Адриана Дари (Эрис Шейд)

Печатница. Новый тираж

Глава 1. Отложенная печать

В кабинете стало тихо. Вопрос повис в воздухе, как и мой вдох, который я сделала перед тем, как предводитель дворянства закончил решение.

Лакей снова что-то очень тихо произнес. Корсаков чуть изменился в лице, сделал знак рукой секретарю и произнес:

— Его превосходительство генерал-майор Вранов просит быть выслушанным по рассматриваемому делу.

У меня внутри что-то оборвалось и тут же натянулось обратно, как струна. Вранов? Я тут же вспомнила его острый холодный взгляд у Еремеева, нашу перепалку, мои неосторожные обвинения.

Карл повернул голову так резко, что пенсне чуть не слетело с его носа. Судья поджал губы, казначей чуть приподнял брови. Один из заседателей тихо кашлянул. Все были недовольны, что слушание снова затягивается.

— Поскольку военный заказ уже был внесен в обсуждение, — произнес Алексей Дмитриевич после короткой паузы, — присутствие не может отказать лицу, непосредственно к нему относящемуся, в праве дать объяснение. Пригласите его превосходительство.

Лакей поклонился и вышел.

Перо секретаря замерло над листом бумаги, пока тот раздумывал, что ему теперь делать: он же уже начал писать решение, а теперь получается, что надо ход заседания писать. Капля чернил набухла на кончике и сорвалась. Я проследила за ней взглядом и вздрогнула, когда она шлепнулась на лист бумаги.

Одновременно с этим в дверях появилась мужественная фигура Вранова.

Он вошел не торопясь, но по-военному твердо. Темно-зеленый служебно-парадный мундир с генеральским шитьем на высоком воротнике и обшлагах плотно облегал мужественную грудь и подчеркивал узкую талию. Тяжелые золотые эполеты лежали на широких плечах, а справа спускался аксельбант.

В голове мелькнуло “Генеральный штаб”. Возможно, Варя разбиралась? Хотя, наверное, на такие вещи девушки в этом мире смотрели так же, как в нашем на марки машин, а я сейчас училась подмечать те вещи, на которые раньше не обращала внимания.

Всего три ордена: георгиевский крест ордена, темная владимирский крест с мечами и Анна с мечами. Это тоже извлекалось откуда-то из памяти Вари, добавляя весомости генералу. Не пустые побрякушки-награды. Серьезные, боевые.

Сабля тихо звякнула о шпору, когда Вранов остановился перед столом заседателей. Собранный взгляд, как будто он собирался не свидетельствовать на заседании опеки, а вести солдат в бой. И только одна небольшая прядка, падающая на лоб, нарушала идеальность картинки. Как будто он собирался в спешке и не успел зачесать волосы.

Генерал поклонился присутствию, потом коротко Карлу и чуть дольше остановился взглядом на мне, словно оценивая, не брякнусь ли я прямо сейчас в обморок. Военная выдержка и нечитаемое выражение лица.

— Алексей Дмитриевич, господа, — Вранов поклонился присутствию. — Прошу простить мое вмешательство. Я узнал, что при рассмотрении дела Лерхенов был упомянут заказ, исполненный типографией для моего отряда. Считаю необходимым дать объяснение до вынесения решения.

Корсаков указал на свободный стул рядом с нами, но Вранов не сел.

— Мы готовы вас выслушать, ваше превосходительство.

Карл не выдержал, он вскочил, а потом словно одернул себя, замедлил движения и заискивающе произнес.

— Позвольте, Алексей Дмитриевич. Я же ни в коей мере не ставил под сомнение сам факт исполнения заказа. Речь шла лишь о способе, каким он был получен и исполнен.

— Именно поэтому я здесь, Карл Иванович, — ровно произнес Вранов. — Чтобы не было искажения фактов.

Дядюшка замолчал. Сжал зубы и сел обратно под строгим взглядом генерала. Вранов повернулся к присутствию.

— Когда я впервые обратился к типографии Лерхен, я имел все основания сомневаться в ее способности исполнить срочный и сложный заказ. Более того, этих сомнений я не скрывал.

Он рассказывал об этом спокойно, как сводки о прошедшем бое, когда все уже произошло и изменить ничего уже было нельзя.

— Однако результатом дела мои сомнения не подтвердились, — продолжил Вранов. — Заказ был исполнен в срок, в полном объеме и принят мною без претензий.

Секретарь торопливо скрипел пером по новому листу.

— Что касается пари, — сказал генерал, и от одного этого слова у меня едва не свело пальцы, — оно было частным обстоятельством, которое я склонен рассматривать как тактический ход, поскольку иначе мои убеждения не позволили бы обратиться в типографию Лерхен. И это рискованное, но обоснованное решение принесло выгоду не только делу баронессы.

Уездный судья чуть наклонился вперед.

— Но вы не станете отрицать, ваше превосходительство, что работа велась при чрезвычайных обстоятельствах? Был несчастный случай, поврежден станок, привлечены ваши люди.

— Не стану, — ответил Вранов. — Но я и не возьмусь подсчитывать, сколько блестящих военных операций прошли при чрезвычайных обстоятельствах. Важен результат.

Все взгляды были прикованы к генералу, Карл рядом издал что-то похожее на рычание. Он снова поднялся.

— Его превосходительство, несомненно, прав, — произнес Карл с вежливой улыбкой. — Но девице не пристало доводить дело до того, чтобы солдаты ремонтировали машины в ее типографии.

— Мои люди были направлены мною, — холодно сказал Вранов. — Не по просьбе Варвары Федоровны и не вместо работы типографии. К тому времени форма была набрана, печать налажена, значительная часть тиража отпечатана. К тому же хотел бы отметить малочисленность рабочих рук в типографии. Причины ее еще предстоит выяснить, если присутствие будет заинтересовано.

Карл непроизвольно сделал шаг назад. И Корсаков это заметил, нахмурился.

— Но солдаты помогали при печати? — вернулся к разговору казначей.

— Помогали как рабочие руки после ремонта. Под наблюдением мастеров типографии. Если присутствию потребуются письменные разъяснения, поручик Градский и унтер-офицер Рябов могут их дать.

Слово генерала Карлу оказалось перевернуть в свою пользу намного сложнее, и он это понял.

— Позволю себе заметить, — сказал он, — что даже самое благоприятное свидетельство его превосходительства не отменяет главного: моя племянница юна, неопытна и уже показала склонность к опасному рвению.

Вранов мазнул по мне взглядом так, что посторонний едва ли заметил бы.

— Юность Варвары Федоровны не относится к качеству исполненного заказа, — произнес он. — Как и ее пол. Если же мой заказ используется как доказательство ее неспособности вести типографское дело, я обязан засвидетельствовать: это доказательство неверно.

У меня дрожали руки. Вот это и было исполнением его части пари: публично признать, что он ошибался. Не только в присутствии Строганова и Софьи. На весь Светлоярск — а я точно знала, что все сказанное тут, мгновенно разлетится по городу. Еще и будет приукрашено.

Судья поджал губы:

— Ваше превосходительство, речь идет не только о типографском деле. Вопрос о попечении всего дела, пока Фридрих Иванович не в силах вести его сам.О долгах и доходах. Об имуществе.

— Именно потому, — неожиданно сказал казначей, — мне видится поспешным назначать попечение сейчас же, до проверки этих обстоятельств.

Один из заседателей нахмурился.

— Но оставить дело без надзора?

— Никто этого и не просит, — произнес Корсаков спокойным голосом, словно уже пришел к решению, которое его устроило и в юридическом, и в человеческом плане.

Он взял со стола письмо Карла, потом свидетельство Григория Ивановича, потом договор Еремеева. Разложил перед собой.

Я видела, как белеют костяшки пальцы Карла, сжатые в кулаки.

— Присутствие принимает к сведению объяснение его превосходительства, — наконец сказал Корсаков. — Письмоводитель, запишите.

Секретарь послушно заскрипел пером.

— Ввиду вновь сообщенных обстоятельств, — продолжил Алексей Дмитриевич, — а именно: личного объяснения заказчика по делу о военном заказе, необходимости истребовать дополнительные сведения…

Он сделал паузу, чтобы дождаться, когда секретарь допишет. Сердце бухало где-то в горле.

— …присутствие полагает рассмотрение вопроса о назначении временного попечения отложить на две недели с возможностью провести заседание раньше, если в этом появится потребность.

Генерал повернулся ко мне, наши взгляды пересеклись.

______________

Дорогие читатели! Спасибо большое за доверие и то, что вы остаетесь со мной, Варенькой и генералом. Нам еще предстоит отстоять себя и независимость, посадить в лужу дядю и восстановить справедливость. Ну и... может, еще что-то?)

Немного визуалов героев

1.1

Это было лишь короткое мгновение, в котором для меня, кажется, уместилось все: беспокойство, поддержка, триумф. Мне даже на мгновение показалось, что я стою здесь, перед этими людьми, которые выносят важное для меня решение, не одна. Словно у меня есть надежная поддержка.

А может, я просто додумала, потому что хотела это почувствовать. На самом деле генерал только скользнул по мне взглядом, а потом отвернулся, снова превратившись в статую.

Далее Корсаков принялся перечислять, что мне можно делать и что нельзя делать. Я слушала так, словно любое упущенное слово могло стоить мне жизни. Внутри все было натянуто как струна и дрожало даже от дуновения воздуха.

Решение сводилось к тому, что мне разрешалось на основании доверенности вести дела типографии, но запрещалось распоряжаться имуществом: продавать, закладывать, отчуждать и так далее. И это меня уже более, чем устраивало, потому что расставаться со станками, шрифтами и прочими очень важными и нужными вещами я не собиралась.

В зале звучал только скрип пера, пока секретарь записывал, как я должна была отчитываться перед присутствием. Мне нужно было подготовить весь список долгов и обязательств, список работников, включая тех, что работали до удара Фридриха и после, предоставить расписку о срочном платеже Сумскому — уже завтра — и сделать полную опись имущества типографии.

Я на секунду прикрыла глаза, представив, сколько мне предстоит работы, которую я не смогу скинуть на кого-то другого. Хотя в этот момент вопрос делегирования полномочий показался мне не таким уж и безумным.

— Карл Иванович может подготовить дополнительные сведения по своему усмотрению, — продолжил Корсаков. — Кроме того к следующему заседанию надлежит вызвать для объяснения обстоятельств разговора купца Ширяева Ивана Петровича и подготовить новое свидетельство о состоянии здоровья барона Федора Ивановича Лерхена.

Точка, поставленная секретарем в конце решения была больше похожа на запятую, потому что все было временно и очень шатко. Но теперь у меня появилась возможность спокойно сесть, подумать, посоветоваться, чтобы Карл не мог меня обвинить в поспешных решениях.

И я собиралась ею воспользоваться. Даже если лозунг “моя жизнь — мои правила” тут не действует, мне предстоит научиться трактовать и использовать местные правила в своих интересах, как бы сложно мне это ни было.

— Решение будет внесено в журнал присутствия, — закончил Корсаков. — Стороны будут извещены о дне следующего рассмотрения.

Карл медленно поклонился и тихо произнес:

— Как будет угодно присутствию.

Никто не заметил того, как опасно сверкнуло пенсне, когда он посмотрел на меня. Карл рассчитывал на другое решение, но не считал свое поражение окончательным, поэтому, увы, от него можно было ожидать разного.

Я тоже поклонилась:

— Благодарю.

Корсаков одобрительно кивнул.

— Часть ваших документов останется в присутствии для изучения, — сказал он. — Ваше объяснение, ваше превосходительство, будет приобщено к делу. Попрошу вас направить его также письменно. Так же как письменные разъяснения упомянутых поручика Градского и унтер-офицера Рябова.

— Непременно сегодня же, — ответил Вранов.

Генерал покинул зал заседания почти сразу, нам пришлось задержаться, чтобы уточнить некоторые вещи и забрать папку с документами. Дуня перекрестилась, когда я рассказала ей о решении, пробормотала что-то в адрес Карла, и мы вышли на крыльцо дворянского собрания.

Я почувствовала, как пальцы сами крепче сжали папку с бумагами. Края впились в перчатки. У меня все еще дрожали колени, в горле стоял ком, поэтому поглубже вдохнула морозный воздух и посмотрела в небо.

Голубое с белыми прожилками облаков. Кажется, плечи расправились сами собой, а в груди появился трепет и желание обнять весь мир. Наверное, так чувствуется надежда.

