Печатник. Печать Тьмы

Глава 12. Всадник поневоле

«— Погляди-ка что за диво!

Эти патлы — разве грива?

А метелка — это хвост?

Ну-ка брысь отсель, прохвост!

Не пристало Ольшемиру

Разъезжать по целу миру

На такой убогой кляче,

Чтоб потом народ судачил… -

Говорил он, но в глазах

У него плескался страх.

Потому что Эрик Ольше

Лошадей боялся больше

Чем чего бы то ни было –

В детстве лягнутый кобылой…»

Из сказаний о веселом страннике Эрике Ольшемире.

Старый пес обнажил клыки и глухо зарычал, припав к земле. Вообще-то, обычно так делают только охотничьи или специально натасканные бойцовые собаки — он же не относился ни к тем, ни к другим. Зато он достаточно повидал за свою жизнь, чтобы понимать, как можно произвести впечатление на зарвавшегося щенка.

Вот только щенка перед ним не было. Зато был огромный рыседав, покрытый густой жесткой шерстью, которую даже клыки горной рыси не сразу прокусят. Он лишь фыркнул, даже не отрывая головы от своей миски. Его подруга — тоже из породы рыседавов, но немного помельче и с более светлой шерстью — лишь звонко тявкнула на непрошеного гостя и игриво потерлась о бок своего самца. Она ждала, когда тот наестся и оставит ей немного мяса.

Увы, куда уж ему тягаться с натасканным на рысей убийцей? Старому, плешивому кобелю, который и видит-то уже с трудом? Но из миски пало так соблазнительно, что пес решил рискнуть. Подойдя еще ближе, он снова припал к земле и угрожающе зарычал. Горловое рычание, непрерывно издаваемое на одной низкой ноте, отвлекало огромного пса от трапезы. Нет, он не боялся, просто неестественно долго рычала эта наглая облезлая собака. С неохотой оторвавшись от миски, он повернулся в сторону зарвавшегося пса.

Но пса там не оказалось. На его месте стоял и угрожающе рычал большой… нет, скорее даже громадный, зверь, подобных которому рыседав не видал никогда в жизни! Вдвое крупнее самой черной рыси, покрытый иссиня черной шерстью и… С тремя головами! Самец оторопел. Нет, разумеется, он не боялся, просто глупо было связываться с этой странной тварью из-за какого-то жалкого куска недоваренного мяса. Или из-за трусливой самки, которая забилась под телегу, и тихонько там повизгивает.

Приняв решение, охотник высоко задрал хвост и, коротко тявкнув, мол: «Сам доедай эту тухлятину», — гордо удалился со двора на плохо гнущихся лапах. Следом за ним, двигаясь вдоль забора, выскочила и самка.

Довольный собой, старый пес подошел к трофейной миске и с огромным наслаждением вдохнул аромат мяса. Пусть даже немного недоваренного, тем более, что именно из такого мяса придворные повара нарезали палочки для изысканного трюхенорского салата, который ныне покойный король просто обожал. Так что перед ним, считай, с королевского стола блюдо. С довольным урчанием пес вгрызся в мясо, и укрывавшая его иллюзия медленно растаяла…

…Айвен замер, так и не донеся ложку до рта. То есть до носа.

— То есть как это? Или у вас это семейное, отраву в еду подсыпать?

— Да ты не волнуйся, я образно выразился. Убивать мы будем твоего мантического приват-двойника. Слыхал когда-нибудь о колдовских ритуалах племен Черного Континента? Так вот, они способны превратить человека в послушное животное или поднять зомби, используя глиняных или восковых кукол. Правда, там есть еще множество связанных с этим ритуалов, обращающихся к потусторонним силам, но мы с тобой жрать ядовитые грибы и приносить кровавые жертвы не станем. Хватит и обычного гомункула.

— И?

— Скопирую на него твою мантическую структуру, свяжу нитью Судьбы, накачаю маной и оживлю. А потом мы его убьем.

— Зачем?

— Попробуем сбить темных со следа. Увидев и почувствовав твою смерть, они вполне могут и прекратить тебя преследовать.

— Угу. И первый же дарк, который попытается своим мечом отковырять гомункулу руку поймет, что его обманули.

— Обычно после смерти носителя Печати разрушаются, так что причин терзать твое бездыханное тело у них не будет. — пояснил чародей, — К тому же… Ты как предпочитаешь погибнуть — сгореть в пожаре, или утонуть в глубоком озере? А может, ты хочешь, чтобы тебя растерзали голодные крысы?

— Лично я бы хотел погибнуть в бою, сражаясь с очередным героем-выскочкой за принадлежащий мне трон всего мира. В день своего двухсотлетия, — пробурчал юноша.

— Значит звери, — согласно кивнул Мэт и пододвинул к нему тарелку с вареными раками, — На вот, попробуй. По-моему, они просто восхитительны!

— Что-то мне кусок в горло не лезет. Я, конечно понимаю — гомункул, подобие, все дела… Вот только про шаманские куклы я тоже кое-чего слышал. И знаю, что случается в таких случаях с оригиналом. Учитывая, что оригиналом придется стать мне, то…

— Расслабься. Я же не буду сам проводить обряд, а специалиста раньше Хеона нам не встретится. Так что поживи еще маленько.

— Спасибо за ваше великодушие, лэр! — в шутливом поклоне склонился Айвен.

— Между прочим, согласно этикета, перед графом нужно кланяться на полпальца ниже.

— Кабброво семя, ты что — граф? Настоящий живой граф?

— Можешь меня даже ущипнуть, только сперва руки вымой.

— Да ладно, что я, графов никогда не щипал, что ли? Можно подумать, что у графьев ни карманов ни денег не водится. Правда, прямо перед собой, да еще и живьем — впервые вижу.

— Любопытно, а когда это ты успел насмотреться на неживых графов?

— Пиявку тебе под язык! На фамильных портретах видел, которыми стены украшают.

— Разумеется, в домах с картинами, на которых графья нарисованы, ты бывал только ночами или в отсутствие оригинала дома? Я прав?

— Догадаться несложно.

— Ладно уж. Иди, собирай свои вещи и спускайся к конюшне. Надеюсь, ты умеешь ездить верхом?

— Тебя какой ответ больше устроит: честный, или что умею?

— Значит, научишься. Уверен, что во время нашего путешествия ты приобретешь немало полезных навыков. И отучишься от дурных привычек. Например, шарить по карманам своего собеседника.

— Все равно у тебя там ничего нет. Так даже не интересно.

— Просто я знал, к кому шел. И вообще, из-за этой дурацкой привычки тащить все, что плохо лежит или не слишком крепко хозяин держит, ты и оказался в тюрьме…

— Эй! Погоди-ка, разве я тебе рассказывал, из-за чего очутился в Боргарде?

— Нет, но догадаться не так уж и трудно.

— Надеюсь, ты мне коня подобрал поспокойнее?

— Увидишь, — уклончиво ответил Мэт, — хороший конь. Уверен, что вы подружитесь.

Собрался Айвен быстро и вскоре же стоял возле конюшни, со своими нехитрыми пожитками: парой сумок да небольшой коробкой. Настроение у него, не взирая на утихнувшую боль, было прекрасным.

А потом геомант вывел из конюшни лошадей.

— Тысяча совокупляющихся каббров, только не это!

На первый взгляд, в лошадях не было ничего не обычного. Впрочем, и на второй тоже, но юноша не зря столько лет провел в воровской среде. Конокрадов воры недолюбливали, но иногда приходилось и с ними иметь дело. Так что волей-неволей, но в дорогих породах лошадей разбираться ему пришлось научиться.

— Это же!..

«Хрум», — раздался сухой хруст, когда одна из лошадей вытянула шею в сторону стоящей неподалеку телеги и без усилий откусила от нее солидный кусок. От деревянной телеги…

— …хрум-скакун, — убитым голосом закончил вор.

«Хрум-скакун, он же лошадь прожевальская, он же конь-проглот, он же харук. Это особая порода лошадей, возникшая вследствие неестественной (то есть ритуальной) связи от обычной скаковой лошади гиремской породы и от призрачного жеребца. Естественным путем не размножается, и в силу своей чрезвычайной редкости стоит баснословных денег.

От своей матери полукровка унаследовал скорость и выносливость, а от отца — ночное зрение, абсолютное бесстрашие и неистовую похотливость. К сожалению, свирепый нрав и отчаянное любопытство ему тоже достались от отца.

Призрачный жеребец, обладает развитым разумом четырехлетнего ребенка. Он способен понимать человеческую речь и даже общаться. Разумеется, по-своему, но, обладая соответствующими навыками, их вполне можно понимать. К сожалению, конь-проглот по уму удался в свою мать, хотя некоторые — очень немногие, нужно заметить — утверждают, что харук намного умнее своего папаши. Впрочем, умственные способности этих людей тоже ставились под сомнения.

Что же касается прозвища, то его причиной стала невероятная способность харуков пожирать что угодно. Мощные клыки этого животного способны разгрызть практически все, что попадает в его пасть. Хрум-скакун всеяден в самом прямом смысле этого слова и может питаться мхом, корой деревьев, старыми тряпками, сырым мясом и даже ржавыми кольчугами. Замечательно? Не нужно запасать сено на зиму или искать свежую траву во время похода по выжженной степи?.. Как бы не так! Харук сам решает, когда и что съесть. Как правило, «когда» — означало «всегда», а «что» — все, до чего конь-проглот в тот момент может дотянуться. И выбирая между корой деревьев и новой хозяйской курткой, он в девяти случаев из десяти оставит хозяина без обновки. Поднять руку на такую лошадь, да еще и стоящую целое состояние, не каждый решится. Перевешивают достоинства или недостатки этого великолепного неутомимого скакуна, способного в одиночку отбиться от отряда гоблинов или стаи волков — каждый владелец решает для себя сам…»

«Монография о редких скаковых животных и бестиях.

Лошадь прожевальская»

Автор Андриуш Прожевалец

— Вот уж не думал, что ты боишься лошадей, — ухмыльнулся Мэт.

— Это не лошадь! Это чудовище!

— А по-моему, они вполне милы. Твой вон тот, который слева. Кстати, это действительно не лошади, а кони. Хрум-кобылы слишком глупы для наших целей.

— По-твоему, вот эта тварь, жующая полено, прямо таки воплощение интеллекта?

— Уверен, что вскоре ты изменишь свое мнение о них. А несомненные достоинства харуков будут нам на руку. Твоего я зову его Рыжиком, правда он, почему-то, на это имя не откликается…

— Наверное, это потому что он черный? — Айвен внимательно рассматривал своего коня. — Я не хочу этого! Давай меняться…

— Почему это?

— У него взгляд хитрый! А твой выглядит как обычный глупый конь.

— Это он так ловко притворяется. Я зову его Хитрец.

— Наверное, это потому что он рыжий?

— Хватит болтать, давай, цепляй свои сумки и поехали.

Юноша вздохнул и направился к своему коню, флегматично дожевывающему щепки. Харук лишь тихо фыркнул, когда вор начал закреплять на нем сумки, и даже ухом не повел.

— Вот видишь. Он очень спокойный. К тому же, эти кони привыкли ходить под седлом. А это огромный плюс, когда имеешь дело с подобными созданиями.

— Уговорил, — сдался Айвен, и ловко взвился в седло.

Только этого скакун и ждал! Не успел юноша усесться, как конь поднялся на дыбы и радостно заржал.

— Эй-эй, ты что делаешь?!

Наездник изогнулся в седле таким образом, чтобы дотянуться до головы лошади. Он что было сил обхватил шею в самом ее тонком месте и стиснул. Почувствовав неладное, конь начал крутиться то в одну, то в другую сторону, стараясь сбросить седока, но юноша оказался готов к этому, и держался цепко.

— Эй, Рыжий… Да стой же ты! Тпр-ру! Черныш… Хитрец… Да как же тебя там? Кабброва скотина!!!

Конь встал как вкопанный, и юноша, словно пущенный из пращи снаряд вылетел из седла и упал прямо на недоеденную харуком телегу.

— Ну вот, кажется ты придумал имя своему скакуну, — довольно улыбнулся маг, — Между прочим, ты продержался на нем дольше всех, кого я знал.

— Ты… Ты знал? Так значит, ты все это подстроил! Ты наглый, выхолощенный, прилизанный напарфюмированный мерзавец!

— Ну, наверняка, я конечно же, ничего не знал. Но очень надеялся на забавное представление.

— По-твоему, это забавно?

— Если бы здесь лежала шляпа, я бы бросил тебе три серебряных монеты. А коню — целый золотой.

— Даже и не представляю, как ты теперь после этого сможешь спокойно спать ночами.

— Не волнуйся, угрызения совести меня не будут мучить, — заверил Мэт.

— Разве кто-то говорил о совести? Зачем нам совесть, если есть я? — юноша выбрался из телеги и начал вытаскивать солому из волос.

— Не волнуйся, твой конь скидывал всех, кому хватало смелости на него усесться. Это он так характер демонстрирует. Но если ты ему понравишься, а я вижу, что ты ему нравишься, то лучшего скакуна тебе не сыскать.

— Кабброва скотина! — Айвен обернулся и врезал кулаком по лошадиной морде, — Выплюнь это, выплюнь немедленно! А мне кажется, что ему понравилась моя рубашка!

— Ну, по крайней мере, в одежде у вас одинаковый вкус. Вы точно подружитесь.

— Кстати, насчет одежды. Я вижу, ты успел переодеться? Должен признать, что ждал чего-то более… многоцветного и разнообразного.

Действительно. Сейчас геомант был одет в плотную черную рубашку с длинными рукавами, в черные узкие брюки, черные остроносые башмаки и даже ремень его — был черным. Ни узоров, ни кружевных воротничков, ни сверкающей мишуры или бантов.

— К твоему сведению, мое одеяние содержит в себе двенадцать разных оттенков.

— Ты одет во все черное.

— Хорошо. Двенадцать оттенков черного цвета. А это полная цветовая гармоника, которая позволит мне быстрее восстановить запасы маны. И, кстати, ногти у меня темно-синие… — одетый в разноцвето-черное геомант усмехнулся.

— Тебе виднее, — пожал плечами юноша и повернулся к своему коню, — Так, вечно голодное создание, выплюнь немедленно эту тряпку и слушай своего нового хозяина. То есть меня. С этого дня тебя зовут Каббр, а меня — владелец самого большого четырехногого недоразумения в этом королевстве… — с этими словами он взобрался в седло. Конь флегматично дожевывал оторванный рукав его рубашки, никак не реагируя ни на смену имени, ни на смену хозяина.

Тем временем маг уже закрепил сумки и, забравшись на Хитреца, повернулся к вору:

— Ну что, готов? Следующая остановка — застава у Боровинки. Будем там к вечеру.

— В Боровинках? Но это же несколько сот миль!

