Печора: "Мёртвая петля"

Пролог

Влад Тарханов

Печора: «Мёртвая петля»

(роман из цикла «В мёртвой петле)

Несколько слов от автора

Хочу рассказать о событии, которое заставило меня поторопиться с написанием и третьего тома, и всего цикла в целом. Один известный израильский политик, да еще и журналист, как-то рассказал, что он подробно изучил тему Холокоста и выяснил, что украинские националисты из бандеровских банд не только не убивали евреев, а еще и помогали им спастись. И я не понял, что это было – вопиющая безграмотность или угодливое служение политической конъектуре. Или уверенность в том, что чем больше прошло времени, тем больше лжи можно влить в уши обывателей – цинизм высшей пробы. Но люди имеют право знать и помнить. И помнить правду. Поэтому я и пишу эти строки.

Пролог

Враг топтал нашу землю. В этих словах скрывалась квинтэссенция всего, что сейчас происходило. Красная армия героически сдерживала его наступательный порыв вермахта. В окружениях гибли даже не полки или дивизии – армии. Но каждый день задержки врага давал нашей стране шанс выжить. И не просто выжить, а победить. Можно много рассуждать о роли личности в истории, перечислять особенности тактики, вооружения, раскрывать стратегические замыслы сторон. Но главная битва происходила в душах. Душах каждого, кто оказался в тот страшный момент действующим лицом мировой трагедии. И каждый решал для себя, что ему выбрать, как себя вести. А мёртвая петля войны затягивалась, как удавка, на шеях миллионов, тех, кто оставался лишь цифрами статистики, тех самых людей, которые так и не узнали исхода этой войны. Они уходили по-разному, кто-то в отчаянии, кто-то в неведении, так и не осознав своей смерти, кто-то с верой в Победу, несмотря ни на что.

Глава первая

Глава первая

Шаргород

29 июля 1941 года

Вечерело. С той поры, как немецкие патрули развернули толпу беженцев, прошло не так много времени. В основном, осели в Шаргороде, туда вернулась и семья Гольдбергов. У Абрахама настроение хуже некуда. Ответственность за семью, куда от неё деться. Вот только он видел, как по городу передвигаются военные части оккупантов: сытые, довольные, презрительно окидывающие взглядом аборигенов (местных жителей), которые для них так, дикари, не люди. Они выглядели победителями, прекрасно обмундированные, вооруженные до зубов – на фоне потрепанных и уставших красноармейцев, которых они встретили по дороге сюда… не будем о грустном! Абрам даже представить себе не мог, что эти придут и так легко победят. А пока городок жил жизнью прифронтового поселения. Тут проживало всего до шести тысяч человек, среди которых (традиционно) было много евреев, немцы, когда вошли в город, повесили несколько семей, причем было ясно, что они точно знали, кого надо ликвидировать. Но убивали всех, включая стариков и детей. Впрочем, айнзацкоманда в городке не задержалась – проследовала куда-то дальше. Местную школу отдали под госпиталь – бои шли ожесточенные, красноармейцы дрались с фрицами не щадя живота своего. Раненых с фронта прибывало постоянно – в это время немецкое командование стремилось организовать котел советским войскам в районе Умани и более чем успешно. О том, что творилось на фронте Абрахам узнавал, в основном, от Ребекки. Она пошла работать в госпиталь – ухаживала за ранеными. На мужчине лежала необходимость добывать еду для семьи, но работы было мало, а желающих за кусок хлеба и несколько картофелин сделать какую-то работу более чем достаточно. На этот раз его «добыча» состояла из куска хлеба и двух больших луковиц. К сожалению, ничего более не удалось раздобыть.

Их семья устроилась во дворе небогатой еврейской семьи, местного мастера-сапожника. К сожалению, даже в сарайчике места не нашлось. Соорудили под стенкой сараюшки, в котором ютились еще две семьи, какой-то навес от дождя, там и ютились. Но хоть на голову не лило – и то уже хорошо! Наверное, если бы не Мэри, и этого угла не нашли бы. Ну а то, что пришлось зарегистрироваться в местной комендатуре и прицепить на одежду желтые шестиугольные звезды… А что прикажете делать?

- Сегодня ничего больше.

Абрахам передал добычу жене и тяжело вздохнул. Та стала делить краюху на части, точно в соответствии количеству ртов.

- На меня не рассчитывай, меня покормили там – соврал мужчина.

- Абраша, тебе надо кушать! Не выдумывай. Ты должен иметь силы, чтобы заработать еду.

- А! Сейчас Рива зарабатывает куда как больше, а еще что-то приносит от щедрот госпиталя… Позор на мою седую голову! Вот только Б…г от нас отвернулся. Чтобы я не мог найти у кого что делать! Кто боится, кто жадится. Плохие времена, родная, очень плохие.

- Это да, Абраша. Но ты понимаешь, что мы тут, под навесом, прожить не сможем. Скоро осень. Скоро холода. Дожди.

Женщина говорила короткими рублеными фразами. Но в ее словах звучало столько отчаяния, что не старый еще мужчина готов был заплакать. К сожалению, пока ничего большего для своей семьи сделать он не мог.

Почти под самую ночь, под начало комендантского часа вернулась из госпиталя Ребекка. И вся семья собралась за деревянным столом под старой грушей, ужинать. Это был очередной грустный ужин: никто не шутил, не шумел – война придавила этих людей, лишила обычной бодрости и душевного равновесия. На этот раз удалось приготовить кашу-болтушку из какой-то крупы, которую от щедрот своих выделил Моисей, хозяин их ночлежки. Впрочем, эту горсть перловки Абрахам давно уже отработал – лишние руки в хозяйстве пригодились. Ржаной хлеб восхитительно пах, совсем недавно из печи, он успел остыть, но сохранился запах свежей выпечки. Глава семьи съел свою порцию каши, а вот кусок хлеба подвинул старшенькой – она кормит, ей надо есть за двоих.

Оставалось решить вопрос: «что делать?». И пока что никакого ответа на ум мужчины не приходило.

Глава вторая

Глава вторая

Шаргород

29 июня1941 года

Ребекка устала. Она старалась не думать о том, за кем ей приходится ухаживать – раненые немецкие солдаты требовали ухода и заботы. Но это был враг. Перво-наперво она выбросила из головы извечный вопрос «Кто виноват?». Думать об этом было глупо и ничего, кроме внутреннего раздрая не вызывало. Её мир в одночасье рухнул. Всё, во что она верила (искренне и безоговорочно) оказалось сметено вот этими самими немецкими мотоциклистами, которые развернули колонну беженцев неподалеку от Шаргорода. Красная армия всех сильней? И теперь оторопевшему мозгу необходимо было искать какие-то опорные точки, дабы не рухнуть в пучину отчаяния. И получалось это, откровенно говоря, плоховато. Ей было что сравнивать: неустроенность и бедность Могилев-Подольского госпиталя (который разместили в ее родной школе) и образцовый орднунг немецкой военной медицины. В нашем импровизированном лазарете не хватало всего. И вот тут, у захватчиков, для раненых и больных, обеспечение оказалось в полном порядке. Ее внезапно поразило свое отношение к оккупантам. Она почему-то не могла воспринимать раненых как врагов – издержки воспитания? Клара Густавовна, ее учительница немецкого, она прививала детям не только знания языка, но и любовь к великой немецкой культуре. Но куда эта культура делась? Она видела варварство и ужас, презрение к местному населению, что никак не укладывалось в ее голове в понятие «немец».

Современные психологи называют такое явление когнитивным диссонансом, но это было намного сложнее – когда грубая реальность вторгается в твою жизнь и делает ее каким-то кошмаром! Её поразил вид голых немецких солдат, которые в жару окатывали друг друга водой из колодца. При этом они совершенно не стеснялись местных жителей, обращая на них внимание чуть больше чем на собачку-пустобреха из соседнего дома. Кстати, такую живность, скорее всего, обратив внимание, они пристрелили бы. По городку то тут, то там раздавались пальба и визг уничтожаемых четвероногих друзей, которые чем-то помешали оккупационным властям. Но всю ее ненависть пришлось спрятать куда поглубже – этому помогало то, что она имела дело все-таки с ранеными, больными, которым нужна была помощь и уход. И при этом старалась не задавать себе вопроса: куда немцы дели советских раненых (они разместили госпиталь в здании школы, в котором ранее располагалось аналогичное учреждение РККА). Она знала ответ: их всех убили, об этом рассказывали местные жители, но прятала это в самых глубоких закоулках души. Ей нужен был паек, чтобы кормить семью. Что-то доставал отец, но на весь их немаленький коллектив этого недоставало. А вот еще и ее приварок – и чуть-чуть дела были получше. Она вспомнила старый анекдот про евреев и чайную заварку и горько усмехнулась: какой чай? какая заварка? Они сейчас запаривали травы, которые могли найти в саду, там росли мята и по самому краю, прижавшись к покосившемуся забору, чабрец. Вот это и была жиденькая заварка, которую они могли себе позволить. А еще мама заваривала иногда морковную промытую кожуру. Хоть немного по цвету напоминало настоящий чай.

Сегодня произошло еще одно событие, которое заставило Риву возвращаться с чуть лучшим настроением. К ней подошел врач-хирург, несколько дней наблюдавший за ее работой. И он предложил ей убирать в его доме, который он занимал недалеко от госпиталя. Куда делись владельцы этого небольшого дома, Ребекка предпочитала не думать. Он предложил ей на выбор – оккупационные марки или продукты, естественно, девушка выбрала продукты! Доктор сказал, что она очень аккуратная особа, ему подходит. Докатилась! И, самое главное, она была искренне рада тому, что появилась возможность еще хоть чем-то помочь семье. Моня не могла работать – маленькая дочка вытягивала из неё все соки, Ева, младшенькая, хотя и старалась помогать маме, но толку от нее – всего ничего. А еще в кармане ее пиджака лежали две небольшие картофелины, которые ей кинул повар, толстый Фриц, обладавший противным тонким голосом и довольно щедрым (по немецким меркам) сердцем.

- Die Soldaten loben dich. Nimm es. // Тебя хвалят солдаты. Возьми. – пропищал он при этом.

Надо сказать, что в госпитале она столкнулась с разным отношением к себе. Но ненависти и агрессии потому, что она еврейка было мало. Вот презрение, отношение как к человеку второго, даже третьего сорта – встречалось довольно часто. Но простые солдаты чаще всего относились достаточно спокойно, даже с некоторой благодарностью. Просто потому, что кто-то хорошо делал свою работу. По-другому Ребекка не умела. Награда в виде двух картофелин? Ну, тоже неплохо. Докатилась до жизни такой. Можно сколько угодно думать, что надо было сорваться из города и не ждать эваколистка. С билетами на поезд ей бы помогли, да вот, отец Вани Подшивалова – он работал на железнодорожной станции – мог бы усадить на какой-то эшелон, что отправлялся в тыл. Она так и предлагала сделать! Но что говорить о том, чего нельзя изменить? Отец не хотел проблем с властями, эвакуироваться по листкам казалось ему более правильным, да и помощь в дороге могли оказать, как и место в эшелоне казалось гарантированным. Она просто не знала, сколько таких эвакопоездов были разбомблены немецкой авиацией, нацистские асы как с цепи сорвались, уничтожая идущие на восток эшелоны с мирными жителями. Так что эвакуация тоже была своеобразной рулеткой, но выиграть в нее все-таки несколько проще…

Семья встретила девушку горячим чаем и затирухой – мукой, которую за работу получил отец, которую запарили кипятком, немного соли и травок – получалось какое-то подобие жидкого супчика, который чуть-чуть обманывал желудок и притуплял чувство голода. Картофелины тут же прибрала Лейза, обрадовано сообщив, что завтра будет почти настоящий суп – она умудрилась сэкономить кусок моркови и маленькую луковичку. И даже есть немного крупы – это перепало от сердобольных хозяев.

Расположились за столиком в саду, без Ривы садиться за стол не стали – ждали добытчицу. Моня торопливо закинула в себя простую еду, схватила корку хлеба – невиданную роскошь по нынешним временам, однако ей, как кормящей матери периодически попадало, помчалась кормить Мэри, которая уже недовольно попискивала в пеленках. Хорошо, что во дворе был свой колодец и постирать не было никаких проблем. А так ребенок пачкает эти тряпки с такой скоростью, что успевай только их менять! И несмотря ни на что, молока у старшенькой хватало. Племяшка не так уж часто заходилась голодным плачем.

Новость о том, что Рива будет убираться у немецкого врача в доме тоже все приняли достаточно хорошо: понимали, что продукты нужны. И только отец покачал головой и мрачно произнёс:

- Что нас ждет дальше? Осень? Мы так и будем на улице?

- А что ты предлагаешь? – спросила Лея.

- Нам надо возвращаться домой, в Могилёв. Там хотя бы есть где жить.

- И как ты себе это представляешь? – спросила жена. – У нас никаких документов. Да с нашими девочками… знаешь, что будет?

И Абрахам замолчал, виновато потупив взгляд в землю.

Глава третья. Вопросы, на которые не находят ответы

Глава третья

Вопросы, на которые не находят ответы

Шаргород

3-4 августа 1941 года

Фриц Майер стал врачом благодаря войне. Нет, не этой, благодаря Великой, которую Германия проиграла, хотя ее войска стояли на вражеской земле. В армию его призвали в первый же день начала боевых действий. Рядовым, ибо никакого образования у него за спиной не имелось – один год в медицинском училище не в счет. Но он был, этот самый год, что и стало отправной точкой его будущей карьеры. Фриц происходил из семьи рабочего, его отец, Фридрих, трудился в гамбургском порту и буквально перед войной пошел на повышение – стал бригадиром грузчиков. Фрау Майер родила восьмерых, но выжили только пятеро: три сына и две дочки. Отец старался дать детям образование, но самый младший Фриц не успел до начала мировой бойни из-за банальной нехватки денег. А потом он сумел проявить старание и даже кое-какие навыки, и после тяжелых потерь на Марне, которые понес его полк, молодого толкового парня привлекли к работе в Sanitaetskorps der Armee (армейскую санитарную службу) в качестве обычного санитара. И пахать пришлось на передовой. Война – жестокая дама. Потери оказались столь ужасными, что через полгода санитетсгефрайтер Майер получил звание санитетсунтероффицира.

А потом – тяжелое ранение, его комиссовали, хотели совершенно списать, но начальник медицинской службы дивизии выдал направление в военно-медицинское училище, тем более что год учебы у парня за спиной имелся. Надо сказать, что Фриц успешно его закончил всего лишь за два года. И, благодаря весьма серьезным успехам в учебе и жестоком дефиците квалифицированных медиков на фронте, он летом семнадцатого года вступил в должность полкового врача После позорной капитуляции – демобилизация, но при этом… диплом в кармане! Деньги! О! В первые годы после войны на деньги ничего купить было невозможно: инфляция съедала зарплаты и сбережения со страшной скоростью! Фриц сумел получить частную практику в Майсене, что неподалеку от Дрездена. Как-то выживали, все-таки врачам приносили что-то намного более ценное, чем бумажки с печатями рейхсбанка – продукты! Так и выжил. От политики был далек. Удачно женился на дочери местного владельца аптеки, обзавелся тремя детьми: двумя девочками и мальчиком. Магда писала, что за Анетхен уже ухаживает молодой человек, Лизхен самая младшая и, конечно же, любимица отца, радует маму хорошей учебой и недавно вступила в Союз немецких девочек[1]. Средний из детей, Герман, показывает склонность к медицине и серьезно изучает специальную литературу, хочет поступить в училище в Дрездене.

Отложил письмо жены, в котором оказались вложены фотографии. Одну из них сделали буквально накануне его мобилизации – примерно за год вторжения в Россию. Почему-то этот групповой снимок Магда вложила в письмо только сейчас. С грустью Фриц смотрел на столь любимые лица: жены и детей. На душе тоска, за окном льет дождь, погода уже намекает на то, что осень не за горами. Сводки с фронта радуют, но количество раненых… Да и солдаты говорят, что эта война на прогулку по Франции не похожа. Русские дерутся отчаянно! И солдатам доктор Майер верил намного больше, нежели официальным новостям. Надо бы бросить курить! Но как тогда успокаивать нервы? Достал сигариллу[2], подарок оберста[3], которого недавно удачно прооперировал, затянулся. Фриц курил в доме и не видел в этом ничего плохого – ведь окна были открыты несмотря на идущий летний дождь. Да! Хороший табак сейчас в дефиците! Война! А во время войны в дефиците не только еда, что поделать. Не думал, что придётся по второму кругу…

- Guten Tag, Dr. Mayer. // Здравствуйте, доктор Майер

- Guten Tag, Frau Riva. // Здравствуйте, фрау Рива

- Du warst heute nicht im Krankenhaus. Ich wusste es nicht, oder sollte ich kommen? // Вас сегодня не было в госпитале. Я не знала, или надо приходить?

- Ich fuhr mit Berichten zum Sanitätsdienst des Korps. Unser Krankenhaus genießt hohes Ansehen. Mein Bericht wurde positiv aufgenommen. Allerdings dauerte diese Reise fast den ganzen Tag. // Я ездил с отчетами в медицинскую службу корпуса. Наш госпиталь на хорошем счету. Мой отчет приняли благосклонно. Но эта поездка заняла почти весь день.

Фриц даже удивился, зачем и почему он это рассказывает этой девушке. Разве что виной ее неплохой немецкий, на котором она говорила достаточно чисто, почти без акцента и практически без ошибок. И вообще, она располагала к себе, что было довольно странно. О! Нет, никаких даже намеков на какую-то связь с еврейкой доктор Майер себе позволить не мог. Во-первых, и это было главным, он любил свою жену, свою семью, во-вторых, работой загружен оказался настолько, что уставал, как собака. И пока его дивизия находится на острие наступления, поток раненых не уменьшится. Нет, вот старшая медсестра, фрау Ранке, да, с ней можно было бы и потешить свое мужское достоинство, тем более что ее легкий флирт на это намекал… Но с еврейкой? Нет, это может быть себе дороже. Рива привычно – быстро и аккуратно убирала. Когда она закончила у врача почему-то возникла мысль показать ей недавно присланное фото.

- Schaut mal, das ist ein Foto meiner Familie. Das ist meine Frau Magda, wir sind seit achtzehn Jahren zusammen! Mein Sohn Herman wird in meine Fußstapfen treten, das ist schon jetzt klar. Die älteste Tochter heißt Anetta, die jüngste Lizchen. // Посмотрите, это фотография моей семьи. Это моя жена Магда, мы вместе уже восемнадцать лет! Сын Герман, он пойдет по моим стопам, уже сейчас это видно. Старшая дочка – Анетта, младшая – Лизхен.

Он сказал это и тяжело вздохнул.

- Sie lieben und vermissen sie sehr, Dr. Mayer. Вы очень любите их и скучаете. – в словах этой девушки звучал не вопрос, а утверждение, констатация фактов.

- Zweifellos… // Несомненно – подтвердил врач.

- Sag mir, warum bist du hier? Was machst du hier? Geh nach Hause, zu deiner Familie, zu deinen Kindern. Sie warten auf dich. // Скажите, зачем вы здесь? Что вы тут делаете? Уезжайте к себе домой, к семье, к детям. Они ждут вас.

Этот простой вопрос произвел впечатление как удар мешка по голове. Действительно, зачем он здесь? Фриц сам задавал себе такой вопрос, и сам заставлял себя не думать об этом. Да, он тут спасал раненых, но зачем они все тут, зачем? Будучи человеком образованным и повидавшем страшную войну, в сказки про жизненное пространство он не верил, как не верил и в бредни про величие немецкой (арийской) расы. Это тупоголовые бюргеры могли тешить себя за свиной рулькой и кружкой пива бредом про собственное величие. С этим величием мы проиграли уже одну мировую войну. А что будет сейчас? Один Господь ведает.

- Es ist ganz einfach, Frau Riva. Der Führer hat es uns befohlen. Deshalb sind wir hier. // Это очень просто, фрау Рива. Нам приказал фюрер. Поэтому мы здесь.

Фриц заметил, что этот разговор начинает его тяготить, он не ожидал от этой девушки таких суждений, она ведь унтерменш, как утверждает пропаганда, вот только что-то не сходилось: реальность и вымыслы пропагандистов доктора Геббельса.

- Was man wirklich will, ist nach Hause zu kommen. Zuhause ist immer schön. Meine Familie sitzt auch hier fest, aber wir wollen nach Hause. // На самом деле вы хотите оказаться дома. Дома всегда хорошо. Моя семья тоже застряла тут, но мы хотим вернуться домой.

- Warte eine Minute, geh nicht. // Подождите минуту, не уходите.

По прошествии многих лет, оказавшись уже дома, в кругу семьи, Фриц Майер так и не смог дать себе отчет, почему он тогда совершил этот поступок. Несомненно, глупый, нерациональный, но… что сделано то сделано. Он не знал судьбу той еврейки и ее семьи, да и не интересовался этим вопросом. Ему было чем интересоваться, честное слово. Но тогда он поступил вот таким странным и несколько глупым образом…

Майер подошел к столу, открыл ящичек, который запирался на небольшой ключик (казенное имущество госпиталя, между прочим), выудил из него бланк комендатуры. Ему приходилось иногда отправлять своих подчиненных по делам и в комендантский час, поэтому старина Зигфрид Вольф из комендатуры снабдил его некоторым количеством заготовок под документы. Достал ручку и написал, чуть изменив почерк, стараясь писать аккуратно, как пишут писари в комендатурах. Получалось не очень: почерк у врачей профессионально деформирован, его разбирают только коллеги и аптекари. «Die Träger dieser Urkunde haben sich um Großdeutschland verdient gemacht. Ich bitte Sie, ihnen jede erdenkliche Hilfe zukommen zu lassen. // Податели этого документа оказали услуги Великой Германии. Прошу оказывать им возможную помощь». Потом достал свою личную печать и поставил ее на бланке так, что его имя и фамилия, идущие по ободку, смазались и не угадывались, но вот орел со свастикой в центре как раз просматривался более-менее четко. Это как-то походило на печать комендатуры, но именно как-то и серьезной проверки такой документ не выдержал бы.

- Nehmen Sie es, Frau Riva, es kann Ihnen und Ihrer Familie helfen. Sie brauchen mir nicht zu danken. Ich tue es für sie. Возьмите, фрау Рива, это может помочь вам и вашей семье. Благодарить не надо. Я это делаю ради них. – врач указал взглядом на присланную сегодня фотографию. Он кривил душой. На самом деле он сделал это ради себя самого. Чтобы все ещё чувствовать себя человеком.

[1] Гитлерюгенд – была организация только для подростков-мальчиков старше 14 лет. Для девочек старше 14 лет существовал Союз немецких девушек, для девочек от 10 до 14 – Союз немецких девочек.

[2] Небольшие сигары, которые делались чаще всего машинным способом, чем отличались от сигар, которые скручивались вручную. Надо сказать, что Германия еще в годы Первой мировой была лидером по производству эрзац-продуктов, да и во время Второй мировой дефицит многих вещей заменялся различными эрзацами. Сахар – сахарином, сливочное масло – маргарином и т.д. и т.п.

