Печать пустоты

Глава 1

Коробка с надписью «ХРУПКОЕ» рвётся по углам, но я успеваю прижать её к груди, прежде чем содержимое звонко пересыпается внутри. Мне все равно, что находится внутри, будь то стекло или керамика, но знаю одно: если разобьётся, вычтут из зарплаты.

Зарплата двадцать восемь тысяч в месяц. Минус налоги, минус профсоюзный взнос, минус штрафы за «брак при транспортировке», которые начальник склада Володя придумывает на ходу, когда нужно прикрыть собственные недостачи. На руки остаётся чуть больше двадцати тысяч. Хватает на коммуналку, на еду, на таблетки матери. На операцию не хватит, даже если я буду грузить эти коробки до девяноста лет, каждый день, без выходных, без обеда, без перерыва на то, чтобы разогнуть спину и посмотреть на небо, которого из этого склада всё равно не видно.

Я ставлю коробку на стопку. Седьмая за последние десять минут. Руки привычно ноют: правое запястье, левое предплечье, оба плеча. Не от тяжести, а от усталости. Три года назад я мог поднять ящик с инструментами и не почувствовать ничего. Сейчас я чувствую всё. Каждый мускул, каждый сустав, каждый нерв, каждая связка отзываются на каждое движение. Печать Пустоты даёт ноль к физическим характеристикам. Абсолютный ноль. Я буквально обычный человек с меткой на ладони, которая не делает ровным счётом ничего.

- Морозов, — слышу я за спиной голос Володи, — ты вчера ушёл в шесть. Сегодня задержись до семи.

Я поворачиваюсь. Володя, начальник склада, пятидесятилетний мужик с лицом бульдога и руками, которые помнят, как держать штангу, но забыли, как держать карандаш. Сидит в своей стеклянной будке, ноги на столе, телефон в руке. Смотрит в телефон, не обращая ни малейшего внимания на меня. Он никогда не смотрит на меня, когда даёт указания. Как будто я часть складского оборудования.

- Шесть было по договорённости, — ответил я.

Володя поднимает глаза. В них не было эмоций, ни злость, ни раздражение, ничего. Это означало только одно, он даже не видел во мне человека, словно я простая функция в его глазах.

- Договорённости изменились, теперь смена до семи. Либо приходи завтра к девяти, и мы поговорим.

Это означает «приходи завтра, забирай расчёт, ищи новую работу». Володя умеет увольнять, не произнося слова «уволен». Он делает условия невыносимыми, и человек уходит сам. Чистые руки, чистая совесть, чистый отчёт для бухгалтерии: «уволился по собственному». Я видел, как он сделал это с тремя грузчиками за последний год. Серегу, который работал здесь пять лет. Махмуда, который пришёл в феврале. Лёху, который так и не нашёл другую работу и теперь продаёт сим-карты у метро.

Я молча разворачиваюсь, беру следующую коробку.

Семь вечера. Восемь. Половина девятого. Володя уходит в семь тридцать, не попрощавшись. Я дотаскиваю последние коробки, переодеваюсь в раздевалке, которая воняет потом и дешёвым дезодорантом, мою руки под холодной водой. Порез на правой ладони, от коробки с разбитым стеклом, саднит. Я заклеиваю его пластырем из аптечки на стене. Аптечка коробка из-под обуви с бинтом, пластырями и просроченным активированным углём. Охрана труда.

Выхожу со склада через задний двор, мимо мусорных контейнеров, мимо фуры с логотипом «ТД Петров» на борту. Мокрый снег. Октябрь в Петербурге это не осень, это мучительный переход между серым и более серым. Небо цвета грязной ваты, фонари не светят, а как бы соглашаются, что темнота имеет право существовать. Ветер с Невы тянет сквозь куртку, как иголки через бумагу. Иду по тротуару, засунув руки в карманы, и думаю о двух вещах. Первая: через три часа я буду в заброшённом гараже на окраине Колпино, и там будет монстр. Вторая: мать опять кашляла утром, и я слышал, как она закрыла дверь в ванную, чтобы я не слышал.

Одно связано с другим. Гараж и кашель. Монстр и таблетки. Нелегальная зачистка и операция, которую мы не можем себе позволить.

Телефон вибрирует. Сообщение от Кости: «Будь на месте в 22:00. Принеси нож. Тот, что острый.»

Костя, Константин Мальцев. Двадцать шесть лет, охотник D-ранга с Печатью Укрепления. Способность: делает кожу твёрже камня на тридцать секунд. Полезный навык для зачистки мелких Зон, если ты не боишься получить по голове чем-то, что твёрдое снаружи, но мягкое внутри. Костя не боится. Костя вообще ничего не боится, потому что Костя никогда не рискует. Рискует тот, кто рядом с ним. Обычно это я.

Мы познакомились полтора года назад, когда я только начал искать нелегальные зачистки. Нужны были деньги, официального охотника из меня не брали: F-ранг не проходит порог допуска даже для зон Е ранга. Ведомство Странников относится к F-рангам как к инвалидам: формально люди, практически бесполезны. Легальная зачистка требует минимум D-ранг. Чтобы получить D, нужно пройти тестирование в Академии. Чтобы пройти тестирование, нужно показать активный навык. Чтобы показать активный навык, нужно иметь Печать, которая что-то даёт. У меня Печать, которая не даёт ничего.

Костя нашёл меня на форуме нелегалов. Я выложил объявление: «F-ранг, готов к зачисткам зон E и D рангов, оплата договорная». Мне ответили двенадцать человек за неделю. Одиннадцать предложили мошеннические схемы, от которых пахло мусорной корзиной. Костя предложил схему, которая не была мошенничеством, но была хуже. Он использует меня как приманку.

Схема простая. Мелкая Зона E-ранга — это обычно одно-два помещения, один-два монстра низшего типа. Сильный охотник заходит, убивает, забирает эссенцию, уходит. Проблема: монстры в Зоне чувствуют эссенцию Печати и идут к сильнейшему источнику. Если заходит D-ранг, монстры атакуют сразу, всей кучей. Если заходит F-ранг, то есть я, монстры не чувствуют ничего: моя Печать не излучает, она только поглощает. В теории. На практике она не поглощает тоже. Она просто есть. Как аппендикс. Как родинка. Как надпись на ладони, которую никто не читает.

Костя отправляет меня вперёд. Монстры не реагируют на мою Печать, потому что от неё ноль сигнала. Я иду, нахожу монстра, отвлекаю его. Костя заходит сзади, убивает одним ударом, пока монстр занят мной. Эссенция достаётся ему. Мне достаются деньги. Мало денег. Столько, чтобы я согласился, но достаточно мало, чтобы Костя чувствовал себя умным.

Я согласился. Полтора года назад у меня не было выбора. Сейчас у меня всё ещё нет выбора, но я стал лучше понимать, как работает мир. И как работает Костя.

Автобус до Колпино — час двадцать. Я сижу на заднем сиденье, смотрю в окно. Город мелькает: дома, фонари, реклама, люди. Жизнь, которая идёт своим чередом, не знает и не хочет знать о Разломах, о Зонах, о Печатях. Для них это новости. Для меня — работа. Вторая работа. Ночная.

В телефоне открываю карту Зон. Приложение «Ведомство-Инфо», официальное, бесплатное. На карте точками отмечены все зарегистрированные Разломы: жёлтые — E, зелёные — D, синие — C, красные — B. Оранжевых, S-ранга, в нашем регионе пока нет. Точка, к которой я еду, не отмечена. Незарегистрированная. Нелегальная. Костя платит Гармину за наводку, Гармин платит кому-то в Ведомстве за то, что тот не вносит точку в карту. Такой вот круговорот коррупции в природе.

Автобус останавливается на конечной. Дальше иду пешком. Район частных гаражей, заброшённый кооператив «Луч», четыре ряда бетонных коробок без дверей и без крыш. Снег лежит на ржавых каркасах, как простыня на скелете. Фонарь один, на углу, мигает с перебоями, как сердце, которое решило умереть, но никак не решится когда.

Костя стоит у третьего ряда, курит. Невысокий, жилистый, лицо крысиное, но не злое, скорее хитрое. Куртка кожаная, потёртая на локтях. Мизинца на правой руке нет: откусил монстр три года назад, в Зоне D-ранга, когда Кость был ещё «ничего» и лазал по Зонам сам. Теперь лазаю я, а Кость собирает эссенцию. Мизинцем он хвастается: «Памятка, что я живой». Я каждый раз думаю: «Памятка, что кто-то другой не живой». Но не говорю. Кость не любит, когда я говорю умное.

Я подхожу. Костя выдыхает дым.

- Пришёл. Я уж думал, забил.

- Забью, когда у меня будет выбор, — отвечаю я.

Костя усмехается. Ему нравится, когда я огрызаюсь. Он считает это милым. Как если бы щенок рычал на цепи. Щенок думает, что он волк. Цепь знает, что нет.

- Сегодня может быть тяжелее обычного. Гармин сказал, что зона заметно расширилась.

Гармин — это барыга, который продаёт информацию о новых Разломах. Кость платит ему две тысячи за наводку. Если Зона расширилась, это может означать, что монстров стало больше. E-ранг — это мелочь, но мелочь с зубами и без инстинкта самосохранения.

- Сколько? — спрашиваю.

- Две штуки сверху, если повезёт. Ты как обычно: входишь первым, шумишь, тащишь на себя. Я сзади.

Костя бросает окурок в снег. Окурок шипит и гаснет.

- А если не повезёт?

- Тогда ты герой посмертно, а я звоню в Ведомство и говорю, что нашёл тело. Никаких имён, никаких связей.

Он говорит это легко. Не издевательски. Просто факт. Если я умру, Костя позвонит в Ведомство, сообщит о трупе, заберёт эссенцию, если ещё осталась, и пойдёт домой. У него есть кот. Сфинкс по кличке Босс. Костя любит кота больше, чем людей. Я его понимаю. Коты по крайней мере честны в своём эгоизме.

- Ладно, — говорю я. — Где вход?

- Третий ряд, седьмой гараж. Разлом в дальней стене, у пола. Низкий, придётся на четвереньках.

Идём вдоль ряда гаражей. Бетонные стены, ржавые петли, сорняки, пробивающиеся сквозь трещины. Снег хрустит под ногами. Где-то вдалеке лает собака. Обычная собака, не монстр. Просто собака, которая не знает, что в двухстах метрах от неё трещина в реальности.

Седьмой гараж. Дверь сорвана, лежит рядом, как сдохший жук. Внутри пустота, мусор, запах мокрого железа. Кость достаёт фонарь, светит. Дальняя стена. У пола трещина. Не трещина в бетоне, а трещина в том, что под бетоном. Разлом.

Разломы E-ранга — это не эффектные трещины в воздухе с молниями и гулом, как в кино про S-зоны. Это щель в стене, похожая на обычную трещину в бетоне, только из неё тянет холодом и чем-то кислым, как из подвала, где протухли консервы. Я подхожу, присаживаюсь на корточки. Холод обхватывает лицо. Кислый запах забивает нос. Где-то внутри, за стеной, которую я сейчас не вижу, потому что я ещё не внутри, кто-то шуршит.

- Готов? — Костя за моей спиной. Фонарь светит мне в затылок.

- Готов.

- Ты знаешь правило. Залетаешь, шумишь, тащишь на себя. Если больше двух орёшь. Если больше трёх — бежишь. Я не полезу, если там полный пиздец, ты сам понимаешь.

- Понимаю.

Костя кладёт руку мне на плечо. Не дружески. Функционально. Как проверяют, на месте ли шестерёнка.

- Давай.

Я нагибаюсь и пролезаю в Разлом на четвереньках.

Мир меняется. Не резко, не как в кино, а постепенно, как когда входишь в воду: сначала холод по щиколотку, потом по колено, потом по пояс, и ты уже не на берегу. Переход через Разлом это три секунды, в которых температура падает на десять градусов, звук гаснет, гравитация сдвигается на пару градусов влево, и ты оказываешься не там, где был. Ты в Зоне.

Зона E-ранга маленькое пространство. Мой первый раз, полтора года назад, это был подвал в старом доме на Васильевском, три на три метра, стены мокрые, потолок бесконечный. Я зашёл, увидел монстра, обмочился, вышел живым только потому, что монстр был медленнее меня. С тех пор я был в сорока трёх Зонах E-ранга. Три раза в D. Один раз чуть не остался там.

Этот гараж внутри Зоны больше, чем должен быть. Костя сказал, Зона расширилась. Он не соврал. Гараж превратился в ангар: бетонные стены раздвинуты, потолок высоко, тьмы много. Свет от Разлома за спиной тянется коридором на два метра, дальше темнота, плотная, как бархат. Пол мокрый, покрыт чем-то, что не вода и не лёд, а что-то среднее, скользкое, живое. Я встаю, разгибаясь медленно, чтобы не сделать лишнего звука. Колени хрустят. В Зоне звуки другие: гулче, гуще, как под водой.

Я достаю нож. Обычный, охотничий, клинок пятнадцати сантиметров. Костя сказал «тот, что острый», и я заточил его дома, на камне, пока мать спала. Лезвие блестит в тусклом свете Разлома. Единственное оружие, которое у меня есть. Единственное, что между мной и монстром.

Шуршание справа.

Я прижимаюсь спиной к стене. Стена мокрая, холодная, и от неё идёт вибрация, как будто она дышит. Зоны живые. Все Зоны живые. Это не метафора: в Зоне есть своя эссенция, своя энергия, и она течёт по стенам, по полу, по воздуху. D-ранги и выше чувствуют её. Я не чувствую. Я только вижу, как стенки мерцают, если смотреть краем глаза. И слышу, не ушами, а чем-то другим, не имеющим названия, как Зона пульсирует. Медленно, ровно. Словно сердцебиение.

Монстр появляется из темноты медленно, как тень, отделяющаяся от стены. Тварь размером с крупную собаку, но она сложена не как собака. Тело низкое, вытянутое, лапы слишком длинные, суставы в неправильных местах. Кожа полупрозрачная, и внутри видно, как что-то переливается, тёмное, жидкое, как чернила в воде. Головы нет. Вместо головы щель, как у рыбы, и из щели идёт запах, от которого я задерживаю дыхание. Не от брезгливости. От страха. Если я задышу, тварь услышит.

Монстры E-ранга не умны. Они действуют на инстинктах: тепло, движение, эссенция. Моя Печать эссенцию не излучает, но тело излучает тепло, и движение тоже. Я для этой твари не охотник и не добыча. Я просто что-то тёплое, что двигается. Тварь разворачивается ко мне. Щель на «голове» раскрывается, и внутри ряды зубцов, не настоящих зубов, а зубцов, как у пилы, прозрачных и мелких.

Я вжимаюсь в стену. Нож в правой руке, левой держусь за бетон, чтобы не упасть. Ноги вросли в пол. Страх — это не эмоция, это состояние. Тело тяжелеет, воздух густеет, время тянется. Я вижу, как тварь переступает лапами, как её полупрозрачная кожа дрожит, как чернила внутри переливаются. Три года назад я бы закричал. Полтора года назад я бы дрожал. Сейчас я стою и жду. Страх не ушёл. Он стал фоном. Как шум транспорта за окном: ты его слышишь, но не замечаешь.

Тварь бросается.

Я не прыгаю в сторону, потому что прыжок это движение, а движение это звук. Я падаю вбок, вдоль стены, на пол, и перекатываюсь. Скользко. Пол живой, он поддаётся, как мясо. Тварь промахивается, врезается в стену, и стена прогибается, как желе. Зона живая, Зона мягкая. Монстр разворачивается мгновенно, быстрее, чем я встаю. Я на колене, нож перед собой. Тварь снова бросается. Я режу ножом.

Клинок вошедший в полупрозрачную кожу, и ощущался так словно режешь холодное желе с хрящами. Лезвие проходит сквозь тело, и из раны льётся тёмная жидкость, не кровь, а эссенция, разбавленная, грязная, слабая. Тварь завизжала. Звук не ушной, он внутри головы, как игла, воткнутая в мозг. Я дёргаюсь, но держу нож. Тварь дёргается, пытаясь оторваться, и я тяну клинок вбок, вспарывая тело. Рана открывается от головы до хвоста. Внутри нее не органы, а тёмная масса, которая кипит и шипит. Тварь падает. Дёргается. Затихает.

Я сижу на полу, нож в руке, руки трясутся. Не от страха, а от выброса адреналина. Тело после боя делает это всегда: сначала держит, пока нужно, потом отпускает. Я прижимаю лезвие к бедру, чтобы не звенело. Пальцы мокрые. Не от крови твари, от пота.

Тишина. Только моё дыхание, хриплое, рваное. И вибрация стен. Зона наблюдает.

Я встою. Осматриваюсь. Тварь лежит, плоская, сдутая, как проколотый шар. Эссенция из неё вытекает медленно, собираясь в лужицу на полу, тёмную и блестящую, как ртуть. Кость будет доволен: эссенция из трупа слабее, чем из живого, но она есть. Двадцать-тридцать единиц. На чёрном рынке она стоит пятьсот рублей. Моя же доля ровна двадцати процентам. Сто рублей. За то, что я мог умереть.

И тут я слышу второе шуршание слева. В глубине Зоны, в темноте, где свет Разлома не дотягивается.

Вторая тварь. Кость не предупредил. Или может не знал. Гармин продаёт информацию, а не гарантии. Гармин — это GPS, который показывает дорогу, но не показывает ямы.

Я всматриваюсь в темноту. Вторая тварь больше первой. Тело плотнее, кожа не полупрозрачная, а серая, как у мокрого асфальта. Щель-рот шире. Зубцы длиннее. Она не крадётся. Она идёт прямо на меня, и я понимаю: она видела, как я убил ее сородича. Она знает, что я опасен. E-ранг, который знает, что ты опасен, — это не E-ранг. Это проблема.

Встаю. Ноги не слушаются первые полсекунды, потом втягиваются в ритм. Раз, два, три вдоха. Я отступаю вдоль стены к Разлому. Если доберусь до выхода, тварь не пойдёт за мной: Зона держит своих, за пределами Разлома они распадаются, как сахар в воде. Но тварь быстрее. Она перекрывает путь к выходу, как если бы понимала.

Я обхожу труп первой твари. Эссенция из неё вытекает, собирается на полу. Мне нужно выбраться. Я не думаю об эссенции. Я думаю о выходе. Я думаю о том, что Кость стоит снаружи, курит, и если я не выйду через пять минут, он уйдёт. Не потому что жестокий, а потому что практичный. Мёртвый напарник это всегда проблемы, а проблемы надо избегать.

Тварь бросается.

Я падаю на спину, поднимаю ноги, бью обеими в «грудь». Ноги проваливаются в мягкое, как в подушку с песком, и я отталкиваюсь, перекатываясь через голову. Тварь летит мимо, врезается в стену, стена прогибается. Я вскакиваю. Нож в руке. Тварь разворачивается, и я вижу: щель-рот раскрыта, зубцы торчат, и внутри, в глубине, что-то светится. Ядро. У каждой твари есть ядро эссенции, и у E-ранга оно крошечное, как горошина, но оно есть. Если разрушить ядро, тварь умрёт мгновенно. Если не разрушить, она будет регенерировать. Медленно, но будет.

Я не успеваю думать. Тварь снова бросается, я ныряю вбок, бью ножом сверху вниз, в середину тела. Лезвие входит, но неглубоко: кожа плотнее, чем у первой. Я давлю, давлю, и тварь бьёт лапой. Лапа попадает в плечо, и я отлетаю. Удар о стену выбивает весь воздух из лёгких. Нож выпадает из руки. Тварь уже стоит надо мной, щель раскрыта, зубцы скрежещут. Запах кислый, тошнотворный, мёртвый.

Я делаю единственное, что могу: хватаю тварь за «голову», обеими руками, и давлю. Кожа скользкая, холодная, но я держу. Пальцы впиваются в щель, и я чувствую, как зубцы режут ладони. Тварь дёргается, пытается вырваться, но я держу, и давлю, и выворачиваю. Что-то хрустит. Щель раскрывается шире, и я вижу ядро: крошечный сгусток света в глубине тела, не больше горошины, но яркий, как фонарик в темноте. Я всовываю руку в разрыв, мимо зубцов, мимо плоти, и хватаю ядро. Оно горит. Боль такая, что хочется заорать, но я не кричу, потому что крик, это выдох, а выдох это расслабление, а если я расслаблю руки, я умру. Я давлю ядро. Оно лопается, как светлячок, и свет гаснет между пальцами. Тварь обмякает, как пустой мешок, и я падаю, придавленный её телом.

Тишина. Только моё дыхание, хриплое, рваное. И вибрация стен. Зона живая. Зона наблюдает. Зона ждёт.

Я выбираюсь из-под трупа. Руки в крови, левая ладонь порезана глубоко, пальцы не слушаются. Нож лежит в двух метрах. Я поднимаю его, вытираю о штаны. Иду к выходу. Разлом сужается: Зона закрывается после смерти монстров, медленно, как рана, которая затягивается. Я пролезаю на четвереньках, и холод Разлома отпускает, и снаружи мокрый снег, и фонарь, который мигает, и Кость, который стоит и курит новую сигарету.

- Ты долго, — говорит Костя.

- Внутри две было, — отвечаю я.

Он бросает окурок. Смотрит на мои руки. На кровь. На порез. На рваный рукав куртки.

- Две? — повторяет он. — И ты живой.

Я не отвечаю. Сажусь на корточки у стены гаража. Снег тает на ладонях, смешиваясь с кровью. Руки трясутся. Я прячу их между колен, чтобы Кость не видел. Он видит. Он всё видит, просто делает вид, что не видит, потому что если бы он видел, ему пришлось бы платить больше.

Костя заходит в Разлом. Я слышу, как он возится внутри: собирает эссенцию из трупов. Через пять минут он выходит, держа в руках фиал, маленький стеклянный сосуд с тёмной жидкостью. Эссенция E-ранга. На чёрном рынке от трёх до пяти тысяч, в зависимости от чистоты. Из двух тварей, особенно если одна крупнее обычного, может, на четыре. Кость продаст за пять, потому что умеет торговаться. Моя доля, по нашей договорённости, — двадцать процентов. Тысяча рублей. За две твари, за порезанные руки, за то, что я мог не выйти.

Костя протягивает мне деньги. Две купюры по пятьсот. Мятые, как салфетки.

- Тысячу, — говорю я. — Это за одну. Вторая была бонусом.

Костя смотрит на меня. Крысиное лицо не меняется, но в глазах что-то мелькает. Не уважение. Скорее интерес. Как у хозяина, который заметил, что дворовая собака умеет открывать двери.

- Вторую ты убил сам, — говорит он. — Я за неё не платил.

- Если бы я её не убил, она бы меня съела. Ты бы потерял напарника.

- Найду другого, — говорит Кость. Но достаёт ещё пятьсот. Протягивает. — Бери. И в следующий раз не геройствуй. Если тварей больше, чем ожидаем, выходи. Ты не охотник, ты приманка. Приманка не обязана убивать.

Я беру деньги. Полторы тысячи. За смену на складе я получаю девятьсот. За три часа в Зоне - полторы. Разница — шестьсот рублей. Шестьсот рублей — это три упаковки таблеток для матери. Или два раза пообедать. Или отложить в копилку, которая никогда не наполнится, потому что операция стоит четыреста тысяч. Четыреста тысяч. Полторы тысячи за ночь. Двести шестьдесят семь ночей. Если я выживу двести шестьдесят семь раз. Если Костя возьмёт меня двести шестьдесят семь раз. Если монстры не убьют меня двести шестьдесят шесть раз из двухсот шестидесяти семи.

Мы уходим. Кость к своей машине, старой «Ладе» с ржавым крылом. Я к автобусной остановке. Последний автобус, в двенадцатом часу, если повезёт. Если не повезёт, пешком до метро, от метро до дома. Час - Полтора. Снег идёт, ветер дует, ноги мокрые, руки болят.

Костя заводит машину. Опускает стекло.

- Морозов. Ты слышал про Зону на Галерной?

- Нет.

- Говорят, B-ранг, Бывший завод. Неделю назад открылся, до сих пор не зачищен. Ведомство берёт в раскладку. Если найду группу, возьму тебя. Нужен будешь приманкой. Оплата хорошая.

B-ранг. Смертность на B-ранге шестьдесят процентов. На C — сорок. На E, где я только что был, — два процента, и то два это много. B-ранг — это не охота, это лотерея, в которой выигрыш остаться живым. B-ранг — это монстры, которые не визжат от ножа, а ломают кости, как спички. B-ранг это Зоны, которые не закрываются после смерти монстров, а перестраиваются, ловушки в ловушках, комнаты, которые меняют форму.

- Подумаю, — говорю я.

Костя усмехается и уезжает. Я стою на остановке, снегопад усиливается, и я думаю о том, что — это не ложь. Я действительно подумаю, потому что полторы тысячи за три часа это много по моим меркам, но мало по меркам жизни. Мало по меркам операции. Мало по меркам матери, которая кашляет в ванной.

