Печатница. Дело чести

Глава 1. Не для печати

Несколько секунд висела такая тишина, что можно было расслышать разговоры с улицы.

— Вы намерены вызвать меня? — произнес Карл, словно не верил, что правильно расслышал.

— Я требовал взять оскорбление назад. Вы предпочли его повторить, — ответил Вранов.

Карл еще несколько мгновений смотрел на Вранова. Потом медленно повернулся ко мне, словно ожидал, что я сейчас объясню генералу, какую нелепость тот сказал.

Я очень хотела думать, что я ошибаюсь, что это не то, о чем я подумала. Но слово “секундант” не давало мне размаха для иного толкования ситуации. Цензурных слов в голове не было.

Если бы не правая рука Вранова, которую он пару раз сжал и разжал, я могла бы подумать, что он совершенно спокоен. Но у меня мелькнула мысль: достаточно ли уверенно он может держать этой рукой пистолет?

— Вы намерены стреляться из-за вопроса? — дядюшка попытался усмехнуться, но вышло плохо.

Меня затошнило. Между разговорами о нотах и дуэли прошла едва ли пара минут, а мужчины смотрели друг на друга так, словно будь у них оружие сейчас, откладывать бы ничего не стали.

— Карл Иванович, я прошу вас уйти, — твердо произнесла я.

— Варенька, мужчины разговаривают, — сказал он, даже не взглянув на меня. — Не мешай.

— Вы вошли без моего разрешения и оскорбили моего гостя, — я вышла вперед. — Уходите. Сейчас.

Дуня была белее полотна. Я видела, как она перекрестилась, когда Вранов первый раз сказал про секундантов. А потом еще два раза. Она смотрела на меня, а в глазах застыл вопрос: “Как это все могло произойти?” Ну как… Мое личное везение, не иначе. А еще чья-то наглость.

Карл посмотрел на Вранова, натянул перчатку и отвесил мне короткий поклон.

— Как пожелаешь, Варенька. Но наш с тобой разговор не окончен.

Дуня пошла провожать Карла к двери, а я резко развернулась к Вранову:

— Николай Алексеевич, вы не должны этого делать, — сказала я.

Взглянув в его лицо я лишь убедилась в том, что было слышно по его голосу: он не отступит. Вранов прикрыл глаза на миг, а потом посмотрел на меня:

— Он еще может взять слова назад. Только теперь я потребую, чтобы он сделал это письменно.

— Карл… Иванович слишком хитрый и изворотливый, — сказала я. — Он будет искать способ, чтобы заставить вас взять назад свои.

— Вот и узнаем утром.

Генерал снова с силой разжал пальцы на правой руке. В остальном он выглядел намного спокойнее, чем когда признавался, что ехал, чтобы увидеть меня.

— Николай Алексеевич, я не хочу, чтобы вы рисковали собой, — вздохнула я. — Ни из-за меня. Ни из-за… офицерской чести.

— Такие вещи нельзя оставлять без ответа, Варвара Федоровна, — сказал он. — Если ему и это сойдет с рук, он решит, что может говорить что угодно.

Дуня вернулась и осталась у порога кабинета. Она смотрела то на меня, то на генерала. Наверняка думала, что стоило ей выйти, как тут в пределах одного небольшого кабинета произошел локальный апокалипсис. И с еще большей долей уверенности давала себе зарок, что больше не оставит меня наедине ни с одним мужчиной.

— Прошу прощения, Варвара Федоровна, что все так сложилось, — сказал Вранов. — Пожалуй, мне тоже надо ехать.

Он шагнул к столу и взял оставленные ноты.

— Я не хотела вас оскорбить отказом, — сказала я. — Я просто не могу сейчас их принять.

— Я понял.

По его лицу невозможно было сказать, что именно он понял. У меня были причины, о которых он не знал, а я так и не смогла произнести ни одной. Вранов убрал книжицу во внутренний карман и поклонился. Он вышел. Дуня проводила его до передней и вернулась.

Я медленно опустилась на стул. Мне казалось, что подобное бывает только в романах и фильмах, что никогда не случится ни со мной, ни с кем-то, кто мне небезразличен.

— Это я виновата, — сказала Дуня. — Дворник позвонил, я вышла к нему на крыльцо. С ним и препиралась. А Карл Иванович… Я обернулась, а он уже в коридоре.

— Ты не могла предположить, что так выйдет.

Да кто мог? Вероятность подобного стечения обстоятельств ничтожна, но никогда не равна нулю. А лучше б была…

— Могла предположить, — охнула Дуня. — Не первый же год его знаю.