[3] Полковника

Глава четвертая. Путь домой

Глава четвертая

Путь домой

Боровка

16 августа 1941 года

Они никак не могли решиться уйти из Шаргорода. Но приближающаяся осень, да и невозможность найти стабильное пропитание и жильё сыграли свою роль. В дорогу они не брали зимних вещей, а ночевать фактически на улице не казалось чем-то приятным. Особенно с маленьким ребенком на руках. И всё-таки идти назад было страшно! Документы! Всё дело в документах. Никто евреям никаких справок выписывать в комендатуре не собирался. Так что Рива предупредила в госпитале, что работать больше не будет, получила еще немного еды от сердобольного повара, последний раз убрала в доме доктора и предупредила его, что больше не придёт. Тот не сказал ни слова в ответ. Как будто и не заметил последней фразы. Даже не попрощался. Ну что же, пора, значит пора! В этот день было особенно жарко. Вышли пораньше, чтобы в самое пекло остановиться где-то в посадке (по обочинам дороги росли вековые липы, дававшие тень и укрытие уставшим путникам. Шли медленно. Вещей у них оказалось не так уж и много, тем более что все теплую одежду оставили дома, в Могилеве. Но маленькая Мэри… Именно она задавала темп ходьбы небольшой группы возвращенцев. Впрочем, оказалось, что не они одни решились идти обратно. Чуть позже их нагнала одна семья, потом еще одна и еще… Как-то шли вместе, потому что и эти семьи из Могилева были с детьми и быстро передвигаться не могли. А так вроде и не слишком-то страшно. Абрахам нервничал. Нет, он очень сильно нервничал, только не имел права показывать это. Ходили разные слухи. Говорили, что дорога в Могилёв сейчас не самая безопасная. Говорили, что пропадают люди. Особенно много слухов, и самых неприятных, они слышали в довольно большом селе Чернивцы. Там сердобольные жители советовали не идти в город, рассказывали, что в Боровке лютуют полицаи. И там часто пропадают люди. И что делать? Абрахам положился на Бога. Он никогда не был фаталистом, но другой возможности выжить, как вернуться в город, в котором есть крыша над головой он не видел. Не ему выжить, а всей его семье, особенно малышке Мэри, которой исполнилось-то всего ничего…

За пару километров до Боровки стали попадаться местные жители: кто-то шёл в Чернивцы, кто-то возвращался в свое село, кто-то шёл по своим делам, мало ли. Одна сердобольная старушка, которая брела по дороге им навстречу, опираясь на какую-то палку, которую так и хотелось назвать клюкой, остановилась, посмотрела на их процессию (а около семьи Абрахама собралось почти два десятка беженцев-евреев), покачала головой и произнесла:

- Не йдіть в Боровку. Не треба. Там поліцаї жидів вбивають. Вертайтесь… // Не идите в Боровку. Не надо. Там полицаи евреев убивают. Возвращайтесь…

Люди застыли. А бабуля, покачав головой, медленно побрела дальше по дороге. Но эти ее речи услыхали пара парней, молодых, пышущих здоровьем (непонятно было, почему они оказались не призванными в красную армию, но это уже дело третье). Эти как раз шли в Боровку или Могилёв-Подольский, кто их спрашивать будет? Один из них, с неприятными оспинами на круглом полном лице произнес:

- Та шо ви її слухаєте! Йдіть собі – ніхто вас чіпати не буде! // Да что вы ее слушаете! Идите себе – никто вас не тронет!

И повернувшись к товарищу, рассмеялся и они пошли, весело что-то насвистывая. А старшие семей собрались вокруг Абрама.

- Что делать будем? – Спросил один из них, нахмурив лоб.

- А что тут делать? – с сомнением в голосе сказал Абрам. – Надо идти. Всё равно другой дороги, в обход, в Могилёв[1] нет. Только через Боровку. Что будет, то будет…

Пока они шли по дороге к селу, встречных местных попадалось все больше. Кто-то останавливался и предупреждал об опасности, но были и те, кто говорил, посмеиваясь, что ничего страшного не происходит, идите себе, люди добрые. Идите! Правда, первых было всё-таки больше. А они шли, сцепив зубы, медленно, ибо спешить было некуда. Молились про себя. И даже комсомолка Рива про себя молилась, ибо если и была какая-то надежда, то только на Бога.

Перед селом, на небольшом пригорке располагался полицейский пост. Дорогу перекрывал шлагбаум, около которого дежурила пара парней в гражданской одежде, с белыми повязками на рукавах и винтовками через плечо. Остальные расположились чуть поодаль – всего десяток полицаев, новых представителей оккупационной власти из местных, которых еще чуть раньше называли «товарищами».

- Ти дивись, брате Семен, знов жиди йдуть. А я вважав, що вже їх не буде! Який сьогодні добрий день! // Ты смотри, брат Семён, опять евреи идуь. А я думал, что больше их не будет! Какой сегодня хороший день! – Невысокий, крепко сбитый полицай с трехдневной щетиной на одутловатом лице, стоявший около шлагбаума, радостно улыбнулся, его выщербленному рту не хватало двух передних зубов, из-за чего улыбка сама собой превратилась в весьма неприятный оскал. Он стащил с плеча мосинку и крикнул:

- Ну шо, шановні, серед вас не жиди є? Замовкли? Бачу, що немає. Тоді перевірка документів та обшук. Обов’язкова програма. // Ну что, уважаемые, среди вас не евреи есть? Заткнулись? Вижу, что нету. Тогда проверка документов и обыск. Обязательная программа.

И как-то гнусаво, противно зареготал. В это время все полицаи поднялись с земли, на которой разлеглись до этого. Ну а что же – начиналось самое интересное. Добыча и ее дележка. Тут такое никто не пропустит. А жертвы, которые не подозревали вроде, что сейчас их будут резать, как овец, стояли и ждали неминуемого приговора. А куда бежать? Бросить детей? Маню с Мэри? Евочку? Риву? Спасаться самому? Ну уж нет. Будь что будет. Абрахам был настроен решительно… если гибнуть, то всем вместе. Смысла жить с таким позором за плечами нет… Он молился, потому что больше ни на что надежды не было. Он очень хорошо знал этих людей: добрых соседей. Так-то, каждый день. Вроде все хорошо: ты к ним по-людски, и они к тебе… нормально. И помогут что-то, буркнут, конечно, не без того, но… Но в какой-то день их что-то меняет: резко, неожиданно, страшно – и тогда начинаются погромы. Сколько раз он видел озверевшие морды, которые не так давно вежливо раскланивались с ним на улице, а сейчас шли громить и убивать. К нему совались редко: Абрам драться умел и любил. Поэтому получить тут по морде было проще простого. Громилы знали, что отпор получат. Так зачем напрягаться и рисковать, если есть намного более простые жертвы? И Абрам чувствовал, что от вот этих… от этих пощады не будет. Но молился, потому что, если у тебя отбирают всё, даже жизнь – остается только Бог. Только.

А толпу евреев уже аккуратно полукольцом окружили и оттеснили на обочину дороги. Там оставались их вещи – у кого чемодан, у кого котомки, которые удобно носить через плечо, у кого-то простые узлы из тряпок. Ну а людей стали оттеснять от дороги чуть еще дальше – к лесу, там, перед деревьями, шел небольшой ров, вот к нему и подталкивали людей при помощи прикладов вооруженные стражи нового порядка.

- Шановні, знімайте ваші лахи, вони вже вам не знадобляться! // Уважаемые, снимайте ваше тряпье, оно вам уже не надо будет! – по всей видимости, щербатый был у них за главного.

Рива поняла, что это всё, это конец, она не молилась – ее мозг искал выхода… и не находил. Почему-то она обратила внимание на то, что птицы в лесу, за их спинами, замолчали, как будто боялись того, что тут вот-вот произойдет. Им-то проще, их никто просто так убивать не собирается. Неужели это тоже не просто так? Неужели это всё из-за вот этого тряпья? Из-за их вещей? Из-за денег или побрякушек, которые эти вот… нелюди хотят собрать с трупов? Мелко? Низко? Отвратительно? Да! Но ей-то сейчас будет уже всё равно…

Но тут раздался треск автомобильного мотора, который резко прервался. По дороге ехал Опель-Кадет, тридцать шестого года, из которого выбрался молодой обер – лейтенант в сопровождении высокого унтер-офицера вооруженного автоматом. Сваленные на дороге вещи мешали проезду.

- Hey, du! Was ist hier los? // - Эй ты! Что происходит? – проорал немец. Его палец уткнулся в щербатого детину, каким-то образом офицер сразу же уяснил для себя, кто тут главный. Щербатый споро подбежал к офицеру и неожиданно на неплохом немецком произнёс:

- Herr Offizier! Wir haben Juden gefasst! Wir führen Verhöre und Durchsuchungen durch. // Господин офицер! Поймали евреев! Проводим допрос и обыск. – браво отрапортовал и уставился на офицера преданным взглядом.

- Ihre Schweine! Ihr versperrt mit euren Sachen die Straße! // Свиньи! Загородили вещами дорогу! – буркнул немец.

- Einen Moment, Herr Offizier! Wir räumen das weg! Wir räumen das sofort weg. // Одну минуту, господин офицер! Уберем! Немедленно уберем.

И щербатый тут же развил бурную деятельность. Он подозвал двух парней и приказал им свалить вещи в одну кучу. Мол, немец уедет, и мы сразу же продолжим. Эти чистоплюи предпочитают делать грязную работу руками местного населения. Так мы не отказываемся. И нам прибыток – и господам немцам меньше головной боли. Пока шла эта суета и полицаи чуть расслабились, Рива решилась. Она громко крикнула:

- Herr Oberleutnant! Ich habe hier ein Papier! Ein Passierschein! Bitte schauen Sie es sich an! // Господин обер - лейтенант! У меня тут бумага! Пропуск! Прошу, посмотрите!

Во-первых, будучи в госпитале она быстро разобралась в званиях немецких солдат и офицеров (во всяком случае, не высшего офицерского состава, конечно же), поэтому видела, что перед ней младший лейтенант, как сказали бы в РККА. А так обер - лейтенант[2]. А во-вторых, а вдруг? Бумага-то есть! Да, это этим было бы всё равно! Порвали бы и пристрели их всех. А немец, может быть… может быть… И вот этот самый проблеск надежды, маленький ее лучик, знание, что немцы, в первую очередь, уважают порядок и официальные документы.

И молодой немецкий лейтенант, услышав хороший немецкий, на какую-то секунду замер. Потом взмахнул рукой, подзывая молодую женщину к себе. Он протянул руку к бумаге, которую та держала в руке.

- Was steht da? // Что тут?

Это оказался бланк комендатуры в Шаргороде. И печать… Печать была. Нет. можно было бы начать разбираться, что это и кто это поставил, но время… Обер -лейтенант Шмидт спешил. Он служил в Могилев-Подольском госпитале и вёз заявку на медикаменты. И если не привезти ее вовремя – придется сидеть на складе неизвестно сколько времени. А ведь ее еще должен одобрить Марански. Да, он понимал, что эти люди уже никуда не дойдут. Хорошо, когда грязную работу делают унтерменши, это правильно! Но эти люди каким-то образом чем-то помогли Великой Германии… Он прекратил колебаться и произнес, отдавая приказ:

- Lassen Sie sie durch! // Пропустите их!

- Wird gemacht, Herr Offizier! // Будет сделано, господин офицер! – щербатому приказ офицера не понравился. Вот она – добыча! Вот они – жертвенные бараны! И что? Отпускать? Что это – целый день сегодня насмарку?

"Diese Schweine können nicht einmal unsere Dienstgrade lernen! Untermenschen, wirklich Untermenschen!» // Эти свиньи не могут даже наши звания выучить! Унтерменши, действительно унтерменши! – подумал про себя молодой офицер. Усаживаясь в машину. Опель профыркался и помчался по дороге.

- Ось тобі, Богдане, таку здобич випускати… // Вот тебе, Богдан, такую добычу упускать… - со вздохом произнёс щербатый.

- А чого це її випускати? Хай собі біжать, а здобич-то наша! // А чего это ее упускать? Пусть себе бегут, а вот добыча-то наша!

И Богдан передернул затвор винтовки Мосина и пальнул над головами беглецов. Еще два выстрела выше голов – и толпа бросилась в лес, кто куда, наутек. Не такой уж и оказался поганый денек: да, никого не прикопали, зато с прибытком, а в крестьянском деле любая тряпка пригодится. Нечего нос воротить от добычи, которая сама тебе идет в руки!

К вечеру семья Гольдбергов оказалась в Могилеве. Абрам открыл спрятанным в сарае ключом домик, и они вошли в него – без вещей, без еды. Но живые. Все – живые. Это главное.

[1] Городок Могилёв-Подольский стал с таким именем не так давно, его еще обозначали какое-то время как Могилёв на Днестре, но местные жители говорили просто «Могилёв» и им не надо было уточнять, что это не тот город, что в Беларуси, это разумелось само собой.

[2] Вот тут Рива немного, но ошибалась. Обер лейтенант – это старший лейтенант. А вот оберст-лейтенант, это уже звание старшего офицерского состава. Что-то типа подполковника.

Глава пятая. Боровка

Глава пятая

Боровка

Могилев-Подольский район. Боровка

16 августа 1941 года

Богдан Майстренко ранним утром шестнадцатого августа пребывал не в самом лучшем настроении. И дело было даже не в том дрянном самогоне, который он пил со своими новыми побратимами, нет… попадалось ему пойло куда хуже и ничего… Всё дело заключалось в том, что его крестьянской кулацкой душе не хватало размаха. Вот уже который день как иссяк поток евреев, которые возвращались в Могилёв. И пропал тот сладкий ручеек добычи, которую начальник местной полиции оставлял своим верным псам-исполнителям. Он сначала не мог понять, чем руководствовался его командир, когда кого-то из евреев пропускал идти дальше. А кого-то заворачивал в лес, где неудачников раздевали и лишали жизни. Кому как везло: кого-то расстреливали, особенно слишком прытких, кого-то кололи штуками. А детишек весело хватали за ноги и головой об дерево. Там до сих пор кора бурая от мозгов и крови. Хотя, бывали и другие варианты, но старались все сделать быстро и без особого шума. По дороге иногда ездили немцы, они как-то не любили наблюдать за такими делами, поэтому и отводили людей подальше в лес, там и ярок был удобный. А тут простой… Говорите, тряпки? Во-первых, не только тряпки, а во-вторых в крестьянском хозяйстве каждая тряпка себе применение найдет. Э нет, ничего лишним не бывает!

Как Богдан попал в Боровку? История простая и непримечательная. Как только красные ушли, буквально на следующий день, к Богдану пришёл человек, назвавший пароль и представился, что он «из провода». И сказал, что время настало и Богдан должен присоединиться к борьбе за «незалежность» матушки-Украины. А, поскольку освободить их «Неньку» помогают немцы, то сейчас надо посодействовать господам оккупантам наладить порядок в тылу. Наш порядок – подчеркнул связной.

- Ти, Богдане, людина надійна. Говорять про тебе тільки добре. Тут, в Бандишівці надійні хлопці поліцаї, брати Семенчуки та Горбенки. Їх тут навіть забагато. Нам необхідна своя людина в Боровці. Велике село, а надійних хлопців там обмаль. Збирайся, Богдане! Слава Україні! // Ты, Богдан, человек надежный. Про тебя говорят только хорошее. Тут, в Бандышовке, надежные хлопцы в полицаях: братья Семенчуки и Горбенки. Их тут даже слишком много. Нам нужен свой человек в Боровке. Село большое, а надежных парней там в обрез. Собирайся, Богдан! Слава Украине!

- Героям слава! – ответил Богдан, собрался в дорогу, а что ему оставалось делать? Обещал, так надо слово держать, или не давать его. Но вот Богдан знал, что обманывать своих друзей-побратимов это неправильно. Боровка встретила его приветливым начальником полиции, хотя бы потому, что Олесь Хмара, человек из провода, поехал вместе с Богданом и хорошо того представил. Грузный, похожий на Пацюка, которому вареники сами в рот залетали, Охрим Чалый служил старшим полицаем в Боровке. Дефицит кадров у него действительно более чем внушительный. Село-то большое, и в нём насчитывалось почти две сотни евреев. Во какой фронт работ! Эсэсовцы, когда в Боровку вошли, сразу несколько семей повесили, в первую очередь, коммунистов, которые не додумались сбежать вместе с красными. Но ведь было еще с кем работать! А людей не хватало!

- Стріляти вмієш? // Стрелять умеешь? – спросил Чалый.

- Я Майстренко! А щоб Майстренко не вмів рушницею користуватись, та це дзуськи! // Я Майстренко! А, чтобы Майстренко не умел винтовкой пользоваться, та фиг вам!

- Оце добре! Бери гвинтарь та там, во дворы, покажи хлопцям своє вміння. // Это хорошо! Бери винтовку и там, во дворе, покажи хлопцам свое умение.

Вот так и приняли Богдана в побратимство полицейское. Надо сказать, что среди добровольных помощников оккупантов Боровки оказались не только идейные националисты, таких было меньшинство – большую часть составляли криминальные элементы и остатки кулачества, старые враги советской власти. Но Богдан их не сторонился: все одно дело делаем!

Отстрелялся Богдан неплохо. Службу тянул. Но в первых числах августа в Боровку потянулись беженцы-евреи из Румынии. Они шли дальше – на Ямполь, и еще дальше, на Одессу, не слишком-то понимая, куда и зачем идут. Но тут, в Боровке у кого-то из них оказались родственники, некоторая часть – буквально десяток семей задержались в этом селе. Рано утром десятого августа из Могилева прибыло подкрепление: местные полицаи и националисты. Богдан впервые участвовал в настоящей облаве. Село как могли перекрыли, как только рассвело пошли по домам, в которых скрывались евреи-беженцы, потом стали вычищать дома и местных евреев. Богдан стоял в оцеплении в самом центре села, на площади у сельсовета, куда и сгоняли тех, кому сегодня не повезло. Все несчастные были с вещами: им говорили, что готовится отправка в Германию, что они будут работать на Великий Рейх. А потом колонна вышла из села, направляясь в лес, где должны были вроде бы стоят машины. Только никаких автомобилей там не было. Был овраг, самой природой предназначенный для сокрытия следов казни. Людей заставили раздеваться. Вещи собирали отдельно, а самих евреев разделили на несколько групп по десятку-полтора человек, мужчин отдельно от женщин. Расстреливать начали с мужиков. Богдан дважды выходил на линию, спокойно нажимал на спуск винтаря, стараясь попасть в сердце, дабы жертва не мучилась. Как говориться, ничто человеческое ему было не чуждо. А потом, когда все было закончено и тела сгрузили в яр, началось самое главное – дербан награбленного.

Всем этим процессом руководили немцы из айнзац-команды. Они вели точный учет расстрелянных и подсказывали, как проводить процесс утилизации непотребного им элемента[1]. Они и забрали львиную долю награбленного, в первую очередь, золото и драгоценности, которых было не так уж и много, но все равно, жалко-то как стало! Но что делать? Правда, никто себя не обидел. Добра получилось! Богдан даже отпросился и отправил подводу с вещами к себе на хутор – порадовать сестру, вот будет ей и на приданное! Пусть только хлопца найдет подходящего, из наших, настоящих украинцев!

А потом Богдан несколько дней подряд стоял на главном посту в Боровке: началась вторая страда – пошел обратный поток беженцев, люди возвращались в Могилев-Подольский и никакой другой дороги, кроме как через проклятое село у них не было. Что Богдан испытывал? О чем думал? Опытные побратимы подсказали ему правильную линию поведения: алкоголь перед делом, немного, но так, чтобы чувствовалось, и алкоголь после дела: но уже чтобы так, хорошо и много! А еще не думать о жидах, как о людях – это самое главное! И да, самогон помогал! Еще как! А еще больше помогало добро! Вдумайтесь! Награбленное Богдан называл «добром» и именно это помогало ему примириться с действительностью. Ибо то, что ему не принадлежит, и не находится на его подворье – добром не является. Это что угодно, но не добро. А стоит ему только оказаться в его, Богдановых, руках, как становится сразу же добром! Вот такие необратимые метаморфозы с этим всем происходят…

А тут еще и побратимы, которые тоже добром отрастали. Ну как тут отставать? И вот сегодня, все вроде бы должно было удачно так сложиться! После двух дней безрыбья, полтора десятка взрослых евреев-возвращенцев! И у них точно было чем разжиться: кто-то шёл с картонным чемоданом, кто-то тянул тяжелые узлы. И старший по смене, Михайло Горленко, сразу же определил, что тут есть у кого и что брать. Те несколько семей, кого беспрепятственно пропустили в город были, что называется, нищими и босыми, их, по всей видимости, раскулачили еще до Боровки, но зачем-то оставили им их жалкие никчемные жизни. И тратить на них силы и патроны смысла не было. А тут как раз жирный улов! Правда, одна евреечка показалась Богдану чем-то знакомой, где-то он ее видел, или разговаривал, но одурманенный алкоголем мозг никак вспомнить не мог. А потом все пошло наперекосяк! И какого принесло этого немчика? Ехал бы себе дальше, так нет, остановился, сунул свой нос в наши дела! И что, прикажете добычу упускать? Ладно, людишек… хрен с ними! А добро, которое и не добро пока еще, а непонятно что, как ЭТО выпустить? Вот и бахнул он поверх голов! И ведь всё получилось! И можно будет скоро еще одну подводу загрузить и Оксана будет рада! Он даже пару пятерок царской чеканки смог замылить, а то нечестно, когда всё золото хозяевам отдают! Теперь у него добра куда как больше будет!

[1] По найденным данным за один день 10 августа в Боровке было казнено более полутора сотен евреев, среди них почти три десятка беженцев из Румынии и Бессарабии.

Глава шестая. В гетто

Глава шестая

В гетто

Могилев-Подольский

18-19 августа 1941 года

- Рива Абрамовна! Рива Абрамовна! – голос ученика, Миши Фельдмана, которому повезло оказаться в семье фольксдойче, звучал очень взволнованно.

- Что случилось, Миша? – Ребекка отозвалась из кухни, где помогала маме кашеварить. Нашлось немного перловки, ее сейчас Лейза и старалась сварить, и сделать при этом достаточно вкусной. Война не повод, чтобы жрать непонятно что и кое как приготовленное, если есть возможность найти нормальные продукты. Благо, в их домик во время отсутствия хозяев никто не залез, да и взять там, откровенно говоря, было нечего. А продовольствие они спрятали в сарайчике, среди кукурузных початков. Да и что тех продуктов: немного муки и несколько кульков круп, которые были аккуратно пересыпаны в банки и закрыты вощеной бумагой. Большую часть съестного взяли с собой в дорогу и от них остались только воспоминания.

- Рива Абрамовна! Меня мама прислала сказать… На завтра они что-то готовят! – выпалил запыхавшийся гонец.

- Они…это кто? Власти? Немцы? Румыны? – поинтересовалась учительница, взглянув на слишком энергичного паренька.

- Ой, звиняйте, не сказала мама, кто… только будут облавы… Она так говорила. В город обещают военных прислать… Мама сказала, что вам надо спрятаться. Можно у нас. А ваших тоже спрячут… мы уже договорились, вот! Рано утром приходите, очень рано утром… - Мишенька как-то смешно чихнул три раза подряд, потом уткнулся носом в рукав рубашки, и после этого вздохнул, и затараторил, почти не делаю пауз между словами:

- Вытолькопридите, исвоихприводите – папасказал, чтоспрячутвсехвас, обязательно!

И двенадцатилетний пацан умчался, аж пятки засверкали.

Абрахам, искавший хоть какую-то работу и так и не сумевший за сегодня заработать даже на кусок хлеба, пришёл домой, когда уже стемнело. И встретили его почти траурным настроением. Что ждать от оккупантов? После Боровки, когда смерть прошла от них в каких-то сантиметрах, никаких иллюзий не оставалось: их ждут очень большие проблемы – и как в такой ситуации выжить – одному Богу известно.

- Раз люди собираются нас спасти, то мы должны попытаться… - Абрахам подвел черту под затянувшимися спорами, - а теперь все на боковую, нас рано утром очень рано вставать! Они вышли, когда еще только-только начало светать.

- А нам с тобой, Лея, бежать-то и некуда. Да и не проскользнем мы мимо патрулей. Будь что будет! Господь нас не оставит.

И Абрахам принялся за молитву. Но молился он не за себя. И даже не за супругу, он просил Бога спасти его девочек и единственную внучку. Кто знает, какие планы были на небесах на его детей, но намерения у оккупантов были приведены в действие согласно строгому немецкому орднунгу. И хотя Могилев-Подольский попадал в зону влияния Румынии, так называемую Транснистрию, пока что в городе оставалась не только румынская, но и немецкая комендатура. И ничего хорошего жителей не ожидало. В этот день по планам новых властей в небольшом городке на Днестре должно было появиться свое гетто.

Небольшая группа женщин с маленьким ребенком прокралась вдоль набережной, где немцы вырубили несколько старых ив и лип, расчищая заросли у берега. Потом они старательно обходили центр города, по которому патрули оккупантов ходили чаще всего. А вот и улица Гоголя с памятником великому писателю, который ни немцы, ни румыны почему-то не трогали. Тут застройка частными домиками, и именно тут, их и встретил Миша.

- Тут тихо! Идемте скорее. Только осторожно! Очень осторожно!

