Печать скверны 2. Ранг «охотник»

Глава 1

Город остался позади, зажатый в неровном обруче из стен и башен. Вслед за последними одинокими домишками закончились и широкие полосы огородов. Теперь куда ни кинь взгляд – бескрайнее луговое разнотравье, пожелтевшее от августовского зноя. Справа и прямо по курсу, неотступно, как тюремный частокол, темнела кромка Леса. Слева, в мареве, вздымались поросшие лесом холмы. От него было не скрыться, не уйти. Он был везде. Тюрьма и дом – все в одном.

Телега мерно стучала колесами по накатанной грунтовке, старый мерин всхрапывал и тряс гривой, разгоняя оводов. В густой траве неумолчно стрекотали цикады, перекрывая иной раз даже гул собственных мыслей. Настроение, несмотря на все, было приподнятым. Прорвались. Кордон позади, хоть и пришлось выложить последнее серебро. Ну ничего, при случае попытаюсь стребовать с Элиана. Все-таки ради его дела старался. Пусть идет в зачет будущих премиальных.

Дорога круто повернула, уходя в ложбину, где в засохшей, растрескавшейся земле зияла глубокая, разбитая колесами колея. Семен тряхнул вожжами, своротил к самому краю поля. Сухие метелки травы зашуршали по днищу и бортам. Я перегнулся через борт, рука сама потянулась к яркому пятнышку в жухло-зеленом море. Сорвал синий василек, крепко державшийся на тощем стебле. Повернулся, протянул цветок Марте.

– Это тебе, красота местная.

Рыжая сидела нахохлившись, как маленький воробушек, уткнувшись коленками в подбородок. Ее взгляд презрительно скользнул по цветку в моей руке, и она резко оттолкнула мою ладонь. Без злости, но с обидой. Цветок упал на дно телеги.

Черт. Все еще дулась. Подумаешь, ухватил ее пару раз за мягкие места, когда в телегу закидывал. Так то для реализма, для чинушей. А вот поди объясни это девчонке. Сидит теперь, губы надула, зараза вредная.

Семен, не отрывая взгляда от дороги, молча по-доброму ухмыльнулся, засунув в уголок рта травинку.

– Ты сам-то откуда будешь, Сева? – спросил он неожиданно, понукая лошадку, с трудом взбирающуюся в горку.

Вопрос был не праздный. Но я отточил легенду заранее.

– Купца младший сын, – начал я, стараясь говорить просто, без затей. – Батька рыбой всякой торговал, соленой да вяленой. Трудом своим в люди вышел. Ну а мне меж старших братьев ловить нечего было. Оттого и сплавили в столицу, к купцу одному в приказчики, ремеслу торговому учиться.

Я сделал паузу, сплевывая дорожную пыль.

– Приказчиком и был. В экспедиции торговые ходил. Там и стрелять научился, охрану подменял, коли нужно. В последнюю ходку, когда вдоль самого Фронтира шли – на нас напали. Разбили. Я в лес сбежал. Ну, а дальше – как видишь. Так и угодил к вам.

Семен сочувственно крякнул. В его словах сквозило понимание.

– Что грамотен обучен – оно сразу видно. Лясы чинушами точил будь здоров… я б так не сумел. Или портки с меня последние стянули бы, или я б за топор схватился. Не выдержал бы. Вспыльчивый я.

Он помолчал, правил лошадью, объезжая выбоину.

– Оттого и помощником при десятнике нашем хожу. Не дает Варфоломей развернуться, людей не дает. Считает – наломаю дров. Отряд угроблю.

Я кивнул, глядя на его корявые, привыкшие к работе и оружию руки. Вечно молчаливый Семен только что выложил мне немного личного. Значит, доверяет. Заработал я сегодня хоть что-то помимо пустого кармана.

– А ты сам откуда? – спросил я, чтобы поддержать разговор.

– Деревенский я. Из приграничья. Малолеткой сильно дюжий был – в армию забрали. В пехотных частях пять годков сапоги топтал. В кампании южной поучаствовать успел, кочевников кривоногих били… – голос его на секунду оживился, потом так же резко сник. – Эх-х…

Он с силой выплюнул травинку, будто избавлялся от воспоминаний.

– Там полосонули меня саблей кривой. По ребрам. Чуть кишки не выпустили. Вернулся с инвалидной командой на родину… и запил. Крепко. Начальству морду набил. Пришлось бежать. Сюда, во Фронтир. Ну а дальше… как у тебя, Сева. Батюшка подобрал. Вытрезвил. Дал смысл.

История простая, как топор. И оттого – правдивая. Таких, как он, в Драни, наверное, были сотни.

– Мне тоже повезло с Элианом, – поддакнул я. – Вытащил. Кров дал. А что… батюшка-то хочет, как думаешь? Куда нас ведет?

Семен нахмурился, его лицо стало сосредоточенным.

– Цели его мне доподлинно неизвестны. Но вижу я одно – подминаем мы под себя потихоньку всех мастеровых, всех годных людишек. Силу копим. Оружие копим. Людей учим. Война будет, думаю. С Мораком. Притеснение его терпеть – сил уже нету. Народ задыхается.

Он говорил с редкой для него горячностью. Верил. И заставлял верить меня.

Внезапно Семен привстал на козлах, вглядываясь вперед. Я последовал его примеру.

За поворотом, где дорога спускалась к пойменным лугам, на самом краю обочины стоял возок. Простой, крестьянский, с одной тощей кобылой в упряжи. Он просел на один бок, второе колесо увязло по ступицу в рыхлом грунте у канавы. Возле него, обливаясь потом, копошились два бородатых мужика в домотканых рубахах. Они упирались плечами в борт, пытаясь вытолкнуть застрявшую колесную пару, но возок лишь поскрипывал, не сдвигаясь с места.

Семен обернулся ко мне, вопросительно подняв бровь.

– Помочь, надо бы…

Я быстро окинул взглядом местность. Справа от возка, через дорогу, начинался кустарник, сползавший к низине – там ничего не видно. Слева – открытое поле, трава по пояс. Вроде все чисто. Но ощущение, липкое и холодное, засело где-то под ложечкой. А вдруг засада? С другой стороны, бросить людей в беде – нехорошо. И подозрительно. Мы же Приют, «добрые дружинники». Надо держать марку.

– Вставай перед ними, – тихо приказал я. – Шагах в двадцати. И смотри в оба. Я схожу, разузнаю.

Я спрыгнул с телеги на растрескавшуюся землю. Первым делом подобрал с сена кожаную безрукавку, морщась натянул ее на плечи. Кожа, нагретая солнцем, обожгла даже сквозь рубаху. Вшитые пластины тут же придавили привычным, надежным грузом. Полы нарочито распахнул, чтобы было видно кобуру и топор.

Ну вылитый ковбой, твою дивизию… Или бандит. Что, в общем-то, в здешних краях было одно и то же.

Мужики у возка давно нас заметили. Бросили толкать телегу, передавали друг дружке потертую флягу, утирая потные лица рукавами. Оружия при них не было видно, но позади возка торчали зубья двух вил. Да и мало ли что еще могло быть припрятано под товаром. Народ тут ушлый, привыкший за себя стоять.

– Здорово, мужики! – крикнул я, подходя ближе. – Сами-то откуда будете?

Один из них, щуплый, с выцветшим чубом, отставил флягу.

– С Кучек будем, отсель близко. В город с поклажей направлялись, да вот кобыла испужалась, понесла… завязли чутка.

Второй, с красным, обветренным лицом, посмотрел на меня с надеждой:

– Слышь, земляк, подсоби! Вдвоем-то никак не выходит.

Я неспешно обошел их возок. В нем – связки неободранного льна, охапка дров, бочка, от которой тянуло крепким духом березового дегтя. Ничего подозрительного, все как у честных тружеников. Слишком так. Но придраться было не к чему.

– Отчего не помочь? – бодро ответил я, поплевав на ладони для солидности. – Мы с Приюта Святого Фомы, простым людям в помощи не отказываем. А ну, давай!

Я уперся плечом в просмоленный борт. Красномордый встал рядом, натужно крякнув, упершись в землю. Щуплый бросился к голове кобылы, начал тянуть ее за узду, уговаривая сиплым голосом. Возок скрипел, колесо месило крошево, но потихоньку вылезало из канавы.

– Эка, братушки! Навались разом!

С первого раза не вышло. Я взмок, вдоволь хлебая запах пота, конского навоза и пыли. Наконец, с глухим стуком, колесо выскочило на твердый грунт. Я отряхнул плечо, вытер лицо рукавом. Щуплый, улыбаясь во всю свою редкозубую пасть, с легким поклоном протянул мне свою флягу.

– Освежись, добрый человек.

Я с удовольствием отхлебнул. Вода была теплой, с привкусом кожи и полыни, но сейчас казалась нектаром. Смочив ладонь, протер взопревшую шею.

– Так вы, стало быть, дружинники, штоль? – оживился щуплый, забрав флягу обратно. – А мы с кумом-то думали – опять разъезд залетный пожаловал.

– Бандиты, в смысле? – уточнил я, переводя дух. – И что, часто тут бывают?

– Житья не стало! – красномордый яростно растер плевок подошвой. – Как трактир тот под себя подмяли – прохода не дают. Сами в Драни промышляют, а тут, в распадке, хоронятся.

Логово с бандитами. Я насторожился.

– Какой трактир? Где стоит?

– Да этого, как его… – щуплый задумался, хлопнул себя по животу.

– Прохора-солдата, – пришел на помощь красномордый. – Что в распадке подле Калинова ручья. Только днем приличное заведение, а с заходом настоящий вертеп.

Калинов ручей. Точно. Семен упоминал его как ориентир. Оттуда, вроде, начиналась старая, забытая дорога к Катерине. Нехорошее соседство.

– Ладно, мужики, – кивнул я, делая шаг назад. – Бывайте. И смотрите там, в городе стража лютует, досматривают всех подряд.

– Агась, агась! Благодарим! – закивали они в унисон. – И вам пылюки не наглотаться!

Я вернулся к своим. Возок мужиков, дребезжа колесами, тронулся в сторону города, медленно растворяясь в травяном море. Я дождался, пока пыль немного осядет.

– Возле ручья неспокойно, – коротко выложил я Семену полученные сведения, вскарабкиваясь на место. – Трактир какого-то Прохора-солдата. Местные говорят, там бандитская берлога.

Семен нахмурился, его пальцы привычно перебрали вожжи.

– Есть еще одна дорога, – сказал он после паузы. – Не доезжая. Только придется в Лес свернуть пораньше. Там просека есть.

Он выжидающе посмотрел на меня. Решение за старшим.

Я оглядел темнеющую впереди полосу деревьев. Лес в любом случае был злом. Но злом понятным, дремучим и первобытным. В чаще поможет «чуткий слух» со «скрытностью». С помощью Равновеса можно ствол осветить, в крайнем случае. А вот бандиты с человеческой логикой и жаждой наживы – штука непредсказуемая.

– Ладно, – согласился я. – Давай пока до твоей развилки. А там… там посмотрим.

Семен кивнул, щелкнул поводьями. Телега дернулась с места, и мы снова покатили по высохшей дороге, оставляя за спиной пыльный след.

Не прошло и получаса, которые почти вытрясли из меня кости, как Семен встрепенулся, указывая кнутовищем вперед:

– Вон оно, перепутье. Прямо по большаку поедем – упремся прямиком в Калинов ручей. А коли в поле свернем, выйдем на старый путь, что к заброшенному лагерю лесорубов ведет. Оттуда уже рукой подать до просеки.

– И долго по этой просеке пилить будем? – спросил я, щурясь от солнца.

Семен пожал плечами, и его ответ заставил меня насторожиться:

– Это смотря кого по дороге встретим.

Телега подкатила к перепутью. Это был не настоящий перекресток, а скорее развилка: большак уходил вперед, а в сторону холмов петляла наезженная грунтовка. Но мой взгляд сразу же зацепился за другое – за едва заметную, почти заросшую колею, что змеилась от дороги прямиком к темной стене Леса. Короткий путь. Или в самое пекло.

– Не туда смотришь, – сипло проговорил Семен, сходя с козел. – Сюда глянь.

Он ткнул пальцем в пыль у самых колес. Там, на растрескавшейся земле, валялась разорванная холщовая сумка. Рядом лежал одинокий, стоптанный башмак.

Мы молча переглянулись. Я спрыгнул наземь. Подошел, наклонился. На грубой ткани сумки, на сером сукне башмака заметил темные, бурые пятна. Кровь. Семен, присев на корточки, мазнул пальцем по одному из них, растер.

– Мажет еще, – констатировал он мрачно. – Не высохла окончательно. Недавно дело было.

Мы начали осматривать место. Земля здесь была испещрена следами. Натоптали так, будто несколько человек долго кружили на одном месте. Я различал отпечатки подбитых гвоздями подошв, грубые, мужские. И четкие, свежие следы лошадиных подков, тянущиеся со стороны холмов. Картина складывалась неприятная. Кто-то приехал верхом. Кого-то встретил. Завязалась потасовка. Кто-то побежал, потеряв башмак и сумку. Кто-то его догонял.

Короче, ни хрена не понятно.

– Дурачье темное! – раздался над нами сердитый, пренебрежительный голосок.

Мы обернулись. Марта стояла в телеге, опершись руками о борт, и смотрела на нас так, будто мы были последними идиотами.

– Конный двигался оттуда, – она махнула рукой в сторону холмов, – направлялся в город. Спешил, загонял лошадь. Здесь его сшибли. Арканом, что ли, или веревку поперек дороги натянули. Скорее всего – на рассвете, когда еще темно. Хотя, если шибко спешил, мог и не заметить.

Она легко спрыгнула на землю, сделав пару шагов вперед. Присела, внимательно рассмотрела сбитую траву и глубокий след от падения.

– Видишь? Копыто тут борозду вспахало – это конь споткнулся. А вот тут… – она подошла к обочине, – что-то волочили. Или кого-то.

Она выпрямилась и посмотрела на нас с вызовом.

– Сами проверяйте, если не верите. Я… я туда одна не пойду. Боюсь.

Я уставился на нее, пораженный. Эта «испуганная деревенская дурочка» только что прочитала место как открытую книгу.

– Ты где… этому научилась? – не удержался я.

Марта пожала плечами, но в ее глазах мелькнула горделивая искорка.

– Забыл? Дядя мой – картограф. По Лесу один ходил. Говорил, что следы важнее любой карты. Немного учил, в свободное время.

Черт. Такие навыки здесь дороже золота. А я, «стрелок-приманка», вижу везде только кровь и грязь.

– Ладно, – буркнул я. – Покажи, куда волокли.

Мы с Семеном двинулись за ней, углубившись в высокую, пожухлую траву у обочины. Прошли не больше десяти шагов – и наткнулись на тело.

Мужчина. Мускулистый, поджарый. Лежал на боку, скрючившись, подогнув колени к животу, будто пытаясь защититься даже мертвым. На нем были только исподние штаны из грубого полотна – все остальное сняли. Или содрали, судя по кровавым подтекам. Со спины, под левой лопаткой, темнела небольшая треугольная рана – от узкого лезвия. Заколот. Профессионально и безжалостно.

Семен заинтересованно опустился рядом. Он наклонился, пытаясь разглядеть искаженное посмертной судорогой лицо, заросшее щетиной. И вдруг ахнул, отшатнувшись, будто от удара током.

– Да это же… Петька! Товарищ мой! – его голос сорвался на хриплый шепот. – Из нашего летучего отряда… Они же соляную шахту проверять поехали позавчера!