Она закрыла дверь кабинета и подошла ко мне. Я ждала, что Дуня заговорит о том, как мы с Врановым стояли друг возле друга. Но она тихо спросила совсем другое:

— И что, правда будут теперь стреляться?

— Не знаю, — ответила я, переставив на столе чернильницу с места на место.

Карл не из тех, кто недооценивает противника. Он понимает, какие у него шансы против боевого офицера. Но и сразу извинения он не принес…

— Отцу ни слова, — вскинула я взгляд на Дуню. — Вообще никому ни слова ни полслова. Даже Фене. Сделай вид, что ничего не было.

— Обижаете, Варвара Федоровна, — покачала головой кормилица. — А карту-то… генерал утвердил?

Кивнула. Мысли о работе должны были сделать легче. Но и они сейчас не помогли.

А что, если Карл, удачливая сволочь, наоборот, победит в дуэли?

Бред. Нет. Надо думать о том, что они оба не заинтересованы в том, чтобы стреляться. Не заинтересованы же?

Сон не шел. Я лежала с закрытыми глазами и то вспоминала слова Карла, то слышала голос Вранова: “Хотел вас увидеть”. В памяти они никак не могли существовать рядом. Но существовали.

Утром я встала раньше Дуни. Оделась сама, спустилась в кабинет и долго стояла у окна. Потом был завтрак, хотя я даже не заметила, что ела.

После я зашла к Фридриху. Он протянул мне руку, и мне вдруг захотелось прижаться к нему, рассказать все. И про Карла, и про секунданта, и про то, как страшно мне стало. А потом расплакаться.

Папенька уже тянулся к бумаге, чтобы спросить, что случилось. Я улыбнулась, поправила у него одеяло и сказала, что пришла показать подписанную карту.

Потом я отнесла карту Степану в типографию. Если работники и заметили мое настроение, виду не подали.

А потом снова прозвенел колокольчик.

Дуня встретила мой взгляд.

— Я узнаю, кто это, — сказала она. — И доложу вам.

— Я сама.

Я вышла в переднюю. Дуня открыла дверь, явив мне Карла. Сегодня он уже не был в той же блестящей форме, что перед заседанием. Под глазами залегли тени, движения стали резче. Не мне одной не спалось, да?

— Пройдемте в кабинет, — сказала я.

Карл усмехнулся и зашел следом за мной. Дуня осталась у дверей. Дядюшка положил передо мной на стол сложенный лист бумаги.

— Я бы хотел дать вам возможность уладить все без посторонних, — сказал Карл.

— Так уладьте, — сказала я, даже не взглянув на его бумагу. — Возьмите свои слова назад.

— Ваш генерал мог бы сделать то же самое, — возразил он.

— Он не мой генерал, — огрызнулась я. Все же бессонная ночь делает нервы особенно чувствительными.

Карл хмыкнул.

— Уговорите Николая Алексеевича отказаться от дуэли, — потребовал Карл. — Иначе вот это окажется у его начальства.

1.1

Я смотрела на сложенный лист, как будто он был пропитан ядовитым раствором. Что еще придумал этот до самой сердцевины испорченный человек?

— И что же там? — я перевела взгляд на дядюшку.

Он поджал губы, недовольный тем, что я не стала сама читать.

— Письмо, в котором я доношу до сведения нужных людей то, что генерал поручил типографии, которой руководит неопытная девица, важный военный заказ. Да еще и в рамках пари, — сказал он. — И то, что за это он оплату…

По его ухмылке я поняла, какую оплату он имел в виду. Пальцы сжались на крышке стола, но я не сказала ни слова.

— Ну и в заключение я также указал, что его превосходительство вызвал меня на дуэль, — довольно сказал Карл, отодвинул кресло и сел, вытягивая ноги.

Удивительно, как он уже сейчас считал себя победителем. Как будто за ночь успел найти гениальный выход из ситуации.

Я все же пересилила себя и взяла письмо. Мне нужно знать точно, что он придумал и в какой форме.

Мне стало противно от того, как все было подано, но по сути никаких доказательств. Сухие факты, которые просто говорили о том, что Вранов дал типографии Лерхен заказ в тот момент, когда хозяин был после удара, а за саму работу отвечала несовершеннолетняя девица. Факты, из которых были сделаны ложные выводы.

Но опровергнуть вызов на дуэль, если это станет известно, уже будет нельзя.

— Ну? — спросил Карл.

Я опустила лист на стол, сложила перед собой руки и подалась немного вперед.

