Пекарь-некромант. Книга 1. Часть 2

Глава 24

У меня в животе появился холодок – глаза Сверчка закатились. Голова бандита безвольно повисла, уткнувшись подбородком в грудь. Мерзкая улыбочка исчезла с красного лица. Блестящая струйка слюны вновь потянулась от губ бандита к его груди. В комнате воцарилась тишина – молчала даже Лошка (неужто Полуша закончил жарить и пошёл печь?). Я шумно выдохнул, провёл ладонью по лбу.

- Спасибо, профессор, - сказал я. – Думал: сам его заткну. Едва сдержался.

«Мог бы не сдерживаться, етить его».

- Нельзя так… спросонья-то. Не по-человечески это, старый.

Усмехнулся.

- Голова закружилась от его трёпа. Уж какая у меня жёнушка была говорливая... А если бы такое заклинание бросили на неё? Представляешь, мэтр? Мурашки по коже. Случился бы конец света, не иначе. Да она бы в два счёта вскипятила мне мозг! Надеюсь, ты его не убил?

«Всё тот же «удар мешком», юноша. Как вы и просили».

Краснолицый бандит вновь стал заваливаться на бок – в этот раз я ему не мешал, позволил чиркнуть затылком по стене и улечься на пол. Сверчок ударился виском о половицу. Звук удара получился неожиданно громким и звонким, точно по стволу дерева удали пустым ведром. Из пекарни на него откликнулся Полуша – загрохотал тазами: словно нарочно изобразил активную работу.

- Неслабо он запудрил мне голову, – повторил я. – До сих пор в башке вертится мешанина из его рассказов. Подзабытое, скажу я вам, ощущение. Раньше был уверен, что на подобные мозговые штурмы способны только женщины.

Потёр подбородок.

- Гляди ж ты: бандиты тоже такое могут. И ничем не хуже, чем дамочки. Вот это его несло! Мощное заклинание эта твоя «… радость», мэтр. Я слово не успевал вставить. Как долго наш Сверчок будет в отрубе?

«В этот раз я вложил в плетение меньше энергии, - сказал профессор. – Потому что мы уже выяснили: защиты от ментальных атак у него нет. В беспамятстве он пробудет не меньше трёх часов. Три часа – гарантировано. Но если вам понадобится, юноша, я смогу вновь привести его в сознание относительно быстро: на такое действие понадобится на тридцать-тридцать пять процентов меньше времени, чем в прошлый раз».

Я махнул рукой.

Представил, что Сверчок вновь может обрушить на меня поток информации – поморщился.

- Не надо, мэтр. Я услышал всё, что хотел. Мне он больше не нужен.

«Как это не нужен, парень? – проскрипел в моей голове голос старого пекаря. – Как это, етить его, он тебе не нужен? Ты же собирался потолковать с ним! Нужно узнать, зачем он вломился в мой дом! Кто его послал? Явился ли он в одиночку? Неужели, лодырь, ты не понимаешь, что твоей глупой башке всё ещё грозит опасность? Или ты думаешь: он со своим ножичком припёрся к тебе морковку чистить?»

- Что ты несёшь, старый? Он всё уже нам рассказал.

«Когда?»

- Да только что. Ответил на все твои вопросы. И кто, и когда, и зачем, и почему. Всё же ясно. Или ты хочешь снова его послушать?

Я указал на Сверчка.

- Лично мне его болтовни хватило с избытком. Более чем. Я бы даже сказал, что он наговорил слишком много лишнего.

«Я уловил только кучу бессвязных фраз, - сказал мастер Потус. – Этот мелкий паршивец над тобой издевался: столько пустых слов я не слышал ни от одной бабы! Любая старуха на рынке тараторит не так быстро! Что он такое нёс? Какие такие «лёгкие деньги»? Хочешь сказать, ты нашёл хоть какой-то смысл в этом его словесном поносе? Растолкай его снова! Расспроси его, не торопясь. Пусть толком тебе всё объяснит».

- Ты шутишь, старый?

«Пни его пару раз!..»

- Да всё понятно же, - сказал я.

«Что ты мог понять в этой бабской болтовне, етить её?»

- Ты, старик, попросту не привык к быстрым потокам информации. Не смотрел… эээ… ящик с картинками, не читал никогда новостную ленту. И не слушал от жены пересказ очередного сериала. Всё с тобой ясно. Твоя призрачная голова, старик, не умеет с нужной скоростью обрабатывать информацию. Даже не знаю: сочувствовать тебе или завидовать.

Посмотрел на маячившую в дверном проёме фигуру призрачного пекаря. Лишь сейчас вдруг задумался над странностью: призрак светился голубоватым светом, но не освещал пространство вокруг себя. Его сияние не отражалось в стёклах окон, не оставляло блики на покрытых мебельным лаком поверхностях. Не слепило меня: даже ночью в неосвещённой фонарями комнате, глядя на него, я не жмурил глаза.

«Что он тебе рассказал? – спросил яркий, но не ослеплявший своим сиянием постэнтический слепок личности мастера Потуса. – Что тебе стало понятно, парень? Я не врубился, про какой ящик с картинками ты мне втолковывал: в этих ваших магических штучках не разбираюсь. Но с говорливыми бабами я сталкивался, не сомневайся. Ни одна из них не трещала так быстро, как этот Сверчок».

- Согласен с тобой, старикан. Этот товарищ говорливостью удивил даже меня. Не ожидал, что магия настолько хорошо развяжет ему язык. Ты не поверишь: горжусь собой. Я теперь настоящий гений дознания. В два счёта расколол клиента не признательные показания. Хотя ни единого вопроса не успел ему задать. Такое нужно ещё умудриться сделать. А я, как видишь, сумел. Всё же не в той я гильдии состою.

Покачал головой.

- Перевожу для тугоухих и тугодумов то, в чём признался мой клиент, - сказал я. – Так вот: некая гражданка с тёмным прошлым по прозвищу Мамаша Нора люто на меня обиделась. Эта известная в нашем городе личность не сумела самостоятельно отомстить за обиду. Поняла, что у неё кишка тонка тягаться с умным, красивым и везучим мастером-пекарем – решила натравить на него криминалитет города. На меня то есть.

Щелкнул пальцем.

- Мою голову она оценила в две золотые монеты. Вот так вот. Печально. Не очень-то дамочка расщедрилась. Я уверен, что жизнь обладателя диплома Седильской кулинарной школы, представителя поварской гильдии Крельского царства, владельца преуспевающей пекарни, любимца женщин и замечательного человека Карпа Марева стоит больше. Намного больше! Да что там: она бесценна!

Я ухмыльнулся, заметив, как нервно мерцает привидение.

- Но для нищих местных бандитов, как видишь, старый, две золотых монеты – это хорошие деньги. Они задумались над столь щедрым, по их мнению, предложением госпожи Белецкой. Потому-то Крюк и навестил меня прошлой ночью: осторожный он. Ему показалось странным, что Мамаша Нора не совладала со мной своими силами – с обычным-то пекарем. Рел Музил почаёвничал со мной… в чём-то я прокололся.

Я пожал плечами.

- В общем, Крюк решил со мной не ссориться… ради всего двух жалких жёлтых монеток. И правильно сделал. Но вот этот краснолицый красавец оказался не столь умён, как его атаман. Или сильнее нуждался в деньгах. Объяснять дальше, старик? Или уже сам всё понял? Товарищ Сверчок решил заграбастать золото себе – в обход рекомендаций товарища атамана. И вот чем завершилась его затея: лежит.

Вздохнул, встал с табурета.

- Что прикажете теперь делать с этим идиотом?

Ни призрак, ни профессор мне не ответили.

Я приглушил в спальне свет. Подошёл к окну, выглянул на улицу. Уличные фонари светились в стороне от моего дома. Их свет прятался за густой листвой клёнов – ветки деревьев умудрились скрыть от моего взора почти всё, кроме усеянного звёздами клочка неба. Сейчас, ночью, складывалось впечатление, что дом с пекарней находился не в городе, а посреди дикого леса. Кроме шелеста листвы, других звуков я не услышал.

***

«Ты его отпустишь? – спросил мастер Потус. – После того, как он, етить его, пытался тебя убить? Не шутишь? Вспомни: он вломился в мой дом с ножом, без разрешения. Едва не перерезал тебе горло. Если бы не я, Сверчок точно бы тебя прирезал! Ты это понимаешь? Он бы тебя не пожалел – неужто сомневаешься в этом? И ты… спустишь ему такое? Обо всём забудешь? Я правильно тебя понял, парень? Ты собираешься его простить? Никак не накажешь? Вот так вот просто выставишь его за дверь, и только?»

- А что ты предлагаешь, старый? – сказал я. – Вызвать ему извозчика?

Краснолицый бандит лежал около стены, пускал изо рта слюну. Я отметил, что телосложением Сверчок больше походил на подростка, нежели на взрослого мужчину – худой, узкоплечий, костлявый. У меня не было никакого желания к нему прикасаться. Вот только я совершенно не хотел дожидаться, пока бандит сможет уйти из моего дома на своих двоих. Я снова громко зевнул, едва не вывихнул челюсть. Рот ладонью прикрывать не стал: не в присутствии же привидения мне соблюдать приличия.

«Ты не должен так поступать, парень, - заявил старый пекарь. – Слышишь, етить тебя? Я с тобой, лодырь, разговариваю! Не знаю, как было принято поступать с врагами там, где ты жил раньше. Может, вы их в жопы целовали – то ваше дело. Но здесь – не там! У нас не привыкли прощать врагов. Это… не по-мужски! Не веди себя, как тряпка, парень! Ведь ты же не баба, етить её! Наберись смелости доказать всем, что с тобой нужно считаться! Покажи, что ты не бесхребетный трус!»

Призрак перегородил собой дверной проём, словно хотел помешать мне выйти из спальни. Но я пока и не спешил уходить. Примерялся, как бы поднять с пола бесчувственного бандита – чтобы не испачкаться его слюной. Ещё в прошлой жизни не любил слюнявых животных. А уж подобных им людей – и подавно. На болтовню мастера Потуса старался не обращать внимание. Хотя в его словах слышал то, что часто твердила моя жена. Та тоже считала, что мне необходимо было тыкать всем в лицо своей «мужественностью» - как она это понимала.

«Тебе нечего бояться, парень, - продолжал твердить скрипучий голос постэнтического слепка личности бывшего владельца моей пекарни мастера Потуса. – Если ты раздавишь это мелкое насекомое, никто тебя в этом не упрекнёт. Он забрался в твой дом! Только за это ты можешь смело свернуть ему шею – стража, етить её, токмо порадуется, что ты облегчил им работу. И Рел Музил на тебя не обозлится – не боись. Ты же сам сказал, что Сверчок явился по твою голову не по поручению своего атамана».

- Ну что ты разжужжался, старый? – спросил я. – Может и тебя профессор задел этой «радостью»? Сильная штука, признаю. И полезная – бесспорно. Но… ё-моё! Больше не стану применять её под утро. Спросонья мне следовало всё же воспользоваться другим способом, чтобы разговорить этого красномордого товарища. Да кто ж знал? Мне интересно, подействует ли на призрака «удар мешком»? Уложить бы сейчас тебя, старик, рядом с этим слюнявым красавцем. Чтобы помолчал и дал моим мозгам отдохнуть.

«Неужто ты не понимаешь, парень, что если сейчас смалодушничаешь, то потеряешь уважение окружающих? Да ты представляешь, что станут болтать о тебе в городе, етить его? Что ты испужался раздавить какого-то там Сверчка! А если ты не решился тронуть даже такое ничтожество, значит: любой может поискать удачу – попытаться заработать золотые монеты Мамаши Норы. Ведь будут думать, что молодой пекарь из Лисьего переулка слюнтяй. Как там сказал Сверчок, етить его? Лёгкие деньги?»

- Да что ты прицепился ко мне, старик? Заняться нечем? Вон – ступай Полушу поучи жить. И напомни ему заодно, что в пекарне нужно работать, а не продавщиц топтать. Стопудово, пацан обожрался сырного хлеба – сильные, однако, у твоего, мэтр, рецепта оказались побочки. Я, пожалуй, пробовать его не стану: молока-то мне сегодня не принесут. Да и из списка я его вычеркну… хотя… пусть будет. Ведь не все же, как я, обходятся без молока. Глядишь, у кого-то от моего хлеба и интерес к молоку проснётся.

Я усмехнулся, представив, что будет происходить в городе, если накормить его жителей сырными батонами.

«А что, профессор? – подумал я. – Разве плохо получится? Заняться-то здесь по большому счёту больше и нечем: ни тебе телевидения, ни интернета, даже стадиона в этом городишке нет. Пусть лучше работают над ростом рождаемости, чем глушат пиво, вино и самогон. Да и местные вдовушки будут мне за это благодарны. Если, конечно, догадаются, кого именно следует благодарить. Признаюсь честно: соскучился я по их благодарности. А ведь помнишь, как хорошо здесь всё начиналось?»

«Если вы поставите себе цель устроить в Персиле массовые оргии, юноша, - отозвался Мясник Рогов, - то вам следует воспользоваться другими плетениями. Как вы, наверняка, понимаете, идеи, подобные вашей, посещали головы магов и раньше. И многие светлые, гениальные, но лишённые по той или иной причине внимания со стороны представителей противоположного пола учёные работали в своё время над решением озвученной вами проблемы. Причём, поработали они над ней весьма успешно…»

«О чём вы говорите! – прервал рассказ профессора возмущённый голос мастера Потуса. – Что вы несёте? Причём тут бабы, етить их? Ты слышал, что я тебе твердил, парень? Не след отпускать этого стервеца! Даже не вздумай! Не веди себя как размазня! Будь мужиком! Не след прощать обиды! Никогда! Сегодня ты простишь одного – завтра по твою голову явится уже десяток. И не только бандиты! Ты думаешь, кроме них никто не польстится на золотишко? Да и этот Сверчок не сегодня, так завтра вернётся и воткнёт нож тебе в спину – поверь старику!»

