнул, но спора не продолжал.

***

Хан не стал торчать у него под носом. Отметил, какие знаки стоят на нужных ему баночках, коротко запомнил расположение и пошёл дальше.

За следующим костром был другой мир.

Там на расстеленной ткани лежали не баночки, а сами источники яда. Несколько стеклянных банок, в каждой — по слою влажной земли или листьев. В одной — густая зелёная слизь, в которой шевелилось что то бледное. В другой, на сухих веточках, — клубок тонких, как верёвки, червей, тянущихся друг к другу. В третьей, под крышкой с мелкими прорезями, тяжело перекатывались по стеклу три массивные многоножки, каждая толщиной с палец.

На крышках — аккуратные надрезы знаки. На ткани рядом — пара пучков трав: одна с зубчатым краем листа, другая с гладким, но с тёмным ободком.

Продавец здесь был моложе, чем у баночек, и явно не так давно вышел из дворов. Капюшон сидел неровно, под ним угадывалась самая простая маска.

— Смотри не пальцем, а глазами, — предупредил он на автомате, заметив, как Хан наклоняется ближе. — Эти кусаются даже через ткань.

Хан отметил: голос — молодой, но в словах привычка к этим существам. Такой не городской шарлатан. Скорее — ученик двора, где с такими зверями работают каждый день.

— Эти идут по крови, — сказал продавец, стукнув пальцем по крышке с червями. — Эти — по коже. А эти… — он слегка качнул банку с многоножками, — они в яму не лезут. Достаточно царапины.

Хан кивнул на банку с многоножками и на пучок травы с тёмным ободком.

— Этого, этого… и вот эту траву, — перечислил он. — Сколько?

Продавец прикинул взглядом.

— За такое я беру дорого, — сразу сказал он. — Мне за них голову снесут, если узнают, что я это вынес. Мне нужны вещи, которые я потом смогу показать тем, кто старше.

Хан расстегнул мешочек и высыпал на ткань пять пилюль.

— Попробуй сам, — предложил он. — Остальные — за банку и траву.

Молодой ядовщик замялся.

— Не знаю я твоих пилюль, — нахмурился он. — Мне проще отдать за проверенное.

Из темноты рядом послышался насмешливый голос:

— Проверенное у тебя первым делом отнимут, если кто нибудь из старших увидит, что ты с этим здесь стоишь.

От костра оторвался ещё один человек в плаще, до этого молча разбиравший свои свёртки. Он наклонился, посмотрел на пилюли, на Хана.

— Дай одну, — сказал он продавцу. — Сам не хочешь — я попробую.

— С чего бы это? — насторожился тот.

— С того, что я уже полсмены дышал пылью вот этих, — незнакомец ткнул ногой в сторону своих же свёртков, — и если от его пилюли станет хуже, я всё равно пошёл бы за чем нибудь ещё.

Он протянул руку. Продавец колебался ещё пару вдохов, потом всё таки подцепил одну пилюлю и вложил в протянутую ладонь.

— Если сдохнешь — скажу, что ты её сам нашёл, — проворчал он.

— Сдохнуть от одной пилюли — ещё постараться надо, — отмахнулся тот.

Он запил пилюлю водой из бурдюка и сел обратно на своё место. Хан заметил у него знакомые движения грудной клетки — неглубокие вдохи, отрывистый выдох. По дыханию было видно: тот уже вымотан.

Хан не стал провисать рядом. Обозначив взглядом, что ждёт ответ позже, он вернулся к банке с многоножками.

— Ладно, — продавец вздохнул. — Допустим, одна пилюля чего то стоит. Но банку с ними и траву за четыре не отдам.

— Шесть, — спокойно сказал Хан. — Две сверху — за то, что их тебе тяжело было выносить.

Продавец чуть приподнял голову. В глазах мелькнуло что то вроде уважения к прямоте.

— Семь, — всё же сказал он по привычке. — И я про тебя никому не говорю.

— Семь, — согласился Хан без спора.

Те же пять пилюль, что лежали на ткани, он подтолкнул чуть ближе. Ещё две достал из мешочка.

Продавец быстро, но не суетясь, пересчитал. Пилюли исчезли в его мешочке. Банка с многоножками и пучок травы перекатились к Хану.

Стекло было тяжёлым, холодным. Внутри одна из многоножек тут же потянулась к тому месту, где его пальцы обхватывали банку. Он чуть сильнее сжал стекло, запоминая поведение.

***

Когда он вернулся к первому столу, хозяин баночек уже закончил спор с каким то покупателем.

Тот, что проглотил пилюлю, теперь сидел на своём месте и дышал заметно ровнее. Маска была сдвинута, и по губам не бежала привычная у таких людей тянущаяся слюна. Глаза уже не так слезились.

— Ну? — спросил сосед через прилавок. — Живой?

— Живой, — недовольно буркнул продавец. — В голове чисто. В груди не дерёт. В животе тяжело, но не крутит.

Он посмотрел на Хана уже по другому.

— Эти две баночки, что ты показал, — сказал он, — забирай. За остальные три, что у тебя были, я бы ещё добавил.

— Все четыре за них, — ответил Хан. — И мы не знаем друг друга.

— Здесь мы вообще все друг друга не знаем, — бросил тот.

Пилюли исчезли в мешке; на стол перекатились нужные Хану баночки.

К этому моменту его мешочек почти опустел. Пилюли уходили быстрее, чем он рассчитывал, но и покупки уже тянули руку вниз прохладным, тяжёлым весом стекла и глины.

Он прошёл ещё два прилавка — там брал уже не яд, а пару трав, которыми можно было смягчать, связывать, оттягивать удар с одного органа на другой. Люди там на пилюли реагировали по разному. Один обменял без лишних слов. Второй скривился и сказал, что берёт только «то, что уже ходило через его старших». Третий согласился, но попросил «чуть побольше за чуть поменьше».

Хан не спорил. Где мог — платил дороже. Где не мог — просто шёл дальше.

К тому моменту, когда костры начали прогореть до красных колец, в мешочке у него не осталось ни одной пилюли. Зато за спиной, под плащом, тяжело постукивали друг о друга баночки и свёртки.

***

Шум рынка быстро остался за спиной. Там, где огни уже не доставали до тропы, лес снова стал обычным: запах сырой коры, земли, редкий писк насекомых.

Банка с многоножками в мешке пару раз стукнулась о бок — внутри что то зашевелилось резче, чем раньше. Хан чуть поправил ремень, чтобы стекло не выбило о камень.

Ручей, о котором говорил Серый, нашёлся там, где и должен был быть. Он пошёл вдоль воды, пока воздух не сменился знакомым тяжёлым запахом склонов и тухнущих углей. Впереди в темноте обозначились силуэты стен и строений.

Хан поднялся выше, к знакомой тропе, которая вела не к главным воротам, а к служебному проходу, где днём гоняли телеги с травой и бочками. Сейчас там было пусто. У калитки в полусне сидел один страж, уткнувшись подбородком в грудь. Маска съехала, глаза были прикрыты.

Хан прошёл мимо, не замедляя шаг, как обычный ночной рабочий, возвращающийся со смены. Плащ, маска, мешок на плече — ничто в нём не выбивалось из привычной картины «клювов», которые иногда уходили в город или на дальние участки.

Страж только шелохнулся, поводил носом и снова опустил голову.

***

Внутри домика ещё стояла ночная тишина.

Ма и Ян спали на своих местах, укутавшись одеялами до подбородка. Гао лежал ближе к двери, как обычно, одной рукой почти касаясь щеколды. От его дыхания едва шевелился край одеяла на груди.

Хан на ощупь нашёл крюк, повесил на него плащ так, чтобы с него не капнуло на пол, и осторожно снял с плеча мешок. Поставил на стол. Дерево глухо отозвалось. Где то внутри банка с многоножками коротко звякнула о глину.

Он прикрыл лампу ладонью и уменьшил пламя до тонкой нитки. Свет стал слабым, но достаточным, чтобы разглядеть, что он притащил.

Сначала он вытащил банки: стеклянную, в которой перекатывались под слоем мутной жидкости тёмные тела; две глиняные — по весу и запаху с разным содержимым. Потом — свёртки с порошками, перетянутые бечёвкой, и пучки трав.

Многоножка, едва почувствовав воздух, метнулась туда, где к стеклу прикасались его пальцы. Тонкие ножки скребли по стенке, не находя опоры. Хан на секунду задержал взгляд, запоминая скорость и характер движения. Потом повернул банку так, чтобы крышка смотрела к стене, подальше от края стола.

Он разложил всё на досках короткими рядами, отделяя живое от сухого, дыхательное — от того, что шло по крови или коже. Балансирующие травы он сдвинул в сторону, ближе к лампе.

Пока он это делал, на лежанке заскрипели доски.

— Ты уже вернулся?.. — голос Яна сперва прозвучал глухо; он приподнялся на локте и протёр глаза. — Сколько сейчас?

— Ближе к утру, чем к ночи, — тихо ответил Хан, не оборачиваясь. — Спи.

Ма лишь перевернулся на другой бок и что‑то невнятно пробормотал. Гао приоткрыл глаза, взгляд сразу нашёл стол и мешок.

— Далеко? — спросил он, усаживаясь, но не вставая.

— Хватило, — сказал Хан.

Он не стал будить их окончательно. Пока он развязывал бечёвки, слова сами сложились в короткий пересказ: лес между землями четырёх сект, ночной сбор, чужие плащи, редкие талисманы за камни духа, столы с травами и ядовитыми вещами.

Этого троице было достаточно, чтобы понять: слухи оказались не сказками.

— А это… — Ян уже не спал. Он сел и, не подходя ближе, уставился на стеклянную банку. — Оно всё это время было у тебя под плащом?

Многоножка как раз в этот момент снова дёрнулась, перевалилась через другую и ткнулась в стекло.

— Оно, — подтвердил Хан. — И не только оно.

Ма всё таки поднялся, зевая, и подошёл ближе. Заглянул в банку, поморщился.

— Ты притащил к нам в домик кусок того, чем в других местах людей потом списывают в отчётах, — сказал он. — Мало тебе было нашей травы.

Гао не спорил. Только смотрел на баночки и свёртки чуть дольше, чем на всё остальное в этом доме.

Хан сел на табурет, положил ладони на край стола, словно между ними лежало что то хрупкое — не стекло и глина.

— Это не только на продажу, — сказал он. — Я собираю не просто яд. Я собираю то, что потом можно связать вместе.

Ма фыркнул:

— Яд, который не только травит, но ещё и… что? Поёт, что ли?

— Прожигает, — спокойно ответил Хан. — Не кусками, как сейчас это делает секта, а сразу. По всему телу.

Гао чуть подался вперёд.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он. — Говори прямо.

Хан провёл пальцем по столу, соединяя взглядом банки, свёртки, травы.

— Есть метод, — сказал он. — Бочка с нагретой водой. Много разных ядов и трав, в строго определённой последовательности. Ты залезаешь внутрь, дышишь, пока можешь, терпишь, пока можешь. Смеси прожигают пути сразу во всём теле. Все группы. За одну ночь.

Ма уставился на него так, будто тот только что объявил, что собирается сам себя закопать.

— Ты хочешь залезть в бочку, полную этой дряни? — выдохнул он. — Добровольно?

Ян побледнел.

— Это же… — он запнулся, подбирая слово, — …как если бы весь тот яд, с которым мы работаем, разом вылили тебе под кожу.

— Примерно, — кивнул Хан. — Только с толком. Там не просто смешивают, а ведут по кругу: дыхание, кровь, кожа, суставы. То, что я притащил, — части. Я знаю, как их собрать.

Гао смотрел не на банки, а на него.

— Ты знаешь, что будет, если хоть в одном месте ошибёшься? — спросил он тихо. — Даже без этого понятно: тело потом может не встать.

— Знаю, — ответил Хан. — Можно испортить пути так, что дальше не пойдёшь вообще. Можно остаться полукалекой. Можно долго отходить. Но это всё равно лучше, чем сидеть и смотреть, как годы уходят, а внутри пусто.

Ма мотнул головой.

— Для нас — лучше, — сказал он. — У нас хотя бы есть честный путь. Медленный, кривой, но путь. Зачем тебе лезть туда, где даже дураки из дворов не купаются?

Хан поднял взгляд.

— Потому что честный путь для меня — почти что не путь, — сказал он. — Ты же помнишь отбор?

Ян моргнул.

— Последний круг… — тихо произнёс он. — Кристаллы. Ты тогда… да.

— У всех было хоть что то, — кивнул Хан. — У кого то больше, у кого то меньше. У меня — ноль. Чистый ноль. Не потому что я неправильно дышал, не потому что не старался. Просто внутри ничего не отзывалось — будто втыкаешься в пустой камень.

Он чуть сжал пальцы.

— Это не с отбора началось, — продолжил он. — Однажды мой дядя принёс домой пилюлю — высокого ранга, не для таких, как мы сейчас, а для тех, кто уже прошёл несколько ступеней. Оставил на столе и вышел.

Я тогда был ребёнком. Нашёл её, решил, что это сладость, и проглотил, пока он не вернулся.

Ма тихо выругался.

— Ты съел? — спросил Гао.

— Съел, — пожал плечами Хан. — Тогда я был просто слабым ребёнком. Для моего тела это было как вылить ведро кипятка в сырой глиняный кувшин. Снаружи всё почти затянулось. Внутри… что то сгорело. С тех пор, сколько ни пытался, духовная энергия в меня почти не входила.

Он вспомнил зал отбора: кристаллы, которые у одних вспыхивали ярко, у других хотя бы тускло, и свой — спокойный, мёртвый.

— На третьем круге ты видел, — сказал он Яну. — Ноль. Единственный из всех. Если бы не серебро в кармане проверяющего, меня бы здесь вообще не было. В лучшем случае — на самых грязных работах под склонами, без права даже смотреть в сторону практик.

Ян опустил глаза.

— Я думал, ты… просто хитрил, — признался он. — Что у тебя есть что то своё, и ты этого не хотел показывать.

— Хотел бы, — сухо усмехнулся Хан. — Я бы с удовольствием показал хоть что то, если бы оно было. Но внутри тихо. Для честного пути ци — слишком тихо.

Он кивнул в сторону банок и трав.

— Бочка — это не прихоть, — произнёс он. — Это единственный способ заставить тело отозваться. Если прожечь пути разом, духовная энергия хотя бы пойдёт по готовому. Тогда у меня будет шанс. Без этого — я так и останусь тем, кто варит пилюли для чужих тел, а своё оставляет пустым.

Ма поднял руки, будто хотел оттолкнуть от себя саму идею.

— Даже если это даёт шанс, — сказал он, — я не пойду. И тебе не советую. Мне достаточно того, как сейчас идёт прогресс.

Ян кивнул поспешно.

— Я тоже, — сказал он. — Я… не смогу на это смотреть. И сам не полезу. Даже если ты скажешь, что это короткий путь.

Гао молчал дольше. Потом сказал:

— Это твоя жизнь и твоё тело, — медленно произнёс он. — Но если ты полезешь в это, мы хотя бы будем знать, что ты делаешь. И не будем неожиданно будить тебя уже в бочке.

Хан кивнул.

— Я не собираюсь тащить вас туда, — сказал он. — Для вас честный путь ещё открыт. Для меня — уже нет. Я вам рассказываю, чтобы потом не было «почему ты не сказал». Решение я уже принял.

Он посмотрел на баночки, на стекло, за которым шевелились тёмные тела, и на травы, которые должны были смягчать удар.

— Сначала я доведу до ума состав, — добавил он уже тише. — Потом выберу время, когда на нас меньше всего смотрят. И только потом — бочка.

Ма выругался ещё раз, но уже не спорил. Ян сел ближе к стене, обхватив колени, будто от этого можно было отгородиться. Гао только кивнул, как человек, принявший, что дальше спорить не имеет смысла, но уйти в сторону он не собирается.

Глава 13

За несколько дней до этого он почти не выходил из домика. Днём — “ремонт”, ночью — короткие тесты: капля на кожу, вдох над открытой баночкой, крошка в воде. Где‑то хватало лёгкого зуда, где‑то начинала глушиться грудь, где‑то пальцы немели до локтя. Сильное шло в сторону, слабое — в мусор. На дощечке росли метки: дозы, сочетания, порядок. К утру этого дня дощечка уже не требовалась.

В центре комнаты стояла бочка — почти по плечо. От неё поднимался пар. Вода внутри была не просто мутной: густой, вязкой зелёно‑фиолетовой массой она цеплялась за стенки, будто краска, а не отвар. Запах держался тяжёлый, многослойный: горечь травы, кислая нота старой мази, тонкий металлический хвост.

Хан сидел на табурете рядом и ещё раз проверял. Глиняные баночки на столе были пусты — содержимое давно разошлось по партиям. Остались только царапины знаков на крышках и собственные пометки на дощечке. Те яды, что шли “в лоб” по дыханию, уже были внутри бочки. Контактные — растворены слоями, начиная с самых мягких. Балансирующие травы и проводники — тоже там.

На краю стола — маленькая чашка с мутноватым отваром. Там не было яда как такового: только вытяжки тех же трав, которые должны были связать ванну с кровью. Ключ, а не молоток.

Он прислушался. Снаружи стояла тишина. За дверью не скрипели доски — троица разошлась, как договорились: один — ближе к тропе; один — у поворота, где иногда проходили старшие; один — под предлогом дел вертелся ближе к конторе, чтобы вовремя увидеть лишнее движение. Внутри домика был только он и тяжёлый, пахнущий болью пар.

Хан встал. Подошёл к бочке, ладонью проверил край. Дерево было горячим, но не обжигающим. Температура держалась примерно там, где должна: чуть выше, чем выдерживает расслабленный человек, но ещё не на грани ожога. Осталась только последняя часть.

Он взял небольшую бутылочку с тёмным, почти чёрным настоем. Тут были хвосты “по суставам”, чуть‑чуть крови и капля того, что ещё билось в сердце. Всё, что он смог собрать и не умереть по пути. Если промахнётся с дозой — эти же хвосты прожгут пути так, что уже ничего не поднимешь… Ни практикой, ни честными мазями.

— Поздно сомневаться, — сказал он вполголоса.

Бочке это было безразлично. Он вылил содержимое в воду. Жидкость не вспенилась и не взорвалась. Цвет всего лишь чуть сдвинулся: зелень ушла глубже, фиолетовый вылез на поверхность тонкой дымкой. Запах стал плотнее, воздух между стенами — вязким.

Хан поставил пустую бутылочку в сторону, взял чашку с отваром.

— Сначала внутри, потом снаружи, — напомнил он себе.

Глоток был тёплым, слегка вяжущим. Яркого вкуса не было, только равномерная горечь, как у слишком крепкого настоя. Отвар прошёл вниз, оставив в груди тяжесть. Через несколько вдохов по телу разошлось слабое тепло — не от желудка, а глубже, вдоль сосудов.

Он снял рубаху, оставив на себе только нижнюю повязку, и перекинул её на спинку табурета. На мгновение задержался, прислушиваясь к себе. Никаких особых ощущений, кроме нарастающего тепла, не было.

Подошёл к бочке вплотную, перехватил руками край и, не давая себе второй попытки передумать, шагнул внутрь.

***

Вода приняла его не сразу. Сначала — горячий обруч вокруг щиколоток, отдающийся в коленях. Потом — плотное тепло до бёдер. Он медленно опустился ниже, давая телу привыкнуть, пока жидкость не дошла до груди.

Пар ударил в лицо, глаза сразу защипало. Первое ощущение было почти приятным. Будто кто‑то долго и аккуратно массировал кожу мелкими иголками. Покалывало всюду сразу: по плечам, по спине, по животу. Там, где раньше зуд от травы брал врасплох, теперь было просто равномерное пощипывание.

Тепло разливалось по мышцам, тянуло к расслаблению, тело по инерции принимало это за лечение, а не за пытку. Он закрыл глаза и медленно провёл по привычной схеме дыхательной практики: вдох, проводящий воздух к низу живота; выдох — по кругу.

На второй круг иголки стали острее. Пощипывание превратилось в жжение, будто под кожу загнали разом несколько слоёв раздражающей мази. Ощущения пошли не только по поверхности: внутри, по обеим рукам, что держались за края, прокатился тугой пояс боли — от кистей к плечам. В ногах — другой пояс, от ступней до коленей.

Он опустился глубже, так, чтобы вода дошла почти до шеи, и чуть пригнулся, обмокая затылок. Волосы прилипли к коже, по шее побежали горячие полосы. Пар забивал нос, дышать пришлось ртом. Каждый вдох отдавался в груди, словно проходя через тугой фильтр.

Жжение усилилось. Теперь оно уже не терпелось как “горячо, но сносно”. Каждое прикосновение воды к коже будто прожигало её насквозь, а тепло внутри стало тяжёлым, давящим. В глубинных местах — под лопатками, вдоль позвоночника — зашевелились новые очаги боли, те, о которых в обычной жизни он почти забыл.

Он сделал ещё один полный круг дыхания. На выдохе ребра сжались от спазма — грудную клетку будто стянули ремнём. В висках забарабанило, сердце ухнуло и пошло чаще. Мысль, короткая, как удар: «Это ещё не предел».

С каждой новой порцией тепла иголки превращались в тонкие ножи. Боль уже не была ровной. Местами — терпимая, местами — такая, что зубы сами сжимались до скрипа. По внутренней стороне рук, там, где шли основные пути, жгло узкими полосами, будто по ним провели острым железом из огня. В животе — густой, вязкий жар, словно кто‑то залил внутрь кипящую смолу.

Он опустил голову глубже, на миг погружаясь почти с головой, потом вынырнул, хватая воздух. Капли тянулись с волос по лицу и шее, оставляя на коже узкие полосы жжения.

Мысли дробились. Отдельные обрывки: «Ещё круг…» «Пока можешь считать вдохи — не конец…» «Если вылезешь раньше — всё впустую. Второй раз тело этого не выдержит. И я — тоже».

Сердце стучало быстро, но ровно. Боль шла волнами, и в этих волнах уже чувствовался рисунок: не просто огонь по всему, а несколько отчётливых линий. Одна — вдоль передней поверхности тела. Другая — по спине. Третья — по бокам, где раньше он лишь теоретически знал о путях.

Где‑то на середине ощущение “горячей воды” пропало совсем. Осталась только работа выживания: вдох — не утонуть в паре, выдох — не заорать вслух. Пальцы, сжимавшие край бочки, свело судорогой так, что костяшки побелели. Пришлось сознательно разжать их и перехватить хватку выше, иначе он сам бы начал выбирать не выдержку, а силу воды.

Счёт вдохов рассыпался. По положению света за крошечным окном было видно только одно: утренний серый свет стал жёлтым и начал клониться.

Где‑то в этот момент боль немного изменилась. Острая, режущая верхушка притупилась. Остался тяжёлый, глухой жар. Казалось, что всё тело выбили изнутри деревянными палками. Там, где раньше резало, теперь ныло и звенело.

Вода вокруг стала ощущаться плотнее, почти липкой. «Хватит», — решил он не потому, что стало легче, а потому что почувствовал: вода уже больше тянет из него тепло, чем вгоняет яд дальше. Ещё немного — и начнёт выедать не блоки, а сами пути.

Он позволил себе ещё пару выдохов, на этот раз просто прислушиваясь. Внутри тела больше не было тех мёртвых провалов, где раньше любая практика “проваливалась в песок”. Боль шла через всё, без дыр.

Только тогда он начал выбираться.

***

Когда он понял, что дрожь в руках мешает держаться за край, а не помогает, свет за узким окном уже изменился. Жёлтая полоса ушла, тень потянулась выше. День прошёл.

Боль не исчезла, но стала другой. Острый слой будто стёрли, оставив вместо него тугой, глухой жар. Каждое движение отзывалось ломотой, как после долгого избиения. Внутри звенело, но без прежних провалов: куда ни прислушайся — везде что‑то гудело.

Вода вокруг заметно изменилась. Зелёно‑фиолетовый оттенок потемнел, стал мутным. На поверхности плавали редкие серовато‑беловатые хлопья, будто кто‑то растворил в бочке старую кожу. У стенок висели маслянистые разводы, которые не сползали вниз, только медленно перекатывались. Запах из тяжёлого стал затхлым, с глухой, почти тухлой нотой, как в комнате, где неделю сушили пропитанные мазью повязки.

Он разжал пальцы. Руки не сразу послушались — суставы свело, мышцы дрожали. Пришлось сначала опереться локтями о край, сесть на дно и только потом осторожно перевалиться через борт.

Дерево под ладонями казалось шероховатым, будто кожа потеряла половину чувствительности. Ноги не сразу удержали вес: колени подогнулись, ступни скользнули по мокрому полу. Он по инерции ухватился за бочку плечом, едва не опрокинув её.

Пол под ногами был холоднее, чем должен. И дело было не в досках — в нём самом.

Кожа выглядела чужой. Необычно бледной там, где раньше была смуглой, и красной пятнами там, где раньше просто терпела траву. На руках и груди тонкими полосами шли розоватые следы, словно кто‑то некогда плотно приложил к ним горячие верёвки и сразу отнял.

Дышать было тяжело, но ровнее, чем в середине процедуры: грудь словно выжгли изнутри, а потом дали остыть.

Он всё равно пошёл к лежанке. Каждый шаг отзывался в костях. Ноги дрожали, как после нескольких смен подряд. Мир чуть плыл, но не крутился. В полупути он зацепил табурет — тот глухо ударился о пол и завалился на бок.

Звук показался неожиданно громким. Щеколда дёрнулась почти сразу. Дверь распахнулась, в домик ввалился сначала Гао, за ним — Ма, Ян проскользнул уже третьим.

В глаза им первым делом ударил запах — тяжёлый, густой, с той самой тухлой нотой. Потом — вид бочки и след от неё до кровати.

— Твою… — Ма осёкся, но слово так и повисло в воздухе.

Хан, опираясь на стену, сделал ещё шаг. Мышцы под ним задергались, как у переваренного мяса. Взгляд расфокусировался на миг, но он всё же дотянулся до края лежанки и сел, почти рухнул.

— Как ты вообще… — начал Ян и оборвал, увидев лицо.

“Варёная рыба” было не метафорой. Кожа распарена, губы бледные, веки тяжёлые. Только глаза, несмотря на мутную усталость, были в сознании.

— Всё… нормально, — выдохнул Хан, стараясь не дать голосу сорваться на хрип. — Так и… должно.

Слова выходили обрывками.

— Нормально это как? — Гао нагнулся, глядя ему в зрачки. — Ты на себя смотрел?

— Смотрю… на вас, — попытался усмехнуться Хан, но губы только дёрнулись. — Живой. Уже… хорошо.

Ма, морщась, подошёл к бочке, заглянул внутрь и отшатнулся.

— Если это “так и должно быть”, — пробормотал он, — я лучше останусь на честных мазях.

Ян уже тащил одеяло, пытаясь укрыть Хана, хотя от тела шёл жар, как от печи после смены.

— Может, звать хоть кого‑то из лечащих? — не выдержал он.

— Нет, — Хан попытался поднять руку, но та дрогнула и упала обратно. — Никого… не звать. Никого не надо. Спим… и забываем, что в доме… бочка.

Последнее слово сорвалось почти шёпотом. Он ещё хотел добавить, что третьего шанса у него уже не будет — но язык не послушался. Мир качнулся в сторону и провалился в темноту.

Сначала он просто провалился. Не было ни снов, ни привычной темноты внутреннего мира, где иногда теплился слабый вихрь. Было чёрное, густое небытие без краёв и без времени. Тело жило отдельно.

***

Ма первым делом закрыл дверь и подпер табуретом, который Хан уронил. Потом вместе с Гао перетащили бочку ближе к стене, подальше от лежанки, чтобы не споткнуться. Ян бегал между столом и кроватью, выхватывая всё, что могло пригодиться: чистую тряпицу, кувшин с водой, остатки мягких мазей.

Жар от Хана шёл ровный, тяжёлый.

— Он горит, — Ян приложил запястье к лбу. — Как после сильного яда… или болезни.

— После сильного яда он бы уже не дышал, — отрезал Гао, но голос у него тоже был сухой.

Они поили его понемногу: Ма приподнимал голову, Гао придерживал плечи, Ян подносил кружку. Вода уходила медленно, часть проливалась по подбородку, стекала по шее. Пот пах не только обычной солью — в нём чувствовался горький, лекарственный привкус, словно тело выдавливало остатки смеси обратно.

Пару раз Хан шевельнулся. Пальцы дёрнулись сами по себе, как от забытой судороги. Один раз согнуло ступню, по ноге прошла мелкая дрожь от пятки до бедра. Лоб прорывало потом, одеяло приходилось переворачивать более сухой стороной.

— Если что‑то пойдёт не так — мы всё равно не сможем ничего исправить, — глухо сказал Ма ночью, когда Ян в очередной раз менял тряпицу. — Ни врач, ни травник сюда не зайдут и не сделают вид, что не видели бочку.

— Наша задача — чтобы он хотя бы лежал спокойно, — ответил Гао. — Остальное он уже решил сам.

Он отвёл взгляд от бочки слишком резко, будто от живого существа, к которому прикоснулся лишний раз.

***

Ближе к следующему утру жар начал спадать. Дыхание стало глубже, перестало срываться на редкие судорожные вздохи. Пот пах уже не так резко, ушла та странная, тухлая нота, оставив после себя лишь слабую горечь.

Хан впервые открыл глаза по‑настоящему. Свет полоснул по глазам, как ножом. Над ним склонилось размытое пятно, потом распалось на черты — Ян. За его плечом — тень Гао.

— Слышишь? — Ян спросил тихо. — Скажи что‑нибудь.

Хан попытался, но сначала из горла вышел только хрип. Он сглотнул, попробовал ещё раз:

— Живой.

Слово прозвучало глухо, но хватило. Ян выдохнул, будто его самого до этого держали за горло. Ма оттащил стул ближе к кровати и сел, не скрывая облегчения.

— Голова? — уточнил Гао. — Руки? Ноги?

Хан прислушался. Голова гудела, как после тяжёлого удара. Тело казалось чужим — тяжёлым, налитым, но без той постоянной внутренней пустоты, к которой он привык. В руках и ногах чувствовалась слабость, но не ватная, а плотная, как после слишком долгой работы.

— Есть, — выдавил он. — Всё… на месте.

Он снова провалился в сон сам, без усилий. На этот раз не в чёрную яму — просто в тяжёлую дрему, где дыхание шло ровным.

Следующие часы и день прошли в одном ритме: проснулся — пара глотков воды, два‑три слова — снова отключился. Каждый раз, когда он вскрывал глаза, лица троицы менялись, но не исчезали: кто‑то всегда был рядом.

К вечеру второго дня жар почти ушёл. Лоб стал прохладнее, кожа перестала быть липкой. Взамен пришла тупая ломота во всём теле, особенно — в тех местах, где раньше он почти ничего не чувствовал.

Он сам попросил:

— Сесть… помогите.

Гао и Ма аккуратно подняли его, посадили, подложив под спину сложенное одеяло. Мир поплыл, но не перевернулся. Дышать сидя было легче, чем лёжа.

— Не дергайся, — проворчал Ма. — Ещё немного, и ты сам сможешь падать с табуреток, без нашей помощи.

Хан усмехнулся глазами — губы ещё не слушались. Под этой усмешкой уже шевелилось другое: не просто облегчение, а странное ощущение плотности, которого раньше не было. Тело всё ещё отзывалось болью, но боль теперь шла слоями, а не отдельными пятнами. И под ней что‑то тихо текло.

***

Дни слились в одну полосу. Он ел понемногу, больше пил, много спал. Троица постепенно перестала сидеть над ним по двое и трое: оставляли одного, менялись, уходили на короткие задания. Домик жил обычной жизнью, только тише.

Бочку они вытащили во двор и вылили подальше — доски под ней всё равно пришлось бы менять.

Через три‑четыре дня Хан уже сам вставал. Сначала — до ближайшей стены и обратно. Потом — до стола, сделать пару шагов, посидеть, вернуться. Слабость держалась, но уже не валяла с ног.

В теле поселилось странное чувство: будто под кожей кто‑то натянул новые верёвки, о существовании которых он раньше только читал в чужих записях.

На пятый день он сел нормально. Не “полулёжа на подушках”, а по‑человечески: скрестив ноги на лежанке, выпрямив спину, положив руки ладонями вниз на колени. Ян привычно вопросительно глянул, но ничего не сказал, только оставил кувшин с водой ближе.

Хан закрыл глаза. Сначала просто дышал. Без формулы, без попытки ловить хоть что‑то. Вдох — до низа живота, выдох — по кругу. Так он делал десятки раз с момента вступления в секту.

Раньше это было похоже на работу слепого: знаешь, что где‑то есть комнаты, но ходишь по пустому дому, нащупывая стены. Сейчас было иначе.

На третьем‑четвёртом ровном дыхании в теле что‑то откликнулось. Слабое, но явное чувство течения — не воздуха в лёгких, а другой волны, которая идёт вслед за ним. Сначала по передней линии: от груди вниз, к животу, дальше — в ноги. Потом по спине, вдоль позвоночника. Потом — по бокам, по рукам.

Он усилил внимание. Не тянул на силу, не пытался “выжать” из мира ци. Просто повторял знакомый цикл, отслеживая, как внутренняя волна проходит через тело. Там, где раньше было ничего, теперь шёл путь. Без дыр.

Раньше он тоже мог говорить себе, что “какие‑то пути открываются”. Так учили всех: дыши, делай, жди. Но внутри всё равно чувствовалась та же старая пустота. В лучшем случае — лёгкое тепло в груди, быстро гаснущее.

Сейчас ощущение было другим. Поток, который он вызывал дыханием, шёл сразу по всем направлениям. Нигде не проваливался, не рассыпался. Там, где раньше дыхание будто упиралось и рассыпалось, теперь что‑то отвечало, подхватывало и несло дальше. Как если бы в теле вдруг нашли дороги, мимо которых он каждый день ходил, даже не зная, что они есть.

Раньше — только догадки и сухие слова наставников о “группах путей”. Теперь — ровный, хоть и слабый отклик во всех тех местах, где раньше было пусто.

Он сделал ещё один круг практики, медленнее. На вдохе — лёгкое, почти невесомое давление извне, на выдохе — прохождение по уже обозначенным линиям. На миг показалось, что где‑то глубоко внутри, за обычной плотью, шевельнулось пустое место — ещё не оформленное, без формы, но уже не просто воображаемое.

Он открыл глаза. Мир не изменился: те же стены, тот же стол, тот же Ян, который делал вид, что не смотрит. Но внутри всё было другим.

Тело впервые за много лет ощущалось не как тупой груз, который нужно тащить за собой, а как инструмент, на который можно опереться.

— Ну? — Ма не выдержал паузы. — Тебя хоть не крутит?

— Крутить будет ещё не раз, — спокойно ответил Хан. Голос шёл ровно. — Но… теперь есть за что держаться.

Он провёл ладонью по груди, по плечу, по предплечью, словно проверяя, на месте ли новые линии.

— Раньше я только делал вид, что практикую, — произнёс он, не поднимая голоса. — Сейчас я наконец могу это делать по‑настоящему.

Слова прозвучали как констатация. Где‑то на границе внимания, глубже обычного чувства тела, по‑прежнему оставалась едва заметная пустота — как место, которое ещё только предстоит заполнить когда‑нибудь потом. Он не торопился туда лезть.

Сейчас важнее было другое: ни один участок тела больше не чувствовался мёртвым. Впервые с отбора он знал: дальше он идёт не как человек, в котором всё глохнет, а как тот, в ком пути наконец отвечают целиком и без провалов.

Глава 14

Лесной запах ядовитых мазей давно выветрился, доски под бочкой уже сменили, а домик всё равно держал в себе лёгкую горечь — не свежую, а въевшуюся. Запах стал фоном, как старый шрам: замечаешь его только, когда входишь с улицы.

Хан Ло сидел на лежанке, а не валялся — спина прямая, ноги скрещены. Никаких подушек под бок, только сложенное вдвое одеяло под поясницей. Руки лежали ладонями вниз на коленях. На столе рядом, у стены, ровными стопками лежали дощечки. Старые — с перечёркнутыми рядами знаков, новые — с плотными колонками, где рядом с травами шли уже не только дозы и сочетания, но и короткие пометки: «пустота», «волна», «вдох».

Снаружи кто-то прошёл по проходу, доски под ногами коротко скрипнули. Ян вполголоса выругался — по звуку, зацепился бедром о край стола. Ма что то буркнул в ответ, хлопнула щеколда. Шум вошёл, прошёл через комнату и ушёл в сторону кухни. Никто уже не шептался, как в ту ночь. Хан уловил знакомую закономерность: домик жил, а не стоял вокруг больного.

Он вдохнул глубже. Воздух прошёл через нос, опустился в грудь, дальше — к животу. Раньше на этом месте дыхание будто упиралось в глухую стену: ниже живота было просто «ничего». Теперь на выдохе внутри шевельнулось другое — тонкая, почти неощутимая волна, которую он давно ждал.

Он опустил внимание туда, где в этом мире у людей его уровня теперь была своя «внутренняя площадка».

Изначальная Пустота встретила его привычной тишиной, но уже не чужой.

Не было ни звёзд, ни огоньков, ни настоящего неба — только простор, который чувствовался не глазами, а тем местом, где когда то в верхнем мире начиналось духовное тело. Здесь пространство не висело внутри костей, не совпадало с формой плоти. Оно просто было: мягкое, ровное, чуть прохладное. Если в нём задержаться вниманием, становилось понятно, где «его» край. Не стена — скорее кромка тумана, за которой ощущение обрывалось.

Он провёл там ещё один цикл дыхания. На вдохе — едва уловимое притяжение духовной энергии извне, на выдохе — тихая рябь, расходящаяся по Пустоте. Рябь цепляла за собой что то светлое и размытое, как первый пар над водой. Потихоньку в этом внутреннем пространстве становилось гуще.

В дверь ткнулся локтем Ма:

— Если ты ещё раз уронишь табурет, — донёсся его голос от порога, — я тебя сам обратно в бочку посажу. Без воды.

Хан открыл глаза. На столе рядом с дощечками стояла уже другая бочка — пустая, выскобленная до светлого дерева. Её оставили для обычной воды, но пока она служила напоминанием. Кожа на руках всё ещё хранила тонкие розовые полосы от той, прежней.

Ма, заглянув в комнату, скривился:

— Ты опять сидишь, как на лекции у Ли Чжана. Тебе мало было валяться неделю как тряпка?

— Уже не валяюсь, — спокойно ответил Хан. Голос больше не срывался на хрип; только на самых глубоких нотках оставалась шероховатость. — Значит, не мало.

Ма фыркнул, но спорить не стал. Где то у стены Ян грохнул крышкой, запах каши пошёл гуще. Гао в углу шуршал бумагой — проверял какие то записи, не вмешиваясь.

Домик был полон обычных звуков. И на этом фоне Изначальная Пустота внутри держалась так же ровно, как и он сам.

Он позволил себе ещё один короткий вдох выдох в том пространстве — только чтобы убедиться: оно не рассыпается от любого шума, не дрожит от чьего то кашля за стеной.

Не рассыпалось.

Верхний мир, с его чётким духовным телом и осязаемыми границами, здесь был только памятью. Но в том, что теперь тянуло его внимание вглубь, не в плоть, а в эту странную внутреннюю пустоту, уже чувствовался новый, местный путь.

***

Он вернулся в Изначальную Пустоту уже осознанно, как в мастерскую, а не в странную комнату, где только что научился дышать.

Вдох — лёгкое втягивание духовной энергии извне, неяркое, но ровное. Выдох — мягкая волна, проходящая через Пустоту. Он пару раз повторил, пока внутренняя тишина не стала устойчивой, а рябь — предсказуемой.

«Хватит греться, — отметил он. — Пора работать».

Техника резонирующих волн всплыла в памяти почти целиком — не как общий принцип, а как привычные ощущения. В верхнем мире всё начиналось с одной вещи — с границы. Духовное тело, собранное и отточенное, держало энергию как сосуд. Любая волна, пущенная по его внутренней поверхности, рано или поздно натыкалась на край, ударялась, отражалась и, возвращаясь внутрь, усиливалась.

Он сформировал первую волну здесь, в Пустоте.

Не спешил. Сначала — аккуратное уплотнение духовной энергии в одной точке, чуть левее условного «центра» грудной клетки. Потом — лёгкое расталкивание её наружу, по кругу. Волна пошла — широкая, но ещё рыхлая, как набегающая вода по мелкому берегу.

Он повёл её дальше.

В верхнем мире на этом месте начиналась игра: волна катится, касается внутренней поверхности духовного тела, ощущается пальцами сознания как гладкая, плотная стена. Там её можно чуть прижать, усилить, отпустить — и тогда в ответ шёл отскок. Вторая, третья, пятая волна. Резонанс. Пространство заполнялось отражениями, каждая ответная волна тянула за собой ещё духовную энергию извне и вдавливала её внутрь.

Здесь всё шло правильно, пока волна не добралась до края.

Пустота не встретила её стеной. В месте, где должно было быть чёткое «дальше нельзя», граница просто сошла на нет. Ощущение «своего» пространства становилось всё слабее, как свет, уходящий в туман, и в какой то точке обрывалось. Волна ушла туда же.

Никакого удара, никакого отскока. Она просто растеклась дальше, туда, где он уже ничего не чувствовал.

Он попробовал ещё раз. Сместил центр, усилил «пружину» в начале. Волна получилась плотнее, шла медленнее, давление внутри Пустоты ощутимо выросло. В момент, когда в верхнем мире духовное тело начинало «звенеть» от предстоящего резонанса, здесь было только одно: нарастающее затухание. Будто кто-то взял и вырезал кусок стены, оставив вместо неё обрыв в пустоту.

Третья попытка — уже короткая. Узкая волна, почти резкий удар по внутреннему краю. То же самое. Ни одной честной отдачи, ни единого отражения.

Хан выдохнул уже по настоящему, через лёгкие, и открыл глаза. Потолок домика был на месте, доски не сложились домиком, мир не перевернулся. Внутри — только слабая, разошедшаяся в стороны усталость.

«Ждал другого?» — сухо спросил он себя. Нет.

Он опёрся локтями о колени.

Верхнее духовное тело было замкнутым сосудом. Изначальная Пустота — нет. Она держит на себе слой «моё» — и сразу после этого обрывается в то, чего он здесь не чувствует вообще. Ни давления, ни стенок, ни сопротивления.

Техника, опирающаяся на отскок от границ, здесь просто не находила опоры.

Он покатал эту мысль в голове, не жуя по кругу, а выбирая вывод:

— Законы те же, формы другие, — пробормотал он вполголоса. — Не сосуд, а воронка.

Воронка, в которой духовная энергия всё равно может копиться — просто течёт иначе. Не от стенки к стенке, а от редкого к плотному, от краёв к центру. И не через резонанс о твёрдую оболочку, а через собственное притяжение, когда внутри становится достаточно много.

Если в Пустоте долго и настойчиво держать духовную энергию, она не будет вечно висеть разреженным паром. В какой то момент ей станет тесно даже в этом «дырявом» внутреннем пространстве, и она начнёт сгущаться сама — как туман, оседающий в ложбине.

«Значит, сейчас не резонирующие волны, — спокойно отметил Хан. — Сейчас — просто приток и удержание. Пока не начнёт слипаться».

Стадия Тумана. Здесь её описывали размыто, но сути хватало: Пустота, наполненная настолько, что духовная энергия внутри перестаёт быть дымкой и становится плотным слоем.

Ближайшая понятная цель. А дальше ступени в этом мире уходили в туман уже не метафорически — у него не было ни чётких карт, ни собственного опыта.

Последние оковы, которые держали его внизу, уже слетели. Он больше не был человеком, в котором духовная энергия просто не отзывалась. Изначальная Пустота могла быть сколько угодно далека от аккуратного духовного тела прошлого мира, но теперь она чувствовала приток и держала его.

С этим и с головой, набитой формулами и схемами, практика уже не обязана была ползти. Если подпитать её алхимией — не только телом, но и правильными пилюлями, — она пойдёт куда быстрее.

«Семимильными шагами, значит, — чуть усмехнулся он. — Ладно. Сначала — набить Пустоту до Тумана. А по дороге уже выясню, что у них тут идёт дальше».

***

Домик дышал обычным днём: с кухни шёл запах каши, за перегородкой Ма ворчал, что Ян опять плющит ложки в котле, Гао считал что то на дощечке, постукивая ногтем по древесине. Всё это было странно живым фоном для мысли, которая ввернулась в голову, как шип.

Когда он валялся после бочки, они по очереди сидели рядом почти без сна. Не потому что он им что то обещал — потому что по другому не умели.

Ян менял тряпицы на лбу и пытался не дрожать руками, хотя дрожал. Ма ругался на запах и жаловался, что пот стекает по полу, как мазь, но всё равно таскал воду и подсовывал чистое. Гао смотрел на его дыхание, как стражник на воротах, и каждый раз, когда оно сбивалось, сжимал пальцы так, будто готов был встряхнуть само небо.