— Дорогой дядюшка, — улыбнулась я. — Вы предлагаете мне передать генералу, что он должен вам уступить, иначе вы обвините его в совращении меня уже письменно?

Он поморщился. Такой разворот вопроса ему не очень нравился.

— Я предлагаю тебе прекратить безобразие, которое ты устроила в отцовском доме, — ответил Карл, подобрал ноги и посмотрел сверху вниз, как коршун.

— Нет, Карл Иванович, — я покачала головой. — Это вы его устроили. Причем еще даже до заседания, пытаясь прикрыться благородными мотивами. А теперь вы ждете, чтобы я своими руками избавила вас от последствий?

Он едва заметно качнул головой.

— Кажется, Варенька, ты не понимаешь, насколько это серьезно, — произнес он. — И для тебя, и для генерала Вранова.

Я очень хорошо понимала. Только он все еще думал, что я не в силах видеть ситуацию шире и не замечать, что его донос — опасен в обе стороны.

— А в чем вы обвиняете? Заказ оформлен. Работа принята. Счета и расписки сохранены, — сказала я. — Если вы сомневаетесь, можете задать вопросы Дьяконову.

— Но генерал приходит к тебе в дом вечером, остается наедине, — продолжил давить Карл.

— С открытой дверью, — я пожала плечами. — И с вопросом по заказу. А вот слухи распространяете вы. Это даже заседатели подтвердят, а Елизавета Михайловна поможет.

Карл покраснел.

— Хочешь, чтобы я отправил донесение?

— Я хочу, чтобы вы взяли свои слова назад, — я пожала плечами.

— Тогда сначала пусть он возьмет назад свои, — он схватил бумагу и смял ее в руке.

— Вы оскорбили его. Он потребовал ответа.

— Ответа? — Карл сбился с дыхания. — Боевой генерал вызывает человека, который много лет не держал оружия. Весьма благородно.

— Вы оскорбили в его присутствии племянницу, честь которой вам надлежало защищать, — усмехнулась я, он прищурился. — Карл Иванович, вы уверены, что хотите, чтобы об этом узнали посторонние?

Он посмотрел на меня исподлобья.

— Боишься?

— Здесь написана ложь обо мне и о генерале, — спокойно ответила я. — Но если вы дадите этой бумаге ход, вам тоже придется объяснить, почему, получив вызов, вы принялись писать жалобу.

Его пальцы замерли.

— Не тебе рассуждать о моей чести.

— Вы заставляете меня защищать свою.

Скрипнула доска. Карл обернулся на Дуню, которая мрачно слушала весь наш разговор.

— Варенька, — произнес он уже другим голосом. — Послушай меня. Пока эта бумага здесь, все можно уладить. Ты поговоришь с Николаем Алексеевичем. Он откажется от своих претензий и не будет влезать в семейные дела.

— Вы затронули не только мою честь, дядюшка, — заметила я. — Вы обвинили в бесчестности офицера. И ждете того, чтобы я смогла уговорить его отказаться от сатисфакции?

— Если он будет вести себя благоразумно, мы к этому разговору больше не вернемся.

Это было даже смешно. Человек настолько привык, что его манипуляции работают, что никак не мог принять моего отказа.

— Нет, Карл Иванович, — отрезала я. — Я не стану просить генерала отказаться от вызова, чтобы вы потом решили, что можете продолжать говорить то, что вам вздумается.

Карл медленно поднялся.

— Ты пожалеешь о своем упрямстве.

— У вас еще есть возможность принести извинения, дядюшка.

Я удержала его взгляд. Даже руки не дрогнули, а пот, выступивший на спине он видеть не мог.

— Тогда… я буду ждать секунданта, — процедил Карл. — Ты ведь этого добивалась, Варенька?

Что же… Я тоже надеялась, что он сдастся. Мы оба недооценили друг друга. Я заставила себя разжать зубы.

— Дуня, проводи Карла Ивановича.

Я встала, кормилица демонстративно открыла дверь. Карл задержался у порога, словно ждал, что я все-таки остановлю его.

Кормилица вышла проводить Карла, я села обратно, придвинула чистый лист и взяла перо. Выносить вопрос за пределы дома не хотелось, но были те, кому я должна была сообщить.

Записка вышла короткой, но четкой. Я позвала Петьку. Мальчишка появился быстро, вытер лицо рукой, оставив на щеке след типографской краски.

— Отнеси Елизавете Михайловне, — сказала я ему, протягивая письмо. — Срочно.

Петька убежал, я закрыла кабинет и вышла в гостиную.

— Чаю принести? — спросила Дуня.