- Да успокойся ты уже, старый, - сказал я. – Дался тебе этот красномордый. Ну вернётся он сюда, и что с того? Ты опять меня разбудишь. И все дела. Этот товарищ снова вылетит отсюда носом вперёд. Как и все остальные, кто попробует заработать на мне деньжат.

«А если не вылетит, етить его?»

- Сомневаешься в этом? Я – нет. А что там думают другие, мне побарабану. В прошлой жизни я, быть может, и задумался бы над твоими словами, старик. Возможно, даже последовал твоему совету. Чтобы никто не узнал, насколько я слаб и труслив.

Взглянул на своё отражение в окне – не так давно привык считать его своим. Я теперь выглядел обычным молодым мужчиной: смазливым, атлетичным. Уж больше года я не видел того изуродованного малоподвижным образом жизни толстячка со вторым подбородком и усталым взглядом. Всё же смерть меняет людей. А собственная смерть меняет до неузнаваемости. Я не узнавал сам себя. И не чувствовал себя прежним: ни внешне, ни в душе. Тот, прежний «я», не возродился. В этом мире родился «я» новый.

- Ну сверну я этому доходяге шею. И что мне это даст? Удовольствия сей процесс мне не доставит. Я никогда не убивал людей, старик. И пока не намерен этого делать. Во всяком случае, не по такому поводу. Не хочу, понимаешь?

«Какая разница, чего ты хочешь, етить тебя?!»

- А с чего вдруг я обязан совершать то, что хотят другие? Почему? Не понимаю. Кому и что я должен доказывать, старик? И с какой стати они решили, что я им что-то должен?

Я развёл руками.

- Нет, старик. Я, конечно, не собираюсь противопоставлять себя всему миру. Но постараюсь и не идти на поводу у тех, чьё мнение могу запросто проигнорить. Говоришь, подумают они обо мне что-то? Кто? Как подумают – так и передумают.

Я посмотрел на призрака.

- Поверь мне, старый. Имея в своём распоряжении знания и умения профессора, я могу себе позволить не обращать внимания на мнение обычных горожан. И поступать так, как хочу, а не как привыкли поступать другие. Они – не я. Во всяком случае, не я теперешний.

«И чем ты лучше?»

- Лучше или хуже – не в этом дело. Поверь: по-настоящему сильный человек не страшится выглядеть в глазах другим слабым или смешным. Ему не нужно никому ничего доказывать. Особенно, если он не боится смерти. Умирать страшно только в первый раз, старик. Да ты и сам это знаешь. А что касается этого…

Кивнул на краснолицего бандита.

- Если захочет – пусть возвращается.

Усмехнулся.

- Недобитый враг – это прекрасный повод не расслабляться и следить за тем, что творится за спиной. Впрочем, какой этот ваш Сверчок враг? Так, обычный любитель «лёгких денег». В Персиле таких полно, как и везде. Предлагаешь мне их всех перебить? Серьёзно? А потом ещё разрезать на кусочки, чтобы ночью не поднялись? Не думаю, что это удачная идея, старый. Я пекарь, а не мясник. Забей на этих жалких любителей халявы.

Махнул рукой.

- А вот с той, кто их на меня науськивает, не мешало бы поговорить. Как считаешь? Не пришло ли время мне навестить Мамашу Нору?

***

Сверчка я вынес на улицу, усадил на траву, прислонил его спиной к стволу клёна. На шаг попятился – оценил картину: уставший мужчина присел отдохнуть и неожиданно для себя задремал. Вполне правдоподобно получилось.

Я поправил голову бандита – не позволил ей завалиться на бок. Огляделся. Двор казался безлюдным – либо уже, либо пока: небо только-только начинало светлеть. Ветер встряхнул крону дерева, уронил на землю рядом со мной несколько листьев. В одном из соседних дворов завыла собака.

- Ну, как-то так, - пробормотал я. – Шляпу бы ему ещё на глаза натянуть, но этот товарищ явился ко мне с непокрытой головой. Сойдёт и так. Надеюсь, ему не придёт в голову ко мне вернуться. Я и так не высплюсь из-за этого уродца. Хотя… не мешало бы подстраховаться: этот кадр умом не блещет. Как ты говорил, называлось то заклинание? «Слабый кишечник»?

«Слабый живот», - сказал профессор Рогов.

- Точно. О нём я и говорю. Действуй, мэтр.

Я почувствовал холодок. И тут же скривил лицо: услышал в ночной тишине новые звуки, уловил в воздухе мерзкий запах. Порадовался, что ветер дул мне в спину.

- Ну вот, - сказал я. – Так-то лучше. Сомневаюсь, что он утром снова попытается меня убить… с полными-то штанами.

Глава 25

Оставил краснолицего бандита отдыхать под деревом – вернулся в спальню. Призрак мастера Потуса всё никак не умолкал. Наворачивал круги по гостиной: не задерживался на месте из-за переполнявших его эмоций. Обрушивал на меня нескончаемый поток нудных нотаций. Промывал нравоучениями мне мозг ничуть не хуже чем бывшая жена. И точно так же, как мою бывшую, старика совершенно не волновали мои желания.

Слова о том, что я хочу спать, на него не действовали. К тому времени, когда за окном посветлело небо, я уже мечтал сменить привязку старого пекаря с моего дома на любую перелётную птицу. И чтобы та перелетела с ним далеко и быстро. Вот только не наблюдал ни одной такой птицы внутри спальни. Потому тихо выругался (ругаться на местном языке получалось всё лучше), слез с кровати и отправился в пекарню.

По пути на первый этаж, где суетился Полуша, попросил профессора Рогова взбодрить меня магией – тот осчастливил меня сразу двумя плетениями: «бодростью» и «энергией». Магические конструкции подействовали мгновенно. Сонливость исчезла, движения перестали быть заторможенными и неохотными, больше не хотелось безостановочно зевать. И я перестал желать окончательной смерти мастеру Потусу.

Молодой пекарь удивился моему приходу. В последние дни я редко посещал зал пекарни рано утром. Ещё затемно сдавал Полуше смену и отправлялся на второй этаж отдыхать. Причём, раньше проблем со сном я не испытывал: выматывался в пекарне и пока делал зарядку – засыпал, едва касался головой подушки. Но только не сегодня: краснолицый бандит и мастер Потус лишили меня сна.

Удивление молодого пекаря быстро сменилось неподдельной радостью. Парень набросился на меня с расспросами о моей новинке – сырном батоне. При этом не прекращал работать – лепил караваи из ржаного теста (не пользовался при этом весами!). Я ощутил уколы зависти и ревности: у меня делить тесто на глазок пока выходило плоховато (не получалось добиться даже относительной точности).

Должно быть, я решил отомстить парню за то, что почувствовал по его вине себя никчёмным пекарем: недовольно скривился, заметив, что в партии сырного хлеба не хватает одного батона. Точно помнил, что вчера вечером испёк тридцать штук. Теперь же на столе насчитал лишь двадцать девять. Поинтересовался у Полуши, не знал ли тот, куда подевалась часть моей экспериментальной выпечки.

Пекарь виновато опустил глаза.

- Мастер Карп, я… эта… токмо посмотреть хотел, - сказал он. – Интересно же, чего нового вы придумали. Да и Лошка просила ей показать. Мы ещё вчера с ней поспорили, смогёте ли вы испечь сырный хлеб… без сыра – из этого, как вы его назвали, сырного порошка. Потому мы с ней решили понюхать… попробовали и… Как-то так получилось, что съели весь батон. Я, правда, не собирался этого делать!

«Я так и предполагал, мэтр. Они не просто озабоченные садисты. Они нажрались сырного хлеба. Вот почему мне пришлось выслушать ночью тот концерт. Буду считать, что они не ставили перед собой цель поглумиться надо мной. Быстро, однако, подействовало на них плетение. Детишек я вечером кормить этим хлебом не буду. Сегодня обойдутся без премии. Изделие у нас получилось неплохое. Но точно для возраста восемнадцать плюс».

Я взял со стола один из батонов – понюхал его, сглотнул слюну. Невольно ощутил гордость за то, что это именно я его испёк. Что бы там не говорил круживший сейчас по пекарне призрак, но пекарь из меня получился неплохой. Чтобы стать в этом деле настоящим мастером, мне оставалось лишь набить руку и поднакопить опыта. Впрочем, на первое время хватит и того опыта, что имелся у мастера Потуса. Я вновь накрыл батоны тканью.

Повернулся к Полуше.

- И как тебе мой сырный хлеб? – спросил я. – Я его вчера толком и не разглядывал: закрутился с делами. Но выглядит, на мой взгляд, неплохо.

- И запах у него приятный – вполне сырный! Корочка хрустящая, румяная. Все пять ваши фирменных надрезов на месте – вид очень даже, как вы говорите: товарный!

- А каким получился мякиш? Придал мой порошок ему нужный вкус?

Полуша по-детски улыбнулся. На его щеках пылал румянец, словно парень вернулся с мороза. А во взгляде по-прежнему угадывалось смущение. Сейчас пекарь выглядел не взрослым сильным мужчиной, а пойманным на воровстве ребёнком, ожидавшим неминуемого наказания. Он махнул ножом – с точностью автомата не глядя отсёк от большого куска теста очередную порцию.

- Вкуснотища! – сказал он. – Показалось, что и правда съел сыр. А Лошка не верила, что ваш порошок сработает. Глупая. Не понимает, что вы учёный – с дипломом. Проспорила. Хотя… и я не очень-то понимаю, как у вас так получилось. Старый хозяин такого рецепта не знал.

- Это точно.

- Ну… он же не учился в кулинарной школе. Я… заплачу за хлеб, мастер Карп! Лошка обещала, что займёт мне вечером денег, если получит премию.

Я великодушно махнул рукой.

- Не нужно за него платить. Забей. Будем считать, что ты продегустировал продукт вместо меня. Ведь кто-то же должен был его заценить: рецепт новый, неопробованный.

- Хороший рецепт!

- Я знал о его достоинствах только… в теории: слушал комментарии на эту тему от одного старого зануды. Вот: теперь опробовал и на практике.

- У вас получился вкусный хлеб, мастер Карп! – заявил Полуша.

- Поверю тебе на слово, - сказал я. – Сам я этот хлеб есть не стану: не люблю сыр – у меня… изжога от него.

А мысленно добавил: «Да и запить его молоком пока не получится – лучше уж себя не мучить».

***

Я заглянул в магазин. Застал там очередь из десятка покупательниц. Впрочем, тут же сообразил, что хвост очереди прятался за входной дверью: все, желавшие с утра отведать моего хлеба, в зал магазина не поместились – дожидались возможности сделать взнос в мою кассу на улице. Окинул взглядом полки стеллажей, прячась за дверью. Товара на них пока хватало. Но та скорость, с которой отпускала его моя продавщица, намекала: опустеют они ещё до полудня.

Выходить на улицу через дверь магазина не стал. Вернулся к той двери, что вела во двор. Переступил порог и первым делом взглянул на дерево, под которым ночью оставил краснолицего бандита. Разглядел около ствола клёна лишь помятую траву – Сверчок исчез. Вот и замечательно. Я не испытывал сейчас желания выяснять с кем-либо отношения. Зевнул, потянулся, похрустев суставами. Взглянул через прореху в кронах деревьев на небо – денёк обещал быть солнечным.

Позёвывая и потягиваясь, прошёлся вдоль стены дома. Детских криков во дворе я не слышал: местная ребятня увлеклась зарабатыванием денег. Детишки больше не проводили время за играми – под предводительством суровой атаманши они курсировали по территории своей ватаги, рекламировали мои товары. Причём, по-прежнему проделывали это охотно – чувствовали себя взрослыми, настоящими добытчиками пропитания для своих семей. Детей я во дворе не заметил, но к шуму листвы всё же добавлялись многочисленные голоса.

Откуда они доносились, я понял, когда свернул за угол: голоса заметно усилились. Замер на месте. Зрелище оказалось неожиданно впечатляющим – я приоткрыл рот. Широко распахнутыми от удивления глазами в упор пялился на столпившихся рядом с входом в мой магазин людей – в основном, женщин. Они без видимой агрессии переговаривались друг с другом, изредка делали шаги, приближаясь к двери магазина. Мужчину я заметил лишь одного: молодого узкоплечего парня – тот стоял едва ли не в самом конце очереди, почти у самой дороги.

«Охренеть!» – мысленно воскликнул я.

«Что там? – немедленно откликнулся мастер Потус, прервав свои нравоучения, на которые я, честно признаться, перестал обращать внимание. – Что случилось?»

Ответил я ему не сразу: женщины меня заметили. Повернули ко мне лица. Разговоры рядом с магазином на мгновение стихли. Шумел в листве ветер, из соседнего двора слышался собачий лай. Десятки пар глаз уставились на меня. Мне вдруг почудилось, что я стою голышом посреди городской площади под прицелом ярких лучей прожекторов. Едва сдержался от того, чтобы прикрыть руками на своём теле особенно интересное место. Понял: почти все горожанки меня узнали. Тишину тут же нарушили многочисленные восклицания.

- Утро доброе, мастер Карп!

- Здоровья вам, мастер Карп!

- Доброго утречка!

- Как спалось, мастер Карп?!

«Спал один, - мысленно пожаловался я. – К сожалению».

Но вслух сказал:

- Здрасьте, дамочки!

Вежливо кивнул.

Шаркнул ножкой.

И свалил обратно за угол дома.

«Ишь, сколько вас набежало. Нарядились-то как! Я таких коротких платьишек здесь ещё ни разу не видел. И такого количества стройных ног. Видел, мэтр, в каких нарядах местные девчонки за хлебом ходят? Как нарочно: одни молодухи собрались. А ночью-то где они были? Хоть бы одна из них мне молока принесла. Так ведь не дождёшься: все испугались какую-то Мамашу».

Я вздохнул.

- Злые вы. Уйду я от вас. Проведаю Белецкую.