Автобус подходит через двадцать минут. Я сажусь на заднем сиденье, рядом с женщиной, которая спит, и мужчиной, который читает газету. Газета открыта на странице с заголовком: «Разломы в России: статистика за октябрь». Я читаю через плечо. «За октябрь зафиксировано сорок семь новых Разломов, из них: тридцать два E-ранга, одиннадцать D, три C и один B. Зачищено сорок одно. Ведомство Странников призывает граждан сообщать о подозрительных трещинах по единому номеру».

Сорок семь новых Разломов за месяц. Пять лет назад их было ноль. Три года назад, когда я получил Печать, может, пять в месяц. Разломов становится больше. Все это знают. Никто не понимает почему. Марина Вольская, единственный учёный, чьи статьи я читал в открытом доступе, а я читал, потому что мне нужно было понимать, во что я ввязался, пишет, что частота Разломов растёт экспоненциально и через три-пять лет выйдет на плато. Если не выйдет, через десять лет Разломы будут открываться ежедневно, и ни одно Ведомство мира не справится.

Я не думаю о глобальном. Я думаю о том, что завтра утром мать встанет в шесть, пойдёт на смену в больницу, будет двенадцать часов на ногах, вернётся, и будет кашлять в ванной, и прятать от меня результаты анализов. Она думает, что я не знаю, но я знал. Я нашёл их три недели назад, в её сумке, когда она уснула на диване. Анализы, буквы, которые я не понимаю, но цифры понимаю: креатинин, мочевина, ещё что-то. Цифры обведены карандашом. Карандашом, потому что ручкой не могла: рука дрожала.

Почки. У матери отказывают почки. Это не приговор, если есть лечение. Лечение — это диализ, потом трансплантация, потом пожизненная терапия. Диализ стоит денег. Трансплантация стоит денег. Терапия стоит денег. А у нас их нет. У нас есть двадцать восемь тысяч минус налоги и коробки, которые я таскаю, и монстры, которых я режу, и полторы тысячи, которые я зарабатываю, рискуя жизнью, и четыреста тысяч, которые мне нужны, чтобы мать перестала кашлять.

Я выхожу на своей остановке. Девятиэтажка, панельная, серая, как небо. Подъезд три, лифт не работает с августа. Поднимаюсь пешком. На втором этаже кто-то оставил мусорный пакет у двери. На третьем соседская кошка сидит на подоконнике и смотрит на меня так, будто знает что-то, чего не знаю я. Кошки всегда так смотрят. Может, потому что они не врут.

Дверь открывается тихо. Я вхожу, снимаю ботинки, куртку. Кухня тёмная. Свет в ванной. Дверь прикрыта, но из-под неё полоска света и звук. Кашель, сухой, короткий, потом длинный, потом тишина, потом снова. Я стою в коридоре и слушаю. Каждый кашель как удар. Не по мне, по ней. По женщине, которая одна вырастила меня, работая по две смены. Которая не спала, когда я болел. Которая не ела, чтобы ел я. Которая теперь кашляет в ванной, потому что не хочет, чтобы я слышал и тревожился.

Я не открываю дверь. Не стучу. Иду в свою комнату. Сажусь на кровать. Руки болят: порез на левой ладони глубокий, надо обработать. Иду на кухню, открываю шкаф, достаю перекись и бинт. Обрабатываю, перекись жжётся, и я шиплю сквозь зубы. Ванная замолкает. Мать услышала. Тишина. Потом дверь ванной открывается, и я слышу её шаги по коридору. Она останавливается у моей комнаты.

- Кирилл, ты пришёл?

- Да, мам.

- Поздно.

- Задержался на складе.

Тишина. Она знает, что я вру. Я знаю, что она знает. Она знает, что я знаю, что она знает. Это наш танец: я вру, она верит, мы оба делаем вид, что мир не раскалывается по швам.

- Я поела, — говорит она. — На плите суп. Разогрей, если хочешь.

- Спасибо, мам. Поем завтра.

- Спокойной ночи.

- Спокойной ночи, мам.

Шаги удаляются. Дверь её комнаты закрывается. Я сижу на кровати, бинт на руке, и смотрю на потолок. Трещина в углу, которая год назад была три сантиметра, теперь — десять. Дом старый, он сыплется. Как мать. Как всё вокруг.

Я поднимаю ладонь. Левую, порезанную, забинтованную. Под бинтом, под кожей, на внутренней стороне ладони Печать. Я вижу её, когда закрываю глаза: круг, чёрный, пустой, как отверстие в чёрной бумаге. Не рисунок, не символ, не руна. Дыра. Моя Печать, которая не даёт ничего, которая не активируется, которая не излучает, не поглощает, которая просто есть. Печать Пустоты. F-ранг. Самый низкий из возможных. Мусор.

Три года назад я стоял в метро, на «Технологическом институте». Поезд подошел. Двери открылись. Люди выходили, люди входили. Я стоял на платформе, ждал друга. И тогда, между двумя вдохами, воздух раскололся. Не с треском, не с грохотом, а со звуком, как будто что-то очень большое разорвалось очень тихо. Разлом. Прямо на платформе, в воздухе, в двух метрах от меня. Трещина, из которой шёл холод и свет. И из трещины кто-то вышел. Не монстр. Что-то хуже. Существо без формы, которое двигалось как дым, и от которого люди падали. Не умирали, падали, как будто их выключили. Как будто из них выдернули вилку из розетки.

Я стоял. Не потому что смелый, ноги не слушались. Существо двигалось ко мне, и я чувствовал, как от него идёт что-то, что не было холодом и жаром, а пустота. Вычитание. Как будто из мира вычитают звук, цвет, смысл. И в тот момент, когда оно коснулось меня, что-то вспыхнуло у меня на ладони. Печать. Чёрный круг на коже. Существо отшатнулось. Не от боли, а от недоумения. Как будто наткнулось на стену, которой не должно быть. Оно ушло обратно в Разлом. Разлом закрылся. Люди очнулись, не помня ничего. А я стоял с чёрным кругом на ладони и с ощущением, что в мире есть нечто, чему нет названия, и это нечто теперь во мне.

Ведомство нашло меня через два дня. Печать зарегистрировали. Классифицировали. F-ранг. Печать Пустоты. Не активна. Не даёт навыков. Не поглощает эссенцию. Не излучает эссенцию. Бесполезна. Меня отпустили с напутствием: «Приходите, если что-то изменится». Ничего не изменилось за три года. Я не приходил. Нечего было принести.

Я лежу на кровати, смотрю в потолок, слушаю тишину. Мать не кашляет. Может, спит. Может, не кашляет, потому что не хочет, чтобы я услышал. Я закрываю глаза. В темноте мелькает: тварь, нож, кровь на бетоне, фиал в руках Кости, две купюры по пятьсот, заголовок в газете, трещина в потолке, кашель за дверью, число четыреста тысяч, число двести шестьдесят семь, число двадцать восемь минус налоги.

Я засыпаю. Без снов. Сны, это роскошь, которую я не могу себе позволить. Сны требуют пустой головы, а моя голова полна. Полна цифрами, запахами, страхами, планами. Полна так, что некуда положить новый день, а завтра новый день. Завтра склад в семь. Зоны пока нет. Может, Кость позвонит. Может, нет. Может, я позвоню ему сам и скажу: «Давай B-ранг». Потому что полторы тысячи за E-ранг — это слёзы. А B-ранг — это деньги. B-ранг — это смерть, но смерть — это риск, а риск — это цена, а цену я могу заплатить, если приз в конце достаточно большой. Приз — это мать. Живая и здоровая. Не кашляющая в ванной.

Четыреста тысяч. Полторы тысячи за ночь. Двести шестьдесят семь ночей. Если я выживу двести шест семь раз. Если Кость возьмёт меня двести шестьдесят семь раз. Если монстры не убьют меня на двести шестьдесят шестой. Если. Если. Если.

Я засыпаю с этим «если» в голове, и оно не уходит, и во сне оно превращается в звук. Звук кашля. Кашель за дверью. Дверь, которая не открывается.

Чёрный круг на ладони. Печать, которая не горит. Печать, которая молчит. Печать, которая ждёт.

Я не знаю, чего она ждёт. Но она ждёт. Я чувствую это так же, как чувствую вибрацию стен в Зоне: не руками, а чем-то глубже, чем-то, что не имеет названия. Печать Пустоты не активна. Печать Пустоты бесполезна. Печать Пустоты — это F-ранг. Мусор.

Но мусор не ждёт. А она ждёт.

Где-то между сном и тьмой, на самом дне сознания, я слышу её. Не ушами. Не мозгом. Чем-то, чем за три года ночной работы в Зонах я научился слышать, но не научился называть. Тихий, далёкий, едва уловимый гул. Как будто где-то за стеной включили прибор, частота которого ниже порога слуха. Ты не слышишь его, но знаешь: оно работает. Оно есть. Оно включилось.

Печать Пустоты молчит. Печать Пустоты ждёт. Но в эту ночь, на дне сна, на дне усталости, на дне всего, я впервые чувствую: она не просто ждёт. Она слушает. Она слушает меня. Она знает, что я тут. Она знает, что я один. Она знает, что у меня нет ничего, кроме ножа, порезанной ладони и четырёхсот тысяч, которых нет.

Она знает.

И я не знаю, пугает это или утешает.

Глава 2

Костя позвонил в четверг вечером, когда я сидел на складе в раздевалке и зашивал куртку ниткой из аптечки. Аптечка, напомню, это коробка из-под обуви. Нитки в ней из набора, который Володя купил на Авито за сто рублей, и они рвутся от первого же натяжения. Я завязываю узел, и узел тут же развязывается. Телефон вибрирует в кармане. Кость.

— Морозов, — говорит Костя без приветствия, — есть тема. C-ранг.

Я перестаю дышать. Не от удивления, от того, как слово «C-ранг» проходит сквозь тело, как ток. E — это твари размером с собаку. D — это твари размером с человека. C — это твари, у которых есть разум. C — это сорок процентов смертности. C — это деньги.

— Сколько? — спрашиваю.

— Тридцать пять тысяч твоей доли. Если доживёшь до дележа.

Тридцать пять тысяч. Двадцать три ночи по E-рангу. Одна ночь по C-рангу. Разница — три недели жизни, которые я могу потратить на что-то, кроме гаражей и монстров.

— Где?

— Завод, бывший «Красный треугольник» у Обводного канала. Разлом месяц назад открылся, стабилизировался. Ведомство в курсе, но не торопится: у них сейчас три B-ранга в очереди, C-ранг подождёт. Народ не хочет дожидаться, собирается группа.

— Кто?

— Виктор Селивёрстов. B-ранг. Печать Клинка. Знаешь такого?

Не знаю. Я знаю о B-рангах только по слухам: люди, которые в Зонах чувствуют себя как дома. Люди, для которых монстры не угроза, а добыча. Люди, которые ходят в Зоны так, как я хожу на склад: потому что надо, потому что это работа, потому что это единственное, что они умеют.

— Не знаю.

— Неудивительно, ты у нас в подвале сидишь, на E-зонах. Виктор другая лига. Он на C и B ходит как на прогулку. Но ему нужна группа: C-ранг в одиночку не берут, даже B. Правило Ведомства: минимум четыре человека для C, минимум шесть для B. Виктор набирает шестерых, для запаса.

— Зачем ему F-ранг?

Пауза. Я слышу как Костя затягивается сигаретой. Выдыхает.

— Ему нужна приманка, то есть ты.

— Я для C-ранга приманка?

— Ты для любого ранга приманка. Твоя Печать не фонит. Монстры тебя не чувствуют. Ты зайдёшь первым, пройдёшь до ядра, обозначишься. Монстры пойдут на тепло, на движение. Виктор и остальные ударят из засады. План простой.

— План простой, говоришь. А смертность сорок процентов это тоже просто?

— Это статистика. Статистика для толпы. Ты не толпа, Морозов. Ты полтора года лазаешь в Зоны без Печати и живой. Кто-то наверху, может, и считает, что тебе везёт. Я считаю, что ты умеешь выживать. Это разные вещи.

Костя вешает трубку. Я сижу в раздевалке, нитка в руках, куртка незашитая, и думаю. C-ранг, сорок процентов смертности. Шестеро охотников, из которых я единственный F-ранга. Виктор, который заранее считает меня расходным материалом. Тридцать пять тысяч, которые треть операции.

Треть.

Одна треть. Если я выживу. Если доживу до дележа. Если Виктор не кинет. Если Кость не наврал. Если. Если. Если.

Я заканчиваю шить куртку. Нитка держит, пока. Иду домой. Мать уже спит, или делает вид, что спит. Я не проверяю. Не открываю дверь в её комнату. Не слушаю, кашляет ли. Я знаю, что кашляет. Я знаю, что она знает, что я знаю. Мы оба делаем вид, что не знаем, и это наш единственный способ не развалиться.

В своей комнате я достаю нож. Сажусь на кровать, зажигаю настольную лампу. Клинок тускло блестит. Я точу его, медленно, аккуратно, как делал это десятки раз. Звук точильного камня о сталь единственный звук, который меня успокаивает. Не потому что приятный, а потому что означает: я готовлюсь. Подготовка, единственное, что я могу контролировать. Не Зону, не монстров, не других охотников. Только нож, куртку, ботинки. Только себя.

Я точу нож сорок минут. Потом проверяю лезвие большим пальцем: острие цепляет кожу, оставляет белую линию без крови. Достаточно остро. Я кладу нож на тумбочку, рядом с будильником. Ложусь. Закрываю глаза.

Чёрный круг на ладони молчит.

Я засыпаю. Без снов.

Суббота. День рейда. Я просыпаюсь в пять, хотя сбор в десять вечера. Четырнадцать часов ожидания. Я не знаю, что с ними делать. Обычные дни заполнены: склад, Зона, сон. Сегодня склад, потом ожидание, потом Зона. Ожидание это худшая часть. Ожидание, это когда ты думаешь. А думать перед C-рангом это как считать ступени перед прыжком с крыши. Чем больше считаешь, тем страшнее прыгать.

Я иду на склад, грузить коробки. Володя сегодня в хорошем настроении: ему привезли новую партию, и он ходит между рядами, как генерал между солдатами, постукивая по коробкам и проверяя, не перекошены ли стопки. Он не замечает меня. Я не замечаю его. Мы существуем в одном пространстве, но в разных мирах.

В два часа дня обед. Я сижу в раздевалке, ем бутерброд,: хлеб, колбаса, масло. Мать собирала его, пока я не видел. Она всегда собирает мне обед, даже когда я говорю, что не надо. Бутерброд в пакете, яблоко в кармане. Забота, упакованная в целлофан.

В три часа звонок от Кости.

— Сбор в десять у завода. Группа Виктора: он, два C-ранга, два D-ранга, и ты. Я не иду.

— Что?

— Я не иду. Виктор не хочет лишних. Ты вместо меня.

— Ты договорился обо мне, а сам не идёшь?

— Я договорился, потому что у меня есть контакт. Контакт это Виктор. Виктору нужна приманка. Приманка это ты. Я вязное звено. Связное звено не лезет в Зону, связное звено сидит снаружи и ждёт. Если выйдешь получишь деньги. Не выйдешь я позвоню в Ведомство.

— Ты даже не придёшь?

— Приду, но буду снаружи. Кто-то должен держать разлом открытым, если что-то пойдёт не так. И позвонить, если всё пойдёт совсем не так.

Я молчу. Кость читает молчание правильно.

— Морозов. Ты сам хотел. Я дал тебе вход. Дальше сам.

Он вешает трубку. Я стою посреди склада между рядами коробок, телефон в руке, бутерброд в желудке, и чувствую, как мир сдвигается. E-ранг это я и Кость. Два человека, один нож, один фиал. C-ранг это шестеро незнакомых людей, завод, и сорок процентов вероятности не вернуться. Я делаю шаг из одного мира в другой, и шаг этот не физический. Он внутри. Он в том, как я смотрю на нож на тумбочке. Вчера инструмент. Сегодня единственное, что между мной и смертью.

Володя отпускает меня в семь. Я иду домой, переодеваюсь. Чёрные штаны, тёмная куртка, ботинки с хорошей подошвой — единственная дорогая вещь, которую я купил полгода назад за четыре тысячи с первой же нелегальной зачистки. Нож в ножнах, ножны за поясом, ремень затянут. Рюкзак: фонарь, бинт, перекись, бутылка воды, шоколадка. Не для удовольствия, для энергии. В Зоне калории горят быстрее. Непонятно почему, но Марина Вольская пишет, что аномальная энергия ускоряет метаболизм. Я не понимаю физику, но понимаю голод: после E-зоны хочется есть так, будто не ел сутки. После C, наверное, захочется есть так, будто не ел неделю.

Мать сидит на кухне, пьёт чай. Она смотрит на меня, когда я выхожу из комнаты.

— Куда? — спрашивает она.

— Кость позвал. Помочь с грузом.

— Ночью?

— У него график неровный. Вечером удобнее.

Она смотрит на меня. Глаза серые, как небо, как дом, как всё в этом городе. В них знание, которое она не произносит. Она знает. Она давно знает. Не детали, не Зоны, не монстров, но что я не просто грузчик. Что ночами происходит что-то, чего она не может остановить, и что я не могу не делать. Она знает, и молчит, потому что молчание единственная форма любви, которая не разрушает.

— Вернись, — говорит она.

— Всегда, — отвечаю я.

Дверь закрывается. Я иду.

Завод «Красный треугольник» — огромное кирпичное здание на Обводном канале, построенное в девятнадцатом веке, заброшенное в девяностых, через двадцать лет ставшее площадкой для сталкеров, рейверов и бездомных. Сейчас это мёртвая зона. Ведомство оцепило периметр лентой, но лента порвана, и оцепления фактически нет. Окна чёрные провалы. Трубы обломанные пальцы. Кирпич тарый, красный, но в некоторых местах цвет меняется, становится темнее, как будто кирпич гниёт изнутри.

Я прихожу в девять тридцать. Рано. Сбор в десять. Но я не умею приходить вовремя. Прихожу заранее и сижу, смотрю, привыкаю. В Зоне первое, что убивает, это неожиданность. Второе незнакомое пространство. Я хочу увидеть завод снаружи, запомнить форму, углы, выходы. Если придётся бежать, я должен знать куда.

У завода пять выходов, которые я вижу: главный, два боковых, чёрный ход со стороны канала, и пожарная лестница с северной стороны, полуобрушенная. Если Зона внутри повторяет форму завода, выходы могут сместиться, но направление основа. Восток, запад, юг, север. Канал на юге. Метро на севере. Если что-то пойдёт не так, бегу на север.

В девять пятидесяти пяти подъезжает машина. Старый «Форд-Транзит» без окон сзади, белый, грязный. Из него выходят пятеро. Я стою у стены, в тени и смотрю.

Первый — Виктор. Я узнаю его по описанию Костя: высокий, широкоплечий, коротко стриженный, с лицом, на котором написано «я командую». Печать Клинка, B-ранг. Он одет в чёрное: куртка, штаны, ботинки. На поясе два ножа, не таких, как мой, а короткие, толстые, с зубчатыми лезвиями. Печать Клинка позволяет создавать вакуумный слой вокруг лезвия, и режет такой нож не как сталь, а как плазма. Я читал об этом. Видел один раз, издалека, как B-ранг разрезал монстра в Зоне D-ранга одним движением. Тогда я подумал: вот что значит сила. Вот что значит Печать, которая работает.

Второй, Серый. Настоящее имя,наверное другое, но все зовут Серый. Худой, жилистый, с лицом, на котором ничего не написано. C-ранг. Печать не знаю какая. Он не разговаривает. Кивает, когда с ним здороваются, и молчит. Глаза ,пустые, как окна заброшенного завода за его спиной.

Третий Алик. Маленький, круглый, с бородой и в очках. C-ранг. Печать Барьера: может создавать щит силового поля, который держит несколько секунд. Не боец, а поддержка. Стоит позади, ставит щит, прикрывает. Полезный, если ты впереди. Бесполезный, если ты впереди один.

Четвёртый Дэн. D-ранг. Молодой, лет двадцати двух, с татуировкой на шее и ухмылкой, которая говорит «я здесь по ошибке, но не признаюсь». Печать Скорости: ускоряет движения на короткое время. Боец, но лёгкий. Не танковый.

Пятый, Макс. D-ранг. Большой, тяжёлый, молчаливый. Печать Камня: кожа твердеет, как бетон. Танк. Стоит впереди, принимает удары, держит линию.

Шестой — я. F-ранг. Печать Пустоты. Не активна. Не даёт навыков. Не излучает. Не поглощает. Мусор.

Виктор собирает нас в круг у входа в завод. Фонарь в руке, свет в лицо. Он говорит коротко, без вступлений.

— Разлом в цеху номер три. Туда через главный вход, направо, по коридору, второй поворот налево. Зона C-ранга, стабилизированная, форма производственная. Монстры: ходячие, минимум четыре, возможно больше. Ядро в центре цеха, по данным разведки. План: Морозов заходит первым, идёт к ядру, обозначается. Монстры идут на него. Я и Серый - фланги, Дэн — авангард, Макс — щит, Алик — прикрытие. Убиваем монстров, берём ядро, уходим. Вопросы?

Дэн поднимает руку.

— А если монстров больше четырёх?

— Уходим. Но сначала убиваем. Если больше шести уходим сразу. Без геройства.

— А если Морозов не дойдёт до ядра? — спрашивает Дэн и смотрит на меня. Ухмылка не меняется, но в глазах любопытство. Не злорадное. Просто: интересно, что будет.

— Дойдёт, — говорит Виктор и смотрит на меня. Впервые за весь разговор он смотрит мне в глаза. В его взгляде нет ничего, Не презрения, не жалости, не уверенности. Расчёт. Он считает: дойдёт или нет, и сколько это будет стоить. — Дойдёшь?

— Дойду, — говорю я.

— Хорошо. Доля равная, на шестых. Вопросы?

— Равная? — переспрашивает Дэн. — Ему равная? Он F-ранг.

— Равная, — повторяет Виктор. — Он входит первым. Без него монстры идут на нас всех, и мы теряем преимущество. Приманка не мусор. Приманка инструмент. Инструмент стоит своей цены.

Я смотрю на Виктора. Он не смотрит на меня. Он уже посчитал, уже решил, уже пошёл. «Приманка не мусор» это не комплимент. Это назначение цены. Я стою ровно столько, сколько стоит моя работа. Не больше. Не меньше. Это честно. Честнее Кости, который платит гроши и думает, что умный.

— Вопросов нет, — говорю я.

Виктор кивает.

— Идём.

Мы заходим в завод. Главный вход, широкие ворота, сорванные с петель, как крылья огромной мёртвой птицы. Внутри тьма, бетон, кирпич, гул. Гул, не звук, а вибрация. Зона ещё не поглотила нас, но уже рядом. Разлом где-то впереди, в глубине здания, и он меняет воздух, делает его гуще, плотнее, тяжелее.

Мы идём по коридору. Виктор впереди, фонарь в руке, два ножа на поясе. Серый за ним, бесшумно, как кошка. Дэн следующий, и я вижу, как его правая рука подрагивает: не от страха, от Печати Скорости, которая подаёт признаки жизни перед боем. Макс замыкающий, его шаги тяжёлые, гулкие, и пол под ним скрипит, будто жалуется.

Я иду между Дэном и Максом. Не впереди, не сзади. Моё место в середине, пока. Когда дойдём до Разлома, моё место будет первым.

Коридор длинный, стены кирпичные, потолок высокий, окна чёрные. Пол — бетон, мокрый, покрыт чем-то, что я уже видел в Зонах: не вода, не лёд, что-то живое, скользкое, серое. Чем глубже, тем больше. Зона проникает в реальность через Разлом, как вода через трещину в плотине. Чем ближе к Разлому, тем сильнее.

Второй поворот налево. Цех номер три. Огромное помещение, размером с ангар, потолок на тридцать метров, стальные балки, краны, конвейерные ленты — всё мёртвое, ржавое, застывшее. Но не совсем мёртвое. Я вижу, как стены мерцают краем глаза, как балки дрожат, как ленты медленно, миллиметр за миллиметром, ползут. Зона внутри. Зона живая. Зона дышит.

Разлом в дальней стене. Трещина от пола до потолка, четыре метра высотой, полметра шириной. Из неё идёт свет не нормальный свет, а голубоватый, холодный, как от лампы дневного освещения, только живой. Свет дрожит, пульсирует, дышит. И из света тянет. Не холодом, как в E-зонах. Чем-то другим. Глубже. Старше. Как будто Разлом не щель, а рот, и рот открыт, и он ждёт.

Виктор останавливается. Все останавливаются. Он поворачивается ко мне.

— Морозов. Заходишь, идёшь по прямой до ядра. Ядро это сгусток эссенции в центре Зоны, увидишь. Не останавливаешься, не оборачиваешься. Идёшь вперёд. Монстры почувствуют тебя и пойдут следом. Мы за спиной. Когда услышишь бой не оборачивайся, иди к ядру. Доберёшься, стой рядом, и жди. Мы подойдём.

— А если монстры доберутся до меня раньше?

— Не доберутся, — говорит Виктор. — Мы будем между.

Я смотрю на Разлом. Свет зовёт. Не словами, а ощущением как когда стоишь на краю бассейна и вода блестит, и ты знаешь, что холодно, но прыгнуть хочется. Только здесь не бассейн. Здесь Зона C-ранга, и вместо холодной воды монстры, которые умнее, быстрее и сильнее всего, что я встречал.