— Варенька, — прозвучал рядом голос Карла, — вы же должны понимать, что всеми своими действиями вы делаете только хуже самой себе.

И, возможно, в другой раз я бы вздрогнула или разозлилась. Но сейчас внутри меня было такое умиротворение, что я улыбнулась.

— Дядюшка, я охотно верю, что вы мне желаете только самого лучшего, как и своему брату. Поэтому будете всячески способствовать укреплению типографии Лерхен, — сказала я. — И услышанный мной разговор о том, что питейное заведение в нашей пристройке было бы гораздо выгоднее — всего лишь досадное недоразумение.

Карл сжал зубы и прищурился. Он не знал, что Варя это услышала, наверное, поэтому думал, что легко будет уговорить на его оформление как попечителя? В любом случае все его расчеты оказались неверны.

Пенсне сверкнуло, когда Карл безупречно поклонился, только вот глаза его выдавали хищным, мстительным блеском.

— Береги себя, Варенька, — произнес он. — В твоем положении это было бы самым разумным.

— Благодарю за заботу, дядюшка, — в тон ему ответила я, нацепив столь же искусственную улыбку, как и его забота.

Он ушел первым. Не торопясь, будто сам решил дать мне две недели из великодушия. Дуня проводила его таким взглядом, что если бы взглядами можно было прожигать, в Карле была бы сквозная дыра.

— Ишь, змей, — прошептала она, когда Карл сел в сани.

— Тише, Дуня.

— Да я тихо.

До дома мы ехали молча. Первое, что я сделала — это спрятала доверенность обратно в сейф, закрыла его на ключ, который вернула на шею. И только после этого отправилась навестить Фридриха, рассказать о заседании и напомнить, что типография ждет его, своего хозяина, и ему непременно нужно выздоравливать.

Потом Дуня помогла мне сменить платье на домашнее и усадила в кресло, хлопоча вокруг, как будто сама не устала стоять за дверями зала, пока ждала меня.

Но я не спорила: язык любви и уважения у людей разный, и сейчас лучшее, что я могла для нее сделать — это позволить о себе позаботиться. Тем более, что мне эта забота действительно была нужна.

Я прикрыла глаза, и решила, что все дела буду делать завтра, а теперь можно дать себе выдохнуть и выспаться. Если когда-нибудь мне снова вздумается жаловаться на дедлайны из прошлой жизни, пусть кто-нибудь ударит меня счетной книгой по голове.

Но, как говорится, хочешь насмешить Бога — расскажи ему о своих планах. Я все же успела заснуть прямо так, в кресле. И, вероятно, проспала не меньше часа. Но разбудил меня колокольчик входной двери.

“Если это Карл, то я все же приложу счетной книгой по голове, только не себя, а его”, — подумалось мне, когда я начала соскребать себя с кресла.

Шея затекла, спина ныла, и я вообще подумывала, не перекосит ли меня после этого короткого сна, как это было несколько раз в моей прошлой жизни. Но молодое тело все же имело свои преимущества: мне было достаточно немного потянуть мышцы, и тут же стало легче.

В дверях появилась Дуня, явно недовольная тем, что вынуждена меня будить.

— Его превосходительство генерал Вранов, — произнесла она. — К вам. С бумагами.

— Ну раз с бумагами, пригласите его в кабинет, — распорядилась я. — Сейчас подойду.

Кормилица ушла, а я подошла к зеркалу, глянуть на себя и поймала себя на том, что начала поправлять прическу и легонько растирать щеки. Как будто мне это было важно.

Конечно, важно! А то генерал опять заведет свою шарманку про то, что мне надо себя беречь или то, что мое место у пялец, раз я в обморок грохаюсь. Нет бы что-то приятное сказал! От Градского и то больше комплиментов слышала.

Вранов ждал меня у окна с папкой под рукой. Собранный, но тоже заметно уставший, как будто прошедшая пара часов доставила ему немало проблем. Хотя кто знает, возможно, так и было.

— Варвара Федоровна, — коротко поклонился он.

— Ваше превосходительство, — я сделала книксен.

Дуня зашла следом за мной и, как обычно, встала у двери.

— Не ожидала вас сегодня снова увидеть, — произнесла я, останавливаясь около стола, но не садясь в хозяйское кресло.

— Обстоятельства иногда преподносят нам неожиданности, — ответил он.

— Главное, чтобы они были приятными, — парировала я.

Он улыбнулся уголком губ. Половица скрипнула, когда Дуня перенесла вес с одной ноги на другую: напоминают, что мы не одни и не флиртуем. Наверное.

— Теть Дунь! Там дрова привезли, а Матвей со Степаном уже ушли! — послышался голос Петьки. — Говорят, щас все у ворот скинут, а дальше как хотим!

Дуня аж подпрыгнула, лицо ее вытянулось, в глазах появилась растерянность: за что хвататься — за репутацию барышни или за дрова.

— Дверь оставь открытой, — сказала ей я. — Иди. Проследи, чтобы сгрузили в сарай, а не у ворот, и чтобы сырые за сухие не выдали.

Дуня кинула взгляд на генерала, вздохнула и, распахнув настежь дверь, выскочила в переднюю. Генерал проводил ее с улыбкой, а я отчего-то смутилась и ощутила некоторую растерянность от того, что мы внезапно остались наедине.

Я опустила взгляд на стол, на чернильницу, на неровную стопку бумаг, которые еще час назад собиралась разбирать завтра.

— Вы сегодня выглядите лучше, — произнес он. — Все же работа по ночам — дурная идея.

— Но порой единственный выход, — возразила я, подняв глаза. — Иначе бы мы тут не стояли, а вы не пришли бы ко мне с бумагами. Вы пришли бы к Карлу Ивановичу.

— Я почти уверен, что не пришел бы вовсе, и отправился дальше без нужных мне документов, — ответил Вранов.

Это что? Похвала?

— Я должна поблагодарить вас, ваше превосходительство, — сказала я. — За сегодняшнее объяснение в присутствии.

— Оно было необходимо, — ответил он. — Мой заказ был внесен в обсуждение. Я обязан был не допустить, чтобы его истолковали неверно. Но если вы делаете это только потому что должны…

— Хочу, — перебила я чуть более эмоционально, чем стоило. — Я хочу поблагодарить вас, ваше превосходительство. Но желания девицы порой можно истолковать превратно.

— Обещаю вам не делать этого.

— А еще я хочу попросить у вас прощения, — а сжала пальцами край стола. — За напрасное обвинение. Мне жаль, что я наговорила вам… Всякого. Я решила, что слухи о пари пошли от вас. Это было несправедливо.

— Было.

Его прямолинейность бесила. Но она же — давала уверенность, что он не будет юлить и пытаться использовать мои же слова мне во вред. С ним было проще мне самой: я сама могла быть достаточно прямолинейна.

Мы смотрели друг другу в глаза, как будто разговаривая не только и не столько словами, сколько взглядами.

— Вы могли бы сказать, что не сердитесь.

— Я мог бы, — согласился он. — Но это было бы не совсем правдой.

— Да, — признала я. — Я обвинила вас без доказательств. И, что хуже, сделала это только потому, что вы оказались рядом в минуту, когда мне было страшно.

Он все понимал, я видела. И уже не сердился — это я тоже видела. Но тогда, в момент ссоры, мы оба были на эмоциях. Только вот разница между нами была как между зеленым корнетом и… опытным генералом, каковым и был Вранов: одним управляют эмоции, а другой ими управляет сам. Вот этому мне и стоило поучиться.

— Хуже, когда страха не остается вовсе, — произнес генерал. — Это значит, что человеку уже нечего беречь.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— За что теперь? — он чуть склонил голову набок.

— За то, что не сделали вид, будто ничего не было.

— Между нами слишком много сказано, Варвара Федоровна, чтобы притворяться, будто ничего не было, — ответил он после паузы.

И хотя в этих словах не было ничего особенного, но у меня вспыхнули щеки, и я сделала шаг назад, отведя взгляд.

— И все же, ваше превосходительство, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Вы приехали с бумагами.

— Именно, Варвара Федоровна. У меня для типографии Лерхен есть еще один заказ.

1.2

Я посмотрела на папку в его руках и невольно напряглась. Прошлый заказ здорово потрепал мне и нервы, и силы. Я не была уверена, что готова к повторению этого подвига.

— Надеюсь, на этот раз нам не потребуется пари? — с долей иронии произнесла я.

Уголок губ Вранова дрогнул.

— На этот раз у меня есть основания доверять типографии Лерхен.

— А как же девица с ее легкомыслием, женскими прихотями и неопытностью? — уколола я его, припомнив слова, сказанные в первый раз.

Генерал все же не сдержал улыбки, пожалуй, первый раз за все время нашего знакомства.

— Это не касается управляющего этой типографии, — ответил он.

На какой-то момент мы оба замолчали, как будто сказали что-то не совсем позволительное.

Это все казалось очень странным: в том мире, где я жила, кажется, почти забыли о предрассудках и целомудренности, очень многое было в порядке вещей, а отношения между мужчиной и женщиной могли начаться с постели. Здесь же… Это была тонкая игра взглядов, полунамеков, каких-то почти незаметных движений.

Тем не менее, я, взрослая опытная женщина, смущалась от вот таких невинных комплиментов. И это было приятно.

Я обошла стол, этим действием переводя разговор в рабочее русло, но щеки мои гореть не перестали. Вранов, я была уверена, тоже это заметил, как и мой намек. Он положил папку на стол и развязал тесемки.

— Как я уже говорил, при переправе пострадала часть служебных бумаг, — начал генерал. — Те самые ведомости, которые вы отпечатали в прошлый раз, и карты-схемы, утвержденные в Петербурге. Я вез их на место назначения.

Я медленно выпрямилась. Карты из Санкт-Петербурга — это не пустые ведомости. Внутри все напряглось.

Моя ладонь легла поверх папки, не позволяя ее раскрыть. Прямо рядом с большим пальцем генерала, но все же не касаясь.

— Погодите, ваше превосходительство, — остановила я Вранова. — Я не готова своими руками браться за то, что потом можно использовать против меня. Карты, секретность, точность, которая невозможна на нашем оборудовании, недочеты, ценой которых может быть чья-то жизнь. Поэтому я готова сказать “нет” еще до того, как вы откроете папку.

Вранов внимательно посмотрел на мою руку, перевел взгляд на лицо и чуть качнул головой.

— Вы учитесь на своих ошибках, Варвара Федоровна, — сказал он. — Уверен, что еще неделю назад вы взялись бы за любой возможный заказ.

Мне неприятно признавать, но генерал прав. Но тогда я была готова к отчаянным мерам, теперь — время рассудительных решений.

— У меня нет такой роскоши, как чужие ошибки, — ответила я. — А свои я и так буду помнить слишком долго.

Генерал помолчал. Я убрала руку.

— Там нет секретных сведений, — успокоил меня Вранов. — Однако все же есть необходимость в качественной работе и точном повторении, поскольку карты утверждены в Петербурге. Содержание, размер, условные знаки, подписи — все должно соответствовать образцу. Никаких самовольных исправлений.

Не просто так он начал с ведомостей — там точность важна, но все же они прощают гораздо больше, чем карты.

— Тогда… Прежде, чем я дам ответ, мне нужно увидеть, что именно сохранилось, — сказала я.

Вранов разложил передо мной несколько листов. Я немного выдохнула: это были не подробные топографические листы с тончайшей штриховкой, а именно схемы. Линии дорог, реки, условные знаки, подписи. Это проще, но все же не афиши и даже не лубки.

Хуже было состояние того, что осталось от карт.

Бумагу повело волнами, края потемнели, чернила местами расплылись. На одном листе пятно почти съело часть дороги и две подписи. На другом пострадала нижняя рамка. Третий выглядел лучше, но был порван по сгибу.

Я наклонилась ближе и приподняла один из листов за угол:

— Это не “пострадало”, ваше превосходительство, — задумчиво произнесла я. — Это утонуло, воскресло, но все еще нуждается в отпевании.

Генерал странно хмыкнул в кулак, но я сделала вид, что не заметила его смешка. Ситуация-то для него сейчас серьезная: карты спустя рукава не сделать.

Мне пришлось немного мысленно почесать затылок. Да, я могла обойтись без медных гравюр с четкими тонкими линиями или литографического камня — там принцип печати совсем другой. Но потанцевать с бубном, чтобы все было хорошо, мне было нужно.

— Сколько всего листов в комплекте?

— Четыре.

— Сколько полных комплектов требуется?

— Двадцать четыре. Еще шесть запасных. Итого тридцать.