«Ты даже меня, парень, уже задолбал этим своим молоком, етить его! - воскликнул призрак. – Ты о чём-нибудь, кроме баб, можешь думать? Только и слышу от тебя: бабы, бабы, бабы, молоко. Тьфу! Утомил ты меня своим нытьём! А ещё называешь себя мастером-кулинаром! У тебя работы невпроворот! Убивцы к тебе ночью в дом вламываются. А у тебя одни только бабы на уме!»

«Мне тебя искренне жаль, старый, - ответил я. – Вот правда: если бы не думал о женщинах, то жалел бы тебя – такой уж ты несчастный. Но… что я могу тебе сказать? Терпи. Я ж теперь почти подросток. Забыл, каково это? В этом возрасте разве о чем-то другом думают? Работа, убийцы – фигня всё это. Молочка бы мне. Страдаю. Ничего не могу с собой поделать».

Снова вздохнул. Мастер Потус разразился очередной поучительной тирадой – рассказывал что-то о своей молодости, о своей семейной жизни, о важности умения концентрироваться на работе. Но я его уже не слушал. Стоял, обдумывал увиденную рядом с магазином картину. В прошлой жизни около своего обувного я ни разу такую не наблюдал. Смотрел на яркую листву; на крохотные белые облака, что виднелись на небе в просветах между ветвями; жмурился от яркого солнечного света.

«А ведь Рел Музил тогда, похоже, не соврал, - сказал я. – Вон сколько народу явилось с утра за хлебом. Может и не полгорода, но точно: много. Неплохо работают детишки. Даже неожиданно хорошо. Похоже, в этом городе непаханое поле для любого рекламщика – вплоть до самых посредственных. Интересно: такая обстановка только здесь, или в Норвиче – то же самое? Ладно. Раз уж такое дело… придётся и мне немного поработать».

***

Посматривал на улыбку продавщицы и испытывал гордость за свой талант руководителя. Протиснутся мимо покупательниц – сгрузил на полку очередную партию ржаных караваев (приволок её из пекарни). Раскладывал товар на стеллаже, невольно представлял, как открою однажды в этом мире огромную булочную, расставлю там за прилавками молоденьких улыбчивых работниц в ярких фирменных кепках, заставлю их трясти рукой и кричать: «Свободная касса!». Такого этот мир пока точно не видел. Мне ещё есть чем его удивить.

Давно не наблюдал за работой своего предприятия утром. С того дня, как я направил часть своих доходов на рекламу, торговля в магазине при пекарне вышла на новый уровень. В обувном магазине я наблюдал подобный ажиотаж лишь в начале сезонов, да перед началом учебного года. Но больше такая торговля походила на предновогодний всплеск продаж – моего обувного магазина он почти не касался, но я наблюдал его в отделах соседей по торговому центру. Не предполагал, что увижу подобное в булочной.

- Милочка, три чернушки и медовый!..

- Пару чёрного и пшеничный!..

- …А давай два медовых!..

- Нет, голубушка, сырный не хочу. Подай-ка мне две чернушки и этот полосатенький с мёдом!..

- Два пшеничных!..

Я окинул взглядом стеллажи, отметил рядом с Лошкой две опустевшие полки (раньше там лежал ржаной хлеб). Ещё на двух полках караваи занимали едва ли половину места. Уверен, продавщица продаст те пшеничные раньше, чем я принесу им замену. А вот медового пока хватало – не купили и половину тех батонов, что мы выпекли с Полушей ночью. Это и хорошо: пекарь только-только отправил в печь новую партию – она появится в торговом зале после полудня. Пекарня работала на пределе возможного: печи не простаивали ни минуты.

Взглянул на застывшего позади продавщицы призрака – старик, похоже, озадачился взрывным ростом торговли не меньше меня: раньше он не часто захаживал утром в торговый зал. Я зажал деревянный поднос подмышкой. На ходу подмигнул щекастой молодухе – пришлось обогнуть её по пути к входу в пекарню. Уже у самого выхода из зала почувствовал на своей спине… и пониже спины заинтересованные женские взгляды. Привычным движением ноги выполнил работу доводчика – прикрыл за собой дверь. Доносившиеся из магазина голоса зазвучали тише.

- Ну что там? – вопросом встретил меня Полуша.

Парень, как заведённый, лепил заготовки для ржаных караваев. Отсекал ножом куски теста, превращал их в колобки. Столешница, где будут отдыхать будущие караваи, стремительно заполнялась. Руки молодого пекаря работали словно сами по себе, не требовали надзора. Я уверен: будь у Полуши ещё несколько рук – те работали бы, не мешая друг другу. Среди прочих в пекарне выделялся запах мёда. Я невольно вспомнил о чесночных батонах, о том, как чесноком в своё время пропах весь мой дом – правильно, что решил их больше не выпекать.

- Народ идёт, - сказал я. – И довольно активно. Наш магазин сейчас популярней городского рынка. Хоть сдавай рядом с ним в аренду торговые места. Неплохая, кстати, идея – нужно будет обмозговать её на досуге. Хлеб продаётся. Особенно ржаной. Пшеничный тоже активно идёт. Медовые батоны пока есть. Но закончатся к тому времени, когда будет готова следующая партия.

- А сырный? – спросил Полуша.

Я убрал ткань с ржаных караваев. Скоро она пригодится, чтобы накрыть медовые батоны. Под них я и освобождал стол. Переносил товар в торговый зал: как оказалось, это единственное, чем я сейчас мог помочь работе своего предприятия – с остальными делами пекарни и магазина справлялись мои работники. Но даже такая помощь оказалась нелишней: по словам Лошки, моя подмога подоспела вовремя. Я стал перекладывать хлеб на поднос. Тёплая корка хрустела под подушечками моих пальцев.

- Пока купили только шесть штук. Это при том, что я сделал на него цену больше, чем на медовый. Неплохой результат для новинки – учитывая, что мы сегодня только открылись. К вечеру продадим все. И вообще – расторгуем всё. Я в этом не сомневаюсь. При нынешней проходимости мы продали бы что угодно, даже чесночный хлеб. Наших печей не хватает для того, чтобы справиться с нынешним спросом.

- И… что делать?

- Работать, - сказал я. – Сколько хлеба испечём, столько и продадим. Не больше, не меньше. Можно, конечно, подсократить количество ржаного – заменить один замес на медовый. Выручка от этого подрастёт. Но появятся недовольные – те из наших покупателей, кто победнее. Всё же медовый хлеб не всем по карману. Стоит ли оно того? Сомневаюсь. Всех денег не заработаешь.

- Не нужно ничего сокращать, мастер Карп! – сказал Полуша. – Я тут… эта… подумал… Я смогу за раз выпекать на двенадцать медовых батонов больше, если расположу их в печи чуть по-другому. Я… мне кажется… что у меня это получится. Вчера прикидывал – поместятся. Должны поместиться! Может, мне попробовать, мастер Карп? Если я испорчу одну партию хлеба… Я заплачу за неё, вы не переживайте!

«Опять он лезет со своими придумками! – проворчал в моей голове мастер Потус. – Не раз же говорено, етить его: от добра добра не ищут. Мои предки десятки лет укладывали в печь хлеб так, как я этого лодыря научил! Они уж точно не глупее него были. Губы от молока не обсохли, а уже лезет поучать старших! Нечего ему потакать, парень! Испортит продукт! Да и печь загадит!»

Ворчание старого пекаря я проигнорировал. Но улыбнулся: вспомнил, что к сорока годам и я когда-то стал опасаться любых новшеств. Теперь же, они не казались мне сродни святотатству. Должно быть, так на моём мировоззрении сказалась вторая молодость – она не только вновь наполнила мою голову мыслями о женщинах, но и вернула мне интерес к экспериментам. К тому же, я не видел трагедии в том, что Полушин эксперимент вдруг не увенчается успехом. Пожал плечами. Поправил так и норовивший соскользнуть с подноса ржаной каравай.

- Попытайся, почему бы и нет, - сказал я. – И не боись: платить ни за что не придётся. Как говорится: кто не рискует, тот... помрёт нищим. А мне нищим быть совсем не хочется: надоело. Так что делай, Полуша. Если считаешь, что шансы на успех есть, то попытайся. Потом и меня обучишь своей придумке. Лишних двенадцать батонов или караваев в каждой партии – для нас это здорово, это… попахивает неплохой премией для тебя, парень.

***

Я раскладывал хлеб на стеллаже за спиной Лошки, размышлял об идее своего подчинённого. По моим прикидкам, увеличение количества товара в каждой партии могло привести к неплохому скачку выручки – неплохому даже за вычетом налогов. Особенно если учитывать, что за предыдущие дней пять-семь магазин распродавал хлеб в «ноль» - закрывался, сверкая намытыми полками.

Утром мы уже давно не торговали «вчерашней» продукцией. За ночь я и Полуша едва успевали вновь заполнить витрины. Должно быть, потому народ и шёл к нам с самого утра – после обеда выбор товаров с каждым часом становился всё более скудным: заканчивался то один, то другой вид хлеба. Печи не успевали выпекать всю нужную продукцию – ускорить выпечку не получалось.

Мэтр Рогов почти мгновенно подсчитал, сколько денег я получу в итоге в случае успешного завершения Полушиного эксперимента. Вышло не так уж и много – не горсть золотых. Но и лишняя пара серебрушек в день – для Персиля очень даже чувствительное увеличение дохода. Тем более привлекательное тем, что для его получения работать ещё больше мне не придётся.

Я приводил в товарный вид витрины с хлебом. При этом мысленно обсуждал с профессором Роговым грядущие в случае Полушиного успеха изменения в бухгалтерии моего предприятия. Старался не грубить вставлявшему в наш разговор умные фразы мастеру Потусу (старик не желал идти в ногу со временем). Не сразу заметил, что голоса покупательниц за моей спиной внезапно стихли, словно кто-то нажал паузу на проигрывателе.

«Етить его», - сказал мастер Потус.

- Четыре пшеничных, - громко произнёс знакомый мужской голос. – Да. Пять…

Я обернулся.

Очередь из десятка женщин разделилась на две группы. Покупательницы отхлынули от центра зала ближе к стенам. Освободили широкий проход от двери магазина к прилавку, за которым прилежно растягивала губы в улыбке Лошка. Женщины молчали. Даже не перешёптывались, что выглядело очень странно и необычно. Смотрели на замершего у прилавка Рела Музила.

Бандитский атаман изображал обычного покупателя… которому доброжелательные горожанки позабыли объяснить, что такое очередь. Пользуясь отсутствием этого знания, как какой-нибудь большой чиновник из моего прошлого мира, Крюк будто бы не замечал прочих посетителей магазина. Он задумчиво разглядывал полки позади продавщицы, тыкал в сторону них толстенным пальцем.

- …Нет, пять – пожалуй, маловато, - сказал Музил. – Давай семь медовых. Да. Ржаного не надо – пусть его босяки едят. А это что у вас? На медовый похож. Как называется, красавица? Сырный? Не пробовал. Интересно. Ну… давай и их. Парочку. Хотя, нет… не возвращаться же… давай четыре сырных. Да. Я уверен, что у вашего хозяина любой хлеб получается вкусным. Я правильно говорю, бабоньки?

Женщины тут же откликнулись. Закивали головами. Затараторили вразнобой.

- Конечно, господин Музил!

- Тутошний хлеб самый луччий!

- Мы токмо тут теперича хлеб берём!

- У мастера Карпа золотые руки!

Крюк выудил из кармана стандартную для этого мира вещь – сетку-авоську. Протянул её продавщице. Пока Лошка изображала дрессированную обезьянку (прыгала около стеллажей, складывая в сумку заказ бандитского атамана), Музил развязал кошель, двумя пальцами достал из него жёлтый кругляш. Небрежно бросил его на прилавок. Женщины вытянули шеи, разглядывая блестящую золотую монету.

А Рел Музил посмотрел на меня.

- Здравствуй, мастер Карп, – сказал он.

- Здравствуйте, господин Музил.

Я привычно зажал подмышкой пустой поднос.

«Чего это он сам припёрся, етить его? – сказал мастер Потус. – Не мог прислать кого-нибудь из своих шавок? Никак задумал он чего?»

«Уверен, сейчас мы об этом узнаем».

- Понравился, мне твой хлеб, пекарь, - сказал атаман Крюк. – Особенно тот, что с мёдом. Не поверишь: всем теперь советую покупать хлеб только у тебя. Без шуток. Да. Вот, выдалось свободное время, решил заглянуть к тебе – посмотреть, что тут у тебя, да как. Узнать, не беспокоит ли тебя кто. По ночам, например. Да. Ну и хлебушка заодно прикупить. Раз уж я здесь. Сделай-ка себе перерыв, мастер. Угости меня чашкой мятного чая. Поболтаем немного… о жизни. Да.

Глава 26

Я решил совместить разговор с Релом Музилом и завтрак. Потому что утром неожиданно для себя с головой погрузился в работу и не удосужился поесть – теперь намеревался исправить эту оплошность. Пока я заваривал чай, сетка с хлебом исчезла из рук бандитского атамана. Похоже, Крюк явился ко мне не в одиночку – успел передать покупки своим спутникам. Но в мою гостиную он поднялся один. По словам призрака, в моё отсутствие Музил не скромничал: прошелся по комнатам, заглянул и в мою спальню, где на полу всё ещё лежал нож ночного гостя. Но атаман ни к чему не прикасался – только смотрел.

Заслышав мои шаги, Рел Музил вернулся в гостиную, уселся на то же место, что и в прошлый раз – лицом к ведущей на первый этаж лестнице. Скамья под ним тоскливо заскрипела, но вскоре умолкла, смирившись со своей участью. При дневном свете Крюк выглядел не таким грозным, каким казался вчера в полумраке: походил на большого плюшевого мишку, а не на дикого лесного медведя, как при прошлой нашей встрече. И улыбка его смотрелась вполне дружелюбно и приветливо. Хотя я нисколько не сомневался: Музил мог точно так же улыбаться, сжимая своими ручищами мою шею и наблюдая за тем, как я задыхаюсь.