— А это — ездовые хрум-скакуны, — усмехнулся Мэт и пришпорил своего коня…

…Солнце нещадно палило, а геомант, после стольки часов скачки под его палящими лучами, даже и не вспотел, несмотря на свою черную одежду. Скачущий же рядом Айвен взмок так, словно все это время ехал под дождем. Он бросал на мага завистливые взгляды и тихонечко бормотал себе под нос:

— Хорошо ему, колдуну-то. Наколдовал, небось, себе какое-нибудь непотеющее заклинание, и сидит довольный, улыбается. А мне, простому человеку, мучайся…

— Никакой магии. Просто сила воли, сбалансированный обмен веществ и правильно подобранная одежда, — Мэт приблизил своего скакуна, — Если хочешь, я могу тебя научить кое-каким приемам. Это несложно, задатки у тебя хорошие.

— Я не маг, — отрезал юноша.

— Твоя мана заперта внутри твоего тела, но это вовсе не означает, что ты лишен дара. Даже без помощи Печатей — своими внутренними мантическими потоками ты управлять можешь. Наверное...

— Может, давай просто рубашками махнемся? — Айвен пригнулся под нависающей над дорогой веткой, но неудачно. Лицо его украсилось еще одной свежей царапиной.

— Так. Все, хватит, мне это надоело. Привал… — маг осадил своего скакуна и свернул в сторону. Ничего не понимающий юноша свернул за ним.

— Что с тобой случилось?

— Со мной случился ты! Давай, слезай. Давно это с тобой происходит?

— Ничего не понимаю. О чем ты, каббр тебя побери!

Услыхав свое новое имя, хрум-скакун ткнулся мордой в плечо Айвена.

— Да отстань ты, безмозглое животное. Ну, я жду объяснений.

— Признаться, я не сразу понял, что к чему, но неладное заподозрил еще при отъезде из Наречи. А ты сам хоть понимаешь, что с тобой творится?

— Ты о чем это?

— За время нашей поездки ты трижды получил веткой по лицу, хотя и каждый раз замечал их вовремя. Какая-то птица ухитрилась тебя изгадить на полном скаку. У Каббра отломился кусок новой подковы, и лопнула подпруга. А из дыры в твоем кармане выпало несколько серебряных монет.

— У меня нет никакой дыры… в…кармане… — вор запустил руку в карман и изумленно уставился на собственный палец, торчащий из дырки.

— Значит, теперь есть. Ты трижды спешивался, и при этом два раза угодил в коровью лепешку ногой. А мошки? Сколько раз они попадали тебе в глаза?

— М-м-м… Дважды?

— Трижды! Для ловкого и наблюдательного вора, который ухитрился стащить у геоманта моей квалификации магический жезл так, что я этого даже не заметил, ты слишком уж неуклюж. Но я в это не верю, а это значит…

— Бить будешь, или заколдуешь? — хмуро поинтересовался Айвен, возвращая испускающий световые лучи жезл магу.

— Наоборот. Расколдую. Мне вот только интересно, кто тебе так качественно завязал узел удачи? Несвезлоха рядом с тобою нет, так что это или нефартовый наговор, или сглаз «на коровью кучу».

— И что это значит?

— Не везет тебе. Как правило, в каких-то мелочах, но иногда этот узел может цепляться и за линии судьбы, а это уже чревато последствиями посерьезнее. Вроде как оказаться не в то время не в той камере… Уверен, что тебе не всегда ветки в лицо лезли да мышеловки в обворовываемых карманах попадались.

— Ты откуда про мышеловку знаешь? — изумленно выпучил глаза вор.

— Я это образно сказал. А что — и впрямь было? Попробуй вспомнить, когда у тебя началась нескончаемая полоса неудач. Может, тебя перед этим кто-то проклинал, или ты перешел кому-то дорожку? Кто мог заставить тебя притягивать неудачу?

— Вспоминать всех, кто мне зла желает, это никаких пальцев на руках-ногах не хватит. Кажется, мне лет восемнадцать тогда было, я только-только воровскую лицензию получил, вступив в Гильдию. Словно Нефарт собственной персоной на плечо уселся.

— Никаких богов на твоих плечах не сидит, а вот удача твоя в узел скручена знатно. Видать, искусный вредитель поработал и славную порчу навел. Ты, случаем, колдуна-глазуна или чародея-малефика не обижал по молодости и глупости своей?

— Ты бы еще спросил, что я ел неделю назад, — фыркнул юноша.

— Вишневый пирог. Вон у тебя на рубашке пятно осталось от вишни, ему как раз неделя сроку.

— Послушай, — Айвен вдруг стал предельно серьезен, — а этот узел. Фартовый который. Его можно развязать? — в глазах его было столько мольбы и надежды, что геомант решил не издеваться и сказать правду.

— Я же сказал — расколдую. На это, правда, не один день уйдет, работа очень тонкая и кропотливая, но я уверен, что справлюсь.

— Спасибо.

— За что? Я же еще ничего не сделал?

— За то, что ты хочешь помочь. Знаешь, а ведь я раньше никогда не встречал таких людей, как вы с дядей. Которые готовы просто так помогать незнакомому человеку, да еще и зная, что он вор. И ничего не просить взамен.

— А с чего ты взял, что я ничего не прошу?

— И что же это будет? Какова цена твоей доброты? — юноша заметно напрягся.

— Ты позволишь мне осмотреть свою Печать. Хочу выяснить о ней как можно больше. Не исключено, что твоей жизни угрожает опасность.

— Надо же, какая проницательность! У меня в груди сидит осколок смертоносного селерита, а попятам идут уморыши с дарками, надеясь отпилить мне руку.

— Я имел в виду совсем не это. Твоя Печать. Такой просто не может существовать. Ни один Писарь не смог бы нанести ее на тело, не сойдя с ума и не сгорев от такой силы. Слишком сложный рисунок, и он слишком переплетен с твоими мантическими потоками. А это может быть очень опасно…

— Что ты, что дядя — любите вы страшилки рассказывать, — «пузырь» вздрогнул и машинально ухватился за запястье, — Хорошо. Я разрешу ее посмотреть, но не более! Ты же сам сказал, что она слишком связана со мной.

— Этого мне будет достаточно, — подозрительно быстро согласился Мэт, — А теперь давай пообедаем и снова в путь…

Как и говорил маг, затемно они добрались до границы и остаток пути проделали, ориентируясь на огни города. Боровинки были небольшим городком у самой границы, и через нее пролегал один из двух торговых путей, соединяющих Хеон и Арланию. Разумеется, это был не прославленный Малахитовый тракт, но место было оживленным даже в это время суток.

Прямо у тракта торговцы разбили несколько лагерей. Огни стояночных костров змейкой вытянулись в сторону Хеона — древнейшего королевства континента, «страны безбородых чародеев и летающих ковров», как его называли. Путники же с другой стороны заставы предпочитали открытому воздуху, свирепым комарам и костровой еде селиться в гостиницах, коих в крошечных Боровинках было даже слишком много. Правда, замена была сомнительной: душные тесные комнатушки, кишащие клопами постели и сомнительного качества стряпня были обычными 6атрибутами местных постоялых дворов.

Впрочем, надолго путники здесь задерживаться не собирались — одну ночь переждать, а уже завтра, благодаря канцелярской татуировке Мэта, они будут по ту сторону границы, без лишней бумажной волокиты и ожидания своей очереди. Поэтому Айвен отправился снимать комнату в ближайшей гостинице, а маг оформлять проездные документы на двоих.

К сожалению, как и всегда, жизнь внесла свои коррективы.

— Тебя здесь уже ждут. Двое дарков и целый жрец Тьмы круглосуточно дежурят на заставе, проверяя всех выезжающих, — с порога ошарашил Айвена новостями геомант.

— Настоящий жрец? А куда смотрит стража? — не поверил юноша.

— Нет, дарки с собой куклу притащили, чтобы тебя попугать. Разумеется, настоящий. И стража с ними заодно. А еще по всем городу шныряют и вынюхивают теневые крысы. Не понимаю, что здесь вообще творится. Словно возвращаются Смутные Времена…

Мэт снял с пояса сумку и вытащил из нее жезл и несколько крохотных зеркал.

— Помоги мне! Нужно немного передвинуть шкаф вон в ту сторону, и переставить табуреты к западной стене. Ты будешь спать на этой кровати, но сперва разверни ее изголовьем к двери, — скомандовал он, и вор, тяжело вздохнув, начал двигать табуреты.

Сам же чародей принялся расставлять по комнате зеркальца и раскладывать уже знакомые юноше камни. Затем он занавесил окно куском плотной ткани, прочертил несколько меловых полос вдоль стен и закрепил светоносный жезл прямо на двери.

— Что ты делаешь? — поинтересовался Айвен.

— Уничтожаю тени. Крысы перемещаются проникая в любое место, где есть достаточно густая тень, — геомант коснулся жезла, и из него ударили три тончайших луча, вонзившись прямо в зеркала, поставленные у стен. Отразившиеся лучи, в свою очередь, тоже раздвоились и отразились от других зеркал. Не прошло и мгновения, как комната оказалась исчерчена лучами, и все тени действительно рассеялись.

«Пузырь» мысленно прикинул, есть ли где-нибудь место, где может быть тень. Как оказалось, таких мест осталось немало, просто там не было предметов, которые могли бы отбрасывать тень.

— А ходить мы теперь по линиям будем? — хмыкнул он.

— Зачем это?

— Чтобы тень не создавать. Вот, смотри, в этом углу все лучи находятся с запада и юга, а значит встав вот сюда… — юноша поднялся с кровати и встал в названное место. Посмотрел на пол. Тени не было. — Ладно, твоя взяла. Это все?

— Пожалуй, передвинь еще раз шкаф. Вон туда. Да, именно так. А теперь немного левее… Попробуй его повернуть вот так… С тобой приятно иметь дело — понимаешь все с полслова! И немного сдвинь его к стене. Вот! Идеально…

— Вообще-то, он здесь стоял с самого начала, — недовольно пробурчал Айвен, порядком уставший от всех этих упражнений по перетаскиванию шкафа куда-нибудь.

— Да? Значит, спать ты сегодня будешь крепко.

— Опять твоя геометрическая мантика?

— Нет. Банальная усталость, — Мэт улыбнулся. — А завтра с утра я займусь твоим узлом удачи. Мне и самому не терпится попробовать его распутать.

— Ты раньше этим когда-нибудь занимался?

— Проклятиями на неудачу? Нет. Но все когда-нибудь бывает впервые…

— С дарками-то что будем делать? И с этим каббровым жрецом?

— Ты задаешь слишком много вопросов. Давай о проблемах завтрашнего дня будем думать уже завтра, хорошо? — отмахнулся маг и принялся разбирать свою постель.

— Надеюсь, храп это у вас не семейное? — поинтересовался Айвен.

— Скоро узнаешь, — загадочно улыбнулся Мэт и принялся забирать свою постель.

Юноша вытащил из кармана восковую спираль и задумчиво посмотрел сначала на нее, а потом на своего спутника…

Утром их разбудил рев какого-то животного. Создавалось впечатление, что под окнами расположился целый звериный оркестр, и именно сейчас его участником вздумалось устроить репетицию. Судя по нестройности рева и воплей, музыканты этого «оркестра» сегодня не только впервые друг друга увидали, но и поют впервые в жизни.

— Клянусь Мристым Иггром, похоже, целая стая проклятых каббров сегодня решила устроить нам расчудесное утро! — не открывая глаз процедил вор. — Эй, Мэт, ты у нас по чародейской части. Ну-ка, кинь за окно пару Огненных Шаров, или как там у вас это заклинание называется?

— Ты меня с кем-то путаешь. Шары — это по части стихийников.

— Странно. А я почем-то был уверен, что общий курс боевой магии вам читали.

— А я много прогуливал, — хмыкнул геомант, но к окну все же подошел. Закрыл его, потом снова его немного приоткрыл. Перевесил занавеску, защемив один из ее углов. Хлопнул ладонью по подоконнику, подняв в воздух облако пыли, и, наконец, положил на него несколько своих камней.

Звуки стали заметно тише, но полностью не умолкли.

— А вот с запахом подобный фокус вряд ли удастся, — с сожалением произнес он.

— С каким еще запахом? — переспросил Айвен, но тут порыв ветра, протиснувшийся в окно, донес до него… Нечто. Сложно было назвать это вонью, потому что запах был настолько силен и плотен, что его было впору выбрасывать за окно лопатой.

— Там цирк приехал. Акробаты, укротители гармов, бородатая женщина, пожиратели огня и змей… — перечислял Мэт увиденное. — Каббров нет, кто бы это ни был…

— Жареную змею я сейчас и сам проглочу! А у моей приемной тетки Брузильды были такие усищи, что из них можно было и косу, и бороду заплести. Так что предлагаю спуститься вниз и поесть, — юноша ловко вскочил с кровати, но ноги его подкосились, и он покатился по полу, держась за живот и почему-то смеясь.

— С тобой все в порядке?

— Со мной — да. А вот с тобой, — отсмеялся наконец-то Айвен. — Ты себя видел?

— А что не так? — удивленно осмотрел себя маг.

— Ты в сорочке.

— Я всегда сплю так.

— В розовой.

— Розовый цвет навевает спокойные сны.

— С длинными кружевными рукавами.

— Отличная ловушка для кошмаров. Кстати, поэтому они синего цвета с серебром.

— А еще она… женская! И рукава у нее белые, а не синие.

— Э-э-э… не нашелся что ответить его собеседник. — Действительно. Хм. То-то мне сегодня снился… Впрочем, это неважно.

— Хочешь сказать, что это не твоя?

— Она не моя! Ты же видишь, кружева белые. Ни один нормальный геомант на ночь не оденет такое!

— То есть, ты хочешь сказать, что женскую сорочку с синими рукавами нормальный геомант на ночь оденет? — выдавил из себя юноша, снова давясь от смеха.

— У меня есть две версии случившегося, — не слушая его, продолжил Мэт. — Или госпожа Мурелье сегодня и вчера выспалась просто чудесно. Или один наглый и вороватый э-э-э… вор, который сейчас смотрит на меня невинным взглядом, неудачно пошутил и очень хочет, чтобы вино у него во рту превращалось в уксус, а мясо — в ячменную кашу.

Смех резко оборвался.

— Не надо в ячменную. Это действительно сделал не я.

— Рассеянность, это не фамильная наша черта. Профессор Ройбуш серьезно пострадал во время осады Ризвеня. Помогал жителям замка удерживать стены, понесло же его туда на старости лет. Боевое заклятие ударило в стену прямо под ним, удалив целый кусок из-под ног и лишь чудом не зацепив его. Иначе было бы у меня пол дядюшки.

— Извини. Я не знал… — веселость его как рукой смахнуло.

— Да ладно, можешь не извиняться. Все равно тебе еще чесоткой до обеда маяться.

— Какой еще чесоткой? — Айвен почесал колено и с удивлением уставился на свою руку. Второе колено тоже отчаянно зачесалось.

— Ты чеши, чеши, это действительно помогает, — щеголь начал одеваться. На этот раз он выбрал одежду пастельных тонов, украшенную вышивкой. — И одевайся, нам пора.

— Куда?

— В цирк. Я знаю, как тебя переправить через границу, — Мэт застегнул камзол и вышел.