Изначально он собирал их не для этого.

Когда впервые предложил держаться вместе, считал вперёд: лишние руки, глаза, уши. Кто-то прикроет на заданиях, кто-то пронесёт что надо через чужую проверку, кто-то будет ртом в лавках и дворах. Инструменты, пусть и не самые тупые.

Они, похоже, об этом не знали. И всё равно остались возле его лежанки дольше, чем стоило для простого «товарища по бараку».

«Ладно, — подумал он сухо. — Должен — значит должен».

Отдать им те же яды и ту же бочку было бы не платой, а глупостью. Они от бочки отказались не из за слабости, а потому что у них честный путь по духовной энергии работал. У него — нет. Теперь, когда эта яма под ним закрылась, он мог дать им то, чего у них не было: скорость.

Не пустые слова про «поддержу», а реальную прибавку к ступени.

Он поднялся, подошёл к столу. На краю аккуратной стопкой лежали остатки привычных трав — те, с которыми он возился ещё до бочки: зудящая трава, пара корней, хвосты «печных» ядов. Рядом — несколько новых мешочков, помеченных свежими линиями. Это уже были не только тела и дыхание. В одном мешочке упрямо тянуло чем то, что лучше отзывалось именно на духовную энергию.

— Ма, — позвал он, не поднимая голоса.

Тот высунулся из за перегородки, всё ещё с ложкой в руке.

— Что?

— После еды — без своих дел. Будешь помогать молоть.

— Опять? — скривился Ма. — Ты только в себя эту дрянь заливать научился, уже другим решил…

— Не дрянь, — перебил его Хан. — На этот раз — нормально. Для роста.

Ма прикусил язык и всмотрелся внимательнее.

— Для чьего роста?

— Для вашего, — ответил Хан. — И для тех, кто заплатит достаточно.

***

После еды стол освободили быстро. Ян оттащил миски к кувшину, Ма нехотя отодвинул табурет, но остался рядом, не убегая. Гао сел ближе к двери, как обычно, но взгляд держал на столе.

— Сядьте, — сказал Хан. — Это не «попробуем на ком нибудь чужом». Сначала — на вас.

Ма фыркнул:

— Ободряюще звучит.

— Если бы я не был уверен, — Хан аккуратно разложил на столе мешочки, — сначала бы проверил на ком нибудь другом. Но это как раз тот случай, когда лучше понимать, что внутри, а не только результат.

Он вскрыл первый мешочек. Запах вышел мягкий, зелёный, без резкой печной ноты. В пальцах перекатывались тёмные крупинки — высушенные и уже раз другой прогнанные через настои. Это была основа для «пилюли накопления»: привычная трава, но обработанная иначе. Вторая миска ждала своей очереди — для «ускорения».

Когда он делал вдох, втягивая духовную энергию извне, Изначальная Пустота внутри откликалась ровным, едва ощутимым давлением. Если подтянуть тонкую нитку из неё к ладони — в коже, в кончиках пальцев, появлялось лёгкое покалывание. Не боль, не жар — просто ощущение, что под обычной плотью есть ещё один слой, готовый работать.

Он взял щепоть порошка, высыпал в пустую глиняную чашку и, пока Ма молол остальное в ступке, повёл над чашкой ладонью. Небольшой импульс духовной энергии вышел из Пустоты и прошёл по пальцам вниз, как короткая волна.

Порошок в чашке будто слегка ожил. Запах стал яснее, ушла тусклая, мучнистая нота, которая раньше шла от грубо высушенных трав. Под пальцами чувствовалось, как в смеси выравнивается что то, разбирается на слои: лишний, грубый жар оседает в сторону, остаётся только мягкое, тянущееся тепло.

— И это всё? — тихо спросил Ма, не выдержав. — Подержал руку — и уже «для роста»?

— Нет, — Хан не отвёл ладонь. — Это только часть. Раньше мы тянули из травы всё, что в ней есть, одним рывком. Теперь я могу вытащить только то, что нужно для духовной энергии, а остальное оставить в стороне.

Он убрал руку, добавил в чашку ещё немного порошка уже без импульса, показал Ма.

— Почувствуй разницу.

Ма осторожно вдохнул сначала над необработанной частью, потом над той, что прошла через волну. Даже без практики разница была ощутима: первая резала нос тупой горечью, вторая шла мягче, но глубже.

— Эта как будто… — Ма поискал слово, — дышит.

— Потому что я уже дышал за неё, — сказал Хан. — Она несёт в себе готовую духовную энергию. Не много, но достаточно, чтобы один честный цикл практики просто пропустить.

Он вернулся к работе. В первой миске — порошок для пилюли накопления; во второй — другой набор трав, которые умели разгонять движение по путям, если их правильно связать.

Через какое то время на столе легло два аккуратных ряда свежескатанных пилюль. Одни — чуть светлее, ровные, без трещинок, с мягким запахом настоев. Другие — темнее, с едва заметной резкой нотой, которая не бьёт в нос, а отдаётся глубже, в груди.

— Вот эти, — Хан кивнул на первый ряд, — пилюля накопления. Внутри — готовая порция духовной энергии. Выпил — сел — сделал меньше кругов сбора, но получил тот же результат. Если пить их вместо практики, рано или поздно пути начнут лениться. Если принимать раз в несколько дней, под нормальной практикой, на низких ступенях скорость вырастет в три раза как минимум.

Он перевёл взгляд на второй ряд:

— Эти — ускорение. Они толкают твою духовную энергию по путям быстрее. Тоже не каждый день, иначе истратишь дороги раньше, чем дойдёшь до второй ступени. Но если использовать с головой, они почти вдвое ускоряют то, что ты и так делаешь.

Ма смотрел уже не как на «очередную дрянь», а как на товар. Ян — как на шанс.

— Если пить обе сразу и не жрать их как сладости, а по схеме, — на первых ступенях можно выжать ускорение в четыре–пять раз. Для вас — это разница между «сидеть в бараке до седых волос» и «вылезти на нормальный уровень, пока тело ещё слушается».

Он оттолкнул по одной пилюле из каждого ряда к каждому из троих.

— Сейчас — только накопление. Ускорение попробуете вечером, после практики.

Ма уже открыл рот спорить, но Хан добавил:

— И да. Это не благотворительность. Вы — первые, кто это пьёт, потому что я должен вам. Но дальше такие пилюли будут кормить нас всех. Если сможем наладить продажу таких вещей среди внутренних учеников, духовная энергия для практики и травы на новые партии станут делом рук, а не удачи.

***

Позже, когда первая пробная пилюля «накопления» уже успела разойтись по телу и у всех троих в глазах появилась одинаковая, чуть растерянная внимательность, Хан снова усадил их за стол.

— Как? — коротко спросил он.

Ян первым нашёл слова:

— Как будто после пары кругов практики, — осторожно сказал он. — Не тяжело, не жжёт. Просто… внутри уже есть из чего вести.

Он постучал себе пальцами по грудной клетке.

— Я бы сказал «лениво», — Ма поморщился. — Тело думает, что уже поработало, а я только сел.

— Значит, работает, — подвёл итог Гао. — Вопрос в том, кого это сделает ленивым — пути или нас.

— Именно поэтому вы пьёте это по моей схеме, — сказал Хан. — А не когда захочется.

Он перевёл взгляд с одного на другого, потом опёрся ладонями о стол.

— Слушайте внимательно. Это не «маленькая помощь своим». Это — то, на чём мы можем поднять и вас, и наш мешок ресурсов. Целиком.

Ма подался вперёд:

— Ты правда думаешь, что это купят?

— Внешние — да, — пожал плечами Хан. — Но снаружи за такую цену много не возьмёшь. Там каждый шарик считают. А вот внутренние…

Он коротко обрисовал:

— Внутренние ученики уже сидят на пилюлях. Им плевать на лишнюю бронзу, если что то даёт реальное ускорение. Им нужна скорость без того, чтобы их потом увозили с террас на носилках. Если у кого то на руках появятся пилюли, которые дают в несколько раз быстрее рост на низких ступенях — спрос будет. Вопрос в другом.

— В том, что нас с этим быстро повесят? — мрачно уточнил Гао.

— В двух вещах, — спокойно кивнул Хан. — Во-первых, это всё нужно делать так, чтобы двор мазей и пилюль не смог ткнуть пальцем в домик семнадцать и сказать «вот наш подрыв». Мы не для того вылезли из барака, чтобы обратно туда ползти. Во-вторых — чтобы продавать внутренним, нужно готовить много. А для этого нужна трава. Постоянно.

Ма задумчиво провёл пальцем по краю стола:

— С внутренними всё равно через кого то придётся работать. Они не пойдут к нам лично, даже если им понравится. Нужны связки.

— Связки — потом, — отрезал Хан. — Сначала — сырьё. Сейчас у нас остатки со смен и то, что я вытаскивал по одной пригоршне мимо отчётов. Этого хватит на пару партий «на пробу». На рынок внутренних — нет.

Он перевёл взгляд на Яна:

— Ты уже бывал во дворах внутренних. Видел, чем они мажутся, чем торгуют. Что у них на руках?

Ян задумался, вспоминая.

— У старших внутренних есть привычка держать у себя «личные» связки трав и мазей, — сказал он. — Показывали, жаловались, что новая партия жжёт.

— Значит, лишняя трава и мази всё равно у них на руках, — подытожил Хан. — Где брать своё — пока вопрос.

Он посмотрел на Гао:

— Твоя часть — не дать нам лезть туда, где нас точно прижмут. Если увидишь, что кто-то из нас начинает светиться пилюлями не там, где надо, — душишь на корню. Словом. Или кулаком.

Гао кивнул без шуток.

— Ян, — продолжил Хан, — твоя задача — уши и глаза у внутренних. Слушать, где недовольны своими пилюлями, где жалуются на «жжёт» и «не идёт». Нам нужны те, кто уже раздражён, но не настолько, чтобы орать наверх.

Ян сглотнул, но тоже кивнул.

— Ма, ты и так понял, — сказал Хан. — Рот и руки. Мы не выходим сами к внутренним. Никогда. Ты ищешь тех, кто таскает им мелочи, траву, мази, ерунду. На таких повесим первую продажу.

— То есть опять я буду тем, кто улыбается, — скривился Ма. — Ладно. Хоть теперь за это платят не только кашей.

— Платят всем, — отрезал Хан. — Чем больше внутренних будут сидеть на наших пилюлях, тем больше ресурсов у нас будет и тем быстрее мы все сдвинемся по ступеням. И у вас, и у меня.

Он убрал оставшиеся пилюли в мешочки, оставив по одной «ускоряющей» каждому.

— Вечером — ещё по одной «накопления» под практику, — напомнил он. — «Ускорение» — только когда скажу, и только после честных кругов. Хотите, чтобы ваша ступень сдвинулась быстрее, чем у всего этого барака, — учитесь не жрать рост впустую.

За дверью кто-то прошёл по тропе к другим домикам; голоса внутренних доносились глухо, через стену. Там, за несколькими рядами досок и правил, ходили те, кому скоро понадобятся новые пилюли. Хан на секунду прислушался к ним, потом вернул внимание в комнату.

— Рынок у нас есть, — сказал он спокойно. — Осталось только дожить до того момента, когда мы туда доберёмся, и не дать никому по дороге понять, что именно мы им продаём.

***

Вечером, когда домик притих и за стеной остались только глухие голоса соседей, они разошлись по своим углам практиковать.

Хан сел последним. Привычный вдох, выдох — и Изначальная Пустота ответила уже не едва заметной дымкой, а чуть более плотным слоем. Как будто кто-то кинул в неё ещё горсть влажного тумана.

Он проследил за движением духовной энергии по своим путям и краем внимания задел соседний, чужой шум: Ян за перегородкой дышал ровнее, чем обычно; у Ма не рвался кашель на третьем круге; упрямое, уплотнённое дыхание Гао шло, не срываясь.

«Работает», — отметил Хан.

Между досок в стене был тонкий просвет. За ним, дальше по склону, горели огни дворов внутренних. Там сидели те, кто уже пил грубые пилюли двора и кому скоро не хватит их грубой скорости.

Он посмотрел на этот свет ещё миг и закрыл глаза.

Изначальная Пустота внутри отозвалась тихим, терпеливым голодом.

Глава 15

Дом был из того разряда, о котором барачные новички шептались вечерами: «Будешь рвать жилы — когда нибудь поселишься так». Резные стойки кровати, плотные шторы, коврик у порога, а не голые доски, красный лакированный стол, на полке у стены — фарфоровые чашки и кувшин с настоящим, пахнущим чаем внутри. На стенах висели два аккуратно два аккуратно оформленных свитка в рамах с копиями каллиграфии старших, на низком столике у окна стояла бронзовая жаровня — не для тепла, а для запаха: оттуда тянуло лёгким дымком благовоний. Даже простой умывальник в углу был не деревом, а гладким серым камнем.

Сейчас всё это летело под ноги.

Младший внутренний ученик в тёмном халате с золотистой оторочкой смахнул со стола чашку так, что та ударилась о стену и разлетелась осколками. Свиток, задетый краем рукава, слетел на пол, раскрывшись. Он пнул его в сторону.

— Одинаковые техники, одинаковые долги по заданиям, одинаковые записи в учёте заслуг, — выдохнул он сквозь зубы. — И всё равно: «Чуть глубже, чуть чище, поздравляем второго, первый подождёт».

Он прошёлся по комнате туда сюда, каблуки глухо стучали по доскам. Стул оказался на пути — он оттолкнул его ногой так, что тот стукнулся о стену и опрокинулся. С полки соскользнула фигурка лотоса, замерла у самого края, но не упала.

Он остановился, уставился в стену. Дыхание было частым, плечи подрагивали.

— Чуть, — повторил он, уже тише. — На долю шага. На одну крошку ци — глубже.

Он ударил кулаком по косяку — не изо всей силы, но так, что по коже расползлась тупая боль.

— В следующий раз… — он заставил себя вдохнуть глубже. — В следующий раз — через два месяца. Если к тому времени меня вообще не вычеркнут из списка претендентов.

Он ещё раз прошёлся по комнате уже медленнее, скользя взглядом по обломкам. От злости в висках пульсировало, но вместе с ней уже поднималась другая мысль: всё это — лишняя трата времени. Пока он ломает мебель, кто то другой уже сидит и культивирует.

Он выругался, пнул осколок чашки в угол и вернулся к столу. Там, среди обронённых бумаг, лежал свёрнутый кулёк из грубой бумаги. Он потянул за шнурок, развязал его.

Внутри матово поблёскивали несколько пилюль — аккуратные, без трещин, чуть светлее стандартных «дышащих» шариков, что раздавали во дворе пилюль. Запах был странный: не резкий, не лекарственный, скорее — тёплый, с тонкой травяной нотой, без привычной горечи.

Он скривился, вспомнив голос того, кто ему их всучил.

Ши Хао — мелкий таскальщик с вечно виноватой улыбкой. Недавно он занял у него пару шариков «до следующей выплаты», обещая вернуть с процентами. Вернул — не шариками, а этим кулёчком.

«Старший, поверьте, это вещь, — тараторил он тогда, сжимая кулёк обеими руками. — Мягко тянет ци, без того, что ваши желудки потом в узел сводит. Один раз попробуете — сами поймёте. Это почти небесный дар, честное слово».

«Почти небесный дар». Конечно.

Он перекатил одну пилюлю между пальцами, прищурился.

— Если хотя бы на десятую часть окажется таким, как ты заливал, — буркнул он, — уже неплохо. Если нет — про отсрочку долга можешь забыть, Ши Хао. Платить будешь вдвойне и без нытья.

Он на миг задумался. Любая чужая пилюля — риск. Не от двора, без печати, без гарантий. Но два месяца до следующего шанса — слишком мало, чтобы беречь желудок, и слишком много, чтобы сидеть без движения. Официальные пилюли он и так пил — и именно они оставляли ту самую тяжёлую скрутку в животе, на которую жаловались все.

Он поднял взгляд на фарфоровый кувшин. Тот стоял целым, только крышка сместилась. Вдохнул. Выдохнул.

— Терять мне сейчас всё равно нечего, — сказал он сам себе. — Если это хотя бы не хуже того, что мне уже выдают, — выигрываю время. Если хуже… ну, тогда хотя бы Ши Хао будет знать, что не стоит считать меня идиотом.

Он сел на коврик, положил кулёк рядом. Одну пилюлю взял в руку, не глядя сунул в рот и проглотил всухую. Она прошла легко, без привычного ощущения царапающего камешка, оставив после себя только тёплый привкус.

Дальше была не чужая вещь, а его собственная техника. Он устроился поудобнее, выровнял дыхание, закрыл глаза.

Практика пошла своим чередом.

***

Когда он открыл глаза, свет за окном уже сменился: рассеянный дневной стал более жёлтым, к крыше соседнего домика подползла тень. В голове было странно ясно.

Он поднялся, почти не опираясь на край стола. Движение далось легко, внутри не было ни тяжести, ни тянущего жжения. Не стягивало под рёбрами, не отзывалось тупой болью в животе. Наоборот — в теле чувствовалась ровная наполненность, как после нескольких хороших кругов практики подряд. Воздух входил и выходил свободно, без привычного ощущения, будто каждый вдох упирается в невидимый камешек. Плечи разошлись сами собой, спина выпрямилась; он поймал себя на том, что не хочет сразу же лечь или сесть, а может спокойно стоять и ещё раз прокрутить в голове пройденные за цикл пути.

Он застыл на мгновение, прислушиваясь. Ци шла ровнее. Не рывками, не с провалами, а как вода по хорошо прочищенному руслу. Там, где раньше дыхание «спотыкалось», сейчас проходило без зацепок.

— Ха, — выдохнул он. — Так вот о чём ты ныл, Ши Хао.

Тень раздражения сменилась удовлетворением. Шансы на следующем отборе никто не обещал, но то, что за один вечер он продвинулся больше, чем за пару дней обычной практики с теми же пилюлями, ощущалось отчётливо.

— Ладно, — сказал он, быстро подхватывая халат. — Долг можешь считать отложенным. Если, конечно, расскажешь, где это достал.

Он сунул кулёк с оставшимися пилюлями в рукав, накинул верхнюю одежду, проверил поясной мешочек и почти бегом выскочил из домика, направляясь туда, где обычно ошивался Ши Хао.

***

В конторе было тихо. Окошко в стене прикрыто, лавки у стен пусты. Только Серый за столом и Хан Ло — напротив. За спиной Серого на полках ровными рядами стояли дощечки учёта жилья, несколько свёрнутых в трубку карт склонов и тяжёлая счётная рамка с потёртыми костяшками. В углу тускло поблёскивала кромка железного сундука — туда он складывал то, что не должен был видеть никто, кроме него.

На столешнице между ними лежали две пилюли — те самые, ровные, чуть светлее обычных. Под светом масляной лампы оболочка блестела мягко, без мутных прожилок и пузырей, какими обычно грешили дешёвые пилюли двора.

Серый крутил одну между пальцами, не касаясь кожи — через полоску чистой ткани. Другую не трогал, просто смотрел.

— Забавная вещь, — сказал он наконец. — Не пахнет так, как то, что обычно гонят в нашем дворе. Не жжёт нос, не давит в глаза. И работает… любопытно.

Хан молчал.

— Я уже спрашивал, откуда ты их взял, — мягко напомнил Серый. — Ты в третий раз делаешь вид, что не слышишь.

— Я их впервые вижу, — спокойно ответил Хан. — Пилюля как пилюля. Может, кто то из лавочников прислал новый образец.

— Если бы мне лавочник такое прислал, — Серый усмехнулся уголком рта, — я бы сейчас сидел с ним, а не с тобой.

Он на миг опустил взгляд, покатал пилюлю ещё раз и положил на место, рядом со второй.

— Мой человек видел, как один из ваших в костюме и маске с клювом менял точно такие же пилюли на шарики, — сказал он уже без улыбки. — В «правильном» месте, в «правильное» время. Не в лавке.

Хан пожал плечами.

— В костюме с клювом все на одно лицо, — заметил он. — Простите, старший брат Цю, но ваш человек может ошибаться. На склонах десятки таких.

— На склонах — да, — спокойно согласился Серый. — Но вы ходите не в «склоновских» костюмах.

Он постучал пальцем по столу, не по пилюле — рядом.

— Те четыре комплекта, что у вас, выдавал я сам. И всегда отмечаю своё. Неброско, но надёжно. Чтобы знать, где мои люди, а где — просто толпа в клювах.

Он поднял глаза.

— Мой человек видел эти отметки. И видел, как кто то из вас, в моём костюме, вытаскивал такие пилюли. Значит, либо это вы, либо кто то очень близко к вам. Либо вы перестали прятать мои вещи, и мои костюмы уже ходят по склону как попало.

Варианты звучали всё хуже по мере перечисления.

Хан смотрел на пилюли. Снаружи конторы кто то прошёл по коридорчику — шаги, шорох одежды, щеколда где то дальше. Здесь было по прежнему тихо.

Если бы Цю Боцай хотел прижать их, ему хватило бы уже одних ночных ходок и «серых» поручений. Для этого не нужны никакие пилюли. Пилюли были лишней деталью в уже готовой сети, а не её основой.

Он быстро прогнал этот вывод по кругу и отложил в сторону, как проверенный расчёт.

— Если это вопрос о том, кто их делал, — сказал он наконец, — то это вопрос ко мне.

Серый молча приподнял бровь.

— Я сделал эти пилюли, — продолжил Хан. — В домике. Из той же травы, с которой мы и так работаем на склонах и в клювах. И не только из неё.

Он сделал паузу и добавил:

— У меня были кое какие старые записи по обработке трав. На них и опирался.

Серый слушал, не перебивая. Потом откинулся на спинку стула и какое то время рассматривал Хана, как чужой товар на прилавке. Взгляд у него при этом изменился: исчезла лениво ироничная прищуренность, осталась сухая оценка — словно он внезапно увидел ещё одну строку в собственном реестре, о которой раньше не подозревал. Пальцы, до этого игравшие с тканью под пилюлей, легли на стол шире, словно он уже примерял в уме новые ходы.

Потом усмехнулся уже чуть шире.

— Значит, у меня под носом всё это время сидел не просто мальчишка из барака, а недоученный, но очень толковый алхимик, — произнёс он. — Алмаз в куче камней.

Слово прозвучало без восторга, скорее как деловой термин: вещь, с которой можно работать.

— Я не алхимик, — продолжил он, кивнув на пилюли. — Но достаточно насмотрелся на то, что гонят в нашем дворе. Эти штуки мягче. Работают ровно. У меня уже есть пара людей, которые попробовали, — и все пока живы. Более того — довольны. Это я не могу отрицать.

Он постучал пальцем по столу в такт словам.

— Вы, судя по всему, тоже не от хорошей жизни полезли их толкать. Значит, вам нужны шарики. Много и быстро. Понимаю: кому они сейчас не нужны? Но… — он чуть наклонился вперёд, — для таких пилюль нужны материалы. Много. И постоянно. И если вы попробуете таскать всё это с террас и складов сами, рано или поздно кто то задаст вопрос, почему в отчётах по траве дыра.

Хан не стал спорить. Это была правда.

— Так вышло, — продолжил Серый, — что я тоже заинтересован в этих пилюлях. И не только для себя. У меня есть куда их девать. У меня же есть доступ к тому, чего у вас нет и не будет ещё долго: к нормальным каналам на траву. И к тем, где никто не пересчитывает каждый листочек.

Он на мгновение замолчал, потом чётко сформулировал:

— Предложение простое. Я закрываю вам вопрос сырья. Всё, что вы в состоянии превратить в пилюли, я вам достану. Вы отдаёте мне половину того, что сварите. Вторую половину — ваша. Кушайте, продавайте, копите — как захотите.

Половина за такие объёмы звучала почти щедро. Без Серого они могли бы утащить с террас по пригоршне в смену и вариться на этих остатках, рискуя на каждом шагу. С ним сырьё переставало быть горлышком.

Риски нисколько не уменьшались. Но без этого разговора у них был потолок в пару десятков пилюль в месяц и постоянный страх по мелочам. С этим — риск становился крупнее, но и ставки росли.

— Половина вам, половина нам, — сказал Хан. — Сырьё — на вас. Договорились.

Серый кивнул, как будто это было само собой разумеющимся исходом.

— Тогда начнём с малого, — сказал он. — Я подгоню вам первую партию трав к вечеру через людей в клювах. Не светите ими в домике перед каждым встречным. И… — он чуть улыбнулся, — в следующий раз, если решите что то продавать в моих костюмах, сначала загляните ко мне. Не люблю узнавать новости от своих людей, а не от вас.

***

Главный павильон секты стоял чуть выше обычных лавок и контор. Каменные ступени, широкие двери, по краям — два чёрных лотоса в камне. У входа — пара учеников в лучшей форме, чем у большинства внешних: ткань плотнее, вышивка ярче.

Внутри первый этаж встречал прохладой и ровным светом. Вдоль стен тянулись стеллажи с ячейками и застеклёнными витринами. На них — связки свитков, коробочки с пилюлями, деревянные ящички с небольшими артефактами. Над каждым — дощечка с названием и ценой. Пол был выложен тёмным камнем, отполированным до слабого блеска, шаги глушились плотными ковровыми дорожками. В воздухе едва держался смешанный запах сухих трав, чернил и старого дерева; по сравнению с барачным духом кислой похлёбки это место казалось почти храмом.

Хан прошёлся вдоль первого ряда, не спеша. Глаза цеплялись за формулировки.

«Базовая техника дыхания для усиления ног. Рекомендуется младшим внешним. Цена — …»

«Комплект из трёх простых боевых приёмов. Требуется освоение первой группы путей…»

«Поддерживающие пилюли после лёгких травм. Снижают боль, ускоряют восстановление на один цикл…»

Он уже знал, сколько стоит каждая пригоршня трав, сколько дают за смену на террасах, сколько уходит на жильё и еду. Цифры на дощечках сами складывались в воронку: сколько лет работы нужно, чтобы собрать на один два свитка даже с этого, нижнего ряда.

Рядом с ним остановились двое внутренних учеников. Один — в форме попроще, с едва заметной нашивкой; второй — в более богатом халате, с тонким узором на рукавах.

— О, павильон, — второй улыбался, как человек, которому здесь уже нечего доказывать. — Ты ещё ни разу не заходил?

— Только мимо проходил, старший брат, — признался первый. — Здесь и снизу цены такие, что…

— Снизу, — отрезал второй. — На первом этаже один мусор. Брось даже смотреть, если не хочешь привыкнуть к плохому. Всё, что стоит внимания, выше. Пошли.

«Мусор» на первом этаже стоил в несколько месяцев жизни младшего внешнего. Хан краем глаза проводил их взглядом. Тот, что посерьёзнее, даже не замедлил шаг, прошёл мимо витрины с дыхательными техниками так, будто там лежали не свитки, а барачная похлёбка.

Они направились к лестнице в глубине зала — широкой, с резными перилами.

Хан двинулся за ними той же, неспешной походкой. Внешний, идущий к лестнице, никого не удивлял — до тех пор, пока он не дошёл до первых ступеней.

— Табличку, — вежливый голос преградил ему путь.

Возле лестницы, чуть в стороне, стоял худой ученик в аккуратной форме, без оружия. На груди у него висела деревянная дощечка с символом павильона. Он смотрел не в глаза, а на воротник и пояс Хана — на ткань, цвет, нашивки.

— Табличку внутреннего ученика, — повторил он, будто говорил про кружку или миску. — Или записку с допуском. Для младших внешних доступ — только на первый ярус.

Хан остановился на ступени, не поднимая ноги выше.

Форма на нём была всё та же, что и в день вступления, только чище и сидела лучше. Но цвет, крой, отсутствие нужного знака на груди говорили сами за себя. Никакой таблички внутреннего у него, разумеется, не было.

— Понял, — сказал он спокойно и отступил. — Ошибся поворотом.

Ученик слегка кивнул и сразу перевёл внимание на следующего, уже настоящего внутреннего, который поднимался к лестнице.

Хан ещё раз прошёлся вдоль первого ряда, уже не вчитываясь в надписи. Смотрел не на товар, а на саму структуру.

Снизу — дыхательные упражнения и мелкие приёмы, доступные всем, кто готов выложить месяцы жизни. Выше — техники, о которых он пока мог только слышать по обрывкам чужих разговоров. Над ними — ещё этажи, о которых новички в бараках знали только из пересказов.

У двери он задержался на мгновение, обернулся. Первый этаж выглядел аккуратным, заполненным, почти щедрым.

Он вышел на улицу. Солнечный свет ударил чуть ярче, чем в полумраке павильона. Где то ниже, у бараков, гул стоял плотнее — крики, шаги, смех. Здесь, выше, было тише. Воздух чуть чище.

«Для них мои пилюли уже достаточно хороши, чтобы внутренний хвалил их и требовал ещё, — спокойно подумал он. — Для павильона я всё ещё младший внешний, которому оставили только первый этаж».

Пока на его груди не будет другого знака, для половины дверей в секте он оставался никто.

Он медленно спустился по ступеням.

«Сырьё Серый даст, — отметил он по дороге. — С пилюлями мы разберёмся. Остался ещё один вопрос: что делать с табличкой младшего внешнего? И кто в этой секте умеет менять не только травы, но и строки в реестрах».

Внизу, ближе к баракам, уже гудели голоса. Где то там троица ждала его в домике, а в конторе Серый готовил первую партию трав. Павильон остался за спиной, но мысль о лестнице и закрытом проходе уже не собиралась уходить.

Глава 16

Стол в домике выглядел так, как будто кто-то попытался выложить на нём маленький склад двора пилюль.

Светлые шарики — ровные, чуть матовые, без трещин, — занимали почти всю левую половину. Справа лежали более тёмные: те же аккуратные, но с другой, плотной нотой в запахе. Между рядами была только тонкая полоска чистого дерева, куда Хан Ло положил дощечку и нож.

У стены теснились три ящика. Крышки были прикрыты, но не закрыты до конца. Из щелей тянуло сушёной зеленью и кисловатой горечью: дыхательные травы, хвосты печных ядов, кое-что понежнее — смягчающие корешки. Даже человек без опыта понял бы, что это не пустые коробки.

Троица стояла напротив стола.

Ма Лян подался вперёд, упёршись ладонями в край. Ян Шу держался чуть сзади, у косяка, как будто домик мог в любую минуту распахнуться и впустить проверку. Гао Чжэн стоял сбоку, руки скрещены, взгляд — твёрдый.

Ма мотнул подбородком на ящики, потом на стол:

— Ну? — он явно сдерживался, чтобы не перейти на крик. — Может, ты всё-таки объяснишь, что здесь происходит?

Он обвёл рукой домик:

— Вчера у нас было пара мешочков травы и горстка пилюль. Сегодня — три ящика сырья и стол, забитый лекарством, которое внутренние хвалят. Я где-то пропустил момент, когда мы стали официальным двором пилюль?

Ян кивнул осторожно, глядя на Хана:

— Эти… — он показал на светлый ряд, — все наши? И те тоже? — взгляд перескочил на тёмные. — Или нам пора собирать вещи и ждать, когда за этим придут?

Гао ничего не сказал, но по сжатой линии губ было понятно: вопросы у него не только о пилюлях.

Хан опёрся ладонями о стол, чтобы не начать машинально перекладывать шарики. Порядок уже был идеальным.

— Я утром был у Цю Боцая, — сказал он. — Он уже знал, что эти пилюли — наши. Мы поговорили и договорились.

Он коротко пересказал им разговор: что именно предлагает Серый, на каких условиях и чем рискуют. Для них этого хватило, чтобы по-настоящему насторожиться.

— Теперь так, — продолжил он. — Сырьё — на нём. Не по листу со склонов и не «что удастся утащить со смены», а теми самыми мешками, что вы видите.

Он кивнул на ближайший ящик.

— Мы из этого делаем столько пилюль, сколько в состоянии. Половину он забирает себе, половина остаётся нам.

Ма тихо выдохнул, как будто из него выбили воздух.

— Половина от этого? — он ещё раз медленно провёл взглядом по рядам. — И это только за один заход?

— За первый, — уточнил Хан. — Если никого не прижмут и если партии пойдут, потом будет больше.

Ма сперва распахнул глаза, потом широко, почти бесстыдно ухмыльнулся:

— Я, значит, хожу, ломаю голову, как бы выпросить у тебя «давай делать больше, людям нравится», а ты за одну утреннюю прогулку к Серому устроил, чтобы нам мешки травы в дом носили. Неплохо ты меня опередил.

— Угу, — буркнул Гао. — Одно дело — выпросить пару лишних горшков у лавки. Другое — впрячься в каналы Серого по-настоящему.

Он мотнул подбородком на ящики:

— Эта трава сейчас где-то числится. Просто не под нашими именами.

Ма дёрнул плечом:

— А что, по-твоему, лучше? Снова ползать по печам и считать каждую крупинку, которую можно смахнуть в рукав?

— Лучше — не сгореть по дороге, — отрезал Гао. — Мы только-только перестали дёргаться от каждого стука в дверь, а теперь у нас в домике запас, за который любой дьякон лично голову снимет, если поймёт, откуда он исчез.

Ян глубоко вдохнул, словно примеряя запах на страх.

— Это всё… через Серого? — спросил он. — То есть… это не совсем краденое?

Хан кивнул:

— Это краденое, но правильное.

Ма усмехнулся:

— Звучит обнадёживающе.

— Он вытаскивает из двора не то, что завтра пойдёт по отчётам, — пояснил Хан. — А то, что и так собирались списать или перегнать в мази. Но да, — он встретился взглядом с Гао, — если кто-то пойдёт по нитке, первым спросят с него. Потом с нас.

Несколько ударов сердца в домике цокали только невидимые счёты в головах у каждого.

Хан расставил опоры вслух, пока Ма не утонул в мечтах, а Гао — в мрачных сценариях:

— В общем, по факту. Во первых, нам больше не нужно ломать голову, где брать траву. Пока Серый играет, сырьё будет.

Он загнул палец.

— Во вторых, нам теперь не обязательно выматываться на каждое задание, которое повесит на доску учётная. Если всё продолжится, основной заработок у нас здесь. В этом домике.

Второй палец.

— В третьих, — он мельком усмехнулся, — сомнительные ночные ходки ему сейчас не так выгодны. Ящики таскать — шумно и опасно. Пилюли — тише и жирнее. Мы с ним это вслух не обсуждали, но… — он пожал плечами, — мы с ним теперь по одну сторону мешка.

Третий палец.

— Значит, на ближайшее время у нас простая работа: культивировать, делать пилюли, продавать. И следить, чтобы никто не связал эти пилюли с домиком номер семнадцать. Анонимность — не красивое слово для договоров, а то, из-за чего мы утром просыпаемся здесь, а не на штрафной террасе.

Ма оживился ещё сильнее:

— То есть… — он прищурился, — нам правда не придётся бегать за каждой медной подработкой? Мы можем сами выбрать, на какие задания ходить, а на какие — послать?

— Можем, — подтвердил Хан. — Если не будем жрать свой рост впустую.

Ян осторожно проговорил то, что висело в воздухе:

— И… у нас хватит шариков, чтобы не только не умереть с голоду, но и… — он замялся, — может, когда-нибудь выбраться выше бараков?

— С шариками скоро будет проще, чем с местом на полках, — сухо сказал Хан. — Вопрос не «есть ли деньги», а «кому позволено их тратить на что-то выше первого яруса».

Ма уже набрал воздух, чтобы спросить, но Хан поднял ладонь.

— Это и есть тот вопрос, который я собираюсь обсудить, — сказал он. — Сейчас.

Он вытянул руку, проходя вдоль стола. Лёгким движением отмерил половину светлых пилюль, пересыпал в отдельный мешочек. Потом — половину тёмных. Мешочек потяжелел, ложась в его ладонь.

Остаток на столе всё равно выглядел так, будто им можно было кормить небольшой отряд.

— Эта часть — доля Серого, — пояснил Хан. — Отнесу, чтобы он не думал, что я люблю считать «половину» по своему.

Он затянул шнурок, убрал мешочек в рукав.

— И заодно задам ему другой вопрос. Не про траву и не про пилюли.

— Про что? — сразу спросил Ма.

— Про то, как жить, когда на груди всё ещё висит табличка “младший внешний”, — ответил Хан. — И когда она уже жмёт сильнее, чем ремень на поясе.

Он направился к двери.

— Пилюли не трогайте, — бросил он через плечо. — Ничего нового не делайте, пока меня не будет. Вечером решим, что идёт в дом, что — «наверх».

Щеколда щёлкнула. Дверь открылась и закрылась. Шаги по доскам затихли.

Ма ещё немного постоял, глядя на стол, потом выдохнул:

— Я, конечно, всё ещё думаю, что это удача, — сказал он. — Но если эта удача решит споткнуться — нас под ней размажет.

— Вот поэтому, — тихо ответил Гао, не отводя взгляда от ящиков, — кто-то должен смотреть не только на мешки, но и на то, сколько на них верёвок.

Ян сел на табурет и обнял себя за плечи, будто ему стало холоднее.

Домик пах травами и деньгами. И ещё чем-то, что пока не имело названия.

***

Контора встретила привычной полутенью. За окном по прежнему гудел склон — шаги, голоса, скрип тележек, — но сюда этот шум доходил глухо, как через слой плотной ткани.

Цю Боцай сидел за столом, как будто с утра и не вставал: дощечки реестров в стопке, счётная рамка сбоку, свёрнутые карты склонов, масляная лампа. В углу поблёскивал металлический угол сундука.

Хан подошёл ближе, достал из рукава мешочек и положил на стол.

— Доля, — сказал он. — Наша половина — на столе дома, это — ваша.

Серый приподнял бровь, взял мешочек, прикинул вес на ладони. Развязал, высыпал пару пилюль на чистую тряпицу. Понюхал, не поднося к носу, а коротким вдохом со стороны.

— Мягко, — отметил он. — Не то, что гонят у двора. Те воняют так, что глаза слезятся, даже если не открывать коробку.

Он покрутил пилюлю в пальцах через ткань, вернул в мешочек и затянул шнурок.

— Ладно, — сказал он. — С этим ясно. Вы умеете делать то, что людям нравится, я умею делать так, чтобы этим можно было торговать. На этом месте многие уже пытаются хитрить с долями, но ты принёс всё как есть.

— Если я начну хитрить на половине, — спокойно ответил Хан, — то зачем вообще было связываться с тобой? Лучше уж сразу тащить по листу со склонов и надеяться, что нам повезёт.

Серый усмехнулся:

— Рад, что ты понимаешь простые вещи.

Он убрал мешочек в сторону — не в сундук, а к краю стола, под свою руку. На секунду в комнате стало тише — как бывает, когда одна часть сделки уже легла на своё место, а вторая ещё только подбирается к словам.

Хан не ушёл. Он остался стоять напротив, не садясь.

— Есть ещё один вопрос, старший брат Цю, — сказал он.

Серый посмотрел внимательнее:

— Вопросы после таких мешочков обычно дорогие.

— Я не про шарики, — покачал головой Хан. — Про то, как ты сидишь здесь.

Он кивнул на полки с дощечками, на карты, на аккуратную счётную рамку.

— Ты занимаешь эту контору явно не по самому низкому уровню. У тебя под рукой жильё, домики, часть склонов, серые задания. По тому, как ты двигаешь людей и траву, видно, что мог бы устроиться лучше, чем просто старший по жилью.

Он сделал короткую паузу.

— Но я не спрашивал, почему ты здесь и почему тебе этого достаточно.

Серый хмыкнул:

— И правильно делал.

Он откинулся на спинку стула, скрестил пальцы.

— Меньше знаешь — меньше обязанностей. И меньше соблазн у кого-то наверху сделать из тебя ещё один удобный инструмент.

— Я и сейчас не спрашиваю “почему”, — спокойно продолжил Хан. — Меня интересует другое. Раз у тебя есть такие связи, что ты можешь вот так закрывать дыры в травах и домиках… можешь ли ты помочь с одной вещью, которая не лежит на полке?

— Какой? — в голосе Серого пока было любопытство, не раздражение.

Хан глянул вниз, на свою форму. Простая ткань, без лишних нашивок. Младший внешний.

— Секта ограничивает доступ не только ценой, — сказал он. — Можно хоть утонуть в шариках, но если на табличке у тебя “младший внешний ученик”, выше первого этажа тебе ходу нет. Ни в павильоне, ни по заданиям, ни по техникам.

Он поднял взгляд.

— С валютой у меня, у нас, скоро проблем не будет. А вот статус… — он чуть повёл плечом, как будто рубаха и правда натирала, — начинает жать.

Серый поджал губы, усмехнулся:

— Губу ты, конечно, раскатал.

Хан не стал спорить.

— Я не прошу сделать из нас старших дьяконов за вечер, — сказал он. — Но у меня есть ощущение, что даже если мы честно будем тащить задания, показывать ступени, сдавать проверки… нас не поднимут так быстро, как могли бы. Не потому что не соответствуем, а потому что лестница для таких, как мы, должна быть длинной и платной.

Он сделал шаг ближе к столу.

— Можешь ли ты помочь нашей четвёрке стать хотя бы внутренними учениками? Не сейчас, не “завтра”, но быстрее, чем это положено по их честной лестнице.

На этот раз пауза затянулась. Серый смотрел на него так, как смотрят на новый тип товара, о котором слышали, но в руках не держали.

— Внутренними, — повторил он. — Сразу всех четверых.

Он криво улыбнулся:

— Ты точно умеешь выбирать дорогие вопросы.

Потом откинулся обратно и уже без улыбки пояснил:

— Официально — нет. Пока в реестрах у вас “младшие внешние”, никакой дьякон не будет ломать под вас расписание. Есть сроки выслуги, есть формальные требования по ступеням, есть очередь желающих. Даже если вы будете ползти по заданиям до кровавых мозолей, вас всё равно будут держать на нижних ступеньках дольше, чем нужно. Система так устроена.

Он пожал плечами:

— Простое повышение до старших внешних я ещё могу подтолкнуть. Там достаточно нескольких правильных отметок и пары “удачных” заданий. Это мой уровень. Но до внутренних… — он покачал головой, — это уже этаж выше. Я туда не хожу.

Хан кивнул, не удивляясь.

— Но, — добавил Серый, прищурившись, — одного человека иногда можно вытащить там, где четверых никто и слушать не станет.

Он оглядел Хана с ног до головы не как ученика, а как вложение.

— У вас четверо, но пилюли делаешь ты. Связки держишь ты. С теми, кто наверху, говорить тоже придётся тебе. Если кто-то и будет тянуть “внутреннего” из вашей четвёрки, то только ты.

Он на секунду задумался, постучал пальцем по краю стола.

— Я не могу “сделать вас внутренними”, — повторил он. — Но могу свести тебя с человеком, который умеет двигать не только траву, но и строки в реестрах. Ничего не обещаю. Если тебе там откажут — это будет между вами. Но если в этой секте вообще есть возможность перескочить ступень по бумаге, она у него. У неё.

Хан приподнял бровь:

— У неё?

— Личная ученица одного из дьяконов, — кивнул Серый. — По бумагам — просто помощница. В реальности — те самые руки, которые ставят и стирают печати. Молодая, но уже достаточно умная, чтобы понимать цену каждой строки в реестре.

Он поднялся из-за стола, поправил пояс.

— Пошли, — сказал он. — Покажу. За тебя слово скажу, дальше — сам. Не обещаю, что она вообще захочет слушать младшего внешнего из домика на склоне, но если кто-то и может сдвинуть твою табличку, то только она.

Он обошёл стол и направился к двери, не оборачиваясь.

***

Они вышли из конторы в сторону павильонов.

Сначала тропа шла привычным склоном: утоптанная земля, слева — домики попроще, справа — склады и подсобки. Чем выше, тем меньше становилось людей в простой форме и больше — тех, у кого на рукавах и воротниках появлялись аккуратные нашивки.

Склон постепенно переходил в вымощенную дорожку. Камень под ногами был не просто утрамбованным булыжником, а выложен плитами, стыки залиты так, что нога не цеплялась. Дальше — низкая ограда, за ней начинались дворы, куда обычных внешних пускали редко.

Серый шёл немного впереди, не оглядываясь, но и не спеша. Его привычная небрежность в шаге здесь сменилась чем-то более собранным: он держал спину ровнее, взгляд — чуть выше.

— Видишь разницу? — бросил он через плечо, когда они миновали очередной поворот.

Хан кивнул.

— Ни одного барачного, — заметил он. — Даже домики другие.

Дома правда были другие. Вместо типовых коробок — более широкие строения с закрытыми верандами, у некоторых — маленькие внутренние дворики за стеной. У некоторых домов у входа сидели взрослые мужчины в простых, но добротных халатах без знаков — пили чай, переговаривались вполголоса, время от времени бросали взгляд на проходящих.