Маня с Мэри спрятались у соседей – Ивановых, Еву приютили Максимовы, Николай Фомич работал в городском отделе образования, потому семью Гольдбергов знали хорошо. А Ребекку спрятали в небольшом погребе, который был выкопан прямо в саду, и Фельдманы его старательно прикрыли старыми ветками и опавшими листьями. А в семь утра началось – загрохотали машины, взревев моторами, немцы и румыны совместно с полицаями окружили город и стали его прочесывать, сгоняя всех евреев (на одежде которых были вышиты звезды Давида) на небольшой участок земли, на котором им и предстояло теперь пребывать. Улицы Греческая, Стависская, Пушкинская, Советская и Базарная площадь (на которых жила основная масса городских евреев) стали территорией гетто, которую власти стали огораживать от остального города при помощи колючей проволоки. Домик Гольдбергов попал в гетто, Лейза и Абрахам с тревогой ждали сообщения о своих девочках. Они нервничали, но виду не подавали.

К полудню вся семья собралась вместе: полицаи легко вычислили спрятавшихся в местных семьях евреек, а Ребекку немецкий патруль застал прямо в саду – слишком энергичная девушка просто не могла долго сидеть взаперти, сама вылезла. В надежде, что облава уже прошла, но… вышла прямо в руки оккупантов. Надо сказать, что в отличии от дня, когда немцы зашли в город и сразу же повесили шестьдесят трех евреев, причем списки тех, кто подлежал ликвидации, были составлены заранее, сегодня все мероприятия проходили без особых зверств. Людей сгоняли на новое место жительства, граждане нееврейской национальности спешно покидали выделенную для проживания иудеев территорию, но массовых расстрелов и казней не было. На какое-то время город наполнился криками, лязгом оружия и собачьим лаем. Но к вечеру все стихло. Импровизированный забор огородил гетто от города. И за ним началась совершенно иная жизнь. Три с половиной тысячи местных евреев оказались заперты на сравнительно небольшом клочке земли. Но это только начало того хождение по мукам, которая длилась почти что два с половиной долгих года.

Ребекке никогда еще не было так стыдно. Нет, не потому что ее поймали патрульные, нет, она подвела людей, которые ее пытались спасти. А вдруг статус фольксдойче их не прикроет должным образом? А вдруг у них будут неприятности? И то, что ее не сильно-то били (не считать же за это несколько пинков, которыми ее наградили для расторопности солдаты врага) никак не радовало. И только оказавшись рядом с родителями и убедившись, что с сестрами и племянницей всё в порядке и никто в результате облавы не пострадал, она немного успокоилась.

На следующий день в гетто и городе происходили два примерно похожих события. Оккупационные власти не собирались тратить свои небезграничные людские ресурсы еще и на наведение порядка на местах. Они использовали для этого основы самоуправления. То есть, назначали ответственных, которые и проводили в жизнь политику новых властей. И одним из требований к еврейскому гетто стало организовать там свою собственную полицию, которая и будет отвечать за порядок в гетто. А уже с нее и будет спрос у властей. Возникнут беспорядки – полицейские пострадают первыми – не только от восставших, но и от господ (румын или немцев). Но в Могилеве все-таки за организационные вопросы отвечала румынская комендатура. И вот в дом Фимы Штейница[1] пришла солидная делегация. Пять самых уважаемых представителя местной еврейской общины, которые еще оставались в городке. Фима встретил их в довольно-таки расстроенном состоянии. Болела его жена, Брутя, и врачи разводили руками – нужных лекарств в наличии не было. Сейчас медикаменты вообще стали самым серьезным дефицитом, а госпоже Штейниц нужна бы была операция, но опять-таки, кто? Если учесть, что евреев-врачей сразу же изъяли из общего числа жителей и им строго-настрого запретили заниматься практикой, особенно лечить обитателей гетто.

- Фима, мы пришли к тебе, потому что больше идти не к кому. – начал Исраэль Либерман, один из самых уважаемых в общине деятелей. Он внимательно посмотрел на стол, куда больная Брутя выставила порезанный крупными ломтями четверть хлебной буханки и пяток вареных яиц – больше угостить серьезных посетителей было нечем.

- Фима, - продолжил он, - нам надо создать полицию, которая будет следить за порядком. И ты должен вместе с твоими братьями и сыновьями стать нашей внутренней полицией.

- Почему я? – поинтересовался Штейниц.

- Фима, у тебя были неприятности с советской властью. – начал было Сёма Розенфельд.

- Неприятности? – Фима криво усмехнулся. Вспомнив, как по доносу его коллеги, школьного учителя Березовского, которому хотелось получить ставку Фимы тот был арестован. И допросы, и избиения чекистами (не важно, как они называли себя – огэпэушниками или энкавэдистами, суть-то не менялась) и шантаж арестом жены и детей. И они называли это «неприятностями»? Если бы не Берия, который стал разбираться с этим кошмаром, то вряд ли бы этот разговор состоялся бы. Фиму отпустили. Отделался легким испугом.

- Скажем так, Фима, для солидности – продолжал гнуть свою линию Семён. – То есть, новая власть тебе будет доверять чуточку больше.

- Это, во-первых, Фима. Во-вторых, мы тебя знаем. Ты порядочный человек, семья Штейниц всегда имела серьезную репутацию в городе!

- И что теперь? Из-за этого я должен прислуживать фашистам? – с иронией в голосе поинтересовался хозяин дома. – А когда вернутся наши, то меня же и к стенке прислонят?

- Фима, Фима… когда это еще будет и будет ли вообще, а порядок поддерживать кому-то нужно. И мы решили, что лучше, чтобы это дело возглавил ты, чем какая-то продажная сволочь, типа Березовского. С тобой хотя бы можно будет вопросы решать по совести, ты же понимаешь, о чем это я… - голос Сруля можно было намазывать на хлеб вместо мёда, столько сладости было в его интонациях.

- А еще мы уговорили Нэгреску, твою Брутю прооперируют в военном госпитале… Он не против пойти навстречу начальнику полиции. – припечатал Фиму Йося Кац.

На улице Полтавской, в домике бывшего учителя Ивана Петровича Иванова происходил приблизительно такой же разговор. Вот только действующие лица были другими. Но суть разговора сводилась к тому же – городу нужен бургомистр. И лучше ты, Иван Петрович, ты человек порядочный, чем какая-то сволочь типа Березовского. Надо сказать, что Иванов, в отличии от Фимы Штейница действительно пострадал от советской власти. Потому что был осужден и три года отсидел в лагерях, что не самым лучшим образом сказалось на его здоровье. Но опять-таки, Берия начал пересмотр многих дел, и Иванов оказался реабилитирован и даже смог вернуться в родной город. Вот только с работой было плохо. А тут сразу же предлагают такую должность. Идти или не идти? Что с ним будет. Если вернуться наши, в чём старый учитель не сомневался, сотрудничества с оккупантами ему не простят. Но и уважить мнение жителей городка ему тоже как-то надо было. Через три часа уговоров, он таки поддался на них и согласился стать бургомистром Могилева-Подольского.[2]

[1] Напоминаю, что фамилии и имена героев изменены, просьба не искать их по этим признакам. А вот реальные прототипы, да… существовали.

[2] Вообще-то эти два разговора происходили в разные дни, но очень-очень рядом, поэтому вы простите автору, что свел их в один эпизод.

Глава седьмая. Потоп

Глава седьмая

Потоп

Могилев-Подольский

25-26 августа 1941 года

В конце августа погода оставалась такой же жаркой, но не везде: в Карпатах прошли мощные ливни, которые лили как из ведра несколько дней, словно стараясь напоить иссушенную землю. Но всю влагу матушка-земля принять не могла. А тут еще дали о себе знать массовые вырубки карпатских лесов для нужд Вермахта, к этим работам активно привлекали военнопленных. А самые ценные породы деревьев отправлялись вагонами в Рейх: захваченные земли должны приносить доход и не простаивать ни в коем случае!

Рано утром, не было еще восьми, Рива как раз вышла на улицу, чтобы вылить помойное ведро в яму-отстойник, что была в самом конце их переулка. И тут на неё буквально налетел Фима Нудельман, мальчишка, который жил на соседней улице, которая тоже оказалась в границах Гетто.

- Ой! Рива Абрамовна! Я же вас искал! – почти проорал он, но включил соображалово и добавил уже еле слышно: - Тетю Голду арестовали.

Тетя Голда – это родная сестра мамы, Лейзы. И жила она как раз по соседству с семьей Нудельманов. Она старше мамы намного: самая старшая из шести сестер.

- Что знаешь, рассказывай, Фима не делай мне нервы!

Ребекка поставила полное ведро на землю и уставилась в глаза мальчика. Впрочем, Фима никого обманывать и не собирался. Он затараторил почти шепотом.

- Ну тетя Голда ходила, говорила с соседями, и не только с соседями. Она часто твердила, что наши вернутся, вот-вот обязательно вернутся! И кто-то на неё донёс. Мы не знаем, кто, честное пионерское не знаем! Пришли немцы и увели Тетю Голду!

— Это точно немцы пришли, не румыны, не полицаи?

- Полицай с ними был, но там точно три немца и полицай.

- Спасибо, Фима, беги домой.

Рива понимала, что эта весть слишком плохая и сообщать об этом маме не надо, пока что не надо. А вот что-то предпринять – необходимо. Но сначала, как бы неприятно не ударила весть по мозгам, надо было закончить с делом. С пустым ведром Рива прибежала домой, сказала маме, что уходит, не сказала куда, а сама отправилась в комендатуру. На рукаве ее пиджака была нашита белая повязка с двумя синими полосками и звездой Давида. В гетто обязали всех носить эти повязки, а еще чуть позже и нашитую звезду на верхней одежде. Без этого пройти куда-то даже не смей. У границы гетто стоял патруль (эта территория еще не была огорожена колючей проволокой, но все говорили, что это вот-вот случиться. Во всяком случае материалы для ограды уже привезли. Дело в том, что Могилев-Подольский попал в область так называемую Транснистрию. Это земля между Днестром и Южным Бугом, которая отходила Румынии (правда, те прихватили еще и Одессу с окрестностями). 19 августа было подписано распоряжение, по которому немецкие части и администрация из этого района выводились, а вся полнота власти сосредотачивалась у румынских союзников.

Но пока был переходный период, в Могилеве-Подольском, например, существовала и немецкая, и румынская комендатуры. На окончательную передачу полномочий немцы отвели себе более месяца. Румыны присвоили Транснистрии ранг губернаторства со столицей в Одессе, с губернатором, профессором Георге Алексяну во главе. Правда, сейчас столица временно размещалась в Тирасполе, но присматривались гордые потомки даков именно к творению рук Ришелье[1]. Аппетиты у «господарей» те еще! Надо сказать, что оккупанты первым делом устраивали местное самоуправление – так в городе на Днестре появился бургомистр. Единственное условие – таких людей отбирали из обиженных на советскую власть, репрессированных и т.д., в селах – из уцелевших кулаков, иногда и из бывших председателей – лишь бы был лоялен новой власти. Карательно-репрессивные органы тоже старались набирать из местных «патриотов»: предпочитали грязные дела делать чужими руками, благо, находились такие в достаточном количестве.

Вот и сейчас Рива понимала, что вряд ли кто-то может ей помочь. Разве что бургомистр Иванов. Он человек порядочный и учитель, может быть, посодействует . Да, он был в свое время репрессирован, но ведь отпустили? И, хотя и сомневалась, но понимала, что это хоть маленький, но всё-таки шанс. Посмотрела на небо – над городом нависли тучи: тяжелые, свинцовые. На душе было так же темно и сумрачно. Но заставила себя собраться, переулками вышла из гетто, надеялась, что обойдет патрули. Но вот он…

- Stoppen! // Стоп!

- Herr Offizier, ich gehe zum Bürgermeister. // Господин офицер, я иду к бургомистру. – Ребекка знала, что командир патруля в звании фельдфебеля (работа в госпитале помогла запомнить странные на слух звания оккупационной армии), но тому явно понравилось, что его считают офицером. Простейшая лесть, зато результат налицо:

- Machen Sie weiter. Wenn Sie angehalten werden, sagen Sie, dass Herr Lemke die Erlaubnis gegeben hat. // Проходи! Если остановят, скажи, что господин Лемке разрешил.

Фельдфебель проводил молодую женщину сальным взглядом, конечно, ее можно было бы задержать, а потом и обыскать… медленно, с толком, с расстановкой… но… как-то лень. Многие немцы при всей их любви к орднунгу служили «на отвяжись», особенно в тыловых частях, комендатурах. Нет, если бы был приказ о строгих мерах… Все равно привлекли того же бургомистра, разбираться, пусть сразу идет к нему.

Магистратура Могилев-Подольского, получившего от оккупантов еще и зачатки Магдебургского права, располагалась в непосредственной близости от румынской комендатуры, немецкая находилась на соседней улице – но все это в центре города (сколько там того центра!). Идти от границ гетто десять минут. И вот Рива влетела в приемную, где сидела женщина весьма почтенного возраста – секретарь, что-то выстукивающая на пишущей машинке.

- Мне к Иванову, срочно!

- Конечно, Рива Абрамовна. Заходите, он вас примет.

- Спасибо, Маргарита Евгеньевна.

Ребекка учила сына секретарши, вообще-то маленький горд имеет свои преимущества или недостатки: почти все друг друга знают.

Иванов, которому досталась нелегкая учесть городского головы при оккупационной администрации сегодня не собирался никого принимать: накопилась такая прорва бумажной работы, что необходимо было хоть с чем-то да разобраться. Румынская власть слала постановления за постановлениями, только-только настроился на немецкий порядок, понял, чуть-чуть, как у них тут устроено, какие механизмы есть в его распоряжении, что необходимо обязательно выполнять, как надо было перестраиваться, учитывая запросы и интересы властей из Тирасполя. Вот, очередные требования – по сдаче продуктов для оккупационной армии. Как будто тут, в городе, что-то выращивают. Румынский! Иванов неплохо знал немецкий, но с румынским – так, общался с молдаванами, их язык очень сложный на слух. Приходится заодно учить. Кажется, он не совсем так понял… Да! Словарь помог разобраться – ему надо устроить склад для хранения продуктов именно для румынской армии. Н-да, надо теперь найти помещение, которое, к тому же, будет проще охранять. И чтобы подъездные пути к нему были на уровне. Кажется, есть парочка зданий, которые подойдут.

Но именно в этот момент в его кабинет ворвалась Ребекка.

- Добрый день, Рива Абрамовна! – приветствовал бургомистр запыхавшуюся женщину.

- Добрый день, Иван Петрович, только он совсем-совсем не добрый…

- Так, Рива, успокойся, выпей воды и рассказывай все по порядку.

Бургомистр со вздохом отложил распоряжение из Тирасполя, понимая, что все равно придется выслушать посетителя (свою коллегу-учительницу он уважал и отказывать ей в приеме даже не думал). Налил в граненый стакан воды, девушка сделала несколько глотков и это помогло ей чуть успокоиться и отдышаться.

- Тётю Голду арестовали!

- Так, минутку, какую Голду?

- Старшую сестру мамы, Голду Фляйшман. Боже мой, за что ее могли арестовать? Она старая больная женщина, говорит все, что только в голову взбредет, что она может такое сказать, чтобы ее взяли?

- Ох, Рива, ты же знаешь, берут порой ни за что. Кто ее арестовал?

- Говорят, что немцы.

- Это плохо… хотя… Пойдем, попробую что-то узнать, может быть, смогу помочь.

- Иван Петрович, дорогой наш, прошу тебя…

- Всё, Рива, хватит, сказал, что попробую помочь, значит сделаю все, что смогу. Кстати, надо взять зонтик. Что-то мне эти тучи не нравятся, а в моем возрасте промокнуть – не самое лучшее развлечение. Идем же.

Это было у нынешнего бургомистра не отнять – он прекрасно понимал свои возможности, но если был хоть малейший шанс помочь кому-то в чем-то, то прикладывал все силы. Нет, он не был партизаном, он просто честно делал свою работу, потому что город должен жить – и под немцами должен жить! Кто-то должен печь хлеб, кто-то убирать улицы, кто-то работать на заводе, кто-то лечить больных. И обучать детей тоже необходимо.

Когда они вышли из магистрата, начал накрапывать дождик, пока что мелкий, но небо было затянуто так, что стало ясно – скоро пойдет настоящий ливень. Иванов зябко повел плечами, почувствовав порыв холодного, совсем не летнего ветра. Быстрым шагом они прошли к немецкой комендатуре.

- Жди меня тут. – сказал бургомистр и скрылся в дверях оккупационной власти. Его охрана знала и пропустила, даже не спросив документы.

Он появился минут через сорок, все это время, спрятавшись от мелкого моросящего дождя под раскидистой липой, Ребекка места себе найти не могла. Но увидев направляющегося к ней бургомистра вся собралась, и стала ждать результатов его действий.

- В общем так, Рива Абрамовна! Твоя тетя Голда ходила по соседям и рассказывала, что надо надеяться, что наши скоро вернутся. Люди сейчас – гавно, извини за выражение. Не буду говорить кто на нее донес, но слава Богу, не писал заявление, а просто пожаловался полицаю. Тот проявил бдительность. Сейчас Голду Файвишевну отвели в тюрьму. Но! Я сумел убедить немецкого коменданта, что это просто бред выжившей из ума старухи. И кто ей поверит? Но мне поверили. Так что идем, пока она там ничего не наговорила, вытащим ее из кутузки.

А вот к тюрьме, которая располагалась в другом районе города, недалеко от реки, прийти пришлось почти четверть часа. Впрочем, в Могилеве-Подольском все расстояния измеряются минутами – город компактный, окружен холмами со всех сторон. Тут всё близко, куда бы ты ни шел.

Вскоре Иванов вывел из застенков тетю Голду – она была растрепана, в домашней, не слишком-то чистой одежде. Действительно, старая, выжившая из ума тетка… Что, она могла агитировать? Бред! Рива горячо поблагодарила бургомистра за помощь, тот только чуть улыбнулся и быстро побрел обратно, в магистрат, чтобы еще посидеть с бумагами. Только бросил на прощанье:

- Вам, Голда Файвишевна, надо было бы аккуратнее со словами. Сейчас молчание – это не просто золото, это жизнь!

А женщины прибавили шагу чтобы быстрее добраться к себе, в гетто, дом Фляйшманов находился на соседней улице, так что к ним от тети Голды идти было вообще пара минут. Пока женщины шли – дождь становился все сильнее. Ребекка добралась домой изрядно промокшей, мама сразу же стала отпаивать ее чаем, а когда пришел отец, она им рассказала всю историю с тетей Голдой. Мама тяжело вздыхала и тихо плакала. А отец сидел, сжав губы, и впившись ногтями в столешницу. И только скрипел зубами. Если бы он узнал, кто донес на сестру Лейзы, тому шлемазлу точно не поздоровилось бы. А дождь превратился в ливень и шел весь следующий день и вечер, и ночь. А ночью Днестр вышел из берегов. Это было одно из самых сильных наводнений за последние десять лет. Люди уходили на высокие холмы, спасаясь от воды, которая заливала дом за домом, район за районом. Охрана тюрьмы сбежала от наводнения в первых рядах. Никто заключенным даже не думал помочь. Все, кто оказались на свою беду за решеткой, утонули.

Через несколько дней Рива встретила на улице тетю Голду, которая явно направлялась к ним в гости. Она увидела племянницу, подошла, посмотрела ей в глаза и тихо сказала:

- Кажется, девочка, ты спасла мне жизнь.

И крепко ее обняла.

[1] Перенос столицы Транснистрии в Одессу состоялся 17 октября 1941 года, когда Красная армия оставила город-порт.

Глава восьмая/ Потоп продолжается

Глава восьмая

Потоп продолжается

Могилев-Подольский

30 августа 1941 года

Настоящий потоп случился в Могилеве-Подольском, когда вода уже схлынула и Днестр вошел в привычные берега. Тот день казался одним из самых жарких. И когда появились первые беженцы с желтыми звездами Давида на одеждах одежде никто в городе ничего не понял. Но этих пришлых становилось все больше и больше, казалось. что этому потоку не будет конца. Усталые, грязные они шли и шли. Железнодорожный мост еще не восстановили. Хотя работы велись. И на паромах такое количество людей перевозили бы до морковкиного заговения, но пока еще немцы не убрали понтонные переправы через Днестр, по которым осуществлялось снабжение оккупационных сил. И одним из таких мостов, переброшенных в самой узости реки, воспользовались конвоиры, погнав туда толпу изгнанников. Румынские патрули направляли румынских евреев, которые и шли с той стороны Днестра в Могилев-Подольское гетто, на небольшой отдых – конечной точкой назначения этих «лишенцев» была Печора. И перед последним куском маршрута предполагалось дать им небольшой отдых, а после уже и загонять в концлагерь. И как-то к вечеру в гетто стало слишком уж тесно: румынские полицаи пригнали почти пятнадцать тысяч подданных короны, лишенных гражданских прав, а это почти половина населения Могилева до войны! Количество жителей гетто мгновенно выросло в пять раз! Но из властей это никого не волновало.

Румынские евреи выглядели довольно-таки жалко: они несли свои узлы с вещами, в которых не один раз рылись румынские полицаи., ибо полицаи несколько раз устраивали «проверки» - попросту отбирая более-менее приличные вещи, а также изымая ценности, которые удавалось обнаружить. Надо сказать, что местные евреи, хотя им и запрещалось покупать еду, торговать на базаре, но довольно многие из них были привлечены для работы на машиностроительном заводе. Это вообще оказалось главной головной болью немецких властей: в планы эвакуации предприятие не попало: не тот профиль, не тот масштаб, устаревшее оборудование, сохранившееся с дореволюционных времен. Оккупанты сразу же оценивали оставленные заводы и фабрики и старались включать их в экономику Рейха. И Могилев-Подольский машиностроительный стал оптимальной базой для ремонта военной техники. Для этого его станки подходили как раз, вот только набрать рабочих на него стало той еще проблемой. Многих мобилизовали в РККА с началом войны, фактически, из квалифицированных рабочих осталось какое-то количество евреев, именно их и привлекли для работы на нужды Вермахта. И эти как раз получали какой-то паек от оккупантов, пусть недостаточный для нормального существования, но позволявший им не сдохнуть с голоду. Будучи за чертой нужды и под угрозой смерти от истощения, местные евреи, тем не менее, делились с пригнанными румынскими соплеменниками чем только могли. Семьи с детьми пускали к себе в дома, теснились, как только могли, ведь дети не должны были ночевать на улице!

Во дворе маленького дома, приютившего группу беженцев, прямо на земле утроились трое пожилых евреев – неформальные лидеры общины, которую местные власти изгнали из Румынии по требованию немецких союзников. Старшему из них был шестьдесят пять, Соломон очень тяжело переносил эту долгую дорогу и держался из последних сил. Надо сказать, что самые старые, те, кто дорогу не смог выдержать, уже погибли от рук королевских жандармов. Сказки о том, что потомки гордых даков и римлян были белыми и пушистыми, и евреев не казнили за малейшую провинность – так и оставались сказками. Нет, у них превалировал чисто утилитарный подход: пока еврей мог приносить пользу Великой Румынии – он жил, если нет, то нет. И с антисиметизмом в стране, которой правил диктатор Антонеску тоже было все в полном порядке, особенно на самом высшем уровне. Так в чем же дело? А в двух вещах: чисто румынском раздолбайстве, да еще в коррупции, которая это государство разъедало с самого его основания. Три пришлых еврея предпочитали говорить на румынском, хотя бы для того, чтобы местные имели меньше шансов их подслушать.

- Stimate Solomon, oamenii noștri sunt obosiți. Și mai au mult de mers. Nu crezi că ar trebui să facem ceva, înainte să ne omoare pe toți? Știi bine că autoritățile nu se sinchisesc de înmormântările evreilor. // Уважаемый Соломон, наши люди устали. А еще идти и идти. Вам не кажется, что нам надо что-то предпринять, пока нас всех не уложат по обочинам дороги? Вы же знаете: с похоронами евреев власти не заморачиваются.

- - L-ați găsit pe cel mai bătrân și cel mai înțelept? // Нашли самого старого и самого мудрого? – криво усмехнулся Соломон, выслушав тираду богатого торговца Ицхака Рабина. Третий – раввин из Темишоарэ Моисей Фридман: еще не старый (ему только-только исполнилось пятьдесят) решился все-таки вставить свое веское слово.