Я достаю нож. Проверяю лезвие пальцем. Острое. Подхожу к Разлому. Холод обхватывает лицо, руки, грудь. Запах не кислый, как в E-зонах, а горький, как полынь.

Я шагаю в Разлом.

Переход три секунды, которые длятся вечность. Мир разрывается и собирается, как мозаика, которую кто-то тряхнул. Гравитация меняется: вверх — вниз, вниз — вверх, потом выравнивается, но с наклоном, как палуба корабля в шторм. Звук гаснет. Свет гаснет. Тьма. Потом, свет, но другой. Голубой, живой, идущий от стен.

Я в Зоне.

Зона C-ранга. Бывший завод стал его искаженной копией, как будто кто-то нарисовал его по памяти, но забыл детали. Цех того же размера, той же формы, но стены не из кирпича, а из чего-то живого, тёплого, пульсирующего. Балки не стальные, а костяные, и они шевелятся, как щупальца. Конвейерные ленты из плоти, и по ним течёт что-то тёмное, густое, как кровь. Пол мокрый, но не от воды, а от эссенции, которая просачивается из стен и собирается в лужи, тёмные, блестящие, живые.

Потолок бесконечный. Как в первой Зоне, которую я видел полтора года назад. Небо над головой, но не небо. Тьма, уходящая вверх, без конца, без дна. И в тьме мерцание, как звёзды, но это были не звёзды. Глаза. Множество глаз. Они смотрят.

Я иду вперёд. Прямо, как Виктор сказал. Не оборачиваюсь. Ноги скользят, ботинки чавкают в эссенции. Воздух густой, как сироп, и каждый вдох усилие. Тишина не тишина, а гул, низкий, постоянный, как работа двигателя, который никогда не останавливается. Зона дышит. Зона живёт. Зона смотрит.

Двадцать шагов. Тридцать. Сорок. Я в центре цеха вижу ядро, сгусток света, висящий в воздухе, как фонарь размером с кулак, ярче, чем всё вокруг, и от него идут нити, тянущиеся к стенам, к балкам, к полу. Нити это эссенция, и ядро её источник. Сердце Зоны. Убери ядро Зона умрёт. Забери ядро Зона закроется.

Я подхожу к ядру. Расстояние десять шагов. Пять. Три. Тяну руку, и ядро пульсирует, как будто чувствует меня. Тепло. Не от ядра от Печати. Печать Пустоты теплеет. Впервые за три года. Едва заметно, как тлеющий уголёк, который кто-то подул. Я чувствую это не руками, а чем-то, что не имеет названия, как Печать откликается на близость ядра. Как будто она голодна. Как будто она хочет.

Но я не могу поглотить. Я не умею. Печать Пустоты не активна. Печать Пустоты мусор.

Я стою рядом с ядром и жду. Как Виктор сказал. Не оборачиваюсь. Слушаю.

И слышу за спиной, у входа в Зону крик. Короткий, резкий, обрезанный. Бой начался.

Я не оборачиваюсь. Виктор сказал: не оборачивайся. Иди к ядру. Я у ядра. Стою. Жду.

Крик — первый. Потом — гул, как удар молнии. Дэн? Печать Скорости звучит как разряд, и я слышу два разряда подряд. Потом тяжёлый удар, как кувалда о бетон. Макс. Потом визг. Не человеческий. Монстр. Потом второй визг. Третий.

Я стою и слушаю, как за спиной люди убивают монстров, и монстры убивают людей, и я — приманка, которая сделала своё дело и стоит, как приманка и должна: на месте, не двигаясь, пока охотники делают работу.

Потом я слышу четвёртый визг. И пятый. Виктора не было. Виктор сказал: Если больше шести, уходить.

Я оборачиваюсь. Нарушаю приказ. Потому что если Виктор не видит, что монстров больше шести, он не отдаст приказ, и люди погибнут.

Зона C-ранга — цех, искажённый, живой, превратилась в ад. Свет голубой, мёртвый, но живой освещает картину, которую я не забуду, даже если проживу сто лет.

Виктор впереди, два ножа в руках, лезвия в вакуумном слое, и он режет монстра, тварь в два метра ростом, гуманоидную, с кожей из бетона и руками, которые заканчиваются лезвиями. Виктор режет её пополам, одним движением, и половинки падают, и из них льётся эссенция, густая, тёмная, как сироп. B-ранг. Сила B-ранга. Я вижу её впервые близко, и она то, что я представлял: нечеловеческая, абсолютная, подавляющая.

Серый справа, и его Печать Печать Тени. Он растворяется в темноте, становится невидимым, и из темноты бьёт короткими, точными ударами, которые попадают в суставы монстров. Монстр теряет ногу и падает. Серый появляется, исчезает, появляется. C-ранг. Быстрый, точный, смертоносный.

Дэн — слева, и его Печать Скорости работает на пределе. Он двигается так, что я вижу только размытый силуэт, и его кулаки бьют монстра четвёртого монстра, который меньше других, но быстрее, раз, два, три, четыре удара за секунду. Монстр качается, но не падает. D-ранг против C-монстра, этого мало. Дэн бьёт, бьёт, бьёт, и монстр бьёт в ответ, и один удар попадает. Дэн летит. Катится по полу. Встаёт. Рука неестественно выгнута. Сломана.

Макс впереди, стоит, как скала. Печать Камня сделала его кожу серой, трещиноватой, как бетон, и монстрпятый, самый большой, три метра, с руками-молотами бьёт его, и Макс держит удар. Он не падает. Макс стена. Но стена трескается. Я вижу, как кожа на его плечах лопается, как бетон от перегрузки, и из трещин идёт кровь.

Алик позади, и его барьер полусфера голубого света, которая прикрывает Дэна и Макса. Монстр бьёт барьер, и барьер держит, но трещит, как стекло под давлением. Алик кричит, не от боли, от усилия. Печать Барьера требует концентрации, и Алик держит, но я вижу, как его руки дрожат, как пот течёт по лицу, как очки запотевают.

Пятеро монстров. Виктор сказал минимум четыре. Их пять. Может, больше. Я смотрю в темноту, за пределы света, и вижу движение. Ещё. Шестая тварь, в глубине цеха, за балками, медленно, крадучись, идёт к нам. Не к Виктору, не к Серому, не к Максу. Ко мне.

Монстры C-ранга умны. Этот умнее других. Он не идёт в бой, где люди сильны. Он идёт туда, где человек слаб. К приманке.

Я стою у ядра. Нож в руке. Печать молчит. Голоса нет. Только я, нож, и тварь, которая крадётся в темноте.

Я не кричу. Не зову. Если я закричу, Виктор отвлечётся, и монстр, которого он убивает, может достать его. Если я позову Макса, Макс отойдёт, и монстр, которого он держит, пойдёт на Алика, и Алик не выдержит. Я — приманка. Приманка не зовёт. Приманка ждёт.

Тварь выходит из темноты. Эта другая. Не бетонный гуманоид, как остальные. Эта ниже, длиннее, тело сплюснутое, голова вытянутая, как у крокодила, и из пасти два ряда зубцов, не прозрачных, как у E-зоны, а чёрных, матовых, как уголь. Кожа не серая, а чёрная, и она не мерцает, а поглощает свет. Тварь тень. Тень, которая движется.

C-ранг. Разумный охотник.

Тварь останавливается в пяти метрах от меня. Смотрит. Голова наклонена, как будто изучает. Я чувствую — не вижу, не слышу, а чувствую, как она «читает» меня. Ищет эссенцию Печати. И не находит. Печать Пустоты это ноль, пустота. Для твари я являюсь аномалией. Что-то тёплое, что движется, но без Печати, без сигнала, без эссенции.

Тварь решает. Я вижу, как она решает. Мышцы напрягаются, задние лапы поджимаются, голова опускается. Она прыгнет.

Я делаю то, что умею, падаю вбок. Нож перед собой. Тварь прыгает — быстро, быстрее E-зоны в пять раз, как тень, брошенная камнем. Я падаю, перекатываюсь, и тварь промахивается, но разворачивается мгновенно, и я не успеваю встать. Она бьёт лапой. Удар по рёбрам, слева. Боль белая, ослепляющая. Я катаюсь по полу рёбра горят и дышать невозможно. Тварь появляется надо мной, пасть раскрыта, зубы блестят.

Я бью ножом. Снизу, в горло. Клинок входит и застревает. Кожа твари не как у E-зоны, не желе. Это броня, плотная, как резина, и нож проходит на два сантиметра и останавливается. Тварь визжит и визг этот нельзя услышать ушами, он словно внутри головы, как в прошлый раз, но громче, сильнее, как будто кто-то воткнул иглу в мозг и провернул.

Я вырываю нож и тёмная жидкость, эссенция, густая как мазут льётся из раны. Тварь дёргается, откатывается. Я встаю. Рёбра все еще горят, левый бок как обожжённый. Дышать все еще больно, но я стою.

Тварь в трёх метрах. Рана на горле неглубокая, но она кровоточит. Эссенция течёт и тварь слабеет. Я вижу это, ее движения стали медленнее, лапы дрожат. Но не намного. C-ранг не умирает от царапины. C-ранг регенерирует. И я вижу, как рана затягивается, как кожа срастается, как зубцы перестают блестеть и тускнеют. Регенерация. У меня есть секунды, пока рана не закрылась.

Я бросаюсь вперёд к твари. Печальнейший вариант, единственный, который работает, я не могу убежать, не могу перебить, не могу пересилить, могу только приблизиться. Нож в руку, не в тело. В сустав, между лапой и плечом, где кожа тоньше и где нет брони. Я бью и клинок входит глубже, на пять сантиметров, и я чувствую, как что-то рвётся внутри, и тварь визжит, ее лапа обмякает.

Тварь бьёт здоровой лапой. Удар в плечо. Я отлетаю и приземляюсь на спину прямо на эссенцию, скользко, больно. Нож не выпускаю из рук. Тварь хромает, волочит повреждённую лапу, но идёт ко мне. Пасть раскрыта, зубцы чёрные, блестящие, Горло ранено, но рана затягивается. Секунды. У меня есть секунды.

Я делаю то, чего не делал никогда. Не бью ножом. Бью рукой. Левой, забинтованной, порезанной. Хватаю тварь за рану на горле, туда, где кожа ещё не затянулась, где эссенция ещё течёт, и сжимаю. Боль адская. Кожа твари холодная, как лёд, и щелочная, как кислота, ладонь горит, бинт рвётся, порез открывается, и моя кровь и эссенция твари смешиваются.

В этот момент Печать Пустоты вспыхивает.

Ощущением такое, будто что-то, что спало три года, проснулось. Чёрный круг на ладони не дыра, а воронка. Маленькая, слабая, но воронка. Я чувствую, как из твари через рану, через эссенцию, через контакт что-то идёт. Тянется. Перетекает. Не быстро, не сильно, но идёт. Эссенция. Жизнь. Сила. Из твари — в меня.

Тварь визжит. Не как раньше по-другому. Страх. Впервые за весь бой тварь боится. Не меня, а того, что я делаю. Она дёргается, вырывается, и я не держу. Не могу. Силы не хватает. Рука срывается, и контакт обрывается. Печать гаснет и сразу тьма, пустота, как была раньше.

Тварь откатывается, но рана на горле не затягивается. Впервые. Я вижу как эссенция течёт из неё. Что-то изменилось. Что-то, что я сделал, изменило тварь, ослабило ее, не убило, но остановило регенерацию.

Я встаю. Тварь в пяти метрах. Хромает. Не атакует. Смотрит. И яьвпервые вижу в монстре страх. Живой, разумный, осознанный страх. Тварь понимает, что я не добыча, не приманка, а что-то другое.

Тут появляется Виктор и его вакуумный светящийся нож входит в спину твари одним движением. Тварь падает и затихает.

Виктор появляется надо мной, тяжело дышит, на лице кровь монстра.

— Живой? — спрашивает он.

— Живой, — отвечаю я.

— Хорошо. Их было семь. Мы убили шесть. Седьмую ты. Молодец.

Он говорит «молодец» не как похвалу, а как констатацию. Инструмент сработал и не сломался.

Я смотрю на свою ладонь. Левую, порезанную, окровавленную. Печать молчит как всегда, но секунду назад она горела. Впервые за три года.

Никто этого не видел. Виктор был далеко, остальные заняты. Только я знаю. Только я чувствую, как в ладони, под кожей, под бинтом, что-то изменилось. Этого не было видно, ее было слышно, но это было. Как тлеющий уголёк, на который подули. Не разгорелся, но тлеет.

Я прячу руку в карман. Сейчас надо выйти.

Ядро в центре цеха, пульсирующее, живое. Виктор подходит, достаёт контейнер специальный, с гравировкой, из тех, что Ведомство выдаёт для сбора ядер. Открывает. Ядро втягивается в контейнер, как вода в воронку. Контейнер закрывается. Виктор убирает его в рюкзак.

— Сбор, — говорит он. — Эссенция из трупов, каждый берёт, что может. На базе разделим. Время пять минут. Зона закрывается.

Зона закрывается медленно, как рана. Стены замирают, перестают пульсировать, балки застывают, ленты останавливаются, тьма над головой сгущается, сжимается, потолок опускается, становится нормальным, бетонным, ржавым. Зона закрывается. Мы находимся внутри мёртвого завода, а вокруг трупы монстров, лужи эссенции и тишина.

Все живы. Дэн со сломанной рукой, Алик без сознания от перегруза, у Макса треснута кожа на плечах и кровоточит. Но все живы. Семь убитых монстров и четыре раненых человека. Сорок процентов смертности, мы в шестидесяти процентах выживших. Повезло.

Я собираю эссенцию. Виктор раздаёт фиалы, я набираю неуклюже, неумело, потому что никогда не собирал эссенцию из C-монстров. Густая, тёмная, почти чёрная. Восемь фиалов. Виктор смотрит, как я набираю, и молчит. Не помогает. Не мешает. Инструмент работает, инструмент справляется сам.

Выходим из завода. Кость стоит у «Транзита», курит, лицо серое от волнения. Когда видит нас живых, выдыхает так, что сигаретный дым летит на метр.

— Все? — спрашивает он.

— Все, — отвечает Виктор. — Седьмого ты не предупредил.

— Разведка сказала четыре. Может, расплодились за неделю. Бывает.

— Бывает, — повторяет Виктор тоном, который означает «больше с твоей разведкой не работаю». Но не говорит. Профессионал. Профессионалы не ссорятся после боя, они ссорятся до следующего.

Виктор открывает багажник «Транзита». Достаёт пачку денег. Считает и раздаёт каждому по тридцать пять тысяч. Дэн берет деньги с ворчанием, потому что со сломанной рукой он теперь месяц будет без работы. Макс, молча убирает в карман. Алик всё ещё без сознания, Макс берёт за него. Серый исчезает, не дождавшись.

Мне протягиваю тридцать пять тысяч. Пачку тяжёлую как кирпич я держу в руках, и они дрожат не от слабости, от чего-то другого. Не от радости. Не от облегчения. От осознания, что это треть операции. Одна ночь. Один бой. Одна тварь, которую я убил, и одна Печать, которая проснулась.

— Морозов, — говорит Виктор, и я поднимаю глаза. Он смотрит на меня не как раньше. Теперь в его взгляде оценка. Не уважение, но признание. Инструмент сработал лучше, чем ожидалось. — Ты не F-ранг.

— Я F-ранг, — говорю я. — По классификации.

— Классификация всего лишь бумага. Я же говорю про людей, ты не F.

Он садится в машину и уезжает. Я стою с тридцатью пятью тысячами в кармане и ноющей Печатью на ладони.

Костя подходит.

— Живой, — говорит он. — Я ставил на сорок процентов. Ты оказался в шестидесяти.

— Спасибо за веру.

— Вера для церкви. Я ставлю на факты, а факт в том, что ты полез в C-ранг с ножом и вышел живым, при этом убив C-монстра. Ты аномалия, Морозов.

— Аномалия, — повторяю я.

Костя везёт меня домой. Молчит. Я молчу. Город за окном серый, мокрый, спящий. Три часа ночи. Улицы пустые. Фонари, те, что работают светят жёлтым, и свет ложится на асфальт, как простыня.

Я смотрю на ладонь. Под бинтом, под кожей Печать. Она молчит. Но молчит по-другому. Не как мёртвая. Как спящая. Как тот, кто проснулся на секунду и снова закрыл глаза, но уже знает, что просыпался.

Я не знаю, что это было. Я не знаю, что Печать сделала. Я не знаю, почему. Я знаю только то, что в тот момент, когда я коснулся твари Печать вспыхнула и пошла эссенция, я чувствовал это. Не пустоту. Не ноль. Чувство, как голод, но не желудочный. Глубже. Старше. Как будто что-то внутри меня, что три года было мёртво, сказало: «Дай мне еще»

И я не знаю, пугает это или утешает. Но я знаю одно, тридцать пять тысяч в кармане это треть операции. И если Печать проснулась, то может, следующая Зона будет не такой страшной.

Костя высаживает меня у подъезда. Лифт не работает. Поднимаюсь пешком. На третьем этаже кошка спит, не смотрит. Я иду мимо. Дверь. Ключ. Тишина.

Мать спит. Я знаю, потому что не слышу кашля. Или она не кашляет, потому что я пришёл. Или она не кашляет, потому что не может. Почки. Креатинин. Мочевина. Анализы, обведённые карандашом.

Я захожу в свою комнату. Сажусь на кровать. Достаю деньги. Тридцать пять тысяч. Пять купюр по пять и пять по две. Раскладываю на одеяле. Смотрю. Считаю. Треть. Одна треть. Осталось двести шестьдесят пять тысяч. Восемь ночей. Восемь раз войти в Зону C-ранга.

Я собираю деньги. Кладу в рюкзак, под двойное дно, куда мать не заглядывает. Ложусь. Закрываю глаза.

Печать молчит, но я чувствую, что она не спит. Она слушает. Как в прошлую ночь. Только сейчас ближе. Яснее. Как будто кто-то подошёл к двери, за которой я стою, стоит за ней и ждёт.

Я не стучу в ответ. Пока не стучу. Но я знаю, что рано или поздно постучу или же она сделает это первой.

Тьма. Тишина. Кашель за стеной, короткий, приглушённый, спрятанный в подушку. Мать кашляет, даже когда спит. Даже когда я не слышу.

Я засыпаю. И впервые за три года вижу сон.

Сон не картинка, не сюжет. Звук. Гул. Низкий, далёкий, как двигатель, который работает глубоко под землёй. И в гуле голос. Не мужской, не женский. Не слова. Ощущение. Одно-единственное ощущение, которое проходит сквозь тело, как рентген: «Голод.»

Я просыпаюсь, на часах четыре утра. Темно и тихо. Мать не кашляет. Печать молчит, но во рту привкус. Горький, металлический, как кровь, как эссенция.

Я поднимаю ладонь. В темноте, без света, я вижу или возможно мне кажется, что вижу как чёрный круг на коже едва-едва мерцает. Не светится. Мерцает. Как уголь, который дышит.

Я опускаю руку. Закрываю глаза. Засыпаю.

Утром каша. Мать улыбается. Я улыбаюсь в ответ. На ладони бинт. Под бинтом Печать. Под Печатью голод.

Я иду на склад. Грузить коробки. Обычный день. Нормальная жизнь. Тридцать пять тысяч в рюкзаке, и Печать, которая проснулась, и сон, в котором кто-то голоден.

Я мусор F-ранга, но мусор, который впервые почувствовал, что значит гореть.

Глава 2

Три дня после рейда я хожу на склад, гружу коробки, прихожу домой, ужинаю, ложусь спать. Тридцать пять тысяч лежат в рюкзаке под двойным дном. Мать не спрашивает, откуда деньги. Она не спрашивает, потому что знает, что не получит ответа. Или потому что боится ответа. Мы оба боимся. Разница в том, что я боюсь за неё, а она за меня.

Три дня Печать молчит. Точнее не молчит. Она делает то, что делала всегда - ничего. Но после того, как в Зоне она вспыхнула, «ничего» ощущается иначе. Как тишина после крика. Крика нет, но тишина больше не пустая, она как форма крика. Эхо, которое не отпускает.

Я проверяю каждое утро. Поднимаю ладонь, закрываю глаза, ищу чёрный круг. Он на месте. Тот же. Круг, пустой, бездонный. Не мерцает. Не горит. Не пульсирует. Ничего. Но я помню, как он горел. Помню, как что-то внутри не мышцы, не нервы, что-то другое потянулось к твари и выпило ее эссенцию. Помню голод который я ощутил в тот момент. Тот, кто спал и проснулся всего на секунду, теперь знает, что просыпаться можно.

На четвёртый день звонит Виктор.

— Морозов, есть работа. Завод тот же, но Зона другая.

— Другая?

— Разлом не закрылся. Ядро мы вынули, но Зона перестроилась. Раньше она была C-ранга. Сейчас что-то между C и B. Марина Вольская из Ведомства говорит, что она нестабильна. Может просесть до D, может рвануть до B. Ведомство не берёт неопределённый ранг, не их юрисдикция.

— Сколько?

— Шестьдесят тысяч. Твоих.

Шестьдесят тысяч. Половина операции. Одна ночь. Одно «если».

— Кто идёт?

— Я, Серый, и четверо новых. Из последней группы Дэн с рукой не ходит, Алик отлёживается, Макс может быть. Новых троое C и два D. И ты. Семеро.

— Зачем тебе снова F-ранг?

Виктор замолчал. Пауза длинная, как коридор заброшенного завода.

— Ты выжил в прошлый раз. К тому же убил C-рангового монстра. Я не знаю, как. Мне всё равно, как. Мне важно, что можешь. Что будет в новой Зоне я не знаю. Нужен кто-то, кто умеет выживать, когда выживать невозможно. Ты умеешь. Это дороже ранга.

Я кладу трубку. Сижу на кровати. Руки холодные. Не от страха. От предвкушения. Голод тот, из сна, из Печати, из глубины шевелится. Не просыпается, но ворочается, как зверь во сне.

Мать на кухне. Пьёт чай. Я выхожу к ней.

— Мам, я сегодня задержусь. Кость опять просит помочь.

— Опять ночью?

— Ага.

Она ставит чашку. Смотрит на меня. Глаза серые, усталые, с тенями под ними, как синяки. Она похудела. За последние две недели это стало заметно. Халат висит, запястья тоньше, чем были. Я вижу это, и каждый раз вижу, и каждый раз это как удар под дых, тихий, беззвучный, который нельзя показать.

— Кирилл.

— Да, мам.

— Я не спрашиваю, куда ты ходишь. Я знаю, что не к Косте на склад.

Я молчу. Она тоже. Чай остывает в чашке. За окном серый вечер, серый двор, серое небо. Кошка на третьем этаже, наверное, спит.

— Я не прошу тебя остановиться, — говорит она. — Я прошу тебя вернуться.

— Я вернусь, мам.

— Ты говоришь это каждый раз.

— И каждый раз возвращаюсь.

Она улыбнулась. Улыбка тонкая, как бумага, как кожа на её щеках. Она целует меня в лоб. Губы сухие. Я обнимаю её, осторожно, легко, как будто из фарфора. Она лёгкая. Слишком лёгкая. Тридцать пять тысяч в рюкзаке и она всё ещё слишком лёгкая.

Дверь закрывается. Я иду.

Сбор у завода, как в прошлый раз. Тот же «Форд-Транзит», тот же кирпичный остов, та же порванная лента оцепления. Но он словно другой. Я чувствую это за сто метров, воздух гуще. Тяжелее. Как будто завод дышит, и дыхание нездоровое, больное, горячее.

Виктор стоит у входа. Остальные в машине. Он смотрит на меня, и я вижу на его лице не расчёт, как в прошлый раз. Озабоченность. Виктор, B-ранговый охотник, который ходит в Зоны как на прогулку, — озабочен.

— Чего? — спрашиваю я.

— Зона изменилась. Разлом открылся шире. Изнутри идёт тепло. Раньше шёл холод.

Он прав. Я чувствую не Печатью, а кожей, обычной кожей, как от завода тянет теплом. Не сильным, но постоянным, как от батареи. Зоны холодные. Все Зоны, в которых я был холодные. Тепло это что-то новое.

— Кто идёт? — спрашиваю я.

— Я, Серый, два C: Нина и Игорь. Два D: Павел и Лёша. И ты.

— Кто такие Нина и Игорь?

— У Нины Печать Льда C-ранга, памораживает. У Игорь Печать Пламени, C-ранга, поджигает. Они пара, работают вместе. Павел — Печать Веса, D- ранг. Утяжеляет своё тело, становится неповоротливым, но непробиваемым. У Лёша Печать Эха, D-ранга. Локация. Чувствует монстров на расстоянии как радар.

— А я?

— Ты приманка, но в этот раз план другой. Лёша засекает монстров, ты идёшь к ядру. Если монстры идут на тебя, Нина морозит, Игорь жжёт, я и Серый добиваем. Павел - щит. Все просто.

— Просто. В прошлый раз тоже было просто. Семь монстров вместо четырёх.

Виктор не отвечает. Поворачивается и идёт к входу. Я иду за ним.

Остальные выходят из машины. Я разглядываю новых.