— Здесь живут те, кто уже кому-то нужен, — сказал Серый. — Внутренние, ученики дьяконов, мелкие управляющие. Сюда не приходят за талончиком на похлёбку.

Он говорил просто, без зависти.

— Ты спрашивал, почему я сижу в своей конторе, — добавил он. — Потому что моя контора — на склоне. Это грязь, тараканы и бесконечные жалобы. Но через жильё проходят все. Те, кто только влез в барак. Те, кто вылез из него. Те, кому нужен домик, чтобы спрятать любовницу или склад. Это место, где все слои пересекаются, но никто не хочет долго задерживаться. Для моих дел — самое удобное.

Он кивнул вперёд, туда, где между домами уже виднелась крыша павильона с тёмными черепичными скатами.

— А здесь, — сказал он, — уже не пересечение, а развилки. Здесь дальше уже идут только бумажные дорожки.

Они подошли ближе. Впереди стояло здание поменьше главного павильона, но заметно аккуратнее контор. Двухэтажное, с узкими окнами, закрытыми ставнями, перед входом — короткая лестница в пять ступеней и простая деревянная дверь без резьбы. Над дверью — маленькая дощечка с выжженным знаком лотоса и иероглифом «учёт».

У дверей не было стражников. По бокам у стены стояли две лавки; на одной сидел ученик в аккуратной форме и перебирал дощечки, на другой — девушка постарше читала свиток. Время от времени кто-то подходил, передавал дощечку или свиток, обменивался парой фраз и уходил.

— Это не павильон техник, — пояснил Серый. — Это место, через которое идут бумаги. Реестры, допуски, таблички, приказы на переселение, командировки, переводы. Всё, что ты называешь “статусом”, хотя на самом деле это просто строки в списках.

Он остановился на нижней ступеньке, повернулся к Хану.

— Та, о которой я говорил, работает внутри, — сказал он. — По бумаге — личная ученица дьякона Ли. По факту — его правая рука во всём, что касается печатей.

Хан всмотрелся в здание. Снаружи оно выглядело почти скромно, но воздух вокруг был другой — тише, плотнее. Сюда не лезли с криками и жалобами; сюда приходили с дощечками, прижимая к груди, а уходили либо с облегчением, либо с пустыми руками.

— Как её звать? — спросил он.

— Ли Цяо, — ответил Серый. — Не родня дьякону, просто однофамилица, но это иногда играет ей на руку.

Он усмехнулся:

— Умная. Слишком умная для своего возраста. Любит аккуратность во всём: в одежде, в бумагах, в сделках. Не любит, когда ей врут, и терпеть не может, когда приходят «просто попросить». Если хочешь, чтобы она хотя бы выслушала — должен говорить о выгоде. Чужой и её.

Он шагнул на ступеньку выше, потом притормозил.

— Я заведу тебя внутрь, представлю и обозначу, что ты — не очередной идиот, которому не хватает жилплощади, — сказал он. — Дальше будешь говорить сам. Если начнёшь просить «сделайте из меня внутреннего за спасибо» — меня там не было, мы с тобой не знакомы.

— Понятно, — кивнул Хан.

— И ещё, — добавил Серый. — Помни, что для неё ты пока просто “младший внешний с интересными пилюлями”. Не герой, не спаситель, не центр мира. Если захочешь, чтобы твоя табличка сдвинулась — придётся доказать, что от этого будет толк не только тебе.

Он развернулся к двери и поднялся наверх.

Один из учеников у входа поднял взгляд, увидел Серого, кивнул — не как начальству, но как человеку, которого здесь уже видели.

— Старший брат Цю, — вежливо сказал он. — По делу?

— По делу, — отозвался Серый. — К Ли Цяо. Скажи, что я привёл ей того, о ком говорил.

Ученик кивнул и исчез за дверью. Через пару ударов сердца дверь снова открылась.

— Старшая сестра Ли свободна, — сказал он. — Проходите.

Серый жестом пригласил Хана идти за ним.

За порогом воздух стал прохладнее. Внутри было много дерева и бумаги: стеллажи с дощечками вдоль стен, несколько столов, за которыми сидели ученики постарше и писали. Шорох кистей по бумаге, редкие голоса. В глубине, за низкой перегородкой, виднелась ещё одна дверь.

Туда и направился проводник.

У Хана на мгновение мелькнула мысль: пару месяцев назад его бы даже к первому ряду стеллажей павильона техник не подпустили. Сейчас он шёл в комнату к тому, кто решал, кому вообще туда разрешат подняться.

Он отметил это и отложил в сторону — как факт, не как повод для гордости.

У перегородки Серый остановился, выровнял дыхание, стукнул костяшками пальцев по косяку.

— Ли младшая, — негромко сказал он. — Это я. Привёл тебе нового человека.

Ответ изнутри был негромкий, но чёткий:

— Входите.

Серый отодвинул дверцу и шагнул в сторону, давая Хану пройти первым.

Глава 17

Комната оказалась не такой, как ожидал Хан.

После тёмных контор на склоне здесь было светло и тихо. Стены — гладкое светлое дерево без трещин, по которым обычно ползёт плесень. На дальней стене — один единственный свиток с иероглифом «счёт», выведенным тонко и без лишних завитков. Стол — не заваленный дощечками, а почти пустой: чернильница, две кисти, плоская шкатулка, рядом — нефритовая печать. Справа от стола — низкий резной столик, на нём фарфоровый чайник, пиала и блюдце с крохотными пирожными, каждое аккуратно разрезано пополам.

У окна сидела девушка в светло сером халате без показной вышивки, только на рукаве — маленький чёрный лотос. Лицо закрывала тонкая вуаль, но по линии подбородка и шее было видно: молодая. Пальцы — тонкие, аккуратно держащие пиалу так, словно та была частью ритуала.

Она допила глоток, поставила пиалу на блюдце, перевела взгляд на вошедших. Сначала на Цю Боцая, потом — на Хана.

— Проходите, — сказала Ли Цяо. Голос был ровный, без мягких улыбок, но и без холодной надменности. — Присаживайтесь. Чай?

Она чуть наклонила голову в сторону низкого столика с чайником и пирожными.

Серый на пол шага опередил Хана.

— Не откажусь, младшая сестра Ли, — вежливо произнёс он. — Редко доводится пить настоящий чай.

Он сел на край табурета, чуть ближе к столу. Хан устроился рядом, так, чтобы видеть и её, и дверь. Чай им разлила молчаливая ученица, мелькнувшая у порога и так же бесшумно исчезнувшая.

Ли Цяо дала им по глотку времени, сама неторопливо надкусила крохотный пирожок. Крошки не осыпались — как будто их там и не было.

— Ты говорил, что приведёшь кого-то… интересного, — напомнила она, не глядя на Серого, а рассматривая линию намотанной на кисть бумаги.

— Это он, — кивнул Цю Боцай в сторону Хана. — Тот самый, про которого я вчера говорил.

Он говорил спокойно, но Хан заметил, как у Серого едва заметно напряглись плечи: он был здесь гостем, а не хозяином.

— Младший внешний ученик Хан Ло. Домик семнадцатый, — добавил Серый. — Делает те самые мягкие пилюли, про которые шли разговоры. Полезный головой, не только руками. Мне он уже принёс пользу, думаю, принесёт и тебе.

Ли Цяо наконец полностью повернулась к Хану. Вуаль слегка дрогнула.

Она не спешила говорить. Сначала просто смотрела — не как на мальчишку из барака, а как на вещь, которую только что достали из ящика: оценивая вес, форму, возможные скрытые трещины. Взгляд скользнул по лицу, по вороту простой формы, задержался на руках — на тонких мозолях от ступки и ножа, на том, как он держит пиалу: не как сельский, но и не как избалованный внутренний.

— Встань, — тихо сказала она.

Хан поднялся, не задавая вопросов. Она медленно обвела его взглядом снизу вверх — рост, осанка, то, как он держит спину даже здесь, где от него пока ничего не требуют.

— Повернись, — так же спокойно.

Он послушался. В комнате стало чуть тише: Серый не шевелился, весь стал вниманием.

— Достаточно, — наконец произнесла Ли Цяо. — Садись.

Хан снова сел. Пиала в руке успела чуть остыть.

Она сделала ещё один глоток чая, как будто завершала внутренний список.

— Хорошо, — сказала Ли Цяо, будто подводя промежуточный итог. — Я сделаю тебя младшим внутренним учеником к вечеру сегодняшнего дня.

Она поставила пиалу, словно речь шла о смещении пары строк в дощечке, не больше.

— Но, — продолжила она тем же тоном, — ты станешь моим мужем.

Тишина в комнате треснула.

Хан сделал глоток — и в тот же миг чай пошёл не туда. Он чуть захрипел, но успел сглотнуть. Цю Боцай — нет: у того брызнула тонкая струйка, разлетевшись мелкими каплями по столу и в сторону стены. Один тёмный след лёг рядом с идеально ровной линией на свитке.

— Кх… — выдавил Серый, торопливо закрывая рот рукавом.

Хан удержался, но только потому, что рефлексы стали лучше: горло обожгло, глаза чуть заслезились. Он едва не уронил пиалу и машинально поставил её на стол, чтобы не расплескать совсем.

Ли Цяо посмотрела на обоих поверх вуали. Взглядом, в котором не было ни капли смущения.

— Не фантазируйте лишнего, — спокойно сказала она. — Я не собираюсь вести вас в спальню и вышивать вам семейные халаты.

Цю Боцай кашлянул, вытирая уголок рта.

— Ты… могла бы начать с других слов, младшая сестра, — хрипло пробормотал он. — Моё сердце не такое крепкое.

— Моё — тоже, — отозвалась она. — Именно поэтому мне и нужен “муж”.

Она на секунду задумалась, подбирая формулировку.

— Обычно, — продолжила Ли Цяо, — если ко мне приводят человека, умеющего делать полезные вещи, всё просто. Я нахожу для него применение в своих бумагах или деловых делах Цю Боцая. В крайнем случае записываю “цену” на его счёт. Это стандартно.

Она слегка тронула кончиком пальца печать на столе.

— Но есть одно… личное дело, — сказала она, и в голосе впервые появилась тень раздражения. — Которое требует… деликатного подхода.

Она посмотрела на Хана.

— Так уж случилось, что ко мне сватается кое-кто, кому я не могу просто так отказать, — спокойно объяснила она. — Этот человек не из секты. Из весьма влиятельного клана. И его статус… далеко не низкий.

Слова «весьма влиятельного» прозвучали не с восхищением, а как диагноз.

— Если кратко, — Ли Цяо взяла со столика тонкий веер, который до этого лежал закрытым, и раскрыла его лёгким щелчком, — ты, — кончиком веера она обозначила круг в воздухе в сторону Хана, — сыграешь роль моего жениха.

Хан не шелохнулся. Внутри вспыхнули сразу три рефлекса — отказаться, спросить цену, найти лазейку, — но он заставил их замолчать.

— Через месяц будет ужин, — продолжила она. — В городе, в одном из домов, где мой дядя любит принимать гостей. На нём будут он, его свита, мой дядя — он в курсе ситуации и того, что я планирую, — и, собственно, мы с тобой. Всего один ужин. Ты отыграешь свою роль — и считай долг закрыт.

Она чуть наклонила веер, словно подчеркивая лёгкость.

— Разъяснять, что это секрет и никто не должен об этом знать, думаю, не нужно, — добавила Ли Цяо. — Если кто то ещё узнает, никаких внутренних учеников не будет, только списанные в никуда.

Серый наконец перестал кашлять.

— То есть… — осторожно переспросил он, — ты хочешь, чтобы…

— Чтобы он увидел, — перебила его Ли Цяо, — что у меня уже есть жених. С которым у меня… взаимные обязательства. Которого нельзя просто так сунуть в сторону, не задев моего дяди и часть связей в секте.

Она слегка повела плечом, почти незаметно.

— Он не дурак, — добавила она. — Но и отказаться от красивой картинки при всех тоже не может. Поэтому картинка должна быть убедительной.

Взгляд снова вернулся к Хану.

— Итог, — чётко сформулировала Ли Цяо. — Один вечер, один ужин. Роль жениха. После этого ты уходишь по своим делам, а я — по своим. Никаких настоящих брачных контрактов, никаких реальных клятв. На бумагах секты ты останешься просто младшим внутренним учеником. Но… — она сделала небольшую паузу, — к вечеру сегодняшнего дня эта строка у тебя уже будет.

Хан тихо вдохнул. Внутри очень ясно скрестились две линии: «младший внутренний к вечеру» и «один вечер с неизвестным влиятельным кланом». И третья — «секрет, за которым летят головы».

— Есть одно “но”, — добавила она, словно между прочим. — С твоим новым статусом тебе придётся… не слишком выделяться хотя бы первый год. Не лезть на глаза, не собирать на себя лишние печати. В остальном всё будет чисто.

— То есть, — хрипло уточнил Серый, — если ты всё сделаешь как надо, дальше будешь жить как обычный внутренний: задания, техники, дом… все эти радости по реестрам.

— Да, — кивнула она. — Если не сделает ничего глупее того, что я уже предлагаю.

Она перевела взгляд на Хана.

— Решай, — сказала Ли Цяо. — Время у меня есть, но не настолько много, чтобы выслушивать только ваш кашель.

Хан опустил взгляд на остывающий чай, затем поднял обратно.

Один ужин — против месяцев и лет, которые обычные внешние тратили на попытку хотя бы подойти к статусу внутреннего ученика. Один ужин — с риском привлечь внимание человека из клана, который привык считать людей предметами переговоров.

— Я согласен, — сказал он, не растягивая паузу. — Один ужин, одна роль. Никто не узнает.

Ли Цяо чуть кивнула, будто это был ожидаемый ответ, и веер в её руке закрылся.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда к вечеру твоя табличка сменит цвет. Формально ты станешь младшим внутренним учеником. Завтра или послезавтра тебя вызовут в павильон учёта для подтверждения. Веди себя там спокойно.

Она на мгновение задумалась.

— Ближе к дате ужина я свяжусь с тобой через Цю Боцая, — продолжила она. — Выдам тебе одежду, поясню, как себя вести, какие реплики говорить, что знать о “наших” отношениях. Тебе не придётся ничего выдумывать — только помнить.

— Понял, — кивнул Хан. — И… если придётся немного изменить привычки, чтобы картинка выглядела убедительнее, — тоже скажете?

— Скажу, — коротко ответила она. — И ещё, Хан Ло.

Он поднял голову.

— Это не твоя история любви, — чётко обозначила Ли Цяо. — Это моя бумага. Не начинай думать иначе, и у нас не будет проблем.

Она снова взяла пиалу.

— Можете идти, — добавила она уже почти рассеянно. — У меня ещё три десятка дощечек, на которых нет твоего счастья.

Цю Боцай поднялся, кивнул.

— Благодарю, младшая сестра Ли, — сказал он. — За чай и… за щедрость.

— За чай можно не благодарить, — отозвалась она. — Остальное ещё не отработано.

Они вышли. Дверь мягко закрылась за спиной, отрезая запах лёгких благовоний и звук тонко льющегося чая.

***

На выходе из здания воздух показался гуще, чем был, когда они поднимались. Хан вдохнул поглубже — не от волнения, просто нужно было чем то занять лёгкие.

Цю Боцай молчал до тех пор, пока они не миновали ограду дворов и не вышли на каменную дорожку, где людей было чуть больше и могли затеряться шаги.

Только тогда он хрипловато фыркнул. Потом ещё раз. Потом сдался и коротко рассмеялся.

— Вот этого, — выдохнул Серый, — я, признаюсь, не ожидал.

Хан краем глаза посмотрел на него:

— Предложения стать внутренним к вечеру?

— Предложения стать мужем, — поправил Цю Боцай. — Впервые вижу, чтобы человека в реестр вносили через брачную роль. Даже если она только на один ужин.

Он покачал головой, улыбка не сходила с губ.

— В какой-то степени, — продолжил Серый, — ты заплатил и самую дешёвую, и самую дорогую цену сразу.

— Дешёвую? — уточнил Хан.

— Тебе всего-то нужно провести вечер за хорошим столом с красивой женщиной и несколькими важными людьми, — Серый мотнул подбородком в сторону верхних дворов. — Без тяжёлых заданий, без грязи, без ночных клювов. Сидеть, есть, говорить вежливые слова. Для многих это даже не “цена”, а мечта.

— А дорогую? — спокойно спросил Хан.

Серый перестал улыбаться полностью, но уголки губ всё ещё держались.

— А дорогую — потому что за этим столом будет человек, который привык получать, что хочет, — сказал он. — Если он всерьёз заинтересуется тобой, тебе придётся забыть о спокойных вылазках в город на какое то время.

Они шли вниз по склону, шум становился плотнее. Впереди уже виднелись знакомые домики более низкого уровня.

— Ты про то, что он захочет “купить” меня? — уточнил Хан.

— Или позвать “на службу”, — Серый пожал плечами. — Или просто начнёт интересоваться, кто это такой внезапный жених у девочки при печатях. Такие люди не любят, когда в их поле зрения появляются новые фигуры и потом исчезают без следа. Особенно если фигура понравилась.

Он на секунду задумался.

— Поэтому, — продолжил Цю Боцай, — я бы на твоём месте не спешил с прогулками за пределами склонов сразу после этого ужина. Даже если когда нибудь захочешь. Пусть всё немного уляжется. Пусть он привыкнет к мысли, что ты тут, а не где то ещё.

— А если не привыкнет? — спросил Хан.

— Тогда даже здесь тебе придётся быть настороже, — честно ответил Серый. — Встречи в коридорах, случайные поручения, приглашения “на разговор”. Чем настойчивее человек, тем больше лишних нитей он тянет.

Они прошли мимо развилки: одна тропа вела к складам, другая — к домикам, третья — к баракам. Серый по привычке свернул на ту, что шла вдоль ряда домиков.

— Есть и хорошая новость, — добавил он, как будто вспомнив. — Касательно твоих ребят.

Хан чуть повернул голову.

— Я всё подготовлю, — сказал Цю Боцай. — Уже завтра утром они будут числиться старшими внешними.

Он сказал это буднично, как о переносе дощечки с нижней полки на верхнюю.

— Всей троице? — уточнил Хан.

— Всей, — кивнул Серый. — Пара нужных отметок, одно “особо усердное” задание — бумага всё стерпит, если её правильно поджать. Тут как раз удобно, что вы держитесь кучей. Одним движением можно поднять сразу трёх.

Он усмехнулся:

— Требовать за это с тебя отдельно я не буду. Считай, это моя доля вложения в тот маленький бизнес, который у нас с тобой растёт. Пусть только держат планку в наших договорённостях по пилюлям. Работают аккуратно, без истерик и лишних языков.

— Гао будет доволен, — заметил Хан. — Хотя сначала, скорее всего, спросит, что за это хочешь на самом деле.

— И будет прав, — не обиделся Серый. — Потому что бесплатных лестниц тут не бывает. Но в этот раз цена простая: вы не роняете нашу схему с пилюлями. Ни качеством, ни шумом.

Они уже подходили к уровню, где домики выстраивались рядами, и вдалеке был виден знакомый склон с бараками.

— Много нитей на одного человека, Хан Ло, — сказал Серый уже почти без улыбки. — Внутренний за день, ужин с кланом, трое, которых я подниму, и ваши пилюли.

— Я не считаю это подарком, — ответил Хан. — Остальное будем разгребать, когда дойдёт очередь..

Цю Боцай хмыкнул:

— Ладно. Тогда иди к своим, порадуй их новостью про старших внешних. А насчёт внутреннего… — он посмотрел на него чуть внимательнее, — не удивляйся, если уже завтра кое-кто начнёт спрашивать, как это у тебя так быстро вышло.

— У меня есть версия, что говорить, — спокойно сказал Хан. — Остальное — не для чужих ушей.

— Этого достаточно, — усмехнулся Серый. — Главное — чтобы твоя версия каждый раз звучала одинаково. И помни: пока мы с тобой по одну сторону мешка, мне выгодно, чтобы ты оставался жив и с головой на плечах.

Они разошлись у поворота: Серый двинулся дальше к своим конторам, Хан — к домику семнадцать, где его уже ждали трое, ещё не знающих, что завтра проснутся старшими внешними, а через день будут смотреть на него как на человека с другой табличкой на груди.

***

Когда Хан вошёл, домик жил своей жизнью.

Ма Лян сидел за столом и строил из пилюль маленькие «стопки богатства», пересчитывая вслух под нос:

— Эти — в дом, эти — потом, эти… если Хан не увидит…

Увидел — и Ма быстро сдвинул кучки в одну.

Ян Шу возле стенки перебирал сложенную одежду, вытряхивал пыль и складывал аккуратнее. Гао Чжэн стоял у двери, опершись плечом, вид у него был такой, будто он этим плечом и держит домик.

— Вернулся, — сказал Гао. — Ну? Серый не решил сдать нас оптом?

— Или прописать в складских списках как “расходники”, — добавил Ма. — Один раз уже почти получилось.

Хан подошёл к столу и коротко изложил, что выторговал у Серого и выше: завтра троица в бумагах поднимется до старших внешних, а его самого к вечеру проведут в младшие внутренние ценой одной разовой, но секретной услуги наверху. Без имён, без деталей — ровно столько, чтобы они понимали, во что он влез, и знали, о чём нельзя говорить.

Повисла короткая тишина.

— Старший внешний Ма Лян, — первым отреагировал Ма, медленно, с прищуром. — Звучит. Даже если это Серый нас так двигает.

Ян осторожно улыбнулся:

— Я… тоже старший внешний, — пробормотал он. — Не верится.

Гао чуть выпрямился у двери, плечи расслабились — видно было, что он ждал куда более грязной цены и на этот раз готов принять расклад таким, как есть.

Ма повертел в пальцах пилюлю, хмыкнул:

— Всё равно, — сказал он, — с этой твоей историей про “разовую услугу” будь аккуратнее. Люди с властью и деньгами редко отпускают то, что им приглянулось. Даже если сначала улыбаются и кивают.

Хан кивнул, не споря. Про «не отпускают» он знал не хуже Ма — просто теперь к старым знаниям добавилась новая табличка у его имени.

За дверью кто то прошёл по тропе, доски тихо скрипнули и стихли. Сегодня они ещё были «просто жильцами домика семнадцать». Завтра к этим словам добавятся новые строки — и за каждую придётся отвечать.

Глава 18

Склад двора пилюль был холоднее, чем наружный воздух. Холод шёл от каменного пола и стен, подхватывался узкими проходами между стеллажами. На полках ровными рядами тянулись ящики с выжженным лотосом и отметками партий. На среднем ряду несколько десятков таких ящиков стояли сплошной стеной, будто кто то сложил из дерева новую перегородку.

У этой стены остановился мужчина в чистом белом халате с вышитым чёрным лотосом. Белизна ткани резала глаз на фоне серого камня. На его поясе висела дощечка старшего наставника двора. Рядом — двое: один пониже, с мозолистыми руками кладовщика; второй — повыше, с чернильными пятнами на пальцах, всё ещё не до конца отмытыми.

— Почему эти ящики всё ещё здесь? — спросил старший наставник Сун, кивнув на деревянную «стену». Голос прозвучал сухо и глухо, будто его тоже впитали камни. — Приказ на отправку в павильоны и лавки был три дня назад.

Кладовщик торопливо шагнул ближе; пол под его подошвами коротко скрипнул.

— Отправили, наставник, — выдохнул он. — Всё, что по распоряжению, ушло. Эти… — он осторожно коснулся ближайшей крышки костяшками пальцев, — вернулись со списка распределения.

Второй, писец, поднял дощечку повыше к свету, чтобы не ошибиться в строках:

— Формально, старший наставник, по отчётам они числятся как «отложенные к следующему циклу выдачи», — проговорил он чуть быстрее обычного. — Павильон и лавки внутренних отказались принимать новые партии, пока не разберут старые. Говорят, что полки забиты.

Сун провёл взглядом по ряду печатей: одинаковые круги с лотосом, выжженные на торцах ящиков. Метки партий тянулись одна за другой, без пробела.

— Раньше место находили, — негромко заметил он. — Даже когда заваливали полки.

Писец кашлянул в кулак, будто извиняясь за то, что должен сказать:

— Раньше ученики брали по норме, старший наставник, — он чуть смял край рукава пальцами. — Сейчас, после последних партий… стали тянуть. Пьют реже. По отчётам павильона, расход дыхательных пилюль упал почти на треть.

Он развернул дощечку шире, чтобы Сун видел выжженную строку: «партии 61–63, усиленный состав, сниженная доля нейтрализующих трав». Черта под строкой была чуть темнее, свежая.

— По этому составу мы работаем уже почти два месяца, — продолжил писец. — В первые декады спрос проседал совсем немного, не больше чем на одну десятую, и быстро выравнивался. А за последнюю декаду провалился сразу почти на треть. И никаких новых приказов по рецепту не поступало.

Сун чуть сузил глаза. В холодном свете складского прохода взгляд стал жёстче.

— Одну десятую я могу записать на каприз учеников, — сказал он. — Треть — нет. Тем более без приказа на изменение состава.

Кладовщик сжал пальцы на краю ящика так, что костяшки побелели. По деревянной крышке чуть слышно скрипнула щепка.

— Внутренние дворы прислали жалобы, наставник, — выговорил он. — Пишут, что от новых партий слишком тяжело, просят вернуться к прежнему рецепту. Старшие лавок говорят, люди допивают старые партии, даже если им выдают новые. Новые — оставляют в ящиках.

Он помедлил, будто прикидывая, стоит ли говорить дальше, и всё таки добавил, понизив голос:

— На прошлой неделе слышал у ворот склада, как один старший внешний ругал ученика за то, что тот выменял где то старую пилюлю вместо новой. Сказал: «лучше медленнее, чем с этой гадостью». Это… — Лин скользнул взглядом по холодному каменному полу, — в отчётах не пишут. Просто разговор.

Сун коротко кивнул, не комментируя оценку. Лоб у него чуть разгладился — решение уже сложилось.

— На ближайший цикл, — сказал он, — возвращаем в рецепт прежний объём нейтрализующих и смягчающих трав. Как было до шестьдесят первой партии. Никаких экономий и «улучшений» без моего личного разрешения.

Писец чуть приподнял подбородок, уже мысленно правя рецептуры и ведомости:

— Понял, наставник. Передам мастерам котлов.

Взгляд Суна скользнул к кладовщику.

— Лин, — произнёс он. — С этого дня каждые три дня приносишь мне список остатков дыхательных пилюль по всем лавкам. Не через писцов. Сам.

Горло у Лина пересохло; он сглотнул, чувствуя, как холод со склада поднимается выше по спине.

— Слушаюсь, старший наставник, — выпрямился он, едва не задевая плечом нижний ряд.

Сун ещё раз кивнул и двинулся вдоль ряда, не ускоряясь и не замедляясь. Ступни глухо отдавались в камень. Писец и кладовщик поспешили за ним, перешёптываясь уже тише, прижимая дощечки к груди, так что между стеллажами остались только ровные ящики и тяжёлый, чуть горький запах трав.

***

Он сидел, откинувшись на жёсткую спинку стула. Стол перед ним был почти пуст: пара свитков, дощечка с записями, аккуратная подставка с тонкой кистью.

— И почему я ощущаю недовольство, будто что-то не так… — сказал он вслух, глядя в потолок.

За стеной на тропе кто то громко стукнул каблуком о лестницу, доска коротко скрипнула и успокоилась. Скрип напомнил другой звук — ночной кашель в общем бараке, когда каждое прокашливание отзывалось в рёбрах соседей.

Веки на миг опустились. В памяти всплыла тесная комната с двухъярусными лежанками, тяжёлый дух пота и кислой каши.

То же самое болото. Тогда, в бараках, тоже казалось: есть лестница, есть правила… а под ногами всё равно тянется вязкая жижа.

По спине прошла короткая дрожь.

Впрочем, неудивительно. Он снова упёрся в стену.

Взгляд скользнул к дощечке с его нынешним статусом; уголок рта дёрнулся в сторону хмыканья.

— Я получил табличку младшего внутреннего ученика, — сказал он вполголоса. — Мечта половины склона. Вот только… — взгляд соскользнул на свитки, — мне от неё толку меньше, чем от простого куска дерева.

Пальцы постучали по краю стола.

— Доступ к закрытым местам я получил, — произнёс он ровно. — Архивы, верхний этаж павильона, отдельную комнату для практики.

Всё, о чём мечтают те, кто толпится у нижних стен.

Он повёл плечом, будто сбрасывая невидимую тяжесть.

По настоящему нужного там не было.

— И при этом я ещё даже не расплатился за этот новый статус, — выдохнул Хан.

Меньше двух недель до ужина, где он будет играть жениха чужой невесте. Строка в реестре уже сменила цвет, а цена за неё ещё впереди.

Он криво усмехнулся, но в усмешке было больше усталости, чем шутки. Накатило лёгкое сожаление — не о самой сделке, а о том, что выигрыш от неё оказался не тем.

Никакой внятной информации о ступенях дальше Тумана. Ни схем, ни чётких описаний, только обрывки: «дальнейшее уплотнение», «шаги за пределы», «выход за обычную Пустоту». Всё это он и сам мог бы написать.

В одном свитке на три страницы рассуждений о добродетели и верности учителю приходился один абзац о том, что делать с Туманом, когда он перестаёт сгущаться.

Он подтянул к себе один из свитков, развернул, пробежал глазами и отложил обратно.

— Техники… — Хан посмотрел на вторую свитковую трубку.

Сами по себе они были не плохи. Для местных — даже хорошие. Но конкретно ему не давали ничего, чего он не знал.

Палец ткнул в одну из строчек:

«На вдохе — собрать ци в нижней части живота, на выдохе — направить по переднему пути. Следить, чтобы спина оставалась прямой».

Такие вещи он сам мог бы написать сотнями, опираясь на свои знания о духовной энергии. Чужие «умные люди» тратили на это полжизни — и всё ради того, чтобы аккуратно переписать то, что для него было азбукой.

Взгляд скользнул к стене, будто за ней было что то более интересное, чем бумага.

— Техники владения оружием… — он задумчиво улыбнулся. — Мои старые упражнения с палкой на рабском острове — и то на голову выше. И по структуре, и по нагрузке.

Память тут же подкинула короткий кадр: сырая земля под ногами, ободранная палка в руках и треск, с которым она раз за разом врубалась в деревянный столб — пока пальцы не немели.

В комнате стало слишком тихо. Где то за окном пролетела птица, коротко вскрикнула и умолкла.

Секта Мглистого Лотоса на карте выглядела одной из опор этого мира. И по тому, как о ней говорили ученики и старшие, выходило то же самое: «главный корень», «лучший путь рядом с городом».

Он качнул головой.

На деле всё, что он видел, заканчивалось на Тумане. Словно кто то вырвал из манускрипта верхние строки и оставил только третью ступень и расплывчатые намёки о том, что «где то выше есть ещё».

Он постучал пальцем по столу, подчёркивая ход мысли.

Даже если здесь и правда существовали две три ступени над Туманом, это не должно было быть пределом даже для этого нижнего мира. Но об этих ступенях предпочитали молчать или говорить в тех же общих фразах.

Он замер, уставившись в одну точку.

Похоже, новое он мог вытянуть только из живых людей. Наставников. Или из тех учеников, кто к ним ближе всех.

Краешки губ дёрнулись.

С наставниками просто так не поговоришь — любое лишнее любопытство отмечают. Зато с ученической элитой можно попробовать: им нравится рассуждать о своём будущем и хвастаться услышанным.

Он на мгновение провалился в расчёты, прикидывая лица, имена, возможные поводы для разговоров. Всплыли несколько силуэтов с верхних дворов, разговоры у павильона, обрывки слухов. Через пару вдохов мысли снова вернулись к столу.

— Какой же скудный ассортимент у павильона, — устало констатировал он. — На бумаге — сотни техник, десятки видов оружия, витрины с алхимией.

Взгляд скользнул на лежащие рядом дощечки с ценами. Через миг он перевернул верхнюю лицом вниз — так, чтобы не видеть ни строк, ни сумм.

А по факту техники ему были бесполезны, оружие — обычное железо без намёка на что то особенное. Алхимия секты вызывала только воспоминание о том, как они «оптимизируют» составы.

Он тихо хмыкнул.

Я бы сделал лучше. И под себя. Но и здесь застрял: базового сырья почти нет, травы низкого качества, а по настоящему стоящие компоненты в павильон почти не попадают.

Пальцы задумчиво чертили ногтем по кромке стола.

Сектовая валюта теперь шла к нему ровным потоком за счёт пилюль, а тратить её по настоящему было не на что. Выбирать между десятым мечом посредственного уровня и двадцатой одинаковой техникой дыхания не хотелось.

Взгляд остановился на элегантной кисти на подставке. Лаковая ножка, мягкий ворс, металл у основания чуть потемнел от времени.

— Пожалуй, — произнёс он, — это единственное, что действительно стоило шариков.

Он аккуратно взял кисть, повертел в пальцах.

Подходящая для бумажных талисманов. Старая вещь какого то наставника, которую в павильоне уже продавали как сувенир, подарок старшим.

— Сорок семь серебряных шариков, — тихо уточнил он. — За раз. Дорого. Но хотя бы не впустую.

Кисть вернулась на подставку.

Похоже, павильон больше ничего нужного ему дать не мог. Если и оставалась надежда на нормальные ресурсы — то в стороне от официальных полок.

Мысль о ночной роще врезалась особенно ясно: костры между деревьями, шёпот под масками, запах сырой травы и дыма.

Там хотя бы был выбор. Но самое ценное там шло только за камни духа, а не за эти красивые шарики с лотосом.

Он вспомнил тусклое свечение талисманов над чужими прилавками и коротко кивнул самому себе.

Талисманы там действительно ценили: тогда даже за местные простые были готовы платить камнями духа.

Хан провёл взглядом по столу: бумага, порошок, кисть. Потом — внутрь, к тихому, едва уловимому ощущению Пустоты.

— Пожалуй, пора, — произнёс он. — Приступить к начертанию.

Он поднялся, подошёл к двери и плотнее задвинул засов. Домик на миг стих — как будто тоже ждал, каким будет первый штрих.

***

Хан сел за стол, положил ладони по краям — так, как делал это сотни раз в другом мире и в другой жизни. Бумага перед ним была самой обычной, серая, чуть шероховатая. Для тренировки — достаточно. Для настоящей работы — нет.

В памяти шевельнулась строка из тех записей, которые он выцарапывал углём на дощечках ещё на рабском острове: у талисмана четыре опоры — материал, инструмент, техника и знаки. Если хотя бы одна хромает — на выходе получается просто красивая бумажка.

Со знаками у него было проще всего.

Самые базовые символы он когда то зубрил до одури, пока пальцы не начинали сами выводить нужные кривые даже во сне. Не только очертания, но и то, как они ложатся рядом друг с другом, чем один «запирает» другой, а третий связывает их в общую связку.

Просто знать рисунок мало. Даже самый простой рабочий талисман — это не один знак, а десяток, спрятанных в линиях, углах, маленьких крючках. Поставишь их как в учебнике — получишь ровный узор. Поставишь не тем порядком — получишь мусор. Или, хуже, непредсказуемую дрянь.

Он провёл пальцем по краю листа, будто примеряя, с какого угла пойдёт первая линия.

Главное, что отличает талисман от пустого рисунка, он помнил очень ясно: энергия. Просто нарисовать символ — значит нарисовать. Никакой силы в нём не будет, пока вместе с чертой не потечёт что то ещё.

Нужно было проводить духовную энергию вместе с линией. Давать ей глубину, направление, местами — резкий импульс, местами — мягкое завихрение, как руку в воде. В одном символе — прижать её к поверхности, в другом — заставить провалиться в толщу бумаги, в третьем — развернуть, чтобы связала два соседних знака.

Если провести всё ровно и одинаково — получится мёртвый рисунок. Если пережать — бумага не выдержит.

С этим должна была помогать техника.

Техника «Трёх Скрытых Линий» всплыла по памяти не как слова, а как ощущение: три слоя движения под кожей, каждый чуть сдвинут относительно другого. Один — внешний, по кисти и пальцам. Второй — глубже, по руке и груди. Третий — в ци, тонкий, едва заметный. Они должны были идти вместе, но не сливаться.

Для его нынешней силы это был потолок, который он ещё только нащупывал. Но другого подходящего инструмента у него не было.

Инструментом в прямом смысле слова должна была стать кисть.

Он снова взял её в руку. Ворс мягко пружинил, словно запоминал изгиб пальцев. Кисть была старой, но главного в ней он был уверен: она проводила духовную энергию. Не душила поток, как дешёвые инструменты, а делила его на волны, нити, короткие удары, если правильно держать угол.

— Инструменты есть, техника есть, знаки в голове, — пробормотал он. — Остались материалы.

Взгляд вернулся к листу.

Обычная бумага годилась только для одного: чтобы руки вспомнили движение, не боясь, что каждый мазок стоит денег. Настоящая нужна была из духовной травы или тонко обработанного дерева — чтобы сама основа держала заложенную в неё энергию, а не рассыпалась, как труха.

Пока у него не было ни травяной массы, ни подготовленных дощечек. Значит — тренировка.

Чернила были отдельной головной болью.

Простые, для письма, здесь не подойдут. Для каждого рода талисманов нужны были свои смеси: одни держали удар и вспышку, другие — плавное течение, третьи — туман и рассеивание. Высокие мастера в его прошлом мире готовили чернила под каждый конкретный талисман, под один единственный узор.

Сейчас о таком можно было только вспоминать.

Сейчас ему нужно было хотя бы базовое: простейшие чернила, которые не развалятся от первой попытки залить в них ци. Это тоже была алхимия — только не в котле, а в миске и на кончике кисти.

Он наклонился вперёд, опёрся локтями о стол.

Составы вспыхивали в голове, как строки на старых дощечках: сажа, истолчённая до пыли; капля связующей смолы; крошка высушенной духовной травы, чтобы черта хваталась за бумагу, а не скатывалась; немного порошка из одной из его собственных пилюль — ради связи с ци.

На настоящей талисманной бумаге это было бы расточительством. Но на тренировочных листах — допустимая цена за первую проверку.

— Сначала научимся хотя бы рисовать живые линии, — тихо проговорил он. — Потом уже будем спорить о лучших формулах.

Он положил перед собой пустой лист, рядом — простую мисочку, в которую предстояло превратить остатки его ядов и трав в что то вроде чернил. Пальцы крепче сжали кисть.

До настоящего талисмана было ещё далеко. Но каждая линия тренировочного узора уже должна была помнить, что на ней когда нибудь будет держаться чья то жизнь.

Глава 19

Зона отдыха началась неожиданно.

Каменная дорожка шла между домиками, петляла мимо тренировочных площадок, а потом вдруг вынырнула в почти тихое место. Склон плавно опускался к круглому пруду; вода была тусклой, но чистой, свет размывался на поверхности.

По краю пруда стояли скамьи. На одной кто то спал, подложив под голову сложенный халат. На другой двое внутренних вытягивали ноги, лениво споря о чём то — по интонации, не о техниках. На траве ближе к воде лежала девушка, раскинув руки; рядом сидел юноша, что то крошил в ладонь и кидал в воду, вызывая короткие всплески и круглые волны.

Чуть дальше, под крышей деревянной беседки, четверо внутренних играли в кости. Один смеялся слишком громко, другой раз за разом поглядывал по сторонам — как будто боялся, что кто то увидит не игру, а то, как ему не везёт.

Хан прошёл мимо, не замедляя шаг.

Последние несколько дней он видел воду только в миске для чернил. Стол, листы, кисть. Линии, которые заканчивались самим собой. Талисман без энергии ничем не отличался от красивого узора; его рука вспоминала узоры, ци — как идти вдоль черты, но настоящей силы пока не было.

Простые схемы он уже выводил уверенно. Рука перестала цепляться за каждый поворот, кисть — рвать линию на клочки. Этого хватало, чтобы перестать чувствовать себя слепым. Но не хватало, чтобы назвать это работой.

Для настоящих талисманов нужны были материалы.

Те крошечные порции, что он вытянул из павильона, годились разве что на проверку: «чернила вообще держат ци или нет». Дальше они превращались в дорогую воду. Бумага тоже была не той. Серые тренировочные листы прощали ошибки, но не держали то, что стоило держать.

Сегодня ночью можно было это поправить.

В роще между сектами снова должен был открыться чёрный рынок. Там ходили настоящие компоненты: травы, которых не было на официальных полках, порошки, о которых в павильоне предпочитали молчать, и талисманы — местные, но живые. В прошлый раз он только мимоходом отметил узоры на чужих бумажках; в этот раз стоило посмотреть внимательнее, даже если не брать их в руки открыто. При удачном торге там можно было собрать себе полсумки нужного.

Желание у него было. Камней духа — нет. Приходилось рассчитывать на свои пилюли и на то, что для кого то они ценятся не ниже. Но ресурсы всё равно оставались только инструментом.

Пруд оставался слева, вода тихо шевелилась от невидимых рывков рыб. Впереди на дорожке вынырнула парочка: девушка в светлом халате, юноша с табличкой внутренних. Они шли близко, плечо к плечу. Девушка что то шепнула и фыркнула, закрыв рот рукой. Юноша улыбнулся так, словно вокруг никого и не было.

Хан чуть сдвинулся к краю тропы, пропуская их, и снова ушёл в свои расчёты.

Даже если он наладит чернила и руку, без шага дальше по пути ци всё упрётся в тот же потолок. Пустота у него есть, Туман уже начал формироваться. А дальше — ступени, про которые местные говорят намёками, а свитки уводят разговор в сторону. Верхний мир в голове даёт ему другое понимание, но не даёт местной лестницы. Здесь верхние ступени — их, а не его.

Чтобы двигаться выше, нужны были не только ресурсы и не только личные догадки. Нужны были чужие практики, чужой опыт, чьи то уже пройденные ошибки. Лучше всего — от тех, кто сам стоит одним шагом ближе к верхним дворам.

От элиты учеников.

Этим вопросом он и решил заняться, когда стало ясно, что в павильоне он ничего нового и стоящего дальше не вытащит. Изначально он хотел перекинуть эту работу на кого то из своей троицы. Ма подходил идеально: язык быстрый, к слухам тянется, у лавок и в очередях его уже знали по имени. «Друзья друзей» для него были не понятием, а рабочим инструментом.

Но последние недели Ма жил между партиями пилюль, мелкими сделками и страхом, что кто то утащит нитку к домику семнадцать. Гао и Ян таскали на себе остальное. Добавить сюда ещё и верхние дворы — значило сознательно разорвать им связки.

Пришлось искать постороннего.

Хан поднял взгляд. Впереди дорожка чуть сужалась, проходя под деревом. Это дерево он заметил в первый же день, когда выбрался сюда.

Ствол был тёмный, с неровной корой: будто его когда то задело огнём и оно выжило, но шрамы остались. Несколько толстых ветвей уходили почти в сторону, не вверх, а почти параллельно земле; одна нависала прямо над тропой, заставляя высоких проходящих невольно пригибать голову. На этой ветви болтались три полоски ткани — когда то ярко красные, теперь выцветшие до странного, кирпично тусклого оттенка. Края у них были ободраны, одна лента наполовину перекрутилась и почти приросла к ветке.

Ориентир получался заметный. Даже если не смотреть по сторонам, пройти мимо было сложно.

Под деревом, прижав спину к шершавому стволу, ждал юноша в опрятном халате внутренних. Он держался так, будто опирался не на дерево, а на невидимый стол: плечи ровные, подбородок немного поднят. Лицо — узкое, с чуть впалыми щеками. На переносице залегла тонкая вертикальная складка, как у человека, который слишком часто щурится над мелкими знаками в чужих документах.

На поясе болталась дощечка младшего внутреннего и один скромный мешочек. Ни лишних побрякушек, ни видимой роскоши.

Хан остановился в паре шагов.

— Надеюсь, старший брат Ду Лянь, ты меня не слишком долго ждал, — сказал он.

Юноша выпрямился, голову наклонил чуть формально.

— Терпимо, — отозвался он. — Хотя, признаться, я уже начал думать, что меня решили разыграть. Слишком… — он заметно подбирал слово, — щедрая цена за такое поручение.

Он замолчал, уставившись на рукав Хана.

— К слову, а ты…

Намёк толще уже был бы только если бы он прямо протянул руку.

Хан вынул из рукава небольшой мешочек, приоткрыл его. Внутри переливались бледные, почти молочные пилюли. Запах мягкой травы ударил в нос, перебив влажную землю и пруд.

Ду Лянь успел только вдохнуть. Пальцы двинулись вперёд почти без его воли.

Мешочек чуть отошёл в сторону.

— Сначала поручение, — сказал Хан ровно. — Потом плата.

На лице Ду Ляня дёрнулся угол рта. Недовольство мелькнуло и снова спряталось.