- Trebuie să facem ceva, mai ales că suntem deja în Transnistria. Antonescu e departe, dar profesorul Alexianu e aici, lângă noi. Și generalul Dumitrescu e și el. Așa că, cred, trebuie să rezolvăm problema. Aici. Mai departe nu mai e niciun loc unde am putea să ne oprim. Aici e înghesuială, dar cumva ne vom descurca. // Нам надо что-то делать, тем более что мы уже в Транснистрии. Антонеску далеко, а профессор Алексяну он тут, рядышком. И генерал Думитреску тоже[1]. Так что, думаю, нам надо решить вопрос. И тут. Дальше нет такого места, в котором мы могли бы остановиться. А тут тесно, но как-то мы поместимся.

- Dar înțelegeți că trebuie să strângem bani. Fără ofrande, nimeni nu ne va asculta. De aceea, stimați domni, chemați-vă rudele și prietenii. Dar trebuie să strângem câteva mii de lei, nu mai puțin, de preferință în aur. // Но вы же понимаете, что нам надо собрать деньги. Без подношения никто нас слушать не будет. Поэтому, уважаемые, бросьте клич по своим родным и близким. Но надо собрать пару тысяч лей, не меньше, желательно золотом.

- Ce vrei? // Пару тысяч? – с сомнением в голосе произнес Рабин.

- Itsik, nu ne bate la cap: tu singur poți aloca o astfel de sumă și pentru tine vor fi niște mărunțișuri. Așa că haide, strânge și nu uita să pui și banii tăi. // Ицык, не морочь нам голову: ты сам можешь такую сумму выделить и для тебя это будут сущие гроши. Так что давай, собирай и свои не забудь положить. – Для Соломона прижимистость Рабина никаким секретом не являлась. И то, что он может «позабыть» присовокупить к собранному свои кровные – тем более.

- Așa e mereu: toți sunt vicleni, dar îl văd doar pe sărmanul Itsik! // Вот так всегда: хитрят все, а видят только бедного Ицыка! – стал причитать богатый (в недалеком прошлом) торговец. На этой невеселой ноте небольшое совещание завершилось. И глав местного кагала, которого нелегкая судьба забросила за линию Днестра не смущало то, что они сидят во дворе местных хозяев и преломили хлеб, доставшийся от них же. На кону был вопрос выживания. И каждый решал его так, как умел.

Долгая дорога быстро отсеивает несогласных и слишком анархистски настроенных личностей: выжить возможно только в коллективе. И если сказано собрать нужную сумму, то надо ее собрать. Надо сказать, что с золотыми монетами в Румынии было не так все просто: золото король Кароль пытался начать чеканить, как только страна стала на ноги. Правда, достаточно было окрика из Стамбула, и бывшая турецкая колония выпуск золотых монет с профилем короля тут же прекратила (всего в 1868 году выпустили сто монет номиналом в двадцать лей). Но уже в 1906 году был налажен достаточно регулярный выпуск золотых монет самого разного номинала: от двенадцати с половиной до ста лей. Впрочем, тиражи были не столь уж и впечатляющими. В ходу были и Николаевские пятерки, и червонцы – в королевство их завезли беженцы Гражданской войны. Тем не менее, вскоре нужная (по мнению старейшин) сумма была-таки собрана.

(монета в сто лей золотом 1906 года выпуска содержала 32,26 гр презренного металла)

С самого утра у префектуры Могилева-Подольского прохаживался пожилой человек, в котором без труда можно было узнать Соломона Михаэли. Он ждал появления префекта, Антона Барбеску, который, по слухам приходил в присутственное место с самого утра. Как говориться, в самую раннюю рань. И при этом внимательно фиксировал, кто и когда изволит появиться на своем рабочем месте. Скверный характерец был у господина Барбеску, да разве на такой работе может характер стать добрым и пушистым? Да ни за что! А Бухарест не дает спокойствия Тирасполю – шлет распоряжение за распоряжением. А Тирасполь ему в темечко клюет постоянно. И надо нашу драгоценную армию обеспечить всем необходимым, а этого никак не хватает, а еще ведь надо и себя, не менее драгоценного, не забывать. В общем, собачья должность, простите меня милые бессловесные создания, но иначе выразиться не могу.

- Ce vrei? // Чего тебе? – буркнул отирающемуся у префектуры пожилому еврею.

- Îl rog pe domnul prefect să mă primească pentru o chestiune importantă. // Прошу господина префекта принять по важному делу. – на очень хорошем румынском ответил тот. Префект сразу сообразил, что он из той партии жидов, которых отправили из Румынии в Транснистрию. Распихать по концентрационным лагерям. Впрочем, тут бумага пришла. Союзники, которые охраняли и организовали концентрационные лагеря, настаивали на том, чтобы поступления в них совершались небольшими группами, но точно по графику. Ибо принять сразу много для них слишком сложно. И напрягаться никто особо не хочет. Тем более, тыловую службу и охрану лагерей смерти возложили на контингент, который на фронт не пошлешь: кто больной, а кто идейный. Слишком идейный. Мотнул головой, еврей как-то суетливо потопал следом. Зашли в кабинет, господин префект развалился в высоком удобном кресле. рассматривая мнущегося в нерешительности посетителя.

- Haide, mai repede, ce vrei? // Давай скорее, чего надо? – поторопил чиновник просителя.

- Domnule prefect, suntem aici cu tot respectul cuvenit. // Господин префект мы тут к вам со всем должным уважением.

И Соломон выложил на стол уважаемого человека мешочек с завязкой, который весьма приятно звякнул.

- Și? // И? - господин Барбеску с подозрением развязал мешочек, но приятная тяжесть кругляшей, отливавших мертвенно-желтым цветом, убедила его в серьезности намерений его оппонента.

- Am dori să rugăm domnul prefect să oprească această fugă a noastră. Întreaga noastră comunitate se închină la picioarele dumneavoastră: permiteți-ne să rămânem aici. Nu ne trimiteți mai departe... // Мы просили бы господина префекта остановить этот наш бег. Вся наша община припадает к вашим ногам: позвольте нам остаться здесь. Не надо отправлять нас дальше…

- Mi se cere să vă trimit mai departe, în lagăr. Am și circulară în acest sens. Cum credeți că aș putea să o încalc? // От меня требуют отправить вас дальше, в лагерь. У меня и соответствующий циркуляр имеется. И как я, по-вашему, смогу его нарушить?

- Suntem siguri că un funcționar atât de important și de inteligent va găsi o soluție. În plus, de ce să nu trimiteți în lagăr evreii locali? Este posibil, nu-i așa? //

Мы уверены, что такой важный и умный чиновник сможет что-то придумать. Кроме того, почему бы не отправить в лагерь местных жидов? Это ведь возможно?

И на стол лег еще один мешочек. Оба вместилища золотых монет как-то быстро исчезли с поверхности стола, как будто и не было их там вовсе.

- Voi vedea ce se poate face pentru voi. Poți pleca. // Я посмотрю, что можно будет для вас сделать. Можешь идти.

Префект Могилева находился в превосходном настроении: мало того, что он мог выполнить распоряжения Тирасполя, удовлетворить вечно чем-то недовольных союзников, так еще и заработал на этом весьма приличную сумму. Что принципиально важно – золотом! а не этими фантиками Антонеску (как про себя именовал бумажные леи).

- Mircea! // Мирча! – проорал он в коридор.

Секретарь префекта тут же явился. Если бы господин Барбеску пребывал в отвратительном настроении – вызвал бы секретаря кнопкой. А вот такой ор говорил о том, что пан Антон пребывает в весьма неплохом расположении духа и опасаться ему нечего.

- Pregătește un ordin: evreii sosiți din prefecturile centrale ale României să fie cazați în orașul Mohilev-Podolsk până la următorul ordin al administrației. Al doilea punct: obligați comunitatea evreiască din oraș să trimită 112 persoane în lagărul de concentrare de la Pripyat. Da, maiorul Kaufman le-a cerut angajaților săi să nu-i deranjeze. Să se asigure că nimeni nu include meseriașii din atelierele de reparații pe liste. // Подготовь распоряжение: разместить прибывших из центральных префектур Румынии жидов в городе Могилеве-Подольском впредь до следующего распоряжения администрации. Второй пункт: обязать городскую общину жидов отправить в концлагерь Припять сто двенадцать человек. Да, майор Кауфман просил его работников не трогать. Пусть проследят, чтобы мастеров из ремонтных мастерских никто не включал в списки.

- Se va face, domnule prefect. // Будет сделано, господин префект. – в угодливом поклоне сложился секретарь.

« Nu-i nimic, nu se va întâmpla nimic. Să încerce. Ticălosul! // Ничего, не переломится. Пусть старается. Сволота!» - подумал про себя господин Барбеску. И от этой мысли стало еще как-то приятнее на душе.

[1] В 1941 году губернатором Транснистрии назначили профессора Георге Алексяну, но у него в руках была сосредоточена только гражданская власть. Военная власть находилась в руках генерала П.Думитреску.

Глава девятая. Семейный совет

Глава девятая

Семейный совет

Могилев-Подольский. Гетто.

31 августа 1941 года

В одном из домов собрались главные действующие лица – старейшины местного кагала.

- Мордехай, что будем делать?

- Шломо, а что мы можем делать? Мы получили приказ – отправить в Печору сто двенадцать человек. Надо его исполнять.

- Рэбе отправлять нельзя. И мастеров с машиностроительного (он чуть было не сказал Кировского, но опомнился[1]) тоже нельзя. – Напомнил Соломон Яковлевич, один из самых уважаемых членов этого тайного собрания.

- Да, так что давайте готовить списки. Зачем откладывать то, что все равно надо будет сделать? И это… Мордехай, возьмешь на себя Столярный переулок, я Рыбную. Надо оповестить тех, кого завтра отправят в Печору. – поставил точку в разговоре Ефим Мельник, который считался неформальным лидером этого сообщества.

* * *

Последний день лета выдался на диво спокойным и погожим. Было очень тепло, но иссушающая жара отступила, конечно, наступление осени чувствовалось – хотя бы в той же листве, потерявшей свою летнюю сочность, но ни золото, ни багрянец еще не тронул листья деревьев. Город, утопающий в зелени парков и садов, притих. Огороженное гетто как-то само по себе затаилось. Предчувствие беды? Очень может быть. Люди ждали. Чего? Не знали сами, но ни на что хорошее никто из них уже не надеялся. Война повернулась к людям своим оскалом лысого черепа и многие понимали, что до следующего лета могут и не дожить. Самое главное – теперь надо постараться перетерпеть зиму и как-то к ней подготовиться.

Семья Гольдбергов собралась в общей комнате, после более чем скромного обеда. Впрочем, многие семьи не имели и этого. Что-то сумел достать Абрам, что-то принесли старшенькой, что Ривке (и та, и другая служили учителями и благодарные родители старались им чем-то помочь). Ребекка и сейчас собирала детей с их улицы и повторяла с ними азы математики. Потому что быть неучем стыдно. И война не повод для того, чтобы бросать учебу! Завтра был бы праздник! Их, учительский. Ученики и ученицы приходили в школу, многие с букетами цветов, ради чего обносили городские клумбы. Милиция пыталась их как-то остановить, но не слишком рьяно – все были детьми, все играли в эти игры. От сознания того, что они никому сейчас не нужны, у молодых женщин на душе скребли кошки. Мама Лейза хорошо почувствовала этот момент и старалась девочек чем-то отвлечь, работы по дому всегда хватало, вот и сейчас они перебирали старые вещи, отбирая те, которые еще можно было бы перелицевать, подштопать и использовать осенью.

- Абраша! Выйди! Есть разговор. – раздалось с улицы. И что тут такого? Зовут, значит надо выйти! И Абрахам выглянул из дверей, которые вели на тесную кухоньку. На пороге дома стоял Фима Мельник. Он опирался на сучковатую палку, которую стал использовать с приходом немцев. Хотя при советской власти использовал вполне себе пижонскую трость.

- Ефим Шмулевич? Доброго вам дня. Что вас привело ко мне? – достаточно вежливо поинтересовался Абрахам.

- Ой, Абраша, оставь эти нежности! Сейчас с хорошими вестями друг к другу не ходят! Мы получили приказ отправить в Печору сто двенадцать человек. Твоя семья попала в список. Завтра в семь утра быть напротив ворот в гетто. Возьмите с собой теплые вещи. Думаю, до наступления холодов вы не вернетесь.

Сообщив столь неприятную новость, Фима Мельник развернулся, и, тяжело опираясь на палку поковылял к дому следующего неудачника. Абрам проводил непрошенного гостя тяжелым хмурым взглядом. Не то чтобы новость ему не понравилась – это вообще было за гранью добра и зла: все бросить и идти в неизвестность. И для чего? Зачем? На эти вопросы у Абрама ответов не было. Да и Ефим Шмулевич их вряд ли знал.

Глава небольшого семейства все никак не решался войти в комнату и начать этот сложный разговор: он взял кружку и набрал воду из ведра, которое всегда стояло на кухне, он сам только с пол часа как наполнил его водой из колонки. Это через пять лет после окончания Гражданской войны в городе провели водопроводную сеть и на улицах появились колонки. В которых можно набрать воду. Бесплатно! Простому человеку советская власть дала очень много.

Арбам ее не идеализировал, особенно его отторгало отношение к религии: он не был фанатиком, но к вере относился с уважением и часто читал Тору, во всяком случае, находил там мудрость, которую еще следовало осознать. Но это происходило только во время свободы и отдыха. Большую часть своего времени он отдавал работе и семейным делам. И если ты дружишь с головой и не боишься работы, то ты и при советской власти будешь жить неплохо. Лезть в начальники? А кому это надо? Только не ему! Хотя бы потому. что срабатывал инстинкт самосохранения. Именно начальники попадали под колеса репрессий. Обычные люди? Намного реже. А так, если ты начальник, то ты на виду, значит, и завистников, которые могут на тебя сочинить кляузу, намного больше. Вот и делай из этого правильные выводы!

Но как не оттягивай время, а разговор надо начать. С тяжелым сердцем зашел Абрахам в комнату, где чаевничала его семья. Чай был из травок и морковных очисток. И без сахара и даже сахарина. Правда, какая-то из травок дарила что-то похожее на сладость. Ну и достаточно.

- Кто приходил? – спросила Лейза, видя. как мнется и не решается что-то сказать супруг.

- Фима Мельник. – мрачно буркнул Абрам, после чего грузно уселся на стул, протянул руку к кружке и так и застыл, не сделав и глотка. Лейза хорошо знала, кто такой Ефим Шмулевич и что приход этого важного поца ничего хорошего не означает.

- И что он хочет?

- Он сказал, что нашу семью отправляют в Печору. Завтра. В семь утра мы должны быть у ворот гетто. Вот и все новости.

Наступило молчание. Что там, в Печоре, они не знали. Но ждать от оккупационных властей чего-то хорошего не приходилось.

- Что делать будем? – спросила Лейза.

- А у нас что, много вариантов? – окрысился Абрам, по традиции отвечая вопросом на вопрос.

- Можно спрятаться, есть еще время. Ева пересидит у Фляйшманов – тех точно не тронут, у Фефермана Ривка, мы можем попросить Савченко, к ним переберется…

- Скажи мне, дорогая, ты понимаешь, что… если не соберут нужное число людей. то будут облавы? И будут хватать всех подряд, только чтобы отправить те сто двенадцать человек, которые требуют власти. И как мы будем себя чувствовать, если на наше место кого-то возьмут? Ту же тетю Голду, например? И вообще… А вдруг кого-то из нас поймают, а остальные останутся, что, Евочка поедет в Печору сама? Как ты себе это представляешь?

Абрам подбирал для супруги тот аргумент, который она сможет лучше воспринять. Для него укрыться за чужой спиной было неприемлемо. Поэтому он поставил точку в этом разговоре, пока он не перерос в дискуссию:

- Нам надо собрать вещи. Мы не будем прятаться за чужими спинами. Каждый в этой жизни должен пройти своим путем. И я считаю, что мы должны пройти его с честью. Бесчестия я не потерплю.

Сказано это было столь строго, что Лейза даже не попыталась что-то возразить, хотя очень хотела – даже рухнуть на колени и умолять Абрашу спасти девочек и единственную внучку. Но почувствовала, что муж не сойдет со своего и будет поступать именно так, как считает нужным. И она стала делать единственное, что могла себе позволить: стала собирать вещи. И вновь ей надо решать не самую простую задачу: что брать с собой? Да, сейчас лето, но осень – она вот, она уже не за горами. Значит, надо и более теплые вещи взять, а сколько? Нет, не то, чтобы у каждой ее девочки и у нее с мужем было всякого тряпья в изобилии, но всё-таки немного обжились, что-то она сшила, кроме костюма мужу, это точно не ее работа, кое-что досталось от подруг или родственников, но как-то ничего толкового не приходило на ум. И тогда она поступила самым простым и очевидным способом: высыпала груду вещей посреди комнаты и стала отбирать то, без чего они точно обойтись не могут. Знала бы, через что придется пройти – брала бы вещи попроще. Но старалась отобрать самые добротные, те, которые прослужат долго. А уж в чем-чем, а тканях Лейза хорошо разбиралась, и оценить состояние одежды могла легко, как говориться, на глазок. Намного проще было с продуктами. Точнее, их практически не было. Вот этого точно почти ничего брать не придется. Но и тут Лейза оказалась не права. Как ни странно, это всё Ребекка. Сначала прибежал ее ученик Шмулик Дейч, он притащил четвертинку хлеба и сушеную воблу, нет, в газете оказались завернуты даже две рыбины! Потом появился отец Якова Лезеровича, тот принес три картофелины и половинку довольно крупной капусты. Конечно, не слишком-то ценная, но все-таки еда. И последним из тех, кого чужая беда не обошла стороной (а удивительным образом все гетто узнало, кого и куда отправляют, кажется, такие слухи расходились по нему мгновенно) оказалась тетя Голда. Где она нашла этот кусок брынзы, что за него отдала, одному Богу известно! Но оказалось, что есть что взять с собой и из еды.

И вот наступило завтра… День, когда им пришлось отправляться в свой путь, у каждого в этой войне он был особенным. Но итог, чаще всего, оказывался одинаковым. Такова жизнь!

[1] После убийства С.М.Кирова машиностроительный завод в Могилеве-Подольском, специализированный на сельскохозяйственной технике, получил имя погибшего большевистского вождя.

Глава десятая. Печора

Глава десятая

Печора

Могилев-Подольский - Печора

1-3 сентября 1941 года

Это ирония судьбы, не иначе! Ребекка привыкла, что Первое сентября – это праздник, каждый называл его как мог, чаще всего «день знаний» или «первый звонок». За свою не самую долгую карьеру учителя она привыкла к этому морю поздних летних цветов, которые заполняли школьные коридоры, к шуму и гаму учеников, одевших новенькую форму и готовых получать знания, к переливам первого звонка, которым колотил удачливый первоклашка. И пусть праздник был неофициальным, но он отмечался по всей стране. Да, дети оставались детьми, но сейчас, при новой власти речи об открытии школ вроде бы даже и не шло. Зачем хозяевам грамотные рабы? Сейчас же речь шла о том, чтобы вывезти людей, приговоренных к смерти из города, и отправить их в лагерь, где их ожидало неизбежное. С самого утра накрапывал мелкий дождик, было тепло, осень еще не вступила в свои права. Из домов гетто выходили семьи, то тут, то там, все они шли с вещами, у кого-то в чемоданах, у кого-то связанные в узлы, каждый как мог, так и собрался. Никто не знал, куда их отправят. У кого-то лица были мрачнее тучи, кто-то утешал себя, что их отвезут в Германию, а там культурная страна, они будут работать на местных бюргеров, и все будет в порядке. Недаром лагерь называют концентрационным. Для чего-то же их там собирают! Разве и рачительные хозяева будут разбрасываться рабочей силой? Мордехай Хаймович, человек почтенного возраста и исключительной религиозности, взял с собой свиток Торы и постоянно шептал молитвы. Как будто молитва или священный свиток могли защитить его от оккупанта. Но раз молится, значит, ему так легче!

Они вышли в утреннюю мряку[1] обвешанные узлами с вещами, как караван верблюдов. Исключения – Абрахам волочил тяжелый чемодан, а Маня несла Мэри, для неё нашелся вещь-мешок, который она несла за плечами. Так сказать, для равновесия. Шли недолго: под гетто выделили не такой уж большой квартал города, чтобы к его границе долго ноги бить. И вскоре они вышли на площадь перед воротами гетто. Туда, где представители румынской администрации лениво рассматривали сбредающих сюда несчастных. Там были и несколько семей румынских евреев из той партии, что осталась в городе. Как они там оказались? Так кто сказал, что община такая дружная, что аж семья, что там нет интриг, зависти, борьбы за власть даже в таких сволочных условиях? От кого-то руководство общины по своим (известным только им одним) меркам решило избавиться. И лучше всего это делать чужими руками, естественно!

Префект Барбеску смотрел на эти сборы с чувством презрительного отвращения. Не то, чтобы ему нравилась роль палача – ему было все равно. Карман грели недавно полученные золотые и теперь ему не хотелось думать о том, что что-то может пойти не так. Надо бы быстрее отправить этих неудачников восвояси. И заниматься делами города, ему столько задач поставили из Бухареста, голова раскалывается, как только начинаешь читать все эти циркуляры! Но вот пришло время… и никого больше не будет. Стали пересчитывать. Не досчитались почти полсотни человек. Впрочем, господин Барбеску считал себя человек неглупыми ко всяким пакостям со стороны жидов готовым. Поэтому он дал свисток – и отряд полицейских с собаками рванул в гетто. Овчарки злобно лаяли, румыны скалили страшные рожи, нагоняя страх на местных обитателей гетто. Хватали первых попавшихся, и не давая даже собрать какие-то вещи, гнали к воротам. Пересчитали снова – оказалось больше, чем надо, стали отделять тех, кому повезет остаться на месте. Циля Штойфмахер попала в группу счастливчиков и умудрилась выхватить из толпы несчастных тринадцатилетнего сына, Абрашу. Но это не прошло мимо полицейского Дана, который командовал отрядом карателей. Он выдернул Цилю за волосы из толпы – и швырнул ее к тем, кому надо было отправляться в Печору. Теперь счет сходился, точь-в-точь.

Группу несчастных оцепили те же полицейские, заливисто лаяли собаки – как и немцы румыны пользовались овчарками, причем отбирали для этой работы самых злобных. Их повели через половину города – на железнодорожный вокзал, где уже ждали вагоны под загрузку. Барбеску искренне гордился тем, как сумел все удачно организовать. Паровоз стоял под парами, а люди шли, пока зев вокзала не поглотил толпу, которая медленно приближалась к месту отправки. Вагонов было мало, а людей – много. Их распихивали по товарным вагонам, утрамбовывая, как будто это макулатура, а не живые люди. Ваши вещи? Это ваши проблемы! Кто вам сказал, что тут для вещей есть место? Кидай дальше! А если что-то и останется, никто тут, на месте, плакать не будет, наоборот, разделят все по-братски!

Кто вам сказал, что в Печору ведет железная дорога? Ни в коем случае! Печора – это довольно большое село на берегу Южного Буга, но чугунки там отродясь не водилось. Ближайшая к ней точка – это станция Рахны Лесовые. Вот туда состав и прибыл почти через сутки пути. Почему так долго? Так груз в вагонах был не срочный! В сторону фронта уходили вагоны с материалами, оружием, подкреплениями, эшелоны с раненными двигались в другую сторону, подбитая техника увозилась в ремонтные мастерские и заводы. В общем, шло обычное военное перемещение людей и грузов. А в этих вагонах кто? Евреи? А разве они – люди? Потерпят! И они терпели. В вагоне, куда их затолкнули, было не просто тесно, а невозможно тесно. Где-то под ногами валялись их вещи, перекатываясь, когда поезд совершал особо резкие маневры – казалось, что везут вагоны дров, а не людей. Потом долго стояли то на одном полустанке, то на втором. Окошек в их узилище не было и догадаться, почему стоят и где оказалось невозможно. Мэри капризничала, может быть, от духоты, в которой они ехали, может быть от того, что проголодалась. Маня как-то справилась с духотой, но как ей справляться с ребенком. Итак, вся семья старалась ей создать как можно больше места, чтобы она могла хотя бы покормить, а потом переодеть ребенка. Тут выручали длительные остановки, потому как на ходу кормить Мэри оказалось практически пыткой. Та искусала сосок до того, что каждое кормление становилось очень болезненной процедурой. А еще… еда у них была, а вот воды… всего одна бутылка, которую набрали, когда выходили из дома. Но кто мог знать, что теперь эти капли живительной влаги окажутся на вес золота. И они доставались только Мане! Даже капризуля-Ева отказалась от воды, только чтобы старшей сестре хоть что-то доставалось. Потому как нет воды, нет и еды для Мэри, откуда молоку взяться?