Нина — невысокая, лет тридцати, с короткими чёрными волосами и лицом, на котором ничего не написано. Профессионал. Она не смотрит на меня, не оценивает, не считает. Она проверяет амуницию на поясе, два флакона с жидкостью, голубой, как лёд. Концентрат эссенции для Печати Льда. Расходник. Без него Печать работает вполсилы.

Игорь — высокий, худой, с рыжей щетиной и татуировкой пламени на предплечье. Печать Пламени. На поясе зажигалка, не обычная, а с гравировкой. Аксессуар для активации, как мне объяснял Кость: некоторые Печати требуют «якоря», физического предмета, через который проходит активация. У Игоря это зажигалка, щёлкнешь и Печать работает.

Павел огромный, больше Макса, шея как ствол, руки как ветки. Печать Веса позволяет ему увеличивать массу тела до пяти тонн, не меняя объёма. Пять тонн в теле человека, он становится неподвижным, но сдвинуть его невозможно. Танк. Настоящий танк.

Лёша — маленький, нервный, с бегающими глазами с Печатью Эха. Он закрывает глаза и «слышит» монстров. Не звук, а эхо эссенции. Как сонар. Полезный навык, но Лёша явно не боец. Он дрожит, не от холода, а от страха. D-ранг, идущий в зону неопределённого ранга. Умный страх. Я его понимаю.

Виктор собирает нас.

— План такой. Заходим все вместе, не по одному. Зона нестабильная, неизвестно, как сработает на одиночку. Лёша впереди, засекает монстров, Морозов за Лёшей. Остальные за Морозовым. Когда находим ядро, Морозов подходит, обозначается. Монстры идут на него. Нина мороз, Игорь огонь, я и Серый добивание. Павел щит, если что-то пойдёт не так. Вопросы?

Лёша поднимает руку.

— А если ранг прыгнет до B, пока мы внутри?

Виктор смотрит на него.

— Тогда уходим. Все. Немедленно. Без ядра, без эссенции. Просто уходим.

— А если не успеем?

— Тогда бой и надеемся, что успеем.

Никто не смеётся. Никто не шутит. В прошлой группе Дэн шутил, но он сейчас дома, с гипсом на руке, и шутить некому. Группа, которая идёт в зону неопределённого ранга, не шутит.

Заходим на завод. Главный вход те же сорванные ворота, та же тьма, тот же бетон, но все иначе. Тепло. Я почувствовал его сразу, как переступил порог. Не от обогревателя, не от трубы. От стен. Стены тёплые. В прошлый раз они были мокрые, холодные и скользкие. Сейчас — тёплые, сухие, и от них идёт вибрация, но не та, не слабая, как дыхание. Эта вибрация сильнее. Как пульс. Частый, быстрый, нездоровый.

Коридор тот же, что и в прошлый раз, но трубы другие. В прошлый раз они были ржавые, мёртвые. Сейчас гнутся. Медленно, как змеи, которые просыпаются. Металл словно живой. Он изгибается, скручивается, тянется. Одна труба над головой опускается, как рука, которая хочет потрогать. Я отшатываюсь. Виктор впереди и не замечает. Или делает вид.

Лёша идёт первым, глаза закрыты, руки вытянуты, пальцы шевелятся, как будто слепой читает по Брайлю. Он «слышит». Я иду за ним, в двух шагах. Нож в руке. Печать молчит, но слушает. Я чувствую, как она напрягается. Не активируется, не горит. Напрягается. Как собака, которая почуяла добычу, но ещё ее не увидела.

— Четверо, — говорит Лёша. Голос тихий, как шёпот. — Близко. В цеху. Все одинаковые. Мелкие. Быстрые.

— Мелкие это какие? — спрашивает Игорь.

— Размер E-ранга, но сила C-ранга. Как в прошлый раз, только меньше и быстрее.

— Гончие, — говорит Виктор. — Стая. C-ранг, но работают группой. Опасны не по одной, а все вместе.

Гончие Разлома. Я слышал о них на форуме. Твари, которые охотятся стаями. Полупрозрачная кожа, шесть ног, тело как у борзой, вытянутое, худое, быстрое. По одной они слабые, D-ранга. Стая координируется, окружает, атакует с разных сторон. Стая из четырёх это C-ранг. Стая из восьми это B-ранг. Мы не знаем, сколько их. Лёша говорит четыре, но Лёша засекает по эху, и эхо может пропустить тех, кто дальше.

— Лёша, — говорю я, — ты уверен, что четыре?

Он открывает глаза. Бегающие ранее глаза уже не бегают. Они на мне. Широкие, испуганные.

— Четыре рядом. Дальше шум. Не понимаю. Много.

— Много это сколько?

— Не знаю. Восемь, десять. Может больше.

Виктор принимает решение быстро.

— Идём. План не меняется. Лёша засекает, Морозов приманка, остальные бой. Если больше восьми уходим.

Мы идём. Коридор длиннее, чем должен быть. Зона растёт. Разлом не закрылся после прошлого рейда, и Зона перестроилась, стала глубже. Стены тёплые, пульсирующие. Трубы живые, шевелятся. Пол мокрый, но не от эссенции, а от конденсата. Тепло с потолка, холод от пола, и между ними мы.

Поворот. Ещё поворот. Цех номер три вход. Ворота двустворчатые, металлические, ржавые. Виктор открывает толкает их плечом, и ворота скрипят, как зверь, которому наступили на хвост. За воротами цех.

В прошлый раз завод былскажённый, стены живые, балки костяные, ленты из плоти. Страшно, но узнаваемо. Форма была сохранена. Сейчас формы нет. Цех - пространство без структуры. Потолок исчезает в тумане, густом, белом, как молоко. Стены дышат. Не метафора. Ржавый металл расширяется и сжимается, как грудная клетка, и от этого идёт ветер тёплый, влажный, с запахом железа и чего-то сладкого, как гниющий фрукт. Трубы не трубы, а змеи. Настоящие змеи, десятки, из металла и плоти, сплетённые в жгуты, и они двигаются, медленно, непрерывно, как река, которая течёт по потолку и стенам. Пол не бетонный, а что-то мягкое, покрытое плёнкой, которая блестит и липнет к подошвам.

И свет. В прошлый раз он был голубой, мёртвый. Сейчас красный. Тёмно-красный, как кровь на просвет. Он идёт от стен, от пола, от тумана. Всё вокруг красное, в живое и все дышит.

— Блядь, — сказал Лёша. Это его полный комментарий.

— Тихо, — говорит Виктор. — Лёша, засекай.

Лёша закрывает глаза. Пальцы дрожат. Он «слушает».

— Четыре. Нет пять. Нет... — он бледнеет. — Восемь, восемь гончих. Близко. Вон там, — он указывает налево, в туман, и там, направо. Окружают.

— Окружают? — Игорь поворачивается, огонь вспыхивает на кончиках пальцев. — Нас уже обкладывают?

— Они нас не видят, — говорит Лёша. — Они нас слышат. Они чувствуют Печати. И идут.

— Все идут? — спрашивает Виктор.

— Все. Со всех сторон.

Виктор решает. Быстро, как всегда.

— Круг. Павел в центр. Нина, Игорь - фланги. Серый — тень. Морозов за Павлом. Лёша за Морозовым. Я авангард. Гончие быстрые, но хрупкие. Одно попадание и готово. Не дайте им себя окружить.

Мы встали кругом. Павел в центре, огромный, тяжёлый, его Печать уже работает: тело темнеет, уплотняется, становится свинцовым. Нина слева, ладони белые от инея. Игорь справа, пальцы горящие. Серый исчез. Просто исчез. Печать Тени растворился в тумане. Виктор впереди, два ножа, вакуумный слой уже активен, лезвия дрожат и гудят, как пилы. Лёша за мной, дрожит. Я за Павлом, нож в руке.

Ждём. Секунды. Туман красный, густой, живой. В нём мерцание. Глаза? Нет. Не глаза. Что-то другое. Отражения. Полупрозрачная кожа гончих отражает красный свет, и они как стеклянные фигурки в тумане. Вижу одну, две, три. Восемь. Восемь силуэтов, окружающих нас.

Гончие Разлома красивые. Я вижу это даже сейчас, даже в бою, даже в страхе. Тело как у борзой, худое, вытянутое, грациозное. Шесть ног тонких, как спицы, суставы как у насекомого. Кожа полупрозрачная, и внутри свет, красный, пульсирующий, как сердцебиение. Головы нет, как у E-зоны, но вместо щели глаза. Два. Большие, круглые, как блюдца, и в них красный свет, не отражённый, а собственный. Гончие светятся. Они красивые, как бывают красивы ядовитые рыбы: яркие, чужие, смертоносные.

Первая бросается. Быстро. Быстрее, чем я вижу. Я вижу только полосу, красную, в тумане, и удар. Виктор бьёт. Нож входит в бок гончей, и вакуумный слой рвёт тело пополам. Две половинки падают, и из них — лужа эссенции, красной, горячей, дымящейся. Одна мертва.

Семь бросаются одновременно. Координированно, как стая волков, как стая птиц, как единый организм. Семь красных полос в тумане всех сторон.

Нина бьёт. Из ладоней поток льда, не обычного, а живого, голубого, кристаллического. Лёд хватает двух гончих, обнимает, покрывает. Гончее визжат, дёргаются, и лёд трескается. C-ранг против C-ранга. Нина морозит, но гончие сильнее. Лёд держит две секунды, три, четыре. Потом его ломают. Но две секунды это время.

Игорь бьёт. Из пальцев пламя, не обычное, а белое, концентрированное. Пламя хватает третьей гончей, и она загорается. Полупрозрачная кожа становится оранжевой, и тварь визжит, и бежит, горящая в туман. Не мертва. Ранена.

Четыре остаются. И атакуют.

Павел стоит. Печать Веса, его тело становиться как пять тонн, непробиваемое. Гончая бросается на него, и отскакивает. Как от стены. Удар о свинцовое тело, и гончая качается, но не падает. Поворачивается. И идёт не к Павлу. Ко мне.

Я за Павлом. Гончая обходит его, как воду. Быстро, текуче, и я вижу, как она пробирается вокруг ноги Павла, под его рукой, мимо его спины, и ко мне. Расстояние два метра. Один. Полметра.

Я падаю. Не прыгаю, не уклоняюсь падаю. Животом, на пол, на мягкое, липкое, живое. Гончая пролетает над головой, и я чувствую воздух от её движения на волосах. Она разворачивается. Я на спине, нож вверх. Гончая снова бросается. Я бью.

Клинок входит в полупрозрачную кожу, и легко, легче, чем у E-зоны. Гончие хрупкие. Сильные, быстрые, но хрупкие. Нож проходит насквозь, и я вспарываю брюхо, и из него лбется эссенция, красная, горячая, как кипяток. Гончая визжит, дёргается, падает. Мертва.

Одна мертва от меня. Одна от Виктора. Одна горит от Игоря. Две заморожены Ниной, но уже ломают лёд. Три остаются.

Три гончие три красные полосы в тумане и я вижу, как они координируются. Не глазами, не звуком. Чем-то другим. Эссенцией. Они связаны. Стая один разум, восемь тел. Мы убили трёх. Осталось пять. И все пять действуют как один.

Одна движется на Нину. Нина бьёт льдом, но гончая не идёт в лёд, а обходит, кругом, справа. Нина поворачивается, лёд за ней, но вторая гончая слева. Нина не успевает. Гончая прыгает. Нина кричит. Удар — по плечу, и Нина летит, лёд гаснет. Печать обрывается, когда носитель ранен. Нина на полу, кровь на плече, и гончая над ней.

Вторая на Игоря. Игорь бьёт огнём, но гончая быстрая, обходит, и бьёт. Не телом, лапой. Шесть лап и одна по ноге. Игорь падает. Огонь — гаснет. Зажигалка выпадает из руки, катится по полу. Без якоря Печать не работает. Игорь остается без огня.

Третья на Лёшу.

Лёша стоит за мной. Я между ним и гончей. Я успеваю. Не потому что быстрый, а потому что привык. Привык, что твари идут на слабого. Привык, что приманка это я. Я бросаюсь вбок, закрывая Лёшу, и гончая бьёт меня. Не лапой, телом. Удар как от автомобиля. Рёбра трещат. Я лечу. Приземляюсь на спину, на мягкий пол, дышать больно. Воздух — не идёт, рёбра болят.

Гончая разворачивается. Идёт ко мне. Я на полу, нож в руке, но рука не слушается. Бок горит, дышать невозможно. Я вдыхаю рвано, коротко, как собака, и боль белая, ослепляющая.

Гончая надо мной. Пасть раскрыта. Не щель, как у E-зоны, а пасть. Настоящие зубы, прозрачные, как стекло, и острые, как иглы. Красный свет в глазах.

Бью рукой. Левой. Порезанной, забинтованной. Хватаю гончую за горло, и Печать вспыхивает.

Не как в прошлый раз. Сильнее. Ярче. Чёрный круг не мерцает, а горит, и тянет эссенцию из гончей, через контакт, через кожу, через руку в меня. Поток, не ручеёк, как в прошлый раз, а струя. Гончая визжит. Не от боли, а от паники. Тварь дёргается, вырывается, но я держу, и эссенция идёт, и я чувствую, как тело наполняется. Не силой, теплом. Жаром. Жизнью. Чужой жизнью, которая течёт, и я пью ее.

Гончая обмякает. Падает. Мертва. Как только я убрал руку от гончей, Печать погасла. Внутри шум. Не голоса, ещё не голоса. Звук. Гул. Как толпа, которая говорит одновременно, и слов не разобрать, но громкость растёт.

Я встаю. Бок болит, но уже меньше. Меньше, чем должен. Я чувствую рёбра не трещат. Не болят. Не как должно быть. Я исцелён? Нет. Не исцелён, но мне лучше. Значительно лучше. Как будто из раны — вынули нож, и рана закрылась, не полностью, но закрылась.

Поглощение. Эссенция гончей не только сила. Она жизнь. Жизненная сила, которая лечит.

Я не успеваю об этом думать. Потому что Виктор кричит.

— Все к ядру! Бежим!

Я оборачиваюсь. Виктор стоит над трупом гончей, которую зарезал. Серый появляется из тени, окровавленный. Нина на полу, кровь на плече, но жива. Игорь на полу, нога ранена, но ползёт к зажигалке. Павел стоит, как скала, и на его теле следы от гончих: царапины, которые не пробили. Лёша за Павлом, жив, не ранен.

Пять гончих мертвы, три остались. И они не атакуют. Они стоят. На расстоянии, в тумане, красные силуэт, и смотрят. Не на Виктора, не на Нину, не на Павла. На меня.

Я чувствую их взгляды. Не глазами, а Печатью. Печать не молчит. Печать слушает. И я слышу. Не слова, а ощущения. Три ощущения, от трёх гончих: страх. Страх передо мной. Не перед Виктором, не перед Серым. Передо мной. Потому что я выпил одну из них. И они знают. Стая знает.

— Виктор, — говорю я, — они не атакуют. Они боятся.

— Кто боится? C-ранг боится?

— Меня.

Виктор смотрит на меня. На мою руку левую, окровавленную, без бинта. На ладонь, где Печать не чёрная, а тёмно-красная. Цвет эссенции гончей. Печать изменила цвет. Не полностью, но по краям, как ободок, как кайма. Красная.

— Что ты сделал? — спрашивает Виктор.

— Не знаю, — отвечаю я.

— Поглощение, — говорит Серый. Впервые за весь рейд его голос. Тихий, ровный, как шёпот в библиотеке. — Ты поглотил, не знаю как, но поглотил. Я видел. Тень видит многое.

Виктор решает.

— Уходим к ядру, быстро. Три гончих не атакуют, но могут. Ядро в центре. Берём и уходим.

Мы идём. Быстро, почти бежим. Лёша засекает ядро впереди, в тумане, в центре цеха. Расстояние пятьдесят метров. Пол мягкий, липкий, ноги проваливаются, как в болото. Стены дышат чаще, быстрее, как сердце, которое бьётся от страха или от возбуждения. Трубы-змеи быстрее извиваются, как будто встревожены.

Ядро появляется из тумана, как солнце из облаков. Красный, пульсирующий сгусток, размером с голову. Не висит в воздухе, как в прошлый раз, растёт из пола, из трещины в бетоне, из которой идёт свет и тепло. От ядра нити, как корни дерева, растущие вверх, по стенам, по трубам, по потолку. Нити красные, живые, и по ним течёт эссенция, как кровь по венам. Ядро сердце, Зона тело, а мы внутри.

Я подхожу ближе, тепло обжигает. Печать горит. Не как раньше, не вспышкой, постоянно, ровно, как пламя. Чёрный круг теперь чёрно-красный, и от него идёт не свет, не тепло, а голод. Она хочет. Она тянется к ядру, как цветок к солнцу, как корни к воде.

Я стою в двух шагах от ядра. Рука тянется. Не я тяну, она сама. Печать. Печать хочет коснуться. Поглотить. Выпить.

— Морозов! — Виктор за спиной. — Не трогай! Ядро в контейнер!

Я останавливаюсь. Рука в воздухе, в полуметре от ядра. Печать кричит. Не звуком ощущением, как жажда, как голод, как боль, которую нельзя терпеть. Я опускаю руку. Печать стихает. Не сразу. Как зверь, которому забрали добычу, рычит, успокаивается, засыпает.

Виктор рядом с контейнером в руке. Открывает. Ядро втягивается. Внутри свет, красный, живой. Контейнер закрывается. Виктор убирает его в рюкзак.

— Уходим, — говорит он. — Сейчас.

Мы уходим. Быстро. Я поддерживаю Нину, которая ранена, но идёт. Игорь хромает, опирается на Павела. Серый исчезает и появляется, как тень, которая обгоняет тех, кто идёт. Лёша за мной, дрожит, но идёт.

Три гончих не преследуют нвс. Я оглядываюсь, в тумане красные силуэты, которые стоят неподвижные. Смотрят. Не атакуют. Боятся.

И я понимаю. Не умом, а Печатью, чем-то, что проснулось и ещё не заснуло, что слушает и слышит. Я понимаю, они боятся не меня. Они боятся того, что я могу сделать. Того, что я уже сделал. Они чувствуют Печать Пустоты. И для них она не пустота. Она конец.

Мы выходим. Разлом сзади, сужается и закрывается. Зона умирает. Но медленно, как рана, которая не хочет заживать. Стены дышат реже. Трубы замирают. Туман рассеивается. Пол твердеет. Цех становится цехом. Мёртвым, ржавым, обычным.

Снаружи ночь. Мокрый снег. Фонарь. «Форд-Транзит». Кость не пришёл. Виктор за рулём.

Все в машине. Молчание. Никто не говорит. Нина прижимает плечо, кровь просочилась через пальцы. Игорь держит зажигалку, щёлкает, огонёк, дрожит. Павел сидит, как камень, и сиденье под ним скрипит. Лёша в углу, глаза закрыты, пальцы не дрожат. Перестали. Серый нет. Серый ушёл, как только вышел из Зоны. Растворился в темноте. Его долю Виктор переведёт. Такая договорённость.

Я сижу, руки на коленях. Левая без бинта. Печать на ладони. Чёрный круг с красной каймой. Я смотрю. Красная кайма не исчезает. Она осталась. Как след от еды на губах. Печать поела. И запомнила вкус.

Виктор ведёт машину молча. Через двадцать минут останавливается у пустого перекрёстка. Выключает двигатель. Поворачивается.

— Рассказывай.

— Что?

— Что ты сделал с гончей. Я видел, Серый видел. Ты коснулся, и она сдохла. Без ножа, без удара. Коснулся и сдохла. F-ранг не убивает касанием. F-ранг не убивает вообще. Ты не F. Кто ты?

Я молчу. Не потому что не хочу. Потому что не знаю. Не знаю кто. Поглощение. Печать Пустоты не пустота. Печать Пустоты воронка, которая пьёт. Я не знаю, почему. Не знаю, как. Знаю, что впервые это случилось в прошлой Зоне, когда я коснулся C-монстра. И сейчас снова. И сильнее.

— Я не знаю, — говорю я. — Печать... раньше не работала. Ничего не делала. Сейчас начала. Когда я в Зоне, когда касаюсь твари она поглощает Эссенцию.Я не управляю. Не активирую. Она сама.

— Сама, — повторяет Виктор. В голосе не недоверие. Он считает риски, выгоды, возможности. — Сколько поглотила?

— Не знаю, одну гончую. Рёбра болели, сейчас нет. Немного.

— Немного, — повторяет Виктор. — Если по одной гончей немного. А если по ядру?

— Ядро не трогал. Ты сказал в контейнер.

— А если бы тронул?

Я молчу, потому что знаю, что Печать хотела, она тянулась, кричала от голода, когда я убрал руку. Если бы тронул она бы выпила. Всё целиком. И не знаю, что было бы потом.

— Не знаю, — отвечаю я. — Может поглотила бы. Может разорвало бы.

Виктор кивает, он не удивлён, не испуган. Он B-ранг, человек, который видел многое и удивляется малому.

— Шестьдесят тысяч твои, как договаривались и ещё тридцать за гончую. Ты её убил, еслиб не ты, Лёша был бы мёртв. Лёша мой человек, ты его спас. Это стоит тридцати.

— Не надо.

— Надо, не спорь. Деньги переведу завтра. Перевод.

Он заводит машину. Мы едем. Молчание. Я смотрю в окно. Снег. Фонари. Город, который спит и не знает.

Я думаю. Не о деньгах. Не о Печати. А о голоде. Голоде, который не мой, но он внутри. Который рос с каждой Зоной, с каждым касанием, с каждой капли эссенции. Печать ест. Печать голодна. И она хочет больше.

И я хочу. Не Печать, я хочу. Хочу коснуться, хочу поглотить, хочу пить, пока не напьюсь. Это не нормально. Это не человеческое. Это то, что Печать делает со мной, или то, что я делаю с Печатью. Не понимаю. Грань стирается. Я Кирилл или я Печать. Или мы одно целое.

Костя позвонил, когда я был в автобусе.

— Ну? — спрашивает он.

— Живой.

— Все живые?

— Все, но двое ранены.

— И как? Получил?

— Получу завтра.

— Сколько?

— Девяносто.

Тишина. Костя молчит. Девяносто тысяч за одну ночь это не его лига. Это не E-ранг, не полторы тысячи, не гараж. Это другое.

— Морозов, — говорит он, и голос другой. Не крысиный. Не хитрый. Осторожный. — Ты в другую игру играешь. Я в одной, ты в другой. Мой тебе совет: не забывай, кто ты. Печать, что бы она ни делала это инструмент, а ты человек. Инструмент не командует человеком. Человек командует инструментом. Запомни.

Он вешает трубку. Я сижу, телефон в руке, и думаю. Костя прав.

Автобус едет. Снег идёт. Город спит. Я живу. Девяносто тысяч завтра. Двести семьдесят пять осталось. Три ночи. Может четыре. Если выживу. Если Печать не сожрёт меня раньше, чем монстры.

Я поднимаю ладонь. Печать. Чёрный круг. Красная кайма. Молчит. Но не спит. Слушает. Ждёт. Голодает.

Я голодаю. Вместе с ней.

Дверь. Ключ. Тишина. Мать спит. Или не кашляет. Или не спит и не кашляет, потому что ждёт.

Я захожу в свою комнату. Сажусь на кровать. Закрываю глаза. Гул внутри, глубоко, как двигатель под землёй. Голод не мой, но мой. Гул не мой, но мой.

Я засыпаю и вижу сон. Скорее не сон, а образ. Красный. Туман. Восемь красных силуэтов в тумане. Семь падают, одна остаётся и смотрит. Не глазами Печатью. И говорит. Не словами. ощущением. Одно ощущение, которое проходит сквозь тело, как рентген:

«Ещё.»

Я просыпаюсь в холодном поту, сердце колотится как бешеное. Темно. Тихо. Мать не кашляет. Печать молчит.

Но «ещё» остаётся внутри, как привкус, как эхо, как голод.

Я лежу. Жду утра. Утром каша, улыбка, фраза «вернись». Утром склад, коробки, Володя. Утро обычное. Но я не обычный. Я был обычным. Теперь нет. Теперь я голодный. И Печать голодная. И мы не знаем, как наесться.

И не знаем хотим ли.

Глава 4

Неделя после второго рейда проходила как в лихорадке. Не от болезни, от ожидания. От того, что живёт внутри и не даёт покоя.

Я сплю и вижу красный туман. Ем и чувствую привкус эссенции на языке: металлический, горький, как кровь, смешанная с железом. Работаю на складе и ловлю себя на том, что смотрю на руки грузчиков и думаю: какой у них ранг? Сколько эссенции в теле обычного человека? Хватит ли на один уровень?

Это не мои мысли. Мои мысли о матери, о деньгах, о четырёхстах тысячах, из которых сто двадцать пять уже лежат в рюкзаке под двойным дном. Сто двадцать пять — треть плюс ещё немного, если считать от стоимости операции. Осталось двести семьдесят пять. Три-четыре ночи, если повезёт. Если Печать не сожрёт меня раньше, чем монстры.

Девяносто тысяч от Виктора пришли на третий день. Перевод без имени, номер одноразовый. Я снял наличные в терминале у метро, пачку засунул в рюкзак, к остальным.