Пролог

«И каждому слуге короны должно воздать по заслугам его, дабы

никто не усомнился в мудрости нашего Величества…»

из королевского указа «О воздаянии и наказании…», 2 432 г.в.р

Облезлый старый пес неторопливо брел по дороге, свесив язык почти до земли. Животное еле переставляло лапы, не разбирая пути и совершенно одурев от жары и голода. Вокруг не было ни единой живой души, не считая стайки воробьев, играющих в дорожной пыли.

Кобель проводил печальным взглядом резвящиеся комочки перьев, под которыми наверняка пряталось аппетитное мясо и хрустящие нежные воробьиные косточки, и вздохнул. Увы, пес прекрасно понимал, что ему не угнаться за птицами, ведь сил не оставалось даже на то, чтобы пугануть их звонким лаем. Поэтому он лишь щелкнул клыками и сердито забурчал животом. Впрочем, ни желтые стертые клыки, ни гудящее брюхо не произвели на воробьев никакого впечатления.

Близился полдень, и от жары псу уже начали мерещиться человеческие голоса:

— Подвинься, Бритва, чай, не у тещи на поминках расселся, — прохрипел кто-то.

— Ага, дождешься от нее такой радости, как же. Я скорее на своих поминках погуляю, чем на ейных, хвала некротам, … — ответил ему низкий голос с присвистом.

Пес от удивления так и уселся на дороге. Вскинув уши, кобель прислушался к звукам, доносящимся из его тощего брюха, но бурчание было самым обычным. Голоса зазвучали снова, и шли они со стороны широкого поля, тянувшегося вдоль дороги:

— Проклятье! Хорт, какого мреля мы разлеглись на самом солнцепеке, если до хорошей густой тени — рукой подать? С меня уже семь потов сошло, а лысину так пропекает, что мысли из ушей жареными вылазят, — раздался голос несчастного обладателя тещи-долгожительницы.

— Зная, о чем ты обычно думаешь, могу предположить, что сейчас у тебя из уха вылезет жареная галисийская танцовщица или бутылочка жареного красного вина…

— А если ты не заткнешься, то следом вылезет крепкая жареная оплеуха!

Пес юлой завертелся на месте, пытаясь отыскать источник голосов, но безуспешно — разве что воробьи вдруг научились человеческой речи? Тогда он закрыл глаза, которые, видать, на старости лет начали подводить, и шумно вдохнул воздух.

…Нос его долгое время по праву считался одним из сокровищ арланийской короны, и десять лет пес верой и правдой служил при королевской кухне стравником, оберегая его величество от предумышленных ядов и случайной тухлятины. Получил он на старости лет за службу свою верную лишь пинок под зад от самого принца Гельмута, “жестяной” желудок да потертый кожаный ошейник с тисненым гербом. А король помер ровнехонько через месяц после изгнания пса-стравника — отравился свежими булочками, которые, поговаривают, взошедший после смерти короля на трон принц Гельмут лично для любимого папеньки и замешивал. Такая вот политическая кухня…

И нюх не подвел: в нос псу ударили вдруг многообразные запахи, быть которых здесь просто не могло. Густо пахло горячей кожей и металлом, человеческим потом и кровью, но более всего радовал кислый аромат нагретого вина и жареной курочки — верный признак близкой трапезы, ругани и побоев. Не открывая глаз, он пошел на запах, доверяя лишь своему чутью. И, не пройдя и пяти шагов, уткнулся носом во что-то… в кого-то! Кобель открыл глаза — вокруг него оказались люди, которые лежали и сидели на поляне, бывшей только что безлюдной. Все они были до зубов вооружены, небриты и чрезвычайно угрюмы. Впрочем, пса больше интересовало содержимое валяющихся на земле сумок, чем внешность и настроение их хозяев.

— Ишь, унюхала таки, шавка облезлая, — с досадой произнес один из людей, — а ну пшел отсюда!

Пес быстро оглянулся по сторонам. Естественно, взгляды всех присутствующих были устремлены к нему и не сулили ничего вкусного. Однако, четвероногому бродяге было не привыкать ни к таким взглядам, ни к побоям, которые вот-вот должны были на него посыпаться. И считанные мгновения остались, чтобы принять решение — попробовать сыграть на жалости и выпросить хотя бы косточку, или просто хватать то, что лежит поближе да пахнет повкуснее, и бежать со всех ног.

Но люди не оставили ему выбора. Один, выделявшийся сверкающей лысиной, поднялся с земли и шагнул навстречу.

— Нужно с ним что-то делать, а то ведь выдаст, — произнес он.

— Смотри, Бритва, чтобы эта шавка тебя в бараний рог не скрутила, — хихикнул болезненно худощавый человек, лежавший рядом, но тут же осекся, пораженный увиденным.

Лысый подошел к замешкавшемуся псу.

Зверь прижал уши к голове и попятился назад, жалобно поскуливая.

Огромная ладонь, украшенная татуировками и шрамами, потянулась к собаке.

Ошейник заискрился голубоватым светом.

Короткая молния сорвалась с ошейника и устремилась к протянутой руке.

Человек вскрикнул, и рухнул на землю.

Люди замерли, онемев и не сводя глаз со своего товарища, с воем катающегося по земле.

Пес же не мешкал –подскочил к одной из раскрытых сумок вытащил из нее половинку жареной курицы и рванул прочь, стараясь как можно быстрее покинуть негостеприимных двуногих. Источающая пряный аромат добыча и грозные окрики удвоили его силы, и вскоре преследователи остались далеко позади. Отбежав на безопасное расстояние, четвероногий воришка сбавил ход и оглянулся. От изумления зубы его разжались, и курица упала в дорожную пыль: поляна была пуста! Ни людей, ни сумок — все исчезло без следа, словно наваждение.

Осторожно потрогав лапой свою добычу, пес жадно впился в нее зубами, стараясь поскорее набить желудок. Вдруг и она тоже исчезнет, как те люди? Насытившись, повеселевший бродяга снова отправился в путь. Он знал, что рано или поздно ему встретится какое-нибудь поселение — все дороги начинаются и заканчиваются там, где есть хотя бы одна человеческая конура. Эту простую истину бывший придворный стравник, а ныне бездомный старый кобель усвоил уже в первый год своих скитаний…

Глава 1. Засада

«Внезапность, решительность, стремительность и напор!

Вот те качества, что помогут тебе избежать цепких лап

стражи и сохранить свободу, а может и саму жизнь…»

записано со слов Крута Быстроногого, главы

воровской Гильдии города Кияжа с 2422 по 2422 г.в.р.

Вся ватага Хорта столпилась вокруг лежащего на земле головореза. Тот уже перестал кататься по земле и лишь вздрагивал, скорчившись, словно младенец в утробе матери.

— Глянь-ка, и впрямь в бараний рог скрутило! — выдохнул разбойник с ярко-рыжей шевелюрой и с опаской посмотрел на своего тощего соседа. Того самого, который про рог и пошутил.

— Эй, Бритва, ты как? — Хорт, главарь шайки, подошел к лежащему и ткнул его ногою в бок. — Живой?

— Вроде да, — простонал тот и попытался встать, — Какого мреля со мною случилось?

— А ты что, ничего не помнишь?

— Э… Ну, я лежал… Ты лежал… Все лежали! А потом каким-то мрелем сюда собаку занесло. Я встал, чтобы пугануть ее… А потом меня… Молнией шибануло?

Лысый выпрямился во весь свой немалый рост и уставился на сгорбленного старика, опирающегося на кривую палку — колдуна по прозвищу Белый Клык. Этого мерзкого и сварливого деда в шайке никто не любил, но именно благодаря его колдовству Хорт со своими ребятами уже третий год хозяйничали на дороге, оставаясь безнаказанными.

— Эй, мрель горбатый, твоих рук дело?

— Больно нужно, стану я еще ману тратить на всякое отребье, — оскалился колдун, продемонстрировав на удивление здоровые белые зубы, которым позавидовал бы и придворный вельможа, днями просиживающий в маникюриях да стригарнях.

Собственно, из-за зубов он и получил свое прозвище. Настоящее имя его было Инош, и в свободное от неправедных трудов время Белый Клык принимал посетителей в собственном доме на площади Ремесленников. Был он единственным и весьма уважаемым в городе шептуном-зубодером. Работал, разумеется, без цеховой лицензии, но городские власти закрывали на это глаза, зато с гордостью при любом удобном случае открывали свои рты, демонстрируя отменные зубы работы Иноша-зубодера. Да и в шайке Хорта благодаря искусству колдуна никто зубами не маялся, да в дырки зубовные не посвистывал.

— Тогда какого мреля меня так шибануло, а, колдун зубатый? Ты мне зубы не заговаривай, чай, не болят! Не Костлявый же меня сглазил, в самом деле!

— Эй, Бритва, смотри, будешь ругаться по-эльфийски, ухи вырастут. — ухмыльнулся Хорт, — А ну завяли оба, пока своими криками всю округу не переполошили.

— У меня все силы на морок уходят, чтобы нас от чужих глаз спрятать, — пояснил колдун, — А что до молнии, так нечего было на собаку кидаться, которая в зачарованном ошейнике ходит. Непростая, видать, псина была.

— Клык, как думаешь, уж не на разведку ли эту зверюгу послал кто-то? Дорогу проверить… — спросил осторожный Хорт.

— Нет. Видно же, что пес бездомный — некормленый, неухоженный. Бродяга, одним словом. Не боись, атаман, стража за ним следом не придет.

— Ладно. Значит так, други, живо все пузом в траву попадали и затаились. Устроили тут балаган с песнями и плясками... И если хоть один рот откроется, или чье-то брюхо буркнет — живо Белому Клыку работы прибавлю, — Хорт показал свой весьма внушительный кулак, — вы меня знаете!

Да, разбойники хорошо знали и суровый нрав своего атамана, и твердость его кулака. Равно как и добрая половина пьяниц славного города Кияжа, имевших привычку захаживать в трактир ”Угрюмый булочник”, где Хорт работал вышибалой. Поэтому без лишних слов попадали, где стояли, и умолкли. Однако, долго лежать не шевелясь и молча, не так-то просто, да еще и на самом солнцепеке. И вскоре снова среди головорезов понеслись шепотки, сдавленные смешки и тихие ругательства. Кто-то забулькал, приложившись к фляге, а Костлявый так и вовсе захрапел, наполнив поляну и окрестности равномерным гулом.

— Не понял! Это еще что за спящий красавец в моей шайке завелся? — привстал Хорт. — Эй, кто там поближе… Бритва, поцелуй-ка его сапогом промеж глаз, а не то проспит и обоз торговый, и своего принца прекрасного…

— Жарко, атаман, вот и сморило его, — промямлил разбойник, стаскивая с ноги внушительный сапожище, — На моей башке уже можно крыс жарить.

— Ну, тогда хоть какая-то польза от тебя и твой лысой макушки будет. Ладно, — сжалился атаман, — вертай сапог на место и толкни его в бок. Только смотри, чтобы не заорал спросонья. Ишь, разлегся на солнышке, кости погреть... Еще б свистульку в нос вставил, дурыня деревенская!

Хорт вытер пот со лба, повернулся в сторону плоского камня, на котором сидел Белый Клык и нахмурился. Тот словно и не чувствовал сокрушающей жары — кутался в свой овечий тулуп и спокойно перебирал бусинки на ожерелье, сделанном из зубов. Разумеется, из человеческих. Ну ничего не берет проклятого — ни летняя жара, ни зимняя ревматизма! Куда уж им, простым людям, до потомственного колдуна? Вот и мучаются под беспощадными лучами солнца, изнывая от духоты и жажды.

Идея расположиться не в уютной тени какого-нибудь дубка или оврага, а на открытом и солнцу и взглядам месте принадлежала самому атаману, но он уже десять раз успел пожалеть об этом решении. С одной стороны, охрана обозов очень уж напряженной и нервной становится, проезжая мимо возможного укрытия подорожных грабителей, а широкое чистое поле никаких подозрений не вызывает. С другой стороны, после семи часов, проведенных на самом солнцепеке, у его ребят азарту сильно поубавилось. Если в ближайшие пару часов на дороге никто не появится, то можно считать, что зря землю потом поливали и брюхом давили — улова не будет.

Хорт повернулся к колдуну:

— Эй, Белый, ну что там на дороге? У нас уже ножи в ножнах затупились, животы в траве отлежались от безделья. Что твоя крыса говорит?

— Он не разговаривает, чай, не перепугай заморский, — отмахнулся тот, — картинки немые кажет, и то ладно. И не крыса, а крыс…

— Да пусть хоть частушки похабные поет, лишь бы толк был!

— Обожди немного, сейчас узнаем, что к чему.

Колдун сунул пальцы в рот и свистнул по-особому — совершенно беззвучно. Кому нужно, тот услышит. И верно — не прошло и минуты, как в траве раздалось шуршание, и на камень взобрался жирный рыжий крыс.

Крыс этот был фамилиаром Белого Клыка. Что такое этот “фамилий”, колдун не объяснял своим подельникам — похоже, и сам не знал толком. Но без своей хвостатой твари зубодер и шагу не ступал — кормил из своей миски, с собою спать укладывал, всячески оберегал от разных напастей. Некоторые разбойники называли крыса рыжим братом колдуна, раз за разом выдумывая истории одна другой страшнее, как и почему Белый Клык родного брата в крысу превратил. Ведь и впрямь грызун на колдуна был похож. Толстый, рыжий, драный и с ослепительно белыми острыми зубками. Такой же злобный и тоже большой не дурак выпить, как и его хозяин. Рыжий Брат не только служил глазами колдуна, бегая в разведку, но и каким-то образом помогал ему творить особо сложную и опасную для рассудка волшбу — общаться с духами умерших или смотреть вперед-назад во времени.

— Ну, не томи, колдун, спрашивай скорее свою животную, — Хорт стиснул кулаки.

Белый Клык взял крыса в руки и поднес его острую морду к лицу, вглядываясь в блестящие глаза-бусинки. Водянисто-серые глаза старого чародея начали наливаться колдовской чернотой, и рыжий грызун неподвижно затих, показывая своему хозяину немые картинки.

Долго ждать не пришлось. Клык вдруг дернул головой, замотал, стряхивая наваждение, и бесцеремонно отшвырнул крыса. Впрочем, Рыжему Брату было не привыкать. Шлепнувшись на землю, он лишь отряхнулся и уселся вылизывать лапки, сердито попискивая.

— Радуйся, атаман, обещанная духами добыча скоро будет здесь. Добыча хорошая и легкая, — колдун вытянул вперед руку и посмотрел на свои заметно дрожащие пальцы, — две телеги и никакой охраны. Будут через два-десять минут.

— Две телеги — да без охраны? Может, чародейство какое?

— Не думаю, — усмехнулся старик, — да ты и сам все увидишь.

Он снял с пояса флягу и с видимым удовольствием приложился к горлышку. С каждым глотком колдовская чернота уходила из его глаз, сменяясь хмельным блеском. Хорт нахмурился, но не сказал ни слова. Колдун был единственным членом шайки, которому дозволялось пить перед налетом — любая волшба отзывалась Белому Клыку такой головной болью, что одно вино и спасало. За остальными атаман смотрел строго, и стоило ему увидеть или унюхать лишнее, и провинившийся смело мог идти обучаться художественному свисту через новообретенные щели во рту — бил трактирный вышибала точно и сильно.

— Два-десять, говоришь? — Хорт сплюнул сквозь зубы, — Тогда давай, готовь свои чары, а уж мы с ребятками подхватим. Кстати, а где твой пузырь?

— Хм, да еще недавно здесь был! — нахмурился Инош, — Ничего, сейчас найдется как миленький…

Чародей положил на ладонь свои жуткие бусы и начал перебирать нанизанные на нитку зубы. Наконец, отыскав нужный, он крепко сжал его пальцами и начал аккуратно катать между ними, одновременно проговаривая непонятные слова на колдовском языке. На кончиках его пальцев заплясали голубоватые искорки. Колдун тотчас сунул зачарованный зуб в рот и закричал:

— А ну живо ко мне, каббров сын!

Айвен шел по тенистому лесу, наслаждаясь ароматом перегретой хвои и прохладой. Валяться в траве, подставляя спину под палящие лучи солнца? Нет уж, пусть другие на солнце спины жарят, а он предпочитает отдыхать в тенечке и слушать щебет птиц. Осторожно ступая по ковру из опавших иголок, юноша внимательно вслушивался в птичьи переливы и свисты. Конечно, романтик из Айвена был такой же, как из деревенского кузнеца придворная швея-кружевница, да и слухом боги его обделили. Просто прислушивался он исключительно в гастрономических целях — очень уж хотелось отведать свежего мясца, и совсем замечательно было бы наткнуться на гнездо желтокрылой веретейки, чьи крохотные яйца считались деликатесом и подавались ко столу в лучших столичных ресторациях.

Зазевавшись, юноша не успел пригнуться и со всего маху приложился о низко висящий сук. В глазах потемнело и перед взором Айвена закружились-завертелись звезды, упорно не желая складываться в знакомые созвездия. Раскалываясь от боли, голова гудела не хуже храмового колокола в поминальный день.

— Хватит! — простонал юноша, крепко зажмуриваясь и прикрывая уши ладонями. Обиженные звездочки мигнули и погасли, а вот странный гул в ушах не пропал, а наоборот — стал еще более раздражающим, напоминая жужжание рассерженных ос.

Айвен открыл глаза. Темнота со звездами окончательно пропала, но зрение решило выкинуть новый фокус, размывая очертания окружающих предметов и иногда раздваивая их. Впрочем, после такого удара и не удивительно — юноше разом расхотелось и кушать, и птичек слушать. Зато ему удалось выяснить источник шума, которым оказалось то самое дерево, о ветку которого он ударился.

Жуткая боль в голове притупляла остроту мыслей, но он постарался быть последовательным в рассуждениях:

— Хм. Жужжит снаружи, а не внутри. — Айвен постучал костяшками пальцев себя по лбу, но острая вспышка боли тут же заставила его пожалеть об этом. — Снаружи головы, но внутри дерева, — постучал он по стволу. — Само по себе дерево жужжать не может, а значит, кто-то жужжит вместо него. По-моему так!

Юноша радостно улыбнулся. Потихоньку зрение начало приходить в норму, и он задрал голову.

— Тысяча каббров, это же пчелиный улей! Где есть улей, там есть и пчелы. Где есть пчелы, там есть и мед. А где есть мед, там есть и…э… — мысли его всё еще путались — …там есть я!

Сладкое Айвен любил. Вообще-то, он много чего любил, впрочем, как и любой другой нормальный человек, гном, эльф и, может быть даже урлак. Хотя, как раз насчет урлаков он не был уверен — кроме как спать, убивать и жрать, урлаки больше ничем не занимались, и обычные человеческие (а также гномьи и эльфийские) радости были им чужды.

Юноша сбросил сумку на землю, проверил, хорошо ли ходит в ножнах кинжал, и подошел к дереву. Но тут же застыл на месте: к жужжанию пчел добавились еще звуки, и Айвену они не понравились. По ту сторону толстого ствола кто-то сопел и хрипел, пытаясь взобраться на дерево.

— Эй, между прочим, я этот улей первым нашел! − предупредил юноша незваного охотника за сладким. В том, что неизвестный тоже решил полакомиться медом, он даже не сомневался.

Царапание стихло, а вот хрипы стали громче и больше похожими на рычание. Из-за ствола показалась косматая черная голова медведя. Точнее, медведицы, судя по светлому треугольнику шерсти на груди.

− М-мама… − только и смог прошептать юноша, ноги которого стали ватными, а в горле мигом пересохло.

Но медведица сыночка не признала и заревела громче, пытаясь напугать человека. Медленно пятясь спиной вперед, Айвен начал отступать, а зверь также медленно шел на него. Сделав так шагов пять, юноша ударился спиною о шершавый ствол дерева. И, словно только этого и ждала, медведица тут же перешла с неторопливого шага на рысь, стремительно сокращая расстояние между собою и жертвой.

Айвен задрал голову и увидел прямо над собою толстую ветку, до которой было рукой достать, что он и сделал. Подпрыгнув, ухватился за нее и полез наверх, стараясь забраться повыше. Снизу раздался жалобный рев, и дерево ощутимо вздрогнуло от сильного удара, когда зверь врезался в него, не успев остановиться. Юноша знал, что медведи вполне неплохо умеют лазать по деревьям, чем сам он, увы, похвастать не мог.

− Эй ты, мохнатая, − крикнул он вниз, поудобнее устроившись на ветке, − ну зачем тебе сырой, невкусный и неделю не мывшийся вор, а? Посмотри туда. Огромное дупло, до краев наполненное душистым медом и кусачими пчелами. Лично я на твоем месте не раздумывая выбрал бы мед.

Медведица вовсе не собиралась лезть за ним наверх, но и так просто отпускать − тоже. Она улеглась прямо под деревом, неотрывно глядя на укрывшегося среди ветвей человека. При звуках человечьего голоса самка мотнула головой и глухо зарычала.

− Вот у тебя есть дети? − в минуту опасности язык у Айвена начинал жить самостоятельной жизнью, с переменным успехом то выпутывая его из неприятностей, то наоборот, вовлекая в еще большие. − Будь у меня пара мохнатых толстозадых детишек, я бы предпочел притащить им немного свежего меда, а не кровоточащий кусок дурно пахнущей человечины.

На эту тираду медведица никак не отреагировала. Разве что из ее открытой пасти начала обильнее капать слюна. И Айвен надеялся, что этот эффект был вызван упоминанием меда, а не человечины. Он уже был готов разразиться новой речью, но сделать это ему не дали. Один из зубов вдруг пронзила острая боль, и в голове громом зазвучал голос Иноша:

— А ну живо ко мне, каббров сын!..

От неожиданности юноша резко дернулся, и ветка, казавшаяся такой надежной опорой, выскользнула из-под него. Айвен ухватился за свисающую прямо перед ним лиану, но та предательски зазвенела и порвалась, не выдержав тяжести.

Жизнь вовсе не пронеслась перед его глазами: так, вспомнил пару старых ругательств, и только. Упал Айвен на мягкое и… недоуменно ревущее! Медведица, прямо на которую он свалился, ошалело мотнула головой а потом и вовсе с жалобным ревом скрылась в кустах, решив не связываться с этим странным человеком. Не веря в свою удачу, юноша бегом бросился к дороге, постоянно оглядываясь: не передумала ли зверюга?

— Эй, атаман, — раздался снизу тихий голос, — глянь, уж не колдуний ли это пузырь бежит из лесу?

Хорт посмотрел в указанную сторону. И впрямь, кто-то бежал по полю, напрямую к устроенной разбойниками засаде. Было слишком далеко, чтобы рассмотреть лицо или детали одежды бегущего, но колдун уверенно заявил:

— Он и есть, каббров выкормыш. Ишь, удумал, по лесу прогуляться. Давненько, видать, зубами не маялся, нужно будет ему напомнить вечерком, что значит язвенный пульпит и глубокий кариес передних резцов…

— Не жалей малого. Помучается пару ночей без сна — живо вспомнит, что значит приказов атамана не слушаться, — кивнул Хорт.

Айвен остановился рядом с ними, тяжело дыша. Глаза главаря гневно сверкали, не суля ему ничего хорошего.

— Сиди здесь. Двинешься с места — прибью! Хоть один звук издашь — прибью! И в любом случае после того как с обозом разберемся, я тебя прибью! — шипел Хорт, ухватив за шиворот несчастного юношу. Тот испуганно смотрел на него, и боялся лишний раз моргнуть

— Понял меня, гнида кабброва?

Айвен кивнул. Хорт с легкостью швырнул его под ноги колдуну и скомандовал уже совершенно спокойным голосом:

— Всем сидеть тихо и не шевелиться, обоз вот-вот будет. Кому что делать — знаете, не впервой на дорогу выходим. Колдун, надеюсь, что я не слишком придавил твоего пузыря, и он не лопнул, как мое терпение? Лошади на тебе, не забывай!

Дождавшись знака зубодера, атаман опустился на землю и замер в ожидании. Остальные последовали его примеру. И едва последний из грабителей неподвижно замер в траве, как на горизонте показалось облако пыли. Укрытые мороком от чужих глаз, разбойники приготовились к нападению…

Айвен лежал на земле, боясь лишний раз пошевелиться. Бежал сюда он не разбирая дороги, и ухитрился наткнуться за густые заросли жгучей крапивы. И теперь открытые части его тела горели, словно в огне. Наверное, примерно так чувствуют себя грешники-изиты, которых, согласно их вере, в Подземном Царстве жарят на сковородках бесы, вытапливая из них грехи и пороки — чем больше успел нагрешить несчастный, тем дольше времени проведет он на сковородке, обильно поливаемый кипящим маслом.

Колдун склонился над ним и начал водить пальцем по лбу, вырисовывая магические знаки. Нет, он не пытался облегчить страдания несчастного юноши и даже более того — боль, не позволяющая Айвену потерять сознание, была только на руку. Ему сейчас просто нужен был «пузырь», чтобы пополнить растраченные запасы маны и подготовить пару-тройку заклинаний до появления обоза.

Юноша не был полноправным членом шайки Хорта, хотя уже год без его участия не обходилось ни одно дело. Не был он и помощником колдуна, хотя и принимал участие во многих его колдовских ритуалах. Айвен был просто «пузырь», которым пользовались по мере необходимости и всегда старались держать его под рукой. Так уж получилось, что родился он с редчайшим магическим даром — или с проклятьем, это уж кому как — который заключался в его… абсолютной неспособности к магии.

Что в этом необычного, ведь полным-полно людей, которые не имеют чародейского дара? И уж тем более, что в этом магического? Дело в том, что он был из тех, кого называли «пузырями», а если выражаться по мудреному, то «субъектом с открытой на поглощение и замкнутой на испускание мана-системой». Накапливал ману в огромных количествах с такой легкостью, которая доступна далеко не каждому обученному чародею, но при этом не мог использовать свои огромные запасы магической энергии. Вообще. Ни напитать силой магическую руну, ни зажечь пучок сухой соломы заклинанием — ничего этого Айвен не смог бы проделать даже спустя десять лет обучения у лучших магов королевства. Он знал пару рун, зазубрил наизусть несколько заклинаний, но в его исполнении это были просто значки и просто звуки, лишенные какой бы то ни было силы. Казалось бы, вот она, кипит-бурлит внутри, бери да пользуйся! Но, не тут-то было. Ни единой капли маны, ни единой искорки силы не мог он влить в творимую волшбу — таким уж уродился.

Зато, «пузырь» может служить источником маны для другого чародея! Это как таскать с собою флягу свежей прохладной воды, которую ты сам и открыть-то не можешь, зато любой другой может из нее напиться вдоволь. Конечно, против воли самого мана-накопителя воспользоваться его магическими резервами было невозможно, но это ограничение обходилось очень и очень просто, в чем юноша лично убедился в первый же день своего знакомства с белозубым колдуном. «Пузырь», он ведь самый обычный человек, который испытывает самые обычные эмоции — радость, страх, боль… И особенно хорошо, как оказалось, Айвен чувствовал зубную боль.

…До знакомства с Хортом и его ребятами, юноша промышлял карманником — срезал кошельки у зевак, да сверлил дыры в набитых карманах у торговцев. Вор он был не то чтобы плохой, и смекалкой и ловкостью его боги наградили щедро, да вот только богиня Удача, похоже, повернулась к нему известным местом, а проклятый божок неудачников Нефарт напротив, словно в отцы-покровители навязался. А если к этому прибавить болезненное любопытство Айвена да его неуемную страсть к авантюрам и веселым шалостям, то и вовсе удивительно становится, как он исхитрился к своим двадцати четырем годам воровского клейма не получить.

Тот день, когда Айвен попытался подрезать кошелек у пьяного деда в «Угрюмом булочнике», стал для него судьбоносным. Пьяный дед оказался ни кем иным, как Белозубым Иношем, колдуном-зубодером. Необычную ауру воришки, которая плыла и переливалась всеми цветами радуги, словно поверхность мыльного пузыря, чародей заметил сразу и сильно обрадовался — способности колдуна были весьма средними, и он давно мечтал заполучить себе какого-нибудь «пузыря», чтобы пополнять от него растраченную ману. А тут, смотри-ка, сам в руки пришел, да еще какой! Если бы мана-система трактирного карманника не была замкнутой на себя, то быть бы ему среди первых чародеев королевства. Конечно, при должной подготовке.

В общем, Инош сделал юноше предложение, от которого тот не смог отказаться — трудно сказать «нет», когда в каждом твоем зубе поселилось по дятлу, а позади многозначительно ухмыляется трактирный вышибала, лениво отгоняя мух пудовой дубинкой из железного дуба. Так и стал мелкий карманник дорожным грабителем, влившись в небольшую банду Хорта. Правда, в драку его не пускали и под стрелы-мечи не подставляли. Во-первых, толку в настоящем бою от карманного искателя мало — только мешаться под ногами будет. Ну и во-вторых, хорошего «пузыря» найти много труднее, чем умелого головореза. Люди с такой особенностью рождались крайне редко, да и чародеи Академии тщательно выискивали их, и всех найденных «пузырей» брали под свою опеку, используя для своих опытов или как живые мана-накопители. Так Айвен стал для колдуна-разбойника дополнительным источником маны на те случаи, когда Клыку не хватало собственных магических сил…

…Кончики пальцев юноши похолодели и окончательно потеряли чувствительность. Так всегда происходило, когда колдун выкачивал из него накопленную ману. Айвену как-то довелось услышать, что полностью опустошенный «пузырь» угасает — сначала просто теряет способность накапливать магическую энергию, а потом начинает чахнуть и теряет всяческий интерес к жизни и ее радостям. Впрочем, ему это не грозило — колдун не отличался особым могуществом, и запасов маны хватило бы на нескольких таких Иношей.

Наконец, чародей довольно крякнул и отшатнулся от юноши, обрывая канал силы. «Пузырь» устало распластался по земле, а старик же напротив, выпрямился во весь свой рост и перестал зябко кутаться в драный тулуп. Ни на кого не обращая внимания, колдун уселся на камень и принялся рисовать пальцем в воздухе невидимые знаки да что-то приговаривать. Айвену был уже хорошо знаком этот наговор, гордость Белого Клыка и его собственная придумка — правда, это было единственное созданное им заклинание, причем совершенно случайно — заклятие, которое колдун назвал «коновалом». Невидимость невидимостью, но остановить лошадей нужно было быстро и надежно, чтобы не вздумали понести, и чтобы обозники не смогли ими управлять. Для этого и предназначался «коновал».

…Год назад, нечаянно создав в состоянии изрядного опьянения новое заклинание, Инош сразу вообразил себя магом-конструктором. А для закрепления успеха попробовал сотворить еще пару новых проклятий и наговоров… Когда остатки старой зубодерни догорели, а колдуна привели в сознание сбежавшиеся на пожар люди, старик в пьяном бреду и дымовом угаре поклялся навсегда завязать и с волшбой, и с выпивкой. Впрочем, как и всегда в подобных случаях, уже через семерик смертная клятва утратила свою силу, и колдун попробовал повторить свой эксперимент. Только на этот раз он провел опыт в чистом поле и со всеми предосторожностями. А для наибольшего соответствия, перво-наперво довел себя до нужной кондиции двумя кувшинами «бургийского мельника», белого вина, которое он пил и в тот памятный день, когда сгорела зубодерня.

Может вино оказалось не той выдержки, а может рисунки звезд на небе и коровьих лепешек на дороге оказались неблагоприятными, но и на этот раз кроме вспыхнувшего факелом стога сена у Белого Клыка ничего не вышло. Трижды пытался он освоить профессию конструктора заклинаний, но безуспешно и весьма для себя травматично. В общем, махнул он на все это левой, наименее обожженной, рукой и снова вернулся к дырявым зубам обывателей да к разбойным деяниям…

Бесшумно подойдя к самому краю дороги, Белый Клык вытянул руку в сторону обоза, который был уже в двух сотнях шагов от места засады. Вот подъедет он на десять шагов, и тогда взведенное заклятие сорвется с пальцев и поразит свои цели.

А тем временем разбойники с недоумением и растерянностью смотрели на то, что должно было стать жертвой налета. Две старые клячи, впряженные в простую телегу, да малая тележка позади прицеплена. И правит этим всем одинокий тощий старик, задремавший на жаре. Ни тебе каравана телег, ни охраны, ни толстых купцов в расшитых кафтанах — как и обещал колдун. Предоставленные сами себе лошади еле-еле переставляли ноги, скорее делая вид, что тащат телегу, а катилась она не иначе как сама — с горки. Единственное, что хоть как-то могло порадовать приунывших грабителей, так это обилие всевозможных свертков, сундуков и коробов на обеих телегах. Впрочем, потертый наряд возницы ясно давал понять: самое ценное, что есть в этих сундуках — это сами сундуки.

— Или колдун наш таким образом подшутить удумал, или этот мрель на телеге специально охрану не брал, рванину на себя напялил да сундуки взял поплоше — чтобы никто не позарился на товар-то, — еле слышно прошептал Бритва.

— Ага, и лежат у него в свертках золотые гномьи слитки и хеонские зачарованные доспехи, — так же тихо хмыкнул Хорт.

— А может это столичный Архимаг, укрывшись под стариковской личной, везет боевые артефакты? — опасливо предположил Рыжий.

— Ты б еще сказал, что это сам Холодный Старик подарки везет на Новый Год! Не боись, Белый Клык никакой волшбы не учуял. Ладно, други, на третий палец начинаем…

Атаман поднял вверх кулак и начал медленно отжимать пальцы, по одному. И когда третий палец указал в небо, началось веселье.

Колдун стряхнул с пальцев «коновала» и одновременно снял морок, укрывавший шайку от чужих глаз.

С криками разбойники вскочили на ноги и окружили телегу. Рубаки-бойцы в первых рядах, стрелки и метатели — в десяти шагах позади, все насторожены и с оружием наготове.

Лошади, потерявшие зрение, слух и обоняние, стали как вкопанные, тревожно фыркая и прядя ушами.

Дремавший возница широко зевнул и… лег на край телеги, поджав ноги к груди, словно малое дитя — только пальца во рту не хватает. До ошеломленных и разом умолкших от такого зрелища разбойников донесся его тихий храп...

Глава 2. Культурные ценности

«История — это наука, которая позволяет изучая ошибки

прошлого — попытаться избежать ошибок в будущем…»

Надпись на двери кафедры гадания и

ясновидения Ригской Академии Магии.

— Не понял! Вы что это — все надо мною издеваетесь? Сначала Костлявый храпа давит, а теперь еще и этот обношенный? Эй, Бритва! — Хорт с силой вогнал в ножны меч и жестом подозвал лысого громилу. Тот со вздохом начал стаскивать с ноги сапог…

— Погоди, я сам, — раздвинув разбойников, к телеге вышел Белый Клык.

Колдун вытащил щепотку сероватого порошка и швырнул ее в лицо спящему. Тот поморщился, перевернулся на другой бок и оглушительно чихнул, тут же проснувшись.

Возница оказался болезненно худощавым стариком, впрочем, весьма неплохо сохранившимся — на его морщинистом лице играл здоровый румянец, а седые длинные волосы были на удивление густыми. На узкие плечи был накинут цветастый тканый халат, одетый шиворот навыворот прямо на голое тело, а на ногах красовались холщевые штаны невероятных размеров и домашние пушистые тапочки с мохнатыми шарами на носах. Казалось, что без пяти минут жертва дорожного ограбления собрался в путь то ли в кромешной темноте, то ли спасаясь от пожара и хватая, что под руку подвернётся.

Окончательно проснувшись и протерев глаза, возница сел и принялся рассматривать окружающих его людей. Правой рукой вцепившись в телегу, а левой рассеяно теребя свою жиденькую козлиную бороденку, он бегал глазами по сторонам, ни на ком не задерживаясь больше пары мгновений. Порою и вовсе создавалось впечатление, что возница никого не замечает.

— Ну? — атаман нетерпеливо хлопнул себя ладонью по бедру.

— Что? — переспросил старик.

— Все!

— Что «все»?

— Совсем все!

— Я уже приехал? — дед вдруг обеспокоено завозился на своей телеге и начал неуклюже шарить руками под ворохом скинутого кучей тряпья, пытаясь что-то отыскать. Разбойники напряглись. Вооруженные луками и арбалетами стрелки тут же вскинули оружие, направляя его на возницу — мало ли, что там у него спрятано?

Но тот вытащил самое обычное яблоко и уставился на него с непониманием, словно видел впервые в жизни.

— Можно и так сказать. Приехал, — хмыкнул Хорт, давая знак опустить оружие.

— Странно, — старик осмотрелся, — я думал, что в Кияже несколько больше народу. И немного больше этих… как их… домов! Да, намного больше.

— Так до Кияжа еще два часа ехать. И если ты сейчас будешь себя хорошо вести, то вскоре продолжишь свой путь. Да еще и доберешься быстрее — на разгруженной телеге-то.

— Ага! Так значит вы эти… как их… — возница нахмурился, пытаясь вспомнить позабытое слово. Машинально он откусил кусок яблока, скривился и отшвырнул его в строну. Недоеденный плод, вращаясь, подкатился к самым ногам Хорта и замер.

— Разбойники мы, — тяжело вздохнул Бритва и развел руками: «извини, мол, так уж вышло, мы не виноваты»…

— Это те самые, которые на дорогах людей грабят и убивают? — недоверчиво переспросил дед, почему-то косясь на Айвена. «Пузырь» уже успел не только пробраться в первые ряды окружавших телегу людей, но и вытащить из кучи тряпья, лежащего на дне телеги, какую-то книжку.

— Простите, но вы держите ее вверх ногами, — любезно подсказал старик, когда Айвен раскрыл книгу.

— Дед, а какая мне разница-то? — ухмыльнулся юноша и принялся обмахиваться книгой, словно веером. По его красному от жары лицу расплылась блаженная улыбка.

— Действительно, никакой, — вздохнул возница и, неуклюже взмахнув руками, попытался встать.

— Но-но! Без резких движений, старый мрель, а не то живо железом нафаршируем! — лысый разбойник опустил руку ему на плечо и ловко крутанул кинжал между пальцами.

Старик снова сел. Пытаясь за что-нибудь ухватиться, он едва не опрокинул плохо закрепленные на телеге коробки, которые тут же опасно накренились, удерживаемые от падения только веревкой. Вытащил непонятно откуда курительную трубку, положил ее рядом с собою, сунул задумчиво палец в рот, а в правой руке его появилось второе яблоко.

Хорт заскрипел зубами от злости на это неуклюжее недоразумение в халате. Возница съежился и робко отодвинул от себя трубку.

— Будет лучше, если ты сам скажешь, что везешь, и отдашь все ценное. В противном случае придется все хорошенько осмотреть, а кое-что и поломать… — с любезной улыбкой вкрадчиво объяснил атаман, и тут же скривился, от внезапной зубной боли.

— Отвечай, мрель, когда тебя атаман спрашивает! — попытался снова схватить деда Бритва, но, неловко повернувшись, ткнулся коленом в край телеги и взвыл от боли.

— Любопытно, а вы знаете, молодой человек, что означает упомянутое вами… и вот сейчас еще раз, слово? — ни к кому не обращаясь, пробормотал старик себе под нос, с любопытством рассматривая прыгающего на одной ноге и матерящегося Бритву.

— Хватит любезничать! Ты, хруст старый, живо гони золото и драгоценности! Рыжий, Маркуш, Хабар и Комар, пошарьте по сундукам. Остальным с него глаз не спускать!

Старик сокрушенно покачал головой и вытащил из-за пазухи позвякивающий мешочек. Хорт нетерпеливо выхватил его и дернул шнурок.

— Атаман, нет! — завопил колдун, и снова зуб главного пронзила острая боль.

Мешочек развязался, и на дорогу посыпались круглые разноцветные камушки, поднимая облачка пыли.

Вожак отскочил в сторону, укрываясь за спиной Бритвы.

Сразу три разбойника вскинули арбалеты, положив пальцы на спусковые скобы.

Старик вскрикнул, и закрыл лицо ладонями.

Кто-то из разбойников шумно испугался и густо покраснел.

Белый Клык в два росчерка нарисовал в воздухе светящийся символ, который тут же погас.

Все замерли, не издавая ни звука и боясь лишний раз пошевелиться.

Наконец, зубодер с ухмылкой подобрал один из рассыпавшихся камней и пару раз подбросил его на ладони:

— Эй, босота придорожная, чего перепугались-то? Камни как камни. Никаких чар или рун на них нет.

— Простите, господа, я просто перепутал кошели. Эти камни… Понимаете, я историк, везу с собой книги и культурные ценности. Например вот эти камни… Некогда на территории современного Хеона жили дикие племена хионитов, которые в качестве письменных знаков использовали вот такие камни, выкладывая их на…

— Ты лучше золото мне в руку выкладывай, а не свои камни, — ухмыльнулся Хорт. — Ценности, это очень хорошо.

— Культурные, простите, ценности.

— Ну так а я о чем? Мы тут тоже люди культурные. Костлявый, вон, читать умеет, Гнебек — писать, а Айвен даже в сколярии учился. Ума, правда, так и не нажил, зато морду на сколярных харчах отрастил — ого-го!

— Чистили мы как-то дом одного историка, — хмыкнул Рыжий, — столько оружия, доспехов и золотых побрякушек оттуда вынесли, что еще три дня спинами маялись, надорвавшись.

— Золото, дед! — требовательно протянул руку Хорт.

Зуб его снова заныл. Старик, с извинениями, запустил руку под халат и вытащил еще один мешочек, на этот раз отозвавшийся звоном золота.

— Да поживее ты! — атаман нетерпеливо выхватил кошель из дрожащей руки, но, не удержав, выронил.

Осыпая неуклюжего деда, палящее солнце и всех богов проклятиями, атаман наклонился за выпавшим мешочком. Нащупав его под телегой, он резко выпрямился и, со всей силы, приложился головой о выпирающий кусок доски.

— Кабброво семя! — в глазах потемнело, и атаман начал заваливаться набок.

К нему на помощь шагнул было один из разбойников, но наступил на яблоко и рухнул как подкошенный. Он попытался ухватиться за стоящего впереди Костлявого, но лишь сильно толкнул того под правый локоть, вынудив полоснуть Бритву саблей по бедру.

— Какого мреля? — взревел раненый, разворачиваясь к обидчику и перебрасывая кинжал из руки в руку с такой скоростью, что между его ладонями словно выросла стальная лента.

— Я… Я не хотел… — попятился Костлявый, наступая на руку пытающегося встать на ноги атамана.

— Думаешь, я хочу это делать? — прошипел Бритва, поудобнее перехватывая кинжал.

— Господа, господа хорошие, прошу вас, не нужно смертоубийства! — вскочил на телеге старик. — Такой чудесный сегодня день, солнышко, опять же, светит… Не нужно омрачать его пролитой кровью!

Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы не вмешался колдун:

— А ну все замерли, а не то нашлю разом зубного сверлильщика с челюстной ломотой! Бритва, убирай свою зубочистку и живо ко мне, рану твою почищу. Ты и ты, — выбрал он двоих, — помогите атаману подняться, не видите, худо ему?

— Эй, здесь и впрямь книги! А еще черепки какие-то, в тряпки завернутые, — раздался голос Айвена, который уже успел вскрыть одну из коробок, стоявших на телеге.

— А что в других коробках? — пришедший в себя Хорт вытащил из ножен мечи приставил его к стариковской шее.

— Вон в тех и тех — книги, на том краю всякие образцы…

— Айвен и Хабар — проверить, — коротко скомандовал атаман. — Что за образцы?

— Разное. Глиняная посуда, древние медные украшения, холстяная одежда хионитов и рурариев… Только умоляю, поосторожнее с ними! Это все очень древние и очень хрупкие вещи!

С громким треском сорвав крышку, Айвен сунул голову в коробку.

— А… а… апчхи! Дед правду говорит, тут тряпки пыльные и железки какие-то.

— Золото? Оружие?

— Нет, какие-то клещи, пара гвоздей гнутых, гребень бабский и просто куски. Наверное, обломки. Каббров мусор, в общем.

— Это не мусор! Это уникальные находки большой культурной ценности! — воскликнул историк.

— Хабар, что там у тебя?

— Книги, атаман. Как дед и сказал, во всех коробках книги и какие-то свитки.

— Магические? Переплеты золотом тисненые?

— Старые книги, языка этого я не знаю.

Хорт повернулся к Белому Клыку, но колдун лишь мотнул головой: следов магии нету.

— А в том сундуке что? — кивнул атаман в сторону второй телеги, на которой стоял один лишь сундук, примотанный тонкой цепью.

— Э… Там… Там тоже книги, — почему-то замялся дед.

— Да? Эй, Бритва, пока Ловкач Гарри в холодной яме сидит на крысиной диете, ты у нас за замочного мастера. Ну-ка, поковыряй замок и проверь, что там за книги такие.

— Я… Простите, может лучше не надо? — попытался было возразить историк, но было уже поздно.

Бритва вытащил из кармана увесистую связку отмычек всевозможных форм и размеров. Внимательно осмотрел замок и выбрал среди отмычек что-то, больше напоминавшее кривой штопор, чем ключ. Поплевав на кончики пальцев, взломщик взялся за дело.

— Мне кажется, лучше этого не делать, дело в том, что этот сундук является собственностью Ригийской Академии Магии, и вполне возможно, что… — снова заговорил старик, но закончить свою мысль не успел.

Позади обоза раздался громкий треск, и в спертом от жары воздухе запахло весенней грозой. Пораженный ударом молнии, ударившей из замка, Бритва отлетел в придорожную траву и катался по ней, корчась от боли.

— Да что ж это за день сегодня такой каббров!? — отчаянно воскликнул Хорт. — А ты за каким каббром молчал?

— Но позвольте! Я-то как раз и пытался предупредить, но вы даже слушать не стали!

— Что ты там насчет магов шептал?

— Этот сундук и его содержимое принадлежат Ригийским архимагам. Наверняка на нем есть защитные чары.

— И что в нем такого важного?

— Я не знаю. Мне его передали уже в запечатанном виде и сказали, что внутри находятся ценные книги.

— Эй, Малыш, ну-ка… — дал знак атаман одному из разбойников — широкоплечему детине, на добрых полголовы выше самого Хорта, которого можно было с легкостью принять за подмастерье кузнеца.

Громила подошел к массивному на вид сундуку и с легкостью приподнял его над телегой.

— Легкий, атаман. Точно не золото.

— Ладно, проверьте, как там наш цирюльник, не помер еще?

— Жив я, жив, — раздался стон Бритвы. — Я уже привыкший. Руки только трясутся, так что не скоро я за ножницы да бритву возьмусь.

Глядя на этого лысого, как колено, увальня было сложно поверить, что он когда-то считался одним из лучших цирюльников Кияжа. Если бы не его страсть к спиртному да хорошей драке, то был бы сейчас он не Бритвою, разбойником с большой дороги, а хозяином какой-нибудь стригарни в столице. Но после того, как цирюльник едва насмерть не прирезал сына одного дворянчика, осмелившегося насмехаться над лысиной Бритвы, дорога в большие люди ему была заказана. Хорошо еще, если удавалось хотя бы на малый сезон наняться в какую-нибудь цирюльню подмастерьем. К счастью, встреча с Хортом стала для него той самой соломинкой для утопающего, а виртуозное владение холодным оружием не раз и не два спасало жизнь как самому Бритве, так его собратьям по придорожному ремеслу.

— Может, кувалдой его? — хмуро предположил Бритва, со злобою косясь на сундук. — Хороший удар любую волшбу сплющит-покорежит.

— Если господа позволят то у меня будет другое предложение, — робко вмешался историк.

— Выкладывай.

— Вот здесь… Где-то здесь у меня были ключи, — завозился старик, извлекая из груды тряпья и укладывая рядом с собою совершенно невообразимые вещи: стеклянную чернильницу, крохотный череп какой-то птицы, изящный женский сапожок, деревянную дудочку…

Откуда и, главное, зачем старик взял эти вещи, было решительно непонятно. Хорт хотел было уже одернуть горе-ученого, но тот с победным возгласом вытащил, наконец, связку с ключами.

— Вот! Вот они, проклятущие! Только не нужно его кувалдой, умоляю вас! — историк протянул атаману ключи, одновременно укладывая рядом с собою обломок ржавой сабли.

Хорт потянулся было к ключам, но вдруг резко отдернул руку и скривился, едва слышно застонав.

— Что случилось, господин хороший? Неужто зубы прихватило? — участливо заглянул ему в лицо возница, нервно теребя свою бородку.

— Не твоего ума дело! Ключи давай!

Старик часто закивал головою и снова протянул связку. Левая рука его рассеяно шарила по барахлу, извлеченному только что со дна телеги. Зацепив невзначай саблю, дед испуганно вскрикнул и сунул в рот порезанный палец.

— Тысяча похотливых кабрров, — выхватив ключи, провыл атаман. От острой боли его аж перекосило.

— Ой-ой, совсем, видать, худо вам, господин разбойник. Вам бы к зубодеру хорошему обратиться. Слыхал я, что в Кияже как раз есть знатный шептун, зубных дел мастер. Не то Инок, не то Инош его кличут… — залебезил историк.

Белый Клык и атаман переглянулись. Разумеется, держа в подчинении лучшего зубного колдуна, Хорт в первую очередь озаботился зубами своими и своих людей. И тот зуб, что сейчас заставлял его морщиться от боли, болел не просто так. По просьбе вожака, Инош вставил ему заговоренный золотой зуб, зачарованный на беду хитрым способом. Когда какая-то напасть начинала угрожать Хорту, зуб этот начинал побаливать. Чем ближе опасность, и чем большую угрозу она в себе таит — тем сильнее будет болеть зуб.

«Бедовый» зуб неоднократно уберегал атамана и его людей от несчастий, вовремя их предостерегая. И, судя по всему, сейчас опасность была нешуточной. Клык что-то пробормотал себе под нос и зашевелил пальцами, сплетая чары. Закончив, он обеспокоено взглянул на Хорта и покачал головой: никаких следов чужой магии окрест не было. И на дороге крыс-наблюдатель тоже никого не углядел.

— Так, слушать меня, други. Малыш с Бритвою хватают магов сундук. Хабар, Рыжий, Весел и Маркуш берут по коробке из тех, что потяжелее, да звенят пошибче — может книги какие ценные сыщем, или в тряпках да черепках золото укрытое. Комар и Костлявый с арбалетами встанут на дорогу, да будут смотреть в оба. Остальным перерыть телегу да всякие интересные мешки-сумки с собою взять. Потом разберемся, культурные там ценности или матерьяльные.

Старый историк с ужасом и недоверием уставился на атамана, даже пропустив мимо ушей вырвавшееся из его уст мудреное слово.

— Вы не имеете права! Это все является культурным достоянием королевства! — попытался возразить он, но Рыжий его резко оборвал тычком в бок:

— Слышь, дедуля, ты бы лучше помог да вещи из телеги выкинул. Может и сжалится атаман, оставит тебе пару книжонок да горшков битых. Или ты и впрямь где-то золотишко припрятал, а то и вовсе «пыльцу фей»?

— Да как вы смеете! Я уважаемый в столице человек, профессор кафедры…

— Эй, Айвен, — вмешался Хорт, — что-то наш прохвостор от жары уж больно разговорился. Заткни-ка ему рот.

«Пузырь», шаривший по телеге, ухмыльнулся и подскочил к возмущающемуся историку. Тот вскинул было руки, пытаясь защититься, но юноша оказался проворнее. Он выхватил из кармана кусок войлочной обмотки и сунул его в рот деду:

— Пчелы побрезговали, так хотя бы тебе пригодится. Ты, главное, особенно не принюхивайся, — дал он добрый совет старику.

— Малыш, не поднимай сундук слишком высоко, а то нашему цирюльнику неудобно. Хабар, ну что ты копаешься? Живо, живо кабрровы дети, пока нам хвосты не подпалили.

— Атаман, мне кажется, что наш профессор больше не будет шуметь. Ты ведь не будешь больше шуметь? — любезно поинтересовался Айвен, присев рядом со стариком на телегу. Тот утвердительно кивнул.

— Брось его, и займись сумками, — отмахнулся Хорт, — но посматривай, чтобы не задохнулся. Нам лишний покойник не нужен, а уж тем более — неупокойник. Кто их, профессоров этих, знает?

— Я вытащу кляп, а ты пообещаешь себя тихо вести. На вот, дедуля, яблочком угостись. У меня их много! — доверительно произнес «пузырь» и указал на сумку, набитую яблоками, собранными со дна телеги.

Дождавшись кивка, он вытащил кляп и сунул на его место огрызок. Ласково потрепав старика по щеке, он выпрямился и, осторожно ступая среди разбросанного по дну телеги мусора, двинулся к сумкам.

Выплюнув яблоко, историк тяжело вздохнул и бессильно уронил руки. Халат на нем распахнулся, обнажив бледную старческую грудь, покрытую длинными шрамами. Судорожно подхватив полы своего одеяния, возница неуклюже закутался в него, нечаянно сбросив локтем с телеги пару черепков. Снизу раздались сухие щелчки — разбросанные по дороге цветные камни пришли в движение, потревоженные упавшими обломками, и покатились, сталкиваясь друг с другом.

Хорт, погрузившийся в раздумья, услыхав этот стук вдруг встрепенулся и осмотрелся по сторонам, но вокруг, как и прежде, не было ни души.

— Все, отходим! Что не успели собрать …

Но договориться он не успел — раздавшийся со стороны телеги оглушительный треск, сопровождаемый отчаянным воплем, заглушил его голос. Кричал Айвен. К нему уже сбегались остальные, пытаясь выяснить, в чем дело.

Как оказалось, одна из досок, видимо совсем прогнившая, проломилась, и левая нога юноши провалилась по самое бедро. Общими усилиями удалось успокоить орущего «пузыря» и высвободить ногу. Выглядела та просто ужасно: острые щепки изорвали в клочья штаны и исполосовали ногу. Зуб атамана снова начал покалывать.

— Эй, чего уставились, кабрровы дети? Ну-ка, живо, вернулись к работе! Здесь и без вас есть кому разбираться! — пинками да затрещинами разогнал Хорт разбойников и подозвал колдуна:

— Останови ему кровь и очисти от заразы. Боль можешь не снимать — будет ему наука. Сможешь все это сделать на ходу? — дождавшись ответного кивка, атаман скомандовал: — Все. Двигаем отсюда, да копытами пошевеливаем. Рыжий, передай свой сверток Комару, а сам помоги Айвену.

Отходил Хорт последним, внимательно наблюдая, чтобы его люди не оставили после себя ничего такого, что могло бы помочь чародеям-ищейкам их отыскать. Один за другим исчезали груженые награбленным добром фигуры под восстановленным Иношем мороком, чтобы никто не мог проследить, куда они направились. Посмотрел на жертву ограбления: старик все так же сидел на краю телеги, подтянув колени к груди, обхватив их руками и опустив голову вниз. Лица его не было видно из-за длинных волос, но плечи историка мелко сотрясались от рыданий. На какое-то мгновение Хорту даже стало жаль бедолагу, но он быстро выбросил эти мысли из головы — на большой дороге жалости и состраданию не место!

Атаман развернулся и зашагал в сторону леса, куда отправились остальные разбойники. Оказавшись под пологом, он увидел сидящего на корточках зубодера и стоящего рядом бледного Айвена.

— Давай, колдун, делай свое дело. Да только смотри, не перестарайся.

Тот лишь хмыкнул в ответ. Ухватив «пузыря» за руку, старый чародей полоснул его острым ногтем по запястью, а когда показалась капелька крови, начал тянуть из юноши ману. Выкачанную ранее магическую силу колдун потратил на создание заклятия невидимости и на исцеление его разодранной ноги. А предстоящая волшба требовала огромных расходов маны — почти на пределах возможностей Иноша.

Все компоненты заклятия были уже готовы, и едва первые слова сорвались с губ, над головою все еще неподвижно сидящего историка тускло засветился магический символ и тут же растаял. Все. Фамильное заклинание, которое передавалось в семье колдунов-зубодеров от отца к сыну, одурманило разум несчастной жертвы, путая и стирая из его памяти события последних минут. Ограбление, лица и голоса разбойников — все это перемешалось, стерлось, растаяло вместе со знаком над головою старика.

…Пациенты Иноша-зубодера никогда не жаловались на болезненность лечения, хотя иногда обычные заклинания обезболивания оказывались бессильны. В таких случаях в ход шел «мыслекрут», как называл семейное заклинание сам колдун. Как оно работало, зубодер представлял смутно, но после него последние воспоминания у жертвы путались, детали терялись, а ощущения — в том числе боль, страх или голод — и вовсе пропадали. Что было, что не было — словно плохо запомнившийся сон.

Благодаря Иношу банда Хорта вот уже три года безнаказанно хозяйничала на дорогах Кияжа. Несчастные жертвы не запоминали ни лиц, ни голосов, ни даже количества грабителей — никаких примет. Тот же историк уже завтра мог стричься у Бритвы или чинить башмаки у Рыжего, не узнавая ни того, ни другого. Конечно, иногда жертва не поддавалась действию чар, но в таких случаях атаман не церемонился — Люркерское болото не даром считается бездонным, схоронит и еще одну тайну…

Солнце уже клонилось к горизонту. Посреди дороги стояла телега, в которую были впряжены две старые клячи. К лошадям снова вернулись слух и зрение, они беспокойно оглядывались по сторонам, прядали ушами и негромко фыркали, пытаясь привлечь внимание хозяина, сидевшего среди разбросанных грабителями вещей. Старик по-прежнему сидел, обхватив колени руками и опустив голову, а плечи его вздрагивали.

Тихий звук, издаваемый возницей и так беспокоящий лошадей, начал усиливаться. Сухие, покрытые густой сетью морщин, руки разжались. Легким движением головы историк отбросил назад длинные седые волосы, подставляя лицо ласковым лучам вечернего солнца. И по окрестностям разнесся его веселый и искренний смех…

Глава 3. От сумы да от тюрьмы — не зарекайся

«Сижу за решеткой в темнице сырой,

В тюремных застенках — орел молодой…»

из письма тюремного стражника своей невесте…

Старый пес в последний момент увернулся от брошенного камня и сердито клацнул зубами в сторону обидчика, босоногого мальчонки лет десяти. Кияж встретил уставшего бродягу неласково. Сначала стражники у ворот, смеясь, швыряли в него огрызками на спор. Потом дородная дама плеснула кипятком, отгоняя собаку от детской коляски. И, в довершение ко всему, пес ухитрился забраться в жилище уличного фокусника, соблазнившись исходящими из-за двери ароматами. Некстати вернувшийся иллюзион совсем не обрадовался незваному визитеру, и наградил его колдовской чесоткой — нечего нос совать, куда не следует! Добрых два часа обтирался пес о каждый встречный угол расчесывая бока в кровь, пока действие заклинания не ослабло.

А теперь еще и этот привязался. Сорванец не отставал от собаки уже два квартала, преследуя в толпе и метко швыряясь в него камнями. Причину такой привязанности пес объяснить не мог — скорее всего, сорванцу просто было скучно, вот он и придумал себе такое нехитрое развлечение.

Замерев на перекрестке, бывший королевский стравник принюхался: налево пахло выделанной кожей, свежей краской и кислыми растворами; из правого же переулка доносился аромат теплой пищи и прокисшего вина. Оросив угол соседнего дома — чем мудрый пес занимался от самых городских ворот, помечая обратный путь — он свернул направо. Мальчишка же, помявшись немного, махнул рукой и отправился восвояси, не желая испытывать свою удачу в так называемом Пьяном Переулке...

В отсутствие суровых и скорых на расправу Клыка с Хортом, Айвен разительно менялся. Сейчас он спокойно брел среди торговых палаток, жуя яблоко, и никто не узнал бы в нём затравленного «пузыря». Цепкий взгляд, упругая походка, уверенная улыбка на губах — не уличный воришка, а княжеский сын инкогнито, не иначе! Добыча была надежно укрыта по тайным схронам — негоже светить награбленное добро сразу же после налета. Хорт попросил юношу отыскать оценщика, который мог бы дать цену этим черепкам да книгам. Обычно обращались к Трехглазому, но тот ухитрился угодить в холодную вместе с Ловкачом, лучшим взломщиком банды Хорта.

…И ведь так глупо вышло — отмечая именины скупщика, они взяли крохотный кувшинчик галюновки у хешемского заезжего наемника, напились до зеленых бесов и начали их гонять по всему Рыбному кварталу саблями. Видения видениями, да вот только один из них как раз и оказался самым настоящим — фамилиаром хеонского демонолога. Хорошо еще, что стража гналась за приятелями аж от самого трактира, а не то чародей устроил бы самосуд: отдал их какому-нибудь демону, или вовсе превратил бы в бесов и сделал своими фамилиарами. Всю жизнь колдуну тапочки приносить да смертельно опасные зелья смешивать — то еще занятие. В общем, отделались они малым: заплатили демонологу по три сотни серебра с брата и сели в холодную яму на добрые две седьмицы…

Юноша убрался в сторону, от греха подальше: мимо несколько стражей вели какого-то оборванца, который тщетно пытался вырваться из их цепких рук, оглашая окрестности проклятьями. Айвен успел наткнуться на взгляд незнакомца: цепкий, пронзительный и насмешливый. От этого взгляда по спине вора побежали мурашки и сразу стало зябко.

— Смотри перед собой, руки на виду держи, — прикрикнул стражник на задержанного, и процессия прошла мимо.

Дожевав яблоко, юноша сунул руку в сумку за следующим, но яблока там не нашел. Зато нашел там еще одну руку. Чужую. Схватив воришку покрепче, Айвен обернулся. Позади него приплясывал от боли рыночный щупач по прозвищу Хорек — вор не только наглый, но и весьма неумелый, от чего часто бывал угрюм и бит. В том числе и своими коллегами по ремеслу — чтобы не позорил профессию.

— Эй, друг, да ты никак мне долг решил вернуть? — с деланной радостью воскликнул Айвен. Лицо Хорька же сразу осунулось и помрачнело:

— Это какой еще такой долг? Ничего я тебе не должен.

— Как это не должен? Две минуты назад ты мне задолжал шесть спелых сладких яблок и новую сумку.

— Пять яблок, кислых и червивых, — машинально поправил его воришка и погрустнел еще больше поняв, что выдал себя с потрохами.

— Ну вот видишь! — начал медленно, но неотвратимо выламывать ему указательный палец Айвен. — Я так понимаю, ты решил меня по такому пустяку не беспокоить и тихонечко положить в сумку двадцать серебряных полушек? Верно?

— Двадцать серебра?! Да я за такие деньги себе бочку золотых эрийских яблок куплю! — возмутился было Хорек, но тут же завыл от боли в выворачиваемом пальце.— Отдам десять!

— А пальцы новые ты себе за сколько монет пришьешь, а?

— Аааа… Пятнадцать полушек. Больше у меня нету.

— Ладно, давай пятнадцать, — сжалился юноша, отпуская руку незадачливого вора.

Монеты с тихим звоном перекочевали из одного кошеля в другой, и Айвен дружелюбно улыбнулся:

— Ты это, не злись на меня. А если еще яблок захочешь — приходи, не стесняйся — у меня их много! Да и расценки мои уже знаешь…

Пробурчав что-то непонятное но, несомненно, очень обидное, Хорек скрылся среди палаток, баюкая пострадавшую руку.

— А я уж думал, что это я самый невезучий вор в этом кабрровом городишке, — усмехнулся Айвен и схватил следующее яблоко. Машинально. С торгового лотка. Подняв голову, он увидел дородную торговку, с подозрением рассматривавшую его. Поросячьи глазки ее, едва выглядывавшие из складок жира, так и сверлили незадачливого вора.

— Семь медяков! — заявила она.

— Эй-эй, имей совесть, красавица! Несомненно, любой плод из твоих ласковых рук будет стократ слаще и нежнее, но не на семь же медяков!

Услыхав такое количество комплиментов, «красавица» весьма натурально хрюкнула от удивления. Взгляд ее стал еще более подозрительным, а в рыхлой огромной ручище появился крохотный серебряный колокольчик со знаком пчелы — магический «гудок», вызывающий городскую стражу.

— Ненавижу пчел! — простонал юноша, кладя яблоко на место, — Ладно, успокойся, о прекраснейшая, ведь печать злобы усыпает морщинами твое дивное лицо. К тому же, я и не собирался ничего покупать…

— Тогда зачем ты яблоко взял? — пробасил кто-то сзади.

Вор оглянулся: судя по всему, сегодня на какой-то ферме, где разводят свиней, был день открытых ворот. Стоявший позади громила был на голову выше Айвена, а в обхвате и вовсе втрое. Скорее всего, это был брат жирной торговки.

— Я просто… Просто я искал способ начать разговор с этой прекраснейшей леди! Когда я шел мимо, то не смог не заметить — ее вообще трудно просмотреть — столь утолщенной… То есть, конечно же, я хотел сказать утонченной! Столь утонченной особы, чьи глаза прожгли меня до самого сердца, породив настоящий пожар любви!.. Как-то вот примерно так, — выдохнул юноша остатки воздуха из легких.

— Э… А… — «утонченная особа» словно рыба открывала рот, не издавая не звука. Похоже, столько комплиментов, как сейчас, она не получала за всю свою жизнь.

Айвен бросил быстрый взгляд на левую руку торговки и с удовлетворением отметил, что на безымянном пальце ее блестит обручальное кольцо. Точнее, обручальный браслет, если судить по толщине этого самого пальца.

— Увы и ах, но что я вижу! На хрупкой ручке сверкает серебро! Ты отдана другому, любовь моя? Мое сердце разбито! Я унижен, я в отчаянии, я погибаю от неразделенной любви! Пойду, повешусь и напьюсь…

Закончив свою тираду, он резко развернулся на каблуках и зашагал прочь отсюда. Но с удивлением заметил, что сдвинулся с места всего лишь на фут, да и то — не в перёд, а вверх. Обхватив его своими ручищами, громила приподнял юношу над землей, не позволяя ни уйти, ни вытащить оружие.

— Ты трогал его, сопляк! Ты обтискал яблоко, и теперь его никто не купит даже за полцены, — человек-боров развернул Айвена к себе лицом и поставил на землю, крепко придерживая при этом за плечо.

— Можно подумать, я первый! Да за семь медяков я себе несколько золотых эрийских яблок куплю! А на этом яблоке рота мух именины справляла, вон, засиженное какое!

— Плати! — сжал его посильнее громила, и ребра начали легонько потрескивать.

— Сколько? — обреченно вздохнул вор, понимая, что избежать платы не удастся.

— Четыре медяка.

— Я правильно расслышал? Потрогать вот это гнилое яблоко стоит четыре медяка?

— Мало? Могу накинуть, — ухмыльнулся гигант, демонстрируя дыру на месте двух передних резцов.

— Эх, Иноша на тебя нет. Ладно, вот твои деньги, — юноша повернулся к торговке, — Наше счастье было таким недолгим, таким скоротечным, любимая. Я ухожу, оставив с тобою свое сердце и эти четыре монеты. Не забывай меня, о прекраснейшая!

Громила отпустил его, и Айвен припустил восвояси, стараясь как можно быстрее покинуть свою «возлюбленную».

Отдышавшись, он снова неспешно двинулся между палаток, вскользь осматривая лотки, заваленные товарами, и вслушиваясь в столь привычный и ласкающий слух базарный гул.

— Сладости! Хешемские сладости! Такие сладкие, что сами к рукам липнут! Раз укусишь — целую седьмицу рта не раскроешь!

— А кому хлопушки-веселушки? Есть простые, есть заморские гномьи-алхимические, а есть и настоящие хеонские, волшебные!

— Череп люркера! Настоящий череп болотного люркера! Толченый исцелит от мужского бессилия, а заваренный — от женских дней!

— Дурак ты, Серемин, от мужского бессилия не череп, а рога люркерские нужны!

— Толочь, или заваривать?

— Приматывать, балда деревенская!

— Снимаю сглаз и порчу, гадаю по руке, по деньгам и потрохам. Потроха и деньги — ваши, предсказание — мое!

«Райское место и целая куча нереализованных возможностей!» — мысленно улыбнулся Айвен.

«Только не для такого неудачника, как ты!» — услышал он вдруг чей-то голос.

— Ой, приятель, зря ты меня обидеть пытаешься, — злобно прошипел юноша и резко обернулся, выхватывая нож.

Но позади никого не было. Лишь в пяти шагах о чем-то спорили две молодухи, не обращая на него никакого внимания. Айвен осмотрелся в поисках наглеца, но он стоял совершенно один у высокой стены, ограждающей рынок.

«Не там ищешь… Неудачник», — хихикнул голос.

— А ведь когда найду, хихикалку вырву, — пригрозил вор и посмотрел сперва вверх, а потом вниз. Прямо у его ног лениво копался в останках рыбы голубь.

— Попался! Сейчас я тебе перышки-то по одному и повыдергиваю, — обрадовано воскликнул юноша и спрятал нож.

«Дурак ты, Айвен», — снова услышал он.

— Эй! Ты чего обзываешься? Я, между прочим, в самом настоящем сколярии учился!

«А разве это что-то меняет? Нормальные люди, они с птицами не разговаривают…»

— Так ведь больше и не с кем. Ладно, сдаюсь, вылезай. Небось, опять Инош свои шутки шутит? Неужели все еще злится, что я из его жаб суп сварил? Супчик-то отменный вышел, зубодер сам за обе щеки уплетал да нахваливал! Между прочим, деликатесное заморское блюдо! Ну, где ты?

«Вопрос неверный. Лучше спроси, кто я!»

— Хорошо. Итак: кто ты?

«Я — это ты. Твое второе Я, твой внутренний голос…»

— Вон оно как… — задумался Айвен. — Нет. Не можешь ты быть моим вторым Я, — уверенно заявил он.

«Почему это?»

— Ну во-первых, у меня голос не такой противный. И вообще я даже в менестрели хотел однажды податься, правда, меня тогда с краденой мандолиной на месте и повязали… И, во-вторых, я бы сам себя не обзывал, а вовсе даже наоборот, всеми силами стремился бы поднять самооценку.

«Мда. Всего два года в сколярии провел, а уже каких слов успел нахвататься. Не хочешь, не верь, но я и в самом деле твой внутренний голос».

— Ладно. Допустим, я тебе поверил. Зачем пожаловал-то?

«Ну, вообще-то я всегда был рядом. Точнее, внутри тебя. Просто как-то поводов для беседы не было».

— Ага. А сейчас, значит, повод появился?

«Больно стало смотреть, как ты таланты свои на ветер пускаешь. Какой знатный вор мог бы из тебя выйти, если бы за ум взялся! А ты? Несчастное яблоко стащить не смог!»

— Да если бы этот боров-переросток не появился, то я бы корзинку яблок задаром уволок. Видал, как эта толстуха на меня смотрела? Еще немного, и я бы покорил ее огромное, но хрупкое сердце.

«Я просто смотрю на факты. Яблоко осталось, где и было, а ты еще и четыре медяка заплатил. И кто ты после этого? Неудачник и есть…»

— Так. Мне все это надоело. Не хочу тебя больше слушать. И вообще, тебя нет, ты мне просто кажешься. Наверное, у того историка яблоки гнилые были, вот я и отравился.

«Тем не менее, я здесь, а ты и деньги заплатил, и без яблока остался».

— Сто кувшинов эля стояли на столе. Один кувшин упал, разбился, и осталось их девяносто девять! Девяносто девять кувшинов эля, стояли на столе!.. — начал орать Айвен, одновременно прикрыв уши ладонями.

«Извини, но я не снаружи, а внутри. Так что не поможет. Хотя, должен признать, песенка забавная. Хочешь, я буду тебе напевать ее ночами? И, кстати, голос у тебя действительно противный».

— Чего тебе нужно от меня! — заорал взбешенный юноша. Проходивший мимо старик отшатнулся, осенил себя знаком Чистого Ио и быстро поковылял прочь.

«Хочу, чтобы ты показал, чего стоишь!»

— Показать тебе, значит? Да проще простого! — Айвен зашагал в сторону ближайшего торгового ряда, где продавались фрукты.

Особо не присматриваясь, он выбрал самый крайний навес. На лотке стояли корзины со всевозможными спелыми фруктами: груши, яблоки, виноград, крупные дыни и даже редкие в этот сезон фарюки источали просто невероятный аромат.

— Смотри и учись! — сам себе фыркнул юноша и выхватил яблоко прямо из рук зазевавшейся торговки. В последний миг, рука вора вдруг сама собою дернулась, и вместе со спелым плодом стащила одно из колец, во множестве украшавших изящную дамскую ручку.

— Ой, мамочки, меня кажется грабят! — в приятном женском голосе слышались нотки страха.

— Я не граблю, я обворовываю, поправил ее Айвен, поднял голову и... просто утонул в омуте прекрасных зеленых глаз.

Девушка была невероятно красива. Про таких слагают баллады, из-за таких начинаются и прекращаются войны, и из-за таких Айвен теряет дар речи. Правда, совсем ненадолго. Мысли проносились в его голове с безумной скоростью: «А она хороша. Очень хороша, а значит устала от банальных комплиментов», — прикидывал он, — «Значит, обычный вариант не годится…»

— Госпожа! Я больше не могу таить этого в себе, слова и чувства мои рвутся наружу! Признаюсь, что я вами просто покорен. Покорен вашим умом и безграничной мудростью, которую я вижу в ваших прекрасных глазах! Что значит красивая оболочка, если она пуста? Но вы — во совсем другое дело, о несравненная. Свет ваших глаз, это свет мудрости, свет тайных знаний. Мне не доводилось беседовать с вами, но я уверен, что ум ваш столь же гибок, сколь гибок и этот дивный стан…

— Госпожа Урс, что случилось? — двое запыхавшихся стражников выросли возле палатки.

— Ничего особого, — ослепительно улыбнулась девушка, — просто вот этот молодой господин имел наглость вырвать из моих рук яблоко и украсть кольцо!

— А ты украла мое сердце, — прошептал юноша.

— Понятно, — усатый стражник бережно вынул из руки вора яблоко и украшение, и передал их красавице. Схватив юношу за воротник, он подтащил вора поближе и злорадно прошептал: — Ну и влип же ты, приятель. Это надо же, попытаться ограбить единственную дочь начальника городской стражи!

— Ну, и что делать будем? — обратился Айвен к своему внутреннему голосу, но тот молчал, словно его никогда и не было.

— Известно что, — усмехнулся усатый, — в холодную тебя бросим, за кражу. Извините за беспокойство, госпожа Урс.

Раскланявшись, стражники крепко ухватили юношу под руки и потащили к выходу. Бросив прощальный взгляд на роковую красотку, Айвен увидел сияющие в прекрасных глазах озорные огоньки и печально вздохнул. Он начал оглядываться по сторонам, надеясь отыскать лазейку и вырваться из рук стражи, но тут вдруг его запястье словно огнем обожгло. Юноша окончательно поник: стражник поставил ему «клеймо арестанта» — особую магическую метку, увидев которую любой стражник знал, что перед ним преступник, который должен находиться в тюрьме. Теперь бежать было бесполезно, потому что обладателя такой метки отыщут, где бы он ни находился. До сих пор колдуны воровской Гильдии бились над этой меткой, но управы на нее не нашли.

Доставили на дознание и оформили его быстро: по факту задержания на месте преступления при свидетелях и с усугубляющими обстоятельствами. Эти самые «усугубляющие обстоятельства» в образе прекрасной дочери главы городской стражи настолько заняли мысли юноши, что он словно в тумане наблюдал за суетою вокруг своей персоны и утвердительно отвечал на любые поставленные вопросы, даже толком не вникая в них. Приговор — штраф в сто серебряных монет и полгода холодной ямы. Срок, конечно, немалый, но хорошо хоть, без воровского клейма отделался, с такими-то «усугубляющими обстоятельствами».

Глядя на не совсем нормальное состояние пойманного вора, приговорщик и вовсе хотел решить дело одним штрафом, сославшись на действие пыльцы фей или камня-дурманита, но простейший служебный артефакт-анализатор показал, что юноша чист. Но, пошептавшись со стражниками, со вздохом шлепнул печатью по арестной бумаге.

Наконец, все формальности были улажены, и строгий конвой повел юношу в городскую тюрьму. Собственно, Айвен здесь бывал уже не раз, но как и всегда, при виде этого мрачного сооружения у него сжалось сердце. Не от внешнего вида тюрьмы, а при воспоминаниях о ее мрачной истории и дурной славе.

…Для такого небольшого и малозначительного городка, как Кияж, местная тюрьма была слишком хороша. Впрочем, это и не удивительно — триста лет назад она за три месяца целиком и полностью была возведена здесь по указу короля Маркуса для того, чтобы содержать одного единственного заключенного. Имя его, согласно тому же указу, было предано забвению, равно как и деяния, за которые негодяй удостоился такой чести. Опасный государственный преступник — вот и все, что было о нем известно. Все остальное было лишь домыслами да слухами, Если верить самым популярным из них, то в тюрьме более двухсот лет содержался закованный в адамантовые цепи внебрачный сын самого короля, рожденный от безумной суккубы. На завтраки он жрал исключительно невинных младенцев и пил свежую кровь праведников, доставляемых ему под видом преступников.

Как бы то ни было, но одна из самых надёжных тюрем королевства находилась именно в Кияже. Шестигранное каменное здание высотой всего в два этажа, она могла содержать до двух тысяч преступников. В этом не было никакой магии, просто большая часть Боргарда, так называлась тюрьма, находилась под землей. Разветвленная сеть казематов больше походила на самый настоящий лабиринт, в котором немудрено было запутаться даже держа в руках карту. А вот в этом уже была виновата именно магия. Боргард был построен при непосредственном участии Карема Архитектора и его лучших учеников. Прославленный архимаг потратил немало сил при строительстве, и тюрьма почти не уступала Торнгарду, тюрьме-крепости имени Семи мятежных королей, расположенной в столице Арлании.

Многорукий Гаррет, наставник Айвена и вот уже более десяти лет бессменный глава Гильдии Воров Кияжа, утверждал, что каждую ночь расположение камер в Лабиринте Боргарда менялось непостижимым образом, и любая сколь угодно точная карта оставалась правдивой в течение одного лишь дня. А еще, пройдя не одну тысячу шагов по прямой и прокопав подземный ход, ты мог запросто оказаться всего в двух шагах от тюремных стен. Обладатель же «метки узника» и вовсе не способен покинуть стены Лабиринта, снова и снова возвращаясь к своей камере. Зачарована тюрьма была на совесть и на Гексакулум Запрета, а это значит, что любое заклинание в ее стенах теряло свою силу, делая Боргард отличной тюрьмой и для чародеев.

Старый вор, проведший две трети своей жизни за стенами Боргарда, прославился еще и тем, что стал одним из немногих, кому удавалось оттуда сбежать. И был единственным, кому удавалось проделать это трижды. Как ему удалось выбраться из камеры, пройти Лабиринт, минуя стражей — в том числе и далеко не человеческого происхождения — и многочисленные ловушки, избавившись при этом от «метки узника»? Эту тайну Гаррет хранил и по сей день…

Как бы то ни было, но Айвен точно знал две вещи. Первое: из Боргарда ему самому не выбраться. Второе: сидеть в тесной камере с каким-нибудь убийцей или безумцем следующие полгода ему не хочется. А поэтому он предпринял последнюю попытку избежать тюремного заключения и воспользовался своим правом на вестника свободы.

…Каждый преступник после подписания обвинительного приговора имел право тут же отправить письмо в любое место страны. Особый королевский указ предписывал тюремному начальнику во что бы то ни стало доставить письмо по назначению в течение двадцати четырех часов и не более. Любые расходы на доставку «вестников свободы» брала на себя королевская казна, и заключенному гарантировали сохранность послания и его непременную доставку адресату. И было совершенно не важно, посылалось ли письмо с конным гонцом, голубиною почтой или с помощью магии. Писались такие письма на специальной бумаге с помощью артефакта-дальнописца, тут же тайно отправлявшего копию текста прямиком в Тайную Канцелярию, но за изменение, перехват или подделку «вестника свободы» полагалась суровая кара вне зависимости от имевшихся на то причин и личности злоумышленника.

Айвен отписал своего «вестника» Хорту. Как и положено, в распоряжении воровской Гильдии всегда было несколько лучших языкарей, которые как раз и занимались тем, что вызволяли из тюрьмы угодивших туда воров. Конечно, хлопотали они не за каждого неудачника или неумеху, а только за видных специалистов, имеющих большой вес в Гильдии. Правда, Айвен не был ни видным вором, ни членом Гильдии, но зато их атаман исправно платил ворам десятину с каждого налета, получая за это доступ к услугам гильдейских скупщиков и языкарей, а заодно и какую-никакую защиту своих людей от других мастеров дубины и топора, хозяйничающих на близлежащих трактах. Если все пойдет, как положено, то не пройдет и двух дней, как он снова окажется на свободе — почти всегда так оно и случалось. Каждый из членов шайки хотя бы раз оказывался в Боргарде: за драку, за кражу, за непотребный вид или даже просто за плохое настроение некстати подвернувшегося стражника. Вот тогда-то гильдийская десятина и давала о себе знать, позволяя вытащить бедолагу из холодной ямы, если Хорт считал, что ему там не место. О том, что атаман может решить попридержать своевольного «пузыря» какое-то время на казенных харчах и подальше от жаркого солнца, юноша предпочитал не думать…

Одевая в отправной комнате тюремную робу, Айвен насвистывал незатейливую мелодию из какой-то фривольной песенки. Разумеется, приподнятое настроение преступника, отправляющегося в холодную на добрых полгода не укрылось от стражи:

— Эй, Барт, ты погляди-ка, какой веселый. Небось, первый раз у нас гостит, хе-хе. Песенки поет. Слышишь, музыкант, тебя как звать-то?

— А зови ты меня вольным ветром, пес казенный, — отозвался юноша. — День-два, и я снова буду там, где поют птицы, а ты как и прежде будешь слушать лишь скрип решеток да проклятья узников.

— Ишь ты! Без пяти минут в кандалах, а ведет себя словно начальник Боргарда, — удивился второй стражник, — На дворянчика вроде не похож. Может, он блаженный или ученый какой...

— А в чем разница-то? — рассмеялся его приятель. — Так как твое имя, вольный ветер?

— Да ты в бумагах глянь, если читать умеешь, конечно.

— Мне по чину читать не положено! Ишь, развелось тут умников… В какого вора не плюнь, так каждый на двух языках говорит, на трех читает, да на четырех пишет.

— Ай… Ве… Н. — по слогам прочитал второй стражник, взяв со стола бумаги.

— Айвен? Слушай, а ты не тот ли самый Айвен, а? Который по первому сроку нашего Редика аж три раза обворовал? Просил воды напиться и каждый раз у него для верности по два ключа со связки снимал, чтобы уж точно не ошибиться. Шесть штук спер!

— Да вот только своего ключа так и не вытащил? Как же, помню — такое не забудешь. Вот уж точно, вор, каких мало… — со смехом подхватил второй охранник.

— А нечего ему было шляться, где не положено! Кто ж знал, что он случайно забрел? Тоже мне, святой Аннис выискался, заключенным напиться подносит… Чего он мне воду таскал, если вообще должен был на другом этаже быть? — вспыхнул юноша.

— Трудно вытащить из связки ключ от своей камеры, особенно если там его нет, — философски заметил умеющий читать стражник и снова рассмеялся.

— Это оно верно, — согласился второй. — Жалко, что ему быстро разъяснили, что бежать отсюда не удастся даже с верным ключом. А то мы бы еще повеселились.

— Ему-то может и разъяснили, а вот подруге его… Слыхал эту историю? Как к нему девка бегала, такая чернявая и глазастая.

Зубовный скрежет, который при этих словах издал Айвен, показал, что Инош не зря считается лучшим зубодером. Вор прекрасно помнил этот эпизод.

— И принесла эта девка нашему вольному ветру очень интересную торбу со снедью. Видать, совсем плохая она повариха была, потому что медовуху настаивала на ржавой пилке. Я даже сначала подумал, что надо бы глаза у казарменного лекаря проверить, а потом смотрю — так оно и есть, плавает в бутыли самая настоящая пилка. Хоть и ржавая, но острая. Такой и решетку перепилить можно, ежели умеючи …

— Инициативные нынче девки пошли. Да и кто ж знал, что эта простушка возьмет бутылку из чистого стекла?! — больше Айвен сдерживаться уже не мог, — Вымя отрастила на две ладони, а ума так и не нажила к двадцати годам!

— Это да, ухватиться там было за что, и с заду, и с переду, — мечтательно причмокнул рассказчик.

— Ты лучше хватайся за нашего мальца покрепче, да смотри, чтобы он вольного ветру от страху не пустил, — оборвал его второй стражник и взял цепь от кандалов, сковывавших ноги юноши. — Ну, Айвен, ты у нас в гостях не впервой, так что куда идти знаешь. И в ближайшие полгода ты будешь зваться у нас не иначе, как тюремным сквозняком…

Осторожно протиснувшись в неплотно прикрытую дверь, пес огляделся и принюхался. Трактиров, подобных этому, он за свои годы странствий повидал немало и прекрасно знал, чего здесь можно ожидать. Помимо вполне ожидаемых запахов множества незнакомцев и всевозможной пищи, он уловил и кое-что смутно узнавамое. Впрочем, собственное бурчащее брюхо было куда как важнее непонятного странного запаха, и поэтому пес осторожно, вдоль стены, начал пробираться в сторону кухни.

Он продолжал принюхиваться, стараясь выделять не только запахи, но и их хозяев. Как показывал его немалый опыт, люди, сулящие неприятности, пахли весьма схоже вне зависимости от того, где и в какой ситуации они встречались — табаком, кислым дешевым вином или кровью. Кстати, и добрые люди тоже зачастую имели немало общих друг с другом ароматов, и чаще всего это был запах молока, теплого хлеба или жаркого пламени. Увы, если первые в этой таверне были в достатке и даже излишке, то пахнущих приятно людей псу обнаружить не удалось.

Один из двоих сидящих в тени за самым дальним столиком, вдруг ткнул своего лысого товарища в бок:

— Эй, Бритва, ну-ка глянь вон туда.

— Ну и что? Фарг опять нажрался и сейчас начнет приставать к девкам. Ну, получит по лбу кувшином, так ему не впервой…

— Да ты не туда, ты левее смотри! Возле вон той лавки.

— Кабрров мрель! Атаман, да это же та самая шавка!

— Хе, узнал?

— Да я эту мрелеву морду из тысячи таких же плешивых морд узнаю. Ну счас я его…

— Эй, эй, погоди, у меня тут одна мыслишка созрела… — Хорт нагнулся к цирюльнику и что-то зашептал ему на ухо. Бритва молча слушал его, и с каждой фразой улыбка на его лице становилась шире.

Наконец, двое закончили шептаться. Все это время пес неподвижно просидел под лавкой в ожидании момента, когда кто-нибудь уронит на пол хотя бы кусочек съестного.

Хорт подошел ко второму вышибале «Угрюмого булочника», который о чем-то беседовал с разносчицей, и, изобразив на лице возмущение, хлопнул его по плечу:

— Эй, я не понял, это что у тебя здесь творится? Стоило мне только отойти с приятелем парой слов перекинуться, как у тебя уже всякое зверье по трактиру шастает?

— Где? — удивленно обернулся тот.

— Да вон он сидит, кобель блохастый. В общем так, я разбираться не стану, чья это псина, но или ты сейчас же выкидываешь его, или я вышвырну отсюда тебя. Понял?

— Считай что его здесь уже нет, Хорт.

Вышибала поднялся со своего места и направился к собаке. В то же самое время Бритва подошел к группе подозрительных личностей, сидевших за одним из столов. Конечно, в этом заведении таковым был каждый посетитель, но в исключительной подозрительности именно этой троицы не засомневался бы даже единственный действительно слепой попрошайка с площади Пяти Храмов. О чем-то быстро переговорив, сначала лысый грабитель, а потом и его собеседники выложили на стол несколько монет и уставились на разворачивающуюся посреди трактира сцену.

Громила как раз подошел к псу и грозно уставился на него. В ответ животное лишь вопросительно склонило голову и отчаянно завиляло хвостом, выпрашивая что-нибудь вкусное, или не очень вкусное, но питательное. К огорчению пса, ни кормить, ни терпеть его присутствия здесь не желали. Огромная ручища потянулась к шее собаки, намереваясь ухватиться за ошейник.

Хорт широко улыбнулся.

Бритва едва смог сохранить невозмутимый вид и не рассмеяться.

Три его новых собеседника напротив, снисходительно улыбались.

Рука сомкнулась на узкой полоске выделанной кожи с тисненым гербом, и приподняла собаку.

Пес жалобно скулил, но не сопротивлялся, когда вышибала вышвыривал его из таверны. Улыбки мигом сдуло с лиц Хорта и Бритвы.

— Мрелев пес! Да как же это… Да я же… — только и смог произнести лысый наблюдая, как один из подозрительной троицы сгребает его деньги со стола, — Ну, шавка облезлая, сейчас мы с тобой потолкуем…

Позабыв про свои вещи, цирюльник кинулся к выходу. Хорт попытался было его остановить, но лишь махнул рукой и вернулся доедать остывающий завтрак. Даже брань за окном не отвлекла его от аппетитного омлета. Кричал Бритва:

— А ну иди сюда, мрель блохастый! Ты что это мне там устроил в трактире, а, шапка с хвостом? Я же своими глазами видел… Да что видел — я на своей шкуре все почу…

Голос вдруг оборвался. Раздался хорошо знакомый треск, а потом в стену трактиру бухнуло что-то большое и мягкое. И в спертом воздухе трактира, наполненном всевозможными и не совсем возможными ароматами, запахло отбушевавшей грозою.