Я быстро пересчитала, задумчиво кусая щеку.

— То есть в целом у нас получается сто двадцать оттисков.

Сам тираж не пугал и даже мог ввести в заблуждение о кажущейся легкости работы. После пяти тысяч ведомостей сто двадцать листов звучали почти как детский сад после вуза. Но вот подготовка к печати…

— Размер половина печатного листа? Бумага наша или от заказчика? Дополнительные параметры? Оплата? — Вранов отвечал на вопросы и следил за мной.

Я оперлась одной рукой на крышку стола и провела пальцем над картой, не касаясь бумаги.

— Понимаете, ваше превосходительство, мне очень ценно ваше доверие. Но проблема в том, что печатать это набором нельзя. Здесь рисунок. Литографии у нас нет, медной доски и гравера тоже. Самый разумный способ в наших условиях — деревянное клише.

— Даст хорошую точность?

— Зависит от хорошего рисовальщика и резчика. Но я сразу предупреждаю: дерево не даст такой тонкости, как медь. Самые мелкие линии и подписи могут выйти грубее. Надписи мы сделаем вторым прогоном, а вот тут, — я показала на место, где река подписана вдоль русла, — придется подписывать тушью вручную. Но только если вы утвердите это как допустимое отступление способа исполнения.

Вранов продолжал смотреть, но сейчас его лицо стало серьезнее. Я взяла один лист и поднесла к окну, чтобы убедиться, что мне не кажется. Карта местами поплыла. Да тут пазл собирать из картинки нужно!

— Вот здесь чернила размыты, точно не прорисовать. Есть второй экземпляр этой же карты?

— Есть в другом комплекте, — ответил Вранов и вытащил ту же карту, но с другими повреждениями.

Точно пазл.

— Тогда нужен художник, чтобы сделать чистовой рисунок по нескольким образцам. Но восстановленное изображение нужно будет хорошо проверить и утвердить. Я не хочу отвечать за лишнюю дорогу, ваше превосходительство. Я могу отвечать за печать. Но за содержание карты должен отвечать тот, кто имеет на это право.

Он смотрел на меня несколько секунд молча.

— Справедливо.

Я кивнула и придвинула к себе чистый лист.

— Порядок работы такой. Первое: художник снимает рисунки со всех четырех листов. Второе: ваш человек сверяет эти рисунки с уцелевшими образцами, утверждаем. Третье: рисунки переводятся на дерево в зеркальном виде. Четвертое: резчик режет клише. Пятое: мы делаем пробный оттиск каждого листа, утверждаем. Я настаиваю, чтобы перед запуском в тираж утверждали вы.

— Даже если бы вы это не предложили, я бы стал на этом настаивать, — генерал усмехнулся едва заметно. — Мастера и материалы у вас есть?

А вот тут как раз были вопросы. Дерево для вырезания клише должно быть сухое, плотное, без сучков. Лучше всего самшит, но я надеюсь хотя бы найти грушу, яблоню или клен. И то нужные спилы поискать придется.

Художник и резчик? Должны быть в Светлоярске. Нужно подумать.

— Буду искать.

Вранов на это ничего не ответил.

— Срок? — спросил он.

Я не стала отвечать сразу. Сначала еще раз посмотрела на карты. Много работы, много неопределенности. К тому же еще заказ Еремеева и дела с опекой.

— Первый пробный оттиск одного листа — не раньше чем через четыре дня после получения чистового рисунка и дерева, — сказала я. — Полный тираж — на следующий день после утверждения проб. Но это при условии, что не придется перерезать доски.

— Это звучит правдоподобнее, чем “заказ через три дня”, — не удержался от шпильки Вранов. — При необходимости я обеспечу людей для подсобных работ и бумагу.

— Благодарю, ваше превосходительство, — ответила я, садясь в кресло

Я придвинула к себе чистый лист и взяла перо. Вранов аккуратно переставил чернильницу так, чтобы мне было недалеко тянуться. Мы составили заказ с конкретным указанием тиража, размеров и некоторых нюансов работы. Вранов дополнял, поправлял и уточнял там, где это было необходимо.

— И последнее, — сказала я, передавая бумагу генералу на подпись. — Оригиналы должны храниться у вас. В типографии должны оставаться только те листы, которые нужны для копирования. Каждый вечер — возврат через доверенное лицо.

— Вы опасаетесь кражи?

— В моей ситуации я опасаюсь всего.

Между бровей Вранова появилась вертикальная складка.

— Это серьезное заявление.

— Можете считать это излишним, но береженого Бог бережет.

Генерал не стал спорить.

— Тогда завтра утром Градский доставит бумагу и официальное поручение, — сказал он. — Варвара Федоровна, берегите себя.

— Непременно, — уже привычно ответила я.

Непременно. Ведь я собираюсь утереть нос Карлу.

Когда Вранов ушел, за окном уже были поздние сумерки. И, честно говоря, я не ждала никого. Я взяла сборник стихов и сидела в кресле малой гостиной, пробегая по строчкам глазами и сильно не вчитываясь в них. Дуня сидела тут же в углу у самого окна и что-то штопала.

Но колокольчик в передней снова прозвенел. Кормилица отложила дело и вышла встретить. Если бы это были гости, я уже не стала бы принимать. Но это были не гости.

— Варвара Федоровна, вам письмо от Анны Викторовны Дубровской.

___________________

Дорогие читатели! Я чуть приболела. Прошу потерпеть еще немного выкладку раз в три дня, потом вернемся в наш нормальный режим через день и начнем раскручивать что, кто и почему)

Спасибо за понимание!

Глава 2. Нумерованный список

Письмо? То самое, которое я так ждала утром? Нет, конечно, с моей стороны было довольно нагло ожидать, что губернаторша отложит все свои дела и сразу же кинется писать мне. Но… все же надежда теплилась.

Письмо пришло только теперь. Хотя иногда все же это лучше, чем никогда.

Я закрыла книгу, вложив между страницами небольшое кружево со столика. Конечно, вряд ли бы я вернулась к стихам этим вечером, хотя стихи были хороши: Тютчева я любила всегда. Воздушный он и порой настолько пронзительный, что аж до слез. “Как ни гнетет рука судьбины, как ни томит людей обман…”

— Спасибо, Дуня, давай его. И принеси еще свечу, а то эта уже догорела, — сказала я и, отложив книгу, протянула руку. — Да сама без света не сиди, глаза не порть.

Дуня отдала конверт, вздохнула и ушла.

Я покрутила письмо в руках, проверила печать — целая. Уже хорошо, значит, никто не рискнул проверить, что же мне там губернаторша пишет. С Карла станется.

Сломав печать, я развернула бумагу. Письмо было написано аккуратным, чуть витиеватым почерком. А информация четко разложена по полочкам, структурирована, как будто… как будто человек привык писать распоряжения и приказы, а не светские письма, соответствующие эпохе.

Сколько губернаторше? Есть ли хотя бы лет двадцать? Тоже “бабушка” научила? Ох…

Я сознательно отогнала от себя мысли, которые приставучими комарами стали виться в моей голове. Не стоит. В первую очередь, чтобы не давать себе лишних надежд.

Дуня принесла новую свечу и поставила в подсвечник. Себе тоже взяла, только сальную, и, периодически посматривая на меня, устроилась в уголке.

“Милостивая государыня Варвара Федоровна”.

Как же мне нравились эти обращения! Сразу хотелось приосаниться и представить, что я в кринолине и с веером иду по Невскому… Сама себе усмехнулась: а чего представлять-то? Еще пара лет, и кринолины войдут в моду — вот и нагуляюсь. Пусть не по Невскому, а по Немецкой, но не суть важно. Если я, конечно, останусь здесь и Карла на место поставлю.

Я стала читать дальше.

“Я бы очень хотела поддержать вас лично, но боюсь, что мое вмешательство будет воспринято как давление со стороны губернатора на предводителя дворянства…”

Я вздохнула и чуть откинулась на спинку кресла. Мне сложно понять все нюансы сословных взаимоотношений, но я и не думала, что Анна Викторовна придет свидетельствовать на заседание. Да и у Карла появился бы повод извратить эту поддержку в свою пользу, превратить чужую помощь в доказательство моей несостоятельности. Так что все было к лучшему.

“Заседание, как вы мне сообщили, уже завтра…”

Я прикрыла глаза. Вот я дурочка…

— Ну что ж, Варвара Федоровна, — пробормотала я себе под нос. — Великолепная организация переписки. Просто образцовая.

— Что? — насторожилась Дуня.

— Ничего. Это я себя хвалю.

— За что же?

— За редкостную внимательность.

Я написала в письме “завтра”, потому что в голове было именно это. И отложила отправку до утра. И ведь некого винить, кроме себя самой: устала, загнала себя, вот и результат. Не смертельно, но очень непричтно.

“...поэтому не буду тратить ни свое ни ваше время на пустые утешения, а предлагаю вам нечто вроде инструкции”.

С этого момента я вгрызлась взглядом в ажурные строчки в надежде найти то, что может мне помочь. Разобраться с Карлом, не позволить ему быть попечителем, найти хоть какой-то выход.

Я не хотела признаваться себе, но я боялась этого человека, потому что не могла представить границы подлости, на которую он способен. А ведь он не один, это я тоже чувствовала.

“Вы можете взять это письмо с собой, чтобы свериться, если растеряетесь”.

— Могла бы, — пробормотала я. — Если бы письмо было у меня утром.

Дуня опять подняла взгляд: барышня совсем уж переутомилась, сама с собой говорить начала.

— Дуня, принеси мне бумагу и перо с чернильницей.

— Нехорошо, Варвара Федоровна, вам отдыхать бы, — посетовала она, но встала.

— А я сейчас не работать буду. Просто немного себе пометки набросаю, чтобы завтра уже знать, чем заняться.

— Да когда б вы не знали, — ворчала Дуня. — Вечно то папеньке помогали, то потом суетились…

Не любила Варя без дела сидеть, это да. Но и сильно в дела типографии не лезла, в основном только поручения Фридриха выполняла. А тот посвящал ее в дела только в меру необходимости. Девица все же.

Я взяла чистый лист и обмакнула перо в чернила.

Первый пункт был про возраст. Я поморзилась: до двадцати одного года я не могу вступить в полное право распоряжения собственным имуществом. Мне обязательно нужен хотя бы временный попечитель, пока Фридрих не может управлять имением.

Но по статье двести двадцатой — с семнадцати лет имею право вступить в управление своим имением. Согласие попечителя требуют долги, письменные обязательства, акты, сделки и распоряжение капиталами.

То есть управлять я могу. Только согласовывать что-то серьезное и крупное должна. И вот эти все Карловы “неопытна и легкомысленна” — чистой воды манипуляция. Да, мне придется обосновывать какие-то заемы или крупные заказы, получать согласие попечителя, но…

Получается, что если я не согласна с решением попечителя, я могу обратиться в опеку и потребовать разобраться, чего это он мешает имению хорошо работать. Сложно и муторно — но решаемо.

А вот вся текучка — это прекрасно может лечь на мои плечи и не должно вообще тревожить попечителя. Закусила губу и записала номер статьи и заметку: “Пресечь манипуляции Карла”

Дальше шло то, о чем говорилось в решении опеки: необходимость сделать опись, список долго и перечень доходов и расходов. У меня постепенно появлялась надежда, что Корсаков все же не собирался решать все с нахрапа и без детального изучения, ему просто нужен был веский повод отложить решение, дать мне время. И Вранов был достаточно весомой фигурой.

Следующий пункт начинался так, что я почти услышала голос самой Анны Викторовны.

“Нас, дам, любят обвинять в том, что мы действуем, исходя из чувств, а не логики”.

Я фыркнула. Именно на это и давил Карл, а мне нужно было предстать перед советом ледышкой, которая опирается только на факты, пользу для дела и типографии. Не Карл плохой, это его план… так себе.

И это подтверждали следующие две упомянутые Анной Викторовной статьи, по которым попечитель должен приводить имение “в лучшее положение”. У меня для этого план был, а у него?

Сделала себе пометку задать вопрос, есть ли у Карла готовый план по “улучшениям” с доказательной базой и расчетами. У меня-то он есть. Пока не полный, но я постараюсь сделать идеальное финансовое планирование в рамках того, что у меня уже есть. Чтобы…

Чтобы что?

Я потерла пальцами переносицу. Надо быть хитрее. Как там Софья говорила? Чтобы делать вид, что все работает, а ты не работаешь, девицей остаешься, а не тягловой лошадью. И этому мне еще учиться и учиться.