Мать не спрашивает. Она перестала спрашивать после того, как я принёс первые тридцать пять. Она просто смотрит, и в её глазах то, что она не говорит. Она лучше меня знает, что деньги не берутся из воздуха. Лучше знает, что за ночные смены на складе не платят тридцать пять тысяч за ночь. Она знает и молчит. Я знаю, что она знает, и молчу. Мы две тишины, которые сидят на кухне и пьют чай, а между нами пропасть, в которую никто не смотрит.

Печать изменилась. Не сильно, не заметно для чужих глаз, но я вижу. Чёрный круг на ладони уже не чисто чёрный: по краю появилась красная кайма, как ободок, след от вина на бокале. Тонкая, едва видимая, но есть и она растёт. Каждый день на миллиметр, может, меньше, но растёт.

И голод. Голод, который не желудочный, не человеческий. Голод в Печати, в глубине ладони, там, где чёрный круг встречается с кожей. Тихий, постоянный голод, как шум воды в трубах за стеной. Не кричит, но шепчет. Не требует, а просит: «Еще».

Я не поддаюсь. Не потому что сильный, а потому что боюсь. Боюсь того, что будет, если поддамся. Боюсь, что голод не Печати, а мой. Что мне нравится поглощать. Что я хочу этого. Что впервые за три года Печать даёт не ноль, а что-то. И это «что-то» вкуснее всего, что у меня было.

На восьмой день раздался звонок.

— Морозов, — голос Виктора звучал не как обычно. Он был короче, жёстче. — Завод. Третий раз. Завтра.

— Третий? Ядро ведь забрали. Зона закрылась.

— Зона открылась. Новый разлом, в другом крыле. Цех номер пять. Не цех три, другой. Больше. Глубже. Ядро есть. Ведомство не берёт: аномальный ранг, нестабильный, ждут оценки. Мы берём.

— Какой ранг?

— Не знаю. Лёша говорит выше, чем в прошлый раз. Сильнее. Может, B. Может, между C и B. Неопределённо.

— Сколько?

— Сто двадцать твоих. Плюс премия, если как в прошлый раз.

Сто двадцать. Почти половина стоимости операции. Одна ночь. Одно «если».

— Кто идёт?

— Я, Серый, Нина ранена, не идёт. У Игорь ранена нога, не идёт. Новые: Костя. Нет, не твой Костя. Другой Костя. «Драгун». Cранг. Печать Копья. Хорош в бою. И Олег. Bранг. Печать Стены. Щитовик. Серьёзный мужик. И двое D: Марат и Женя. Плюс ты. Семеро.

Bранг. Два Bранга - Виктор и Олег. Это серьёзно. В прошлый раз был один B и четыре C и D. Сейчас два B. Виктор не идёт на понижение. Он идёт на повышение. Это не рейд. Это штурм.

— Зачем тебе два B-ранга?

— Лёша засёк ядро издалека, говорит, что оно большое... Очень большое и вокруг него что-то есть. Что-то живое, не монстры. Что-то другое. Что-то, что охраняет.

— Охраняет?

— Я не знаю, Морозов. Я не учёный. Я охотник. Ядро есть. Ядро это деньги. Охраняет? Ну, пробьём. Два B, два C, два D и ты. Пробьём.

— Идиотизм, — говорю я. Не Виктору, себе. Потому что соглашусь. Потому что сто двадцать. Потому что голод. Потому что Печать. Потому что мать.

— Идиотизм, — соглашается Виктор. — Завтра в десять.

Он вешает трубку. Я сижу на кровати, телефон в руке, и чувствую, как Печать просыпается. Не от звонка. От слова «ядро». От «очень большое». От предвкушения. Печать голодна. Ядро еда, а большое ядро много еды. Печать тянется. Я отодвигаю руку, опускаю, прячу в карман.

— Не сейчас, — говорю я.

Утро. Каша. Мать. Улыбка.

— Мам, я сегодня опять задержусь.

— Знаю.

— Знаешь?

— Кирилл, мне пятьдесят три года, не три. Я медсестра. Я вижу, что ты приходишь с порезами, с синяками и с деньгами, которых не бывает на складе. Я не спрашиваю. Ты не говоришь. Но если с тобой что-то случится, я не переживу. Ты всё, что у меня есть.

— Мам…

— Нет. Слушай. Я не прошу остановиться. Я прошу вернуться. В который раз. Я считаю. Каждая ночь как последняя. Я не сплю. Ты знаешь, что я не сплю?

— Знаю.

— И всё равно идёшь.

— Да.

— Почему?

Я молчу, потому что ответом будет «потому что ты умираешь, и единственный способ тебя спасти это рисковать собой каждую ночь» нельзя произнести. Она знает это. Но произнести значит признать. А признать, значит сломаться. А она не может сломаться. Она мать. Матери не ломаются. Матери ждут. Матери не спят. Матери считают ночи.

— Потому что надо, — говорю я.

Она кивает. Не потому что понимает. Потому что принимает. Это разные вещи.

Я ухожу.

Завод. Тот же. Обводный канал, кирпич, ржавчина, порванная лента. Но теперь он иной. Воздух не тёплый, как в прошлый раз, а горячий. Как будто завод стал печью, и печь топится. От стен идёт жар, снег вокруг тает, лужи не замерзают, хотя на улице минус три.

Разлом в цеху номер пять. Другое крыло завода, в двухстах метрах от цеха три. Цех пять больше. Ангар, не цех. Высота пятьдесят метров, ширина сто, длина двести. Бывший литейный цех, сейчас остов: крыша обрушена, стены стоят, но дышат. Я вижу, как кирпич на стенах расширяется и сжимается, как грудная клетка. Медленнее, чем в прошлый раз, но сильнее. Каждый цикл по две секунды. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Завод дышит.

Сбор. Виктор у входа. Олег рядом. Олега я вижу впервые и понимаю, почему он Bранг. Огромный, не как Павел, тот тяжёлый, а Олег огромный: два метра, плечи как стена. Печать Стены создаёт силовые барьеры, как у Алика, но несравнимо мощнее. Bранг. Барьер Олега держит удар Bмонстра. Это не щит. Это крепость.

Драгун Костя «Драгун», не мой Костя. Высокий, жилистый, с копьём. Настоящим копьём, не метафорическим. Длинное, чёрное, с наконечником, который мерцает. Печать Копья: оружие, усиленное эссенцией, пробивает броню монстров. Cранг. Серьёзный боец.

Марат и Женя — Dранги. Марат — Печать Прыжка, телепортация на короткое расстояние, два-три метра. Женя — Печать Звука, оглушающий удар. Лёгкие, но полезные в стае.

Серый стоит в стороне, молчит. Тень. Всегда тень.

Виктор собирает группу.

— Цех номер пять. Разлом в центре. Ядро большое. Лёша не идёт: говорит, от ядра идёт помеха, не может засечь. Это плохо. Значит, ядро не обычное. Аномальное. План такой, заходим вместе, без разведки. Морозов впереди, как обычно. Драгун авангард, Олег щит, Серый фланг. Марат и Женя поддержка. Я добивание. Идём к ядру, берём и уходим. Если что-то пойдёт не так, Олег ставит барьер и мы отступаем. Есть вопросы?

— Что значит «аномальное ядро»? — спрашивает Драгун.

— Не знаю, Лёша сказал помеха. Ядро, которое создаёт помехи для Печати Эха. Значит, оно излучает. Не как обычное. Обычное пассивное. Это активное. Может, защищается. Может, атакует. Не знаю.

— И ты идёшь? — Драгун смотрит на Виктора. Не с вызовом, а с уважением. Сранг, который спрашивает Bранга: ты уверен?

— Иду. Еще Вопросы есть?

Тишина. Вопросов нет. Вопросы внутри, где их никто не слышит.

Идём.

Цех пять. Вход через пролом в стене, не через ворота. Ворота завалены кирпичом и бетоном, как будто что-то ударило изнутри. Пролом неровный, с рваными краями, и от него идёт жар, как из печи.

Я иду первым, и жар обхватывает, как горячая влажная рука. Пот выступает мгновенно, дышать тяжело, как в сауне.

Зона внутри уже была заводом не завод. Внутри другой мир. Цех пять в Зоне не искажённая копия, как в прошлые разы. Это иное место, пространство, которое не имеет отношения к заводу. Стены живые, пульсирующие, но не из кирпича, а из кости. Белой, матовой, с трещинами, из которых льётся свет. Не красный, как раньше, а белый. Ослепительный, как солнце в полдень. Пол твёрдый, как камень, от него идёт жар, а на поверхности руны. Символы, которых я не знаю, мерцающие, как надписи на экране. Потолок есть, высокий, и на нём то же, что на полу: знаки, мерцающие, бегущие, как текст, который кто-то пишет.

Это не Зона. Это комната. Чья-то комната. Кто-то живёт здесь.

— Это не нормально, — говорит Женя. Его голос дрожит. Не от страха, а от звука. Печать Звука позволяет ему слышать то, что мы не слышим. — Ядро впереди. Но вокруг него звук. Как… дыхание. Как кто-то дышит. Кто-то большой.

— Большой это сколько? — спрашивает Виктор.

— Не знаю. Больше нас. Больше Олега. Больше всего, что я слышал.

Мы идём, медленно, осторожно. Я впереди, нож в руке. Печать не молчит. Она кричит, не звуком, а ощущением. Голод, который раньше был тихим, стал громким, настойчивым, как собака, рвущаяся с поводка. Я держу, но поводок тонкий.

Зал огромный. Стены из кости, знаки на полу и потолке, свет белый, слепящий. В центре находится ядро.

Ядро не такое, как в прошлые разы. Не сгусток, не шар. Ядро выглядит как кокон. Три метра в высоту, два в ширину, овальный, как яйцо. Поверхность металлическая, тёмная, по ней бегут линии, как по микросхеме, они светятся, от них идёт жар и звук. Низкий, постоянный гул, который звучит не в ушах, а в костях. В Печати. Печать вибрирует в такт, резонирует, откликается.

Кокон живой. Внутри что-то шевелится, дышит, ждёт.

— Вот это ядро, — говорит Виктор. В его голосе не страх, а восхищение. Охотник, который видит трофей. — Такое не видели ни в одном отчёте. Никогда.

— Может, потому и не видели, что не выходили? — говорит Драгун. Не пессимист. Реалист.

— Берём, — говорит Виктор. — Олег барьер. Остальные на позиции. Морозов, не подходи. Стой. Обозначен. Если что-то из кокона вырвется побежишь. Мы встретим.

Я стою в десяти метрах от кокона, нож в руке. Печать рвётся. Голод уже не шёпот, а крик: «Ещё! Ещё! Ещё!».

Виктор подходит к кокону. В руке контейнер. Открывает, протягивает к поверхности кокона.

Кокон взрывается.

Не как бомба, не как огонь. Как рождение. Поверхность лопается и изнутри вырывается энергия, белая, ослепительная, как вспышка камеры. Все отшатываются. Я закрываю глаза, а когда открываю вижу Стража.

Тварь трёхметровая, гуманоидная: две руки, две ноги, голова. Но не человек. Тело соткано из металла и тьмы. Металл не сталь, не железо. Что-то другое. Живой металл, который течёт, как жидкость, и твердеет, как камень. Тьма между пластинами металла, в швах, в трещинах. Тьма движется, как дым, и она живая. Голова без лица: гладкая металлическая сфера, на ней два глаза. Не глаза, а щели. Горизонтальные, узкие, из них льётся белый свет, такой же, как у ядра.

Страж стоит. Смотрит. Не на Виктора, не на Олега. На всех одновременно. Как будто видит весь зал, всю группу, каждого из нас и считает.

Тишина около трех секунд. Печать замолкает. Голод исчезает. Вместо него приходит холод. Внутренний. Не от Печати, от меня. От понимания: это не монстр. Это нечто, чему нет названия. Нечто, что родилось из аномального ядра, ждало, вылупилось.

Виктор бросается.

Bранг. Печать Клинка. Два ножа, вакуумный слой, скорость, отточенная годами Зон. Виктор летит, как стрела, ножи входят в Стража: в грудь, в горло, в то, что должно быть горлом.

Страж не двигается. Ножи входят и застревают. Вакуумный слой гаснет, как свеча, на которую дунули. Печать Клинка не работает. Bранг не работает. Ножи в металле, металл течёт и поглощает их, как вода поглощает камни. Ножи исчезают.

Виктор отшатывается. Без оружия. Bранг, без оружия, перед тем, что ест Печати.

Страж двигается. Один удар. Рука металлическая, огромная, как дверь, бьёт Виктора в грудь. Виктор летит: десять, пятнадцать метров. Удар о стену, стена прогибается. Виктор падает.

Я бегу. Не потому что хочу. Потому что ноги несут. Они знают: Виктор на полу, Страж над ним, и есть десять секунд. Десять секунд и Виктор мёртв.

Но он не мёртв. Он встаёт. Bранг. Тело, закалённое Зонами, Печатью, годами. Кости трещат, но держат. Он встаёт, смотрит на Стража, и я вижу в его глазах не страх, а понимание: это выше. Это не его уровень. Это не его бой.

— Все уходите! — кричит Виктор. — Сейчас! Олег барьер! Остальные к выходу!

Олег бьёт. Барьер появляется полусфера, голубая, плотная, между Стражем и группой. Страж бьёт барьер, но барьер держит. Олег кричит от усилия. Bранг против того, что выше его по силе. Барьер трещит, но держит. Секунду. Две.

— Уходим! — снова кричит Виктор. Он на ногах, но согнут, рука прижата к груди рёбра. — Все! К выходу! Морозов, беги!

Все бегут. Драгун первый, копьё в руке, но не бьёт. Умный. B-раноговый монстр не его уровень. Марат прыгает, телепортируется на два метра к выходу. Женя бежит, спотыкается, встаёт, бежит. Серый исчезает. Тень. Олег отступает, барьер двигается с ним, закрывая группу. Виктор последним, хромая, сплёвывая кровь.

Я бегу к выходу, к пролому в стене, через который вошли. Десять метров. Пять.

Страж обходит барьер. Не пробивает, просто обходит. Боковой шаг, три метра в секунду, и барьер позади него. Олег кричит, потому что Страж за барьером, и барьер бесполезен. Олег поворачивается, барьер перестраивается. Но поздно. Страж бьёт, не рукой, а тьмой. Из швов металла вырывается тьма, как щупальце, хватает Олега за ногу. Олег падает. Барьер гаснет. Печать Стены гаснет, как Печать Клинка у Виктора. Страж ест Печати.

— Беги! — кричит Олег. Не мне всем. Но все уже бегут. Драгун у выхода, копьё направлено в зал, прикрывает. Марат снаружи. Женя снаружи. Серый снаружи. Виктор хромает, но бежит.

Я не успеваю.

Страж между мной и выходом. Не физически. Он контролирует пространство. Тьма из его тела тянется по полу, стенам, потолку и закрывает всё. Тьма словно стена.

Виктор у выхода, снаружи. Он обернулся. Видит, что я внутри. Смотрит. Одна секунда. Две.

— Прости, — говорит он тихо, так тихо, что я едва слышу. — Я не могу.

Он уходит. Драгун следом. Все уходят. Разлом сужается. Зона закрывается. Без ядра. Без монстров. Просто закрывается. И я остаюсь внутри.

Страж поворачивается ко мне. Щели-глаза смотрят. Белый свет из щелей яркий, холодный, как прожектор. Страж стоит в трёх метрах. Не двигается. Смотрит.

Я стою. Нож в руке. Руки трясутся, ноги не держат. Страх не фон, не шум. Страх это всё. Воздух, свет, тьма, пол, стены… Страх единственное, что есть.

Страж делает шаг и от него дрожит пол. Знаки мерцают. Тьма колышется. Я отшатываюсь и упираюсь спиной в стену твёрдую, холодную, будто из кости. Бежать некуда.

Страж делает ещё шаг, теперь между нами всего два метра. Я вижу его тело: металл не статичен, он текучий. Пластины двигаются, словно чешуя змеи, а между ними тьма, живая, с мерцанием внутри. У него нет глаз. Вместо них осколки чего-то, что когда-то было, чего-то, что Страж поглотил. Как и меня он готов поглотить.

Страж медленно поднимает руку. Она вытягивается на три метра, металлическая, а на «ладони» клубится тьма, и она тянется ко мне. К моей Печати. Я чувствую это, и Страж тоже чувствует мою Печать, не как монстры чувствуют эссенцию, тепло или движение. Он чувствует именно Печать. Печать Пустоты.

И я тоже чувствую его не зрением и не слухом, а самой Печатью. Печать кричит, но не от голода, а от боли. Страж давит, и Печать давит в ответ. Две Печати, две силы, а между ними я.

Я падаю на колени. Нож выпадает из руки. Ладони упираются в пол, голова опущена. В ладони вспыхивает боль Печать горит, но уже не голодом, а жаром, словно к коже прижали раскалённое железо. Чёрный круг на ладони больше не был чёрным, он стал белым, как сам Страж. Печать резонирует с ним, откликается, узнаёт.

И тогда я понимаю не умом, а самой Печатью: Страж не монстр. Страж это Печать, обретшая форму. Как моя, но другая. Печать, которая не в ладони, а стала телом, которая съела своего носителя и заняла его место.

Страж опускает руку. Он не бьёт, а касается мягко, почти по врачебному, будто проверяет пульс. Металлический, ледяной палец касается моего лба, и мир замирает.

Это не метафора: мир действительно замирает. Тьма застывает, знаки на полу останавливаются, свет из щелей Стража гаснет, звук исчезает. Я не дышу, не моргаю, не двигаюсь — время остановилось.

Перед глазами возникает интерфейс. Не экран, не голограмма, не проекция, он прямо в голове, как чужое воспоминание или сон, который видишь наяву. Я читаю символы и понимаю их, словно Печать сама переводит.

Уровень: 1

Печать: Пустота

Ранг: F

Сила: 7

Ловкость: 12

Выносливость: 9

Восприятие: 8

Воля: 5

Навык: Поглощение (ранг 1) - Позволяет поглощать остаточную эссенцию из мёртвых существ при касании. Объём поглощения ограничен вместимостью Печати. Скорость поглощения зависит от ранга навыка.

Особенность: Пустота - Печать не излучает эссенцию. Печать не регистрируется стандартными методами определения ранга. Печать не имеет потолка развития.

Внимание: достигнут порог активации. Первый контакт с аномальной эссенцией зафиксирован. Печать Пустоты переходит в активный режим.

Я читаю и не верю, или верю, но не хочу принимать. Уровень, характеристики, навык… Всё это похоже на RPG, в которую я играл в школе на самодельном компьютере. Но теперь это не игра.

Мир возвращается: тьма снова движется, знаки бегут по полу, свет вспыхивает, звук возвращается. Я делаю вдох, чувствую боль в ладони, вижу перед собой Стража. Но он не атакует. Стоит и смотрит, будто ждёт чего-то. И я чувствую: он знает, что я вижу интерфейс, и наблюдает за моей реакцией.

Я поднимаю левую руку. Печать горит белым светом, как у Стража, но теперь это не голод это сила. Пусть немного, пусть всего лишь уровень 1, ранг F, навык первого ранга, но это уже не пустота. Это что-то.

И тут я замечаю тело на полу, в трёх метрах у стены. Это Женя. Он не успел выбежать, упал, когда Страж ударил тьмой. Женя лежит неподвижно. Я не вижу, дышит ли он, но чувствую остаточную эссенцию, угасающую. Жив он или мёртв, но в нём ещё есть эссенция, и моя Печать тянется к ней.

Я ползу к нему на четвереньках, как когда-то в Eзоне, в самый первый раз. Страж не двигается, просто наблюдает. Я не знаю, чего он ждёт, но тоже жду каждого своего движения, каждого вдоха.

Женя жив. Дышит редко и слабо. На виске рана, тёмный ожог, похожий на след тьмы. Но он жив, и в нём ещё осталась эссенция Dранга, немного, но есть. Печать голодна, и я тоже.

Касаюсь ладонью его груди. Печать вспыхивает. Но теперь это не ручеёк, не тонкая струя это поток. Я чувствую, как эссенция перетекает из тела Жени через мою кожу, через Печать в меня. Тепло, жар, жизнь, чужая, но настоящая. Женя вздрагивает не от боли, а от потери. Эссенция уходит из него и вливается в меня. И я поглощаю её.

Перед глазами снова текст:

Поглощение. Остаточная эссенция: 23 единицы.

Уровень: 2.

Сила: 8 (+1)

Выносливость: 10 (+1)

Воля: 6 (+1)

Я вижу цифры, вижу изменения. Уровень поднялся до второго, характеристики выросли. Впервые за три года Печать дала мне силу. Не много, но достаточно, чтобы почувствовать разницу.

Вместе с эссенцией приходит голос, не мой и не голос Печати, а обрывок сознания Жени: его страх, паника, боль. «Не хочу умирать», мысль о маме, темнота и паника, всё это вспыхивает внутри меня, как эхо в пустой комнате.

Я резко отдёргиваю руку. Печать гаснет, поток обрывается. Женя остаётся лежать, бледнее, слабее, но всё ещё дышит. Я не убил его. Я перехватил ту часть эссенции, которая утекала, как вода из разбитого стакана: просто подставил ладонь и поймал.

Но голос Жени остаётся внутри - тихий, далёкий, как шёпот за стеной: «Не хочу». И не уходит.

Я встаю. Тело ощущается иначе: рёбра, которые ныли после прошлой Зоны, больше не болят; руки, что дрожали, теперь держат; ноги уверенно стоят. Уровень 2 — не так много, но достаточно, чтобы стоять прямо.

Страж по прежнему здесь, смотрит на меня своими щелями-глазами. И я вдруг понимаю не умом, а Печатью: он не враг. Он экзаменатор. Он проверял, способен ли я поглощать, расти, становиться сильнее.

Страж отступает сначала на шаг, потом ещё на один. Тьма расступается, и пролом в стене становится виден. За ним, серый, обычный, «мёртвый» свет внешнего мира.

Страж поворачивается спиной и уходит в глубину Зоны, в самую тьму. Не исчезает, не растворяется, просто уходит, как тот, кто завершил свою работу.

Зона закрывается: стены замирают, знаки гаснут, тьма рассеивается. Кость снова становится обычной мёртвой костью, металл тускнеет и будто ржавеет, свет гаснет.

Я хватаю Женю под мышки и тащу к выходу. Ноги скользят, руки горят, спина ноет, но я тяну. Женя кажется легче, чем должен быть, Dранг, потерявший часть эссенции, стал почти невесомым. Словно я забрал не только эссенцию, но и часть его веса, часть его жизни.

Наконец мы у выхода. Холодный, мокрый, обычный воздух, снег, серое небо, тусклый фонарь, мёртвый завод. Зона закрылась, разлом исчез, стена снова цела, будто ничего и не было.

Кладу Женю на землю и проверяю пульс. Он есть, но слабый. Женя дышит. Я не убил его, я забрал лишь то, что утекало. Но внутри по-прежнему звучит его голос: тихое, бесконечное «не хочу», которое не уходит.

Дрожащими руками достаю телефон, набираю Косте, моему Косте, не Драгуну.

— Кость, — голос хриплый, будто я не пил целые сутки, — забери меня. Завод, цех пять. Быстро.

— Морозов? Что случилось? Ты как…

— Просто приезжай. Быстро.

Костя приезжает через двадцать минут. Его «Лада» с ржавым крылом останавливается рядом, из окна торчит сигарета. Он выходит, видит меня, сидящего на снегу, и Женю рядом, бледного, без сознания.

— Что…

— Помоги занести в машину.

Мы укладываем Женю на заднее сиденье. Кость молчит, пока мы не садимся.

— Кто это?

— Женя. Dранг. Из группы.

— Из группы? А где остальные?

— Ушли.

— Ушли? А ты?

— Я остался.

Костя смотрит на меня долго. Сигарета тлеет, пепел падает на колено, но он не стряхивает его.

— Морозов, ты бледный, почти как он. Что там случилось?

— В больницу его. Потом расскажу.

Костя заводит машину. Мы едем. Женя лежит на заднем сиденье без сознания, а я держу его за руку, на всякий случай, чтобы успеть поймать, если пульс остановится. Но он не останавливается. Женя дышит. Я забрал часть, но оставил ему жизнь.

А голос Жени по-прежнему внутри: тихое, далёкое «не хочу умирать». Оно не уходит, и я не знаю, уйдёт ли когданибудь.

В больнице мы оставляем Женю у приёмного покоя. Костя говорит: «Нашли у завода, без сознания». Врач кивает без лишних вопросов. В Петербурге каждый месяц находят людей у заводов, в подвалах, возле Разломов. Все знают, все молчат.

Садимся обратно в машину. Костя закуривает. Теперь дрожат его руки, не мои.

— Рассказывай.

И я рассказываю всё: про кокон, про Стража, про Виктора без оружия, про Олега, у которого не выдержал барьер, про тьму, закрывшую выход, про Женю на полу, про вспыхнувшую Печать, про поглощение, про уровень, про голос внутри.

Костя долго молчит. Сигарета догорает до фильтра, он выбрасывает её и достаёт новую.

— Уровень, — повторяет он наконец. — Как в игре.