И в этот момент тело на земле дернулось. Из перекошенного рта вырвался едва слышный, пузырящийся кровью стон.

– Да он живой! – вскрикнул Семен, вскакивая. – Смотри, живой!

Живой… После нескольких часов, проведенного в пыли под палящим солнцем, с дырой в спине. Крепкий малый. Значит, шанс есть. Маленький, но есть.

– Не мельтеши! – рявкнул я, отбрасывая в сторону все сомнения. В голове защелкали обрывки знаний из забытых статей, фильмов, игр. Нужно обработать и перевязать рану. Дернем его и пойдет кровь. Дать что-то внутрь, укрепляющее, типа зелья. У него шок, обезвоживание.

– Что делать-то?!

– Марта, – заорал я, озаренный идеей. – Иди сюда! Ты же в лазарете работала!

Она уже была рядом, ее глаза сузились, но в них не было паники – только сосредоточенность. Рыжая осматривала рану, осторожно касаясь пальчиками воспаленной кожи.

Я обернулся.

– Семен, сбегай за моей сумкой! У меня там аптечка от Аглаи. А потом телегу подгони поближе.

Блин, опять расходы. Что за день сегодня?! Сначала все деньги, теперь медикаменты. Элиану счет растет. Хотя… пошлет он меня с ним подальше. Скажет, долг выполнили и молодцы. Получите двойной паек. Да и хрен с ним, не бросать же человека.

Я молча выхватил из рук Семена свою сумку, достал сверток, купленный у Аглаи. Аккуратно разложил на траве, возле Марты, которая осторожно ощупывала шею раненного, проверяя пульс.

– Слышу, – коротко бросила она. – Но еле-еле.

– Вот, – я указал ей аптечку. – Чистые тряпки, настойка для промывки, мазь. Делай что знаешь.

Семен подогнал телегу, его лицо было красным, желваки вздулись.

– Еще двое с ним было, – цедил он, бессмысленно хватаясь за борт. – Наших… куда они делись?

– Помогай давай, – отрезал я. – Надо будет перенести его. На руках нельзя. Бортик от телеги давай снимем. Сделаем носилки.

Пока Марта, ловкими, уверенными движениями промывала колотую рану едкой настойкой, а потом, стиснув зубы, зашивала ее грубыми, но прочными нитками из моего же набора, мы с Семеном оторвали несколько досок от борта и соединили их скобами. Получились кривоватые, но крепкие носилки. Подложили под раненого, стараясь не трясти. Он стонал сквозь зубы, закатывал глаза, но цеплялся за жизнь с упрямством обреченного.

– Потерпи, браток, потерпи, – приговаривал Семен, бессильно сжимая кулаки.

Когда перевязка была закончена, я осторожно приподнял голову Петра и, с разрешения Марты, дал ему сделать пару глотков теплой воды из фляги. Он не открывал глаз, но глотал судорожно, жадно. Потом его губы зашевелились, выплевывая обрывки бреда:

— …всех… всех перебили… у шахты… лезут… из-под земли… колдун медоедов… он… ведет…

Я замер. Колдун медоедов. А не тот ли это Скреп? Имя, которое предыдущий владелец тела старательно выводил в дневнике. Выходит – этот тип активно вступает в игру, лезет «из-под земли» и вырезает отряды Приюта. С чего бы вдруг? Может, на него и охотился Лекс, по заданию Ордена? А не меня ли он ищет?

Эта мысль пугала, но додумывать прямо сейчас было некогда.

– Все, хватит, – я забрал флягу. – Хотелось бы пожелать тебе тишины и покоя, но это вряд ли осуществимо. Так что держись. Марта, с ним рядом садись, смотри, чтобы не свалился и… не помер.

Мы с трудом пристроили импровизированные носилки с телом на дно телеги, выкинув пару корзин. Марта устроилась рядом, подложив под голову раненого сверток с одеждой.

Я вскочил на козлы, обернулся к Семену. Он сжимал вожжи так, что костяшки побелели. В его глазах горел холодный, смертельный огонь.

– Куда? – спросил он глухо.

Ответ был только один.

– Сворачивай к просеке. И остынь, не гони, черт тебя дери. Товарища угробишь. Ровнее держи, выбирай дорогу.

Семен кивнул, плавно натянул вожжи. Телега развернулась, скрипя колесами, и свернула с большака на заросшую колею, что вела прямиком к заброшенному лагерю лесорубов, что маячил впереди невзрачными пятнами.

Глава 2

Телега медленно катилась вперед, огибая лагерь по краю поля, чтобы выйти к вырубке. Там, за редкими пнями, начиналась узкая, заросшая просека – темный коридор, уходящий в самую гущу. Но пока мы не добрались до нее, я разглядывал брошенную стоянку.

Лагерь лесорубов казался вымершим. Не в смысле трупов – их, к счастью, не наблюдалось. Просто… брошен. Врытые в землю срубы, сложенные из толстого кругляка, сиротливо кособочились под тяжестью мшистых крыш. Между ними, криво, будто в спешке, были навалены штабеля оставленных бревен. Древесина уже потемнела, кое-где была тронутая синевой гнили. В одном из бревен, в самом центре, торчал ржавый топор, с треснувшим топорищем, рядом валялась согнутая пила.

Все выглядело так, будто лесорубы просто бросили свою стоянку и убежали, позабыв даже про инструменты.

Посреди лагеря чернел потухший очаг, обложенный прокопченным камнем. Над ним, на покосившейся перекладине, все еще висел котелок. Чуть дальше, между двумя хибарками, была натянута бельевая веревка. На ней, печально обвиснув, сушились чьи-то дырявые портки. Ветерок шевелил ветхую ткань, и она жалобно хлопала, будто сожалея о нерадивом хозяине.

– Лес хитрым стал, – буркнул Семен, перехватив мой взгляд. – Раньше проще было.

Я обернулся к нему.

– Это как?

Он задумчиво почесал щетину, косясь на темную стену деревьев.

– Бывало время, только подойдет артель деревья валить – сразу твари набегали. На защиту леса. Люди быстро приноровились: выманивать их, огнем истреблять. А потом уж за топоры брались. Работали, пока Лес новую волну не скопит, – он бросил взгляд в сторону лагеря. – А теперь… он изменился. Будто учится, выводы делает… Не знаю, как правильно.

– Приспособился?

– Ага. В какой-то момент перестал тварей сразу насылать. Ночи стал ждать. На измор брать. – Семен глянул на меня. – У нас сразу производительность упала. Сторожа-то днем отсыпаются, ночью глаз не смыкают. А потом и вовсе… на ловушки перешел.

– Даже так? – я насторожился. О ловушках Леса раньше не слышал.

Семен помолчал, вспоминая.

– Лесоруб один сказывал. Историю эту у нас в Приюте травили, когда я только прибился. Мужик опытный, в артели лет десять отпахал. Приехали они, значит, на новую делянку. Лагерь обустроили, пошли работать. День – тишина. Ночью на удивление тоже. Второй прошел – благодать. Ни одной твари. Лес молчит, птицы поют. Идиллия, мать ее. – Он усмехнулся невесело. – Ну, артель и смекнула: раз Лес молчит – значит, силы копит. Чтобы ночью, как обычно, нас выбивать пойти. А мы, мол, хитрые. Придумали. Лагерь в поле подальше перенести – пару палаток, огнище, барахло необходимое. А на старом месте засаду устроить. Огневое кольцо. И подпалить его, когда зверье в атаку кинется.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону покосившихся срубов. Я ждал.

– В общем, не успели они. Лес сам на них засаду устроил. Дело так было – вечер еще не наступил, солнце только к горизонту покачнулось, – Семен понизил голос, хотя вокруг не было ни души, – как несколько бревен в штабеле ожило. И давай человеков кромсать.

– Бревна? – переспросил я. – Уже срубленные?

– Даже от веток и коры отчищенные. Лежали себе с другими, сучки отращивали. А потом – раз! – и в них щели поперек. Пасти. И ноги. И руки, из тех самых сучков, – Семен вздохнул, тяжело, с хрипотцой. – Говорит, как капусту в бочку людей рубили. Еле ноги унесли, кто жив остался. С тех пор лес валить – опасная работа.

– И что это было? – спросил я, с интересом впитывая историю. Чужой опыт лишним не бывает.

Семен пожал плечами:

– Лешак, вроде. Я не знаю, это лесорубам ведомо. У них свои приметы, свои байки. – Он покосился на меня, и в его глазах мелькнуло что-то тревожное. – Но с тех пор народ и говорит: Лес учится. Раньше он просто жрал. А теперь… мы будто крысы для него, которых он отравой и ловушками всякими вывести пытается.

Фраза повисла в воздухе, тяжелая и неприятная, как болотная тина. Лес-дезинфектор, такого я и подумать не мог.

Телега тем временем миновала край поля и въехала на вырубку. Здесь, на границе Леса, земля была истерзана – пни торчали как гнилые зубы, кора и щепа лежала вперемешку с пожелтевшей травой. Просека открылась перед нами узкой щелью в зеленой стене. Деревья по краям смыкались кронами, почти не пропуская солнце. Там, внутри, было сумрачно и тихо.

Я обернулся назад. Марта сидела рядом с раненым, придерживая его голову, и тоже поглядывала по сторонам. Петр, кажется, впал в забытье. Нас окутала тень и прохлада, телега въехала под кроны вековых сосен.

Повозка постепенно углубилась в лес. Свет померк. Не сразу – постепенно, шаг за шагом, будто кто-то невидимый прикручивал фитиль лампы. Кроны смыкались над головой плотным шатром, пропуская лишь редкие, косые лучи, что лежали на земле бледными, дрожащими пятнами.

– Странно, – негромко сказал я, разглядывая дорогу. – Просека старая, а не заросла. Почему?

Семен, не оборачиваясь, дернул плечом. Похоже, я умудрился достать его своим любопытством.

– Лес любит внутрь себя заводить. Давно заметили. Дороги, тропы, просеки – он их не трогает. Наоборот, держит открытыми. Будто приглашает.

– Любопытство не одну кошку сгубило.

– Ага. Приглашает, как в гости к теще на блины, – он коротко и мрачно рассмеялся. – А уж нальет она тебе или охает – тут не угадаешь.

Я обернулся назад. Марта сидела рядом с Петром, смочив тряпку водой, прикладывала ее ко лбу раненного. Его глаза были закрыты, лицо бледным, но дыхание слышалось ровное, без тревожных хрипов.

– Как он? – спросил я.

– Задремал вроде, – тихо ответила Марта. – Дышит спокойно. Может, и выкарабкается.

– Выкарабкается! – рьяно подтвердил Семен. – Мы с ним еще не в таких переделках бывали.

Я кивнул, но с расспросами уже не полез. Хватит, Семен-молчун и так двойную норму слов вывалил. Принялся зыркать по сторонам, пытаясь определить, с какой стороны может возникнуть опасность.

Дорога вилась меж деревьев, ныряя в тень и выныривая на редкие, залитые солнцем участки. Семен замолчал, Марта тоже не проронила ни слова. Только колеса мерно поскрипывали, да кобыла изредка всхрапывала, косясь на лесные заросли.

Устав от того, что ничто не происходит, я закрыл глаза и потянулся к Системе.

Чуткий слух. Активация.

Мир вокруг ожидаемо изменился. Фоновые звуки перестали быть просто шумом – они обрели форму, плотность, направление. Я слышал, как где-то высоко, в гуще кроны, переругиваются две пичужки – их голоса были тонкими, игольчатыми, и я почти смог найти их глазами. Они оказались на ветке в трех метрах слева и в десяти – вверх. Слышал, как под копытами лошади с хрустом ломается сухая ветка. Слышал, как в подлеске, метрах в пятнадцати, какой-то небольшой зверек роется в земле.

Много было звуков, тихих и отчетливых. Близких и далеких. Но было и что-то еще, неопределяемое, будто – за пределами спектра. Я выключил навык. Звуки схлопнулись, стали плоскими, общими. Обычный лесной гомон: ветер, птицы, стрекот насекомых. Ничего особенного.

Снова включил.

И тут я его услышал. Выделил из общей какофонии.

Звук был действительно странный, он отличался от других. Не птица, не зверь, не ветка под лапой. Будто короткое, свистящее дыхание – быстрое, ритмичное. Оно появлялось и длилось с разными интервалами. Как если бы некто перебегал молниеносными рывками, а потом замирал… отключался и не дышал. Ровно до следующего забега.

Оно возникало то позади, метрах в двадцати, то вдруг оказывалось слева, почти у самой кромки просеки. Я поворачивал голову, пытаясь поймать источник, но звук ускользал. Исчезал на несколько секунд – будто его и не было. А потом возвращался. Уже справа. Среди зарослей лещины.

Я сосредоточился, пытаясь засечь дистанцию. Двадцать метров. Пятнадцать. Двенадцать. Звук приближался, становясь отчетливее, объемнее. Свист. Дыхание. Нечеловеческое, но похожее.

И вдруг – все исчезло. В смысле – исчезли все звуки разом, будто мне по ушам хлопнули раскрытыми ладонями. Отсеклось разом: скрип колес, шаги лошади, птицы. Ветер. Тишина обрушилась на меня такой плотной, осязаемой массой, что у меня заложило уши. Я будто нырнул под толстое стеганое одеяло – мир остался снаружи, глухой и немой.

Секунда. Три. Пять. Я тряс головой, даже сунул палец в ухо, поковырялся – бесполезно. Слышно было только гулкое, испуганное биение собственного сердца.

А потом звуки вернулись.

Хлынули резко, будто кто-то дернул рубильник. Ветер зашумел в кронах, лошадь фыркнула, телега заскрипела. Но чуткий слух… его не было. Я попытался активировать навык – пустота. Тишина в эфире. Словно штепсель из розетки выдернули.

– Тьфу, черт, – пробормотал я, продолжая ковыряться в ухе. – Что за напасть?

– Тоже заложило? – неожиданно спросил Семен.

Я поднял голову. Он крутил головой, хмурясь, и похлопывал себя ладонью по уху. Марта за моей спиной тоже завозилась, озираясь по сторонам.

– Будто ватой заткнули, – произнесла она растерянно. – А сейчас уже все. Резко отпустило.

Я переглянулся с Семеном. Он сжал вожжи, медленно повел головой влево, вглядываясь в чащу. Лес стоял плотный, беспросветный. Ветви переплетались в колючую сетку, корни выпирали из земли, будто щупальца.

– Кажись… – вдруг прошептал он. – Дитя плачет.

Я замер. Какое еще дитя? Прислушался. Ничего. Только ветер и птицы.

– Не слышу, – ответил я.

– Да вон там же! – Семен вытянул руку в сторону зарослей. – Плачет кто-то. Маленький совсем.

Я повернулся к Марте. Она тоже замерла, приоткрыв рот, и смотрела… в другую сторону. Противоположную той, куда указывал Семен.

– Нет, – сказала она тихо. – С другой стороны. Из оврага.

Оторопев, я переводил взгляд с одного на другого. Семен всматривался в чащу слева. Марта – в темный провал между деревьями справа. Они слышали разное. Или одно и то же? Или каждый – свое?

– Вы что, правда слышите плач? – спросил я. – Я ничего не…

Я не договорил.

Семен остановил телегу и спрыгнул с козел. Намотал поводья на сук и сделал шаг к лесу. Марта вылезла следом, с другой стороны – легко, бесшумно, будто во сне.

– Вы одурели?! – Я вскочил, чуть не опрокинувшись. – Куда собрались?!

Семен медленно повернул голову. Взгляд его был… пустым. Стеклянным, как у пьяного, который смотрит сквозь тебя. Или как у мертвеца.