— Привыкаешь, что старшие платят сразу, — он коротко усмехнулся, больше себе. — Потом долго отучаешься.

Он сунул руку за пазуху, достал свёрнутый свиток, перетянутый простой бечёвкой, и протянул Хану.

— Здесь всё, что ты просил, — сказал Ду Лянь. — Кто у каких наставников, кто чаще бывает в верхних павильонах, у каких беседок собираются, кто с кем держится, кто кого тянет. Я не стал забивать свиток теми, кто только вчера вытянул табличку или держится в хвосте. Только тех, кого сами называют “перспективными”.

Свиток оказался ощутимо тяжёлым, бумага — плотной. Пальцы Хана почувствовали под кожей чёткий, уверенный почерк, без клякс. Не ученик, который боится каждого иероглифа, а тот, кто давно привык записывать чужие имена и цифры.

Он убрал свиток в рукав, но взгляд от Ду Ляня не отвёл.

— В целом идея у тебя правильная, — Ду Лянь чуть повёл подбородком в сторону свитка, — вот только жаль, что не сработает.

Хан слегка нахмурился, не сразу уловив, к чему тот клонит.

— Потому что ты не первый, кто додумался, — Ду Лянь пожал плечами. — Стать помощником при ком то из тех, кто уже почти у верхних ворот, подбирать для них бумаги, поручения, нужные слова… В теории — хороший план. В практике все места вокруг них забиты давно.

Он кивнул в сторону туда, где за домиками начинались дворы повыше.

— Родня, земляки, старые знакомые, кого то им сверху насадили, — перечислял он спокойно, словно читал список. — Даже тот, кто подаёт чай, редко берётся “с улицы”.

Он перевёл взгляд на пруд. Один из внутренних на скамье как раз закинул ногу на перила и вытянулся до такой степени, что был полностью открыт. Хорошая цель для любого, кто любит бить по незащищённым местам.

— И ещё, — добавил Ду Лянь, — они особо не смешиваются. Свои дворы, свои комнаты для тренировок, свои компании для разговоров. Ты их не встретишь вот так, у пруда, рядом со всеми. Если и увидишь — то в окружении. Просто ходить вокруг и ждать, что “случайно повезёт”, — слабая ставка.

В голосе звучало не только знание. Там было ещё что то вроде тихой обиды человека, который сам когда то вертелся вокруг этих кругов и оказывался снаружи.

Хан коротко кивнул. Разочарование это не вызывало, но полезную часть он уже отделил. Даже если не пролезть внутрь, знать, кто там и как они связаны, — не пустяк.

Он переложил мешочек в другую руку и больше не отдёргивал, когда Ду Лянь потянулся.

Тот принял его аккуратно, развязал тесёмку, заглянул. Воздух вокруг будто стал плотнее.

— Они, — выдохнул он. — В точности.

Он чуть повернул мешочек, будто проверяя вес.

— Я уже какое то время пытаюсь выйти на того, кто их варит, — признался Ду Лянь, всё ещё не закрывая мешочек. — В лавках их нет. В павильоне тем более. Они всё время всплывают только через чужие руки: кто то приносит “для своих”, кому то выдают в счёт услуги. Каждый раз нитка обрывается раньше, чем доходит до котла.

Он наконец поднял глаза на Хана.

— Где ты их взял? — спросил он прямо. — Тоже по этой цепочке третьих рук?

— Можно сказать и так, — ответил Хан, не делая паузы. — Один знакомый получил их в счёт долга. Сказал, что сам взял через посредников и не знает, кто варит. Мне отдал часть — закрыть свои дела. Для меня этого достаточно.

Ду Лянь тихо цокнул языком. Взгляд ещё мгновение держался на лице Хана, потом вернулся в мешочек.

— Жаль, — сказал он. — Было бы неплохо познакомиться с таким алхимиком. Или хотя бы с теми, кто знает дорогу к нему. Но… — он чуть встряхнул мешочек, — такая плата делает разочарование терпимым.

Он сделал шаг в сторону, обошёл Хана, но обернулся через пару шагов.

— Если вдруг твой знакомый снова начнёт расплачиваться такими долгами, — Ду Лянь кивнул на дерево с лентами, — ты знаешь, где меня найти. Я ещё раз не поленюсь побегать языком.

— Передам, — сказал Хан. — И если мне снова понадобятся твои уши — тоже.

Ду Лянь коротко усмехнулся и пошёл вдоль дорожки, к дальнему выходу из зоны отдыха. По тому, как чуть чуть начал считать губами, было видно: он уже прикидывает, кому и за сколько сможет перепродать часть мешочка.

Хан остался под деревом. Тень от ветви с лентами ложилась поперёк дорожки змейкой.

Свиток с именами и связями тянул рукав небольшой, но ощутимой тяжестью. Он пока не развязывал бечёвку. Сначала — тихое место и время. Тогда можно будет разложить на полочке в голове: кто к кому, через кого заходить, кого обходить.

Элита сидит в своём кругу. Места рядом с ними разобраны. Зато его пилюли уже ходят по рукам внутренних так, что за них готовы работать языком и рисковать, если понадобится.

Сегодня ночью в роще он посмотрит на другой слой чужих умений — талисманы. И придётся решить, чем он готов светить, а что оставить в тени, пока нитки ещё не ведут обратно к домику семнадцать.

***

Комната была узкой и длинной, как половина разрезанного склада. Вместо стеллажей — три стола у дальней стены, заваленные дощечками и свитками. Ближе к окну — один, почти пустой. На нём — чернильница, аккуратная кисть на подставке и две дощечки, разложенные веером.

У этого стола сидел старший наставник Сун.

Свет скользил по белому халату с чёрным лотосом, растекаясь по складкам. Сун держал дощечку обеими руками, взгляд упирался в выжженные строки так, будто хотел прожечь их насквозь.

У порога, чуть в стороне, стоял Лин. Руки он спрятал в рукава, но по тому, как под тканью напряглись пальцы, было видно — расслабиться не получается.

Тишина тянулась слишком долго.

— Итак, — наконец произнёс Сун, не поднимая взгляда. — Ты сказал: состав дыхательных пилюль полностью вернули к прежнему. Как было до шестьдесят первой партии?

— Да, старший наставник, — Лин торопливо кивнул, хотя тот не смотрел. — По вашему приказу мастера котлов пересчитали рецептуру. Никаких сокращений смягчающих, доля нейтрализующих — как в старых записях. Новые партии уже ушли в лавки и павильоны.

Сун провёл большим пальцем по нижнему краю дощечки, по свежей черте.

— И? — спросил он. — Спрос.

Лин сглотнул.

— По отчётам за три дня… — он на шаг приблизился, протянул свою дощечку, но, увидев, что Сун не берёт, просто начал читать. — Расход дыхательных пилюль в лавках и павильонах остался на том же уровне, что и в прошлый раз. Почти на треть ниже, чем до изменений состава.

Сун всё таки поднял глаза. Взгляд был тяжёлым, но спокойным.

— То есть вы вернули рецепт, а ученики продолжили пить меньше, — ровно уточнил он.

— Да, старший наставник, — выдохнул Лин.

Повисла короткая пауза. Где то за стеной прошли, доска в коридоре глухо скрипнула и стихла.

— Продолжай, — сказал Сун.

Лин заметно замялся. Плечи втянулись, как будто он собирался выдержать удар.

— Есть ещё одна деталь, — выговорил он. — Не во всех лавках, но… — он поискал глазами опору, не нашёл и всё таки договорил: — В части лавок и павильонов за эти три дня расход просел ещё ниже. На одну — две доли от и без того сниженного уровня.

Брови Суна сдвинулись. Не резко, но так, что в комнате чуть похолодало.

— “Ещё ниже”, — повторил он. — Ты уверен в отчётах?

— Тройная проверка, старший наставник, — торопливо ответил Лин. — Своды лавок, записи павильона, наши остатки на складе. Цифры сходятся.

Он на миг опустил взгляд.

— В нескольких местах писцы сами написали примечание, — добавил он тише. — “Ученики берут по норме, но часть порций остаётся в ящиках”. То есть им выдают, но они не допивают.

Сун отложил свою дощечку, взял ту, что держал Лин. Пробежался взглядом по строкам. Доска в его руке была неподвижной; только костяшки пальцев чуть посветлели.

— Три дня назад, — сказал он, — я мог списать треть на каприз учеников и неудачное “улучшение” рецепта.

Он постучал ногтем по строке с процентами.

— Сейчас рецепт старый. А расход падает дальше.

Лин стоял прямо, но по тому, как взбугрились жилки на шее, было видно — стоило ему усилий не переступать с ноги на ногу.

— Это… — начал он и осёкся.

Сун перевёл на него взгляд.

— Говори, — коротко сказал наставник. — За то, что молчат, я злюсь сильнее, чем за то, что ошибаются.

— Это выглядит… ненормально, старший наставник, — выдохнул Лин. — Не как обычное “наелись” или временный страх. Если бы дело было только в тяжёлых партиях, после возврата к старому составу расход хоть немного пошёл бы вверх. А он, наоборот, местами падает.

Он вдохнул, решившись:

— Такое ощущение, что ученики нашли чем заменить дыхательные пилюли. Или решили, что без них лучше.

Сун молчал несколько вдохов. Потом очень медленно положил дощечку обратно на стол.

Лицо его заметно потемнело. Хмурость стала плотнее, как тень от облака.

— Раз в три дня — больше не подходит, — сказал он. — С этого момента приносишь сводные остатки и расход дыхательных пилюль каждые два дня. Сам. Без писцов.

— Слушаюсь, старший наставник, — Лин выпрямился ещё сильнее, хотя казалось, дальше уже некуда.

— И это, — Сун коснулся краем ногтя пустого места на дощечке, как будто рисовал в воздухе новую строку, — не ограничится переписыванием цифр. Здесь явно аномальная ситуация. Это не просто каприз учеников.

Он наклонил голову, рассматривая Лина так, будто прикидывал, сколько грузу тот выдержит.

— Попробуй разобраться, — чётко произнёс Сун. — Не бегать по всему склону с криками, а тихо. Начни с лавок, где падение расходов самое сильное. Кто там чаще всего берёт, кто перестал, какие разговоры ходят возле прилавков.

Он сделал небольшую паузу.

— Любые слухи и даже намёки — сразу мне, — добавил он. — С именами и местами. Понятно?

— Понятно, старший наставник, — Лин кивнул. В горле у него пересохло, но голос почти не дрогнул.

Сун снова опустил взгляд на дощечки.

— Ступай, — сказал он. — Через два дня жду новые числа. И хоть какой то смысл под ними.

Лин поклонился и вышел. Дверь скрипнула и закрылась. В комнате снова остались только прямые строки отчётов и хмурое лицо человека, который привык, что система работает по его правилам — и сейчас впервые за долгое время видел, как в ней появляется дыра.

Глава 20

Лесная низина встретила его светом и дымом.

Сначала в темноте проступили отдельные язычки — один костёр, другой, — потом между деревьями проявились фонари: круглые, с красноватыми боками, подвешенные на верёвках. Воздух над ложбиной был густ от дыма и сырости, запах трав вязал ноздри и чуть першил в горле.

Хан остановился на краю света, проверил пальцами завязки маски и край плаща — чтобы тот не цеплялся за ветки, — затем шагнул внутрь круга.

Шум рынка накрыл сразу: шёпот, хриплые голоса, редкий смех, вкрадчивое «подойди-посмотри». Где-то разом загоготали пятеро — видимо, кто-то крупно проигрался в кости. Чуть дальше кто-то срывался на кашель — видно, слишком глубоко вдохнул чужой порошок. Под ногами хрустела сухая трава, вперемежку с обронёнными стеблями.

Оставшуюся после встречи с Ду Лянем часть дня он выжал до последней капли.

Котёл, миски, крошки трав, перепроверенные связки. Ещё одна готовая партия мягких пилюль и несколько более жёстких — уже под его нынешний уровень силы. Когда последняя пилюля остыла в ладони, солнце уже почти уткнулось в склон. На свиток с именами и связями времени не осталось — он так и лежал, свернувшись у стены, как немой укор.

— Вернёшься — сначала свиток, — тихо напомнил он себе, шагая между кострами.

Сейчас — другое дело.

Он двинулся не к травам и не к мазям. Между деревьями, ближе к склону ложбины, уже светились несколько прилавков, где на серой бумаге тускло поблёскивали линии. Талисманы лежали рядами: по три, по пять, иногда по одному листу в отдельной коробочке. Над столами чуть дрожал жар от жаровен, подсушивающих бумагу.

У первого стола продавец был в простой маске без клюва, с грубо вырезанными глазницами. На доске перед ним лежали десяток бумажек с одинаковым узором: толсто выведенный круг, несколько лучей, ещё пара мелких знаков, вплетённых в линию.

— Этой штукой можно подпалить куст или выбить дверь, — с готовностью пояснил продавец соседу, который мял в руках мешочек с камнями духа. — Не самое сильное, но надёжное. Для ученика начальных ступеней самое то.

Хан остановился не напротив, а чуть в стороне, у соседнего прилавка с безликими порошками. Для вида пересыпал один из них между пальцами, а взгляд скользил по линиям на бумаге.

Толстые, тяжёлые линии, чернила ложились почти буграми. Символы были правильными — без явной халтуры, — но в них чувствовалось одно и то же усилие: давили в бумагу изо всех сил, чтобы не пожалеть.

Местный стиль.

«Взрывной, скорее всего, с коротким радиусом, — отметил он. — Простые чернила, много сажи. Сработает, но половину силы сожрёт сама бумага».

У следующего стола висели уже другие узоры: вытянутые эллипсы, тонкие, почти невидимые линии вокруг, пара узких петель. Продавец щёлкнул по одному — на долю вдоха по краю бумажки пробежала бледная серебристая искра.

— Защитный, — пояснил он человеку в пятнистом плаще напротив. — На один удар, не выше второй ступени. Но сработает точно.

Искра погасла. Хан чуть склонил голову, прищурившись.

Линии чище. Чернила более вязкие, держатся ровно, без разрывов. Но порядок символов… он провёл в уме привычный узор, подсчитывая повороты и стыки.

«Связывают силу слишком рано. Ломкий щит, — оценил он. — Удобнее, чем ничего, но как основа не годится. Нужны связки, которые не рассыпаются от первого же удара».

Он прошёл ещё пару прилавков, не задерживаясь. Где-то показывали простые «огни» для сигналов, где-то — грубые ловушки, рассчитанные на деревенских разбойников. Всё это работало. Но всё это было то ли расточительно, то ли слишком примитивно. Рука сама нащупала кисть, которой сейчас не было при нём; он поймал себя на этом движении и опустил пальцы.

«Рывок, — перечислял он мысленно. — Туман. Вспышка. Можно подумать о простом отталкивании. Никаких сложных многоступенчатых вещей».

Он свернул к рядам, где шло «железо» — только на этом рынке слово означало не металл вообще, а всё, что с ним связано.

Прилавок Пылающего Клинка узнать было легко, даже под масками. На столе ровной стеной были выложены узкие слитки для вставок в клинки, куски тёмных руд и маленькие мешочки с надписями: «мелкий порошок для закалки», «флюс для чистого шва», «камень гашения удара». Доска под товарами была испещрена тёмными пятнами от масла и окалины.

За столом сидел широкоплечий человек в маске с нарисованным пламенем. Его перчатки были в мелких блестящих крошках, каких обычно не бывает у тех, кто торгует одной только травой.

— Подойди, брат, взгляни, — он кивнул Хану, откинувшись на ящик за спиной. — Хороший камень, держит жар. Для кузнецов — самое то. Порошки — высший сорт, не подделка.

Хан взял один из мешочков, чуть встряхнул его, слушая, как шуршит внутри.

Звук был сухим, но не стеклянным — скорее как мелкий песок, перемешанный с чем-то более вязким. Он приоткрыл край, вдохнул осторожно, чтобы не зацепить пыль слишком глубоко.

Запах горелого камня, немного металлической горечи и еле уловимой смолы.

В верхнем мире похожие вещи добавляли в чернила для боевых талисманов — чтобы линия держала удар и не разъезжалась при кратком всплеске. Здесь это шло в горн и на клинок. Но и бумаге закалка тоже не помешает.

— Это чистый? — спросил он как бы лениво. — Без примесей древесной золы?

— Чистый, конечно, — в голосе продавца прозвучало лёгкое возмущение. — Мы не мешаем. Древесную — только в дешёвые наборы для деревенских. Здесь — то, что нужно настоящему мастеру.

Настоящий мастер, по его словам, стоял у горна. Хан едва заметно кивнул, принимая игру.

— Сколько за этот и вот этот? — он ткнул в мешочек с порошком и в крошечную банку с «камнем гашения удара».

Они поторговались. Продавец привычно попытался заломить цену, потом смахнул пару долей, когда увидел, что Хан высыпал в ладонь бледные, почти молочные пилюли.

Руки мастера на миг замерли, пальцы крепче сжали край стола.

— Эти? — маска чуть наклонилась. — Я такие уже видел.

— Где-то у нас ходят, — небрежно отозвался Хан. — Мягче стандартных, без жжения.

— Угу. У одного нашего паренька в домике кто-то «добрый» оставил пару штук, — продавец усмехнулся. — С тех пор он к обычным дыхательным даже не притрагивается. Говорит, лучше копить, чем травить себя той гадостью.

Он покрутил пилюлю в пальцах, даже через перчатку ощупывая поверхность.

— Считай, по цене хорошего порошка, — махнул он ладонью. — За две таких — и этот мешочек, и баночка.

Никаких вопросов вроде «а ты уверен, что это работает?». Никакой подозрительности новичка, которому втюхивают непонятную пилюлю. Он торговался за курс, а не за принцип. Привычный товар.

Хан внутренне это отметил, но по лицу это не отразилось. Он только чуть плотнее сжал мешочек с остальными пилюлями.

— По рукам, — сказал он.

Пилюли ушли в чужой мешочек, порошок и баночка перекочевали к нему в рукав. Рукав приятно потяжелел. Следующий стол — травы, уже не те грубые, что шли через их террасы. Стебли были тоньше, листья плотнее, на срезах — ровный блеск, без серых прожилок.

— Верховые холмы, — с достоинством произнёс продавец, заметив его взгляд. — Не слишком сильные, конечно, но чище, чем обычный склоновый сор.

Хан взял одну ветку, слегка согнул — упругая, не ломается сразу. На сломе запах был плотнее, чем у местных, с лёгкой прохладной нотой.

«Подходят для чернил на туман и рассеивание, — решил он. — Структура мягкая, но держит форму».

Он взял немного. Пара пилюль — и здесь никто не спрашивал, сработают ли они. Один из помощников только спросил, наклонив голову:

— Эти самые? Те, что у ребят с восточного склона появились?

— Те, — коротко ответил Хан.

По тому, как мужчина кивнул, было ясно: в их глазах эти пилюли отражались не впервой.

Ученики из его секты не успели бы растащить их настолько широко, даже если бы по дороге к бараку решили играть в мелких торговцев. От склона до склона пути были, но чтобы дошло до Двора Живых Укусов и до людей Пылающего Клинка…

«Скорее всего, ты по своим нитям тянешь, — мысленно обратился он к Серому. — Через тех, кто работает с другими. Хорошее решение».

Он прошёл дальше.

По мере того как он двигался между рядами, глаза под маской начинали сортировать людей по привычным признакам.

У одного стола — мешки с сушёными тельцами насекомых, банки с прозрачной зеленоватой жидкостью, чёткий, почти медицинский запах. Люди, привыкшие работать с ядами.

У другого прилавка лежали аккуратно сложенные полоски ткани, вшитые с одной стороны какими-то жёсткими вставками, а рядом — маленькие таблички с вырезанными именами техник. Запах масел и железа выдавал клинков. Даже если лица были спрятаны, их мир тянулся за ними до самого стола.

«Четыре секты, — отметил он. — Если знать, на что смотреть, маски только добавляют краски».

Он ещё пару раз обменял пилюли на нужное: немного порошка, обещавшего дать «чистый свет при ударе», немного связующей смолы, которую местные использовали, чтобы закреплять рукояти, а он уже мысленно видел в ней основу для тягучих чернил.

Костры один за другим гасли, фонари становились тусклее. Голоса сливались в гул, потом редели. Кто-то ругался, споря о последнем куске товара, кто-то уже молча собирал остатки в ящики. Ветер с края рощи прорывался внутрь, шевеля плащи и поднимая с земли клочья пепла.

К тому моменту, когда Хан выбрался из рощи на тропу к склонам, небо над деревьями уже светлело блеклой полосой. Влажный ночной холод просачивался под плащ, по маске тонкой коркой легла изморозь.

Мешочек на поясе оттягивал пояс непривычно: не от пилюль, а от тяжести стекла, порошков, связок трав.

Он ещё раз, на ходу, перебрал в уме: основа для ударных чернил, добавка для вспышки, грубый, но подходящий материал для тумана и пара трав для мягкого растекания.

И — свиток с именами и связями, который по-прежнему ждал его в домике.

— Сначала он, — повторил он себе, ступая на знакомый путь вверх по склону. — Потом чернила.

Рассвет тёк между домиками блеклой полосой. Впереди темнела дверь домика семнадцать.

***

Домик встретил тишиной и сыроватым запахом ночного воздуха. Внутри было пусто: лежанки уже разровнены, миски перевёрнуты вверх дном. Троица, как и договаривались, уже ушла на утренние задания.

Хан задвинул за собой засов, на миг прислонился лопатками к двери — чувствуя, как после ночной рощи стены кажутся слишком близкими, — потом отлепился и поставил мешочек на стол. Стол тихо скрипнул под тяжестью стекла и порошков.

Материалы он пока не трогал. В пальцах зудело желание разложить всё по кучкам, но под кожей ныл другой долг.

Свиток.

Он поднял его с полки у стены. Бечёвка была перетянута туго, на узел — как у человека, привыкшего, что бумаги не должны самопроизвольно раскрываться. Ноготь коротко задел узелок, тот послушно поддался.

Свиток на столе развернулся тяжело, с шорохом. Бумага оказалась плотной, чуть шероховатой, с лёгким, едва заметным запахом копоти и старых чернил. Ду Лянь писал не торопясь: ровная сеть иероглифов без клякс, с редкими приписками сбоку.

Сначала Хан просто поводил взглядом по строкам, давая глазам привыкнуть к почерку. Потом стал разделять.

Имена. У каждого — короткая пометка: чей-то ученик, чей-то племянник, «держит связи с…». Далее — места, где их чаще всего можно было застать: «перед вторым залом лекций», «в беседке у восточного пруда», «верхние тренировочные площадки», «комнаты для закрытых практик», «верхний зал павильона».

Он постучал костяшкой пальца по краю стола, продолжая двигаться по списку.

«Здесь — мимо, — отметил он, увидев пометку “обычно с наставником Линь”. — К таким подходить — всё равно что лезть в пасть сторожевой собаке ради кости».

Всё, где фигурировали наставники, старшие дьяконы, формальные занятия, — уходило в сторону. В лучшем случае там можно было послушать со скамьи в тени, но не зацепиться напрямую.

Дальше: частные залы для практики «по личным ключам», комнаты для медитаций у внутреннего пруда, тренировочные площадки с отдельным доступом. Хан криво усмехнулся.

— Туда меня не пустят ни с какой табличкой младшего внутреннего, — сказал он вслух. — Да и не нужно. Лишний раз светиться в списках входа ради пары слов…

Строки с подобными местами он мысленно зачеркивал. Слишком закрыты, слишком контролируемы или слишком явно помечены чужой властью.

Интересовали его совсем другие формулировки.

«Любит задерживаться у павильона учёта после обеда».

«Часто сидит в тени у западной лестницы павильона техник».

«Появляется в зале отдыха над кухней верхних дворов».

«Компания собирается у круглого стола в углу верхнего зала “Нефритовой Чаши”».

Глаза зацепились за последнюю строку. «Верхний зал павильона» был обведён тонкой чертой, как если бы Ду Лянь напоминал: это не просто пустые слова. Там он их видел сам.

Хан задержал на этом месте взгляд чуть дольше, чем на других, но не стал вчитываться во вторую строку. Просто ещё один пункт, куда стекаются те, кому на склоне тесно.

— Места, где они едят и отдыхают, — вполголоса подытожил он. — Там язык у людей длиннее, чем в зале лекций.

Слишком формальные точки он уже отсёк. Оставались переходы, ожидания, привычные «карманы» времени, где элита позволяла себе расслабиться.

Он провёл пальцем по краю свитка, отмечая:

— пути к павильону учёта и обратно;

— площадку у лестницы павильона техник;

— зону отдыха над кухней;

— тот самый верхний зал, где собираются компаниями.

Ему нужны были не показные шаги, а естественные ситуации — чтобы он выглядел частью фона: принёс свиток, ждёт отметки, стоит у лестницы, пока они ждут уже знакомых людей.

Прямой разговор с такими людьми всегда что-то метил: просителя, подносчика, слугу. Раз метишься сам — потом сложнее стереть клеймо. Гораздо выгоднее, когда тебя сначала запоминают не по лицу и имени, а по действию. Человек, который приносит нужные бумаги вовремя, вызывает меньше вопросов, чем тот, кто пытается завязать разговор без повода.

— Мне нужен повод, — проговорил он, разглядывая пометки о связях. — Бумага, счёт, заказ, что-то, что и так должно оказаться у них в руках.

Некоторые строки сами себя отсекали. «Чаще всего в окружении троих телохранителей». «Предпочитает ходить только с ровней, посторонних к столу не подпускает». Таких людей понадобится обойти стороной или задеть через других.

Где-то мелькало: «любит играть в кости у восточного пруда». Хан поморщился.

— Сесть с ними за один стол и начать проигрываться — не тот способ, — сухо отозвался он самому себе.

Глаза постепенно утомлялись, буквы слегка плыли. Он зажмурился на пару вдохов, ладонью провёл по лицу, чувствуя под пальцами грубую ткань маски, которую так и не снял после рощи. Сдёрнул её и бросил на край стола. Воздух в домике сразу показался менее душным.

Свиток между тем складывался в простую сетку: имена — точки, места — узлы, привычки — направления стрелок.

— Сначала — бумага и учёт, — тихо резюмировал он, стуча ногтем по строкам про павильон учёта. — Потом — те, кто крутится рядом с техниками и кухней.

Элитный зал оставался где-то выше, как дальний уровень игры — не первым ходом.

Он ещё раз прошёлся взглядом по списку, задерживаясь на проблемных местах: где фигурировали наставники, где в пометках чувствовалась чья-то особая опека. Эти имена он мысленно отодвинул в дальнюю стопку — «только если выбора не будет».

В двери снаружи тихо скребнул кто-то из соседей, потом отошёл — видимо, ошибся домиком. Звук вернул внимание к комнате. Хан свернул свиток обратно, туго, как он был, и отложил к стене.

Места он запомнил. Оставалось придумать, под каким предлогом появиться в нужное время в нужной точке.

Глава 21

Ма Лян шёл по склону и чувствовал себя человеком, у которого наконец-то сложилось.

Плащ с пропиткой тихо шуршал об штаны, клюв маски резал боковое зрение. Вокруг — такие же фигуры: кто-то тащил мешки с травой, кто-то нёс пустые ящики. Запахи мешались — сырая земля, пыль, кисловатый дух сушилки. Если не всматриваться, он был одним из десятков.

Под сапогами похрустывали мелкие камешки. Ма, по привычке, считал их не хуже шариков. Но сегодня считал другое.

«Раз… два… три…»

Он коснулся пальцами шершавой коры. Первое дерево. На корнях — засохшие клочья травы, видно, тут часто ставили ящики. Второе — ствол чуть скошен, в трещине застрял старый обломок лозы. Третье — кора со следами ножа.

Девятнадцать деревьев от поворота до склада. Седьмое — его.

Жизнь, конечно, ещё не «удалась» по меркам тех, у кого личные дворы и прислуга. Но по сравнению с бараком он сейчас жил как малый бог. Шарики больше не ускользали сквозь пальцы, как вода. В карманах и тайниках лежало серебро. Не бронзовая мелочь, а настоящие серебряные шарики — тяжёлые, с холодком через ткань.

Культивация тоже шла. Пятая группа путей уже стала как родная, шестая вот-вот дожмётся. Техника, которая ещё недавно давалась с хрипом и жжением в груди, сейчас шла мягко, как масло по тёплой сковороде.

И это — без того, чтобы он ночевал на террасах и убивался на каждом задании. Просто правильные пилюли в правильные моменты.

Хан Ло, конечно, говорил, что это «скорее исправление нормы, чем чудо». Ма про себя звал это иначе: «жизнь наконец-то вернула долг».

Он поймал себя на том, что уголки губ под маской ползут вверх, и чуть сбавил шаг. Радоваться вслух в клюве было глупо. Радоваться про себя — можно.

Четвёртое дерево стояло чуть дальше тропы, у самого края откоса. За ним воздух становился свежее, тянуло ветром снизу. Пятое он узнал по тонкому, как верёвка, корню, вылезшему на поверхность. Шестое — по тёмному пятну на стволе, словно кто-то когда-то пролил на кору отвар.

Седьмое отличалось сразу.

Ствол раздваивался почти у самой земли, две половинки расходились под тупым углом, между ними собирался мусор: листья, щепки, обрывки мешков. Внизу, между корней, оставалась неглубокая тень.

Ма остановился и на всякий случай огляделся.

Слева, ниже по склону, между деревьями мелькнула группа клювов — несколько фигур в плащах, шедших на смену; один вёл тележку, грохотавшую по камням. Справа, ближе к складам, кто-то выкрикнул: «Эй, аккуратнее!» — и удар доски о доску эхом рикошетом отдался между стволов. По тропинке позади него никого не было.

Хорошо.

Он присел, уткнулся коленями в мягкую землю. Пальцы в перчатках чуть раздвинули влажный мусор между корней. Ткань коснулась подушечек.

Ма вытянул мешочек.

Небольшой. Обычный льняной, потемневший по краям от земли. Ничего особенного — если бы не вес.

Кисть приятно потянуло вниз. Шарики перекатились внутри с едва слышным, глухим шорохом.

«Хорошо пошёл товар», — подумал он, чуть встряхивая мешочек.

Когда всё начиналось, он бегал по дворам, уговаривая каждого поштучно: «Возьми одну, попробуй. Если понравится — приведёшь друга». Люди косились, щупали пилюлю, как яд. Торг сбивал цену до смешного.

Сейчас за мешочком лежит оплаченное доверие.

Он чуть раздвинул горловину. Холодное серебристое мерцание, перемешанное с тёплым бронзовым отблеском. Серебра было больше. Ма не стал считать поштучно — только прикинул по плотности.

«За такую партию можно месяц жить так, как любят внутренние», — проскочила мысль. — «И ещё останется».

Мешочек ушёл под плащ, к поясу, в заранее подготовленный карман. На его место из рукава в ту же щель скользнул свёрток — плотная бумага, туго перевязанная грубой ниткой. Он загнал его поглубже между корней, притиснул влажной землёй и мусором, чтобы с тропы ничего не было заметно.

Внутри свёртка была простая схема: короткий путь к тайнику с пилюлями.

Кто после этого будет продавать дальше — вопрос не к нему. Чем больше звеньев между ним и тем, кто в итоге кладёт себе пилюлю на язык, тем спокойнее он спит.

Он ещё раз провёл ладонью по корням, приглаживая землю, поднялся, отряхнул колени и неспешно пошёл дальше.

Шаги сами нашли привычный ритм. Плащ чуть покачивался, клюв стукнулся о ворот — напомнил, что не стоит запрокидывать голову слишком высоко. Ма позволил себе небольшую роскошь: не торопиться. Когда у тебя в поясе серебро, а в голове — схема, которая работает, можно идти медленнее, чем остальная толпа.

Он свернул на боковую тропу, где было меньше людей и больше деревьев. Здесь под ногами оказалось больше земли, меньше камня, запах травы перебивали гнилые листья.

Тут, в тени, мысль, которая крутилась с утра, снова всплыла.

Шестая группа путей. Ещё один рывок — и он может прийти на проверку, показать, как легко гонит дыхание через все связки. Наставник, конечно, спросит, как он этого добился. Можно сказать: «Усердно работал, старший, брал тяжёлые задания». Можно улыбнуться скромно — и намекнуть, что где-то там есть хороший мастер, чьи пилюли стоят внимания.

Секта любит истории о талантах. Ещё больше — о тех, кто приводит к ним полезных людей.

«Сделать вид, что я гений, которому надо помочь…» — Ма почти видел, как кто-то из внутренних смотрит на него чуть мягче, чем на остальных.

Он сам себя оборвал.

Сейчас это было бы глупостью. Пока спрос на его пилюли растёт, пока люди несут серебро в тайники, любая лишняя легенда о «гении» притянет те глаза, которые он видеть не хочет.

Ма усмехнулся и уже собирался съехать вниз, к домику, как краем глаза отметил движение.

Чуть выше по склону, вдоль параллельной тропы, шли двое. Без клювов, в обычных масках, закрывающих верх лица. Халаты аккуратные, не барачные. Походка… слишком лёгкая для тех, кто всю ночь таскал мешки.

Ма не стал задерживать взгляд. Просто повернул голову в нужный момент, чтобы запомнить силуэт. Один чуть повыше, плечи узкие, второй пошире в кости.

«Просто идут», — сказал он себе. — «Здесь дорога одна».

Он свернул вниз, к полосе кустов, где тропа изгибалась и теряла прямой вид на склады. За спиной послышался лёгкий шорох щебня.

Через пару десятков шагов он повернул ещё раз — теперь уже почти обратно, по другой тропке. Если смотреть со стороны, это был просто странный зигзаг: так ходят либо те, кто плохо ориентируется, либо те, кто хочет посмотреть, кто за ними пойдёт.

Шорох щебня и тихие шаги никуда не делись.

На следующем повороте один из двоих не сдержал короткого «чёрт» — явно зацепился за камень. Ма краем глаза увидел, как тот поправляет маску.

«Ну здравствуйте», — безрадостно подумал он. — «Похоже, вам очень интересно, куда я гуляю».

Он не замедлил, наоборот, чуть прибавил шаг. Тропа вывела его к знакомому ряду складов: серые стены, узкие окна под самым карнизом, тяжёлые ворота. У одного из входов уже выстроилась шеренга клювов с дощечками в руках — ожидали отметки перед сменой.

Перед ним показался нужный угол. Одноэтажное складское строение, гладкая, местами потемневшая от влаги стена, узкий проход между ним и откосом. Ма нырнул туда, не сбавляя темпа.

Холодная тень сразу обхватила плечи. Стена слева пахла сыростью, справа земля уходила вниз к нижним дорожкам. Впереди уже слышались крики: «Быстрее!», «Куда ты его тащишь, дурак!», шорох множества шагов.

Ма выскочил из узкого места и оказался в знакомой суете.

Десятка два фигур в плащах и клювах таскали ящики из раскрытых ворот. Кто-то уже шёл налегке, с пустыми мешками в руках — возвращались за новой партией. Кто-то ругался надсадно, через фильтр маски.

Все — одинаковые.

Он замедлил шаг, впустил в себя общий ритм. Пошёл вдоль стены, будто только что вылез отсюда же, пустой, отработавший.

Через пару ударов сердца за спиной вывернули из прохода двое. Он не оборачивался, но слышал, как их шаги сбились на мгновение — и как они тут же замедлились, наткнувшись взором на море одинаковых клювов.

— Эй, ты! — голос раздался рядом, не у него. — Погоди.

К одному из «клювов», который стоял ближе всего и держал в руке пустой мешок, подошли те самые двое в масках. Тот чуть дёрнул головой, обозначая, что слышит.

— Ты не видел, — спросил один, пониже, с резким голосом, — сюда только что забежал человек. В маске, как ты. Куда он пошёл?

«Клюв» посмотрел на них. Молчание повисло на полвздоха.

Потом он медленно кивнул в сторону ворот.

Жест был ленивый, даже чуть раздражённый. Мол, что вы от меня хотите, все туда ходят.

— Внутрь, — коротко сказал он, кивнув ещё раз.

Двое переглянулись и поспешили по указанному направлению, обходя тех, кто таскал ящики. Один из них по пути едва не врезался в бочку, кто-то из носильщиков выругался.

«Клюв» проводил их взглядом ещё пару мгновений, потом повернулся в другую сторону и шагнул в узкий проход, из которого они только что вышли.

Через три шага он был в тени.

Ма сорвал с лица маску. Холодный воздух ударил по влажной коже, на лбу выступивший пот остыл.

Улыбка, которую не было видно под клювом, теперь заняла всё лицо.

— Ну что ж, — тихо сказал он самому себе. — Спасибо, старшие братья, за помощь в маскировке.

Плащ слетел с плеч одним движением; перчатки он стянул зубами, скомкал всё это и засунул в подготовленный мешок, который болтался у пояса пустым. Теперь он выглядел не как рабочий со склада, а как обычный ученик в простой одежде — усталый, чуть запыхавшийся, но без примет.

Он закинул мешок на плечо, для вида, словно нёс что-то лёгкое, и вышел с другой стороны, не туда, где шумели склады, а вниз, к более тихим тропам.

***

Деревянный меч в руке был чуть тяжелее, чем нужно для тренировки. Зато солома не жаловалась.

Хан шагнул вперёд, рубанул по манекену. Соломенные прутья хрустнули, пружинисто прогнувшись.

Эта площадка обычно такой и была: шум, крики, удары по дереву, редкие всплески ци. Сегодня — пусто. Все манекены, кроме одного, стояли кучей у дальней стены. Он сам их туда перетаскивал — по одному, с короткими перерывами, чтобы никто не обратил внимания на его слишком усердный «ремонт».

Ему нужен был один манекен. И один человек.

Он перевёл дыхание и, не прекращая движения, пробежался в голове по плану.

Цель — Цзян Чжоу. Перспективный внутренний, сын какого-то мелкого дьякона из верхних дворов. В свитке Ду Ляня напротив имени было приписано: «Любит самостоятельные тренировки на нижних площадках. Часто один». Подчёркнуто дважды.

«Один» в этих словах был самым ценным.

— План простой, — тихо сказал Хан, делая вид, что считает смену хвата. — Он приходит, не находит свободных манекенов, кроме моего. Я великодушно заканчиваю и уступаю. “Старший брат, пользуйся”. Маленькая услуга. Маленькое лицо. В следующий раз мы уже не совсем чужие.

В теории работало.

Он ещё раз провёл взглядом по пустой площадке. Пыль, выбитая десятками подошв, лежала серым слоем. На дальних стойках висели тренировочные копья, одно было надломлено у древка. Над ними — потемневший от пота и ладоней край деревянного ограждения.

Сквозь щель в заборе тянуло прохладой от нижнего пруда. Где-то там плеснула рыба.

Шаги он услышал раньше, чем увидел силуэты.

Лёгкие, неторопливые — человек, который не спешит. И пара других — чуть сзади, короче, вползшие в его ритм.

Хан нанёс ещё один удар, развернулся, как будто проверяя позицию. Во взгляде зацепились три силуэта. Потом — ещё четыре.

Цзян Чжоу шагал в центре. Высокий, в светлом халате, с повязкой на запястье странного серого оттенка. Волосы собраны в высокий хвост, на поясе у него висел не учебный, а настоящий меч в ножнах. Вокруг — семеро.

Один уже на полшага вперёд.

— Старший брат Цзян, — проговорил он с готовностью, не доходя до кромки площадки. — Я сейчас же мигом стаскаю манекены из соседних площадок для тебя.

Второй уже сгибался в лёгком поклоне.

— Старший брат Цзян, хочешь, я пока буду оппонентом? Бить по соломе скучно.

Третий хмыкнул, но вовремя прикрыл рот рукавом.

— Если нужно, я схожу за наставником Чжао, — торопливо вставил четвёртый. — Он говорил, что хотел посмотреть на твой новый проход.

Каждый спешил первым бросить своё «я полезен».

Цзян даже не замедлил шага. Махнул рукой, как отгоняя комаров.

— Делайте, — лениво сказал он. — Сначала разминка.

Хан, не опуская меча, отметил, как быстро его аккуратная схема развалилась.

Манекен, который должен был стать поводом, оказался лишним. Здесь уже семь человек, каждый из которых выстраивал собственную очередь услуг.

«Ещё один с деревянным чучелом им не нужен», — сухо отметил он.

Цзян прошёл мимо, бросив на него беглый взгляд. Не оценивающий, не презрительный — просто отмечающий: «человек с мечом слева». Из памяти такие лица вылетают в тот же день.

Хан сделал мягкий выпад в солому, как будто продолжая тренировку, и, не дорабатывая связку, выдохнул.

— Неудача, — констатировал он вполголоса.

Он закончил движение, опустил меч, отшагнул к стойке. Пока свита Цзяна уже спорила между собой — кто должен первым пойти за манекенами, а кто будет стоять напротив «старшего брата» на разминке, — Хан спокойно повесил оружие на крюк и ушёл с площадки другим выходом.

***

У павильона техник было шумнее.

Деревянные ступени, ведущие к широкому входу, стёрты посередине до лёгкого блеска. У дверей — стайка учеников: кто-то держал дощечки с заказами, кто-то спорил, кто-то просто ловил слухи. Изнутри тянуло прохладой и запахом старой бумаги вперемешку с пряным духом трав.

Хан стоял чуть в стороне от входа, под тенью колонны. Рядом переминался с ноги на ногу тот самый ученик, с которым он договорился заранее.

— Запомнил? — вполголоса уточнил Хан.

— Конечно, старший брат, — тот шевельнул плечами. — Как только ты подашь знак.

Суть сцены была проста до примитивности. Есть техника «Трёх громовых ударов». В свитке Ду Ляня напротив имени Ян Чжи стояла пометка: «Недавно получил к ней доступ. Гордится».

Если при нём кто-то назовёт технику «убогой», а другой начнёт её с жаром защищать…

Хан краем глаза уловил знакомый силуэт.

Ян Чжи шёл от дальнего крыла павильона, в окружении четверых. На поясе у него висело сразу два тренировочных мешочка с песком — мода на «дополнительную нагрузку», которую он, судя по слухам, считал своей личной фишкой. Лицо — слишком спокойное для младшего; из тех, кто рано привык, что его слушают.

Хан чуть качнул плечом — едва заметный жест.

— Техника трёх громовых ударов — дрянь, — громко, почти нараспев сказал его «напарник», делая шаг вперёд. — Её только совсем отсталый будет учить. Все нормальные люди давно взяли бы…

Он не успел договорить.

— Ты просто не понимаешь, — перебил его Хан, вкладывая в голос ровное, спокойное возмущение. — Техника не для отсталых. Только тот, кто умеет видеть глубже, раскроет её толком. Поверху долбить любой дурень может.

Он поймал неясный жест Ян Чжи — тот чуть дрогнул подбородком, когда услышал знакомое название техники. Но шаг не замедлил. Голос, спор, «оскорбление» и защита прошли где-то на краю его слуха. Вся его компания продолжила путь прямо, к дверям.

Хан открыл рот, чтобы добавить:

— Вот если бы…

И осёкся.

Смысл заготовленной фразы был прост: «Вот если бы человек с настоящим чувством к ударам взялся за неё всерьёз…» С намёком, что такой человек как раз проходит мимо.

Проходил.

Ян Чжи спустился по ступеням внутрь павильона и исчез в полумраке зала, даже не повернув головы в их сторону.

«Или не услышал, или решил, что не стоит тратить взгляд на двух спорящих у порога», — отметил Хан холодно.

Напарник обернулся к нему, глаза выжидающие.

— Старший брат, а дальше я должен сказать, что…

— Не должен, — спокойно перебил его Хан. — Спасибо. Дальше не нужно.

Тот пожал плечами, явно жалея об упущенной возможности блеснуть заученной репликой, и растворился в потоке.

Хан задержался ещё на пару вздохов, прислушиваясь к гулу голосов у входа. Потом развернулся и спустился вниз по ступеням.

Вторая попытка — мимо.

***

Запах сладкого бил в нос ещё до того, как он дошёл до поворота.

Лавка сладостей была у самой кромки одного из верхних дворов: аккуратное деревянное крыльцо, резные перила, яркие полосы ткани над входом. Внутри всегда жарко от печи и людно. На столах в глубине лениво расползался пар от чайников; у прилавка стояли подносы с пирожками, облитые блестящей глазурью.

Хан вышел из соседней улочки, держал перед собой поднос с аккуратно разложенными пирожными. По виду — одинаковые, по факту — не совсем: начинка в них была той самой, которую обожала одна конкретная ученица.

В свитке напротив имени Чжао Ин стояло: «Часто заходит в лавку сладостей после занятий. Любит пирожные с лотосовой пастой. Часто расстроена, когда не находит».

Он заранее купил все такие пирожные. Не потому, что рассчитывал на благодарность за «последний в лавке», а чтобы перенести точку встречи на улицу, где меньше посторонних глаз.