Но все ужасы имеют свойство заканчиваться. И утром следующего дня поезд прибыл на станцию Рахны. Конечно, это слишком громкое название: «станция», скорее даже полустанок для него будет слишком торжественным наименованием. Никакого перрона, вытоптанная площадка да будка обходчика, и никаких сходней к вагону, что вполне естественно, не подали. По-видимому, станцию создали для транспортировки бревен, потому что вглубь дремучего массива из смешанного леса шло несколько вырубок. И вид у них был достаточно аккуратным, следовательно, ими пользовались. Из вагона люди выпрыгивали. Если бы не Абрам, кто знает, как они смогли бы выбраться наружу. Но он не спешил, пропустил вперед самых нетерпеливых, потом спрыгнул сам, а Рива и Лайза стали сбрасывать ему вещи, потом спустились сами, и самой последней из вагоны аккуратно достали Маню с Мэри на руках. Вот так они оказались на площадке, утоптанной сотнями ног. Очень неприятным сюрпризом оказалось то, что охрана была не румыны, к которым они уже немного привыкли, а немцы, причем все из СС, как кто-то объяснил, увидев на форме знаки отличия в виде двойной молнии. Оказалось, что это плохая новость. Охрана была достаточно многочисленной и с нею было много немецких овчарок – злобных, откормленных, готовых в любой момент броситься на людей.

Путь в двадцать пять километров они преодолевали почти десять часов. Ноги гудели, Мэри постоянно капризничала, а остановиться, чтобы ее покормить возможности не было: Маня чертовски боялась даже не охранников – эсесовцев, а их злобных собак. Кормила опять-таки на ходу. Как-то приспособилась. Родственники ей помогали чем могли. На ходу жевала то кусок хлеба, а один раз мама вручила ей отварную картофелину. Это и спасало. Прошли Шпиков – небольшой, когда-то еврейский городок, регулярно страдавший, то от восстаний гайдамаков и казаков, то от погромов, то от оккупации. Говорили, что первое, что сделали немцы, когда вошли в городок – повесили несколько самых значимых еврейских семей. Причем всех – от стариков до детей. Как-то в это не верилось, не могли же эти культурные господа, так поступать с не менее культурными евреями. Или могли? Всё это никак не укладывалось в сознании. Как не укладывалось и то, что красная армия, которая всех сильней, отступает и не выглядит столь уж сильной!

И вот почти что в сумерках они дошли до ворот лагеря, которые открывались меж двух старинных башенок. По всей видимости, это была ограда какого-то большого здания, может быть, сохранившегося еще с дореволюционных времен. Слишком все тут выглядело старым и основательным. В советские времена так на периферии не строили. Просто не хватало ресурсов. И надпись – название лагеря, которое Ривка легко перевела с немецкого. Перевела, и почувствовало, как сердце сжалось в нехорошем предчувствии. Табличка гласила «Vernichtungslager Pechora» // «Лагерь смерти Печора».

(это вход в концлагерь «Мёртвая петля» - современный вид)

[1] Мелкий противный дождик, который моросит, а не льет…

Глава одиннадцатая. Мёртвая петля. Начало

Глава одиннадцатая

Мёртвая петля. Начало

Транснистрия. Печора. Концлагерь «Мёртвая петля»

3-4 сентября 1941 года

Ворота концлагеря со скрипом открылись. Сразу от ворот шла обсаженная древними деревьями аллея. Парк выглядел старым и достаточно запущенным. Не удивительно, это было поместье Потоцких, тут даже сохранилась их семейная усыпальница. Удивительно, но оккупанты ее не разрушили, а сберегли. От самой усадьбы мало что осталось: она была разрушена в годы Революции и Гражданской войны, а ее фундамент использовали для строительства противотуберкулезного санатория. Большой парк с обилием хвойных деревьев посчитали вполне себе целебным фактором для болезни, принявшей почти эпидемический характер. Для оккупантов главным фактором, который определил создание тут концлагеря стало удобное расположение санатория на берегу реки и наличие крепкого каменного забора, таким образом немцы экономили на строительстве ограждения. При этом необходимости вырубить парк – вековые деревья власти не видели – вокруг лесов было достаточно и там были вполне успешно работающие леспромхозы, которые имели и соответствующую инфраструктуру: подъездные пути, станции, погрузочно-разгрузочные пункты, лесозаготовительные хозяйства. Новая партия заключенных сначала шла по аллее, обсаженной многометровыми соснами, только потом вышла на площадь перед зданием санатория, довольно просторную. Оттуда их погнали на хозяйственный двор, где в оцеплении стояли немцы из айнзацкоманды, как обычно, усиленные нарядами со злющими немецкими овчарками.

Тут прибывшие попали на своеобразный конвейер: женщин и мужчин разделили (правда, временно) и стали обыскивать. Вещи сразу же отбирали – узлы и чемоданы стали сгружать в огромную кучу, где находились вещи прошедших эту процедуру ранее. Женщин и мужчин обыскивали, старались найти и забрать припрятанные ценности: в первую очередь золото. Третьему Рейху золото требовалось просто в гигантских количествах! Осматривали жестко, женщинам лезли буквально во все физиологические отверстия, проверяли и если находили – отвешивали оплеухи, но как-то радостно! Когда очередь дошла до Мони случилось самое страшное за весь сегодняшний день: у нее отобрали Мэри, этот плачущий комочек в пеленках. Отобрали и выбросили прямо в кучу с ненужными евреям вещами. Она с ужасов смотрела на тучного немца с жутко волосатыми руками, который просто взял ее девочку и бросил на узлы с одеждой, как ненужную никому тряпку. Она попыталась было дернуться, подхватить свою девочку, но сильный толчок в грудь и оплеуха привели ее в состояние прострации. Она растерялась и просто не понимала: что происходит и что ей делать. Дородная немка (кто-то говорил, что немки дамочки европейские – хрупкие и изящные, эта как будто специально старалась такой тезис опровергнуть) произвела быстрый досмотр недовольно фыркнула, ничего не нашла и толкнула Моню на выход, туда, где собирались прошедшие обыск.

Так получилось, что семья вновь соединилась. Увидев Моню, в глазах которой застыли слезы, без Мэри в руках, никто никаких вопросов не задавал: все стало предельно ясно.

- Лагерь смерти. - прошептала Ривка.

- Нас тут всех убьют. – подтвердил ее мысль Абрам.

Вскоре изъятие ценностей закончилось. Вышедший сухощавый немецкий офицер что-то проорал. Его все поняли: в основном, евреи говорили на идиш, а это, фактически, диалект немецкого. Теперь они должны были найти свое место для проживания. Вещи им все равно не пригодятся, но послужат на благо немецкого народа. Откровенно. Цинично. Зло.

Они пошли к административному зданию, куда их направил указующий перст эсэсовского офицера.

(административный корпус санатория – современный вид)

Уставшие и растерянные они вошли в здание главного корпуса. И ужаснулись: тут находились сотни тульчинских евреев, которых отправили в этот лагерь намного раньше, почти сразу, как небольшой городок оказался захваченный оккупантами. Классический штетл – провинциальный украинский городок с преимущественно еврейским населением, Тульчин оказался в центре репрессий. В нем проживало более десяти тысяч иудеев, примерно меньшую половину из которых отправили в Печору.

- Они что, их тут не кормят? – спросила Лейза, глядя на скелетоподобные тела. Она была не права – их не только не кормили. Им еще и воду никто не давал. На территории санатория была скважина с водой, но ее немцы использовали для собственных нужд. А эти… им всё равно подыхать. Так без воды как-нибудь обойдутся. Абрахам нашел какого-то знакомого, который еще мог что-то говорить. Новости били обухом по голове: их действительно не кормили и кормить не будут. Умерли многие. Режим строгий – в том плане, что не выбраться, сразу же стреляют. Так погибли самые отчаянные. На охране – сущее зверье. Воды нет, еды нет. Очень редко сердобольные сельчане что-то из еды перекидывают через ограду, но немцы следят и строго наказывают, если такое заметят. И они прозвали этот лагерь «Мёртвая петля».

- Да, нас сюда привезли умирать. – Абрам поморщился. – Девочки, надо найти место, чтобы немного отдохнуть. Лея?

- Еды никакой не осталось – отобрали всё. – отозвалась супруга.

Впервые Абрам пожалел о принятом им решении. Наверное, надо было попытаться спрятаться. Может быть, хоть кто-то из девочек уцелел бы… Увы, их шансы выжить стремительно катились к абсолютному нулю. Угол найти оказалось просто: надо было только вытащить на улицу несколько умерших, по-видимому, семью, среди четырех трупов двое были детскими. Моня очнулась, слезы душили ее, и она наконец-то расплакалась. Но что толку? Надо что-то делать, поэтому тела умерших выносила на улицу вместе со всеми. Сгрудились в кучу и так попытались заснуть. Но с адским, постоянно сосущим чувством голода уйти в благостное забытье никак не получалось.

Моня никак не могла заснуть. Она все еще не отошла от шока, вызванного тем, что у нее отобрали ее любимую дочку. Мэри! Голодная, она осталась там, в куче тряпья и это не давало молодой женщине покоя. Она с трудом дождалась ночи, когда охрана разошлась по своим местам. Остались только постовые на вышках, установленных по периметру концлагеря. Тихо и осторожно Моня выскользнула из здания и согнувшись, стараясь сливаться с землей, маленькими шажками добралась до угла здания. Отсюда ей надо было попасть на хоздвор, туда, где белела куча выброшенного имущества. Женщина внимательно прислушивалась – вдруг да услышит крик Мэри, но девочка, которая долго кричала, видимо устала и сейчас ее не было слышно. Она заметила небольшие кустики, прикрываясь которыми можно было как-то подползти к хозяйственному двору. Но только ползти! Место оказалось настолько открытым, что идти по нему было бы безумием. И Моня поползла, неловко, осторожно, замирая при малейшем шорохе и подозрительном шуме. Но, главное, она с каждым движением, с каждой минутой приближалась к той заветной груде, в которой где-то скрывался ее ребенок. О том, что Мэри могла быть мертва, что ее завалило какими-то тряпками, перекрыло дыхание, молодая мама старалась не думать. Она сосредоточилась только в одном – в движении. В какой-то момент женщина слишком ускорилась, ее движение оказалось немного неосторожным, и это каким-то нюхом уловил охранник на вышке. Он дал очередь по груде тряпья. Моня замерла, от испуга сердце сжалось. Впрочем, у немцев то один, то другой могли стрельнуть для острастки. И никто на это не обращал внимания – тревожная группа не выбегала проверять, что там случилось, а зачем? Если что, утром станет ясно! А выйти за периметр не дадут собаки – немецкие овчарки считались лучшими из охранных пород. Они точно никого не пропустят. Переждав, Моня еще более аккуратно поползла, достигнув, наконец, заветной кучи. А еще через некоторое время (несколько минут, которые для нее казались бесконечными) наткнулась на хорошо знакомы сверток. Маленькое тельце было еле теплым, но шевельнулось. Моня перепугалась, что вскрикнет, но обошлось. Утомленная криком, девочка спала, неспокойно, постоянно морщась, дрожа от холода. Сентябрьские ночи уже не самые теплые. Моня прижала девочку к себе. Как они добрались к входу в главный корпус, она вспомнить потом так и не смогла, но первое, что сделала, как только очутилась в относительной безопасности, это дала Мэри грудь. И девочка, радостно зачмокала, высасывая из мамы остатки молока.

Увидев, что Моня вернулась с дочкой Абрам горько улыбнулся. Да, семья снова была вместе. Но стало ли ему от этого легче? В какой-то степени да. Ибо в семье была его сила. И мужчина неожиданно заснул с мыслью о том, что обязательно что-то придумает.

Глава двенадцатая. Жажда

Глава двенадцатая

Жажда

Транснистрия. Концлагерь «Мёртвая петля»

5-6 сентября 1941 года

Утро пятого сентября принесло еще одну беду. Вода! Ее не было! Вообще. Абрам смотрел на хмурое небо и надеялся, что пойдет дождь. В лазоревой синеве висели чистенькие белые облака, которые никакой влаги не обещали. Правда, куда ее набрать? А Моне вода нужна – иначе никакого молока и Мэри будет еще больше голодать и капризничать. Им еще здорово так повезло, что девочка в их семье родилась не крикливая. Что-то ему говорил учитель географии Ефим Лазаревич, вроде без воды человек может прожить максимум пять дней. Без еды месяц. Утешали эти знания мало.

В полдень, когда солнце еще жарило, но уже не так жестоко, тех, кто держался на ногах, стали сгонять на площадь перед административным корпусом, там выделялся бетонный фонтан с девочкой, которая ловила когда-то (в мирное советское время) струи воды. Влаги не было! Круглая форма, бетонный бортик, сантиметров тридцать пять – сорок глубиной. Обычный стандарт совка, создающий минимальный уют и хоть какую-то эстетику для трудящихся, которые лечились от туберкулеза. Нет-нет-нет, слово совок – тут не в коем случае не уничижительное. Это просто нечто вроде обозначения обезличенных стандартов в массовой культуре, которые заполонили города и села, порой удачные, порой безвкусные, сделанные из дешевых материалов и чаще всего, недолговечные. Но ведь направление было правильное! Идея верная. Как всегда, подкачали исполнители, но это наша вечная беда. Куда от нее убежишь!

Надо сказать, что с самого утра охрана лагеря пребывала в довольно возбужденном состоянии. Какие-то непонятные шевеления, за которыми Абрахам иногда посматривал из окна. Стоять в оконном проеме и смотреть долго нельзя было – можно и пулю словить. Иногда кто-то из охраны баловался стрельбой по окнам. А теперь ему показалось, что стала ясна и причина этих всех шевелений – во дворе лагеря стояло два крытых грузовика с молниями на передке. Высокий худощавый немец вышел вперед, за его спиной сгрудились охранники с оружием в руках, почему-то без собак. Рядом с ним тут же оказался переводчик, явно из наших, судя по одежде – видавшему виды пиджачку и какой-то мятой кепке, а особенно по затравленному взгляду.

- Juden! Ihnen ist die große Ehre zuteil geworden, dem Tausendjährigen Reich zu dienen! Wir suchen Menschen für eine Arbeit in Deutschland. Wir brauchen gesunde Menschen mit einer beruflichen Qualifikation. Meine Mitarbeiter werden nun eine Auswahl treffen, und diejenigen, die Glück haben, werden ins Vaterland reisen. Sie haben Glück gehabt. Ihr werdet die Welt sehen! // Евреи! Вам выпала огромная честь – послужить тысячелетнему Рейху! Мы отбираем людей на работу в Германию. Нужны здоровые люди, имеющие рабочие специальности. Сейчас мои помощники произведут отбор и те, кому повезет, отправятся на в Фатерлянд. Вам повезло. Вы увидите мир!

Офицер пролаял свою речь, после чего уставился на переводчика, который старательно, даже не перепутав смысл фраз, транслировал заявление администрации заключенным концлагеря.

Абрахам невесело подумал о том, что им даже пытаться попасть в число избранных смысла нет. Просто потому, что есть Моня и Мэри. И если при входе сюда, в концлагерь, Мэри выбросили, как ненужную вещь – на свалку, то поездка в Рейх для неё смерть, однозначно, а он этого допустить не мог. Отбросив мысли о спасении на земле Шиллера и Гёте Абрам успокоился и ушел вместе со своей семьей и теми, кто не хотел никуда ехать, обратно, в здание санатория.

Циля Марковна Идельман была полной женщиной, скажем так, далеко за сорок. Не красавица, если вы подумали о рубенсовских формах, хотя почти до них дотянула. Жиденькие волосы, невзрачное лицо, какие-то мелкие, постоянно бегающие глазки. Но у нее было приличное приданное. Поэтому замуж она вышла крайне удачным образом: её супруг, Соломон, трудился мясником на центральном рынке в городе! А потому в еде у нее отказа не было. Соломончику, которого она поначалу не любила, но к которому быстро привыкла и привязалась, родила девочку и мальчика. И да, Идельман – это по мужу. По матери она Натансон. И ее отец был одним из первейших купцов в этом пограничном болоте. Да, он и контрабандой занимался, чего уж тут, дело-то обычное, привычное в этой-то местности вполне уважаемое. И вот она-то почувствовала, что вот тут и сейчас может упустить свой шанс. Голод сводил ее с ума, ну не привыкла она к тому, что еды на столе нет. Всё в их доме было полной чашей. И золотишка она с собой прихватила. И далеко не всё у неё смогли отобрать. Она-то не дура! Так, пару побрякушек выставила на обозрение, чтобы поверили, что у них с собой что-то было. А вот самое ценное и компактное – золотые монеты с выбитым профилем бывшего самодержавца у неё остались. Смогла их пронести не будем говорить где. Тут, в «Мёртвой петле» их семью ждала только смерть. И Циля Марковна это прекрасно понимала. А поэтому достала небольшой столбик из десяти николаевских пятерок (не последнее отдаю, для доброго дела не жалко) и направилась к говорившему офицеру. Как хорошо, что по немецкому у нее еще со школьных времен были исключительно отличные оценки!

- Herr Offizier, könnten Sie uns helfen? Meine Familie möchte auch nach Deutschland gehen, um dort zu arbeiten, aber nur alle zusammen. Helfen Sie uns, ich weiß, dass Sie helfen können, wenn Sie nur wollen... // Господин офицер, вы не могли бы помочь? Моя семья тоже хотела бы уехать на работу в Германию, вот только вся, помогите, я знаю, что вы можете помочь, если только захотите…

Протолкнувшись, она выпалила эту фразу, немец уставился на нее немигающим взглядом серых, почти прозрачных глаз, как бы не соображая, что хочет от него эта жирная еврейская семья. Но тут Циля сунула в его руку столбик монет. Почувствовав приятную тяжесть презренного металла в своей руке, герр офицер только мельком взглянул на взятку, убедившись в том, что это монеты. Кажется, для лейтенанта Фридриха Иеронима Вайса сегодняшний день закончится с прибылью. И ею делиться ни с кем нет необходимости. Конечно, при обыске вновь прибывшей партии заключенных к ручкам охраны тоже кое-что прилипало, не так много, как хотелось бы. Но тут надо (обязательно надо) отстегнуть долю коменданту. Иначе тебя вышвырнут отсюда на фронт. А терять доходное место как-то не с руки. Лейтенант обернулся – за его спиной стоял монументального вида фельдфебель. Жестом подозвал его и обратился к просительнице:

- Gut. Nehmen Sie Ihre Familie mit... // Хорошо. Берите свою семью… - развернулся к фельдфебелю. – Fritz, bring sie zum Auto... // Фриц, проведи их к машине…

А потом была долгая дорога до железнодорожной станции – те же Рахны, через которые они прибыли сюда, в Припять. Но теперь они не отбивали ноги, их везли, пусть и набили в машины, как сельдь в бочку, но плохо ехать лучше, чем хорошо идти. На полустанке в Рахнах уплотнение евреев из концлагеря продолжилось. Их намеревались затолкнуть в один только вагон. И эсэсманам из айнзацкоманды это удалось в полной мере. Всех затолкали… и вагон поехал. Ехал он медленно. За все время один раз кинули в вагон бадью с водой, добрая половина которой расплескалась. Еды не приносили ни разу. Кое как счастливчики хотя бы напились. А через какое-то время (теряющая периодически сознание Циля Марковна так и не смогла понять, сколько времени они находились в пути: в товарном вагоне для перевозки скота даже крошечных окошек не оказалось. И вот поезд окончательно остановился. Люди, щурясь от солнечного света, которого оказалось до неприличия много, вывалились из переполненного вагона на перрон. Кто-то, кто умер во время переезда, так и остался неподвижным телом в пустом помещении. И тут Циля смогла рассмотреть надпись над красной кирпичной аркой: «Arbeit macht frei»… Работа делает свободным. В её душе на какую-то минуту поселилась надежда: работы она не боялась. Вот только прибыли они в городок, известный как Освенцим.

После освобождения никого под фамилией Идельман в лагере не оказалось.

А для Абрама и его семьи пятое сентября оказалось очень страшным днем: жажда подступила к их семье, у Мони пропало молоко, и она не знала, что ей делать, чтобы оно появилось. На удивление, этот сентябрьский день оказался иссушающе жестоким. Даже облака, которые дарили хоть какую-то надежду, куда-то исчезли. Лейза сказала, что воды нет с самого первого дня. Оказывается, «старожилы» концлагеря ловили дождь, а фонтан, тот самый, круглый, перед главным корпусом, именно в него стекала вода, но ее тут же набирали – кто во что мог. Емкости? Так их не было – все вещи были отобраны. На хоздворе послышался звук прибывших автомобилей. Абрахам нашел в себе силы и выглянул в окно, тут же спрятавшись. Повезло – выстрела не последовало. Но он сумел разглядеть, как капо (добровольные помощники) загружают их вещами автомобили. Ему показалось, или небо на самом деле слишком уж темное?

- Девочки! Рубахи! Что есть более—менее живое. Давайте мне. Лейза, ты останешься с девочками, Рива, ты со мной.

Он спустились на первый этаж поближе к выходу. Ночью жара спала, но прохлада и не думала спасать – пить хотелось постоянно, казалось, с каждой минутой все больше и больше! И только поутру, в неожиданно пасмурную погоду пошел дождь! Дождь забарабанил мелкими каплями, а потом перешел в оглушающий ливень. Все, кто был на ногах, выволокли свои изможденным тела во двор. Люди подставляли лица дождю, хватали влагу ртом, стараясь как можно быстрее ухватить как можно больше воды. Вот и Лейза с девочками и внучкой появилась, а Абрам с Ривой заняли место около фонтана, в который начала набираться вода. Они сначала пили то, что падало с неба, потом окунали в воду тряпье, стараясь вымочить как можно больше. Никто не знал, когда снова удастся напиться. И да, это живительная влага была только для своих. Просто потому, что в этом месте каждый выживал сам по себе. Они выживали одной семьей. Так они решили. И не считали нужным что-то для себя менять.

Глава тринадцатая. Перелом

Глава тринадцатая

Перелом

Транснистрия. Печора. Концлагерь «Мертвая петля»

6-11 сентября 1941 года

Наверное, в жизни так случается. Если остается надежда, то происходит нечто, что может совершенно неожиданно изменить твою жизнь. Иногда – к лучшему. Иногда – нет. На что надеялся Абрам, молясь, молился ночью, когда жажда терзала его и его семью? Он просто просил Б-га дать им шанс. И наутро, когда увидел машины с эсэсовцами, готовыми к отправке, еще не понимал, что чудо произошло. Во всяком случае, иначе как чудо он это не воспринимал. А картина, открывшаяся его взору, могла бы считаться эпическим полотном: почти полтора десятка машин, бронетранспортер с пулеметом, хищно оглядывающим окрестности, ровный ряд охранников с собаками. Абрам понимал, что происходит что-то непонятное, но еще не знал, что именно это событие станет главным в эти дни для него и его семейства. Вскоре на дороге, ведущей к концлагерю, поднялось облако пыли. Удивительно, но подъездной путь после вчерашнего дождя оказался достаточно сухим, как будто никакого ливня вечером прошедшего дня и не было. Вот из пыли вынырнула легковая машина, а за ней целый ряд тентованных грузовиков. Они весьма резво подкатили к воротам концлагеря, которые перед ними тут же открылись. Впрочем, внутрь они пока не заезжали. Абрам смотрел на это из окна второго этажа, отойдя от проема на несколько шагов. Кто знает, что кому придет в голову из этих, в форме СС. Вдруг, да пальнут для острастки. Но и так было видно: из передней легковушки вышел довольно полный румын в военной форме. К нему подошел комендант эсэсман, они обменялись приветствиями.