Расставил на столе чашки и тарелки с хлебом (ну а чем ещё мне угощать гостя?), занял своё место – напротив атамана. Сперва я намеревался изображать простака – нести всякую чушь о погоде, о ценах на рынке, о видах теста и прочей ерунде, которой меня время от времени пичкал мастер Потус. Но не сумел перебороть лень. Да и не очень-то хотел в глазах своего гостя выглядеть идиотом. Потому просто молчал, дожидаясь, пока Рел Музил сам начнёт разговор. Ещё из опыта прошлой жизни помнил, что именно многозначительное молчание, а не умные рассуждения, придают тебе в глазах собеседника вид мудреца.

Крюк заграбастал с тарелки кусок батона, поднёс его к лицу – понюхал.

- А почему не принёс сырный? – спросил он.

- Сырный хлеб лучше есть перед свиданием с дамой, господин Музил, - сказал я. – Тогда он будет уместен. Не рекомендую употреблять его перед деловой встречей – испортит настрой, уведёт мысли в сторону от работы. И… создаст ещё некоторые неудобства, которые при встрече с дамой неудобствами не покажутся. А вот медовый хлеб – напротив: поможет сосредоточиться на деле, взбодрит, повысит внимательность.

Бандит хмыкнул. Хитро прищурился.

- Даже так? – сказал он.

С затаённой опаской посмотрел на порезанный тонкими ломтиками хлеб. Словно усомнился в его съедобности. Мне пока не доводилось видеть, чтобы в этом мире кто-либо нарезал хлеб, как я – здесь его едва ли не рубили на здоровенные куски. Но я никак не мог избавиться от старой привычки: нарезал караваи, как для тостера. Крюк кивнул, соглашаясь либо с моими словами, либо со своими неведомыми мне предположениями.

- Не знал о таких тонкостях, пекарь. Учту. Правду, значит, говорят, что ты учёный. Хоть и молодой. Да. Нужно было взять медового побольше: дел сегодня будет много – бодрость и внимательность мне не помешают. А потом и сырный пригодится. Для свиданок с бабами, говоришь, он хорош? Бывает же такое. Хм. Угадал я с покупкой. Хотя пока прекрасно справляюсь и без него.

Он решительно затолкал кусок хлеба в рот – целый кусок.

Замер, прислушиваясь к ощущениям.

Запил хлеб чаем, снова уставился на меня.

- Ты правильно понял, пекарь, - заявил Рел Музил. – Я к тебе сейчас не просто чаи гонять пришёл. Чай у меня и дома есть – там его заваривают ничуть не хуже, чем это делаешь ты. Да и хлеб твой я прикупил – так, по ходу. Хотя всё равно отправил бы за ним. Да. Я пришёл, чтобы кое-что перетереть с тобой, пекарь. С глазу на глаз. Так что у меня действительно есть к тебе разговор. Да. Можно сказать: деловой.

«Какие это у него к тебе дела? – проскрипел в моей голове голос старого пекаря. – Не нужно нам его дел! Нам и своих дел хватает. Не слушай этого душегуба, парень! Он и в детстве умел складно врать. Даже когда я поймал его на горячем – пел такое, что заслушаешься. Знаю я эти его россказни. Не связывай с этим бандюгой, етить его! Что бы он тебе ни предложил – отказывайся!»

Призрак нервно прохаживался за спиной бандитского атамана. Моё воображение вынудило его скрестить на груди руки и угрюмо склонить голову. Мне всё не удавалось понять: на облик привидения больше влияет его настроение или моя фантазия? Я едва заставлял себя не вертеть головой, следя взглядом за яркой фигурой призрака. Надеялся, голубоватое свечение привидения не отражалось в моих глазах.

Я вцепился взглядом в переносицу Рела Музила, избегая двигать глазами вслед за передвижением мастера Потуса. Похоже, бандитский атаман не ожидал от меня такого пристального внимания. Или переход от показной вежливости к столь же напускной серьёзности в моём исполнении оказался слишком резким. Потому что весёлость исчезла с лица бандита, а правая щека атамана нервно дёрнулась.

- Я вас внимательно слушаю, господин Музил, - сказал я.

Крюк шумно вздохнул, поковырял ногтем в зубах.

Не спускал с меня глаз.

- Не буду ходить вокруг, да около, - сказал он. – Да. Сразу напомню тебе, пекарь, что ты сейчас живёшь на моей земле. Я тебя сюда не звал. Да. Но и не прогоняю. Во всяком случае, пока. В твои дела я не лезу: своих хватает. Но! Зачем бы ты сюда ни явился, кулинар, знай: тут я отвечаю за порядок. Я! Пока твоя пекарня исправно платит – она спокойно работает. Таковы правила. Но твоя шкура – это твоя забота. Не моя. Сечёшь?

Бандитский атаман чуть склонил на бок голову. Продолжал щуриться, будто целился в меня из невидимого оружия. Показалось, что он пытался не то запугать меня, не то показать мне свой серьёзный настрой. Его глаза блестели, точно льдинки и казались столь же холодными. А лысина блестела, подобно смазанному маслом колобку из сырого теста.

- Секу, - сказал я.

Кивнул.

- Поправьте, если я неверно понял вас, господин Музил. Та плата, что вы от меня получаете, она за охрану пекарни, а не моей жизни. Верно? Ваша… организация обязуется следить за сохранностью моего предприятия, а не моей черепушки. Потому что для вас нет особой разницы, кто хозяин этой пекарни – деньги вам приносит именно она, а не её конкретный владелец. Так?

Бандит снова хмыкнул.

Показа на меня пальцем.

- Именно так, пекарь. На тех, кто заправляет в торговых точках на моих улицах мне наплевать. Кто именно будет там вкалывать – мне без разницы. Лишь бы лавки, мастерские и трактиры продолжали работать, и моя банда получала от них свою долю выручки. Так что если у какой-то там пекарни меняется владелец – меня это обычно совершенно не заботит. И уж тем более не интересует, куда подевался прежний. Сечёшь, к чему я веду?

«Угрожает, етить его!»

Я покачал головой.

- Пока не понимаю, господин Музил.

«Неужто хочет брать с тебя больше денег?! – предположил мастер Потус. – Крохобор! Чтоб у него глаза повылазили от жадности, етить его! Не соглашайся! Отродясь бандиты у нас больше десятой части не брали! Это уже настоящий грабёж получается! Совсем стервец совесть потерял! Взять бы сейчас верёвицу попрочнее. Да отстегать этого наглеца по жопе, как и тогда – я в миг бы сделал его скромнее!»

Крюк заёрзал на лавке – та издала звук, похожий на плач ребёнка.

- Ты вляпался в плохую историю, пекарь, - заявил Рел Музил. – Понимаешь, о чём я? Я говорю о твоей ссоре с Мамашей Норой. То, что начиналось, как хорошая шутка, над которой потешался весь город, теперь стало серьёзным делом. Очень серьёзным: сейчас оно у многих вызывает не только улыбку. Небось, ты уже слышал, что Белецкая пообещала за твою голову неплохие по местным меркам деньги?

Я снова кивнул.

- Тот болтливый придурок, что заглянул к тебе сегодня ночью, оказался самым шустрым. Не знаю, что ты с ним сделал, но можешь его больше не опасаться. У Сверчка внезапно настолько развязался язык, что он успел доболтаться. Ему ещё повезло, что мы с ним говорили наедине – идиот остался жив. Но… у меня рука тяжелая – на ноги он встанет нескоро, если вообще сможет на них стоять. Да.

Крюк посмотрел на свой кулак, точно вспоминал, как припечатал им своего подчинённого. Моё воображение живо нарисовало картину того, как Сверчок обрушил на своего атамана шквал из слов и эмоций. Если он говорил своему предводителю примерно то же, что ночью мне – вполне естественно, что Музилу его речи не понравились. Краснолицему бандиту ещё повезло, что остался жив.

«Вы не просили развеять «влинскую радость», юноша, - ответил на мой немой вопрос профессор Рогов. – Я влил в заклинание заряд на десять-двенадцать часов – стандартную норму. Ваше тело не испытывает проблем с энергией – мне не приходится её экономить».

«А ты, старик, хотел, чтобы я его убил, - сказал я. – Забавно же получилось!»

- Но только Сверчок в нашем городе не единственный, кого заинтересовало предложение Мамаши Норы, - сказал бандитский атаман. – Это я тебе точно говорю, пекарь. Да. Признаюсь: я тоже над ним малёха раздумывал. А что? Сам понимаешь: золотишко лишним не бывает. А шею кому свернуть – это я хорошо умею, это моя работа. Ты печёшь хлеб – я зарабатываю деньжата… по-другому. Понимаешь меня, пекарь?

«Вот гадёныш, етить его!»

Призрак обошёл стол – заглянул бандиту в лицо.

- Начинаю понимать, - сказал я. – Вы решили, что убивать меня не станете. Но и не будете мешать другим пытаться заработать два золотых. Не могу не согласиться с вашим решением, господин Музил. Мне оно нравится. Всячески его поддерживаю. Я бы поступил точно так же. Ещё чаю?

- Давай.

Я взял кувшин, плеснул в чашку бандитского атамана всё ещё паривший напиток. Крюк поблагодарил меня: кивнул. Снова зачавкал хлебом, уже без опаски. Пока его челюсти двигались, уши бандита прижимались к голове. Стоило бандиту перестать жевать, как они возвращались в прежнее положение. Я не без интереса наблюдал за этим невиданным раньше действом.

- Ты печёшь вкусный хлеб, кулинар, - сказал Рел Музил. – Если бы я свернул тебе шею, то где бы потом такой купил?

Он показал мне кусок медового батона.

- Но мне не нравится та движуха, что началась среди моих бойцов, - сказал Крюк. – И не только среди них. Да. Золото – для многих это весомый повод продырявить твою шкуру, кулинар. А Мамаша Нора обычно выполняет свои обещания. И не прощает обид. У меня нет никакой значимой причины брать тебя под свою защиту, пекарь. Сечёшь? Моя любовь к хорошему хлебу, сам понимаешь – не аргумент.

«Всё-таки денег хочет, етить его, - сказал призрак. – Решил, что двух золотых ему маловато, что смогёт вытрясти из тебя побольше деньжат. Нет, ну каков, а?! Не пошёл ему впрок мой урок. Зря я тогда пожалел стервеца. Шкуру ему с жопы нужно было спустить! И солью раны на сраке посыпать! А ещё ухи его толстые оторвать! Чтобы на всю жизнь этот гадёныш мою науку запомнил!»

- Поэтому я пришёл тебя предупредить, кулинар, - сказал Рел Музил. – Нет, не о том, что многие теперь будут пытаться отрезать тебе голову – это ты и без моей подсказки знал. Я предупреждаю тебя о другом. Слушай. Это моя территория, пекарь. Да. Сечёшь? И мне здесь беспорядки не нужны. Я не могу своим людям запретить охотиться на тебя – они такой запрет не поймут. Но и терять людей мне бы тоже не хотелось.

Он в два глотка допил чай.

Стукнул чашкой по столу – та уцелела. Мне всё казалось, что посуда в его руках вот-вот затрещит, как тонкая яичная скорлупа. Но сервиз старого пекаря проявлял чудеса прочности и надёжности.

- Решай свои дела с Белецкой, пекарь. И поскорее. Да. Сверчок – то ерунда. Гнилой он человечишка. Негодный для серьёзных дел. Давно собирался от него избавиться. У него и до сегодняшнего утра язык был без костей. Придурок получил по заслугам. Но других людей я не хочу терять. За них мне придётся с тебя спросить, кулинар. По закону. Иначе никак. Так что… действуй, пекарь. Белецкая – вот твоя проблема.

Он бросил в рот кусок батона.

Его уши снова прильнули к черепу.

- Если ты решишь её грохнуть, - сказал Крюк, – я совершенно не расстроюсь. И не стану за неё спрашивать. Да. Она подо мной не ходит. Сечёшь? Но её мальчики мне пригодятся. Полегче там с ними, кулинар. Если они навалят в штаны – то не страшно. Постарайся обойтись с ними, как с тем Сверчком. Да. Придурок так толком и не понял, как ты от него избавился. Но и языком пока молоть не сможет – не переживай.

- Не буду.

- Заметь, кулинар: в твои личные дела я не лезу. Ты работаешь на моей территории и поэтому платишь моей банде. Но что ты делаешь вне своей пекарни – не моё дело. Да. И так будет до тех пор, пока это не заденет мои интересы. Сечёшь? Мне всё равно, что ты забыл в нашей дыре: скрываешься здесь от кого-то или явился к нам с какой-то другой целью. Пока наши дороги не пересекутся, я не буду тебе мешать.

Рел Музил растянул свои толстые губы в улыбке.

Продолжал при этом перемалывать зубами медовый хлеб.

- Но портить своих парней я не позволю, - добавил он.

- Я больше по женщинам…

- Чего? – переспросил Крюк.

Бандит перестал жевать – его уши вернулись в исходное положение.

- Не испорчу ни одного, - пообещал я. – Вся эта история с госпожой Белецкой мне самому не нравится. И я опечален тем, что обидел эту замечательную женщину. Как раз сегодня днём я собирался наведаться к ней, чтобы… исправить возникшее в наших с ней отношениях… недоразумение. Я приехал в ваш город, чтобы печь хлеб, господин Музил. Кулинария – моё призвание. А женщины…

Я с показной грустью вздохнул.

- …Их я просто люблю. Не за плату, как почему-то решила госпожа Белецкая. Уверяю вас: я чту гильдейские правила. И не нарушаю законы. Повторяю, господин Музил: я пекарь. Но я ещё и здоровый молодой мужчина – сами понимаете. Не думал, что из-за моей любви к незамужним дамам, у меня с кем-то возникнет недопонимание. Уверен, что сумею разъяснить уважаемой Мамаше Норе свою точку зрения на причину её обиды.

Скромно отломил немного пшеничного хлеба.

- Ты уж постарайся, кулинар. Да.