— Как в игре.

— И голос. Чужой. Внутри.

— Да.

Он выдыхает, дым оседает на лобовом стекле. За окном падает снег, город спит.

— Морозов, ты хоть понимаешь, что сделал?

— Поглотил.

— Не просто поглотил. Ты активировал Печать. Впервые. Ту, что три года была мёртвой. Она ожила и дала тебе систему: уровни, характеристики, навыки. Это не Fранг и не Dранг — это что-то совсем другое.

— Я понимаю.

— Нет, ты не понимаешь. Ты не знаешь, что это значит. А я скажу: это значит, что ты можешь расти. Без предела, без потолка. Каждая тварь, каждый монстр, каждая капля эссенции это еда. Ты ешь и становишься сильнее. Ты ешь и получаешь голоса. Чужие, мёртвые, прямо в голову.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. Ты не представляешь, что будет, когда голосов станет десять, двадцать, сто. Ты не знаешь, где кончаешься ты и начинаются они. Ты не знаешь, останешься ли собой.

Я молчу. Потому что он прав. И потому что я уже не знаю ответа. Голод Печати сливается с моим голодом, жажда Печати с моей жаждой, голос Жени с моим голосом. Граница между нами стирается, и я не понимаю, где теперь заканчиваюсь я.

— Кость, я должен был. Женя умирал, эссенция уходила. Я просто перехватил её.

— Перехватил, — усмехается он. — Хорошее слово. Как у вора. Перехватил. Не украл, не отобрал. Перехватил. Ты вор, Морозов. Вор, который крадёт у мёртвых. Или у живых, которые ещё не успели умереть.

Закрываю глаза. Внутри звучит голос Жени: «Не хочу». А мой голос тихо отвечает: «Я тоже не хочу. Но я должен. Ради матери. Ради операции. Ради этих четырёхсот тысяч. Ради того, чтобы голод наконец утих».

— Отвези меня домой, — прошу я.

— Домой, — кивает Кость. — Там мать, каша, улыбка, тихое «вернись». А ты вернёшься с чужим голосом в голове и с Печатью, которая ест людей. Вернёшься, будешь есть кашу и слушать, как Женя кричит «не хочу» внутри. Нормально. Всё нормально.

Он везёт меня домой. Мы молчим. За окном мелькают фонари, падает снег, город живёт своей обычной жизнью.

Выхожу у подъезда. На третьем этаже спит кошка. Ключ в замке, поворот, дверь открывается. Тишина.

Мать либо спит, либо старается не кашлять, чтобы я не слышал.

Захожу в комнату, сажусь на кровать и поднимаю ладонь. Печать — чёрный круг с белой каймой. Теперь она не красная, как раньше, а белая, цвет того, что я поглотил, цвет Печати, ставшей телом.

Смотрю на цифры, всплывающие перед глазами:

Уровень: 2

Печать: Пустота

Навык: Поглощение (ранг 1)

Голоса: 1

Один голос — один Женя, который шепчет «не хочу» где-то внутри.

Ложусь, закрываю глаза. Темнота, тишина. И в этой тишине звучит чужой шёпот: «Не хочу». Мой голос тихо отвечает: «Я тоже».

Тишина. Голод. Печать, которая молчит и ждёт. И я, который тоже молчит и ждёт. Между нами — тонкая, почти прозрачная стена, которая с каждым новым уровнем становится всё тоньше.

Я засыпаю. Без снов. С голосом внутри, с голодом внутри, с Печатью, которая проснулась и уже не уснёт.

Утром — каша, мать, улыбка.

— Вернулся.

— Вернулся.

— Ты бледный.

— Устал. Володя много грузил.

Она не верит. Я знаю. Она знает, что я знаю. Мы улыбаемся, пьём чай и молчим. Между нами пропасть, на край которой никто не решается посмотреть.

Иду на склад, грузить коробки. Обычный день. Нормальная жизнь. Только жизнь теперь совсем не нормальная. Теперь это жизнь на уровне 2, с навыком «Поглощение», с одним чужим голосом внутри и с постоянным голодом. Жизнь, где мать медленно умирает, а я вынужден есть чужие жизни, чтобы спасти её.

Мусор Fранга? Да, раньше это было так. Теперь я не знаю, кем я стал. Знаю только, что теперь я другой.

Иду по улице. Снег падает, под ногами лужи, впереди — день, ничем не отличающийся от вчерашнего. День, который начинается с каши и заканчивается шёпотом за стеной. День, в котором я грузчик и охотник, сын и вор, человек и Печать.

А где-то на ладони, под кожей, под бинтом, чёрный круг с белой каймой молчит и ждёт. И я жду вместе с ним. Не знаю чего. Но жду.

Глава 5

Пять дней после завода я не выходил из дома. Не потому что боялся, а потому что тело не слушается.

Это не похоже на последствия вылазки в Eзоны, когда руки трясутся от адреналина, а ноги становятся ватными. Не похоже и на состояние после рейда Cранга, когда рёбра горят и больно дышать. Сейчас всё иначе: тело будто стало новым, чужим. Уровень два дал мне силу, которой раньше не было, и эта сила ощущается как перчатка, надетая на чужую руку: размер вроде подходит, но пальцы сгибаются не туда.

Я поднимаю стакан и сжимаю слишком сильно: стекло трещит. Хватаю дверную ручку и она гнётся. Иду по коридору шаги получаются длиннее, чем нужно, и я едва не врезаюсь в стену, потому что не рассчитал расстояние.

Мать замечает. Конечно она заметит: она медсестра, она видит тела, а моё явно изменилось. Не сильно, не так, чтобы это бросилось в глаза постороннему, но для неё перемены очевидны.

— Кирилл, ты както иначе двигаешься.

— В смысле?

— Быстрее, резче, как будто… не в себе.

— Тренажёрка, мам. Володя поставил в подвале.

Она не верит. Смотрит на мои руки, на ладони, на бинт, под которым прячется Печать. Теперь она уже не чёрная, а чёрнобелая, похожая на дроблёный асфальт. Но мать не спрашивает. У нас сложился свой танец: я вру, она делает вид, что верит, мы оба понимаем, что это притворство, но продолжаем двигаться в этом ритме.

Голод никуда не уходит. Пять дней прошло, а он попрежнему со мной, не растёт, но и не стихает. Он постоянный, как шум холодильника на кухне: его не замечаешь, пока не прислушаешься, а стоит прислушаться и он звучит повсюду. В Печати, в ладони, в груди, в горле. Это не желудочный голод, это голод самой Печати. Она попробовала и теперь хочет ещё.

Голос Жени тоже никуда не делся. Пять дней подряд фраза «не хочу» звучит внутри, как фоновый шум, как забытое включённое радио. Не громко, не мешает, но присутствует. А по ночам становится громче. Когда вокруг темнота и тишина, когда мать не кашляет за стеной и весь мир сжимается до размеров комнаты, голос Жени остаётся единственным звуком, который я слышу.

Я почти перестал спать. Не изза голоса, изза голода и мысли, которую не могу отделить от себя: то ли Печать вкладывает её в сознание, то ли она моя собственная. Мысль простая и настойчивая: «Вернись. Вернись в Зону. Там еда. Там сила. Вернись».

На пятую ночь я не выдерживаю и звоню Виктору.

— Морозов, — его голос ровный, как всегда: не радостный, не злой, просто деловой. — Ты живой. Хорошо. Я думал, ты… нет.

— Я живой, Женя тоже, в больнице, но живой.

— Знаю. Мне сказали. Ты вытащил его от туда. Хорошо.

— Виктор, Зона закрылась?

Пауза. Длинная. Слышу, как он дышит, как подбирает слова.

— Нет, не закрылась.

— Что?

— Разлом закрылся, но Зона не схлопнулась. Ведомство проверило: структура частично сохранена. Цех пять аномальный. Разлома нет, но пространство внутри живое. Не активное, но живое. Марина Вольская в шоке. Говорит, что такого не видела: Зона без Разлома. Зона, которая держится на… чёмто. Не на ядре. Ядро родило Стража, и Страж ушёл вглубь. Зона держится на нём. Он её ядро.

Страж. Страж жив. Страж внутри. Страж это ядро.

— И что?

— И ничего. Ведомство не лезет. Аномальная Зона без Разлома не их профиль. Ждут. Но Зона не закрывается. И Страж не выходит. И никто не входит. Кроме тебя.

— Кроме меня?

— Морозов, ты единственный, кто вышел оттуда. Страж отпустил тебя. Почему не знаю. Но отпустил. Значит, ты чтото значишь. Для него. Для Зоны. Для всей этой системы. Я не лезу. Но если захочешь вернуться я прикрою снаружи. Не пойдём вместе: я не пойду туда, где Страж ест Печати, но снаружи постою. Если выйдешь хорошо. Если нет звоню в Ведомство.

— Зачем мне возвращаться?

Снова пауза. Виктор не любит вопросов, на которые у него нет ответов. Но всё же отвечает:

— Не знаю. Может, есть причина, которую знаешь только ты. Может, это голод. Я видел твоё лицо, когда ты поглощал энергию Жени. Видел. Ты хотел. Не «надо было», а именно хотел. Это разные вещи. Я не сужу. Просто говорю: если голод ведёт туда, где есть еда, рано или поздно ты туда пойдёшь. Лучше рано, когда я жду снаружи, чем поздно, когда никто не ждёт.

Он прав. Ненавижу, что он прав, но он прав.

— Завтра, — говорю я.

— Завтра, — повторяет он и вешает трубку.

Утро. Каша. Мать.

— Мам, я задержусь сегодня.

— Знаю.

— Ты не спрашиваешь, куда.

— Я перестала спрашивать, когда ты стал приносить деньги, которых не бывает на складе. Не спрашиваю, потому что ответ страшнее вопроса. Но я слышу, Кирилл. Слышу, как ты дышишь по ночам. Как бормочешь. Не свои слова. Чужие. Я медсестра. Я знаю, что это не сон и не бред. Это чтото другое. И я боюсь. Не за себя, за тебя.

Я обнимаю её. Она маленькая, лёгкая, словно птица. Чувствую, как быстро и неровно бьётся её сердце. В голове мелькают медицинские термины: почки, креатинин, мочевина. Сто двадцать пять тысяч в рюкзаке. Двести семьдесят пять не хватает. Страж - это ядро. Ядро — эссенция. Эссенция — деньги. Деньги — жизнь матери.

— Я вернусь, мам.

— Ты всегда это говоришь.

— И всегда возвращаюсь.

— Пока всегда. Пока не однажды.

— Не однажды. Не сегодня.

Она отстраняется и смотрит на меня. Глаза серые, влажные, но она не плачет. Она вообще не плачет при мне, плачет в ванной, за закрытой дверью, чтобы я не слышал.

— Иди, — говорит она. — И вернись.

Иду.

Завод. Цех пять. Виктор стоит у пролома один. Без группы, без оружия. Руки в карманах, лицо каменное.

— Один? — спрашиваю я.

— Один. Это твой бой, Морозов. Не мой. Я не полезу туда, где хозяйничает Страж. Я здесь. Если выйдешь чай, кофе, что хочешь. Если нет звоню в Ведомство.

— Спасибо, Виктор.

— Не благодари. Благодарность после. Если будет после.

Подхожу к пролому. Тот же, что и в прошлый раз: рваные края, кирпич, бетон. Но жар другой не такой сильный, как раньше. Слабый, тёплый, словно угли, которые догорают. Зона жива, но слабее. Страж слабее.

Достаю нож, проверяю лезвие острое. Захожу.

Внутри всё не так, как в прошлый раз. Зал тот же: кости, знаки, свет. Но теперь всё тусклее. Знаки на полу не бегут, а медленно мерцают, как звёзды, которые гаснут. Стены не пульсируют, а застыли. Свет не белый, а серый, похожий на пепел. Зона умирает медленно, но неумолимо.

«Страж умирает?» — думаю я. Нет. Скорее, спит. Слабеет. Ядро почти выработано. Без нового Разлома, без притока эссенции Зона иссякает. И Страж иссякает вместе с ней.

Это шанс. Возможно, единственный.

Иду вглубь: мимо костяных стен, мимо погасших знаков, мимо тьмы, которая застыла, как лёд. Ноги ступают по камню, не по чемуто мягкому. Тишина здесь не гул, а настоящая мёртвая тишина.

Зал в глубине тот же, что и раньше, но изменился. Кокон исчез. На его месте Страж. Он не стоит, а сидит на полу в центре зала: голова опущена, руки на коленях. Металлическое тело тусклое, не блестит, а выглядит матовым, словно старая монета. Тьма между пластинами не течёт, а застыла, как грязь. Щелиглаза не горят, они тёмные, пустые, закрытые.

Страж спит. Или медитирует. Или умирает. Я не знаю. Но чувствую это Печатью. Она не кричит, не голодает, она шепчет, осторожно, как охотник, увидевший дичь и не желающий её спугнуть: «Еда. Еда. Много. Большая. Сильная. Еда».

Останавливаюсь в десяти метрах от Стража. Нож в руке. Печать на ладони мерцает, чёрнобелая. Думаю. Не голодом, головой.

Страж — Bранга или выше. Я — второй уровень. Сила — 8, ловкость — 12, выносливость — 10. Это Dранг, может, C. Точно не B и не выше. В прямом бою я труп: три секунды, как говорил Виктор. Страж убьёт одним ударом. Нож не поможет. Печать Клинка не помогла, мой нож тем более.

Но в прошлый раз Страж отпустил меня. Не атаковал, когда я поглощал остаточную эссенцию из Жени. Ждал. Хотел увидеть. Может, и сейчас не нападёт. Может, снова ждёт. Но я не могу рассчитывать на «может». Должен рассчитывать на «если».

Если Страж слабее, чем в прошлый раз. Если Зона истощает его. Если я смогу подойти. Если смогу коснуться. Если Поглощение сработает на нём.

В прошлый раз я поглотил остаточную эссенцию из живого, но слабого Dранга. Двадцать три единицы. Теперь передо мной Страж Bранга или выше: сотни, тысячи единиц. Если поглощу его целиком, взлечу на много уровней, может даже на десяток или больше.

Но Страж не Женя. Не лежит. Не умирает. Он спит. И если я коснусь его, он проснётся и ударит и тогда я труп.

Долго думаю. Минуту, две. Печать шепчет. Голод ноет. Женя в голове впервые за пять дней молчит. Может, потому что чувствует: то, что я собираюсь сделать, уже не «не хочу», а «хочу». И Женя, который всегда говорит «не хочу», не знает, что делать с тем, кто теперь хочет.

Решаю. Не головой. Не Печатью. Тем, что между ними, тем, что решает, когда голова не может.

Иду.

Один шаг. Два. Три. Тишина. Страж не двигается. Четыре. Пять. Шесть. Сердце стучит, как молот, в ушах гул. Печать горит, ярко, словно фонарь. Семь. Восемь. Девять. Расстояние сокращается: три метра, два, полтора.

Страж шевелится. Не просыпается, просто шевелится. Голова поднимается медленно, как у того, кто услышал звук, но не понял, что это. Щелиглаза открываются не горят, а тускло светятся, серые, как небо за окном. Он видит меня. И я вижу в его глазах не угрозу, не гнев, не голод, усталость. Страж устал. Зона истощает его, он слаб и знает об этом. И знает, что я пришёл.

Мы смотрим друг на друга. Три секунды. Пять. Страж не атакует. Я не отступаю. Между нами полтора метра, и в этих полутора метрах всё: голод, страх, сила, слабость, жизнь, смерть.

Делаю последний шаг. Полметра. Страж не двигается, только смотрит. Поднимаю левую руку. Печать горит белым, как в прошлый раз. Голод уже не шёпчет, он кричит: «Еда! Еда! Еда! Коснись! Пей! Ешь!»

Касаюсь.

Рука ложится на грудь Стража. Металл холодный, не горячий, как раньше, холодный, словно мёртвый. И Печать вспыхивает.

Поглощение.

Источник: Страж Зоны.

Ранг: B+.

Поток эссенции: 47 единиц.

Поток, не ручеёк, не струя, а целая река. Чувствую, как эссенция течёт из Стража через металл, через тьму, через контакт в меня. Жар. Сила. Жизнь. Чужая, огромная, давящая. Тело кричит, кости трещат, Печать горит, как факел. Голод ликует. Я пью.

Страж реагирует не сразу, через секунду, а может, через вечность. Глаза вспыхивают, уже не серые, а белые, яркие, как фары. Рука медленно поднимается, так двигается тот, просыпается и не понимает, что происходит, но чувствует боль, потерю. Ктото пьёт. Ктото забирает.

Удар.

Рука Стража бьёт меня в грудь не в полную силу, слабо, вяло, словно толчок. Но я лечу, пролетаю пять метров и врезаюсь в стену. Кость трещит, спина горит, воздух вышибает из лёгких. Падаю на пол, на камень. Боль ослепляет, белая, резкая.

Поглощение прервано.

Получено: 47 единиц.

Уровень: 3.

Сила: 10 (+2)

Ловкость: 13 (+1)

Выносливость: 11 (+1)

Восприятие: 9 (+1)

Воля: 7 (+1)

Уровень три. Сила десять, не много, но больше, чем было. Тело держится. Боль отступает не исчезает, но становится тише. Встаю.

Страж стоит. Встал после удара. Вижу, что он изменился: пластины на теле потускнели ещё сильнее, тьма между ними высохла, как грязь на солнце. Движения медленнее, глаза тусклее. Он потерял силы. Я забрал их. Сорок семь единиц, немного для него, но достаточно, чтобы он стал слабее.

И тут я понимаю механику. Не головой, а Печатью, которая теперь не просто голодает, а знает, как голодать. Печать Пустоты не убивает, она вытягивает, как вампир, как пиявка, как трубочка, вставленная в тело и пьющая. Я не могу победить Стража в прямом бою: он сильнее, тяжелее, бронированнее. Но у него есть запас эссенции, как батарея. Я вынимаю заряд. Касание за касанием. Каждое забирает часть силы. Рано или поздно батарея сядет.

Семь касаний. Не знаю, почему именно семь. Может, подсказывает Печать, может, я сам считаю. Но чувствую: нужно семь. Семь раз приблизиться. Семь раз коснуться. Семь раз быть почти убитым и выжить.

Первое касание уже было. Сорок семь единиц. Удар в грудь. Я жив. Один из семи. Осталось шесть.

Встаю. Тело теперь третьего уровня сильнее, чем раньше. Не намного, но достаточно. Нож в руке не для боя, а для отвлечения. Если брошу его в голову Стража, тот повернётся, и я смогу подойти с другой стороны. Примитивно, но я не Bранг и не Виктор. Я Fранг, который учится выживать.

Бросаю нож в сторону головы Стража. Не для урона, для звука. Нож звякает о металл и отскакивает. Страж поворачивается вправо, рука тянется к ножу, чистый рефлекс существа, привыкшего реагировать на угрозу.

Прыгаю влево, к левому боку Стража. Рука вперёд. Ладонь ложится на рёбра, туда, где пластины расходятся, где тьма тоньше, а металл мягче.

Поглощение.

Источник: Страж Зоны.

Ранг: B+.

Поток эссенции: 38 единиц.

Второе касание. Поток слабее, но есть. Эссенция течёт, я пью, Страж дёргается, чувствую, как под металлом сокращаются мышцы, как он поворачивается и рука летит ко мне.

Удар в плечо. Не в полную силу, но достаточно. Я снова лечу, кость хрустит, вывих. Боль жгучая, красная. Качусь по полу, рука не слушается, ножны за поясом впиваются в бок.

Поглощение прервано.

Получено: 38 единиц

Уровень: 3 (прогресс: 85/100)

Недостаточно для нового уровня, но близко. Страж слабеет, я вижу это: пластины на левом боку потрескались, тьма рассыпалась, как пепел, движения стали ещё медленнее.

Два из семи. Осталось пять.

Вправляю плечо. Зубы стиснуты, глаза мокрые. Хруст. Боль сначала острая, потом тупая, потом ноющая. Рука слушается не полностью, но достаточно. Третий уровень даёт выносливость, которая помогает терпеть. Не исцеляет, но позволяет держаться.

Страж стоит и не атакует. Просто ждёт, смотрит тусклыми глазами. Вижу в них не усталость, а понимание: он знает, что каждое касание забирает у него силы, знает, что слабеет. Но не уходит. Не бежит. Стоит и ждёт.

Почему? Он мог бы раствориться во тьме, уйти вглубь Зоны, туда, куда я не дотянусь. Но не уходит.

И я понимаю Печатью, не головой: Страж не может уйти. Он — ядро Зоны. Если он уйдёт, Зона схлопнется. Он привязан к этому месту, как дерево к корням, как мать к ребёнку. Не уходит, потому что не может. Ждёт, потому что должен. Принимает, потому что такова его функция, его предназначение, его жизнь.

А я его ем.

Встаю. Третий раз. Страж впереди, в трёх метрах. Иду не бегом, а шагом. Печать горит. Голод не кричит, онпоёт низким, глубоким голосом, как бас под землёй. Песня голода, который близок к насыщению.

Страж поднимает руку. Медленно. Я вижу и не успеваю. Удар в бок. Не рукой, тьмой. Щупальце из шва, чёрное, быстрое, как кнут. Удар по рёбрам, слева. Тем самым, которые трещали в прошлых Зонах. Трещат снова. Я качусь. Кровь во рту. Вкус железа.

Но я не останавливаюсь. Качусь и тяну руку. Ладонь скользит по полу, по камню, по эссенции, которая капает из Стража, из трещин в пластинах. Капля на ладонь. Печать вспыхивает. Слабо, коротко. Но вспыхивает.

Поглощение.

Источник: Страж Зоны (осколок).

Ранг: B+. Поток эссенции: 12 единиц.

Мало. Крошка. Но я на ногах. Встаю. Третий раз. Тело кричит. Рёбра горят. Плечо ноет. Кровь на губах. Но стою. Уровень три. Выносливость — одиннадцать. Не много. Но достаточно, чтобы стоять.

Три из семи. Четыре осталось.

Страж стоит. Пластины трескаются. Тьма осыпается. Глаза тусклее. Он слабеет. Я забираю. Но он не сдаётся. Он стоит, как Виктор стоял. Как Макс стоял. Как те, кто не может уйти, потому что должен стоять.

Я иду. Четвёртый. Страж бьёт. Рука металлическая, медленная. Я уклоняюсь. Не красиво, не грациозно. Грязно, как боксёр, который устал, но держит дистанцию. Удар мимо. Я под рукой. Ладонь на живот. Там, где пластины разошлись, где тьма высыпалась, где металл тонкий, как фольга.

Поглощение.

Источник: Страж Зоны.

Ранг: B.

Поток эссенции: 51 единица.

Ранг B. Не B+. B. Страж упал. Сорок семь, тридцать восемь, двенадцать, пятьдесят один. Сто сорок восемь единиц. Страж ослаб на ранг. Я чувствую. Поток гуще, сильнее. Страж слабее, и эссенция течёт легче, как вода из треснувшего стакана.

Страж кричит. Не звуком. Тьмой. Из трещин выброс тьмы, как пар, как дым, как крик, который не слышен, но чувствуется. Тьма бьёт меня. Не рукой, не щупальцем. Волной. Волна тьмы, которая проходит сквозь, как рентген, как ледяная вода. Боль не физическая. Глубже. Внутри. В Печати. В голове. В том, что я не могу назвать.

Поглощение прервано.

Получено: 51 единица.

Уровень: 4.

Сила: 12 (+2)

Ловкость: 14 (+1)

Выносливость: 13 (+2)

Восприятие: 10 (+1)

Воля: 8 (+1)

Навык: Поглощение (ранг 2).

Ранг два. Навык вырос. Поглощение быстрее, сильнее, эффективнее. И я чувствую: радиус больше. Не только при касании. На расстоянии сантиметров. Слабо, медленно, но тянет. Печать стала глубже. Воронка шире.

Четыре из семи. Три осталось.

Я встаю. Четвёртый раз. Тело уровень четыре. Сила — двенадцать. Не много для B. Но Страж уже не B+. Страж — B. И слабеет. И я становлюсь сильнее. Каждое касание я забираю, он теряет. Кривая пересекается. Когда пересечётся полностью он умрёт. Или я. Кто первый.

Страж не атакует. Стоит. Качается. Тело разрушается. Пластины осыпаются, как чешуя с больной рыбы. Тьма не тьма, а пыль, серая, мёртвая. Глаза почти закрыты. Щели тонкие, как линии карандаша.

Он не атакует. Он ждёт.

И я понимаю. Не Печатью. Головой. Сердцем. Тем, что осталось от меня, от Кирилла, от человека, который грузит коробки. Страж не атакует, потому что не может. Не потому что слаб. Потому что это его роль. Он экзаменатор. Он проверял меня в прошлый раз. Он проверяет сейчас. Каждое касание это экзамен. Каждое выживание - ответ. Он стоит и принимает, потому что это его предназначение. Он не может уйти. Он не может сдаться. Он может только стоять и отдавать то, что я забираю.

И я забираю.

Пятое касание. Я подхожу. Страж поднимает руку. Не бьёт. Протягивает. Ладонью вверх. Как нищий, который просит. Или как врач, который предлагает руку. Я касаюсь. Ладонь на ладонь. Металл на кожу. Печать на Печать. Потому что Страж — это Печать. И моя Печать знает его Печать. Резонанс. Вибрация. Две Печати, которые звучат на одной частоте.