- Что происходит? – обеспокоенно поинтересовалась Лейза, незаметно подойдя к супругу.

- Кажется, власть меняется. Нас будут стеречь румыны. – ответил Абрам.

— Это что-то изменит? «Нас будут кормить?» —с надеждой спросила женщина. Но ее муж был реалистом, поэтому только горько усмехнулся.

— Это вряд ли. Но то, что режим станет мягче, это точно! Ты же знаешь румын, они привыкли все делать спустя рукава. Так что, может быть, еще поживём.

- У нас Мэри… - напомнила зачем-то Лейза.

- Главное, что она выжила, и мы теперь вместе. Снова вместе. Посмотрим, как дальше сложится. Что-то станет лучше, но насколько, один Б-г ведает.

Капитан Ион Барбеску принимал эту новую для себя обузу неохотно. Но так получилось, что село Печора оказалось разделено рекой Южный Буг на две неравные половины, между которыми перекинулся довольно хлипкий мост. И так получилось, что граница румынской оккупационной зоны – Транснистрии проходила как раз по берегу этой не самой полноводной реки. И вот тебе незадача: концлагерь достался как раз румынам! К вечеру передача объекта полностью состоялась. Проведя перекличку оставшихся в живых, немцы организованно потихоньку стали покидать территорию концлагеря. Часовые королевской армии[1] заняли свои посты, отчаянно зевая и не слишком-то утруждая себя несением службы. На следующее утро румыны занялись тем, что умели лучше всего – занялись реквизициями и обысками у местного населения. «Млеко, курки, яйки!» - раздавалось то тут, то там. Собак в селе перебили еще немцы. Румыны же с потрясающей находчивостью вскрывали захоронки крестьян и обирали их до нитки. Сами почти все труженики от сохи, они прекрасно представляли, что и как можно спрятать на сельском дворе. По сравнению с этой саранчой даже большевистские продотряды смотрелись бледновато. Печора замерла. Казалось, что только на немецкой стороне еще теплится жизнь. Кто-то выл на луну. Скорее всего, это или сбежавшая в лес собака, достаточно сообразительная, чтобы тут выжить, или какой-то волк вышел на околицу села. Но на душе у местных жителей, неоднократно ограбленных было еще более тоскливо, чем у того гада, что выл на луну.

Конечно, Абрахам оказался прав: изменения случились. Хотя бы в том, что свою службу они несли спустя рукава. Местные уже не боялись подойти к ограде лагеря и перебросить умирающим от голода хоть немного еды. Случалось это редко: самим жителям продуктов не хватало. Но крестьянин у нас достаточно сострадателен. Поэтому кто-то все равно передавал то кусок хлеба, то вареную картофелину, то немного какой-то каши, которая оставалась на столе у рачительных хозяев. Однажды даже Эва принесла немного добычи, полученной у ограды. Нет, она не стояла с протянутой рукой, но какой-то местный мальчишка сунул ей в руку картофелину и быстро, смутившись, убежал.

Отец семейства рискнул: вечером он воспользовался тем, что румыны ушли ночевать в барак. По своей сути они на ночь оставили только двух постовых на вышках у ворот, а так, со всех других сторон лагерь и не охранялся. Днем они появлялись только устроить утреннюю перекличку (не каждый день) и по какой-то прихоти капитана Барбеску. Вот Абрам и перелез через кирпичную кладку забора (в этом месте даже колючей проволоки натянуто не было) и уходил в село. Он не просил еду. Он просил дать ему работу. В крестьянском хозяйстве мужские руки всегда нужны. И за работу ему давали самое ценное: продукты питания. Для него большей награды и невозможно было найти!

Но сколько он один мог заработать за ночь? И все эти крохи надо было распределить на пятерых взрослых людей, да еще одной из них отсыпать побольше: она-то кормила еще и дочку! Работы Абрам не чурался: любой. Другое дело, что и самим крестьянам жилось нелегко и ценность той же картофелины или отварной свеклы вырастала многократно. Но каждый раз, возвращаясь. Он видел благодарные глаза жены и детей. Несколько раз попытался отдать им всю еду, но Лейза настояла, чтобы он поел тоже:

- Если ты упадешь без сил, кто будет приносить нам еду? – ее голос, тихий, на этот раз отливал металлом. И Абрам не стал спорить с женой. Но понимал: силы уходят! Тех жалких крох, что он добывал катастрофически не хватало. Рано или поздно – но придёт закономерный предел. Он упадет и не сможет подняться. И что тогда? Ведь он нёс ответственность за всю семью. И однажды он принял решение. Они собрались все вместе, Лейза разделила краюху хлеба и листки капусты между всеми. Увы, этой ночью улов был совершенно никаким. Абрам посмотрел на супругу и дочек и произнёс:

- Нам надо бежать отсюда. Иначе мы все умрем.

Никто из его родных не произнёс и слова. А что тут обсуждать – отец прав, так что спорить и не хотелось.

- Но идти всем вместе. Не зная, что происходит и как… Это неправильно. Это сложно. Рива! Ты пойдешь! Старую крестьянскую одежду я тебе найду. Тут есть учительница. Она с сыном перевозит людей через Буг в безопасное место. Оттуда пойдешь в Могилёв. Если всё получится удачно – вернешься и мы пойдем вместе. В Печору не возвращайся. Весточку передай с учительницей. Лейза… Это будет стоить четыре пятерки.

Жена молча кивнула. Она сумела сохранить неприкосновенный семейный запас – золотые монеты с профилем Николая I. О! Это не были горы золота, но всё-таки это оказался пропуск из этого смертельного ада. И то, что она сберегла этот столбик золотых кругляшек давал надежду на спасение.

- Сегодня ночью я договорюсь. «Завтра ночью тебя отправлю», —сказал он Ребекке. – А сейчас отдыхать. Нам понадобятся силы.

[1] В Румынии официально была монархия, правил король, но генерал Антонеску был при нем в роли военного диктатора, которому и принадлежала власть в стране. И да, генерал и его правительство были ярыми антисемитами. Не надо испытывать по этому поводу каких-то иллюзий.

Глава четырнадцатая. Такие разные дороги

Глава четырнадцатая

Такие разные дороги

Транснистрия. Печора. Лагерь «Мёртвая петля»

13 сентября 1941 года

Этот день начинался так, как обычно. Разве что румынских надсмотрщиков как-то не было видно на горизонте от слова «совсем». То ли у них отмечался какой-то национальный или религиозный праздник, то ли просто начальство дало команду «отдохнуть от ратных дел». Сложно сказать. Скорее всего погода, ветреная и пасмурная, настраивала на нерабочий лад. Кто их, супостатов, разберет? Неприятности начались в полдень. Почему-то, как Абрам заметил, румыны не охраняли даже ворота. Точно, где-то что-то у них там организовалось. Но вот когда в ворота въехали четыре крытые машины с немцами в черной форме, почему-то ему стало не по себе. Откуда тут немцы? Переехали через мост. С этим вопросом все просто. Но зачем они тут? Всё стало ясно, когда подъехали остальные – это была айнзацкоманда, люди, заточенные на уничтожение евреев, конечно, об этом Абрам не знал, мог только догадываться. Немцы выгнали во двор тех, кто еще держался на ногах, их оказалось достаточно много. Абрам даже удивился тому количеству, не подозревая, сколько людей сумели впихнуть немцы в этот концлагерь[1]. И тут переводчик объявил, что Рейху нужна помощь и будут отбирать людей на работу вот прямо сейчас. И вечером все вернутся в лагерь. Они действительно стали отбирать людей и запихивать их по машинам – по очереди. Вот первая машина оказалась забита людьми, вот вторая вышла из лагерных ворот. И тут к ней бросилась мужская фигура и быстро залезла внутрь, уцепившись за борт. В третью машину запихнули Риву, вот и Абрама стали подталкивать в направлении к этому борту, но тут случилось неожиданное: вернулись румыны! Выскочивший из легковой машины капитан Барбеску замахал руками и стал что-то орать немецкому офицеру. Тот недовольно слушал союзника (надо сказать, что немцы румын не слишком-то уважали, и хотя считали их людьми, но все-таки второго сорта). Потом приехали румынские солдаты и заблокировали выход из лагеря. Состроив недовольную физиономию, немец пролаял приказ. Людей из кузова грузовика вернули на землю. Румыны показывали свое недовольство самоуправством немцев, грозно смотрели на эсэсовцев, которым их грозные взгляды были, вообще-то, по барабану. Но тем не менее, процесс пошел. Заключенные вернулись в концлагерь. Румыны лениво заняли боевые посты и так же с ленцой поглядывали на пустую колонну айнзацкоманды. Барбеску прекрасно понимал, зачем и куда немцы везут евреев, на которых ему было наплевать. Но! Это были ЕГО евреи из ЕГО лагеря! И чтобы тут кто-то хозяйничал! Он этого допустить не мог. Своих евреев мы будем уничтожать сами. Тем более, что ходили слухи о создании рабочих лагерей, в которых евреи будут работать в поте лица. А что? пусть послужат Великой Румынии! И очень может быть, сюда приедут его коллеги и будут отбирать контингент для рабочих лагерей. А немцы решили увезти самую крепкую часть заключенных. Непорядок!

За тем, что происходит в Печорском концлагере наблюдал один человек. Богдан Самойло, ему только исполнилось семнадцать лет, он трудился подсобным рабочим на Могилев-Подольском машзаводе. Семья его достатком не отличалась. Работать он пошел с пятнадцати лет, доучиваясь в вечерней школе. А что ему оставалось делать? И так Богдану не повезло, что он влюбился. Накануне войны влюбился! Хотя кто знает, любовь – это такое дело, кто-то ее проклинает, кто-то благословляет, но если попал в ее сети – даже не пытайся выпутаться – ничего путного из этого не выйдет. И влюбился он в прекрасную Фиру Вайншток. Ей был восемнадцать, и она училась в медицинской школе, готовилась стать сестрой милосердия. Он увидел ее впервые, когда школьников-выпускников десятого класса водили в экскурсию на завод имени Кирова. Дело в том, что его еще можно было назвать градообразующим предприятием: самый большой, на нем трудилось много народу и значительная часть школьных выпускников рано или поздно оказывались в его старых, построенных еще до революции, цехах. И вот он тащит какую-то тяжелую заготовку, пар по цеху клубами, а из этих клубов выходит ОНА… сущий ангел, как ему показалось в тот момент. Заготовка оказалась на полу, а он не мог оторвать от девушки глаз. Вот только не надо говорить, что Фирочка чуть полновата, что у нее неправильный носик, и что ее волосы слишком густые и жесткие, может быть, ценителям классической красоты не всё в девушке устроит, но какое это имело значение для Богдана? Ответ прост: никакого!

Он очень долго не решался подойти к ней и заговорить. И все-таки пригласил ее на свидание. Решился. Нельзя сказать, что Фирочка была дурочкой и не замечала парня, который за ней увивается. Но вот только свидание он назначил в самый неудачный день: двадцать второго июня. Они даже не имели возможности прогуляться: после сообщения Молотова город, казалось бы, замер. И свидания не состоялось. А Богдан на следующий день пошел в военкомат. Добровольцем. Не взяли! Возраст! Приписал себе два года – военком дал ему по шее и сказал не морочить голову! Маленький город, почти все знают друг друга. Даже в истребительный батальон, куда набирали рабочих с машзавода не взяли – опять из-за возраста! А в следующее воскресенье всё-таки первое (и единственное в жизни) их свидание состоялось. Он навсегда запомнил ту неловкость, которую испытывал рядом с любимой, как его бросало в дрожь от ее бархатного голоса, от нежного поворота головы, от спокойной улыбки на тонких нежных губах, которые так и хотелось покрыть поцелуем… И он еще больше краснел, потому что целоваться не умел. Просто еще ни разу ни с кем не получалось… Ровно в девять вечера проводил девушку домой, заметил, как из окошка на него смотрел кто-то из родителей (ошибся, это была бабушка Песя) и на крыльях любви полетел домой. А потом в город вошли немцы. И Фира с родителями оказалась в гетто.

Говорят, что любовь проверяется горем. Богдан в этой сложной ситуации Фиру не бросил: он продолжал работать на заводе, тем более, что немцы решили использовать его в качестве ремонтного. Военная техника ломалась, выбивалась противником, а везти ее в Рейх – не всегда казалось целесообразным. Большую часть можно было отремонтировать недалеко от поля боя при наличии мощностей и рабочих. И это экономило такой важный ресурс – как время! А уж что-то, а экономить немцы и любили, и умели. А тут еще так получилось, что завод с дореволюционным (в основном) оборудованием никто не собирался эвакуировать. В число приоритетных он не попал, кое-что вывезли, но большая часть станков оставалась на месте. И практически сразу же, на второй день оккупации на заводскую стоянку стали завозить технику, нуждающуюся в ремонте. Причем не только немецкую, но и трофейную, советскую. В общем, Богдан не оставил Фиру, умудрялся несколько раз увидеть ее и передать немного продуктов: самую большую (кроме лекарств) ценность в гетто. Потом пришли румыны и на какое-то время в городе установилось двоевластие: существовали бок о бок немецкая и румынская комендатуры. Держалась такая ситуация недолго и вскоре Могилев-Подольский стал одним из административных центров Транснистрии. Немцы ушли (осталась небольшая группа персонала, руководившего ремонтными мастерскими), а вот румыны остались. Один раз Богдана застали за попыткой передать еду: продукты отобрали, парня избили. Особенно старался полицай Дан, считавшийся даже среди румын сущим зверем! Когда этот тип повалялся на улицах гетто народ с его пути исчезал: кто куда только мог!

И вот, в один из дней, Богдан ждал в условленном месте свою любимую, чтобы передать очередную котомку с едой. И не дождался… Ему стоило огромных усилий узнать, что случилось… О том, что кого-тот должны были отправить в концлагерь он слышал, но семья Вайнштоков в списки на перемещение не попала! Оказалось, что им не повезло: они жили недалеко от ворот в гетто. По приказу коменданта румынские полицаи стали вламываться в дома и к Фире с родными нагрянули одним из первых. Всех их загребли и отправили в Печору. Он маялся три дня. А потом бросил всё и пошёл. Куда? В Печору! Без документов, пешком просто потому, что чувствовал: жить без любимой не может. Он должен видеть ее каждый день. Пусть издалека, пусть сам будет под угрозой смерти, но он должен быть рядом и хоть чем-то ей помочь! И он пошёл! И что самое удивительное, дошёл! И что еще более удивительное – сумел устроиться к кому-то из более-менее справных хозяев помощником. Работы летом да осенью в селе хоть отбавляй! А новая власть тоже хочет кушать. И армию свою кормить хочет! Чтоб им, оккупантам клятым, нашим хлебушком подавиться! Руки у Богдана росли откуда надо. Так что появилась и еда, которую он стал приносить Фире, внимательно стараясь не попасть на глаза патрулям. Когда румыны взяли на себя охрану стало еще как-то проще. Обычно постовые толкались у ворот, иногда даже на вышках никого не было. Так что виделись, он приносил немного еды, отрывая от себя значительно больше, чем мог бы, чтобы продолжать работать, но по-другому не мог. Он смотрел на исхудавшее, осунувшееся лицо любимой… Богдан видел ее все тем же ангелом, который спустился в клубах пара в его горячем цеху! Она оставалась для него самым прекрасным человеком на всей планете! И ничто и никто не мог бы убедить его в обратном!

В этот день какой-то внутренний голос заставил его прийти к воротам концлагеря с самого утра. На душе у парня было как-то тягостно, недобрые предчувствия мешали спать, наверное. Он издалека видел, как людей загружают в крытые машины, вот во вторую затолкнули и его Фиру. Сердце Богдана остановилось. Он понимал, что еще какое-то мгновение, и его любимую увезут куда-то в неизвестность! И он потеряет ее! Без документов соваться к румынам или немцам? Настолько из ума он еще не выжил. И как ему быть? Он пробрался поближе к воротам (благо, густые кусты, которые никто не удосужился вырубить, прикрыли его от бдительных эсэсовцев). И вот машина выехала из ворот. И что-то как ударило парня в спину, он рванул из кустов, уцепился за кузов, на его счастье авто не набрало скорости и сумел подтянувшись, перевалиться через борт. На него смотрели с удивлением. И только Фира, увидев Богдана, скупо улыбнулась. Но парень понял, что за эту улыбку он готов отдать жизнь. И на душе его стало как-то неожиданно спокойно. А Фира… А что Фира? Она встречалась с Богданом сначала просто из интереса. Почему-то была уверена, что ее родители будут против брака с украинцем. Отец давно подыскивал ей хорошую партию из хорошей еврейской семьи. Но тут девочка впервые заупрямилась и пошла наперекор родителям! Буду встречаться, хочу и точка! Родители решили: пусть девочка погуляет, все равно потом она поступит так, как ей скажут. Но потом была война. И Фира неожиданно почувствовала, что это простоватый паренек, но такой искренний, немного смешной в своем смущении – это то самое чувство, без которого жить невозможно. И когда ее любимый оказался в машине, ей стало как-то спокойно. Это означало одно – всё будет в порядке. Всё будет хорошо. Они обязательно будут вместе!

Медленно, не спеша, караван из двух машин двигался по проселочной дороге. Часто останавливались. Водителям было все равно, кого они везут – не своих же. То резко тормозили, то так же резко сворачивали, не слишком-то заботясь о тех, кто сгрудился в кузовах. Останавливались, как будто кого-то поджидали. И вот их догнала легковушка и еще несколько грузовиков, которые присоединились к колонне из двух первых фур. На этот раз остановок не было, но дорога стала еще хуже. Вскоре машины свернули в лес и на какой-то опушке остановились. Из последнего крытого «Опеля» высыпались эсэсовцы из айнзацкоманды, там же находились и злющие немецкие овчарки, готовые кинуться на любого, кто покажется им опасным или подозрительным. А уж по команде – и загрызут, дай только волю! Под их присмотром заключенные покидали машины, тут же их разделили – женщин отдельно, мужчин отдельно. За время своей работы айнзацкоманды, предназначенные для уничтожения любых непокорных (не только евреев) наработали технологию уничтожения, доведя ее до своеобразного совершенства. Сначала – разделение, психологическое подавление, выявление очагов сопротивления и их уничтожение – показательное, чтобы у тех, кто какое-то время еще остался в живых, и не пытались что-либо предпринять. Потом людей раздевали – человек без одежды особенно беззащитен, конечно, одежда тоже пригодится Тысячелетнему Рейху, но ведь не это было главным, не так ли? Не банальное обогащение, нет, что вы… Но понять упырей, которые уничтожают невинных невозможно. Они могут придумывать себе идеологию, искать оправдания, но всё равно остаются мерзкими преступниками, которых надо давить, как давят тараканов – безжалостно и с чувством искреннего отвращения. Но сейчас эти потомки сытых бюргеров запустили конвейер смерти, Богдан, оказавшийся разделенным с Фирой старался хоть краем глаза усмотреть, где его любимая, что с ней. Но мужчин в машинах было меньше, чем женщин. Их, подрагивающих от не самого теплого осеннего воздуха, погнали к оврагу, который и был целью этой поездки. Под крики охранников и бешенный лак собак выстроили в какое-то подобие строя. Почему-то Богданом овладело неожиданное спокойствие. Он помолился Богу, как умел (его семья религиозностью не отличалась). Но на душе его не было ни отчаяния, ни злости – растерянность… Это да. И тут раздался слитный залп! Тела скатились в овраг. А через четверть часа Фира присоединилась к своему любимому. Они все-таки оказались вместе. Навсегда.

[1] В концлагере «Мёртвая петля» было уничтожено более шестидесяти тысяч человек. Голод. Жажда. Эпидемии.

Глава пятнадцатая. Дорога домой

Глава пятнадцатая

Дорога домой

Печора – Могилев-Подольский

13-16 сентября 1941 года

Расстояние от Печоры до Могилева-Подольского чуть менее ста километров. Два хороших армейских перехода. Для взрослых крепких мужчин, это вообще не проблема, особенно при наличии дороги. Но для женщины, тем более – одинокой, такой путь домой совсем непрост, тем более в это военное время. А ведь еще надо выбраться из Печоры. Хотя румыны особо концлагерь и не охраняли (уверенные, что голод и жажда лучше всего делают свое дело), посты на окраинах села были, и не только из местных полицаев, но и солдат Антонеску. Ситуацию спасал Южный Буг. Анна Николаевна Коваль, жительница Печоры, имела двух сыновей, погодков, четырнадцати и тринадцати лет. Она рано овдовела, но от мужа, кроме крепкого дома и неплохого хозяйства ей досталась и лодка, которую она с сыновьями смогла спрятать от оккупантов. Немцы и румыны старательно реквизировали все плавательные средства –лодки и даже плоты. А по Бугу периодически ходили их патрули на катерах. Тем более. что по реке и проходила граница между Транснистрией (румынской зоной оккупации) и рейхскомиссариатом «Украина» (немецкой зоной ответственности). Так вот, румыны своими обязанностями чаще всего манкировали, а вот немецкие патрули по воде ходили с завидной регулярностью. Тем не менее, выбраться за пределы села (и покинуть концлагерь) проще всего было именно по водной дороге.

Они выскользнули из лагеря, когда ночь уже накрыла Печору своим темным покрывалом. Небо было облачное, ни луны, ни звезд видно не было. Абрахам и Ребекка направлялись к условленному месту, где берег Южного Буга скрывался зарослями камыша.

- Сюда! – услышал Абрам тихий голос. Он раздавался от реки, но сколько ни вглядывался отец в камыши, так ничего и не заметил. Пошли на голос. Тут из тьмы показался и ориентир, о котором они говорили: старая раскидистая ива, чьи ветви касались воды. Подошли поближе. Их встретил молодой паренек в смешном мятом картузе, который все время грозился слететь с головы, с задорно задранным носом и россыпью веснушек на абсолютно круглом лице. Это он подал голос. Около ивы был виден нос лодки. От дерева отделилась тень, превратившаяся в невысокую полную женщину. Это та самая учительница, о которой говорил Риве отец.

- Деньги принесли? – спросила почти что шепотом. Оговоренное число кругляшей из презренного металла перешли из рук в руки.

- Садитесь! Пора!

Они обнялись. Без слов попрощались. Рива села в лодку, которая стала раскачиваться под ее весом. В човне[1] была еще одна женщина, кажется, из немировских евреев. Но куда она бежала, Рива не спрашивала. Их предупреждали, что звуки над водой разносятся далеко, поэтому до конечной точки молчком!

Юноша оттолкнул лодку от берега, они с мамой уселись на весла. Гребли очень аккуратно, стараясь не шуметь. У них это получалось как-то споро, синхронно. Паренек периодически оглядывался, искал какой-то ориентир на берегу, один раз что-то шепнул женщине, они чуть развернули лодку, аккуратно работая веслами. Как они определяли в этой темени, куда везут своих пассажиров, Рива себе представить не могла, но спросить ничего не решилась.

Через какой-то промежуток времени, показавшийся пассажирам лодки вечностью, они почувствовали, как нос судна ткнулся в берег. Молодой человек аккуратно выскочил на берег, подтаскивая лодку к одному ему известному месту.

- Выходите. Тихо только!

Они вышли. Густые кусты открывали узкий проход.

- Прямо. А там выйдете на дорогу. Направо – на Могилев. Налево – на Немиров. Бывайте! Не поминайте лихом!

Рива посмотрела, как паренек залазит в лодку, и она исчезает в темноте. Когда она обернулась, ее попутчица уже куда-то исчезла. Куда? Ребекка знала, что лишние знания – лишние горести, зачем ей это? Вспомнила наставления отца. Она была босиком. Подошла к берегу и набрала немного грязи. которой вымазала лицо. Молодая чистая женщина – это не то, что риск, это гарантия неприятностей в дороге.