Далее губернаторша упомянула пункт, по которому продаже подлежит только “скоропортящиеся вещи”. Я перечитала это с особым удовольствием.

Кениг, как ни странно, не карась — не протухнет к понедельнику. Шрифты не скиснут. Рамы не покроются плесенью от самого факта существования. Бумага, если ее не хранить в сырости и не отдавать идиотам, тоже некоторое время вполне способна пожить.

А значит, продажу надо будет опять же обосновать так, чтобы поставить имение “в лучшее положение”. Я снова сделала себе заметку.

У меня было мало времени, чтобы подготовиться к заседанию хорошо. Но две недели — изрядный срок, и я непременно найду свод законов, чтобы прочитать эти все статьи, которые упомянула Анна Викторовна, выписать их. А, может, поискать и что-то еще.

Но самое последняя, упомянутая губернаторшей подсказка почти заставила меня подскочить на месте: я могла сама запросить себе попечителя. Даже если Карл будет настаивать на том, что он ближайший родственник мужского пола. Нет у него никаких преимуществ, и требовать с него отчетность и опись будут так же, как с любого другого.

“Я могу выбрать попечителя”, — мысль крутилась в голове снова и снова, как будто создавая спасательный круг.

Я чуть не кинулась сразу в кабинет писать письмо Софье Андреевне. Просить. Уговаривать, если будет отказываться: в конце концов попечителю причиталось пять процентов от дохода.

Но нет, не сейчас. Завтра. Все завтра. С этого утро и начну.

Я отложила перо и письмо. Пальцы уже дрожали, а последние строки начали сползать вниз. От волнения, от появившейся уверенности, от какого-то просвета в том, что мне казалось почти безвыходным.

Дуня подняла взгляд и внимательно посмотрела на мое лицо. Я сама не поняла, но я улыбалась. Да, мне предстояло много работы, но по крайней мере теперь вырисовывался план.

И засыпала я с мыслью: “Кукиш тебе без масла, Карл!”

Только вот все равно где-то зудела мысль, что не может быть все так просто, и что-то я упускала.

Глава 3. Вранов

В губернаторский дом я вернулся уже затемно в надежде, что этот день, который с самого начала пошел не по плану, наконец, завершен.

Утром я столкнулся с губернским врачом, выходившим от Андрея Кирилловича, он обещался всенепременно проверить моих солдат с горячкой. Дескать, вчера не успел, поскольку заходил к баронам Лерхен проверить состояние отца. По поручению Корсакова, предводителя дворянства.

Я как бы невзначай поинтересовался о результатах, и Григорий Иванович поделился, что больному действительно лучше, но вряд ли это будет веским доводом на заседании опеки, ведь полноценно управлять имением он все еще не может.

С врачом я раскланялся. Но, наверное, именно в тот момент мой ожидаемый ход дня свернул куда-то не туда.

Заседание опеки, просьба Корсакова, случайное замечание Варвары Федоровны о том, что ей придется защищать себя и ее внезапная вспышка с обвинениями, которые тогда показались мне беспочвенными. Все это укладывалось в цепочку, которая давала возможность сделать логический вывод.

Слова баронессы про то, что она подпишет документы своего дядюшки имели под собой серьезную почву: он уже на момент нашего пари собирался получить опеку над типографией Лерхен. А Варвара Федоровна, как мне это ни странно признавать, старательно пыталась защититься.

Я отправил Градского тихо поинтересоваться, когда будет заседание по делу Лерхен в присутствии. Чтобы быть там вовремя мне пришлось отложить свои дела, однако ж я все равно едва успел.

Дальше день просто покатился под горку со скоростью слетевшего с оси колеса. Жалобы на постой от пролитой у крыльца воды и украденных дров до неправильных взглядов солдат на хозяйскую дочь.

И это была всего первая неделя стоянки. Чем дальше, тем возмущений будет больше, но от этого нам никуда не деться — письма в командование идут долго, да и ответ ждать не меньше.

После, в заведении Еремеева меня встретил Градский с окончательным перечнем утраченных бумаг. Ладно, ведомости мы уже отпечатали новые — спасибо баронессе и ее упрямству. Некоторые прочие документы мне должны были прислать из Петербурга новые. Но карты-схемы, утвержденные в Петербурге… Сухих, не тронутых влагой не осталось ни одной, и это создавало проблему, с которой нужно было справляться здесь и сейчас.

И здесь и сейчас у меня был только один вариант — снова типография Лерхен. Вопреки всем моим убеждениям не работать с девицами, я понимал, что другой типографии я не доверю изготовление схем. Кстати, это тоже весьма раздражало: кому нравится поступаться своими принципами?

К Варваре Федоровне я отправился лично. Мог отправить Градского с письмом, но поехал сам. Ожидал, что она без вопросов и условий согласится на заказ. Но баронесса не бросилась принимать заказ, не стала благодарить за доверие и радоваться.

Перед глазами до сих пор стояла тонкая девичья ладонь поверх папки, которую я еще не успел открыть. Рядом с моими пальцами. В этот раз на руке не было следов от типографской краски, но уверенность была та же, что и при рукопожатии на балу.

Варвара Федоровна была готова отказать, несмотря на то, что этот заказ прибавил бы веса при повторном рассмотрении дела в опеке. Но не потому что боялась сложности работы — она разумно не собиралась брать на себя ответственность больше, чем могла удержать.

Еще несколько дней назад я назвал ее легкомысленной, идущей на поводу своих эмоций, как все девицы. Теперь я задумывался о том, стоит ли обобщать. Или исключение подтверждает правило?

В передней губернаторского дома меня встретил лакей, забрал шинель и фуражку. Перчатки я по привычке снял последними и забрал с собой, как и папку с картами-схемами, которые баронесса отказалась держать у себя.

Мне навстречу вышел Андрей Кириллович в домашнем сюртуке, но с лицом человека, который даже дома остается мыслями на работе. Видимо, в чем-то мы с ним были похожи.

Губернатор остановился, увидев меня.

— Николай Алексеевич.

— Андрей Кириллович.

Я поклонился. Он кивнул, потом посмотрел на папку у меня под мышкой, на лицо.

— Поздно возвращаетесь.

— День оказался длиннее, чем предполагалось, — ответил я, разведя руками.

— Если вы не намерены тотчас скрыться у себя, составьте мне общество на четверть часа. Коньяк найдется.

В голосе сквозила усталость человека, которому не хотелось оставаться в одиночестве, поскольку это вернуло бы его к тому, о чем он сейчас явно не хотел думать.

— Благодарю, — сказал я. — Не откажусь.

И это было правда — сам сейчас хотел отвлечься от суеты дня, начало которого, казалось, было неделю назад. Дубровский взял свечу у лакея и пригласил следовать за ним по неотапливаемой галерее в его кабинет, где на балу была устроена мужская часть.

Губернатор предложил располагаться на кресле у камина рядом с небольшим столиком. На нем уже стоял графин, два бокала и рядом лежала небольшая фотография.

Она привлекала внимание: портрет женщины у реки, получившийся очень живо, без привычной кукольности силуэта. Присмотревшись, я узнал Анну Викторовну. Тоже живую, будто она сняла с себя все напускное и предстала перед мастером просто молодой женщиной, а не женой губернатора.

Дубровский поставил свечу.

— Вы знакомы с такими снимками? — спросил он, указывая взглядом на портрет;

— С фотографиями — да. Эти снимки оказались очень востребованы на ярмарке.

— На ярмарке? — отчего-то переспросил Андрей Кириллович.

Он налил коньяк, передал мне бокал и сел рядом.

— Да, — ответил я. — Мне рассказывали, что девица Вересаева, та, с которой меня поставили в пару на полонезе, мастерски делала такие штуки на ярмарке.

Сам подумал, что девицы в Светлоярске весьма деятельные. Дубровский поднял на меня взгляд, как будто я рассказал ему сказку, которой он никогда не слышал.

Я снова посмотрел на фотографию.

— Снимок удачный.

— Да, — после короткой паузы сказал Дубровский. — В этом и затруднение.

Он не пояснил. Я не стал спрашивать.

За четыре дня в его доме я успел понять, что вокруг Анны Викторовны последнее время происходит нечто, о чем слуги говорят шепотом, гости — с недоумением, а сам губернатор просто старается молчать, но постоянно думает.

Эта фотография, в которой я не находил особо ничего странного, лежала в его кабинете и заставляла хмуриться.

— Как расположились ваши люди? — спросил Дубровский, меняя тему. Однако за вопросом я услышал: “Долго ли еще будут в стеснении мои люди?”

— Обычная неделя вынужденной стоянки, — ответил я. — Рапорт в Петербург я уже отправил. До получения распоряжений выступление нежелательно.

— А это еще примерно три недели? — прикинул губернатор.

— Если брать оптимистичные прогнозы и надеяться на то, что распутица окончательно не испортит тракты.

— Завтра полицмейстер пойдет по квартирам вместе с вашим офицером, — кивнул губернатор.

— Пришлю Градского.

— Хорошо. Пусть смотрит не только на людей, но и на хозяев. Город не должен платить за казенную задержку больше положенного. Но и казенный человек не должен жить хуже скотины только потому, что хозяин хочет скорее избавиться от постоя.

В Дубровском говорили и природная склонность к управлению, и прошлый военный опыт, и меня радовало то, что не нужно объяснять лишнее.

— Чем-то еще мы можем помочь вам? — это был скорее вопрос вежливости, поскольку Андрей Кириллович и так предложил больше, чем стоило ожидать.

— Думаю, что с остальным мы справимся, — ответил я. — Часть утраченных бумаг уже восстановили. Часть — еще предстоит.

— Все же изыскали возможность в частной типографии? У Ширяева? Хотя нет, вряд ли. Недавно губернское правление отдало ему большой печатный подряд к Пасхе. Он должно быть загружен не меньше губернской типографии.

Этот небольшой факт показался маленьким камешком, который оставил на гладкой поверхности озера большие круги. Особенно учитывая тот факт, что с документами по заседанию опеки я кратко успел ознакомиться.

— Нет, в типографии Лерхен, — произнес я.

— У баронессы? — уточнил губернатор. — Достаточно ли в деле понимает девица?

Я хмыкнул, понимая, что Андрей Кириллович рассуждает примерно так же как и я. Но если его удивляет его деятельная жена, то вряд ли ему стоит удивляться еще одной деятельной особе.

— Она выполняет обязательства и не боится дела, — я поставил стакан на столик. — И печать умеет держать на уровне. Бальные книжечки, Андрей Кириллович, вы видели. Благодарю за коньяк. И за приятный разговор.

У себя в комнатах я застал Градского. Поручик поднялся сразу.

— Ваше превосходительство.

— Завтра к восьми вы идете с полицмейстером по квартирам, где стоят наши люди. Смотрите сами: помещение, хозяева, нижние чины, жалобы. Мне нужен подробный и достоверный отчет, а не пересказ полицейского мнения.

— Есть.

— После этого — отнесете официальное поручение в типографию Лерхен, — распорядился я. — На карты.

Кажется, Градский даже улыбнулся. Не смог остаться равнодушен к Варваре Федоровне?

Я помолчал, все еще не отпуская поручика.

Ширяев выиграл губернский подряд. Это объясняло его заинтересованность в Кениге. Слишком сильную заинтересованность, так что он даже не поленился написать письмо Карлу Ивановичу.

Градский едва заметно кашлянул, привлекая внимание.

— Будут еще распоряжения? — вслух уточнил он.

Я поднял на него взгляд, еще раз подумал и ответил:

— Будут.

Глава 4. Разложить по копиям

Я никогда не была жаворонком, но, похоже, все имеет свойство изменяться. Здесь, в мире без электричества, работать ночью было затратно и зачастую неэффективно, поэтому я смирилась с тем, что мне придется перестраивать привычки.

Поэтому я даже обрадовалась, что проснулась, когда солнце едва поднялось над горизонтаом. Раньше день начну — больше успею. А дел было… Вагон и маленькая тележка.

Во сне мозг принял уже, что работать придется много, даже немного структурировал, с чего начать, кому что поручить и как не сойти с ума от того, что мысли разбегаются. Справлюсь.

Я потянулась в кровати, поднялась и снова сделала несколько упражнений на растяжку — тело ответило приятным покалыванием. Вода в кувшине была привычно холодной и бодрящей, Дуня с платьем — вовремя.

— Опять вы меня не дождались, Варвара Федоровна, — проворчала она.

— Зачем ждать, если я могу сама сделать? — улыбнулась я ей. — А вот что не могу — ты мне поможешь.