Бандит громко отрыгнул.

Я сделал вид, что не заметил этого свинства.

- Я умею быть убедительным, господин Музил. И давно уже понял, что не все женщины любят ласку и нежность. Встречаются и такие, с кем следует быть строгим, едва ли не жестоким. Но не для того, чтобы их обидеть. А чтобы доставить им удовольствие. Уверен: госпожа Белецкая именно из таких – она высоко оценит мой подход к переговорам. Не подскажете ли мне, господин Музил, где я могу найти эту уважаемую женщину?

- Подскажу, почему нет, - сказал Крюк. – Мамаша Нора живёт не так уж далеко от тебя. Пойдёшь к центру города. Там спросишь Красный переулок – известное место, тебе любой укажет, где он. Ну а потом ты уже не заблудишься. Ищи большой белый дом за красным забором. Он отличается от других, не перепутаешь – Мамаша Нора любит выделяться. Очень надеюсь, что ты не станешь затягивать с походом к ней, пекарь. Да.

- Я отправлюсь к госпоже Белецкой сегодня, ещё до полудня, - пообещал я.

Рел Музил отодвинул от себя пустую чашку. Сгрёб с тарелки остатки медового хлеба, затолкал их в рот – все три куска сразу. Протянул ручищу к кувшину, отхлебнул прямо из него. Грохнул кувшином по столешнице. Я наблюдал за тем, как двигались мощные челюсти бандитского атамана – перемалывали пищу. Крюк вытер губы тыльной стороной ладони, заскрипел лавкой, выбираясь из-за стола.

- Рад, что мы поняли друг друга, пекарь, - сказал он. – Душевно посидели. Чай у тебя только… паршивый. Да. Но в нашей дыре нормального-то и не купить. Это и понятно. Кто его к нам повезёт? Денег он стоит немалых – приходится выписывать из столицы. Ну а что делать? Да. А хлеб ты печёшь неплохой – это я тебе уже говорил. Буду захаживать к тебе время от времени. Бывай, пекарь.

Я отсалютовал Крюку чашкой.

«Проваливай отсюда, гадёныш! – сказал призрак. – Ноги твоей в моём доме чтоб больше не было!..»

Он последовал за бандитом к лестнице. Не переставая возмущённо бубнить в моей голове. Постэнтический слепок личности мастера Потуса сейчас походил на потревоженную пчелу. Или на птицу, пытавшуюся защитить от хищника своё гнездо. Или на старого чудака. Он то и дело наскакивал на атамана, словно пытался подтолкнуть того в спину. А может и не в спину.

«Остынь, старикан!»

- До свидания, господин Музил, - сказал я. – Рад, что вы меня навестили.

***

Проводив Рела Музила, я не сразу отправился в путь. Прикрыл за бандитом дверь – задержался в доме, чтобы не в первый раз за сегодня проинспектировать пекарню и магазин. Проследил за тем, как неутомимый Полуша вынимал из печи медовые батоны – дал ему несколько ненужных советов. Понаблюдал, как неизменно улыбчивая теперь Лошка втюхивала покупателям мою продукцию – помог ей заполнить на стеллажах опустевшие полки. Изредка переговариваясь с профессором, строил план похода к Мамаше Норе.

Вышел во двор – зажмурился: слепили глаза солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь листву. Свернул за угол – раскланялся со стоявшими в очереди и всё так же оживлённо галдевшими женщинами (количество желающих купить мой хлеб пока не уменьшалось – не иначе как к обеду полки магазина опустеют). Понаблюдал за тем, как в кустах, оглашая двор криками, дрались коты. Скользнул взглядом по узкоплечему парню (утром видел его в конце очереди), что грыз медовый батон, сидя под ветвями того самого клёна, где раньше играли в ножичек дети.

«Похоже, пришло-таки время разобраться с моей антимолочной диетой, - мысленно сказал я. – Невмоготу больше сносить такое издевательство. Да и люди волнуются. Непростой товарищ этот атаман Крюк… Как считаешь, мэтр, пора заявить о моих правах на молоко и женскую ласку? Пора. Тут главное – не перестараться. Женщин обижать – последнее дело. Я об этом раньше часто слышал. Ерунда, конечно. Некоторых можно и обидеть. Но… Белецкая же не виновата в том, что я когда-то был женат. Ведь так, профессор? Хотя… где я теперь найду другого виноватого?»

Глава 27

Крюк не обманул. Все, кого я спрашивал о Красном переулке, уверенно указывали мне в сторону центра города. Ни один прохожий при этом даже не задумался: улица, где обитала Белецкая, оказалась не менее известным в Персиле местом, чем княжеский терем. Хотя, на мой взгляд, она не сильно отличалась от Лисьего переулка. Ну… разве что высотой домов (все, как один, они имели тут три этажа), да ещё основательностью оград – заборы в Красном переулке скорее выполняли функцию крепостных стен, а не служили украшением.

Прогулялся вдоль оград, поглядывая на кроны деревьев и крыши домов. Никого при этом не встретил – ни пешеходов, ни верховых, ни экипажи, ни даже собак. Хотя заметил на дороге свежие пахучие лошадиные подарки, намекавшие на то, что движение здесь временами бывает оживлённым. Шёл не спеша, стараясь смотреть по сторонам, но не вступить при этом в расставленные лошадьми мины. Красный забор я нашёл в переулке лишь один. Для этого пришлось дойти почти до самого тупика.

Не без труда отыскал щель между толстыми досками забора – полюбовался на прятавшийся в глубине маленького ухоженного дворика дом. Домишко оказался побольше моего (на вид – раза в три, если не в четыре). Каменный, аккуратно облицованный белым кирпичом. Я насчитал в нём три этажа с мансардой. Хотя наверняка имелся в доме и подвал – снаружи я не определил, насколько тот глубокий. На гребне крыши нежились в солнечных лучах голуби. Несмотря на жару, из печной трубы над прижимавшимся к дому флигелем клубился дым.

Людей я во дворе не увидел. Подошёл к расположенной рядом с воротами калитке, решительно постучал по ней – ногой. Задребезжали и заскрипели металлические запоры. Из глубины придомовой территории послышалось собачье рычание, раздался топот лап, по камням заскрежетали когти. Обитавшие во дворе рядом с белым домом четвероногие заметили моё появление – с разбегу бросились на калитку и ворота, оглашая округу басовитым многоголосым лаем. А вот человеческих голосов я не услышал.

Я продолжал долбить по массивной калитке – собаки сходили с ума от моей наглости. Их голоса срывались на хрип и визг. Псы били лапами и мордами по толстым доскам, скребли древесину когтями (причём, примерно на уровне моего лица). Я невольно порадовался тому, что хозяева окружили свой дом прочной оградой. И мне не пришлось нос к носу столкнуться с их четвероногими питомцами. Во всяком случае – пока. Но чем дольше я стучал, тем отчётливее понимал, что встреча со стаей собак неизбежна: открывать мне калитку никто не спешил.

«Хорошая в этом домике шумоизоляция, - мысленно сказал я. – Или глухие хозяева. Можно забор спереть, все деревья во дворе срубить на дрова, а собак пустить на шашлыки – хозяева этого не заметят. Шашлыков из этих баскервилей получилось бы много… Это не команда, мэтр – не вздумай! Не то, чтобы я не любил собачатину: я её не пробовал. Но я сейчас даже не голоден. Доводилось тебе есть собак, профессор?»

«Возможно, - сказал Мясник Рогов. – Что только не готовили в столовой академии. Не удивлюсь, если и собак тоже. Запретов на поедание этих четвероногих в мои времена не было. Наших поваров обычно волновало количество калорий в предназначенных для голодных студентов блюдах. А не бесполезная информация о том, лаяло раньше то мясо, что они бросили в суп, или мычало».

«Так может вы и людей жрали? Отчисленных студентов, к примеру? Или уволенных преподавателей? Профессора академий частенько выглядят очень даже калорийными. Говорю тебе это, как бывший студент. Зачастую, один профессор средних размеров мог бы заменить собой стаю бродячих собак. Я говорю не об их склочности, а о количестве содержащихся в профессорских телах жиров и углеводов».

«Исключено, юноша. Я чувствую в ваших словах иронию. Но отвечу вам серьёзно. Уверен, что тела людей в Норвичской академии не использовались в качестве пищи. Сам за этим следил. Все человеческие тела, что оказывались в распоряжении учебного заведения, предназначались не для еды. Они служили рабочим материалом для занятий в лабораториях моего факультета».

- Может, дома никого нет? – сказал я вслух.

Звуки моего голоса заставили псов атаковать ограду ещё яростнее. Мощные лапы собак терзали древесину. Но доски забора не поддавались их напору – ограда оказалась прочной. Если бы у меня во дворе бегали подобные клыкастые пони, я бы окружил свои владения точно таким же частоколом – чтобы оградить себя от уплаты штрафов за съеденных соседей и прохожих. От собачьего рыка у меня заложило уши. Но я понял, почему хозяева этих милых четвероногих не слышали мой стук: они давно оглохли от постоянного лая и рычания в их дворе.

- Гадство, - пробормотал я. – Срезать бы с калитки замки… Отбой, мэтр! Не будем ничего срезать – пока. Вот не хотел же светиться! Ладно. Попробуем обойтись без магии. Ведь обходятся же без неё воришки и почтальоны. Ух ты. В вашем языке есть слово «почтальон». Интересно. Разберёмся с этим позже. А пока… почему я не сокол, почему не летаю? Придётся лезть через забор.

Я запрокинул голову – оценил высоту ограды. Не кремлёвская стена. Спортсмен бы с такой преградой наверняка бы справился – какой-нибудь обычный олимпийский чемпион по прыжкам в высоту… с шестом. Но я-то зарядку начал делать совсем недавно. Не уверен, что у меня получится… без шеста. Чтобы проверить свои силы, я подпрыгнул. И даже вытянул при этом вверх руки. Почти дотянулся до вершины забора!.. Почти. Прыгнуть бы ещё на полметра выше!.. И до верхней точки на ограде осталось бы всего метра два.

- Что-то не очень мне помогла твоя зарядка, мэтр, - сказал я. – До середины этого заборчика я бы допрыгнул и в прошлой жизни – не помешал бы никакой живот. С животом я бы эти доски может и проломил бы без всякой магии – одним только своим весом. Что-то наш старикан помалкивает. Неужто я отошёл достаточно далеко от дома, и он нас не слышит?

«Делать мне больше нечего, как только подслушивать ваши разговоры, - тут же подал голос мастер Потус. – Некогда мне отвлекаться на вашу болтовню, етить её. Я слежу за работой пекарни, парень. Кто-то же должен этим заниматься, если её у нового хозяина одни только бабы на уме. Пшеничный хлеб, между прочим, почти закончился! А этот лодырь Полуша только-только вынул из печи новую партию».

«Нам твои советы тут и не нужны, старый. Не отвлекайся на нас. Продолжай следить там за порядком. А вот от твоей помощи, мэтр, я бы не отказался. Не работает «антистарость». Что-то я не ощущаю себя великим спортсменом. Хотя ты говорил, что почувствую результаты от твоей магии уже после нескольких занятий. Но пока я замечаю лишь, что моя жопа осталась такой же тяжёлой, как и прежде. Что скажешь, профессор?»

«Вы неверно понимаете назначение комплекса плетений «антистарость», юноша, - сказал Мясник. – Он в первую очередь предназначен для укрепления вашего тела. Благодаря его воздействию уже сейчас ваши мышцы хрящи и сухожилия могут справляться с большими нагрузками, нежели до начала применения комплекса. На силе, скорости и выносливости он тоже скажется. Со временем».

- У меня сейчас нет этого времени мэтр, - сказал я. – Мне нужно перелезть через забор. Желательно так, чтобы со стороны не казалось, что я использовал для этого магию – левитация не прокатит, хотя решила бы задачку. Ломать доски – тоже не вариант. А допрыгнуть до вершины ограды, чтобы просто перелезть через неё, у меня не получается. Или ты предлагаешь сейчас уйти и вернуться к этому забору после месяца упорных тренировок?

«Вы можете использовать обычные мышечные «усиления», Егор. Бросить плетения на группу мышц, что отвечают за прыгучесть вашего тела. Ещё несколько дней назад такое действие обязательно бы привело к тем или иным повреждениям, как в случае с уклонением от снаряда стреломёта. Но теперь вероятность получения травмы снизилась до двадцати семи процентов – именно благодаря той самой «антистарости», юноша».

Я в очередной раз пнул забор – теперь уже от досады: из памяти пока не выветрились те малоприятные впечатления о последствиях надрыва мышц спины. Двадцать семь процентов – это далеко не ноль. Даже если смогу прыгнуть на нужную высоту, совсем не значит, что смогу ухватиться за вершину забора. Не с болью в спине; или в ногах. Снести бы эти ворота парочкой мощных заклинаний, забросить псов на крышу, а хозяев дома превратить в лягушек (хоть профессор и твердил, что подобные превращения невозможны).

Вздохнул, попятился на дорогу, не спуская глаз с вершины ограды: примеривался. Я давно уяснил, что использовать магию, не имея на руке кольца соответствующей гильдии – небезопасное занятие. Обитель жрецов Чистой силы находилось не так далеко от Персиля. И мне не очень-то хотелось устраивать разборки с этими магоненавистниками. Особенно после рассказов профессора Рогова о его казни. Я никогда не любил жару. И поэтому считал очистительный костёр не самым привлекательным развлечением.

- Ладно. Двадцать семь процентов – немногим больше четверти. Не такая уж большая вероятность получить травму. Я бы даже сказал: маленькая. Если уж не повезёт, то посижу немного под забором – опыт таких развлечений у меня уже есть. Переживу. Но это только полдела, мэтр. Нужно ещё усмирить этих шумных мохнатых людоедов. Я не хотел бы стать их обедом.

Псы словно почувствовали, что я заговорил о них – притихли, прислушиваясь.

- Но только не нужно их убивать, - сказал я. – Внуши им что-нибудь. Ну, не знаю… что они меня любят, к примеру. Не в том смысле… любят. А считают меня своим лучшим другом. Или хозяином. Сам ведь говорил, что звери – не люди, что они лучше поддаются этой твоей ментальной магии. Если их просто усыпить, то со стороны это будет выглядеть подозрительно. А я и без того собираюсь проделать здесь много подозрительного. Сделаешь?

«Для рационального использования заклинаний школы ментальной магии, - сказал профессор Рогов, - между магом и объектом воздействия следует установить визуальный контакт. Лишь в этом случае можно гарантировать правильную работу плетений».

- Понял. Значит мне туда.

Я посмотрел на вершину ограды.

- Оттуда я смогу разглядеть не только собачек. Но и свою пекарню. Возможно даже загляну за облака или в окно княжеской спальни. Надеюсь, они на заборе не понатыкали ничего острого? Отсюда не видно. Не хотел бы поранить руки. Мне сегодня ещё в пекарне работать: я же теперь кулинар-стахановец. Ладно, мэтр. Уговорил. Попробую прыгнуть. Но только штурмовать забор я буду не здесь. Сделаю это рядом с вон тем деревцем.

Кивнул в сторону возвышавшейся над изгородью древесной кроны.

- Чтобы если всё же надорву пупок, мои потуги не заметили жильцы дома. Не хотел бы выяснять отношения с Мамашей Норой, сидя под забором. Было бы невесело. И позорно. Вряд ли в таком положении и состоянии смог бы убедительно объяснить Белецкой всю её неправоту. Так что… да, за деревом. Там и солнце не так в глаза светит. Сколько понадобится времени, чтобы твои «усиления» подействовали, мэтр?»

Я зашагал по дороге к выглядывавшему из-за забора дереву. Невидимая с дороги свора псов перемещалась по двору в том же направлении. Псы продолжали проверять ограду на прочность; шипели, прижимая носы к щелям между досками; и без умолку крыли меня своими собачьими ругательствами. Я хоть и делал вид, что не замечал шумных зверюшек, но честно себе признавался: они меня нервировали – прежде всего своим количеством, энергичностью и размерами.

«Мышечные «усилители» - это отдельный вид плетений, относящихся сразу к нескольким магическим школам. В этих конструкциях намешана и ментальная магия, и целительская, и даже отчасти задействована стихийная. А уж сферы их применения так и вовсе крайне обширны. Подобные конструкции используют… использовали даже в некромантии: на «условно живую» материю они действуют ничуть не хуже, чем на живые объекты…»

- Не тупи, мэтр, - сказал я. – Избавь меня от своих лекций. Сколько придётся ждать?

«С вероятностью с семьдесят три процента…»

- Сколько?!

Я остановился.

Взглядом наметил точку на заборе – рядом с покрытыми листвой ветвями, что помахивали мне, словно звали к себе.

«…На ваш организм «усилители» окажут пиковое воздействие через двадцать семь секунд, - ответил профессор Рогов. – Но вы должны понимать, юноша, что это весьма приблизительное время. Большую точность расчётов можно было бы получить после серии опытов. Ведь мы пока не знаем, как именно ваше тело, юноша, отреагирует на «усилители» подобного рода…»

- Но до вершины забора я допрыгну?

«В этом нет никаких сомнений. Если учитывать вашу физическую молодость и предрасположенность…»

- Действуй, профессор.

Я почувствовал в животе холодок.

- Двадцать семь, двадцать шесть, двадцать пять…

Воровато огляделся. Улица всё такая же безлюдная. Ни прохожих, ни детишек. Не увидел даже котов, хотя в моём Лисьем переулке те в это время любили устраивать бои баз правил. Голуби – и те не спешили спускаться с крыш, словно способных на подобный поступок смельчаков среди них давно не осталось.

- Пятнадцать, четырнадцать, тринадцать…

Мне показалось, что мышцы ног разогрелись, точно после интенсивной разминки. Запоздало подумал о том, что не мешало бы для ползанья по заборам сменить одежду. Ведь я принарядился для выхода в свет, а не для того, чтобы тереться животом о доски.

- Пять, четыре, три…

Я рванул к ограде – разбег получился совсем коротким. Из вида не выпускал то место на вершине ограды, в которое надеялся вцепиться руками. В том, что достану до него, не сомневался: привык, что профессор Рогов не ошибался. Мэтр сказал, что допрыгну – значит, точно допрыгну.

Толчок…

Заветная цель (точка на верхушке забора) промелькнула мимо моего лица слишком быстро. Я не успел коснуться её руками – чиркнул по ней носками сапог. В глаза ударил яркий свет – то меня ослепило застывшее на безоблачном небе солнце.

И тут же по лицу хлестнули ветви дерева. Касание ногами забора изменило траекторию моего полёта. Теперь я летел не вверх, а по направлению к дому. Но там на моём пути стало дерево – чиркнуло по моим щекам крупными листьями. А потом ударило в грудь ветвями.

От шелеста листьев и хруста веток у меня зашумело в голове. Я почти ослеп от яркого солнечного света. Потому встречу с толстой веткой не заметил – почувствовал. Удар выбил из моей груди весь воздух – я вынужденно выдохнул. Понял, что завис: мой полёт прекратился.

Я оказался тяжелее воздуха: почти сразу же продолжил движение. Но уже в обратном направлении – вниз. А моё сердце и съеденный накануне завтрак устремились вверх.

Солнечный свет замигал перед глазами. От треска и шелеста заложило уши. Я судорожно сжал челюсти, удерживая внутри себя мятный чай и остатки медового батона.

Замахал руками. Взлететь не получилось. Но я сумел ухватиться за ветку. Та застонала. Сердце вновь подпрыгнуло – ударилось о кадык и лишь после этого неторопливо вернулось на своё привычное место.

Я не сразу сообразил, что мой полёт временно прекратился. Именно временно, потому что обратно до земли я не добрался. А жалобы ветки, прервавшей мой вояж, намекнули: долго удерживать меня она не сможет.

Выплюнул обрывок листа (неужто в полёте пытался хвататься за дерево зубами?). Прижал к груди подбородок – взглянул вниз. Не знаю, какое расстояние я пролетел в кроне дерева, но верхушка забора по-прежнему находилась ниже подошв моих сапог. Со своего места я мог хорошо рассмотреть её. И те острые шипы, что её украшали.

- Охренеть, - простонал я.

Прикинул, на какую высоту мне удалось взлететь – присвистнул.

- Да я теперь человек-кузнечик!

Попытался вспомнить, проводят ли в этом мире спортивные соревнования – те же олимпиады, к примеру.

- Всех бы там уделал – к гадалке не ходи.

Заметил внизу, в просветах между ветвей, чёрные пятна. Собаки. А стая-то небольшая – всего из трёх особей. Зато каких огромных! Я пригляделся.

«Это точно не лошади?»

«Клифские волкодавы, - сказал профессор Рыков. – Очень популярная в моё время порода собак. Средний вес… в привычных для вас единицах измерения – около ста двадцати килограмм. Кобели обычно около одного метра двадцати сантиметров в холке. Суки – на десяток сантиметров пониже. Использовались как в качестве охранников, так и в качестве домашних любимцев: столичная знать считала особым шиком, если такая здоровенная зверюга прогуливалась по их дому; соревновались, у кого в доме живёт больше таких зверей».

«Клифы? – подал голос мастер Потус. – Красивые собачки. И дюже умные. Я слышал, что они поумней некоторых людей будут. Это и немудрено – с такой здоровенной башкой-то! Но дорогущие – просто жуть. Я в детстве просил родителей купить мне такого щеночка, етить его. Откуда ж мне было знать, что он стоит, как два десятка телег с мукой?! Неужто ты собрался завести клифа, парень?»

«Нет уж, спасибо, - сказал я. – В моём домишке им было бы тесновато. Лучше заведу хомячка или морскую свинку. А то и вовсе: рыбок – из тех хоть уху сварить можно. Сколько ж караваев хлеба может сожрать такая махина за раз?! Никаких денег на корма для таких питомцев не напасёшься. Если только скармливать им воришек. Кстати. Что-то мне совсем не хочется стать их кормом. Сейчас я вижу их… неплохо, профессор. Даже лучше, чем хотел бы. Пора объяснить им, кто есть кто. Действуй, мэтр!»

Ощутил холодок от заклинания.

И в тот же миг с похожим на щелчок треском обломилась ветка, за которую я держался. Визуальный контакт с собаками прервался. Я больше не смотрел на них. Ветку не выпустил – сжал её ещё крепче. Вместо того чтобы испугаться, вспомнил сцену из известного фильма, где главный злодей выпал из окна небоскрёба. То ли люди произошли от птиц, то ли подражая актёру того боевика – я взмахнул руками аки крыльями.

И полетел.

Вниз.

Сумел сгруппироваться в полёте – сработала память тела. Падало моё тело с большой высоты не впервые и в этот раз решило разнообразия ради не сворачивать шею. Мелькнули перед глазами листья, ветви, небо, яркое пятно солнца, оскаленные звериные пасти.

Приземлился я не как мешок с мукой – почти как заправский парашютист. Согнул в коленях ноги, под весом своего тела переместился вперёд, коснулся травы руками и покатился по земле. Ещё в движении понадеялся, что слышал треск сухих ветвей, а не своих костей.

Лихо вскочить на ноги у меня не вышло. Кувырки завершились тем, что я распластался на клумбе. И краем глаза заметил, как рванули в мою сторону три чёрные рычащие громадины. А ещё почувствовал вибрацию – земля затряслась под несущейся ко мне стаей. Успел подумать: «Жаль, что профессор их прикончит». Не допустил мысли о том, что мэтр позволит собакам меня сожрать.

Сразу рвать меня на части псины не стали: решили растянуть удовольствие. Но попытались затоптать. Когда на тебя наступает здоровенная лапа стокилограммовой туши – впечатления не из приятных. И всё же, моё везение сработало. Собаки не раздавили хрупкие части моего тела. Сохранили мне надежду на продолжение рода – в том случае, если выживу. Обдали меня зловонием из зубастых пастей…

Рычание сменилось радостным повизгиванием. Отталкивая друг друга мощными плечами, клифы принялись поочерёдно лизать моё лицо. И делали это с такой поспешностью, что я никак не мог открыть глаза. Задыхался от исторгаемой мне в лицо удушающей вони (застрявшие в собачьих зубах остатки предыдущего нежданного гостя, похоже, успели протухнуть). Пытался руками оттолкнуть от себя три здоровенные собачьи головы.

- Что ж вы такие слюнявые-то?! – жаловался я, отплёвываясь. – Хватит! Хватит, вам говорю! Ненавижу эти ваши собачьи нежности! Тьфу!

Кое-как сумел сесть. Не с первой попытки: пару раз меня опрокидывали на землю взмахи огромных вонючих языков – заставили чувствительно приложиться затылком о камень. Я в итоге разозлился – накричал на зверей. Те попятились, виновато опустили морды, поглядывали на меня исподлобья, махали похожими на прутья арматуры хвостами, продолжали жалобно повизгивать. Встал на колени, подолом рубахи смахнул со щёк собачью слюну (рукава рубахи, которыми я утирал лицо, уже промокли).

Выставил перед собой руки, отгородившись от животных.

- Всё, - сказал я. – Успокойтесь. Насмерть залижите, гадины!

Не без труда поднялся на ноги. Строгим взглядом удерживал собак на расстоянии. Клифы преданно смотрели мне в глаза; переминались с лапы на лапу, выказывая огромное желание подойти ко мне ближе. Я решительно припечатал ладонь ко лбу кобеля (успел определить пол клифов, пока валялся на земле – две девчонки и пацан), заставил того попятиться.

Прислушался к собственным ощущениям – попытался понять, во что ещё вылился для меня этот прыжок через забор, помимо испорченной одежды. Коленки заметно подрагивали: начался отходняк после недавнего «усиления». Но на ногах я стоял твёрдо. И никаких болезненных ощущений не испытывал. Чувствовал только мерзкий привкус во рту – туда всё же попала собачья слюна.

Я сплюнул на землю. Огляделся. Кроме трёх клифских волкодавов, что приплясывали вокруг меня, во дворе никого не заметил. Никто не поглядывал на нас из окон дома, не спешил выяснить, по какой причине на улице ещё недавно было так шумно: на кого лаяли собаки, из-за чего ломались ветки дерева. И никто не интересовался, почему собачья стая вдруг умолкла… ну, почти.

Клифы окружили меня с трёх сторон, тёрлись о мою грудь лбами, пытались лизнуть мои руки и щёки. Не смог пересилить брезгливость – снял пропахшую псиной мокрую рубаху. Ощутил на спине ласковое поглаживание ветерка, солнечные лучи согрели кожу. Я как бы невзначай коснулся взглядом забора – высокий. Горделиво расправил плечи. Как я там себя назвал? Человек-кузнечик?

Подмигнул собакам.

Те ответили мне радостным визгом.

- Видишь, мэтр, как я им понравился? Думаю, здесь дело не в твоей магии. Или не только в ней. Просто я хороший человек – вот так-то, профессор. И животные это чувствуют.

Глава 28

Я взобрался по широким ступеням. Не спешил, озирался по сторонам. Всё же я явился не штурмовать дом – пришёл в гости. Вот только никто не спешил меня встречать. Поэтому пришлось проявить настойчивость – войти на придомовую территорию самостоятельно. Троица волкодавов следовала за мной попятам. Чувствовал на спине их тёплое дыхание; холодные влажные носы собак то и дело касались моих рук.

Хозяева дома явно посчитали, что высокой изгороди и стаи клифских волкодавов вполне достаточно для того, чтобы защитить их жилище. Поэтому вместо крепкой входной двери они установили на парадном входе красивую, но хлипкую дверцу, наполовину состоявшую из недешёвого стекла. Не позаботились и о крепких запорах на ней. Впрочем, сомневаюсь, что такую вообще нужно запирать.

Около двери я остановился. Приблизил лицо к стеклу – заглянул в сени. После встречи со стаей собак я опасался, что меня могли подстерегать и другие… неожиданности. Но скорее всего, главной неожиданностью в этом доме сегодня буду я. Кроме нагромождения неуместной в сенях мебели, ничего необычного через окошко не разглядел. Дёрнул за ручку – дверь бесшумно приоткрылась.

«Хоть здесь не придётся изобретать велосипед, - подумал я. – В сам дом попаду без твоего колдовства, мэтр. Надеюсь, здесь меня не встретит залп из арбалетов или фаланга копейщиков в прихожей. У меня и без того уже товарный вид подпорчен. Любимая рубашка превратилась в мокрую вонючую тряпку. В первый раз решил в этом городишке наведаться в гости. И вот, пожалуйста: чуть не захлебнулся в собачьей слюне!»

Я переступил через порог. Деревянный пол дома поприветствовал меня усталым скрипом. При каждом шаге тональность стонов половиц менялась. Мне чудилось, что я шагал по клавишам напольного пианино. Собаки вошли вслед за мной. Их лапы тоже извлекали из деревяшек-клавиш громкие ноты. Наш маленький оркестр неторопливо пересёк сени – ступил в длинный, освещённый лишь светом из окон коридор.

Здесь я уловил в воздухе запахи подгоревшего масла и жаренного лука – наверняка один из видневшихся впереди дверных проёмов скрывал за собой проход в кухню. Клифы за моей спиной шумно вдыхали воздух, недовольно фыркали: похоже, что они предпочитали блюда без лука и масла. Я представил, чем именно их кормили. Такое здоровенные зверюги наверняка за раз съедали по целой бараньей туше – обязательно сырой.

- Эй, кто-нибууудь! – вполголоса позвал я.

Один из сопровождавших меня клифов поддержал мой зов несмелым лаем. Я обернулся на его голос – пёс тут же замолчал. Он виновато прижал уши. Взглянул на своих спутниц в поисках поддержки. Удостоился лишь осуждающих взглядов. А чего ещё он ждал от женщин? Наши с барбосом общие усилия принесли плоды: в стороне от нас послышалось не очень мелодичное поскрипывание. Источник скрипов приближался.

Волна звуков выплеснулась в коридор, влилась в нашу мелодию. Вместе с ней к нам вышла невысокая упитанная пожилая женщина, похожая на большой ржаной каравай. Принесла ароматы жареного мяса и пряностей. Поправила на голове стандартную поварскую шапочку, вытерла пухлые руки о фартук. Окинула меня строгим взглядом, посмотрела на волкодавов – покачала головой. Нахмурила брови.

- Собак низя пускать в дом, - сказала она. – Хозяйка будет ругаться.

- Я их не впускал. Они сами вошли. И меня сюда привели: под конвоем. Наверное, решили, что я их обед.

Женщина не оценила мой юмор – улыбку мне из неё выжать не удалось. Она снова осмотрела меня с ног до головы, всё ещё продолжая хмуриться. Ничем не выдала интереса к моему обнажённому торсу. А вот взглянув на смятую рубаху, не удержалась – качнула головой: осуждающе. Плотно сжала губы, когда я стряхнул на пол прилипший к штанам зелёный лист. Заметила женщина и мой перстень с эмблемой поварской гильдии.

- Хозяйка ждёт вас, мастер Карп? – спросила она. – Почему вы один? Кто вас впустил?

«А моя слава несётся впереди меня», - мысленно отметил я.

«Ты думал, парень, етить тебя, в Персиле много молодых кулинаров? – спросил мастер Потус. – Да и каждая собака в городе, небось, уже знает о твоих тёрках с Мамашей Норой. И делают ставки, когда ты приползёшь к ней молить о прощении. А в этом доме прислуга о тебе так уж точно часто вспоминает. Редко кто-либо осмеливался идти против воли их хозяйки. Может слуги даже бегали на тебя взглянуть – издали».

- Я стучал, - сказал я. – Но ко мне никто не выглянул. Кроме этих трёх замечательных собачек. Поэтому я вошёл сам. Входная дверь была открыта.

Развёл руками, намекая на то, что не нашёл иного варианта, кроме как вломиться без спроса.

Добавил:

- С госпожой Белецкой я о встрече не договаривался.

Пожал плечами.

- Но уверен, что она будет рада меня видеть. Или я не вовремя пришёл? Вашей хозяйки нет дома?

Женщина хмыкнула – её грудь и бока вздрогнули. Скривила губы, отчего на лице появились складки морщин. Привычным движением спрятала выскользнувшую из-под шапочки прядь волос. Мне почудилось, что в её взгляде промелькнуло разочарование и сочувствие – не слишком искреннее, с оттенком презрения. Так обычно смотрят на побирушек.

- Хозяйка спит ещё, - сказала она. – С чего бы ей так рано вставать?

Я улыбнулся – похвастался ровными белыми зубами.

- Чтобы встретиться со мной!

Женщина посмотрела в конец коридора, точно надеялась там кого-то увидеть. Я проследил за направлением её взгляда. Ничего интересного не заметил. И не различил в коридоре почти никакого движения – лишь слегка покачивалась на окне шторка. Женщина пожевала губы, на пару мгновений погрузившись в раздумья. Елозила при этом ладонями по фартуку на животе. Наконец, решилась.

- Щас я кого-нибудь найду, - заявила она. – Пусть они разбираются с вами, мастер Карп. Никуда не ходите: хозяйка не любит, когда по дому чужие ходят – будет ругаться. Лучше вам её не злить.

Она приподняла брови – явно на что-то намекала.

Я её намёка не понял.

- Как скажете, уважаемая.

- Ждите здесь, мастер Карп.

Женщина засеменила по скрипучему полу. Я не спешил идти за ней. Наблюдал, как покачивались её ягодицы – равнодушно, от нечего делать. А вот во взглядах клифских волкодавов, тоже следивших за женщиной, мне померещился гастрономический интерес. Может они никакие не волкодавы, а людоеды? Хотя, в принципе, одно другому не мешало: такие зверюги с одинаковым аппетитом могли жрать и волков, и старушек.

***

Собаки воспользовались остановкой, чтобы снова намочить моё тело слюной. Кружили вокруг меня, толкали в спину и грудь носами, хлестали хвостами-арматурами. Особенно усердствовали в своих домогательствах самки – так и норовили протереть языками дыры в моей коже. Оно и понятно. В этом мире я нравился женщинам. Гораздо больше, чем в предыдущем.

В прошлой жизни я не успел нагуляться. В молодости. Слишком рано женился – что называется, по залёту. Ну а потом хранил верность жене. Лет до тридцати пяти, пока не подросли дочери. Поначалу не смотрел на сторону из желания создать нормальную семью. А дальше – чтобы не потерять дочерей: у моей жены хватило бы дури настроить девочек против меня.

Желание спокойно растить детей долго заставляло мириться с почти полным отсутствием личной жизни, перевешивало тягу к приключениям и интрижкам с женщинами. А три десятка килограмм лишнего веса, что охотно осели на моей талии, неплохо избавляли меня от ненужных соблазнов. Но потом дети стали почти взрослыми… А теперь и вовсе: остались в другом мире.

Но горький опыт семейной жизни никуда не исчез. Я бережно хранил его в памяти, как надёжную защиту. И он подсказывал, что… ну её нафиг эту семейную жизнь. Вместе с женой, тёщей и прочими кошмарами из мужских снов. Не хотел больше никаких томных вздохов и романтических прогулок под луной: ни к чему хорошему они привести не могли. Прививку от влюблённости я получил хорошую – вечную.

- Хватит! – прошипел я.

Отмахнулся от собачьих языков. Решительно оттолкнул от себя громадные собачьи морды, не испугавшись торчащих из пастей клыков. Рубашкой вытер с плеча слюну. Тоскливые взгляды карих глаз на меня не действовали. Как и прочие женские штучки. Почти все они тут же навевали яркие воспоминания, от которых я лишь досадливо морщился. И мысленно повторял: «Ну их нафиг».

***

Долго мне топтаться в коридоре не пришлось. Вскоре снова услышал пока ещё далёкие стоны половиц. Причём извлекал их дуэт: чем ближе становились звуки, тем я отчётливее понимал, что шагали двое. Под одним из приближавшихся ко мне музыкантов пол стонал несравнимо громче, чем под другим. Клифские волкодавы настороженно замерли. Мне удалось усадить их чуть поодаль от себя. Теперь они на время утратили ко мне интерес: прислушивались к шагам и скрипам.

Мужика, что шагал следом за пожилой женщиной, я узнал – один из той троицы, что с полными штанами убегали от моей пекарни. Бородатый, высокий, толстый. Шагал ко мне вразвалочку, но вполне нормальной походкой. Пусть и сверлил меня настороженным взглядом. Значит, это не он стрелял в меня из арбалета. Не из-за него я несколько часов валялся под забором. Однако по выражению его глаз я понял: мужик знал, что случилось с тем невезучим стрелком.

Бородач отправил свою спутницу «заниматься делом», остановился в нескольких шагах от меня, скрестил на груди руки. Оценивающе меня оглядел, явно акцентируя внимание на моей мускулатуре. Мне почудилось, что я очутился в тренажёрном зале – в том редком месте, где мужчины без стеснения разглядывали представителей своего пола (нормальные мужчины: со стандартной сексуальной ориентацией). Бородач презрительно усмехнулся: показал, что мои физические данные его не впечатлили.

- И чё ты сюда припёрся, пекарь? – спросил он.

Поиграл мускулами на руках – они у него, признаю, были внушительнее моих. И лишь после этого бородач заметил позади меня собак. Похожим на рык приказом он попытался прогнать волкодавов прочь – явно раньше проделывал такое не раз. Но клифы ответили ему не менее грозным рычанием, от которого даже у меня по коже пробежали мурашки. Клифы вскочили на лапы, выстроились за моей спиной в ряд. Вперёд меня ни один из волкодавов не вышел, признавая моё главенство. Это тоже не укрылось от внимания бородача.

- Чё это с ними? – сказал он.

Я заметил, что мужик растерялся. Он точно не ожидал от собак подобного поведения. И пытался теперь сообразить, как ему поступить дальше: и с волкодавами, и со мной. Возможно, именно бородач и отвечал в этом доме за собачек – раз он так озадачился. Я мог бы попросить профессора Рогова разъяснить принцип работы того магического плетения, что мэтр повесил на зверюшек. Но не собирался сейчас беседовать о звериной психологии. Поэтому лишь пожал плечами.

- Обычные собачки, - сказал я. – Гостеприимные. В отличие от их хозяев.

- Так чё те надо, пекарь? – повторил бородач.

Он решил оставить клифов в покое – вновь переключил внимание на меня.

- Пришёл в гости, - ответил я. – К госпоже Белецкой. Разве не понятно? Уверен, что она будет рада меня видеть.

Приподнял руку. Сам не понял, какой собирался изобразить жест – не успел понять. Одна из собак тут же сунула под мою ладонь голову, напрашиваясь на ласку. Тихонько заскулила. Ну точно, как щенок. Но не спускала при этом настороженного взгляда с бородатого толстяка. Как и два других клифа. Не стал разочаровывать псину – похлопал ладонью по её лбу. Не сумел избежал встречи с собачьим языкам – сука умудрилась лизнуть меня в лицо: вот уж действительно… самка собаки.

- С чего бы это ей радоваться? – спросил мужик.

Он наблюдал за тем, как я… не гладил – скорее тёр собачий лоб. Всем своим видом показывал, что он не простит четвероногой предательство. Но та пока в его прощении и не нуждалась.

- Потому что она хотела меня увидеть. Сама меня сюда пригласила. Вот: я пришёл.

Бородач ухмыльнулся.

- Хотела? Разве? Что-то я об этом не слышал.

- Зачем мне вас обманывать, уважаемый? - сказал я. – Можете уточнить этот вопрос. У госпожи Белецкой. Прямо сейчас. А я пока поиграю с собачками.

Клифы радостно запищали.

Неужто поняли, о чём я говорил?

- Я уточню, - пообещал мужик. – Обязательно уточню, пекарь. Жди…

Взглянул на волкодавов.

Нахмурился.

- …здесь.

***

Собаки не прекращали добиваться моего внимания. Толкали лбами, тыкали носами, наступали на ноги, хлестали меня хвостами. Ну и, конечно, продолжали облизывать моё тело, точно эскимо. Попытки оттолкнуть принимали за игру – радостно повизгивали и фыркали. На мои увещевания и угрозы почти не реагировали. Лишь показывали, что услышали меня. Но тут же забывали о просьбах «отвалить». Преданно заглядывали мне в глаза, вновь пытались лизнуть мои губы – едва успевал отворачиваться.

Наверняка, эти волкодавы так же справлялись и с волками: зализывали тех насмерть или случайно ломали серым хищникам хребты при попытке «поиграть». Сейчас мне не верилось, что эти три здоровенных подлизы могли рвать противников на части. Взгляды карих глаз говорили мне о том, что их владельцы вовсе не злые охранники. А «белые и пушистые» щеночки – просто большого размера. Я едва не задохнулся от запаха псины и вони из клыкастых пастей, пока дожидался возвращения бородача.

Мужик вернулся уже при оружии: с тесаком у ремня. Держал руку вблизи потёртой рукояти, грозно сверкал глазами, явно поднабравшись боевого задора. С недобрым прищуром взглянул на собак (те встретили его предупредительным рыком: почувствовали угрозу с его стороны). Но за оружие не схватился – лишь пренебрежительно скривил губы. Да и волкодавы не сделали попытку к нему подойти – посматривали на бородача из-за моей спины. Игривыми щенками они сейчас не казались.

Бородач указал на меня пальцем.

- Ты, - сказал он, - иди за мной. А эти…

Он направил палец на клифских волкодавов.

- …пусть остаются здесь. Наверх им нельзя. Мама Нора запрещает.

Взгляды трёх пар собачьих глаз скрестились на моём лице. Прочёл в них вопрос. Клифы словно поняли, о чём сказал мужик. Но показывали, что тот им не указ. Ждали моего решения. Причём, судя по их довольным мордам, не сомневались: я не брошу их в этом коридоре. Пришлось мне разочаровать собак. Какими бы влюблёнными глазами они на меня ни смотрели – брать их к Мамаше Норе в мои планы не входило: в покоях Белецкой мне их помощь не понадобится.

Велел клифам оставаться на местах – ждать. Зверюги поняли мой приказ. И точно обиделись. Кобель опустил уши, отвернул морду (но украдкой всё же следил за выражением моего лица). Мне почудилось, что в глазах самок блеснули слёзы: женщины всех видов прекрасно понимали, каким именно способом могут влиять на решения мужчин. Вот только не на того напали: влажный блеск глаз на меня давно не действовал. Как и показные обиды. В подобных состязаниях характеров я опытный боец.

Проследовал за бородачом – тот поспешно прикрыл за нами дверь, даже щёлкнул замком. Я улыбнулся, но не поделился со спутником сомнениями по поводу того, что хлипкая дверка сумеет преградить путь трём четвероногим монстрам. Пусть хоть стулом её подопрёт, если ему так будет спокойнее. Бородач повёл меня на второй этаж. Там по длинному освещённому лишь фонарями проходу довёл до очередного поворота. Потом мы снова стали взбираться по ступеням.

Обстановка в доме Белецкой претендовала на статус «роскошная» - по провинциальным меркам. Производила на меня впечатление лишь безвкусицей. Мне казалось, что я шагал по складу старьёвщика. Повсюду замечал вазы и статуэтки сомнительной художественной ценности (впрочем, я не знаток искусства); видел подобранную по цвету, явно не к месту расставленную мебель. Но парочка предметов меня заинтересовали. Как, например, то кресло-качалка. Всегда о подобном мечтал. Обязательно прикуплю похожее… когда-нибудь.

Третий этаж дома оказался не таким мрачным, как прочие. Никаких узких коридоров – взобравшись по ступеням, мы ступили в большую просторную комнату. Здесь из многочисленных окон лился солнечный свет. Он хорошо освещал украшенный лепниной потолок, шкафы со стеклянными дверками, столы и массивные диваны. Впервые в этом мире я увидел на полу ковёр – без рисунка, с бежевым коротким ворсом. А вот дверь на стене заметил не сразу – лишь когда бородач подвел меня к ней едва ли не вплотную.

Мужик жестом велел мне остановиться.

Убедился, что я выполнил его распоряжение – приоткрыл дверь, заглянул за неё.

- Пусть заходит, - услышал я женский голос.

Бородач распахнул дверь, обернулся ко мне.

- Входи, пекарь, - сказал он. – И не вздумай чего учудить. Не то…

Что «не то», он не договорил. Лишь сдвинул брови и прикоснулся к рукояти тесака. Посторонился.

Когда я проходил мимо него, бородач добавил:

- Я слежу за тобой, пекарь.

- Следи, - разрешил я.

Вошёл… в просторную спальню.

Почему-то рассчитывал увидеть здесь огромное ложе – обязательно под балдахином. Непременно с периной, заваленное большими подушками. Но койка Мамаши Норы оказалась не намного больше моей. Двухместная, весьма скромная на вид кровать стояла в дальнем от меня углу – с незатейливым деревянным изголовьем, прижатым к стене; на кривых толстых коротких ножках. Перина на ней всё же лежала. Как и подушка весьма небольшого размера – всего одна.

- Что, милок? Соблазнился на сладенькое?

Белецкая сидела в кресле около окна – похожая на дрессированного тюленя. Босая. Забросив ногу на ногу, указывала на меня оголённой белой коленкой. Судя по её виду, проснулась она не так давно: предстала предо мной наспех причёсанная, с красными полосками на лице. Рассматривала меня мутными спросонья глазами, презрительно кривила губы. Её толстые пальцы, унизанные кольцами и перстнями, суетливо поправляли края халата на груди.

Отметил, что бородач вошел в спальню следом за мной – не остался снаружи. Пропустил момент, когда мужик подтолкнул меня в спину, вынудив сделать по направлению к Мамаше Норе ещё пару шагов. Хотел было высказать ему недовольство… Но передумал: краем глаза я заметил сбоку от себя движение. Повернул голову – увидел на стене большое ростовое зеркало. В нём – своё отражение: голый торс, запутавшийся в волосах зелёный лист, зажатую в руке смятую рубаху.

Взглянул на себя внимательно. И сразу же отметил произошедшие во мне изменения. В этом мире я впервые обнаружил столь большое зеркало. Но по пути из Следков не раз разглядывал доставшееся мне по наследству тело – на гладкой водной поверхности озёр и больших луж. Поэтому прекрасно представлял, как выглядел со стороны… раньше: был тощим, костлявым. С тех пор я так и не обзавёлся жировой прослойкой под кожей. Зато заметно окреп. Поверх скелета наросли мускулы.

При виде того атлета, что отражался в зеркале, я невольно позабыл о Белецкой и о том, зачем к ней явился. Напряг мускулатуру – сам собой залюбовался. Пусть пока и не Геракл, но Аполлону я в объёме и прорисовке мышечной массы уже точно не уступал. Какой там не уступал! Рядом со мной этот древнегреческий бог выглядел бы жирным слабаком. Жалкая зарядка в комплекте с магией дала неплохой результат. Не знаю, что там во мне укрепилось, но мышцы я подкачал – факт.

- Чего молчишь, милок? – окликнула меня Мамаша Нора. – Язык проглотил? Не видел никогда зеркал? Если бы ты сразу не брыкался, я бы тебе уже много разных интересных вещиц показала. Столько интересных штуковин, как у меня в доме, не у всякого столичного богатея есть!

Я не без труда отвёл взгляд от своего отражения.

Сделал в уме пометку обязательно обзавестись зеркалом – в будущем.

«Видели бы меня теперешнего без рубашки те вдовушки, - подумал я. – Руки бы себе до локтей сгрызли от досады. С такими данными мне следовало бы не у печи стоять, а танцевать стриптиз».

«Ты танцевать-то умеешь, парень?» - откликнулся на мои слова мастер Потус.

«Не хуже, чем печь хлеб», - заверил его я.

«Насколько – не хуже, етить тебя? Потому как пекарь из тебя пока плохонький».

«Всему можно научиться, старый. Когда-нибудь я и тесто буду месить, получше, чем тот же Полуша. Вот увидишь. Тем более, я уже и подкачался для этого. Видел, какие у меня теперь бицухи?».

«Я твои ухи не разглядывал. А что такое этот твой реп…тис, парень? Что это ты собрался танцевать? Я видел, как бабы на ярмарках пляшут. Но чтобы выплясывали мужики – пока ещё не видал. Где это такое деется?»

«Лучше тебе об этом не знать, старый».

- Пекарь! – окликнула меня Белецкая. – Эй, милок! Ты чай не уснул там?

Женщина помахала рукой – полы халата разошлись, демонстрируя мне ложбинку на её груди. Мой взгляд переместился на неё – по привычке. Я тут же отвёл его в сторону, радуясь, что мой интерес не заметил призрак старого пекаря: потом бы он долго надо мной глумился. А от Мамаши Норы мой интерес не укрылся. Они объяснила его по-своему. Ухмыльнулась. Приосанилась.

Бородач стукнул меня по плечу. Несильно.

- Отвечай, когда Мама спрашивает! – сказал он.

Едва не съездил ему кулаком по лицу.

Но сдержался: нам, магам, несолидно опускаться до рукоприкладства.

Я не имел никакого желания беседовать с Мамашей Норой. В спальню к ней явился не за этим.

«Действуй, мэтр».

На бородача «удар мешком» подействовал так же быстро, как когда-то на Сверчка. Ноги мужика подогнулись – он осел на пол, приложившись головой о пол. Ковёр приглушил звуки падения. Я не обернулся. Оказывать помощь бородатому не входило в мои планы. Уронил на пол рубаху: мне понадобятся обе руки. Улыбнулся (вполне искренне: представил, какое удовольствие сейчас получу). Неторопливо зашагал к Мамаше Норе, на ходу распутывая завязки на штанах.

Белецкая зачаровано следила за действиями моих рук. Чуть приоткрыла рот – то ли от удивления, то ли в предвкушении. Не замечала при этом, что не может пошевелить конечностями. Я решил не мудрить – воспользоваться проверенными на Сверчке заклинаниями. Бородачу достался «удар мешком». Мамаше Норе «местным параличом» сковал руки и ноги. Остановился в двух шагах от женщины – всё ещё теребил верёвки: завязки, как нарочно, запутались.

Не так я представлял этот момент. Думал, что «лёгким движением руки брюки превращаются в элегантные шорты»: развяжу завязки одним эффектным движением. Но, как и в том фильме, возникла «маленькая техническая неувязка»: справиться с затянувшимся узлом никак не получалось. Продолжал смотреть Мамаше Норе в глаза – теребил верёвку на штанах. Очарование момента безвозвратно испарялось. Прав был мастер Потус: стриптизёр из меня не лучше, чем пекарь.

- Ну же, милок, что ты хотел мне показать?

Белецкая словно не заметила падения бородача. И не тревожилась из-за того, что не могла двигаться. Елозила розовым кончиком языка по губам; зачарованно наблюдала за тем, как я терзал завязки на штанах. Полы её халата всё дальше удалялись друг от друга, демонстрируя мне завёрнутое в тонкую ткань ночной рубашки тестообразное тело. Я сжал зубы, но не успел выругаться от досады: узелок, наконец, поддался. Распутанные верёвки устало повисли – резать мне их не пришлось.

Теперь брюки можно было приспустить.

Я отдал профессору команду.

Штаны на мне тут же оттопырились – в самом интересном месте.

Краем глаза я заметил, что Белецкая закусила губу, широко открыла глаза. Но не стал любоваться её лицом. Потому что сам с интересом смотрел туда же, куда и Мамаша Нора – на мои штаны. Пусть я и знал, что должно было произойти дальше (ведь сам составил сценарий). Но знать – это не увидеть собственными глазами. Поэтому я едва не повторил приглушённый визг Белецкой, когда в моих брюках началось шевеление. Подавил желание выпрыгнуть из штанов. Напомнил себе, что заработала магия.

Выглянувшая из моих штанов тёмно-зелёная змеиная голова не выглядела иллюзорной. Она выстрелила раздвоенным на конце языком, взглянула на меня чёрными горошинами глаз. И повернулась к Мамаше Норе. Уверен, женщина надеялась увидеть совсем иную картину – не продолжавшую вылезать из моих брюк здоровенную гадину. Змея неторопливо извлекала своё тело из моих штанов, удерживала вертикально голову, замершую на уровне глаз Белецкой.

Жаль, что я не мог сейчас увидеть своё отражение. Пришлось довольствоваться видом изумлённой женщины. Мамаша Нора точно не ожидала, что я извлеку из брюк вот такую вот штуковину. Которая будет гипнотизировать её немигающими глазами, дразнить длинным тонким языком. Голова змеи чуть покачивалась, язык выстреливал бесшумно. Я силился успокоиться (сам не понимаю, почему вдруг разволновался), перебирал в уме заранее заготовленные фразы: намеревался продолжить представление.

Но произнести свой эффектный монолог мне не удалось. Потому что змея вдруг раскрыла капюшон – Белецкая вздрогнула, закатила глаза. Глова Мамаши Норы безвольно повисла. Кобра повернула свою морду ко мне – словно поинтересовалась: «Что это было?». Я заглянул в её глазки и понял реакцию Белецкой: сам небось бы навалил от страха в штаны, если бы не знал, что передо мной лишь иллюзия. Я протянул руку (та легко прошла сквозь толстое змеиное тело), потряс женщину за плечо.

- Эй! Уважаемая! Я только начал!

Мамаша Нора не отреагировала на мои слова. Её тело вздрагивало от толчков, точно не полностью заполненный водный матрас. Голова женщины покачивалась – тряслись обвисшие щёки и губы. Но приходить в себя Белецкая пока не спешила. «Незапланированно быстрый нокаут, - прокомментировал я её реакцию на иллюзию. – А ещё считала себя грозной тёткой! Вырубилась при виде маленькой змейки. Весь праздник мне испортила. Для кого я старался?» Я перестал тормошить женщину.

- И зачем я такой длинный сценарий составлял? Столько трудов… и всё напрасно.

Невольно вздрогнул, заметив рядом со своим лицом змеиную голову.

Не знал раньше, что змеи меня так нервируют.

- Всё, мэтр. Отбой. Действуй.

Дразнившая меня раздвоенным языком гадина исчезла.

Стало легче дышать.

Неужто я задерживал дыхание, глядя на безвредную иллюзию?

Вздохнул.

- Жутковатая получилась змеюка, - сказал я. – Сам при виде неё чуть не обделался. Да и Белецкая оценила. Всё же хорошая у меня фантазия. На ней сказались те ужастики, что любила смотреть моя старшая дочурка. Видел бы ты, мэтр, что крутили у нас вечером по ящику. Там в киношках встречались такие страшилища, при виде которых местные впечатлительные товарищи могли бы и окочуриться.

Подвязал так и норовившие соскользнуть с меня от тяжести кошелей брюки.

- Немного развлёкся, и хватит. Я понимаю, мэтр, что моя выходка со змеёй никакой ощутимой пользы мне не принесла. Как ты и говорил. Но уж очень мне хотелось произвести яркое впечатление на эту вредную дамочку – здесь и сейчас. А не дожидаться её реакции на основное действо. Согласен: это было ребячество. Но ведь забавно же получилось?! Ладно. Хорошего понемногу. Сколько будет валяться на полу этот бородатый?

«От полутора часов до двух, - ответил профессор Рогов. – В зависимости от…»

- Да, да. Я помню, от чего это зависит. Ты уже рассказывал.

Вновь посмотрел на Мамашу Нору.

- Время есть, - сказал я. – Это хорошо. Но и рассусоливать не надо. Займусь-ка я тем, ради чего сюда пришёл.