Простая крестьянская одежда, да еще с парой прорех, из-под которых нижняя юбка видна, в руках корзина, довольно паршивого вида. Легенда – идет в Могилев на заработки. Главное – обойти патрули. Больше всего Ребекка пугалась идти через Боровку, память о «горячей» встрече с местными полицаями не давала ей покоя. Семья сделала всё, чтобы она дошла – ей выделили целую картофелину и кусок грубого черного хлеба – небольшой, но это отрывали буквально ото всех. Особенно Рива страдала, что Мэри недоест – малышке ведь не объяснить, что надо потерпеть. Захотела есть – извольте сиську в рот! А то, что у мамы может молока прибыло совсем чуть-чуть, так это проблемы взрослых: вы родили, вам и решать. Чтобы как-то успокоиться, девушка в уме считала. Устный счет – лучшая тренировка для ума, она так всегда думала. И теперь множила, делила, причем делала это не хаотично, а так, как привыкла – методично, от простого к сложному, дойдя постепенно до умножение трехзначных чисел друг на друга.

Дорога для Ривы оказалась непростым испытанием. Идти босиком по грунтовке еще так сяк, но иногда надо было сойти в лес, особенно, если вдалеке затарахтит мотор, то лучше спрятаться где-то в кустах – добрые люди сейчас по дорогам на машинах не ездят! Девушка с жалостью смотрела на свои ноги – покрытые грязной коркой, в ссадинах и синяках. Но она прекрасно понимала, что такой образ – бедно одетой грязной крестьянки, с которой и взять-о нечего, навряд ли привлечет полицаев. Она прошла километров двадцать, когда очень сильно захотела пить. Вспомнила, что тут уже проходила, что в лесу есть небольшой ручеек, когда делали привал несколькими семьями, Мойша Штильман тогда показал это место в глубине леса: там небольшой овражек, из стенки которого струилась прохладная вода. Вот только сейчас – сентябрь, поэтому вода оказалась ледяной. Аж зубы свело. Там же присела отдохнуть и съела картофелину, думала еще, разделить ее на два приема или сразу. Поняла, что делить тут нечего и съела все за один присест. Соли у нее не было. вспомнила, что в доме есть ухоронка. Куда мама спрятала немного самых важных продуктов, в том числе соль. Но куда сейчас до неё добраться? Встала и пошла. Эти сходки в лес давали лишние метры пути, но что поделать – без них было никак.

К Боровке она подошла ближе к вечеру следующего дня. Было еще достаточно светло, но вот-вот начнет темнеть! Патруль на въезде в село был. Вот только патрульные ленивым взглядом просканировали крестьянку в бедной одежке, увидели пустую корзину в руках и поленились вставать с пригретого места: взять с нее нечего, а после плотного обеда, приправленного хорошей порцией самогона трястись за беднотой, ищите других дураков! Какой-то парень, кажется, его звали Богдан, хотел было что-то там крикнуть, но был слишком занят пережевыванием куска сала, чтобы отвлекаться на это недоразумение с грязными ногами. Пусть проваливает и не портит панам аппетит!

Она пошла, всё быстрее и быстрее, пока не вышла на противоположную окраину села, ту, которая ближе к Могилеву. Постучала в довольно бедную хату почти на самом краю села. Собаки во дворе не было, говорили, что по селам оккупанты первым делом уничтожают собак. Зачем? Что они им сделали7 А что им евреи сделали? Дурацкие вопросы на которые ответов так и не нашлось. Дверь хаты скрипнула, оттуда показалась старуха, ну как старуха, явно за пятьдесят. Сельская жизнь старит очень быстро. Вот ты еще молодуха, а прошло пять годков – и уже от старухи не отличить!

- Чото треба? // Что надо? – скрипучим голосом поинтересовалась хозяйка дома.

- Мені б переночувати, бо йду в Могилів, на роботу найнятися, та вже вечір на дворі. Пустіть, будь ласка. Я вам відроблю, що скажете, те й зроблю. // Мне бы переночевать: иду в Могилёв, на работу наняться, а уже вечер на дворе. Впустите, пожалуйста. Я вам отработаю, что скажете, то и сделаю. – ответила Рива, потупив глаза в землю.

- Оттакої, шляються тут, ради вам не дам. // Вот так, шляются тут, что с вами делать? – ни нотки тепла в речи хозяйки не проскальзывало. Она как будто думала о том, что ей делать.

- В хату не пущу! Тамо, в скотній переночуєш. Мілку мою реквізували, щоб їм… Той сарайчик бачиш? Що за кущом калини? Там за свинями прибрати потрібно. Вили там поруч. Все на купу гною. А потім свіжу солому візьмеш із купи, що поруч. Хліба не дам, нема. Відпрацюєш за дах над головою. // В дом не пущу! Там, в скотном сарае переночуешь. Милку мою реквизировали, чтоб им… Тот сарайчик видишь? Что за кустом калины? Там за свиньями прибрать надо. Вилы там рядом. Всё на кучу перегноя. А потом свежую солому возьмешь из скирды. Хлеба не дам, нет. Отработаешь за крышу над головой.

Говорить было нечего. Рива кивнула и пошла к свиньям. Запах! Запах бы чудовищный! Но надо себя пересилить. Идти ночью, да наткнуться на патруль было не просто опасно, а очень даже глупо. Двузубые деревянные вилы, ворочать ими не слишком-то удобно, да еще если привычки нет. Но Рива как-то приспособилась: не до жиру, быть бы живу! Пока перенесла гной, пока постелила свиньям свежее. В загоне была довольно жирная хавронья с тремя подсвинками. Рива подумала, что сама выглядит ненамного чище этой самой хавроньи. Наверное. Еле-еле передвигая ногами от усталости, перебралась в скотный сарай. Там было вычищено. В яслях, где содержали корову, была насыпана куча достаточно свежей соломы. Ну что же, по нынешним временам…

Дверь в сарай тихонько скрипнула. Вошла хозяйка – невысокая сгорбленная женщина без возраста, когда говорят старуха, а что под этим подразумевают…

- Ну що, дівчина, ти попрацювала. Пересилила себе. Ти що, думала, що не побачу, що ти жидівка? Платок більше на очі насовуй, очі тебе видають. Вони дуже молоді. Їх ховати треба! Тримай, бо заробила. Ранком сама йди з двору – я в церкву піду, як тільки з скотиною впораюсь. // Ну что, девушка, поработала. Переборола себя. Ты что, думала, что я не увижу, что ты жидовка?[2] Платок сильнее на глаза надвигай, глаза тебя выдают. Они очень молодые. Их прятать надо.\! Держи, потому что заработала. Утром сама иди со двора – я в церковь пойду, как только скотине есть дам. – женщина протянула Риве сверток. Рива поняла, что там какая-то еда: сверток был чуть теплым.

- Дякую вам за все. // Спасибо вам за всё. – чуть слышно произнесла в ответ.

- Не дякуй, не на базарі. Це ти сама заробила. Прощавай. Не згадуй мене поганим словом. // Не благодари, не на базаре. Это ты сама заработала. Прощай. Не поминай меня лихом. – Женщина развернулась и вышла из сарая, противно скрипнула дверь. Наступила тишина.

Рива развернула сверток. В чистой тряпице оказалось небольшая деревянная плошка с пшённой кашей, еще теплой, явно что из печи. Дух от нее шёл особый, который иначе чем печным и не назовёшь. Кроме того, в свертке обнаружились две вареные картохи, среднего размера луковица и небольшая морковь. Пир на весь мир! Рива поела только кашу, которая ей показалась верхом кулинарного искусства. За все время их пребывания в лагере она ничего такого не пробовала – им просто не давали еды, а отец если что-то и доставал, так ту же вареную картошку, какие-то овощи: капусту или свеклу. Вот и весь рацион. Готовить там было не на чем, да и дров не было – а деревья в парке немцы и румыны рубить запретили. Даже хворост собирать запретили. И что будет с людьми зимой? Не концентрационный лагерь. А лагерь смерти!

Рано утром, как только светало, Ребекка покинула гостеприимный сарайчик. Хозяйки действительно не было ни видно, ни слышно. У колодца стояло полное ведро с водой, на ободке – помятая жестяная кружка. Она напилась и пошла своею дорогой. На этой войне у каждого дорога была своя. Но почему-то девушка была уверена, что обязательно дойдет!

[1] Лодка (укр)

[2] До этой войны слово «жид» - калька с немецкого «юде» - еврей не несла негативной коннотации, а было широко применяемо местным населением не только на Западной Украине, но и на всей ее территории. Оскорблением это слово стало как раз во время войны и оккупации. Хотя бы потому, что если про тебя говорят, что ты жид, то это означает, что жить тебе осталось недолго.

Глава шестнадцатая. Мы идем домой

Глава шестнадцатая

Мы идем домой

Печора-Могилев-Подольский

20-26 сентября 1941 года

Рива аккуратно выглянула из-за высоких кустов, которые румыны не стали вырубать – но из-за этой ограды было хоть как-то видно, что происходит на территории концлагеря. Там было тихо и спокойно. Надо было дождаться, когда комендант и немногочисленная охрана покинет свои посты и пойдет отдыхать. Полуденный сон (вариант сиесты) для румынских оккупантов – дело святое. Надо сказать, что в Могилеве она остановилась не в гетто, а у своих знакомых, семьи фольксдойче, сын которых был ее учеником. Но долго оставаться у них тоже не собиралась: надо идти назад, сказать своим, что бежать можно! Отдохнула, ее немного подкормили. Объедать гостеприимную семью как-то не хотелось. Но от порции еды в дорогу и для того, чтобы поддержать своих отказаться не смогла. Половина хлеба, пять штук вареного картофеля, лаже одна вобла, сушеная, с золотистой корочкой, пахнущей до одурения! Это для Мони и, соответственно, для Мэри.

В дороге в лесу переночевала, а еще одну ночь провела уже в Печоре – нашла заброшенный дом и там как-то устроилась. Но в пять утра уже была на ногах. Вот не рискнула в лагерь пролезть с самого утра. И правильно сделала. В шесть утра заявились комендант в сопровождении группы надзирателей, которые устроили в лагере шмон, типа стали быстро наводить порядок. А примерно в десять часов появились машины с каким-то румынским начальством и пробыли там до полудня. Теперь оставалось дождаться, когда и господин комендант со своими верными псами покинет лагерь, оставив только охрану на воротах. Во всяком случае так румыны всегда поступали.

На сей раз в лагерь удалось проникнуть ближе к вечеру. Рива себя мысленно похвалила за то, что воспользовалась утренней суматохой и смогла навестить ту самую учительницу и договориться о том, что сегодня ночью они будут уходить из лагеря. Главное – хватило бы семейных сбережений! Абрам при советской власти много не заработал. Все семейные ценности, заключающиеся в золотых николаевках, они скопили за то время, когда он до революции работал приказчиком в лавке богатого могилевского купца. Но их количество… Это было только между родителями.

Своих нашла быстро – они были на том же месте. Вот только отца не было! Это оказалось шоком! Лиза рассказала, что вчера утром пожаловало большое начальство, сильно ругалось с комендантом, а потом приехали грузовики. Всех более-менее здоровых мужчин забрали, как проговорился кто-то из охраны – в рабочие лагеря. Оккупантам нужна была бесплатная рабочая сила. И Абрам, который выглядел на свой возраст достаточно крепким мужчиной, в число отобранных, конечно же, попал. Он успел шепнуть Лизе, чтобы они с Ривкой, уходили, он оттуда сам сбежит. А им тут конец, если не выберутся!

Хорошо, собираться им было всего ничего. Только вот одежда… Рива по дороге кое-что смогла найти – сущие обноски, но это было лучше, чем ничего. Они должны были выглядеть как крестьянки, ни в коем случае не как городские, привлекать к себе лишнее внимание, не дай Бог! Хорошо, что Абрам готовился к побегу и кое-что из потрепанной крестьянской одежды у семейства имелось. Общими усилиями собрались и переоделись!

Больше и тщательнее всего к выходу готовилась Моня. Всё очень просто и жестоко. Анна Коваль, учительница, предупреждала, что с детьми никого не берет. Дети себя ведут непредсказуемо, могут вскрикнуть, а над водой звуки разносятся далеко, попасться патрулю в руки никто не хотел. Поэтому… Моня нашла какие-то обрывки одежек, которыми примотала Мэри к себе. Накинула что-то напоминающее куртку, только потрепанную, получилось похоже на просто полную или беременную женщину, что-то среднее: полная беременная женщина. Тут играло на Моню то, что она на самом деле была чуть полновата, но во время сидения в концлагере хорошо так похудела. Вот только лицо осталось как из той, прошлой жизни, в которой ее волновал избыточный вес. Вон, какие у нее спортивные сестры! Что Эва, что Ребекка. А вот Моня всегда любила поесть! Всегда!

Когда все были готовы – Рива повела их к тому самому месту. Вместо отца, которого с ними не было. Но она хорошо помнила дорогу. Каждый кустик. Каждый камешек на тропинке, который врезался в стопы и отзывался привычной уже болью. А вот и семья Ковалей, ждут. Заплатили, без слов погрузились в лодку и поплыли. Анна с сыном на веслах. Всё шло как обычно, но на самой середине реки Мэри проснулась и закричала. В испуге Моня прижала ее к себе как можно сильнее, чтобы ее крик прекратился. Их провожатая посмотрела очень неприятно посмотрела, но промолчала. Ей-то кричать сейчас никакого резону не было: зачем себя выдавать. Но детский крик да на реке. На счастье, Мэри успокоилась и засопела, скорее всего, что-то приснилось, но близость тела мамы успокоило ребенка, и он заснул. На берегу учительница опять-таки не проронила ни слова. Минута – и лодка растворилась в тумане, который в этот день был особенно густым.

А потом началась дорога домой. Рива нашла ее без труда. Четыре женщины с ребенком на руках, в простых бедных крестьянских обносках. И те самые сто километров, которые им предстоит преодолеть. Расклад не самый простой. Но! Они были свободны! Они вырвались из «Мёртвой петли», из концлагеря и у них была надежда. На то, что вернутся в Могилев, да, в гетто, но это хотя бы крыша над головой, это множество знакомых, которые не дадут пропасть, это возможность где-то что-то найти, обменять, как-то выжить! А что тут? Нет еды, нет воды, ждать голодной смерти? Они сделали свой выбор.

У них дорога домой заняла пять дней. Больше они пройти не могли: из-за Мэри. Моня как-то быстро ослабела и Мэри несли то Рива, то Лейза, то снова Моня, как только чувствовала в себе чуть больше сил. Но всё равно – получалось плохо. Первый день вообще прошли чуть-чуть, никак не могли привыкнуть идти босиком. А еще хлынул дождь и дорога превратилась в болото. Хорошо, что нашли где укрыться – что-то вроде навеса для сена в лесу, видно, местные крестьяне тут выкашивали траву для скотины. Опять-таки, сено, на нем лежать можно, это не голая земля! Ребекка этот поход запомнила плохо – простыла в тот первый день, ее морозило, но она, стиснув зубы, шла, вот только Мэри ей больше не давали. Но рано или поздно, любой кошмар заканчивается. Ребекка это знала по своему собственному опыту. Как ни странно. Но больше всего от этого похода страдала самая младшая, Эва, хотя ей и перепадало за счет Лейзы кусочки чуть побольше, но она оказалась и самой истощенной из всех. По доброте душевной она делилась втихую своей порцией с Моней, та ведь кормящая мама! Кто знает, может быть, именно благодаря вот этим добавкам, молоко у женщины не пропадало. И было чем кормить грудничка. Лейзе не давал упасть от голода отец, а когда его забрали в трудовой лагерь, прошло слишком мало времени, и мама Лиза, как ее называла. Эва, просто не смогла как-то поддержать младшенькую. Эвочка осунулась, ее круглое личико посерело, опало, полные губки стали тонкими сухими полосками, но главное, она шла! Медленно. Отставала. Из-за нее приходилось делать на два-три привала в день больше, чем надо было бы. Но всё-таки шла…

Боровка – это чуть больше половины пути. На этот раз останавливаться в селе не рискнули. Прошли его двумя группами: Лейза и Моня с Мэри на руках, а потом Эва с Ривой. На ночь устроились в лесу. От недоброй памяти села прошли километра три-четыре и остановились на ночлег в лесу. Благо, пока еще не стемнело смогли найти укромное место, в котором можно было расслабиться, бросили на землю тряпки, сделало импровизированное ложе. Они расселись, не разжигая костер, образовав небольшой круг.

- Мама, что нас ждёт? – неожиданно спросила Эва. Она была самой уставшей, хотя и не несла Мэри ни разу. Из-за того, что Рива чувствовала себя простывшей и даже начала кашлять, девочку несли Лейза и Моня.

- Эвочка, я не знаю. Мы вернемся в гетто, это я понимаю, но что нас там ждет – это трудно сказать. Но там люди выживают. Мы тоже выживем. Ничего другого нам не остается. – Лейза пожала плечами, на которые упала ответственность за всю семью. Конечно, если бы был Абрахам рядом, это он отвечал бы на этот вопрос, это его сфера ответственности. Но сейчас, когда его забрали в трудовой лагерь и непонятно, когда вернется, ответственность за семью пала на ее хрупкие плечи. И на кого ей рассчитывать? Только Рива, в силу своего боевого характера, только она сможет стать опорой в это трудное время. Моня слишком занята ребенком, слишком уязвима, нет, у нее характер есть, но помощь от нее будет только после того, как она сможет обойти Мэри. А девочка растет, быстро растет. Скоро она вырастет из пеленок, которых у них нет. Дома? Тоже нет, можно что-то перешить. Есть простыня, ветхая, но на пеленки она пойдет. Но ведь потом понадобятся детские вещи! А как пережить зиму? Продуктов у них в запасе нет. Совершенно. И даже жить… Рива говорила, что в их доме кого-то поселили. Про это Лейза молчала, никому их девочек ни слова. Они шли в неизвестность. Н на не могла показать детям слабость, они должны были быть уверенными, что всё как-то уладится.

Рано утром двадцать шестого они вошли в Могилев, спустившись с Шаргородской горы. В такую рань румынские патрули не ходили, это не немцы, у которых орднунг превыше всего. Как проникнуть в гетто они уже знали – Рива разведала. В наспех выстроенной ограде оказалось достаточно прорех, из-за которых изоляция еврейских кварталов оказывалась весьма призрачной мерой. В половине восьмого утра они подошли к своему дому, но что будет в ближайшем будущем они предположить себе не могли. Главное, что дорога подошла к концу.

Глава семнадцатая. Дома… в гетто

Глава семнадцатая

Дома… в гетто

Могилев-Подольский

26 сентября 1941 года

В гетто они пробирались в сумерках, не ночью, когда патрули активничают, контролируя периметр. Румыны не немцы, они службу несут спустя рукава, но наткнутся на какого-нибудь служаку, тот еще вариант: стрелять сразу вряд ли будет, но если потащит в комендатуру, то сладко не будет, это точно. И кто вам сказал, что мамалыжники не антисемиты? Еще какие! Он еще и дремучий, крестьянский, глубоко въевшийся в их огрубевшую душу! Это не высококультурные садисты из Третьего Рейха, у них всё проще, отношение к еврею как к рабочей скотине: пока приносит пользу, то живёт, когда перестает приносить пользу – спокойно и деловито перерезают глотку. Ну а сумерки… это как раз то время, когда глаз еще не привык к темноте, может быть засвечен каким-то всполохом, тут всяко может быть. Время они всё-таки выбрали удачно. По базарной протопал патруль – это далеко, эти на гетто внимания не обращают. Их зона ответственности – базар (или же бывший колхозный рынок), куда свозят продукцию из рядом расположенных сёл. Свобода предпринимательства! Итить-колотить!

К своему домику Лейзи и ее девочки добрались почти что к полуночи. Им повезло: небо оказалось укрыто густыми облаками, луна в них пряталась, не высовывая лик наружу. Они шли тихо, аккуратно, стараясь не шуметь, ибо шум для них равнозначен приговору. Моня больше всего боялась, что Мэри проснётся и заорёт, пожтому рубашку держала нараспашку, чтобы как что так сразу прижать дочку к теплой груди, дать сделать хотя бы глоток-другой пищи: материнского молока. В их доме жили: это стало по крепко дверям, крепко запертым изнутри. Лейза аккуратно и также тихо постучала. Никакой реакции. Тогда еще раз, но чуть громче.

«Неужели придётся в свой собственный дом ломиться посреди ночи с грохотом и криком»? – мелькнула в голове весьма неприятная мысль. Не пришлось. После еще одной попытки достучаться – дверь тихо-тихо скрипнула. Оттуда показалось мужское лицо. Точно, в их доме жили.

- Чего надо? – грубо поинтересовался открывший: невысокий, очень полный мужчина с заляпанным жиром губами.

- Это наш дом, мы тут живём. Мы не хотим вас стеснять, но просим пустить хотя бы на одну ночь. «У нас на руках маленький ребенок!» —почти умоляющим тоном произнесла Лейза. Она знала молдавский, который на румынский очень походил – на границе с Бессарабией это было скорее норма, чем патология. Конечно, немного сомневалась, или произносит без ошибок, но ее должны были понять.

Тут из-за спины мужчины показалась женщина, когда-то довольно красивая, сейчас, одетая в весьма поношенные тряпки, от ее былой привлекательности мало что осталось, а неприятное высокомерное выражение лица только подчёркивали прошедшую молодость.

- Ээээ! Тут мы живём! Старых хозяев отправили в концлагерь. Нам так сказали. Что всех могилевских евреем отправили в лагерь смерти. Вы что, сбежали? – внезапно дошло до женщины! И ее лицо исказила гримаса страха и отвращения.

- Не пустим! Вы еще на нас накликаете беду! Мы вас знать не знаем! И не видели никогда! Понятно! – ее тон был еще более грубым и не подразумевал никакого компромисса.

- Тогда мы тут, в сарайчике переночуем – поставила их в известность Лейза. Она тоже умела говорить твердо и независимо. – И еще… наши вещи! Верните нам их! Уже холодно ночью!

- Мы снесли ваши вещи на чердак! – брякнул мужчина, словив от супруги полный обещания неприятностей взгляд. Мол… Какого дьявола проговорился! Могли бы их отфутболить и всё! Но видя, что никто не собирается от порога дома никуда уходить, женщина решила проявить какое-то милосердие.

- Сруль сейчас снесет ваши узлы. Ждите тут. – сквозь зубы процедила. Вскоре мужчина выкинул из дома три узла с одеждой, ну что же, пока что и это будет за благо.

Они расположились в сарайчике рядом с входом в дом. Тут Абрам хранил запасы угля, а еще сухие кукурузные кочаны, которые использовали на растопку. Уголь по лету не закупали, девочки отгородили закуток, устроились на кукурузной куче и забылись тревожным сном.

А в их доме кипели страсти, причем нешуточные!

- Сруль! Я завтра сдам их! Ишь чего удумали! Наши вещи себе забрали! Пойду в комендатуру и сдам, как крыс. Пусть их отправляют обратно!

- Фира! Это их вещи! Их! – супруг пытался образумит разбушевавшуюся ведьму.

- Что значит «их». Мы получили ордер на этот дом. Тут всё наше! Их надо обязательно сдать. Там есть полицейский Дан, помнишь его? Этот беглых щадить не будет!

- Фира! Б…г с тобою! Тут же живут их родственники! Подумай своими куриными мозгами! Хочешь, чтобы нас подожгли? Или кто-то на заводе на меня уронил деталь – а немцам инвалид не нужен, пристрелят сразу, я тебе что, не рассказывал? Ты и меня и себя погубишь! Ну не дал Б-г нам детей, так он тебе и мозгов еще пожалел! Мы им завтра не только одежду отдадим, там еще три узла есть, но и посуду. Не всю, самую плохую, но отдать надо! Надо, Фира! Надо!

В эту ночь Исраэль Соломонович Негрэску спал рядом с женой, которая развернулась к нему жопой и супруга игнорировала, как будто его и нет на этом белом свете. Ей бы радоваться: из многочисленных осевших в Могилеве-Подольском румынских евреев, именно у ее мужа была небольшая механическая мастерская и он оказался еще и хорошим токарем, так что теперь на заводе, который немцы превратили в ремонтную базу и приводил в порядок их подбитую на полях сражений и просто поломанную технику. Поэтому и продукты у них кое-какие водились. И жаловаться бы вроде не на что, только природная жадность их Фирочки перла со страшной силой. Но… на утро она всё-таки приняла позицию мужа, хотя бы потому, что сама никому не была нужна, никаких талантов не имела и даже готовила скверно. Так что Лейза оказалась удивлена и узлам с одеждой, в том числе мужской, и посуде, которую вынесла новая хозяйка ихнего дома.