— Я сейчас к папеньке, — предупредила я. — Пока прикажи накрыть завтрак.

— Как скажете, — пробормотала она, укладывая косу на голове.

— Сегодня никого в кабинет без меня не пускать, — сказала я. — Ключ чтоб всегда при тебе был, а дверь, коли меня нет — на замке. Никого. Даже если Карл Иванович явится с ангельскими крылами и печатью архангела Михаила на разрешении.

Дуня фыркнула, но тут же перекрестилась — на всякий случай.

— Да какие там крылья. У него, прости Господи, рога под шляпой.

Как точно подмечено, однако.

— И еще… — я посмотрела на Дуню через зеркало. Она поймала мой взгляд и замерла. — Все, что касается моего здоровья, батюшки, заказов, денег и бумаг, из дома не выходит. Ни на кухню, ни к лавочнице, ни к прачке, ни к добрым людям, которые просто спросили.

Кормилица нахмурилась, даже обиделась, аж глаза на мокром месте стали. И я тут ее понимала — столько времени верой и правдой.

— Как можно, Варвара Федоровна! — она хоть дулась, но дело делала, прикалывая кончик последней шпилькой. — Столько лет при вас, а вы…

— Не обижайся, Дуня, — я повернулась к ней и обхватила ее сухие руки. — Но я должна об этом напомнить, особенно сейчас. А ты напомни Петьке. В типографии я тоже отдельно скажу.

Она вздохнула, покачала головой.

— И Феньке скажу, — ответила она.

— Нет, — быстро сказала я. — Вот с ней я поговорю сама.

Это прозвучало тяжелее, чем я хотела. Но, к моему сожалению, дом протекал. А если дом протекал, то никакие замки на сейфе и дверях могли не спасти.

Дуня ушла вниз, а я заглянула к Фридриху.

В комнате было душновато — нормальный дух у лежачего больного после ночи. Но форточка была приоткрыта, поэтому дышать было легко. Марфа дремала в кресле у окна, а Фридрих лежал высоко на подушках.

Когда я вошла, он медленно повернул голову. Его взгляд сразу нашел меня, и на лице появилась слабая кривая улыбка. Все же отходит потихонечку. Теперь главное — двигаться, не залеживаться, чтобы тело не забывало, что оно создано не для покоя.

Я остановилась на пороге, а потом прикрыла дверь с тихим щелчком. От него проснулась Марфа, тут же подскочила и поклонилась. Она последнее время практически жила в нашем доме, оставаясь все время при Фридрихе. И я ей была очень благодарна.

— Пойди пока, чаю попей, — я кивнула ей. — Я с батюшкой побуду.

Она снова поклонилась и вышла. Я же придвинула стул к кровати и присела рядом, взяв Фридриха за руку.

— Доброе утро, папенька, — сказала я негромко. — Хорошо спалось?

Он моргнул, слабо кивнул и чуть двинул рукой в моих ладонях. Я не сразу поняла, что он имеет в виду, но потом взгляд упал на дощечку с бумагой и карандашиком, которые я распорядилась положить рядом с Фридрихом. Так у него появлялся способ общаться.

Пальцы плохо слушались Фридриха, но он был настойчив, пока карандаш не лег уверенно. Он вывел кривую, дрожащую “д”.

Я улыбнулась.

— Здоровый сон — это основа для выздоровления, — сказала я.

В его глазах снова мелькнуло сомнение. Видно, не могла такое Варенька сказать. Но что делать? Сейчас точно не время для этого разговора — Фридрих еще слаб, и лишние переживания лучше не сделают.

Но рассказать о состоянии типографии нужно было. Вопрос как подать…

Сказать хотелось все сразу. Что Карл подал прошение. Что Вранов пришел в присутствие. Что решение отложили. Что я имею право вести текущие дела, но не имею права продавать, закладывать и отчуждать имущество. Что Кениг все еще наш. Что долги висят на шее, как камень. Что мне… страшно.

Но я выбрала главное.

— Папенька, вы хозяин типографии, которую я намерена отстоять, — начала я. — Поэтому я не могу делать вид, будто дело вас больше не касается. Только обещайте выслушать и не волноваться.

Он медленно кивнул, а взгляд стал заинтересованным. Дело его жизни разжигала жизненный огонек в нем.

— Вчера было заседание опеки, — сказала я ровно. — Карл Иванович настаивал, чтобы ему отдали дела типографии в попечение.

Глаза отца не изменились сразу, но я увидела, как рука на одеяле чуть напряглась. Я положила ладонь на его предплечье и улыбнулась:

— Но типография так хорошо работала в последнюю неделю, Матвей со Степаном и, — тут я подмигнула, — Кенигом на подхвате справились с таким хорошим заказом, что окончательное решение отложили на две недели.

Фридрих чуть расслабился, прикрыл глаза. Я положила пальцы на запястье, проверяя пульс, а сама следила за выражением лица. Но дыхание было спокойным, пульс — ровным.

Затем отец чуть сильнее сжал карандаш, который так и не выпустил из пальцев, посмотрел на бумагу и начал писать. Медленно. Старательно. Я не понимала, что он пишет, но когда я попыталась его перебить, он чуть нахмурился. Я отпустила его руку.

“Kluge”.

Кривовато, но все равно понятно. Умница.

Я перевела на него взгляд и увидела, что он улыбается правой частью лица.

— Спасибо, — выдохнула я. — Мне разрешили вести текущие дела по вашей доверенности. Сегодня начнем готовить все документы. А еще…

Я помедлила, но потом решилась:

— Еще у нас два очень интересных заказа, — с хитринкой произнесла я. — Еремеев решил сделать себе столичное оформление, а генерал Вранов… заказал карты.

Вот тут он разволновался. Но, к счастью, это были не тревога и страх, а хорошее волнение, которое пробуждает жажду деятельности.

— Вижу, вам тоже интересно, — улыбнулась я. — Хотите, я буду рассказывать, как движется дело, и показывать, что выходит?

Он согласно моргнул. Я забрала карандаш и бумагу, переложив их обратно на столик.

— Значит, так и договорились, — сказала я. — А вы, папенька, обещайте выздоравливать.

И снова уголок его губ дернулся. Я наклонилась и поцеловала его руку. Сухие, неловкие пальцы чуть сжались. Я точно знаю, что не одна, а что там Карл придумал себе — так это его проблемы.

Марфа как раз вернулась в комнату, прикрыла форточку и села в свое кресло.

Пока я спускалась, я смирялась с тем, что сейчас меня ждет не самый приятный разговор. Точнее, с этим разговором я смирялась почти с того момента, как вернулась из присутствия домой и много думала.

О том, что я торчу в типографии вместе с мужиками, знали мои работники и Ширяев. Вот последний-то и написал свое свидетельство. Не удивительно — сама виновата, что он увидел.

А вот о том, что у нас произошла авария с Васькой, и о моем обмороке знал очень ограниченный круг лиц. Дуня и Вранов трепаться не стали бы — в них я точно уверена. Софье — невыгодно, я с ней не ссорилась, а она знала, как легко разрушить репутацию девицы.

Поэтому оставался один самый неприятный путь, который я обязана была проверить. Я не очень хотела в него верить и не собиралась сразу кидаться в голословные обвинения. Но если это так… то я даже теперь не знала, как мне поступить.

4.1

В столовой меня уже ждать постный, но богатый завтрак. Фенька и без скоромного умудрилась накрыть так, будто собиралась не кормить меня, а откормить за все то время, что я питалась через пень-колоду.

— Доброе утро, — сказала я, садясь. — Ты сегодня превзошла сама себя.

— Вам силы нужны, Варвара Федоровна, — ответила она серьезно. — Каша силы дает.

Каша с грибами была хороша. И пахла действительно настоящими грибами, а не шампиньонами, как я привыкла. Однако ж мне нужно было поговорить, иначе мне кусок в горло не полезет.

— Вкусно, — сказала я, попробовав. — Грибы наши?

— Наши, сушеные. Я с вечера замочила, — довольно ответила кухарка.

— Не купленные. Хорошо. А что вчера и в среду покупали, помнишь? Мне нужен полный список расходов, долгов, доходов, работников, опись… Скоро, чувствую, огурцы на счет брать будем, — вроде как пошутила, только самой не смешно было.

— Огурцы у нас свои, — тут же ответила Фенька. — Моченые. А что покупали — помню. Покупали крупу, лук, клюкву для барина, яблоки моченые, свечи сальные. Рыбу соленую Марфа велела взять, если барину можно будет. Да еще капусту.

Она перечисляла, загибая пальцы. Так все четко, что даже зависть брала — я порой могла забыть, что утром сделала, а она перечисляет, что два дня назад покупала. И что мне с ней делать?

— На рынке людно было? — спросила я, макая ложку в варенье. — Пятница все-таки.

— Людно, — Фенька фыркнула. — Будто не пост, а все масленица продолжается.

— Что нового болтают?

— Да что, — сказала она и вдруг поджала губы. — Язык у людей нынче длинный. Вот еще мне слушать их.

Она взяла хлеб и переставила его ближе ко мне. Аромат свежей выпечки заставил желудок тихо заурчать, но я решила сначала довести дело.

— И то верно, — кивнула я. — А то еще чего доброго и про меня чего наслушаешься да уйдешь.

Я сказала это нарочно почти насмешливо, как будто явную глупость. Да только Фенька вскинулась обиженно. Ну точно как Дуня утром.

— Ну уж вы скажете, Варвара Федоровна! — возмутилась она. — Да кабы они сами хоть день так постояли, как вы в типографии, я бы на них посмотрела. И не так бы упали без сил. Это они пусть пустое не мелют.

Я молча поставила чашку и тяжело вздохнула. А Фенька продолжала:

— Я им так и сказала, — продолжила она, распаляясь. — Наша барышня не пустая кукла, чтоб только ахать да в обмороки падать. Военный заказ вытянула, рабочих удержала, мальчишку от беды спасли, а что силы оставили — так у кого бы они остались? Не железная ведь.

Под моим взглядом она запнулась, поняла, что что-то не так. Но так и не осознала, что. Я молчала, она молчала. Со стороны двора доносились какие-то голоса, видно рабочие пришли.

Вот и течь в доме.

— При ком сказала-то? — спросила я устало.

Утро, начавшееся хорошо сразу как будто посерело, до того стало тяжко. Фенька побледнела.

— Варвара Федоровна…

— При ком?

— Да там… бабы были. На рынке. У капустного ряда. Климова, Семениха, жена свечника, Авдотья, жена нашего бывшего наборщика. Много кто еще. Я не всех знаю.

Я прикрыла глаза и потерла веки.

— Я им рты затыкала, — тихо сказала Фенька.

Да понятно уже, что не из злого умысла. И тем сложнее что-то сейчас придумать. Я подняла на ее взгляд и серьезно произнесла, стараясь, чтобы до нее точно дошло.

— Ты сказала бабам, а пересказал потом в присутствии это Карл Иванович. Ты хотела защитить, а он использовал это против меня. И ему было все равно, какой смысл ты вкладывала в слова, когда рассказывала о том, что происходит у нас дома.

Фенька сжала передник в пальцах. Губы у нее дрожали.

— Рассчитаете?

Я выдержала паузу. Надо бы, чтобы не повадно было. Да я ж человек. И не просто так я больше Феньке заплатила перед заседанием — вон, завтрак-то с душой. И защищала она меня от души.

— За первый раз — нет, — выдохнула я.

Она всхлипнула, но я подняла руку.

— Подожди. За первый раз — нет. За второй — рассчитаю. Без слов и извинений.

Я видела, как дрожали руки Феньки, хотя она сцепила их в замок и попыталась спрятать за фартуком.

— С этого момента запомни главное: если кто заводит разговор про все, что касается нашего дома — молчишь или отвечаешь: “Мне про то не ведомо”. Хоть про огурцы пусть спросят.

Я посмотрела на остывшую кашу.

— Завтрак хороший, — сказала я. — А новости к нему паршивые.

Фенька налила мне чаю, пока я ковыряла в тарелке.

— И еще, — я подняла на кухарку взгляд. — Сегодня перепишешь все припасы в кладовой. Как умеешь — мне надо быть в курсе. И на кухне утварь всю посчитаешь.

Фенька моргнула.

— Сделаю.

После завтрака Дуне я поручила сделать такие же черновые записи по домашнему имуществу: от полотенец до перин и свечей. Трудозатратно, времени съест очень много, зато не придерутся, да и мне для хозяйства полезно будет знать, где что упустили.