Дверь распахнулась прежде, чем он успел дойти до крыльца.

Чжао Ин вышла первой. На ней был светлый, почти белый халат с аккуратной вышивкой по рукавам — волны и лепестки. Волосы собраны в два тугих узла по бокам, на каждом болталась по серебряной подвеске. Лицо — чуть нахмуренное, губы поджаты.

За ней высыпала стайка девушек. Трое, все в чуть менее вычурных халатах, каждая по-своему старалась держаться ближе к ней: одна приобняла за локоть, другая наклонилась к уху, что-то шепча, третья уже начала возмущаться вслух:

— Как они могли всё так быстро разобрать, старшая сестра? Разве это порядок?

— Скажи только слово, мы в следующий раз заранее…

Они говорили так громко, что продавщица, выглянувшая им вслед, поморщилась.

Хан сделал шаг вперёд, поднимая поднос.

— Девушки, — вежливо начал он. — Я купил лишние пирожные, не хотите ли…

Фраза повисла в воздухе.

Чжао Ин прошла мимо, даже не повернув головы. Её взгляд был устремлён куда-то поверх него — на дальний дом, на вывеску, на своё плохое настроение, неважно. Одна из подруг, самая громкая, качнула плечом так, что край её рукава чуть коснулся его локтя, но даже не извинилась.

Вся стайка скользнула мимо, как вода.

Поднос остался в руках. Пирожные — аккуратным рядком.

«Это было даже обидно», — отметил он, без привычной иронии.

Не потому, что не сработал план. А потому, что он впервые за долгое время почувствовал себя не игроком, а частью обстановки — столбом, мимо которого проходят, не замечая.

Он опустил поднос чуть ниже, делая вид, что просто несёт его куда-то дальше, для кого-то ещё. Сладкий запах стал приторным.

***

К вечеру у пруда людей было меньше.

Вода темнела, в ней отражались редкие огоньки фонарей. По поверхности иногда пробегали круги — рыба или чей-то брошенный камешек. Скамьи вдоль дорожки были заняты не полностью: кто-то дремал, кто-то писал, кто-то лениво перебирал в руках дощечку с заданиями.

Хан сел на край одной из скамеек, ближе к воде, и опёрся локтями о колени. Плащ сползал с плеч, но было не холодно.

За день он потратил больше сил не на ходьбу и реплики, а на то, чтобы не повторяться мыслями.

Попытка первая: тренировочная площадка и одинокий манекен. В результате — один человек и семеро вокруг, каждый из которых выстраивает продуманную очередь из «услуг». Ещё один с деревянным чучелом туда не нужен.

Попытка вторая: спор у павильона техник. Громкие слова, знакомое название техники, заранее нанятый «оскорбитель». Адресат проходит мимо, не считая нужным даже бросить косой взгляд.

Попытка третья: сладости. Маленький бытовой повод, без претензий. Даже здесь вокруг неё уже есть те, кто готовы заранее «решать» её неудовольствие, а посторонний с подносом — просто фон.

Он отслеживал не только провалы, но и их причину.

Эти люди почти никогда не бывают «одни». Даже когда в пометках Ду Ляня значилось: «часто тренируется в одиночку» или «любит посидеть у лавки сладостей после занятий», — рядом всё равно вырастала собственная свора: помощники, слушатели, подхалимы, просто те, кто цепляется за чей-то будущий подъём.

Подойти к такому человеку, когда он формально без наставников и старших, не означало подойти к нему одному.

— Не “одиночки”, — тихо сказал Хан, глядя на темнеющую воду. — А маленькие центры тяжести со своим мусором вокруг.

Проблема была не только в этом.

Даже там, где он создавал ситуацию под себя, они не реагировали так, как хотелось бы. Уровень шума вокруг них был выше, чем его аккуратно выстроенные поводы. Они привыкли, что к ним тянутся. И, похоже, научились от этого отстраняться.

Он провёл пальцем по краю скамьи. Дерево там было гладким, вытертым до лёгкого блеска.

Есть пути короче. Пойти через бумагу: появиться у тех же людей не с манекеном и пирожными, а с нужной дощечкой, свитком, отметкой. Там, где отказ говорить с тобой означает отказ говорить со своей же выгодой.

Но это подразумевает взаимодействие с наставниками. Этот вариант пока не подходит.

— Придётся действовать иначе, — подытожил он. — Через места, где они собираются вместе.

Места, где элита отдыхает и рядом нет своры подхалимов.

Он поднялся со скамьи. Пруд остался позади чёрным кругом.

День, потраченный на «одиночек», показал главное: подходить к ним по одному — всё равно что стучаться в чужой дом через щёлку в заборе, когда во дворе уже давно идёт шумный пир.

Глава 22

Тарелка была слишком чистой для складской комнаты.

Белая глина, тонкий ободок трещинок по краю, в середине — четыре пилюли, разложенные аккуратным квадратом. На вид — ничего особенного: бледные, с сероватым отливом, поверхность матовая, без блеска лака. Пахли слабо — травой, чуть дымком.

Наставник Сун всмотрелся в них так, будто они могли в любой момент вскочить и убежать, и кончиком палочки бесшумно постучал по краю тарелки.

— Значит, — негромко произнёс он, — это и есть истинная причина падения спроса?

Кладовщик Лин стоял чуть поодаль, держал в руках дощечку с отметками. Лоб у него блестел — не от жары: в помещении было прохладно, от больших глиняных чанов тянуло влажной свежестью.

— Да, наставник, — Лин сглотнул и кивнул. — По крайней мере, всё, что мы смогли собрать, указывает на них.

Сун взял палочку второй рукой, перевернул одну пилюлю. На донышке — ровный срез, однородный, без следов спешки.

«Рука не дешёвого котельного алхимика», — отметил он про себя.

— Говори, — он не поднимал глаз. — Всё сразу, без утайки.

Лин переступил с ноги на ногу, дощечка тихо скрипнула в пальцах.

— Появились… давно, наставник. Месяца два, может, чуть больше. Сначала — по одной-двум в лавках возле внутренних дворов: «для своих», «через знакомых». Сейчас их уже покупают и на склонах. Никто не говорит, откуда точно они идут. Слухи…

Он чуть поднял голову, встретился взглядом с тёмной щелью глаз наставника Суна и поспешно продолжил:

— Одни уверяют, что это пилюли только для элитных учеников, — вытирая лоб рукавом, Лин говорил всё быстрее. — Что кто-то из их людей получает их напрямую из верхнего павильона и в обход продаёт «своим». Другие говорят, что это новая партия от нашего двора, просто пока… э-э… их не объявили официально. Что мы якобы проверяем их «на живых». Третьи шепчут, что это вообще из соседних сект — то ли Звериной, то ли Ядовитой. Мол, кто-то привозит и сбывает тут.

Наставник Сун усмехнулся коротко, безрадостно. Звук больше походил на кашель.

— Что за чушь, — отрывисто сказал он. — Если бы это были наши пилюли, я знал бы об этом раньше всех. Если бы это была поставка других сект — у них свой запах, свои связующие. Это не их работа.

Он ткнул палочкой в ближайшую пилюлю, будто ставя точку в споре с невидимыми сплетниками.

— Ты их проверял?

— Да, наставник, — Лин выдохнул, словно рад, что переходит к фактам. — Три штуки отдали алхимикам при складе. Две проверяли по составу, одну — по действию, на добровольце из старших внешних. В составе… — он поискал глазами по дощечке нужные строки, — основа похожа на нашу «дыхательную», но чище. Дозы ядовитых компонентов — меньше, связующих и смягчающих — больше. Никаких явных ядов, скрытых отложений или… мм… замедленных поражений не нашли. На испытаниях: дыхание ровнее, циклы техники идут легче, жжения почти нет. Побочек в первые дни — не отмечено.

Наставник Сун молчал.

Где-то в глубине зала тихо шуршали писцы, перекладывая дощечки. С улицы донёсся глухой стук: по мостовой протащили ящик, потом чья-то ругань — краткая, придавленная.

— То есть, по-твоему, — наконец произнёс Сун, — проблема в том, что чужая пилюля оказалась «слишком хорошей»?

Лин чуть дёрнулся.

— Я… хотел сказать, наставник, что они не опаснее наших, а по ощущениям даже…

— Кажется, — перебил его Сун, наконец отрывая взгляд от тарелки, — ты не понял суть проблемы.

Глаза у него были уставшие, чуть покрасневшие по краям, но взгляд — жёсткий.

— Мне всё равно, сколько там связующих трав. Мне всё равно, что старшие внешние говорят «действует лучше». — Он взял одну пилюлю двумя пальцами — так, чтобы не коснуться кожи, — и поднял к свету. — Важно другое. Это подрывает монополию Двора пилюль на алхимию для учеников. И дисциплину.

Он положил пилюлю обратно, точно на прежнее место.

— Если ученик привыкает к тому, что лучшая помощь приходит не из наших ящиков, а из чьих-то рук в тени, — голос у него оставался ровным, — он в следующий раз пойдёт туда не только за пилюлей. Он туда понесёт свои секреты, свои связи, свои долги. И то, и другое мне не нужно.

Лин стоял молча. Пот с висков стекал в ворот.

— Расход наших дыхательных упал почти на треть, — напомнил Сун чуть мягче. — Даже после того, как мы вернули старый состав. Ты приносил мне сводки. Люди не просто боятся нового — они нашли замену. Это значит, что где-то здесь, на наших же землях, кто-то считает себя умнее Двора пилюль.

Он протянул руку к краю стола. Там, среди аккуратно разложенных печатей, лежала одна — помассивнее, чем остальные: тёмный камень с вырезанным иероглифом «порядок». Сун поддел её ногтем, повернул так, чтобы печать легла в ладонь плоской стороной вниз.

— Ты говорил, слухи тянутся и к лавкам у внутренних дворов, и к склонам, и к баракам? — уточнил он.

— Да, наставник. Нитей много. Прямой цепочки нет, — Лин чуть вскинул голову. — Люди покупают через знакомых, передают «на пробу», иногда даже говорят, что «старший дал»…

— Тем интереснее, — тихо сказал Сун.

Он взял со стола заранее приготовленный свёрнутый лист — плотная, серая бумага с уже выведенными строками. Края были сухими, чуть шершавыми. На первой строке виднелось: «Двору Порядка. Лично старшему дьякону…»

Имя там уже стояло: Чжао Цзюнь.

Сун приложил печать к низу листа, коротко вдохнул и мягко толкнул внутреннюю силу из Пустоты к кончикам пальцев. Камень в руке чуть потяжелел, черты иероглифа вспыхнули бледно-зелёным на миг, потом погасли, оставив на бумаге чёткий отпечаток.

Запах плавленого воска на секунду перебил травы.

— Это запрос от Двора пилюль, — сказал он, не глядя на Лина. — Официальный. С этого момента поиск источника этих пилюль — не твоя забота и не забота писцов. Это забота Двора порядка.

Он вытянул руку с листом и печатью. Лин поспешил подойти ближе, принимая свёрток обеими руками.

— Отнесёшь лично старшему дьякону Чжао, — голос Суна стал жёстче. — Введёшь в курс: падение расхода, альтернативный товар, слухи. Скажешь, что по составу угрозы для жизни мы не нашли. И что именно поэтому это опаснее.

Лин моргнул.

— Опаснее… потому что ученики будут доверять им? — не удержался он.

— Потому что они начнут считать, что можно жить без нашего Двора, — отрезал Сун. — А если можно без нас — завтра кто-то решит, что можно и без Двора порядка. А там недалеко до мыслей, что можно без дьяконов и без наставников.

Он постучал костяшкой по тарелке; пилюли тихо звякнули.

— Передашь Чжао: сколько задействовать людей и времени — на его усмотрение. Хоть всех его инспекторов вывернет в бараках, хоть каждую лавку в секте переберёт. Мне не нужны имена всех покупателей. Мне нужно одно: источник. Тот, кто мешает моим ящикам выходить в ноль по отчётам.

Лин осторожно прижал свёрток к груди.

— Есть, наставник.

— И ещё, — Сун чуть наклонился вперёд. — Ни одному ученику, ни одному лавочнику не говори, что Двор пилюль «заинтересовался» чужим товаром. Понял? Пусть думают, что мы по-прежнему слепы и заняты своими печами.

В голосе прозвучала сухая насмешка.

— Понял, наставник, — Лин кивнул быстрее, чем нужно. — Я… пойду?

— Иди, — Сун махнул рукой.

Когда дверь за кладовщиком закрылась, он снова посмотрел на тарелку. Взял одну пилюлю, повертел в пальцах.

Запах был и вправду ровным. Без того едва уловимого металлического надлома, который так любили экономные алхимики, «чтобы держало лучше».

— Кто бы ты ни был, — вполголоса сказал Сун в пустоту, — ты слишком рано решил, что мир велик и места хватит на двоих.

Он положил пилюлю на место и неторопливо накрыл крышкой.

***

Лес принимал тихо.

Под ногами пружинил мох, корни вились сетью, иногда заставляя переставлять шаг шире. Между стволами просачивались полосы света; где-то высоко перекликались птицы, но ближе к земле было пусто. Хан шёл, прислушиваясь не к звукам, а к тому, как отзывается на шаги тело: пути под кожей мягко тянулись, Изначальная Пустота внутри держала ровный, плотный слой ци.

Нашёл прогалину — небольшой пузырь света между деревьями. Здесь ветки сходились выше, воздух казался чище, ветер не продувал насквозь. Хорошее место: со склона их не видно, до троп — два десятка шагов через густой подлесок.

Хан остановился, медленно выдохнул и сел на корточки у поваленного бревна.

Из рукава на ладонь легли четыре аккуратных прямоугольника бумаги. На первый взгляд — одинаковые: плотная, чуть желтоватая, по краям — едва заметный след от ножа. Если прищуриться — по поверхности шли тонкие линии чернил.

Он разложил их рядом, зафиксировал пальцем край ближайшего, чтобы ветер не дёрнул.

— Рывок, вспышка, светлячок, хлопок, — вполголоса перечислил он. — Посмотрим, сколько ты на самом деле можешь.

Пустота откликнулась на мысль лёгким покалыванием — знакомой, почти ленивой готовностью.

***

Первым он взял «Рывок».

На одной стороне, ближе к углу, узор был чуть толще: дуга, пара пересечений, крошечный знак-якорь. Линии держались ровно, без разрывов.

Хан взвесил бумагу в пальцах, словно это имело значение, затем развернул её и взял так, чтобы центр узора приходился примерно на линию от груди к выбранной точке.

Он отступил от ствола на пять шагов назад, ещё на три, поднял руку вперёд, чуть в сторону. Листок болтался между пальцами, край шелестел.

— Восемь, — отметил. — Хватит.

Глубокий вдох. Изначальная Пустота внутри распахнулась, как дверца: привычное пустое пространство, уже пропитанное туманной ци. Хан тонко поддел оттуда слой, собрал его в ладони. Лёгкое давление под кожей, пальцы потяжелели.

Рука с талисманом была вытянута чуть вправо от линии груди. Он мягко толкнул собранное в центр узора.

Бумага дрогнула.

Линии вспыхнули бледно-серебристым, туман в Пустоте дёрнулся — и всё тело рвануло по невидимой прямой, проходящей от груди через листок, туда, куда он его держал.

Мир рванулся.

Он успел только перенести вес на носки и сгруппироваться, согнув колени, — и уже влетел в ствол, который стоял ровно по линии его вытянутой руки. Плечо встретилось с корой, потом нога, удар откатился по спине. Инстинкт заставил его повернуться боком, скользнуть, а не удариться всем корпусом.

Шорох, треск коры, мох под ногами поехал, потом всё замерло.

Хан выдохнул, не сразу заметив, что дыхание выбило сильнее, чем ожидал. В пальцах — пустота: от талисмана осталась лишь пара серых крошек, осыпавшихся на мох.

— Слишком… — он облокотился ладонью о ствол, проверяя, слушается ли тело. — Сильно для неподготовленного.

Там, где его плечо ударилось о кору, уже проступала тупая боль. Он дал себе пару вдохов, выровнял дыхание и вернулся на прежнее место, шаги отмеряя внимательнее, чем в первый раз.

Внутри Пустоты туман колыхался рыжей вмятиной — там, где он только что вытащил часть запаса. Не критично, но ощутимо.

— На один рывок ушло… — он на мгновение закрыл глаза, прикидывая. — Чуть меньше десятой части запаса.

Так, как и должно, если талисман под его уровень. Но это — прямой, честный заряд. Без попыток «экономить».

Он взял ещё один листок с тем же узором, повертел в пальцах.

— Вывод: без опоры, без переката — влетишь в стену, — проговорил он, опускаясь на корточки. — Вектор задаётся положением руки, линия — от груди через талисман. Рывок нужно применять либо на уже выбранной траектории, либо с расчётом на скольжение.

Он нацарапал короткую пометку на дощечке, которую достал из пояса: «Рывок: 8–10 шагов, ~1/10 Пустоты, обязательно — приём гашения. Направление – линия от центра груди через талисман».

Туман внутри слегка успокоился.

***

«Вспышка» была проще.

Узор занимал почти всю площадь: концентрические линии, сходящиеся к центру, там — маленький круг. Никаких сложных связок.

— Одноразовый крик, — буркнул он.

Он встал рядом с тем же стволом, но талисман оставил в руке. Тянуться до коры не было смысла.

Вдох — тонкая нить ци тянется из Пустоты к кончикам пальцев. В этот раз он взял совсем немного — ощущение, будто поднимаешь крышку пустого котла: почти ничего не весит.

Коснулся ногтем круга в центре.

Бумага вспыхнула.

На миг мир утонул в белом. Свет резанул глаза, прожёг даже через сомкнутые веки, ещё секунду после вспышки в голове звенело. Хан успел отвернуть лицо, но всё равно ощутил, как беззвучный удар прошёлся по внутреннему уху.

Через два вдоха всё прошло. На месте талисмана осталась чуть подпалённая кромка — бумага не рассыпалась полностью, просто выгорел рисунок.

— Мало, — отметил он. — Для меня — просто щелчок.

Внутри Пустоты даже не осталось настоящей вмятины, только лёгкая рябь.

— На «вспышку» можно не жалеть, — подвёл итог. — Даже с моим уровнем запасов можно держать по несколько.

Он снова достал дощечку: «Вспышка: расход ничтожен, 1–2 вдоха слепоты. Работает и на меня — отворачивать голову».

***

С «Светлячком» всё было иначе.

Этот талисман выглядел почти пустым: несколько тонких линий по краю, в центре — крошечная спираль. Если провести пальцем, чувствовалась лёгкая шероховатость чернил.

Хан сел на бревно, положил талисман на ладонь и вытянул её вперёд.

— Постоянная подпитка, — напомнил он себе. — Проверим, насколько «постоянная».

Он осторожно поддел из Пустоты тонкий ручеёк ци. Не отдельный сгусток, а именно поток: связал его с центром спирали, как если бы подсоединял тонкий шланг.

Коснулся ногтем бумаги.

Спираль вспыхнула мягким жёлтым и начала светиться. Не ярко — как хороший фонарь, которого достаточно, чтобы не споткнуться о корень.

Свет держался ровно, пока он удерживал внутри эту линию потока. Через несколько вздохов в руках появилось привычное чувство: лёгкое напряжение в пальцах, как если держать палку, к которой привязан груз.

Он отпустил.

Свет тут же дрогнул и погас. Чернила поблекли, но не исчезли.

— Одного касания не хватит, — констатировал он. — Если зарядить разом — хватит на короткое время, но для долгой дороги придётся держать связь.

Он набрал побольше ци, в этот раз не экономя, и снова влил в спираль — уже как в сосуд, а не как в трубу. На мгновение Пустота ощутимо опустела — заметнее, чем от вспышки, но меньше, чем от рывка.

Свет усилился. Теперь пятно вокруг ладони стало шире, края деревьев вокруг засеребрились.

— Так, — Хан прикинул, — с таким зарядом он должен держаться дыханий… двадцать? Тридцать?

Он отсчитал про себя до тридцати.

На двадцать пятом света стало заметно меньше. На тридцатом — спираль треснула посередине, свет мигнул и погас окончательно. Листок стал обычной бумагой.

— Значит, «светлячок» — не на ночь, а на короткий отрезок, — подытожил он. — И всё равно требует ощутимой доли Пустоты, если заряжать его заранее.

Дощечка пополнилась: «Светлячок: разовый заряд ~1/15–1/12, держится до 30 вдохов. Или слабый свет при постоянной подпитке. Постоянная подпитка — опасна в бою, отвлекает внимание».

***

Остался «Хлопок».

Талисман с самым «грубым» рисунком: два пересечённых прямоугольника, пара коротких линий, уходящих к краю. В центре — точка.

Хан не стал проверять его в руке. Отошёл к середине прогалины, оглядел деревья.

— Если что пойдёт не так, — проговорил он, — лучше, чтобы ветки были повыше.

Он выбрал пень, торчащий из земли в двух шагах от поваленного бревна, и прилепил талисман к его торцу.

Вдохнул, собрал ци. На этот раз он взял больше — почти как на рывок. От ощущений внутри слегка потемнело в глазах, но Пустота ещё не «провисла».

Быстрым шагом вернулся назад, отсчитав десять шагов. Подумал и добавил ещё три.

— Задержка… три вдоха, — напомнил он вслух.

Он снова рванулся к пню, коснулся точки в центре, влив туда подготовленный заряд, и тут же оттолкнулся назад, разворачиваясь.

На первом отскоке — ничего.

Он успел раз, два, три — на третьем воздух перед ним словно дёрнулся.

Звук пришёл с опозданием: глухой хлопок, будто кто-то с силой ударил по пустому бочонку. Воздух сжался и рванул наружу короткой волной. По мху прошла рябь, пыль и мелкие сухие веточки взлетели и тут же осели. Хан почувствовал, как ударная волна бьёт по груди и коленям — не больно, но ощутимо.

На пне листок рассыпался в мелкую пыль, чёрная точка на древесине слегка вдавилась внутрь.

— На этой дистанции — просто щелчок, — сказал он, качнувшись вперёд и назад. — Ближе…

Он шагнул на два шага вперёд, прикинул расстояние.

— На пять шагов будет уже неприятно.

Он представил, как это сработает в узком коридоре или между каменными стенами. Волна пойдёт сильнее, звук ударит по ушам.

— И расход, — он прислушался к Пустоте.

Туман внутри был заметно прорежен: суммарно — почти как два рывка, с учётом светлячка и прочего. Не до полупустого котла, но близко к тому рубежу, после которого любая серьёзная техника будет вызывать дрожь в руках.

— Один «хлопок» — это уже значимо, — заключил он. — Без нужды таким не сорить.

Он снова поднял дощечку: «Хлопок: задержка 3 вдоха, на 5 шагов — ощутимый удар. Расход ~1/8–1/7. Полезно в коридорах, но шумно».

***

Он сел на поваленное бревно, дал дыханию выровняться. Сердце стучало чуть быстрее обычного, пот на висках подсыхал.

Пустота внутри постепенно заполнялась: каждое медленное дыхательное движение практики приносило в неё по капле ци. Туман выравнивался, но до исходной плотности было ещё далеко.

Хан посмотрел на дощечку с пометками и коротко резюмировал вслух:

— На один бой… — палец провёл по строкам. — Два рывка, одна-две вспышки, один хлопок. Светлячок — только если заранее и ненадолго.

Больше — уже риск: либо останешься без сил посреди дела, либо начнёшь ломать тело, пытаясь тянуть ци через пустой внутренний мир.

— Высшие талисманы… — он криво усмехнулся. — О них пока можно даже не думать. Такие, как я, от них просто сдохнут при попытке их зажечь.

Зато низшие для тех, кто выше, будут игрушкой. Кто-то на вершине Тумана сможет жечь «вспышки» и «светлячки» десятками, не считая.

— Ничего, — сказал он уже тише. — Мне сейчас достаточно того, что есть.

Он ещё раз взглянул на ствол, куда влетел при первом рывке. На коре уже оставалась заметная вмятина, чуть содранный лишайник.

— Вспышка → рывок → хлопок, — отчётливо проговорил он, словно закрепляя связку. — Ослепить, уйти, сбить погоню. Или наоборот — рывок в спину, хлопок в лицо.

Пальцы сами нарисовали в воздухе короткую схему.

Он встал, встряхнул руками, будто сбрасывая остатки онемения, и двинулся обратно, к склонам. Лес снова принял его тихо; только внутри, в Пустоте, медленно шевелился выравнивающийся туман.

Глава 23

Полукольцо лавок напоминало зубчатый край чаши.

Слева тянулись прилавки с паром и запахом жареного теста, справа — лотки с сушёной рыбой, связками орехов, банками с мазями. Между ними люди текли плотным потоком: ученики в ещё не выцветших халатах, редкие фигуры во внутренней одежде — по походке узнаваемые даже без вышивки.

Ма Лян протиснулся боком мимо стайки смеющихся девушек, почувствовал, как кто-то задел локтем его мешок, и почти автоматически прижал его ближе к телу. Пальцы проверили: вес на месте. Серебряно-стеклянные шарики перекатились внутри с привычным глухим шорохом.

Между лавкой жареных лепёшек и лавкой мазей был его проход.

С улицы это была просто тень, в которую никто особо не всматривался. Стоило шагнуть внутрь — шум чуть приглушался, запах масла сменялся кисловатым духом трав и старого дерева. Стена слева пестрела облезшими объявлениями о заданиях давно прошедших циклов, справа кто-то когда-то приладил к камню узкую скамейку из криво обструганной доски.

Ма любил это место: снаружи людно, внутри есть где прижаться спиной к стене и видеть обе стороны.

Он шагнул в тень и привычно огляделся.

У скамейки уже ждал ученик в приличном, но не новом халате. Маска закрывала только верх лица, оставляя видимым аккуратно подбритый подбородок. По ремню на поясе видно — не барачный. Из тех, кто с террас уже ушёл, а до внутренних ещё не дотянулся.

— Старший Ма, — первым заговорил тот, поднимаясь. — Ты…

— Тише, — коротко бросил Ма, даже не снижая тона. Шум лавок всё равно глушил их слова. — Для тебя я никто. Сядь.

Тот послушно опустился обратно. Ма остался стоять, прикрывая его собой со стороны прохода.

— Сколько сегодня? — спросил он, не тратя слов.

— Две десятки, если… если те же, что в прошлый раз, — быстро ответил ученик. — Я… там один человек очень доволен. Говорит, что после них техники идут легче.

Ма чуть усмехнулся под маской.

«Ещё один доволен, — отметил он. — Ещё один понесёт слух дальше».

Вслух он сказал:

— Серебром?

— Половина серебром, половина бронзой, — тот заёрзал. — Я… больше пока не собрать.

— Принесёшь остальное в следующий раз, — сказал Ма и полез в подкладку плаща.

Он вытащил маленький свёрток бумаги и передал его быстро, без лишнего театра. Ученик так же быстро спрятал его под полой халата, будто там лежала не горсть пилюль, а что-то постыдное. Шарики перекочевали в руку Ма — тяжёлая россыпь серебра; по звуку и тяжести он сразу понял, что тут всё честно.

Всё заняло меньше времени, чем жарка одной лепёшки за углом.

— Через пять дней, — напомнил Ма. — Так же. Не тяни за собой друзей хвостом.

— Конечно, старший, — закивал тот и, пригнув голову, юркнул обратно на свет, растворяясь в потоке.

Ма остался в тени. Спрятал деньги в пояс, вытянул плечи, прислушиваясь к общей какофонии.

Он ждал ещё одного.

Лавка мазей напротив была ему знакома уже давно. Хозяйка — сухая женщина с вечно поджатыми губами — сперва просто торговалась с ним за каждую мелочь, а потом, прикинув спрос, сама согласилась держать у себя по нескольку его пилюль.

Сегодня её голос звучал тоньше обычного. И не только голос.

— Я сказала: у меня таких нет, — донеслось из-за прилавка. — Закончились.

Ма чуть подался вперёд, оставаясь в тени.

С другой стороны стойки стояли двое. Одеты не роскошно, но слишком аккуратно для простых внешних. Халаты тёмных тонов, полузакрытые маски без узоров. Пояса ровные, не перетянутые. Один держал в руке дощечку, аккуратно зажатую между пальцами, другой опирался ладонью о край прилавка.

— Странно, — сказал тот, что с дощечкой. Голос был мягкий, без резких интонаций, но каждое слово падало точно. — Вчера, позавчера и ещё три дня до того у тебя они были. Люди из внутренних дворов жаловались, что от новых партий двора грудь жжёт, а от «твоих» — нет. Ты их откуда берёшь?

«Твоих».

Ма отметил это слово и складки вокруг рта хозяйки. Она заметно побледнела, но губы поджала ещё сильнее.

— Откуда-откуда, — отмахнулась она. — Люди с террас приносят. Обычные пилюли. Выдумывают там себе… У меня всё по чести.

— Люди с террас приносят, — без тени эмоций повторил второй, тот, что опирался на прилавок. — И ты, конечно, записываешь, кто именно, в какой день, сколько штук?

Она дёрнулась.

Ма знал: записывает. Не ради отчётов, а ради себя — чтобы потом не перепутать, кому должна лишнюю бронзу, а кого можно слегка обсчитать.

— Я… тут не двор заданий, старший, — пробормотала она. — У меня лавка маленькая, что вы ко мне прицепились? У двора пилюль спросите, у них ящики…

— Мы спросим, — любезно пообещал тот с дощечкой. — И у двора, и у других лавок. Но сейчас мы спрашиваем тебя.

Он провёл ногтем по краю дощечки. В этом движении было слишком много привычки.

«Писец, — подумал Ма. — Или кто-то из их».

Второй наклонился чуть ближе к прилавку. Маска закрывала только верх его лица, подбородок был голый, на коже — светлый след от давно исчезнувшего шрама.

— Ты же понимаешь, — сказал он тише, — если двор пилюль решит считать, что всё это — их продукт, уходящий мимо, они придут к тебе с печатью. Не мы. И спрашивать уже не будут.

Женщина сглотнула. Пальцы её на мгновение сжались на краю прилавка так, что костяшки побелели.

Ма почувствовал, как внутри у него неприятно пошевелилось. Пока ещё не страх — скорее раздражение.

— Я… я не продаю их больше, — выдохнула наконец хозяйка. — Мне не надо. Мало ли кто что скажет. Я женщина маленькая, мне проверки ни к чему.

Тот с дощечкой чуть качнул головой.

— Не спеши с такими решениями, — сказал он. — Мы только спрашиваем. Кто приносил. Ты ведь их не с воздуха брала.

Она вжала голову в плечи.

— Один мальчишка, — прошептала она. — Внешний. Я его имени не знаю. В клюве ходит, как эти… с террас. Носил мешочки, говорил: «попробуйте, старшая, если понравится — ещё будут». Я брала понемногу. Люди хвалили. Всё. Больше он не приходит. Давненько.

Ма хмыкнул про себя.

«Давненько» — это было днём позже того, как он поднял для неё цену. Не вдвое, чуть. Но достаточно, чтобы жадность стала сильнее благодарности.

— И правда не приходит? — уточнил тот, что опирался.

— Нет, — слишком быстро ответила она. — Может, его смену перевели. Или вообще… — она осеклась.

— Хорошо, — сказал писец. — Если вспомнишь что-то ещё — зайдём ещё раз.

Он не пригрозил — просто констатировал.

Они отошли от лавки так, будто купили там что-то обычное. Оба на миг повернули головы в сторону прохода — чистая машинальная привычка осматривать тень. Ма стоял спокойно, не пряча взгляда, но и не цепляясь им.

Для них он был ещё одним клювом, который чего-то ждёт.

Они прошли мимо, растворившись в людском потоке.

Хозяйка стояла, уставившись в свои баночки, как будто внутри каждой по змее.

Ма выждал пару вдохов. Потом вышел из тени и подошёл к прилавку, опираясь рукой на край, как делал сотни раз.

— Старшая, — тихо сказал он. — У меня для тебя была партия на эту неделю.

Она вздрогнула, как от удара, и только потом узнала голос.

— Ма… — губы у неё дрогнули. — Я… не буду больше. Извини. Мне это не нужно. Я уже дура старая, мне бы лавку не потерять. Ты парень шустрый, найдёшь, кому ещё продавать.

Она даже не попыталась смягчить отказ шуткой или лишней бронзой. Это был не торг, а распил верёвки.

Ма посмотрел на её чуть дрожащие руки, на короткий пот, катящийся по виску.

«Боится, — констатировал он. — Не меня. Тех двоих. И тех, кто за ними».

Внутри привычно пошёл счёт.

«Эта лавка — минус. Поток через неё — минус. Значит, надо вернуть часть к себе, часть — раздать по другим, которые не так боятся».

Вслух он только усмехнулся:

— Как скажешь, старшая. Я не в обиде, — он чуть наклонил голову. — Если те двое снова придут — скажи им, что я обиделся и ушёл торговать рыбой.

Она дёрнулась, не поняв, шутка это или нет. Он не стал объяснять.

Он отошёл в сторону и вернулся в свой проход. Там, в тени, было легче думать.

Он прислонился к холодному камню, глядя, как двое в аккуратных халатах удаляются по полукругу лавок, иногда останавливаясь то у одной, то у другой. Однажды тот, что с дощечкой, задержался у прилавка с дешёвыми пилюлями секты, поднял пару, понюхал, что-то записал.

«Ходят, нюхают, спрашивают, — подумал Ма. — Как всегда».

Он уже видел такие сцены раньше, только на других рынках и по другим поводам. Всегда находились люди, которые хотели «не через перекупа, а напрямую»: сэкономить, прижать, выжать ещё немного.

— Жадные, — пробормотал он себе под маску. — Или те, кто на этих «жадных» работает.

Для него это были просто старшие с дощечками, у которых слишком много свободного времени.

Но вывод был понятен:

— Лавка мазей — временно мимо, — вслух перечислил он, чтобы зафиксировать. — Нагрузку берут на себя те, кто не боится задавать лишние вопросы. Я им не даю повода.

Ма прикинул, сколько нитей у него ещё осталось. Домики на склоне — это те, кому плевать на проверки, пока есть чем дышать. Пара учеников у павильона техник — осторожные, но не трусы. Один старший внешний, который берёт только для себя и двух друзей, и как раз поэтому опасен меньше всех: одиночки редко выдают источник, им некого впечатлять. Потеря одной лавки била по удобству, но не по сердцу сети. Она была мягкой обвязкой, а не силовой жилой.

Он проверил вес пояса ещё раз.

Серебро было на месте. Пилюли тоже при нём.

На ближайшие пару дней ему хватало и денег, и запасов. А через пару дней можно будет расспросить ещё пару лавочников — не всех же прижали те двое.

Ма выдохнул, оттолкнулся от стены и вышел обратно в шум.

***

Скамья была та же, что и в прошлый раз.

Деревянная, чуть покосившаяся, она стояла у края боковой аллеи, отходящей от пруда. Вода виднелась между стволами и кустами тёмным зеркалом; по поверхности иногда пробегали круги — то ли рыба, то ли чей-то брошенный камешек.

Ду Лянь стоял у дерева, опираясь плечом о шершавый ствол. На нём был тот же неброский халат, волосы собраны в хвост без украшений. В руке — свёрнутый свиток, тонкий, без печатей.

— …и всё равно, — доканчивал он, — они думают, что нижние ничего не слышат. Пьют, ругают друг друга, ругают двор пилюль, а слова летят в те же уши, что им потом еду подают.

Хан Ло стоял напротив, на расстоянии пары шагов. Сумерки только начинались.

— Чем больше кто-то уверен, что его не слушают, — сказал он, — тем меньше он следит за языком.

— И тем дороже стоит тот, кто слушает, — хмыкнул Ду Лянь и протянул свиток. — Как мы и договаривались.

Хан взял. Бумага была плотной, чуть шершавой на ощупь.

Он вынул из рукава небольшой мешочек и положил его на раскрытую ладонь Ду Ляня. Тот взвесил, не заглядывая внутрь; по тому, как чуть дрогнули пальцы, Хан понял: серебра там достаточно, чтобы неделю не думать о заданиях.

— С тобой приятно иметь дело, старший брат, — сказал Ду Лянь без лишней игры. — Ты хоть платишь за то, что просишь, а не рассказываешь, как «потом вернёшь».

— Я просто не люблю долгих разговоров, — ответил Хан. — Если ещё что-то всплывёт — ищи меня заранее. За подарки я не плачу.

— А я их не делаю, — усмехнулся тот. — Удачи.

Он сунул мешочек в пояс, быстрым взглядом проверил аллею и, не дожидаясь продолжения, двинулся к основной дорожке. Через пару десятков шагов смешался с потоком учеников, и его силуэт потерялся между халатами.

Хан сел на скамью.

Доска под ним чуть прогнулась, скрипнула. От пруда тянуло лёгкой сыростью, сверху где-то в ветках перекликались птицы. По дорожке мимо прошла парочка учеников, споря о чьей-то новой технике, но дальше по аллее никого не было.

Он развернул свиток.

Почерк был разный — местами ровный, местами спешащий. Где-то явно вписано поверх зачёркнутого, где-то видно, как сначала оставляли место для имени, а потом впихивали его в узкий просвет.

Верхняя строка гласила: «Места сбора детей дьяконов и фаворитов внутренних. За последние три месяца».

Под ней шли короткие абзацы.

«Двор дьякона Ли, восточное крыло. Закрытые вечера-советы. Присутствуют: Ли Юн, Ли Сян, пара его учеников, иногда Чжао Ин. Формат: обсуждение заданий, семейные вопросы, иногда гости из города. Прислуги много, стража своя, чужих не пускают».

Хан скользнул взглядом дальше. Частный двор с собственной стражей. Слишком много глаз, слишком много людей, которые знают «своих» в лицо.

«Архивное крыло, зал Жемчужного Камня. Раз в две недели, перед очередным циклом заданий. Небольшие чтения и обсуждения, больше для вида. Присутствуют: Ян Чжи, ещё пара внутренних, один-два наставника. Прислуги почти нет: чай подают заранее. Вход по спискам, учеников с улицы не подпускают».

Он задержался на миг.

Архив — место, где стены слушают лучше людей. Но вход — только по спискам, и прислугу там меняют редко. Влезать через бумагу сейчас означало высунуться в самый центр чужой отчётности. Не то.

Ниже почерк менялся, становился чуть размашистее.

«„Нефритовая Чаша“. Трёхэтажное заведение между районом внутренних и кварталом старейшин. Нижний этаж — общая зала, но для учеников почти недоступна. Второй и третий — под бронь. Для старейшин, дьяконов, иногда для их детей „в порядке особой милости“».

Дальше шли уже не просто строки, а небольшие заметки, явно собранные из разных уст.

«Формат: закрытые посиделки. Итоги месяца, хвастовство успехами, жалобы на дворы, обсуждение, кого похвалили сверху. Пьют вино, иногда крепче. Вход — только по заранее согласованным спискам, отмечаются у управляющего».

«Когда этаж забронирован, обслуживает только один официант. Прислуга на этаж заходит только по вызову этого человека. Остальные ждут внизу».

«Последние три месяца дети дьяконов и „любимчики“ собираются на верхнем этаже раз в месяц, ближе к концу цикла. Ближайшее собрание — через десять дней. Тема: „итоги по заданиям на город и доки“ (со слов пьяного ученика, ругавшегося на плохое вино)».

Хан провёл пальцем по полям.

«Один официант на этаж» — фраза цеплялась как крючок. Изолированный слой между кухней и «лицами». Снизу заведение живёт своей жизнью; сверху — свои делают вид, что никого нет, кроме «своих».

Он коротко дочитал оставшееся.

Пара записей про редкие выезды в город, когда кого-то из «принцев» отправляли в сопровождении стражи в нейтральный квартал; пару раз звучали названия местных чайных. Там всегда было слишком много посторонних глаз и слишком легко потеряться в шуме. Хорошо, чтобы подслушать, плохо — чтобы вмешаться.

Он свернул свиток наполовину и чуть подался назад, прислоняясь лопатками к спинке.

В голове уже выстраивалась сетка.

Частные дворы — крепости, где каждую тень знают по имени. Архив — тихая яма, куда лезут с печатями и списками. Город — место, где ученики размываются среди горожан, но с ними всегда идёт охрана, и любой чужой взгляд быстро отмечают.

«Нефритовая Чаша» была другим зверем.

Этаж, отрезанный от остального мира. Свои, расслабленные вином и уверенностью, что в этот вечер сюда не прорвётся ни один «лишний». И один человек, который ходит между ними и кухней, одна пара рук, которая меняет кувшины и блюда, одна спина, на которую никто не смотрит, пока она приносит еду вовремя.

«Похоже, я смогу реализовать свой замысел иным способом», — Хан Ло в предвкушении погрузился в созерцание окружающего пейзажа.

Пруд впереди слегка дрогнул от порыва ветра, на воде побежали рябь и светлые полосы. По дорожке за его спиной прошли ещё двое учеников: один громко жаловался на задания в доках, второй затыкал его, оглядываясь на аллею.

Хан Ло поднялся.

Свиток исчез в рукаве; к поясу он лёг, как ещё один незаметный нож.

Оставалось самое простое и самое сложное: превратиться на один вечер в человека с подносом. Легенда уже была — аккуратная, с нужной историей. Средства тоже: пальцы на миг коснулись мешочка у пояса, напоминая, сколько серебра он может пустить в ход. В этой истории не хватало только одного звена — правильного человека у дверей «Нефритовой Чаши», который согласится увидеть в нём не обычного ученика, а лишнего официанта.

Глава 24

Беседка стояла чуть в стороне от основного входа в «Нефритовую Чашу». Не парадная, не та, где сидели уважаемые гости, а рабочая: полузакрытая, с вытертыми перилами и скамьёй, на которой за годы отполировали доски до серого блеска. С одной стороны её прикрывали кусты с мелкими белыми цветами, с другой — каменная дорожка уходила к чёрному ходу заведения. Отсюда было видно боковую стену «Нефритовой Чаши», узкие кухонные окна, из-под карниза которых поднимались тонкие сизые нити дыма от очагов.

Чэнь Му сидел боком к проходу, локтем опираясь о перила, и щёлкал костяшкой по дощечке расписания. Тонкие чёрные черты смен и имён уже сплетались в сетку; он водил по ним ногтем, как по старому шраму.

— …говорю же, мест нет, — голос у него был уставший, но не раздражённый. — На третьем этаже все смены расписаны. Даже посудомойки через знакомых.

Хан стоял напротив, чуть поодаль, чтобы не нависать. Ветер с улицы приносил запах тушёного мяса и жареного теста из общего зала внизу. На коленях у Чэня дощечка, в углу — камешек-упор, чтобы ветер не свалил её.

— Старший, — Хан склонил голову чуть ниже положенного, — я не прошу место на постоянку. Только один вечер. Работать готов бесплатно.

Чэнь Му усмехнулся, не поднимая глаз.

— Бесплатно, — повторил он. — Ты думаешь, ты первый, кто придумал этот довод?

Он перевёл взгляд на Хана. Белёсый свет, пробивавшийся между листьями, ложился на лицо Хана пятнами, делая его моложе.

— Сюда половина внешних ломится именно с этим, — продолжил Чэнь. — «Поставьте меня, я и денег не возьму». Знаешь, сколько мне за последний месяц предлагали доплатить за место в смене?

Он щёлкнул по дощечке костяшкой.

— Хочешь — не хочешь, а блюда сами себя не носят. Каждый, кто считает себя хоть сколько-то умнее барачных, мечтает «случайно встретить взгляд старшего дьякона над подносом». Думаешь, я для тебя место выбью и скажу остальным: «извините, этот оказался особенно бескорыстным»?

Хан на секунду опустил глаза, будто признавая поражение, затем поднял их снова.

— Старший, — начал он мягче, — я понимаю. «Нефритовая Чаша» — место, где можно блеснуть. Но…

Он оборвал себя, втянул воздух, будто собираясь.

— Но я пришёл не за этим.

Чэнь Му поднял бровь.

— Конечно. Ты хочешь только работать честно и служить секте, — в голосе появилась лёгкая ирония. — Продолжай, мне интересно, как именно.

Хан сдержанно улыбнулся.

— Я должен вам признаться, старший, — сказал он. — Есть девушка, в которую я влюблён.

Пальцы Чэня над дощечкой на миг замерли.

— Девушка, — повторил он. — Новенькая формулировка. Давай, удиви меня.

Хан чуть повернул голову, глядя не прямо, а мимо — на боковую стену «Нефритовой Чаши», как будто там, за камнем, действительно была эта фигура.

— Мы познакомились ещё до того, как я стал учеником, — медленно начал он. — На склонах, возле кухонных дворов. Я тогда таскал воду, она — мешки с крупой. Я думал, что это просто мимолётное впечатление: она смеялась так, что даже старшие кухонные не ругались. Но потом мы несколько раз пересекались. Её перевели на другие работы, а я — в ученические бараки. Связи не осталось.