- Мы будем жить тут! – она твердо указала на сарайчик, в котором они ночевали. Всё-таки это их помещение. А пришедший с работы Сруль вытерпел от супруги очередную головомойку. Вот только сарай им не принадлежал ни по каким документам. И Фире пришлось опять смириться. Просто какая-то черная полоса в ее личной жизни!

- Мама, мы будем жить тут? «А как же зима?» —спросила Моня с дрожью в голосе. Её сейчас больше всего интересовала Мэри и ее судьба – зимой в сарайчике не слишком-то комфортно.

- Девочки мои. – Лейза обратилась ко всем дочерям. – у нас нет другого выхода. Гетто переполнено, сами знаете, сюда согнали румынских евреев, теперь тут тесно. Ближе к вечеру пойду к Голде, может быть, хотя бы Мэри и Моню приютит на зиму. У неё тоже тесно. Этот сарайчик всё, на что мы можем рассчитывать.

И Лейза развела руками. На сестру, Голду, она не слишком-то рассчитывала, у той самой семья была большая, а домик куда как меньше ихнего, занятого теперь румынскими переселенцами. Но хоть как-то надо было девочек успокоить, а Моня могла впасть в истерику. И тогда жди беды. В их положении чем меньше видно и слышно, тем лучше. Тут она перевела взгляд на Риву, у которой губы плотно сжались, как и кулаки: вот какая, вся в отца! Абраша тоже, если считал что-то несправедливым, сразу лез в драку, и наплевать на всё! Она помнила, как пришлось ей заносить магарыч тому милиционеру, которому ее супруг начистил морду. Да, задело начистил, но тот был при исполнении! И всё это могло повернуться очень плохо!

- Рива! Успокойся! Не надо идти и разбираться с ними.

- Это несправедливо! – ответила та, по-прежнему нахмуренная. – Это наш дом, они не имеют…

- Да, это не справедливо! – спокойно ответила Лейза. – Это война, доча! Где ты видела в войне справедливость? Нас выселили, людей пришло много, вот и отдали дом переселенцам, чтобы не пустовал. Удивительно только, что их тут двое всего. Могли бы нас и пустить, хотя бы Мэре было бы где в тепле перезимовать. Но нет, так нет…

Она обвела взглядом их сарайчик, который становился их домом, вздохнула и обратилась уже ко всем:

- Девочки, нам надо пока что привести этот наш новый дом в порядок. На надо подумать, где есть щели чем их закрыть. Это первое. И еда. Нам на два дня хватит, но и не больше. Так что будем думать. Мы уже тут, дома, крыша над головой есть. Заткнем стены, придумаем что-то для тепла, топливо какое-то есть… Нам надо что-то придумать с продуктами. Никуда не денемся – придумаем!

А вечером она пошла к сестре. И никак не ожидала, что та бросится обнимать ее и сразу же в слёзы!

- Лейза, вы вернулись! Какое счастье! Как вам удалось?

- Абрашу румыны забрали в трудовой лагерь, а мы смогли выбраться – нас охраняли не слишком строго. Дошли, как видишь.

- Вижу, вижу! Вэйз мир… А в вашем доме такую сучку поселили! Злобная и жадная, уже со всеми соседями поссорилась, высокомерная, наглая, всей ей обязаны, а сама ничего делать не умеет, только платья носить!

- Познакомились! Она нас в дом не пустила и вещи не хотела отдавать. Её муж что-то вынес. В общем, мы пока в сарайчике поживем.

- В сарайчике? - Удивилась Голда.

- А что остается делать? Я из-за этого к тебе и пришла. Давай так. я всё тебе расскажу, посидим, но сейчас, мне надо много сделать чтобы хоть как-то всё обустроить… Я хотела тебя спросить, ты сможешь зимой дать приют Моне и Мэре?

- Лея… Я дала бы приют всем вам. Ты же знаешь – у нас тесно, а еще дали трех румын на постой – они в той комнате, что с отдельным входом. Но для Мэри и Мони я место найду, не переживай – чуть сдвинемся. В тесноте, да не в обиде!

- Спасибо тебе, сестра! – тихо произнесла Лейза.

- Ай! Послушай меня! Если бы не Рива, мы бы с тобой тут не разговаривали! Разве я не помню добро? У меня с головой все в порядке! И еще… я скажу Хаему, он сделает тебе маленькую буржуйку. Ты на ней и приготовить сможешь, и протопить. Так что хоть какое тепло будет! И вот это возьми! Больше дать не могу. Извини.

И она протянула Лейзе невиданное богатство: три картофелины, уже вареные, к ним добавила немного кукурузной муки и небольшую горстку соли. И младшая сестра приняла этот дар с достоинством и благодарностью. Ибо сделано это было от всего сердца! И у неё три дочери, которых надо было чем-то кормить! И внучка, которую кормит пока что Моня.

Следующее утро началось со скандала. Фира решила, что надо бы забрать ресурсы, которые хранились в сарае и которые она считала своими: она имела в виду уголь и кукурузные початки, хотя второе ее интересовало значительно меньше. Пришла с ведром и хотела для начала набрать угля. Но Лейза ее обломала, сказала, что тут ничего ее нет. Хочет угля, пусть идет и выписывает у коменданта! Фира подняла хай. Но тут в дело вступила Рива. От легкого толчка набитая дура отлетела к дверям и вылетела на улицу. Она еще моргала глазами, не понимая, что происходит, как над ней склонилось лицо Лейзы. Та смотрела на женщину как на кусок дерьма – с отвращением.

- Запомни, дура! Ты тут никто! Сиди тихонько и не высовывайся! А если что-то кому-то попробуешь нажаловаться… Тебя в этой куче угля и прикопают.

Фира, всхлипывая, вернулась в дом, в ее, Лейзы дом, который они с Абрамом выстроили за деньги, ее приданное. И у нее было чувство, что окунулась в дерьмо по самые уши.

Вечером Фира попыталась своему Срулику сделать мозг! Она начала вопить: что ее обокрали, что на нее напали и тут она неожиданно увидела мужа разгневанным и перепуганным одновременно. Исраэльчик впервые приложился супруге по мордасам, а когда это не помогло – приложился еще дважды, так, что ее голова моталась на шее, как кукольная.

- Идиётка! Забудь их! Если тронешь – мастер предупредил, меня с завода попрут! Понимаешь, что это значит? Это значит, что мы сдохнем тут от голода! Я сказал: забудь их! Поняла? Ну!

И он замахнулся на жену еще раз. Та тут же применила свое самое разрушительное оружие – слёзы. Но Срулик оставался непреклонным, пока она клятвенно не пообещала о новых соседях забыть. Хотя надеялась, что возможность свести счеты с этими наглыми соседями у неё ещё будет.

Глава восемнадцатая. Лынта

Глава восемнадцатая

Лынта

Могилёв-Подольский, гетто

29 сентября 1941 года

Чему война учит лучше всего? Умению ждать. Кто-то может сказать, что ждать – это целое искусство, кто-то вспомнит бессмертные строки Симонова про то, что «ты умела ждать, как никто другой». Знания эти никакого значения не имеют. Имеет значение навык. А уж что-то, а ждать во время войны приходится долго. Некоторые ждут всю жизнь. Некоторые – совершенно напрасно. Для небольшой семьи, запертой в гетто, все время, которое неумолимо тикало, шло, бежало – это стало временем ожидания. Кого? Абрахама, главы их семьи. Они даже ни на миг не сомневались, что он вернется. Он сбежит. Он не может не сбежать. Абраша найдет, как, сумеет вывернуться. Он такой, он знает, что без него семья пропадёт! Самое главное – это выжить, это дождаться, это хоть как-то, но протянуть. А для этого надо быть полезным. Чем может быть полезен учитель? Вот именно! Ничем!

И так получилось, что всю тяжесть выживания взяла на себя Лейза. Пригодилось ее умение шить. Нет, не свадебные платья. Какие тут свадьбы? А вот подлатать, перешить (в гетто люди как-то стремительно худели), исправить, обновить – всё это оказалось очень востребованным. И нет, никакими рейхсмарками никто женщине за работу не платил. А вот отблагодарить: куском хлеба, горстью крупы, мотком ниток, это да, это было почти что всегда. А кто-то и этого дать не мог. И получалось, что Лея работала за спасибо. Но никогда никому не отказывала, знала: нет сейчас, но может быть, появится потом, когда-нибудь человек тебе вспомнит добро и отдаст добром. Тем, что найдет. Сейчас у него нет. Добро в этом мире вообще стало в дефиците. А уж такого, материального, говорить даже не хочется! И всё-таки да, она видела, что мир плох, но не могла поступать по-другому. И ей это обходилось довольно дорого: в их сарайчике условия для работы были никакие. Но по-другому она не могла.

В этот день Рива решилась. Мама что-то шила, кажется, латала платье Саре Вайншток. Эта семья бедствовала даже больше их. И Рива знала, что Сара ничем отблагодарить маму не сможет. Нечем! Она решительно направилась к воротам гетто, там дежурили два полицая: крупные дебелые парни, один из них учился в ее школе, но не в ее классе. Ему было чуть больше девятнадцати лет. Но уже стоит, такой надувшийся, важный, с винтовкой Мосина через плечо и белой повязкой на рукаве.

- Куда прешь, жидовка! – буркнул он, но совсем не зло, скорее для порядка.

- К бургомистру Иванову. Мне назначено. – Соврала. В конце соврала! Ей действительно надо было к бургомистру, но вот насчет того, что было назначено… Полицай подумал, взглянул на напарника, тот сделал вид, что считает птиц на тополе напротив ворот.

- Иди! – буркнул и отвернулся, как будто не он это сказал, а она прошла сама по себе.

В магистрате как всегда, достаточно шумно и многолюдно. Какая бы власть не была, а городом надо управлять, городское хозяйство держать в руках. Они не знали, что по планам новых хозяев фактически, обречены. Прежде всего евреи. Немцы должны были сначала уничтожить их, потом взялись бы и за остальных унтерменшей, из числа которых рассчитывали оставить небольшое количество рабов, работающих на сельскохозяйственных плантациях. Эти благодатные земли должны были занять немецкие переселенцы. План был прост: из села выкачать всё, что только возможно. А города не кормить, ждать. Пока все не передохнут сами по себе. И если бы Красная армия не сорвала блицкриг, так бы и произошло: немцы очень не любили отступать от продуманных планов. Разве что под давлением непреодолимых обстоятельств! И этой зимой таким обстоятельством станет разгром фашистских полчищ под Москвой!

Извините, что я отвлекся на досужие мысли. К бургомистру пробиться оказалось не столь уж и сложно – пришлось прождать пока из кабинета не выйдет Добрович – старший полицейский, Он мазнул взглядом по Ребекке, оценил и аккуратно заштопанную одежонку, и звезду Давида на пиджачке (без этого девайса выходить за территорию гетто запрещалось), и строго выпрямленную спину спортсменки. Полицай аккуратно поправил белую повязку на рукаве своего пальто, кривовато усмехнулся, подумав что-то не самое приятное для молодой женщины, но никаких действии не предпринимал: чем-то его Иванов пригрузил настолько, что Добровичу никакого интереса к посетителю бургомистра не оказалось.

- А! Рива Абрамовна! Заходи! – бургомистр показался в дверях кабинета и сделал знак молодой женщине, приглашая в кабинет. Иванов сделал вид, что он коллегу-учительницу для чего-то там вызвал к себе. В первую очередь для секретарши, которая выполняла, по совместительству, роль стукача и сообщала о всех шагах бургомистра властям. Вот только он не был уверен, кому: румынам или немцам, или и тем, и другим.

Ребекка зашла в кабинет, обставленный скромно, с портретами Антонеску и Гитлера на стене за столом бургомистра.

- Что у тебя?

Иванов знал, что эта женщина по пустякам его беспокоить не будет.

- Иван Петрович! Совсем плохо. Помоги с едой. Хоть чем-то! У нас же ни кола, ни двора… И две учительницы из взрослых в семье, сам понимаешь, заработать никак…

- Ай, Рива Абрамовна, понимаю я, всё понимаю. А ты знаешь, что мне запрещено выдавать продовольствие жителям гетто? Я не только с поста бургомистра вылечу, я сразу же в концлагерь отправлюсь. Всей семьей! Вот такая обстановка.

- Значит, никак, Иван Петрович?

Рива подняла на бургомистра глаза, в которых остались только боль и смертельная усталость. Иванов хмуро молчал, но и не говорил «нет», «прощайте», как будто что-то прикидывал про себя, рассчитывал, взвешивал.

- Ладно, есть один вариант… Попробуем. Я тебе лынту[1] выпишу… Не зерно… Солому… Но там после обмолота всегда много остается. Так и напишу: солома лынты для утепления жилища. Понятно тебе?

- Спасибо, Иван Петрович!

- Да погоди ты, шустрая какая! На складе с моей запиской найдешь Михаила Остаповича Потапчука, помнишь его, он завхозом второй школы работал?

- Конечно, помню.

- Дашь ему записку, скажешь, что от меня. Он тебе поможет. Тут три мешка соломы я выписал – даст в два раза больше. Но в день только один раз! И один мешок! Понятно тебе?

- Спасибо, Иван Петрович! – в глазах Ривы блеснула непрошенная слеза.

- Ну … это… ты извини, но это всё, что могу. Иди, Рива, не теряй время! – смутился бургомистр.

- И про лынту никому ни слова. Ни кто выписал, ни где взяла.

- Поняла я, поняла. Спасибо вам еще раз, Иван Петрович!

Целую неделю семейство Голдбергов было занято: тщательно перебирали каждый стебелек лынты, отдаляя найденные зернышки. Бургомистр не соврал – этой мелкой крупы оказалось на стеблях более чем ожидалось. Первый день Лейза сварила суп – жиденький, по вкусу точь-в-точь чечевичный, но вкуснее этого супа, Рива, как ей казалось, не ела ничего в своей жизни! Воистину, голод – лучшая приправа для еды!

Казалось бы, что это за помощь, несколько горстей мелкой фасоли? Но шесть мешков дали не одну горсть, и даже не две. Но самое главное – они дали надежду. Надежду, что выживут и дождутся! И, как-то странно стало получаться, что и за ремонт одежды стали приносить как-то щедрее, и неожиданно оказалось, что даже в гетто, сейчас, в условиях войны и оккупации, дети хотят учиться! Рива ничего за уроки брать не хотела! Ей, зная ее твердый и гордый характер, ничего не предлагали. Но вот к Лейзе то соседка заскочит, поделиться картофелиной или бурячком, кто-то принесет пару луковиц, кто-то горсть или две муки. Как-то так и выживали! Но время тянулось, а Абрама всё не было!

[1] Лынта или линта. Мелкое растение семейства бобовых. Считается видом фасоли, но больше напоминает по внешнему виду очень мелкий нут. Растет как бурьян, используется в корм животным и как крупа для супа или каши.

Глава девятнадцатая. Побег

Глава девятнадцатая

Побег

Русавский карьер – Дзыговка

18 – 20 октября 1941 года

Этот побег был уже третьим. Абрам сначала бежал из лагеря в Ямполе, там, в каменоломнях над Днестром рубили камень – местный песчаник, который потом широко использовали в строительстве, румыны, новые хозяева этих земель. Никто из них и не скрывал, что главная цель – это выжать с этих новых территорий максимум ресурсов, следовательно, отказаться от бесплатной рабочей силы потомки гордых римлян не могли (рабовладение у них, видать, в крови). Рабочий лагерь в Ямполе был, фактически, филиалом местного гетто, куда перегнали евреев и из Румынии, Бессарабии. Но сюда, в концлагерь, отобрали только тех, кто оказался достаточно крепок и мог принести пользу на физически тяжелых работах.

Первый побег он совершил на пятый день в рабочем лагере, прямо из каменоломен. В этом не оказалось ничего сложного: охрану румыны несли спустя рукава. Абрам тогда сделал главную ошибку: он пошёл в предсказуемом направлении, вдоль Днестра к Могилеву-Подольскому. Но не дошел не то что до Могилева, даже до Яруги не добрался. Его перехватили в урочище Мохната. В тот же день. А надо было, возможно, рискнуть, перебраться через Днестр, плавал Абрам очень даже неплохо. Напротив – бессарабская Голошница, небольшое село, там, возможно, не искали бы. Но… высокий обрыв ему помешал, не рискнул спускаться к Днестру. Его вернули в лагерь. Били. Крепко, но не до смерти – рабочие руки нужны, поэтому так, чтобы оклемался, но запомнил надолго. Для второго побега Абрам уже готовился. Надо было набраться сил, да и какой-то припас с собой взять. Он понял, что на одном голом энтузиазме не дойдет, а просить еду в селах… Так себе идея, сдадут властям, как пить дать, сдадут! И не то, чтобы местные так сильно евреев ненавидели, но своя рубашка ближе к телу! А ты для них чужак, чужака выдадут, если будут чувствовать, что пахнет жареным, традиция тут такая. С казацких времен повелось: прижали паны войско повстанцев: те шли к ним бить челом, простите нас, панове[1], а мы вам наших ватажков[2] выдадим, делайте с ними что хотите! И выдавали! Не всегда это помогало, иногда отпускали казацкое войско с миром, особливо, если набег татар на носу, а иногда и вырезали. Тут от зловредности наказного польского гетмана всё зависело. «Пучину бездонную»[3] Абрахам как-то читал, была такая возможность, а потому никаких иллюзий у него не возникало.

Вторая пытка оказалась чуть более удачной. Он воспользовался опять ленью патрульных и сразу, под Ямполем, за порогами, где днестровская вода более спокойная переплыл реку. Вот, не скажу, что этот бросок через водную преграду дался ему легко, там, обойдя бессарабские Косауци (небольшое село напротив Ямполя) в ореховой посадке обсох, двинулся вдоль реки. На этот раз ему удалось уйти дальше. Скорее всего, сыграло роль то, что он сначала рванул к порогам и в сторону, противоположную от Могилева, в том направлении его не искали. Но вот у села Собар ему изменила удача. Он искал тут брод или переправу через излучину Днестра, недалеко была Яруга, село, в котором у него могли остаться родные, тот же дядя Мойше, если с ним ничего не сделали оккупанты. Об отношении новых властей к евреям Абрахам мог рассказать много: испытал это на своей шкуре. В общем, его заприметили местные жители у реки и сдали местным же властям. Полицейские доставили его в Ямполь, то, как они его били показалось предварительными ласками по сравнению в тем, как били в Ямпольском рабочем лагере. Но он сцепил зубы и терпел, делал то, что умел лучше всего, как оказалось… ждал и терпел. И выжил он только потому, что знал твердо две вещи: без него семья не выдержит. Он должен, он обязан вернуться. И эта мысль, о жене, о детях, его родных девочках, стала тем стимулом, который позволил подняться и стать на ноги. А тут случилась оказия: румынские власти, осваивавшие ресурсы Транснистрии, не смогли оставить без внимания Русавский карьер, что между селами Русавка и и Нечуевка, на пару километров севернее Ямполя, где тоже добывали известняк, причем отменного качества.

(Русавкий карьер, сейчас заброшен)

Между этими селами огородили кусок земли, который назвали Русавским рабочим лагерем и стали его заключенных, в основном, евреев, которые ещё имели силы работать, сгонять на это довольно сложное и опасное дело. И Абрахама, как не самый желательный элемент, комендант Ямпольского лагеря сбагрил лагерю под Русавкой. Домнул Петру Магера, комендант рабочего лагеря, полный прыщавый румын в военной форме без знаков различия посмотрел на прибывшего Абрама тяжелым мутным взглядом и произнёс:

- Să fugi tu! Te prind eu și te spânzur! Aici nu e ca dincolo! // Сбежишь! Поймаю и повешу! Тут тебе не там!

Общий смысл фразы Абрам понял. Что за «тут» или «там» не разобрал, но общий смысл угрозы от коменданта стал совершенно ясен. И Абрахам понял, что на этот раз он должен сбежать так, чтобы не попасться. Он знал две вещи: его будут искать, но при этом не так, чтобы очень настойчиво. Главное – оторваться от погони из самого лагеря. Да нет, попасться потом будет еще более глупо! Поэтому свою задачу Абрам разбил на три главных этапа. Уйти из лагеря. Добраться до Яруги, найти там родню. А уже с ее помощью и до Могилева. добрести

Да, план получился очень уж общим. Но другого под рукой не оказалось. Первый месяц, румынские полицаи несли службу более-менее аккуратно. Домнул Петру держал их в ежовых рукавицах. Ему надо показать себя и выдать то, что у нас назвали бы планом, а он именовал доходом королевства! Магера явно был из числа румынских националистов, бредивших ни мало ни много, а империей, где в центре Бухарест, во главе – потомки гордых римлян, к которым себя причисляли румыны самых разных субнародностей. Поэтому рвал жилы и завёл самые строгие порядки, какие только можно. Но Абрам хорошо знал бессарабцев и румын, а потому был уверен, что этот административный запал рано или поздно пройдёт. Особенно, если сам Петру будет в этом заинтересован. Так и случилось. Несколько румынских боярских семей получили в собственность земли в Транснистрии, неподалеку от Ямполя они захотели разбить виноградники – там имелось несколько долин с подходящим климатом – левый берег Днестра был довольно высоким, за ним шла череда холмов, на склонах которых виноград имел все шансы самым лучшим образом вызревать. И вот Абрахам попал в партию рабочих из лагеря, которых комендант Магера «продал» румынским хозяевам. Происходило это однообразно: рано утром, проглотив лагерную бурду, группа заключенных отправлялась с управляющим на посадки виноградников. В одну из партий попал Абрам, которому такая работа была более чем привычна. Его усердие заметили, и управляющий просил коменданта включать Абрама на работы в виноградники на постоянной основе.

И это стало тем самым шансом, которым Абрам решил воспользоваться. К середине октября стало ясно, что работы по высадке кустов винограда подходят к концу. Лагерная охрана не слишком-то напрягалась и во время работ за заключенными почти и не следила. И Абрам решился на рывок. Он применил тот же прием, который уже выручил его во время предыдущего побега. От Франковки, рядом с которой происходила разбивка виноградника, он ушёл к Севериновке, а не в сторону Ямполя. Обошел село полями и вышел к окраинам Подлесовки. Там проходил довольно глубокий яр, по которому протекала речушка Марковка. Впрочем, эти названия сейчас Абраму ничего не говорили, но этот большой овраг стал его спасением, он несколько раз путал следы, переходя речушку вброд несколько раз. Заночевал у окраины Качковки остановился, чтобы перевести дух. Из провизии у него была краюха хлеба (хозяева-румыны немного подкармливали рабочую силу, чуть-чуть, но Абрам сумел и из этих крох что-то себе отложить) и две картофелины, которые обнаружил на каком-то огороде, пропущенные хозяевами из-за того, что были разрублены лопатой пополам. Но для него и это было богатством!

На следующий день он повернул на север, обойдя Ратуш, стал идти, забирая к руслу Русавки, смещаясь западнее. Ночью пробегал между посадками, которые разграничивали поля, из-за чего его движения шли по какой-то странной ломаной линии. Обходя Писаревку, взял курс на Запад, пересёк Русавку, в том месте совершенно мелкую, не речушка даже, а ручеек. У Дзыговки вышел к старому еврейскому кладбищу. Могилы покосились, на некоторых были следы вандализма: порушенные надгробья, свастика, наспех намалеванная черной краской, разбитые плиты. Тут он еле-еле спрятался от полицейского патруля, совершавшего ночной обход. Если бы у них была собака, его, вполне возможно, почуяли бы. Но, на счастье Абрама, собак перестреляли немцы, когда прошли селом, и никому новые власти не разрешали пустобрехов заводить. Здесь, неподалеку от Дзыговки он и остановился на пару часов, чтобы перевести дух и решить, куда идти дальше.

[1] паны

[2] вождей

[3] Самой известной еврейской летописью и важнейшим историческим источником, написанным очевидцем восстания Богдана Хмельницкого, является книга «Пучина бездонная» Ее автором стал раввин и каббалист Натан Нота Ганновер, который лично застал начало восстания на Волыни. Книга была издана в Венеции в 1653 году. : Для еврейского народа восстание 1648–1649 годов стало гигантской трагедией (в историографии этот период называют Гзерот тах — «Указы 5408 года»). Ганновер подробно задокументировал уничтожение процветавших еврейских общин Украины, Речи Посполитой и Литвы