Дальше пришла очередь типографии. Петька крутился у ворот и, увидев меня, сразу подскочил.

— Варвара Федоровна! Сегодня новый заказ будет? От военных опять?

Вот егоза! Все-то он видит, все-то слышит.

— Куда бежишь поперед батьки в пекло? — спросила я. — Дуня разве не говорила тебе, чтоб помалкивал?

Мальчишка обеими ладошками рот закрыл, а глаза, наоборот, распахнул широко-широко.

— Вот, о том и речь, — я подняла палец. — Счастье и удача тишину любят, так что меньше болтай и больше дело делай. Идем, у нас сегодня и без заказов дел хватит.

Петька кивнул, надув щеки, как водяной, и распахнул передо мной дверь в типографию.

Матвей со Степаном сидели на скамье и о чем-то разговаривали. Наборщик хрустел луковицей, а печатник натирал какую-то деталь Кенига. К сожалению, сам станок так и стоял разобранный — пока что нам не сказали четких сроков, когда изготовят деталь. Но пока что больших тиражей не было, мы могли подождать. А вот опись — не могла;

— Доброе утро, — сказала я.

Работники встали со скамьи и поклонились. В углу послышалось шуршание, и оттуда выскочили, как перепуганные мыши мальчишки. Они тоже стянули шапки и поклонились.

— Что я могу сказать? На прошлой неделе мы потрудились на славу. Но кто везет, на том и везут, да? — вздохнула я. — У нас есть два серьезных заказа, за которые я бы не взялась, если бы не была уверена в том, что мы справимся. Но помимо заказов у нас есть очень важное дело, от которого зависит все.

Все молча и серьезно слушали меня. Безоговорочное доверие и полное подчинение.

— Матвей, — продолжила я, — на тебе шрифты. Все кассы, гарнитуры, кегли, сколько полных, сколько битого, сколько не хватает. Все вчерновую. Все равно писарю переписывать, а проверяющему — проверять.

Матвей кивнул.

— Степан, на тебе станки, рамы, валики, инструменты, формы. Отдельно описание состояния скоропечатной машины.

Степан повел плечом, нахмурился, понимая серьезность задачи.

— Петька, — мальчишка так вытянулся, будто я пожаловала ему чин. — Ты раскладываешь бумагу: обрезки, испорченные листы, по цветам и плотности. Считать умеешь?

— Дуня научила, пока…

Он не договорил, но пятую точку почесал. Не одобряю метод, но результат мне сейчас нужен.

— Значит, еще и пересчитываешь, Степану сдаешь, — я потуже натянула шаль. — Делаем все внимательно. Любые недостачи — обязательно отмечаем. Зайду позже — проверю.

Дверь типографии приоткрылась, Дуня заглянула внутрь.

— Поручик Градский к вам, Варвара Федоровна, — доложила кормилица.

Я не стала принимать его в самой типографии — опять же разнотолки мне сейчас были не нужны. Поэтому я накинула шаль на голову и вышла.

Поручик был, как обычно, подтянут и улыбчив. Под мышкой у него был пакет, а за его плечом стоял уже знакомый солдат Пастухов.

Градский поклонился, я сделала книксен.

— Варвара Федоровна. От его превосходительства официальное поручение и распоряжение относительно оригиналов.

Он передал мне пакет. Печать была целая. Надеюсь, что сегодня без карт — я пока не готова не то что приступить к работе с ними, я не готова даже думать серьезно на этот счет.

— Благодарю.

Градский чуть повернулся к солдату.

— Рядовой Пастухов, — представил он. — Остается при типографии до окончания работ по картам. Как посыльный для его превосходительства. Он хочет, чтобы типография все время была на связи, пока она работает с картами.

Солдат вытянулся, глядя куда-то поверх моей головы.

— Здравия желаю, ваше благородие.

Я посмотрела на Градского.

— Все время?

— Да, Варвара Федоровна. На ночь будет меняться с Федоткиным. Круглые сутки.

4.2

— Круглые сутки? — переспросила я, переводя взгляд с Градского на Пастухова и обратно.

Солдат вытянулся в струнку и смотрел четко перед собой, делая вид, что не его вовсе обсуждают. Его дело малое: ему дали распоряжение — он выполнил. Градский кивнул так, будто ничего особенного не сказал.

“Для связи” было прекрасным предлогом: при работе с картами действительно нужен человек, который в любой момент передаст важную записку с вопросом или доложит генералу о проблеме.

Но карт пока у меня не было, круглосуточной работы не велось. И Пастухов с Федоткиным сейчас больше были похожи на выставленный в типографии караул. А караул у типографии девицы — это, знаете ли, тот еще подарочек. Почти как дохлая мышь на подушке.

Моя благодарность Вранову — который, должна была признать, был догадлив и решителен — смешивалась с пониманием, каких слухов может наплодить это его распоряжение. Мне нужно было очень четкое документальное обоснование, к которому нельзя было бы придраться и прочесть иначе.

— Удобный ход, — сказала я.

Градский чуть прищурился, удивленный моей реакцией.

— Позвольте уточнить, — произнесла я как можно спокойнее. — Распоряжение о назначении “посыльного” оформлено в письменном виде?

Градский моргнул.

— Так точно, Варвара Федоровна, — произнес он с еще более озадаченным видом.

— Снабжение “посыльного” осуществляется за чей счет и насколько он подчиняется моим распоряжениям? Или Федоткина и Пастухова официально расквартируют в нашем доме?

В дом, где юная девица и больной отец? Сомнительно, конечно.

Но финансовый статус солдат меня тоже интересовал: я не собиралась их держать впроголодь, а если мне нужно было их кормить, то об этом стоило предупредить Феньку. И вообще позаботиться о нормальном питании для всех работников типографии. Посмотреть, что выйдет в этом случае по доходам-расходам. Опись тут была весьма кстати.

— Питание будет отнесено на военный счет, — ответил Градский. — Я сообщу о внесении этой необходимой поправки в документы. Еще что-то?

— Будет ли посыльный слушать меня? — еще раз задаю вопрос.

Градский понимает, что это тонкое место: солдаты подчиняются армейским распоряжениям. И это неоспоримо. Но типография — это моя вотчина, и если Пастухов или Федоткин будут мешать, смогу ли я их приструнить?

— Будет, — кивнул Градский. — Если это не будет противоречить приказам генерала.

— Благодарю, — ответила я и повернулась к Пастухову. — Рядовой, слушайте внимательно, я потом оформлю письменно, заставлю расписаться. В типографии без спросу ничего не трогать. Станки, бумагу, краску, шрифты, формы. Даже если кажется, что переложить будет удобнее.

— Так точно, ваше благородие, — отчеканил Пастухов.

— В типографии никакого курения и трубок — выходите во двор, в крайнем случае за ворота. Все, что вы видите здесь — остается здесь. Для других ответ: “Не знаю”.

Пастухов моргнул, но кивнул.

— Так точно.

— Прошу прощения, Варвара Федоровна, — перебил меня Градский. — Докладывать мне и его превосходительству рядовой обязан.

Ну конечно. Я усмехаюсь: как удобно. А мне вот не очень. Но тут мне оставалось только уповать на то, что ни Градский, ни Вранов не склонны трепаться направо и налево.

— Разумеется, — ответила я. — Матвей, покажи рядовому, где можно сидеть и куда нельзя соваться. Петька, — мальчуган, стоявший чуть не с раскрытым ртом, подскочил от неожиданности, — не стой столбом. Бумага сама себя не пересчитает.

Мы с Градским прошли в кабинет, и мне на стол лег пухлый конверт. Дуня по уже сложившейся традиции заняла угол у самого входа, отрываясь от своего дела.

В кабинете я почти равнодушно сломала печать. Чем больше бумаг проходило через мои руки, тем меньше во мне оставалось трепета к их важности.

Поручение было составлено сухо: типографии Лерхен поручалось изготовление тридцати комплектов карт-схем по утвержденным образцам. Оригиналы передавались только для снятия копий и сверки, под расписку, с обязательным возвращением в тот же день через доверенное лицо. За содержание карт отвечал заказчик. За качество печати, сохранность переданных листов и соблюдение тиража — исполнитель.

Я перечитала последнюю строку дважды.

— Хорошо, — сказала я. — Но вы помните про уточнения?

Градский кашлянул, но улыбку спрятать не успел. Кивнул.

Я взяла перо и подписала получение поручения. Потом расписалась отдельно за бумагу, которую обещались доставить к моменту печати, и за то, что первый образец карты будет передан только художнику в моем присутствии.

Условия меня устраивали. Сроки прописаны только оговоренные. Даже на “посыльного” приказ нашелся. С одной стороны казалось, как будто я сама себя ограничивала. С другой — чем больше бумажек, тем сложнее переврать.

Не успел Градский сложить все документы, как раздался звонок дверного колокольчика. Дуня глянула на нас с поручиком, и тот, быстро догадавшись, вышел в переднюю. Я и сама выглянула.

Там стоял паренек лет двенадцати и мял шапку. Записка уже была у Дуни в руках.

— Варвара Федоровна, — подняла на меня взгляд Дуня. — Посыльный от Павла Егоровича Сумского. Велено ждать ответа.

У меня внутри что-то неприятно сжалось. “Служба службой, а обед по расписанию”, — пронеслось в голове. То есть долги — сегодня.

Дуня подала сложенный лист. Почерк был крупный и круглый.

“Милостивая государыня Варвара Федоровна. Покорнейше напоминаю, что по вексельному обязательству платеж в двести пятьдесят рублей серебром должен быть внесен не позднее нынешнего дня. Ввиду известных мне обстоятельств касательно дел типографии Лерхен прошу доставить означенную сумму либо надлежащее обеспечение до вечера…”

Я бросила взгляд на все, что я приготовила для “аудита”. Подождет. Сначала долг, и отдать его я должна так, чтобы Сумской убедился, что все россказни Карла — ерунда, а типография не стоит на коленях.

— Дуня, прикажи найти сани для поездки, — скомандовала я.

— Одни? — переспросил Градский.

— С Дуней.

— Позволите мне вас подвезти, — внезапно предложил поручик.

4.3

Предложение было… весьма вовремя и очень удобно, поскольку ехать самой с крупной суммой меня пугало. С другой стороны, при всех тех условиях, что выстраивались около меня, это могло породить дополнительные слухи.

И так заезжий генерал отдал девице заказ. Так он еще и второй отдал. А его поручик на санях еще и возит баронессу… Попахивает сплетнями, не так ли?

— Если вы переживаете, что затрудните меня, то спешу вас переубедить. Если я правильно помню, контора Сумского на Большой Торговой? — произнес Градский.

Я кивнула. Варя там была не по делам — ткани покупала в его лавке. Как раз для того самого бального платья, которое ей было не судьба примерить. Не очень далеко, но и не за поворотом.

— Так вот, мне нужно к полицмейстеру по поводу бумаг об утреннем обходе по расквартированным, — продолжил поручик. — А это как раз по пути.

Мне пришлось даже на мгновение замереть, чтобы хорошенько подумать. Я бросила взгляд на увесистый мешочек серебра и пачку кредитных билетов.

— Мои сани у крыльца, — чувствуя, что я готова сдаться, добавил Градский. — Я попрошу кучера вас довезти, а потом он спокойно вернется ко мне. К тому же… разве вы не слышали про сбежавшего колодника? Опасно одной, Варвара Федоровна.

Колодника? Нет, точно не слышала. От меня все городские новости и сплетни так далеко, что, наверное, я и апокалипсис бы пропустила.

Я сдалась: искать сани — время и деньги, идти пешком — вообще глупость. А что до слухов… Градский приезжал с документами, вот и весь ответ.

— Благодарю, поручик, — ответила наконец я. — Вы правы, так будет быстрее.

Быстро собравшись, мы вышли на морозный воздух весеннего Светлоярска. У крыльца действительно, фыркая и потрясая сбруей, стояла гнедая лошадь, запряженная в сани. Они оказались просторнее, чем я ожидала: крепкие городские, с высоким передком, где сидел кучер с рыжей густой бородой, и широким коробом.

Задняя лавка была рассчитана на двоих, но с запасом, так что втроем мы, конечно, уместились, но пришлось потесниться. Мы с Дуней устроились первыми, подбирая юбки. Поручик сел с краю, практически вжавшись в боковину саней.

Однако же его колено все равно было достаточно близко к моей юбке, а плечо — к моему плечу. Поэтому я старательно держала спину прямо, а руки, сжимающие сумку с деньгами, сложила на коленях.