Он на мгновение замолчал, давая словам осесть. Чэнь не перебивал.

— Недавно я узнал, — продолжил Хан, — что её поставили в кухню «Нефритовой Чаши». На третий этаж. Через девять дней она будет работать поваром на закрытом вечере. Не для старейшин, — он покачал головой, — а для учеников. Детей дьяконов. Для меня это всё равно слишком высоко… но шанс увидеть её снова — только в этот день.

Он сделал полшага ближе, не переходя невидимую черту между гравием и каменными плитами беседки.

— Я не прошу многого, старший. — В голосе прозвучала упрямая тишина. — Всего один день официантом. Только в этот вечер, на этом этаже. Я буду подавать блюда — и, пока мы оба при деле, смогу с ней говорить хотя бы по работе. В конце смены… — он выдохнул, — в конце смены я скажу ей, что люблю её. И всё. Она может посмеяться, отвернуться. Но хотя бы услышит.

Чэнь Му слушал уже без прежней усмешки. На его лице появилось выражение человека, который неожиданно вспомнил что-то своё и не уверен, рад ли этому.

— Старший, — тихо добавил Хан, — вы мой единственный шанс. Ни один другой не будет решать расписание третьего этажа. Я не прошу выхлопа, не надеюсь, что меня заметят дьяконы. Мне нужна только возможность признаться.

Он вытащил из рукава мешочек. Серебряные шарики внутри тихо стукнулись друг о друга.

— Это всё, что я смог наскрести, — сказал Хан. — Я знаю, что многие готовы доплачивать за смены. Но я прошу не ради статуса. Только ради неё.

Мешочек лёг на край скамьи, осторожно, как будто мог прокатиться и упасть.

Чэнь Му какое-то время молчал. Ветер шевелил листья над их головами, где-то из кухни донёсся короткий окрик и звон металла.

— И как её зовут? — наконец спросил он.

Хан опустил взгляд.

— Старший, — он чуть улыбнулся, — если я начну выкрикивать её имя в беседках, она узнает об этом не от меня. Позвольте мне хотя бы сохранить это до вечера.

На этот раз Чэнь всё-таки усмехнулся — уже без насмешки, скорее от лёгкой сдачи.

— Хитрый, — сказал он. — И упрямый.

Он взял мешочек, привычным движением взвесил на ладони. Звук серебра был достаточно тяжёлым, чтобы не вызывать пренебрежения.

— Ладно, — сказал Чэнь, убирая мешок в рукав. — Один день. Одна смена. Третий этаж, закрытый зал. Через девять дней, как ты и просил.

Он постучал пальцем по дощечке, отыскивая нужную строку.

— Придёшь за два часа до начала. Сначала — в служебный вход на заднем дворе. Тебя проведут в комнату персонала. Там выучишь правила поведения, последовательность подачи, сигналы от старшего официанта. На тебе будет обычный халат заведения и маска. Лица никто видеть не должен, даже если ты решишь читать ей стихи прямо над супом.

В голосе мелькнул прежний сарказм.

— И имей в виду, — добавил он, — если ты задумаешь свои «романтические признания» посреди обслуживания и уронишь хоть одну тарелку на чью-нибудь дочь — я тебя из этой «любви» собственноручно вымою обратно в барак. Понял?

Хан поклонился чуть глубже.

— Понял, старший. — Он поднял голову. — Спасибо.

— Не благодари заранее, — буркнул Чэнь. — Сначала отработай смену без косяков.

Он вернул взгляд к дощечке, ставя рядом с одной из строк короткий знак. На этом разговор, по его мнению, был окончен.

Хан это понял. Ещё раз склонил голову и отошёл, ступая уже по камням дорожки. Запах кухни сменился влажным камнем и слегка подгоревшим маслом из дальнего переулка.

Когда его шаги растворились за кустами, в беседке вновь стало тихо. Только редкий голос из окон сверху, да шорох бумаги под пальцами.

Чэнь Му какое-то время водил ногтем по новой черте на дощечке, потом, сам того не замечая, пробормотал:

— Девушка, повар на третий этаж… через девять дней…

Он откинулся на спинку скамьи, глядя вбок, на окна кухни. В голове уже привычно перебирал лиц: кто из недавних переводов мог под это подойти. И почти сразу всплыл образ.

Высокая фигура, почти достающая макушкой до верхнего края служебной двери, плечи, на которых мешки с мукой сидели, как у других плащи, руки — плотные, с узловатыми пальцами, каждая ладонь шире его груди; веснушки на переносице, смех, от которого дрожали полки с мисками.

— А, — сказал он вполголоса, — эта.

Представив рядом с ней невысокого, ещё не до конца оформленного внутреннего ученика в маске официанта, он непроизвольно фыркнул.

— Похоже, это и правда настоящая любовь, — пробормотал он уже сам к себе.

Он ещё раз глянул в сторону, куда ушёл Хан, и пожал плечами. В любом случае, третьему этажу от этого не должно было стать хуже. А день, в который вместо очередного выскочки с амбициями появится один влюблённый идиот, обещал быть чуть менее скучным.

***

Комната была слишком просторной для одного человека.

Высокий потолок с тёмными балками, на стенах — выцветшие пейзажи: море, склоны, далёкие горы. Под ногами — ковёр, мягкий настолько, что ступни чуть утопали в ворсе. На одной из стен — большое, почти в человеческий рост, зеркало в резной раме. Лакированное дерево поблёскивало, отражая свет двух масляных светильников.

Хан Ло стоял перед зеркалом и некоторое время просто смотрел на себя.

На нём был не халат секты и не рабочая одежда склонов. Тёмно-синий, почти чёрный шёлк, с лёгким переливом при движении. По краю воротника и рукавов — тонкая вышивка в виде звёздных россыпей; если не знать, можно принять за случайный узор, но по легенде это был знак Клана Северной Звезды. Пояс — узкий, жёсткий, с серебряной застёжкой. Ткань плотная, тяжёлая, непривычная после обычной одежды.

Он повернулся боком. В отражении — незнакомый молодой человек с собранными в аккуратный хвост волосами, ровной осанкой и лицом, на котором не было ни упрямства, ни привычного прищура. Даже взгляд пришлось менять: чуть более медленный, уверенный, как у того, кто привык, что его слушают.

Последнюю неделю он почти не выходил за порог дома. Домик был забит запахами трав: котёл на очаге не остывал, миски и ступки меняли содержимое по нескольку раз в день. Пилюли для себя и троицы, пилюли на продажу, небольшие партии с особой обработкой для внутренних; в стороне — отдельная линия: чернила, бумага, первые связки талисманов, которые скоро должны были уйти на чёрный рынок в Роще Четырёх Сект. Там же, на отведённой полке, — тщательно укрытые склянки и коробочки для «особой алхимии» под вечер в «Нефритовой Чаше»: добавки к вину и пище, которые он рассчитывал использовать аккуратно, по капле.

На культивацию времени почти не оставалось. Изначальная Пустота внутри за эти дни наполнялась только по ночам, когда он валился на кровать и успевал сделать несколько десятков дыхательных кругов, прежде чем провалиться в сон.

Два дня назад к этому добавилась ещё одна забота.

Через Серого ему передали тонкий свиток — «сценарий ужина», как выразилась Ли Цяо. Она не пришла лично; вместо неё пришли аккуратные строки:

«Имя: Цянь Хуэй.

Клан: Северной Звезды.

Родство: племянник внешнего старейшины Цянь Жуна.

Черты: сдержанный, вежливый, предпочитает слушать, а не говорить.

Причина редких появлений: путешествует по провинции для закалки, выполняет поручения клана.

История ссор с Ли Цяо: старый конфликт из-за разногласий по брачному договору, недавно — примирение».

Ниже — несколько возможных ответов на неудобные вопросы:

«Почему раньше не слышал о тебе?» — «Чаще бываю в северных землях, в городе задерживаюсь только между заданиями».

«Почему Ли Цяо не упоминала о помолвке?» — «Мы были в ссоре, не хотели задевать старших прежде, чем сами решим, чего хотим».

«Когда состоится брак?» — «После согласования между Старшим Цянь Жуном и дьяконом Ли. Пока мы только следуем их воле».

Ли Цяо выбрала клан не случайно: клан Северной Звезды славился тем, что у него слишком много внешних старейшин и побочных ветвей. Проверить, есть ли у некоего Цянь Жуна ещё один племянник, было бы делом недель, если вообще кто-то станет в это углубляться ради одного ужина.

В дверь тихо постучали.

— Младший Цянь, — раздался голос слуги, — госпожа Ли просит вас в зал: гости прибыли.

Хан — или сейчас уже Цянь Хуэй — на секунду прикрыл глаза. Вдох, выдох. Плечи чуть расправились, подбородок поднялся на долю пальца. Внутри Пустоты он ощутимо не трогал Туман: сегодня ему была нужна не сила, а память и язык.

— Иду, — ответил он.

***

Зал был устроен так, чтобы напоминать о статусе хозяев, но не давить.

Высокие окна выходили на сад с аккуратно подстриженными деревьями и фонарями из матового стекла. По стенам — свитки с каллиграфией, без чрезмерной роскоши, но каждая подпись — чьё-то известное имя. В центре — длинный низкий стол, вокруг него — мягкие подушки. Чуть в стороне стояла ширма с тонкой росписью: горы в тумане и корабль внизу.

Прислуга двигалась почти бесшумно, расставляя блюда: тонко нарезанное мясо, рыба, овощи, пара лёгких закусок к вину. В глубине зала, на почётном месте, уже сидел мужчина средних лет — дядя Ли Цяо, старший Ли. Лицо у него было ровное, без излишеств, руки сложены на коленях. Глаза — внимательные, но усталые.

Ли Цяо сидела справа от него, в простом, но хорошо сшитом платье мягкого зелёного цвета. Волосы собраны в аккуратный узел, в ушах — маленькие нефритовые подвески. На губах — вежливая, сдержанная улыбка. Поза — безупречна.

Напротив, чуть левее, расположился гость — Ло Чэн из клана Нефритового Ветра. Халат на нём был светло-серым с тёмно-зелёной окантовкой, на груди — стилизованный знак ветра над вершиной скалы. Лицо — спокойно-самоуверенное, взгляд прямой. За его спиной, на полшага позади, стоял сопровождающий: мужчина чуть старше, с почти незаметным шрамом возле виска. Руки сложены на животе, глаза — полуприкрыты, но едва Ло Чэн шевелился, он чуть наклонялся, чтобы что-то шепнуть хозяину.

Когда Хан вошёл, все трое подняли взгляды.

— Младший Цянь прибыл, — мягко объявила Ли Цяо, больше для этикета, чем из необходимости.

Дядя кивнул. Ло Чэн чуть приподнялся, складывая руки в жесте приветствия.

— Честь наконец увидеть племянника старейшины Цянь, — сказал он. — Слышал о клане Северной Звезды, но не ожидал, что у нас уже есть такие… тесные связи.

«Первый крючок», — отметил Хан.

Он подошёл ближе, поклонился дьякону Ли, затем Ло Чэну — чуть ниже, чем требовала бы формальная равность.

— Виноват, старший Ло, — ответил он ровно. — Я слишком часто бываю в разъездах и мало нахожусь в городе. Не удивительно, что вы обо мне не слышали.

Внутри — сухой расчёт: не спорить, не оправдываться слишком много. Оставить пространство для воображения.

Ли Цяо вмешалась вовремя.

— Наши родовые связи не всегда совпадают с расписаниями городских ужинов, — сказала она, с лёгкой улыбкой глядя на Ло Чэна. — Цянь Хуэй давно выполняет поручения старейшин клана вне города. Мы с ним… — она чуть замяла паузу, — были в ссоре, так что я не спешила озвучивать помолвку, пока мы сами не разберёмся.

Дядя Ли смотрел на неё так, будто в его голове уже было десять разных расчётов, но вслух ничего не сказал.

Слуга налил в чаши вино. Все четверо сели. Прислуга отступила к стенам.

***

Первый отрезок вечера прошёл под знаком формальностей.

Кто где родился, какие наставники, какие отряды клана Нефритового Ветра сейчас несут караулы в доках, как вести дела с торговыми домами, чтобы и волки сыты, и отчёты прилично выглядели. Ло Чэн говорил уверенно, не хвастаясь, но так, чтобы каждая история подчёркивала: за его спиной стоит не просто фамилия, а ветка, которая умеет держать в руках и меч, и счёты.

Он рассказывал о своём последнем выезде в приграничный город — как провёл там две недели, разбираясь с доступом к складам. Слушали все: дядя Ли задавал редкие уточняющие вопросы, Ли Цяо вежливо кивала, Хан молчал, изредка вставляя короткое «впечатляет» или «справедливо».

Время смазалось: блюда менялись, вино в чашах чуть поднималось и опадало, прислуга тихо переставляла тарелки.

Потом разговор незаметно сместился.

— Странно всё-таки, — негромко сказал Ло Чэн, когда подали рыбу. — Мы с госпожой Ли обсуждали возможный союз кланов уже давно. А о вас, младший Цянь, я узнал только… — он чуть улыбнулся, — когда сделал глупость и отправил официальное письмо с предложением сватовства.

Он поднял чашу.

— Здесь я приношу свои извинения, — произнёс он, глядя то на Ли Цяо, то на Хана. — Было невежливо с моей стороны не уточнить заранее, свободна ли рука госпожи Ли.

«Слишком ровно», — подумал Хан. — «Это не просто вежливость, это попытка нащупать слабое место».

По сценарию он должен был отреагировать спокойно, без лишнего жара. Так он и сделал.

— Виноват не вы, старший, — сказал он. — Это мы с Цяо… — он позволил себе использовать уменьшительное, как было написано в свитке, — слишком долго тянули с объявлением. У нас был старый спор. Не самый достойный повод ссориться, если честно.

Ли Цяо подхватила:

— Мы оба упрямые, — сказала она, на этот раз позволяя себе чуть более тёплую улыбку. — Не хотели втягивать старших в наши «детские» разногласия. Так и вышло, что о помолвке знали только узкий круг родственников.

Дядя Ли слегка хмыкнул, но не возражал.

Какое-то время они говорили о том, как нелепо порой выглядят конфликты младших поколений на фоне серьёзных дел кланов. Ло Чэн рассказывал о кузене, который умудрился поссориться с невестой из-за спорной техники меча; дядя Ли — о молодом родственнике, сбежавшем на год «в горы медитировать». Смех был негромким, вежливым. Время шло.

Вино чуть разогревало кровь, но Хан пил медленно, давая своим пилюлям работать: перед ужином он принял одну мягкую, чтобы сохранить голову ясной.

Наконец, Ло Чэн отставил чашу и выпрямился.

— В любом случае, — сказал он, — я не намерен заставлять кого-то выбирать между кланами только из-за моего письма.

Он повернулся к дяде Ли.

— Господин Ли, — почтительно склонил голову, — прошу считать моё прежнее сватовство ошибкой неточного слуха. Я поговорю со старейшинами Нефритового Ветра и объясню, что госпожа Ли уже помолвлена. Наш клан не станет настаивать там, где слово уже дано.

Фраза была образцовой. В ней не было ни намёка на обиду, ни покаянной слабости — только аккуратное снятие претензий с сохранением лица.

Дядя Ли ответил так же ровно:

— Клан Ли ценит разумный подход, — сказал он. — Мы не желаем ссориться ни с Нефритовым Ветром, ни с Северной Звездой. Ваши слова учтём.

Ли Цяо склонила голову.

— Благодарю за понимание, старший Ло, — тихо произнесла она. — Жаль, что мы не прояснили всё это раньше.

Ло Чэн чуть улыбнулся.

— Бывает и хуже, — сказал он. — По крайней мере, мы говорим об этом за столом, а не на суде старейшин.

Он поднялся.

— К сожалению, — добавил он, — дела клана не отпускают меня надолго. Уже сегодня ночью мне нужно вернуться в город: завтра с рассветом выезд в доки. Позволите отклониться раньше положенного?

Дядя Ли жестом разрешил.

Прислуга тут же зашевелилась: подали дорожный мешок, поправили полы его халата. Сопровождающий шагнул вперёд, наклонился к уху Ло Чэна, что-то быстро шепнул. Тот едва заметно кивнул.

Перед уходом Ло Чэн снова повернулся к Хану.

— Рад был знакомству, младший брат Цянь, — сказал он. — Надеюсь, ещё встретимся в менее… щекотливых обстоятельствах.

— Честь была на моей стороне, старший Ло, — ответил Хан, удерживая взгляд достаточно долго, чтобы тот не сочёл его трусом, но не настолько, чтобы бросать вызов.

Ло Чэн развернулся и вышел.

Дверь за ним мягко закрылась. В зале на миг стало тише: только лёгкий шелест одежды и шорох тарелок.

Дядя Ли первым нарушил паузу.

— Ну что ж, — сказал он сухо. — Один вопрос снят. Останутся другие.

Он взглянул на Ли Цяо, затем на Хана, но обсуждать их при гостях не стал. Ужин ещё продолжился — уже более лёгкой беседой, но то, ради чего их собрали, было сделано.

***

Карета клана Нефритового Ветра качнулась на неровностях дороги и выехала с мостовой на более ровную улицу. За занавеской мелькали огни домов, редкие фонари, тёмные силуэты деревьев.

Внутри было тихо. На низком столике между сидениями стоял недопитый кувшин вина, рядом — два пустых кубка. Ло Чэн сидел, откинувшись на спинку, и постукивал пальцами по колену, глядя в сторону.

Сопровождающий, сидевший напротив, ждал, пока тот заговорит.

Тишина тянулась ещё несколько вдохов.

— Что скажешь? — наконец спросил Ло Чэн, не меняя позы.

Сопровождающий чуть наклонился вперёд.

— Легенда гладкая, господин, — ответил он негромко. — Но слишком гладкая. Имя есть, клан есть, старейшина назван. А следов — ни одного, кроме слов.

Ло Чэн усмехнулся краем рта.

— Северная Звезда действительно плодится, как кролики, — заметил он. — Там пол провинции может называться племянниками старейшин. Но мне не нравится, когда на столе появляются фигуры, о которых я ничего не слышал, а мне говорят, что они были там «всегда».

Сопровождающий коротко кивнул.

— Прикажете навести справки?

— Да, — Ло Чэн повернулся к нему уже полностью. — Начни с простого. Узнай всё, что можно, о некоем Цянь Хуэе из клана Северной Звезды. Где и когда он появлялся, какие отношения с кланом Ли. Если выяснится, что он реален и просто скрытный — мы учтём это.

Он на мгновение задержал взгляд, глаза чуть сузились.

— Если выяснится, что о нём никто никогда не слышал, — голос стал тише, — значит, дядя Ли и его умная племянница считают, что могут водить нас за нос.

Сопровождающий не перебивал.

— В таком случае, — продолжил Ло Чэн, — задание клана окажется под вопросом. Нельзя строить долгие союзы на лжи. Разузнай всё об этом Цяне. И… — он чуть помедлил, — если окажется, что он — просто маска без корней, постарайся, чтобы эта маска исчезла тихо. Без шума и следов.

Сопровождающий опустил глаза.

— Понял, господин. Сначала информация, потом — устранение, если будет возможно.

Карета повернула, и колёса мягко загрохотали по деревянному настилу моста. Снаружи коротко каркнула ворона.

Ло Чэн откинулся назад и закрыл глаза, позволяя качке убаюкивать мысли.

— В этот раз они улизнули красиво, — пробормотал он почти себе. — Посмотрим, чем всё закончится, когда ветер сменит направление.

Карета покатилась дальше, унося с собой не только вежливо снятое сватовство, но и первую тень охоты на человека, которого в этом городе пока знали только под чужим именем.

Глава 25

К вечеру следующего дня он наконец добрался до склонов.

Фонари уже зажгли, по тропам тянулись редкие фигуры учеников, от дворов тянуло паром каши и копотью. Хан поднялся по знакомому подъёму, миновал контору Серого, не заглядывая — тотчас потянет в разговор — и свернул к ряду домиков.

Дощечка с номером семнадцать висела чуть криво, как и раньше. Из-под щели внизу полоской пробивался свет.

«Уже здесь», — отметил он и толкнул дверь.

Внутри было непривычно шумно. На столе — раздвинутые в стороны миски, открытый ящик с тряпичными кисетами и пара глиняных баночек из-под мазей. Ма Лян стоял у стола, застёгивая пояс поверх плаща; рядом Ян Шу впопыхах завязывал ремень на маске с клювом. Гао Чжэн проверял застёжки на штанинах, стоя уже у порога, плечом почти упираясь в косяк.

— Как вовремя, — бросил Ма, косясь на дверь. — Мы как раз выходим.

Хан поставил свой мешок у стены, окинул их взглядом.

— Куда? — спросил он. — Я думал, сегодня только я буду куда-то спешить.

Ма фыркнул, дёрнул ремень ещё раз.

— Нам тоже кое-кто назначил беготню, — сказал он. — Из-за пилюль, не переживай.

Ян наконец справился с ремешком, поднял взгляд.

— В последнее время… — начал он и запнулся.

— Я расскажу, — перебил Ма. — Смотри. Раньше брали по-тихому: пришли, сунули мешочек, забрали. Сейчас половина начинает липнуть ко мне: «ты откуда такие взял?», «кто делает?», «напрямую не сведёшь?» — он передразнил тон, махнув рукой. — Один так вообще попытался со мной до домиков дойти. Пришлось кружить.

Гао коротко кивнул.

— Пара лавок отрезалась, — сказал он. — Решили, что спокойная жизнь важнее лишнего заработка. Пришлось искать новых.

Ма щёлкнул пальцами.

— И вот… — он вытащил из пазухи сложенный клочок бумаги, тронул им воздух. — Через одного знакомого вышел другой знакомый, а через него — некто, кто о себе говорит: «старший внутренний». Никаких имён. Говорит, что хочет брать много и регулярно. Для «своих людей». Сразу мешками.

Хан протянул руку. Ма положил бумагу на ладонь.

Несколько строк: место у старых складов внизу, время — к началу сумерек. Никаких лишних объяснений.

— И ты решил, что это прямо удача? — тихо уточнил Хан, не поднимая глаз.

— Я решил, что это шанс, — поправил Ма. — Если он правда готов брать много, мы меньше будем шастать по лавкам. Меньше лиц — меньше языков. Мне это нравится. Но…

Он поморщился.

— Мне это не нравится, — тихо сказал он, опираясь плечом о стену. — Слишком… будто он сам под нас подстроился.

Он кивнул в сторону Гао и Яна.

— Я не иду один. Я — разговариваю. Эти двое — смотрят, чтобы мне на голову мешок не накинули. Если что-то пойдёт не так — уходим. Без торговли.

Гао добавил:

— Я останусь на расстоянии. Если увидим лишних людей или что-то странное — забираем Ма и уходим. Никаких «ещё минута, и договорюсь».

Ян кивнул чуть позднее остальных.

— Мы… решили, что лучше так, — выдохнул он. — Чем если он пойдёт один и вернётся… или не вернётся.

Хан свернул бумагу, положил на стол.

— Договорились о том, чего не говорите? — спросил он. — Про место, где делаем. Про то, кто делает.

Ма закатил глаза.

— Мы не совсем без мозгов, — буркнул он. — «Носим за других». Так и скажем. Никаких имён. Только: вот пилюли, вот цена, вот сколько можем нести. Всё.

Он на секунду встретился взглядом с Ханом.

— Но если мы сейчас ещё и это отрежем… — добавил он уже спокойнее. — Мы останемся с кучей труда и без людей, которые готовы за него платить.

В углу, у стены, стоял свёрнутый плащ и маска, приготовленные Ханом заранее.

Гао заметил взгляд.

— У тебя свои дела? — спросил он. — В город опять?

— Не в город, — ответил Хан. — В лес. Сегодня ночь рынка. У меня есть то, что там можно обменять, пока ещё есть спрос.

Он поднял мешок, проверил наощупь, как лежит свёрток внутри, и поставил обратно.

Ян дёрнул плечом.

— Может, лучше вместе? — неуверенно спросил он. — Сначала с этим, а потом… потом уже в лес? Вдруг этот внутренний… нормальный?

— Если он нормальный, — отрезал Ма, — мы туда-сюда бегать не будем, пока его хорошее настроение не исчезло.

Хан коротко выдохнул.

— Вы уже решили идти, — сказал он. — Тогда идите так, как договорились. Держитесь схемы. Не жадничайте. Увидите, что что-то не так, — разворачивайтесь и уходите, даже если он начнёт размахивать мешками. Пилюли ещё сделаем. Головы новые не вырастут.

Он посмотрел на каждого по очереди.

Они двинулись к двери. Гао вышел первым, скользнув взглядом по тропе. Ян последовал за ним, придерживая маску рукой. Ма на миг задержался на пороге, обернулся.

— Вернёмся — расскажу, кто оказался жаднее, — сказал он. — Он или мы.

— Расскажешь, — кивнул Хан. — Если всё пройдёт тихо.

Дверь за ними закрылась. Домик сразу стал просторнее и тише: только хлопок сквозняка в щели да негромкий треск углей в очаге.

Хан поднял свой мешок, накинул плащ, надел маску, оставив её пока на макушке. Потушил лишний свет, оставив у стены только маленький огонёк, и вышел следом — но в другую сторону, вниз по тропе, к той части леса, где ночью раз в десять дней собирались люди.

***

Ночной рынок уже жил своей жизнью.

Костры горели кругами, между ними висели фонари на верёвках. Люди в плащах и масках стояли кучками, кто-то сидел на корягах, кто-то уже вёл торг, развернув ткани прямо на земле. Пахло жжёными травами, жареным мясом и кисловатым дымом; в шуме голосов то и дело вспыхивали знакомые слова: «камни духа», «ещё партию», «в прошлый раз было лучше».

Хан выбрался на опушку рощи, но не пошёл сразу к самым ярким кострам. Обогнул внешний круг, отмечая, где кто сидит: вот старый торговец опасными настойками с его неизменными банками; дальше — пара людей с уже знакомыми обрывочными талисманами; ближе к центру — кто-то распродаёт клинки.

Он выбрал место, где свет от ближайшего костра ещё доставал до земли, но поток людей был не такой плотный: чуть в стороне от главной тропки между прилавками, у корявого дерева с раздвоенным стволом.

Опустился на корточки, развернул на мху плотную тёмную ткань.

Из мешка один за другим легли тонкие прямоугольники бумаги. Он сразу не выкладывал всё — только по нескольку штук: пара Рывков, несколько Вспышек, три Хлопка. Светлячки он держал глубже, в мешочке.

Убедившись, что маска сидит ровно, Хан поднял голову и просто остался сидеть. Кричать о товаре в таком месте было самым быстрым способом привлечь не тех.

— Эй, брат, — к нему подошли двое. Оба в простых плащах, маски закрывали верх лица. По походке — ученики, не старые. — Что это у тебя за талисманы? Не похоже на обычные.

— Простые вещи, — ответил он, не торопясь. — Рывок, вспышка, удар. На один раз, но надёжно.

Он взял ближайший талисман Вспышки, повернул так, чтобы узор был виден под светом.

— Эта — слепит на пару вдохов, — сказал он. — Одним хватит, чтобы уйти или ударить первым.

— А рывок? — один наклонился ближе. — Настоящий?

— Восемь-десять шагов по прямой, — ответил Хан. — Куда держишь — туда и потащит. Без брони о дерево биться не советую.

— Дорого, небось, — буркнул второй, больше для вида.

— Дороже плохих пилюль, дешевле сломанной ноги, — Хан чуть тронул пальцем край. — За один рывок — три камня духа. За два — пять. Вспышки — по два. Хлопок — четыре.

Парни переглянулись. Тот, что посмелее, полез в пояс, вытащил на свет пару тусклых камней.

— Давай один рывок и одну вспышку, — сказал он. — Посмотрим, работают ли твои слова.

— Только тестируйте не здесь, — напомнил Хан, поднимая взгляд. — На рынке никому не надо свет и грохот.

Они кивнули, забрали, исчезли в толпе.

За ними подошёл мужчина в массивной маске, с тяжёлым ремнём на поясе. Пальцы у него были шершавые, с натёртыми костяшками.

— Дай посмотреть, — сказал он, не здороваясь. — Вон тот.

Он взял Хлопок, провёл ногтем по чернилам, понюхал бумагу.

— Связки держатся, — пробормотал. — Это чьё?

— Моё дело — продавать, — отозвался Хан. — Твоё — решать, нужен ли тебе сохраняющий жизнь кусок бумаги.

Мужчина хмыкнул, положил талисман назад.

— Смело, — заметил он. — За один сколько?

— Четыре камня. Если берёшь больше двух — одну Вспышку дам в подарок.

— Щедро, — в голосе не было ни насмешки, ни радости. — Ладно. Два таких, две Вспышки. И один Рывок.

Мешочек с камнями оказался тяжёлым. Хан быстро прикинул вес, на глаз пересчитал, сдвинул пару мелких обратно.

— Столько, — сказал он. — Остальное — излишки.

Тот не спорил. Забрал талисманы, ушёл, растворившись между масками.

Постепенно возле его ткани стали останавливаться всё чаще. Кто-то только смотрел, кто-то торговался, кто-то, не торгуясь, платил и уходил, сжимая бумагу так, будто держал уже не кусок древесной массы, а чужую жизнь.

Камни в поясном мешочке весили всё ощутимей.

В какой-то момент к нему присел на корточки невысокий человек в чистой, неброской маске.

— Раньше тебя здесь не видел, — заметил он, не глядя прямо. — С талисманами тем более.

— Я и раньше здесь не сидел, — спокойно ответил Хан. — Времена меняются.

— Ты кого-то сменил? — человек чуть кивнул в сторону дальнего края рощи, где у старого ствола обычно сидел пухлый торговец с грубыми талисманами. — Или свои принёс?

— Не его товар, — сказал Хан. — И не его рука.

Тот покрутил в пальцах Вспышку, внимательно посмотрел на линию.

— Почерк другой, да, — пробормотал он. — Но ты же понимаешь вопрос.

— Понимаю, — Хан забрал у него талисман из пальцев. — И ответ всё равно тот же: я здесь, чтобы продавать. Не для того, чтобы раздавать свитки с именами.

Человек усмехнулся под маской.

— Ладно, — сказал он. — Возьму две вспышки.

Он заплатил и ушёл так же тихо, как пришёл.

Время тянулось. Люди менялись. Костры потрескивали, с одного угла донёсся чей-то сдавленный крик — то ли удачная сделка, то ли чья-то ругань.

К Хану подошёл ещё один покупатель — высокий, с чуть надвинутым капюшоном. Он не сел, просто стоял, глядя вниз.

— Хлопок, — сказал он. — Сколько берёт по площади?

— В лесу — пять-шесть шагов, в коридоре — теснее, но сильней, — ответил Хан. — Стену не проломит, но ноги подломит.

— Видел сегодня, как одного так приложило, — невозмутимо заметил тот. — Только узор был хуже.

Палец скользнул по краю бумаги.

— Кто пишет? — спросил он уже прямо. — У кого учился? Таких линий здесь мало.

— Хочешь купить — покупай, — сказал Хан. — Хочешь набираться опыта — иди к тем, кто учит.

Молчание застыло на пару дыханий. Потом высокий хмыкнул.

— Дерзкий, — сказал он. — За это заплачу.

Он взял два Хлопка и один рывок, оплатил без торга. Но уходя, не повернулся спиной — отступил на пару шагов, ещё раз окинул взглядом свёрнутую ткань, руки Хана, затем растворился в людском потоке.

После него Хан впервые ощутил, как что-то сжимается под ложечкой.

Он бросил короткий взгляд по сторонам. В кругу света у ближайшего костра кто-то спорил, размахивая руками. Чуть дальше, у деревьев, стояла пара фигур, которые он раньше не видел: оба почти не двигались, только изредка меняли позу, как люди, для которых это место — работа, а не приключение.

Он отвёл взгляд обратно на ткань.

Камни в поясном мешочке уже тянули ремень. Пальцы наощупь пересчитывали: крупные, помельче, ещё горсть.

«Хватит», — решил он.

Следующему подошедшему он только покачал головой:

— На сегодня закрыто. Всё, что хотел продать, уже продал.

Тот недовольно цокнул и ушёл искать другое место.

Хан быстро начал сворачивать ткани. Сначала убрал талисманы в мешок, оставив на поверхности пару Вспышек — не на продажу, на всякий случай. Ткань свернул плотным рулоном, перекинул через руку.

Он ещё раз, будто случайно, окинул взглядом рощу. Те двое у деревьев стояли там же. Один как раз чуть повернул голову в его сторону — слишком вовремя для простого совпадения.

«Поздно уходить незамеченным, — констатировал Хан. — Но ещё не поздно уйти живым».

Он двинулся прочь от костров, по знакомой тропке в сторону ручья, не ускоряя шаги. В спину жёг взгляд, но он не оборачивался.

***

Лес за пределами света был тише. Шум рынка глох за спиной, оставались только ночные звуки: шорох веток, редкое стрекотание насекомых. Под ногами — мох, корни, камни.

Шаги сзади появились не сразу.

Первое, что он уловил, был не звук, а ритм: ветка хрустнула где-то позади спустя ровно два дыхания после того, как он сам наступил на похожую. Потом ещё одна — когда он сделал небольшой крюк вокруг кустов.

Хан чуть замедлил шаг, как будто просто устал. Плечи расслаблены, рука лежит на мешке. Внутри Пустоты туман шевельнулся, готовясь.

Он свернул с тропы левее, к месту, где подлесок был гуще. Шорох за спиной не исчез. Напротив — стал осторожнее.

Ещё через десяток шагов перед ним мелькнуло: два силуэта выступили из-за деревьев, перекрывая удобный проход. Плащи, маски, руки по швам. Ни эмблем, ни криков.

— Эй, — сказал один, поднимая ладонь. Голос глухой под маской, без явной угрозы. — Погоди.

Хан остановился. Не слишком близко, чтобы до него можно было дотянуться сразу, и не слишком далеко, чтобы выглядеть трусом.

— Что? — спросил он.

— Есть разговор, — продолжил тот же. — Товар у тебя интересный. Наш человек хотел бы с тобой… спокойнее обсудить, — он кивнул назад, в темноту, — подальше от костров.

Второй чуть сдвинулся в сторону, сокращая проход.

Хан почувствовал, как внутри туман чуть уплотнился.

— Мы уже обсудили, — ответил он. — Я своё продал. Всё остальное пускай ищут сами.

Оба сделали по шагу вперёд почти синхронно.

— Не дергайся, — сказал первый, слегка приподнимая руки, будто успокаивая. — Никто не хочет здесь шума. Просто пойдём, познакомишь нас с тем, кто тебе это всё даёт.

Они были уже слишком близко. Один взгляд на их шаги — и стало понятно: в драке они привыкли работать вдвоём, не раз.

«Третий должен быть сзади», — холодно отметил он.

Он сделал полшага назад, словно уступая.

— Плохая идея куда-то меня тащить, — сказал он. — Там, где я беру товар, посторонних не любят.

Рука уже нащупала в рукаве знакомый край бумаги.

Он отвёл голову чуть в сторону, будто просто поправляя маску, и щёлкнул ногтем по центру узора.

Мир взорвался белым.

Вспышка обожгла глаза даже через опущенные веки. Перед ним одновременно вскрикнули оба, один вслепую махнул рукой в воздухе. Хан уже отскакивал назад, вырывая из мешка Хлопок.

Подбросил его вперёд, к их ногам, и влив в центр бумаги плотный сгусток ци. Раз, два, три — он успел отбежать на пять шагов.

Хлопок был глухим, как удар по пустой бочке. Воздух коротко сжался и рванул наружу. Его качнуло — в груди дрогнуло, колени на миг ослабли. Там, где стояли двое, посыпались сухие ветки, кто-то выругался, кашлянул, зашаркал по земле, явно не удержавшись на ногах.

И в тот же миг слева что-то ударило в дерево.

Звук пришёл позже: хлёсткий треск, как если бы по стволу рубанули топором. В коре, на уровне головы, разошлась рваная дыра, из неё веером вылетели щепки. Одна полоснула по его плечу, оставив горячую, сразу намокшую царапину.

«Третий», — мелькнуло.

Без лишних мыслей он бросился в сторону, вглубь леса, уходя от тропы. Под ногами попалась кочка, он споткнулся, но тут же выровнялся. За спиной кто-то заорал:

— Вправо ушёл!

Он вслепую вытащил один из Рывков, сжал в пальцах, выбирая траекторию: между двумя стволами, чуть в сторону, чтобы уйти из воображаемой прямой между собой и тем местом, откуда прилетел удар.

Глубокий вдох. Пустота внутри раскрылась, как дверь. Он зацепил туман, втиснул его в узор. Бумага вспыхнула, и тело рвануло вперёд, почти вырывая ноги из-под него. Он успел сгруппироваться, проскользнул по мху, плечом задел кору дерева, но не врезался.

За спиной послышался ещё один удар — на этот раз по земле.

Он петлял, не давая преследователю держать ровную линию. Лес становился круче, корни торчали из земли, под ногами попадались камни.

Ещё один Рывок — через наваленные буреломы. На этот раз Пустота откликнулась тяжелее, внутри появилось знакомое чувство пустоты под рёбрами.

Он выскочил на край холма неожиданно.

Перед ним вниз уходил резкий склон. Темнота скрывала настоящую глубину, но по обрыву справа, где торчали корни, было ясно: если прыгнуть просто так — ноги не скажут спасибо, если вообще скажут.

Сзади мелькнуло движение между деревьев. Воздух чуть дрогнул, как перед ещё одним выстрелом.

«Выбирать некогда», — отстранённо отметил он.

Он сделал пару шагов назад, затем рванул вперёд. На краю холма бросил перед собой вниз ещё один Рывок, просто швырнув бумагу в темноту под углом.

Когда подошвы ушли в пустоту, он вогнал в узор последний приличный сгусток ци.

Тело дёрнуло вбок и вниз одновременно, как если бы невидимая рука ухватила его за грудь и потянула к точке, где где-то внизу коснулся земли талисман. Он пролетел мимо опасного выступа, врезался боком в склон, съехал по мокрой земле, цепляясь плащом за корни, перевернулся через плечо.

Мир закрутился, потом остановился. В горле стоял вкус мокрой земли и железа. Плечо и бок пылали тупой болью, колено отозвалось резким уколом.

Он остался лежать на пару дыханий, слушая.

Сверху доносился только раздражённый крик и глухие удары — кто-то пробирался по склону, но не видел, куда он ушёл. Нового удара не последовало: видимо, тот, кто бил издалека, не решился швырять силу вслепую вниз, не видя цели.

Пустота внутри была почти пустой: туман растянут, по краям зияли «дыры», от которых в руках оставалась лёгкая дрожь. На ещё один рывок сил бы не хватило.

Хан рывком сел, проверил, работает ли нога. Колено ныло, но держало. Плечо отзывалось болью при каждом движении.

Он поднялся, опираясь рукой о влажный склон, и, прихрамывая, двинулся в сторону от прямой линии — прочь от места, где упал. Чем дальше, тем гуще становился подлесок, тем меньше света просачивалось сквозь кроны.

Лес снова спрятал его между стволами.

С каждым шагом боль в боку и ноге напоминала: за эти сто семь камней он заплатил почти всем, что мог выжать из Пустоты за ночь. Ещё раз так — и ему уже может не хватить ни талисманов, ни удачи.

Он оглянулся только один раз, когда шум наверху окончательно стих. Небо между ветвями было тёмным, ровным. Ни огней, ни силуэтов.

Хан сжал мешочек с камнями духа, чувствуя его тяжесть, и двинулся к склонам, обходя стороной тропы, по которым сегодня могли идти другие люди в масках.

Глава 26

Небо ещё не посинело, только на востоке тянуло бледной, почти серой полосой. Склон спал вполголоса: редкие шаги дежурных, шорох ветра по сухим стеблям у дорожки, далёкий кашель с барачной стороны.

Хан поднимался к домику привычным шагом, по счёту вдохов. Плечо тянуло ноющей полосой — памятью о ночном бою в лесу, — в мешке под плащом тихо звякали камни духа.

У двери он остановился не сразу. Нога уже потянулась к порогу, и только тёмное пятно у самой двери заставило её замереть в воздухе.

На утренней сырости глина темнела неравномерно: россыпь мелких капель, одна размазанная полоса от порога к дорожке. На нижнем краю деревянной створки, там, где обычно налипала только пыль, что-то запёклось, став почти чёрным.

Хан машинально опустился на корточки. Пахнуло железом. Он провёл пальцем по краю пятна, глянул на подушечку — тёмный, липкий след. Не мазь, не трава.

Кровь.

Он поднял взгляд на ручку. Дерево вокруг железного кольца было испачкано неровными, сползшими полосами, как будто кто-то хватался одной скользкой рукой, другой прижимая к себе что-то ещё хуже.

Хан тихо выдохнул, спустил плечо, освобождая мешок: если внутри засада — к стене не прижмёшься, но падать будет проще. Левой рукой поддел замок, правую держал чуть отведённой — пальцы касались рукава там, где под подкладкой лежала тонкая бумага Вспышки.

Дверь подалась внутрь с привычным лёгким скрипом.

Запах ударил сразу — острый, тяжёлый: кровь, плохо смытая мазь, дым от недогоревших щепок в очаге.

В комнате было полутёмно. Единственный свет исходил от лампы на столе — её кто-то зажёг недавно, но поставил не по центру, а ближе к краю: стекло запотело, и пламя давало мутный, желтоватый круг.

В этом круге, на табурете спиной к стене, сидел Ян Шу. Лицо белое, как тесто, губы прикусаны до крови. Из его правого плеча торчало чёрное древко стрелы, перья обломаны наполовину. Рубаха вокруг прилипла, потемнела, ткань словно вросла в кожу.

Ма Лян устроился чуть ниже, на краю стола, опираясь одной рукой о доски. Плащ наполовину снят, левый бок обмотан куском старого простынного полотна, уже пропитавшимся до серой насыщенности. На правом предплечье — свежая полоска, стянутая грубой повязкой. Глаза горели не по-здоровому; он, видимо, сжимал зубы, чтобы не ругаться в полный голос.

Перед ними, склонившись, сидел Гао. На коленях у него — миска с водой и тряпка, в другой руке — игла и нитка, продетая на чёрном фоне его пальцев, уже в крови. Руки двигались аккуратно, но губы сжаты так, будто он держал что-то внутри.

На окне — трещина в раме, под ней на полу — ещё капли. На полу у двери — следы грязных ботинок, размазанные туда-сюда: видимо, тащили кого-то, не разбирая.

Хан встал в проёме, окинул всё взглядом за один вдох.

— Закрой, — коротко бросил Гао, не поднимая головы. Голос был хриплый, но собранный.

Хан ногой подтолкнул дверь, опустил засов.

— Живы? — спросил он. Вопрос был лишним, но молчание сейчас было бы хуже.

Ма фыркнул, губы дёрнулись.

— Наверное, — процедил он. — Раз ещё материться хочется.

Ян ничего не сказал. Только шевельнул пальцами свободной руки, словно хотел сделать жест «всё в порядке», но не довёл его до конца.

Хан подошёл ближе, мешок аккуратно поставил в угол, так, чтобы не задеть кровь на полу.

— Что случилось? — он уже тянулся к полке над очагом, к своим коробочкам. Пальцы без задержки нашли нужную: узкий плоский ящичек с тонко молотым порошком, который останавливал кровь без лишнего жара.

— Ловушка, — ответил за всех Гао. Он отжал тряпку, снова провёл по боку Ма, обнажив аккуратно зашитый, но ещё кровящий стык кожи. — Всё шло ровно, пока…

— Сперва — как договаривались, — начал он ровнее. — Ма вышел на место, «старший внутренний» — тоже один, рядом только пара обычных клювов. Торговля как торговля.

Хан поставил на стол миску с чистой водой, вытянул другой рукой из своей коробки пару плоских пилюль — мягкий успокоитель одновременно с лёгким обезболивающим.

— Открой рот, — сказал он Яну. — Только не глотай сразу, сначала разжуй.

Ян послушно приоткрыл губы, взгляд на миг сфокусировался на пальцах Хана, на серо зеленоватой поверхности пилюли.

— Не бойся, — добавил Хан тише. — Это свои.

Пилюля хрустнула между зубами, Ян чуть поморщился, но проглотил. Хан ладонью осторожно упёрся ему в лопатки, стабилизируя спину, затем перешёл к стреле.

— Продолжай, — бросил он Гао, уже оценивая, насколько глубоко вошёл наконечник. Дерево было обычное. Металла не видно — скорее всего, обычный арбалет, не боевой артефакт.

— В какой-то момент, — Гао говорил без украшений, как на проверке, — я заметил, что вокруг Ма людей стало больше. Не два клюва, а… — он мотнул подбородком — по краям появилось ещё трое. Стоят вроде бы просто так, но шаги — как на упражнении «полукольцо».