Я кивнула и медленно опустилась в кресло. Хотелось себя чем-то отвлечь, но я чувствовала, что даже читать не смогу — буду просто пробегать по тексту глазами, а толку от этого не будет.

Мне было непонятно, насколько на самом деле далеко готов зайти Карл. Он действительно мог отправить это письмо начальству Вранова. Но куда? В Петербург? Да сейчас такая распутица, что ответ придет хорошо если к Пасхе, а то и позже. Вранов к тому моменту уже десять раз успеет уехать дальше. Только отъезд не означал, что письмо его не догонит.

Почему-то при мысли об отъезде я поморщилась. Конечно, я знала, что он тут не останется: он командирован на Кавказ, его там ждут, и уже дольше, чем нужно. Конечно, Вранов, как офицер до мозга костей ни за что не откажется выполнить свое назначение.

И ничего объяснять я себе не хотела. Как будто впервые, честное слово.

Дуня поставила передо мной чашку как раз в тот момент, когда снова раздался колокольчик.

Я прикинула время — вряд ли Арсеньева могла так быстро приехать. И Карл, я надеялась, тоже не решил внезапно вернуться.

— Трофим Кузьмич к вам, — сообщила Дуня. — Просит принять.

Я выдохнула. Купец уже ассоциировался у меня с чем-то приятным, даже несмотря на то, что первый раз пришлось с ним пободаться.

— Проводи, — сказала я. — И попроси Феню ему тоже чаю принести.

Купец вошел, поклонился и внимательно посмотрел на меня.

— Не вовремя, Варвара Федоровна? — его кустистые брови сошлись на переносице.

— Вам всегда рада, Трофим Кузьмич. Присаживайтесь, — я указала на кресло. — Что-то не то с нашим заказом?

Он улыбнулся, бороду пригладил и сел напротив меня.

— С заказом все хорошо, Варвара Федоровна, — ответил он. — Потому и приехал с новым.

Я провела рукой по юбке и заинтересованно посмотрела на него, ожидая подробностей.

— Помните, я жаловался вам на то, что не хотят люди ждать?

Я кивнула. Конечно, помнила. И уже примерно понимала, к чему пришел Еремеев. Хотя, конечно, сначала эта идея показалась ему сомнительной.

— Подумал я хорошенько, посчитал, — купец посмотрел на Феню, которая принесла чашку для него и налила чай.

— И решили, что это может быть выгодно? — уточнила я.

— Верно, Варвара Федоровна. Решил попробовать, — он начал загибать пальцы: — Три блюда. Без выбора. Что на этот день назначено, то и подаем. Напитки отдельно.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Вот это оказалось отличным способом отвлечься.

— Время тоже продумали?

— От полудня до трех. Позже у меня и другие гости идут, — кивнул Еремеев и шумно отпил чай.

— И даже уже текст подготовили?

— А то!

Он достал сложенный листок и протянул мне. Я пробежала глазами записи: блюда, цена, часы. Ничего лишнего. И сейчас, разумеется, все постное.

— А если одному второе не по вкусу, другому первое? — спросила я.

Еремеев усмехнулся.

— Тогда обычный перечень ему подадут. Выбирать никто не запрещает. Только цена уже другая будет, — прищурившись, как довольный кот сказал он. — И время подачи.

— Ну если говорить о деле, то количество и сроки?

— Начать хочу с понедельника, — сказал он. — Поэтому заказ срочный будет. Справитесь?

— Сколько экземпляров?

— Сотню для начала, — купец звякнул чашечкой о блюдце. — Часть по соседним лавкам разнести хочу. Чтобы к понедельнику уже знали. А там посмотрим.

Я еще раз взглянула на записи.

— На каждый день блюда будут одинаковые?

— Коли все хорошо будет, то разнообразим, — ответил Еремеев. — Но попробовать надо с одного.

— Завтра к вечеру? — спросила я.

— Если возьметесь. За спешность доплачу, само собой.

Очень хотелось немедленно сказать «да». Новый заказ, новая работа, возможность думать хоть о чем-то, кроме пистолетов. Но напечатать без работников я не смогу. Согласятся ли Матвей со Степаном работать завтра?

— Ответ к вечеру вам пришлю с Петькой. В типографии спросить надо и с Елизаветой Михайловной поговорить. Согласны?

— Подумать надо, это я понимаю, — кивнул Еремеев. — Буду ждать тогда. Благодарствую.

Он задержался еще на некоторое время — допить чай и поздравить с решением опеки. А когда он начал прощаться, снова раздался колокольчик.