Дуня тут же натянула полость нам на колени и пробормотала, что лучше б Сумской сам приказчика прислал. На это я только покачала головой: мне сейчас нужно было не только обязательства выполнять, но и репутацию типографии укреплять. Похоже, изрядно попорченную Карлом.

Поручик, кажется, понимал всю неловкость нашего положения, поэтому всю дорогу говорил только о деле: о полицмейстере, о жалобах на постой. Но порой его колкие замечания были такими забавными, что я не могла сдержать улыбку.

У здания полиции Градский велел остановить. Сани чуть повело в колее, лошадь мотнула головой, сбруя звякнула, и Градский легко придержал край полости, чтобы она не сползла с моих коленей. Только после этого он выбрался из саней, ловко спрыгнув в весеннюю снежную кашу.

— Был рад вас видеть, Варвара Федоровна, — сказал он, уже стоя в снегу. — Дальше Ефим довезет вас до Сумского.

— Благодарю, поручик.

Он поклонился и отошел к кучеру. Но что он говорил, я уже не слышала: у крыльца полиции я увидела Вранова. Я даже думала, насколько уместно было бы окликнуть, чтобы поздороваться, но, присмотревшись, передумала.

Он был, как всегда, собранный, статный, выглядел очень значимо в своей шинели и в то же время как будто немного небрежно из-за его непослушной челки. И был не один.

Перед генералом стояла худощавая женщина лет пятидесяти в темном салопе, а рядом с ней — молодая скромная девушка. Нужно было быть совсем слепым, чтобы не увидеть их внешнего сходства: мать и дочь. В голове промелькнуло: Ладынина. Небогатая дворянская семья погибшего, кажется, на Кавказе военного. Старший сын тоже где-то служит, а дочь — на выданье.

Небогатые сведения из памяти Вари не позволяли быть совсем слепым котенком в Светлоярске. Но с Ладыниными Лерхен если и пересекались, то очень-очень редко. У девиц вообще были проблемы с тем, чтобы завести нормальные дружеские отношения.

Хотя я бы сейчас не отказалась от тихого вечера в компании кого-то, кому можно было выговориться, кто бы смог понять меня. Но… вряд ли тут вообще кто-то смог бы понять меня.

Девушка перед Врановым была именно такой, какой пристало быть юной девице — тоненькая, с опущенными ресницами и руками, спрятанными в муфте. Она нет-нет, но все же поднимала на генерала заинтересованный взгляд, скромно улыбаясь. Вранов чуть склонил голову, отвечая то ли девице, то ли ее матери.

Я почувствовала очень неприятный укол.

В поведении Ладыниной все казалось выверенным до мелочей, правильным, соответствующим правилам, этикету и репутации. И тут в противовес ей была я… только и доказывающая, что правила — это всего лишь условности. Только вот далеко не все готовы мириться с тем, что привычное называют условностями.

И почему-то мне казалось, что Вранов — не был готов. А я никогда не смогла бы быть… как эта девушка.

Я уже собиралась отвернуться, как Вранов посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. Его брови удивленно приподнялись, а во взгляде мелькнула озадаченность.

Я успела увидеть, как его глаза сначала изучили сани Градского, потом скользнули к Дуне рядом со мной, к самому поручику, который потянулся поправить полость у меня в ногах. Лицо генерала не изменилось, но плечи напряглись, а пальцы сильнее сжали письмо в его руках. Совсем на мгновение.

Взгляд Вранова вернулся к моему лицу. Я поклонилась так, как этого требовали приличия. Медленно и с легкой уважительной улыбкой. Он ответил. Девушка у крыльца тоже посмотрела на меня, быстро и любопытно. А вот ее мать — нахмурившись, как будто я чем-то ей мешала.

— Ефим, поезжай, — приказал Градский.

Сани тронулись, увозя нас прочь от крыльца полиции и скрывая из виду генерала. Я не оглянулась. Лишнее внимание, слухи, пересуды — это вовсе не то, что мне сейчас нужно. Ну и… наверное, страх показать, что мне было не все равно.

Мы покатили дальше по Садовой улице, пока не доехали до Большой Торговой, а там и до лавки Сумского уже было недалеко. Она располагалась на первом этаже двухэтажного дома с цоколем и была весьма внушительных размеров.

Вранов. Взгляд со стороны

До полицейской части я дошел пешком. Светлоярск не был маленьким или скучным — обычный губернский город, жизнь которого была подчинена своим законам. Но одно дело, если бы я здесь оказался по своей воле — другое, что он словно поймал в свои сети.

Поэтому если можно было не оставаться в губернаторском доме, я не делал этого. Мне было совершенно необязательно идти самому за отчетами полицмейстера, это прекрасно мог сделать Градский. Но раз уж я не сам поехал к баронессе Лерхен с бумагами, то хотя бы сюда мог дойти.

Мое очередное посещение типографии определенно привлекло бы внимание — в провинциальных городах приписывают значение самому невинному обстоятельству. И я уверен баронессе Лерхен ни к чему были домыслы о том, что она привечает заезжего офицера при больном отце.

Хотя я ни разу не был у них без причины.

Я почти уже был у крыльца полицейской части, как меня окликнула женщина в темном салопе.

— Ваше превосходительство, простите мою дерзость.

Я обернулся, окинув ее взглядом, и поклонился. Она представилась, сказав, что нас знакомили на балу. Нет, лицо я не вспомнил, но фамилия показалась знакомой. Ладынина. Ее муж служил на Кавказе и погиб прошлой осенью. Самого его я не знал, но, к сожалению, таких вдов видел немало: темное платье, прямая спина.

Жены офицеров тоже служили. По-своему. Ждали, переезжали, хоронили, снова ждали. Не всякая девица понимала, что означает это слово — ждать.

Вместе с Ладыниной была дочь — высокая, тонкая, с бледной кожей и румянцем на щеках, с опущенными ресницами и безупречно сложенными в муфте руками. Вот ее лицо мне было больше знакомо.

— Дочь моя, Елизавета Павловна, — сказала Ладынина. — Она уже имела честь быть вам представленной у Дубровских.

Девица сделала реверанс.

— И танцевать с вами мазурку, ваше превосходительство, — сказала она тихо.

Я поклонился ей. Точно. Вот теперь вспомнил — как раз после того, как Варвара Лерхен заключила со мной пари и… отказала мне. Я позволил себе улыбнуться.

— Помню, Елизавета Павловна. Вы были терпеливы к моему недостатку светскости.

Она быстро подняла на меня взгляд и снова опустила. Я знал этот прием. “Показать заинтересованность”. Осторожно, воспитанно, ровно настолько, насколько позволено молодой девице перед мужчиной.

Мне уже намекали в этом году, что неплохо бы присмотреться к столичным дебютанткам. Я смотрел. Даже танцевал. С ними было нетрудно быть вежливым, я прекрасно помнил, как это делать. Они не спорили, не ставили условий, не рисковали всем, заключая пари. С ними было легко и сложно одновременно. Потому что предсказуемо и скучно.

— Я хотела бы просить вас об одолжении, — заговорила Ладынина. — Старший мой сын служит на Кавказе. Писем давно нет. Мы написали, но не знаем, надежно ли отправлять через почту. Если бы вы могли подсказать…

Елизавета Павловна крепче сжала муфту.

— В каком полку служит ваш сын? — спросил я.

Ладынина назвала. Я кивнул.

— Можете передать письмо мне. Я постараюсь передать его. Обещать скорый ответ не стану: кавказская почта бывает весьма непредсказуема.

— Но не всякая задержка означает беду? — тихо спросила Елизавета Павловна и протянула письмо.

Я посмотрел на нее внимательнее. Она его носила всегда с собой или… они надеялись на встречу со мной?

— Не всякая. Но обнадеживать не стану.

Я слышал, что сзади остановились сани, но обернулся только тогда, когда услышал голос Градского. Первым увидел вовсе не его.

Варвара Лерхен.

И только после этого я разглядел, что это действительно сани Градского, в которых сидит баронесса со своей бессменной Дуней. Градский поправил ей полость, она живо улыбнулась, а потом вновь посмотрела на меня.

В ее глазах была усталость — уже привычная мне. Немного удивление. И сожаление. Но она не отводила взгляд, не играла в скромность.

Потом она сдержанно поклонилась, я ответил поклоном. На ее лице почти ничего не изменилось. Только взгляд скользнул от меня к Елизавете Павловне, к письму в моей руке, к Ладыниной.

— Ефим, поезжай, — приказал Градский, и сани тронулись.

Варвара Федоровна отвернулась, а я смотрел вслед, ожидая, что она повернется. Но она не обернулась. Мне понадобилось мгновение, чтобы вспомнить, что я стою перед вдовой офицера.

— Я позабочусь о письме, — сказал я Ладыниной.

— Вы очень добры, ваше превосходительство, — произнесла Елизавета Павловна и снова улыбнулась, отвела глаза.

Не так. Слишком жеманно и заученно.

Я подождал, пока Ладынины отойдут, и только тогда повернулся к Градскому. Поручик стоял у крыльца с самым невинным видом.

— С каких пор, поручик, ваши сани поступили в распоряжение баронессы Лерхен?

Градский кашлянул.

— С тех пор, ваше превосходительство, как мне оказалось в ту же сторону, а Варваре Федоровне надлежало ехать к Сумскому с бумагами. Пешком было бы неудобно.

— Вы еще и кучеру распорядились довезти ее.

— Так точно. Это называется учтивостью.

Я посмотрел на него.

Градский выдержал взгляд не хуже, чем на плацу. Возразить было нечего.

— Главное, не путать учтивость с чем-то иным, поручик.

— Есть, ваше превосходительство, — сказал Градский.

И, кажется, едва заметно улыбнулся.

Мы направились к крыльцу полицейской части. И моя досада не имела никакого отношения ко всем жалобам, которые поступают на моих людей и от моих людей.

Варвара Лерхен не обернулась.

Глава 5. Виньетка

Ефим остановил сани как раз около крыльца под вывеской “Мануфактурные товары П. Е. Сумского”, поэтому нам с Дуней не пришлось высаживаться в мокрый, слегка подмороженный сверху снег. Вылезли на чищеную дорожку и только поднялись по ступенькам к двери, по обе стороны от которой были большие окна с частым переплетом.

Внутри были покупательницы, которым один приказчик отмерял ситец. Они бросили незаинтересованный взгляд на меня, когда я прошла вглубь лавки, к столу, где сидел второй приказчик. Невысокий, плотный, с седыми бакенбардами, он мгновенно оценил нас с Дуней от моего уже давно не нового капора до чистого подола. Оценил и сделал свои выводы.

— Чем могу помочь? — он поднялся из-за стола и поклонился.

— Мне нужно к Павлу Егоровичу, — сказала я и представилась: — Баронесса Лерхен.

Он вежливо улыбнулся, еще раз поклонился:

— Одну минуту, сударыня, — приказчик захлопнул книгу и скрылся за боковой дверью, завешенной тяжелой суконной портьерой.

Но я даже не успела толком осмотреться. Приказчик вернулся и жестом показал следовать за ним.

— Пожалуйте наверх.

За портьерой начиналась узкая лестница, ведущая на второй этаж — в контору Сумского. Она оказалась светлой и просторной, несмотря на то, что здесь много чего помещалось: и высокий стол, за которым сидел писарь, и шкафы с бесчисленным числом бумаг, и массивный сундук с амбарным замком, и икона, как положено — в красном углу. Ну и, конечно, хозяйский стол в глубине.

Сам Павел Егорович был из той породы купцов, которые скорее стремились походить на дворян: выбритое лицо, ровно подстриженные бакенбарды, темный длиннополый сюртук и неброский жилет. Конечно, из дорогой ткани. Он был на удивление молод — вряд ли старше Вранова.

— Варвара Федоровна, — поклонился он. — Не ожидал, что вы изволите сами приехать.

— Некоторые вопросы, особенно связанные со слухами и предубеждениями, стоит решать самой. Во избежание дальнейших недоразумений, — ответила я.

Его губы чуть тронула улыбка. Сумской указал на стул перед столом и предложил садиться. Я не отказалась, а Дуня, естественно, осталась у дверей.

— И вы присаживайтесь, — сказал ей Сумской, кивнув на стул у самых дверей.

Это было… необычно. Я даже не совсем поняла, как именно стоило оценить этот жест. Однако Дуня поклонилась, поблагодарила, но не села.

Я положила сумку на край стола и развязала тесемки. На столе оказались серебряные монеты и стопка кредитных билетов.