Ма хмыкнул.

— Сначала думал, что просто пара любопытных, — сказал он сквозь зубы. — Потом один из них слишком уж резко рукой к ремню потянулся. Я ему сразу цену сбил вдвое, чтобы хоть как-то время потянуть.

— Я подал сигнал, — продолжил Гао. — Ты знаешь.

Он коротко стукнул костяшкой пальца по деревянной ножке стола — условный знак, о котором они заранее договорились, если придётся рвать сделку.

— Ма сделал вид, что типа «обиделся», развернулся. Мы с Яном уже были рядом.

Хан кивнул, взглядом отмечая, как у Яна дрожат пальцы, несмотря на пилюлю. Присев чуть ниже, он поддержал древко стрелы одной рукой, другой — разрезал рубаху вокруг, чтобы ткань не тянула кожу.

— Потерпи, — предупредил он. — На три. Раз. Два…

На «три» он выдернул стрелу быстрым, ровным движением, не давая Яну заранее напрячься. Тот рванулся, глухо простонал, ладонь вцепилась в край стола так, что костяшки побелели.

Кровь сразу пошла струёй. Хан тут же прижал к ране толстый тампон из чистой ткани, сверху посыпал порошок, от которого сразу пошёл резкий, травяной запах — словно старые террасы вывернули в комнату. Кровь под пальцами затрепетала, сменив свободный поток на вязкую пульсацию.

Гао перевёл дыхание.

— Они поняли, что мы уходим, — продолжил он. — Один сразу в спину Ма прыгнул. Я отбил, но второй… — он кивнул на Ма, — всё-таки достал бок.

Ма скривился.

— Лезвие так себе, — пробормотал он. — Если бы не плащ — было бы хуже.

— Я прикрыл Ма, Ян попытался уйти вправо, — Гао говорил уже чуть быстрее, будто сам хотел поскорее дойти до конца. — В этот момент откуда-то сзади прилетела стрела. Без команды, без крика. Я только увидел, как Ян дёрнулся.

Ян тяжело втянул воздух, но промолчал.

— Если бы они нас просто хотели задержать, — тихо добавил Гао, — так не стреляют.

Хан выжал ещё одну каплю порошка на край повязки, убедился, что кровь замедлилась, и быстро, но плотно обмотал плечо новым слоем ткани, фиксируя руку Яна к телу.

— Дальше, — сказал он.

— Дальше повезло, — отозвался Ма. — Мы были ближе к полю.

Он мотнул головой в сторону склона, туда, где за домиками начинались первые ряды особой травы — той самой, от которой обычные ученики чесались, кашляли и долго потом матерились.

— Мы рванули туда. Они — за нами, но как только поняли, куда мы идём… — плечи Ма дёрнулись в смешке. — Дальше шли только трое. Остальные остановились.

— Шли, кашляя, — уточнил Гао. — Но до самого края не дошли. В масках были только двое. Третий — без.

— На двоих поверх халатов — жилеты Двора Порядка. Серый кант, знак на груди — их нельзя перепутать. Третий без жилета, но по движению и как держался — не обычный ученик.

Он вытер ладонь о штанину, словно стирая липкий след воспоминания.

— На первой лекции по правилам секты нам отдельно показывали, как отличать людей из разных Дворов, — сказал он сухо. — Жилеты Двора Порядка я тогда запомнил. Серый кант, знак на груди. Их нельзя перепутать.

В комнате на секунду стало особенно тихо. Даже пламя в лампе будто приглушилось.

Рука Хана, тянувшаяся к следующей коробочке, замерла в воздухе. Пальцы легли на крышку, но не открыли её.

— Ты уверен? — спросил он.

Гао не отвёл взгляда.

— Уверен, — повторил он.

Ма скривился.

— Один ещё так ухмыльнулся, когда стрелу отпускали, — буркнул он. — Не как на тренировке. Как… — он поджал губы, — как будто он не ученика стреляет, а собаку на улице.

Хан сжал крышку коробки чуть сильнее, чем нужно. Дерево тихо скрипнуло.

— Они ваши лица видели? — уточнил Хан. — Хоть у кого-то была возможность рассматривать?

— Нет, — покачал головой Гао. — Мы были в плащах и масках всё время. Даже когда бежали к полю, я следил, чтобы никто не сдёрнул. Максимум — рост и походку запомнили.

Хан коротко кивнул. Внутри, в Изначальной Пустоте, туман ещё был рыхлым после ночной гонки в лесу, но мысль шла чисто.

Двор Порядка. Значит, дело не в одном жадном «старшем внутреннем».

Если инспекции уже вышли на их уровень цепочки, то это не просто удачная вылазка охотников за чужим товаром. Это — прицельная выемка нитей.

— Сними с него плащ, — сказал он, кивнув на Яна. — Тебе, Ма, тоже надо перекрутить повязку, она скоро протечёт.

Он уже двигался к полке с мазями, вытягивая знакомый глиняный сосуд с густой тёмной массой — смесью против воспаления и жаропонижающих трав.

Гао молча помог Яну стянуть плащ с той стороны, где рукав ещё был цел. Ян тихо зашипел, но не пожаловался.

Хан быстро намазал мазь вокруг раны, оставив центр нетронутым — чтобы порошок продолжал держать кровь, — затем наложил новую сухую повязку поверх старой. При каждом движении он прикидывал в уме: сколько у него есть времени, пока кто-то на склоне поднимет тревогу и начнёт считать головы.

— Ты куда? — спросил Гао, когда Хан, закончив перевязку, не сел, а потянулся за своим плащом и мешком.

— К Серому, — коротко ответил Хан, набрасывая плащ на плечи. Лицо у него оставалось спокойным, только подбородок стал чуть жёстче.

Ма вскинулся так резко, что стул под ним скрипнул.

— Ты издеваешься? — зло выдохнул он. — В такое время — о делах с ним думаешь? Они только что пытались нас в мешок завернуть, а ты побежишь торговаться?

Ян, бледный, посмотрел на Хана так, будто ждал хоть какого-то «нет, всё не так», но промолчал.

Хан на секунду задержал руку на ремне, потом обернулся. Взгляд — прямой, без лишних слов.

— Думаю не о делах, — тихо сказал он. — Думаю о том, что если ловушку поставили люди секты, они на этом не остановятся.

Он сделал шаг к столу, опёрся ладонью о край, чтобы встретиться с каждым взглядом по очереди.

— Сейчас они перекроют выходы со склонов, — продолжил он. — Будут смотреть, кто сегодня ночью ходил туда, куда не должен. Будут искать тех, кто вернулся с ранами. Следующим шагом они пойдут по домикам — один за другим, с вопросами, с проверками.

Ма тихо выругался, но спорить не стал.

— Я пойду к Серому, — сказал Хан. — Он может задним числом оформить вас троих на задание в городе.

Ян моргнул.

— В… в городе? — хрипло переспросил он.

— На бумаге, — уточнил Хан. — Сейчас вы «должны быть» не на склоне, а где-нибудь в нижних кварталах. Тогда, когда Двор Порядка начнёт сверять списки, по крайней мере, не увидит, что вы были свободны именно в это время.

Он выпрямился, подтягивая на плече ремень мешка.

— Кроме того, — добавил он, — нужен дом, где вы сможете переждать ближайшие дни, если начнутся обходы. В этом домике уже кровь на пороге. Сюда рано или поздно заглянут.

Он перевёл взгляд на Гао.

— Уберёшь всё, пока меня нет, — сказал он. — Кровь у двери, воду из-под бинтов, тряпки сожги или вынеси далеко. Следы на полу — тоже.

Гао сжал губы.

— Как будто ничего не было, — подтвердил он.

— Как будто здесь просто спали и проспали половину утра, — кивнул Хан. — Когда вернусь — переведём вас в другое место, и тогда уже будем думать, что делать дальше с пилюлями.

Ма фыркнул.

— «Будем думать», — буркнул он. — Хорошо бы до этого «дальше» дожить.

Хан на секунду задержал взгляд на нём.

— Для этого я и иду сейчас, — сказал он. — Не спорь. Сидеть и ждать, пока к двери постучат с печатью Двора Порядка, мне нравится меньше.

Он подошёл к порогу, приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы выйти боком, и снова прикрыл за собой, оставив задвижку на месте — изнутри.

Снаружи воздух показался холоднее, чем несколько минут назад. Внизу, у склонов, уже слышались голоса — смена дежурства, начало дня. Небо светлело.

Хан на ходу надел маску с клювом, не потому что она была нужна здесь, а потому что любая лишняя деталь, закрывающая лицо, сейчас была плюсом.

Он ускорил шаг к домику Серого, считая во внутренней тишине: сколько у него есть вдохов, пока первый проверяющий постучит в дверь номер семнадцать.

***

Склон ещё только просыпался. Внизу, у конторы жилья, фонарь над дверью горел тусклым, почти дневным светом — его забыли погасить или не успели. Окна вокруг были тёмные.

Хан спустился к знакомому ряду домиков старших внешних и остановился у нужной двери. Дерево здесь было посвежее, чем у их семнадцатого, ручка — натёрта до блеска.

Он постучал кулаком — два коротких, один длинный. Ответа не последовало. Внутри кто-то едва слышно кашлянул, скрипнуло ложе, а потом:

— Кто там?.. — голос Серого был сонным и злым. — Если пожар — орите громче, если нет — идите…

— Это Хан, — тихо сказал Хан, не повышая голоса. — Вопрос по домику и заданиям. Срочно.

Пауза затянулась на несколько ударов сердца. Потом щёлкнул засов, дверь распахнулась на ладонь и тут же остановилась — её держала цепочка.

В проёме показалось помятое лицо Цю Боцая, с распущенными волосами и перекошенным от недосыпа ртом. На плечи он успел набросить только тонкий халат, пахло от дверного проёма сном, чернилами и вчерашней похлёбкой.

— Ты знаешь, который сейчас час? — проворчал он, прищуриваясь. — До конторы ещё полдня.

— Знаю, — отозвался Хан. — Если бы можно было подождать до конторы — я бы не стучал.

Серый вгляделся внимательнее. Маска на лице Хана была поднята на макушку, но сам он стоял так, чтобы не бросаться в глаза с тропы. Под плащом — тот же мешок, только ремень перетянут туже. Плечо держится чуть жёстче, чем обычно.

— Ладно, — выдохнул Цю, сдвинул цепочку. — Заходи. Быстро.

Внутри домик был теснее, чем казался снаружи: кровать, стол, две табуретки, вдоль стены — узкий шкаф со стопками дощечек и свёрнутой бумагой. На столе — недопитая чашка чая, раскрытая книга по учётным знакам, рядом — песок для сушки чернил.

Серый опустился на табурет, жестом показал другой. Хан сел, не снимая плаща.

— Говори, — Цю потер ладонью лицо, прогоняя сон. — Только без лишних слов.

— Трое моих только что вернулись ранеными, — сказал Хан. — Ян со стрелой в плече, у Ма порез в боку и руке. Гао цел, но был с ними.

— Ловушка, — продолжил он. — Встретились с человеком, который представился «старшим внутренним». Торг начался, потом их начали окружать люди. Вмешались.

Серый перестал тереть лицо. Глаза сразу стали яснее.

— О чём был торг? — спросил он.

— О нашем товаре, — не стал уходить в сторону Хан. — О пилюлях.

Цю выругался тихо, почти беззвучно.

— Кто их окружал? — он подался вперёд. — Обычные клювы? Лавочники?

— Люди в жилетах Двора Порядка, — ответил Хан. — Двоих Гао узнал по форме. Третий без жилета, но по движению — не младший внешний.

Серый снова замолчал. На этот раз — надолго. Он не задавал дурацких вопросов вроде «ты уверен»; взгляд его скользнул в сторону, к шкафу с дощечками.

— Наши лица они не видели, — добавил Хан. — Все трое были в масках и плащах. Шли и уходили так же. Но раны есть. Кровь в домике — тоже.

Цю глубоко втянул воздух, выдохнул через зубы.

— Главный вопрос? — спросил он потом.

— На бумаге они сейчас числятся свободными и просто сидящими в домике, — сказал Хан. — Если Двор Порядка начнёт проверять, кто где был ночью, и придёт с этим…

Он на секунду замолчал, позволяя фразе дозреть.

— Мне нужно, чтобы на бумаге их в эту ночь не было на склоне, — произнёс он. — Оформить их задним числом на задание в городе. Всех троих.

Цю Боцай медленно откинулся на спинку табурета.

— Ты много хочешь для такого утра, — сказал он. — Задним числом — это не записочка на кухню.

— И дом, где можно отсидеться, — добавил Хан.

Серый усмехнулся коротко, без радости.

Он поднялся, подошёл к шкафу, порылся в нижней полке. Пальцы быстро выудили связку ключей: он отделил три железных, похожих один на другой, но с разной насечкой.

— Тут два от двадцать второго, — сказал он, положив их на стол. — Один от калитки. Домик используется как склад, официально там никто не живёт.

Он взглянул на Хана:

— Переведёшь троих туда, — добавил он после короткой паузы. — Я оформлю на бумаге, что трое пошли на задание в город.

Он отодвинул край книги, вытянул из-под неё плоскую шкатулку. Внутри — несколько маленьких баночек и свёрнутый в масло тканевый мешочек.

— Возьми, — сказал он. — Пара мазей от воспалений, дешёвые, но лучше, чем ничего из барака. И вот эти, — он тронул мешочек, — пилюли от жара. Не твои. Обычные, с двора пилюль. Но сейчас глупо экономить.

Хан кивнул, аккуратно передвинул к себе и ключи, и мешочек.

Серый посмотрел на дверь, потом снова на Хана.

— И поторопись, — сказал он тише. — Сейчас, пока ещё только смена дежурства, и писцы не добрались до своих столов, у нас есть полчаса–час, чтобы всё провести. Потом в конторе начнут смотреть на дощечки чаще, чем на людей.

— Ты успеешь оформить? — спросил Хан.

Цю хмыкнул.

— Если кто-то спросит, почему записи за ночь появились утром, скажу, что сам проспал, — бросил он. — Мне поверят.

Он махнул рукой в сторону двери.

— Иди. Чем меньше людей увидят, как ты сюда заходил и выходил, тем лучше. Мне тоже нужно подготовить контору к тому, что к нам могут заглянуть с вопросами.

— Спасибо, старший, — сказал Хан, поднимаясь.

— Не благодари, — отрезал Серый. — Это не милость. Это страховка. Если ваших поймают, по нитке дойдут и до меня. Мне это ещё меньше нравится, чем тебе.

Хан коротко кивнул, спрятал ключи и мешочек в подкладку плаща. У двери он надел маску полностью, проверил, не болтается ли.

На тропе уже слышались новые шаги — ученики тянулись к террасам. Он выбрал момент, когда никто не смотрел в их сторону, вышел и сразу свернул вниз, к своему домику, прикидывая по ходу: сколько времени осталось, чтобы спрятать троицу до того, как на склоне заговорят о ночных событиях.

***

Когда Хан вернулся к семнадцатому, небо уже посветлело настолько, что фонари вдоль тропы казались лишними. Издалека доносился гул голосов — смена на террасах поднималась к склонам.

У двери их домика кровь у порога уже почти исчезла: глина была мокрой, размытой, вода стекала тонкой струйкой к стоку. На ручке оставалось лишь одно тёмное пятно — Гао как раз счищал его влажной тряпкой.

— Быстро, — отметил Хан. — Хорошо.

Внутри стало пустыннее. Со стола исчезли кровавые тряпки, у очага не было миски с розовой водой. Ян сидел на табурете, плечо туго перемотано, рука прижата к телу. Ма уже на ногах, опирается о край стола, бок стянут свежей повязкой под плащом.

Хан положил на стол связку ключей и мешочек.

— Двадцать второй домик, — сказал он. — Сейчас.

Разговоров не потребовалось. Ян поднялся, Гао подхватил его под здоровое плечо. Ма выпрямился, накидывая плащ; на лице — упрямое раздражение, в глазах — ясная злость.

Плащи закрыли бинты и пятна. Снаружи они выглядели обычной троицей, которую отправили по утреннему делу.

Хан приоткрыл дверь, дождался, пока по тропе пройдёт пара учеников с вёдрами, и только тогда выпустил своих. Запер домик, опустил засов — как в любое другое утро.

До двадцать второго домика они шли без слов. Хан шёл сбоку, отмечая каждого, кто попадался на глаза: старший внешний с дощечкой, двое клювов к террасам, мальчишка с корзиной. Ни один не задержал взгляд дольше обычного.

Двадцать второй домик встретил их сыростью и тишиной. Пустые лежанки, два ящика у стены, пыльный пол.

— Здесь, — коротко сказал Хан.

Гао усадил Яна на ближнюю лежанку, сам сел рядом. Ма опустился на дальнюю, придерживая бок. Хан положил мешочек с пилюлями и мазями на ящик, рядом — ключи.

Он посмотрел на каждого по очереди; в ответ получил три разных кивка — усталый, злой и настороженный. Слова сейчас только мешали бы.

Хан вышел, тихо прикрыл дверь и повернул ключ. Дерево глухо щёлкнуло. Снаружи домик выглядел как обычный склад.

Обратно к семнадцатому домику он пошёл быстрее. По пути он уже считал не шаги, а действия: что ещё можно успеть спрятать в домике, какие следы подполья заметны с первого взгляда, какие — только для тех, кто знает, куда смотреть.

Предстоящий вечер в «Нефритовой Чаше» маячил впереди как отдельный узел, который придётся затянуть аккуратно. Он надеялся, что утренний след крови у порога не протянется туда — в зал с мягкими подушками и вежливыми улыбками.

Глава 27

Третий этаж «Нефритовой Чаши» дышал иначе, чем залы внизу.

Снизу поднимался гул голосов, ровный стук посуды, тёплый пар от густых супов и вина. Здесь, над этим слоем, стояла вязкая тишина: мягкий свет из бумажных абажуров, толстые ковры, глушащие шаги, стены, обитые светлой тканью. По углам — аккуратно вымытые вазы с ветками сливы, на низких столиках — нефритовые подставки под чашки.

Хан в простом тёмном халате с узором «Нефритовой Чаши» на рукаве и в маске, закрывающей верх лица, двигался по кругу, не торопясь. Тряпка в руке скользила по лакированной поверхности стола, стирая невидимую пыль. Он чуть поправил край скатерти, чтобы складка легла ровно по шву, переставил лампу на полпальца ближе к центру.

Это были жесты, к которым здесь привыкли. На них никто не смотрел.

Нужное начиналось с мелочей, которых не должно было быть.

У ближайшей колонны висела тонкая глиняная чашечка с благовониями: стандартный набор «Нефритовой Чаши», с мягким сладким запахом. Хан снял её, словно просто проверяя, не погасли ли угли, и, заслонив корпусом от лестницы, опрокинул содержимое в заранее приготовленную глиняную миску на подносе.

Вместо этого он высыпал в чашечку свой порошок: те же травы, что здесь любили, но в других пропорциях и с добавками. Чуть больше дымящейся основы, пара стёртых листьев, которые не били по голове, но мягко сдвигали грань между «держать язык» и «сказать, как есть».

Зажёг уголь, дождался, пока дым пойдёт ровным, тонким шлейфом.

Потом — ко второму углу. К третьему.

Кувшины с вином стояли уже готовыми, закупоренными, с аккуратными бумажными полосками на горлышках и печатью заведения. Хан, проверяя уровень, лёгким движением приподнял один, будто просто перекладывая с места на место. Пальцы нащупали тонкую щель между пробкой и глиной.

Острие тонкой деревянной шпильки вошло в эту щель на мгновение — достаточно, чтобы с внутренней стороны по стенке стекла одна капля почти без запаха. Не яд, не снотворное. Связка, которая цеплялась и за то, что уже шло с дымом, и за то, что сделает с кровью вино.

Капля — в один кувшин. В другой. В третий.

Этого было достаточно. Они придут сюда не для того, чтобы пить до беспамятства. Остальное возьмёт на себя их привычка не считать чашки.

Он выпрямился, поставил кувшин на место, ещё раз прошёлся взглядом по залу.

Низкие столы с мягкими подушками по периметру. Свободное пространство в центре — чтобы можно было пройти, поднять чашку, встать и, если надо, показать форму удара. У дальней стены, под завешенным ширмой окном, — небольшая полка со свитками: сценарии старых представлений, которые здесь уже никто не читал.

Хан задержал взгляд на ступеньках у входа.

Утром по таким же лестницам ходили другие люди.

Он коротко, не зацикливаясь, прокрутил в голове недавний день.

Проверки начались вскоре после рассвета. Люди Двора Порядка ходили по склоновым тропам парами, с дощечкой в руках, глаза их цеплялись за хромающую походку, за перевязанные плечи. В домиках заглядывали внутрь редко и поверхностно — приоткрыть дверь, кинуть взгляд на лежанки, проверить, не прячется ли кто-то под столом. Искали не тайники, а людей с ранами.

Семнадцатый обошли стороной: кровь уже была смыта, Ян и Ма к этому моменту сидели в пустом двадцать втором, числясь по бумаге «в городе». По спискам всё сошлось.

Первую волну они пережили.

Он не питал иллюзий, что на этом всё. Но именно первая волна — самая опасная: там ищут горячие следы, не разобравшись.

С этой мыслью он и пришёл сюда.

Откладывать «Нефритовую Чашу» ещё на цикл он не мог. Тогда ему пришлось бы просто надеяться, что удача загонит его в смену именно в тот вечер, когда наверху соберутся нужные люди.

Слишком много «если».

Он поймал себя на том, что плечо всё ещё помнит вчерашний удар щепкой от дерева в лесу, и усмехнулся безрадостно. Водоворот событий тянулся с ужина у дяди Ли, с чужой невестой и выдуманным именем «Цянь Хуэй». Потом ночной рынок, кровь на пороге собственного домика, утренние жилеты Двора Порядка.

Теперь — третий этаж, дети дьяконов, вино и дым.

«Хуже всего — остановиться посередине», — подумал он спокойно. Если уж тебя несёт, нужно хотя бы попытаться разобраться, куда.

Он поправил маску, убедился, что она сидит ровно, и отошёл к стене, к тому месту, откуда должен был начинать встречать гостей.

***

Их пришло шестеро, как и обещал Чэнь Му.

Сначала в дверном проёме показалась светлая, почти белая вышивка на тёмном рукаве — стилизованный знак Мглистого Лотоса. За ней — широкое плечо, уверенный шаг. Первый — тот самый «принц»: сын дьякона, о котором шептались даже в бараке. Лет двадцать с небольшим, волосы убраны в высокий хвост, на поясе — меч, больше похожий на украшение, чем на оружие, но хватка на рукояти — не для вида.

Рядом с ним — чуть ниже ростом, с более узким лицом и усталым, насмешливым взглядом — его приятель. Лёгкий, почти ленивый шаг, руки в рукавах, но глаза успевают отметить всё сразу.

Следом поднялись ещё двое: один с аккуратно зачёсанными волосами, взгляд постоянно скользит по стенам, потолку, как будто ищет в узорах что-то скрытое; второй — широкоскулый, с лёгкой улыбкой, которая сама просится на шутку.

Девушки замыкали шествие. Одна — в светлом халате, с аккуратным, почти слишком правильным лицом, взгляд — прямой, оценивающий. Другая — в чуть более тёмном, с растрёпанной прядью, выбившейся из причёски; глаза смеются чаще, чем губы.

Хан склонил голову, отступил на полшага в сторону, пропуская их внутрь. Если кто-то и отметил его, то как часть мебели.

— Наконец-то, — протянул «принц», скидывая верхний плащ на ближайшую спинку. — Если бы дядя ещё раз сказал «потерпи до официального приёма», я бы сам устроил официальный приём.

— Или тебя бы устроили, — лениво заметил его приятель. — На колени, перед наставником.

Смех прошёл по группе. Не громкий, но искренний.

Хан мягко подался вперёд.

— Добро пожаловать, уважаемые, — ровным голосом сказал он, не поднимая взгляда выше пояса. — Вино уже подано, закуски — горячие. Сообщите, если понадобится ещё что-то.

— Побольше вина, поменьше наставников, — бросил широкоскулый, не глядя на него.

— Это мы как-нибудь устроим сами, — добавила девушка с растрёпанной прядью, забираясь на подушку.

Хан кивнул, отступил к столу с кувшинами, взял первый, поднёс к ближнему столу. Глиняные стенки были тёплыми от рук кухонных слуг.

Пока он разливал по чашкам прозрачное, с лёгким золотистым отливом вино, разговор уже набирал скорость.

— …говорю тебе, — «принц» отхлебнул и покачал чашку, любуясь, как в свете лампы качается жидкость. — Если бы они не начали эти проверки, сейчас был бы нормальный цикл. Тренировки, задания, вечер здесь.

— Проверки нужны, — вклинился аккуратный, тот, кто смотрел на потолок. — Если по склонам кто-то бегает с чужими пилюлями, а Лин-старший потом получает пустые ящики — это не просто «кто-то хитрый». Это дырка в отчётах.

— Ты просто боишься, что дырку найдут в твоих бумагах, — усмехнулась светлая девушка. — Лишат доступа в архив, да?

— Архив мне нужнее, чем тебе твой третий новый халат, — отрезал он без злобы. — Но да, проверки — это… — он поискал слово, — утомительно.

Хан, подставляя свежие чашки, только отметил это внутренне. Про «чужие пилюли» он уже знал больше, чем им хотелось бы. Но сюда он пришёл не за этим.

Он разлил второму, третьему, четвёртому. Дым от благовоний тянулся ленивыми струйками, смешиваясь с запахом еды: маринованное мясо, тонко нарезанная рыба, хрустящие овощи.

За второй чашкой разговор потёк свободнее.

— Они не дураки, — сказал мрачноватый приятель «принца». — Сначала по спискам, по лицам, по ранам. Потом начнут копать, где кто ночевал, с кем ходил. Ты же слышал, что одному внешнему на террасах перевязь раскрутили прямо при всех, проверяя каждую царапину.

— Ну, этого мне не жалко, — фыркнул широкоскулый. — Внешние сами виноваты, что шастают где не должны.

— О, началось, — хмыкнула растрёпанная девушка. — Сейчас он расскажет, как тяжело быть внутренним, которого все зовут «старший» и у которого каждому надо сказать «да» или «нет».

— Тяжело быть тем, кто понимает, куда эта лестница ведёт, — отозвался он чуть серьёзнее. — А вы всё ещё думаете, что от ранга таблички мир меняется.

Хан поставил кувшин, отошёл за новым блюдом. Внутри Пустоты туман шевельнулся лениво: он не тратил сейчас силу, но привычка проверять состояние осталась.

Дым делал своё дело. Глаза у них стали чуть мягче, движения — расслабленнее. Если до этого они говорили так, как говорят в зале под надзором наставника, то теперь интонации сместились к тем, что звучат в бараках поздно ночью.

— Лестница ведёт к потолку этого болота, — спокойно произнёс аккуратный, держа чашку двумя пальцами. — Ты же сам считал. Младший внутренний, старший внутренний, личный ученик, возможный кандидат на перевод в главную секту. А дальше?

Он сделал глоток, не дожидаясь ответа.

— Дальше ты сидишь на том же склоне, но в другом домике, — вставила светлая девушка. — Только секта тебе даёт человека, который будет за тебя считать и писать красивые отчёты. И говорить: «нет, нельзя» тем, кто ниже.

Хан вернулся с подносом горячего, присел на колено, раскладывая пиалы.

— Всё равно лучше, чем… — широкоскулый неопределённо махнул чашкой. — Чем там, где я родился.

— Никто не спорит, — сказал мрачноватый. — Но мы же сегодня не о деревнях, да? — он повернулся к аккуратному. — Ты хотел опять начать про ступени?

Тот фыркнул, но не стал отрицать.

— А что, не имею права пожаловаться? — в его голосе впервые прозвучала усталость, не спрятанная за иронией. — Мы всё это время рвёмся, задание за заданием, дыхательные практики, усилители, наставники. И что? Я застрял где? На Конденсации. И всё.

Слово легло тяжело, как камень.

Хан внутренне чуть сжал его. Конденсация. Ступень впереди от того, до чего он сам только-только дотянулся. Для них — тупик.

— «И всё», — повторил широкоскулый. — Ты говоришь так, будто Конденсация — дно.

— Для этого болота — не дно, — спокойно ответил аккуратный. — Но и не потолок. Потолок — Озеро. Дальше я уже не говорю — о нём я знаю только по слухам. И скажи честно, — он повернулся к «принцу». — Ты веришь, что здесь, на этих террасах, кто-то всерьёз дойдёт до Озера?

— Мой дядя говорит, что… — начал тот по инерции и сам же осёкся. Сделал большой глоток. — Мой дядя много чего говорит.

— Твой дядя говорит, что филиал должен поставлять людей и травы в главную секту, — сухо отметила светлая девушка. — А не "озёра" растить здесь. Это не храм. Это кладовая.

Слово «филиал» прозвучало буднично — как если бы она сказала «склон» или «павильон».

Хан на мгновение остановил руку с кувшином. Потом так же ровно долил вино в её чашку и отступил на шаг, не выдавая ни малейшего интереса.

Внутри всё уже встало на новые места.

То, что он до этого чувствовал как несостыковку — странная пустота архивов выше Тумана, отсутствие по-настоящему высоких техник на их этаже, вечные намёки «там, наверху, всё иначе» — получило простое слово. Филиал. Кладовая. Узел, через который что-то идёт дальше.

Он не стал об этом думать дальше сейчас. Просто аккуратно уложил это в ту часть головы, которая хранила важное.

— Кладовая с хорошим видом, — вставила растрёпанная девушка, подцепила палочками кусочек рыбы, отправила в рот.

— Говоришь — «поехать», — широкоскулый откинулся назад, запрокинул голову. — Звучит так, будто сел на повозку и уехал. Ты же знаешь, как туда добираются такие, как мы.

— Мастерам дорогу оплачивают, — фыркнул мрачноватый. — Нас туда никто не повезёт за свой счёт.

— Всё равно без центрального материка Озеро здесь — почти сказка, — упрямо повторил аккуратный. — Ты сам это понимаешь.

Хан поставил пустой кувшин обратно, взял другой. Внутри у него было странное чувство: как будто кто-то наконец-то повернул на свет карту, на которой до этого были только контуры.

Не новое направление. Всего лишь подтверждение, что в этом мире действительно есть другой край.

Ещё несколько чашек сделали своё дело.

Голоса стали чуть глуше. Шутки — злее, жалобы — честнее.

— Говоришь — «перевод наверх», — пробормотал мрачноватый. — Там наверху таких «переведённых» из филиалов — как травы на террасах. Один промах — и тебя утянет вместе с остальными.

Хан поднёс к столу новый поднос с закуской, поставил его так, чтобы не мешать, и, подливая вино «принцу», позволил себе короткую, как бы праздную фразу:

— На центральный материк, старшие, ведь только по переводам секты возят? — он чуть наклонил голову. — Или простым людям тоже дорога бывает?

Фраза прозвучала, как вопрос любопытного слуги: без скрытого давления, без акцента. Как ребёнок, который слышал слово «материк» и захотел узнать, что это за картинка на стене.

«Принц» фыркнул, не придавая словам веса.

— Простым людям там делать нечего, — сказал он. — Но если у тебя есть… — он повёл чашкой в воздухе, — очень много камней духа, «Союз Вольных Ветров» продаст тебе кусок доски где-нибудь под нижней палубой.

«Союз Вольных Ветров», — повторил Хан про себя, как будто вкус вина задержался на языке.

Уголком зрения он заметил, что мрачноватый чуть поморщился.

— Не под нижней, — поправил тот. — У них разные места. Если не хочешь сгнить в трюме с крысами, заплатишь вдвое, втрое. Сотня камней духа, две, три… — он мотнул головой. — Смотря когда, смотря куда. И это только чтобы стоять в одном ряду с теми, у кого за спиной клан.

— Да ладно тебе, — растрёпанная девушка ткнула его палочками в бок. — Говоришь так, будто сам не пользовался их услугами.

— Меня тогда послали с грузом, — сухо заметил он. — Это разные вещи.

Хан аккуратно отступил на шаг, поставил кувшин, словно разговор его не касался.

«Союз Вольных Ветров». Организация в городе. Не сектовая валюта — камни духа.

Он не стал дальше спрашивать о ценах. Это был тот случай, когда лишний интерес мог сделать слугу слишком запоминающимся.

Но позволил себе ещё один, на первый взгляд безобидный вопрос, убирая пустую тарелку:

— А билеты, старшие, где берут? Здесь, в секте? Или в порту?

Аккуратный махнул рукой.

— В городе, конечно, — пробормотал он. — У них своя контора. Без знаков секты. Платишь — они проверяют, не в каком ли ты чёрном списке у кого-нибудь, и всё. Дальше — сундук твой, голова твоя. Если тебя кто-то хочет — это уже не их забота.

— Если, конечно, ты не слишком громко ушёл из какого-нибудь клана, — добавил широкоскулый со смешком. — Тогда за тобой могут и на корабль прийти.

Голоса начали путаться. Кто-то уже тянулся не к вину, а к чаю, пытаясь смыть сладкий привкус.

Дым от благовоний по-прежнему тянулся тонкими струйками, но Хан уже видел, что пора чуть ослабить его. Он прошёл мимо чашечки у колонны, как будто просто проверил, не догорел ли уголь, и сдвинул её чуть в сторону, где тяга воздуха была слабее.

Он налил воду в чайник, поставил на уголь, подождал, пока зашумит, разлил по малым чашкам лёгкий чёрный чай.

Пока он раздавал, разговор скатился в привычные для них поверхностные волны.

Широкоскулый начал рассказывать, как на последней тренировке один из внешних так хотел произвести впечатление, что упал лицом в собственную технику. Растрёпанная девушка, смеясь, вспоминала, как кто-то из наставников перепутал свитки и начал читать лекцию о древних ритуалах вместо отборочного списка заданий.

Слова их стали мять друг друга, как валуны в мелкой воде.

Хан поставил перед ними чай, собрал пустые блюда, не оставляя вокруг ни крошки, ни пятна.

Слова легли ровно, без лишних украшений. Для них всё это — обычная картина: главная секта где-то там, на центральном континенте; местный склон — одна из кладовых, откуда везут людей и травы наверх. Конденсация, Озеро — не легенда, а рабочие ступени, просто не здесь.

«Союз Вольных Ветров» — тот, кто возит к этому «там». Своя контора в городе, никаких знаков секты, плата — камни духа. Остальное их не касается.

Внутри не поднималось ни радости, ни злости. Просто стало понятнее, куда именно упирается местная лестница, и где начинается следующая.

Он поклонился, отступил к лестнице, не дожидаясь, пока они окончательно расползутся по подушкам.

Чуть позже сюда зайдут другие слуги, проветрят зал, уберут посуду, сменят благовония на обычные. Завтра они будут помнить этот вечер как ещё одну тёплую посиделку с вином и глупыми разговорами. Мельком всплывёт слово «материк», шутка про «Союз Вольных Ветров», жалоба на Конденсацию.

Подробности размоет.

Внизу всё так же гудели залы «Нефритовой Чаши», склон жил своим обычным циклом: задания, проверки, слухи. Хан спускался по лестнице и просто сверял в голове две прямые: сколько здесь у него ещё есть времени и сколько камней духа нужно, чтобы однажды подниматься уже не по этим ступеням.

Глава 28

Утро уже стянуло туман со склонов, но свет ещё был мягким. Снизу тянуло влажной горечью террас, от бараков — знакомым гулом и редким, злым кашлем.

Хан спускался к конторе Серого быстрее, чем позволял ровный шаг дыхательной практики. В голове крутились три точки: троица в двадцать втором, жилеты Двора Порядка, мешочек камней под плащом.

Первая волна прошла. Это ещё ничего не значит.

Дверь в контору была не заперта, только притворена. Внутри пахло выдыхающейся тушью, сырым деревом и терпким зерновым.

Цю Боцай сидел за столом боком к двери, откинувшись так, будто ещё не до конца проснулся. Одна нога на другой, халат нараспашку, на столе — раскрытая дощечка, но кисть отодвинута. Рядом стояла глиняная чашка, от которой ощутимо тянуло алкоголем.

Он поднял глаза, прищурился, узнав.

— Шуму вы наделали знатно, — сказал он вместо приветствия. — В бумагах у меня всё чисто, а всё равно задело.

Голос был хриплый, сухой — как у человека, которого ночью будили не раз и не два.

Хан открыл рот, но Серый успел махнуть рукой.

— Не начинай, — отрубил он. — Я к таким дням давно готов. Чем больше у тебя открытых дверей, тем чаще в них ломятся.

Он отпил из чашки один глоток, поморщился и отодвинул её подальше от края.

— Ты за тем, чтобы спросить, «что происходит»? — продолжил он. — Могу и сам сказать. Первая волна прошла. По горячим следам — пусто. Ни лица, ни стрелы, ни мешка с пилюлями.

Снаружи кто-то пробежал, тряся ведром, и по полу прошёл глухой дрожащий звук. Хан коротко кивнул.

— Дальше? — спросил он. — Пойдут по домикам ещё раз?

Серый ухмыльнулся без радости.

— По домикам им лень, — сказал он. — Инспекторы тоже умеют считать потраченное время. Если за ночь никого не прижали, ковыряться во всех щелях ради пары крошек — пустая трата времени.

Он чуть наклонился вперёд, локоть лёг на стол.

— Но если ты надеешься, что всё вернётся «как было», — выкинь эту мысль сразу.

Хан почувствовал, как внутри чуть сжалось: не страх, а неприятное подтверждение того, что он и сам уже прикинул. Без иллюзий он пришёл, без них и услышит.

— Двор Порядка, если вцепился, — не отпускает, — продолжил Серый. — Просто меняет хватку. Будут новые «удачные предложения». Чище, грамотно. Тебе снова подкинут покупателя, только цепь замкнут так, что в этот раз ты никуда не нырнёшь.

Он взял с края стола тонкую дощечку, повертел между пальцами, словно это была табличка с чужим приговором.

— И ещё, — добавил он. — Жди сказок. Скоро по склонам пойдут истории, что от «новых мягких пилюль» пути портятся, ступень не держится, а потом никакая техника не ложится. Появятся пара учеников, которые «на них сели и сломались». С именами, со слезами, с наставником рядом.

— Примеры, — коротко сказал Хан. — С заранее подобранными «жертвами».

— А ты думал, — фыркнул Серый. — Двор Порядка не обязан докапываться до того, что у тебя в ступке. Им достаточно оформить: расход упал из-за опасных подделок, виновные предостережены, ученикам объяснено. Отчёт закрыт, начальство довольно, чужой товар обмазан грязью.

Он бросил дощечку на стол, та глухо стукнула.

На мгновение в конторе стало тихо — слышно было только, как где-то в соседнем домике скрипнула дверь и кто-то приглушённо ругнулся.

Хан дал тишине повисеть.

— Чего-то такого я и ждал, — сказал он ровно. — О пилюлях и схемах поговорим, когда волна утихнет. Этот способ всё равно долго не протянет.

Он сам удивился, насколько спокойно прозвучали слова. Внутри коротко кольнуло троицей — двадцать второй домик, Ян с перевязанным плечом, Ма, который шипел, как обваренный, но держался на ногах.

Пора было перестать думать о своих линиях как о чём-то постоянном. Это всего лишь переходы, а не место, где можно осесть.

Серый глянул на него прищуром, будто отметил это спокойствие, но кивать не стал.

— У меня другой вопрос, старший, — сказал Хан. — Не уверен, что он по твою часть.

— Попробуй, — отозвался Серый. — Если будет совсем не по адресу — сделаю вид, что не слышал.

Хан вдохнул.

— Что ты знаешь о «Союзе Вольных Ветров»?

Рука Цю Боцая, тянувшаяся к кисти, остановилась в воздухе. Пальцы медленно сжались, он перевёл взгляд с дощечки на Хана — уже без сонной мутности.

— Быстро тебя понесло, — тихо сказал он. — Уже на материк собрался?

Теперь уже Хан ощутил, как внутри чуть дрогнула Пустота. До этого слово «материк» было просто картинкой на стене, теперь — направлением.

— Ты… знаешь о центральном материке? — спросил он, не маскируя удивления.

Серый усмехнулся уголком рта.

— Меня больше удивляет, что о нём знаешь ты, — ответил он. — Для таких, как вы, эта тема обычно где-то между «легендами наставников» и пьяными разговорами у очага.

Он какое-то время просто смотрел на Хана, словно решая, сколько сказать. Потом кивнул на табурет.

Хан сел. Дерево под ним скрипнуло. Мешочек с камнями упёрся в бок — тяжесть стала очень конкретной.

Цю Боцай провёл пальцами по брови, как будто приглаживал не волосы, а мысли, и заговорил суше:

— Мир не кончается на этих склонах, — сказал он. — И даже на этом континенте не кончается. Материков несколько. Мы сидим на Восточном: хорошая почва, тихие провинции, четыре секты вокруг порта. Для большинства людей это и есть «центр мира».

Он постучал костяшкой по столу, как по грубой карте.

— А есть Центральный, — продолжил он. — Там воздух другой. Один дьякон, вернувшись, тут же напился в этой комнате и всё сравнивал. Говорил: «У нас перед грозой ци в ущелье чуть звенит, а там — так весь день. Дышишь — будто в грудь иглами колет, если не привык».

Он криво улыбнулся.

— Утром он уже молчал. Понял, что язык у него слабее печатей.

Хан представил воздух, от которого ломит грудь, и поймал себя на странном желании — проверить, где кончается его Пустота в таком месте.

— Там легче дышать тем, кто на пути, — сказал Серый. — Культивировать легче. Ресурсов больше. Поэтому почти все вокруг тебя — практикующие. Не как здесь: один ученик на десяток тех, кто носит воду и чистит котлы. Там наоборот.

Он поднял взгляд.

— Но и глаз на тебя там больше.

Хан отметил, что тон сменился — в голосе исчезла почти вся ирония.

— Места там давно нарезаны, — сказал Серый. — Секты, кланы, союзы. Если ты чужой, входишь в этот пирог только через чью-то руку. Шагнёшь в сторону, влезешь в чужую долю — тебя не спросят, был ли у тебя «великий шанс». Просто сотрут.

Он не стал объяснять, откуда так уверен. Но взгляд на миг ушёл куда-то мимо Хана, к окну. Как будто там вместо серого склона виднелась тень далёкого порта.

— Без опоры туда лучше не соваться, — сказал Хан.

— Правильно думаешь, — кивнул Серый. — Но люди всё равно лезут. Потому что местный потолок — тоже приговор. Если ты видишь только эту гору, рано или поздно начнёшь искать, где у неё край.

Внутри у Хана снова коротко шевельнулась троица.

Гао, который верит в честный путь.

Ма, который уже считает не только деньги, но и риск.

Ян, который честно признаёт, что страшно.

Если он полезет на другую гору, с собой он их не потащит. И даже если бы мог — не для них воздух, от которого ломит грудь.

— «Союз Вольных Ветров»… — напомнил Хан, чтобы не утонуть в этой мысли.

Серый кивнул, как будто возвращаясь к заранее намеченному узлу.

— Это те, кто возит людей и грузы между такими местами, — сказал он. — Не секта, не клан. Караваны по морю ходят. У них договоры и с нашими, и с соседями, и с теми, кто сидит на Центральном. Их терпят, потому что без них самим же будет хуже.

Он подтянул к себе старую, прижжённую по краю дощечку и провёл по её ребру ногтем.

— Они берут всех, кто может заплатить, — продолжил он. — Но платят им только камнями духа. Никаких наших шариков, никаких обещаний. Как на самом Центральном: там внутренняя валюта каждой секты никому не интересна. Только то, что светится.

Мешочек под плащом ощутимо потянул ткань. Этой сотни камней из леса вдруг стало мериться не пилюлями, а шагами до конторы Союза.

— Сами по себе они держат слово, — сказал Серый. — Им выгодно, чтобы корабли доходили, а те, кто заплатил, не тонули по дороге. Репутацию берегут лучше, чем некоторые дьяконы — свои печати.

Он пожал плечами.

— А дальше — не их забота. Довезти — да. Что с тобой будет, когда сойдёшь на берег, — твоя проблема.

Он перевернул дощечку обратной стороной.

— Контора Союза в городе стоит в нейтральном квартале, — сказал он. — Без знаков сект. Заходишь туда как угодно и кем угодно. Они смотрят на твою бумагу, гоняют по своим спискам: не висишь ли ты у кого-нибудь в чёрном углу. Платишь камнями — получаешь жетон, вроде вот этого, — он легонько стукнул по голой стороне дощечки. — На нём дата, корабль, направление.

— А если кто-то приходит с именем? — спросил Хан. — «Верните нашего беглеца».

Серый чуть сощурился.

— Если имя у людей, которые могут устроить Союзу проблемы, — тебе просто не продадут билет, — сказал он. — Или продадут, но в нужный момент на трап поднимутся другие. Если твои враги мелкие и шумят только в одном дворе, сделают вид, что не слышали. Их интерес — рейс и деньги.

Он не стал уточнять, как часто видел таких «не услышанных». Но лёгкая тень на лице выдала, что слышал и иное.

За стеной кто-то громко чихнул, послышался смех и ругань. Склон жил своей обычной жизнью: кто-то мыл котёл, кто-то считал шарики, кто-то шёл к террасам. Снаружи всё было прежним. Внутри комната уже сместилась.

— Всё, что я тебе сейчас сказал, — Серый медленно постучал пальцем по дощечке, — у нас вслух не пересказывают.

Он посмотрел прямо.

— Не потому, что это великая небесная тайна. А потому, что филиалу удобнее, когда младшие верят: мир кончается у ворот склона. Чем меньше знают, куда ещё можно уйти, тем ровнее стоят в очереди на задания.

Он усмехнулся, но в голосе смеха не было.

— Мы здесь — кладовая, Хан, — произнёс он. — Склон, склады, террасы. Поставляем наверх траву, мази и пару гениев за десятилетие. Остальным про Центральный знать необязательно. Зачем мешать им честно сгребать траву в наши ящики?

Слова легли тяжело. Хан сразу понял, что для Серого их склон и есть та самая кладовая.

Он вдруг ясно увидел всё это сверху: барак, домики, террасы, контору, цепь заданий. Лестницу, которая упирается не в небо, а в крышу склада.

И где-то далеко — другую лестницу, на корабль.

Мысль «я могу уйти» появилась чётче. Сразу за ней — вторая, неприятная: «они нет».

Он ощутил, как пальцы сами сжались на колене, будто хотел удержать кого-то, кто уже соскальзывает.

— Понял, старший, — негромко сказал он. — Про болтовню — тоже.

Серый всмотрелся в него ещё раз — проверяя, не светится ли в глазах детский восторг от слова «материк».

— Мне не нужна твоя благодарность, — буркнул он. — Мне нужно, чтобы ты не вывалил это первому же, кто спросит «что там наверху». Не потому, что я тебя боюсь сдать. Потому что у меня контора на склоне, и если тут начнут вслух мечтать о кораблях, к нам первыми придут с вопросами.

Он снова придвинул к себе кисть, будто этим разговор был закрыт.

— А насчёт тебя… — он понизил голос. — Если однажды доедешь — помни, что дорога началась не только с твоих пилюль. Ещё с чужой бумаги, чужих слов и того, что кто-то вовремя не захлопнул дверь перед твоим носом.

Он махнул рукой в сторону выхода.

— Иди, — сказал он. — Двор Порядка сегодня ходит по склону, как кот вокруг ямы. У меня хватает своих дыр, чтобы их затыкать. У тебя, по всему видно, — тоже.

Снаружи уже поднимался привычный дневной гул. Кто-то кричал имена у барака, кто-то ругался на террасах. Хан вышел на свет, и запах трав ударил сильнее, чем раньше.

Склон остался тем же. Изменилась только одна вещь: у этой горы появилась ещё одна тропа — далеко, за портом, за конторой без сектовых знаков и за мешочком камней, который вдруг стал слишком лёгким.

***

Хан не сразу повернул к своему домику. Ноги сами повели по краю склона — туда, откуда открывался привычный вид: террасы, рваная линия леса, серая полоса моря далеко за городскими крышами. Отсюда контору Союза не было видно. Но мысль о ней уже висела над линией горизонта, как тонкий, почти не различимый штрих.

Склон жил обычным утром. Клювы тянулись к террасам, над сушильными дворами стояли полосы пара, где-то брякнули ведром, кто-то ругнулся, споткнувшись. Всё как всегда — и совсем не так.

Он задержался на выступе камня, опёрся ладонью о холодный край.

Сотня камней духа под плащом.

Серый, который знает про материк больше, чем положено человеку с этой ступенью.

Двор Порядка, который уже нюхает их следы.

Сотни может не хватить даже на «место под крысами», по словам Принца.

Хан коротко выдохнул и всё-таки развернулся к рядку домиков.

***

Двор Порядка занимал низкий каменный корпус у подножия склона. Снаружи он мало отличался от складов, но внутри воздух был другим: холодным, сухим, пахнущим железом и вытертым до дерева полом.

В одной из внутренних комнат стоял длинный стол. На нём — несколько дощечек с пометками, два мешочка с шариками внутренней валюты, раскрытая коробочка с остатками дыхательных пилюль.

Старший инспектор Лу сидел у стола, постукивая ногтем по краю дощечки. Серый жилет с узкой каймой лежал на спинке стула; сам он был в простом тёмном халате. Лицо — спокойное, сухое, без привычного для старших давления.

Перед ним стояли двое в жилетах Двора Порядка, ещё не снявшие масок после обхода. Один держал в руках дощечку со свежими записями, другой — маленький мешочек с чем-то твёрдым внутри.

— По домикам? — спросил Лу.

— По указанию прошли только склоновые домики, — отозвался тот, что с дощечкой. — Везде тихо. В семнадцатом, где должны жить трое, о которых вы спрашивали, — тоже: крови свежей нет, жильцы отсутствовали. По реестру — те же трое числятся на ночном задании в городе. Отметка внесена утром, через контору жилья.

Лу коротко хмыкнул.

— Цю Боцай, — сказал он. — Всегда вовремя просыпается.

Второй инспектор высыпал на стол несколько мягких пилюль. По виду они почти не отличались от обычных, только запах был чище.

— Изъятые образцы, — сказал он. — Три из лавки мазей у нижнего склона, две — из тайника за мастерской. По словам учеников, «те самые мягкие, после которых легче дышать».

Лу взял одну пилюлю пальцами, поднёс к носу. Лёгкий, травяной запах, без жёсткой примеси, к которой привыкли во дворе пилюль.

— Анализ двора пилюль показал? — спросил он, не глядя.

— Подтвердили, что состав мягче, — ответил первый. — Сильных ядов нет. Но на вопрос о долгосрочном влиянии дали формулировку: «не исследовано, потенциально опасно для стабильности путей».

— «Потенциально опасно», — повторил Лу, будто пробуя слова на вкус. — Этого нам хватит.

Он положил пилюлю обратно, стряхнув крошку порошка в коробку.

— Слухи по склону пошли? — уточнил он.

— Уже да, старший, — кивнул второй. — Несколько наших внутренних учеников повторяют, что «на новых пилюлях шаги по ступени дают откат».

— Хорошо, — сказал Лу. — Ещё двое «пострадавших» — и у нас будет достаточно для доклада.

Он взял дощечку, перевёл взгляд с одной строки на другую. В списке мелькнули: лавка мазей, склад пилюль, «неизвестный в клюве», «подозрительная партия мягких».

— Источник? — спросил он.

Наступила короткая пауза.

— Прямых нитей нет, — признал первый инспектор. — Мальчишка в клюве, который носил партии, исчез. Тайники пусты. Лавка мазей клянётся, что больше не берёт товар «со стороны».

Он сжал дощечку сильнее.

— Подозреваем, что кто-то из старших внутренних учеников прикрывает цепочку.

Лу кивнул, будто это его не удивило.

Он положил дощечку обратно.

— Источник мы найдём не в лавках, — продолжил он. — А среди тех, кто вышел из барака раньше срока. За такими наверху всегда кто-то тянет нитку.

Он посмотрел на мешочек с внутренней валютой, как на ненужную мелочь.

— По домикам больше не ходить, — распорядился он.

Он поднял взгляд на обоих инспекторов.

— Соберите сводку по всем, кто за последние полгода вышел из барака раньше срока, получил домик и при этом внезапно перестал брать дыхательные пилюли двора.

Уголки губ чуть дрогнули.

— Чем ровнее отчёт, тем лучше видна выбивающаяся строка.

Один из инспекторов коротко кивнул.

— И ещё, — добавил Лу. — Убедитесь, что на следующей неделе по склону точно ходят истории о том, как «новые мягкие пилюли» ломают пути. Без лишней фантазии, но с хорошими подробностями. Пускай парочку из «пострадавших» назначит двор пилюль. Им тоже надо чем-то объяснять свои пустые ящики.

Он снова надел серый жилет, застёгивая пуговицы неспешно, одну за другой.

— Мы не гоняемся за мышами по каждому углу, — сказал он. — Мы просто делаем так, чтобы по углам больше не сыпали зерно.

Инспекторы поклонились и вышли. Дверь мягко закрылась.

В комнате стало тихо. Только из раскрытой коробочки с пилюлями шёл лёгкий запах трав, вплетаясь в холодный воздух Двора Порядка.

Глава 29

Дверь в домик двадцать два была закрыта изнутри, но щель под порогом тянула слабым запахом мазей и настоя от жара.

Хан тихо стукнул костяшками, не дожидаясь ответа, повернул ключ. Защёлка щёлкнула сухо, без скрипа — Гао вчера специально смазал.

Внутри было полутемно. Окно завешено старой курткой, чтобы щель не выдавала свет. На лежанке у стены — Ян, наполовину сидя, подперев спину сложенным плащом. Плечо перетянуто чистой повязкой, подстрахованной полосой ткани через грудь; рубашка разрезана и отогнута, чтобы не цеплять рану. Ма устроился на соседней лежанке, босые ноги на полу, рукав халата закатан — по боковой поверхности рёбер свежая стянутая корка под слоем мази, но он демонстративно не прижимал к ней руку. Гао сидел на табурете у двери, как часовой: спина прямая, ладонь на колене, вторая — ближе к засову.

Когда Хан вошёл, все трое повернулись к нему почти одновременно.

Он задвинул щеколду, поставил на пол у стены небольшой свёрток — новая стопка чистой ткани — и только после этого позволил себе выдохнуть.

— Проверки по домикам прошли, — сказал он, не тратя слов на вступление. — Семнадцатый смотрели вскользь. По бумаге вы всё ещё «в городе». По крайней мере первую волну пережили.

Ян опустил глаза и сжал пальцами край одеяла.

— А дальше? — тихо спросил он.

— Дальше будет шум, — ответил Хан, проходя к столу. — Пилюли начнут мазать грязью, придумают пару «примеров», как от них кто-то «сломался». О нас поимённо пока не знают. Это главное.

Он говорил ровно, без утешительных интонаций. Сладкий, тяжёлый запах мазей и так висел в воздухе.

Ма фыркнул, но звук получился с хрипотцой — грудь ещё отзывалась вчерашним ударом.

— То есть нас официально ещё не объявили демонами, — сказал он и криво усмехнулся. — Уже радость.

Хан придвинул к себе свёрток, развернул, быстро проверил повязки глазами: чистая ткань, без лишних пятен, всё, что нужно. Движения были привычные, спокойные — как будто он перебирал травы, а не возился с чужими ранами.

— Самое сложное для нас сейчас уже прошло, — произнёс он. — Засада пережита, горячие следы смыты, бумага есть. Дальше — не бросаться под каждую «удачную сделку», и волна пройдёт мимо нас.

Он поймал взгляд Гао. Тот слушал не отрываясь, но в напряжении плеч и в том, как он чуть поджимал губы, было видно: ждёт чего-то другого.

— Пару дней сидим здесь, — продолжил Хан. — Не высовываемся, не берём лишних заданий. Когда стихнет — аккуратно вернёмся в семнадцатый, а этот домик останется про запас. Как укрытие.

Он специально говорил обычным, будничным тоном. В комнате стало чуть легче дышать — даже Ян откинулся назад, отпуская ткань.

— То есть… — начал Ма, — не всё…

— Не всё рухнуло, — закончил за него Хан. — Да, придётся урезать объёмы, да, часть нитей придётся обрубить самим. Но мы живы. Это главное.

На этом месте Гао выпрямился ещё сильнее, будто до этого просто сидел, а теперь собирался стоять.

— Хан, — сказал он. — Подожди.

Голос был не резким — напротив, ровным, но в нём было что-то, что троица давно научилась узнавать: упрямое, заранее обдуманное решение.

Хан перевёл на него взгляд. На мгновение в комнате опять стало тихо — слышно было только, как за стеной кто-то кашлянул и зашаркал ведром.

— Мы уже обсудили это втроём, — Гао кивнул в сторону Ма и Яна. — Ещё утром. Ждали тебя.

Ма сдвинул плечи, будто хотел возразить, но сдержался. Ян прикусил губу.

— Я понимаю, — начал Гао, — что сейчас не лучшее время спорить. Но как раз потому, что мы живы, это нужно сделать сейчас.

Он перевёл дыхание, подбирая слова, но не растягивая паузу.

— С самого начала, когда ты предложил связаться с Серым и делать пилюли, — продолжил он, — я согласился не потому, что мне вдруг понравились серые ходы. Я согласился, потому что выбор был между бараком на годы и шансом вылезти. Я тогда сказал: да, но только пока на кону — наше положение и риск вылететь из секты. И сразу предупредил: если придёт день, когда ради этого придётся класть на весы чьи-то жизни, я буду первым, кто скажет «хватит».

Он не повышал голоса. От этого его слова ложились ещё плотнее.

— Этот день пришёл, — сказал он. — Вчера. На той тропе.

Ма шумно выдохнул через нос и отвёл взгляд, уставившись куда-то в угол.

— Мы знали, что это риск, — буркнул он. — Никто из нас не делал вид, что это безопасная игра.

— Риск — одно, — отрезал Гао, не оборачиваясь. — Когда ты выходишь на задание и можешь получить по голове за свою же глупость — это честно. А когда люди Двора Порядка устраивают ловушку под нашу цепочку, и Ян ловит стрелу в спину так, что без порошков он мог не дотянуть до этого утра, — это другое.

Он коротко кивнул в сторону лежанки. Ян машинально дотронулся до повязки, пальцы дрогнули.

— Мы вчера вытащили свою шкуру, — продолжил Гао. — В следующий раз повезти может не так. И не только нам. Кто-то из тех, через кого ходит товар, уже мог лечь лицом в грязь, пока мы здесь перевязывались. Я этого не вижу, ты этого не видишь, но от этого кровь на руках не становится легче.

Он на секунду замолчал. В голосе не было обвинения — только усталый, очень твёрдый факт.

— Я не святой, — сказал он. — Я не против заработать тем, что секта недодаёт. Но я не согласен жить так, чтобы каждое утро спрашивать, чья смерть сегодня оказалась «разумной ценой», потому что где-то там, наверху, у нас прибавилось пару серебряных шариков или мы купили новую технику.

Ма дёрнул плечом и всё же не выдержал:

— Без этого серебра мы вообще бы не жили в домике, — выдохнул он.

— Я это понимаю, — перебил его Гао. — Я не собираюсь переписывать прошлое. Мы сделали, что сделали, иначе бы до этих разговоров не дожили. Но сейчас — другой момент. Мы уже не те, кто впервые выносит ящики со склада, дрожа за каждый вздох. У нас есть домик. Есть накопленное. Есть умение. И есть очень ясный пример, чем заканчивается «давай ещё немного, пока не прижали».

Он перевёл взгляд на Хана.

— Поэтому… — Гао расправил плечи, явно переходя к заранее сформулированному выводу, — я буду настаивать. Мы должны свернуть подпольную торговлю пилюлями. Не «урезать». Не «на время переждать». А именно свернуть. Запомнить это как этап, который позволил нам выбраться, и оставить его позади, пока нас не утянуло в яму с головой.

В комнате ощутимо потяжелел воздух, словно кто-то подбросил жар в очаг.

Ма сморщился.

— Холодно говоришь, — пробормотал он. — Слушать тебя — будто деньги сами падают в мешок.

— Серебро можно заработать иначе, — жёстко ответил Гао. — Потерянную жизнь — нет.

Он перевёл взгляд на Ма, потом на Яна.

— Мы с ними уже спорили, — признал он. — Ма… — он чуть качнул головой в любителя поторговать, — против. Я его понимаю. Он правильно говорит: без этого канала мы вернёмся ближе к обычным заданиям, и никакого «лёгкого воздуха» не будет. Ян…

— Я за тебя, — тихо сказал Ян, не дожидаясь, пока его опишут. — Я не хочу ещё раз так. Я и в первый… — он запнулся, — я в первый раз не хотел. Просто… — он беспомощно развёл пальцами, — просто не хотелось провести жизнь в бараке.

— Вот, — кивнул Гао. — Мы здесь не единодушны. И я не собираюсь ломать всех через колено. Но я обязан был обозначить границу.

Он снова посмотрел на Хана.

— Ты — тот, кто держит в руках рецепты, связи и направления. Без тебя подполья нет. Поэтому спрашивать в первую очередь нужно у тебя. Продолжим ли мы эту линию, или здесь ставим точку.

Он замолчал. В комнате повисло ровное, тяжёлое ожидание.

Ма скосил глаза на Хана, прикусив губу изнутри. Ян, наоборот, смотрел прямо, как будто боялся отвести взгляд и пропустить момент.

Хан прислонился бедром к столу и на секунду просто постоял, чувствуя под пальцами шероховатость дерева.

Он ожидал этого разговора. Не в таких словах, но в этом месте.

— Я не буду спорить, — сказал он.

Тишина стала ещё гуще — как после внезапного хлопка.

— В смысле… — Ма даже привстал, поморщившись от рывка. — Не будешь… что?

— Не буду спорить, — повторил Хан спокойно. — Торговлю пилюлями мы свернём.

Он сказал это без пауз, без условных «но» на конце. Слово «свернём» прозвучало так же буднично, как вчера прозвучало бы «перемешаем ещё раз порошок».

Ма уставился на него так, словно Хан только что предложил добровольно вернуться в барак.

— Ты сейчас… — Ма взмахнул рукой, поморщился от боли и процедил сквозь зубы: — Ты хотя бы притворись, что тебе тяжело с этим соглашаться.

— Тебя поражает не то, что я согласен, — отозвался Хан, — а то, что я не торгуюсь.

Он позволил себе короткую, усталую улыбку.

— Я не слепой, Ма, — продолжил он уже серьёзнее. — Я вижу ту же самую картину, что и Гао. Мы дошли до края, где каждый следующий шаг — не «ещё один мешок серебра», а «ещё один шанс, что кого-то из нас уносят на носилках». До этого момента линия была для меня оправданной. Дальше — нет.

Ма отвернулся, но не возразил. Ян чуть выдохнул, будто держал воздух в груди всё это время.

Взгляд Гао немного смягчился.

— Я думал, что ты будешь держаться за это дольше, — признал он. — Рад ошибиться.

Хан на секунду замолчал. Мысли уже ушли от подполья — дальше начиналось то, что он всегда держал при себе. Сказать правду было нельзя. Эту правду не приняли бы, даже если бы поверили.

Значит, придётся снова опираться на историю, которую он сам когда-то выдумал.

Он коротко кивнул своим мыслям — и вслух сказал:

— Есть ещё одна вещь, о которой я хотел вам рассказать. Тем, чем я был занят почти всё время, с тех пор как стал младшим внутренним.

Ма хмыкнул.

— Только не говори, что нашёл способ делать пилюли прямо в архиве, — пробормотал он. — Я уже был готов к обычной, честной рутине.

— Не об этом, — отозвался Хан.

Он выпрямился и, по привычке, проверил взглядом дверь и окно, хотя знал, что щели задраены.

— Помните, — начал он, — я рассказывал вам про своего дядю. Того, что был учеником алхимика.

Ян невольно улыбнулся уголком рта.

— Деталей я не запомнил, — сказал он. — Но то, что ты в детстве сожрал чужую высокоранговую пилюлю, и то, как тебя потом выгнуло в бочке с ядами… — он покачал головой. — Это не забудешь.

Ма усмехнулся.

— А я запомнил, как ты сказал «как конфету», — вставил он. — До сих пор думаю, какой идиот оставляет такую конфету без присмотра.

Хан кивнул.

— Я тогда уже говорил, — напомнил он, — что дядя и его учитель однажды просто… исчезли. Исчезли вместе с частью записей. Никто толком не знал, куда они делись. Для остальных это было «несчастье» и «жаль хорошего человека». Для меня — нет.

Он скрестил руки на груди, опираясь лопаткой о стену.

— С того дня, как я понял, что они не вернутся, я начал их искать. Сначала — слухами рядом с домом. Потом — по дороге сюда. Вступление в секту для меня было не только попыткой восстановить возможность культивировать, — он чуть пожал плечами. — Это был способ добраться до людей и мест, где могли остаться их следы. Списки, реестры, слухи о «пропавших алхимиках». Когда я стал внутренним, я использовал доступ к архиву в первую очередь не для техник.

Ма нахмурился.

— То есть… — он повёл рукой, — всё это время, пока ты ходил «как важный», ты не только учился у наставников?

— Я и не говорил, что хожу к ним за вдохновляющими речами, — отозвался Хан. — Я искал. Сравнивал даты, имена, места отъезда. Всё это время цель была одна: понять, куда делись мой дядя и его учитель. И недавно… — он сделал короткую паузу, — я нашёл.

Троица замерла. Даже Ян приподнялся на локтях.

— Нашёл? — тихо повторил он.

— Не их самих, — уточнил Хан. — След. То место, куда их вынудили уйти.

Он перевёл взгляд с одного лица на другое.

— Они ушли на центральный континент, — сказал он. — И не по собственной прихоти.

Слово «материк» прозвучало в тесной комнате так, словно его занесли сюда из совсем другого мира.

Ма моргнул.

— Куда? — переспросил он, будто ослышался.

— На центральный континент, — спокойно повторил Хан. — На материк.

Он не стал расписывать всё, что всплыло в памяти: объяснение дьякона у Серого, обрывки разговоров в «Нефритовой Чаше». Троице сейчас была важна не вся цепочка, а направление.

— Это не просто другой город, — добавил он. — Это другой край мира. Там — сильные секты, кланы, ступени, о которых здесь даже не рассказывают. А наш склон — лишь придаток. Кладовая.

В нескольких фразах он изложил всё, что узнал про этот «другой край» и дорогу к нему.

По выражениям лиц было видно: до этого для них вообще не существовало никакого «другого края», кроме этих склонов и города под ними.

Ма первым шумно втянул воздух.

— То есть ты хочешь сказать, — протянул он, — что всё это время, пока мы тут бегали, носили траву и спорили о пилюлях, твоя настоящая цель была — не вылезти из барака, а… — он махнул рукой куда-то в стену, — добраться до какого-то там материка за своим дядей?

В его голосе не было укора — скорее ошарашенная попытка сложить вместе два слоя.

— Эти цели не мешают друг другу, — спокойно ответил Хан. — Чтобы добраться до материка, надо было не сдохнуть в бараке и не задохнуться на террасах. Для этого нужен был домик, пилюли, статус. Всё это — ступени. Но вершина лестницы для меня с самого начала была не здесь.

Он перевёл взгляд на Гао и Яна.

— Теперь, когда я знаю, где искать, времени у меня немного, — сказал он. — Если я не успею — этот след исчезнет. Люди на том конце умрут или исчезнут, и никакой архив тогда уже не поможет. Я тогда, скорее всего, никогда их не найду.

— А если поедешь, точно найдёшь? — Ян спросил это с той честной прямотой, с которой задавал всегда самые неудобные вопросы. — Там же… — он замялся, подбирая слово, — там же опасней, чем здесь. Ты сам говорил, что там все сильнее.

— Ничего точного в этой жизни нет, — ответил Хан без улыбки. — Я не знаю, увижу ли я их живыми. Не знаю, доживу ли сам. Но знаю одно: если я останусь здесь и буду ждать, пока кто-то вспомнит обо мне в списках на перевод, я этот след точно потеряю. Тогда у меня не будет даже шанса попробовать.

Он подался чуть вперёд.

— Я не хочу бросать вас, — сказал он прямо. — Не потому, что стало жарко. Не потому, что Двор Порядка зашевелился. Если бы моей целью был только этот склон, мы бы сейчас обсуждали, как переждать облаву и вернуться к аккуратной торговле. Но для меня этот склон — промежуточный пункт. Мне нужно идти дальше. И если я не сделаю этого сейчас, когда у меня ещё есть силы и знания, дальше будет только сложнее.

Ма тихо выругался себе под нос.

Слова повисли в воздухе.

Гао медленно выдохнул, глядя в одну точку на столе.

— Ты ведь понимаешь, — сказал он спустя мгновение, — что если бы ты прямо сейчас предложил нам: «Поехали со мной», — он качнул головой, — я бы отказался.

— Я знаю, — спокойно ответил Хан. — Именно поэтому не предлагаю.

Он перевёл взгляд на Ма.

— Ты бы, возможно, согласился, — добавил он. — Но не сейчас. Не в таком виде. Не с такими ранами.

Ма скривил губы.

— Я бы из принципа сначала спросил, сколько стоит билет, — проворчал он.

Ян поднял глаза.

— Ты вернёшься? — спросил он вдруг. В голосе не было детской наивности, только тихое человеческое желание.

Хан не стал врать.

— Не знаю, — сказал он. — Возможно, да. Возможно, нет. Мир большой. И если однажды я снова окажусь в порту, где есть склон Мглистого Лотоса, я зайду сюда. Даже если здесь уже не будет ни семнадцатого, ни двадцать второго домика. Но обещать, что всё сложится так, как нам удобно, я не могу.

Ян кивнул. Глаза у него блестели, но он не потянулся вытирать — просто сильнее сжал одеяло.

За стеной кто-то крикнул чужое имя, где-то скрипнула дверь. Склон жил своей привычной жизнью. В маленьком тёмном домике двадцать два четверо сидели молча ещё несколько ударов сердца, каждый уже видя перед собой свою линию.

Она у них больше не была общей. Но пока они ещё могли говорить о ней, глядя друг другу в глаза.

Глава 30

Деревянный настил причала дышал под ногами: чуть пружинил и отдавал в пятки солёной влагой. По доскам тянуло смолой, мокрой верёвкой и рыбой, которую грузчики только что стащили в стороны, освобождая место.

Корабль Союза Вольных Ветров стоял ближе к середине пристани и выбивался из ряда. Не украшениями — наоборот, резьба по борту была сдержанной, без звериных голов и позолоты. Но сама масса корпуса ощущалась иначе. Толще доски обшивки, глубже осадка, на носу — утолщённый пояс тёмного дерева, словно щит. Мачты — не тонкие стрелы, а тяжёлые столбы с петлями и блоками под паруса, сейчас опущенные, как сложенные крылья. На стыках досок поблёскивали вкрапления тусклого металла.

Хан стоял чуть в стороне от основной очереди, под ветром, который тянул с моря и расправлял складки одежды. Люди вокруг в основном молчали: кто-то перешёптывался о погоде и сроках пути, кто-то просто мерил взглядом корабль и расстояние до трапа. Суеты было меньше, чем у обычных грузовых судов.

Он поймал себя на том, что уже третий раз за утро машинально касается пальцами края жетона, спрятанного в рукаве. Тонкая пластинка Союза Вольных Ветров всё ещё ощущалась непривычно тяжёлой для такого размера. Как и мысль: «Я действительно отсюда ухожу».

***

С момента разговора в укрытии прошла ровно одна неделя. Хватило, чтобы перестать оборачиваться на каждый шорох, но мало, чтобы забыть, как пахнет свежая кровь на пороге.

Он вспомнил, как выкладывал на стол мелкие шарики сектовой валюты — их общий «капитал», копившийся в узелке под лежанкой. Бронза, серебро, пара золотых — всё, что они так тщательно выдёргивали у секты, теперь лежало ровной полосой.

— Это останется здесь, — сказал он тогда. — Вам пригодится больше.

Ма Лян тогда перегнул пальцы, словно хотел пересчитать ещё раз, но так и не коснулся монет. В глазах была не жадность — недоверие к пустоте, которая останется в мешочке Хана.

Рядом лежали дощечки с рецептами — не красивыми иероглифами, а его привычной, скупой рукой: пропорции, время, допустимый разброс по температуре. Для некоторых пилюль — отдельные пометки: «не совмещать с такой-то мазью», «не пить два дня подряд». Ма водил пальцем по строкам, как по карте, и только тогда позволил себе настоящую улыбку.

Сначала Гао Чжэн стоял в дверях, упёршись плечом в косяк. Слушал и молчал. Когда речь зашла о том, что эти пилюли можно продолжать делать, он всё-таки вмешался.

— Мы уже видели, чем заканчивается «немного ещё», — сухо сказал он. — Я согласился тогда, потому что выбора не было. Сейчас выбор есть.

Сошлись на формуле: для себя. Для тела. И изредка — для тех связей, которыми Ма уже успел обрасти. Без лавок, без сетей.

Табличку младшего внутреннего ученика он положил на стол последней. Гладкая, с чётко выведенным знаком Мглистого Лотоса, она в этом домике выглядела так же не к месту, как дорогая фарфоровая миска в барачной столовой.

— Её лучше лишний раз не показывать, — предупредил он. — Но если прижмёт, она легче открывает двери, чем наши лица.

Ма фыркнул, но взгляд упрямо тянулся именно к табличке. Гао скривился, но не стал спорить: даже он понимал цену лишней ступени в иерархии, пусть и взятой взаймы.

И главное — если что-то пойдёт не так, все пальцы укажут не на них. На табличке выгравировано имя того, кого здесь уже не будет.

Рациональный, холодный щит. Не самый честный. Но честных вариантов у них и раньше не было.

Тогда он забрал только свои инструменты, немного пилюль и пустой мешочек. Всё, чем эта секта могла ещё быть ему полезна напрямую, оставалось за их спинами.

***

На причале зазвонил колокольчик — негромко, но звук прорезал гул голосов. Человек в тёмном, без сектовых знаков халате поднял над головой дощечку Союза Вольных Ветров с выжженным знаком ветра и волны.

— Пассажиры «Южного Ветра» на посадку! — крикнул он. — Проверка жетонов — у трапа!

Очередь ожила. Люди потянулись плотнее друг к другу, кто-то прижал к себе узлы, кто-то поправил плащ. Никакого раздельного построения по кланам и сектам — только по факту оплаты. В одном ряду стояли двое мужчин в одежде провинциальных богатых семей, дальше — пара внутренних учеников с аккуратными мечами, ещё дальше — сухощавый старик в чистом, но неброском одеянии и женщина с подростком лет четырнадцати.

Хан, не торопясь, встал в конец цепочки. Когда очередь подалась, вышел из тени столба и пошёл, держа шаг вровень с общей массой.

У трапа сидел писец Союза Вольных Ветров: худой мужчина с высоким лбом; рядом — ящик, куда складывали дощечки с отметками. Человек с дощечкой принимал жетоны, бегло сверял выжженный знак и имя в папке.

— Жетон, — безразлично протянул он руку.

Хан вложил пластинку ему в пальцы. Тот мельком посмотрел на гравировку, сверил с тонкой дощечкой с именами.

— Хан Ло, — пробормотал он. — Нижняя палуба. Не задерживаемся на трапе, проходим дальше.

Никаких вопросов — откуда он, чья у него табличка, почему у младшего внутреннего нет сопровождающих. Для Союза Вольных Ветров он был просто строкой в списке, оплатившей нужное количество камней.

Доски трапа под его ногами скрипнули глухо. Запах порта сменился более плотным воздухом корабля: смола, старое дерево, лёгкая примесь прелой верёвки и далёкого костра где-то в камбузе.

Внизу их приняли двое матросов без опознавательных знаков — только простые рабочие штаны да голые предплечья с мозолями.

— Общая палуба вниз по трапу, направо. В трюм — с грузом, не сюда.

Проход был узкий; людей пропускали по двое. Хан спустился на нижний уровень: широкий настил, вдоль борта — несколько лавок, часть пространства уже занята узлами и сундуками. Никаких перегородок — только обозначения мелом на полу: зоны, куда лучше не ставить груз.

Там уже устроились первые пассажиры: семейная пара, аккуратно разложившая подстилки у стены; двое культиваторов постарше, сидящие спиной к борту и молча смотрящие в одну точку; мужчина в дорогом, но удобном дорожном халате, который сразу занял угол и поставил рядом с собой небольшой сундук.

Союз Вольных Ветров явно не делил людей по происхождению — только по купленному уровню. Но разница в осанке и привычках бросалась в глаза сильнее, чем разница в одежде.

Хан закинул узел на свободное место у средней балки и проверил, чтобы при качке ничего не каталось. На нижней палубе пахло чуть тяжелее — деревом, старым потом, едва уловимым металлом от закреплённых где-то в глубине скоб.

Сверху донёсся протяжный окрик:

— Швартовы отдать!

Корпус под ногами вздрогнул. Где-то справа заскрипели толстые канаты, прошёл глухой удар — корабль чуть отошёл от причала. Через пару мгновений настиг более мягкий, но упругий толчок: вода приняла массу корпуса.

Хан не стал оставаться внизу. Он поднялся по ближайшему трапу на открытую часть общей палубы — туда, где можно было хоть раз увидеть город не с террас, а со стороны моря.

Ветер был прохладнее, чем на причале. Паруса ещё не подняли, но набор верёвок над головой уже жил своей жизнью: где-то лязгнул блок, где-то хлопнула по мачте слабая складка.

Сияющая Гавань медленно отползала назад. Порт с его лесом мачт, крошечные рыбачьи лодки на краю, тёмные пятна складов. Выше — мягкий перелом берега, каменные зубцы городских стен, крыши, спускающиеся от склонов к морю.

Секты отсюда не было видно. Слишком далеко, слишком высоко. Только тёмная полоса холмов над городской линией. Где-то там, за этим силуэтом, лежали террасы, барак, домики, ворота. Он посмотрел в ту сторону и задержал взгляд на пару ударов сердца.

Не как прощание. Скорее как отметка: «вот там я оставил часть своей жизни».

Корабль развернулся, подставляя борт ветру. Паруса пошли вверх — сначала глухой треск ткани, потом плотное хлопанье и, наконец, ровное натяжение. Толчок стал устойчивым, Сияющая Гавань потянулась в сторону и вниз, как рисунок, который медленно отодвигают от глаз.

***

Внутри, за привычной оболочкой тела, Изначальная Пустота встретила его уже знакомой тишиной.

В Пустоте туман больше не был ровным, серым слоем. Между разреженными участками тумана висели более тёмные, тяжёлые капли. Они медленно собирали на себя тонкие струйки, тянувшиеся от краёв пространства, как роса на травинке под утро.

Он задержал на них внимание, коснулся волей, не пытаясь ничего менять.

Элита в «Нефритовой Чаше» говорила о Конденсации как о «следующем шаге тумана».

Он отметил, как равномернее стало наполнение Пустоты после последней серии напряжений: талисманы, лес, рынок, попытка добраться до Союза Вольных Ветров. Каждая стрессовая ситуация выдавливала из него больше, чем спокойная медитация. И плоть, и энергия одинаково реагировали на давление.

Хороший знак. И неприятное напоминание: чтобы двигаться дальше, придётся снова искать границы своих возможностей, а не сидеть в тёплом месте.

Он аккуратно отпустил внимание, оставив капли и туман в покое. Пустота стала фоном, не центром. Ветер с моря снова стал главным ощущением.

***

Склон и город уже превратились в смазанную линию. Впереди, за лёгкой взвесью тумана над водой, горизонт тянулся почти ровной полосой. Где-то там, за ним, лежал центральный континент.

Филиал Мглистого Лотоса остался за кормой, как длинный, тяжёлый отрезок дороги. Не якорь и не дом. Этап, где он снова ступил на путь культивации ци. Этап, который вовремя закончился.

Дальше начинался другой.

Он положил ладонь на тёплый, чуть влажный от морской росы поручень. Доска под пальцами была гладко вытерта тысячами рук. Кто-то до него уже стоял здесь, глядя в ту же сторону. Кто-то после него встанет ещё.

— Посмотрим, — тихо сказал он себе, глядя в сырую, ещё пустую линию впереди.

Корабль медленно уходил в туман.

***

Внутренний двор резиденции клана Нефритового Ветра был тихим. Слишком тихим для города, где с утра уже кричали на причале и стучали молотками по мачтам.

Над невысокой стеной едва слышно шуршали кроны. В глубине двора стоял длинный дом с поднятой на столбах верандой. Под навесом, в полутени, стоял стол — низкий, но широкий, со свитком карты, расстеленным по центру: берег, порт, несколько линий дорог вглубь. По краю стола — три нефритовых пресс-камня, чернильница, сухая кисть.

Ло Чэн сидел боком к карте, лицом к открытому проёму. На нём был не парадный, а лёгкий дорожный халат цвета выцветшего нефрита, пояс ослаблен. Меч стоял, опершись на стену, в пределах лёгкой досягаемости. На столе рядом с картой — небольшая чашка с ещё тёплым чаем, от которого шёл слабый пар.

У края веранды, заступив в свет, остановился человек в скромном, но качественном тёмном халате. Никаких украшений, только тонкая вышивка клана на манжете. Голову он держал чуть склонённой.

— Господин, — произнёс он, не переходя границы деревянного порожка. — По вашему поручению… мы закончили проверку по Цянь Хуэю.

Сначала он кончиком пальца провёл по линии на карте — от городской набережной до отметки «Южный причал», будто ещё раз проверяя пути отхода, которых уже никто не перекрывал. Лишь затем посмотрел на слугу.

— И? — сказал он.

Голос был спокойным. Ни раздражения, ни ожидания приятных новостей.

— Такой человек существует, — отчётливо произнёс слуга. — Цянь Хуэй. Побочная ветвь клана Северной Звезды. По сведениям людей нашего клана там, он никогда не покидал их северных земель и тем более не бывал в Сияющей Гавани.

Короткая пауза.

— На ужине у дьякона Ли был не он.

Уголок рта Ло Чэна чуть дернулся.

— Имя использовали, — констатировал он. — А кто скрывался под ним?

Слуга вытянул вперёд сложенные кисти рук.

— Установлено: младший внутренний ученик секты Мглистого Лотоса. Имя — Хан Ло. Ранее числился внешним учеником. Вступление — из низших, без клановой приписки. В реестрах — происхождение: «свободный человек, без рода».

Внутри комнаты на миг повисла тишина. Со двора донёсся лёгкий стук бамбука — где-то слуга тренировал подростка на стойках.

— Без рода, — медленно повторил Ло Чэн. — Но сидел за одним столом с дьяконом Ли и сумел встать между мной и её помолвкой. Хорошее для него «без рода».

Его пальцы, лежавшие на краю стола, едва заметно постучали по дереву.

— Устранили ли вы его? — спросил он так, будто интересовался погодой.

Слуга опустил взгляд чуть ниже.

— Нет, господин, — сказал он. — Истинную личность удалось установить только недавно. Сначала шла проверка по клану Северной Звезды, чтобы не спровоцировать лишнего шума. По вашему приказу мы ограничились наблюдением.

Он на мгновение замолчал, подбирая слова.

— Недавно цель покинула Сияющую Гавань, — продолжил он. — По записи в конторе перевозчиков Союза Вольных Ветров — на корабле, идущем к центральному континенту. Под своим именем, с бумагой от секты.

Ло Чэн хмыкнул. Не от злости — от того сухого интереса, с которым человек смотрит на неожиданную фигуру в знакомой игре.

— То есть, — произнёс он, — кто-то в филиале Мглистого Лотоса сумел провести безродного мальчишку во внутренние, дать ему роль моего соперника на ужине, а потом ещё и оформить ему выезд на материк.

Пальцы снова коснулись карты — на этот раз где-то в глубине материка, без подписи.

— Выяснили, кто его тянул? — спросил он.

— По поверхностным сведениям, — ответил слуга, — у него связь с ученицей дьякона Ли, которая ведёт реестры в секте. Ли Цяо. В её распоряжении — печати и допуски. Других явных покровителей не обнаружено.

Ло Чэн тихо усмехнулся.

— Ли Цяо решила не ломать помолвку лбом, — сказал он. — Вместо этого вытащила из своей грязи мальчишку и поставила его между собой и мной. Аккуратно. Если бы маска не слетела, все были бы довольны. Даже Северная Звезда, которая ничего не знала.

Он откинулся чуть назад, опираясь плечами о столб веранды. Взгляд на миг уехал вверх, к полоске неба над карнизом.

— И этот Хан Ло, — продолжил он уже спокойнее, — выдержал ужин, допросы взглядом, разговоры о браке — не дрогнув. Для безродного ученика это лучшее испытание, чем все их внутренние экзамены.

Слуга молчал. В его позе читалась только готовность слушать приказ.

— Жаль, — произнёс Ло Чэн, — что вы не успели убрать его здесь.

Он сказал это без особого сожаления — как отмечают неиспользованную возможность.

— Но… — он слегка качнул головой, — не настолько жаль, чтобы ради него менять план.

Он тронул ближайший нефритовый пресс-камень и передвинул его на карте на пол-пальца ближе к отметке «квартал Ли».

— Напомни, — сказал он, не отрывая взгляда от линии, — что было в поручении старших по клану?

Слуга ответил без запинки:

— Ослабить позиции местной ветви клана Ли. Не ломая открытую договорённость, но вынудив их отказаться от ряда влияний в нескольких городах и перенести опору ближе к нашим людям.

— Верно, — кивнул Ло Чэн. — Изначально ставка делалась на помолвку. Если бы она состоялась, Ли пришлось бы подвинуться ради нашего старшего. Они решили вывернуться. Формально сохранили лицо. По сути — использовали подставное лицо без согласия нашего клана и без уведомления Северной Звезды.

Он оторвал взгляд от карты, посмотрел на слугу.

— Ситуация интересная, — сказал он. — Но похоже, что задание всё ещё выполнимо.

Он говорил спокойно, как будто обсуждал не людей, а движение камней на доске.

— Давить их линии мы будем не через свадьбу, — продолжил он, — а через договоры и товар. Ли в этом городе завязаны на складах. Убираем несколько подпорок — и они сами придут договариваться. Без свадебных песен.

Слуга кивнул.

— Планов на клан Ли не меняем, — поставил точку Ло Чэн. — Ученик секты уже уплыл. Пусть плывёт. Там, на материке, у него будет достаточно людей, желающих проверить его смелость. Нам гоняться за ним по морю не к лицу.

Он на мгновение замолчал, затем добавил:

— Но имя запомни.

Слуга поднял глаза.

— Отметьте в наших сводках: Хан Ло, — чётко сказал Ло Чэн. — Младший внутренний ученик Мглистого Лотоса, использованный Ли Цяо как щит. Если на центральном континенте он всплывёт рядом с людьми клана Ли — я хочу знать. Такой человек может однажды пригодиться.

— Слушаюсь, господин, — ответил слуга.

— Здесь, в Сияющей Гавани, — продолжил Ло Чэн, — сверните наблюдение. Пусть люди сосредоточатся на складах и тех, кто вокруг Ли. Отчёт старшим передадите в виде свитка: помолвка формально расторгнута, лицо клана сохранено, но методы Ли отмечены — без излишних красок.

— Да, господин.

Слуга поклонился чуть глубже, отступил с веранды и тихо ушёл вглубь дома. Половицы под его шагами едва слышно скрипнули и затихли.

Ло Чэн остался один.

Он поднял чашку, сделал небольшой глоток. Чай уже остыл, но он не поморщился. Поставил чашку обратно, встал и подошёл к краю веранды.

Над стеной двора виднелась узкая полоска неба и дальний силуэт мачт над городом. Там, за ними, море уходило к линии, где сейчас уже шёл корабль Союза Вольных Ветров.

Ло Чэн смотрел в ту сторону какое-то время, ничего не говоря. Ветер с моря здесь был слабым, почти неощутимым. Лишь тонкая лента воздуха в тени шевелила край его рукава.

— Если мы встретимся снова, — тихо сказал он, не повышая голоса, — говорить будем уже на других условиях.

Потом он вернулся к столу, взял кисть и маленьким, точным иероглифом дописал в нижнем углу карты ещё одно имя.

Авторская заметка

Приветствую всех, кто добрался до этого места.

Второй том подошёл к концу, и хочу коротко рассказать, что будет дальше.

Главы следующего тома начнут выходить в ближайшее время — ориентировочно через неделю, возможно раньше. План такой: 3–4 главы в неделю. Формат «по одной главе в день» слишком выматывает, и ради темпа я слишком часто жертвовал редактурой черновика. С новым расписанием смогу лучше контролировать качество текста.

Текущий том пока не буду переводить в статус завершённого. Планирую отредактировать текст, особенно начальные главы. Но в плане сюжета ничего пересматривать или ретконить не собираюсь. У меня большие планы на этот цикл, и не хотелось бы терять новых читателей лишь из‑за того, что не все смогли пробиться через «дебри» начала.

Первый том я писал «по ощущениям». Первая треть — половина второго тома — это уже «у меня был план, и я его придерживался», но местами — «проиграл». Во второй половине тома процесс удалось наладить, и результатом я в целом доволен.

Дальше хочу продолжать подтягивать навыки, в первую очередь — диалоги. То, что иногда они получались слабыми, я не отрицаю.

Спасибо всем, кто выдержал мою пробу пера. Увидимся на страницах следующих томов!