Поглощение.

Источник: Страж Зоны.

Ранг: B-.

Поток эссенции: 64 единицы.

Ранг B-. Страж падает. Быстро. С каждым касанием быстрее. Эссенция течёт не струйкой, а потоком, и я пью, и Страж качается, и пластины осыпаются, и тьма рассыпается, и металл под ними не металл, а что-то серое, мягкое, как глина.

И голоса. Не один. Не Женин. Их много. Страж поглощал до меня и других людей, тварей, Печати. Страж ел, как я. Страж рос, как я. И теперь я ем его, и его голоса становятся моими. Не слова. Ощущения. Обрывки. Страх, боль, решимость, отчаяние, любовь, ненависть, голод, усталость. Десятки чужих жизней, которые проходят сквозь меня, как ток сквозь провод. Не задерживаясь, не оседая, а проходя, и оставляя после себя жар, как после молнии.

Страж бьёт. Последний раз. Не рукой. Головой. Удар головой в мой лоб. Металл о кость. Боль звёздная. Мир белый, потом чёрный. Я падаю. На спину. Кровь из носа, из ушей. Голова гудит, как колокол.

Поглощение прервано.

Получено: 64 единицы.

Уровень: 5.

Сила: 14 (+2)

Ловкость: 15 (+1)

Выносливость: 15 (+2)

Восприятие: 11 (+1)

Воля: 9 (+1)

Пять из семи. Два осталось.

Я лежу. Кровь на лице. Голова раскалывается. Голоса не один, не два. Семь. Семь голосов в голове, и каждый говорит своё: страх, боль, «не хочу», «за что», «мама», «холодно», «темно». Семь чужих смертей, которые теперь мои.

Но я живой. Уровень пять. Сила четырнадцать. C-ранг. Я — C-ранг. За полчаса. За пять касаний. Из F в C. Печать Пустоты не имеет потолка.

Страж стоит. Едва. Тело серое, мягкое, не металлическое. Глаза закрыты. Руки опущены. Он не атакует. Он держится. Как я держался на складе, когда Володя сказал «до семи». Как мать держится на смене, когда почки отказывают. Как тот, кто не может упасть, потому что если упадёт — всё рухнет.

Зона рухнет. Если Страж упадёт — Зона рухнет. И я внутри. И если Зона рухнет, пока я внутри, — я не выйду.

Два касания. Осталось два. Я должен закончить. Быстро. Пока Страж держится. Пока Зона держится. Пока я держусь.

Шестое касание. Я встаю. Тело ноет, но слушается. Уровень пять. Выносливость пятнадцать. Не супергерой, но достаточно. Я иду. К Стражу. Он не открывает глаза. Не поднимает руки. Стоит и дышит. Дышит тьмой, которая не тьма, а пыль. Выдыхает себя.

Я касаюсь. Не ладонью. Обеими руками. Хватаю за плечи. Держу. Печать вспыхивает. Не вспышкой. Постоянно. Белым, ярким, как сварка. И тянет. Не струйкой, не потоком. Рекой. Водопадом.

Поглощение.

Источник: Страж Зоны.

Ранг: C+.

Поток эссенции: 83 единицы.

Ранг C+. Страж упал ещё на ранг. Слабый. Почти мёртвый. Эссенция течёт свободно, как вода из крана, и я пью, и голоса идут, не семь, а десять, одиннадцать, двенадцать, и каждый новый голос — чья-то смерть, чья-то последняя мысль, чьё-то «нет» или «да» или «мама» или «прости».

Двенадцать. Двенадцать голосов. И каждый кричит одновременно, и я не Кирилл, я хор, я толпа, я масса из тринадцати людей, двенадцать из которых мертвы, а один живой, и живой не знает, живой ли.

Страж падает. На колени. Тело серое, мягкое, как глина. Глаза открыты. Тусклые, почти мёртвые. И в этих глазах не усталость, не боль. Принятие. Страж принимает. Как дерево принимает топор. Как мать принимает кашель. Как тот, кто не может сопротивляться и не сопротивляется.

И Страж бьёт. Последний раз. Не рукой. Тьмой. Из того, что осталось от тела, из серой глины, из пыли выброс. Не волна. Копьё. Тьма копьём, в грудь. Прошивает насквозь. Я чувствую, как что-то входит между рёбер, и холод, и боль, и пустота, которая не моя, а его, Стража, его последняя атака, его последняя воля.

Поглощение прервано.

Получено: 83 единицы.

Уровень: 6.

Сила: 16 (+2)

Ловкость: 16 (+1)

Выносливость: 17 (+2)

Восприятие: 12 (+1)

Воля: 10 (+1)

Навык: Поглощение (ранг 2).

Шесть из семи. Одно осталось. Последнее.

Я стою. Тьма-копьё в груди. Не физическое. Энергетическое. Печать болит, не тело. Печать атакована. Страж в свой последний удар вложил не силу, а пустоту. Свою пустоту. Передал мне то, что осталось от его Печати. Не эссенцию. Пустоту. Ничто. И ничто внутри меня борется с чем-то. С Печатью, с эссенцией, с жизнью. Ничто и жизнь, и между ними — я.

Страж на коленях. Тело почти рассыпается. Серое, мягкое, как пластилин, который высох. Глаза открыты, но не видят. Рот открыт. Не рот-щель, как у монстров. Рот. Как у человека. И изо рта звук. Не крик, не стон. Шёпот. Я слышу не ушами. Печатью. И шёпот говорит одно слово:

«Заканчивай.»

Я подхожу. Последний раз. Седьмой. Рука трясётся. Не от страха. От боли. Тьма-копьё в груди, и каждое движение отзывается дикой болью, каждый вдох боль. Но я иду. Потому что надо. Потому что голод. Потому что Страж просит. Потому что мать. Потому что двести семьдесят пять тысяч. Потому что надо.

Я касаюсь. Ладонь на голову. На металлическую сферу, которая уже не металлическая, а глиняная, мягкая, тёплая. Последнее касание.

Поглощение.

Источник: Страж Зоны.

Ранг: D.

Поток эссенции: 127 единиц.

Последний рывок. Вся эссенция, которая осталась в Страже, всё, что держало его и Зону, всё, что было его жизнью и силой и Печатью, течёт в меня. Не река, это потоп. Я не пью, я захлёбываюсь. Тело кричит. Кости трещат. Печать не горит, а взрывается. Белый свет из ладони, из глаз, из рта. Я свечусь, горю.

И голоса. Не двенадцать. Больше. Страж поглотил больше, чем я думал. Десятки. Сотни. Каждая тварь, каждый человек, каждая Печать, которые Страж съел за время своего существования, — все внутри меня. Все кричат. Все говорят одновременно. Все хотят быть услышанными.

Тишина. Нет, не тишина. Гул. Тысячи голосов, которые сливаются в один звук, как шум моря, как гул толпы, как рёв стадиона. И в этом гуле я не слышу себя. Я не Кирилл. Я не Печать. Я все. Я каждый. Я хор мёртвых, который поёт в теле живого.

Страж рассыпается. Не взрывается, не падает. Рассыпается. Как песок. Как пепел. Металл, тьма, глина всё превращается в пыль, и пыль поднимается, и летит, она оседает на полу, на стенах, на мне. Пепел на плечах. Пепел на лице. Пепел в волосах. Пепел того, кто был Стражем. Пепел того, кто был Печатью. Пепел того, кто был экзаменатором.

Зона умирает. Стены замирают. Знаки гаснут. Свет исчезает. Потолок падает. Не физически, а метафорически. Бесконечный потолок сжимается, как зонтик, и небо, которое было тьмой, становится небом. Обычным, серым, петербургским небом. Сквозь обрушенную крышу цеха номер пять. Нормальное небо. Мёртвый цех. Ржавчина. Бетон. Холод.

Поглощение завершено.

Источник уничтожен.

Уровень: 7.

Сила: 19 (+3)

Ловкость: 18 (+2)

Выносливость: 20 (+3)

Восприятие: 14 (+2)

Воля: 12 (+2)

Навык: Поглощение (ранг 3).

Голоса: 12.

Голосов двенадцать. Не сотни, не тысячи. Двенадцать. Я не понимаю почему. Страж поглотил больше. Но в меня перешло двенадцать. Может, остальные рассеялись. Может, не все достаточно сильны, чтобы зацепиться. Может, двенадцать — это предел. Не знаю.

Двенадцать голосов. Двенадцать чужих жизней внутри. Каждый со своим именем, со своей болью, со своим последним словом. Я не знаю их имён. Но чувствую каждого. Как будто двенадцать невидимых людей стоят за моей спиной, и каждый дышит в затылок.

Ноги уже не держат. Я падаю на колени, потом на живот, потом на бок. Пол каменный, холодный, нормальный. Не живой. Мёртвый. Зона закрылась. Я внутри мёртвого цеха, на полу, в пыли, в пепле, и свет серый, из пробоин в крыше, и воздух холодный, нормальный, и далеко звук сирены, и ближе голос:

— Морозов! Морозов!

Виктор снаружи, он зовет меня. Я хочу ответить. Рот открывается, но звук не выходит. Губы двигаются, но голос не мой. Голос двенадцати, которые внутри, и они молчат, и я молчу, и между нами тишина, которая не тишина, а гул, который не слышен.

Мир гаснет, как экран, на котором выключили питание. Последнее, что вижу: серое небо сквозь дыру в крыше. Последнее, что слышу: крик Виктора. Последнее, что чувствую: Печать на ладони горит. Не голодом. Не болью. Светом. Тихим, ровным, как фонарь, который не гаснет.

Потом — ничего.

Потом — сон. Не сон, образ. Не красный туман, не восемь силуэтов. Комната. Маленькая, тёмная, без окон. В комнате двенадцать стульев. На каждом стуле сидит силуэт. Не видно не лица, не тела, лишь силуэты. И каждый силуэт говорит. Не словами, а ощущениями страха и боль. «Не хочу». «За что». «Мама». «Холодно». «Темно». «Прости». «Почему». «Нет». «Ещё». «Помогите». «Я здесь». «Кто ты».

Двенадцать. Двенадцать голосов. Двенадцать стульев. Двенадцать теней. И я в стою в центре, слушаю их, не могу не слушать. Они говорят, и я слышу, и каждый голос как игла в мозг, не острая, а тупая, которая давит, и от давления голова раскалывается, и я хочу закричать, но крик это звук, а звук это мой, а мой звук утонул в их тишине.

И тогда один из силуэтов поднимается. Не встаёт. Поднимается. Как дым, как пар и приближается. Я вижу не силуэт, а молодую женщину. Лицо размытое, как акварель, которая размазана. Глаза ясные. Серые. Как у матери.

И она говорит. Не ощущением. Словом. Одним словом, которое проходит сквозь гул, сквозь крик, сквозь двенадцать голосов, как луч сквозь туман:

«Живи.»

И я просыпаюсь.

Яркий свет бьет по глазам. В носу запах лекарств, хлорки, старости. Больница.

Я в больнице. На кровати. Капельница в руке. Бинты на груди, на плече, на голове. Боль везде, но приглушённая, как под одеялом из ваты. Живой.

В кресле у окна спит Виктор. Голова откинута, рот приоткрыт, ноги на стуле. На коленях газета, открытая на кроссворде. Не решённом.

Я шевелю рукой. Левой. Печать на ладони. Не чёрно-белая. Чёрно-белая с серебром. Новая кайма, тонкая, как нить, по краю чёрного круга. Серебро. Цвет, которого не было. Цвет Стража, который был Печатью.

И голоса двенадцать человек, они не кричат, не шепчут. Тихо гудят, как двигатель, который работает на холостых. Фоновый шум. Привычный. Как шум холодильника, как шум транспорта за окном. Я слышу их, но не теряюсь. Я Кирилл. Я здесь. Они там, за стеной, в комнате с двенадцатью стульями. И я знаю: стена есть. Пока есть.

Виктор просыпается. Открывает глаза. Видит мои открытые. Встаёт. Подходит. Садится на край кровати.

— Живой, — говорит он. Не вопрос. Констатация.

— Живой, — отвечаю я. Голос хриплый, как у того, кто не говорил неделю. Горло сухое. Губы потрескались.

— Три дня, — говорит Виктор. — Три дня ты лежал в коме. Не настоящей коме, но без сознания. Врач сказал: «травматический шок, множественные переломы, внутреннее кровотечение». Я принёс тебя сюда. Сказал: «нашёл у завода». Не спрашивали. В этом городе не спрашивают.

— Три дня...

— Три дня. Мать знает. Я позвонил ей. Сказал: «авария на складе, ты в больнице, ничего страшного». Она не поверила. Приехала. Сидит в коридоре. Ее не пускают. Я сказал: «только близкие». Она близкая. Но врачи не пускают. Реанимация. Она сидит за дверью. Три дня. Я слышу, как она кашляет.

Кашляет. Мать кашляет. За дверью. Три дня сидит и кашляет. Почки. Креатинин. Мочевина. Сто двадцать пять тысяч в рюкзаке. Двести семьдесят пять не хватает.

— Виктор. Сколько я принёс из Зоны?

— Не знаю. Зона закрылась. Я нашёл тебя на полу, в пыли, без сознания. Эссенции нет. Ядра нет. Стража нет. Ничего нет. Только ты и пепел.

— Пепел...

— Пепел серый, мягкий на всём. На полу, на стенах, на тебе. Как будто что-то сгорело. Что сгорело, Морозов?

— Страж, — говорю я. — Страж сгорел.

— Ты убил Стража? B-ранга? F-ранг убил B-рангового монстра?

— Я не убил. Я поглотил.

Виктор молчит. Долго. Смотрит на меня. На руки. На ладонь, где Печать серебрится. На бинты, под которыми тело, которое было F, а теперь не F.

— Ты изменился, — говорит он. Не обвинение. Факт. — Глаза. Руки. Дыхание. Ты не тот, кого я взял на первый рейд.

— Я знаю.

— Что ты теперь?

— Не знаю. Может, C. Может, выше. Не знаю. Не проверял.

— Не проверял... — Виктор откидывается в кресле. Закрывает глаза. — Морозов. Ты пошёл один на Стража, который убил меня за десять секунд. Пошёл и убил. Три дня в коме. И говоришь «не проверял». Ты идиот или герой?

— Я грузчик, — говорю я. — Который голоден.

Виктор смотрит. Потом смеётся. Не громко, не весело. Коротко, сухо, как кашель. Как мать кашляет за дверью.

— Грузчик. Который голоден. Хорошо. Хорошо, Морозов. Я буду помнить.

Он встаёт. Идёт к двери. Останавливается.

— Я впущу твою мать. Но ты должен знать: она плохо выглядит. Хуже, чем три недели назад. Хуже, чем в прошлый раз. Я не врач, но я вижу. Она не ест. Она не спит. Она сидит и кашляет. И кашляет. И кашляет.

Он уходит. Дверь открывается. Мать входит. Маленькая, худая, в халате, который велик. Босые ноги. Седая прядь на виске. Глаза красные, мокрые не от слёз, от бессонницы.

— Кирилл.

— Мам.

Она подходит. Садится на край кровати. Берёт мою руку. Правую, не левую. Левая с Печатью. Правая с капельницей. Она держит правую, и я чувствую её холодные, тонкие, как провода пальцы.

— Ты обещал вернуться.

— Я вернулся.

— Три дня. Три дня, Кирилл. Я сидела и не знала, жив ли ты. Врач сказал: «травматический шок». Я медсестра. Я знаю, что такое травматический шок. Это не «упал на складе». Это «чуть не умер». Где ты был? Что ты делаешь? Почему ты весь в бинтах, и почему ты в коме, и почему я сижу здесь три дня и кашляю, и кашляю, и никто не говорит мне правду?

Она не кричит. Шепчет. Тихо, ровно, как та женщина из сна, которая сказала «живи». Мать шепчет, и от этого больнее, чем от крика.

— Мам, я не могу сказать. Пока не могу. Но я живой. И я вернусь. Всегда. Я обещаю.

— Обещаешь. Как всегда. Как каждый раз. А я сижу и жду не зная, какой раз будет последним.

— Не будет последнего.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я стал сильнее. Потому что я больше не тот, кем был. Потому что я выживу. Я обещаю.

Она смотрит. Долго. Глаза серые, красные, усталые. И в этих глазах не вера, не доверие. Любовь. Та, которая не спрашивает, не проверяет, не требует. Та, которая просто есть, как Печать на ладони, как голод в груди, как голоса за стеной.

— Ладно, — говорит она. — Ладно. Только вернись. В который раз. Я не переживу, если не вернёшься.

— Вернусь.

Она гладит мою руку. Холодными, тонкими пальцами. А я лежу, и чувствую: Печать молчит, голод стих, голоса гудят тихо, на дне, как двигатель, который работает на холостых. И мать держит мою руку, её пальцы холодные, и я думаю: сто двадцать пять тысяч в рюкзаке. Двести семьдесят пять не хватает. Страж мёртв. Зона закрыта. Где взять двести семьдесят пять? Где найти Зону, которая даст столько? Где найти Стража, которого я смогу съесть?

И голод шевелится. Тихо, на дне. Не кричит, не поёт. Шевелится. Как зверь, который поел и спит, но знает: скоро снова надо есть.

Двенадцать голосов гудят. Печать серебрится. Мать гладит руку. За окном серое небо, серый город, серый мир.

Я закрываю глаза. Впервые за семь касаний без боли. Без страха. Без голода. Просто тьма. Тёплая, мягкая, как одеяло. И в тьме двенадцать стульев, и на каждом силуэт, все они молчат, и я молчу, и между нами стена, которая держится.

Пока держится.

Глава 6

Больница это время без времени. Дни здесь не делятся на утро и вечер, а отсчитываются по капельницам и врачебным обходам. Белый потолок, белые стены, белый свет… Всё вокруг белое, за исключением бинтов, они серые от крови и йода. И ещё Печать, она чёрная, с серебряной каймой, и на белом фоне кажется дырой в листе бумаги. Я прячу ладонь под одеялом, когда ктото входит в палату.

Два дня я лежу и прислушиваюсь. Не к разговорам врачей и медсестёр, а к голосам. В голове гудят двенадцать голосов, словно трансформаторная будка за окном. Они не кричат и не шепчут, а именно гудят: привычный, постоянный, фоновый шум, от которого невозможно отключиться и к которому невозможно привыкнуть. Двенадцать чужих жизней, обитающих во мне и даже не подозревающих, что они мертвы.

Женя — первый и самый громкий голос. Его «не хочу» звучит как радиостанция, которая никогда не прекращает вещание: иногда тише, иногда громче, но всегда присутствует. За ним следуют другие: женский голос, бесконечно повторяющий: «Алина, Алина, Алина». Мужской, который считает: «Раз, два, три, четыре…» — без остановки, как метроном. Детский голос не произносит слов, он передаёт ощущения: тепло, запах молока, присутствие матери. И ещё есть тишина. Самый страшный голос, именно тишина, не просто молчание, а пустота, бездонная яма, в которую проваливаешься, если слишком долго к ней прислушиваешься. Я стараюсь не вслушиваться в неё. Я научился не замечать многого: шум транспорта, трещину в потолке, привкус железа во рту. Голод и голоса стали для меня обычным фоновым шумом.

Я Кирилл. Я здесь. Они там. Между нами стена. Пока она держится.

На третий день Виктор приходит в последний раз. Приносит фрукты — яблоки и бананы в пакете из «Пятёрочки». Он смотрит на меня, и в его глазах нет ни расчёта, ни восхищения, только задумчивость. Виктор, охотник Bранга, который ходит в Зоны как на работу, о чёмто размышляет, глядя на меня. И от этого становится тревожно.

— Морозов, — говорит он, усаживаясь в кресло, — завтра тебя выписывают. Травмы зажили. Слишком быстро, я бы даже сказал ненормально быстро, врач удивлён. Я как ни странно нет.

— Спасибо, Виктор. За всё. За больницу. За мать.

— Не благодари. Благодарности потом. Сейчас слушай. Ведомство знает.

Слово «Ведомство» пронзает меня, словно электрический разряд. Не от страха, а от осознания неизбежности. Зона рухнула. Цех пять стал аномальным. Fранг оказался внутри один и продержался там три дня. Ведомство неглупо, оно всё подсчитало.

— Знает что?

— Знает, что Зона схлопнулась. Знает, что ты был внутри. Знает, что ты Fранг. Знает, что Fранг не мог выжить один в Зоне уровня B. И хочет знать, как это получилось.

— Что мне говорить?

— То, что знаешь. Правду, но не всю. Ты был внутри, когда Зона схлопнулась. Ты выжил, потому что… придумай причину. Потому что Страж был занят ядром. Потому что Зона схлопнулась раньше, чем Страж успел до тебя добраться. Потому что повезло. Любая версия, в которой нет упоминания о Печати.

— А если они проверят? Печать на ладони изменилась. Они увидят.

Виктор качает головой.

— Печать Пустоты. Fранга. Сейчас она неактивна. Не излучает, не регистрируется. Ведомство проверяет Печати сканером, который считывает эссенцию. Твоя не излучает. Сканер покажет F. Ноль. Пустоту. Как три года назад.

— Но я больше не F.

— Для сканера ты по прежнему F. Печать не фонит. Это твоя защита. То, что делает тебя невидимым. Не только для монстров, но и для всех остальных.

Невидимый. Fранг, которого не видит сканер. Печать, которая поглощает, но не излучает. Я как чёрная дыра: втягиваю всё, не отдавая ничего. Для мира я ничто, мусор. Для себя же я уровень семь, обладатель двенадцати голосов и навыка третьего ранга. И голода.

— Виктор, зачем тебе это? Почему ты помогаешь?

Он долго молчит, глядя в окно. За стеклом серое небо, серый двор, серая больница. Весь мир кажется серым.

— Я был таким, как ты, — наконец произносит он, не поворачиваясь. — Десять лет назад. Не F, а Dранг. Слабая Печать, скромный навык, посредственный боец. Я выживал не за счёт силы, а благодаря умению читать монстров, чувствовать Зону, анализировать ситуации. Это не сила — это навык. Ты превосходишь меня в этом. Ты выжил там, где я бы не справился. И ты стал сильнее. Как именно, я не знаю и не хочу знать. Но я уверен в одном, Ведомству нельзя об этом узнавать. Если они узнают, ты перестанешь быть охотником. Ты станешь образцом, экспериментом, подопытным. А я не хочу, чтобы парень, сумевший выстоять против Стража, превратился в объект исследований.

Он встаёт, оставляет пакет с фруктами на тумбочке и направляется к двери. У порога замирает, но не оборачивается.

— Морозов, ты както сказал: «грузчик, который голодный». Запомни, голодный грузчик, всё равно грузчик. Голодный охотник это опасность. Не забывай, кем ты хочешь быть.

Дверь закрывается. Я остаюсь лежать. В правой руке яблоко. Раздаётся хруст в тишине. Вкус сладкий, с кислинкой, настоящий. Не эссенция, не металл, не кровь. Просто яблоко. В коридоре кашляет мать. Голоса продолжают гудеть. Голод пока спит.

Утро четвёртого дня. Выписка. Врач молодой, уставший, с тёмными кругами под глазами переводит взгляд с меня на карточку и обратно. Он явно ничего не понимает.

— Морозов, множественные переломы рёбер, вывих плечевого сустава, сотрясение мозга, внутреннее кровотечение. Поступил в бессознательном состоянии. Через три дня рёбра срослись, кровотечение остановилось, сотрясение прошло без последствий. Я двадцать лет в медицине и никогда не видел ничего подобного.

— Молодой организм, — отвечаю я.

Врач смотрит на меня с недоверием, но что он может сделать? Пишет «выписан», ставит подпись и печать. Обычную печать врача на бумаге, а не Печать Пустоты на коже.

Я одеваюсь: штаны, куртка, ботинки — всё это привезла мать из дома. Вещи пахнут домом: стиральным порошком, супом, матерью. Я глубоко вдыхаю, и на мгновение голод отступает, голоса стихают, и я становлюсь просто парнем, который собирается пойти домой.

В коридоре ждёт мать. Худенькая, маленькая, бледная. Халат велик ей, под глазами тени глубже, чем у врача. Она не спала три дня, не ела три дня — просто сидела, кашляла и ждала. Когда я выхожу, она поднимается, и я обнимаю её. Она лёгкая, словно ребёнок.

— Пошли домой, мам.

— Домой, — повторяет она и улыбается. Улыбка тонкая, как лист бумаги, но это всё же улыбка.

Мы вызываем такси. Мать не хочет ехать на автобусе: «Тебе нельзя после больницы». Я не спорю. Такси стоит шестьсот рублей капля из ста двадцати пяти тысяч. Но если так ей спокойнее, это важнее любых денег.

В такси мать прижимается к моему плечу, кладёт голову на плечо. Её седые тонкие волосы пахнут больницей. Через минуту она засыпает. Я смотрю в окно: город движется, дома, фонари, люди, сама жизнь. Небо серое, как всегда. Мелкий дождь сыплется, словно пудра. Октябрь. Петербург.

Вдруг вибрирует телефон. Номер неизвестный. Не Костя, не Виктор — ктото чужой, петербургский. Я отвечаю.

— Морозов Кирилл Андреевич?

— Да.

— Ведомство Странников, отделение СанктПетербурга. Вы вызваны на беседу. Завтра в десять утра, Литейный проспект, дом четыре, подъезд два, второй этаж. Документы при себе. Вопросы?

Сердце бьётся чаще. Не изза слова «Ведомство», а изза «вызваны». Не «приглашены», не «просим», а именно «вызваны», как повестка, как вызов в суд.

— Вопросов нет, — говорю я.

— Ждём вас.

Гудок. Тишина. Мать спит у меня на плече, водитель ведёт машину и ничего не слышал. Я снова смотрю в окно: серый, мокрый, обычный город. Я еду домой, завтра — Ведомство, а что будет послезавтра я не знаю. Знаю только одно: Печать не фонит, сканер покажет F. Для них я — мусор. Мусор не опасен, его отпускают.

Пока отпускают.

Наконец мы дома. Подъезд, лестница. На третьем этаже спит кошка. Квартира пахнет домом: супом, стиральным порошком, матерью. Я захожу в свою комнату. Кровать, тумбочка, будильник, трещина в потолке длиной в десять сантиметров. Всё как раньше. Ничего не изменилось. Кроме меня.

Сажусь на кровать, поднимаю ладонь. Печать, чёрный круг с серебряной каймой. Серебро от Стража. Раньше она была мёртвой, похожей на дыру в бумаге, на бесполезный мусор. Теперь она живая: поглощает, растёт, хранит двенадцать голосов и голод, который сейчас спит, но обязательно проснётся.

Опускаю руку. Хватит. Завтра — Ведомство. Нужно выспаться, обдумать, решить, что говорить, а о чём умолчать, как держаться и что скрывать. Надо оставаться незаметным, Fрангом, ничем, никем. Невидимым.

Голоса гудят. Я ложусь, закрываю глаза. Темнота. Тишина. И в этой тишине звучит тот самый голос, голос тишины. Пустота зовёт, манит, пугает. Но я не иду. Я сплю. Без снов. С голосами. С голодом. С Печатью.

Будильник звонит в шесть утра. Мать уже на кухне. Каша, чай, слабая улыбка.

— Мам, мне нужно съездить по делам в Ведомство.

Ложка в её руке замирает, не падает, не стучит о тарелку, просто застывает в воздухе на секунду, потом на две. Она медленно опускает её.

— Ведомство?

— Регистрационная проверка. Переоформление Печати. Обычная формальность, ничего серьёзного.

Она смотрит на меня. В её серых усталых глазах тени стали ещё глубже за эти три дня в больничном коридоре. Она мне не верит, не верит с того дня, когда я принёс первые деньги. Но не задаёт вопросов. Мы продолжаем этот молчаливый танец.

— Кирилл.

— Да, мам.

— Я хочу коечто сказать тебе. После того как вернёшься. Не сейчас, потом. Об анализах.

Всё моё тело замирает так же, как в Зоне, когда Страж коснулся моего лба и мир остановился.

— Мам…

— После. Иди. И возвращайся.

Я встаю. Надеваю куртку, ботинки. Не беру рюкзак, не беру нож. Только паспорт, Печать на ладони и двенадцать голосов в голове. Иду в Ведомство.

Литейный проспект, дом четыре. Старый особняк жёлтого цвета, с колоннами, похожими на зубы старика. Раньше здесь была какаято контора, архив, министерство. Теперь — Ведомство. У входа охрана: двое мужчин в чёрном. Печатей на виду нет, но я чувствую их присутствие, так ощущаешь тепло от батареи: не видишь, но точно знаешь, что оно есть. У одного Dранг, у другого C. Серьёзная охрана. Ведомство не ставит Fрангов на такие посты.

— Морозов Кирилл Андреевич. Вызван на беседу.

Охранник изучает мой паспорт, потом меня, снова паспорт. На мониторе за его спиной открыто моё досье: Морозов Кирилл Андреевич, двадцать лет, Печать Пустоты, ранг F, неактивна. Фотография трёхлетней давности: я моложе, худее, глаза живее. Сейчас они другие. Не хуже, просто другие.

— Второй этаж, кабинет двенадцать. Вас ждут.

Поднимаюсь по лестнице. Мраморные ступени, потёртые латунные перила. Белые стены украшены портретами: мужчины и женщины в форме и строгих пиджаках. Охотники прошлого, первопроходцы, те, кто входил в первые Разломы пять лет назад, когда никто ещё не знал, что это такое и зачем они нужны. Некоторые из них живы, некоторые — нет. Портреты не подписаны.

Второй этаж, длинный узкий коридор с дверями, на которых указаны номера. Дверь кабинета двенадцать обычная, деревянная, с табличкой: «Отдел расследований аномальных инцидентов». Три слова, от которых становится холодно не изза Печати, а от понимания: я и есть тот самый аномальный инцидент.

Стучу.

— Войдите.

Голос низкий, глубокий, будто гул самой Зоны. Он не громкий, но заполняет собой всё пространство, проникает сквозь дверь, стены, воздух — как вода заполняет сосуд. Голос, которому не нужна громкость: он и так занимает всё вокруг.

Захожу.

Кабинет просторный. Окно во всю стену: за ним Литейный, деревья, серое небо. Массивный дубовый стол, чистый, на нём только монитор, клавиатура и папка. Напротив стола два стула. У стены шкаф с папками и коробками, но я почти не смотрю на него. Мой взгляд прикован к человеку за столом.

Олег Драган.

Ростом не меньше двух метров. Огромная, мощная фигура, не человек, а живая глыба. Широкие плечи, массивные руки, шея, похожая на ствол дерева. Большая круглая голова, бритая, со старым белым шрамом от виска до подбородка, он напоминает молнию на карте. Лицо не красивое и не уродливое, а словно высеченное из гранита. Серые маленькие глаза, умные, очень умные. Они смотрят не на тебя, а сквозь тебя, как рентген, как сканер, как особая Печать, читающая другие Печати.

От него исходит тепло, не физическое, а энергетическое. Я чувствую его кожей, Печатью, даже своим голодом. Драган — Sранг. Печать Дракона. Я не знаю, на что способна Печать Дракона, но ощущаю её мощь — абсолютную, подавляющую, словно гравитацию. Стоять перед ним всё равно что стоять перед горой: не страшно, но тяжело. Тело раньше разума понимает: перед тобой существо иного порядка. Не просто человек с Печатью, а сила, принявшая человеческую форму.

— Садись, — говорит Драган. Голос тот же, низкий, глубокий, заполняющий пространство.

Усаживаюсь. Стул подо мной едва слышно скрипит, не от моего веса, а от напряжения, повисшего в воздухе. Драган не смотрит на меня, он изучает монитор. Читает моё дело. Я жду.

— Морозов Кирилл Андреевич. Двадцать лет. Студент… нет, не студент. Бывший студент. Отчислен год назад, не сдал третий семестр. Работает грузчиком на складе ТД «Петров». Печать Пустоты, ранг F, неактивна. Зарегистрирована три года назад после инцидента на станции «Технологический институт». Мать — Наталья Сергеевна, медсестра. Отец отсутствует. Прописка — Колпино. Фактическое проживание — СанктПетербург, улица Тихая, дом двенадцать, квартира сорок семь. Всё верно?

— Всё верно, — отвечаю спокойно. Голос ровный, без дрожи. Мусор Fранга не дрожит. Мусор привыкает к тому, что над ним всегда ктото больше, сильнее, выше. Грузчик привыкает к тяжёлым коробкам.

Драган отрывает взгляд от монитора и смотрит на меня. Его серые маленькие глаза пронзительны. Он не моргает. Смотрит так, как монстры в Зоне «читают» добычу не зрением, а чемто более глубоким. Я чувствую, как его Печать тянется к моей, не физически, а энергетически. Он сканирует меня. Sранг сканирует Fранг — как микроскоп изучает бактерию.

И я понима, что: он ничего не находит. Печать Пустоты не излучает энергии. Для Драгана я остаюсь Fрангом: ноль, пустота, мусор. Он видит то же, что и все: чёрный круг без свечения, без отклика, без активности. Для сканера, для Печати Дракона, для Sранга я тот же, кем был три года назад, — никем.

Но он продолжает смотреть. Десять секунд, двадцать, тридцать. Тридцать секунд молчания, и я чувствую, как по спине стекает пот, а руки становятся ледяными. Печать на ладони безмолвствует, голод дремлет, голоса гудят тихо, а я просто жду, неподвижно, молча, готовый ко всему, как монстр в Зоне ждёт приближения опасности.

— Расскажи мне про завод, — произносит Драган. Не спрашивает, а скорее просит, почти мягко. Голос звучит не как давление, а как приглашение, так врач просит пациента описать симптомы: спокойно, профессионально, без угрозы и без обещаний.

— Какой завод? — спрашиваю я.

— Не играй, Морозов. «Красный треугольник», цех пять. Аномальная Зона неопределённого ранга, уровень B. Три рейда за месяц. Первый — штатный, Cранг, через меня не прошёл. Второй — неформальный, тот же состав. Третий — ты, один. Зона схлопнулась. Ты выжил. Как?

Он знает многое. Ведомство умеет считать, видеть и запоминать.

— Я был приманкой, — говорю. — Fранг, Печать не фонит, монстры меня не чувствуют. Меня брали как приманку. Первые два рейда — с группой. В третий раз я вернулся один.

— Зачем?

— За ножом. Я его забыл.

— Ты вернулся в аномальную Зону уровня B за ножом?

Я не знал, что Зона ещё активна. Думал, она закрылась. Разлом не было видно. Я вошёл в цех, нашёл нож — и Зона схлопнулась. Стены обрушились. Я упал, ударился, потерял сознание. Виктор Селивёрстов нашёл меня и отвёз в больницу.

Драган смотрит, не моргая. Лицо — гранитное, неподвижное. Но глаза работают: зрачки сужаются и расширяются, будто он считывает каждую деталь. Он не верит. Я вижу это не по лицу, оно словно высечено из камня, а по глазам, по тому, как зрачки двигаются: влевовправо, словно он сопоставляет мои слова с тем, что уже знает.

— Виктор Селивёрстов, — говорит Драган, — Bранг, Печать Клинка. Нелегальные зачистки. Я знаю о нём. Знаю о тебе. Знаю о Зоне. Чего я не знаю — так это как Fранг, без активной Печати, без навыка, с одним лишь ножом, выжил в Зоне Bуровня, где Страж убивает охотника Bранга за десять секунд. А потом Зона схлопывается, Страж исчезает, а ты остаёшься цел. Объясни.

— Я не могу объяснить, — говорю я. И это правда. Не могу так, чтобы он понял. Не потому, что не знаю, а потому, что правда страшнее лжи. Правда о Печати, которая пожирает. О голоде, который только растёт. О голосах, что не исчезают. О том, что я уже не Fранг, но и не понимаю, кем стал. Если я скажу это вслух, Драган не отпустит меня. Он заберёт. Будет изучать. Сделает то, чего боялся Виктор: я стану не охотником, а образцом для исследований.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу. Я и сам не знаю, что произошло. Вошёл в цех, Зона схлопнулась, я упал. Дальше — темнота. Очнулся уже в больнице.

Драган встаёт, это похоже на лёгкое землетрясение. Два метра роста поднимаются изза стола, и кабинет будто сжимается, воздух становится тяжелее, а от самого Драгана исходит ощутимое тепло. И в этот момент Печать на моей ладони шевелится. Не активируется, именно шевелится, словно собака, почуявшая хищника, который намного крупнее её. Она не лает, не кусает, а прижимается к земле, ложится, подчиняется.

Драган обходит стол, подходит и нависает надо мной. Я сижу, он стоит, и его голова значительно выше моей. Я смотрю вверх, он — вниз. Его серые глаза похожи на небо, на старый дом, на взгляд матери, но в них нет ни усталости, ни любви — только сила, абсолютная и безразличная, как гравитация.

— Покажи ладонь, — приказывает он.

Я поднимаю левую руку, ладонью вверх. Печать — чёрный круг с тонкой серебряной каймой. Для обычного человека кайма едва заметна, почти невидима. Но для глаза Sранга?

Драган берёт мою руку. Его ладонь огромная, тёплая, сухая, а пальцы твёрдые, словно стальные стержни. Он держит мою руку, и я чувствую, как он сканирует её не какимто прибором, а собственной Печатью Дракона. Энергия течёт от него, через его руку, сквозь мою, в мою Печать. Это не больно — скорее тепло, как от батареи. Он проверяет, читает, ищет.

И не находит. Печать Пустоты молчит. Чёрный круг не откликается, серебряная кайма не светится. Ноль. Пустота. Словно ничего нет.

Драган отпускает мою руку и возвращается за стол. Садится. Кабинет снова кажется нормального размера, воздух становится привычным, тепло отступает. Я наконец могу нормально дышать.

— Печать Пустоты, — произносит он. — Знаешь, сколько таких Печатей в России?

— Нет.

— Одна. Твоя. В мире их всего четыре. Ты единственный носитель в стране. Печать, которая не даёт силы. Печать, которая, казалось бы, бесполезна. Мусор, да?

— Да, — соглашаюсь я.

— Мусор, — повторяет Драган, и в его голосе нет насмешки, лишь задумчивость. — Мусор не выживает в Зонах Bуровня. Не переживает встречи со Стражем. Не ходит полтора года на нелегальные зачистки и не остаётся в живых. Ты не мусор, Морозов. Ты нечто, что притворяется мусором. И я пока не понимаю, что именно.

Он открывает папку, достаёт лист бумаги с печатью Ведомства и кладёт передо мной.

— Подпиши. Показания об инциденте на заводе «Красный треугольник». Твоя версия: что помнишь, что видел. Без лишних подробностей, которые не сможешь подтвердить.

Я читаю стандартную форму: дата, место, обстоятельства, поля для текста. Беру ручку и пишу: «Вернулся на завод за забытым ножом. Не знал о том, что Зона активна. Вошёл внутрь, Зона схлопнулась, я потерял сознание. Очнулся в больнице». Ставлю подпись и дату.

Драган забирает лист, бегло просматривает, ничего не комментирует, кладёт обратно в папку и закрывает её.

— Свободен, — говорит он. — Но, Морозов, запомни одно: не ходи в Зоны. Ни в легальные, ни в нелегальные. Ни в E, ни в C, ни в Bуровни. Не ходи. Ты Fранг, и если тебя найдут в Зоне без лицензии, это уголовная ответственность. Не просто штраф, как для Dрангов, а настоящая статья и срок. Понял?

— Понял.

— Иди.

Я встаю и иду к двери, кладу руку на ручку.

— Морозов.

Оборачиваюсь. Драган стоит у окна, спиной ко мне. Его огромная гранитная спина излучает тепло даже в спокойном состоянии — Печать Дракона работает, даже когда он просто стоит.

— Я отпускаю тебя не потому, что верю твоим словам. Отпускаю, потому что у меня нет оснований держать. Печать Fранга, показания формальные, нарушений не зафиксировано. Но я запомню. И если ты снова попадёшься в Зоне, во второй раз я тебя не отпущу. Не как Ведомство, а лично. Мне не нравится, когда в моём городе происходит то, чего я не понимаю. А ты, Морозов, именно то, чего я не понимаю. Уходи.

Я выхожу. Коридор, лестница, мраморные ступени, портреты на стенах. Наконец улица. Воздух холодный, влажный, обычный. Серое небо, серый Литейный проспект, серый город. Я стою на ступенях здания Ведомства, и руки у меня трясутся. Не от холода, от облегчения, от того, что меня отпустили, от того, что Драган ничего не увидел. И от того, что его слова эхом звучат в голове: «Ты нечто, что притворяется мусором».

Sранг. Глава Ведомства. Человек, от которого веет силой, словно от раскалённой печки. Он не поверил мне, но и не смог ничего обнаружить. И сейчас это моё единственное преимущество, моя единственная защита: Печать Пустоты не излучает энергии. Я невидим для сканеров, для монстров, для Sрангов. Пока невидим.

Иду домой пешком. Час или полтора. Мне нужно идти, дышать, двигаться, чтобы думать. Не в автобусе, не в метро — на своих ногах, среди городского шума и ветра.

Драган запретил ходить в Зоны и напомнил про статью и срок. Но ключевое слово здесь — «если». Ведомство не всеведуще. Оно не видит нелегальные Зоны, не контролирует чёрный рынок, не знает о Косте, о Гармине, о форуме нелегальных охотников. Ведомство знает только то, что официально зафиксировано: зарегистрированные разломы, лицензированных охотников, официальные рейды. Нелегальное оно не замечает пока не случится аномалия. Завод стал такой аномалией. Страж — аномалией. Fранг, выживший в BЗоне, — тоже аномалия. Ведомство заметило, но ничего не нашло. Пока. Зато теперь Драган знает моё имя. Он запомнил. И будет присматривать.

Мне нельзя ходить в Зоны не потому, что Драган запретил, а потому, что он теперь следит. Если попадусь, Ведомство заберёт меня не в тюрьму, а в лабораторию. Марина Вольская, которая изучает Печати, сделает из меня объект исследований. Я стану подопытным.

Но мне нужны деньги. Двести семьдесят пять тысяч. Без Зон откуда их взять? Работа на складе даёт двадцать восемь тысяч в месяц. После налогов до двухсот семидесяти пяти тысяч придётся копить почти десять месяцев. Мама не выдержит десяти месяцев. Не выдержит даже десяти недель.

А ещё есть голод. Сейчас он спит, но обязательно проснётся. Голод потребует Зону, эссенцию, монстров. Это не мой голод, но он живёт внутри меня, и когда он пробудится, я не знаю, смогу ли ему отказать.

Наконец добираюсь до дома. Подъезд, лестница, на площадке третьего этажа сидит кошка. Дверь, ключ, тишина. Мама на кухне, не у плиты, а за столом. Сидит, положив руки на столешницу. Глаза красные не от недосыпа, а от слёз. Она плакала, пока меня не было, потом перестала и теперь просто сидит. На столе лежит маленький белый листок с печатями — результаты анализов. Не те, старые, которые я нашёл в её сумке, а новые, свежие, со вчерашней датой.

— Сядь, — тихо говорит она. Голос ровный, без дрожи. Не потому что ей не страшно, а потому что она уже выплакала весь страх: в коридоре больницы, дома, все эти дни, пока я лез в Зоны и не возвращался. Теперь она просто говорит.

Сажусь напротив, беру её руки в свои. Они холодные, пальцы тонкие, словно хрупкие провода. Она не отнимает рук, наоборот, слабо, но крепко сжимает мои.

— Я вчера ходила к врачу. Не в обычную поликлинику, а в платную клинику. Там профессор. Он посмотрел анализы, сделал УЗИ и ещё какието обследования. Кирилл…

Она замолкает, сглатывает. Не от слёз, а от тяжести слов, которые застревают в горле, словно камни.

— Мам, я здесь. Говори.

— Почки. Обе. Не диализ, Кирилл. Нужна трансплантация. Сразу, не через полгода, а сейчас. Профессор сказал, что у нас шесть месяцев. Если не сделать операцию в течение этого срока… Он не стал договаривать, я и не дала. Но я медсестра. Я знаю, что это значит.

Шесть месяцев. Трансплантация, а не диализ. Это не четыреста тысяч рублей. Это намного больше. Операция в частной клинике стоит от миллиона до двух. Плюс реабилитация, иммунодепрессанты, пожизненная терапия. Миллион. Полтора. Два.

У меня есть сто двадцать пять тысяч.

— Сколько? — переспрашиваю.

— Профессор назвал цифру. Базовая операция без учёта возможных осложнений — один миллион двести тысяч рублей, если делать в СанктПетербурге, в клинике «Скандинавия». Если ждать квоты — очередь два года. У меня нет двух лет. У меня есть шесть месяцев.

Один миллион двести тысяч. Минус сто двадцать пять тысяч — остаётся один миллион семьдесят пять. Один миллион семьдесят пять тысяч. При ставке тридцать пять тысяч за заход в Cзону нужно пройти тридцать одну зону. Тридцать одна ночь. Тридцать один раз войти и выйти. Если повезёт. Если Ведомство не поймает. Если Драган не заметит. Если голод не поглотит меня раньше.

Тридцать одна зона. Тридцать один Страж. Тридцать один раз, когда стена в моей голове будет становиться всё тоньше, а двенадцать голосов внутри будут звучать всё громче. Я не знаю, сколько ещё выдержит эта стена и где кончаюсь я и начинаются они.

Мама смотрит на меня. Не плачет, не умоляет, не просит. Просто смотрит. В её глазах нет веры — только любовь, тихая и твёрдая, как дерево, принимающее удар топора. Любовь, которая просто есть, без условий и вопросов.

— Мам, — говорю я, — я найду деньги.

— Где?

— Найду. Обещаю.

— Кирилл, не ври. Не мне. Не сейчас.

И я не вру. В этот раз точно не вру. Я не знаю, где возьму деньги, но найду. Потому что во мне есть голод, есть Печать, есть Зоны. Потому что Драган сказал «не ходи», но не знает, что голод сильнее любого запрета. Голод не просит — он ведёт. Ведёт в Зону, к эссенции, к монстрам, к Стражам. К силе, к деньгам, к спасению матери.

— Я не вру, — повторяю. — Я найду. Я уже нашёл сто двадцать пять тысяч. Найду и остальное. Дай мне время.

— Времени шесть месяцев.

— Этого достаточно.

Она долго смотрит на меня. В её серых, сухих, усталых глазах нет веры, но есть любовь — та, которая не требует доказательств.

— Ладно, — наконец произносит она. — Ладно. Иди отдохни. Ты только из Ведомства. Я сварю суп.

Встаёт и медленно, тяжело, словно постарев на десяток лет, идёт к плите. Ей пятьдесят три, но выглядит она на все шестьдесят. Слышу приглушённый кашель — она старается не кашлять при мне, прячет его в ванной.

Я остаюсь сидеть на кухне, глядя на листок с анализами. Цифры, буквы, печати. Один миллион двести тысяч. Шесть месяцев. Трансплантация. Не лечение — спасение.

И тут я понимаю: одних Зон недостаточно. Тридцать одна Cзона — это тридцать одна ночь, тридцать один риск, тридцать одна возможность быть пойманным Ведомством, замеченным Драганом. Это не план. Это безумие. Но другого плана у меня нет. Нет высокооплачиваемой работы, нет нужных связей, нет богатых родственников. Есть только Печать, голод, нож и двенадцать голосов, тихо гудящих на дне сознания и терпеливо ждущих своего часа.

Встаю, иду в свою комнату, закрываю дверь, сажусь на кровать и поднимаю ладонь. Печать: чёрный круг, тонкая серебряная кайма, белая нить по краю. Три цвета. Три поглощения: Женя, Страж и чтото ещё, чьё имя я не могу вспомнить. Или чей образ ускользает из памяти.

Закрываю глаза. В темноте возникает комната: маленькая, тесная, без окон. В ней двенадцать стульев, на каждом — тёмный силуэт. Я в центре, а между мной и ними — тонкая стена. Из чего она? Из воли? Из памяти? Из того, что я — Кирилл и помню это? Стена настолько тонкая, что я вижу сквозь неё, слышу сквозь неё, чувствую сквозь неё. Двенадцать жизней, которые одновременно и мои, и чужие. Двенадцать смертей, переплетённых с моей судьбой.

А на дне сознания ворочается голод. Он поел, переваривает, но скоро снова проголодается. Скоро снова понадобится Зона, эссенция, сила. Скоро голоса станут громче, а стена — тоньше.

Открываю глаза. Надо мной — потолок с тонкой трещиной длиной в десять сантиметров. Дом потихоньку рассыпается. Мама рассыпается. А я, напротив, становлюсь крепче — собираюсь из чужих осколков, из чужих жизней, чужих голосов, чужой силы. Я мозаика, сложенная из обломков других мозаик, и пока не знаю, какой узор получится в итоге.

На кухне мама режет лук. Звук ножа о доску ритмичный, ровный, как метроном. Как мужской голос в моей голове, который считает: «Раз, два, три, четыре…»

— Кирилл! — кричит она. — Суп будет готов через двадцать минут!

— Хорошо, мам!

Я сижу, чувствуя, как голод пока спит, а голоса тихо гудят гдето глубоко внутри. Печать молчит, мама режет лук, за окном серое небо, и всё будто как всегда. Только «как всегда» больше не существует.

Встаю и иду на кухню помогать — резать картошку. Мама рядом, тёплая, живая, такая маленькая. Шесть месяцев. Один миллион двести тысяч. Тридцать одна Зона. Или больше. Или меньше. Или не Зоны. Или Стражи. Или чтото совсем другое. Я пока не знаю.

Но сегодня будет суп. Сегодня мама и я. Сегодня трещина в потолке, кошка на третьем этаже, город за окном и мир, который ничего не знает. И я тоже многого не знаю. Но я режу картошку. А мама улыбается, тонко, словно бумага. И я улыбаюсь в ответ, так же тонко, так же побумажному.

Мы сидим по разные стороны стола, две бумажные улыбки, и между нами пропасть, в которую никто не смотрит. Пока не смотрит.