– Дитя… – выдохнул он. – Надо помочь. Найти.

– Нельзя бросать здесь, – подхватила Марта. Голос ее звучал ровно, без интонаций. – С собой заберем. В Приют.

Они смотрели в разные стороны. Слышали разные голоса. Стояли с замороженными лицами – и одинаково пустыми глазами.

– Какое дитя?! – рявкнул я. – Вы совсем ополоумели?! Быстро назад!

Меня никто не слушал.

Семен шагнул влево, раздвигая кусты. Марта – вправо, осторожно переступая через корни. Две фигуры, медленно растворяющиеся в зеленом полумраке.

А я остался стоять на козлах, бессильно уцепившись в борт, и слушал, как вокруг растекаются умиротворяющие и дружелюбные звуки Леса.

Я судорожно обернулся к Петру. Тот лежал все так же неподвижно, с тряпицей на лбу, и никуда не спешил. Ну хоть ты не подвел. Надежный ты человек, Петр. Даже без сознания – и то надежнее некоторых. Только толку от тебя сейчас, как от топора без топорища.

Время потянулось вязким киселем. Мысли заметались в голове.

Бежать за ними? За кем первым? Семен – мужик здоровый, если в нем сейчас этот… морок, можно и по морде получить. Ведь не знаешь, чего ожидать. Марта – ее уже и не видать, только кусты шевелятся метрах в десяти. А сам заблужусь. Дорогу потеряю из вида – хрен выберусь. Нет, плохой вариант.

Бросать телегу нельзя. Это якорь, единственное, что еще держит меня на месте и не дает ситуации рассыпаться в труху. Пока есть телега, есть надежда, что они очухаются и вернутся. Или что я смогу утащить их отсюда, если удастся вырубить и запихать обратно.

Но почему на меня не подействовало?

Ответ пришел почти сразу, идиотский и очевидный. Чуткий слух. Навык принял удар на себя – и отключился, как пробки выбило. Ценой собственного выгорания уберег мой разум от вторжения. Или что там у этой твари за частоты.

Хорошо это или плохо – сейчас хрен поймешь. С одной стороны, я сижу здесь, в когнитивной целости, не слышу никаких младенцев в кустах и могу соображать. С другой – тварь, что шла за телегой, теперь для меня невидима. Не слышима. Она где-то рядом. Или уже не рядом? Или ждет, пока я тоже сорвусь в чащу?

Ее проделки. Сомнений нет.

Я выдохнул, стараясь унять дрожь в пальцах. Значит, так. Тварь – это монстр. А монстры, как показала практика, не любят святость. Корневка тогда, в избе Катерины, взвыла от одного освященного выстрела. Получила так, что аж форму сменила. Значит, и этой суке нужно подготовить нечто подобное.

Пора добавить пистолету праведного гнева.

Я торопливо расстегнул сумку, нащупал прохладное стекло. Вытащил «Равновес». Жидкости внутри колыхнулись, переливаясь в тусклом лесном свете. Баланс сейчас прежний – четыре темной, шесть светлой. Перекос в пользу святости, который делает меня маяком для всей мелкой нечисти. Возможно и для этой твари. Этого я не учел. Но сейчас этот перекос – доступный ресурс.

Я быстро отстегнул наруч. Печать скверны на правом предплечье тускло засветилась, будто почуяв родное. Шрамы пульсировали в такт сердцебиению. Я приложил колбу туда, где переплетения остались неповрежденными – прижал плотно, чтобы стекло вдавилось в кожу. Стараясь не потревожить место укуса, которое еще стягивали швы, хотя все равно ощутил неприятный импульс.

И сосредоточился на светлой части.

Боль пришла не сразу. Сначала – покалывание, будто руку отлежал и теперь она затекает. Потом – жар. Резкий, нарастающий, как если бы я сунул ладонь в топку. Я стиснул зубы, чувствуя, как светлая энергия перетекает из колбы в печать, впитывается в шрамы, ищет выход. На миг мне показалось, что рука сейчас просто взорвется – не выдержит, переполнится.

Но я уже знал, что делать дальше. Выхватил пистолет правой кистью и энергия хлынула в ствол.

Я физически ощутил, как металл напитывается, вбирает в себя краденый свет. Теплая, тяжелая волна пробежала от рукояти до дульного среза, оставляя после себя почти осязаемое гудение. В колбе забурлило. Светлая жидкость помутнела, отступила, а темная – рванула вперед, отвоевывая утраченные позиции. Еще чуть-чуть – и чаши сравнялись.

Пять к пяти.

Я выдохнул, убирая колбу в сумку. Рука ныла, пальцы слегка подрагивали. Наруч застегнул обратно, прикрывая пульсирующие шрамы.

Пистолет в моей руке казался тяжелее, чем минуту назад. Или это просто ощущение?

Я взвел замок, прижал пирит к колесику. Механизм щелкнул с противной, визгливой нотой. Ивашкина игрушка. Трофей, который я до сих пор ни разу не опробовал в деле. Порох внутри, пуля на месте, святость в стволе.

Все, как надо. Можно начинать охоту.

Осталось только не облажаться в момент выстрела.

– Ну давай, – шепнул я пистолету. – Не подведи.

Он молчал. Оружие вообще редко отвечает, когда с ним разговариваешь.

Я поднял голову. Лес вокруг шумел все также спокойно, умиротворенно. Но я был уверен, этот мозгоед где-то рядом.

Я выдохнул, стараясь унять дрожь в пальцах.

Итак. Мозгоед. Или кто он там, эта тварь с голосами. Показал себя существом хитрым – не нападает в лоб, не бросается с ветвей, не рвет когтями. Вместо этого – разделил отряд, увел двоих в разные стороны… и меня бы увел, но его способность дала сбой. Классическая тактика: сначала дезорганизовать, потом разделаться по одному.

Значит, его атакующий потенциал не безграничен. Если бы он мог просто выпрыгнуть из кустов и сожрать нас всех – он бы так и сделал. Не делает. Значит, либо слаб, либо осторожен, либо работает только на дистанции и через морок.

С кого начнет?

С Семена – вряд ли. Тот здоровый, злой, даже без топора. Его сначала надо вымотать, запутать, завести в самую чащу. Марта – слабее, быстрее устанет, паника сожрет ее раньше, чем зубы. Она первая. Я в этом чертовом Лесу уже достаточно насмотрелся, чтобы понимать: слабого бьют первым.

Но бегать по чаще и искать девчонку, которая полезла в овраг, – самоубийство. Это не выход – играть по ее правилам. Нужно заставить ее саму прийти сюда.

Взгляд упал на Петра.

Вот он – самый слабый. Самый беззащитный. Кровь, перевязки, запах свежей раны. Для любой твари Леса это – приглашение на ужин с полной сервировкой.

Я оглядел дно телеги. Рядом с Петром валялась скомканная, пропитанная сукровицей повязка – Марта сняла ее перед тем, как наложить новую. Я схватил тряпку, расправил и водрузил ее на борт возка, прямо на видное место. Кровавое пятно расползлось по грубому холсту некрасивым, влажным цветком.

Все твари должны реагировать на кровь. Это очевидно. Но лучше не оставлять ей шанса пройти мимо.

Засада. Самый верный способ.

Я нырнул в кузов, стараясь не греметь корзинами. Растянулся на сене рядом с Петром, вжался в борт. Краем глаза видел ветви над головой, узкий лоскут серого неба и верхушки деревьев, покачивающиеся в такт невидимому ветру. Борта скрывали чащу почти полностью – только справа оставалась узкая щель, через которую можно было разглядеть край просеки.

Петр застонал, когда я неловко задел его плечо. Дернулся, забормотал что-то невнятное.

– Давай. Не держи в себе, – подбодрил я его. – Стони громче. Сегодня ты наживка.

Он не ответил. И хорошо.

Я сжал пистолет в правой руке. Металл еще хранил остаточное тепло – святость не ушла, затаилась в стволе, ждала команды. Пальцы легли на спусковую скобу. Левой рукой я нащупал топор, подтянул поближе.

Хрен вам, а не «приманка», с неким злорадством подумал я, обращаясь куда-то внутрь себя, к той части, что все еще помнила, кем меня нарекли в этом гребаном мире. Но не теперь. Сейчас я побуду охотником. Хоть раз.

Время потянулось резиной.

Я лежал, стараясь дышать ровно и бесшумно. Чуткий слух ушел в отпуск – ни шороха, ни писка, ни намека на прежнюю остроту. Только обычные лесные звуки: ветер в кронах, далекий стук дятла, шорох листвы под чьими-то невидимыми лапами. Или не лапами. Или не под чьими.

Петр дышал тяжело, с присвистом. Хорошо. Пусть дышит. Пусть стонет. Пусть пахнет кровью и потом и страхом – сейчас это лучшее, чем он может мне помочь...

Внезапно мерин громко всхрапнул.

Звук был резкий, испуганный. Лошадь дернулась, подалась вперед, и телега скрипнула, качнувшись на осях. Но поводья, накинутые на сук, не дали ей свободы – она сделала едва ли пару шагов и замерла, тревожно переступая копытами по лесной подстилке.

Я замер.

Лошади чувствуют опасность. Они не верят голосам, не видят морока, не слышат плача несуществующих детей. Но опасность – чувствуют.

Что-то приближалось к возку.

Я сжал пистолет, медленно, на выдохе, приподнялся на локте. Щель в борту открывала обзор ровно настолько, чтобы увидеть край просеки и кромку кустарника справа. Там, в тени, что-то шевелилось. Неясное, расплывчатое, будто сотканное из серого сумрака.

Оно не спешило. Оно знало, что добыча никуда не денется.

Я перестал дышать.

Тишина сгустилась до звона в ушах. Лес замер, даже ветер стих, будто наблюдая. И в этой тишине я услышал шаги.

Легкие, почти невесомые. Осторожные. Мягкое касание мха, примятая трава. Едва слышно треснула сухая веточка.

Кто-то шел вдоль дороги, направляясь к телеге. И это точно был не грузный Семен. Этот кто-то умел ходить бесшумно, но сейчас не старался – разрешал себя слышать. Будто дразнил. Будто считал, что испуганная добыча лучше на вкус.

Я подтянул пистолет к груди, плавно водя стволом, примеряясь.

Шаги приблизились.

Край просеки, кустарник, тень. Из серого марева проявился силуэт.

Человек? Марта?

Нет. Не человек. Слишком плавные движения, слишком неестественный наклон головы, слишком длинные пальцы, обхватившие ствол молодой березки. Оно стояло вполоборота, и я не видел лица – только очертания, худые плечи, растрепанные волосы, мокрые от лесной влаги.

И тут я услышал тихий, надсадный плач. Детский.

– Помогите… – выдохнуло оно голосом Марты. – Прошу…

Я нажал на спуск.

Глава 3

Лес продолжал жить своей жизнью.

Он не затих после выстрела, не затаился в обиде – напротив, шумел ровно и деловито, будто ничего и не случилось. Ветви покачивались в такт невидимому ветру, где-то высоко, среди ветвей, перекликались пичуги, и даже солнечные пятна на просеке лежали все те же – бледные, дрожащие, безмятежные.

Семен изредка притормаживал мерина, который, кажется, чуял близкое стойло и норовил набрать ход. Лошадь всхрапывала, дергала ушами, но слушалась. Марта сидела на козлах рядом с возницей, подобрав под себя ноги, и смотрела прямо перед собой.

Оба молчали. Оба старались не смотреть на меня.

С тех пор как они вернулись из чащи, услышав мой выстрел, разговорчивость моих спутников иссякла полностью. Чары спали с них в тот самый момент, когда тварь коротко заверещала после моего выстрела и подохла. Теперь у обоих болела голова. Семен растирал виски, морщась и часто сплевывая. Марта периодически прикладывала ко лбу влажную тряпицу.

Стыдно им… поисковый отряд ЛизаАлерт, е-мае…

Я сидел на перевернутой корзине рядом с Петром, изредка поглядывая на него. Раненый чувствовал себя удовлетворительно, дышал часто, но сипло – Марта сказала, что это не очень хороший признак. Но сделать больше мы не могли, оставалось надеяться на помощь ведьмы.

Рядом со мной, прислоненный к борту, стоял мешок. Обычный, холщовый, затянутый сыромятным ремешком. Но на нем медленно, некрасиво расплывалось темное влажное пятно.

В мешке лежала голова.

Семен отрубил ее одним взмахом. Это я настоял, чтобы голову забрали с собой. Сам не знаю, зачем мне этот трофей. Наверное, хотел преподнести Катерине. Ведьма, жившая на краю болот, могла найти в нем пользу – для оберегов, для зелий, для понимания того, с чем мы имеем дело. А могла и просто брезгливо скривиться, велев унести эту дрянь подальше. Но попытаться стоило. В конце концов, она знала о Лесе больше, чем все дружинники Приюта вместе взятые.

К тому же, после встречи с «мозгоедом» я чувствовал себя опустошенным. Не физически – там, внутри, где гнездилась Система. Мне нужно было хоть что-то, что оправдывало бы этот безумный риск.

А пока молчание спутников меня полностью устраивало. Я был занят.

В углу моего зрения, едва заметно, словно на старом, выцветшем экране терминала, мерцали зеленоватые строки.

[ Уровень 5 достигнут! ]

[ Доступен навык на выбор. ]

На этом приятные новости заканчивались.

Я прокрутил список, и с каждым пунктом настроение сползало все ниже.

[ Выносливость I ]

Пассивный навык. Увеличивает общий запас сил и снижает скорость утомления при длительных нагрузках.

[ Живучесть I ]

Пассивный навык. Повышает сопротивляемость организма болезням и ускоряет естественное заживление ран.

[ Владение тупым оружием I ]

Активный навык. Повышает точность и эффективность атак дубинами, булавами, кистенями и аналогичным снаряжением.

Почти все то же самое, как в день, когда я только очнулся в этом гребаном мире. Кроме тупого оружия. Но на кой ляд оно мне сдалось? По стволам колотушкой долбить, шишки сбивать? Меня топор полностью устраивал, особенно с перком «лесоруб». Вот его бы прокачать…

– Серьезно? – прошептал я, продолжая воевать с этим пентиумом. – Это все, что ты можешь мне предложить?

Система молчала. Строки висели в воздухе, равнодушные и незыблемые, как скрижали.

– Обнови, – потребовал я. – Замени. Дай что-то другое.

[ Анализ… ]

Пауза. Долгая, тягучая, как патока.

[ Ошибка контроля доступа. ]

[ Ранг «приманка» недостаточен. ]

Бла-бла-бла. Я стиснул зубы. Ранг «приманка». Расходный материал, пушечное мясо, живые нервы на кончиках чужих марионеточных нитей. Мне давали ровно столько, сколько положено по штатному расписанию. Ни грамма больше.

– Я уже не приманка, долбаный ты спагетти-код.

«Ошибка контроля доступа».

Хрен с тобой, я попытался зайти с другой стороны. Потянулся к легаси-коду – той древней, корявой, но прокаченной прошивке, что досталась мне от прежнего владельца тела. К обрывкам файлов, которые Система так и не смогла восстановить.

[ Восстанавливаемая копия… прогресс: 2% ]

Два процента.

Два гребаных процента, на которых этот процесс завис еще в Драни. И с тех пор – ни шагу. Ни байта. Ни намека на движение.

[ Ошибка. Недостаточно прав. ]

– Да пошла ты, – выдохнул я, отворачиваясь от бесполезных строк.

Марта коротко обернулась, но ничего не сказала. Система, разумеется, тоже не ответила. Ей, с ее двоичными мозгами, было плевать на мои потуги, как механическому ткацкому станку – на чувства ткачихи, у которой запутались нити.