— Здесь двести пятьдесят рублей, — сказала я. — В счет срочного платежа по обязательству типографии Лерхен.

Сумской внимательно посмотрел на деньги, потом на меня.

— Скажите мне честно, Варвара Федоровна, это новый займ или… результат продажи чего-то?

Я едва сдержалась от того, чтобы фыркнуть — вот уж было бы верхом изящности. Расправила плечи и открыто посмотрела на купца:

— Думаю, что вы в курсе решения опеки, и понимаете, что мне сейчас запрещено что-то продавать, — сказала я. — А брать новые займы я не намерена. Зато намерена сделать так, чтобы, несмотря на все слухи, которые расползаются о нашей типографии, она успешно работала. И это, — я кивнула на деньги, — именно результат работы и выполненных заказов.

Я удостоилась еще одной улыбки, однако отвечать на мою пылкую речь купец не стал. Он только кивнул писарю.

— В приходную книгу, — сказал он писарю. — От баронессы Варвары Федоровны Лерхен, по доверенности барона Фридриха Ивановича Лерхена, принято двести пятьдесят рублей. В счет обязательства по векселю от… — он заглянул в лежавшую перед ним бумагу и назвал дату.

Писарь заскрипел пером. Сумской тем временем достал из папки сам вексель и размашистым почерком вывел полученную сумму и свою подпись. Поставил дату, приложил печать. Отдельно то же самое сделал на расписке, которую вручил мне.

— Моя жена сказала, что вы слишком заносчивы для столь юной девицы, — произнес он, глядя на меня. — А Карл Иванович, что вы чересчур порывисты и недальновидны. Но сейчас я вижу, что это не заносчивость, а деловая хватка и умение стоять на своем. И не порывистость, а радение за свое дело. Это я понимаю.

Я сдержанно улыбнулась и поблагодарила. Но я слышала в его речи определенное “но”.

— Следующий срок? — уточнила я.

— Через месяц еще двести пятьдесят рублей, — ответил он. — Без рассрочки и задержки.

А вот и это “но”: раз вы такая молодец, облегчать вам жизнь я не собираюсь. Деньги — это деньги. И мне в какой-то степени это даже нравилось, потому что меня не собирались жалеть только потому, что я девица.

Мы закончили с бумагами, и я встала. Сумской тоже поднялся, решив лично проводить до двери.

— Вообще, Варвара Федоровна, я удивлен и расстроен, что типография Лерхен оказалась в таком положении, — сказал купец, когда мы подошли к двери. — Федор Иванович показывал мне обоснования заема. По его расчетам после выполнения казенного заказа, что почти половина долга могла быть закрыта. Как же так вышло, что заказ ушел не к нему?

— Простите? — остановившись в дверях, переспросила я.

Одно дело предполагать, другое — слышать подтверждение своим догадкам.

Сумской удивленно поднял брови, как будто не ожидал, что я не в курсе. Но Фридрих действительно не распространялся о планах, как будто боялся сглазить.

— По окончательном расчете с губернским правлением Федор Иванович намеревался внести мне не менее пятисот, а при удаче и все шестьсот рублей. Для моего обязательства это почти половина, Варвара Федоровна. Расчеты были убедительны.

Я медленно повернулась, всматриваясь в лицо Сумского. Но в нем не угадывалось ни малейшего сомнения — он не врал, да и, судя по нашему разговору, он действительно не склонен делать что-то в убыток себе. Значит, выгода была.

— Батюшка упоминал, что за заказ? — спросила я.

— Вы не знаете? — Сумской помолчал, видно, сомневаясь уже, так ли Варе доверял Фридрих, но потом все же указал рукой на стул. — Присядете?

Я покачала головой, но в контору вернулась. Дуня — за мной, прикрывая дверь.

— Это был какой-то крупный губернский листовой заказ, — произнес Сумской. — Я не уточнял, в торги не лез — не мой это был интерес. Самым трудным в нем, судя по расчетам, был объем.

— Большой тираж?

Сумской кивнул.

— Да. Федор Иванович сравнивал в расчетах ручной станок и скоропечатную машину. Так вот цена за ручную печать получалась уж очень большой, а он мог сбить ее почти в два раза. На том и стоял — был уверен, что получит заказ, — продолжил он. — Я, знаете ли, деньги из жалости не даю.

— Я уже поняла, — сказала я.

Его губы снова дрогнули. Кажется, ему нравилось, что я не обижаюсь на очевидное.

— И… могу ли я как-то понять, что за заказ и к кому он теперь ушел?

В комнате вдруг стало очень тихо. Только перо писаря чуть скребнуло по бумаге, но он тут же замер, будто тоже понял, что лучше сейчас не шуметь. Сумской чуть усмехнулся уголком рта.

— В губернском правлении должны быть записи: объявление, торги, журнал, договор или хотя бы распоряжение канцелярии, — ответил он. — Если заказ уже отдан, он не мог испариться без бумаги.

— А неофициально?

— Начните с “Губернских ведомостей”, Варвара Федоровна, — произнес купец. — С официальной части. За месяц до болезни Федора Ивановича, а лучше за полтора. Крупный подряд одним днем не объявляют. А вообще… ищите, кому выгодно.

Универсальная формула на все времена. И намек более чем прозрачный: и вслух не сказал, и спрашивать, кого он имеет в виду, уже не требовалось.

— Ну, раз торги кто-то выиграл, — медленно сказала я, — значит, он должен справиться и без скоропечатного станка.

Сумской посмотрел на меня с выражением человека, который не хочет вслух называть очевидное.

— Должен. Только, — он сделал паузу, — купцы на то и купцы, что деньги считать умеют. Найдите расчеты батюшки, Варвара Федоровна. Подумайте.

У меня в голове складывалась хорошая мозаика. Заказы не уплывают просто так: даже в наше время я не раз видела, как ради получения тендера занижают стоимость работ. Потом, конечно, хватаются за голову, но… Факт остается фактом.

Фридрих считал, искал способ снизить цену. Кто-то — я намеренно пока даже в мыслях не называла имен — узнал. Пока непонятно как, но узнал. Перебил. А потом у Фридриха случился удар — конец сражения для него и начало серьезных проблем для Вари. То есть для меня.

И как же удобно!

Мне потребовалось несколько минут, чтобы вернуть себе самообладание, но я все же успокоилась и спросила:

— Почему вы говорите мне это сейчас?

Сумской чуть наклонил голову.

— Потому что я хочу получить свои деньги, Варвара Федоровна. Все. В срок. И если типография Лерхен встанет, я получу меньше, позже и с большим скандалом. А если она работает — я получаю платежи, как сегодня. Мне, как видите, выгодно, чтобы вы понимали, за что боретесь.

Сейчас я восхищалась этим человеком, который разговаривал со мной почти на равных, не тыкая меня носом в девичью несостоятельность. Это вызывало уважение и в то же время понимание, где стоят границы и каковы правила игры. Работать в таких условиях приятно и комфортно.

— Благодарю, Павел Егорович, — сказала я после паузы. — За все.

Я сделала книксен, Сумской поклонился. На этот раз он действительно проводил нас до лестницы и наказал приказчику добыть нам с Дуней сани.

На улице снег уже сильнее раскис. Пришлось ждать у навеса, пока найдется извозчик.

— А Карл Иванович, значит… — начала Дуня.

Я подняла руку и покачала головой.

— Пока ничего не значит, — твердо сказала я. — Значит только то, что у нас есть еще один вопрос. Очень большой вопрос.

Дуня поджала губы, но на ее лице было понятно все, что она думает о дядюшке. Наверное, это и называется “говорящее лицо”.

Сани нашлись минут через десять. Мы с Дуней забрались внутрь, я прижала к себе уже легкую сумочку с распиской. Кормилица сказала куда ехать, прикрыла меня полостью, и мы поехали мимо лавок по Большой Торговой вниз, к реке, а затем свернули на Ямскую.

Мысли кружились в голове назойливыми мухами, добавляя задач к моему и так бесконечному списку. Мне как в прошлой жизни не хватало времени в сутках, так и тут его продолжало не хватать. А еще говорят, что раньше жили медленно и размеренно.

Видимо, все, но не я.

Я тяжело вздохнула, мазнув взглядом по зданию, мимо которого мы проезжали. Высокие окна, лепнина на фронтоне, два этажа и… вывеска. “Светлоярское художественное училище”. Со ступеней как раз спускались двое юношей с папками под мышкой.

— Остановите, — я выпрямилась так резко, что Дуня встрепенулась.

Кучер оглянулся.

— Здесь?

— Здесь.

— Варвара Федоровна, — Дуня посмотрела на меня с тревогой. — Нам бы домой. У вас дел…

— У меня как раз дело, — ответила я, не сводя взгляда с окон училища.

Если вселенная умеет намекать, то это именно он — нужный мне намек. Сани остановились у края мостовой, и мы с Дуней вышли. Она отдала извозчику монетку, а я не отрываясь смотрела на вход.

Ступеньки оказались скользкими, и я чуть не подвернула ногу — спасибо Дуня поймала. Да уж, у Сумского дворник явно работает лучше.

За тяжелой дверью оказались тесные сени, выходящие в коридор первого этажа: у стены лавка, над ней гвозди для ученических картузов. По обеим сторонам — двери, из-за какой-то из них доносился громкий, но очень монотонный голос, вещавший о важности светотени.

Стоило нам зайти в коридор, как на нашем пути возник пожилой бородатый мужчина в потертом сером сюртуке. По его виду было заметно, что он не собирался нам позволить ни шагу сделать дальше.

— Вам кого, сударыня?

Еще бы я сама знала. Кто здесь главный? Директор? Профессор? Мастер?

— Мне нужно поговорить с тем, кто может подсказать по рисовальному делу, — сказала я. — С преподавателем. Или со старшим здесь.

Сторож посмотрел на меня, на Дуню, снова на меня.

— Заняты все, — ответил сторож так, будто “все” выполняли дело государственной важности. — Не принимают.

Прекрасно. Но круг тех, к кому можно обратиться не сузился.

— Мне нужно по делу от типографии Лерхен.

Сторож заметно вытянулся, но с места не двинулся.

— Не велено беспокоить. Занятия.

Я уже собиралась уточнить, а когда занятий нет, но одна из боковых дверей резко распахнулась.

В коридор вышел господин, одетый так небрежно, что было понятно: он потратил у зеркала не меньше получаса только на то, чтобы завязать его шейный платок. Художественный беспорядок, как он есть.

Он сначала строго глянул на сторожа, потом на меня. Очень снисходительно.

— Что там, Ефимыч?

— По делам типографии Лерхен, Павел Геннадьевич, — сторож почтительно склонил голову. — Говорят, по рисовальному делу спрашивают.

Я сделала книксен.

— Баронесса Лерхен, — представилась я. — Дело требует срочности.

— Лесов, — коротко представился он. — Павел Геннадьевич. Но, сударыня, прошу обратиться письменно. Я занят.

Он говорил уже на ходу, явно собираясь пройти дальше по коридору. Пришлось ловить его на слове.

— Мне нужен хороший рисовальщик. Аккуратный. Для срочной служебной работы, где красота вторична, точность обязательна.

Лесов остановился, повернулся полностью. Раздражение осталось, появилось пренебрежение. За его спиной, у приоткрытой двери кабинета, мелькнула тень. Туда кто-то нырнул так ловко, что сторож даже головы не повернул, как и Лесов.

— Если красота вторична, то вы определенно ищете не там.

— Мне нужна твердая рука, Павел Геннадьевич. Лучше — женская.

— Женская? — переспросил он так, будто я спрашиваю о чем-то несуществующем. — Боюсь, не смогу вам ничем помочь.

Из глубины коридора кто-то окликнул:

— Павел Геннадьевич! Там натурщик снова не явился!

Лесов резко выдохнул.

— Простите, Варвара Федоровна. Я должен идти. Ефимыч, ты со мной.

Он быстрым шагом пошел по коридору, даже не оглянувшись. Сторож последовал за ним.

Я разочарованно повернулась к Дуне.

— Идемте, Варвара Федоровна. Тоже мне важная птица. Вона как нос задирал…

Я отмахнулась, но не успела сделать и шагу, как на меня кто-то налетел. Дуня удержала меня на ногах. Мальчишка, тоже чуть не упав, поймал слетевший с головы картуз, на его лоб упали несколько светлых волнистых прядей.

Дуня заворчала, я взглянула в лицо налетевшего на меня парня и поняла… что это не парень.

— Княгиня Градова? — вырвалось у меня раньше, чем я успела эти слова остановить.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге