Печать скверны 5. Ранг «жнец»

Глава 1

Я пришел в себя в полутемной горнице, лежа на широкой кровати.

Здесь было прохладно, как бывает в деревенских домах. Меня окружали стены из почерневшего от времени кругляка, с торчащей из щелей паклей. На полу у дверей лежал лоскутный половик, прикрывая щели в стоптанном пороге. В углу висела икона под вышитым рушником, на подоконнике от легкого сквозняка колыхалась герань в глиняном со сколами горшке.

Стена возле кровати оказалась теплой – где-то за ней, видимо, остывала протопленная печь. Легкий хвойный аромат от дров разливался по комнате уютным, сонным маревом, вызывая желание покемарить еще чутка…

Я уже хотел откинуться на подушку, когда что-то зашуршало подо мной, где-то внизу, на уровне пола. Ощущая смутное беспокойство, я оперся на локоть и заглянул под койку.

В центре темнел прямоугольный лаз в подпол, совсем маленький, размером всего с пару кулаков, сложенных вместе. Там что-то шевельнулось во мраке, и я на мгновение замер, испытав приступ необъяснимой тревоги. Но в следующее мгновение из темноты вынырнула дымчатая кошка, довольно упитанная, с глазами болотного цвета, отсвечивающими во тьме как два фонарика. Она недовольно повела усами на мое присутствие и, презрительно фыркнув, скользнула обратно в щель.

Со вздохом я откинулся обратно на кровать, испытывая непонятное облегчение.

Простыня подо мной пропахла потом и терпкой, горьковатой припаркой, похожей на смесь ромашки и зверобоя. Нехороший, «больничный» запах, от которого хотелось поскорее избавиться, вдохнуть чистого уличного воздуха, ощутить дуновение ветра.

Завозившись на кровати, я снова приподнялся и повернулся в сторону окна.

Оно было наполовину прикрыто ставнями и выходило в огород. За ним виднелся плетень, над которым подсолнухи призывно кивали тяжелыми головами, словно приглашая меня выйти на прогулку. Судя по длинным теням, которые они отбрасывали на штакетины, можно было понять – наступал вечер. Свободный от дневного зноя и хлопот трудового дня.

Я перевел взгляд в угол, на кружевную паутину, пытаясь воскресить в памяти события, предшествующие моему довольно странному самочувствию. От чего я здесь валяюсь? Неужели заболел, свалила лихорадка? Тело ныло и болело, будто его усердно молотили цепями на токе, словно выколачивали зерно…

Объятый пожаром трактир, пламя вспарывает черное небо.

Зубодробительная погоня под стоны раненых.

Посмертный оскал Шульги, застывший на обожженном взрывом черепе…

Мысли пронеслись стремительно, как речной поток, прорвавший плотину забвения. В голове раскатисто зазвучали выстрелы.

Мы спасали Петра, вытащили его из лап Довбора, чуть живого, но даже в сознании. Послуживший казармами трактир сгорел дотла, и вместе с ним – немалое количество людей капитана. Сам Мирон Шульга, с которым судьба сталкивала меня снова и снова, наконец-то отправился в ад, где ему самое место. Убитый им десятник Варфоломей отомщен. Довбор тоже мертв – эта страница закрыта навсегда.

Но цена оказалась непомерно высокой. Внезапный взрыв порохового заряда едва не поставил крест на всей спасательной операции.

Вместе с воспоминаниями я будто заново пережил ощущение ослепительной вспышки, последовавшую за ней ударную волну и наконец – боль в ногах. При этих мыслях мышцы снова скрутило спазмом, когда дробинки прошивали плоть, будто градины – лист лопуха.

Зажав в кулаке влажную ткань, я хотел было откинуть простыню, чтобы убедиться, что все в порядке, но на миг испугался. А вдруг там пустота? Вдруг ног больше нет? Глупый, иррациональный страх, но он сковал меня на несколько долгих мгновений.

Хотя нет… глупости все это, вроде бы я чувствовал их. Ноги даже ныли немного, словно предчувствуя ненастье, конечности слегка знобило, хотя в горнице было тепло.

Глубоко вздохнув, я откинул простыню.

Ноги были на месте. Распухшие, в шрамах, и даже реагировали на прикосновения.

Чуть выше коленей виднелись узкие повязки, пропитанные мазью. Вся поверхность кожи была в мелкую припухшую точку, свежие розовые шрамы испещряли ее, будто пчелы сильно искусали, а потом врач делал надрезы, чтобы вынуть жала… нет, дробь. Это ее вынимали из каждого сантиметра, методично и планомерно, что явно заняло не один час. Каждый осколок в свою очередь оставил след – крошечную метку, память о той фееричной ночи.

Я испытал такое облегчение, что едва удержался, чтобы не соскочить на пол. Ранения зажили удивительно быстро, наверняка Катерина помогла, ее чудо-припарки и травяные снадобья. Ведьма удивительно хороша в своем деле, она и мертвого на ноги поставит.

Интересно, сколько я здесь провалялся? День или два? Твою дивизию… мне же деревню защищать доверили, а я тут разлеживаюсь, как девица на перине.

Перед глазами само собой возникло хмурое и осуждающее лицо батюшки Элиана. Отмахнувшись от него, я огляделся в поисках своего оружия. Этот вопрос волновал меня не меньше первого.

С кровати не было видно ни вещей, ни оружия – она располагалась в углу, напротив окна. Делать нечего, придется встать, лишь бы ноги не подвели.

Я сделал усилие и сел на кровати, коснувшись пола голыми ступнями. Пол был холодным и шершавым, что отчасти вернуло чувствительность ватным пальцам. Я попробовал встать, держась за спинку кровати. Ноги слушались, но каждое движение давалось с трудом – они затекли, словно кровь начала циркулировать только сейчас, отчего жилы отзывались тупой болью.

Нужно расходиться, только и всего. Размять ноги.

Я сделал шаг. Потом второй, а за ним и третий. Одернув длинную рубаху, кроме нее на мне ничего не было, обошел громоздкий сундук, придерживаясь рукой за стену.

Мои вещи нашлись сразу за ним, аккуратно разложенное на пыльной овчине. На крючке рядом висела кожаная сбруя патронташа с медными пряжками. Двенадцать гнезд – апостолов – плотно обхватывали липовые пеналы. Под ним лежал рюкзак, бывшая сумка переделанная в походный мешок с помощью лямок. На нем пристроили две кобуры, литая под пистолет и с кольцом под обрез.

Холодное оружие: незаменимый топорик для ношения на поясе, и добротный охотничий нож в потертых ножнах.

В самом центре разложили огнестрелы, я оглядел их с особой любовью. Трофейный пистолет, бывшая собственность одного ловчего, предавшего Приют. Ружье с кремневым замком, переделанное мной в короткий обрез, наповал разящий дробью. И главная ценность – нарезной карабин с колесцовым замком, из которого я наловчился шмалять не хуже заправского снайпера.

Все было сложено аккуратно, но мой наметанный взгляд заметил одну деталь. Если холодное оружие заботливо протерли и начистили до металлического блеска, то огнестрелы... на них так и остался легкий нагар, пороховая копоть.

Значит, привести их в порядок знающего человека не нашлось. Нет, не так. Не нашлось того, кому бы могли доверить мои огнестрелы.

Их не касалась рука Анны.

Я неловко опустился на пол рядом с карабином, взял его в руки. В рюкзаке отыскал ветошь, начал протирать неловко, стараясь отогнать дурные мысли.

Делал это механически, словно оружие могло понадобиться мне прямо сейчас, в ближайшие секунды. Это был рефлекс, выработанный за все время, проведенное здесь. Ничего поделать я с собой не мог, руки сами знали, что делать. Нужно было успокоится, пережить волнение.

Сначала ствол, потом – зарядную полку и замок. Напоследок ложе. Я возился с карабином, постепенно успокаиваясь, и вдруг услышал.

Выстрелы.

Первая мысль – показалось. Наверняка последствия контузии. Но звук вновь повторился. Потом еще раз, убеждая меня в своей реальности. Выстрелы доносились с улицы, где-то в отдалении, приглушенные расстоянием.

Я как был – с карабином в руках – попытался встать, чтобы подойти к окну. Ноги заплетались и плохо слушались, цеплялись друг за дружку. Сделав пару шагов с грацией пьяного я потерял равновесие и попытался ухватиться за что-нибудь, но лишь с грохотом сбил крышку с чугунка, который стоял на сундуке. Она покатилась по полу, глухо звеня, как колокол, оповещая всех в округе о моих безобразиях.

На шум в горницу тут же заглянула рыжая девчонка.

Марта.

На ней был длинный фартук поверх простого ситцевого платья, голубого в мелкий белый горошек. Волосы были стянуты в узел на затылке, лицо раскраснелось от хлопот, на щеке темнела ссадина – видимо, тоже досталось во время суеты.

Увидев меня стоящего у окна с карабином в руках, ее глаза округлились.

– Катерина! – завопила рыжая, переступая порог. – Севастьян куда-то собрался!

Она опрометью подбежала ко мне, обхватила за талию, помогая удержать равновесие, и осторожно повела обратно к кровати.

– Ты куда это собрался?! Тебе же нельзя вставать! Раны откроются, швы разойдутся!

– Ноги целы, значит ходить надо, – ответил я невпопад, едва ворочая обленившимся языком. – Хотел свежим воздухом подышать.

– Ишь, хотел он… мы тут специально можжевеловыми дровами топим, чтобы хворь отогнать, а он – подышать!

Марта усадила меня на кровать, захлопотала вокруг. Хотела отобрать карабин, но я не позволил. Тогда она ограничилась тем, что подложила под спину подушку.

– Лежи, не дергайся, я сейчас Катерину покличу.

Но я уже услышал в коридоре знакомые шаги. Через мгновение раздался не менее знакомый насмешливый голос:

– Очнулся, подранок? А я думала священника из города вызывать.

– Не ври, – отозвался я. – Ты их на дух не переносишь.

Она коротко рассмеялась и вошла в комнату, принеся с собой запах травяного настоя и сухой пижмы.

Марта замерла рядом, вцепившись в ремень моего карабина, словно боялась, что я снова вскочу и убегу от них куда глаза глядят. Она перевела взгляд на Катерину, словно ища поддержки.

– Скажи ему, пусть ляжет.

– Севастьян, ты бы и в правду отлежался еще маленько. Вечер уже, куда тебя понесло…

Но я уже вполне освоился и чувствовал себя довольно сносно. Ноги ныли, но терпимо, голова слегка отяжелела, но больше от мыслей, которые роились потревоженным ульем. Я выдержал паузу, собираясь с духом, и задал главный вопрос, которого боялся больше всего:

– Что с Анной? Насколько я помню, ей досталось больше всего.

Катерина не поменялась в лице. Маска спокойствия держалась на ней как влитая, как на прожженной докторше, привыкшей давать любые ответы. Но я знал ее давно, успел изучить, и от меня не укрылась тень, всколыхнувшая неподвижное лицо. Мимолетная растерянность, которую она поспешила спрятать за деланной сосредоточенностью.

– Вашу Анну перевезли в часовню батюшки Элиана, – отвернулась она, ставя кружку на столик у кровати. – Там сейчас организовали госпиталь, лучшие доктора Драни работают с ранеными. Не переживай, деваха крепкая.

– Что с ней? – повторил я, ухватив ее за рукав.

Наткнувшись на мой взгляд Катерина поправила платок на голове.

– Ранение серьезное, – вздохнула она наконец. – Пуля задела нутро, осталась там. Но ты, молодец – догадался ожерелье на нее одеть. Регенерация сработала вовремя. Иначе... – она вдруг запнулась, поняв, что сболтнула лишнего. – Иначе померла бы еще вашей дырявой карете.

Она замолчала, потом с удвоенным усердием принялась осматривать мои повязки, отрывать присохшие края и щупать кожу, приговаривая что-то невнятное про «отек» и «заживление».

Я не мешал. Понял: сейчас я ничего не могу сделать для Анны. Оставалось надеяться, что местные доктора действительно смогут помочь. Этот вопрос следовало держать на контроле, но вернуться к нему позже. Тут бы с остальным разобраться.

– Где мы? – спросил я, переключаясь на насущное.

Катерина язвительно улыбнулась, не поднимая головы.

– В вашей деревне, милорд «граф». Там, куда вас сам Элиан назначил. Правда, недолго осталось вашему королевству, скоро его сомнут полчища тварей...

– Неправда! – возмутилась Марта, навострив ушки. – Гришка говорит, что мы сможем продержаться. У нас здесь укрепления, настоящий ров и даже ловушки. А еще чтец обещал помочь с погодой.

Катерина выпрямилась, уперла руки в бока.

– Сколько продержимся? – спросила она с вызовом. – Сутки? Или двое? Надо решать сейчас, отступаем в город или нет. Иначе дорогу на Дрань перережут, а с боем едва ли половину раненых увезти сможем. Да и то, если сами прорваться сумеем.

– Погодите, бабоньки, – я оказался сбит с толку. – Так сколько я здесь валяюсь?

Марта и Катерина растерянно переглянулись.

– Седмица сегодня заканчивается, – начала загибать пальцы рыжая. – Или уже…

– В смысле – неделя?! – я схватился за голову. Волосы оказались жирными и спутанными, под ногтями виднелась грязь. Похоже, не врут – целая неделя прошла. – А кто тогда обороной руководит?

– На Семене и старике-Игнате все держится, – ответила Катерина. – Петр за тылы отвечает, помогает как может, но он еще сам не отошел, – ведьма стрельнула глазами в Марту. – Гришка ее в разведку бегает. Сыч теперь за стрелков отвечает, ему Мардей подсказывает, картограф ваш в военной науке сведущ. А так... держимся. Пока что.

Я замахал руками, словно крыльями. Отбросил одеяло в сторону.

– Так. Мне нужно срочно к ним!

Бабы глянули на меня осуждающе, как на малохольного, но остановить не решились. Катерина только раздула ноздри, пытаясь усмирить гнев.

– Упрямый, как бык. Ладно, делай, что хочешь.

Я уже собрался встать, но тут вспомнил, что сижу в одной рубахе. Бросил красноречивый взгляд на Марту, которая делала вид, что поправляет горшок с цветком.

– Иди, – сказал я ей. – Помоги остальным. Да, и вещи мои принеси.

Марта вспыхнула, сбегала в другую комнату и кинула ворох вещей на кровать. Потом выбежала из комнаты прочь, громко хлопнув дверью.

– Мог бы и поблагодарить. Она ночами с тобой сидела.

– Черт побери, – повинился я. – Ты права. Но после, после…

Катерина подала мне одежду, помогла натянуть сапоги, отпуская язвительные комментарии про «барина, который без няньки и шагу ступить не может».

Я одевался, чувствуя, как непривычно болтается одежда на похудевшем теле. Застегивая ремень, интуитивно запустил «чуткий слух», пытаясь понять, что происходит за пределами деревни. Дальние выстрелы, крики дозорных, лошадиный топот – все смешалось в сплошной гул, окутывающий подножье нашего холма.

Но сквозь этот гул я услышал стон. Совсем рядом, в соседней комнате.

– Кто там? – поинтересовался я, кивая на стену. – Кого-то из ополченцев разместили?

Катерина поморщилась словно от зубной боли.

– Венедикт. Симулирует, лишь бы в боях не участвовать.

– Нет, его и в правду зацепило… я помню.

– Ранение пустяковое, только сало пробило. Уже зажило, а он все ноет, – она отмахнулась. – Но ничего, я его быстро отучу. Есть у меня настой особый, на поганках. Бабка моя так делала – выпьет человек, и сразу понимает, что здоров, и в поле поперед всех бежит – за троих работать.

Я невольно улыбнулся, но возражать не стал. Катерина свое дело знает. Лишь перед глазами встала комичная картина, как пухлый чтец оголтело несется впереди ополченцев, размахивая свитком.

Одевшись и ощущая надежную тяжесть пластин в куртке, оказавшуюся почти неподъемной, я задумчиво оглянулся на свое оружие. Все не унести, еще слишком слаб. Остановил выбор на карабине – зарядил его, подготовил к бою, сунув пару зарядов в карман про запас. Больше боялся не унести, ноги еще не окрепли, но и безоружным выходить не хотелось.

Пока заряжал отметил, что процесс пошел куда быстрее. Навык, предложенный хитрой бабкой в кепке, действительно работал, ускоряя работу рук. То видение, с перфокартами и древними компьютерами не выходило из головы. Это надо же, увидеть такое! Не иначе Катерина ошиблась, и в один из отваров подмешала мне свои поганки.

Закинув карабин за плечо я вслед за ведьмой прошел в соседнюю комнату.

Теперь я узнал штаб. Тот самый дом, в котором мы пили брагу с Гришкой и Венедиктом, когда получили весть о похищении Петра. Стол все так же стоял посреди комнаты, заваленный картами и схемами, которых изрядно прибавилось. Здесь же в подсвечнике тускло горела оплывшая свеча. Только теперь здесь пахло не брагой, а лекарствами и чернилами.

Возле печки на топчане усердно стонал Венедикт. Он метался будто в бреду и рвал на груди рубаху. Но, заметив меня, на миг замер, открыв рот, а потом снова закричал дурным голосом.

Катерина с досадой посмотрела в его сторону, но ничего не сказала.

Хлопнула входная дверь, вошел Петр, обстукивая о порог сапоги.

Правую кисть обвивала свежая повязка, небритое осунувшееся лицо выглядело крайне озабоченным. Разглядев меня в полумраке, он на миг замер, а потом шагнул вперед, растягивая руки в стороны.

– Севастьян... – выдохнул он. – Я уж думал – померещилось мне.

– Хватит уже валяться, – ответил я. – Все бока отлежал.

Мы обнялись, как старые приятели, которые не виделись годы, хотя прошла всего неделя.

Я осторожно хлопнул его по плечу, оглядел Петра.

– В последний раз, когда я тебя видел, ты выглядел как покойник, которого не пустили на тот свет. Ладно, докладывай, чего тут без меня наворотили.

Петр мялся, будто не знал, с чего начать. Я его прекрасно понимал: со времени моей отключки здесь произошло многое, и он пытался выстроить логическую цепочку, чтобы не пересказывать одни и те же события дважды. А может – боялся огорошить неожиданными вестями. Сейчас всего можно было ожидать.

Поэтому я не торопил, внутренне настраивал себя впитывать информацию, какой бы она не была.

– Корневое воинство осадило Дрань, – начал он наконец. – Нас здесь атакуют постоянно. Каждый день – новая стычка, каждую ночь налеты. Пробуют нас за зуб, с каждым разом сжимая челюсти все сильнее Мы держимся, но...

Он замолчал, взял меня за локоть.

– Пойдем, Севастьян. Я лучше покажу. А по пути расскажу о самых важных событиях. Там... – он запнулся на миг. – Многое изменилось. И не в лучшую сторону, должен признать.

Я вышел на улицу вслед за ним. Прищурился, держась за косяк. Вечернее солнце слепило глаза, пришлось даже зажмуриться, привыкая к яркому свету. Судя по звукам, вокруг царила нездоровая суета. Перекрикивались солдаты, что-то перетаскивая на плечах. Сухо щелкали взводимые арбалеты, недовольно пела сталь, касаясь точильного камня. Где-то вдалеке грохотали отдаленные выстрелы, будто надвигалась гроза.

В воздухе пахло порохом и гарью – запахом войны.

– Опять начинается, – пробормотал Петр, глядя в сторону частокола.

Я посмотрел туда же. Из-за кольев поднимались клубы черного дыма, гораздо дальше, в вечернем небе, кружили большие остроносые птицы, словно высматривая жертву внизу, под холмом.

Война не ждала, пока я очнусь. Она уже стучалась в наш дом.

Глава 2

Мы вышли со двора не через ворота, а прямо сквозь прореху в плетне, ведущую в огород.

– Так будет быстрее, – устало пояснил Петр.

По испещренной следами земле, высохшей до каменного состояния, стелились кусты высохшей ботвы, которая изнывала от засухи. Мы миновали грядки с еще живым укропом и выбрались на узкую тропу, что вилась вдоль плетня к околице. Солнце уже наполовину погрузилось за далекие отсюда городские крыши, раскрасив участок неба в густой багрянец. Круглые тени от голов подсолнуха тянулись через всю дорогу, будто черные терновые венцы.

– На вышку пойдем, – обернулся Петр. – Оттуда все видно как на ладони. Сам оценишь диспозицию. Подняться сможешь?

– Веди. Нормально со мной все.

Сжав зубы от накатившей дрожи, я понял, что до сих пор тащу карабин в руках и перекинул его за спину. Ноги еще подрагивали после недельного лежания, мышцы наливались свинцом, но, как ни парадоксально, – идти с каждым шагом становилось легче, будто тело пробуждалось от долгой спячки. Однако Петр, заметив мою неловкую походку, слегка сбавил шаг. К счастью, комментировать не стал, за что я был ему благодарен.

Пока шли до вышки, я без устали крутил головой, подмечая изменения. Деревенька, которую мы обороняли, изменилась до неузнаваемости.

Если раньше это было сонное и пустынное поселение дворов на десять, с лениво бредущими вдоль плетней курами, которых еще не переловили солдаты и с редкими местными жителями – стариками, которых не забрали в город, то теперь передо мной раскинулся самый настоящий военный лагерь, ощетинившийся кольями и рогатками.

Вдоль единственной улицы тянулись наспех сколоченные навесы. Под ними, прикрытые овчиной и тряпками, на жидкой подстилке из сена лежали раненые. Кто-то постанывал и просил воды, другие просто пялились в небо пустыми, отчужденными взглядами, словно пытались заснуть с открытыми глазами.

Две немолодые женщины в испачканных передниках перевязывали ополченца с поврежденным предплечьем. Как я смог определить издали – это была рваная рана, оставленная острыми зубами или когтями. Мужик терпел молча, лишь изредка заходился руганью, когда бинт касался поврежденной плоти.

Частокол, который местный «стройбат» старательно возводил в первые дни нашего появления здесь, зиял свежими проломами. В одном месте колья были вырваны с корнем и заброшены на крышу ближайшего сарая, будто некто гигантский просто выдрал их из земли как зубочистки и не глядя отшвырнул в сторону.

В другом – бревна обуглились и растрескались, хотя земля под ними не имела следов пожара. На уцелевших кольях темнели бурые ошметки – не то запекшаяся кровь, не то чьи-то потроха.

Возле рва виднелась грязь, и это несмотря на царящую жару. Она перемешалась с соломой, клочьями шерсти и чем-то маслянистым, напоминающим деготь. От того места несло тяжелым духом: смесью пороховой гари, пропахшей червями земли и неприятного запаха тления.

Неподалеку у покосившегося амбара трое ополченцев, вооруженных самодельными пиками, разбирали груду трофейного оружия. Я успел заметить изогнутые клинки, похожие на серпы, и неказистый щит, похожий на крышку от бочки. Солдатами руководил Игнат – я махнул ему рукой, обрадовавшись, что старый ветеран, которого Элиан приставил помогать с ополченцами, – все еще с нами.

– Кстати, что там с дорогой на город? – спросил я Петра, перешагивая через кучу прелых корней, которые не бог весть как оказались на дороге.

– Пока удается держать под нами, – ответил ловчий, на ходу махнув кому-то за изгородью. – Твари ее еще не перерезали, но это ненадолго. Как обойдут наш холм с севера, а это – дня два или три, тогда и припрут основательно, – он замолк на мгновение и обернулся ко мне. – Там надо тебе порешать, Севастьян. Иначе худо будет.

– Хорошо, но чуть позже.

Решать, конечно, придется. Но прежде чем отдавать приказы, стоило увидеть врага своими глазами.

Обогнув дом с поврежденной крышей, мы вышли к угловой вышке.

Она стояла на пригорке за околицей – высокая, в три человеческих роста, сколоченная из толстых сосновых стволов. На верхотуре имелась небольшая площадка, огороженная дощатым бортиком. Наспех сколоченная деревянная лестница вела к люку, через который можно было попасть на наблюдательный пост.

Мне пришло в голову, что в мирное время с нее можно было высматривали лесные пожары… теперь же это была одна из точек обзора, позволяющая следить за передвижением противника.

Петр полез первым, шустро перебирая руками по перекладинам.

Подъем дался мне тяжело. Ноги норовили соскользнуть, а колени ныли так, будто я вчера пробежал марафон. На середине даже пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание, повиснув на шершавых брусьях. Но я упрямо полез дальше, стиснув зубы и обливаясь потом, пока наконец не выбрался на площадку.

Возле перил дежурил солдат с кремневым ружьем за спиной.

Привалившись к бортику, он пялился на дорогу, вьющуюся у подножья холма. Мундир висел на нем мешком, глаза покраснели от недосыпа, на щеке темнел свежий шрам, стянутый кривым швом. Завидев нас, ополченец встрепенулся и попытался вытянуться по стойке смирно, едва не выронив ружье.

Я махнул рукой.

– Вольно. Продолжай наблюдение.

Солдат благодарно шмыгнул носом и снова замер истуканом. Петр опасливо ступая подошел к краю площадки и указал вниз, за рощу, лежавшую на северо-западе. Я ее уже видел, когда мы с Гришкой осматривались здесь впервые. Именно там сейчас закатное небо окрашивало верхушки деревьев в оранжевый отсвет.

– Вот, Севастьян. Гляди туда.

Но я и сам уже нашел взглядом странное темное пятно, раскинувшееся среди поля будто больная проплешина.

За рощей находилась стоянка корневого воинства.

Золотистая пшеница, еще недавно налитая солнцем, теперь лежала вытоптанная, вмятая в землю бесчисленными ногами. Там, среди павших колосьев, будто на постой встала целая орда – но не совсем привычная, а похожая на стойбище варваров или кочевников. Она даже скорее напоминала муравейник, увеличенный до чудовищных размеров и заполненный не муравьями, а существами, рожденными иррациональной фантазией Леса.

Солдаты корневого воинства напоминали зольников, с которыми я уже имел дело в городском арсенале. Те же вытянутые, искореженные фигуры, похожие на человеческие лишь издали. Словно тела тварей выкрутили как мокрое белье, а потом зафиксировали в нелепой скрученной позе. Серая с отливом кожа была словно покрыта ровным слоем мокрой золы. Местами зияла трещинами, обнажая тугую блестящую плоть и мышечный каркас.

Почти каждый зольник имел при себе либо кривой клинок, либо тяжелый двусторонний топор с ржавым лезвием, либо мощную дубину с костяными осколками на навершие. Оружие выглядело неухоженным, будто его вынули из древнего склепа, но оттого оно не выглядело менее смертоносным. У некоторых я заметил некое подобие брони – скрепленные пластины, то ли костяные, то ли хитиновые, пришпиленные крючьями прямо к телу.

Но больше они выделялись поведением, которое вызывало оцепенение.

Твари не сидели на месте, не разбили лагерь, как это сделали бы обычные люди. Они не разводили костры, не пытались сидеть на земле или выстроить хотя бы примитивное убежище. Вместо этого зольники и другие на них похожие хаотично и бессистемно перемещались по полю, будто гигантские насекомые, снующие в вытоптанной траве.

Отдельные особи замирали на мгновение, будто привлеченные звуком. Разворачивались друг к другу, словно реагируя на движение, а потом внезапно снова продолжали бесцельное, но зловещее движение по полю.

Над их головами кружили горги, пародия на птиц из веток и колючек, с хрящеватыми мордами и рваными крыльями, целая туча. Они поднимались в небо, описывали круг над полем, а потом ныряли обратно в траву, словно будто охотясь на мелких грызунов.

В центре этой хаотичной массы, возвышаясь над прочими тварями, стояли вожаки корневого воинства.

Желая рассмотреть их получше, я поднес карабин к плечу и прильнул к прицелу. Система послушно отозвалась на призыв: зрение обострилось, картинка скачком приблизилась, будто я смотрел в хороший бинокль.

Это были здоровенные особи, раза в полтора выше обычных зольников. Их тела густо оплетали корни, словно защитный кокон, сросшийся прямо с плотью. Концы плетей шевелились, едва заметно подрагивали и жили своей жизнью. Многие пульсировали, будто вены, и походили на накачанные кровью сосуды.

Головы вожаков венчали уродливые костяные наросты, напоминающие то ли короны, то ли рога, то ли защитные латы. Здоровяки не бегали по округе, как остальные. Стояли неподвижно, возвышаясь над своими солдатами как кряжистые дубы. Лишь изредка их головы поворачивались, отслеживая обстановку на краю поля и подступы к роще.

Я оказался буквально заворожен этим зрелищем и с трудом заставил себя оторваться от прицела. Потребовалось сделать пару глубоких вдохов, чтобы снова обрести спокойствие духа.

– Почему они не атакуют? – спросил я Петра, убирая палец со спускового крючка. – Чего ждут?

Бывший ловчий стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на поле за рощей с заметным выражением мрачной, бессильной злобы.

– Днем твари тревожат нас передовыми отрядами. Мелкими стычками пробуют прощупать оборону. Изредка совершают наскоки помощнее, когда находят слабину в обороне, не дают расслабиться, – он кивнул в сторону частокола. – Но основная жесть творится по ночам, когда в бой идут крупные отряды.

– Им не нужен свет? – уточнил я, хотя уже догадывался об ответе.

– Они прекрасно видят в темноте. Лучше, чем мы днем, – Петр коснулся переносицы заскорузлым пальцем. – И это главная проблема. Люди измотаны, Севастьян. Каждую ночь, примерно в полночь, начинается очередной штурм. Наступающий день приносит с собой тревожные ожидания: где полезут, и сколько их будет. Спать некогда, сил остается все меньше. Еще пара таких бессонных ночей, и нас просто передавят, как полуобморочных котят.

– И все-таки: почему не нападают всем скопом?

– Не знаю… но когда в деревню наведывался один из офицеров батюшки Элиана, то сказал, что силы Леса тоже не безграничны. Он боится проиграть в очередной раз, поэтому сделал ставку на то, чтобы взять нас измором. И у него это неплохо получается, ведь мы почти не контратакуем, инициатива пока полностью на стороне Леса.

– Это только пока, – возразил я, стукнув прикладом о доски.

Солдат тревожно дернулся, покосился, переступил с ноги на ногу. Я поймал себя на том, что стиснул цевье карабина так, что побелели костяшки.

Обозревая рощу перед стоянкой, я вдруг вспомнил кое-что. Еще до моего ранения, когда мы только готовились к обороне, один из лейтенантов Элиана предлагал план: запалить поле, пока твари стоят лагерем, и просто выжечь их как осиное гнездо. Тем более, что огонь – это ахиллесова пята нашего противника.

Хорошая идея, простая и действенная. Но почему-то до сих пор не реализованная.

Я окинул окрестности пристальным взглядом. Ни дыма, ни гари, ни единого выжженного клочка земли. Высохшее море разнотравья стояло нетронутым, если не считать вытоптанных конницей дорожек.

Никаких следов пожара.

– А что начет плана с поджогом травы? – я повернулся к Петру. – Его предлагали в штабе Элиана до моего ранения. Почему до сих пор не попытались?

Петр дернул щекой, насупил брови.

– Ветер, – бросил коротко, будто выплюнул кость. – Уже неделю от их стойбища дует.

Я помусолил во рту палец и поднял вверх, определяя направление. Теплый и сухой северо-западный ветер дул прямо на деревню. Он пах полынью и нес с собой легкий запах гнили.

– Если подпалить поле сейчас, – продолжил Петр, почесав затылок. – Огонь придет к нам, полезет вверх по склону холма. Трава сухая, жара стоит вторую неделю. Займется так, что не остановим ни какими силами.

– Нужен Венедикт, – заключил я. – За этим его и прислали.

– Без чтеца никак, – подтвердил ловчий. – Только его ветер послушает, повернется в обратную сторону, пусть и не надолго. Без чтеца мы сами себе петуха подпустим.

Я резко повернулся к нему.

– Так какого хрена чтеца до сих пор не привели в чувство и не поставили на ноги? Катерина говорит, он почти здоров.

Петр замялся, чуть отвел взгляд, поскреб щетинистый подбородок и, кажется, пытался подобрать правильные слова.

– Он-то, может, и здоров, – начал ловчий, тщательно взвешивая каждое слово. – Телом-то точно. Пуля навылет прошла, мясо срослось быстро, Катерина свое дело знает. Но вот башку ему знатно повредило.

Я нахмурился, ожидая продолжения. Петр, видя мое нетерпение, вздохнул и заговорил прямо:

– Венедикт умом тронулся после той ночи, когда вы меня спасали. Ты бы видел, что с ним творится. То сидит часами, в стену пялится не моргая. Подойдешь, спросишь о чем – он будто не слышит или делает вид. То вдруг ни с того, ни с сего начинает бормотать какую-то чушь и руками размахивать.

– Эдак его угораздило…

– Ага, – едва заметно улыбнулся Петр. – А как чуть стемнеет, запрется в чулане и со свечей до утра сидит. А еще подвывает там, будто щенок-слепыш. Марта считает – он темноты боится. Понимаешь? А нам диверсию нужно ночью проводить, чтобы тварей заревом ослепить, их огонь завораживает во тьме, оттого и жжем факела по ночам на вышках.

Петр замолчал, виновато пожав плечами. Я размышлял, переваривая услышанное. В памяти всплыла та самая ночь: трактир «Тихий омут», объятый пламенем. Появление Венедикта, который управлял ветром, расшвыривая преследователей и направляя пламя на людей Шульги. Он держался до последнего и даже почти смог убежать, но случайная пуля прошила ему бок.

А потом – погоня по ночному городу, взрыв порохового заряда, стоны раненых в карете. Шульга, стреляющий в упор из пистолетов.

Немудрено умом поехать.

– Наотрез отказывается вставать, – торопливо продолжил Петр, неправильно истолковав мою задумчивость. – Ноет, что завтра обязательно, а сегодня еще не готов. Хотя, когда рана его зажила от мазей Катерины, чтец сам рвался в бой. Но после первого же штурма его будто подменили... Ты бы слышал, что он несет. Будто Лес за ним охотится, корни свои тянет, хочет утащить в землю. Катерина говорит – пройдет, только настойку особую попить придется. Но время-то не ждет. Гришка предлагает его силком в поле вытащить, да бороденку подрезать, чтобы дурь вытрясти…

– Лишнее это. Так вы его совсем в себя загоните, потом и калачом не выманить.

Я перевел взгляд на поле, где уже начали сгущаться сумерки. Твари за рощей продолжали свое бессмысленное, жуткое движение, похожее на ритуальный хоровод. Чтец выбыл из игры, а ветер по-прежнему упрямо дул в нашу сторону. Как ни крути, без Венедикта пожар был невозможен, а без огня нам придется несладко.

– Я займусь этим вопросом, – пообещал вслух, и от этих слов у Петра чуть расправились плечи.

Низкий, утробный звук внезапно прокатился над холмом и рассеялся по округе.

Я вздрогнул и обернулся. Он шел не со стороны полей, а сзади – со стороны осажденного города. Сперва мне показалось, что это просто раскат далекого грома, слишком уж густой и протяжный. Но небо оставалось ясным, ни единой тучи, лишь багровый закат догорал над крышами Драни.

Звук повторился. Низкий, вибрирующий, он напоминал рык раненого зверя, идущего в отчаянную атаку. Ему в тон отозвался другой – из глубины городских стен. Эхо прокатилось над полем, над рощей, над нашей деревней и сгинуло где-то в затянутой легким туманом лощине.

Я недоуменно уставился в сторону Драни. Сердце сжало тревожное предчувствие, иглой кольнувшее затылок. Даже не глядя в прицел, я разглядел легкую гарь над крышами. Она поднималась со стороны северных ворот стелилась над кварталами, будто размазанная пальцем клякса.

– Петр, – позвал я негромко. – А это что за чертовщина?

– Там такое дело, Севастьян, – глухо отозвался ловчий. – Этот участок прикрывал отряд капитана Шульги. Северный район стены, прилегающий квартал.

Я перевел на него взгляд.

– И что с того?

– Там образовалась дыра, – Петр сплюнул вниз, за перила. – Когда мы потрепали Шульгу и перебили его людей в «Тихом омуте», этот участок ослаб. Некому стало держать оборону. Твари проломили решетку слива, просочились в город, перерезали редкие заслоны. Их с трудом удалось заблокировать объединенным отрядам стражи и ловчих. Бои идут прямо в кварталах, на улицах и вдоль укреплений.

Он замолчал и добавил размеренно:

– Пятые сутки уже выбить не могут.

Я ощутил, как внутри закипает едкая смесь вины и злости. Не зря говорят, что каждое действие имеет последствие. Мы спасли Петра, отбили своего – и это было правильно, необходимо, я ничуть не жалею об этом.

Но твари воспользовались моментом, наши распри сыграли им на руку. Не удивлюсь, если Лес имел своих соглядатаев в том районе, не зря же все местные подвалы поросли плетнями, а по канала сновали хваты. Ослабленный участок, неразбериха, отсутствие командования – и вот результат.

Дым над северными воротами, как символ первой победы Леса. Он стремился внутрь и нашел нужную дверь. Мы отомстили за Варфоломея и спасли товарища – но ценой, которую теперь платит весь город.

Я ничего не сказал вслух. Лишь раздраженно подвигал челюстью в бессильной злобе, потом заставил себя оторвать взгляд от дыма. Не время для самобичевания, для этого еще найдется время. По крайней мере – хотелось в это верить.

Продолжая крутить головой, опасаясь заметить что-либо еще, я обшаривал взглядом окрестности.

И, разумеется, заметил.

Далеко, в сумерках, на главном местном тракте ярко горели костры.

Они уверенно мерцали оранжевыми точками, разбросанными вдоль дороги, которая вела к городу. Слишком далеко, чтобы разглядеть детали, но достаточно, чтобы понять: там находились люди, которым там нечего было делать.

Не было никакого смысла удерживать открытую дорогу, когда по округе рыщут полчища тварей Леса. Любой лагерь, любая крошечная застава – это просто добыча, легкая и беззащитная.

– Смотри туда, – я указал в сторону тракта. – Видишь огоньки?

Петр прищурился, всмотрелся в сгущающиеся сумерки.

– Разбитый обоз. Шел с хутора близ Калинова ручья. Это люди Ржавого.

Я резко обернулся.

– В смысле – Ржавого? Он что же, до города не дошел?

– Пытался, – Петр невесело усмехнулся той спокойной усмешкой, с которой люди говорят об обреченных. – Чуть-чуть не дошли. Завязли в драке с передовым отрядом тварей, не смогли пробиться через кордон. Теперь сидят в круговой обороне, жгут костры, ждут подмоги.

– И сколько они там уже?

– Вторые сутки, – отозвался ловчий все с той же мрачной интонацией. – И по моему, костров стало меньше.

Я выругался сквозь зубы. Ржавый – бывший десятник стражи предыдущего хозяина трактира, а ныне – сам себе хозяин заведения «Ржавый Палочник». Не самый приятный человек из всех, кого я знал, но мужик крепкий и дело свое знал на отлично. Мы с ним хлебнули лиха еще в яме у Соловья, а потом вместе гоняли бандитов.

Если он собрал людей и повел их в город, значит, ситуация на дальнем хуторе стала совсем отчаянной.

– Подмогу послать можем? – спросил я.

Петр покачал головой.

– Некого посылать. У нас каждый человек на счету. И место там неудачное, слишком близко к урочищу. Твари там кишмя кишат. Если снимем отсюда хоть десяток ополченцев – сами не удержимся на холме.

Он помолчал и добавил:

– Но мы про них помним. Туда Гришка отправился на разведку. Вернется – сам доложит.

Я снова перевел взгляд на далекие костры, мерцающие в темном поле словно угасающие искры. Теперь они казались еще меньше, а от того – беззащитнее. Одинокие светлячки в море сгущающейся тьмы. Ржавый с людьми ждал спасения, но приказы в городе отдавали медленно, со скрипом и неповоротливостью государственной машины.

В одном Петр несомненно прав: шансов дождаться помощи у них почти не осталось. Твари обложили обоз слишком плотно. А мы сидим тут на холме, как зрители в первых рядах и ждем, когда их окончательно сожрут зольники.

Внезапно налетел порыв ветра, из лощины потянула холодом. Я поежился, поправив ремень карабина, мысленно подбивая итоги.

Значит, так.

Напротив нас, в каких-то двух верстах, стоит крупный отряд тварей. Полноценное воинство с вожаками, воздушной поддержкой в виде вездесущих горги и прочей летучей мерзостью. Они скоро пойдут в атаку, а мои люди измотаны до предела. В какой момент дрогнут – неизвестно.

Единственный козырь, который мог бы переломить ход противостояния, – пожар. Но чтобы его устроить, нужен Венедикт. А проклятый чтец выбыл из игры, с этим нужно что-то срочно решать.

В Драни, судя по дыму, идут уличные бои, твари просочились в северный квартал. И это, по большому счету, наша вина – мы слишком сильно проредили отряд Шульги, который держал этот участок. Сами того не желая, открыли тварям дорогу.

Ржавый со своими людьми застрял на тракте, в осаде, и помощи ждать им неоткуда. Гришка должен рассказать что к чему, но от этого мало толка, коли свободных людей нет.

Я горько усмехнулся собственным мыслям.

Неплохо ты повалялся, Севастьян. Всего недельку – а мир уже трещит по швам, как драная простыня. Ты почти не пропустил ничего интересного, разве что пару штурмов, прорыв обороны в городе и обреченное положение старого знакомого…

С поля, со стороны вражеского лагеря, донесся знакомый утробный рев. На этот раз ближе. Ему тоже ответили – сначала один переливчатый клекот, потом второй, а за ним – третий. Рев нарастал, множился и растекался над вытоптанной пшеницей, в нем слышалась голодный, деловитый настрой.

Твари пробуждались, оживлялись в подсыпающих сумерках.

– Пора вниз, – встревоженно заозирался Петр.

Я не ответил. Стоял и смотрел на угасающие костры Ржавого, пока очередной порыв ветра не швырнул в лицо горсть сухой трухи. С меня хватит наблюдений. Пора было действовать.

Глава 3

Перед тем, как направится вслед на Петром к лестнице, я напоследок окинул взглядом подножье холма. Вечерний туман уже начинал свое неспешное шествие, стирая неровности рельефа и становясь мраморной, невесомой стеной.

Он струился из овражков и лощин, растекался молочными рукавами вдоль пересохшего русла ручья, окутывал придорожные заросли терновника и дикого шиповника. Далеко внизу, у самой кромки рощи, туман был особенно густым и непроницаемым. Белесая пелена скрадывала детали, в ней тонули очертания деревьев и кустов. Эхо игралось там вскриками тварей, дробило их на десятки голосов, искажало до неузнаваемости, так что порой казалось, будто внизу перекликается целая армия.

Я махнул Петру, желая задержаться на вышке. Вгляделся в туман, машинально прикидывая, откуда могут полезть этой ночью. В северо-восточном секторе, у частокола, горели фонари – там до сих пор велись восстановительные работы. Могут там, огни горят, словно маяки. Или попрут здесь, где склон более пологий и удобный для наскока. А может, ударят сразу с двух сторон, как уже бывало, судя по рассказам Петра…

И вдруг я заметил движение.

Внизу, в белесой дымке, что-то изменилось. Словно по дну туманного моря скользила чешуйчатая змея – мелькала броня, поблескивало оружие, угадывались силуэты людей, двигающихся быстрым, целеустремленным шагом. Они шли со стороны главной дороги, от самых ворот, и направлялись прямиком к овражкам, которые разрезали участок между рощей и нашим холмом.

Я навалился на перила, вскинул карабин. Положил палец на спусковой крючок, расслабил мышцы, глазом поймал мушку. Но дождаться «зума» не успел: тяжелая ладонь Петра легла на ствол и мягко, но настойчиво отвела его в сторону.

– Наши, – сказал он спокойно, встав рядом и продолжая вглядываться в туман. – Не стреляй.

– Я и не собирался. Погоди… какие еще «наши»? — не понял я, не опуская карабина. – Какого черта они там делают в такое время? До темноты всего ничего осталось.

– Новую тактику опробуют, – пояснил Петр. И добавил негромко, будто размышляя вслух. – Сегодня на этой стороне, значит... Вчера на восточную спускались, позавчера – на главную, близ ворот. Бьют упреждающе, пока слабина у тварей.

Не опустив оружия, я продолжил следить за колонной бойцов. Теперь, когда они оказались непосредственно под нашим склоном, я смог разглядеть их подробнее.

Отряд насчитывал примерно дюжину человек. Ополченцы двигались резво, почти бегом, но без лишней суеты и почти в полном молчании, сохраняя подобие строя. Все как один были вооружены древковым оружием: длинными копьями с широкими наконечниками, алебардами и баграми с крючьями. Ни арбалетов, ни ружей я не заметил, только их командир нес на плече здоровенный топор, да так легко, будто это была обычная деревянная палка.

По развороту плеч и тяжелой, чуть раскачивающейся походке, я сразу узнал Семена. Только он мог так уверенно тащить свою неподъемную секиру, удерживая ее в равновесии на выпуклом металлическом наплечнике не сбивая шага. Я не видел его лица, но был уверен – на физиономии нашего «танка» как обычно застыло хмурое скучающее выражение, будто он муштровал новобранцев в забеге при полной амуниции, а не совершал боевую вылазку в самое логово врага.

Но зачем все это?..

Я попытался предугадать маневр Семена, понять его замысел, но уже порядком стемнело, и разобрать что-либо на расстоянии становилось все труднее. Какого черта дружинники выперлись за укрепления, да еще в таком скудном количестве? Ведь сейчас у подножья холма самый разгул тварей, они вот-вот организуются, оживятся для ночной атаки…

– В толк не возьму, – пробормотал я вслух, начиная испытывать злость. – Чего он там забыл?

Петр не услышал, отвлекся. Он стоял рядом с солдатом, скрестив руки на груди, и что-то втолковывал ему, показывая на другую сторону нашего лагеря. Стрелок слушал со странным выражением на лице: смесью надежды на скорый отдых и привычной усталостью, помноженной на боевое равнодушие, присущее тем, кто уже повидал смерть товарищей.

– …и пусть Игнат пришел мне двоих, – чуть громче добавил Петр, нетерпеливо пожав плечами.

Солдат отдал честь, схватил мушкет и исчез в люке.

Оценив задумчивый прищур Петра и решив не отвлекать его своими расспросами, я прибегнул к проверенному способу. Закрыл глаза, сосредоточился и мысленно активировал «чуткий слух». Мир вокруг тотчас же наполнился звуками, которые раньше глушило расстояние.

Зашелестел ветер в кустах ракитника близ пересохшего русла. Кудахчущие вскрики горг, расширяющие свои круги над рощей – стали близкими и опасными. Легким шорохом донесся скрип снаряжения бегущих внизу людей, долетели приглушенные отрывистые команды, которые отдавал Семен и… Сыч.

Бывший телохранитель, присоединившийся к моему отряду после стычки в монастырских садах, тоже учувствовал в вылазке.

Поигравшись с громкостью, я добавил «ночное зрение» – и сумерки тут же расступились, словно кто-то сдернул с глаз темную вуаль.

Теперь я видел гораздо больше, чем обычный человек.

И все сразу встало на свои места.

В овражке за дорогой, огибающей холм, прямо напротив пологого склона, по которому так удобно было подняться к нашим укреплениям, колыхался туман, смешиваясь с ночной чернотой. Это пестрое одеяло словно натягивалось изнутри, ходило ходуном от… копошившихся там тварей.

Они набивались в низину, как тараканы, чувствующие запах съестного. Сползались со стороны рощи, откуда-то сбоку, где росли чахлые кусты шиповника. Выныривали из лощины где когда-то протекал ручеек.

Овражек был не особо неглубоким, но достаточно широким, чтобы вместить несколько десятков особей. Сейчас он бурлил и шевелился, словно котел с варевом, на поверхности которого мелькали суставные лапы, длинные усики и вытянутые пасти, полные игольчатых зубов.

Мерзкое зрелище. Словно банка с гнилым куском мяса, попировать которым собрались опарыши, муравьи и жуки со всей округи.

Я смог идентифицировать многих на глаз, хотя «бестиарий» отказывался цеплять сущностей на большом расстоянии.

В основном там кучковалась «легкая пехота» Леса. Проворные хваты припадали к земле на суставчатых трех лапах, в нетерпении рыли дерн длинными, загнутыми внутрь когтями. Несколько приземистых скотоволков – с виду матерых, не молодняк – с вытянутыми собачьими мордами и костяными наростами на загривках – нервно кружили по краю овражка, принюхиваясь и скаля желтые клыки, с которых капала слюна.

В общем массе мелькали и вовсе незнакомые мне твари: с вытянутыми телами на коротких мощных лапах, с отвратительными жвалами, похожими на клешни. Они медленно ползали по дну оврага, как крокодилы, а более мелкие сородичи огибали их, издавая сухой, стрекочущий звук, от которого почему-то сводило зубы.

Отдельно, ближе к выходу из овражка, держалась группа зольников, похожих на загонщиков. Эти выделялись даже среди своих: вместо обычного оружия они несли что-то гибкое, напоминающее метательные пращи или хлысты. Твари дергали конечностями, будто в конвульсиях, и резко крутили головами, как не смог бы обычный человек. Они изредка поворачивались к друг дружке, будто переговариваясь... хотя в это было трудно поверить.

С другой стороны – чему тут удивляться. Лес доказал на деле, что умеет эволюционировать.

Вся эта братия прибывала будто талая вода, подтягивалась из рощи, накапливалась в низине, словно свора бродячих псов, готовящая налет на подворье. Они вели себя довольно тихо, не ревели, как остальные в округе – это был бы слишком очевидный сигнал. Вместо этого сонм тварей издавал приглушенный, но монотонный шуршащий гул, словно орда цикад: скрежетал хитин, цокали когти, влажно чавкали жвала.

Звук был почти на грани слышимости, превращаясь в неявную угрозу, но мой «чуткий слух» улавливал его отчетливо, и от этой стрекотни по спине бежали мурашки.

– Вижу их, – сказал я Петру, заслышав его дыхание рядом. – В овражке, прямо под нами. Целое скопище.

Ловчий вздохнул, будто ничуть не удивился.

– Это сейчас у них повадки такие, – заговорил он неторопливо, словно только сейчас вспомнил, что я провалялся неделю в беспамятстве. – Как стемнеет – начинают скрытно копиться в низинах. Еще любят лощины, овраги и поймы рек – все, что не просматривается со стен или дороги. Кучкуются там, ждут, пока наберется достаточно бойцов. А потом лезут в атаку. В первые дни так едва западные ворота не проворонили. Так это город, что уж говорить о наших позициях, здесь вся земля изрыта, как лицо старца морщинами.

– Зачем?

– Если на дороге – поджидают разъезд. Пока одни под копыта лошадям бросаются, другие стражников стаскивают. У нас же – стараются быстро одолеть открытый участок, проскочить через ров, прошмыгнуть за частокол.

– И что дальше? С какой целью, ведь одиночные особи не опасны.

– Не так все просто. Такое внедрение, как выяснилось – самое паршивое, – Петр потер переносицу. – В бой они стараются не вступать. Просачиваются за периметр и разбегаются по деревне. Прячутся в сараях, в подполах, даже в отхожих местах. А мы потом с ног сбиваемся, разыскиваем их по всем закоулкам. Иначе, сам понимаешь...

Я обернулся к нему, не веря услышанному.

– Погоди. Зачем им пробираться внутрь, если вы их все равно найдете? Это же нелогично.

– В том-то и дело, – выкатил глаза Петр. – Пока мы за лазутчиками гоняемся по собственной территории – силы уходят на поиски. А где-то с другой стороны основной отряд ударить может. Пока беготня да неразбериха. Отвлекает это кутерьма здорово, народ устает, ропщет. Уже многие в город призывают отступить, прощай оборона. Один раз уже так чуть не вышло, пока тебя не было. Едва отбились, чуть бунт не случился.

Я недоверчиво пожал губы. Это не укладывалось в голове. Твари действовали не как тупая биомасса, ведомая императивом «сожрать всех скопом» и прущая напролом. Лес использовал тактику отвлечения, каким-то образом научился координировать действия разных групп. Они выбирали время и место для атаки, учитывали людскую психологию.

Это было... слишком разумно для существ, рожденных из корней и древесной гнили.

– И это все Лес устраивает, – пробормотал я, уставившись за горизонт, на чернеющую ленту деревьев, словно пытаясь обнаружить источник этого удивительного разума. – Как он сумел додуматься до такого?

Петр тряхнул усами, в его глазах читалась та же растерянность, которую испытывал и я, — только он уже успел к ней привыкнуть, сжиться и принять как данность, с которой ничего не поделаешь.

– Не знаю, Севастьян. И никто не знает, но все чувствуют, что нынче решается многое, ежели не все. Он стал умнее, чем мы думали, злее и решительнее. Экспериментирует, пробует разные подходы, пока не находит то, что нас продавливает. Факт на лицо: с каждым днем твари действуют все хитрее. И если так пойдет дальше...

Он не договорил, но все было понятно и без слов.

Я снова перевел взгляд на дорогу. Отряд Семена как раз достиг края овражка. Теперь мне стал понятен их маневр: ударить первыми с ходу, пока твари не набрали критическую массу, используя длину копий и эффект внезапности. Именно поэтому они вооружились древковым оружием – в тесноте ямы, где твари сидят друг на дружке, длинное копье страшнее любого меча.

Быстро переколоть скопившихся, не дать им выбраться на поверхность, а потом так же стремительно отступить обратно под защиту укреплений, пока не подтянулись основные силы противника.

Эх, была бы возможность использовать огонь…

В этот момент рядом с Семеном я заметил Сыча. Тот прикрывал фланг отряда, обращенный к полям. Он единственный, кроме Семена, кто не променял свой неизменный тесак на копье. Тяжелый и широкий клинок, способный перерубить что угодно, от древесного корня до костяной брони, грациозно танцевал в его мосластой руке. Двигался Сыч легко, почти вальяжно, и даже на расстоянии я чувствовал исходящую от него уверенность.

Сойдя с дороги и рассыпавшись веером, отряд ударил внезапно и решительно.

Семен взмахнул топором, и дюжина копий разом окунулась в нутро овражка, словно острые перья в чернильницу. Древковое оружие – страшная вещь в умелых руках, а выучка явно возросла, чувствовалась наука старого Игната.

Ополченцы работали слаженно, как единый механизм: пока одни кололи тварей внизу, работая на полный рычаг, другие – отбрасывали тех, кто пытался выбраться наверх, спихивали их обратно, подцепляя крючьями багров и не давая закрепиться на склоне. Третьи же, во главе с моими дружинниками – добивали тех, кто все же находил лазейку.

В овражке закипел бой, тишина окрасилась рычанием и боевыми выкриками.

Детали было разобрать сложно, я наблюдал за схваткой словно сквозь мутное стекло. «Ночное зрение» выхватывало отдельные кадры, но общая картина оставалась хаотичной и смазанной. Вот хват, пронзенный сразу двумя копьями, забился в конвульсиях и рухнул на дно, увлекая за собой сородича. Чуть поодаль скотоволк, получив подсечку крюком, взвыл и покатился кубарем вниз, ломая кусты и ноги более мелких сородичей.

Один из приземистых жвалоносцев, изловчившись, вцепился в древко алебарды и попытался вырвать ее из рук ополченца – но Сыч, мгновенно оказавшись рядом, одним ударом тесака развалил тварь надвое, только жижа брызнула, заливая ошметками и так рыхлый склон, делая его еще более неприступным для подъема.

Ополченцы грамотно удерживали края оврага, не давая противнику выбраться из ловушки, в которую он сам себя загнал. Без устали разили врага длинными копьями, подцепляли крючьями, сталкивали на сородичей, превращая схватку в форменное избиение. На какое-то мгновение мне показалось, что они сейчас просто перебьют всех скопившихся внутри и с победой вернутся обратно…

Но не тут то было. Благодаря ночному зрению, я вовремя заметил движение.

В отдаленной узкой части, где овражек сворачивал к лесному околку, от самой кромки деревьев отделилась новая партия тварей. Судя по массивным очертаниям – крупная и хищная, напоминающая штурмовой отряд.

Переключившись на новую цель, я прильнул к мушке карабина, и Система послушно приблизила картинку.

Эти существа совсем не напоминали тех легких и быстроногих тварей, что копились в овражке. Новая партия включала в себя более серьезных противников: отряду Семена собиралось противостоять полтора десятка зольников с тяжелыми щитами из спрессованной древесной коры. Они были вооружены короткими, но широкими мечами, похожими на обрубки гигантских костей, которые неумело заточили, оставив сколы и зазубрены.

В арьергарде зольников, чуть поодаль, будто чураясь рукопашников, двигались три особи, которых я раньше не встречал. Они походили на шипастых колобков с непропорционально длинными руками, свисающими до самой земли. Существа катились вперед, при каждом обороте вспарывая землю острыми серпами, которыми оканчивались их конечности.

Мне они не понравились – здоровые, ростом с годовалого теленка в холке. С плавными почти незаметными движениями, которые было сложно предугадать, не зная анатомии тварей.

Отряд двигался споро, по краю оврага, не спускаясь вниз. Зольники бежали рысцой, след в след, будто голодная волчья стая по следам сохатого. Колобки рассекали туман в полном безмолвии, ни рева тебе, ни рыка – только влажный хруст почвы и рвущейся травы.

Подмога двигалась прямиком к месту схватки, грозя разом изменить баланс сил.

Я прикинул расстояние. От околка до края дороги примерно трех сотен шагов. При такой скорости твари будут там через пару минут, а может и раньше. Ополченцы, увлеченные боем, вряд ли их заметят, пока зольники не врубятся в их ряды.

Я перевел прицел на овражек.

Схватка там входила в завершающую фазу, но недостаточно быстро. Семен лупил кого-то секирой, раздавая команды. Сыч пытался отбить раненного солдата, которого один из «крокодилов» умудрился стащить вниз, но безуспешно. Ополченцы рассыпались по краю еще шире, устало разили копьями в бурлящую массу, но никто не смотрел в сторону лесного околка.

Я стиснул цевье карабина – как их предупредить?!

Палец снова лег на спусковой крючок.

– Петр, – позвал я, не отрываясь от прицела. – Там еще одна партия, со стороны деревьев. Крупные зольники со щитами, и.. какие-то колобки с серпами, не разобрал еще. Угрожают отряду Семена, заходят с тыла. У вас как-то налажена связь? Может, фонарями мигаете или кричите по-особому?

Ловчий дернулся вперед, впился взглядом в темноту, но без «ночного зрения» вряд ли мог что-то разглядеть. Однако моего тона ему хватило.

– Нет, Севастьян… как-то не приходилось. Много их там?

– Полтора десятка зольников и три кругляша. Может, еще кто подтянется, но пока не видать.

Петр шумно выдохнул сквозь зубы, процедил напряженно:

– Успеют наши закончить? Отойти?

Еще минута.

Я оценил обстановку. Наш отряд отчего-то отчаянно медлил, добивали тварей в овражке, словно хотел избавиться от них подчистую, но до полной зачистки было далеко. Отступить сейчас – значит дать уцелевшим тварям возможность ударить в спину. А у них это как раз получится, быстроногие. Нападут, свяжут до подхода основных сил.

– Не знаю, – честно ответил я. – Все зависит от того, как быстро Семен сообразит, что к чему. Но это их не спасет, зольников больше и у них мечи. Навяжут ближний бой и пиши пропало.

– Наши не сдюжат в темноте, да еще и против такой силы.

– Вот и я о том же.

Я поймал в прицел ближайшего зольника из новой партии. Тот бежал легко и размашисто, громоздкий щит бил его по бедру, но тварь это ничуть не беспокоило. Пустые глазницы порождения леса, казалось, смотрели прямо на меня, словно надсмехаясь над тщетностью усилий…

Я поймал себя на мысли, что и вправду замешкался, видать, еще не пришел в себя, раньше таким «тупняком» не страдал.

Система указала расстояние до цели. Великовато для уверенного выстрела, но новый ранг подвести не должен. Как там бабка говорила: «…теперь ты достанешь любую цель, какую увидишь, в пределах прямой видимости. Но чем сильнее расстояние превышает возможности оружия, тем слабее будет урон…»

Самое время проверить ее слова. Один точный выстрел – минус тварь. Это предупредит наших, даст им лишнюю секунду.

Но в кого стрелять? Колобки выглядят гораздо опаснее неповоротливых зольников.

Я колебался, удерживая мушку попеременно на бегущих фигурах. Бой в овражке постепенно затихал, ополченцы выходил на дорогу, устало опирались на копья. Они еще не подозревали о новой опасности.

А я не знал, как поступить. С собой было лишь три заряда.

Глава 4

В итоге так ничего и не придумав, я опустил карабин. Три выстрела – слишком несерьезный аргумент против полутора десятков зольников и трех колобков, какими бы возможностями они ни обладали. Допустим, смогу выбить одного пехотинца со щитом или колобка, если повезет. Круглому вообще не понятно, куда стрелять, где слабое место.

А дальше что?

Пока буду перезаряжать – твари рассредоточатся по кустам, наткнутся на отряд Семена, чего допустить как раз не хотелось. Нет, палить наобум нельзя, лучше придумать что-то похитрее.

На мгновение задумавшись, я едва не отвесил себе подзатыльник за забывчивость.

У меня же есть Система с Равновесом и маяком для сущностей Леса!

Ведь можно сделать как тогда, в пороховом погребе, когда мы зачищали арсенал. Тогда я прятался в темноте за штабелем бочек, слушая шарканье зольников за спиной. Там впервые удалось скомбинировал навыки, использовать маяк, который делал меня приманкой для сущностей Леса, «не по назначению».

Отличный момент использовать это снова. С вышки мне открывался прекрасный обзор на приближающийся отряд зольников, я видел их цель и вполне мог попробовать заменить ее собственной приманкой. Сейчас маяк висел на мне, но был слишком далеко, чтобы твари учуяли его. Нужно передвинуть метку так, чтобы она оказалась в стороне от отряда Семена. Например, у подножья холма, прямо под позициями наших стрелков.

Тогда твари, следуя за призрачной целью, подойдут ближе к укреплениям, и мы сможем достать их перекрестным огнем. Семену останется либо убраться восвояси, либо ударить зольникам в спины.

Меня устраивали оба варианта, позволяющие сохранить людей.

Я закрыл глаза и мысленно открыл интерфейс Равновеса. Перед внутренним взором развернулось знакомое меню: слева колонка с распределением жидкостей, справа – таблица навыков и перков. Где-то в глубине, в строке активных дебаффов, предупреждающе пульсировал значок маяка. Семь к трем в пользу света – я был накачен «святостью» под завязку и имел возможность трижды использовать заговоренные пули.

Мощная возможность, но пока не совсем полезная.

Взгляд зацепился за перк «картограф». Рядом с ним находился «чуткий слух II». Вспомнив последовательность действий, я перетащил оба на строку с маяком. Интерфейс моргнул помехами, как старый ламповый экран, и принял комбинацию.

Перед моими глазами развернулась карта местности.

Я разглядел наш холм – обозначенный замкнутыми линиями овал с неровными краями. Внизу виднелась дорога, одна часть змеей уползала к городу, другая огибала холм и вела куда-то за край общего плана.

Карта звуков обозначила овражек, возле которого находился отряд Семена. Система неуверенно подсветила людей зелеными точками, едва заметными, словно сомневалась, есть ли там кто. Хотя это было логично – звуки оттуда едва доносились, а легенда строилась именно на них.

Но за овражком, со стороны рощи, она уверенно обозначила компактную группу красных отметок, которая двигалась быстро, направляясь в сторону зеленых.

Последней меткой, не считая множества в самой деревеньке, Система обозначила мой маяк. Он горел синим там, где предположительно находилась наблюдательная вышка. Моя геолокация.

Усилием мысли я зацепился за него и потащил вниз по склону. Остановился над самой дорогой, и передвинул немного правее, чтобы метка оказалась сразу между двух вышек. Под самой стеной, в каких-нибудь двадцати или тридцати шагах от частокола. Синий огонек послушно замер, чуть погас, но потом запульсировал с новой силой, как поплавок, реагируя на движение лески.

Кто-то уже заприметил его, почувствовал и отслеживал.

Сбросив системное меню, я открыл глаза и вгляделся в темноту и наползающий туман. Где-то там внизу, на краю дороги, горел невидимый для обычного глаза сигнал, который должен был перетянуть внимание зольников на себя.

Оставалось последнее.

– Петр, – позвал я, не оборачиваясь.

Тот все это время стоял рядом, но никак не мешал, зная мою манеру работать.

– Дуй бегом вниз. Пусть все, кто есть на стенах, готовятся к стрельбе. Через минуту твари подойдут к подножью, окажутся на дороге. Нужно их встретить, как полагается.

Петр сдвинул брови, явно не понимая, откуда у меня такая уверенность. Но спорить не стал. За время, прошедшее с нашей первой встречи, он привык доверять моим решениям, даже если они выглядели странно.

– Сейчас соберу людей с соседних участков, – бросил он и, не теряя времени, нырнул в люк.

Я думал, что остался на вышке один, но почти сразу сюда поднялась пара ополченцев с мушкетами, которых Петр вызвал раньше, на смену уставшему дозорному. Мужики выбрались на площадку перешучиваясь, но тут же замолчали, заприметив меня.

Я покосился на них, но не узнал: молодые парни, лет по двадцать, не больше. У одного на шее чернел свежий шрам, у второго постоянно кривился уголок рта, будто в тике. Они прислонили к перилам мушкеты с широкими дулами и стали таращиться на меня не отрывая взглядов.

– Здравия желаем, – выдавил отмеченный шрамом.

Второй торопливо кивнул и ощерился, не в силах совладать с лицом.

– Готовьтесь, – приказал я, отворачиваясь к бойнице. – Оружие к бою.

Они торопливо отошли в угол и принялись бряцать оружием. До меня долетел отрывистый шепот:

– Говорил же, он уже на ногах...

– Так это правда, что они капитана стражи завалили?

– Сам лично Шульгу кончил. Ты подожди... слышал тут давеча, что Морака тоже…

– Иди ты…

– Тихо!

Я невольно усмехнулся. Слухи в отряде действительно ходили, и, судя по этим двоим, изрядно правдивые. Впрочем, сейчас это было даже на руку: пусть лучше считают меня легендой, больше решимости будет. Лишь бы сейчас не мешали.

Я вернулся к наблюдению.

Отряд Семена постепенно оттягивался от края овражка. Что-то их задержало там, ополченцы тащили раненных товарищей и двигались медленно. Если зольники ненароком зацепят их, шансы понести потери резко возрастут. Нужно было что-то еще, какой-то дополнительный козырь, кроме маяка.

И тут мне пришла в голову мысль – неожиданная, но от этого не менее заманчивая.

А что, если я попробую перебросить на них «скрытность»?

До сих пор я использовал этот крайне полезный навык только на себе. Он помогал уходить от патрулей, прятаться в тенях, проскальзывать незамеченным там, где обычный человек давно бы уже попался. Но что, если применить его не к себе, а к союзникам?

Раньше мне бы и в голову не пришло подобное, но после объединения навыков и совместных действий с Карой – много масштабировалось в голове, стало более понятным.

Я снова вызвал интерфейс, нашел «скрытность» и точно так же перетащил ее на скопление зеленых точек у овражка, гадая, что из этого выйдет.

Система на мгновение подвисла, потом ответила коротким сообщением:

[ Навык «скрытность II» применен к союзному отряду. ]

[ Сигнатуры скрыты, вероятность обнаружения снижена на 30%. ]

[ Длительность: 5 минут. ]

Я выдохнул, едва скрывая ликование. Не ахти что, но за то идея сработала! Сомневаюсь, что ополченцы стали буквально незаметнее для глаз – скорее, это работало иначе. Система снизила их приоритет как целей для сущностей Леса. Что-то вроде: «эти не так важны, не обращай внимания». Если это сработает именно так, у отряда будет фора в несколько драгоценных минут.

Как раз успеют отойти.

Я был доволен собой, все складывалось как нельзя лучше.

Перевел взгляд на карту, отслеживая движение красных отметок. Зольники и колобки уже шныряли под самой дорогой, пытались выбраться на ровную поверхность. Еще немного и они окажутся в прямой видимости. Я прильнул к прицелу, выбирая удобную позицию для стрельбы, поглядывая на дистанцию, высчитываемую Системой.

Пусть поднимутся еще немного, окажутся над меткой маяка, разбредутся в недоумении, куда делась цель. И тогда начнем, парни на стенах уже должны быть готовы, Петр предупредил. А на дистанции в тридцать шагов даже кремневые мушкеты бьют достаточно точно.

Перещелкаем как орешки.

Палец лег на спусковой крючок. Я ждал.

Отряд зольников выбрался на дорогу, сгрудился, поджидая остальных и…

Остановился.

Я сбросил прицел, нашел метки снова, не веря глазам. Твари замерли прямо посреди дороги, не дойдя до маяка каких-нибудь полста шагов. Передние особи разошлись в стороны, будто прислушиваясь к чему-то. Задние, наоборот, сбились в кучу и начали перестраиваться.

Я тихо выругался, снова полез в меню. Неужели маяк не сработал? Или сработал, но как-то не так? Может, они почуяли ловушку?

Тем временем зольники затеяли странную перегруппировку. Передний ряд разомкнулся по краям защитным оцеплением, пропуская вперед колобков. Те, в свою очередь, встали треугольником, заняв позицию на возвышении – невысоком бугре, на котором росла чахлая ива. Затем, синхронно, как по команде, они уперлись длинными лезвиями в ствол дерева и...

Чертыхнувшись, я снова прильнул к прицелу, пытаясь разобрать, что происходит.

Колобки начали раскрываться, словно их верхнюю и нижнюю часть прокручивали в противоположные стороны.

Сперва разошлись друг от друга верхние пластины хитина, обнажив темную полость, в которой шевелились корни. Затем раздвинулись костяные наросты, покрывавшие бока. Изнутри показались длинные, гибкие отростки, увенчанные чем-то вроде пульсирующих желваков. Отростки потянулись вверх, обвили ствол и исчезли в недрах кроны дерева, которое задрожало мелкой дрожью, будто испытывая непомерное напряжение.

Туман вокруг них вдруг закрутился, как от вихря, и пошел рябью.

Я мог поклясться, что эти штуки напоминают то ли антенны, то ли какие-то радары. Та же модель поведения, что и у ретранслятора, который я сбросил с башни разрушенного монастыря, когда мы потеряли Варфоломея. Новый вид передатчиков какого-то сигнала, живые и пульсирующие антенны, излучающие нечто, о природе чего у меня не было ни одной догадки.

По коже пробежал холодок. Я осознал, что ситуация начинает развиваться в другую сторону, хотя еще не понимал, в чем именно дело.

Через секунду меня оглушили Системные сообщения.

Они сыпались одно за другим, целый стак, перекрывая друг друга и заполняя интерфейс тревожным желтым фоном.

Система захлебывалась предупреждениями как никогда раньше:

[ Критическая ошибка связи. ]

[ Канал комбинации навыков перехвачен посредником. ]

[ Доступ к удаленному объекту: Ограничен. ]

[ Безопасность сознания: Под угрозой. ]

[ Раскрытие местоположения пользователя. ]

[ Рекомендуется немедленный разрыв соединения. ]

Я дернулся, попытался закрыть интерфейс, разорвать связь навыков, но он не слушался. Строки мелькали и перекрывали рабочую область. Через секунду выскочило автоматическое уведомление, почти будничное:

[ Ошибка… соединение разорвано принудительно. ]

Я почувствовал, как по виску катится капля пота. Сердце отчаянно колотилось в ребрах как птица в клетке. Попытался успокоится и проанализировать ситуацию. Но, как выяснилось секундой позже, зря.

[ Внимание: утечка данных. ]

[ Выполняется обратная триангуляция сигнала… завершена успешно. ]

[ Статус: физическое местоположение раскрыто. ]

[ Точность наведения: 99.8%. Геолокация подтверждена. ]

[ Координаты пользователя зафиксированы. ]

[ Рекомендуется немедленная смена позиции. ]

Я оторопело уставился на мигающие строки. Обратная триангуляция? Геолокация? Лес только что взломал мои системные каналы связи и вычислил, где я нахожусь?

Что вообще происходит? Зачем ему это?

Совладав с собой, я снова прильнул к прицелу. Колобки подпирали ствол дерева, обратившись в статуи и направив дополнительные антенны-отростки в разные стороны, словно в тем местах, вокруг нашей деревни – находились их товарищи, такие же существа.

А вот зольники, обеспечивающие охрану, неожиданно пришли в движение. Вытянувшись на дороге цепью, они развернулись в сторону моей вышки и начали медленно, но целеустремленно продвигаться к подножью холма.

Они шли строго на меня, оставаясь в максимально неудобной позиции для стрельбы с других вышек.

Я перекатился чуть правее, планируя начать отстреливать первых, когда раздался странный шум. Он был низким и вибрирующим, похожим на гул, и быстро нарастал с каждой секундой. Самое тревожное, что шел он сверху, со стороны почти беспросветного неба. Все громче, настойчивее, пока не превратился в сплошной, давящий на уши рокот.

Так звучат крылья. Особенно когда их носителей очень много.

Матюгнувшись, я вскочил на ноги и задрал голову. «Ночное зрение» услужливо показало мне картинку из фильма ужасов.

Со стороны рощи на наш холм надвигалась темная туча. Сначала она казалась просто сгустком странного тумана, подгоняемого ветром, но потом облако распалось на десятки отдельных точек, каждая из которых имела хищный загнутый клюв и скрюченные когти. Твари с хрящеватыми мордами и длинными гибкими хвостами виражом заходили над крышами, выстраиваясь в широкую дугу. Их было много, гораздо больше, чем я видел днем над стоянкой корневого воинства.

– Горги! – раздался выкрик с одной из башен и ее тут же поглотила волна тварей, обернув будто плотным одеялом.

Но я смотрел не туда. Впереди стаи, показывая путь остальным, летела гораздо более крупная особь. И я прекрасно знал, кто это.

Корневка.

Узнал сразу, потому что эта тварь повстречалась мне первой в этом мире и навсегда запала в память, хотя видел всего однажды. Не знаю, та самая или другая, обратившаяся в крылатую форму, сейчас это было неважно.

Она походила на огромную личинку, размером с жеребенка. Жесткие надкрылья отливали металлическим блеском, костяные наросты и шипы защищали изогнутое брюшко. Крылья работали с такой частотой, что казались прозрачным нимбом, а вытянутая голова с фасеточными глазами и непрерывно сходящимися жвалами, способными перекусить ногу, была нацелена прямо на вышку.

На мою вышку, твою дивизию...

Рой распался на части, обрушился на деревню, началась нестройная пальба, озаряя небо и частокол резкими вспышками. Дозорные быстро сориентировались и открыли беспорядочный огонь. Затрещали мушкеты, глухо заухали ружья, зазвенели тетивы арбалетов. Это помогало, но не слишком. Тварей было много и они накрыли все укрепления разом, заставляя ополченцев скатываться вниз и искать укрытия получше.

Двое за моей спиной, о существовании которых я давно забыл, вскинули оружие. Тот, что со шрамом, стремительно бледнел лицом.

– Святой Фома, спаси и сохрани... – бубнил он отчаянно, и я не мог с ним не согласиться.

Отбежав в противоположный угол, я быстро подготовил карабин к стрельбе, прекрасно осознавая тщетность усилий. Три заряда внезапно превратились в непозволительную роскошь, тут бы успеть один выстрел сделать. А потом срываться вниз и лелеять надежду, что ноги после ранения не подведут.

Гул крыльев заполнил небо над нами, когти вспороли доски крыши.

Перебежав с парнями на другую сторону, где деревянный щит прикрывал спину, я мельком осознал свою ошибку.

Я уже видел подобное раньше: в садах монастыря, когда мы с дружинниками наткнулись на плетень-ретранслятор, способный координировать тварей на расстоянии. Тогда мы с Сычом уничтожили его, считая, что это единичным случаем, экспериментом, не более.

Но теперь пришло осознание: «вирус», как называла его Система, продолжал эволюционировать. Он учился, пробовал разные подходы, выбирал разные формы и способы взаимодействия с враждебной средой.

И он точно знал, что однажды встретит таких, как я. Или Кара.

Тех, кто использует Систему, Знание, на местном сленге.

Ему край как хотелось перехватить нас, вычислить и… уничтожить.

Как основную угрозу его существованию.

– Вот же сука, – процедил я сквозь зубы.

Гул крыльев пронесся над нами и снова нарастал. Горги заходили на второй круг, основной поток разделился на ручейки, пикируя к частоколу, где ополченцы вели беспорядочный огонь из мушкетов. Со всей сторон горохом сыпала дробь, глухо рубила сталь, шипя сгорал порох, предваряя хлопки выстрелов – деревня отбивала налет.

Но это могло затянуться надолго, а я понятия не имел, какие у противника резервы. Если Лес бросил на нас всю свою «авиацию», то мы долго не продержимся. Нужно нейтрализовать источник, выбить колобков, которые наводили стаю на цель.

– Эй, вы двое! – рявкнул я, оборачиваясь к ополченцам. – Прикройте меня! Сбивайте все, что летит сюда. Не дайте им сесть на площадку!

Парень со шрамом, нервно дернул головой и сунул раструб мушкета в дырку в перилах. Который с тиком попытался последовать примеру товарища, но ствол ходил ходуном в его руках.

– Стреляй, мать твою! – гаркнул я, ударяя прикладом по хрящеватой морде, просунувшейся к моему сапогу. – Распугайте их, живо!

Тот дернулся, припал к бойнице и наконец нажал на спуск. Мушкет рявкнул, окутался дымом, и где-то в темноте пронзительно взвизгнул хор раненых тварей.

Хорошо. Есть время.

Упав на пол и не обращая внимания на скребущий по крыше звук, я поймал в прицел ближайшего колобка, наиболее удобного для поражения.

Время непривычно замедлилось.

Похоже на «агонию», но навык действовал немного иначе – это не я ускорялся, а цель будто попала в невидимый пузырь, где время текло неспешно, но мушка двигалась с привычной скоростью. Ранг «снайпер» давал мне привычную игровую возможность, распространенную в шутерах, чего так не хватало раньше.

Две секунды, чтобы стабилизировать прицел и выстрелить в уязвимую точку.

Две секунды – это очень много, когда ты смотришь на жертву. Дыхание выровнялось само собой. Палец на спусковом крючке замер, ожидая идеального момента. Я наблюдал колобка так, словно он стоял в десяти шагах от меня, мог рассмотреть каждую костяную пластину, любую пульсирующую жилку на его антеннах, даже капли слизи, стекающую по брюху.

Система наконец спохватилась, и подкинула мне короткую справку от бестиария, которую я проглядел краем глаза:

[ Сущность: Модульный Ретранслятор Леса / в базе не найден. ]

[ Способность: Поддержка/Координатор. ]

[ Предположительный уровень угрозы: Высокий. ]

[ Особенность: Способность перехватывать системные сигналы, координировать действия союзных сущностей… данные обновляются…

[ Уязвимость: центральный нервный узел в основании антенн. ]

Следуя подсказке, я перевел мушку чуть ниже, где сходились три пульсирующих отростка. Основание антенн было прикрыто лишь тонкой мембраной. Полупрозрачной и трепещущей от напряжения. Один точный выстрел – и ретранслятор выйдет из строя. А вместе с ним, возможно, рухнет и вся их система наведения.

По крайней мере, в прошлый раз это сработало.

Я нажал на спуск.

Карабин непривычно рявкнул, приклад толкнул в плечо. Пуля ушла в темноту смертельным посланием, и через мгновение, включив «ночное зрение», я увидел результат. Колобка отбросило в сторону, антенны оторвало и они остались висеть поникшей гроздью на дереве, словно увядшие стебли. Тело разметало по обочине, из пробитого основания вытекала густая жижа, заливая траву.

Зольник, стоявший рядом на страже, шарахнулся вдоль дороги, будто пытаясь отыскать обидчика.

Минус один.

Потеряют они меня или продолжат атаку – я не знал. Для этого следовало разобраться, какими типом «мышления» обладает Лес, но это было за гранью возможного. В голове засело предположение, чтобы оптимально выбить минимум двоих колобков, чтобы сломать их конструкцию.

Для этого зарядов хватало, оставалась еще пара.

– Перезаряжаю! – крикнул я солдатам. – Держи позицию!

Навык «быстрая перезарядка» работал именно так, как обещала хитрая бабка в кепке. Движения ускорились раза в полтора, пальцы не путались, не соскальзывали с металла. То, на что раньше уходило с минуту мучительной возни, теперь заняло секунд двадцать пять.

Я почти не смотрел на руки, продолжая отслеживать обстановку через бойницу.

Немного не досмотрел.

Сверху раздался резкий, нарастающий свист. Кто-то крупный пикировал на вышку, заходя со стороны домов, где была слепая зона. Один из солдат судорожно водил стволом мушкета, пытаясь поймать цель, но в темноте не мог прицелится из-за мельтешащих горг.

– Стреляй на звук! – заорал я. – Чего ждешь?!

– Не вижу ни хрена! – в отчаянии огрызнулся тот. – Там только тень!

Я подскочил, вырвал мушкет у него из рук, вскинул к плечу и активировал «ночное зрение».

Темнота расступилась, и я увидел корневку.

Она лавировала среди деревенских крыш, почти скребя брюхом по скатам, чтобы оставаться незамеченной. Тварь подобралась совсем близко, свечкой взмыла над соседнем двором, набирая скорость и высоту. Еще пара секунд, и она вцепится в перила, пролезет на площадку...

Я выстрелил навскидку.

Мушкет рявкнул снопом дроби едва не вырвавшись из рук. Заряд хлестко стеганул по корневке, снеся половину головы. Фасеточные глаза брызнули студенистой жижей, жвала разъехались в стороны, крылья застрекотали в два раза быстрее в агонизирующем порыве.

Тварь умирала, но инерцию никто не отменял. Нашпигованная свинцом туша продолжала лететь вперед невообразимым куском мяса и хитина.

Кувыркаясь в воздухе, она врезалась в вышку, как пушечное ядро.

Балки хрустнули и подкосились. Площадка дернулась как отходящий от перрона поезд. Я успел заметить, как второй ополченец, тот, что нерешительный, кубарем полетел вниз.

Земля начала меняться с небом местами. Вышка, не выдержав таранного удара, с чудовищным треском начала опрокидываться набок, прямо за частокол, в сторону пологого склона.

Где-то там в нашу сторону пробирались зольники.

Я вцепился в карабин как в спасательный круг – и полетел вниз.

Глава 5

Падение длилось недолго, как поездка на сорвавшемся в шахту лифте. Встреча с землей выбила воздух из легких. Перекувыркнувшись через голову, я отлетел в кусты, обдирая руки о жесткие прутья. Тяжелая балка рухнула рядом, взрыхляя дерн расщепленным концом. Сверху продолжали скатываться брусья и перекладины, сухое дерево натужено трещало, дождем летели щепки и труха.

Я закрыл голову руками и молился, чтобы ни одна палка не проломила мне череп. Было бы обидно встать на ноги после недельной лежки и тут же угодить на койку обратно.

Но обошлось. Когда грохот стих, я попытался встать.

Изображение слегка двоилось, перед глазами мелькали разноцветные пятна. Видать, последствия легкой контузии. Покрутив во рту языком, я почувствовал металлический привкус, но зубы были на месте. Провел рукой по лицу, смахивая капли крови. Кажется, заработал рассечение на виске. Ничего, до свадьбы заживет, лишь бы грязь не попала.

– Вот так аттракцион, – прохрипел я, пытаясь подбодрить самого себя. – Да я на вас жалобу напишу...

Слева раздался стон. С той стороны, куда рухнула основная масса площадки. Переступая через обломки, я подобрался ближе. Парень со шрамом, что так старательно целился в горг, лежал навзничь, поперек бедра навалился тяжелый опорный брус. Перепачканное лицо ополченца сжалось от боли и походило на дряблое яблоко, а руки скребли по дереву в тщетной попытке освободиться.

– Помоги... – прошептал он. – Братка... выбраться бы мне…

Его напарника видно не было. Он выпал раньше и то ли улетел в сторону и дальше по склону, то ли упал в ров, где бедолагу накрыло обломками так. В любом случае везения мало. Я огляделся, пытаясь понять, могу ли рассчитывать на помощь. Судя по всему, вышка рухнула наружу, за частокол, и немного скатилась вниз. Мы находились на внешнем склоне холма, недалеко от укреплений, с которых раздавались крики и шелест крыльев.

Назад нельзя, там горги и взвинченные дозорные, которые сначала подстрелят, а потом будут разбираться кто это там лезет. До ворот нельзя по тем же причинам, легко словить шальную пулю.

– Ты где, братка? Не уходи…

Канонада над деревней не замолкала ни на миг. Бахали выстрелы, звучали отрывистые приказы командиров, недовольно взвизгивала сталь и пронзительно кричали летуны. Где-то совсем рядом, за стеной, кто-то блаженно орал: «Тащи порох! Заряды подавай, сволочь!». Снизу, со стороны дороги, тоже начинали зарождаться звуки боя. Зольники все-таки добрались до отряда Семена. Значит, мой план с маяком провалился окончательно.

По логике, мне следовало срочно уходить отсюда, с одним карабином много не навоюешь, налетят твари и привет. Найти способ вернуться обратно в деревню, где я был нужен для координации обороны, потому что один мог видеть полностью картину боя. Либо спускаться вниз, к дороге, где наш отряд схлестнулся с превосходящим противником…

Но я не смог заставить себя уйти в ту же секунду.

– Держись, – подбодрил я придавленного солдата. – Сейчас решим вопрос.

Прямо сейчас не получилось. Брус оказался тяжелым, второй его край еще нес на себе остатки площадки, кратно утяжеляя вес. Я уперся ногами в бревно на земле, ухватился за край подальше от центра тяжести и попытался приподнять. Руки задрожали с непривычки, мышцы напомнили о недельном лежании без движения. Но я лишь тянул сильнее, кряхтя от натуги.

Брус приподнялся на палец, немного сместился в сторону. Солдат взвыл, когда бревно сместилось на его теле и попытался выползти, но не смог – торчащая железка впилась в ногу, пригвоздив ее к брусу.

– Еще немного! – прохрипел я, напрягаясь так, что в глазах потемнело. – Давай, выворачивайся, сукин ты сын!

И тут из темноты, со стороны рва, вынырнули тени.

Они двигались быстро, целенаправленно к нам, перепрыгивая через обломки и бревна. Я успел заметить блеск металла, но еще не понял, кого там принесло, и замер на месте, готовясь в любой момент выпустить брус и перехватить оружие.

Но в последнюю секунду узнал Петра.

– На ногах уже! – восхитился бывший ловчий, оглядывая меня. – Я так и знал!

– Помогайте! Некогда лясы точить.

С ним было еще трое, с ружьями. Вчетвером мы навалились на брус, и тот не сдюжил. Дерево заскрипело, конструкция приподнялась, и последний ополченец наконец вытянул солдата из-под завала. Бедолага скрючился, хватаясь за голень, но это были уже мелочи.

– Тащи его за стену, к лекарю, – приказал Петр ополченцу. – Идите через щит, который мы через ров перекинули!

Тот подхватил раненого, помог подняться, и они заковыляли наверх, кое-как преодолевая подъем. Петр повернулся ко мне, скинул с плеча ремень и протянул знакомый, до боли родной обрез.

– Заряжен дробью. За пулями не успел.

Я одобрительно хлопнул его по плечу, принимая оружие. Целый выстрел градом свинца – это просто роскошь. На душе сразу стало спокойнее, теперь повоюем.

– Спасибо, выручил, – я проверил оружие. – Налет получается отбить?

– В общем да. Горги внезапно потеряли интерес, разлетелись по окраинам, будто забыли, зачем пришли.

– Значит, сработало, – буркнул я себе под нос.

– Чего сказал?

– Хорошо, говорю, что смешались птички. Видел, что там внизу творится?

– Сцепились, – коротко выдал Петр. – Зольники все-таки вышли на отряд. Семен отступает к воротам. Боюсь, будут потери.

Я сжал обрез в руках и мотнул головой в сторону дороги.

– Тогда не стоим, заходим в тыл. Покажем тварям, почем фунт лиха.

Мы сорвались с места и начали пробираться вниз по склону.

***

Спуск оказался недолгим, но трудным из-за рытвин и кустарника. Дорога проходила совсем близко от подножья холма, и уже через минуту мы окажемся внизу. Воспользовавшись преимуществом Системы, я на ходу активировал «ночное зрение», чтобы не переломать в темноте ноги. Мир вокруг тотчас стал объемнее и рельефнее, благо отраженного от облаков лунного света хватало, чтобы вовремя разглядеть препятствия.

Петр и его люди бежали следом, ориентируясь по моим командам, приклады оружия глухо шлепали по курткам.

Когда до дороги оставалось рукой подать, я понял, что бой сместился в сторону.

Еще недавно схватка кипела почти прямо под вышкой, у края овражка. Теперь же звуки доносились левее, ближе к подъему на холм, где дорога делала петлю перед самыми воротами. Оттуда, приглушенные густым туманом, раздавались отрывистые команды и стук оружия о щиты. Похоже, Семен отступал, уводя отряд обратно под защиту частокола.

Но в данный момент меня это заботило меньше всего. В белесом мареве, которое окутывало придорожные кусты, мелькали и другие фигуры.

Пять зольников гнались за одним человеком.

Твари бежали неуклюже, совершая рывки и растянувшись полумесяцем, явно намереваясь отрезать беглеца от дороги. Но тот и не думал сдаваться, наоборот – метался из стороны в сторону, будто подначивая преследователей. Но человек уставал, расстояние между ним и зольниками неумолимо сокращалось.

Луна вышла из-за облаков, и мне пришлось приглушить «ночное зрение». Но все равно я заметил, что в серебристом свете мелькнула жилистая фигура в распахнутой кожаной броне и бородатое лицо, искаженное боевым азартом. Широкий тесак, которым беглец размахивал на бегу, не давал тварям подступиться.

Сыч. Это он дразнил зольников.

Совершал пируэты, метался среди ракитника, хрипя выкрикивал нечто оскорбительное. Пытался не дать себя окружить, но постоянно увлекал их за собой. И ведь работало: пятеро тварей, отвлекшись от основного боя, неслись за ним, как свора гончих за подраненным зайцем. Сыч мастерски уводил их прочь от отряда Семена, оттягивал на себя, давая остальным шанс отступить с раненными.

Я оценил его замысел и храбрость. Но понял и другое: долго он так не продержится. Их достаточно, чтобы действуя сообща, загнать его в непроходимую чащу и там прикончить.

– Петр! – скомандовал я на бегу, ровняя дыхание. – Дуй со своими к Семену! Ударьте зольникам в тыл, пока они основным отрядом заняты!

– А ты?

– Я за Сычом. Вытащу его и вернемся.

– Твою мать, так это его там гоняют…

Одно беспокоило: если все же нарвусь, то в рукопашной меня просто зарежут без лишних слов. Обрез – оружие верное, но на один выстрел. А карабин – он в ближнем бою почти бесполезен. Топорик взять с собой не догадался, кто же мог подумать, что все так завертится.

– Петр, нож есть?

Тот отрицательно мотнул головой. Потом поравнялся с чуть замешкавшимся бойцом, поправлявшим сползший ремень ружья, и выхватил у него с пояса топорик. Перекинул мне.

Тот непривычно лег в руку. Рукоять коротковата, баланс смещен, но лучше так, чем совсем без ничего.

– Эй! – возмутился ополченец, протянув руку.

– Шевелись, давай, – отозвался Петр. – Позади будешь, вперед не лезь!

Тот что-то крикнул в ответ, но я уже несся дальше, зажимая топорик в левой руке и пытаясь пристроить его на поясе, чтобы не мешал. Краем глаза заметил, как ополченцы вывернули на дорогу и скрылись в тумане, а Петр на мгновение задержался, провожая меня взглядом, но потом махнул рукой и тоже пропал из вида.

Теперь я был один. И даже поймал себя на мысли, что так привычнее. Эх, сюда бы все мое оружие и Кару в напарницы – вот мы бы сейчас порезвились с зольниками…

Но умные люди обычно советуют недооценивать противника. Поэтому я усилием воли заглушил свой кровожадный порыв и максимально сосредоточился.

Где-то впереди Сыч продолжал свою смертельную игру в догонялки. Я бежал наперерез, рассчитывая перехватить его у следующего овражка. На ходу прикидывал расклад. С ночным зрением я видел местность лучше любого человека, так что вывести Сыча из-под удара и сбросить хвост казалось вполне реальной задачей. Попетляем по оврагам, запутаем следы, а там и к своим выйдем.

Дело казалось плевым, надеюсь, так оно и будет.

Выбрав подходящее место, я нырнул в овражек, что тянулся вдоль дороги, съехал на каблуках вниз, стараясь сильно не шуршать землей. Прибавил ходу, активировав ночное зрение на полную. Картинка стала резкой, но слишком контрастной, каждая тень обрела нереально четкие очертания. Параллельно попытался подрубить «скрытность», чтобы подобраться к зольникам незаметно, но сильно обломался на этом.

Система неожиданно заартачилась.

Перед глазами вспыхнуло предупреждение:

[ Внимание: используемый навык был активирован в комбинации с состоянием Равновеса. Будет заблокирован на 6 часов в целях экономии ресурсов Системы. Осталось: 5:21… ]

Я чертыхнулся в голос. Совсем забыл про эти чертовы ограничения, которые становились доступны взору, лишь когда что-то шло не так. Вспомнил, что когда выманивал зольников из овражка, используя «маяк» и комбинацию навыков, Система зафиксировала это как перегрузку и теперь отключала все, что было завязано на Равновес. А значит, «скрытность» мне пока недоступна, как и «картограф».

Ну и хрен с ним…

А, нет… все оказалось несколько хуже. Только сейчас я понял, что и «чуткий слух» отправился на отдых вслед за остальными. Оказывается, все что я слышал до этого – были обычными звуками боя, без всякого усиления. Сейчас же – ни тебе шагов за спиной, ни дыхания тварей, ни скрипа их оружия.

Обычный слух, как у всех остальных.

Я ощутил себя обманутым, лишенным привычных гаджетов. После стольких дней, когда Система была моим главным козырем, остаться почти без нее – все равно что ослепнуть на один глаз. Но поздно пить боржоми, коли почки отвалились. Придется обойдемся тем, что есть...

На дне овражка в густой траве хлюпала вода.

Я перемахнул через упавшую ветку ракитника, обогнул массивный валун и оказался на открытом участке, окруженном густыми ивами. Чертов туман сильно мешал обзору, пелена густо заполняла низину, белесыми облачками висела на листьях. Даже ночное зрение не могло пробить его до конца.

Пришлось двигаться осторожно, искать укрытия. Где-то впереди мелькали тени, иногда долетал хруст щебня под тяжелыми ножищами. Мягкий шелест ветвей, журчание воды, звук осыпающейся земли – все это сливалось в тревожный белый шум, в котором невозможно было разобрать, где меня поджидает настоящая опасность.

Там мы кружили около минуты, когда внезапно одна из теней рванулась мне навстречу.

Я едва успел отшатнуться, когда в воздухе свистнул широкий клинок, метя мне точно в шею. Сталь громко лязгнула о камень, высекая искры. Проехав сапогами по илистому дну ручья, я отлетел назад и приложившись спиной о ствол березки.

– Сыч, твою мать! – рявкнул я, узнав нападавшего. – Опять хочешь меня прирезать?!

Бывший телохранитель отскочил от меня как ошпаренный. Дышал тяжело, с присвистом, налитые кровью глаза бешено вращались в глазницах, борода топорщилась, на губах пузырилась слюна. Кусок куртки на груди был рассечен, прореха обнажила старые шрамы и свежий порез, из которого сочилась кровь, перемешиваясь с потом.

С виду – вылитый берсерк из старых саг, которому сам черт не брат.

– Севастьян?.. – прохрипел он, опуская тесак. Если бы удивление могло принимать человеческий облик, то сейчас оно являлось Сычом. – Ты же в штабе, с ранением?! Я думал все, привиделось мне, с устатку-то...

– Вышел прогуляться, – я поднялся, отряхиваясь. – Душно стало. А ты, я смотрю, сноровки не потерял. Все по горлу метишь.

Сыч сплюнул, провел рукавом по лицу, размазывая грязь и кровь.

– Извиняй. Не признал в темноте. Думал, тварь какая подвернулась.

– Ладно, мне не привыкать, – я подобрался. – Где зольники?

– Там, – он махнул тесаком позади себя. – Уже четверо. Одного подрезал, теперь хромает. Но остальные – что твои гончие. Свеженькие, будто только что с псарни. Я их кругами пытался водить, да только сам заплутал чутка.

– Бросай это дело неблагодарное. Теперь я поведу.

Я схватил его за плечо и потянул за собой, в противоположную от преследователей сторону. План был прост: запутать следы в овражках, оторваться, а потом выбраться на дорогу и подняться к воротам. С ночным зрением я видел все проходы, все ответвления, все складки местности — шансы уйти были неплохие.

Но здесь, подле ручья, кусты росли особенно густо. Обзор был ограничен даже для меня, и я боялся, что мы в любой момент можем вылететь прямо на зольников. Особенно – без чуткого слуха. Пришлось играть по новым правилам, петлять по округе, как зайцы, постоянно оглядываясь и прислушиваясь.

Немного оторвавшись, я сбавил темп и активировал «следопыта». Навык работал, к счастью, без ограничений, и перед глазами тотчас проступили цепочки следов: наши собственные, ведущие от ручья, и чужие, стоптанные – широкие, с глубокими бороздами от мозолистых лап. Я ориентировался по ним, уводя Сыча в сторону от того направления, куда ушли зольники.

Пару раз мы слышали их неподалеку и прекращали всякое движение. Кусты шуршали совсем близко, трещали ветки, до нас доносился нечеловеческий клокочущий хрип. Но обошлось, постепенно звуки отдалялись, становились тише и глуше.

Я понял, что мы ушли.

– Кажется, оторвались, – устало выдохнул Сыч, пришедший к тем же выводам.

– Не расслабляйся. Черт его знает, кого еще тут ночью можно встретить...

– Да ладно тебе, Севастьян. Я тут уже неделю, всех повидал, аж волосы на висках побелели.

В какой-то момент кусты позади затихли окончательно. Зольники ушли в другую сторону, потеряли наш след, а может – их отозвал Лес, следуя своей логике. Я свободно выдохнул, только сейчас осознав, как сильно колотится сердце.

Отыскав достаточно удобное для подъема место, мы выбрались на дорогу.

Весь туман из низины перекочевал сюда, он стелился над утоптанной землей, как ватное одеяло, скрадывая все кочки и неровности. Не видно было ни зги: ни огней наверху, ни окрестных деревьев, ни даже неба над головой. Только белесая мгла, в которой тонули все звуки.

Но заблудиться в нем мог только дурак.

Мы же дураками не были, поэтому просто пошли по дороге вперед, и вскоре услышали отдаленные голоса. Где-то со стороны ворот, сквозь ватную дымку перекликались дружинники: проводили перекличку, перетаскивали раненных, оценивали урон. Слов было не разобрать, но это было и не нужно. Главное – наши прорвались. Отряд Семена и люди Петра, судя по всему, перебили зольников и вернулись обратно в лагерь.

Дорога запетляла, начался подъем, идти стало тяжелее.

– Ну вот, – пропыхтел я, стараясь не сбить дыхание. – Почти дома.

– Немного осталось, – отдуваясь согласился Сыч. По его взгляду было заметно, что он мечтает скинуть опостылевшие сапоги.

Дорога метнулась в сторону, огибая кусок скалы, свалившийся с вершины холма еще с тех времен, когда на склоне была каменоломня. Сыч не выдержал, тяжело оперся на свой тесак, время от времени бросая на меня косые взгляды. Кажется, хотел что-то спросить, но не решался.

Я не торопил.

– Ты это… – вдруг грубовато начал он. – Спасибо.

– Да брось, сочтемся.

– Я не про то… – сморщил лоб Сыч. – За ожерелье. Ну которое Анне отдал. Только благодаря ему девчонка жива осталась. Так Элиан с ведьмой сказали.

– А, ну да, – я на секунду смешался. – Кстати, как она?

– Выкарабкается, – уверенно махнул рукой Сыч, однако его глаза выдавали тревогу.

Дорога плавно поднималась вверх, мелкие камешки шуршали под ногами, в этом звуке мне чудился почти домашний уют – будто кто-то возился у печки, собираясь подбросить угля.

Я почти расслабился.

А потом из тумана выплыло оно.

Сперва мне показалось, что это просто игра света и тени – слишком уж причудливо изгибалась пелена, уж очень плотной она казалась в том месте, на краю чахлых кустов. Но уже в следующее мгновение туман расступился, и на дорогу выползло существо, какого я не видел за все время своего пребывания в этом проклятом мире.

Их сложно было признать, но это были те самые колобки. Вернее то, во что они превратились.

Вся троица шарообразных сущностей, которых я заметил еще с вышки, соединились в одно кошмарное целое. Тела оплели шипастые лианы и побеги, напоминающие плетни. Они напоминали пульсирующие вены, которые будто по недоразумению оказались поверх плоти.

Двое из существ несомненно были живы и являлись локомотивом нового организма. Их длинные руки-серпы подергивались в такт внутреннему ритму, а жвала на круглых телах конвульсивно сжимались. Но третий их собрат, что находился в центре конструкции, был мертвее некуда. Его тело обмякло, как сдувшийся шар, серпы безжизненно волочились по земле, оставляя рваные борозды.

Тот самый, которого я подстрелил со снайперской позиции всего пару десятков минут назад. Но даже мертвая плоть не пропала даром: Лес использовал ее, вплел в общую конструкцию, как строительный материал, сделав существо еще более громоздким и уродливым.

Вся эта гора плоти, корней и шипов двигалась нелепыми рывками, нестройно перебирая лапами, словно гигантская трехсоставная сколопендра. Острые наросты скребли по камням, извлекая скрежещущий звук, от которого сводило зубы.

– Это что? – Сыч внезапно пригнулся, словно хотел стать незаметнее.

– Это за мной, – буркнул я, осознав неприятную истину.

Головы двух живых колобков – если эти наросты на круглых телах можно было назвать головами — повернулись в нашу сторону одновременно. Четыре глаза, черные и блестящие, как маслины, уставились на нас с голодным, почти осмысленным вниманием.

Существо издало радостный вопль, завибрировавший в тумане – и бросилось в атаку.

Глава 6

Мы попятились.

Сыч выставил перед собой тесак, поумерив пыл твари. Я попытался отступить в сторону, чтобы иметь возможность выстрелить. Ночное зрение работало и давало неплохой обзор. В этой контрастной и четкой картинке колобок выглядел еще гаже и отвратительнее.

Обе морды, с обоих концов многоножки, имели обтекаемую и приплюснутую форму, как у глубоководной рыбы, которую вытащили на поверхность и заставили отрастить ноги. Глаза располагались в глубоких щелях, прикрыты костяными пластинами, которые то приподнимаясь, то опускаясь, действуя в такт какому-то внутреннему ритму.

Хитиновые бока топорщились выпуклыми пластинами, слегка заходящими друг на друга, а оттого издающими скрежет при движении. Они отливали ржавчиной, на стыках виднелась темно-бурая пульсирующая плоть, увитая наружными сосудами и венами. Этой биомассы было так много, что я очень сомневался, что дробь сможет причинить ему вред – это все равно что пытаться тыкать вилкой в сырой фарш.

Теоретически попробовать стоило. Но дробь не пуля, ей нужно уязвимое место, открытая плоть, а у этого все, что не прикрыто хитином, было упрятано в складках, в пазухах, в щелях между сегментами. Высок риск, что бестолково истрачу драгоценный заряд, а толку будет ноль.

– Что будем делать? – напряженно прохрипел Сыч, на мгновение опуская клинок. – Похоже, у него шкура – что латная кираса.

– Не знаю. Но он нас не пропустит.

Ворота лагеря были близко, буквально около сотни шагов подъема, рукой подать. Изредка до нас даже долетали сквозь туман особо громкие выкрики караульных, слышался глухой звук ударов железа о дерево, словно солдаты уже приступили к ремонту частокола. Но близко локоть, да не укусишь.

Внезапно сколопендра осела на заднюю часть, а перед подняла над поверхностью, угрожающе наклонилась в нашу сторону, рассекая серпами воздух.

– Туда! – Сыч пихнул меня плечом на обочину.

Мы метнулись к росшим на краю кустам. Он показал вниз, в сторону, противоположную лагерю. Там, на первый взгляд, не было ничего – густой туман окутывал черные стволы деревьев. Но Сыч уже скользил вниз, пригибаясь от веток с уверенностью человека, который знает, куда направляется.

Не доверять ему причин не было. Все таки они пробыли здесь дольше меня, успели освоится и изучить местность. Наверное, там можно было спрятаться или обойти тварь стороной.

Вцепившись в обрез, я понесся за ним следом, стараясь не разбить лоб о мелькавшие ветки.

В какой-то момент я понял, что бегу по заброшенной заросшей тропе, явно некогда хоженой. Ни в жисть бы не заметил, но Сыч петлял по ней, как заяц, его куртка мелькала впереди, как главный ориентир. Хотелось верить, что он знал эти места.

Ветки хлестали по лицу, оставляя зудящие царапины. Туман предательски прятал корни, скрывал сучки и скрадывал звуки. Луна то выныривала из-за туч, подсвечивая его снаружи и превращая в нереальное сизое облако. Я бежал почти вслепую, ориентируясь только на топот и Сыча впереди.

А позади ломилась тварь.

Соединенные колобки перли напролом, как взбесившийся кабан или, точнее, – валун, спущенный с горы. Треск ломаемых кустов сливался с дробным топотом, от которого вздрагивала земля. С каждым новым вдохом, которые становились все чаще, мне казалось, что он становился ближе. Я будто ощущал его затылком, настоящим первобытным чутьем, которое просыпается в человеке, когда за ним охотится хищник.

– Быстрее! – рявкнул Сыч, не оборачиваясь. – Еще чуть-чуть!

Хотелось бы, но я и так бежал на пределе. Ноги ныли, колени грозили рассыпаться, как у дремучего старика. Легкие обжигало огнем, в бок воткнули шило, а перед глазами начинали появляться разноцветные круги. Но в топке щедро пережигался страх – естественный допинг в любой нештатной ситуации.

Через мгновение деревья расступились, и мы вылетели на поляну.

В скудном лунном свете сиротливо темнел бревенчатый сруб. Он буквально врос в землю по самые окна, обвис крышей и щедро укутался мхом. Не останавливаясь, мы забежали на покосившееся крыльцо, у которого не хватало ступенек. Это была избушка лесника, охотничий схрон или давно заброшенное жилище травника.

Неважно. Главное, что у дома были толстые бревенчатые стены, способные выдержать удар.

Мы вломились внутрь, едва не сорвав дверь с петель. Вернее – попытались вломиться. Дверь сильно осела на ржавых петлях и поворачивалась с жутким, выворачивающим душу скрипом, цепляя нижним краем половицы. Мы навалились на нее вдвоем и с трудом провернули, преодолевая сопротивление рассохшегося дерева.

Смогли захлопнуть перед самой пастью одной из голов твари.

Снаружи раздался глухой удар, дверной щит ощутимо прогнулся и захрустел. Стены содрогнулись, с потолка дождем посыпалась труха и шлак. Дождем полетели сосновые иглы, дохлые мухи и куски засохшего мха. Где-то на чердаке что-то круглое покатилось из угла в угол.

– Окно! – блаженно заорал Сыч и бросился в глубину комнаты.

Подперев дверь спиной, я проследил за ним взглядом. Избушка оказалась совсем небольшой – всего одна комната, шириной едва ли шагов в пять или шесть. Печь в углу занимала основное пространство, зияла развороченным зевом, из которого торчали обломки кирпичей, будто в чреве искали клад.

Кривая лавка примкнула к стене, на которой сиротливо висел чей-то забытый лапоть. По центру находился стол из толстых плах, к которому и ломанулся Сыч. Само окно напротив темнело выбитыми ставнями и неприветливо зияло чернотой, словно прорубленная в отхожем месте дырка.

Если тварь сообразит, что через окно можно проникнуть внутрь, нам хана. А что она сможет пролезть, в этом я не сомневался, как раз хрящи на хитине помогут изменить форму, ужаться, как это делают многие насекомые.

Сыч с грохотом толкнул стол, надсадно крякнул и поволок его к дырке. Ножки тряслись, зацепляя половицы, издавая дробный перестук. Я заметался у двери, лихорадочно соображая, чем бы ее забаррикадировать и помочь напарнику. Вокруг как назло ничего подходящего не было, пустой угол да труха на полу, в которой валялся сломанный веник. Можно было подтащить лавку, но только во что ее упереть…

Еще один удар, сильнее предыдущего. Дверь затрещала, меня больно приложило по предплечью. Я выругался, навалился на щит, вытянув ноги и превратившись в живой упор...

Рука наткнулась на топор за поясом, в голове мелькнуло озарение.

Я выхватил его из петли, размахнулся и вогнал лезвием в щель между дверью и косяком. Отпрыгнув назад, что есть силы ударил по обуху каблуком, загоняя глубже в щель. Лезвие нырнуло в трухлявое дерево почти на треть, расклинив доски.

Через мгновение новый удар сотряс избушку – да такой, что за шиворот насыпался мусор с крыши.

Но дверь выдержала.

– Есть! – прохрипел Сыч, приперев окно столом. – Получилось…

И тут же отшатнулся. Массивный стол отъехал в сторону, будто был сделан из опилок. В проеме мелькнул толстый шипастый корень-щупальце. По-хозяйски скользнул внутрь, ощупал подоконник, слепо шаря по доскам, как огромный скрученный червяк.

Сыч замахнулся, но почти сразу за первым последовал второй, еще толще и активнее, с которого капала зеленоватая маслянистая жидкость, не сулившая ничего хорошего при контакте.

А потом и вовсе в окно протиснулся здоровенный серп с зазубренным внутренним краем, покрытый ржавыми пятнами и пульпой. Он заскрежетал по столу, сдирая стружку, и пополз дальше, слепо рассекая воздух.

Сыч хакнул, взмахнул тесаком. В окне мелькнула гроздь внимательных глаз, серп отскочил, но тут же вернулся, и бывшему телохранителю пришлось отбиваться уже всерьез. Сыч махал клинком как сумасшедший, не столько атакуя, сколько создавая перед собой стену из стали, сплошной сверкающий круг, в который не могли пробиться ни щупальца, ни серпы.

Но я не питал иллюзий: долго он в таком темпе не протянет. Сыч – боец резкий и взрывной, спринтер, а не марафонец. Каждый взмах давался ему все тяжелее, пот заливал лицо, дыхание становилось хриплым и надсадным.

Нужно было что-то срочно предпринять.

Я пробрался по комнате по дуге, бочком у стенки, стараясь не попасть под раздачу. Сыч в горячке боя махал тесаком вслепую, и словить случайный удар было плевое дело. Пригнулся, стараясь не высовываться слишком сильно. Выглянул в окно сбоку, стараясь разглядеть, что там происходит.

То, что я увидел, мне очень не понравилось.

Настоящий «тяни-толкай» из ночных кошмаров. Два живых колобка, сросшиеся боками вокруг третьего – попеременно менялись, без устали пытаясь прорваться внутрь. Мертвый собрат висел между ними, как бесполезный балласт, как прилипший кусок, но именно сквозь него, с видимым трудом, проходили какие-то командные импульсы, наиболее резко пульсировали кровотоки.

В глубине стыков хитина светилось нечто омертвело-гнилое, будто через мертвого колобка проходили главные корни-нервы, связывающие все три тела в единое целое. Подтверждали эту догадку и пульсирующие бляшки, будто переполненные черной кровью, видневшиеся сквозь ранения, оставленные моей пулей.

Я мысленно вызвал Бестиарий. Система ругнулась, замигала красным фоном и выдала краткую справку.

[ Тип не опознан. ]

[ Образец не найден в базе. Мутация вне классификации. ]

[ Рекомендуется изучение объекта. ]

– Спасибо, помогла, – процедил я сквозь зубы. – Скорее это он нас сейчас изучит.

Пришлось полагаться только на глаза, а они видели то, что мне совсем не нравилось.

Слабое место было очевидно: мертвый кусок плоти в центре, выполняющий роль главной «шины», нервного узла или распределителя, на манер хаба. Без него два оставшихся колобка, даже будучи связанные каркасом, – вряд ли смогут нормально координировать свои действия. Даже сейчас это страшилище действовало не совсем адекватно. Импульсы, идущие от одной головы к другой, застревали в мертвом теле, пробуксовывали в нем, заставляя живых колобков дергаться и сбиваться с ритма.

Но тварь будто понимала это. Колобки старались не «работать» одновременно, постоянно менялись и двигались, перекрывали друг друга. Пока один пытался продавить Сыча, другой ни на секунду не оставляли мертвого собрата без прикрытия, действуя в данном случае автономно. Их отвратительный организм нашел этот баланс и следовал ему как наиболее логичному выходу из сложившейся ситуации.

– Сыч, – гаркнул я. – У него мертвый по центру. Надо как-то туда ударить...

– Вижу! – рявкнул тот, стараясь тесаком закрутить серп противника. – Только не подобраться! Гадина, сволочь!

Я схватился за ремень карабина. Два заряда для него и заряженный обрез – на самый крайний случай, если придется стрелять в упор. Но чтобы достать уязвимость, нужно оказаться снаружи или заставить тварь повернуться боком. С моей позиции стрелять нереально – колобки поочередно маячили в окне, меняясь слишком быстро и хаотично, чтобы подготовиться к выстрелу.

Нужно что-то предпринять, выманить их, заставить подставиться.

Взгляд остановился на собственном правом предплечье, и тут я вспомнил про Равновес.

Надо зачаровать карабин, как тогда, у Катерины, когда в дом лезла корневка. Тогда благословленная пуля разбила хитиновый панцирь, сделает это и сейчас. Хоть у меня всего два заряда, но условие Равновеса распространяется на три выстрела, такой сейчас баланс, три темных части против семи светлых. А значит обе пули будут иметь силу заговоренных.

Я опустился на колено, положил карабин на пол и потянулся к Системе. Ладонь легла на ствол, печать на руке потеплела, отзываясь на призыв. Все привычно и даже буднично, перед глазами поплыли строки кода, замигали иконки интерфейса.

Я сосредоточился, готовясь управлять потоком энергии, напитать им металл ствола...

Колобок внезапно заверещал. Тот, что находился в данный момент на улице и не участвовал в схватке. А потом пустил разряд, импульс, который я скорее почувствовал, чем услышал или увидел. Воздух в избушке вздрогнул, лапоть слетел со стены. По ушам ударило низким гулом, будто я находился в кресле взлетающего самолета.

Системные строки поплыли, буквы рассыпались на отдельные символы, потеряв кодировку. Иконки гасли одна за другой, как лампочки при скачке напряжения. Интерфейс, всегда послушно висевший на периферии зрения, – просто исчез, будто его и не было никогда.

Я попытался вызвать «чуткий слух», потом «скрытность», следом – картографа. Ничего. Полная тотальная тишина была ответом на призыв. Даже пассивные перки, иконки которых постоянно мозолили глаз, и те замолчали, оставив меня глухим и беспомощным, словно у киборга выдернули всю его электронику.

– Это что за херня?! – вырвалось у меня. Голос без усиления «чутким слухом» прозвучал незнакомо и нелепо, словно сквозь вату.

Сыч, воспользовавшись короткой передышкой – тварь после импульса тоже замедлилась, втянула ненадолго щупальца, словно перезаряжаясь, – опустил тесак и согнулся, уперев руки в колени. Тяжело дышал, утирая пот со лба грязным рукавом.

– Ты это... Севастьян... – прохрипел он между вдохами. – Может, поможешь?

– Погоди, – честно ответил я. – Щас, секунду. У меня проблема.

И тут прямо в голове, изнутри черепа, словно кто-то вставил наушник прямо в мозг, – раздался знакомый шамкающий голос:

– Погодь, милок. Не наводи панику.

Я замер с открытым ртом. Голос был тот самый, бабки, с которой я общался в собственном бреду.

– У меня маршрутизатор окаянный деградацию сервисов устроил, – проскрипела старая с раздражением в голосе и некой профессиональной обидой. – Критический отказ инфраструктуры из-за направленного импульса. Вот же хер, колобковый! Кто ж знал, что у них такая технология имеется... Эх, были времена, когда железо делали на совесть…

– Бабка! – заорал я вслух, не заботясь о том, как это выглядит со стороны. – Давай решай проблему! А то мы тут тоже деградируем и безвременно уйдем в офлайн!

Сыч глянул на меня с опаской. В его глазах на выкате читался немой вопрос, смешанный с легкой жалостью: «Какая, к чертям собачьим, бабка? Он что, головой ударился? Или это лихорадка вернулась?»

– Ты это… не обращай внимания, – бросил я, сделав простецкое лицо. – Бабка у меня набожной была, почти святая… заступница. В общем, потом объясню.

– Тебе виднее... Севастьян... Ты, главное, стреляй, куда надо, – осторожно сказал Сыч, явно решив, что у меня начался бред. – А бабка твоя... ну, пусть тоже помогает, чем может. Дело верное.

– Щас я с ней разберусь, – буркнул я.

Колобок за окном ожил, закопошился там, застучал о бревна клешнями. Его системы будто тоже перезагрузились, тварь с новыми силами принялась терзать оконный проем, постепенно просачиваясь внутрь. Щупальца хлынули к нам потоком, их стало даже больше, лезли отовсюду, слепо шаря по комнате, цепляясь за предметы. Одно из них обвило ножку стола и с силой дернуло, пытаясь оттащить баррикаду. Серпы врезались в столешницу с удвоенной яростью, будто вызывая Сыча на бой.

Тот витиевато выматерился трехэтажным матом, снова вскинул тесак и принялся отбиваться. Но теперь это давалось ему нелегко, он был на пределе. С раскрасневшимся лицом и красными бешенными глазами крутил свой тесак, и каждый новый взмах давался ему тяжелее предыдущего.

Нужно было что-то делать. Без Системы, своими силами.

Я быстро осмотрелся по сторонам, уже наметанный взгляд зацепился за балку над дверным проемом. Толстенная и потемневшая от времени, она должна была поддерживать остатки крыши, но давно не справлялась со своими обязанностями. Один конец, что упирался во внешнюю стену, – весь съежился, прогнил, и уже не доставал до бревен. Видимо, крыша протекала здесь годами, монотонно точила дерево, превращая крепкий брус в гнилую губку, которая держалась только на честном слове.

Если получится ее обрушить...

Мысль оформилась мгновенно, словно подошедшие друг к другу кусочки паззла. Тварь врывается, балка падает. Перешибает сколопендру в самом уязвимом месте, ровно по центру. Я получаю окно для выстрела, Сыч разделывает «тяни-толкая» на ломтики.

Гениально.

– Сыч! – крикнул я, показав на балку. – Видишь? Гнилье! Если уронить, можно перешибить хребет этой сволочи!

Он проследил за моим взглядом. Быстро оценил ситуацию, без лишних вопросов, сказывалась работа телохранителем, где скорость реакции решала все.

Бросил тесак на лавку – подпрыгнул с места и ухватился за выступающий край балки. Подтянулся с неожиданной для усталости ловкостью и вскарабкался под самую крышу. Замер, распластавшись по балке, свесив вниз лохматую голову.

В окно тут же хлынули щупальца, но нам уже было не до них.

Я метнулся к двери, рывком выдернул из щели топор. Хрипя от усилия – распахнул ее наружу, добавив для верности каблуком.

– Эй, ты! Быстро сюда подкатился!

В ту же секунду вторая голова колобка, что скучала без дела, – перехватила управление и метнулась ко мне. Огромная и приплюснутая, она приближалась с раззявленной пастью, полной игольчатых зубов, растущих неровными рядами, как у акулы. Из нутра колобка несло гнилью и прелыми червями, от чего перехватывало горло.

Я вскинул обрез – едва не выстрелил по привычке. Палец уже начал выбирать свободный ход спускового крючка, когда в последний момент я осознал: пасть закрывает туловище. Вся эта оскаленная, брызжущая слюной морда, – являлась лишь узлом обороны для уязвимого кластера.

Я забежав внутрь. Попятился к дальней стене, чувствуя лопатками холод бревен и не сводя глаз с дверного проема.

Колобок, ободренный моим отступлением, ринулся внутрь.

– Давай! – заорал я что было сил.

Сыч не подвел. Прыгнул на гнилую балку, повис на ней, обхватив руками, раскачиваясь и толкаясь вниз, как обезьяна. Дерево жалобно затрещало, и с оглушительным, похожим на выстрел звуком, – рухнула вниз, поднимая облако пыли и трухи.

Она ударила точно в стык колобковой биомассы. Туда, где последняя голова срасталась корнями с мертвым колобком. Хитин хрустнул, как яичная скорлупа, брызнула черная, маслянистая жижа, залив пол и стены. Тварь прогнулась и развалилась на две части. Та, что была в дверях, – осталась стоять отдельно, ошалело протаранив косяк. Другая, успевшая заскочить внутрь вместе с мертвым колобком на буксире, – по инерции продолжила движение. Какое-то мгновение они еще пытались соединиться – корни слепо шарили в воздухе, ища друг друга, – но ничего не вышло.

Я ломанулся вперед, протиснулся бочком вдоль стены и, вскинув обрез, –выстрелил в одиночного колобка, что застрял в дверном проеме, посчитав его наиболее опасным.

Целился в место разорванной сцепки, где корни были вырваны с мясом, напоминали пучки проводов и обнажали влажную, сочащуюся слизью плоть. Заряд дроби вошел туда как в арбузную мякоть, не встретив сопротивления хитина. Свинец буквально разорвал тварь изнутри, плоть вспучилась, натянулась, а потом лопнула, заливая крыльцо тягучей слизью с прожилками живой ткани.

Вторая часть «тяни-толкая», с волочащейся задней частью – рванулась к выходу. С разгону впечаталась в проем, сминая остатки балки, разбрасывая щепки, выдирая косяк из стены.

И в этот момент один из корней, свисающих с мертвого тела, усеянный мелкими присосками, случайно захлестнул ногу Сыча.

Тот дернулся, попытался отпрыгнуть, но поводок лишь натянулся, и Сыч рухнул на пол. Корень затянулся удавкой, впиваясь присосками в кожу, и потащил его к двери, вслед за хлюпающей тварью.

И тогда Сыч сделал единственно возможное.

Он подтянулся и залез на спину мертвому колобку.

Вцепился в корневища обеими руками, прижался всем телом к хитиновому панцирю, обхватил тварь ногами – и исчез в дверном проеме вместе с ней, как всадник на взбесившемся адском жеребце.

– Стоять! – заорал я, бросаясь следом.

Двор был залит лунным светом. В голубоватом тумане, на фоне черных, неподвижных деревьев, рваными скачками по двору прыгала и взбрыкивала ногами тварь. Бешено вращающиеся серпы напоминали ножи комбайна. На покатой спине, вцепившись в корневища, как в гриву, скакал Сыч.

Картина была до того нелепой и жуткой одновременно, что на мгновение я просто замер, не в силах отвести взгляд.

Одуревший колобок не пытался скрыться меж деревьев, а прыжками перемещался по двору, изредка ударяясь телом в сруб. Длинные и острые серпы винтами крутились по сторонам, со свистом рассекая воздух. Но именно на спине, в мертвой зоне, куда они не могли дотянуться, находился Сыч – кудлатый и взъерошенный, с перекошенным от напряжения лицом.

Его губы шевелились, будто читая давно забытую молитву.

Я вскинул карабин.

Тварь двигалась хаотично и непредсказуемо. Прыгала и взбрыкивала ногами, пыталась сбросить седока. Сыч мотался из стороны в сторону, как тряпичная кукла, и попасть в тварь, не задев его, было почти невозможно.

Но почти – не значит, что совсем.

– Бабка! – заорал я в голос, не заботясь, услышит ли меня кто-то, кроме нее. — Давай замедление! А то не попаду!

Сначала тишина, потом – уже знакомый шамкающий голос, в котором слышался веселый охотничий азарт:

– Починила, касатик! Все сервера в норме, пингую за четыре миллисекунды! Вали, говнюка!

Мир перед глазами дрогнул.

Первая секунда. Колобок прыгает, взбрыкивает всеми четырьмя лапами одновременно, как необъезженный жеребец на ярмарке. Сыч подлетает «в седле», отрывается на миг от спины твари, опасно свешивается набок, отчаянно цепляясь за корневища, которые начинают выскальзывать из его пальцев.

Вторая секунда. Пространство вздрагивает, как вода от брошенного камня. Время начинает замедляться и густеть, как разогретая вода, в которую добавили сахар. Крик Сыча превращается в глухой, низкий гул, вибрирующий на грани слышимости. Тварь замирает в воздухе, в высшей точке своего отчаянного прыжка. Ее тело разворачивается вокруг оси – медленно и величественно.

Поврежденная секция оказывается прямо передо мной. Открытая и незащищенная, похожая на открытую рану, в которую можно заглянуть и увидеть чужеродную, невозможную анатомию.

Мушка сама легла на цель – прямо в сгусток пульсирующих обрубков. Палец резко сократился и я нажал на курок.