Но я не думал сдаваться.

Была одна идейка. На крайний случай. Я вынашивал ее еще с тех пор, как в особняке Гущина Система впервые дала сбой и позволила мне выцарапать из ее лап запрещенный навык. Тогда я действовал наугад, вслепую, на чистом адреналине и страхе. Но теперь…

Теперь я знал, что бэкдор существует. И была мысль, как его открыть снова.

Страшновато было до покалывания в пальцах.

Я украдкой обернулся. Семен и Марта все также сидели ко мне спиной, не проявляя ни малейшего желания к общению. За все время возница лишь раз раскрыл рот, отвечая на мой вопрос, далеко ли еще ехать.

– Недалеко, – выплюнул он, растирая виски. Будто кость собаке бросил.

И, наверное, так даже к лучшему. Главное – они не смотрели в мою сторону.

Я осторожно, стараясь не шуметь, достал из своей сумки «Равновес». Жидкости внутри колыхнулись, переливаясь в тусклом лесном свете. Пять к пяти. Идеальный баланс, которого я добился ценой боли и выжженного заряда.

Но меня не интересовало равновесие. Мне нужен был сбой.

Я отстегнул наруч. Печать скверны на правом предплечье тускло засветилась, будто почуяв знакомое стекло. Шрамы пульсировали, нагреваясь.

Я собрался с духом, будто перед прыжком в прорубь. Приложил колбу к печати. Не плашмя, как раньше, – а медленно вдавил узким донышком прямо в рану, оставленную зубами ассимилянта. Туда, где кожа еще не зажила до конца, где швы Людвига сводили края рваной плоти.

Руку прострелило.

Боль ударила от шеи к кончикам пальцев, сухая и горячая, будто по венам пустили расплавленный свинец. «Равновес» полыхнул жаром, жидкости внутри вздрогнули, пришли в медленное, тягучее движение.

И перед моими глазами начало расплываться пятно.

Серо-зеленое, дрожащее, оно росло, вытесняя лес, просеку, телегу, спины спутников. Расширялось, пока не закрыло собой все доступное пространство.

Я ослеп.

Нет. Теперь перед моими глазами парил терминал.

Он открылся полностью, развернулся во всю ширину восприятия, будто кто-то растянул экран для проектора. Строки, обрывки кода, комментарии под сносками – тарабарщина из символов, плотная, без единого пробела, как сжатый архив, выгруженный прямо на продакшен. Язык был мне незнаком, но наметанный глаз цеплялся за одинаковые участки, паттерны. Вероятно это были ключи, указатели или адреса памяти.

Система молчала. Строки бежали, сменяя друг друга, и в этом беге чувствовалась судорога – будто механизм, который годами никто не смазывал, вдруг провернули на полную мощность.

Внезапно экран мигнул. Все исчезло – код, символы, обрывки логов. На секунду повисла абсолютная, пугающая пустота.

А затем возникла читаемая надпись:

[ Ошибка. Прерывание… ]

[ Возврат в основной интерфейс… ]

[ Ручной ввод… Доступ… Y/N? ]

Я подтвердил, не раздумывая.

Боль не отпускала, мешала сосредоточится. Она скручивала мышцы, металась в голове, пульсировала в такт сердцебиению. Я не знал, сколько еще смогу выдержать. Пальцы правой руки горели, будто их сунули в горн, но колбу не разжимали.

На экране развернулась знакомая страница.

[ Орден: «осквернителей». Класс: «стрелок». Ранг: «приманка». ]

Дальше шел список навыков и перков. Я пробежал по нему глазами – «Стрельба II», «Скрытность II», «Чуткий слух I», «Агония»… Все на месте. Все, что я заработал потом и кровью.

Но меня сейчас интересовало не это.

– Система, – потребовал я. – Помощь с интерфейсом. Справочная информация.

[ Ошибка: недостаточно прав. Справочный лимит исчерпан (100%). ]

Предсказуемо. Как стена, в которую упираешься лбом.

Я выдохнул. Ладно. Будем разговаривать как взрослые.

– Ну что, – прошептал я, чувствуя, как губы кривятся в усмешке. – Готова к небольшой встряске? Думаю, тебя еще так не дудосили. Сейчас выбьем пыль из твоих процессоров.

Я пошевелил пальцами правой руки, не видя ее, но ощущая. Они горели огнем от энергии, что непрерывно вливалась в меня из «Равновеса». Дальше все просто. Согнул кисть, обхватил ею запястье левой – той, что держала колбу.

Замкнул контур.

Идея родилась здесь, в лесу, когда я второй раз в этом мире почувствовал, как энергия перетекает из колбы в оружие. В тот момент я думал только о выстреле, как укокошить «мозгоеда». Теперь – о том, что этот поток можно обратить вспять.

Вернуть энергию обратно. В печать. В Систему.

Мир полыхнул.

Терминал дернулся, растянулся по горизонтали, будто слетел драйвер видеокарты. Разрешение запрыгало, буквы меняли размер, строчки наезжали друг на друга, сливаясь в нечитаемую кашу. Где-то на периферии я чувствовал дурноту – настоящую, физическую, ту, что предшествует обмороку.

Но я еще держался.

[ Fatal error… Reboot… ]

[ Safe mode… 0%… 15%… 33%… 100% ]

Экран мигнул и вспыхнул вновь. Характеристики висели на месте, будто ничего не произошло. Но теперь под ними, подсвеченные тревожным красным фоном, пульсировали обрывки кода. Лог-файлы. Ошибки. Стек вызовов, который Система не успела сбросить.

– Система, – прошептал я, почти теряя сознание. – Ранг «приманка»… изменить. Повысить.

[ Ошибка при обработке #4f3a_9c12… ]

[ Требуется роль «надзиратель». ]

Тайфун мыслей пронесся в голове, сметая все внешнее, даже боль.

Надзиратель.

Надзиратель может повысить ранг.

Мой надзиратель – госпожа Кара. Женщина с отсеченным ухом и реликварием на поясе, чей силуэт Система обрывочно высветила в моей памяти в Приюте. Значит, она тоже в Системе. Значит, я здесь не один такой.

Значит, Орден Осквернителей – это не секта безумцев, не кучка клановцев, поклоняющихся темным артефактам. Это сообщество. Люди, у которых есть доступ. Которые осознанно или нет – пользуются технологией, списывая ее на божественное провидение…

Нет, не так.

Точно не осознанно, иначе бы давно превратились в местных богов. Скорее – они передают знания из поколения в поколение, не понимая, как это работает на самом деле. Как дикари, нашедшие радиоприемник и молящиеся на голос в эфире.

Орден проклятых. С ума сойти. Это меняло абсолютно все.

Дальше я действовал на автомате.

Новая порция энергии из «Равновеса» – я уже не чувствовал боли, только давление, гул, вибрацию где-то в костях. Влил ее туда же, в поврежденный участок печати, ставший ахиллесовой пятой Системы.

Разум окончательно потерял тело.

Я плавал в невесомости, в пустоте, которую прорезали бордовые разряды – сухие, электрические, беззвучные. Перед глазами висел интерфейс. Единственный якорь в этом хаосе.

– Система, – прошептал я. – Повысить ранг до следующего уровня.

[ Личный надзиратель… Статус: оффлайн… ]

[ Критическая уязвимость… ]

Строки побежали быстрее. Стек ошибок рос, множился, дублировал сам себя. Интерфейс дергался, грозя схлопнуться в любой момент.

Я вызвал из памяти образ Кары. Тот самый, смазанный, нечеткий, вытянутый из поврежденных архивов. Женщина с холодными глазами и шрамом вместо уха. Суровая, набожная. Перебирающая пальцами медный реликварий на поясе.

– Повысить ранг. – Мой голос звучал ровно, хотя отдавался эхом где-то в неощущаемом черепе. – Требование надзирателя.

[ Внешний запрос обнаружен: «…повысить… ранг…» ]

[ Анализ… ]

[ Ошибка контроля доступа… ]

[ Ручной ввод… ]

[ Введите одноразовый пароль: _ ]

Миллион вариантов. Один шанс.

В мыслях всплыли обрывки из дневника. Строчки, выведенные дрожащей рукой предыдущего владельца тела. «Госпожа Кара говорит, что портал – чертовы врата… Она верит в Бога, в своих святых, и в заговоренный клинок, который кропит святой водой… ». И дальше, что-то еще, догадки... Орден проклятых, святые заступники… Образ, на который я смотрел, у нее на поясе… для реликвий.

– Пароль, – выдохнул я. – «Реликварий».

[ Анализ… ]

Секунда. Две.

[ Разовый доступ разрешен. ]

[ Повысить класс до… «охотник»… Y/N? ]

– Подтверждаю, – выдохнул я. – Да. Твою мать. ДА.

Строка мигнула, сменила цвет на синий.

А потом я отключился…

Сознание возвращалось рывками, резкими импульсами, как будто тоже подгружалось из облачного хранилища.

Сначала – звуки. Скрип колес, топот лошадиных копыт, далекий птичий гомон. Потом – запахи: сено, конский пот, едкая вонь из мешка с трофеем. И наконец – тело. Чужое, неподъемное, будто не мое. Рука ныла глухой, дергающей болью, пальцы с трудом разжимались.

Я открыл глаза.

Надо мной покачивались ветви, закрывая полоску бледного неба. Просека все тянулась куда-то вперед, телега мерно поскрипывала, убаюкивая. Семен и Марта сидели спиной, не оборачиваясь. Не слышали? Или подумали что задремал?

«Равновес» покоился в раскрытой ладони левой руки. Я убрал его в сумку, стараясь не греметь. Наруч застегнул на прежнее место, прикрывая пульсирующие шрамы.

В углу зрения, на самом краю, едва заметно мерцала новая строка.

[ Ранг: «охотник». ]

Я смотрел на нее долго, пока буквы не поплыли.

– Охотник, – прошептал я одними губами. – Больше не приманка.

А Лес дышал и пел птичьими голосами. Мы ехали дальше.

Я снова отключился. На этот раз заставил себя. Срочно нужен был отдых.

Без плавного угасания, без раздумий – просто провалился в черную, вязкую пустоту. Ни снов, ни мыслей, ни боли. Только тишина и небытие.

Сколько это длилось – не знаю. Минута, час, вечность.

В реальность меня выдернул настойчивый, звонкий голос:

— Эй! Хватит дрыхнуть. Приехали.

Я с трудом разлепил веки. Надо мной нависало лицо Марты – недовольное, усталое, с едва заметными следами дорожной пыли на щеках.

– Чего? – Я попытался сфокусировать взгляд.

– Вставай, говорю. – Она уже отвернулась, приподнимала повязку на груди Петра, щупала пульс. – Не помер еще. Но в горячке.

Я сел, хватаясь за борт. Голова гудела, будто внутри поселился сердитый шершень. Рука ныла глухой, утихающей болью. «Равновес» на месте, наруч застегнут, мешок с трофеем стоит у ног.

Я огляделся.

Двор Катерины встретил меня дневным светом – резким, безжалостным, высвечивающим каждую мелочь. В прошлый раз я видел это место ночью, в спешке, в панике, с Корневкой на хвосте. Сейчас, при солнце, все выглядело иначе.

Хижина была небольшой, рубленой из темного, потемневшего от времени кругляка. Крыша – дранка, кое-где проросшая мхом. Сени прилегали к горнице кривовато, будто их пристраивали позже и в спешке. Дверь… дверь висела на одной петле, перекошенная, с выломанным косяком. Кто-то пытался ее починить – рядом валялись брошенные инструменты, свежая щепа, моток пеньковой веревки. Но, видимо, руки хозяйки были не привычные к подобному ремеслу.

Вокруг дома, на шестах и плетне, висели новые обереги. Я насчитал с десяток – пучки сухой травы, птичьи перья, какие-то костяные подвески. Катерина явно усилила защиту после моего прошлого визита. Или после того, как Лес пришел к ней в гости.

Плетень, огораживавший двор, местами был поломан. Несколько кольев валялись в крапиве, другие держались на честном слове. Видно было, что ведьма управляется здесь одна, а сил на все не хватает.

За хижиной темнел огород – аккуратные грядки с чем-то зеленеющим, подвязанные кусты, несколько тыкв, раздувшихся на солнце. А дальше, сразу за оградой, начинался спуск к болоту. Оттуда тянуло сыростью, гнилью и той особой, тяжелой влагой, от которой першило в горле.

В углу двора притулился сарай. Добротный, из плахи, с навесом и запертой на засов дверью. Рядом – поленница, сложенная в беспорядке и уже наполовину пустая. Чуть поодаль, под навесом, стояла старая, рассохшаяся бадья, а в ней – замоченные корни, похожие на вывернутые из земли руки.

Дом и хозяйство нуждались в мужских руках, которых здесь не было.

– Слезай, чего разлегся, – буркнул Семен, спрыгивая с козел. – Поможем девчонке.

Я сполз с телеги, чувствуя, как затекшие ноги не слушаются. И в этот момент из-за дома донесся голос.

– Зачем приперлись?

Недовольный, хрипловатый, с той особой интонацией, которая не обещает ничего хорошего. Я обернулся.

Катерина приближалась к нам, вытирая руки о подол.

Она почти не изменилась с нашей первой встречи. Высокая, ладная, в простом суконном платье, перехваченном узорчатым поясом. Русые волосы аккуратно убраны, закреплены медным ободком, кончики заплетены в тугую косу. На шее – костяное ожерелье из мелких позвонков, отполированных до блеска. Только лицо было чуть бледнее, чем в тот раз, да под глазами залегли тени.

И взгляд – настороженный, цепкий, скользящий по нам, по телеге, по заросшей дороге, откуда мы приехали.

– Здравствуй, Катерина, – сказал я, ощущая себя не в своей тарелке. Естественно, батюшка никак не мог предупредить ее о нашем визите. – У нас тут…

– Чую кровь, – она перебила, но без злости – скорее устало. – И что мне с того?

Я шагнул вперед.

– Сейчас все расскажу. Но сначала – помоги. Это человек Приюта, дружинник Элиана. Его медоеды под шахтой…

Катерина вдруг узнала меня. Ее глаза сузились, брови сошлись к переносице.

– Ты?! – голос стал резче, в нем прорезалось что-то похожее на изумление и… обиду? – Не ожидала.

Я попытался улыбнуться. Вышло криво.

– А я тебя предупреждал, что вернусь. Кстати, ты мне деньги за постой должна. За прошлый раз.

Она не ответила на улыбку. Только скрестила руки на груди.

– Крест мой где? Возвращай.

Я виновато развел руками.

– Нет его. Растворился. Но я тогда Элиана вытащил, как обещал. Ты же этого хотела. В портал мы, правда, не успели, но…

– Смотри-ка, лясы точат! – раздался сзади ледяной голос.

Марта стояла у телеги, сжимая край окровавленной повязки. Щеки ее пылали, кулаки были сжаты.

– Тут человек умирает, а они торгуются!

Катерина медленно перевела взгляд с меня на Марту. Оценила позу, горящий взгляд, сведенные брови. Усмехнулась – не зло, но с той особой, бабьей снисходительностью, от которой Марта вспыхнула еще ярче.

– Мертвяка зачем мне притащили? – Ведьма шагнула к телеге, бесцеремонно отодвинула Марту плечом, заглянула в кузов. – Хотите, чтоб оживила? Так я не умею. Только отпевать – и то не положено.

– Он живой! – выпалила Марта. – Я сама перевязывала, пульс есть, просто…

– Дышит? – Катерина изучающе оттянула ворот рубахи Петра. – Смотри-ка. И правда дышит. Удивительно.

Она выпрямилась, вытерла пальцы о передник.

– Ладно. Заносите в сени. Там тюфяк есть.

Марта дернулась было, чтобы возразить, но я положил руку ей на плечо.

– Не сейчас, – тихо сказал я. – Она поможет. Верь мне.

Девушка вздохнула, сбрасывая мою ладонь, но спорить не стала.

– Семен, где там наши носилки? – спросил я.

Тот уже высвободил доски, на которых мы переносили Петра к телеге. Катерина стояла в стороне, наблюдая. Ее напускная злость сменилась любопытством.

– Ты долго, – сказала она вдруг, когда я проходил мимо. – Я уж думала, не дождусь. Думала – прирезали тебя в городе.

Я обернулся.

– Ждала? Зачем?

Она не ответила. Только покачала головой и скрылась в сенях.

А я принялся помогать Семену укладывать на носилки раненного, чувствуя, как в больной голове ворочается тяжелый, липкий вопрос.

Что она имела в виду?

Глава 4

Мы с Семеном сразу ретировались во двор, едва занесли Петра в сени. Переглянулись молча и без слов поняли друг друга. От спорящих женщин лучше держаться подальше, чтобы не попасть под горячую руку. Тем более, что отношения они выясняли негромко, но с той особой, бабьей основательностью, от которой мужики всегда уходят в тень.

– Инструмент бы поискать… – предложил Семен, оглядывая двор хозяйским взглядом. – Да руки занять.

Я кивнул в сторону сарая. Там, под навесом, нашлось все необходимое: топор, молоток, старое долото, гвозди в крынке, горлышко которой было затянуто паутиной. Семен, как самый опытный из нас, отправился чинить дверь и ступени крыльца, которые повело под весом корневки.

Я трезво оценил свои силы и взялся за работу попроще. Сначала починил плетень – подобрал разбросанные колья, подточил и основательно забил в землю. Потом заплел проломы ивовыми прутьями. Сделать это оказалось несложно, повторяя рисунок соседних, хотя в прошлой жизни я вряд ли отличал плетень от частокола.

Закончив с этим, взялся колоть дрова.

Колуна под рукой не оказалось, а свой было жалко, все-таки боевой. Но, пошарив по сараю, я нашел ему замену – пришлось лишь подправил лезвие своим новым точильным бруском. Я рубил, пока спина не заныла привычной, рабочей болью. Поленница, до моего прихода наполовину пустая, быстро заполнялась. Я укладывал дрова не плотно, как учили в какой-то старой жизни. Ряды делал перпендикулярно друг к другу, чтобы хорошо продувалось и сохло.

Монотонный труд потихоньку делал свое дело, творил чудеса. Слабость понемногу отпускала. Голова прояснялась, руки слушались лучше. К тому моменту, как солнце перевалило за вторую половину дня, я чувствовал себя почти человеком.

– Завязывай, Сева, – сказал Семен проходя мимо, когда я потянулся за очередным чурбаком. – А то завтра руки отсохнут.

Я кивнул, утер пот рукавом и пошел искать отхожее место. Туалет обнаружился на краю обрыва – неказистая будка из горбыля, с дверцей на кожаных петлях и видом на болото. Справив дела, я уже собирался вернуться во двор, как взгляд зацепился за странное строение за сараем.

Баня.

Небольшая, почти вросшая в землю, с низкой дверью и крошечным окошком под самой крышей. Стены из векового бруса, черного от прошедшего времени, крыша дерном поросла. Человека на три, максимум – на четыре, если один в прихожей охлаждается.

Я толкнул дверь. Предбанник встретил запахом сырости и старого дерева. В углу стояла грубо сколоченная лавка, на стене жались друг к дружке пара деревянных крючков для одежды. Пара ведер и рассохшаяся кадушка с висевшем на стенке ковшиком. Под потолком болтались веники, березовые и дубовые. Совсем жидкие, с облетевшими листьями.

Вроде все было на месте, все как надо, но чувствовалось – не хватает здесь хваткой руки. Лавка перекошена, крючки почти вылезли из стены, в углу – куча старой золы, которую забыли выгрести.

Я шагнул в парную.

Жаром не пахло – баня давно не топилась. В тусклом свете, сочившемся сквозь затянутое паутиной оконце, угадывалась каменка, низкий закопченный полок, деревянная бочка – пустая. Все чинно, все привычно. У меня настойчиво засвербели мысли о помывке…

И тут за каменкой что-то мелькнуло.

Маленькое, юркое. Тень, промелькнувшая в щели между стеной и печью. С густой шевелюрой и бородой.

Я дернулся назад, едва не расшибив голову о притолоку, и вылетел из бани быстрее, чем успел по настоящему испугаться. Сердце колотилось где-то в районе горла. Не знаю, что это было, но вряд ли опасность – скорее, какой-то домовой или дворовой. Поди пойми, как они тут называются. Кажется, сколько не пройдет времени, а окончательно привыкнуть к тому, что в этом мире живут магические и сказочные существа у меня никак не получится.

На дворе я нос к носу столкнулся с Катериной.

Она несла охапку сухих трав, перевязанных бечевкой, и смотрела на меня с нескрываемым любопытством.

– Чего выскочил, как ошпаренный? – спросила она, чуть прищурившись. – Опять корневку увидел?

Я перевел дух, пытаясь унять сердцебиение.

– Там… в бане… кто-то есть. Или что-то.

Катерина фыркнула. Отставила травы на скамью, вытерла руки о передник.

– Банник, поди. Он любопытный, мог выглянуть. Ты не видал раньше, что ли?

– Кого?

– Как кого? Банника, – слегка рассердилась она, будто объясняла ребенку прописные истины. – Он там живет, за каменкой. Если баню топить, он париться любит. А если нет – сидит тихо, людей не трогает.

Она посмотрела на меня испытывающе.

– Ты ж вроде не маленький. Должен понимать: в каждом месте – свой хозяин. В бане – банник, в огороде – полевик, в доме – домовой. С ними договориться можно. Если уважать.

Я вспомнил мелькнувшую тень. Не особо она показалась разговорчивой.

– И как с ним договариваются?

Катерина усмехнулась.

– Сам думай. А я погляжу, зауважают тебя мои хозяева или пакостить начнут, – Катерина между тем оглядела двор, и в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на довольство. – Вижу, начали вы неплохо. За это отдельное спасибо.

Она склонила голову, выражая благодарность. Я кивнул и вспомнил про главное.

– Слушай, Катерина. Мы с Мартой надолго. Элиан просил спрятать ее здесь, пока в Драни все не уляжется. Там Морак шорох наводит, ищет ее.

– Свалились на мою голову. Хотя, другого от Элиана я и не ожидала, – вздохнула ведьма, как мне показалось, раздраженно и от некой обиды. – А раненного… где на нож напороться угораздило?

– По дороге сюда, у Калинова ручья, бандиты орудуют. Трактир Прохора-солдата под себя подмяли.

Ведьма поморщилась, но не удивилась.

– Знаю. Обнаглели разбойники, скоро проезду никакого от них не будет, – она перевела взгляд на дом, где в окне промелькнул силуэт Марты. – Девчонка твоя…

– Не моя, – открестился я.

– А чья? – Катерина хитро сощурилась. – Ладно, не отвечай. Спрячу, присмотрю. Но с уговором: будет мне перечить – выгоню. Я одна привыкла, мне тут характерные ни к чему. У самой нрав – не каждый мужик выдержит.

Я усмехнулся.

– Договорились.

– Тогда так, – она уперла руки в бока, оглядела меня с ног до головы – грязного, потного и пропахшего дорогой. – Воды еще натаскайте в баню. Из ручья, что за огородом, на взгорке. Там чистая. Истопите баню, вечерком попарьтесь. А то от вас обоих за версту несет, как от моих болотников.

– Отличная идея, – обрадовался я, уже предвкушая вечернее омовение. Баню я любил, ценил и уважал. Чистота – залог здоровья, как говорится. – Кстати, как там Петр?

Голос ведьмы стал деловым.

– Постараюсь на ноги быстро поставить. Мне бы не хотелось, чтобы вы тут долго ошивались, – заявила ведьма. – Поэтому, одной перевязки мало. Рана глубокая, лезвие, видать, грязное было. Если загноится – через пару дней вообще помрет.

– Чем ему можно помочь? Наверное, у тебя есть мысли на этот счет?

Катерина задумчиво посмотрела куда-то в сторону болота, потом перевела взгляд на луг перед лесом. Прищурилась, будто высматривала что-то вдали.

– Гриб нужен особый. Сопревик. Он гной вытягивает и раны заживляет лучше любой мази.

– Отлично, – оживился я. – Давай схожу. Где эти твои грибы растут?

Катерина молчала. Она все так же вглядывалась вдаль, и с каждой секундой ее лицо становилось все более озадаченным.

– Ты чего? – не выдержал я. – Корову потеряла?

– Да куда же оно ушло опять? – пробормотала она себе под нос, словно меня рядом не было.

– Кто ушел? – Я насторожился.

– Ива. Гриб этот растет только на дереве, что сквозь покойника проросло. Оно по лесу ходит, места себе не находит. У меня было такое, здесь. Мне оно давно не нужно было, я за ним и не следила. А теперь… вот.

Я вытаращился на неё.

– Дерево… ходит? В смысле – бродит?

Катерина глянула на меня как на несмышленыша.

– Лес вокруг живой, корни под землей шевелятся, твари из листвы лезут, а тебя дерево удивляет, которое ходит? – она фыркнула. – Таких деревьев тут много. Одни просто бродят, другие… новую плоть себе ищут. Это обычное дело. Просто сопревик только на одном виде растет, на иве. А ива, она… непоседливая.

– Непоседливое дерево, – повторил я, чувствуя, что мой внутренний скептик забился в угол и тихо плачет там.

Катерина уже не слушала. Она развернулась и решительно направилась к сараю. Я потопал за ней, потому что ничего умнее в голову не пришло.

В сарае ведьма потянулась к балке под самой крышей и сняла с гвоздя длинную, сухую на вид ветку. Я сначала не придал ей значения, но когда Катерина взяла ее в руки, ветка… дрогнула, скрутилась. Едва заметно, будто от порыва сквозняка, хотя дверь была закрыта.

– Это с моей ивы, – пояснила она, заметив мой взгляд. – Я обломила ее на всякий случай, прибрала, думала – пригодится. Так и вышло, вы приперлись. Сейчас попробую понять, куда она убрела.

Ведьма закрыла глаза, зашептала что-то неслышное, едва шевеля губами. Ветка в ее руках зашевелилась живее – уже не от ветра, а будто сама по себе, поворачиваясь тонким концом то в одну сторону, то в другую. Катерина медленно вращалась на каблуках, следуя за движением, и лицо ее было отрешенным, отсутствующим.

Я смотрел на это колдовство и невольно завидовал. Вот бы мне такой навык. Если потерял какой-то предмет – раз, достал что-то связанное с ним, покрутился, и готово. Хоть потерянный карабин, хоть пульт от телевизора, хоть бродячее дерево...

Ветка дернулась в последний раз и замерла, указывая куда-то в сторону леса, чуть левее тропы, откуда мы приехали.

Катерина открыла глаза, устало выдохнула.

– Нашла. Версту отсель, не больше. В ту сторону опушки, где старый дуб растет. Там она, скорее всего, и пасется.

– Пасется, значит, – я решил уже не удивляться. – В смысле, травку щиплет?

– Дурак, ты. Стоит на месте, солнечное тепло ловит, – отмахнулась ведьма. – Или мышей корнями. Тебе идти туда. Срежешь грибов – три штуки хватит. Только к болоту не спускайся.

– Не буду, – легко пообещал я. – Чего я на болоте-то то забыл… Слышь, Катерина, – я кивнул в сторону телеги, где под мешковиной темнел силуэт трофея. – Там это… голова одной твари. Которая нас в лесу чуть не развела нас. Думал, может, пригодится тебе. За помощь с Петром, вроде как плата.

Катерина проследовала к телеге, заглянула в мешок и лицо ее неуловимо изменилось. На нем отразилось не довольство, а скорее досада.

– «Кружило» это, – сказала она коротко. – Зря убили, душегубы.

Я опешил.

– В смысле – зря? Оно нас чуть не угробило! Семена с Мартой в лес увело, голосами разными пело, плакало…

– И что? – перебила ведьма. – Оно не нападало. Оно пугало. Кружило людей по чаще водит, голосами манит, но само не трогает. Если не поддаваться – отстанет. А если хлеба на дорогу кинуть, за собой, оно и вовсе успокоится, дальше не пойдет. – Она вздохнула, покачала головой. – Оно же, дурашливое, дорогу к моему дому охраняло. Я его долго приваживала, чтоб лишние не шастали.

Я почувствовал себя последним идиотом. Чесать затылок было единственным, что оставалось.

– Ну… чего уж там. Не знали мы.

Катерина посмотрела на меня с прищуром и вдруг передразнила, тонко, противно:

– «Не знали мы… не знали…» А спросить? А подумать? А понять, кто перед тобой? Нет, сразу – стрелять, рубить, головы отрезать. Палачи.

Я молчал, потому что возразить было нечего. Откуда мне было знать, что здесь водились нейтральные сущности, ведь пока попадались лишь те, кто хотел сожрать. Жаль, бестиарий использовать не догадался, он бы подсказал.

Она фыркнула, отвернулась, потом снова глянула на мешок.

– Ладно, давай сюда свой трофей. Суп сварю, наваристый выйдет.

Я замер, не зная, как реагировать. Лицо у меня, наверное, было то еще, потому что Катерина вдруг расхохоталась – звонко и заливисто, совсем не как ведьма.

– Поверил? Глупый! – она вытерла выступившие от смеха слезы. – На настой от мошки пойдет, не переживай. И для других дел сгодится. Не пропадет твой трофей.

Я выдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение. Совсем мне голову заморочила, чертовка.

– Ну ты и… – я не договорил, потому что приличных слов не было.

– Я – что? – Катерина улыбнулась, но в улыбке этой читалось что-то темное, древнее. – Думал, я тут добрая фея? Нет, милок. Я ведьма. Мне шутить можно. Иначе с тоски подохнешь в этом болоте.

Катерина взяла мешок и понесла его к крыльцу. Я вздохнул, поправил топор на поясе, проверил пистолет в кобуре. Заметил ветку, которую она отложила, когда занималась трофеем. Ветка еще хранила тепло ее рук. Я сунул ее за пазуху, украдкой, вдруг и у меня получится определить с ее помощью направление.

– Ну я пошел! – крикнул я, на прощание.

– Тропу найдешь сразу за огородом, – Катерина уже возилась у крыльца, в ее руке блеснул нож. – Она в лес уходит, старая, не заблудишься. По ней иди, пока на край луга не выйдешь. Там дуб издали видать.

– Найду, – буркнул я, выходя со двора. – Квест принят… «погоня за ивой». Черт-те что…

Семен проводил меня коротким взглядом, но ничего не сказал. Он сидел на завалинке, точил свой топор, и, кажется, был вполне доволен жизнью. Я ему даже позавидовал.

За огородом и вправду нашлась тропа. Узкая, заросшая по краям, но хорошо различимая – ей часто пользовались. Она петляла через кустарник и вела в сторону леса. Я ступил на нее и через пару десятков шагов оказался под кронами.

Лес встретил пением птиц, шумом ветра в вершинах и жужжанием мошкары. Звуки, привычные каждому с детства. Но было все равно неуютно. Я уже привык, что в этом мире лес никогда не бывает просто лесом. Он всегда чуть больше, чем просто деревья.

Тропа между тем вилась меж стволов, ныряла в овражки, проползала под упавшими, замшелыми стволами. Я не торопился, прислушивался и приглядывался. Но ничего не случилось, и минут через двадцать я вышел на край опушки.

Место было странное. Когда-то здесь вовсю рубили лес – об этом говорили многочисленные пни, торчащие из земли, как гнилые зубы. Но давно, очень давно. Пни успели почернеть, замшеть, а кое-где из них даже проросли молодые деревца. Вокруг открытого места полукругом стоял взрослый лес, спускающейся к самому болоту и создавалось ощущение, будто ты на дне огромной, заросшей ямы.

Дуб торчал в центре, как памятник павшим деревьям. Ивы тоже росли в достатке, особенно ближе к воде. И было неясно, какие из них «ходячие».

Я достал ветку.

Она лежала в ладони мертвым деревом – ни шевеления, ни намека на жизнь. Я покрутил ее так и сяк, согнул и даже помахал ей на манер волшебной палочки.

– Мобилиарбус! — спросил я вслух.

Ноль реакции. Ветка молчала.

Я вздохнул, поднял ее повыше, чтоб удобнее было, и пошел через густую траву в сторону деревьев. Двигался наугад, планируя осмотреть стволы на наличие грибов. Прошел шагов двадцать – ветка дернулась.

Едва заметно, будто зацепившись за траву, хотя я держал ее высоко. Я замер и вытянул руку. Ветка повела тонким концом вправо, чуть дрогнула и замерла, указывая на отдельную группу деревьев.

– Работает, – обрадовался я.

Дальше пошло проще. Я шел, сверяясь с веткой, как с компасом. Она заметно оживала, когда я приближался к цели, и замирала, стоило чуть отклониться. Минут через десять такого ориентирования я вышел к нужной иве.

Она стояла на краю небольшого овражка, у самого подножия старого, замшелого валуна. Ствол тощий, темный, в глубоких трещинах. Ветви свисали до самой земли, образуя шатер, под которым мог бы спрятаться десяток людей. Но главное было не в этом.

Ива дышала.

Я не сразу понял, что именно меня смущает. А потом увидел: ее ветви шевелились сами по себе, без ветра. Медленно, плавно, будто во сне. Одна из них, самая длинная, тянулась к земле, касалась ее, и в месте касания земля чуть вздрагивала, шевелилась, будто под ней что-то копошилось.

– Ни хрена себе, – прошептал я.

Можно было и громче разговаривать, ива все равно не обращала на меня внимания. Или сделала вид. Я осторожно, стараясь не делать резких движений, приблизился. Грибы, сопревики – росли прямо на стволе, гроздьями, похожие на огромные, бледные уши. Три штуки, как просила Катерина, висели на уровне груди, совсем рядом.

Я раздвинул ветки и протянул руку…

Ива дернулась.

Ветка, которую я держал в руке, вдруг ожила по-настоящему. Выгнулась дугой, рванулась из пальцев, и я едва не выронил ее. Она тянулась к дереву, к материнскому стволу, и в этом было что-то почти трогательное, если бы мне не было жутко.

Я разжал пальцы. Ветка, описав в воздухе замысловатую дугу, упала прямо под иву, к корням. И дерево… успокоилось. Ветви перестали шевелиться, замерли, будто прислушиваясь.

– Это типа спасибо? – спросил я у ивы.

Она молчала. Но я почему-то был уверен, что меня поняли.

Грибы отламывались легко – на стволе оставались лишь следы, пузырящиеся влагой. Я положил их в мешок и поклонился иве, на всякий случай. Сказкой тут и не пахло, а вот уважение проявить стоило. Кто его знает, на что способно это бродячее дерево.

Обратная дорога заняла меньше времени – тропа была знакома, и я почти бежал, радуясь, что обошлось без происшествий…

И тут из кустов наперерез выскочил хват.

Небольшой, с некрупного корги. Шкура замшелая, цвета запекшейся грязи. С вытянутой морды на меня уставилась пара черных, слезящихся глаз, непривычных к дневному свету. Он передвигался резкими рывками, взрывая лесную подстилку тремя парами когтистых лап.

Щелкая челюстью, мотая вздыбленной холкой. Выскочил и замер, уставился на меня выпученными глазами.

Я замер тоже. Положил руку на рукоять топора.

Хват замер, повел мордой и моргнул. Я моргнул ему в ответ.

– Ну и чего тебе? – спросил я. – Огрести хочешь?

Хват вдруг развернулся и сиганул обратно в кусты с такой скоростью, будто за ним черти гнались. Я проводил его взглядом, пожал плечами и пошел дальше. Подумаешь, хват. И не таких здесь видали.

Только минут через пять до меня дошло, что он мог быть не один, а со стаей, и тогда мне пришлось бы несладко. А может он и вовсе не меня выслеживал. Охотился на зайцев, например. Или разнюхивал что-то. Или просто это лесное недоразумение заблудилось в чаще.

Ладно, главное, что обошлось. В этот раз обошлось.

Катерина встретила меня во дворе, оценила грибы, кивнула довольно.

– Добыл? Молодец, – она сложила их в подол. – Три, как просила. Хватит.

– Там это… – Я запнулся. – Ветку я твою под ивой оставил. Она сама уползла.

Катерина тяжело вздохнула.

– Одни убытки от вас. Ну хоть спасибо, что в костер не бросил, – она повернулась к дому, бросив через плечо. – Там напарник твой воду в баню таскает, упарился уже. Помог бы ему.

Глава 5

Я взял ведро и побрел к ручью.

Солнце уже клонилось к закату, но воздух все еще был теплым и тяжелым, настоянным на травах и болотной сырости. Семен, кряхтя, тащил оба ведра к бане, потом возвращался – мы решили не пересекаться на узкой тропе: я окунал емкости в ручей и совершал половину пути, поднося их к краю склона. Он уносил дальше. Все лучше, чем скользить по глине, пытаясь разминуться, с полными ведрами.

– Много там еще надо? – спросил я, утирая испарину.

– Кадушка в предбаннике почти до краев, – отозвался Семен, вытряхивая из сапога воду. – И бабам хватит, и нам за глаза, после пара охладиться. Пойду, дровишек пока подброшу, поди прогорело уже.

Я кивнул и с удовольствием расправил затекшую спину. Но следом не пошел, было одно дело.

Ручей журчал негромко, перекатываясь через мелкие камешки. Вода была чистой, почти прозрачной, и в ней сновали крошечные мальки, похожие на живые искорки. Я зачерпнул ладонью, осторожно попробовал – вкусная и холодная. Абсолютно без того болотного привкуса, который приобретала вода, очищенная хозяйкой от воздействия Леса.

С сожалением отряхнув руки, я перевел взгляд на березку, подмеченную еще во время переноски воды. Она росла чуть поодаль, на пригорке, метрах в тридцати от ручья. Молодая, раскидистая, с упругими, налитыми силой ветками. Самое то для веников.

Я глянул в сторону бани – оттуда уже вовсю тянуло дымком. Семен скрылся в предбаннике. Значит, успею.

– Прости, красавица, – вздохнул я и направился к березке.

Ветки ломались и срезались с сочным, упругим треском. Я выбирал те, что подлиннее, с молодыми, еще не загрубевшими листьями. Набрал охапку, ровно столько, чтобы связать три веника – два больших и один маленький.

И в этот момент краем глаза заметил движение.

Хват.

Тот самый, мелкий, встреченный мной на тропе. Он сидел в кустах на противоположном берегу ручья и смотрел на меня. Не проявляя агрессии, он просто смотрел черными, слезящимися глазами, вытянув морду в мою сторону.

Я замер, потом топнул ногой.

Хват насторожился, пригнул морду к земле.

– Ты чего высматриваешь? – спросил я негромко. – Меня? Или на водопой пришел?

Тварь не ответила. Только встряхнулась по-собачьи, будто освобождаясь от налипшей травы и листьев.

Я осторожно, не делая резких движений, перехватил охапку веток в левую руку. Правой потянулся к топору.

Хват проследил за движением, отступил на шаг, но не убежал. Просто стоял в кустах и наблюдал. И от этого взгляда было неуютно. Не страшно – именно неуютно, будто за тобой следит кто-то, чьих намерений ты не понимаешь.

– Ну и черт с тобой, – сказал я, разворачиваясь. – Смотри. За показ денег не берут.

И пошел обратно, изредка оглядываясь. Хват не двигался. Так и остался темным пятном на фоне зеленых кустов, растворяясь в тенях, пока я не перестал его различать.

– Чего головой крутишь? – спросил Семен, когда я вернулся. – Увидел кого?

– Хвата. Мелкого, щенок видать. Из кустов пялился на меня.

– Они везде шастают, – отмахнулся возница. – Когда без стаи. Любопытные, как кошки. Если не лезет – и не трожь. Сам уйдет.

Я кивнул, успокаиваясь, и принялся за веники.

Связал два обычных – плотных, увесистых, с удобными ручками, очищенными от листьев. Третий сделал совсем маленьким, игрушечным почти, но старательно, не хуже обычного. С ним и зашел в парную, уже хорошо прогретую, и положил веник в угол, сразу за печкой. Туда, где, по словам Катерины, обитал банник.

– Это тебе, – шепнул я в полумрак. – Если что, мы с уважением.

Из темноты никто не ответил. Но мне показалось – или тень от веника, дрожащая на стене, чуть сдвинулась с места? Ладно, надеюсь, все по правилам сделал. Проверил воду в кадушке, она была уже теплой, почти горячей. Я зачерпнул ведро, залил веники, и оставил отмокать.

– Четверть часа, – сказал я сам себе. – И можно париться.

Чтобы не терять время, сел в предбаннике за починку одежды. Вот и пригодился купленный у Аглаи швейный набор. Пока штопал – баня нагрелась и уже гудела жаром. Каменка раскалилась, и когда Семен плеснул на нее ковш воды, пар взметнулся до самого потолка, обжигая ноздри.

– Готово, – довольно крякнул он.

Мы парились долго. Несколько часов, до самого вечера.

Вылетали в предбанник, опрокидывали на себя ведра холодной воды – тело взрывалось тысячью иголочек, дыхание перехватывало. Хлебали ягодный морс, которым расщедрилась Катерина – кисло-сладкий, чуть терпкий, с легким хмельным оттенком. Он не затмевал мысли, а наоборот, давал им волю, расслаблял мышцы, снимал тяжесть с плеч.

– Хорошо, – выдохнул Семен, сидя на лавке и отдуваясь. – Давно так не парился. В городе баня дорогая, а в Приюте очередь на помывку. Пока намылишься, уже следующие подгоняют, а там и бабы с дитями на подходе… эх-х… Не зря хозяйке двор чинили.

– Не знаешь, а что у Катерины с Элианом? – спросил я, потягивая напиток. – Я, кстати, как раз здесь с батюшкой и познакомился, когда из леса на избу вышел.

Семен хитро прищурился, отпил из своей кружки и уставился на меня с ленивой, расслабленной улыбкой.

– А что, по нраву тебе ведьма? – спросил он. – Так ты это… не обольщайся. К ней много кто клинья подбивать пытался.

Я поправил кусок тряпки, которым закрывал предплечье.

– Да с чего ты взял? Мне просто любопытно. Она вроде с ним хорошо общается, хоть и особняком от Приюта держится. И девчонку это рыжую Элиан сюда, к ней отправил… неспроста же.

Семен хмыкнул, отхлебнул еще, помолчал, собираясь с мыслями.

– Батюшка братом ее мужа приходится, – сказал он наконец. – Ныне покойного.

Я присвистнул.

– Так вот оно что…

– Ага. Тот мужик отличным стрелком был, – Семен покачал головой, будто вспоминая. – Говорят, со ста метров мог кабану череп пулей разнести. Да и не только кабану, если честно.

– То есть… – я запнулся, переваривая. – Он из ваших был? Из дружины?

– Из наших, – кивнул Семен. – Еще когда Элиан только Приют сколачивал. Вместе с братом начинали. А потом… – он развел руками. – Судье Мороку дорогу перешел. Сам знаешь, какого это. Повесили его.

Я сосредоточенно кивнул. Вот так подробности. Теперь понятно, отчего у этих двоих такая ненависть к начальнику Драни.

– А больше я и не знаю, – добавил Семен, щелчком сбивая с плеча прилипший березовый листик. – Видать, общается с ведьмой батюшка. По-родственному. Она ж ему не чужая.

– Точно, – вспомнил я, запоздало. – Я в сенях видел, голова на стене. Кабана, вроде. С дыркой во лбу.

– Я и говорю – стрелок. Как ты, – усмехнулся Семен. – А может, и нет. Кто вас разберет. Уж лучше топором махать, чем все эти искры и гром… Ладно, пошли еще зайдем, напоследок, пока жар не ушел.

Он поднялся, кряхтя, и потопал в баню. А я остался сидеть, переваривая услышанное.

Катерина и Элиан. Свояки. Или почти. И тот, первый стрелок, со ста метров – это ведь умудриться надо, учитывая, что ствол не нарезной. Есть к чему стремится.

Обдумывая эту мысль, я нырнул в парную следом за Семеном.

В какой-то момент, когда я держал веник над горячими камнями, распаривая листья, взгляд упал в угол.

Маленького веника не было.

Я моргнул, протер глаза. Пусто.

– Семен, – позвал я. – Ты веника тут маленького не видел?

– Не, – отозвался тот, запрыгивая на полку. – А что?

– Да так, – я улыбнулся в темноте. – Банник забрал. Значит, понравился.

– Ну и хорошо, – отозвался Семен. – Значит, и нам тут чинить каверзы не будет.

Мы вышли наружу, когда солнце уже скрылось за лесом. Небо на западе горело багрянцем, медленно остывая до темно-синего. Воздух стал прохладным, свежим, настоянным на росе и травах. От земли поднимался легкий пар – вечерняя влага.

Я стоял за баней и наблюдал за закатом, чувствуя, как тело гудит приятной, расслабленной тяжестью. Кожа дышала, поры раскрылись, и казалось, что вместе с потом вышли все тревоги последних дней.

– Надо постираться, – напомнил Семен, сбивая благостный настрой.

Мы долили в кадушку горячей воды, чтобы и женщинам хватило, и принялись за стирку. Рубахи, порты, портянки – все летело в корыто, терлось, полоскалось, отжималось. Через полчаса на веревках, натянутых между сараем и забором, уже болталось наше нехитрое добро.

Катерина вышла на крыльцо, глянула на нас, на развешанные вещи, хмыкнула.

– Смотри-ка, и себя обслужить можете. А я уж думала, вы только стрелять да головы рубить.

– Мы много чего умеем, – отозвался я, чувствуя, как от прохлады по коже бегут мурашки. – Просто не показываем.

– Ну-ну, – она скрылась в доме, но через минуту вынесла две чистые холщовые рубахи. – Наденьте, пока не околели. Свои пока сохнут.

Я поймал рубаху на лету, натянул. Ткань была грубой, но чистой и пахла пылью, будто все это время пролежала в сундуке...

Мы сидели на завалинке, глядя, как на небе зажигаются первые звезды. Где-то далеко, на болоте, ухала выпь. В лесу кричала ночная птица.

– Хорошо, – сказал я.

– Ага, – флегматично отозвался Семен, булькая в темноте кувшином с морсом.

Я тоже приложился. Мы замолчали. И в этой тишине было все, что нужно.

Стемнело окончательно, быстро, будто свет выключили. Над болотом поднялся туман – белый, вязкий, он медленно выползал из низины, облизывал корни деревьев и подбирался к огороду. Где-то далеко ухнула ночная птица, и тут же стихла, будто подавилась собственным криком.

В предбаннике хлопнула дверь – громко, от души, так что я вздрогнул.

– Напарились, – сделал вывод Семен. – Бабы теперь в дом пойдут, они в горнице ночуют. А Петра в сенях оставили, чтоб под рукой был.

Я кивнул, хотя вряд ли он это видел.

– Значит, нам с тобой дежурство остается, – продолжил Семен, откладывая пустой кувшин за земляную насыпь. – Лучше, чтоб один из нас в сенях лег, приглядывать за раненым и за входом. Другой – в сарае, на сеновале. Чтоб если что – нас в доме не подперли.

– Дельно, – согласился я. – Осталось только решить, кому где.

Я поднял с земли травинку, разломил ее на две части – одну сделал чуть короче, другую длиннее. Зажал в кулаке, выровнял верхушки.

– Тяни. Короткая – сарай с мышами.

Семен хмыкнул, задумчиво посмотрел на мою руку, потом вытянул… длинную.

Зараза.

– Ну, значит, ты на сеновале, – ухмыльнулся он. – А я в тепло, поближе к печке.

– Не обольщайся, – буркнул я, поднимаясь. – Завтра поменяемся.

Семен махнул рукой и побрел к дому, а я направился в сарай, завернув по дороге в баню, за сальной свечкой.

В сарае пахло сеном, мышиным пометом и старой, рассохшейся древесиной. Я забрался наверх, устроился поудобнее на помосте и прислушался к ночным звукам. Где-то в углу возилась крыса. За стеной ухали лягушки на болоте. Тишина, покой, благодать.

Воспользовавшись огнивом, я зажег свечу и приладил ее в угол, подальше от сена. Потом достал из сумки «Равновес». Поднес к глазам.

И чуть не выронил его обратно.

В колбе плескалась жидкость, но картина была совершенно иной, что я ожидал увидеть. Светлая часть отступила, сжалась до жалкой трети, темная – торжествующе разлилась по стеклу, заполнив собой почти все пространство.

Я пересчитал в уме. Семь темной, три светлой.

– Твою мать, – прошептал я. – Вот это поворот.

Как я упустил этот момент? А ведь действительно – когда я вливал энергию в Печать, чтобы взломать Систему, я черпал из «Равновеса». Черпал щедро, не глядя на баланс. И получил закономерный результат.

Я прислушался к себе. Тремора не было. Рана на руке ныла, но уже привычно, как старая мозоль. Голова не кружилась. Ничего не изменилось? Или я просто еще не понял, что изменилось?

Поколебавшись секунду, я решительно убрал колбу обратно в сумку.

Сделать сейчас все равно ничего нельзя. Реликвий для поглощения нет. Уровень ушел на повышение ранга – и это правильно, это задел на будущее. А с перекосом… будем разбираться по факту.

Вместо того чтобы переживать, я достал пистолет.

Колесцовый замок – штука капризная. Я разобрал его почти на ощупь, привычными движениями. Протер каждую деталь ветошью, смазал, проверил пружину. Собрал обратно, забил пыж, засыпал порох, дослал пулю. Взводить не стал – в кобуре спущенный курок безопаснее.

Работа успокаивала. Руки делали свое дело, а мысли текли ровно и неторопливо.

Скрипнула дверь сарая.

Я насторожился, но тут же узнал силуэт. Катерина. Она несла в руках что-то, прижатое к груди.

– Стрелок! – позвала она негромко. – Не заснул часом?

– Заснешь тут, – отозвался я, не прекращая возиться с пистолетом. – Второй раз у тебя в гостях и опять что-то не спится.

Она забралась ко мне, устроилась рядом, поставила на доски глиняную миску, от которой поднимался божественный мясной аромат, и... бутылку. Темное стекло, сургуч на горлышке, никакой этикетки. Вино. Или что-то очень на него похожее.

– Поешь, – она кивнула на миску. – В Приюте, небось, одной кашей кормили.

Я отложил пистолет, глянул на угощение. Рагу с мясом, наваристое, пар так и валит. В животе заурчало.

– Благодарю, хозяйка, – сказал я, берясь за ложку. – Пахнет восхитительно.

Катерина молча откупорила бутылку, сделала глоток прямо из горла, протянула мне. Я отпил – терпкое вино, в меру теплое, чуть отдавало травами. В голове приятно зашумело.

– Рубашка на тебе хорошо сидит, – заметила она вдруг.

Я глянул на себя. Обычная холщовая рубаха, грубая, мешковатая. Но она смотрела не на покрой, а на то, как ткань облегает плечи.

– Оставишь себе, – продолжила Катерина, и в ее голосе мне почудилась легкая дрожь, хотя лицо оставалось спокойным. – Мне она… уже не нужна.

Я не стал спрашивать, чья это рубаха. Догадаться было нетрудно. Она хранила ее, а теперь отдает мне. Что-то в этом было… слишком личное.

– Неплохо справляешься, – прервала она неловкую паузу, наблюдая за ключом-отверткой в моих руках, которым я подтягивал винты, стягивающие пистолетную рукоять. – Для оскверненного. Но ты вроде тогда с карабином был? Продал или потерял?

Я хмыкнул, вкрутил последний винтик и убрал пистолет в кобуру.

– Долгая история. Кстати, – я глянул на нее, вспомнив про иву. – А ты можешь еще одну вещь найти? Также, как ту иву? Только на этот раз для меня?

Катерина улыбнулась, и в улыбке этой было что-то хищное, притягательное и опасное одновременно.

– Значит, все-таки потерял оружие. Дурак.

Я открыл рот, чтобы объяснить, что карабин не потерян, а просто… ну, в общем, Гришка потерялся, но у меня были уважительные причины...

Но ничего сказать я не успел.

Катерина подалась вперед, и ее губы – горячие, пахнущие вином и травами – закрыли мне рот. Я на мгновение замер, а потом руки сами легли на ее талию.

– Утром помогу, – выдохнула она, отрываясь на секунду, чтобы задуть свечу. Ее глаза блестели в темноте, как у кошки. Зрачки расширились, дыхание сбилось. – А сейчас я хочу поискать кое-что другое…

И все остальное потеряло значение. Осталось только сено, хрустящее под нами, запах трав и теплой кожи, и тихий смех Катерины, переходящий в короткие глубокие стоны...

***

Я проснулся внезапно. Без плавного всплытия на поверхность сознания, без предупредительных сигналов восприятия – просто открыл глаза, и сердце уже колотилось быстрее, как запущенный мотор. Вокруг темень, хоть глаз выколи. Только узкая полоска лунного света пробивалась сквозь щель в стене сарая.

Что разбудило? Звук? Движение? Я не понимал.

На груди слышалось ровное, глубокое женское дыхание. Катерина спала, уткнувшись носом мне в плечо, ее рука лежала поперек моей груди, будто боялась отпустить.

Я замер, прислушиваясь. Тишина, почти мертвая. Внизу мыши возились в сене, да ветер шуршал по крыше.

Но что-то было не так.

Осторожно, стараясь не разбудить, я переложил руку Катерины, вывернулся из-под нее. Она вздохнула во сне, перевернулась на другой бок и затихла.

Я прихватил пояс с оружием, сполз вниз по лестнице, нащупал ногами земляной пол. Пистолет – в кобуре, рукоять топора под рукой. Хорошо. Холодно правда, в одних штанах...

К двери я крался на цыпочках, используя навык «скрытность». Прильнул к щели.

Над болотом висела луна.

Яркая, почти полная, она заливала двор, огород и дорогу к дому мертвенно-бледным светом. Тени от плетня лежали на земле ярко очерченными полосами…

А на дороге, ведущей из леса, стояла фигура.

Худая, будто жердь. Высокая, как каланча – метра два, а то и выше. Обрывки какой-то робы колыхались на ней при каждом дуновении ветра, и от этого казалось, что фигура шевелится, хотя стояла она неподвижно.

Пугало. Настоящее, живое пугало. Или очень похожее на него.

Оно замерло прямо напротив одного из оберегов Катерины – первой полосы обороны. Оберег был сделан из птичьих перьев с костяными подвесками. Пугало изучало его. Или пыталось развалить усилием магической воли. Я не знал, не видел движений его рук, но чувствовал: там, в этой неестественной неподвижности, шла какая-то работа.

Рука сама потянулась к пистолету.

И тут я заметил второе существо.

Маленькое, приземистое, оно сидело у самых ног фигуры, пристроившись на задних лапах. Хват. Тот самый, мелкий, что дважды попадался мне на пути – сначала на тропе, потом у ручья.

Я не то чтобы узнал его – в темноте все хваты на одну морду. Но что-то кольнуло внутри, каким-то шестым чувством. Будто сигнатура. Будто Система или, вернее, – бестиарий, подсказывал: он. Тот самый. Совпадает.

Я выскользнул из сарая.

Хват заметил мое движение. Поднялся, перебирая лапами, трусцой пробежал пару метров в мою сторону, потом обратно. Не угрожающе – скорее призывно. Будто звал за собой.

Он метался между мной и фигурой, нарезая круги. Проходя под оберегом, который его, видимо, не особо беспокоил, хват вдруг смешно встряхнулся – всем телом, как дворовый пес после купания. Отряхнулся и снова уставился на меня, перебирая лапами на месте.

Этот жест решил все.

Я понял – он пытается контактировать. Не нападает, не рычит, не щерится. Зовет. Собака, которая хочет, чтобы за ней пошли.

Я осторожно достал пистолет. Ключом взвел замок – механизм щелкнул с противной, визгливой нотой. Теперь оружие готово к выстрелу. Если Пугало шевельнется – я успею выстрелить в него. Если не убью, выстрел разбудит наших.

Сделал шаг вперед. Потом еще один.

Фигура не двигалась. Хват метался между мной и ей, не приближаясь, но и не убегая.

Я приблизился еще шагов на пять. Остановился. Нас разделяло метров пятнадцать.

Пугало не пыталось ничего предпринять. Ни атаковать, ни отступить, ни даже шевелиться. Только вдруг – легкий свист, на грани восприятия. Тонкий, почти не слышный, он прорезал тишину, и хват, метавшийся до этого у моих ног, послушно отступил, скрывшись за спиной фигуры.

Я вгляделся в черный провал капюшона.

У него не было ни глаз, ни лица. Ни даже намека на то, что там вообще кто-то есть, под робой. Пустота. Абсолютная, непроницаемая тьма, в которой, казалось, можно утонуть.

Ветер качнул обрывки робы, и мне почудилось, что фигура чуть наклонила голову. Будто рассматривала меня в ответ. Или ждала чего-то.

Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.

– Ты кто? — спросил я, и голос мой прозвучал хрипло и чуждо в ночной тишине.

Глава 6

Пугало не отреагировало на мой вопрос. Не факт, что оно вообще его услышало или поняло.

Я еще слегка сократил дистанцию, сжимая в руке взведенный пистолет. Смотрел на эту нелепую, жуткую фигуру и ждал, что она выкинет. Мне еще не встречались существа, столь загадочного поведения.

Оно не двигалось с места. Но роба существа слегка колыхалась. И не ветер был тому виной, – тот внезапно стих, будто тоже затаился. Ткань ходила ходуном, вздувалась и опадала в такт чему-то невидимому, будто под ней, внутри этой пустоты, шевелились костлявые руки. Перебирали что-то. Искали. Или готовились.

Я машинально попытался вызвать Бестиарий, бросить пристальный взгляд на Пугало, как это работало раньше. В углу зрения мигнуло:

[ Навык «бестиарий I» недостаточен для идентификации данной сущности. ]

– Да что ж ты за тварь такая, – буркнул я себе под нос и перевел взгляд на хвата.

Тот сидел у ног Пугала на манер собачонки, и в лунном свете его шкура отливала дымчатым серебром. Тварь не сводила с меня черных глаз.

И вдруг – сорвалась с места.

Я едва удержался, чтобы не выстрелить. Успел заметить, что тварь не бросилась, а подбежала осторожно, зигзагами, припадая на передние лапы. Метр за метром сокращала расстояние, и я слышал, как кровь стучит в моих висках – гулко, часто, заглушая ночные звуки.

Хват остановился в трех шагах.

В зубах у него был зажат узелок. Небольшой, размером с кулак, перевязанный собственными углами. Тварь щелкнула челюстью и бросила его на землю прямо передо мной. Потом коснулась мордой земли, будто кланяясь, и попятилась назад. Отползала, не сводя с меня глаз, пока не оказалась рядом с Пугалом.

А потом они побежали.

Рванули с места одновременно, без команды, без звука. Пугало бежало длинными, нечеловеческими прыжками, края его робы развевалась за спиной, как крылья. В свете луны мелькнули костлявые ноги – тонкие, неестественно длинные, они почти не касались земли. Хват скакал следом, приземистой тенью. Буквально через пару мгновений оба скрылись под пологом сумрачного леса.

Я стоял и смотрел им вслед, пока не потерял из виду.

И только тогда до меня дошло, что я не дышу.

Вдох – шумный, со свистом, будто вынырнул из ледяной воды. Руки слегка дрожали, когда я, отодвинув скобу с пиритом, разрядил пружину, переводя оружие в режим хранения. Пистолет не сразу вошел в кобуру.

В голове крутилось одно: что, это, мать твою, – было?! Не приснилось, не померещилось. Пришлось даже больно ущипнуть себя за мочку уха, чтобы убедится.

На земле так и остался лежать узелок.

Я подобрал его и внимательно осмотрел – обычный платок, грязный, с рваным краем. Но внутри что-то весомое. Я сжал – твердое, но при этом крошилось под пальцами, будто спрессованная глина или комья земли.

Оглянулся. Двор был пуст, тих, залит лунным светом. В доме – ни огонька. Только сарай темнел за спиной, да баня чернела на краю огорода.

Никого. И ничего.

Я развязал платок.

Внутри лежали комки. Белые, чуть желтоватые, с неровными краями, кое-где искрящиеся в лунном свете. Я поднес один к глазам – кристаллическая структура, знакомая до боли, привычная до оскомины.

Соль.

Крупная, серая, явно не та, что стоит на столах. Техническая. Каменная.

Я лизнул кончиком пальца, прикоснулся к комку, попробовал на язык.

Точно соль. Горькая, терпкая, с привкусом земли.

Я завернул платок обратно, засунул за пазуху и пошел обратно к сараю. Обернувшись, последний раз всмотрелся в край леса, куда они убежали, будто ждал, что Пугало вернется и все объяснит. Но там было пусто.

В сарае пахло сеном и ощущалось чуть теплее. Катерина спала, свернувшись калачиком на моем месте, натянув на себя край покрывала. Я разулся и, стараясь не шуметь, устроился рядом. Пистолет положил под руку. Узелок – в изголовье.

– Ты чего? – сонно пробормотала она.

– До ветру ходил, – шепнул я. – Спи.

Она хмыкнула, перевернулась на другой бок и затихла.

А я лежал и смотрел в темноту. Перебирал в голове одну и ту же мысль.

Послание.

Это точно было послание. По-другому не объяснить. Если бы хотели напасть – напали бы. Если бы хотели убить – попытались бы это сделать. А они принесли узелок, положили к ногам и ушли. Как… как иноземцы, которые не знают твоего языка, но пытаются сказать что-то важное. Тыкают пальцем себе в лицо, машут руками, рисуют на земле разные черточки и закорючки.

Только вот букв не было, была… соль.

Но почему соль?

Мысль дернулась дальше, зацепилась за обрывок чужого бреда. Петр. Он говорил что-то про соляную шахту. Его отряд отправили туда с проверкой. Он говорил, что монстры лезут из-под земли… из шахты. И еще упоминал медоедов-алхимиков и некоего колдуна. Который, вполне вероятно, и стоял за нападением.

А Пугало с хватом принесли соль.

Связь между этими событиями была, и она колола мозг острой занозой. Что-то там, в этой шахте, происходило. Что-то, о чем меня пытались предупредить. Или втянуть. Или… да черт его знает.

Я еще раз повертел узелок в руках. Соль была крупной, ну точно не из лавки. Не украли же они ее, в конце концов. Эта мысль на мгновение вызвала улыбку. Значит, они пришли из шахт. Пугало и его хват. И принесли мне весточку.

Мне. Но почему мне-то?!

Я сжал зубы, заставил себя не думать. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

За стеной сарая пролетела ночная птица, задев крылом перекладину. Где-то далеко, за болотом, слышался волчий вой – тоскливый, протяжный, будто оплакивающий кого-то.

Катерина вздохнула во сне, прижалась ко мне теплым боком. Я закрыл глаза.

Утро вечера мудренее. Завтра разберемся. Завтра покажу Катерине. Может, она знает, что это за Пугало, которого даже бестиарий не смог идентифицировать. Может, поймет, что значит этот странный дар. Перед тем как провалиться в сон, последняя мысль была короткой и острой, как лезвие ножа:

В этом мире даже монстр может прийти и оставить тебе послание. И самое страшное – что ты не знаешь, благодарить его за это или начинать бояться…

***

Солнце било сквозь щели в досках, расчертив сеновал золотыми полосами. Я лежал на спине, глядя, как пылинки танцуют в этих лучах, и понимал, что проснулся опять не сам. Что-то выдернуло из сна, какой-то звук, но я не сразу понял, что именно.

А через секунду услышал.

Голос Катерины. Он доносился со стороны дома – ворчливый, наставительный, с той особой бабьей интонацией, которая не обещает ничего хорошего тому, на кого направлена. Ведьма читала нотацию. И судя по ритму, делала это со вкусом, с чувством, с расстановкой, совершая паузы лишь затем, чтобы набрать воздуха в грудь для новой тирады.

В эти паузы вклинивался другой голосок. Звонкий, отчаянно пытающийся оправдаться, но тонущий в потоке хозяйского гнева, как щепка в водовороте.

Я вздохнул и активировал «Чуткий слух».

– ...из-за тебя чуть не помер, дура! – долетело отчетливо. – Я ж говорила: не смей трогать повязку, пока мазь не впитается! А она, смотри-ка, рану промыть решила! Щелоком своим прошлась, поганым. Видите ли, чистота ей понадобилась!

– Я думала... – пискнул голосок.

– Думала она! – перебила Катерина. – Мозгов у тебя еще нет, чтобы думать! А грибная мазь, она ж только на грязной коже работает! Через чистую – не впитывается! Теперь заново накладывать, а он там, может, уже помер, потому что ты, рыжая пигалица, всю защиту смыла!

– Нормально он себя чувствует!

Дальше слушать было больно. И не столько от громкости, сколько от содержания. Я выключил навык и уставился в потолок.

Огребала Марта. Кто ж еще.

Я привел себя в порядок настолько, насколько это было возможно, воспользовавшись походным зеркальцем. Пригладил волосы, отряхнул рубаху от сена, проверил, на месте ли платок с ночным подарком.

Когда я спустился с сеновала, во дворе стало немного тише.

Марта сидела на ступеньках крыльца, втянув голову в плечи и уставившись в землю. Рыжие волосы растрепались, плечи поникли, и вся она напоминала побитую собачонку, которая уже поняла свою вину, но все равно ждет очередного тычка.

Катерина стояла над ней, уперев руки в бока. Голос ее звучал уже спокойнее – видимо, первый пар выпустила, перешла к методичному воспитательному процессу.

– ...и запомни, девка: в моем доме – мои правила. Не нравится, околица – вон она, топай обратно в город, к своему Мораку. Он тебя с распростертыми объятиями ждет, с дыбой и щипцами.

Марта вздрогнула, но головы не подняла.

Я оглянулся в поисках Семена. Тот обнаружился далеко, у самого ручья. Он деловито махал косой, обкашивая тропинку, делая ее удобной для ходьбы. Ширина захвата, ритм движений – всем своим видом он показывал, что занят важным, неотложным делом, и никакие бабьи склоки его не касаются.

Понятно. Предусмотрительно слинял при первых же звуках бури. Умный мужик.

Я вздохнул и, последовав примеру напарника, свернул к бане. Там была вода, там можно было умыться, привести мысли в порядок и дать Катерине время остыть. Авось, пока я буду плескаться, она спустит пар окончательно.

Так и вышло.

Когда я, освеженный и относительно бодрый, вернулся к крыльцу, Катерина говорила уже размеренно, без прежнего накала. В руках у нее была замусоленная баночка, от которой пахло грибной сыростью и чем-то едким. Марта сидела все там же, но плечи ее уже не были так напряжены, она прислушивалась к словам – похоже, экзекуция подходила к концу.

Я рискнул подойти, вынимая из кармана платок с узелком.

– Доброе утро, дамы, – сказал нейтрально.

Катерина глянула на меня мельком, и в этом взгляде не было и намека на прошедшую ночь. Ни смущения, ни теплоты, ни даже ощущения, что мы познакомились гораздо ближе, чем вчера. Передо мной стояла обычная Катерина – ведьма, хозяйка, строгая женщина с вечной язвительной усмешкой.

– Утро добрым не бывает, когда эта рыжая на хозяйстве, – буркнула она, кивая на Марту. Та втянула голову еще сильнее. – Ладно, иди уже, – Катерина махнула рукой в сторону дома. — Возьми мазь, снова нанеси с внутренней стороны повязки. Если голоден – покорми бульоном. Да смотри, не переусердствуй.

Марта поднялась и шмыгнула в сени, даже не взглянув на меня.

Я проводил ее взглядом и повернулся к Катерине. Та все еще стояла насупившись, но теперь смотрела гораздо спокойнее, выжидающе.

– Тут такое дело, – начал я, разворачивая платок. – Ночью курьер приходил… ты доставку заказывала?

Я высыпал комки соли ей на ладонь.

Катерина нахмурилась. Посмотрела на соль, потом на меня. В глазах ее мелькнуло что-то странное – не удивление или страх, а скорее… обида? Будто она сожалела, что нечто в доме произошло без ее ведома.

– Рассказывай, – коротко приказала она. – И по-человечески, с самого начала. Без этих, твоих… доставок.

Я рассказал. Про то, как проснулся от непонятной тревоги, про Пугало, стоящее у оберега. Про умного хвата, который метался и звал за собой. Про то, как они убежали в ночь, оставив узелок с солью. В процессе рассказа к нам присоединилась Марта, незаметно вышедшая из дома и остановившаяся в тени крыльца.

Катерина слушала молча, не перебивая. Когда я закончил, она еще какое-то время разглядывала комки соли у себя на ладони, потом сгребла их и пересыпала в пустую миску. Платок бережно расправила, развязав все узелки, и внимательно осмотрела. Потом протянула мне.

– Плохо смотрел. Дело не только в соли. Смотри, здесь буква, обведенная.

Я взял платок, всмотрелся в ткань, туда, куда тыкала пальцем Катерина. И правда – в углу, почти незаметная на грязном фоне, темнела монограмма. Буква «М», обведенная витиеватым, давно выцветшим росчерком. Такие ставят на носовых платках те, кто хочет показать, что у них есть чем выделиться среди остальных.

Я мысленно обругал себя последними словами. Всю ночь думал про соль, как последний дурак, а главную улику проворонил. Кто бы сомневался.

– Красивая вещица, – протянул я, вертя платок в руках. – Только понятия не имею, чья она. Вроде не из простых…

– Можно взглянуть? – раздался тихий голос от крыльца.

Я обернулся. Марта стояла в тени, почти сливаясь со стеной, и смотрела на платок так, будто от него зависела ее жизнь. Глаза ее были красными – то ли от недосыпа, то ли от утренней выволочки, – но взгляд цепкий, сосредоточенный.

– На, – я протянул платок. – Смотри, если охота.

Она подошла, взяла осторожно, будто драгоценность. Всмотрелась в монограмму, повернула к свету, провела пальцем по вышивке. И вдруг выдохнула – резко, с каким-то всхлипом.

– Это дядина вещь.

Я нахмурился.

– Мардея? Картографа? – переспросил я, не веря. – Ты уверена?

– Да, – она подняла на меня глаза, и в них блестели слезы, но голос звучал твердо. – Это его. Я сама эту монограмму вышивала. Года три назад, когда он еще при магистрате служил. Тогда у него и платки были, и рубашки с вензелями… – она сглотнула. – А потом он с Мораком разругался и ушел со службы. Все побросал.

Я вспомнил лачугу Мардея, которую мы обыскивали с Гришкой. Конура конурой, ни одной приличной вещи. А ведь правду Марта говорит – был картограф при деньгах, при должности. А теперь вон оно как…

– Ладно, – я потер переносицу, пытаясь собрать мысли в кучу. – Допустим, платок Мардея. Но что это значит? Пугало… – я запнулся, но слова сами сорвались с языка. – Оно что, убило его? Принесло вещь как трофей?

Марта молчала, только сцепила пальцы так, что костяшки побелели. Глаза ее наполнились слезами, но она держалась, не плакала.

Я повернулся к Катерине.

– Ты… местная, – я прикусил язык, чуть не обозвав ее «ведьмой». – Скажи хоть ты – что это за существо такое? Пугало это? Может, встречала раньше?

Катерина задумалась. Смотрела куда-то в сторону леса, хмурилась, теребила край фартука.

– Слышала я про таких, – сказала она наконец нехотя. – В самой сердцевине Леса они обитают, куда даже твари не всякие суются. Им нет дела до людей. Ни до живых, ни до мертвых. – Она перевела взгляд на Марту, и голос ее, обычно язвительный, смягчился. – Не думаю, что этот дух твоему дяде смерти хотел. Если б хотел – платка бы не принес. Тут другое.

Я принялся перебирать варианты вслух, больше для Марты, чтоб успокоить девчонку.

– Смотри, – начал я, стараясь говорить уверенно, – Духу нет дела до людей, верно? Но он пришел именно к нам. Принес вещь твоего дяди. Значит, кто-то его послал. Или… – я запнулся, додумывая про себя, но вслух продолжил: – Или Мардей сам как-то передал, что жив и здоров. Лес же все видит, все знает. Может, узнал, что ты здесь, у Катерины, и решил весточку отправить. А как отправить? Через духов, которые в Лесу обитают.

Рассказывая девчонке эту сказку, я про себя же думал иначе. Не так дело было.

В шахте что-то произошло. Что-то, что переплело интересы Леса, Медоедов, Мардея и теперь вот этих, ночных тварей-одиночек. Похоже, кто-то затеял новый виток конфликта. Кто-то «лезет из-под земли». Пугало принесло соль – из той самой шахты. Мардей, судя по всему, тоже там. Или был там. А теперь его платок у меня.

Значит, в эту дыру стоит сунуться. Надо сообщить Элиану с Калемом… вот только как? Сидишь здесь, у Катерины, без связи, без почты – как в каменном веке. Хоть голубей отправляй.

Я вздохнул.

– Ладно, Марта. Не плачь. При первой возможности я туда наведаюсь, в эту шахту. Разберемся, что там стряслось.

Марта подняла на меня глаза, полные благодарности и сомнения одновременно.

– Правда? – спросила она тихо.

– Обещаю. А платок себе оставь. Дядина вещь, память.

Она кивнула, прижала платок к груди и ушла в дом, осторожно ступая по ступенькам.

Я проводил ее взглядом и повернулся к Катерине. Ведьма стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с легкой усмешкой.

– Добрый ты, – сказала она. – Для оскверненного.

– Не добрый, – отмахнулся я. – Прагматичный. Слушай, у меня к тебе дело. Помнишь, ты иву нашла, по ветке?

– Ну… а ты чего удумал?

– А можешь так же мой карабин найти? Потерял я его, в Драни. Мне б хоть примерно знать, где искать.

Катерина скривилась.

– Карабин – не ива. Он к магии никаким боком. Металл, дерево, огонь… тут особая сноровка нужна. Да и толку тебе от того? Точного места я все равно не укажу. Только направление. И то – примерно.

– Давай хоть попробуем, – я не желал упускать даже малейший шанс. – Мне принципиально важно. Чтоб хоть район знать, где разнюхивать.

Ведьма вздохнула тяжело, с присказкой, типа: «ну что за дурак ко мне привязался». Подошла, взяла меня за руки и в этом жесте не было ничего интимного. Она закрыла глаза, замерла на месте.

Я стоял столбом, чувствуя себя полным идиотом.

Она вдруг повела меня по двору. Медленно, шаг за шагом. Я послушно переставлял ноги, глядя, как ведьма морщит лоб, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.

Наконец остановилась. Разжала руки, открыла глаза.

– Там, – она махнула рукой куда-то в сторону леса, гораздо правее тропы, по которой мы приехали. – Твоя железка. Где-то там. Точнее не скажу.

Я проследил за ее рукой. Прикинул направление. Что-то не сходилось.

Это было совсем не в сторону Драни. Вообще не в сторону города. Это был сектор, где…

– Катерина, – осторожно спросил я. – Ты не ошиблась, часом? Город в другой стороне.

Она вспыхнула мгновенно, как сухой хворост.

– Я, может, тебе тут кружусь, дурью маюсь, а он сомневается! – глаза ее сверкнули. – Там твоя железка, там и есть! Где-то в районе Калинового ручья потерял! Сам не помнишь, что ли? В трактире пьянствовал, что ли?

Она развернулась и пошла к дому, бросив через плечо:

– Помогаешь тут всем… даже спасибо не дождешься!

– Спасибо, – крикнул я вдогонку. – Правда, спасибо.

Она не обернулась, только рукой махнула – мол, отстань.

А я стоял и смотрел в ту сторону, куда она указала. Калинов ручей. Трактир Прохора-солдата. Бандитское логово.

Мысли защелкали, собирая цепочку, как пазл.

Гришка пропал с карабином в ту самую ночь, когда мы спасали Марту. Гришка – бывший бандит. Те, кто сейчас орудует у Калинова ручья, – наверняка его знают. Или имеют на него зуб. Или и то, и другое вместе. Он мог попасться им…

– Семен! – крикнул я в сторону ручья. – Иди сюда!

Тот как раз закончил косить. Услышав мой голос, он обернулся, махнул рукой – мол, иду – и зашагал к дому.

Я дождался его, коротко пересказал, что узнал от Катерины и что додумал сам. Семен слушал молча, хмуря брови. Когда я закончил, он поскреб щетину и коротко бросил:

– Значит, в трактир надо наведаться. К Прохору-солдату.

– Вот так, с наскока? Надо обмозговать план…

– Некогда раздумывать, – не согласился тот. – Если Григорий там, может, живой еще. Не бросать же.

Я усмехнулся. Вот такой он, Семен-молчун. Не любит бабьих склок, а за своих – в огонь и в воду.

– Тогда решено. Сейчас перекусим, снарядимся – и в путь. Дорогу знаешь?

– Найду, – кивнул он. – Бывал там, когда Прохор еще честным трактирщиком был.

Я кивнул. Внутри колыхнулось уже привычное, уже почти родное чувство – смесь тревоги и азарта. Опять лезть в пекло. Опять рисковать. Но Гришка – свой. А за своих здесь принято грызть зубами.

Даже если цена – собственная шкура.