Что же… Кажется, я начинаю к этому привыкать.

1.2

В гостиную прошла Елизавета Михайловна, и я с облегчением выдохнула — хоть какие-то ожидаемые гости. Купец поклонился ей, поздравил с назначением и сообщил, что опять приехал с работой.

— Трофим Кузьмич решил попробовать подавать обеды по определенной цене, — пояснила я. — Он просит напечатать сотню листков к завтрашнему вечеру. За спешность доплатит. Я обещала дать ответ, как поговорю с работниками и с вами.

Арсеньева посмотрела на меня.

— Успеете? — она сняла перчатки и сложила в ладони.

Я ответила ей то же самое, что и Еремееву:

— Если Матвей и Степан согласятся выйти завтра. По щелчку пальцев, конечно, не выйдет.

— Тогда договаривайтесь с работниками, — она кивнула. — С моей стороны возражений не будет. Я уже говорила, что мешать работать я не буду.

— Благодарствую, Елизавета Михайловна, — купец довольно погладил бороду и повернулся ко мне. — Ах, да, Варвара Федоровна. Еще Мамонтов собирался к вам на днях заглянуть. Он еще с первых ваших листков все говорил, а после того, как последний заказ увидели, так сказал, что непременно зайдет, пока другие ваше время не заняли.

— Буду рада его видеть, — ответила я. — И вам благодарна, Трофим Кузьмич.

Он поклонился и вышел следом за Дуней. Заказ был весьма вовремя. Мне нужно было доказать, что предыдущие заказы были не случайны и что типография может сама стоять на ногах.

И мне бы радоваться, что все так складывается, да только ни сердце, ни мысли были не на месте.

Арсеньева села в кресло рядом со мной. Дуня унесла пустую чашку Еремеева, оставив меня под внимательным взглядом попечительницы.

— Что же, Варвара Федоровна. Рассказывайте.

Я помолчала несколько секунд, чтобы собрать слова. Иначе вышел бы несвязный эмоциональный поток.

Начать я решила с приезда Вранова, с того, что он привез утвержденную карту. И ноты, которые я не приняла.

— Он объяснил, зачем приехал? — уточнила Елизавета Михайловна.

Я провела ладонью по юбке.

— Он привез карты, — ответила я, но Арсеньева чуть приподняла брови, поэтому я добавила: — Его превосходительство сказал, что хотел меня увидеть.

— Наконец-то, — на ее лице появился намек на улыбку.

Я удивленно посмотрела на нее.

— Вы… предполагали?

— Неделю покоя он вам все-таки дал. Я боялась, что может не послушать, — ответила Арсеньева. — Но генерал оказался рассудителен

Так вот оно как. Так вот откуда взялось это молчание. И письмо с распоряжением все передавать через Градского. Стало стыдно от всех моих претензий.

— Вы с ним говорили? — спросила я Арсеньеву.

— Говорила, — ответила Елизавета Михайловна. — Но объясняться с вами вместо него не собиралась.

Теперь совсем иначе слышались ее слова: “Постоянно забывают объяснить то, что следовало бы объяснить”. Ох, Арсеньева… Она же тогда сидела рядом. И все понимала, но мне ничего не сказала.

— Можно же было просто поговорить, — недовольно пробормотала я.

— Можно, — кивнула Арсеньева. — Вчера, я так понимаю, все же попытался. Что-то пошло не так?

— Вошел Карл Иванович.

Арсеньева ждала. Пришлось продолжить, несмотря на то, что щеки стали гореть.

— Мы с его превосходительством стояли близко. Николай Алексеевич держал меня за локоть.

— И это все? Варвара Федоровна, мне нужно знать подробности!

Я отвела взгляд, как будто в моей чашке было что-то безумно интересное.

— Если бы дядюшка не появился, возможно, поцеловал бы, — призналась я.

Наверное, я ждала, что Арсеньева будет меня отчитывать, ругать, стыдить… Напомнит о репутации и том, как она и так висела на волоске. Но все, что она спросила, было:

— А вы бы позволили?

И я замолчала. Очень хотелось сказать, что не знаю. Что все произошло слишком быстро и я не успела подумать. Только врать вдове не хотелось, раз уж из-за этого такая каша заварилась, а мне нужна была помощь.

— Да, — ответила я, глядя вниз. — Наверное, позволила бы.

В тишине было слышно, как открылась дверь, прозвучали шаги Дуни, тихо цокнула чашечка, когда кормилица поставила ее перед Елизаветой Михайловной.

— Поднимите глаза, Варвара Федоровна.

Я не посмела ослушаться.

— Он вам нравится? — Арсеньева по-прежнему внимательно смотрела на меня.

Дуня сжала сильнее поднос, а я почувствовала себя школьницей, которую застукали на том, что она писала на парте: “В+Н=любовь”. Но отпираться смысла тоже не было.

— Он мне симпатичен.

Елизавета Михайловна вздохнула. Дуня замерла на несколько мгновений, прежде чем отойти.

— Что будет дальше, когда ему придет время уезжать, вы обсуждали?

Я покачала головой. Да какое там! “Дыхание сбилось, сердце затрепетало”. Ну как в романах, честное слово. А ведь взрослая же женщина…

— Тогда этот разговор еще предстоит, — строго сказала Арсеньева. — Вам обоим.

— Елизавета Михайловна, я…

— Я считаю, что вы вправе знать, на что соглашаетесь, — перебила она. — Особенно если Николай Алексеевич уже позволяет себе такую близость.

Я кивнула. Именно об этом я и думала теперь. Что в тот момент никаких мыслей про Кавказ и службу мне в голову не приходило. Вообще ничего разумного в тот момент не приходило.

— И что же Карл Иванович? — выдернула меня из мыслей Арсеньева.

Я пересказала, хотя было противно произносить это все вслух. И первый намек, и то, как он повторил оскорбление, когда Вранов потребовал взять слова назад. Елизавета Михайловна слушала молча, только пальцы, лежавшие на перчатках, медленно сжались.

— И ведь посмел даже после заседания, — произнесла она. — Но написали вы мне только сегодня. Почему?

Рассказ об утреннем визите я постаралась сократить. Угрозы, письмо, требование.

— Я не стану просить его превосходительство, — подытожила я. — Но и Карл Иванович не хочет отступать.

— Он рассчитывал, что вы испугаетесь и остановите Николая Алексеевича, — сказала Арсеньева и взяла чашку. — А Николай Алексеевич знает о сегодняшнем разговоре?

— Нет. Я написала только вам.

Могла бы, наверное, спросить совета у Анны. Но у нее и так дел полно, а она мне в прошлый раз уже очень сильно помогла. Да и положение у нее такое, что втягивать не хочется.

— Его нужно предупредить, — Арсеньева отпила чай.

Я кивнула и тоже взяла чашку.

— Вы считаете, он мог поступить иначе? Мог не вызывать Карла?

— Генерал потребовал извинений, — ответила Елизавета Михайловна. — Ваш дядюшка не оставил ему возможности сделать вид, будто он ничего не услышал. Ему предложили взять слова назад. Он предпочел повторить.

Да, могла бы я сама спокойно уйти после такого? Наверное, тоже нет. Но от этого легче не становилось.

— Я понимаю, что Карл Иванович не хочет стреляться, — сказала я.

— И поэтому вашими руками пытается разрешить этот вопрос, — согласилась Арсеньева.

— Но без извинений генерал не уступит.

— Поэтому и будем искать способ заставить Карла Ивановича одуматься, пока он не натворил еще чего-нибудь.

— Он действительно может отправить письмо.

— Может, — согласилась она. — Только кому хуже сделает? Однако же Дьяконову следует об этом знать. Он лучше сможет предсказать последствия.

Уголок рта Арсеньевой при упоминании стряпчего немного приподнялся. Или мне показалось?

— Я сама с ним поговорю, — продолжила Елизавета Михайловна.

Когда снова прозвенел колокольчик, я могла поклясться, что у меня начал дергаться глаз.

— Поручик Градский пришел, — доложила Дуня. — Говорит, про карты узнать.

Я резко поставила чашку. Хотелось резко ответить, что нечего пока про них узнавать: я едва ли нахожу время просто дух перевести, не то что в типографию сходить. Лучше бы про Карла новости принес.

Но сдержалась. Елизавета Михайловна поднялась.

— Пойдемте, Варвара Федоровна, — сказала она. — Меня проводите, заодно и с поручиком переговорите.

Градский при нашем появлении выпрямился и поклонился. Я посмотрела на него, пытаясь понять по лицу, как прошел разговор с моим любимым дядюшкой. Но поручик заговорил о работе:

— Хотел узнать, Варвара Федоровна, все ли хорошо с печатью.

— У меня пока новостей нет, — ответила я. — Я сегодня только распоряжение отдала. Но чуть позже непременно зайду в типографию и уточню, все ли в порядке. А потом пришлю записку с Пастуховым.

Арсеньева подошла ближе. Так, чтобы Дуня могла помочь ей одеться.

— Сергей Дмитриевич, удалось поговорить с Карлом Ивановичем? — спросила она.

Градский бросил на меня удивленный взгляд, но я кивнула. Он развернулся к вдове и ответил:

— Нет. Мне сообщили, что барона нет дома. Я оставил свое имя и просил передать, что приду еще раз.

— Он был здесь утром, — сказала я.

Поручик посмотрел на меня.

— И что он хотел?

— Потребовал, чтобы я уговорила Николая Алексеевича отказаться от вызова. Иначе отправит его начальству жалобу.

Градский медленно выпрямился.

Я коротко объяснила, что именно Карл написал. Про пари, военный заказ и причины, по которым генерал будто бы его нам дал.

— А уходя, сказал, что будет ждать секунданта, — добавила я.

Поручик некоторое время молчал.

— Видимо, сменил планы, — произнес он наконец.

Вот уж не сомневалась.

Карл ждал, что я остановлю его еще в кабинете. Потом — что испугаюсь, когда останусь одна и хорошенько подумаю. Но я позвала Арсеньеву, а сам дядюшка тем временем оказался очень занят.

— Николай Алексеевич должен знать про письмо, — сказала я.

— Я передам.

— И передайте, пожалуйста, что я хотела бы поговорить с ним завтра, — добавила Елизавета Михайловна. — Здесь, после службы. Варвара Федоровна, вы не против?

Я покачала головой.

— Нет, конечно.

Градский кивнул.

— Доложу его превосходительству, — отчеканил он.

Когда все посетители ушли, я натянула старое пальто матери и пошла в типографию. По крайней мере там я могла найти хоть какую-то отдушину.

Глава 2. Вранов

Время шло, ясности с отправлением так и не было. Уже почти весь обоз был снят с санного хода, лошади были готовы. Но ни распоряжения, ни дорог не было. Мои люди все расслабленней себя чувствовали в Светлоярске, и это порой вызывало ненужные конфликты.

Я прочитал донесение, сделал пометку на полях и передал его стоявшему перед столом офицеру, он поклонился и вышел.

Отъезд все равно был неизбежен, и это вызывало смутную тревогу. Хотелось его оттянуть, чтобы у меня было больше времени.

Я придвинул следующую бумагу и задел локтем сборник нот, что я покупал для баронессы. Успел поймать, чтобы тот не упал. Вчера выложил, да так и не убрал.

Это был один из самых последних, очень популярный в Санкт-Петербурге. Я даже удивился, что нашел его в Светлоярске. Но Варвара Федоровна не взяла и даже не объяснила, почему не приняла его. Более того, мне показалось, что этот невинный подарок ее расстроил.

А мне так хотелось… просто порадовать, увидеть ее улыбку. Зато сейчас в памяти всплывали другие ощущения. Тепло ее руки даже сквозь ткань платья, легкое прикосновение дыхания из приоткрытых губ.

Я мог убрать ладонь. Она могла высвободиться. Но мы смотрели друг на друга и не отстранялись.

— Я хотел вас увидеть, — признался я, а голос показался чужим.

Но, пожалуй, это было самое честное, что я мог произнести даже самому себе. Не стараться объяснить мой визит заказом, а осознать собственное желание.

Варвара Федоровна молчала. Когда мой взгляд опустился к ее рту, я уже не сумел сразу отвести его. Нижняя губа девушки чуть дрогнула. Я смотрел на баронессу и думал, подастся она вперед или замрет? Ответит?

От этой мысли пальцы сильнее обхватили ее локоть.

Я не понимал эту девицу. Порой она казалась неопытной, растерянной. Порой — слишком серьезной, не по возрасту упорной, чрезмерно дерзкой.

Девицы чаще отводили взгляд, смущались, краснели и свои представления об отношениях составляли на основе любовных романов, что было порой слишком далеко от правды. Варвара Федоровна же, кажется, была лишена склонности романтизировать все и сама могла выбить из колеи своей прямотой. Она даже не пыталась флиртовать.

Я прикрыл глаза от возникших отголосков вчерашних чувств. Давно не испытывал ничего подобного от одной только близости женщины. Хотелось задержаться на каждом мгновении: на ее поднятом лице, на тепле под ладонью, на том, как сбилось дыхание.

В любой момент вся моя сдержанность могла полететь к чертям. Следовало сначала объясниться, ведь никуда не делось мое назначение, проблемы с обозом и дорогами, заказ в типографии. Я не мог обещать ей остаться, даже предложение сделать не мог просто так.

Я знал, что скоро уеду, и не мог позволить ей думать, будто приехал развлечься перед дорогой. Только подходящих слов вчера не нашлось.

Да и говорить стоило на трезвую голову. Я слишком хорошо помнил, как легко произносятся обещания перед разлукой. И как они легко забываются на расстоянии. Но Варваре Федоровне я бы поверил. Что бы она ни сказала.

Она чуть подняла подбородок. Я не имел права и все же наклонился еще немного. Я помнил ее сердитой, усталой, испачканной краской. Помнил, как она спорила со мной и как, едва держась на ногах, пыталась распоряжаться работой. Теперь видел только лицо совсем близко и губы, которых еще не коснулся.

Когда хлопнула дверь, я услышал. Но опоздал. Барон успел увидеть достаточно, и отрицать это я бы не стал. Если бы потребовал объяснений от меня, получил бы их.

Но он решил произнести обвинения, которые касались не только моей чести, но и чести Варвары Федоровны.

Я убрал сборник в ящик. Несколько секунд смотрел на лежавшее передо мной донесение, отложил перо и встал из-за стола. Прошелся по комнате в одну сторону, в другую. Остановился у окна, когда раздался стук в дверь.

Градский поклонился и доложил:

— Барона снова не застал, ваше превосходительство. Мне сообщили, что его нет дома.

Я потер правую ладонь. Почему я от Карла Ивановича не ждал ничего иного? Второй раз поручик пытался застать его дома, второй раз это не вышло сделать.

— Оставили записку?

— Да. Просил передать, что приеду снова.

Я указал ему на стул и сам вернулся за стол.

— Я ждал вас раньше. Что-то вас задержало?

— Я позволил себе заехать в типографию, — ответил Градский, поправив пальцами светлый чуб. — Уточнить, как обстоят дела с картами и не требуется ли чего-то.

Градский сел и положил перчатки на колено. Я переплел пальцы на столе.

— И как дела у Варвары Федоровны, Сергей Дмитриевич?

Он ответил буквально на секунду позже, чем я ожидал.

— Баронесса просила вам передать, что Карл Иванович был у нее утром, — произнес он. — Привез письмо, в котором изложил причины того, почему заказ был сделан в типографии Лерхен и… то, что вы вызвали его на дуэль.

Я некоторое время смотрел на поручика.

— А что он хотел от Варвары Федоровны?

— Чтобы она уговорила вас отказаться от поединка. Пригрозил тем, что письмо это отправит начальству.

Всегда было сложно понять границы человеческой подлости и трусости.

— Она отказала? — уточнил я у Градского.

Он развел руками.

— Варвара Федоровна этого не сказала, но… Передала, что он барон Лерхен обещал ждать секунданта, — на лице поручика появилась усмешка. — Но я был у него уже после этого. Увы, меня не ждали.

— Что же, — я передвинул чернильницу подальше от края. — Жалобу он волен отправить. Торговаться из-за нее я не буду. Но все извинения я приму от него только письменно.

Поручик помолчал, нахмурился.

— Это может повредить вам, ваше превосходительство.

— Может.

Я не нуждался в напоминании. За чин пришлось заплатить достаточно, чтобы не относиться к нему легкомысленно. И все же позволить Лерхену выдать молчание за признание его правоты не собирался. Особенно после того, как он отправился с этой бумагой к Варваре Федоровне.

— Елизавета Михайловна просит вас приехать завтра, — добавил Градский. — К Варваре Федоровне, после службы. Сама тоже будет. И с Дьяконовым собиралась поговорить.

— Я передам записку, что приеду, — я кивнул, поручик поднялся. — И еще. Сергей Дмитриевич. Причину ваших посещений в доме барона никто знать не должен. Если снова не застанете, оставьте закрытую записку.

Он вышел, а я взял чистую бумагу и перо. На последней строке записки пальцы свело, пришлось ненадолго прерваться.

Рука напоминала о себе чаще в сырость. Обычно хватало размять пальцы, согреть ладонь, переждать. Варвара Федоровна заметила. А как она глянула на девицу за столом губернатора, когда та спросила с восторгом про ранения.

Моей дуэли с Лерхеном она испугалась и снова бросила взгляд на мою руку. К счастью, она не подводила меня при обращении с оружием. Только с мелкими движениями, например, с письмом. Но тем не менее поединка я не хотел.

Встречать его у барьера было бы скверным завершением дела, которое можно закончить несколькими честными строками. Но письма он пока предпочитал писать другие.

Ужинать я пошел к Еремееву и снова зашел в бильярд. Сегодня я не проиграл ни одной партии.